Белая ферязь

Глава 1

Предуведомление

Автор, по своему обыкновению, в который уже раз со всей ответственностью заявляет: всё, написанное ниже — выдумка. Художественное произведение, в некотором роде. Игра ума.

Разумеется, автор и в данном случае много и кропотливо работал с источниками — дневниками, мемуарами, фотографиями, кинодокументами, и так далее, и тому подобное. Посещал города и веси, где происходили события. Беседовал с кандидатами и докторами наук. Но при этом он отнюдь не претендует на создание документального повествования, напротив, автор претендует на создание произведения фантастического.

Насколько ему это удалось, пусть судит читатель.

20 октября 1912 года, Спала, Царство Польское

Новоселье

— Нет, отец Александр, умирать мне рановато. Я ещё поживу, у меня еще много дел, так и передайте Mama и Papa. И остальным тоже передайте: я намерен жить и буду жить. Пусть не надеются сэкономить на подарках к рождеству.

Священника я видел смутно, словно на мне были бабушкины очки, да ещё запотевшие. Но в том, что это священник, и не просто священник, а отец Александр, я не сомневался, уж не знаю, почему. Априорное знание. Нечувствительное.

Священника мои слова обрадовали. Явно. Он произнес молитву (какую именно, не скажу, в молитвах я не силён), подхватил дароносицу, и быстрым шагом удалился. Благую весть отчего же не снесть?

Я остался один, но ненадолго. Спустя минуту вошли доктора. Три размытые фигуры, но я знал — это врачи. Светила. Однако мне и одного сейчас тяжело видеть. Умирать я и в самом деле не собираюсь, и надеюсь, что не умру, но мне требуется покой. И не только покой.

Доктора стали переговариваться вполголоса, обращая на меня внимания не более, чем на индейца Виннету, фигуру которого в полный рост поставили в углу комнаты ради моего спокойствия.

— Господа, — сказал я еле слышно, но они услышали. — Господа, это невежливо — не замечать больного. А если больной к тому же и цесаревич — недальновидно.

— Ваше… Ваше Императорское Высочество, вы… Вы можете говорить?

— Всегда умел, как в возраст вошел.

— Как вы себя чувствуете, Ваше Императорское Высочество?

— Чувствую, что мне нужен покой. Оставьте меня.

— Мы должны осмотреть вас, Ваше Императорское Высочество.

— Вы меня видите. Вы меня слышите. И довольно. Прикасаться ко мне не позволю. Ступайте. Всё — завтра.

Уходить доктора не торопились. Но и подойти ближе не решались. Как-никак, цесаревич явно выразил свою волю — не прикасаться. Оно, конечно, цесаревич, во-первых, мальчик восьми лет, а во-вторых, больной, но он — цесаревич. Вдруг ему станет ещё хуже, и тогда что? И тогда спросят с того, кто нарушил приказ цесаревича. Кто из них самый смелый, и вопреки выраженной воле наследника решится ею пренебречь? А вдруг это ускорило смерть? Остальным будет очень любопытно.

Смелые-то, среди докторов, может, и есть. А дураков нет. Потому, потоптавшись немножко, доктора покинули покой. Доложат Государю, пусть он решает, осматривать или нет.

Доктора вышли — и тут же вошли двое. Мужчина и женщина. Женщина — сиделка, мужчина — дядька. Нельзя же оставлять больного без присмотра. А двое — ещё и друг за другом присмотрят, мало ли что.

Женщина подошла к постели, и посмотрела на меня:

— Не нужно ли чего, нещечко?

— Нет, Груня, — проговорил я еле-еле. Совсем сели батарейки.

— Если что, только скажи, я рядышком, — и она села на высокий табурет. И в самом деле рядышком. В шаге от меня.

Ну, ладно. Такой, видно, порядок.

А дядька остался стоять у двери.

Видел я по-прежнему плохо, да и темно, но все-таки чуть лучше, чем четверть часа назад. Это радует, есть надежда, что зрение наладится. И остальное тоже.

Мне больно. Хоть кричи. Левое бедро горело, и выше и ниже тлело, в общем, ничего хорошего. Но я не кричал. Терпел. Стерпится — слюбится, говорит народ, а народ мудр. Да и не впервой мне — терпеть.

Медленно проступало окружение — так в ванночке с проявителем появляется изображение на фотобумаге. Плёночная фотография — метод старый, почти исчезнувший, но я иногда балуюсь. Баловался.

В комнате полумрак. Через стрельчатые окна света падает чуть: то ли поздно, то ли сильно пасмурно. На столе в трех метрах от меня стоит керосиновая лампа с зеленым абажуром, как у Ильича в Шушенском. Стоит и светит, довольно ярко. Или мне так видится. На потолках шалят купидончики. В комнате множество драпировок. Пахнет керосином, пахнет горящими дровами, сыроваты дровишки-то, пахнет пчелиным воском, и ещё какой-то неизвестный запах. Ага, карболка, подсказывает априорное знание.

Время года? Похоже, осень. За окном — шум дождя, небольшого, унылого.

Место? Зимний дворец? Определенно нет. Александровский дворец? Тоже нет. Это дворец, пусть, но — деревянный.

Тогда где я?

Вдруг сиделка вскочила и склонилась в реверансе. А денщик, напротив, вытянулся во фрунт.

Дверь отворилась бесшумно, и вошли они. Император Николай Александрович и императрица Александра Федоровна. Mama и Papa.

Mama подошла первой, стремительно. Papa медлил, видно, боялся увидеть печальное.

— Alexis! Baby! Sunbeam! Алексей! — от волнения женщина называла меня всеми семейными прозвищами. Или не всеми? — Тебе… Тебе лучше?

— Здравствуйте, Mama и Papa, — поздоровался я еле слышно.

— Конечно, конечно, здравствуй, — нежно, но и нетерпеливо сказала женщина. — Тебе лучше?

Настойчивая.

— Ещё нет, Mama. Но обязательно станет. Мне так сказали.

— Сказали? Кто? Врачи?

— Нет. Там, — и я поднял глаза к потолку. К купидончикам.

— Ты… Тебе… Кто?

— Вы молились… и вот… — я замолчал. Просто не было сил. И не знал, что говорить. Когда не знаешь слов — молчи.

Женщина обернулась к Николаю Александровичу.

— Он услышал! Он услышал! — и заплакала.

Государь мягко отстранил Mama, и сделал шаг вперед. А потом второй. Шел он через силу, словно по грудь в воде.

— Алексей, ты… ты как?

— Живой, Papa. И буду жить дальше. Твёрдое слово.

«Твёрдое слово» для императора что-то означало, потому что он отвернулся — скрыть слезы.

— Плакать не нужно, я же не умер, а совсем наоборот, — сказал я, и соврал. Алексей Николаевич Романов умер. Освободил тело. И мне выдали ордер на вселение. Кто выдал, зачем, почему — не знаю. И что стало с цесаревичем — тоже не знаю. Может, переселился, как я.

Или нет.

— Мы не плачем, — тоже соврала Mama.

— Тогда я буду спать. Долго и крепко, — сказал я, и невежливо закрыл глаза.

Мне больно, я слаб, и мне нужно подумать. Серьезно подумать.

Сквозь сон я едва слышал, как ушли Mama и Papa. Или даже не услышал, а это мне приснилось. Если это, конечно, был сон. Сначала. А затем как-то сразу — утро. То есть я понимал, что между вечером и утром должна была быть ночь, понимал также, что она и была, но не помнил ни снов, ни ощущений, ничего. Возможно, просто отключился, потерял сознание. Как отключается смартфон при разряженном аккумуляторе, не давая тому уйти в абсолютный ноль. По Кельвину. Захотел серьезно подумать, а энергии на это не нашлось.

Ничего, накопится. Медленная зарядка — самая щадящая.

— Просыпайся, барич, — тихо, но внушительно сказал дядька Андрей. — Время.

Я открыл глаза.

Света больше, чем вчера, много больше. Комната стала просторнее. У стены камин, пламя закрыто экраном. В ногах кровати — раскрашенный Виннету, вождь апачей. Из папье-маше? На стенах картины, всё больше пейзажи.

Всё чётко, ясно, полноцветно.

Вот и славно.

Дядька Андрей и сиделка Груня тем временем совершали мой утренний туалет. Судно не золотое, не серебряное, а керамическое. Губка натуральная, морская. Вода тёплая, слегка мыльная, с какой-то умеренно пахучей эссенцией. Рубашка полотняная, до колен. Нога… Мдя… Левая нога от бедра до колена — сплошной кровоподтек. Болезненный. Но центры боли — суставы, тазобедренный и коленный. С другой стороны, болит хоть чуточку, но меньше вчерашнего. Или я притерпелся.

Я ждал завтрака, но вместо него Груня подала стакан воды — и облатку.

— Что это? — спросил я.

— Лекарство, нещечко.

— Какое?

— Немецкое, самое лучшее. Аспирин называется.

— Аспирин — это хорошо. Но я воздержусь.

— Но доктора…

— С докторами, Груня, я разберусь.

Помянешь чёрта — он тут, как тут.

Вошли врачи. Без стука, между прочим.

Теперь их было пятеро. Я их разглядел вполне отчётливо. Обыкновенно дореволюционных врачей мы представляем по Чехову, этакими интеллигентами в пенсне, с бородкой, с умными и добрыми лицами. Эти пятеро тоже выглядели вполне авантажно, но худыми были лишь двое, а трое — весьма упитанны. И без пенсне.

— Ну-с, ваше императорское высочество, как мы себя чувствуем? — сказал самый главный — или самый решительный.

— Немного лучше вчерашнего, Евгений Сергеевич.

— Это радует. И в чём же, ваше императорское высочество…

— Называйте меня Алексеем, как и прежде, — предложил я.

— Хорошо, Алексей. Так в чём же, Алексей, заключается это «немного лучше»?

— Вчера утром я думал, что умру. Собственно, я и умирал. Но сегодня я уверен, что смерть мне не грозит, во всяком случае, в ближайшем будущем. Год, два, три.

— И на чем основывается ваша уверенность, Алексей?

— На чувстве, Евгений Сергеевич, на чувстве.

— Да… — и Боткин достал стетоскоп.

Что бы ему не прийти полчаса назад, когда меня принаряжали? Тогда бы и осмотрел, и выслушал, и понюхал содержимое судна.

— Я не то, чтобы капризничаю, но снова поднимать рубашку — увольте. Мне больно. После каждого осмотра мне хуже. Не буду. Так и запишите в скорбном листе, мол, больной от осмотра отказывается, считая, что лишние движения усугубляют течение болезни.

Доктора переглянулись. Думаю, их смутил не мой отказ, их смутили мои слова. Синтаксис.

— Как вы переносите лекарства? — Боткина запросто не собьешь.

— Плохо. Аспирин в моем случае — средство неподходящее.

— Это почему же, позвольте узнать?

— Потому, что я так чувствую. Похоже, аспирин усиливает кровоточивость, понижает свертываемость крови, которая у меня и без того снижена донельзя. Само лекарство прекрасное, лекарство на века, но вот при моей болезни — совершенно не годится.

— Откуда… Откуда вы это знаете?

— Я уже сказал — чувствую, — с достоинством ответил я. — Нельзя игнорировать собственные чувства.

И тут к врачам подоспело подкрепление. Mama и Papa. Думаю, так и было задумано: сначала доктора меня осматривают, а потом уже родители усмиряют строптивого отпрыска. Если, конечно, он проявляет строптивость. Докторам ведь лучше знать, что такое хорошо, а что такое плохо. Тем более, светилам. Тем более, в таком числе.

Кстати, а почему их так много? Пятеро врачей? Нет, понятно, что я не простой ребенок, я цесаревич, то есть официальный наследник престола, но пятеро? Добавить двух, и будет та самая семёрка, у которой дитя без глаза.

— Что, Алексей, как себя чувствуешь, — нарочито бодрым голосом спросил Papa.

— Чувствую, что нужно брать дело в свои руки, — ответил я. — Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

— Что? — Papa опешил. Его тоже смутил синтаксис.

— Болезнь моя, дорогой Papa, для науки пока — тёмный лес. Не изучила её наука. Плохо знает. И поэтому лечения, несомненно помогающего, нет. Не так ли, господа? — и я требовательно посмотрел на докторов. Конечно, я — маленький мальчик, восемь лет — только-только в гимназию. Но я — цесаревич, будущий император, во мне — кровь самодержцев, привыкших повелевать, казнить и миловать. Взять хоть Петра Великого — он лично и казнил, и миловал. Собственноручно. Так пишут в двадцать первом веке. В любом случае, решительный человек, такому поперек дороги становиться опасно.

И доктора разумно решили не становиться.

— Вы правы, ваше императорское высочество, наука пока не полностью постигла характер заболевания. Но это не только не исключает врачебную помощь, а, напротив, делает её особенно необходимой.

— Я согласен, но лишь отчасти, — ответил я царственным голосом. По мере сил царственным. Как в спектаклях. Пусть видят, что я подражаю сцене. Какое-никакое, а объяснение перемене.

— А именно? — спросила Mama, и спросила странно спокойным голосом. Похоже, одобряет то, что я говорю.

— Милая Mama, представь, что ты приказала хорошему повару приготовить киевский борщ. И он его приготовит, вкусный и полезный, так?

— Допустим, — согласилась Mama.

— А теперь представь, что этот борщ готовят пять хороших, нет, даже замечательных поваров. У каждого свой рецепт, но кастрюля-то одна! Один насыпет ложку соли, другой ложку соли, третий — и так далее. И получится не борщ, а только перевод продуктов.

— Но ты же не кастрюля, Alexis!

— Не кастрюля, верно. Я борщ. И пять поваров, мне кажется, это слишком.

— Алексей, то, что тебе кажется, не должно влиять на ход лечения, — сказал Papa, подпустив в голос строгость.

— Но мне кажется… видится… думается, что пятерых докторов пригласили сюда не сколько для моего лечения, сколько для того, чтобы они написали авторитетное заключение о моей смерти.

Все вздрогнули. Нет, не все — Mama лишь улыбнулась. Не мне, а своим мыслям.

Улыбнулась и сказала:

— Ты не умрёшь, Alexis. Я это знаю.

— Не умру, — согласился я.

— А что ты хочешь? Сейчас?

— Поспать часок-другой. И гурьевскую кашу. Только пусть в неё положат смородину. Чёрную.

Мое пожелание сняло напряжение. Мальчик, он и есть мальчик. Каша для него главное. Гурьевская!

— Хорошо, со смородиной, так со смородиной, — легко согласилась Mama.

И все ушли. Болезнь сына — болезнью, но от царских обязанностей никто не освобождал.

Нет, ушли не все. Дядька Андрей и сиделка Груня остались. Но они из простых, их можно не считать…

И я стал дремать.

Дремать, думать и вспоминать.

Я — Алексей Симоненко, мне семнадцать лет. Было. Жили мы в небольшом городке, я и мама, школьная учительница. Отец погиб пять лет назад, во время аварии на шахте. Тогда двадцать человек погибли. Сначала руководство шахты обещало выплатить кучу денег, поддерживать семьи, но потом раз! И компания обанкротилась. На меня государство выплачивало пенсию по потере кормильца, но это на кефир только и хватает. Хватало.

Остались мы с мамой одни. Через год шахту купила другая компания, но у неё перед нами никаких обязательств не было. Родные погибших хотели подавать в суд, но нам разъяснили, что это пустое дело. Та, первая компания — банкрот, с неё взятки гладки, имущество отошло к государству, и ни копейки у той компании нет, и самой компании давно нет. А новая компания отношения к аварии никакого не имеет. Купила шахту у государства, и добывает уголёк, да. Вот если бы вас сбил и покалечил кто-то на автомобиле, а потом тот автомобиль купил другой человек, купил, отремонтировал, и стал ездить, он ведь ни при чём, другой человек? Ни при чём. По закону. Хотя говорят, что новая компания — это старая, но под иной вывеской, но юридически — новая.

Но это так, не главное.

Главное то, что я, Алексей Симоненко, болен. Вернее, болел. Гемофилией, да. И никаких хороших лекарств от этой болезни и в двадцать первом веке не существовало. Не существует. Что-то я с временами путаюсь. Немудрено. Есть специальные препараты, выделенные из человеческой крови, которые нужно вводить внутривенно, но последнее время, после Большого Штурма, с ними перебои. Всё для фронта, всё для победы, в том числе и кровь, а мы потерпим.

Да и препараты, честно говоря, чудес не делают. С ними лучше, чем без них, но беречься всё равно нужно.

Я и берегусь. Берегся. В школу не ходил. В школе берегись, не берегись, а ушибы неизбежны. Толкнут случайно, или не случайно, или сам ударишься об угол стола, или…

В общем, не ходил.

Да и зачем? Школа у нас всё больше на дистанционке, то эпидемия, то налёты, то ещё что-нибудь. Скоро, говорят, большинство школ будут дистанционные. Единые учителя, единые программы, единые государственные экзамены. Равные условия. Но это впереди, а сейчас для меня мама нашла специальную программу. Частично нашла, частично сама разработала. И я по ней учусь. Учился то есть. Нормально учился.

А ещё я рисую хорошо. И даже зарабатываю этим деньги. Не очень много, но больше маминой зарплаты. Иллюстрирую романы. Есть, конечно, рисовалки на основе ИИ, но у них — «типичное не то». И красиво, и ярко, но — не то. Будто из секондхэнда рисунки, со стоков. А у меня то. Аккурат для этой книги, и только для этой. Во всяком случае, заказов много. Я уже и цены поднимал, всё равно много. Потому приходится читать. Нет, не всю книгу, всю книгу редко, если уж очень захватит, но всё-таки нужно вникнуть в текст заказа. А ещё рыться в энциклопедиях, словарях, справочниках, изучать мемуары, рассматривать альбомы — много чего делать. Чтобы иллюстрация вышла честной. Пишут сейчас про героев, которые после смерти раз — и переносятся в прошлое. Их души вселяются в королей, полководцев или совсем обыкновенных, малоприметных людей — мастеровых, даже мужиков. И они там, в прошлом, меняют историю.

И вот двадцать пятого августа две тысячи двадцать шестого года я сидел за столом, с карандашом в руке, как вдруг — прилёт. Это чтобы не говорить — бомбежка. Бомбёжек у нас нет, какие могут быть бомбёжки, кто их допустит? А вот прилёты случаются.

И прилетело. Прямо в дом. Посреди дня. Хорошо, мама в школе, успел подумать я. И начал умирать.

Умер я быстро, но недостаточно быстро. Не хочу вспоминать.

А потом началось интересное. Оказался я в длинном тоннеле, будто в метро — я был в метро три года назад, когда с мамой ездили в гематологический центр. Ну, не совсем метро — рельсов не было, кабелей тоже. Я стоял и думал: идти, не идти?

И тут впереди свет. Неужели поезд? Нет, не поезд. Просто свет. Не страшный, наоборот, я почему-то успокоился, и даже обрадовался. Об этом я тоже читал, но думал — выдумка. Оказывается, нет.

Но свет меня не принял. Оттолкнул, и я полетел по тоннелю назад, туда, откуда появился. Но не совсем туда.

И вот я весь здесь.

Ах, как бы я хотел стать Гагариным! Или Гайдаром! Или Покрышкиным! Здоровым, сильным, ловким!

Но я — цесаревич Алексей. Был гемофиликом, и остался гемофиликом.

Зато цесаревич. На золотом крыльце.

Как причудливо тасуется колода!

И я проснулся.

Каша, гурьевская каша!

«Кто сей каши не едал, тот и жизни не видал!»

Интермедия

— Да, он изменился, — согласился Боткин, действительный статский советник. — Кризис не прошел бесследно, он никогда не проходит бесследно. Скачкообразное взросление.

— Положим, так. Но откуда у него эти слова — свертываемость крови, например? — спросил доктор Раухфус, хирург, действительный тайный советник.

— От нас. Мы говорим, он слышит. Слова отпечатались в сознании, а теперь он их воспроизводит. Осознанно или нет, это другой вопрос, — ответил Боткин.

— Но предположение, что аспирин способствует усилению кровоточивости, это-то откуда?

— Возможно, кто-то из нас — или других врачей — неосторожно высказал в его присутствии подобное предположение, Карл Андреевич.

— Не имеющее под собой никаких оснований, — уточнил профессор Фёдоров.

— А проверить не помешало бы. Правда, это дело долгое, — сказал приват-доцент Деревенко, и началась врачебная дискуссия из тех, что мало-помалу, а двигают науку вперёд. Иногда.

О том, что цесаревич поразительным образом угадал их роль — написание посмертного заключения — светила в высоких чинах предпочли не говорить вообще. Как знать, может, ещё и придется писать. Собственно, он уже написан, осталось проставить дату и подписаться. Улучшение самочувствия не меняет прогноза, а прогноз, по единогласному мнению, был пессимистичным. Справедливости ради нужно отметить, что каждый был бы рад ошибиться.

В то же время Александра Федоровна говорила венценосному супругу:

— Ты видел? Ты видел, как изменился Sunbeam?

— Ему, кажется, лучше, — осторожно ответил Государь.

— Ему несомненно лучше! И я теперь уверена в благоприятном исходе.

— Знаешь, Аликс, я всем сердцем желаю этого, но не будем торопиться…

— Я знаю, а ты нет. Утром я получила депешу от отца Григория, — и она достала листок бумаги:

«Бог воззрил на твои слезы. Не печалься. Твой сын будет жить. Пусть доктора его не мучат».

— Что ты на это скажешь?

— Что Григорий не рукоположен, и потому звать Отцом его неправильно.

— Ах, какой ты формалист. Ты вникни в суть! Сначала Alexis говорит, что будет жить, что выздоровеет, и что это ему сказали с небес! И тут же Друг посылает нам благую весть. Это совпадение? Разве бывают такие совпадения?

— Хорошо, хорошо, — примирительным тоном сказал Государь. — Но всё же давай немножко подождём.

— И другое: ты заметил, что львёнок становится львом? Как он разговаривает, как он держится, как он осадил всех этих докторов! Настоящий самодержец!

А я, значит, ненастоящий, подумал Николай, но сказал другое:

— Мы, Романовы, такие! «Я еду, еду, не свищу, а как наеду — не спущу!»

— Конечно, — согласилась Александра Федоровна. Но что подумала она, осталось тайной.

Глава 2

17 ноября 1912 года, поезд номер один

Вечернее чтение

— В тогдашнее время, как стали ружья заряжать, а пули в них и болтаются, потому что стволы кирпичом расчищены.

Тут Мартын-Сольский Чернышеву о левше и напомнил, а граф Чернышев и говорит:

— Пошел к черту, плезирная трубка, не в свое дело не мешайся, а не то я отопрусь, что никогда от тебя об этом не слыхал, — тебе же и достанется.

Мартын-Сольский подумал: «И вправду отопрется», — так и молчал.

А доведи они левшины слова в свое время до государя, в Крыму на войне с неприятелем совсем бы другой оборот был, — Papa вздохнул, закрыл книгу, и отложил в сторону.

Мы сидели в гостиной, поезд катил по Виленской губернии, тихо, плавно, гладко. И медленно. Двадцать вёрст в час. Поезд царский, мебель наилучшая, отделка превосходная, но дорога — она для всех дорога. И чтобы исключить раскачивание вагонов на стыках рельс и прочих местах, поезд двигался неспешно. А вдруг вагон качнётся, я ударюсь обо что-нибудь? Нет, это недопустимо.

Да и куда спешить? Здесь уютно, здесь покойно. Едва слышный запах мокрого угля, едва слышный шум колес, едва заметное покачивание — век бы ехал.

«Левшу» мы читали третий день. То есть читал Papa, а все слушали. Mama, ОТМА и я.

ОТМА — это мои сёстры. Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия. Не было ни одной, а тут сразу четыре. И все старшие. Ольге восемнадцатый пошёл, ровесница мне тогдашнему, в двадцать первом веке. Анастасии двенадцатый. А Татьяна и Мария посерёдке.

И все меня любят.

Вернее, не меня, а того самого цесаревича Алексея, которого я подменяю. Сейчас они немного смущены, и смущают их перемены. Я стал активнее, если не физически, какое уж физически, то ментально. Стал подавать голос там, где прежде помалкивал. Стал ненавязчиво, но неуклонно давать знать окружающим, что я не просто маленький мальчик, а наследник престола. В этом вагоне — и в этом государстве — второе по значению лицо. Пока лишь формально, но всё начинается с формы, это вам любой военный скажет.

Papa и Mama объяснили девочкам, что перемены во мне есть следствие болезни, точнее, мучений. Муки-де возвышают, а также способствуют ускоренному взрослению. Так считалось, то есть так считается, здесь и сейчас, в Российской Империи, в одна тысяча девятьсот двенадцатом году. Причем считается теми, кого эти мучения, как правило, обходят. «Война облагораживает солдат и развивает в народе высшие качества» — такое мнение в высших кругах, правда-правда.

И потому ОТМА меня не только продолжают любить, а любят, быть может, пуще прежнего.

Потому что любить-то им больше некого, да.

Вот все говорят «царские дети, царские дети», а я скажу, что нам за вредность молоко… хорошо, лимонад давать нужно.

Ладно я. Меня лелеют, как фарфоровую статуэтку, и в связи с этим круг общения у меня ограничен. Из-за болезни, вдруг толкнут, вдруг я, шаля, упаду, ударюсь, поломаюсь. Но у сестер его вообще нет, общения! Такова система воспитания, утвержденная Mama. Не то, что с простолюдинками, с потомственными дворянками, титулованной молодежью, графинями и княжнами, сёстры видятся крайне редко, а запросто общаться — и вовсе не смеют. Не позволено. О мальчиках и не говорю. Бестужевские курсы? Сорбонна? Даже и не думайте. Не царское это дело. Даже институт благородных девиц казался сёстрам неким заманчивым учреждением, хотя и он по статусу не подходил им совершенно.

— Ну-с, что можно сказать о «Левше»? — спросил Papa. Это у него такой педагогический приём — после чтения разбирать произведение. Анализировать. Для нашего развития. — Какой урок следует извлечь?

Начинать полагалось мне. По морскому обычаю первым высказывался младший, а я был младшим — по возрасту.

— Дорогие Papa и Mama, любезные мои сёстры, — следуя правилам риторики, начал я, но потом сбился. — Урок простой: людям нижних сословий следует учиться, учиться, и ещё раз учиться!

— Это как? — удивился Papa.

— Народные школы, гимназии, университеты. Наши и зарубежные.

— Нет, из чего это следует?

— Левша ведь талант, но талант тёмный, непросвещенный. Не знает основ наук. Блоху он подковал, да. Но тем самым испортил, привел в негодность, поломал. А знай он механику, глядишь, и не стал бы чужих блох переделывать, а занялся чем-нибудь важным.

— Это чем же?

— Да хоть теми же ружьями, Papa. Зачем делать блох? Если вдруг явилась нужда в блохах,

бери любую уличную собаку, на ней блох видимо-невидимо. Всех расходов колбасы на пятачок.

А ружья были нужны и будут нужны.

— У нас сейчас очень хорошие ружья, Алексей, — с гордостью сказал Papa, — ничем не хуже английских.

В ружьях Papa разбирается, знаток. У него их во множестве, и гладкоствольные есть, и нарезные, и охотничьи, и армейские. И стрелок он отменный, ворону бьет на лету. Смешно? Ничуть! Papa объяснил, что застрелив ворону, он спасает дюжину других птиц. Ворона — разоритель птичьих гнезд, пожирает яйца дроздов, зябликов, соловьев и прочих приятных и полезных пташек. Поэтому во многих странах, к примеру, в Германии, уничтожение ворон поощряется, и за каждую убитую ворону даже выдается премия. Небольшая, но достаточная, чтобы окупить расходы на порох и пули.

— Это хорошо, что у нас хорошие ружья. Винтовка Мосина, не так ли? — Papa всячески поощрял мое увлечение военным делом, давал читать справочники, наставления и другие относящиеся до этого дела книги. С картинками.

— Трехлинейная винтовка образца одна тысяча восемьсот девяносто первого года, — ответил Papa.

— Но почему не Мосина, ведь это его конструкция?

— Конструкция вобрала идеи многих — Нагана, Роговцева, другие. С миру по нитке. Поэтому назвали так, как назвали. Капитана Мосина не обидели, не волнуйся, дошел до чинов генеральских, получил Анну и Владимира.

— Я и не волнуюсь, — и в самом деле, с чего мне волноваться? Я знал, что справедливость восторжествует, винтовка обретет имя собственное, орден Владимира дал право на потомственное дворянство, а генерал — это генерал! Как хорошо быть генералом!

Сестрички же мои заметили другое — низкий уровень медицинской помощи. Будь она чуть лучше — жил бы Левша, да жил.

— Хочу заметить, что повесть сия о временах стародавних, — это Mama. — С той поры и школ открыли во множестве, и больницы стали доступными, хотя, конечно, сделать нам ещё предстоит немало — подвела итог она.

Тем и завершила вечер, после Mama говорить было не принято.

В моём купе тишь да благодать. Мебель мягкая во всех отношениях — никаких углов, никакого открытого металла. Это чтобы не ударился ненароком.

Я и не ударяюсь. За прошедший месяц я достиг определенных успехов. Я даже могу снова сам ходить — чуть-чуть, медленно и неуклюже, но ходить. Однако по поезду не хожу, а езжу в кресле на колесах. В инвалидной коляске, то есть. Специальной, маленькой, под мой размер. Чтобы нигде не застревать. Никакого мотора, конечно. Вместо мотора дядька Андрей. Помогает усесться, пристегивает ремнем безопасности (да, такие существуют) — и толкает потихоньку к цели.

И вот я лежу в своей кровати, с одеялами на вате (на самом деле не вата, а невесомый пух, похоже, гагачий), лежу, и готовлюсь заснуть. Основной свет выключил, остался дежурный, светло-красный, как в фотолаборатории. Это чтобы за мной могли присматривать в окошко в двери. Дежурный бесшумно ходит по вагону в мягких кавказских сапогах, и охраняет наш сон. А за мной еще и наблюдает, такая у него функция. А как наблюдать в темноте? Потому и свет. А красный — чтобы лучше спалось. Так считают доктора.

Лежу, лениво думаю.

Там, в настоящем, то есть уже в далеком будущем, я и мама перекопали весь интернет в поисках жемчужных зёрен, сиречь толковых советов: как жить человеку с гемофилией. Кое-что нашли. Диеты, например. При гемофилии не хватает факторов свертываемости крови, в моем случае — фактора номер восемь. Не то, чтобы он не вырабатывается совсем, нет, вырабатывается. Но мало. Иногда один процент от нормы — и это очень плохо. Иногда два-три, тоже плохо, но шансы пожить есть. А иногда пять, а то и десять процентов от нормы — это мой случай, то есть меня из двадцать первого века. У меня-здешнего — не знаю, теперешняя наука еще не может это определять, и долго еще не сможет. Но как бы там ни было, диета помогает держать выработку фактора на максимуме. Ничего особенного, следует есть побольше овощей и фруктов — лук, капуста, морковь, свекла, огурцы, помидоры, яблоки, груши. А мяса, особенно жирного, лучше и вовсе не есть.

И когда я потребовал, чтобы мне варили крапивные щи, и давали гречневую кашу на обрате, Mama заключила, что я решил поститься. Отец Александр провел со мной беседу, мол, болящим дозволяется скоромное и в пост. И доктора считали, что вся сила в мясе.

Но я стоял на своем, согласился только на рыбу и морских гадов — крабов, осьминогов, мидий и трепангов. Понемножку.

Хорошо, ваше императорское высочество, пусть рыба, нехотя согласились доктора. Их, докторов, осталось двое: Боткин и Деревенко. Оба лейб-медики, по старому — работают в «кремлевке». То есть не по старому, а по будущему. В общем, лечат царскую семью. Они, конечно, хорошие доктора. Очень хорошие, внимательные, умные, добрые, но гемофилия для них — как обратная сторона Луны.

Я уже было начал засыпать, как дверь открылась — между прочим, совершенно бесшумно, — и вошла Mama. Посмотрела на меня, пожелала спокойной ночи, поцеловала в лоб — и ушла.

Беспокоится. Переживает. Может быть, даже и любит. В императорских семьях сразу и не поймешь. Там, в Беловежской Пуще, когда я умирал, родители мои ни на день не прекращали приемы, полуофициальные завтраки и обеды, Papa регулярно охотился, Mama встречалась с местной и германской знатью (я уже привык говорить «германский» вместо «немецкий»), сестры затевали любительские спектаклики — в общем, жили обычной жизнью. Корона обязывает.

Но, конечно, беспокоились. А если бы я умер — горевали. Вдвойне. И по сыну, и по наследнику. Ведь по закону, учрежденному императором Павлом, первым своего имени, в случае моей смерти наследовать корону будет дядя Михаил, то есть Михаил Александрович Романов. И случись что с Papa, сестры мои будут не сестрами императора, а племянницами. А Mama — не матерью императора, а так… вдовствующей императрицей. Теряется статус, теряется влияние, из Зимнего, из Царского Села, из Ливадии — съезжать, и в царском поезде будешь не хозяйкой, а бедной родственницей. В самом деле бедной — в сравнении с прежним.

Я спрашивал Papa о разном, он обрадовался моему интересу, и распорядился, чтобы барон Фридерикс просветил меня насчет порядков престолонаследия, и прочих порядков. Барон просветил, а больше просветил его помощник, Людвиг Генрихович Берн. Тоже барон.

С бабушкой, Марией Федоровной, Mama не очень, чтобы очень. Если государем станет дядя Миша, то бабушка по-прежнему останется мамой царя, а вот Mama мамой царя не станет никогда. Нехорошо, да.

Но я постараюсь не умирать.

Жаль, что историю я знаю слабовато. Мама — моя мама двадцать первого века, — учительница иностранного языка, вернее, двух языков, английского и немецкого. С учителями в нашем городке напряженка, вот ей и приходится преподавать оба. Приходилось. Будет приходиться. Историю я, конечно, учил, но в учебнике о царской семье написано скудно. Жил-был царь, а потом взял, и отрекся от престола в пользу брата. А брат Михаил престол не принял, и призвал народ поддержать Временное правительство. И как это может мне помочь?

А никак. Совсем никак.

Ничего, оружие мы добудем в бою, сказал командир отряда, и мы ринулись в бой. Тра-та-та-та-та… — застрекотали автоматы противника.

Спал я, как обычно, без снов. Или я их забываю, сны? Уснул — проснулся. Ночи будто и нет. Но чувствую себя отдохнувшим, а это главное.

Утренний туалет я уже совершаю преимущественно сам. С минимальной помощью дядьки Андрея. Потом семейный завтрак. Нас не балуют, в купе есть не разрешают, здесь завтрак не просто приём пищи, а ритуал.

Я медленно и вдумчиво съел овсяную кашу с изюмом и выпил стакан сока ликерной рябины.

— В одиннадцать часов нас встречают в Вильне, — напомнил Papa. — Ты, Алексей, покажешься в окне, довольно и этого.

— Да, Papa, — ответил я. Конечно, хотелось бы погулять и посмотреть, но — рано, рано мне гулять. Не пришло ещё время.

Но придёт, непременно придёт!

Глава 3

18 ноября 1912 года, Вильна

Пробуждение таланта

— Я думаю, что такой ботинок будет защищать ногу лучше, чем ботинки обычные — сказал я. — И сверху, и снизу, и с боков. И снаружи, и изнутри.

— Как это — изнутри?

— От собственной неуклюжести. В этом ботинке ногу запросто не подвернёшь, нужно постараться. А я стараться не стану.

— Нарисовал ты хорошо. Осталось только сделать. Думаешь, у тебя получится? — спросила Анастасия.

— Почему у меня? В нашем царстве-государстве, чай, найдётся хороший башмачник. Я ему рисунок покажу, объясню, что мне нужно, а уж он сошьёт ботинок по мерке. Не получится — переделает, снова и снова. Но получится, непременно получится.

— Ни у кого я таких не видела, — сморщила нос Мария.

— Ни у кого нет, а у меня — есть! То есть будут! И увидишь, через год такие ботинки станут носить все. Ну, не все, а кто сумеет их пошить.

— Тогда башмачник озолотится!

— Прежде всего, озолочусь я. Запатентую фасон, получу привилегию. Башмачник, конечно, тоже в накладе не останется.

— Тогда тебе не один башмачник нужен будет, а целая мастерская, — рассудительно сказала Мария.

— Верно. Даже не мастерская, а фабрика. Но всё начинается с одной пары ботинок. Вот этих ботинок — я показал на рисунок.

Дело было вечером, делать было нечего, и мы рисовали. Papa, Mama и старшие сестры были в городе, в Вильне. У них-то дело есть, они должны почтить Вильну своим присутствием, для города это большое событие. А мы только в окнах поезда показались встречающим, и довольно. Мы ещё маленькие, нам можно и манкировать такими важными обязанностями, как присутствие на молебне, посещение богоугодных заведений, смотр третьей кавалерийской дивизии и участие в тожественном обеде. Вильна — губернский город, а не какое-нибудь паршивое местечко, сказал Papa, и пошёл укреплять православие. А с ним Mama, старшие сёстры, свита. Тоже укреплять. Потому что Вильна — место непростое, Вильна — место державное.

Спорить не стану, разве можно спорить с Papa? Во-первых, он Papa, а во-вторых, император!

Зато нам было дозволено провести день по своему усмотрению, но чтобы с обязательной пользой, Mama по возвращении проверит. И, конечно, не покидая вагонов.

Ну, я-то понятно, пешеход из меня сейчас аховый, а возить в коляске нельзя по соображениям престижа. Я — будущее империи, и потому никак не должен выглядеть инвалидом. Но почему сестричкам-то не погулять? Местные достопримечательности осмотреть, в кафе зайти, пирожные попробовать? Просто побегать, наконец?

Нельзя! Из высших соображений — нельзя! Тут и безопасность, и величие императорского дома, и Mama не велит.

Нет, одних нас не оставили. С нами постоянно была мисс Робинсон, гувернантка. И где-то неподалеку — дядька Андрей. На всякий случай.

Девочки поначалу просили меня сыграть на балалайке.

Как я понял, Алексей, то бишь, опять я, умел тренькать, и любил это дело, у него была, то есть имеется, детская балалайка, маленькая, мне по размеру. Но способностей к игре я у себя не ощущал совершенно, и потому скорчил жалобную рожицу и пропел «тили-тили, трали-вали, это мы не проходили, это нам не задавали». И тут же выдвинул встречное предложение: давайте рисовать!

— Уж ты нарисуешь, — фыркнули девочки, но согласились.

Достали из тумбочки альбомы, карандаши. Я посмотрел. А что, неплохо сестрички рисуют, очень даже неплохо! Можно даже сказать, хорошо рисуют!

— А где мой альбом? — спросил я.

Девочки опять фыркнули. Оказывается, альбома у меня нет. Не люблю я, оказывается, этого занятия — рисовать. На балалайке играть люблю, а рисовать нет.

Я выпросил листок бумаги, выпросил карандаш, и мы начали сессию.

Настя и Маша (да, наедине я зову их запросто) изображали то, что видели в окно вагона. Вокзал, вернее, его часть, ограду, голые деревья и кусты. Хочется девочкам на волю, у кого что болит.

А я нарисовал ботинки. Берцы. Я их обуваю, когда выхожу погулять. Там, в двадцать первом веке. Не очень часто, да, но выхожу. В берцах ногам безопаснее. И я подумал, что неплохо бы и здесь обзавестись берцами. Из наилучшего материала, и сделанного лучшими сапожниками. Попробовать-то можно?

Изобразил ноги в армейских ботинках, чем удивил сестер. И выбором темы, и качеством рисунка: похоже, я-здешний и в самом деле рисовал скверно. А сегодня нарисовал хорошо.

— Это дедушкин дух во мне проснулся, — сказал я.

— Да, дедушка мог бы стать большим художником, — сказала Анастасия.

Я понял, что она имеет в виду своего, то есть нашего здешнего дедушку, Александра Александровича, третьего своего имени. А я, когда говорил, держал в уме своего дедушку. Тоже Александра, но Павловича. По счастью, совпало.

И теперь мы обсуждаем достоинство обуви с высоким берцем.

— Но ведь некрасиво, — сказала Анастасия.

— Привыкнут — и станет красиво. Их и женщины будут носить.

— Женщины? Куда? Зачем?

— А хоть куда. На велосипеде в них удобнее ездить. По холмам лазить, Ай-Петри штурмовать. Просто гулять по лесным тропинкам, грибы искать. Спортивная обувь.

— Спортивная? Спортивная — может быть, — и вижу, что они уже прикидывают, как оно — ходить в таких ботинках.

— Значит, ты в фабриканты метишь? — ехидно спросила Настя.

— Почему? Фабрикантом я не буду, вряд ли. А патент возьму. Деньги нужны.

— У тебя мало денег?

— У меня их совсем нет.

И в самом деле нет. Не балуют детей в этой семье. Совсем.

— Зачем тебе деньги? У тебя и так есть всё, что нужно. А когда вырастешь… — это Настя.

— У тебя есть деньги, — авторитетно сказала Мария. — На твое имя каждый год поступает сто тысяч. Это я точно знаю.

— Толку-то, если я и пятачка не могу взять.

— Тебе дай волю, ты миллион на пятачки и разменяешь. Подожди, придёт время.

— Время, Машенька, не ждёт.

— Например?

— Помните, Papa рассказывал о храбром капитане Седове, что пробивается к Северному Полюсу?

— Да, помним.

Papa читает нам новости. Дозировано. Те, что не смущают неокрепшие умы, а, напротив, внушают гордость за Любезное Наше Отечество. Одной из новостей был поход Седова, вернее, новостью было отсутствие новостей: от экспедиции давненько не поступало сведений. Никаких.

— Он, его команда в беде. Их нужно выручать. Послать спасательную экспедицию.

— И ты хотел бы в эту экспедицию? — спросила Анастасия.

— Хотел бы, но понимаю, что не для меня экспедиции. Маленький я, таких не берут. И здоровье не позволит. А вот снарядить экспедицию, вернее, дать на это денег — почему нет? Если бы у меня были деньги, конечно.

Мисс Робинсон сидела в сторонке, слушала и улыбалась. То ли своим мыслям, то ли её забавляли взрослые разговоры малыша. А я для нее, как и для остальных взрослых, был малышом. И для сестер тоже, но для них я был малышом умненьким. И страдальцем. Потому «взрослые» обороты их не смущали: они считали, что я подражаю Papa, и всячески это одобряли, я же Наследник.

— И потому я хочу не получить деньги, а заработать. Своим трудом. Если хватило ума заработать, то и потратить ума хватит, решит Papa. Может быть.

— Ты думаешь, что это называется — заработать? — фыркнула Машка, показав на мой рисунок.

— Думаю. Но учтите, это я вам по секрету, — оглянувшись на англичанку и понизив голос, сказал я.

А потом запел:

Имею я пирожных горы

И есть, что есть, и есть, что пить

Но сапоги тачаю споро

Что б тунеядцем не прослыть!

Голосок мой слабый, но в ноты попадаю, слух у цесаревича имеется, не отнимешь.

Сестрички прыснули. Понравилось.

— Откуда это?

И в самом деле, откуда? Интернета, телевидения и радио нет, в театр водят редко, и только девочек, я ещё мал для театра, балаганы вообще исключены, книги и ноты мы получаем только после родительского одобрения, так откуда эта песенка?

— Приснилось, — нашёлся я. — Приснилось, будто пошли мы в театр, а там представление, с песнями и плясками.

— Опера?

— Вроде. Но не всерьёз, а шутейное. Для простонародья.

— Фи, это же низменно!

— Что есть, то есть. Потому нас туда и не водят. Но вот приснилось, что я могу поделать? А если приснилось мне, то это уже не низменно! Мне не могут сниться низменные сны! Я не какой-нибудь Ляпкин-Тяпкин, я великий князь! — закончил я величественно.

И что возразить?

Нечего возразить!

Но вечер тянулся долго, потому что вечер в эту пору начинается рано, часа в три пополудни, в половину четвертого.

И мы продолжили рисование. Сестрички расщедрились, дали мне ещё лист бумаги. Хорошей бумаги. Чтобы такое изобразить? Детское?

Я рос — там — книжным мальчиком. И журнальным. Буквально. Бабушка, мама мамы, тоже была учительницей, и у неё было много книг и журналов. Начиналось всё с «Трех поросят». Бабушка включала радиолу, ставила виниловую пластинку со сказкой, и давала книжку с картинками. Картинки мне очень нравились — большие, красивые, с весёлыми поросятами и злым Серым Волком. И пластинку, и книжку я требовал каждый раз, когда меня приводили к бабушке: папа в забое, мама в школе, меня в детский сад нельзя, а куда? к бабушке, куда же ещё. Так и научился читать.

А когда я научился читать не только про поросят, бабушка стала «прививать хороший вкус». Давать правильные книги. Правильные — в её понимании, в понимании учительницы с полувековым педагогическим стажем. «Мальчик и Жар-птица», «Пашка из Медвежьего лога», «Тимур и его команда», «Кортик» — в таком вот духе.

А ещё я часами рассматривал журналы, «Мурзилку», «Пионер» «Костёр». Их когда-то бабушка выписывала для мамы, а мама обращалась с ними аккуратно, и они все — или почти все — сохранились. Я их рассматривал, особенно картинки. И стал сам рисовать. Ходил в местный Дом Культуры, в изостудию, где мне преподали основы. Потом, после аварии, когда шахта обанкротилась, закрылся и Дом Культуры, городу содержать его стало не по средствам. Но я уже не мог без карандаша и бумаги. Рисовал, тем и избывал гибель отца. Он не был шахтером, он работал на шахте инженером-наладчиком, налаживал всякое оборудование. Оно, оборудование, нередко выходило из строя прямо под землей, там он и налаживал. И в тот день тоже, да.

Отец когда-то выписывал «Технику — Молодежи», и после него осталось десятка три журналов, и я тоже их разглядывал и читал. А потом у мусорного ящика часто находил стопки книг и журналов, находил, и тащил домой. Старые люди умирают, а новым людям старые журналы ни к чему. Всё есть в Интернете!

