Василий Щепетнев

Певчие Ада

Вступление

Нафферт уходил. Медленно, неохотно, выискивая малейшие зацепки, чтобы оттянуть прощание. Но связь пространств истончалась изо дня в день. Взаиморасположение светил служило тому причиной, или мозг мой, утомленный, усталый, был не в силах более удерживать его образ, только сквозь некогда плотную фигуру Соломона явственно проступала обстановка моего кабинета: книжные шкафы, картины, статуэтки; пес Шерлок еще вилял хвостом при его появлении, но облизать лицо не пытался, понял: пустое.

Наконец, когда вечером, сев в свое любимое кресло, он закурил толстую навьгородскую сигару, а я не почувствовал дыма, стало ясно: настал час разлуки.

— Завтра утром лунное затмение...— сказал он, предоставляя мне домысливать остальное.

— Следовательно... Откроется путь в Навь-Город?

— Да. И я уйду. Пора.

Я не возражал. Ясно — пора, если человек превращается в невидимку.

— Я прочитал твои рассказы.

— Ну, и как? — неторопливо спросил Нафферт.

— Чем их прикажешь считать? — ответил я вопросом на вопрос. — Для документального рассказа они слишком фантастичны. И наоборот, для фантастики в них многовато документальности.

Нафферт оглядел шкафы, доверху набитые самыми разными книгами.

— Вот эта, «История СССР», 1979 года — фантастика или быль?

— Ну, знаешь, как посмотреть...

— А многотомная «История Второй Мировой Войны»? Чего в ней больше — фактов, умолчаний или откровенной лжи?

— Опять же — не все архивы были открыты, да и социальный заказ...

— Ладно, зайдем с другого бока. Английский писатель М. Робертсон в романе «Тщетность», изданном в 1898 году, описывает первый рейс гигантского пассажирского лайнера «Титан» к берегам Америки. Роскошное убранство корабля, мощь его моторов, размеры — все поразительно совпадает с пустившимся в плавание четырнадцать лет спустя печально знаменитым «Титаником». Все, вплоть до причины гибели — столкновения с айсбергом из-за рискованного превышения скорости в сложных судоходных условиях. В романе и в жизни одинаково бессильны помпы и герметические переборки, одинаково не хватает шлюпок, одинаково гибнут сотни и сотни людей... Это — фантастика?

В. Никольский в 1926 году в повести «Через тысячу лет» заявляет о том, что первую атомную бомбу взорвут в 1945 году. Фантастика?

1942 год. А. Картмил в рассказе «Новое Оружие» объясняет конструкцию атомной бомбу с такой дотошностью, что спустя три года к нему наведывается ФБР. Фантастика?

— Есть многое на свете, друг мой Нафферт...

— Вот именно. Но по соображениям безопасности будет лучше, если данные материалы пойдут под грифом «фантастика». Спокойнее как-то. Вспомни Картмила. А ты, сам знаешь, не в Америке. Постарайся, если сможешь, их опубликовать. Лучше — книгой. Это важно.

— Важно — для кого?

— Для множественности миров. Кстати, Джордано Бруно имел в ввиду скорее параллельные, нежели инопланетные миры...

И он ушел. Растаял у меня на глазах. Не так уж трудно — для существа, вызванного силой воображения.

Я перебрал рукописи, подумал, потом подумал еще и решил: а почему бы и нет?

Смертельная находка

1

Двадцать девятого июля 1918 года Иван Егорович Ломоносов с сыновьями Михаилом, Гаврилой и Петром вышли на шняве — небольшом, неказистом но весьма практичном суденышке — добывать морского зверя и рыбу в море.

Гражданская война, интервенция, междоусобица, безыдейный бандитизм не могли оторвать Ломоносовых от завещанного предками дела. Треска нужна всякому человеку, и мирному, и военному. К тому же цены шли вверх — поговаривали, что Петроград голодает. Как можно голодать при изобилии земли и моря, поморы не понимали, вот разве что из-за войны. Но сыновьям год еще не вышел, а самому Ивану Егоровичу поздно призываться.

Ветер, хоть и летний, но холодный, студил горячие сыновние головы, а Ивана Егоровича грел договор — английские купцы обещали взять товар по цене хорошей, и платить не царскими деньгами, не дурными керенками, а твердым английским фунтом. Потому нужно было взять от моря товару наилучшего. А такой товар водится подальше, в глубине, только бери, не ленись.

Никто и не ленился, среди Ломоносовых неженок и лентяев сроду не водилось.

На четвертый день пути пристали к островку Кочке, который свое название оправдывал — по сравнению с морем он и в самом деле был кочкой, четверть версты в поперечнике, пять, много десять саженей вышины. Сыновья пошли по берегу, собирая плавник. Но, помимо плавника, нашли они и диковинку — приставшую к берегу льдину. Странная то была льдина — не морская, скорее, откололась от ледяной земли. Откололась, невесть сколько плавала по морю-окияну, и вот нашла упокой здесь, на Кочке. Но диковинным было другое — в толще льда просвечивало что-то темное, непонятное.

Быть может, вмерз в нее век назад человек? Или десять веков назад?

Решили ту льдину расколоть, негоже оставлять христианскую душу непогребенной. А если и нехристь, что ж с того.

Но спустя самое небольшое время стало ясно — не человек там. И на зверя не очень похоже. Тут уже разобрал интерес.

Оказалось и впрямь диковинка — огромное яйцо, в котором не человек — корова поместиться может. Было яйцо, белое с коричневыми крапинами, слегка бугристое, напоминая на вид и ощупь гигантский грецкий орех, что привозят с далекого юга. И — теплое! Лед не топит, снег не тает, а приложишь ладонь — греет.

Здесь, в полуночных местах, всяко можно увидеть. Иногда индрик-зверя, иногда зубастую топырь-птицу, иногда и ледяного спрута. Холод, лед, мерзлота, трупы не гниют, если присыплет хорошо, чтобы от медведя или песца укрыть, да заморозит, тысячу веков хранить земля будет.

Знаний Ломоносовы не чуждались, недаром один из них в науку пошел (чем не очень-то и гордились: чести мало бросить поморское дело). Яйцо, верно, древнее чудище отложило, само вымерло, а оно, яйцо, осталось. Нужно англичанам свести, те к наукам почтительные и хорошо заплатить могут.

При размерах своих оказалось яйцо не очень тяжелым, пусть и с натугой, а вчетвером смогли в шняву перенести. Положили отдельно, укрыли рогожкою, чтобы рыбу не поганить, кто знает, какая тварь то яйцо снесла.

Укрыли, сами передохнули на твердой земле, поели горячего (на промысле, в море еда очень важное дело, тресковый жир ложками едят, кто работает много, а других в море и не бывает) и поспали без опаски, потому что за прежние дни умаялись крепко.

Проснулись не от бури: услышали запах. Не зело злой, но приметный. Неужели яйцо протухло? За рыбу были спокойны, знали, как уберегать: летом хоть и холодно, и солнце низкое, а хранить продукт все равно надо. Просто в лед положить — пропадет, луч солнечный лед насквозь пронзит и под ним рыбу нагреет, напарит.

А яйцо, оно ж протухнуть могло и прежде, чем в лед попало.

Подошли и видят — шевелится мешковина. И еще скрип, будто по морозному снегу кто-то большой ходит.

Откинули мешковину — и отпрянули. Еще бы — от яйца только скорлупки остались, маленькие. Скорлупу тварь и ела.

Тварь — потому что другое название этому существу в голову не приходило. Походила тварь на поросенка, домашнего, упитанного, розовенького. Не совсем гладкого — тело было покрыто отростками, вроде волосиков, только потолще, со спичку. И длиной аккурат с нее же. И заканчивается волосок словно фосфорной головкой, темной, налитой. Ветер слабый, а волоски шевелятся. Уж на что Иван Егорович человек бывалый, и то в первое мгновение оторопел. Сыновья же просто застыли и не могли пошевелиться, смотрели неотрывно на тварь и даже перекреститься не доставало сил.

А у Ивана Егоровича — достало. Перекрестился, вздохнул глубоко и тумаками привел сынов в чувство.

Те опомнились, перевели дух, и младший, Петр тут же предложил тварь убить. Проку в ней, в поганой!

Страх сына огорчил Ивана Егоровича. Малодушие среди поморов редкость, малодушный помор долго не живет. Убитой диковине, объяснил он, ценя одна, а живой — другая. Совсем другая. За мертвого индрик-звереныша Башметовы девять лет назад полтысячи получили, дали бы и больше, да собаки звереныша попортили, кус отъели. А за живую тварь столько заплатят, что хватит и новую шняву купить, и брату помочь, и — да много чего, загадывать не след, мечтания допреж денег сомнительны, мешают. Нужно срочно плыть в Архангельск, где стоит шхуна «Корнуолл», на которой приплыл охочий до редкостей английский лорд Водсворт (для Ломоносова всякий праздный англичанин был лордом).

Преодолевая отвращение (что само по себе было странным, отвращение к любой морской живности у поморов в редкость), Ломоносовы нехотя забрались в шняву и под парусом пустились в обратный путь.

Спустя три часа они поняли, что тварь голодна. Голодом лютым, нетерпимым. Как поняли — и сами не могли бы сказать. Словно в голове прозвучал чужой голос на чужом языке, но так прозвучал, что не понять — невозможно.

Бросили твари треску. Та припала пастью — небольшой, узкой. Припала и впрыснула что-то в рыбу, отчего та порозовела и набухла. А потом — высосала треску, оставив лишь чешую. Бросили другую рыбину, третью. Похоже, тварь насытилась, успокоилась ненадолго.

Через час все повторилось. Горазда жрать, куда свинье!

На второй день запас рыбы подуменьшился, и к сынам опять стала подкатываться тоска. Но Иван прикрикнул на них, хоть и у самого на душе не кошки — рыси скребли. До чего бы дошло, будь у них меньше трески, или идти пришлось бы долее, он старался не задумываться. По счастью, цель была близка, и вскоре они подошли к «Корнуоллу» с морской стороны. Иван не хотел, чтобы о редкости прознали на берегу. Люди сметливы, поймут, что недешево отдаст он тварь, а время лихое, за грош души лишить могут. К чему вводить народишко в соблазн?

По счастью, время было самое раннее, хоть и светлое, и лорда они застали на шхуне. Тот посмотрел на тварюгу — и ударили по рукам. Год военный, цены другие, но все-таки Иван остался доволен.

Уже на берегу он признался себе: доволен не заработком (он продал и остаток трески), а тем что вернулся живым. Еще немного, и он бы скормил твари сынов, а потом и себя. Не ради деньги, зачем мертвецу деньги. Просто воля человеческая имеет предел, даже воля помора. А тварь и была этим пределом.

2

Джон Водсворт не был лордом, хотя в юности и стремился к титулу. Унаследовав от отца, одного из крупных пайщиков Ост-Индийской компании значительное, хотя и не огромное состояние, он решил посвятить себя службе Его Величеству королю Георгу. Уже восемь лет он выполнял весьма щекотливые поручения, побывав, наверное, во всех европейских странах. Ему принадлежала идея выдавать себя за ученого-натуралиста. Даже самые подозрительные люди к ученым-натуралистам относятся покровительственно и благодушно. За торговым представителем, дипломатом или военным атташе будут следить лучшие сыщики, ученый-натуралист же встретит радушный прием, и в поисках бабочек или ящериц может безнаказанно появляться в самых сокровенных уголках полицейского государства.

Разумеется, для того, чтобы создать достоверный образ, пришлось потрудиться. Экспедиция в Южную Америку, полдюжины публикаций, знакомство с ведущими натуралистами трех империй стоили времени и упорных занятий, но бабочка, обитающая в Девонширских болотах и названная его именем, служила феей, открывающей любые или почти любые двери.

В Архангельске Водсворт проводил негласную инспекцию, стараясь оценить перспективность полномасштабной военной операции против большевистской России. Удивительно, но маска ученого приросла к лицу настолько прочно, что он порой и мыслил как ученый, без гнева и пристрастия, и потому решил рекомендовать особо на интервенцию в Россию не тратиться. Зряшный труд. Он знал, как подать материал — не грубо, в лоб, этого наверху не любили. Но правильно расставленные акценты способны внушить начальству мысль исподволь, так, что оно, начальство, будет искренне убеждено, будто принимает нужное решение исключительно по собственному разумению.

В полдень он собирался поднимать якорь — его миссия была завершена.

Когда в пять утра к борту «Корнуолла» подошло поморское суденышко, Водсворт только по многолетней привычке приказал принять русского рыбака. От ученого ждут, что он с восторгом будет рыться в чем угодно ради возможности отыскать неведомую прежде бабочку или ракушку.

Но то, что привез рыбак, поразило Водсворта. Он понял, что это — действительно величайшее открытие, и все годы службы, быть может, нужны были лишь для того, чтобы оказаться в этом месте в это время.

Поторговавшись — поначалу рыбак запросил немыслимые деньги, — он приобрел ЭТО за цену вполне разумную. Приказав матросам поднять ЭТО на борт, он с восторгом первооткрывателя осматривал приобретение. Действительно первооткрывателя, рыбаки не в счет.

Точно в назначенное время «Корнуолл» поднял якорь и вышел в море. Немецкий флот был уже не тот, что в начале войны, тем не менее приходилось соблюдать осторожность.

Моряки соорудили для твари загончик, сверху навесили брезент. Судя по виду, чувствовала себя тварь превосходно — высасывала рыбу (пищеварение ее, будучи внешним, напоминало пищеварение паука), шевелила отростками и — менялась. Она претерпевала метаморфозу!

Водсворт дважды в день зарисовывал тварь, отмечая, как гладкое туловище покрывалось узлами, как из одних узлов вдруг прорезалась дюжина глаз, из других — щупальца, из третьих органы, назначение которых пока оставалось непонятным.

Через три дня последняя рыбина была съедена. Водсворт надеялся встретить норвежских рыбаков и пополнить запасы, но море было пустынно — они шли в стороне от привычных путей.

Попытки скормить твари сухари, солонину и консервы потерпели неудачу. И тогда страх поселился на судне. Матросы старались держаться от загончика подальше, и начинали роптать, требуя либо убить существо, либо бросить его за борт. Капитан и судовладелец (Водсворт зафрахтовал «Корнуолл», разумеется, за казенные счет но от своего имени) ворчал, но Водсворт только посмеивался. Он знал, как решить проблему.

Экипаж «Корнуолла» насчитывал двенадцать человек. На землю в Ле-Руике сошли семеро. Капитан показал, что остальные еще в Норвежском море спустились в шлюпку, чтобы обследовать остров, но немецкая субмарина всплыла а поверхность и расстреляла шлюпку из пулемета.

Команда «Корнуолла» была потрясена гибелью товарищей. Все моряки были мрачны и неразговорчивы, и на расспросы не отвечали ничего.

Капитан нанял новых матросов — ввиду военного времени это были весьма пожилые люди, но ведь и пожилым нужны деньги. Водсворт купил три дюжины овец, изрядное количество рыбы и погрузил все на борт.

В порт назначения, Абердин, «Корнуолл» не пришел. Быть может, шхуна вновь встретилась с немецкой подлодкой. Или шторм, пронесшийся на следующий день, пустил ее ко дну?

Правда, год спустя люди якобы видели Водсворта в Порт-о-Пренсе. Его или его двойника, поскольку тот человек называл себя русским князем Хвощанским, хотя говорил по-английски превосходно. Но эти русские князья часто говорят по-английски не хуже выпускников Оксфорда...

Певчие Ада

Прибегнуть к помощи князя Хвощанского надоумил Разумовского портовый фактор, принимавший в нем самое живое и неподдельное участие. Разумовский русский, и Хвощанский русский, Разумовский эмигрант, и Хвощанский эмигрант, наконец, граф Разумовский — большой дворянин, и князь Хвощанский особа исключительно знатная, объяснял фактор. То, что Разумовский оказался на гаитянском берегу без гроша в кармане есть каприз судьбы, не более. Стоит попросить князя о поручительстве, и тогда каждый судовладелец охотно доверит господину Разумовскому свою шхуну, иначе и быть не может.

Разумовский соглашался с доводами фактора, да и отчего же не соглашаться — выбирать не из чего. Русских эмигрантов всюду встречали, как бедных родственников, что в Берлине, что в Париже, что в Стамбуле, хочешь жить — живи, как хочешь. Гаити не исключение. Богатый соотечественник — какой никакой, а шанс. Пообещав фактору завтра с утра отправиться прямо в поместье Бельвью (тот намекнул, что нужно поторопиться, ибо Хвощанский мог отправиться на недельку-другую-третью в Нью-Йорк, а оттуда и дальше), Разумовский распрощался с мосье Дежо и на последние медяки пошел обревизовывать портовый кабачок. Там он осторожно (поскольку начал рассматривать Хвощанского как своего рода собственность) расспросил аборигенов-креолов (себя они считали гаитянцами), не знают ли они его старого приятеля по царскосельскому лицею, князя Хвощанского, забыл, как бишь его зовут, Игорь Николаевич или Аристарх Денисович, а, может, иначе, князей в России много, всех не упомнишь. Но креолы французский язык Разумовского понимали плохо и просто отворачивались, не говоря ни слова в ответ. Лишь один молодой парень на креольском французском (который понять было весьма сложно даже уху Разумовского, натаскивавшего во время оно сынов малороссийских помещиков для поступления в университет), парень, выпивший много крепкого, но очень дешевого рома, сказал, что в поместье Бельвью не пойдет ни за какие сокровища мира, поскольку лучше быть вольным бедняком, чем рабом барона Субботы. На парня тут же зашикали и оттеснили от Разумовского, верно, чтобы не позорил родину перед иностранцем.

Причем тут барон, если Хвощанский князь? Да и суббота была вчера, а не сегодня.

От раздумий отвлекли американские моряки — пришли и выгнали всех прочь. Горе покоренным. Разумовский не стал доказывать, что он не гаитянин, сам ушел.

Поход в Бельвью занял два дня. Путешествовал Разумовский не один, а со старым товарищем, мичманом Лихановым, делившем с ним хлеб и ром чужбины. Разумовский по-своему любил пьянчугу еще и потому, что тот плавал под его началом вплоть до затопления «Громовержца» на крымском рейде.

Направление Разумовский знал, да еще первые пять миль удалось проехать на повозке. Дело подпортил Лиханов, принявшийся объяснять вознице, что они не просто так, не голь перекатная, а едут к их сиятельству князю Хвощанскому, что изволит проживать в одном из своих поместий Бельвью. Так себе поместье, вот на Тамбовщине у князя поместье настоящее, с половину острова, по которому они сейчас плетутся, и их сиятельство встретят путников самым радушным образом, поскольку русский русскому всегда поможет, да и друзья они с Хвощанским закадычные.

То ли вознице надоело слушать Лиханова, то ли еще по какой причине, но он вспомнил, что срочно должен ехать в другую сторону и ссадил попутчиков.

Разумовский смекнул, что князя Хвощанского люди недолюбливают и впредь о нем не распространялся сам и заказал Лиханову. Лишь вечером в придорожной таверне он тонко, исподволь стал расспрашивать хозяина, кто и где из больших господ живет поблизости, у кого какое хозяйство, хорошо ли поставлено дело — обычные вопросы ищущего работу человека. Не черную, разумеется, работу, а — управляющего.

Хозяин отвечал коротко, что люди все вокруг достойные, но вакансий нет. Перечисляя поместья, о Бельвью хозяин не упомянул, а троица креолов в дальнем углу, следившая за разговором, явно одобряла краткость и сдержанность. Оставалось пить, закусывать и осматривать афишки, развешенные на стенах. Американские власти обещали вознаграждение за донос, прольющий свет в деле исчезновения американских солдат. Знать бы, куда пропали американцы, да еще целых шесть человек, то можно было бы и к Хвощанскому не идти, купил бы небольшую шхуну и — сам себе хозяин. Но как узнаешь? Спросить? Гаитяне и сами, поди, не прочь получить американские доллары.

Народу за вечер в таверну пришло всего ничего — трое завсегдатаев да он с мичманом, и хозяину не мешало бы быть поприветливее, но нет, старый креол охотно подливал ром, и только. Лишь под конец, устраивая постояльцев на ночлег в «чистой комнате», он пробурчал что-то про глупых поросят, непременно желающих попасть в пасть волка и лишиться последней капли крови. Возможно, это обычай у них такой — на ночь рассказывать сказочку, предположил мичман (Разумовский следил за товарищем и лишнего пить не дозволял).

Крови они и в самом деле потеряли изрядно — клопы в таверне лютовали всю ночь, набросились на путников, словно постились месяц, если не больше; каналья хозяин и не думал потратить ложку-другую керосина, чтобы выморить насекомых. К тому же и ужин, грубый, острый, сплошь перец да чеснок, не давал покоя, и Разумовский не раз подходил к окну поглядеть на огромную южную луну, единственное, что ему нравилось на чужбине.

Совершенная тишина царила кругом, и только вдали слышал он очень тихое, стройное пение, и звучало пение столь прекрасно, что ясно было — это сон. Захотелось спуститься вниз и идти искать певчих рая, но дверь оказалась заперта снаружи, а окна были забраны толстой решеткой — хозяин явно опасался покушения на собственность и саму жизнь путешественников.

Поутру и сон, и запертая дверь и даже клопы были забыты. Покончив с завтраком, Разумовский напоследок все же спросил, как пройти в усадьбу Бельвью, где живет его знакомый князь Хвощанский. В ответ получил взгляд, в котором читались отчаяние, презрение, страх. Хозяин отшатнулся от постояльца и не прикоснулся к монетам, которыми Разумовский расплатился за постой.

Но не зря Разумовский был опытным капитаном, дважды обогнувшим мир. Фактор описал дорогу с поразительной для сухопутного человека точностью, и потому даже без подсказки вполне обошлись.

Вскоре стало ясно, что они вступили во владения Хвощанского: плантации кофе по обе стороны дороги выглядели образцово, а негры, что трудились на них, покорными — точь в точь, как говорил мосье Дежо. А вдали, на возвышенности, виднелось темное строение. Бельвью? На всякий случай он подошел к мужику (Разумовский считал, что независимо от цвета кожи, места жительства и вероисповедания мужики есть мужики) и спросил, как пройти в Бельвью, но тот не слышал, продолжал упорно работать. Странно, кожа его была покрыта шрамами — маленькими, едва ли с божью коровку, бледную божью коровку с тончайшими лапками. Но шрамов были сотни, тысячи, словно кто-то раскаленным гвоздиком пытал бедолагу. Или... или это накожная болезнь? Здесь, в тропиках, заразы вдоволь.

Он поспешил подойти к другому, к третьему. Никто не отзывался на его слова — и все они были покрыты с головы до ног странными шрамами.

Подбежал надсмотрщик и осведомился, что господам угодно. Господам было угодно знать дорогу на Бельвью, господа имеют дело к князю Хвощанскому. Надсмотрщик, мрачный детина, расплылся в улыбке и указал путь самым любезным образом. Чувствовалось, что имя Хвощанского в этой части острова значило многое.

Поместье походило на рыцарский замок — из тех замков, что в девятнадцатом веке остроили разбогатевшие купцы, с крепостною стеной, рвом, наполненным водой, подъемным мостом, кокетливыми зубчатыми башенками прямо с шахматной доски. Но мост был опущен и даже врос в землю, во рву цвела всякая дрянь, бурьян и в Гаити бурьян. Правда, башенки выглядели весьма живописно.

У ворот путников встретила стража — два оборванца, вооруженных не алебардами, а ружьями, и престранными ружьями: массивные приклады и длинные, почти саженные стволы наводили на мысль, что на Гаити водятся, по меньшей мере, слоны.

Стражники страдали все той же накожной «болезнью тысячи шрамов», как определил ее мичман, когда-то мечтавший стать врачом, и не страдали словоохотливостью. Внутрь не пускали, но и уйти не давали, направленные стволы сами по себе обладали красноречием.

К счастью, через несколько минут пожаловал лакей. Настоящий ливрейный лакей, и, если бы не смуглость кожи (к облегчению своему Разумовский заметил, что она чистая, значит, есть шанс, что болезнь все-таки не заразная), его можно было бы принять за знаменитого Джорджа Батлера, дворецкого графини Толстой‑Мануковской, на которого ходили смотреть великосветские хлыщи, стараясь перенять невозмутимость, достоинство и такт.

Лакей, узнав о цели посещения, церемонно провел путников по мощеной дорожке к замку, сопроводив до гостиного зала — большого, со щитами, мечами и боевыми топорами, размещенными по стенам и доспехами, установленными у дверей.

Предложив гостям кресла — древние, но жесткие, лакей пошел докладывать. Очень быстро спустился господин, одетый как знатный вельможа екатерининских времен — или, елизаветинских, Разумовский был нетверд в истории костюма. Камзол, панталоны, чулки, башмаки с золотыми пряжками и длинный парик на голове. Это был не князь Хвощанский, а его друг доктор Водсворт, как признался маскарадный вельможа. Князь еще вчера отправился в Нью-Йорк. Нет, они не разминулись, князь отправился морем — побережье находится в трех милях от Бельвью, и там у князя есть собственный причал с роскошной яхтой «Буревестник», на ней он и отплыл. Вернется недели через две, в Нью-Йорке у князя дела. Но он, доктор Водсворт, от имени хозяина предлагает графу Разумовскому и мичману Лиханову воспользоваться гостеприимством поместья Бельвью и приятно провести время до возвращения князя, если, разумеется, у них нет спешных и неотложных дел.

Спешные и неотложные дела могут подождать, решили граф и мичман — и предложение приняли. Спустя некоторое время, смыв с себя дорожную пыль и облачившись в новые одежды (княжеский камердинер подобрал из запасов князя Хвощанского подходящее платье) они сидели в обществе Водсворта на террасе и смотрели вдаль. Тысячи акров земли занимали плантации кофе. Весь Нью-Йорк пьет кофе, выращенный в Бельвью. Плантации устроены превосходно, местные жители прилежны и трудолюбивы. Шрамы? Вы их заметили? Да, это дикий, варварский пережиток, нечто вроде обряда инициации. Считаясь добрыми католиками, островитяне исповедуют и древнюю религию предков, некогда вывезенную из Африки. Согласно требованиям этой религии, они и истязают себя. Хотя, вероятно, в обряде есть определенный смысл — пройдя его, человек становится почти невосприимчивым к холоду, голоду, боли, обретает недюжинную выносливость, способен многие часы, не отвлекаясь, выполнять самые монотонные действия — в общем, один местный работник стоит трех с восточного побережья. В чем заключается обряд? О, это великая тайна островитян, но, как знать, вдруг да и удастся показать обряд дорогим гостям.

Сам доктор Водсворт — просто старый друг князя. Нет, он не врач, научную степень доктора принесло увлечение энтомологией, в частности, бабочками. На Гаити для энтомолога подлинный рай, а родная Англия, усеянная заводскими трубами, потеряла привлекательность. Разве что далеко от Лондона, на торфяных болотах Девоншира... Но в Бельвью уютнее и теплее.

Последовал ужин, изысканный и тонкий. Впервые за долгое время вместо опостылевшего рома странники пили арманьяк, достойный русского человека, просто шустовский финьшампань, как сказал Лиханов, выпив одну за другой полдюжины рюмок. Потом устыдился, и спать пошел на своих ногах, Разумовский же и вовсе ограничился рюмкою, поскольку хотел произвести впечатление человека ответственного, да и по склонности характера пил лишь от тоски. Сейчас же впереди светила надежда — должно, князь не откажет помочь соотечественнику, если уж дружит даже с англичанами. Англичан Разумовский не любил и полагал, что и все нации их не любят. Собственно, не людей англичан, а нацию англичан: французы, хоть и со скрипом, а пустили к себе эмигрантов, бывшие враги-тевтоны тоже приютили тысячи и тысячи потерявших родину, Англия же, даром, что союзница, смотрела на братьев по оружию, как солдат на известное насекомое. То, что отнюдь не бабочка.

Но и люди тоже хороши... Доктор Водсворт человек во всех отношениях достойный: гостеприимный хозяин, остроумный собеседник, ученый муж, но не лежала к нему душа Разумовского. Не только не лежала, а вопила, требуя бежать из поместья, из роскошной гостевой комнаты, и черт с ним, с князем Хвощанским, не грех и попозже зайти. Если жив останется.

Отнеся пустые страхи к переутомлению, накопившемуся в нем за последние годы, Разумовский постарался уснуть. В отличие от предыдущего ночлега сегодня ему повезло — тонкое постельное белье, удобная кровать под балдахином, графин шерри на прикроватном столике, совершенная чистота, в комнате витал приятный аромат. Но уснуть он не мог, как ни пытался. Даже стаканчик шерри не помог. Возможно, оттого, что легли они непривычно рано — доктор Водсворт объяснил, что в Бельвью заведено рано ложиться и рано вставать.

К полуночи он опять услышал пение, как и в прошлую ночь, но пели близко, совсем рядом, в Бельвью. Но — неужели пение отсюда долетало до вчерашней таверны? Невероятно. Или он все-таки спит?

В отличие от сна давешнего, и окно, и дверь его спальни были открыты. Накинув халат, сон, не сон, а неудобно расхаживать в дезабилье, он вышел в коридор. Полы были устланы коврами, в окна светила полная луна, и он чувствовал себя призраком давно умершего человека, настолько давно, что и не помнилось, кем был тот человек при жизни.

Он вышел на террасу. Пели совсем близко, но найти поющих он не мог.

Зато оказалось, что он — не единственный бродящий по замку. Доктор Водсворт тоже появился на террасе, встал рядом и, словно продолжая беседу, рассказал: пение есть часть ритуального обряда островитян. Целую неделю они распевают песни, стараясь умилостивить свое божество, а в полнолуние приносят ему немудреные жертвы и, если божество их примет, совершают акт инициации. Очень удачно, что граф Разумовский пришел именно в нужный день, следующий случай выпадет только через месяц.

Вежливо взяв Разумовского под руку, доктор спустился с террасы. Спускаться пришлось и дальше — за неприметною дверью оказались ведущие вниз, в подземелье, ступени. Шестьдесят четыре ступени — пораженный Разумовский машинально сосчитал их.

Они оказались в большом зале — или, лучше сказать пещере. Каменные стены, а на стенах какая-то светящаяся плесень. Света достало, чтобы увидеть десятки креолов, заворожено смотрящих в никуда и распевающих странную, но прекрасную песню.

Пение становилось громче и громче, и Разумовский начал беспокоиться. Мало ли. В России тоже хлысты попоют, а потом начнут безобразничать. А есть секты и похуже хлыстов. Захотелось уйти, но доктор Водсворт отрицательно покачал головой — нельзя оскорблять чувство верующих, раз уж пришли, то нужно остаться.

Внезапно пение смолкло. В наступившей тишине послышался шорох, будто неподалеку ворошили сухие листья. Шорох нарастал, и вот в дальнем конце пещеры появилось создание, смутно различимое в слабом свете светящейся плесени. Но и увиденное заставило Разумовского застыть. Величиной с доброго быка, существо это напоминало огромную свинью, усеянную тысячей белесых пиявок, длинных и тонких, как ростки на апрельской картошке.

Из бокового хода двое креолов вытащили белого человека! Тот кричал, умолял освободить его, но, очутившись перед чудовищем, начал выть. Разумовский шагнул было вперед, но крепкие руки возникших рядом креолов удержали его.

Чудовище приникло к несчастному, и пиявки впились в его плоть, моментально потемнев от всасываемой крови. Не пиявки, а хоботки, позволявшие чудовищу питаться кровью жертвы! Три-четыре минуты, и опустошенный труп был унесен в нишу. Наступила очередь второго несчастного, за ним третьего. По крикам, по виду, по обрывкам одежды Разумовский понял — это были пропавшие американские солдаты!

Теперь уже со страхом он обернулся на доктора Водсворта. Тот улыбался!

Третьего солдата чудовище пожирало дольше, почти четверть часа. Безмолвная агония потрясла Разумовского.

После третей жертвы гаитяне запели новую песню, благодарственную. Монструозия, очевидно, насытилась, хоботки шевелились вяло.

Доктор Водсворт как ни в чем не бывало, объявил, что сейчас последует вторая часть.

И действительно, из ниши вышел креол и добровольно подошел к чудищу. То на минуту припало жгутиками к нему — и отпустило. Покрытый сотнями ранок, пошатываясь, гаитянин отошел к ряду поющих. Теперь он был посвящен.

Второе посвящение добровольным не было — к чудищу подвели Лиханова. Тот на свое счастье оказался мертвецки пьян и «посвящение» прошел нечувствительно.

Разумовский понял, что наступил его черед и пожалел, что был сдержан за ужином с арманьяком и не выпил весь графин шерри.

Но доктор вновь покачал головой, снял парик и сам направился к туше монструозии. Лишь несколько жгутиков коснулись черепа доктора, и видно было — Водсворту это доставляет неизъяснимое блаженство. Спустя минуту доктор вернулся к Разумовскому и объяснил, что можно быть пищей ЕГО (тут он указал на трупы американцев), можно быть рабами (жест в сторону толпы), а можно служителями, каким является он сам, доктор Водсворт. Великое счастье — быть ЕГО служителем, и он предлагает графу Разумовскому это счастье. Он будет обладать новыми, невероятными способностями, будет жить без болезней и старости сотни, быть может, тысячи лет, со временем под ЕГО властью будет весь остров, а там и весь мир, и служителям будут повиноваться миллионы.

