Хроники Арехина

1

Двуколка остановилась у парковых ворот. Открыты, шлагбаум поднят, но у въезда стояла будка, а у будки — старик почтенной наружности в форме стрельца допетровских времён. С настоящим бердышом, солнце так и сверкало на лезвии.

— Куда изволите ехать, господин хороший? — спросил он.

— Не узнаешь, Петрович? — спросил сидящий на козлах человек, одетый практично, и вместе с тем достойно, всякому видно: барин, а не кучер.

— Узнаю, как не узнать, Александр Иванович, но для порядка обязан спросить.

— Порядок — то, в чём прежде всего нуждается русский человек, — согласился барин. — Помещик Арехин Александр Иванович с сыном и господин Конан-Дойль, английский путешественник, по приглашению его высочества принца Петра Ольденбургского.

— Добро пожаловать, — ответил ряженый стрелец и отставил бердыш на манер салюта, мол, проезжайте, вам тут рады.

Барин вроде бы и не пошевелился, но лошади шагом прошли ворота, рысью пробежали по парку и шагом же въехали в другие, уже дворцовые ворота, впрочем, тоже открытые нараспашку.

Подскочил казачок Никита, паренёк лет шестнадцати.

— Карл Иванович сейчас подойдёт, а пока дайте, вашбродь, я помогу — он взял левую лошадь под уздцы, и двуколка двинулась к свитским номерам, где лошади и застыли. Барин соскочил на землю. Из двуколки вылез мальчик лет семи и господин в полном расцвете сил.

Как раз и мажордом поспел, Карл Иванович.

— С приездом, гости дорогие! Его высочество сейчас на заводе, но через час освободится — сказал он на безупречном русском языке, что сразу выдало в нем немца. — Вам, господин Алехин, отведена голубая комната, а вам, мистер Конан-Дойль — жёлтая. Обе во втором этаже. Никита вам поможет с багажом и прочим.

— Уж я постараюсь, — сказал казачок, и начал доставать чемоданы из двуколки и аккуратно, чтобы не испачкались, ставить на каменное крыльцо. Малый он был сильный, и справился с делом в минуту. Затем посмотрел на Карла Ивановича.

— Начни с англичанина, он человек непривычный, а Александр Иванович Россию знает.

— Мусью, — начал казачок, — силь ву пле…

— Он по-русски не понимает, и во французском не силен, — сказал Арехин-младший, а Арехин старший одобрительно кивнул. — Я ему переведу, — и он заговорил с англичанином.

— Он рад, всех приветствует и благодарит, а жёлтая комната для него имеет особое значение, за что благодарит отдельно, — перевел мальчик слова Конан-Дойля.

— Вот и чудесно.

Мальчик указал казачку багаж англичанина и тот быстро, полубегом, отнес чемоданы наверх. Затем пришел черёд самого англичанина. Нет, казачок не нёс английского путешественника, но сопровождал таким образом, что Конан-Дойль нечувствительно оказался в номере в считанные секунды. Казачок показывал, а Арехин-младший переводил — ванная с горячей и холодной водой, ватерклозет — всё, что и положено современному дому. Рамонь к двадцатому веку готовится на славу.

Оставив англичанина привыкать к месту, казачок взялся за Арехиных. Тут и перевод не требовался.

— Я немного погуляю в парке, — сказал Арехин-младший.

— В парке? В парке погуляй, в парке можно, — ответил Арехин-старший рассеянно. Рассеянность объяснялась просто: он раскладывал на столе маленькие листки пергамента. Издали можно было подумать — пасьянс, но листки были не игральными картами, а географическими. Точнее, фрагментами географической карты. Взять географическую карту, начертанную прилежным картографом старых времён, разрезать её на сто неравных кусочков, выбрать двадцать и попытаться сложить их так, чтобы понять, какое место изображено. Но не получалось. Проекция непонятна. Масштаб неизвестен. Широта и долгота не указаны. Населенные пункты? Есть изображения ступенчатых пирамид, православных церквей и зубчатых башен, такой вот набор. И надписи есть, на непонятном языке. Не латинский шрифт, не кириллица, не арабская вязь, не китайские иероглифы, вообще, петербургскими учёными не опознан ни один из известных живых или мертвых языков. Есть извилистые линии, вероятно, реки. Есть массивы елочек и дубков — вероятно, леса. Есть холмы — очень немного. И есть пятиугольник размером с ноготь указательного пальца мужчины. Серый на свету, в темноте он переливался всеми цветами радуги. Не ярко, но вполне заметно.

На обороте каждой карточки карандашом были проставлены номера, вразброс, от 3 до 98. Ни одного номера подряд. Арехин-старший раскладывал их рядами десять на десять, пять на двадцать, восемь да двенадцать, но выходило скверно. Слишком много пустого пространства. Пятиугольник? Да, интересно, собственно, с этим он и приехал сюда, но кто знает, что осталось за пределами двадцати лоскутков?

Арехин-младший тем временем спустился по лестнице, прошёл вестибюль, вышел на дворцовую площадь (не петербургскую, но с фонтаном в центре), дошёл до ворот и оказался в парке. Парк размерами невелик, а если сравнивать с парками Царского Села, Гатчины или Петергофа, так просто мал, но Арехин-младший парками избалован не был, и потому с удовольствием гулял по аллеям, разглядывая клумбы, деревья и лабиринт в центре. Правила прохождения лабиринтов он знал теоретически, из книжки, и теперь хотел опробовать на практике. Не съест же его Минотавр.

Вход в лабиринт он нашёл легко. Да что искать: на столбике была деревянная стрелка-указатель с надписью «Лабиринт. Вход».

Башенные часы сыграли два такта «Коль славен наш Господь в Сионе», после чего пробили полдень.

Он посмотрел на небо. Солнце стояло высоко, как и должно стоять июльскому солнцу в это время. Представил, что взлетел в небо на триста шагов. Оглядел окрестности. Под ним — сплошной зеленый квадрат. Лабиринт. Ну, это он пока сплошной.

Арехин-старший шагнул ко входу.

— Погодите!

По парку шёл мальчик его лет. Одет так, как одеваются дети из приличных семей. Не слишком броско, но чисто и опрятно. Он и сам так одет.

— Вы сегодня приехали, да? Я из окна видел.

— Сегодня. Александр Арехин-младший, — представился Арехин. В гимназии, говорят, представляются только по фамилии, но ведь он ещё не гимназист.

— Георг Тольц, — и, секунду помедлив, мальчик добавил: — Барон Тольц.

— Отлично. Я буду вас звать Тольцем, а сойдемся поближе — просто бароном.

— Хорошо, — согласился мальчик. — Вы хотели войти в лабиринт?

— И сейчас хочу.

— А вы знаете, в лабиринте недолго и заблудиться?

— Догадываюсь. Но взрослому заблудиться легче.

— Почему?

— Он полагается на свой возраст, опыт, знания, нам же остаётся думать.

— Согласен, — сказал Тольц. — Но я ходил в лабиринт с отцом. Он путешественник, бывал и в Африке, и в Индии, и в Амазонии. Так он говорит, что в лабиринте всякий может растеряться. Особенно если гроза, змеи, тигры.

— Тогда нам повезло. Небо ясное. И тигров, похоже, нет.

— Нет. Но вам не кажется, что из лабиринта веет жутью? Вы, вообще, боитесь страшного? Говорят, только девочки боятся, а я… я не знаю.

— Я вот не девочка, а знаю. Боюсь. Не люблю. Мне потом страшные сны снятся, как будто я уже взрослый, а жути всё больше и больше.

— Господин Арехин! Господин Арехин!

Арехин-младший оглянулся.

— Это англичанин, писатель и путешественник. Меня к нему папа переводчиком приставил, чтобы разговорный английский подтянуть, — и громко сказал в ответ:

— Да, сэр, как я рад, что вы уже отдохнули.

— Благодарю, но я нисколько не устал. Парк этот — местная достопримечательность?

— Парк — это парк. Место для прогулок, — сказал Арехин-младший.

— Это я и имел в виду. А это, если не ошибаюсь, лабиринт?

— Мы тоже так решили, — вежливо согласился Арехин-младший.

— Аккуратный. С песчаной дорожкой. Что важно, дорожка подметена, следовательно, есть возможность вернуться по собственным следам.

— Тут уже есть следы. Кто-то вошел в лабиринт. И не вышел, — Арехин-младший указал на отпечатки на дорожке.

Англичанин наклонился.

— Вы правы, мой юный друг. Следы принадлежат мужчине, находящемуся на склоне лет, вероятно, отставному солдату, ростом пять футов восемь дюймов, прихрамывающему на левую ногу и курящему… курящему местный заменитель табака — махорку, которую он заворачивает в клочок газеты «Новое время».

Арехин-младший перевёл слова чужеземного гостя барону — Тольц в английском, по его собственному признанию, пока хромал.

— Положим, с махоркой угадать нетрудно, — сказал Тольц. — Вон она, самокрутка, в стороне от дорожки лежит. И спичка обгоревшая. Видно, кто-то зажег её, да выбросил и спичку, и самокрутку.

— Правильно, — выслушав перевод Арехина-младшего, сказал англичанин. — Видите, дальше он идет на цыпочках. Значит, услышал что-то важное или просто интересное, решил подкрасться, потому и бросил samokrutku, чтобы едкий дух makhorki его не выдал. Интересно, кого он надеялся застать врасплох?

— Не знаю, — ответил Арехин-младший.

— Эй! — воскликнул Артур Конан-Дойль.

Никто не отозвался.

— Ну, конечно, если кто-то и был, то давно ушёл.

— А следы? Здесь нет следов, ведущих в обратную сторону!

— Бывают лабиринты с двумя выходами, — рассеянно сказал англичанин. Идти он старался, не наступая на прежние следы.

— Вы постарайтесь точно наступать на мои следы, вам это будет легко: мои ботинки больше ваших, а шагать я буду нешироко.

Они миновали два поворота, как вдруг англичанин остановился:

— Погодите, ребята! Дальше я один!

Арехин-младший послушно замер, так что Тольц едва не налетел на него.

— Англичанин велел, — объяснил он барону причину остановки.

Англичанин пошёл дальше один, но было видно — на песчаной дорожке лежали чьи-то ноги в старых солдатских сапогах и солдатских же штанах времен Александра Третьего. Остальное скрывалось за поворотом.

— Не приближайтесь, — предупредил англичанин.

— Не очень-то и хочется, — пробормотал Арехин-младший. Роль переводчика начинала утомлять. Совсем это не весело — быть попугаем и трещать на двух языках. Сначала весело, а потом нет. И ещё ноги чьи-то.

И ног, и людей целиком, валяющихся то там, то сям, Арехин-младший видел предостаточно. Пьют люди без меры, говорит папенька, вот и валятся с ног. Но чтобы здесь, в дворцовом парке — это перебор. Тут сторож, и вообще… нехорошо. Разве назло сделали? Есть такие — себе навредят, но чтобы и другим настроение испортить. Да еще англичанин. Будет потом рассказывать, что в России пьют что угодно и где угодно.

— Ребята! Вы сходите, что ли, взрослых позовите. Полицию, или кого тут у вас принято.

Арехин-младший засомневался, что по такому пустяку стоит звать полицию, но вслух ничего не сказал. Он не в полицию пойдет, в Рамони и полиции-то никакой нет. Он лучше папеньке расскажет, что и как. А уж папенька знает, что делать.

2

— Это следы огромной собаки, — сказал Егоров.

— Какой именно? — спросил Петр Александрович охотника.

— Если судить по размеру и глубине отпечатков, вес её от четырех до пяти пудов, скорее пять, чем четыре.

— То есть восемьдесят килограммов.

— Да, семьдесят пять, восемьдесят. Не меньше.

— Меделян?

— Возможно. Но меделяны в губернии наперечёт, а в уезде нет ни одного.

— Однако в губернии все-таки есть? — вступил в разговор ротмистр Ланской. — Вы можете составить список владельцев меделянов?

— Отчего ж не составить, составлю

— Вот и отлично. А мы проверим самым деликатным образом, не был ли кто из них в Рамони.

— Вряд ли, — сказал Петр Александрович. — Рамонь — селение небольшое, пришлые редки, каждый на виду. А уж пришлый с меделяном…

— Вполне вероятно, ваше высочество, но…

— Петр Александрович, — поправил принц.

— Вполне вероятно, Петр Александрович, но это наша обязанность — проверить каждую возможность. К тому же владельцы меделянов могут что-нибудь подсказать.

— Это верно, — подтвердил охотник. — Меделянщики — они как братство, всё обо всех знают.

— Положим, и вы, Андрей Владимирович, по части охоты всё обо всех знаете.

— Получается, не всё, раз не могу определить, чьи именно следы. Помимо меделянов, есть и другие крупные собаки, но не охотничьи: кавказские и азиатские овчарки, водолазы, сенбернары, не перечислишь. Сейчас модно привезти из Европы или Америки диковинную собаку. Но в уезде мне такие неизвестны.

— А если завезли тайно? — спросил ротмистр.

— Исключить не могу, но не могу и представить, зачем? Редкую собаку заводят большей частью напоказ, а не для того, чтобы делать из неё тайну. И опять же — кто и зачем привёл собаку ночью во дворцовый парк?

Никто не торопился отвечать охотнику.

Из кадаверной, которую использовали и как секционный зал, вышел доктор Хижнин. Он уже переоделся, умылся, протёр руки спиртом, и, верно, не единожды, но ротмистру казалось, что доктора окружает ореол трупных миазмов. Чушь и обман чувств. Просто в жандармском управлении с мертвецами дело имеешь куда реже, чем, скажем, в полиции.

— Что скажете, доктор? — обратился к врачу Петр Александрович.

— У покойного была аневризма аорты. Произошло её расслоение, разрыв, и, как результат, практически мгновенная смерть.

— А что послужило причиной разрыва этой самой аневризмы? — спросил ротмистр.

— Циркуляция крови. Сердце бьётся, кровь бежит по аорте, давит на стенку. Если стенка здоровая, ничего плохого не происходит, но если она истончена, растрёпана, то в один роковой момент она рвётся. Лопается, как воздушный шарик, налетевший на куст шиповника. Физическое или психическое напряжение могли спровоцировать наступление этого момента.

— Физическое или психическое напряжение?

— Подъём тяжестей, радость, испуг, да просто приступ кашля — всё, что вызывает учащение сердцебиения.

— Понятно, — протянул ротмистр. — Непонятно только, как он с таким сердцем работал сторожем.

— Никто не знал, что у Пахомова аневризма, — ответил Ольденбургский. — К врачам он не обращался, а до принудительного всеохватного медицинского осмотра мы пока не дошли. Хотя, как свидетельствует данный случай, дело это нужное. Впрочем, Пахомову служба нравилась, и для его лет выглядела вполне посильной: ходи с ружьём по парку, и всё. Сторож нужен для поддержания порядка. Он и выстрелил-то лишь однажды, два года назад, солью со щетиной. Но молва разнесла: здесь не дремлют. И более попыток залезть не было.

— В собаку он не стрелял,– заметил охотник. — Он попросту не мог её видеть: ночь облачная, тучи густые, в три слоя, развиднелось лишь поутрую. В любом случае, никаких признаков того, что собака причинила Пахомову вред, нет. Следы могли быть оставлены и час спустя, и два.

— Верно, — согласился ротмистр. — А всё-таки происшествие.

Этого отрицать никто не стал, да и как отрицать очевидное.

— Что ж, господа, займёмся повседневностью, — сказал Ольденбургский. Некоторая выспренность речи была ему присуща всегда, а сегодня и вовсе простительно. «Займёмся повседневностью» — так может говорить полубог.

Ротмистр пошёл готовить рапорт. В любое другое время смерть паркового сторожа прошла бы для жандармского корпуса незамеченной, но сейчас не любое время. Готовился визит в Рамонь Государя с сестрой, великой княгиней Ольгой Александровной. По слухам, Романовы и Ольденбургские в очередной раз собирались породниться. У великой княгини Ольги и принца Петра Ольденбургского и без того были коронованные предки по прямой линии — Павел Первый и Николай Первый. То есть они троюродные брат и сестра. И четвероюродные тоже. Но это не забота корпуса жандармов. Забота корпуса жандармов — чтобы за время пребывания в Рамони членов царской семьи всё было чинно, благородно. Легко предписать: «взять под тщательное наблюдение неблагонадежных лиц», а если таковых нет? Рамонь — село небольшое. Не слишком бедное, чтобы водились свои босяки, не особо богатое, чтобы привлекать босяков чужих. Мастеровые все при деле: сахарный завод, гончарные и ковроткацкие мастерские, стройки. Платят по труду, хороший мастеровой может содержать семью, а если в семье работают двое, то появляется достаток — по местным меркам. Есть водопровод, водоразборные колонки на каждой улице. Школа, больница. Иными словами Рамонь — село образцово-показательное. По малым размерам селения записных смутьянов не привлекает. Благодать! И на тебе — смерть паркового сторожа. Ну да, от естественных причин. Но лучше бы эти естественные причины наступили через месяц, когда визит высочайших особ завершится. Хотя, с другой стороны, могло быть хуже, сторож мог умереть прямо во время визита. Воистину, что не делается, то к лучшему. Да тут ещё и следы огромной собаки. Чушь, никакой анархист не устраивал покушений с помощью собаки, да и как устроишь? Но нужно проверить. Порой ищешь собаку, а находишь хозяина. А порой и наоборот.

Ротмистр присел на скамью, рядом сел и охотник, достал из кармана блокнот и начал вспоминать владельцев меделянов.

Андрей Владимирович Егоров был охотником в тургеневском смысле. Дворянин, владелец изрядного имения, он с детских лет, подобно своему отцу, увлекался охотой и рыбалкой. Как ни странно, имение при таком хозяине не только не пришло в упадок, но давало устойчивую прибыль. — «Что ж, я на управляющих не трачусь, сдаю землю в аренду и получаю чистоганом», — отвечал он на расспросы менее удачливых соседей, немного привирая: имением управляла младшая сестра Егорова, Анна фон Тольц. Её муж, безземельный балтийский барон, пропал без вести семь лет назад, будучи старшим офицером печально известной экспедиции лорда Кеттеля к Северному полюсу. Анфиса фон Тольц второй раз замуж не пошла, а переселилась в отцовское имение вместе с сыном Георгом. Имение по смерти отца было разделено между ней и Егоровым, но Андрей Владимирович, будучи убежденным холостяком, сказал сестре, чтобы та брала хозяйство в свои руки целиком, всё равно причитающуюся часть он завещает ей, либо Жоржику. На собственные нужды из доходов своей доли имения он брал треть, остальное оставлял на усмотрение сестры, которая вела хозяйство на взгляд окружающих странно, по Гоголю, используя «Выбранные места…» как настольную книгу. Выходило более, чем удовлетворительно. Сам же Егоров путешествовал, два года провел в Африке, три — в центральной Америке, участвуя в разного рода экспедициях. Полтора года назад он вернулся в родовое имение Богданово, возобновил знакомство с губернскими охотниками и часть времени проводил на охоте, а часть — за письменным столом. Две книги об африканских экспедициях вышли в Росси и в Англии, принесли Егорову славу и деньги, опять же не очень большие, но и не совсем маленькие — теперь уже по меркам помещика. Сейчас он работал над третьей книгой, «Охота среди индейских пирамид», переписываясь по этому поводу с исследователями Великобритании и САСШ. Время от времени наезжал к Ольденбургским, Петр Александрович интересовался дальними, экзотическими странами. Ну, и деловые связи тоже: в Богданово выращивали сахарную свеклу, которую сбывали сахарному заводу Ольденбургских. Всё это ротмистр знал по долгу службы, но к подозрительным личностям Егорова не относил, несмотря на переписку с заграницей. По мнению ротмистра, в анархисты идут те, кто науки в гимназиях и университетах с грехом пополам осилили, а ума не набрались. Или же люди обиженные, недовольные своим местом в обществе.

И первое, и второе к Егорову применить было трудно: устроен хорошо, средства вполне достаточные, книжки пишет, да не только для местной публики, а и для заграницы. Уважаемый человек.

— Вот, здесь владельцы меделянов нашей губернии, — Егоров вырвал страницу из блокнота и протянул Ланскому. — Все пятеро. Можете сослаться на меня. Но повторюсь — вряд ли.

— Благодарю вас, — ротмистр сложил листок пополам и отправил во внутренний карман пиджака (здесь, в имении, он был в штатском).

Они вместе прошли в «свитские номера» — строение по соседству с дворцом Ольденбургских, предназначенное для проживания гостей, императорской свиты или близких друзей. Андрей Владимирович прошёл в свою комнату писать очередную главу американских приключений, а ротмистр в свою, составлять рапорт, который сегодня к вечеру будет на столе начальника губернского отделения. Теперь, когда между Рамонью и Воронежем ежедневно ходил поезд (до станции Графская совсем маленький, в два вагона, желтый и голубой), проще было передать бумаги нарочным, чем отправлять шифрограмму, тем более, что отправлять телеграммы приходилось бы там же, на станции. От дворца Ольденбургских — три версты. А квалификация местного телеграфиста такова, что обратно шифрограммы не расшифровывались.

Перечитав рапорт, Ланской поместил его в конверт манильской бумаги, запечатал патентованным клеем и выглянул в окно.

— Иван! Иди сюда!

Ординарец в свитских номерах не жил, не по чину, а снимал комнатку у местного обывателя. Оно и лучше — сбор сведений непосредственно у населения.

Отдав конверт, он наказал Ивану купить в Воронеже в магазине Демуазо швейцарского горького шоколада, выделив на это пять рублей.

— Скажешь — ротмистру Ланскому, он мой сорт знает.

Когда ординарец (на самом деле Иван Никифоров ординарцем не был, не полагалось, а был агентом наружного наблюдения) отбыл, ротмистр спрятал список Егорова в шкатулку с секретом. Нет, теперь он ещё меньше подозревал Егорова в симпатиях к анархизму, уже то, что тот отдал список, не предварив его просьбой «только между нами», напротив, предложил свое имя, говорило о нём, как о человеке государственном. Но пусть бумага полежит.

3

— Меня задержало происшествие, прискорбное, неприятное и непонятное, — принц Петр Ольденбургский говорил по-английски ради присутствующих. — Вы уже, впрочем, знаете, а господин Конан-Дойль и вовсе обнаружил тело. Разумеется, все мы смертны, и печалиться особо вроде бы и нет причин, естественный ход событий не изменить, но только если этот ход и в самом деле естественный.

И господин Конан-Дойль, и Арехин-старший с Егоровым только вздохнули и всем видом выразили подобающие случаю печаль и сожаление. Что делать, подумал Арехин-старший, смертен человек, да ещё ни к месту смертен. Умереть дома, в постели, в окружении семьи — это одно. Умереть на поле боя, сражаясь за Отечество — так и просто честь. Но умереть в общественном или частном парке, видом своим пугая невинных детей… Сын, правда, не выглядит напуганным, но и радости подобные открытия тоже не приносят.

— К делу, — Петр Александрович оглядел троих гостей. Нет, гости — неподходящее слово. Троих исследователей тайного мира? Длинно, но по сути верно. Но для себя он называл их зелаторами, людьми, находящимися на низшей ступени проникновения в Тайну. — Вам слово, Александр Иванович.

Арехин-старший встал, чувствуя себя, как на экзамене.

— В войну двенадцатого года один из пленных, Антонио Росси, был взят в поместье моего прапрадеда, Василия Ивановича Арехина. Тогда это было в обыкновении: брать раненых на своё попечение. Госпитальная служба с наплывом раненых не справлялась, а в поместье, по крайней мере, можно было обеспечить хороший уход. Своих-то раненых, разумеется, пристраивали в первую очередь, но у своих почти всегда была родня, близкая или не очень. К чести наших прадедов, пленных, тем более, раненых пленных врагами они не считали. Достаточно было пленному дать слово до окончания войны никаких действий против России не предпринимать, как он мог рассчитывать на самое снисходительное отношение. Вот так и оказался на воронежской земле лейтенант Антонио Росси. Увы, несмотря на все старания крепостного лекаря, он скончался, да и мудрено было не скончаться, потеряв в сражении ногу по колено, а затем, уже в госпитале, подхватив и злокачественную горячку.

Перед смертью он оставил прадеду свое единственное достояние и историю в придачу. История такова: во время египетского похода Наполеона Росси и ещё четверо его товарищей, патрулируя Каир, стали свидетелем нападения египтян на француза, что было редкостью невиданной: обыкновенно египтяне вели себя тише воды, ниже травы. Патруль обезвредил нападавших (как, лейтенант не уточнял, верно, порубив в капусту), но от полученных ран француз умер у них на руках. Ну, умер, так умер, на войне это случается. После француза осталась карта, которая, по-видимому, и являлась целью нападения египетских разбойников. Или не разбойников: Росси считал, что они принадлежали к привилегированному сословию, о чём свидетельствовали и одежда, и оружие, и бледность, ухоженность кожи лица и рук.

Рассмотрев карту, Росси сотоварищи решили, что это карта сокровищ. Поскольку в самое ближайшее время им предстояло расстаться, да и вообще военный человек в походе в себе неволен, они разрезали карту на сто частей, поделили части между собой и договорились потом, по окончании похода, встретиться, собрать карту воедино и разобраться, где и какие сокровища находятся, отыскать их и разбогатеть. Но не сложилось. Ни с картой, ни с судьбой. О судьбе своих товарищей Росси ничего не знал, или, во всяком случае, ничего не сказал. А фрагменты карты — вот они, — Александр Иванович показал конверт, который до поры держал в руках. — Прадед мой посчитал историю Росси сказкой авантюриста. Действительно, резать карту на сто кусков — что может быть нелепее? Хотя, если представить то время, возможно, смысл в том был: отдать карту кому-то одному было бы тоже опрометчиво. Тот один мог точно также быть убитым, как и любой другой. В общем, дело так бы и закончилось забвением, но прадед всё-таки решил сохранить эти карты, как память о наполеоновском лейтенанте. Места много не занимают, не шумят, есть не просят, пусть лежат. История эта передавалась из поколения в поколение, череда Арехиных не раз пыталась найти смысл в этих обрывках, но тщетно. Два месяца назад я рассказал эту историю сыну — более для того, чтобы развлечь его и развлечься самому, у сына была корь. Показал ему и семейную реликвию, те самые обрезки карты. А сын вдруг указал мне на сходство одного из фрагментов с местом на карте нашей губернии. Он, сын, любит рассматривать карты, и у него очень хорошая память.

Я посмотрел сам — и нашел сходство вполне убедительным. Впрочем, извольте посмотреть, — с этими словами Арехин-старший достал из конверта сложенную вчетверо карту уезда и разложил её на столе. Потом, из особого конверта в конверте, извлёк фрагменты легендарной карты, и один из них положил на карту уезда.

— Сравните, господа.

Рассматривали внимательно, заходя с разных сторон.

— Да, сомнений нет. Это одно и то же место, — сказал принц. — Лысый кордон, это на то стороне реки, верстах в пяти.

— Лысый? — переспросил Арехин-старший. — Вырубка?

— Нет, это, скорее, по аналогии. В Киеве — Лысая гора, ну, а у нас — лысый кордон. Репутация у места скверная, то леший закружит, а, бывает, и вовсе человек пропадает.

— И много их пропало, человек? — поинтересовался англичанин.

— Нет, не много. Да и кто знает, на кордоне человек пропал, или просто из дому ушёл. Пропадали-то люди непутёвые, пьяницы да воры.

— Воры?

— Из тех, кто до чужого леса охочи. Незаконные порубки. Впрочем, последний случай незаконной порубки был четыре года назад, человек исчез, и с тех пор даже забубенные головы обходят Лысый кордон стороной.

— А полиция? Полиция искала пропавших? — продолжил расспросы англичанин.

— Россия — свободная страна, любой человек, за некоторым исключением, вправе передвигаться по её территории без предварительного уведомления властей.

— Но родные, близкие — неужели они не подняли тревогу?

— Родные и близкие перекрестились и вздохнули с облегчением. Единственно, что их тревожит — не вернутся ли домой пропащие души.

— Бог с ними, с пропащими душами, — Арехин-старший поднял фрагмент карты. — Меня интересует другое: как на египетской карте оказался этот самый Лысый кордон площадью в четыре квадратных версты, это первое, и почему остальные девятнадцать фрагментов не имеют никакого отношения ни к уезду, ни к губернии?

— А вы как думаете, Александр Иванович?

— Если бы я не знал историю этой карты, то прежде всего подумал о мистификации. Собственно, и сейчас я не могу полностью исключить её. Ведь я не был свидетелем передачи карты моему предку, и уж тем более находке её на теле погибшего в Египте учёного.

— Но… — подал реплику Егоров.

— Но те ученые, к которым я обращался, убеждены, что пергаменту не один век, даже не десять. И что это не палимпсест, то есть карта на пергамент была нанесена давно, очень давно.

— Тогда как можно объяснить, что на древней карте нашелся фрагмент нашего уезда — и только он один?

— Не знаю, — ответил Егорову Арехин-старший. — Но догадываюсь. Хотя догадки мои более плод фантазии, и никакой серьёзной критики не выдерживают.

— Всё-таки поделитесь, если не трудно, — предложил Петр Александрович.

— Есть такая теория, даже не теория, а гипотеза, будто египтяне пришли на берега Нила отсюда, из воронежской губернии, которая, конечно, в те далекие времена не была ни губернией, ни воронежской.

— Как пришли? — удивился англичанин.

— Я неточно выразился. Приплыли. По реке Воронеж, затем по Дону, затем по Черному морю, Средиземному… И даже не весь египетский народ целиком, а вожди — жрецы, фараоны. Недаром же именно здесь, в нашем уезде Пётр Великий строил флот для противоборства с Турцией. И топонимы указывают на связь: Воронеж — Черная Земля и Та Кемет — Черная земля.

— Ну, как игра ума, допустимо, — сказал Егоров. — Только ведь это объясняет очень мало. Если масштаб этой карты — полувёрстка или около того, то и на остальных её кусочках должен быть наш уезд, максимум — близлежащие уезды. Возможно, так оно и есть, просто ваш сын не распознал их.

— Последнее легко проверить, — Арехин-старший положил поверх карты девятнадцать карточек-фрагментов. — Я разглядывал их не один вечер, но ничего не нашёл. И потом, не посчитайте это родительским тщеславием, но у сына не только замечательная память, он ещё и находит суть там, где любой, да вот хоть и я, ничего, кроме хаоса, не видит. Но вы смотрите, смотрите…

— Лучше мы поступим иначе, — сказал принц. — Я эти фрагменты запечатлею на фотопластинку и сделаю копии, чтобы не трепать пергамент попусту. Если, конечно, Александр Иванович не против.

— Я совершенно за, — сказал Арехин-старший. — Признаться, эта мысль мне и самому приходила в голову, но тут нужен искусный мастер светописи и специальная аппаратура.

— Мастер я, или подмастерье, судить не берусь, но у меня хорошая фотостудия, оснащенная прекрасной аппаратурой. Завтра копии будут готовы.

Арехин-старший тем временем сложил фрагменты карты в конверт и протянул конверт принцу.

— Правда, я почти уверен, что найти новые совпадения не удастся, — сказал он. — Карту эту составили по другому принципу.

— По какому же? — Егоров смотрел на карту Семилукского уезда, словно в поисках подсказки.

— Возможно, на ней отмечены места, так или иначе относящиеся к Древнему Египту, но рассеянные по всему свету, или, скажу больше — по всему времени, по крайней мере, известные египетским владыкам.

— Это как на одной карте обозначить Лондон, Париж и Бомбей? — спросил англичанин.

— Примерно так. Или семь чудес древнего мира, или сто чудес, причем чудес неведомых, непонятных и малозаметных. Или просто странных мест, вроде Лысого кордона.

— Вы думаете, что и во времена египетских фараонов на Лысом кордоне творилось неладное? — принц говорил совершенно серьёзно.

— Полагаю, да. Но более важно узнать, что там творится сейчас. Исследовать магнитное поле, проверить, как будет вести себя хронометр, измерить сопротивление проводников… Тут нужен подробный план, такие дела не с кондачка решаются.

— Совершенно с вами согласен, — сказал принц, но видно было, что ему есть что порассказать о кордоне. Просто не время.

4

Ланской не любил совпадения. Нет, он допускал, что событие А могло не иметь никаких связей с событием Б, особенно если они разнесены в пространстве и времени на почтительное расстояние. На пару тысяч вёрст и пару сотен лет. Хотя до сих пор никто наверное не скажет, была ли смерть царевича Дмитрия и появление на троне Самозванца звеньями одной цепи, или просто так сложились узоры в калейдоскопе истории.

Ланской не хотел быть исключительно кабинетным работником, да и не мог. Когда представлялась возможность, он охотно покидал помещение и выходил на свежий воздух, особенно если это был ясный и тёплый день. Против ясных и тёплых ночей он тоже не возражал. Дождя не любил, но терпел стойко, особенно в столицах. И лишь вьюг и морозов избегал, быть может, потому, что быстро мёрз, а, может, из-за предсказания цыганки, что умереть ему в мороз на дальней дороге к казённому дому. Чушь и дичь, но вот запало в душу. С другой стороны, предсказание это придавало уверенности: весной, летом и осенью, да и слякотной зимой с ним ничего случиться не может. Что радовало. Конечно, штабс-ротмистр чин не слишком маленький, чтобы лезть под пули самому, и не слишком большой, чтобы за ним начали охоту анархисты, но, во-первых, от шальной пули не уберечься и штабс-ротмистру, а, во-вторых, не век же ему в штабс-ротмистрах ходить. Последнее следовало понимать и буквально: ещё в этом, девятнадцатом веке он твёрдо рассчитывал получить следующий чин и следующую должность. Собственно, настоящее поручение и должно было стать мостиком, перейдя который, можно превратиться в просто ротмистра. До генерала всё еще далеко, но не слишком далеко.

Ланской в эту минуту как раз шел по мостику, перекинутому над дорогой саженях в десяти внизу. Тут ведь что главное? Тут главное — правильно оценить мостик. Не поскользнуться, не упасть, не разбиться. Любой визит императорской фамилии чреват происшествиями. Положим, известных, организованных анархистов в Рамони нет. А сумасшедших? А тихих сумасшедших? Тихих-то тихих, а ну как взбесятся?

Вот тут-то и простор для мастера, и еловый бор для кабинетного жандарма. В еловом бору, окружённый тёмными деревьями, всяк потеряется, а потом будет жалко оправдываться, мол, кто же мог знать. Но оправдания никому не нужны, оправданиям цены нет. Мастер же, летая бесшумным филином над вверенной ему территорией, хватает любое подозрительное существо: мышь, так мышь, голубя, так голубя. Не брезгает ни червями, ни улитками. Всё в дело сгодится. И в нужный час поляна чистая. Некому выскочить ни из-за пенька, ни из-за кустика.

До такого мастерства ему, штаб-ротмистру Ланскому, расти да расти. Крылья пока маловаты. Держат плохо. Но он постарается. Он научится летать свободно и непринужденно.

Ланской ещё в гимназические годы выработал привычку думать о себе в третьем лице, это ему нравилось, придавало мышлению объективность и отстранённость.

Мостик был невелик, пятнадцать шагов — он посчитал точно, сначала в одну сторону, потом в другую. Совпало.

Мадам Харитонову он заметил сразу, как только она вышла из-за высокой живой изгороди, что заканчивалась на расстоянии прицельного револьверного выстрела (вот и ёще одно местечко, куда нужно будет поставить надёжного человека). Мадам запыхалась, волосы выбились из-под шляпки, но в её возрасте, который Ланской тоже знал точно, двадцать четыре года, это было простительно.

— Я так спешила, так спешила — на ходу начала оправдываться она.

— Успокойтесь, Настасья Львовна. Переведите дыхание. Полюбуйтесь видами, — Ланской и в самом деле не сердился на учительницу. Понимал, что забот у неё не меньше, чем у него. Цена забот, правда, другая.

Мадам Харитонова стала осведомительницей по зову сердца. Это случается, и случается чаще, чем можно представить, читая передовых русских писателей. Просто если буйна головушка захочет пойти к анархистам-разрушителям, так мастей у анархистов много, и во всякую вход открыт, ломать не строить, лети, мотылёк, на манящий огонёк. А в хранители запросто не попадёшь, с улицы путь заказан. Не числом превозмочь стремимся, нам жертвенных голов не нужно. Но, бывает, попадёт в огонёк мотылёк, но полностью не сгорит, испугается и начинает кричать «спасите!» да «помогите!». Да и как не кричать, когда его, опалённого, раздавить хотят за ненадобностью свои же братья-анархисты, мол, дело лишь тогда свято, когда под ним струится кровь. Тут этого мотылька и подобрать нужно, и простить, и пожалеть, и спасти. А уж он, мотылёк, отблагодарит.

Мадам Харитонова тем временем отдышалась, непослушные волосы отправила под шляпку, и повернулась к штабс-ротмистру спокойно и даже слегка величественно, как и полагается учительнице народной школы.

— Да, я поговорила с ребятами. Прямо сейчас. Они глазастые и смышлёные, и если чего-то не заметили, то почти наверное и замечать нечего.

— И?

— Никаких новых собак, тем более, больших, в Рамони не замечали. Скорее, наоборот.

— Что значит — наоборот?

— Пропал Уголёк, пёсик. Со двора Париновых, что живут на Речной.

— Большой пёсик?

— Нет, не очень. Со спаниеля. Только не спаниель, а дворняжка. Дети его любили, он забавный, весёлый. Бегал днём по улице, а к вечеру возвращался во двор. Сторожить. Ночью преображался, лаял на прохожих, а от такой собаки большего и не ждут.

— И он пропал?

— Да. Вчера утром Уголька уже не было. Дети его всей улицей искали. Три дюжины зорких глаз, в любую щель заглянут. Но не нашли.

Ланской аккуратно записывал слова Настасьи Львовны в книжечку, изредка уточняя детали. Вряд ли пропавшая дворняжка имеет отношение к визиту Императорской Фамилии (даже в мыслях он не забывал о заглавных буквах), но всё-таки совпадение. Очередное. Да и мадам Харитоновой приятно, что её слова оставили след на бумаге, что умный и проницательный человек придаёт вроде бы пустяку внимание. А в том, что он, штабс-капитан Ланской, умён и проницателен, мадам Харитонова уже имела случай убедиться. Собственно, именно поэтому она учительствует в школе, находящейся под покровительством её светлости Евгении Максимилиановны Романовской, герцогини Лейхтербергской, в замужестве принцессы Ольденбургской. Не в титулах дело, а в отношении, учительница в Рамони не то, чтобы аристократка, но лицо приближенное. Вот и с ним встречается не тайно, а при свете дня, пусть и не на людном месте. Не боится укоров, мол, как же можно учительнице встречаться с жандармским штабс-ротмистром, не важно, по личным делам или по служебным. Напротив, эта встреча, да ещё под сенью дворца, придает мадам Харитоновой дополнительный вес в глазах людей благонамеренных, а только мнение благонамеренных людей и имеет значение, по крайней мере, здесь. В Рамони бравировать левыми взглядами не принято.

— И последнее: во дворце живут два мальчика, но за пределы дворца не выходят. Им, пожалуй, будет интересно посмотреть нашу школу? И нашим детям тоже на пользу пойдёт.

— Идея хорошая, я посмотрю, что можно будет сделать. Маленькие они, мальчики. В приготовительный класс только пойдут.

— Так и у нас сейчас в школу ходят одни младшие, старшие-то помогают родителям, лето.

— Я посмотрю, что можно будет сделать, — повторил Ланской, что означало: вряд ли.

— И вот, я тут подумала — мадам Харитонова протянула Ланскому тетрадку, простенькую, полукопеечную, из тех, в которых пишут крестьянские дети. — Возможно, пригодится.

Они простились. Мадам Харитоновой нужно было возвращаться к школьным делам.

Он подождал, пока она скроется за поворотом аллеи, потом полистал очередной проект учительницы. Как и предыдущие, он не был лишен смысла, но в нынешних обстоятельствах был малоприменим. Чтобы дать ему жизнь, Ланскому нужно было сначала стать генералом, и то… Мадам Харитонова предлагала методу опроса детей в виде игры, школьной забавы. Беседа начинается с пустяков: «а у нас сегодня квас, а у вас? А у нас опять компот, вот!» и постепенно разговор перекидывается на гостей, родителей, кто чем занимается и так далее, и тому подобное. Особенная прелесть состояла в том, что учитель или воспитатель присутствует при разговоре фактически невидимкой, один-два вопросика, а там пошла лавина: детям только дай волю, и они будут говорить, говорить и говорить. Остаётся слушать, чего взрослые обыкновенно не делают, а зря.

Но это планы стратегические. Тактически же ему стоит, опять же помня инициативы мадам Харитоновой, расспросить детей. Не местных, тут все бабки в руках у учительницы, а тех, что обнаружили тело. Вместе с англичанином. Вдруг что и заметили. Как отреагировал англичанин. Что не говори, а прав Гоголь, прав! Если не в каждой напасти, то через одну виновата англичанка!

Ланской прогуливался перед дворцом. Смотрел на фонтан, на куранты, в общем, предавался блаженству ничегонеделания. Не всё ж сидеть в засадах по тёмным углам, можно для разнообразия и в радостных местах попастись.

Он опять угадал верно: мальчики вышли из свитских номеров и стали чинно ходить вокруг фонтана.

Надолго чинности не хватит.

Ланской сел на парковую скамейку, раскрыл блокнот и принялся писать чепуху. Расспрашивать детей, тем более дворянских детей, гостей принца Ольденбургского, он не мог. А вот они его расспрашивать могли. Нужно только, чтобы захотели. Потому он и писал с видом загадочным и опасливым, словно боялся, что сейчас, сию же минуту его схватят коварные стражи подземной страны.

Ждать пришлось недолго.

— Это вы главный сыщик? — спросил его маленький барон.

— Можно и так сказать, — согласился Ланской, продолжая писать.

— И вы знаете, от кого убегал сторож? — спросил второй мальчик, Арехин-младший.

— Разве убегал? А не подкрадывался на цыпочках? Англичанин говорит, что по следам прочитал, будто сторож крался на цыпочках.

— Он ошибся. Такие следы бывают тогда, когда человек бежит изо всех сил, — серьёзно сказал маленький барон.

— Возможно, возможно. Только от кого он мог убегать?

— Этого мы не знаем, — вместе сказали мальчики.

— Разве что от собаки? От огромной собаки, чьи следы остались на дорожке?

— Мы не знаем, — повторили мальчики, опять-таки вместе.

— И я не знаю. Но постараюсь узнать, — сказал, поднимаясь со скамейки, Ланской.

5

Процесс был отработан до мелочей: в камеру размером со шляпную коробку помещается документ, в данном случае фрагмент карты, камера закрывается, открывается пластинка, и нажатием рычажка вызывается искра Румпфорда, которая и является источником очень яркого, но и очень непродолжительного света. Потом следует ждать пять минут, покуда «зольдатмотор» зарядит конденсаторы. Роль солдата играл маленький ветряк над башней, в штиль же приходилось крутить педали или подряжать на это дело казачка Никиту. Но сегодня ветер дул исправно, и дело спорилось. Пока на седьмом фрагменте принц не обнаружил, что контакт включателя барахлит, и потому искра получалась через раз. Оно, конечно, не беда, но разобрать теперь, какая пластинка экспонирована, а какая нет, не представлялось возможным.

Начинать сызнова принц не мог — нужно было проверить все контакты, дело это кропотливое, а он утомился. Лучше проявить пластинки и отпечатать получившиеся фрагменты карты.

Он взял все семь кассет и пошел в проявочную — небольшой закуток без окон и с плотно закрывающейся дверью. Зажёг лампу вишнёвого стекла, огляделся, поместил лампу в чёрный ящик, и стало совсем темно. То есть совершенно. Пластины к тёмно-вишнёвому свету были нечувствительны — эти пластины, но он работал и с другими, панхроматическими, и потому, чтобы не путаться, выработал привычку каждую пластину считать панхроматической. Принц ощупью достал пластины из кассет, поместил их в держатели проявочного сосуда и прикрыл светонепроницаемой крышкой. Теперь можно было возвращать фонарь из чёрного ящика.

Тёмно-вишнёвый свет после полной тьмы показался вполне приемлемым. В специальное отверстие он залил раствор, перевернул песочные часы. Ждать пришлось недолго, спустя десять минут он слил раствор в бутыль чёрного стекла, промыл пластины кипячёной, но, конечно, холодной водой, и залил фиксирующим раствором.

Песок струился медленно. Как время. Но, в отличие от времени, песок в часах конечен.

Принц слил раствор в фиксажную бутыль, трижды промыл пластины водой и, наконец, извлек их. Сушиться.

И, не дожидаясь результатов, пошёл спать.

Сны прилетали тревожные, один другого злее, и проснулся Пётр Александрович с неясными, но томительными предчувствиями чего-то тёмного и грозного, поджидающего на дороге.

С предчувствиями он боролся обыкновенным способом: холодными обливаниями и крепким горячим кофе. Обливал его казачок Никита, кофе принц варил себе сам. И предчувствия отступили. Как обычно.

Делать отпечатки с пластин он доверил Никите. Занятие хоть и непростое, но здесь ошибку возможно исправить. Хотя Никита ошибался редко.

Пока казачок прилежно колдовал в химическом закутке, он проверил копировальный аппарат. Так и есть — отошёл контакт в вилке. Работа минутная, когда знаешь причину. Но он не спешил, проверил и остальные контакты, и только потом заглянул узнать, как справляется с заданием Никита.

Уж он справился, так справился. Принц позвал его делать новые снимки. Срочно, аллюр «четыре креста». Но оно того стоило.

В полдень принц вновь собрал гостей — Арехина-старшего, Егорова и англичанина.

— Ваша карта удивительна, — обратился он к Арехину. — Возвращаю с благодарностью — и он передал владельцу все двадцать фрагментов карты. — Теперь светокопии — и он положил перед каждым стопку отпечатков, полностью повторяющих фрагменты карты. — А теперь самое интересное. Случайно вышло так, что часть копий я сделал без освещения карты. В полной темноте. Согласно теории светописи, пластинки должны были остаться неэкспонированными, сколь бы чувствительная эмульсия не была бы на них нанесена. Однако случилось иначе. Пластинки запечатлели карту. Но совсем не ту, что мы видим своими глазами как на оригинале, так и на светокопиях. Я с помощником повторили съёмку в темноте и с использованием искры Румпфорда в качестве источника света. Те копии, что у вас на руках, точно совпадают с оригиналом и получены как раз в результате освещения искрой Румпфорда. Они пронумерованы согласно оригиналу. А вот то, что получилось в результате фотосъемки в темноте, хотя фотосъемка в темноте, пожалуй, оксюморон, — и принц раздал новые комплекты копий карты. — Сравните.

Сравнивали недолго. Что сравнивать, если видно сразу: есть совпадения, есть. Часть элементов «чёрных» копий накладывались на элементы копий обыкновенных. Но только малая часть.

— Да…– протянул Егоров. — Тайна на тайне бежит и тайной погоняет.

— Любопытно, как получились изображения в полной темноте? — спросил Конан-Дойль.

— Этому-то у меня объяснение есть, — ответил принц. — Симпатические чернила.

— Вы полагаете? — англичанин не скрывал скепсиса.

— Да. Только не обычные, вроде молока или лукового сока. Эти чернила испускают икс-лучи, которые глазу не видны, но фотопластинка их фиксирует.

— И, по-вашему, этим чернилам сто лет, или даже несколько столетий?

— А вот это и есть загадка. Столетий, даже тысячелетий… Не знаю. Просто отмечаю факт: были использованы икс-симпатические чернила.

— Но почему тогда их не видно на обыкновенных копиях? Фотопластинка должна была зафиксировать как обычный рисунок, так и рисунок с икс-чернилами. Хотя… Да, понимаю, обычный рисунок маскирует рисунок скрытый. Дополнительные детали маскируют детали истинные, — заключил англичанин.

— Вполне возможно. И теперь есть смысл снова разложить карту нашего уезда, даже всей губернии, и посмотреть. Но это может подождать. Сейчас есть более срочное дело, дело, ради которого я вас и позвал приехать в Рамонь.

— Возвращение девяносто пятого года, — не вопрошающе, а утвердительно сказал Арехин-старший.

— Надеюсь, что нет, — ответил принц. — Но должен убедиться.

— Имеются признаки присутствия… — Арехин-старший запнулся, подбирая слово.

— Метаморфов? — подсказал принц. — Очевидных — никаких. Смерть Пахомова, нашего сторожа, на счёт метаморфов не отнесёшь — уж они не оставили бы тело нетронутым. Скотина? Да, пропадают овцы, козы, изредка коровы, но они всегда пропадают. И если медведи в наших краях повывелись, то волки встречаются, а двуногих воров год от года всё больше. Но эти двуногие — обыкновенные люди. Оснований для тревог нет. Но последние недели люди видят по уезду странное. Рыщет кто-то. Не волк, не человек, а что-то вроде бабуина.

— Ваши жители… Они прежде бабуинов видели? — спросил Конан-Дойль.

— Нет. Жители говорят «собачий чёрт». По описанию — похож на бабуина. Нужно признать, описания не точные. Ночь, темно, страшно. То он размером с взрослого человека, то с ребёнка, а иногда их двое, трое, не поймёшь сколько.

— Не стоит забывать, что народ у нас такой… Веселие на Руси — чертей разглядывать.

— Я разговариваю с людьми трезвого поведения, — сухо сказал принц.

— Не сомневаюсь, но эти люди передавали чужие слова, или видели собственными глазами?

— Видели двое. Собственными глазами. Один в деревне Грязное, другой — житель хутора Сорокино. И еще семеро передают с чужих слов, слов своих жен и детей, которым они доверяют.

— И много бед натворили эти бабуины?

— Забирались в курятники и пожирали кур. Одну-две съедят, остальных загубят.

— Этим обычно лисы грешат. Однако лису принять за бабуина трудно, — признал Егоров.

— Вот и я так думаю, — сказал принц.

— Но… Грязное, Сорокино, овраги… Тут большую облаву нужно.

— С лисами и волками селяне справятся и без нас. А метаморф привязан к месту. И если он — или они — остатки гнезда девяносто пятого года, то где их искать, известно — на кордоне Зверинец. И время, когда искать, известно — в полнолуние.

— А когда ожидается ближайшее полнолуние? — спросил Конан-Дойль.

— Сегодня в два часа пополуночи.

— Что ж, я не прочь встретить полнолуние в лесу и в хорошей компании, — сказал Арехин-старший.

— Я на это надеялся, — присоединился к товарищу Конан-Дойль.

— И я надеялся. С тех пор, как узнал о событиях девяносто пятого года. Потому располагайте мной, — заключил Егоров.

— Благодарю, господа. У вас, Николай Иванович, ружьё всегда с собой, я знаю. А вам, — принц обратился к Арехину-старшему и Конан-Дойлю, — нужно подобрать хорошее оружие.

— У нас тоже есть, — ответил Арехин-старший.

— Есть? — удивился принц. — Я не знал.

— В чемодане лежат. Пистолеты.

— Пистолеты? На метаморфа?

— Немецкие пистолеты, маузеры, и у меня, и у Конан-Дойля. Мощная артиллерия, стоит винтовки, и, главное, десятизарядная.

— А, маузер… Слышал. Хорошо, если для вас привычен маузер, что ж…

— Привычен, — заверил Арехин-старший. — С десяти шагов в туза попадаю, а господин Конан-Дойль так и с пятнадцати.

— Стрелять нам не в тузов…

— Мы и не в тузов стреляли, поверьте.

— Тогда готовьте ваши маузеры, — но чувствовалось, что Петр Александрович не убеждён в пользе пистолетов. — Пункт встречи — здесь же, за час до полуночи.

— В двадцать три ноль-ноль, говоря языком железнодорожников, — уточнил Егоров.

— Точно так, — подтвердил принц. — Не знаю ваших привычек, но сам я после обеда думаю соснуть часок-другой. Если получится. А пока прошу извинить, мне нужно подготовить нашу вылазку.

Присутствующие откланялись. До назначенного часа времени оставалось предостаточно. И солнце, и башенные часы это подтверждали.

— Пойду, почищу ружьё, — сказал Егоров. — У меня есть и запасное, двустволка от Зауэра, так что если кто-то захочет…

— Нет, благодарю, — ответил Арехин-старший.

— К своему пистолету я привык, — объяснил свой отказ англичанин.

— Вы меня заинтриговали, — сказал Егоров, но развивать мысль не стал, а пошёл в свитские номера. Арехин-старший и англичанин сели на скамейку в тени липы.

— Я уже не в первый раз слышу о событиях девяносто пятого года, но не знаю подробностей, — сказал Конан-Дойль.

— Я тоже. Принц не любит распространяться на эту тему. Вам лучше поговорить об этом с Павлом Павловичем Хижниным. Умнейший человек, ваш коллега, а, главное, непосредственный участник событий.

— Где я могу его найти?

— В больнице, вероятно. Работы у него много: люди любят лечиться, особенно даром.

— Даром? — удивился Конан-Дойль.

— Издержки по лечению частью берёт на себя земство, частью семья Ольденбургских.

— А, тогда понятно, — успокоился англичанин.

Арехин-старший не стал разубеждать собеседника. Пусть считает, что понял. Да и стыдно перед иностранцами-то.

6

В комнате было прохладнее, чем под открытым небом, и Арехины отдыхали от послеполуденной жары.

— Не скучаешь? — спросил Арехин-старший для порядка.

— Нет, не скучаю, — ответил Арехин-младший. — Здесь интересно. Мы с бароном на речку ходили. Ты ведь разрешил.