На самом деле нет. Да и не в этом дело. Просто если ты лежишь на диване с журналом, ты читаешь только этот журнал, и всё. А если лежишь со смартфоном, то скачешь туда — сюда. Статья, положим, найдётся, но тут и новости, и «ВКонтакте», почта, опять «ВКонтакте», на тебя сыплются котики, видосики, а ещё нужно в Геншин поиграть, в Майнкрафт, киношку посмотреть, ютуб, прогноз погоды, воздушная тревога, отбой воздушной тревоги, и ото всюду реклама нагло лезет… Сеанс одновременной игры в Васюках получается. Не люблю.

Из журналов я узнал многое. Не буду себя обманывать, узнал поверхностно, но это лучше, чем ничего. Гораздо лучше. И когда я стал иллюстрировать самиздатовские романы, на автортудей и других площадках, это здорово пригодилось. Ещё и то, что я занимаюсь — занимался? — не живописью, а графикой, работал не на компьютере, а руками. Бумага, тушь, перо. Оно, конечно, не так быстро, как в студиях ИИ, и не так красиво, но некоторым подавай ручную работу. Стиль. Качество.

Ручная работа сейчас и пригодилась.

— Ой, а это что?

На листе бумаги я набросал с полдюжины сцен.

— Это сказка, — я откашлялся. — Английская народная сказка. Жили-были на свете три поросёнка. Три брата. Все одинакового роста, кругленькие, розовые, с одинаковыми весёлыми хвостиками. Даже имена у них были похожи. Звали поросят Ниф-Ниф, Нуф-Нуф и Наф-Наф. Всё лето они кувыркались в зелёной траве, грелись на солнышке, нежились в лужах, — начал я. Пластинку-то помню наизусть, и рассказывал, подражая и в ритме, и в интонациях тому большому артисту, что начитывал текст.

Полчаса мы прожили в сказке. А когда вернулись, Настя сказала:

— Хочу ещё!

Мария, та постарше, понимает:

— Это просто — волшебство!

— Народное творчество, — скромно сказал я. Хотел добавить «низменный жанр», но передумал. Потихоньку, потихоньку нужно знакомить сестричек с литературой, искусством, наукой и техникой.

Тут, наконец, вернулись наши. Немного продрогшие: холодный ветер, дождь… Один Papa весёлый: в офицерском собрании хочешь, не хочешь, а два-три бокала выпить нужно. Papa любит общество военных, и считает, что военные тоже его любят, что они преданы без лести. Может быть, может быть. Но, помнится, когда двое штатских явились к нему, Государю и Верховному Главнокомандующему, прямо в ставку, с требованием отречения, никто — никто! — не сказал «государь, прикажите повесить эту сволочь».

А должны были сказать.

Ладно, то будет после революции. Великой Октябрьской? Нет, кажется, февральской. О февральской революции мне бабушка книжек не давала. И о царской семье я знаю, нет, знал, куда меньше, чем о Семье Ульяновых. Был царь, вечно пьяненький слабовольный подкаблучник, была немка-царица, были какие-то дети, Алексея и Анастасию ещё упоминают, а остальных редко.

Теперь-то я знаю больше. Papa вовсе не подкаблучник, просто за детей отвечает жена, так здесь и сейчас принято. Выпивает бокал вина, ежедневно, за обедом — за исключением постов, а постов здесь преизрядно. Но в бокале вина — небольшом, и налитом не доверху, граммов восемьдесят, — врачи и в двадцать первом веке беды не видят. Сестры живут скромно, у любой девчонки «среднего класса» двадцать первого века нарядов побольше будет.

Знаю больше, а узнаю ещё больше. Со временем.

Я медленно засыпал в своей царской постели в своем царском купе. За царским окном царского поезда проплывала царская Россия. Огромная. Разная. Сейчас спящая в ночи.

Если вам дороги жизнь и рассудок, не будите спящую Россию!

Пусть Россия немножко поспит.

«Нам не страшен серый волк, серый волк, серый волк!»

Глава 4

Попытка спасения полярной экспедиции Георгия Седова — одна из линий «Белой Ферязи». Для тех, кого интересует, что происходило в Реальной Истории я помещаю этот материал, впервые опубликованный в 2009 году в журнале «Компьютерра».

Кому же это не очень интересно — смело могут пролистнуть. В романе история пойдет другой тропинкой.

Попытка Подвига

Что есть подвиг? Какова цена подвига? Чем можно платить за подвиг?

Вопросы задавать легко, отвечать на них сложнее, особенно если общество подсказок и намеков не дает. Или дает, но кажется, что подсказки те не вполне верные. Когда есть директивные указания партии ли, правительства или господствующего образа мыслей — другое дело, но время директивных указаний еще не пришло. Вот и делай, что хочешь, делай, но помни — держать ответ за свой ответ придется тебе и больше никому.

Легко открыть словарь и посмотреть: «Подвиг есть деяние во благо людей, сопряженное с риском для благополучия, здоровья и самой жизни сие деяние свершающего». Но другой словарь даст другое определение подвига, а третий — третье. Политические, религиозные, классовые и расовые факторы вносят поправки порой самые противоположные, и если вчера за совершенное деяние награждали, то завтра вполне могут за то же самое покарать. И наоборот.

Потому отвечать на вопросы я не буду. Просто рассмотрю случай, произошедший сто с лишним лет тому назад. О нем слышали многие, но лишь в общих чертах. Истина же, как и дьявол — в деталях.

Одна из самых трагических страниц в истории полярных путешествий — это полюсная экспедиция Георгия Седова. В литературе, посвященной русским исследователям, Седову отводится особая роль, роль человека, бросившего вызов обстоятельствам и отдавшего своей цели самую жизнь. Героизм полярников ярок и несомненен, но именно яркость слепит и мешает рассмотреть пристально, каковы же причины, приведшие экспедицию к ее трагическому исходу. Только ли равнодушие царского правительства, как принято считать в отечественной историографии советского периода?

Личность Георгия Яковлевича Седова привлекательна и колоритна. Такие натуры являются миру для того, чтобы показать — всему есть место в этой жизни, даже тому, что в романах выглядит неправдоподобной выдумкой. Но жизнь богаче романа.

Обреченный, казалось бы, на беспросветную нужду уже тем, что родился в бедняцкой многодетной семье, Седов сызмальства и гусей пас, и побирался, и голодал. Лишь в четырнадцать лет Седов переступил порог церковно-приходской школы — до той поры он оставался неграмотным!

Но целеустремленность, настойчивость, энергичность, умение добиваться задуманного сделали чудо: десять лет спустя Седов произведен в поручики по Адмиралтейству и направлен в Гидрографическую экспедицию Северного Ледовитого океана, где вскоре становится помощником начальника экспедиции. Отзывы руководства о нем самые лестные: « Всегда, когда надо было найти кого-нибудь для исполнения трудного и ответственного дела, сопряженного иногда с немалой опасностью, мой выбор падал на него, и он исполнял эти поручения с полной энергией, необходимой осторожностью и знанием дела» — пишет непосредственный начальник Седова генерал А. И. Варнек. Запомним этот отзыв.

В русско-японскую войну Седов достойно командовал миноноской на Дальнем Востоке, а по окончании войны вернулся в экспедиционную службу Адмиралтейства, исследовал Каспий, Колыму, Новую Землю.

Именно после картографирования Новой Земли, по свидетельству жены Седова, В. Май-Маевской, Седов начал постоянно говорить об экспедиции на Северный Полюс. Говорить со знакомыми, сослуживцами, журналистами. Одновременно с этим он пытался убедить начальство о необходимости того, чтобы Северный Полюс открыли именно русские люди. Но начальство сочло, что России более необходимы точные карты Каспия, и его вновь отослали на Юг.

Скандальный спор между Робертом Пири и Фредериком Куком о приоритете открытия Северного Полюса повлек новый всплеск интереса к полярным исследованиям. Поскольку ни Кук, ни Пири не могли привести совершенно неопровержимого доказательства достижения цели, возникли сомнения — что, если на Полюсе не побывал ни один из них?

И 22 марта 1912 года (здесь и далее даты по «новому стилю») Седов подал обстоятельную докладную записку начальнику Гидрографического управления А. И. Вилькицкому. В ней он настаивал на том, что честь открытия Полюса должна принадлежать русскому народу, русским людям. Жена Седова вспоминает, как писалась эта записка: ночами просиживал капитан за расчетами, то разговаривая сам с собою, то сжимая голову, а то и ударяя кулаком по столу. Мало, очень мало времени было у Седова: он непременно хотел, чтобы экспедиция отправилась именно в этом, 1912 году.

Причина тому проста: приближался великий юбилей, трехсотлетие царствования дома Романовых, и Георгий Яковлевич не без оснований полагал, что желание преподнести Полюс в качестве подарка встретит понимание в высоких сферах.

Но положительно оценивая саму идею организовать полюсную экспедицию, начальство Седова не торопилось слепо утверждать план капитана. При Гидрографическом управлении создали специальную авторитетную комиссию, которая резко раскритиковала план Седова, оценив его как непродуманный и авантюрный. Стартовой точкой отправления полюсного отряда Седов выбрал Землю Петермана, которой, как уже давно было известно, на самом деле просто не существовало. Если же отправляться с Земли Франца-Иосифа, то отряду в оба конца придется идти 1700 верст, а с учетом дрейфа льдов — гораздо больше. Подобный поход под силу лишь отлично подготовленному крупному отряду. В распоряжении Пири было 250 собак, пять вспомогательных отрядов, а последний, полюсной, состоял из шести человек. Седов же намеревался идти к Полюсу втроем, с сорока собаками, никаких вспомогательных отрядов его план не предусматривал вовсе. Нагрузка на собаку рассчитывалась в пятьдесят килограммов, а на человека — в сто пятьдесят!

К тому же Седов назначил срок выхода экспедиции на первое июля 1912 года, что представлялось совершенно нереальным.

На все замечания Седов отвечал, что полюс будет непременно достигнут. Его спросили, на чем основывается его уверенность, какая гарантия, что ему удастся осуществить задуманное?

Моя жизнь, отвечал Седов, она — единственное, чем он может гарантировать серьезность попытки.

Подобный ответ ошеломил членов комиссии. Полярная экспедиция — серьезное, ответственное предприятие, а не авантюра, достойная клуба самоубийц. План Седова был категорически отвергнут.

Тогда Седов обратился к общественности: всем миром снарядим полюсную экспедицию! Одновременно с этим он подал прошение о переводе из «предавшего» его Адмиралтейства во флот. Прошение удовлетворили, и Седов меняет серебряные погоны на золотые. Ему представили двухлетний отпуск с сохранением содержания для осуществления похода к полюсу частным порядком. Удивительно? Нет, если знать, что замысел Седова горячо поддержал Николай Второй. Объявили подписку, складчину, и государь, подавая пример верноподданным, пожертвовал на оснащение экспедиции десять тысяч рублей (в переводе на золото высшей пробы — семь килограммов).

Уж больно привлекательны для самодержца слова Седова: «Кому же, как не нам, привыкшим работать на морозе, заселившем Север, дойти и до Полюса? И я говорю: полюс будет завоеван русскими!». Седов объявил свою экспедицию национальным предприятием. Всё будет русское! и поставщиками будут только русские!

Создается комитет по подготовке экспедиции, во главе которого встает крупный издатель, совладелец популярнейшей газеты «Новое Время» Михаил Суворин (отец, знаменитый Алексей Суворин, доживает последние дни, но тоже интересуется экспедицией). Пожертвования наполняют кассу предприятия — кто дает сотни рублей, кто копейки. Пример государя заразителен. Будь у комиссии хотя бы несколько месяцев, собранную сумму, вероятно, удалось бы умножить, вписать свое имя в список пожертвований, список, который открывает государь, лестно и купцу, и фабриканту. Но времени собрать деньги нет — арктическое лето коротко, каждый день задержки для Седова нестерпим. Он пересматривает план: число собак должно возрасти до 60, а количество груза на одну собаку уменьшиться до 38 килограммов. Но при этом Седов полагает, что корму на одну голову достаточно 250 граммов в сутки, что для рабочей собаки в условиях заполярья грозит неминуемой смертью от истощения.

23 июля 1912 года (о, времена! о, темпы!) удается зафрахтовать парусно-паровое судно «Святой мученик Фока». «Фока» должен доставить полюсный отряд Седова на Землю Франца-Иосифа и вернуться в Архангельск.

Знакомство команды с Седовым привело к тому, что многие моряки бегут с корабля, предпочитая остаться на берегу. Срочно нанимают первых попавших под руку матросов.

На борту «Фоки» установили радиоаппаратуру, но не сыскалось добровольца-радиста. Морское же министерство посылать радиста приказом отказалось — слишком высок риск!

В море «Фока» вышел только 27 августа 1912 года — поздно, слишком поздно, короткое арктическое лето на закате.

И лишь теперь Седов решил проверить, насколько хорошо оснащена экспедиция. Преимущество было отдано отечественным поставщикам. Что ж они поставили? Каптернамусом — уже в море, когда ничего исправить нельзя! — назначают врача П. Г. Кушакова. Тот в ужасе пишет в дневнике: «Искали все время фонарей, ламп — но ничего этого не нашли. Не нашли также ни одного чайника, ни одной походной кастрюли. Седов говорит, что все это было заказано, но, по всей вероятности, не выслано… Солонина оказывается гнилой, ее нельзя совершенно есть. Когда ее варишь, то в каютах стоит такой трупный запах, что мы должны все убегать. Треска оказалась тоже гнилой». Да, поставщики-патриоты не упустили случая нажиться, но разве когда-нибудь было иначе? Взять что Крымскую войну, что японскую, что иные…

Прямая обязанность начальника экспедиции — тщательная, скрупулезнейшая проверка всего, имеющего отношение к походу. Никаких мелочей на пути к Полюсу нет и быть не может. Почему пренебрег проверкой Седов, которого, вспомним, прежде характеризовали как человека надежного, «с необходимой осторожностью и знанием дела»?

Молчит история, не даёт ответа…

15 сентября под 77 градусом северной широты «Фока» встретился со льдами. Путь на Землю Франца-Иосифа оказался отрезанным. Седов отдал приказ: повернуть на Новую Землю и там зазимовать. План трещал по швам. «Фока» не был рассчитан на зимовку, у экипажа отсутствовала теплая одежда — ею был обеспечен только полюсной отряд.

Но Седова это нисколько не смутило. Энергия фонтанировала из Георгия Яковлевича, он заряжал ею подчиненных. На зимовке все, включая офицеров, занимались физической работой, многие читали, музицировали: у экспедиции не было достаточно теплой одежды, качественных продуктов, утвари, специального снаряжения, но зато имелось пианино, граммофон и книги: « Я прочел всего Байрона, Шекспира, даже Дюма, Бальзака и других. По вечерам, если пройтись по каютам и посмотреть, то увидишь сплошное чтение книг. Для музыки были определенные часы. Можно было играть от двух дня до десяти вечера. Визе оказался прекрасным музыкантом и играл самые хорошие вещи по нотам, которые он привез с собой»(из дневника Седова).

Но обстановка постепенно накалялась, Конфликт капитана «Фоки» Захарова с Седовым принял остроту почти убийственную, и к началу лета 1913 года случилось невероятное: Захаров и еще пять человек покинули корабль и отправились по льдам на юг, в Архангельск. Считалось, что идут они за подмогой, сообщить о бедственном положении экспедиции. Но чтобы судно покинул капитан, причина должна быть экстраординарная.

Седов решил переименовать корабль: вместо «Святого Фоки» он назвал его «Михаилом Сувориным» во славу издателя «Нового Времени». Подобная угодливость не делает чести никому, тем менее можно было ожидать ее от офицера Флота. Задеты чувства православных. Среди матросов ропот: они лишились небесного покровителя и заступника.

Наконец, корабль освободился из ледяного плена. Угля оставалось на два дня хода. Большинство ездовых собак погибли. Офицерский состав экспедиции заявил: шансов на успех нет никаких. Во имя спасения корабля, а, главное, людей, необходимо попытаться вернуться в Архангельск. Свое заявление офицеры занесли в вахтенный журнал и подписали все до единого.

Седов отверг ультиматум и отдал приказ — «Курс на норд!»

И здесь, наконец, Седову повезло: пустив на топливо все, что горит, подняв паруса, «Суворин» добрался-таки до острова Гукера архипелага Земли Франца-Иосифа.

Вторая зимовка (1913 — 1914) оказалась нескончаемым кошмаром. Экипаж повально страдал от цинги, в каютах лежал лед, а ели «кашу и кашу — самое неподходящее питание для полярных стран»(из дневника В. Ю. Визе).

Но Седов непреклонен. На 15 февраля 1914 года он назначает выход к полюсу. «В решение Седова никто не может вмешаться. Существует нечто, организовавшее наше предприятие. Это нечто — воля Седова»(из дневника Н. В. Пинегина).

В поход к полюсу Седов отправился физически немощным и почти сразу же стал «пассажиром». На долю матросов Линника и Пустошного приходилось, помимо прочего, заботиться о Седове, беспомощно сидевшем, а то и лежавшем на нартах. На стоянках, чтобы не замерзнуть, жгли примус, и запасы керосина таяли на глазах. Невозможность достигнуть в таких условиях Полюса была очевидной, но Седов упорно приказывал двигаться на север, сверяясь с компасом, не повернут ли матросы назад. Матросы слепо повиновались тяжелобольному командиру и продвигались все дальше, с каждым переходом уменьшая и без того крохотные шансы на возвращение.

Пятого марта 1914 года, на восемнадцатый день похода, Георгий Яковлевич Седов умер.

Наваждение кончилось. Матрос Линник в своем дневнике пишет: «Раз в жизни в ту минуту я не знал, что предпринять и даже чувствовать, но начал дрожать от необъяснимого страха».

Матросы похоронили Седова на острове Рудольфа, но еще три дня им понадобилось, чтобы обрести собственную волю и принять решение о возвращении. В упряжке оставалось 14 собак, керосина — на пять готовок. Через десять дней они вышли к кораблю…

Лето четырнадцатого года оказалось жарким: над Европой занималось пламя Мировой Войны, и патриотам было не до бесславной экспедиции. С криками «Ура!» они расхаживали по улицам, предвкушая быструю и решительную победу русского оружия.

Анализируя причины провала экспедиции Седова, нельзя не придти к выводу: это была попытка с заранее негодными средствами. Георгий Седов утратил присущие ему прежде обязательные для руководителя свойства: предусмотрительность, ответственность, трезвомыслие, расчет, контакт с действительностью. Вместо этого Седов обрел возможность заражать своими идеями людей, воодушевлять их на лишения, самопожертвование, подвиг. Все это свидетельствует о глубоком разладе, который, вероятно, начался в душе Георгия Яковлевича во время его первой экспедиции на Новую Землю. Да и сам он в откровенной беседе с товарищем называл свой поход к полюсу «безумной попыткой» Но противиться силе, влекущей его к Полюсу, Седов уже не мог…

Такая вот история.

Выводы?

Практические выводы сделал Папанин. Его работа по подготовке и осуществлению ледовой экспедиции «СП-1» есть пример хорошего организаторского труда.

Выводы же иные каждый должен делать сам.

Глава 5

26 декабря 1912 года, Санкт-Петербург

Премьерная лихорадка

— Посмотрите, он боится Волка, — засмеялся Ниф-Ниф (Настя).

— Он боится, что его съедят! — воскликнул Нуф-Нуф (Маша).

— Никаких волков нет, он просто трус! (хором)

Но Наф-Наф продолжал строить дом, укладывать камни один на другой (Татьяна возила по столу три упаковочные картонки розового цвета, водя над ними мастерком).

Ольга заиграла на фортепьяно, и Настя с Машей запели:

Нам не страшен серый волк, серый волк, серый волк!

Где ты бродишь, глупый волк, старый волк, страшный волк!

И стали танцевать — в розовых платьицах, в поросячьих масках, в коричневых шапочках с ушками. Эх, ух!

Теперь мой выход.

Я вышел на сцену. Не знаю, как поросятам, а мне было страшно. Всё-таки публичное выступление.

— Я злой и страшный серый волк, я в поросятах знаю толк — прорычал я, и потряс бутафорским ятаганом, картонным, безопасным.

Вид у меня, конечно, необычный. Сверху волчья папаха с хвостом, на лице — маска волка. Костюм серого бархата с большими красными пуговицами. Налокотники и наколенники, выкрашенные «золотой» краской. И, наконец, чёрные берцы, мой триумф и моя трагедия.

Обувь вышла удачная. Хорошо облегает ногу, не мешает, легкая, удобная. Но…

— Вы хотите, чтобы я сделал вам ботильоны? Но ведь это дамская обувь, — сказал мне Матвей, мой несостоявшийся бизнес-партнер.

Я не стал заказывать обувь у обувщика двора Орхипенко. Во-первых, дорого. И обувщики, и портные, и прочие поставщики дерут с нас три шкуры, а я крайне ограничен в средствах. Во-вторых, сам Орхипенко давно только мерку снимает, а основную работу выполняют подмастерья. И я попросил дядьку Андрея поспрашивать, нет ли у него среди знакомых толкового сапожника, молодого, работящего, и чтобы руки золотые и голова светлая. Есть, как не быть, ответил дядька Андрей, и привел Матвея. Нет, это дело непростое — привести мастерового во дворец, но и не очень уж сложное. Mama спросила, чем мне не угодил Орхипенко, на что я честно сказал, что дорого берёт. У Матвея выйдет не хуже, но втрое дешевле. И Матвей будет стараться изо всех сил, а Орхипенко уже сжился с ролью незаменимого, и работает без огонька.

Mama порадовалась моему ответу. Росла она, по меркам Зимнего, в условиях скромных, даже стеснённых, но считала это плюсом, а не минусом. И потому дочерей своих, а моих сестер тоже не баловала. Младшие донашивали за старшими, и роскошей не знали. Mama держалась классики, новомодных веяний не одобряла, потому сёстры о ботильонах ничего и не знали. И когда Матвей рассказал мне о них, я поначалу огорчился: такой бизнес-план лопнул. Нет, мои берцы не совсем дамские ботильоны, отличия есть. Но не такие и разительные, чтобы прямо бежать и патентовать. Ботильонов, вероятно, множество видов.

Я просто указал на отличия — каблук, носок, вставки, но отличия эти революционными не были. Просто — детали. Сделаем, сказал Матвей. И сделал. С третьей попытки. Не такое это простое дело — угодить Наследнику Престола. Но в результате угодил. Легче и удобнее тамошних, в двадцать первом веке которые. Точно по моей ноге, самые лучшие материалы, и, конечно, умение и старание.

Я было хотел договориться с Матвеем, мол, я ему буду поставлять клиентов, желающих носить «ботинки цесаревича», за что Матвей будет отстегивать мне процент, но вовремя устыдился. Не царское это дело! Императорская фамилия и без того живет за счёт трудящихся, пусть и трудящиеся поживут за счет императорской фамилии, хоть немножко. Для начала один трудящийся. Или два.

Точно так же я нашел мастера игрушек — через дядьку. Китайца, настоящего китайца! Китайцы из папье-маше могут сделать всё, что захотите. Он и сделал наколенники и налокотники. Как у хоккеистов двадцать первого века. Легкие, удобные, и довольно прочные. Заказал я сразу по дюжине пар. Не только для нашего спектакля, но и для повседневной носки. Без «золотой» окраски. Потому что голеностоп, коленный и локтевой суставы — самые уязвимые места человека вроде меня. Нет-нет, а и заденешь коленкой или локтем стул, стол, или дверь. Но я и над этим работаю.

Спектакль двигался к финалу. Мы его показали вчера на домашней ёлке, зрителями были Papa и Mama. Полное одобрение. Ещё, думаю, и потому, что наш спектакль — оригинальный. Сами сочинили слова, сами сочинили музыку, сами придумали костюмы — ну, не таланты ли?

А когда мы поднесли им книжку, рукописную, с рисунками, восторгам не было предела, и восторгам, думаю, искренним. Я рисовал живность — поросят и волка, сёстры — полянки, цветочки, лужицы, облака, деревья, домики. Из соломы, из веток, и из кирпича. Дом Наф-Нафа вышел — чистый Нойшванштайн, только небольшой. Очень мило. Текст писали Ольга и Татьяна, Ольга прозу, Татьяна — песенки. У них красивый почерк. У младших он, почерк, ещё гуляет, а у меня так и совсем куролапий. Я же там, в двадцать первом, от руки пишу крайне редко. То есть писал. И не пером, а шариковой ручкой или карандашом. Ни нажима, ни волосяных линий.

Никаких угрызений совести по поводу плагиата я не испытываю. Во-первых, честно объявил, что это — по мотивам английской народной сказки. Во-вторых, Михалков просто пересказал американский мультфильм, а художник этот мультфильм перерисовал, нарядив поросят в мужицкую одежду, и дав Нуф-Нуфу вместо еврейской скрипочки русскую балалайку.

И ничего, прошло.

Пусть теперь Дисней будет плагиатором!

История шла к концу. Я пытался влезть в трубу — то есть я никуда не лез, а просто поднимал руки, приговаривая «на штурм, на штурм!», но тут поросята обстреляли меня конфетти, и волк с позором ухромал прочь.

Волк из леса никогда, никогда, никогда

Не вернется к нам сюда, к нам сюда, вот!

Поросята пели и плясали, а Ольга — ведущая — подвела итог:

— По военной, серый Волк, не ходи дороге! Кто протянет руки к нам, тот протянет ноги!

Бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию.

Выступали мы у бабушки, в Аничковом дворце. На ёлке. Публика самая избранная: бабушка, вдовствующая императрица, Mama и Papa, тётя Оля, то есть великая княгиня Ольга Александровна, тётя Ксения с мужем, великим князем Александром, великий князь Николай Николаевич с супругой, принцессой Анастасией, другие великие князья с семьями, плюс приличествующее число фрейлин высшего разряда. Большой Романовский Сбор.

Было отчего мандражировать.

Но ничего, я выстоял.

И, под занавес, сюрприз.

Мы стали в линию, сняли маски, и спели прощальные куплеты:

Мы вам спектакль разыграли

В нём было множество затей

Мы поросяток обожаем

Как будто собственных детей!

Мы показали представленье

Ах, это просто загляденье,

Эх, это просто наслажденье,

Ух, это просто объеденье!

И девочки стали плясать. Танцам их обучает лучший танцмейстер империи, мсье Жуанвиль, и обучает хорошо. Потому зрелище получилось достойное.

Поплясали, и снова пение:

Эй, старики и молодые,

За то, что мы творим добро

Гоните ваши золотые

И не забудьте серебро!

Мы показали представленье

Ах, это просто загляденье,

Эх, это просто наслажденье,

Ух, это просто объеденье!

Да, я воспользовался культурными достижениями двадцатого и двадцать первого века. Самое обыкновенное дело. Когда Робинзон отбил у дикарей Пятницу, он применил достижения своего века — огнестрельное оружие. А песни и сказки — это же не порох и пули.

Песни сильнее. Когда идут вместе с порохом и пулями.

Представление завершилось, и мы убежали переодеваться.

То есть девочки — переодеваться. Поросячьи костюмы великим княжнам вне сцены носить не подобает. А мне можно, я маленький, мне всего восемь лет. И потому я с важным видом сидел на стуле, и величественно кивал в ответ на приветствия. Почему бы и нет? В иерархии отечественной знати я иду сразу после Papa, и все великие князья должны к этому привыкать. Они, конечно, думают, что я умру. Не умер осенью — умру весной. Или следующей осенью. В общем, умру прежде Papa.

Нет, я не боялся, что меня нарочно кто-то подтолкнёт, чтобы я ударился, да посильнее. Нужды в этом нет никакой. Papa в полном здравии, ему сорок пять будет весной, и, не случись ничего непредвиденного, он может царствовать ещё лет тридцать. Или даже больше, как австрийский император. За это время я успею умереть многажды. И тогда наследником станет кто-то из них, из Великих князей. Прежде им считался дядя, Михаил Александрович. Но неравный брак резко снизил его шансы, он стал изгоем, и его нет ни в Аничковом дворце, ни в Петербурге, ни в Российской Империи. Где-то во Франции. Я не уточнял, да и вряд ли мне бы сказали. Значит, возросли шансы остальных. А я, что я? Глупенький мальчишка, которого можно только немножко пожалеть.

Пожалел козёл капусту, как же.

Пришло время обеда. И меня сажают за детский стол. Меня! Наследника! Сестриц, даже Анастасию, вместе со взрослыми, а меня — за детский.

Ну, что ж. Вы сами этого хотели!

И я, в нарушении всех правил приличия, стал рассказывать Миле, Фанни, Кэти, Никки и Пете, моим сотрапезникам за детским столом, историю маленькой княжны Бэлы, жившей с отцом-князем в замке неподалеку от Тифлиса…

— Я знаю, это на Кавказе, — перебил меня пятилетний Петя, но остальные его зашикали, не мешай!

— На Кавказе, — согласился я. — Мама маленькой княжны как-то поехала верхом по узкой горной дороге, но смирная лошадь вдруг заартачилась, и вместе с наездницей прыгнула в пропасть. Отец погоревал-погоревал, да и женился снова. Мачеха княжну невзлюбила, и отцу пришлось построить для дочки маленький деревянный домик в уголке сада, где княжна и жила со своим единственным другом, собачкой Афочкой. Однажды разыгралась страшная буря, ветер сорвал домик с места, поднял в воздух и унёс далеко-далеко, в страну Швамбранию, где до сих пор живут колдуны и волшебники. Домик летел долго, и маленькая княжна уснула. А домик упал на злую волшебницу Гингему, и раздавил её — крак-крак!

И когда княжна Бэла проснулась, то увидела: домик окружили маленькие люди, жевуны, славный добрый народец. Они пришли поблагодарить Фею Убивающего Домика за избавление от злой волшебницы, и стали просить её принять Корону Страны Жевунов.

Но девочка хотела домой, и тогда мудрая старушка сказала, что помочь ей может только Волшебник Изумрудного Города, а город тот находится в центре Швамбрании, и ведет туда дорога, вымощенная желтым кирпичом, ведёт через страшные леса и высокие горы, но тот, кто смел и добр, непременно дойдёт.

Девочка не испугалась. Жевуны собрали ей корзинку с едой, показали путь, и долго-долго махали вслед широкополыми шляпами с бубенчиками на полях, такая там была мода.

Тут обед закончился, и пришло время разъездов.

— А дальше? Что было дальше? — спрашивали Мила, Фанни, Кэти, Никки и всезнайка Петя.

— Дальше были необычайные приключения. Встреча со Страшилой, с Железным Дровосеком, с Трусливым Львом и королевой мышей Раминой… В другой раз расскажу, — пообещал я.

Когда будет другой раз? А вот и посмотрим.

Хоть и зима, но живём мы не в Зимнем дворце, а в Александровском, в Царском Селе. Да и почему не жить? Место тихое, спокойное, воздух чистый, парк огромный. А Петербург, он рядышком.

И мы вернулись в Царское Село. Поездом. По императорскому пути, построенному специально для императорской фамилии. Царскосельская дорога, по которой ходили общедоступные поезда — отдельно, а Императорская — отдельно, вот как! И, конечно, императорский состав, обыкновенно в четыре вагона. Больше и не нужно, езды всей меньше часа. Собственно, в поезде мы уже дома. Ну, почти дома. Можно расслабиться, надеть халат и шлёпанцы, улечься на диван и читать газеты. Шучу. Papa и Mama всегда одеваются самым тщательным образом, и с нас, детей, требуют того же. Только у себя в спальне можно позволить вольность в одежде, да и то лишь до определенных пределов.

Но газеты Papa читает, пусть и сидя. Он вообще много читает. Газеты, журналы, книги, но больше всего — деловые бумаги, документы, сводки, приказы. Царская работа: прочитать, понять, и, где необходимо — принять меры. Мне кажется, что Papa слишком уж вникает в мелочи, и за деревьями не видит леса. Будь Государем я, завел бы толковых секретарей, чтобы фильтровали бумажные потоки. Государю вовсе не обязательно знать о производстве в штабс-капитаны поручика Эриванского полка фон Грубена. Произвели, и произвели. А Papa знает.

И сильно это помогло в революцию?

Я смотрел в окно вагона на заснеженные поля, на огни вдали, на лошадок, везущих дровенки с присущими им мужичками, смотрел и думал, что скверно я знаю историю любезного Отечества. Вот как-то вдруг раз! и Февральская революция! Вчера ещё было тихо и спокойно, а сегодня — долой! И как дружно-то, как смело, как мило! Либерте, эгалите, фратерните!

Оно, конечно, замечательный лозунг, и я только за. Душой и сердцем. Но что вышло, что вышло-то?

А ничего хорошего не вышло. Ни для кого. И менее всего для императорской фамилии. Воля ваша, а я не хочу умирать в подвале под крики закалываемых штыками сестёр.

Не дождётесь.

Ведь если я здесь, должен же быть в этом какой-то смысл!

— Что-то ты, Алексей, бледный какой-то, и дрожишь. Не замерз ли? — это Ольга.

— Да, немножко.

Настя посмотрела на термометр, что висел на стене купе:

— Восемнадцать градусов!

Здесь, в вагоне, можно и температуру узнать, и скорость поезда, и пройденный путь. Только помнить, что температура по Реомюру, скорость — в вёрстах в час, а путь и вовсе в сухопутных милях.

Восемнадцать по Реомюру — это двадцать два по нашему, по Цельсию. Знаю, потому что в моей спальне тоже восемнадцать. Вполне комфортная температура. Но почему я дрожу? Неужели грипп? Не хотелось бы.

Мне подали плед, я закутался, и, кажется, стало легче.

— Мне бы попить чего-нибудь.

В поезде есть буфет, нельзя императорскую фамилию оставлять без пропитания даже на час. И быстренько-быстренько мне принесли бутылку сельтерской воды. Хорошая вода, приятная, вкусная.

Я привстал, посмотрелся в зеркало. Бледный? Скорее, красный. Но не очень красный. Слегка.

Наконец, мы прибыли на вокзал, опять не простой, а царский. Исключительно для императорской фамилии. Роскошь? Но зато движение по обычной ветке не перекрывается, людей из обычного вокзала не выгоняют, у них своя дорога, у нас своя.

Во дворец мы ехали в авто. Маленькая автоколонна, два Ролс-Ройса и один Делано-Бельвиль. Автомобиль не роскошь, а средство передвижения!

— Что ты сказал, Алексей? — это Mama, встревожена. Щупает мой лоб, слегка успокаивается.

— Быстро едем.

— Едем? Мы уже приехали!

Я осмотрелся. И в самом деле, я в своих покоях. Две комнаты, вот мои покои во дворце. Спальня и гостиная. Это ещё шикарно, у сестер две спальни на четверых.

— Я задремал. Устал. Волновался сильно.

Мне стали мерить температуру. Градусник сунули в рот, пришлось молчать.

Молчу.

Доктор Деревенко посмотрел на результат, и остался доволен.

— Типичная премьерная лихорадка, ваше императорское величество.

— Премьерная?

— Да. У выдающихся артистов в день премьеры нередко наблюдается озноб, слабость, иногда даже повышается температура. Чем больше талант, тем выраженнее премьерная лихорадка. Господин Шаляпин так весь горит. Но проходит бесследно на следующий день. Некоторые считают, что подобная встряска идёт организму на пользу, что-то вроде проветривания. Утром я посмотрю его, но уверен, что всё будет хорошо.

Уверенность доктора передалась и Mama.

— Но мы можем чем-то помочь бэби?

— Покой. Клюквенный морс. И ничего более. Ночью я проведаю пациента, но лишь для подтверждения диагноза.

Вот и славно. Хотя переболеть гриппом в легкой форме, может, и неплохой вариант. Потом придет испанка, а у меня уже иммунитет!

Здесь ведь прививок почти нет. Ни от кори, ни от коклюша, ни от гриппа. Болел я корью, нет? Я хотел спросить Владимира Николаевича, но не успел. Уснул.

Глава 6

12 января 1913 года, суббота, Царское Село

Думать быстро, бегать медленно

— Да, ma tante, — сказал я. — Непременно. Как можно без разрешения?

— Вот и умничка, — ответила великая княгиня Ольга Александровна.

Я попросил тётю помочь, и она помогла — нашла издателя для «Трёх поросят», обсудила условия, проверила проект договора. Тётя из Романовых одна из самых работящих, трезвомыслящих, и знает реальную жизнь.

Осталось утвердить псевдоним, и утвердить его должен Papa. Собственными именами мы подписываться не можем, это не принято. My uncle Константин Константинович (тоже, разумеется, великий князь) свои поэтические и драматические произведения подписывает инициалами «К. Р.», но если мы все пятеро подпишемся инициалами, получится абракадабра. А. Р. О. Р. Т. Р. М. Р. А. Р. Др-др-др-др, так мой названный друг Коля играет в машинки. Коля — это сын доктора Деревенко, которого родители определили мне в друзья. Решили, что мне нужен друг. Ему шесть лет, мне восемь. Я буду командовать, он подчиняться. Такая вот комбинация.

Мы — это я и сёстры. Сёстры внесли в окончательную редакцию сказки немалые добавления, переложили ля-ля-ля на ноты, сочинили песенку Волка и музыку для танцев. Я не против, дух времени сегодня, в двенадцатом году двадцатого века, мне ещё чужд, а для успеха сказки он необходим.

«Барон А. Отма» — предложил я, сестры согласились, но окончательное решение — за Papa.

То, что мы делаем, конечно, не секрет. Какой может быть секрет во дворце? Зачем, Алексей, тебе это нужно, спросил давеча Papa. Во-первых, ответил я, хочу, чтобы все дети нашей великой державы узнали эту сказку. Одобряю, сказал Papa. Во-вторых, вся прибыль, полученная от продаж, пойдет на спасательную экспедицию, выручать капитана Седова и его товарищей. Тогда, в Спале, я пообещал: если выживу, сделаю всё, чтобы им помочь. Кому обещал, спросил Papa. Себе, ответил я. Одобряю, во второй раз сказал Papa. Но если дело в этом, ты можешь снарядить экспедицию на собственные средства, я дам разрешение. Нет, Papa, я хочу, чтобы как можно больше людей в этом участвовали. Весь народ. Потому на книжке и будет надпись, куда пойдёт прибыль, пусть знают: покупая книжку, они делают доброе и нужное дело.

Одобряю, в третий раз сказал Papa. На том вчерашний разговор и закончился, и я думаю, что барон А. Отма получит путёвку в жизнь. А нет, тогда пусть псевдоним придумывает Papa.

Планов у меня громадьё. Да только что может восьмилетний мальчик, даже если он — цесаревич?

Вот, к примеру, хотелось бы перевести в швейцарский банк миллион рублей в золотом эквиваленте, подстелить соломки. На всякий случай. У меня есть миллион рублей, это я знаю наверное, но распоряжаться им до совершеннолетия нельзя. Хорошо хоть, цесаревич признается совершеннолетним в шестнадцать лет. Но шестнадцать мне исполнится в двадцатом году, а революция когда была? То есть будет? В семнадцатом, то-то. Вообще, тут всё сложно. Тётю, к примеру, принято звать по-французски, ma tante, а дядю по-английски, my uncle. Почему? Так уж заведено. Кем, когда, почему? Заведено, и всё.

С языками в семье у всех хорошо. Для Mama родные немецкий и английски, по-русски она говорит с акцентом, но — говорит. Дома мы все говорим по-русски. Стараемся говорить. Ещё Mama говорит по-французски, но отлично или нет, не могу судить. Papa тоже знает английский, немецкий, французский, а ещё датский. Бабушка у нас датчанка. То есть для Papa она не бабушка, а мама, вот и выучила нечувствительно. Многие ли российские властители в двадцать первом веке будут знать четыре иностранных языка? А туда же, пишут, что Papa был недалеким туповатым солдафоном, а то и вовсе алкоголиком.

Хотя армией Papa интересуется, что есть, то есть. Любое нововведение старается опробовать на себе. С полной выкладкой сделать двадцативёрстный марш? За милую душу. Проверить на себе, хорошо ли кормят солдат? Легко! Приедет в полк, и проверит. Винтовку с закрытыми глазами и разберёт, и соберет, нормативы по стрельбе выполняет на отлично. Приёмы штыкового боя знает превосходно. Умеет читать топографические карты, знает основы военной тактики. Думаю, что из него получился бы хороший капитан, даже полковник, каким он, собственно, и является. Слуга стране, отец солдатам. Хотя всё это — теории. Я-то армии не знаю. Мне, тамошнему, семнадцать лет. Было. И я к службе негоден, и потому не готовился совершенно. Откуда мне знать, как оно на самом деле в армии. Тем более, до революции.

А теперь под руководством Papa навёрстываю. Взвод, рота, батальон, полк… Я ведь шеф многих полков, и у меня множество парадных мундиров. Что значит шеф? Это вроде почётного гражданина города. Какая польза? Можно носить красивые мундиры! Сёстрам нравится, он ведь тоже шефы… шефини. Да что шеф полка, я — атаман всех казачьих войск! Что тоже пустой звук. Был бы я настоящим атаманом, то в семнадцатом году гаркнул бы на заявившихся требовать отречения депутатов: в нагайки эту сволочь! И никакого отречения!

Далее. Я бы не прочь купить поместье. Небольшое, как чеховское Мелихово. На нашу семью. Со скромным трёхзвёздным комфортом. Но не под Москвой, а в Финляндии, в пригороде Хельсинки, то бишь Гельсингфорса. Пришёл семнадцатый год, а мы в домике. Хорошо? Отлично! Стоит такое поместье двадцать пять тысяч, а что поприличнее — пятьдесят. Самое-самое — сто, но это уже пять звёзд. Мне, цесаревичу, вполне по карману. Но маленький я, слишком маленький для покупки недвижимости. Петушок на палочке — вот предел мечтаний, но и петушка не дают купить, вредно для зубов. А зубы для гемофилика… ой, не надо.

Поэтому я решил зайти с другой стороны. Говоря языком двадцать первого века, я хочу создать у населения позитивный образ царской семьи. Особенно позитивный образ царских детей. Население что думает о царских детях? Население о царских детях ничего не думает, у населения иных забот хватает. А социалисты и анархисты всех мастей изображают нас избалованными донельзя плохишами, живущими привольно и беззаботно: хочешь — пирожное, хочешь — мороженое, а в перерывах между обжорством мы хлещем кнутами крестьянских малышей, топим в прудах маленьких собачек, бросаем в грязь недоеденные булки с изюмом, в общем, бесчинствуем.

Но когда люди, прежде всего дети, узнают, что «Три поросёнка» — это наш текст, наши рисунки, наши ноты, и что мы делали это бескорыстно, всё до копейки отдали на спасение полярников, отношение, глядишь, и изменится. У детей. Которые вскоре станут молодежью, топливом революции. «Три поросёнка» — это же на всю жизнь книжка. Барон А. Отма? В России всё секрет, но ничего не тайна, это ещё Ломоносов открыл. Узнают, узнают, кто такой этот барон. Узнают, и проникнутся. А мы, может, на поросятах не остановимся. Я много детских книг помню!

Когда тётя Ольга уехала, я продолжил занятия. Французский язык мне преподает господин Жильяр, для меня — Пётр Андреевич, или мсье Пьер. Не француз, а швейцарец, швейцарцы, считает Mama, более основательны, им можно доверять. Французский — первый иностранный язык, с которым я должен освоиться, немецкий и английский будут позже. Незадача, да. Английский и немецкий я ведь знаю. Не сказать, чтобы отлично, разговорной практики в двадцать первом веке у меня особо не было, но читаю свободно, фильмы смотрю в оригинале, чатюсь. Французский же в двадцать первом веке язык не из важных, и я с ним совершенно незнаком. Но здесь и сейчас это язык международного общения. Меньше, чем в прошлом веке, когда Лев Толстой страница за страницей наполнял «Войну и Мир» русским французским, сейчас в моде другой Толстой, Алексей, но всё ещё в силе. И я учу, стараюсь.

Мсье Пьер, похоже, человек неплохой, но я с суждениями не тороплюсь. Я ведь не знаю, убили его вместе с нами в том подвале, или нет. О подвале я стараюсь не думать. Если думаю, особенно долго, особенно представляя, что и как, то становлюсь больным. Бьёт озноб, накатывает слабость, видения появляются всякие… На следующий день прихожу в норму, так то на следующий. Потому тут же стараюсь из подвала выскочить. Представляю взлетающую в космос ракету, или тираннозавра, бегущего по городу, или подводный замок Энцелада. Из виденных когда-то фильмов.

Здесь тоже есть кино, но, во-первых, без звука, его заменяет пианист, а во-вторых, черно-белый экран, и качество примерно на двести сорок строк, максимум на триста шестьдесят. Вот, я уже отвлекся.

Два часа занятий прошли быстро, Пётр Андреевич умеет увлечь. Мы читаем Жюля Верна. «Дети капитана Гранта» книга немаленькая, но мы потихоньку, потихоньку. Читаем и обсуждаем. Идёт ли речь об акулах, Пётр Андреевич рассказывает о морских чудовищах, идёт ли о паровых машинах — он и о паровых машинах сообщает очень дельные сведения, а уж знания географии у него обширнейшие. Он повесил на стену классной комнаты большую карту мира, и сказал, что по ней мы будем следить, где сейчас находится экспедиция по спасению капитана Гранта.

И следим, да. Какова природа, какие народы, какие государства, и чем они славны. Интересно.

Учителя у нас замечательные. И учат всерьёз. Читают лекции, что непонятно — объяснят просто и доходчиво.

Однако спрашивать нас, оценивать, ставить отметки не имеют права. И становятся от этого не сколько учителями, сколько обслугой в области образования. Что не есть хорошо, мне так кажется. Однако мсье Пьер держится иначе. Швейцарец, а швейцарцы от рождения не подданные, а граждане. В отличие от. В присутствии Mama и Papa титулует меня как положено, но без них зовёт коротко: mon prince.

Но.

Но французский язык, которому он меня учит — это язык литературный. И язык великосветских салонов. А мне нужен язык улицы. Я знаю о жизни послереволюционных эмигрантов позорно мало, не думал, не гадал, что может пригодиться, но, помнится, все эти князья работали таксистами да швейцарами. Тут бы язык улицы и пригодился. Хотя что я, какой из меня шофёр? А что бы я смог?