Разумовский понял, что слышит безумца. Смекнув, что чудовище окончательно насытилось, он попросил позволения подумать. Водсворт ответил, что для раздумий у графа будет целый месяц, до следующего полнолуния.

Два дня Разумовский жил в роскоши, но под неусыпным надзором — в отличие от Лиханова, который превратился в бесстрастного раба.

Странное существо, обитавшее в подземелье, не выходило у Разумовского из головы. Какой-то реликт, доживший до наших дней? Пришелец с иной планеты? Результат эксперимента, на которые решились, как говаривали, любопытные ученые? Он не знал. Но оставаться здесь не собирался. Нужно было бежать, и он надеялся, что Лиханов, новый стражник, не лишился окончательно своей личности и поможет ему.

Все вышло иначе. На рассвете третьего дня поместье было атаковано силами американской морской пехоты — кто-то, видно, получил обещанную награду. В суматохе, вызванной перестрелкой (американцы пуль не жалели и даже обстреливали Бельвью из легких пушек) Разумовскому удалось покинуть поместье. Он подозревал, что американцы сгоряча не будет разбираться, жертва он или сообщник доктора Водсворта. Человек без гражданства не вправе рассчитывать на внимательное к себе отношение, тем более, что многие могли свидетельствовать: он пришел сюда добровольно.

Добравшись до Порт-о-Пренса, Разумовский нанялся на первую отходящую в море шхуну простым матросом.

Позднее, уже став гражданином Аргентины, он наводил справки о судьбе Лиханова, доктора Водсворта, чудовища, живущего в подземелье, но решительно ничего не узнал.

Лишь позднее, уже накануне второй мировой войны Разумовский случайно прочитал в газете, что некий Хвощанский желает купить поместье в уединенном, спокойном месте...

Звёздная саранча

Сибирь славится холодами недаром — такова особенность континентального климата. Трескучие морозы зимой и зной летом. Сибиряки, впрочем, на погоду не жалуются и московскую сырую зиму переносят не в пример тяжелее самой суровой оймяконской стужи.

Но зима тысяча девятьсот сорокового года была крепка даже для сибиряков. Ясная погода установилась с осени. Хорошо, в начале ноября несколько дней падал снег — это был единственный снег на многие месяцы. Прозрачный недвижный воздух не берег землю, та ночами отдавала тепло в небо, получая же от зимнего солнца все меньше и меньше. В декабре термометр, висевший на окошке фельдшера, единственный термометр на всю Малую Рань (Большая Рань находилась в семидесяти верстах выше по реке, по сибирским понятиям, рядом) показывал температуру только днем, к ночи крашеный спирт скатывался вниз, в шарик под шкалой. В январе и днем он перестал подниматься к самой нижней отметке в минус пятьдесят градусов.

Морозы стояли настолько лютые, что даже кержаки пустили своих собак в дом, чего прежде никогда не бывало. Птица вымерзала, зверь тоже, и следующий год ожидался тяжелым. Запасливые люди нарубили дров еще в ноябре, те же, кто поленился, понадеялся на авось (рубили лес на дрова лентяи всю зиму, заготавливая на две, редко на три недели вперед, к чему лишнее запасать, когда лес рядом, да и пожар приключиться может, опять же на санях по снегу доставлять легче) теперь ходили по дрова с риском для жизни. Потихоньку стали переселяться по три, четыре семьи в одну избу, так теплее, вместе держали скотину, инстинкт и разум твердили — в единстве спасение. Одно хорошо — практически не было ветра, царил покой.

Речка Аймань, на которой стояли обе Рани, промерзла почти до дна — сколько не пытались мужики добыть воды, но не смогли, всюду лед. Пришлось пилить его, а потом перетапливать в воду.

Образовались бригады пильщиков, бригады лесорубов, бригады скотников — жизнь заставляла. Делили дрова поровну, чтобы и слабые не замерзли.

Под Рождество, которое отмечали по старому стилю, явилось знамение — ночью шел огненный дождь, тысячи голубых огоньков падали с неба. Крестились, как положено, двуперстием и причитали — не к добру, звезда-де падает, когда человек умирает, а их тут вон сколько насыпало. Фельдшер Оседко, прежде преподававший в академии имени Кирова, но сосланный за какую-то провинность, объяснил, что это метеорный дождь: мельчайшие камешки, даже пылинки падают на Землю из космоса и сгорают в полете от трения. Обычно их немного, но если какая-нибудь комета распадется, миллиарды ее льдинок таранят землю. Опасности никакой, боязнь падающих звезд есть суеверие и мракобесие

Если бы так...

Рубщики леса впятером 20 января сорок первого года пошли в лес за новой порцией дров. Лошаденка, укутанная дерюжкой, шла привычной дорогой — по уговору ходили совсем недалеко, хотя в нормальный год вырубать лес окрест себя и не стали бы, берегли на черный день (хлебопашеством в Малой Рани занимались слабо, больше уповали на охоту, рыбную ловлю и сбор кедровых шишек).

Только примерились к ели, как набежал волк. Не то диво, что набежал, чего-чего, а волков в Сибири хватает, но вот вел он себя странно — поджав хвост, полз почти на брюхе, выказывая полную подчиненность людям. Бывалый охотник, Никодим Пименов ведал о подобном поведении хищника — при лесных пожарах. Но сейчас в воздухе не слышно ни дымка.

С трудом отогнав волка (все-таки волчий Мазай слишком рискует против заячьего), они начали валить дерево — и тут увидели непонятное. На ветвях сидели насекомые, и не просто сидели, а активно грызли хвою и сами ветви.

Видом насекомые напоминали больше всего саранчу угольно-черного цвета, хотя имелись и определенные отличия, заметные даже неспециалисту — плоское строение туловища, а крылья широкие, словно у мотылька.

Но активные насекомые при более, чем пятидесятиградусном морозе выглядели совершенно неестественно. И, тем не менее, они были — десятки, даже сотни особей. Лесорубы прошли дальше — деревья попадались буквально черные от насекомых, счет которым нельзя было и вести. Еще дальше стояли голые стволы — все остальное было сожрано черной саранчой, да и стволы покидать она не спешила, грызла до сердцевины.

Пименов снял с ветви одно насекомое — и то принялось грызть рукавицу!

Другое свалилось на стоявшего рядом лесоруба, и то не удержался, раздавил его. Резкий запах нашатырного спирта подействовал отрезвляюще — саранча саранчой, а нужно было спешить, иначе и сами замерзнут, и избы останутся нетоплеными. Проехав с полверсты в сторону, они нашли чистый лес, где и заготовили с запасом, сколько могли увести.

В селе им не очень-то поверили, известно, со скуки всяк хочет над другим пошутить, растормошить для бодрости духа. Саранча зимой, да какой зимой, виданное ли дело.

В следующий раз захватили жестянку из-под керосина. Набрать саранчи было легко — за сутки она расползлась по лесу, будто пожар. Труднее оказалось заготовить дров — неповрежденные, крепкие деревья пришлось поискать. Немного, но на том морозе и немного дорогого стоило, если человек мог терпеть, то лошади приходилось туго.

В самой большой избе, принадлежащей когда-то раскулаченному элементу, теперь находился клуб, и в клубе собирались погреться и отдохнуть от тесноты семейной (теперь многосемейной) в тесноте общественной. Здесь заготовщики леса и показали свою добычу.

Саранча, вытряхнутая из жестянки, бегала, как таракан на раскаленной сковороде — и на глазах у людей таяла, испуская все тот же резкий запах нашатыря. Через несколько минут один запах и остался — саранча испарилась бесследно.

Весь долгий вечер судили да рядили о диковинах природы, но о надвигающейся опасности думали мало. Все равно с саранчой не совладать. Хорошо бы сообщить наверх, но по случаю свирепых морозов связь с Большой Ранью не поддерживали, хотя по речке только и ехать — ни прорубей, ни заносов, снег плотный, старый устоявшийся. Но лошадь губить (а погибла бы она наверное, отморозив легкие) никто не хотел.

Набрали еще насекомых, и спрятали в сугробе. Там они потихоньку копошились, не в силах прогрызть жесть и стекло (кто-то пожертвовал банку). Ходили и в другую сторону, туда, где лес оставался пока не тронутым. Но идти приходилось все дальше, а саранчу видели все ближе. Двадцать девятого января первые черные насекомые прилетели в село. Они облепили деревца, что сентиментальные малораньевцы в память о Малороссии любили сажать у своих домов (фруктовые деревья не приживались). Наутро от деревьев и кустарников не осталось даже трухи. И, что хуже всего, саранча взялась за дома и амбары. Бревна старые, пропитанные от жучков михайловской жидкостью, были не очень-то лакомы, но саранчи собралось — тьма, нужно ж было что-то есть невесть откуда пришедшей напасти. Малодушные вспомнили откровения Иоанна, люди же духом покрепче стали решать, как бороться с саранчой. Убить, раздавить насекомое труда не составляло, непрочный хитин легко подавался, но слишком уж много было ее, саранчи. Да и не очень-то ее подавишь, на лютом морозе. К тому же ночью насекомые были особенно активны, и часто, выходя поутру во двор человек замечал, что крыша или стена усеяны грызущими насекомыми, выедавшими изрядные куски от построек.

Положение становилось действительно опасным. Если люди останутся без крова, то гибель селения неминуема.

Фельдшер Оседко исследовал, сколько мог, насекомых и о результатах доложил «опчеству». По его мнению (в прежней жизни он был профессором медицины) саранча эта вовсе не наша, не только не сибирская, но даже и не земная. У земных существ основой жизни является вода, у этой же саранчи — аммиак. Она может жить только в условиях сильного мороза, поскольку аммиак закипает при минус тридцати трех градусах. Возможно, комета, остатки которой и явились причиной метеорного дождя, несла на себе саранчу. Та либо вмерзла в глыбу льда, либо имела иное приспособление, в виде кокона, позволившее ей перенести трансатмосферный полет и добраться до поверхности планеты невредимой.

Но поскольку взрослая особь саранчи не переносит тепло, теплом и нужно с ней сражаться. Весна непременно изведет ее, следует лишь дожить до весны.

Решили жечь костры. Это помогло, но отчасти — там, куда долетал жар огня, саранча не садилась, она огибала эти места. Но стоило огню погаснуть, стене избы или коровника охладиться, как она налетала вновь. К тому же всю деревню кострами не покроешь.

Теперь почти все от мала до велика ходили в лес, порой подпрягаясь к лошадям, чтобы побольше увезти дров, а оставшиеся поддерживали огонь.

Три дня спустя стало ясно — село не отстоять. Нужно было определять главные узлы, и сражаться вокруг них. Обреченные избы раскатали — лучше пустить их на огонь, чем отдать саранче.

Счастье, что саранча не кидалась на людей — видно, из-за тепла, присущего живому, потому что павшую лошадь, из тех, что обмерзла, лишенная ночью крова, они объели подчистую, оставив скелет, да и скелет потихоньку изгрызали.

Костры горели денно и нощно, около них грелись, на них готовили (часть скотины пришлось пустить под нож, договорившись, что хозяевам после возместят из прибытков), некоторые, больше, конечно, ребятишки, даже радовались нежданному приключению. Но Оседко, обошедший село кругом, виденным был потрясен — саранча расплодилась невероятно. Если они и выстоят, то все равно придется перебираться на новое место — к весне лес объедят на многие и многие версты. Уже и сейчас образовались огромные проплешины, язвы.

Вокруг было черно от саранчи. Черно и мерзко — запахом нашатыря пропиталось все, впору, шутили мужики, противогазы надевать. Шутка, даже самая немудреная, помогала выстоять, пережить критическую минуту.

Те покинутые жилища, что не успели раскатать, облепила саранча. Пришлось со всей осторожностью их поджечь — дерево на морозе, в сухом воздухе горит жарко. Ветер мог бы разнести искры и на другие дома, но к счастью, немного снега на крышах все-таки было, а погода стояла тихая.

В огне погибли легионы насекомых и, пока тлели уголья, саранча кружила неподалеку, порой буквально застилая небо.

Шестого февраля подул южный ветер. Погода испортилась, небо стало покрываться тучами, и жечь костры стало почти невмочь — легче перенести минус пятьдесят в безветрии, чем минус двадцать на ветру.

Действительно, термометр пошел вверх! Минус сорок пять, минус сорок, минус тридцать пять! Когда же повалил крупный снег, стало ясно — в Сибирь прорвался циклон! Температура поднялась до минус десяти — саранча не выдержала. Для нее это был нестерпимый, адский зной. Она гибла миллионами, но к счастью, поднявшийся ветер разгонял удушливый газ.

Спустя сутки от саранчи остались только следы — погибший лес, изъеденные строения и долго витавший в воздухе запах нашатыря.

Мужики, посовещавшись, решили никому о случившемся не сообщать — доказательств-то нет, испарилась саранча. Да и помощи от властей они не ждали, еще наедет чужих людей, табашников да сквернословов. Лучше потом, к лету, сказать, что прилетала саранча обыкновенная, и показать следы ее бесчинства.

Но летом сорок первого года на нашу землю налетела совсем другая саранча...

Полярное чудовище

В январе 1934 года водитель-механик Николай Мартынов получил от командования полка странное, но интересное задание — готовиться к участию в арктической экспедиции на Таймыр. И не одному готовиться, а вместе с танком!

Приказ есть приказ, и изумленный Мартынов начал вместе с инженерами из конструкторского бюро переоборудовать экспериментальный танк-амфибию К-29 для работы в условиях Заполярья.

К середине августа ледокольный пароход «А. Сибиряков» подходил к мысу «Челюскин», где располагалась крохотная станция. На борту парохода находился отряд полярников. Экспедиция была оснащена на славу: помимо прочего, она располагала двумя самолетами «У-2», одним бипланом Р-5 и переоборудованным танком К-29 П. Вместе с танком находился, разумеется, и Николай Мартынов.

Что делать танку на мысе «Челюскин», в тысячах и тысячах километрах от любого вероятного противника? Приказ, полученный Мартыновым, был неопределенным: обеспечивать охранение полярной станции.

Охранение — от кого? От белых медведей? Но приказы не обсуждаются, тем более, приказы секретные. Вторая часть приказа — принимать активное участие в хозяйственных работах — была более понятной, хотя использование танка вместо трактора выглядело затеей сомнительной: будучи значительно тяжелее трактора, танк соответственно потреблял и гораздо больше горючего, которого на полярных станциях всегда в обрез. Впрочем, при выгрузке танк зарекомендовал себя хорошо, буксируя по припаю от корабля на берег сани с экспедиционными грузами.

Маленькую, существующую два года станцию «Мыс Челюскин» планировалось преобразовать в крупное поселение. Видно было, что покидающие станцию люди испытывают огромную радость — но что в том удивительного? Уже и сейчас новоприбывшие понемножку скучали о доме. А что будет через год?

На новом месте на танк установили 28-миллиметровую гладкоствольную пушечку и пулемет (транспортировали К-29 П без вооружения).

Мартынов ожидал насмешек и шуточек, но полярники смотрели на танк совершенно серьезно и даже с одобрением, принимая его как нечто само собой разумеющееся и в высшей степени полезное.

В боевое охранение Мартынов вышел в октябре: начальник станции Дмитрий Иванович и магнитолог Женя отправились к большому озеру, что лежало в пятидесяти километрах от станции, Мартынов сопровождал их на танке. Поход обставили со всею тщательностью — постоянно велась воздушная разведка, танк обеспечили боеприпасами. На озере, к тому времени покрытом льдом, Женя проводил магнитные измерения — по крайней мере, так понял Мартынов, который, вместе с Дмитрием Ивановичем на командирском месте, стоял неподалеку наготове с включенным мотором.

Никаких происшествий не случилось. На обратном пути, когда полярники были уже в 15 километрах от станции, рядом с ними приземлился экспедиционный У-2. Командир самолета Воробьев предложил Дмитрию Ивановичу перейти в самолет, взамен оставив бортмеханика Шипова. Дмитрий Иванович отказался, считая, что под прикрытием танка и он, и остальные полярники находятся в полной безопасности, после чего У-2 поднялся в воздух и лег на курс к станции, до которой буквально было несколько минут лета.

Всю ночь несли вахту, Мартынов несколько раз запускал мотор танка, не давая тому остынуть Назавтра, прибыв на станцию, они узнали, что самолет с Воробьевым и Шиповым на станцию так и не вернулся!

Дмитрий Иванович немедленно организовал поиск. У-2 нашли. Он упал неподалеку от озерца, да так, что передняя часть его была полностью размозжена. Летчики погибли.

Как, почему разбился в хорошую погоду сверхнадежный, ведомый опытнейшими пилотами У-2?

Хоронили летчиков на мыле Челюскин.

Спустя несколько дней неподалеку от того озерца была найдена туша белого медведя. Все бы ничего, медведя мог задрать другой медведь, но здесь вышло иначе: никаких серьезных ран на теле не было, но при разделке туши (мясо медведя решили заготовить для собак) выяснилось, что медведь совершенно обескровлен!

Похоже, для Дмитрия Ивановича это не было сюрпризом: он заметил, что от туши к озерцу ведет странный след — будто проползла по снегу огромная улитка. След обрывался у воды. Само наличие участка свободной ото льда воды у берега было еще одной загадкой.

Дмитрий Иванович распорядился устроить у полыньи засаду. Собственно, засады, как таковой, не было — танк стоял открыто в сотне метров от берега, а в сорока метрах сбоку привязали, предварительно сытно накормив, несколько собак. В танке находились Дмитрий Иванович, Женя и сам Мартынов. Погода выдалась ясная и безветренная. Над открытой водой клубился пар, принимая образы таинственные и пугающие.

В свете полной луны виднелось далеко и хорошо. Собаки, поворчав, улеглись спать, близость людей, пусть и в танке, их успокаивала. Внутри машины холодало: Дмитрий Иванович приказал заглушить мотор. Мартынов уже начал опасаться, что завести его не сумеет — водяное охлаждение, замерзнув, могло повредить механизм.

Но тут собаки проснулись и не залаяли — заскулили жалобно и громко, словно малые дети в ночи заплакали.

В тумане забегали огоньки, разноцветные, неяркие. Собаки начали рваться с привязи — и внезапно стихли, лишь изредка повизгивая тоненькими голосами.

Изрядно замерзший Мартынов почувствовал, что его обволакивает тепло и клонит в сон. Усилием воли он постарался отогнать истому.

Огоньки приближались. Когда от них до собак оставалось шагов пятнадцать, по приказу Дмитрия Ивановича Женя выстрелил из орудия, а сам Дмитрий Иванович открыл ураганный пулеметный огонь. Мартынов лихорадочно пытался завести двигатель, тот, остывший, долго не отзывался. Наконец, танк тронулся, и Мартынов направил его прямо на огоньки — на то, что от них осталось. И пули, и снаряды угодили точно в цель, да и невозможно было промахнуться: Женя служил прежде в артиллерии, а Дмитрий Иванович воевал в гражданскую.

Покинув танк, они осторожно подошли к копошащейся на земле студенистой массе, по которой пробегали угасающие огоньки. Сильно пахло аммиаком.

Дмитрий Иванович сказал, что перед ними — полярный живоглот или ледяной сфинкс, гигантское амебоподобное существо, которое живет в пресноводных озерах Заполярья. Оно обладает гипнотической силой и способно подманивать добычу на расстоянии многих и многих сотен метров. Несколько полярников с предыдущей экспедиции бесследно пропали. Обычные револьверные или даже винтовочные пули бессильны нанести вред чудовищу. Потому Дмитрий Иванович и затребовал танк, надеясь как на огневую мощь, так и на стальную броню, экранирующую гипнотическое излучение живоглота.

Существо это по счастью, встречается очень редко, и до сих пор большинство не верит, что оно существует на самом деле, считая рассказы о нем байками полярников.

Вампир катакомб

Георге Попеску услышал о вампире в свой первый одесский день. Денщик Ионел, ходивший на Привоз, принес оттуда помимо курицы и вермишели (брали леи плохо, но лучше, чем остмарки) слухи о таинственном ночном убийце, похищавшем людей прямо с улиц. Их трупы, совершенно обескровленные, находили потом рядом с катакомбами, а, случалось, не находили вовсе. За последний месяц пропало около двадцати человек — и румын, и немцев, и местных полицейских. Сколько пропало гражданских одесситов, никто не считал, но, говорят, тоже изрядно.

Болтовне Ионела капитан не поверил. В комендатуре его предупредили, что не следует без крайней необходимости ходить по ночной Одессе, но причину назвали прозаическую — партизаны. Разубеждать денщика не стал — пусть лучше вечерами сидит дома, следит за порядком, а не шастает в поисках местных красоток.

На следующий день, получив новое назначение, Попеску уже не знал, смеяться ему или плакать: капитану предложили службу в сигуранце, в спецотряде по расследованию загадочной гибели военнослужащих.

Сигуранца, румынская сестра гестапо, среди офицеров популярностью не пользовалась, но Попеску выбирать не приходилось. К тому же он все равно оставался за штатом, и таким образом чести не терял. Сигуранце потребовался ученый — медиевист, и она нашла выздоравливающего после ранения пехотного капитана, до войны преподававшего историю в бухарестском лицее. Нашла и вызвала в Одессу. Впрочем, это лучше, чем возвращение на фронт.

Спустя три дня он уже не был в этом уверен. На фронте все ясно — рядом свои, напротив враг, здесь же враг был неведом.

Но само существование врага сомнения не вызывало. Попеску пришлось осматривать новые жертвы — двух полицейских из местного населения. Обоих нашли мертвыми у входа в Аид — так прозвали одну из катакомб почти в самом центре города. На вскрытии определили, что причиной смерти явилась колоссальная кровопотеря — они потеряли практически всю кровь. Но на месте находки следов крови не нашли, не обнаружили крови и на обмундировании, а, главное, не было никаких ран и на самих телах! Особо тщательно рассматривали шею — легендарные вампиры обыкновенно пьют кровь из яремной вены, но и на шее не отыскали никаких проникающих ран. Единственное, что обращало на себя внимание — это множественная сыпь, подобно той, что бывает при краснухе. Узелки розово-синюшного цвета размером с булавочную головку покрывали большую часть тела каждого полицейского. Подобную сыпь находили и у других жертв, но врач-инфекционист, по настоянию Попеску привлеченный к аутопсии, затруднялся с диагнозом.

Версию о партизанах, как виновниках гибели людей, пришлось пересмотреть. Если убивали они, то как? Нет, время от времени и партизаны совершали вылазки, но их почерк был прост — пуля, граната или нож.

К тому же — вот еще загадка — при убитых оставались и документы, и деньги, и, главное, оружие. Партизаны его взяли бы непременно.

В сигуранце служили люди, в глубине души остававшиеся суеверными крестьянами, и потому они только утвердились во мнении, что все случившееся — дело вампира, а уж зубами он впивается в жертву, или чем еще — не суть важно. Еще больше людей, не допущенных к расследованию, передавали друг другу леденящие кровь подробности — о двух ранках на шее каждого убитого, об огромном черном нетопыре, якобы неоднократно виденном в лунные одесские ночи, о том, что катакомбы под городом имеют выход чуть ли не в каждый подвал, и потому никто не может чувствовать себя в безопасности даже дома. Серебро стремительно повысилось в цене и стало дороже золота — всяк хотел повесить не шею серебряную цепь, распятие, амулет. Особым шиком считалось иметь обойму серебряных пуль, кому же серебро было не по средствам, наполняли фляги святою водой и жевали чеснок.

Полковник Садовяну, заместитель одесского управления сигуранцы, прямо спросил Попеску, насколько обоснованы слухи о вампире и что, по мнению науки, следует предпринять в данном случае.

Капитан доложил, что пока делать выводы рано. Не исключено, что в городе эпидемия неизвестной болезни, противник мог применить особое бактериологическое оружие. Другая версия — яд, солдат могли отравить в расплодившихся в последнее время кабаках. И, наконец, возможно, орудовал маньяк.

Следует ли понимать капитана Попеску так, что он начисто отвергает существование вампира, осведомился Садовяну.

Нет. Он, Попеску, совершенно уверен, что вампиры существовали, и, быть может, существуют поныне, но вампир не есть сверхъестественное существо, а лишь определенный подвид человека, наделенный особыми свойствами. Поймать его возможно, но для этого потребуются люди и время. Много людей и много времени.

А пока следует ужесточить меры предосторожности.

Ужесточать меры сигуранца умела. Комендантский час начинался еще до захода солнца а заканчивался после восхода. Передвигаться в ночное время своим разрешалось группой не менее пяти человек, при малейшей угрозе нападения следовало открывать огонь на поражение. Во всех домах, где были расквартированы солдаты союзников, следовало осмотреть подвальные помещения. Пообещали и пряник — за сведения о злоумышленниках, скрывающихся в катакомбах, как и о сведениях о самих катакомбах назначили вознаграждение.

Катакомбы были головной болью сигуранцы. Никакой схемы найти не удалось — либо ее уничтожили при отступлении русские, либо ее не существовало вовсе. Внизу, под землей, могло происходить все, что угодно. И это порождало неуверенность.

Некоторый толк от распоряжений был — в казино «Беруинца» отыскали вход в подземелье, а в нем — десятки бочонков крепкой виноградной водки, война войной, а контрабанда контрабандой. Задержали и несколько уголовников, промышлявших на ночных улицах Одессы. Партизаны затаились. Впрочем, сигуранца не церемонилась: каждый, задержанный во время комендантского часа, объявлялся партизаном.

Около недели вампир выжидал. Затем нанес удар — у Аида нашли трех румынских пехотинцев, отдыхавших в городе после выписки из госпиталя. Все та же картина — сыпь по телу, полное обескровливание и отсутствие свежих ран.

Капитан Попеску предложил спуститься вниз, в катакомбы. Садовяну обещал подумать. Обычно решительный полковник отчего-то не был в восторге от идеи. Это утвердило Попеску в худших подозрениях.

Капитан считал, что вампиризм — своего рода игра природы и случается от воздействия на человека, возможно, еще во время пребывания в утробе, каких-то пока неизвестных природных факторов. И потому упоминания о вампирах встречаются в одних местностях чаще, в других редко, а в третьих явление вампиризма совершенно неведомо.

Так вот, по мнению капитана вампир был не местным. Они привели его с собой из Румынии! Днем он солдат, офицер, кто угодно, а ночью...

Через день жертвою стали двое немецких военнослужащих. Нужно было что-то предпринимать, чтобы не выглядеть в глазах союзников слабодушными неумехами.

Облаву провели с размахом — около тридцати солдат спустились в Аид, а всего — обследовали более двадцати входов одновременно — задействовали два батальона. Никогда Попеску не видел более бестолковой операции. Шли, словно на прогулку — близость товарищей и ясный день придали храбрости даже малодушным. Но стоило углубиться на несколько десятков шагов, как веселье исчезло. К тому же выяснилось, что выданные электрические фонарики угасают на глазах. Факелы зажигать боялись из-за возможной встречи с рудничным газом, и потому волей-неволей пришлось повернуть назад. У них потерь не было, но вот в других отрядах из подземелья не вернулось несколько человек. Вряд ли виноват был вампир — в наступившей после темноты панике (а фонарики погасли практически у всех) кто-то начал стрельбу, ему ответили, и, если бы не решительный приказ отступать, потери грозили стать просто катастрофическими.

Все, разумеется, списали на партизан, сообщив, что в результате операции было разгромлено вражеское подполье.

Но союзников подобный результат не устроил. Они решили самостоятельно провести вылазку в Аид, и полковнику Садовяну лишь с трудом удалось убедить союзников взять в отряд Попеску.

Что немцы люди основательные, было ясно с первого взгляда. В свой отряд, всего семь человек, они отрядили опытных горняков и даже одного спелеолога. Вооружились шахтерскими лампочками, взяли по два фонаря на каждого с запасом свежих батарей, морские факелы — те, что горят и намоченные, взяли и специальное снаряжение — крючья, веревки, маркеры стен. И оделись, словно трубочисты, во все черное, лишь вместо цилиндров надели черные вязаные шапочки, оставляющие открытым только глаза и рот.

Идти в катакомбы решили не днем, а ночью, резонно рассудив, что под землею все равно темно, но поскольку неведомый враг проявлял активность в темное время суток, то и искать его нужно тогда же.

Попеску немцы приняли. Румынский «специалист по вампирам» им не требовался, но нашивки за ранение, а, главное, «Железный крест», отличие, которого румыны удостаивались исключительно редко, заставляли смотреть на капитана с уважением.

Оценив обмундирование союзников, Попеску попросил себе такое же. Удобно, а удобство не прихоть, в сложных ситуациях неудобное обмундирование и скверное снаряжение часто мешают жизни.

Вечером провели инструктаж, подробный, повторяя вновь и вновь возможные действия в ответ на нападение противника, согласуя взаимодействие в критических ситуациях заранее. Это вам не бухарестский гамбит.

Попеску дали вежливо понять: его дело советовать. Если спросят. Вперед не рваться, но и не отставать. Не стрелять, не будучи абсолютно уверенным, что перед ним враг.

К полуночи фургон с отрядом подъехал к Аиду. Дюжина немецких военных уже были там, наблюдая за черным провалом.

Ничего необычного, доложил лейтенант. Все тихо.

Сейчас, ночью, вход в катакомбу едва различался в свете полумесяца и люди, одетые целиком в черные одежды, растворялись во тьме. Попеску шел предпоследним, цепочку замыкал сержант, до войны проработавший несколько лет на строительстве берлинского метрополитена.

Фонари включили только внутри, и свет их показался особенно ярким. Первые метры, знакомые Попеску, прошли неторопливо, приноравливаясь к рельефу бывшей каменоломни.

Кошмар начался, когда они миновали развилку. Выбрав левое ответвление, отряд вступил в низкий длинный ход. И здесь им пришлось идти осторожно, поскольку всюду лежали трупы — мумифицированные трупы полицейских и солдат, лишь однажды они увидели труп женщины.

Попеску насчитал одиннадцать тел. Он был потрясен — но немцы шли вперед, нервы у них были покрепче. Или просто привыкли.

Ход расширился и они смогли выпрямиться. Облегчения это не принесло, Попеску ощущал гнет нависшей породы почти физически. Но вдруг впереди забрезжил свет, и он невольно устремился к нему. Сержант, что шел сзади, удержал и жестом приказал не трогаться с места. Действительно, это никак не могло быть естественным светом, кругом же ночь.

Свет был голубоватым, что и обмануло Попеску поначалу, но затем, приблизившись еще на несколько шагов, стало видно что он слишком голубой для дневного света.

Внезапно слабость нахлынула на Попеску. Он прилагал все усилия, чтобы остаться на ногах, но не сумел и мягко упал, пистолет и фонарь вывалились из рук. Остальные если и продержались дольше, то лишь на несколько секунд. Кто-то успел дать очередь из автомата, но куда, в кого стреляли, Попеску не знал. Даже язык не повиновался капитану, он мог только дышать.

Несколько минут тишины сменились тихим, едва слышным шипением. Свет усилился. Внезапно раздался стон, глухой, отчаянный. И опять несколько минут тишины. Вновь стон. Семь раз Попеску слышал стон и понимал — это умирает человек. Но отчего, по какой причине? Любопытство боролось со страхом.

Наконец Попеску увидел перед собой светящуюся массу, напоминавшую более всего губку, но губку огромную. Сплошным ковром ползла она по пещере, подбираясь ближе и ближе к Попеску. Он зажмурился.

Словно муравьи, тысячи муравьев бежали по нему, по пути покусывая кожу, но покусывали совсем не мучительно, было, скорее, приятно, перестала даже ныть старая рана, с болью от которой он уже смирился. Если это смерть, то смерть приятная.

Укусов становилось меньше и меньше. Когда Попеску решился открыть глаза, он увидел только свет от непогашенных фонарей.

Постепенно он смог овладеть собой настолько, что встал на колено, чуть позже даже поднялся во весь рост.

Рядом едва шевелился немецкий сержант. Остальные же лежали недвижно. Самого короткого осмотра было довольно, чтобы понять — шестеро из семи мертвы, а последний, сержант, очень слаб.

Он и сам едва держался и потом не мог понять, как ему хватило сил не только выползти из пещеры, но и вытащить на себе сержанта. Сознание он потерял только снаружи, у входа в Аид.

Очнулся Попеску через сутки. Стоящему у койки Садовяну он дал полный отчет о происшедшем в пещере и свою оценку случившегося. По его мнению в катакомбах обитает некое существо, возможно, дальний родственник морской губки. Существо это хищное. Парализуя неведомым образом жертву, оно высасывает из нее кровь. Существо способно перемещаться и, когда голодно, прокрадывается к выходу из каменоломни, где подстерегает добычу. Трупы в самой пещере наводят на мысль, что существо способно заманивать свои жертвы внутрь.

Откуда взялось существо, он не знает. Могло придти из моря — катакомбы сообщаются с ним. Могло придти из глубин земли. Могло быть выведено русскими биологами в результате экспериментов. Не знает он, одиноко ли это существо, или их несколько, растет ли оно, и если растет, то как быстро. Он считает, что нужно запретить дальнейшее обследование катакомб до более благоприятного времени — потом, после войны можно будет заняться ими всерьез. Сейчас же лучше заложить ходы, замуровать, привлекая для этого местное население, разъясняя ему всю опасность подземелий.

Рекомендации Попеску выполнили отчасти — замуровали, завалили при помощи взрывов известные входы, но представили это как борьбу с партизанами. Партизаны же наносили жестокие удары оккупантам и скрывались неведомо куда.

Вскоре Красная Армия перешла в наступление на всех фронтах, и потери румын и их союзников стали исчисляться десятками и сотнями тысяч. Им стало не до подземного вампира — Великая Транснистрия стремительно съеживалась, теряя завоеванные земли с поразительной быстротой.

За участие в операции и за спасение сержанта капитан Георге Попеску успел получить дубовые листья к своему кресту. После войны до пятьдесят третьего года он находился в плену, работал на восстановлении советских городов. По возвращении из плена жил в Бухаресте, одно время преподавал в университете, дважды, в шестьдесят девятом и семьдесят первом году приезжал в Советский Союз.

Во время свержения Чаушеску пропал без вести.

Те, кто рядом

1

Январь одна тысяча девятьсот двадцатого года, Москва. Жесточайший голод, пайки лояльных к новой власти граждан строго нормируются, прочим приходится выживать собственным разумением. Во все стороны посылаются продотряды, которые по седьмому разу пытаются взять зерно у селян. Окна РОСТа призывают: «Крестьянин! Хлеб отдавать спеши без воя! // Иначе простишься с дурной головою!». Лица, самовольно пытающиеся привести продовольствие в город, объявлены мешочниками, продукты у них конфискуются на месте. Чекисты ищут следы четырех хлебных эшелонов, посланных в октябре и ноябре в Москву из южных губерний. Известно, что они благополучно достигли города, но хлеба ни красноармейцы, ни лояльные трудящиеся и служащие не получили. Александр Алехин, будущий чемпион мира по шахматам, а сейчас следователь ВЧК, допросив поездные бригады и сопровождавших их красноармейцев, узнает следующее: по прибытии эшелонов в Москву все они получали распоряжение перевести зерно на склады при железной дороге, прежде принадлежащие миллионеру-мукомолу Хутченко, для создания резерва продовольствия к весеннему наступлению Красной Армии. Разумеется, распоряжение было беспрекословно исполнено. Лицо, отдававшее подобное распоряжение, все описывали одинаково — высокий, худой, без особых примет. Предъявлял соответственно оформленный мандат.

Когда Александр Алехин с отрядом красноармейцев посетил склады Хутченко, то увидел полное безлюдье и запустение некогда бойкого места. Амбары стояли закрытые и заколоченные без охраны, подъездные пути замело снегом. По документам, найденным в пустой конторе, следовало, что последнее зерно со складов было изъято еще весною девятнадцатого года, после чего склад объявили закрытым, а служащих распустили.

Войдя в амбары, Алехин вместе с красноармейцами застали там горы зерна и огромных крыс, во множестве населявших покинутые людьми места. Большая часть зерна была безвозвратно попорчена.

Алехин отметил тот странный факт, что за долгие месяцы никто из жителей Москвы не проник на склады, что, с учетом полного отсутствия охраны, представлялось невероятным. Обыватели, живущие рядом, считали склады Хутченко местом страшным и нечистым, особенно после того, как там исчезла шайка известного бандита Кухаря.

2

Октябрь одна тысяча девятьсот тридцать третьего года, Центрально-Черноземная область, село Ольховатка. На бутыркинский элеватор свезены тысячи тонн зерна, но его пожирают крысы, расплодившиеся в неимоверном количестве. По запросу первого секретаря райкома из располагавшейся поблизости воинской части доставлены отравляющие вещества с целью проведения дератизации (очищения от крыс) элеватора.

Накануне условленной даты к начальнику элеватора обращается человек, представившийся командиром особого химического отряда. По его распоряжению все отравляющие вещества (четыре баллона со сжиженным газом) грузятся на подводу и вывозятся за пределы элеватора, на берег реки Черная Калитва, где и топятся. Объяснение командира: из-за ошибки был доставлен иной газ, смертельно опасный для людей, но безвредный для крыс. Командир оставляет приказ, солидную бумагу со множеством печатей.

День спустя на элеватор приходят красноармейцы химвзвода, чтобы провести дератизацию. Слова начальника элеватора о том, что баллоны с газом покоятся на дне реки Черная Калитва встречены с ужасом. Моментально объявляется чрезвычайное положение, жители прилегающих к реке улиц эвакуированы. Лишь благодаря четким и слаженным действиям красноармейцев удалось извлечь баллоны почти неповрежденными и предотвратить катастрофу (случился частичный замор рыбы на протяжении пятнадцати километров Черной Калитвы, но Дон не пострадал).

Последующее расследование показало, что никакой командир приказа утопить отравляющие вещества не получал, не передавал и не исполнял. Бумага, которую в свое оправдание предъявил начальник элеватора, оказалась обложкой журнала. Данный факт был расценен как злостное вредительство. В связи с высоким риском для населения дератизацию бутыркинского элеватора, как и других элеваторов ЦЧО силами химических войск решено впредь не проводить. Существенная часть собранного зерна ушла в утробы крыс.

3

Сентябрь одна тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, Казахстан, поселок Комсомольский, один из десятков и сотен, возникших на целинных землях. Убран урожай, но железная дорога подойдет к поселку только через два года — просчет планирования. Дороги же прочие исключительно грунтовые, ими до ближайшего элеватора не менее двухсот километров в один конец — при том, что автомобилей на ходу всего восемь, и, чтобы перевести урожай, нужно будет сделать не один десяток рейсов, на что нет ни запчастей, ни горючего. Комсомольцы принимают решение — идти целиной напрямик к узкоколейке, до которой шестьдесят километров по карте (на самом деле карта обманывала, и до железной дороги было сто двадцать километров). Смешанная колонна, состоящая из грузовиков и тракторов с прицепами, доверху наполненных зерном, а также пеших комсомольцев утром семнадцатого октября отправилась в путь, рассчитывая к вечеру достичь узкоколейки. Шли ходом малым, в среднем за час преодолевали четыре-пять километров, но к полудню темп упал вдвое, а мелкие поломки грозили полной остановкой каравана.

К радости и облегчению на закате они вышли на возводящийся ссыпной пункт. Как объяснили трое работников, его строят, чтобы целинники поселков «Комсомольский», «Молодежный» и «Им. Ворошилова» могли оставить здесь выращенный урожай, а позже, когда подведут узкоколейку, зерно переправят на элеватор. Приняли работники зерно по комсомольски, без лишних формальностей, записав в бумагу то количество, которое указали целинники.

Только в феврале от вышестоящих органов пришел запрос, куда, собственно, делось зерно, выращенное в «Комсомольском». О временном ссыпном пункте в этих органах никто не знал. Николай О. И Валентина Г. на лыжах отправились по осеннему маршруту, но не вернулись. Посчитали, что они погибли во время бурана, особенно жестокого в Казахстане в это время года.

От местных жителей-кочевников целинники узнали, что там, в сорока верстах, находится мертвый город, который казахи предпочитают обходить стороной. По данным же областных властей в указанном месте еще в дореволюционное время пытались обустроиться переселенцы — «столыпинцы», крестьяне, польстившиеся на призывы царского правительства. Место считалось неблагополучным по чуме, и в радиусе тридцати километров было запрещено селиться и разрабатывать угодья.

Весной, по окончании сева, туда был снаряжен специальный отряд, обнаруживший развалины жилья «столыпинских» переселенцев и несметные полчища крыс. Дело оставили без последствий, поскольку по всему Казахстану сгнили и пропали сотни тысяч пудов выращенного, убранного но не вывезенного из-за отсутствия дорог и транспорта урожая.

4

Эти случаи приведены в книге Николая Блейка «Потаенная раса», вышедшей в феврале 2003 года. Любопытна история ее написания. Николас Блейк — бывший советский гражданин Николай Чернов, окончивший в 1973 году исторический факультет Московского государственного университета, но затем по ряду соображений, прежде всего из-за стесненного материального положения, подавшийся в море. В 1982 году он «выбрал свободу», бежав с борта рыболовецкого траулера в одном из канадский портов.

Свобода на пользу Чернову-Блейку не пошла — спустя три года он арестован по обвинению в убийстве и приговорен к сорока девяти годам тюремного заключения. Сам Блейк все обвинения в свой адрес категорически отрицает. История в его изложении такова: он работал механиком-мотористом на судне «Лотта», приписанного к Портленду, городу на атлантическом побережье США. Судно, старое, довоенной постройки, водоизмещением восемьсот тонн, занималось без особого успеха каботажными перевозками. Девятого июня 1985 года, когда «Лотта» стояла на рейде Ошен—Вью, экономя на заходе в порт, двое матросов сошли на берег — их забрал проплывавший мимо катер. На борту оставались капитан, он же судовладелец Хеллер и сам Блейк. К вечеру капитан приказал спустить на воду шлюпку и отправиться на берег. На вопрос Блейка, на кого же останется корабль, капитан ответил, что это не его дело, но позднее добавил, что с берега вернулся один из матросов (в то время Блейк занимался профилактическим ремонтом двигателя и не мог видеть момента возвращения).

Блейк выполнил приказание. Когда шлюпка подошла к берегу, капитан первым спрыгнул на пляж и, не говоря ни слова, скрылся в прибрежных зарослях. Недоумевающий Блейк какое-то время звал его, а затем решил вернуться на «Лотту», так как не был уверен, что там действительно есть матрос, да и делать ему в Ошен-Вью было нечего — капитан задолжал жалование команде за шесть недель.

Когда он направился к судну, оно на его глазах заполыхало. Горела «Лотта» необыкновенно быстро, к тому же на ней был груз — сорок тонн селитры. Блейк не сделал и половины пути, когда раздался взрыв. Судно быстро ушло на дно. Блейк покружил над затонувшей «Лоттой», надеясь подобрать матроса, но не нашел, к тому же наступила ночь.

Сотрудники береговой охраны сочувственно выслушали рассказ Блейка — и передала его в руки полиции. Спустя сутки ему было предъявлено обвинение в убийстве капитана Хеллера.

Выяснилось, что за месяц до гибели судна Хеллер перезаключил договор страхования на максимально возможную для данного класса судов сумму. Водолазы, опустившиеся на дно (глубина достигала ста двадцати футов) обнаружили признаки поджога. И еще они нашли обгоревшее тело, по зубной формуле в нем был опознан капитан Хеллер.

Прокурор в обвинительной речи заявил, что Хеллер совместно с Блейком подготовили взрыв судна с целью получить страховку, но в последний момент повздорили, и Блейк во время ссоры убил капитана и поджег судно, чтобы замести следы. Блейк же заявлял о полной своей невиновности, упирая на то, что он лично доставил капитана Хеллера на берег и, следовательно, найденный труп не имеет к капитану никакого отношения.

Адвокат настаивал на невменяемости подзащитного.

Во время процесса обнаружился неожиданный свидетель, Джон Гарфилд, который фотографировал свое купающееся в волнах океана семейство и в кадр попала шлюпка, на которой Блейк шел к берегу.

Эксперты рассматривали фотографии, применяя самые современные в те годы способы улучшения качества снимков. Вывод был удивительным как для защиты, так и для обвинения — часть шлюпки заполняла копошащаяся серая масса, в которой, после всех технический ухищрений, можно было распознать сотни крыс! По достижении берега крысы эти устремились в заросли, и было видно, как растерянный Блейк смотрит им вслед.

Тем не менее Блейка признали вменяемым, и суд вынес обвинительный приговор — Америке не нужны русские эмигранты, замешанные в темных и страшных историях с трупами.

5

В тюрьме Блейк много размышлял над случившимся, изучал литературу и пришел к выводу, что крысы подвергли его гипнозу, отчего он и принял их за капитана Хеллера. Более того, Блейк заявляет, что крысы давно образовали параллельную человеческой разумную расу и заселяют землю, эксплуатируя представителей Homo Sapiens.

По мнению Блейка, подобно тому, как среди многочисленных приматов — шимпанзе, орангутангов и прочих существует и доминирует человек разумный, так и среди множества видов крыс — черной (корабельной), серой (норвежской, пасюка), индийской и прочих имеется особый вид разумной крысы, Rattus Sapiens. Эти крысы обладают незаурядным интеллектом, но, помимо того, способны организовываться в мета-организм наподобие муравьев или пчел. С древних времен крысам приписываются сверхъестественные способности, одна из которых — принимать человеческий облик, другая — подчинять себе человеческое сознание. Блейк считает, что первая вытекает из второй: крыса не принимает человеческий облик физически, но заставляет человека видеть в себе собрата. Он приводит множество примеров целенаправленного гипноза отдельных личностей и групп людей крысиным сообществом-метаорганизмом.

В своей книге Блейк утверждает, что борьба с разумными крысами ведется довольно давно, но по силу она лишь людям особенным, наделенным ментальной мощью, превосходящей мощь обыкновенного человека. Люди эти, «крысоловы», деятельность свою не афишируют, помимо прочего из опасения, что в противном случае жизнь их будет в опасности: крысы либо сами расправятся с ними, либо натравят подвластных своей воле людей. Блейк пишет, что убийцы Леннона, Мартина Лютера Кинга, были люди, зомбированные крысами, к ним он относит и террористов Аль-Каиды, штаб-квартира которой находилась в подземных сооружениях в горах Афганистана. Крысы являются властителями подземелий, именно поэтому лидерам террористов часто удается исчезать из совершенно безвыходных ситуаций.

Зачем крысам провоцировать человеческие конфликты? Чтобы не допустить гегемонию человеческой расы. С точки зрения крыс ее следует постоянно обескровливать в войнах. И, напротив, общеизвестный факт, что во время войн и голода резко возрастает численность крысиного племени.

Следовательно, любая эскалация конфликта в любом регионе мира есть действие, направляемое параллельной расой — разумными крысами, Rattus Sapiens. Так, по крайней мере, думает наш соотечественник Николас Блейк.

Жизнь в огне

Порой энтузиаст-любитель достигает того, к чему стремятся и стремятся безнадежно маститые лауреаты и корифеи наук. Одним из таких энтузиастов по праву можно считать Алексея Синицына. Будучи простым провинциальным учителем, он сумел достигнуть того, о чем мечтают академики — он приподнял завесу над Неведомым.

Вырос Синицын на Камчатке, в поселке «Ключи», что лежит у подножия вулкана «Ключевская Сопка». Отец его, известный геолог, профессор Вениамин Егорович Синицын приехал на Камчатку в 1916 году. После революции он счел за лучшее не возвращаться в столицу, которая и столицей-то перестала быть, а переждать смутное время на окраине империи. Женившись на камчадалке, он опростился, стал учительствовать в местной школе и благополучно пережил большую часть своих столичных коллег.

Алексей унаследовал от отца и пытливый ум, и практическую сметку. Окончив педагогический техникум, он, как и отец, стал учителем. Свободное от службы время он посвятил вулкану, благо тот был на виду, под боком. Иногда Ключевская Сопка едва курилась, но, пробуждаясь, выбрасывала многокилометровые столбы дыма, пускала по склонам своим огненные реки, багровые отсветы которых превращало ночи в кровавые сумерки.

Когда Алексею было только шесть лет, произошло особо мощное извержение вулкана. Отец отправился к огненной реке и взял Алексея с собой. То, что Алексей там увидел, врезалось в его память на всю жизнь: в нестерпимом жару, в потоках лавы впервые он увидел Магматических Медуз.

Они плыли над раскаленным потоком, то взлетая над ним в три человеческих роста, то опускаясь, ныряя в лаву, чтобы вновь появиться еще более прекрасными, яркими, живыми. Размером они были от вершка до аршина и формою совершенно походили на медуз обыкновенных, водных.

Отец наказал Алексею получше запомнить этот день. Магматические медузы — зрелище чрезвычайно редкое, и многие доселе считают их либо оптической иллюзией, либо вовсе порождением одурманенного вулканическими газами рассудка.

Именно тогда Алексей и решил посвятить жизнь изучению этих необычайных существ.

Образование, полученное им, страдало ограниченностью, неполнотой, но отец считал, что так даже лучше: глаза и мозг остаются открытыми, доступными новым, «безумным» идеям. Недостаток фактов можно восполнить чтением, но зашоренность сознания наносит вред неисправимый.

Что «медузы» существуют реально, Алексей Синицын верил неколебимо. Но что они собой представляли? Ответ напрашивался один: «медузы» есть новая, дотоле неведомая жизнь. Жизнь на основе углерода не может существовать при температурах, царящих в глубинах Земли. Но возможна иная жизнь, кремнийорганическая. Она требует несравненно большей энергии, чем углеродная — но недра переполнены энергией.

Слежение за вулканами в непосредственной близости от кратера или потока лавы чрезвычайно опасно. Выросший у подножья Ключевской Сопки Синицын инстинктивно предчувствовал угрозы, но однажды ему не повезло — попав под каменную бомбардировку, он получил увечье, лишился руки. Правда, после этого он стал проводить у вулканов значительно больше времени: став инвалидом, он уже не был обязан заниматься «общественно-полезным трудом» и мог работать в школе непостоянно, брав во время извержений отпуск.

Свое увлечение он считал делом исключительно важным, но получал поддержку Синицын только в семье.

В течение двадцати лет Алексей Синицын наблюдал за вулканами Камчатки. «Медузы» оказались не единственной формой магматической жизни. Несколько раз он видел вараноподобных огненных ящериц, а однажды — существо, весьма сходное по виду с тюленем.

Но появлялись они весьма и весьма редко. Нужно было провести много часов в непосредственной близости от кратера вулкана, чтобы хоть мельком увидеть в потоках извергающейся магмы медузку или огненную ящерку. Лишь самая свежая, самая горячая магма несла в себе жизнь. Но это здесь, на поверхности. Там же, в глубинах Земли, где существуют целые моря и океаны магмы, огненная жизнь должна быть гораздо богаче, разнообразнее. Более того, Синицын был уверен, что магматические существа могут быть разумными. Порой ему казалось, что не только он наблюдает за вулканом: оттуда, из кратера тоже смотрят и изучают внешний мир.

28 октября 1949 года во время извержения вулкана Синицын встретился с обитателями преисподни лицом к лицу. Из озера раскаленной лавы вышло двуногое прямоходящее существо, похожее на невысокого толстого человека. Поверхность существа была зеркальной, искаженные очертания окружающего пространства отражались в ней.

Существо двинулось прямо к Синицыну. «В первые мгновения я хотел бежать, — писал он той же осенью в Академию Наук, — но тут же устыдился собственного малодушия. Застыв на месте, я только надеялся, что вижу явь, а не морок, навеянный усталостью и вулканическими газами. Существо подошло ко мне совсем близко, менее пяти шагов разделяло нас. Я всматривался в него — но видел камни, огонь, даже себя самого. Странно, но от зеркального гостя исходил не жар, а даже некая прохлада.

Теперь уже я сделал шаг навстречу, осторожный крохотный шажок, превозмогая слабость и страх.

Внезапно я ощутил себя открытой, перелистываемой тетрадью — целая серия воспоминаний промелькнула передо мной. Длилось каждое не более мгновения, но было потрясающе четким и ярким — дом, поселок, река, другие люди, все то, что я видел прежде. А затем случилось самое невероятное — пришелец раскрыл передо мной свое сознание. Я увидел — не глазами, а на каком-то ином уровне, — моря раскаленной магмы, но воспринимались они совершенно естественно, как мы воспринимаем воздух, а рыбы, наверное, воду. Я увидел поселения человекообразных существ, их строения, напоминавшие ульи, их стада, их мастерские и многое другое, чему я не мог подобрать слов тогда и тщетно стараюсь найти сейчас. Существо, стоявшее передо мной, было исследователем и рисковало жизнью не менее моего. Если закупорится русло, по которому поднимается на поверхность магма, оно не сможет вернуться назад и непременно погибнет, отвердеет, превратится в пемзу. Зеркальное одеяние позволяет ему сохранить внутренний жар. Привела его на поверхность исключительно жажда познания. Там, в глубинах об обитателях поверхности знают очень и очень мало, считая поверхность царством смерти, местом, куда уходят души умерших.

Встреча наша длилась недолго — пришелец торопился вернуться назад, в магматические глубины.

Удалился и я -жар стал совершенно нестерпимым...»

Академия наук Синицыну не ответила. Послевоенное строительство требовало от геологов работы практической, и отвлекаться на фантастические идеи сельского учителя серьезные люди не собирались.

Весною пятьдесят третьего года Синицын оправился обследовать пробудившийся вулкан Толбачик. К назначенному им самим сроку он не вернулся.

Не вернулся и позднее...

Вестники подземных бурь

Доктор Курлищев, работавший в Ашхабадской глазной больнице, описал исключительный случай: больной Р., страдавший от тяжелого недуга, пигментной дегенерации сетчатки и практически полностью потерявший зрение (солнечный свет без проекции), обрел вдруг возможность видеть в инфракрасном диапазоне. Поначалу больной уверенно определял, где находится спираль электроплитки, затем безошибочно находил угольную грелку, спрятанную за фанерной загородкой, а позже в абсолютной темноте распознавал даже живые существа, которые, как известно, тоже испускают инфракрасные лучи. Получалось, что отсутствие зрения в видимом спектре компенсировалось приобретением чувствительности к инфракрасному диапазону.

История эта имела бы чисто академический интерес, если бы не продолжение. В конце сентября 1948 года больной Р. стал видеть странные образования, похожие на медуз, которые во все большем количестве просачивались из-под земли и, поднимаясь, кружили в воздухе.

Доктор Курлищев не мог объяснить данный феномен. Разгадка пришла позже. В ночь с пятого на шестое октября Ашхабад был разрушен мощнейшим землетрясением. Анализируя случившееся, доктор пришел к выводу: Р. видел некие объекты, предвещавшие землетрясение, во время которого погибли десятки тысяч человек, включая и больного Р. Эти объекты, невидимые обычным людям, были видны Р. — и, возможно, некоторым животным.

Известно, что животные перед землетрясением часто выказывают признаки тревоги и волнения и, будучи предоставлены сами себе, стараются покинуть опасное место. Классическое объяснение состоит в том, что животные, благодаря лучшему, чем у человека, слуху, раньше него улавливают подземный гул, либо у животных острее тактильная чувствительность, и они ощущают толчки, предшествующие главному удару. Но ведь и диапазон зрения у животных иной, нежели у человека, особенно у животных‑хищников, ведущих ночной образ жизни. Что, если они тоже видят «медузок», о которых говорил больной К.?

Встает вопрос: что за медузки? Быть может, это сгустки горячих газов, просачивающихся перед землетрясением на поверхность, быть может, электрические образования, своего рода шаровые молнии в миниатюре, но доктор Курлищев считал, что это — живые существа, постоянно обитающие в глубинах земли, в канун землетрясения по трещинам в земной коре поднимающиеся вверх. Необходимо, решил доктор, научить животных распознавать эти объекты и, в случае обнаружения таковых, давать знать людям. Но какие животные лучше всего подходят?

Издавна на Руси особым спросом пользовались ярчуки — собаки, чуявшие «нечистую силу». Многие владельцы собак отмечают, что иногда, безо всякой видимой причины животные вдруг проявляют признаки живейшего беспокойства — рычат на пустое место, лают, рвутся прочь. Ярчуки же обладают этой способностью в гораздо более выраженной форме. Обученные надлежащим образом, они способны издали обнаруживать «плохие места», на которых и дом строить нехорошо, будут в том доме беды и невзгоды, и огород разводить не стоит — уродится совершенная дрянь. Также считалось, что ярчуки распознают ведьм и колдунов, другими словами лиц, наделенных необычайными способностями. Ярчук — не порода, ярчуки встречаются и среди охотничьих собак, и среди овчарок, и среди безродных псов. Признак, по которому можно отличить ярчука — наличие дополнительного, прибылого пальца.

Отобрав несколько собак, попадавших под описание, доктор Курлищев попытался выяснить, не обладают ли ярчуки зрением в инфракрасном диапазоне. Вызывая у собак условный рефлекс сначала на вспышку видимого света, он добился схожей реакции и при применении инфракрасных лучей, следовательно, собаки действительно обладают способностью воспринимать инфракрасные лучи.

Об этом он написал статью и послал в «Вестник офтальмологии», но рецензент авторитетного медицинского журнала высмеял ашхабадского доктора. И неведомые «подземные медузки», и собаки-ярчуки, рычащие на ведьм были подвернуты жесточайшей критике, как поповско-религиозные идеалистические бредни, не имеющие ничего общего с передовой советской наукой.

Зная, чем может обернуться обвинение в «идеалистических бреднях» и будучи одиноким человеком пенсионного возраста, доктор Курлищев оставил Ашхабад и переехал в Россию, в поселок Рамонь, где купил маленький домик и зажил тихой, неприметной жизнью пенсионера: разводил кур, сажал картошку и гулял по лесу со щенком, собирая лечебные травы. Но идея о существах, видимых лишь в инфракрасном диапазоне, не оставляла его.

Случайность или нет, но в Рамони жил и некто Фадеев, фотограф местного ателье. Дядя Фадеева, еще в двадцатые годы работал над созданием фотоматериалов, чувствительных к инфракрасным лучам, и добился определенных успехов. Обратясь однажды частным образом к доктору Курлищеву за консультацией по поводу созревающей катаракты, Фадеев невзначай упомянул о дядиных опытах. В семейных бумагах Фадеева хранились рецепты фотоэмульсии, и, будучи энтузиастом, фотограф согласился попробовать воссоздать ее.

Теперь доктор Курлищев искал объективное подтверждение своей теории: если существуют «инфракрасные медузки» или иные существа, то их можно сфотографировать! А даст знать о присутствии «медузок» собака, спаниель Трезор, который обещал стать отменным ярчуком.

Одна беда — вернее, счастье: Воронежская область, располагаясь на среднерусской платформе, не является тектонически-активной.

Доктор, однако, искал и другие места, места, пользующиеся у старожилов «нехорошей» славой. Пес порой молчал, но иногда заливался злобным, тревожным лаем, и тогда доктор доставал фотокамеру «Москва» и снимал невидимый объект. Обрабатывал пластины Фадеев. На пластинах порой появлялись причудливые пятна. Но являлось это следствием некачественной эмульсии, или же неведомые существа оставляли свой след, сказать наверное было сложно.

Три года, с пятидесятого по пятьдесят второй, доктор Курлищев проводил несколько месяцев на Хопре, близ деревни Провальная, где, по поверьям деревенских обывателей, в изобилии водилась нечистая сила.

И там ему удалось запечатлеть именно «медузок»!

Отправляясь в мае пятьдесят третьего года на Хопер он обещал Фадееву осенью вернуться с бесспорными доказательствами того, что, помимо обыкновенной, белковой жизни на земле существует и иная жизнь, возможно, электромагнитного характера.

Но обещания своего доктор Курлищев не выполнил.

Он исчез. Решили, что он стал жертвой бандитов, которых летом пятьдесят третьего было предостаточно. Но в Провальной до сих пор рассказывают о докторе, которого его унесла в подземные лабиринты «нечистая сила»...

Каменные медузы

В начале восьмидесятых годов прошлого века назад один из воронежских заводов получил специальный заказ — изготовить камеры для высокотемпературного тестирования различных образцов покрытий космических аппаратов многоразового пользования.

Работу выполнили в срок и начали готовить к сдаче приемной комиссии. Для этого требовалось испытать камеры в самых различных режимах. Поскольку обещанные образцы запаздывали, возникла проблема — что, собственно, нагревать?

Один из сотрудников КБ завода вспомнил с отчаяния, что под Воронежем, в селе Костенки видел каменные глыбы, и предложил в качестве испытуемого материала их и использовать — камеры должны были отработать определенное время («наработка на отказ»), и потому особого значения, что именно будет раскаляться внутри, не было.

Действительно, во дворе старой, завалившейся избушки находились солидные каменные глыбы базальта и прочих пород. Для оформления документов, подтверждающих законность вывоза материала, обратились в поселковый совет, где выяснили, что камни фактически никому не принадлежат и потому могут быть переданы заводу. Старушка-бухгалтерша помнила, что камни эти собирал какой-то сумасшедший академик из Москвы еще до войны, но к делу это отношения не имело. Глыбы погрузили на грузовик и переправили в город.

Поступил следующий заказ, и большая часть ИТР (инженерно-технических работников) занялись им. Дальнейшее испытание камеры было поручено молодому инженеру Андрею М., который в то время готовился к защите кандидатской диссертации и потому проку от него в новом проекте не ждали.

Испытание проходило так: в камеру помещался образец (в данном случае базальтовая глыба), подавалась энергия, доводившая этот образец до определенной температуры, и регистрировались параметры работы камеры.

На специальной тележке глыбу вкатили внутрь, закрыли шлюз и подали энергию, после чего рабочие ушли домой, а Андрей остался следить за приборами. В целях рационального использования электроэнергии испытания начинались заполночь.

Андрей больше от скуки смотрел через жаростойкий перископ, как накаляется базальтовая глыба, как она начинает оседать и превращаться в светящуюся лужу. Огонь всегда зачаровывает, в луже раскаленного базальта мерещились то причудливые пейзажи, то узоры неописуемой красоты, то...

Здесь Андрей понял, что ему не мерещится — он ясно видел, как в раскаленном веществе вдруг проявилось медузоподобное образование. Инженер решил, что это какое-нибудь древнее окаменевшее существо, впрессованное в породу, и жалел, что испытания на данном этапе не предусматривали фото— и киносъемки: сейчас окаменелость тоже растает и для науки пропадет навсегда.

Затем он заметил другую странность — камера по-прежнему пожирала энергию, но температура испытуемого образца больше не росла. Едва он успел записать этот факт в дневник испытаний, как медузоподобное образование стало шевелиться. Андрей подумал, что оно просто плавится, но нет — образование полностью сохраняло свою форму и даже увеличивалось в размерах, словно впитывая в себя расплавленную породу. Спустя полчаса от базальтовой лужи не осталось и следа — все вещество поглотила медуза. Теперь она была белой, но странно — датчик показывал, что на ее поверхности чуть более семидесяти градусов Цельсия.

Медуза оторвалась от нижней стенки камеры и начала медленно перемещаться по воздуху (на самом деле воздуха в камере не было, перед началом разогрева в ней создавался низкий вакуум). Андрей прекратил подачу энергии.

Какое-то время медуза продолжала полет внутри камеры, а затем устремилась вверх. Мгновение — и она прошла сквозь сверхпрочную оболочку. Андрей невольно сжался, ожидая взрыва — но ничего, лишь волна горячего воздуха обдала его.

В полумраке цеха («Экономика должна быть экономной») медуза светилась пульсирующим светом. Она подлетела (скорее, подплыла) к светильнику, тот ярко вспыхнул — и перегорел. То же произошло и со вторым работающим светильником. Теперь уже в полной темноте медуза покружила под сводами цеха — и исчезла, просочилась сквозь крышу.

Андрей выждал четверть часа, боясь, что медуза вернется, потом включил резервные светильники. Прежде всего его беспокоило состояние камеры — разгерметизация могла бы уничтожить весь цех. Датчики не показали никаких нарушений. Впустив внутрь воздух и включив принудительную вентиляцию, он сначала осмотрел камеру снаружи. В том месте, откуда вышла медуза на стальной оболочке камеры виднелся дымчатый узор, отдаленно напоминавший восьмиконечную звезду — и все. Никаких повреждений! После соответствующих процедур он вошел внутрь камеры. Здесь вообще не было никаких следов пребывания Медузы — если не считать следом отсутствие базальтовой глыбы.

Подосадовав на то, что ему не удалось задокументировать присутствие Медузы, Андрей решил никому ни о чем пока не говорить. Не поверят, хуже того, посчитают больным. Для ухода за камерой полагалось сто граммов спирта на сеанс, и большую часть инженеры тратили не на технику, а на себя. Андрей исключением не был, и не раз уже давал слово завязать, да все как-то мешали привходящие обстоятельства. Вот и сегодняшнюю порцию он успел принять вовнутрь, оставив для ухода за камерой один грамм: инженеры, проектирующие камеру, в наставлении по уходу намеренно завысили количество спирта. Вообще-то хватило бы и пяти граммов в месяц. Но нужно же как-то поощрить себя и помочь коллегам...

Он стал думать, что делать дальше. Понимая, что событие, участником которого он был, является открытием масштаба Нобелевской премии, он решил повторить эксперимент. Трудность состояла в одном — регистрирующие приборы были рассчитаны на особую фото— и кинопленку, фонды на которую были давно выбраны. Обыкновенная же 35-миллиметровая «Свема» для аппаратуры камеры не годилась абсолютно. Принести свой фотоаппарат? Но предприятие было режимным, и подобная самодеятельность могла плохо кончиться.

Тогда Андрей выпросил у начальства напарника — старшего инженера Б., мотивируя это нештатной работой некоторых приборов камеры.

Больше всего он боялся, что новая базальтовая глыба окажется пустышкой — но нет! Вторая медуза повторила действия первой до мелочей. Андрей пожертвовал и светильниками, пусть старший инженер все видит!

Старший инженер все и увидел. Эксперименты немедленно прекратили. Оставшиеся базальтовые глыбы поместили на охраняемый склад. Андрею сообщили, что дальнейшую работу будет вести особое ведомство, но какое, знать ему не положено. Подписку о неразглашении не брали — он дал ее при поступлении на работу. Зато местком выделил путевку в санаторий имени Анжиевского в городе Ессентуки и премию в размере месячного оклада — как поощрение за успешную работу. Диссертацию приняли к рассмотрению досрочно.

Кстати, над Воронежем в то время тысячи очевидцев наблюдали странные светящиеся медузоподобные объекты. Об этом даже упоминала обычно очень сдержанная центральная пресса. Впрочем, через самое непродолжительное время из тех же газет советские люди узнали, что тысячи очевидцев на самом деле были десятком ребятишек-фантазеров и другим десятком «лиц, злоупотребляющих алкоголем». А вскоре по всей стране начался невиданный бой с Зеленым Змием, и говорить о том, что своими глазами видел неких светящихся медуз, стало просто неприличным.

Снежный нетопырь

Этель Лилиан Войнич в готическом рассказе «Метель» («The Snowstorm»), датированном 1907 годом, так описывает снежного нетопыря:

«Из ужасной снежной круговерти вылетела белесая птица, но Боже, что это была за птица! Кожистые, покрытые коротким пушком перепончатые крылья, дьявольская морда с горящими красными глазами, и крепкие лапы, лапы, наделенные когтями, способными вспороть брюхо овце с такой же легкостью, с какой нож режет масло. Нет, это не птица, это огромная летучая мышь, нетопырь! Лошадь заржала и понесла, оставив кошмарное видение позади. Преследовали нас или нет, не знаю, все силы мои уходили на то, чтобы удержаться в возке, покуда кучер старался усмирить напуганное животное... Позднее Вольдемар сказал, что мне очень повезло — редко кто из видевших снежного нетопыря возвращался домой невредимым». Известная беллетристка описала русскую зиму, русскую деревню и русские нравы достаточно верно, поскольку прослужила несколько месяцев (впрочем, летних) гувернанткой в семье Э.И.Веневитиновой в селе Новоживотинное Воронежской губернии. Необыкновенная история с Вольдемаром, князем-революционером и, вместе с тем, оборотнем, о которой рассказывает Войнич, вероятно, вымысел, но вот о снежном нетопыре в Новоживотинном слыхивали и до приезда писательницы, и после ее отъезда. О снежном нетопыре писали известный ученый-орнитолог Н.А. Северцов, воронежский собиратель сказок А.Н. Афанасьев, поэт И.С.Никитин, причем последний видел его своими глазами, в то время, как остальные ссылаются на очевидцев, преимущественно крестьян, населявших Новоживотинное, Галкино, Богданово и Грязное.

Практически все очевидцы сходятся в следующем: существо имеет вид гигантской летучей мыши белого цвета, появляется исключительно зимой, в ночное время, предпочитая ненастную погоду. Глаза существа красные и большие, лапы оканчиваются острыми когтями.

Размеры же описываются по-разному: размах крыльев колеблется от аршина до косой сажени и больше. Различны и повадки существа: по словам крестьянина Петра Кретинина (1852 год) нетопырь вьюжной ночью разодрал дворовую собаку, и, когда хозяин вышел из избы, «тварь сверкнула красными глазами, захлопала крыльями и полетела прочь, унося с собою тело Трезора». Другие же свидетельствуют, что нетопырь — создание крайне боязливое, и при виде человека стремительно уносится прочь, бросая добычу куда как скромную — мышь. Совсем уж жуткий случай описывает Д.И. Бирюков, помещик и малоизвестный поэт середины 19 века: «Вечером, во время колядок, когда селяне расходились по домам из-за поднявшейся пурги, огромная летучая мышь мертвенно-белого цвета напала на молодую тринадцатилетнюю девушку Оксану Миронову. Налетев со спины, тварь начала раздирать острыми когтями одежду, а зубами, острыми, как бритва, пыталась прокусить толстый платок, которым Оксана укутала шею и голову. И прокусила! Когда брат Оксаны выскочил во двор, он увидел, что сестра ничком лежит на снегу, а белое отродье было уже не белым — пасть и грудь окрасились кровью несчастной девушки. Парень пошел на нетопыря, но тот, защищая добычу, оскалил полный зубов рот.

Брат бросился за подмогой в избу, а когда он, отец и двое младших братьев вернулись, вооруженные вилами и дрекольем, бедная девушка истекла кровью, отяжеленный нетопырь же улетел, едва не задев плетень».

Возможно, Бирюков и приврал — с легкой руки доктора Полидори сочинять истории про вампиров стало повальной модой среди третьестепенных литераторов. Но самый факт существования снежного нетопыря подтверждает поэт много более известный, поэт-реалист, человек трезвейшего ума, Иван Саввич Никитин:

«На праздниках, мой дорогой друг, Никифор Иванович, выбрался я таки за город, в дом любезного Михайлова. Гостевал два дня и, помимо того, что имел удовольствие отдохнуть от коммерции, видел диковинку, снежного нетопыря, о котором прежде не раз слышал, но считал досужею выдумкой. Хозяин затеял катание в санях при луне. Делать нечего, пришлось согласиться, хотя грудь и не дает о себе забыть. Только проехали три версты, как завьюжило не на шутку. Михайлов велел поворачивать, и тут кучер указал нам на летящее над полем белое пятно. За расстоянием, а было меж нами с четверть версты, разглядел я немногое, но крылья наверное были не птичьи, а перепончатые, наподобие летучей мыши. После Михайлов сказал, что это и есть снежный нетопырь, которого изредка видят в суровые зимы. А для меня, друг мой, эта зима сурова...» (из письма И.С.Никитина Н.И. Ветрову от 12 января 1861 г.).

Принц Александр Петрович Ольденбургский, замок которого отстоял от Новоживотинного едва на пятнадцать верст, а от Грязного и всего на семь, весьма интересовался нетопырем и даже объявил крупную награду тому, кто доставит нетопыря невредимым, но награда осталась невостребованной.

Затем долгое время о нетопыре вестей не было. Новоживотинное превратилось в «вымирающую деревню», о которой опубликовал знаменитое исследование член государственной думы Шингарев. В труде М.И.Зуева «Песни, сказания пословицы и поверья крестьян Черноземья» (Воронеж, 1926 г.) о снежном нетопыре упоминается, как о полузабытом предании. В 1942 году деревне Богданово видели «диверсанта в белой форме с крыльями-парашютом», но был ли то нетопырь, сказать трудно.

В конце девяностых годов прошлого века, когда в Рамонском районе началось бурное строительство загородных особнячков, в том числе и на территории Новоживотинного, вновь появились сообщение о встречах с гигантским белым нетопырем.

16 декабря 1998 года во время снегопада сторож Николай А. видел, что на дом известного предпринимателя, вернее, на спутниковую антенну уселась белая большая летучая мышь и попыталась эту антенну отодрать. Сторож сначала свистел, затем выстрелил в воздух, но летучая мышь лишь удвоила свои усилия. Тогда Николай выстрелил в нее смесью перца и соли, но промахнулся. Летучая мышь, оставив антенну, слетела прямо на сторожа и когтями серьезно повредила лицо. По поводу ранений глаз он был оперирован в областной офтальмологической клинике.

29 декабря того же года с балкона особняка криминального авторитета Б. был утащен поросенок (декабрь в тот год был морозным и провизию к Новому Году хранили на балконе, поскольку в холодильнике из-за перебоев с электричеством она могла испортиться). Охранник клялся, что стащила его огромная белая летучая мышь.

Объяснений явлению, как всегда, несколько. Вышеупомянутый орнитолог Северцов считал, что за снежного нетопыря принимали мигрирующий вид полярной совы, откочевывающий в особо суровые зимы в пределы Воронежской губернии. Что же до саженных крыльев, то известно, что в пургу определить истинные размеры трудно, да и у страха глаза велики.

Другое объяснение — за нетопыря принимали сорванное ветром белье, которое вывешивали сушиться на морозе. Третье традиционно отсылает к белой горячке. Наиболее замысловатым представляется объяснение четвертое, которое предложил писатель-фантаст Алексей Васильев. Оно касается не только снежного нетопыря, но и прочих «невиданных зверей», сообщения о которых постоянно появляются в печати. С точки зрения современной биологии, действительно, невозможно существование вида, состоящего всего из нескольких особей. Но что, если особи эти единичны в силу того, что ареал их распространения вовсе не планета Земля? А Земля — всего лишь пустырь, на который их выпускают порезвиться хозяева. Выпустят на какое-то время, а потом заберут домашних любимцев назад, будь это снежные нетопыри, бирмингемские пумы или даже плезиозавры озера Лох-Несс.

Озёрный кракен

Когда Валентин Б., совладелец частного магазина «Елена» обнаружил в прицепе «Нивы» лишний ящик, то решил — повезло. Грузчик на хладокомбинате просчитался, переложил спьяну. Не удивительно, в цехах мороз, греются грузчики с утра до ночи, он и сам, как водится, четвертинку самогонки поставил, иначе промурыжат, залежалое подсунут. А так — свеженькая, только из рефрижератора рыба путассу. Любимая рыба в деревне. Потому что дешевая и вкусная — пока свежая.

Лишний ящик в двадцать пять кило был явно не путассу. Написано не по-русски, да еще красным маркером добавлено — «НС».

Он топориком отодрал край. Похоже, кальмары. По городской цене они в магазине никогда не пойдут, но если сделать скидку...

Путассу, как он и ожидал, разошлась за вечер. Надо бы и больше брать, да опасно — в селе электричество может пропасть в любой момент.

Оно ночью и пропало. Отключили село в назидание обществу за чьи-то долги. Наутро, открыв морозильную камеру, он понял, что никакого везения нет — от ящика с кальмарами несло падалью, несло омерзительно, тошнотворно.

Жена велела «довесок» немедленно выкинуть, и не на местную помойку, чтобы не было разговоров, будто они гнильем и тухлятиной торгуют. Пусть подальше в лес увезет, или на свалку.

Валентин согласился. Отворачиваясь, стараясь носом не дышать, завернул ящик в черный полиэтиленовый мешок, положил в люльку «Урала» и поехал в лес.

Раз прибыли большой не получилось, решил он получить прибыль маленькую. По Карнеги: из лимона сделать лимонад. Доехал до Рачьего озера и сбросил неудавшихся кальмаров в него.

Как следовало из названия, водились в озере раки. Сам Валентин ими брезговал — знал, что они, раки, едят. В основном падаль. А раз так — кальмары им придутся по вкусу. Потом наловить из прикормленного места ведра три-четыре и в город отвести, к знакомому перекупщику. Все деньги.

На третью ночь он отправился за раками. С лодки расставил рачевни с приманкой. Рачевня — это такая специальная сеть. А приманка — опять же падаль (годятся и сосиски «молодежные», особенно если сутки не работал холодильник).

Поутру все рачевни оказались пустыми. Видно, не пошла ракам впрок кальмарятина. Или просто Луна не в той фазе (Валентин читал, что раки хорошо ловятся в новолуние, а в первую четверть, как сейчас, в рачевню не идут).

В магазине он слышал, как местные пацаны давеча весь день на Рачьем рыбачили (помимо раков там водились караси), и тоже пустыми ушли.

На следующее утро наведались гости незваные — двое, не сколько злые, сколько опасные. Опасность Валентин чуял не за версту — за три. Приехали на «Уазике», камуфляжной окраски и с заляпанными грязью номерами (а сушь месяц как стоит). Спросили прямо, не положили ли ему случайно чужой груз на хладокомбинате, ящик, помеченный «НС».

Он нутром почувствовал, что врать нельзя. Но и говорить всей правды — тоже.

Был, говорит, ящичек. Наверно, грузчики нарочно подложили, чтобы самим на свалку не везти. Потому как в ящике оказалась страшная тухлятина. Что он с тем ящиком сделал? Да на свалку отвез, Показать? Пожалуйста!

Он показал дорогу к свалке. Свалка была одна на четыре села. Всю дрянь, что каждодневно порождал современный образ жизни, везли в овраг и сбрасывали вниз, надеясь, что будущие поколения все это как-нибудь разгребут.

Сейчас над свалкой стоял дым, накануне что-то жгли, и кружила стая ворон.

— Что ж, — сказал один из незваных гостей, посмотрев на ворон. — В конце концов, могло быть и хуже.

— Гораздо хуже, — подтвердил второй.

Они отвезли Валентина назад в магазин, где и распрощались, посоветовав впредь незнакомых ящиков не прихватывать. Посоветовали вежливо, но — как приморозило сердце.

Три дня спустя у соседки пропала коза. Нравы в Пунино (деревня звалась Пунино) были патриархальные, до района пятнадцать верст плохой дороги, до города втрое, чужим хулиганить далеко, а своих озорников знали наперечет, и потому живность оставляли пасти без опаски, разве привязывали на длинный ремень, чтобы не убегала. Коза как раз паслась на берегу Рачьего озера, и после себя не оставила ни рожек, ни ножек — один оборванный ремень.

Судачили о том много (магазин «Елена» был в селе чем-то вроде клуба, настоящий клуб давно обветшал и завалился), решили — военные балуют. В шести верстах поселилась какая-то вроде выведенная с Кавказа часть.

— Им там, небось, нечего есть, по телевизору говорят, плохо в армии, бедуют, вот и охотятся, — сказал местный политолог.

С питанием в части, действительно, были временные проблемы, но к пропаже козы военные не имели отношения. Часть была крепкая, дисциплинированная, на особом счету.

Офицеры вызвались половить рыбы — и развлечение, и добавка к надоевшей каше. Поскольку удочкой на часть не наловишь, а сетей уставом не предусмотрено, ловить решили на гранаты.

О том, что Рачье озеро опустело, военные не знали (видно, с разведкой в армии действительно не очень хорошо). Шесть офицеров и столько же рядовых двинулись в поход за рыбой на заре. У самого Рачьего озера они заметили странное, непонятное движение — какая-то студенистая масса выползала из озера. В свете восходящего солнца казалась она розовою, но пахла, словно желто-зеленая, гнилью и мертвечиной. Выползала она не просто так — на берегу стояла палатка, городские туристы решили отведать раков на природе. Судя по истошным крикам, кого-то этот студень уже поглотил.

И солдаты и офицеры на рыбалку шли вооруженными. Время такое, что военному человеку без оружия нельзя. По команде капитана Никитина они открыли огонь на поражение. Но студенистому чудищу пули, казалось, не причиняют никакого вреда, лишь лиловые вспышки пробегали по поверхности. А стрелявшие один за другим падали без признаков жизни (позднее на вскрытии у всех обнаружены обширные, не совместимые с жизнью кровоизлияния в стволовую зону мозга). Тогда в ход пошли гранаты. Взрывы чудищу явно не понравились — разодранное в клочья оно уползло назад в озеро.

Капитан по рации связался с частью. Вскоре озеро и прилегающий лесок окружили войска, в небе залетали вертолеты, слышны были глухие взрывы (знаток из Пунино, служивший в пятидесятые годы в ВМФ, утверждал, что это глубинные бомбы), при западном ветре пахло едкой химией.

В газетах и по телевидению сообщили о двух дезертирах, бежавших с оружием из части. Мало того, они прихватили с собою контейнер с радиоактивным изотопом стронций-девяносто. При задержании дезертиры оказали самое отчаянное сопротивление и сумели, отстреливаясь, убить девять человек, в том числе троих гражданских. Помимо прочего, гранатою они подорвали контейнер, и часть изотопа попала в озеро, а часть рассеялась в прибрежном леске.

Необходимые меры были приняты, дезертиры уничтожены, озеро обеззаражено, но и оно, и прилегающий лес закрыты для посторонних на несколько лет.

Теперь деревенские часто встречают военных, патрулирующих закрытую зону, но никаких претензий к ним нет. Само Пунино решено переселить, и солдаты оказывают отъезжающим самую активную безвозмездную помощь — транспортом, погрузкою вещей, да и просто участливым словом, что всего дороже.

Саблезубый выползень

Существует предположение, что многие эпидемии вызываются вирусами, попавшими на Землю из Космоса. Но вполне вероятен занос организмов и более крупных, чем вирус. Порой слишком крупных.

Когда майским утром две тысячи второго года за деревенькой Нижние Чирки Воронежской области упало некое тело, пенсионер Ефим Степанович Конюхов с женою Марией Никаноровной сажали на десяти сотках огорода картошку «под лопату». Позже Мария Никаноровна говорила, что видела, как над ними пролетел светящийся шар с огненным хвостом, но сразу мужу ничего не сказала — работы много, силы не те, некогда разговоры разговаривать.

Ефим Степанович почувствовал, как дрогнула под ногами земля, затем донесся низкий гул, прокатился над деревенькою и, отразясь от Буденновского Леса, вернулся назад.

Он тоже промолчал и продолжал работать — хотелось показать и жене, и себе, что есть еще порох в пороховницах и посадить-таки картошку к вечеру. Лишь ближе к ночи, распив честно заслуженную «полевую чекушку» (в бутылочке, впрочем, была не водка, а картофельный самогон), супруги обменялись впечатлением о том, что шумело за деревней. Жена считала, что это какая-нибудь ракета с дальнего полигона с дороги сбилась, хорошо, пронесло мимо, муж же, светящегося шара не видевший, утверждал, что браконьеры из Верхних Чирков вытапливали взрывчатку из снаряда, взрывчатка и рванула.

Спустя четыре дня сосед Конюховых Архипов обнаружил в Васильковом поле воронку овальной формы. Размером та воронка шесть метров на четыре, а глубиною около полутора. На дне плескалась мутная вода, от которой тянуло аммиаком, да так, что Архипов потом долго не мог прокашляться, а глаза пришлось три дня промывать спитым чаем.

Деревенские решили, что воронка образовалась от падения с неба ракеты или авиационной бомбы, но докладывать о случае никому не стали, зная, что прока никакого не будет. Скажут, что взорвалась аммиачная селитра, или вовсе не ответят. Никого не убило? Ничего не порушило? Тогда о чем разговор?

Да и идти к телефону за восемь верст, в Верхние Чирки никому не хотелось.

Спустя неделю запах аммиака почти выветрился, и Архипов спустился в высохшую к тому времени воронку. Он и сам не знал, что хотел найти, остатки ракеты или «что-нибудь метеоритное» — Архипов любил перечитывать старые, советских времен, научно-популярные журналы. Все равно не нашел ничего.

Ближе к осени, в середине августа, все нижнечирковские собаки вдруг принялись ночами напролет изводить хозяев лаем. Угомонить их пытались и лаской, и таской, но псы лишь жались к ногам и просились в избы. Двадцать седьмого августа начался собачий исход — сначала сбежали те, кто болтался без привязи, а спустя два дня и остальные собаки, оборвав кто веревку, кто цепь (настоящих цепей не было, так, хлам), покинули деревню. Покой после шумных ночей показался благодатью, но вслед за тишиной пришло недоумение — что могло напугать собак?

Первого сентября не привезли хлеб. Фургончик с хлебом и немудреными продуктами обыкновенно приезжал из Верхних Чирков два раза в неделю, но случались и перебои, потому три дня нижнечирковцы терпели, а на четвертый послали Архипова к верхним.

В сельпо объяснили, что лошадь наотрез отказалась идти в деревню, продавец и уговаривал ее, и стегал — ни в какую, только ржала пронзительно. А другого транспорта, кроме гужевого, у магазина нет.

Выручил частник, который подрядился на «Уазике» доставить продукты в Нижние Чирки, но по цене коммерческой, высокой.

С невеселыми новостями возвращался Архипов домой. Тишина поражала — над полем не было ни одной птицы. Поле не засевали четыре года, и дичь жила почти заповедно, появились перепелки, поговаривали о рябчиках, да и зайцы нет-нет, а и перебегали стежку, сейчас же даже полевых воробьев не сыщешь.

Краем глаза Архипов заметил какое-то шевеление, но идти, смотреть, что там за зверушка в бурьяне сидит, не хотелось совершенно. Да и поздно — солнце уже село и сумерки густели на глазах.

Девятого сентября у Лазутиных кто-то забрался в сарай, где стояла корова. Услышав отчаянное мычание, старик с вилами в одной руке и фонарем в другой бросился выручать кормилицу. Среди своих лихих людей не было, но вдруг верхнечирковские нагрянули, они, верхнечирковские, воры известные.

Дверь сарая была заперта. Старик отомкнул замок, выставив вилы, шагнул внутрь. Никого, ни человека, ни зверя. Только показалось ему, что с другого бока коровы что-то упало на землю, тяжелое, сырое. Он обошел Пеструшку. В соломе что-то шевельнулось, но когда он посветил фонарем, увидел лишь погружающийся в землю «хвост змеи» — по крайней мере, к утру он уверил себя, что это была змея.

Деревенские в змею не верили, но раны на шее коровы ничем объяснить не могли. Раны над яремною веной, глубокие, кровоточащие, были фактом. Кто мог оставить их? Кто-то заикнулся о ласке, но сам же и осекся. Волк? Лет сорок в районе волков не было, и потому никто не помнил, какие раны оставляют волчьи клыки. Да и как мог волк пробраться в сарай? Крыша цела, подкопа не видно.

Коров в деревне было четыре, ко всем заботам владельцам добавилась новая — как уберечь скотину от неведомого кровососа. Да ведь и свиньи были в хозяйствах, и куры — все нужно устеречь. От кого, вот что было самое непонятное. Бабы сходили к знахарке, десять верст в один конец, но совет получили невразумительный — весною-де нужно опахать деревню. Весна, она когда еще придет.

Хозяева, кто как мог, укрепили сарайчики, заправили лампы керосином, наточили вилы и стали ждать. Архипов, как бывший охотник, вооружился двустволкой и стал ходить вокруг села — собственной живности не держал и потому хлопотал за общество.

Но хождение днем пользы не приносило, а ночью в темь что ж увидишь?

И он решил сделать засаду.

Богаче других жили Конюховы — кроме коровы у них был кабанчик, коза и шесть кур. Архипов сговорился с Ефимом Степановичем сторожить скотину на пару: если незваный кровосос явится, то, по крайней мере, двадцать пять процентов за то, что явится он к Конюховым, а с учетом кабанчика и козы шанс этот возрастал еще более.

Чутье охотника не подвело! Ночью в хлеву у Конюховых начался форменный переполох. Когда Архипов, опередив хозяина, вбежал в хлев, то поначалу не поверил глазам — на шее у коровы примостился огромный червь. Кольчатое красное туловище казалось огромным, с метр длиной, а толщиною в пядь. Червь разбухал на глазах — верно, не просто висел, а сосал кровь.

Стрелять Архипов не решился — наверняка бы положил и корову. Помог Ефим Степанович — вилами подцепил выползня. Тот оторвался от коровьей шеи, свернулся в кольцо. Видно было, что у него клыки — большие, с палец! Не дожидаясь, покуда червь прыгнет на него, Архипов выстрелил. Дробь разорвала червя пополам — но каждая половинка стала стремительно погружаться в землю!

Вилами Ефим Степанович подцепил одну половинку, а другую, с клыками, продольным выстрелом из второго ствола измочалил Архипов.

Керосиновый фонарь, поставленный Конюховым на землю, от неловкого движения опрокинулся, и солома, которой был устелен пол, загорелась, а за нею и весь хлев. Живность успели вывести, но остатки червя сгорели в огне.

Архипов считает, что саблезубый выползень — или его личинка — был занесен упавшим в окрестностях деревни ледяным метеоритом. Поначалу выползень питался мелкими полевыми грызунами, а, войдя в силу, перешел на животных покрупнее. Только по счастливой случайности его жертвой не стали люди.

И еще Архипов очень надеется, что выползень был единственным...

Дыхание дракона

Первой пропала овечка Звездочка. Когда к вечеру баба Аня пошла за нею к трем березкам, что растут на лугу, овечки не оказалось ни у деревьев, ни в зарослях бурьяна, этим летом разросшегося необыкновенно буйно, ни в мелком овраге.

Баба Аня обошла окрестности, расспросила всех от мала до велика. Звездочку не видели, лишь пятилетняя Таня, дочка фельдшерицы, сказала, что овечку, наверное, забрало темное облачко, поднимающееся из оврага. С отчаяния баба Аня даже пошла смотреть на облачко, но, конечно, ничего не увидела, одну лишь дыру, черную, непроглядную, невесть когда пробившую дно оврага. Но в дыру овечка попасть никак не могла, разве только ножка. С досады баба Аня побросала в дыру комья земли, но напрасно — сколько уж раз пытались ее засыпать то ребятня, то Антон-пастух, деревенский блаженный, но всегда, спустя день-два, в крайнем случае, через неделю дыра появлялась вновь. Дождем, что ли, размывало, или еще по какой причине.

Баба Аня съездила в район. В райотделе милиции ее долго уговаривали забрать заявление, у них семь убийств нераскрытых, десять без вести пропавших за год, а еще кражи и прочие правонарушения, и потому заниматься деревенской ерундой совершенно некому. Но баба Аня заявление оставила и пообещала, если что, написать прокурору.

Вряд ли кого она обещанием напугала, милицейские в тот раз в деревне не появились, дознания не вели.

Неделю спустя не вернулся домой Колька, внук Пелагии Самохиной, отданный бабушке на лето городскими родителями. Мальчишка, даже семилетний, не овечка, из района приехала милиция. Узнали, что Колька вместе с тремя другими ребятишками играл у оврага в «терминаторов». Все время он был на виду, но вдруг пропал. Ребята решили, что он просто ушел домой. Лишь к обеду баба Пелагия спохватилась внука.

Милицейские интересовались, не видел ли кто незнакомого мужчину, полного, лет сорока, на правом предплечье татуировка — якорь и змея. Особенно дотошно расспрашивали детей, но и они никаких незнакомцев, обещавших покатать на машине и угостить конфетами, не видели. Да и как незнакомцу подступиться к Ветрячкам (так зовется деревня) незаметно, если на пять верст окрест ни леса, ни рощи, сплошные поля. И пешего, и машину с юра видит каждый. Девочка Таня опять говорила про темное облачко из оврага, но узнав, что девочка в тот день никуда со своего двора не уходила, интереса к ее словам не проявили.

Допросив двух ветрячковских мужичков, имевших некогда судимость, милицейские уехали в район.

Деревенского блаженного Антона хватились на следующее утро. Он, исправно пасший частных коров уже тридцать с лишним лет, вдруг не вышел на службу. Пошли к нему в избу, где Антон после смерти матери жил под присмотром мира. В избе никого.

В милиции поначалу сказали, что заявление о пропаже совершеннолетних принимаются после трех дней. Может, пастух решил отдохнуть. Тридцать лет без выходных — шутка ли. Но затем кто-то решил, что пастух и есть причина пропажи мальчишки.

На этот раз приехали с собакой, большой, свирепой овчаркой. Собака уверенно взяла след от избы пастуха и прямехонько потянула к овражку. Милицейские довольно переглядывались — угадали. Миновав березки, собака начала спускаться в овраг — и вдруг остановилась, уперлась лапами в землю и дальше идти отказалась. Крупная дрожь била ее, она скулила, словно и не овчарка, а безродный щенок.

Уже без собаки обследовали овраг, но ничего не нашли. Постояли у дыры, гадая, откуда взялась, но мысль, что в ней может пропасть мальчишка, не говоря о взрослом пастухе, казалась нелепой.

Наказали смотреть повнимательнее, еще раз напомнили о незнакомце с татуировкой, с тем и уехали.

Спустя два часа завиделась новая машина. То был Колькин отец, Владимир Некипелов, муж дочки Пелагии Самохиной, Валентины. Сама Валентина отдыхала где-то в Австралии. Владимир Некипелов, в прошлом кандидат физико-математических наук, уже десять лет как ушел из «ящика» и открыл собственное дело. Поначалу торговал компьютерами, а сейчас в городе у него три магазина, ресторан и парк такси. Богатый, а скромный, машина простая, «Нива».

Некипелов спокойно, без криков и ругани, расспросил тещу, поговорил с деревенскими и уехал назад, пообещав вернуться.

В районе он посетил милицию и прокуратуру, а потом побывал уже в прокуратуре областной. Захватил в городе необходимые вещи и обернулся в Ветрячки до полуночи.

Наутро Некипелов ходил по деревне, говорил с каждым — что думают о случившимся. Не обошел и малышей, те хоть и ростом невелики, а глазастые.

Оказалось, что он и награду объявил, сто тысяч рублей. Люди, конечно, засуетились. Каждый лопух обошли кругом трижды. Сто тысяч — большие деньги. Весь район превратился в следопытов. Вдруг что и найдется?

Нашлось в другой деревне, Лопатках. В отдаленной посадке обнаружили полузакопанный труп пятиклассницы, пропавшей весною, но утверждать, что здесь прямая связь с исчезновением Кольки, милиция не бралась. Некипелов же расспрашивал Таню насчет темного облачка. Таня сказала, что несколько раз днем видела, как облачко выползало из оврага, а один раз проглотило курчонка. Она думает, что это дыхание дракона, спящего под землей. С тех пор она там не гуляет. Боится. Нет, облако не черное, а гораздо темнее. С корову, только без ног.

Некипелов девочке поверил. Во время работы в «ящике» всякого насмотрелся.

Дыру он обследовал с помощью зонда-телекамеры, что используют спасатели — он и одолжил ее у приятеля из МЧС. Ход, не более блюдца в диаметре, шел сначала вертикально вниз, а через три метра поворачивался под углом в сорок пять градусов к югу. Дна зонд, а был он восьмиметровый, не достиг. Собрав снаряжение, Некипелов вернулся в деревеньку. У Дорониных купил петушка, принес назад в овраг, привязал за лапку к колышку и стал ждать. Наверное, он смотрелся нелепо — с двустволкой наперевес, смотрящий средь бела дня в прибор ночного видения, но Некипелова мало интересовало чужое мнение, иначе он бы не стал тем, кем стал.

К полудню петушок забился, захлопал крыльями, пытаясь сорваться с привязи. Воздух над дырою слегка дрожал, это часто бывает в жару, но в прибор ночного видения ясно различалось амебообразное облачко. Поднявшись над дырою, оно поползло в сторону несчастного петушка. Секунда, другая, и петушок оцепенел. Оцепенел — и стал исчезать прямо на глазах!

Некипелов выстрелил дуплетом. Серебряный припой, используемый, как дробь, завяз в пустоте, ни одна дробинка не пролетела сквозь невидимую цель.

Словно вздохнул дракон — низко, тяжело, волна смрада прокатилась по оврагу. В прибор видно было, как облако ползло к дыре — рывками, теряя горячие, яркие капли. Некипелов перезарядил ружье, но облако успело скользнуть в дыру. Когда он подбежал к ней, намереваясь выстрелить вслед, было поздно. Дыра сомкнулась, словно и не было ее никогда.

У колышка объявился петушок — мертвый, опаленный, местами обугленный. От него до места исчезновения облачка Некипелов подобрал две дюжины шариков, очень напоминавших обсидиан.

Ни Кольки, ни пастуха отыскать так и не удалось.

В соседнем районе с поличным был задержан маньяк-педофил, но на время ветрячковских исчезновений у него оказалось неопровержимое алиби.

Дыра в овраге пока не появлялась...

Солнечный зверь

Летом 2002 года в Каракумах совместная российско-туркменская медико-биологическая экспедиция «Протуберанец» проводила исследования в пустыне Каракумы. Целью экспедиции было выяснение особенностей воздействия сухого жаркого климата на организм человека и определение оптимального поведения в условиях пустыни. Исследования имели не только академическое, но и практическое значение — большая часть территории Туркмении является пустыней. Работникам добывающих отраслей, геологам, военным приходится проводить многие дни под палящим солнцем при температуре сорок-сорок пять градусов, а порой и большей. Повышение трудоспособности при данных условиях обещает значительную экономическую выгоду.

Поначалу в пески отправились восемь человек, но спустя две недели их осталось трое — состояние других ухудшилось настолько, что они прекратили эксперимент.

Муса Исламбеков, Иван Федоров и Борис Ковтун ежедневно проходили по пустыне около пяти часов, передвигаясь в окрестностях базового лагеря, располагавшегося в шестидесяти километрах к юго-западу от селения Саят, на границе Репетекского заповедника. Ходьба выполняла функцию полезной физической нагрузки, которой подвергаются военнослужащие или геологи. С собою брали компас, радиотелефон, запас подсоленой воды и автоматы Калашникова — в пустыне сейчас тоже небезопасно. Муса Исламбеков, родственник высокопоставленного туркменского чиновника, обеспечил экспедицию оружием, связью и договорился, что при необходимости их поддержит воинская часть, дислоцированная неподалеку.

В ночь на 16 июля 2003 года участники экспедиции видели, как к югу от них по небу перемещался светящийся диск угловым размером около десяти минут (треть диаметра Луны), который вскоре исчез за барханами. Перемещение совершалось бесшумно, но, спустя несколько минут после того, как диск исчез из виду, до них донесся низкий, на грани слышимого, гул, напоминающий отдаленный раскат грома.

Определив азимут, они договорились назавтра пойти и посмотреть, что, собственно, это было: вдруг в пустыне потерпел аварию вертолет — или, что более подходило наблюдаемому, воздушный шар.

Вышли поутру. Первые три часа пути не привели ни к чему неожиданному, и они собрались повернуть назад. В последний момент с вершины очередного бархана Иван Федоров увидел впереди блестящую поверхность, поразительно напоминавшую небольшое озерцо.

Миражи, оптические явления, обусловленные искривлением лучей в неравномерно нагретых слоях воздуха, уже встречались исследователям, но сейчас мираж — если это был мираж — выглядел несколько иначе: очень четкие границы, недвижность и особенный, угольный оттенок поверхности заставил подойти ближе.

Озерце не удалилось — и вскоре они стояли в тридцати метрах от черной, маслянисто поблескивающей поверхности. Они убедились, что это не мираж. Но и не озеро, поскольку рельеф поверхности был неровным, повторял структуру песков. Более всего это было похоже на пленку, черную полимерную пленку, разостланную на песке, округлой формы размером двадцать — двадцать пять метров.

От Пятна — согласились пока называть образование Пятном — доносился запах озона, резкий, интенсивный, и через несколько минут у всех троих начала кружиться голова. Возможно, она еще кружилась и потому, что на солнце температура поднялась до пятидесяти пяти градусов, а тени не было вовсе — кроме той, что давали зонтики, хорошо забытое, но оказавшееся эффективным средство от гиперинсоляции.

Иван Федоров хотел приблизиться к Пятну вплотную, но не дойдя десяти шагов едва не потерял сознание, выронил автомат и с трудом сумел ползком вернуться к товарищам.

Те, подбежав навстречу, отвели Федорова подальше, устроили привал под тентом из особой, отражающей солнечные лучи ткани: Федоров был не в состоянии продолжать путь.

Под защитой тента состояние Федорова улучшилось, и он смог рассказать о случившемся: по мере приближения к Пятну он чувствовал, будто воздух вокруг сгущается и каждое движение требует все больше и больше усилий. Наконец, он словно бы прорвал пелену и шагнул свободно, но тут же все тело потрясла судорога, будто от сильного удара электрического разряда — а, возможно, это и был электрический разряд. В пользу электрической природы феномена говорило и то, что никак не удавалось связаться по радиотелефону ни с военной частью, ни с Саятами, где жили представители клана Исламбековых.

Обсудив происшествие, они пришли к выводу, что удар все же был тепловым, но за автоматом идти сочли лучше после заката, когда зной спадет. Отсюда, издали, Пятно из-под тента видно не было, но участники экспедиции предположили, что оно может представлять собою либо полимерную пленку, либо некое химическое вещество, возможно, сброшенное вчера из пролетавшего над пустыней объекта. Ядовитое вещество, и испарения его токсичны, потому и почувствовал Федотов недомогание. После захода солнца температура упадет, испарение вещества снизится, и тогда с меньшей опасностью можно будет подойти ближе и забрать оружие.

Время от времени со стороны Пятна до них доносились странные, непонятные звуки — так ветер шумит в кронах деревьев. Ковтун выходил из-под тента, смотрел издали, но причину звука, шедшего, несомненно, от Пятна, установить не мог, а ближе подходить не собирался, зная, что пустыня не терпит легкомыслия. Одного пострадавшего для них более, чем достаточно, второй сделал бы положение критическим.

Сразу после захода солнца температура стремительно снизилась, но они выждали около получаса, собирая тент и готовясь к обратному пути. Поднявшийся легкий ветер должен был разогнать испарения — если таковые имелись.

Когда отпущенный срок прошел, Ковтун отправился к брошенному оружию. И, как и Федотов, в пятнадцати шагах от Пятна он почувствовал необъяснимое сопротивление движению. Четыре, пять шагов — и препоны исчезли, он поспешно наклонился к автомату, поднял его и осмотрел Пятно. Смущала поверхность Пятна — по ней пробегали фиолетовые огоньки, вспыхивающие и исчезающие с едва слышным треском. Поначалу равномерно рассеянные по всему Пятну, они сбегались к тому краю, у которого стоял Ковтун. Тот поспешил отойти, памятуя об электрическом разряде, который поразил Федорова. Уже отойдя на двадцать пять шагов, он оглянулся.

Пятно меняло форму! Сейчас оно более всего походило на выпустившую псевдоподию амебу, амебу, тянувшуюся вслед за человеком. Неконтролируемый, безотчетный страх вынудил его обстрелять Пятно из автомата, но никакого видимого урона пули не нанесли.

Присоединясь к товарищам, Ковтун едва успел описать случившееся, но тут они заметили: Пятно перемещается по направлению к ним.

Решили отойти на безопасное расстояние, но скорость передвижения Пятна мало в чем уступала скорости исследователей: из-за чувствовавшего слабость Федотова шли они весьма медленно.

Дело усугублялось тем, что компас вышел из строя и упорно показывал не на север, а на приближающееся Пятно. Пришлось ориентироваться по звездам.

Через час пути Федотов стал выбиваться из сил. Товарищи с самого начала обратного пути освободили его от груза, но это помогло лишь на короткое время. Спешно допив остатки воды, избавились от лишних вещей, за исключением оружия и радиотелефона. Стало легче, Исламбеков и Ковтун смогли поддерживать Федорова. Но Пятно во время вынужденной остановки успело приблизиться почти вплотную.

Какое-то время они смогли идти быстрее, но потом силы вновь покинули Федорова. Чувствуя, что задерживает товарищей, Федоров попросил оставить его, поскольку, как заявил, Пятно не причинит никакого вреда, но продолжение движения наверняка убьет. Два, три часа отдыха нужны ему жизненно. Дайте ему автомат на всякий случай, и идите в лагерь, до которого уже недалеко. А он переведет дух, и заодно понаблюдает за этим странным Пятном.

Бросать товарища не хотелось, но состояние Федорова действительно не позволяло тому продолжить путь. До лагеря же оставалось около часа быстрой ходьбы — и три, если не больше, медленной. В лагере находился стационарный радиопередатчик, с помощью которого можно было вызвать вертолет из военной части для эвакуации Федорова.

Решать приходилось немедленно — Пятно наползало. Еще раз предложив Федорову продолжить путь и получив решительный отказ, Исламбеков и Ковтун поспешили в лагерь. Бархан скрыл Федорова и Пятно, никаких криков и выстрелов оттуда не доносилось.

Почти бегом они достигли лагеря, связались по радио с базой. Вертолет обещали выслать сразу после восхода солнца, до которого оставалось около трех часов.

Спустя час они заметили на гребне бархана фиолетовые огоньки. Пятно оказалось совсем рядом. Но сейчас оно ползло явно медленнее. Когда Пятно целиком перевалило через бархан, было ясно: размеры его увеличились едва ли не вдвое против прежнего, оно отяжелело, но неуклонно стремилось к людям. С какой целью? Следовало предположить худшее — Пятно является неизвестной формой жизни, но хищной формой.

Они опять попытались обстрелять Пятно, но, кроме увеличения количества фиолетовых огоньков, иных последствий не заметили. Тянуло озоном, накатывала слабость, тошнота, любое движение давалось с большим трудом, временами приступы парализующего страха охватывали обоих.

Когда страх на мгновение отступил, Исламбеков решился на эксперимент — откупорив пластиковую бутылку с водой, он бросил ее в центр Пятна. Вода произвела эффект кислоты: образовалась проплешина около квадратного метра, а там, где вода в полете выливалась из горлышка, Пятно рассекло почти надвое. Пятно преобразовало форму так, чтобы обойти участок, смоченный водой. Тогда Исламбеков и Ковтун бросили еще по одной бутылке.

Пятно поползло обратно и скрылось за барханом, но оба исследователя полностью обессилили и лежали у палаток до самого восхода солнца.

Когда прилетел вертолет, Исламбекова и Ковтуна подобрали в полубессознательном состоянии. По пути на базу вертолетчики сделали несколько кругов в надежде обнаружить Федорова, но тот исчез.

Около двух недель Исламбеков и Ковтун провели в военном госпитале, восстанавливаясь после пустыни. За это время с вертолета неоднократно обследовали местность, указанную Исламбековым, однако ни таинственного Пятна, ни Федорова отыскать так и не удалось. По мнению военных медиков, участники экспедиции стали жертвой теплового удара, при этом расстроенное сознание нарисовало образ некоего Пятна. Федоров убежал в пустыню, где его замело песком, а остальным удалось спастись. Борис Ковтун сомневается — не могла одна галлюцинация пригрезиться обоим. Он считает, что туркменские военные, преследуя бандформирование, применили химическое оружие, возможно психомиметического типа. Очаг этот и был принят за Пятно, все же остальное, действительно, было галлюцинацией.

И, наконец, Муса Исламбеков уверен, что они повстречались с кремнийорганическим существом. Легенды о диковинных обитателях пустыни известны среди туркменского и других народов, и они не выдумка, не фантазия. В одной из легенд говорится о Песчаном Звере, который живет под песком, но днем показывается на поверхности и впитывает солнечные лучи. Приближаться к нему смертельно опасно, но Зверь (реально, скорее, грибоподобное существо) очень боится воды. Именно эта легенда и навела Мусу на мысль бросить бутылку с водой в Пятно, которое и есть Солнечный Зверь.

Жизнь вокруг нас

1

Учителем Николай Бредихин считал Тимирязева. Прочитанная в ранней юности «Жизнь растений» предопределила судьбу Бредихина — в 1910 году он поступил в московский университет, где преподавал Тимирязев. Академик на следующий год подал в отставку в знак протеста против ущемления прав студентов, но его идея о том, что жизнь на Земле есть результат солнечного света, прочно поселилась в голове Бредихина.

Почему только на Земле? Он считал, что и остальные планеты Солнечной системы также не безжизненны, но позднее Бредихина осенило — нельзя ограничиваться планетами! Жизнь может существовать в эфире, в межпланетном пространстве! Солнечных лучей там предостаточно. Вещественная, материальная основа? Известно, что в пространстве есть материя неживая, метеориты, они и служат основой для построения материи живой.

По мнению Бредихина, эфирные существа — растения эфемерны, плотность их в сотни, а, быть может и в тысячи раз меньше плотности воды. Формой они напоминают лист, идеальную ловушку для солнечных лучей, только еще тоньше: отсутствие ветра и сил тяготения позволяет избавиться от прочного каркаса. Размеры «листьев» могут быть от нескольких миллиметров до нескольких метров. Цвет предположительно черный — чтобы полнее поглощать падающие лучи. «Листья» дрейфуют по эллиптическим орбитам вокруг Солнца, активно размножаясь в перигелии и замирая в апогелии. Но, рассуждал дальше Бредихин, если в эфире существует флора, то непременно существует и фауна. Эфирные травоядные рыщут по межпланетным просторам в поисках пропитания, и потому уцелеть легче планктону, состоящему из мириадов микроскопических листиков, чем гигантским растениям. Впрочем, в эфире, как и на Земле, царит разнообразие, и травоядные представлены «инфузориями, кроликами, слонами». Но напрашивается следующее — если существуют травоядные, должны существовать и хищники! Они активно перемещаются в пространстве, преодолевают огромные расстояния, охотясь за травоядными существами.

Какая сила движет травоядных и хищников в пространстве? Давление света! Исследования профессора Лебедева доказали, что солнечный ветер столь же могуч, сколь и ветер обыкновенный, особенно на внутренних орбитах. Следовательно, и хищники, и травоядные должны иметь крылья-паруса, чтобы ловить в них потоки солнечного света. Также они используют притяжение планет для изменения орбит — сложив крылья и превратившись в обтекаемое для лучей тело, они, обогнув ту или иную планету, поворачивают назад, вспять, против ветра.

Еженощно в небе можно видеть падающие звезды, метеоры. Они бесследно сгорают в атмосфере. Считается, что это — небольшие камешки, неспособные из-за малых размеров достичь поверхности Земли. Но, возможно, это еще и трупы умерших небесных животных или растений?

В 1914 году Бредихин издал труд «Жизнь в эфире», в котором подробно изложил свои умозаключения.

Академическая общественность на труд отреагировала вяло. Быть может, виновато время — брошюра в сорок страниц вышла из типографии 15 (28) июля 1914 года, в день убийства австрийского эрцгерцога Франца-Фердинанда. Известен отзыв профессора Куртницкого, в котором он называет предположения Бредихина остроумной гипотезой, но не более того.

Бредихин погиб от голода в Петрограде 1918 года.

2

О гипотезе Бредихина вспомнили в конце пятидесятых годов, когда полеты в космос начали становиться реальностью. Не столкнется ли космический аппарат с блуждающим небесным существом?

При исследовании межзвездных пространств методами радиоастрономии и спектроскопии обнаружены скопления органической материи в так называемых «пылевых туманностях», что, несомненно, подтверждает возможность существования космической жизни в принципе.

Первые спутники летали свободно, не встречая помех, а первые космонавты, сколько не смотрели в иллюминаторы, никакого присутствия космической жизни не находили.

И неудивительно: разглядеть в космосе несущийся встречным курсом объект пусть даже метровой величины труднее, чем увидеть пролетающую в версте пулю. Другое дело, если бы объекты двигались по орбите космического корабля, но к чему гипотетическим существам кружить над Землею на низких орбитах? Если теория Бредихина верна, то плотность космических существ должна быть весьма и весьма небольшой, а при этом даже ничтожные остатки атмосферы будут тормозить полет. Эфемерность делает гипотетические существа невидимыми для локаторов.

Когда началась эпоха межпланетных полетов, стали происходить вещи довольно странные. Космонавты слышали некие стуки снаружи, порой перед иллюминаторами появлялись загадочные предметы, приборы неожиданно выходили из строя, отключались антенны, мутнели иллюминаторы и объективы.

Солнечные батареи, рассчитанные на годы, иссякали через месяцы, а то и через дни полета.

На съемных ловушках, установленных на внешней поверхности станции «Скайлэб», были обнаружены следы органики.

В ходе выполнения программы «Аполлон» зафиксировано двадцать шесть «серьезных проблем, вызванных воздействием неизвестных внешних факторов». Имеются сообщения, которые официальными лицами НАСА не подтверждаются, но и не опровергаются: во время лунной миссии «Аполлона — 11» остававшийся на селеноцентрической орбите астронавт Колинз наблюдал в иллюминатор как с ним сближался неопознанный летающий объект овоидной формы. Приблизившись на расстояние около тридцати футов овоид некоторое время сопровождал «Аполлон», после чего, совершив маневр расхождения, скрылся из виду. Вокруг овоида астронавт видел радужную пленку, которая могла быть теми самыми «солнечными крыльями», о которых писал Бредихин.

26 ноября 2003 года на космонавты на борту МКС услышали звук удара о внешнюю обшивку станции. Вскоре начало снижаться давление воздуха. Несколько недель понадобилось на установление причины — повреждения внешней изоляции иллюминатора.

9 февраля 2004 года от МКС отделился неопознанный летающий объект. Его заметил Фоул через иллюминатор модуля «Звезда». Объект размером около фута неторопливо удалился в глубины пространства.

Был это кусок изоляции, инородный предмет, по небрежности попавший в космос? Или же это проявили себя существа, предсказанные нашим соотечественником девяносто лет назад? В любом случае, прежде чем осуществлять пилотируемый полет на Марс, следует учесть и эту, казалось бы невероятную возможность — нападение на корабль «космических хищников».

Полуночное хождение монаха Поликарпа

Открытие Северного полюса американским гражданином Робертом Пири до сих пор ставится под сомнение — на самом ли деле дошел он до макушки Земли, или повернул на полпути?

Пири уготована участь Христофора Колумба. Общепризнанно — Колумб открыл Америку, но спустя века стало ясно — задолго до Колумба на берегах Нового Света высаживались викинги, Лейф Эриксон сотоварищи.

В 1889 году в одном из уголков Киево-Печерской лавры при проведения земляных работ нашли цисту — специальный сосуд-вместилище для рукописей, использовавшийся еще древними греками а, позднее, и славянами Приднестровья.

Цисту вскрыли, извлеченный свиток оказался в полной сохранности.

Церковные ученые приступили к чтению. Результаты явились совершенно неожиданные, и доступ к свитку, ранее крайне ограниченный, был вообще прекращен.

Лишь восемь лет спустя по протекции государя принц Александр Ольденбургский получил разрешение снять копию свитка.

Свиток написан «худым, недостойным и многогрешным рабом Божьим мнихом Поликарпом» и повествует о походе в Заполярье!

История эта сама по себе есть северная Одиссея.

После известного происшествия не Белоозере (описанного в Начальной летописи под 1071 г.), когда боярин великого князя Святослава Ян остановил бесчинства чудских волхвов, убивавших женщин по обвинению в «злой ворожбе», решено было послать отряд для обращения северных народов в христианство. Отряд, состоявший из восьми ратных людей и монаха Поликарпа пошел мимо Белоозера к северу. Но на них напала «воинственная чудь», и отряд разгромили, Поликарпа и трех уцелевших «ратных людей» взяли в полон и увели далее на север.

Монах описывает жизнь среди чуди как вполне терпимую — он и его спутники получали вдосталь пищи, их не обременяли непосильным трудом. Но волхвы постоянно утверждали, будто их боги сильнее бога христианского и призывали обратиться в языческую веру.

Поликарп крепился и требовал того же от «ратных людей».

Тогда пленных повели еще дальше к полуночи, пока не оказались они на берегу «великого моря-окияна».

Здесь они дождались скорой зимы. Не просто ждали — готовились к походу в капище бога тьмы, «Темного Властелина». После того, как лед сковал поверхность «моря-окияна», дюжина чудинцев повела Поликарпа и двух «ратных» людей (третий не выдержал искуса женщиной, отрекся от христианства и остался жить в поселении на берегу) по льду в полуночный край.

Подробно повествует Поликарп о перипетиях своего путешествия. Одели их в одежду теплую, сшитую из шкур животных, и стали они на вид «зверообразны и страшны». На ноги привязали «лапы черта», и потому смогли они ходить по снегу, не проваливаясь. Шли подолгу шагом скорым, едва поспевая за собаками, впряженными в волокуши, на которых находился груз — еда, запасные «лапы черта», оружие, а на отдельных волокушах — «ковчег нечистого» — особый ларец, к которому Поликарпу и другим христианам запрещено было прикасаться, смотреть же не возбранялось, наоборот, перед сном их сажали у «ковчега нечистого» набираться сил. Действительно, усталость отступала, и короткий сон полностью восстанавливал силы. За вечерней трапезой главный чудинский волхв рассказывал о подвигах, совершенных во славу Темного Властелина, и потом видения бесовских битв и свершений наполняли сны Поликарпа.

Пищу вкушали скоромную и даже нечистую — смесь мяса и жира от разных животных, больше плотоядных. Еще жевали «морскую траву», солоноватую сушеную массу, которая, по словам волхва, спасала от снежных лихоманок.

Вскоре солнце, и без того едва поднимавшееся над горизонтом, скрылось совсем. Наступила полярная ночь.

Она привела ратных людей в уныние, а Поликарпа в смущение. Неволею, но он участвовал в паломничестве к врагу человечества. Царство Тьмы окружало их. Волхв стал давать какую-то «подземную гриб-ягоду», от которой просветлялась тьма, а глаза видели далеко и ясно, а звездный свет над белой пустынею казался вдесятеро сильнее. Впрочем, тьмы как таковой, не было — подолгу светила луна, А в вышине, в небе то и дело появлялись сполохи, отблески приближающейся с каждым переходом Геенны Огненной. Было о чем подумать.

Лукавые мысли Поликарп изгонял молитвами, но поститься не получалось — к мукам голода тогда присоединялись муки холода, еда же спасала от мороза. К тому же путникам позволено послабление, а путнику, готовившему себя к битве с нечистым силы телесные нужны не менее, чем силы духовные.

Спустя луну от начала путешествия впереди показалась земля — вернее, скалистые острова.

Радость ратных людей оказалась преждевременной, то был не путь, а лишь половина пути.

На острове жили волхвы, удалившиеся от мира и посвятившие жизнь помощи Идущим К Темному Властелину. Суровая жизнь ничуть их не пугала, промышляли же они рыбою и морским зверем, которого били по мере надобности. Волхвы вели с Поликарпом и ратными людьми прелестные речи, и еще один из спутников монаха не выдержал, остался с волхвами-отшельниками, пообещав впредь верить только Темному Властелину.

Островитяне снабдили паломников новым запасом сушеного мяса и водорослей. Вторая часть пути была труднее первой — чаще стал встречаться старый лед, в отличие от молодого покрытый торосами. Порой приходилось идти в обход трещин. Но чудинцы совершено не сомневались: они с пути не собьются и к капищу своему премерзкому придут.

Так и вышло. После двух с половиною лун пути изо льда вырос целый архипелаг. Множество островов миновали паломники, прежде чем пришли к главному, заветному.

Средь прочих издали он не выделялся ничем, во всяком случае, полярной ночью. Но стоило подойти ближе, как Поликарп увидел огромную каменную лестницу, спускающуюся со скалистого берега ко льду. Ширина лестницы позволяла всему отряду подниматься в ряд одновременно! А высота ступеней не давала передвигаться нормально, приходилось карабкаться — ступени доставали пояса Поликарпа.

Собаки бежали рядом с лестницею, но людям положено было пройти все ступени. Одолев ее, путники оказались перед входом в пещеру — или в чертоги? В дикой скале высечены были изваяния отвратительных гадов и рыб, а вокруг росли каменные деревья с каменными же листьями и плодами.

Они дошли.

Волхвы долго молились на непонятном Поликарпу языке, а затем пригласили монаха и последнего ратного человека внутрь.

Поликарп изготовился ко всему — но не к увиденному.

Внутри пещеры царил полумрак — свод ее был уткан светящейся паутиной. Полумрак и тепло. Старший волхв неторопливо, тожественно повел их в глубину. В буквальном смысле — ход уходил вниз, и спускались они едва ли не дольше, чем поднимались. Никакого адского пламени, никакой серы, никаких воплей грешников. Кругом белоснежный мрамор, белый, неведомо откуда льющийся свет и тишина. Внизу лестница (на сей раз ступени ее были удобными для человека) перешла в просторный зал, где их встретили не черти и не демоны, а обыкновенные люди, одетые в белые одеяния. Они приняли ковчег у волхвов, отвели путников в подземные палаты, где они могли предаваться отдыху и размышлениям.

Это и было самым страшным для Поликарпа — размышления. Готовый претерпеть муки, он встретил негу и покой. Вдруг он нечувствительно перешел в веру волхвов?

Он спросил у главного волхва, скоро ли будет встреча с Темным Властелином. Оказалось, что Темный Властелин есть название острова. Каждый, пришедший сюда, имеет право остаться здесь до конца своих дней. Подземные угодья Темного Властелина изобильны и велики, не возбраняется также выходить и на поверхность, охотиться на морского зверя и рыбу, которой в светлое время года окрестные воды просто кишат. Они, волхвы, ходят сюда набраться мудрости и сил, чтобы потом служить народам Чуди. Народ Темного Властелина силен и велик, он построил дворцы и поля под землей и под океаном, и оставшийся здесь породнится с Ним и станет частью Его.

Последний ратный человек поддался соблазну и остался в царстве Темного Властелина.

Поликарп же вместе с волхвами вернулся назад. Обратный путь он описывает очень скупо. В спину им всегда дул попутный ветер, и прошли они обратную дорогу вдвое быстрее прямой.

На берегу моря-окияна волхвы расстались с Поликарпом, дав ему провожатого до Белоозера. В свою веру перейти они больше не склоняли. Тот, кто сам видел Темного Властелина, считался в Чуди отчасти волхвом и пользовался всеобщим уважением.

В сомнении и печали вернулся Поликарп на святую Русь, где честно и рассказал о виденном.

Его жестоко избранили — вместо того, чтобы обращать Чудь в христианство Поликарп допустил обращение в язычество христиан-ратников. Речами же своими он только смущает малых сих и вводит в соблазн.

Поликарп удалился в пещеру, где и провел остаток жизни. По велению великого князя Святослава путешествие свое он записал, но, видно, труд его остался невостребованным и был похоронен вместе с Поликарпом на девять с лишним веков.

Понятно стремление церкви не обнародовать документ столь сенсационного содержания. В конце девятнадцатого века «свиток Поликарпа» выглядел досужим, фантастическим вымыслом. А если изложенное считать истиной, то все равно, описание Темного Властелина, как и в одиннадцатом веке, могло смутить незрелые умы.

Тем не менее, Александр Ольденбургский принял документ всерьез. Северная Одиссея? Но и греческую Одиссею поначалу считали вымыслом, сказкой.

Где искать таинственный заполярный остров? При активном, настойчивом содействии принца, в 1899 году академия наук организует Русскую полярную экспедицию под руководством барона Толля на шхуне «Заря». Одной из целей экспедиции был поиск Темного Властелина, острова, на котором некогда в прошлом существовала таинственная цивилизация.

Полярная экспедиция длилась более двух лет. Забираясь все дальше и дальше на восток, ее участники обследовали новые, неведомые земли, но Темный Властелин не открывался. В поисках неведомой пещеры один из членов экспедиции, будущий Верховный правитель Колчак пересек впервые остров Котельный, изъездил Землю Бунге, открыл остров Стрижева. Не то, не то...

Летом девятьсот второго года санная экспедиция в составе барона Толля и астронома-магнитолога Зиберта вместе с якутами-промышленниками вышла на поиски некой «теплой земли» по направлению острова Беннета — и пропала...

Допустимо ли вообще существование неведомой цивилизации на заполярных островах? Если сейчас подобное представляется весьма сомнительным, то десять веков назад климат был иным. Открытую Гренландию Эрик Рыжий потому и назвал Гренландией — зеленой землей — что, во всяком случае, побережье ее покрывала изобильная растительность. Достоверно известно, что первые поселения викингов занимались в Гренландии земледелием. Сегодня земледелие в Гренландии кажется совершенной фантастикой.

Вполне вероятно, что десять веков назад граница вечных льдов пролегала много севернее, чем сейчас. Понятно, почему путь Поликарпа осуществлялся зимой, в полярную ночь — летом пройти к острову было трудно, зимой же, по молодому льду много легче. Не исключено, что имела значение и религиозно-мистическая сторона путешествия.

Способность человеческого организма справляться с запредельным нагрузками доказали спортсмены двадцатого века, осуществив одиночные и групповые походы к полюсу.

Почему же до сих пор не найден Темный Властелин? Быть может, искать нужно было не на востоке, а на западе, в архипелаге Франца — Иосифа или на Шпицбергене. Там, покрытый снегом и льдами, лежит вход в подземный дворец.

Но есть и другая версия. Некоторые криптоисторики помещают Атлантиду именно в Северный Ледовитый Океан, и тогда Темный Властелин — осколок цивилизации Атлантов. И, вполне возможно, цивилизация эта найдена, но по определенным причинам факт не становится достоянием гласности. Дабы, как и десять веков назад, не ввести слабые умы в искушение.

«Свиток Поликарпа» считается утерянным — революция, гражданская война, война отечественная жестоко обошлись с архивами Православной Церкви. Копия же Ольденбургского выплыла в двадцатых годах в Берлине, и общество Туле прилагало немало сил, чтобы отыскать подлинник.

Известно: германское правительство затратило немало сил и средств на исследования в Арктике, не прекращая их вплоть до падения Берлина. Особенно любопытна история экспедиции Кестнера, гриф секретности с которой был снят Британским Адмиралтейством в 1995 году, спустя пятьдесят лет по ее завершении. Но часть документов и до сих пор составляет государственную тайну...

Охотник за вурдалаками

Судьба Яна определилась в двенадцать лет. Именно тогда он узнал, что вурдалаки не вымысел нянек, а существуют на самом деле.

Ян рос и воспитывался в «Дубраве», украинском имении своего отца, коронного кравчего Польши Юзефа Потоцкого.

Деревенский мальчик Андрей, выбранный Яну товарищем для игр, вдруг на глазах начал угасать — перестал бегать и резвиться, бледнел и худел. Вызванный доктор поначалу заподозрил чахотку. Андрея немедленно услали домой, где через две недели он и умер.

Но в ближайшее полнолуние (дело было летом 1773 года) Ян услышал голос Андрея: тот звал выйти из дому. Из окна спальни Ян увидел в саду своего товарища, но, побоявшись спускаться через окно, пошел по лестнице вниз, где его и перехватил страдающий бессонницей слуга. Узнав, что паныча ждет в саду умерший Андрей, слуга поднял на ноги весь дом.

Люди вооружились, кто чем — пистолетом, саблей, даже топором, но никто не посмел выйти в сад. Все замерли и в тишине до них доносился жалобный детский зов — и потом смех, тонкий, визгливый, хихикающий.

Раннее утро принесло новые заботы. Отец разослал по соседям людей, и к полудню в усадьбу приехали помещики со всей округи, преимущественно отставные военные вместе со слугами, тоже бывшими солдатами.

Не мешкая, отправились на кладбище, где с предосторожностями, под прицелами ружей, заряженных серебряной дробью, разрыли могилку Андрея.

Она оказалась пустой! И, более того, от могилы шел подземный ход в глубь кладбища. Стали разрывать и его, но вскоре натолкнулись еще на один ход, а затем и еще. Все кладбище было пронизано целой системой тоннелей, небольших, человек в них мог продвигаться лишь на четвереньках. Но охотников пойти подземным путем не нашлось. Да их и не искали. Все поспешили покинуть кладбище, предварительно опустив в ходы с полдюжины бочонков с порохом.

Взрывы были слышны и в доме, где оставался с женщинами Ян.

Еще не наступил вечер, как его отправили сначала в дальнее поместье к родственнику, а затем и вовсе в Лозанну. Отец объяснил — Дубрава оказалась зараженною, и потребуется время, чтобы сделать поместье чистым и безопасным. Дядька, бывший гренадер, сказал проще — Дубраву заполонили вурдалаки. Вурдалаком стал и Андрей.

В Лозанне, а потом и в Женеве Ян учился у лучших учителей. Интересовали его древние языки и древние страны, но кроме этого он всерьез занимался естественными науками, математикой и военным делом. Последнее он изучал в Вене, в инженерной академии, и даже получил чин лейтенанта австрийской армии.

Все эти годы он помнил о покинутой Дубраве. Вернуться и очистить ее, вот чего хотел Ян, но понимал — дело это не простое. Потому он и стремился узнать как можно больше о своих врагах.

Он провел сотни и сотни часов в библиотеках Вены, Праги и других городов, побывал на Мальте, посетил придунайские селения, исследовал архивы Стамбула и гробницы Египта, познавая потаенные тайны, скрытые в инкунабулах и манускриптах, и еще до Шампольона разгадывал древние папирусы и надписи гробниц.

Средневековье знало о вурдалаках много, и страшными были те знания. Целые края вдруг оказывались опустошенными. Можно было идти дни и недели, встречая лишь мертвые, пустые селенья днем — и ужас ночью. Путники, даже военные отряды пропадали бесследно. Лишь строжайший карантин и драконовские меры позволяли остановить распространение напасти, но только спустя два поколения разрешалось вновь заселять те места под неусыпным надзором специально на то подготовленных духовных лиц.

Особенно любопытен был труд некоего Доминика Ачеко, испанского монаха-отшельника. Тот считал, что вурдалак суть больной человек, больной неизлечимо, и заразное начало передается человеку либо со слюною или иными выделениями вурдалака, либо от плоти больного животного. Олени, лоси, коровы, овцы могут нести в себе болезнетворное начало. Из этого следовал и практический вывод о пользе поста, который должен быть особенно строгим в местах проклятых и опасных. Второе заключение Доминика Ачеко было не менее важно — наряду с массовыми случаями встречаются и единичные вурдалаки, научившиеся сдерживать свои мерзкие порывы и до поры жить среди людей, не вызывая подозрений.

Из Египта Потоцкий направляется в донские и малороссийские степи, где проводит раскопки курганов. Затем исследует Сибирь и Монголию. Научные труды завоевали ему высочайший авторитет, и в 1806 году он становится почетным членом Российской Академии наук. Его принимают и римский Папа, и московский Митрополит. По-видимому, церковные иерархи благосклонно относятся к его стараниям Высокопоставленные друзья необходимы, когда есть высокопоставленные недруги. А они есть! Потоцкий чувствует, что вурдалаки ходят по варшавскому паркету и сидят за ломберными столами, из-за карт высматривая будущую жертву.

С отрядом волонтеров, небольшим, но прекрасно обученным и соответственно вооруженным, он едет в глухие карпатские деревушки, где вурдалаки в начале 19 века выедали деревню за деревней. Позднее он проводит акции в Молдавии, в Приднестровье, наконец, в родных Дубравах. Для окружающих он занимается археологией, и именно поэтому исследует кладбища, как древние, так и новые — и власти не препятствуют, а, напротив, способствуют его изысканиям.

Его окружают слухи: говорят, что он спас дочь Радзивилла, красавицу Барбару от английского жениха-вампира; он же разоблачил, как вурдалака известного магната, семидесятилетнего старика Гольшанского.

Последнее расшевелило варшавское гнездо — в сентябре 1815 года на Потоцкого было совершено дерзкое нападение. Вечером у ворот его дома на него набросились четверо негодяев. Потоцкий, отменно владевший саблей, отбился от них, получив лишь незначительные раны. Увы, раны были нанесены зубами!

Он принял все меры — но древние книги не зря говорили, что нет лекарства от укуса вурдалака. Он описывает в дневнике свои ощущения. Симптомы нарастали день ото дня. Убедясь, что снадобья не спасают от метаморфоза, что день ото дня не только внутренние органы, но и мышление претерпевает ужасные изменения, он решил умереть человеком любой ценой. Изготовив собственноручно серебряную пулю и освятив ее у капеллана, он пустил ее себе в голову ночью 2 декабря 1815 года.

Долгие годы имя его пребывало в безвестности. В середине прошлого века вспомнили о Потоцком — литераторе: его «Рукопись, найденная в Сарагосе» стала бестселлером.

События последних лет заставляют искать труды Потоцкого — медиевиста. Вспышки коровьего бешенства и, вслед за ними, болезни Кройцфилда-Якобса заставляют опасаться возрождения вурдалаков.

Египетское зеркало

Нравы и обычаи времен Великой Отечественной войны 1812 года отличались от нынешних, и когда помещик Рюмин Михаил Васильевич взял к себе раненого офицера французской армии, тому никто из соседей не удивился. Капитан Анри де Бюсси у Рюмина находился, разумеется, на положении гостя: обедал, если позволяло самочувствие, за столом хозяина, участвовал в послеобеденных беседах, вечерами вместе с молодежью развлекался так, как обыкновенно развлекаются в домах провинциальных помещиков средней руки.

На святки затеяли гадание, не на женихов, а так, просто. Узнав, что наиболее успешным гадание бывает на зеркалах старинных, Анри де Бюсси предложил свое, старее которого, по его словам, вряд ли и сыскать. Во время египетского похода он нашел зеркало в одной из усыпальниц, вскрытой учеными мужами, и решил сберечь на память. Говорят, усыпальнице той пять тысяч лет, значит, и зеркалу не меньше!

Зеркало оказалось овальной бронзовой пластиной. Одна сторона, отполированная до блеска, хорошо отражала предметы, разве что окрашивала их в натуральный бронзовый цвет, другая же несла на себе таинственные знаки, в центре побольше — глаз в треугольнике, а вокруг него множество мелких. «Гиероглифы», как определил сосед Рюминых Лазорев, человек начитанный и опытный.

Зеркало унесли в темную комнату, зажгли рядом с ним свечу, прошептали соответствующие случаю заклинания и затем пригласили желающих по одному заходить в оную комнату и в зеркале провидеть собственную будущность.

Гости (а гости к Рюминым после появления француза зачастили) шли в гадательную залу с веселою усмешкой, но возвращались растерянные и даже потрясенные. По опыту прошлых предприятий следовало в минуту нахождения в темноте сочинить видение, да такое, в которое и самому поверить не стыдно. Сейчас же то ли из-за того, что заклинания впервые прочитались правильно, то ли древность зеркала сказалась, а может, виною всему была особенная настойка на лесных травах, что пилась за ужином, но в зеркале каждый действительно что-то видел, и такое, чем делиться с другим не хотел.

Гости впали в раздумчивость, веселье угасло само собою, и Анри де Бюсси, извинившись, унес злополучное зеркало к себе.

Впрочем, уныние было отнюдь не всеобщим, дочь хозяина, шестнадцатилетняя Ольга была хотя и смущена, но определенно довольна, а с нею и еще человека три из числа собравшихся.

Неделю спустя во время охоты Анри де Бюсси упал с лошади и у него, совсем уже было поправившегося, вдруг открылись раны. В пять дней капитана не стало.

Имущество, состоящее из умеренно поношенной одежды и нескольких серебряных монет, он отказал ходившему за ним дворовому малому, а книгу, французское издание «Дон-Кишота» и египетское зеркало попросил хлебосольного хозяина принять в память.

Погоревав о кончине француза, семейство Рюминых вернулось к жизни прежней, размеренной. Книгу и зеркало у папеньки выпросила Ольга, которой, как единственной дочери (Рюмин одарен был еще пятью сыновьями, от двух до десяти лет), отказа не было, поскольку книга, по мнению соседа Лазорева, оказалась вполне нравственной, а зеркалу и быть должно у девушки, у кого же еще?

Зеркало Ольгу очаровало со времени гадания. В нем она увидела замечательную картину — роскошный зал, полный почтительных вельмож, и себя на троне. И зал, и вельможи были не Санкт‑Петербургскими (в столице она еще не была, но видела гравюры), а наряды выглядели столь экзотичными, столь смелыми, что и думать нельзя было воплотить их в жизнь. Получив зеркало в собственность, она часами просиживала перед ним. Днем зеркало отражало лишь комнату и хозяйку, ночами же, отчего-то именно ночами лунными, возникали фантастические картины. Иногда это были пиры, проходящие в цветущих садах, иногда апокалиптические битвы, с небом, усеянным железною саранчой и полями, заполненными диковинными огнедышащими драконами, порой являлись пылающие бездны, волканы, случались и смущающие, греховные образы.

О видениях она никому не сказала — сочтут душою скорбной, да и отберут дар французского капитана, а без дара жизнь ей была не в радость.

С той поры стали замечать у Ольги некую рассеянность. Вместо резвушки-хохотушки родители обрели задумчивую и даже нервную барышню, утерявшую и румянец щек, и бойкость языка. Вошла в возраст, решили родители и стали подыскивать пару. Увы, мало-мальски стоящие женихи продолжали воевать. Правда, как раз по смерти де Бюсси вернулся сосед (тоже после ранения) поручик Фадеев, но его, хоть и принимали охотно, за жениха не считали: чин невелик, родственников влиятельных нет, сам небогат, всего-то три десятка душ деревенька, да и молод, двадцать два года. К чести Фадеева, вел он себя самым примерным образом, вздохов и взоров не расточал, уединения с Ольгою не искал, и потому пользовался совершенным доверием.

Наконец, кампания завершилась блестящей победой русского оружия, и герои начали возвращаться домой, кто в отпуск, кто в отставку. Опередив многих, в уездный городок Острогожск приехал француз Леконт, назвавшийся дядею капитана де Бюсси. Причиною предпринятого путешествия Леконт объявил желание посетить могилу бедного племянника и выказать искреннюю признательность людям, принявшим де Бюсси под свой кров. Имение Рюмина было в двадцати верстах от Острогожска, и Леконт прибыл к вечеру, естественным образом претендуя на ночлег. Вечер прошел в воспоминаниях и рассуждениях о превратности судьбы, Леконт благодарил хозяев за удивительную доброту и гостеприимство, оказанные как его бедному племяннику, так и ему самому. Наутро француз посетил могилу, помолился над нею на латинский манер и, совсем уже собираясь уезжать, спросил Рюмина, не осталось ли после племянника каких-нибудь вещей, хотелось бы отвезти их бедной матушке капитана, на память. Рюмин ответил, что вещей особых не было, в походе себя не обременяют, а что было, отдано самим де Бюсси крепостному малому, который, верно, давно их сносил.

А вот зеркала не было ль у капитана? Приметное такое зеркало, бронзовое?

Рюмин вспомнил, что было, да. Кажется, оно у дочери.

Позвали Ольгу. Леконт попросил у нее старую безделицу, пообещав взамен прислать зеркало хорошее, венецианское. Ольга смутилась. Оказалось, что зеркало она подарила подруге, недавно уехавшей в Петербург. Леконт попросил ее поискать тщательнее, вдруг оно, зеркало, и найдется, на что Ольга только пожала плечами. Леконт пробовал было настаивать, но тут уже отец семейства холодно сказал Леконту, что лошади застоялись.

По отъезде визитера он расспросил дочь, что за подруга вдруг вышла замуж. Ольга призналась, что подругу выдумала потому, что зеркало де Бюсси оставил им, а никакому не Леконту.

Два дня спустя дворового человека Герасима застигли в комнате у барышни, где ему быть совершенно не полагалось. Вдобавок ко всему, за пазухой у него нашли египетское зеркало. После соответствующего увещевания Герасим признался, что зеркало он хотел отдать заезжему человеку, посулившему за него пятьдесят рублей. Заезжим по описанию, мог быть Леконт.

Рюмин забрал зеркало в свой кабинет. Что нашел Леконт в этой безделице, что приехал за ней из далекой Франции и подбил Герасима на преступление? Вдруг и до душегубства дойдет? Он дал знать властям о случившемся, но Леконта и след простыл, отбыл, говорят, третьего дня обратно во Францию.

Рюмин успокоился. Но зеркало все же Ольге не вернул, несмотря на настойчивые просьбы дочери. Необычных свойств он в нем не открыл, поскольку ночью в него не гляделся, но решил показать знающим людям, хотя бы и в де сиянс академию.

Тогда Ольга решилась и рассказала папеньке о чудесных свойствах египетского подарка. Папенька рассказ выслушал, но счел его порождением расшатанных нервов. Но той же ночью случились события, полностью изменившие жизнь Рюминых. По восходе луны, подсмеиваясь над собой, глава семейства посмотрел в зеркало — и увидел страшную сечу русских с поляками, да не только увидел а, казалось ему, и услышал звон стали и злые возгласы.

Ошеломленный, он откинулся в кресле, пытаясь обдумать происшедшее (Рюмин был материалистом и во всем старался найти простое природное явление). Спустя несколько минут он действительно услышал звон стали и крики, но они явственно доносились снаружи. Выглянув в окно он увидел в свете полной луны, как сосед, поручик Фадеев рубится на саблях с тремя неизвестными злодеями.

Под рукою у Рюмина оказалась пара заряженных пистолетов, оказалась не случайно, Леконт все-таки оставил после себя беспокойство и настороженность. Стрелял Рюмин изрядно и уложил одного из нападавших наповал, а другого ранил. Оставшегося злодея обезоружил и скрутил поручик Фадеев.

Когда люди Фадеева, связав живых злоумышленников, поместили их в надежный каменный амбар, у Рюмина с Фадеевым произошло объяснение.

Поручик, взяв прежде с Рюмина слово, что все сказанное останется между ними, поведал, что служит он не в армии, а в некой секретной организации, учрежденной еще Павлом Петровичем, и к которой нынешний государь, Александр Павлович весьма благоволит. Организация эта подобна рыцарскому ордену, и вся ее деятельность направлена на борьбу с врагами не только Отечества, но и всего рода людского, прежде всего с черными магиками. Магия же отнюдь не суеверие, а тайная, герметическая наука со своими законами и правилами.

Известное зеркало есть инструмент древнейших магиков, и одна из целей Египетского похода Наполеона заключалась в отыскании этого зеркала. Случайно оно оказалось у человека непосвященного, честного солдата Анри де Бюсси. Долгое время черные магики искали его, но напали на след лишь после начала русской кампании. Спасаясь от преследователей, раненый ими (а не русскими), де Бюсси сдался в плен, полагая, что в русском тылу он будет в меньшей опасности, чем среди французов.

Увы, от ран де Бюсси не оправился — магики умеют наносить коварные удары. После падения Наполеона по следам капитана отправился Леконт. Попытки забрать зеркало миром и выкрасть не удались, потому он приказал своим людям напасть на дом и завладеть предметом любой ценой, не останавливаясь перед кровопролитием. Он, Фадеев, оказался поблизости не случайно, но его люди, а было с ним еще двое из числа крепостных, пали в борьбе в двух верстах от имения, прихватив и двух злодеев — всего в отряде Леконта было пять человек. Чтобы обезопасить дом от новых попыток, Рюмину следует передать зеркало ему, Фадееву. Магики, узнав, что оно досталось соперникам, попыток заполучить его не оставят, но к Рюмину интерес потеряют совершенно.

Зеркало в руках человека неопытного приносит вред, потому Ольге Михайловне требуется дружеское участие и помощь. Он прежде не показывал своих чувств, считая себя не способным обеспечить счастие Ольги Михайловны, но недавно умерла дальняя родственница Фадеевых. Двое прямых наследников пали на войне, и вот теперь он является обладателем достаточного состояния и потому просит руки Ольги Михайловны.

Неожиданный конец объяснения застал Рюмина врасплох. Поблагодарив молодого человека за помощь в отражении нападения злодеев, он начал наводить справки, соблюдая при этом такт и осторожность. Ни о каком тайном обществе он ничего не узнал, но во время визита в губернию князя Долгорукого был удостоен визита его сиятельства. Князь в разговоре с хозяином обратил внимание Михаила Васильевича на дворянина Ивана Фадеева, которому недавно пожалован новый чин, и о котором недавно государь император изволил благосклонно отозваться.

Другою стороной Рюмин был осведомлен о том, что действительно Фадеев получил в наследство недурное имение под Тулой, свыше пятисот душ.

Все кончилось, как в хорошей сказке, свадьбой героев.

Возвращение в стихию

Что человек на девяносто процентов состоит из воды всяк, верно, читал в каком-нибудь популярном издании. Цифры, впрочем, приводятся разные — то на восемьдесят четыре процента, а то и на девяносто пять. Как считать. Но кажется несомненно установленным, что не только человек, а и все живое пришло на землю из Океана.

Иногда жизнь вспоминает об исторической родине: например, предки китов долгое время жили на суше, прежде чем эволюция вернула их в царство Нептуна. Но порой возвращение принимает черты самые необыкновенные...

В октябре одна тысяча восемьсот шестьдесят пятого года из своего имения Волчьи Выселки в семилукском уезде Воронежской губернии бесследно пропал помещик Ипатов, поручик в отставке. Времена были неспокойные, в отдаленных уездах «пошаливали», и исчезновению сразу приписали смысл самый зловещий. Расследовать происшествие был направлен чиновник по особым поручениям Фонвизин (кстати, потомок знаменитого драматурга).

Про прибытии в Волчьи Выселки Фонвизин сразу же приступил к исполнению возложенного поручения. Выяснилось следующее:

Ипатов был завзятым англоманом. Недостаток средств не позволял ему держать гунтеров или разбивать обширный парк в английском стиле. Вместо этого он предпочитал овсянку на завтрак, долгие прогулки и непременно утреннюю ванну со льдом. Для льда в усадьбе имелся прекрасный ледник, раза в три больше обыкновенных ледников для хранения съестных припасов.

И пропал Ипатов именно во время принятия ванны! Помещик имел похвальное обыкновение вставать с восходом солнца, а зимою и раньше. Сразу же после пробуждения, вернее, через десять минут, он принимал ледяную ванну, после чего завтракал. Затем выезжал в поле, памятуя о том, что «свой глазок — смотрок» (любимое выражение Ипатова). В дореформенное время крестьяне кряхтели, но выходили на барщину до зари. Теперь же, после манифеста государя-освободителя, помещику приходилось платить полтиною больше против принятого в уезде, лишь бы набрать работников-жаворонков. Впрочем, судя по всему, Ипатов деньги тратил не зря — имение, хоть и небольшое, было в отличном состоянии.

Готовил ванну камердинер Ипатова Лука — старый, пятидесятилетний слуга, ходивший за Ипатовым с младых лет хозяина. Сомневаться в его преданности не приходилось, но все же Фонвизин провел допрос по самой строгой форме. Оказалось так: ванна, дорогое бронзовое изделие, выписанное, разумеется, из Англии, стояла в специально отведенной комнате рядом со спальнею. Каждый вечер слуга (не Лука, а молодой Пахом, его сын) наливал ее до метки речною водой (вмещалась ровно двадцативедерная бочка), а поутру камердинер собственноручно прибавлял ведро колотого льда с ледника, после чего докладывал барину «Ванна готова!». В день исчезновения так все и было, за исключением одного — когда четверть часа спустя Лука вошел в комнату с большою махровой простыней, в которую барин оборачивался после ванны, он своего господина не нашел! Камердинер поспешил в спальню, но и там Ипатова не было. Тогда он поднял дом на ноги, боясь, что барина выкрали какие-нибудь лихие люди (сроду в уезде не было никаких похищений, и откуда подобные опасения возникли у слуги, было другой загадкой), но от барина не осталось даже и следа.

Не осталось в буквальном смысле: Фонвизин намеренно спросил, не видел ли Лука около ванны мокрые следы: если бы Ипатов вылез из нее прежде, отпечатки ног непременно бы сохранились на полу. Камердинер клятвенно уверил, что никаких следов не было.

Фонвизин осмотрел помещение. Окна, сделанные на заграничный манер, по случаю лета, были приоткрыты, но клумба под ними никаких подозрительных разрушений не несла (со времени исчезновения шли третьи сутки). Было бы наивно предположить, что Фонвизин лучше домашних знает, где что лежит, но чиновник по особым поручением добросовестно заглянул в каждый чулан, каждый погреб и даже ледник. Ни живого, ни мертвого помещика найдено не было. Знаменитая ванна стояла пустой — воду в день исчезновения, как обычно, слили в специальный желоб, по которому она стекала в пруд. Чистая, немыльная, она никак не могла повредить ни большим лилиям, ни карпам, населяющим домашний водоем.

Исчезновение выглядело совершенно необъяснимым. Единственное, что оставалось предположить — слуги лгали. Они, отец и сын, могли умертвить барина накануне, спрятать тело где-нибудь вне усадьбы, а затем сочинить неправдоподобную историю о чудесном исчезновении. Смущало одно — барина в то утро видела и его старая нянька Куприяниха, и повариха Семеновна, готовившая спозаранку завтрак, и кучер Филимон, которому барин из окна велел запрягать Резвого, недавно купленного у соседнего помещика Валуева мерина. Возможность сговора обратно пропорциональна количеству заговорщиков, да еще, как обнаружилось, Филимон был в неприязненных отношениях с Пахомом. Тем не менее, все пятеро были арестованы и отправлены в Воронеж.

Фонвизин между тем продолжал поиски. Выяснилось, что никаких причин скрываться у Ипатова не было — долгов за ним не числилось, имение давало небольшой, но все нарастающий доход, с соседями отношения складывались ровные и приязненные, любил невинные розыгрыши, врагов не имел.

Чиновник по особым поручениям обратился к прошлому Ипатова. Судьба его, как и судьбы многих современников, представляла собой авантюрный роман. Участник Крымской кампании, Ипатов попал в плен к англичанам во время знаменитого Балаклавского сражения. Вывезен в Англию, где под честное слово был отпущен с условием, что до окончания военных действий он не будет предпринимать попыток вернуться в Россию.

Ипатов решил осуществить мечту детства и поехал в Индию, английскую колонию, в качестве помощника управляющего одного из отделений торговой кампании: жизнь в Лондоне была дорога для бедного дворянина, а заодно хотелось повидать волшебную страну.

С работой своей он справлялся вполне удовлетворительно, а в свободное время изучал йогу — насколько йогу вообще можно изучить. Его особенно увлекло положение о нирване — наивысшем состоянии духа, при котором происходит полное слияние с одной из стихий. Поразмыслив, он решил, что из стихий наиболее близка ему вода. Конечно, ходить босиком по огню заманчиво, еще более заманчиво левитировать аки птица, но наставники сочли, что его северной натуре больше соответствует могучая, но спокойная сила воды.

В Индии Ипатов подзадержался, вернулся уже после Парижского мира и кончины Николая Павловича, и сразу подал в отставку. Заработанных в Индии средств хватило, чтобы очистить именьице от долгов, остальное должны были дать молодость, упорство и приобретенный в колониях опыт управления.

Ипатов не оставлял своих занятий йогой. Выносливый от природы, он ограничивался пятью часами сна, в самые лютые морозы одевался легко, никогда не болел — и очень любил все, связанное с водой: отлично плавал, купался зимою в проруби а летом ежедневно принимал ледяную ванну. В дневнике, который вел отставной подпоручик, Фонвизин наряду со всякими хозяйственными замыслами и рассуждениями на общеполитические темы вычитал следующие откровения:

«Мне кажется, что я подошел к грани, перешагнув которую можно достигнуть абсолютного единства с природой. Но стоит ли это делать? Готов ли я отрешиться от всего бренного и обрести в некотором роде бессмертие, бессмертие океана — и капли воды?»

Упоминание о воде насторожило Фонвизина. Следующая запись была столь же загадочной: «Вчера я свалился с лошади и пребольно расцарапал ногу. Но стоило мне погрузиться в ванну и сосредоточиться, как рана тут же затянулась. Я почувствовал, что родство мое с водою становится все теснее, порой меня охватывает неодолимое желание раствориться в реке, стать частицею Мирового Океана. Вот только смогу ли я потом вернуться?»

И, наконец, третья запись:

«Я все-таки решился. Грош цена всем знаниям, если они пролежат втуне. Но море — это чересчур для начинающего. Ограничусь ванной — легче будет вернуться. Если, конечно, мне захочется возвращаться...»

На этом дневник Ипатова обрывался.

Разумеется, Фонвизин счел, что все написанное — результат нервного переутомления помещика. Непрерывная забота об имении, долгий рабочий день, да еще увлеченность индийской мистикой способны повредить рассудок самого стойкого человека.

Ночью Фонвизин подошел к пруду, что был в двадцати шагах от барского дома. Полная луна образовала на глади дорожку, временами слышался плеск рыбьего хвоста. И вдруг среди ночных летних звуков раздался голос — громкий, чуть грассирующий:

«Любезный Иван Антонович (Фонвизина звали именно Иваном Антоновичем), не мучайте понапрасну моих людей. Мне здесь хорошо, а к возвращению я еще не готов. Годочков этак через пятьдесят... или через сто...»

Дерзкая выходка дворни (а что именно она имела место, Иван Антонович не сомневался) рассердила чиновника по особым поручениям. Наутро он приказал спустить пруд (канава отводила воду к речке Шаршок) и обследовать дно. Найдены были карпы в большом количестве, тина, но никаких следов пропавшего помещика.

Воротясь в Воронеж Фонвизин представил доклад, из которого следовало, что помещик Семилукского уезда Ипатов Андрей Андреевич страдал вялотекущей формой нервного расстройства, а во время внезапно наступившего обострения бежал из дому и теперь либо скрывается в беспамятном состоянии в округе, либо вовсе утопился. Арестованные слуги были за неимением улик, указывающих на их виновность, отпущены. Имение передано под опеку племяннику Ипатова.

Спустя год поползли слухи о неком «водяном человеке»: мол, ходит по берегу реки Воронеж некое привидение не привидение, а что-то вроде стеклянной статуи. Подходит к расположенным у реки палисадникам, заглядывает в окна домов, а то выскочит из воды в полном естестве и напугает гуляющих обывателей видом и диким гоготом. Если же погонишься за ним, так добежит до реки и растворится в ней, или просто разольется лужею и утечет.

Фонвизин нарочно гулял по набережной, приказав двум полицейским чинам следовать за ним в отдалении но, разумеется, никакого «водяного человека» не встретил, а задержал поповского сына Кирилла Матвеева, озоровавшего, как выяснилось, «на спор». Был он, правда, не полупрозрачный, а самый что ни на есть розовый, а после сурового допроса — красный, но это уже частности.

Однако Фонвизин, прежде страстный рыболов, совершенно отказался от своей невинной утехи и даже продал дачку в поселке «Радчино», где порой попадались трехпудовые сазаны.

— Видно, всю положенную мне рыбу я выловил в пруду ипатовской усадьбы. Сейчас же снасти мои постоянно путаются или рвутся, а если что и попадет на крючок, так окажется дохлой кошкой или еще какой дрянью, — жаловался он приятелям-рыболовам.

Эхо далеких взрывов

1.

14 августа 1886 года шхуна «Молли Уо» легла в дрейф близь атолла Ронгелап. Пережив накануне свирепый шторм, экипаж занялся поправкой такелажа. К вечеру работа была закончена, но капитан Якобсон решил остаток вечера и ночь отвести на отдых, чтобы наутро продолжить путь в водах, богатых опасными рифами. Сейчас же, когда команда была измотана, это сулило неоправданный риск.

Барометр стоял высоко, и никаких подвохов от природы в ближайшее время ждать не приходилось.

Тропическая ночь выдалась очень спокойной, полная луна при полном штиле придавала окружающему вид театральной декорации, во всяком случае так считал единственный пассажир шхуны, английский писатель и драматург Эдвард Сноу. Он зафрахтовал «Молли Уо» с тем, чтобы в южных морях отдохнуть, развеяться, набраться свежих впечатлений — и переждать скандал. Два-три года — и можно возвращаться в Лондон, говорили друзья.

Приближалось время рассвета — но заря занялась не на востоке, а на северо‑западе! Даже не заря — зарево! Небо вспыхнуло, а потом медленно начало гаснуть. Матросы, случайно смотревшие в ту сторону, ослепли — по счастью, таких было всего двое.

Спустя две-три минуты донесся продолжительный раскат то ли грома, то ли взрыва, и над шхуной пролетел горячий, опаляющий ветер. Порыв его был настолько силен, что шхуну едва не опрокинуло — и это при зарифленных парусах.

Перепуганные матросы не могли ничего рассказать толком ни капитану Якобсону, ни Эдварду Сноу — к тому времени, когда они поднялись на палубу, все стихло, и лишь небо на западе несколько минут отсвечивало багряными отблесками.

Подобные феномены не описаны в лоции. Единственное, что приходило на ум — где-то неподалеку возник вулкан.

Пропустить такое редкостное зрелище Сноу не хотел и, поскольку целью плавания было развеять его скуку, «Молли Уо» изменила курс. При слабом да еще встречном ветре трудно было предположить, сколько времени уйдет на то, чтобы достигнуть неведомой точки — на то она и неведомая. К полудню теория вулкана получила подтверждение: из тучи, что принесло с запада, посыпался пепел, устлавший палубу шхуны трехдюймовым слоем.

По счастью, встречный ветер сменился на попутный, свежий, ровный, «Молли Уо» пошла бодро и быстро, но и через тридцать миль, и через шестьдесят никаких новых свидетельств близости вулкана не обнаруживалось.

Вдобавок к вечеру у экипажа появились признаки отравления — солонина оказалась подпорченной, либо пепел принес с собой ядовитое начало. Тошнота сменилась рвотой, желудочно-кишечное расстройство в той или иной степени поразило всю команду, даже капитан и пассажир, питавшиеся, разумеется, отдельно от матросов, и не солониной, а свежим мясом (на шхуне в клетке держали две дюжины кур и прочую мелкую живность) не избегли недомогания. Познания в медицине у капитана имелись, себе и Сноу он прописал ром и каломель, команде только каломель. Помогло лекарство, или здоровая натура взяла свое, но рвота и понос мало помалу унялись, хотя слабость и головокружение сохранялись и даже нарастали — то ли от рома, то ли просто.

Капитан решил забыть про вулкан и взял курс на ближайший порт, Таонги, и решение было совершенно верным — вскоре экипаж выполнял простейшие приказы с величайшим трудом, и ни брань, ни побои делу не помогали, болезнь день ото дня брала больше и больше. Самый простой маневр приходилось проводить ценой неимоверных усилий. Когда «Молли Уо», наконец, подошла к причалу Таонги, экипаж ее напоминал экипаж легендарного «Летучего Голландца» — крайне истощенные, похожие на скелеты люди с трудом сошли на берег.

Судьба туземных матросов в те времена никого не интересовала, но известно, что и капитан Якобсон, и Эдвард Сноу долго болели. Спустя месяц капитан продал шхуну и решил вернуться в родной Гетеборг. Добрался он до отчизны или нет, история умалчивает. Драматург Эдвард Сноу скончался в Лондоне весной следующего года, предварительно описав все происшествие в рассказе «Месть Гефеста». Последние дни, по свидетельству современников, он походил на многострадального Иова.

2

13 августа 1886 года (по Юлианскому календарю) в Архангельскую больницу доставили четверых рыбаков-поморов. Все они, исхудавшие, измученные несварением желудка, жестоко страдали: самый здоровый из них весил не более трех с половиной пудов. На коже виднелись множественные высыпания, более всего напоминавшие внутрикожные кровоизлияния, у всех наблюдалась кровоточивость десен и расшатанность зубов, волосы выпадали клоками. Напрашивался диагноз скорбута (цинги), но доктора Колыванова смущала история заболевания и всего плавания рыбаков, рассказанная старшим, Захаром Лыновым.

Поморы вышли в море три недели назад на шняве «Мария». В поисках трески забрались далеко на северо-восток от Архангельска, благо море было чистым и свободным ото льда. Там, далеко на северо-востоке, они нашли треску, которую и взяли изобильно. Все поморы были крепкими, здоровыми людьми, никакого стеснения в питании не имели и работали, как обычно, охотой (в те времена считалось, что цинга развивается от длительной темноты, отсутствии свежей пищи и недостатка физических упражнений).

Набрав трески столько, сколько вмещала шнява, они пустились в обратный путь, и здесь случилось странное — далеко на севере словно вспыхнуло второе солнце. Горело оно недолго, но, после того, как погасло, по небу прокатился тяжелый низкий гул, а вслед пролетел горячий ветер. Это не понравилось поморам, и они, подняв парус и положась на Николая Угодника, заспешили домой. В пути их настиг снег, но странный снег, пополам с пеплом. Со снегом пришла и болезнь, и если бы не треска, вернее, не ее печень, поморы, быть может, до берега и не добрались бы. Было-то их пятеро, так пятый печень не ел, и за день до того, как они дошли до дома, скончался.

Лечил поморов Колыванов так, как и положено человеку, посвятившему себя медицине. Уход за больными был самый лучший, диэта — максимально полезная при цинге. Доктор даже на собственные средства купил лимонов и поил поморов лимонным соком, который, как доказал великий мореплаватель Джеймс Кук, является лучшим противоцинготным средством: ни один корабль Британии, владычицы морей, не отправится в трудное плавание без запаса лимонов или лаймов.

Но лимоны помогали слабо. Тогда доктор вспомнил о треске, с которой в Архангельске было много проще, нежели с лимонами. И действительно, печень трески помогла! Поначалу большие ее дозы (а съедали поморы по фунту за раз) привели к обыкновенному результату — головной боли, облезанию кожи, сердцебиению (особенно опасна в этом отношении печень белого медведя, сто граммов которой может вызвать серьезное отравление), но новая кожа была свободна от высыпаний, постепенно прекратилось и кровотечение десен, рыбаки набрали вес.

Доктор Колыванов следил за поморами и после того, как те покинули больницу. Полностью они не оправились, прежних сил не набрали и в море больше не выходили, ища работу по силам не берегу.

Случай этот доктор Колыванов описал и опубликовал в «Терапевтическом архиве» за 1887 год, где обратил внимание медицинской общественности на то, что цинга, возможно, может вызываться и особым видом излучения, например, полярным сиянием (вспышку, о которой рассказали поморы, он расценил именно как необыкновенно мощное полярное сияние). В этом случае помимо проверенных средств полезно применять печень морских и океанических рыб.

3

Селение, на которое набрели Джек Гриффин и Билл Смит, располагалось в двух неделях пути к северо-западу от озера Мид. Точнее определиться они не могли — подробных карт осенью 1886 года не существовало, места кругом разведаны были плохо. Это-то и привлекало золотоискателей, каковыми являлись Гриффин и Смит — слухи о золоте в местных горах долетели до Хендерсон‑сити и побудили двух торговцев скобяными изделиями попытать счастье.

Но вместо золота они нашли селение — три длинных дома, похожих на жилище ирокезов. Жили в них явно не краснокожие: земледельческие орудия, одежда, сушившаяся на веревках, а, главное, четвертое строение с крестом на вершине выдавали соплеменников.

Жителями поселения оказались арониты — члены секты, отпочковавшейся от мормонов в середине девятнадцатого века.

Судьба оказалась к аронитам суровой: поселение было поражено цингой — или болезнью, чрезвычайно похожей на цингу.

Странным было то, что поселение аронитов выглядело образцово противоцинготным: у них в достаточном количестве были куры (иной живности по религиозным мотивам арониты в пищу не употребляли). В изобилии имелись и овощи нового урожая — томаты, бобы, поспела пшеница.

Но убирать пшеницу было некому — сил на это у поселенцев не осталось.

Гриффин и Смит, люди отзывчивые и добросердечные, стали ухаживать за поселенцами — всего их было сорок семь человек. Число их сократилось до сорока двух, прежде чем Гриффину пришло на память старое индейское средство — сырой картофель.

Поскольку картофель на полях, возделанных аронитами, водился, лечение начали проводить широко и интенсивно — каждый съедал миску тертой сырой картошки трижды в день. И дело пошло на лад — язвы затянулись, кровотечения, которые особенно донимали женщин, прекратились, силы стали постепенно возвращаться к людям.

Поселенцы рассказали, как в августе затряслась, задрожала под ногами земля, а где-то вдалеке долго грохотал гром. На следующий день принесло облако пыли, что покрыла тонким слоем все и всех. «Словно дьявол вырвался из подземелья на волю», говорили они.

Дьявол или не дьявол, но болезнь поразила поселение, и не пришли Провидение добрых людей, как знать, чем бы все кончилось.

А дальше все было, как в классическом коммерческом рассказе — с богачеством и хэппи-эндом. Дьявол-то вырвался не просто так, а потому, что арониты нашли золото в горах. Но поскольку аронитам богатство не подобает, и жить они должны только плодами своего труда, прежде всего земледелием, явилось искушение, которое поколебало веру. Вот дьявол и вырвался.

Арониты решили покинуть проклятое место и уйти на сотню-другую миль к югу — труда они не боялись, боялись распрей, зависти и недовольства, которые, по их мнению, являются неотъемлемыми спутниками золота. А месторождение подарили своим спасителям.

Смит и Гриффин разбогатели, стали известны всему американскому миру, и, вероятно, именно они и послужили прототипами Смока и Малыша, героев Джека Лондона.

4

Истории эти объединяет то, что во всех описано некое явление, случившееся 14 августа 1886 года. Вулкан, полярная вспышка или взрыв — всяк объясняет в меру своего разумения. И после физического феномена людей поражала странная, похожая на цингу болезнь.

Можно предположить, что люди страдали не цингой, а лучевой болезнью. А вулкан и полярная вспышка были ядерными взрывами.

Или эхом ядерных взрывов. Эхом не в пространстве, а во времени.

Термоядерные реакции задевают фундаментальные законы вселенной. Звезды, объекты, на которых происходят эти реакции, обладают свойством искажать пространство. Возможно, они искажают и время.

Как знать, не происходят ли подобные искажения и при искусственных термоядерных реакциях?

В своих мемуарах Э. Теллор пишет, что практическая мощность ядерных взрывов обычно составляет 55 — 60 процентов от теоретической. Куда исчезают 40 — 45 процентов? Теллор заявляет, что они теряются не в пространстве, а во времени!

И тогда явления, о которых написано выше — это своего рода гармоники, эхо. Быть может, гармоники уходят и в более далекое прошлое, о котором мы просто ничего пока не знаем.

Как образуются эти гармоники? Не исключено что когда количество взрывов превышает некий критический порог, происходит прорыв во времени, и все взрывы проявились в один день в 1886 году. Воистину критический день.

Племя Болотного Змея

Первым, по крайней мере, в Российской Империи, племя, или как бы сегодня сказали, малую народность цмоков описал в тысяча восемьсот семьдесят четвертом году Зарецкий Никодим Евграфович, отошедший от дел богатый фабрикант.

С цмоками он познакомился случайно — во время охоты на болотах своего недавно купленного поместья Лисья Норушка Зарецкий ранил одного из дозорных племени, приняв того за дичь.

Дело в том, что цмоки живут не на болотах, а, скорее, в болотах, земноводным образом, и распознать в притаившемся цмоке человека практически невозможно. Дозорного подвело собственное любопытство — он впервые видел ружейного охотника, гром выстрелов его напугал, он пошевелился — и получил заряд дроби.

Зарецкий донес раненого до усадьбы: весил тот немного, а новоявленный помещик физически был очень крепок. Уездный доктор, срочно позванный Зарецким, помимо прочего назначил раненому для успокоения боли лауданум. Препарат произвел парадоксальное действие: раненый стал словоохотлив и рассказал многое, чего говорить был не должен.

Зарецкий понимал раненого с трудом — говорил тот на языке, который напоминал русский лишь отчасти. Похожий говор Зарецкий встречал в глухих деревушках под Вильно, куда доводилось ездить по делам, были и слова, напоминавшие болгарские.

Все, что удалось разобрать из слов раненого, Зарецкий тщательно записывал.

Неприметное выживание — так можно охарактеризовать основу поведения племени. С незапамятных времен цмоки избегали не то что войн — любых ссор с соседями и безропотно уступали им все: поля, дома, леса, оставив себе лишь то, на что никто не зарился — болота. Но уж болот они держались крепко, живя исключительно замкнуто и никогда не вступая ни в какие контакты с чужаками.

Племя цмоков немногочисленно. На Брусничном болоте, что располагалось преимущественно в границах поместья Зарецкого, их было человек пятьдесят, не больше. Никакого понятия о православной религии и о христианстве вообще у болотного народа нет: поклоняются они гигантскому змею Цмоку, по имени которого прозвали и себя. Змей Цмок — добрейшее существо, защитник слабых и, особенно, женщин, поэтому женщины у цмоков существа главенствующие, а роль мужчин явно второстепенна. Змея Цмока не видит никто, кроме Матери Цмоков, самой уважаемой женщины болот. Ей Змей передает свои мудрые советы, и горе тому, кто ослушается Матери Цмоков! Иерархии женщин раненый не знает, для мужчины-цмока любая женщина священна, а среди мужчин положение определяют по пальцам. Он, раненый, Мизинец, и потому должен подчиняться всем, кроме других мизинцев.

Живут цмоки собирательством и охотой, причем всю добычу мужчины обязаны приносить женщинам, а те уж решают, кто достоин трапезы обильной, кто скромной, а кому и того много. Женщины цмоков все жирные и красивые, но детей приносят редко, только когда разрешит Матерь Цмоков. Летом мужчины живут более-менее привольно, охотятся и собирают запасы на зиму, зиму же проводят в полуподводной хатке все вместе. Если год был плох и запасов собрано мало, самых негодящих мужчин в хатку не пускают, и они умирают от холода и голода вне тепла своей дружной семьи. Да, цмоки одного болота — одна дружная семья. Иногда из других болот приходят за мужчинами, но это бывает очень редко, на памяти раненого — ни разу.

Из болот цмоки выбираются только ночью — иногда в реки, что впадают в болота или вытекают из них. В реках они ловят рыбу и раков. Иногда отважные цмоки пробираются в окрестные леса, где собирают орехи, грибы и коренья. Есть священная земля, островок, со всех сторон окруженный непроходимыми болотами. Островок этот зовут Землей Цмока. На нем живут женщины цмоков с маленькими детьми.

С чужими цмоки никогда не должны встречаться, а если уж встретятся — то, если встреча произошла неподалеку от Зимней Хатки или Земли Цмока, этих людей нужно завести в самую глубокую трясину да там и оставить. Иногда пришельцев приносят в жертву Стерегущему Цветку, но это только по повелению Матери Цмоков.

Сам он, Мизинец, смотрел за Зарецким из любопытства, Зарецкий был далек от священных мест племени и опасности не представлял. Мизинец прежде людей не своего племени видел очень редко, и все они были другими — похожими на женщин цмоков, но на самом деле те женщины обманные, приближаться к ним нельзя. И к мужчинам приближаться тоже нельзя, он и не приближался, только ударил непонятный гром и стальные осы изжалили бедного Мизинца. Человек пожалел его, но Семья Цмоков, наверное, будет недовольна, что он не приносит ей припасов и на зиму оставит его замерзать.

Зарецкий был человеком сметливым и предприимчивым. Он скупил у зашедшего в сельцо коробейника весь немудреный товар, и когда Мизинец окончательно выздоровел, сказал ему, что он и сам — цмок, только особенный. В глубь болота местных цмоков он ходить не будет, только по окраинам, промышлять всякую мелкую дичь. А Матери Цмоков он готов посылать дары, но только через Мизинца. Дарами были пара жирных гусей, шмат соленого сала, полголовы сахару и — вот оно, оружие цивилизации! — бусы, колечко, платочек и зеркальце.

Зарецкий довел Мизинца до места их прошлой нечаянной встречи, передал ему дары, упакованные в особый каучуковый мешок и договорился встретиться через луну (счет у цмоков, как и положено при матриархате, велся на луны).

Спустя оговоренный срок Зарецкий явился на условленное место — с новыми дарами и с парой шестизарядных револьверов: кто знает, что им, цмокам, на ум придет. Его несколько смутили слова Мизинца о жертвах Стерегущему Цветку. У местного старосты он знал, что за десять лет в болоте пропало шесть человек, и потому крестьяне обходили его стороной, опасаясь попасть в трясину.

Зарецкий около часа ждал своего знакомца и собрался уже было уходить, как услышал тихий смех: оказывается, Мизинец все это время лежал в шаге от Зарецкого. Перемазанный грязью и травой, он дышал через камышинку и был совершенно невидим. Позднее Мизинец показал Зарецкому технику передвижения по трясине: наглотавшись воздуха так, что желудок и кишечник стали своего рода плавательными пузырями, Мизинец плашмя ложился на поверхность и змееподобными движениями довольно быстро продвигался там, где пройти, казалось, было невозможно. Мизинец (впрочем, Матерь Цмоков повысила его до Указательного) показал и способы плетения силков на птиц, и как он ставит верши на рыб, и как ловит раков... Грошовая бижутерия явно нравилась Матери Цмоков, а Зарецкий ходил только по самому краешку болота, не вторгаясь в жизнь племени.

Но пришла зима, и Мизинец (в записках Зарецкого он навсегда остался Мизинцем) распрощался с Зарецким: его ждала счастливая пора в Семейной Хатке.

Всю зиму Зарецкий пытался классифицировать полученные сведения и пришел к выводу, что цмоки — тупиковая ветвь человечества. Чувство самосохранения возобладало у цмоков над всем остальным, и потому никакого развития их общество не получило и получить не могло. Отошли они от общеславянской ветви еще в языческие времена, веке в девятом, когда многочисленные княжества поедом ели друг друга, и потому язык их — протославянский.

Он не собирался публиковать сведения о своем открытии, так как дал слово Мизинцу, а слово свое Зарецкий ценил, и, помимо того, он знал по собственным наблюдениям, что примитивные народы отчего-то цивилизация одаривает прежде всего спиртом, сифилисом и скоротечной чахоткой.

Отдельно описано посещение Стерегущего Цветка, которое случилось год спустя.

По деловой надобности Зарецкий май и июнь провел в Санкт-Петербурге, а когда вернулся в имение, его встретило известие: пропал некто Архип Батура, известный среди деревенских тем, что баловался браконьерством. Пользуясь отсутствием хозяина, он часто наведывался на Брусничное болото, и вот неделю назад не вернулся. Искать его особо и не искали, где ж искать? Если засосет трясина, то ищи, не ищи — одно.

Заречный поспешил к болоту, где выставил условный знак — требуется срочная встреча. На следующий день она состоялась — Мизинец пришел в условленное место. Да, цмоки знают о человеке, который ходил по болоту. Этот человек был слишком назойливым и все пытался пробраться к священному Острову Цмока. По велению Матери Цмоков его завели к Стерегущему Цветку.

На вопрос, нельзя ли вернуть Архипа на землю Мизинец посмотрел на Зарецкого с недоумением: от Стерегущего Цветка не возвращаются.

Тогда Зарецкий попросил, чтобы ему показали Стерегущий Цветок. Мизинец ответил, что передаст просьбу Матери Цмоков, и уплыл, унеся с собою очередное подношение: три аршина ситца, катушку ниток, две иглы, ножницы (железа цмоки почти не знали — изредка находили кое-что у заблудившихся в трясине людей) и коробочку румян.

Позволение увидеть Стерегущий Цветок было дано, но обставлено такими условиями, что Зарецкий задумался. Во-первых, его поведут туда ночью. Во-вторых он, Зарецкий, должен был быть совершенно нагим и никакого убивающего грома с собою не иметь. То есть придти-то он мог одетым и с громом, но все это придется оставить на берегу.

Все-таки любопытство взяло свое. Любопытство и расчет — Матерь Цмоков вряд ли захочет лишиться постоянных подношений.

Ночью (хорошо, светила почти полная луна) его встретил Мизинец и еще двое мужчин племени. Они натерли Зарецкого грязью (от комаров и пиявок, как объяснил Мизинец) и повели по болоту. Плыть, к счастью, не пришлось — вряд ли бы Зарецкому это удалось, но дорога была сложной, где по пояс в жиже, где по грудь, а где и выше. Вели его, как приметил Зарецкий, путем кружным — то ли чтобы запутать, то ли и в самом деле путь был таков.

Внезапно он почувствовал холод — поблизости били ключи. Вода вокруг оттого стала прозрачной, и он увидел то, что хотел — Стерегущий Цветок. И еще то, чего бы предпочел не видеть — Архипа Батуру.

Цветок, насколько можно было судить в неверном свете луны, был гигантской, в полтора аршина гидрой — или похожим на нее растением. Своими щупальцами гидра оплетала тело несчастного браконьера, и местами через изъеденную плоть уже проступали кости. Несомненно, Стерегущий Цветок питался своею жертвой, поскольку естественное разложение в болотистой воде идет крайне медленно.

Вернулся домой он совершенно потрясенным. Похоже, Матерь Цмоков нарочно показала ему Стерегущий Цветок — чтобы он не вздумал преступить установленных границ.

Он и не думал. Цмоки потеряли для него всякую привлекательность. Простодушие детей природы крепко отдавало смертью. Но Зарецкий считал, что исследование племени — его долг, и потому продолжал время от времени встречаться с Мизинцем. Впрочем, к тому, что он узнал от него прежде, особенно в дни ранения, прибавилось совсем немного. Фактов из жизни племени Мизинец не приводил, а говорил только о Цмоке, Змее, который живет глубоко в болоте, настолько глубоко, что вода кипит, а камень плавится. Еще он рассказывал про других цмоков, что живут далеко, там, где звезды над головой другие, среди огромных болот, где нет зимы и всегда много добычи, и потому мужчине не приходится каждую осень гадать, возьмут его в хатку или оставят умирать.

Из рассказов выходило, что говорил Мизинец об Африке или даже о Южной Америке.

В то время начали бурно развиваться торговые отношения между Россией и Южной Америкой, и Зарецкий решил сам наведаться в Амазонию. Осенью одна тысяча восемьсот семьдесят седьмого года он отплыл из Санкт-Петербурга в Лондон, а оттуда — в Рио-де-Жанейро. Поместье он оставил сестре, а вместе с поместьем и свои записи о цмоках, которые хранились в усадьбе вплоть до 1927 года, после чего были переданы, наряду с другими документами, в фонды Дерптского Архива, где они и хранится по настоящее время (Дерптский архив ГУ, Ф. 32/Ч Оп 232 д. 5).

Известно, что Зарецкий остался в Бразилии, возобновил коммерческую деятельность, женился и дожил минимум до одна тысяча девятьсот двадцать пятого года — в номере от 24 октября «Русские Бразильские ведомости» писали: «Известный предприниматель Никодим Евграфович Зарецкий снарядил экспедицию на поиски пропавшего весною полковника Фоссета. Преклонный возраст не позволяет Никодиму Евграфович лично принять участия в спасательном походе, но его сын Антон возглавит отряд численностью в восемь человек...»

Особый Заказ

Иван Паринов считался в Рамони человеком беспутным и никчемным, но его возвращение в село после многолетней отлучки вызвало пересуды — где он был, да что делал в прошедшие годы.

Наведались к нему по поводу недоимок, накопившихся за семьею. На удивление, Иван рассчитался сполна. После этого пошел наниматься лесником и, не без колебаний, был принят на службу.

Колебания управляющего оказались напрасными — Паринов не давал потачки ни близким, ни дальним (Париновых в Рамони — каждый четвертый), ни чужим. Строжко смотрел за хозяйским лесом и пресекал малейшие поползновения односельчан поживиться на барском угодье.

Только достанет мужик топор, примерится к ладному столу, как неизвестно откуда налетал Иван Паринов, ловкой подсечкой валил с ног и дальше уже бил таким боем, что вдругорядь соваться в лес не хотелось. А когда братья Салмановы, Осип да Фрол, сами известные скуловороты, пошли ночью на кордон с намерением и поживиться, и Ваньку поучить, но не вернулись, самые бедовые головы поняли — лес для воровства закрыт.

Салмановых, конечно, искали, да что докажешь? Не заявишь же — пошли-де воровать. Решили, что проверяли верши в реке, и утонули.

Но лишь год поработал лесником Иван. Потом заболел. Болезнь его была странною, и доктор Павел Павлович Хижнин ночами погружался в медицинские фолианты, пытаясь отыскать в литературе хоть что-нибудь подобное. Проявлялось страдание тетрадой — светобоязнью, извращенной формулой сна и заметным снижением температуры и массы тела.

Иван Паринов не выносил солнечного света — кожа его под воздействием лучей мгновенно краснела, а спустя несколько часов покрывалась пузырями величиною с пятак и больше. Глаза также не выносили солнца, и потому целые дни Иван проводил в избе с занавешенными окнами. К тому же и спал он теперь только днем, а ночью выходил наружу и часами при звездах или луне сидел на скамеечке, или шатающейся походкой удалялся в лес. За два месяца он потерял двадцать фунтов веса, а температура тела снизилась до тридцати двух градусов шкалы Цельсия.

Неизвестно, как болезнь развивалась бы дальше, но Иван Паринов решил положить конец страданиям. 14 февраля 1895 года (даты здесь и далее по старому стилю) его нашли повесившимся в сарае.

Как человек бывалый, Иван оставил бумагу, в которой написал, что вешается из-за того, что нет больше сил сносить мучения и просил сжечь его тело на костре.

Следствие вполне удовлетворилось этой запиской, но тела, разумеется, сжигать никто не стал — не заведено это на Руси. Поскольку самоубийц на кладбище хоронить не принято, могилой его стал все тот же лес — точнее, кордон «Зверинец». Похоже, управляющий поступил так не без умысла: суеверные рамонцы боялись Ивана живого, пусть же и мертвый охраняет он лес и зверье.

И задумка сработала: среди селян поползли слухи о том, что ночами Иван Паринов выбирается из могилы и бродит по Зверинцу, подстерегая незадачливых любителей барского добра или просто невинных путников, идущих ночью из Графского в Рамонь или наоборот за своей надобностью.

Более того, поговаривали, что вместе с Париновым видели и братьев Салмановых, и в виде самом престранном — оборванные с горящими глазами рыскают они в ночи в поисках христианской крови.

До поры до времени просвещенные рамонцы на рассказы эти внимания не обращали: известно, человеческая фантазия ищет, где бы ей развернуться. Но утром двадцать шестого апреля в Рамонь прибежал некий Игнат Орхипенко и сказал, что на него с отцом ночью напали по дороге из Графского. Напали трое, с виду (стояла полная луна) страшно оборванные, перемазанные грязью люди, от которых тянуло мертвечиной. Ему, Игнату, отец приказал бежать, а сам принялся стрелять в нападавших из револьвера — Орхипенки занимались торговлей и, из опасения лихих людей, имели при себе оружие.

Немедленно организовали поиски. До тридцати человек пошли на левый берег реки, в лес. В месте, указанном Орхипенкой—младшим нашли несколько стреляных гильз, револьвер с пустым барабаном да изрядные пятна крови на траве. Поиски же тела или тел никакого результата не дали, несмотря на то, что искали со рвением, брали с собою и собак. Но собаки вместо помощи оказались обузой — скулили, жались к земле, тянули прочь.

В описании младшего Орхипенки рамонцы распознали и Паринова и братьев Салмановых, хотя описание было скупым и сбивчивым, и под него подойти мог любой, обрядившийся в рванину. Слухи пошли совсем нехорошие — вурдалаки-де населили лес.

В это время из Санкт-Петербурга приехали хозяева леса Ольденбургские — лето они обыкновенно проводили в своем рамонском имении.

На удивление, Александр Петрович принял известие о происшествии на кордоне со всей серьезностью. Он подробно расспросил доктора Хижнина о болезни лесника, родных Паринова — о том, где побывал Иван (те знали мало), говорил и со старожилами о слухах, ходящих по Рамони.

Слухи тем временем перерастали в панику. Наиболее отчаянные рамонцы вспомнили завет Ивана о том, что тело его следует сжечь, и решили исполнить, пусть и запоздало, последнюю волю умершего. Как это обыкновенно случается, мужики подбодрились свекловичной водкой и спешно принялись за дело. Когда Александр Петрович с сыном на лошадях прискакали на кордон, могилу уже начали разрывать.

Принц не стал кричать и браниться, а предоставил мужикам довести дело до конца, хотя те, протрезвев, готовы были отказаться от вздорной затеи.

Рыхлая земля подавалась легко, вот уже заступ стукнул о крышку — но крышка лежала отдельно от пустого гроба.

В смятении мужики обступили принца и стали просить, чтобы тот вызвал войска.

Как мог, принц их успокоил, объяснив, что, верно, лихие люди нарочно перепрятали тело лесника. Перепрятали, а теперь пугают людей, одеваясь в похожую одежду и нарочно измазавшись землей. Пообещав изловить злодеев и тем отчасти успокоив мужиков, Ольденбургский с сыном вернулся во дворец и тотчас сел за письмо уроженцу Рамони Сергею Ивановичу Мосину, ставшему чрезвычайно известным оружейником. Принц просил конструктора изготовить необычную вещь — гладкоствольное ружье, стреляющее пулями с особо высокой скоростью — тысяча шестьсот метров в секунду.

Пять лет назад знаменитая трехлинейка победила в ожесточенной конкуренции с изделием бельгийского оружейника Л. Нагана. Решающим было мнение царя Александра Третьего, мнения, как считали, подсказанного Александром Петровичем Ольденбургским Поэтому Мосин чувствовал себя обязанным выполнить заказ. Кроме того, конструктору было просто интересно создавать новый вид оружия.

Практического значения подобное ружье не имело — любое животное убивала пуля значительно меньшей скорости, классическая пехотная винтовка при стрельбе стандартным патроном обеспечивала скорость 880 метров в секунду. Для получения скорости почти вдвое большей пришлось увеличить массу порохового заряда измененного состава, что вело к резкому повышению нагрузки на ствол. Даже при использовании лучших сортов стали ствол едва выдерживал пятьдесят выстрелов — при том, что обыкновенная винтовка рассчитывалась на тысячи и тысячи выстрелов.

Второе отличие заказанного ружья заключалось в том, что пули были из платины. Никакой мистики — удельный вес платины в полтора раза больше, чем у свинца, и потому масса пули сохранялась при меньшем ее калибре. А чем меньше калибр — тем меньше сопротивление воздуха полету пули. Для армии ружье, рассчитанное на пятьдесят выстрелов и стреляющее платиновыми пулями, безусловно, не годилось, но как конструкторский эксперимент имело право на существование.

Изготовил ружье Мосин в мастерской Ораниенбаумской офицерской стрелковой школы. Ствол пришлось заметно удлинить, в ложе вворачивались нагельные винты, приклад для гашения отдачи делали дубовым, массивным и весило оно около девяти с половиною килограммов, из-за чего мастера сразу прозвали изделие «царь-ружьем». Несколько стволов пришло в негодность после первого же выстрела, и сделать пригодные экземпляры удалось только к осени.

В ноябре два новых ружья Мосин сам и повез в Рамонь, снедаемый любопытством — зачем принцу понадобилась этакая диковина.

Но прежде случилось многое.

Летом на левом берегу реки у леса любили отдыхать воронежцы — из тех, кто мог себе позволить провести праздно три-четыре недели в легких летних домиках. Вырос дачный поселок «Радчино». Ловили рыбу, ходили по грибы, В этом году люди приехали, как и обычно. Рамонцы твердо решили ничего дачникам не говорить, чтобы не лишиться немалого по сельским меркам дохода. И около месяца неприятностей не было, но после ужасного происшествия с семейством Бельских дачное место опустело в один день. Здесь вину возложили на бешеного волка, которого, однако, никто не видел, а доктор Хижнин определенно заявлял, что раны, обнаруженные на телах несчастных, нанесены скорее человеческими зубами.

За голову волка была объявлена награда, но получить ее не удалось никому.

Крестьяне роптали, пастухи отказывались пасти общественный скот, гулявший обычно на заливных пойменных лугах. Да и рабочие сахарного завода, которых происходящее вроде бы и не затрагивало напрямую, стали все чаще критиковать власти за бессилие и неспособность защитить население

Тем временем отряд, присланный в Рамонь по требованию Oльденбургских, безуспешно вел поиски орудующих в лесу злодеев. Однажды приметили кого-то на опушке леса, бросились ловить, один из служивых в азарте вырвался вперед, исчез за деревьями — и больше его никто не видел. Принято было считать — убежал, дезертировал, но солдаты с той поры без команды шагу не ступали в лес, да и с командой шли неохотно, держась кучею и ощетинясь во все стороны штыками. Поручено им было охранять мост через реку, и никогда они не исполняли порученного столь тщательно и неукоснительно. Задремать на посту, закурить, просто отвлечься никто себе не позволял.

Вечерами Рамонь, прежде веселая и бойкая, замирала. После захода солнца всяк запирался у себя и сидел тихо и смирно. Тишина висела над селом, даже обычно брехливые собаки, и те вдруг потеряли кураж и стремились забраться в избу, чего деревенские, разумеется, не допускали.

Под благовидным предлогом пришлось перенести визит великого князя Михаила — тот собирался было поохотиться в угодьях Ольденбургских.

Встретили Мосина в Рамони радушно, но, как только первый долг гостеприимства был исполнен, Александр Петрович поспешил осведомиться о заказе.

Мосин в ответ показал на упакованные детали ружья — ввиду больших размеров везлись они в разобранном состоянии. Собрать их не доставило труда.

На деликатный же вопрос Сергея Ивановича, чем вызвана необходимость в «царь-ружье», принц Ольденбургский рассказал Мосину о серии загадочных и мрачных происшествий. Но почему именно специальные ружья, недоумевал конструктор, если пехотная трехлинейка наповал уложит и человека, и зверя хоть за тысячу шагов, хоть за две? Быть может, ответил принц, источником несчастий является не человек и не зверь.

Девятнадцатого ноября 1895 года выпал преизобильно снег, и в ночь на двадцатое принц Александр Петрович, сын его Петр, Сергей Иванович Мосин, врач Павел Хижнин и друг Ольденбургских полковник Ганикс вместе с выжлятником Никифором и парой гончих отправились к кордону «Зверинец».

Александр Петрович уверил, что на первый взгляд странное время для поиска злоумышленников впоследствии получит необходимое разъяснение. Впрочем, полная луна над белой, покрытою снегом землей давала достаточно света.

На опушке ясно виднелись следы — но следы престранные. Отпечатки напоминали человеческие, но несомненны были и различие — деформация стопы, высокий свод, когти.

Собаки след взяли с неохотою, но подбадриваемые Никифором, а, более, близостью решительно настроенных людей, разошлись. Голый лес сменился хвойным, стало темнее, но идти пришлось недалеко — углубясь в лес всего на версту, собаки встали у огромной коряги, под которой, видно, и было логово.

Расставив людей по номерам, принц Александр Петрович подошел к отверстию, ведущему в логово, поджег ароматическую свечу, бросил ее внутрь и отбежал на свой номер.

Запах, весьма странный и резкий, распространился по лесу. Оговорено было, что стрельба откроется сразу, как только зверь или злодей выйдет наружу. Признаться, мало кто верил, что в логове могут скрываться люди. Тем более все были поражены видом существа, выскочившего наружу. Изъеденное лишаями лицо, изъязвленные конечности, тело, едва прикрытое лохмотьями, произвело столь ошеломляющее впечатление, что стрелки замешкались. К существу же прибавились еще двое, подобных первому. Собаки оказались ближе всех к этим существам — и они же стали их жертвою. Проворно существа бросились на гончих и, разорвав их передними конечностями, начали тут же пожирать, не обращая внимание на людей.

Первым выстрелил принц Александр — из «царь-ружья». Второе ружье было дано Петру Александровичу, и тот вторил отцу. Мосин доверился пехотной винтовке, полковник Ганикс и доктор стреляли из охотничьих ружей Лепажа.

Стрельба продолжалась несколько минут, израсходовались десятки зарядов, и почти все они попали в цель. Но, судя по всему, наибольшие поражающие свойства принадлежали платиновым пулям — плоть вокруг раны превращалась в кашицу и распадалась при малейшем прикосновении.

Подоспели слуги, которые крючьями зацепили тела сраженных и погрузили их на сани.

Тела отвезли в сарайчик у избушки лесника, тот самый, где нашли повешенного Паринова. При тщательном осмотре в убитых признали лесника и пропавших братьев Салмановых. Доктор извлек мозг и некоторые внутренние органы из тел, после чего те были сброшены в загодя вырытую яму и обильно засыпаны негашеной известью.

Позднее, за ужином с обилием крепких напитков Александр Петрович Ольденбургский высказал предположение, что Паринов во время скитаний заразился редкой болезнь, родственной бешенству. Болезнь изменила и психику, и физиологию организма, погружая его время от времени в состояние, схожее с летаргическим сном. Вероятно, зная о последствиях болезни, Паринов с отчаяния и полез в петлю, но не умер, а впал в оцепенение, расцененное, как смерть.

Пробудившись, Паринов покинул могилу и стал жить, как жили человеческие предки миллионы лет назад — охотою на животных и на своих соплеменников.

Салмановы, вероятно, заразились при контакте с Париновым и тоже заболели — инфекция иногда принимает молниеносный характер.

Троица мнимоумерших образовала подобие стаи, которая и наводила ужас в окрестностях Рамони.

Сказания о вурдалаках, продолжал принц, основаны на реальных событиях — эпидемиях атипичного бешенства. Физиология меняется настолько, что обычные ружья становятся малополезны, и лишь применение пуль особой разрушительной силы позволило уничтожить носителей смертельного заболевания.

Ароматическая свеча сделана была по древнеегипетскому рецепту и воздействовала на органы трансформированных существ так, что те временно потеряли ориентировку и потому не напали на людей.

Странно, но извлеченные органы, несмотря на то, что были они погружены в раствор формалина, через сутки утратили структуру и превратились в комок слизи, так что исследовать их не было никакой возможности.

Мосин покинул Рамонь и больше в нее не возвращался. После его смерти в 1902 году по распоряжению принца Ольденбургского в Рамони был установлен бюст конструктора с надписью «Мосину от благодарных земляков». Как знать, если бы не его «царь-ружья», возможно, эпидемия бы охватила всю Рамонь.

Памятник был разрушен в 1920 году, поскольку царский генерал (Мосин умер в звании генерал-майора) казался неуместным в эпоху переустройства мира.

Восстановили памятник в 1967 году.

Эксперимент принца Ольденбургского

Летом 1906 года воронежская общественность была ошеломлена докладом Михаила Зуева, статистика и этнографа-любителя. Доклад читался на заседании Воронежского отделения Всероссийского статистического общества. Название доклада говорило само за себя: «О выявлении ведьм, колдунов и прочих магиков методом вариационной статистики».

Вскоре доклад был издан отдельною брошюрой за счет автора, и раскуплен моментально. Большинство воронежских интеллигентов решило, что доклад этот — остроумная пародия на бесконечную думскую говорильню, другие посчитали его дерзкой эксцентрической выходкой, третьи с сожалением вздохнули — еще один талант сошел с ума. И лишь немногие восприняли доклад всерьез. Зато немногие эти стоили многих и многих...

Михаил Зуев начинал свой доклад с утверждения, что ведьмы и колдуны не есть порождение темной фантазии отсталых слоев общества, а совершеннейшая реальность, существующая объективно, независимо от нашего представления о ней. Возможно, продолжал он, способности к волшебству возникают в результате воздействия на организм, особенно во время развития плода, различных природных сил: атмосферного или горного электричества, почвенных вод редкого состава, приемом в пищу трав и снадобий. В пользу подобного предположения говорит то, что ведьмы и колдуны населяют Россию неравномерно: в одних местах их много, например, в Киевской и Воронежской губерниях, а в других мало или вовсе нет. Другая гипотеза, более любезная автору, заключалась в том, что ведьмы и колдуны не вполне принадлежат к роду homo sapiens sapiens, они — прямые потомки неандертальского человека. Как известно, неандертальский человек жил одновременно с человеком кроманьонским, превосходя последнего как по физическим качествам — массе, развитости скелета и мускулатуры, так и по объему черепной коробки. По непонятным причинам широкое развитие получила именно кроманьонская ветвь. Зуев предположил, что неандертальцы отнюдь не вымерли, просто у них эволюция пошло иным путем. Вместо безудержного роста популяции, порой за счет снижения характеристик вида, произошел рост качественный. Потомство неандертальцев оказалось настолько приспособленным к жизни, что отпала нужда в избыточной рождаемости, характерной для видов с высокой смертностью. Оттого в общей массе людей потомки неандертальцев составляют не более пяти процентов, скорее меньше. Далеко не все они известны как ведьмы и колдуны, напротив, подавляющее большинство из них ведет ничем не примечательный образ жизни. Лишь часть, возможно, менее других наделенная теми способностями, которые современная Зуеву наука считала сверхъестественными, вступала в более тесные контакты с окружающими и именно она слыла среди них колдунами и ведьмами. Основная же масса потомков неандертальцев замкнута сама в себе, и делами кроманьонской ветви человечества интересуется мало. Собственно, постольку, поскольку это необходимо для обеспечения невмешательства общества большого в жизнь общества потаенного, неандертальского.

По Зуеву, общины потомков неандертальцев (он их называет ветвью Н) располагаются преимущественно в сельской местности. Деревни, группы хуторов, порой маленькие уездные городки. Цивилизация мегаполисов для ветви Н чужда и неестественна, машинной культуре они предпочитают культуру биологическую. Представители ветви Н живут в гармонии с природой — урожаи у них стопудовые на самых скудных землях, а уж на черноземах и много больше, скот плодится в изобилии, даже в лесу они наберут грибов и ягод вдесятеро против обыкновенного человека. Они способны до известной степени предвидеть будущее — предчувствовать катастрофы, улавливать настроение масс, и при угрозе наводнения, войны или же революции принимают меры, чтобы обезопасить свой круг. Зная о предстоящей засухе (или, напротив, дождливом, гнилом лете) они производят соответствующие агротехнические мероприятия, и когда везде голод и недород, у них всего в достатке. Ветвь Н могла бы легко занять главенствующее место в современном обществе, но карьерные соображения их мало интересуют — как цивилизованного человека не привлекает должность царька африканского племени или даже вожака бабуинов.

Долгое время, продолжает Зуев, подобная стратегия обеспечивала ветви Н устойчивое независимое сосуществование с ветвью кроманьонской. Но двадцатый век изменил положение вещей. Прежде люди видели в представителях ветви Н угрозу и старались либо задобрить, либо уничтожить непохожих на себя. И в Старом, и в Новом свете облавы на ведьм были массовыми, постоянными — и бесполезными. В сети охотников — инквизиции, Общества Адама и им подобных попадали либо маргиналы Н-ветви, явные ведьмы и колдуны, либо, по большей части, лица к Н-ветви отношения вовсе не имевшие, но взывающие отторжение окружающих. Основная же масса Н-ветви оставалась для общества невидимой, поскольку стратегия ее существования сводилась к простому правилу — не выделяться.

Огромный пыточный арсенал — испанский сапог, кнут, дыба и другие, еще более изощренные механизмы кроманьонской расы бессильны перед настоящим представителем ветви Н.

Но девятнадцатый, а более того, двадцатый век дает более гуманную и несравненно более зоркую методу. Статистика — это рентгеновский луч, высвечивающий самые потаенные уголки общественного бытия. От статистики не укрыться ни в лесной чаще, ни за каменной стеною лабаза. Характерные признаки Н-ветви — низкая смертность, высокая грамотность, эффективное хозяйство определяются если не всегда прямо, то опосредованно наверное. Например, если хозяйство А. регулярно платит налоги, не имеет недоимок в самые тяжелые годы, имеет счет в банке, не закладывает землю и инвентарь — это верный признак Н-Ветви. Размер поголовья скота, величина удоев, урожайность — еще признак. Крайне низкая детская смертность, высокая продолжительность жизни — третий признак. Проанализировав совокупность всех данных, Зуев, по его словам, нашел убедительнейшие доказательства существования по крайней мере трех деревень, обитатели которых являются представителями ветви Н. Более того, он вступил в контакты с ними, и получил полное подтверждение своей теории, но, связанный обещаниями, не может назвать конкретное селение.

Задача государства в двадцатом веке, по мнению Зуева, состоит в прекращении политики ксенофобии, как бессмысленной и недостойной просвещенного общества. Ветвь Н должна получить безусловные гарантии своей безопасности, автономии и, в известны пределах, независимости. Лишь в этом случае можно надеяться на вовлечение представителей этой ветви в государственную жизнь. А подобное вовлечение, безусловно, послужит на благо всему человечеству.

Докладом заинтересовался принц Петр Александрович Ольденбургской, натура исключительно живая и своеобразная. Он принял доклад Зуева всерьез и пригласил автора в свое рамонское имение, где предложил, пока частным порядком, наладить сотрудничество с ветвью Н. Принц своим словом гарантировал защиту, благорасположение и тайну всем представителям ветви Н, кои пожелают хозяйствовать на его землях на благо всего общества. Слово Петра Ольденбургского, помещика-миллионера, приверженца агрономической науки, зятя Его Императорского Величества Николая Второго, стоило дорогого, и Михаил Зуев связался с представителями ветви Н. Рукавицы оказались за поясом! Представители ветви Н жили в трех верстах от рамонского замка Ольденбургских, на хуторе Сорокино!

Хутору был придан статус селекционной станции, а рядом, в сельце Березовка была открыта сельскохозяйственная школа, преподавать в которой взялся некто Арсений Петров, по заверениям Зуева, видный представитель ветви Н.

И дело пошло! Сама природа тому благоприятствовала: — тучные воронежские черноземы являются эталоном плодородной земли. Научный подход к делу плюс интуиция давали потрясающие результаты. Специализировались в сельскохозяйственной школе и на селекционной станции в выращивании сахарной свеклы. Ввоз тростникового сахара делал Россию зависимой от внешних рынков, сахарная свекла французских и немецких сортов была плохо приспособлена для возделывания в условиях засушливого лета. В самые короткие сроки было проведено районирование сортов, адаптация их к местным условиям.

Петр Ольденбургский живо интересовался всеми сторонами жизни ветви Н, но та не спешила раскрывать свои секреты. Будучи человеком всесторонне развитым, принц пытался найти естественнонаучное объяснение феномену ясновидения, который особенно привлекал его. Для этого в одном из подвалов замка он построил лабораторию, истратив на нее более пятидесяти тысяч рублей, сумму по тем временам изрядную. Консультировал его один из изгоев Н-ветви, некто Г.Новых, который пользовался определенным доверием принца (известно, что Новых указал курган, при раскопках которого были найдены бесценные археологические сокровища). В лаборатории смонтировали сложное устройство, включающее в себя два рубина и систему зеркал, быть может, прообраз лазера. Во время многочисленных экспериментов были получены результаты совершенно неожиданные — принц Петр Ольденбургский говорил о том, что ему «открылась дверь в иной мир, мир, полный ужаса, страха и боли», но подразумевал ли он под этим миром параллельное измерение или просто живописал положение угнетенных классов, теперь сказать трудно.

Однако и сельскохозяйственная школа, и селекционная станция существовали в атмосфере недоверия и зависти: многие крестьяне были недовольны тем, что полевые работы проводились в дни церковных праздников; еще большее недовольство вызывали обильные урожаи на соседских полях. Поползли слухи о том, что в школе нечисто — там правит черт, и кто идет туда, продает ему душу. Разумеется, никакого официального противодействия принцу быть не могло, но на бытовом уровне проявления недовольства становились повседневным явлением: поджигали усадьбы крестьян — учеников школы, травили скот, создавали атмосферу нетерпимости и террора. Не помогла и построенная принцем больница для жителей Рамони, в которой практиковали представители Н-ветви. Лечились рамонцы охотно, но по выздоровлении (а процент излеченных был много выше, чем в московских и петербургских клиниках) они же первые кричали о докторах-отравителях, сеющих на погибель простому люду холеру. Дважды принц Ольденбургский призывал для наведения порядка казачьи отряды, что также не добавило ему популярности среди сельского люмпен-пролетариата.

«Зависть и лень — вот препятствия, одолеть которые наиболее трудно, — писал он П. Струве, с которым находился в дружеских отношениях. — Любая земельная реформа обречена на борьбу с косностью не правящих кругов, их можно и обломать, а с косностью масс, преодолеть которую рывком, нахрапом невозможно».

Но дело все же крепло и ширилось. Была создана заповедная зона, в которой начали разводить бобров («бобровая ферма»), проведены работы по ликвидации оврагов, истинного бедствия воронежской губернии, введено культурное лесопользование. Новые сорта свеклы имели такую высокую сахаристость, а сам сахар был настолько хорош, что в селе Рамонь пришлось построить сначала сахарный завод, а потом и конфетную фабрику, продукция которой была отмечена наградами самых престижных международных выставок и пользовалась как в России, так и в Европе неограниченным спросом.

Но мировая война, а затем и революция изменили ход эксперимента Ольденбургского. Принц эмигрировал, и впоследствии был объявлен душевнобольным. На месте селекционной станции образованы ВНИИСС (Всероссийский Научно-исследовательский институт Сахарной Свеклы) и ВНИЗР (Всероссийский институт защиты растений). Сельскохозяйственная школа получила дальнейшее развитие как Березовский сельскохозяйственный техникум. Бобровая ферма стала знаменитым Графским Заповедником.

После распада СССР всероссийский Орден Колдунов объявил было Воронеж «Черной Столицей России», но очень быстро колдуны одумались и стали жить тишком да ладком.

Судьба же ветви Н является предметом особого расследования...

Рамонь – родина Амона-Ра?

Предуведомление

Многие мои поделки использовались и в качестве сценариев для телепередач, и включались во всякие книги типа «Сто загадок природы», «Сто тайн истории», становились сюжетными штрихами в повестях и романах. Когда меня просили — можно ли позаимствовать, я не отказывал, не жалко, но чаще просто воровали, без указания авторства и проч. «Цап-царап» как скрепа.

Самый большой успех пришелся на долю «Рамони — родины Амона-Ра».

По этому материалу телеканал «Культура» снял часовой документальный фильм, ничтоже сумняшеся приняв всё за чистую монету — и забыв указать автора, то есть меня. https://www.kommersant.ru/doc/3759530

Воруют-с...

Итак, встречайте!

Рамонь – родина Амона-Ра

Помимо прочих увлечений, принц Петр Александрович Ольденбургский весьма интересовался и археологией. Можно было организовать экспедицию в Грецию, в Италию, в Египет, да куда угодно, но принц резонно заметил, что «Египет и без меня вниманием не оставят, а вот Россия на карте мировой археологии воистину Terra Incognita. Только у нас можно совершать великие открытия, не покидая собственного имения, — писал он известному историку и археологу Ивану Егоровичу Забелину. — Вы, мой уважаемый друг, исследуете Москву. Великий город, великий труд. Мне же моя интуиция, чередуясь с моим воображением и ленью, подсказывают приглядеться к Рамони» (здесь и далее цитируются письма и документы Петра Ольденбургского, сохранившиеся в Дерптском Архиве). И пригляделся принц на редкость удачно — около села Чертовицкое он, обследуя бугор, на котором испокон веков пасли коз и даже звали «козьим», находит скифо-сарматское захоронение со множеством золотых и серебряных украшений. Указавший ему это место, как достойное внимание, некто Г. Новых, «преоригинальнейший мужик, похоже, продавший душу чорту», смутил принца заявлением: «говорит он — не на курган смотри, а на тень его. В тени порой увидишь такое, что просто беги да беги, насколько духу хватит».

И действительно, весть о «золоте, вырытом из земли», облетела губернию мгновенно. Сотни и сотни искателей подземного богачества ринулись раскапывать самые невзрачные бугры, чуть не кочки, в надежде овладеть кладом на всю оставшуюся жизнь. Поскольку холмы, бугры да и настоящие курганы располагались на земле, имевшей хозяина, будь то государство, помещик, монастырь или крестьянская община, одни рыли тайно, другие тайно следили за рывшими, чтобы в нужную минут подсобить кистенем или каким другим орудием. И часто у места раскопок находили человека с проломанным черепом либо проткнутою вилами грудью.

«Вот она, тень кургана! Что ж, урок на будущее — о находках помалкивать, места не указывать, и вообще меньше шумихи. Воду ищем, артезианскую! На такую добычу охотников мало».

Трактовка кургана, как места погребения, у Ольденбургского была преоригинальная: «Курган есть искусственное продолжение подземного мира, прирастание его, и отражает, пусть и отдаленно, тоску по тем временам, когда все люди жили в глубоких пещерах. „Уйти к праотцам в землю“ — что может быть доказательнее этих слов?»

Доказательнее слов — вещественные находки. Принц начал обследовать забытые, а большей частью и скрытые пещеры по правому берегу реки Воронеж. Сегодня на весь мир известны Костенки, неолитическое и, как считают, верхнее палеолитическое поселение человека, изучение которого ведется много лет, и конца ему не видно. Но подобных стоянок немало и по берегам Дона, и по берегам других его притоков. Такую пещеру, вернее, цепь пещер, открыл и принц Ольденбургский. Хорошо укрытые зарослями, с полностью или частично заваленными входами, они сохранили артефакты самые необычайные — деревянные челны, кувшины, бронзовые изделия, глиняные таблички с непонятными надписями — и это при том, что датировались находки в минус десять тысяч лет. Конечно тогда не существовало ни радиоуглеродного, ни калий-аргонового, ни прочих современных методов, но Петр Ольденбургский был совершенно уверен — перед ним следы цивилизации, древностью превосходящую Египет и Шумер.

Надписи на глиняных табличках были поразительно схожи с египетскими иероглифами, а рисунки на стенах... Рисунки представляли собой фигуры людей, но со звериными головами — птицы, собаки, быка.

И тогда Петр Ольденбургский выдвинул «сумасшедшую идею»: исток египетской цивилизации находится здесь, в бассейне Дона, быть может, в самой Рамони.

«Происхождение названия Рамонь обыкновенно трактуют, как исковерканное Рамень — хотя почему Рамень? да и что за Рамень?» Принц Ольденбургский предположил, что название Рамонь отражает статус поселка, как места святилища бога Амона-Ра: «Ра-Амон». Тысячелетиями поклонялись богу Амону-Ра на берегах Воронежа и Дона. Позднее пришло время переселение народов. Примеров переселений в истории тьма, например, болгары, уведенный ханом Корумом к берегам Черного моря. А здесь и идти не пришлось — только плыть. Река Воронеж впадает в Дон, тот в Азовское Море, затем Черное, миновал Босфор и Дарданеллы — и вот Средиземное...

Египетская цивилизация есть цивилизация дочерняя, искусственная, вывозная!

Действительно, она как бы возникла на ровном месте, ниоткуда. Многочисленные экспедиции находят все новые и новые гробницы — но где следы неолита? Более того, Древнее Царство считается более могучим, нежели Царство Новое. Именно египтяне Древнего Царства возводили пирамиды — то же «продолжение подземного мира предков». Да и самоназвание Египта тех времен, «земля Та-Кемет», «Черная Земля» откровенно намекает на Черноземье, где и расположена Ра-Амонь. Много ль в Египте чернозема? Но память о родине предков всегда прослеживается в названиях...

Петр Ольденбургский не спешил обнародовать свои открытия, и на то у него были причины. Одна из них боязнь непрофессиональной работы доморощенных археологов. Каждый помещик считал себя докой на все руки, а на своей земле кто запретит ему крушить и ломать то, что следует ласкать кисточкой? Другая — печальный пример с курганом. Со всей России приедут золотоискатели, что тогда? И, наконец, положение самого принца Петра было несколько щекотливым: в семье его считали «странным». Семья Ольденбургских являлась одной из знатнейших в России. Сам Петр по отцовской линии был праправнуком несчастного Павла, по материнской — внуком Николая Первого, шурином его в 1901 году стал Николай Второй, на сестре которого, Ольге, женился принц. Что же до западной части родословной — тут требуется профессиональный геральд: императоры, герцоги... Да и сам он не кто-нибудь, а принц. И вот вместо того, чтобы блистать при дворе, занимать видное положение в обществе, соответствующий чин и пост, он отсиживается в захолустье, где устраивает сельскохозяйственную школу, экспериментирует на опытных полях с сахарной свеклой, создает специальный зверинец-заповедник, раскапывает курганы... Заявить еще, что Рамонь — святилище Амона-Ра, будет, пожалуй, перебором (позднее, уже после революции, в эмиграции, принца Петра Ольденбургского объявили-таки сумасшедшим, но это совсем другая история).

Была еще и четвертая причина, вероятно, самая главная. «Я считаю, — писал он Забелину, которому имел все основания доверять (и который доверия стоил) что святилище действует и по сей день! Это может показаться совершенно невероятным, но у меня есть пусть косвенные, но все-таки доказательства, которые я пока не решаюсь привести Вам, человеку въедливому и дотошному. Могу только сказать, что когда во времена Эхнатона начались гонения на жрецов бога Амона, они вернулись сюда, в его главное капище. Я, признаюсь по совести, в древнеегипетском не силен, не знал, не знал, да и подзабыл, но уж слово „Эхнатон“ разобрать сумел (передо мною сейчас лежит скопированная с камня надпись в „Пещере Изгнанников“. Рядом с „Эхнатоном“ стоит знак, который знаменитейшие египтологи, с которыми я имел честь проконсультироваться во время поездки в Париж (не все ж сиднем сидеть в Ра-Амони) единодушно считают проклятием. И оно сбылось! Бог Солнца Атон пал, бог подземелий Амон вернулся в Египет! Нынешние жрецы Амона-Ра с виду совершенные обыватели, христиане, посещают храм и постятся в положенные дни. Свою же древнюю религию они исповедуют тайно настолько, что лишь случайность приоткрыла мне крошечный уголок Занавеса Тайны. И не знаю, к добру ли это... Амон-Ра умеет мстить излишне любознательным...»

И Амон-Ра отомстил: «Я совершенно подавлен. Рамони нет, она сгорела дотла. От всего села осталось лишь три дома. Слишком высокая цена за праздное любопытство. Хотя это письмо я передаю с человеком совершенно надежным, но, боюсь, и оно может попасть в руки жрецов Амона-Ра. Если так, то пусть знают: не сейчас, ни впредь я не собираюсь публично выступать с сообщением по поводу сделанных мною открытий».

Обещание свое принц Петр сдержал частично: он действительно не публиковал ничего о новых находках. Помимо пожара рамонского, он помнил о пожаре александрийском. По мнению принца, его устроили сами жрецы — чтобы сокровенные свитки величайшей библиотеки не попали в руки захватчиков. Чтобы Цезарь, книгочей и литератор, приказал поджечь ее, помимо всего, и ценный трофей? Никогда!

Но и поисков того, что он считал истиной, принц не прекратил. По косвенным намекам известно, что, заручившись поддержкой некоего общества, достаточно могущественного, чтобы не убояться жрецов Амона-Ра, он вступил со жрецами в прямые контакты. На неизвестных поныне условиях принц Петр был допущен к тайнам культа, тайнам, настолько захватывающим, что он совершенно охладел к сахароварению. Завод стал давать убытки, его пришлось продать! Но принца интересовало другое: «Кажется — не уверен, хорошо или плохо, что только кажется — древним богам были известны дороги в иные измерения. Они могли — и, быть может, способны поныне — посещать и прошлое, и будущее. Я пытаюсь повторить опыты древних, которые последний раз проводились лет пять тысяч тому назад. К счастью, время не властно над Главным Двигателем опыта. Это пара больших рубинов, замечательных по своим качествам» — писал он Забелину в январе 1909 года. К сожалению, это было последнее письмо — вскоре Ивана Егоровича не стало, а других корреспондентов, которым Петр Ольденбургский столь же доверял, пока не сыскалось. Впрочем, кое-что можно судить по дневнику Ольги Ольденбургской. Она, молодая женщина (в 1909 году ей исполнилось двадцать семь лет, принцу же — сорок один), все больше склонялась к мысли, что брак ее неудачен. «Он каждую свободную минуту проводит в лаборатории, устроенной глубоко в подземельях дворца. Порой я вспоминаю сказку о Синей Бороде, но, по счастью никто из окружающих нас не пропадает бесследно. Просто проходит Жизнь — и все... Порой Piter отлучается на час или два — и возвращается с недельной щетиной, исхудавший, с горящими от счастья глазами. Но не я причина этого счастья, увы. Недавно он принес из лаборатории глиняный сосуд с маслом, запах его был по-своему привлекателен и невероятно стоек. Piter уверял, что сама Клеопатра пользовалась подобным маслом. Быть может, он занялся парфюмерной химией? В другой раз он преподнес мне цветы лотоса... Все это очень трогательно, но я устала от загадок и одиночества. Хоть романы сочиняй!»

Итак, приготовления к Опыту длились дни напролет. Петр выписывает из Венеции большие зеркала, но не для украшения дворца, а для лаборатории. У Цейса он заказывает линзы. Собирается строить обсерваторию? По крайней мере, жрецам, если они действительно были реальностью, удалось в конце концов, научить его хранить тайну. Начиная с 1910 года никаких сведений о деятельности принца на поприще археологии и изучении религии Амона-Ра не сохранилось.

Насколько реальна версия Петра Ольденбургского о происхождении Амона-Ра из донских земель? Сказать трудно, но известно, что последние годы Тур Хейердал был уверен, что и Один вместе с остальными скандинавскими богами пришли с Дона. Смерть помешала ему это доказать. Боги умеют насылать разные болезни...

Пушек больше нет!

Осенью 1916 года на имя генерала Кузьмина-Караваева, главного инспектора артиллерии поступила докладная записка капитана Ольминского, в которой тот просил обратить внимание на новое изобретение некоего инженера Пшемысльского, способное в корне изменить роль артиллерии раз и навсегда.

Генерал в своем кругу любил говорить, что неуемный изобретатель может принести хлопот больше, нежели кавалерийская дивизия тевтонов, и потому обыкновенно перепоручал изобретателей Артиллерийскому Комитету. Каких только предложений не поступало от энтузиастов пушечного дела — начинять снаряды жидким воздухом и таким образом превращать врагов в ледяные изваяния посреди знойного лета; использовать синильную кислоту и переморить неприятелей, как крыс на элеваторе; брать от американских зверьков скунсов особые зловонные выделения и посылать их посредством тяжелой артиллерии на чужие позиции, сея среди врага ужас и смятение — много, много идей проклюнулось в головах восторженных патриотов, уютно мечтавших вдали от окопов. Эта война прекрасно обойдется обыкновенными снарядами, считал генерал, лишь бы их было достаточно. По три тысячи на ствол.

К тому же Пшемысльский, несомненно, был поляком, а к полякам у Кузьмина-Караваева отношение было сложное — его родной дядя служил под непосредственным началом печально известного Муравьева-вешателя. Но Ольминскому, тоже поляку по происхождению, отказать он не мог — капитан кровью доказал верность России, и, потеряв в Галиции левую ногу, продолжал службу, разумеется, уже не на фронте.

В назначенное время капитан прибыл в сопровождении невзрачного, сразу не понравившегося главному инспектору артиллерии субъекта. Держался изобретатель — рыжеватый господин лет тридцати — развязно, даже нагло. Начал Пшемысльский с того, что предрек гибель артиллерии: его изобретение-де позволит защитить любое место — окоп, штаб, крепость, или даже страну от снарядов и пуль так, как не защитит самый надежный блиндаж. Пушек больше нет! И винтовок тоже! И кавалерия с пехотой станут бесполезны, стоит только широко применить его, Пшемысльского, изобретение. Вернее, не Пшемысльского, а Пшемысльского и Шмидта — свое открытие, без лишней скромности эпохальное открытие, он, Казимир Пшемысльский сделал вместе с братом Генрихом Шмидтом, сводным братом. Пусть пан не беспокоится, он, Казимир Пшемысльский не сумасшедший, любая гениальная идея поначалу кажется невероятной, достаточно вспомнить великого Коперника. Но он не будет сейчас вспоминать Коперника, а просто покажет свое изобретение.

И — показал. Из саквояжа, с которым обыкновенно провинциальные доктора ходят к пациентам, он достал толстый и тяжелый кабель, покрытый гуттаперчей. От кабеля тянулся провод потоньше и изобретатель, не спросясь хозяина, подсоединил провод к розетке — генерал был совсем не чужд прогрессу и давно электрифицировал кабинет.

Пшемысльский уложил кабель вокруг себя и щелкнул переключателем, после чего сообщил окружающим, что теперь он практически неуязвим — никакая сила не способна преодолеть защитный барьер.

Генерал пожалел о потраченном времени, но капитан Ольминский протянул ему три шара — деревянный, железный и свинцовый и предложил первым бросить их в изобретателя.

Генерал попросил уволить его от подобных упражнений. Тогда капитан невозмутимо размахнулся и с силой пустил один за другим три шара в улыбающегося Пшемысльского.

Ни один из шаров цели не достиг. Они упали вниз, на кабель, упали и лежали недвижно, будто приросли к гуттаперчевой трубке.

Изобретатель отключил защитный круг, шары покатились по полу. Капитан поднял их и вновь предложил его превосходительству попробовать — после того как изобретатель опять замкнул цепь.

На этот раз Кузьмин-Караваев отказываться не стал. Чувство человеколюбия заставило его выбрать деревянный шар, размером с райское яблочко, да и бросил он легонько — но шар упал вниз так, как ему полагалось падать согласно Аристотелю — отвесно, а не по параболе. Железный шарик он бросил сильнее, а свинцовый уже изо всех сил. Результат прежний — ни один из шаров цели не достиг.

Изобретатель торжествовал. То есть виду он не подавал, держался просто, но демонстрация явно придала ему уверенности.

Вернув таинственный защитный кабель назад в саквояж, пан Пшемысльский перешел к сути. Поначалу начал рассказывать о своих семейных делах. Мол, до войны они с братом жили в Лемберге. То есть во Львове. Мама его, в девичестве Ягужинская, происходит от знатной польской фамилии. Первый раз она вышла замуж за инженера Шмидта, и от Шмидта у нее родился Генрих, его старший брат. Увы, отец Генриха, герр Шмидт умер, когда Генриху было два месяца. Взорвался паровой котел, а герр Шмидт оказался рядом — он был управляющим на фабрике. Мать через три года вышла замуж за Януша Пшемысльского, совладельца той самой фабрики. Нет, пан, то не пустяки, он не зря рассказывает. Причина в том, что Генрих считает себя немцем, а он, Казимир Пшемысльский — чистокровный славянин. И потому Генрих сочувствует в войне Германии, а он, Казимир, всей душою и сердцем предан России. Как и для всех братьев-славян, война эта для него — Вторая Отечественная. И потому открытие он хочет передать России — защитить ее народ, ее солдат, ее города от варварских тевтонских обстрелов. Но увы, он не может отрицать тот прискорбный факт, что Генрих Шмидт настроен иначе и со дня на день обратится — если уже не обратился — к представителям германского командования с аналогичным предложением: приобрести открытие, позволяющее сделать германскую и австрийскую армии неуязвимыми для пуль и снарядов.

Кузьмин-Караваев маневр изобретателя оценил. Одно дело решать вопрос о приобретении некоего изобретения вообще, другое — если известно, что противник вот-вот обзаведется им тоже. Ажиотаж. Соперничество. Аукцион. Цены идут вверх.

В чем же сущность изобретения, спросил главный инспектор артиллерии. В том, ответил Пшемысльский, что его аппарат может генерировать волны силы тяжести, подобно тому, как изобретение другого гениального славянина, Александра Попова, способно производить электромагнитные волны, так называемое радио, а открытие третей гениальной славянки, Марии Склодовской, явило миру искусственную радиоактивность, особые всепроницающие лучи.

Он, Пшемысльский, продемонстрировал свое открытие в действии — притягиваются как магнитные, так и немагнитные предметы. Конечно, этот аппарат маломощный и не способен уловить предметы весом более фунта. Будь иначе, в кабинете его превосходительства обвалился бы потолок. Но если будет угодно артиллерийскому комитету, он, Казимир Пшемысльский, берется изготовить в самый короткий срок аппарат большей мощности, который будет удерживать снаряды любого калибра на фронте, скажем, в половину версты. Изготовление подобного аппарата обойдется в сто пятьдесят тысяч рублей. В дальнейшем, при массовом производстве, стоимость, несомненно, удешевится и составит не более двадцати пяти тысяч рублей за одну погонную версту заградительного периметра. Или даже двадцати тысяч, учитывая дешевизну рабочей силы в России. Подумайте, всего за один миллион рублей можно защитить границу в пятьдесят километров! Никакой враг никогда не сможет пересечь ее: ведь притягиваются не только пули и снаряды, но и люди, кони, аэропланы и автомобили. А для торговых и прочих надобностей будут оборудованы специальные пропускные пункты, где в необходимое время на необходимом протяжении защиту можно будет отключить. Кстати, вот еще одна польза — ни один контрабандист не сможет миновать таможню. Одно это окупит затраты на создание Периметра Пшемысльского за три-четыре года.

А на войне! Представьте себе, перед окопами раскатали Периметр по фронту дивизии. Включили — и солдаты в полной безопасности. В обусловленное время, например, точно в семнадцать десять, на одну минуту Периметр отключают — и дружный залп собственных орудий обрушивается на противника, сметая его с пути. И потом опять включают Периметр, предупреждая ответный залп. И так десять, двадцать раз в день, столько, сколько потребуется. Деморализованный и обескровленный противник тут же покинет собственные позиции, а впоследствии, поняв и уяснив бесперспективность ведения боевых действий, капитулирует! Воистину, эта война будет последней войной в истории человечества! Россия, став производителем Периметров Пшемысльского, будет поставлять их всему миру — и получит вследствие этого как всеобщее уважение, так и изрядную выгоду. Горе той стране, которая по легкомысленной самоуверенности откажется оградить себя, свои границы Периметром Пшемысльского! Она окажется беззащитной и беспомощной, любой вероломный сосед вторгнется в ее пределы тогда, когда пожелает, и, произведя опустошительный набег, уйдет назад под защиту своего Периметра.

Все это хорошо, перебил, наконец, разошедшегося изобретателя генерал, но хотелось бы больше узнать о принципе физического явления, легшего в основу этого замечательного изобретения. Разумеется, ответил пан Пшемысльский, когда Россия решит, что ей нужен Периметр и вознаградит его, Казимира Пшемысльского, соответственным образом, он тут же раскроет до мельчайших подробностей все то, что является плодом многих лет упорных и тяжелых трудов и исканий.

Здесь уже его превосходительство крепко стоял на ногах — вопросы денежного вознаграждения приходилось решать не раз и не два, и потому он знал, с чего начать и как вести дело далее. Не выразив заинтересованности, скорее, по обязанности, он назначил Пшемысльскому зайти через три дня, когда он, генерал Кузьмин-Караваев, пригласит экспертов и уже в их присутствии можно будет повторить демонстрацию прибора (он специально не стал называть его «Периметром Пшемысльского», много чести). О деньгах — ни слова.

Но, оставшись в одиночестве (изобретателя он принимал вечером, в конце служебного дня), генерал телефонировал знакомому эксперту, рассказал о демонстрации «Периметра Пшемысльского» и осведомился, возможен ли в принципе аппарат, предложенный поляком — аппарат, способный притягивать к себе любые, даже немагнитные предметы.

Эксперт, молодой физик (генерал отдавал предпочтение молодым людям с широким кругозором, людям, способным воспринимать новые, неожиданные и парадоксальные идеи) ответил, что если придерживаться традиционных взглядов, то нет, невозможен. Но сами традиционные взгляды за последние десятилетия получили не один сокрушительный удар, и то, что было невозможным вчера, возможно сегодня, например, беспроволочный телеграф. А то, что невозможно сегодня, станет возможным завтра. Но, разумеется, демонстрация — отнюдь не доказательства, фокусники в балаганах и не такое демонстрируют. Эксперт обещал разработать и осуществить подлинно научную проверку «Периметра Пшемысльского» с использованием крутильных весов, маятника и иных методов.

Второй раз генерал телефонировал в особое управление, название которого в военное время афишировать не стоило, и настоял на срочной встрече с его руководителем. На встрече, состоявшейся через час, он заявил, что располагает сведениями о том, что в Львове проживает некий Генрих Шмидт, владелец изобретения большой военной значимости, и Шмидт собирается продать изобретение кайзеровским промышленникам, в результате чего может пострадать русская армия. Необходимо принять соответствующие меры по пресечению сделки.

Второй демонстрации периметра Пшемысльского не состоялось — в частной квартире, на которой остановился изобретатель, в ночь перед назначенным сроком произошел взрыв, приведший к пожару. Изобретатель и еще трое обитателей пострадавшего дома погибли. Самые тщательные поиски «Периметра Пшемысльского» в развалинах результата не дали.

Капитан Ольминский, чьим протеже был изобретатель, в ту же ночь совершил самоубийство, оставив посмертную записку. Причина самоубийства, впрочем, оказалась банальной — невеста, испугавшись увечий боевого офицера, ушла к другому. Две смерти в разных концах Петрограда могли быть и совпадением, но сомнительным совпадением. Быть может, пока царские спецслужбы принимали меры в отношении Генриха Шмидта, аналогичные меры приняли и кайзеровские бойцы плаща и кинжала?

Или дело еще хуже — фабриканты оружия обоих противоборствующих коалиций были заинтересованы в уничтожении «Периметра Пшемысльского» и вступили в сговор?

Но повторим вопрос генерала Кузьмина-Караваева — возможно ли в принципе создание аппарата, притягивающего любые объекты, говоря современным языком, гравитационное оружие?

Казалось бы нет. Но, уже написав данный материал (по архивным документам), автор прочитал статью Валентина Псаломщикова «Неизвестные природные силы», опубликованную в 33 (300) номере «НЛО» от 11 августа 2003 года. В ней пишется об исследователе гравитационных сил, работавших в Германии в середине девятнадцатого века. Звали исследователя — Пауль Шмидт. Он экспериментальным путем добился изменения силы тяготения.

Брат изобретателя Пшемысльского также носил фамилию Шмидт. Фамилия, конечно, распространенная, но все же, все же... Львов, к сожалению, сейчас оказался за границею, да и архивы его после революций, войн и иных катаклизмов очень серьезно пострадали, но было бы очень любопытно проследить, являлся ли отец Генриха Шмидта, управляющий фабрики (какой? не так много фабрик было в Львове в семидесятых — восьмидесятых годах 19 века) родственником ученого Пауля Шмидта.

Content

Василий Щепетнев
Певчие Ада

Вступление

Смертельная находка

Певчие Ада

Звёздная саранча

Полярное чудовище

Вампир катакомб

Те, кто рядом

Жизнь в огне

Вестники подземных бурь

Каменные медузы

Снежный нетопырь

Озёрный кракен

Саблезубый выползень

Дыхание дракона

Солнечный зверь

Жизнь вокруг нас

Полуночное хождение монаха Поликарпа

Охотник за вурдалаками

Египетское зеркало

Возвращение в стихию

Эхо далеких взрывов

Племя Болотного Змея

Особый Заказ

Эксперимент принца Ольденбургского

Рамонь – родина Амона-Ра?

Пушек больше нет!