— Я разрешил, — согласился Арехин-старший. — Если Карл Иванович вам провожатого даст.

— Дали нам провожатого, деда Макария. Для присмотра.

— И как? — поинтересовался Арехин-старший.

— Присмотрели, что не присмотреть. Да ему присмотр и не нужен. Дед Макарий бодрый, ходит быстро, видит далеко, слышит хорошо. Он нас учил рыбу ловить, места показывал.

— Много наловили?

— Не очень. Дед Макарий говорит — пришел июнь, на рыбу плюнь. Разве на зорьке, когда прохладно, рыба просыпается и хочет есть. Вот тогда клёв. Мы с бароном думаем, а не пойти ли на зорьке.

— В любом случае, не завтра. Мы собираемся на ночную охоту.

— Мы?

— Нет, не я и ты, а я, принц, господин Конан-Дойль, еще несколько человек.

— Ладно. Мне больше рыбу ловить нравится. А охотится по-настоящему я никогда и не охотился. С луком разве, так и лук не настоящий.

— Подрастешь, будет тебе настоящий.

— Подрасту, — согласился Арехин-младший. Настоящий лук его не очень интересовал, но подрасти бы не помешало.

— Посмотри-ка, — Арехин-старший разложил на столе фотографии, полученные от принца. — Ничего не напоминает?

Арехин-младший внимательно осмотрел все двадцать карточек.

— Напоминает, — наконец ответил он. — Вот эта. Я её видел.

— Где? Когда?

— Мне мама книжку подарила. «Черная Курица» господина Погорельского. В ней есть карта подземной страны. Это — часть карты. Примерно четверть.

Арехин-старший не стал переспрашивать, точно ли такая карта и точно ли та книга. Знал — сын не ошибается. Спросил он другое:

— Как думаешь, где бы эту книгу посмотреть.

— Домой вернёмся, я тебе её дам.

— Хотелось бы раньше. Показать принцу. Послать, что ли, за ней.

— Дед Макарий рассказывал, что здесь школу открыли. Сейчас, летом, занятий нет, но учительница собирает детей и читает им книги. Вдруг у этой учительницы есть «Черная Курица», или она знает, у кого в Рамони она есть.

— Школа? Времени у нас довольно. Не сходить ли в школу — если ты не устал? Заодно и посмотрим, какова она, а то слух по всей губернии.

— Я не устал, — сказал Арехин-младший и посмотрел в окно. Фонтан едва журчал, но подоконник был высок, не очень-то посмотришь. А на стул влезать нехорошо.

— Отлично. Тогда идём.

Они вышли в коридор. Навстречу попался Георгий.

— Барон, мы тут в школу собрались, не хочешь с нами?

— Только дяде скажу, — ответил Георг.

— Мы внизу подождём, на скамейке, — сказал Арехин-младший.

Фонтан и в самом деле выглядел больным: струи, что давеча взлетали к небу, сейчас прижимались к земле. Напор не тот.

— Ты подружился с Георгом? — спросил Арехин-старший.

— Нас тут двое, он да я. У вас, взрослых, свои дела, — сказал Арехин-младший.

— Понятно, — протянул Арехин-старший.

Барон выбежал наружу, бодрый и радостный. Не один, вместе с мистером Конан-Дойлем.

— Я готов! И господин англичанин тоже, как знал, что мы идём в школу, захотел пройтись.

— Славно. Что дядя?

— Ружья чистит. Он их господину Конан-Дойлю показывал. Я хотел помочь, но дядя говорит, что сегодня они и так хороши, он только поверяет. А вот если доведётся стрелять, то и мне работа найдётся.

— А пока мы займемся мирными делами. Посмотрим здешнюю школу, — Арехин-старший поднялся со скамейки.

Вчетвером они дошли до ворот. Стражник сидел на табурете, прислонив бердыш к стенке будки.

— Как служба, Петрович? — спросил Арехин-старший.

Стражник смутился, вскочил, схватил оружие и только потом сказал:

— Стараемся, ваше высокоблагородие.

— Вижу, вижу. Измена не пройдёт. В какой стороне школа, открой секрет.

— Это ни разу не секрет, ваше высоко…

— Без чинов, пожалуйста.

— Не секрет, Александр Александрович. Вам по этой вот дорожке идти, идти, никуда не сворачивая. С полверсты, чуть меньше. И придёте. Белая такая, школа наша. Ни с чем не спутаешь.

Они пошли по дорожке, поначалу мощёной булыжником, но шагов через двести — просто утоптанной. Сиятельные владения кончились, а у земства до мощёных дорожек пока руки не дошли. Дойдут в следующем веке.

Лето дождями не баловало, и потому ветерок поднимал пыль, которая кружилась серыми смерчиками. Мелкие бесы.

Школу они увидели в положенное время. Действительно, белая. Здание по губернским меркам невелико, но для села приемлемо. В тени школы прямо на траве сидели дети, некоторые чуть старше барона и младшего Арехина, а некоторые и ровесники. Общим числом дюжина. Рядом, уже на стуле, сидела учительница и что-то читала вслух. Идиллическая картина. Дети смотрели на учительницу заворожено, никто не резвился, не шалил, казалось, даже не дышал.

— Здесь все ёще про Балду любят, — сказал Георг.

— Про какого Балду? — спросил Арехин-старший.

— Сказка Пушкина, про купца Остолопа и Балду. Учительница читает, а они — сами видите — ответил барон. — Интересно им.

— Ну и слух же у тебя, — сказал Арехин-старший.

Действительно, до читающей компании оставалось шагов сто, не меньше. Ветерок шевелил листья, порождая тихий, но вездесущий шепот, и потому расслышать голос учительницы казалось Арехину-старшему невозможным. Ну, почти невозможным. У детей слух острый, а он, увы, не ребёнок. Сорок три — возраст последней молодости. И первой старости.

— Я так, наугад, — ответил Тольц. — Что в Рамони читать могут, кроме Пушкина?

Они приближались неторопливо, стараясь не мешать, но сначала самые маленькие, потом те, кто постарше, и уже последней учительница нет нет, а и стали посматривать в их сторону: кто, мол, такие, откуда взялись.

Они остановились шагах в двадцати. Барон угадал — это и в самом деле была сказка о купце и Балде, и когда она подошла к закономерному финалу, дети засмеялись, но вразнобой. Постарше хохотали вовсю, а младшие неуверенно хихикали, не сколько от смеха, сколько подражая старшим.

— А ты, Филя, чего ж не смеешься, — спросила учительница самого маленького слушателя.

— Мне купца жалко, — честно ответил Филя. — Куда он теперь, без ума, без языка? Кому он нужен?

— Да никому, — сказал мальчик постарше. — Пожил всласть, дай пожить другим.

— Точно, — поддержал второй. — Балда, он ложку мимо рта не пронесёт.

— Тише, ребята, тише, — уняла разгоревшееся было пламя спора учительница. — Вы подумайте, а завтра мы поговорим, прав ли Балда, наказавший купца, поступил ли он по-христиански, или нет. С родителями поговорите, посоветуйтесь. А пока бегайте, играйте.

Упрашивать ребят не пришлось. Только что сидели смирно — и словно вихрь пролетел над одуванчиком.

— Слушаю вас, господа — обратилась учительница к пришедшим.

— Я и мой британский друг, писатель Артур Конан-Дойль, сейчас гостим у Петра Александровича Ольденбургского. И нам посоветовали познакомиться с вашей школой.

— У господина Ланского слово не расходится с делом, очень приятно.

Арехин-старший не понял, причем здесь Ланской, но продолжил:

— И вот мы здесь.

— Что ж, школа перед вами — учительница описала правой рукой полукруг, показывая и здание, и площадку, и детей, бегающих на первый взгляд беспорядочно, а на второй — каждый по своей орбите.

— Много учеников?

— Много, особенно зимой. Летом только те, от кого в хозяйстве пользы мало.

— Можно посмотреть классы?

— Конечно, — учительница легко поднялась. — Дети, вы особенно не шалите, я всё вижу, а уж слышу и того больше. Вы своих детей на воздухе оставите, или…

— Мы здесь побудем, — быстро ответил Арёхин-младший.

— Ну, побудьте, побудьте, — согласилась учительница. — С ребятишками познакомьтесь, они не страшные.

— И мы не страшные, — сказал барон, и первым ринулся в деревенский Мальмстрем. За ним и Арехин-младший.

— Новенькие, новенькие! Вам водить!

Игра была простая — салочки. И играли деревенские просто: есть они, а есть городские барчуки. Барчуков обижать, конечно, нельзя, учительница заругает, но немножко — можно. И потому салили постоянно барчуков, чтобы водить им — не переводить. Пусть побегают, им полезно.

Они и бегали. Арехин-младший бегунком был неважным, с непривычки даже упал раза три-четыре, спотыкаясь о подставленные ноги, и сумел засалить одного лишь барона, который замешкался, глядя в глубину неба. Барон тут же очнулся и бросился в погоню за самыми шустрыми деревенскими. Догонял легко, но не торопился салить. Догонит — отпустит, потом опять догонит, давая понять преследуемому, что тот в полной его власти. Подставлять ноги ему перестали сразу после того, как он наступил на пару-тройку таких ног, и наступил крепко. А случалось столкнуться, то он всегда оставался на ногах, в отличие от вставшего на пути. Сокол среди цыплят. Наконец, он сжалился, засалил измотанную жертву, и вернулся к Арехину-младшему.

— Народ уважает превосходство, — сказал Тольц.

— Это я заметил, — Арехин-младший отряхнул одежду от пыли, листьев и травы. — Таблицей умножения их не проймёшь.

— Ты здорово бегаешь, — признал, отдышавшись, засаленый пацаненок барону. — Лучше меня. Мы-то думали, что все городские вроде него, — и он кивнул на Арехина-младшего.

— У меня своё умение, — сказал Арехин.

— Какое же? Читать, писать, спасибу-пожалста говорить?

— Я могу слышать тех, кто там, — Арехин показал на землю.

— Червяков, что ли? — усмешливо спросил пацан.

— Тебе ещё рано знать. А то приходи на кладбище этой ночью, может и ты услышишь.

— Не пугай, не пугай, не боимся.

— А зря, — сказал Арехин-младший. — Там тебя девочка ждёт. Приходи, говорит, Миша, мне скучно. Вместе веселей. А то я сама к тебе приду. Постучу в окошко, ты пусти только.

Пацан побледнел.

— Ты… Ты чего… Ты ей скажи, пусть успокоится. Скажешь? — он заглядывал в лицо Арехину, сразу став на вершок ниже ростом.

Арехин молчал и смотрел не на пацана, а сквозь него.

— Хочешь, на колени стану?

— Я ничего не хочу. А она… Приходи не ночью, а днем, в воскресенье. Вдруг и успокоится.

— Я приду! Я точно приду, так и передай!

Веселье разладилось. Деревенские сторонились и Арехина и барона.

— Однако вы, Арехин, нагнали страху на туземцев. Как вам удалось?

— Дело нехитрое. У каждого сельского мальчика или девочки найдутся умершие братик или сестра. Не родные, так двоюродные. И стуки ночные в избе всегда есть, то кошка, то крыса, то дом рассыхается.

— А имя? Миша?

— Это ещё проще, ему кричали — «наддай, Мишка, наддай!».

— Действительно, просто. А вот если бы он спросил, как имя той девочки…

Арехин посмотрел на Тольца.

— Не спросил бы. Никто не хочет этого знать. Взрослые — другое дело, но мы-то не взрослые.

Деревенские тем временем оттаяли. Врожденная живость характера взяла верх, да и вообще — всё ведь кончилось хорошо, разве нет? Они сели в кружок, и другой мальчик, не Миша (Миша по-прежнему дрожал), стал рассказывать истории про Лысый кордон: о говорящем медведе, что из кустов плачем и причитаниями заманивал сердобольных путников, а потом разрывал их на части и выедал сердце, печень и мозги. Рамонцы-то про медведя знали и в кусты не шли, хоть обрыдайся, а париновцы и берёзовцы, бывало, плошали.

Или дядя Матвей, что на хуторе — рыл погреб, и вдруг слышит стук, да громкий такой, словно в бочку пустую колотят, бух, бух! А хутор, понятно, наособицу стоит, рядом никого. Он быстро землю в яму назад побросал, а теперь вот никак покупателя на хозяйство не найдёт. Кто ж купит, когда соседство такое!

Или Ванька Кретинин, тот, что позапрошлой зимой ни с того, ни с сего повесился в сарае. Ну, повесился и повесился, на кладбище его хоронить нельзя, а за кладбищем отец не захотел, и похоронил в лесу, как раз на границе двух кордонов, Зверинца и Лысого. Через неделю пришли, а могила разрыта. Домовина разбита. Подумали — собаки одичавшие. Или волки. Или медведь-шатун, дело-то в феврале было. Только с той поры и отец его умер, и мать умерла, и брат Семен умер. Осталась одна сестра, Мария, она подхватилась, всё продала и уехала в город. Говорят, лавку держит, плохонькую, но зато живая.

Или…

Но тут из школы вышли учительница, Арехин-старший и англичанин. Арехин-старший держал в руках книгу, обернутую газетой.

— Дети, дети, попрощаемся с нашими гостями! — сказала учительница.

Дети дружно, как один, сказали: «До свидания!», и на этом встреча завершилась. Арехин-старший и англичанин шли впереди, Арехин-младший и барон — шагах в десяти за ними. Взрослые спешили, неосознанно, чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы разрыв отцов и детей увеличивался. Да дети и не торопились. Солнце миновало зенит, повеяло свежестью, и торопиться в свитские номера не хотелось. У барона дядя хотя бы ружья чистит, а Арехина после обеда ждал сон. Положим, спать он не спал, но полежать на диване с часок было необходимо: отец считал, что дневной отдых наполняет энергией на весь остаток дня.

7

Помимо шоколада Иван привез служебный пакет, и Ланской неспешно перебирал бумаги. Торопиться в таком деле нельзя. Постороннему человеку бумажная работа может казаться никчёмной, но он-то не посторонний. Он знает, что за каждой бумажкой стоят десятки, сотни, а порой и тысячи часов работы опытных специалистов как его ведомства, так и ведомств иных, в том числе и зарубежных. Оно, конечно, Рамонь место такое, хоть три недели скачи, ни до какой заграницы не доскачешься, но в век железных дорог и скакать никуда не нужно. Купил билет сообразно бюджету, и преспокойно катишь хоть в Варшаву. Варшава не заграница, но из Парижа до Варшавы рукой подать. А из Лондона до Парижа — ногой.

Варшаву он вспомнил не случайно. В бумагах сообщалось, что по сведениям варшавского отделения, в Российскую Империю прибыл анархист для подготовки покушений.

Каких покушений, не писали, и это настораживало больше всего: по неписанным правилам, нельзя было прямо писать, что вот-де готовится покушение на Государя. На министра можно, на сенатора можно, даже на члена Императорской Фамилии можно, а на Государя — нет. То ли из суеверия, то ли потому, что существование Департамента должно было делать подобное покушение невозможным. Тоже суеверие, разумеется. Александра Освободителя убили при свете дня, на виду народа, в окружении конвоя, показав тем самым полное бессилие Департамента. Иные думали, что для того и убили, чтобы явить миру ничтожность Департамента, смерть Государя была средством, а не целью.

Но далее в бумагах он увидел то, что заставило позабыть о мировых проблемах. Имя анархиста, вернее, кличку. Лунный Зверь. Любят анархисты загадочные прозвища. Считалось, что именно он явился причиной смерти дюжины видных европейских банкиров и промышленников, отказавшихся платить дань некоему «комитету по установлению справедливости». Ни бомб, ни револьверов, ни винтовок: во всех случаях жертвы были убиты холодным оружием, даже не оружием, а кухонными ножами, и ножи были из домов самих жертв. Один раз, правда, это был не нож а сабля, второй раз — кинжал, но опять же принадлежали они убитым. Висели на стене. Для красоты. Получается, Лунный Зверь шёл на дело безоруженным. Оно с одной стороны странно, идти на злодейство неподготовленным, а с другой и умно: трудно найти дом, в котором не будет кухонных ножей. Даже в лачуге бедняка нож найдётся почти наверное. В богатом доме кухню тоже найти нетрудно, вокруг кухни всяя жизнь вертится. Не дворец же. Да и во дворце задача не из сложных, раз уж сумел попасть внутрь.

В Рамони дворец есть. Банкиров и промышленников нет, хотя разве Ольденбургские не промышленники? Имение и сахарный завод стоят немало. Но требовать от них дани на некий «комитет по установлению справедливости» вряд ли кому-то придёт в голову. Мы, к счастью, не в Европе. Однако кто-то может решить, что смерть одного из Ольденбургских — или даже не одного — может послужить примером. Уж если до таких людей добрались, то до Губонина или Мамонтова доберутся и подавно. Потому платите налог во имя справедливого будущего.

Грабеж, шантаж, убийство — дела уголовные, но если Лунный Зверь и в самом деле решится на покушение? Шанс невелик, но это его, Ланского, шанс — проявить себя. Потому всё следует делать так, будто Лунный Зверь вот-вот прибудет в Рамонь. Или уже прибыл.

Иностранец? Тогда это англичанин. Чушь и ерунда, на англичанина у Департамента сведения верные. Врач и писатель. Как врач, ничем не примечателен, но писатель известный, а, главное, хорошо оплачиваемый. По английским меркам, а английская мерка — не пустяк. Весь на виду, о нём часто пишут в газетах. Патриот. Хотя чего, конечно, не случается с людьми. Однако оценка — маловероятно. Что не исключает разработки при отсутствии более перспективных персон.

А если не иностранец? Если свой брат, русак? Александр Арехин? Бывает за границей. Можно сверить время пребывания вне пределов империи с активностью Лунного Зверя. Не можно, а нужно. Хотя человек он явно благонамеренный и весьма богатый, да еще жена — дочь миллионщика. Такой, конечно, может впасть в соблазн социальных утопий, но больше теоретически. Дать денег на газету, самому статейки пописывать — да, люди его положения порой подобным занимаются. Но резать людей? Дворянин, он и в анархистах дворянин. Будь ещё револьвер, но кухонный нож? Нет, Арехин маловероятен, как и Конан-Дойль.

Наконец, Егоров. Андрей Владимирович. И сестра Анна. По орденам. Племянник Георгий тоже. Егорова он уже рассматривал — и отверг. Но всё-таки рассматривал. Почему? Всё при нём — и в деньгах нужды нет, и имение, плюс известность в определённых кругах. Почему же Егоров привлёк внимание? Во-первых, авантюрист. Все эти поездки в дикие места — Ост-Индия, Вест-Индия, Африка, храмы, затерянные в джунглях, охота на леопардов и прочих тигров не оставляют сомнений, что Андрей Владимирович — Авантюрист с большой буквы. Поди, и с дикими индейцами не церемонился. Уж если кто и может убить, так это он. Во-вторых, Егоров часто бывает за границей, да в тех местах, где не проследишь. Год провел в сельве? А год ли? Сел на пароход под другой фамилией, и вот он в Европе, собирает дань с богачей, устраивая показательные казни непокорных. Ну да, никаких доказательств нет. А поискать — глядишь, и будут. В-третьих, живет богато. Да, имение, да, хозяйственная сестра, но сестёр на свете много, а дебет с кредитом сходится не часто. Не все же деньги идут на анархистские дела, доля добычи, возможно, достаётся Лунному Зверю. На пропитание, для подготовки новых дел. На деньгах их, анархистов, часто и ловят, когда те живут не по средствам. А здесь вроде и по средствам. Имение маскирует преступные доходы. И, наконец, в четвёртых. Конечно, хорошо, что Егоров помог Ланскому. Но только подобное поведение для людей круга Егорова нехарактерно. Для кругов Егорова характерна фронда, жандармских офицеров терпят, и только. Нет, встречаются и исключения, но именно — исключения. Искренен ли Егоров в своём желании помочь, или искусно притворяется?

Но племянник, Жоржик… На дело ребёнка не берут даже анархисты. Но то на дело. А на разведку, на рекогносцировку? Ребёнок — лучшее прикрытие. Но тогда необходимо и Арехина не забывать. Тоже с ребёнком, тоже частенько бывает за границей… Значит, подозреваемый номер один — Егоров, подозреваемый номер два — Арехин, подозреваемый номер три — Конан-Дойль. При этом следует отдавать отчет не сколько начальству, сколько самому себе, что поймать Лунного Зверя собирается каждый штаб-ротмистр Корпуса, что Лунный Зверь может оказаться совсем другим человеком, и готовить покушение не в Рамони, а в Санкт-Петербурге или вовсе в Крыму, где государь любит совершать пешие прогулки в одиночестве. Понятно, одиночество это относительное, двенадцать человек охраны не дадут подойти к нему никому неизвестному, да и известному тоже, если этот известный не занесен в список допущенных на сегодня. А вчера был иной список.

Но хватит жить днем вчерашним, нужно жить днем нынешним. А ныне сбирается принц Ольденбургский на лунную охоту. Его не позвали, но придётся напроситься. Объяснить это заботой о безопасности государя. Ведь не на кабанов они идут охотиться.

Ланской сложил бумаги в пакет, пакет поместил в портфель, а портфель положил в платяной шкаф. Куда ж ещё его класть, если не в шкаф? Не под подушку же. Это вредно — под подушку. И для портфеля, и для головы.

8

— Что ж, господа, через четверть часа выступаем. Чай, кофе? — принц старался выглядеть радушным хозяином, но получалось у него скверно. Не до радушия, когда впереди такое дело. Но нужно выдержать расписание, а по расписанию свободных пятнадцать минут. Выделены на всякий случай, а он, всякий, возьми и не приди.

Ни чаю, ни кофе никто не пожелал. Хорошо бы хлебнуть стакан шустовского, но это потом, после дела.

— Вот что я, кстати, обнаружил, — Арехин-старший показал книжку.

Остальные посмотрели на неё без интереса. Но посмотрели. Чтобы занять себя. Развлечься.

— Детская книжка, — сказал нетерпеливо принц.

— Именно. «Черная Курица или подземные жители» господина Погорельского, издание Суворина, иллюстрации Николая Чехова.

Арехин раскрыл книжку. Рисунок изображал мальчика, держащего в руке карту подземной страны. Карта была похожа на ту, что обнаружил при помощи хитрой фотосъёмки принц Ольденбургский.

— Позвольте, — потянулся к книжке Егоров. — Да, сходство несомненное. Николай Чехов — не родственник ли он нашему знаменитому писателю?

— Брат, — ответил Арехин-старший.

— Вот и спросим у брата, как возникла идея изобразить эту карту.

— Спросить вряд ли получится. Николай Чехов умер несколько лет назад.

— Тогда придется побеспокоить самого Антона Павловича. Вдруг он знает?

— Чеховы родом здешние, воронежские, — сказал Арехин. — Дед из крепостных выкупился. Так что связь возможна.

Они помолчали. Утром открытие взволновало бы больше, завтра ещё и заинтересует, но сейчас предстояло иное. Предстояло действие, сопряженное с опасностью. А это штука посильнее детской книжки, даже такой интересной, как «Черная Курица» с иллюстрациями Николая Чехова.

На башне приглушенно зазвенели куранты. Ночной режим, чтобы не будить петухов.

— Пора, — поднялся принц, а за ним и остальные. Принц, доктор Хижнин, Егоров — с ружьями, Арехин и Конан-Дойль с немецкими «маузерами», а присоединившийся в последний момент Ланской — с «браунингом».

Картина живописная, хоть Рембрандта зови.

Но Рембрандта никто звать не стал.

Вышли наружу. Небо ясное, луна яркая, тут не Рембрандт нужен, а Куинджи. Куинджи, впрочем, тоже не позвали.

Они дошли до парковых ворот, где их ждала телега с впряженным битюгом. И возница, бородатый мужик, одетый в серое крестьянское платье. С бердышом. Тем самым.

Соломы на телеге было изрядно, и потому все устроились с комфортом. В отличие от прочих телег, эта была на резиновом ходу: колеса были обуты в новомодные шины. Более того, и у битюга на ногах были лошадиные калоши — от них в городе отказались даже отъявленные кутилы. И дорого, и быстро снашиваются, и постоянно теряются, и лошадь в таких калошах чувствует себя непривычно, ступает медленно, боится оскользнуться. Им, кутилам, цокот копыт подавай.

Битюг оскользнуться не боялся, верно, приучен. Ступал твёрдо, уверенно, но благодаря калошам и шинам двигались они бесшумно.

Дорога к реке шла под уклон, и битюгу приходилось сдерживаться, лошадиный опыт и вожжи заставляли притормозить. Не жеребёнок. Тут только побеги, не остановишься, пока не поломаешь ноги. А лошадь со сломанной ногой стоит недорого. По расценкам ближайшей живодерни.

Охотники молчали. И тишину тревожить не хотелось, и говорить было не о чем.

Река показалась вдруг. Дорога выровнялась. Битюг пошёл свободнее.

Мост они прошли — как переплыли. Туман. Редкий, в реке отражалась и луна, и нечто тёмное, то ли охотники, то ли облака. Воздух был влажен и зябок. Легкий туман. Свежий. Молочный.

Дальше дорога была грунтовой, устланной сухой песчаной пылью. Зябкость ушла столь же неожиданно, сколь и пришла. По обе стороны раскинулся заливной луг, и ночные насекомые старались кто во что горазд.

Луг тоже кончился, они въехали в лес. Есть альпийская зональность, вертикальная, когда по мере подъёма или спуска совершаешь путешествие по самым разнообразным ландшафтам. А есть зональность деревенская. Село, река, луг и лес — места настолько разные, что не верится, что расположены они на трех верстах пути.

Огня не зажигали, хотя неверный свет луны, мелькавшей за деревьями, поводырём был плохим. Но возница дорогу знал, знал её и битюг, потому охотники только пригнулись пониже, отворачиваясь от дороги, чтобы шальная ветвь не хлестнула по лицу.

Не хлестнула: лесники дело знали и не давали ветвям расти дико. В стороне от дороги пожалуйста, в стороне воля, но у дороги — шалишь. У дороги всё культурно.

В лесу ночью тревожно. Даже если в руках оружие, и ты не один, а сам-седьмой, не считая битюга. То засмеётся кто-то, то заплачет. Сова, верно. Арехин, как человек преимущественно цивилизованный, в ночных шорохах был нетвёрд. Сын даже и не просился в ночь, хотя ясно было — очень хотел. Легко хотеть в уютной комнате, при свете семилинейной лампы. Тут-то, пожалуй, сразу бы и разохотился. Хотя… Он и сам в детстве был если не храбрее, то бесшабашнее. Мог влезть на высокое дерево, нисколько не беспокоясь о возможном падении. Для него это падение не существовало в принципе. Тогда. Сейчас понадобились бы очень веские причины, чтобы он,

Александр Иванович Алехин, попробовал бы влезть на дерево. Или нет? Едет же он по ночному лесу по причине довольно легкомысленной, если не совсем вздорной. Нет, он не верит в вурдалаков, тут не вопрос веры. Он знает, что вурдалаки реальны, как реальны медведи или росомахи. Кто они, дегенераты рода человеческого, пришельцы с Марса или изверги подземного мира, наука когда-нибудь выяснит, превратив ересь в научный факт. Ересью была шарообразная Земля, ересью было вращение Земли вокруг Солнца, ересью были гигантские драконы, населяющие Землю, ересью было видение сквозь тело, но стоило учёным людям наклеить ярлычки «динозавр», «система Коперника» или «икс-лучи», как все сразу стало если не понятно, то привычно.

Досужие мысли прекратились, стоило битюгу остановиться. Битюг остановился сам, не ожидая команды возницы.

— Мы на месте, господа, — вполголоса сказал принц. — Здесь граница двух кордонов, кордона Лысый и кордона Зверинец.

Охотники посыпались из телеги. Медленно, не яблоками, а осенними листьями. Затёкшие ноги решали сами, стоять или присесть. Но спустя пару минут сердце разогнало кровь по жилам, и разум возобладал над телом.

Всё было обговорено, план составлен, начерчен и выучен. Остался пустяк — воплотить его в жизнь.

Вурдалаки, что бы под этим словом не подразумевать, существа территориальные. Привязаны к местности. К гнезду. Как птицы. И местность свою метят. Оберегают. От кого — неясно. От других вурдалаков? Но не так уж и много неприкаянных вурдалаков на земле. От волков и медведей? Не похоже. Звери сами по себе, вурдалаки сами по себе. Возможно, есть какой-то источник, родник мертвой воды, который сохраняет свойства вурдалака и без которого вурдалак обречен на быстрый распад. Теории. На практике же это означает то, что в полнолуние вурдалак обходит границы владений своих. Насчет полнолуния опять были теории, самая простая заключалась в том, что вурдалаки всегда обходят свои владения, просто при полной луне вурдалаков видно, а в новолуние нет. Как бы там ни было, принц рассчитывал, что вурдалак, буде таковой существует, непременно появится здесь и сейчас. Ну, а не появится, значит, не существует. Значит тогда, пять лет назад, гнездо было разорено полностью, а новое зародиться не успело. Никто, опять же, не знает причины возникновения вурдалачьих гнёзд, сами ли они создаются в силу особенности места, или поселенцы приходят издалёка.

Вокруг стало светлее, лес поредел, и вскоре они вышли на поляну. «Грязная плешь» — так она значилась на плане, и так её называли принц и доктор Хижнин. Грязи никакой не было: невысокая трава, частью и сухая, при свете луны казалась серебряной. Росы тоже не было, рано.

В небесах было ветрено, облака то закрывали луну, то улетали прочь. А здесь, на поляне — ни дуновения. И дальше, в лесу шелест листвы шёл сверху, с макушек деревьев.

Прятаться нужды не было, да и где спрячешься на поляне. Идти в лес? Там-то вурдалаку и раздолье, подойдёт, не заметишь.

Следовало оставаться здесь, всем видом бросая вызов: это мы, мы здесь хозяева. Сам приманка, сам охотник. Вурдалаки такого не любят. Кидаются в бой, несмотря на численное превосходство врага. Рассчитывают на свою ловкость, свирепость и неуязвимость. Не то, чтобы они действительно были неуязвимы, нет. Если прострелить сердце или, того краше, отрубить голову, конец вурдалаку наступит быстро. Но вот шока от попадания пули в ногу, грудь или живот они не испытывают. Или не подают вида. Или вид подают, но схватку не прекращают. Особенности кровообращения. И лимфообращения. Лимфа у вурдалаков берёт часть функций крови. Если у человека кровь бежит по крупным артериям, постепенно переходя в артерии мелкие, то у вурдалаков все артерии крохотные. Но их много. И потому разрыв одной артерии, и даже десяти для вурдалака не страшен. Артерии мгновенно затрамбовываются, а кровь и лимфа бегут в обход. Об этом поведал доктор Хижнин на вечернем собрании. Он о многом поведал, но Арехин слушал невнимательно. Его интересовали выводы. А выводы были простые: не жалеть патронов. Раздробленная кость, пробитый череп, простреленное сердце — все это если не убьёт вурдалака, то ослабит.

Прошло полчаса. Что ж, они готовы стоять до рассвета. Это было бы даже замечательно — простоять до рассвета, ни в кого не стреляя.

Небо прояснилось, и это тоже хорошо. У них было шесть карбидных ламп, но держать их в руках неловко — как стрелять? А поставить на землю — как направлять свет? Потому и выбрали ясную лунную ночь.

Они немного двигались, так легче. Шаг влево, шаг вправо. И кровь разгоняет, и мышцам легче. Пожалуй, они и вовсе на землю присядут, в кружок, спинами внутрь, лицами — и оружием — наружу.

Но тут раздался крик.

Кричал ребёнок. Не маленький, не грудной. Лет семи. Или пяти. На слух не разобрать.

— Мама! Мамочка! Я боюсь! Он страшный! Я боюсь!

Крик доносился из кустов орешника, недалеко от опушки. Метрах в тридцати.

— Принесла нелегкая, — сказал принц. — Никогда местные здесь ночью не ходят, тем более, дети. Эй, иди сюда! — закричал он в полный голос.

— Мама! Мамочка! Помоги!

— Иди сюда! — крикнули уже все хором.

— Не могу! Меня не пускают! Оно меня не пускает!

— Кто — оно? — крикнул принц.

— Мы так и будем перекрикиваться? Там ребёнок, — Егоров взвёл курки ружья. — Вы останьтесь здесь, ни к чему идти строем. А я посмотрю.

— Но вурдалак… — начал доктор Хижнин.

— Я однажды застрелил пантеру-людоеда. Думаю, и с вурдалаком справлюсь, с каким-нибудь деревенским мерзавцем, — и Егоров пошел на зов ребёнка.

Шёл он бесшумно, крадучись, но выходило быстрее, чем бегом городского охотника. Даже не быстрее — а неизбежнее. Словно гигантская волна с японской картинки. От такой не спасешься, не убежишь, только и остается любоваться приближением смерти. Японский взгляд на мир. Что японцу красота, русскому смерть.

Арехин проверил, готов ли маузер к стрельбе. Готов совершенно. Тогда и он пошёл вслед за Егоровым. Не так ловко, не так быстро, но ружьё — хорошо, а ружьё и пистолет лучше. Особенно, когда этот пистолет — маузер.

Арехин не прошел и десяти шагов, а Егоров уже скрылся в кустах. Ничего, тут ведь не состязание.

Когда Арехин дошел до границы леса, детский зов прекратился. Внезапно, вдруг. Арехин остановился. Стал слушать — куда идти. Одно дело выбирать направление, стоя в центре поляны среди собратьев-охотников, другое — тут, перед стеною тьмы.

Выстрел, секунду спустя — второй. И тишина. Ни крика, ни стона, ни рычания. Даже цикады замолчали. Или их не слышат оглушенные уши.

Арехину удалось заметить отблески пламени, вылетевшего из стволов в момент выстрела. Он выждал четверть минуты. Потом ещё столько же. Не хватало попасть под выстрелы Егорова.

Цикады затрещали вновь.

— Андрей Владимирович! — позвал он. Но Егоров не ответил. И ребёнок молчал.

Двигаться вперед не хотелось. Темно. Сучки всякие. А, главное, страшно. Очень страшно. Дрожь пробрала — зуб на зуб не попадает. Или похолодало?

Он взялся за маузер двумя руками: пистолет неприятно потяжелел. Неприятно — потому что это он ослаб, а что приятного в собственной слабости, да ещё в решающий момент. И ноги словно налились винцом. Обыкновенно говорят — свинцом, но нет, преувеличивать не нужно. Винцом. Тем, что туманит голову и грузит ноги.

Он сделал шаг по направлению вспышки. Потом другой.

А затем его позвали. Принц, доктор Хижнин, Конан-Дойль и ротмистр Ланской. Звали хором, но он внезапно обрёл способность различать всякий голос. От темноты ли, от страха, или место такое.

Собственно звали не его, звали вообще. «Господа, все сюда, немедленно идите сюда!». И так три раза. Когда стали звать в четвёртый, он повернул назад. Тут, действительно, один не воин. Он-то пантер не стрелял. На тетеревов охотился, бывало, на рябчиков, на уток, но как дилетант, разогнать хандру с хорошим товарищем. А маузер — игрушка взрослого мальчика, не более. Солидная немецкая игрушка, которой не стыдно похвастаться перед знакомыми, и только. Хотя он как-то убил из маузера бешеного волка. Случайно.

Выбравшись из леса (он и вошёл-то в лес на малость), Арехин почувствовал облегчение. И ноги бодрее пошли, и пистолет перестал оттягивать руку, и дышать можно свободно, не таясь.

— Что случилось? — спросил он. Видите, не сам вернулся, вы позвали, а то я бы непременно отыскал и Егорова, и ребёнка, и того, кто прячется во мраке.

— То и случилось: сначала ушёл один, за ним второй.

— Кто второй?

— Вы, Александр Иванович. Потом кто-нибудь пойдёт за вами, так мы поодиночке и сгинем, — ответил принц.

— Что ж делать? Они же пропадают!

— Кто — они? — вмешался Ланской.

— Ребёнок этот и Андрей Владимирович.

— Егоров — согласен. А про ребёнка мы ничего не знаем. Может, и нет никакого ребёнка.

— А кто же звал?

— Вы же охотники. Манок, он не только для птиц годится.

— Ой, дяденька, дяденька, что это с вами! Помогите, помогите — словно услышав Ланского, снова закричал ребёнок. Или не ребёнок.

— Так мы что, будем держать круговую оборону? — спросил он.

— Будем, — подтвердил принц. — Вот сделаем вылазку, и потом будем держать.

Слова о вылазке успокоили.

— Зажжём лампы, и на вылазку.

Зажечь карбидную лампу — дело несложное. Их, ламп «Отто» немецкой работы, хватало на каждого, даже одна лишняя оказалась, та, что предназначалась Егорову. Зажгли и её, зажгли и оставили на поляне. Как маяк.

Идти с лампой в руке хорошо, когда в другой револьвер, даже такой, как «Маузер». С ружьём не получится. Потому ружейные охотники прицепили лампы к поясам. Получилось вполне сносно. Свет лампы давали сильный, видно далеко. Шагов за двадцать.

Они встали на расстоянии трех шагов друг от друга. Не очень широко, но и не очень узко.

— Идём неспешно, дружно, никто не отстаёт, никто не убегает. Стрелять только тогда, когда видишь в кого и понимаешь, зачем, — наставлял принц.

И тут их нагнал туман. От реки до поляны было версты полторы, туман не шёл, а полз. Полз, полз, и дополз. И был он много гуще, нежели тогда, когда они переезжали реку по мосту. Окреп в пути. Заматерел.

— Поторопимся, — сказал принц, и они пошли в лес, опережая туман. Но не вполне и опережая: тот уже клубился в лучах карбидных ламп.

Быстро вошли в лес.

— Идти следует туда, — сказал Арехин, помня направление.

Никто не возражал. При свете ламп лес наполнился призраками: ламп-то много, и они движутся, стало быть, много и пляшущих теней. Действительно, не перестрелять бы нам друг друга.

Впереди показалась тропа. Не звериная, человеческая, можно идти в рост.

В шаге от тропы Арехин увидел ружье Егорова.

Где ружье, там и охотник. Ружьями не бросаются.

— Стойте! — сказал он.

Все встали. Все, кроме тумана. Он пробирался низом, и минутой позже никакого ружья никто бы не заметил, разве что наступив на него.

Арехин поднял ружье. Переломил. Стреляные гильзы подтвердили то, что он слышал десять минут назад: Егоров стрелял. Дважды. Сначала из одного ствола, затем из другого. Промахнулся? Но лес не поле, в лесу промахнуться сложно, дистанция видимости маленькая. Шагов десять. Промахнуться с десяти шагов по мишени крупнее зайца охотник не может. А мишень была явно крупнее зайца. Возможно, и быстрее. Промахнуться можно по очень быстрой мишени.

Все, видно, подумали о том же, и стали вглядываться во все стороны, пытаясь отыскать мишень Егорова. Или самого Егорова. Не было ни мишени, ни охотника. И ребёнка тоже не видно и не слышно. Замолчал ребёнок. Манок замолчал.

Ланской смотрел на ветки, на землю, на лесную стлань — прелую листву, гниющие сучки, свежую траву.

— Следов крови нет, — сказал он.

Остальные промолчали. О чем говорить? Нет здесь, у них под ногами. А отойди шагов на десять, может, и найдёшь. Или на двадцать. Да только вряд ли: туман их нагнал и теперь густел на глазах. Густел и поднимался. Пока он был по щиколотку, а оглянись — уже и по колено.

Они прошли ещё двадцать шагов. Остановились, покричали. Из-за тумана звук шёл поверху, а внизу вяз, терялся. Но всё равно, слышно их было далеко. И они слушали внимательно, в десять-то ушей. Услышали, как вдали заржала лошадь, верно, битюг. Но заржала не испуганно, а в ответ на крик, мол, здеся мы, дожидаимси, не пора ли вертаться.

Не пора.

Принц вскинул винтовку и выстрелил. За ним начали стрелять и остальные, но куда, в кого? Арехин не видел ничего, мешал куст. А обойти слева ли, справа — наверное попасть под огонь. Оставалось сжимать в руках маузер и ждать.

После десятого выстрела Конан-Дойля — он нарочно считал — всё стихло. Охотники перезаряжали оружие, но не лихорадочно, а деловито, спокойно. Спешки не было никакой. Добыча если ушла, так ушла, а если осталась, то осталась.

Похоже, он был единственный, не сделавший ни единого выстрела. С маузером в руке он обошёл куст слева, со стороны Конан-Дойля.

— Кого мы подстрелили? — спросил он.

— Чудовище, — ответил англичанин. — Я никак не могу перезарядить пистолет. Руки дрожат.

— В моём патронов изрядно, — ответил Арехин.

— Тогда вперёд.

Теперь Арехин видел, куда велась стрельба: впереди мерцал свет. Тёмно-красный, почти вишнёвый. Но что это?

Вместе с Конан-Дойлем они подошли ближе.

Гамадрил, да ещё светящийся? Здесь? Нет, среди помещиков водились чудаки, но чтобы настолько?

Он продолжал воображать, что это какой-то особенный вид обезьян, с собачей головой и собачьими лапами, но лишь потому, что разум отвергал очевидное.

— Это Егоров, — сказал Конан-Дойль.

Тут подошли и остальные.

— Егоров. Вернее, то, кем он обернулся, — подтвердил доктор Хижнин.

Арехин смотрел, не веря глазам. Да и не нужно верить. Нужно знать.

— Меня более волнует другое, — медленно сказал он.

— Другое? — спросил принц.

— Барон Тольц.

9

Арехин-младший был жив. Хижнин и Конан-Дойль обработали раны, перевязали его, и смерть от кровопотери ребёнку не грозила. Впрочем, она и раньше не грозила — укусы были поверхностные. Грозило другое, то, о чём и думать не хотелось. А нужно.

— Я ввёл вакцину, — сказал Хижнин. — Она нейтрализует бешенство, но я полагаю, что и в данном случае можно рассчитывать на успех.

— Полагаете? — спросил Арехин-старший.

— Давать твёрдые обещания, когда нет твёрдых оснований, не в моих правилах. Но данный случай не первый. Мне известны четыре инцидента, подобные данному, и два из них завершились выздоровлением, или около того.

— Около того?

— След инфекция оставляет, к этому следует быть готовым. Знаете, как привитая оспа оставляет рубец на коже. Но это не болезнь в полном смысле.

— Вы сказали — два случая из четырех окончились выздоровлением. А остальные два?

— В остальных вакцину ввели спустя неделю после укуса. Мы же — в первый час. На этом и основываются мои надежды. Мальчик будет болеть, возможно, долго болеть, но он излечится.

Арехин понимал, что Хижнин знает много больше, чем говорит, и именно эти знания и дают основания для надежды. Но допытываться не стал. Не сейчас.

— Ребёнку нужен покой, полный покой, — напомнил Хижнин, и вместе с Конан-Дойлем вышел из комнаты. С мальчиком остался отец и сиделка, исключительно опытная и внимательная, как заверил Хижнин.

Оба врача прошли в библиотеку.

Хижнин, как человек свой, достал из неприметного места штоф шустовского коньяка и два стакана. Россия вам не Англия, в России коньяк наливают щедро, до верха.

Конан-Дойль выпил по-русски, залпом, хотя коньяк был вовсе не так дурён, как пишут путешественницы (путешественники же более налегают на «belogolovku»). Хижнин же сделал пару глотков и отложил стакан в сторону.

— Вы действительно считаете, что ребенок поправится?

— Я не гадалка, — ответил Хижнин, — но шанс есть, и шанс неплохой. Возможно, в конечном итоге мальчик даже выиграет от этого случая.

— Что же тут можно выиграть?

— Ночное зрение, мгновенная реакция, острый слух… Способность к изменчивости в зачаточном состоянии таится в каждом из нас. То, чем заразился Егоров в Южной Америке, раскрепостила и развила способность к реморфозу.

— Реморфозу?

— Возможностью сделать шаг назад по эволюционной лестнице. Или два шага. Назад и в сторону.

— И чем же заразился господин Егоров?

— Не знаю. Сразу по возвращении из путешествия он рассказал, что его укусила летучая мышь, он болел лихорадкой, но индейские лекари его вылечили. Впоследствии он никогда не упоминал об этом случае.

Разговор шел на немецком языке, хотя Хижнин подозревал, что англичанин если и не говорит по-русски, то хорошо понимает. Были признаки.

Конан-Дойль посмотрел на свой стакан. Доктор понял намёк и вновь наполнил стакан, но теперь наполовину.

— А что стало со вторым мальчиком, с бароном?

— Ланской уверен, что это он звал нас в лесу. Заманивал. Когда же мы открыли стрельбу, он убежал, вернулся в свитские номера. Разбудил Арехина-младшего, искусал его — и скрылся.

— Вы думаете, он хотел убить юного Арехина?

— Хотел бы убить, убил. Я думаю, что он решил сделать подарок новому другу. От чистого сердца, так сказать. У него ведь нет друзей, я имею в виду барона.

— И теперь…

— Теперь это дело Департамента. Ланской, опять же, считает, что Егоров — агент Интернационала, и хотел убить нас всех, уж не знаю, зачем. Поскольку Ланской считает вас сотрудником секретной службы Её Величества, то он попросил меня довести до вас, что данный случай необходимо сохранить в тайне. Согласно кронборгскому соглашению. Что это за соглашение, мне неведомо, но вы должны знать.

Конан-Дойль не стал ни возражать, ни соглашаться. Он просто допил коньяк, опять по-русски, залпом.

1

— Женщины, они и после революции бабы, — решил товарищ Оболикшто, прочитав третью за неделю записку о происках некоего мазурика. Мазурик звал себя волхвом Дорошкой, жил подаянием и гадал на прошлое, настоящее и будущее. За гадание не брал ни гроша, только сухари, если кто даст, но нагадывал такое, что женщины — а обращались к Дорошке преимущественно они — уходили в расстройстве или в восторге, но обязательно и твердо веря, что все, сказанное волхвом, есть истина. Отсюда и скандалы в семьях. Мужья сначала гневались, потом пытались словом и делом образумить жен, а под конец в отчаянии писали записки товарищу Оболикшто с требованием разоблачить и наказать. Все бы ничего, только и жены и мужья жили за кремлевскою стеной и были видными и выдающимися деятелями, а один так даже вождем, хорошо, хоть не из самых главных. Но как знать, вдруг завтра…

Товарищ Оболикшто оборвал думу. Этак сам не заметишь, как впадешь в мелкобуржуазный пессимизм, а пессимизм, что гниль или ржа, все портит. Незаметно, тихонько, а глядишь — перед тобой уже не боец революции, а так… человек в очках. То есть против очков товарищ Оболикшто ничего не имел, если зрение ослабло, отчего ж и очками не попользоваться, но вот то, что прилагалось к очкам — шляпа, бородка, «будьте любезны» и, особенно, «естественные права гражданина» — недолюбливал. Ему пришлось посидеть на одном совещании, где долго, нудно и непонятно говорили об электрическом социализме, и главными были эти — в очках, с бородками и правами гражданина. Про права они не говорили, но даром, что ли, товарищ Оболикшто в партии с пятого года? Нагляделся на сочувствующую интеллигенцию, насквозь видит. То есть душой они за народ, что правда, то правда, но за народ выдуманный, вычитанный из книжек, написанных такими же сочувствующими в очках. Там у них все добренькие, как сахар в меду, и стоит очкастому сочувствующему помочь мужику на пятачок, так мужик в ответ непременно жизнь положит за други в очках.

Так не бывает. Но не в этом дело, очкастые говорили в тот раз не о мужике, а об электричестве, что нужно побольше заводов электричества настроить, электростанций. То правильно, строить нужно. Но строить нужно строгостью, под конвоем, а не гражданскими правами.

Ладно, будут указания насчет электростанций, тогда и посмотрим, пойдет их мужик строить с песнями, или как. Сегодня другая забота: волхв Дорошка. Волхв — это вроде чухны, кажется. Или из Волхова? По-настоящему этим должна даже не Чека заниматься, а кремлевская охрана. Политика — первое, Кремль — второе. Зачем МУСу на кол лезть? Но волхв Дорошка живет в городе, и вообще… дело деликатное. Лучше бы без Чека обойтись. Волхва-то они бы распотрошили мигом, так ведь найти нужно. А кремлевских жен потрошить не положено. Нет такого указания. Значит, что? Значит, вспоминают товарища Оболикшто. Товарищ Оболикшто все может и все умеет. Особенно работать с людьми. Люди у товарища Оболикшто спать не будут, есть не будут, пока не выполнят порученное задание. Придется — с бандой схлестнутся, пуль не боясь, вот каких людей подобрал и вырастил товарищ Оболикшто. Подход — вот точное слово. Нужный революционный подход. Кому поручить это дело? Другой бы взял того, кто посвободнее, приказал бы построже — и ждал результата. Товарищ Оболикшто прежде, чем приказывать, думает, сумеет ли подчиненный выполнить приказ. Тогда и строгость помогает, и душевный разговор, по всякому случается. В итоге преступник наказан по законам революции, сотрудник исполняется верою в свои силы, а товарищ Оболикшто… ну, товарищу Оболикшто только и нужно, чтобы дело двигалось вперед без помех.

Вот и сейчас — сотрудников он знает, и потому знает, кто не подведет. Есть один, словно нарочно для такого дела созданный, Александр Арехин.

Нарочно созданный Александр Арехин тем временем пошел слоном… Ход хороший, потому что простой. Истина это простота, простота истинна — вот то, что мы знаем на земле, вот все, что нам требуется знать.

Первокатегорник Вороновский задумался ненадолго, простоту хода оценил, остановил часы и протянул руку, поздравляя с победой.

Если бы можно было останавливать не часы, а время…

Арехин поговорил с судьей о следующем туре, оглянул зал

Зал для игры был полутемным — таким, каким он любил. Время вечернее, все игроки пришли на игру после службы, каждый со своею свечой на случай перебоя с электричеством. Перебой случился, и свечи потихоньку догорали.

Да. Это вам не Карлсбад. Но проводить в Карлсбаде лично-командный чемпионат работников красных учреждений в ближайшее время вряд ли удастся. Мировая революция понуканий не терпела. Не созрели, значит, условия в Карлсбаде.

Игроки сидели в пальто, в шубах — у кого остались, один он в кожанке и при маузере — том самом, наградном. Это требовалось для дела: чемпионат был детищем Кюзи Берзиньша. Кюзя доставал пайки для игроков, добился, чтобы участников в дни игр отпускали со службы после полудня, опять же — помещение и призы. Следовало держать марку, поскольку играл Арехин от МУС-Чека, спортивного объединения двух организаций, созданного на время турнира. А раз Чека — то как же без кожанки и маузера? И для сомневающихся соответсвующий сигнал: раз уж Чека поддержало шахматы, значит остальным учреждением саботировать мероприятие никак нельзя, напротив, красное учреждение без собственного шахматного турнира обойтись не может. Спросят, и еще как спросят. Вон тот, в кожанке, при маузере и спросит.

Темным, холодным коридором он прошел к выходу. Никто за ним не последовал, не спрашивал мнения о сыгранной партии, не просил надписать афишку турнира — да и не было ее, афишки. С другой стороны, был бы он в цивильной одежде, может, и подошли бы. А то — с маузером на игру ходит. Поди, выиграй у такого — к стенке поставит, и весь разговор. Среди шахматистов первой категории, пожалуй, слух не поползет, а вот шахматисты третьей или четвертой уже разнесли по Москве версию. А учитывая, что последних много больше, нежели первых, и текстов партий нигде не публикуют, не удивительно, что соперники играют против него скованно, заранее обрекая себя на поражение. Пользы от таких турниров чуть — для него. Но ведь есть и другие шахматисты. Нужно подумать и о них. Если Кюзя старается, то уж Арехину манкировать турниром никак нельзя. Пусть смотрят на шахматиста с именным маузером и получают после каждого тура паек участника — небольшой, но дома встретят приветливо. Кормилец пришел, а не бездельник.

Арехин прошел длинным пустым коридором. Ни корреспондентов, ни въедливых знатоков, ни любопытствующей публики. Никого.

Он вышел из подъезда бывшего Приюта Иерусалимских Паломников, ныне же Дома Пролетарской Мысли. Фонарь не горел. Стареющий месяц светил вполсилы, но Трошин мигом углядел Арехина, и через несколько секунд Фоб и Дейм уже били копытами о мостовую. Мартовский снег еще держался, но скоро, скоро придется менять сани на дутики.

Пока он устраивался, вышли еще двое. Свои же братья-шахматисты. Молча смотрели вслед, и лишь потом заговорили — негромко, вполголоса. Скрип полозьев, свист ветра, топот копыт не помешали услышать очередное «продался большевикам, и как удачно продался». Ну-ну. Иуду в спину пускали не впервой, но всегда шепотом, в уверенности, что не услышит. Разве они виноваты, что Арехин слышит? Что ж их теперь, на дуэль вызывать, через платок стреляться? Да не станут они стреляться. И повод глупый. Какой же он Иуда? Иуда пешком ходил, маузера на виду не носил, и пары браунингов-спесиаль в потайных карманах тоже, оттого и был повешен. Нежелательных свидетелей устраняют, не так ли? Его, пожалуй, тоже захотят устранить. Но не сегодня, не завтра и даже не послезавтра. Это если брать в расчет власть. А так, конечно, желающих много. Да за один выезд собственный на клочки бы порвали, кабы не боялись. Хотя порой отчаянные головы и находятся. Клуб самоубийц Фоба и Дейма.