Книжки писать. Артелью. Барон А. Отма и компания. Я и сестры сочиняли бы детские книги — я бы вспоминал прочитанное в прошлой жизни, сюжетный стержень, а они бы вокруг него лепили фактуру. А для взрослых книг позвал бы Алданова, Бунина, Набокова, и мы бы сочиняли не бессмертные произведения, а коммерческое чтиво. Халтурку. Но прибыльную. Не только на французском, а и на английском. Прежде всего на английском. Я бы опять давал сюжеты, а они, мастера слова, превращали их в сериалы. Эркюль Пуаро? Нет, надворный советник Пронин-Знаменский, потомственный дворянин, а ныне частный детектив. Бэтмэн стал бы помещиком Нетопырским, и так далее. Русского будет чуть-чуть, легкий налёт, не больше. Люди любят читать о себе. Американцы об американцах, французы о французах.

Что-нибудь да выстрелит, и количество непременно перейдет в качество. Ведь что помешало, то есть помешает нашим литературным гигантам? То, что они старались поразить Запад виртуозностью, тонкостью сюжета, проникновением в недра загадочной русской души, и тому подобным. И это ценили, ценили знатоки, несколько десятков или сотен человек. А ради поддержания штанов лучше давать простую, но завлекательную продукцию. Для миллионов. Литературную шаверму.

— Задумались, mon prince? Если не секрет, о чём?

— О судьбе писателя во Франции, — честно ответил я.

— Да, об этом можно думать и думать, — согласился мсье Пьер. И предложил продолжить чтение дома. Если мне, конечно, интересно. Домашние задания вообще-то не положены. Но развлекательную книжку почему не почитать?

Читать я буду, со словарём Макарова. Но вечером. Сейчас же время прогулки. Мой спаниель Джой любит гулять. И я с ним тоже.

Я опасался, что собака меня не примет, заподозрит подмену, ан нет, ничего подобного. Я же телесно прежний Алексей, та же ДНК, тот же запах. А привычки, что привычки. Не так они и поменялись.

Помимо Джоя, гуляю я с дядьками, дядькой Андреем и дядькой Климом. Они не просто дядьки, они телохранители. То есть буквально хранят мое тело. Не от злоумышленников, откуда в нашем парке злоумышленники. Хранят от ушибов, от падений, от царапин. Чуть что, берут меня на руки — перенести через опасное, на их взгляд, место. Бегут рядом со мной. То есть бегали. Прежний Алексей был мальчиком резвым, бегучим и прыгучим. Я — нет. Я не бегаю, не прыгаю, хожу по гладкому. Выучился за семнадцать лет. Корейский метод: думай быстро, делай медленно. Доказано наукой: при уменьшении скорости движения на двадцать процентов количество травм снижается втрое! Для больного гемофилией просто замечательно, отличная новость. И поэтому я передвигаюсь неспешно, жесты мои плавны и величественны, как в рапид-съемке. Как результат, я не спотыкаюсь, не падаю, не задеваю ветки. Дядькам нравится — и бегать не нужно, и подопечный целёхонек. Помимо прочего, это и премия в пятнадцать рублей каждому в конце месяца. А пятнадцать рублей сейчас, в двенадцатом году, это, конечно, не корова, но тоже неплохие деньги. За год выйдет сто восемьдесят, так вот сто восемьдесят — это и корова, и лошадь, и на гусей хватит! Капитал! И это только премия, жалование гораздо выше. Преданность, подкрепленная материально, оно надёжнее. И если бы вдруг в парк проникли злодеи, думаю, дядьки грудью бы встали на мою защиту ещё и потому, что я — источник их благополучия, курица, несущая золотые яйца.

Приучаться к корейскому методу приходилось долго — там, в двадцать первом веке. Тотальный контроль за телом, однако. Сначала трудно. А потом привык. Здешнему мне пришлось начинать сызнова, восьмилетнее тело порывисто и нетерпеливо. Но навык нарабатывается много быстрее, чем тогда, в двадцать первом веке. По наезженной лыжне идти легче.

Сёстрам, удивившимся перемене, я сказал, что осознал: царям бегать и прыгать невместно, поскольку на плечах царских великий груз, держава, которую никак нельзя потрясать. Ну, и вскользь — что ещё ручки-ножки болят, от прежнего.

Они и в самом деле болят, но меньше, нежели месяц назад, и куда меньше — чем два. Через месяц-другой, глядишь, боль и совсем уйдёт. Если не будет новых травм. Вот я и берегусь. Плюс берцы, наколенники, налокотники. Дома я хожу в матросской форме, длинных и широких штанах и просторной куртке. У настоящих матросов форма из грубой парусины, а у меня — бархат. Ну, да мне по вантам на лазать, не порву. А жаль. Что не лазать жаль, а не то, что не порву.

А наружная одежда вообще скрывает всё.

Я продолжил курс на оригинальность, и попросил построить мне ферязь. Почему ферязь, удивилась Mama, зачем тебе ферязь — после того, как узнала, что это такое. А Papa, напротив, просветлел лицом, и три дня ходил, улыбаясь. Ферязь была любимой одеждой нашего предка, Алексея Михайловича, которого только за скромность звали Тишайшим, а так он был — ого-го! Не хуже Петра Великого, но без петровских крайностей и перегибов. Papa увидел в моём желании добрый знак. Перекличку эпох. О чем и поделился с Mama. И теперь я гуляю в ферязи итальянского белого вельвета, подбитой соболем. Легко, тепло, оригинально. И не видно наколенников и налокотников.

Но долго я не гулял: мороз стоит нешуточный, а мерзнуть мне не стоит. Каламбур. И Джой придерживался того же мнения: сделал дело — домой смело!

Воротились во дворец.

Подали мой полдник: свекольный сок пополам с морковным. Выпил маленькими глотками, прислушался: протеста не вызывает. Значит, на пользу. Витамины, витамины, а я маленький такой.

Теперь можно приниматься за творчество. Сестрички подарили мне на Рождество альбомы Canson — отличная французская бумага для рисования. И карандаши, «Conte» и «Koh-I-Noor Hardtmuth». Рисуй, Наследник, на здоровье.

И я рисую. Мелкая моторика у нынешнего меня пока не очень хороша, как, впрочем, и крупная. Одно дело — мультяшные поросята и волк, совсем другое — гиперреализм. А мне нужен именно гиперреализм. Но ничего, я же иду проторенной лыжнёй. Скоро, скоро всё настроится. Иллюстрирую «Тайну двух океанов» Адамова. То есть это там — Адамов, а у нас — барон А. Отма. Нет, не факт, что возьмёмся, но изобразить-то я могу? Подводную лодку Российского Императорского флота «Мста», подводный дредноут на электрическом ходу. Друзей спасаем, врагов топим. Мы такие!

Но только взялся за карандаш, как вошла Mama:

— Alexis! Идём! Тебя хочет видеть отец Григорий!

— Кто?

— Отец Григорий! Наш Друг!

Глава 7

12 января 1913 года, суббота, Царское Село

Думать быстро, бегать медленно (продолжение)

Ну вот и отец Григорий пожаловал!

Опять, как назло, о Распутине я знаю чуть. Больше по роману Пикуля, который когда-то бабушка подарила папе, и который стоит на книжной полке там, в будущем. Стоял. После прилёта ведь начался пожар…

Роман я прочитал, потому что читал его папа, но, признаюсь, успел подзабыть.

Вроде бы Распутин — это какой-то авантюрист и шарлатан, которого тайные враги России умело внедрили в царскую семью. Там, то есть здесь, он втёрся в доверие и стал манипулировать Николаем Вторым, и Александрой Фёдоровной в своих интересах, а больше — в интересах тайных врагов державы. И мало что манипулировать, он и скомпрометировал их самым гнусным образом. Но это прежде они были Николай Второй и Александра Фёдоровна, а теперь это Papa и Mama. И что мне делать? Бегать и кричать, что это жулик, проходимец, что гоните его вон? Так ведь кричали. И бабушка, Мария Фёдоровна, и дядя, Николай Николаевич, люди куда более авторитетные, нежели восьмилетний мальчик. Но толку не было. Это первое.

И не факт, что он на самом деле жулик, в романе можно всякое написать. В романе и Papa недалёкий слабовольный простофиля, не способный без шпаргалки двух слов связать. Ну нет, я-то знаю, Papa доверчивым простачком не выглядит, его на козе не объедешь.

Mama — другое дело. Печально сознавать, но Mama у нас не вполне соответствует высокому званию Российской Императрицы. Дуется на весь свет, а зачем? Сестер моих превратила в затворниц, живущих в клетке, и даже не золотой клетке, а зачем? Зачем лишать девочек радостей юности — подружек, прогулок, украшений, нарядов, балов, шоппинга и всего прочего? С какой целью? С простой: она молодость провела бедной родственницей в чужой стране, и даже не при чужом дворе, а на задворках, вдали от столицы. Пусть и дочки знают, что не всё в жизни намазано мёдом.

Но они-то не на чужбине, они не бедные родственницы, они у себя дома, они великие княжны, они по рождению Романовы, а не Гессен-Дормштадские. Зависть, зависть к собственным дочерям. Мне так кажется.

— Хорошо, Mama, — смиренно сказал я. — Отец Григорий? Он духовное лицо? Архимандрит? Игумен? Священник?

— Нет, но…

— Простой диакон? Ничего, на диаконах Русь держится, — я взял альбом, карандаши. — Я готов, идём, Mama.

Mama хотела было меня то ли одёрнуть, то ли поправить, но я повернулся, и вышел в коридор. В спину говорить Mama не станет, не так воспитана.

Официальных посетителей, всяких министров и генералов, Papa принимает в кабинете, а неофициальных, обычно родственников и свойственников, чаще в Угловой гостиной, куда я и пошёл.

Ан нет, не угадал, нужно было идти в гостиную Кленовую. Симптом, однако. В Кленовой гостиной встречаются не просто с родственниками, которых у нас во множестве, но с теми, кого Mama и Papa считают друзьями, того достойными.

Значит, и Распутин причислен к таковым. Ну-ну.

Угловая мне нравится больше, она светлее. Но свет — он критичен для тех, кто работает с красками, где важна цветопередача. А карандашные рисунки можно и в Кленовой делать.

Вошёл, Mama за мной. У окна, спиной к свету, сидит бородатый мужик весь в чёрном, чёрной толстовке и черных же штанах. Сидит, и не думает вставать. Может, мне и ручку ему поцеловать?

— Голубчик, ты уже приготовился? — подошел я к мужику. — Как там тебя? Григорий? Хорошо, Григорий, сидишь ты верно, почти правильно. Только к свету нужно сидеть не спиной, а лицом, чтобы я мог разглядеть тебя как следует. Потому пересядь, голубчик, вот на этот стул, — и я указал Распутину его место.

Тот не спешил пересаживаться, посмотрел на Mama. Я не стал дожидаться её реакции, взял мужика за руку.

— Ты не робей, не робей, Григорий. Я не страшный, я Волк только понарошку, а на самом деле я хоть и строг, но милостив, — и потянул его к нужному стулу. Говорил я напыщенно, величаво, как и положено мальчику, играющему роль Очень Важного Лица. Но ведь я и есть Очень Важное Лицо!

Распутину пришлось пересесть, а как иначе? Он лишь улыбнулся снисходительно, мол, дети есть дети, поиграем в детские игры.

— Молодец, Григорий. Руки положи на колени, и смотри на меня, — я сел напротив него. — Только смотри так, будто не меня видишь, а себя, будто я — это зеркало, большое зеркало, и только. В комнате ты, зеркало, и больше ничего нет.

Распутина слова заинтересовали. Не этого он ждал от малыша.

— Так и сиди. Я буду говорить, я, когда рисую, часто говорю, но тебе отвечать не обязательно, меня ведь здесь нет, — и я начал набрасывать лицо Распутина. Нет, не гиперреализм, но что-то вроде.

— Скажу по секрету: рисовать человека сродни волшебству. Проникаешь внутрь человека. Не в кишки, а в душу. А это для государя очень важно, знать, кто с тобой рядом. Нет, я не художник, я только учусь, но кое-что вижу. Ты ведь сибиряк, Григорий? Вижу, сибиряк. Сибиряки — замечательные люди, смелые, настойчивые, уверенные. Это их порой и подводит, кажется такому, что он Бога за бороду схватил, что теперь он хозяин своей судьбы. Тебе сколько лет, Григорий? Постой, не говори, дай, сам рассмотрю. Лет сорок пять, или около того. Но из-за бурной жизни выглядишь старше. Многое повидал, да, — я говорил, и продолжал рисовать. — Побывал ты в переделках, и стало тебе страшно. Страшно, что вся жизнь пройдёт в мелкой суете, в борьбе за кусок хлеба, а ты чувствовал, что ты — особенный, что есть в тебе то, чего нет в других. И решил: а поеду-ка я в город Санкт-Петербург, там самое мне место! И надо же — оказался в палатах царских! Любой другой бы задрожал, а ты нет. И правильно, чего дрожать, пусть другие дрожат. Одного не пойму… ну-ка, Григорий, голову чуть выше! Или уже устал? Не пойму, с чего бы ты, мирянин, себя отцом величаешь? Церковь этого не любит, совсем не любит. Нет, нет, не отвечай (Распутин и не думал отвечать), я ведь не в осуждение, я понимаю — хочется казаться солиднее. Ты подобен тому ефрейтору, который в трактире приказывает величать себя «господином штабным писарем». Но вдруг в трактире уже сидит господин штабной писарь? Ты, братец («братцами» Papa называет нижние чины, мастеровых, вообще простой люд, ну, и мне, значит, можно), ты помни: здесь не тайга, здесь столица. Здесь, братец, такие коркодилы водятся — оглянуться не успеешь, а они тебя уже проглотили, и ты весь, с ручками и с ножками, в звериной утробе. Стерегись, — так я болтал, а руки работали. И, несмотря на несовершенство мелкой моторики, результат мне нравился, даже удивлял. Прибавил я, и здорово прибавил! Страдания ли тому причиной, новый опыт, или гены цесаревича? Гены у него, то есть у меня, возвышенные, что есть, то есть.

— И потому помни, что врагов у тебя во множестве, бо зависть человеческая границ не имеет. Всё, я закончил, спасибо, Григорий, — и, повернувшись к Mama, добавил по-французски:

— Mama, распорядись, пожалуйста, чтобы этому доброму человеку дали три… нет, даже пять рублей! А я прилягу немного, устал.

Сказал, сложил альбом, и пошел к выходу. У двери обернулся:

— Русским царям доступно многое. Я пока не царь, но… Должен предупредить тебя, братец: стерегись гусей! От них тебя ждет опасность великая!

Сказал, и увидел, что и Mama, и Распутин переглянулись с облегчением: мальчонка, он и есть мальчонка, важничает, интересничает, но не стоит принимать всерьёз его слова. Гусей, как же! Видали мы гусей, видали и едали.

Я и сам не знаю, отчего ляпнул пророчество. Легло вдруг на язык.

Поднялся к себе. Вот ещё одна опасность — лестница. И мои комнаты, и комнаты сестёр на втором этаже дворца. Оно, конечно, невелик путь, и если идти медленно, вреда никакого, а всё же нехорошо.

Пришёл, и в самом деле уснул. Устал очень. Со стороны — подумаешь, карандашом по бумаге водишь, это ведь не дрова колоть.

Не дрова.

И потому проснулся я к обеду, а обед здесь поздний, в двадцать первом веке его бы считали ужином.

И за обедом явственно ощущалось напряжение, исходящее от Mama. Она смотрела на меня только когда думала, что я этого не вижу, но стоило мне взглянуть ей в лицо, притворялась, будто я ей вовсе не интересен. Более того, будто меня здесь и вовсе нет.

Что ж, я этого ожидал.

Взаимоотношения внутри императорской фамилии — дело сложное. Архисложное, как любил, вернее, любит говорить один политик. Глава императорской фамилии Papa, с этим никто не спорит, а вот за второй номер идёт битва. Бабушка, Мария Фёдоровна, считает вторым номером себя, она ведь мать Императора. А Mama — себя, она ведь жена Императора. И это не просто битва. Например, бабушка не отдает Mama драгоценности Короны, что для Mama и обидно, и унизительно. Тут ведь как? Тут ведь так: у членов императорской фамилии есть собственность личная, принадлежащая им безраздельно, и есть собственность служебная. Вот этот дворец, как и прочие — собственность служебная, и принадлежит Papa поскольку, поскольку он император. И знаменитые драгоценности императорской фамилии тоже служебные, принадлежат Империи, а не лично им. Бабушка лучшие из них не передала новой Императрице, а держит при себе, показывая тем самым, что она выше в иерархии.

Но я думаю, это неправильно. Я думаю, более того, я уверен, что номер два — это я. Потому что я, и никто другой, буду следующим императором. Теоретически, конечно. Если доживу. Спрашивать напрямую я не спрашиваю, но читаю исторические книги. Собственно, акт о престолонаследии Павла Первого на то и направлен, чтобы всякие жёны и матери не могли перехватить трон. Он, Павел, Первый своего имени, испытал это на себе.

Но я — маленький. Восемь лет — это восемь лет. Вот меня всерьёз и не воспринимают.

Значит, что?

Значит, нужно сделать так, чтобы воспринимали. Времени на раскачку у меня мало. Совсем мало. И потому следует не избегать выяснения отношений, а, напротив, стремиться к ним.

Обед у нас без изысков. Сегодня куриный супчик с вермишелью, пожарские котлетки или паровые тефтельки на выбор, варёная картошка и яблоки на десерт. Мне вместо супчика подали крем Дюбари, а вместо котлет — осетрина флорентин. То бишь суп из цветной капусты и рыбу со шпинатом. А на третье свекольный сок пополам с морковным. Мой любимый цвет, мой любимый размер. Я сам составляю своё меню. В двадцатом веке не осетрина, а минтай, а так то же самое. Почти.

Ужин прошёл в прохладной обстановке.

По окончании Papa сказал, что ему нужно со мной поговорить.

Ну, вот и пошел процесс…

Разговор имел место быть в Малой библиотеке.

— Алексей, Mama сказала, что ты был непочтителен с отцом Григорием, — начал Papa.

Mama, сидевшая рядом, скорбно поджала губы, мол, да, увы, непочтителен.

— Отцом Григорием? Разве Григорий — духовная особа, разве он рукоположен?

— Он в этом не нуждается, — сказала Mama.

— Это вы так решили, Mama? — отныне и впредь я с Mama на «вы». — А что думает Русская Православная Церковь?

— Тебя кто-то настраивает против Григория Ефимовича! — сказал Рара. Ага, не отца Григория, а Григория Ефимовича. Уже лучше.

— С чего бы это? Просто я хочу ясности и порядка. Алексей Михайлович, мой далекий пра, говорит… говорил, что чин призван управлять и утверждать крепость любого дела наравне с честью и красотой, именно чин придает всему на свете меру и стройность. Поэтому звать я буду так, как положено по чину. Крестьянина же звать как духовную особу — нарушение порядка.

— Он старец, — не отступала Mama.

— Это в каком смысле? Он моложе Papa, а если выглядит старше своих лет, то лишь по причине образа жизни.

— Старец по святости жизни!

— Чего не знаю, того не знаю. В чём заключается его святость? Нет, я думаю, что Григорий человек не злой, и намерения у него не злые, но святость — это другое. Заключение о святости даёт Святейший Синод. Как только он даст подобное заключение, так сразу.

— Ты упрям и глуп, — не сдержалась Mama.

— Вы, Mama, меня родили, и я век буду вас любить и почитать. Но не забывайте, что я не только ваш сын, я еще Наследник. Оскорбляя меня, вы оскорбляете династию, которая вот уже триста лет правит величайшей в мире державой, и, уверен, будет править и впредь.

— Григорий Ефимович молится о твоём здоровье!

— За что я ему премного благодарен. Но… за моё здоровье, за здоровье всей императорской фамилии молятся миллионы наших подданных. И я каждодневно молюсь за их здоровье, потому что народ и династия едины, нам нельзя друг без друга.

— Но благодаря его молитвам, молитвам Григория Ефимовича, ты выздоровел! — и она победно посмотрела на Papa. Срезала.

Papa смел, умён, и волею твёрд. Но Mama — его слабое место. Он её жалеет, Mama, и всегда угождает, или почти всегда. Если речь идет о домашних, бытовых делах, это ладно, но когда речь о стране, кончится это может плачевно. Плавали, знаем.

— А разве вы, Mama, не молились о моём выздоровлении? Разве Papa не молился?

— Конечно, молились, но…

— Тогда почему вы решили, что молитвы Помазанника Божия на небесных весах легче молитв сибирского крестьянина Григория? Отчего, Mama, такое неверие в нашу династию, откуда оно взялось?

— Он наш Друг! — не уступала Mama. — А ты ему три рубля хотел дать!

— Я бы ему и пять дал, да только нет у меня денег. Три рубля он честно заработал. Натурщику дают за сеанс рубль, хорошему — два, но ему же пришлось сюда добираться. Поезд, извозчик. Опять же репутация Наследника, мы здесь за всё платим втридорога. Ну, и рисунок мне удался. Три рубля — справедливая плата. И да, мне нужны карманные деньги, но их я заработаю сам.

— Но почему ты сделал вид, что не узнаёшь его?

— Видите ли, Mama, прежде Григорий приходил к маленькому мальчику Алёше, приходил, и как мог, его утешал, за что я ему, конечно, благодарен. Но сегодня он пришел к Наследнику. И вы, Mama, мне, Наследнику, заявили, что он хочет меня видеть. Но почему-то не спросили, хочу ли его видеть я. Вы, Mama, забыли, что он — подданный, а каждый подданный должен знать свой чин и своё место. Иначе не будет порядка, а будет смута. Чего я, как Наследник, допустить никак не могу.

— Но… Не мог бы ты быть к нему помягче? — сказал Papa. — Григорий многое повидал, многое знает…

— Что значит — «не мог бы»? Разве я буду видеться с ним снова? В нашей стране множество превосходных, интересных, талантливых людей — врачей и воителей, путешественников и поэтов, тружеников и дипломатов, инженеров и авиаторов, драматургов и художников. И я хочу видеть их, говорить с ними, получать от них знание. Это будет полезнее во всех отношениях. А Григорий, что Григорий… Поговорю и с ним… как-нибудь. Портрет маслом напишу — если научусь писать маслом.

На таком сомнительном компромиссе родительский час и завершился.

— Мы проводим тебя, — сказал Papa примирительно. Его тоже беспокоит лестница.

И они проводили.

— Алексей, ты говорил, что тебе удался рисунок с Григория Ефимовича, — сказал Papa.

— Думаю, удался, — скромно подтвердил я.

— Не покажешь?

— Отчего ж не показать, — и я протянул Papa альбом.

Он раскрыл его. Долго смотрел, потом молча протянул Mama.

Та тоже смотрела долго, потом закрыла альбом. Не хотела видеть. Боялась.

— Это… Это твоя работа? — спросила она.

— Вы же видели, Mama.

— Кто тебя научил так рисовать?

— Жизнь, — сказал я. — Хотя посещать Академию Художеств я бы не прочь. Маслом учиться писать, общаться с другими, и вообще…

Papa и Mama пожелали мне добрых снов, Mama даже поцеловала — и они удалились. Думать и гадать.

Положим, они почти уверены, что кто-то меня настраивает против Распутина, хотя и непонятно, кто, где и когда, я всё время на виду. Но почему я говорю не так, как должно восьмилетнему мальчику? И, наконец, откуда взялось у меня умение рисовать?

Я раскрыл альбом.

На первый взгляд, портрет как портрет. Благообразный человек спокойно смотрит перед собой. Нет, для восьмилетнего и это очень удивительно, но здесь другой случай.

Через короткое время становится видно, что и смотрит человек не так уж спокойно, и что вид у него не вполне благообразный. А еще через пару минут хочется просто закрыть альбом, и не видеть этого человека. Слишком уж тревожно.

Да, научился. И догадываюсь, каким образом.

Всего-то и нужно — сначала умереть, а потом воскреснуть.

Глава 8

9 февраля 1913 года, суббота

Выясняем отношения

— Как красиво!

Сёстры разглядывали новенькие, пахнущие клеем и краской книжки. «Три поросёнка» вышли в свет! И нам привезли целую пачку, сто экземпляров.

Это тётя Ольга, великая княгиня Ольга Александровна расстаралась. Заказала издательству «Парфенон» подготовить и выпустить тираж, тысячу экземпляров. За свой, то есть тётушкин, счёт. Её вклад в спасательную экспедицию.

Тысяча экземпляров — мало? Но так и задумано. Эта тысяча — «специальное издание», нумерованное, оно будет распространяться в высшем свете по возвышенным же ценам. Кто сколько даст. А потом, по завершении, наступит время тиража «общедоступного издания», уже от издательства, первый завод десять тысяч экземпляров, дальнейшая судьба — по результатам продаж. Наши отчисления, роялти — пятьдесят процентов. Это вам не ЭКСМО, да и с императорской семьёй шутки плохи.

«Специальное издание» распространять будет и сама тетя Ольга, и её подруги и знакомые из благотворительных организаций. А не хотим ли попробовать себя в этом деле мы?

Хотим! И попробуем! И вот перед нами сотня книжек.

Выглядят хорошо, даже отлично.

Но кому мы можем их продать? Где? Когда?

Были у меня идеи, которыми я поделился с Ольгой Александровной, и та их одобрила.

И вот мы сидим и работаем. Каждый подписывается под своим персонажем. Я — Волк, Анастасия — Ниф-Ниф, Мария — Нуф-Нуф, а Татьяна — Наф-Наф. Ольга оставляет автограф прямо на первой странице, рядом с автором — бароном А. ОТМА, всё с заглавных букв.

Тетушка своим подругам под огромным секретом поведала, что барон А. ОТМА — это цесаревич и его сёстры, Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия. Только т-с-с-с, никому! Ну, конечно, конечно, конечно…

Эта партия, с нашими автографами, пойдёт к людям денег. Крупным промышленникам, банкирам, купцам. Нет, их не будут продавать, такое не продаётся. Их будут дарить! Нам самим в раздаче слонов участвовать нельзя, не подобает, но какой купец откажется в ответ пожертвовать некую сумму на благое дело, на спасение русских путешественников из смертельного ледяного плена? Какой откажется — тому не дадут, всё обговаривается заранее. Тем более, что число книг очень и очень ограничено. Только для самых-самых. И вот за то, чтобы попасть в число самых-самых, глядишь, и тряхнут мошной. На это расчёт.

Сто раз расписаться — не такое простое дело. Но я старался. Подпись у меня простая, без излишеств, тем и хороша. И потому я быстро справился с этим скучным и неинтересным делом.

И сестрички старались. Ольга объяснила, что эти книжки будут передаваться из поколения в поколение с любовью и благоговением, как драгоценные реликвии, вернее, книжки и станут драгоценными реликвиями после того, как мы поставим на них наши подписи.

Ну да. Так и будет.

Закончили — и за учёбу. Каждый день, за исключением двунадесятых праздников, мы учимся.

У меня урок французского. И мсье Пьер отмечает, и я чувствую — впрок мне французский. Хорошо заходит. Конечно, и учитель замечательный, и учу много, но, возможно, мы, Романовы, просто талантливы на языки? Николай Павлович, Александр Николаевич, Александр Александрович, Papa — всем языки давались легко.

С другой стороны моя мама там, в двадцать первом веке, тоже, наверное, не случайно выбрала профессию учительницы иностранных языков. Не истории с географией, не русского языка и литературы, а именно иностранных языков. Чувствовала в себе способности. Или знала.

Как бы там ни было, но лопочу я довольно бойко, за словом в карман не лезу. Нет, до уровня С2 пока далеко, зато В2 — рядышком. Вот-вот.

Дочитываем «Детей капитана Гранта». А потом просто разговариваем на разные темы. Мсье Пьер порой делится впечатлениями о жизни в России. В отличие от меня, он свободно выходит в люди — то есть гуляет по Царскому Селу, а в свои выходные, которых у него два в месяц, ездит в Санкт-Петербург. Имеет право, так оговорено в контракте.

Но сейчас мы говорили не о капитане Гранте, а о капитане Седове. Я рассказал, что хочу собрать деньги для организации спасательной экспедиции, уже собираю. Собрать необходимую сумму вы, mon prince, вероятно, соберёте, но сама экспедиция, её организация — это же очень серьёзное дело, требующее не только желания, но и умения, знания, опыта. Я ответил, что и не помышляю самому организовывать экспедицию, мое дело — способствовать финансированию. А кто же её организует, спросил мсье Пьер, очевидно считая, что я, как всякий, начитавшийся Жюля Верна, полон мечтаний прекраснодушных, но несбыточных. Буду искать, ответил я, буду искать. Россия богата не только землями, главное богатство державы — люди.

С этим, mon prince, невозможно не согласиться, сказал мсье Пьер. И предложил после «Детей капитана Гранта» взяться за «Voyages et aventures du Capitaine Hatteras». Это у него такой подход, он как бы на равных с учеником, хочешь — будем читать Гаттераса, а не хочешь — ну, найдем ещё что-нибудь. Книжек много.

Я согласился, и выдвинул встречное предложение:

— Для сбора денег нужна организация. Я хочу учредить «Полярный фонд», который будет заниматься подобными делами, поскольку уверен: экспедиция Седова — не первая и не последняя.

— Интересная идея, — ответил мсье Пьер.

— Но по нашим законам, несовершеннолетний не вправе заниматься финансовыми делами. Не могли бы вы, мсье Пьер, взять на себя обязанности казначея фонда?

— Я… Я должен подумать, — видно было, что предложение застало учителя врасплох. — Узнать о юридической стороне, ведь я иностранец, гражданин Швейцарии.

— Разумеется, разумеется, — а сам подумал, что гражданину Швейцарии доверять будут больше, чем гражданину России. Такая уж репутация у тех, и у других. Я бы и сам не прочь разместить центнер-другой золота в швейцарском банке. Ещё и размещу!

После урока (у меня свой, у сестёр свой) Papa повел нас на прогулку. В парк. Моциона ради. Papa сторонник здорового образа жизни, его девиз «Сила в движении!», где под силой подразумевается здоровье, умственное и физическое. Вот и сейчас мы не просто гуляем, а катаемся на лыжах. То есть на лыжах Papa и сёстры, а я на санках. Санки у меня не простые, ближе к извозчицким, кресло на платформе, а платформа на лыжных полозьях — а можно поставить и на коньки. Только вместо лошади у меня дядька Андрей. Либо впереди, тянет, либо позади, толкает. Не быстро? А мне быстро нельзя. Но и не медленно, от лыжников не отстаем. Дамский лыжный костюм — та же длинная юбка, только шубка короткая. Не очень и побегаешь. Ровно идём.

Дошли до Белой Башни. Papa и девочки катаются с горки, по сути — пологого холмика. В парке есть холм и повыше, Парнас, но сегодня мы здесь. Вдруг и я захочу прокатиться по наезженной дорожке? На саночках?

Но я не хочу. Не-не-не. Вдруг санки опрокинутся, я вывалюсь, ударюсь… Мне это часто снится. Дежурный кошмар.

Поэтому дядька Андрей подвёл меня к парковой скамейке. Конечно, чистой, снега на ней быть не может, но дядька постелил медвежью полость.

— Садись, ваше высочество! — он со мною просто, потому как — боевая обстановка. Некогда в бою титуловать полностью, а для меня любой выход на природу почти бой. Ну, как споткнусь?

Я сел. Тепло, светло, красота.

И я красивый. Нет, не в ферязи, ферязь — это для праздников, для показа чужим, а я среди своих, отдыхаю. Волчья шапка, волчья шуба, я злой и страшный серый волк! На руках меховые рукавицы, а на ногах не берцы, а валенки. Тоже удобная обувь, и тёплая. Особого мороза нет, природа дала послабление, но мёрзнуть не хочется.

Подъехала полевая кухня. Да-да, куда мы, туда и кухня. На салазках, четверо в обслуге: повар, поваренок, и два мужика-за-всё. Хорошо быть императором!

Вроде пикника, свежий воздух пробуждает аппетит. Нет, ничего особенного нам не предложат, всё скромно, Papa сам бы и вовсе ничего не желал, но вдруг я чего-нибудь захочу? Я — особенный, что есть, то есть.

Я захотел чаю, японского. Нам недавно японский император чай прислал в подарок. Особый, зелёный, очень, говорят, полезный. Особенно для таких, как я. Может, намекает, что в курсе о моём недуге, а, может, просто любит чай, и всех им одаривает, японский император. Чай этот мельчайшего помола, pulvis subtillissimus (я медицинских книг немало прочитал, там, в двадцать первом веке). И готовят его на японский манер — в подогретую кружку льют горячую воду, но не кипяток, взбивают венчиком, добавляют канадский кленовый сироп и кокосовые сливки, опять взбивают, и таким, взбитым, подают.

Вкус, как сказал один умный человек, «спцфческий», но я привык, и теперь пью с удовольствием. И в самом деле бодрит и радует, рекомендую. Если вам тоже японский император пришлёт чай в подарок.

Поваренок Васька подал чай на подносе. Я поблагодарил, спасибо, Васечка. Всей дворцовой прислуги я, конечно, не знаю, но с кем встречаюсь лично — запоминаю имя, а у старых, кому за сорок, и отчество. Так Papa научил. Вежливость, говорит, ничего тебе не стоит, а людям приятно. Да тебе самому тоже будет приятно, только попробуй.

И да, как с чаем — привык, и приятно, кажется, что иначе и нельзя. Только «тыкать» неудобно, но — нужно, говорить слугам «ты», это вроде знак доверия, милости, на «вы» переходить нужно, когда чем-то или кем-то недоволен. Каков монастырь, таков и устав.

Кружку держу руками, выпростал из рукавиц, и держу. Японский чай по правилам высокого искусства нужно пить из деликатнейших фарфоровых чашечек, но мы не в Японии, мы в России, у нас морозные зимы, и потому глиняная кружка с толстыми стенками удобнее, она ещё и грелка, долго держит тепло.

Поставил кружку на поднос, взялся за карандаш. Рисую. Изображаю Белую Башню, деревья, лыжников. Людей без прорисовки, некие люди, и ладно. После японского чая разные идеи сами лезут в голову. Переписать «Темную башню» Кинга. У него тёмная, у нас светлая. У него — красный король, у нас — белый. И Стрелок сотоварищи идут к белому королю на помощь, вызволить из башни. Чем не сюжет, а? Нет, писать не собираюсь. Там, в загранице, если будет литературная артель, тогда… Толстому и отдам, Алёшке.

Подошла Ольга. Видно, накаталась. Или решила, что мне скучно, надобно развлечь братика.

— Пьёшь чай?

— Пью, — с достоинством ответил я. Ольга махнула рученькой, Васька тут как тут.

— Васенька, можно и мне чаю, — вроде бы спрашивает, а на деле — повелевает. Она природная царевна, не переселенец, как я. У неё само получается.

Васька и рад стараться. Бегом, бегом.

— Можно посмотреть?

Я подал альбом.

— Очень хорошо, — похвалила Ольга.

Ну да, хорошо. Но без изюминки.

Поварёнок принес чай. Ольга попробовала.

— Замечательно. Поблагодари, Васенька, Егорыча, скажи ему от меня спасибо.

Я ж говорю — природная царевна, настоящая. Я вот как-то и не подумал о поваре.

Пьём не спеша.

— Дядька Андрей, мороз не велик, а стоять не велит. Ты тоже сходи, погрейся, а мы тут посидим, посекретничаем, — сказал я дядьке. Это нормально, на кухне всегда есть что-нибудь для прислуги. Нет, не японский чай, но сбитень, и пирог с рыбой или картошкой найдутся. Слуга, как и солдат, должен быть трезв, но сыт, говорит Papa. Сытый солдат — стойкий солдат.

Когда мы остались вне зоны прослушивания, я сказал:

— Ольга, у меня к тебе разговор. Только серьёзный.

— Ой, можно, я сначала чай допью?

— Тогда и я допью.

Сказано — сделано.

Когда кружки опустели, а животы, напротив, наполнились теплом, Ольга сказала:

— Теперь я вся внимание.

— И очень хорошо. Потому что речь пойдет о тебе.

— Начинай, — сказала она спокойно.

— Ты читала акт нашего пра, императора Павла Петровича? О престолонаследии?

Ольга замедлилась с ответом, чем я и воспользовался:

— Конечно, читала. И не раз. Знаешь наизусть.

— Даже если знаю, что с того?

— Тогда ты знаешь, что следующим монархом, вероятно, будешь ты.

— Это почему?

— Это по закону. До моего рождения наследником считался дядя Михаил, но это неправильно.

— Почему? — я видел, что Ольга напряжена, но сам, напротив, расслабился, и говорил голосом обыкновенным. Хотя что обыкновенного, когда такой разговор ведёт восьмилетний пацанчик?

— Он и в самом деле был наследником, но только от момента, когда наш Papa присягнул на верность престолу после смерти дедушки, и до момента твоего рождения. Ты родилась — и всё, у Papa появилась своя линия наследников. И до моего рождения в этой линии была первой ты — как раз согласно акту о престолонаследии. А потом родился я.

— Потом родился ты, — Ольга сказала как-то странно. Не тем голосом, которым она говорит обычно. По крайней мере, говорит со мной.

— Родился, и стал наследником номер один, — продолжил я как ни в чем не бывало. — Но я родился больным, и живу больным. Посмотри на нашего Papa!

Император бодро поднимался на горку ёлочкой.

— В священном писании написано как? В священном писании написано так: «Дней лет наших — семьдесят лет, а при большей крепости — восемьдесят». Псалтырь, псалом восемьдесят девять, стих десять, — блеснул учёностью я. — Papa восемьдесят лет исполнится в одна тысяча девятьсот сорок восьмом году. И даже если семьдесят — это одна тысяча девятьсот тридцать восьмой год. Ты в самом деле думаешь, что я доживу до тридцать восьмого года? Мне бы до двадцать пятого дожить, и то будет невероятная удача.

— Не говори так, — сказала Ольга.

— У нас, сестрёнка, разговор не милых родственников, а потенциальных императоров. Тут не на чувства уповать следует, а на трезвый расчёт. А трезвый расчёт показывает, что при нормальном, естественном течении событий императором мне не быть. Очень вряд ли.

— Естественном течении событий?

— Ну да, когда идёт всё как по писаному. Но гладко было на бумаге. Всякое в жизни случается, вспомним хоть прадедушку, императора Александра Николаевича, или далекого пра, Павла, первого своего имени. Или ещё дальше, Петра, третьего своего имени. Да и со вторым своего имени всё не просто. А ещё внезапные болезни, крушения поездов… Тогда да, тогда в случае непредвиденной кончины Papa я стану императором. Но опять же вряд ли надолго. Вот предположим… только предположим, как вариант, — опередил я протест Ольги, — что Papa скончается в восемнадцатом году…

— Тысяча девятьсот восемнадцатом, — механически поправила Ольга.

— Разумеется. Тысяча девятьсот восемнадцатом. Императором объявляют меня. Но мне всего четырнадцать. Кто будет регентом?

— Кто?

— Ты и будешь, Ольга. В восемнадцатом тебе исполнится двадцать три, ты давно совершеннолетняя, и ты становишься престолонаследницей — за мной. У меня-то в восемнадцатом году детей не будет, откуда.

— Но Mama…

— Mama будет вдовствующей императрицей, и только. Второй, вместе с бабушкой Марией.

Я не хочу, чтобы она стала регентом.

— Почему?

— Опять отвечу тебе не как почтительный сын, а как великий князь великой княжне. Ты родилась великой княжной, наследницей престола великой империи. А Mama, при всём почтении — четвертая дочь герцога Гессенского. А что такое Великое Герцогство Гессенское? Я смотрел в справочнике. Оно вдесятеро меньше Тамбовской губернии, это самое Великое Герцогство. А Тамбов, как тебе известно, на карте генеральной кружком отмечен не всегда. Ты посмотри вокруг!

Ольга посмотрела.

— И что я должна увидеть? — спросила она.

— Это огромный парк. При матушке Екатерине здесь, ну, рядышком, жизнь кипела: маскарады, балы, фейерверки, музыка, веселье, и сотни гостей. А мы живём, как швейцарские робинзоны, честное слово. Тихо, скучно, уныло. И, повторю, Mama не была наследницей. Ни разу. И потому живёт она принципами и привычками четвертой дочери захудалого герцогства. Экономит на спичках, и вообще…

— Экономия — не самая плохая черта.

— Согласен. Но есть экономия и экономия. Маскарады и фейерверки Екатерины обходились казне в копеечку, но оно того стоило. Они, маскарады, сплачивали общество вокруг императрицы, права которой на престол были, скажем так, сомнительными. Но никакой сколь-либо заметной оппозиции не было, напротив, дворяне стеной стояли за матушку Екатерину. Это делало державу крепкой. А именно о крепости державы и должен мыслить монарх.

А кто вокруг нас? У нас гостей — кот наплакал. И когда они приезжают, особенно бабушка, у Mama сразу начинает болеть голова, и она уходит к себе.

— У неё часто болит голова, — вступилась за Mama Ольга.

— Превозмоги! Потерпи! Выпей порошок аспирина! Почему-то когда сюда заявляется Распутин, голова у Mama не болит никогда!

Глава 9

9 февраля 1913 года, суббота

Выясняем отношения (продолжение)

— Тебе не нравится Распутин?

— Мне не нравится, что его слишком много, и он слишком близко. Матушка Екатерина Ивана Андреевича Крылова потчевала, Ломоносову покровительствовала, с Вольтером и Дидро в переписке состояла. Александр Павлович Карамзина привечал, Николай Павлович с Пушкиным на балах беседовал, Жуковского в воспитатели цесаревича взял, Гоголя за «Ревизора» уважал. А тут…

— Ты не веришь в Распутина!

— Верить в Распутина? Я верю в единого Бога Отца, и в единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, и в Духа Святого верю, и в воскресение мёртвых верю доподлинно. А в Распутина нет, не верю. Может, он и хороший человек. А может и нет. Как он вообще попал в палаты царские, откуда взялся? У нас же не проходной двор. Кто-то его привёл, познакомил с Mama. Вопрос — зачем?

— Чтобы он тебя лечил!

— Может быть, может быть… Не в Распутине дело, а в том, что других вокруг нас нет. Пушкина нет, Ломоносова нет, Суворова с Кутузовым нет. Но и это так… не ко времени, не сейчас. Просто я хочу объяснить, почему Mama в регентах — это нехорошо.

— А я — хорошо.

— Именно. Так что готовься возглавить Империю.

— Как готовиться?

— А я знаю? Мне восемь лет, сестренка.

— А говоришь, как будто тебе все девять.

— Такая у нас, людей царской крови, судьба — взрослеть быстро. Монархами Романовы ведь не по прихоти случая стали, таков был промысл Божий. И если кому много дано, с того много и спрашивается, то справедливо и обратное: с кого много спрашивается, тому многое дано. Вот и дало мне провидение… способности, скажу так. Повзрослеть умом. Потому что времени у нас мало. Совсем мало.

Ольга посмотрела на меня пристально:

— Это ты о чём?

Я спохватился. Не хватает только рассказать ей о Подвале. Довольно и моих кошмаров.

— Это я о том, что скоро мы вернемся домой. Так что говорю напоследок: готовься! Танцы, рисование, музыка, вышивание крестиком — это, конечно, замечательно, но для царских детей только потеха. А дело — это другое. Я буду настаивать на изучении права, экономики, экономической географии, химии, математики, военного дела — это обязательно. И тебе, как вероятной императрице, советую. Для начала. Учиться, учиться и учиться управлять государством самым настоящим образом! Или вот предмет: умение завоевывать друзей и оказывать влияние на окружающих — есть такая наука? Думаю, есть, только не всякого ей учат.

Я видел, что Papa и сёстры спускаются с горки. Прогулка явно идет к завершению.

— И ещё: помни поправку Александра Павловича о морганатических браках, не выходи замуж за кого попало. Только за принца императорской фамилии, не меньше. Никаких шестых сыновей великих герцогов замухрыжских!

— Где ж их искать, таких принцев?

— Искать не нужно, сами прибегут, вот увидишь.

Ольга рассмеялась, а потом загрустила:

— Нельзя мне замуж, дети больные будут.

— Кровоточивостью? Вот чего не бойся, того не бойся. Ты от этой болезни свободна.

— Откуда ты знаешь?

— Рыбак рыбака, а гемофилик гемофилика видят издалека. Говорю честно — ты здорова. Потому не страшись. Я, как брат и цесаревич, советую обратить внимание на Китай или Японию.

— Какую Японию?

— Ту самую, на востоке. У них и чай интересный, и вообще… Только намекни — и сразу прискачет. У них три принца, Хирохито, Ясухито и Набухито.

— Выдумываешь, — рассмеялась она, но видно: настроение у Ольги поднялось. Верит мне, не верит, а хорошая весть дорогого стоит.

— Газеты читаю. Смотри, Ольга, если не будешь читать газет, не узнаешь, в какой державе какой принц появился. Газета — это не чтение от скуки, газета — это наши глаза и руки!

Последнюю фразу расслышал Papa.

— Что, Алексей, хочешь читать газеты? — спросил он.

— Хочу. Почему у нас в библиотеке нет «Газетки для детей»?

Ольга, да и остальные сестрички посмотрели на меня испуганно. Видно, я коснулся неудобной темы.

— Видишь ли, Алексей… Mama считает, что это неподходящее чтение, — сказал после короткой паузы Papa.

— Почему? Газета одобрена министерством Народного Просвещения. И я спрашивал отца Александра, он сказал, что «Газетка для детей» чтение полезное и благонравное.

— Но… Тебе ещё рано, тебе только восемь лет.

— А сёстрам? И потом, что значит — рано? Газета для детей, я тоже ребёнок, чего ждать? Совершеннолетия?

— Mama считает, что это неподходящее чтение, — уже твёрже сказал Papa.

— Ну да, ну да. Неподходящее. Остальные дети России читают, а нам, значит, неподходящее. Знаешь, Papa, если другие дети читают больше нас, они будут знать больше нас и уметь больше нас. Как же мы будем ими править, если они знают и умеют больше нас?

— А откуда ты узнал о «Газетке для детей»?