Нет, Иудой Искариотом Арехин себя не чувствовал совершенно. Какой же Иуда без Иисуса? Самодержавие в роли мессии? Даже не грустно. Вот Иудой Маккавеем — другое дело, на Маккавея он согласен. А в спину шипят только пресмыкающиеся. По свойству натуры.

Трошин привез в МУС. Конечно, можно было бы и домой, но что ему делать дома? Фройлян Рюэгг выехала с делегацией в Гельсингфорс, разбирать нынешнюю партию нет смысла — соперник сделал грубую ошибку на восьмом ходу, все остальное свелось к тому, чтобы показать сопернику, насколько сильно тот ошибся. Почитать последнюю книгу господина Уэллса, любезно присланную автором? Так ее выпросил на три дня Ленин, через которого, собственно, и была передана книга. Поэтому оставалось одно — выйти на службу. Дело обязательно найдется.

И оно нашлось.

2

— Как раз для вас, Александр Александрович, — товарищ Оболикшто был мягок и убедителен. А ведь мог бы просто приказать. — За стены Кремля кому ж и идти? А если кто и пойдет, пустят ли? А пустят, так растеряется человек, не зная ни людей, ни места. Во-вторых, уж больно заверчено дело, тайна на тайне. Откуда этому Дорошке знать про жизнь вождей такое, что и жена не знает? Я думаю, что он — шпик, провокатор, агент охранки еще с царских годов, ну, а вдруг дело в другом? Здесь деликатность требуется, ум, проницательность. И, наконец, нам это дело поручили, так сказать, доверяя. Чека не доверили, кремлевским не доверили, а нам — доверяют. Сами понимаете, отмахнуться никак невозможно. Ум, душа, чистые руки и вообще… Ваше это дело, Александр Александрович.

— Мое, — согласился Арехин и взял тоненькую папочку, в которой и был-то один листок, который с большой натяжкой можно было назвать заявлением. Следовало из того листка, что некий гражданин неопределенной наружности, именующий себя волхвом Дорошкой встретил однажды жену гражданина во время посещения оной картинной галереи. Встретил и сказал, что откроет ей тайны, ее касаемые, и даже сверх того, чтобы не была она бабочкой, бьющейся в закрытое окно, когда рядом — открытая форточка.

Сказал и затерялся в толпе. Только с тех пор он время от времени является жене во сне и говорит такое, чего жене его знать никак не положено. А если другие узнают о том, что жена его в курсе некоторых событий, то подумают, что это он рассказал, и он может потерять доверие партии. Поэтому волхва Дорошку следует немедленно изловить и наказать так, чтобы впредь он никому и ничего не мог рассказать ни наяву, ни во сне. И подпись: Кременев Владимир.

Других материалов в папке не было. Либо товарищ Оболикшто счел, что их лучше к делу не приобщать, либо их и вовсе не было, других заявлений. Во всяком случае, письменных.

Арехин посмотрел на часы. Домой. Ванна, легкий ужин — и в Кремль.

По пути домой ему стало смешно. Ведь, по сути, дело возбуждалось по факту сновидений гражданки Кременевой. Товарищ Оболикшто решил посмеяться. Заставить Арехина расследовать сны.

Только сны — они разные бывают. Иные сны и расследовать можно, да еще не забыть пару браунингов-спесиаль прихватить на всякий случай.

Он и прихватил. Побрился, одежду переменил на цивильную, от ужина, подумав, отказался.

3

За час до полуночи Фоб и Дейм домчали его до стен Кремля.

Последние месяцы завелась у вождей привычка — работать допоздна, до полуночи, и все чады и домочадцы тоже спать не ложились, а занимались важными делами, всяк своими. Спали только дети, которым реже мамы, чаще бонны на ночь рассказывали сказки про Красного Илюшу Муромского и Белого Змея Горыныча. Не выходило без прислуги никак. И то: если уж в ссылке, в Шушенском у Ильича была прислуга, как без нее в Кремле-то обойтись? Арехин понимал обязательность института прислуги, но было интересно — как объясняли это победившему пролетариату?

Вот у волхва Дорошки и спросишь, одернул он себя. Найдешь сначала, а потом спросишь.

Кременевых он знал шапочно. Сам Кременев считался лушим партийным теоретиком, чем гордился несказанно. Правда, в частной беседе Ильич сказал, что девичья, допартийная фамилия теоретика — Бревнов — совершенно точно определяет уровень мышления Кременева, да уж пусть какой ни есть, но свой. Ясный. Нет гербовой, зато пипифакс под рукой, нескладно сочинил Ленин.

Жена Кременева — другое дело. Дочь преуспевающего киевского врача, она решила пойти по стопам Софьи Ковалевской, и пошла, да так, что и превзошла бы соотечественницу. На беду, отец ее с родными решил съездить в Кишинев, по Пушкинским местам. А там — погром. И ушла Лия Розенберг в революцию, и превратилась в товарища Зет, специалиста по шифровке. Прекрасного специалиста, уверял Владимир Ильич, для каждого респондента у нее был свой, особый ключ, вручаемый респонденту, и если вдруг что-то становилось известно охранке, тут же становился известен и источник. Тогда начиналась любопытная игра — через этот источник охранке скармливали «тухлую рыбу». Арехин виделся с ней мельком, один раз у Троцкого, другой — у Дзержинского, когда нужно было спасать Джунковского. Товарищ Зет, кстати, поддержала Арехина, и генерала перевели из тюрьмы в больницу. Все-таки успех. Товарищ Зет производила впечатление человека целеустремленного, исключительно здравомыслящего, и потому Арехину было любопытно, как это здравомыслие увязывалось с волхвами, являющимися во сне и наяву.

Товарищ Зет работала. Работала дома. В своем кабинете. Так сказала горничная, открывшая дверь квартиры.

— Как прикажите доложить?

Однако!

— Я без доклада. Мне можно. Куда идти?

Горничная с сомнением посмотрела на Арехина, но спорить не решилась. Провела в кабинет.

— Вот, Лия Баруховна, говорят, срочно.

Товарищ Зет сидела за столом, но что это был за стол… Чипэндэйл, не иначе. На столе толстая тетрадь, которую при виде Арехина Лия Баруховнатотчас же закрыла и спрятала в ящик стола.

Профессионал!

— Вам действительно срочно? Я работаю, товарищ…

— Арехин Александр Александрович. Сотрудник Московского уголовного сыска.

— Но я не обращалась в московский уголовный сыск, равно как и во всякий другой.

— Вы не обращались. Но дело определенным образом может касаться и вас.

— Какое дело?

— Дело о волхве Дорошке.

Товарищ Зет с любопытством посмотрела на Арехина.

— А ведь он предупреждал… Предупреждал, что придете именно вы, черный человек Арехин.

— Черный человек? — Арехин протестующе выставил руки вперед. — Отчего ж — черный?

— Душа у вас закрытая.

— А у вас, простите?

— Я думала, тоже — закрытая, но судя по тому, как Дорошка легко проникает в мои сны… Вы присаживайтесь, присаживайтесь.

— Благодарю. Значит, этот самый Дорошка проникает в ваши сны?

— Звучит глупо, даже безумно, но это так.

— Иными словами, он вам снится?

— Снится. А разве это преступление?

— Так ведь все зависит — какой сон. Вдруг он вас подбивает на что-нибудь нехорошее, и вообще…

— Ни на что такое он меня не подбивает. И вообще, сон есть дело личное.

— Не отрицаю. Но вот последствия сна…

— А именно?

— Например, человек убивает другого человека. И говорит, что это повелел ему дух Емельяна Пугачева, явившийся во сне.

— Тогда это область медицины, психиатрии, а не уголовного сыска.

— Но если раз за разом совершенно незнакомые люди в совершенно различных городах совершают подобные деяния, начинаешь задумываться.

— О духе Емельяна Пугачева?

— О чудесах науки. Если есть радиолучи, позволяющие передавать сообщения от аппарата к аппарату, то вдруг есть и другие лучи, позволяющие передавать мысли от человека к человеку?

— Вы пришли поговорить? Вам скучно?

— Я пришел поговорить, но мне не скучно. Мне нужны от вас свидетельские показания: кто таков волхв Дорошка, где вы с ним встретились, и как он влияет на вас?

— Начну с последнего: никак. Просто мне приснился сон. И он, как говорится, оказался в руку.

— Вещий сон?

— Можно сказать и так. Но раз вы пришли сюда, вероятно, вам известны и подробности сна?

— Подробности как раз неизвестны.

— Хорошо. Я понимаю. Вы на службе. В общем, мое мнение, что сон только оформил некоторые подозрения, не более того. А впрочем… Мне приснилось, будто я зашла в кабинет мужа, а там его не было. И вот голос — можно допустить, что это был голос человека, именующего себя волхвом Дорошкой — голос сказал, что за картиной на стене находится вмурованный в стену железный ящик. Сейф. А ключ к нему в потайном ящике стола мужа. Наутро, когда мужа не было дома я — наверное, тут я действительно попала под влияние настроения — ради развлечения проверила то, что было во сне. И все совпало — и сейф за картиной, и ключ в потайном ящике стола, ящике, о котором я прежде ничего не знала. Я открыла сейф. В нем оказалось около двух сотен николаевских империалов, пачки денег — доллары Северо-Американских Соединенных Штатов и английские фунты, фунт алмазов и несколько паспортов, на разные фамилии, однако фотокарточки были моего мужа. В качестве жены в паспорт была вписана не я.

— Не ваша фамилия?

— Нет, не мое описание. Возраст и все остальное… Это помощница моего мужа. И когда муж вернулся, я спокойно спросила его — и про паспорта, и про бриллианты. А он сказал, что все это сделано по заданию партии. Предстоит-де выезд за рубеж для постановки революционного дела. Для этого и бриллианты и все остальное. А помощница записана женой для конспирации.

Я, конечно, не поверила.

— Почему?

— Будь это так, и документы, и драгоценности хранились бы не в его кабинете. Ведь поездка, как поспешил успокоить меня муж, только планируется, и, если и состоится, то не раньше лета. Кто ж заранее раздает бриллианты, фунтами?

— Тогда что ж это такое?

— Хомячкует муженек. Захоронку сделал, вдруг белые победят? Тогда он и убежит за границу. С деньгами, новой биографией, новой женой.

— Кстати, а бриллианты… Какие?

— Хотите посмотреть? Муж их унес, перепрятал, вместе с золотом и паспортами. Бриллианты как бриллианты, карат в пять-шесть…

— Понятно, — по крайней мере, одной заботой меньше.

— А мне нет. Мне непонятен ваш интерес к глупым бабьим снам.

— Но я уже объяснил…

— Если бы враги революции придумали прибор, выпытывающий мысли, они бы не мне рассказывали, а у меня спрашивали. Поверьте, у меня есть что спросить.

— Верю, я ведь и сам с вами говорю не для времяпрепровождения. Хорошо, вы считаете, что никакого мыслепередающего устройства у врагов революции нет.

— Да, я считаю именно так.

— Тогда откуда вы узнали о сейфе, ключе?

— Думала, наблюдала — подсознательно. Копилось все понемножку, а потом и созрела мысль. А что во сне — никакой мистики. Дмитрий Иванович Менделеев тоже свое открытие во сне сделал.

— А секрет потайного ящика стола?

— Это проще простого. В моем столе потайных ящиков тоже немало. Принцип, собственно, один.

— Допустим. Оставим пока сны в стороне. Но сам волхв Дорошка… Где вы с ним встречаетесь?

— Встречаюсь? Я и видела-то его однажды.

— Расскажите об этом.

— А и рассказывать особенно нечего. Я и еще несколько… эээ… обитательниц Кремля ходили в галерею Третьякова. Мы должны были решить, какие картины не представляют особой ценности для пролетариата. Освободить зал для нашего нового художника Соколова.

— А почему вы?

— А почему нет?

— Действительно…

— У входа к нам подошел человек. Одет просто, даже слишком. Худая обувь, худая одежда. Нет, не так: одежда обычная, но для мая, в лучшем случае — для апреля. А сейчас даже смотреть на него было холодно. А лицо… Знаете, типичное лицо провинциального трагика средних лет, из тех, что и пьесы сами пишут, и в режиссуре подвизаются, и поэмки в журналы посылают — и в лучшем случае успех четвертой звездной величины. Непризнанные таланты.

— Он к вам подошел?

— Нет. Да и не смог бы — охрана бы не пустила. С нами было пять человек кремлевских. Он издалека нам прокричал. Вернее, продекламировал, словно актер. «Вам жить среди рубиновых созвездий, лишь я спасу вас, бедных, от возмездья, ведет к спасению нелегкая дорожка, во снах её покажет волхв Дорошка».

— Вы запомнили?

— Мне не трудно запомнить тридцать пятизначных чисел кряду. Но дело не в этом. Запомнили все, даже Леночка Шмелева, неспособная выучить Интернационал дальше первой строчки.

— Когда это произошло?

— Пять дней назад, 13 марта.

— Хорошо. Значит, прочитал этот человек свое заклинание, и что дальше?

— Ничего. Скрылся в толпе.

— Кремлевские его не преследовала?

— Кремлевские нас охраняли. Ловить безумных артистов — еще чего.

— Вы думаете, это был безумный артист?

— Во всяком случае, думала тогда.

— А когда этого человека вы увидели в следующий раз?

— Я уже сказала — больше я его не видела.

— Наяву, понятно. А во сне?

— Во сне… Во сне я его вижу каждую ночь, — сказала товарищ Зет.

— Значит, каждую ночь, — Арехин не стал напоминать прежние слова Лии Баруховны. — И что он каждую ночь себе позволял?

— Ничего особенного. Придет, посидит, расскажет и покажет историю, прямо как в синеме — и уйдет.

— А какие истории он показывал?

— Обыкновенные, революционерские. Каторгу, на которой мерзнут и гибнут от непосильного труда большевики. Застенки. Пытки.

— А еще что?

— Ничего иного. Пытки и застенки.

— А пытают в застенках — вас? Или ваших близких?

— У меня нет близких, если вы имеете в виду кровное родство. Революционеры — вот мои близкие. Их и пытали, не меня. Я просто при этом присутствовала — бесплотно, безопасно. Во сне… Во сне мне казалось все ясным, логичным, что все, происходящее сегодня и является причиной тех кошмаров. Но стоит проснуться, и понимаешь абсурд виденного.

— Почему же абсурд? И каторга была, и застенки…

— Да уж это я лучше вас знаю, поверьте на слово.

— Верю. Но почему все-таки абсурд?

— Потому что пытали революционеров тоже большевики, коммунисты, — товарищ Зет понизила голос. — У них в кабинете даже портрет товарища Дзержинского висел.

— Это еще полбеды — портрет. Вот если бы сам Феликс…

— Вам смешно?

— Нет, нисколько. Просто кажется, что вам — страшно. Запугал-таки вас этот волхв Дорошка. Конечно, сны беспокойные, но ведь и время такое. А что до пыток, до казней — Робеспьера ведь тоже не роялисты казнили, а свои же товарищи по революции. Вам все это хорошо известно, вы опасаетесь подобного поворота событий, отсюда и кошмары.

— Странно только, что кошмары снятся всем нам — тем, кто входил в комиссию по оценке картин и видел этого актера, или кто он на самом деле есть.

— И всем — одинаковые?

— В чужую голову не влезешь, если ты не волхв Дорошка. Или не следователь московского уголовного сыска. Я ведь не собиралась вам ничего рассказывать, а вот — разболталась.

— Ничего, ничего. Ведь вы никого не оклеветали, даже не рассказали ни о ком, лишь снами поделились. И теперь вам будет легче.

— Вы думаете?

— Полагаю, — Арехин заметил, что товарищ Зет не отрицает, что сны для нее — тяжесть. Груз. — Хотя, возможно, и не сразу. Но этот Дорошка обещал давать спасительные советы. Давал?

— Еще нет. Не время, говорит. Разве что проверить потайной сейф, хотя в чем здесь польза для меня — не знаю.

— Ну, все-таки. Могли бы сделать выводы.

— Выводы-то я сделала, будьте покойны.

— А кто вместе с вами решал судьбу третьяковских картин? Какие оставить, а какие по музеям раздать, в запасники или вовсе с аукциона заграничным любителям русского искусства продать?

— Я как-то не помню…

— Полноте, вы только что уверяли, что запоминаете кучу чисел, а тут — несколько знакомых вам фамилий. Нет, не хотите, не называйте, я могу спросить у Луначарского, или попрошу Ильича, пусть распорядится. Но это придаст делу официальный ход.

— А сейчас…

— А сейчас это всего лишь проверка сигнала. Есть ли вообще повод подключать МУС, или нужны валериановые капли и только. Как вы сами понимаете, контролировать сны — дело бесперспективное.

Товарищ Зет думала быстро. Она достала из стола листок бумаги и написала шесть фамилий — с указанием адреса и должности — если таковая была.

— И последнее, Лия Баруховна. Смешная, бессмысленная просьба, но прошу ее выполнить. Увидите во сне волхва Дорошку или почувствуете его присутствие — скажите ему: есть в Московском уголовном сыске Арехин Александр Александрович. Так прямо и скажите. Да он и так знает, раз вас предупреждал о моем визите. Пусть Дорошка со мною повидается. Если приснится ему трудно — пусть наяву приходит. Не хочет в МУС, на шахматном турнире меня можно увидеть. В доме Пролетарской Мысли. Завтра, то есть сегодня с пятнадцати до двадцати одного часа. До девяти вечера, иначе.

— Попробую передать, — сказала товарищ Зет.

4

Когда он вышел из квартиры Лии Баруховны (горничная подала ему шляпу, пальто и калоши, он же дал ей двугривенный серебром), время было позднее даже по кремлевским часам. Беспокоить остальных было и неудобно, и даже вредно: вдруг они уже спят и видят сны? А во сне — разыскиваемый Дорошка? Разбудишь, и спугнешь. Не говоря о том, что в списке, переданном ему товарищем Зет, были и те, кто охраняется персонально даже здесь, за кремлевскими стенами Поэтому он решил сначала подумать. Ведь и один случай — уже случай. Иногда и одного-то не было, а целые теории воздвигали, и какие теории…

Фоб и Дейм шли неспешно. Трошин не гнал, понимал — Арехин думает.

Итак, возможно ли общение людей между собой в сновидениях? Саша во сне видит Машу и наоборот — это явление самое обыкновенное, но считается, что Саша сам придумывает свою Машу, взяв за образец Машу реальную. Копирует в сознании. Но всерьез — всерьез этим делом интересовались мало. «Я тебя видел во сне, Саша! — И я тебя!» — вот и вся статистика, известная рядовому обывателю и даже работнику московского уголовного сыска. Нужно поговорить со специалистами. А кто в этой области специалист? Известно кто, академик Павлов. Или доктор Пеев, который хоть и не академик, зато единственный ученик профессора Бахметьева. И, что немаловажно, знакомый Арехина. А Павлов что, Павлов не убежит. Нужно будет — и к Павлову наведаемся. Но к Павлову заполночь неудобно. А Пеев, может быть, дежурит по госпиталю.

— Бывшую клинику Вандальского знаешь? — спросил Арехин Трошина.

— Знаю. Там теперь военный госпиталь.

— Так давай туда.

— Гнать?

— Только чтобы не забыли, как нужно бегать.

Фоб и Дейм не забыли. По счастью, снег еще лежал на мостовой, и обошлось без дикой тряски, только ветер свистел вслед, раздосадованный, что не угонится.

Славно ездить по ночной Москве: пара рысаков, пара «браунинг-спесиаль», да и у Трошина маузер и пара бомб. Народу никого, движения никакого, никто не мешает показать себя во всей красе. Не мешает, но и не видит, вот в чем особенная прелесть.

У госпиталя остановились.

— Еще бежать и бежать могут, — сказал Трошин, но начал обтирать коней, чтобы не простыли. — Вы надолго?

— Как получится. Вдруг вообще человека нет? Или спит?

Привратника ждать долго не пришлось. Тот выглянул в окошечко, побледнел и стал торопливо раскрывать ворота, не спрашивая ни кто, ни зачем.

— Доктор Пеев сейчас находится здесь? — счел необходимым уточнить Арехин.

— Да, да, здесь. Дежурят-с по госпиталю-с, — в речи появились словоерсы. — Прикажите доложить?

— Доложи. И проводи.

Привратник, не запирая ворот — потом, не убегут ворота, — подождал, пока Арехин неторопливо выберется из экипажа, и повел внутрь.

Хорошо, однако, поставил себя доктор Пеев. Или, вернее, помнят прошлый визит Арехина с последующим исчезновением вороватого хама-санитара. А теперь, когда еще и Фоб и Дейм во дворе… Чихнуть не успеешь, как пристрелит этот бешеный мусовец, пристрелит и оставит лежать в назидание медперсоналу и раненым красноармейцам, покуда собаки не растащат последние кусочки (см. «Дело о светящихся попрыгунчиках»). Еще и табличку рядом поставят для ознакомления пролетарских масс: «Он воровал у раненых».

А как не воровать, когда паек мизерный, а дома шесть ртов? Вот и приходится. По чуть-чуть, без наглости, а то ведь, если шлепнут, конец семье. Помрут с голодухи.

Доктор Пеев сидел в маленьком, но опрятном кабинетике, дверь держал открытой, читал толстую книгу и пил чай. Услышав шаги привратника (Арехин по привычке ступал мягко) он оторвался от книги.

— Что случилось?

— Вот к вам-с, Христофор Теодорович.

— А-а… — в возгласе Пеева радости не было. Да откуда ей взяться, все-таки не пиво пили вместе, а убийцу искали, причем Христофор Теодорович был за подозреваемого (см. «Дело о замоскворецком упыре»).

— И вам, доктор, доброго здравия, — ответил Арехин.

— Ох, конечно, добрый вечер, или, вернее, ночь.

— Я пришел к вам в надежде, что вы поможете разобраться в одном деликатном вопросе.

— Опять отрезанные головы?

— Нет, нет. Что это вы пьете?

— Это? А, чай. Морковный. Для зрения очень полезен. Желаете?

— Желаю.

— Не извольте беспокоиться, мигом, — засуетился привратник, и точно — мигом налил в кружку — большую, толстостенную, держащую тепло долго, — крутого кипятка из чайника, принесенного тоже мигом.

Доктор Пеев положил в кружку три чайных ложки сушеной моркови и накрыл блюдцем:

— Минут пять настоять нужно. А вы, Андрей Дмитриевич, можете идти.

— Уже иду доктор, уже иду, за воротами присмотрю, снег почищу…

Дождавшись, пока привратник уйдет, Арехин сказал:

— Вижу, порядок в госпитале на высоте.

— Благодаря вам. И еще — говорят, открывается новый институт, в котором и головы пересаживать будут, и прочее… Не слышали?

— Слышал, что собираются открыть лабораторию анабиоза, глубокого сна, и вас, доктор Пеев, прочат в руководство.

— Да, и это тоже говорят.

— Только говорят?

— Решится все в ближайшее время. Как раз этот госпиталь под лабораторию и должен отойти.

— И поэтому вам совершенно не нужны никакие новые неприятности.

— Признаюсь, да.

— Тогда я вас обрадую: мне требуется только научная консультация.

— Насколько это в моих силах — готов.

— Анабиоз ведь — это особый сон?

— Можно сказать и так.

— А что науке известно о снах простых? О снах и о сновидениях? И особенно любопытно, может ли один человек проникать в сон другого? Видеть чужой сон, участвовать в нем, навязывать свои сюжеты и персонажи? Могу ли я мучать соседку, насылая ей во сны драконов, пьявок и грозя концом света?

— Наука категорически отрицает подобную возможность, — без колебаний ответил доктор. — По этому вопросу и покойный профессор Бахметьев, и ваш покорный слуга могут считаться весьма квалифицированными экспертами.

— Значит, категорически отвергает.

— Даже думать об этом не хочет, — подтвердил Пеев. — Вы попробуйте, попробуйте чаек. Острота глаза в вашем деле не помешает.

— Пробую.

Чай был морковный, и других определений просто не требовалось. Но Арехин пил, отчасти из вежливости, отчасти потому, что чувствовал жажду, а отчасти и потому, что морковь, действительно, улучшала и зрение, и слух. Вернее, не улучшала, а питала. А вовремя питаться глазам и ушам нужно столько же, сколько и желудку.

— С другой стороны, любой великий ученый поначалу напрочь отвергался, осмеивался и оплевывался этой самой наукой, — продолжил доктор Пеев. — Галилей, Левенгук или Дарвин могли бы много об этом рассказать, но их с нами уже нет. Целая академия наук просвещенной Франции в свое время считала бреднями сообщения о падении камней с неба. Беспроволочный телеграф не смогла вообразить даже фантазия Жюля Верна. Петенкофер отрицал микробы, как причину эпидемий. Сей профессор даже выхватил у профессора Коха колбу с культурой холеры и демонстративно выпил на глазах у академической публики — дело было во время заседания ученого общества.

— И что?

— И ничего. Холерой Петтенкофер не заболел. Однако холерные запятые Коха все-таки есть причина холеры.

— Любопытно… — протянул Арехин.

— Да уж. Ваши версии?

— Вероятно, Кох в целях безопасности принес с собою не натуральные холерные микробы, а что-нибудь на них похожее. Все-таки холера — она холера, фамильярностей не терпит. И оказался прав. Но Петенкофер-то хорош! А вдруг бы заболел? А вдруг бы еще сто человек за собой утащил? Или сто тысяч?

— Он, наверное, об этом не думал, поскольку не верил в микробную природу холеры, считал ее ошибочной. Все, мол, от миазмов. Но к чему я рассказал эту историю: наука не есть некое безошибочное божество. Она меняется, порой меняется стремительно, и то, что вчера считалось ересью и чушью, сегодня — общепринятый научный постулат.

— То есть проникновение в чужие сны… — Арехин замолк, отдавая должное морковному чаю.

— Сегодня это повод для помещение в психиатрическую клинику, а завтра — не знаю. Если угодно, я приведу десятки случаев, когда люди были уверены, что кто-то читает их мысли, навязывает им свою волю, насылает кошмары. Но все это описано в книгах по психиатрии и трактуется как безусловно болезненное расстройство рассудка. Трактуется — и всё, никаких следственных мероприятий или систематических изыскании не проводилось. А кто и проводит, помалкивает, чтобы не прослыть среди коллег шарлатаном, поклонником шаманов. Научная среда страшно консервативна, профессор Бахмаетьев, а с ним и я это ощутили в полной мере. Известно, что во время сна активны иные участки коры головного мозга, подавленные в бодрствующем состоянии. Чем они занимаются, эти участки? Профессор Бахметьев считал, что они регулируют ремонт организма, и потому если поспать в анабиозе достаточно долго, можно проснуться молодым и здоровым. В свете последних событий, я думаю и о других возможностях. Так что сами решайте, без оглядки на науку. Один факт перевешивает амбар схоластических рассуждений. И если есть признаки того, что кто-то читает чужие сны, вы уж лучше положитесь на собственный разум. Скорее, сами поможете науке, раскрыв тайну подглядывателя снов.

— Ну что ж, утешили.

— Больше скажу — когда вы его поймаете, дайте знать. Мы его обследуем так, как нигде в мире обследовать не сумеют. Глядишь, и найдем мыслепередающую извилину.

— Почему это «нигде в мире не сумеют»?

— У них — буржуазный гуманизм, даже над собакой опыты ставить сложно. А мы за милую душу череп вскроем да и поглядим что и как — у живого.

— Разве так… Кстати, вы как будете подбирать людей для погружения в анабиоз?

— В первую очередь, конечно, пойдут здоровые добровольцы. А что?

— Нет, ничего. Может, и я вам сгожусь?

— Может, и сгодитесь. Лет через двадцать пять ляжете на профилактику, годик-другой поспите и проснетесь опять тридцатилетним.

— Через двадцать пять лет? Хорошо, наведаюсь, если раньше вам мыслевнушателя не приведу. Для опытов.

— Их еще телепатами называют.

— Кого, простите?

— Мыслевнушателей, сноподглядывателей. Тех, кто способен принимать и передавать мысли без аудиовизуального контакта с объектом.

— Аудиовизуального… Хорошее слово. Обязательно вставлю в отчет.

— И вы отчеты пишите?

— В отчетах, Христофор Теодорович, наша сила. Что ж, чай допит, вопросы заданы, ответы получены, пора и откланиваться.

Он так и сделал. Вернулся в экипаж, велел Трошину ехать домой не торопясь, укрылся медвежей полостью и стал думать.

Аудиовизуальный контакт… Действительно, иные мастаки читают, а, скорее, угадывают мысли по мимике, по реакции зрачков, по запаху, наконец. Иные шахматисты считают, что противник способен узнать цель задуманного хода, особенно, если эта цель авантюрна. Некоторые даже темные очки надевают. Зачем далеко ходить — он и сам их надевает, темные очки. Правда, с иной целью, но это частности. В глазах соперников он, Арехин, прячет за темными стеклами очков коварные замыслы и хитрые планы. Трезвомыслящие считают подобное поведение чудачеством. Пусть считают.

Вопрос: является ли товарищ Зет чудачкой, сумасшедшей или просто любительницей пошутить? Аудиовизуальный контакт говорит не в пользу любой из трех версий. Хотя этот самый контакт может и подвести. Он-то, Арехин, не видел ни сейфа, ни паспортов и бриллиантов в этом сейфе — то есть материальных свидетельств нематериального сна. Хотя сами по себе они отнюдь не подтверждали правдивость рассказов о сне — о сейфе Лия Баруховна могла узнать совершенно прозаическим образом, а на сон сослалась, потому что нужно было хоть на что-то сослаться.

Ладно, все это гадание на морковной гуще. Нужно опросить остальных дам, а уж затем строить предварительные, рабочие, окончательные, представительские и прочие версиии.

А сейчас уже близится утро, и потому можно поспать. Вдруг ему приснится главный фигурант дела волхв Дорошка и все разъяснит приятным речитативом?

Хотя с чего он решил, будто этот Дорошка вовсе существует? Из-за скверных стихов, которые услышала — якобы услышала — товарищ Зет?

Одно хорошо: пока никто никого не убил.

5

Снов своих Арехин уже много лет не любил. Задолго до того, как кончилось детство. Или детство просто слишком рано кончилось — вместе с добрыми снами — и наступила пора безвременья. Его, личное, Арехинское безвременье. А потом — раз, и он уже взрослый. Последние годы сны не нравились куда больше, и потому он старался их забывать еще до пробуждения. Обычно получалось, но сегодня он сделал исключение и запомнил то, что видел. Ничего отрадного, но и ничего, связанного с волхвом Дорошкой, Лией Баруховной или еще кем-нибудь из списка товарища Зет. Поэтому расследование следует продолжить традиционным методом, наяву, либо вызывая проходящих по делу к себе, либо самому являясь к ним. Обыкновенно практиковался первый метод: их много, проходящих по делу, к каждому не набегаешься, да и МУСовские стены давят так, что признания сами наружу просятся. С другой стороны, в МУСе человек один, без окружения, а окружение говорит порой о человеке больше, нежели он сам.

Но все это досужие объяснения. Ехать придется самому, поскольку в список товарища Зет попали люди положения хоть и не слишком высокого (заниматься картинами вообще и устройством зала для художника Соколова в частности люди положения высокого занимаются исключительно не выходя из кабинета: бумажку подпишут, в крайнем случае в телефон поговорят), но и не низкого — все-таки дело культуры есть дело политики. В искусстве, будь то живопись, драма или вовсе литература, партийность правила балом. Не всякому дано расставлять художников по рангу — этот первостепенный, этот второстепенный, а этот и вовсе буржуазная отрыжка, в Урюпинск его, в Гвазду или продать на западном аукционе, а деньги — на развитие Мировой Революции! Таких людей повесткой не вызовешь, а и вызовешь — не дождешься. Потому он вышел из дому и в Кремль пошел пешком.

Лошади пусть отдохнут. Им положено. Иначе потеряют и вид, и резвость, и озорной норов. А вот ему пройтись очень даже не мешает. Не все ж на Москву из окна экипажа смотреть.

Москва с высоты собственных ног представляла зрелище фантасмагорическое. Старые вывески, муляжные окорока в разбитых витринах — и пустота на тротуарах. Редкие прохожие шли кто куда. Одни на службу — узнавались по деловитой походке и портфельчику либо сверточку под мышкою. В портфельчике или сверточке находились судки или коробки, в которые можно будет сложить часть казенного обеда, полагавшегося служащим прямо на работе. Сложить и отнести домой. Другие шли по-привычке ходить на службу: портфельчиков у них не было, походка не то, что деловита, а боязливая, как у нижнего чина в городском саду — а ну, как шуганут взашей — да и весь вид говорил: «Господа, не трогайте нас, мы ничего плохого не делаем, а так, погулять вышли». Третьи шли по своим делам — выменять одно что-нибудь на другое что-нибудь, и непрестанно косились по сторонам. Четвертые — хищники, выискивали третьих. Впрочем, добыча обещала быть мизерной, и хищники потому тоже были мизерны. Одинокие крысы на свалке. Да, обидно, что он встал так рано. Мог бы поспать до полудня, все равно кремлевские дамы раньше не принимают. Или принимают? Некоторые, он знал наверное, даже служат. Одни, как товарищ Зет, в учреждениях неприметных для постороннего глаза, даже тайных, другие во всем блеске и сиянии возглавляют «комитет по освобождению женщин» — как Александра Тюнгашева, например. Вот к товарищу Тюнгашевой и пойдем. Муж Тюнгашевой, вернее, товарищ — мужей, как и сам институт брака Тюнгашева не признавала принципиально, считая это элементом закрепощения, — был в партии величиной весьма умеренной, и греться в лучах его славы и влияния могла разве что кухарка. Но Александра Тюнгашева кухаркой не была, напротив, она хотела извести кухарок, как отжившее явление. А еще она хотела управлять государством, рассуждая просто: женщин больше, чем мужчин, значит, и главою государства в итоге должна стать женщина. В итоге — потому что предстоит долгий путь. Сначала избавиться от домашней работы — кухни и прочего, затем от материнских забот — родила и в дом коммунистического воспитания отдала, а вместо этого женщина должна пополнить ряды пролетариата. Миллион женщин к станку! Товарищ Ленин говорит о ста тысячах тракторов для объедененного сельского хозяйства. Прекрасно. Сто тысяч подруг на тракторы! А шахты, а железная дорога. Наконец, армия!

Но с армией пока приходилось годить. Сначала следовало отвлечь женщин от кухни и научить читать. Скудость продуктов и коммунальные квартиры с уплотением помогали отваживать от личной кухонной плиты. Учить читать женщин предполагалось во Дворце Грамотности, который предстояло построить где-нибудь на месте сегодняшних купеческих особняков, но строить можно было только после окончания войны с буржуазией. Пока же писались планы и рассылались циркуляры. А рассылались они как раз из купеческого особняка, отданного под комиссию по освобождению женщин.

Туда Арехин и направлялся.

Сегодня пришла оттепель, но не беда — он уже третий день надевал калоши, добрые старые калоши. То есть не совсем старые, напротив, новые: камердинер, прослышав про февральскую революцию, первым делом купил две дюжины калош: «воровать будут, Александр Александрович, а начнут с калош. Так в прошлое безобразие было, а это-то похлеще выходит, потому две дюжины калош, без сомнения, пригодятся» — объяснил камердинер Арехину свое приобретение.

По счастью (вообще-то счастья как раз и не было, несчастье помогло, но это отдельная история) дом на Пречистенке получил охранную грамоту, подкрепленную крайне весомыми аргументами (в частности, любого, явившегося в дом без ордера, подписанного лично Очень Значительным Большевиком, можно было рассматривать как взятого с поличными врага военного времени и поступать с ним согласно законам военного времени, для этого даже особый закуток в подвальчике отвели. Закутка того жители других домов видеть не видели, но слышать о нем слышали, и если отчаянные головушки, вдруг расплодившиеся даже в самых приличных семействах, не говоря уже о семействах не самых приличных и даже вообще не о семействах, вдруг исчезали бесследно, знающие люди одними губами произносили беззвучно «Закуток», и все становилось ясно. Шпана дом на Пречистенке обходила стороной, а с тех пор, как в конюшне дома поселились Фоб и Дейм, вообще в квартал не совалась, и калоши из подъезда не пропадали. Но ведь приходилось бывать и в других домах, или вот в присутственных местах, и здесь возникала проблема: оставлять ли калоши, как в прежнее, «царское» время внизу, в вестибюле, с большой вероятностью оставить навсегда, или идти в калошах и дальше. Тогда калоши, конечно, сохранялись, но терялся самый смысл калош — предохранять внутренность дома от уличной грязи. Дальнейшее уплотнение жилья само решило проблему, решило диалектически, и теперь у калош основным предназначением стало сберечь обувь хозяина, а уж дома будем от грязи очищать потом, когда белых разгромим и коммунизм построим. Не баре. Но шесть пар калош Арехин-таки потерял. Ну-ну. Когда наступит очередь последней пары, возьмет да и уедет. Париж, Нью-Йорк, далее везде. Но пока калоши еще имелись, да и в последние месяцы как-то пропадать перестали. У других пропадают, а у него нет. Боятся, что пристрелит на месте, из-за калош? Тем более, что его калоши — как новенькие, почти не стоптаны, сверкают. Издалека видны. Такие на свою обувь надевать опасно. Можно, правда, в портфельчик, да домой. А потом на толкучке выменять на что-нибудь. Немножко крупы взять, кашку детям сварить. Дети любят кушать.

Арехин оглянулся. Еще одна странность, помимо калош: после дела о пропавших эшелонах (см. «Дело о пропавших эшелонах») к нему перестали подходить сироты. Наверное, людской телеграф разнес слух, как выловил он одного около вокзала, затащил в экипаж да и отвез в ЧеКа, откуда сирота не вышел до сих пор.

И у купеческого домика беспризорников, как для благопристойности звали сирот, тоже не было. А зачем им здесь быть? Служащий котлеткой не поделится, у него на котлетку и так рты дома есть. Деньги? Не смешите меня, гражданин.

Зима унесла до тридцати тысяч сирот по одной Москве, слышал он от одного специалиста. Никто точно не считал, конечно. Кому считать и зачем? Будь зима посуровее и подлиннее, мы бы вообще покончили с беспризорниками, продолжал специалист. А теперь пригреет, и повылазиют они из щелей, где как-то зимовали, или придут с Юга, куда откочевали на зиму. Но это попозже, в апреле, в мае. Дел МУСу прибавится: сироты, сбиваясь в стаи, ничем не уступают взрослым бандам, скорее, наоборот.

Вот и погулял, развеялся, заключил Арехин, поднимаясь по ступеням в дом.

Часовых здесь не водилось, зато была баба-вахтерша, виду злого и сварливого, а когда рот открыла, стало ясно — горластая, одним криком с ног собьет.

— Вы куда, гражданин? Здесь женское учреждение!

— А мне как раз в женское и нужно. Товарища Тюнгашеву повидать пришел.

— Эк куда хватил. Высоко, значит, летаешь?

— Высоко ползаю.

— А мандат у тебя есть? Чтобы ее драгоценное время тратить?

— Есть, есть, — но никаких бумажек и пистолетов показывать не стал. Просто улыбнулся, и до вахтерши дошло: это ж не гражданин, а чистый господин из прошлой жизни. И она сама тут же соскользнула в прошлую жизнь, перешла на вы и даже хотела принять пальто, шляпу и калоши.

Шляпой и пальто Арехин рисковать не желал, а калоши, что ж калоши… Станет ближе к Берлину, только и всего.

Вахтерша показала, куда и как идти, да он и сам знал: в лучшую комнату, куда ж еще. А лучшие комнаты в домах, подобных этому, всегда располагались в бельэтаже, в левом крыле, рядом с большой залой, где и балы задавать можно, и бостончик соорудить, и просто вечерами ходить в сознании собственной значимости, величины и неколебимости.

— Товарищ Тюнгашева занята! — перед этой главной комнатой была другая, небольшая, и в ней сидела гражданка с «Ундервудом» и пяток гражданок так, безо всяких инструментов. Первая, очевидно, была секретарем-порученцем, а остальные — служащими среднего ранга. Низший ранг сюда не допускался вовсе, разве в особые приемные дни. Нет, аппарат — всегда аппарат, как бутылка — всегда бутылка. Неважно, что внутри — вино, зельтерская вода или чистый спирт. Форма важнее содержания, сделал Арехин походя философский вывод.

— Она одна занята или с кем-нибудь?

— У товарища Тюнгашевой сейчас находится товарищ Коллонтай!

— Ах, как хорошо! Они-то обе мне и нужны! — и он прошел мимо секретарши. Вот в чем сила и в чем слабость системы: мелкого человека отсеет и перемелет, а того, кто покрупнее, допустит внутрь, и, как знать, может, даже переварит и встроит в свой организм.

Товарищ Коллонтай и товарищ Тюнгашева смотрели на него, смотрели и не узнавали. Так и должно быть: обе близоруки и обе стесняются носить очки.

Арехин поздоровался.

— А, это вы, Александр Александрович, — товарищ Коллонтай знала его и по одному пустяковому делу с шубой, и несколько раз видела в обществе кремлевских вождей. — Вас сюда служба занесла или просто — нелегкая?

— Предчувствие, уважаемая Александра Михайловна, предчувствие. Схватило за руку и повело, не отпуская.

— Предчувствие его не обмануло, — сказала Тюнгашева, борясь за внимание публики, пусть эту публику составляли всего двое. — Вы, товарищ, хоть и мужчина, однако разумом наделены и мужчины — в определенной степени, конечно.

— Надеюсь, — сказал Арехин, ожидая подвоха.

— Как вы относитесь к кастрации?

— Позвольте уточнить, к кастрации кого?

— Всех! А в первую очередь остатков буржуазного слоя!

— Почему ж непременно кастрировать? Кастрация — какая-никакая, а операция. Если делать ее хорошо, это ж сколько врачей потребуется. А они, врачи, как раз и есть остаток буржуазного слоя, поэтому…

— Нет, вы не поняли идеи. Идея в том, что земля перенаселена. Взять ту же воронежскую губернию. Крестьян больше, чем пахотной земли. Отсюда разлад в крестьянской среде. Разлад будит вредные инстинкты — накопительства, желания закабалить ближнего у тех, кто посильнее, и беспробудного пьянства у натур слабых. К тому же не стоит забывать, что большая часть произведенного продукта крестьян, равно как и фабричных рабочих, уходила на содержание буржуазии. Теперь, когда буржуазия стоит на пороге полной и всеобщей ликвидации, возникает вопрос: а что, собственно будет делать освобожденный пролетариат и беднейшее крестьянство? Размножаться безудержно? Вот здесь и встает вопрос о кастврации.

— Рано ему вставать, вопросу. Пусть еще полежит. Сейчас перед нами задача — бороться с гидрой мировой контрреволюции. И здесь понадобится столько людей, что кастрация есть некоторым образом саботаж. В отношении скопцов у нас, во всяком случае, есть ясные и недвусмысленные указания — ответил Арехин, и, не давая дискуссии окончательно разгореться в неугасимое пламя, добавил:

— А любопытно, что по этому поводу говорит волхв Дорошка.

Произнесенное имя погасило полемический задор.

— Вы… Вы сказали — Дорошка? — спросила Коллонтай.

— Да, именно.

— Вы его увидите? Имею в виду — наяву?

— Возможно.

— Устройте, обязательно устройте мне с ним встречу.

— Но разве вы его не видите?

— Во сне — это разве видеть?

— А мне он сказал, что мы и так увидимся, очень скоро — в голосе Тюнгашевой явно слышалось превосходство.

— Где? И как скоро? — спросил Арехин.

— А вам-то зачем знать?

— По роду службы.

— Так он что, преступник, Дорошка?

— Мы ищем не только преступников. Недавно вот картины вернули в галерею Третьякова (см. «Дело о похищении Европы»).

— Ну, Дорошке в галерее делать нечего. Не картина. Кому нужно — сам покажется, а не покажется — значит, и не нужно.

— Что ж… Прошу извинить, что побеспокоил, мне пора, — и Арехин покинул кабинет с чувством полного провала. Ничего-то он не узнал, ничего не выведал, кроме тайных планов поголовной кастрации. Но прежде они, поди, и до пацифизма докатятся, тут-то укорот и получат. Плохо другое: он допустил ошибку. Следовало перекинуться парой фраз, извиниться, что вмешался в важный разговор и ретироваться, чтобы позднее поговорить с каждой наедине. Разве можно опрашивать двух дам разом о сокровенном? А Дорошка, похоже, из категории сокровенного. Да они из-за соперничества и приврут, и, наоборот, умолчат о том, о чем могли бы рассказать тет-а-тет. Ладно, сорвалось, так сорвалось. Один факт все-таки установить удалось: Коллонтай хочет его увидеть наяву. Не означает ли это, что он перестал ей сниться?

У входа вахтерши не было. Отошла куда-то, сказала пробегавшая мимо девица с кучей папок в руках.

Не было и калош.

6

До пятнадцати часов Арехин успел и в МУС заскочить, где коротенько доложил товарищу Оболикшто о проводимом расследовании, и домой забежал, где выпил чаю с медом, и даже на полчасика вздремнул в библиотеке с опущенными шторами. Потом, уже не пешком, а в экипаже, поехал на шахматный турнир. Голова работала, как хорошо расстроенный рояль. Аккорды выходили скверные, даже в зубах ломило. А что делать? Ментальную оборону, строившуюся годами, предстояло самому же и ослабить. Не везде, не везде, разумеется. Только в одном месте показать уязвимость. Брешь. Место, которое могло бы привлечь таинственного волхва Дорошку.

Но перед партией никакой Дорошка к нему не подходил, хотя и чувствовал Арехин на себе взгляды разные, большей частью недоброжелательные. И то: дома он переоделся, и теперь выглядел чекист-чекистом, да еще кобура на ремне. И лицо довольно сытое и румяное после всей дневной беготни. Но он-то после беготни и поспал в тепле и уюте, и чаю с медом выпил, а его соперник, крепкий первокатегорник, был бледен, изнурен и хорошо, если выпил кружку кипятку с сахарином.

Играл соперник вязко, в стиле прячущейся в темной реке анаконды. Думал подолгу. Ну-ну. Возьмет и проиграет по времени в равной позиции на пятнадцатьм ходу, а потом хвастать станет перед публикой, мол, кабы не часы, он бы и не проиграл — позиция-то ничейная!

Публики было мало, человек двадцать. Фанатики шахмат, помнившие Чигорина, Пильсбери, Капабланку, буфет, рестораны, расстегаи и гурьевскую кашу…

Сделав ход, Арехин встал из-за доски, прошелся по залу. Так многие делали, больше для того, чтобы согреться. Ему холодно не было, просто хотелось дать мышцам разгрузку. Игра — тот же бой, организм не понимает, что бой ментальный, сердце стучит, мышцы готовы к отпору, когти… Ладно, с когтями он погорячился.

Он оглянулся. На что уходит время? Победить полуголодного первокатегорника — велика ль заслуга? К чему это?

И здесь с ним рядом стал человек из публики.

— Вы хотели меня видеть?

— Да, если вы тот, о ком я думаю, — ответил Арехин. Прямо конспиративная встреча двух агентов на вражеской территории.

— Положим, думали вы сейчас о другом — о былых титанах Чигорине и Пильсбери, а также о прежних разносолах — гурьевской каше и прочем.

— Значит, вы…

— Волхв Дорошка к вашим услугам.

Арехин посмотрел на собеседника. Тоже, как и у него самого — темные очки. Одет неотличимо от толпы — в поношено-военное. Борода, явно фальшивая и парик, опять же не из первосортных. И нос немножко не свой.

— Да, я маскируюсь, — ответил на незаданный вопрос Дорошка. — Я ведь в первой жизни, до посвящения, был актером, признаюсь с гордостью — заурядным актером. Почему с гордостью? Потому, что обыкновенно всяк норовит себя выставить гением, признанным или непризнаннным. Я — нет. Мне достаточно истины.

— Отлично. Мне тоже. Так вы теперь кто? Гипнотизер? Маг?

— Скорее, последнее. Причем не в цирковом понимании слова. Просто у меня открылись способности. Как у вас, только немного другие.

— Как у меня?

— Вам дано двигать фигуры, видеть комбинации, готовить жертвы — на шахматной доске. Мне же — в жизни. Правда, мои фигуры своевольны, а силы порой покидают меня ненадолго — видите, я не скрываю своих слабостей. Почему? Потому что они, слабости, выставленные на обозрение, имеют свойство исчезать. И я чувствую, как моя сила растет.

— И какова же ваша цель?

— Исправить то, что можно исправить.

— А именно?

— Революцию отменить не в моих силах. В моих силах в океане хаоса выгородить островок порядка. А потом островок вырастет в остров, а остров — в материк. Как Австралия. Лежит себе Австралия в сторонке, живет своей жизнью, а исчезни завтра — никто и не заметит.

— Ага. Потаеное царство покоя в бурлящей России.

— Не покоя, нет. Порядка, разумного порядка.

— И вы считаете, что у вас получится?

— Я считаю, что обязан сделать все, чтобы получилось.

— Каким образом? Являясь во сне женщинам?

— Для начала и это неплохо. Женщина инстинктивно стремится к порядку. И женщин недооценивают, что хорошо.

— Хорошо?

— Когда ваш ход, вашу фигуру, вашу жертву недооценивают — разве плохо? Недооценивают, а потом, глядишь — эта недооцененная фигура и ставит мат королю противника.

— Какому же королю вы хотите поставить мат?

— Нет, нет, короли пусть остаются на шахматной доске. А говорить вам заранее, что и как, я не могу. Не сбудется. Вот вы Капабланке разве будете за доскою вслух разъяснять смысл своих ходов?

— Капабланка далеко…

— Не так уж и далеко, имейте немного терпения. А сейчас я должен уйти. Пришло в Россию время беззаконья, в реке вскипела жарко кровь драконья, вас не спасут наганы и калошки, отныне всё в руках волхва Дорошки.

Уйти, как же. Арехин хотел схватить волхва за руку, но промахнулся — пальцы ухватили только пустоту. А второй попытки у него не было: Арехин стоял один. Куда он делся, скверный стихоплет?

— Вам нехорошо, Александр Александрович? — к нему спешил судья.

— Мне? — медленно ответил Арехин.

— Да, уже минут десять вы тут стоите и вроде как сами с собою разговариваете. А ваше время идет. Я позвал раз, позвал два, но вы не отвечаете…

— Позвольте, минуточку. Переутомился, верно. Я тут один стоял?

— Ну да. Сначала к вам подошел человек из публики, лохматый, бородатый, вы с ним парой фраз обменялись, и он сразу ушел. А вы продолжали стоять, разговаривая сами с собой. Я подумал было, что он вам какую-то шахматную идею подсказал, вы знаете, правилами соревнований это запрещено, но потом думаю — ну кто может подсказать Александру Александровичу? Разве дух Чигорина? А этот, бородатый, на дух никак не походил. Вот я и решил, что с вами нехорошо.

— Нет, нет, ничего. Спасибо. Он по другим делам подходил. По служебным.

— А… — судья понятливо кивнул. — Это меняет дело. Так я напоминаю — ваше время идет.

Арехин вернулся к ожидавшиму сопернику. Вот, значит, как. Действительно, силен Дорошка.

— Предлагаю ничью, — сказал он.

— Согласен, — немедленно ответил соперник.

Они пожали друг другу руки. Джентльменский ритуал. Оба выпустили пули в воздух. Промазали. Или, если угодно, стреляли так метко, что пуля налетела на пулю.

Арехин устал, будто сыграл сеанс со всеми участниками турнира. Еще бы не устать. Ловушка сработала и как сработала: он выудил у Дорошки куда больше, чем тот хотел сказать. Почувствовал превосходство, ну, и потерял бдительность. Теперь-то он знает о волхве много больше, нежели утром. Во-первых, он существует, Дорошка. А во-вторых…

7

— Александр Александрович!

Арехин оглянулся. Оказывается, он так и сидел за доской. Ничего, со стороны думают, что он переживает по поводу ничейного исхода. Но сейчас его беспокоил не судья, а посыльный из кремлевских. Если у Арехина была кожаная куртка коричневого цвета, то у кремлевского — черное кожаное пальто, и черные же перчатки.

— Вам срочный пакет, Александр Александрович, — сказал посыльный, доставая пакет из полевой сумки — опять же кожаной.

Пакет был тоже — кремлевский, с пятью сургучными печатями. Для надежности, говорили одни. Для представительства — другие. Сургуча девать некуда, большие запасы остались от царской власти, считали третьи.

Швейцарским складным ножичком Арекин аккуратно вскрыл конверт. Рвать плотную бумагу руками, ломать печати, оставляя после себя крошки сургуча — в высшей степени моветон.

На листке знакомым почерком было написано:

«Сашенька, приезжайте поскорее, у нас здесь несчастье. Н. К.»

— Вы с мотором? — спросил он кремлевского.

— Да, «паккард» ждет у выхода.

Интересно, почему одно и то же место называют то входом, то выходом? Зависит от точки зрения человека. Если ему нужно войти, то вход. А выйти — выход.

Арехин нарочно давал разгуляться мыслям простым, примитивным. Восстановление ментального щита требовало сил и сил немалых, потому на мысли содержательные и глубокие энергии недоставало. Ничего, пока доедем до Кремля, пока разберемся, прореха и залатается. Но что за несчастье случилось у Крупской, если она вот так, срочно послала за ним кремлевского курьера, да еще на моторе? Ведь пришлось, скорее всего, воспользоваться именем Ильича, а этого Надежда Константиновна очень не любила. Видно, действительно — несчастье.

Арехин велел Трошину ехать домой, сменить сани на колесный экипаж. А он — он пока на «Паккарде».