— Из «Русского инвалида». Ты оставил на столе, а я прочитал объявление. Нам что, вообще газет не читать?

— Некоторые газеты тебе читать рано.

— Ага, ага, «Газетку для детей» рано, конечно.

— Mama желает тебе только добра. Всем вам — только добра, — возвысил голос Papa.

— Не сомневаюсь. Но мы живем, как в оранжерее. Тепло, светло, добрые садовники…

— Разве это плохо?

— Россия ведь не оранжерея. В России совсем не везде и далеко не всегда тепло и светло. И садовники добры тоже не всегда. Что будет с нами, когда в нашу жизнь придут морозы?

Наступило молчание, и мы услышали тишину. Я вообще-то люблю тишину. Но порой её слишком много. Мы же в сердце России, а не на необитаемом острове. Да, я хочу музыку, веселье, смех, фейерверки, чтобы вокруг были нарядные и радостные гости, и среди них — Пушкин, Крылов и Жуковский.

— Мы подумаем, — сказал Papa.

Мы, Николай Второй…

Буквально.

Пока мы рассуждали, Татьяна, Мария и Анастасия тоже стали пить чай. Как иначе? Я пил, Ольга пила, значит, им тоже нужно. Необходимо.

Пили и нахваливали, какой, значит, замечательный этот чай, бодрит и освежает. И как хорошо сделал японский император, прислав его Papa.

Я сидел и помалкивал, хотя мне казалось, что мена неравноценна: Япония получила Курилы и половину Сахалина, а мы — несколько фунтов чая, пусть и самого распрекрасного.

А затем мы двинулись домой, усталые, но довольные, как писал я в третьем классе в школьном сочинении. Все так писали.

Но я представил наш маленький отряд с высоты птичьего полёта, и мне стало грустно. Да, Государь, да, Наследник, да, Великие Княжны, но с высоты кажется — идут мизерабли, одинокие и никому не нужные. Или постапокалипсис какой-то.

Площадь нашего парка равна площади парка Горького в Москве. Я никогда не был в парке Горького, но иллюстрировал роман, в котором парк был главной локацией, и потому изучил и план, и виды, и статистику. В парке Горького двадцать первого века ежедневно бывают десятки тысяч человек, а в выходные и праздники все сто. Нет, сто тысяч человек — это перебор, но и пустыня печалит. Нет у нас товарищей, нет у нас друзей.

У меня есть назначенный другом Коля, сын доктора, шестилетний мальчик. Иногда играю с сыновьями дядьки Андрея. А сёстры и этого лишены. «Как мимозы, как мимозы в ботаническом саду…»

Если я и в самом деле когда-нибудь стану Императором, то всё изменю. Буду выдавать, к примеру, на воскресенье или в дни каникул тысячу пригласительных билетов. Не я сам, конечно. Каждая гимназия или реальное училище получит энное количество билетов. В качестве поощрения. Разумеется, давать такие билеты будут только достойным. Круглым отличникам, с примерным поведением и прилежанием. Найму аниматоров, инструкторов, вожатых. Поставлю аттракционы, приглашу театр юного зрителя, кукольный театр, синематограф. Планетарий с лекциями о жизни на Марсе. Проложу лыжные трассы, беговые дорожки, желающие будут сдавать нормы ГТО. И значки будут из чистого золота или серебра. Ещё тир. Шахматный павильон, ну, там по ходу додумаю. А сам буду ходить Гаруном-аль-Рашидом, ничем не выделяясь среди сверстников. Гимназист Алексей, и довольно. С кем-нибудь и подружусь этак запросто. Ну, не я, а мои дети и внуки. Или дети и внуки Ольги и других сестер.

Не успел я как следует размечтаться, как уже и дома.

Обязательный час отдыха, «тихий». Я на удивление легко засыпаю, и так же легко просыпаюсь, вошло в привычку. Проснулся, умылся, оделся — и за работу.

Подумав, я отказался от «Двух океанов». Иллюстрации, конечно, сохранил, но саму книгу оставил в покое. Прежде всего, я смутно помню, о чем она. Это поросят я знаю наизусть, а «Океаны» — весьма приблизительно. Замечательная подводная лодка совершает кругосветку, по пути спасает мальчика Павлика с затонувшего корабля. На подлодке, как водится, есть шпион, отлично маскирующийся под приличного человека, по пути мальчик Павлик совершает в чудо-скафандре подводные экскурсии, сражается с крабами, кальмарами, и даже видит ихтиозавров. Вот, собственно, и всё, что я помню. Тёзка Толстой, пожалуй, что-нибудь и напишет, а я — увольте. И сестричек не припашешь, девочкам машинки неинтересны. Нет, не будет «Тайны двух океанов», во всяком случае, в этом году.

Но будет другое.

Поужинали, а потом прошли в гостиную, где Papa нам читает разные книги. Любит Гоголя, любит Пушкина, но не чурается Конан-Дойля и Габорио. Читает хорошо, даже отлично. В двадцать первом веке мог бы зарабатывать чтением, и хорошо зарабатывать, в двадцать первом веке книги не сколько читают, сколько слушают. Что-то он приготовил нам на сегодня?

Но я выскочил первым:

— Можно, Papa, я прочитаю сказку? Недолго, минут пятнадцать?

— Поросята? — доброжелательно спросил Papa.

— Нет. «Приключения Непоседы и его друзей».

— Хорошо. Мы послушаем.

— Тогда нужно включить эпидиаскоп. Сказка с рисунками.

В гостиной нам иногда показывают кино. Стоит кинопроектор, на стене экран. А помимо кинопроектора, есть и эпидиаскоп.

Papa сам включил аппарат. Он любит всякие технические штучки — велосипеды, мотоциклетки, автомобили, фотоаппараты, граммофоны, телефоны и прочее. И Министерство Двора закупает для него новинки. От лучших фирм. Самых лучших.

Я приготовил рисунки, показал первый, и начал:

— В одном сказочном городе жили коротышки. Коротышками их называли потому, что они были маленькими, ростом не больше аршина. В городе у них было очень красиво. Вокруг каждого дома росли цветы: розы, ромашки, георгины, одуванчики. Даже подсолнечники! Там даже улицы назывались именами цветов: улица Колокольчиков, аллея Ромашек, бульвар Васильков. А сам город назывался Цветочным городом. Он стоял на берегу ручья. Этот ручей коротышки называли Огурцовой рекой, потому что по берегам ручья росло много огурцов…

Я решил присвоить «Незнайку». Немного переработав. Там, в двадцать первом веке, я читал, что ещё до революции, то есть до сейчас, уже была написана книжка о маленьких человечках, в которой были Знайка и Незнайка. Зачем мне упрёки в плагиате? Знайку я назвал Умницей, а Незнайку — Непоседой. Ну, в самом деле, разве Незнайка — незнайка? У Носова он ничем не хуже других коротышек, напротив, любознательный и активный.

И я увеличил их размер. До аршина, то есть до роста двухгодовалого малыша. Такой милый возраст, уже немножко ходят, уже немножко говорят, в общем, ми-ми-ми. Носовские коротышки меня ещё в детстве смущали. Если ты ростом с небольшой огурец, то муравьи для тебя опасны. И комары, которых тучи, тоже опасны. А пчелы и осы опасны смертельно. А мыши? А крысы? А кошки? Вороны тоже опасны, и совы, кобчики, ястребы, несть им числа. Дождь опасен, представить страшно, что может сделать ливень с городком таких крох. А снегопад? А град, когда градина размером с голову и больше?

Нет, пусть будут с аршин. Мой любимый размер.

Иллюстрации я делал «под Лаптева», но переодел всех по моде нашего времени. То есть тринадцатого года. Одна тысяча девятьсот тринадцатого.

Но главным было то, что «Незнайку» я тоже помнил почти дословно. С раннего детства мультфильм смотрел несчётно. Потом, когда выучился читать, и книжку одолел. На Незнайку, то бишь Непоседу, у меня большие планы. Нет, в Солнечный Город я Непоседу не отправлю, вряд ли, а вот на воздушном шаре он полетит. Воздушный шар для тысяча девятьсот тринадцатого года подходит замечательно.

А может, и в Солнечный Город поедем. Но не сразу. Сначала Непоседа будет по очереди музыкантом, поэтом, художником, шофёром (или шоффэром, как у Северянинова?). А начнёт он с того, что испугает коротышек глобальной катастрофой.

— Однажды Непоседа забрёл в поле. Вокруг не было ни души. В это время молодая неопытная ворона случайно налетела на Непоседу и ударила его по затылку. Непоседа кубарем покатился на землю. Ворона в ту же минуту улетела. Непоседа вскочил, стал оглядываться по сторонам и смотреть, кто это его ударил. Но кругом никого не было.

«Кто же это меня ударил? — думал Непоседа. — Может быть, сверху упало что-нибудь?»

Он задрал голову и поглядел вверх, но вверху тоже ничего не было. Только солнце ярко сияло над головой у Непоседы.

«Значит, это на меня с солнца что-то свалилось, — решил он. — Наверно, от солнца оторвался кусок и ударил меня по голове»

К этому эпизоду я сделал восемь рисунков, простеньких, но со вкусом. И во время чтения я показывал их публике — Papa, Mama и сестрицам.

Я вовсе не собирался всё делать сам. Зачем, если у меня есть сёстры? Главное — их заинтересовать, расшевелить, чтобы они сами захотели и придумывать, и рисовать, и петь. В нашей изолированности есть и плюсы: хочется чего-нибудь нового, очень хочется, а тут Непоседа зовет их в свою страну. Как удержаться?

— Братцы, спасайся! Кусок летит!

— Какой кусок? — спрашивают его.

— Кусок, братцы! От солнца оторвался кусок. Скоро шлёпнется — и всем будет крышка. Знаете, какое солнце? Оно больше всей нашей Земли!

Все выбежали во двор и стали смотреть на солнце. Смотрели, смотрели, пока из глаз не потекли слёзы. Всем сослепу стало казаться, будто солнце на самом деле щербатое. А Непоседа кричал:

— Спасайся кто может! Беда!

Сочиним, а потом и тиснем на радость детишкам и их родителям. Барон А. ОТМА — добрый друг детей! Сестрички очень трепетно относятся к печатному слову: сейчас, в начале века, двадцатого века, профессия писателя сродни профессии чудотворца. Манит и чарует. То, что они настоящие сказочницы, настоящие писательницы, книги которых читают тысячи — а, может быть, и миллионы, — поднимет их самооценку. Поможет обрести активную жизненную позицию, как написано в педагогическом учебнике, сохранившемся у мамы в двадцать первом веке.

Как там она?

— И когда Умница объяснил, что никакого куска от Солнца не отрывалось, и Непоседа всё сочинил, все успокоились и, чтобы избавиться от неловкости, стали смеяться над Непоседой:

— Удивляемся, как это мы тебе поверили!

— А я будто не удивляюсь! — ответил Непоседа — Я ведь и сам поверил.

Вот какой чудной был этот Непоседа, — закончил я чтение.

Анастасия захлопала в ладоши. Спустя несколько секунд к ней присоединились и остальные.

— Неплохо, Алексей, очень даже неплохо, — сказал Papa, когда воцарило спокойствие. — Даже можно сказать, хорошо, — это он из педагогических соображений, чтобы я не очень зазнавался. Так мне кажется. — Ты думаешь продолжать историю Непоседы?

— Возможно, — ответил я.

— Хочу, хочу, хочу! — заныла Анастасия. Когда Papa читает Тургенева, она добавки не просит, нет.

— Но одному мне не справиться. Вот если сестрички мне помогут…

— Поможем, поможем, поможем, — это опять Анастасия. Остальные не торопились. Нужно обдумать, нужно обсудить. Но когда утвердятся в мысли, что сказка будет не только для семейного круга, а для всей России, быть может, и всего мира — тут они загорятся. Через день или два.

И вечер на этом кончился, Papa решил, что чтения на сегодня довольно.

Уже в постели я подумал, что неплохо бы и диафильм сделать. Кстати, как здесь с диафильмами? Эпидиаскоп — аппарат непростой, стоит больших денег, не все в России императоры. А вот фильмоскопы есть, нет? Если нет, то нужно сделать. Простой, недорогой, сначала для школ, а потом и для частного использования. «К тысяча девятьсот двадцатому году каждая российская семья будет иметь собственный фильмоскоп!»

Почему нет?

Лишь бы не было войны.

Интермедия

Интермедия

— Он изменился, — Александра Федоровна сказала это не с удивлением — с удовлетворением. — Эти рассуждения… Эти сказки…

— Насчет сказок — ничего удивительного, — Николай Александрович сейчас, наедине, был обыкновенным мужем, и только. Простым мужем, который хочет мира в семье, но своё мнение имеет.

— Разве? А рисунки? А сама история? В восемь лет?

— Мы, Романовы, талантливы. Ты знаешь, его дед, мой Papa… В его возрасте начал сочинять историю о городе, в котором живут собаки. Мопсы. И назывался город Мопсополь. Мопсики были разные, но любимые — мопсик Знайка и мопсик Незнайка. Papa не только сочинял, а рисовал в особом альбоме. История была, пожалуй, даже интересней той, что придумал Алексей. И рисунки искусные. Но, конечно, это так и осталось детской забавой: когда Papa в силу случившегося стал Государем, ему пришлось отставить прежние увлечения.

— Может быть, может быть, — Александра Федоровна не любила императора Александра, третьего своего имени, да и с чего бы любить: не заболей он вовремя, оставаться бы ей принцессой Гессен-Дармштадской или выходить замуж за какого-нибудь третьеразрядного германского принца. Или румынского. Или болгарского.

— Не может быть, а так и есть, я как-нибудь покажу тебе этот альбом.

— Разница в том, что покойный Государь писал и рисовал в стол, а бэби не боится выйти с этим на публику.

— Не боится, — согласился Николай Александрович. — У него появились мысли, которых прежде не было.

— Он же растёт.

— Уж больно быстро он растёт.

— Это бывает. С гениями это случается. Моцарт в пять лет сочинял прекрасную музыку, которую другим не сочинить за всю жизнь.

— Ты думаешь, Алексей гений?

— А ты нет? Дело ведь не в сказочках.

— А в чём? Кстати, он настойчиво просит, я бы сказал — требует, чтобы ему выписали «Газетку для детей», и это, думаю, только начало.

— Так распорядись. Или я распоряжусь.

— Но еще недавно ты была категорически против!

— Еще недавно я думала, что бэби слаб, и старалась его оградить от всего… наружного.

— А сейчас?

— А сейчас я вижу, что он силён. Очень силён. Он закалился, превратился в сталь. И в этом наша надежда, — Александра Фёдоровна помолчала, потом добавила:

— И отец Григорий тоже так считает.

Глава 10

25 февраля 1913 года, понедельник

Великий пост

— Ты с нами, Алексей? — спросила Мария

— Нет, нет и нет. В такую шальную погоду боюсь доверяться волнам. Останусь на земле.

Papa ведёт девочек на экскурсию по крышам Зимнего дворца. Да, мы переехали в Зимний — на время празднования юбилея. Триста лет назад шестнадцатилетний Михаил Федорович Романов был избран в цари, и с тех пор Романовы новых выборов не дозволяли, и должности своей никому не уступали. Теоретически. Хотя в обеих Екатеринах, и в первой, и во второй, романовской крови не было ни капли. Потому и сочинил Павел Петрович свой акт о престолонаследии — чтобы впредь царские жены на трон не заглядывались.

На крышу я, конечно, хотел. Ни разу не был. По рассказам сестричек, вид оттуда изумительный. Проложены мостики, устроены перила, всё безопасно. Но что для других безопасно, для меня опасно. Вчера был снегопад, сегодня снег слабый, и крышу, конечно, почистили, но… Вдруг и не всю? Снег, лед, легко поскользнуться. Нет, с крыши-то точно не свалюсь, но мне много ли нужно? Что важнее: сиюминутное желание, или долговременное рацио?

И я выбрал осторожность. Ничего, потом, когда-нибудь. Летом. Когда наладят мостки, отвечающие требованиям безопасности таких, как я.

Но скучать я не стану. Пойду в картинные галереи, смотреть работы мастеров. Я каждый день туда хожу, а мы в Зимнем уже неделю. И завтра вернёмся в Царское Село. Не нравится Mama Зимний. Ещё и тем, что сюда ходит публика, посмотреть на картины, да и просто посмотреть. Нет, в личные покои публику не пускают, но сама мысль, что совсем рядом находятся праздношатающиеся обыватели, вызывает у Mama головную боль. А в дни торжеств во дворец приходили тысячи и тысячи верноподданных. Делегации. От дворян, от крестьян, от бухарских мусульман, и так далее, далее и далее. Утомительно, я ведь тоже присутствовал. Чтобы видели: наследник жив, здоров, и процветает.

Когда в четверг мы посещали Казанский собор, где был торжественный молебен, то это было то ещё дело. Я и Papa ехали в коляске, Mama и бабушка — в карете, а сёстры — в ландо. Перед нами — сотня Конвоя, и позади тоже сотня. Ехали неспешно, в спокойствии чинном, и я думал, что меткий стрелок из винтовки может легко снять и Papa, и меня запросто. С полуверсты. Вон их сколько, окон по пути. И никакой Конвой не спасёт, он только для торжественности, Конвой. С заглавной буквы, конечно.

Подданные, стоявшие на тротуарах и воодушевленно приветствующие нас, это, конечно, замечательно, но если среди них окажется два-три революционера с маузерами, этого хватит, чтобы Империя осиротела. Даже одного хватит. И тогда Ольга вступит на престол.

Летом четырнадцатого убили эрцгерцога Фердинанда. Вернее, убьют. Когда точно, не помню. А кто помнит без Гугла? Убили, и всё заверте…

Сестрица Татьяна даже заболела. То ли грипп, то ли что-то ещё. Сидит у себя, в изоляции, мне к ней доступ запрещен: вдруг заражусь, а мне болеть нельзя.

Но теперь всё, теперь Великий пост, никаких развлечений, никаких увеселений, дворец пуст.

Я ходил, разглядывал картины, сверяясь с каталогом. Там, в двадцать первом веке, я в Петербурге не был, смотрел картины в сети, но там и разрешение не очень, и цветопередача, и вообще. Натуральное лучше. День пасмурный, свет рассеянный, хожу, гляжу, а дядька Андрей следует за мной тенью. Со стулом в руках.

Вообще-то не сколько хожу, сколько сижу. В ногах правды нет, картины лучше рассматривать сидя. Сидя и не спеша.

Сегодня я сел перед «Овощной лавкой» Снейдерса. По случаю Великого поста. Ну, и просто нравится. Семнадцатый век, и какое изобилие! Интересно, это настоящая лавка, или агитационная, мол, вот так будут жить при коммунизме? У бабушки есть старая книга «О вкусной и здоровой пище», издание пятьдесят второго года. Одна тысяча девятьсот пятьдесят второго года. Там тоже много прекрасных рецептов и замечательных иллюстраций. Столы ломятся от яств, и каких яств! Что, всё так и было, спрашивал я бабушку. Где-то, может, и было, а для нас — как сказка. Светлое будущее.

Однако, грибы голландцы тоже уважали — полная корзина белых грибов. А я где-то читал, что за границей их не едят. Кто-то не ест, кто-то ест.

И только я начал перерисовывать лошадь, что тянется к капусте, как в зал вошел дядя Сандро. То есть он Papa дядя, а мне и сестрам двоюродный дедушка, но у нас Великого князя Александра Михайловича дядей зовут все. В нашей семье, я имею в виду. Семейное имя.

Дядя был не один, за ним следовал адъютант. Значит, по делу заглянул Великий князь. Он — вице-адмирал, фигура не самая большая, но и совсем не маленькая. А главное — он очень инициативный, у него масса проектов насчет того, как нам обустроить флот, и создать мощный воздушный флот. Это мне Papa рассказал. Проекты, может, и толковые, да где столько денег взять? Линейные корабли не дороги, а очень дороги. Бюджет не резиновый. Образование важно? Очень важно. Здравоохранение? Транспорт? Связь? Наука? Армия? Всего не перечислишь.

Но дядя Сандро не унывает. Сейчас он агитирует в пользу больших аэропланов, которые способны нести бомбу в тысячу фунтов. Аэроплан, конечно, не дешёв, но по сравнению с линейным кораблем, крейсером и даже миноносцем его цена мизерна. А бомбой в тысячу фунтов он может вывести из строя и эсминец, и крейсер, и даже дредноут. А если дредноут атаковать не одним аэропланом, а дюжиной? Буль-буль, дредноут!

— А, ты здесь, Алексей! Мне так и сказали — ищите в зале голландцев. Я к Ники, но и к тебе тоже!

— Как удачно, дядя Сандро! — ответил я. — У меня к вам тоже дело. Посоветоваться хочу.

— Давай, советуйся! Подрастешь, и будет у нас страна советов!

— Чур меня, чур. Нет, сначала вы.

— Вот… Купил для Василия. Ты не мог бы подписать для него? — дядя сделал знак, адъютант подошел, раскрыл портфель, и достал «Трёх поросят». Специальное издание, но не Особой Сотни.

— Отчего ж и не подписать? Конечно, подпишу, — я снова уселся, стоя не подписываю, достал карандаш.

Василий — младший сын дяди Сандро. Значит, мне он — тоже дядя. Хотя по годам он младше меня, мне уже восемь, а ему будет шесть летом. Да, я выучил дни рождения всех родственников, это важно.

Что ж, пять лет — идеальный возраст для «Трёх поросят».

«Дяде Василию от племянника Алексея на здоровье!» — написал я. С уважением, дата, подпись.

— Ты сам придумал сказку? — спросил Великий князь.

— Нет, это народная сказка. Английская. Мы ее пересказали, я и сёстры. Немножко присочинили, не без того, но смысл верный.

— А рисунки?

— Рисунки наши. Живность — это моё, а домики, лес, и остальное — сёстры.

— Интересно. Ты, значит, хорошо рисуешь? — в голосе дяди Сандро недоверия не было, но оно было. Я видел рисунки Алексея прежнего. Мягко говоря, не талант.

— Стараюсь, — ответил я. — Учусь у мастеров.

— А нарисовать что-нибудь можешь? Простенькое, для Васечки? — это он меня проверяет, что ли? Поймать хочет? Ну, сам напросился.

— Конечно, дядя Сандро. Простенькое — могу. Для дяди Василия.

И я на форзаце изобразил дядю Сандро. В адмиральском мундире, при эполетах, с орденами (изображенными схематично), но — в виде свиньи, точнее, кабана. С клыками, но симпатичного, весёлого, и ликом схожего с оригиналом. Кстати с Papa он тоже схож, дядя Сандро. Мог бы играть Государя без грима в какой-нибудь фильме.

— Пожалуйста, дядя Сандро.

Великий князь посмотрел, ещё раз посмотрел и расхохотался:

— А похож! Ей-богу, похож!

Передал «Трёх поросят» адъютанту:

— Смотри, как меня изобразили!

Адъютант посмотрел и слабо улыбнулся. Смеяться в нашем присутствии ему не по чину.

— Да, — сказал дядя Сандро уже серьёзно, — я, признаться, сомневался. Думал, что тебе кто-то помогал. Теперь вижу — зря сомневался. Ты молодец! Так какой тебе нужен совет?

— Мы, я и сёстры, беспокоимся о судьбе экспедиции капитана Седова. Меня терзают смутные сомнения — всё ли хорошо? И думаю — совсем не хорошо. Потому мы решили организовать спасательную экспедицию.

— Вот как? Экспедиция — это большое предприятие. И стоит дорого, очень дорого.

— Если вопрос в деньгах, то их есть у меня. И сёстры помогут. Papa уже согласился, что на это мы можем использовать наши личные деньги. Он и сам не прочь поучаствовать.

— Это хорошо, но сами деньги никого не спасают.

— Я понимаю. Я мальчик, почти малыш, и в спасательных экспедициях ничего не смыслю. Нужен настоящий руководитель, организатор, профессионал, опытный и авторитетный. И я бы хотел, дядя Сандро, чтобы вы помогли найти такого.

— И у тебя есть кто-то на примете?

— Откуда? Знаете, из детских комнат Александровского дворца видно не очень хорошо. Но в старых журналах мне встретилось имя — лейтенант Колчак. Он с экспедицией искал пропавшего барона Толля.

— Но не нашёл.

— Барон к тому времени, думаю, давно погиб вместе с товарищами. И потому я не хочу повторения истории, а хочу, чтобы спасательная экспедиция отправилась в путь без промедления, как только откроется навигация. И если лейтенант Колчак её возглавит — это будет хорошо. Ну, а не сможет — подскажет того, кто сможет.

— Колчак сейчас не лейтенант, а кавторанг.

— Кто?

— Капитан второго ранга. И служит здесь, на Балтике. Я свяжусь с ним, и передам твое, Алексей, предложение. Немедленно свяжусь. Прямо сегодня.

— Буду очень признателен, дядя Сандро, — величественно сказал я. Или высочественно, я ведь не Император, а только Наследник.

А тут и Papa с крыши спустился, с сёстрами.

Вскоре он с дядей Сандро покинули нас, у них важные дела. А мы ещё немного походили по голландскому залу, а затем отправились в свои покои. Нет, нас и здесь не очень-то баловали. Девочки по-прежнему жили по двое, да и у меня хоромы тесноваты, ну, да ладно. Завтра мы Зимний покинем, и вернемся в привычное гнёздышко. А то здесь и не погулять толком: есть небольшой Зимний сад, ну, и вот по крышам разве что. Безопасность прежде всего.

— Видели на крыше домик деда Потапа? — спросил я.

— Какого деда Потапа?

— Деда Потапа, который живёт на крыше, — и я начал рассказывать историю о мальчике, который вместе с родителями жил во дворце, но чувствовал себя очень и очень одиноко. До тех пор, пока к нему в окно не влетел дед Потап, старичок-вековичок в полном расцвете сил. С пропеллером, да. Он жил на крыше Дворца сто лет, и однажды решил познакомиться с мальчиком. Почему бы и в самом деле не познакомиться? Дедушка старенький, ему одному скучно.

Но нас позвали на обед, а затем ma tante Ольга Александровна, которая обедала с нами, сообщила первые результаты распространения «Трёх поросят».

«Особая Сотня» принесла восемьдесят три тысячи! «Специальное издание» продается бойко, скором времени распродастся полностью и принесёт ещё шесть тысяч чистоганом. Бах, владелец издательства «Парфенон», хочет купить исключительные права на «Трех поросят», и готов заплатить десять тысяч рублей.

Девочки захлопали в ладоши. Девяносто девять тысяч! Это, воля ваша, сумма изрядная. За все свои сочинения Антон Павлович Чехов получил от Маркса меньшую сумму.

И ничего удивительного. Во-первых, продажа Чеховым прав состоялась пятнадцать лет назад, с тех пор в писательско-издательском деле многое изменилось. Во-вторых, основную сумму внесли дарители, из человеколюбия, конечно. И, в-третьих, емкость рынка детской литературы всё ещё недооценена. Грамотность распространяется быстро, особенно среди детей, а с грамотностью растет спрос на интересные книжки. До миллиардов Роулинг мы не дотянем, нет, но… но мы будем стараться. Не корысти ради, а токмо во имя прогресса всего человечества.

— Нет, — ответил я. — За десять тысяч мы права не отдадим. Если случай снова сведет вас с господином Бахом, передайте ему, что барон А. ОТМА хочет двадцать пять тысяч за эксклюзивные права сроком на десять лет. И деньги нужны до первого апреля, все и сразу. И что ответ барон ждет в течение недели. У него, барона, есть и другие предложения.

— Но, Алексей… У Баха может просто не быть таких денег.

— Пусть берет кредит. «Поросята» — это золотое дно. Деньги вернутся в первый же год. Если он этого не видит — что ж, не судьба.

Ольга Александровна смотрела на меня так, как папа Карло смотрел на Буратино. Разговаривает! Вчерашнее полено — разговаривает!

Почему бы и нет? Как у Пушкина? «И растет ребенок там не по дням, а по часам». Вот и я расту. Пусть не физически, а ментально. И не по часам, не по дням, но по месяцам. С царскими детьми это случается.

Нас, детей, отправили спать. А вообще-то спать здесь ложатся поздно, около полуночи, или после неё. Нет, не крестьяне, не мастеровые, а люди света. И как лечь раньше, если опера нередко заканчивается в час пополуночи? Иногда и в два. И ещё нужно добраться домой…

Сейчас, правда, Великий пост, и в первую неделю поста театры отдыхают. Замаливают грехи, как говорят в народе.

Перед сном я пригласил сестёр на вечернюю пятиминутку.

— Итак, дорогие мои, задача номер один близка к завершению. Мы заработали почти сто тысяч рублей. Но хочу предостеречь: головокружение от успехов преждевременно. Деньги дали не сколько за книжку, и не сколько лично нам. Деньги дали Романовым, и дали на святую цель — выручить людей из беды. Это первое. Но мы на этом не остановимся. Мы пишем вторую книгу, «Приключения Непоседы». Это второе. Верно?

— Верно, — ответила Анастасия.

— Прибыль будет поменьше, но на десять или даже двадцать тысяч рассчитывать можно. Предлагаю половину прибыли пустить на благие цели — выбирайте сами, какие. А вторую половину — на личные нужды. Могут же у нас быть личные нужды?

— Могут, — согласилась Анастасия. Остальные промолчали, но видно было, что личные нужды не только могут быть, но уже есть.

— Тогда спать, а с утра за работу!

И девочки убежали спать.

Сумма меня напугала. И я не сколько сестёр убеждал, сколько себя. Сто тысяч? Деньги невероятно большие. Это же рубли одна тысяча девятьсот тринадцатого года, а не две тысячи двадцать шестого.

Но дело в том, что нам деньги, в общем-то, не нужны. Мы — на гособеспечении, по высшему разряду, это первое, у нас уже есть личные капиталы, это второе, и, как несовершеннолетние, мы к этим капиталам доступа не имеем, это третье.

А всё-таки приятно иметь рубль, заработанный собственным трудом!

Глава 11

8 марта 1913 года, пятница

Планы на будущее

— Ты красавчик, просто снегирь! — сказала Анастасия.

Остальные её поддержали.

Снегирь? А что, похож! Чёрная шапка, красный мундир — чем не снегирь?

Мундир мне вчера поднесла депутация Уральского войска, мундир Лейб-Гвардии Уральской казачьей Его Императорского Величества сотни, к которой я приписан с рождения. Papa — шеф, я же числюсь рядовым казаком. И в то же время я — атаман всех казаков. С ума сойти можно.

Эх, будь мне не восемь лет, а шестнадцать, да будь я здоров, да кабы мне бы да на ворона коня! А так что проку в моём атаманстве?

Но я постараюсь, и будет прок.

Мундир хорош. Чуть великоват, пошит на вырост, но это не беда. Портные есть, подгонят под размер.

— Снегирь — очень полезная птица, — важно сказал я. — Истребляет зимних комаров.

— Зимой комаров не бывает, — возразила Анастасия.

— Потому и не бывает, что снегири всех истребили. И нашего знаменитого полководца Суворова называли снегирём:

Что ты заводишь песню военну

Флейте подобно, милый снигирь?

С кем мы пойдем войной на Гиену?

Кто теперь вождь наш? Кто богатырь?

— Богатырём буду я. Но форма формой, а содержание содержанием. Я вам газету принёс про нашего мальчика, — и я помахал газетой, которую до этой минуты прятал за спиной. — Только что из Москвы.

Да, это была «Газетка для детей и юношества», та самая. Но главное другое — в приложении к «Газетке», на отдельном листе, была напечатана наша сказка «Приключение Непоседы и его друзей». С нашими же иллюстрациями. Не вся, конечно, сказка, лишь эпизод с оторвавшимся от Солнца куском.

И сёстры исполнились волнующим чувством, чувством автора, видящего свое творение в типографском воплощении. Книга — это одно, а газета — другое. За книгой нужно идти в книжную лавку, книгу нужно выбрать из сотен других, книгу нужно купить. Газета же разлетается по всему по белу свету как бы сама, как бы нечувствительно, и попадает на стол тысячам и тысячам читателей очень и очень быстро.

Я применил собственный метод. Думаю, что собственный. Рассказываю сказку, а сёстры потом по памяти восстанавливают текст и записывают. Восстанавливают вольно, добавляя одно и опуская другое, делая сказку современной, созвучной духу сегодняшнего дня. Дня одна тысяча девятьсот тринадцатого года. И, рисуя Цветочный город и Огурцовую реку,    тоже устраняют разницу во времени.

Сейчас мы готовим историю о том, как Непоседа был художником. Стратегия наша такая: маленькие рассказы публиковать в «Газетке», а потом издать книжку из этих рассказов, плюс Большое Путешествие На Воздушном Шаре.

Конечно, в «Газетке» мы публикуемся с разрешения Papa и Mama. Кому как не нам    показывать образцы высокохудожественной, и, одновременно, нравственно безупречной современной литературы для подрастающих подданных? Кому как не нам открывать для детей и юношества путь к суверенному русскому монархическому мировоззрению, чтобы не в анархисты шли, не о республике мечтали, а строили светлую Империю светлого будущего?      Матушка Екатерина не чуралась литературного труда, напротив. А королева-дева Елизавета, которую считают подлинным автором пиэсс, якобы написанных Шекспиром? С такой речью при поддержке сестер выступил я и, похоже,    мы убедили августейших родителей. И вообще, Mama внимательно прислушивается к моим словам, ища в них то, чего, может, в них и нет.

А непосредственную связь с «Газеткой» помогла наладить ma tante Великая княгиня Ольга Александровна. Не желаете ли публиковать новые произведения барона А. ОТМА?

«Газетка» за барона ухватилась, предложила барону наилучшие условия, и вот Непоседа появился в приложении, заняв целую полосу. А на первой полосе издатель, госпожа Панафидина, уведомила читателей, что барон А. ОТМА отныне будет публиковать свои произведения в «Газетке», подписная цена на год три рубля пятьдесят копеек, на полгода два рубля ровно, цена одного номера в киосках и у разносчиков — семь копеек.

Интересно, насколько барон А. ОТМА увеличит тираж «Газетки»? Если, конечно, он увеличится, тираж.

С «наилучшими» условиями за сказку и иллюстрации мы получим восемьдесят пять рублей чистоганом.    Всего таких сказок в газете будет пять, значит, четыреста двадцать пять целковых. Будь мы детьми учителя гимназии, или почтового чиновника, или земского врача, то деньгам бы возрадовались, четыреста двадцать пять рублей в наше время, в тринадцатом году двадцатого века — сумма изрядная. Ну, а поскольку мы те, кто есть, то радуемся известности. Славе. То есть мы надеемся на известность и славу. Посмотрим.

И сестрички побежали к себе, работать над главой «Как Непоседа был музыкантом».

А я пошёл в малую библиотеку, которую выпросил на сегодня у Papa под временный кабинет. Не в детской же принимать серьёзных людей.

Деньги нам пригодятся даже такие. Да, мы все миллионщики, ежегодно каждый получает изрядную сумму, я, например — свыше ста тысяч, но денег мы не видим. Всё вкладывается в ценные бумаги. Очень ценные. А наши нужды оплачивает Министерство Двора, это отдельной строкой. Нужды разные. У Papa это автомобили — помимо прочего. Лучший гараж мира. Или один из лучших. А мои нужды — это одежда, обувь, игрушки, книжки. Копейки в масштабах трат. Нет, я расту, и одежду приходится приобретать новую, но всё равно ничего необычного. Золота-бриллиантов у меня нет. Пуговицы оловянные или костяные.

Денег реальных, бумажных или звонкой монетой, сестрам выдают по двадцать рублей в месяц, одной Ольге пятьдесят, как старшей. До совершеннолетия. На карманные расходы. Двадцать рублей, и ни в чем себе не отказывай. Нет, для гимназистки это очень приличные деньги, но для Великих Княжон… Чтобы росли скромными, и знали цену копейке.

Анастасии же и мне не дают вообще ничего. Маленькие ещё — деньги иметь. И поэтому    рубль или три нужно просить у родителей, обосновывая расход. Они не откажут, если сочтут траты разумными, но всё-таки, всё-таки. Но теперь мы в ближайшие дни получим деньги от «Газетки» за первую главу, восемьдесят пять делим на пять, получается семнадцать рублей на нос. График мы установили — две главы в месяц, значит, можно рассчитывать на тридцать четыре рубля каждому. В месяц. Это уже немало.    Даже много. Ха-ха. Ничего, выйдут «Приключения» отдельным изданием, и мы разбогатеем. А уж когда станем совершеннолетними… Если доживём

Дядька Клим заглянул ко мне:

— Mon Prince, тут к вам офицер пожаловал. Говорит, назначено.

— Проси.

Mon Prince — это я у мсье Пьера перенял. Коротко и ясно. Когда мы без посторонних, слуги обращаются ко мне так. Личные слуги. Дядька Клим числится по ведомости лакеем, а дядька Андрей — камердинером.    И в то же время они мои пестуны. Всё так запутано…

Адмирал… то есть капитан второго ранга Колчак вошёл, поприветствовал меня и представился.

Я милостиво предложил ему сесть.

— Вас, Александр Васильевич, вероятно, уведомили, по какой причине я хотел увидеть вас?

— Хотел бы услышать это из первых уст, ваше императорское высочество.

— Нет ничего проще. Я желаю, чтобы вы организовали и возглавили экспедицию по спасению капитана Седова и его команды.

— Я?

— Именно. Вы опытный полярник, вы уже бывали в подобных экспедициях. Впрочем, если это для вас неприемлемо, я надеюсь, вы назовете подходящую кандидатуру. Но мне бы хотелось, чтобы это были именно вы.

— Эта экспедиция…

— Частная, Александр Васильевич, частная. Капитан Седов отправился к полюсу на свой страх и риск, и привлекать флот, вводя казну в расходы, было бы неправильно. Но я берусь полностью финансировать экспедицию. Из личных средств.

— Но я на службе…

— Вы получите отпуск. И да, вы ведь капитан второго ранга, не так ли? По окончании экспедиции вас ждет производство в очередной чин, — я встал, вышел из-за стола. Колчак тоже поднялся, но я величественным мановением руки (надеюсь, что это было величественно, а не смешно) вернул его на стул.

— Сидите, сидите, Александр Васильевич. Когда вы стоите, я чувствую себя совсем малышом. Да, я мальчик восьми лет, это факт. Но я и Государь Наследник Цесаревич и Великий князь.

Я прошёл за спиной Колчака. Эх, мне бы трубку, усы и грузинский акцент! Но нет, нужно отыграть назад.

— И ещё я говорил с Papa, то есть с Государем Императором, и он мои действия одобрил, — сказал я совсем по-детски.

— Могу я спросить, почему вы решили спасать экспедицию капитана Седова?

— Можете. Прошлым летом Papa читал нам о том, что смелый капитан Седов решил покорить Северный полюс. Это меня заинтересовало, я стал воображать себя… нет, не капитаном, конечно, а погонщиком собак. Каюром.

А потом я болел. Тяжело. И в бреду видел…    Видел, конечно, бред. Будто экспедиция погибает. И решил, что если выздоровею… когда выздоровею, — поправился я, — то пошлю корабль на помощь. Чтобы вывезти всех назад, не дать погибнуть.

— Но почему вы, ваше императорское высочество, решили, что экспедиция в опасности? Зимовка — дело в таких случаях обыкновенное. Перезимуют, а потом продолжат поход к Полюсу.

— Я внимательно изучил материалы, Александр Васильевич. Газеты прежде всего. И я утвердился во мнении, что с экспедицией дело неладное. Во-первых, со шхуны, которую зафрахтовал Седов, списался весь экипаж, и Седову пришлось спешно набирать новый. А экипажи ни с того, ни с сего не списываются, значит, они что-то знали, что-то видели. Далее, во время стоянки у поселения Ольгинское с корабля списалось пятеро из новой команды — значит, дело и в самом деле нехорошее. Они вернулись на рейсовом пароходе, и рассказали, что на шхуне нехватки всего —    угля, теплой одежды, утвари, и очень плохо с продуктами: мало, гнилые и негодные.

Я рассмотрел заявку Седова в Главное Гидрографическое управление. Точнее не я, я бы ничего не понял. Смотрели опытные люди, взрослые. По моей просьбе. Они сказали, что эта заявка — заявка смертника. Вероятность того, что Седов сумеет достичь полюса ничтожна, и потому управление данную экспедицию сочло невозможной.

Седов пошёл к Полюсу на свой страх и риск. Но он ведь не один пошёл, с ним люди.

И потому я решил, что необходима спасательная экспедиция, именно сейчас, в навигацию этого года.

— А если с экспедицией Седова всё в порядке?

— Это было бы лучшим исходом, Александр Васильевич, лучшим исходом. Спасательную экспедицию я представляю так: фрахтуется хороший, крепкий, надежный корабль с мощной паровой машиной, лучше всего — ледокольный пароход. С началом навигации вы идете к Новой земле, где, вероятнее всего, и зимует Седов. На месте вы определяете, в каком состоянии находится экспедиция капитана Седова. Если сочтёте, что в удовлетворительном, что она может продолжать свою деятельность, то желаете им удачи. Можете поделиться продовольствием, углем, и чем там ещё делятся, потому берите с запасом. И возвращаетесь. Но если состояние экспедиции бедственное, то вы осуществляете эвакуацию: берете на борт людей, собак — это обязательно, — материалы, в общем, всё ценное, и тоже возвращаетесь. Люди дороже полюса. И вот тут… — я замолчал в нерешительности, больше показной. — У меня возникли сомнения… из-за моих снов, и вообще… в душевной состоятельности капитана Седова. Если такие сомнения будут и у вас, то эвакуацию Седова придётся осуществить против его воли.

— Но… — начал было возражать Колчак, однако я продолжил:

— Для этого с вами поедет доктор, специалист по душевным болезням. Решение о здоровье Седова принимать будет он, а не вы. Это первое. И вам будут даны полномочия на осуществление принудительной эвакуации Седова, это второе. Но, разумеется, если вы решите, что Седов в здравом рассудке, то заключение доктора вас ни к чему не обяжет. В общем, будете действовать по обстоятельствам. Я бы и сам… Но я слишком, слишком юн. Знаете, у Жюля Верна есть книжка «Пятнадцатилетний капитан», возможно, я её буду читать с мсье Пьером, моим наставником. Но вот «Восьмилетний капитан» — это слишком даже для Жюля Верна. Поэтому я сижу здесь, а не стою на капитанском мостике, вглядываясь в белую тьму.

Я ещё немножко поважничал, а потом передал Колчака мсье Пьеру для обсуждения денежных вопросов.

Денег в фонде изрядно, место, где находится вмерзший в лёд «Фока» мне известно. Я ведь оформлял книгу «Попытка подвига», где была описана злосчастная экспедиция. И запомнил координаты первой зимовки, семьдесят шестой градус северной широты, шестидесятый градус восточной долготы. Почему запомнил? В семьдесят шестом родилась мама, в шестидесятом — отец.

Координаты я скажу Колчаку, но позже. Перед выходом в море.

Зачем я это делаю? Зачем вообще мне затея со спасением Седова и его команды? Из человеколюбия? Отчасти да, но только отчасти. Благотворительность — не тот путь, который меня привлекает. Почему мудрецы призывали совершать благодеяния в тайне? Не ради скромности, нет. Чтобы избежать всеобщей ненависти, вот почему. Вот, к примеру, у крестьянина Чернозёмской губернии молнией убило единственную лошадь, и его семья, восемь душ, попала в крайне бедственное положение. Я купил лошадь, даже две, купил инвентарь, и отдал крестьянину — давай, трудись, становись на ноги. Хорошо? Но в Чернозёмской губернии тысячи и тысячи безлошадных крестьян, и каждый злится — почему не ему дали лошадей, а другому? Несправедливо! У этого царёныша денег на тысячу лошадей хватит, на миллион лошадей, а он… И на одного благодарного мужика — тысяча недовольных. Или десять тысяч.

Да вот хоть и затея со спасательной экспедицией: в газете «Пролетарская Правда» появилась заметка о гнусном лицемерии царской семьи: « украв у народа несметные богатства, они делают вид, что заботятся о простых людях, собираются послать спасательную экспедицию на помощь полярному путешественнику, который, быть может, вовсе и не терялся. Что это, как не подкуп, в надежде завоевать популярность? Дешёвый, заметим, подкуп: обладая многими миллионами, они собирают с народа по копеечке! Позор!»

Заметка подписана незамысловато, И., и думаю, я знаю, кто этот И с точкой.

Откуда у меня «Пролетарская Правда»? Мсье Пьер принёс, он купил её в киоске на вокзале. В отличие от злосчастной «Искры», «Пролетарская Правда» издаётся легально, потому продажа её не возбраняется. Нет, мсье Пьер не агитирует меня за большевиков, просто он собирает газетные отзывы о нашем предприятии, о спасательной экспедиции. И заметок, подобных «правдинской», почти нет, в основном пишут возвышенно и патетично о Великом князе и Великих княжнах, занимающихся благородным делом — спасением Героя.

Но этот И. прав, всегда был умён. Он раскусил суть, только немного ошибся — это не Papa, это я стремлюсь завоевать популярность, произвести впечатление. На родителей, на сестёр, на общество. И на Колчака. Из истории, пусть той куцей, что давалась в школе, я знал, что Николай Второй в революцию оказался одинок. Буквально в единый миг все отвернулись от него. Точнее сказать, предали. Нет, в самом деле: в Ставке, окруженной войсками, конвоем, ему, Государю и Верховному Главнокомандующему во время войны его же генералы говорят — отрекись! И он отрекся без единого выстрела. Вспомнил бы пра Николая Павловича, тот во время бунта на Сенатской площади организовал сопротивление и разбил мятежников. А Павел Петрович предпочёл смерть отречению, потому как считал, что императорам отрекаться негоже.

И потом, уже в Гражданскую, все белые военачальники тянули одеяло на себя, о монархии не особо-то и помышляя. Какая монархия, когда вся императорская фамилия дала себя перебить как куры, когда в курятник забралась лиса?

Я не дам себя убить без сопротивления, лежать, пока сестёр докалывают штыками и ждать своей очереди. Не дам. Ни себя, ни сестер, ни родителей. Никого.