«Паккард» оказался старым знакомцем. Только шофер другой, неизвестный. Молодой. Дверей перед Арехиным распахивать не стал, не сколько от врожденного бескультурья, сколько от простого незнания обязанностей. Мол, мое дело — машину вести, и только. Обобществленный шофер. Школить некому.

Вечерняя Москва шла мимо «Паккарда», стараясь не попасть под его колеса. Чего хорошего — попасть-то? Погибнешь — плохо, жив останешься — так не обрадуешься: покушался на жизнь вождей… А шофер правил автомобилем как раз в манере «Раздайся, грязь, едет князь». В черную работу его? Котлован рыть? Так ведь двадцать раз могли одернуть парнишку. А не одернули.

Он взял каучуковую трубку-переговорник:

— Послушай, ты! Мне не нужно, чтобы вся Москва завтра гудела, что в Кремле случилась такая беда, что шофер голову потерял и несся, как угорелый. Как хочешь, а ехать старайся незаметно.

Шофер что-то буркнул, но ход сбавил. Наверное, считает: раз поучает, значит, право имеет. Действительно, за простым человеком разве пошлют его, кремлевского шофера при кремлевском «Паккарде»? За простым человеком труповозку пришлют, телегу, запряженную полуживой кобылой.

Но доехали они без происшествий, и часовые пропустили «паккард» без досмотра, как своего. А вдруг он, Арехин, набил бы автомобиль динамитом? В «паккард» много динамита войдет. Хотя и Кремль построен крепко. И потом, что взрывать? Целей-то много, а взорваться можно только раз.

Они подъехали к знакомому подъезду.

Тут уж посыльный выскочил, открыл дверь Арехину и сказал тоном, не допускающим возражения:

— Я вас провожу.

Безопасность все-таки блюдут. Это хорошо. Стоит отметить, что за последнее время в Кремле стало строже. С тер пор, как одного вождя средней руки нашли мертвым при весьма страннных обстоятельствах. Крысы загрызли. Прижизненно.

Посыльный шел грамотно — сзади, под правую руку. Чтобы я не успел наган вытащить. А что на груди два браунинга-спесиаль, то посыльный не знает. Да и не нужно ему этого знать. Все-таки не своей волей с улицы подобрал, а по четкому приказанию. Наверное, на словах добавили, что обращаться следует очень вежливо и деликатно. Как с вождем. Ладно, не с вождем, это слишком, а с выдающимся деятелем. Или даже просто видным. Главное — имеющим право при посещении вождей иметь при себе оружие. Именное, кстати. И какое именное! Три вождя его наградили, самых главных вождя!

Голова потихоньку приходила в порядок. Ментальная брешь затянулась, но еще саднила, как саднит любая заживающая рана.

Они прошли в покои Ленина, но посыльный повел не в кабинет Ильича, а к Надежде Константиновне. Логично, если учесть, что Крупская его и вызвала.

Посыльный постучал в дверь. И это добрый знак, прежде красноармейцы, при всем уважении к вождям в двери не стучали. Не приучены были. Много ли дверей в бедняцкой избе? Теперь, похоже, приучают. Значит, верят, что поселились всерьез и надолго. Хоть и держат в сейфах на всякий случай паспорта, бриллианты, золото и доллары.

Дверь открылась стремительно.

— Сашенька, голубчик, проходите, пожалуйста, — Крупская кивком поблагодарила посыльного, и тот тихонько ушел.

Приучают!

— Что-то случилось, Надежда Константиновна?

Вид у Крупской, и без того не слишком здоровый, сейчас был совсем нехорош.

— Инесса… Инесса Федоровна умерла. Сегодня утром еще была совершенно здорова, а в полдень… В полдень ее нашли мертвой.

— Причина смерти?

— Врачи подозревают… Врачи подозревают отравление, — сказав главное, она стала собраннее, из голоса ушла растерянность.

— Чем?

— Точно не знают. У нас тут кругом полно мышьяка и прочей дряни — знаете, очень много крыс развелось. Возможно, случайно яд попал в еду.

— Возможно. Но тогда зачем вам я?

— Мы с Инессой Федоровной утром прямо здесь пили чай. Она, я и Володя… Владимир Ильич. Потом он ушел к себе, очень много работы, а мы поговорили о предстоящей женской конференции. Пили чай. С булочками.

— Понятно. Пили-ели вместе, а умерла одна Аберман.

— Да. Конечно, в лицо никто ничего не говорит, но… И Володя… — выдержки хватило не надолго. Она заплакала, сдерживаясь и оттого еще отчаяннее. — Я не знаю… Я сама лучше…

— Глупости, Надежда Константиновна. Глупости и паникерство. Думать не думайте травиться. Это даже политически близоруко. Представьте, какая дискредитация Ильича получится: Аберман отравилась, Крупская отравилась… Просто Синяя Борода, право.

— Но что же… Что же делать? Вы думаете, это не случайное отравление?

— Возможно. Но есть факты, заставляющие думать об убийстве. О политическом убийстве, направленном против Владимира Ильича в частности и советской власти вообще.

— Но кто? Как? Каким образом?

— Еще несколько минут я ничего не знал о смерти Инессы Федоровны, и потому взять да и с порога назвать вам убийцу было бы с моей стороны несерьезно. Нужно работать.

— Да! Конечно, — услышав о политическом убийстве, да еще врагами Ленина, Крупская успокоилась совершенно. Уж в чем, а в этом подозревать ее невозможно.

— Но на территории Кремля у меня нет полномочий. Охрана мне работать не даст.

— То есть как не даст? Пусть только посмеет! Идемте, Александр, идемте — она взяла его за руку и целеустремленно повела в кабинет Ленина.

— Вот, Володя, Александр Александрович уверен, что гибель Инессы — это не случайность, а политическое убийство! — сказала она с порога, сказала громко — пусть все слышат.

8

Ленин поднял голову и посмотрел на Крупскую так, что если бы взгляд убивал — трупы лежали бы до самой линии горизонта. Потом взял себя в руки и даже нашел силы улыбнуться. Улыбка вышла кривая, слабая — уж больно много энергии ушло на взгляд.

— Вы действительно так считаете, товарищ Арехин, — перешел он к самой сути. Раз товарищ Арехин — значит, не закомый какой-нибудь, а сугубо официальное лицо. А с официального лица и спросить можно — по-ленински.

— Да, — коротко ответил Арехин. — По агентурным данным из ненадежных источников стало известно, что опасности подвергаются шесть человек — все видные и значимые деятели революционного движения. Среди них была и Инесса Федоровна Аберман.

— И почему вы ничего не предприняли? Не приставили охрану?

— Эти деятели революционного движения — вне нашей компетенции, товарищ Ульянов (Служили два товарища, ага… Служили два товарища в одном и том полку…). Специальным распоряжением — по инициативе товарища Богданова, но за вашей и товарища Джержинского подписями — МУСу запрещено предпринимать любые розыскные и следственные действия в отношении видных деятелей партии без особого на то указания.

— Почему не сообщили кремлевским?

— Видите ли, сведения поступили как раз от кремлевской охраны, — невозмутимо продолжил Арехин. — Вернее, именно человек, как у вас выражаются, курирующий кремлевскую охрану, и сообщил нам о готовящемся заговоре.

— Так он и есть ваш ненадежный источник? — что-что, а до сути докапываться Ленин умеет.

— Один из. Владимир Ильич, источники потому и называются ненадежными, что копни чуть глубже — то ничего и не окажется, кроме разве что горшка, набитого не царскими червонцами, а горящими угольками.

— Что-то я не уловил смысл. Из Гоголя, что ли?

— Из него. А смысл — чертовщины много, а на поверку вдруг да окажется фук, больше ничего. Но фук явно противуправительственный, так что нужно работать. Ловить. Поймать.

— Но Инесса? Почему?

— В бою ищут слабое место у противника. Чтобы ударить посильнее.

— Побольнее… Товарища Беленького ко мне!

Кому сказал — непонятно. Сказал и стал ходить по кабинету. Потом, будто вспомнив, посмотрел на Крупскую.

— Ты иди. Мы потом поговорим. Позже.

Надежда Константиновна ушла беспрекословно, только мельком взглянула на Арехина. Мельком-то мельком, а понимающему хватит.

Абрам Хацкелевич, он же Яковлевич, явился через пять минут. Запыхался, но одышку сдерживал, мол, и не бежал вовсе, а так, просто. Вернее, бежал изо всех ног, но вам этого лучше не знать.

— Итак, товарищ Беленький, что вы знаете о заговоре, направленном против… Против кого, Александр?

Ага. Теперь в товарищи угодил Абрам Хацкелевич, а своим стал Арехин. Тактика! Это вам не контратака Тракслера.

— Вот список — и он перечислил все шесть фамилий.

— А, эти… Этих гипнотизер околдовал, некий Дорошка. Мы знаем.

— Знаете? — Ленин едва побледнел. — Кто же этот Дорошка?

— Представляется колдуном, волхвом. Предположительно владеет гипнотической силой. Мелкий фокусник, балаганный фигляр.

— И где этот фигляр сейчас находится? В Чека? У нас на кафедре?

— Мы посчитали нужным сначала понаблюдать за Дорошкой. Выявить связи, контакты, явки.

— Выявили?

— Мы работаем, но пока…

— Вы вообще-то видели Дорошку? Не вы лично, Абрам Хацкелевич, а кто-нибудь из кремлевских?

— Да, видели! — и Беленький описал уже известную сцену у подъезда галереи купца Третьякова.

— Позвольте, — сказал Арехин нарочито смиренно, — а с тех пор его еще кто-нибудь из прикосваших агентов видел? Знает, где он живет? Ну, и как вы говорили, связи, контакты, явки?

Беленький посмотрел на Арехина с сомнением.

— Владимир Ильич, посторонним при обсуждении работы Кремлеской Безопасности быть не положено.

— Он, возможно, стоит один всех ваших кремлевских вместе с вами, еще и добавить придется, — оборвал Беленького Ленин. — Отвечайте на вопрос.

— Мы не считали работу по этому направлению первостепенной, и потому не торопили событий. Хороших людей у нас немного, и всем есть работа здесь, в Кремле. А Дорошка — что Дорошка? Шут, если посмотреть прямо.

— Вы, товарищ Беленький, неправильно оцениваете роль личности в истории, — внешне спокойно сказал Ленин, но Арехин чувствовал, что это спокойствие гранаты перед броском. — Вы думаете, Романовых народ свалил? Или мы, сидючи в Швейцарии и сочиняя брошюрки, которые в России читали только жандармы, и то по долгу службы? Нет. И даже не война. Романовых свалила близость с Распутиным, проходимцем-магнетизером, не шибко умным мужиком без связей, паролей и явок. Просто поглядел народ, с кем водится Николай, и решил, что власть совсем сдурела. Вы хотите, чтобы Дорошка сыграл роль Распутина?

— Нет, конечно, нет. Потому мы и принимаем меры…

— Отвечайте на вопрос, вы знаете, где он, или нет? — Ленин побледнел еще больше, и, видя это, Беленький поспешно сказал:

— Нет, не видели и не знаем. Пока. Но я распорядился, и на поиски этого Дорошки будут направлены лучшие люди Кремлевской Охраны. Также считаю целесообразным привлечь ЧеКа.

— Ну-ну, привлекайте. Ступайте, не смею вас задерживать. Одно только скажу: первым делом распорядитесь, чтобы вот этому человеку, Арехину Александру Александровичу, сотруднику Московского уголовного сыска, отныне и впредь до особого распоряжения дозволяется проводить любые следственные действия, включая допросы любых лиц любым способом, включая кафедральный, на территории, подведомственной Кремлевской Безопасности. Любой сотрудник Кремлевской Безопасности обязан беспрекословно выполнять распоряжения товарища Арехина, выдавать незамедлительно любые сведения, включая особо секретные. Любая волокита в отношении запросов и распоряжений товарища Арехина должна рассматриваться как злостный саботаж и караться по всей строгости революционного закона. Пока вы будете готовить этот документ, мы с Александром Александровичем тут попьем чайку да поговорим о том, о сем.

Товарищ Беленький ушел шагом быстрым, стремительным. Спешил выполнить поручение, конечно. Но еще показалось Арехину, что Абрам Яковлевич спешил, чтобы не высказать все, что он думает об Арехине. Этакий сливкосниматель, любимчик вождей. А каких вождей? Не будет Ленина, Троцкого и Дзержинского — съедят ведь. Живьем. Треугольник — фигура прочная, жесткая. Убери любую из сторон — Ильича, Льва Давидовича или Феликса, что останется? Посыпется его позиция, посыпется стремительно, шумно, и тот же Беленький его на кафедру и потащит.

Арехин знал, что кафедрой Ленин звал пыточные застенки, расположенные в подземельях Кремля. Кафедра — потому что на пытке человек становился очень разговорчивым, как профессор или архиерей. Со времен Екатерины Скавронской пытать в Кремле уже не пытали, другие места были в ходу, но пыточную со всем инструментом сохранили в полном порядке.

И вот — пригодилась. Теперь он может хватать кого угодно — ну, почти кого угодно, — и тащить на кафедру. Дыба там, железная дева или испанский сапог, Арехин не знал и знать не хотел. А вот товарищ Беленький, вероятно, знал, и думал, что Арехин мечтает стать заведующим кафедрой, а то и вовсе на место Беленького метит. И это Беленький ему припомнит если сможет.

Чай, однако, пить они не стали. Ильич сел за стол, бледность потихоньку уходила с лица. Ну и славно, что уходила. А то Арехин помнил, как у одного подследственного (человек обвинялся в краже трех полотен из Эрмитажа, и как не обвинить, если его арестовали именно с этими полотнами, когда он в Москве пришел в квартиру-мышеловку) во время допроса тоже появилась нехорошая бледность. Не от страха — от гнева. Он обличал революцию за вырождение, говорил, что она станет рассадником таких гадов, по сравнению с которыми Романовы, даже Петр, покажутся милейшими людьми. Он обличал, Арехин слушал, давая выговориться, и вдруг — бах, и у человека инсульт. Ишемический инсульт, как потом уточнил знакомый профессор, делавший вскрытие. Арехин хорошо запомнил ту бледность и теперь с тревогой следил лицом Ильича.

Сегодня минуло. А завтра? А через год?

Ладно, в распоряжении Ленина — лучшие российские врачи из оставшихся в живых. Приглашаются ежемесячно и берлинские светила. Дороги в России хуже, чем прежде, однако гонорары… Ни одно светило ехать в Россию крови, мрака и слез не отказалось!

Ленин поднял голову.

— Вы действительно думаете, что Инессу убили?

— Считаю, что убийство весьма вероятно. Другое дело — способ убийства.

— Способ?

— Абрам Яковлевич только что сказал, что Дорошка — ярмарочный гипнотизер, жалкий фигляр. Но иногда под личиной фигляра скрываются силы весьма могучие, если не сказать — могущественные. Он мог путем гипнотического воздействия влиять на товарища Аберман.

— Такие могущественные, что он заставил Инессу совершить самоубийство? — Ленин явно не верил в подобный поворот событий.

— Нет. Заставить человека себя убить — это против природы. Но он мог внушить ей, что крысиная отрава — обыкновенный сахарин. Захотела выпить чаю, взяла сахарин, а в результате смерть…

— Как-то это все…

— Сложно? Это для простого убийцы сложно. А для Дорошки как раз легко. Вот проникнуть в Кремль с револьвером или ножом, стрелять, подвергаться опасности быть схваченным — это, действительно, сложно. А внушить, что в пакетике под столиком сахарин — свалился случайно минуту назад — это просто.

— Крысиный яд под столики не кладут.

— Вы уверены? Была команда: крыс травить, яду не жалеть. Вот и не жалели.

— Значит, такова ваша версия?

— Убийство могло быть совершено и другим способом. Просто подали чашку чая с ядом.

— Кто? — Ленин поднялся, наклонился над столом, вглядываясь в лицо Арехина.

Говорят, император Николай — не последний, а Николай Павлович, имел взгляд гипнотический. Возможно, правда, возможно, императору льстили. Но вот во взгляде Ленина гипноза никакого. Просто — гнев и страх. Страх, что отравитель — жена.

— Полагаю, что опять-таки волхв Дорошка.

— Но как?

— А так. Возможно…

Но тут разговор их прервался — вернулся Беленький с заготовленной бумагой.

— Вы подпишите, Владимир Ильич?

Ленин взял бумагу, внимательно ее прочитал и подписал.

— Теперь вы, — вернул он бумагу Беленькому.

Тот расписался ниже и протянул бумагу Арехину. Ага, печать заранее поставил. Хорошо.

Александр Александрович тоже прочитал документ. Дуболепный канцелярский язык с сельским прононсом, но такой только и понимают люди, ставшие недреманым оком Революции. Даже печать — глаз в треугольнике. Ничего, пообвыкнуться и заменят чем-нибудь более солидным.

— Я могу идти? — всем видом Беленький выказывал готовность к немедленному, решительному и всесокрушающему действию.

— Позвольте еще вопрос, — Арехин подал Беленькому листок с фамилиями лиц, видевших Дорошку у галереи и, позднее, во снах. — Эти люди живут в Кремле? Если да, то мне нужен план, на котором указаны их квартиры.

— Срочно нужен?

— Сейчас.

— Хорошо, я распоряжусь. Только вот Товарищ Коллонтай живет вне Кремля. В особняке Кувшинского, что на Малой Дворянской.

— Я буду ждать плана — мне достаточно самого простенького, лишь бы видно было, кто где живет, без деталей.

После ухода Беленького Ленин вернулся к разговору:

— Вы думаете, что убийца живет здесь, в Кремле?

— Живет… или служит… Вариант Халтурина.

— Да, это возможно, — после короткого раздумья заключил Владимир Ильич. — Без обслуживающего персонала не обойтись никак. А брать приходится тех, кто есть. Старых большевиков со стажем на подобную работу не назначишь. Оно к лучшему, среди них могли быть, да что могли — были и провокаторы, агенты охранки. Поэтому брали людей по рекомендации. Но если допустить наличие провокаторов среди рекомендателей, отчего ж не быть им среди рекомендуемых. Да, это возможно, — повторил Ленин, явно предпочитая иметь дело с предателями и провокаторами, но не с гипнозом и прочей не поддающейся простому обнаружению материей. А вдруг и не материей.

— Хорошо, Владимир Ильич. Я пойду работать.

— Работайте. С чего вы думаете начать?

— Со всего сразу. Время не ждет.

Ответ Ленину неожиданно понравился, на секунду серое лицо его ожило — но тут же и угасло.

— Вы его постарайтесь живым взять. Понимаете — живым!

— Понимаю. Чего ж тут не понять. Живым так живым.

И он ушел.

9

Никакого плана ему, конечно, не дали. Готовили. К вечеру будет. В крайнем случае — к завтрашнему утру. План Кремля кому угодно чертить ведь не доверишь, нужны особо проверенные люди, да еще способные изобразить карандашом на бумаге план особо секретного объекта.

Спокойно, без пыла, Арехин объяснил, что белогвардейцам, монархистам и прочим враждебным элементам Кремль известен гораздо лучше, нежели его сегодняшним обитателям, и потому секретом быть никак не может. Потом попросил адреса указанных в списке товарищей. Адреса были у товарища, который сейчас занят.

— Пять минут, — сказал Арехин, демонстративно открыл крышку «Мозера», а рядом положил именной наган.

Кремлевские к такому обращению привыкли — только с другой стороны. Наганы показывать, а то и стрелять для острастки. Поэтому чего ждать — знали и предоставили адреса пусть не через пять, но через восемь минут точно. Но тут у Арехина претензий не было — писали при нем, старались, а что скорописью не владели, так то не вина. Он попросил провожатого: раз плана нет, иначе нельзя. Не спрашивать же у посторонних, где живут эти товарищи. Утечка сведений, она чревата… Только провожатого знающего, не первогодка неразумного.

Где ж непервогодков взять, резонно возразили ему. Служба новая, люди тоже новые, одни не прижились, другие направлены на фронт, третьи заняты непосредственной охраной вождей…

Но нашелся смышленый и знающий — телефонист при Кремлевской Безопасности.

Сначала они прошли в квартиру Аберман — скромную, чистую и пустую. Тело унесли, не оставив даже мелового контура. Никаких признаков того, что покойная что-либо готовила здесь, не было. Нужно будет узнать, где вообще завтракала, обедала и ужинала Аберман. Для людей определенного уровня питание доставляли прямо на стол, люди звания пониже ходили за едой на коммунистическую кухню — с судками, естественно. Третьи просто питались в кремлевской столовой. К последним, похоже, относилась и Аберман — ни судков, ни посуды в крохотной двухкомнатной квартирке не нашлось. Только две чашки, сахарница и коробка шоколадных конфет. Свежих, швейцарских. Кто-то балует Инессу Федоровну. Баловал.

Потом он обошел жилища остальных, оставляя товарища Зет на потом. Хотелось услышать ее мнение насчет гибели Аберман, ведь Инесса Федоровна была в этом списке. Списке Зет. Очень конспиративно, как в пинкертоновских романах.

Квартира товарища Тюнгашевой была недурна, но немного запущена, хотя две горничные должны были содержать ее в блеске и бережении. У Коллонтай квартиры в Кремле нет. Лазарчуки были в Питере — поехали туда рано утром, внезапно, а вернуться собирались не ранее, чем через три дня. Дома же оказалась лишь одна, Елена Шмелева, которая непрерывно рыдала, пила ландышевые капли и говорила, что Дорошка ну никак не мог быть связан со смертью бедняжки Инесс, ищите в другом месте. Дорошка — человек высокого порыва, а здесь — обыкновенная ревность.

Хорошо, что разговор шел с глазу на глаз, поводыря Арехин оставил за порогом, нечего ему смущать людей. Успокоив рыдавшую, Арехин исподволь стал расспрашивать про Дорошку, но узнал чрезвычайно мало нового. Он замечательный, возвышенный, небесный — разве это словесный портрет для разыскиваемого субьекта? А что они делали во сне? Ничего непристойного, стыдно даже и думать! Он просто показывал, что будет, если его не слушаться и пустить дело на самотек. Ничего хорошего, если не сказать хуже. Ее возьмут и посадят в тюрьму. И мужа посадят в тюрьму — и уже не выпустят. А детей — у нее будет двое детей — отдадут в детдом, специальный, для детей, чьи родители пропадут. Вот так возьмут — и пропадут, да. Вы придете к друзьям, с которыми еще вчера смотрели в театре «Кармен» — а друзей нет, лишь на двери красная сургучная печать. Ужасно, ужасно, ужасно… А что делать? Дорошка никому говорить не велел, только вам. Прямо так и сказал: будет меня спрашивать черный человек, с ним можете быть откровенной, больше ни с кем. Откуда я знаю, что вы черный человек? Так он показал вас — во сне. Во сне вы играли в какие-то шашки, или шахматы, уж и не помню. Не здесь, а в Ницце. Да, я была в Ницце, совсем еще девочкой. И вы были. Я вас запомнила — тогда. Вы-то на меня внимания не обратили, мне-то и было всего десять лет. А во сне? Во сне не знаю. Старше, наверное. Может, даже двадцать пять. Нет, не вам, мне. А сейчас мне девятнадцать, но все говорят, что я выгляжу на двадцать. А Дорошка и сказал, что когда муж поедет в Ниццу или в другое место — по партийным делам, я должна поехать с ним, и там остаться. На что жить? Я прекрасно играю на скрипке, и мои скрипки — а их у меня четыре — сами по себе стоят целое состояние. Амати, Гварнери, Страдивари и еще раз Страдивари. Нет, не до революции. Это в революцию у врагов изъяли. А муж мне принес, чтобы я оценила. Я ведь хорошо играю на скрипке. Это я уже говорила? Но это говорил и маэстро Арденн, и маэстро Люччо, лучшие скрипки мира. Я у них училась. Нет, не до семнадцатого. Я в Россию приехала только в январе двадцатого. Как зачем? Здесь мой муж, и здесь скрипки. Я и сейчас продолжаю учиться, у лучших наших скрипачей, но думаю, пустая это трата времени. По-настоящему лучшие давно уехали или умерли, а те, кто остался, играют хуже, чем я два года назад. Но все равно — играть нужно каждый день. Хотите, я вам сыграю? Некоторые смеются, что я слов «Интернационала» не знаю. Зато я его могу сыграть так, как сыграл бы Паганини. Это просто: я представляю, будто Паганини — это я. И из незатейливой мелодии получается вот что: Шмелева взяла в руки скрипу и смычок, все было настроено для игры, видно, она играла и перед его приходом.

В интерпретации Шмелевой это была музыка-наваждение, искус, водопад, взрыв, всё что угодно, только не та песня, которую вразнобой затягивали по разным поводам музыкально малоодаренные бойцы революции.

— Да, эта штука посильнее «Трели» Тартини, — подумал он, когда Шмелева опустила смычок. Подумал, а вслух сказал:

— Вам на гастроли нужно. В Европу. Пропагандировать революционное искусство.

Та в ответ только коротко кивнула, вернее, тряхнула головой, скупо улыбаясь. Наверное, дух Паганини все еще пребывал с ней.

Попрощавшись со Шмелевой, он вышел из квартиры. Да, есть женщины в русских селениях…

Он зашел в кремлевскую столовую и поужинал соответственно значимости в иерархии. А ну как решительный человек из противников большевизма проберется на кухню, да и отравит человек сто разом? Или даже двести? Нет, здесь должны работать только действительно проверенные люди. И всеобщий контроль друг за другом. Ладно, он уверен, что товарищ Беленький знает, что кухня во дворце ли, кремле ли или просто в дивизии есть один из главнейших пунктов, требующих внимания неусыпного. Другой вопрос, долго ли его будут кормить севрюжатиной с хреном? Ну, как не угодит громовержцам, переведут на чистый хрен, что тогда?

Ему-то что, а ведь многие вокруг едят именно с такой мыслью. У каждого ли в квартире есть сейф, где ждут своей минуты фунты бриллиантов, пачки фунтов и европейские паспорта?

Сейф не сейф, а кубышка, пожалуй, есть. Сотня николаевских десяток, немного драгоценностей. Жизнь революционера приучает создавать запасы при первой возможности. Чуть что — и на нелегальное положение. Если белые в Кремль войдут, например.

Только белые в Кремль не войдут!

10

Какие белые…

Арехина уже трижды останавливали кремлевские, спрашивали, кто таков.

— Я от Беленького, — отвечал Арехин, и охранники верили на слово, мандат не проверяли. Спрашивали «фамилие» и все. Будем надеяться, что товарищ Беленький снабдил всех подробным словесным портретом Арехина, и потому нужды в бумагах не было. Да и читать их темно. Все равно, следовало бы отвести в караульное помещение, да и выяснить, вдруг это никакой не Арехин, а замаскированный волхв Дорошка.

И — нашла коса на ногу! Четвертый патруль кремлевских, услышав, что он от Беленького, словам не поверил и приказал следовать в особую часть. Однако — особая! Что ж, посмотрим и особую. Все равно, непонятно, что делать.

Особая часть оказалась обыкновенной кремлевской квартирой, приспособленной для нужд охраны. Интересно, почему ее не устроили в том помещении, где прежде была охрана царская? Ответ очевиден — того помещения не хватает, потому и потребовалась дополнительная площадь. Может, таких квартир не одна. Второй же ответ — аккурат напротив разместилось и жилье товарища Беленького. Видно, патруль, который задержал Арехина, был не просто патруль, а обер-патруль, партуль высшего ранга.

Догадка оказалась верной. Через минуту в комнату вошел товарищ Беленький и похвалил патрульных, мол, молодцы. Подозрительный — сюда, здесь и проверим. Если что — товарищ нас поймет. Нужно, чтобы стало бдительнее, много бдительнее!

— Товарищ вас понял, — ответил Беленькому Арехин.

— Они с вами культурно обращались?

— Да, — коротко ответил Арехин.

— А то у нас две беды: смущение, доходящее до ужаса перед начальством, и хамство ко всем остальным. Люди-то новые. По рекомендациям из армии взяты, кто преданность делу революции доказал. Почти каждый ранен, некоторые и дважды, и больше. Кровью доказали преданность. Без сомнения. Но вот с культурой пока не очень. Культурных откуда ж взять? Культурные на фронте за белых воюют или вовсе к буржуям за границу уехали. А непролетарскому элементу из оставшихся в кремлевской охране места нет, не было и не будет.

— Меня, значит, вы бы не взяли? — сказал Арехин.

— Это не разговор. В рядовой состав вы и сами не пойдете, а в начальствующий — если назначат сверху, значит назначат, наше дело приказы исполнять.

— Не назначат. Но вот насчет остальных, не охранников. Горничных, прачек, дворников, конюхов, поваров, буфетчиков, официантов, слесарей, столяров, работающих здесь, в Кремле — их-то откуда набрали?

— Слесари и столяры пролетарии. Да и остальные тоже из угнетенных.

— Я ведь не дискуссию предлагаю, кто угнетенный, кто нет. Я просто спрашиваю, откуда набрали обслуживающий персонал.

— Ну, частью прежний остался. Те же слесари. Посторонний Кремль три года изучать будет, прежде чем поймет, а тут свой брат пролетарий. Но многих и со стороны приняли. Иногда товарищи вожди, а чаще их жены рекомендовали. Я так думаю, не сами все они этих горничных-буфетчиков знали, даже почти никого не знали, в тюрьме, на каторге да в эмиграции как-то без буфетчиков обходились. Просто знакомые, знакомые знакомых, седьмая вода на киселе. Тут нам чутье классовое помогает. Иному откажешь, иного и на кафедру сводишь, поговоришь по душам. Всяко бывает. Но насчет оружия мы обыскиваем их на входе.

— Понятно, — подумал Арехин. Понятно, что если человек захочет убить вождя, то возможность такая у него будет. Обыскивают на входе? Да у поваров и буфетчиков ножи всех размеров, на любого вождя подойдут. Не говоря уж о том что и с времен достопрежних полно в Кремле укромных уголков. Нет-нет, а и алебарду стрелецкую найдут, и фузею. Не исключено, что и маузеров да наганов ящик-другой лежит в потаеном местечке. Халтурин в Зимний не один пуд динамита перетаскал. Проворонили.

А вождей, их, конечно, любовь народная охраняет. Любовь и страх, как же без страха. Каждому показывают железную бочку, в которой горела Фанни Каплан. Вид этой бочки напрочь выдувает мысли о геройствах.

И все же, и все же… Но ведь Дорошке не нужно ни револьвера, ни динамита. Он им во сне является и словесно наставляет. Во сне — значит ночью. И является не всем. Товарищу Коллонтай вот не является, хоть та об этом и просит. Чем отличается товарищ Коллонтай от остальных? Многим. В частности и тем, что живет она не в Кремле.

Если бы Дорошка являлся ночью не ментально, в нави, а в яви, можно было бы заключить, что он может перемещаться по ночному Кремлю. Так может, он и перемещается? В конце концов, ментальный контакт потребовал личного присутствия обеих сторон — его и Дорошки. За неимением гербовой, то есть других идей, можно предположить, что и с дамами Дорошке нужен если не контакт, то, по крайней мере, близкое соседство. Оттого-то Коллонтай и оказалась вне круга, что вне Кремля она.

— Вы, наверное, устали? Хотите, я вас у себя на ночь устрою, а то разъездой машиной отвезем вас, куда скажете? — предложил Беленький, приняв Арехинскую сосредоточенность за сонливость.

— Благодарю, но не стоит беспокоиться. Скажите, у вас в Кремле есть какой-нибудь ночной буфет, где можно чаю попить или еще чего-нибудь?

— Безусловно! Многие ночами работают, и чай, бутерброды, закуску им обеспечивает как раз ночной буфет. Некоторым на дом носят, остальные и сами придут, если нужно. Кремль, конечно, большой, но не такой уж, чтобы очень. Десять минут, пятнадцать по свежему — некоторые даже любят ночами ходить, напряжение снимать. После сибирских-то ссылок… У нас безопасно, кругом патрули. А патрульные всех постоянных полуночников в лицо знают, и даже по походке узнают. Не беспокоят. В крайнем случае, удостоверение спросят или сюда приведут. Но это редко. Одного в неделю, двух.

— Будем надеяться, что я своим появлением беспокойства на эту неделю исчерпал, и впредь их не будет.

— Будем надеяться, — подтвердил Беленький, но видно было — не надеется он на это, напротив: Арехин и есть главное беспокойство, а остальное — рутина.

— Я тогда в ночной буфет и пойду. Чайку попью, если дадут, и вообще… — он не стал уточнять, что таится за неопределенным «вообще». И так ясно — ночная прислуга разных людей видит меньше, и потому помнит о них дольше. А поскольку Дорошка — волхв преимущественно ночной, то…

— Вас патруль проводит, в буфет-то. А то в темноте искать долго, да и другие патрульные могут не понять, за злоумышленника примут…

О тот, что, приняв Арехина за злоумышленника, другие патрульные могут и пристрелить, Беленький не добавил — умному и так достаточно.

— Буду признателен, — сказал Арехин.

Спустя минуту они уже шагали по ночному Кремлю. Вероятно, все действующие электростанции энергию в первую очередь отдавали в Кремль, а уж что останется, поскребыши — остальной Москве. Да, не скоро озарится электрическим светом провинция. Подождет. Была б жива, с нее и довольно.

11

Ночной буфет оказался и правда неподалеку. Двое патрульных довели Арехина и один из них, верно, старший, посоветовал там до утра и пересидеть — хорошее, мол, место, и не только чаем в нем потчуют.

Арехин ответил, что крепко на это надеется и они расстались, довольные друг другом.

То ли Беленький за эти минуты переговорил с буфетом по телефону, то ли популярность Арехина среди кремлевской обслуги была много больше, чем он считал, но встретили его в буфете радушно. Пожилая женщина усадила его за столик в углу, где уже ждала холодная закуска — селедка с луком (разумеется, разделанная, очищенная, в селедочнице, приправленная уксусом и растительным маслом) и графинчик с водочкой, запотевший, только со льда.

— Есть жаркое, картошка жареная, щи суточные — перечисляла женщина, и перечисляла с душой, как долгожданному гостю, а не докучливому посетителю.

— Спасибо, может быть, позже. Я ведь до утра тут собираюсь пробыть, если не прогоните.

Женщина просто вспыхнула от радости. Видно, Беленький очень крепко внушил, что они должны удержать Арехина в буфете как можно дольше. Разумеется, от греха подальше. Чтобы не простыл. И под ногами не болтался.

Арехин налил рюмку, пригубил. Оно самое, хлебное вино Смирнова, очищенное. Старые запасы. Или работает заводик? Не весь, конечно, а маленький цех, только для Кремля. Все ж не электростанции, водочному цеху удержаться на плаву легче.

И селедка оказалась недурна. Женщина ушла — вы только кликните, и я приду, или другой кто, — ушла за стойку, куда наведывались один за другим кремлевские полуночники невысокого разряда. Шумно ввалился человек в распахнутой шубе. Запахнутая уже и не по сезону, жарко, а распахнутая и греет, все-таки холодно ночью, и демократично получается, и барственно одновременно. Точно Шаляпин.

Только это был не Шаляпин а поэт.

Поэт подошел к буфету.

— Эй, буфетчик! Мое обычное!

Женщина, что встречала Арехина, ответила:

— Кузьмы Ефимовича нет, обслуживают лично, но я вам мигом приготовлю ваше обычное.

Поэт кивнул, оглянулся.

— Позвольте с вами посидеть, или вы как — одиночество предпочитаете больше компании?

— Это не вопрос предпочтений. Скорее — обстоятельств.

Приняв ответ Арехина за согласие, поэт уселся напротив.

— Вождей великих, выдающихся и видных я знаю всех. А вот вас не знаю, — сказал он.

— Не хотите ли? — Арехин показал на графин.

— Благодарю, благодарю. Я вообще-то пью мало, но по сегодняшнему случаю водочки выпью. Лизавета Петровна, пока суд да дело, рюмку!

Женщина поставила рюмку, поэт наполнил из графина, и, без поползновений чокнуться, выпил.

Выпил и стал ждать, не спросит ли Арехин, что за случай подтолкнул поэта к водке.

Арехин не спрашивал.

Не спросил и поэт, а просто налил — и немедленно выпил.

— Вы закусывайте, закусывайте, — пододвинул и селедочницу Арехин.

— До третьей не закусываю, — ответил поэт и налил третью. Но пить не стал. Видно, сам вид налитой рюмки уже грел — после двух-то выпитых.

— Значит, обычно-то я трезвенник. Но по сегодняшнему случаю… он опять сделал паузу, но, поскольку Арехин опять промолчал.

— Я стихотворение написал. Хорошее. Почти поэму. Или даже на самом деле поэму.

— Это бывает, — заметил Арехин.

Поэт несколько опешил.

— Вы, случаем, сами не пишите?

— Стихов я никогда не писал — ответил Арехин.

— И правильно. Давай, товарищ, на брудершафт!

— Отчего ж нет, товарищ?

Они выпили на брудершафт.

— Слушай, а как тебя зовут? — в том, что сам он известен всему миру, поэт не сомневался.

— Александр Арехин.

— А меня-то знаешь, как звать? — на всякий случай спросил поэт.

— Кто ж не знает Демьяна Бедного, — ответил Арехин.

— Да встречаются… — неопределенно сказал Демьян. — Так говоришь, стихов не пишешь? Молодец, хвалю. Не писал стихов, и не пиши!

— Что так?

— Адски трудное это дело, если таланта нет.

— А если есть?

— Вдвойне адское. Со стороны чего там: сел, двадцать строчек написал — вот и стихотворение. Только порой не то что двадцать — две строки неделю куешь. Зато уж и выйдут — булата прочней. Нам, большевикам, поэзия нужна стальная, острая, как сабля, могучая, как кувалда. Перековывать мозги — дело не простое.

— Я в этом уверен.

Тут подали и «обычное» Демьяна. Не уху, как можно было предположить, а вареную картошку, соленые огурцы, копченое сало. И, разумеется, графинчик. Пьет он редко… В смысле — только ночью?

— Я человек простой, и еду люблю простую. Вы, я вижу, тоже, — брудершафт брудершафтом, но поэт — натура тонкая, понимающая, где «ты» неуместно просто из соображений эстетики. — Еда — это всего лишь еда, не следует делать из нее культа.

— Культа, наверное, ни из чего делать не следует.

— Из чего — правильно. А вот из кого — тут надо подумать. Особенно если кто — не личность, а например, народ. Можно ли, стоит ли, нужно ли делать культ из народа?

— Так ведь и народ — понятие неоднозначное. Одни под народом понимают исключительно крестьян, другие — вообще беднейшие слои общества, третьи — всех без исключения — ответил Арехин.

— Народ я противопоставляю личности. Где личности нет, или она слаба, плывет по течению — то и народ.

— А вот вы — Арехин тоже понимал условность брудершафтов, — вы — безусловно личность. Но вы — народ? Нет?

— Вышли мы все из народа, знаете такие строки? Очень жестокие. Но правдивые. Вышли. И обратно уже не войдем. В этом и заключается проблема интеллигенции. Вот я — происхождения наиподлейшего, говоря по-старому. По-новому — из беднейшего крестьянства. Но сам уже — не народ. Дай мне землю, коня, плуг, скажи: отныне и навсегда ты землепашец — умру. Удавлюсь. Оторвался, так оторвался. Вы-то, я вижу, военспец, или что-то близкое к этому.

— Близкое, — подтвердил Арехин. — В уголовном сыске служу.

— Ну вот, с бандитизмом воюете. А я — кавалерист стиха, — поэт усердно ел и усердно пил. — Днем-то ни крошки во рту не было, — посчитал нужным объяснить свой аппетит поэт. — Только чай. А вот сейчас, как говорили в нашей деревне — Жрун напал. Дедок такой маленький, с лапоток. Из-под лавки зыркнет — и сразу есть захочешь, да так, что спасу нет. Все, что есть в избе, съешь. Здесь, в Кремле, хорошо придумали — ночной буфет. Вот кончится война, построим коммунизм — по всей Москве будут такие ночные буфеты. Не рестораны, как при буржуях, а именно для трудящихся.

— А не в Москве? В вашей деревне?

— Ну, в деревне — то вряд ли. Деревенский — человек самостоятельный, у него и печь в доме, и корова, и всякое другое. Найдет, чем закусить. Хотя позже… Не знаю. Увидим. Может, и будет по селу буфетчик разъезжать с судками для работников-полуночников, вот как здесь сейчас. Вы знаете, их здесь пятеро работают. Двое на кухне, готовят, греют, разливают. А трое при буфете.

— Не вижу я троих что-то.

— А они на квартиры носят судки. Мне, правда, не носят, — загрустил вдруг поэт. — Не пиши стихов…

Опьянел он внезапно, вдруг. Словно шел по вешнему льду, шел, шел — да и провалился. Глаза остекленели, язык завязался в узел. Поэт встал, и не прощаясь, зашагал к вызоду. Шел он механически, как заводная кукла.

— Дойдет, — сказала женщина, убирая посуду поэта. — Он всегда доходит. Недалеко ему. Не впервой. Кушать хотите?

— Еще нет, благодарю.

Арехин сидел и ждал. Ошибся — так и ошибся, эка невидаль. Что он — маг, в самом деле? Он — сотрудник московского уголовного сыска, и должен руководствоваться логикой. А логика говорит, что если есть десять версий одного события, то минимум девять из них ошибочны. А зачастую и все десять.

Люди приходили, но все не те. Зайдут, быстренько хлопнут рюмку, закусят кто сушкой, кто кусочком сыра, и побегут дальше. К Арехину не подсаживаются.

Наконец, дождался. Не он один:

— Что ж это ты, Кузьма Ефимович, задержался? — спросила женщина у вышедшего в зал из кухни буфетчика.

— Да ведь требуют уважение оказать, — ответил буфетчик. — Пока одно, другое. Спешить нельзя. Уважение — штука тонкая.

Говорили они тихо, чтобы не беспокоить Арехина, но он услышал.

— Уважение — это хорошо. А наваждение — плохо, — сказал Арехин, поднимаясь со стула. — А уж доводить мороками до смерти — вообще преступление. Очень серьезное.

12

Буфетчик отпираться не стал. Подошел к столику Арехина и сказал, глядя в глаза:

— Что ж, Дорошку вы поймали. Дальше что?

— Дальше ничего, Кузьма Ефимович. Мое дело, как вы изволили выразиться, поймать. А определять меру наказания будут другие.

— Любите вы грязную работу на других перекладывать.

— Всякий любит.

— Руки вязать будете, или как?

— Или как. Доставлю вас товарищу Беленькому, да и хватит с меня.

— Ведите, — согласился буфетчик.

— Только после вас, — отверит Арехин.

— Воля ваша.

Буфетчик шел, но шел иначе, чем вечером. Тогда Дорошка был полон силы, энергии, этакая грозовая туча, а сейчас от тучи остались жалкие ошметки. Вышло все, истощилось. И походка смертельно уставшего человека. Так задержание подействовало? Или так ловко притворяется, а потом возмет, да и очарует до смерти?

Нет, не похоже. Да и он сам, Арехин, сейчас тоже другой. В ментальной броне, и смотрит — через перископ.

Ночное небо давило. Облака низкие, ветер сырой, и еще собака воет неподалеку. Совсем как в деревне.

Дорошка остановился.

— Знаете, а вы сами не можете меня того… пристрелить, да и все? При попытке бегства?

— Не могу, — ответил Арехин.

— Ну, конечно… Вам ведь доказательства нужны, что я волхв Дорошка, а не простой буфетчик?

— Лично мне они не очень-то и нужны.

— А кому нужны? Не отвечайте, сам скажу. Ульянову-Ленину.

Арехин промолчал.

— Ну, хорошо, может, оно и к лучшему. Это я так, перенапрягся, вот и хочется кончить все разом. Но можно ведь еще и пожить?

— Это вряд ли.

— Ну, хоть до завтра?

— До завтра — другое дело, — согласился Арехин.

Молча дошли они до особой части. У самых дверей встретились с патрулем — тем самым.

— Что, домой хотите? Сейчас организуем… — сказал старший.

— Нет, не домой. Мне товарища Беленького.

— Зачем?

— Сдать ему человека, пусть сам разбирается. Это дело кремлевское.

Товарищ Беленький, судя по всему, тоже еще не ложился.

— Принимайте, — сказал Арехин. — Вот он, волхв Дорошка, убийца товарища Аберман.

— Вы уверены? Это ж буфетчик, Кузьма Ефимович.

— А вы у него самого спросите.

Беленький посмотрел на буфетчика.

— Око за око, зуб за зуб, — невозмутимо сказал буфетчик. Похоже, силы возвращались к нему, и возвращались быстро.

— Не понял? — Беленький сел на стул. Арехин тоже. Один буфетчик продолжал стоять.

— Фанни Каплан, та, которую вы сожгли, моя сестра.

— Вы в этом признаетесь?

— С гордостью. И признаю, что путем гипнотического внушения заставил Инессу Аберман насыпать себе в чай отравы.

— А причем здесь Инесса Аберман? — спросил Арехин.

— Вы не знаете. А он, — кивнул Дорошка на Беленького, — знает.

— Товарищ Аберман участвовала в вынесении приговора Фанни Каплан, — подтвердил Беленький. — Она и предложила способ наказания.

— А остальные женщины причем?

— Не при чем, — ответил Дорошка. — Остальным ничего не угрожает, напротив, они спасутся.

Арехин почувствовал, что теперь уже из него энергия выходит, как вода из опрокинутого ведра. Не Дорошка тому причина — Кремль.

— Человек у вас есть, признание у вас есть, дальше разбирайтесь сами. А я пойду домой. Вы обещали мотор.

— Да, конечно, — засуетился Беленький. Вызвал патруль. — Заковать. Отвести на кафедру, стеречь. Решать, что и как, будем утром.

— Кого заковать? — спросил старший.

— Ну, конечно, его — Беленький указал на Дорошку. — Да, и скажите, пусть разъездной мотор подадут побыстрее.

Когда буфетчика увели, Беленький спросил:

— Как же вы все-таки угадали, что буфетчик и есть Дорошка?

— Он сам ко мне подошел вечером. Видно, был в своих силах уверен. Оказалось — зря. Я его запомнил — не столько в лицо, он хорошо гримируется, а по запаху.

— По запаху?

— Сытые люди пахнут иначе, нежели голодные. А нюх у меня пусть не собачий, но вполне приличный. Хотя и лицо тоже запомнил.

Прошло пять минут, десять.

— Что-то опаздывают, не иначе — поломка, — Беленький по-прежнему хотел, чтобы Арехин оказался за кремлевской стеной. Снаружи, естественно.

За окном послышался звук мотора.

— Засим — прощайте, — поднялся Арехин. — А почему вы отложили допрос Дорошки до утра?

— Ну, не я один буду допрашивать. Товарищи сказали — до них Дорошку не трогать, чтобы волос с головы не упал.

— Понятно, — Арехин не стал спрашивать, какие товарищи. Ясно какие. Тех, кто мог указывать Беленькому — на пальцах одной руки можно перечесть, еще и останутся, пальцы-то.

Он сел в автомобиль, назвал шоферу адрес.

— Я почему не сразу-то, — оправдывался шофер. — Нас двое, очередь была Аркадьева, но тут подошел какой-то, наверное, большой человек, и Аркадьев его повез.

Уйдет Дорошка, понял Арехин. Уже ушел. Загипнотизировал, заставил расковать, потом очаровал этого Аркадьева…

Ну, теперь это целиком и полностью забота товарища Беленького. И других кремлевских товарищей.

13

Так он и доложил три дня спустя Надежде Константиновне. Крупская приехала к нему на квартиру — посоветоваться, как она сказала. Уж больно Владимир Ильич переживает. Но сама она не переживала вовсе. Ушел Дорошка, и ушел. Видно, тоже считала справедливой ветхозаветную формулу «око за око». Под конец, правда, спросила:

— А вы, Александр, не хотите в Кремль?

— Я, Надежда Константиновна, предпочел бы перейти в Коминтерн. Поработать за границей.

— Думаю, это можно уладить. Партии для заграничной работы очень нужны преданные, образованные, культурные и умные люди.

Арехин промолчал. Что тут скажешь?

1

— Это будет посильнее теории Эйнштейна! — голос Капелицы едва не сорвался. То ли волнение, то ли просто пересохло в горле.

— Еще чаю? — предложил Арехин.

— Пожалуй, воздержусь. Разумеется, это будет только в том случае, если это есть.

— Простите, не понял.

— Если чугунный дирижабль вообще существует. Вы верите, что тысячепудовая чушка может летать?

— Думаю, это не вопрос веры, Петр Леонидович. Приедем, посмотрим, там и решим, — ответил Арехин.

— И то верно, — согласился Капелица.

Ложечки в стаканах позвякивали, отмечая стыки рельс. Чем дальше на восток, тем звук становился громче, чай холоднее, заварка прозрачнее. Ничего страшного.

Они смотрели в окно — мутное, грязное, не мытое, поди, с февраля семнадцатого. Арехин взял салфетку, бумажную, из личных запасов, и попробовал исправить ситуацию. Даже водкой смочил.

— Не переводите продукт, Александр Александрович. Не поможет. Снаружи-то не вымоете.

— Можно выйти и вымыть. Через час станция, постоим.

— Выйти-то можно, и окно вымыть не трагедия, но в этом случае наше окно будет разительно отличаться от всех остальных. Что чревато.

Арехин только вздохнул. Он и сам понимал тщетность усилий, и уж конечно не собирался мыть окно вагона снаружи. Он вздохнул второй раз, третий. Достаточно. Пары спирта проникли в легкие, а оттуда кровь перекачает их туда, куда нужно. В мозг, куда же еще.

Он сел, полуприкрыл глаза. Петр Леонидович был спутником приятным, умел говорить, умел и молчать. Вот и сейчас он, точно угадав настроение Арехина, подсел к окну, раскрыл журнал и стал читать. Ага, «Журнал экспериментальной физики». Хоть и проиграли войну немцы, а физику не бросают, журналы издают, книги пишут, экспериментируют. Возможно, что и окна моют, как изнутри вагонов, так и снаружи. Арехин был уверен, что моют. Раз уж в войну мыли, отчего бы не помыть и в мирное время?

За тонкой перегородкой купе слышались невнятные голоса. Вагон был непростым, как и сам состав. Формально эшелон послали с инспекцией восточного фронта, фактически же каждый выполнял свою, особенную задачу. Иногда связанную с инспекторскими функциями, иногда нет. Кто скажет? Никто, поскольку даже у самой явной задачи вполне могло быть потайное дно. А у задачи секретной так непременно.

Они, Арехин и Капелица, имели задачу если не тайную вполне, то наполовину наверное. Распространяться о задаче не то, что не рекомендовалось, этот случай был вне рекомендаций. Самим не хотелось. Из робости и застенчивости: возьмут, да и засмеют.

И очень может быть.

Поэтому вели себя они скромно, но с достоинством: выполняем особое поручение. Чье? Вам в самом деле хочется знать? Этого мало, товарищ. Впрочем, вот мандат реввоенсовета за подписью Льва Давидовича Троцкого. Вы грамотны? Превосходно. Тогда распишитесь — с указанием должности и партийного стажа. Обязательство хранить военную тайну. Если кто-либо о нас узнает, значит, проболтались вы. Кроме вас некому, другие понимают, когда любопытство уместно, а когда нет. Что? Да расстреляют вас, только и всего — если проболтаетесь. Или выгонят из партии. С комприветом, товарищ. И тебя видели.

Подобные разговоры Арехин вел только в уме ради времяпрепровождения: у пассажиров штабного вагона требовать объяснений никто не осмеливался. А хоть бы и осмелился, как потребуешь? Во время стоянки вагон охраняли стрелки, мимо которых мышь не проскочит, не то что двуногое любого пола, возраста и сословия. Издалека, правда, постреливали. Не на стоянке, на ходу поезда. Кто стрелял, зачем, оставалось неизвестным. Скорее всего, от восторга безнаказанности — вон в полуверсте едет поезд, дай-ка я из кустов шмальну наудачу, чай, некупленные патроны-то. Пуля, известно, дура, потому главное было не привлекать стрелков чем-нибудь приметливым, из ряда вон выходящим. Например, чистым окном. Заблестит, засверкает на солнце, пули и полетят. Конечно, за полверсты могут и не попасть, тем более в движущуюся цель, а все-таки ну их. И, главное, окна снаружи были прикрыты деревянными щитами — на случай разбития. И потому смотреть на мир можно было только в узкие щели, в вагоне царил полумрак, а сама идея протереть окно снаружи рассматривалась как чистая абстракция.

В дверь деликатно постучали:

— Впереди станция Кантыканальская, будем делать остановку, — доложил штабной ординарец и, не дождавшись ответа, дверь прикрыл. Настоящий чин, должность и функция у паренька хитрованского вида могли быть и другими, но ординарец звучало привычнее. Правда, революционный порыв не желал обретать замшелый формы, принятые в императорской армии. «Мы прежние порядки пнем ногой, долой погоны вместе с головой!»

— Кантыканальская… — оторвавшись от журнала, проговорил Капелица. — Звучит, словно поэма. Или ругательство.

Состав тормозил плавно, видно, машинист достался опытный. Иначе, впрочем, и быть не могло, выбрали лучшего — как и паровоз, и вагоны.

Пожалуй, тот же пейзаж видел и Чехов, когда тридцать без малого лет пробирался на восток, на каторжный остров Сахалин.

Ну, им-то поближе — пока.

Остановился состав нечувствительно, карандаш, что Капелица положил на журнал, не шелохнулся.