Для начала я внушу Колчаку, что я — особенный. Провидец. Через Колчака это узнают и остальные. Не только через Колчака, но к Колчаку у офицеров доверия больше, чем, к примеру, к салонным говорунам. Возможностей прослыть провидцем у меня немного, одна из них — координаты «Святителя Фоки».

Дело за малым — уговорить Рокфеллера. То есть Колчака. Но, думаю, мсье Пьер его убедит, когда ознакомит с ресурсами фонда. Сто семь тысяч рублей — сумма немалая для экспедиции спасения длинною в одну навигацию. И это сейчас сто семь тысяч, деньги продолжают поступать, так что нехваток у спасателей быть не должно. Будет чем поделиться, если встретят Брусилова и Русанова, а не только Седова. И, насколько я помню, Колчак искренне предан делу изучения Севера, и всегда старался помочь сподвижникам (эк как я стараюсь перенять фразеологию тринадцатого года!). Да и благоволение Наследника дорогого стоит. Не сейчас, так в будущем. Во времена, когда для продвижения по службе нужны не только профессиональные качества, но и покровительство сильных мира сего, глупо не использовать такой козырь. Papa тоже даст знать, что благосклонно отнесется к тому, кто возглавит экспедицию, он, Papa, интересуется одиссеей Седова — дал ему аудиенцию, и денег тоже.

Я хотел было послать за моим полуденным стаканом сока, но тут вошёл Никита Сергеевич, престарелый лакей Papa:

— Его Императорское Величество Государь приглашает вас, Ваше Императорское Высочество, в малый зал приёмов!

Глава 12

8 марта 1913 года, пятница (продолжение)

Уровень Бога

Поскольку приём неофициальный, являться при параде, надевать ордена мне необязательно. Я и не надел — вернее, Papa разрешил быть без орденов. Достаточно и того, что я в мундире.

А орденов у меня много, я их получил по факту рождения. Когда рождается Наследник, за этот подвиг ему жалуют Императорский орден Святого апостола Андрея Первозванного. Высший орден империи. К этому ордену в комплекте прилагаются ордена Святого Александра Невского, Белого Орла, Святой Анны первой степени и Святого Станислава первой степени. Серьёзно, не правда ли? Вдобавок у меня есть иностранные ордена, медаль в память войны 1812 года, а последняя награда — медаль в честь трехсотлетия дома Романовых. Прекрасная коллекция. Но… Это хорошо смотрится на седовласом сановнике или генерале, а восьмилетний мальчик выглядит ряженым. Это первое.

И второе — а к чему стремиться, если по факту рождения ты получаешь всё и сразу? Обыкновенный человек как? Обыкновенный человек получает награды постепенно, сначала Станислава третьей степени, потом Анны той же третьей степени, затем Станислав — 2, Анна — 2, Владимир — 4, и так далее, и так далее. Каждый орден достаётся непросто, но и доставляет изрядную радость награжденную. А я этой радости, получается, лишён. Как в компьютерной игре: применил читкод, и мгновенно прокачался до уровня Бога. Оно, конечно, круто — уровень Бога, но только минут десять круто, а потом скучно. Во всяком случае мне.

Но раз здесь и сейчас такие порядки — приходится соответствовать. И если представляется посол, я стою вместе с Papa во всём великолепии. Стою, чтобы видели: Наследник жив, здоров, и вникает в государственные дела. А то уже пошли публикации, что меня-де эсеры бомбой подорвали. В британской прессе публикации, между прочим.

Но сегодня послов нет. Представлялись банкиры. Три десятка банкиров Москвы и Санкт-Петербурга.

Прежде с банкирами общаться мне не приходилось, да и банкиров я знал всего ничего, благодаря телевизору-интернету. Не любят светиться банкиры. Ещё карикатуры из старых журналов: толстяки во фраках и цилиндрах.

Сегодняшние тоже все во фраках, но средней упитанности, толстяков всего двое. И, в отличие от карикатур, лица у всех умные. На меня поглядываю мельком, их интересует Papa.

От имени банкиров некий Архипов произнес проникновенную верноподданническую речь, очень короткую, Papa милостиво поблагодарил, на том представление и завершилось.

Итог? А итог — миллион рублей, которые банкиры передали в память трехсотлетия дома Романовых на дела благотворения. Сразу вспомнились купцы из «Ревизора», которые с покаянием пришли к Городничему.

После представления у Papa выдалась свободная минута, и он поговорил со мной. Поинтересовался, чем я занимаюсь и во что играю.

Я ответил, что играю в солдатики вместе с Колей Деревенко. Papa беспокоится, что я мало отдыхаю, что переутомляюсь, а за этим я видел тревогу — не наступит ли очередное обострение.

Я бы и сам хотел знать. Витаминная диета это хорошо, ортезы тоже хорошо, неспешность в движениях просто замечательна, но знать бы где упасть, можно и соломки подстелить.

Или солому стелить — везде?

— Как ты, Алексей, понимаешь благотворительность?

— Благотворительность? Сотворение блага? Это хорошо, только есть благо и благо.

— Точнее?

— Можно устроить благотворительные столовые и кормить нищих. Вечно. А можно открыть побольше ремесленных училищ, чтобы люди с юности получали нужную профессию. И им хорошо, и Отечеству.

— У нас есть ремесленные училища.

— Создать новые, с упором на технику сегодняшнего дня, а пуще — завтрашнего. Автомобилям механики нужны? Нужны. Это сейчас автомобиль роскошь, а завтра будет обычным средством передвижения. Машины заменят лошадей не только на улицах, но и в поле. И в армии. И это будет скоро, совсем скоро. Потому механик без работы не останется, работы важной, работы высокооплачиваемой. Сколько зарабатывает механик вашего гаража?

— Интересная мысль. Но подобные училища — забота крупного капитала. Тех, кто производит и будет производить новую технику. Тебе нужны толковые работники — так расти их. Они станут приносить тебе прибыль. Прибавочную стоимость. И потому ремесленные училища не благотворительность, а средство увеличения прибыли.

Да, Papa и такие слова знает. А я нет. Я знаю кое-что, чего он не знает — не потому, что умней, и даже не потому, что знаю больше, а просто потому, что учился сто лет тому вперёд. Знаю, что… А что я знаю? Что я знаю из того, что может пригодиться здесь? Что для атомной бомбы нужен уран с атомным весом 235? Смешно.

— А вот если открыть санаторию… Санаторию для увечных воинов. Или для больных чахоткой детей, в окрестностях Ялты, например. Очень благотворительно.

— Санаторию можно, — согласился я.

— И назвать её Алексеевской, а?

— Вот этого не нужно.

— Почему?

— Моё имя не стоит связывать с больницами, с санаториями и тому подобными заведениями. Где больница — там и болезнь, для меня это лишнее. У вас, Papa, есть четыре великие княжны, для них быть покровительницами, шефинями санаторий и лечебниц вполне естественно.

— Да?

— Да! Вот если бы моим именем назвали ледокол, тогда… — и я мечтательно закатил глаза. Попросту посмотрел в потолок.

— А крейсер? Или даже линейный корабль?

— Нет. Военный корабль могут потопить в бою, и публикации в газетах о том, что «Цесаревич Алексей» пошел ко дну, для монархии будут вредны. И мне неприятно. Всем нам. Другое дело ледокол! «Цесаревич Алексей» провел караван судов Северо-Восточным Путем из Архангельска во Владивосток, или «Цесаревич Алексей» вызволил из ледового плена британский корабль, — для монархии будет полезно. И мне приятно. Всем нам.

— Интересная мысль. Но ледокол — это никак не благотворение.

— Для моряков — очень даже благотворение. Но, конечно, я не жду, что прилетит вдруг волшебник на голубом дирижабле, и бесплатно корабль сотворит. Нет. Не сейчас. А вот к совершеннолетию… если, конечно, у меня будет совершеннолетие, — закончил я со вздохом.

— Будет, разумеется, будет, — поспешил уверить меня Papa нарочито бодрым тоном.

— Не знаю, не знаю. Наша служба и опасна, и трудна, и на первый взгляд как будто не видна. Ешь пирожные, пей компот. А враг не дремлет, — заключил я глубокомысленно.

— Мы тоже не дремлем, — ободрил меня Papa, и пошел работать.

Опасную службу я помянул нарочно. Готовлюсь к четырнадцатому году, к убийству Франца Фердинанда, наследника престола Австро-Венгрии. Да, слабо я знаю историю, совсем слабо. А что знаю, то больше по книгам. Художественным. О капитане Седове, о Франце Фердинанде — оттуда, из книг. А что было в России в тринадцатом году — не знаю. Вроде это самый успешный год, потом с ним всё время сравнивали то выплавку чугуна, то мощность электростанций, то число университетов… Ну. не знал я, что стану Наследником. Потому учил без усердия. От сих до сих.

Сижу, думаю, рисую Непоседу.

А Papa работает. Принимает доклады министров. Говоря иначе — управляет страной в ручном режиме. И читает множество документов. Я захожу иногда в его кабинет, и вижу: бумаг море, и большое море. Не Азовское, не Чёрное, а Средиземное. Даже наискосок прочитать их все сложно. Прочитать и понять — ещё сложнее. А прочитать, понять и принять верное решение — ну, не знаю. Мне кажется, что невозможно. Да и не нужно. Не должен Государь принимать решения по меню-раскладке на флагмане Черноморского флота. Не потому, что это маловажно, а просто на это есть командир «Евстафия» капитан первого ранга Галанин. А у Галанина есть судовой эконом, есть врач, и есть главный повар, или как там у военных моряков — кок? Не суть. О Галанине я узнал из бумаги на столе Papa, там, собственно, всё уже было решено, а Государь должен был это решение утвердить. Подписать то есть. Но есть ли у Papa знания, позволяющие сделать верное заключение? И есть ли у него время вникать, сколько нужно мяса на человека, а сколько рыбы? Нет, ни знаний нет, ни времени. Просто прочитает и подпишет. Так не лучше ли, чтобы утверждал командующий Черноморским флотом? Ему и ближе, и виднее.

Нельзя, считает Papa, самодержавие — значит, самодержавие. Государь отвечает за всё.

Есть у меня идея — насчет секретаря, помощника. Которому можно доверять и которому нужно доверять. Сестрице Ольге осенью исполняется восемнадцать. Самое время начать трудовую жизнь, поддержать династию. Есть рабочие династии, есть профессорские династии, а у нас — императорская. Нужно же кому-то быть Императором. И она — вероятная кандидатура. Пусть вникает. Пройдёт курс делопроизводства, возглавит личную канцелярию, а потом станет не просто секретарём, а Генеральным Секретарём. Возьмет на себя повседневные дела — кадры, к примеру. Кадры решают всё. В смысле — Отдел Кадров, ага.

И потому я стал читать Les Aventures du capitaine Hatteras. Все послы, которых я видел во время представления, говорили по-французский, сегодня он, французский — язык дипломатии. И писатели французские ещё в моде, и в Первую Мировую французы стойко и мужественно сражались — а потом как-то сдулись. Почему, отчего? Нас этому не учили в двадцать первом веке. Нас всё больше патриотизму учили, но и с патриотизмом не всё понятно. Скорее, всё непонятно. В старых учебниках, советских, чёткое деление: пролетарий хорошо, буржуй плохо. А в новых не понять. Если буржуй плохо, то почему всё правительство у нас миллиардеры? А если буржуй хорошо, то почему все буржуазные страны вдруг враги?

Маркса, что ли, почитать? Ну да, Маркса, конечно. Когда я узнал, что он всю жизнь расплачивался деньгами Энгельса, то тут же и понял его экономическую теорию. Нет, может понял неправильно, но… И сейчас я с полным основанием могу сказать, что знаю, что ничего не знаю.

Но в восемь лет это простительно. Зато я рисую хорошо.

Время шло к обеду, когда за мной опять пришел Никита Сергеевич. Papa собирает нас в Угловой Гостиной. Срочно. Форма одежды произвольная.

В сегодняшнем распорядке дня ничего такого не намечалось, это я знаю наверное. Что-то случилось?

И точно, что-то случилось. Когда я и сестры пришли в Угловую Гостиную, Papa же ждал нас.

— Дети! Сегодня… полчаса назад я узнал, что умер дядя Вилли, — сказал Papa голосом спокойным, но от спокойствия этого побежали мурашки по спине.

Дядя Вилли? Кайзер Вильгельм? Значит, история уже изменилась? И мои знания стали бесполезными, как рубль в две тысячи двадцать шестом году?

— Мы все скорбим. Я объявляю дворцовый траур. Сейчас поеду к Mama, постараюсь утешить её, хотя как утешить? Она потеряла брата, я — дядю, вы — дедушку… — Papa продолжал говорить, но я понял, что речь идет о другом дяде Вилли. Я ошибся. Германский кайзер мне дядя, а не Papa, с Papa они кузены. Брат Mama — это брат вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны. Кто?

Я недаром зубрил генеалогическую рощу царствующих домов. Дядя Вилли — это Король Эллинов, то есть греческий король Георг Первый, Кристиан-Вильгельм-Фердинанд-Адольф-Георг Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургский, сын датского короля Кристиана Девятого и его жены Луизы Гессен-Кассельской, сын родителей нашей бабушки, вдовствующей императрицы. Почему Papa зовет дядю Вилли, а не Джорджи? Не знаю. Сложно всё, запутанно. Мало что дядя Вилли — настоящий дядя Papa, так его жена, Ольга Константиновна, дочь Великого князя Константина Николаевича, внучка Николая Павловича, и так далее, и так далее. Тётя нашего Papa по крови. Близкородственные браки. Гляну я — одна семья на таком воскреснике: все друг другу сыновья, али даже крестники.

Вот и получаются наследники-гемофилики вроде меня. Нет, точно Ольге нужно в мужья японского или китайского принца. Оздоровить династию.

— Умер? Отчего же? — спросила Mama. Она пришла вместе с нами, и сообщение Papa для неё было новостью, как и для нас.

— Его убили, — глухо ответил Papa.

Вот тебе и раз!

Я ничего не знал о смерти греческого короля Георга Первого. В школьную программу двадцать первого века это не входило.

Значит, в тринадцатом году убили греческого короля, в четырнадцатом — австрийского наследника, а дальше — думать не буду. Непростая жизнь у коронованных особ. Совсем непростая.

— Убили? Кто? — после паузы произнесла Mama. — Враги? Интервенты?

— Грек. Какой-то грек. Ты со мной, Аликс?

— Я? Да… Нет, у меня болит голова.

— Тогда иди, отдохни.

Двум императрицам в одном государстве тесно, даже если это большое государство. Очень большое.

Пообедали мы без Papa. Mama была с нами, но морщилась при всяком громком звуке, будь то всего лишь стук ложки о тарелку, и затем сразу ушла в свои покои. Мигрень.

А я пошёл в гостиную сестёр. Поговорить о том, о сём. О превратностях судьбы, и о том, что в России всё хорошо, здесь вам не Греция. У нас и лучший в мире народ, и лучшая в мире охрана, и вообще… Чего нам бояться? Никаких волков нет! Вот я схвачу его за нос!

И постепенно мы отвлеклись от печальных мыслей.

Я уж было собрался идти к себе, спать, как вдруг дверь отворилась, и вошёл Распутин.

Без стука к нам входят только Mama. Со стуком — Papa, доверенные слуги, врачи, воспитатели и учителя. Распутин же, да ещё в покоях сестёр — это невозможно.

Оказывается, возможно.

— Ты что, заблудился, Гришенька? — спросил я Распутина ласково.

— Я? Нет… Хотел вас проведать. Помолиться с вами. Меня Мама послала.

— Мама?

— Да. Императрица то есть.

— Спасибо, дорогой друг, но мы помолимся сами. В семейном кругу.

— Но Мама… Мне можно.

— Эх, Гришенька, Гришенька… — я нажал кнопку. Два длинных, один короткий. У нас во дворце всё по последнему слову техники. Электричество, телефонные аппараты, тревожные кнопки. Ну, не тревожные, а просто связь с лакейской.

Очень скоро на пороге появился дядька Клим. Я потихоньку приучаю слуг к тому, что я — это повелитель, а не робкая мимоза. Люблю чёткость, порядок, исполнительность.

— Клим, дружок, тут вот человек заблудился. Покажи ему выход, будь добр.

Клим подошел к Распутину. Клим и в плечах много шире, и на полголовы выше, и вообще… Моряки, они люди серьёзные. Очень.

— Но не калечить! — успел я крикнуть вслед.

(ниже — реклама, авторская взаимопомощь)

Глава 13

19 марта 1913 года, вторник

Домик для Серого Волка

— Мне нужен домик. Небольшой.

— Зачем? — удивился Papa.

— Я так чувствую: если буду жить не во дворце, а в маленьком домике, болезни будет труднее вернуться.

— Домик, так домик. Тот, что на Детском острове, подойдет? Мы его подновим, мебелью новой обставим, будет славно.

В Парке есть детский остров, на нём детский домик, который Николай Павлович построил для Александра Николаевича. Нежилой, для забавы.

— Он каменный. А мне нужен деревянный, как изба, или что-то вроде.

— Можно поставить и избу, рядом с детским домиком.

— Нет, там вода, комары. Где-нибудь повыше, чтобы воздух здоровый.

— И в самом деле, комары. Поэтому я его не любил, — сказал Papa. — Значит, деревянная изба?

— Что-то вроде. Один этаж, а то я боюсь лестниц. И никаких роскошей. Мебель самая необходимая и простая. Чем меньше в комнате мебели, тем меньше риска на неё налететь. И без углов, да. Мебель без углов, а не изба.

— С мебелью мы что-нибудь придумаем. Ладно, поищем место. Далеко от дворца? — как бы между прочим уточнил Papa.

— Нет, совсем нет. Не обязательно то есть.

— Это хорошо. Электричество, водопровод и всё такое…

— Нет, какой водопровод. У крестьян ведь нет водопровода?

— У крестьян нет, — согласился Papa.

— И в военных лагерях нет.

— И в военных нет.

— Вот и мне не нужно. Буду жить как солдат. Как Суворов, — поправился я. — Просто. Пары вёдер воды в день мне хватит. Одно ведро на душ, другое на всё остальное.

— А обедать? Обедать ты будешь отдельно? — серьёзно спросил Papa.

— Обедать? Нет. И спать я буду дома. То есть здесь. Особенно зимой. Но несколько часов в день мне нужно проводить в деревянном доме. Дышать, читать, думать. Спать днём. Играть. Рисовать.

— Полагаю, домик у тебя будет. Не каменный, как у Наф-Нафа, раз ты каменный не хочешь, но и не соломенный, как у Ниф-Нифа. А если что, ты всегда сможешь перебраться во дворец, где прочные стены и дубовые двери. Нам не страшен серый волк.

— Я сам серый волк! — воинственно сказал я.

Насчет домика я думал давно. Там, в двадцать первом веке, я читал на форуме гемофиликов, что жизнь в деревянном доме удлиняет «белые» периоды, периоды, когда кровоточивость не проявляется. Якобы. Воздух, магнитные поля, оптимальные условия для организма, и всё такое. Ну, читал и читал, толку-то. Форум международный, за деревянные домики ратовали норвежцы. А у нас деревянный домик — значит, деревня, а если деревня, значит, с медициной не очень, помощи не дождёшься, а пока выберешься в областной центр, может быть уже поздно. В общем, чистая теория на помечтать после обеда на диване. Ну, а здесь — здесь можно и в самом деле попробовать. Вреда-то не будет. Поставить деревянную избу из тех, что получше, сейчас, в тринадцатом году, стоит рублей пятьсот, совсем хорошую тысячу, я узнавал. Главное — землю иметь, где строиться. Ну, строиться будем здесь, в парке, а изба нам, царям, конечно, обойдется дороже. Сосна пойдет в дело не простая, а сибирская, кедровая — это я потом скажу. И — чтобы никакого чугуния! Если где-то нужен металл — пусть будет медь. Что-то связанное с магнитными полями. Тоже якобы помогает. И крышу ни в коем случае не железную, ни-ни-ни, и думать не смейте. Черепица, тёс, а лучше всего солома. Нет, солома — это для Ниф-Нифа, пусть будет тёс. Лиственница. Впрочем, есть архитекторы, им и решать. С учётом пожеланий заказчика. Я уже и эскиз набросал. По памяти. Там, в двадцать первом веке, я тоже эскиз делал. Прикинули с мамой — нет, не потянем. В нашем городке жилье никто не покупает, только продают, потому как ежедневные прилёты. И потому продать квартиру и на вырученные деньги построить сельский дом вряд ли получится. А чтобы и то, и другое — нет, столько денег у нас нет. Не было. То есть не будет. Как там мама теперь? Дом разрушен, где она живёт, то есть будет жить?

И я стал прикидывать: вот если я сейчас — ну, позже, после совершеннолетия, — положу на счёт в надежном швейцарском банке некую сумму с условием выдать её Анне Николаевне Симоненко, первого сентября две тысячи двадцать шестого года, что будет? А зачем двадцать шестого? Две тысячи десятого года! Когда всё вокруг тихо, мирно, дружно, хочешь — Швейцария, хочешь — Болгария, хочешь — и вовсе Лондон и Париж, никаких препон, и тут ей звонок швейцарского адвоката, так, мол, и так, госпожа Симоненко, в банке, который я имею часть представлять, на ваше имя открыт счет в тысяча девятьсот… ну, скажем, в тысяча девятьсот двадцатом году, и теперь, с набежавшими процентами вам причитается пятнадцать миллионов швейцарских франков. Ура, ура! Папа бросает работу на шахте, мы все дружно уезжаем из нашего замечательного, но очень неэкологичного городка куда? В Санкт-Петербург! За культур-мультурой!

И вот мы гуляем по Александровскому Парку, и я показываю деревянный домик и говорю, что здесь жил я. Постой, постой! Ведь если мы переехали, то я не погибну в две тысячи двадцать шестом году, а если я не погибну, то цесаревич Алексей, предоставленный сам себе, не доживет до совершеннолетия, и не поместит в банк деньги, и тогда мы по-прежнему будем жить там, где жили, и папа погибнет под землей, а я — дома, когда в дом угодит ракета, и воскресну в цесаревиче Алексее, и в одна тысяча девятьсот двадцатом году открою счёт в швейцарском банке с условием передать его Анне Николаевне Симоненко — и так далее, и так далее, и так далее…

Голова закружилась.

Нет, это для меня не открытие, я прочитал немало книг о попаданцах, и вопрос о коррекции настоящего путем изменения прошлого в тех книгах поднимался. Но и только. Удовлетворительного решения никто дать не смог, какое может быть решение, если это — выдумка, сказка?

Ага, сказка. Возможность мгновенной видеосвязи хоть с Пекином, хоть с Рио-де-Жанейро, хоть с Сиднеем сейчас, в одна тысяча девятьсот тринадцатом году тоже сказка. Рассказать Papa, что любой крестьянин, любой мастеровой, любой гимназистик за самые небольшие деньги сможет часами говорить с Лондоном или Токио, — Papa не поверит. Хотя радио наш Попов уже изобрёл, а их Маркони уже присвоил чудесное изобретение русского гения, так написано в наших учебниках две тысячи двадцать шестого года. Радио есть, но пока это все больше точки и тире. Хотя в Северо-Американских Соединенных Штатах уже есть вещание для масс, передают и музыку, и речь — об этом я прочитал в «Газетке для детей», очень познавательная газетка. Так то в Америке…

Нам и точек с тире пока довольно. Но не за горами и полноценное радио, с трансляциями из Мариинского театра и Государственной Думы. Лет через десять, если не будет войны. Другой бы попаданец что? Другой бы попаданец быстренько организовал Русскую Радиовещательную Компанию, с использованием как проводного, так и беспроводного вещания. Другой, но не я. Я просто не знаю, как это работает. Могу пробубнить о радиоволнах, могу даже схемку детекторного радиоприемника изобразить, но

этого мало. Да и спроса особого нет. Хочешь музыки — садись за фортепьяно, и играй. Кому фортепьяно не по средствам, действительно ведь дорогой инструмент, тогда бери гармошку, а ещё проще — балалайка. Я слушал балалаечников, когда с Papa ездил в разные полки, полковая самодеятельность, так сказать, слушал, и удивлялся, как, оказывается, здорово играют. Я, говорят, тоже прежде играл, но нет, я сменил балалайку на перо и карандаш.

А если и балалайки нет — поют хором или соло, а капелла. Иногда мило. Вот оно, сарафанное радио.

Кстати, о сарафанном радио. У меня на него большие планы.

Подданные о жизни царской семьи знают мало. Откуда им знать? Нет, парадные фотографии публикуют постоянно, и в кинохрониках показывают, и вообще… Но это витрина, не более. А что там на самом деле, никто не знает. Теоретически. Не пишут газеты о личной жизни. Хотеть хотят, но не пишут. Приличия пока не позволяют об этом писать. И цензура. Формально её, цензуры, после октябрьского манифеста нет, но она есть. Закрыть газету — дело простое. Ту же «Правду» закрывали многажды. Она, конечно, возрождается — то «Рабочая Правда», то «Пролетарская Правда», то «Северная Правда» — но это и хлопотно, и затратно, и теряешь подписчиков. О подписчиках «Правда», положим, не очень беспокоится. Обходится. Не с продаж живёт, не подписчики её кормят. Но другим газетам важно себя блюсти.

Если нет газет — в дело вступает сарафанный телеграф. Я даже удивился, встретив это выражение «сарафанный телеграф». Оказывается, оно существует сейчас, в начале двадцатого века. Ну, а почему бы и нет? Сарафаны есть, телеграф есть, значит, и сарафанный телеграф есть.

Во дворце и вокруг дворца работает множество людей. Не только и не столько лакеи, а обычные мастеровые, суть рабочий класс — сантехники, электрики, столяры, маляры и прочие. Есть и крестьяне — скотники, доярки, птичницы. И полно людей из сферы обслуживания — горничные, кухонные работники, смотрители, и, наконец, лакеи. Все они видят императорскую семью, а некоторые даже удостаиваются разговора — Papa запросто может поговорить с электриком о наилучших осветительных лампах, а с маляром — об особенностях покраски заборов. И это будет разговор знающего человека: Papa нередко и сам красит беседку или меняет лампочку. Он вообще не чурается физического труда — чистит дорожки, лёд на прудах, и тому подобное. Для здоровья полезно.

И вот о том, что видят и что слышат, люди болтают. Не громко, не публично. Муж расскажет жене, что вот сегодня, когда он чинил стул работы венского мастера, его похвалил Государь, мол, хорошо работаешь. Или горничная увидит, как Императорские высочества Великие княжны устроили битву на подушках, и тоже расскажет об этом матушке. Дело житейское, никто не ждёт от прислуги полного молчания. Да и беды в этом нет. Ну, живут люди, и живут. Да, богато, да, красиво.

Но ведь это скучно. А от них, от мужей, дочерей, просто знакомых, ждут необычного. Что Великие княжны ночами летают над парком на мётлах, а цесаревич каждое утро выпивает рюмку крови негра Джона, которого специально держат при дворце для этой цели.

Конечно, таких новостей нет. Но люди следят внимательно, жадными глазами и чуткими ушами. И потому визиты Распутина во дворец ни для кого не секрет. А о нём, о Распутине, слава идёт дурная. Намекают, что фамилия неспроста у него такая. И этой дурной славе просто ковровую дорожку стелют — заходи, дорогая, во дворец. Хотя фамилия совсем не о том, распутье — развилка дорог. Налево пойдешь — коня потеряешь, направо пойдешь — убитому быть…

После того, как я выгнал Распутина из покоев сестер, сарафанный телеграф провозгласил меня героем. Откуда знаю? А от товарищей по детским играм. Детям, конечно, такое не рассказывают, но уши у них есть. И в глазах Коли Деревенко я герой вдвойне — прогнал не просто Распутина, а нехорошего взрослого дядю Распутина.

Я готовился к разговору с Mama и Papa — как, опять я неласков с отцом Григорием! Даже приготовил маленькую речь, мол, кто же, если не я, даст отпор мужику, пробравшемуся в палаты царские, да к детям, да к великим княжнам!

Но речь не понадобилась. Никто со мною разговоров не затевал, наставлений не делал. Думаю, Распутин не стал жаловаться. Как, его взяли да прогнали взашей? Лучше об этом промолчать, а то потускнеет ореол старца. У старцев есть ореол? Ладно, потеряет авторитет, выйдет из доверия. Какое же доверие, если Наследник тебя выставил? И товарищ Маленков надаёт ему пинков. На такой риск Григорий Ефимович пойти не мог. Он умный, Распутин. Или хитрый. Я пока не понял.

Урок французского мсье Пьер провел, как всегда, отменно. Мы говорили о характере капитана Гаттераса. Кто он — безумец? Нет, одержимый. Нечто овладело его рассудком, и заставило стремиться на Север. Почему, зачем — то нам неведомо. Но Глас Севера описывают разные люди, в том числе и реальные полярники. Почему к себе так манит и зовет полярный круг? Нет, не всех, совсем не всех, но уж если услышал Глас — или Зов — то, считай, без Севера жизнь будет тусклой, скучной, неинтересной.

Может, и Седов услышал Глас?

И очень может быть.

Колчак принял предложение, и начал готовиться. Он планирует зафрахтовать шведский ледокольный пароход «Норд». С командой. Дорого, но, утверждает Колчак, оно того стоит.

— Сколько это будет в рублях?

— Ведутся переговоры. Шведы хотят тридцать тысяч рублей, плюс полную страховку, в сумме будет сорок пять тысяч. Но Александр Васильевич уверен, что согласятся и на тридцать пять.

— Такие деньги у нас есть, — не без грусти сказал я. Теперь понятно, почему никто не спешил полярникам на помощь.

И мы стали обсуждать другие статьи расходов. По-французски, разумеется. Мсье Пьер считает, что язык нужен именно для практической стороны жизни, не о погоде только говорить, а и о нужных предметах.

Вот и говорим.

Следующим уроком была лекция Алексея Сергеевича Еромолова, бывшего министра земледелия, большого специалиста по земельному вопросу. Лекция была предназначена для старших девочек, Ольги и Татьяны, но и нам, мелюзге, дозволялось присутствовать.

Ермолов рассказывал увлеченно, с жаром. Верно, думал заронить в нас идеи, которые мы позже проведем в жизнь.

В Думе идет спор между тем, как обустроить сельское хозяйство. Крестьяне мечтают отобрать землю у помещиков, отобрать и поделить. И не только у помещиков, а и казенные земли, и удельные, и монастырские, и даже у своего брата-мужика отнять. Всё отобрать, передать в общественное пользование, и поделить по-справедливости. По едокам, то есть. У кого много едоков — тому побольше, у кого мало — тому поменьше. Тут-то, думают они, счастье и начнется. Некоторые крестьяне считают, что привалит по сто десятин на хозяйство, более трезвые надеются на двадцать, а реально…

— Реально, если отобрать и поделить, причем отобрать всё-всё-всё, и помещичьи земли, и казенные, и удельные, то есть вообще все — пахотных земель в каждом крестьянском хозяйстве прибавится едва ли на треть. Что, конечно, в семь раз лучше, чем ничего, но никаких проблем не решит, — заключил Алексей Сергеевич. — И не только не решит, но и усугубит. В стране начнется голод.

— Это почему? — не выдержал я.

— Это потому, Ваше Императорское Высочество, что товарное производство зерна, зерна на продажу, есть удел хорошо организованных хозяйств, а мелкие хозяйства только-только кормят себя, и то не всякий год. И будущее именно за успешными хозяйствами. Богатые хозяйства будут богатеть и укрупняться, а бедные — беднеть и разоряться. Искусственное сдерживание успешных земледельцев сделает нашу страну отсталой, неконкурентной. Искусственная поддержка неумех породит поколения ленивых пьяниц. Сейчас земледелием в том или ином виде занимается три четверти трудоспособного населения. Но опыт других стран, прежде всего Германии, Франции, Англии и Северо-Американских Соединенных Штатов показывает, что это много. По мере развития сельскохозяйственной науки, по мере появления новых сельскохозяйственных машин, для обеспечения полного цикла обработки земли будет достаточно двадцати процентов населения страны, а в дальнейшем ещё меньше.

— А остальных куда деть? — это спросила Анастасия.

— В этом и суть земельного вопроса. Не отобрать и поделить, а куда направить высвободившиеся рабочие руки. И головы тоже, — Ермолов продолжил читать, старшие девочки слушали и прилежно конспектировали, но Анастасия заскучала. Да и я тоже. Появятся тракторы, сначала послабее, потом помощнее, и за сутки два тракториста вспашут больше, чем полсотни мужиков с соответствующим числом лошадей. Потому что лошади устают, если лошадь переработает, она заболеет, и даже может умереть. А трактор, хороший трактор, устали не знает. Пашет и пашет. Днем и ночью.

Я подсунул Анастасии рисунок. «Как Непоседа огородником был». Суть такова: решил Непоседа выращивать картошку. Мясную и молочную. Взял лопату, пошёл вскапывать землю, устал, прилег отдохнуть, и приснился ему сон, что кругом машины — трактора, комбайны, сами пашут, сами сеют, сами убирают.

Анастасии понравилось, она стала придумывать текст. Так до конца лекции и дотерпели.

Глава 14

1 апреля 1913 года, понедельник

Детская дипломатия

Сегодня я во всем блеске великолепия. Сияю как ёлочка: ордена российские, ордена итальянские, и даже шведский Орден Серафимов. Ничего, уместились, тем более, что мне построили новый мундир, мундир Конно-Гренадерского лейб-гвардии полка, шефом которого я являюсь. Призраки являются? Ну, я отчасти им сродни, призракам.

Почему мундир новый? За год я подрос. Не сказать, чтобы новость из ряда вон выходящая, мальчики в этом возрасте все растут, но — заметно, заметно. Тому ли причина богатая витаминами и белками диета, или наложилась матрица семнадцатилетнего Симоненко, но с октября я прибавил три дюйма роста и полпуда веса. Что радует Mama, Papa, сестриц, ну, и меня тоже. А пуще всего портных.

Почему при орденах? Потому что присутствую на официальном приеме: Papa дает аудиенцию британскому послу Бьюкенену. Фамилия вроде бы знакомая, где-то я её видел, слышал, читал, но кто он, какова его роль в судьбе моей державы — помню смутно. Кажется, он настаивал на войне до победного конца. Ну, войны пока нет, посмотрим.

Принимали посла в Новом Кабинете. Вполне официальное место, но французского посланника Papa принимает в Угловой Гостиной, что указывает на благоволение. Новый Кабинет — более официален. Такие вот тонкости.

Цель моего присутствия — демонстрация меня: я жив и здоров, и понемногу вникаю в государственные дела. Я же получаю урок иностранного языка напрямую от носителя, осваиваю дипломатические обороты, и приучаю послов к собственной персоне. Погодите, придёт время, ужо тогда…

Разговор между Papa и Бьюкененом шёл на английском языке. Я все понимал — и ничего не понимал. Слова-то понятны, а вот что стоит за словами? Так малыш восьми лет, умеющий играть в шахматы, то есть знающий, как ходят фигуры, и что такое шах и мат, смотрит на партию мастеров. Ну, сходил мастер конем, это понятно. А вот какова цель этого хода — непонятно.

Так и я — не понимал цели, не понимал, что стоит за фразами о том и о сём. Восемь лет, счастливое детство. Хорошо, не очень счастливое из-за болезни, но всё же детство.

Посол то ли сжалился надо мной, то ли от общих фраз пора ему было переходить к делу, не предназначавшемуся для чужих ушей, тем более детских, но он сказал, что дальнейший разговор вряд ли будет интересен Его Императорскому Высочеству — и поклонился мне. Слегка.

Papa с ним согласился.

— Ты можешь идти, Алексей.

— Сейчас уйду, но могу я задать вопрос господину Бьюкенену?

— Задавай, — улыбнулся Papa. Мол, ребенок есть ребенок.

— Господин Бьюкенен, вот Papa говорит с вами по-английски, так? — я тоже говорил по-английски, хотя не так бойко, как они оба, Papa и посол.

— Да, Ваше Императорское Высочество. И прекрасно говорит. Как на родном языке.

— А вот наш посол при встрече с вашим королем… Наш посол может разговаривать по-русски? Без переводчика, с глазу на глаз? То есть я хочу спросить, ваш король знает русский язык?

— О нет, вряд ли, — ответил Бьюкенен, но развивать тему не стал. И так понятно. Королю Великобритании знать русский язык? Только ребёнку может прийти такое в голову.

Ладно, ладно, погодите, придёт время, ужо тогда…

Фраза эта, «погодите, придёт время, ужо тогда…» часто приходит мне на ум. Принадлежит она Непоседе: каждый раз, когда его затея стать поэтом, музыкантом или огородником проваливается, он прибегает к ней. Мол, вы просто не понимаете моих стихов и моей музыки, не доросли. Вот и последняя история, о Непоседе-художнике, кончается тем же. Непоседа взял у художника Тюбика лист бумаги, взял тушь, взял плакатное перо, Тюбик коротышка не жадный, и этим пером изобразил чёрный квадрат на белом ватмане. И заявил всем коротышкам, что «Чёрный квадрат» наиновейшее слово в искусстве, а кто этого не понимает, тот просто глупый и отсталый коротышка. Но все только смеялись над Непоседой, называли его «худо-квадратистом», и Непоседе пришлось убежать в лопухи и прятаться там до ужина, в надежде, что к ужину все позабудут о его художестве.

И «Газетка» опубликует эту историю, с нашими рисунками, на которых ясно будет виден и сам Непоседа, и его «Чёрный Квадрат». Как тебе такое, господин Малевич?

Я вернулся к себе и, с помощью дядьки Андрея, снял парадный мундир, а надел мундир повседневный, придуманный мною. Мундир пока несуществующей роты гвардейцев Наследника, с налокотниками, наколенниками и белыми берцами. Я, понятно, капитан, и потому у меня серебряные эполеты. Можно ребенку поиграть? Нужно! И потому второй мундир, мундир лейтенанта, строится на Колю Деревенко. Из моих личных денег, тех, что за «Непоседу». Шьётся для отвода глаз, да. Чтобы не думали, что я слишком умный. Мушкетеры, гвардейцы кардинала, а также индейцы, рыцари, путешественники, аэронавты и так далее.

В новом мундире ярко-синего цвета я прошёл в Творческую Мастерскую, сокращенно ТМ. Отвоевал, да. Воевать особенно не пришлось, нет, просто так называемую «приёмную Наследника» переименовали в ТМ и отдали нам, барону А. ОТМА. ТМ — это была приемная Papa, в ту пору, когда Наследником был он. Я в неё не заходил, какая у восьмилетнего ребенка нужда в приёмной? И потому комната сохранялась в том виде, в котором была двадцать лет назад. Но теперь её обустроили для нас. Поставили конторки, поставили два «Ундервуда», поставили особый шкаф для рукописей и черновиков — и получился творческий кабинет барона А. ОТМА. Твори, выдумывай, пробуй. Но только каждая история должна быть готова в срок: сотрудничество с периодическим изданием вырабатывает привычку к организованному систематическому труду, не зависящему от настроений и вдохновений.

Вот я и пришёл — поработать. Сёстры учились, а у меня — окно. Я досрочно сдал экзамен по арифметике, физической географии, и природоведению, чем потряс учителей и родителей, поскольку мои знания значительно превосходили пределы программы. Еще бы не превосходить, я ведь там одолел курс средней школы, а здесь спрашивали меня как второклашку. Лишь с русским языком да рассказами по истории я продолжаю занятия. Русский — понятно, все эти яти и фиты я читаю свободно, но пишу порой с ошибками. Ну, и история здесь немного другая. Впрочем, интересная. С упором на роль личности.

И вот я в кабинете один. Не совсем — со мною дядька Клим. Я его использую для поручений. Подай, принеси, позови, попроси. Ему, похоже, нравится быть причастным к написанию рассказов. Мы решили (с моей подачи) при отдельном издании «Приключений Непоседы и его друзей» упомянуть всех, кто способствовал написанию тем или иным образом: готовил чай, убирал в кабинете, приносил и уносил бумаги. В разделе «технические помощники». Это я из двадцать первого века взял, где в титрах кинофильма указывали и водителей, и осветителей, и раздатчиков бутербродов. Каждый человек нам дорог, каждый человек нам интересен. Мы — одна команда! И да, с гонорара каждый получит свою долю. Нет, небольшую, очень небольшую, но сейчас, в тысяча девятьсот тринадцатом году, хорошие часы стоят три-четыре рубля, в серебряном корпусе — десять. В золотом… нет, это будет перебор. Но я уже заказал полдюжины серебряных часов с гравировкой «Верному помощнику от барона А. ОТМА». И две дюжины часов уже в стальном корпусе «Верному читателю от барона А. ОТМА» — это на будущее. Викторины среди читателей, и тому подобное. Оптом дешевле, скидка двадцать процентов. Заказал в кредит, мне поверили. Я, Наследник — человек экономный! Да и как не быть экономным, денег-то у меня всего ничего — тех денег, которыми я могу распоряжаться более-менее свободно, то есть моей доле с гонораров в «Газетке». Контроль со стороны Mama никто не отменял! Я ж маленький, вдруг потрачу деньги на чепуху, на неподобающее Великому князю. То, что мы сами, своим трудом зарабатываем какие-никакие, а деньги, Mama немного смущает. Одно дело — работать из благотворительности, это допускается, это даже приветствуется, но зарабатывать себе на булавки? В двенадцать лет, как Анастасия? Ведь другие подумают, что их, Великих княжон, держат в черном теле, а это нехорошо.

Нет, в черном теле никого не держат. Но и роскошами не балуют. Ведь главная роскошь — это не золото, не бриллианты, главная роскошь — это общение, а с этим у нас не очень. Но мы потихоньку расширяем границы. Вступаем в переписку с читателями.

Из «Газетки» нам их присылают, письма читателей. Разумеется, отсеивая неподобающие. Здесь, во дворце, они проходят дополнительную цензуру наших воспитателей, и только потом письма вручают нам. Уже распечатанные, разумеется.

Но дядька Клим принес среди распечатанных писем одно особое. В большом распечатанном конверте — другой, поменьше, запечатанный. И как запечатанный, сургучной печатью, а на ней — плохо различимый, но несомненный герб.

Я взял конверт в руки. Ого! Это письмо от принца Вильгельма Прусского! О чем и написано в сопроводительном письме госпожи Панафидиной, владелицы и редакторки «Газетки» (да, редакторки, я здесь продвигаю феминитивы, что пока воспринимают, как причудливый каприз ребенка). Госпожа Панафидина уведомила, что не посмела вскрыть конверт коронованной особы, и пусть те, кому положено, решают сами. Воспитателям тоже не достало смелости вскрыть конверт. Значит это сделаю я.

Но сначала изучу.

Адрес написан по-французски. Его высочеству господину барону фон А. ОТМА, редакция «Газетка для детей» и так далее. Ага, высочеству, значит, знают, кто такой барон. Ну, еще бы не знать!

Я вскрыл конверт, аккуратно, ножницами, по краю. Нет, споры сибирской язвы в это время не рассылают, просто и конверт был красивый, и марка (начну-ка я собирать марки!), и не хотелось повредить содержимое.

Писал принц Вильгельм Фридрих Франц Иосиф Кристиан Олаф Прусский. Длинное имя. У нас куда удобнее: Алексей Николаевич, или Николай Александрович, или Александр Александрович, можно без фамилии, и так всё понятно.

Значит, принц Вильгельм. Ему шесть лет, о чем он пишет во первых строках. И ему очень понравилась наша сказка про поросят и волка. И он хочет переписываться с господином бароном А. ОТМА, и готов предложить ему искреннюю дружбу.

Что трогательно, написано по-русски. Может, и не сам Вильгельм писал, хотя почерк детский. Или написал кто-то другой, а Вильгельм переписал своей рукой? В любом случае то, что прусский принц обращается к русским родственникам по-русски, радует.

Тут пришли сёстры, и я показал им письмо.

— Это сын кронпринца Фридриха Вильгельма Виктора Августа Эрнста Прусского, и, следовательно, внук Фридриха Вильгельма Виктора Альберта Прусского, более известного как кайзер Вильгельм Второй, — сказала Ольга.

— И кто он нам — кузен, дядя, племянник? — спросил я.

— Для Papa кайзер — троюродный дядя, но он и двоюродный брат нашей Mama, то есть нам дядя. Его сын Вильгельм — наш кузен, а автор этого письма, получается, племянник. Многоюродный, но это мы опустим, — ответила Ольга, как самая сведущая в императорских родословных.

Ну, вот. Говорю же, все друг другу сыновья, дяди, племянники… Если женюсь, то на японской принцессе. Нужны свежие хромосомы!

— Будем отвечать? — спросил я.

— Непременно, — ответила Ольга.

— Ну, отвечайте, отвечайте.

И в самом деле, им, природным принцессам, лучше знать правила политеса.

А тут и лакей, Никита Сергеевич, пришел за мной. Papa зовёт. В Новый Кабинет. Значит, разговор будет серьёзный.

Так и вышло.

Прежде всего Papa предложил мне сесть.

Уже боязно.

Я сел.

— Алексей, с какой целью ты спросил господина Бьюкенена, говорит ли ли Джорджи… Говорит ли король Георг по-русский?

— С обыкновенной. Хочу знать, говорит, или нет. Это предосудительно — задавать подобные вопросы?

— Нет. Но послу такой вопрос задавать не стоило. Мог бы спросить у меня.

— Хорошо, спрашиваю. Говорит ли кайзер Вильгельм по-русски?

— Вилли? Нет, не говорит.

— А эти французы? Французский президент, как там его… по-русски говорит?

— Прежний, господин Фальер, не говорил. Нынешний, господин Пуанкаре — не знаю. Сомневаюсь. Но что это означает?

— Вы сами знаете, Papa. Нас не считают важными фигурами, во всяком случае, настолько важными, чтобы изучать наш язык. Один принц Вилли и старается.

— Принц Вилли?

— Внук кайзера, сын кронпринца. Он нам письмо написал, по-русски. Барону А. ОТМА. Насчет сказок.

— Видишь, всё не так уж плохо.

— Я и не говорю, что всё. Просто нужно было уточнить позицию господина Бьюкенена.

— И как? Уточнил?

— Вполне. Он, дорогой Papa, смотрел на тебя, как на шахматную фигуру.

— Тебе так показалось?

— Я так увидел.

— Может быть, может быть. Он дипломат, и мир для него — шахматная доска.

— Я неточно сказал. Он, дорогой Papa, смотрел на тебя, как на свою шахматную фигуру. Как будто решал, как тобой сходить, на какую клетку тебя поставить.

— Ну, это, Алексей, твоё воображение. Он бы, может, и не прочь, но так политика не делается. У каждой страны свои интересы, каждая страна их отстаивает.

— Я, дорогой Papa, в политике ничего не понимаю, мне восемь лет всего. Но в людях… В людях даже мой Джой разбирается, на злого скалит зубы, к доброму ластится, хвостом виляет. Мне, конечно, до Джоя далеко, но я тоже кое-что вижу. Если господину Бьюкенену будет нужно, он пожертвует тобой, как шахматист жертвует фигуру, даже королеву, ради достижения своей цели. Не из злодейских побуждений, просто сочтёт, что это будет на пользу его стране.

— Я учту твоё мнение, — сказал Papa. — Но прошу, семь раз подумай, прежде чем задавать вопросы дипломату. Лучшая тактика — молчание.

— Я учту ваше пожелание, дорогой Papa, — ответил я. — Но могу я написать письмо Вилли-самому-младшему?

— Ты уже пишешь по-немецки?

— Я должен был сказать «мы». Мы, барон А. ОТМА, хотим ответить прусскому принцу Вилли. А писать будет Ольга.

— Ольга — девушка умная, Ольга из рамок приличий не выйдет. Пишите.

И с этим я вернулся в Творческую Мастерскую.

Сестры как раз редактировали эпизод «Как Непоседа художником был». Вычеркивали лишние слова. Вписывали недостающие. Перестраивали фразы так и этак. В общем, старались. Наконец, пришли к финальному варианту, и Ольга села за «Ундервуд». Печатает она бойко, триста знаков в минуту, я засекал. Дело обыкновенное: тому, кто с раннего детства умеет играть на рояле, научиться машинописи легко. Мелкая моторика что там, что тут. Ну, и машинка у нас наилучшая из тех, что можно купить за деньги, плюс её, машинку, регулярно проверяет мастер российского отделения фирмы. Чистит, смазывает, следит за легкостью хода.

Пока Ольга печатала, мы обдумывали наш ответ прусскому принцу. Как его назвать? Племянником? Это правильно, хотя он всего на два года младше меня. Нет, назову-ка я его братцем. Вилли будет приятно, а мне ничего не стоит. Papa наших солдат братцами зовет, безо всякого ущерба для императорского величия.

Теперь что мы ему напишем? Мы ему напишем, что барон А. ОТМА сейчас готовит новую книжку о малыше Непоседе и его друзьях, в которой будет много весёлых приключений. И что барон А. ОТМА не прочь посвятить эту книгу своему прусскому братцу. Если, конечно, ни сам братец, ни его родители и дедушка не станут возражать.

Эта идея, с посвящением, возникла у меня во время разговора с Papa. Почему нет? Во-первых, сейчас посвящать книги кому-либо принято. Кому мы можем ее посвятить? Родителям? Нет, для этого книга слишком легковесна. А вот сыну кронпринца, шестилетнему мальчику, будущему Наследнику германского Императора — очень даже можно, это первое. И, быть может, её в Германии переведут и издадут, это и вовсе было бы замечательно. Ну, и детская дипломатия — тоже неплохо бы попробовать. Посоветуемся с родителями — и отправим. Приложив фотографическую карточку, где все мы, я и сёстры, в мундирах и при орденах.

В Германии это ценят — ордена и мундиры. А сёстры в мундирах особенно красивы.

Я даже запел, «ах, картошка-тошка-тошка, пионеров идеал». Но тут же замолчал.

Однако, поздно.

— Это ты что поёшь? — спросила Анастасия.

— Это песня коротышек, идущих в поход. Сначала они летели на воздушном шаре, потом шар спустился, и им пришлось продолжать путь пешком. А продуктов было мало.

И мне пришлось исполнить песню целиком.

А держи язык за зубами, правильно Papa говорит, лучшая речь — это молчание.

Глава 15

20 мая 1913 года, понедельник

Как провожают пароходы

Я проснулся под утро, светало. Спалось необыкновенно хорошо, видно, потому, что накануне я утомился. Как не утомиться, тут и впечатления, и телесная усталость, новое место, новые люди. Нужно сбавить обороты.

Мы, вся императорская фамилия, совершаем тур по памятным местам. По пути, которым следовало ополчение Минина и Пожарского триста лет тому назад. В среду вечером сели в наш поезд, и отправились в путь. Красота! Привычные вагоны, привычное купе. В четверг прибыли во Владимир. Встречи, речи, почётный караул, собор, молебен, Суздаль, монастырь, ещё собор, ещё монастырь, и ещё собор, и ещё монастырь… Избыток впечатлений, всё сливается и перемешивается. Вечером, наконец, вернулись в поезд и поехали в Нижний Новгород, где в пятницу опять тожественная встреча, опять почётный караул, опять молебен. Дальше поезд сменили на пароход с поэтическим названием «Межень». Что поэтического? Понятия не имею, но ведь назвали же! Небольшой пароход, по сравнению с пятипалубными красавцами, что ходят по Волге в двадцать первом веке. Во время прилёта у меня в одном из окон «Оперы» был открыт круиз — цены, описание маршрута, виды. Думал, не махнуть ли с мамой от Астрахани до Москвы. Или наоборот. Выбирал, что получше. Дорого, да, но деньги были. Заработал. Мама когда-то, ещё в восьмидесятые, школьницей, путешествовала по Волге на теплоходе «Тихий Дон», с родителями. И впечатления остались самые радостные. Вот и захотелось сделать сюрприз.

А сюрприз сделали мне. Всем нам.

Ладно. «Межень» много меньше «Тихого Дона», но отделана по высшему классу. Обивка, обстановка, картины и гобелены на переборках… В моей каюте повсюду ковры, чтобы я не ушибся, а там, где ковер применить сложно, приспособили пледы, которыми укутали ножки стола и прочие рискованные места. Предусмотрительно.

Двигаемся мы целой флотилией. Впереди два катера, разгоняют непонятливых, а понятливые на фарватер не суются. За нами пароход «Царь Михаил Феодорович» в роли ресторана, для приёма избранных посетителей, ну, и самим питаться тоже. Замыкает флотилию опять пара катеров. Между прочим, с пулемётами, укрытыми до времени брезентом. И маленький катерок рядом с нами, на посылках. Внушительно! Но штандарт только на «Межени». Флагман!

Когда мы отплывали — или отходили, так, что ли, говорят речники? — пристань была залита огнями, играл сводный духовой оркестр, а люди заходили по пояс в воду, провожая нас. Из простого народа которые. Мужики, мастеровые. Дети тоже. Для них наш приезд — событие. Никогда царя не видели, а теперь видят. Мы стояли на верхней палубе, и я махал провожающим платком. Белым. Батистовым. Камиллы де Буа-Траси. Шучу. Сестрица Мария одолжила свой.

Суббота прошла в движении по реке, отдохнул. Смотрел по сторонам. Волга сейчас совсем не та, что в двадцать первом веке. Тогда, в будущем, Волга не просто река, Волга — система водохранилищ, широких, огромных, недаром зовутся морями, берег не всегда и увидишь. А здесь берега близко. Хочешь — левый, хочешь — правый.

Зато в реке водится стерлядь. Мсье Пьер вечером на удочку поймал стерлядку на шесть фунтов, и был тому весьма рад.

В воскресенье же — Кострома. Собор, монастырь, обедня, молебен, музеи, дворянское собрание… Интересно, но утомительно. Впредь я решил, что на публике более двух часов не показываюсь. Как устану — сразу отдыхать.

Сейчас стоим на бочке — так называют плавучую стоянку. Машина не работает, тихо, Волга едва-едва качает пароход, всё мило и спокойно.

Я встал, медленно дошел до гальюна (на кораблях ведь гальюн?), медленно вернулся. Спать не хотелось, а лежать — хотелось. И я взял со столика книгу, «Winnetous Erben», улёгся, и стал читать. Нужно срочно подтянуть немецкий. Я, конечно, знаю базис. Как проехать в аэропорт? В этом отеле вайфай бесплатный? Где ближайшая мечеть? Какова мощность мотора вашего автомобиля? Но девятьсот тринадцатый год — это немножко другое.

Хотя Карл Май вряд ли поможет. Просто мне интересно, что сейчас читают гимназисты.

Индейцы, бледнолицые, лошади, винтовки… Благородные апачи хотят, чтобы лошади и винтовки были, а бледнолицых не было. Лошади как дар Маниту, и винтовки как дар Маниту, и патроны, само собой, дар Маниту благородным апачам. А подлые команчи пусть ножками от апачей бегают, как те когда-то бегали от них. Хорошее желание, жаль, несбыточное. А как они жили до Колумба? Нет, не инки и не майя, а те, что в прериях, апачи, команчи и прочие?

И я заснул, и видел во сне старый фильм, в котором всё было прекрасно — и лица, и мускулы, и одежда, и поступки. С Гойко Митичем. Но чёрно-белый. Мне здесь цветные сны почти не снятся. Здесь — то есть в нынешней России. Даже не знаю, почему. Может, мозг ещё не готов воспринимать цветные сны? Он, мозг, у меня восьмилетний, недозрелый. Я так думаю. Специальную литературу не смотрел, да и есть ли она сейчас, в одна тысяча девятьсот тринадцатом году, в библиотеке Papa?

Я одновременно скакал на коне, стрелял из пневматического пистолета, и размышлял об особенностях мозга детей младшего школьного возраста. Такой вот сон на Волге.

Проснулся от тихого, но настойчивого покашливания. Дядька Клим будит, значит, время. Дядька Андрей остался в Царском Селе — неделю назад его оперировали по поводу аппендицита. Операция прошла хорошо, дядька поправляется, а я стараюсь не думать, что будет, если аппендицит случится у меня.

Завтракали семейно, в кают-компании. «Царь Михаил Феодорович» — это для торжественных приёмов, а здесь, на «Межени», мы по-простому. Хотя и на серебре едим, но не царском, а ведомственном, министерства путей сообщения.

Я выпил стакан морковно-свекольного сока, сёстры — тоже. Я как-то сказал, что это очень хорошо помогает от прыщей. У меня-то их, прыщей, нет! Они поверили, попробовали — и теперь каждое утро пьют. Вера горы двигает, а уж прыщи просто сметает. Свеклы с морковью в нашей державе хватает, не жалко.

Сегодня опять Кострома. Однако то, что ночевали мы на «Межени», а не на твердой земле, говорит о многом. Например, охрану парохода организовать легче. И комфорт здесь, выходит, лучше, нежели в Костроме. Или…

Ну, не буду гадать.

Опять причал, опять встречающие, опять собор, крестный ход. Крестным ходом в окружении лучших людей города мы шли до места закладки памятника, в честь трехсотлетия династии. И каждый из нас передал каменщику именной камень. Гранит. Небольшой, конечно. Большие камни нам пока рано ворочать. Мой так и вообще дядька Клим нес, я лишь коснулся. Едва, перчаток не испачкал. И сёстрам помогал он, и Mama. Papa же сам, только сам. Он сильный, Papa. В своей весовой категории, конечно. Сильный и выносливый.

Потрудились для истории, а дальше разделились. Mama c девочками отправились в женский монастырь, Papa — в дом губернатора, а потом в офицерское собрание, а я — на пароход. Устал, мол, мне бы отдохнуть.

Отдыхал я на верхней палубе. Вынесли кушетку, поставили под навес, в тень, майское солнце коварно, я и улегся. Это у нас, в России май, а в Европе уже июнь. Разница во времени. Если когда-нибудь стану царем — ни за что менять старый календарь на новый не буду. У всех лето, а у нас — весёлый месяц май. У всех уже осень, а у нас почти две недели лета в запасе. Хорошо? Чудесно! И шпионов всяких, диверсантов с толку календарь сбивает: договорится эмиссар с резидентом на встречу седьмого ноября, приедет — а у нас ещё октябрь! Пока будет болтаться в «Англетере», тут его и вычислят.

И я опять уснул. Здесь дневной сон в почёте, а для детей обязателен. Я и не против, привык, и сам охотно сплю. Час, а то и полтора — днём. Мысли сами приходят в порядок, словно прилежный библиотекарь расставляет книги, то есть мысли, на нужные полки. Самоорганизация ментального процесса. Возможно, даже наверное она была и у меня там, в двадцать первом веке, да я этого не замечал. А теперь замечаю, потому что мне и восемь, мне и семнадцать.

Сон был легкий, сновидения — на текущую тему. Будто мы, я и сёстры, осчастливили визитом гимназию. Встреча с преподавателями, встреча с учениками. Все вокруг нарядные, да и мы — хоть на фотокарточку. Я в летней ферязи китайского шёлка, сёстры тоже не плошают, фотограф ставит большую камеру на треноге, одной рукой снимает крышечку с объектива, другой держит блиц-лампу. Сейчас вылетит птичка! Кажется, обычное дело, но мне тревожно. И даже страшно. Что делать? Фер-то ке?

Но здесь, на счастье, я проснулся. Вернулись Mama и сёстры, и мало что вернулись — решили сфотографировать, как я сплю. Кодакировать — так это порой называют.

У нас у всех есть фотокамеры «Кодак». Компактные. Ну, это здесь и сейчас они считаются компактными, на самом деле это довольно увесистые ящички, фунта по два с половиной. Но не пластинки используют, а плёнку, шестидесятимиллимитровую. Катушки хватает на дюжину снимков, что очень удобно. Карточки выходят на удивление хорошие, видны мельчайшие детали, можно даже рассматривать с увеличительным стеклом, такая чёткость.

Но я редко пользуюсь фотоаппаратом, для меня он всё-таки тяжёл, после смартфона-то. Я художник! Мои снимки — у меня в памяти, откуда я извлекаю их с помощью карандаша.

Я дал сёстрам наиграться вволю, пусть фотографируют. Спящий мальчик — беспроигрышный сюжет. Сразу после спящей кошки. Потом сел, открыл глаза, и спросил:

— Где мы?

— Где, где… В Костроме! — ответила Анастасия.

Я встал, прошёл по палубе, глядя вокруг.

— И в самом деле, Кострома! А я-то думал, что Москва!

— Как же мы попадем в Москву? Через Оку разве?

— Можно и через Оку. А лучше построить… вырыть… соорудить канал Москва — Волга, судоходный, как Суэцкий, только лучше. И украсить статуями! Ночью подсвечивать статуи электролампами! Плывешь этак, плывешь… И нечувствительно уже Чёрное море!

— Как же Чёрное? Волга впадает в Каспийское море! — это Татьяна. Любит править ошибки.

— Прорыть другой канал, между Волгой и Доном!

— Кто ж будет рыть? Тут ведь народу нужно будет видимо-невидимо!

— Техника! И народ, да. Профессор что говорил? Профессор говорил, что главная проблема земельной реформы — чем занять высвободившихся крестьян. Вот этим и занять!

— Каналами?

— Каналы, железные дороги, шоссейные дороги, держава наша большая, а путей мало, нужно строить! — я говорил серьезно и даже вдохновенно, но Татьяна прыснула, а за ней и засмеялись остальные. Ну да, смешно. Восьмилетний мальчуган строит планы даже не на песке — на воде, на Волге, у причала Костромы. Но почему бы нет? Если канал Москва — Волга построили в тридцатые, то без революции, без гражданской войны можно построить в двадцатые. Помечтать-то я могу? А План Преобразования Природы? Лесополосы, водоёмы, сады! Всеобщее семилетнее образование! Индустриализация! Каскады электростанций! Построение идеальной монархии в одной отдельно взятой стране! Народное благоденствие есть монархия плюс электрификация всей страны! Аэропланы! Космолёты! Освоение Луны!

Вот что значит поспать днём на свежем воздухе!

Но я благоразумно молчал, планами не делился. Достаточно и канала Москва — Волга. Сочиню индустриальную сказку. Герои — Самоделкин и Карандаш. Годится? Ну, не сейчас, а чуть позже.

Девочки рассказывали о визите в монастырь. Ах, как хорошо, ах, святость разлита в воздухах, ах, какая мудрая матушка-настоятельница! Зря ты, Алексей, не пошёл с нами.

— Монастырь женский, и мне туда ходить невместно! — ответил я.

— Ты ещё маленький, — это Мария, — тебе можно.

— Во мне инокини станут видеть своих нерожденных детей. Посмотрят, и подумают, что и у них мог бы быть такой сын. Отсюда беспокойство и смущение умов. Это первое.

— А есть и второе?

— Конечно. Понравится мне в монастыре — благость, мудрость, святая жизнь — и захочется самому принять схиму. А нельзя. Если Господь поручил нам, Романовым, Россию, то, значит, нужно стоять на посту твёрдо, исполняя монарший долг, как бы ни манили нас монастырские кельи — с пафосом сказал я, повторяя слова отца Александра, что наставляет нас, учит Закону Божьему.

Так и поговорили.

Mama передала подарок от настоятельницы — кипарисовый крестик на волосяном гайтане. Уж не знаю, конский волос, или чей ещё, не стал спрашивать. А крестик из самого из Иерусалима. Освящен вселенским патриархом.

Я с благодарностью принял.

У меня крестик серебряный, некогда подаренный Алексею сущему. И тоже, конечно, из Иерусалима. Крест — это не смартфон, менять кресты просто потому, что подарили новый, продвинутый, не принято. Но всё равно дарят. У меня таких крестиков немало — кипарисовых, серебряных, золотых. Иногда в коробочке дарят, иногда — так. Ну, я его сам в коробочку положу. Потом, когда подрасту, когда станут звать в крестные отцы, буду одаривать этими крестами крестников. Из самого из Иерусалима! Освящен Патриархом!

Все разошлись отдыхать. А я уже отдохнул. Энергией запасся. В каюте жарко, время кондиционеров ещё не пришло. Остался на палубе, дядька Клим принес складной столик и стул, и я стал рисовать пристань, вид с «Межени». Потом попросил Клима, и тот принес мой «Кодак» и штатив. С рук я фотографировать не люблю, руки маленькие, фотоаппарат большой, а со штатива — милое дело.

Установил, выбрал вид, сфотографировал. Ещё раз, и ещё, меняя ракурс.

— Что, Алексей, распробовал чудо фотографии? — это Papa поднялся на борт. А я так увлечен, что и не заметил.

— Стараюсь, Papa, стараюсь.

— За фотографией будущее, — назидательно сказал Papa. — Если рисовать умеют немногие, а рисовать хорошо — и совсем единицы, то навести объектив на предмет съемки и нажать кнопочку может каждый.

— Каждый, у кого есть лишние пятнадцать рублей, — добавил я. Пятнадцать рублей — стоимость фотоаппарата с аксессуарами. И постоянные расходы на плёнку или пластины, на фотобумагу, реактивы.

— Пока да, пока недёшево, — согласился Papa, — но ведь и не невозможные же деньги.

— Конечно, — согласился я.

— К тому же сейчас все больше наших, российских мастерских производят российские камеры.

— Конечно, — опять согласился я.

— Пока из немецких частей, но дай срок, дай срок…

— Конечно, — в третий раз согласился я. От папиного дедушки остался фотоаппарат «ФЭД», довоенный, с выдвижным объективом. Я читал — уже не в «Газетке для детей», а в Интернете, что его скопировали с немецкой «Лейки». Внешне очень похож, да.

— Пишут, что в Германии начинают делать фотоаппараты под кинематографическую плёнку, и фотоаппараты получаются легче и компактнее, — добавил я.

— Я тоже читал, — согласился Papa, — и даже пробовал в деле. Пока до «Кодака» не дотягивают, а нас что интересует?

— Нас что интересует? — переспросил я.

— Нас интересует качество!

— Тогда это шанс, Papa. Шанс обойти Германию: делать фотокамеры, сравнимые по качеству с «Кодаком», но вдвое, нет, вчетверо легче!

— Это дело фабрикантов, — сказал Papa. — но я узнавал: хорошее оптическое стекло варить у нас пока не научились.

— Купить патент.

— Дешево патент не продадут. Проще закупить объективы в той же Германии.

— А вдруг Германия перестанет их продавать, объективы?

— Перестанет? Нам? Германия? Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Наш рубль нарасхват, потому что золотой, за наш рубль нам продадут всё, что продаётся, и даже то, что непродажное.

— Не нужно золота ему, когда простой продукт имеет, — процитировал я. Papa цитату знал, и только улыбнулся.

— Нужно. ещё как нужно. Золото нужно всем. Чем больше, тем лучше.

— Но согласитесь, любезный Papa, что золота в мире не так и много. Куда меньше, чем песка, из которого варят стекло. И вот умные немцы берут песок, варят из него стекло для фотокамер, биноклей, прицелов и прочих важных вещей, и продают нам за золото. Таким образом, превращают песок в золото. А мы за золото покупаем песок, которого у самих — горы и горы. Как-то невыгодная торговля получается.

— Ты, Алексей, это понимаешь, молодец. Но царским указом дело не решить. Нужно, чтобы и промышленники понимали. Чтобы на российских заводах варили оптическое стекло, и чтобы механику точнейшую изготавливали, и вообще… А для этого нужно, чтобы фотографические камеры покупали чаще и больше, чтобы прибыль заставила промышленников шевелиться. Как там сказал британец? «Когда имеется в наличии достаточная прибыль, капитал становится смелым. Обеспечьте 10 процентов, и капитал согласен на всякое применение, при 20 процентах он становится оживлённым, при 50 процентах положительно готов сломать себе голову» — это Papa произнес по-английски.

Где-то я это слышал. Или читал.

Где-то? Когда-то.

Авторское отступление

Читатели порой пеняют, почему автор не знает того, не знает другого, не знает третьего.

Мне казалось, что ответ очевиден, но, видимо, очевиден не для всякого.

Во-первых, неосведомленность проявляет не автор, а герой повествования, цесаревич Алексей. А, во-вторых, откуда же ей быть, осведомлённости? У Симоненко — очень средняя школа, в которой учат весьма и весьма поверхностно. Много ли выпускников этого года знают историю России одна тысяча девятьсот тринадцатого года? Имена министров? Объем и структуру внешней торговли? А историю русско-японской войны знают? А историю других войн, что вела Россия? А войны, что вели другие страны?

То же и с другими дисциплинами.

У главного героя одна способность, даже талант (впрочем, умеренный) — рисование. Кое-что он читал, кое-что смотрел в справочниках. Он знает, что летом четырнадцатого года убьют Франца Фердинанда, но числа не помнит (ещё ведь и путаница со старым и новым стилем). Он может изобразить АК-47, но что внутри автомата, знает очень и очень приблизительно. Ну, и так далее. Да и смысл в автомате, если патронов мало? А, главное, он вовсе не стремится никого побеждать. Не до побед ему. Своё бы сохранить.

А своего — много.

Глава 16

26 мая 1913 года, воскресенье

Ближние планы

И вот мы в Москве! Анабасис близится к завершению, осталось совсем немного.

В Москве та же жара, что и на Волге в последние дни, но не хватает речной свежести. Река-то есть, но далеко от нас. То ли дело на «Межени», где справа — Волга, слева — Волга, на корме — Волга, и только далеко-далеко впереди по курсу… нет, тоже Волга! Но в Ярославле мы вернулись на твёрдые рельсы, и потихоньку, через Ростов, Переяславль и Троице-Сергиевскую Лавру добрались до Москвы. Везде почётные караулы, везде молебены в соборах, везде посещение монастырей… Нет, путешествовать я хочу, но не так. Инкогнито. Князь Николадзе, что ли. А дядек, Андрея и Клима, обрядить на манер горцев, кинжалы с пистолетами на поясе отобьют охоту у всяких шутников. И не только шутников. Киднеппинг сейчас не в моде, но надейся на лучшее, а готовься к худшему. Нас на всем пути охраняли плотно, но найдись решительный человек с маузером — и история бы переменилась. Почему с маузером? Papa из маузера ворону за двадцать шагов влёт бьет. В бегущего кабана, думаю, за сто шагов попадёт наверное. А если кобуру приладить как приклад, то и за двести попадёт.

Поэтому я нервничал. Маузеры-то не у одного Papa есть. Я, конечно, помнил, что до революции в царскую семью не стреляли. Но как знать, может, мир уже изменился по сравнению с эталоном? В одном месте чуть-чуть не так, в другом, и пошло-поехало? Три поросенка, которые изменили мир? Нет, вряд ли. То есть изменить-то изменили, но не настолько, чтобы революционеры вдруг стали принародно расстреливать царскую семью. Разорвут. Да и служба охраны не дремлет, иначе давно бы всех нас поубивали. Террорист-то, читал я, в Столыпина стрелял, а мог бы и в Papa. Что-то странное случилось тогда в Киевском театре. Да, теперь-то я изучаю историю, со всем тщанием, доступным восьмилетнему мальчику, то есть читаю подшивки старых газет. Но пользы мало, ведь это именно история. То, что было, а не то, что будет.

Ну, хоть так.

Papa мою нервность замечает, но я отговариваюсь усталостью, и потому в торжествах участвую по сокращенной программе. Сегодня, к примеру, был в Купеческом Собрании, смотрел художественную самодеятельность мещанских училищ, и гимнастический парад мальчиков. Не сам, конечно, смотрел, а вместе со всеми. С семьёй. Вся встреча, включая обязательное чаепитие, заняла час. Ну, это куда ни шло. Я даже успел милостиво поговорить с группой гимнастов, выстроивших пирамиду, и похвалить представленную мне девицу Невзорову, изобразившую меня в белой ферязи путем вышивания чем-то на чём-то, я в рукоделии не силён. Тут бы ей перстень какой подарить, или табакерку, но нет у меня ни колец, ни табакерок. Часы были, золотые. Теперь вот нет. А часы хорошие, да. Ну, ладно, я взамен куплю стальные, с таким же механизмом. За шесть рублей. А вообще-то мне следует сдерживаться. Не часов жалко, что часы, девчонку жалко. Ведь завидовать ей станут, козни строить. Хотя… пусть завидуют! Завистников бояться — так и не жить, что ли? Пусть только построят какую кознь — мигом отправлю поднимать культуру в Тюмени! Да и не даст себя в обиду девица Невзорова, купеческая кровь крепкая.

Нет, никаких особых чувств к девочке не испытываю. Какие чувства, мне восемь лет, а по развитию как бы не меньше, организм-то ослабленный. Гормоны младенческие. И нескоро заведутся фаворитки. Если доживу.

Потом вернулись домой. В дороге я подумал, что неплохо бы научиться водить автомобиль. Что-нибудь лёгонькое, сейчас ведь гидроусилителей нет. Ладно, не сейчас, позже. А сейчас пусть учатся сёстры, им полезно и приятно будет. Нужно намекнуть. Нет, нарисовать. Что-нибудь, а ля Пименов, только попроще, уголь, сангина, сепия.

А вечером старшие, то есть Papa, Mama, Ольга и Татьяна поехали на бал в Благородное Собрание. Там купцов нет, какое… А зря. Торговый капитал, промышленный капитал — это мощь, это сила, без них наша ракета высоко не взлетит, на орбиту не выйдет.

Старшие уехали на бал, младшие перед сном сочиняют главу из путешествия Непоседы, а самый младший, то есть я, работаю с документами. Разбираю почту, что скопилась за время анабасиса. Papa документы, разумеется, пересылали фельдъегерской службой, но у меня-то такой службы нет… пока нет. Помогает мне мсье Пьер, добровольно взявший на себя обязанности моего секретаря. Заодно и цензора тоже: нет ли в почте чего, не предназначенного для восьмилетнего мальчика?

Письмо от адми… от кавторанга Колчака. Александр Васильевич отправляется на поиски экспедиции Седова, и, разумеется, первым делом проверит указанные мной координаты. Их я сообщил Колчаку за неделю до нашей поездки, чтобы он мог скорректировать свои планы. Уж не знаю, что подумал кавторанг, но — почему бы и не проверить? Нужно же с чего-то начинать, а указанное мною место, семьдесят шестой градус северной широты, шестидесятый градус восточной долготы, ничем не хуже любого иного. Даже лучше. Даёт простор и словам, и мыслям.

И в газетах помещены материалы об отплытии ледокольного парохода «Норд» под командованием капитана второго ранга Колчака Александра Васильевича. Экспедицию снарядил и патронирует Государь Наследник Цесаревич и Великий князь Алексей Николаевич.

И тут же портрет Колчака. Моего портрета нет, портрет такой особы, как я, без дозволения публиковать нельзя. А я дозволения не даю, вернее, Министерство Двора не даёт. Ну, какой портрет? Восьмилетний мальчик, никакого доверия к делу. Может быть, потом. И не портрет, а автопортрет. Не фотографический, а нарисованный. Юный орлёнок глядит в поднебесье.

— К вам, mon prince, госпожа издательница! — доложил мсье Пьер.

И я даю аудиенцию госпоже Панафидиной, владелице и главному редактору «Газетки для детей». С дозволения Papa и Mama, разумеется. В присутствии мсье Пьера и обеих дядек. Вряд ли госпожа Панафидина захочет меня задушить (на предмет оружия её непременно обыщет охранница), но с дядьками оно надежнее.

— Здравствуйте, здравствуйте, Александра Самуиловна, — я привстал со стула и сделал движение, означающее шаг навстречу. Госпожа Панафидина смутилась, изобразила что-то вроде реверанса:

— Здравствуйте, Ваше Императорское Высочество Государь Наследник Цесаревич и Великий князь!

— Сударыня, время позднее, и если вы будете величать меня полным титулом, я усну прежде, чем мы закончим разговор. Зовите меня просто mon prince, это вполне уместно в неформальной обстановке.

И мы стали вести неформальный разговор в неформальной обстановке. За неформальным чаепитием. С неформальными маковыми плюшками. Сам я плюшек не ем, стерегусь сладкого из боязни кариеса, а ем бутерброды с огурцами. Проще простого: кусочек хлеба и кружочек огурца.

Госпожа Панафидина интересовалась, какие у барона А. ОТМА планы на будущее. Я осторожно отвечал, что никто не знает своей судьбы, и барон — не исключение. Возможно, он продолжит литературную деятельность, возможно, нет. Сами понимаете, господин барон — человек обеспеченный, и если берётся за что-то, то лишь по зову души, а не по велению желудка.

— И что душа говорит господину барону? — спросила между второй и третьей плюшкой Александра Самуиловна.

— Душа интересуется, каковы перспективы «Газетки». Сколько у неё подписчиков, каков тираж? Много ли подписчиков в провинции? Растёт их число, или сокращается?

Госпожа Панафидина была к подобным вопросам готова, не готова лишь, что их задавать будет восьмилетний мальчик. Восемь лет — это «приготовишка», от горшка два вершка. А вот сидит за столом, угощает чаем с маковыми плюшками, ведёт беседу, интересуется производственными вопросами.

Из ответов я узнал, что число подписчиков возросло, что радует. ещё больше радует активность подписчиков: со всех концов Империи сыплются вопросы о том, будет ли барон А. ОТМА продолжать публиковаться в новом году. Имеется в виду новый учебный год, который начнется с середины августа.

Ага, понятно. Большинство подписчиков — ученики гимназий, реальных училищ и им подобные. И подписываются не с января, а с сентября или с августа, на учебный год.

И я ответил, что у барона А. ОТМА в планах значится кое-что, но раскрывать это преждевременно. Впрочем… Впрочем, барон заканчивает книгу «Приключения Непоседы и его друзей», в которой, помимо эпизодов, уже опубликованных в «Газетке…» будет «Большое Путешествие На Воздушном Шаре», богато иллюстрированное, по сути — графический роман.

Что такое «графический роман», спросила издательница.

Это, ответил я, произведение, в котором сюжет передается через рисунок, а текст играет вспомогательную роль. Графический роман может ориентироваться на детей, на подростков и даже на вполне взрослых людей. Но «Приключения Непоседы и его друзей» — это для детей десяти — двенадцати лет. Преимущественно. Их нужно будет издать книжкой, и, отдельно — рождественским набором открыток. В книжке иллюстрации черно-белые, обыкновенные, а открытки, конечно, цветные. Подарочное издание. Вот, посмотрите — я протянул Александре Самуиловне рисунок, который нарисовал за время нашей беседы. На рисунке доктор Пилюлькин спорит с доктором Медуницей, чем лучше лечить оцарапанное колено Непоседы. Пилюлькин предлагает намазать колено йодом, Медуница — мёдом. Фокус в том, что Медунице я придал облик Александры Самуиловны. А то, может, она тоже сомневается, я рисую, или не я.

— Но это так… пустяки, развлечение и баловство. Гораздо интереснее следующие проекты барона, но о них говорить преждевременно.

И как не пыталась госпожа Панафидина выведать детали, ответ был один: кушайте, Александра Самуиловна, кушайте! И ещё следите за спасательной экспедицией капитана Колчака, на ледокольном пароходе «Норд» установлен мощный радиопередатчик, и новости поступают ежедневно! Куда поступают? В Адмиралтейство! А уже оттуда по всему по белу свету. Будь «Газетка…» ежедневной, я бы устроил вам прямой доступ к новостям, а так — берите глубиной освещения вопроса. Вспомните историю первопроходцев — Врангеля, Челюскина, Дежнёва и прочих. Уверен, что и Седов, и Брусилов, и Русанов, и, разумеется, Александр Васильевич Колчак не посрамят знамён исследователей Заполярья! О, сколько нам открытий чудных готовит Русский Север! Несметные богатства! Нефть, газ, уголь, золото, алмазы — все эти сокровища только и ждут, когда их откроют предприимчивые люди на благо любезного отечества! Там, за Полярным Кругом, вырастут новые города, где силой электричества будет достигнут невиданный комфорт, где даже подметать пол, мыть посуду и стирать бельё будут особливые электрические машины. На кнопках. И граммофоны тоже будут электрическими, воспроизводить звук неслыханной верности и чистоты, а уж громкости такой, что оркестр позавидует. И синематограф будет со звуком, цветом и даже объёмом. Висит груша, так и захочется скушать — а нельзя! Видимость одна!

Я бы долго разливался канарейкой, но мсье Пьер тактично закашлялся. Время! Пора и честь знать!

И я попрощался с госпожой Панафидиной, под конец ещё раз призвав её следить за спасательной экспедицией Колчака: это будет лучшая история года!

Детский возраст имеет и положительную сторону — можно увлекаться, можно фантазировать, можно нести всякую чепуху — простят. Ребёнок же, что с него взять!

Однако с меня, точнее, с барона А. ОТМА, взять есть что. Панафидина же не только «Газетку» издает, она прежде всего книгоиздатель. Поменьше Сытина и Суворина, но у неё своё поле: детский худлит, детский научпоп. То, что нам и нужно: литература для наших будущих избира… простите, подданных. Пропаганда достижений науки и техники. Романтика освоения целинных и залежных земель. Голубые города — в хорошем смысле голубые. Скаутское движение. Нет, «пионерское» звучит лучше. Пионер — всем ребятам пример, а скаут улетел в аут. Спорт опять же: футбол, волейбол, лыжи, городки. Самодеятельность художественная, самодеятельность техническая, самодеятельность поэтическая. Союз самодеятельных стихачей России! И газета, в данном случае «Газетка» — коллективный пропагандист, коллективный агитатор и коллективный организатор! Ленин был кем угодно, но не простофилей. Знал, с чего начать — с прессы!

Посмотрим. Нет, тратить жизнь на написание десятков и сотен романов я не собирался. Опять же по-ленински, лучше меньше, да лучше. А потом припрягу сподвижников, когда обзаведусь таковыми. Александр Беляев? Он скоро заболеет туберкулезом. Нужно предотвратить! Вот только как?

Я разошелся, мысли так и скакали голодными блохами. Время заполночь, давно вернулись с бала старшие, а я всё ворочался, ворочался, ворочался.

Плюнул. Встал. Прошёл в буфетную. В буфетной круглосуточное дежурство, хотя, конечно, тоже дремлют — прямо на рабочем месте.

Затребовал стакан морковного сока. Тут же, при мне, и приготовили. Что там готовить, дело пяти минут.

Но после революции Сашенька — помощника буфетчика зовут Александром, — поди, будет рассказывать, что мы все тут с жиру бесимся, спать трудовому человеку не даём. Эксплуатируем и эксплуатируем.

Правда, сейчас на жалование он может жить вполне прилично, а станет не помощником, а просто буфетчиком, так и жениться, и семью содержать сможет на жалование, но разве это главное? Главное, что рядом — паразиты вроде меня.

Но это будет потом. Или не будет. А сейчас мы поговорили вполне мирно, можно сказать, дружелюбно. Об аэропланах. Он, Сашенька, мечтает стать авиатором.

— Мечтаешь — станешь, — пообещал я. — Это сейчас аэропланов мало, а года через три, через четыре зазывать в школы авиаторов будут. Вот тогда и пойдёшь.

И я допил сок и отправился спать.

Глава 17

29 мая 1913 года, среда

Кто убил царевича Дмитрия?

Иногда, просыпаясь, я чувствую себя на восемь лет. Иногда на все семнадцать. А бывают дни, когда я кажусь себе столетним. Ничего не хочу, ничем не интересуюсь, ни к чему не стремлюсь. Сказать бы «game over», и уйти в сон навсегда.

Грех малодушия. Депрессия.

Но есть у меня средство, проверенное веками, двадцатым и двадцать первым. Нашёл случайно, копаясь в Интернете. Утренняя гимнастика для школьников.

'На зарядку, на зарядку, на зарядку, на зарядку становись! — запел я дурным голосом, соскакивая с кровати. Ладно, не соскакивая, а осторожно спускаясь.

Когда-то её исполняли по радио, а потом шла сама зарядка под бодрый голос методиста. Ноги на ширину плеч, руки в стороны, ну, и так далее.

Здесь гимнастика тоже в чести, только без радио. Упражнения по системе Мюллера. Нет ещё радио, не время. Поэтому я просто включаю память: «Согнуть руки, прогнуться… исходное положение». Под звуки рояля, которые тоже в голове.

Делаю в своем темпе, не спеша. Песня «На зарядку становись» нам строить и жить помогает.

Ну, а почему бы не жить? Наследнику-то престола? Конечно, во многом знании много печали, но я-то знаю, где подстелить соломку.

Знаю? Разве?

Отчего случилась революция? Тяжелая жизнь рабочего класса и трудового крестьянства? Тяготы войны? Рост революционного сознания? Прогнившая власть?

Ну, может быть, может быть… Только ведь тяготы войны с гитлеровцами были несравненно серьёзнее, бездарные царские генералы до Царицына не отступали, Петербург в осаду не отдали, под Москвой побед не одерживали. И жизнь рабочих и крестьян тогда, в сорок первом — сорок пятом была, пожалуй, тяжелее, чем в четырнадцатом — семнадцатом. Прогнившая власть? В двадцать первом веке никого гнилью в верхах не удивишь, а ничего, как надели намордники во время Ковида, с тех пор и не гавкаем.

А, главное, что делать-то? Лично мне, что делать? Пойти и сказать: любезный Papa, издайте, пожалуйста, указ, чтобы в каждом крестьянском хозяйстве немедленно наступило изобилие! Вот прямо сейчас, в мае месяце!

Что мне ответит Papa?

Переходите к водным процедурам!

Перехожу. Душ, чистое бельё, одежда. Гляжусь в зеркало — вполне себе цесаревич. И малодушия нет как нет. Небольшой румянец, сердце бьётся весело. Можно жить дальше.

И я живу.

Сегодня Татьяне шестнадцать лет. Будь она Наследницей — стала бы совершеннолетней. Ну, а сейчас просто — шестнадцать.

Как водится, молебен в нашей церкви. Да, мы снова дома. В Царском Селе. Прибыли вчера утром. Но мне до сих пор кажется, будто мы едем: гляну в окно, а пейзаж движется. И вообще… покачивает. Чуть-чуть. Ничего, сегодня уже меньше, чем вчера.

Вечером приедут гости, но то вечером. Да и какие гости: тетушки Ольга и Ксения, дядя Сандро, вот и всё. Мол, невеликое событие, день рождения Великой княжны.

Ну, а пока гостей нет, я позвал сестёр на новоселье. Да, Papa и Mama подарили мне дворец-избушку. Терем-теремок. Не очень большой, но и не самый маленький. Примерно сто квадратных метров. Плюс терраса. Плюс мезонин. Я просил одноэтажный, но без мезонина нынешние архитекторы терем не представляют. В подкорке у нынешних архитекторов мезонин. Мезонин дает в жаркий день прохладу, а в холодный — тепло. А ходить наверх мне вовсе не обязательно.

Терем мой деревянный, сибирского кедра. Пахнет тайгой — ну, я так думаю, в тайге-то я никогда не был. Тайгой и новой мебелью. Мне ещё к ней привыкать, к мебели. Сделана она так, чтобы не удариться. Без углов. Я с детства полюбил овал, а угол просто знать не знал. Мало того, что без углов, а ещё оббита кожей. Травмобезопасная.

И первым делом я провёл сестёр в мастерскую. Там, где я творю.

Здесь я и поздравил сестрёнку, и подарил картину. Двадцать на тридцать дюймов. В приличной рамочке. Название простое: «Новый Петербург» Думал я над картиной долго, а исполнил в два дня: вчера и сегодня. Немного изменил первоначальный план, да и как не изменить: портрет со спины — это чересчур уж новаторски. Нет, со спины-то со спины, но водитель — Татьяна — повернулась к пассажиру, Papa, они разговаривают. и получилось два профиля. Ну, почти профиля. Автомобиль стоит на перекрестке, светофор на красном, почему бы не поговорить, всё по правилам.

Вот только город я изобразил другой, сделал его городом двадцать первого века, с высотными домами, с многоуровневыми дорожными развязками. Только автомобилей мало, всего два, в одном Татьяна с Papa, это «Мерседес-Бенц», в другом, чуть дальше, морские офицеры, это «Испано-Сюиза». Автомобили тридцатых, расцвет роскоши.

Мне приходилось иллюстрировать книгу «Москва — Рим — Вашингтон», о том, как наш попаданец переиграл весь мир в облике Кирова, вот и пригодилось.

С красками я по-прежнему малознаком, хотя планирую брать уроки акварели, но и так, уголь и сангина, мне кажется, вполне справляются с задачей. Если справляюсь я. Не в красках дело.

Татьяне понравилось, хотя, воспитанная на классике, воспринимает мою манеру как детскую, мол, я просто ещё не могу прорисовывать все детали, не умею.

Умею. Но здесь это лишнее. Художником ли, писателем, музыкантом или архитектором становишься тогда, когда научишься видеть лишнее, слышать лишнее и, главное, избавляться от лишнего. Так говорил мой учитель рисования Борис Левенштейн. Сосед. Там, в двадцать первом веке. Нет, он умер раньше, в двадцать втором, в феврале. Инфаркт. Семьдесят девять лет, дело житейское. Включил утром телевизор — и вдруг умер. Это его вдова рассказала. Она квартиру продала, сразу, и уехала в Тулу, вернее, в Ефремов, Тульской области. И нам советовала.

Но мы сами с усами. Своим умом живём. Зачем нам Тула, это же север. А мы, можно считать, юг! Кабачки вызревают, абрикосы. Помидоры вкусные.

Помидоры…

— Вот если бы и в самом деле… — мечтательно произнесла Татьяна.

— В самом деле — что?

— Стать шофером… шофериней?

— Пилотессой, — сказал я. — Звучит лучше.

— Пилотесса… В самом деле, лучше. Что-то древнегреческое, героическое. Верхом на коне, с копьём в руках.

— Ну, так за чем же дело? Чего-чего, а автомобилей у Papa в гараже немало. Выбирай, учись. Можно и без копья для начала.

— Ага, думаешь, это так просто?

— Научиться пилотировать автомобиль? Не скажу, что просто, но ничего уж особо сложного нет. Каждый день по полтора часа, и через два месяца научишься. Ну, то есть ездить кое-как, научишься быстрее, а прилично, чтобы собак не давить — через два месяца. Нет, ремонтировать, разбирать-собирать мотор, с этим сложнее, тут физическая сила нужна, но и с этим управишься, если захочешь. А пилотирование — тут нужна практика, хороший тренер, и, понятно, автомобиль.

— Откуда ты знаешь?

— Из «Газетки», откуда же ещё. Не только приключения Непоседы читаю, а и остальное. Там много интересного, в «Газетке». Пишут, к примеру, что лаун-теннис очень полезен для шофёров и пилотесс, поскольку развивает плечевой пояс.

Это их заинтересовало, девочек. Лаун-теннис? Лаун-теннис! Да здравствует лаун-теннис!

И они побежали переодеваться — и на корт. Лето, отчего б не развлечься? А дождь, что дождь? Поиграют в зале. Там, конечно, не так просторно, но плечевой пояс всё равно будет развиваться.

Пришлось мне развлекаться одному.

Что ж, для нас, самодержцев, одиночество естественное состояние. Потому и «само».

Нужно, нужно мне создавать собственный двор. Камер-юнкеры, камергеры… Но как? Со сверстниками мне скучно, особенно если этим «сверстникам» шесть лет, как Коле Деревенко. Постарше? Ну, пару раз играл я с детьми дядьки Андрея, но какое-то чувство у меня странное. Неблагостно мне с ними. Они знают о моей болезни, и знают, что в любой момент могут меня толкнуть, подставить ногу — и мне станет худо. Очень худо. Нет, не думаю, что они это непременно сделают, но ведь могут. Ощущают превосходство. А если ощущают, то вдруг и сделают. В порыве чувств.

Я на досуге почитал материалы по царевичу Дмитрию Иоанновичу, князю углицкому, неслучившемуся царю Всея Руси. Тому самому, что мальчик кровавый в глазах Годунова.

Думаю, присочинил Пушкин. Известно, что ради красного словца поэт и Сальери не пожалел, и бедного Ленского под пулю подвёл.