— Я пройдусь, — Арехин надел шинель — старую, только без погон. Зато есть ремень, на ремне кобура, ореховое дерево и свиная кожа, немецкая работа, еще довоенная. А в кобуре — именной маузер. Теперь он ничем не выделялся среди прочих красных командиров. Разве что темные очки красные командиры редко носят, но мир меняется. Годика через три, через четыре командир в темных очках станет обыденным явлением. Хорошо, не через четыре, а через шестьдесят четыре. Не мы, так потомки наши увидят мир сквозь темные очки.

Капелица тоже решил размяться. Вид у него был сугубо штатский — английский дорожный костюм, разумеется, серый, плащ тоже серый, а на голове — дисталкер, охотничье кепи.

В тамбуре стоял часовой с наганом, на земле у входа другой часовой, только с кавалерийским карабином, а рядом с вагоном, метрах в десяти, редкой цепью выросли стрелки, уже с полномерными трехлинейками системы генерала Мосина. Штыки, что громоотводы. Значит, быть грозе.

Станция ничем не отличалась от других станций: вставить стекла, поштукатурить, побелить, покрасить, открыть буфет, полный снеди и напитков, а, главное, добавить спокойных до сытого одурения обывателей — и здравствуй, год тысяча девятьсот тринадцатый.

Но тринадцатый год ушел безвозвратно, ушел и забрал с собою буфет с горячими и холодными закусками. И потому вместо добродушных сонных обывателей в отдалении слонялись личности колоритные, голодные и злые.

Мать-мать-мать-мать! — разносилось по станции не ветром — само. Такова сила народного слова.

Паровоз отцепили от состава и повели на водопой. Дело житейское. Паровозам тоже пить-есть нужно.

Капелица достал трубку, но курить не стал, только в руках вертел. Здесь табака приличного не найдешь, да и неприличного тоже, поэтому приходилось экономить. Так и шел с трубкой в руке. Чистый Шерлок Холмс.

Подбежал пацаненок лет десяти.

— Дяденька, хлебушка дай! — стал он просить Капелицу. — Ну дяденька, дай, есть хочется. А то помру!

Капелица растеряно посмотрел на Арехина. Все, что можно было отдать, они отдали еще на Волге, и теперь столовались при эшелоне.

— А ну пошла! Пошла твоя прочь! — стрелок-азиат бежал с винтовкой наперевес.

Пацан исчез, будто и не было. Быстро бегает. Как, однако, бытие на сознание влияет: прежде он даже и не подумал бы назвать мальчика — пацаном. Впрочем, это и не мальчик вовсе. Девочка. Пацанка. Или нет.

— Тут плохо ходить далеко. Совсем плохо. Съедят. Близко ходить хорошо, мы стреляем, не съедят! — доходчиво объяснил стрелок. Бурят, гольд, кореец? Велика Россия…

— Спасибо, товарищ! — сказал в спину возвращающемуся назад в охранение стрелку Капелица.

— Не пора ли обратно в вагон? — предложил Арехин.

— Да, разумеется, — горячо откликнулся Капелица. Будто не в надоевшее купе его зовут, а в буфет, тот самый, тринадцатого года.

В купе Капелица не знал, чем заняться. То в окно поглядит, в щелочку меж досок щита, то в журнал, то трубкой займется. Наконец он сказал:

— Странно все как-то. Ребенка прогнали, а я за это благодарю.

— Ничего странного.

— Вы думаете?

— Скорее, вы.

— Что — я?

— Вы думаете, что стрелок избавил вас от неприятной сцены.

— Да, пожалуй.

— А на самом деле он, вполне вероятно, спас вам жизнь.

— Так уж и жизнь…

— Именно жизнь. Пошли бы вы с ним, вернее, мы оба бы пошли в укромный уголок, там бы нам конец и пришел.

— Но зачем нам идти с ним в укромный уголок?

— Вы физик. Поставьте мысленный эксперимент.

Капелица задумался.

— Однако… Арехин, будьте добры, налейте мне водки! А то руки трясутся.

— Отчего ж не налить. Только учтите, пить придется из стакана.

— Это было экспериментом лет пять назад. Сейчас — рутина.

— И закуски никакой.

— Тоже рутина. Опыт показал, что отсутствие закуски имеет и положительную сторону — быстрее хмелеешь.

Вагон дернулся, по составу пробежала судорога. Паровоз вернулся.

Арехин протер стакан новой салфеткой. Да, водка Капелице определенно необходима. Водка у них была казенная, входила в паек, бутылка на двоих в день. На поезде они ехали третьи сутки, и в шкафчике стояли три бутылки, две полные, одна едва початая — на протирку окна ушло граммов двадцать. Отказываться от пайка не полагалось, от водочной составляющей не полагалось втройне: это привлекло бы внимание куда более нежелательное, нежели сверкающее окно. Кстати, водка была вполне приличная, фабричного розлива. Закон сухой, но древо жизни сочно.

Арехин посмотрел стакан на свет — если полумрак купе считать светом. Теперь чисто.

Вагон тронулся — нежно, почти незаметно, но по купе поплыли причудливые картинки: из-за щелястого щита оно превратилось в камеру-обскуру. Арехин налил водку в стакан — не полный, какое. Шкалик. Поставил перед Капелицей.

— А вы?

— Попозже.

— Не забудьте, — и Капелица в три глотка одолел урок. — Вы, Александр Александрович, человек бывалый, грудь в крестах, а нам, людям штатским, слабонервным, простительно.

Интересно, а если бы Петр Леонидович знал, что ребенок — это не мальчик, не девочка, а две дюжины крыс, принявших человеческий облик, что бы он тогда сказал?

Но был ли пацан крысоидом? Если да, встают новые вопросы. Если нет, не встают.

Капелица повертел головой. Закуску ищет. Душа требует гармонии. Природа не терпит пустоты желудка. И стакана.

Выручил ординатор. Постучав для приличия, он открыл дверь и сказал:

— Товарищ командарм приглашает к столу!

2

За столом их было шестеро: сам Михаил Николаевич, за хозяйку — Джолли Рэд, ее комтоварищ Свен Финнеган, камрад Розенвальд, и Арехин с Капелицей. Михаила Николаевича командармом звали то ли по привычке, то ли из конспирации. Он, действительно, командовал армиями, но уже два месяца как возглавлял Кавказский фронт, а сейчас его прочили на фронт Западный, и потому поездка Михаила Николаевича на Урал носила характер странный, непонятный, отчасти загадочный. Отвлекающий маневр, быть может? Или остались у командарма незавершенные дела? Или дела тайные?

Пусть враги наши ломают голову. А мы же не враги, мы друзья, а с ирландскими товарищами союзники. Нет более прочных союзов, нежели те, которые рождаются между путниками за дружеской трапезой. Не то, чтобы они, союзы, были особенно прочны, просто другие еще ненадежнее.

Посуда была под стать присутствующим — хорошая, но разномастная. Серебряные вилки, ложки, ножи, но вилки рыбные, а ножи закусочные. Ложки столовые, но лежали для красоты — ни борща, ни супа. Впрочем, жаловаться не приходилось: стол был сытным, а по нынешним временам так и роскошным.

Ели не торопясь, как в былые времена, когда трапеза растягивалась и на час, и на два. И говорили негромко, без ора, и собеседника слушали, и даже пили не водку, а вино, правда из рюмок, больших, железнодорожных.

Командарм внимательно слушал, а еще вернее — думал о своем, лишь изредка вставляя в разговор несколько дельных слов. Джолли Рэд, напротив, выглядела оживленной и стремилась каждого сделать участником беседы. Ей отвечали — сначала больше из вежливости, но постепенно разговор разогрелся, миновав точку плавления, и далее лился самотеком, как горный ручей. Или как эшелон, который шел пусть и не очень быстро, верст двадцать за час, но почти безостановочно: ныне поездов мало, потому — просторно.

Говорили, естественно, на языке присутствующей дамы. Так считалось. Джолли Рэд была ирландкой, но ирландского никто, за исключением, разумеется, Финнегана, не знал, потому в ход пошел английский. Странно, конечно, когда друзья говорят на языке врага, но жизнь щедра на парадоксы.

В роли стюарда выступал все тот же ординарец, которого командарм звал просто — Тимка. Стюардом Тимка был плохоньким, вина не наливал, блюда не переменял, всей службы — принести полные судки и отнести пустые, на эшелонную кухню, верно. Какой есть. Раз господам конец пришел, то и слугам, стало быть, тоже. Каково ему, Тимке то есть, слушать иноземные разговоры и подносить вкусную еду на четвертом году революции? Правда, лицо у Тимки сытое, лоснящееся. А все-таки возьмет да и напишет донос о контрреволюционном заговоре, расхлебывай потом. Вели переговоры с иностранцами на иностранном языке, ясно — контра. Вот столовые ложки и пригодятся — расхлебывать.

Правда, знай Тимка язык, то понял бы, что о политике, о мировой революции говорили совсем немного. Стараниями Джолли Рэд перешли на революцию в науке, а затем от науки настоящего к науке будущего. Когда человек станет бессмертным — через год, пять лет, двадцать пять? Будет ли бессмертие привилегией каждого, или его будут даровать лишь наиболее преданным революционерам, так сказать, вождям главного калибра? А революционерам второго и третьего калибра дадут по сто или пятьдесят дополнительных лет — только пусть это будут годы молодости, иначе получится слишком жестоко. Научатся ли люди летать одним усилием мысли? Захотеть — и воспарить к облакам, и оттуда, сверху, подобно орлу, наблюдать за жизнью обыкновенных, нереволюционных обывателей, карать… и миловать, — улыбнулась мисс Рэд.

— А еще лучше Прожектор Смерти, — подхватил товарищ Финнеган. — Газы уже есть, это замечательно, но газы штука капризная, зависят от погоды, да и много их нужно, газов. Прожектор Смерти позволит выкосить целые графства, освободив их от врагов революции.

Камрад Розенвальд предположил, что и вечная молодость, и полеты наяву, и Прожектор Смерти уже были доступны человечеству — не всему, понятно, а расе Великих Древних, но после вавилонского столпотворения вместе с чистотой расы были утрачены и сокровенные знания. Хотя как знать, вдруг где-нибудь в Гималаях, в Гренландии или даже в Антарктиде остались потаенные города Древней расы? Россия с ее громадными северными территориями хранит немало тайн, и недаром Георгий Седов так стремился к Земле У Полюса. Вавилон разъединил пролетариат всех стран. Теперь пришло время объединения истинно полноценных людей, после которого и откроется то, что покуда спрятано во тьме полярной ночи… Россия обживет берега Ледовитого океана, русские положат начало новой полярной расе, которая даст свободу мировому пролетариату и сметет с лица планеты рассадник зла, интернационал плутократов, уповающих на силу золота. Говорил Розенвальд не очень хорошо, его английский был ужасен, но энтузиазм и вдохновение камрада восполняли недостаток знания языка и ораторского мастерства.

Железнодорожная колея пошла по дуге, подставив бок поезда солнцу. Его закатные лучи, пройдя через оконные щиты, алыми полосами легли на лица Джолли Рэд, командарма и камрада Розенвальда, сидевших лицом к свету. Будто пометили. Солнышко-то на закате алое. А вот вино, Божоле-Вилаж, под алыми лучами посветлело. Обращение вина в воду. Там и вина-то осталось на донышке рюмок.

Путь эшелона опять изменился, да и солнце скрылось, и вместо полумрака в салоне объявился мрак уже настоящий.

Командарм и здесь сделал толковое замечание. Тимка зажег керосиновую лампу, восьмилинейный немецкий «Бат». Сразу стало уютнее. Михаил Николаевич подал знак. Кому знак, кому приказ, и ординарец достал из буфета угловатую бутылку «Амаретто Паганини», откупорил и поставил на место пустой бутылки «божоле», которую спрятал в буфет. Ему бы поучиться, и будет стюардом хоть куда. Первым коммунистическим стюардом, кельнером, половым, официантом. Будут ли после мировой революции стюарды? А рестораны? А ликеры «Амаретто Паганини»?

Миндальный запах поплыл по салон-вагону, перебивая запах керосина и мокрой угольной пыли.

— Вы нас балуете! — Джолли Рэд даже зажмурилась.

Командарму ничего не оставалось, как разлить ликер по рюмкам — все тем же, водочным.

Ординарец Тимка, выполняя негласный приказ, достал из буфета коробку конфет, швейцарских, шоколадных, сорвал ленточку-пломбу, раскрыл и поставил на середину стола. Берите, кто сколько хочет.

Но никто не торопился. И ликер, и конфеты предвещали окончание вечера, возвращение в скуку, в тесноту купе. Еще один ушедший день. Куда торопиться, в завтра? Все там будем. Может быть.

— После покушения на Ленина, — рассказывал Михаил Николаевич, — в разные страны были посланы люди — закупить для вождя продуктов лучшего качества, чтобы Ленин скорее поправился и приступил к работе. Оставили средства нашим контрагентам, эсдекам Швеции, Швейцарии, других стран. А те затянули — война, другое, третье… А как кончилась война, не наша, а империалистическая, стали со всех концов и слать то, что сочли нужным. Понятно, Ленин давно выздоровел и без этих продуктов. Что ж теперь делать, не выбрасывать же… Ничего, урок стоит затраченных средств.

— Какой урок? — задал положенный вопрос камрад Розенвальд.

— Нельзя оставлять зарубежных эсдеков без присмотра. Любое дело провалят. Третий, коммунистический интернационал наведет порядок. Кого можно, перекует в большевиков.

— А кого нельзя — все равно молотом, молотом, — засмеялась Джолли Рэд.

— Не одним «молотом-молотом», а и серпом, — нашелся командарм, но шутку не оценили. Наверное, на английском языке она не была смешной. Но Михаил Николаевич не растерялся, а поднял рюмку:

— Товарищи! Да здравствует третий интернационал!

Получился самый настоящий революционный тост. Уклониться нельзя, и Арехин мелкими глотками стал пить «Амаретто». Хорошо хоть, рюмка наполнена наполовину.

А Капелице ликер понравился, улыбается, голову на бок склонил, потянулся за конфетой, но отдернул руку, предоставив право первой конфеты товарищу Джолли Рэд Та выбрала, развернула, откусила маленьким ртом (если честно, не таким уж маленьким) маленький кусочек (если честно — полконфеты) и только потом выпила ликер. Что ж, может, так в Ирландии принято.

Выпила, и замерла, прислушиваясь к себе. Секунда, другая, третья. Понравилось? Или наоборот?

Внезапно Джолли Рэд наклонилась, а затем и вовсе легла грудью на стол, лицом в тарелку.

— Не умеет пить молодежь, — попытался исправить положение товарищ Финнеган.

Арехин вскочил, быстро обошел стол и, зайдя сзади, обхватил девушку, резко надавив на диафрагму. Вдруг подавилась, конфета не в то горло пошла?

Не помогло.

Тогда он вытащил Джолли Рэд из-за стола, уложил на пол, оглянулся. На диване — подушка-думка. Арехин сунул ее девушке под спину.

Товарищ Финнеган, сидевший рядом, посмотрел на Арехина и открыл было рот:

— Я не понимаю, что…

— Не дышит, — бросил Арехин, и начал делать искусственное дыхание. Метод Сильвестра в санитарном отряде знали все, тем более знал его и Арехин. Выучился за годы войны.

Он работал, остальные смотрели. Три минуты. Пять. Десять. Зрачки девушки оставались широкими, сердце не билось, дыхание не восстанавливалось.

Он поднялся, выпрямился.

Командарм переводил взгляд с лежавшей на полу Джолли Рэд на Арехина.

Арехин сказал то, что должен был сказать:

— Она умерла.

Командарм медленно кивнул.

Розенвальд дернул головой:

— Врача! Нужно позвать врача!

Командарм посмотрел на Арехина, потом сказал:

— Лекпома я позвать могу, но он не бог, мертвых не воскрешает.

— Она мертва?

— Вы же слышали.

— Но как? Почему? Она ведь… Мы все… — с английского Розенвальд перешел на русский, и это явно встревожило товарища Финнегана.

— Говорите по-английски, — приказал командарм.

— Я хочу сказать, что она — ведь мы же видели — она ведь была жива…

— Вне всякого сомнения, — согласился командарм.

— Как же случилось, что она умерла?

Командарм не ответил. Вновь посмотрел на Арехина. Но откликнулся Капелица.

— Запах горького миндаля. Она отравилась.

— Отравилась? — Финнеган не поверил.

— Цианид. Синильная кислота или цианистый калий.

— Но откуда? — Финнеган посмотрел на бутылку с ликером и побледнел. — Мы все сейчас… мы умрем?

— Нет, вряд ли. Если сразу не умерли, значит, будем жить, — сказал Капелица.

— Но мы пили ликер, — возразил Розенвальд. — Как… Как она…

— А почему именно ликер? — быстро спросил командарм, — откуда такая уверенность, что отрава в ликере?

— Так запах же, горьким миндалем пахнет именно ликер!

Командарм взял квадратную бутылку, понюхал, наполнил доверху рюмку, опять понюхал.

— Значит, за моим столом наливают отравленное вино? — и он сначала пригубил, а потом и допил до конца. — Если с одной рюмки не отравился, то уж с двух-то наверное должен, — и он сел.

Теперь все смотрели на командарма. Двойная доза — чего? Ликера или яда?

Умно. По крайней мере, перестали вслушиваться в себя, ожидая каждую минуту собственную смерть. Нет, смерть чужую ждать много спокойнее.

Арехин вернулся на место.

— Пожалуй, самое время вызвать лекпома.

— Вы считаете?

— Да. Он должен засвидетельствовать смерть товарища Джолли Рэд.

— Отравление Джолли Рэд, — поправил Розенвальд.

— Нет. Внезапную смерть от сердечного приступа.

3

— Крайне маловероятно, что сердечный приступ — кстати, что за приступ? — приключился сразу после того, как Рэд выпила ликер, — Капелица говорил тихо, да еще перестук колес добавлял свое, и потому за пределами купе вряд ли было слышно. И вряд ли кто слушал. Точнее — никто не слушал, это Арехин знал наверное. Но — пусть говорит тихо. Пусть приучается.

— Ложный след, Петр Леонидович. Вы же сами пили ликер, и я пил, и все остальные. И ничего. Даже голова не болит.

— Именно, Александр Александрович, ложный след. Отравление цианидом и ликер «Амаретто». Кто знал, что к столу подадут ликер с запахом миндаля? Отравил мисс Рэд цианидом, а потом показал, что в ликере цианида нет. Все, случайная скоропостижная смерть. А на самом деле цианид был. Только не в ликере.

— В конфетах?

— Ну да. Ведь конфету взяла только мисс Рэд.

— Остальные просто не успели.

— Следовательно, если бы кто-то опередил мисс Рэд, то погибла бы не она. Или погибли бы двое, трое, да хоть все — окажись мы сладкоежками.

— Мужчины обыкновенно не спешат есть сладкое, если вообще его едят.

— Не факт. Я, например, сладкое люблю.

— Значит, было задумано отравление наугад. Этакая смертельная рулетка. Зачем?

— Просто так. Власть способна пьянить не хуже шампанского. Почувствовать себя вершителем судеб, Нероном революции.

— Слишком надуманно. Если вы имеете в виду Михаила Николаевича, то поверьте — для него смерть слишком обыденная штука, чтобы иметь с ней дело в минуты отдыха, — сказал Арехин.

— Вам виднее. Ведь это вас командарм, а, точнее, комфронта удостоил приватной беседы после того, как несчастную мисс Рэд унесли черт знает куда.

— Я не черт, но знаю: тело отнесли в соседний вагон. Утром, самое позднее днем мы прибудем в Екатеринбург, где ей устроят революционные похороны. А приватная беседа… Вы знаете, комфронта смерть Джолли Рэд тревожит не менее вашего. Даже более.

— Неужели?

— Именно. На нас эта смерть никак не отразится, согласитесь. А с комфронта могут и спросить.

— С комфронта? Кто?

— Всегда найдутся желающие спрашивать. Это отвечать никому не хочется, — разговор шел в полной темноте. Свечу в свечном фонаре загасили, ее и осталось дюйма полтора, снаружи не пробивалось ни лучика, вот и оставалось либо спать, либо говорить. Спать, понятно, было бы лучше, да не спалось Петру Леонидовичу. Можно понять. Не каждый день на твоих глазах умирают девушки. Хотя… Хорошо, сформулируем так: не каждый день на твоих глазах умирают девушки от неизвестной причины.

Капелица лежал, глядя в стену — хоть и темно, но Арехин видел и в темноте. А вот что видит Петр Леонидович, оставалось догадываться.

— Собственно, комфронта интересовался, действительно ли я считаю смерть Джолли Рэд делом естественным, не зависящим от злого умысла.

— И вы…

— Я ответил, что оснований думать иначе нет. Кстати, я осмотрел и коробку, и нетронутые конфеты, и обертку съеденной. Если коробку и вскрывали, то делали это весьма искусно.

— Не сомневаюсь.

— Мы попробовали четыре конфеты из верхнего и нижнего ряда. Никаких следов яда.

— Что значит — попробовали? Съели?

— Надкусили. Шучу. В эшелоне собака едет, славный кабыздох. Ему и дали.

— И не жалко было пса?

— Жалко. Но истина дороже. В свое оправдание скажу только, что был совершенно уверен — конфеты не отравлены. В общем, доставили собачке радость. Остальные скормим позже. Если красноармейцы не взбунтуются, мол, собаку сладостями пичкаем, а революционные бойцы в стороне стоят, слюнки глотают.

— Собака как индикатор соединений синильной кислоты, — пробормотал Капелица.

— Дешево, и всегда под рукой, — подхватил Арехин, — но допустим, что отравленной была все-таки конфета. Одна конфета из целой коробки.

— Это еще требуется доказать. Вдруг завтра песик возьмет, и…

— Я же говорю — допустим, — не дал сбить себя с толку Арехин. — Вопрос: кому она предназначалась.

— Джолли Рэд.

— Шанс, что она выберет из всех конфет единственную отравленную, невелик. Так не убивают.

— А как обычно убивают? — поддел Капелица.

— Просто и надежно. Я спросил у Михаила Николаевича, много ли у него коробок с конфетами. Оказалось, эта была единственной.

— Сейчас не время конфет.

— Согласен. Но ведь он, командарм, мог и сам съесть конфеты. В одиночку. Потихоньку, одна за одной — все. Коробка только с виду велика, а конфет в ней ровным счетом шестнадцать, восемь в верхнем ряду и восемь в нижнем. Тогда то, что отравлена единственная конфета, обретает смысл.

— Какой?

— Ну как же: командарм рано или поздно ест отравленную конфету, умирает, но, поскольку все остальные конфеты никакого яда не содержат, нет оснований подозревать отравление. Просто — сердечный приступ. Перенапряжение, следствие ранений и контузий, мало ли причин.

— А у мисс Джолли Рэд были ранения или контузии?

— У мисс Джолли Рэд могло быть больное сердце от рождения. Что мы знаем о Джолли Рэд? Что мы вообще знаем о тех, с кем делили трапезу? Вот о чем я думаю сейчас, вот что хочу я знать.

— Можно ведь взять и спросить.

— А я и спрашивал. Михаил Николаевич говорит…

— Вы и комфронта спрашивали?

— Его в первую очередь. Михаил Николаевич говорит, что едет для того, чтобы на месте решить, какие части наиболее подготовлены для переброски на западный фронт.

— Куда?

— Серьезная война с Польшей неотвратима, и Михаил Николаевич будет командовать западным фронтом, это дело решенное. Вполне объяснимо, что он хочет взять проверенные, надежные части — и надежных командиров тоже.

— Хорошо, значит, с командармом, то есть комфронта, все ясно. Едет по военным делам, а заодно и проверяет, нет ли где измены, — согласился Капелица.

— Далее — мы. Я и вы.

— Вы и нас подозреваете? То есть меня?

— Сейчас не подозрения важны. Я хочу понять, почему мы все оказались за одним столом — и только. Итак, я, Арехин Александр Александрович, сотрудник аналитического отдела Коминтерна, был послан — вместе с привлеченным специалистом, то есть вами, Петр Леонидович, — проверить на месте, соответствует ли истине утверждение инженера Рагозинцева о создании им нового летательного аппарата, основанного на принципах отрицательного притяжения, — Арехин не стал говорить, что послали его в пику товарищу Троцкому, которого считали патроном Арехина. Пусть, мол, сходит за чудом, яки Иванушка-дурачок, а мы посмеемся.

— Значит, и вы и я здесь по служебной надобности. Выполняем приказ. Дали бы другой приказ — были бы в другом месте, — заключил Капелица.

— Еще блат от товарища Троцкого, иначе нас бы просто не пустили в этот вагон.

Капелица вздохнул. Наверное, жалеет, что пустили.

— Следующий товарищ Розенвальд. Он представляет германскую промышленность, которая не прочь на паритетных началах дать новую жизнь уральским заводам, а, быть может, и построить то, чего у нас либо нет, либо мало. А у нас мало всего. Поэтому камрад Розенвальд имеет очень серьезный мандат, подписанный лично товарищем Лениным, и вообще лицо важное и безупречное.

— Он немец? — удивился Капелица.

— Сейчас все немцы. Впрочем, кажется у Розенвальда немцем был отец. Во всяком случае, присутствие среди нас камрада Розенвальда выглядит вполне обоснованным.

— Остаются товарищи Финнеган и Джолли Рэд.

— Ирландские патриоты, ведущие агитацию среди английских рабочих. Они приехали в Россию ознакомиться с успехами революции, чтобы затем с утроенной энергией обрушиться на проклятых английских капиталистов. Так дословно сказал комтоварищ Финнеган.

— Что ж, сказал крепко, по-пролетарски.

— Правда, объяснить, чем привлек ирландских борцов против британского империализма именно Урал, комтоварищ Финнеган не смог. Все говорил о солидарности трудящихся, о горняках, о стачках.

— Вдруг для него этого достаточно.

— Именно, что вдруг. Занесла нелегкая ирландцев на Урал…

— Если бы только ирландцев… — вздохнул Капелица.

— Жалеете, что поехали?

— Не знаю. Сейчас опять подумалось, что чушь это все, бредни — отрицательное тяготение. Шарлатанство чистой воды. Рагозинцев — человек увлекающийся, я знал его по университету. Он все гигантскую пушку проектировал, с полетом снаряда в стратосфере.

— Разве это шарлатанство? Немецкие орудия «Колоссаль» вполне реально обстреливали Париж с дистанции в сто верст.

— Это верно, только Рагозинцев предлагал делать ствол из волокнистого углерода. Нет, теоретически это, быть может, и осуществимо. Но не в этой жизни.

— Полет фантазии… Я слышал, для ученого это простительно.

Капелица скорчил гримасу — темно ведь, а то, что Арехин никталоп, Петр Леонидович не знает.

— Этот полет фантазии обошелся казне в сто сорок тысяч рублей. Взамен казна получила макет один к двадцати, выполненный из дерева.

— Так отчего вы едете? Дали бы заключение — шарлатанство, только и всего.

— А вдруг — нет? Рагозинцев те деньги ведь не прогулял, а потратил на исследования отрицательного притяжения. В конце концов, от моей поездке казне убытка нет. И если вы считаете, что ядовитая конфета предназначалась командарму, вернее, командующему фронтом, то почему не пойти далее?

Скачок мыслей от стоимости поездке к ядовитой конфете Арехина удивил, но не изумил. Ученые люди мыслят нетривиально. Почти как шахматисты.

— Давайте пойдем. Куда?

— Коробка конфет досталась нашему любезному Михаилу Николаевичу случайно. А вообще-то ее прислали товарищу Ленину. Быть может, товарищ Ленин и был целью неизвестного отравителя? А бедную Джолли Рэд задело рикошетом. При всех покушениях на Столыпина, говорят, погибло человек пятьдесят. А Ленин — фигура несравненно более крупная. Давайте спать.

Арехин и сам чувствовал — пора.

4

Улицы Екатеринбурга отличались и от московских, и от петроградских не сколько шириной, сколько людьми. Лица донельзя сосредоточенные, суровые, серьезные. Если москвичка взглянет — рублем одарит, то местные девицы и дамы, скорее, обухом по темечку. А пролетариат мужского пола всем своим видом внушал: «Зря ты сюда приехал, господин хороший. Ой, зря».

Арехин шел неспешно, сзади в плохонькой пролетке ехал Капелица. С утра его знобило, болела голова. Простыл. Или инфлюэнция? Что за радость болеть в чужом городе? Но ведь не выберешь, где, когда и чем болеть.

С жильем устроились быстро — в губкоме дали ордер на комнату в особняке купца Пугачева на Златоустовской улице. Ордер — это по нашему, по-революционному. А где еще останавливаться? Гостиницы забиты сверху донизу, да и не гостиницы они теперь, а нечто, словами неописуемое. Американская гостиница, где некогда останавливался Чехов, отдана под венерический госпиталь. Это, бесспорно, благородно и необходимо — исцелять красноармейцев от гонореи, или как сказали в губкоме, от перелойной болезни, но ведь и у здоровых людей есть потребности. Ничего, успокоили в губкоме, плюньте на гостиницы, берите комнату и живите, сколько нужно. Если хотите — можете две комнаты взять, да хоть целый дом. Он пустует, только один человек живет, а больше никого. В этом доме Дом Уральских Талантов устраивать будут, но не сейчас, а чуть погодя, после полной победы мировой революции, и потому живите, без стеснения. Вы надолго? Пайком мы обеспечим, по первой категории, само собой. Чем богаты. Вот от нас мандат, товарищи.

На одолженной пролетке они доехали до Губчека. Что? Инженера Рагозинцева мы не трогаем. Раз он для революции полезный, то пусть живет, тем более, что лично товарищ Дзержинский тоже распорядился. Но за ним приглядывают, тоже согласно товарищу Дзержинскому. На заводе делай что хочешь, а за проходную ни шагу. Нет, завод не то, чтобы совсем стоит. Шевелится помаленьку. Народу много мобилизованного, ну и побито тож, иные ведь против красной власти сражались, позор пролетариата, а не рабочие. Да нет, не мы, что мы. Это еще в девятнадцатом. Мы, конечно, тоже не зря паек получаем. Вам паек назначили? Это ничего, это даже хорошо. Самогон у нас есть, нужен? Ага, понадобится — приходите, мы каждый день реквизируем. Ну, и если что другое, обращайтесь, патроны вдруг кончатся, закопать кого потребуется, или просто постращать. Сами умеете? Ну, понятно, Москва бьет с носка. Вот вам от нас мандат, товарищи. Нет, без самогона никак, сейчас нет охоты, а ночью вдруг придет? Берите-берите.

Он и взял полуштоф. Ведь действительно может понадобиться. Даже наверное понадобится. Водку они, конечно, оставили в купе. Кому-то радость!

Дом купца Пугачева, будущий Дом Талантов, как объяснили в губкоме, располагался в трех кварталах от Свято-Троицкого собора. И от святости недалеко, и колокольный звон с ног не валит. Сейчас-то не звонят, понятное дело, а вот прежде…

Сам собор был виден издалека. Смотри и иди, если зрячий. А нет — спроси улицу.

— Приехали, — объявил извозчик. — Он самый дом и есть.

Капелица постарался соскочить бодро, но не получилось — пошатнулся, и Арехин придержал его, чтобы не упал.

— Потерпите, сейчас устроимся, отлежитесь…

— Я ничего, голова только закружилась, — сказал Капелица.

Вдвоем они пошли к дому. Два этажа, первый каменный, второй деревянный, но не уступит каменному. А тротуар у дома гранитный. Сразу видно, крепкие люди живут. Вернее, жили.

Кнопка звонка была срезана, только проводочек остался. Пришлось стучать, еще и еще. Вот будет незадача, если никого нет. А то и есть, да не открывают. У малолюдья свои недостатки.

Однако ж обошлось. За дверью послышались шаги, и настороженный голос спросил:

— Что нужно?

— Ордер губкома, откройте, — излишние слова порой вредят, равно как и вежливость. Пережитки.

Открыли быстро.

— Какой ордер? — спросил безнадежно хранитель дома, так определил человека Арехин. Лет сорок, но борода добавляла добрый десяток. А пальцы правой руки — второй и третий — в чернилах. Пишет что-то, и много пишет.

— Обыкновенный, на бумажке, смотрите, — он дал хранителю ордер, а сам вернулся и взял из пролетки два чемоданчика, свой и Петра Леонидовича. Невелики чемоданчики, революционные, носильщиков нет, бань нет, прачечных нет, мыла нет…

— Куда нас поместите? — спросил он у хранителя.

— Найдем куда, — хранитель, видно, решил, что могло быть и хуже, а два человека с чемоданчиками — ничего, да и не заживутся они здесь, эти два человека, так и в ордере написано — временные жильцы. — Проходите.

Пройтись пришлось в бельэтаж, в угловую комнатку, скромную, но опрятную.

— Других пригодных для жилья помещений нет, за исключением моей каморки, — объяснил хранитель. — В этой комнате свояк купца жил, обстановка сохранилась.

Свояк, не свояк, а в комнате был и диван, и походная кровать. Можно ли желать большего?

Арехин представился и за себя и за Капелицу.

— Павел Петрович, — назвался хранитель.

Арехин усадил Капелицу на диван.

— Как самочувствие, Петр Леонидович?

— Да разве теперь самочувствие… Теперь вместо самочувствия всеобщая революционная сознательность, — попробовал пошутить Капелица. На бледном лице выступили мелкие бисеринки пота. — Не иначе, сглазили.

— Павел Петрович, — обратился Арехин к хранителю, — нельзя ли нам чаю?

— Да разве теперь чай? Теперь вместо чая кипяток, — то ли совпало, то ли шутит так хранитель. Не простой человек. Народный учитель? Из духовенства?

— А кипяток найдется?

— Как раз кипяток и найдется! Аккурат чайник зашумел, когда вы стучать начали.

— Ну, несите чайник. И стаканы тоже.

Чай, московские баранки, колотый сахар, лимон — чем не сокровище. Но Капелица глотнул раз-другой, и стакан отставил. На баранки даже не посмотрел. Плохой признак.

Арехин уделил хранителю немного сахару и баранок. Московский гостинец. Тот, проворчав, что и в Москве есть люди, оказывается, кто бы мог подумать, ушел.

Что делать с Капелицей? Если инфлюэнция, то надеяться на природу. А если в самом деле — сглазили? Есть ведь умельцы, встречались.

На этот случай у Арехина было старое ведьмацкое средство, сердитое, но эффективное.

Он достал из чемодана жестяную коробочку, открыл.

— Это что? Махорка? — спросил Капелица.

— Нюхательная смесь с хутора Мохового. Пробирает до мозга костей.

— Однако и вкус же у вас.

— Вкус здоровый. Но нюхать будем вместе.

— Вы шутите?

— Теперь разве шутки?

— Мне и свой табак сейчас не мил.

— Считайте это лекарством, — Арехин серебряной ложечкой взял понюшку, поднес к носу, втянул… Не любил он этого средства, а что делать! Чихал минуты четыре, слезы лились потоком, в ушах звенело, в глазах искры, со стороны посмотреть — чучело чучелом. Но он определенно увидел — рядом с Капелицей висело облачно, неясное, серое, будто кто-то пустил колечко дыма.

Не факт, осадил он себя. Может и показаться, после хуторского табачку-то.

Он протянул коробочку Капелице.

— Одалживайтесь.

— Вы серьезно?

— Совершенно. Потом как-нибудь объясню, сейчас лишь скажу, что прадеды наши не на пустом месте обрели привычку нюхать табак.

Капелица взял ложечку, с сомнением оглядел.

— Что, полную набирать?

— Да тут и помещается совершенная малость. Так и быть, разойдемся на половине.

Да… На человека совершенно неискушенного ведьмацкий табачок действовал особенно зло. Хорошо хоть, не вывернуло наизнанку. Ну, почти не вывернуло. Самую малость.

— Этого… этого, Александр Александрович, я вам не забуду. Удружили… — сказал Капелица, когда к нему вернулась способность говорить.

— Погодите благодарить, скажите лучше, как вы себя чувствуете теперь.

— Благодарить? Ну, знаете… — Капелица умолк, прислушался. — Знаете… Знаете, а ведь, похоже, действительно… Действительно полегчало! Наверное, вышибло всю болезнь вместе с чохом… И со всем остальным.

— Ничего, остальное мы газеткой, газеткой.

Еще через десять минут Петр Леонидович допил свой чай и съел две баранки.

— А состав этой смеси вам известен? — пробудился в нем инстинкт исследователя.

— Да.

— Случайно это не смесь Шерлока Холмса?

— Вы хотите спросить, нет ли здесь кокаина? Уверяю, ни грана. Степная махорка, тирлич, чеснок, даже немножко пороха добавляется, но ни кокаина, ни гашиша, — о толченых пиявках, цыплячьем дерьме и некоторых других ингредиентах Арехин предпочел умолчать. Есть тайна врачебная, есть тайна военная, а есть тайна колдовская.

Слезы что, пустое. Главное же заключалось в том, что нюхательная смесь отгоняла злых духов. На время, конечно, не навсегда. С точки зрения современной физиологии, никаких духов не бывает, и души тоже нет, как и чаю, одни рефлексы остались, но как знать, что стоит за рефлексами.

Капелица действительно взбодрился — и порозовел, и потеть перестал, и аппетит вернулся. Не только на еду.

— Теперь, думаю, нам пора на завод.

— На какой завод?

— На Михайловский, какой же еще. Пора навестить инженера Рагозинцева. Время дорого, дел много, кони сытые бьют копытами, — оживленность Капелицы лишь отчасти обуславливалась действием табачка. Тут больше врожденной живости характера, пытливости ума, быть может, и желания поскорее вернуться в Москву.

— Вам лучше остаться. А я схожу, погляжу. Проведу рекогносцировку. Ну, а завтра с утра возьмемся за дело основательно.

— Morgen, morgen, nur nicht heute, sagen alle faulen Leute. Не будем откладывать сегодняшние дела на завтра. Он, день завтрашний, свои напасет.

— Хорошо, — согласился Арехин. Ein Wolf im Schlaf fing nie ein Schaf, мог бы он ответить Капелице другой пословицей, мол, сыщика ноги кормят, а ученого голова, но… Но оставлять одного Капелицу не стоило. Если причиной его недомогания был сглаз, постгипнотическое воздействие или нарушение психофизиологического гомеостаза — ученые любят заменять одни непонятные слова другими, — то поездка вреда не принесет. Ну, а если это все-таки капризы инфлюэнции, никто не помешает повернуть обратно. День сегодня на редкость теплый, ветра нет…

Извозчик ждал. Еще б ему не ждать: Арехин уже одарил его чаркой из чекистского полуштофа, глядишь, одарит и еще. И вообще лучше стоять, чем ходить.

— Михайловский завод знаешь?

— Как не знать, если там брат работал. Это в Азию нужно.

— Давай в Азию.

И пролетка не чета московской коляске, и мерину далеко до Фоба и Дейма, но все же лучше так, чем пешком.

Через полчаса Арехин решил, что не лучше. Нет, мерин трусил довольно бодро, но мостовая в азиатской части Екатеринбурга милосердия не знала. И в затылке стало давить — пока несильно, но лиха беда начало. Все-таки инфлюэнция? Нет. Уж к лучшему это, или к худшему, но причина неуютного чувства была иная.

За ними следили, причем следили мастерски. Разум не мог определить слежку, ее чувствовало иное «я», подстегнутое колдовским табачком. И это нехорошо.

Это значит, что позиция плохонька — для нас.

Что ж, делать нечего. Разыграть хорошую позицию великого ума не нужно. Вот плохую — другое дело.

5

— Скажите мне, Петр Леонидович, вы — большевик?

— Я числюсь сочувствующим.

— Любопытное совпадение, я тоже. Позвольте спросить вас, как сочувствующий сочувствующего: у вас револьвер есть? Или иное оружие?

— Нож армейский, швейцарский. В чемодане лежит.

— А стрелять вы умеете?

— В детстве, лет в пятнадцать, на охоту ходил с отцом. Из ружья стрелял. Дичь. Правда, никуда не попал. И еще в тире пару раз пробовал. С тем же результатом.

— В человека, стало быть, не стреляли?

— Как-то не пришлось.

— Придется вам потренироваться.

— Стрелять в людей?

— Стрелять по любой необходимой цели.

— Необходимая цель… Это звучит зловеще, вы не находите? — тут пролетку тряхнуло, и Капелица прикусил язык — буквально, но не до крови.

— Я нахожу, что гражданин обязан владеть оружием и должен быть готов его применить. Иначе он не гражданин, а подданный.

— Эти словесные тонкости сегодня до меня не доходят. И все равно, ведь лишнего револьвера у вас нет?

— Револьверы в революционное время лишними не бывают. Но револьвер, не лишний, а нужный, найти можно. Только если у вас нет привычки стрелять, то вероятность вреда заметно превышает вероятность пользы. Вы можете попасть в прохожего, в лошадь, в извозчика, наконец, в себя. Или в меня. Последнее особенно пугает. Поэтому, когда на нас нападут, постарайтесь сохранять спокойствие. Не нужно вскакивать, кричать, хватать меня за руки и за иные части тела. Сидите. Если есть возможность прилечь — прилягте и лежите недвижно. Если же меня убьют, помолитесь, только очень кратко, в одно слово, и бегите во весь дух куда-нибудь в людное место. Вы человек спортивного склада, бегать, полагаю, умеете.

— А когда на нас нападут? — Капелица, похоже, считал, что Арехин шутит.

— А на вас уже напали. Ваше недомогание было вызвано астральной атакой противника.

— Что-что?

— Если не верите мадам Блаватской, считайте его последствием отравления.

— И ваш злой табак был противоядием?

— В определенном смысле. Но сейчас нам грозит нападение традиционное, с выстрелами и поножовщиной. Поэтому будьте паинькой и считайте себя зрителем на спектакле.

— А бежать? Вы же советовали бежать?

— Это в крайнем случае. Ведь и в театре бывают форс-мажорные обстоятельства — кулиса загорится, люстра упадет…

Но никакого нападения не случилось, и до Михайловского завода они добрались благополучно. Прикушенный язык и отбитое седалище не в счет.

Завод переживал тяжелые времена. Это было видно и по давно небеленым стенам, и по грязным до непрозрачности окнам, а пуще — по малолюдью и тишине.

Над главными воротами, краска на которых давно облупилась, висел транспарантик «Труд — это свобода!» и некогда алое, а теперь безнадежно выгоревшее полотнище с подозрительного вида пятном в центре.

Наказав извозчику ждать (хочет, не хочет, а придется везти назад, самогон-то остался в Пугачевском доме) они подошли к будочке вахтера.

— Открывай ворота, дядя, — сказал Арехин.

— Не велено, — ответил сторож, вахтер или часовой, поди, разбери.

— Чека, — Арехин помахал мандатиком.

— А коли Чека, то сами знаете, ворота открыть нет никакой возможности. Сами же велели заклепать.

— Тогда дверь отворяй.

— А вы точно из Чека?

Мандатик он рассматривал, надев очки с круглыми, толстыми и захватанными стеклами.

— Проходите, — наконец, разрешил он.

— Инженер Рагозинцев здесь? — полюбопытствовал Арехин.

— Куда ж ему деться, вы ж шутить не любите, — буркнул сторож.

За проходной зрелище было столь же унылое. Тишина если не полная, то в три четверти. И народу — как на похоронах бродяжки.

Капелица помалкивал. Смотрел, примечал. Ну да, ему доклад делать, помимо всего, «О состоянии промышленности на Урале». Он, Капелица, крепко на губком надеялся — статистика, другое, третье, но не то, что другого-третьего, даже первого, статистики, не было. Некому статистику собирать, порубили статистиков, покрошили в капусту. Число пайков по заводам? С разбивкой по категориям? Это, пожалуй, можно. Хотя, если ориентироваться на паек…

Арехин тоже подумал о пайке. Ничего удивительного, сейчас полстраны о пайке думает. Он, например, из-за пайка женился. Упросила давнишняя матушкина знакомая, женись да женись на моей дочке, хоть на один день, чтобы только справка была. Тогда вместо пайка четвертой категории дочке дадут третью. И комнату оставят, как жене сотрудника Коминтерна. А то прямо хоть в петлю.

Он и женился, благо теперь это проще, чем сходить в театр. Свидетельницей у новобрачной была фройлян Рюэгг. А у него — тезка Он. Хотя и свидетели — дань традиции. Закусили, выпили и разбежались. Очень революционно вышло. Молодая — в Столешников переулок, молодой — на Урал. Ладно, пустое. Развестись еще проще, чем жениться, но статус жены коминтерновца, пусть даже бывшей, за Анной (так звали дочь матушкиной знакомой, о чем Анна-Мария раза три пошутила) сохранится надолго. А пропадет он здесь, то жена станет вдовой… Какая-никакая, а польза. Что ж зазря умирать. Пусть вдовий паек получит.

Мысли эти, как обычно, промелькнули в уголке сознания за считанные секунды: пока он выискивал человека, на лице которого не горел знак «убью!». Наконец, нашел:

— Товарищ! К инженеру Рагозинцеву проводишь?

— Да дело у меня, товарищ. Но раз нужно… — видно было, что дело подождет, не прокиснет.

Проводник оказался словоохотливым:

— Грызную болезнь у меня признали, потому и не в армии я. Учетчиком работаю. Учитывать, однако, пока нечего, но это ж только до последней победы нашей армии на фронтах. Вернется народ и ударит по разрухе! Товарищ Троцкий обещал армию военную превратить в армию трудовую, с ней победить разруху легче. А вот хотелось бы знать, в трудовую армию с грызью берут? А кавалерия в трудовой армии будет? А артиллерия? Нет, он так спрашивает, из любопытства, видно же, люди московские, все знают, — проводник кивнул на нарядного Капелицу. Арехин корректно, но твердо перевел разговор на инженера Рагозинцева.

— Как не знать Рагозинцева, его все знают. Если бы пролетарием родился, цены б такому Рагозинцеву не было. И руки золотые, и голова светлая, и работает от зари до зари, и еще полночи прихватывает. Делает бронедирижабль, чтобы сверху врагов рабочей власти изводить безжалостно. Можно газами поливать, можно штыки метать, такие, с перышками, чтобы острием вниз падали, а можно и пороховые бомбы сбрасывать. Хорошо станет, мировая революция быстро победит, всех буржуев, кого не убьют, на грязную работу поставят, нужники чистить, или вот в публичные дома определят буржуек, какие посмазливее, и тогда для рабочего человека самая жизнь и начнется. Работать будет не на кого, и, стало быть, незачем, — если бы от учетчика-утописта пало сивухой, было бы еще ясно, но он был совершенно трезв. Хотя… Хотя свобода тоже пьянит.

— А вот и инженер, — они обогнули здание и оказались на площадке. На площадке — навес, под которым располагалась небольшая подводная лодка — так, по крайней мере, виделось с расстояния в пятьдесят саженей.

Однако нет — винтов не было, перископа не было, рубки тоже не было. Просто огурец-переросток, с круглыми пятнышками-иллюминаторами по всей поверхности.

— Где инженер? — спросил он учетчика.

— А внутри сидит. Или в мастерской — он показал на небольшое строение за чугунным огурцом.

Они подошли поближе. Арехин прикинул размеры огурца: в длину, пожалуй, метров восемь, в высоту — три, три с четвертью. Для огурца изрядно.

— С другой стороны вход-то, — подсказал учетчик и вдруг заторопился:

— Побегу, пора мне.

Капелица с той минуты, как сошел с пролетки, молчал. Недомогание не вернулось, по крайней мере, на вид он был здоров. Но выглядел, как ребенок, которому вместо обещанного слона в цирке показали корову. Похоже, не произвел огурец впечатления.

Бывает.

Совсем неспешно — нет достоинства расстаться с мечтой впопыхах — они стали обходить странное сооружение. Видны были швы, словно огурец сначала разрезали ножом на ломтики и вдоль, и поперек, а потом ломтики сложили, постаравшись воспроизвести прежнюю огуречную форму.

— И на это пошла сотня тысяч? — Капелица не смог скрыть разочарования.

— Не судите опрометчиво, дорогой Капелица, — из-за огурца вышел человек в рабочей одежде. Но лицо не обманет, на лице все написано — и порода, и высшее техническое училище, и много такого, что сразу и не разобрать. — Какое сотня! Три сотни, это будет вернее. А нужно бы — миллион, и, надеюсь, он у меня будет — настоящий, золотой миллион, чтобы привести снаряд в достойное состояние.

— Это и есть ваш гравитационный дирижабль, Рагозинцев?

— Что, не верится? Он, другого такого нет.

— Простите, — вступил в разговор Арехин, — Вы — инженер Рагозинцев, правильно?

— Правильно, Рагозинцев и есть, — Капелица представил инженера. — А это — Александр Александрович Арехин, специальный отдел Коминтерна.

— Как же, как же, слышали. В Коминтерне создали шахматный отдел?

— Пока нет. Пока создали исследовательский отдел.

— О, понятно. Собственно, я нечто подобное и предполагал, когда взял на себя смелость обратиться в Москву со своим проектом.

— Это — гондола дирижабля? — Арехин видел, что инженер пытается скрыть нервозность за показной уверенностью, даже развязностью.

— О нет, совсем нет. Это и есть сам дирижабль, маэстро.

— То есть?

— То есть это аппарат для гравиплавания, иными словами для передвижения в пространстве, где существуют силы притяжения.

— И где они существуют?

— Везде! Куда бы вы ни пошли, всюду вы будете ощущать земное притяжение, разве не так? Так! А если вы покинете Землю и унесетесь в пространство, там на вас будет действовать притяжение нашего солнца и планет. А если вы удалитесь от солнца на изрядное расстояние, все равно остается притяжение центра галактики!

— Давайте не спешить покидать наше Солнце. У нас еще много дел на Земле и поблизости — на Луне, Марсе… Вы говорите, что этот ваш аппарат…

— Гравилет.

— Что ваш гравилет способен передвигаться и даже летать без посторонних приспособлений, моторов и всего прочего?

— И говорю, и пишу. Идея-то проста, стоит поднять голову от земли к небу: на тело, погруженное в гравитационное поле, действует сила, равная вытесненной телом гравитационной составляющей. Нет нужды в моторах, когда есть гравитационные паруса. В небе, в межпланетном пространстве будут плавать стальные дредноуты, бесшумно меняющие курс и причаливающие к Луне. Или к Земле. Тихо-тихо. Сейчас я заканчиваю статью для Nature, в которой излагаю основные принципы моей теории. Одно удерживает меня: не повредит ли публикация новой революционной России? Ведь если в той же Британии или в Северо-Американских Соединенных Штатах узнают о моей теории, они быстро построят воздушно-эфирный флот и смогут контролировать надземное пространство нашей страны и всего мира.

— Почему это построят именно они? А мы что будем делать?

— Не знаю. Я уже полгода прошу, умоляю, требую предоставить мне сто тысяч рублей золотом для продолжения работ, но вместо денег мне прислали вас. Поймите, я польщен, что шахматный маэстро и физик с химическим уклоном тратят свое время, едут на Урал и все такое. Но скажите откровенно: вы мне денег привезли?

— Мы привезли большее, чем деньги. Мы привезли совет.

— Совет? Как нам обустроить воздухоплавание? — Рагозинцев усмехнулся. — За совет, конечно, спасибо…

— Не только совет, но и предписание — перевести вас и лиц, которые вы сочтете необходимыми дли работы, в Тулу, где будет организовано производство эфирных дирижаблей в масштабах, необходимых для свершения мировой революции. Для этого будут выделены и средства, и производственные ресурсы, и квалифицированная рабочая сила. Разумеется, сначала мы должны убедиться, что теория и практика строительства эфирных дирижаблей-гравилетов имеет реальное обоснование и реальные перспективы.

— Вы должны убедиться — или это я должен убедить вас?

— В данном случае это все равно. Думаю, вам стоит постараться, это в ваших же интересах, — Арехин сейчас был не злым следователем, а следователем нудным, что в случае с Рагозинцевым, вероятно, было наиболее эффективным решением. Хотя так, навскидку оценивая человека, недолго и ошибиться.

Что делать.

— Вот перед вами эфирный дирижабль. Масса тридцать восемь тонн, соответственно, теоретическая грузоподъемность равна также тридцати восьми тоннам. Но на практике из-за несовершенства гравитационных парусов, необходимости иметь резерв для маневра и ряда других причин рекомендуемый груз ограничен пятью тоннами.

— Что входит в понятие «груз»?

— Все! Все, за исключением чугунной оболочки. Вы, я, приборы, запасы еды, буде таковые понадобятся… Подъемную силу можно увеличить, увеличив массу корпуса, для чего в корпусе предусмотрены места для вставок. В идеале это должен быть свинец, особенно если готовиться к межпланетным полетам, но свинец сейчас идет на другие нужды.

— А топливо? Бензин, керосин, уголь, быть может?

— Какое топливо? Я ведь объясняю, принцип гравиплавания сродни принципу плавания по воде. Паруснику нет нужды в двигателе, его держит на воде архимедова сила, а паруса надувает ветер. Мой дирижабль держит сила отрицательного притяжения, а в паруса дует всемирная гравитация.

— Кстати, а где здесь паруса?

Инженер вздохнул.

— Паруса — это гравимагнитное поле, его производит генератор, представляющий собой комбинацию магнитов. Глазами поле не видно.

— А потрогать можно?

— Тоже нельзя. Но компас покажет.

— Понятно, — Арехин постарался вложить в одно слово всю проницательность Третьего Интернационала. — Значит, компас. Как ваше мнение? — он церемонно повернулся к Капелице.

— Какое уж тут мнение. Стоит комод, на комоде бегемот…

— Когда мою статью опубликуют, вы, Петр Леонидович, сможете высказать свое компетентное мнение на страницах любого научного журнала. Или вам предпочтительнее газета «Правда»?

— Мои предпочтения не играют никакой роли. Просто поднимите своего бегемота в воздух хоть на вершок, хоть на дюйм, и я признаю, что ничего не смыслю в науке и вернусь на студенческую скамью — учиться, — Капелица взял на себя роль наивного простака. Очень мило.

— Учиться? Где?

— Где сумею. Хоть в Кембридже.

— Губа у вас, Петр Леонидович, генеральская. Умеете выбирать проигрыш.

— Стараюсь.

— Идемте, посмотрите, что и как. Вдруг и сами надумаете подняться в воздух.

Обойдя притупленный нос огурца (или это корма?) — они вышли на другую сторону чугунного переростка. Вот и дверь, вернее, люк — круглый, сантиметров семьдесят в диаметре, откинутая дверца на чугунных петлях. Лезть внутрь не хотелось совершенно. Да и не нужно.

Из темного провала показалась голова в картузе:

— Дядя Андрей! Магнитное возмущение с севера! Ой!

— Не Ой, а товарищи из Коминтерна, из самой из Москвы — поправил новоявленный дядя Андрей.

Голова скрылась в утробе чугунного огурца.

— Племянник? — поинтересовался Арехин.

— Помогает… — неопределенно ответил Рагозинцев. — Видите, магнитное возмущение. Это аналог шторма, баллов так на пять, на шесть.

— Вы хотите сказать, демонстрации не будет?

— Ведь шторм! Сорвет паруса, они у меня пока непрочные, не с чего прочные-то шить, средств недостаточно. А без парусов, без управления начнет мотать по волнам притяжения, словно гиря на цепи… Нет, давайте подождем.

— У моря погоды?

— Что ж делать…

— Эй, есть здесь кто?

Кричали громко, уверенно, по-командирски. Еще бы. Голос-то знакомый. Только утром расстались с командующим армией, фронтом, а в будущем, как знать, может быть и всеми вооруженными силами республики.

6

— Вы знакомы с Михаилом Николаевичем? — спросил Арехин инженера, используя последние секунды превосходства. На фоне комфронта кто он для инженера? Песчинка, атом, конь на краю доски…

— Он со мною знаком, — отрывисто проговорил Рагозинцев, торопясь обогнуть чугунного монстра.

Капелица за ними не спешил, напротив, подошел к дирижаблю вплотную. Знает, что делает, ученого учить — что зубы лечить.

Еще сюрприз: комфронта был не один. То есть пять красноармейцев, идущих рядом, картины не портили, есть и есть, по должности положено. Тимка тоже. Но вот камрад Розенвальд… Неужели он имел в виду именно этот завод, Михайловский? Нет, не случай свел их в штабном вагоне. А если и случай, то из особой копилки судьбы, случай, который берегут для особых моментов.

Они сделали вид, будто и не расставались утром. А ведь и в самом деле не расставались, в смысле — не прощались, дел у комфронта много, куда прощаться… да и с кем, откровенно говоря… Комфронта — фигура значительная, Арехин или Капелица в сравнении с ней полупешки, съедят — никто и не вспомнит, разве что новоявленная жена всплакнет. И то, разбери поди, будут эти слезы горьки или просто солоны…

— Значит, и вы пришли посмотреть на диво дивное, — сказал комфронта.

— Затем и послали, посмотреть, разобраться, принять решение…

— В Коминтерне поспешили. Аппарат разрабатывают военные, нам и принимать решение.

— Военные?

— Конечно. Мы обеспечил кое-какие средства, охрану, пайки. Не святым же духом все это делается.

— А в чем, позвольте спросить, состоит ваш интерес?

— Как в чем? — удивление комфронта было непритворным. — Дюжина подобных бронелетов позволит сокрушить воздушный флот любого противника. В будущей войне владыка воздуха станет владыкой мира.

— Вот как? Война — это та же политика, не так ли? Не стану говорить, кто направляет политику, военные или партия. Вы и сами знаете, кто. Впрочем, прежде чем спорить, кому принадлежит золотое яичко, давайте убедимся, что оно золотое.

— То есть? — Михаил Николаевич старался говорить снисходительно, как гимназист второго класса с приготовишкой, но Арехин видел: в любой момент снисходительность может обернуться волчьим оскалом. Комфронта за красивые глаза не назначают.

— То есть способна эта штука летать, или нет. Если нет — и спорить не стану, забирайте себе сорок тонн чугуна, не жалко, так и доложу — ерунда, афера, тратить на это силы и средства несусветная глупость, если не сказать хуже.

Лицо комфронта побледнело. Говорят, бледность у подобных натур есть признак величайшего гнева. Что ж, этого Арехин и добивался.

Но комфронта оказался крепок духом. Он помолчал секунд десять, потом рассмеялся:

— В ловушку загоняете, Александр Александрович, на слабо ловите? А я, пожалуй, и поймаюсь. Самому хочется посмотреть, на что способен бронелет. Ну, а если что, отвечу, почему не ответить. Решим дело по-революционному. Как, гражданин инженер, готов бронелет к выходу в открытое небо? — впервые обратился к Рагозинцеву комфронта.

— К завтрашнему дню, если условия позволят, — пробормотал Рагозинцев. В присутствии Михаила Николаевича он утратил запал. Или просто прикрутил фитиль, зачем светить, когда вокруг такие страсти полыхают.

— Хорошо. Условия я обеспечу. Значит, завтра в полдень? — требовательно спросил он у Рагозинцева.

— Ровно в полдень, — инженер согласился, но без энтузиазма. — По местному времени.

— Вот и отлично. Тогда увидимся завтра. А пока мои люди начнут готовить мастерскую к эвакуации.

— Ваши люди? — Арехин с сомнением посмотрел на стоявших поодаль красноармейцев.

— Со мною взвод, — улыбнулся комфронта. Теперь улыбка была торжествующий. Взвод — это реальность, со взводом не поспоришь.

— Тогда увидимся завтра, — Арехин сыграл «отступление в боевом порядке».

— Не смею задерживать, — пустил вдогонку залп комфронта.

Тут как раз и Капелица вышел из-за огурца, пошел было к комфронта и Розенвальду, но передумал. И правильно сделал: лица обоих показывали: «на людях мы незнакомы». Комчванство, как говорит Ленин.

Тогда уже Арехин подошел к ученому:

— Нам пора, Петр Леонидович. Уха стынет.

Уху он приплел из озорства, не очень умного, но другого в голову не пришло: он видел, что Розенвальд насторожился и ловит каждое слово. Вот пусть и подумает, что за уха, откуда, и долго ли она стынет.

Капелица тоже удивился ухе, но виду не подал. Действие табачка явно подходило к концу, и ему хотелось быть где-нибудь в более уютном месте, нежели заводской двор.

К выходу они шли молча. Говорить не хотелось, особенно здесь и сейчас. Вот устроятся в комнатке, нальют кипяточку, бараночку разломят пополам, тогда, глядишь, и разговор завяжется.

Солдаты — взвод, не взвод, а полвзвода точно, — суетились у ворот. Решали — расклепать их, или попробовать так снять, без лишней возни.

На Арехина с Капелицей покосились, но без злобы. Пропустили.

Пролетка затерялась среди полудюжины подвод. Зачем столько? И ведь пустые подводы-то. Они что, разбирать чугунный дирижабль намерены и по кусочкам возить к эшелону? Не похоже, что его запросто разберешь, чудный овощ екатеринбургской земли. Проще новый отлить, в Туле. Если, конечно, этот своим ходом не долетит до места назначения.

Вечерело, сырело, холодало.

— Куда? — спросил извозчик.

— В пугачевский дом, куда ж еще.

— Может, к Ипатьевскому завернуть? У вознесенской горки который.

— А что там, в Ипатьевском? — спросил Капелица.

— В нем императора с семейством порешили.

— В доме?

— В подвале.

Капелица посмотрел на Арехина.

— Нет, не стоит паломничество устраивать. Давай-ка на Златоустовскую.

Извозчик легонько стегнул лошадь, даже не стегнул, а так, побеспокоил разве.

— А то могу, у нас всякий, кто приезжий, туда ходят. Там много чего интересного… Пулю можно найти, которой императора кончали.

— Какую пулю? Ее что, из тела вынули и положили нас дожидаться?

— Пули наскрозь били и в стенах остались. А потом их выковырнули. Его ж не одной пулей, много раз стреляли. Нет, врать нечего, пули ненастоящие, то есть настоящие, из расстрельного подвала, но другого. Ими и вправду убивали, только не императора. Но есть и которые настоящие, и если знать, кого спросить…

— Не нужно нам ни настоящих, ни других. Своего добра хватает, — Арехин похлопал по кобуре именного маузера. Что маузер именной, революционное оружие, награда, возница не знал, да и никто в Екатеринбурге не знал. Знал Арехин, и довольно.

Извозчик настаивать не решился, была бы честь предложена, потом сами упрашивать станете, да поздно, и пули императорские кончатся, и дом разломают…

Ехали медленно, а смеркалось быстро.

— Что-то мы не той дорогой возвращаемся, товарищ, — сказал Капелица.

— Так на завод-то мы ехали из Европы в Азию, а теперь наоборот, из Азии в Европу едем. В Европу другой дорогой быстрее. Горку-то объезжаем с севера, стало быть, другой стороной.

Какую горку объезжали, неведомо, только заехали уже в совершенные трущобы. Домики кривые, подслеповатые, улицы загажены донельзя, но людей раз — и обчелся. Тревожно без людей. И даже собак нет, что еще тревожнее. Город без собак смертельно болен. Собаки охотно облаивают пьяниц и мелких хулиганов, но перед землетрясением, наводнением или большим пожаром стремительно покидают город. Вот и в памятную октябрьскую ночь семнадцатого года из Петрограда бежали все бродячие собаки. Из Москвы, между прочим, не бежали. И каков вывод?

— Вот что, товарищ, я ваших дорог, горок, обычаев и обрядов не знаю, но учти: если что, первая пуля твоя, — Арехин достал из кобуры маузер.

— Ты бы раньше, барин, грозить начал, а теперь-то чего уж…

— Разворачивайте поскорее, — почуял неладное и Капелица.

— Где уж тут разворачивать, господа хорошие…

И действительно: справа плохонький, но все же забор, слева канава, какие эволюции…

— Быстро, Петр, быстро, — «Леонидович» в спешке потерялся.

Арехин соскочил, махнул рукой Капелице — давай же, ждать тут нечего.

Капелица не спрыгнул, слез — верно, думал, куда и зачем.

— Ходу, — дернул его за руку Арехин, увлекая к забору. Оно и в канаву можно, но у забора тоже ничего, на его фоне их не видно. А им видно все. Во всяком случае, ему.

Извозчик только головой вертел:

— Эй, где вы? Куда?

Отвечать Арехин не стал. Пригнувшись, он мелкими, неслышными шажками стал красться вдоль забора, держа назад, туда, откуда приехали. Капелица, подражая, тоже пригнулся, но шумел за двоих. Ничего, не так уж и плохи их дела. Вот пройдем еще метров двести, а лучше триста, вернемся в места обжитые, цивилизованные, тогда и дух переведем. Или два духа.

Закрытая калитка. Закрытые ворота. Опять забор.

И тут впереди он заметил человека. Оно бы и ничего, в городе все ж, не в пустыне. Только человек сидел на корточках с наганом в руках и настороженно прислушивался к шуму шагов Капелицы. Было до него метров пятьдесят, и, если бы не сумеречное зрение Арехина, разглядеть его не было бы никакой возможности. Равно как и тому их.

Капелица остановился рядом.

— Да что это мы, в казаки-разбойники играем, что ли? — сказал он негромко, но тот, что был впереди, тихонько свистнул. Дал знак? Кому.

— Играем, играем. Вы бы легли, Петр Леонидович, — вот и «Леонидович» и нашелся.

— Как — легли? Куда и зачем?

— Можно тише?

— Зачем ложиться? — прошептал Капелица.

— Чтобы остаться в игре. Прячемся, Петр Леонидович, прячемся.

Капелица лег.

— И — тихо-тихо, — шепотом, на ухо добавил Арехин.

Пересвисты были по оба конца улицы. Свистите, свистите, все деньги и уйдут в свисток. Стемнело настолько, что загадочные личности и прятаться перестали, шли во весь рост. Значит, к первому присоединился еще один. Стало быть, двое. А с другой стороны? Виден один, но непременно должны быть еще. Хорошо.

Он отполз в сторонку от Капелицы, прицелился и выстрелил. С пятидесяти шагов стрелять из маузера для привычного человека дело простое. Только огонь, вырывающийся из дула, слепит и выдает. После каждого выстрела Арехин откатывался в сторону и пережидал, покуда глаза вновь привыкали ко мраку. Противники — что противники, сомнений не было — несколько раз выстрелили в ответ, наугад, в сторону. Даже свиста пуль не слышно.

Но после третьего выстрела Арехина перестрелка прекратилась. Путь к отходу, похоже, расчищен,

Он вернулся назад — уже не ползком, но пригнувшись.

Капелица оставался на прежнем месте. Не убежал. Не уполз. Под глупую пулю не попал.

— Все. Ждем пять минут.

Молодец, не стал спрашивать, кого ждем. Кого нужно, того и ждем.

Небо-то черное. Тучи. Если и дождь еще польет, совсем по-военному станет. Поле боя, оно ведь ужасно грязное, не забывайте, господа романтики.

Вместо пяти минут прошло десять. Нет, никто не ринулся на звук выстрела. Осторожные. Или умные.

Он хотел было сам пройтись по тылам, посмотреть, что и как, но удержался. Вот, собственно, почему вместо пяти минут он пережидал десять. Обдумывал ситуацию.

— Теперь поднимайтесь. Идите молча, кто бы не окликал. Держитесь рядом.

И они пошли по середине улицы. Если кто еще притаился в засаде — примут за своих. Окликнут. Или хоть замешкаются, прежде чем возобновить стрельбу.

Но в засаде никого не было — живых. Один с простреленной головой лежал у забора, другой, тоже с третьим глазом, у канавы. У обоих наганы, оружие простое и надежное.

Капелица близко не подходил, повинуясь знаку Арехина, и потому не мог узнать в лежавшем у канавы знакомца и попутчика, комтоварища Финнегана.

Интересная у нас компания. То умирают, то засады устраивают.

Арехин наскоро обыскал убитого. Никаких бумаг. Только нож в кармане.

Он подобрал и нож, и наганы, отдал Капелице.

— Держите трофеи. И давайте-ка поспешим домой. Кажется, дождь собирается, а здесь извозчика не дождешься. Не та улица.

7

— Вы все-таки постарайтесь уснуть, — Арехин лежал на походной кровати, уступив диван Капелице.

— И вы можете спать? После всего? — Капелица диванного уюта не ценил — ходил по комнате, переставлял на столе стаканы, косился на полуштоф, катал карандаш, размахивал трубкой.

— Могу. И вам советую.

— Но ведь это ужасно! Все эти убийства, стрельба, и мы оставили их лежать, как мусор, отбросы…

— Оставили и оставили. Утром сообщим в Чека.

— Я поражаюсь вашему хладнокровию.

— Послушайте, я был на фронте. На моих глазах погибали сотни людей просто потому, что их послали на бойню. И вы хотите, чтобы я переживал из-за бандитов, которые хотели нас убить? Переживал, что им это не удалось?

— Но неужели нельзя было как-нибудь по другому?

— Это в романах Эмара благородные герои оглушают и связывают бандитов, а потом, прочитав пространную нотацию и взяв слово исправиться, отпускают восвояси. Мы с вами совсем в другом романе.

— И все же… Так легко убить двоих человек…

— Во-первых, троих. А во-вторых, со стороны все легко, а попробуйте-ка сами с пятидесяти шагов попасть в бандита, стреляющего в вас. Легко…

— Я не это имел в виду, а нравственную сторону поступка.

— Вас сегодня дважды пытались убить, а вы тревожитесь, нравственно ли сопротивляться убийцам. Какие-то странные у вас представления о нравственности. Если мы погибаем, это ничего, так и нужно, это возвышает, очищает и просветляет, если же погибают наши враги — позор нам и бесчестье.

— Враги сами не погибают.

— А вы бы хотели, чтобы сами? Я тоже бы хотел, да только они не хотят, все норовят нас убить. Нет, Петр Леонидович, вы уж определитесь. Если желаете принять мученическую смерть, то объявите об этом заранее, облачитесь в белые одежды и отойдите в сторонку, чтобы люди не надеялись на вас, не рассчитывали, что им придут на выручку, — Алехин говорил спокойно, не горячась. Чего горячиться, когда за окном глубокая ночь. Спать нужно, а не горячиться. Да он и понимал Капелицу: нелегко вот так лицом к лицу со смертью столкнуться. Вернее, не со смертью, смерть что, дедушка умер — тоже смерть, жалко, страшно, а ничего не поделаешь. С необходимостью борьбы. Вот от борьбы, от схватки, от боя уйти хочется многим. Как один знакомый поэт писал: «В Красной Армии штыки, чай, найдутся, без меня большевики обойдутся».

Дальше Арехин продолжать не стал. Умному достаточно. Позиция обозначена. В конце концов, он не вербовщик, не агитатор.

Молчал и Капелица. Сел, наконец. Угомонился. Начал думать.

— Вот вы сказали — меня сегодня дважды пытались убить.

— Учитывая, что полночь миновала — уже вчера.

— Но дважды?

— Это минимум. Первый раз — ваше недомогание. Исключить, что это была обыкновенная простуда, нельзя, но у меня есть все основания предполагать иное. Отравление.

— Отравление? Но чем? Каким ядом?

— Отравить можно и ядом, и словом, и действием. Инвольтация, к примеру тоже своего рода отравление.

— Арехин, вы же не верите в бабушкины сказки про восковые фигурки?

— Эти сказки я испытал на себе. Не будь бабушки… Впрочем, оставим. Считайте, что вам подсыпали порошок таллия. В таллий вы верите?

— Как в него не верить, если таллий существует.

— Вот и хорошо, сойдемся на этом. А все-таки… Вдруг и товарища Джолли Рэд убили инвольтацией?

— Ну нет, цианидом.

— Вы, Петр Леонидович, видели смерть от цианида? Это опять же в книгах умирают мгновенно. А в жизни даже при самых больших дозах — минуты три-четыре судорог, и многое другое присутствует. Проверено на поле боя, во время войны. Так что оставим синильную кислоту.

— Оставим. Второй раз меня пытались убить в переулке, когда вы перестреляли тех людей. Возможно, бандитов.

— И стрелял, и убил, чего уж слов-то бояться. Бандитов? Врагов, так будет точнее.

— Но зачем я, вы, мы… Зачем кому-то было меня убивать? Устраивать, как вы считаете, засаду? Кто я такой?

— Теперь вы задаете интересные вопросы. Действительно, кто вы, доктор Капелица?

— Я не доктор.

— Формальность, которую пока трудно выполнить в России. Ничего, наладится жизнь, будет вам и диплом, и шапочка… Есть у вас личные враги?

— Какие враги, я не политик.

— Враги ученых гораздо могущественнее врагов политиков. Не всяких ученых, но тех, кто подобрался — или может подобраться — к тайнам, которые другие считают своей исключительной собственностью.

— Этак недалеко и до всемирного заговора олимпийцев дойти, или масонов, атлантов, розенкрейцев…

— Одна из хитрейших уловок дьявола — внушить мысль, будто его нет. Почему вы уверены, что всемирный заговор не существует? Примите его как гипотезу — для начала. Неужели вся ваша жизнь укладывается в рамки привычного и естественного? Неужели вы считаете естественным, что только из-за какого-то сербского студента, да хоть из-за эрцгерцога, началась всемирная бойня?

— То есть вы считаете, что какие-то злые силы существуют?

— У меня есть основания так полагать.

— Сионские мудрецы?

— Ложный след. Возможно, это вовсе не люди.

— Ну… Это, конечно… Демоны, драконы, лешие.

— Когда от геоцентрической системы Птолемея переходят к системе Коперника — это наука, это благо, это прогресс. Но попробуй намекни только, что антропоцентрическая система не есть истина в последней инстанции, сразу попадаешь в мракобесы или в сумасшедшие. Не слишком ли поспешно? Не есть ли это тень заговора? Но я не буду настаивать. Смотрите, думайте.

— Вернемся к главному — в данном случае — вопросу: почему я?

— На него я не знаю ответа. Скажу только: оглянитесь, вспомните, подумайте. Смерть ваших близких — точно ли болезнь тому виной?

— По какому праву…

— Поверьте, я вам сочувствую…

— Да плевать мне на ваше сочувствие!

— И плюньте. Только думайте, думайте!

Наступила пауза. Свеча затрепетала, мигнула прощально и погасла.

Новую зажигать не стали.

Арехин темноту любил с детства. В темноте и думается лучше, и враг не проберется. А если проберется, то его легче распознать. Всякий, кто подкрадывается в темноте — враг. Друзья в темноте не подкрадываются. Друзья идут прямо и смело, не скрываясь.

— А вдруг нас просто хотели ограбить? Без всяких вселенских и прочих заговоров? Ограбить и все? — Капелица продолжал анализировать ситуацию.

— Слишком уж сложно. Что у нас грабить-то?

— Да хоть одежда, обувь. Ваш маузер. Время такое, что за пару башмаков убить могут.

— Убить могут и за меньшее, Петр Леонидович, но смотрите: задействован извозчик, двое перекрывали отход — это их оружие лежит на столе. Не знаю, сколько человек должны были напасть на нас, я видел только одного, но, думаю, было еще трое. Итого от четырех до семи человек. Немало. Плюс тщательное планирование — завезти в глухой переулок, отрезать отход… Для мелкой шпаны слишком все проработано.

— А для крупной?

— Всемером на пару обуви? Пусть на две пары? С учетом того, что есть шанс получить пулю — и трое уже получили? Крупным бандитам и добычу подавай крупную.

— Но если они думали, что у нас есть нечто, что может сойти за крупную добычу?

— Что именно? — спросил Арехин.

— Не знаю. Просто — вариант. Золото, драгоценности.

— Золото из Москвы на Урал не возят.

— А наоборот? Вдруг они решили, что мы командированы сюда за золотом — и решили устроить засаду?

— Ну какое при нас золото? И где мы его могли получить? На заводе?

— Если не золото, то сведения о золоте. Ведь нас не убили, в нас не очень-то и стреляли. Хотели живьем захватить.

— Допустить, что каждый москвич приезжает сюда со сведениями о золоте… — но в словах Капелицы Арехин уловил резон.

— Не каждый. Мы прибыли вместе с комфронта. Тем самым командующим, который во главе пятой армии разгромил Колчака. Колчак разбит, Колчак казнен, но где его казна?

— Положим, Колчака казнили совсем другие люди. И не в Екатеринбурге, а в далеком Иркутске.

— А судьба этих других людей известна? Давайте в качестве гипотезы предположим, что золото было перевезено из Омска, из Иркутска или из какой-нибудь деревеньки сюда, в Екатеринбург. Перевезено верными людьми.

— Почему в Екатеринбург?

— Екатеринбург — уже Европа. В Европе золото эффективнее, чем в центре Сибири.

— Предположим, — согласился Арехин. — Но почему его не повезли дальше, в Москву? В Москве оно еще эффективнее.

— Тут опять же можно строить гипотезы. Во-первых, Москва покамест не самое безопасное место. Еще в прошлом году армия Деникина серьезно угрожала первопрестольной. Во-вторых, вдруг наш комфронта хочет разыграть свою партию, стать Бонапартом русской революции? Тогда есть смысл золото придержать, чтобы в нужный момент бросить его на весы. Тонны и тонны золота! Но не все согласны с этим смириться. К комфронта не подберешься, с ним взвод ходит, и мы видели этот взвод. А вот к его спутникам…

— Увы, мы ничего не знаем.

— Даже если и так, что теряют противники? Допросят с пристрастием да и пристрелят. Всего и расходов — два патрона. Или отпустят, кто знает. Да это, собственно, неважно. Важно другое — напасть на нас могла не шпана, а кто угодно. Белогвардейская организация, ленинцы, свердловцы, троцкисты, зиновьевцы — я не силен в кремлевских интригах, но уверен, что они есть, силы, жаждущие единоличной власти, должны быть. Такова человеческая природа — бороться за власть, и чем неустойчивее власть, тем больше претендентов.

— Ваш анализ весьма любопытен, — признал Арехин. — Действительно, нас могли принять за единомышленников комфронта.

— Есть, конечно, и другие варианты. Золота не касающиеся. Вдруг они подозревали, что у нас при себе драгоценные камни, бриллианты, изумруды всякие. Правда, я с бриллиантами дела не имел давненько. Вернее, совсем не имел. А вы?

— Приходилось, больше по службе. Но что с того? При мне-то нет ничего.

— Но они, кем бы «они» не были, могут этого и не знать. Могут считать, что имея по службе дело с драгоценностями, вы и себя не обделили.

— И ношу их на себе?

— А вдруг их у вас столько, что и носите. Все не все, но пару-троечку, на всякий случай? Бриллиант с горошину уже крупная добыча, а если их несколько… Как раз для крупных бандитов.

— Нет, это постройка на песке. Откуда местным бандитам знать о моих московских делах? И тогда нет никакой связи с комфронта. Шанс мизерный. Версия про колчаковское золото, при всей фантастичности, кажется более обещающей. Если бы не «но».

— Какое «но»?

— А есть ли оно, золото?

— В распоряжении Колчака было много золота. Материя не исчезает. А если исчезает, значит, это кому-нибудь нужно.

— И оно, по вашему, здесь, в Екатеринбурге?

— Не обязательно. Но так могут думать те, кто организовал засаду.

— Тонны золота…

— Их можно спрятать в какой-нибудь заброшенной выработке. Мы ведь на Урале. А можно поступить еще проще. Оставить и на виду, и под охраной.

— Продолжайте, продолжайте.

— Комфронта сам рассказал, что отдал приказ проводить исследования с чугунным дирижаблем. Когда он привез золото в Екатеринбург, то, вероятно, рассматривал разные варианты. И тут он узнает о чудаке Рагозинцеве, изобретателе чугунного дирижабля. Очень важно, что дирижабль этот Рагозинцев строит давно, еще с дореволюционных времен. Почему бы красному полководцу не проявить интерес к диковине, имеющей, к тому же, военную перспективу? Комфронта организовал негласную охрану дирижабля — и инженера. Не очень многочисленную, но, вероятно, эффективную. В самом деле, кому придет в голову совершать налет на заводскую мастерскую? Разве что мелкой шпане, в надежде разжиться у инженера той же одеждой и прочей невидной добычей. Чугунные чушки сейчас никому не нужны. Ведь вы не знали, что комфронта интересуется чугунным дирижаблем?

— О этом обстоятельстве меня никто не уведомил, — признался Арехин.

— Меня тоже. Вполне вероятно, что об этом просто никому в Москве неизвестно. Полдюжины верных людей оставлены здесь, стеречь военный трофей.

— Верные люди у золота? В наше время?

— Их верность подкреплена тем, что золото рядом, на глазах. Сами они реализовать его не могут — слишком уж много золота, тонны — это не горшок с монетами. Ждут. Собственно, сколько ждут — февраль, март. А в апреле комфронта уже здесь. Не так уж и долго.

— То есть дирижабль на самом деле не чугунный, а золотой?

— Не весь, конечно. Но Рагозинцев говорил, что в аппарате есть специальные места для свинцовых утяжелителей. Полагаю, что золото — неплохой заменитель свинца.

— А зачем он это говорил — про утяжелители?

— Вот уж не знаю. Может, намекнул? Ведь он, Рагозинцев, фактически заложник. Его, конечно, могут и в живых оставить, всякое бывает. Но могут и убить. Он не уверен, заодно мы с комфронта, нет. Но пытается дать сигнал, где искать золото. На всякий случай. Как узники перед казнью пишут на стенах камеры…

— Тише, — перебил Капелицу Арехин. — Кто-то идет.

8

Насчет «кто-то» Арехин слукавил: походку Павла Петровича, хранителя дома, он узнал сразу. Но если понятно, кто идет, то непонятно, зачем. С учетом обстоятельств, нельзя исключить и неприятные сюрпризы. Мало ли что с виду смирный. Извозчик тоже смирным казался, а вон как подвел. Или подвез…

В дверь постучали.

— Войдите, — разрешил Арехин. Двери не запирались, дом сохранял патриархальный уклад.

— Я слышу, вы не спите, — сказал хранитель.

— Не спим, — Арехин поднялся, зажег спичку, а от нее свечу. Последнюю. Решительно Россию следует электрифицировать, и поскорее.

— Вот и подумал, может, вам кипятку принести.

Действительно, в руке у хранителя был чайник.

— Это замечательно. Выпьем чаю, да и поспим, — в два часа пополуночи идея выглядела достаточно туманной. — Садитесь с нами, — предложил он хранителю.

Тот отнекиваться не стал. Скучает, видно.

Чай, сахар, баранки. Надолго не хватит, а надолго и не нужно. Нам бы ночь переждать.

Хранитель пил чай без опаски. Будем считать, что в чайнике отравы нет.

— Я вижу, вы люди серьезные, — хранителю, похоже, хотелось поговорить. — Не ведаю, по каким делам приехали, но раз остановились здесь, хочу спросить: вы знаете, чем знаменит этот дом?

— Не знаем, — сказал Капелица, подавив зевок. Что ж, возбуждение уходит, сейчас и спать захочет.

— Тут купец жил, Пугачев.

— Слышали.

— А что его, Пугачева, вместе с чадами и домочадцами казнили, тоже слышали?

— Нет. Многих ведь казнили…

— Казнили многих, а избранный он один. Мученическую смерть принял, не по своей, конечно, воле. Только молчат об этом… — хранитель напустил на себя загадочный вид и взял новую баранку.

— Интересно, — подал реплику Арехин.

— Летом восемнадцатого, в середине июля, ночью подъехал грузовик китайцев. Командовал, понятно, наш, уральский. В пять минут похватали Пугачева и всех, кто здесь жил. Похватали и увезли. Больше их никто не видел.

— Так отчего ж вы говорите о мученической смерти? Мало ли, вдруг откупились. Или еще что-нибудь.

— Никто не видел, — продолжил, как бы не слыша реплики Капелицы, хранитель, — кроме моего племянника Мишки. Мишка до революции служил поваром в трактире «Лондон». И потом немного, после революции. Когда государя к нам привезли, то Мишку определили к нему в повара. На всех, понятно, готовилась еда, не на одного гражданина Романова. Общий был котел, что у императорской семьи, что у охраны. Так вот, нашу охрану, из местных, вскоре сняли, поставили китайцев. Надежней будет, решили. Китаец, он пьет меньше. Оно так, пьет, действительно, меньше. Но курит, говорил Мишка. Зелье китайское вроде дурману, фантазии показывает и в сон клонит. Правда, зелья у них мало было, откуда в Екатеринбурге китайское зелье? И потому китайцы службу несли справно. Только вот кто-то подбросил китайцам зелья целый фунт, или около того. А начальство, из наших, о том не узнало. Китайцы и накурились все. Накурились и уснули. А проснулись — нет ни императора, ни семьи императорской, ни слуг, что при них оставались, ни доктора семейного, Боткина. Никого. Убежали, значит. Можно было, конечно, войска послать по округе, поднять народ, императора у нас люто не любили, Да побоялись. Не найдут, их же самих, начальство то есть, расстреляют, за то, что проворонили. Искать, понятно, искали, но хитростью. Сказали, что купеческая семья бежала, при себе много золота имеет. Понимали, прослышит народ про золото, землю рыть станет. Глядишь, и поймают императора. О том, что император бежал, понятно, молчок. Мишку даже домой не пускали, да и остальных всех держали за забором. Большой забор был, в два роста. А за ним еще один забор. А — не удержали заборы императора, и слух тоже не удержали.

Не поймали императора, не нашли. Правда, слухов дурных много ходило тогда, да и сейчас ходят, и потому веры особой им не было и нет. И про Ленина слухи, и про Троцкого, а пуще про Распутина, мол, не умер он, еще вернется, ужо тогда туману напустит. Всего не перескажешь, о чем болтали. Оно и выгодно получилось — сказывают в народе, что император бежал, так ведь много что сказывают, вон, что ключ спиртовой открылся во дворе собора, тоже говорили. Чудо явилось, чудо! Народу хлынуло, как на пасху, а никакого колюча нет. Новый слух: за грехи наши опять под землю ключ ушел. Пустое все… Но императора нет, это правда. А здесь как раз и депеша из Москвы — срочно и немедленно расстрелять всех, от императора до горничной. Чем уж горничная Москве не угодила, до сих пор не знаю.

Что делать? И решил один головастый: а давай мы кого-нибудь другого расстреляем, а скажем — императора! Кто проверять-то будет? А будут проверять — вот трупы. Сгниют, кто разберет, император или купец. К тому же белые придут, другое, третье, как все повернет — неизвестно. А кого ж другого, где взять? Взяли купца первой гильдии Пугачева с семьей, взяли, и в подвал. Получилось, за императора смерть принял. А чтобы не узнали купца, тела и негашеной известкой обсыпали, и в выработку покидали, и сожгли — по разному говорили. Мишка-то мой при казни не присутствовал. Просто видел, как Пугачевых в тот подвал отвели, а потом выстрелы слышал. Понятно, Мишке и другим велели говорить, будто казнили императора. А кто скажет иное — тот, стало быть, враг, и с того живьем шкуру сдерут. Один проболтался, не Мишка. И — содрали. Страсть. Под конец он и кричать не мог, только шипел, как гусак. А главное — раз император не нашелся, то в Москве правды не знают. Уверены: приказ выполнен, император мертв. Потом белые пришли, расспрашивали, только кого спросишь? Кто мог сказать хоть что-то, либо с красными ушел, либо пропал. Мишка вот с красными ушел, а там и пропал. Сейчас думаешь, пропал, а время пройдет, вдруг и вернется. Время-то какое. Белые целую комиссию затеяли по императорскому расстрелу, да только, видно, не нужен им живой император. И про купца нашего, про Пугачева, они не поверили. И то: если б спасся император, отчего ж он белым-то не открылся? А народ говорит, оттого и не открылся, что императору что белые, что красные — все чужие. Его ж и арестовали когда? В Ставке, среди своих генералов, которые отдали главнокомандующего ни за понюх табака. Вот он и ушел. Живите, как можете, но без меня, решил.

— И куда же он ушел?

— Да всяко говорили — что воздушный корабль за императором прилетел и в шамбальские горы унес, и что в подземельях дивных Хозяйка их укрыла, и что среди народа император ходит, странником сделался. Но врут, правду говорят, чего не знаю, того не знаю, — хранитель отставил стакан. — Благодарствую за угощение.

— Вам спасибо за рассказ, Павел Петрович. Боюсь только, теперь совсем не уснем. Дух купца Пугачева не даст.

— Даст, — уверил хранитель дома. — Ему главное, чтобы знали истину. А вы ее теперь знаете, — и он ушел, аккуратно прикрыв дверь.

Капелица сразу улегся, глаза закрыл. Показывает, что устал от разговоров, хочет спать.

Однако, непрост хранитель дома, непрост. Священник ли, учитель, но дело знает. Интересная сказка. Ему б в писатели пойти.

А как на самом деле погиб купец Пугачев? Почему императора казнили тайно? Англичане Карла Первого, а французы Людовика Шестнадцатого обезглавили при всем честном народе — чтобы ни сомнений, ни слухов. А тут? Боялись, что народ отобьет? Чушь. Это лет через сто, быть может, начнут вздыхать и охать, а сейчас объяви казнь Романова — и за билеты будут большие деньги платить. Золотом, зерном, керенками, колокольцами…

Арехин погасил свечу — то, что от нее осталось. Понадобится еще. Не им, так другим.

9

— Делайте, что хотите. Берите наган и стреляйте, слова не скажу. Ваша воля. Только я человек маленький, мне приказали — я исполняю. Иначе живо пулю съешь, — извозчик стоял перед Арехиным с понурой головой, но никакого раскаяния в нем не чувствовалось. Ну, дадут раз-другой по шее, перетерпим. Не впервой. Глядишь, еще и обойдется, орлы мух не клюют.

— Кто же тебе приказал, и что именно приказал? — нарочито спокойным голосом спросил Арехин, а сам, будто невзначай, кобуру расстегнул.

— Приказал известно кто, товарищ Ухтомский. Ты, говорит, как они тебе велят к дому Ипатьева ехать, не прямиком вези, а через Мазюкинов переулок. Я и спросил, а что, мол, если они не велят ехать к Ипатьевскому дому, что тогда. А тогда, ответил товарищ Ухтомский, что хочешь делай, но через Мазюкинов переулок их провези все равно.

Ну, провезти можно, думаю, отчего ж не провезти.

— А про засаду ты знал?

— Откуда ж мне знать? Там и засад-то никаких сроду не бывает, никто ж там и не ездит, и вообще, дурак я в засады соваться, первого же и кончат.

— А о чем думал, когда вез в этот Мазюкинов переулок?

— Мне должность думать не позволяет. Там девки веселые в конце переулка живут, вдруг вам девок решил показать товарищ Ухтомский? Некоторые любят — баню с дороги, девок… Не знаю.

— Что-то непохоже, что ждали нас девки.

— Это и я потом понял. Вы убежали, а меня-то оставили. Ну, чуть проехал, встретили трое. Лошадь под уздцы, мне наган под нос, где московские, спрашивают.

— Кто спрашивает?

— А я знаю? Сейчас всяких развелось, сизовские, припольские, пермяки наезжают… Порядку-то мало. Где московские — и в рыло. Вон, разукрасили… — извозчик махнул рукой. Смотреть особо было не на что, фонарь под глазом, да губа разбита. — А тут вы стрелять начали. Я и поехал, раз так. Им-то до меня дела никакого. Сначала по Мазюкинову переулку, потом по второй фабричной, за ней Крюкова дорога…

— Ты меня дорогами не путай, что мне твои дороги. Дело говори.

— А что говорить, вернулся я, стало быть, на конюшню, распряг лошадь, почистил, овса дал Халифе — лошадь Халифой кличут, ну, и спать пошел. Признаваться кому побоялся. Утром к товарищу Ухтомскому за указаниями, что делать-то. А товарищ Ухтомский в ответ — как что? Что и вчера! Московских возить!

Я говорю, опять в Мазюкинов переулок, а он по уху, мол, керосин пьешь, последний ум спалил? Какой Мазюкинов переулок, что врешь? Вижу, делать нечего, запряг Халифу и к вам.

— Молодец, — сказал Арехин.

— Так стреляйте или бейте, что ль.

— Это уж мне решать, что и как, — сказал, и руку от кобуры отвел. Врал извозчик, или правду говорил — неважно. Главное — не дать ответной реакции. Пусть побудут в неведении те, кто стоят за извозчиком. И сам извозчик тоже. Маленьких людей не бывает, а угроза часто сильнее исполнения. — Значит, Халифа вычищена, накормлена и хорошо отдохнула?

— Да.

— Тогда иди, жди. Мы сейчас.

Извозчик вышел из комнаты, сопровождаемый хранителем. Ничего, Павел Петрович, потерпи. Скоро мы уедем, будешь дальше писать потаенную историю Урала.

— Вы доверяете этому прохвосту? — возмущенно спросил Капелица.

— Нет, не доверяю.

— Так что же вы его…

— Не пристрелил, что ли?

— В Чека!

— В Чека мы всегда успеем. Только мы сюда не затем прибыли — извозчиков в Чека сдавать. Мы должны с дирижаблем разобраться. Демонстрация полета назначена на полдень. Вы хотите ее пропустить, идти на завод пешком или все-таки поехать? Другого извозчика нам не дадут. А если обращаться в Чека, то на завод мы не попадем точно.

Капелица возражать не стал. Дело есть дело, и чем оно кончится, неясно.

Время у них было, и потому Арехин велел извозчику заехать к Ипатьевскому дому. Только прямой дорогой, никуда не сворачивая. Пока гроза не собралась.

А гроза затевалась всерьез. Апрель даже, не май, но и вчера парило, и сегодня с утра душно.

Извозчик дело знал, в доме с кем-то пошептался, и Арехина с Капелицей проводили и по комнатам, и в подвал завели. Правда, доски, которыми подвал когда-то был обшит, и которые нашпиговали пулями, давно убрали. То ли белые, то ли красные, то ли ради пуль, то ли на дрова. Зато в зале на обоях им показали тайные знаки, при виде которых Капелица сделал стойку, вытащил из кармана английского костюма английский блокнот и английский карандаш, и начал быстро писать.

Позже, уже в пролетке, Арехин спросил:

— Что-то интересное?

— Как вам сказать… Обнаружить в комнате, где жил император, уравнения Фоккера-Планка достаточно неожиданно.

— Уравнения Фоккера-Планка?

— Точнее, расчёт плотности вероятности в стохастических дифференциальных уравнениях.

— Это физика?

— Новая физика, да.

— Я и со старой-то не очень… Что, собственно, дает это уравнение? На практике? Здесь?

— Не знаю. Разве что гимнастика ума, чтобы рассеяться? Но почему на обоях? И, насколько мне известно, физикой никто из императорской семьи не интересовался. Хотя, конечно, я могу и ошибаться…

До завода они добрались к сроку.

Ворот не было вовсе, и красноармейцы деловито прокладывали узкоколейку-времянку.

— Понятно. Решили дирижабль железной дорогой вывозить. Что ж, у командующего фронтом и возможности фронтовые, — прокомментировал Капелица.

Вдали загромыхало. Гроза приближается, или это эхо будущей войны?

Из пролетки пришлось выйти — рельсы и шпалы перекрывали дорогу. Случайно, нет?

Знакомым путем они дошли до чугунного огурца. Полдюжины красноармейцев стояли невдалеке редкой цепью. Для охраны или для красоты?

Охранять они могли два кресла, стоявшие в пятнадцати шагах от огурца. У кресел нес пост Тишка, гордый, невозмутимый, держа перед собой большой черный зонт.

Главные действующие лица ждать себя не заставили.

— А вот и товарищи из Коминтерна! — комфронта вышел из мастерской, а рядом, отстав на полшага, шли Розенвальд и Рагозинцев. — Испытание можно начинать. Вы готовы? — не спросил, а, скорее, приказал комфронта Рагозинцеву.

— Мы готовы, — ответил инженер.

Громыхнуло сильнее, порыв ветра поднял с земли мусор и понес его прочь. Хорошо, не в лицо.

— Молнию дирижабль не притянет?

— Все, что можно было притянуть, уже притянули.

— Тогда давай… показывай, — комфронта остановился у кресла, но не сел.

Инженер подошел к откинутому люку.

— Тарас, у тебя готово?

— Готово, дядя Андрей, — донеслось изнутри.

Инженер обернулся, махнул рукой, то ли приветствуя кого-то, то ли, напротив, прощаясь. По приставной деревянной лесенке в три ступеньки поднялся, пролез в люк и изнутри потянул за тросик, закрывая крышку.

— Делайте ставки, товарищи! На аршин поднимется, на сажень или на вершок! — комфронта был бодр и весел.

Никто веселья не поддержал. Вид чугунного дирижабля угнетал. Кем нужно быть, чтобы поверить, будто эта чушка может летать?

А кто поверил? Дали команду разобраться, вот и разбираются.

Хлынул ливень. Тишка раскрыл над командующим зонт, но что зонт?

— Перейдем в мастерскую, — комфронта подал личный пример. Правильно, если оставаться в дураках, то лучше в сухих дураках.

Но на полпути крики красноармейцев заставили остановиться, оглянуться.

Чугунный дирижабль висел в воздухе, поднявшись на три сажени от земли!

— Это просто Гоголь какой-то, — сказал Арехин, но никто его не слышал: и гром гремит, и ливень шумит, а главное — сердце стучит.

— Ура, товарищи! Ура! — закричал комфронта, и красноармейцы поддержали:

— Ура!!!

Капелица, Розенвальд и Арехин не кричали. Просто смотрели, как висит над землею многотонный чугунный дирижабль — теперь уж точно дирижабль, раз летает. Хотя никак не должен был. По всем правилам науки. Старой науки?

— Знаете, товарищ Арехин, в этом дирижабле ведь и вашего меда капля есть. Даже две, — сказал, наконец, Розенвальд.

— Какие капли? — Арехин был готов ко всему. К тому, например, что он во сне сконструировал дирижабль. Или вывел таинственную формулу полета, как бишь ее — Фоккера-Планка.

— Рубины, что вы недавно отыскали. «Слезы Амона». Без них дирижабль бы не полетел.

— Рубины я помню. Но как рубины помогают… этому — он показал на зависший над землею дирижабль.

— Я не специалист. Какой-то физический эффект, необходимый для управления полем тяготения.

Ливень стоял стеной, все давно промокли, но уходить никто не торопился.

— А вы сомневались! — сказал неизвестно кому комфронта и рассмеялся. — Вот оно, ваше сомнение! Летает, и еще как летает!

Словно услышав комфронта — или действительно услышав? — дирижабль стал быстро подниматься. На пять саженей, на десять, на двадцать пять. Поднимался не отвесно а под углом градусов в сорок, сорок пять к горизонту, и через пару минут чугунный дирижабль затерялся в облаках.

— Искать! Всем на поиски, — распоряжался комфронта, посылая в сторону улетевшего дирижабля своих людей.

— Идемте, попытаемся обсохнуть, — тронул Капелицу Арехин. — Наше задание окончено.

10

Назад они ехали эшелоном обыкновенным, не особым. Стояли у каждого разъезда, стояли в поле, стояли на станциях. И вагон был не голубым, даже не желтым, а зеленым. Никаких отдельных купе, ехали кучно, тесно и шумно.

Ничего.

Думалось ничуть не хуже, нежели в штабном вагоне специального экстренного эшелона.

С Капелицей они говорили о вещах посторонних. О премьере нового спектакля с Матильдой Палиньской в главной роли, о борьбе с насекомыми, да мало ли о чем можно говорить в дороге.

Лишь однажды, гуляя вдоль состава на очередной стоянке, речь зашла о дирижабле.

— Вы думаете, его найдут? — спросил Капелица.

— Я думаю, что он и не терялся, — ответил Арехин.

— Но ведь дирижабль улетел.

— Именно. Он и должен был улететь.

— Куда?

— Туда, где его ждут. Его — и тонны золота на его борту. Или — в его борту? Ждут в шамбальских горах, в подземной стране Хозяйки, да мало ли мест в мире. Вот страна Германия тоже интересная…

— Но комфронта, получается, обманули?

— Его обманешь… Михаил Николаевич действует совершенно по системе Станиславского. Он настолько разозлен и расстроен утерей дирижабля, что не поверить просто невозможно. А каковы его истинные цели, мы узнаем позже. Если будем живы.

— Но вы будете докладывать о комфронта, о золотом запасе?

— Может быть, еще и о чудесном спасении царской семьи? Кстати, племянник Рагозинцева вам никого не напоминает? Великую княжну Анастасию Николаевну, например?

— Вы это серьезно?

— Вот и про золотой запас у меня есть лишь догадки — ваши догадки, Петр Леонидович. А догадками начальство не кормят. Напишу, что знаю наверное: по распоряжению комфронта Тухачевского Михаила Николаевича был произведен испытательный полет дирижабля, во время которого летательный аппарат был утерян. Точка. Ну, а что вы напишете…

— То и напишу: необходимо развивать существующие и создавать новые научные учреждения для изучения фундаментальных законов природы. Займусь сверхсильными магнитными полями, а там посмотрим. Но если подумать, поездка наша показала, что мы знаем, что ничего не знаем, Александр Александрович. Прав Сократ. Вопросов мы получили много больше, чем ответов.

— Не то, чтобы совсем ничего не знаем. Все-таки дирижабль полетел. Это — знание. Да и вопросы — это тоже разновидность знания, не физику мне говорить. Значит, нам есть чем заняться в ближайшие годы.

Паровозный гудок прервал разговор.

— По вагонам!!!

— С этого и начнем. Вернемся в вагон и — поедем дальше.

1

— Доброе утро, товарищ гроссмейстер! — Алевтина, нарзанная нимфа, с улыбкой протянула кружку Арехину. — Сегодня будет замечательная погода!

— Благодарю, а за погоду особо, — ответил Арехин.

Весёлое настроение Алевтины объяснялось и прохладой в павильоне, и малочисленностью исцеляющихся в этот ранний час, и тем, что Арехин был человеком особым, человеком, которого сам товарищ Варнавский провёл по важнейшим местам Кисловодска, всюду рекомендуя как знаменитого гроссмейстера и его личного гостя. Не мешали, верно, и серебряные полтинники, которые Арехин каждый раз вручал подавальщице воды с видом простым и естественным, будто и не было фанерки на стене галереи: «Не оскорбляйте тружеников источника деньгами!»

Кивнув Алевтине на прощание, Арехин вышёл из галереи и дошёл до фонтана, где сел на скамейку. Струя сегодня била на два роста, лягушки тоже старались. Нужно постараться и ему. Он выпил первые три глотка воды. Кружка у Арехина была внушительная, литровая, «папа-слон», с крышкой и питьевым хоботом. Воду эту следовало пить в течение прогулки, и прогулки немаленькой.

Он и пил. Неспешно, с чувством. Хорошо, что нарзан, от литра кизлярки натощак недолго впасть в беспамятство. Чего утром не хотелось, да и нужды в том не было.

Он взял газету, оставленную курортником ещё более ранним, чем он. Или, напротив, поздним: газета — «Вечерний Кисловодск», оказалась вчерашней.

Пробежал глазами. Новостей, как таковых, было немного: санаторий имени Троцкого обзавелся рентгеновским аппаратом, и теперь здоровье передового отряда рабочего класса будет восстанавливаться быстрее прежнего; завод минеральных вод начал поставлять знаменитый нарзан в Эстонию и Германию; пионерская дружина имени Анджиевского высадит в парке города Ессентуки триста саженцев деревьев ценных пород. Из курьёзов природы отмечали появление огненных ящериц в Долине Нарзанов, и тут же сотрудник метеостанции давал разъяснение, что-де ящерицы самые обыкновенные, хотя и реликтовые, а очаги возгорания возникают из-за непотушенных папирос.

— Вы позволите? — обратился к нему курортник. Курортника распознать легко: кружка или стакан с нарзаном, кепи, жёлтый шарф, на плече кожаная сумочка для нужных вещей, толстовка, клетчатые брюки-гольф, полосатые гетры и спортивные туфли. Это у курортников первого класса, курортной элиты. Второму классу брюки-гольф и туфли заменяли полотняные штаны и тапочки, наплечная сумка тоже была полотняной. Третий класс, наиболее многочисленный, вообще одевался раскованно, кто во что горазд, но всех объединяли жёлтые шарфы местного производства и наивная уверенность, что окружающие им рады и готовы слушать историю жизни, болезни или, напротив, несокрушимого здоровья.

Арехин огляделся. И справа, и слева, и напротив скамьи были свободны.

Дежа вю. Вот так однажды в Карлсбаде подсел к нему Аверченко, и курортная жизнь кончилась, а началась совсем другая. Не хотелось бы повторения.

Курортник верно оценил ситуацию, но сразу не отступил:

— Нет, если я вас стесняю, только скажите, и я уйду. Причина моей бесцеремонности в том, что мне врач предписывает разговаривать с незнакомцами. Что-то в роде духовной терапии. Или душевной. Вот я и стараюсь.

— У вас мало знакомств?

Приняв вопрос Арехина за разрешение, курортник присел на скамейку, но не слишком близко.

— Знакомств у меня достаточно, но нужно постоянно расширять круг общения. Изменяя окружение, изменяешь и себя.

— А вам нужно измениться?

— Что есть, то есть. Нужно. Позвольте представиться, Михаил Афанасьевич, журналист, — он даже приосанился при этом.

— Александр Александрович, доктор правоведения, — ответил Арехин, тоже опуская фамилию.

С минуту они сидели молча, искоса рассматривая друг друга. Оба курортники, оба в возрасте Иисуса или около того, и одеты почти одинаково, только у Михаила Афанасьевича был жёлтый шарф, а у Александра Александровича не было. Зато и одежда, и обувь у Арехина были добротными, не хуже довоенных, пусть и новые, а у Михаила Афанасьевича всё отдавало кустарщиной, артелью «Живая нитка». Михаил

Афанасьевич видел разницу, смущался и переживал. Потом, поборов неловкость, сказал почти дерзко:

— Вам по одёжке впору в Ницце отдыхать, или в каком-нибудь Баден-Бадене.

— Отдаю должное вашей проницательности. Действительно, весь май я провёл в Бадене.

— Неужели не понравилось?

— Понравилось.

— А зачем же тогда приехали в Кисловодск?

— Отдохнуть, — коротко ответил Арехин.

— А в Баден-Бадене?

— В Бадене я работал.

— Вы служите? Где? — бесцеремонно продолжал вопрошать курортник. — Я — в газете «Гудок».

— Существует такая газета? — притворно удивился Арехин: «Гудок» он читал по дороге из Москвы.

— Простите, а вы вообще гражданин нашей страны? — вопросом на вопрос ответил Михаил Афанасьевич.

— Это дело сложное. Знаете, бывает, что вчера гражданин, а сегодня не гражданин. А бывает и наоборот, да ещё как бывает. Впрочем, в Кисловодск я приехал по приглашению председателя высшего совета народного хозяйства Феликса Дзержинского.

— Дзержинского? Вы знакомы с Дзержинским?

— Чувствуется журналистская хватка, — сказал Арехин. — Да, знаком. Но это неподходящая тема для «Гудка», — и он коротко рассмеялся. — Какое отличное название — «Гудок»!

— Мне почему-то кажется, что вам не нравится, — не без досады сказал Михаил Афанасьевич.

— Напротив, для газеты отличное название. Вот только для мемуаров…

— Что для мемуаров?

— Сравните названия: «Жизнь, посвященная правде», и «жизнь, посвященная гудку».

— Ну, мне до мемуаров далеко, — однако было видно, что курортник задет. — А как вы назовете свои мемуары?

— «Ноттингем, тридцать шестой год», — не раздумывая, ответил Арехин.

Курортник даже поперхнулся водой.

— Что же случится в Ноттингеме тридцать шестого года? — спросил он, перестав кашлять.

— А вот прочитаете, и узнаете.

— Вдруг не доживу.

— До тридцать шестого года? — Арехин оценивающе оглядел собеседника. — Доживёте, доживёте. Но напишу что-нибудь и раньше. Я решил писать мемуары каждые пять лет — на всякий случай.

— Умно, — согласился Михаил Афанасьевич. — Человек не знает своей судьбы. Думаешь жить вечно, или, по крайней мере, до последних зубов, а случай, рок или парни из подворотни распорядятся по-своему.

— Что, в Москве по-прежнему пошаливают?

— Гораздо, гораздо меньше, нежели в царское время, а скоро преступность искоренят полностью, — сказал курортник, но сказал голосом тусклым, заезженным.

— Рад за москвичей, но теперь мне пора на променад — Арехин щелкнул крышкой часов, поднялся со скамьи и пошёл прочь от словоохотливого курортника.

Серпантин дорожки поднимал его вверх, и Арехин видел, как к новознакомцу со стороны Пятачка подошли двое парней помоложе, но тоже вида вполне приличного, и троица вполголоса занялась обсуждениями планов на день. Михаил Афанасьевич желал идти на Малое Седло, а потом уже шашлыки и вино, молодежь, напротив, хотела сначала шашлыков и вина, а потом уже прогулку, а после прогулки, так и быть, шашлыков и вина.

Но дорожка уводила всё дальше, и вскоре троица осталась и позади, и внизу.

Через сорок пять минут, точно по плану, Арехин поднялся к Храму Воздуха — так торжественно назвали павильончик, и правильно назвали, место голое, ничего, кроме воздуха, вокруг не было. Но уж воздух был всем воздухам воздух.

В павильончике сидел человек в белом халате, верно, тоже фельдшер военного времени, предлагая всем желающим за малую мзду измерить рост, вес, артериальное давление и посчитать пульс «точно, с гарантией, по научной методе». Кроме того всякий мог осмотреть окрестности в цейсовский бинокль или даже в телескопчик, стоявший на массивной треноге. Эльбрус в ясную погоду представал во всей красе.

— Сегодня вы весите шестьдесят девять килограммов четыреста граммов при росте метр семьдесят три, давление сто двадцать миллиметров ртутного столба верхнее, семьдесят пять миллиметров ртутного столба нижнее, пульс шестьдесят, — и человек в белом халате аккуратным почерком записал всё на зелёный бланк с шапкой «Храм Воздуха».

Оптом всё удовольствие стоило двугривенный, но Арехин, поощряя развитие медицины и принимая во внимание, что одна нога фельдшера была деревянной, отдал очередной полтинник.

— Если у вас болят глаза, могу предложить отличнейшие капли, — сказал фельдшер, на что Арехин ответил, что глаза у него не болят, а тёмные очки он носит по давней привычке, да и солнце здесь горное, слепит.

— Да, солнце у нас отличное, — согласился фельдшер, и пожелал Арехину счастливо продолжить променад.

Он и продолжил, благо вода была выпита и кружка уложена в сумку.

Трость Арехин оставил в апартаментах, считая, что раз он в России, вернее, в Советском Союзе, то можно обойтись и без трости. Довольно пары браунингов, которые он носил скрытно, но с бессрочного, полученного много лет назад, разрешения советской власти.

Дорожка шла по голому месту, что для человека, выпившего литр воды, было не очень удобно, но малолюдье спасало — отчасти и по этой причине Арехин предпочитал ранние прогулки.

Ещё через час он дошёл до Малого Седла, высшей точки его маршрута. Отсюда и Кисловодск виден отлично, и ближние окрестности, и окрестности дальние. Эльбрус розовел в семидесяти верстах. Если он видит гору, то и гора видит его. Видеть видит, но замечает ли? Или человек для горы инфузория?

Даже если и так, ничего унизительного в том нет. И если существуют люди, посвятившие себя изучению инфузорий, амёб и прочих простейших, почему бы и какой-нибудь горе не уделить минутку-другую своего горного века на изучение людей?

Мысли легкие, воздушные, с примесью натурфилософии. Такие мысли и должны быть у курортника до обеда.

Он побродил по окрестностям, запасаясь тишиной и безлюдьем на весь день, и когда на ближних подступах появились другие курортники, решил, что на сегодня довольно. Вода усвоена, организм насыщен чистым воздухом, зрение орлиное, слух совиный, упорство ослиное, пора и честь знать.

Забраться на высоту непросто, но куда сложнее спускаться вниз, порой и буквально. И хотя высота Малого Седла была курортной, но и курортные высоты отпускают неохотно.

На обратном пути у Храма Воздуха он повстречал утреннюю троицу, Михаила Афанасьевича сотоварищи. Те сидели в сторонке прямо на травке, рядом с тропинкой, подставляя солнцу лица, руки и прочие места.

Михаил Афанасьевич помахал рукой:

— А мы тут с приятелями солнышком балуемся. «Гудок» на плэнере.

Приятели тоже помахали руками.

— Илья — представился один.

— Женя, — второй тоже не отличался говорливостью.

Арехин приподнял кепи, но и только. Ему доктор не прописывал общаться на отдыхе с незнакомыми людьми.

— А давайте к нам, товарищ! — предложил Женя. — Расскажете что-нибудь про жизнь за границей, а мы послушаем.

Бесцеремонность молодой поросли, как именовали подобного рода людей в том же «Гудке», его развеселила.

— Ну уж нет, лучше я послушаю о жизни в России. Но в другой раз: сейчас меня ждут внизу.

— Важные дела? — спросил Михаил Афанасьевич.

— Шашлык, — ответил Арехин.

— Шашлык — это да, шашлык вещь стоящая. За хороший шашлык можно многим пожертвовать. Даже нашей компанией, — сказал Илья. — Мы бы тоже по шашлычку хотели, да денег нет. Не могли бы вы в порядке бескорыстной помощи европейского пролетариата умственного труда пролетариату российскому выделить советской журналистике посильную сумму? Можно в рублях.

— А ключ вам не дать?

— Ключ? — переспросил Илья.

— От квартиры, где деньги лежат, — любезно уточнил Арехин.

Он был не прочь поболтать, пошутить, влияние солнца, воздуха и воды привело его в весёлое расположение духа, почти как в раннем детстве, но всё хорошее имеет свойство кончаться, и кончаться неожиданно.

— Эк как чешут, — сказал Женя.

Действительно, по тропинке рысью поднимался конный милиционер, вторая лошадь в поводу. — Признайся, Илья, ты расплатился за вино фальшивыми бумажками?

Но шутка Жени поддержки не встретила — уж больно тревожный вид был у милиционера. Синяя форма местами потемнела от пота.

— Товарищ Арехин? — обратился милиционер, соскочив с коня и обратился точно, выделив Арехина среди остальных.

— Да, я Арехин.

— Вас просят срочно явиться к товарищу Дзержинскому.

— Кто просит?

— Я так понял, что товарищ Дзержинский и просит.

— Тогда явимся.

— Просят срочно, — деликатно напомнил милиционер. — Вот и лошадка для вас.

— Лошадка — это замечательно, только я уже лет десять не был в седле.

— Она смирная, лошадка. Спокойная.

— Тогда и я спокоен.

Арехин представил себя двадцатилетним, и — получилось, он уже в седле. Дивное чувство! Словно полёт в детском сне. Он — великан, пешие — карлики, а лошадь — добрый дух, выполняющий твои желания.

Троица из одного гудка смотрела на всадников с интересом и даже восхищением. Сам Дзержинский послал! И за кем, за курортником, то ли нэпманом, то ли иностранцем, с которым они познакомились пару часов назад. Сенсация! Хотя советские газеты до сенсаций не падки, но служащие этих газет, по привычке именуемые журналистами, сенсации любят. О них можно судачить в своем кругу, таинственно намекать в кругах иных, главное же — они придают вес в собственных глазах: и мы не лыком шиты, доведись в «Таймс» попасть, и в «Таймсе» бы не сплоховали, и в прочих «Фигаро».

Но не доведётся.

Вряд ли.

2

Под гору лошади, за исключением сорвиголов, спешить не любят, как, впрочем, и в гору. Лошадка оказалась смирной без обмана, и потому выигрыш при спуске к нарзанной галерее оказался более моральным, нежели временным: Арехин ловил на себе завистливые взгляды курортников и восхищенные — курортниц.

— Куда дальше? — спросил он милиционера, когда они оказались на Пятачке.

— На вторую секретную дачу, — ответил милиционер.

Вторая секретная дача оказалась не такой уж секретной: рядом с воротами табличка сообщала каждому, что здесь находится второй корпус санатория ВСНХ. Ворота, правда, были железными, забор — высоким, а уже внутри, скрытый от глаз прохожих, находился милицейский пост — небольшая будочка с милиционером внутри. Опять дежа вю.

Внутрь они попали не сразу — минуты две ушло на разглядывание новоприбывших через окошечко в воротах, отпирание этих ворот, собственно торжественный въезд и остановки у коновязи.

— Вам внутрь, а я лошадьми займусь, — сказал милиционер.

Арехин соскочил с коня. В седле он провёл двадцать пять минут, но с непривычки и этого было довольно.

Он поднялся на высокое крыльцо, толкнул резную дубовую дверь и вошёл.

Дверь открывалась в небольшой холл, у входа за столиком сидел человек в штатском, но выправку под пиджаком не спрячешь. Он сверился с маленькой картонкой, верно, фотокарточкой, затем поднялся.

— Товарищ Арехин, — сказал он, — я провожу вас к Феликсу Эдмундовичу.

Вот как тут серьезно.

Его проводили — семь шагов по комнате, девять по коридору.

Провожатый без стука открыл дверь.

— Феликс Эдмундович, гражданин Арехин прибыл.

— Отлично, Николай Николаевич. Распорядитесь насчет чаю. Или, Александр, вы предпочитаете кофе?

— Мне вообще ничего не нужно, я полон нарзаном.

— Тогда только чай.

— Так точно, чай, — и провожатый закрыл за собой дверь.

Дзержинский сидел за письменным столом, но стол был чист — ни бумаг, ни письменных приборов, ни телефонного аппарата. Лишь небольшой блокнот и карандаш.

— Устраивайтесь, где хотите, — Феликс показал рукой на единственный стул рядом со столом. — Не пожимаю рук, не подхожу слишком близко. Доктора утверждают, что это не заразно, но они часто ошибаются, доктора.

Арехин молчал, ожидая продолжения.

— Предполагают грудную жабу. Возможно. Мне порой кажется, что в груди моей сидит жаба настоящая. Или другой паразит. Но я позвал вас не жаловаться на болезни, разумеется. Причина в ином. Да, как вам отдыхается?

— До этого часа — хорошо.

— Не подумайте, что я вас хочу запрячь в непомерной тяжести воз. Просто дело такое — странное. Оно и меня-то не касается, я здесь тоже на отдыхе, но уж больно неожиданное событие. Да и проверяют, не промахнется ли Акелла. А промахиваться не хочется. Рано уходить. Не время.

Арехин не видел Феликса два года. За это время Дзержинский постарел на все двадцать. И речь его, прежде летевшая стрелой, сейчас шаталась, скрипела и кружилась на месте, как ржавый флюгер на ветру. Никогда прежде Феликс о своих недугах не говорил, а сейчас проявляет малодушие, для него невиданное. Действительно, грудная жаба или какая другая, но кто-то или что-то пожирало Дзержинского изнутри.

— На яды проверялись? На банальный мышьяк? — спросил он.

— Проверялся. Потому-то я и здесь. Мышьяк в организме обнаружен, но дозе умеренная, травили потихоньку. Теперь вот пью воду, надеются, что с водой выйдет и мышьяк. Но одним мышьяком состояние не объяснить. Тут ещё что-то. Доктора меня икс-лучами просвечивали, выстукивали, в четыре уха выслушивал, кишку глотать заставляли, оперировать хотели. Оперировать не дался, а остальное выполнял. Не думайте, что каждому плачусь. Вы, Александр, многое знаете, сохраните ещё один секрет. Но забудем обо мне, перейдем к делу. Вчера в Кисловодске умер некий Антон Лачанов. Причина смерти — внезапная остановка сердца. Во всяком случае, так записано в свидетельстве о смерти. Покойника вчера же и похоронили на местном кладбище, а сегодня утром он живой и здоровый воротился домой.

— Живой и здоровый?

— Сейчас его обследуют наши врачи, отчёт я жду с минуты на минуту. Но предварительное заключение — отклонений от нормы не выявлено.

— А это точно он?

— Опознали жена, соседи, служащие — Лачанов владеет магазинчиком курортных товаров, а через родственников — чуть ли не торговой империей местного, разумеется, масштаба.

— Удивительно, — согласился Арехин

— Рядом с могилой нашли парочку кладбищенских работников, изрядно потрепанных, сейчас они находятся в тюремной больничке.

— Что они говорят?

— Пока ничего. Оба без сознания.

— Положим, тут есть о чём посудачить кисловодским кумушкам. Хорошо, пусть не кумушкам, а местным медицинским светилам. Но, Феликс, причем здесь мы, вы — и я?

Дзержинский молчал до тех пор, покуда порученец не принес чай. Не крепкий, черный, какой он пил прежде, а бледную желто-зеленую жидкость.

— Китайский, из какой-то особенной долины. Китайские врачи утверждают, что чашка этого чая продляет жизнь на целый час. Но и пить её следует неторопливо, не менее часа, так что выигрыш относителен.

— Трудно вообще разглядеть выигрыш. Скорее ничья.

— Выигрыш в том, что во время чаепития можно заниматься чем-нибудь ещё, — он отпил небольшой глоток, и продолжил:

— Местные чекисты службу знают, с главной задачей — обеспечить безопасный отдых вождей, справляются. Все подозрительные лица на учете, и никто из местных уголовников не помыслит причинить какое-либо беспокойство обитателям правительственных дач и санаториев. Но этот случай другой. Есть, конечно, московский отдел Эн Эс, но, прежде чем выкатывать пушку, следует убедиться, что для неё есть цель. Вам, Александр, не впервой сталкиваться с необычным, мне порой даже кажется, что вы притягиваете необычное, но сегодня это ваше качество особенно ценно.

Арехин не подал виду, что в ответе Дзержинского ответа-то и не было.

— Или, Александр, если вам от этого станет легче, считайте, что это моя последняя просьба. Каприз умирающего. Любопытство приговорённого.

Арехин не стал уверять Феликса, что тот переживёт всех и вся, да Феликс этого не ждал.

Арехин просто кивнул:

— Буду работать.

Феликс отпил ещё раз.

— Извините, Александр, я что-то неважно себя чувствую. Детали обсудите с товарищем Блохиным Николаем Николаевичем. А я прилягу.

Николай Николаевич словно под дверью стоял — хотя, скорее, слушал разговор по скрытому телефону.

— Николай, обеспечьте товарища Арехина материалами по делу Лачанова, ну, и всем сопутствующим.

— Слушаюсь, Феликс Эдмундович.

Феликс, опираясь о стол, тяжело поднялся:

— Я буду ждать…

3

— Вам нужен официальный статус, — Николай Николаевич открыл большой несгораемый шкаф и вытащил крохотную книжицу зелёного цвета, которая оказалась не книжицей, а удостоверением. Оно, как и следовало из названия, удостоверяло: Арехин Александр Александрович является агентом особых поручений высшего разряда по Северо-Кавказскому округу с правом ношения и применения любого огнестрельного и холодного оружия. И маленькая фотография личности Арехина. Свежая, этого года. Снятая, верно, в Бадене. Действительно до тридцать первого декабря одна тысяча девятьсот двадцать пятого года.

— Сейчас звания и должности тасуются постоянно, потому никто толком не знает, кто есть кто. Считайте, что вы по старорежимному — столичный ревизор в чине подполковника.

— Можно и ревизором побыть, — согласился Арехин.

— Но вы в штатском, а здесь хоть и Северный, но Кавказ. Здесь мундир ценят и чтут. Потому с вами будет человек в мундире. Да вы его знаете, он вас сюда сопровождал. Старший милиционер Аслюкаев. Комсомолец. Надёжный. Местный. Он полностью в вашем распоряжении.

— С лошадьми?

— Если будет нужно, то и с лошадьми, но, по распоряжению товарища Дзержинского, вам предоставлен его автомобиль и шофер-телохранитель Казимир Баранович.

Арехин опять промолчал.

— Вот деньги на оперативные расходы. — Николай Николаевич достал из несгораемого шкафа конверт средней толщины. — Отчетность не требуется.

Наконец, оружие. Могу предложить парабеллум, маузер, браунинг.

— Что, всё так серьёзно, и без оружия ходить нельзя?

— Нет, я просто предложил. Кисловодск — город спокойный.

— Я доволен тем, что имею. Будет нужда в тяжелой артиллерии, непременно обращусь.

— Ну, и ладно, — покладисто сказал Николай Николаевич. — Телефонировать можете мне, — он дал карточку с коротеньким номером. — При необходимости я соединю вас с Феликсом Эдмундовичем.

Он не стал уточнять, кто, собственно, будет определять, есть необходимость, нет ли. Просто примите к сведению.

— И, наконец, главное — Николай Николаевич протянул Арехину папочку, на которой красным карандашом было выведено «Дело номер 0625» — Следователь без папки, как наган без патронов.

Арехин взял папку. Тоненькая, внутри несколько листов. Но вверху — лиловый штамп «Спецотдел ОГПУ», что в определенных условиях действеннее парабеллума.

Он вышёл из секретной дачи, нагруженный бумагами, помощниками и автомобилем «ситроен» — словно шахматист-подмастерье, вызубривший «Великую Книгу Дебютов» и почувствовавший за собой всю королевскую конницу и всю королевскую рать.

Пойдёт игра, и ходу на двадцатом подмастерье почувствует, что и конница, и рать куда-то делись. То ли разбежались, то ли нарочно отстали. Как шотландцы Карла Первого. Или конвой его императорского величества Николая Второго. Вместе с генералами штаба. Но он, Александр Арехин, уже давно не подмастерье. И вряд ли станет Карлом Первым или Николаем Вторым. Не очень-то и хочется. Но царский урок усвоил: на шотландцев надейся, а сам не плошай.

К Арехину быстрым шагом ревностного подчиненного подошёл давешний провожатый:

— Старший милиционер Рустам Аслюкаев в ваше распоряжение прибыл!

— Вижу, — Арехин оглядел его внимательно. Внимательно он оглядел его и раньше, ещё у храма воздуха, но тогда Аслюкаев был величиной неизвестной, а теперь — подчинённый. А подчинённому следует показать, что начальство его ценит. Или, во всяком случае, оценивает. Вот и он смотрел оценивающе.

Аслюкаев выглядел так, как его охарактеризовал Николай Николаевич: комсомолец, надёжный и местный. Но комсомолец из поздних, двадцатипятилетних.

— Почему не партийный? — строго спросил Арехин.

— Осенью обещали дать рекомендацию, — скромно, но с достоинством ответил Аслюкаев.

— Почему не женат?

— Осенью, когда вступлю в партию, — и, чувствуя, что нездешний человек не понимает, добавил: — За партийного жену отдадут даром, без калыма. Логично, да?

— Мудро, — похвалил Арехин, и тут же сменил тему:

— Где лошади?

Действительно, коновязь была свободной.

— Лошадей в конюшню увели. Отдохнут немного, и в патруль.

Постовой поспешил распахнуть ворота, и во двор, тихо урча мотором, въехал автомобиль цвета глубокого неба.

— Вот и Баранович, — сказал старший милиционер.

Шофер лихо соскочил на землю — молодой, едва ли за двадцать, что ж не скакать.

— Казимир Баранович прибыл в распоряжение начальника особой следственно-розыскной группы — лихо, не без молодцеватости доложил он, приставив два пальца к кожаному шлёму.

— Вольно, пилот, — сказал Арехин. — Называть меня так длинно — только время тратить. Что порой чревато.

— Как же к вам обращаться, товарищ начальник особой следственно-розыскной группы? — поинтересовался и старший милиционер.

— Шеф, что означает — начальник. Или командор, сиречь — подполковник прежних времен.

— Шеф! — выбрал пилот.

— Командор — мгновение спустя сказал старший милиционер. — Командор повнушительнее будет. И с поваром не спутают.

— Пусть только попробуют спутать! — Баранович хлопнул по кобуре маузера.

Подчинённые явно испытывали границы дозволенного.

— Разговорчики! — сказал Арехин негромко. — Обращаться будете — товарищ командор, в боевой обстановке — шеф. Пилот, сколько бензина на борту?

— Полный бак, товарищ командир.

— Аслюкаев! Ваше место рядом с пилотом. Обеспечиваете беспрепятственный проезд. Я сяду сзади. Курс — клиника Ленина. Приказ ясен?

— Так точно, — ответили милиционер и пилот, и поспешили в автомобиль.

Арехин же прежде обошёл его пару раз. Приглядеться. Примериться.

Ситроен, тип «А». На вид отлично сохранился. Нет пулевых отметин, ни явных, ни скрытых. Хорошо бы и дальше не было. Затем он встал на подножку, открыл дверцу.

Сидение если и было пыльным, то едва-едва. Он пригнулся, стараясь не задеть тент, сел, устроился поудобнее. На мгновение показалось, будто он в Париже, и таксомотор повезёт его ну хотя бы на набережную Сены. Нет, ерунда. Тут гораздо приятнее, нежели в Париже, и он знал дюжину парижан, которые с удовольствием переместились бы на лето сюда, попить кизлярки и нарзана, посмотреть на горы, просто отключиться от каждодневной гонки в беличьем колесе.

— Разрешите начать движение? — спросил Баранович.

— Разрешаю, — сказал Арехин тоном бывалого солдафона, которого хлебом не корми — дай помуштровать подчинённых.

Выехав за ворота, Баранович дал волю автомобилю: он ехал по принципу «кто не спрятался — я не виноват». Обыватели, впрочем, не обижались, напротив, приветствовали автомобиль, словно он был вишенкой на торте.

— По городу ехать не быстрее пятнадцати километров в час! — громко, чтобы перебить мотор, приказал Арехин.

— Слушаюсь, товарищ командир, — и пилот сбавил ход втрое.

И на этой скорости добрались они до клиники имени Ленина менее, чем в четверть часа.

Баранович посигналил, и ворота распахнулись.

Они въехали во двор.

Их ждали: представительный доктор и две сестры милосердия. Слишком много для обыкновенного визита.

— Вы приехали? Наконец-то, наконец-то, — торопливо говорил доктор, всем видом показывая, как он устал ждать.

— А чем больной вас беспокоит? — спросил Арехин.

— В том-то и дело, что он не больной. На нём воду возить можно, нарзан. Большими бочками. Рвётся домой. Пустите, говорит, меня дело ждёт, некогда мне прохлаждаться. Нас настоятельно попросили держать его до вашего приезда, и мы, конечно, не против, но вдруг он буянить станет? У нас заведение гражданское, мы силу применять не имеем права, да и нет у нас силы. А больные здесь люди заслуженные, с надорванными сердцами, им покой требуется, тишина, уют. Так что забирайте вашего э-э-э… Лачанова по возможности быстрее.

— Забрать нетрудно, но… Простите, как вас зовут?

— Борис Леонидович Берг. Главный врач этого учреждения.

— Борис Леонидович, каково состояние гражданина Лачанова?

— Могу вас уверить, что он здоров. Прекрасное сердце, чистые легкие, острое зрение… Наблюдается, правда, избыточная активность моторных рефлексов, но, вероятно, это следствие перевозбуждения. Я считаю, что можно ограничиться применением бромистого кали.

— Вы лично осматривали Лачанова?

— Разумеется! Я и моя ассистентка, Вероника Петровна, молодой, но способный врач.

— Чудесно. Вы можете предоставить письменное заключение о состоянии Лачанова?

— Да, его переписывает набело Вероника. Мой почерк, знаете ли…

— Как долго она будет переписывать?

— Совсем недолго. Анюта, пойди, посмотри, готово ли.

— Мы сходим вместе — сказал Арехин. — Нет, вы не беспокойтесь. У меня с Вероникой Петровной разговор конфиденциальный.

— Но я должен…

— Вы должны всемерно содействовать следствию. Проводите пока нашего сотрудника к гражданину Лачанову, — и, не дожидаясь ответа, Арехин пошёл за безмолвной Анютой.

Больничные палаты никогда не могли равняться с палатами княжескими, ещё менее соперничество это касалось делопроизводства. За шатким столом сидела девушка и скверным пером на скверной бумаге ужасными чернилами писала «Медицинское заключение о состоянии гражданина Лачанова Антона Сергеевича, одна тысяча восемьсот семьдесят четвертого года рождения».

— А, так это вы тот самый знаменитый сыщик-гроссмейстер, которого по нашу душу прислал Дзержинский? — не отрываясь от бумаги, спросила девушка Арехина.

— Ваша душа ведомство, которое я сейчас представляю, не интересует.

— А что интересует ваше ведомство?

— Состояние, в котором пребывает Антон Лачанов.

Девушка дописала строку, поставила точку, и только затем взглянула на Арехина.

— Состояние Лачанова можно считать образцовым. Совершенно здоровых людей нет, особенно после пятидесяти, но в данном случае я готова сделать исключение: он в прекрасной форме, хоть в цирке выступай.

— Но ведь он считается умершим.

— Кем считается? У нас нет никаких оснований полагать, будто он умирал.

— Разве его не похоронили?

— Кого у нас только не хоронят. Вы у тех, кто хоронили, и поспрашивайте.

— Непременно спрошу. Но ведь свидетельство о смерти выдал врач.

— Каких только свидетельств не напишет врач, если к нему найти подход.

— Вы обвиняете врача?

— Нет, что вы. Обвинять не по моей части. Просто Ивану Петровичу девяносто один год, и разум его временами отделяется от тела и странствует по полям его юности. А временами возвращается. Вот в какую фазу его застанет больной ли, проситель или ещё кто-то, и зависит исход.

— И ему в подобном состоянии разрешают практиковать?

— Кто ж запретит, если он лечил весь Кисловодск от дедушек до внуков. Да и собственный внук его большой человек во власти. Пусть по местным меркам, но большой.

— Вы так смело это говорите…

— Это не смелость, это печаль. Что делает с нами время.

— Не рано ли вам бояться времени?

— По отношению ко времени определения рано или поздно теряют смысл, — девушка убедилась, что чернила на бумаге высохли и протянула листок Арехину.

Тот пробежался по тексту. Лачанов Антон Сергеевич, одна тысяча восемьсот семьдесят четвертого года рождения, рост сто семьдесят пять сантиметров, вес семьдесят два килограмма, пульс в покое шестьдесят шесть, давление сто двадцать пять и семьдесят миллиметров ртутного столба…

Арехин отправил лист в могущественную папку «Дело номер 0625».

— А теперь я бы хотел взглянуть на совершенно здорового человека.

— Пройдемте, здесь недалеко: спецфлигель «А».

— И здесь «спец»?

— На случай карантина. И прочие случаи, когда требуется уединение.

— Карантин — это хорошая идея. Благодарю.

Спецфлигель, действительно, оказался рядом, но, окруженный зарослями кавказской акации, для праздного глаза отдыхающего оставался незрим. Но слышим.

— Мне здесь отдыхать некогда, дорогие. Спасибо за ласку, но минуты свободной нет. Магазин на мне, дом на мне, ну, и всякое-разное тоже на мне. Приказчик, он на то и приказчик, что приказы исполняет, а кто приказывать должен? Хозяин! — голос звучный, сочный, как у первого трагика в приличной труппе, даже и столичной.

В ответ слышались увещевания доктора, Бориса Леонидовича Берга, но тот говорил и тише, и проще, так что если не прислушиваться, то и не разобрать, о чем речь. А речь была о необходимости соблюдать лечебно-охранительный режим: пить, есть и отдыхать, набираться сил.

Арехин пустил Веронику Петровну первой, сам же чуть замешкался.

— Теперь и вы, Вероника Петровна! Что у вас, своих больных мало? Прекрасная палата, в этой палате наркому здоровье поправлять, а я, что я, одни убытки.

— Насчет убытков не беспокойся — вышёл из-за спины ассистентки Арехин. — Как-нибудь сведем концы с концами.

— А вы кто? Новый доктор? Может быть, вы объясните, что случилось?

— Объясню. Но сначала послушаю вас.

— Да я уже пять раз рассказывал.

— Рассказ подобен коньяку — чем больше звёздочек, тем лучше.

— Да? Ну, если хотите… — Лачанов и в самом деле мог дать фору иному сорокалетнему, сменить только больничную пижаму на цивильный костюм, побрить и причесать. — Что со мной было вчера, помню четко и ясно. Пришёл домой в обед, выкушал окрошки, прилёг вздремнуть. Просыпаюсь — тормошат меня. Смотрю — ночь кругом, я на кладбище, и два ханурика меня натурально грабят: пиджак снимают. Я сдержался, отвалил обоим по плюхе, только и всего. Потому что рука у меня тяжелая, недолго и до греха, а так — поваляются немножко, да и очухаются.

Дожидаться того я не стал, а побрёл домой. По ночному времени свежо, приятно, и такая легкость в теле необыкновенная, кажется захоти — и до самого Эльбруса допрыгнешь.

Смотрю, ключа от дома нет. То ли ханурики вытащить успели, то ли просто обронил. Стучу. А супруга моя, Евдокия Пименовна — в крик, будто не я это, а злодей какой. Соседей перебудила, да что соседей — вся улица набежала. И милиция тож. Скрутили меня, против власти я не воюю, дался. Привезли сначала в участок, а потом вот сюда. Зачем — не знаю.

— А как же вы на кладбище попали?

— Нелегкая вынесла. Я в детстве во сне ходил, и батюшка мой, царствие ему небесное, ходил, и брат непутёвый, что в Турции сейчас, тоже подобное обыкновение имел. Лунатизмом называется. Но всегда я брожу неподалёку. По дому, в саду. Почему на кладбище занесло — ума не приложу. Думаю, из-за песни, знаете, «Как хороши, как свежи были розы» — недавно в ресторане слышал, и запала на душу. Или просто без причины. На свою голову.

— Покамест вашей голове ничего не угрожает, напротив, вам предоставлена возможность отдохнуть за счёт профсоюза, членом которого вы не являетесь.

— Но магазин…

— Если дело поставлено хорошо, трёхдневное отсутствие хозяина на нём никак не скажется

— Трёхдневное? Трёхдневное ещё ничего, трёхдневное я выдержу.

Арехин покинул палату, вслед за ним потянулись и остальные, за исключением немного успокоившегося Лачанова.

— Ещё три дня? А нельзя ли побыстрее? — завел своё Борис Леонидович.

— Значит, так. Три дня — это я для успокоения Лачанова сказал. На самом деле он пробудет в изоляторе столько, сколько нужно.

— Но, может быть, его лучше перевести в инфекционное отделение кисловодской больницы?

— Лучше кому? Уж точно не Лачанову. У вас и кадры отличные, и условия великолепные, не говоря уже о состоянии пациента, при котором транспортировка может только повредит.

— Какое же состояние у пациента? — спросил Борис Леонидович, подпустив в голос едва заметную капельку скепсиса.

— Эпидемический сомнамбулизм.

— Что-то я не слышал о такой болезни.

— Есть многое на свете, уважаемый доктор, о чем вы не слышали. И потому то, что я вам скажу, должно быть исполнено непременно и в точности.

— Но вы не врач.

— Считайте, что у вас во флигеле больной… ну, пусть с азиатской холерой, — пропуская реплику Бориса Леонидовича, продолжил Арехин, — и обращайтесь с ним соответственно. Организуйте круглосуточный сестринский пост, и дайте сестре в помощь двух санитаров — да не старушек, а молодцев, таких, как он — Арехин показал на Аслюкаева, который принял вид скромной гордости, то ли от похвалы Арехина, то ли от присутствия ассистентки.

— Такие молодцы в милиции служат, жалование санитара мужчина в дом принести не может. У нас хоть и северный, а Кавказ.

— Уверен, если хорошенько поискать, то и у вас отыскать можно, пусть не таких, но все же. Завхоз, плотник, повар, вахтер, садовник, сторож.

— Но они не согласятся.

— Вы начальник? Отдайте приказ. А если кто-то забудется, решит, что можно саботировать приказ во время эпидемии — что ж, сменить северный Кавказ на южные Соловки дело недолгое. И вахтеру найдётся место, и главному врачу, — и, без перехода:

— Нам пора. Вечером навестим вашего больного, посмотрим, как развивается процесс, — и быстрым шагом пошёл к выходу из лечебницы. Главврач смотрел ему вслед растеряно, ассистентка — задумчиво, а безмолвная Анюта не смотрела вовсе, с ужасом чувствуя, как вытекает раствор бриллиантового зеленого (в быту «зелёнки») из пузырька, спрятанного в пришитый под юбку тайный карман.

4

Мнимый покойник жил в собственном доме в переулке товарища Свердлова. Несмотря на скромное название, переулок стоил иной улицы — был тенист, широк, мощён булыжником, а дома по обе стороны из-за высоких каменных заборов смотрелись дорого, если не сказать роскошно, у ворот часто стояли вазоны с цветами. Недаром при царе переулок именовался Душистым бульваром, ароматы тех времен сохранились и доднесь.

— Кто же живет в этих палатах? — спросил Арехин.

— Уважаемые люди, — лаконично ответил Аслюкаев.

Дом мнимого покойника ничем не выделялся среди прочих: построенный в том стиле, которые провинциальные архитекторы южных губерний называет «мавританским», увитый плющом, он и горя не знал, даром что хозяин пребывал в неясном положении.

Арехин и Аслюкаев покинули автомобиль и подошли к калитке.

Стучать Арехин доверил Аслюкаеву, и тот доверие оправдал: стучал не тихо, не громко, а как полагается представителю власти, пришедшей не к преступнику, а к обывателю, живущему на улице уважаемых людей.

— Кто там? — спросил женский голос, не приотворив калитки.

— Милиция.

— Хозяина нет.

— Мы знаем, потому и пришли. К хозяйке.

Окошечко в калитке приоткрылось — на самую малость. Вид Аслюкаева произвел впечатление, и, после звона цепи и стука железа о железо, открылась калитка.

— Сторожко живут, а иначе и нельзя, при таком-то богатстве — в четверть голоса сказал Аслюкаев.

Во дворе встретила их женщина неопределенных лет, может сорока пяти, а может и шестидесяти, на Кавказе свой возраст. С головы до ног — в чёрном.

Она провела их в беседку, увитую виноградом.

— Хозяйка сейчас выйдет, — сказала и удалилась в дом.

— У нас не принято, чтобы приглашали в дом мужчину, если мужа нет, — пояснил Аслюкаев.

— Ничего, здесь тоже неплохо, — ответил Арехин, не кривя душой. Неплохо, ещё как неплохо! Зелень растений, свежий ветерок, и над всей этой красотой голубое небо и ослепительное солнце, от которого спасает крыша беседки. Если бы он любил день, то лучшего и выдумать нельзя.

Но он любил сумерки.

Женщина вернулась, но не с хозяйкой, а с подносом, на котором было блюдом нарезанного мяса, тарелка зелени, две бутылки бутылка и пара стаканов. Поставила на стол

— Кушайте, пожалуйста.

Арехин возражать не стал, а посмотрел на Аслюкаева.

— Отказываться от угощения можно только в доме заведомого врага, — сказал тот.

— А незаведомого?

— Если откажешься, тот узнает, что ты его подозреваешь. Вы его подозреваете, — поправился он. — А это может его спугнуть, верно?

Арехин ничего не ответил. Просто сидел и ждал. А старший милиционер Рустам Аслюкаев, приняв молчание за полное одобрение, ел. За двоих и даже за троих.

Ждать Арехину пришлось недолго: через минуту в беседку вошла другая женщина. Тут уж возраст определён точно: Лачанова Евдокия Пименовна, одна тысяча девятьсот третьего года рождения.

— Прошу прощение, я приводила себя в порядок.

— Это вам удалось, — сказал Арехин.

И в самом деле, несостоявшаяся вдова была куда как хороша — и лицо, и одежда, и, верно, всё остальное удовлетворили бы самого взыскательного ценителя.

— Я вся в недоумении. Как глупая фарфоровая кукла. Вчера муж скоропостижно скончался, сегодня же внезапно воскрес. От таких переходов легко в уме повредиться. Потому я просто стараюсь ум отключить — как отключают освещение в грозу, чтобы молнию не накликать. И вот сижу я перед вами глупая-глупая, и жду, когда вернётся муж и все объяснится.

— Муж вернётся через несколько дней. Такое происшествие следует тщательно изучить. Расскажите, как всё произошло — помня, разумеется, что муж ваш жив и убиваться не нужно.

— Постараюсь. Пришёл он из магазина в двенадцать ровно, перекусил и прилёг на получасовой сон. Уснул сразу, такую выработал привычку. Он уже лет двадцать, задолго до меня, жил, вернее, живёт по книге какого-то итальянца, Корнаро, и надеялся, то есть надеется, прожить сто лет или больше. Потому у него всё по правилам. Вот я сказала — перекусить, а он всего-то и выпил свежее, снесённое утром куриное яйцо. И яйцо-то сам выбирает, у нас для этого три курицы.

— Только три?

— Это здесь, в городе. В станице у тёти большое хозяйство.

— Итак, он выпил собственноручно выбранное яйцо — так?

— Так.

— И лёг подремать.

— Верно. Обычно через полчаса он встает сам, за минуту до звонка будильника. А тут проспал. Я подошла, и вижу, что-то не так. Весь синий, глаза открыты, но не мигают, и сам не дышит. Бегом послали за доктором, он тут через два дома живет, очень опытный врач, Генрих Адольфович Гёсснер.

Пришёл почти сразу, посмотрел, послушал и развел руками — умер полчаса назад, ничего сделать нельзя.

— Совсем ничего?

— Это доктор сказал, как я могу не верить доктору? Позвали брата мужа, другой родни здесь у него нет, он приехал в Кисловодск с братом шесть лет назад.

— Откуда приехал?

— Из Санкт-Петербурга.

— А чем занимался в Санкт-Петербурге?

— Служил в ЧеКа. А в двадцать третьем году, когда объявили НЭП, занялся коммерцией. И очень удачно.

— Это никого не удивило — из ЧеКа в коммерсанты?

— Многие чекисты поступили так же. Не у всех, правда, дела идут хорошо. Наша свадьба была год назад.

— Значит, позвали брата мужа

— И моих родных — мать, отца, братьев, сестёр, тёток, дядю — родни у меня много. В тот же день и похоронили мужа. Это я спокойно говорю, потому что фарфоровая, меня этому приёму доктор Гёсснер научил. Чем, говорит, люминал пить, представь, что ты фарфоровая кукла. Вот, похоронили его…

— Простите, а куда такая спешка? Разве ваш муж мусульманин?

— Нет, он атеист, верит только в науку. Но в нашей семье принято хоронить быстро, долгие проводы — лишние слезы. Да и жара ведь, мусульмане мудро поступают. Нет, хоронили по-христиански, в гробу, одетым, даже с часами — он без них жить не мог, всё по часам делал, вот и решили положить их в гроб. Они-то, наверное, мужа и спасли.

— Каким же образом?

— Часы золотые, думаю, кладбищенские воры на них и польстились. Раскопали могилу, а муж-то не умер, оказывается, а просто впал в глубокий сон. А тут как раз проснулся — и побил этих воров. Он очень сильный, хотя и ест мало. Пудовыми гирями каждое утро упражняется. Утром, на рассвете, он пришёл домой. Только дверь была на запоре. Начал стучать. Я в окно выглянула, сначала не поняла. А когда поняла — фарфоровой стала. Марьяна, прислуга наша, позвонила в милицию — у нас есть телефонный аппарат. И пока милиционеры не пришли, я была совсем-совсем фарфоровой. Ни рук, ни ног не чувствовала. Мужа милиция забрала, тут я немножко отошла. Поехала в милицию, там говорят, не мёртвый муж, а очень даже живой, на кладбище воров чуть не до смерти побил, но что беспокоиться не нужно, биты они не до смерти, а в пропорцию, и вообще по ворам этим давно тюрьма сохнет. А мужа в больницу отправили Я в больницу, ленинскую, но меня не пускают, говорят, на обследовании муж, вечером приходите.

— Не приходите.

— Почему?

— Обследования не закончены. Не стоит волновать ни его, ни себя. Хотите, записку напишите, передадут.

— А еда? Он же обычную еду не ест.

— Доктора лучше знают, что ему полезно, а что нет.

Тут она заметила, что Арехин ничего не ест.

— Вы кушайте, кушайте, всё вкусное. В Москве такой зелени не найдете. Да и мясо из тётушкиного хозяйства, лучше не бывает.

— Благодарю, но я во время работы не закусываю. Не фарфоровый, а гуттаперчевый. Боюсь потерять гибкость. Вы, кстати, учитесь, не так ли?

— Уже не так. На днях завершила курс обучения в Ставропольской школе экономики. Заочно, конечно.

— Поздравляю, — Арехин закрыл папку.

— На мужа заведено дело? — без особого волнения (фарфоровая же) спросила гражданка Лачанова.

— Это вы о надписи? Какая папка была, ту и дали.

Разумеется, ни на вашего мужа, ни на кого иного дело не заведено. Пребывание живым не есть преступление. Просто производится проверка обстоятельств, способствующих порождению вредных слухов религиозного характера. Ну, вы понимаете — воскрешение Лазаря и тому подобное. Это не нужно ни властям, ни вам.

— Да уж… Супруг с того света — просто водевиль какой-то.

— Вот именно. Что ж, на этом позвольте проститься. Возможно, нам ещё придется встретиться, а возможно — нет.

Разговор длился недолго, но Аслюкаев успел и мясо съесть, и зелень. Глиняные сосуды с вином он хотел было взять с собой, но Арехин покачал головой:

— Уверен, никто не обидится, если милиционер сохранит трезвую голову в течение служебного времени.

— А после? Выпили бы вечером, — сказала вдова.

Аслюкаев с надеждой посмотрел на начальника.

— Вечером — другое дело, — пришлось согласиться Арехину. Он-то вернётся в Париж, а Аслюкаеву тут ещё жить да жить.

Они вернулись к Барановичу. Пилот не скучал: подняв капот автомобиля, он самозабвенно что-то подкручивал да подмасливал.

— Автомобиль исправен? — строго спросил Арехин.

— Автомобиль в полном порядке. Это я для профилактики… Двигатель любит, когда за ним ухаживают.

— Что ж, продолжайте ухаживать, а мы с товарищем старшим милиционером пройдём к доктору Гёсснеру.

— Да я мигом домчу, садитесь, — сказал Баранович, но Арехин объяснил:

— Нужно проверить, сколько времени ушло на то, чтобы позвать доктора. Да, милиционер, вы бутылки-то оставьте в машине, а то ходите с раздутыми карманами, словно хомяк какой.

— Разве у хомяков есть карманы? — невинно спросил Аслюкаев, но бутылки положил под сидение.

5

Дом доктора Гёсснера оказался в трёх с половиной минутах ходьбы от дома Лачанова. Тоже в три этажа, но не в мавританском, а в самаркандском стиле. И калитка была открыта. Медная табличка разъясняла, что доктор Гёсснер Генрих Адольфович ведёт прием ежедневно с восьми до двенадцати часов. Очень удачно — приёмные часы миновали, и они не помешают страждущим.

Они вошли во двор. Две лавочки для ожидающих, клумба, довольно запущенная, пустая урна для мусора — чувствовалось, что место это знавало лучшие дни.

И вновь их встретила пожилая женщина в чёрном. Видно, таков уж порядок на этой улице.

— Вам на приём к доктору Гёсснеру?

— Да, нам нужен доктор Гёсснер.

— Проходите в кабинет.

Кабинетом оказалась довольно просторная комната с рукомойником, ширмочкой, кушеткой, стеклянным шкафом — словом, обычный кабинет частнопрактикующего врача. Данью революции был портрет Семашко, висевший над солидным двутумбовым столом.

— Доктор сейчас придёт, — сказала дама в чёрном, но ни вина, ни закусок не предложила.

Арехин сел на жесткий стул, Аслюкаев встал рядом, видом своим выражая суровость и непреклонность.

К чести доктора, пришёл он практически сразу — видно, надевал накрахмаленный белый халат.

— Ну-с, кто из вас больной? Или у вас другое дело?

Арехин помедлил несколько секунд. Доктор, как его и предупреждала ассистентка ленинской больницы, был стар, но впечатление производил отрадное: двигался легко, говорил чётко, взгляд прямой и осмысленный. Никаких признаков угасания. Ну да, ассистентка же предупреждала, что день на день у доктора Гёсснера не приходится. Хорошо, значит им повезло.

— Я — специальный агент Арехин Александр Александрович. Меня интересуют обстоятельства болезни Антона Сергеевича Лачанова.

— Я должен был догадаться. Впрочем, не стану лукавить — я и догадался. Только ждал местного, кисловодского следователя, а вы, как я вижу, издалека. Что ж, вероятно, вы специалист по делам такого рода.

— Какого рода?

— Не каждый день оживает умерший.

— То есть вы считаете, что Антон Лачанов умер?

— Я совершенно в этом уверен, иначе как бы я написал свидетельство о смерти?

— Вот и мне интересно. Не могли ли вы ошибиться, и принять обморок или глубокий сон за смерть?

— Прощаю вас, молодой человек, исключительно из-за вашей юности. Что же до сути вопроса, отвечаю в трезвом уме и здравой памяти: не мог. Поскольку перед тем, как покойника повезли на кладбище, я ещё раз осмотрел его. Все признаки смерти определялись несомненно: трупные пятна, окоченение и проявления начавшегося разложения плоти.

— Как же тогда вы объясните, что гражданин Лачанов жив, здоров и пребывает в больнице имени Ленина?

— Никак. Прежде всего потому, что я его не видел. Мёртвого Лачанова я освидетельствовал, освидетельствовать же живого меня не звали.

— Считайте, что позвали. Можно выписать повестку, а можно и так — в автомобиле место есть.

— Что ж, я не против. Посмотрю, кто там воскрес. Вы, юноша, понимаете, что если человек воскресает, то это неспроста. Теперь пойдут разговоры — старый Гёсснер совсем из ума выжил, мёртвого от живого отличить не способен. И мои пациенты уйдут к другим.

— То есть вы подозреваете, что все случившееся — интрига против вас?

— Нет, не подозреваю, — Гёсснер вышел из-за стола, подошёл к окну и раздвинул лёгкие, но непрозрачные шторы. — Поглядите, какой вид.

Арехин встал рядом.

— Вид хороший, — сказал он. — За Эльбрус на выставке дали бы специальный приз.

— Многие видят гору, но мало кто знает, а если знает, то помнит, что Эльбрус — это вулкан. Спящий, но вулкан.

— И давно он спит? — вежливо спросил Арехин.

— Последнее извержение было после рождения Христа. Пепел засыпал округу, надолго отбив охоту селиться в этих местах.

— Две тысячи лет — срок немалый.

— Для человека — просто огромный. А для вулкана — одна ночь. Что будет, если он проснётся завтра утром?

— Вы так думаете?

— Я не специалист.

— А что говорят специалисты?

— Что вероятность, что он когда-нибудь проснется, существует. Это может случиться и завтра, и через тысячу лет. Под нами на глубине полутора десятков вёрст текут магматические реки, плещутся магматические моря. Кто знает, какие левиафаны плавают в огненных глубинах? И что будет, когда магма устремиться вверх, этакий водопад наоборот? Один мой пациент, местный художник, вполне недурственный, хоть и аматёр, любил изображать Эльбрус во всех видах. Некоторые его полотна получили всероссийскую известность. Одно из них так и названо «Всюду жизнь».

— Это очень интересно, но какое имеет отношение к случившемуся?

— Возможно, и никакого. Но осознание того, что живёшь на вулкане, заставляет смотреть на всё пристальнее. Те же целебные воды, одно из порождений вулканизма, этакий дар людям, но вдруг за него придётся платить? Да и дар ли? Если подземные воды излечивают недуги, тогда население Кисловодска жило бы, не болея. А ведь и болеют теми же недугами, что и в Орле, да и живут не дольше… Однако всякий, поживший в санатории месяц или два, отмечает прилив сил, бодрости, а недуги если не уходят навсегда, то зачастую отступают. Странно?

Аслюкаев откровенно скучал, но держал равнение на Арехина: если тот слушает и не перебивает, значит, так нужно. Известно — болтуну дай только время, он и проболтается. Хотя о чём тут можно проболтаться? Какие-то вулканы…

О том же, похоже, подумал и Гёсснер:

— Вулканы вулканами, а у вас вопрос простой: умер вчера Лачанов, или нет.

— Да, именно это нас и интересует.

— Могу лишь повторить уже сказанное: да, Лачанов Антон Сергеевич был мёртв.

— Значит он что, воскрес? — не выдержал Аслюкаев.

— Вот уж чего не знаю, того не знаю, — Гёсснер даже руки развел, показывая степень своей неосведомлённости.

— Но если Лачанов жив…

— Если.

— Жив, живее не бывает, — Аслюкаев к докторам относился терпимо, не любил лишь умников.

— Значит, позор на мои седины, — но раскаяния в голосе Гёсснера Аслюкаев не услышал.

— Автомобиль ждёт у ворот, — напомнил Арехин.

— Что ж, я готов, — ответил старый врач, снял халат и аккуратно повесил его на вешалку. Затем открыл шкаф и вытащил докторский саквояж. Посмотрел на Арехина:

— Этого достаточно, или потребуется что-нибудь ещё на первое время?

— Ничего другого не потребуется. После консультации я привезу вас сюда.

— Отрадно слышать.

Они ехали по улицам Кисловодска, и люди смотрели им вслед. Определенно, их интересовал доктор Гёсснер — куда его везут? Зачем? И вернётся ли он назад?

Они заехали во двор больницы.

Гёсснер осторожно, но не мешкая, вышёл из салона.

— Прогулка была приятной, — сказал он. — Хотя я остаюсь верен лошадям. Один автомобиль — чудо, сто — докука, а если их будет тысяча? Они переработают весь воздух, оставив нам чад и смрад.

Арехин не стал отвечать, хотя в душе и был согласен с доктором: парижские улицы в час пик, действительно, попахивали отработанным бензином. Не хватало, чтобы и Кисловодск заволокла сизая гарь.

— Пройдёмте, здесь недалеко — сказал он старому доктору.

— Знаю. В карантинный флигель. Кисловодск не столь уж большой город, особенно для старожила, и мелкие секреты порой сами приходят к вам домой.

В крохотном вестибюле их ждала нянечка — женщина лет пятидесяти, которая вязала из козьей шерсти кофту горского фасона. Вот и сестринский пост, но где санитары? Похоже, главный врач не воспринимает всерьез ни Арехина, ни само событие. Но сейчас это было полезно для дела: нянечка беспрепятственно пропустила его и Гёсснера к больному. Аслюкаев с Барановичем остались снаружи.

— Наконец-то, доктор — обрадовался Лачанов Гёсснеру. — Меня тут больным считают, чуть ли не заразным, а всё потому, что я забыл события вчерашнего дня, да и то лишь послеобеденную пору.

— Ничего, мы это поправим, — сказал старый доктор. — Дайте-ка мне вас осмотреть.

И он дотошно осматривал больного, слушал сердце, легкие и даже живот, измерял температуру, считал пульс, колол иголками, выстукивал молоточком, проверил давление, заглядывал в уши, светил в глаза, заставлял приседать, прыгать, после чего опять проверил давление и вновь слушал сердце, лёгкие и живот.

— Ну, что, доктор? Все в порядке?

— Замечательный организм, — порадовал его доктор, уложив инструменты в саквояж.

— Значит, мне можно домой?

— Это уж на усмотрение главного врача, — сухо ответил Гёсснер. — Я своё дело сделал.

— Но…

— Полагаю, ночь вы проведете здесь, — сказал Арехин, — а завтра утром, я вам обещаю, покинете больницу — если утренний осмотр не выявит изменений вашего состояния.

— С чего бы ему меняться, — но затем, смирившись, Лачанов добавил: — конечно, я рад, что о моем здоровье заботятся, просто непривычно мне в больницах лежать.

— Да, скучновато, — Арехин вытащил из внутреннего кармана сложенную газету. — Вчерашняя, но всё же развлечётесь.

— Благодарю, попробую, — Лачанов взял газету и держал её в сложенном виде.

— До свидания, — попрощался Арехин, и, взяв под локоток Гёсснера, они вышли из флигеля.

Пройдя немного, Арехин остановился у скамьи в тени акации.

— Каково же ваше заключение, Генрих Адольфович?

— Заключение простое — этот индивид является образцом здоровья.

— И как это соотносится с вашим заявлением о том, что гражданин Лачанов давеча скончался?

— Никак. Вчерашнее — само по себе, сегодняшнее само по себе.

— Вы не видите в этом противоречия?

— Нисколько.

— Объясните, пожалуйста.

— Я думал, это очевидно. Вчера умер гражданин Лачанов.

Сегодня я обследовал индивидуума, пусть и похожего на гражданина Лачанова, но таковым не являющимся.

— Вы уверены?

— Это не вопрос веры. Да, сегодняшний индивидуум выглядит, как Лачанов, говорит, как Лачанов, и узнаёт меня, как Лачанов. Но я-то его не узнаю. Лачанов был здоров по меркам пятидесятилетнего человека. В сердце шумочки, в лёгких посвистывание, в суставах поскрипывание. Ничего особенного, с таким здоровьем жить и жить, хоть десять лет, хоть двадцать. Но у сегодняшнего обследуемого сердце тридцатилетнего, лёгкие тридцатилетнего, суставы тридцатилетнего. Тут ошибиться невозможно. Я бы предположил, что это брат-блинец Лачанова, но моложе на двадцать лет.

— Близнец, моложе на двадцать лет другого близнеца?

— Да, звучит нелепо. Или сам Лачанов, волшебным образом перенесённый на двадцать лет назад.

— Тоже странно. Он бы тогда не узнал Кисловодска, окружение.

— Странно, согласен, но насчет Кисловодска — а многое ли он видел? Флигель по сравнению с пятым годом не очень-то изменился, да и инструменты врачебные преимущественно остались прежние. А жену свою он видел?

— Ещё как видел. Эдгар По, пожалуй, переписал бы «Замок Эшер», доведись ему быть свидетелем той встречи. Да и говорит Лачанов о своих магазинах. Разве двадцать лет назад у него были магазины? Двадцать лет назад его и в Кисловодске-то не было, а ведь он вас знает, по имени-отчеству величает.

— Магазины, возможно, и были — как он жил в Петербурге, наверное никто здесь не знает. Но вы правы, меня он двадцать лет назад не знал. Но путешествие во времени я просто для наглядности привёл. Для того, чтобы показать разницу между вчерашним Лачановым и нынешним… не знаю даже, как его назвать.

— Но вы упорно избегаете называть его человеком. Он у вас то субъект, то обследуемый, то вовсе индивид.

— Нет, никаких отклонений от человеческой натуры я не нашёл. Но стоило бы взять анализы крови, мочи и прочего, да ещё просветить икс-лучами.

— Это ценное предложение. Так и поступим. А сейчас я, как и обещал, верну вас домой.

Обратный путь Гёсснер молчал — видно, утомился. Ничего удивительного.

Расстались они с доктором на пороге его особнячка. Тот сказал:

— Меня беспокоят ваши очки. Солнечная мигрень? Если хотите, могу порекомендовать прекрасное средство.

— Благодарю, но мигрени меня не тревожат, — ответил Арехин.

И солгал.

6

Когда он впервые увидел Лачанова, мигрень — пусть это будет мигрень — пыталась запустить свои щупальца — пусть это будут щупальца — в голову, в мозг. Сначала разноцветные узоры замерцали перед глазами — хотя они, разумеется, были за глазами. Потом болезненная точка справа от темени. Потом тупая разлитая боль правой половины головы. Тёмные очки помогали лишь отчасти. В отличие от истинных мигреней, избавление, вопреки врачебным рекомендациям, приносила рюмка водки, большая рюмка, как говорили прежде — железнодорожная. Ещё лучше — две. Но с болью пропадала начисто и строгость мышления, вместо неё приходил знаменитый авось, обещавший многое, но обещания исполнявший с пятого на десятое. И в шахматах. И в жизни. Потому оставалось — терпеть. Он и терпел.

— Куда ехать, товарищ командор? — спросил Аслюкаев.

— Курс — Белая Вилла. Знаете?

— Так точно, шеф, — ответил Баранович. — Культурная примечательность.

— Достопримечательность, — поправил Аслюкаев.

— Отставить споры, — скомандовал Арехин голосом не командирским, а обычным, своим, а он действовал много сильнее командирского.

Они поехали, но не через Пятачок, как ходил пешком Арехин, а в обход, мимо Колоннады и дальше, к Крепости — Арехин помнил эти места ещё по девятнадцатому веку, когда он с родителями приезжали сюда на лето.

— Белая Вилла, шеф.

— Чудесно, пилот. Значит так. Сейчас займитесь своими делами, а лучше отдохните, пообедайте. Сюда подъедете к двадцати одному часу, то есть в девять вечера. Форма — полевая. Оружие иметь непременно обоим. Раздобудьте у Николая Николаевича пару лимонок. И лопаты — три… Нет, хватит двух.

— Но… Разрешите вопрос, товарищ командор: а что бы будете делать на Белой Вилле?

— Я буду думать, старший милиционер Аслюкаев. Составлять план операции.

— Но почему именно на Белой Вилле?

— Потому что я здесь живу. А теперь — кругом марш.

Он не стал дожидаться, пока «Ситроен» скроется из виду, а прошёл в усадьбу.

Здесь он ещё до гимназии — и до болезни — виделся с тем самым художником, о котором упоминал доктор Гесснер, с Николаем Александровичем Ярошенко. Художником-то художником, но ещё он был генералом, занимался строительством, и, верно, деньги на покупку Белой Виллы заработал в генеральской, а не в художнической ипостаси. Хотя ему, Арехину, тогда было пять лет, он ясно помнил, как художник писал жуткую картину извержения вулкана, и на вопрос маленького Саши, где он видел этот вулкан, генерал ответил — в будущем. В своём будущем, переспросил Саша. Скорее, в твоём, ответил генерал.

А теперь Белую Виллу отдали ленинской больнице. Отдали, да не совсем — официальная передача будет в сентябре. Хотят сделать особые санаторные палаты для видных и выдающихся работников Коминтерна, преимущественно иностранцев.

И сделать хорошо, чтобы в грязь не ударить лицом перед заграницей. Для этого собирались прикупить и мебель получше, и оборудование шведское или немецкое. А пока устроили две комнаты, снесли в них оставшуюся после всех событий мебель. В этих комнатах Арехин и жил по специальному мандату ВСНХ, сиречь Высшего Совета народного хозяйства СССР. На положении первопроходца.

В гостиной, игравшей и роль столовой, ему накрыли лечебный завтрак — хотя время было почти обеденное, но так предписали врачи, и он возражать не стал: не важно, как называть трапезу, важно, что и сколько лежит на тарелках. На тарелках Арехина были постные щи, паровые тефтели, немножко зернистой икры и, как водится, зелень. Отдельно в запотевшем графине стояла водка, которую врачи не рекомендовали, но допускали в виде исключения. Для успокоения расшатанных в тяжелейших трудах нервов.

Водку Арехин отставил до лучших времён, обошёлся травяным чаем. Поблагодарил ведущую палаты (звание, заменившее прежнюю горничную), полюбовался на пейзаж «Шат-Гора» кисти генерала (сам Эльбрус, увы, из окон виллы виден не был) и перешёл во вторую комнату, которую назвали «темновой». Новая метода лечения переутомления, по методе французского доктора Луи Жапризо, во всяком случае, Арехин назвал именно это имя, пришедшее на ум, быть может, и неспроста. Стены и пол — в коврах, у дверей портьеры, а окна закрыты ставнями и занавешены тяжелыми римскими шторами. При всём этом система вентиляции оставляла воздух прохладным и свежим даже в полдень.

Он прикрыл дверь.

Полной, абсолютной темноты не было, да ему полной и не нужно. Достаточно и такой. Будто в безлунную ночь стоишь в чистом поле, за десять вёрст окрест ни огонька, и только звёзды небесные освещают путь.

По звёздам он и пошёл. Разделся, лег в свежезастеленую (как иностранцу, ему перестилали ежедневно) постель и начал сооружать замок — со стенами, рвами, башнями и прочими полагающимися укреплениями и ловушками. Щупальца, совсем недавно бесцеремонно пытающиеся проскользнуть в мозг, заволновались, почуяв потоки кипятка и смолы, и с первой же бочкой вара спрятались за горизонтом. Впрочем, горизонт был близок, на расстоянии полёта стрелы, и его лучники время от времени посылали эти стрелы во всякие подозрительные тени. Иногда тени охали, иногда нет.

Оставив на постах сержантов, сам он удалился в донжон, где на самой верхотуре размещался штабной зал. Хотя по размерам зал был невелик, чай, не балы задавать, в уголке за ширмой стояла походная кровать, в которую он и улёгся, предварительно с высоты оглядев, не подбирается ли оврагами подлый враг.

Враг готовил новые козни, но пока не подбирался. По крайней мере, крупными силами. Щупальца — цветочки, а дойдет черёд до ягод, нет — видно будет.

Он ушёл в привычный полусон. В детстве брат Алексей

выучился плавать по-собачьи, от деревенских мальчишек, и потом отцу пришлось положить немало сил, чтобы он плавал стильно — брассом и кролем. А он, Александр, после болезни стал по-собачьи спать, даже учиться не пришлось. Так и по сей день спит — вполглаза, вполуха, вполголовы. Всегда начеку. Есть, правда, и минусы: полностью отдохнувшим он чувствует себя не после семи часов сна, как все остальные, а после десяти. Зато эти десять часов можно добирать частями, по часу, а то и по пять минут, а на пару-тройку дней — и впрок. Или в долг. С какого конца зайти. Впрок, конечно, лучше. Вот и сейчас он, раздав за время отдыха сну долги, собирает силы на будущее. Точнее — на настоящее.

7

Пробудился он в половину восьмого. Надел очки, отодвинул шторы, распахнул ставни.

Вечерело. Время работать. Артисты готовятся к выходу на сцену, шахматисты делают дебютные ходы, астрономы-наблюдатели проверяют ход механизмов слежения. Он тоже не промах — умылся, побрился, опять умылся, оделся, как подобает французскому представителю коминтерна средней руки, то есть по курортным меркам скромно, но с заграничным шиком.

В восемь ровно он покинул виллу, сказав охраннику, что вернётся поздно.

За воротами стоял автомобиль, пилот и старший милиционер.

— Давно стоите? Лопаты взяли?

— Лопаты взяли. Стоим час.

— Тогда поехали.

— Куда? — спросил Баранович.

— Пункт назначения — Колоннада.

К Колоннаде, двигаясь неспешным, прогулочным ходом, согласно пожеланию Арехина, они пристали через десять минут.

— Итак, товарищи милиционеры, нам необходимо провести важную операцию. Место операции — ресторан. До моей команды мы ведём себя, как советские люди на отдыхе — скромно, но с достоинством.

— Но шеф, мы же в форме, а там все расфуфыренные…

— Форма милиционера, уважаемый Казимир, есть лучшее свидетельство высоких человеческих качеств.

— Рестораном владеет двоюродный брат прокурора, тут на дармовщинку надежды нет. А у нас и денег-то с собой — на чашку чая…

— Деньги для проведения операции выделены. Позиция такова: мы убедились, что никакого дела нет, Лачанов жив и здоров, по этому поводу и празднуем.

— Но у нас не принято, чтобы подчиненные гуляли на деньги начальника. Неправильно поймут.

— Хорошо. Товарищ старший милиционер, возьмите, деньги — Арехин протянул Аслюкаеву червонцы.

Тот взял, но с заминкой:

— Как-то неловко получается.

— Вы не уяснили диспозицию: мы проводим операцию, а не просто гуляем. Нужно будет — бродягами переоденемся, вонючими и вшивыми бродягами. Но сегодня наша роль другая, так что наслаждайтесь моментом.

Они поднялись по широким ступеням. Снаружи смеркалось, а в ресторане, напротив, горели электрические огни.

К ним подошёл метрдотель:

— Александр Александрович! Наконец-то! А то мы ждём-ждём, ждём-ждём…

— Предчувствие?

— Нам позвонил сам товарищ Варнавский! Сказал — ждите, непременно придёт.

— Товарищ Варнавский многое знает, — ответил Арехин, оглядывая зал. Занят процентов на шестьдесят, отсюда и энтузиазм, и ссылка на Варнавского, и стол на шестерых, что троим достался.

Через полчаса, однако, зал был полон и даже более того. Публика, курортники-нэпманы, просто нэпманы и просто курортники, развлекались от души — ели, пили, слушали скрипичный квартет, исполнявший то грустные, то зажигательные мелодии, а больше всего говорили. Поесть-то и дома можно, а вот поговорить с хорошим человеком лучше в ресторане, после третьего бокала вина.

Оба милиционера ресторан рассматривали исключительно как пункт питания, побыстрее бы поесть да и уйти, но Арехин разъяснил, что так в ресторане не принято, тут нужно отдыхать, а есть как бы между прочим. И пить тоже. Не сразу стакан кизлярки, а по рюмочке, по рюмочке. Закусывая и наслаждаясь беседой. Беседовать же можно о чём угодно. Да вот хоть о курортниках. Аслюкаев и Баранович, верно, всякого насмотрелись?

Аслюкаев и Баранович, поначалу скованные великолепием ресторана, после третьей рюмки кизлярки почувствовали свободу, но их разговоры о курортниках были специфическими — о кражах, побоях, убийствах и самоубийствах. Приедет какой-нибудь растратчик в Кисловодск, погуляет недельку-другую, а там вдруг решит уйти из жизни, понимая, что лучших дней у него не будет. Умереть на вершине счастья, так сказать. С жиру. В Кисловодске самоубийцы преимущественно вешались, в Пятигорске стрелялись, а в Ессентуках травились вероналом. Последнее хоть и безболезненно, однако не очень надёжно. Они, поди, и травились с тем расчётом, что их спасут, а потом и снисхождение сделают. Но это вряд ли. Если каждому, выпившему пять таблеток веронала, снисхождение делать, никакого веронала не хватит.

Познавательную беседу прервал метрдотель.

— Простите, но вот те граждане утверждают, что они ваши хорошие знакомые.

Арехин посмотрел в указанном направлении. У входа, который по неимению мест в зале перекрывал швейцар, стояли утренние знакомые. Журналисты «Гудка», многообещающая поросль отечественной словесности. Вид у них был одновременно и лихой, и смущённый.

— Да, это мои знакомые. Пригласите их к нашему столику, если они, разумеется, не против.

— Они не против, они очень даже не против, — сказал метрдотель и дал знак швейцару. Газетная троица, тут же ободрясь, ринулась в зал под завистливые взгляды оставшихся снаружи.

— Надеюсь, мы не стесним вас? — осведомился Михаил Афанасьевич.

— Нисколько, — ответил Арехин. — Напротив, я надеюсь, что вы привнесёте в наши разговоры столичный шик, остроумие, наконец, расскажете что-нибудь интересное, вы ведь газетчики, встречаетесь со знаменитостями, прочим недоступными.

— Вы только не переживайте, — сказал Илья. — Мы не нахлебники. Сегодня получили, наконец, деньги, потому и решили махнуть в ресторан. А здесь аншлаг, вот мы и обнаглели, — говорил он складно, видно, подготовился.

— Ну нет, вы наши гости. Мы хоть и на Северном, но Кавказе. А будете в Париже — заходите, у меня особнячок довольно вместительный, — здесь Арехин подпустил хлестакова, в Париже он снимал небольшую квартиру, пусть и в хорошем доме на хорошей улице хорошего района. Но чего не сделаешь для дела.

— Так вы всё-таки из Парижа, — сказал Илья, всем видом показывая, что правду не скроешь.

— Если быть совершенно точным, то перед Кисловодском я провёл месяц в Баден-Бадене, как я уже говорил вашему товарищу. Но я не могу поверить что Баден-Баден и Париж для советского пролетариата интереснее, чем, к примеру, строительство рабочей столовой в родном городе. Мне как-то довелось давать сеанс одновременной игры в одном приволжском городе. Симпатичный город, однако питаться по-социалистически было буквально негде. Хорошо, местный мэр пригласил отобедать, чем народ одарил. Так что — давайте, присоединяйтесь, сейчас ещё поднесут.

И присоединились, и поднесли. Кизлярка (пили они кизлярку, на вина не разменивались) убрала препоны, пусть временно, и вот уже Евгений пенял Аслюкаеву, что он в общественное место, центр культурного отдыха, пришёл в форме. Аслюкаев, помня урок командора, с чувством произнес:

— На свете не было, нет и не будет лучшей одежды для ресторана, чем милицейская форма! Выпьем же за милицию!

Выпили, отчего не выпить.

Арехин пил исключительно нарзан из отдельного «гроссмейстерского» графинчика. Остальные же обходились кизляркой, третий графин которой уже опустошили до середины. Но и графины были ресторанные, толстостенные и с выпуклым дном, и бойцы, судя по всему, обстрелянные: никто вперед не вырывался, закусывал обстоятельно, и, прожевав очередной кусок, не торопился за следующим, а выдавал какую-нибудь сентенцию на производственную тему: Баранович говорил о грядущей автомобилизации и мотоциклизации частей особого назначения, которые для того и расформировали, чтобы пересадить на железного коня. Аслюкаев напирал на важность милиции в повседневной жизни советского человека: милиционер — первый наставник гражданина, он и совет даст, и детей научит хорошему, проводя в школе раз в неделю уроки юных милиционеров, да и вообще, неплохо бы, чтобы все ключи от квартир граждан хранились у участкового милиционера, и он имел бы право в любой день зайти, посмотреть, как жизнь, нет ли непорядка, не прячет ли кто краденые вещи или, хуже того, оружие для мятежа. Оружие тут в чести, кинжалы просто деталь национальной одежды, наганов, маузеров и прочих парабеллумов у населения запрятано преизрядно. А как свадьба, рождение сына или ещё какое событие — такая пальба начинается!

— Почему же пальба? — спросил Михаил Афанасьевич.

— От чувств, — коротко ответил Аслюкаев, потянулся было к графинчику, но, натолкнувшись на взгляд Арехина, передумал и вернулся к шашлыку.

Работники пера старались не отстать от милиционеров, но сейчас, за столом, их истории смотрелись бледно. Ну, написал в газету работник склада, что начальник подворовывает, или покупатель пожаловался, что в магазине номер семнадцать по улице пятой годовщины Октября его обсчитали на двадцать девять копеек — как-то не солидно. Важно, необходимо, но нет размаха. И даже заветная история, выложенная Женей как ultima ratio, история о том, что командир кавалерийской дивизии держал дома тигра, которого кормил мясом выбракованных лошадей, вызвала не сколько восторг, сколько поток уточняющих вопросов: где жил этот командир, был ли женат, что, помимо тигра, имел из ценных вещей. Выяснилось, что тигра он держал на территории воинской части, где проживал сам, жены не имел, равно как и ценных вещей, за исключением граммофона и двух дюжин граммофонных пластинок, которые он слушал с тигром на пару субботними вечерами. Тигр ел снятую с довольства конину, командир пил мутную, но крепкую горилку. Но однажды в понедельник вестовой пришёл, и не нашёл ни тигра, ни командира. Оба исчезли. И случилось это год назад в одном из дальневосточных гарнизонов. Такое вот происшествие.

— А патефон? — вполне трезвым, деловым тоном спросил Аслюкаев.

— Что патефон?

— В каком состоянии был патефон? С пластинкой, опущенным звукоснимателем, раскрученной пружиной?

— Не знаю, — ответил Женя.

— То-то и оно. Патефон — ключ. Разберитесь с патефоном, и дело станет прозрачным, как… Как кизлярка в этой бутылке!

— Толковые, вижу, у вас работники, — вполголоса сказал Арехину Михаил Афанасьевич.

— Не могу не согласиться, — ответил Арехин. Действительно, Аслюкаев, да и Баранович, похоже, мастера. Молодые, да ранние. Птенцы гнезда Феликса. Но вот литераторы… Что все они связаны с ЧеКа, сомнений не было. ЧеКа ныне многолика, и часто свой своя не познаша, порой и намеренно. Идет борьба, против Дзержинского играют тяжелые фигуры, а он, Арехин, в данном случае, тёмная пешка. То ли во ферзи пойдёт, то ли блокирует важное поле, а, может, и просто стоит, украшает позицию. Ничего, иную позицию и украсить не грех.

8

— Всё, пора на операцию, — сказал он.

— У вас операция? — спросил Илья. — Неужели здешние врачи оперируют по ночам?

— Оперируют, ещё как оперируют, — он расплатился с подлетевшим официантом. Счёт был завышен втрое, и он не постеснялся красным карандашом, специально носимым на этот случай, исправить ошибки, добавил скромные чаевые (не обсчитывал — были бы нескромные) и сказал:

— Это за всех. Есть неясности, или нужны объяснения?

Официант оказался стреляным воробьем, понял, что можно ждать от гроссмейстера в чёрных очках, и улыбнулся белоснежно и радостно:

— Приходите ещё, будем ждать и верить.

— А можно с вами… на операцию? — спросил Михаил Афанасьевич. — Если не ошибаюсь, вы хотите обследовать могилу местного мнимоумершего нэпмана.

— Откуда вы только всё знаете.

— Помилуйте, мы всё-таки журналисты, а слухов в городе — что блох на уличной собаке. Если ваша операция секретная, мы ничего о ней не напишем без вашего разрешения, вы же понимаете.

— Мы понимаем, — согласился Арехин, — да только у нас места в автомобиле нет.

— Это ничего, мы как-нибудь на извозчике.

— Хорошо, будете понятыми. Смотрите, не отстаньте. Мы гнать по ночной дороге не собираемся.

Неспешно они покинули Колоннаду.

— Баранович, вы в состоянии вести машину?

— Так точно, шеф. Последний час я вообще не пил, да и до этого не налегал. Это Аслюкаев старался…

— Не отрицаю, командор. Старался. Для введение в заблуждение так называемых журналистов. Но готов выполнить любое ваше задание. Мы привычные…

— Выполните, Аслюкаев, обещаю. Итак, мы едем на старое кладбище, за Пятницким базаром. Едем медленно, торжественно.

— Понял, шеф. Место известное. Наших тоже там хоронят… иногда.

Они тронулись, а за ними пристроилась троица из «Гудка», все разные с лица. Маленькая ночная процессия. Автомобиль и коляска. Подозрительно быстро нашли журналисты извозчика — если, конечно, он не из команды «Б» и не ждал их весь вечер. Сейчас у Колоннады извозчиков много, народ начинает разъезжаться. Погуляли, пора и на покой. На кладбище всё же никто не едет. Не вошли у отдыхающих в обычай прогулки по ночному кладбищу. На кладбище отправились лишь шахматный гроссмейстер, кисловодские милиционеры и журналисты столичной газеты «Гудок». Удивительное сочетание.

Ворота были заперты, большой амбарный замок висел, показывая, что живым сюда хода нет.

Старший милиционер Аслюкаев сходил за сторожем, что жил рядышком. Обернулся быстро, и сторож, молчаливый и не склонный шутить, в отличие от сторожей классических (с милицией даже шекспировские могильщики вряд ли стали бы балагурить), открыл путь. Хотя ехать пришлось недолго: новое кладбище, как и старое, на Солдатской горе, не было рассчитано на автотранспорт.

Пришлось идти пешком. Аслюкаев нёс две лопаты, Баранович — карбидный фонарь, снятый с «Ситроена», Арехин — кирку. Журналисты шли налегке и завидовали. На ночном кладбище кирка в руках придает уверенности.

— Э… А куда мы идем? — спросил Михаил Афанасьевич.

— Как куда? Вы же сами сказали — к могиле Антона Сергеевича Лачанова, якобы умершего и похороненного здесь. С целью проведения следственного эксперимента.

Кладбище Арехин знал: неделю назад пытался найти могилу старой знакомой, Аграфены фон Зарнекау. Не нашёл, поскольку слухи о смерти княгини оказались ложными: умерла не она, а её дочь Нина, что не менее печально. Но топографию кладбища запомнил, что пригодилось теперь, местоположение же могилы Лачанова было указано в папочке, что дал ему Николай Николаевич. Не говоря уже о том, что и гудковцы, и Аслюкаев с Барановичем должны были знать место наверное, пусть и молчали об этом.

Путь много времени не занял: Лачанов был человеком уважаемым, таких не хоронят в дальних закоулках.

Могила бросалась в глаза своей незавершенностью. Ни надгробья, ничего. Полузасыпанная яма, вот и вся память о несостоявшемся покойнике. И этого слишком много, яму заровняют или, напротив, отроют наново и похоронят другого достойного человека. Но не сразу, а когда шум поуляжется. Занимать чужие могилы среди достойных людей считается дурным тоном. Разве что новопреставленный будет не вполне достойный. Скажем, полудостойный. И тогда для него быть похороненным в могиле человека более достойного станет последним поощрением. Но каково соседям?

Баранович пристроил фонарь на ветке дерева.

— Приступаем, — сказал Арехин подчиненным. Те взялись за лопаты. Земля рыхлая, милиционеры полны служебного рвения, и вскоре лопаты ударили о крышку гроба.

Арехин тем временем обошёл окрестности. Если тут были кладбищенские воры, да хоть и из числа работников кладбища, инструменты они должны были принести с собой. И, поверженные рукой воскресшего покойника, оставить их здесь. Если, конечно, их позже не прибрали соратники по кладбищенскому труду. Но кладбищенский труд не способствует сплочению пролетариата, напротив, развивая склонность к философствованию, принятию горячительных напитков и экспроприации кадавров, он, скорее, развивает нездоровый индивидуализм и групповщину.

Во всяком случае, под кустами кладбищенской акации, что пахла ничуть не хуже акации парковой, он нашёл и старые канаты, и фомку. То, что надо.

И когда подошёл момент, он сбросил вниз канаты.

Посильное участие в поднятии гроба приняли все, и теперь смотрели на него, ожидая второго действия.

Не затягивая антракта, антракту без буфета цена керенка, Арехин дал фомку Аслюкаеву:

— Вскрывай гроб.

— А кто в нём? — что гроб не пустой, было ясно уже по его весу.

— Для этого мы сюда и прибыли — узнать.

Аслюкаев сноровисто — и откуда сноровка, интересно? — открыл гроб. Баранович снял с ветки фонарь. Никаких сомнений — в гробу лежал местный уважаемый человек, Антон Сергеевич Лачанов. Но запах, положенный умершему тридцать шесть часов назад, был необычен: пахло серой.

Вот так и рождаются вредные слухи.

Арехин подошёл, и, не прикасаясь к самому телу, достал за цепочку пресловутые золотые часы, те самые, которые привлекли кладбищенское ворьё. Да и за одежду, за туфли тоже денег можно выручить. Почистить немного, проветрить — и неси на базар или к знакомому портному. Освободил от костюма цепочку. Посмотрел время: два часа с четвертью. Часы шли точно, видно, недельного завода. «Павел Буре, поставщик двора его величества». Всегда верное время.

Лицо покойника даже в неестественном свете карбидного фонаря порозовело, растрескалось, и по трещинам пробежался тёмно-вишнёвый, затем алый, а потом и белый огонь.

Запах серы усилился, и усилился резко. Над гробом встало облачко, сначала небольшое, но растущее не по дням — по секундам. Сернистый газ. Все невольно отступили.

— Отойти на десять шагов — сказал Арехин. И вовремя: едва они отступили от могилы, как газовый поток превратился в сернистый смерч. Там, у гроба, недолго и отравиться. И в десяти-то шагах не сахар. Яркий луч карбидного фонаря едва пробивался сквозь облако газа. Свет из гроба подсвечивал облако снизу.

Правильно делают и курортники, и горожане, что не гуляют по ночным кладбищам. Тут недолго расшатать последние нервы.

Прошло пять минут, десять. Только шум ветра и кашель наблюдателей. Но смерч стих, облако развеялось и запах серы стал почти терпимым.

— Куда же он делся? — спросил Баранович.

Гроб был на месте, но изрядно обгоревший, причём обгоревший изнутри. А тело, одежда, обувь исчезли начисто. Ни костей, ничего. Кроме часов с цепочкой, которые предусмотрительно изъял Арехин как материальное свидетельство вскрытия гроба гражданина Лачанова Антона Сергеевича. Доказательная сила ничтожна. Часы никак не объясняют исчезновение в сернистом смерче останков усопшего. Шестеро свидетелей? После ресторана? Нужно проверить, что они в ресторане ели. Есть, говорят, в горах грибочки. Если один гриб порезать мелко-мелко, так, что и глазом не увидишь, и добавить острую приправу, то можно и будущее узреть, и прошлое открыть, и даже по обратной стороне Луны погулять. А уж три графина кизлярки вдобавок…

Арехин нарочито громко защелкнул крышку часов. Сейчас, в тишине кладбища, прозвучало, как удар кнута.

— Что ж, этого и следовало ожидать. Следственный эксперимент завершён. Свидетелям я напоминаю о необходимости сохранения тайны следствия и желаю приятно провести остаток ночи, утра, дня и всей жизни. Нам же нужно заняться прямыми обязанностями. По машинам!

— Постойте, вы что, в самом деле ждали всего этого — Михаил Афанасьевич показал на могилу, гроб, небо.

— Тайна следствия — она для всех тайна. Любой мой ответ можно рассматривать, как недостоверный, поэтому я и отвечать не буду. Думайте сами.

Аслюкаев навесил на ворота замок и отнёс ключ в сторожку. Баранович вернул фонарь в гнездо автомобиля.

Корреспонденты топтались у извозчика, но садиться не торопились, словно ждали финального аккорда.

Не дождались. Вернулся Аслюкаев, и «Ситроен» покатил в город.

— К «Белой вилле», шеф? — спросил Баранович.

Арехин ответил не сразу. Навестить двойника Лачанова, мнимовоскресшего? Но больница не кладбище, в больнице живые люди поправляют здоровье, и будоражить их посреди ночи демонстрациями загадочных сил природы — если таковые случатся — без явной необходимости не стоит. А явной необходимости нет.

— К «Белой Вилле», — согласился он.

9

Распорядок дня он менять не стал, и начал день с нарзанной галереи. Алевтина привычно налила ему воды и рассказала о том, что ночью люди. гулявшие у Храма Воздуха, видели огромного дракона, ползающего по долине, но с рассветом дракон исчез, как туман. Арехин пообещал, что и сам как-нибудь проведёт ночь в приятной компании где-нибудь повыше, чтобы увидеть побольше.

Лачанов воду пил охотно, но в разговоре не участвовал. Стоял и смотрел вокруг, как человек свой, привычный.

Аслюкаев и Баранович, оставив «Ситроен» на пятачке, следовали чуть поодаль, уважая право шефа на отдых, размышление и прощупывание Лачанова в условиях, приближенных к свободе. Лачанова, да. Ну, а кого? Тело покойника исчезло при ненаучных обстоятельствах, и потому формально не было оснований считать пациента флигеля кем-либо ещё, во всяком случае, до допроса настоящего, серьёзного.

Антона Сергеевича же присутствие милиционеров, казалось, ничуть не смущало. Он то раскланивался со знакомыми, которые выглядывали из магазинчиков на Курортном бульваре, то просто любовался цветами, в общем, наслаждался жизнью.

— Куда вы меня поведёте дальше, Александр Александрович? — спросил он Арехина без тени неловкости.

— Не я веду, дорога ведёт, — афористично ответил Арехин.

Лачанов ответом удовлетворился и бодро зашагал вровень с Арехиным. Несмотря на разницу в возрасте, Лачанов был старше почти на двадцать лет, если точно — на восемнадцать, Арехин не чувствовал никакого преимущества. А ведь он третью неделю в Кисловодске, сбросил пару фунтов и пару лет телесной усталости.

Что ж, в здоровом теле — здоровый дух, а в очень здоровом теле и дух здоровенный. Громадный. Необъятный.

Устраивать соревнование по ходьбе в гору Арехин не стал. Не сколько из-за боязни проигрыша, сколько из нежелания торопиться. Курортный отдых явно подходит к концу, и последние его часы, если не мгновения, стоили того, чтобы провести их по своему хотению, не оглядываясь на щуку, царя и старших братьев.

Мимо Храма Воздуха они прошли, не останавливаясь, Арехин лишь помахал фельдшеру, уже заступившему на пост. Интересно, как рано он приходит сюда? В восемь? В семь? Или не уходит вовсе?

Остановились они у Красного Солнышка — чудного места, с которого вид открывался орлиный. Были бы крылья, полетел бы. Тут даже без крыльев летали, три-четыре человека в год. Считалось — от неразделённой любви. Ну, и вино, само собой, добавляло романтизм.

Ночные романтики разошлись, романтики дневные только подтягивались к нарзанной галерее, и лучшего места поговорить по душам трудно было сыскать.

Вот только подобных разговоров Арехин не любил. Он любил разговоры гегелевские: тезис, антитезис, синтез. Ясность, говоря языком современности. Прозрачность. Вот как сейчас — видно далеко, Эльбрус яснее ясного. А внизу, у Храма Воздуха муравьями копошилась гудковская троица. Но дальше они не шли, как и давеча. Им и там чудесно.

Устроились на деревянной скамеечке, небольшой, неказистой, но здесь главной была не скамейка, а вид, который с неё открывался.

Сидели он и Лачанов, а милиционеры стояли неподалеку, шагах в десяти. Вроде бы отдельно, но слышат каждое слово, если не шептать. Но шептать никто не собирался.

— Вижу, вам место нравится, — начал Лачанов.

— Кому же оно не понравится? — ответил Арехин.

— Да бывает, знаете ли. Это на месяц если приедешь, и знаешь, что вернешься к равнинам, тогда восторг, охи и ахи. А если приезжаешь надолго, навсегда, тут по другому. Первый год не по себе. Давит. Но потом привыкаешь, а повезет, и полюбишь эти места.

— В чём же везение?

— Нужно, чтобы тебя полюбили.

— Люди?

— Люди — это потом.

— Город?

— Место. Земля, вода, небо, горы. Ну, и город тоже, да.

— Гений места.

— Вы думаете, что шутите, а ведь в точку. У римлян были боги ручьёв, лесов, полей. Даже у домов были божки. Маленькие, слабосильные, но всё равно важные. Последить, чтобы вино не скисло. Или уголёк не выпал из очага на половицу.

— И как же вас приняли местные божки?

— Здесь доминирует он, — Лачанов показал на снежный Эльбрус.

— Не далеко ли?

— Какое далеко… Нарзан — его кровь, скалы и горы — его плоть. Знаете, я ведь торговлей давно занимаюсь, — вдруг сменил тему Лачанов. — Сейчас человек в почёте, если мать его прачка, а отец неизвестен, но Лачановы приехали в Россию из Праги в петровские времена. Торговали книгами, картами далеких и ближних стран и морей, земными и небесными глобусами, а с девятнадцатого века всё больше антикварными изданиями. Я с детства за прилавком стоял, и, в отличие от Чехова, ничуть этим не тяготился. Верно, потому что не Чехов. Или книги не постное масло и спитый чай, не знаю. Покупателей немного, потому я больше читал собственный товар. Про ледяные материки, подземные страны, природных богов — Нептуна, Плутона, Вулкана. И в одной средневековой рукописи вычитал, что с ними, с природными богами, иногда можно заключить договор. В обмен на свою жизнь получаешь капельку жизни природного бога. Но что для бога капелька, для человека — колодец. Черпай ведро за ведром, он не пересохнет.

— Сделка с дьяволом, — согласился Арехин.

— С точки зрения средневекового христианина Вулкан и есть дьявол.

— И вам удалось заключить эту сделку?

— Похоже, да. Точно скажу лет через сто.

— А та рукопись…

— Её купил Петр Александрович Ольденбургский в шестнадцатом году. Боюсь, она пропала. Сожгли в какой-нибудь печурке тепла ради в гражданскую.

— Если речь о рукописи Герберта Аврилакского, то вряд ли. Её нашли среди прочих диковинок в тайнике дворца Ольденбургских в Воронежской губернии. И переправили в московское хранилище древностей, где она, верно, лежит и по сей день.

— Вы её читали?

— Только проскакал, как Буденный по Красной Площади.

Лачанов кивнул:

— Да, Буденный тоже интересуется этой рукописью. Пустое, не получится. Да и ни к чему Буденному это. Но дело не в Буденном. Дело, полагаю, во мне. Я поторопился, не учёл многого. Недаром Герберт Аврилакский настаивал, чтобы процесс перехода, как и любое герметическое действие, необходимо проводить в уединении. А я попал на заметку власти, и теперь Лачанову вольной жизни не дадут. Все под присмотром. Не совсем то, чего я желал.

— Сегодня вас отпустят, и вы будете жить прежней жизнью, — сказал Арехин.

— Во-первых, вряд ли. Я представляю научный интерес. Мой организм — организм тридцатилетнего, и, как я полагаю, останется таким надолго. Кто из вождей откажется от подобного? И если меня не поместят в закрытую больницу, то всё равно будут регулярно наблюдать, приставят охрану и тому подобное. А во-вторых, мне и не хочется жить прежней жизнью. Я теперь способен на большее, нежели заниматься магазинчиками курортных товаров.

— Например?

Лачанов встал со скамеечки и подошёл к скалистому выступу, который огибала дорожка.

— Никогда не пробовал прежде, — сказал он извиняющимся тоном. — Думаю, это решит мои проблемы. Да и ваши тоже. Как написано в одной книге, есть тайны, от которых лучше держаться подальше, — с этими словами Лачанов оперся о скалу — и рука его погрузилась сначала по локоть, а потом и по плечо.

— Это легче, чем я представлял.

— И что дальше?

— Дальше? Я выйду где-нибудь в другом месте, не в Кисловодске, помолодев и с виду лет на десять или на тридцать. Начну новую жизнь. А уж какой она будет — посмотрим, — и с этими словами он погрузился в скалу полностью.

Арехин осмотрел поверхность. Никаких следов.

— Ушёл! Ушёл, командор! — Аслюкаев бежал, вытаскивая на ходу маузер. Чуть поотстав, за ним бежал и Баранович, но уже с маузером наготове.

— Успокойтесь. В кого вы собираетесь стрелять? Лачанов — это достояние страны, его следует беречь.

— Да мы знаем, знаем. Но ведь ушёл!

— Куда ушёл?

— Ну… Вот… В скалу.

— Не ушёл, а оставлен на свободе. С целью испытания возможностей и выявления связей. И не волнуйтесь, он непременно вернётся.

— К нам?

— Конечно. Как только поймет, насколько станет интереснее жизнь, стань он особым агентом.

— Вы так считаете, шеф? — Баранович вернул маузер на место. С оружием он обращался сноровистей, чем Аслюкаев. Виден навык.

— Только так, и никак иначе.

10

— Чертовщина, волшебство, чудо — это лишь слова, прикрывающие недостаток знаний. Электричество или радио обыватель прошлого века тоже принял бы за чудо, но сегодня мы знаем: это феномены, поставленные на службу человечеству, — мигрень оставила Арехина, и он согласился и на китайский чай, предложенный Дзержинским, и на московские баранки местной выпечки. — Когда-нибудь учёные откроют и тайну Лачанова.

— Но этот ваш средневековый Герберт — он-то откуда это знал? — Дзержинский сегодня тоже выглядел бодрее, чем давеча.

— Наследие предшествующих цивилизаций. Не обязательно человеческих.

— И что же с этими цивилизациями случилось? Вымерли? Но у великих цивилизаций и следы должны быть великими.

— Не обязательно. Оставлять за собой горы мусора и циклопические сооружения — признак не ума, а избыточной деятельности. Но пусть о том спорят учёные. Мы видим то, что видим.

— А именно?

— Древние цивилизации существуют рядом с нами. Возможно, они остановились в развитии, возможно даже деградировали, выродились. Или ушли к звёздам, оставив на Земле крохотные гарнизоны. И те гарнизоны изредка, по необходимости, принимают в свои ряды туземцев, одаривая их — то есть нас — огненною водой, бусами и вооружая бронзовыми топорами.

— Для войны с нами?

— Вряд ли. Скорее, сторожить подступы к потаенному саду. Или просто туземцы должны прислуживать им — подавать воду, отгонять мух и пугать лягушек, чтобы те по ночам не докучали кваканьем.

— То есть мы — вроде лягушек? Но французы едят лягушек!

— А русские брезгают. Русскому лягушку хоть сахаром обложи — не соблазнится. Но да, изучают. Некоторые оригиналы даже препарируют. Не по злодейскому умыслу, а лишь из живости характера. Интересно им, как лягушки устроены, что у лягушек внутри. Лачанов и есть та самая лягушка, которая нашла подход к гусям и теперь летит, летит в неведомые края, держась за прутик.

— А кто же тогда умер?

— Лачанов и умер. Полагаю, совершенно нечувствительно. И гуси тут же воссоздали его, скопировали, а копия, как это порой бывает, вышла много лучше оригинала.

— Они скопировали и одежду, и золотые часы? — Феликс проштудировал рапорты Аслюкаева и Барановича. Возможно, гудковцы тоже писали рапорты, но тут Арехин уверен не был. Пятьдесят на пятьдесят. То есть то, что гудковцы рапорт писали, он уверен на все сто, но вот для кого? Возможны варианты.

— Для того, кто способен скопировать живую материю, материя мёртвая — сущие пустяки. Но если существование живой материи в течение ста, тем более трёхсот или пятисот лет — достижение огромное, то распад золота через те же сто или даже триста лет огорчительно. Хотя сроки тут устанавливают гуси, и золото существует лишь покуда у гусей есть в нём нужда. Цивилизация, не оставляющая следов, помните?

— Вы наверное знаете, или…

— Или. Просто вспоминаются легенды о чёртовом золоте, норовящем обернуться во всякую дрянь — угольки, черепки, просто дым.

— Но нельзя ли договориться с… с гусями? Чтобы они нам долголетие, а мы им то, в чем они нуждаются, уж не знаю, что это.

— Вдруг и можно. Не знаю. Ольденбургские, с которыми я знаком с детства, прилагали немало усилий для установления контакта, но, боюсь, не преуспели. Аграфена фон Закернау пыталась заполучить здоровье для своей дочери, но ничего не вышло, напротив, та умерла в процессе попытки вызвать гусей. Но если заниматься этим серьезно, на научной основе, проверяя теорию практикой — как знать. Рукопись Герберта Аврилакского хранится в особом архиве, если, конечно, Будённый её не позаимствовал.

— Будённый? Этот кавалерист?

— Я дважды встречался с ним, и поверьте: Семен Михайлович умнейший человек.

— Я встречался с ним раз сто, и великого ума не заметил.

— А он его не выставляет на показ, не кичится. Как те древние цивилизации. Конечно, он не сам копается в древних рукописях и ставит эксперименты, на то есть научспецы.

— Научспецы и у нас найдутся, а понадобится — из-за границы выпишем, наилучших. Но закончим с Лачановым. Он ушёл в скалу? Как это возможно?

— Не знаю. Либо структура его нового тела позволяет проходить сквозь преграды, либо ему открылось четвертое пространственное измерение, либо есть и другие возможности. Этот вопрос к научспецам.

— Но почему он ушёл? Он настроен враждебно к нам?

— В смысле — лично ко мне? К ЧеКа? К Советской власти? Ко всему человечеству? Нет, нет и нет. Он получил бронзовый топор, даже стальной, который после каменного кажется верхом совершенства. Ну, и рубит, что на глаза попадётся. Сейчас он познаёт новые возможности. Но затем вернётся к людям. А именно — к ЧеКа, если повести игру умно. Не беспокоить его жену, не разорять его магазины, в общем, выказать добрую волю.

— А зачем ему возвращаться?

— Туземцы, нанятые колонизаторами, любят покрасоваться перед соплеменниками. Похвастаться топорами, бусами и огненной водой. А если племя встретит их уважительно, то и помочь племени по мере сил и возможностей. Если это позволят гуси.

— А они позволят?

— Почему нет? Геракл тому пример. Хотя опять это гадания на чайной заварке. Что же делать сейчас, вы и сами знаете.

— Знаем, — согласился Дзержинский. — Трюки заезжего афериста-гипнотизера, рассчитывающего завладеть имуществом покойного. Мы выявили и пресекли.

— А могила…

— Могила приведена в соответствующий вид. И гроб не пустой — в нем останки одного из кладбищенских воров.

— А второй вор?

— Вы не хотите этого знать.

— Не хочу, — согласился Арехин. — Мне вообще-то пора.

— Уже уезжаете? — спросил без удивления Дзержинский.

— Да. Хорошего в меру. И петух в третий раз прокричал.

— Причина серьёзная. Что ж, не буду задерживать. Время не деньги, время много дороже. Это я знаю по себе.

А ведь он попробует. Не сейчас, но через год наверное. Попробует что-то предложить в обмен на здоровье и долголетие. Потому что работы с каждым днем всё больше, а сил…

Арехин пожал протянутую на прощание руку.

— Думаю, зимой свидимся.

— Надеюсь, — ответил Дзержинский, но что стоит за надеждой, не сказал.

На улице Арехина поджидали Аслюкаев и Баранович. Хоть дело и завершилось, они должны были проводить Арехина. Из северокавказского гостеприимства. Или по приказу начальства.

Ситроен неспешно двигался по вечернему Кисловодску, заходящее солнце освещало город последними лучами. Фланирующая публика смотрела вслед. Интересно, при коммунизме у каждого будет свой автомобиль? Вряд ли, да и хлопотно. Больно сложная техника. Автомобили будут в общественном пользовании, и всякий при необходимости сможет позвонить в гараж и заказать моторизированный экипаж с шоффёром для поездки по общественно-значимым, а затем, по мере укрепления коммунизма, и по личным делам. Если, конечно, к тому времени личные дела не упразднят.

Аслюкаев нес чемодан Арехина, Баранович — корзинку с едой («На станциях кормят нехорошо, недолго с поезда в больницу угодить!»), а сам Арехин помахивал тросточкой, как заправский нэпман. Провожающие усадили Арехина в купе и оставались вместе с ним до самого отхода поезда: купе в голубом вагоне было выкуплено на одно лицо.

И лишь когда паровоз зашипел и подал назад, сдвигая состав, кисловодская милиция покинула вагон.

— Служба даст — свидимся! — сказал на прощание Баранович.

И очень может быть. Пошлют Барановича в Варшаву или в Париж, и они повстречаются вновь. Человек явно способен на большее, нежели быть милицейским шофёром.

Поезд выполз из города и медленно покатил дальше. Ближе к Ессентукам светлое ночное небо сменилось небом тёмным, предгрозовым, над горизонтом полыхнула зарница.

В купе же темнота была мягкая, бархатная, лишь тусклая полоска света под дверью не давала мраку победить абсолютно.

Арехина это устраивало, и зажигать свечу в купейном светильнике он не стал. Просто снял очки и положил в стальной футляр.

Стоянка в Ессентуках была недолгой. Судя по звукам, в вагон вошли трое. Ну да, как же без этого.

Арехин сел в угол у окна и стал ждать.

— Вот ваше купе, граждане, — сказал за дверью проводник.

— Спасибо, папаша, — поблагодарил знакомый голос.

Дверь открыли. Тусклый свет наполнил купе.

— А что это темно так?

— Сейчас свечечку зажгу.

Зашипела, разлетаясь искрами, спичка, и свеча, помещенная в фонарик, замигала неровно.

— Всё, папаша, дальше мы сами. Ба, какая неожиданность! Товарищ гроссмейстер! Гора с горой не сходятся, а мы — ну просто как два берега одной реки! — сказал Илья и закрыл дверь купе.

Гудковцы расположились напротив. Багажа при них — небольшие, килограмма на три поклажи, баульчики. Одеты уже не по курортному: брюки, пиджаки, шляпы, всё новенькое, словно из магазина. Даже не словно, просто — из магазина.

— А уж я-то как удивляюсь! — сказал Арехин. — Билеты на все места в купе у меня.

— Не может быть! — пока говорил один Илья. — Как так? Да это же и дорого, одним миллионерам по карману.

— Вдруг товарищ миллионер, — подал голос Женя.

— У нас в стране миллионеров нет, об этом фининспекция позаботилась, — ответил Илья. — Но спрошу на всякий случай: товарищ гроссмейстер, вы миллионер?

— На керенки?

— На червяки.

— Давно не пересчитывал, — ответил Арехин.

— А вы не стесняйтесь, пересчитайте. Мы же все одна семья, не так ли, товарищ? — Илья явно накручивал себя, пытаясь выйти на уровень наглеца и хама, а там, как знать, и на уровень страшного человека.

Арехин гудковцам помогать не стал. Молча достал из внутреннего кармана пиджака футляр с сигарой, неспешно раскрутил, вытащил сигару, маленьким, но очень острым ножичком золингеновской стали обрезал кончик и золотой зажигалкой «Неймур» поджег. Все, курортная жизнь закончилась. Он курил редко, одну-две сигары в месяц, и только на людях — для поддержания образа гроссмейстера, способного бросить вызов самому Капабланке. Не богатого, но старающегося выглядеть богатым.

Илья попытался зайти с фланга:

— Вам бы, товарищ гроссмейстер, турнир организовать в Кисловодске. Пригласить весь цвет шахмат — Капабланку, Ласкера…

— Не забудьте доктора Григорьева, — и Арехин выпустил клуб дыма. Вулкан в стадии пробуждения.

— Почему Григорьева?

— Очень достойный шахматист. Любитель, практики маловато, но державу бы не посрамил. И не волнуйтесь: турнир будет, ближе к концу года. И Капабланка приедет, и Ласкер, и другие.

— В Кисловодск?

— На первый раз турнир будет в Москве. Нужно же побаловать москвичей. У них ни нарзана нет, ни Эльбруса, ни приличной кизлярки.

— Но новая водка…

— Прошу вас, не говорите о новой водке. Водка не бывает тридцатиградусной и сивушной, вас обманывают. Подлинная водка не пахнет ничем, и в ней должно быть не менее сорока градусов.

— Мы люди простые, считай, не считай, не миллионеры. Нам и рыковка сойдет, и самокрутка с махоркой. Была бы страна родная. Вам-то всё равно, вы космополит, товарищ. Или всё-таки господин? С господами у нас разговор короткий. Руки вверх!

Арехин выпустил ещё один клуб дыма:

— Не верю.

— Прекратите, Илья, — вмешался, наконец, Михаил Афанасьевич. — Давайте начистоту. Нам нужно, чтобы вы вернули нам одну вещь, а именно — золотые часы гражданина Лачанова.

— Вернуть — возвратить по месту принадлежности. Вы, как журналист и писатель, знаете значение слов. Часы принадлежат Лачанову, и, когда он придет за ними, я ему их верну. Для этого я их, собственно, и взял. Похоже, здесь становится душно, да ещё я накурил… Сейчас я это исправлю, — Арехин встал и открыл окно.

Ночной воздух ворвался в купе, вымел из него духоту и сигарный дым, и заодно погасил свечу фонаря.

В темноте слышалась возня, тихие, вполголоса, матюки (все-таки культурные люди, газетчики) и наконец темноту разогнал свет карманного электрического фонарика. Его держал в правой руке Михаил Афанасьевич.

— Вы что, в окно прыгать собрались? Не советую. Хорошо, пусть не верните. Отдайте часы, и мы покинем вас. Поедете, как барин, до самой Москвы.

— Я пишу статью в «Гудке» с пистолетом в пиджаке, кто меня читать не будет, будет с дыркой в голове" — продекламировал Арехин. Свежий воздух и ночь оказали обычное действие. Добавили бодрости, сил и желания действовать.

— Не смешно, — сказал Михаил Афанасьевич.

— А мне смешно — пойманный в луч электрического фонаря (неприятно, но пустяк, свет слабенький), Арехин поднял руки. В каждой руке по пистолетику. Маленькому, дамскому. — Тульская версия «лилипута»? Молодцы туляки. Батюшка мой ценил их работу. И Ольденбургские тоже. Жалько, а что поделаешь, — с этими словами он сел, положил пистолеты на столик, быстренько разобрал и стал бросать детали и патроны в окно. По одной детальке, по одному патрону.

Пистолет длинною в километр пути.

— Ой! — совсем по-детски сказал Женя. — Наши пистолеты!

— Да нам совсем и не нужны пистолеты. Нас трое, вы один. Никаких шансов, — сказал Евгений. — Отдавайте часы и разойдёмся по-хорошему.

Арехин выбросил последний патрон, и лишь за тем ответил.

— Вы не со своим братом связались, мальчики. Вас не предупредили? Жалко. Вас жалко. Из вас могут получиться сносные писатели. Даже большие писатели, тут я не знаток. На бумаге вы можете сочинить, что отобрали у меня часы, бриллиантовый гарнитур, золотое блюдо, да что угодно. Но в реальности… В реальности у вас два выхода. Первый в дверь на своих ногах. Второй в окно, с переломанной шеей. Выбирайте. Только быстро. После Минвод выбора не будет.

— Шутить изволите, господин хороший — сказал

Евгений с неподдельной злобой. Дошёл до нужного уровня.

Арехин промолчал, только выпустил новый клуб дыма в окно.

Вместо Арехина ответил Михаил Афанасьевич:

— Уходим.

— Но нас трое! — возмутился Евгений.

— И три мышки не справятся с котом. Тем более, с рысью. Уходим. Ответственность я беру на себя. Позвольте один вопрос — обратился он к Арехину.

— Позволяю.

— Почему вы нас сразу — не в окно?

— Потому что мы на одной стороне. Фигуры одного цвета. Вами решили пожертвовать, но эта жертва некорректна. И ещё — я на отдыхе. Но после Минвод отпуск завершиться.

Поезд начал тормозить — они приближались к Пятигорску.

— Нам пора, — скомандовал Михаил Афанасьевич, и гудковцы без лишних слов подхватили баульчики и покинули купе.

Раскат грома, близкий, но ещё не оглушительный, пронесся в небесах.

Арехин закрыл окно. До самой Москвы ничего интересного не будет.

Он положил на столик свои часы, рядом — часы Лачанова. Маячок.

Они шли ровно, минута в минуту. Двое часов — пожалуй, перебор. Свои он подарит доктору Григорьеву. И будет ждать, когда Лачанов пожалует за своими.

Часами не разбрасываются.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Хроники Арехина

Content

Хроники Арехина

1

2

3

4

5

6

7

8

9

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Nota bene