Не уверен, что Дмитрия Углицкого убили по приказу Годунова. Его, Годунова, глупым никто не изображает. Хотел бы устранить — отравили бы, всё тихо-мирно. Грибочков не тех съел. Или просто детская хвороба приключилась. Дети тогда мёрли запросто, то корь, то свинка, то золотуха. Не думаю, что вообще был отдан приказ убивать. Думаю, Дмитрия Углицкого, восьмилетнего наследника престола, убили его друзья по детским забавам. Сын няньки и убил. И ещё двое-трое, тоже дети окружавших князя Углицкого лиц. Может, слышали не очень лестные отзывы о Дмитрии. Может, просто вскипела злоба, подогретая завистью: как так, он князь, а хочет быть царем? С чего бы это одним всё, а другим ничего?

И зарезали. Играли-то в ножички. Дети, они вовсе не ангелы. Вернее, не так: ангелы, они ведь разные бывают. Вовсе не добренькие, отнюдь. Вырвать язык для ангела — дело обыкновенное, спросите Пушкина.

А на что способны дети, вам расскажут учителя. Или полиция. Просто не хотят они рассказывать. Не приветствуется это. Ну, и не все дети убийцы, совсем не все. Как и взрослые.

В общем, не спешу я искать себе друзей среди сверстников. В солдатики мне с ними играть, в машинки, строить замки из деревянных брусочков? А бегать, прыгать, бороться и прочие детские забавы крупной моторики для меня запретны.

А будущее… Что проку будет мне от них в семнадцатом году, когда нас арестовывать придут? Сколько мне будет весной семнадцатого? Полных двенадцать? Ну, и им, значит, столько же. Или даже меньше. Чем мне поможет десятилетний Коля Деревенко? Чем помогу ему я? Нет, друзья, конечно, это хорошо, но тут думать нужно.

Вот я и думал. Сидел в тереме, поглядывал в окошко, и думал. Я бы тоже не прочь в лаун-тенис поиграть, даже очень не прочь. Или научиться водить автомобиль. Пилотировать. Ладно, с автомобилем, если доживу до шестнадцати, разберусь, движение сейчас не чета тому, в двадцать первом веке. Но до шестнадцати далеко. Там, в двадцать первом веке, машины у нас не было. То есть сначала она была, «Тойота», но когда погиб отец, мама её сразу продала. Ей на работу двадцать минут неспешным шагом идти, зачем ей машина? Мне и подавно незачем, особенно тогда, в пятом-то классе. При домашнем обучении. Но вообще-то, конечно, хотелось. За рулем, да по улицам, да с ветерком!

Я сейчас порой заглядываю в гараж, сажусь на водительское место. Нет, не получается. Ноги до педалей не достают, и силёнок не хватает. Тут ведь хоть и класс экстра-люкс, а гидроусилителей нет, всё сам, всё сам. Но сёстры, думаю, смогут, особенно старшие, Татьяна и Ольга. Не трактор же. А Паша Ангелина, помнится, звала сто тысяч подруг в трактористки, а советский довоенный трактор — это вам не «Мерседес», ни разу. Послевоенный тоже.

Много у меня несовременных знаний. Несовременных ни сейчас, ни в двадцать первом веке. Читать я любил, когда болел. А болел я нередко. Лежал и читал, и всё больше мамины и бабушкины учебники. Вот и знаю Пашу Ангелину, Стаханова, Маресьева и прочих героев времен моих бабушек.

Совершенно бесполезные знания. Лучше бы я знал министров царского правительства. Ан нет, не знал. Только про Столыпина упоминали, с его галстуками. А так — ни-ни. Бездарные министры, бездарные генералы, царь — солдафон с кругозором ефрейтора.

Ну да, — и я прошел в свою спальню, где стоял книжный шкаф.

Везде с нами — библиотеки. Здесь, в Александровском дворце, в Зимнем, в нашем поезде — небольшая, на пару сотен книг, но всё же. И здесь, в моем тереме, Papa позаботился о том, чтобы было что читать. Жюль Верн на французском, Карл Май на немецком, Конан-Дойль на английском, и, конечно, Крылов, Пушкин, Гоголь, Тургенев и Фет — на русском. Лермонтова не было.

Ну да, солдафон, конечно.

Но корону-то потерял, державу отдал, и кому? Этим ничтожествам, Керенскому, Милюкову, Учредилке?

Что-то здесь не так.

Мне страшно. Мне очень страшно. Словно читаешь книгу — сидит обыкновенная семья вечером, отец читает вслух «Ревизора», мать вяжет, сестры тоже рукодельничают — а к ним уже идёт банда отморозков — ограбить, потешиться и убить.

Так она уже идёт, да. Нет, не сегодня и не завтра, придёт в семнадцатом году, но ведь осталось меньше четырех лет. Мне двенадцати не будет. Что я могу сделать?

Рассказать? Подумают, что это детские страхи. Начитался старых газет, о пятом годе. Или просто переутомился — то сказки сочиняет, то рисует, то физику сдает за гимназический курс. Нужно ему больше отдыхать: играть в кубики, принимать хвойные ванны, кушать гоголь-моголь, что-нибудь вроде этого.

А, главное, причины-то я не знаю. Убейте, Papa, Ленина! А причем здесь Ленин? Арестовывать нас будет не Ленин, для Ленина самого революция была громом средь февральского неба, он о ней в Швейцарии ни слухом, ни духом. Может, посоветовать другое: любезный Papa, прикажите стальные шлемы для солдат наготовить, миллиона полтора для начала. А заодно трёхдюймовок полковых, шестидюймовок дивизионных, и снарядов побольше, побольше, побольше. Ну, и пулеметов, винтовок и патронов, это уж само собой. И что мне ответит Papa? Спросит, пожалуй, не поймал ли я, часом, в волжской волне золотую рыбку? Потому что и стальные шлемы, и пушки, и снаряды стоят денег огромных, сколько можем, столько и делаем, а больше не позволяет бюджет.

Да и толку-то? В сорок первом и касок, и гаубиц, и танков, и самолетов было предостаточно, маршалы — один другого краше, каждый боец за товарища Сталина готов был пасть смертью храбрых, а только в начале сентября Санкт-Петербург был уже окружен гитлеровцами. То есть Ленинград, конечно. Никто власть не обвинял, даже не пикнул, не то, что свергать. Да за одну мысль повесили бы — против власти-то! Непременно повесили, чтобы народ видел! Значит, не в касках дело. А в чём, я не знаю. Учебники, что я читал, описывали, но объяснения приводили противоречивые: бабушкин учебник истории утверждал одно, мамин — другое, а мой, новейший, 2025 года издания, вообще что-то невнятное бормотал.

А в моих нынешних учебниках и этого не прочитаешь. В моих нынешних учебниках, я у сестёр смотрел, всё больше о Суворове пишут. Но давно умер Суворов, и Кутузов умер, и кто со мною рядом? Куропаткин? Корнилов? Деникин? Врангель? Колчак? Все были биты, не теми, так этими. А Жуков сейчас подмастерьем у дяди-скорняка, кажется, работает. Сколько ему? Восемнадцати нет. Вот бы друга такого! Как раз и ровесник мне-внутреннему.

Но нет, вряд ли. Кто он, а кто я. Задавит он меня морально. Прирожденный воин, лидер, вождь, не боящийся ни огня, ни крови. А я — интеллигентная душонка в теле малолетнего идеалиста. Конечно, задавит.

Или нет? Вот если ему дали бы команду нас расстрелять, он бы что?

Он бы то.

Опять заболела голова, и я, чтобы отвлечься, походил по своему терему. Как-то не очень весёлое получилось новоселье. С весельем у Романовых вообще не очень получается. Молебны получаются, а вот веселимся мы мало. Ну, я-то стараюсь, да, с Непоседою вместе. Может, и развеселимся потихоньку.

Пришло время обеда. Никак не привыкну, что обед — в восемь вечера. А засыпают после полуночи. Взрослые то есть. Но по случаю шестнадцатилетия Татьяны и нам сделали послабление. Ешь, пей, веселись!

Мы старались. Правда, старались. Спели песенку «Мы в город Изумрудный идём дорогой трудной» — это я подготавливаю публику к осенней кампании, «Волшебнику Изумрудного Города», вольному пересказу Баума. Времена простые, не требуется никакого разрешения автора. Но я всё-таки написал в далекую Америку. Так, по-детски: господину Бауму, автору «Мудреца из Страны Оз», Северо-Американские Соединенные Штаты. Дойдет. Моё письмо отправят вместе с дипломатической почтой, а уж наше посольство Баума найдёт. И родится легенда о простеце цесаревиче, который, подобно Ваньке Жукову, пишет «на деревню, Бауму». Америке это польстит.

Спели, и я пошёл к себе. Восемь лет — не шестнадцать.

Спать хочется.

Глава 18

24-го июня 1913 года, понедельник

В шхерах

— Рисуешь? — спросил Papa.

— Рисую, — не стал отпираться я. Никаких мольбертов, никаких палитр, никаких кистей. Альбом для рисования, карандаши, вот и весь мой арсенал. Зато удобно. И сразу видно — мальчик рисует. Мальчик, а не Моцарт от живописи. Обыкновенный мальчик. И сыпать отраву в морковный сок не станут.

— Можно взглянуть?

— Можно.

На рисунке — Финский залив, шхеры, «Штандарт», а выше и дальше — огромный дирижабль завис в воздухе, охраняя спокойствие наших границ.

— Это германский аппарат? — спросил Papa.

— «Граф Цеппелин», — согласился я. — Совместная постройка, совместная эксплуатация. Тысяча девятьсот двадцать девятый год, Россия — Германия — бхай-бхай!

— Что такой бхай-бхай?

— Братья навек. Союз то есть. Вместо «Антанты». Фантазия из моих снов. Мне здесь прекрасно спится, и сны вижу — синематографа не нужно.

— Спится здесь и в самом деле отлично. Так тебе снилось, что мы с Германией союзники?

— Как раз нет. Мне снилось, что нас с Германией натравили друг на друга, хитростью заставили воевать между собой.

— Кто ж натравил?

— Англичанка, вестимо. А я проснулся и придумал, что нет, наоборот, нам с Германией нужно быть союзниками. Просто фантазии. Мы ж и так не враги, правда?

— Ладно, о фантазиях позже поговорим. Значит, ты с нами на берег не хочешь?

— Нет, мне тут лучше, — ответил я.

И остался на «Штандарте». А Papa вместе с сёстрами отправился на берег, погулять, поиграть в лаун-теннис.

Сёстры с некоторых пор стали заядлыми теннисистками. Papa подтвердил, что для пилотесс крепкие руки очень важны, вот они и развивают плечевой пояс. При первой возможности — на корт. А Papa и рад, он и сам теннисист заядлый.

У нас отпуск. Точнее, отпуск у Papa. Это так считается — отпуск. Он, конечно, продолжает работать, у самодержцев иначе не бывает, но поменьше, чем в обычные дни. Читает только наиглавнейшие документы, принимает только наиглавнейших министров, и только по наиглавнейшим вопросам. Так министру ещё добраться до Papa нужно!

Мы курсируем в виду берегов Финляндии, которая хоть и наособицу, но входит в состав Российской Империи, а Papa, помимо прочих титулов, ещё и Великий князь Финляндский. Получается что-то вроде поездки на дачу. Чистый воздух — здесь, в шхерах, никаких комаров. И близко от дома.

Признаться, я немного разочарован. «Штандарт» — это яхта, то есть судно, предназначенное для туризма, развлечений и прочих видов отдыха. Но размерами если и уступает легендарному «Варягу», то совсем немного. Двенадцать тысяч лошадиных сил — мощность! Пять с половиной тысяч тонн — водоизмещение! Триста семьдесят человек экипажа! И всё это, чтобы семейно отдыхать в финских шхерах?

Ради престижа Государю подобает именно такая яхта! Год назад Papa встречался на «Штандарте» с дядей Вилли, германским кайзером. Я, конечно, не помню, но фотографию видел.

Ну, хорошо, пусть подобает — для представительства. Носить официальные визиты, со свитой, с сопровождающими лицами, время такое — пыль в глаза пускать. У царей оно всегда такое, какой век не возьми. Но всё-таки, всё-таки… «Штандарт» может вместить до пятисот гостей, но рядом с нами другая яхта, «Полярная Звезда», тоже императорская. На ней ma tante Ольга Александровна. «Полярная Звезда» размерами чуть поменьше «Штандарта», но роскошью, пожалуй, и превосходит: Papa специально повелел, чтобы «Штандарт» декорировали проще, не превращали в шкатулку драгоценностей. На императорский манер проще, не на мужицкий. Но всё равно, получается, что Papa и его сестра отдыхают на двух огромных яхтах! И три миноносца с нами, и ещё несколько катеров. Безопасности для. Не слишком ли?

Это чтобы не застаивались, объяснил мне Papa. Яхтам и прочим судам нужно в море выходить, чтобы экипаж сноровку не терял, вообще…

Ну да, я помню, чтобы не было рахита. Помню, но вслух не говорю. Что я понимаю и в яхтах, и в путешествиях? Ничего. Но на «Межени» мне было веселее. Города, берега, толпы народа… Толпа утомляют, но день за днем безлюдные берега утомляют тоже.

Почему мы курсируем — если курсируем — вдоль финского берега? Имея двенадцать тысяч лошадиных сил, крейсерское водоизмещение, почему не идём в дальнее плавание? Ведь так и говорят — большому кораблю большое плавание, а куда больше-то, сто тридцать метров «Штандарта» в длину? Куда-нибудь! Сначала вокруг Европы — Германия, Швеция, Дания, Великобритания, Франция, Испания, Италия, Греция, Турция — Ялта? Чем не круиз?

А тем, что его нужно долго и сложно готовить. Государь — это не частное лицо, сел да поехал. Если Государь посещает Неаполь или Афины — это государственный визит, пусть даже неофициальный. А визит следует согласовать с принимающей стороной: все эти ковровые дорожки, почётные караулы, парады, встречи и речи. Молебны тоже. Греция — православная страна, а Италия — католическая, но православные храмы тоже имеются. И будет у Papa не отдых, а ударная работа. Другое дело здесь, в собственных водах Империи. Спокойно, по-домашнему, Papa на байдарке без всякой помпезности съезжает на берег, играет в теннис, ловит рыбу и возвращается обратно на «Штандарт» опять же в байдарке. Гребцом!

А я не хочу. Трусоват был Ваня малый… Сама процедура посадки в байдарку пугает. Нет, ничего сложного, сестрицы проделывают это иногда и трижды на день, но они, если и ударятся коленкой, то через десять минут забудут. А я могу слечь на месяц. А могу слечь — и не встать. Как прошлой осенью. Я же тогда умер. Нет, лучше сказать — встал другим человеком. И хочу им пока и остаться — другим человеком. А то мало ли.

Нет, если я первое — доживу до совершеннолетия, то есть до одна тысяча девятьсот двадцатого года, второе — останусь к тому времени Наследником, и третье — к тому времени Россия останется монархией, то я закажу — из личных средств — личную яхту. Не такую, ка «Штандарт», а куда скромнее. Как Жюль-Верновский «Дункан». «Дети капитана Гранта» есть в нашей корабельной библиотеке, я накануне перечитывал. Вот такой и построю. Не слишком маленький, не слишком большой. Парусно-моторный бриг, водоизмещением триста тонн, только двигатель не паровой, а внутреннего сгорания. Дизель. На случай бури, а так буду ходить под парусами. Нет, не алыми. Обыкновенными. А когда меня на борту не будет — а меня почти всегда на борту не будет — на нём станут работать учёные. Изучать флору и фауну наших морей, раз уж яхте нужно плавать. И будет у нас корабль науки.

Я весь погрузился в мечты, уже и аквалангистов приспособил, и дом на дне моря начал было рисовать, «Черномор», как ко мне пожаловала ma tante Ольга.

Тоже полистала альбом, а потом сказала, что портрет сёстры, Великой княжны Татьяны Николаевны, моей работы, по её просьбе, смотрели признанные авторитеты, преподаватели академии художеств, художники-академики, и просто художники. Бакст, Репин, Пастернак… Нашли портрет смелым, нашли портрет оригинальным, нашли портрет талантливым, но насчёт обучения выразились осторожно: и без того хорош. А начнёт учить каноны, и глядишь, вместо оригинального живописца выйдет хорошо выученный ремесленник, а хорошо выученных ремесленников и без того хватает, оно вам нужно?

Ну, ну. Это они из вежливости. Не доросли ещё до моей живописи. Погодите, лет через двадцать локти кусать будете, да поздно.

— Но, если хочешь, основные приемы работы с акварелью я тебе покажу, — в утешении сказала ma tante.

Я поблагодарил, сказал, что непременно. Основные.

Может, и в самом деле займусь акварелью? Или крестиком вышивать научусь?

У меня есть дело. И это дело мало связано с изобразительным искусством.

Так, так, так… Я продолжал водить карандашом по бумаге, но более от раздумья. Какое же у вас дело, ваше императорское высочество?

Должно быть! Ну ведь не случайно я — здесь?

Как знать, как знать. Может, и случайно. Что мы знаем о случайностях, что мы знаем о закономерностях? Но даже если не случайно, как постичь замысел провидения? Каково мое задание? Спасти Российскую Империю?

Как иллюстратор, я прочитал несколько книг из серии «Спасти СССР». Пришлось. Прочитал, но так и не понял, от кого авторы хотят спасти Советский Союз? Вот от кого конкретно? Фамилия, имя, отчество, назовите, пожалуйста.

Не называют.

Спасти общественный строй? Опять же — какой? Социалистический? Но что такое социалистический строй? Если по Марксу, то Советский Союз был крайне сомнительным социалистическим государством. Чем привлекательна теория Маркса? По Марксу, следует убрать того, кто стоит между работником, и результатом его труда. Того, кто присваивает прибавочную стоимость. В Англии девятнадцатого века её присваивает капиталист, хозяин производства. В СССР её присваивал не конкретный капиталист, Путилов или Морозов, а государство, но разве от этого легче тому, кто получает десятую часть от наработанного? Слева молот, справа серп, слышал, слышал по Интернету.

И потом, товарищ Ленин прямо говорил: революция лишь тогда чего-то да стоит, если она способна защитить себя! А если для защиты революции требуется иновременный пацанчик-гемофилик… Впрочем, нет, пацанчик-гемофилик должен защищать не революцию в стране, а страну от революции, похоже, так задумано. Возьму как гипотезу. Но почему я? Вполне обыкновенный паренек. Жирный минус — гемофилия. Плюс… А есть ли вообще плюс? Знание истории у меня очень и очень посредственное, но ведь так учили. В общих чертах. Как устройство компьютера. Могу ли я с моими знаниями помочь хоть чем-нибудь учёным начала двадцатого века в создании компьютера? Могу, конечно, запросто: возьмите системный блок, подсоедините монитор, клавиатуру, принтер, настройте роутер.

Бред же! Я такую простую, в общем-то, вещь, как фильмоскоп, сделать не могу.

Почему бы не поручить миссию спасения России специально подготовленному человеку? Знающему, умеющему, обязательно честолюбивому? Старшему офицеру госбезопасности, к примеру, а звании от майора до полковника? Младше — ещё не дорос, старше — уже одеревенел. Чтобы и стрелял быстро, метко и без раздумий, и мог через бедро с захватом? Опять же чтобы в ядах разбирался всяких, и мог из подручных средств соорудить порошок на двадцать персон прямо на кухне?

Потому и не поручают. Жалко им Россию.

Кому «им»?

Экспериментаторам. Или экспериментатору.

Хотя… Хотя всё может быть гораздо проще и приземлённее. Я — цесаревич Алексей. Подлинный, другого нет. Во время болезни подошёл к краю, но вернулся. Был болезненный бред — будто я живу в двадцать первом веке, и всё остальное. Бред, и только. А что такое бред? Игра ума. Не всегда бесплодная.

А как же революция?

А так. Была в пятом году. И возможность ее сохраняется. Вот и думаю о ней.

А как же Великая война?

И войны всегда боятся нормальные люди. Это только поначалу всенародный подъем, уря-уря, даешь Варшаву, дай Берлин! Иди, возьми.

А как же выстрелы в Сараево? Подождем лета четырнадцатого, посмотрим.

А Седов? А вот это узнаем скоро, Колчак идёт к Новой Земле.

А как же мои рисунки? Сказки? А никак. Всякий ребенок сочиняет сказки. А способности к рисованию у Романовых есть, взять хоть дедушку Александра Александровича, хоть тётушку Ольгу Александровну. Да и сёстры рисуют. Просто меньше, чем я. Дремали, дремали во мне таланты. А теперь проснулись. Наверное, что-то, напротив, уснуло, ведь говорит же Ломоносов: если в одном месте прибавилось, в другом непременно убавилось, да. Ну, а Седов — он же тайны из экспедиции не делал, напротив, раздавал интервью налево и направо, с описанием планов, маршрута. Я и запомнил. Всей моей заслуги — организовал сбор средств. С помощью ma Tante и остальных.

Посмотрим.

А пока будем жить и веселиться. Нет рока. Нет неизбежности. Будущее в моих руках.

И я пошёл веселиться. То есть просто гулять по «Штандарту». В сопровождении дядек, Андрея и Клима. Им-то «Штандарт» знаком, а мне одному недолго и заблудиться.

Иду неспешно, уже привык — сорок пять шагов в минуту. Я, понятно, в матросском костюмчике, но не таком, в каком обычно ходят — короткие штанишки, и рубаха легкая. Штаны полномерные, рубаха просторная, под ними — налокотники и наколенники. А на ногах берцы, летние, белые, лёгкие, но прочные. А на голове колониальный шлем, пробковый. Для лета в самый раз. Народ привык, никто не пялится. Что с ребенка-то взять?

Прошли на верхнюю палубу. Один полный круг — шестьсот шестьдесят шагов. Моих шагов, мелких, вальяжных. Пятнадцать минут. На самом деле больше: я время от времени беру у дядьки Клима морской бинокль и смотрю на берег. Но руки быстро устают, изображение дрожит, я возвращаю бинокль и продолжаю путь. Нужно мне что-нибудь детское, легкое. Но я же не настоящий моряк. Я моряк дачный.

И вообще, зачем мне личная яхта? Если вдруг захочу съездить частным образом в Лондон или Рим, то куплю билет на лайнер. Первым классом — очень и очень комфортно. Вопросы безопасности? А я инкогнито. Даже без титула. Господин… господин Симоненко, вот. Никакому анархисту в голову не придет, что наследник путешествует, как обыкновенный мещанин. Сын сахаропромышленника, которому отец в награду за окончание гимназии с отличными знаниями при прилежном поведении подарил поездку первым классом.

Я гулял, мечтал, понимая, что мечты эти — малосбыточны. Сначала нужно дожить до шестнадцатилетия. А там, поди, навалятся заботы такие, что поездка в шхеры будет казаться лучшим отдыхом.

Правда, в юности Papa попутешествовал. Даже в Японии был, варварской стране, где дикие полицейские так и норовят огреть мирного путешественника саблей по голове. Но у Романовых головы крепкие. Однако я вряд ли перенес бы подобное. Да, вряд ли. Потому под пробковым шлемом у меня стальная прокладка, небольшая, пятимиллимитровая. Мы не в Японии, но мало ли…

Нет, со стороны экипажа угрюмых и злобных взглядов я не вижу. С чего бы им быть? И люди проверенные, и служба не из самых тяжелых, и довольствие особое, гвардейское, а уж об офицерском мордобое вообще смешно слышать, это исключено абсолютно (хотя в «Правде» и пишут о невыносимых тяготах моряцкой жизни на царских яхтах). Служить на

«Штандарте» считается и большой честью, и большой удачей. На «Штандарте» вообще экипаж один к одному — высокие, здоровые, сильные. Одно слово — гвардейский экипаж!

Урок броненосца «Потёмкина» даром не прошёл: время от времени Papa обедает вместе с нижними чинами. Вот так запросто, садится за стол и обедает. Справа нижний чин, слева нижний чин, напротив нижние чины, а в центре — Papa. И ест, понятно, из общего котла. Отец матросам, так сказать.

Но ведь злодеи могут, могут распропагандировать человека, заставить угрозами, или просто подкупить? Могут! И потому рядом со мной дядьки. И пробковый шлем на голове. А рядом с Papa — вестовой Загоруйко, два метра три сантиметра. Он однажды в цирке боролся против самого Поддубного. Из публики, желающий. После получасовой схватки было решено засчитать ничью. Ну, может быть, может быть…

Так и живем.

Я тоже подумал пообедать с нижними чинами, но решил, что это чересчур для меня. Я скоромного не ем, а экипажу даже в дни поста разрешено мясо, судовой священник благословляет: моряку нужна сила, а пост — это не диета, пост — это очищение души.

Поэтому после прогулки я вернулся в свою каюту. К варёной свекле и черешне. Небольшой перекус. Витамины, микроэлементы. Откуда я это знаю, если никакого двадцать первого века не было? Сам придумал. Или слышал. Их, витамины, открыл наш человек, Казимир Функ, варшавский еврей. В эмиграции, само собой.

Эх…

Нужно и с этим что-то делать. Где-то я читал теорию обеднения урана. Если взять урановую руду, то содержания урана в ней очень невелико. А содержание урана-235, того самого, и вовсе ничтожно. Чтобы выделить его из общей массы, нужны усилия и усилия. Но без этого ничтожного по количеству урана-235 оставшееся вещество резко теряет в ценности.

Так и с нацией: для её обесценивания достаточно лишить её ничтожной по численности, но чрезвычайно важной активной части.

Что, в общем-то, и происходит на наших глазах под крики «Пусть катятся, без них воздух будет чище!»

Мдя…

Глава 19

4 июля 1913 года, четверг

После дождичка

Мечта моя сбылась: «Штандарт» пришёл в Ревель. Заграница! То есть для меня из двадцать первого века заграница, а сейчас, в одна тысяча девятьсот тринадцатом Ревель вполне себе наш город. Город Российской Империи. Мама побывала в нём школьницей, в советской время, и всегда, когда речь шла о сказках, говорила что лучшая сказка — это Таллин, жаль, теперь в него из России не попасть, Эстония — очень недружественная страна.

В двадцать шестом году двадцать первого века не попасть, а в тринадцатом году двадцатого — запросто.

И я попал.

Вот и погляжу.

День мы проводим врозь.

Утром был дождик, но лёгкий, пустячный. После завтрака прекратился, и небо стало синим, а солнце — ярким. Балтика!

Рара перебрался на крейсер Рюрик, будет наблюдать учебные стрельбы. Остальные наши пока остаются на «Штандарте» — в Ревеле они уже были. А меня одного отпускать на берег не хотели. Как так — одного?

Да я один тоже не хочу, отвечал я. Со мной поедет дядька Клим.

Этого мало, сказала Mama. Дядька Клим не обладает в глазах властей достаточным авторитетом.

А ещё со мной будет мсье Пьер, швейцарский подданный.

Уже лучше, сказала Mama, но всё-таки не то.

А я? Разве я сам не авторитет для властей? Я — цесаревич. Второе лицо Империи!

Но ты же хочешь сойти на берег инкогнито, с секретным предписанием, спросил Рара — разговор этот был вчера.

Ну да.

Тогда для окружающих ты будешь гимназистом-приготовишкой. Согласись, маловато для властей.

Пришлось согласиться.

И мне выдали в сопровождающие Николая Павловича Саблина, Российского императорского флота капитана второго ранга. Это вам не гимназист!

Николай Павловича я, конечно, знал. Он и за столом с нами не раз сидел, обедал или ужинал, и много чего нам рассказывал. Особенно интересными были рассказы о Цусимском сражении, и о китайском восстании ихэтуаней. Он не книги пересказывал, он сам был и в сражении, на крейсере «Алмаз», и в Китае. Понятно, что версии его были приглаженными, щадящими чувства дам и детей, но всё равно было не по себе. Стреляешь, стреляешь по японским крейсерам, а проку чуть. Но «Алмаз» — крейсер лёгкий, скоростной, хоть и не бронированный. Потому и не бронированный, что скоростной. Прорвался во Владивосток. Сумел.

Так что Николаю Павловичу я был рад, пусть сопровождает.

И вот в назначенное время мы сошли на берег (натерпелся же я страху!) и сели в первый попавшийся экипаж, случайно оказавшийся в порту. Хороший экипаж, поместительный. Я сижу рядом с Николаем Павловичем, вольготно, без стеснения, напротив нас мсье Пьер с дядькой Климом. Тоже поместились, хотя дядька Клим человек корпулентный, пудов на пять, на пять с половиной потянет.

И лошади хорошие, я уже стал немножко разбираться в лошадях. Как не разбираться, если куда ни глянь — лошади. Автомобили же пока даже не роскошь, а диковинка. Как слоны. У нас в Царском Селе живет слон, натуральный. Забавный, да, но опять же — держать слона для семейной утехи мне кажется излишеством. Я потихоньку склоняю Рара передать его в зоопарк, и вообще — сделать Петербургский Зоопарк лучшим зоопарком мира!

Он воспринимает это как детскую прихоть, но сказал, что подумает.

Пусть думает. Забот у Государя и в самом деле много. Не до зоопарков. Но если я доживу пусть не до короны, а хотя бы до совершеннолетия, то непременно сделаю столичный зоопарк если не лучшим в мире, то одним из. А так да, детская прихоть. Там, в двадцать первом веке, я никогда не был в зоопарке. Как-то не пришлось. Не до зоопарков было.

И вот едем мы неспешно, улицы неширокие, но, по счастью, встречных колясок нет. И тут я решил блеснуть.

— Господа, господа! Я не вижу счётчика!

— Какого счётчика, ваша императорское высочество? — спросил капитан Саблин.

— Определяющего таксу за проезд. В Ревеле, читал я, все извозчики обязаны иметь в своих экипажах счётчики, и взимать плату за проезд согласно показаниям оных, — процитировал я брошюрку «Достопримечательности Ревеля», издание одна тысяча девятьсот одиннадцатого года, которую держал в руке. — И вот я его не вижу, счётчика. Смотрю, и не вижу.

— Это бывает, Ваше императорское высочество, — ответил Саблин. — Закон об установке счётчиков приняли, но не все извозчики смогли их установить. Пока. Нехватка счётчиков. Своих не производим, завозим из Германии.

— Не вытанцовывается, — сказал я любимую присказку Рара. — Посмотрите: коляска отличная, лошади отменные, а счётчик извозчик себе не достал? Не верю.

— И что же из этого следует, Ваше императорское высочество? — мы были на людях, и мсье Пьер сменил mon Prince на титул подлиннее.

— Из этого следует, что нас везёт не настоящий извозчик, — ответил я. — И дальше самое интересное. Либо это лихой человек, задача которого завезти нас в укромное место, где его сообщники нас ограбят, или даже убъют. Или похитят — меня, например. Либо, напротив, это человек хороший, и приставлен к нам вместе с экипажем для вящей безопасности. И в первом, и во втором случае под извозчицким фартуком у него револьвер. И как выходить из этой ситуации, прямо не знаю. Я безоружен, и ни разу не ихэтуань. Ихэтуани, те да, те, судя по книжкам, мастера рукопашных боёв, даже дети.

— Я, Ваше императорское высочество, состою при генерал-губернаторе Эстляндской губернии, его превосходительстве Измаиле Владимировиче Коростовцеве, — сказал, не оборачиваясь, извозчик. — Господин Коростовцев выделил и экипаж, и меня, в ваше полное распоряжение. И да, вы правы, револьвер у меня есть. Времена сейчас спокойные, не то, что прежде, но с револьвером они спокойнее вдвойне. А счётчика в коляске нет, это вы верно подметили, Ваше императорское высочество. Нужно будет учесть на будущее.

— Вы, Ваше императорское высочество, прямо Шерлок Холмс, — польстил мне капитан Саблин.

Но я не возгордился. Ничего особенного. Я с самого начала не верил, что меня отпустят в Ревель инкогнито. Непременно организуют охрану. И признаки этого начались с самого начала. С извозчика в порту, на территорию которого обыкновенного городского извозчика просто не пустят. Всякие говорящие мелочи: счётчика нет, а Саблин о цене не рядится. И полицейские едят нас глазами, и разве что честь не отдают. И выметенные улицы, и отсутствие пьяных, и много чего ещё — хотя, может, для Ревеля это норма? Мама, когда рассказывала о поездке в Таллин, тоже удивлялась: пьяных не видно, и на улицах чисто, а уж она никак не особа императорской крови, ради нее город бы не прихорашивали.

— Ну, если я под надежной охраной, то вы… как вас называть, простите?

— Зовите запросто Игнатом, для конспирации, — ответил извозчик, и я решил, что у Игната за спиной минимум гимназия.

— Тогда, Игнат, вези нас обычным маршрутом любопытного путешественника. Но чтобы ногами ходить мало.

И он повёз. Точно тем путем, который рекомендовался в брошюрке. То ли он её читал, то ли писал, поди, разберись.

Я смотрел налево, смотрел направо, смотрел вверх. Сказка? Скорее да, чем нет. Но сказка, нуждающаяся в хорошем ремонте. Покрасить, поштукатурить, побелить… Чувствуется небрежение. С другой стороны, это в советское время была мода на старину: Кижи, Суздаль, в Таллине туристы ходили по Старому Городу, а новостроек сторонились. Сейчас же люди смотрят в будущее, что им старина. Людям нужны широкие проспекты, огромные кинотеатры, универсальные магазины. Заводы нужны, фабрики — и они этим занимаются. А ремонт, что ремонт. Не убежит ремонт, но сначала следует электричество всюду пустить! Водопровод! Канализацию!

И пускают. По мере сил.

Народ в целом живой. В смысле — не угрюмый, скорее, активный. Занятый делом. Изредка встречал гимназистов в белых ферязях. Да, белая ферязь потихоньку входит в моду. Особенно у детей потомственных дворян. Но и другие не остают.

Настроение потихоньку поднялось. На ратушной площади я попросил остановить экипаж, и тут же, в коляске, набросал эскизы ратуши, аптеки, в общем — городской пейзаж. Разместил и горожан, одетых в средневековое платье, ну, как бы средневековое.

А потом я устал.

Рисование — это не в теннис играть, не на байдарке от «Штандарта» к острову ходить. Но тоже затратное дело.

Возвращаться на «Штандарт» не хотелось. Мне бы отдохнуть немного, и продолжить прогулку, потому что когда это я ещё попаду в Ревель, если вообще когда-нибудь попаду?

Мы поехали в отель. Выбрал опять я, по брошюрке, «Золотой лев». В нём когда-то останавливался прадедушка, Александр Николаевич. Что годилось для него, сгодится и для меня, тем более, я там не ночевать буду, а так… дух перевести.

Встретили нас вежливо, но не более. Не ждали. В смысле — не ждали визита Наследника. Предложили для отдыха кабинет, то есть отдельный покой для принятия пищи и отдыха — это я всё цитирую брошюрку.

Прошли в кабинет. Все, за исключением кучера Игната, ему это не по чину.

Ничего особенного — или я просто обвыкся с роскошью.

— Вы, господа, заказывайте, заказывайте, на меня не смотрите, — сказал я. Действительно, что на меня смотреть: я себе заказал тёртую репу пополам с тёртым яблоком. Не сам заказал, мальчики не должны этого делать, а через мсье Пьера.

А пока кушанья готовили (спутники мои предпочли еду поплотнее), я взялся за газеты, что доставил лакей. Кстати, поначалу я стыдился этого слова, оно казалось мне унизительным, нехорошим. А потом ничего, привык. Горничная же нормальное слово? Шофёр? Фотограф? Санитар? Вот и лакей — нормальная профессия для этого времени, и нормальное слово. Потом да, потом лакеи в России вывелись, как вывелись сестры милосердия, дворники, гурьевская каша, газета «Новое время» и духи «Коти». Много чего вывелось. Или заменилось тем же, да не тем. Сестра милосердия, например, и медицинская сестра — даже не кузины. Знаю, опыт есть.

Начал я с «Нового времени». И на первой же странице сенсация! Капитан Колчак встречается с капитаном Седовым! Это почти как встреча Стэнли с Ливингсоном. Нет, это гораздо значительнее! Ура!

Что встреча состоялась, я знал ещё вчера, радист «Штандарта» держал связь с Адмиралтейством. Важно было, как поднесёт это пресса.

Пока подносит как нужно. Спасательная экспедиция, четыре дня назад встретившая «отряд связи» капитана Захарова, посланный Седовым, взяла всех на борт, и направилась к месту зимовки «Святителя Фоки» (хозяин «Нового Времени» благоразумно умолчал о переименовании шхуны). И застала экипаж в полном здравии, а шхуну в целости и сохранности! Разве не триумф? Триумф!

И дальше несколько абзацев о великом подвиге двух капитанов, Седова и Колчака. Захарова, похоже, не посчитали. Три капитана — слишком.

Будем следить за развитием событий.

Ещё как будем! Если у Колчака остался уголь — а он наверное остался — капитан второго ранга может поискать «Святую Анну» Брусилова к северо-востоку от Новой Земли. Если, конечно, позволит ледовая обстановка. Такое я дал напутствие будущему адмиралу, добавив, что решать, конечно, ему и только ему. По обстановке.

Найдёт, нет? Не знаю. «Святая Анна» вмёрзла в лёд и дрейфует, и я, разумеется, координат не знаю, только вот так, приблизительно — «к северо-востоку от Новой Земли». Возможности ледокольного парохода ограничены, это не атомный ледокол «Сибирь». Но попробовать-то можно. Если осторожно. По краешку ледяного поля.

Сегодня четверг, вышла «Газетка», но из Москвы её привезут только завтра. В «Газетке» будет последний рассказ «Как Непоседа раков ловил», и объявление, что с первого сентября подписавшиеся на «Газетку» на целый год получат в качестве премии новейшую книжку «Путешествие Непоседы и его друзей на воздушном шаре». Автор и художник — барон А. ОТМА!

С Непоседой пора заканчивать. Переходить от младшего школьного возраста к среднему? Некогда, некогда. К среднему и старшему! Тайны, приключения, поединки, бокс против джиу-джитсу, аэропланы, субмарины и орбитальные ракетопланы!

Но… Но предварительно следует изменить позицию. Барон А. ОТМА — это вам не студент, подрабатывающий сочинительством авантюрных романчиков, совсем нет! Барон А. ОТМА — это имя, это афиша, это касса! Да, касса! Как писал великий русский поэт Некрасов? Великий русский поэт Некрасов писал так:

За убежденье, за любовь

Иди, и гибни безупрёчно

Умрешь не даром, дело прочно,

Когда под ним струится кровь

Любят, любят всякого рода вожди посылать ведомых на смерть, на каторгу, в изгнание. Верный сотрудник некрасовского «Современника» Чернышевский угодил на каторгу, а что Некрасов? А Некрасов тем временем обживет новокупленное поместье, Карабиху, арендует охотничьи угодья за невероятные пять тысяч рублей в год, пьёт шампанское, кушает устриц, скорбит о тяжкой доле русского народа — в общем, что обычно и делают идейные и прочие лидеры. Дескать, сейчас вам тяжело, будет ещё тяжелее, но вы терпите, жертвуйте жизнью — ради детей! Ваши дети будут жить в счастливой стране!

Но и дети слышат то же самое. И внуки. И правнуки.

Нет, нет и нет! Я никого на смерть посылать не стану! К лишениям призывать не буду! Пояса затягивать не позволю! Год от года народ мой будет жить лучше, чище, богаче! Семиверстных шагов не ждите, широко шагать — порты порвать. Шаги будут самые обыкновенные, даже медленные — как опытный человек идёт по болоту. Слегой опробует место, ещё опробует, если результат сомнительный — дуроломом не попрёт, будет искать путь, может, и длиннее, но безопаснее.

Я понимаю, что это во мне говорит восьмилетний ребенок. Или семнадцатилетний юноша. Кто в детстве и юности не желал всеобщего счастья? Всякий желал! Всякий, живший в достатке, в хорошей семье, с любящими родителями, с дружными братьями и сёстрами. Нет, существуют, конечно, моральные уроды, маньяки, социопаты, для которых чужие муки — наслаждение, но я-то, я-то не такой?

Я спросил себя — и замер. Стал ждать отклика души.

Пришел ответ: не такой! Нет во мне радости от чужого горя, чужих страданий, чужих невзгод.

Ну, ладно, допустим, большинство желает всеобщего счастья, даром, и чтобы никто не ушёл обиженным, допустим. Но почему не получается?

А потому, что человек не скотина. Это скотина в стойле получает всё без усилий, даром — и научно рассчитанный рацион, и чистоту, и тепло, и вакцины от скотских болезней. Живи, радуйся, набирай массу! А потом — это будет потом. Обещаем, что мучиться не будете, мучения ухудшают вкус мяса.

А человек должен работать на счастье всю жизнь. Во всех смыслах не быть скотиной! И иметь это счастье тоже всю жизнь, а не ждать морковкина заговения.

— Ваше императорское высочество желает ещё что-нибудь? — капитан Саблин отвлёк меня от возвышенных мечтаний.

— Желаю? Нет, ничего не желаю. Пока не желаю, — и хорошо, что отвлёк. А то я бы дошёл «от каждого по способностям, каждому по труду!». Хороший девиз, известный девиз, но что-то не сработал. То ли власть вредная оказалась, то ли способностей не хватило.

Так что делать?

Уже хорошо и то, что я знаю, чего делать ни в коем случае не нужно.

Я огляделся. Вижу, взрослые заскучали. Сидит малец, что-то рисует в альбоме, глаза мечтательные, а они, взрослые, не могут даже по рюмочке выпить, а лучше бы по три.

Пусть терпят. Вечером, перед отбоем, каждому по чарке водки велю выдать. Если Рара, конечно, одобрит. Ну, или не водки, а финь-шампаня, так в это время называют подлинный французский коньяк лучшего сорта. Хотя есть и наш, отечественный финь-шампань, с заводов господина Шустова. Это я слышал разговор Рара с Петенькой, мужем ma tante Ольгой Александровной. Сам-то я не пью, конечно. И там, в двадцать первом веке, не пил. Здоровье не позволяло.

— Если вы, господа, отдохнули, то не продолжить ли нам знакомство с городом? — сжалился я.

— Если так будет угодно вашему императорскому высочеству, — с достоинством ответил капитан Саблин.

И мы продолжили. Съездили в Кадриорг, побывали на развалинах монастыря святой Биргитты, всё, что предписывает брошюрка для туристов.

И в запланированное время вернулись на «Штандарт»

Где меня встретила Мария с заплаканными глазами:

— Алексей, ты только не волнуйся слишком!

— Что случилось?

— Джой умер.

Глава 20

4 июля 1913 года, четверг

Потери только начинаются

Джой лежал на своём коврике в углу каюты. Лежал на боку, оскалив пасть, глаза мутные.

Я присел на корточки.

Не дышит. Умер. Без сомнения.

Со мной были сестры, и больше никого. Дядек и мсье Пьера я попросил нас не тревожить.

Там, в двадцать первом веке, собаки у меня не было. С собакой хлопотно, с собакой гулять нужно, собака — это большая ответственность, говорила мать, и всё верно говорила. Какой из меня выгуливатель собак? Ну, и ещё они кусаются, собаки. Даже свои, собственные. Играясь, возьмёт, да и и тяпнет за лодыжку. Не прокусив кожу. Обычному человеку пустяк, в крайнем случае смазал индовазином, и забыл. А вот для гемофилика — серьёзный ущерб. Кровоизлияние в суставную сумку, и всё тому сопутствующее.

Поэтому в двадцать первом веке у меня были рыбки. Гуппи. В небольшом, на тридцать литров, аквариуме. Это отец их завёл. А потом, после его гибели, заботился о рыбках я. Хотя особой заботы и не было: выгуливать рыбок не нужно, знай, корми раз в день сушеными дафниями, вот и вся забота. О породе я не заморачивался, и со временем население аквариума пролетаризировалось. С рыбками, как и с людьми: лучше не выделяться. И выживали мальки серые и неприметные. А другие не выживали. Их зачищали сами гуппи. Хорошее слов «зачищали». Вроде хлопка, прилёта и задымления.

К тому, что здесь у меня появилась собака, я поначалу относился настороженно. Хотя правильнее — я появился у собаки. Но Джой подмены, видно, не заметил, а если заметил, то отнёсся философски. Он вообще был дружелюбной собакой, и всех встречал веселым лаем и вилянием хвоста. Меня тоже. И я потихоньку свыкся с Джоем. Гулял с ним, правда, неспешно, по Александровскому парку, гулял и думал, что если бы у меня и в двадцать первом веке был свой парк в сотни гектаров, если бы были дядьки, если бы, если бы, если бы… то я, быть может, тоже завёл бы собаку.

И вот теперь Джой мёртв. Лежит, а рядом, уже на другом коврике, резиновом, две миски, одна для воды, другая для еды. Резиновый коврик — потому что Джой ест не слишком опрятно, и коврик каждый день нужно протирать мыльной водой.

Ел не слишком опрятно.

Но больше не будет.

Сёстры меня не утешали. Понимали — бесполезно.

— Вот что, — сказал я им наконец. — Если Papa вернулся с учений, то позовите его ко мне. Скажите, что это важно. Очень.

Вот такую задачу я им поставил, чем, думаю, удивил. Чтобы мальчик восьми лет от роду, пусть и Наследник, требовал к себе Государя? Где это видано, где это слыхано.

Но они удалились. Все. Видно, подумали, что я хочу остаться один. Попереживать, поплакать.

Ну, да, конечно. Грустно. Успел ведь привыкнуть, с осени-то. Но — позже. Позже буду переживать и плакать.

Через пятнадцать минут пришёл Papa.

Он наклонился к собаке, затем вздохнул:

— Что, печалишься? Я и сам печалюсь. Привыкаешь к ним, а у собаки век короток. И от болезней умирают, и вообще…

— Я, конечно, печалюсь, Papa. Но вас позвал не из печали.

— А по какой же причине?

— Джой не умер. Вернее, не сам умер. Его убили.

— Убили? — Papa внимательно посмотрел на меня. — С чего это ты решил?

— Потому что знаю, кто его убил.

— Кто же?

— Я. Нет, не нарочно. Так получилось.

Papa опять осмотрел Джоя.

— Как же ты его убил?

— Мне… Мне на завтрак принесли омлет офинзерб. Mama настаивает, ей доктора говорят, что мне-де яйца нужно есть почаще. Для роста полезно, и вообще. А я не хотел. Но и огорчать Mama тоже не хотел. А тут Джой. Смотрит умильно прямо в глаза, хвостом виляет. Я и скормил омлет Джою. Его, омлета, не скажу, чтобы много было. Джой съел мигом, потом ещё и миску долго вылизывал. Понравилось, значит. Потом мы с ним немного прогулялись по верхней палубе, вернулись. Он улёгся спать, после сытного обеда с ним это бывает, а я отправился на берег. Собственно, ещё и поэтому я его покормил омлетом, чтобы он не огорчался, что не беру с собой, а лёг поспать. Переваривать еду во сне в природе хищников. Это я в «Газетке» читал, — зачем-то добавил я.

— Но это не означает, что собака умерла от отравления.

— А отчего же? Джой молод, Джой здоров, и Джой умер после того, как съел предназначенную мне еду.

Papa всё ещё сомневался. Ему хотелось сомневаться. Иметь на «Штандарте» отравителя —

это же кошмар.

— Нужно сказать докторам, — сказал после минуты раздумья Papa.

— Это пожалуйста, но я не уверен, что наши доктора разбираются в болезнях собак, разбираются в ядах, разбираются в преступлениях…

— Кто принес тебе завтрак? — вдруг спросил Papa.

— Юнга, Олег… Олег Гордиевский, да.

Олег был с нами в плавании первый сезон. Ему, Олегу, двенадцать лет, вот и решили, что мне будет приятнее, если он будет подавать мне завтрак в таких случаях, как сегодня. То есть когда мы не завтракаем все вместе, в кают-компании. А не завтракаем мы потому, что Papa с утра отправился на крейсере наблюдать за учебными стрельбами. Вот тут злодей и воспользовался случаем.

Если, конечно, это был злодей.

— Любезный Papa, не могу поверить, что на «Штандарте», где почти четыре сотни человек экипажа, нет службы безопасности.

— Есть, конечно, — ответил Государь.

— Вот пусть они этим и займутся. Проследят путь моего завтрака, допросят всех причастных, ну, и что там по протоколу полагается. Я, любезный Papa, маленький мальчик. Мне восемь лет. И я хочу тихо оплакать моего Джоя.

Но… Но его нужно куда-нибудь в прохладное место поместить. Где-то около нуля, плюс один. Чтобы эксперты — надеюсь, есть у нас в государстве эксперты? — смогли выяснить причину гибели собаки. Вдруг и в самом деле ТЭЛА?

— ТЭЛА?

— Тромбэмболия легочной артерии. Это я в медицинских книжках прочитал, — на «Газетку» я решил не ссылаться, легко проверить. — Но они посмотрят, что там в желудке, проверят на яды…

Papa ушёл.

Действительно, почему непременно бомба? Халтурин, опять же читал я, пронес во дворец два или три пуда взрывчатки. Точно никто не знает, не у кого спросить. Два или три пуда! И никто ничего не заметил. Или не хотел заметить. Рвануло сильно, одиннадцать человек насмерть, более полусотни ранено. А ведь был на хорошем счету, сначала работал на императорской яхте, потом во дворце. Такая, значит, безопасность была. Сейчас лучше? Ой ли?

Во всяком случае, пронести пакетик в пять граммов хитрого порошка, или даже меньше, в половину грамма, не в пример легче, чем пуд динамита. Особенно, если ты работаешь на кухне или вокруг неё. Приправа, и весь сказ. А это и в самом деле приправа, какой-нибудь шафран, перец, кунжут или сушёный укроп, но — пополам с ядом. Сыпанул в блюдо, и — конец династии. Яды же бывают медленные. Не мгновенно убивают, а через неделю. Или через часа два-три. Вот как Джоя. Все позавтракали, все чувствовали себя хорошо, а через два-три часа… Когда точно умер Джой, неизвестно, каюту прибрали, пока я с ним гулял на верхней палубе, а потом в каюте собака оставалась одна до полудня, спала. А в полдень вдруг услышали, что Джой скулит. Обычно он никогда не скулил, что и послужило причиной проверки, не случилось ли чего.

Случилось.

Смерть случилась.

То есть собаке стало плохо через три часа после завтрака. А я в это время? В это время я был в «Золотом льве». Подумали бы, что меня отравили там? Тёртой репой? Возможно. Да и не суть, там или тут. Суть в том, что я бы умер.

Ну, умер, а смысл?

Смерть династии — это понятно. Всякого рода анархисты, эсеры и прочие революционеры кричали бы «ура» и бросали в воздух шапки. Тот же взрыв в Зимнем, или подрывы поездов на то и рассчитаны были — убить всю семью разом.

Но отдельно меня?

В политическом смысле я ноль, или почти ноль. Нет, поговаривают, что будь Наследнику, то есть мне, хотя бы шестнадцать лет, то…

А что «то»? А ничего. Бессмысленные мечтания.

Нет, убивать меня анархистам никакой выгоды.

А кому выгода? Кто у нас сегодня Борис Годунов?

Следующие в очереди?

Ольга?

Уберём нежные сестринские чувства, Париж стоит обедни. Когда на кону трон мировой Империи, всякое случается. Пётр Третий своего имени, или сын его, Павел Петрович, многое могли бы рассказать. Но с чего бы это трон — на кону? Papa наш здоров, народ если не благоденствует, то рядом, положение его в этом, конкретном тринадцатом году, более чем удовлетворительное — по сравнению с годами прежними. Партии выпускают пар в Думе, свистят вовсю, свобода печати почти настоящая, рубль крепок, калачи доступны — чего ещё обывателю нужно? Нет, Ольге куда выгоднее работать вторым номером в нашей невидимой очереди. К тому же, в случае «мало ли чего» она — претендент на место регентши, соправительницы, или того и другого. Так что вряд ли. Хотя полностью не исключаю, девичья душа для меня загадка.

Великие князья? У них может быть своё мнение на очередь наследников: мужчины, и только мужчины. Мол, начнется смутное время, в котором кто смел, тот и съел. Но, опять же, при живом и здоровом Papa смысла убивать меня — никакого. Фальстарт.

Значит ли это, что планируется двухходовочка? Сначала устраняют меня, а следующим ходом с доски убирают Papa?

Не думаю. Если умираю я, да ещё от отравления, то что? То службы безопасности будут работать с утроенной бдительностью, и до Papa не доберутся. Или, во всяком случае, добраться будет много сложнее. Кто же станет усложнять себе задачу? Травить, так всех разом, оно и удобнее.

Стук в дверь. Вошел мичман Исаев и с ним незнакомый мне матрос. Да, матросов знаю далеко не всех, их ведь под четыре сотни, многих я даже не видел.

— Ваше императорское высочество, я должен перенести собаку в более подходящее место! — сказал мичман.

— Переносите, Изя, переносите — Исаева все зовут Изей. То есть старшие офицеры зовут. Дразнят. На какую-то тройную дуэль намекают. Не знаю. И знать не хочу.

Матрос завернул Джоя в дерюжку, и вынес. Вслед за ним вышел и мичман.

Вот тут я и заплакал.

Перед обедом ко мне опять зашёл Papa.

— Тут вот какое дело… — начал он, и остановился.

Я продолжал рисовать. Я, когда мне плохо, физически ли, морально, стараюсь работать. Испытанное средство. Поплакал, поплакал — и за карандаш. Нет, не успокаивает. Не отвлекает. Но от сознания, что не просто горюешь, а делаешь дело, становишься как-то прочнее, что ли. Словно куёшь оружие победы.

— Юнга, что принес тебе завтрак, пропал. То есть не совсем чтобы пропал, он сошёл на берег, его послали в портовую лавку за продуктами. Сошёл — и не вернулся. Пока не вернулся.

— А кто его послал?

— Боцман Пименов. Он, Пименов, отвечает за продукты, и ничего необычного в том, что был послан юнга, нет.

— В самом деле? И много юнга может взять продуктов, на экипаж в четыреста человек?

— Ему было поручено купить две бутылки оливкового масла, для офицерского стола. Прежнее прогоркло. А две бутылки — это и по деньгам совсем немного, и по весу. Обычное дело — за мелочью юнгу послать, на то они, юнги, и существуют.

— А кто готовил мой завтрак? Осетрину?

— Иван Михайлович. Лично.

Иван Михайлович — человек абсолютно добросовестный, абсолютно надёжный, если такие определения вообще применимы к людям.

— Так что…

— Что? — спросил я.

— Пора обедать, Алексей. И нам нельзя подавать виду, что мы чего-то боимся. Наша повседневная жизнь зависит от десятков и сотен людей. Начнешь бояться — будешь шарахаться от каждого.

— А служба безопасности?

— Служба безопасности работает, не волнуйся.

Но я волновался. Что-то прадедушку Александра Николаевича служба безопасности не уберегла. А дедушку Александра Александровича спасла случайность, а не служба безопасности. А взять происшествие в Киеве, когда террорист застрелил Столыпина — а мог бы и Papa. Служба безопасности не очень-то препятствовала.

— Главное же… — значительно начал Papa.

— Никому не говорить, что я накормил Джоя своим завтраком, — закончил фразу я.

— Как? Как ты догадался?

— Именно догадался, любезный Papa. Дедукция. Цепочка размышлений. Пусть злодеи — если таковые имеются — думают, что я к яду нечувствителен. Или что вместо яда им подсунули соль или сахар. Это охладит их порыв, более того, заставит подозревать измену в своих рядах. Да и сестёр пугать незачем, а то будут бояться чаю выпить. А это нехорошо. Пусть кругом таятся анархисты и злодеи, а чтобы нам чай всегда пить! — сказал я с бодрым видом. Очень наигранным, ненатуральным, книжным, но сойдёт и такой. У детей всё наигранное. И всё настоящее. Я же книжный мальчик.

Обед сегодняшний мало отличался от обеда вчерашнего или позавчерашнего, только сестрички были молчаливее: они тоже были привязаны к Джою. Но, не зная о моих подозрениях, с едой это никак не связывали, и ужинали, как и полагается на море. Море пробуждает аппетит, что является одним из важнейших факторов оздоровления детей — так считает современная наука. Современная началу двадцатого века, когда худоба однозначно считалась признаком нездоровья, душевного или телесного. Худой человек — плохой человек. А раздобреть — значит, набрать вес. Русский язык правду говорит!

Но аппетит у сестер обычно «на троечку», как и приличествует принцессам. Вот купчихи, те мастерицы покушать. Хотя, глядя на портрет бабушки Виктории, королевы Великобритании, видно, что она понимала толк в еде, что не помешало ей прожить долгую жизнь.

И она тоже любила собак.

Я попросил прощения, и покинул обеденное общество. Все приняли это с сочувствием.

Ну да, всем жалко мальчика, у него первая в жизни потеря.

В своей каюте я продолжил работать над романом, прислушиваясь к себе: как там, внутри? Не умираю?

Но чувствовал себя вполне сносно.

Я решил сделать литературную химеру. Соединить три романа в один. За основу взять «Гиперболоид инженера Гарина» Алексея Толстого, добавить «Пылающий остров» Александра Казанцева, и приправить всё «Тайной двух океанов» Григория Адамова. Гарин будет анархистом, врагом монархии, ему будет противостоять барон А. ОТМА, благородный детектив-любитель, Гарин во время золотодобычи на далеком полярном острове нечаянно раздует мировой пожар (поднятый из глубин минерал аурумин послужит катализатором горения азота в атмосфере), а гасить его отправится новейшая подводная лодка Российского Императорского флота «Пионер», как водится, со шпионами на борту. Будет и роковая красавица Зоя Монтроз (всё, разумеется, совершенно прилично), и таинственный шпион из загадочной страны на Тибете (японцев я решил не трогать), и многое другое.

Я прикинул: главу в двадцать четыре иллюстрации газетного качества я могу без спешки изобразить в три дня. Возьму вместо трех дней месяц, поскольку человек предполагает, а жизнь располагает. Роман будет состоять из шести глав. Начнем публиковать в октябре, закончим в марте. Если пойдёт хорошо, сделаем книжный вариант. Комиксы в Северо-Американских Соединенных Штатах существуют давно, но золотой век их — впереди, в тридцатых. Ну, а у нас он наступит раньше: уверен, что барон А. ОТМА подаст пример подданным, и в России расцветут тысячи цветов самого разного вида. Для страны, где большая часть населения либо неграмотны, либо малограмотны, комикс может — и должен! — стать популярным настолько, чтобы ни Алексей Толстой, ни Александр Грин им не погнушались.

Я же, вернее, мы, раздуем пожар комикса и скромно отойдём в сторонку. Из искры возгорится пламя! А мы займёмся другими делами, разве что иногда, время от времени, в паузах между мировой политикой и земельной реформой, напишем роман-другой из наследия двадцать первого века. Изюм из булки, и никак иначе.

Остановился я после полуночи, вместе с инженером Гариным уничтожив гангстера Гастона. Световой импульс длительностью одна десятая секунды — и в пяти верстах от стрелявшего гангстер падает замертво. Каково?

Бред. Чепуха. Дешёвое чтиво.

То есть именно то, что нужно.

Глава 21

13 июля 1913 года, суббота

Вперед, заре навстречу!

— Историю поменять — не слона искупать, — сказал Ходжа Насреддин на прощание. Сказал — и растворился в тумане рассвета.

Я проморгался, сел.

Да, утро. И не такое уж раннее. Просто меня не будили. Не велено будить. Считается, что у меня нервное перенапряжение, астения, и потому в режиме дня сделаны большие послабления. Спи, гуляй, ешь, это сколько хочешь. А учиться поменьше, поменьше. А то, понимаешь, е равно эм це квадрат — для мальчика слишком.

Джоя изучали лучшие российские ветеринары. Взяли тело, увезли в Петербург, на миноносце это рядом, и там изучали. Как изучали, мне не сказали, но понять нетрудно. Никаких достоверных признаков отравления не нашли. И следов яда не нашли. Просто умерла собачка внезапно, это бывает. Даже с молодыми собачками бывает. Необъяснимая смерть, решили лучшие российские ветеринары. Вернее, так сказали мне. Чтобы я успокоился. Ну, совпало: я накормил Джоя омлетом, и через три часа он умер. Совпало, да. А яда никакого не было.

Я спорить не стал. Может, и правда не нашли они никакого яда. Одна тысяча девятьсот тринадцатый год, яды в ходу простые, незамысловатые. Не дороже рубля золотник. На какие яды проверяли? Мышьяк, ртуть, может, цианистую кислоту, или ее соли? А ядов в природе тысячи, нужно только знать. Всё яд, собственно, главное доза.

Хорошо, не было яда, не было. Верю. Но если не было яда, куда девался юнга?

Я так и спросил у Рара, что говорит юнга, Олег Гордиевский?

А не нашли юнгу, ответил Рара. Ищут, но не могут найти. Снял форму, и чем его отличишь от тысяч других мальчишек.

Зачем же ему снимать форму, продолжил спрашивать я. Форма красивая, ради такой формы мальчишки на всё готовы.

Может, и на всё, помрачнел Рара. Решил юнга пробежаться по Ревелю, поглазеть, раз на берег выбрался, тут ему и встретились портовые ребята. Из тех, что на всё готовые. Но, поспешил он меня успокоить, скорее, он просто продал форму, а сам пустился в бега. С мальчишками это бывает.

Тут делать вид, что верю, я не стал. Но и продолжать разговор тоже не стал. Ни к чему это всё. Если Рара хочет меня успокоить, пусть думает, что я успокоился.

Но вообще-то он, Рара, да и все остальные, постоянно чувствуют себя в прицеле. Образно выражаясь. И буквально тоже. Террористы — только одна из угроз. Простая ненависть обслуги никуда не исчезает, как не называй лакея по имени-отчеству. Ну, и дворцовые интриги, заговоры, перевороты… Я к трехсотлетию династии почитал всякие книжечки, и понял, что шансы умереть своей, так сказать, смертью, что у царя, что у наследников, куда меньше, чем у простого мужика. Одна матушка Екатерина чего стоит: муж убит, Иван Шестой — убит, Павел Петрович оттёрт от трона, и в итоге убит собственным сыном, то бишь внуком Екатерины, Александром Павловичем. Нет, не собственными ручками убивала матушка Екатерина, и Государь Александр не собственными, но что это меняет?

Ну, и дальше… Александр Павлович, по легенде, в старцы двинулся, замаливать грехи. Николай Павлович, опять же есть легенды, самоотравился, не перенеся позора Крымской войны. Александра Николаевича убили при всём при честном народе. За Александром Александровичем охотились, как за вепрем. И нашему Рара тоже несладко приходится, а уж министров у него поубивали, губернаторов, прочих высоких сановников — и не счесть. Тут труса праздновать нехорошо. Хочешь на трон — будь готов! И к смерти тоже. И это пока не не беру исход в подвале, потому что он наступит в семнадцатом году. Или восемнадцатом? Или не наступит?

Возможно, у Романовых (и вообще у монархов) есть обряд посвящения? Исполняется наследнику шестнадцать лет, и его знакомят с изнанкой жизни царской семьи: вокруг заговорщики, вокруг террористы, вокруг ненавидящие тебя люди, так что виду не подавай, слабины не допускай. Ведь так, собственно, жили многие помещики — боялись собственных крестьян. И не зря боялись: то петуха красного пустят, а то и убьют. Но, боясь, не дрожали, а вели политику: разделяй и властвуй. Одних крепостных приближали, миловали, а уж те, охраняя своё возвышенное положение, сами вынюхивали потенциальных строптивцев, бунтовщиков и саботажников. Одних отправить в дальнюю деревню, других — отпустить на оброк, третьих отдать в солдаты, четвертых и вовсе продать. В зависимости от психотипа. И получалось, что помещик хороший, а управляющие плохие. Управляющие, бурмистры, ключницы… Помещики, они ни разу простаками не были. Не все, но многие на три аршина под землёй видели. Иначе разоришься, по миру пойдешь. Или убьют, как убили отца автора «Братьев Карамазовых», книги, которую я так и не прочитал там, в двадцать первом веке.

Может, и мне в шестнадцать лет откроют Царский Секрет?

Если, конечно, доживу.

А пока я постарался полностью выбросить опасность из головы. Как там в сказках? Двум смертям не бывать, а один раз я уже умер.

Глупость, конечно, но мне почему-то кажется, что смерть ко мне торопиться не станет, что я в её книжечке помечен, как «умерший». И потому пить и есть я намерен без особой опаски. Сохраняя все предосторожности в отношении гемофилии. Оно, конечно, замечательно было бы исцелиться, но вряд ли.

Проделав положенные утренние процедуры, я отправился в столовую. Не в кают-кампанию, нет, в обычную столовую. Потому что мы не на «Штандарте», а дома, в Царском Селе, в Александровском дворце. Время пришло. Отдых Рара не сократил ни на день, после смерти Джоя мы продолжили плавание в шхерах, Рара рассекал балтийские воды на байдарке, играл в теннис, девочки тоже, а я с Mama преимущественно проводили время на палубах нашей яхты. Дышали морским воздухом. Говорили о том, о сём. Говорила больше Mama, а я помалкивал, памятуя, что молчание дороже глагоголения. Но уж если говорил, то не попусту.

И вот вчера отдых закончился, и мы вернулись. Как ни в чём не бывало.

Ну, и ладно.

Буду и я — как ни в чём не бывало.

Как ни в чём не бывало, позавтракал (протёртая вареная свекла с мёдом), как ни в чём не бывало, вёл застольные разговоры, и как ни в чём не бывало, вместе с сестрами спустился погулять по парку. Недалеко. Привыкнуть к суше, а то после плавания земля нет-нет, да и качается.

Гуляли, обсуждали предстоящий разговор. Вернее, обсуждали, как его вести. Еще вернее — уточняли мелкие детали.

И вот настал час. Мы чинно прошли в малую библиотеку, где нас уже ожидала госпожа Панафидина Александра Самуиловна. Точнее, ожидала барона А. ОТМА.

Казалось бы, встречались мы недавно. Но долго сказка пишется, а дело делается быстро. Когда ты сын Императора.

Председательствовала Ольга:

— Мы пригласили вас, чтобы сделать предложение.

— Деловое предложение, — добавила Татьяна.

— Взаимовыгодное, — уточнила Мария

— Предложение, от которого нельзя отказаться — заключила Анастасия, подученная мной.

А я ничего не сказал. Сидел на стуле, молчал, и качал ногой. Маленький я, спрятался в домике, никого не трогаю.

— Я вся внимание, — ответила Александра Самуиловна.

— Мы хотим стать вашими компаньонами, — сказала Ольга

— Превратить ваше дело в товарищество на паях, — уточнила Татьяна

— Внести вклад в развитие отечественного книгоиздания, — проговорила Мария

— Войти в долю — это Анастасия.

А я продолжал качать ногой.

— Компаньонами? Но мне не нужны компаньоны, — опрометчиво заявила Александра Самуиловна.

— А вы подумайте, не спешите. Вы останетесь хозяйкой. Нам вмешиваться ни в управление, ни в производственный процесс не с руки. У нас других дел много, — повела партию Ольга.

— Тогда зачем вам товарищество на паях?

— Во-первых, мы пришли к выводу, что ваше дело — удачное помещение капитала. Во-вторых, мы хотим, чтобы «Книгоиздательство и книжная торговля А. С. Панафидиной» стало крупнейшим среди изданий, ориентированных на детей и юношества. И не когда-нибудь, а в самое ближайшее время. Своими силами вы, уважаемая Александра Самуиловна, просто не сможете это сделать быстро. Инвестиции нужны. Вот мы и станем инвесторами. И, помимо собственно денежных средств, мы вкладываем свои таланты. И многое другое.

— Насколько многое? — мгновенно среагировала госпожа Панафидина.

— На достаточно, — без раздумий ответила Ольга.

— Я должна подумать, посчитать, посоветоваться.

— Разумеется. Никаких принуждений, никакого давления. Просто — решайте быстро. Желающих, как вы понимаете, много. Но мы хотим лучшее.

Желающих, возможно, и много, но ни с кем мы переговоров не вели. Считали, что Александра Самуиловна не откажется.

Личное состояние мы храним не в золотых слитках, не в купюрах, а в ценных бумагах. Так получается, что те бумаги, в которых вкладываются Романовы, становятся особенно ценными. Во всяком случае, в пределах Российской Империи.

Вот и сейчас: если мы станем пайщиками дела Панафидиной, её акции резко пойдут вверх. Нет, не в прямом смысле, её предприятие не акционерное общество, акций на бирже нет (хотя преобразование не исключено). Просто…

В Российской Империи свыше ста тысяч начальных школ. От Министерства Народного Просвещения — восемьдесят тысяч, церковно-приходских — сорок тысяч, и немного всяких-разных.

Если каждая школа выпишет только один — один! — комплект «Газетки» — это уже даст огромную прибыль. А она выпишет, непременно выпишет! Нет, исключительного права на учебники издательство не получит, во всяком случае, пока, но в список рекомендуемой литературы непременно войдут издаваемые Панафидиной книги. Ну, и много чего еще.

Об этом я говорил с Mama там, в шхерах. О том, что негоже нам, мне и сестрам, бездействовать. Молодежь — это главное достояние Империи, но зачастую Империя недооценивает её роль. Где комитет по делам молодежи, где молодежные организации? Нет, они есть, те же скауты, но этого мало, этого очень мало. А тут мы без дела маемся, по шхерам катаемся. Мы должны возглавить молодежное движение! А газета — как раз то, с чего следует начать!

Я без зазрения совести брал пример с Ленина, с «Искры». Только у нас будет лучше, гораздо лучше. Мы постараемся. Нашу газету будут читать с увлечением, становясь в очередь, выхватывая из рук. Уж мы-то постараемся! «Ночной Орёл» уже расправляет крылья.

И, главное, это дело не будет стоить казне ни копейки. А нам принесет прибыль. И финансовую, и моральную. Деньги же мы не просто так вкладываем: вот, Александра Самуиловна, бери, и богатей. Нет. На деньги дело нужно делать, например, закупить новые машины для типографии, чтобы печатать графические романы в цвете. Дороже, да, но оно того стоит. Окупится многократно — при больших тиражах. И будет всем нам прибыль. А на прибыль можно будет… много чего можно будет сделать, укрепляя роль и авторитет российской монархии не только в стране, но и в мире!

Mama слушала, слушала, да и прониклась. Она уверена, что я — особенный. В хорошем смысле слова. И успех нашей затеи, сначала с Непоседой, а потом со спасательной экспедицией, подтверждает эту уверенность.

И ещё то, что нет обострений.

Отсутствие обострений меня тоже радует, и как порой ни хочется мне поскакать-попрыгать, я сдерживаюсь. Изредка купаюсь в пруду: у нас в парке есть пруды, с хорошим, очищенным дном. Но я думаю, что неплохо бы завести бассейн, круглогодичный. Небольшой, не олимпийский. Но и не совсем уж маленький, император — это император! Рара любит плавать. Метров на десять. Или на двадцать пять. Сначала один на десять, а если понравится, то другой, на двадцать пять! Кстати, в одном из прудов мы купаем слона. Нет, я плаваю в другом. Плохо плаваю, с пробковым поясом. Не было возможности научиться плавать хорошо. Но ничего, построим крытый бассейн, с прозрачной водой, кафельным дном, лестницами и тому подобным оборудованием, тогда…

Тогда пойдет мода на бассейны!

Я выбрался на сушу, дядька Андрей довел меня до скамейки, подал большое махровое полотенце, затем халат.

И я стал мечтать.

Бассейн — удовольствие не из дешёвых, но, судя по книгам, уже в начале двадцатого века богачи Северо-Американских Соединенных Штатов не мыслили виллу без бассейна. В России богачей поменьше, зато труд дешёв. Правда, виллы с бассейнами — это юг, Калифорния, Флорида. У них солнце, бесплатный источник энергии.

А у нас? А у нас в державе газ!

А как, собственно, дела с газом? Да не очень как. Дорого. Для освещения ещё куда ни шло, а кухонная плита на газ прожорлива. Потому что газ не природный, а светильный, его получают сложным путём из угля. И зачем уголь превращать в газ, если проще и дешевле на тех же кухнях использовать уголь напрямую, раз уж леса истощаются и дрова нынче дороги.

Природный же газ как-то не слышал я, чтобы применяли. Может, просто не слышал, а, скорее, проблема в том, что путь от месторождения до потребителя далек. Где он, тот Уренгой? Ой, как далеко, ой!

Уверен, что есть месторождения и поближе, но всё равно — трубопроводы денег стоят больших. Да и не умеют пока в России делать нужное оборудование. Не то, что пока — и в семидесятые годы, кажется, Советский Союз получал немецкие трубы в обмен на газ. А без труб — ну, не очень-то. Хотя можно проложить к месторождению железную дорогу, и перевозить уже сжиженный газ в цистернах. Ага, а революционеры будут пускать поезда под откос и поджигать этот газ? Сложно это. Но решаемо.

Если бы я писал памятку попаданцу, то постарался бы донести главное: учиться, учиться, и учиться. А то взять хотя бы меня: за что не хватишься — ничего не знаешь толком. Лишь в самых общих чертах. К примеру, где газовые месторождения в европейской части России? На Каспии? А поближе к Санкт-Петербургу, к Москве?

С другой стороны, никто не может знать всего. Дело царя какое? Дело царя — дать правильное поручение правильному человеку. И спросить за результат. Справился — молодец, получи награду. Не справился — наше неудовольствие, с оргвыводами.

Вот поручил я дело Колчаку — и что? Теперь во главе флотилии — «Норд», «Великомученик Фома» и «Святая Анна» он продолжает свободный поиск в надежде найти «Геркулес», экспедицию Русанова. Там, в двадцать первом веке, экспедицию считают бесследно пропавшей, но вдруг? В любом случае, сделано многое, и я потихоньку внушаю Рара, что спасение экспедиций — подвиг, и с учетом прошлых заслуг хорошо бы отличить Александра Васильевича по-царски.

Но Рара не очень-то внушаем. С другой стороны, награждая Колчака, исполнителя, он косвенно награждает и меня, вдохновителя. Кому нужно ведь знают, что спасательная экспедиция — затея «царских детей». Да все знают. Даже небезызвестный господин И. написал в «Правде» (на этот раз «Трудовой Правде»), что изнывающие от скуки и безделья маленькие барчуки тратят народные деньги на экспедицию по спасению других барчуков, уже великовозрастных, у которых нет иных дел, чем бродить среди полярных льдов. Тут товарищ И., пожалуй, перегнул: во всех газетах, кроме «Правды», пишут о спасательной экспедиции в самых восторженных тонах: «Россия спасает своих героев!», а то и просто «Своих не бросаем!». А господина И. в левых газетах несколько раз упрекнули в непатриотизме, чёрствости, и, больнее всего — мелочности. «Мелкий завистник господин И. позволил себе недостойные выпады в отношении тех, кто озабочен судьбой наших первопроходцев не только на словах» — пишут в «Луче», газете социал-демократов, иначе — меньшевиков. Газеты же покрупнее, те на господина И. внимания вообще не обращают. Подумаешь, клопик третьего подвида.

А зря.

О господине И., о газификации державы, и даже о торжественной встрече полярников я подумаю завтра. Сегодня же есть дела более важные.

Я прошёл к своему деревянному дворцу, где меня уже поджидал Никита, сын владельца фотографической мастерской. У меня к нему дело: мне нужен фильмоскоп. Простой, надежный, недорогой. Такой, какой был в детстве у моей бабушки. Схему в общих чертах я набросал, ну, а частности пусть разрабатывает он.

Думаю, Никита справится. Чай, не гиперболоид.

Глава 22

вгуста 1913 года, понедельник

Тёмные воды

— Поздравляю вас графом, Александр Васильевич!

— Я знаю, кому обязан этой милостью, — ответил Колчак.

Мы медленно гуляли по дорожкам парка, позади была аудиенция, где Рара высказал высочайшее благоволение капитану первого ранга флота Его Императорского Величества Колчаку за «безупречное проведение спасательной экспедиции». А вместе с благоволением и указ о возведении оного Колчака Александра Васильевича с нисходящим его потомством в графское Российской империи достоинство. Родина слышит, Родина знает, Родина ценит!

— Зачем — граф? Не слишком ли? — Рара не то, чтобы возражал, но интересовался.

— Видите ли, любезный Рара, как-то так вышло, что ни Суворова, ни Кутузова, ни Багратиона под рукой нет. Придется выращивать в своём окружении. Оно, конечно, лучше бы карьеру делать неспешно, чтобы адмиралом Колчак стал лет этак через двадцать, через тридцать. Но есть ли у меня тридцать лет? Не уверен. Потому и тороплюсь. А спасение людей — дело достойное.

Рара согласился.

— По службе и награда, этой милостью вы обязаны прежде всего себе, — ответил я. — Но не расслабляйтесь: сделать вам ещё предстоит больше, чем сделано.

— Я готов, — просто ответил нововозведенный граф. Он смотрел на меня как на пчелиный улей. С одной стороны — мёд, но ведь кто их знает, этих пчёл? Странные они какие-то. Странные и непонятные. Вдруг и мёд у них — непонятный?

Несколько раз он пытался заговорить о координатах, тех координатах, которые я указал перед отплытием. Откуда, как я узнал, где будет зимовать «Фока»?

Но я не отвечал. Просто не отвечал, и всё. Зато спрашивал сам.

— Команда капитана Седова пребывала в состоянии самом плачевном, Ваше Императорское Высочество, — докладывал граф Колчак. — Многие из участников экспедиции имели явные признаки цинги. Припасов не хватало, а те, что имелись, никуда не годились. Не хватало тёплой одежды, не хватало утвари, не хватало ничего. Половина собак… Простите за подробности, Ваше Императорское Высочество, но половину собак съели, а оставшиеся были в прежалком виде. Угля на «Фоке» достало бы лишь на половину обратного пути, остальной израсходовали во время зимовки. И потому все единодушно согласились, что продолжать экспедицию невозможно, и единственный выход — это вернуться в Архангельск, если «Норд» пополнит запасы на «Фоке».

— Так уж и единодушно? — спросил я.

— За исключением Седова. Капитан Седов настаивал на продолжении движения к Северному Полюсу. Но никто, ни один человек из команды «Фоки» не выказал желания продолжить путь. И тогда Седов заявил, что пойдёт один.

— Один?

— Да, конечно, это невозможно. Но он, Ваше Императорское Высочество, и выглядел… не вполне вменяемым, скажу так. Он даже выхватил револьвер и заявил, что застрелит любого, кто вознамерится ему помешать. Пришлось…

— Что пришлось?

— Прибегнуть к старому морскому методу. К рому. Я пригласил его в каюту, обсудить маршрут, и там угостил отменным ямайским ромом.

— И?

— И весь обратный путь продолжал угощать. Две дюжины бутылок — и капитан Седов здесь. Есть у Георгия Яковлевича слабость к ямайскому рому. Сейчас он восстанавливает здоровье в больнице Николая Чудотворца.

— А что с экспедицией Брусилова?

— «Норд» сумел вызволить «Святую Анну» из ледяного плена, но обстановка во льдах сложилась неблагоприятно, делая невозможной продолжение пути. И по зрелом размышлении Георгий Львович счел за благо вернуться в Архангельск, отложив попытку пройти Северо-Восточным путём до более удачных времён. Наша флотилия попыталась ещё отыскать «Геркулес», но увы, попытки успехом не увенчались.

— Что ж, два из трёх — это огромный успех. Но мне думается… Мне думается, вывод напрашивается сам собой.

— Какой же вывод, Ваше Императорское Высочество?

— Кавалерийским наскоком Север не взять, вот какой. Однако Север нужен России. Поэтому потребуются усилия государственные. Возможно, даже создание особого департамента, который займется развитием северных территорий. Построение высокоширотных ледоколов, больших и мощных, создание Северного флота для охраны наших рубежей, вообще — превратить Северо-Восточный проход в Северный морской путь — путь, который позволит преобразить Север в развитый край.

— Я… Я по мере сил… — начал было Колчак, но я прервал его:

— Мне всего восемь лет, я маленький мальчик, мечтатель и фантазёр. Давайте вернемся к этому разговору через восемь лет.

— А пока…

— А пока — служите. Нашему флоту нужны талантливые инициативные капитаны. И, как говорится, плох тот капитан, который не мечтает стать адмиралом!

На этом аудиенция была завершена. Что я хотел сказать, я сказал. Через восемь лет я буду совершеннолетним Наследником, а это — совсем другое дело. Совершеннолетний Наследник вполне может возглавить управление Северного Морского Пути. Нужно только дожить до одна тысяча девятьсот двадцатого года. Мне и России.

И я пошёл в свой дворец-избушку.

На стене спальни я рисовал… фреску, не фреску, а — как бы. Фрески, по сырой штукатурке, красками — это не моя лига. Не дорос я до настоящих фресок. Работаю по выбеленной поверхности. Выбеленной, но не белоснежной, а серой. Специально серой. А работаю я углем и мелом. Получается — как фотография. Чёрно-белая фотография. На стене она останется не навеки, но мне навеки и не нужно.

Сейчас и здесь, в одна тысяча девятьсот тринадцатом году, в Александровском дворце, в жилых покоях много икон. Очень много. Вероятно, рассчитывают, что количество переходит в качество. И постоянно то Mama, то сёстры, то подшефные полки, то всякого рода делегации пытаются подарить мне иконы. Нет, я понимаю, одна икона, две. Но дюжинами? Нет, нет, и нет. И я решил раскрыть тему по-своему.

Рисую ангела-хранителя. Своего. Собственного. Дело для меня непростое, это же не альбомный лист, не страничка блокнота. Два на два аршина.

Работаю быстро. Лихорадочно. Нужно успеть завершить: на днях мы отъезжаем в Крым. Продолжить отдых. «Штандарт» уже там, прошёл морем. Мы же — поездом, поездом. А в Крыму будем по Чёрному морю ходить. Вот до отъезда я и хочу завершить работу. И завершу. Немного осталось. Последние штрихи.

И я закончил бы, непременно закончил, но тут в дверь постучал дядька Андрей. Да, теперь они стучат, дядьки. Я повелел.

Я занавесил фреску. Шёлковой простыней. Не готовое — не показываю.

Меня зовут сёстры.

Раз зовут, иду. Они просто так не позовут. Что-то важное. Или интересное.

Оказалось и то, и другое. Окончательный вариант договора между товариществом «барон А. ОТМА» (это теперь наш товарный знак) с одной стороны, и «Книгоиздательством и книжной торговли А. С. Панафидиной» с другой.

Конечно, договор составляли не мы. Составляли зубры, эксперты Министерства Императорского Двора. По распоряжению Рара. С его же позволения мы и задействовали свои капиталы, вернее, небольшую часть своих капиталов. Договор составлен, разумеется, с максимальной выгодой для господина барона. Но и госпожа Панафидина в накладе не останется.

Я, честно говоря, из бумаг мало что понял. Но Татьяна разъяснила важнейшие пункты — как ей разъяснил господин Гурлянд, директор Царскосельского коммерческого училища. Татьяна, похоже, всерьёз заинтересовалась «как государство богатеет, и чем живёт, и почему не нужно золота ему, когда простой продукт имеет».

Не всё же рукоделием заниматься. Двадцатый век на дворе, и великие княжны должны занять подобающее место среди высших управленческих кадров! А для этого, понятно, нужны соответствующие знания. Я нередко говорил, что они будут министрами, наместниками и прочими важными лицами. Сёстры посмеивались — поначалу, но потом задумались: а почему бы и нет? Земля наша велика и обильна, почему бы не стать Ольге, к примеру, для начала, правителем Виленского края? Или Красноярского? А Татьяне — начальником Чукотки? Нет, лучше наместницей Закавказья!

Чушь? Нет, смелая мечта! Ведь пока на всякие важные должности Великие княгини даже и не претендуют. Великие князья да, а для женщин — всякие богоугодные заведения, и то почётной директрисой, патронировать, но не управлять. Пока в обществе преобладает мнение, что не женское это дело — быть, к примеру, губернатором в России. Тем самым не используют имеющиеся ресурсы.

Читал, что некогда в испанских колониях, что в Южной Америке, добывали серебро. В Аргентине. Но платину, которая тоже была в той же руде, считали никчемной примесью, от которой старались избавиться. Утопить в океане, чтобы мошенники не разбавляли ей благородное серебро. И утопили во множестве, тысячи, десятки тысяч тонн. Окончательно и бесповоротно — на дно!

И только потом, потом, потом дошло, чего они лишались.

Софья Ковалевская ещё в прошлом веке стала профессором математики. Мария Сколодовская-Кюри уже в этом веке получила две Нобелевские премии. Но переворота в общественном мнении они не произвели. Исключения, которые только подтверждают правила, вот ответ общества.

Но сёстры теперь не сдадутся. Будут бороться. Отстаивать право каждой Великой княгини участвовать в управлении государством. И победят. Я очень надеюсь, потому что мне в одиночку не вывести Россию в сверхдержавы. А хочется. Очень хочется.

Итак, мы и де-факто, и де-юре совладельцы дела Панафидиной. У нас у каждого — по одному паю номиналом в сто тысяч рублей, у госпожи Панафидиной — четыре таких пая. То есть при солидарном голосовании барон А. ОТМА может диктовать условия. Теоретически. Практически же мы вмешиваться в работу не собираемся, а число паев будет иметь значение при распределении прибыли. Или убытков. Но убытков не будет — пока жива Империя, это просто не допустят. Министерство Народного Просвещения распространит циркуляр о необходимости всем видам учебных учреждений, начиная с начальных, подписаться на «Газетку…» — и вуаля! Подписчики, подписчики, подписчики! Те, кто победнее, будут читать газету в очередь. А те, кто побогаче, те выпишут в личное пользование. Там же ещё и премии, книги, которые всякому захочется иметь на своей собственной полке. Учащиеся массы получат доступ к Тайнам Вселенной. А что? В планах у меня образовательные серии типа «Путешествие Знайки по Солнечной Системе», «Путешествие Знайки в микромир», и, конечно, «Путешествие Знайки на Машине Времени» — с динозаврами. А то всё индейцы, индейцы… Динозавры!

Но это потом.

А пока мы обсудили работу на осень. Охват новых для нас масс! Кстати, от девочек барону приходит больше писем, чем от мальчиков. И не удивительно: женских гимназий в России больше, чем мужских! Почему бы не придумать и для девочек что-нибудь, не одна же княжна Джаваха есть на свете. Чтобы и мальчикам, и девочкам было интересно. А что? Пиф-паф-ой-ой-ой — нет, не подойдёт. А вот Алиса Селезнёва — очень может быть. Попавшая в наш одна тысяча девятьсот тринадцатый год из… из две тысячи тринадцатого, конечно. Из времени, где Россия — великая и могучая держава, раскинувшаяся на трёх континентах (население Аляски и Калифорнии возжелало вернуться под сень двуглавого орла, дабы избежать ужасов порабощения афроамериканцами). Попала, чтобы показать нам Светлый Путь, и рассказать тоже. О микроволновках, смартфонах, ноутбуках и прочей фантастике. А наши дети научат Алису доить коров, печь блины и вышивать крестиком. Как-то так.

Понятно, что это только самые приблизительные планы. К вечеру они укоренятся, пустят веточки, пойдут листочки, а уж дальше сестрички сочинят, не посрамят баронской славы!

— Пойду к Mama, — сказал я.

Без Mama денежных дел не решить, а они мне нужны, деньги: Никита принес фильмоскоп. Третью модель за это время. И — вполне приличную. Лампочка чуть слабовата, пятнадцать свечей, но это уже не к Никите вопрос. Поищем, поищем лампочку помощнее, свечей на двадцать, а лучше двадцать пять. Но зато лампочка в пятнадцать свечей греется умеренно, что тоже важно. А глаза у нас в темноте видят много лучше, чем у людей двадцать первого века. Десятисвечовая осветительная электролампочка в городской квартире — уже хорошо, все довольны.

— У Mama сейчас странник Григорий, — предупредила меня Ольга.

Распутин теперь для них на отец, не старец, а странник. Ну что ж, странник — это можно. Это справедливо. Вот только зачем он пришёл? Впрочем, Mama вольна делать, что пожелает. Хочет видеть странника — и посылает за ним.

А я странника видеть не хочу, и потому пойду к Mama позже. Успеется.

Сейчас же приведу дела в порядок. Хотя какие могут быть дела у маленького мальчика? Все свои игрушки сам я расставлю по местам! Возьму книгу в дорогу, «Le Capitaine Fracasse». Старомодно даже сейчас, но по-прежнему читают. И я прочитаю. Чтение облагораживает!

Было не по-августовски жарко. Или не по-Петербургски. Или просто мне было душно. Имеем огромную первоклассную яхту, с великолепными, как уверяют, мореходными качествами, но яхта идёт своим ходом, а мы своим, по суше. Причуды политической географии. Бремя Императора.

А не искупаться ли мне? Как ещё встретит Крым, а тут всё мило, по-домашнему.

Я послал дядьку Андрея за купальным халатом и полотенцами, а сам тихо и смирно сел на скамейку. Один в воду не лезу, дядька это знает, потому спокойно и ушёл, оставив без присмотра.

Сижу, смотрю, птичками любуюсь, что порхают с веточки на веточку. А в пруду, понятно, рыбки. Ничего особенного, караси. Даже так: карасики. С ладошку. С мою ладошку.

Вернулся дядька.

Я разделся в купальне, зашел в воду. Прохладная, но это всегда так — поначалу. Сделал шаг, сделал другой. Неспешно, как и положено особе царской крови. По колено, по грудь, и…

И внезапно на что-то наступил. Правой ногой. На острое. Очень острое. Кажется. Потому что боли-то особо и не ощутил.

Двинулся назад, оставляя в мутно-зеленой воде мутно-бурый след. Выбраться помог подбежавший Андрей, подхватил на руки, донёс до скамейки, уложил и ловко перебинтовал стопу. Бинтом из санитарной сумки, без этих сумок дядьки шагу не ступают во время прогулок.

Я чувствовал себя странно. Словно пьян. Восьмилетним-то, здесь, вина я не пил, а там, в двадцать первом веке пробовал, случалось. Голова слегка кружится, и кажется, будто я лечу. Как во сне.

— Ко мне, — приказал я дядьке. В смысле — неси меня в мою избушку. Она ближе.

Он вновь взял меня на руки, и понёс.

Чувство полёта усилилось. Не улететь бы.

— В спальню, на кровать, — продолжал я командовать.

И только когда дядька Андрей уложил меня, я осмелился посмотреть на ногу.

Ну…

Нога на месте. Бинт — кровь просачивается.

— Звони… нет, бегом беги во дворец, за доктором. Пулей! — видя нерешительность дядьки, скомандовал я. Не хотел меня оставлять одного дядька Андрей, а как не оставить? Мне врач нужен.

Телефон у меня в избушке есть, но аппарат этот сложный, и дядьки к нему не очень привычны. Пока соединят, пока растолкуют, пока на том конце сообразят… Быстрее ногами. Да и недалеко здесь. Совсем недалеко. Я дождусь.

Второпях дядька Андрей задел простыню, та упала, освободив картину. Почти готовую. Можно даже сказать, что совсем готовую. Лаком только покрыть, чтобы не осыпалось. Особым лаком. Он у меня есть. Чуть наберусь сил, встану, и…

Раз — и доктор рядом. Владимир Алексеевич. Быстро обернулся дядька Андрей. И сестра милосердия Анна Ивановна. Перебинтовывают ногу, о чём-то спрашивают, но я не слышу.

— Бутылка, — говорю на всякий случай. — Разбитая бутылка. Я наступил на донышко разбитой бутылки…

И вокруг темнота и тишина. Но нестрашные. Ни темнота, ни тишина. Наоборот, уютные.

Но я возвращаюсь в свет.

Лежу, смотрю. Вокруг сестры, Mama, Papa. Глядят на меня с испугом.

— Ничего, — говорю я. Пытаюсь говорить, потому что сил немного. — Ничего. Это пустяки. До свадьбы доживет.

Вижу, улыбаются. Поняли, что ничего опасного.

— Не бойтесь, — продолжаю я, перед тем, как вернуться в темноту. — Мы будем жить вмести и счастливо, и умрём в один день.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Вторая книга будет здесь: https://author.today/work/369399

Но писать я ее начну ближе к зиме.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Белая ферязь

Content

Белая ферязь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Интермедия

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene