Земля заката

Эпиграф

Я знаю летопись далеких лет,

Я знаю, сколько крох в сухой краюхе,

Я знаю, что у принца на обед,

Я знаю - богачи в тепле и в сухе,

Я знаю, что они бывают глухи,

Я знаю - нет им дела до тебя,

Я знаю все затрещины, все плюхи,

Я знаю всё, но только не себя.

Франсуа Вийон, «Баллада примет»

(перевод Ильи Эренбурга)

Пролог. Последнее прибежище

Убежище концерна «Х- Space »,

Гамбург, Германия

30 августа 2019 г.

Через неделю после катастрофы

Через два часа будильник прервал его сон, освещение включилось, компьютерный терминал зажегся ровным светом.

На фронтальную стену Элиот Мастерсон вывел двухмерную схему подземного «Кондоминиума» и изображения с камер наблюдения в жилой зоне: в коридорах, в столовой, в шестиместных комнатах укрываемых.

Пробежавшись глазами, Элиот увидел, что некоторые сидят на койках без движения, как сомнамбулы. Другие ходят туда-сюда без явной цели, чудом не натыкаясь на стены и углы.

Мужчины и женщины в синей форме с бейджиками Службы Безопасности пытались поддерживать порядок. Получалось это у них не очень хорошо. Их было всего два десятка человек на пять сотен дезориентированных «яйцеголовых»: инженеров и ученых компании. К тому же СБшники сами явно не готовы к такой роли. Среди них были полицейские в отставке, но и они никогда не видели происшествий страшнее, чем ограбление магазина наркоманом с ножом. Нескольких бывших военных даже участие в боевых действиях за морями не могло подготовить к такому. А большинство и вовсе были обычные гражданские, привыкшие сидеть за мониторами.

Хотя их вмешательство может потребоваться в любой момент.

Вот молодая женщина в белой униформе научного персонала, судя по лихорадочным взмахам рук, бьется в истерике. Еще две пытаются ее успокоить – безуспешно, она отбивается и истошно визжит – это ясно по разинутому перекошенному рту.

Звук можно было включить, но Изобретатель не видел смысла нарушать приватность.

В конференц-зале, куда можно было выходить на «прогулки» – сидит, раскачиваясь, как маятник, девушка в деловом костюме, одна из секретарей.

В соседнем служебном помещении бьется головой об стену человек. Не очень сильно, но методично, будто забивая гвозди лысой головой. Элиот узнал его, это был подающий большие надежды конструктор ракет. Покрытие стен мягкое, из пористой пластмассы, на нем виднеются порывы, будто сначала стену драли ногтями. И бурые пятна.

Элиот нажал кнопку интеркома.

– Служба безопасности? Восьмой сервисный блок. Джейк Доусон хочет проделать головой дыру в стене. Срочно помешайте ему.

Отдав распоряжение, Изобретатель отключил связь. Неприятная мысль пришла ему в голову.

Они все уже всё знали.

«Откуда? Я же никому…ничего… Доступ к наружным камерам и датчикам я закрыл… Всему своё время. Такие новости надо выдавать дозировано.

Но, конечно, они догадываются.

Мастерсон подумал о том, как же ему не хочется идти к остальным и скривился, как от зубной боли.

Не хотелось смотреть на раздавленных людей, на слезы и истерики. Все неприятные вещи в жизни он предпочитал переносить в одиночку. А их отчаяние лишь подпитывало его собственные страхи и боль.

Но надо пройтись. Посетить жилую зону и посмотреть своими глазами, как разместились люди. Словно гребаный капитан этого гребаного судна.

Надев джемпер с логотипом компании, с улыбкой на лице – не широкой, рекламной – она была бы неуместна – а сдержанной и ободряющей, глава компании появился в холле, где его уже ждали.

Рядом с шефом СБ Альбертом Бреммером стоял Рудольф Миллер – глава гамбургского офиса, который был шире бывшего наемника и специалиста по корпоративной безопасности почти вдвое. Сейчас лишний вес тяготил баварца сильнее, чем обычно – белая рубашка мокрая от пота, лицо цвета вареного лобстера. Руди был незаменимым управленцем в спокойное время, но кризисный менеджер из него никакой… и он явно рад, что шеф, наконец, здесь. За его спиной — Моретти – маленький сухонький итальянец, отвечавший за техническое обеспечение всего германского филиала.

В тщательно вентилируемом помещении витал запах моющих средств и лекарств. Черноволосый остролицый врач-грек, Анастасис Петрополис (Элиот специально настоял, чтобы человек с такой подготовкой был в штате офиса, национальность при выборе значения никогда не имела, лишь знание языка), пытался помочь смуглому человеку с усиками, лежащему на диванчике.

Вроде бы тот из Испании. Фамилии Мастерсон не помнил (давно он уже не мог держать в голове даже всех ключевых сотрудников). Испанец был жив и в сознании, но на людей вокруг себя не реагировал, смотрел, дико вращая глазами. На шее вздулась жуткая борозда.

– Пытался повеситься в туалете на ремне, – объяснил доктор. – Не самую легкую выбрал смерть.

«Но и не самую тяжелую».

– Двери жилых комнат не запирайте, пожалуйста, – распорядился Элиот, обращаясь к начальнику охраны. – И будьте любезны вести постоянный мониторинг состояния людей.

– Вы имеете в виду следить за каждым, сэр?

– Я имею в виду именно то, что сказал. И делайте обходы каждые десять минут, всех коридоров. В ботинках, не в туфлях или тапочках. Да, это бессмысленно. Но пусть видят и слышат, что есть власть и порядок. Иначе будете висельников собирать, как груши. Давайте пройдем в жилой блок.

– Сэр, есть важный вопрос, требующий вашего внимания, – Бреммер указал на маленькую дверцу в конце коридора. – Мы задержали нарушителя.

Они прошли в помещение, где раньше хранились швабры и ведра, а теперь был устроен карцер. При проектировании «Кондоминиума» никому не пришло в голову, что понадобится тюрьма или гауптвахта.

У стены, пристегнутый к креслу полицейскими наручниками и связанный по рукам и ногам капроновой веревкой, сидел высокий тёмно-русый мужчина лет сорока с аккуратной бородой. У него было лицо с тонкими чертами и отрешенное выражение глаз. Такими Мастерсон представлял себе героев Достоевского. Почему-то это сравнение показалось ему важным.

И интуиция его не подвела.

– Питер… точнее Пиэтер Юргенс, – объяснил начальник службы безопасности. – Гражданин Эстонии, родился в городе Нарва. Специалист по физике высоких энергий. Учился в институте Гумбольдта, стажировался в MIT[1], работал в ЦЕРН[2]. С нами уже почти два года. Напал с разделочным ножом на дежурных на пункте управления.

Последняя фраза особенно дико звучала после сухих фраз из Curriculum Vitae.

– Никто не пострадал?

– Ранена оператор – Хельга Лемке. Ее жизнь вне опасности, хотя раны глубокие. Ему почти удалось вывести из строя вентиляционную камеру и начать нагнетание воздуха с поверхности. Ума не приложу, как он это сделал, но мы чудом его остановили. Чтобы скрутить его, понадобилось пять человек.

– Питер, вы меня слышите? – Элиот присел рядом с узником. – Зачем вы это сделали?

Человек не реагировал. Из носа текла струйка крови, но физического воздействия к нему, похоже, не применяли.

Бреммер чуть встряхнул его.

– Позвольте, я развяжу ему язык, сэр. Здесь не Абу-Грейб, руки у меня параграфами не связаны. Запоет, как Элвис.

– Нет. Я сам, – Элиот перешел на русский. Он знал, что именно на этом языке надо говорить, – Пиётр, вы слышите нас? Зачем? Вы тоже живым не ушли бы.

– Отвали, мразь, – ответил тот, подняв на Изобретателя тяжелый взгляд налитых кровью глаз, – Мне всё пох…Вы мою страну уничтожили. Твари фашистские. Давно уничтожили, а сейчас добили…

Мастерсон знал этот язык не настолько хорошо, чтобы продолжать на нем беседу. Или допрос? Но как же быстро все узнали про обмен ударами!

– Разве ваша страна – не Эстония? – спросил он по-английски. – Я думал, вы родом из Нарвы. Это же эстонский город.

Фраза была сказана лишь затем, чтобы вывести пленника из равновесия, не дать снова уйти в кокон. Благодаря аналитическим докладам Элиот был осведомлен, что в Нарве достаточно многие говорят по-русски и такие граждане к эстонскому государству относятся прохладно. У него были основания думать, что Питер именно из таких.

Получилось! Питер… точнее, Пётр зло усмехнулся, по телу его прошла судорога… и вдруг он издал горловой хриплый звук и плюнул, чуть не достав до ботинка главы службы безопасности! Зрачки глаз сузились, лицо свело будто от спазма. Он не был пьян и не употреблял наркотиков. В нем клокотала нечеловеческая, запредельная ненависть.

– То, что мой город был в «Эстонии»… это только одна падла меченная виновата. Я на референдуме еще в 93 году голосовал, чтоб под чухонцами не жить. Я русский человек. Я всегда был за Россию. Но кого это волнует? Суки пиндосовские. Прошмандовки.

Последний термин Элиот где-то слышал. Он увлекался фразеологизмами и арготизмами разных народов. Но дальше Пётр разразился потоком совсем непереводимых слов, которые никакой лингвист-культуролог не перевёл бы. Для этого надо было отсидеть предварительно в русской тюрьме.

Наконец, выпустив из себя пар, специалист по лазерам снова обрел членораздельную речь.

– Вы еще за двести миллионов индейцев не ответили. А за то, что сделали сегодня, будете живьем в аду гореть. И вы… и я, потому что работал на вас. Хотел сытно жрать. Сначала учил долбанные падежи их долбанутого языка, потом сменил фамилию для карьеры… хотя жена меня потом всё равно бросила. Учился в стране, где каждый камень помнит Гитлера... хотя есть вещи, которые нельзя прощать. Никогда. Потом свалил за океан. Потом опять приехал в Гермашку, уже по вашему заданию. Был вашей шестеркой. Мне позор. А вам смерть. И адское пекло после нее. Суки…

После этого признания Мастерсон успокоился. Нет, за этим человеком никого не было. Ни ГРУ, ни группы заговорщиков. Это была чистая самодеятельность одиночки. Ему такие уже попадались, из разных стран. В них не было ничего национально-специфичного. Они были опасны, но предсказуемы.

Вот и верь после этого в «плавильный котел». Видимо, не все металлы в нем плавятся. Или температуры недостаточно. Или бывает брак. Человек имел гражданство страны Евросоюза, треть жизни прожил в США и Германии, вращался в научной среде, имел несколько цитируемых публикаций. В Россию не ездил и контактов не имел: возможно, любил всей душой, но только на расстоянии. И даже её не знал.

Их проекты курировало АНБ, а они проверяли такие вещи, с параноидальностью эпохи «охоты на ведьм» Маккарти, ища следы вездесущего ГРУ или ФСБ (которые эти следы часто оставляют весьма неряшливо). И ничего не нашли, кроме фактов постоянного просмотра телепередач и общения на интернет-форумах и пабликах. Да еще фактов ношения футболки, на которой русский президент был изображен в форме капитана-подводника. Но до начала «Всего Этого» данных фактов было маловато, чтобы увольнять хорошего специалиста. У всех бывают странные хобби.

– Пристрелите меня, вы, твари, – снова заговорил русский. – Или дайте уйти. Не хочу брать грех на душу. Я все равно вырвусь, и тогда вы все сдохнете. Даже те, кто не виноваты. Воду отравлю. Или пожар устрою. Или просто зубами буду рвать. Убийцы… Нам теперь на одном шарике места нет.

– Наверху, судя по замерам, высокий уровень радиации. Было два наземных взрыва. Через несколько дней мы вас выпустим.

– Выпустите сейчас. Лучше любая смерть, чем ваши рожи паскудные видеть… Но я не умру. Я вернусь.

Это была прямая угроза, и Элиот Мастерсон понял, что продолжать разговор не имеет смысла. Также как и пытаться объяснить, что с началом войны нет «полной однозначности».

Даже сам создатель боевой платформы «Дамокла» не имел всех данных о планировании операции «Black Thunder»… вторым названием которой было “BearSpear”. Не знал со стопроцентной точностью: насколько первый удар был превентивным и насколько – опережающим, почему всё пошло не так, и какие планы изначально строили обе стороны.

Но он знал — даже если бы у него были факты, он ничего не смог бы доказать этому человеку. Человеку, который разрабатывал для него лазеры – не боевые, а широкого назначения. Который здорово помог, в том числе, создать тот же «Дамокл».

Поэтому Элиот промолчал.

Убить Петра… это ничего не дало бы. Это не было бы победой. К тому же вот так застрелить безоружного связанного человека он не сумел бы. Бреммер со своим опытом, несомненно, смог бы. В два счета. Но что-то удержало Элиота от отдачи помощнику такого приказа.

– Выпустите его, – приказал он Альберту. – Через запасной выход «D». Дайте ему с собой противогаз. Еды и лекарств не давайте. Если выживет, найдет сам наверху. Оттуда он ничем не сможет нам навредить.

«Потому что получит смертельную дозу за четыре часа, если останется на месте и не покинет город».

Глядя на замолчавшего человека с болезненным иконописным лицом (как у героев Достоевского, которые тоже были не дураки хвататься за острые предметы!), Элиот вспомнил распечатку и перевод записи из блога пятилетней давности, которую ему любезно предоставила служба внутренней безопасности.

Запись была опубликована в ЖЖ «под замком» и видима только для самого владельца аккаунта. Но когда это могло стать препятствием для миллиардера, подбирающего сотрудников? Она и сейчас была у него сохранена в архиве «умеренно важной информации».

Элиот вспомнил документ, которому тогда не придал большого значения. Какое-то время он молчал. Хотелось закурить, хотя никогда не имел пристрастия к пагубной привычке. Да, он всё это знал. И пусть в этом потоке дичи можно было увидеть здравые зёрна… всё вместе это должно было стать красным предупреждающим флажком. Который он проигнорировал. Ему был нужен хороший специалист по промышленным лазерам.

Бывали люди и более экзотических взглядов. Кто же знал, что придется оказаться в одной лодке посреди настоящего библейского Потопа.

В медпункте доктор Петрополис накладывал женщине-оператору шов и ставил капельницу с плазмой. Удар был сильным, крови Хельга потеряла много.

А в жилом блоке, куда Элиот пришёл с инспекционным визитом, было шумно и тесно. Через распахнутые для дополнительной вентиляции двери можно было рассмотреть каждую комнату.

Люди не сидели на головах друг у друга, но все койки были заняты. Немцы, британцы, американцы, шведы, итальянцы, индусы, славяне – общеупотребительным был английский, но слышна была и немецкая речь и разговоры на других языках, включая два диалекта китайского и совсем экзотические наречия. Аллегория человечества в тесном стальном ковчеге.

Кто-то обедал, кто-то лежал, глядя в низкий потолок, кто-то вполголоса разговаривал с соседом. Одна девушка читала электронную книгу. Кто-то хрипло ругался.

Приход CEO[3], который был и владельцем компании в одном лице, не вызывал ажиотажа.

Жалоб не было, просьб тоже. Только когда он уже собирался уходить, к нему неуверенной походкой подошел один человек.

– Я в одной комнате с ними… ни одного часа не останусь, – мужчину звали Кшиштоф Жебровски и он был системным программистом, Мастерсон помнил его, – с убийцами и палачами. Они 23-го числа собирались захватить целую страну и думали, что им ничего за это не будет. Я успел посмотреть CNN утром… Вы американцы всё сделали правильно. Если бы вы хоть на минуту промедлили… А теперь они сидят здесь как будто ничего не случилось!

Его гнев был направлен на двух мужчин, сидевших с хмурыми лицами чуть поодаль. Оба были русскими – один жил в Германии давно, приехав по программе репатриации, другой прибыл год назад по рабочей визе из Москвы. По словам Альберта, с Питером Юргенсом эти двое, помимо обсуждения рабочих дел, не общались, даже когда им приходилось выполнять общее задание. Юргенс как-то назвал их в разговоре «sranye rusofoby». И относился он к ним хуже, чем к иностранцам.

Ясно, что они не были его единомышленниками, но общий гнев пал и на них.

Но еще Элиот заметил то, что ускользнуло от внимания Бреммера. В углу на стуле перед маленьким зеркалом сидел Павел Остапов и задумчиво брил голову опасной бритвой. Избавлялся от шевелюры, делавшей его вид богемным или хипповским. Словно выходил на тропу войны.

Он был ценным и старым сотрудником, отвечал за программный код. Говорил всегда по-русски. Только в списке сотрудников напротив его фамилии стоял биколор, а не триколор. Раньше Элиот эти национальности для себя вообще не различал. И еще не успел перестроиться.

Остапов с Борисом и Артуром если и не дружил, то нормально общался. Им иногда приходилось пересекаться, отвечая за общие участки работы. Но после событий раннего утра 23-го августа между ними а также Юргенсом будто пропасть пролегла.

Павел не ругался ни с кем из этих троих. Просто «случайно» удалил данные целого этапа общего проекта. Нанеся вред и им, и себе, и всем. Получил выговор. Возможно, был бы уволен, не случись того, что случилось чуть позже.

Во взгляде его уже тогда было то, что недавно Элиот увидел у Юргенса. Боль и лютая ненависть.

Но на тот момент, утром 23-го, никто не знал, что события на Востоке Европы только пролог к еще более страшным событиям… Даже он не знал со стопроцентной уверенностью. Казалось, что всё рассосется.

Машинально Элиот отметил, что в комнате полно ножей, вилок, а тут еще и опасная бритва откуда-то взялась. Павел продолжал брить себя. Рука у него, похоже, дрогнула, из пореза потекла кровь.

Может, он и не убьет этих двоих, но придётся и за ним присматривать.

– Так вы удовлетворите мою просьбу о расселении, сэр? – напомнил о себе Кшиштоф.

– Я подумаю над этим. Но пока вы остаетесь здесь. Попрошу всех минутку внимания, дамы и господа! – Мастерсон обвел взглядом помещение. – Мы в одной лодке! И сейчас в ней течь. Выяснение отношений отложим на потом. Сейчас не время искать виноватых. И уж точно ваши братья и сестры по несчастью ими не являются. Завтра вы все будет перетасованы в другие комнаты. Случайным образом. Возражения бесполезны. Острые предметы охрана сейчас соберет, а столовые приборы отныне будут только пластиковые. И скандалов устраивать не надо. А тем более хвататься за ножи. Тот, кто что-нибудь еще учудит… будет сварен в ядерном реакторе. У меня всё.

Взгляд его заставил поляка умолкнуть. А остальных – даже не начинать.

«Прошло так мало времени, а они уже начали цапаться. Надо выбираться отсюда. Иначе нам конец. Ведь есть еще израильтяне с мусульманами, сунниты с шиитами, индусы с пакистанцами, китайцы с японцами… там наверху все сжигают всех, а не только НАТО и русские».

Но он, черт возьми, не позволит им разрушить этот островок порядка. Он умеет убеждать. Для журналистов из мира глянца и вечернего эфира Элиот Мастерсон был улыбающимся харизматичным «человеком с обложки». Но все, кто попадал в его компанию, узнавали, что тут надо вкалывать как античным рабам. С той разницей, что рабов требовалось стеречь и кормить, а то и приковывать цепями к орудиям труда, а наемные работники всё делали сами. То, что Элиот принадлежал к высокотехнологичной отрасли, не означало, что он был менее зубастым, чем нефтяники или торговцы оружием. Скорее, наоборот.

Да, у них были игровые комнаты с последними моделями приставок, оформленные пейзажами, которые сами employees рисовали в свободное время. И очень гибкий подход к режиму работы. И либеральное отношение к тому, как ты выглядишь и чем занимаешься в свободное от работы время, даже на территории компании! Хоть голым на траве валяйся или в костюме зебры на брифинги ходи. А если вы укладываетесь в deadline (очень сжатый), то можете использовать оставшееся время по своему усмотрению. Но приветствовалось, чтобы использовали его на совершенствование своих навыков. А еще существовала настолько же гибкая система бонусов и штрафов, и лист кандидатов на повышение, и лист кандидатов на понижение. И отдельный лист – кандидатов на вылет. На любое место всегда нашлось бы пять или десять квалифицированных кандидатов.

Каждый, кто попадал в любую из его компаний, быстро понимал, почему на аватарке шеф всегда сидит с белым котом, как главный злодей Блофельд из фильмов про Агента 007. Это ведь Мастерсон первым предложил в СМИ сбросить ядерные бомбы на Марс, чтобы провести терраформинг его поверхности. Журналистам он говорил, что это будет превентивный удар, ведь «там уже готовят флот вторжения, вы что, Герберта Уэллса не читали?». Конечно, это была шутка.

«Мне очень жаль, – сказал он Петру на прощание. – Но у нас не было выбора».

Ни у кого не было.

Изобретатель сам проследил за тем, чтобы русского смутьяна отвели к одному из нескольких запасных выходов и втолкнули в шлюз, задраив ручным штурвалом люк за ним. Через пять минут Элиот увидел на экране, как перед носом у того открылась дверь, за которой была только железная лестница в вертикальном колодце с квадратом неба наверху. Постояв чуть-чуть, Юрьев начал карабкаться, пока не достиг закрывавшей вентиляционную шахту решетки. Решетка была не заперта, но на ней лежали пара обломков. Это не было предусмотрено планом.

Распахнуть её сходу у него не получилось, тогда русский выломал какую-то трубу и, используя, как рычаг, навалившись на неё всем весом, постепенно, сантиметр за сантиметром, открыл люк. Уж что-что, а законы физики он знал хорошо.

В процессе он случайно… а может, не случайно заехал по камере… и этого ей хватило. Изображение исчезло!

Затем – вид с другой камеры – его голова показалась из бетонного куба, стоявшего в середине лужайки с почерневшей травой. Мимо этой штуки раньше могли проходить десятки людей в день, и вряд ли кто-то задавался вопросом, что находится внизу. Аварийный выход.

Пиэтер Юргенс, он же Пётр Юрьев осмотрелся, втянул носом воздух и бросил последний взгляд на выход из оставленного им убежища. Взгляд, не обещающий ничего хорошего. Но, даже если бы у него была граната, он не смог бы нанести им вред.

Человек в желтом комбинезоне, с которого кто-то не поленился срезать эмблему X-Space, зашагал прочь к невысокой зеленой ограде, обозначавшей границу территории Центра, на ходу надевая противогаз. Несколько обгоревших до черноты тел лежали на его пути, но там, где не удавалось обойти, он спокойно через них переступал.

На самом краю поля зрения камеры русский вдруг повернулся и изобразил непристойный жест согнутой рукой. Потом остановился, чтобы подобрать что-то с земли. И написал обугленным куском дерева на сером бетоне бордюра:

«I’ll be back. Assholes!».

А рядом изобразил схематичный профиль танка. Вроде бы это был Т-34.

Через две минуты красный «Rangerover» вылетел с парковки, чуть не протаранив ограду, и помчался вдоль набережной к северу, объезжая дымящиеся и тлеющие автомобили. В некоторые он даже врезался, но и это его не остановило.

– Псих. Чертов псих, – произнес бывший морпех Бреммер, нарушив тишину на пункте управления, – А мы-то считали, что он эстонец. У него и фамилия эстонская. Правда, новости на эстонском он никогда не читал. И еще он шутил про эстонские обычаи. Мол, черепах в зоопарке Таллина подразделение спецназа стережет. А то слишком шустрые. А он, оказывается, настоящий «crazy Russian».

– Помните, шеф, когда метеор упал на город на Урале с непроизносимым названием? – подал голос Рудольф. – Tchelya… Tshelybsk?.. Я смотрел на YouTube, как вели себя жители. Они не бежали и не молились. Ходили спокойно, глазели на взрывы и на небо пальцами показывали. Совсем не боялись, что еще один такой же булыжник свалится им на головы. Даже не подумали, что война началась, как решили бы у нас. А еще мне довелось отдыхать на Пхукете, когда туда цунами пришло. Представьте – мы, немцы, как и все остальные нормальные туристы эвакуировались за пятьдесят километров от берега. И только русские продолжали приезжать. И хотели заселяться в отель, где на первом этаже еще вода на полу стояла и рыбки плавали. А потом возмущались, что он закрылся. И на пляж шли отдыхать, куда то и дело трупы выносило. Похоже, они все немного «того». Ку-ку.

Мастерсон пожал плечами. С помощью манипулятора, похожего на джойстик, он в ручном режиме заставил камеру повернуться на девяносто градусов – теперь ее объектив смотрел на север. Со стороны моря надвигалось черное облако, уже наполовину закрывшее собой солнце и линию горизонта. Там что-то горело. Корабли? Нефть из танкера? Буровая вышка? Большего разглядеть не удалось, экран распадался на пиксели – разрешение было не таким высоким.

Камера проработала еще полдня, а потом вышла из строя. Видимо, перепады температуры и шквалистый ветер ее все-таки добили.

Им предстояло провести под землей еще четверо суток. Осколку погибшего мира. Того, который, скорее всего, был обречен.

«Oct. 18th, 2014 at 1:46 PM

Mood: depressed

Location : NYC

Music : песни из советских фильмов

Game : Тетрис

Достало меня все, дорогой дневник…

И где она, их хваленая свобода? В России человек в сто раз свободнее, хоть этого и не знает. А здесь все живут как биороботы. Бегают свои крысиные бега, как белки в колесе. За зеленой (или синей, серой, желтой) бумажкой.

«Главное, не отстать от Джоунсов»

«Будь как все, покупай новый айфон каждый год… Меняй машину, следи за модой!»

Тьфу на вас! Дорогому товарищу Сталину такой тоталитаризм не снился.

Шаг влево – шаг вправо – расстрел. Моральный. Это в русском нарративе герой – тот, кто один против толпы. А здесь герой это тот, кто быстрее толпы бежит и выше прыгает. Попробуй стать диссидентом, объявить, что «американская мечта» – ложь, а Америка – государство-террорист, от которого все проблемы в мире. Тебя не убьют и не посадят. Хуже. Тебя отменят. Ты сразу попадешь в жесткий игнор. С тобой будут здороваться, спрашивать « How are you »? И на этом всё. Ты почувствуешь вокруг себя вакуум, будто ты в космосе, мля. Теперь понимаю, каково было Чарли Чаплину и Ричарду Сноумену.

А нарушь хоть что-нибудь серьезное – и каждый готов в полицию тебя заложить, даже тот, кто с тобой вместе барбекю на заднем дворе каждую неделю жрал. А суд даст тебе три пожизненных за один просроченный платеж по ипотеке. Чтоб не выделывался.

Того не скажи, этого не сделай, и лыбься постоянно, лыбься как дурак, даже если на душе кошки скребут и охота уе..ать кулаком по харе кому-нибудь.

Да не пиз..ите вы про права человеков и законность, сукины дети! Всё на свете решают сила, власть и тайные договоренности солидных людей за закрытыми дверями. Ваша демократия – обман для стада. Ваше международное право – оружие богатых против нищих. Мексике когда Техас отдадите, суки? Под скипетр британской королевы когда вернетесь? Еще и компенсацию заплатив. То-то же. Поэтому сидите под нарами и помалкивайте, петушары.

А сколько на улицах инвалидов – и в колясках, и без. Откуда? А просто в еду тут добавляют дрянь, от которой люди деградируют на генетическом уровне, становятся неполноценными и плодят таких же. Или вообще не плодят, потому что забыли какого они пола или пока не выбрали. Про прививки и не говорю… Всех этих даунов и аутистов наплодили не просто так, а чтоб через поколение вывести стадо гомункулов, которые забудут что они люди, которыми можно будет через интернет управлять.

А сколько наркоманов и бомжей… видать, не сильно хорошо им в вашем «свободном мире»???

В лес не пойти, чтоб шашлык пожарить где хочешь, или посидеть у речки с удочкой – везде таблички « Private ». И это значит совсем не «Привет!».

А бабы… это вообще чума. У каждой целлулоидной куклы с рыбьими глазами, с которой я устраивал dating , хотелось спросить: ты читала Есенина, сука? А Пушкина? А Маяковского? Но они думают, что это хоккеисты. Или террористы. Шаблонные слова, шаблонные мысли, шаблонные чувства. Зато у каждой встроен в башке кассовый аппарат: «дзинь, дзинь, дзинь!». И за все выписывается счет. За всё…

Я не знаю, сколько я еще продержусь. Спасает только работа… Только мир точных данных и цифр.

И вернулся бы, если б было куда возвращаться. Но Эсто-о-о-ния мне такая же мачеха. И люди там такие же тупые. Концлагерь для пенсионеров, комфортный европейский хоспис. Я там давно гражданин, а не alien с фиолетовым паспортом, но один хрен – чужак. Да и кому в той деревне нужен специалист по лазерам? Пойти менеджером по продажам? Лучше сразу из окна.

Современная Россия? Я думаю над этим. Хорошо, что страна оправилась от мерзких 90-х и снова хочет вернуть себе былую мощь. Я даже в консульство ходил. Обещали помочь с получением гражданства, даже выдать «подъемные» и кусок земли в Тамбовской области. Но всё это не сразу, надо подождать. Сказали зайти через две недели. Созванивался с одной лабораторией НИИ... в Саратове (адрес я вам, буржуи из ЦРУ, не назову, не надейтесь). Специалист моего профиля там получает ровно в пятнадцать раз меньше, чем я сейчас.

Надо еще подумать. Хотя всё не то… это компромисс. Мою Родину убили в 1991 году. Родину, где человек человеку был брат, а не волк. Где все было для людей, а не для кучки уродов. Где был лагерь «Артек», настоящий пломбир и настоящие люди. Теперь нет ни такого мороженного, ни таких людей. Никто не знает, какой миелофон нужен, чтоб узнать туда дорогу?».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] MIT (Massachusetts Institute of Technology) – Массачусетский Технологический Институт, г. Кембридж, США. Одно из самых престижных технических учебных заведений США и мира.

[2] ЦЕРН (CERN) - Европейская организация по ядерным исследованиям, крупнейшая в мире лаборатория физики высоких энергий. Г. Женева, Швейцария.

[3] CEO (Chief Executive Officer), англ. – Генеральный директор.

Часть 1. Драккар

Глава 1. Рыболовы

Июль 2075 года

Финский залив

Яркий прожектор на носу чужого катера светил в глаза. Высокий человек в прорезиненном плаще что-то требовал от Данилова резким голосом, перекрикивая шум ветра и плеск волн. Хорошо еще, что мотор там заглушили.

Первая фраза была совсем не понятной. Что за язык? А вот вторая сказана уже по-русски, хоть и с адским акцентом.

– Хватай веревка! Хватай веревка, идиот!

Младший понял, чего от него хотят, со второго раза смог поймать брошенную бухту каната и закрепить конец, привязав к скобе на носу лодки.

Теперь его посудину подтянули к катеру.

– Гут! – кивнул долговязый. – Нау, кам хиар!

А вот это уже похоже на английский. «Забирайся». Тут уж только дурак бы не понял.

Надо сделать всего один шаг… Это было трудно. И боязно.

Тут на воде всё такое подвижное, нестабильное, качающееся. Скорей бы на сушу и забыть всё, как страшный сон…

Собравшись с духом, Младший сделал шаг, представляя, что будет, если нога попадет между бортами двух плавсредств. Скользко.

Да и сам он измучен, продрог и давно не жрамши.

С трудом заставил себя не зажмуриваться.

И вот он на чужой палубе. Катер небольшой. Крыши или надстройки нет.

Александр Данилов-Младший по прозвищу Молчун, неудавшийся мститель и личный враг Уполномоченного всея Орды – Виктора Иванова... о котором тот даже не знает.

А пока – просто беженец и дезертир, бывший наемник питерского магната, чудом спасшийся от чужой войны и резни.

– Сит даун!

Ему указали на скамейку.

Александр не заставил себя ждать. Уселся.

– Snakker du norsk? – спросил человек в плаще, садясь рядом.

Саша предпочел пожать плечами. «Если не уверен, молчи». Догадки, конечно, были, но он промолчал на случай, если понял неправильно. Он слишком устал и с трудом соображал, какие вопросы задают только что подобранному в море человеку.

– Snakker du engelsk? – прозвучал спустя пару мгновений второй вопрос.

– Ноу, – ответил Молчун, догадавшись, чего хотят. – Ай эм рашн.

Второй, в брезентовой куртке и вязаной шапке, начал что-то быстро говорить первому. В длинной тираде понятными показались слова «Петерсбург» и «руссиск». Говорили не по-английски. Тарабарщина немного напоминала немецкий, на котором Сашка знал очень мало.

Первый, которого он мысленно окрестил «Хароном», кивнул. Больше ни слова до прибытия на судно они не произнесли.

Мотор тем временем снова заработал.

Второй моряк сел позади. Ещё один, на корме, похоже отвечал за двигатель. Все трое, хоть и разного роста, выглядели очень крепкими. Огнестрельного оружия при них не было, но Саша успел рассмотреть и багор, и увесистую монтировку, лежащие, что называется, «под рукой». Впрочем, их тревога объяснима, если вспомнить, что творится на побережье… Да и раньше эти воды безопасными не были.

Надо радоваться, что заметили его огни. Или, скорее, услышали выстрелы. И даже выслали за ним катер с бензиновым мотором. Видимо, у них были какие-то причины так поступить и помимо гуманизма. Может, думают, ему есть, чем заплатить? Что ж, они ошибаются.

Или ему, наоборот, крупно не повезло?

Но выбора не было…

Силуэт судна быстро приближался. Огней на нем светилось совсем немного.

“King Harald”, – увидел он надпись на корпусе.

На палубу Саша вскарабкался вторым, после Харона, которому совсем не мешал плащ-дождевик. Верёвочная лестница была зафиксирована и почти не качалась, но подниматься все равно было страшно. Высота палубы оказалась как у крыши пятиэтажной хрущевки старой Прокопы. А внизу плескалось темное море, и корабль снова набирал ход, и ступени, то есть перекладины, скользили под руками и ногами. Лесенка чуть подрагивала, как струна. Мешкать было нельзя, третьим поднимался тот самый матрос, который на лодке был вооружен острым багром. Сейчас он был без оружия, но явно подгонял Сашу, чтобы лез быстрее. Моторист остался на катере.

Младший был не в лучшей форме. Полуживой после бега по городским улицам, а потом заплыва на веслах по Заливу. И мотания по волнам, в котором самым тяжелым испытанием были неизвестность и отчаяние. Но вот он одолел последние метры. Там, где лестница закончилась, он увидел выемку в борту (или это называлось фальшборт? он не знал), а за ней небольшой «балкон». В морских терминах Саша был ни бум-бум, так как ни разу не был так далеко от берега и не плавал на чем-то крупнее лодки.

На площадке с решетчатыми перилами его ждали два человека в оранжевых жилетах.

Свет фонаря ослепил, Саше понадобилось время, чтобы привыкнуть. Он понял, что глаз с него не спускают, а моряк с непокрытой головой, светловолосый и похожий на викинга, вооружён коротким автоматом, хотя и не держит чужака на прицеле. Но главным, как подсказал жизненный опыт, был второй — постарше и не вооруженный.

Хотя нет. На боку у него висела кобура.

Вместо фуражки, которую ожидаешь увидеть на капитане судна – бейсболка. Немолодой, но моложавый, аккуратная небритость. Очки в металлической оправе.

Иностранная внешность. Вроде любой элемент по отдельности может быть и у русского, но всё вместе давало особенную картину. Да и в целом манеры, выправка и даже взгляд. Вроде и такой же, как у всех… а вроде иной.

Про остальных Младший пока ничего сказать не мог.

Двое встречающих перебросились парой фраз на том же грубоватом языке. Точно не немецкий. Мелодичнее, не такой рыкающий и командный. Младший понял буквально два слова: «боцман» и “Fish”.

«Рыба».

От последнего он поежился. Сравнивают выловленного непрошеного гостя с рыбой? Собираются ей скормить?

Но в одном Данилов окончательно убедился. Это чужие, из той самой Гейропы. Но не из Англии или Германии, о которых в Питере очень мало слышали, а, скорее, с севера, из Скандинавии, с которой были какие-никакие контакты.

Точно не финны – финский язык, как и эстонский, жутко сложен и не похож ни на что. А тут хоть и не понятны значения фраз целиком, но проскальзывают узнаваемые корни. И строй языка германский, и лексика.

Гейропейцы. Много про них слышал. И что каннибалы, и что извращенцы. Свингеры, садисты, детей растлевают и съедают, парады всякие проводят. Спят, мол, только мужики с мужиками, а женщины с женщинами, а еще трахают овец и свиней. Дед говорил, что это чушь, и что во всех краях люди разные попадаются. И плохие, и хорошие. Но многие рассказывали про них жуткие истории. И чем более глухим был край, тем лучше там знали про Европу. Живописнее говорили только про пиндосов, но они были еще дальше и люди сомневались, что там хоть кто-то выжил (жаль, проверить и порадоваться нельзя).

Пусть даже одна десятая доля правды в россказнях есть, попасть к таким – конечно, участь хуже смерти. Остается надеяться, что правды гораздо меньше. Младший немного общался с занятыми в торговле с иностранцами питерцами – и имел основания так полагать.

Старший жестом приказал подойти. Можно было не подчиниться, но только если надоело жить.

Матросы с катера стояли позади, отрезая путь к отступлению или просто приглядывая.

– Кто ты такофф? – на ломанном русском задал вопрос капитан.

Почему-то Младший подумал, что это именно капитан, а не первый помощник или еще кто там бывает на кораблях.

Это, конечно, честь. Но может, начальство пришло лично поглазеть на неведомую зверюшку из простого любопытства. Наверное, не каждый день такое происходит.

Старший в упор разглядывал спасенного из морских волн.

– Who are you? – повторил он. И Младший поймал себя на том, что тупит и молчит.

– Я из Питера, – ответил. – Меня зовут Александр Данилов.

– Peter? Your name is Peter AlexandrovitchDanilov? – переспросил капитан.– Ноу-ноу. Меня зовут Александр. Я из Сакт… Сэнт-Питерсбурга.

Он понял, что говорит на смеси двух языков и замолчал. Но его поняли.

Светловолосый «Викинг» что-то сказал Старшему. Тот усмехнулся.

Младшему было некомфортно стоять, как под конвоем, и он осторожно оглянулся на экипаж лодки. Оба матроса застыли возле фальшборта у него за спиной.

Капитан произнес несколько слов, видимо, означавших: «Возвращайтесь к работе!» или «Нечего глазеть!», и их как ветром сдуло. Капитан снова обратился к Саше. – Ду ю спик инглиш?

– Ноу. Ай донт спик, – покачал головой Саша. – Ай эм рашн.

– I see, – Младшему показалось, что он чуть улыбнулся. Но это ничего не значило и могло не иметь отношения к дружелюбию. – You want to be on board of my ship, right?

– Райт, – повторил за ним Данилов, поняв смысл фразы. Да, волею судьбы он вынужден просить место пассажира этого корабля.

– Then you must follow the rules.

В этой фразе он не всё понял. Но сообразил, что от него спрашивают согласия на что-то. Скорее всего, требуют на время пути выполнения каких-то обязанностей. И выбора у него нет. Даже если это не просто правила соблюдать порядок. Даже если придётся выполнять какую-то работу.

Кэп, похоже, заметил его растерянность.

– Чертов русски, – он хлопнул Александра по плечу. – С тобой будет говорить Борис. Боцман. Рассказать всё. Не нравиться – забирай лодка и плыви.

Эх, говорил ему дед, что языки в жизни пригодятся, а Саша не верил. И отец смеялся над старым Даниловым – чушь какая, мол, зачем мальцу иностранный, хоть латынь, хоть живой язык, на котором какие-то аборигены в другом конце мира говорят? Он же, мол, никуда дальше родного Кузбасса не поедет. И никто не поедет!

Но вот как все сложилось.

Младший иногда листал журналы на иностранных языках, иногда слушал разные треки и смотрел фильмы, но без практики его уровень годился разве что вывески разбирать или несложные инструкции. А практиковаться было не с кем и некогда. Только из очень медленной и четкой речи он кое-что понимал. В более спокойной обстановке и не на ветру, и не под шум работающей лебедки, которой сейчас поднимали на палубу катер, а перед этим – его лодку… Столько хлопот из-за него… Не надо приписывать себе умения, уровень которых недостаточный. К тому же иногда полезно, чтобы тебя считали чуть более глупым, чем ты есть на самом деле.

Подошёл еще один. Массивный толстяк лет пятидесяти. Лицо его было красным, нос – приплюснутым, будто сломанным в драке.– Это из-за тебя меня разбудили? Я припомню…

Он повернулся к капитану и заговорил по-ихнему, по-скандинавски.

Тот в ответ кивнул, и новоприбывший дал Александру знак следовать за ним. А когда парень замешкался, подкрепил приказ тычком в плечо.

– Пошли уже, салага.

Сказано это было совсем без акцента.

Данилов не заставил себя ждать.

– Слушай сюда, паря. Я боцман. Это все, что нужно знать. Зовут меня Борис Николаевич. Или просто дядя Боря, для своих. Только не шути про президента. Хотя откуда тебе знать, кто это такой? Делай, что говорю, и не создавай проблем. Или отправишься к рыбам.

И это – вместо «добро пожаловать на борт!».

Боцман шагал так быстро, что приходилось напрягаться, чтобы не отставать. Хорошо еще, что палуба не качалась и даже не подрагивала под ногами. Видимо, корабль был достаточно большой, чтобы быть устойчивым.

Пока они шли, Молчун немного осматривался. На широкой и длинной палубе, где можно было играть в футбол, было два ориентира. Сзади, со стороны кормы, возвышалась штука, похожая на арку или на козловой кран. На нее крепилась очень мощная лебёдка, но для чего она предназначалась? Этого он пока не понимал.

А в передней части корабля имелась большая трёхэтажная металлическая надстройка. Туда его и вели.

В глубину корабля вело несколько лестниц, трапов или как их там. Но они прошли мимо. Из некоторых люков сильно тянуло рыбой. На палубе запах тоже чувствовался, но рядом с открытым люком он валил непривычного Сашу с ног.– Тебе повезло. Капитан не пожалел горючего. Настолько хочет знать, что случилось в городе. Ты расскажешь мне, а я ему доложу.

Надо бы ещё, чтобы тебя осмотрел врач, не заразный ли ты, не облучённый ли. Сейчас у нас его обязанности выполняет кок, когда ему надоедает готовить. Но он занят, зачем его лишний раз беспокоить... Будем считать, что осмотр пройден. Ты же вроде здоров? А то если что не так, то к рыбам.

Младший быстро закивал: мол, здоров-здоров.

– Ну, тогда пошли.

Если поначалу Саша сравнивал подобравшее его судно с китом, то теперь увидел, что на этой палубе китов поместилось бы несколько и ещё осталось бы место. Может, раньше и были корабли крупнее, Младший видел таких исполинов в портах. Но те стояли на вечном приколе, а от некоторых остались только скелеты. А этот – живой, на ходу! Задрав голову, Данилов увидел дым, поднимающийся над самой большой трубой. А всего их, труб, было три. Конечно, определить, какой там двигатель, он даже не пытался. Может, дизельный, а может, и паровой. В любом случае, такое чудо техники он видит впервые.

Но сейчас у него есть более насущные проблемы.

Боцман оставил Сашу постоять возле очередного трапа, уходящего в чрево корабля, а сам отошел решить какой-то вопрос.

Младшего тут же обступили люди. Резиновые сапоги, брезентовые дождевики, лохматые бороды как у лесорубов, у каждого второго. Светлые волосы. Хотя были и чернявые, и лысые.

От них пахло чесноком, луком. И рыбой. Лица напряжённые, глаза изучающие.

– Hve mer du? – спросил его ближайший на незнакомом языке. Резковато, но спокойно.

Интуиция подсказала Саше, что он имеет в виду.

«Кто ты такой?».

Причем не столько «Как тебя зовут?», сколько «Откуда ты взялся?».

Он замешкался с ответом, подбирая слова. Ему здорово досталось там на берегу. Уже не верил, что выберется живым. Так что же ответить? «Я русский из Питера. Меня зовут Александр»?

Но тут появился боцман, и все расступились, давая пройти.

Боцман сказал им пару слов. После чего люди, похоже, чуть расслабились.

Но настороженность их, как Саше показалось, полностью не исчезла. Смотрели они теперь не на новенького, а туда, где были видны в небе отсветы над пожарами Острова.

Судно на всех парах уходило прочь. Близился рассвет. Младший подумал, что теперь будет с его лодкой.

– И это… – услышал он голос Боцмана, – Пойдем, выдам тебе боты.

Только тут Сашка заметил, что ботинок на нем нет. Дискомфортно и холодно ему было давно, но только теперь он понял, почему. Он был в одних носках. Ноги промокли насквозь.

Вспомнил, что в какой-то момент стащил ботинки с себя и бросил под лавку. Может, ноги распухли и отекли. Наверное, они ещё в лодке.

Он вспомнил, что по лестнице карабкался уже босой. В теплых носках из шкафа питерской квартиры.

«Спокойно. Дождусь свободной минуты и сбегаю проверить. Лишь бы они не переворачивали лодку». Потерять ботинки, подаренные пропавшей сестрой, было бы обидно.

Видимо, что-то отразилось на его лице, потому что Боцман усмехнулся:

– Пошли. Не боись, не съем.

Внутри надстройки оказалось теплее, здесь не было неприятного ветра. Запах рыбы тут почти не ощущался, но много было других, непривычных.

Они шли по коридору с обшитыми металлом стенами. Каждый шаг отдавался гулким эхом.

Когда они остались одни, взгляд боцмана не то, чтобы подобрел, а просто стал менее озверелым, более человеческим. Может, это ложное ощущение, но стало казаться, что его лютость была больше на публику. А тут ей на смену пришла... так там ее называют? Солидарность?

– Я сразу понял, что ты русский, – заговорил Боцман. – И дело даже не в том, что подобрали тебя около русского города. Даже если б ты был черный, по роже ясно, что ты не негритос и не намазавшийся гуталином финн. Знаешь, что говорили парни на палубе? Что хорошо бы отдать тебя акулам, а то их мало, потому, что всяких проходимцев спасают, вместо того, чтобы поступать по заветам предков… Шутки такие. Я не знаю, откуда ты, но в порт мы пока заходить не будем. Поэтому тебе придется побыть частью команды. Так вот, один умный русский тут уже есть, и это я. Хочешь жить – держись наших.

Боцман закашлялся. Ого, значит, тут и еще «наши» есть.

Вскоре они оказались у металлической двери без таблички.

– Наша баталерка, – объявил боцман.

Простой чулан, освещенный двумя лампочками, где было свалено много всякой всячины. Коробки, тюки, ящики.

Саша получил что-то типа ботинок, ношеных, потёртых, но ещё крепких. Ещё Боцман выдал ему спец для грязной работы и высокие сапоги.

– Сейчас пойдём мимо мойки, покажу тебе шкафчик, переоденешься и чистое там оставишь. А после смены помоешься и… ну, разберёшься сам, не маленький.

А это еще для чего? Разве он подписывался на такое?

– Ну, рассказывай, что там в Питере стряслось? Откуда эти дикари? Мы отплыли, когда дерьмо уже попало на вентилятор, но последние несколько суток сидели безвылазно на борту, готовые отчаливать. Мало знаем.

– Это оборвыши. Люди бригадира Кирпича с северных болот. Он захватил Остров, воспользовавшись неразберихой и войной между Михайловым и Кауфманом. Это местные заправилы…

– Я знаю, кто это такие. Что с ними самими?

– Вроде, оба погибли. В городе бардак, пожары и грабежи.

Саша начал выкладывать всё, что знал про ситуацию в Питере.

– Ладно, пока этого достаточно, – махнул наконец рукой, прерывая его, Борис Николаевич. – Значит, этот рейс сюда был последний. Тебе нереально повезло. Потом ещё расскажешь подробности, как будет время. Теперь давай думать, что с тобой делать. Что ты умеешь?

Младший уже понял, что проехать на корабле за просто так не получится.

– Ну… стрелять умею.

Боцман скептически оглядел его.

– Кто угодно умеет. Даже женщины и дети. Но нам не нужны охранники-дармоеды. Нам нужны матросы и работники. А в случае шухера к оружию встанет каждый.

– Еще с компьютерами обращаться могу.

– Тут от силы один есть, и тот особо не нужен. Капитан ведёт записи на бумаге, я тоже.

– Ну, хорошо, могу быть матросом.

– Может, когда-нибудь станешь матросом. Но сейчас больше всего нужны рабочие на рыбу. Рыбы много, а главный конвейер сломался. И не починить… деталей нет. Их с самой Войны не делают, старое разбираем. Пока не придем в порт, вы все будете вместо конвейера. Ты не думай, у нас хватает желающих поработать. Текучки кадров нет. Зарплата нормальная, кормёжка от пуза, мир можно бесплатно посмотреть. Капитан у нас хороший. Рагнар Халворсен. Это его корабль. Он и владелец, и капитан, и царь, и бог. Короче, хёвдинг, то есть вождь. Мы называем его Ярл, что то же самое. Он норвежец, как и большинство команды. Чтобы отработать билет – капитан сказал, поработаешь месяц. Но, скорее всего, ты и потом уходить не захочешь. Место найдётся – недавно койка освободилась, ухмана-бедолагу ящиком при погрузке прибило.

Из груди Александра Данилова-младшего непроизвольно вырвался вздох. Работать руками он не особенно любил. Он понятие не имел, кто такой «ухман», но заключил, что работа может быть так или иначе опасна. И уж точно тяжела.

– Лодку твою мы тебе отдадим. Нам такая рухлядь не нужна. Но потом. Рабочий день ненормированный. Койка и еда за счет фирмы. А еще можешь есть рыбу, сколько влезет. Ну а после месяца, если решишь остаться… все дороги открыты. Будешь путешествовать с нами вдоль берега, увидишь красоты. С интересными людьми познакомить не обещаю… надеюсь, обойдется.

С помощью видавшего виды старого чайника Борис согрел воду и налил чаю в металлическую кружку, сунул Саше бутерброд из черного хлеба и нескольких кусков крупно нарезанной селёдки.

– На, ешь быстрее. Чисто, чтоб не околеть. Нормально пожрешь позже.

Младший управился быстро, обжигаясь, но чувствуя, как согревается. Рыба была очень солёной.

А после они направились вниз, в «недра» корабля. Миновали несколько пролетов довольно крутой лестницы (или трапа?) и оказались на нижней палубе. Боцман спускался с легкостью акробата, а Младший постоянно боялся сверзиться и придерживался за перила. Освещение тут было, но хотелось бы поярче.

– Они подозревают, что ты наводчик пиратский. Команда не из робких, но ты гляди, что на берегу произошло. Апокалипсис, блин. Я за тебя поручился. Людей насквозь вижу. Может, тебя жизнь и потрепала, но ты не бандит и не вор. К тому же ты не из Питера. Это заметно. А то они там гниловатые, я слышал. Всё, мы пришли, – с этими словами боцман распахнул еще одну дверь.

Здесь запах рыбы стал сильней. Эта рыба была только что выловленной, еще недавно бороздила плавниками море. Но ей не повезло попасть в сеть. Саша понял, для чего нужна штука на корме – вытягивать большую, наполненную уловом сеть. Внизу их ждали. Толстый человек с многодневной щетиной и двойным подбородком, свисающим на бочкообразную грудь. Короткие рукава открывали на всеобщее обозрение ручищи-клешни с якорем на бицепсе. Кулаки здоровяка были такие, что оружие ему без надобности.

Заговорил он неожиданно высоким, бабьим голосом.

«Вот! Выходит, не врали, что много тут всякого… аномального».

Младший не понял ни бельмеса.

– Hva skal jeg gjøre med det, botsmain? – даже разобрав отдельные слова, Младший не приблизился к пониманию.

Николаич что-то ответил.

Здоровяк захохотал и слегка пихнул Александра кулаком в бок.

– Это мастер Кнут, он начальник производства, – объяснил боцман. – Это не кличка, а имя. Он не пряник, поверь. Говори на инглише, но лучше вообще молчи и мотай на ус. Говорить за тебя будет бригадир, ты его скоро увидишь. До конца каждой вахты бригадир – твой старший товарищ. Кнут – главный начальник. Пока не прозвенит звонок, он тебе и отец и мать. Меня и капитана слушай как боженьку, но нас ты вряд ли тут увидишь. Всё, следуй за ним! После смены тебе покажут кубрик, где будешь спать. Удачи!

Борис Николаевич развернулся и пошел прочь, сдав Сашу с рук на руки.

А парень ломал голову, как же он будет понимать приказы этого исполина, если тот не говорит по-русски, а Младший не знает норвежского.

Но оказалось, что особо ничего понимать не надо. Хватало и жестов. Кнут пальцем поманил его за собой и Младший чуть ли не побежал, потому что тот ждать явно не собирался.

В соседнем помещении оказалась раздевалка и мойка. Ему показали шкафчик и он переоделся в спецодежду. Роба была относительно чистая, хоть и поношенная.

Снова какая-то неведомая сила управляла Сашей, влекла его непонятно куда, и ему оставалось просто плыть по течению и не трепыхаться.

– Смогу ли я когда-нибудь стать хозяином своей жизни? – Иногда он в этом сильно сомневался.

– Фиш, – указал Кнут на гору рыбы, часть которой еще трепыхалась. Ей было завалено большое помещение, , освещенное зарешеченными лампами. Слышался шум работающего оборудования и крики людей, которые пытались его перекричать. Но самих их было не видно. – Андэстенд?

Из широкого отверстия на потолке рекой хлынула новая порция улова.

Похоже, это была селёдка. Саша понял, что сейчас он присутствует при разгрузке.

– Клин ит, – бугай неопределенно указал то ли на кучу, то ли на пол под ней.

«Да меня самого от запаха уже клинит», – подумал Данилов. Хотя рыба с виду свежая.

– Окей! – сказал он, изображая понимание. Подумал, что ему дадут нож и надо будет снимать чешую. А если дают режущие предметы, значит, доверяют хоть немного.

– На инглиш говорить? – сказал большой человек с трудом. Глазёнки у него были злые, он явно не в духе.

– Yes, – ответил Младший, слегка преувеличивая.

– Харашо, – произнес человек-гора. – Enough! Skaro, he is yours.

И тут Сашу снова сбагрили с рук. Но что такое «скаро»? Такого слова он не знал.

Подошли двое. Один из них явно был обещанный бригадир.

Наконец Саше объяснили специфику работы. Вернее, говорил только один, чернобородый детина ростом примерно метр девяносто и явно не меньше центнера весом.

Второй, невысокий, круглолицый, с серьгой в ухе, только молчал и кивал.

– Значит так, – заговорил бородач. Видимо, это и был Скаро, неясно только, имя это или прозвище. – Ты пока что «подай-принеси». Сегодня тебя дали нам. Я за бригадира в нашей тройке. Потому что люблю больше говорить и меньше работать. Пока остальная братва занимается более сложной работой, мы будем чистить засорившиеся трубы. Улов надо обработать, а то протухнет. Плевать, кто ты и из какой норы вылез, будешь пахать как все.

Так вот, оказывается, что нужно было чистить!

Бородатый совсем не походил на скандинава. Скорее, на болгарина или итальянца. Но неожиданно оказался русскоязычным и говорил совсем без акцента. Похоже, и круглолицый с серьгой русский понимал. Значит, работать можно будет без языкового барьера. Голос у Скаро был хорошо поставленный, будто в жизни он не только рыбой занимался.

– Тут обычно полно русских, но к счастью в этот раз вас не больше десяти, считая Николаича.

– Почему к счастью?

– Я так шучу, привыкай. Из-за дикарей мы не смогли в Питере пополнить экипаж. Ну и бардак у вас там.

Бригадир… у Младшего это слово ассоциировалось как раз с дикарями с Питерских болот и бандитами с окраин. Да и сам Скаро был с виду далеко не паинька.

– А сами вы откуда?

– Давай на «ты», парень. Меня зовут Штефан Скараоско. Друзьям можно – Штеф, но чаще называют Скаро. Я лучший искатель Молдавии. А еще Бессарабии, Карпатии… и всей Восточной Европы. На этом чудесном корабле временно.

– Ничего себе. А я просто Александр Данилов. Младший.

Похоже, искатель – что-то вроде сталкера. Неужели и молдавские есть? Ну, тогда они смогут найти общий язык.

– Ты сказал «Младший». А был еще старший? – спросил бородатый.

– Был.

– Ладно, потом расскажешь. Пошли, за работу!

– Кстати, это Финн, – представил Скаро круглолицего с серьгой, и Младший потряс вялую руку. – Зовут его Юхо. По-вашему это будет Евгений.

Тот так ничего и не сказал, только улыбнулся, и Младший заключил, что Юхо, возможно, еще больший «Молчун». Либо у него проблемы с головой. Или нет языка.

Когда тот отошел за инструментами, Младший переспросил у Скаро:

– Финн – это имя или национальность?

– Это стиль жизни, – чуть понизив голос, ответил тот. – Нет, он не немой. Родился в Эстонии, но предки его из Финляндии. Старательный и смышленый парень, но менингитом в детстве переболел. Иногда не сразу «догоняет». И со слухом у него проблемы. Но если говорить громко, всё понимает. Хотя болтать попусту не любит. Но когда пьяный, его не заткнешь. Смелый и в технике сечёт.

Неясно было, расслышал ли возвратившийся Финн его слова, но виду не подал.

У него была татуировка на шее – дракон, что контрастировало с его довольно мирным обликом. Младший традиции набивать татухи не понимал. Ему казалось, так делают только бандиты, и он себе не стал бы кожу портить.

– Да я тоже не очень шустрый, особенно если работа новая, – проговорил Саша.

– Посылает Господь милосердный напарничков, – вздохнул Скаро. – и с одним проблем хватало. Ладно, не боись. Через пять минут начинаем наряд. Через год закончим.

Они обогнули кучу. Тут в углу оказался небольшой лючок в полу. Финн склонился над ним и начал откручивать гайки ключом.

– Значит, так, паря, – заговорил чернобородый, пока эстонец возился. – Николаевич сказал за тобой приглядывать, так вот слушай вводный инструктаж. Пока ты никто. Выполняй, что тебе скажут, и не бузи. Ты не раб. Уйти сможешь... после месяца. Или раньше, если быстрее отработаешь билет. Можешь и совсем раньше, но тогда прыгай в воду и греби до берега. Пока ты здесь, твоя жизнь в руках капитана. Он мужик крутой, брутальный, но не подлый. Норги ребята прямые. Правда, снега зимой не допросишься. В итоге продадут – и тот собаками обоссанный! Врать у них не принято… но могут обернуть твои слова против тебя. Они не такие тюхти, какими были пятьдесят лет назад их толерантные деды. Ближе к тому, какими были древние прапрадеды. Прошли жестокую школу выживания. Нормальные пацаны. Норманны, то есть. Жесткие, как сушеное мясо. Но ты же русский, – он почему-то усмехнулся. – Тебе всё нипочем. Так что не ссы, братуха.

Видя, что вид у Саши обескураженный, бородач хлопнул его по плечу.

– Думал, в сказку попал? Жизнь такая штука. Я тоже когда-то был как ты. Когда только начал странствовать. Сейчас мы – винтики. Даже сдохнуть можем, только если предупредим за неделю. Поработаешь подсобником-юнгой. Потом, если захочешь остаться, будешь матросом. А там, глядишь, бригадиром, механиком, старпомом, капитаном… да хоть самим коком. Но с твоей худобой не думаю, что ты нормально готовишь. Не боись. Жить тут можно. Лучше, чем на берегу. По тебе вижу, там тебя чуть ли не отымели. А тут и кормят, за смены рыбой платят, даже талеры идут.

– Это деньги?

– Да, из металла. Их принимают двадцать городов на побережье. Новая Ганза. И на землях Северного Легиона тоже принимают. Но первый месяц у тебя почти восемьдесят процентов будут вычитать. В общем, узнавай потом у старпома Клауссена, он заведует финансами.

О Ганзе и Легионе Младший слышал, хоть и не представлял, где это. Но пока были более важные темы.

Финн, наконец-то, закончил с люком, и Александр подумал, что они спускаются в самую задницу мироздания. По крайней мере, воняло там именно так.

Но, оказалось, что лезть надо не глубоко. Засорилась воронка, через которую заполняли рыбой вагонетки, стоящие на нижнем ярусе. Саша быстро разобрался в примитивном технологическом процессе. Специальными лопатами рыбу подгребали к погрузочной воронке, открывали створку, рыба наполняла вагонетку, створку закрывали. В это время внизу рабочие откатывали наполненную емкость, а под воронку подавалась следующая.

– А это случайно не пиратский корабль? – задал Саша давно вертевшийся вопрос, пока Финн развинчивал секцию трубы.

Грубый смех эхом отразился от грязных стенок коридора, подлетел к потолку.

– А ты с юмором. Повеселил. Это ты его серьгу заметил? Прям как у Джека Воробья. Я ему говорю, сними, ухо оторвет к хренам. Но она же типа удачу приносит. Верно, Юхо?

Тот пробормотал что-то вроде «угу», низко надвинув непромокаемый капюшон – сверху капало.

Только через минуту у Юхо сработало зажигание.

– Викингс? Ха-ха-ха! Ноу викингс! Фишермен.

Если он и говорил по-русски, то виду пока не показывал.

– Нет, мы не пираты и не викинги.– Скаро, наконец, отсмеялся. – На этой посудине хрен кого догонишь. Разве что сетью зацепить… Повеселил, спасибо! Давай, хватай прут и помогай, вон сколько хвостов!

Хвосты были рыбьи. Они со Скаро с помощью длинного прута прочистили трубу минут за пять. Гораздо больше времени ушло на то, чтобы собрать всё, как было и завинтить.

Как только закончили эту работу , интерком на стене зарявкал голосом Кнута. Он требовал, чтобы «водопроводчики» бросали всё и тащили свои задницы в засолочный цех номер два. Засолочные цеха были расположены под разгрузочными. Рабочие толкали вагонетки с рыбой по рельсам, проложенным вдоль больших металлических ёмкостей, похожих на эмалированные ванны. В ваннах плескалась мутная красноватая жидкость – рассол, пояснил Скаро. Некоторые были наполнены рыбой, из некоторых просолившуюся рыбу доставали, перекладывали в бочки и увозили на склад. В освободившиеся ванны, не сливая старый рассол, добавляли воду, соль и закладывали следующую партию рыбы.

Некоторые ванны были пусты, только дно и стенки покрыты слоем пахучей слизи, смешанной с чешуёй и какими-то рыбьими частями. Смотреть на это было противно, находиться рядом невозможно. Вот эти пустые ванны бригада Скаро должна была почистить и наполнить свежим рассолом.

Саша никак не мог притерпеться к запаху. В носу противно щекотало. Из глаз иногда начинали течь слёзы. Интересно, респираторов не полагается? Спрашивать постеснялся. Если положено, сами дадут, но напарники обходились без таких штук.

Недалеко от выхода был устроен стеллаж, там висели на крючках ковши, стояли лопатки разного размера и ведра. Свои инструменты они тоже принесли с собой.

Скаро стукнул здоровым кулаком по одному из пустых чанов. Металл загудел.

– Засолочные ванны. Купаться в них не рекомендуется. Видишь, как их много? К началу следующей смены они должны быть чисты, как яйца у кота. Сначала надо прочистить сливные отверстия от чешуи, плавников, утраченных надежд… Потом очистить – с водой и скребком – стенки от остатков рыбы и жира. Не дай тебе бог поцарапать покрытие. И промыть еще на раз из шланга. Это самая тупая работа.

Они шли по залу. Может, Юхо и был не очень расторопным, но Саша с трудом за ним мог угнаться. А за Скаро и подавно. Оба они были тут как рыбы в воде, а Младший постоянно спотыкался, запинался. Пол был неровный и мокрый. Он задел одну из вагонеток, и она покатилась. Еле остановил.

Все было дребезжащее, неказистое, явно сделанное на живую нитку или работающее уже сто лет без ремонта. Вот тебе и европейское качество. Впрочем, странно, что вообще хоть какие-то корабли еще держатся на плаву и могут что-то перерабатывать. Видимо, их ремонтируют буквально на ходу, а в портах латают, чем придётся.

Под ногами хлюпала жижа.

– Смотри, как насвинячили. Пол тоже надо прибрать. Этим ты и займешься. А мы полезем в чаны.

Непонятно, жалеют они его или поручают самое тяжелое. Или боятся, что новичок что-нибудь испортит.

– Ну, теперь ты видишь, что мы простые трудяги, – продолжал бородатый. – Нет, конечно, если какое-то судно удачно подставится… можем и нагнуть, забрать лишнее. Но вообще мы не крысы и обижать тех, кто не провинился – не по нашим правилам.

Вот как. Выходит, даже тут Понятия чтут, хоть и называют по-другому. Удивительно, что Понятия оказались более живучими, чем христианская этика. Может, потому что были более древними, несмотря на разные названия у разных народов.

– Эге. Выглядишь разочарованным, фантазер?

Похоже, от молдаванина не скрылось, что Младший действительно в глубине души подозревал, что корабль непростой. И только выдает себя за мирный.

– Думал, тебе нахлобучат рогатый шлем и пошлют на нос драккара, штурмовать города, топить корабли, насиловать женщин? Или в другом порядке? Нет, паря. Твоя судьба другая. Тебя ждет селёдка. Много селёдки. А пока бери долбанный вантуз, проволоку и прочищай эти сливные отверстия в полу от чешуи. А потом убирай тут все вёдрами как золушка. У нас много работы. К началу новой смены тут должно быть, как в операционной. Слышишь шум?

Младший только сейчас понял, что из-за поперечной стены доносится через равные промежутки лязг, будто там катается что-то тяжелое, а еще слышно бульканье.

– Снаружи новую партию поднимают со дна. Пока она еще не знает, что её ждет. Но скоро будет балтийская сельдь, пряный посол, м-м-м. Вкуснотища. Но это высший сорт, ее всю продадут на берег бюргерам. Нам такое не по карману. Мы едим некондицию.

– А если ее не успеют продать?

– Такое тоже бывает. Хотя капитан звереет от этого. Тогда она испортится и ее выбросят за борт. Морозильная установка не работает. Мы или солим рыбу на месте, или съедаем. Или выкидываем. Коптить или вялить тоже пытаемся, но мизерными объемами. Соль мы берем с берега.

– Не отвлекаемся. Трепаться будете потом! – услышали они усиленный динамиком голос мастера Кнута.

И это было только начало... Работы действительно оказалось очень много, первый день показался Саше бесконечным.

Скаро научил его за день многим правилам, относящимся к любой работе, которые Младший до сих пор не знал, дожив до взрослых лет.

Например, — лучше сделать плохо, чем никак. Или что такое «ИБД» – имитация бурной деятельности, и почему она так важна, когда начальство смотрит – пусть даже через камеру.

И как понять, что на тебя нагрузили слишком много? Не по тому, что у тебя через час работы вся спина в «мыле». А по тому, что просто не успеваешь сходить в гальюн. Так тут назывался туалет.

Как оказалось, работать надо будет «8+4» – восемь часов смена и еще четыре вахта. Остальное – отдыхай, как захочешь, но, скорее всего, тебе захочется спать.

Иногда, если случится аврал, работать придется еще больше. Сказать, что Младший был всем этим опечален, значило ничего не сказать.

Глава 2. Команда

После смены им дали целых пятнадцать минут, чтобы помыться довольно холодной, похоже, забортной водой. Чуть подогретой, но дай бог, если прошедшей хоть какую-то очистку. И брусок серого мыла, крохотный, символический.

Душевая была разделена такими же символическими перегородками, закрывавшими человека от силы наполовину. И чертов душ никак не хотел работать как надо: вода текла или слабой струйкой, или наоборот, ливнем, часть из которого горячая, а часть ледяная. Данилов боялся сломать ручку переключателя. Стоя на железном полу – еще более холодном, чем кафельный – чувствуя себя загнанной лошадью, он трясся.

Он обогнал своих напарников в коридоре, когда те остановились и разговорились с кем-то из норгов. Младший хотел помыться побыстрее, поэтому разделся быстро. Самоуважения хватало не держаться как щенок за тех, к кому его приставили. Чтобы не казалось, будто он ищет защиты. Защищаться надо самому.

Он слышал их голоса на противоположной стороне помывочного зала. Вернее, только голос Скаро, который что-то рассказывал на своем румынском английском. Иногда реплики прерывались взрывами чужого рыкающего хохота.

В основном в огромной мойке разговаривали на норвежском. Русская речь и английская «лингва-франка» терялась на фоне варварского наречия викингов.

И сами они были тут. Здоровенные и в чем мать родила. Какая-нибудь девушка, увидев такое, могла бы в обморок грохнуться. Впрочем, ее тогда, наверное, ждала бы незавидная судьба.

Младший хотел побыстрее закончить дела и свалить. Только интроверт поймет, почему.

Намылился, смыл с себя грязь и рыбную вонь, быстро прошел до выхода, там вытерся грубой тряпкой, которая когда-то могла быть полотенцем.

Неуютно находиться в окружении голых иностранцев. Когда не понимаешь шуток, но слышишь, как они гогочут в своих клетушках и чувствуешь, что они говорят друг другу какие-то скабрезности. Дружная колония тараканов, которая поселилась в Сашиной голове, не любила, когда на него смотрят, даже полностью одетого… А пройти его дорогой и не заполучить в компанию к этим «пассажирам» еще и новых было невозможно.

Может, это паранойя. Но он готов был, если надо, отбиваться кулаками, ногами… больше-то нечем, даже завалящей железяки не найти. Впрочем, никто не проявлял агрессии. Только один здоровый жлоб, чуть не столкнувшись с ним в проходе, произнес несколько слов, в которых было много звуков «ш» и «р». Голый голиаф прыснул от смеха, видя, как Александр дернулся, чтобы избежать столкновения.

Когда Младший примерно пересказал эту фразу Скаро, тот перевел с норвежского.

– Он сказал: «Чувак, не нервничай. Ты не в моем вкусе». Да не ссы! Тут радужные редкость. Капитаном такое не приветствуется. Женщин не видим месяцами, но работа выручает. Ну и журнальчики.

При этих словах Финн хихикнул.

– Ничего, скоро заход в порт, – усмехнулся молдаванин. – Там оторвемся.

Младший выдохнул. Если уж он в ордынском лагере выжил, то стыдно бояться каких-то европейцев. Впрочем, на «зоне» в одном плане было спокойнее: все-таки там свои, русские, пусть и в наколках. Хотя там душевые похуже, и доступны только привилегированным заключенным. Но Младший был как раз таким. Не блатным, ясное дело, а «придурком». Но очень нужным ордынскому упырю-коменданту для ведения архивов и лагерной бухгалтерии. А как бы он иначе выжил?

Даже там он не смог приучить себя к мысли, что мытье – дело коллективное, а не интимное.

Робы стирали в прачечной по очереди. Имелся специальный график. Значит, и Младшему когда-то придется. Ну, не боги горшки обжигают.

Переодеваясь в чистое возле кабинки, Александр понял, как сильно болят у него руки. Кисти покраснели и распухли, их саднило, хотя серьёзных порезов не было. Наверное, несмотря на рукавицы, на кожу все же попадало слишком много соли. Ещё он ушиб палец об край одной из засолочных ванн, и тот ныл, как больной зуб. Может, сходить к коку? Нет, несерьезно. Засмеют. Само пройдет. И хорошо бы найти антисептик. Или чем ещё можно обработать руки?

После смены положен отдых. Пространство средней жилой палубы было разделено на комнатки для четырех-шести человек. Внутри их каюты (которую чаще называли кубриком) было хоть и тесновато, но почти уютно. Имелся откидной столик. Спальными местами были хоть и жесткие, с потрёпанными матрасами, но достаточно удобные раскладные койки. Еще тут был задраенный наглухо иллюминатор, из которого можно было увидеть только серую гладь моря.

Саша облегчённо выдохнул при виде помещения, где ему придётся прожить какое-то время. Он уже нарисовал себе в воображении что-то вроде казармы, где в подвесных гамаках спят двадцать, а то и тридцать матросов, туго набитые сюда, как селёдки в бочках. Ему случалось ночевать и в бараках, но там хотя бы была твёрдая земля.

Скараоско указал ему на свободную койку, показал куда сложить вещи – для этого имелась штука под названием рундук, по виду как из антикварного магазина. Младший замешкался с размещением, Скаро не стал ждать и сказал, чтобы тот догонял их и шел в «кантину», потому что через десять минут приём пищи. Румын ушёл вместе с еще одним чуваком, коротко стриженым парнем, которого звали Василий. Вроде он был мотористом.

Младший догадался, что имеется в виду столовая. Он довольно легко нашел дорогу, хотя никаких указателей на стенах не было. Просто надо идти туда, куда идут все, словно олени на водопой.

Его узнавали. И те, кто просто отметили новое лицо, и те, которые видели его в момент прибытия. Ему что-то говорили, а он кивал и вежливо улыбался.

Наконец, добрался до «кантины». Над открытой дверью табличка «Messroom», а Скаро, видимо, по привычке называл её по-сухопутному.

Большой зал оказался освещен чуть лучше, чем рабочие помещения. Тут стояли тяжелые столы, прикрученные к полу и крепкие металлические стулья. Под задницами таких здоровых лбов – обычные пластиковые сидения из обычного кафе быстро бы сломались.

– О, Александру! Проходи, дружище. Садись, – молдаванин придвинул ему стул, – Сейчас представлю тебя.

Он поднялся и заговорил на английском.

– Представляю вам нового члена команды. Это Александр. Вы не поверите, но он русский, из Петербурга. Мы подобрали его в море, где он болтался как... поплавок. Пробудет с нами… пока не отработает билет. Но, если ему понравится, останется тут навсегда.

Английским, да и норвежским Скаро владел так, что видно было – не по учебникам учился. Такой беглости можно добиться только через живую речь. Возможно, произношение хромало, но все его понимали.

Кто-то просто посмотрел на Сашу, кто-то кивнул, другие подходили пожать руку, называли свои имена.

Естественно, Младший не запомнил даже половины, да и тех завтра же забудет. У него было плохо с памятью на имена, голоса и лица, тем более, что многие тут выглядели, как братья – коротко стриженные, мускулистые, с рожами, будто топором вырубленными. Глаза холодных оттенков, ежик волос на голове (у тех, кто не лыс) – светлый. В общем, в одной стране таких называли истинными арийцами.

Впрочем, несколько славян тоже затесались. Подходя, они приветствовали его по-русски, хотя произношение было разным.

Скаро переждал, когда стихнет ажиотаж и снова попросил внимания. Он объявил, что хочет угостить всех пивом в честь своего прошедшего дня рождения, капитан разрешает. Народ обрадовано загудел. Толстый матрос в длинном фартуке – раздатчик еды и бармен в одном лице – шустро наполнял кружки. Раздались возгласы, видимо означавшие поздравления.

Наконец, все занялись своим пойлом. Похоже, алкоголь позволялся изредка и в умеренных количествах. В отличие от порции еды по расписанию – он был платным, за него отдавали свои кровные. Кроме таких случаев, когда от щедрот выставлялось. Это явно позволяло капитану-хозяину судна удерживать и возвращать себе в карман часть зарплаты.

Именно здесь Младший впервые увидел талеры. Монетки хорошего качества из серебристого металла, похожие на довоенные евро.

– Если ты ищешь клады, зачем тебе работать на рыбном судне? – спросил Младший, когда его оставили в покое.

– Временно нахожусь на мели, как контейнеровоз.

Мягкая и обходительная манера молдаванина, его умение заговаривать зубы – могли ввести в заблуждение. Характер он имел взрывной.

И через полчаса Младший в этом убедился. Скараоско рассказывал про поиск кладов с металлоискателем, про банковские хранилища и те опасности, которые могут ожидать в покинутых городах. Говорил про Трансильванию, про дворец Чаушеску в Бухаресте – огромный, как город, где осталась куча мин и ловушек от тех, кто жил там после Войны.

Тут раздался голос за соседним столом. Это был здоровый бритый мужик с пивным брюхом и длинными руками, как у гориллы. Тоже из русскоязычных.

– Да не заливай, трепло. Вы, цыгане, только в чужих рундуках клады ищете.

Моментально Скаро оказался стоящим на ногах, как тигр, готовый к прыжку.

– Тебе добавки, а?

– Проехали, Штеф. Я же шучу, дружбан, – со слащавой улыбкой длиннорукий сделал примиряющий жест. – Пис!

– Смешной парень. Сейчас и я пошучу. Вот тебе «пис».

Одним движением Скараоско схватил его же кружку и вылил пиво на бритую голову обидчика. Так аккуратно, что на соседей ни капли не попало.

– Говнюк! Вонючий румын…

– Румын. А не цыган. Но ты назвал меня вором. Отвечай за базар.

Соперник вскочил, оттолкнув стул, но Скаро уже ждал на свободном пространстве между столами.

Больше никто в схватку не включился, все образовали круг. Не вмешивались, но и не разнимали, подбадривая кто Скаро, а кто его оппонента. Разве что ставки никто не делал.

Видимо, тут так принято.

Младший тоже вскочил. Подумал, будет страшная драка.

Выдержка у бригадира была железная. Противник приближался, продолжая поддразнивать его всякой похабщиной, а вот обычно болтливый Скаро шел навстречу молча, чуть наклонив голову. Закатал рукава, так что стало видно татуировку с волчьей головой. Но стойки боксерской не принимал.

И вот они сошлись. Дальнейшее заняло доли секунды – уклонившись от размашистого хука, Скаро ударом левой достал недруга под подбородок, а потом правой в переносицу буквально усадил его на пол. Младший почти не заметил интервала между ударами.

Но оппонент не остановился, хотел реванша, хотя из носа текла кровь.

– Тебе пи..ц! Урою гниду…

– Иди, проспись.

– У-у-у, бля…

Видя, что свара сейчас продолжится, два дюжих норвежца разняли дерущихся, а еще один встал между ними. И так держали, пока те не прекратили попытки сойтись для нового раунда.

А после все снова уселись за еду, как ни в чем не бывало. Только побитый ушел, шатаясь как пьяный – хотя от поддержки соседей по столу отказался. Младший знал, что такие удары не полезны для мозга, хотя внешних повреждений не было видно. И расстались они точно не друзьями. Видимо, драки с участием бородача были не такой уж редкостью.

– Сам напросился, – бросил тот, садясь на место. – Это Толян, кочегар. Он вообще нормальный, но как выпьет, на нем бес едет… А я Штеф только для друзей. Мне нравится моё имя. По всей Европе звучит понятно. И когда я захожу в кабак, никто не знает, откуда я. Но я не из кочевого племени. Моя национальность – хороший человек. Вот так.

Младший делал вид, что внимательно слушает. Он знал, что с такими надо или быть товарищами, или держаться подальше.

– Хотя… черт возьми, почему я не Драгомир? – Скаро получил у бармена стакан чего-то крепкого, и, осушив его одним махом, заел куриной ногой. – Хотели же родители назвать… Скучное у меня имя. Вот брата вообще звали Милош. Но он умер в младенчестве. Так бывает.

Остаток трапезы прошёл в относительном молчании. Все только жевали. Похоже, напиваться никто не собирался, меру знали.

Молдаванин достал сигарету. Не привычную для Младшего самокрутку, а настоящую, с фильтром. Видимо, где-то такие штуки производились. Щелкнул зажигалкой. И задымил как паровоз. Саша отметил, как блеснули два золотых зуба.

– Я бросаю. Это у меня хорошо получается.

Остаток вечера прошёл без приключений.

*****

Потянулись дни.

Иногда посреди тяжелых будней выпадали минуты тишины и одиночества. Они вроде бы должны стать блаженством, но не были.

В первые дни на борту Младшего покусывало странное забытое чувство: «Ради чего это всё?».

Ради чего убиты те, кто попался на его пути?

Да, «они первые начали». Или, как Богодул – были подонками и мир без них стал только лучше. Но таких было немного. Других, если бы он им не попался, убивать бы не пришлось. Он сам прибрёл в Петербург, к чужим разборкам, где его никто не ждал и не звал.

Все эти мысли совпадали с непогодой и временным безрыбьем, когда можно было получить чуть больше часов отдыха. И в эти пасмурные дни он вспоминал свой путь. Военную тропу. Тропу огня, холода, свинца и крови.

Вроде бы нечего стыдиться. Следовал своему компасу. Было ли ему жаль если не ордынцев (хрен на них), то оборвышей и «бойцовых котов», которых он убил?

«Жаль» – неточное слово. Временами чувствовал… неправильность. И потом сам же корил себя за это ощущение. За мягкотелость, которая не пристала настоящему мужчине. Пролитая кровь казалась ему... пятном на запачканном белом пальто. В этом чувстве утраты чего-то важного – и Александр это честно для себя признавал – было больше горечи от утраченной чистоты, чем сочувствия к кому-то.

«Пусть это сделал бы кто-то другой», – таким был лейтмотив внутреннего диалога.

Выходит, привычка препарировать свои чувства, копаться в себе и по случаю себя казнить, никуда не делась. Но как он собирается выживать в мире, где всем плевать на такие мелочи?

Однако уже назавтра эти метания прошли от новых сверхнагрузок, которые обрушивались почти каждый день, как наковальня на голову.

Могли выдать наряд на что угодно, включая уборку чего угодно. Самым простым было мытье палубы. Палубу надо было не «драить» (скрести), а мыть. Снаружи её мыли из шланга, а вот полы (он мысленно продолжал звать всё по-сухопутному) в помещениях жилой зоны и в надстройке приходилось намывать часто, обычной шваброй.

Капитан был чистюлей, а боцман старался угодить.

В рабочей зоне в процессе работы «срача» разводилось больше, часть этого убирала смена за собой, прежде чем уходить. Но всё равно оставалось много, и это было противно: кровь, кости, кишки, чешуя, головы…

Однако такие задания были только небольшой приправой к основному. Главной была работа «на рыбе». «Король Харальд» был не просто кораблем, а настоящей плавучей фабрикой. Полный цикл включал в себя все этапы от подъема огромного трала со дна моря до засолки и упаковки.

Рыбу сбывали в портах в уже обработанном виде: в банках и бочках разного размера. Небольшая морозильная установка на корабле всё же стояла, но её мощности хватало для внутренних нужд, вроде хранения мяса для начальства. Хотя производить мороженные рыбные полуфабрикаты, наверное, было бы еще выгоднее.

Новичку доставалось только самое простое и грубое. Вначале Младший думал, что ему понадобится учиться год, чтобы успевать за другими. Но натаскался за неделю.

Уже на второй день его, со смешками и подначиванием, которые он не понимал, поставили на «конвейер». И там, перекатывая тележки по рельсам, он стер сапогом ногу до кровавых мозолей. Настолько много приходилось бегать. А вездесущая соль каждую смену разъедала руки.

Язвы и мозоли не проходили. Желание не беспокоить больные места толкало к тому, чтобы работать вполсилы. Однажды, заметив, как новенький нагрузил на тележку рыбы на четверть меньше нормы, бригадир сказал:

– Я тебя понимаю. Сам стараюсь меньше сил тратить. Но надо хитрить там, где такое не палится на раз. Снег растает – будет видно, кто где посрал. Сорвешь план – подставишь всю цепочку. Тебя быстро вычислят. Не выпорют, но оставят без зарплаты. А если будешь совсем дурака валять, то могут и выпустить. С лодкой в море. Как тебе лучше?

Кстати, лодка Сашина стояла, накрытая брезентом, на палубе, рядом с полубаком. Конечно, она была закреплена основательно.

Имущество не тронули, разве что всё оружие, включая нож, пришлось отдать в сейф на хранение. Под расписку. А вот ботинки так и не нашлись. Может, конечно, кто-то их утащил. Теперь уже не узнать. Скорее, на дне морском, где Губка Боб живёт.

Вскоре он уже допускал меньше ошибок, а к концу недели работал так, что ему казалось, что он ас. Конечно те, кто был в этом деле давно, справлялись лучше, но особого мастерства тут не требовалось. Количество, а не качество. А рыба шла тоннами.

Александр сроду не мог представить, что люди разных национальностей могут трудиться вместе.

Конечно, идиллии не было. Случались конфликты. Иногда и на него орали – на разных языках. Но ни разу просто так. Даже если сначала Младший не понимал – за что и почему.

Однажды Юхо толкнул его в плечо. Младший хотел возмутиться, но пригляделся и увидел, что неправильно укладывает рыбу и она вот-вот начнет сыпаться на пол. Один раз бригадир отвесил ему несильную затрещину. Тут у Саши тоже хватило ума не лезть в бутылку. Он разобрался, в чём косячит и больше так не делал.

Перед другими Скараоско всегда заступался за него. И всегда показывал, как исправить ситуацию, давал советы, а не просто отчитывал.

Коллектив показался Александру хорошим… насколько это слово применимо к грубым рыболовам. Более здоровым он был, не гнилым, как наемная гвардия Питера.

Сопливой теплоты не было, никто не стал бы делать за него чужую работу, легко могли послать на три буквы (на любом языке), если лез не вовремя или попадался под горячую руку. Но было понимание, что всё делают общее дело, даже если каждый тут не навсегда и может быть заменен. Не было ощущения, что любой только и ждёт момента, чтобы дезертировать, свалить, найдя место получше. Понятно, гарантией этого были редкие заходы в порты. А на лодке в тридцати милях от чужого берега совсем невесело.

Может, это была иллюзия. Но чувство команды тоже имелось. Даже без оружия в руках они были чем-то вроде боевого подразделения. Хотя их главным снаряжением были лопаты, вёдра, разнообразные черпаки. Впрочем, и оружие имелось, хоть и хранилось под замком.

Каждый мог всегда рассчитывать на помощь других, особенно если это шло на пользу всей «банде».

Нет, кроме своей бригады Александр ни к кому не набивался в друзья, да и его никто особо не тащил. Но не устраивали буллинг и моббинг. И на том спасибо.

А вот разузнать, откуда взялось название корабля он не смог. Ему ответили: в честь какого-то короля, который телефон изобрёл. Похоже, сами ни хрена не знали.

– Отбой! Эй, новенький, харэ! Шабаш! – бригадир тряхнул его за плечо.

С первого раза Младший не услышал долгий звук сигнала, настолько устал и в ушах звенело. А он и не заметил… хотя вначале восьмичасовая смена казалась вечной.

Никогда не видел столько рыбы. Да и не видел столько еды разом. И столько работы разом. Пахали почти без перерывов… формально полагались «перекуры» раз в пару часов, но это ни фига не соблюдалось, когда рыба «шла».

Зато разрешалось есть ее, сколько влезет – некондиционную, которая на продажу не годилась. И не очень ценных сортов. Дешевой было завались. И она портилась за считанные дни, если не засолить.

Все, что нельзя было переработать – сбрасывалось за борт. На корабле было несколько котов, которые боролись с крысами. Они тоже жрали в три горла. Но даже их усилий было мало. Крысы все равно откуда-то появлялись, будто самозарождались.

– Почему не отдадите излишки в одну из деревень на берегу? – спросил как-то Младший у Скараоско.

– Еще чего!

– Это потому что там на берегу русские?!

Младший смотрел карты и ему казалось, что они где-то на траверзе Калининградской области.

– Нет, дурачок. Там и ваши, и финны, и прибалты разные, и поляки дальше. Но никому ничего давать нельзя. Ты как будто вчера выбрался из одного места. Сделай людям доброе дело – и они подумают, что ты им должен. На первый раз устроят праздник. На второй скажут: «спасибо, но можно побольше и получше?». А на третий решат, что мы додики и будут ждать с топорами и ружьями. Убьют нас и заберут корабль. Попытаются, точнее. Поэтому лучше отдать рыбу тюленям. Они милые. Пока маленькие. А эти пусть сами ловят, не безрукие. Да, у них нет такого судна. Но это уже их проблемы. Нам оно не с неба свалилось. Капитан его по кусочкам собирал. А мы поддерживаем, бережём.

Но все-таки чуть позже Младший видел, как их катер подходит к берегу и оставляет на там тюки с рыбой.

– А эта деревня чем лучше? Почему их подкармливаете?

Они проплывали мимо деревни на небольшом островке.

– Они не опасны. Им недолго осталось.

Оказывается, в этой деревне жили только дряхлые старики. Младший еще по Питеру знал: на севере, в Карелии, таких тоже осталось немало. Где доживали пять, два, а иногда и один старик… или чаще старуха. Некоторые с самой Войны. Кто-то там родился, а кто-то ребенком или подростком с беженцами пришёл… И до сих пор живы! Древние.

«Если это жизнь… Но они не от мира, таким как мы среди них не место», – подумал Младший.

– Ты чё, это ж призраки. Они не опасны, – подтвердил его мысли Василий, который был в команде катера. – Пусть поедят.

Он рассказал, что когда они, оставив груз, отошли достаточно далеко, из леса показалась одинокая фигура. Кто это? Человек или дух?

Остаток того дня Данилов был под впечатлением. Бывают вещи страшнее, чем средневековая нищета или смерть от пули.

Первое время Младшего иногда тошнило, но в дальнейшем он адаптировался, и больше его не тревожил вестибулярный аппарат даже в сильную качку.

Тяжелый физический труд требовал больших затрат энергии. Поэтому есть хотелось вдвое против того, что требовалось раньше. Пища была грубая, но сытная. Её давали вволю. В судовой кладовке хранилось достаточно картошки, лапши, разных круп, солонины, сухарей. Для профилактики цинги использовали кислую капусту. А вот довоенных консервов не употребляли. Мол, себе дороже так рисковать. «Мертвая еда», называли их норги. Это на берегу есть хотя бы небольшой шанс, что тебя спасут, когда будешь лежать с раздутым животом или гадить со скоростью реактивного самолета. Здесь же, в море, сразу – капут и привет рыбам.

Через неделю Александр не мог смотреть на рыбу без омерзения.

А еще через пару недель… привык. Притерпелся и к рыбе в засолочных ваннах, и к рыбе в меню.

Тем более, что готовил ее кок весьма разнообразно – жарил, тушил, отваривал, делал уху. Соленая и копченая, предназначенная для продажи, тоже часто доставалась команде, когда имелись излишки. Либо кто-то ловкий из бригады мог притаранить несколько рыбин из «экспортной» партии.

Главной приправой была соль, а также лук и чеснок. Перец выдавался команде в крохотных количествах. Имелась и горчица.

Кормежка была бесплатная. Что очень радовало.

После бегства с Острова Младший остался с довольно легким рюкзаком да горстью монет и бумажек города, которого больше не было… по крайней мере в прежнем виде.

Зато отъелся и заматерел от тяжелого физического труда.

Работа была адская. Понятно, почему считалось, что риск утонуть для моряка – наименьший из возможных.

Медицинская помощь тут была символической. Немолодой сварливый кок-швед мог вправить вывих, зашить рану (и, судя по всему, ему это нравилось), дать настойку из трав от простуды или при болях в животе.

Боцман Борис Николаевич Родионов тоже кое-что умел. Однажды Саша видел, как он ловко наложил шину из подручных материалов (это были дощечки от тарного ящика) на сломанную руку молодого матросика, шкета лет шестнадцати. Потом дал ему выпить стаканчик спирта в качестве обезболивающего и разрешил сутки отлежаться. А после даже с такой рукой ему придется работать, выполнять труд, который по силам.

Но более сложные процедуры оставались за гранью возможного. И тогда судьбу больного или травмированного определяли высшие силы.

Осмотрев очередного пациента, вместо ответа о прогнозах кок иногда показывал на небо. И бормотал себе под нос что-то такое, что даже норвежцы с трудом разбирали.

– Шансы есть. Но всё в руках Господа, – переводил это боцман для русских. – А по-ихнему: «Хеер его знает».

Иногда Борис Николаевич лечил ушибы… подмором. Оказывается, и здесь знали это чудодейственное средство на основе дохлых пчел. Боцман брал крохотный лоскуток ткани, капал на него несколько капель подмора и прикладывал к синяку или шишке. У него имелся всего один флакон, который он очень берёг и не собирался разбазаривать на всяких «симулянтов». Увидев как-то Сашины распухшие руки, он принёс из баталерки банку с коричневой вонючей мазью, намазал язвы и велел Младшему ещё завтра и послезавтра зайти к нему. Как ни странно, эта процедура помогла, руки сначала сильно чесались, но очень быстро язвы затянулись молодой розовой кожей. Это тоже не могло не радовать парня. К тому же Скаро научил его, что надо делать, чтобы в перчатки попадало меньше соли.

Жизнь потихоньку налаживалась.

По вечерам свободные от вахты, у кого оставались силы и желание видеть себе подобных, собирались в кают-компании. Иногда делились по профессиональному признаку, иногда на национальные диаспоры. Но никогда не сидели вперемешку.

Темы были одни и те же. Вздыхали, что женщин нет, кроме белых медведиц на льдинах. На самом деле в этой акватории не встречалось ни полярных медведей, ни льдин, способных их выдержать. Для этого надо было обогнуть Норвегию. Но пошлые шутки на эту тему не иссякали. Да почти все шутки были скабрезными.

Часто жаловались на погоду. На то, что в прошлом году был лучше улов. На поборы береговых властей и обнаглевших пиратов.

Говорили и о политике. В основном эти разговоры вертелись вокруг конфликтов прибрежных городов друг с другом. Частенько упоминали Северный Легион, о котором Младший слышал еще в Питере. Оказалось, что это не банда, не страна, а военизированный орден. Его еще называли Нордическим Легионом. Ходили слухи, что в нем состояло минимум пять тысяч бойцов, не считая вспомогательных служб. Легионеры контролировали значительную часть Скандинавии и акватории прилегающих морей.

Относились к ним по-разному. Редко кто любил, многие видали в гробу, но большинство говорило, что они хоть какой-то порядок поддерживают, а до их появления было еще хуже.

У капитана и корабельного начальства (Младший про себя звали их офицерами, но норвежский термин не знал, да и в русском не был уверен) была своя кают-компания, но иногда боцман заходил в матросскую. Молча сидел, читал старые журналы и газеты да курил трубку.

В эти моменты он выглядел как Джон Сильвер из «Острова сокровищ».

Все сразу старались говорить потише, чтобы ему не мешать. Если же кто-то продолжал спор на повышенных тонах, он мог недобро глянуть, а то и постучать пальцем по столу. Спорщики сразу стихали. Когда Родионов бывал в хорошем настроении, мог рассказать историю. Но это были узкоспециальные байки, понятные только посвященным. Про морское дело, рыбу, технику. Младший слушал внимательно, старался всё запомнить, а непонятные вещи потом посмотреть в справочниках. Другим же, судя по всему, истории боцмана давно набили оскомину.

Вот только о самой главной истории в своей жизни старый моряк никогда не упоминал в кают-компании. Рассказал её Саше Скаро во время одной из ночных вахт на верхней палубе.

Очень давно Борис Николаевич был обычным деревенским рыбаком с маленькой лодкой. На корабле судачили, что семья его погибла во время налета бандитов, а дом тогда же сгорел. Мол, тогда он и записался на своё первое судно, сначала младшим помощником самого последнего матроса, но начал быстро расти по служебной лестнице и теперь Родионов – большая шишка на большой рыболовецкой посудине. Скаро рассказал, что реальность банальнее, хоть и не менее драматична. Близких Николаича унесла «русская простуда», которую занесли в его городок бродячие торговцы. Много тогда народу на побережье полегло, в некоторых поселениях живых осталось меньше, чем мёртвых.

С тех пор зараза, вызывающая эту болезнь, успокоилась и больше о таких массовых жертвах не слышали, хотя то и дело случались новые вспышки. Что удивительно – вдали от берегов, в материковой России о «русской простуде» почти не знали. Возможно, сырой морской климат как-то влияет на восприимчивость организма к инфекции.

Послушав Скаро, Младший вспомнил, что Денисов рассказывал ему о «русском кашле». Наверное, это одна и та же болезнь. «Русский кашель» почти не трогал здоровых, сытых и живущих в тепле. Но быстро убивал людей ослабленных. А еще тех, кто проживает скученно, в крупных городах. В Питере он пару раз объявлялся, но последствия были не так тяжелы.

Болезнь похожа на грипп, но с более высокой летальностью. Лекарства нет, первые симптомы выглядят не страшно, их легко недооценить. Некоторые сгорали за неделю. Другие умирали в течение месяца.

Теперь «всего лишь» каждый десятый заболевший отправляется в лучший мир. Но ко многим вирус… или бактерия?.. даже не привязывается. Закономерность никому не известна. Не было больше лабораторий, где возбудителя можно выделить. Только на иммунитет и надежда. И он побеждал, но медленно, в масштабах популяции, выбраковывая всех, кто был слаб. Поэтому о нем в русских землях стали забывать. Хватало других проблем.

Еще один факт в его копилку знаний. У Младшего уже была запись в дневнике о том, что в Западной Европе сразу после Войны свирепствовала эпидемия болезни, которую называли просто «простуда». Но это была не просто инфлюэнца. Поговаривали, что она была биологическим оружием. Именно от холода и от нее, а не от бомб и радиации, там погибло большинство людей. Она зацепила краем и Европейскую часть России. Но из-за расстояний и низкой плотности населения не нанесла такого урона – к тому же массовая смертность от других причин в 2019 году помешала распространению вируса.

Ходили легенды, что болезнь полностью не исчезла, а только затаилась, и что ей можно заразиться от диких животных или даже насекомых. А вот на сильном холоде вирус не жил. Или не передавался.

Теперь Младший понял, почему все так напрягались на корабле, когда кто-то начинал надрывно кашлять.

Саша мысленно посочувствовал старому боцману. Говорили, что новую семью он завёл, но, видимо, что-то в нем сломалось, и после этого он жил только морем.

Да, иногда люди умирают внезапно и безвременно. Взять хотя бы того ухмана, которого раздавало. Да Младший и сам уже несколько раз легко травмировался, получал ушибы, а однажды чудом не пробил себе голову, поскользнувшись на рыбьих кишках и упав на засолочную ванну.

Боцман показался Младшему хорошим человеком. Борис, конечно, мог наорать и наказать. Но он не только отчитывал, но и наставлял молодых, разъяснял важные вещи. И не обязательно из корабельной науки. Пытался научить «салагу», как найти дорогу в этом мире. Конечно, это была «его» дорога.

А вот истории Скаро были куда красочнее. С мистикой, приключениями, интригой.

Молдавский румын не мог без ошибки написать простое предложение, но говорил цветасто, как Цицерон. А уж про его предков – великих путешественников, которые обошли всю Европу, знал весь экипаж. Молдавский сталкер, по его словам, лишь продолжает фамильную традицию.

Как-то Скаро проговорился, что его настоящая, или «первая» фамилия – Бэсеску.

Тогда понятно, откуда прозвище. В это слове ясно слышался «бес».

Но тот предпочитал, чтобы его называли Скараоско. По его словам, Скараоский – командир молдавской нечистой силы, Дьявол.

Понятно, что он такой же Скараоский, как Саша в Питере был «Подгорным».

Реальная фамилия, да и имя, как и у многих, почти заместились прозвищем. И Скаро не любил, когда его называли настоящей. Наверное, от суеверия. Чтобы порчу не наложили.

Далеко же он забрался от своей Молдавии. А может, вообще там не был? Или родился по дороге, в фургоне или кузове грузовика? Спрашивать бесполезно.

Один раз Скаро рассказал и про Легион. Было неясно, как он к нему относится, хотя казалось, что знает чуть больше, чем остальные. Описал казнь «кровавый орёл», которая проводилась так, как делали это настоящие древние скандинавы. Очень кроваво.

В тот день Младший, как всегда, провалился в сон мгновенно. Снилось ему, как человеку вырезают сердце, а он остается живым. И было во сне совсем не страшно, даже когда ракурс сменился, и Саша увидел, что это ему вскрывают грудину, раздвигая ребра, ему самому.

Приснится же.

*****

Младший проснулся за десять минут до смены. Остальных уже не было.

Чуть не проспал! Вспомнил голос Скаро: «Саня, шевелись, мы пошли!». Ведь только на секунду глаза закрыл…

Подскочил, быстро оделся и выбежал в коридор.

Возле трапа, ведущего в трюм, собралась порядочная толпа. Александр высматривал знакомые лица, когда люди заволновались и отступили от люка, освобождая кому-то проход.

Двое дюжих матросов из боцманской команды волокли грязного мужика в порванном комбинезоне. Невысокого, тощего, желтолицего. Форма на нем была с корабля, но лицо показалось незнакомым. Сзади шёл боцман, за ним сам капитан с пистолетом в руке и ещё несколько человек из корабельного начальства, тоже вооружённые.

– Ты здесь, Саня? – через толпу к нему протиснулся Скаро. – Поймали ворюгу. Долбанный тылхар. Нехорошо красть.

Слово это, явно ругательное, видимо, было на его родном языке.

Хромой помощник кока по имени Фролло последние недели жаловался, что пропадают продукты. «Тролли воруют», – пожимал плечами толстый норвежец.

Все, естественно, думали, что толстяк сжирает еду сам. И сухари, и яйца, и сало. Но ни разу не смогли подловить. К тому же исчезали и такие продукты, которые вряд ли заинтересовали бы обжору-повара. Кислющая капуста, довоенные пищевые концентраты, типа бульонных кубиков, которые можно только понемножку в пищу добавлять.

Сегодня утром, придя раньше всех на камбуз, Фролло увидел, что наконец-то сработала его ловушка. Он уже неделю каждый вечер, уходя, рассыпал под дверью кладовой муку. По этим белым следам и удалось выйти на логово «тролля». Тот прятался в большом ящике из-под оборудования. Там у него имелся засаленный тюфячок, куча каких-то тряпок, жалкая горстка сухарей, жестянка с отходами жизнедеятельности (похоже, освобождал он её за борт по ночам).

Питался нелегал, судя по всему, рыбой. Если бы он только ей и ограничился, его бы могли так и не найти. Но бедолаге захотелось немного разнообразить свой стол. В этом вопросе Саша был с ним солидарен – невозможно долго сидеть на одной рыбе.

Взяли его не так легко. Застигнутый врасплох, нелегал вначале пытался убежать, размахивая во все стороны самодельным ножом. Но, видя, что окружен и загнан в угол трюма, перехватил оружие поудобнее, ощерился и скороговоркой выкрикнул что-то длинное и неразборчивое. Это явно была угроза. «Пассажир» просил уважаемых господ отойти на расстояние. Или обещал всех зарезать. В его криках боцман разобрал несколько русских слов: «сявки», «отлезь», «урою»… и тому подобное.

Норги серьезно отнеслись к этой угрозе. Может, сказался и внешний вид незнакомца – чумазого, шустрого и дико злого, в рваном ворованном комбезе, вооруженного полоской стали, которой он размахивал, собираясь драться насмерть. Прибежали капитан со старпомом и удалось объяснить чужаку, что его просто застрелят, если он не бросит своё оружие.

Тот оценил перевес сил и аккуратно положил нож. И тут же на него навалились, выкрутили руки. Чтобы уж точно без сюрпризов и фокусов.

Пленного надо было допросить, а для этого трюм не подходил. Его повели в каюту помощника капитана, оставив всех зевак за дверью. Никто не расходился, пока не вышел Кнут и не рявкнул на любопытных, отправив их на работу. Все нехотя потащились к трапу. Потом выглянул боцман и, найдя глазами Скаро и Младшего, жестом велел им подойти.

– Переводить надо с русского, а я больше не могу оставаться, срочное дело есть. Задержитесь немного, потом наверстаете.

Сначала чужаку дали умыться. Оказалось, что у него восточные черты лица. Не совсем монголоидные, но близко к этому. На верхней губе щетка черных усов. Глаза темные, раскосые. Похоже, прячась в ящике, он всё же иногда брился своим ножом, длинной щетины не было; а ведь, судя по тому, что продукты начали пропадать давно, он на корабле уже не одну неделю.

Потом пленника привязали к стулу, а рядом пристроился здоровый датчанин, взявший на себя обязанности выбивателя правды. Хотя капитан пока не давал команды дубасить задержанного.

Тот не закрывался, а охотно шел на контакт. Был немногословен, говорил по существу.

– Зовут тебя как? – задал первый вопрос молдаванин.

– По-разному. Можешь называть … – и он произнес незнакомое слово, а его косящие глаза глядели с вызовом.

Скаро внимательно посмотрел на него, помрачнев:

– На твоем языке это значит что-то похабное? Еще одна шутейка и кабздец. Вот этот мистер, – он кивнул на датчанина, – вправит тебе мозги. Как ты попал на судно?

– Забрался ночью по якорной цепи. Сначала спрятался в место, где цепь лежал, потом перебрался в трюм.

Все притихли. Оказалось, это был серьезный косяк. Потому что цепной ящик надо внимательно проверять, особенно покидая такие места, как Питер. Это не какая-то коробочка, а целое помещение.

Капитан, малиновый от злости, произнес на инглише:

– С Родионофф придётся разобраться.

Саша, кстати, потом слышал, что разобрался капитан с Борисом Николаевичем довольно сурово – рублем, то есть талером. Хотя, наверное, боцман согласился бы получить пять нарядов на гальюн. Но вместо этого получил минус десять процентов месячной оплаты.

«Лучше бы выпороли», – ворчал позже Николаич про приговор капитана.

«Зачем мне ваши задницы? – говорил как-то Ярл на общем собрании, по-английски, чтобы все присутствующие понимали. – Никто не будет вас бить. Порку люди забывают, а потерю своих кровных никогда. И запомните, нет ничего важнее безопасности. А опасность не только от моря, она еще и от людей. Если корабль захватят, мы потеряем и груз, и жизни. Помните об этом и обращайте внимание на любую мелочь».

А допрос продолжался.

– Господин капитан, судя по виду, он был траллсом, – произнес Штеф. – Вон какие шрамы от цепи. Причем буйным, покорного не стали бы заковывать.

Траллсами в Скандинавии иногда называли рабов.

– Но до этого он был воином.

Действительно, худой, но жилистый, незнакомец не выглядел измождённым. В дерзком взгляде чувствовалась энергия и сила. И без того неширокие глаза чуть косили, что добавляло простецкому лицу выражение хитрости.

– Я не траллс, – заговорил чужак. – Не называй меня так, бородатый. В городе «питеров» меня звали Шаман.

– Тогда откуда ты, дружище Шаман?

– С востока. Северо-востока.

Северо-восток… это могло быть что угодно: и Кольский полуостров, и Архангельск… Да даже Якутия и Чукотка. Хотя последнее – уже из области фантастики. Никто не знал, в каком состоянии Северный морской путь даже летом – сплошной панцирь льдов там, или просто плавучие льдины – никто этим маршрутом не пользовался.

– Точнее.

– Из Таймырской Народной.

В этот момент по корабельному начальству прокатился вздох удивления.

Да ведь он «полярник»! Таймыр – это очень далеко.

– Ого. Народной Республики?

– Ась? Нету публики, уважаемый. Только люди.

– Всё ясно с тобой. Погоди… А ты не из Сидячих?

– Нет, зуб даю. Враги они нам. Мы не воры. Хотя тоже за Правильный Движ.

В общем, пленный заявлял, что не блатной, а рыбак. Приплыл, дескать, помогать бригадиру Кирпичу, потому что дошли слухи, что тот за «правильный ход».

А в Питер попал, когда во время одного из рейдов был захвачен наемниками города.

Чем-то сильно насолил одному из магнатов или его шестеркам, раз его держали пристегнутым, как злую собаку. На Васильевском Острове рабов было немного, но использовали их на самых грязных работах. Странно только, почему не убили.

К «эскимосам» или «полярникам» отношение на море было еще более настороженное, как к местным викингам. Нет, их не считали упырями и одержимыми, как убыров с Урала (здесь, на Балтике слышали легенды о подобном), но все сходились на том, что эти монголоидные пираты северных морей – жестокие звери.

Сюда они добирались редко. Набеги северных людей случались обычно летом, хотя никто не знал, где именно они живут. Иногда Европу приплывали грабить с запада, возможно, выходцы с Гренландии, которых по внешности можно спутать с жителями побережья Северного Ледовитого. Сказок про «полярников» было много. Мол, им не страшен холод, они едят сырое мясо, видят в темноте, чуют людей за километр и не брезгуют каннибализмом, а в плен к ним вообще лучше не попадать.

И тут этот заявляет, что пришёл пешком до Питера из Беломорска, что на Белом море. Скаро сказал, что это логично: ведь через шлюзы Беломорканала движения на юг по бывшему каналу не было.

Хотя у них мог быть и свой флот на Онежском озере. Младший вспомнил флотилию под парусами и на веслах, которая помогала атаману Кирпичу брать «поганый Остров», где нечистые «питеры» живут, которые Понятий не знают. Выходит, если бы ещё немного бывший раб потерпел – мог бы дождаться прихода своих. Хотя кто их знает – это могли быть разные кланы.

– И кто ты такой? Не по масти, по народу.

– Русский. Родился на Ямал, жил на Таймыр.

– Русский? Ты больше на японца похож, – хрюкнул бородач.

– На себя посмотри, борода лопатой. Я не японец. Папа ненец. Мама якут. Но я русский. И ты русский, раз им говоришь.

Скараоско хотел отвесить ему леща за дерзость, но сдержался.

– Тебя силой держали, русский?

– Нет такой силы. Просто устал. А отдохнул – сразу ушел с завод.

Он свинтил за несколько дней до падения власти магнатов и просто залез на корабль в порту.

Когда до мужика дошло, что бригадир Кирпич взял Питер и там теперь тоже будут жить по «людским понятиям», он обрадовался. Но всё равно сказал, что возвращаться туда не хочет. Люди Кирпича, мол, другой масти и мурка у них другая, с его бригадой «порамсили из-за заположняков».

Впрочем, оборвыши – а это был один из них – не любят, когда их «мужиками» называют.

– Складно он звонит, – Скаро тоже знал блатное наречие. – Республика… Придумают же. Римляне, блин. Хотя сейчас республик как грязи, больше только князей…

Его разглагольствования прервал раздраженный взгляд капитана.

Допрос продолжился. Скаро переводил важное для Ярла и других боссов, но мелочи опускал.

«А ведь живут люди и так далеко на севере. Но, должно быть, лёд гонит всех на юг и заставляет искать новые морские маршруты», – подумал Младший. Вспомнил про экспедицию кузбассовцев в Норильск. Чудовищно трудную, предпринятую из-за того, что дед неправильно разобрал какой-то далекий радиосигнал. И ведь не подумали тогда получше обследовать холодное побережье и острова. Иначе нашли бы эту «Республику».

Пустое… Теперь это далекое прошлое.

Младший вспомнил проводника дядю Пашу, который сибирский отряд «Йети» подвёл под монастырь. Сам Александр оттуда ушёл чудом. Нет, надо фильтровать всё, что говорят пленные. Всегда.

Было задано еще несколько вопросов, пока они не узнали всё, что нужно. Александр так и не понял, зачем его позвали, если румын прекрасно справился без него.

– Врёт, пёс, – пробормотал штурман Свенсон, подытоживая. Младший раньше почти не видел этого худосочного типа, потому что он в основном сидел в своей рубке. Знал только имя.

– Да, лжёт, – согласился с подозрениями старпом Клауссен. – Не нравится мне этот тип. За борт, а голову оставим. Займет меньше места, а в порту награду заплатят, как за целого.

Не понятно было, всерьёз ли произносит старпом эти страсти-мордасти, обычно он был не склонен шутить.

– Жестокий вы человек, Клауссен, – наконец, заговорил и капитан. – Я обычно азиатам не доверяю. Они коварные. Но этот выглядит честным.

Ярл еще какое-то время молчал, все терпеливо ждали, а потом изрек вердикт:

– Я подумаю.

Хороший знак. Если бы решение было дурным для безбилетного пассажира – капитан озвучил бы его немедленно.

Младший гадал, ждет ли того расправа. Он хотел спросить что-то у Скаро, но бригадир отмахнулся.

– Саня, вали уже на смену, чаны надо чистить. Вон, Кнут на тебя косится. Я еще чуть задержусь.

Кнут действительно смотрел недовольно. Обычно он так же смотрел на них с галереи, прокинутой над рыбным залом – как надсмотрщик над рабами.

Продвигаясь по коридору, Младший радовался: и интересное мероприятие посетил, и от работы на пару десятков минут отмахался. А теперь его ждала рыба и постылый «конвейер».

Бригадир пришёл в рыбный цех еще позже, поэтому Александру с Юхо и Васяном пришлось отдуваться за четверых – ведь рыба «шла». Передохнуть смогли только во время короткого перекура через три часа.

Пленнику сохранили жизнь, но теперь он должен был находиться под надзором до конца плаванья. Сначала ямальского ненца держали запертым в пустующей баталерке и выпускали ненадолго погулять только под присмотром.

Но не прошло и недели, как Скаро с Шаманом скорешились. Румын добился, чтобы с траллса сняли цепь, а потом и перевели к экипажу. Место нашлось в их кубрике, хоть и пришлось немного потесниться.

Наверно, Ярлу пришлось по душе, что оборвыш не стал прикидываться и выложил всё честно. Капитан разбирался в людях, приходилось ему сталкиваться и с такими, как Шаман, он понимал менталитет и даже вроде разбирал их татуировки.

Младший подумал, что от обычных разбойников трудно ожидать хитрой засылки агента на корабль в порту. И, учитывая обстановку последних дней Васильевского Острова, всем тогда было не до какого-то рыболовного корабля.

В этих местах очень редко случались встречи с «полярниками». Здесь бывали только местные «викинги», в каждом заливе разные. Пираты Балтийского моря.

Вскрылась еще одна причина амнистировать Шамана. Оказывается, тот владел кузнечным делом, что было полезным и редким талантом. Будет работать в слесарной мастерской. Был ненец неразговорчив, но видно, что не робкого десятка. Просто не обвыкся пока и языки не знал. Даже русский его был не сильно понятный.

– Не разговоришь «зайца» нашего? Они же вам, финнам, дальние родственники, – подначивал Юхо Скараоско после смены. – Тоже северяне.

– Такие же родственники, как вам китайцы, – покрутил головой Финн, забрался на свою койку и тут же сипло захрапел.

Сам таймырец отлучился ненадолго из кубрика, вот они и перемывали ему кости.

– Как его звать будем, немца этого? Ах да, ненца. Раз уж его нам отдали. Пусть так и будет Шаманом?

– Он сказал, что это имя для чужих, а по правде он не шаман.

– Будет им. Капитан сказал приглядывать. Если что, в порту выпустим. Но Легиону не сдадим. Я с ним покалякал. Он чёткий и нам не враг. Я о другом думаю… – на лице Скаро появилось встревоженное выражение. – Помнишь, Саня, ты говорил, про какую-то Орду? Так вот, не она ли послала этих… оборвышей на Питер? Ты говорил, у них была куча армейского оружия.

– Да у всех оно есть. Ржавого хлама вокруг тонны, иногда он даже стреляет. Но среди них половина была с луками и копьями, лодки парусные. Ордынцы бы себе такого не позволили. Есть еще склады длительного хранения, там даже дикарь может миномет найти.

– Ну-ну. Скажи еще, в магазине купили.

– Штеф, я уверен: Питер взяли не ордынцы. Я бы не спутал. Другая тактика и вооружение. Гораздо примитивнее. Хотя мне уже плевать.

– Ну, тебе видней. Многое делается чужими руками. Я хорошо знаю русских, Саня. Когда о вас речь, любые чудеса возможны. Хоть телепортация. А твоя Орда, судя по рассказам – это сама русскость в чистом виде, хоть там и каждой твари по паре. Значит, они способны из жерла вулкана вылезти, из навоза и палок ракету смастерить и полететь.

– Не надо сводить весь мир к... Подожди, а ты не русофоб случайно?

– Чего-чего? Разве что чуть-чуть... Да нет, я русых не боюсь. И к вашему брату нейтрально отношусь. У меня даже друзья русские были. Просто если большой шухер происходит… вы обычно рядом оказываетесь. Хоть на Плутоне, который как мне говорил один чувак, похож на Россию размером, температурой и благоустроенностью. Поэтому проще сразу считать, что замешаны.

– Проехали, – решил закрыть тему Младший. – До их столицы Калачевки тысячи километров по суше… Остров взяли не ордынцы. Я не верю, что он с ними связан. Он кто угодно, но не шпион.

– Ну, если так считаешь. Тогда я точно могу за него поручиться. Он хороший кузнец.

Так и продолжали звать гостя Шаманом, а он не возражал.

Младший потом узнал, то северянин какую-то хитрую клятву дал, которой норги поверили. Про свой народ он говорил, что не разругался с ними и не был изгнан, а просто боги ему сказали «искать Путь». Это он и делает. Что за Путь – никто не мог взять в толк.

Зато норги не пожалели, что не отправили его к рыбам. Кроме работ с металлом, косяки рыб он вычислял почище эхолота по одному только движению и цвету воды. Одним словом – Шаман.

Говорил, что поможет и в охоте на «морских зверей», но здесь их было мало. Говорил, что у себя на полуострове гарпунил даже касаток и нарвалов. Впрочем, в его краях всех китов и дельфинов считали рыбами, а не млекопитающими, и не заморачивались систематикой.

А Скаро за ним все равно продолжал «приглядывать».

– Доверяй, но проверяй… Так, что ли, по-русски будет, Саня? То, что молдаванин не доверял бы даже своей матери, Младший давно уже понял.

Глава 3. Шторм

Самой трудоёмкой оказалась работа не по засолке рыбы, а по её сортировке и переносу.

Но случались и наряды в помощь механику, которому собственной службы из трех человек не хватало. Помощь неквалифицированная, типа «принеси-подай-уйди на хрен-не мешай». Корабль был старым и сошел со стапелей задолго до начала Войны. С виду он ещё крепок, но энтропия брала верх, и всё понемногу разваливалось на ходу.

Поэтому постоянно требовался ремонт, который выполнялся практически на коленке. Некоторые детали снимали со старых кораблей или находили в брошенных портах.

Поговаривали, что зайдут на зиму в шведский порт на капитальный ремонт. Хоть это и очень дорого.

Узнав, что Данилов немного разбирается в компах, штурман пригласил его посмотреть программу в навигационном оборудовании. Младшему пришлось признать, что он полный валенок в таких вещах. Но может посмотреть обычный компьютер.

Разговаривали на английском. Саша уже довольно сносно прокачал свои языковые навыки и неплохо понимал речь, если собеседник не частил и не проглатывал слова. Вот что значит практика!

– Жаль, жаль. Нам соглашались починить его в Гамбурге, но заломили такую цену, что этот корабль столько не стоит. А больше нигде не берутся. Ладно, посмотри мой комп. У нас есть двое парней, которые соображают, но у них не вышло. Правда, они не русские. Вдруг у тебя получится?

Младший сделал себе пометку. Гамбург. Что там говорил Денисов? Высокие технологии и компьютеры? Микрочипы? Надо думать. Может, это и есть тот ключ.

Александр долго копался в недрах системного блока под пристальным взглядом развалившегося в кресле с трубкой Свенсона.

Как он и подозревал, дело было не в софте, а в харде. Не грузился винчестер, хотя проблема не обязательно в нем. На «Короле Харальде» имелись и схемы в распечатках, и разные мануалы, и кое-какие детали. Но Саша больше следовал наитию, чем логике. Он перебрал компьютер полностью, почистил от пыли, поставил новый блок питания, подходящий по размеру, пошаманил над материнской платой для вида, подключил все шлейфы и, скрестив пальцы, закрыл корпус.

– Ну, – сказал он, завинчивая крышку. – Я сделал все, что мог. Научный метод.

И нажал кнопку.

Экран монитора засветился. Через секунду пошла загрузка BIOS, затем нашелся жесткий диск, а еще через двадцать секунд начала грузиться седьмая «Винда».

– Я знал, – в голосе шведа было уважение.

Штурман Свенсон был похож на школьного учителя, какими их представлял себе Саша – невысокий, худощавый, лысеющий, в очках с облезшей оправой. Почему-то вспомнился фильм, где такой учитель оказался серийным маньяком. Швед сразу признался, что его дед воевал в великую Войну. То есть служил в армии хоть и не НАТОвской, но союзной блоку Швеции, которая в НАТО собиралась вступить, но не успела.

Капитаном корабля был то ли на эсминце, то ли на патрульном катере. В рейды не ходил, охранял побережье. Никого не потопил, не застрелил. А когда всё накрылось, Свенсону-старшему удалось как-то выжить в бурях послевоенных лет.

Вроде бы Саша должен ненавидеть его внука… Но он никому ничего не должен.

Штурман ещё попросил помочь навести порядок в рубке. Передвинуть шкафы и столы, вытереть пыль, помыть пол.

А пока Саша все этот делал, он прокладывал курс по старинке, используя карандаш и угольник. Ну, и трепался. Хотя раньше, когда Саше приходилось его видеть, тот был всегда молчалив.

– Айсберги, айсберги, – ворчал штурман, рассматривая в бинокль горизонт. – Это ещё маленькие детки. Вот ближе к северу – там их родители. Полярная шапка сильно выросла за годы Зимы. Клянусь Мальстремом… В прошлом году у Фарерских островов… если бы я не знал, что мы на севере, то подумал бы: рядом ледяная стена Антарктиды. Знаешь такую штуку? Она огораживает наш плоский мир.

Младший не смог сдержать смешка.

– Простите. Но за каким дьяволом там стена? Чтоб пингвины не разбежались? Или она сдерживает рептилоидов-нацистов? – реплика вырвалась у Младшего раньше, чем он успел подумать.

– Рептилоидов на Земле нет, лишь их гибриды. Hybrid… Hebrew. А нацисты… в общем, не всё в мире так просто… – непонятно было, с какой эмоцией штурман это произнес.

– В школе мне говорили, что Земля – круглая и вращается вокруг Солнца. А Антарктида – обычный материк, только ледяной.

– Не умничай. И не ври, что в школе учился. Ты сам это глазами видел? А что, если Земля – не шар, а гончарный круг богов? С центром в северном полюсе и ледяной стеной на месте южного. А звезды – это искры вечного льда на ее куполе?

– Но вы же занимаетесь навигацией. Разве это не подразумевает, что надо пользоваться наукой астрономией?

– Нет, если она ложна. Но по правде… плоская Земля совсем не противоречит картам. Проведи опрос команды. И увидишь, что вы, верующие в шарик, в меньшинстве. Почти все давно отбросили эту сказку.

Саша задумался. А многие ли из тех, с кем он общался, знали, что земля шарообразная? Просто он не спрашивал. Ему в голову не приходило поговорить на эту тему. Но это незнание совсем не мешает жить. Скорее, люди об этом даже не задумывались!

– Ты сам видел свой космос? – продолжал штурман. – Фотографии… фальшивка. А астронавты были подкуплены коммуно-сионистами. Подбрось камень вертикально. Где он упадет? Примерно там, где стоишь. Может, на твою глупую наивную голову. Но если бы Земля была шариком и вертелась как ненормальная – камень упал бы за много метров в стороне, противоположной направлению вращения. Чистая физика! А вертолет? Его должно сносить на километры за минуту. А они могли неподвижно висеть часами, я сам на видео видел. Шах и мат, верующие в дурацкий шарик.

На это Младший уже ничего не мог ответить. Гуманитарный склад ума, цифры и формулы – не его стихия. Только порадовался привычке включать диктофон. Можно будет переписать в путевые заметки, сохранить для истории.

– А черепаха и эти… слоны, они тоже где-то там, как вы считаете?

На мгновение показалось, что штурман почует издёвку… но тот лишь рассмеялся.

– За кого ты меня считаешь, щенок? Нет никаких черепах. Есть мировое древо Иггдрасиль, корни которого уходят в подземный мир. Оно куда более реально, чем твоя «гравитация». Избранные видят. Значит, ты – не из их числа. Но есть сотни свидетелей.

На это Данилов тем более не знал, что возразить. Его молчание штурман принял за признание поражения.

– Мир – сложная штука. Но ты умный парень. То, что ты русский… не беда. Не бывает людей без недостатков, – миролюбиво произнес Свенсон. – В Польше и Прибалтике есть те, кто на вас дуется. Мы не такие. В Трондхейме принимают в Легион любых белых, кроме полярных медведей. А в Треллеборге принимают вообще всех, кроме… пары категорий.

– А если у меня монголоиды были в роду? – непонятно для чего спросил Саша.

– Тоже не страшно. Чингисхан классный чувак.. И черные, хамиты… тоже не беда. Главное, чтоб не было… – штурман закашлялся и выпил воды. – Ну, ты понял.

Он заговорщически усмехнулся.

– Я ничего не имею против русских. Совсем. Вы – крутые парни и всегда ими были. Какие еще старые обиды? Ваш президент был мужик. Куда там европейским обабившимся неженкам… Да, иногда вас заносило... Но войну развязали масоны. Как и прошлую мировую, и позапрошлую. Только в этот раз перестарались. Мы с вами братья индоевропейцы, потомки ариев-пахарей, которые покорили половину Евразии на своих колесницах. Мы должны быть вместе. Против них. Они ведь не совсем сдохли, а затаились. Эти. В чешуе. С вертикальным зрачком.

И снова улыбнулся конспирологической улыбкой, показав пальцами, как выглядит глаз рептилии.

– В общем, Северный Легион – надежда этих земель. Только он защитит нас от плутократов, сарацинов и холоднокровных. Если меня уволят, пойду к ним. И ты подумай, Алекс. Русских там полно. Лучше умереть за Одина, чем жить рабом ящериц и попасть в Нифльхейм. В Вальхалле отличный сервис. Как в пятизвездочном борделе.

– Слышал. Гурии там. Вечно юные… – рассеянно ответил Александр.

– Вечнодевственные, – поправил его штурман.

Данилова всегда смешили эти представления о рае. Такой разгул через неделю надоест до тошноты. Даже книжку не почитать.

Хотя. Неделю он был бы не прочь.

– А если Земля плоский диск, то как летали межконтинентальные ракеты? – не удержался Младший. – Они же и через полюса летали. А по-вашему южного полюса нет...

И еще не договорив, он понял, что и на это Свенсон найдет ответ.

– Летали по темной стороне диска. Ледяная стена не очень высокая. И в ней наверняка есть окошки, чтоб была циркуляция воздушных масс. А если бы Земля была сферой и кружилась вокруг Солнца, ракеты бы сбивались с курса. У древних не хватило бы ума на такие расчеты. Особенно у китайцев.

Младший не знал, что ответить. Штурман не любил еще и китайцев.

– Подумай хорошо, – не унимался швед. – Разве твоя теория не более безумна? Я слышал, ты считаешь, что человечество через тысячу лет замерзнет. Если так, то это и есть Рагнарёк. Но сильные души, рыцари крови и почвы смогут его предотвратить. Твой ум и твоя стойкость… нужны Северу и древним богам.

Данилов понял, на что он намекает. И, скорее всего, нынешний разговор не случаен. Этот тип не просто симпатизирует Легиону, а имеет там подвязки.

Но всё это для него звучало, как плохое фэнтези. И эта фракция ему определенно не нравилась.

– Если я лишусь работы, то подумаю об этом, – дипломатично ответил Младший. Хотя на самом деле, в гробу он видал такие предложения.

«Умереть или убивать за Одина? Лучше уж за Макаронного Монстра, у него хоть тефтельки есть. Так же глупо, как и за Уполномоченного». Если когда-то снова придется воевать, то уж точно не за деньги и не за псевдоисторический бред.

Если Свенсон их вербовщик, то действует он грубо. А если агент, разведчик Легиона, то он просто глупец. Либо слишком недооценивает Младшего и считает его наивным дурачком.

Младший не собирался никому рассказывать об этом разговоре. Кто знает, сколько еще «легионеров» в команде?

Закончив дела, он пошел к выходу.

– Алекс, подожди.

– Что еще?

– Запомни, мальчик мой. Нордический Легион – не фашисты. Даже если некоторые из них набивали себе индоевропейский знак на кожу, чтоб от пуль защищали. Нет. Они хотят восстановить старую добрую традиционную Европу, какой она была в золотые годы. Без либералов, коммуняк, «радужных» и прочей плесени! Цветные люди пусть будут. Нам неважно, какого цвета человек, если ведет себя как нормальный белый. А знаешь, кто во всем виноват? Иллюминаты. Они развязывали войны. Они придумали климат. И всякие бактерии и вирусы тоже создали они. Не удивлюсь, если они и динозавров хотели клонировать, чтоб те нормальных людей сожрали.

Младший был поражен этой кашей. Когда он слышал что-то, продвигаемое с таким жаром, то начинал волноваться – «вдруг я чего-то не знаю?».

Ни в каких иллюминатов Саша не верил, они у него ассоциировались с окошками на корабле. А о прошлом хоть и не так много знал, но из книг и фильмов ему было известно и про рабство, и про крепостное право, и про детский труд на фабриках. Кроме короткого периода в конце ХХ – начале XXIвеков никогда на Земле люди хорошо не жили. И уже накануне Войны всё начало сыпаться.

– Я ничего не имею против Легиона, – произнес Данилов, лишь бы от него отстали. – Просто не хочу воинской дисциплины и промывания мозгов.

– Окей, – вздохнул Свенсон, с явным разочарованием. – Я слышал, ты собираешь фольклор. Подкину тебе для вдохновения.

Он полез в ящик стола, где долго рылся, а потом извлек на свет книгу.

– Поэзия скальдов. В оригинале и в переводе на английский. Нашел на Исландии. Редкая книжка, – и он протянул её Младшему. Переплёт был обтрёпан и как будто обожжен, а страницы потерты.

– Спасибо.

– И один совет. Если уж решил идти дорогой свободного скальда, не вставай на пути конунгов. Иначе они покажут тебе, как Снорри Стурлусону, автору «Младшей Эдды», что топор сильнее самого меткого слова. А если решил искать клады… ищи золото, но не ищи кольцо Нибелунгов, дающее власть. Потому что там, где власть, там кровь, мальчик.

Глаза Свенсона были слегка неадекватными, будто он накурился, и не табаку. Трубка лежала рядом на подносе.

Хмыкнув, Младший пожелал доброго вечера, вышел и закрыл за собой дверь.

Александр даже не удивился, когда вечером в кубрике обнаружил листовку Легиона между страницами подаренной книги. На нескольких языках, включая русский.

«Вставай под наши знамена. За кровь и почву!».

Ниже было написано, что «Все люди рождены равным перед богами…».

Да, раса или национальность для них вроде бы ничего не значила. Но он хорошо понимал – одно дело декларации и совсем другое – практика.

Иначе откуда бы ходил анекдот, пересказанный Василием? Что если на необитаемом острове окажутся два бойца Северного Легиона и одна знойная негритянка, то легионеры будут «жарить» друг друга ради сохранения чистоты расы.

Конечно, тут есть доля шутки, но и доля правды наверняка. Может, для них и русские недостаточно белы, хоть и служат с ними.

Однако поэзию скальдов почитать можно. Чтобы во время разгрузки рыбы, когда видишь только блеск чешуи, представлять сомкнутые щиты викингов и весла драккаров.

*****

Когда они протягивали сеть (которую еще называли тралом) через толщу воды вдоль дна, а потом поднимали лебедками, там кроме привычных промысловых рыб иногда оказывался мусор, давно лежавший на глубине. Был он и довоенный, и смытый с суши во время ядерного катаклизма.

Говорили, что в позапрошлом рейсе подняли то ли авиабомбу, то ли неразорвавшуюся торпеду. Повезло, что она не сработала.

И мины до сих пор представляли опасность для судоходства. Были отмечены районы, куда лучше не соваться.

Когда «урожай» был так себе – жить команде было проще. Но когда фартило, и им удавалось не метать свой невод вслепую, а накрыть плотный косяк в движении, то вроде бы надо радоваться, но Младший огорчался. Потому что знал, что придется пахать вдвое больше. Соли на корабле было завались.

В один из таких дней они, как обычно, доставляли рыбу с палубы вниз, иногда пытаясь скоротать время тяжелой работы разговором.

– На юге рыбы больше, – рассказывал Скаро, гартая селёдку к желобу, по которому она скользила вниз, в цех. – Но главное другое. Знаешь, что?

Младший не знал.

– Бабы не закутываются в пять слоев, как капуста. Если там не исповедуют самую мирную религию, конечно. Туда не хочу. Я хочу в католическую страну. На юге. С пляжами и пальмами. В Южную Америку…

С палубы вдруг стали доноситься возбуждённые возгласы. Им как раз надо было подниматься за новой партией улова. Младший не сразу понял, что случилось, но, проследив за рукой Скаро, различил справа по курсу движение в воде. В первую секунду Александр сдуру подумал, что это подводная лодка.

– Whale! – заорал кто-то по-английски. – Fucking Whale!!

– Hval! – подхватили несколько голосов по-норвежски.

- Кит! Кит! – закричал Эдик, мелкий шкет из другой бригады. – Зырьте! Китяра!

– Да не орите вы, – подошел Борис Николаевич. – Ну, кит, и что? За работу, пока Кнут не видит. Он вам устроит кита… Пасть порвет, как кашалотам.

Скаро прикрыл ладонью глаза от солнца и еще раз всмотрелся.

– Хорош зверь. Пусть живет. Здорово, что мы их не ловим. В одном краю, где я перегонял лошадей, китами называют котов…

– А котами китов?

– Да нет же… Тьфу, зараза! – Скаро краем глаза заметил корабельного кота Рыжика и отпихнул наглую бестию ногой.

Котам доставались объедки или мелкая рыбешка, но этот нацелился на самую хорошую рыбину в куче. Кот отлетел к фальшборту, и хоть бы что. Затаился и стал ждать. Был он здоровенный, Младший таких в жизни не видел. Норги звали его Локи.

– Гляди! Гляди! – румын указал на серую массу, двигавшуюся вдали неглубоко под водой, так что лишь небольшие участки её иногда показывались сверху.

Младший вздохнул. Жаль, нет бинокля.

Но вот кто-то сунул ему старый потертый оптический прибор. Это оказалась подзорная труба. Или старый прицел или другой окуляр, оторванный от какого-то прибора.

Младший прищурил второй глаз, чувствуя себя героем читаных в детстве книг.

Сразу показалось, что кит совсем рядом, хотя был он больше, чем в километре. Нет, он совсем не напоминал подлодку. Вода была прозрачной, и в ней угадывались очертания чего-то темного, подвижного. Младший вспомнил Моби Дика.

И вздрогнул, когда существо вдруг выбросило фонтан воды и брызг, отдельные из которых, казалось, чуть не долетели до кормы. А потом исчезла под водой, словно насмехаясь над властелинами суши.

«И это живая тварь? Чудны дела твои, господи. Да оно с небольшой сейнер…».

А вскоре он понял, почему появление гиганта вызвало такой ажиотаж.

– Повезло тебе. Их мало. Хотя на них теперь редко охотятся. Нам завалить такого гиганта не под силу, у нас нет гарпунов и гарпунеров. Да мясо и жир тупо пропали бы. В нескольких городах их перерабатывают. Есть моряки, которые гарпунят. Или стреляют из крупнокалиберных винтовок, оставшихся с Войны. Получают ворвань. Но это редкая добыча. А иногда эти «котики» сами выбрасываются на берег и дохнут... явно не от хорошей жизни. Наверно, из-за лишнего веса переживают, – усмехнулся Скараоско. – А вообще, они очень умные.

Младший подумал, что скорее, гигантов подводила во время бурь их природная навигация. Он ведь читал про них. Наверное, их мало потому, что они не умели пользоваться счетчиками и часто им в желудок попадала оставшаяся после людей дрянь – радиоактивная или высокотоксичная, а потом накапливалась в организме, приводя к бесплодию или медленной мучительной смерти.

Огромное животное – не рыба, а млекопитающее, как и человек! – исчезло, выбросив последний фонтан где-то далеко, а Младший еще какое-то время находился под впечатлением. Хотя ошиваться без дела и таращиться в морскую даль ему не позволили.

– У меня был знакомый гарпунер на китобое, – услышал Младший Василия. – Тронулся умом. Говорит: они кричат как люди, когда умирают. Не буду, мол, их больше убивать. Псих, одно слово. Он до этого воевал где-то. Нашел что сравнивать…

– Эй вы, энтомологи, – услышали они бас Николаича. – Хватит трепаться! Грузите рыбу, пока она не уснула.

– Да мы тут сами скорее «уснём».

Но боцман уже ушёл – тут была не его епархия, а к ним направлялся Кнут. И вовсе без пряников, зато с часами-секундомером.

Кстати, Младший успел заметить, что, пока они глазели на морского исполина, рыжий кошак все-таки утащил из-под носа у Скаро именно ту селёдку, на которую сначала нацелился. Хотя рядом лежала тысяча других. Теперь, наверное, жрал её где-то, спрятавшись среди такелажа, и плевать ему на всех китов. А ведь молдаванин, похоже, присмотрел её для себя.

*****

На следующий день к вечеру радист поймал сообщение, что возможен шторм. Вскоре об этом узнала и команда, хотя капитан не спешил оповещать всех, чтобы не нагнетать панику.

Где-то рядом со Стокгольмом продолжала работать старая метеостанция. Их было всего штуки три на всех известных морях, и они даже не могли между собой информацией обмениваться – слишком далеко отстояли. Но, как и полдесятка маяков (которые были не нужны в эпоху GPS, но сейчас в них снова появилась острая нужда), синоптики несли свою вахту, без платы, ничего не требуя взамен. Говорят, корабельщики снабжали их провизией. Но где они находили запчасти?

Конечно, точность была хреновой, и это было похоже на гадания на кофейной гуще. Но иногда их предсказания сбывались, за это их и подкармливали, а города и торговцы могли подкинуть полезностей. Это была большая удача, что судно оказалось в пределах досягаемости передатчика.

Причем из нечеткого сообщения следовало, что шторм будет не простой, а аномальный. Который почему-то называли идеальным. Будто радуясь его совершенству.

Вроде бы раньше циклонам давали женские имена, но сейчас это чудовище было безымянным.

В середине дня, наоборот, установился почти полный штиль. И о приближающейся непогоде можно было догадаться только по резко потемневшему небу на севере. Но пока никто не мог знать, насколько она будет сильной.

Всё случилось очень быстро. Еще недавно Младший выполнял обычный наряд на палубе, и вот поступило распоряжение: “GetReady!”.

«Готовиться»? К чему?

Он был на побегушках, помогал там и тут. Боцман сказал: «Привязать всё, что привязывается и закрыть крышками все, что закрывается». Думать не надо было, Саше показывали – что хватать и что держать, работу делали втроём, и, конечно, не он был старший. А самые тонкие манипуляции выполняли другие без него. Но все равно он помогал изо всех сил. Старшие матросы, помощники старшего механика, проверяли двери, люки и заслонки, на предмет герметичности.

Потом им объявили: работу на палубе закончить. Все спускаются вниз. Надвигается шторм. А уж насколько он идеальный, один Один знает.

Младший в последний раз бросил взгляд на море, прежде чем сбежать вниз по лесенке. То есть по трапу. Он слышал, что иногда вода отступает перед ударом, и обнажается дно, но такое бывает только при цунами и возле берега.

А это не цунами. Это буря, только на море. Он вспомнил все бури в своей жизни. Но там была суша. Центр материка. А здесь – море. Не дай бог попасть в такую на лодочке.

По пути он видел, как матросы из эксплуатационный службы перепроверяли всё, что имело отношение к механической части. В общем, суетились и совершали непонятные для него шаманские действия.

Их это не касалось, их отправили в кубрик, чтобы не создавать столпотворения. Нужны будут – в любое время ночи поднимут. А пока должны восстановить силы.

Иллюминаторы уже были закрыты штормовыми крышками.

На этом Младшему показалось, что аврал и суета улеглись. Он даже подумал, что пронесло. Но вот через полчаса началась слабая качка. Конечно, будь судно поменьше, она была бы сильнее. А такую махину попробуй, раскачай. Но все равно… получилось.

Он чувствовал, что корабль не стоит на месте, а движется. Машины работали.

– Мы успеем добраться до берега?

Младший подумал, что безопаснее было бы переждать где-нибудь в заливе. Или хотя бы под прикрытием береговой линии.

– Нет, – спокойно ответил Скаро. – Встретим в море. Мне кореш с мостика сказал, нас накроет очень скоро. А у берега просто разобьет об скалы. Будем штормовать, то есть бороться со штормом.

– А якорь бросят? – Младшему не удалось скрыть тревогу из голоса, как он ни старался. Но Скараоско и не думал над ним смеяться.

– Десять к одному, что нет. Будем маневрировать, чтобы уменьшить качку. И чтоб нас не сломало пополам. Короче, поворачиваться к ветру и волнам нужной стороной. Нельзя стоять, это всё равно, что на ринге под ударами здорового черного бугая. Расслабься. Те, кто на мостике, на этом собаку съели. Это не первый их шторм. Кстати, а у вас как готовят собачатину?

– Вместе с будкой.

Но вскоре оказалось, что этот шторм – из ряда вон. Корабль начало качать весьма ощутимо. Причем качка была асинхронной, непредсказуемой.

И хотя никого еще в кубрике не вывернуло, даже тем, кто привык к болтанке, было не по себе. Младший видел это по лицам.

Ещё через несколько минут судно испытало резкий толчок. Потом – еще один, чуть слабее. Потом опять более сильный. Затем еще один послабее.

Младший представил себе стену воды. Высокую, как цунами. Такую, словно в море упал метеорит, вроде того, что прикончил динозавров. Вот только тут этих стен было много, и они шли одна за другой, будто исполняя безумную мелодию или отбивая морзянку.

Но и «обычная» качка не прекращалась. Просто рядом с этими ударами она почти не ощущалась.

Может, в реальности стена была не настолько высокой. В иллюминатор не посмотреть, он закрыт стальной крышкой. Один удар был особенно сильным. В соседнем кубрике со стуком упали какие-то вещи. Кто-то ругнулся. Как ни старались они всё привязать, нашелся идиот, оставивший на высоте незакреплённые предметы. Хорошо, если они упали не на чью-то голову.

Но это у соседей. У них в каморке такого не произошло.

Младший понимал, что снаружи идёт настоящий бой. Стихия проверяет на прочность изготовленное руками людей. Да, на совесть сделанное. Но уж очень, очень давно!

И сразу корабль, который еще недавно смотрелся таким могучим, стал казаться ему слабым и хрупким. Вспомнились и пятна ржавчины, и места неровной сварки на корпусе, и какие-то склёпки и заплатки, наложенные в каком-то доке, будто пьяным портным, чинившим поношенный пиджак.

При каждом звуке со стороны обшивки, при каждом потрескивании Юхо заковыристо матерился. Фамилия Юхо заканчивалась на -лайнен и была труднопроизносима для славян. Младший никак не мог ее запомнить. Но матерился он по-русски, хоть и с акцентом.

– А почему раньше я от него не слышал столько русских слов? – шепотом спросил Саша у Скаро. – Тоже что-то против наших имеет?

– Нет, – усмехнулся молдаванин. – Просто произношения стесняется.

Фонетические особенности речи Юхо Младший давно заметил. Иногда в начале слов Финн заменял звонкие согласные глухими: не «знаю», а «снаю», не «город», а «кород». И растягивал первый слог, будто удваивая в нем гласную.

Дискомфорт вызывало и то, что одна из стен их кубрика (Младший уже не звал его каютой, помня, что каюты только у начальства) была частью внешней обшивки. Александр не знал, сколько там слоёв и каких материалов, но за ними – сталь корабельного «бока», в который бьют и бьют волна за волной. Хоть и не на их высоте. Он физически ощущал, как подвижна масса воды, которая находится вокруг корабля.

Глупо будет погибнуть здесь, уйдя на дно Северного моря.

Младший пытался вспомнить, где лежат спасжилеты и удивлялся, почему спасательных кругов на «Короле Харальде» раз, два и обчелся.

Но ему сказали, что можно не суетиться. Если потонет судно, никакая лодка на поверхности не удержится. Всех затянет воронка. И даже если выберешься без лодки – спасжилет только продлит мучения в ледяной воде. Вся надежда на эту старую посудину. И на Всевышнего.

Только тот, кому легко жилось на свете, ни разу ничего у Высшего не просил. Тут нет ничего постыдного даже для агностика. И Младший просил, не раз. Дать ему немного спокойной жизни. А если уж послать смерть, то легкую и быструю.

Бог… или боги не отвечали. Но всё обходилось.

В этот раз он не стал их тревожить. Уверил себя, что опасности нет.

В кубрике было темно. Но от щелчка выключателя слабый свет не зажегся. Ему объяснили, что так и должно быть. Обесточено всё лишнее. В коридоре свет есть. Хоть лампы и горят в полнакала.

Слышно было бубнеж из-за переборок. В соседних кубриках кто-то молился. Кто-то ругался. Кто-то храпел. Спиртное было запрещено, но некоторые могли и наплевать, отрубиться, сняв напряжение водкой, или разведенным спиртом.

Ещё было слышно какое-то гудение. Возможно, это ветер снаружи всё-таки проникал в вентиляционные шахты корабля. Иногда казалась, что слышны звуки отлетающих где-то заклепок или других важных частей. И плеск волн совсем рядом. Уже внутри.

Паранойя.

И в этот момент, когда ему казалось, что судно уже погружается к Нептуну, он уснул.

И проспал самые напряжённые полтора или два часа. А когда открыл глаза, интенсивность пляски волн снизилась. Судя по часам, к тому времени снаружи уже ночь.

Но вставать еще не скоро. И никто не будит, значит, аврала нет.

Но Младший был уверен, что люки по-прежнему задраены, удвоенные наряды дежурят у помпы. Где-то там следующая вахта скоро сменит уставшую. Но даже те, кто не нужен для обеспечения живучести корабля, спят в такие часы плохо.

А он перевернулся на другой бок на жесткой койке и… проспал без снов до самой вахты.

Только утром узнал, что шторм продолжался всю ночь. У суперволн случилось еще несколько «заходов», хоть и не таких сильных. А уж сколько было «обычных» – со счета сбились.

Рано утром, когда они выбрались на палубу, а навстречу им шла уставшая «штормовая» смена, Младший услышал тихий голос молдаванина:

– Капитан – верующий протестант. Двое его знакомых подобную стену воды не пережили. Он принял все меры, а дальше решил вверить нас в руки Создателя и не осквернять Его волю суетой. Поэтому нас и не подняли. Команда сделала всё, что могла, а на остальное была Его воля! Провидение нас вытащило. Значит, нам ещё не пора. Я тебя не хотел пугать, но такую хрень вижу первый раз в жизни. А тебе «везёт»… Надеюсь, нам не встретятся…

Он осёкся на середине фразы, по суеверной привычке не произносить вслух нехорошее.

*****

На корабле не было лазарета. Если заболел чем-то пустяковым – будь любезен работать. Если это похоже на заразное заболевание, но ходить можешь – переселят в изолятор и будешь какое-то время выполнять «нерыбные» наряды подальше от коллектива (с вычетом из зарплаты). Если за неделю болезнь не проходит – спишут на берег при первом заходе, даже если там совсем чужие для тебя места.

А вот если «русский кашель» с кем-то приключится и он пластом лежит… тут всё гораздо хуже. Заболел один член команды и не приняты меры – через неделю сляжет весь корабль. И превратится в плавучий филиал чумного барака.. А судно, чья команда еле держится на ногах, горит в лихорадке и выкашливает свои легкие, налетит на скалы, сядет на мель или иным образом погибнет – к гадалке не ходи. Лет тридцать назад, когда симптомы ходивших по Европе респираторных заболеваний были ещё тяжелее, с этим было даже строже.

Значит, изоляция, но уже вообще без выхода. Ведро тебе дадут и в окошечко на двери еду и воду будут подавать. Да ещё чеснока и лука побольше в рацион. И в обед стопочку спирта разведённого, подогретого и с перцем.

Но если эти меры не помогали… а человек при этом не умирал… и болезнь недели через две всё еще выглядела опасной, к бедняге заходили двое дюжих матросов в прорезиненных костюмах и респираторах, словно чумные доктора, накидывали на него брезентовый мешок и выводили на палубу. Если верующий, читали молитву (в основном они были лютеране, а у них ритуалы простые). Если неверующий – еще легче, просто прощались. «Не поминай лихом», мол, все там будем.

В поселениях такого человека высаживать запрещалось по какому-то старому правилу. Сажали в лодку и выпускали его на голый песок или на скалу, и адьос.

Но и это еще не все. Раньше, если на судне у кого-то появлялись признаки «простуды», и оно не могло пристать к берегу, и отправить лодку не было возможности… тяжелобольных матросов и пассажиров могли просто выбросить в море. Из человеколюбия сначала пристукнув молотком.

Последние годы такого не встречалось, если верить Скаро. Но всё равно Младший – как и другие – очень боялся симптомов респираторных заболеваний.

Переохладив ноги во время смены, а может от нервов, Александр несколько дней проболел, покашливая и сморкаясь. Но переносил болезнь легко, на работу ходил, хотя и ставили его теперь подальше от всех и заставляли носить маску. И его временно перевели из кубрика в отдельную каюту, на двери которой сохранилась табличка с полустёртыми, но вполне читаемыми буквами «Амбулатория». Это и был изолятор на Короле Харальде.

Там было вполне удобно – подвесная кровать, откидной столик и такая же лавочка.

На четвертый день он пошёл на поправку.

И тут к нему, вернувшемуся в свой чулан после смены, завалилась целая делегация.

У Младшего даже глаза разбежались. Впереди стояли его товарищи по бригаде, швед Карл (да, как в фильме про ходячих мертвецов, и сам он немного напоминал зомби своей странной размашистой походкой) и здоровяк-моторист Олаф. Именно он с торжественным видом поставил на столик перед Александром металлическую банку без этикетки. Банка имела грубый шов. Ее запаяли, скорее всего, на борту.

– Вот. Хотим тебя поддержать, – сказал Скаро.

– Решили пока не бросать за борт, а дать шанс, – ехидно протянул Юхо.

– Я не болею! Просто промерз на вахте, от этого сопли. Уже прошло… – пытался отнекиваться Александр.

– Мы все равно решили угостить тебя особым фирменным блюдом, – ответил Василий. Ешь, ты такого ещё не пробовал. К тому же это здорово повышает иммунитет. Завтра будешь, как новенький.

Норвежцы забубнили одобрительно, и даже матрос-филиппинец залопотал по-своему.

– Окей, – Младший уже потянулся за своим ножом, которым удобно было открывать толстостенные банки.

– О нет! Подожди. Мы выйдем.

И так же гурьбой они вывалили в коридор. В проёме Финн хихикнул, но ему заткнула рот чья-то лапища.

Младший вооружился ножом, проткнул крышку резким нажатием и начал открывать. Он был зверски голоден, организм нуждался в материале для восстановления сил, и ему думалось, что он может съесть моржа.

Хороший знак. Значит, иммунитет работает.

С крышкой справился легко. Странное ощущение появилось, как только воткнул нож. Что за запах? Он начал наполнять каморку сразу после первого прокола.

Нос уже не был заложен, но обоняние сильно ухудшилось.

Пахнет… Сладковато-неприятно. Будто кто-то умер. Как бывает, когда идешь по тропинке, а в кустах валяется дохлая собака.

И тут Младший опять услышал за дверью пару сдавленных смешков.

Хлопнул себя по лбу. Но продолжил.

Положил на тарелку обыденно выглядящие кусочки рыбы. Селёдка и селёдка. Порезал черный хлеб. Достал луковицу и нарезал кольцами.

«Сюрстрёмминг… – догадался он, вспомнив. – Вот сукины дети».

Когда наклонился к банке, запах стал так силен, что пробился даже сквозь ослабленные нейроны обонятельной системы.

Запах уж точно стрёмный. Густой запах рыбной смерти. Зато в этой зловонной жиже мрут все бактерии.

Видимо, если бы не проблемы с носом, он одурел бы от вони. Говорят, эта штука пахнет, как выгребная яма на рыбном рынке.

Ну! Наколол на вилку, сунул в рот и зажевал. А вслух громко сказал по-английски:

– Very tasty fish. Thank you! Спасибо, вы настоящие друзья.

За дверью хохотнули.

– С крещением, – узнал он голос Юхо.

– Приятного аппетита, Саня! – это уже пробасил Скаро. – Ешь до дна, ха-ха.

Они, поди, думали, что его вырвет, но он уже съел несколько кусочков, и был жив.

А ничего… горьковатый, солоноватый вкус. Хорошо, что есть ржаной хлеб. И картошка, которую ему принесли с камбуза. Можно съесть всю банку, чтобы перестала вонять. А то не дай бог вернется обоняние.

Благо, она не большая. И ему встречались довоенные консервы и похуже. Вот только эта «свежая». Если это слово применимо к сему деликатесу.

Весёлая компания, наконец, убралась.

«Ну а если умру, значит, судьба такая. Пройти столько раз через ад и сдохнуть от тухлой… или квашеной селёдки?..».

Карантинная каюта находилась в стороне от остальных кубриков. Тут, случалось, «склеивали ласты». Но теперь стало казаться, что один из умерших поселился прямо здесь.

Вентиляция была естественная, а не принудительная. И работала она хреново. Свежим тут воздух не будет, даже если открыть дверцу, потому что недалеко разделочные цеха.

Но все равно дверь он открыл, как только эти черти ушли. А то глаза резать начинает.

Жаль, открыть иллюминатор нельзя… его здесь нет.

Жестяная банка медленно пустела, сильный и едкий запах гниющей рыбы внезапно стал ощущаться сильнее.

Похоже, носоглотку отпустило, отек спал. И скоро обонятельные нервы заработают в полную силу. Надо к тому времени сожрать всё.

Конечно, можно было и схитрить, спрятать банку в плотный мешок, в три слоя, а потом незаметно выкинуть.

Но он предпочел добить её. Аппетит требовал. И вера в полезные свойства. Ел с хлебом, соль была не нужна.

Наконец, банка показала своё дно. «Подливку» вымакивать не стал. Просто пошел в конец коридора.

До гальюна и рукомойника. Подливку вылил в дыру, банку выбросил в ящик для мусора.

Сначала казалось, что его всё-таки вырвет. Рвотные позывы были, хоть и слабые, но вскоре прошли. Тщательно на несколько раз помыл руки с мылом. И зубы почистил.

Никогда не любил квашеное. Даже капусту.

Но это –еще одна маленькая победа.

Полчаса прошло – не стошнило, значит, желудок всё переваривал.

И даже понос не напал. Вот что значит, хорошая наследственность. Может, среди далеких предков были представители народов, которым такая диета привычна.

Уже потом ему сказали, что никто не думал, что он слопает всю банку за раз и не помрет от этого.

Глава 4. Водный мир

Однажды рано утром Младший мыл палубу, выполняя наряд. Ещё не совсем рассвело. И вдруг «Харальда» осветил мощный прожектор. Раздался протяжный гудок чужого судна.

Похоже, все, кроме Саши, были в курсе.

– Патрульный катер, – объяснил встрепенувшемуся Данилову долговязый матрос-норвежец. – Большой.

– Принесли черти, – послышался голос Бориса Николаевича. – «Копейщики».

Заметив вопрос во взгляде новичка, боцман снизошел до объяснения.

– Их называют «Копье Рагнарёка», Саня.

– Это банда?

– Любая власть – банда, только крупная. А эти – власть. Легион берёт поборы. Но обеспечивает защиту от бандитов помельче, вроде «викингов» и «полярников». У здешних капитанов с ним договор. Мы платим гельд… и нам дают спокойно рыбачить.

– Они передают, что в этом районе недавно видели «полярников», – сказал боцману вышедший из надстройки рыжебородый радист, помощник Свенсона. – Предлагают нанять их посудину в качестве охраны. Скорее даже – требуют.

– Ну, пусть охраняют… но без доплаты. За что мы платим их боссам?

– Вот и капитан так им ответил.

Боцман с радистом и подошедшим старпомом ушли, а на палубе продолжились рутинные работы. Катер копейщиков сравнял скорость с «Харальдом» и пошёл параллельным курсом.

Саша рассматривал чужое судно. Оно было гораздо меньше их корабля, но тоже внушительным. Младший видел антенны и пулеметные турели. Другое вооружение не заметил, как и людей на палубе. Стального цвета «Копьё» показался Младшему не катером, а чуть ли не фрегатом. Явно произведен в одной из стран НАТО. На флаге был изображён знак, похожий на молнию, и чёрное копьё. Движение параллельными курсами продолжалось недолго, около получаса, потом катер так же внезапно подал несколько непонятных звуковых сигналов (будто выругался) и изменил курс. Вскоре его уже было не разглядеть в дымке.

Быстроходный.

Закончив проливать палубу, скрутив и убрав шланги, Младший и все, кто был на вахте, спустились вниз, в кубрики. И перед новой сменой ещё успели обсудить визит «крыши». Саша узнал от Скаро, что «Копьё Рагнарёка» – самые отмороженные из дивизий Северного Легиона. Они слишком серьезно относятся ко всякой нордической мишуре. Их крепость – на севере Норвегии, в Трондхейме, который они называют Нидарос… это древнее название города. У них трения даже с другими дивизиями. Терпят их только ради боевой мощи.

После разговора с легионерами и радист, и старпом нервничали, явно чего-то опасаясь, и только невозмутимость капитана не давала понять, что думает он. Но вроде обошлось. Саша понял, что они только что избежали каких-то крупных разборок.

– Мы и без них знаем про пиратов. Благодетели, блин. Хотели по-быстрому наварить. Пусть уплывают.

– Откуда они вообще? – спросил Саша у Скараоско.

Он помнил разговор со штурманом Свенсоном, но ту листовку Легиона потерял. Достал однажды на палубе, а её вырвало ветром и унесло.

– У Легиона штук десять баз на островах и на шведском берегу, еще пара в Норвегии. Но главная – в Треллеборге. На юге Швеции.

– Они и правда поддерживают порядок?

– Конечно. Попробуй против таких взбухни. Но они больше, чем полиция.

– И что ты о них думаешь?

– Ну, – Скаро почесал затылок. – Как сказать… Конечно, жёсткая публика. Но в чем-то я с ними согласен. С их повесточкой. Пусть на Земле будут желтые, черные, да хоть зеленые в крапинку люди. Только они – у себя, а мы – у себя! В этом легионеры правы, я считаю. Но я – христианин и долбанутых язычников не люблю. Все эти вервольфы, берсерки… одного я даже знал... вся эта херня годится, только если готов регулярно нажираться грибов. Тогда к тебе явятся и Локи, и Один, и даже Рагнарёк увидишь. Хотя валькирии еще ничего, жаль, только в мифах существуют.

Он хмыкнул.

– И страшные же у них на севере бабы… Зато кочергу могут согнуть. С холодным оружием не расстаются. Совсем как наш Шаман. Особенно топоры любят. Но самые жуткие там – ульфхедины – викинги-волки. Настоящие отморозки. Один может целый взвод вырезать, причем без ножа, зубами. Только мухоморный отвар наливай. Хотя и христиан среди них хватает… Только Христос там свой, особый. Воинственный. “Gottmituns”.

– Откуда ты всё это знаешь?

– Да так, – произнес молдаванин, почесывая руку. – Знакомые рассказывали. Один из них служил в этом самом «Копье».

К счастью, инцидент не получил продолжения. Видимо, Ярл сумел договориться с покровителями. Возможно, предъявил разрешение на проход, полученное у верхушки Легиона. Это заставило «копейщиков» оставить их в покое.

В команде «Харальда» были в основном одни белые, но иногда мог затесаться и какой-нибудь «цветной». Потомок бог знает как осевших когда-то в северных краях индусов или даже арабов. В этот раз имелся чистокровный филиппинец, звали его Фидель. Младший уже видел людей с таким смуглым цветом кожи. Относились к матросу-тёзке кубинского революционера нормально. И сам он говорил на ломаном английском: «У нас расизм нету». Был ещё матрос с преобладающей долей индусской крови и несколько полукровок.

Младший вспомнил, как пару дней назад штурман Свенсон, зайдя в матросскую кают-компанию, двинул чудную речь. Он не был пьян, но взгляд казался странным. Будто штурман принял что-то, изменяющее сознание. Хотя ему, как редкому специалисту, начальство позволяло чуть больше, чем другим.

А может, он и не принимал ничего, а просто на время перестал притворяться.

«Славные матросы нашего корабля! Да здравствует дружба арийских, шемитских и хамитских народов, детей Атлантиды, покорителей Лемурии! Я всех вас люблю. Все мы люди. И европейцы. И индусы. И турки. И арабы. И даже негры… хоть их сейчас среди нас нет. Мы одинаково верим в семейные ценности. Любим свою родную землю и держим слово! Бьем без пощады наших врагов. Чтим Бога нашего вседержителя… или богов, сколько бы рук и голов у них ни было. А еще мы одинаково ненавидим подлых, хитрых, лживых...»

Кого? Окончание потонуло в бравом хохоте, который показался Младшему согласным, а не издевательским. Кто-то одобрительно размахивал руками. Они могли считать Свенсона нелепым гиком, но его слова возражений не вызывали.

«Вряд ли он имел в виду русских, – подумал Младший. – Количество слогов другое в английском слове. Да и какими угодно могут считать русских, только не хитрыми…».

«Это он про марсиан», – закончил за штурмана его рыжий помощник, который пришел за начальником и увёл, пока тот не наговорил еще больше.

Когда дверь закрылась, все чуть не попадали со смеха под столы. Младший тогда смотрел на это единение в шовинизме неплохих по сути людей… и сделал для себя еще одну пометку о человеческой природе.

Ничто так не сближает… как противопоставление чужому, чуждому. Особенно если этого чужого в жизни не видел. «Против кого дружим, мужики?». А вот ради чего-то созидательного людям сойтись вместе гораздо труднее.

Возможно, это была хитрая попытка штурмана провести агитацию. Но ему не дали, потому что капитан на своём корабле ничего такого не допускал.

Данилов забрался на койку и взял плеер. Если в Питере он слушал русский рок, то здесь прибился по европейскому «металлу». В наушниках повторялись слова “Reise, reise, Seemann, reise“, что было в тему ситуации. Но слушал он музыку и потяжелее Раммштайнов.

Мог выбрать вещь, которая ассоциировалась не с тоской на фоне серых многоэтажек, которую ты заливаешь водкой, а с походом, когда рубишь двуручным топором, грабишь и топишь корабли, жжёшь врагов, привязав к столбам… Впрочем, такие фантазии накатывали лишь временами, как разминка для воображения.

Сам он всю взрослую жизнь только и делал, что спасался от подобного зверья. Поэтому желание идентифицировать себя с такими воспринимал лишь как «стокгольмский синдром».

*****

Младший знал, что сначала, когда они двигались через Финский залив, по левую руку от них находились берега Эстонии, а по правую – Финляндия. В Ботническом заливе, куда они направлялись, слева будет уже Швеция, а справа – по-прежнему страна суровых финнов.

Но не всегда было ясно, кто живет на конкретных территориях и какова там плотность населения. Границы прежних наций стали условным понятием, потому что народы Восточной Европы после Войны перемешались, как после гибели Рима.

Жили тут и русские… точнее, русскоязычные. Язык понимали многие. Хоть и относились не всегда позитивно.

«За что? Видимо, из зависти. Сравнить на карте их страны и Россию… На полглобуса. Есть чему завидовать».

Необходимости бросать якорь или причаливать пока не было, они шли на полных парах. Так экономилось топливо.

Младший не вдавался в детали, но знал, что тип их корабля называется «траулер», потому что на нём имеется большая сеть – трал. Периодически судно шло не по прямой, а выполняло причудливые зигзаги, маневрируя по акватории, а за ним, как объяснили Саше, по дну двигался невод, собирая рыбу целыми косяками: ловись рыбка большая и маленькая…

Хотя «Харальд» мог заходить почти во все порты и перевозить разные грузы помимо рыбы, их основная жизнь была в море – к берегу приставали лишь чтобы продать улов, пополнить припасы, загрузиться топливом или для капитального ремонта, когда был нужен сухой док. Поскольку мелкий ремонт делали либо вообще на ходу, либо, при необходимости, встав на якорь.

Берег обычно был достаточно далеко, и чаще всего нельзя было разглядеть ничего, кроме темных пятен городов. А бинокль попадал в руки Саши редко. Да и «праздное времяпрепровождение», даже если ты не несешь вахту, не поощрялось. Многие вещи были для команды под запретом. Например, у боцмана был бзик насчет электронных игрушек, даже безобидного «Тетриса», что не мешало некоторым матросам хранить такие штуки в шкафчиках и рундуках.

Позади остались Хельсинки и Таллинн, и теперь они двигались на север, в Ботнический залив, глубоко врезавшийся в подбрюшье Скандинавского полуострова. Вроде бы в этом сезоне там больше всего косяков рыбы.

На Восточную Европу ядерных бомб сброшено было немного, больше случилось химических атак, в которых подозревали ГРУ. Но сведения эти, как всегда, неточны и неоднозначны. Было массовое отравление питьевой воды. А затем Зима. Которая оказалась почти такая же суровая, как в России, и к ней никто не был готов, кроме разве что Скандинавии и Финляндии. Но тех хорошо затронули другие беды. Например, эпидемия «русской простуды». Младший так и не узнал, почему эту болезнь так назвали.

Всех, кто был не на вахте и не на смене, разбудил рёв сирены. Противный звук, похожий на слово «полундра», долго не замолкал, повторяясь вновь и вновь, будто вопя, взывая к каждому: «Тревога! Тревога!». У Саши заложило уши.

На ходу застегивая брюки и натягивая куртки, они побежали по трапам. Сон как рукой сняло.

Все высыпали на палубу. Была ночь, но приближался рассвет.

Стояли группами, пока без всякой разнарядки, нестройной толпой.

При огромной луне вдали были видны очертания берега с невысокими строениями. То ли деревня, то ли небольшой город. И ни огонька, похоже, там никто не жил. Огни «Короля Харальда» были приглушены, прожекторы бороздили море.

Если разбудили всю команду, значит, дело серьёзное.

Спрашивать кого-то бесполезно, от него бы просто отмахнулись. Навострив уши, Младший понял из общего гама: тревогу поднял вперёдсмотрящий. К ним приближались три катера, не реагирующие на радиозапросы. Возможно, у них и рации-то нет. И это не «Легион», не рыбаки и не купцы.

Как он разобрал из обрывков фраз, в этом месте обычно не нападали. Гораздо опасней в Финском заливе, который в этот раз прошли спокойно. Хотя береговая линия здесь достаточно изрезана, хватает мест, где могли зашкериться пираты, чтобы нападать на зазевавшиеся корабли.

Ещё раньше Саша слышал от Скаро, что толковые штурманы стараются не подходить слишком близко к берегам рядом с необитаемыми городами, так как это – идеальные базы для морских разбойников и прочего сброда. Даже лучше, чем заброшенные буровые платформы.

Так почему сейчас они шли так близко? Может, капитан сам собирался поохотиться на это отребье, спровоцировав его на атаку? За головы пиратов вроде полагалась награда, а их суда и пожитки можно было оставить себе, как трофеи? Нет. Вряд ли это их случай. Очень мало подходил для агрессивного боя слоноподобный траулер.

– Свенсон говорит, маршрут прокладывал из экономии топлива. Это, мол, главный крытерий. Так потребовал капитан… – услышал Саша. Его вообще не замечали, а он старался не путаться под ногами.

Опасность появилась не от суши, а со стороны открытого моря.

Три небольших катера, скорее даже – лодки, попытались подойти к ним незамеченными, на веслах, пользуясь туманом и тем, что корабль снизил скорость.Причины замедления Саша не знал. Может, это было связано с сетями, может, с проблемами в работе машины. А может, с фарватером.

– Polar… Polar… Polarforsker! – пробежало слово по рядам моряков.

«Полярники…» – догадался парень. Он заметил, что отстал от своей бригады.

Члены вахтенной смены были уже на местах, когда остальные только поднимались. Один из них, имени Младший не помнил, очень здоровый и лысый, расположился за пулеметом, поставленным на треногу, к которому был приварен железный щиток. Он поводил стволом из стороны в сторону, но команды «огонь» пока не было.

Младшему вдруг захотелось пострелять из этой пушки, хотя в «Бойцовых котах» ему такое не доверяли. Да и здесь кто ж пустит? Патроны не просто дорогие, а адски дорогие и редкие.

Похожий на Брюса Уиллиса пулемётчик пока что занял позицию ближе к носу у левого борта. Именно оттуда приближались чужаки.

Перед Сашей встала проблема, как найти своих. Куртки у всех одинаковые, форменные, со светоотражающими полосами. Бородатых — каждый третий, и хоть у Скаро борода черная, а у остальных – светлые и рыжие, в такой сутолоке и полумраке фиг разберешь. У Финна вообще особых примет нет. Лысина? Холодно, и все накинули капюшоны. Кроме стрелка, которому капюшон, очевидно, мешал целиться. Младший вдруг узнал куртку молдаванина по подпалинам на рукаве. Какое-то было происшествие с огнем в прошлом рейсе, и менять Скаро её не захотел, считал счастливой.

Скараоско одновременно махнул фонариком и бородой.

– Сюда, сюда! Где тебя носило, Саня? Не отставай!

– Не толпитесь как бараны! – крикнул Борис. – Скаро, бери своих и на корму! Кнут, за тобой полубак! Очень быстро стараниями боцмана матросы небольшими группами заняли оборону вдоль бортов. Кнут поворчал, но, похоже, на время ЧП боцман получал особые полномочия.

Скараоско побежал, Юхо, Младший и Василий за ним. Шамана не было.

Но сначала они расхватали всё, что могло пригодиться для боя.

Младший пожалел, что при нём нет его ружья. Ему выдали пожарный багор с крюком на конце. Остальные тоже вооружились в основном топорами и баграми. Ружья были, но немного. У кого-то Младший разглядел кобуру, у кого-то – ножны. Хотя нож – это уже оружие последнего шанса. Кок вооружился зверского вида свиноколом, который непонятно зачем имелся на камбузе.

Когда их бригада добежала до кормы, которую они теперь должны были «защищать любой ценой», Младший сумел добиться краткого объяснения.

Вообще-то рыбацкие лодки попадались им частенько. Но эти вели себя уж очень нагло. Они явно шли на сближение. Как будто отрезали, прижимали большого, немного неповоротливого «рыбника» к архипелагу из мелких островков, где было много подводных скал. Поворачивать – или как говорят «править» – туда никак нельзя.

Странно, что чужаки решились напасть на такое здоровенное судно. И не подумали уходить, даже когда поняли, что замечены.

Островки когда-то принадлежали Финляндии и сейчас были полностью необитаемыми. На них даже трава не росла, не говоря уже о деревьях и кустарниках. Спрятаться там было бы трудно. А вот на диком берегу материка – раз плюнуть. На север тянулась полоса побережья длиной километров тридцать до города с названием Пюхяйоки – и на ней никто с Войны не жил. Именно там могли затаиться сообщники нахальных лодочников, поэтому количество малых судов потенциального противника надо умножить на два, на три, да хоть на пять.

Совершать какие-то маневры, показывая этим свою нерешительность или, упаси боже, страх… вряд ли эта мысль могла прийти кому-то в голову на мостике «Харальда». Курс не менялся.

Лодки шли довольно шустро, хоть и на вёслах. И вот по интеркому заорал боцман, что негодяи врубили моторы и начали приближаться очень быстро. Всем, мол, полная боевая готовность.

Плывут наперерез. Стало ясно, что они успевают преградить «Харальду» дорогу.

Конечно, гигантский пароход может легко раздавить их. Но что-то заставляло незваных гостей думать, что рыболов не посмеет и сбавит ход.

Пока никто не стрелял. Это была сложная психологическая игра. Война нервов.

На смотровой площадке, на той самой арке, к которой крепились лебёдки для вытягивания сети, сидел матрос. Младший назвал бы его «назадсмотрящий». Он сам заметил его недавно, совсем случайно задрав голову. Норвежец помахал им рукой. У него была длинноствольная винтовка на треноге, прожектор, а его площадку тоже прикрывал спереди железный щит. А капитан-то подготовился… Саша видел, что рейлинги кое-где опутаны колючей проволокой. Очевидно, на весь периметр её не хватило, но хотя бы так… А ведь ещё вчера не было ни проволоки, ни щитов на смотровых площадках. Выходит, про эти воды Ярлу что-то было известно.

Матрос-дозорный доложил о том, что траулер догоняют ещё две лодки. Саша, как ни старался, видел только тёмные пятна на воде. Но у дозорных, сидевших высоко над палубой, явно была хорошая оптика.

Лодки быстро приближались. Саша подумал, что «Харальда» хотят взять в клещи. Он никак не мог отделаться от мысли, что это ночное нападение – чей-то розыгрыш. Неужели злоумышленники всерьёз рассчитывают на победу? При такой разнице в весовых категориях, с таким перевесом сил обороняющихся? Это же просто слон и моська… Ну, пусть даже слон и пять мосек.

К защитникам на корме присоединилось еще двое норвежцев с ружьями, они стали чуть поодаль, подальше от края.

В этот момент Младший услышал вдалеке зычный голос капитана. Тот говорил в мегафон, но находился на баке, и только ветер доносил отдельные слова. Это было что-то воодушевляющее. А потом голос Ярла зазвучал буквально над ухом, из динамика, перекрывая шум моря и ветра.

Тут уже Александр понял всё.

«Это падальщики. Мелкие твари, которые даже настоящий грабёж себе не представляют! Не дрейфить! Кусок китового дерьма им, а не добычу. У нас полно патронов и мы скорее сдохнем, чем отдадим даже одну шпротину грязным траллсам!».

Мощная речь предназначалась команде. Но враги ее тоже могли слышать, для этого был включен громкоговоритель.

Ответом послужили выстрелы в сторону вражеских лодок – куда уж красноречивее.

«Капитан, как всегда, прав. Фактор внезапности потерян, чем они могут угрожать огромному и быстроходному траулеру? Нашу плавучую рыбную фабрику, наверное, даже из РПГ не потопишь. Да и зачем им это? Остается абордаж?..».

С лодок зазвучали ответные выстрелы. Те не стояли на месте, а кружили вокруг рыболова, как стервятники, то перерезая ему дорогу, то освобождая проход. Впрочем, траулер, как шёл, так и продолжал идти дальше. Любой, оказавшийся у него на пути, превратился бы в щепки. На палубе не осталось никого, кто возвышался бы над фальшбортом, все залегли. Видеть, что творится на носу, мешала надстройка. Пули защелкали по корпусу уже где-то близко. Стреляли с двух «замыкающих» лодок. Могут ли они пробить корпус и повредить машинам корабля? Бог знает.

Стрельба с лодок становилась всё интенсивнее. Иногда от бортов и с площадок отвечали, но не часто. Экономили боезапас. А вот налетчики патронов как будто не жалели. Ничего себе, какие богатые корсары.

Младший все ждал, когда же заработает пулемет. Но тот пока молчал.

– Хотят поближе подпустить, – будто прочитал его мысли Скаро. – Скорее всего, они думают, что наш «машингевер» – бутафорский. Или без боеприпаса.

– А разве не так? – удивился Юхо.

– Отстал от жизни, – хмыкнул бородач. – Мы закупились в Питере, там один прапорщик распродавал арсенал каких-то «Енотов». Хрен его знает, что за звери. Поэтому два цинка 12,7 мм у нас есть. Просто капитан жалеет тратить пули на эту сволочь. Похоже, это не «полярники», а обычные «викинги». Тутошние.

Следить за лодками было трудно. Очень низкие силуэты, почти не видимые над водой. Да и темновато: два корабельных прожектора погасли, , по ним попали.

Захрипел интерком, вмонтированный в одну из опор площадки. Но устройство, похоже, тоже повредила шальная пуля, и они не смогли понять, чего хочет от них боцман.

Младший очень осторожно приподнялся, всего сантиметров на десять над «бортиком», посмотреть, что там внизу творится. Почему-то он не думал о том, что у врагов могут быть тепловизоры или приборы ночного видения. Ему не понравилось, что он видит всего одну лодку.

Его смутило и то, что звук мотора одной из чужих лодок вдруг затих. Это могло быть как хорошим знаком, так и…

Лодку он не увидел, но увидел лицо. Нож в зубах, морда неровно закрашена черным. И всего в полуметре. Пришелец ухватился рукой за борт и уже собирался перебросить свое тело на палубу. Вниз уходила веревка. Точнее, тросик. За какую-то скобу зацепилась довольно ржавая «кошка».

Всё это Младший разглядел за секунды и, не рассуждая, ударил багром по пальцам. Этого оказалось недостаточно, и чужак, удивительно шустрый, лишь отдернул руку. И уже переваливался через борт к ним, весь в черном, нож размером с тесак. В этот момент Младший с размаху влепил ему крюком по голове.

С воем, налетчик улетел в черную бездну.

– А, хынгялэ!!!

С незнакомым ругательством Скаро подскочил одним прыжком и обрезал трос охотничьим ножом – там внизу быстро, как паук, карабкалась еще одна черная фигура. Кто-то завопил, но тут же крик унесся вниз, а плеска они не услышали.

Подбежал, пригибаясь, Кнут, а с ним двое норгов с ружьями, которые не успели поучаствовать. Теперь они стреляли по удирающей лодке. Стрелок с платформы тоже изредка стрелял. Его винтовка грохотала так, что уши закладывало. Враг ушёл.

– Well done, – сказал Кнут. – The sharks will be happy.

– Это Александру – молоток, – подтвердил Скаро. – Он первого тылхара сбросил. Эх, можно было бы пошарить по карманам… А теперь вещи Ктухлу достанутся. Хотя всё равно голодранцы.

Младший давно понял, что, несмотря на показную страсть разбрасываться всем, Скаро очень прижимист, особенно к чужому добру. Тоска по недобытым трофеям была искренней. И откуда неграмотный селянин, бродяга, сменивший кучу занятий, вставлявший в свою речь непонятные словечки, может знать про Ктулху? Но он подумает об этом позже.

Когда начальник производства отошел, Саша высказал сожаление, что не удалось захватить пленных, чтобы допросить. В ответ Скаро объяснил, что допрашивать «викингов» почти бесполезно – они совсем тонт, то есть тупые. И ничего, кроме того, какую бормотуху они выпили перед налётом, от них не узнать. А «полярники», те совсем отбитые, могут себе вены зубами перегрызть, лишь бы секрет не выдать. Поэтому говорливость Шамана и была необычной. Кстати, а где он сам?

Александр чувствовал легкое оглушение, но, скорее от общей суматохи. Убил он человека или нет – теперь не узнать. Тот мог угодить под винт, а мог просто захлебнуться, оглушенный ударом по голове и вторым, еще более сильным, об воду. Очень маловероятно, что ему удалось выжить.

Младший давно уже не чувствовал угрызений совести, убивая врага. Даже если бы не было его многолетней дороги, только последних событий в Питере хватило бы с лихвой, чтобы нарастить кору. Расстрел садистов-наемников, ночной бой против оборвышей, кровавый путь на свободу через подъезды, дворы и улицы Васильевского острова – каждая смерть, к которой он был как-то причастен – все меньше и меньше царапала. Кора становилась толще.

Об этом эффекте говорили многие бывалые. Тонкокожие и чувствительные в аду не выживают. Конечно, потом что-то иногда возвращается, что-то давно забытое, и в самое неожиданное время… у него такое уже было. Но это совсем другая история.

Тем временем, морская битва продолжалась, хотя пираты больше не делали попыток приблизиться. Рассчитывали на внезапность – а штурмовать готовый к бою и хорошо вооруженный корабль им совсем не улыбалось.

А когда с носа заработал пулемет – перекрыв все другие звуки – желание воевать у них и вовсе улетучилось.

Как Данилов узнал, одна из лодок их «авангарда» была продырявлена и затонула, а вторая из-за неловкого маневра не смогла вовремя уйти с дороги траулера и была перевернута и раздавлена. Да, они не ожидали такого решительного отпора. Что-то пошло не так и эффект неожиданности не сработал. Да и вооружение на «Харальде» оказалось на высоте. Обычно на рыболовах и винтовок-то имеется совсем немного, а тут – и автоматы, и пулемёт. Потеряв абордажную партию и две лодки, пираты решили «зафиксировать убыток» и уйти с этого «рынка». Можно было ещё пострелять по удирающим, но капитан приказал не тратить патронов. Патроны дороги. Особенно крупный калибр. Почти невосполнимы.

После боя капитан слегка пожурил лысого кочегара Хрольфа по прозвищу Ёрмунганд (Великий Морской Змей), за перерасход боезапаса. Но потом все-таки выдал премию – новый нож, немного талеров, еще какое-то барахло. И копченую свиную ногу, которую тот тут же унёс в свою каморку, ни с кем не поделившись.

Никто не знает, скольких морских разбойников они отправили в этот день к Нептуну.

Позже Младший узнал, что заброшено было несколько крюков.

Курсировавшие вдоль бортов и перед носом рыболова лодки были отвлекающим маневром. Основными направлениями атаки были корма и левый борт. Туда незаметно подошли лодки на вёслах. И когда на носу поднялась стрельба, с них забросили несколько абордажных крючьев с помощью метательного устройства. Вручную так не докинешь.

Как бы то ни было, с левого борта группа разбойников, вооружённых до зубов, смогла попасть на судно и встретилась с защитниками. Завязался ожесточённый бой. Нападавшие, в попытке прорваться внутрь корабля, нырнули в люк на палубе. Жуткая резня продолжилась в узком проходе. Пиратов забили топорами, монтировками и другим инвентарем. Кровищи было очень много. Несколько матросов получили ранения, серьёзные, но не смертельные.

Жертв могло быть больше, если бы не Шаман, которого, как оказалось, в самом начале инцидента от греха заперли в каптёрке. Не очень-то ещё ему доверяли. Понятно, что полярных племён может быть много разных, но вдруг это его друзья-приятели.

Но он выбил дверь и по пути к месту сражения завладел на камбузе топориком для мяса. Два удара – и два пирата со страшными ранами упали около трапа, ведущего к машинному отделению. На остальных разбойников вид скалящего зубы Шамана нагнал такого страху, что они побросали оружие, хотя было уже слишком поздно, их тоже прикончили.

Последний негодяй удрал и выбрался на палубу, а оттуда бросился в воду. Может, рассчитывал выплыть, а может, это был поступок камикадзе, лишь бы не взяли живым. Про него можно было забыть.

Пришел капитан. В высоких сапогах и шляпе он напоминал охотника на африканском сафари. За спиной у него висела винтовка почти слонового калибра, из такой можно и лодку без труда потопить.

Рядом стоял старпом Клауссен, а при нём его знаменитый «страпон»: зверский крупнокалиберный револьвер. Тут же был Кнут, у старшего над рыборазделочной артелью пистолет в кобуре был обычный, зато были готовы к бою здоровые кулачищи. Чуть ли не все «офицеры», разве что Свенсона не было.

– Ты заслужил премию, Штеф. Но… ты просто выполнял условия контракта. Получишь десять процентов.

Имелась в виду, видимо, прибавка к месячному жалованию.

– Вообще-то это не я, сэр. Это Алекзандер. Он первым заметил тех чертей.

– Абордажников заметил наблюдатель. Но вы очень помогли. Тогда пять тебе и пять Беженцу.

Младшему прозвище показалось обидным. Хотя… а кто он такой, по сути?

Да и премия копеечная. Еще и пополам. Кстати, своих денег Саша еще в глаза не видел и даже не знал, реально ли талеры принимают на берегу. Кроме талеров существовали еще пфенниги, но на корабле мелкой монеты не водилось.

Капитан смотрел на море в бинокль, скорее всего, оснащенный тепловизором.

Постоял какое-то время и ушел в сопровождении своей свиты.

Уцелевшие лодки налётчиков уже отошли на большое расстояние.

Так и не удалось узнать, откуда были лихие люди. Во время абордажа кто-то слышал крики на норвежском и английском, но на этих языках могли говорить представители любых этносов. Младшему даже показалось, что ветер донес несколько русских слов. Это могли быть дети разных народов, прибалтов, финнов, шведов, русскоязычных… Этакий Интернационал. Он вспомнил, что во многих краях, через которые он прошел, говорили на одном языке, но это не мешало людям убивать друг друга с азартом: как оборвыши и питерцы.

Младший с бригадой присоединились к ревущей толпе, собравшейся возле надстройки. Радостные вопли моряков напоминали звуки, которые издает морж или морской слон.

«Победа! – догадался Александр. – Victory!».

Трупы врагов уже сбросили за борт, отрезав им головы.

За головы пиратов Легион платил награду. Хотя то, чем он занимался когда-то, многие тоже называли пиратством. Но легионеры стали оседлыми пиратами, собирающими налоги, а не режущими кур с золотыми яйцами. Кто-то называл их героями, кто-то фашистами. Кто-то говорил, что оба варианта правильные.

Как Легион добивался, чтобы местные головорезы не выдавали головы убитых крестьян или рыбаков за пиратские? А очень просто. Мухлевщиков ждала суровая кара. Нет, им не резали головы. Их приколачивали к столбу в полосе прилива. Или запихивали в мешок из шкуры тюленя и оставляли привязанными в местах, где бродят медведи. Неважно, бурые или белые.

Бурых мишек Александр уже видел на берегу, белые же обитали гораздо севернее. Хотя поговаривали, что теперь они заходят гораздо дальше на юг, чем до Войны. И даже активно спариваются с бурыми. Относительно последнего у Саши были сомнения, ведь белые хищники могут спуститься в нижние широты только зимой, когда косолапые спят по своим берлогам.

Еще какое-то время моряки толпились на палубе, многие вглядывались в горизонт.

Сборище не собиралось расходиться, все обсуждали случившееся, бесконечно смакуя детали. Младший был рад, что никто не собирается их со Скаро чествовать, потому что геройство бригады, как и награждение, произошли вдали от глаз большинства. Впрочем, он подозревал, что разговорчивый румын всем еще не раз всё расскажет в подробностях.

Наконец, прозвучала команда через «матюгальник»:

– Crew! Dismissed!

– Веселье окончено, – вздохнул бригадир. – Все, кроме вахты, идут по кубрикам. Возвращаемся к серым будням. Ну, типа с боевым крещением, ё-моё.

Атаку отбили. Но лов в этом участке моря пришлось сворачивать. Ботнический залив не такой большой, оставался риск снова столкнуться с этой бандой.

«Пусть отморозков сначала всех поймают и повесят. Или хотя бы зашугают так, чтоб они сидели по норам, не нападая даже на мелкие плоскодонки».

Теперь корабль шел на всех парах на юг, по пути не забывая наполнять гигантский невод рыбой.

О наличии пиратов предупредили по радио ближайшие порты, но Младшему было неизвестно, соберут ли там хоть какую-то силу для борьбы с этой нечистью. Возможно, даже капитан об этом никогда не узнает. Но они свой долг выполнили.

– И часто тут такое? – спросил он Скаро.

– Бывает. Если брать крупные разборки, то с нами это второй такой случай. Вроде бы Легион старается, но в этом году про негодяев стало слышно чаще. Недавно много народу переселилось из северной части Швеции и Норвегии на юг. Из-за наступающих льдов. Все беженцы стали здесь голодранцами, но у них есть лодки, есть оружие, и они умеют убивать. Возможно, скоро тут будет, как когда-то в Сомали. Слышал про сомалийских пиратов? Когда-нибудь всё утрясется, самые отмороженные будут выбиты, а остальные умерят пыл. Но может и несколько лет пройти… Эти, на лодках, работали по-крупному, не за жратву. Большое судно манит, как магнит всякую сволочь. На нём всегда можно найти, чем поживиться. Да и груз рыбы – золото. Не говоря уже о самом траулере.

– Это еще что… давай про прошлый случай расскажу. Пару лет назад произошёл у нас бой… – заговорил Василий. Теперь была его очередь, и Скаро решил пока покурить.

А соотечественник поведал Александру, который лихорадочно запоминал, чтобы потом записать, красочную историю, как они зашли в гавань возле деревушки с непроизносимым названием, где Ярл намеревался продать десяток-другой тонн селедки. Всё выглядело привычно и мирно. Пристань, встречающие на берегу деревенские, подводы для рыбы, запряженные лошадьми… И тут оказалось, что всё это – ловушка. Скупщики рыбы – ряженые налётчики, местные жители заперты в большом складе, основная группа бандитов притаилась за ближайшем строением… Цель этого маскарада – захват траулера.

Была жуткая свалка. Всё-таки на некоторых деталях бандиты прокололись и моряки заподозрили подмену прежде, чем те выхватили припрятанное оружие. Каким-то чудом экипажу удалось отбиться от налётчиков и под прикрытием огня с борта прорваться к кораблю...

Рассказчик из Василия был так себе. Саша предпочёл бы услышать эту историю от Скаро, но тот попыхивал трубкой и не собирался добавлять кровавых подробностей. Похоже, история эта давно уже набила бригадиру оскомину, а может, он просто сегодня выполнил свою дневную норму по разговорам. К беседе присоединился Шаман, отдыхавший после боя. И очень кратко рассказал на своём ломаном русском, как его знакомые чукчи ограбили то ли «пиндосский», то ли эскимосский корабль. Просочились на борт, спрятавшись в бочках с солониной, которые предназначались для бартера. А на корабле выбрались из трюма, захватили машинное отделение и ходовую рубку и овладели судном «жалких трусливых эскимосов». Потом, приплыв к ним на остров, еще и жен их захватили. Видно было, что таймырец считает это геройским поступком. Но у всех таких историй, как и у историй из довоенного Интернета, был один недостаток – их невозможно проверить. Поэтому Младший записал рассказ Шамана с пометкой: «матросские байки».

Он уже понял, что безобидных людей не этом, якобы мирном траулере почти нет. Но это давало шансы, что удастся закончить рейс благополучно. Ведь сам траулер представлял лакомый кусок для любителей чужого добра. Поэтому и нельзя было расслабляться. Ухудшение климата делало жизнь людей всё труднее, и никто не мог знать, что ещё ждёт их впереди.

За проявленную во время нападения пиратов отвагу Шамана тоже наградили. Его признали полноправным членом команды и теперь он мог наравне со всеми работать не за страх, а за совесть. И за талеры, конечно.

Бригаду Скаро стали направлять на более чистые и квалифицированные работы. Как Младший понял, они раньше были чем-то вроде штрафбата, но теперь свои грехи искупили. Саша наконец-то получил статус матроса, кончился его испытательный срок.

В свободное время он частенько заходил в кают-компанию, хотя с большим удовольствием полежал бы в своей каюте с книжкой. Но Саша давно усвоил, что бирюков никто не любит, что знакомства нужно поддерживать, что изобразить интерес или создать видимость компанейского парня вполне возможно. Особенно, когда ты один и на чужбине. Да еще не на твердой земле, а внутри металлического ящика, который болтается по морям, по волнам, набитый бедовыми людьми, а вокруг творится климатический звездец, прогоняющий людей с насиженных мест. Может, и оборвыши не просто так на Питер попёрли?

– А ты неплохо держался во время атаки. Кем ты был в своей медвежьей России?

– Разные вещи делал… Чаще всего был сталкером, – сказал Младший. Немного приврал. Но он помнил о бэкграунде Скаро и надеялся на профессиональную солидарность.

– Ну-у-у, – протянул с явным осуждением в голосе Штеф, – Чувак, быть сталкером плохо. Нельзя преследовать женщин. Если девушка отказала – просто забудь и переключись на другую. За пределами этого корабля их много. Да, надо активно добиваться. А иначе люди вымрут. Можно харрасить. Но сталкерить не надо.

У Младшего глаза на лоб полезли от удивления. И только потом они поняли, что подразумевали под словом «сталкер» совсем разные вещи.

Поржали.

– Сталкеры страшные люди, ха-ха-ха. Ходят по развалинам, ищут девушек, ха-ха. Так и абьюзером стать недолго.

– Каким еще арбузером?

– Ну, это тот, кто издевается над людьми, – объяснил Саше непонятное слово румынский молдаванин. – Я как-то хотел организовать на судне группу по контролю за гневом. Типа тренером быть. Но она распалась. Потому что подрались все, мебель в кают-компании переломали. А вообще, с девушками – как с поисками золота… нужно много бегать, много потеть и тонны породы просеять… Проще найти в этом море золотую рыбку… чем нормальную…

Тут подошел боцман, а с ним и Кнут.

– Скаро, кончай трепаться, Казанова хренов! – Борис Николаевич был явно не в духе и хотел на ком-то сорвать злость. – Твоя вахта через двадцать минут. Вали на свой пост.

– Я успеваю, босс, – произнес молдаванин.

Боцман в ответ разразился многоэтажной матерной тирадой, из которой было ясно – если Скаро опять опоздает хоть на минуту, капитан из его башки сделает украшение для носа корабля.

– Борис, а что означает – «твой кролик»? – спросил Кнут на инглише, наливая себе пиво. – Ни у кого здесь сроду не было никаких кроликов.

– What?

– Ну, ты постоянно говоришь: «Your bunny! Your bunny!».

– А-а-а. Это непереводимая игра слов, Кнут. Вам, иностранцам, не понять.

Конечно, боцман мог гораздо заковыристей загнуть. Но покойного Богодула из Питера никто не обошел бы.

– Алекзандер! – Кнут, словно отец родной, напомнил Младшему, когда Скаро ушёл, – Вали лучше спат. Утром тебя ждайт рыба. Много рыба.

За эти недели Данилов не только познакомился с интересными людьми, увидел чужие края, но и узнал много нового.

Он освоился на корабле и уже не путал нос с кормой, а ют с баком.

Однажды ему довелось побывать даже в машинном отделении, когда там затеяли грандиозный санитарный аврал. Саше доверили таскать тяжести – вынести какие-то прогоревшие решетки и множество железяк непонятного назначения. Главный двигатель показался ему адской машиной, громыхающей, огромной и опасной. Сашу к нему и не подпустили, но даже издалека он увидел, как сложно там всё устроено и какими маленькими выглядят рядом с этой махиной обслуживающие её мотористы.

В «кочегарке» было жарко, как в преисподней, и работники были черные как дьяволы. И такие же злые.

Кого попало сюда не ставили, потому что ошибка могла стоить дорого. Кочегары получали удвоенный, а мастер – утроенный паек. Закидывание угля в топку, судя по обрывочным рассказам, это особое искусство, а не просто «бери больше, кидай дальше». Да и чистка колосников тоже.

Конвейер для подачи угля имелся, но настолько капризный, что полагаться на него было нельзя. Неделю работал, неделю стоял, а уголь нужно подкидывать постоянно и равномерно. Опытные кочегары могли печь обслужить с закрытыми глазами. И заменить собой любую автоматику. Таких ценных кадров судовладельцы искали, переманивали, а иногда и насильно уводили с других кораблей, ставя перед выбором – или работа за плату или кандалы. Хотя Ярл такое не практиковал.

Скаро рассказывал, как его один раз отправили подсобником в кочегарку, в наказание. Так уже в середине смены хотелось выбежать и прыгнуть в ледяную воду. А однажды один ошалевший от долгих часов у топки помощник кочегара так и сделал. Поехала крыша, и он прыгнул за борт. Утоп, потому что сигнал «человек за бортом» не означает, что корабль сразу встанет, как вкопанный. Бросят круг, потом спустят лодку, корабль за это время удалится на приличное расстояние… сумеешь продержаться – молодец. Этот не сумел. Он ведь, когда падал, уже почти без сознания был.

В один из дней Саша поймал на свой радиоприемник, встроенный в плеер, музыкальную заставку. Она была похожа на прежний гимн Великобритании «боже храни королеву», только пелось что-то вроде:

«Боже храни Протектора Силандии… суверена всех Британских островов…»

Радио Северных Морей. North Sea Radio. Радиостанция, вещавшая с какого-то островка под названием Свободная Силандия и не раскрывавшая своих координат. Они крутили новости, песенки и юмор. Но новости были какие-то свои, местные, непонятные, а юмор британский, и не как у мистера Бина, а настолько специфический, что даже понимая все слова, он не знал, где смеяться.

Ди-джей – судя по хриплому одышливому голосу лет пятидесяти-шестидесяти, курящий, толстый – вещал на английском… но это был такой английский, которого Младший, учивший нормальный лондонский receivedpronunciation, не мог разобрать. Северный диалект какого-нибудь Йорка или Манчестера.

Передачу Силандии он ловил дважды, а один раз услышал нечто совсем неожиданное – русскую радиостанцию. Прием был очень неуверенный.... и Саша почти ничего не расслышал. Но всё равно, это его немного поддержало.

Он включил в наушниках песню про Мстителя. Надо обязательно сохранить эту запись, подумал он, вдруг другие кассеты и диски с ней потерялись или были уничтожены в том, что творилось в Питере. Эта песня стоила того, чтобы пойти в народ.

Хотя Младший уже не ассоциировал себя с героем. Какой он к черту мститель? Обычный беженец.

Время от времени Скаро что-то напевал на своём языке. Это было странное ощущение, ведь некоторые слова были смутно понятны. Похоже, в молдавском есть что-то от славянских языков, хоть он и к романской группе относится. А один раз Скараоско нашел даже русский перевод и спел его. Но это только усилило Сашину депрессию. Хоть и совсем не про Россию тут пелось, а про Молдавию (или Молдову?), из чёрт знает какой прошлой эпохи:

Нет, человек, твоей вины,

Что вдалеке ты от страны...

Что трудно нам и трудно ей...

Что есть страна, но нет людей...

Что есть земля, но нет лозы

И в небе признаки грозы...

В общем, жизнь была насыщенной и в культурном плане, и в трудовом. Данилов не думал, что столько рыбы существует на свете.

С рыбой была связана и неприятная история, когда один раз он неудачно съел кусок селёдки («морская рыба не опасна, кости в ней крупные»). Косточка воткнулась в нёбо, Младший пытался извлечь её сам, долго терпел, но на третий день, видя, что парень не может нормально работать, Борис Николаевич отвел его к садисту– коку, который явно любил поковыряться щипцами в живых людях, а не только шинковать мясо. После десяти минут терзаний он сумел эту колючку вытащить.

После вахты Данилов отдыхал в своей каморке.

Невзирая на конскую усталость, он умудрялся читать. Все свои книги он потерял, успел только захватить две штуки из подземелья Денисова. Но те для расслабления не годились, оказались про экономику и политику. Младший ничего не имел против экономики и политики, но предпочитал делать свои выводы.

Плюс поэзия скальдов… чтиво тоже на любителя. Хотя из предисловия он узнал, что было несколько норвежских конунгов с именем Харальд – Харальд Серая Шкура, Харальд Синий Зуб, Харальд Суровый...

Но их корабль, скорее всего, был назван в честь Синего Зуба, объединителя земель, открывателя технологии bluetooth...

Нет, конечно, технологию назвали в его честь в совсем другие времена. А при его жизни было только живое человеческое общение (примерно как теперь). И разве что удар боевым молотом по шлему «подключал» к интернету с разноцветными картинками. Или выключал.

Зато на борту нашлись книги в мягких обложках. Чтиво. К сожалению, в основном это были дешевые боевики и детективы, с пистолетами, маньяками и полуголыми девицами на потрепанных обложках, а Саша предпочитал фантастику. Но ему необходимо было видеть несложные сочетания букв перед глазами. И заодно попрактиковаться в английском.

Иногда он делал записи. Обрывочные, корявым почерком. Не из-за качки, а потому что от постоянной тяжёлой физической работы руки загрубели.

У него остался только один ежедневник. Остальные пропали в Питере. И по памяти, по его неидеальной памяти все детали его пути не восстановить. Хотя… ну кому в далеком будущем станут интересны политические расклады ордынских протекторатов Уфы и Белорецка?

Забыть, как страшный сон.

У берегов Скандинавии лежало много паромов, каждый из которых был вдвое-втрое больше их траулера. А возле острова Аланд стоял, наполовину уйдя в песок, огромный танкер размером с небоскреб, рядом с которым траулер выглядел как котенок перед амурским тигром.

Попадались и гигантские лайнеры, красивые, как игрушки. Саше – у которого по сталкерской привычке сразу глаза загорелись – моряки рассказали, что всё это уже обшарено не на один раз, прежде всего местными. А там, где еще что-то есть, всё под охраной. Приплывут и накостыляют непрошеным пришельцам.

Но на одном из таких лайнеров, в забаррикадированной каюте, где некий бедолага, оборудовав целое «гнездо», долго выживал, среди пустых жестянок и упаковок, рядом с батареей бутылок от элитного спиртного, кто-то нашел ноутбук. А потом, через несколько рук и три-четыре партии в покер, он попал к Скаро. Ноутбук, конечно, был нерабочий, поэтому тот его просто забросил в свой рундук.

Младший, которому Скаро разрешил забрать эту рухлядь, был дотошнее. И оказалось, не зря.

Из того ноутбука удалось вытащить винчестер. Всё остальное было непоправимо испорчено. Да и этот находился на последнем издыхании. Но позволил извлечь из себя несколько файлов.

Не хотелось обращаться к штурману Свенсону… но он нашел еще один компьютер на корабле, у Бориса Николаевича. Туда и поставил «винт».

Младший хотел найти музыкальные подборки для своего плеера, но музыки не оказалось, а была какая-то «биржевая аналитика», пароли от счетов и «криптокошельков» (что это за?), семейные фотографии и контакты довоенных «эскортниц» (кого и куда они эскортировали?). Он понял одно. «Винт» принадлежал кому-то небедному, привыкшему к красивой жизни. И этот человек уехал из России накануне Войны.

Еще там были текстовые файлы, но лишь некоторые читались. И представляли собой какие-то наброски для мемуаров, которые, чем позднее дата, тем сильнее походили на алкогольный делирий. Но один из них еще можно было понять: «Успел на последний трактор. Медленно… Но самолетом нельзя. Они падают. Прикинулся поехавшим, а то бы не выпустили. Кукушка улетела. Туши свет, кидай гранату… В конце месяца что-то будет. Продал домишки, вышел в кэш. Для сурвайвла всё закуплено, надо только добежать до норы. Эх. А так хорошо всё начиналось…».

Полно мутных слов, но посыл ясен. Многие тогда понимали, что к чему. На самом деле, читая газеты предвоенных лет, просматривая чудом сохранившиеся записи телепередач и каких-то роликов, Младший понимал: не требовалось быть пророком, чтобы сообразить, к чему дело идёт. А люди умудрялись жить, не смотреть в эту бездну, создавать семьи, рожать детей, строить долгосрочные планы, покупать, развлекаться, отдыхать.

Красивая, недоступная жизнь… комфорту которой он когда-то завидовал. Думал, что предки не ценили, а он бы оценил. Но если бы он стал «попаданцем» (смешное слово!) туда… то последние годы прожил бы в настоящем аду, с чувством беспомощности от понимания неизбежного.

Нет уж. Его место здесь. Где самое страшное уже произошло. Хочется в это верить.

Больше об уцелевшем с кипрского суперлайнера не было известно ничего. Младший посвятил этому лишь пару строк в своем дневнике. Размышляя, не повторится ли история, и не будет ли кто-то читать уже его записи, когда он так же сгинет без следов.

В детстве Александр часто читал с экрана монитора. На диске у деда было записано много фантастики, и русской, но больше переводной. Старый Данилов говорил, что это классика, и в ней смысла больше, чем в половине литературы про светских бездельников в сюртуках и кринолинах.

Всё это стало недоступно, когда у них в Прокопе сгорел последний монитор. Хорошо, что многие книги успели распечатать. Хотя была еще небольшая «читалка», но это совсем не то.

Где теперь это все?.. Снявши волосы, по голове не плачут… Поэтому и резанула его песня про Молдавию.

Что ему Россия? Единой он её никогда не видел и застал уже в опустошенном состоянии. Но у него был дом, семья, а теперь не было ничего и никого.

Один раз целый помощник капитана подробно расспрашивал его, что стало с Петербургом. Младший рассказал без утайки всё, что знал. Командирам и без него было известно и про оборвышей, и про «полярников», которых в Питере звали «чукчами». С первыми они собирались установить взаимовыгодные связи, когда шум утихнет, ведь бизнес есть бизнес, вторых же побаивались, хотя считали скорее легендой. Даже после встречи с Шаманом.

Вскоре они снова вышли в широкую часть Балтийского моря. Младший видел по картам, что не так далеко к северо-западу находится Стокгольм, о котором он знал по сказкам про Карлсона. Хороший герой. Для книжной истории. В реальной жизни такие весельчаки напрягают и иногда создают проблемы.

Они шли дальше на юг, к берегам пока не приближались, хотя это место считалось безопасным. Попадались им и другие торговые суда, и рыболовные, хоть и не такие большие, сейнеры. А в один из дней встретился патрульный катер под флагом Легиона. Другой дивизии, с топором на знамени.

Катер пришвартовался к траулеру, к ним на борт поднялись двое с автоматами.

Говорили, что капитан передал «легионерам» информацию о рейдерах и брезентовый мешок с их головами. Премию Ярл, конечно, оставил себе. Экипаж получил лишь малые проценты.

Когда они были на траверзе маленького островка Готска-Сандён, Младший увидел одинокую фигуру – женщину, похоже, старуху, стоящую на скалистом берегу. Она была похожа на статую. Стояла и просто смотрела в море.

Можно было сочинить трагическую историю, только стоит ли? Правды всё равно не угадаешь, да и нет в этом нужды. Художественная правда выше реальной. Это Младший уже для себя усвоил. Можно приврать в деталях, составляя летопись, главное, верно передать дух и идею.

Гнетущее зрелище. Вымирающие северные деревни. Хоть русские, хоть финские, хоть шведские. До Войны на этом острове люди не жили, здесь был шведский национальный парк, но после катаклизмов наверняка кто-то попытался укрыться от голода и чумы континента.

Тоска и одиночество витали в таких местах в воздухе. У моря, среди ягод и грибов, люди не могли голодать. Но жилось им плохо.

Видеть это затухание угольков в печи и думать, как будет доживать последний, было тягостно. Отложенное эхо Войны. Там, где небольшая группа людей оставалась на острове или другом изолированном клочке суши, она обычно вымирала за пару поколений.

Возможно, дело не в генетике популяций. А в психологии. Человек… если он здоровый… социальная тварь.

Привязанные к своему месту, запертые не только проливами, но и просто привычкой, страхом перемен… даже если их островок не был затерянным, и мимо ходили корабли... общины всё равно ждало вырождение.

А если мужчины рода погибнут в море – то тем более, оставшихся женщин не ждало ничего хорошего. Хотя иногда могут прийти викинги и взять с собой на лодках «покататься». Но только молодых.

Вот в более крупных деревнях на материке детей было много.

– У нас на севере в таких местах бывает мерячение, – произнес неизвестно откуда появившийся Шаман.

– Это как-то с Америкой связано? – переспросил Младший.

– Нет, блин. Какая еще нахрен?..

– А… вспомнил, – заговорил Скаро, видя, что таймырец не собирается договаривать. – Мерячение… это когда смотришь на северное сияние… и вдруг хоп – ты уже застыл и впал в транс. А потом идешь к проруби топиться. Или соседей рубишь, сжигаешь дом, а после топишься. Бывает и здесь. Но редко.

– Они обычно не убивают, – пробурчал Шаман. – Обычно меряченные тихие. Как грибы. Садятся на лавку и сидят. Пока не усохнут. У женщин чаще. И в стойбище бывает. Лечится. Больше работать надо.

Младший вспомнил убыров. Но меряченные, как рассказали ему – разумны. Всё понимают, но собой не управляют в эти моменты. И это страшнее. Состояние их временное и излечимое. Если поместить такого обратно в общество, к другим людям – отойдет. Только кто же будет заморачиваться, если это островные изгои? У всех своих проблем хватает. Может, поэтому и схлопывались маленькие поселения севера.

Младший находился на палубе, когда на крупном соседнем острове Готланд они увидели огонь.

– Это чтоб никто с пути не сбился?

– Нет, это ритуал, – объяснил Скаро. – Виккане. Настоящие язычники. Кресты поджигают. Богохульники. Вокруг священных деревьев в звериных шкурах скачут, в масках. Пьют, обжираются, совокупляются как попало, – Скаро вдруг замолчал и обвел взглядом матросов, слушающих его рассказ. – Да ну вас к бесу! Чего глаза загорелись? Щас половина команды к ним убежит. Если бы только это… Еще жертвоприношения проводят. Дикари. Нехристи.

Скараоско был, по его словам, «добрым католиком». Говорил, что в детстве его с братом Милошем вылечили и покрестили бродячие монахи из ордена какого-то нового святого. Имени его он не запомнил, но в святцах, выпущенных до Войны, такого не было. Фамилия святого оканчивалась на «–овиц», только это и помнил. С тех пор он веру не менял. Был верен Святому Престолу, хоть и не знал, где тот теперь. Однако и к православию относился терпимо («у меня даже друзья православные были»!). И протестантов нормально воспринимал («когда они молчат в тряпочку»). А вот язычников не любил: «Слишком уж легко им, гадам, живется».

Саша вспомнил, что в русских землях западный обряд христианства обычно называли: «котоличество». Через букву «о». И многие думали, что это бесовская западная вера в кошек, где на церковных службах носят их лики – то есть маски, обличия.

Они миновали остров, а праздник там продолжался. Высоко возносилось священное пламя. В бинокль видны были пляшущие фигуры, среди них много мелких.

«И почему их погаными называют? Лучше уж такая жизнь, чем вымирание. Как будто у других народов в древности не было человеческих жертвоприношений…».

*****

Тянулись дни, мелькали недели. Саша уже чувствовал себя просоленным морским волком. Он увидел больше, чем за некоторые годы из прежней жизни.

Разучил много новых слов на английском и немного на норвежском, хотя вполне достаточно, чтобы общаться и с «норгами» и другими из этой солянки. Но в основном его компанией были русскоязычные. Та компашка, которая образовалась вокруг Скаро, к которой иногда примыкал и сам боцман. Они были достаточно сплоченными, хоть из разных стран и территорий, а половина вообще представляла собой гремучую смесь национальностей.

«Русская вселенная», – называл это Борис. У него была такая книжка. Она начиналась как рассказ о том, что современное человечество зародилось на восточно-европейских равнинах, а потом уже, расселившись, постепенно деградировало.

Тем временем Данилов решил пока остаться. Самому себе он объяснил так: нужно заработать на новое снаряжение. На самом же деле его просто уболтали, а он, не умея отказать, поддался. А еще хотелось посмотреть мир, то есть моря, куда они в новых рейсах должны были пойти. И посчитал, что Академия – или как там её, все эти таинственные технограды – могут подождать, если уж десятки лет ждали. Водные пространства и их берега тоже хранят много тайн, и он надеялся, что выпадет возможности везде побывать.

И если до этого они ловили рыбу, курсируя вдоль берегов Шведостана и Финки (как называли эти места матросы русской диаспоры), то скоро должны были забраться дальше на север, до Норвегии.

Саша надеялся, что поплывут и еще дальше. Ведь изредка бывало, что, следуя за миграциями рыбных стад, узнавая слухи от других рыболовов, первоначальные планы меняли, и суда забирались очень далеко. Да, это был риск. И дело было не только и даже не столько в разбойниках. На чужих берегах могло не найтись топлива, нужных запчастей или сухого дока. А еще… там могло быть такое, чего здесь они вообще не видели. Младший понял, что в головах у людей живут средневековые страхи перед «аномалиями».

И он во все уши слушал рассказы товарищей о дальних берегах.

В один из дней они работали на палубе и, пользуясь отсутствием начальства, попутно болтали. Скаро заговорил про север Норвегии. Он уверен был, что похолодание ненадолго и скоро всё вернется, как было.

И тогда Младший заговорил о своей идее-фикс. О том, что наступает глобальное оледенение.

Неожиданно товарищи посмотрели на него удивлённо.

– Ого, ты как эта, Грета Трауберг? Знаешь будущее? Я вот не знаю, что будет со мной завтра, – усмехнулся Васян. – А вообще… норги брешут, что быть провидцем – эрги. По-нашему – «западло».

– Почему?

– Потому что это женская магия, – ответил Скаро. – Все бабы так умеют, поэтому их надо опасаться. А правильный мужик, воин – не должен. Так норги считают. И только те кто в море ходит.

Младший вспомнил, что бабушка интересовалась мистикой. Да, он слабо представлял мужчину, который стал бы поклоняться таким силам. Как мог, он попытался объяснить, что его прогноз – научный. Что это – гипотеза, а не шаманство.

– Я ворожбой не занимаюсь. Знание будущего достигается путем анализа и прогнозирования.

– Ну, тады другое дело, – кивнул Борис Николаевич, подловив их за работой спустя рукава. – Давайте ноги в руки, а то без обеда останетесь!

– Это кто здесь пророк? – усмехнулся штурман Свенсон, выходя из рубки. – Ты, что ли? А можешь ты предсказать бурю, мальчик?

– Нет, конечно. Я же не синоптик.

– А вот я сегодня разложил руны. И они говорят, что будет буря.

Откуда-то выглянул Шаман и кивнул:

– Фашист прав. Будет буря. Сильная, – и ушел заниматься сетью. Свенсон только хмыкнул, но не обиделся. Возможно, для него это не звучало обидно.

Младший криво усмехнулся и тоже вернулся к работе.

И забыл бы про это предсказание, если бы к вечеру ветер не начал крепчать, а к ночи не превратился в настоящий шторм, который бушевал трое суток. Они бросили якорь в бухте, которая, похоже, капитану была отлично известна, и ветер кораблю не повредил.

«Шах и мат, материалисты».

*****

Следующие недели они курсировали не очень далеко от шведского и финского побережья. За это время с пароходом пару раз случались мелкие неполадки. Но ничего такого, что заставило бы задержаться, а тем более поспешить к берегу. Весь ремонт проводился своими силами. Рыба ловилась, но не то чтобы очень много.

Несколько раз Саша присутствовал при извлечении трала – огромного мешка из сетей, со специальными распорками, который корабль волочил за собой на приличной глубине.

Сторона эта была самая населенная из северных, но даже здесь чаще всего рядом были только «дикие берега». Туда можно было сплавать на лодке, чтобы набрать пресной воды, подстрелить пару волкособов или – если сильно повезет – дикого кабана. Норвежских лесных котов, которые тут тоже встречались, на воротник не стреляли – тотем!

Оказывается, Рыжик-Локи был как раз из таких. Понятно теперь, почему огромный, не только от ворованной рыбы. Его вырастили с котенка, и людей он терпел... с трудом. А если погладишь взрослого «дикаря» – останешься без рук. Они по характеру как пушистые шары ярости – манулы, Саша читал о них в книжках про природу, которых у него в детстве был целый шкаф.

Как-то раз Младшему показалось, что Локи ведет себя странно. Забрался на самую верхнюю площадку, ходит по рейлингу туда-сюда. И хвост трубой.

Тут матрос на наблюдательном пункте в бинокль увидел прытких существ в руинах. Сородичи. Неужели ветер принес запах, для людей неразличимый? Или какие-то биотоки. Жизнь полна непонятного.

– Skogkatt, – равнодушно произнес дозорный норг.

Лесные норвежские коты. До Норвегии тут далековато, но они, видимо, решили эмигрировать.

– Как они выжили? Они изначально были дикие или одичали после Войны?

– Пес их знает. Может, всегда рыбов ловили во фьордах. А может, своих хозяев скушали. Смотри, мех какой! Львы! У меня шапка была из такого, серая, говорил всем, что волк. Не, я её в карты выиграл у чухонца. Сам их не стрелял и не буду, – усмехнулся Скаро. – Плохая примета. А ведь ещё в прошлом году их тут не видно было. Значит, всё у них хорошо. Плодятся.

Младший продолжал практиковаться в норвежском языке, Оказалось, он бывает двух видов – букмол и нюношк. Но говорили только на втором. В общем-то, язык не самый сложный, но Младший находился не в том состоянии, чтобы «садиться за парту». Его голова и так забита информацией, а тело слишком измождено тяжёлой работой. К тому же он видел, что чем старше человек становится, тем хуже даются языки.

Но какой-то минимум слов выучил.

Хотя, когда говорили быстро, понятен во фразах был только суффикс «-sk», который почему-то был одинаковым с русским. Norsk, dansk, russisk. Кто у кого его украл? Борис Николаич с Васяном говорили, что норги у славян. А все остальные слова… – черт ногу сломит, хоть и похоже чем-то на немецкий... но только если его не знаешь.

Хорошо, что на борту почти все знали английский и технические команды часто звучали на нем. Ведь команда интернациональная.

Как и всё побережье. На берегах Балтики уйма поселений разного размера. В основном – небольшие посёлки, которые часто располагались рядом с довоенными городами. Но было и несколько десятков городов размером с Заринск, и пара размером не меньше Питера.

Тут говорили на финском, эстонском, норвежском, немецком, польском. Последние лет десять крупных войн не было, но конфликты на национальной почве вспыхивали часто. Например, поляки и прибалты (русские последних звали чухонцами, те почему-то злились на это) не очень любили немцев. Хотя русских – еще меньше. При этом и друг друга не всегда переваривали. И даже между народами, которых русские вообще не различали и путали (как в одном кино: «да какая разница?»), типа шведов, норгов и данов, или латышей и литовцев, было множество мелких свар.

Но в целом на этих побережьях соблюдались какие-то правила и неписаные законы. Бессмысленной резни и геноцида давно не было. Даже налёты и грабежи были по-соседски корректными, а заложника или раба (траллса) на следующий день могли выкупить за телегу селедки.

В один из дней недалеко от устья реки Калайоки и заброшенного одноименного города впередсмотрящий увидел, как на берегу что-то горит.

– Что там пылает?

– Это? – Скаро и Юхо переглянулись, как почудилось Саше, с хищными усмешками. На тревогу, во всяком случае, это не было похоже. – Там новая деревня. На карте ее нет. Похоже, целая улица горит. Да это точно оно…

– Что?

– Скандинавская ходьба. Спорт такой древний.

– Спорим, это люди Черного Эриксона, – пробормотал Юхо.

– Нет. Я думаю эти с востока. Что еще хуже.

– Нет, Шведы, судя по всему. Русских тут не может быть. И слава богу, – сказал кто-то из норгов.

Младший фыркнул.

– Почему этот ваш Легион не наведёт порядок?

– Это не их земля. Деревня свободная. Но и защищать себя должны сами.

Мнения разделились. Кто-то говорил – напали люди ярла, взявшего кеннинг в честь фирмы, производившей телефоны. Сони-Эриксон. Или просто Эриксон. Другие – что это «Мебельщики», еще одна морская ватага, чье логово находилось в бывшем большом складе «Икея». Последние любили простой стиль, говорят, даже корабли у них были обставлены лёгкими сборными шкафами, столами и кроватями с диковинными названиями. Все эти «варяги» не были отморозками и соблюдали правила, поэтому Легион их не трогал. Беспределом они не занимались и просто собирали гельд. То есть деньги за «крышу», за право жить на своей территории, которую они в Самом Начале застолбили.

Но если кто-то не хотел платить, то его просто грабили. Тоже «по-домашнему»: могли забрать весь улов или приглянувшиеся вещи из дома. Или члена семьи, например дочь. Ну а сжечь пару домов – сам Один велел. Вот только от них огонь, бывало, перекидывался на соседние. Но никого не резали. Кто же кур-несушек режет?

При нападении, если деревня не имела шансов отбиться, жители просто снимались с места, уходили в горы или в довоенные города. Свободного места было полно, но не все места удобны и богаты ресурсами.

– Это зажиточная деревня. У них месторождение соли. Соль нужна всегда и всем. А они заламывают большую цену. Наверное, доигрались, жмоты. Если их перебьют, мы подождем и загрузимся даром, – объяснил Скаро.

– Почему не высадиться и не помочь?

– Если это люди Эриксона, мы просто сдохнем не за хрен собачий. Нет, Саня. Мы не ангелы. И второй бой за рейс – это уже перебор. Второй раз может не повезти.

Вскоре лодка была снаряжена. Младшего включили в состав экипажа. Он не прочь был размять ноги и посмотреть фьорд – хотя ему сказали, что фьорды – на севере, а это – обычный заливчик.

Но участвовать в мародерстве, а тем более в битве с грабителями он не хотел. Хватило и одной.

Вот тебе и «спорт».

Вернулись мародеры ни с чем. Оказалось, в финской деревушке случился пожар. Может, перепились своей Kossu, как здесь водку называют и кому-то спьяну во время калсарикяннит привиделся старик Йоллупуки, который обычно приходит на Рождество, но тут решили устроить для него иллюминацию заранее. Или, что более вероятно, кто-то слишком сильно растопил знаменитую финскую баню.

Поживиться ничем не удалось. Все жители вооружились, заняли позиции на чердаках уцелевших домов и были готовы отбиваться от непрошеных помощников.

Моряки сказали им “sorry”: мол, обознались. Продали потерпевшим что-то из лекарств, бинты, старую противоожоговую мазь и убрались восвояси.

Скаро ворчал, что капитан стал слишком мягкотелым.

– Тыщу лет назад плавали бородатые викинги с топорами, вламывались в дома, убивали мужчин, насиловали женщин… нет, не наоборот! Сжигали все во имя Тора и за традиционные ценности. А нам приходится стучать и вытирать ноги.

Все-таки они были немножко пиратами, хоть и без попугаев и деревянных ног. Если какой-то из чужих кораблей подставился бы в совсем диком месте, где нет никакого закона – и между его капитаном и «Ярлом» Халворсеном был бы давний спор или неоплаченный долг – наверняка помогли бы избавить его от груза. Если груз более ценен, чем селёдка или портки нищих рыбаков.

В молодости капитан так и поступал. Но в последние годы, по словам Скараоско, сильно изменился. Стал мягкосердечен, а может, осторожен. Они никого не грабили. Но иногда мародерствовали там, где случилось кораблекрушение или где совершили налёт другие. Иногда это помогало получить хороший барыш. Но никогда они не стали бы мародерствовать там, где прошла чума. «Чумой» называли любую непонятную заразную болезнь.

В цивилизованных краях за такое судили, но в ничейных землях это считалось в порядке вещей. Младший читал, что в древние времена мореходы бывали и купцами, и исследователями новых земель, но при случае – разбойниками. В зависимости от того, что в данный момент выгоднее. Но всё равно, осадочек неприятный остался, когда он понял, что неплохие в общем-то люди – запросто допускают занятие такими вещами. Хотя кто он такой, чтоб осуждать?

Первопроходцами нынешние моряки тоже были – если высаживались там, где нога человека не ступала с самой Войны. Эти земли даже можно было своими объявить. Но этого Капитан старался избегать. В таких местах могло случиться все, что угодно, хватало рассказов один другого страшнее, где обглоданные и вываренные кости были еще не самым страшным исходом.

На ближних берегах белых пятен не было.

С финского берега убрались, не дожидаясь, когда выйдут с ружьями. Или схватятся за острые финские ножи. Тут на берегах Балтики от торговли до драки иногда проходило совсем немного времени, и случалось это не реже, чем шторма и ледяные торосы зимой. Впрочем, обычно всё заканчивалось только свороченными носами.

На вопрос Младшего: «как далеко они поплывут?», Скараоско объяснил, что в этом рейсе они будут держаться Балтики из-за плохого состояния корабля. Ему, мол, нужен ремонт.

А уже в следующем рейсе, наверное, поплывут далеко. В Северном море шторма покруче будут. Но и рыбы там тоже больше, чем в Балтийском, и все последние годы они ходили именно туда.

В южных морях рыбы вообще завались, но там есть вещи поопаснее айсбергов. И такую дальнюю дорогу корабль может не вытянуть. Особенно когда рядом нет портов, с которыми налажены связи. А капитан – человек осторожный, следует девизу «лучше меньше – да дольше».

Конечно, до какого-нибудь Ньюфаундленда или Мавритании никто не поплывет, даже ради большого улова. Но к берегам Англии – вполне могут рискнуть. Но позже. В следующий раз.

Для Младшего это означало, что он этих мест не увидит. Он решил.

Он собирался сойти на берег где-нибудь в континентальной Европе. Только в Западной, а не Восточной. И без Англии увидит много нового.

Ему нравилось представлять, что он турист из прежних времён. Что это не навсегда, что это не в никуда… Тогда не страшно.

– Когда закончится сезон, пойдем или в Ландскруну. Или в Гамбург, – поведал ему молдаванин, когда они только закончили очередную смену.

У них были более приземлённые задачи, чем морской круиз. Им надо было следовать за косяками и стараться поддерживать корабль в нормальном состоянии.

Вечером Александр раскрыл карту и прикинул.

Ландскруна находилась на западном побережье Швеции, прямо напротив Дании. Там была самая крупная верфь известного мира. Там еще до Войны были большие верфи и сейчас две семейных фирмы занимаются тем, что находят старые корабли и дают им новую жизнь, обдирая другие.

Младший хотел бы увидеть это место, как и побережья Северного моря. Впрочем, в Гамбург он тоже хотел и даже больше. Имелись причины.

Если в восточной «русской» части море было пустынным и каждая встреча с кораблем – событием, то с продвижением на запад Балтики все менялось. Нет, больших кораблей всё еще встречалось раз-два и обчелся, но мелких – полно. У берегов ловили рыбу или выбирали сети с гребных лодок. Иногда они видели небольшие сейнеры и парусные яхты. Младший и не представлял, что где-то есть такое интенсивное судоходство, как в Центральной Балтике.

Им попадались и корабли, курсирующие через море с грузами. Оказывается, между берегами в этой части Балтики были налаженные торговые связи. Например, в Швеции плоховато росла пшеница, поэтому ее возили туда с польского и немецкого побережья. А взамен привозили другие товары и металл. В Швеции прохладно… и люди живут в основном в южной части. Хотя в Норвегии еще холоднее. Там мало людей, но есть много чего полезного. Лес, месторождения железа, меди, серебра. Даже урана. Но уран не добывают, а вот все остальное – понемногу копают. И даже нефть вроде бы где-то качают.

Прошли мимо еще трех больших островов – Младший отметил названия на своей карте, лёжа в каюте, будто это он сам был штурманом: Готланд, Эланд и Борнхольм. На всех этих кусках суши были поселения, а на Борнхольме даже горел маяк. И, как говорят, стояла радиовышка. Вместе эти штуки помогали кораблям в проливе не сбиться с пути, а содержали их торговцы и рыбники вскладчину.

«Хорошая, наверное, работа – быть смотрителем маяка. Только остров надо поменьше, и чтоб только пингвины паслись».

*****

Стокгольм и Хельсинки, как и Рига с Таллинном были полуразрушены и покинуты, подобно большинству крупных городов. Почему-то Эдик, Васян и Борис Николаевич говорили об этом со злорадством, будто это их втайне веселило.

Но после трех с лишним месяцев охоты за косяками в Балтике судно направлялось на юг. Как слышал Младший, в какой-то крупный порт на польских землях.

А перед этим они должны будут пройти мимо Калининграда.

– Это моя родина… – со странной паузой в конце произнес Николаич, когда они миновали зелёную полоску земли.

Младший увидел, что боцман трёт глаза. Но, нет, конечно, это ветер, как и у всех: то конъюнктивит, то ещё какая пакость.

– Красивый край, древний. Еще до прошлой мировой тут жили немцы, и называлось это всё Восточная Пруссия. А столица была Кёнигсберг, – рассказал боцман. – Но товарищ Сталин им дал по сусалам за то, что они у нас натворили. И этот кусок земли Союз забрал себе. Стал он зваться Калининград. В новую Войну ему сильно досталось. Отсюда взлетело много ракет, а вместо них прилетели другие… Короче, город снесло. Потом пришли солдаты сраного НАТО, но даже за развалины был бой. Настолько, что они прозвали их Сталинградом и оставили в покое. Остальные населенные пункты сильно бомбили, но тоже не смогли взять сходу. Тогда их взяли в осаду. Оборонялись долго. В каменных домах, в подвалах прятались, а ночью уходили в рейды. Так и обломились «партнеры». А потом эпидемии и морозы остановили бои. Уцелевших и их, и нас осталось не так много, чтоб продолжать воевать. Но границы русского края мы отстояли. Сейчас тут в основном рыбацкие поселки. Добывают янтарь, разводят живность… и ходят в море. С соседями сейчас не враждуют, торгуют. Но автомат у каждого на спинке кровати висит. Русофобы сраные кругом, спрятались под каждым, нах, кустом. Пусть спасибо скажут, что живы остались…

Боцман, как-то раз, будучи в хорошем расположении духа, показывал им фотографии. Аккуратные дома из камня, крыша из красной черепицы. Стадо коров, не очень упитанных. Но это были коровы. Младший в деревнях по дороге обычно только коз видел.

Песчаный берег с рыбацкими лодками и парус где-то на горизонте. Лепота.

Край показался Младшему красивым. Пока из всех Россий, которые он видел, лучше этой ему не попадалось.

Но, конечно, его там никто не ждал. Психологию людей во враждебном окружении он представлял. И понимал, что чужому тут не место. А тот, кто вроде свой, а вроде и нет – ещё хуже, чем чужой.

Младшему надо было уходить выполнять наряд, но если сам боцман его задерживает, то приходится остаться и дослушать.– Мне рассказывал один умник, что давным-давно тут жили славяне поморяне… но их германцы огерманили. Прикинь, Санька? Да и сами германцы кто… «Пруссия» – ничего не напоминает? Одну букву отбрось. Поэтому один черт – это наша земля. Отсюда и до самой Эльбы. И город Берлин тоже. А литовцы на самом деле русские, и латыши, и даже поляки, хоть и переделанные. Вообще все европейцы с наших равнин пошли. Это научный факт. Только они корни забыли. Эх ты… манкурат.

Младший хмыкнул. Его уже второй раз называли манкуртом, а он так и не погуглил, что это за зверь. Хотя он слабо представлял, что означает это слово. Дедушка рассказывал, что раньше, если ты хотел что-то узнать, достаточно было просто погуглить.

– Русский дух не вытравить даже тактическими ядерными боеголовками. И стратегическими тоже, – Николаевич поднял палец. – В каждом он есть. Слыхал, на юге есть какой-то правильный мужик, империю строит. Но даже если не он… Когда-нибудь Россия станет великой снова. Ты что об этом думаешь, Санька?

– Наверно, – пожал плечами Младший. Глаза его сузились. Ему хотелось спросить про этрусков. Откуда те взялись.

– Откуда сомнения? Станет, хоть и не при нашей жизни. Снова будут ледоколы моря бороздить и корабли с собачками в космос запускать. Может, и до Луны доберутся. Наши правнуки. А сам я из Лётного. Это рядом с Пионерском, – сказал Борис. – Вроде сейчас мирно… Но лучше держать порох сухим.

Глава 5. Свиноустье

Через неделю подошли к первому по-настоящему крупному городу на их пути, чтобы продать рыбу и загрузиться углём. Назывался он Свиноустье. А по-немецки – Швайнемюнд.

Скаро решил немного просветить Сашу.

– Приближаемся к Свиноустью. Поляки его называют Свиноуйсьце. Но так говорить – язык сломаешь! Тут живут пшеки и немного фрицев. Со вторыми гораздо меньше проблем, чем с первыми. А ещё тут ошивается шушера с половины Восточной Европы, потому что вдали от морей нормальной жизни нет.

К их беседе присоединился бывший неподалёку боцман.

– Есть тут и наши… хотя они уже не наши.

Что он имел в виду, Младший и другие спрашивать не стали. Боцман вообще иногда странные вещи выдавал. Как будто для него Война, и даже довоенные события, случились вчера. Книжек боцман не читал, но Младший видел у него много вырезок из старых газет.

Николаич напомнил, чтобы были осторожнее в городе и не нарывались на неприятности.

«А то нас выкинут отсюда и заправлять не будут. Даже если очень захочется всё разнести… держите себя в руках».

Этим же вечером они пришвартовались.

Первые два дня на берег никого не отпускали. Началась погрузка-разгрузка, работы хватало всем, в том числе и местным докерам. У их гильдии был на это патент.

Ещё надо было уладить формальности с местными властями и пополнить запасы.

Младший должен был сопроводить боцмана в торговую фирму. Грамотного и умеющего работать с цифрами, Данилова привлекли к задачам по торговой части. Ничего творческого – чистая рутина: донести коробку с документами, а потом помочь заполнять бланки и перепроверить арифметику. Боцман был дальнозоркий и плохо видел вблизи.

Он сказал, что им нужно в контору “Zawadzki i synowie, ltd.”. То есть «Завадский и сыновья». Здесь судно приобретало продукты для автономных походов в море, а также многочисленные мелочи вроде краски, тросов и машинных масел. Здесь же надо было заплатить за поставку угля.

Младший понял, что тут имеются не только мелкие лавки или купцы, но и довольно крупные торговые компании.

Город был богат. «Ляхи» оживили стокилометровую железнодорожную ветку и по ней на паровозах возили грузы. В гавани Младший видел много судов, одно из них было похоже на средних размеров танкер.

В Свиноустье имелся нефтеперерабатывающий завод. Не кустарные нефтяные «самовары», похожие на самогонный аппарат, где получают дрянное топливо, а полноценная, собранная по старым технологиям фабрика, где получали дизельное топливо, бензин и что там ещё делают из нефти…

На судне служили два поляка, поэтому язык с кучей шипящих согласных Младшего не удивил. Сначала не понятно ничего, но, если собеседник не тараторит слишком быстро и разговор идёт не о высших материях, то процентов семьдесят слов начинаешь «разуметь». А до смысла остальных тридцати можно додуматься.

Читать было даже проще, если, конечно, латиницей владеешь. Это он понял, пролистывая журналы в кают-компании. Там их имелась большая стопка, читанных-перечитанных, в сносном состоянии и в виде отдельных листков без обложки; толстых с большим количеством текста и иллюстрированных, совсем почти без букв, с «весёлыми» картинками; на английском, немецком, русском и ещё не пойми каких языках. Имелась и парочка польских журналов. «Przekrój» – разобрал Саша, хотя не знал, как это произносится. Вроде бы там был юмор.

Вспомнил, как дед рассказывал ему о своих корнях. Дедова прабабушка была из поляков, а ее предков сослали сюда ещё при царе (ему было тяжело представить такую древность). Значит, и в нём есть частичка польской крови. А ещё, как говорил дед – возможно, мордовской или татарской. А по линии бабушки, скорее всего, казаков и коренных народов Сибири: то ли алтайцев, то ли шорцев.

В общем, мешанина. Но дед подчеркивал, что до Войны люди гораздо чаще переезжали с места на место, ведь были и поезда, и корабли, и самолеты. Поэтому случались межнациональные браки. В Сибирь ехали люди со всей территории огромной тогда страны. Иногда добровольно ехали, иногда нет. Но уже через два поколения большинство из приехавших откуда-нибудь с Кавказа или Татарии говорили о себе, что они русские. И даже просили звать себя, допустим, не Мансур, а Миша, не Зульфия, а Зина. Выходит, национальность – это не кровь, а то, кем ты себя считаешь. Если с этим согласны окружающие.

Впрочем, так было раньше. Сейчас еще больше зависит от «малой родины» – или ты родился в дикой глуши, или в почти цивилизованном городе.

Отойдя совсем недалеко от территории порта, они приблизились к трёхэтажному кирпичному зданию, аккуратному, но без излишеств, обнесенному невысоким кованым заборчиком. Ворота были открыты.

Перед входом был разбит небольшой садик. Там висели два запрещающих знака.

Prosimy nie deptać trawnika!

Zakaz wyprowadzania psów!

И если с первым было всё понятно: не топтать газон, то второй поставил Сашу в тупик. Только интуиция подсказала ему, что это не про заказ собачьего мяса, а про то, что псов запрещается здесь выгуливать.

Уже одно это о многом говорило. В городе были и декоративные собаки, и газоны, которые нельзя топтать.

Вооруженной охраны не было видно, но это не значит, что её нет. Младший заметил пару видеокамер.

Входные двери были с электронными замками и сами открылись перед ними.

Их приветствовал невысокий усатый хозяин в начищенных сапогах и шапке с лисьим хвостом. Похоже, он собирался уходить, но, увидев гостей, изменил свои планы.

Это и был владелец фирмы, Ян Завадски.

С боцманом они обнялись, словно старые друзья, Младшему поляк просто тепло пожал руку.

– Добрый день, дорогие друзья!

– Dzień dobry, – приветствовал его по-ихнему Борис, и Саша повторил за ним. Они сели за стол. И без предисловий приступили к переговорам, которые, похоже, были начаты ещё по радио. Младший помалкивал, понимая, что он тут только для мебели.

А Борис Николаевич, оказывается, говорил по-местному довольно бегло, Саша с трудом улавливал, что он торгуется и просит особых условий.

Хозяин и клиент то повышали голос и спорили, то успокаивались и мирно говорили, сопровождая беседу смешками.

Младший выхватывал отдельное: «Добже», «Добже», «Не ма мовы!».

И даже один раз громкое: “Kurwa!”. Он знал, что это ругательство, вроде артикля «бля».

А когда боцман машинально сбился на русский, видимо, его лексикон закончился… то услышал от усатого в ответ: «пшепрашам, не розумием». Хотя по хитрым глазам поляка было видно, что тот прекрасно всё «разумеет».

Боцман скрипнул зубами и повторил то же самое по-английски. Английский поляк явно знал лучше, чем Саша.

Сделка состоялась.

Младший отметил для себя, что часть товаров покупалась и продавалась в кредит, ходили векселя и расписки, практиковались вложения в какие-то ценные бумаги. В Питере тоже были зачатки подобного, но здесь это было более развито. Само существование международного банковского дела показалось Младшему важным знаком. Не просто первобытный бартер или примитивное «купи-продай» за монеты. Значит, цивилизация или поднялась до уровня Нового Времени, то есть европейского XVI века, или полностью не разрушилась.

После боцман пошёл на площадку посмотреть грузы с помощником пана Завадского, а Младшего оставил в офисе.

Оставил не просто, а с заданием перепроверить накладные, сверить, сходятся ли суммы.

Для этого на столе были artykuły papiernicze, то есть канцелярские принадлежности, и старый калькулятор. Еще он получил кружку горячего эрзац-кофе из цикория и вполне пристойные пончики, посыпанные сахарной пудрой, которые после корабельной кухни нормально «зашли».

Он старался не отвлекаться. Складывал и пересчитывал кучу чисел, за которыми скрывались объемы проданного и закупленного.

Он мало понимал, о каких товарах идёт речь, потому что названия некоторых скрывались за сокращениями или аббревиатурами. Но видел порядки величин. Много тонн, кубометров, погонных метров и тысячи штук.

– Проше пана, – вдруг заговорил поляк, видя, что Младший закончил пересчитывать и доел угощение. – Один вопрош. Как там у вас живется на России?

Его русский был слегка шепелявый, делавший длинные фразы неразборчивыми. Будто слушаешь старый магнитофон.

Данилов саркастически хмыкнул.

– Просто благодать. Сады цветут, текут реки из киселя в печенюшных берегах. Добро и миролюбие.

– Naprawdę? – насмешливо переспросил хозяин. – Не врёшь?

– Окей, скажу правду. На самом деле резня, погромы, голод, завоеватели туда-сюда ходят. Жизнь кипит. Утром не знаешь, будешь ли вечером живой.

Поляк покрутил усы и ответил, что он «разумеет».

– А дзума? – шевельнулись тараканьи пшеничные усы. – То есть чума. Бывает?

– Вот чумы нету. До нее обычно не доживают.

– Добже. То добже, – купец рассмеялся, как хорошей шутке, заложив руки в жилетные карманы. Похоже, ему понравился ответ гостя.

А когда брюхо пана перестало трястись, он сказал, медленно и с расстановкой:

– To wszystko przez takich jak ty, – и обвел руками вокруг.

И посмотрел на Младшего. Будто давая прочувствовать эту фразу. Младший только хмыкнул. Он не очень разумел.

– Извини, но это всё из-за вас, – объяснил поляк, без злобы, спокойно, почти философски.

Младший уже собирался что-то возразить, но тут хлопнула дверь.

– Ври да не завирайся, – сказал торговцу Борис Николаевич, входя в помещение и почти тыча пальцем в его телеса. – Жалкий пшек. Забыли товарища Суворова? Можем напомнить.

Видимо, он расслышал последние слова их диалога, стоя за дверью.

Николаич ещё что-то добавил на польском, отчего поляк покраснел, а потом позеленел.

Младший подумал, что они сейчас подерутся. Но хозяин лавки быстро взял себя в руки и обратил всё в шутку, сказав какой-то непонятный Младшему афоризм, смысл которого угадывался. «Милые бранятся – только тешатся». И дальше они к этой теме не возвращались.

На завершение сделки фраза Бориса никак не повлияла. Агрессии поляк не проявил, только смотрел насмешливо. Но не волком. И сказал, когда они уже подписывали документы, что в честь дня рождения тёти и своего хорошего настроения сделает им скидку в пять процентов.

– Глупые люди, что с них взять, – вздохнул боцман, когда они вышли из натопленного помещения в вечер. – Давно понял, что их не убедить. Да любой польский ёжик знает, что начали пиндосы! В общем, если будешь ходить тут один, говори, откуда ты… только на свой страх и риск. Хотя и так определят. И драть будут наценку. А улыбкам не верь. Вот с какого хера он вдруг дал нам скидку? Обычно гроша не уступит, клещ. И ведь приходится покупать у него, у Толстого Янека. Остальные еще больше дерут. Мутный народ. Давно не видел этого чёрта Завадского таким счастливым… Надо будет всё на три раза перепроверить и пересчитать, когда товар доставят. А то эти курвы могут надурить, как два пальца…

А Младший всё размышлял, что же так обрадовало старого поляка. Может, если бы добавил жутких деталей про жизнь в России, скидка была бы ещё больше? Десять процентов?

Вот такие они бывают, застарелые обиды.

*****

На третий день команду отпустили в увольнительную. На борту остались только вахтенные. Да ещё у кочегаров были дела. Они должны почистить топки, проверить и заменить колосники, отдраить от сажи и нагара трубы. Ну, и самое ненавистное – удаление накипи из котлов. Остальные пошли в загул. Не одной толпой (это запрещено правилами), а малыми группами человек по пять-семь. Стоянка продлится ещё несколько дней. Город славился не только промышленностью, но и местами, где можно «оторваться».

Свиноустье – не город-государство, а свободный порт, входящий в маленькую республику с жутковатым названием Польска Померания. Эти земли когда-то являлись частью Польши. Главным городом был находившийся южнее Щецин, отделенный от Свиноустья довольно обширным внутренним водоемом – Щецинской Лагуной.

Говорили, что сейчас вся территория прежней Польши представляла собой совокупность княжеств, пустошей и вольных городов. Между ними иногда бывали запутанные отношения. Впрочем, как и везде.

Южнее Померании лежали обширные равнины и тянулись они на много сотен километров. Там было несколько больших польских княжеств и много-много маленьких.

Но даже княжества и республики здесь с местной спецификой. Если в этой республике имелся король (его называли «круль» или даже «кроль», трудно разобрать), то в княжествах были парламенты. А в некоторых землях каждый второй именовал себя дворянином, шляхтичем, поэтому власть местных монархов, крулей или воевод была номинальная. И вообще странно, как эта вольница могла существовать.

«Вечный бардак и анархия, – объяснял боцман. – Идея царя-богоносца им чужда. Поэтому единства тут ещё долго не видать, и заняты они сами собой. Ну и хорошо. Неправильные славяне – это как неправильные пчёлы. Они делают неправильный мёд».

При этом Николаич не отрицал, что уровень жизни тут неплох.

«С климатом им повезло и с почвами. А иначе бы жили хуже, чем мы».

Большие урожаи зерна и овощей, развитые ремесла, много голов скота. Да и земли их были почти не заражены.

Тут и там кочевали бродячие «дворяне», требовавшие обращения «пан» и способные снести голову за неправильное соблюдение ритуала приветствия. А на уровне княжеств – свободное вето мелких аристократов-коневодов и очаги промышленности, обложенные налогами, а в латифундиях – батраки, местные или иноплеменные. И при этом оставшиеся с Войны горы оружия, включая тяжелые танки и бронемашины. Некоторые из них – на ходу, да и горючее есть, поэтому и междоусобицы бывали не только с использованием пехоты и конницы. А ещё, если не врали, у каждого, кто мог доказать, что он «шляхтич», было закрепленное обычаем право на восстание против власти. Звалось это «рокош». Хотя последнее звучало слишком невероятно и было похоже на байку. Но в общем, жилось тут, наверное, весело.

Свиноустье – большой порт. Но столица Померании еще больше. И если здесь был торговый «хаб» республики, куда с юга по реке Одер везли товары и из польских, и из немецких государств, то столичный Щецин был настоящим городом-кузницей.

Боцман говорил, что в хорошую погоду отсюда можно увидеть дымящие трубы заводов.

Там были паровозы, пароходы, паровые станки, паровые турбины…. Младший уже встречал всё это в Питере и на побережье, и вот оказался в месте, где оно не только применялось, но и производилось.

И месторождение нефти где-то неподалеку разрабатывалось. Был даже довоенный терминал сжижения газа, но газ вроде бы не добывался.

А уголь тут бурый. Хуже, чем в Кузбассе, но во многих краях и такого нет. Его тоже везли с юга.

Младший вспомнил страшные рассказы про шахты, услышанные в ордынском лагере. Про угольные, рудные, а хуже всего про соляные.

Александр никогда не спускался в шахту, хоть и вырос в краю, где их когда-то было полно. Впрочем, в последние годы его жизни в Кузбассе, там добывали уголь только с поверхности. Это несложно. Иногда надо было метр-другой почвы снять.

В Орде ему доводилось читать отчеты о добыче угля подземным способом в окрестностях Ростова. Для этого использовались довоенные шахты, ведь новые прорыть почти невозможно без специальной техники. От старой техники трудно найти что-то сложнее отбойного молотка. Никакой механизации – полудохлые лошади, но ещё чаще – полумертвые люди толкали вагонетки, породу долбили кирками. Текучка страшная, смертность запредельная, опасность – не меньше, чем на войне. Случались взрывы газа, прорывы воды, обрушения кровли. Проще простого было задохнуться или остаться под завалом. Широко применялся женский и детский труд, потому что очень дёшев. Работники часто были подневольные – либо заключённые, либо «по жребию» – повинности, которую вешали на деревню, приписав её к руднику.

«Интересно, здесь в шахтах так же, или получше?».

– Запомните, пацаны, – наставлял Николаич. – Ляхи, которые пшеки, те ещё черти. И не они одни. Хоть я с ними работаю… но скажу честно. Чёрные и арабы – нас уважают, а белые европейцы нос воротят. Все они! Но те, кто живут в Восточной Европе – особенно. Потому что у нас было великое прошлое, а у них – нет. Если кратко про поляков, то… такими были бы русские, если б тыщу лет назад стали частью гнилого Запада. Вроде и есть общее… но где у нас плюсы, у них минусы.

Устав от политинформаций, все были рады, когда боцман всё-таки оставил их в покое.

Сход на берег команды всегда был маленьким праздником. Такое случалось редко – всего несколько раз за сезон, когда трюм оказывался забит солёной рыбой, а угольные бункеры, наоборот – пустели. Хотя корабль ходил почти всегда на расстоянии однодневного пути от берега.

Во-первых, капитан считал, что «приключения в увольнениях» подрывают дисциплину; во-вторых, не везде «Королю Харальду» были рады: по слухам, фирма кое-где задолжала за починку и топливо. Поэтому, хоть городов по берегам было немало – подходящие гавани, где была возможность встать на ремонт и пополнить припасы без риска быть захваченными заимодавцами – на пути следования можно было пересчитать по пальцам.

Когда команда сходила на берег, обязательно выставлялась усиленная вахта. Для охраны от воришек, мародеров и – главное – безбилетников-сквоттеров. Последние были настоящей чумой. Искатели лучшей доли – голодранцы всех народностей и мастей, могли забраться на судно и спрятаться так, что и собака не найдет. И чем богаче город, тем больше в нем таких обитателей дна, ищущих лучшей жизни.

Они обычно были не агрессивны. Говорили, что на Средиземном море «зайцам» приходится пожизненно и без оплаты трудиться на самых тяжёлых работах. Но норги такое не практиковали – траллс способен больше убытку принести, чем выгоды. Он может попортить или украсть товары, наброситься с кухонным ножом на хозяев, или, что ещё страшней, повредить судно. Дешевле его отпустить, дав пинка, если обнаруживали безбилетного пассажира во время стоянки, или бросить за борт, если до берега далеко. Это называлось «покормить море». Так что Шаману несказанно повезло, что он теперь – член команды, а не лежит на дне морском в виде обглоданного скелета. Да и Сашу тоже вполне могли «не заметить», когда он дрейфовал в своей лодке. И неизвестно, что бы с ним сталось, как долго он смог бы протянуть без воды?

Некоторые из «зайцев» вполне могли быть пиратскими наводчиками. Однако даже таким сухарям, как их капитан, выкидывать за борт обездоленных людей было не по нутру. Поэтому перед выходом из порта корабль всегда тщательно обследовался боцманом и приписанными к его службе матросами. Часто недоумки прятались в цепном ящике. Ни один рейс не обходился без такого инцидента.

Выпроваживали всех, даже девушек. Цыпы из нищих и голодных деревень часто пытались пролезть без билетов. Не понимали, дуры, что, если бы их обнаружили, когда берег уже не виден, им пришлось бы туго. Никто ради нарушительницы разворачиваться бы не стал. Посадили бы под замок – и «расплачивайся» за билет, как умеешь. Мир жесток.

С самого основания рыболовецкой фирмы отцом нынешнего капитана, лет через десять после Войны – экипаж был стопроцентно мужским. Женщин в команду не принимали ни под каким предлогом – ни уборщицей, ни официанткой, ни на рыбу. Может, у первого Ярла был бзик по этому поводу. Когда старый мир рухнул, у многих возникли мысли, что всё случилось из-за идей, которые были тогда популярны. Типа толерантности.

Уже к середине рейса все были малость… взвинченные. У мужчин в такой ситуации свой «токсикоз». И мысли «а вот с этой я бы сделал так, а с той – вот так, а вот этих двух…» можно прогнать разве что постом и молитвой или работой до самоистязания. Любые картинки сделают только хуже.

Даже вылазки в диких местах были для разведывательных партий своеобразным отдыхом в унылой рыбной рутине – и желающих всегда находилось больше, чем мест в катере.

А уж заход в «цивилизованный» или даже наполовину культурный порт (то есть тот, где риск подвергнуться нападению был наименьшим), – ждали, как Нового Года.

Потому что «приключения», ожидающие матросов в порту, нельзя даже сравнивать с теми, что случаются в море. Это и не приключения вовсе, а похождения, детали которых потом ещё долго смакуются в кубриках и кают-компании.

Вообще-то, Саша сначала не хотел идти.

– Мы за тебя заплатим, – сказали товарищи.

Хотя это было бы совсем унизительно.

– Себя бережешь? – добродушно ухмыльнулся Скаро. – Для кого? Что-то я не вижу этой прынцессы на горизонте.

-Ты чё, не хочешь дать честным девушкам заработать? И сам после рыбной каторги заслужил расслабон, – сказал Эдик, который прохаживался по кубрику, заложив руки в карманы.

– Потом долго ещё никуда не зайдем, – убеждал Василий.

– А может, ты больной? Бывает такая немощь. От переохлаждения. Или если стукнулся о бочку с рыбой. У нас один такой уже имеется… – хихикнул Эдик, но Скараоско строго зыркнул: мол, – перебор.

Младший видел в их взглядах смесь сочувствия и пренебрежения. Нет, отказываться нельзя, чтобы совсем не уронить свой статус. Ему с ними ещё работать. Месяц или около того. А может, дольше.

Да и, если быть честным… самому хотелось настолько, что хоть фальшборт грызи.

– Хрен с вами. Пойду.

– Во! Ура! Молоток.

Двух поляков из экипажа на все группы всё равно не хватило бы. Поэтому пошли без гида. Вернее, его роль собирался выполнять сам румын.

Пошли вшестером. Впрочем, Юхо хотел сопроводить их только до бара. У него была причина не ходить «по бабам», связанная с генетическим здоровьем. Вот над ним никто не смеялся. «Бывает».

Придав лицу чуть залихватское выражение, изобразив вольную размашистую походку и чуть задрав подбородок, Младший, как мог, постарался представить расслабленность и уверенность в себе. Он уже давно понял, что лучше выглядеть слегка психом или сукиным сыном, чем лошком.

Сначала просто шли, глазея по сторонам и радуясь, что под ногами непривычно твёрдая почва. Большая часть портовых строений сохранилась. Говорили, что город прикрывала сильная ПВО, поэтому сталинградцы во время войны не смогли его разбомбить.

– Мы по ним пуляли, они по нам. Даже когда уже никакой «Наты» не было… Пока все обычные ракеты не закончились, – вспомнил Младший «политинформацию». Примерно треть порта занимал заброшенный газовый терминал. Часть его была уже разобрана на металл, часть представляла собой развалины. Рваные края гигантских баков или газгольдеров застыли, как причудливые лепестки. Ближе к действующей территории лежал, уходя прямо в воду, башенный кран, переломленный у самого основания. Но поодаль стоял второй, поменьше, и работающий. Значит, с электричеством проблем тут не было.

А Младший отметил для себя интересный факт. Оказывается, Война, которую он считал длившейся один день, по факту в некоторых краях закончилась только в начале тридцатых, если не позже. То если шла больше десяти лет! С разной интенсивностью.

Возможно, были места, где она длилась еще дольше.

Пройдя короткий таможенный контроль (таможенники с виду были очень строги и вооружены до зубов, но довольно быстро пропустили их после пары слов от капитана), они вышли с территории порта и сразу углубились в город. Тут было на что поглядеть. В целом чистый и ухоженный, «европейский», с магазинами и ресторанчиками, с гуляющей публикой, город хранил следы войны. Это мог быть чёрный остов сгоревшего дома без крыши, без окон, без внутренних перекрытий; небольшой сквер, в котором вместо деревьев – их скелеты (пропиткой, что ли, какой-то мажут, ведь уже давно в труху должно рассыпаться); груда кирпича – результат прямого попадания снаряда в торговый центр.

В многоэтажном здании ракета пробила дыру, получилось симметрично и смотрелось даже красиво, словно гигантский бублик. Будто так и задумывалось архитектором. Здание не снесли, хотя в нем никто не жил.

Младший понимал – и руины в порту, и всё это оставлено, как напоминание. Чтобы не забывать.

Если порт был малолюдный, потому что грузовой, то в самом городе, чем дальше вглубь, тем больше попадалось народу на улицах. Толпа не плотнее, чем на Васильевском острове, но всё непривычное, чужое.

И на них поглядывали.

Они всё равно выделялись в толпе. Хотя надели «цивильное» и самое лучшее, что имелось, всё равно по ним видно, что «гастарбайтеры».

Больше всего косились на Шамана, хоть и не догадывались, что он «полярник». Люди азиатской внешности в Европе встречались. И в этом портовом городе их, конечно, видели. «Вот как в сериалах раньше было… – вспомнил Младший, – приходят герои в глухую горную деревушку, а там: белый житель, чёрный житель, жёлтая жительница, кофейная жительница… и такое в любом селении. Он ещё в детстве удивлялся: а чего это они не смешиваются?».

Саша читал вывески. Было удивительно, сколько здесь магазинов, больших и маленьких кафе и торговых точек с уличной едой. На одной забегаловке он разобрал знакомое: «Pierogi».

– Зайдём, купим пирожков? Пахнет вкусно.

– Это, Саня, не пирожковая, – пояснил Скаро. «Пероги» – это вареники по-ихнему, вкусные, да. Но мы сюда в другой раз зайдём. Может, завтра.

– А действительно, не пора ли нам подкрепиться, как говорил один киногерой, – произнес Вася.

– По-моему, пора, – отозвался Эдуард. В своей надвинутой на самые глаза модной кепке он напоминал ушастого гоблина. – Интересно, тут можно найти шаверму? То есть шаурму. Или типа того.

– Конечно, можно. Тут ее называют кебаб. А вон «киэфси». Эти киэфси везде понатыканы. Много где есть киэфси.

– Это называется «франшиза», – вставил слово Александр. Он вспомнил, что слышал о столовках с таким названием в нескольких городах. – Раньше была фирма. Большая. А сейчас просто название осталось. И рецепты.

– Чё ты сказал? – недослышал Эдик. – Какой еще фашизм? Против куриц что ли?

– Та не, – махнул рукой Штеф. – Просто любой идиот, который жарит курицу... и не курицу... может так себя назвать, потому что имя было известное до Войны. Но в киэфси здешний мы точно не пойдем. Знаю хозяина – прощелыга немец. То ли Фенкельбаум, то ли Баум Хенкель. Его курицы вчера бегали на четырех лапах и на кошек лаяли. Да и вообще… у меня есть идея поинтересней.

Скаро придирчиво осмотрел небольшую компанию проголодавшихся товарищей.

– Васёк и Эдик, как самые среди нас нарядные и представительные, отправляются за добычей в ресторан «У Марека». Тут недалеко. Очень модный ресторан, там каждый день банкет какой-нибудь – то свадьба, то поминки, то крестины. И при этом – шведский стол. Все знают, что такое шведский стол?

Слушая объяснения Скаро, они ещё немного прошли по улице и завернули за угол. Искомый ресторан оказался действительно совсем недалеко.

– Ну что, судя по музыке, сегодня – свадьба. Неплохо. Родственники невесты подумают, что вы – друзья жениха, родственники жениха подумают, что вы – троюродные кузены невесты, а жених с невестой вообще ничего не подумают, им не до того. Давайте сюда ваши куртки и шапки. Ничё, не успеете замёрзнуть. Заходите смело, типа вы покурить по-быстренькому выскакивали. А, вот, пакетики возьмите. Ешьте, и про нас не забывайте. Там официанты выпивку разносят, можете шампанского выпить. Только рты не раскрывайте, вы ж по-польски ни бум-бум.

– А как мы есть будем, с закрытыми ртами? – попробовал пошутить Эдик. Но заметно было, что ему не по себе от свалившегося на него задания. Наверно, опасался разоблачения.

– Да не сцы, всё у вас получится, – подбодрил продуктовых диверсантов Скаро, – я несколько раз сюда заходил. Это ж европейцы. Вы что, юмориста одного не слухали? Они же: «ну тупые, ну тупые». Им в голову такая схема не придёт. Зажрались. Я бы тоже с вами пошёл, но у нас с Саней другая миссия. А Юхо с Шаманом куртки ваши постерегут. Встречаемся в сквере, в конце улицы – направо. Минут тридцать, думаю, вам хватит.

Саша напрягся, услышав, что ему тоже предстоит что-то выполнить. Он представил, как они в соседней забегаловке торопливо жуют всё подряд, не разбирая вкуса. И распихивают по карманам и за пазуху бутерброды и котлеты. Как-то некомфортно сделалось от этой картины.

Но реальность оказалось проще. Несколько минут ходу, и они со Скаро остановились перед киоском с трудно произносимой надписью «Knysz». Из открытого окна выглядывал усатый румяный хозяин, который приветливо поздоровался с ними.

– Шэщч, – произнёс Скаро, для верности показывая пятерню с растопыренными пальцами и сжатый кулак на левой руке с торчащим указательным.

Хозяин расплылся в довольной улыбке, и скоро на прилавке лежало «шэщч» бумажных кульков, из которых выглядывали большие булки, разрезанные и наполненные вкусно пахнущей начинкой. Саша разглядел кусочки мяса, лук, зелень, овощи.

– Это местная шаурма? – спросил он у старшего товарища.

– Лучше, это кныши, – ответил Скараоско, расплачиваясь с добрым паном и нагружая Сашу купленной закуской. – Всегда тут беру. Я в разных краях их едал… Они разные бывают. С картошкой, с грибами, сладкие. Пойдём, ещё надо выпивки купить. Водку тут называют… не поверишь, как. Вудка! А еще считают, что они её изобрели. Но твои соотечественники другого мнения. Я предпочитаю «зубровку». Но тут в Щецине гонят «старку». Это что-то типа наливки. «Вудку» настаивают в винных бочках. Я знаю где хорошую купить, не поддельную.

.

Сквер, в котором их поджидали Юхо и Шаман, был на границе между жилыми и заброшенными районами. Под тенистыми деревьями – похоже, дубами, поскольку земля была усыпана желудями – стояли красивые скамейки, благородно позеленевшие. Какая-то статуя с отбитой рукой… но не опознать. Не Ленин, точно.

И густо разросшиеся кусты… непонятно чего. Листва уже опадала, но красные и желтые оттенки радовали глаз.

Отсюда открывался хороший вид – на лагуну и на заброшенную часть города. Видно было, что бОльшая часть его всё-таки необитаема. Где-то далеко, на пределе видимости, дымил трубами корабль.

Шаман откуда-то прикатил бочку, её застелили куском брезента, который хозяйственный Юхо вытащил из своего рюкзака. Оттуда же Финн извлёк несколько вложенных один в другой пластиковых стаканчиков и стопку бумажных тарелок. Младший знал, что раньше такую посуду выбрасывали после использования, и она так и называлась – одноразовая. Это было странно – что сделается стакану, если из него попить, а потом сполоснуть и сохранить до следующего раза? Слишком богаты были предки, что хорошие вещи выбрасывали. И земли у них было с избытком, раз не жалели заваливать её горами мусора.

Пожелтевшую газету разложили на скамейке и уселись почти в комфорте. В это время пришли раскрасневшиеся, слегка пьяненькие Эдик с Васей.

Начали раскладывать добычу. Не сказать, чтоб это был какой-то эксклюзив. Младший всякое такое уже в Питере пробовал. Ни икры, ни крабов… хотя икрой его тоже было не удивить, он ел не только икру сельди или трески. Пироги, тарталетки с разными начинками, куски жирной колбасы, сыра, рыбы… Всё помятое, подавленное… Зато – «трофейное». Кроме кнышей. В центр бочко-стола Скаро выставил большую бутылку «старки» и поменьше – сидра. «Наливка» по цвету напоминала виски или коньяк и была очень крепкой.

– Выпьем за родные края. За все наши. Пусть всё там будет хорошо.

И началась обжираловка под культурный разговор и бульканье жидкостей из бутылок. Прежде чем выпить, Скаро перекрестился на церковь, шпиль которой виднелся вдали над домами.

– Тут живут ревностные кафолики, – сказал он с удовлетворением. – Настолько ревностные, что аборты делать нельзя. Врача казнить могут. И это правильно. Людей убивать можно, только когда они наружу вылезут и подрастут. А еще здесь ведьм, говорят, жгут. Но только настоящих.

Оказалось, жгут нечасто. И не так, как в деревнях на Волге – стихийным сходом. И не камнями забивают, как в землях одной религии, а всё чин по чину – с судом инквизиции в балахонах, с крестами, с разбором всех показаний, с адвокатом.

– Цивилизация. «Насылала чуму? Получай, стерва».

– Что-то в этом есть… – поддакнул Василий. – Чумы просто так не бывает.

– Ну, в этом правы псякревичи, – кивнул Эдик. – Всегда без бабы не обходится…

Через пару десятков минут хорошего сидения на них неожиданно выскочили трое аборигенов, одетых в спортивные костюмы. С виду – ну вылитые русские гопники. Тоже подвыпившие. Балакая друг с другом по-своему, они шли напролом, не замечая ничего.

Смешки стихли, когда они, подняв глаза, увидели моряков.

– Занято, – сказал им Скаро по-русски. И добавил что-то с шипящими.

Те покивали и предпочли слинять.

А про гоп-style молдаванин рассказал, что это модный тренд в Восточной Европе. Такие костюмы берегут и носят как парадные. В стиле «а ля рюс» одеваются не громилы из подворотни, а обеспеченные молодые жители городов. Может, в этом какой-то форс есть, или протест. А может, что-то общеславянское.

Западные славяне ретировались молча, оставив площадку сборной солянке из бывшего СССР. И правильно – местным следовало бояться подвыпившую матросню, которая привыкла иметь дело хоть с пиратами, хоть с самим морским дьяволом. Которая, если что, сядет на корабль – и ищи свищи на попе.

Полянка осталась за моряками и трапеза продолжилась.

Младший как обычно больше закусывал и делал вид, что пьёт, но остальные себе не отказывали. Два таких пузыря на шесть человек – для них – ни о чем. Но в какой-то момент они переглянулись, допили по последнему стакану, заели и упаковали всё оставшееся. Напиваться вусмерть не планировалось, потому что предполагалось продолжение культурной программы.

Из рассказов товарищей Александр знал, что за пуританским фасадом тут цвела полноценная ночная жизнь и дискотеки с грохотом рейва и цветомузыкой, паром вейпов и кальянов, дымом из дымовых машин и бешеным мельтешением стробоскопа на потолке, освещающим дергающиеся в ломаном ритме фигуры. С употреблением разных веществ, а не только спирта. В общем, Младший видел такое только в фильмах, потому что даже на Васильевском острове он держался подальше от таких заведений.

И не горел желанием.

Но и остальные тоже не на дискотеку шли. Во-первых, там строгий фейсконтроль, а во-вторых, моряков привлекали другие развлечения, попроще и чуть поздоровее. Менее декадентские.

Они твердо держались на ногах, покидая гостеприимный скверик. Прохладный воздух осени бодрил.

Только Юхо выписывал ногами восьмёрки, когда попрощался и побрёл на судно. Ему обычно хватало нескольких капель, чтобы налакаться. А у него ещё ночью вахта.– Ничё. Под ледяную воду встанет, протрезвеет.

Их целью теперь было конкретное заведение, хорошо известное Скаро. Принадлежало оно какой-то мадам (Младший не расслышал заковыристой фамилии), и выглядело снаружи, как гостиница – обычный «хостел», как в Европе называют ночлежки. Хотя тут в Польше их именуют «ночлеговня».

Похоже, все остальные тут уже бывали, Младший видел смешки и перемигивания, от которых слегка нервничал.

Увесистая железная дверь с магнитным замком… Пустили их только после того, как Скаро произнес какое-то кодовое слово в домофон.

Внутри ничего особенного. Полутемный холл. Кабинка охранника, даже через окошко было видно, что он плечистый и здоровый. Молдаванин кивнул и обменялся с ним парой шуток на польском.

В первом помещении двое солидных лысых мужиков в кожаных пиджаках играли в простую карточную игру типа «дурака». На столе стояла бутылка немецкого шнапса. Стопки талеров высились рядом. Никакой мелочи, пфенингов, только полновесные. Лица выглядели напряженными, они даже забывали стряхивать пепел с сигарет, зажатых в зубах. Младшему показалось, что у одного под пиджаком что-то вроде бронежилета.

В глазах Скаро появился хищный блеск. Он и на корабле всех обыгрывал, да и вообще явно был лудоманом.

Но чуваки выглядели неприветливо, на кивки новоприбывших даже не отреагировали.

Да и те не в карты сюда играть пришли.

Младший всё надеялся, что приятели достаточно уже набрались и потратились, и отказались от планов на расслабон. А это место – всего лишь бар с казино. В нем снова проснулся интроверт и социофоб.

Но их уже встречала слоноподобная «маман», а за следующей дверью интерьер оказался таким, что хоть святых выноси. Стены были завешаны постерами и картинками, после которых назначение этого места становилось очевидным даже ребенку.

Значит, деньги, которые они сэкономили на закуске, пойдут на «благое» дело. Бежать поздно… и стыдно.

Откуда-то доносилась музыка. Рэп на английском. Половину слов не разобрать. Но мотив отвязно-хулиганский.

Их компания разделилась.

Первым ушел Скаро под руку с блондинистой дамой, щебечущей хоть и не на польском, но явно на славянском языке.

– Ну, я вас покидаю. Хорошо провести время! Пойдемте, сударыня. Очень скучал…

Все остальные из их компашки так же рассосались по комнатам в сопровождении жриц разной степени очаровательности.

Предпоследним скрылся Шаман. Его заарканила фемина с очень-очень пышными формами.

Глаза таймырца, как у быка, налились кровью, и он ещё в коридоре расстегнул и скинул с себя дешевую рубашку. Был он изрядно татуирован синей пастой. Но не куполами, которые накалывали себе «верующие с понятиями», а круговыми геометрическими узорами, обозначающими, наверное, небесные и земные сферы. Под ними синие человечки из палочек то ли охотились на зверя, то ли воевали друг с другом. Очертя голову, Шаман убежал со своей феминой. Младший слышал, как он что-то говорил ей, звуки его голоса напоминали рык гориллы в брачный сезон.

Саша просто пошел в комнату, номер которой ему сказали ещё внизу, у «маман».

Входя в помещение с приглушённым светом, он почувствовал, что смущение хоть и не исчезло совсем, но вытесняется другими чувствами. Любопытством и предвкушением.

В Питере Младший в такие заведения не ходил. Но понимал, что по сравнению с убийством десяти с лишним человек и службой в карательном батальоне, даже если ты всё делал, чтобы не запачкаться, такие вещи – просто мелочь, не марающая карму. Ни о какой невинности, говоря о нем, речи не шло давно даже в переносном смысле.

С младых ногтей он усвоил, что покупать и продавать любовь – непристойно. Но не было ли это самовнушение… навязанным со стороны? Успел-таки дедушка привить определённые жизненные установки. По правде сказать, Младший уже был на пределе. Тяжелый физический труд и грубая, но сытная пища не убили, а подстегнули животное в нём.

Чёртова природа... Женщине проще быть «чистой» и «нравственной» по физиологическим причинам. Её не охватывает амок, который превращает мужчину в самца. В такое же тупое животное как лось, бык или слон во время гона.

Гормоны и возраст сыграли свою роль. И если изначально Младший пошёл сюда, чтобы не прослыть «немужиком», то теперь он делал это только для себя.

Глядя на похабные картинки по стенам, Саша неосознанно вспоминал всё подобное, что было с ним. Ведь было же. И ещё должно быть. Если другим можно, то и он не рыжий.

Вспомнил правила, которые объяснял Скаро. Не целоваться, не напиваться и, боже упаси, не засыпать рядом. Оставаться на целую ночь они не собирались. Максимум пару часов.

Пахло духами и чем-то дезинфицирующим.

«Если вам не понравится, мы вернём деньги». Такая табличка действительно была приколочена у лестницы на второй этаж. На нескольких языках.

В комнате царил полумрак. Окна наглухо зашторены, из освещения – только ночник. Младший смог разглядеть интерьер – какой-то псевдовикторианский китч. Может, при ярком свете видно было бы потрепанность, запылённость, и неухоженность обстановки, но в полумраке она выглядела загадочно и романтично.

– Заходич, – услышал он приятный голос.

Потёмки будоражили. Его «пани» была в кокетливом халатике, симпатичная.

.

Девушка, имя которой он не запомнил, (вроде Агнешка… или Катаржина?) – выглядела неидеально и не модельно. Нет, не потасканно. Но чуть постарше Лены… какой та была на момент их встречи. Немного лишнего веса, мягкие складочки, грудь слегка тянется к земле под действием гравитации. Но бюстгальтер не даёт ей совсем упасть. Цивилизация придумала много ухищрений для борьбы со временем и энтропией.

Шатенка. Вроде так называется оттенок. Хотя он понимал в цвете волос женщин ещё меньше, чем в мастях лошадей.

Главное, что она была округлой именно там, где нужно.

– Розбирач. Массаж.

«Раздевайтесь» – догадался он. Второе слово понятно без перевода.

Халат на ней был не банным и не практичным домашним из ситца, как у бабушек. Скорее, ближе к халату медсестры. Не совсем коротким. Чуть короче, чем нужно для того, чтобы быть скромным.

Официально здесь был массажный салон. Аморальные виды заработка в городе запрещены Святой церковью и кролем-королём. Но всем известно, что любой запрет можно обойти.

Следуя за её жестом, он лег на живот и доверился рукам: чутким, нежным и достаточно сильным.

Вскоре он был размят весь. Закончив со спиной, она перевернула его брюхом кверху. Легко, как они на судне переваливают большую рыбину, отработанным движением, с минимальной его помощью.

Александр устроился поудобнее, поправив маленькую подушку под головой.

Её вопросительный взгляд был формальностью. За всё уплачено…

Но он кивнул.

И если до этого процедуру ещё можно было назвать лечебной, то тут всё резко изменилось. Теперь происходящее было лечением только в переносном смысле. Интуиция и опыт помогали ей понять, в какой момент дать ему паузу, чтобы он мог восстановить самоконтроль.

Потом она отстранилась.

– Put it on, – услышал он голос.

Всё делалось на автоматизме. С её некоторой помощью.

Халат упал вниз. Кровать… или диван оказался достаточно широким для двоих. Он положил ей руки на бедра и поплыл по течению. Сначала она чуть помогла ему поймать ритм, а потом он уже не нуждался в помощи. Ошибиться было трудно, от него уже мало что зависело. Он мог быть полным бревном, и всё равно было бы хорошо. Он мог лишь растянуть удовольствие или сократить.

«Думай о самых страшных моментах и самых горестных. О волчьих глазах в темноте. О яме с трупами. О дороге слёз возле Новокузнецка. Или о самых отвлеченных вещах. О звездных городах, сигналах инопланетных цивилизаций… и о прочей подобной фигне».

Но не про её лицо, волосы, бисеринки пота на шее и упаси боже не про то, что ниже лица.

И он стал отвлекать себя. Не сосредоточиваться на её мягкости и сферичности, на родинках, на тактильных ощущениях обволакивания... Сам собой стал думать об ужасах и кошмарах. Благо, их в его жизни хватало. Поэтому и надо ценить моменты удовольствия, Пусть самого примитивного.

Но и эти мысли ушли. Всё ушло.

Младший не смог бы быть грубым, даже если бы захотел. А она действовала молча, сосредоточенно, умело. Один раз он поймал глазами её взгляд – дружелюбный, но абсолютно… деловой. Впрочем, его это совсем не охладило. Саша старался не быть эгоистом и хоть что-то давать в ответ.

Даже услышав постанывания, он не питал иллюзий, что в этом есть его заслуга.

А она не пыталась схитрить, чтобы освободиться побыстрее.

Больше откладывать не получалось, как ни пытайся растянуть. К тому же есть лимит времени. И есть пределы, за которые выйти можно, но нет особого смысла.

О ком или о чём думал Саша в момент, когда крепко сжал её – как свою собственность, как вещь, как любимую, как всё на свете – не знал, наверное, даже он сам.

Девушка охнула.

«Заеб…сте» – произнесла она.

Александр слышал, что это означало по-польски то же самое, что и по-русски. Но вроде бы тут не считалось матерным. Всего лишь «Замечательно». Точнее: «Зашибись»…

– Да, очень хорошо, – согласился он.

– И ты хороший.

Девушка не уходила и не выгоняла его.

Остаток времени можно было просто отдохнуть. А можно было что-то рассказать, не особо заботясь о том, понимает она или нет.

Она провела ладонью вдоль его руки от плеча вниз. Странный, но искренний жест.

Глаза её были… человеческими. Не кукольными. Не глазами робота или манекена. Чуть уставшими, но тёплыми. Как она могла оставаться позитивной при такой работе? Да, «работа с людьми». Но разве это правильно?..

Вроде бы англоязычные называют это ощущение «guiltypleasure»… когда вроде и приятно, но потом за это стыдно будет.

Спросив разрешения жестом, девушка закурила, не дожидаясь ответа.

Саша вдруг осознал, что последняя фраза – «и ты хороший» – сказана совершенно без акцента. И, похоже, она прекрасно понимает русский.

«Полячка» ли она вообще? Из каких она краев?

Чёрт знает. Можно бы поговорить о чём-нибудь неважном, её взгляд располагал… но сейчас не время и не место. Не время и не место. Как всегда и везде. И он не смог ничего из себя выдавить. Ничего не приходило в голову.

«Все люди с нами, только пока имеют с нас что-то».

Так могла бы сказать она, если бы была, как Саша, склонна пофилософствовать.

Хотя время еще не вышло, он чувствовал, что «пора и честь знать». Всё-таки это место не для того, чтобы пить чай и говорить о вечном.

Из коридора донёсся чей-то диалог на повышенных тонах. Хлопнула дверь. Звукоизоляция тут, должно быть, хорошая… и если слышно, значит, говорят очень громко и дверью хлопнули от души.

Потом всё вроде стихло.

Силы еще не восстановились. Слабость и вялость поселилась в каждой мышце. Приятное до боли расслабление… после которого трудно перевести организм в состояние готовности к действиям.

Младший на секунду закрыл глаза. Полежать еще пару минут…

Пришел в себя оттого, что девушка потрясла его за плечо.

– В коридоре… – прошептала она.

Действительно. Шум и топот. Стук в соседние двери. Возмущенные крики.

Потом звук, будто от удара тела, влетевшего в стену.

Крики стали громче. Он разобрал голоса Скаро и Эдика. А потом злобный рев Шамана.

Младший вскочил и начал одеваться. Оделся не без труда, сначала не мог попасть ногой в штанину, потом не сразу натянул ботинки, запутавшись в шнурках.

Девушка смотрела на него с тревогой. Казалось, она хотела ещё что-то сказать. «Ты милый», например. Или «Приходи ещё». Но была слишком напугана и сказала только:

– Будь осторожен.

Вздохнув, Младший кивком попрощался с мимолётным видением, и вышел в коридор. Нельзя оставлять своих в беде. Даже если толку от него в подобных разборках немного.

Он держал в руке ремень, будто собирался обмотать им кисть и использовать пряжку как кастет. Благо, штаны держались хорошо и так. Но на самом деле Саша просто не успел вдеть ремень в петельки на поясе, хоть тех и было всего три. Ремнём эту узкую синтетическую стропу можно было назвать с большой натяжкой, а вот пряжка была настоящая армейская, увесистая, поэтому, стоило её расстегнуть, как пряжка тут же оказывалась на полу, увлекая за собой и скользкую ленту. Давно хотел купить или достать нормальный ремень, но забывал.

В коридоре было светло, будто нарочно зажгли все лампы. И «замес» уже шёл вовсю. Против четверых из его компании было минимум шестеро в синих одинаковых хэбэшных курточках с какой-то монограммой или шевроном на груди. Цех, гильдия? В средневековом значении слова. Младший вспомнил учебник истории.

Противники медленно наступали на них по коридору, подбадривая себя криками и руганью. Они были очень злы, у нескольких Младший заметил разбитые лица.

Все моряки были без оружия. Кроме Эдуарда. Он размахивал «розочкой» от винной бутылки.

Но тут Скаро выбил её у него из руки.

– Хочешь, чтоб за «мокруху» вздернули? Дерись как мужик.

– Падла! – кричал один из «синих», надвигаясь. – Курва!

У него была резиновая дубинка, которую он держал перед собой, как спортсмен бейсбольную биту.

– Не люблю насилие… – Скаро дождался, когда «бейсболист» приблизится, изловчился, и отправил его в нокдаун ударом в нос. А может, это был нокаут. – Саня, вливайся.

Подхватив своего трёхсотого, неприятели чуть попятились. Один из них что-то гневно прокричал на ломаном русском… про 1968-ой год.

«Это вроде книга такая… Оруэлл. При чем она здесь? – не понял Александр. – И разве мы им что-то плохое сделали?..»

Противники держали дистанцию, подходить не решались. «Русские» продвигались вперед, но оставлять их в покое синерубашечники не собирались. Битва переместилась на лестницу, а потом в большой холл. Привлечённые шумом, из номеров выглядывали посетители, но тут же спешили уйти с линии фронта. Хотя, оказавшись на безопасном расстоянии, они азартно наблюдали за дракой из-за своих дверей или укрывшись за углом.

Судя по всему, такое тут иногда случалось. Саше показалось, что зрители сейчас начнут делать ставки. А что? Красиво. «Три на синее, десять на… красное. Ставок больше нет».

Когда спускались вниз, атакующие начали закидывать моряков пивными кружками. Тяжелыми.

Эдуарду металлическая кружка прилетела в голову, из рассеченной брови потекла кровь.

Запрещённый приём. Эдик хотел подобрать снаряд и кинуть обратно, Скаро его удержал.

От следующей метательной кружки румын отбился решёткой, которой был прикрыт радиатор отопления.

«Павеза, – почему-то вспомнил Александр. – Итальянский щит, которым вооружались арбалетчики…».

Бред какой. Удалось отбить ещё несколько тяжелых предметов и они спустились в холл.

В этот момент погас свет. Наверху началась какая-то суматоха, будто кто-то ещё вступил в драку.

Со стороны лестничной клетки прибежали двое. Впотьмах и в сутолоке Младший не мог их узнать, но голоса были знакомыми. Тоже моряки.

– Свои! Свои!

Все вопросы потом, сейчас надо было сваливать.

Воспользовавшись темнотой и, похоже, получив подкрепление, «гильдейцы» или как их там, кинулись на них с новой силой.

Дрались не только руками, но и ногами, Эдик довольно лихо пинался, отбрасывая наступающих.

В зале творился форменный погром. Звенело стекло, падала разбитая посуда, рвалась ткань портьер.

Прибежали двое охранников с налобными фонарями. Попытались обуздать синерубашечников, но те указали на моряков, как на зачинщиков беспорядка.

Секьюрити рванулись на них.

Охрану тоже вырубили, хоть и не без труда, попутно разгромив холл еще сильнее.

Кто-то уронил телевизор и тот разбился вдрызг.

Портье или вахтёр, пригнувшись за стойкой, кричал высоким голосом: «Wezwij policję!».

Всё понятно и без переводчика.

Был ли здесь телефон? Даже если нет, где-то на улице уже звенел колокол, как при пожарной тревоге. Надо спешно уходить.

Скаро «отоварил» кого-то из синих, не успевшего освободить им дорогу, под дых, тот загнулся и надолго выбыл. Шаман толчком сбил ещё одного с ног. Соперник упал, как подкошенный, мелькнули в воздухе грубые башмаки.

Кто-то орал от боли, кто-то ругался, на чём свет стоит.

Шаман дрался голыми руками – похоже, Скаро отдельно предупредил его про заточки, ножи и топоры. Иначе трупов было бы много. Странно, что северянин вообще подчинился.

К этому времени все моряки протрезвели и начали осознавать масштаб Абзаца.

И то, какими последствиями он может обернуться.

Безоружность не помешала таймырцу гасить ударами нападающих, так что вокруг него образовалось пустое пространство – никто не лез и все давали дорогу. Этим воспользовались остальные, двигаясь за ним. Удары его обходили, будто он был заговорённый. Скаро прикрывал в арьергарде.

Видимо, истратив запал, чужаки как по команде запели какой-то куплет, со словами:

– «Ленин hovno. Сталин hovno. Рашке п…дец всё равно».

– Мне это как зайцу барабан, – крикнул им Скаро, поднимая руку. – Я вообще молдавский румын. Валите, проспитесь. Ещё одна выходка и вам хана.

В ответ прилетела очередная кружка, но никого не задела.

Наконец, бормоча ругательства, «цеховики» ретировались, волоча под руки подбитых товарищей.

Моряки гурьбой вывалили на улицу. Вахтёр куда-то смылся, видимо, звать подмогу, полицию или стражу.

На улице при свете фонаря Младший рассмотрел двоих, прибежавших на помощь.

Это оказались Толян, кочегар, с которым Скаро как-то дрался в кают-компании, и Михаил, здоровенный мужик с Соловецкого острова. Ходили слухи, что одно время он был монахом. Крупный, как нефтяная баррель, Михаил мог настучать по голове даже сильнее, чем Скаро. Но, в общем, был незлобивым… если его не трогать. Бывший брат – из боцманской команды и привык к тяжёлой физической работе.

У Толяна раскровавлена рожа, сбиты кулаки, он сунул в карман что-то тускло поблескивающее, похожее на кастет. В полутьме это вполне можно было принять и за «ствол». Удачно, что они тоже сюда забрели, и вот пришли на помощь, а Толян даже забыл былую вражду.

Либо просто запрятал её на время, пока не кончится общая угроза.

– Задолбали эти поляки, – произнес Эдик, пошатываясь и утирая кровь из рассечённого лба. – Мало мы их били… Эти твари меня животным назвали! Питомцем! Прикиньте?

Костяшки у него тоже были разбиты. – Дубинкой прилетело, – объяснил он Саше. – Не умеют по-мужски, гады.

– Это чехи, – поправил Скаро. Он стоял на ногах твёрдо, под глазом расцветал фингал.

– Да какая разница… И этих били и будем бить. Щас догоним и ещё вломим. А ведь я просто дверью ошибся, когда в гальюн выходил, и к тёлке возвращался... Сами они «питомцы»…

– И назвал он тебя не животным, а дураком. Pitomec по-чешски: «идиот». Вы тоже хороши. Надо было по-людски разобраться, а не лезть в бутылку.

– Мы и разобрались. И вообще, они меня первые послали. А ещё они святое оскорбляют. Николаич рассказывал, они не уважают...

– Хватит. Пошли! – взял матроса за плечо Штеф, и тот словно попал в тиски. – У них диаспора здесь. Приведут подкрепление. И полиция уже едет. Этот, которому ты рожу подровнял, я его знаю, как-то в покер обыграл. Франтишек, мастер-оружейник из Моравии, его в городе не только шлюхи знают, но и вся ратуша. Сейчас шухер будет, надо валить на корабль.

Послышался звук мотора, к воротам подъехала какая-то таратайка. Открытый грузовичок с тарахтящим мотором, изрыгающий клубы дыма. Из кузова начали спрыгивать люди в дубленых куртках, похожих на средневековые кафтаны.

– Кожевники... Друзья этих.

И тут же раздался цокот копыт и зычные команды.

«Шыбчей, шыбчей! Оточай их! Оточай! Стой!»

– А вот и полиция…

Грузовичок окружили всадники в пятнистом камуфляже. У одного из них стальной шлем был украшен перьями. Ни дать ни взять, крылатые гусары!

На шлемах был орел, но не двуглавый, а обычный.

«Курица» или «петух», называли калининградцы этот герб, вспомнил Данилов. Хотя они и двуглавого почему-то не жаловали.

Метался свет фонарей.

Ещё по дороге сюда Скаро рассказал им, что у городской стражи, которая называлась «варта мейска», винтовки и автоматы дополняются не дубинками, а саблями в ножнах. С нарушителями не церемонятся. Если что – и порубят.

– Валим назад. Выходим через заднюю дверь.

Похоже, румын знал географию этого заведения на отлично.

Они выбежали в задний дворик, одну дверь открыв, а другую просто вышибив, потому что она была закрыта на ключ.

Пока полицейские на повышенных тонах разбирались с кожевниками, выясняли, кто это перед ними и что произошло в здании «массажного салона»… моряки, прячась за мусорными контейнерами, ящиками и бочками, которыми был заставлен задний двор, добрались до забора, перелезли через него, и оказалась на другой улочке.

Дальше они, пугая котов и спящих голубей, пробирались сквозь дворики, где на грядках торчали капустные кочерыжки, выглядывала из сарая хорошенькая белая козочка, меланхолично жуя пучок травы, уютно светились окна, задёрнутые вышитыми занавесками.

Потом свернули, следуя за неутомимым проводником, и оказались в заросшей необитаемой части города.

– Срежем путь.

Здесь, среди старых домов и таких же древних ржавых машин, плотно набитых в безлюдные дворы, они шли минут десять и добрались до гавани, только с другой стороны.

Погони вроде нет. Было тихо и тут ещё ни о чем не знали.

– Ну, вот и всё, господа!

Они спокойно поднялись по трапу на судно мимо вахтенного. И, переглянувшись, разошлись по кубрикам.

Веселое приключение подняло всем дух, но Младший радости не разделял.

Что от «свидания», что от глупого побоища осталось только ощущение неправильности. Хотя вроде бы именно эти дела считаются для мужчины главными.

Никакого куража. Отупение.

Неприятно свербели три мысли. Что любовь бывает только платной, разве что платишь по-разному. Что человек – стадное похотливое агрессивное животное. И, наконец, что нормальные люди выживают благодаря тому, что умеют быстро организовываться в стаю и стоять за своих насмерть, а не думать, кто прав, а кто виноват.

С корабля выдачи не было (потому что тяжких преступлений не совершили), и утром норвежцы отправили делегацию, которая заплатила полякам компенсацию.

Поскольку заведение было не очень легальным, скользкую ситуацию замяли. Записей с видеокамер, которые там имелись, почему-то не осталось. Скараоско на это хитро разводил руками.

Но до конца стоянки всей команде было запрещено покидать судно. Что очень многих разозлило.

Конечно, рассерженный капитан Халворсен вычел зарплату за две недели у всех, кто был в том заведении, невзирая на степень участия. Запираться и врать ему было бесполезно.

Как Младший понял, разборки и драки с участием моряков на берегу случались часто, особенно если долго не пускать их проветриться. Поэтому Ярл к этому был готов. Что-то вроде производственного риска.

Но всё равно лично им лучше теперь не появляться в Свиноустье следующие год-два. Городская стража может и не опознает. А вот те самые обиженные ими, или их дружки… Никто не знает, сколько они будут помнить обиду, и приглядываться к каждому подозрительному русскоговорящему.

Ну, да и по хрену. Младший знал, что он здесь вряд ли снова окажется.

А ещё понял, что больше в такие заведения – ни ногой.

Через несколько дней они уплыли из Померании. Младший слышал, что уголь купили выгодно, не смотря на то, что зима ожидалась очень долгой и холодной, а вот продовольственные припасы влетели в копеечку, оказались процентов на двадцать дороже, чем в прошлом году – по той же причине.

Даже в этой небедной гавани желающих наняться на судно хватало. Были как приличные люди, бывшие рыбаки и моряки с других кораблей с опытом. А были и доходяги, оборванные бывшие подмастерья с кузниц, пропившиеся докеры и просто бродяги криминального вида.

Капитан взял всего троих, показавшихся ему грамотными, крепкими и в то же время не очень буйными. Хотя Борис Николаевич тихо ворчал, что появление полноценной польской диаспоры повысит градус русофобии на борту в разы.

Впрочем, это оказалось лишь пугалкой. Представители разных народов умудрялись существовать в рейсах, не провоцируя друг друга. Это вам не твердая земля. Тут подобный погром может закончиться катастрофой.

Александр уже видел достаточно сообществ. И начал приходить к выводу, что все люди на Земле примерно одинаковы. А те разные конфигурации групп, в которые они объединяются, большие и маленькие – определены историей, географией, климатом… даже рационом питания. Но в глубине души отличий мало и почти любого можно «подтесать» и встроить в другую систему, в любой другой механизм.

(Есть и те, кто не встраивается вообще никуда. Но это скорее исключения, чем правило).

Только поэтому и надо держаться со «своими». Чтобы чужой стадной злобе можно было противопоставить свою родную зубастую и клыкастую «стаю товарищей». Но, понятное дело, что это налагает обязательства, которые надо выполнять… или делать вид, что выполняешь. Так Младший сделал для себя окончательный вывод, что у каждого должны быть свои сукины дети, потому что вокруг полно чужих.

А те, кто поступали иначе, пытались искать общую правду и справедливость… чаще всего гены потомству передать не успевали.

«Лечь на тысячу лет в заморозку. Проснёшься, и увидишь то же самое. Люди жрут друг друга, молятся божкам, таскают в нору барахло, лапают самок. И иного не дано».

Глава 6. На берег

На борту снова потянулись дни, наполненные рутиной.

Приобретя какой-никакой опыт, Младший уже не уставал до полусмерти, вот только желания делать записи оставалось всё меньше. Какое-то отупение и опрощение накатывало на него. Он подумал, что если останется тут ещё, то станет похожим на Скараоско, только более грустным и меланхоличным.

Хотя в целом это были неплохие дни. Высшие силы хранили его и всю команду от тяжелых травм и болезней, хотя неприятности, конечно, случались.

Один раз ему пришлось снова обратиться за помощью к садисту-повару, когда занозил ладонь об поддон из нестроганых досок. Несколько дней Саша пытался сам извлечь занозу иголкой, но сделал только хуже. Началось воспаление, кожа вокруг вроде бы небольшого острого кусочка деревяшки сделалась красной и горячей, любое движение кистью руки причиняло боль. Старшие товарищи, видя мучения парня, погнали его лечиться, припугнув возможными последствиями.

– Ещё немного, и только ампутация поможет – привёл последний аргумент Скаро. Повар дал Саше какую-то тряпку.

– И чем это поможет?

«Закуси», – жестом показал швед. А когда Младший сжал эту штуку зубами, ножом вскрыл ему нарыв, залил спиртом и вытолкал в коридор ещё не до конца пришедшего в себя пациента, чтобы не орал тут, как резаный и не травмировал музыкальный слух старого кока, любившего играть на губной гармошке, которую он всегда носил в кармане.

*****

Следующей их стоянкой должен был стать город Оденсе в Дании, где капитан собирался закупить ещё какое-то оборудование. Опытные члены команды говорили, что этот космополитичный город – один из самых отвязных, по сравнению с которым Свиноустье – просто монастырь, и предвкушали приключения.

Но в последний момент капитан отложил визит в этот порт, и моряки вздыхали, что не удастся побывать в цитадели порока.

У капитана был свой резон. Нет, он не боялся новых дебошей на берегу и проноса алкоголя на борт, просто хотел, чтобы команда не слишком расслаблялась, чтобы жизнь мёдом не казалась. А без тех деталей какое-то время ещё можно потянуть.

В Дании и Голландии были города, чуть ли не полностью находящиеся ниже уровня моря, которое сдерживали старые дамбы, регулярно подновляемые.

Вдоль берегов континента располагались обширные затопленные территории с множеством бывших поселений, в которых можно было бы неплохо поживиться. Но товарищи просветили Младшего, что тут действует суровый закон – заниматься поиском могут только местные, купившие лицензию. Даже подводные руины в этих «Низовых Землях» были недоступны для пришлых.

– Жадюги эти европейцы», – ворчал Василий.

Очень хотелось хотя бы немного тут понырять, но капитан специально всех предупредил, что нарушителей ждёт нехилый штраф, и не от местных властей, а от него лично. Находки назывались «лут» – прижилось универсальное английское слово. Скаро рассказал, что в прошлые рейсы они бывали в местах, где лут собирать можно всем желающим, и это оказалось важной статьей дохода, более крупной даже, чем прибыль от рыбы.

Но чем дальше, тем меньше по берегам оставалось халявы.

Ночью отошёл в мир иной один из кочегаров. Просто не проснулся.

Младший припомнил, что Старый Ивар был исландец, тощий, высокий и седой. Явно с огромным жизненным опытом, но совсем не болтливый. Если говорил, то только по делу и все его слушали.

Он бы мог уже и не работать, а пить чай с плюшками, сидя в кресле-качалке у камина, курить трубку и читать старые книги. Если бы он захотел, то мог бы спокойно читать даже древние саги, ведь исландский язык за тысячу лет не изменился ни на йоту. Но Ивар вовсе не читал никаких книг, ни древних, ни современных. Зато он знал всё о топках и печах. А ещё никогда не вмешивался в дрязги и ни о ком не сказал худого слова.

Утром его уже хоронили в море, привязав к ногам тяжёлый колосник. Прямо как в старой песне. Только священника у них не было, краткое пастырское слово сказал сам капитан.

«Он был правильным человеком, поэтому там, куда он попадёт, не будет жарко. Аминь».

В свой последний день Ивар ни на что не жаловался и был такой же, как всегда. Скорее всего – сердце или инсульт, а не что-то заразное. Печально, но и это было обычной частью судовой жизни (и не только судовой).

Как узнал Младший, старик, фамилию которого никто не знал, ходил на этом корабле с самой даты его «второго рождения», то есть капитального ремонта с установкой паровых машин на судно, имевшее раньше другую двигательную систему.

На поминках, где капитан разрешил всем немного выпить, говорили мало. Скаро переводил для Младшего некоторые скупые факты биографии этого деда с северо-западного края известной Ойкумены, ребёнком заставшего Старый Мир.

Его история побудила Младшего задуматься о людях, живших в море и живших морем.

Только ли в заработке дело? Или человек привыкает к этому ритму, к этим традициям и среде… и твёрдая земля после этого уже не кажется такой желанной и родной?

Вот взять хотя бы боцмана. Все знают, что у Бориса остались внуки и ещё какие-то родственники. Он их любит, иногда рассказывает про них, показывает фотокарточки, говорит, что его там, на берегу, ждут. Но почему тогда, чёрт возьми, он десять месяцев из двенадцати проводит тут, в холодных волнах Балтики? Неужели ему не хочется пожить в окружении родных стен и родных людей?

А некоторые особо и не скрывают, что у них на берегу никого близкого нет. Конечно, в подушку по ночам не плачут… находят разные утешения. Но что-то есть в этом неправильное.

Значит, надо постараться не вляпаться. Не привыкнуть самому. А то вдруг затянет. Это пока кажется, что ужас, ужас. Многие ругают такую жизнь, но стабильно записываются на следующий рейс. Даже когда кормить на берегу некого.

Впрочем, ему ли говорить про отсутствие родных стен? Ему, выбравшему дорогу добровольно. Куда? Один бог знает. Но даже это неточно.

Младший чуть приуныл, узнав, что далеко они не пойдут, и Британии, Исландии, а тем более Гренландии он не увидит.

– Не переживай. Ничего там интересного, – махнул рукой Скаро. – Я видел Лондон. Остров почти мертвый, аборигенов мало, много где уровень радиации до сих пор высокий.

– А океан?

– Такое же море, только без краёв. Я в нём ботинки помыл. На удачу. Я даже в Евротоннель заглядывал. Думал, там золото спрятано, раз туннель в честь монет назвали. Надевал аквалангу. Ни хрена. Одна ржавчина и кости, кости, кости.

– А Исландия?

– Тоже мало обитателей. Только деревушки. Мы там были. Холодно. Видел тюленей и пару человек, натуральных эскимосов. Не знаю, где там жил Ивар. Хотя Исландию не бомбили. Наверное, вымерзла. Её правильно назвали, льда там много. А Гренландия… какой идиот назвал ее «зелёной землей»? Там льда ещё больше. Летом путь туда свободен, хотя и опасен из-за штормов и случайных айсбергов… но делать там нечего. Местные жители промышляют охотой на морского зверя и разбоем.

– А дальше?

– До Нового Света вроде никто из наших не добирался. Наверное, его придётся открывать заново. Из Канады вроде кто-то приплывал, раз или два. Регулярных рейсов точно нет. Невыгодно, опасно. Я слышал о чуваке из Швеции, который дошёл до северо-западного побережья, хотел повторить путешествие древних викингов. Но проплыл возле берега «Дистрикт оф Коламбиа» и у места под названием Новая Англия повернул назад. Говорит, уровень радиации до сих пор неполезный. Животных там видел, людей – нет. Возможно, дальше от берега есть поселения, он не проверял. К югу возле Виргинии было лучше, но высаживаться не стал, у него горючее кончалось, а тут ещё с берега обстреляли... С радиацией шутки плохи, – рассказывал Скаро. – Но странно, что она ещё где-то держится. Я бывал в местах, по которым ядерное оружие отработали. В разных странах. Почти везде природа уже очистилась настолько, что живность стадами бродит. И растения мясистые, жирные…

– Если фон до сих пор есть… это значит, взрыв атомной станции был, или хранилища отходов. Либо грязной бомбы, – объяснил Младший.

– Грязной? Это с неё прямо грязь льется? Никогда не слыхал о таких.

Сколько же краёв обошел этот молдавский румын, при всей его кажущейся простоте. Если, конечно, не врал. А он мог. Даже по поводу своей национальности. Саша постепенно понял, что Скаро – нечто среднее между Тартареном из Тараскона и Гаргантюа. Но эти книги Данилов читал по диагонали, поэтому чаще вспоминал мушкетёра Портоса.

Любителей поесть и выпить полно, а вот если к этому добавляется желание рассказывать о своих подвигах – это как раз такой пример.

Ещё Скаро знал кучу поговорок. Матерился редко. Зато любил едкие шуточки про разные народы.

«Заходят в бар еврей, русский и немец…».

Иногда все начинали смеяться ещё на этом предисловии, потому что ясно, что ничего хорошего не выйдет. Иногда он шутил на грани фола: «Упал человек одной нации с дерева. А почему до земли не долетел? Веревка помешала».

Порой ему хотели набить морду, но он обычно выходил победителем. А поскольку на самом деле себя ни к одной национальности не причислял, ответить ему симметрично было трудно. То есть Скаро был тем самым интернационалистом, который всех людей в грош не ставит.

*****

К Голландии не пошли, а повернули к северу на Треллеборг, что в Швеции.

По пути тоже хватало зрелищ.

Один раз долго плыли мимо огромных паромов с надписями на разных языках, мимо танкеров для сжиженного газа и нефти, мимо буровых платформ, похожих на здания на опорах посреди моря.

Многие из них были взорваны, хотя никакая взрывная волна с суши сюда бы не достала. Да и вряд ли эти взрывы были ядерными – воронки в металле выглядели так, будто взрывались тактические ракеты.

– Это не мы. Это всё подлые англосаксы, – вещал Николаевич, собрав свою компашку, – Союзников не пощадили, лишь бы нам не досталось. Наши платформы возле Калининградского побережья тоже расхерачены.

По изрезанному заливами берегу тянулись относительно населенные земли. Все деревни жались к морю. Их можно было различить по дымкам. И по лодкам, с которых ловили рыбу в прибрежных водах. Парусные шхуны отходили от своих гаваней чуть дальше, но не забирались в море, как мог себе позволить «Харальд» и другие корабли с мощной двигательной установкой.

Судя по всему, биосфера мирового океана тоже пострадала изрядно и не восстановилась полностью, хотя люди забирали из нее на несколько порядков меньше, чем до Войны. Но все равно её запасы были существенным подспорьем для тех, кто тут жил. По сравнению с истощённой и местами отравленной сушей, море – настоящее богатство. Да, попадались и в выловленной рыбе радионуклиды и химия… но к этому относились философски – «все мы смертны».

Не случайно узкая полоса вдоль берега заселена почти везде, кроме самых северных и самых отравленных районов.

Люди здесь жили тем, что можно было добыть с моря, и не обязательно это была рыба или морепродукты. Выброшенные на берег суда и их обломки тоже приносили много интересного.

К одному из таких мест Младшего все-таки однажды взяли. За ничейным лутом. После они должны были догнать траулер, который как раз «выбирал» раскинутые сети.

Это оказалось совсем не весело. Было тревожно, что с кораблем что-то случится, либо что он уйдет, и они его не догонят. Или у лодки мотор откажет в открытом море, или ещё какая напасть приключится. На небольшом сухогрузе ничего мало-мальски ценного не нашли, только ерунду. Выдрали какие-то запчасти в машинном и на мостике, да перенесли в лодку несколько тяжёлых плотно запечатанных банок, то ли с краской, то ли со смазкой. Боцман сказал, что много с этого не получить, но с паршивой овцы…Груза давно и след простыл.

Вечерело. Разбили лагерь, поставили палатку. На берегу, конечно, не на судне. Моряки очень суеверны и боятся призраков больше, чем пиратов.

Шаман и Юхо наловили леммингов.

– Я слышал, эти звери кончают с собой от невыносимости бытия. Бросаются со скал в море. Совсем как люди.

– Чушня. Только если дать им пинка. Эти твари не дураки, и воды боятся… А они неплохо жира накопили к зиме. Коку понравятся.

Ещё они видели на песчаной косе вдалеке тюленей. Младший хотел бы посмотреть на их детенышей, судя по картинкам, они мимимишные. Но на песке валялись только две взрослые особи. По словам Скаро, два самца.

Этим увальням крупно повезло, что их было всего два. Хотя корабль не специализировался на добыче тюленей, не пропадать же мясу и жиру. Но, пока люди колебались, те лениво прошлепали к воде и были таковы. Вот если бы они нашли настоящее лежбище… как понял Александр, команда превратилась бы в охотников. Про природу как-то никто не задумывался, и запретов от экологов больше не было, как и самих экологов.

Ещё они увидели на берегу оленя. Неясно только, благородного или северного. Но в любом случае, северная фауна теперь хорошо чувствовала себя там, где её раньше не было.

– Пока мы тут лямку тянем, наши там рога нам наставляют, – сказал Василий.

Норвежцы его вряд ли поняли бы. Это русское выражение.

– Мне в этом плане легче, чем тебе, Васька, – сказал Скаро, хлопнув по плечу женатика.

– Ага. Как и Юхо. Ему вообще легко. Одной проблемой меньше.

Кто-то шибко грамотный однажды пошутил, что Финн от человека на четыре хромосомы отличается, а даун – всего на одну. И он, мол, только на лицо нормальный, а по сути – мутант. Шутка очень злая, и скажи шутник это Юхо в глаза, схлопотал бы дырку от ножа.

Вообще, мутации – больная для многих тема. Раньше можно было если не вылечить таких людей, то хотя бы анализы генетические сделать, чтобы знать, от чего умрёшь. Дед рассказывал Саше, что ещё до Войны только более-менее распространённых синдромов знали десятка два, а всего было несколько сотен, а то и тысяч болезней в результате отклонений в структуре молекулы ДНК. А теперь, наверное, совсем здоровых людей не осталось. Только проверить это уже некому. Обычный-то врач – редкость, а врач-генетик – вообще из области фантастики.

– На судне много одиночек с нормальным кариотипом (Младший знал такое умное слово), которые в виде дамы сердца имеют журнал.

Похохотали. Но как-то невесело.

– А может, они и правы? Те, у кого журналы?… Вроде рвешься к ней… но уже на пятый день понимаешь… нет чего-то. И хочется дольше оставаться в море. А им на берегу лучше без нас, – произнес обычно не склонный к философии Вася.

– Отставить нытье! – почти приказал боцман. – Фигня это. В задницу мировую скорбь. Взбодритесь. Мы здесь ради них. И точка. Ради них.

Разогрели ужин. Полностью рыбный, но им не привыкать.

Боцман Борис, который на борту, даже во внерабочее время, даже если был чуть навеселе, даже если поучал и рассказывал, дистанцию между собой и командой всегда выдерживал. А здесь вдруг разговорился, когда они, поев, расселись отдыхать, разложив спальные мешки.

Его рассказ был менее красочным, чем у Скаро, но явно более достоверным.

И пусть он не рассказывал про Гренландию, где под снегом и скалами якобы есть убежища и стоят гигантские, размером с дом, локомотивы с ядерными двигателями, про спящие подо льдом ракетоносцы и баллистические ракеты, или про Америку и Китай, где никто из них никогда не был и не будет.

Нет. Боцман рассказал про маленький островок на далеком-далеком севере. Куда он попал, когда был боцманом на другом рыболове, поменьше. И где они нашли покойников в ледниках. Солдат, замёрзших. И натовских и российских. Что они там делали накануне Войны или сразу после неё? Что это была за боевая операция? Дневников не нашли, как и записей. Если что-то и было, последние из выживших всё уничтожили, сожгли и стёрли.

Младший многое бы отдал за такие артефакты. Но Борис сказал, что даже если бы и нашёл, то ничего из этого на борт не принёс бы.

От некоторых тел на поверхности островка остались только кости, трупы других были высушены, как мумии. Но в ледяной пещере боцман нашёл несколько хорошо сохранившихся тел русских морпехов и решил забрать с собой. Хотел похоронить на суше с почётом, как подобает героям. Когда Борис это рассказывал, в глазах у него были слёзы благоговения.

Но наверху тела сразу начали распадаться, будто законсервированное внутри время ускорилось и наверстало упущенные годы. А холодильник на корабле – для припасов. Кто бы его пустил туда с трупами…. Пришлось хоронить в море. С грузом на ногах.

«Это тоже почётно. А проклятых пиндосов пусть Обама хоронит».

Ещё боцман рассказывал про Шпицберген, который норги звали Свальбард, но Борис говорил, что этот исконно-русский остров называется Грумант.

Пару раз он там побывал. Там стояло несколько заброшенных городков и угольная шахта, а людей не нашли. Хотя это же целый «архипелаг-гулаг» (Борис эти слова всегда ставил парой, в шутку), и места там много. А рядом и военные базы, и нефтяные платформы, и много чего ещё.

В общем, больше они туда не заходили. Без толку и опасно – много льдов, мало добычи. С ледоколом бы проще, но столько солярки никто зря тратить не будет.

– Вот и весь сказ. Просрали и страну, и мир, и всё, что можно. Остался только полярный песец. Без шуток. Набили и шкурок привезли. А Младший подумал: вдруг с тех пор что-то изменилось? И «полярники», такие как Шаман, там всё-таки живут? Хотя таймырец в этом и не признаётся, а может, и правда, сам не знает.

На Шпицбергене, как знал Младший от деда, находилось хранилище «Ковчег» с запасом семян на случай Судного дня. Кому оно досталось, интересно? Наверное, его содержимое не испортилось. Оно было устроено так, чтобы даже без электричества поддерживать минусовую температуру.

Много загадок таил в себе мир. И всё больше распадался на изолированные ареалы.

Но Александр понимал, что в дальней Арктике настолько холодно и сурово, что идти туда – самоубийство, даже если там рыбное изобилие.

Чем севернее, тем больше было воды в твердом состоянии. То есть льда. И если зимой он обычно тихо себе лежал, то летом от массива то и дело откалывались крупные куски – айсберги. Одно столкновение даже с не очень большим – и кораблю каюк. Он помнил про «Титаник». Ну, а для судов поменьше лёд ещё опаснее. Настоящих айсбергов Младший пока не видал, но наслушался рассказов и знал, что основная часть ледяных гор – под водой. Как и многие опасности в жизни, эта была скрытой.

Наверное, северяне как-то приспособились там выживать. Хотя, возможно, они сейчас размышляют о том, как бы откочевать южнее.

Небо казалось чужим, хотя широта была привычной. Рассвет заставил вспомнить о мерячении.

Ночью ударил мороз, и бухта покрылась коркой льда.

Лёд поймал их в капкан, будто желая превратить лодку в айсберг, а людей в снеговиков.

Раньше климат всё же был помягче, хоть это и бездоказательно. Говорили, что Гольфстрим совсем слабый стал. Младший сначала даже попытался вспомнить скандинавский пантеон, когда в первый раз услышал это слово на корабле; подумал ещё – снова суеверие, вот божка какого-то поминают.

Потом сообразил, что Гольфстрим – это не бог, а теплое течение, благодаря которому дядя его деда, живший когда-то в Мурманске, не имел меховой шапки-ушанки и тёплой дублёнки, чем сильно огорчал своих родителей-сибиряков.

Хорошо, что на лодке оказался укомплектованный ящик с инструментом. Быстро разобрали всё, чем можно долбить лёд – топор, лом, кайло, тяжёлую кувалду. Работали без остановок под встревоженные крики птиц, время от времени сменяя друг друга. Никому не хотелось оставаться тут навсегда.

Панический иррациональный страх не проходил. А вдруг «Король Харальд» налетел на скалы или достался пиратам? Или про них просто забыли?

И только потребность не показывать свой страх другим… спасала. А ещё ударный труд.

Освободив лодку, рванули вон из коварной бухты, и облегчённо выдохнули, разглядев в бинокль знакомые очертания. Корабль шёл им навстречу. Никто, конечно, не собирался их бросать.

Как же Александр был рад снова ступить на палубу временного дома. Настолько пустым и холодным был мир за его пределами.

Саше нравилось обозревать берег, даже если это была едва различимая полоска на горизонте. Не раз ему за это прилетало – заняться больше нечем? И всё равно, в редкие минуты отдыха он старался хотя бы ненадолго подняться из кубрика, подойти вплотную к леерному ограждению, и, придерживаясь за него на всякий случай, смотреть во все глаза вдаль. Из кубрика ничего разглядеть нельзя, иллюминаторы всегда были мутные от брызг и находились слишком низко над водой, за исключением нескольких «начальственных» кают в надстройке. «Как перестать называть эти штуки иллюминатами?».

А с палубы можно увидеть больше. В глубине души он втайне надеялся встретить что-то необычное.

Среди рыбаков и грузовозов ходило много легенд о «летучих голландцах». Так назывались суда без экипажа или с мертвой командой. Обычно это были небольшие яхты. Гораздо реже попадалось и крупное судно. Натолкнуться на такое считалось очень плохим предзнаменованием. Хуже не придумаешь. Особенно если судно быстро движется по воле волн.

Младший думал над научными объяснениями этого явления. Должно быть, переменчивые течения… а может, небольшое землетрясение (моретрясение?) снимало корабль с мели. А может, оно стояло вмёрзшим в лед, а потом тот таял и выпускал пленника.

Скаро рассказывал, как однажды (он тогда работал на другую фирму) мимо их катера проплыл целый военный корабль-призрак. Не очень большой – не авианосец и не ракетный крейсер. Но с антеннами, тарелками локаторов, орудиями. Без видимых повреждений.

Откуда он взялся? Младший высказал своё «научное» предположение, что после окончания Зимы в Арктике у полюса стало чуть теплее, и он оттаял, и был подхвачен Гольфстримом или чем-то ещё.

Но молдаванин только махнул рукой.

– Духи, – замогильным голосом произнес он. – Духи… Ты совсем не знаешь жизни, парень. Наш мир… это типа плёнка над болотом. А под ней… у-у-у. У тебя самого смерть ни разу над ухом не свистела?

– Я вообще удивляюсь, что до сих пор живой.

– То-то же… Боги и духи. Он чуть ли не борт в борт с нами проплыл… У нас радар стоял, по винтику пересобранный, швейцарский. Не было на радаре никакого корабля. Я видел, как мой товарищ подошел к борту так близко, будто хотел перепрыгнуть… и я свалил его на палубу, так что он ухо отбил. И он потом на меня совсем не обижался. Слава богу.

Наверное, Скаро имел в виду христианского бога, но Младший подумал про богов подводного и подземного царства. У норгов в речи постоянно был Gott и Heer, а русскоязычные моряки чаще, чем Бога, вспоминали такую-то матерь (Мать Сыру Землю?).

Скаро ещё раз повторил, что встретить такого неупокоенного скитальца – дурной знак, хотя Младший склонялся к мысли, что тут не без влияния каких-нибудь раздвигающих сознание веществ.

Пару дней они шли в густом тумане. Не то, что далёкого берега не было видно, а и дальше собственного носа угадывались только смутные силуэты. Так и брели они в этом «молоке», усилив бдительность, почти на ощупь, обмениваясь гудками и лучами прожекторов с редкими встречными кораблями, прощупывая эхолотом фарватер.

Но, ни в этот день, ни на второй, ни на третий ничего экстраординарного не произошло. Младший давно понял, что когда предчувствуешь недоброе… оно никогда не случается… Или это только у него так? Всё самое страшное в жизни начиналось неожиданно, на фоне если не полного благополучия, то хотя бы стабильности.

Боязнь ледяных заторов и айсбергов (которых боцман почему-то иногда называл Кацманы, Зальцманы, а то и вовсе Рабиновичи) не была особенностью их экипажа. Льда боялись едва ли не сильнее других вещей – все, кто плавал… точнее, ходил… по этим морям. Говорили, что их ещё больше в Северном и Норвежском морях. Но там, как ни странно, этого добра больше бывало летом: тогда куски чаще откалывались от ледников. А зимой даже уже отколовшиеся глыбы примерзали намертво.

А вот на Балтике наоборот. Больше льдин встречалось в холодное время года, особенно в Ботническом заливе. Может, до Войны было не так, но никто из их экипажа этого не застал.

Младший опять вспомнил мрачные пророчества деда о ледниковой эре.

Но ещё он не забыл слова Денисова: что уже в исторические времена колебания среднегодовой температуры бывали очень сильными. Тёплые периоды могли подстегнуть развитие, а холодные – вызвать кризисы или обрушить целые цивилизации.

Один раз они всё-таки увидели айсберг. Именно ледяную гору. Потому что пласты плавучего льда попадались им не раз. И пусть гора была не такой огромной, как показывали в фильмах, она вызвала тревогу не только у такого юнца, как Саша.

Но самым тревожным была даже не самая эта глыба замёрзшей воды. На ней в бинокль вахтенный разглядел что-то похожее на тряпку. Он потом божился, что это спальный мешок. Может, конечно, это был просто кусок брезента, но Скаро перекрестился. Никто ничего не сказал, но все должны были подумать: а вдруг там внутри нетленный покойник, в глазах которого отпечатался пламень давних взрывов той бессмысленной бойни, которая отправила мир в ад? Холод отлично консервировал, сохранял для потомков свидетельства прошедших катастроф. А мертвецы во льдах, если не тревожить, ещё и всех живых переживут.

*****

Через неделю они достигли финальной точки маршрута.

Треллеборг. Здесь команда получала расчёт. Срок действия контрактов заканчивался. Желающие, а их было большинство, подписывало новые контракты. Саша, поколебавшись, подписался ещё на месяц.

Когда-то тут был крупнейший в Швеции порт и крупный завод по производству автомобильных шин. Склады заполнены покрышками всех калибров, на любой вкус. Конечно, резина уже давно потеряла свои свойства. Но спрос, хоть и небольшой, всё-таки остался, поэтому состарившиеся покрышки измельчали в крошку и из этого сырья понемногу выпускали новые, маленькие. В основном, для телег-прицепов. Морская торговля процветала. Конечно, по нынешним меркам.

В большой гавани было много места.

Вдалеке на мели ржавел военный корабль, судя по всему, просто брошенный. Говорили, что американский. Русскому тут взяться неоткуда. Российский флот, как говорили, был уничтожен в первые дни Войны. За исключением подлодок.

Падал снежок и к утру земля была покрыта тонким слоем.

Младший сошел по трапу вместе с другими членами команды в грузовой гавани, отделённой от моря волноломом. Было не так уж холодно, хотя ветерок дул неприятный.

Берег усыпан галькой и крупными булыжниками, края которых море ещё не успело закруглить. Возможно, их насыпали люди.

Рядом с «Харальдом» стоял корабль поменьше. Первое, что Младший увидел, была наваленная рядом с тем судном гора тушек животных, частично прикрытая брезентом. Штабелем лежали, как бревна, тюлени… или моржи? Нет, с ластами, но не очень крупные. Значит, тюлени. Запах стоял тот ещё. По тушкам ползали вялые, словно сонные, мухи.

Тошнотворное зрелище. Но моряки смотрели на это по-другому.

– Хорошая добыча у них. Всё пойдет в переработку. Будет и смазка, и жир для готовки, и мыло, и свечи.

А рыбы, рыбы тоже было много. На пристани рядами стоят бочки – металлические и сделанные из дерева по старинной технологии.

Много контейнеров, поддонов с ящиками и другой разной тары. Всё это заполнено рыбой, выгруженной из кораблей, которых стояло тут целых шесть. Рыбаки привезли на здешнюю ярмарку свой улов.

Суетились перекупщики, грузчики, и другой деловой и рабочий люд. Сушились лодки, конопатились, чинились. Для крупных кораблей тут имелся большой док.

Но «Харальд» ограничится тем, что продаст засоленный улов и всю выловленную недавно свежую рыбу.

На этот раз никаких заданий от боцмана не было. Поэтому можно просто пройтись, размять ноги.

Его обычная компания осталась на «Харальде». Скаро последние дни был мрачен, говорил, что ему нездоровится. Видимо, переживал, что отдых на берегу будет испорчен. Обычно-то у него в каждом порту друзья, а чаще подруги. А тут, видимо, отравился, на живот жаловался, его даже от работы освободили. У Василия нарисовалась внеочередная вахта, Юхо опять помогал кочегарам с конвейером для подачи угля. Шаман куда-то ушёл один. А остальных Младший знал не настолько хорошо, чтобы навязываться.

Поэтому предпочёл просто погулять по окрестностям, посмотреть берег.

От «сталкерства» друзья его предостерегли: здесь, мол, необитаемых домов мало, а за взлом могут и застрелить на месте. Или «легионеры» повесят. Ближайшее место, где можно поискать лут – это Мальмё, а до него километров пятнадцать.

Так далеко, да ещё один, он не пойдёт. И хотя корабль будет стоять еще минимум трое суток, увольнительная у него только на сегодня.

Оружия у Саши с собой не было, только нож. Про эти места было сказано, что они абсолютно безопасны. Ни банд, ни диких зверей.

Сразу за территорией порта тянулась равнина.

Но не пустошь. Было видно, что дороги ремонтируются, поля обрабатываются, и как раз недавно с них собрали урожай.

Из-за туч выглянуло солнце, температура воздуха поднялась, тонкий снежный покров начал таять, превращаясь в грязь. Но асфальт на дороге, которая шла вдоль берега, был почти сухим. Младший ожидал увидеть тундру, но на свободных от снега участках росла густая пожухлая трава. Летом тут, наверное, всё зеленеет. Есть и луга, и перелески. Этот юг Скандинавии будет потеплее, чем большинство краёв России.

С вышки на краю гавани его проводили подозрительным взглядом стражники в камуфляже и меховых шапках. Ни один из них не носил рогатый шлем, как «викингов» Легиона часто представляют те, кто их не видел.

А жаль. Младший любил артефакты в духе карго-культа. Он называл их «скрепушки» и хотел бы написать монографию про всякое такое. Как разные народы в постъядерную эпоху воспроизводили элементы прошлого… даже вымышленного. Это позволяло им… более уверенно смотреть в будущее.

Но практичные легионеры вряд ли стали бы носить то, что только мешает в битве.

Портовые сооружения остались позади. Жаль, что нельзя в город. Младший еще не бывал в шведских городах, и ему было интересно.

Пригород Треллеборга застроен деревянными домами. Кое-где из труб поднимались дымки. Другие выглядели как временно нежилые, на дверях висели замки. Но развалин не было.

Жаль, конечно, что нельзя сходить в Мальмё. Этот город гораздо больше, третий по величине в Швеции, там когда-то жило больше трехсот тысяч, и он заброшен. Обезлюдел во время «простудной чумы».

Про такие города в Европе ходили легенды, что там живут диковинные уродцы. Хотя с чего бы?

В Швеции вроде бы не было ядерных взрывов. Правда, тут имелось несколько АЭС, но их собирались перед Войной демонтировать, из-за экологии. Счётчика у него не было, и всё же Младший не сомневался, что тут он не запиликал бы: южное побережье выглядело слишком процветающим, чтобы быть заражённым.

Он вспомнил рассказы про то, что в заброшенных городах якобы можно встретить столетнюю на вид старуху, которая родилась двадцать лет назад. Или человека с телом, закрученным спиралью, как древесина у «вертолётных» сосен. Или с четырьмя руками. По некоторым поверьям встреча с уродцем была к удаче, по некоторым – наоборот. Но сами по себе они были, якобы, не опасны. А вот Скаро не верил, что обитатели некрополей безобидны. Он говорил, что те, кому они плохое сделали, об этом не расскажут.

«Товарищи упыри!.. Отпустите меня, я никому не скажу!»

«Конечно. Кому ты расскажешь? Гуляш не разговаривает», – Скаро рассказывал это так, будто сам сочинил, но Младший не удивился бы, узнав, что многие из шуточек перекочевали в голову румына из довоенных телепередач и интернета. Хотя Скараоско говорил, что с компами дела не имеет. Не доверял он шайтан-технике.

Младший всё же предпочитал верить, что такая «живность» является плодом воображения.

Размышляя, он шёл, не забывая посматривать по сторонам. И вдруг резко остановился. В землю был вкопан странный металлический шест с почерневшим черепом лошади.

– Это нитсшес, – услышал он голос за спиной. – Знак.

Свенсон появился так неожиданно, будто следил за Младшим и подкрался, чтобы напугать. Но нет, вряд ли. Скорее, у штурмана были здесь какие-то свои дела, Саше даже показалось, что он знает, какие. Парень ожидал, что Свенсон снова будет заманивать его рекрутом в Легион, но тот лишь ухмыльнулся.

– Когда-то давно в здании шинного завода жило племя. Легионеры из «Копья Рагнарёка» наказали его жителей. Убили вождя и его сыновей, забрали себе всех женщин, а мужчин превратили в траллсов.

«Знакомая картина», – Младший вспомнил деревню под Уфой.

– Но те люди были сами виноваты, – продолжал Свенсон. – Они заманивали корабли на скалы прожекторами. Грабили их, а выживших порабощали. И ладно бы только это. Ещё они похищали девушек и насильно делали их своими жёнами. Чертовы любители инцеста нуждались в притоке свежей крови. Насчет мяса тоже ходили разные слухи.

– Как я понимаю, они больше не будут?

– Давно. С тех пор тут спокойно… Ну что, ты понял? Попав в Европу, ты не попал в сказку, русский?

– Я и не надеялся. Просто хочу посмотреть мир. А сказки бывают только в книжках.

– Да. В реальности мы выбираем между разными людоедами. Хотя вегетарианцы еще страшнее людоедов, парень.

Штурман был тот ещё философ. Он точно не был людоедом, любил курятину. Но почему-то Саше захотелось поскорее избавиться от его общества.

Впрочем, тот и сам не собирался задерживаться. И направлялся он не в порт, а куда-то на запад. Похоже, его тут везде пускали беспрепятственно.

Кивнув на прощание (всё равно увидятся на корабле), Младший был рад, что снова остался один. Он не собирался искать компанию, хотел просто побродить в одиночку. Ему это было нужно. Как в своё время на Урале, когда он жил у Елены.

По левую руку от дороги было поселение без названия, настоящая деревня викингов – бревенчатые дома с характерными крышами окружены невысоким частоколом из заостренных жердей. Младший подумал, что даже корова или заяц смогут перепрыгнуть такое ограждение, но смотрелось оно очень самобытно.

Снаружи, на перекрестке асфальтовой дороги и еще одной, попроще, грунтовой, но ровной, стояло что-то вроде таверны. Видимо, местные поставили забегаловку не в самом посёлке, чтобы не платить какой-нибудь налог.

Младший продолжал идти дальше. На асфальте не росло не единой травинки. Вдоль шоссе, немного в отдалении, был сделан вал из старых машин. С проросшей внутри травой, переплетенные чем-то типа плюща, они смотрелись как исполинская живая изгородь. В чувстве вкуса местным не откажешь.

Вдруг парень заметил что-то на асфальте, подошёл поближе и усмехнулся. Похоже, тут прошел караван или стадо. Наверное, потом придёт кто-то, соберет и коровьи лепёшки, и конские яблоки, использует в хозяйстве. Навоз – символ богатства, а не отсталости. Значит, тут есть тучные табуны или стада.

«Раньше они у нас газ и нефть покупали. А теперь говном топят. Хорошо им теперь, а?» – вспомнил он слова боцмана.

Младший тогда только хмыкнул, подумав: «Какая разница, что там было раньше? Ты тогда не жил и я не жил, боцман. Ты просто выбираешь, каким книжкам верить, а каким не верить… выбираешь комфортный для тебя образ прошлого. А я не хочу жить прошлым. Меня больше волнует, что будет завтра».

Таверну он обошёл. Может, конечно, там цивильно, чисто и помещение проветривается, но пьяные рожи ему еще в Питере обрыдли. И плевать, что они там пьют, бормотуху, или медовуху. Да хоть эль!

Он нашел тропинку вверх по склону холма, и решил повторить свой уральский опыт. Отсюда он сможет оглядеть все окрестности.

Треллеборг хорошо просматривался, а посёлок викингов вообще был, как на ладони.

Кроме частокола он окружен земляными насыпями. Дома расходились от центра по концентрическим окружностям. В середине стоял самый большой дом, метров тридцать в длину. Выглядел он в точности как так называемый «длинный дом» из книжек, также известный как «бражный зал», место, где жил знатный скандинав или германец и где собирался весь род. Всё, как в кино про викингов. Хотя в таких домах могли и скотину держать поближе к дверям. Этот тип архитектуры с неолита известен.

На козырьках красовались резные головы хищников. На крышах кое-где ещё лежал снег, придавая картине какой-то первобытный уют. Легко представить, как это смотрится в сумерках, пока люди ещё не легли спать, и в небольших окнах дрожат огоньки масляных светильников. А ведь посёлок построен недавно, но на старый манер. Как же велика тяга к корням, к тому, что может дать опору в этом безумном мире!

Любуясь открывшимся с холма видом, Саша сообразил, что отошёл довольно далеко от гавани. Но ещё не вечер, часы на руке, да и корабль никуда не денется.

Не так много мест в мире, где можно спокойно прогуливаться. Может, их вообще не осталось. Но его уверили, что окрестности Треллеборга – именно такое место. Что Легион «конфисковывал» у воров пальцы, у грабителей руки. А у насильников… да, именно то.

Поэтому тут вроде можно ходить без боязни. Но праздно гуляющей публики что-то незаметно. Видимо, все заняты делами.

Александр спустился с холма и, не торопясь, пошёл в сторону гавани. Но долго наслаждаться красотой и покоем ему не дали. Благодушный настрой испортили трое в камуфляже, с автоматами, подъехавшие на мотоцикле с коляской. Саша как раз решил немного передохнуть и собирался присесть на лавочку около заброшенной землянки со стенами из дёрна, с травой на крыше… Камуфляжники перегородили парню дорогу и молча рассматривали его. Саша и не испугался даже сначала – он же не нарушает ничего. Узнал символику Легиона у них на рукавах. Штурман Свенсон называл эту молнию руной Зиг. А Скаро говорил, что правильно она называется «сол» и означает солнце.

Но что это за «молотки» на шевронах? Ремонтники? Ну, хотя бы не копьё. «Копейщиков» он опасался, наслушавшись рассказов.

Но тут Данилов вспомнился давнишний разговор в кубрике. Про «Молот Тора». Специальное подразделение. Не стражники и не патрульные, а охотники за головами. В полутемной кают-компании матросы обсуждали их дела. Довольно страшные.

– Hey, you! Stop right there! – грубо окликнули его по-английски. – Don’t fucking move!

Младший и так стоял смирно, а теперь и вовсе застыл.– Не стреляйте, пожалуйста! – ответил он тоже на инглише.

«Лингва-франка» – вспомнилось ему слово из бездны прошлого. Так дед называл языки, которые используют для общения между разными народами, хотя они и не родные для пользователей.

Младший произнёс фразу старательно, как школьник, пытаясь не скрыть акцент, а сделать неочевидным, откуда он. Но его все равно вычислили.

Его выговор произвёл странное действие. Легионеры разразились хохотом и потоком непонятных слов, которые могли быть площадными ругательствами. Возможно, на шведском. Хотя не такой уж Саша искушённый лингвист.

А один достал из кармана монетку и отдал другому, будто проиграл спор.

– Ну, и что это у нас здесь? – усмехнулся он. – Один хороший русский. Или плохой? Откуда ты, дорогой друг?

Это был здоровый блондин с обветренным красным лицом и болезненно прозрачными глазами. Шапку он снял и сунул в карман, будто жарко стало.

Разговор продолжился на английском, хотя Младший иногда заговаривался и вставлял русские фразы. Когда нервничал, он часто путался. А тут понял: повод нервничать есть. Как там, в старом фильме? Вечер перестаёт быть томным?

– С корабля, – ответил Младший, не реагируя на слова, в которых ему почудилась издёвка. – Фром шип.

Они смотрели внимательно. Похоже, язык Пушкина был им тоже знаком.

Не верят? Да, они видят в его глазах испуг. Но что ещё там может быть? У бедного путника-чужака перед вооружённым патрулем.

– С какого ты корабля?

Младший пытался ответить, но от волнения забыл название судна. Грюнвальд? Геральд? Хармонд?

Пока он мычал и таращил глаза, высокий и сухопарый легионер, про таких говорят, верста коломенская, заржал:

– Можно было не спрашивать. Сразу видно, откуда он.

– Русский. Слушай сюда, – сказал первый более доброжелательным… или холодно-вежливым тоном. Но взгляд его был пристальный, неприятный – Мы ищем один человек. Здоровый мужик, примерно метр девяносто. Толстый. Особые приметы… Борода. И татуировка с волк. Гляди, – он протянул Младшему распечатку плохого качества, но узнать Скаро было легко. – Если скажешь, где он, и мы его поймать, получишь тридцать талеров.

«А если не скажу? Или скажу неправильно? Пулю?», – догадался Саша. Или удар под дых?

Конечно, он не собирался выдавать друга. Но охотно поверил, что за Скараоско в этих краях водились какие-то грешки. Может, неспроста тот остался на судне?

– Я не видел такого, – сказал Младший, опять перейдя на английский.

– А ты знаешь языки. Необычно для ваших. Знаком с румыном? Только честно. В глаза смотри, когда с тобой говорят, русский.

– Не знаю никаких румынов.

– Да ну его, – заговорил второй патрульный. – Посмотри, какой тормоз. Не может быть дружок Скараоско таким. Наверное, он с лодки, которая зашла вчера, привезла вонючих моржей… Время тратим…

– Подождите, парни, – заговорил третий, невысокий крепыш. – Если он с русского «Витязя», значит – из Сталинграда. У нас таких звали «тибла». Это они сожгли весь этот грёбаный мир. Ненавижу гадов. Но в клетке места нет, там уже бродяга сидит.

Его напарники хмыкнули и перекинулись непонятными словами.

«А ты думал, что неприязнь к русским – это миф, дурачок?», – мысленно обратился к себе Младший. Но нет, он так не думал, всё-таки в психологии кое-что понимал.

«Тибла». Финн однажды так высказался в сердцах, когда чуть не упал, запнувшись о большую рыбину, которую Эдик не удержал в руках, и та выскользнула прямо Юхо под ноги. Обычно молчаливый Юхо не употреблял бранные слова, и потом явно смутился. Младший тогда подумал, что это просто искажённое русское ругательство. А уже потом узнал, что это – обидная кличка для национальности.

– Где твой паспорт, русский? – не унимался низенький. – У хорошего тиблы должен быть паспорт. Фиолетовый, как его морда.

Паспорта у Младшего, конечно, не было. Единственный документ, который у него остался, это продлённый контракт, да и тот лежал в кубрике в рюкзаке.

– Не нужен паспорт. Он шутит. Вали, – и долговязый подтолкнул Александра. Ты не против, Мартин?

Младший понял, что «скелет» здесь не главный, коротыш – тем более, а решает всё светловолосый амбал. Именно он – начальник патруля. Или команды ловцов?

Мартин коротко кивнул.

Крепыш был явно раздосадован, но смирился. Они с командиром чуть отошли что-то обсудить.

– Скажи спасибо, что мы сегодня добрые, тибла, – повторил на чистом русском высокий, задержавшийся рядом, – Мне дед говорил, что таких, как ты, надо отправлять в Подземную Советскую Республику. Чтоб росло её население. Чтоб она процветала… Чертовы коммуняки. Из-за вас всё. У моей матери на каждой руке по два лишних пальца, двое братьев неживые родились. А сколько вы в Войну крови нам попортили… Превратить любой город в Сталинград... это вы можете. Хоть свой, хоть чужой. А компьютер сделать слабо? А? Ты вообще знаешь, что такое компьютер?

У него на скулах ходили желваки, глаза сузились. Видно было, что охотник изо всех сил сдерживает себя. Младший тоже сцепил зубы, чтобы не сказать что-нибудь резкое в ответ. Так они и стояли.

– Дед вас терпеть не мог. А прадед, когда в маразм впал, песни ваши пел и орал: «какую страну просрали». Вали отсюда, русский. Скажи спасибо.

– Спасибо.

– Ох, и тупица, – прибалт (а Саша, наконец, понял, откуда родом этот длинный) закрыл лицо рукой. – И таких – целый материк до самого Китая… Боже, боже мой. Жалко, стеной не отгородились.

– Кирпичей не напасётесь.

Легионер заржал. Он, похоже, остывал.

Скороговоркой сказал что-то, судя по всему, на своём языке.

– Янис, ну его к черту. Поехали! – сказал блондин, возвращаясь. – Ублюдок румынский уходит.

Интересные дела. Служат в Швеции, но не шведы; разговаривают в основном на английском, но инглиш – не их родной язык. Интернационал какой-то.

Наверное, лучше всего им подошёл бы немецкий.

Подойдя к мотоциклу, они не торопились рассаживаться по местам. Похоже, им надо было обсудить ситуацию. Говорили без смущения, считая, что Саша знает инглиш на уровне «бе-бе ме-ме». Или просто настолько не воспринимали его как угрозу. Но, скорее всего, они уже забыли про русского парня, у них были дела поважнее.

Саша замешкался. Он не мог решить, как правильнее поступить – продолжить движение, подставив этим головорезам спину? Или тихонько постоять, подождать, когда они уедут? Не напоминать о себе?

– Сука... чтоб ему! – ворчал высокий патрульный. – Надо было брать больше людей. Целое отделение. Он опасный чёрт, разбойник, оружием владеет. Может, он на корабль вернулся? Поехали, ещё с капитаном поговорим? Может, выдаст?

– Хрен там, – сказал его начальник. – Капитан не врёт. Он и сам теперь рад его вздёрнуть. После того как румын там сегодня навёл шороху. И он же не дурак – возвращаться, где наследил!

Младший не очень понимал, о чем это. Какого «шороху»? Может, они ошиблись и говорят про другого румына со схожим именем?

– Жжем бензин и морозим задницы. А могли бы сидеть в тепле. С бабами.

– Надо вернуться за собаками, – заговорил низкорослый. – Нам же говорили, что он сойдет с корабля здесь. Если он ушёл и будет буран, мы его никогда не найдём. А этого тиблу я бы проверил. Рожа подозрительная.

Они вспомнили о «подозрительном» русском. Младший затаил дыхание и присел, будто завязывая шнурок на ботинке. Но неожиданно на него напал кашель.

– Да ну его, – бросил высокий, литовец или латыш. – Вдруг заразный? Кто его знает, откуда он выбрался. Не похож на сталинградца. Он, наверное, из оборвышей.

– Классно, что они там друг друга режут. Но мало… ох мало.

«Если они не уедут сейчас, то загребут», – подумал Младший. – В какую-нибудь свою комендатуру. И там неизвестно, как всё обернется. Закон у того, кто с оружием. А они ещё имеют лицензию или мандат, они тут власть, а я чужак. Выкупать меня никто не будет. Никто даже не узнает, куда я делся.

Но аргумент про кашель оказался решающим.

Они сели на свой мотоцикл и укатили на север. Пронесло. Младший выдохнул, когда они скрылись с глаз. Впрочем, такое с ним бывало и в родных краях, и не раз, тут он ещё легко отделался. Даже не побили.

«Надо бы предупредить товарища… хотя не такой уж он хороший товарищ, – подумал Саша. – Наоборот, подставил меня, гад. Явно не всё про себя рассказывал! За просто так таких волкодавов не посылают. И что он натворил на корабле?»

Неожиданно Саша услышал знакомый голос.

– И ведь не пожалели топлива. Значит, ценят. Я и не знал, что стою тридцатник.

Из землянки, около которой как раз всё и происходило, вышел Скаро собственной персоной.

Но что-то в его лице было такое, что заставило Младшего напрячься. Что-то незнакомое.

Молдавский дьявол отряхнул свою лохматую шапку от снега, насыпавшегося на него с козырька крыши. Стоял он так, что с дороги его не было видно.

– Кажись, до сих пор меня помнят, раз так жопы себе рвут. Хорошо, что пёсиков забыли захватить. Иначе пришлось бы убивать. Всех. И тебя за компанию. Мне бы этого не хотелось.

В руках у молдаванина был короткий черный автомат. Может, финский или немецкий, подумал Саша. Он видел похожий в кино. Пушка была явно скорострельной, хотя для дальних дистанций не годилась из-за короткого ствола. И не автомат это, а пистолет-пулемет.

Видишь ли, Александру, – переиначил он его имя на румынский лад. – Я не преступник по жизни.

– Ага, рассказывай, – Младший был сильно зол, что его впутали в чужие разборки.

– Серьезно. Просто мне не везет на людей. Ещё до вербовки к норгам я вел бизнес. Тюленьи шкуры, китовый жир, моржовые клыки. Не смейся, это ценный товар. Даже бивни мамонтовые продавал. Но меня кинули. Мой же партнёр, барыга чёртов, Якоб Аронсен, меня подставил. И теперь я должен кучу бабок и мне нельзя ни здесь, ни в соседних городах показываться. Самое смешное, что Якоб скупил все мои долги и теперь он – главный мой кредитор. Но, поскольку он не ярл, а торговец мехом, за мной идут не его дружки, а наёмные хедхантеры. Что-то типа здешнего «Интерпола». Эти самые «молотобойцы».

– «Молот Тора»?

– Угу. Работают под крышей Легиона по всей Скандинавии. Видимо, он им кучу талеров за меня забашлял. Вот и плаваю теперь как простой морячок, под чужим именем. Вернее, моим вторым. Я Бэсеску по жизни. Устал уже прятаться как заяц. Решил сам визит нанести. Якоб живет тут на бывшей электростанции, под охраной. Но в порту меня ждали, хорошо, что смог просечь. Видно, крыса какая-то сдала…. Я не отступлю. Не привык. Решу проблему. А потом думаю свалить подальше отсюда. Ты понял, на корабль я не вернусь. Буду искать другие пути. А вот это, – он достал мешочек, – мое выходное пособие.

Младший посмотрел на мешок. Увесистый. Если там талеры – а что ещё там могло быть? – то сумма большая. Неужели он…?

– Да, позаимствовал. Капитан – неплохой мужик… но жмот и думает только о своей семье, – продолжал Скаро. – И это правильно. Но я буду думать о своей. Моя семья – это я. Мы немного поцапались с ним на днях. И Ярл пошёл на принцип. Сверхурочных, сказал, не платить… голый тариф и никаких «за вредность». И Борис его поддержал, собака морская… Говорит, что оборзел я. А я не борзел. Я честность люблю. И вот ночью навестил сейф и нашел там клад. Вспомнил, что я немного «медвежатник», хоть мишек и не обижаю. И я не всё забрал, а только то, что мне причитается. Они меня три года накалывали с оплатой сверхурочных. И за боевые должны были доплатить. Вот и накопилось. Да еще плюс пеня.

Скаро встряхнул мешком и тот звякнул.

– Я не хотел так. Но мне эти деньги нужны сейчас, а не через месяц.

– Ты хочешь заплатить долг, чтоб от тебя отстали?

– Почти. Прикупить патронов у одного… лица ближневосточной национальности. И разобраться с Якобом. Вырезать его поганый язык, – Скаро показал на свой финский нож. Покончу с этим или подохну сам.

Молдаванин отхлебнул из фляжки.

– Будешь?

– Не пью.

– Пей, – Скаро наставил на Младшего автомат. – Мы всё равно не доживём до старости. А этот мир рушится. Рагнарёк.

Потом расхохотался и хлопнул парня по плечу так, что тот чуть не упал.

– Да ладно, пей, шучу. Я на предохранитель поставил.

Младший послушно отхлебнул, косясь на автомат.

– Не буду я в тебя стрелять, и не собирался. Скаро закинул «пушку» за спину.

Пойло отдавало дрожжами, но на вкус было приятным.

После нескольких глотков, бородатый забрал у Саши фляжку.

– Хорош. Мне оставь. А насчёт того, что такие, как мы сдохнем раньше, чем природой отпущено... Это факт. Вот я и хочу свалить. Жизнь одна, устал коченеть. Ты был прав. Я со знакомыми поговорил. Дело труба. Последние зимы одна холоднее другой, рыбы мало… хотя её ловят не такие стаи кораблей, как раньше. Значит, что-то в течениях изменилось. Я не метеохеролог, но секу фишку. И я не хочу думать, временно это или навсегда. На сто лет, на двести. Просто собираюсь свалить в южные моря. Там реально на женщинах одежды меньше, подумай.

Похоже, для него это был главный аргумент.

– Короче, в зимний сезон меня уже тут не будет.

– Как ты туда доберешься? – спросил Младший. – До южных морей. Это хренова прорва километров.

– Да уж не пешком по суше. Каботажным плаваньем. Вдоль бережка, на перекладных.

– И ты думаешь, там будет лучше? А корабль где возьмешь?

– Где-нибудь найду. Или подвезут, или матросом наймусь. Это уже мои проблемы. Или угоню, – он осклабился. – А ты умный чувак. Поэтому я тебя не пристрелю и даже не зарежу. Старый я стал… Людей теперь мало... и те, кто непростой... сильно на виду. Как алмазы в угольной куче. Нельзя топить ими котёл. Они не должны подыхать вот так. В разборках таких ублюдков, как я, или эти легионеры, или викинги, или оборвыши. Я-то что?.. Таких – каждый второй на любом базаре. А ты – непростой. Найди цыганку, пусть погадает по руке. Вдруг у тебя… миссия?

Саша вспомнил слова Денисова, и ему стало обидно. Это похоже на «черную метку». Почему ему нельзя быть как все, простым, не особенным? Просто жить и работать, как эти моряки и рыбаки, наёмники и воры? Семью завести… Почему каждый встречный предрекает ему особую судьбу? Они что, не знают, как это страшно? Особая судьба.

– На хрен гадания. Не верю в такое.

– А зря. Кстати… сколько тебе заплатят? Дай угадаю. Норги зажали и твою оплату тоже?

– Не зажали. Заплатят именно столько, сколько обещали. Я отрабатывал проезд и моё спасение. И лодку мне вернули. И ещё двадцатку заплатят. Или тридцатку, забыл. Потом.

Скаро рассмеялся, показав зубы. Два из них были золотыми.

– А я знаю, сколько тебе дали. Ты лузером-то не будь. Они воспользовались твоим положением, когда ты бежал со своей Раши, без ничего. Койко-место и жратва?! За три месяца в обнимку с рыбой?! Ты ведь и сверхурочные брал. И двадцать-тридцать талеров на расходы? Без обид, но это херня! Твой труд принес им в пять раз больше. Они должны тебе больше отсыпать. Это тебя ещё не оштрафовали за вшивую драку с чехами. Нас – штрафанули, а тебя мы выгородили. И это не по закону, а по справедливости. Так у вас, русских, принято? Я не русский, Шаман ошибается. Но это неважно. Хочешь, поделюсь с тобой? Ты же не захотел заработать на мне свои тридцать сребреников, – с этими словами Скаро зачерпнул горсть монет из денежного мешочка. – Бери!

– Не надо мне от тебя никаких денег. И тебе они вроде для другого были нужны.

– Что ж, мудро, – Скараоско, не споря, ссыпал деньги назад и затянул завязки. – Ты меня не знаешь. Может, я тебя подставить хочу, а патрульные караулят вон за тем ржавым автобусом? И ты не хочешь быть мне обязанным. Тоже умно. За услуги надо платить, а деньги отрабатывать. Ещё не хочешь пачкать руки ворованным. Я же говорю –умный ты парень, Саня. Ладно, ладно… и без них ко дну не пойдешь. Деньги – зло. Если что-то хорошее и принес «чёрный день»… где я слышал такой оборот, а? – если что-то хорошее принес этот звездец, то это избавление от власти денег. Нет, они остались, но теперь это уже не бог, а так… божок, сидит в углу. Так наш священник говорил… Аминь. Хотя я боюсь, что время пройдет, и они снова силу наберут, кровью напьются. А пока в мире правит нож, кулак и «ствол». Дьявол – князь мира сего, парень. Ведь так?

Саша кивнул в знак согласия, непроизвольно покосившись на автомат.

– Ты и вправду молчун. А я вот люблю потрепаться. Поэтому некоторые считают меня глупым. Иногда это последняя ошибка в их жизни. Может, потом загляну в Амстердам. Рассказать про «Квартал красных фонарей»? На самом деле никаких фонарей там нету, а только горящие бочки. Прикинь? Но «Квартал коптящих бочек» – как-то не звучит, правда? Зато там тёлки в витринах, крутятся как мясо на вертеле для шаурмы. Только вместо вертела у них шесты. Я там такую себе нашёл однажды…ммм. Стоп! – Скаро вдруг мотнул головой. – Время поджимает. Потом расскажу. Если судьба за каким-то демоном нас снова сведет. Ну ладно, бывай. Земля круглая! Что бы там ни гнал долбанутый штурман. Иначе бы океаны с неё стекли черепахе за шиворот… Если что, я буду на Адриатике. Это море такое.

– Я знаю, – кивнул Саша. В его планы появляться на юге Европы совсем не входило.

– Ну ладно, чао. Участвовать в моём деле не предлагаю. Напарники уже есть, местные чуваки. На этом всё. Хотя подожди…

Скаро достал из рюкзака свёрток, замотанный в бумагу, а сверху – в полиэтилен. И протянул парню. Там был хлеб, какая-то зелень… и здоровый шмат сала.

– Шпиг. Срезал с одного жирного засранца.

Младший непроизвольно дернулся.

– Да блин. Купил у одного поляка, не думай. Венгерский вкуснее, но и этот ничего. Надумаешь валить с корабля – пригодится. Эскимосы умудряются питаться одним жиром всю зиму. Ешь. А я себе еду добуду.

– Спасибо. Но я не буду валить.

– Ну, значит поделись с нашими. Или один под одеялом захомячь. Но не болтай про меня. Всё. Не благодари. Это чистый холистернин.

– Все люди, потреблявшие холистернин, рано или поздно умрут, – пробормотал Младший.

– Верно подмечено, – поднял палец Скаро. – Вопрос в том, когда и как.

Данилов убрал пакет к себе за пазуху, хоть и подумал, что теперь весь пропахнет этим. Но после сюрстреминга это плёвое дело.

– Dosvidania, – сказал Скаро с новым акцентом. Он умел менять голос, будто актер. Представлениями он тоже когда-то зарабатывал на хлеб, – Моя мать и правда была из Молдавии. А оттуда до русских не так уж далеко…

Дальше явно предполагалось: «к сожалению», но было пропущено. Александр понял, что непроизвольно нахмурился. Достали его такие шутки. Но его путь среди других наций только начинался. Надо привыкать.

– Да ладно! Забей на то, что думают о тебе. Дураки судят по роже, по племени, по достатку. А ты будь выше. Короче, иди своей дорогой, сталкер.

– Пока. Goodbye, – ответил Данилов, понимая, что вероятность повторной встречи стремится к нулю. Возможно, это к лучшему. И почему Скаро назвал его сталкером?

– Бывай, друже. Если эти трое мне попадутся, выпишу им «паспорта» к Святому Петру. Сами они толстые… А я побуду грузовым оленем Санты. Счастливо! Умчи меня олень, в твою страну Олению… Эх, надо было тележку брать, рано ещё с санками.

Молдаванин ушёл, волоча за собой санки, на которых лежал объёмистый мешок с пожитками. Уже успел добыть. Напевая, Скаро направился на восток от шоссе, где за «лесом» из поломанных ветряков возвышались поросшие редкими соснами холмы.

Удивительно, что он знал старую русско-советскую песню. Хотя – как понял Младший за время вояжа – каких только песен Скаро не знал. И даже какую-то молдавскую с непонятными словами «нума-нума-нума-ей…».

Раньше Александр думал, что такие люди только в книжках бывают. Не просто пройдоха, но вор и, похоже, убийца. Но с понятиями о честности и правде. В галерее людей, которых Данилов встретил на Дороге, этот был не самый странный, но один из самых колоритных. Надо уделить ему пару строк или короткий абзац. Не так много у него было знакомых, которых он мог бы назвать товарищами.

Младший иногда делал заметки, но сил, а главное энергии после тяжелого труда обычно не оставалось. Поэтому блокнот заполнялся медленно. По строчке в неделю. И из этой галереи портретов он обязательно сошьет свою историю… если останется жив.

Надо поторопиться. Интуиция подсказывала, что ему срочно пора возвращаться.

И он оказался прав. Раздалась серия громких созывающих гудков. Младший готов был поклясться, что это «голос» именно их траулера. Похоже, планы изменились.

Гудок надрывался так, будто не просто торопил, а был наполнен раздражением. Младший пошёл, а потом и побежал на этот глас. Но всё равно прибыл последним. Все уже были на палубе. Такой тип сигнала означал Общий сбор. Всех вернули на корабль раньше времени из-за того, что случилось ЧП. И Младший уже знал, какое именно.

Младший нашел своих. Юхо, Василия, Шамана и других. Быстро отнес пакет с салом в рундук, чтобы успеть к сбору на палубе. Они построились довольно ровными рядами, глаза каждого устремлены к надстройке.

И вот показался Ярл и сразу заговорил по-норвежски, Младший понял от силы одно слово из десяти, но смысл уловил, да и боцман потом перевёл.

Капитан Рагнар Халворсен метал молнии, как Тор.

– Вы уже знаете, что произошло. Среди нас всё время была крыса! Мы делили с ним стол, а он нас обворовал. Мы считали его другом, а он оказался мерзавцем. Теперь ему на этом море больше не быть. Не только на этом корабле. Я не отдам его Легиону, если он мне попадется. Я отдам его рыбам, причем кусками. Я всё сказал. Экипаж, разойтись.

Капитан поднял кулак, будто собирался стукнуть по рейлингу от злости, но сдержался. На этом собрание было закончено.

Погоню посылать смысла не было, и отплытие не стали откладывать. Случившееся посчитали дурным знаком.

Переполох, вызванный кражей со взломом, вышел страшный и длился целую неделю. Вся команда стояла на ушах. Обыскивали каюты. Допрашивали всех, в том числе перекрестно. Начальство подозревало, что Младший что-то знает. В такие моменты английский Данилова портился, и говорить с ним было очень трудно. Поэтому допрос вёл боцман. Младший понимал, что он не сильно навредит бывшему бригадиру, если всё расскажет, как есть. Но изложил полуправду. «Видел его издалека, молдаванин пошел в другую сторону и больше я его не встречал».

Он умел косить под дурачка, так что боцман, а затем и капитан махнули рукой.

Но через день Борис Николаевич вызвал его для разговора один на один, и пришлось рассказать честно, подробно. Боцман сказал, что он и так в курсе, но капитану об этом знать необязательно. Как говорили, Скаро не тронул всех монет и ценностей, а взял только то, что считал «недоплатой» себе. Но команде придётся возмещать эти деньги фирме.

Получилось понемногу на каждого, но неприятно. Бывшего товарища многие были бы рады сварить в кипятке или протащить на веревке под килем. Ведь Скараоско явно давно решил их покинуть. И никому не проговорился. Но вскоре всё успокоилось. Жизнь на борту вернулась в рабочее русло, будто и не было на нем румыно-молдавского хвастуна и буяна.

И снова была рыба, рыба, рыба, рыба, рыба, рыба, рыба… и еще раз рыба.

Шторма. Качка. Вахты. И снова рыба, рыба, рыба.

Погрузка рыбы, переработка рыбы, разгрузка рыбы… А еще рыба в супе и рыба вареная с лапшой.

Но Александр знал, что это скоро кончится, так проще было мириться.

Теперь бригадиром их звена стал немногословный Финн.

И если как товарищ он был нормальный и готовый всегда помочь, то как босс оказался очень требовательный, дотошный к любым мелочам, которых Скаро не замечал – вроде плохо убранного рабочего места или небольших дефектов на рыбе. Младший, конечно, мысленно взвыл, но терпел. Куда деваться.

Зато к их бригаде присоединился уже окончательно Шаман. Он не очень ладил с техникой, но от северянина этого и не требовали. А вот в рыбе он наоборот понимал даже больше, чем норвежцы. И просто обладал большой смекалкой.

Младший опасался, что теперь, когда поручившийся за пленного молдаванин сбежал – не будет ли у ненца проблем? Но нет. Говорят, тот поклялся капитану какой-то страшной клятвой, и этого хватило.

Шамана держали, так как он не только был хорош в драке, но и работал за троих.

Саша проплавал ещё месяц. Ничего особо интересного не случилось. И слава богу.

По побережьям Скандинавии жизнь теплилась, кроме самого севера, где была ледяная пустыня. А вот вдали от берега в центральной части полуострова места были уже в основном полудикие.

Английский понимали многие, но это был совсем не тот английский, который он учил с дедом по учебникам… На новом английском вряд ли можно написать философский трактат. Но объяснить чужаку, сколько надо заплатить за комнату и койку, а сколько за обед – можно вполне.

Впрочем, как и русский пустошей России был не похож на русский Пушкина.

В диких местах не останавливались. Так и не суждено было Саше пособирать здесь лут, как он надеялся. По берегам всё вычищено или занято, а в глушь они не рискнут забираться. Поэтому пришлось пока забыть про романтику и целиком уйти в рутинный труд.

В Гамбург они шли потому, что по слухам, там в конце этого сезона предлагали самую выгодную цену за рыбу.

Причем везти надо в сам Гамбург, к которому можно было доплыть, только спустившись вниз по Эльбе из Северного моря.

Можно было, конечно, выгрузить всё в городках Киль или Любек, с выходом на Балтику, но это было не так выгодно. Там перекупы скупили бы по дешёвке, и сами наварились бы на перепродаже.

В общем, надо было обогнуть Данию. Раньше через неё был прорыт канал, но теперь он засорен, завален и непроходим. Но даже с учетом крюка в тысячу с лишним миль поход обещал быть выгодным. А ещё после продажи улова они смогут или в самом Гамбурге, или в Киле встать в док на основательный ремонт, подешевле чем у шведов, и корабль продлит свой срок службы.

Младший голову себе этой экономикой не забивал, хотя иногда записывал в блокнот, просто для пухлости. Может, когда-то его «Хождения за три моря» будут кому-то интересны. Если он снова не потеряет записи в очередном пожарище.

Саша просто радовался такому совпадению. Гамбург ему и был нужен. Откладывать нельзя. Неизвестно, когда он ещё сможет тут побывать.

А когда до Гамбурга оставалась неделя – он честно рассказал всё боцману Борису Николаевичу.

– Зря, – покачал головой, не выпуская трубки из зубов, боцман. – Зря. Где еще такую работу найдешь?

– Просто хочу попробовать себя в другом. А тут большой город. Не пропаду.

– Да что ты умеешь? – не унимался Николаич. – Быть моряком – это всегда иметь кусок хлеба! Ну… или рыбы. И не обязательно сюрстреминга. Давай, продлевай контракт. Наше судно уже старое. Чинить его всё труднее. Но капитан уже накопил «тарелок», чтоб купить потом на верфи в Ландскруне посудину поменьше – хороший сейнер после капремонта. А может, два или три. Целый флот! Повысишь свою квалификацию. Когда-нибудь дорастешь если не до меня, то до старшего матроса.

На какую-то секунду в Младшем закопошилось что-то, похожее на червяка сомнения.

– Ты парень толковый… будь в команде, и мы тебя не бросим. Даже если вдруг покалечишься или заболеешь, будем лечить. А если после десяти лет спишешься на берег и будешь жить в любом порту, где есть наши фактории, то сможешь чинить баркасы, такелаж или рыбу перерабатывать… будем платить стабильную копеечку. Ну, а если до старости доживешь, то даже типа пенсия будет. Слово Ярла железное. Где ты ещё найдешь такие условия? Оставайся.

Но Саша не дал себя уговорить. Даже на один рейс. Он знал, что из него не получился хороший моряк. Приемлемый, но таких, как он, в любом порту можно нанять пучок за пятачок. . Но главное даже не в этом. У него – цель.

– Извините, но у меня другие планы. Я, наверное, и в Гамбурге не задержусь. Пойду дальше.

– Бродячая душа, значит. Жаль. Человек должен иметь Родину. Пусть иногда и Родина имеет человека. Ну, тогда рассчитаемся. Кстати, увидишь этого румынского говнюка – вломи ему от меня. Я его не сдал, хотя были подозрения. Но и не простил. Как его настоящая фамилия… забыл. Что-то связано с бесами. Ну и падлой он оказался. Кладоискатель, нах.

Саше заплатили даже меньше, чем он ожидал, с учётом того, что на всю команду раскидали похищенную Скаро сумму. Зато дали «гернсийский» свитер, их вязали где-то на островах рядом с Англией. Очень ноский и тёплый. Хотя и не новый. Вряд ли с покойника снято или с больного. А если и снято, то выстирано и прожарено.

И еще разных вещей. Табаку (хоть он и не курил), пару бутылок водки (пригодится на обмен), кофе и чая. Какая-то часть этого была подарена, а в основном – дана в счёт оплаты его каторжного труда. Но, учитывая, что ему спасли жизнь, приютили, дали работу, не хотелось привередничать.

Остался бы дольше – заработал бы больше.

Боцман вручил Саше ещё один свитер, с оленями.

– От меня лично, на память. Хороший ты парень («Редкий, ага», – чуть не вырвалось у того, еле сдержался). Это внучатая племянница мне связала, а я постирал неправильно, в горячей воде, он и того… маленький мне стал. А тебе в самый раз. Как наденешь, так и вспомнишь и «Харальда», и жизнь нашу корабельную, и меня, может быть.

Разобрался с вещами, которые хранил в рундуке. Что-то выкинул, что-то подарил, что-то поменял. За свою (ну ладно – не свою, а честно добытую) лодку взял деньгами, оставив её боцману. Куртец болотных дикарей поменял у штурмана на куртку моряка. Ведь свою придется сдать при расчете. Так он получил другую, без нашивки с названием судна. Швед собирал всякие раритеты и обрадовался питерской шмотке, сшитой из полос грубой ткани и кожи. А Младший получил куда более удобную непромокаемую куртку с капюшоном, к которой уже привык.

Выпили на прощание с товарищами в кают-компании, а потом в кубрике, и Младший, закинув рюкзак за плечи, сбежал по трапу на берег. Ему подумалось: в который это уже раз? Снова меняются декорации и персонажи. Неизменным остаётся только путь.

Уходя, он вспоминал слова боцмана про то, что у каждого должна быть своя стая.

Может, и прав Николаевич. Но пока Александр не чувствовал, что его место – здесь, и с этой «стаей». И у него было ещё одно важное дело, для которого он должен идти вперед.

Интермедия 1. Основание

Конец сентября 2019 г.

окраина города Берген

Нижняя Саксония, Германия

Солнце в этот день так и не показалось.

По металлическим крышам модульных строений, где размещались беженцы, стучал дождь. Был он совсем не ласковый, струи хлестали, как из брандспойта. От сильного ветра непрочные строения колыхались, заставив Элиота Мастерсона порадоваться, что сам он с командой находится в капитальном кирпичном здании. Но в то же время почувствовать и нечто вроде стыда.

Толстый стеклопакет приглушал барабанную дробь падающих капель. Скрадывал он и шаги патруля, обходящего периметр базы. Мастерсон видел лишь отблески их фонарей на стене. Это вселяло немного спокойствия. База охранялась, как и размещённая на её территории организованная часть лагеря беженцев.

А за стеной – только неровный свет костров и огоньки светильников в полумраке.

Штаб кризисной администрации НАТО-ЕС в Северной Германии был расквартирован на территории военной базы, которая занимала почти десять квадратных километров. Здесь светили прожекторы, по бетонным подъездным путям то и дело проезжал грузовой транспорт. Тут расположились военные и их семьи, представители гражданской власти и те беженцы, которым повезло.

А рядом с базой за последние недели вырос второй лагерь беженцев, уже стихийный, палаточный, больше первого в десять раз. Ведь жизнь в мегаполисах стала невозможной даже там, где не прозвучало ни одного взрыва. Элиот подумал, что, если бы о существовании базы было больше известно населению в радиусе ста километров – её просто смыло бы людским морем. Но знали далеко не все, и не у всех была возможность сюда добраться. Большинство умирало молча. От «простуды», от голода, холода, антисанитарии. Хаоса.

Этот день был ещё сравнительно тёплый, хотя ранее температура уже падала ниже нуля.

В самом Бергене расположились различные службы, пытавшиеся хоть как-то оказывать помощь пострадавшим в треугольнике Бремен-Ганновер-Гамбург. Связь с другими частями страны сохранялась номинальная – несколько радиопередач в день. Ни интернета, ни спутниковой связи. Даже вертолеты уже не летали, не говоря о самолетах. Все имеющиеся ресурсы каждый очаг силы зарезервировал для себя.

Посреди ещё недавно цивилизованного континента они оказались, словно на острове.

Именно здесь, на краю базы, Элиот Мастерсон получил место для размещения своих людей. Чуть в стороне от обычных беженцев. Из окна административного корпуса хорошо просматривался ряд железобетонных складских корпусов и небольшой торговый центр, где персонал базы раньше мог купить всё необходимое. Теперь торговля запрещена, а после кулуарных переговоров с несколькими генералами этот блок зданий был целиком предоставлен бывшим сотрудникам X-Space и ряда других связанных с ней фирм, находившихся в собственности Изобретателя. Именно здесь формировалась будущая колонна, сюда свозились все необходимые ресурсы. Всё, что понадобится для рывка. Исхода.

Из-за угла складского здания показались две фигуры в британских защитных костюмах из усиленного нейлона. Из-под белых капюшонов блеснули в свете прожектора стёкла противогазов. Стволы автоматов FN-FAL покачивались в такт шагам. Ноги в защитной обуви шлепали по лужам. Дождь вряд ли был настолько опасным, но костюмы химической и радиационной защиты подвергались тщательному обеззараживанию после выхода на патрулирование. При проезде или проходе на территорию базы каждый проверялся радиометром и был налажен дозиметрический контроль личного состава. Всё, как положено, по руководствам ещё времен Холодной войны.

В стихийном лагере с этим было проще. Ходили, как попало. Радиация была там далеко не главной проблемой.

Своих людей Элиот тоже заставлял применять счётчики, но без фанатизма.

Патрулирование было не данью протоколам или регламентам, а насущной необходимостью. Не проходило и дня, когда военные не ловили воров из «дикого» лагеря. Местные жители ещё не начали голодать, но мест в официальном лагере беженцев давно не было, и продовольственные пайки тем, кто не записался на их получение в первые дни, уже перестали выдавать. А точное количество «дикарей» даже нельзя было посчитать.

Как такое могло случиться в самой развитой стране континентальной Европы? Говорили, что продуктовые запасы были то ли намеренно заражены, то ли сгорели в диверсиях, то ли украдены и вывезены. Причём это касалось не только запасов стратегических резервов для чрезвычайных ситуаций, но и многих оптовых складов крупных компаний, занимавшихся поставками продуктов в супермаркеты.

Как только стало ясно, что старый мир накрылся, началось повальное, хорошо организованное мародёрство. И вскоре даже кошачий и собачий корм разобрали. Возможно, отнюдь не для собак.

Да и тем, кто успел записаться, выдавалось последнее. Граждане федеральной земли Нижняя Саксония быстро перестроились на новый лад. Хотя патрули ловили и поляков, и сербов, и ливийцев, и даже индонезийцев. Всех, независимо от происхождения, ждало одинаковое обращение – их грубо выпроваживали из лагеря. За попытку сопротивления уже пятеро за эту неделю были убиты на месте. На ограждениях снова появилась снятая много лет назад колючая проволока, по которой вскоре пустили ток. Энергию давали дизельные генераторы. Гигантские поля ветряков, гордость этих мест, были выведены из строя – электромагнитным импульсом или аномальными бурями с градом. Прожекторы работали с перебоями, и ночами лагерь то и дело погружался в угрожающую темноту. В эти часы и беженцы, и горожане обычно ходили на штурм периметра – карабкались, подставляли лестницы, резали проволоку, порой даже делали подкопы. Часто у них при себе было оружие – револьвер, а иногда и ружье. Мастерсон не раз слышал у периметра грохот перестрелки, в котором различал звук автоматов охраны базы. А ещё чаще – выстрелы в самом палаточном лагере, крики на немецком и на других языках. Там, наверное, у кого-то что-то отбирали.

Мастерсон с трудом поборол желание надеть защитный костюм и выйти, чтобы самому обойти гаражи, где готовились его машины. Но нет. Надо держать себя в руках. Картинку можно получить с камер, а распоряжения отдать по телефону. Проводная связь между базой, лагерем и Бергеном работала без сбоев, была и радиосвязь, а вот все остальные виды были недоступны. Поэтому он никак не мог связаться по спутнику с Убежищем-1. Оставалось надеяться, что его горный приют не пострадал. Ведь первые сеансы связи, сразу после Катастрофы, не давали повода для тревоги.

Секрет успеха любого дела, будь-то пиццерия или аэрокосмический гигант – в грамотном делегировании полномочий. Его помощник Рудольф Миллер оправился от шока первых дней и больше поводов для сомнений в своей компетентности не давал, взяв на себя все хозяйственные вопросы на тактическом уровне и не давая ни одному уцелевшему инженеру фирмы “X-Space” просиживать без дела.

Но все равно дважды в день Мастерсон обходил здания и наблюдал за тем, как переоборудуются шестиосные грузовики и автобусы, как герметизируются их корпуса.

Они уже были почти готовы к дальней дороге. Всё, что понадобится взять с собой, может быть погружено за один рабочий день.

В этой части страны радиоактивных осадков пока не случалось. Ближайшая АЭС «Эмсланд» в городе Линген, не затронутая взрывами, прекратила работу только двадцать шестого августа. Реактор заглушили из соображений безопасности. Тогда ещё казалось, что эта мера – временная.

Незадолго до остановки реактора на станции удалось предотвратить попытку диверсии. Несостоявшиеся террористы являлись обычной семейной парой. Грета и Ганс Химмельсдорфы, с маленьким сыном Мартином. Жена – администратор в супермаркете, муж – инженер-строитель, ребёнок посещал Kindergarten. Типичная семья добропорядочных бюргеров, считали соседи. Типичная «спящая ячейка» шпионов, как выяснилось потом.

Их нельзя было назвать суперпрофессионалами. Боевая подготовка не превышала начальный уровень.

Должно быть, прежде у них были другие задачи, вроде сбора и первичного анализа информации в ожидании приказа из Центра.

В тот день при себе у парочки имелось два пистолета-пулемета, два пистолета с глушителями и четыре килограмма взрывчатки с радиоуправляемыми детонаторами. У них не было шансов добраться ни до реакторного блока, ни до контрольного зала, они шли на операцию без продуманного плана. Пройдя по территории электростанции всего сто метров, диверсанты оставили за собой дорожку из трупов и истекающих кровью раненых. Стреляли они без колебаний.

Охрана электростанции и чудом оказавшийся поблизости наряд полиции заблокировали их в закрытом на ремонт корпусе, куда те пришли по ошибке. Должно быть, плохо изучили планировку станции.

Здесь они и были ликвидированы после долгой перестрелки. Вернее, последнюю пару патронов диверсанты оставили для себя.

Дома у них нашли боеприпасы, которых хватило бы на небольшую локальную войну, ещё восемь единиц оружия, сломанный радиопередатчик и килограмм похожего на зефир пластида. Все электронные носители хозяева уничтожили физически. Для этого у них было специальное устройство.

Мартин лежал в манеже, напичканный снотворным, но живой. Его пришлось забрать полицейским. Свой дом Химмельсдорфы (или как их звали на самом деле) не взорвали и не сожгли только для того, чтобы не привлекать внимания раньше времени. Он должен был загореться от искры, полученной из хитроумного приборчика, современного подобия огнива, который привело бы в действие небольшое радиоуправляемое устройство. Но опять что-то не сработало. В доме стоял одуряющий запах бензина.

О том, на кого они работали, особых сомнений у полиции не было. Хотя русских корней у диверсантов не имелось: обычные немцы. И они оставили записку в почтовом ящике: «Великий Рейх живет в наших сердцах! Грядёт очищение Европы от либеральной гнили! За кровь и почву!». Но вряд ли их вооружили марсиане. И вряд ли они действовали по своей безумной инициативе. Тем более, что подобных им оказались десятки и кто-то их деятельность координировал.

Увы, коллеги убитых террористов оказались более удачливыми. Сразу шесть Чернобылей накрыли Германию черными кляксами радиоактивных облаков. Хотя не везде заражение получилось таким уж сильным. Некоторые подрывы были проведены довольно топорно, лишь повредив кожух генераторов. И только в двух случаях утечка оказалась крайне опасной. Но мишени были выбраны точно – страх перед атомом сидел у многих европейцев в подкорке. А были и другие хорошо срежессированные теракты: на предприятиях химической промышленности и с использованием боевых отравляющих веществ.

К счастью, благодаря «зеленым» и предпоследнему канцлеру атомных электростанций в Германии оставалось всего семь. Соседней Франции досталось гораздо больше, там их было почти сорок, атакована оказалась почти треть. Причем на двух из них аварии произошли по самому неприятному сценарию, напомнив всем значение страшного слова “meltdown”.

С этого времени наций на значительной части территории бывшего ЕС не стало, только обезумевшие от ужаса толпы, боящиеся и воды из крана, и дождя с неба. Про диверсии в США Элиот не слышал. Возможно, если и там имелись агенты Некой Силы, то по иронии судьбы все погибли в огне удара той проклятой подлодки, принадлежавшей державе, их направившей. Но новостей из-за Атлантического океана не было давно.

А здесь в Германии самой страшной из бед был, конечно, вирус.

Стук по крыше прекратился. Выглянув в окно, Элиот ожидал увидеть, что дождь сменился мокрым снегом. Но нет. Тот был уже не мокрый – с неба падала сухая снежная крупа, как бывает, когда температура заметно ниже нуля. Холодало буквально на глазах.

Вот уж точно "Kyrie Eleison"[1].

А каково там людям в едва отапливаемых палатках с самодельными печками?

На экране компьютера появилось сообщение о входящем сигнале по внутренней сети. Элиот нажал кнопку, и на мониторе появился мужчина в камуфляже раскраски «woodland». Мастерсон слегка кивнул, не показывая эмоций, которые его переполняли. Этих новостей он давно ждал.

Хаим Лейбер был командиром оперативной группы и первым заместителем начальника СБ Альберта Бреммера.

В области физической защиты Элиот Мастерсон на сторонние фирмы типа “Academi” (которая раньше называлась “Blackwater”) не полагался, а держал собственную компактную службу безопасности, в которой были только отборные кадры. Вот и этот худощавый мужчина с короткой стрижкой и незапоминающейся внешностью был в прошлом израильским спецназовцем. Теперь он командовал оперативной группой, которой Элиот поручал самые ответственные задания. Судя по изображению, Хаим только что вышел из шлюзовой камеры, лицо красное, волосы мокрые – то есть он смыл с себя пыль и грязь, но даже не дал себе отдышаться после дороги. За пять дней израильтянин и его отряд должны были проехать сотни миль по дорогам вновь разъединённой Германии. Объезжая баррикады и зоны беспорядков, минуя карантинные заслоны, а иногда и пробиваясь с боем.

«Все ли его люди вернулись живыми?».

И он держался очень хорошо для человека, который знал, что его страна выжжена дотла, а его собственный народ наверняка уничтожен почти поголовно.

– Мы вернулись без потерь. Убежище в порядке, сэр. Были небольшие проблемы с энергоснабжением и передатчиком из-за электромагнитного импульса, но уже всё починили. Я передал ваш приказ о радиомолчании.

– Отлично.

Это была прекрасная новость. Значит, двадцать человек в горном убежище в горах Гарца, возле городка Эльбингероде, недалеко от ведьминой горы Броккен, выполнили свою задачу. Подготовили бункер к приему беженцев из Компании.

Это, конечно, не бункер времен Второй Мировой, а просто заброшенная шахта по добыче руды, которую он выкупил и переоборудовал. И ещё несколько объектов было у компании в том районе. Оставалось перевезти всех людей и оборудование.

– Проблема в дороге. Нас несколько раз обстреляли.

А вот это уже совсем не здорово. Элиот выругался. Фразы с универсальным английским словом на букву “f” и в его родной Южной Африке тоже популярны.

– Нападали три раза. Первые два – местная шелупонь. Пьяная настолько, что не узнала в наших джипах военные «хамви». Мы их разогнали, даже никого не убив. Но уже недалеко отсюда, дорогу перегородил большой truck, и из засады начали стрелять из автоматов. Нас спасла броня. И пулеметы, конечно. Но мы их достали. Это были арабы с калашниковыми. – Хаим хищно усмехнулся. – Не было времени допрашивать, из какой страны родом.

– Мне всё равно, хоть с Плутона, – Элиот мысленно пожалел бедолаг – ближневосточных мародеров, которые случайно попали в руки одного из последних евреев.

Сами виноваты. Совсем обнаглели – обстреливать вооружённые бронеавтомобили под самым боком у Кризисной Администрации. Но это тревожный знак – времени мало. И зона безопасности в «треугольнике», в которой сохранялось подобие власти, скоро падёт.

– Но и это ещё не всё, – продолжал Хаим. – Чем ближе к крупным городам, тем больше больных «простудой». Возле Ганновера люди лежат прямо на улицах, на скамейках в парках – в основном живые, но очень ослабленные. Но и мёртвых никто не убирает. Это страшно.

Для других Лейбер был просто бывшим сержантом ЦАХАЛа, но Элиот знал, что он – бывший боец-коммандос из отряда "Мистарвим[2]", чьё название примерно означало «переодевающиеся в арабов». Это антитеррористическое подразделение пограничной службы Израиля несло очень специфическую службу. Диверсанты-разведчики внедрялись в ряды террористов для оперативной или подрывной работы и либо добывали сведения, либо сами вырезали целые ячейки изнутри. То есть они привыкли работать на чужой территории, где опасность повсюду.

По своему отношению к своей и чужой жизни Лейбовиц мог заткнуть за пояс даже безопасника Бреммера, ветерана Ирака. Если уж ему было страшно – значит, дела действительно дерьмовые.

– Им ничем нельзя помочь. Но скоро зима сократит контакты между выжившими. Люди, как вид, не вымрут. А вот вирус, что бы в него ни заложили создатели, должен исчезнуть.

Биотехнологии были для разведчика вроде хобби, и в этом он разбирался.

«А мы будем в относительной безопасности в малообитаемом месте, рядом с непроходимыми горами и природными заповедниками. Мало кто из беженцев сунется туда. А если и попытаются, то вряд ли дойдут в лютые морозы, которые наступят уже скоро».

Прослушав подробный отчет и отпустив израильтянина отдыхать, сделав пометки в электронном блокноте, Элиот взглянул на часы. Держа в уме основы «тим-билдинга», Мастерсон взял за правило каждый день обедать вместе со всеми. А сейчас как раз приближалось время обеда.

«Словно секта. Долбаная секта, – подумал Мастерсон, входя в столовую, где ещё висела на стене большая пробковая доска для объявлений с одиноким приколотым листком. Это был график дежурства на август, на котором его взгляд почему-то задержался. Его встречали почтительно, все разговоры сразу смолкли. Несколько человек попытались встать.

– Сидите, чёрт бы вас побрал, – вместо приветствия произнес Элиот. – Я что, похож на Далай-ламу или Папу Римского? Руди! – обратился он к помощнику. – Ты бы ещё трон эрцгерцогов из музея привез.

От его взгляда не ускользнуло, что Рудольф сильно сдал за эти дни. Похудевший на десяток килограммов, его помощник из Баварии был похож на бледную тень себя прежнего. Итальянский пиджак висел на нём, как на вешалке. Ввалившиеся щёки и подбородок покрыты щетиной, хотя раньше такое невозможно было представить. В Руди теперь не узнать прежнего щёголя, бонвивана и любителя фестиваля «Октоберфест», а также «ледяной» бараньей ноги – Icebein. И исхудал он не от физического голодания.

– Are you all right, Rudy? – спросил Элиот тихо.

– Alles ist gut, Boss.

Ещё недавно Рудольф был топ-менеджером и руководил филиалом почти автономно, в рамках корпоративной стратегии.

Теперь он стал лишь помощником босса. И не чурался работы, которую раньше поручили мы «менеджеру среднего звена». Корпеть в офисе не нужно, зато нужно много ходить и ездить. Но баварец сам попросился на эту роль, лишь бы как можно реже сидеть без дела. И Мастерсон понимал почему.

Жена и две дочери Руди в «день Х» находились в самолёте «Люфтганзы», возвращаясь в Мюнхен из Мексики, и попали над американской сушей в зону поражения одной из боеголовок. Поэтому, в отличие от других, тот был избавлен от проклятого чувства неопределённости. На последней фотографии со спутника той точки, где самолёт находился в момент взрыва первых бомб, был чётко виден тепловой след от пожара и хорошо просматривались разбросанные на земле обломки, а среди них – разорванный надвое искорёженный фюзеляж.

Стул был антикварный, в стиле ампир. Чёрт его знает, как он попал сюда. Но если уж отыгрывать «главного злодея», то подойдет. Элиот уселся на приготовленное ему место, и тут же почувствовал на себе взгляды нескольких сотен пар глаз. Эти люди были напуганы и ждали от него помощи. Рады были свалить всю ответственность за свои жизни.

Двое учёных-ракетчиков, чьё дежурство выпало на этот день, как раз разносили ланч, проходя вдоль столов с пластиковыми подносами. Получалось это у них на удивление ловко, будто они всю жизнь трудились официантами, а не конструировали ступени к тяжелым ракетам «Грифон».

В молчании несколько сот человек, часть из которых была одета в форменные комбинезоны с логотипом X-Space, а остальные – в смесь рабочей одежды и одежды в стиле кэжуал, ели консервированные бобы с соусом карри.

Пару дней назад была курица с соусом карри, вспомнилось Элиоту. Курятина замороженная, конечно. Впрочем, и консервов у них было в достатке, как и муки, соли, сахара, яичного порошка… А в Убежище-1 всего этого ещё больше, там забиты едой холодильные камеры, и четыре артезианские скважины. И ферма с разнообразной живностью рядом, и запасы семян, и удобрения. Много чего.

Главное – добраться туда inonepiece[3]. В лагере беженцев не было и того, что имелось здесь, и в глазах людей, вереницей стоявших с канистрами за водой или скудным пайком от лагерной администрации, была такая безнадега, что Мастерсон чувствовал уколы вины, появляясь там. Он решил оставить для беженцев часть продуктов, освободить место в грузовиках. Вряд ли это их поддержит надолго, но кому-то жизнь может спасти. Лучше взять больше оборудования.

Закончив с основным блюдом, перешли к десерту. На десерт были пирожки-самосы с консервированными фруктами – это для тех, кто ещё не понял, что за шеф-повара у них теперь старший инженер проектов из Индии – Арджун Сингх.

Правда, тот постоянно подчеркивал, что он не индус, а пенджабец и сикх. Это уже не вызывало шуток про ситхов Дарта Вейдера и императора Палпатина, сикхов в компании работало много. Да и не до шуток в последнее время.

Треугольники из нежного теста, из которых вытекал сладкий ананасовый и персиковый сок, были очень хороши, и слегка подняли настроение людям, измученным дурными новостями. Из кухни Индостана использовались только те рецепты, которые годятся для европейского желудка. Персики, допустим, они смогут вырастить в оранжерее… но более экзотические фрукты исчезнут из них жизни. И чёрт бы с ними… но каждая такая мелочь – это потерянный кусок минувшего. От которого и так почти ничего не осталось. А завтра, вспомнил Элиот, дежурным поваром будет Моретти. У него как у техника сейчас немного работы. Итальянская кухня тем хороша, что может быть адаптирована под небогатое существование. Пицца способна стать кулинарным шедевром, но может готовиться из шматка теста, да остатков всего, что залежалось в холодильнике. А для пасты болоньезе (русские почему-то называли это блюдо макаронами по-флотски), если совсем уж прижмёт, можно использовать мясо любого вида, хотя бы даже тушёнку.

Когда они только добрались до Бергена, городка на двенадцать тысяч жителей, еды было достаточно для всех. Но продуктовое изобилие закончилось сразу же, когда подтянулись беженцы из нескольких мегаполисов.

Теперь город был затоплен беженцами, а база существовала на осадном положении.

Одна её часть была непосредственно военной, «зеленой зоной» безопасности, другая представляла собой место проживания гражданского персонала. Половину территории там отдали под организованный лагерь беженцев. На самом его краю был сектор, временно отданный Элиоту.

Далее за железобетонным забором, контрольно-следовой полосой и еще одним забором из проволоки – теснилось бескрайнее море потерявших кров жителей гамбургской агломерации, которые ютились в общественных зданиях, но чаще в туристских палатках и других временных жилищах.

Периметр патрулировался вооруженной охраной. Были и собаки, и все необходимые средства контроля.

«Диких» было в разы больше, чем коренных жителей города и округа, больше, чем персонала базы и больше, чем «культурных» беженцев. И они уже тащили всё, что попадётся под руку и были в шаге от того, чтобы начать добывать себе пропитание грабежами.

Если хозяйственные вопросы он доверил немцу, то с военными Мастерсон общался только сам. Всеми правдами и неправдами Элиот выбил своим людям хорошие здания, достал калориферы, биотуалеты, договорился о снабжении обеззараженной водой.

Любой культуролог съел бы свою шляпу, увидев, как быстро деградировали общественные отношения – за месяц от постиндустриальной экономики до нигерийской «экономики бакшиша». Где в ходу и связи, и блат, и примитивный бартер типа «мы вам палатки, а вы нам diesel fuel».

«А вскоре будет и экономика калашникова».

Внезапно оказалось, что тот, кто при капитализме был на вершине пищевой цепочки, и при таком «социализме» не пропадает, а хорошо подвешенный язык и инстинкт хищника могут компенсировать даже потерю миллиардных активов. Наёмным менеджерам без предпринимательской жилки было труднее, как и тем политикам, кто привык к спокойной административной работе, а не к манипуляциям людьми. Они обычно теряли всё.

Элиот сам «подкормил» нескольких министров и руководителей общественных служб земли Нижняя-Саксония, а в ответ они помогли ему заполучить те вещи, которые в довоенное время он не успел купить, либо потерял в хаосе, либо не имел права покупать – вроде портативного бурового оборудования, кое-каких химреактивов и, конечно, оружия – как гражданского, так и штурмовых винтовок. Раздобыл он в небольшом количестве и пулеметы, и армейские снайперские винтовки, и даже противотанковые комплексы. И боеприпасы ко всему этому.

Хотя для Кризисного Центра он был беден как церковная мышь, чтобы у них не возникло желания конфисковать его имущество. Военному командованию в лице генерала Коллинза было пока не до них. И на территорию ангаров «астронавтов» (как их тут все называли со смесью уважения и издёвки) военные не заглядывали. А Элиот изо всех сил показывал энтузиазм в проведении спасательной операции.

Поэтому почти сразу у его людей появились бейджики внештатных сотрудников Центра, продуктовые пайки и пропуски на территорию всего комплекса. Разве что карантинный осмотр им приходилось проходить на общих основаниях.

И тем, кто подхватил бы «простуду», он ничем не смог бы помочь. Разве что (по желанию) быстрой смертью в виде препарата, который убивал вернее, чем пуля в голову. Но пока, к счастью, никто не заразился.

Вакцины не было, да и не факт, что будет. Он не верил в то, что зараза волшебным образом попала в популяцию из-за случайной утечки. Конечно, это сделали люди. Но защиты у того, кто это применил, могло и не быть. Это явно оружие даже не последнего шанса, а финальной мести.

«Осталось придумать хорошую легенду для экспедиции. И – к Убежищу, полным ходом, – подумал он. – Главное, чтобы никто не проболтался».

От командования базы ожидать содействия было глупо. Элиот много для них сделал. Но кому понравится, если уходят ценные специалисты, да ещё забрав часть ресурсов, которые можно было бы у них когда-нибудь изъять?

Так что подготовка к отъезду шла в тайне. Генерал Коллинз может и не посадил бы никого в карцер, но вполне мог отъезд запретить, топливо изъять, приставить надзор. И объявить Мастерсона и его подопечных ненормальными сукиными детьми, чьи трупы через неделю будут лежать под снегом на каком-нибудь перевале, а оттают только к глобальному потеплению.

Чтобы увидеть деяния Дьявола, сейчас не нужно карабкаться на гору Броккен.

Отовсюду, где ещё были радиопередатчики, сообщали об аномально низких температурах и невиданном снежном покрове в более северных частях Европы.

Но с другой стороны – «простуда». В малозаселённых, к тому же труднодоступных районах гораздо безопаснее. Им придётся прожить там годы, и невозможно просидеть всё это время в бункере.

Пока хаос не начал набирать обороты, покойников в городах ещё успевали цивилизованно хоронить. Потом пришлось закапывать их в братских могилах, или предавать огню на мусоросжигательных заводах. А возможно, скоро некому будет хоть как-то позаботиться о мёртвых. Заражённых помещали в карантины, иногда это были неприспособленные помещения вроде ангаров или спортзалов, где большинство из них были обречены. В прежнем мире, возможно, многим из них смогли бы помочь, но в этом мире полного дефицита и бардака, где не было палат интенсивной терапии и аппаратов ИВЛ… просто не хватит ресурсов.

Но на территории базы случаев пока не было. Те, кто добрались сюда в первые дни, не успели заразиться. А дальше кордоны и пробки сдерживали потоки миграции. Ослабленный болезнью человек далеко уйти или уехать не мог. Самолеты и поезда перестали разносить заразу, да и автобаны были перекрыты, чаще всего пробками. Теперь проехать можно только на внедорожнике.

А в «диком» лагере люди просто прогоняли любого, который начинал кашлять, прочь, и ничего с этим нельзя было поделать.

«Простуду» можно было спутать с привычными респираторными заболеваниями. Её отличало только то, что ни лекарства, ни покой и обильное питьё не помогали. Инкубационный период от суток до недели. Развитие болезни стремительное. Насморк, слезящиеся глаза, кашель – потом легочная недостаточность, которая и приводила к смерти. Те, кто не смотря ни на что, выздоравливал, ещё долго могли заражать других.

По поводу жизнестойкости возбудителя единого мнения пока не было. Во всяком случае, он мог существовать во внешней среде дольше, чем вирус обычного гриппа.

Единственное, что снижало шансы заболеть, это хорошие респираторы. А ещё качественное питание.

Судя по радиопередачам, за пределами отдельных очагов порядка, вся Европа коллапсировала, как звезда-гигант в черную дыру. Не очень большие армии и слабовооружённая полиция не могли противостоять миллионам обезумевших людей, думающих только о том, как спастись.

Бомбы, чума, хаос. Куда уж хуже?.. Но появилась ещё одна напасть, которая могла перевесить эти три.

Был сентябрьский полдень, обычно в этой части Германии в начале осени ещё тепло и солнечно. Но за окном уже почти неделю висела хмурая мгла. Вечные сумерки. Впрочем, не совсем так. Элиот знал, что на смену сумеркам придёт настоящая ночь.

Почти каждый из сидящих за столами выглядел постаревшим на несколько лет. Не все из тех, кто спасся из-под руин небоскреба, были тут. Многие разъехались, в надежде добраться до близких. Три человека из прежнего состава Гамбургского отделения X-Space довели до завершения свои планы по уходу. Один повис в петле, один застрелился, одна женщина выпила упаковку снотворного. Лихорадочные попытки свести счеты с жизнью были ещё у семерых – но им или помешали, или они не сумели довести задуманное до конца и передумали в последний момент. Элиот не мог их осуждать. Они хотели воссоединиться с теми, кто лежал сейчас под развалинами, или в «лучшем» случае – в вырытых бульдозером братских могилах. Или умерли от «простуды» и так и не были найдены. Или были застрелены мародерами.

Но, по крайней мере, никто больше не рыдал и не бился в истерике, и даже аппетит был у всех завидный. Когда тарелки опустели, Мастерсон поднялся со своего места.

– Всё очень плохо, леди и джентльмены, а будет ещё хуже, – заговорил он на английском. С этим смирились даже те, кто считал, что, находясь в другой стране, хорошо бы говорить на местном языке. – И да, мы все умрём. От нас зависит только то, насколько быстро и как мучительно это произойдет.

Так он их подбадривал. Впрочем, черный юмор был его своеобразной визитной карточкой.

Он рефлекторно взглянул на часы. «Да, у меня плотный график. Надо успеть быстро провести совещание, чтобы мчаться в аэропорт и…».

Нет, пожалуй, юмора уже хватит.

– Коллеги, друзья, переходим к основной части нашего собрания...

Внезапно он чихнул и потянулся за носовым платком.

– Нет, это не то, что вы подумали, – сказал Элиот, видя, как переглянулись Моретти и Бреммер, сидящие за соседним столом. – Просто слишком долго находился на холоде в ангарах. Я недавно делал тест. А если бы было то, нас бы уже ничего не спасло.

Как вы знаете, автомобили почти готовы. Через несколько дней мы сможем отправиться в путь. Я бы хотел рассказать о наших планах. О том, зачем это всё нужно. Рудольф, включите проектор, пожалуйста.

На большом экране на стене появились карты разрушенных мегаполисов, снятых, судя по всему, с беспилотника.

– Этого мира больше нет, – продолжил Мастерсон. – Кто его разрушил, сейчас не имеет значения. Да мы и не узнаем никогда со стопроцентной точностью.

Он перехватил ехидный взгляд Кшиштофа: «Как же! Даже рождественский индюк это знает».

– Нам известно только то, что после обмена ударами 23-го августа США и Россия перестали существовать. Европа пострадала меньше, но Лондон, Париж, Гамбург, Берлин – поражены ядерными ракетами, боеголовками разной мощности, а еще больше десяти городов – ядерными фугасами. Пятая часть территории Франции и половина Великобритании подверглась радиоактивному заражению.

Кто-то за дальним столом горестно вскрикнул, хотя новостью это для них не было.

– В Азии продолжается война, – продолжал Мастерсон. – Вернее, сразу три, и это только те, где применено ядерное оружие. Вспышки «простуды» или подобных ей инфекций зафиксированы во многих регионах. В этой ситуации начавшаяся «ядерная зима» будет лишь последним гвоздем в крышку гроба… хотя она в конечном итоге прекратит эпидемии. Аналитическая группа, с учетом площадей пожаров и движения массивов воздуха, спрогнозировала резкое падение температуры в наших широтах уже на этой неделе. По всей Западной и Восточной Европе. Как минимум.

Все поёжились, словно от налетевшего порыва ветра. База, включая эти здания, обогревалась от нескольких котельных, запас топлива для которых, как и для дизельных и бензиновых генераторов, не был бесконечным.

Энергию уже экономили. Свет в здании давали люминесцентные лампы, которые могли бы работать от солнечных батарей на крыше, но по понятным причинам пришлось запитать их от дизельного генератора. Ближайшие полгода, а может и дольше, солнечные генераторы будут бесполезны.

Что будут делать люди в палаточном лагере, когда температура опустится до минус сорока по Цельсию? Минус шестидесяти? А такое возможно. Тогда не только у пунктов временного размещения будут проблемы. Почти всё жилье в этих местах – кроме домов старинной постройки – не предназначено для таких температур. Мягкий климат последних лет привёл к тому, что не у всех есть подходящие котлы, которые можно топить углем, торфом или дровами. Декоративный камин не поможет. Газовое и электрическое отопление стало бесполезным. Не говоря уже о проблемах с топливом. И не только с дизельным, но даже с обычным углём и дровами.

Элиот отхлебнул холодной газированной воды, думая, какой бы слоган могла теперь придумать компания “Pepsico”.

”Your last taste of life?”

– Итак, участвуя в работе Кризисного Центра, мы сделали всё, что могли. Дальше нам придется идти своим путем. Почти тридцать человек уже ушли, чтобы попытаться найти своих.

«И, скорее всего, они теперь так же мертвы, как их близкие», – подумалось ему, хотя вслух он этого не сказал.

– Те из вас, кто надеется, что ему есть куда возвращаться… вы ещё можете попытаться вернуться домой.

Среди тех, кто остался, немцев и австрийцев было не больше трети, да и вряд ли они смогут добраться до Берлина, Дрездена или Вены. Проехать четыреста-пятьсот миль по немецким автобанам в эти дни выглядело чертовски трудной задачей. А тем более, пройти пешком.

Для остальных, из более дальних краёв, добраться до дома просто нереально. Даже для жителей тех стран, которые вроде бы никак не участвовали в мировой войне… точнее, войнах (вроде Индонезии или Бразилии).

Нет. Больше желающих уйти не было.

Несколько дней назад их покинули трое корейцев и два японца. Попрощались с коллегами, отвесили им и шефу лично по прощальному поклону и направились к выходу. Дверь за ними закрыли, но не заперли, потому что чуть погодя также вышли несколько китайцев, державшихся плотной кучкой, а через пару минут – двое жителей индийского субконтинента. Все они пошли из лагеря разными дорогами.

«Как они будут добираться? Морем вокруг Европы и через Суэцкий канал? Сушей через Центральную Азию? Безумцы! Хотя мы тогда кто...».

Но большинство были рациональнее.

– Либо вы можете остаться в лагере и попытаться выжить здесь, – продолжал Мастерсон. – Но я должен предупредить, что это не очень хороший вариант. Лучше держаться подальше от скоплений людей и попытаться осесть в сельской местности. Может, вам удастся прибиться к какой-нибудь общине, которой повезет уцелеть. А для тех, кто доверяет мне и хочет большего… у меня есть другое предложение.

Слушали его внимательно, никто не перебивал. Хотя в обычное время это было не слишком дисциплинированное сборище.

– The last but not the least, – Элиот поднял вверх указательный палец, призывая к вниманию, – Меня некоторые упрекают в авторитарном стиле управления. Но это только от незнания того, что такое настоящий авторитаризм. На время дороги и решения проблем выживания я буду Наполеоном периода Первой империи. А после обустройства на месте вернёмся к демократии. Готов стать Наполеоном с острова Святой Елены. Это я вам обещаю. Тому, кто хоть на йоту мне не верит, рекомендую остаться. Кто знает, вдруг я сумасшедший, который, потеряв всё, что ему было дорого – всех, кого мог считать семьёй, дело моей жизни, капиталы – идёт на верную смерть. Но хочет сделать эту смерть красивой, а других забрать с собой за компанию? Как древние короли.

Он снова обвёл их взглядом. Лица были серьёзны. – Либо я гуманист и добряк, который хочет наполнить ваши последние дни иллюзией смысла. Дать возможность умереть с чувством великой цели? Нет! Ни то, ни другое. Я – практик. Проекты, за которые берусь, довожу до конца. Даже сейчас остаюсь реалистом. Мы с нашими знаниями можем сделать больше, чем просто выжить. Мы можем сохранить хотя бы часть из того наследия, которое поможет нашим ближайшим потомкам начать выбираться из этой пропасти, куда человечество себя загнало. Загнало… в том числе по нашей вине. Выбор за вами. Можете оставаться здесь и попытаться продлить личное существование. Или можете поехать со мной и попытаться сделать что-то для будущего. Корпорация X-Space сегодня прекращает своё существование. Давайте считать этот день датой создания «Основания».

Мастерсон еще раз оглядел пеструю толпу людей в зале. Американцы, британцы, немцы, шведы, несколько россиян (Кшиштоф всё ещё недружелюбно косился на них, явно бормоча под нос «пся крев» и «курвы радзецки», но за его таланты в инженерном деле ему прощалось многое), один украинец (вдоль линии соприкосновения еще в начале сентября воевали, на уровне подразделений, которые не получат нового приказа). Много выходцев из юго-восточной Азии. Африканцы. Никто не собирался уходить. Все оставшиеся приняли его план.

– Отлично. И да поможет нам Бог. А тем, кто исповедует политеизм, Боги! – Изобретатель усмехнулся, – Просите всех. Даже отца нашего великого Макаронного монстра, да святятся его тефтели. В этом царстве хаоса он – наша опора… Итак, я открою свой план. В ближайшее время мы поедем в убежище в горах Гарца, что не так далеко отсюда. Но дороги опасны. Добраться могут не все. И меня может не стать. В этом случае нового председателя выберете голосованием. Я предлагаю кандидатуру господина Рудольфа Миллера. Но решать вам.

После обсуждения действительно важных моментов, перешли к вопросу о символике новой организации. Элиот намеренно молчал, ожидая инициативы от других. Вопрос был не из самых главных, но символ должен сплотить коллектив.

– Мы, конечно, могли поручить разработку эмблемы компьютеру. Но для нас важно, чтобы эскиз нарисовал человек, – со значением произнёс профессор Джошуа Маккуин, специалист по аэродинамике и баллистике, один из тех, кто раньше занимался проектом многоразовой ракеты, которую так и не успели воплотить в металле. – Мы рассмотрели больше двадцати вариантов. Многие из них – замечательные. Например, взлетающая ракета, похожая на наш логотип. Галактика. Солнечная система. Знак атома. Но у всего этого либо есть сомнительные коннотации, либо оно будет непонятно потерянным людям будущего. Мрачного будущего. Где галактика Млечный Путь и где жители Северного Сентинельского острова из Андаманского архипелага? Поэтому после обсуждения и голосования мы выбрали вариант мисс Форрестер.

Ученый вывел на экран эскиз, на котором стилизованный факел в круге, разгонял стилизованную тьму.

– Огонь Прометея, который укажет человечеству путь к спасению. Все согласны, леди и джентльмены?

Невысокий лысоватый ракетчик обвел глазами зал.

А Мастерсон посмотрел в ту сторону, где в третьем ряду сидела женщина, этот простенький, но точный эскиз нарисовавшая. Диана Форрестер была совсем не художницей, а ведущим специалистом HR-департамента американского отделения, недавно переведённая в немецкое.

Именно она предоставила ему личные дела всех работников, которых удалось собрать здесь в Бергене. Раньше она отвечала за рекрутинг новобранцев. Которым на собеседованиях задавались каверзные вопросы типа: «Вы находитесь где-то на поверхности Земли. Проходите одну милю на юг, одну милю на запад, одну милю на север и оказываетесь в том же месте, откуда начали своё движение. Где вы находитесь?».

Ответы бывали не только правильные, но и забавные. Например, «во сне» или «в наркотическом трипе». Главное, не молчать и не мямлить, а проявить разум и смекалку.

Элиот требовал искать тех, кто хочет «служить человечеству, а не просто выполнять свои обязанности за бабки. Тех, в ком есть искра и страсть. Конечно, тут имелся и шкурный интерес. Ведь тот, кто хочет не просто работать в абстрактной фирме, а служить человечеству, будет иметь более высокую лояльность компании и производительность труда. И даже с большей готовностью возьмется за сверхурочные работы.

Но прежде всего он искал людей, похожих на него. Что не отменяло того факта, что, отыскав, с готовностью их эксплуатировал. Хотя никогда не считал себя «атлантом, расправившим плечи», а своих подчинённых – неполноценными. Просто жизнь так распорядилась, а могло бы быть и наоборот. Но, в конце концов, они сами приходили именно для того, чтобы их немножко эксплуатировали. Таковы, чёрт возьми, правила игры.

«Форрестер, – сделал он мысленную пометку. – Посмотреть её досье. Узнать вкусы и предпочтения».

Конечно, это нечестно. Когда знаешь о ком-то всё, а о тебе не знают ничего. Но что в этой жизни честно? Главное, чтобы это было во благо.

Свитер с высоким горлом, никаких украшений, узкие черные брюки. Приятный голос, контральто. Волосы цвета, который называется “dirtyblond”, довольно коротко подстрижены. Похожа на школьную учительницу, хотя в пору его детства в ЮАР школьные учительницы выглядели строже и скромнее. Он не мог ничего поделать, ему нравилось на неё смотреть, и он находил, что очки её совсем не портят.

Разведена, вспомнил он. Бывший муж – довольно известный архитектор – проживал в Лондоне.

– Не надо факела, – произнес из заднего ряда довольно крупный чувак, не просто высокий, но ещё и с полцентнером лишних килограммов. – Только не факел! Факел может быть оружием погромщика. От факела можно зажечь костёр из книг… или из еретиков.

Мастерсон узнал стиль «борцов за социальную справедливость». Видимо, такова карма… Небольшой акцент говорил о том, что парень немец.

Элиот не знал говорящего, это был не его работник. Может, кто-то из членов семей, а може,т просто прибившийся к ним в ходе эвакуации. Но если этот человек был здесь, значит, ускоренное собеседование он прошёл.

– Что ж, давайте это обсудим, – поддержал возражающего Маккуин. – Устроим мозговой штурм. Есть у вас свой вариант?

– Тот же фон, но со свечой, как знаком памяти и символом тех, кто скрывается в катакомбах. Хранителей знаний. И веры тоже. Веры в человека. И в то, что любая тьма когда-нибудь рассеется.

– Всё понятно. Но это слишком мрачно. И вызывает явные оккультные и религиозные ассоциации.

– Ну а факел – ассоциации… с нехорошими людьми.

– А как же олимпийский огонь, тоже связан с нацистами? – не удержался Изобретатель.

– Вообще-то да, – с ходу нашёлся этот парень с заднего ряда. – Ведь любая олимпиада – это символ неравенства людей!

Услышав это, Мастерсон хмыкнул и замолчал. Он не любил такой тип людей, но в данном случае парень был прав. Жизнь на каждом шагу нас тыкает в неравенство. Любое соревнование обнажает то, как мир несправедлив даже в том, что один родился здоровым и красивым, а другой болезненным и страшным.

Но молчание было нарушено гулом голосов. Начался спор. Он не мог поверить своим ушам, настолько незначительным казался повод. Но так уж работает демократия.

С разных концов зала донеслись слова в поддержку эскиза и с критикой оного. Сама мисс Форрестер в прениях участия не принимала и защищать свой проект не пыталась, сидела ровно и смотрела прямо перед собой. А Элиот не мог вмешиваться.

Наконец, проект был принят с доработками. Эмблему перерисовали, факел заменили на свечу.

Всю остальную символику приняли без возражений.

Мастерсон поблагодарил профессора, поблагодарил толстяка-критика (и даже не пошутил, что тот будет съеден одним из первых), поблагодарил мисс Форрестер, чуть подмигнув ей, и не преминул похвалить всех за работу во время спасательной операции.

«Которая теперь потеряла всякий смысл, как и дурацкая ракета, которая приземлялась точно на океанскую баржу», – подумал Изобретатель.

И провозгласил (а как ещё это назвать?):

– Итак! Символика утверждена. А значит, на сегодня все вопросы рассмотрены, заседание окончено. Завтра вы узнаете точную дату отправки и все детали. Всем спасибо!

Стук в дверь заставил его замолчать, а всех – обернуться. После короткой заминки двое охранников у входа впустили человека в черном комбинезоне. Он был мрачен, как жнец с косой. Хотя по происхождению роль Агасфера подошла бы Хаиму Лейберу больше.

– Мистер Мастерсон… срочное сообщение.

– Пройдёмте в мой кабинет.

– У нас были устаревшие данные, сэр – с порога произнёс израильтянин, когда они остались втроем вместе с шефом и главой СБ Бреммером. – Только что я разговаривал по телефону с информатором из офицеров. Чума уже здесь. Среди сотрудников, не среди беженцев! В лазарете базы есть первый умерший от «простуды». В карантинном блоке еще двадцать пять предположительно инфицированных. Тесты не дают точной информации.

Элиот, конечно, знал, что для анализа используется тест на родственный возбудитель. Всё, что удалось найти.

– А что генерал Коллинз?..

– Скрывал, чтобы не создавать паники. Сегодня заболело восемь заключённых в карцере. Там их не меньше пяти десятков: нарушители, как из персонала, так и из зарегистрированных.

– Их держат на строгом карантине? Покидал ли кто-нибудь карцер за последние дни? – задал вопрос Бреммер.

– Да, вчера отпустили нескольких. Камеры переполнены. Вроде бы у выпущенных не было симптомов, и они не контактировали с заболевшими. С нами они тоже не контактировали.

– Чёрта с два, – Элиот Мастерсон поднялся, стараясь придать своему лицу невозмутимость, как у героев Клинта Иствуда. Хотя всё это казалось кошмарным сном, который никак не прекращался. И с каждым витком делался всё ужаснее. – Надо сваливать. Иначе можно залезать в чёрные мешки и застегиваться на «молнию». Хотя не знаю, удобно ли застегивать её изнутри… Я свяжусь с Рудольфом, пусть заправляют все машины и начинают погрузку.

Через несколько секунд Изобретатель отдавал распоряжения по сети, а через пару минут баварец уже шёл быстрым шагом по бетонированной дорожке в сторону гаражных боксов, в наглухо застегнутой куртке с капюшоном и в респираторе, чтобы лично проконтролировать начало работ. Это было видно по камере наблюдения.

– А вы займитесь датчиками, – сказал Элиот начальнику СБ, когда израильтянин тоже вышел. – Лично!

Об этой маленькой вещи должны были знать только они двое. По распоряжению Мастерсона в жилых помещениях были установлены датчики температуры, которые покажут появление у сотрудников первых симптомов любой простуды. И с высокой вероятностью температура выше 39 по Цельсию означает ту «простуду», самую страшную. Если так случится, что кто-то заразится, его придётся оставить здесь. Кто бы это ни был. Даже он сам.

* ****

Когда часть Европы и половина Северной Америки сгорели в ядерном пламени, казалось, что хуже быть не может. Когда появились первые заболевшие, Европейский Кризисный Центр не сразу понял, с чем имеет дело. Повсюду горели пожары, сотни тысяч тел лежали под завалами. Поезда встали, дороги были запружены машинами, заторы тянулись на многие километры.

Нет, эти проблемы потом никуда не делись. Просто уцелевшие с ними смирились. Да и самих уцелевших в Северной Европе скоро стало меньше, а значит, меньше стало и проблем.

Почти с первых дней катастрофы с разных сторон стали поступать сообщения об острой респираторной инфекции, которая косила людей как траву. Аналитическая группа пришла к выводу, что только прекращение авиаперелётов уменьшило скорость распространения Чумы. Или, «простуды». Но болезнь шла вперёд, медленно, но верно. Была даже версия, что она начала распространяться ДО начала войны. И очагов было много, очень много. Болезнь выводила людей из строя, а летальность в отсутствии лечения приближалась к девяноста процентам. Карантин был введён по всей территории, где сохранялась власть, но даже он мало помогал, потому что власть сохранялась только в анклавах-островках вокруг военных и полицейских контингентов, а со всех сторон беспорядочно перемещались людские массы. Тем, кто успел удалиться от мегаполисов, повезло больше.

К концу сентября боевые действия главной войны уже стихли. В прибалтийских государствах, в Украине, в Калининградской области России – там, где войска НАТО соприкасались с уцелевшими российскими соединениями, очаговые стычки еще продолжались. Но в основном никто не стрелял, кроме мародеров. Не потому, что кто-то победил. Просто управление войсками было потеряно у обеих сторон.

А в Западной Европе бушевала эпидемия, «простуда» распространялась, как лавина. Косила и тех, кто носил военную форму – любую, и мирных жителей – всех без разбора.

Зафиксировано было тридцать шесть очагов – все в городах с населением свыше трехсот тысяч человек – в Германии, а ещё в Голландии, Бельгии, Дании, Швеции, Польше... А сколько остались неустановленными, никто не знал. Телевидение продержалось только до тридцатого августа, да и то мало где.

По подсчетам аналитической группы Кризисного Штаба до сорока процентов населения стран Европейского Союза должно было погибнуть именно из-за пандемии в течение трех месяцев. Не говоря про возможные последствия голода и морозов.

Про Северную и Южную Америку данных не было. По Азии и Африке процент заболевших был ниже, но в абсолютных величинах – потери тоже будут огромны. Плюс небывалое в истории похолодание – впервые со времен Ледникового периода.

Только на территориях, где мегатоннаж взорванных боеголовок был велик, вирус проиграл конкуренцию другим видам смерти.

Всё происходило по принципу домино. Конфликт Японии и Китая развивался по нарастающей и закончился второй крупномасштабной войной. Связь с Тайванем прервалась. Токио подвергся массированной химической атаке, а вскоре на Японские острова были высажены парашютно-десантные дивизии КНР, вслед за чем произошла и высадка с моря. А потом и туда пришло Всесожжение. Оказалось, что у японцев таки было ядерное оружие (Элиот об этом знал) и ценой своей гибели и опустошения островов они нанесли агрессору тяжелый урон. Знал Изобретатель и о том, что, несмотря на колоссальные потери в материковом Китае (больше, чем в России и США вместе взятых), силы КНР не уничтожены полностью, китайское руководство затаилось и выжидает.

На Ближнем Востоке прокатилась новая война, которую уже называли второй войной Судного дня. Теперь она называлась так не потому, что началась в еврейский религиозный праздник, а потому, что стороны вели её на полное уничтожение, по принципу après moi la deluge. После нас – хоть потоп. С самого начала у руководителей нового Союза Арабских государств были подозрения что, припёртые к стенке, израильтяне не остановятся перед применением ядерного оружия. Но они понадеялись на авось. На кураж, на панику врага и свой стремительный рывок. И на помощь Всевышнего, конечно.

Судя по всему, первыми оружие массового поражения – химическое – применили именно они для поддержки наступающей армии на Синае, столкнувшейся с большими потерями. Рассчитывали на неожиданность и запугивание. Этим они показали, что не остановятся ни перед чем. Применение ядерного оружия еврейским государством по их столицам, а заодно религиозным центрам – было закономерным итогом, подумал Элиот.

То, что КНДР нападёт на Южную Корею, тоже было ожидаемо – по всему фронту, с массированными артиллерийскими и авиаударами, а также с привлечением всего своего подводного флота и баллистических ракет. Судьба Юга без помощи внешних сил была предрешена, хотя какое-то время они смогли продержаться. Но у них не было ядерного оружия, а у северных корейцев пусть немного, но было.

А в самих США правительством через FEMA введен в действие давно разработанный проект по эвакуации людей из мегаполисов в малонаселённые районы.

Да, это была по сути эвакуация в никуда. Но она даст шанс выжить хоть части людей, которые смогут адаптироваться к жизни в сельскохозяйственных общинах.

Небольшая часть населения была вывезена на кораблях в Австралию. Именно там предпринята попытка сохранить хотя бы часть боеспособной армии, технологической базы, государственных органов. Науки, культуры... то есть всего самого важного. Что стало с ними, Мастерсон пока не знал.

Но пока люди выясняли отношения и рвали друг другу глотки, процессы совсем другого уровня набирали обороты. Они являли собой систему не с отрицательной, как некоторые ученые надеялись, а с положительной обратной связью.

Карл Саган был прав. И Моисеев – русский учёный, под руководством которого группа тогда ещё советских служителей науки впервые спрогнозировала климатические последствия ядерного конфликта. Его библейская фамилия была созвучна страшному будущему, в которое они заглянули. Хотя у них сорок лет не было всех данных, и они не знали половины факторов, но угадали.

Среднемесячная температура на Земле падала – на двадцать, на тридцать, на сорок градусов в зависимости от широты. Вероятно, продолжительность полного затмения Солнца для Северного Полушария составит от пяти до восьми месяцев.

Из-за обмена воздушными массами в экваториальной области Южное полушарие также затронет этот эффект. И пусть интенсивность его к югу от экватора должна была быть ниже, этого более чем достаточно, учитывая худшую подготовленность людей, инфраструктуры, жилищ к суровой зиме. А также меньшую адаптированность флоры и фауны. Достаточно для полной катастрофы. Для глобального экоцида и геноцида.

*****

Мир погружался в хаос, а Элиот Мастерсон вёл горстку своих людей на юг. Они ехали хорошо организованной колонной, с передовым дозором, с арьергардным прикрытием. Преодолели карантинные заставы полиции и местных ополчений, где-то дипломатией, где-то угрозами, где-то заплатив мзду. Обошли завалы и небезопасные перевалы. Выше над уровнем моря уже царила настоящая зима.

Когда до цели оставалось полдня, он направил несколько человек к городу Клаусталь-Целлерфельд, тоже в горах Гарца, километрах в сорока западнее Эльбингероде. Рядом с ним находился комплекс зданий, принадлежащих компании через подставных лиц. Масштабный, основательный, но якобы закрытый и пустующий. Под ним тоже располагались катакомбы с секретными запасами, но всё это было законсервировано, замаскировано и охранялось только электронными системами. Жители в городе об этом едва ли догадывались.

Это место тоже будет одним из форпостов.

Но пока им надо добраться до главного убежища.

Миновали толпы пеших беженцев, которые просили еду, были готовы грабить, хотели идти за ними. Смотреть на это было мучительно, до слёз.

Несколько раз на колонну нападали с оружием. Но им удалось прорваться и отогнать налётчиков. Или убить их.

Перед ними подняли шлагбаум на последнем пропускном пункте, где оставалось подобие власти. Пришлось откупиться продуктами, хотя можно было просто перебить полицейских, уже голодных, без связи и растерянных.

И вот последний перевал, впереди высокогорный край.

– Вы прекрасные люди и уникальные специалисты. Я горжусь, что работал с вами и пытался строить будущее, которое этому миру оказалось не нужно, – произнес Элиот, наверное, в десятый раз. – А теперь пойдемте. К новому сезону нашего сериала.

С помощью саркастического тона и таких шуточек он пытался снизить пафос.

В деревушке горели только редкие огни. Их никто не встречал.

Скрываться уже было не нужно. Наоборот, надо было заявить о своем присутствии.

Лучше объясниться с вооруженными жителями сразу, а не красться как воры.

Поэтому Бреммер выстрелил из ракетницы в воздух несколько раз.

Вся группа контакта надела респираторы. Хоть Лейбер и говорил, что в его приезд здесь не было заражённых и уже было прекращено всякое общение с жителями равнины. Но с тех пор ситуация могла ухудшиться.

Страх перед «простудой» и радиацией заставлял маленькие общины стать махровыми изоляционистами.

И вот они услышали звук моторов снегоходов. Увидели прожекторы и фонари.

К ним прибыла делегация. И Элиот с облегчением увидел в ней членов своего филиала, направленных сюда ещё в начале лета.

От сердца отлегло.

И опять пришлось произносить речь.

– Вы все талантливы. Но мы ничуть не лучше тех, кто сейчас погибает от радиации, холода, голода, болезней, насилия – на всех континентах. Другие могли бы быть на нашем месте. Просто у нас есть общее дело и чуть больше ресурсов и знаний. У остатков военного и гражданского командования Европы нет планов, что делать дальше. Как один прекрасный лайнер, континент идет на дно под звуки оркестра и при полной иллюминации. Но мы попробуем спасти хоть что-то.

Он оглядел своих сотрудников.

«Как же они будут жить? – подумал Изобретатель. – Без смузи, без Wi-Fi, без свежеотжатых соков, без электромобилей, без занятий йогой, без велосипедных дорожек».

Познать ужас африканской нищеты, африканской дикости… в холодном, возможно ледниковом климате.

Он вспомнил фотографию, как несколько чернокожих детей, не старше пяти лет, с проступающими сквозь кожу костями, пьют, словно маленькие поросята, из корыта с мутной водой. А за ними наблюдают стервятники с голыми шеями. Наблюдают будто даже заботливо. Как за своей законной добычей, нижестоящей частью пищевой цепи.

Это изнанка его мира. Плата за то, что кто-то богат и успешен. Что кто-то строил блестящие – в прямом и переносном смысле – ракеты и самолеты.

Но была и изнанка изнанки. О которой левацкие крикуны обычно не говорят. О том, что раньше мир так жил ВЕСЬ.

Он вспомнил, что рассказывал отец о первых днях после крушения апартеида.

«Убей бура! Убей фермера! Ожерелье ему! Ожерелье всем белым! Пусть станут черными!» – кричала толпа. Ожерельем называлась горящая покрышка, орудие мучительной казни. Во время расовых беспорядков и терактов их многие «примерили», и белые, и чёрные «предавшие свою расу».

Тогда, в 1994-м, города ЮАР, где жили только европеоиды, затопили бывшие жители черных бантустанов. И это было похоже на взятие Рима варварами. Коз и овец новые, незаконные обитатели небоскрёбов, занявшие их по праву победителей, держали прямо на лестничных площадках. А шахты лифта использовали вместо туалетов.

И дело не в том, что африканцы плохие. А в том, что человек по природе не склонен к цивилизации, и только благодаря случайности, причудам климата, географии и культуры, возникла античность, как аномалия.

Да, в ней было много мерзкого. Греко-римский мир поставил рабство на промышленную основу. Но, если подумать, заслуга античности даже не в том, что она привнесла – научный метод, эстетику, философию – а в том, что она начала размывать родоплеменную структуру общества, которая гирями висела на ногах у индивида. И это дало начало уже настоящей цивилизации.

Да, потом, после крушения Рима, под натиском разных факторов, силы дикости взяли реванш, продолжавшийся сотни лет. Но все-таки искра была сохранена, и семена проросли. Возрождение пришло.

И, несмотря на все эксцессы и откаты, начался экспоненциальный рост. Который заставил людей Европы покорить остальной мир, возгордиться, и в конце двадцатого века забыть, что такое норма. А норма… это голые голодные дети, пьющие из лужи под присмотром стервятников. И девятилетние девочки, выданные замуж насильно, и дети-солдаты, добывающие первый трофей, и головы на кольях, и побивание камнями, и пытки, длящиеся часами. Это – вечная норма, добрая традиция, которую западная цивилизация – ценой многих преступлений и ошибок – слегка отодвинула, расшатала, вытащила из неё некоторых, хоть и не всех.

«Можно ли все беды объяснить несправедливым распределением благ? – рассуждал Элиот. – Кому стало бы лучше, если бы у богатых всё отняли, но половина богатства бы сгнила, сгорела и была бы разворована? Не дошла бы до бедных. Никому. Просто все жили бы как нищие, а многое бы исчезло. Разумнее было постепенно поднимать общий уровень благосостояния, используя достижения технологий стран-локомотивов. Ведь это происходило. Пусть и медленно, достаток просачивался в бедные слои и государства».

Но всё рухнуло. Теперь и человеку Запада предстоит путь на Голгофу. И говорить тут о вине или, наоборот – невиновности, о справедливости или несправедливости – это самое глупое, на что можно сейчас тратить время. Надо позаботиться о выживании. И во вторую очередь – о сохранении искры цивилизации.

Ведь это хрупкая вещь. Как высокотехнологичный завод, где делали его электромобили. Даже в Калифорнии, где здания не нужно было обогревать (только кондиционировать), фабрика потребляла уйму электроэнергии, а её структура была настолько же сложна, насколько уязвима для обычной авиабомбы. Даже без мировых войн цивилизация постоянно находилась под угрозой из-за множества хаотических факторов. И от большой войны человечество удерживало именно понимание этой взаимозависимости. Но, наверное, крах был вопросом времени.

А теперь им предстоит провести жизнь в этой долине. Сберегая искру знаний, помогая тем, кто выжил. Смягчая последствия Великой беды. Если это хоть как-то возможно. Времени у них впереди… вся вечность.

Примечания:

[1]Kyrie eleison, Кирие элеисон/элейсон (от греч. Господи, помилуй) — молитвенное призывание, часто используемое в молитвословии и богослужении (как песнопение) в христианских церквях. В католических литургиях присутствует в виде восклицания на греческом языке.

[2] ЯМАС (ивр. ‏ימס‏‎‎‎) (ивр. ‏יחידת מסתערבים‏‎‎‎ (сокращение от «Йехидат Мистарвим» Секретное подразделение, буквально: Подразделение маскирующихся арабами) — спецподразделение пограничной полиции Израиля (МАГАВ).

[3] In one piece (англ., идиом.) – живым и здоровым, в буквальном переводе: «одним куском».

Часть 2. Deutschland

Глава 1. Свободная гавань

Северная Германия

конец ноября 2075

Не самое легкое было путешествие, но оно подходило к концу.

Уже несколько дней они плыли (Саша так и не привык, что надо говорить «шли») вдоль береговой линии страны, которая раньше называлась Германией. По берегам оказалось довольно много поселений, но городами мало какие можно назвать. Дальше от берега полно и пустошей, и руин, как в бывшей России. Боцман сердился: Россия не может быть бывшей. Не смей так говорить, парень! По словам штурмана, в руинах карлики из легенд о Нибелунгах стерегут свои сокровища. Такие шутки казались Младшему неудачными.

Несколько десятков километров они плыли по реке, пока та внезапно не развернулась ещё шире. На этих рукавах и стоял город.

Первое, что Младший увидел – были огромные портовые краны, которые казались стадом диплодоков с вытянутыми шеями. У некоторых шеи были свёрнуты или отломаны.

Как и во многих портовых городах, в Гамбурге имелся Старый Порт – целая пристань мёртвых кораблей, «летучих голландцев», их постепенно разбирали, снимая всё полезное.

Но и действующий порт был большим. Город выходил к реке лицом так, будто хотел в неё окунуться. Обычно жилые дома начинаются в десятках, а то и сотнях метров от берега, но здесь ближайший дом, встречавший их, был сам похож на огромный кирпичный корабль. Прямо под окнами были пришвартованы катера и лодки. Так раньше во дворах парковали машины.

Следующее, что бросилось в глаза – множество башенок и шпилей. Фасад города напоминал по стилю Лондон, каким его представлял Саша. «Готика» – откуда-то всплыло слово. Впрочем, архитектура – не его конёк. Может, и не она.

Погода не баловала: шел дождь, иногда переходящий в мокрый снег.

Небо затянуто тучами, но гавань подсвечена, несмотря на утро, яркими огнями, которые помогали кораблям не сбиться с курса. Прожектора здесь заменяли маяк.

Кораблей было немало, но по сравнению с «Королем» почти все смотрелись как кильки рядом с большой тихоокеанской сельдью (которую они, по понятным причинам, не добывали).

Наконец, моряки сошли на берег. Данилов спустился по трапу вместе с Борисом Николаевичем и бомцанской командой.

Ура, вот и твердая земля!

Первым делом он огляделся. И сразу отметил: недалеко стоял пришвартованный «драккар» – патрульное судно Легиона. В ряду пузатых «торговцев» и «рыбаков» он был хорошо узнаваем по своим хищным контурам, даже если бы над ним не реял знакомый флаг с грозовой руной. Но Младший убедился, что молота рядом с руной нет. Значит, это не охотники за головами. Копья тоже не было. Рядом с руной-молнией была буква «Л», точь-в-точь как русская.

«Это греческая буква. Как у спартанцев Лаконии», – вспомнил Младший какой-то фильм. Но означает она, вероятно, Легион. Хоть это и неграмотно.

Рядом с драккаром на пристани переминались несколько часовых. На них были, конечно, не рогатые шлемы, а каски, похожие на немецкие. Это явно легионеры, Младший уже научился их отличать. Далековато забрались от своей базы. Хотя, если подумать, тут только неширокую в этом месте Балтику пересечь. Но раз здесь не их территория, а «свободный город», то и опасаться нечего. Надо вести себя максимально спокойно. Да и какие у них могут быть претензии к Саше?

Жаль, что никто не подсказал ему, где найти экуменистов.

Спросить у Скаро он по понятной причине не успел, Юхо и Борис Николаевич только пожимали плечами, как и Василий с Эдиком. А спрашивать штурмана Младший не захотел, дабы избежать лишних вопросов и подозрений.

Но если уж искать прогрессоров цивилизации, то где, если не здесь? Даже отсюда было видно, как город велик.

Таможенную проверку он прошёл вместе со своими. Так проще.

Процедура оказалась краткой и включала визуальный осмотр и несколько вопросов вроде «цель вашего визита?».

Младший был наслышан, что бывает полный досмотр, куда более дотошный, чем в Уфе или Питере. Даже в задницу, мол, заглядывают и приборами просвечивают. Его очень напрягала такая перспектива, но оказалось, что такое тщательное исследование – только для лиц, показавшихся таможенникам подозрительными.

Николаич пояснил, что так ищут контрабанду – вещи, за которые не заплачена пошлина или которые запрещено ввозить. Например, наркотики. У Младшего был только рюкзак, битком набитый. Но команду траулера тут явно знали. Может, если бы он шёл один, его бы остановили и пригласили в отдельную комнату… Сашу, кстати, предупредили, что в таких случаях нельзя сопротивляться или предлагать взятки. Мол, это бесполезно, только хуже сделаешь. В общем, когда подошла Сашина очередь к строгому офицеру в чёрной форме и в фуражке с гербом Вольного Ганзейского Города, сердце его колотилось, хотя он и старался не показывать своё волнение.

Но всё прошло гладко и легко. Офицер занёс имя (он назвался Иваном Подгорным, всем было плевать) в компьютер, его сфотографировали и выдали Ausweis. Он мог находиться в городе бессрочно, выходить и возвращаться, но должен отмечаться в Ратуше раз в неделю. Более чем либерально.

Ружье Младшему пришлось показать, посмотрели калибр, но оно не вызвало проблем, как и пистолет. Просто записали в журнале и предупредили, что с оружием можно во Внешний город, но нельзя во Внутренний.

«Учтём».

И вот он слышит «Nächst!». Ура, можно выдохнуть, обошлось без полного досмотра.

Его товарищей досмотрели ещё быстрее. Капитан отпустил всех только на три часа. Это была маленькая месть за драку в Свиноустье. Поэтому они получили разовые пропуска, которые можно будет предъявлять патрульным, а при возвращении сдать.

Тут же на пирсе Саша простился со своими очередными временными «попутчиками» на Дороге. Без лишних слов и сантиментов.

– Удачи тебе, Саня!

– А вам счастливого плаванья.

– Плавает говно, – усмехнулся Борис, хлопая его по плечу. – А мы становимся на ремонт до весны. Зимой рисковать не будем, шторма… Так что у тебя есть время передумать.

Младший пообещал, что подумает, понимая, что лжёт. Решение принято.

Шаман протянул ему свою руку, жесткую и цепкую.

– Иди путём. Мочи козлов и будь здоров. Ещё свидимся.

– Спасибо, Шаман. А где увидимся?

Наверное, это просто была фигура речи. Младший вдруг вспомнил, что бывший траллс всегда вместо «спасибо» говорил «душевно». Видимо, в Таймырской Народной так принято.

– Нет. Не там, где все, – ненец рассмеялся, первый раз Саша слышал его смех. – Раньше свидимся. Да какой я шаман? Я босяк. И кузнец. А шаман тут – ты.

Младший не знал, что бы это значило. Но из вежливости кивнул многозначительно. Или этот тоже верит в его особую судьбу? Ну, тогда сам бог велел… оправдать их доверие. Людей, которые совсем его не знали, которые видели только то, что на поверхности. И скорее всего, просто посмеивались над ним, недотёпой. Он давно вышел из детства, чтобы в такое верить.

Ему и самому стало смешно, так заразительно смеялся Шаман. Это был не злой смех. Просто еще одна встреча на пути со странным человеком, который вот-вот растворится в тумане. Хорошо, хоть не стал ничего дарить, а то это явно была бы заточка или отмычка.

И вот опять всё своё Младший нёс с собой. С чем пришёл, с тем и ушёл.

За ним уже давно никто не следил на борту. Он был полноправным членом команды. Так что легко мог прихватить что-нибудь полезное для себя – инструмент какой-то, или еды, но сама эта мысль была ему противна. Тут не война, и это было бы не трофеем, а воровством у своих. Поэтому он не взял с корабля даже алюминиевой ложки.

Эти люди не были к нему так уж добры, но были честны, открыты и, хоть благотворительностью не занимались, ни разу не обманули (в этом он не был согласен со Скараоско). А в нынешние времена такие отношения – редкость, Александр в свои годы уже это усвоил. Всякое случалось за месяцы плавания, показавшиеся долгими. Были и неприятные смешки, и тяжёлые грязные работы, которых ему, особенно вначале, доставалось больше, чем другим. Но было и хорошее. И, самое главное, он спасся от очередной резни. Он обязан им жизнью. А вещи и деньги… Наживёт ещё.

Нечего жаловаться. Всё-таки поправился, окреп после бегства на лодке из объятого огнём Питера, залечил раны, кое-какие вещи приобрел. «Посмотрел мир». И получил новые знания о жизни.

Да, он родился на краю Ойкумены, но и ближе к её центру всё было совсем не гладко. Как сказал ему Борис Николаевич, люди на долготе Берлина такие же, как и на долготе Саратова.

Да, в этих очагах цивилизации живут лучше, чем в Сибири. И получше, чем в Питере до захвата. Но и тут чувствуется дыхание смерти. Этот мир, хрупкий и выросший на обломках, на перегное из миллионов погибших, если ещё не умирал, то был тяжело болен. Он доедал остатки, пользовался тем, что произвели до Войны. Этому миру нужна помощь. Толчок в верном направлении. Дальше от пропасти. Ближе к солнцу.

За время пути по морю Младший был в шаге от того, чтобы схватить за хвост какой-то важный вывод. Но тот всегда ускользал, как рыба. И вот головоломка в его голове сложилась.

Он лишний раз убедился, что у него есть цель. То, о чем он начал забывать в Питере. То, чему учил его дед. Хотя самого деда он найти уже не надеялся, как и сестру.

«Жить надо не просто так. Главный вопрос – даже не как жить, а для чего жить». Куда жить.

Раз уж с прошлыми целями не вышло, со спасением и отмщением, то надо поставить себе другую задачу, более общую. Посвятить себя сохранению цивилизации.

«Следуй за судьбой, – сказал он себе. – Она провела тебя через ад. Значит, это для чего-то нужно. Да и какой из тебя моряк?».

Саша вспомнил Денисова, мудрого человека, так нелепо погибшего. Не была ли брошенная тем фраза про его «особенность» завуалированным сообщением: «ты неприспособленный неудачник, который не может найти место в мире?».

Ну, нет. Это было сказано с дружеской теплотой, а не с издёвкой.

Можно, конечно, остаться на судне ещё на полгода. Накопить денег и получить «подушку безопасности». Увидеть новые земли и моря. Но уж очень хотелось Саше найти тех самых экуменистов. Узнать, как они связаны с высокими технологиями, какие у них планы. Может, примкнув к ним, он принесёт миру больше пользы? Попробует бороться против энтропии, захватывающей Землю.

Бороться созиданием, а не разрушением.

Изучать карту города Младший начал ещё на корабле. Старую, довоенную, потертую. Судя по ней, раньше город с населением больше, чем миллион человек был огромен и уступал в этой стране разве что Берлину.

Крупный торговый город. Самый крупный из тех, которые Саша видел. Он даже больше Питера… от которого неизвестно что осталось после вторжения оборвышей.

Сколько человек теперь здесь живет? Двадцать тысяч? Пятьдесят? Сто?

Именно в Гамбурге чеканили настоящую валюту, талеры. Название «Новая Ганза» для всех городов, где использовались эти монеты, было неофициальным и не везде употреблялось. На корабле говорили, что это не политический союз, общей армии у него нет. Но, как понял Саша, это было «общее экономическое пространство». Что тоже немало.

Говорили, монеты чеканят на том же оборудовании, на котором раньше изготавливали евро. Их курс и ликвидность обеспечены работой десятков фабрик, заводов, мастерских и мануфактур. А ещё – большим торговым флотом свободного города Гамбурга. Подобного точно не было нигде.

В порту имелось что-то вроде зала ожидания, там на стене висела застеклённая подробная новая карта. У неё оказалось довольно мало общего с довоенной.

Город теперь делился на два круга: Внутренний и Внешний. Innenstadt и Außenstadt. То, что находилось за их пределами, было помечено как Руины (DieRuinen).

Порт был частью Внешнего города, прямо за ним к северу начинался Внутренний. Тот представлял собой круг диаметром около километра с центром в Ратуше, видимо, цитадели здешней власти. Похоже, он состоял всего из десятка улиц. Внешний был во много раз больше и имел неправильную форму – тянулся на восток и на запад от «ядра». Границы были обозначены жирными линиями.

Кроме этих трёх, на карте были выделены отдельными цветами ещё несколько районов в пригородах. Видимо, там жили фермеры, снабжавшие город едой. А может, элита и богачи. Если тут есть транспорт, то люди могут жить в одной части города, и ездить в другую. Но там ему делать в любом случае нечего, его интересует другое: центр местной деловой жизни.

А вот на юге не было ничего. На юге была Эльба и всё южнее реки будто не существовало.

На карте было много подробных обозначений, но ни храм, ни академию, ни школу экуменистов Александр не нашёл. Такое заведение вряд ли будет находиться во внутреннем городе. Просветители должны быть демократичны, то есть находиться ближе к народу. Ни в одной из частей города не нашлось ничего похожего. И ничего созвучного слову «Основание», о котором он читал в брошюре на Васильевском острове. Похожего на то, что было в книжках Азимова, что стремилось сохранить знания в условиях «темных веков» галактической цивилизации. Саша проверил надписи и на немецком, и на английском. Ничего.

Новый порт, отгороженный от заброшенного забором из частой сетки, а от Внутреннего города бетонной стеной – напоминал Вавилон с людьми всех цветов кожи, занятий и состояний, спешащими по своим делам.

Моряки, портовые рабочие, мальчишки, пьяницы. Женщины непонятной профессии… вряд ли рыбачки, хотя их колготки, как и в Питере, похожи на остатки рыбацкой сети. Одна улыбнулась Александру и что-то зазывно произнесла, заставив грубый немецкий звучать мягко и мелодично. Голос её не успел ещё стать сиплым и прокуренным.

Он сделал вид, что не замечает и ускорил шаг, надвинув капюшон на лоб.

Чёрт. Больно. Почти физически. Женщинам, наверное, не понять, как можно чувствовать себя вечно голодной собакой. А это мало сочетается с духовным путём. Но он не попадётся в их сети… Обращаться к профессионалкам больше не будет. Унизительно и небезопасно.

Двигаемся дальше. Город явно и дальше будет подсовывать ему разные соблазны, но его дело – идти к своей цели. Дао.

Ещё года три назад Младшему пришлось бы нелегко среди такого количества людей, но Питер его закалил, и там он придумал, как не испытывать дискомфорт в любой толпе. Надо просто воспринимать всех как ходячие манекены или нечто абстрактное. Двигающийся фон. И никаких проблем. Не будешь шарахаться, если надо идти, буквально касаясь локтями, не будешь отводить взгляд, когда кажется, что на тебя смотрят, не будешь постоянно думать о выражении своего лица.

«Не смотрят. Им дела нет, есть ты или нет тебя».

А при вынужденном общении можно смотреть сквозь. В переносицу.

Первым, что он увидел, покидая территорию порта, был огромный плакат на нескольких языках:

Добро пожаловать в вольный ганзейский город Гамбург! Будьте как дома, но соблюдайте порядок.

Order. Ordnung. Этот индоевропейский корень вызывал у Александра неприятные ассоциации.

Когда-то город пережил ядерный взрыв, и даже не один, но пострадал неравномерно. Казалось, чем западнее, тем ущерб сильнее. Возможно, эпицентр находился на реке. И непонятно, что там к югу за Эльбой. Но ему туда не надо.

Высокие кирпичные здания, выходящие фасадами к реке, которая делила город на несколько частей, были в отличном состоянии и явно обитаемы. Их отремонтировали с большим тщанием, а нежилые огородили аккуратными ярко окрашенными дощатыми заборчиками.

Стена была в полтора человеческих роста, из бетона. Она покрашена в тот же цвет, что и дома, и вписана в окружение. Колючей проволоки не заметно. Можно перелезть, если что-нибудь подставить. Хотя в этом нет необходимости, ворота во Внутренний город открыты. Похоже, стена оставлена как своеобразный памятник эпохе «простуды». Но если болезнь вернется, она пригодится.

Наблюдательных вышек тоже не видно, но вполне могли быть не бросающиеся в глаза позиции в домах, примыкающих к периметру. А вот один пост с пулеметом расположен демонстративно открыто, за мешками с песком, на выезде из порта. Это оружие было знакомо Младшему по фильмам о Второй мировой. Немецкий MG-42, говорят, был очень хорош. Этому могла быть сотня лет. Хотя, возможно,, это не раритет, а новая реплика старого «машиненгевера».

При пулемете находились подтянутые, с хорошей выправкой здоровые бойцы в серо-черном камуфляже. У одного, видимо, главного, кокарда на фуражке с городским гербом: замок с башнями в окружении львов. Скорее всего, не ополченцы из ремесленников или купцов, а профессиональные солдаты или наёмники.

Намётанным после визитов в разные города взглядом Данилов видел, что силы охраны правопорядка тут основательные, хотя и не бросаются в глаза обывателям. Прохаживались патрули, (иногда проезжали конные) стояли шлагбаумы, на окнах маленьких будок из металла, предназначенных для охраны, были бронированные жалюзи. Могли быть и камеры видеонаблюдения, не привлекающие внимания.

Да, вскоре он заметил пару.

Выглядело это внушительно. Похоже, средств у Вольного Города завались, и к безопасности тут подходят серьезно.

Младший заглянул через ворота. Невысокие дома, красиво покрашенные и облицованные, узкие пешеходные улочки. Всё как будто вылизано. Скамейки, фонтанчики, Деревья, кустики, сейчас уже облетевшие. Прилично, но без форса, одетые люди. Магазинов мало, и никто никуда не спешит.

Даже такую мелочь заметил – все провода аккуратно убраны, не висят над улицей, как бывает в поселениях, где много жителей, и все заселяют дома, как попало.

Скучновато. Поэтому он решил ещё побродить по улицам Внешнего, чтобы составить полное впечатление.

Во Внешнем оказалось гораздо больше жизни. А порядка разве что чуть-чуть меньше.

Улицы здесь были уже пошире. И по ним нечасто, но проезжали автомобили! Младший сбился со счёта на втором десятке. И это за несколько минут. Конечно, были и брички (кареты?) и основательные повозки на рессорах с широкими шинами, были велосипеды и мотоциклы (или мопеды?), даже грузовые трехколёсные. Такого движения он нигде ещё не встречал.

Саша ожидал увидеть обычные примеры разрушения – скелеты сгоревших автомобилей, обломки зданий, спрессованные завалы мусора. Но обитаемая часть Гамбурга была прибрана, вычищена и облагорожена.

Сложно представить, сколько было проделано работы и сколько понадобилось лет. Младший видел другие города, даже такие, куда не упало ядерной бомбы. И обычные пожары от засух и молний способны нанести огромный ущерб.

Наверное, в первые годы ещё оставалось достаточно тяжёлой техники. Иначе как объяснить, что все разрушенные дома смогли разобрать, а все обломки вывезти? Проплешины в городской застройке, где на старых картах были обозначены здания, стали парками, скверами, рыночными площадками.

Впрочем, и сейчас работа продолжалась. На отгороженном пустыре возводились невысокие жилые дома из красного кирпича. Город жил и менялся.

В одном месте исторические руины вписали в архитектуру, облагородили, оставили как памятник. Младший не знал, чем знаменит этот дом, но уже видел такую традицию.

Как и в Петербурге, каналы здесь заменяли часть улиц. Через них были перекинуты такие же винтажные мосты, по воде сновали лодки.

Кирпичных домов в стиле «модерн» (кое-что всё же осталось в памяти после рассказов Денисова) с башенками и другими украшательствами, как те, что на въезде в город, попадалось немало. Над одним, в три этажа, вился флаг, а на флаге он узнал знакомую символику.

Руна сол. Молния. Электрический разряд.

Вот и Северный легион. Их представительство. Выходит, Вольный город имел с ними дела, раз открыто что-то вроде посольства.

«Ничего нового, везде одно и то же. Политика, дипломатия. Но это лучше, чем война».

У крыльца с фронтальной части стояли несколько стражников, как статуи: в касках и с автоматами. На касках небольшие рожки. Наверно, церемониальная форма. Смеяться при взгляде на них не хотелось. Грозные, мощные.

Младший спокойно прошёл мимо, они даже не шелохнулись, хотя парень готов был поклясться, что взгляды у них цепкие.

Над площадью, примыкавшей к порту, работал большой, очень большой проекционный экран, закрытый ячеистой решеткой, на которой были видны вмятины от камней. Младший не сразу понял, что это не огромный баннер, а именно гигантский «телевизор», не видел ещё таких больших. Кое-где экран был поцарапан, некоторые участки горели чуть тусклее, но в целом был в очень приличном состоянии.

По экрану нон-стоп крутили новости. Динамики чуть хрипели, но немецкому языку это не сильно вредило. Александр на слух плохо воспринимал беглую речь, и объявления казались ему грозными указами. Но, вчитавшись в бегущую строку, он понял, что рекламируются разные услуги – парикмахерские, какие-то салоны и даже кинематограф.

Впрочем, с интервалом минут в десять пробегало и официальное объявление. О том, что неграждане могут находиться во Внутреннем городе только до 20:00. Нарушители будут «задержаны». Оно дублировалось на английском, русском (!) и еще паре языков.

«И расстреляны», – так и хотелось добавить.

Он вырос не только на фантастике, но и на фильмах про Великую Отечественную. Поэтому, хоть никогда не видел живых немцев, но немецкий был для него… примерно как для некоторых европейцев его русский язык. Не ненависть, даже не страх, но подсознательное отторжение. Иррациональное чувство. Он вспомнил охотника за головами из Прибалтики. У того тоже, наверное, была генная память о чём-то. Каждый помнит плохое, которое причинили ему, но никто не хочет помнить, что сделал он сам. Или его предки. И даже Война эти узлы не распутала.

Потом были новости об итогах выборов. Ого! Оказывается, здесь бывали даже выборы. Вот где фантастика. Три партии в Городском совете (Stadtrat) получили примерно равное количество мест – «либералы», «соцдемы» и «консерваторы». Но консерваторы – чуть больше. Вот только ему с того что? Разве чуть лучше будет понимать это место. Ещё нигде Александр не слышал о подобном. Он привык думать, что выборы – это фигня, обман и баловство, а решать важные задачи и вершить судьбы должны «серьезные люди».

Потом крутили разные ролики. Некоторые были явно новые – рекламировали костюм, который превращался в безрукавку, электрический магнит («находка для поисковика!»), ружья, ножи, инструменты…

В паузах показывали довоенные ролики, развлекательные. Клипы, приколы, скетчи с закадровым смехом, которых он не понимал.

Хотя объявлений было больше. Бегущая строка менялась слишком быстро, но Саша успевал переводить отдельные слова: магазины, автосервис, сауны и общественные бани – их оказалось неожиданно много. Некоторые предложения выглядели слишком фривольными. Хотя бес её разберёт, эту чужую культуру. Говорилось же раньше, что секс «продаёт» всё, даже далёкие от него вещи.

Его немецкий всё-таки был хреновый. Хорошо, английский выручал. На инглиш переводили все объявления, не только официальные, и всю рекламу. И дело не в том, что тут бывало много англичан. Не говоря уже об американцах. Просто английский здесь понимали многие, да почти все. Саша слышал, что такой язык, на котором могут общаться даже те, для кого он неродной, называют лингва-франка.

Почти полчаса он проторчал перед экраном и теперь был переполнен информацией, в основном бесполезной. Даже записывать ничего не стал. Но проникся духом большого гудящего улья.

Затем Саша направился на рынок, расположенный в торговом центре. Огромный крытый павильон размером с площадь назывался «Променад». Привёл парня сюда именно искусно снятый рекламный ролик, в котором говорилось о работе разных мастерских и гильдий, чьи товары попадают на прилавки.

Первым делом он решил поесть. Еды на рынке было полно, на любой вкус. И преподнесено всё очень аппетитно. От дразнящих запахов незнакомых пряностей в Саше проснулся дикий голод.

Он зашёл в первое в ряду кафе, которое называлось “TurD’Effel” и было, как следовало из названия, «французским». На доске, висящей прямо у входа, цветными мелками довольно талантливо был нарисован дымящийся котелок с жёлтым варевом, надпись на трёх языках поясняла, что это «луковый суп». Почему-то вспомнился сырный суп, куда дома тоже клали много лука. Но тут, наверное, не было сыра, а только сплошной лук, да еще разваренный в кашицу. Возможно, это вкусно, но Саша к такому не готов.

К доске было цепочкой пристёгнуто меню, запаянное в пластик. Посмотрим-посмотрим… что там ещё нам предлагают?

Разные диковинные блюда. Рептилии и земноводные. Их немецкие названия были незнакомы. А вот французские он понял: Leserpent. Lelézard.

Похоже на английский.

А где же le gushka? Вроде французы их уважают. Да и Младший не брезговал. Вот и она, родимая. Grenouille, crapaud.

Для посетителей, не умеющих читать, всё было тщательно нарисовано, включая ингредиенты соуса. Хотя откуда у неграмотного дикаря талеры на изысканное яство?

Нет. Дорого. Надо поискать что-то с более гуманными ценами и не такое экзотическое. Жаб и змей он и сам сможет наловить. Потом.

Зашёл в соседнюю закусочную, с японским колоритом. Тоже экзотика. Но более понятная и подешевле. Такое он всегда хотел попробовать, видел только в фильмах, да на картинках. Выглядело заманчиво.

Суши. Точнее, роллы. По сути – обычный рис с обычным огурцом и рыбой. Но, скрученные особым образом с листком съедобной водоросли, да ещё с соевым соусом и горчицей (здесь она называлась васаби и была кислотно-зелёной), они приобретали неземной вкус. Впрочем, и рис не так уж обычен, в России найти его трудно.

А может, он просто дико голоден. Цена была терпимой.

Несколько штучек съел, остальное упаковал с собой в рюкзак. Хорошо, когда деньги есть.

Тут же в «Променаде» засмотрелся на телефонную лавку. Аппараты разных эпох лежали россыпями. И домашние (неужели тут есть телефонная станция?), и слайдеры, и «раскладушки», и кирпичи с кнопками, и сенсорные штуки… смартфоны размером с ладонь. Звонить с них, конечно, нельзя, это просто игрушки. И безумно дорого за такую безделицу для тетриса. Немного добавить, и можно овцу купить. А жаль. Такую штуку он хотел бы. Записи бы в ней делал. Может, по более низкой цене удастся найти? А ещё лучше – планшет с большим экраном раздобыть.

Здесь рынок раз в десять больше, чем на Васильевском острове, а про мелкие города и говорить нечего – они целиком бы поместились на этой торговой площадке.

Общаясь с продавцами, Младший смешивал немецкие и английские слова. Тут так делали многие. И жестами себе помогал.

Сначала старался не сбиться на русский. Хоть ему и говорили, что это самый толерантный город побережья. Но когда все-таки сбился, оказалось, что и по-русски продавцы немного понимают. И никто не смотрит косо.

Он вспомнил напутствие боцмана Николаича: «Будь осторожен, Саня. В портовых торговых городах, где наши бывают часто – этого меньше. Но в глуши... не жди хорошего отношения. Русофобия! Думай, прежде чем заговорить. А будут затирать с тобой про политику, историю, религию, национальное, вождей – не спорь. Если их больше числом и у тебя нет тяжелого под рукой. Ты их никогда не убедишь, они считают, что мы варвары и вечно в чём-то виноваты. Хотя мы-то с тобой знаем, как дело обстоит…».

Таким вещам его учить не требовалось. Этот принцип лучше и дома соблюдать. Меньше болтать, больше слушать и делать как все.

Дальше были лавки сувениров, овощные, фруктовые, одёжные, но это ему пока не нужно. Ещё немного послонявшись тут, Данилов закончил прогулку по крытому рынку и пошёл дальше.

Он давно понял, что в России таких больших городов нет.

Даже Васильевский Остров, или Питер – город-кровопийца, кормившийся за счёт рабов и невыгодной навязанной соседям торговли – и близко не дотягивал. Слышал, что на территории Орды есть пара крупных городов, но Младший так и не добрался до них. И вряд ли те города можно было сравнить с таким мегаполисом.

Гамбург явно жил не только торговлей. Тут было и производство. Всего было много – и рынков, и магазинчиков, и мастерских, и заводов (можно было разглядеть вдали их трубы). Толпа на главных улицах была такой плотной, что в ней приходилось лавировать, чтобы не столкнуться с кем-нибудь.

А уж люди… В отличие от Польши, однородной, белой и славянской, их масса тут была более пестрой. Как вода в трубе или фарш в мясорубке, она смешивалась на главных улицах и площадях.

Младший ошалел от космополитичности. Питер теперь казался ему деревней. Большинство людей выглядели обычно. Но некоторые… татуировки на лице и лбу, причем сложные, серьги и кольца в носу, и странные прически, и даже цветные волосы. И тут же рядом лысые или бритые налысо, а чуть подальше – бурнусы, хиджабы, чалмы, бурки, никабы и куфии. И прочее, чему он не знал названия.

Какой-то восточный человек, проходя мимо, поправил повязку на глазу. Саша успел заметить плёнку катаракты и вспомнил Яшу из Уфы. Дежа вю.

А вот у троих проходящих мужиков небольшие респираторы на лицах.

«Есть такие люди, «поехавшие», в Европке, – объяснял им как-то Борис. – Боятся вирусов, химии и радиации настолько, что на улице изолируются от всего. По мне, так это полная дурь. Всё равно все помрем».

Некоторые ходили в длинных плащах с капюшонами, закрывающими пол-лица, похожих на костюмы химзащиты. И не поймёшь, кто они: торговцы, монахи, бродяги или лутеры-сталкеры. Они могли просто следовать местной моде, а могли оказаться тоже «поехавшими» на почве безопасности.

Борис предупреждал, что в городе есть преступность. Туда, мол, стекается вся гадость с побережья. И потоком идут переселенцы из более голодных земель бывшей Германии и даже сопредельных стран.

Но пока Младший ничего опасного не заметил. Может, из-за того, что в центре было много полицейских, а кое-где демонстративно висели камеры. Подключены ли они?

В общем, тут было почти всё, что можно найти в мире после конца света.

Разве что ни одной Бабы-с-бородой, которыми пугал детей из Прокопы дядька Пустырник (показывая малышам фото с какого-то старого песенного конкурса), он не встретил. Впрочем, ещё не вечер.

«Город контрастов». Странное тут соседствовало с красивым, старое с новым, разумное и вызывавшее зависть – с тем, что казалось ненормальным. И здесь не только речь иная. Запахи другие, воздух и, казалось, даже сила тяжести не такая. Спасало то, что Младший уже привык к частым переменам. Хотя нельзя сказать, что радовался им. Но впитывал всю информацию, какую мог.

По рельсам, дребезжа, катился красный трамвай, запряженный лошадьми. Интересно, сколько стоит билет? Но, в любом случае, лучше он пока пройдется ножками.

Дальше к северу был арабский квартал, а за ним турецкий. В них Саша не задержался, только заглянул. Наверное, городской магистрат распределял места для жизни иноземцам. А может, люди просто сами селились ближе к своим.

Посмотрел издалека на мечеть с высокой башней, с которой муэдзин созывает правоверных на молитву. Увидел мужчин с длинными бородами, сидящих на ковриках и подушках по-турецки и что-то покуривавших и прихлебывающих из мисочек-пиал. Видел чинно плывших или тихонько семенящих вдоль дороги женщин в платках, закрывающих волосы. Или с чадрой на лице (после Уфы Александра было этим не удивить, и он даже знал, что накидки бывают разных видов, вплоть до скрывающих всё, только путал их названия). А одна прошла с ног до головы закутанная в черную ткань, с единственной прорезью для глаз.

Рикшами, ослами, лошадьми и восточными сладостями на базарчиках Александра было не удивить, и он пошёл дальше.

Место, где жили вроде бы бывшие соотечественники, его тоже не привлекло. Он понял, куда попал, увидев вывеску: «ПРОДУКТЫ».

И в окне табличка: «Всегда в продаже гречка, сметана, чёрный хлеб».

Странный набор деликатесов.

Этот район был не самый бедный, но с самыми высокими заборами, тогда как в кварталах немцев ограждения были символические или их вообще не было. Во дворах дежурило по собаке, и они дружно облаяли странника. На окнах – решётки, соседи предпочитали отгородиться друг от друга. Даже небольшая церковь – за забором и с решётками. Людей на улицах мало, и одна кучка парней показалась Младшему подозрительной. Все в поношенных спортивных костюмах, сидят на корточках. До него доносились обрывки фраз, в которых немецкие слова смешивались с русскими.

В следующем квартале вывески сделаны на языке, похожем на русский, но некоторые буквы отличались от привычных и окончания были странные. Болгарский? С виду дома примерно такие же, тоже с заборами, тоже собаки, тоже недружелюбные с виду компании молодёжи.

Хотя в этих славянских кварталах могли жить десятки разных народностей, все они для немцев будут «русскими». А вот для сибиряка с самой окраины мира эти «русские» будут чужими. Младшему было неспокойно, ему казалось, что на него смотрят с подозрением. Боцман советовал держаться от незнакомых русскоговорящих подальше. «Все, кто пишет на кириллице, тыщу лет назад были одним народом. Но лучше не пытайся им это втолковать. Не оценят, дурачьё».

В любом случае, у Саши сейчас других проблем хватало.

В некоторых дворах – хоть и нечасто, стояли машины. По улицам тоже изредка, реже, чем по главным «штрассе», проезжали такие же, как в Питере «автоканнибалы», построенные из разных частей.. Разве что здесь они выглядели поприличнее.

Асфальт лежал не везде, но там, где не было асфальта, улицы были замощены камнем. Грязи не было. Что за магия? Как они это делают? Дождь то и дело хлещет со снегом, но вся вода куда-то уходит. Явно работает и канализация, и система для стока вод.

– Halt! Aufstehen! – раздалось у него за спиной, когда он проходил мимо красивых зданий, где за стеклами можно было увидеть цветы в горшках. Младший чуть не подпрыгнул и с трудом удержался, чтобы не поднять руки вверх.

Реплика была адресована не ему, а пожилому темнокожему с длинными спутанными патлами, который сидел на картонке и выстукивал пальцами ритм на барабане с бубенцами по краям. Рядом в плошке лежали монеты.

Произнёс это один из патрульных в синей форме, в низко надвинутом шлеме, с резиновой дубинкой и защитном снаряжении. При них была большая овчарка в шипастом ошейнике. Негр взглянул с видом философского безразличия и не спеша поднялся.

Патрульный «залаял», к нему присоединился второй, а потом и собака. Чёрный с достоинством и ленцой отвечал. К сожалению, Младший не всё понял: немцы говорили быстро, а музыкант слишком коверкал слова.

Наконец, патрульные перестали орать, небрежно обыскали негра и удалились.

«Если до завтра не найдёшь себе угол, заберём как бродягу!», – Александру показалось, что именно таким был смысл последней фразы. Патлатый жестом фокусника извлёк непонятно откуда бумажку, насыпал на неё щепотку какой-то трухи, чиркнул кресалом и блаженно закурил, одной рукой продолжив выстукивать ритм. Видимо, прикинул, что до завтра далеко и можно не торопиться. А завтра найдет новое место.

Но бесконечно бродяжничать нельзя. Рано или поздно нарвёшься на неприятности с властями, понял Младший. Тем не менее, деньги из плошки копы не тронули. И бить не стали и собаку не спустили. А значит, закон тут есть.

Ещё на корабле ему говорили, что нельзя ничего брать у китайцев и у швейцарцев. Он чуть было не нарушил это правило, когда увидел на углу в киоске порезанное и замаринованное мясо за копейки. Торговец выглядел европейцем. Младшего удивило, что над обычным прилавком с мясом висит флажок с белым крестом на красном фоне. «Скорая помощь»?

– Das Kitten, – сказал седой продавец в шортах (несмотря на холод!) и шляпе, уловив взгляд странника.

На секунду Младший решил, что мясо китовое (вспомнил тварь из моря). Но тут до него дошло – это не китятина!

Обыкновенная кошка, кусочками в маринаде. А крест – не знак того, что мясо целебное. Это флаг Швейцарии.

Он развернулся и ушёл. Если бы это был вопрос жизни и смерти – переступил бы через себя. Но вокруг полно всякого мяса разве что немного дороже.

«Правда, другие продавцы могут быть просто менее честными, чем этот… швейцар, убийца кошек».

В Питере у одного парня из «енотов» была татуировка «Смерть котам». И он имел в виду не конкурентов из отряда «Бойцовые коты». А то, что человека ему убить – как муху прихлопнуть, если он даже на котика может руку поднять.

Один знаток из Питера, боец команды подземных «кротов» (или пинчеров), охранявших метро, говорил, что разварная кошатина полезней, чем собачатина. Добавляет ловкости. Правда, этот же типус говорил, что от крысятины пользы ещё больше – она ума прибавляет.

Не только китайцы и швейцарцы используют в пищу кошек. Но в цивилизованных кругах лучше в этом не признаваться. С другой стороны, это секрет Полишинеля. Кошек теперь едят во всех странах, и в русских землях тоже, хоть это и считается постыдным. До Войны эти маленькие тигры чуть ли не по всему миру стали «священными» животными. Хозяева наперегонки покупали своим питомцам дорогущие корма, игрушки, лежанки, одежду. Содержание котика было значительной статьёй расхода во многих семьях. Забавные фото и видео с пушистыми «хвостиками» выкладывались в социальных сетях, собирая лайки и мимимишные комментарии. Лишь оказавшись на грани вымирания, люди пришли к выводу, что дефицит белка страшнее отсутствия у тебя под одеялом мурчащего комочка. А с другой стороны… коровы и свинки тоже умны и могут быть мимимишны. Но их всегда ели без ложных сантиментов.

Чуть дальше в китайском квартальчике предлагалось отведать суп из личинок. Там же можно было купить шаурму из собаки (на картинке честно нарисовали Der Hund в виде большой овчарки с грустными глазами), хотя в котёл наверняка чаще попадали не породистые. Почему-то шаурма в лепёшке называлась «дёнер а ля рюс».

«Ну, сволочи. Клеветники. Разве только мы бобиков едим?..».

– Хотите кУсать? Или интелесует лабота? – узкоглазый мясник в фартуке перехватил взгляд парня. Опознав в нём иностранца, сразу заговорил по-английски, выговаривая «л» вместо «р»: intelested, wolk. – Двойная польза. И от блодячих твалей избавляемся, и люди сыты. Тушка – талел. И два – за больсих.

– Нет, спасибо, прохожу мимо.

Данилов снова испытал дежа вю. Похоже, охота на бродячих собак была тем занятием, которое не даст пропасть в любом краю. Правда, здесь на главных улицах это не афишируется, такие заведения скрываются в переулочках.

Судя по карте, неподалёку были и протестантская кирха, и католическая церковь. И даже православная.

Как уже знал Александр, первая из них – скучная и простая внутри, там нет никаких украшений, и проповеди рассказывают по-простому, и песни под гитару поют. А во второй все величественно, как в Римской империи. И поют на латыни, которой демонов можно заклинать. Ну, про православие он и так всё знал.

Но находился на этой улице и четвёртый храм. Хоть это и не была церковь в обычном понимании.

Сердце забилось чаще.

Это была та самая Церковь экуменистов. Новое здание, с красивыми витражами в окнах, на которых изображены техногенные сюжеты, похожие на советские мозаики. Ну, такие: с космонавтами, запускающими спутник или учёными, которые расщепляют атом. Один из витражей был изрисован красной краской, а на другом был след от камня, так и не проделавшего в нём дыру… Выходит, витражи были не из стекла, а из прочного пластика. Ударопрочного.

Дом собраний экуменистов, – гласила табличка над воротами.

Младший еще на борту «Короля Харольда» систематизировал всё, что о них узнал. Информации было мало. Скаро рассказывал: если и было что-то, объединявшее людей разных наций, то это – неприязнь к бродячим проповедникам. Их не любили сильнее, чем цыган. Поэтому мирных и ненавязчивых экуменистов не переваривали.

Кое-где их считали сектантами, которые ждут своего мессию, да ещё и верят, что он будет «не человек и не бог». Это вызывало у людей понятные вопросы. А кто тогда? Демон?

Их проповеди о миролюбии вызывали больше тревоги, чем интереса. За этим сразу виделись зловещие планы. Хотя никаких злых дел за экуменистами не числилось. Наоборот, они учили и лечили. Но даже к этому относились с недоверием. Да, учат и лечат, зато «ждут антихриста» и «поклоняются машине».

Сам румын в эти страхи не верил. Говорил, что антихрист, может, и придёт, только никому та дата неведома. «Может, мы и не доживём до этого, так чего зря беспокоиться?»

«А машине как можно поклоняться? Разве что это внедорожник из чистого золота, у которого 666 лошадей под капотом».

Но большинство традиционалов не терпели их просто за занудство и заумность.

Саша поискал табличку с названием улицы. Сегодня ещё надо найти жильё. Вот устроится, и придёт сюда.

Он свернул на очередную узкую улочку, застроенную маленькими торговыми лавками. Тут продавались и ходовые товары, и редкости.

Какое-то время походил по магазинам, ничего не покупая, только прицениваясь.

Зашёл в книжную лавку. Посмотрел ассортимент. Ширпотреб. Любовные романы, боевики, комиксы… Фантастики много, но в основном низкопробной: про суперменов с волевыми подбородками, которые спасают красавиц от чудищ со щупальцами.

Больше всего книг было на немецком, чуть меньше на английском, попадались на других языках, даже и на русском.

Книжки в разном состоянии и дорого. Он обойдётся.

В одном уголке стыдливо продавались порножурналы. Он слышал шутки на эту тему на судне. Мол, страницы таких фолиантов надо беречь как культурное наследие. Тьфу на них, извращуги!

Город грехов и порока. И в нём изломанный странник с тяжёлой судьбой.

Хотя некоторые философы считали, что порок – это у голодного ребенка последнюю корку отбирать или собаку пнуть. А морально разлагаться, никому не вредя, даже себе – разве это порок? Поразлагался, отдохнул, поработал…

Впрочем, Саша разлагаться не хотел. Его этот стенд натолкнул на мысли, от которых внутри странно защемило. Тоска по человеческой теплоте, которую никакая картинка не утолит. Раньше бы слезы подступили, но что-то умерло. Остался холодный разум и животные инстинкты. А душа, похоже, уснула, и болела разве что фантомной болью.

«Кого я тут себе найду… Языковой барьер. И культурный. Даже у тех, кто по-русски говорит. Да и на родине… забыл, как Анжела тебя на заклание хотела отдать?».

Он уже давно понял, какая пропасть между вроде бы русскими жителями, например Васильевского Острова и им, сибиряком из Прокопы. И не меньшая пропасть отделяет его от жителей небольших деревушек, попадавшихся на его пути. И дело даже не в месте рождения. Возможно, у него со всеми этот барьер. В любой точке света.

«Поэтому возьми себя в руки и иди вперёд, тряпка».

Хотя азарт первооткрывателя быстро прошёл, но время в скитании по улицам и магазинам пролетело быстро. И вот уже снова надо съесть что-нибудь и выпить горячего. Но только не горячительного. Уж точно не алкоголя. Хоть и говорят некоторые, что так легче и они жить бы не смогли без этой «анестезии». Но такие люди деградировали на глазах и смотреть на это было мерзко.

Как специально подвернулась тележка разносчика еды. Был он в чалме – то ли индус, то ли турок, но для того, чтобы купить пожрать, даже не обязательно знать язык: все виды продукции на картинках.

Ткнул пальцем в одну и купил булку с котлетой, отдал монетки.

В Гамбурге да не поесть гамбургер?

Захотелось выпить кофе. Александр совсем не был кофеманом, для него это скорее символ экзотики и статуса. Но цена на кофе у смуглого черноглазого торговца оказалась немыслимо высокой. Насколько Данилов понял, везли кофейные зёрна из Африки, из ужасной дали. Поэтому он купил «кофейный напиток», который только имитировал вкус. Обычный концентрат с запахом то ли дрожжей, то ли грибов.

– Ну, и чего ты добился? – спросил себя Младший, усевшись на скамейку, рюкзак поставив на асфальт. – Мог бы сейчас честно служить СЧП-Орде-Империи. А вместо этого сидишь в чужом краю и жрёшь иностранный бутерброд? Хорошо бы взять ещё «горячую собаку»… но нет, надо экономить.

Про СЧП он пошутил над собой, конечно. Лучше уж в море с камнем, чем к ним.

Котлета оказалась сухой, булка заветренной, но острая до слёз горчица всё забивала, и получилось сносно. А голод был лучшей приправой.

Младший жевал меланхолично, глядя на реку с парапета.

Вставил наушники, заиграла песня, которую переписал на корабле.

«Эмигрант увидел мир,

овертайм давно прошёл.

Перепутал час и миг,

тонких линий не нашёл…»

Чушь. Он свою судьбу не выбирал. Это не было осознанным решением. Его привела сюда кривая. Когда почти каждый неверный поворот или промедление означал смерть.

Может, тут и берёзки есть. А захочешь услышать русскую речь, так ты теперь знаешь, куда для этого пойти. Надписи на родном языке иногда попадались. Например, выцарапанное на стене: «Немцы лохи». Много было по матушке… разного… А от одной взгрустнулось до слёз: «Сделаем Россию снова».

Булка кончилась, напиток тоже, но на душе так и не потеплело. И не наелся толком.

Александр потянулся пересчитать оставшиеся деньги. Кошелёк он держал в боковом отделении рюкзака, закрывающимся на молнию. Холодея, увидел, что молния расстёгнута, кошелька нет. Не мог же он его выронить?

В растерянности прохлопал себя по карманам, потом снова полез в рюкзак, потом снял куртку и всю её перетряс. Тщетно. Кошелек пропал! А с ним все его деньги.

Толпа равнодушно текла мимо. Лоточник, который точно был ни при чём, смотрел на метания чужака безразлично. Младший попытался объяснить ему знаками, забыв весь свой скудный немецкий вокабуляр. Но тот лишь развёл руками: ничего не видел.

Парень заметил и нескольких «полицаев». Не такие суровые, как легионеры, но в бронежилетах, с автоматами, похожими на допотопный «шмайсер», они пили под навесом кофе с пончиками.

В последний момент, будто кинув виртуальную монетку, он предпочёл не обращаться.

Да, вроде не звери. Но Саша вспомнил, что рассказывали про здешние законы Николаич и Василий. Они предупреждали, что для чужаков главными наказаниями тут были исправительные работы и депортация, то есть высылка и запрет посещать город на время или навсегда. Последнее не так страшно, а вот что такое принудительные работы – Младший догадывался, и ни в одной стране попадать туда не следовало.

А он почти не говорит на немецком, да ещё находится в слегка неадекватном состоянии. Он не спокоен, как тот негр-музыкант. Его трясёт. Могут подумать, что псих. Да никто и не будет искать потерянный кошелёк. А если даже им каким-то чудом попадётся вор… любой спор с местным – чужой априори проиграет. «Мой кошелёк, а этого первый раз вижу».

Попытался вспомнить. Последний раз проверял давно. Да, сам виноват. Надо было убирать во внутренний карман.

Теперь осталась только мелочь в кармане штанов.

Сидя в трансе на скамейке, беглец чувствовал желание побиться обо что-нибудь головой. Вот так встретила чужбина! Всё, что заработал на корабле… Всё! Кроме того, что потратил на ерунду.

Остались только питерские монеты на дне рюкзака. Но нужны ли они здесь кому-то?

Видно, обворовали в порту или на толкучке. Он вспомнил минимум пять случаев, когда это можно было сделать, когда люди подходили к нему вплотную. Сам виноват. Сам. Нечего ворон ловить. Эмигрант хренов. Придурок.

Вечерело. Большое красное солнце садилось за домами, тонуло в реке. В окнах, на улицах и вдоль реки зажигались первые огни. Он поймал себя на том, что сидит уже минут двадцать, подперев голову руками и бесцельно «грузится».

Вот на его глазах из здания через дорогу, клуба или ресторана, вывалила компания. Название заведения было на французском, это Младший смог разобрать, но не более того. Как произнести это длинное слово, где половина букв не читается, он не знал. Вид процессии мог бы привести неподготовленного человека в шок. Саша сначала подумал, что это разбойники в кожаных доспехах: у некоторых были кнуты, плётки или резиновые дубинки. Но они ни на кого не нападали и прохожие от них не шарахались.

Всего лишь группа полуодетых людей в нарядах из секс-шопа. Младший знал о таких магазинах, но ни разу не видел кого-то, кто напялил бы их ассортимент на себя. Кожа, латекс, синтетика, блёстки… Самый колоритный из них, громадный негр в леопардовых трусах или набедренной повязке… нёс на плече то ли магнитофон, то ли здоровую колонку. Звук волнами расходился от этой штуки. Впрочем, музыка не оглушала. Наверное, здесь имелось ограничение на децибелы.

Смеющиеся голоса на разных языках. Но это уже не Вавилон… а какой-то другой город, который тоже олицетворял в Библии порок.

Что за фестиваль? Похоже, холод их совсем не смущал. Кто-то шёл босиком, другие в одних труселях разных цветов. И боксерских, и совсем узких, как плавки. Сверху были кое-как наброшены плащи, манто, халаты.

Шли мужчины, женщины и хрен пойми кто. Был бы маленький, забоялся бы, что с собой заберут, заревел бы.

Туфельки на шпильках, кожаные ботфорты, сандалии с ремешками до колен…

Мощные бицепсы и торсы, стройные ноги и груди, прикрытые тонкими полосками кожи. Всё смешалось, как в многоголовой гидре: головы с длинными гривами или лысые, лоснящаяся кожа разных цветов. Но в основном белые, хотя у многих на лицах грим.

Видимо, они разогрелись алкоголем или какими-то веществами.

Золото, бриллианты. Дорогие меха, сочетания цветов, от которого рябило в глазах.

– Загнивают, – объяснил Александру старик в рубище, сшитом из разных кусков ткани. – Богатые бездельники. Дружки сына бургомистра. Скоро папашу Фридриха сменят. Соцдемы проиграли консерваторам. Не в последнюю очередь из-за сынульки. Газеты почитайте, все их дела вытащили на свет божий. Помилуй их Господь.

Он говорил по-английски очень чётко, как по учебнику, поэтому Младший хорошо его понял. В прорехах ветхой робы его руки были будто расцарапаны диким зверем. Или кто-то исхлестал его не на шутку.

– А я скромный флагеллант из Британии. Новая Англиканская Церковь Судного Дня. Спасаю заблудшие души, – пояснил человек. Лицо у него было тонким, про такие говорят – породистое.

Младший не знал, кто такие «флагелланты». Но, видимо, собеседник сам наказывал себя кнутом. Может, чтобы вызвать у грешников стыд за порочное поведение. А может, корил себя, что не может их наставить на путь истинный.

На спине флагелланта закреплена странная конструкция, делавшая его похожим на черепаху. Но, пока он не повернётся спиной, невозможно рассмотреть, что там.

Продефилировав по штрассе, гуляки погрузились в несколько длинных автомобилей и поехали в сторону центра. Вскоре колонна исчезла за поворотом, растаяв, как сон. Ну, просто карнавал порока. Нет бы, пару деревень сожгли или торговое судно захватили. Судя по всему, полицаи относились к происходящему спокойно, так как сборище не было агрессивным.

Любитель плеток смотрел им вслед, без осуждения, с сочувствием.

Увиденное немного встряхнуло впавшего было в ступор Сашу. Он почти успокоился и больше не убивался из-за пропажи кошелька. После всего, через что ему пришлось пройти, финансовые потери казались наименьшим из зол, причём поправимым. «Руки-ноги на месте, голова соображает, заработаю ещё. Хоть и обидно, но не смертельно».

Он заговорил со стариком, решив попутно разузнать у него что-нибудь про Британию, раз уж побывать там вряд ли получится.

– Ну и как у вас там, у англосаксов, живётся? Не замерзаете?

Монах посмотрел на него подслеповатыми глазами и с расстановкой произнес:

– Бог не даёт нам погибнуть, юноша. Да, холод. Зимой бывает и ниже ноля. Хлеб, ветчина и уголь для камина стоят дорого… а по утрам над Темзой стелется ядовитый туман. Но мы смиренно принимаем испытания. Я приплыл на лодке на материк не для того, чтобы искать лёгкой жизни, а для спасения заблудших. Таких как я, на островах мало. В основном миряне, которые озабочены только спасением себя. Но спасать надо всех.

– Удачи в вашем деле, мистер.

– И тебе, сын мой.

Монах поклонился и с достоинством начал удаляться. Младший, наконец, разглядел табличку, закрепленную на его спине на деревянной раме. Примерно то, что он и ожидал.

«Последний день близок. Кайтесь!». На английском, немецком и ещё каком-то незнакомом языке. Возможно, голландском.

Забавно. Вряд ли флагеллант вкладывал в воззвание юмор висельника, но он там был. Последний день уже наступил, причём давно.

Этот абсурд ещё немного встряхнул странника и окончательно прогнал тоску.

Сидя на лавочке и глядя, как тощий голубь клюет заплесневелый кусок хлеба, Младший думал о своей глупости. Постепенно от стадии «отчаяние» он перешел к стадии «принятие». Бывали в его жизни потери гораздо хуже.

Надо раздобыть денег. Конечно, не для того, чтобы найти управу на вора. Взятки он давать не умеет, да и не ясно, берет ли их тут полиция. Боцман говорил, «обычно не берут». А сумма украденного не такая громадная, чтобы посвящать розыску много времени и сил. Ни к кому не надо обращаться, плюнуть и забыть. Это огромный «человейник», и у всех свои проблемы.

По опыту Питера особой надежды на правопорядок у Александра не было. Его пугали любые полицаи, особенно здешние. Униформа у них была синяя, но шлемы как ночные горшки и автоматы за спиной. Sig-Sauer, вроде бы. Они выглядели дисциплинированными и корректными, но он видел, как они гоняли бездомных и другую шелупонь. Иногда и более грубо, чем длинноволосого барабанщика. А он почти такой же.

«Нет. У меня нет синдрома бродяги. Когда-нибудь у меня будет дом. Место, которое можно назвать своим. А пока, черт возьми, соберись, размазня! Не раскисай».

Но проблема остается. Конечно, цивилизация — это хорошо. Но без денег среди людей не выжить, если ты им чужой. Это в природе деньги не нужны. От волка не откупишься и меду с малиной у медведя не приобретёшь.

На время выполнение главного квеста откладывается. Надо заработать какие-то деньги на жизнь, хотя бы на несколько дней.

Побираться или воровать он точно не станет. Надо искать работу по специальности. А умеет он – из востребованного – не очень много.

Для начала надо найти менялу. Вдруг «питерки» всё же можно спихнуть хоть по какому-то курсу?

Также можно посетить антикварную лавку. К большому сожалению, у него не было древних реликвий, вроде картин или монет. Всё осталось в Питере. Но лежали в рюкзаке две старые книжки, которые он взял из подвала Денисова. Да плюс еще исландские саги от штурмана. Вряд ли они заинтересуют антиквара, но можно попытаться. Ещё стоит узнать, какие редкости тут больше котируются, и при проходе по ближайшим мертвым городам – уже целенаправленно искать.

Александр наткнулся на ещё одну городскую карту, аналогичную той, что в порту. Она висела под стеклом на трамвайной остановке, от которой время от времени отходили запряжённые лошадьми вагоны.

Наверное, и на других остановках есть. Это хорошо, но лучше бы иметь небольшую карту с собой.

Ого! В Гамбурге был банк во Внутреннем городе, но его в это учреждение, скорее всего, не пустят. А мелкие лавки, типа меняльных контор, на карте не были обозначены.

Идти во Внутренний город Младший не хотел, так как боялся, что на посту конфискуют ружье, которое он носил за спиной в чехле. А это сейчас его главное богатство. И не потому, что с помощью оружия можно кого-нибудь ограбить, боже упаси. Времени до комендантского (или как назвать?) часа уже немного, банк он посетит днём.

Оставить ружье и рюкзак, чтобы дать отдых спине, можно только в снятой комнате. В любом другом месте тут же утащат, в таком густонаселенном городе нереально устроить безопасный тайник. Разве что в Руинах, но это далековато.

Рядом с остановкой – газетный киоск. Постоял, подивился на конские цены на продукцию. Но зато там, в углу на цепочке, но в свободном доступе, лежала Книга «Желтые страницы». Справочник по городу! А в нем более подробная карта. Правда, её не выдерешь, потому что продавец смотрит.

Итак. Лавки менял разбросаны тут и там. И антикваров несколько, но почти все во Внутреннем. Хотя… один во Внешнем, и как раз недалеко.

«Антиквар (нумизмат, филуменист, покупка редкостей)» – спасибо, что дублируют надписи на инглиш. Но на часах уже 18:30, закрыто. Утром он пойдет туда. Остаётся перекантоваться ночь.

Надо пересчитать активы. Разменную мелочь, которая не пропала. Александр сложил её вместе и получил без малого пять талеров.

Теперь нужен дешевый отель.

Читаем про отели… Их оказалось штук двадцать. Разного калибра.

Первые два «пятизвездочные», ему не по карману. Там, наверное, как во дворце. Но и стоила ночёвка, поди побольше, чем он мог за три месяца зашибить.

Пролистал дальше. Дошёл до какого-то Караван-сарая. Нет, вдруг это только для гостей с благословенного Востока? Смотрим дальше.

На корабле он слышал, что дешевле четырех «тарелок» за ночь комнату в Гамбурге не снять. А его «душила жаба», как говаривали на родине.

Цены в путеводителе не были указаны, поэтому Младший пошёл другим путём.

Преодолев социофобию и тщательно продумав фразу, обратился к очкастой тетке с кошкой, сидевшей за окошечком киоска с вязанием. В смешном чепце, будто из сказок Андерсена. Видимо, клиентов-покупателей было мало. Второй кот лакал в углу молоко из плошки.

– Entschuldigen Sie… Где тут самый дешёвый отель? – спросил он на ломанной смеси английского и немецкого. – The most cheap.

И не прогадал. Продавщица-кошатница, похожая на бабушку Красной Шапочки, его поняла. И, подумав немного, раскрыла карту и указала на ней точку. Это было далековато, но легко запомнить. Всего один поворот. Пройти по штрассе до конца, а потом свернуть налево. Из слов и жестов он понял, что там можно переночевать за три монеты.

Хотя ему почудилось в ее взгляде какое-то сомнение, когда он срисовывал ручкой маршрут на листок.

«Наверное, ей показалось, что я в своих каракулях сам запутаюсь».

Зажглись уже все фонари. Электрические, не очень яркие, но часто расположенные. Окна тоже загорелись в каждом доме. Значит, у города не было проблем с электроэнергией. Есть электростанция, как у Васильевского острова. Тепловая или даже атомная.

«У птицы есть нора. У зверя есть гнездо…», – вспомнил он стих про жизнь на чужбине. А как там дальше и кто автор – хрен знает.

Путь его лежал вдоль широкого проспекта, по краю которого и была возведена стена, отделявшая Внутренний город от Внешнего.

Вот он и подошёл к огороженному центру с другой, северной стороны.

Стена здесь была не скучной однотонной, а разрисована разноцветными граффити. Художественными. Но здания за ней можно хорошо рассмотреть, рельеф позволяет. В рюкзаке лежал небольшой бинокль. Хотя… лучше не привлекать внимания. Достаточно и невооруженного взгляда.

Прежде всего, ратуша. Её башня напоминает Биг Бен в Лондоне. Туда он сходит завтра.

Что касается домов, то особой разницы не заметно. В «хорошей» части Внешнего города улицы тоже аккуратные, зелёные, чистые. Дома Внутреннего не поражали кричащей роскошью. Скромные, обычные, разве что ремонт более качественный. Сады и дворики вокруг домов, автомобили на парковках, немного – в основном всё отдано пешеходам. Впрочем, разница могла быть в том, что во Внешнем в таком доме живут десять семей, а тут меньше. Но и там, и там уютно.

«И как люди этого добиваются? А все потому, что идут по жизни не за спасением человечества, а за конкретными материальными вещами».

Сложно представить, какой порядок и благополучие там, внутри. Никто не демонстрирует богатство, не выпячивает его. Не громоздит архитектурные помпезные «шедевры» из любых материалов, которые нашёл. И заборов вокруг нет. Некоторые дома увиты плющом, как на картинках.

По пути Младший видел библиотеку (как это звучит по-немецки, запомнить легко: похоже на русский) и минимум две школы. Значит, и образование тут имелось, и культура. Ему попались работающие кинотеатр и концертный зал. Афиши ярко горели огнями.

Толпа с наступлением вечера на этой улице не уменьшилась. Никто не косился на него: подозрительного типа в капюшоне, который таращится на дома почтенных горожан. Ноль внимания. Они и не таких видели.

А вот сам он на них ещё как смотрел. Все сытые, чистые, ухоженные. С Питером даже перестал сравнивать. И ведь это средний класс. Самая элита, говорят, за городом. Но и там, наверное, царит конструктивизм и сдержанность.

Что толку любоваться на чужие дома? Кто его к себе пустит? Надо искать эту чёртову ночлежку.

Глава 2. Руиненштрассе

Постепенно, пока Александр шёл на восток, улица за улицей картина менялась, будто он спускался по кругам от рая до чистилища. Адом это нельзя было назвать. Дома оставались целыми и крепкими, из кирпича, но теперь выглядели менее ухоженными. Толпа превратилась в отдельных прохожих, иногда бедно одетых, как в порту и на рыночных улицах. Попадалась рванина, обноски не по размеру, о стиле или эпатаже тут уже не думали.

А детей здесь было больше. Но пока обеспеченные сверстники учились письму, дети из семей скромного достатка (совсем беднотой назвать их всё же трудно) играли в подвижные игры и дрались. Пару раз Младшего чуть не сбили с ног. Кто-то из малышни зарабатывал на жизнь – в основном мелкой торговлей, чисткой обуви (сидели до темноты), но наверняка могли быть и нечестные способы. Надо бы следить за своими вещами и карманами. Чтобы не украли то, что осталось.

Когда Саша прислушивался к считалкам, где-то на генном уровне всплывали отнюдь не детские песни. Сколько пройдет времени, прежде чем этот эффект исчезнет? Наверное, надо меньше смотреть фильмы.

Думая сократить дорогу, Данилов свернул с широкой штрассе в переулки. А вот таблички с названиями улиц могли бы и почаще вешать.

И тут он понял, что заунывное пение, которое уже какое-то время доносится до его ушей – это голос муэдзина. Публика стала темнее, и дело не в сгущавшейся темноте. Будто сдвинули ручку настройки. Появилось больше людей с бородами, которые у стариков были белыми и длинными, как у сказочных джиннов. Макушки мужчин прикрывали круглые шапочки. Где-то истошно блеял баран. Его не резали, но, наверное, он был заперт в узкую клетушку и ему там не нравилось. Видимо, знал свою судьбу.

Дальше снова пошёл европейский квартал, ещё беднее. Около мусорных баков копошились крысы, жрали гнилые фрукты. Несколько подростков, похожих на панков, катались на скейтах, высоко подлетая с пандуса, служившего трамплином. Один из них упал и ударился головой, Данилов подумал, что парень убился без шлема, но видимо гребень предохранил голову катальщика от сильной травмы. Тот отряхнулся, вытер кровь и закурил пахучую сигарету, достав зажигалку из карманчика кожаных штанов.

Младший заспешил пройти побыстрее, чтобы не переехали и вскоре снова вышел на большую штрассе.

Светило огнями казино – лампочки в латинской букве “C” в слове “Casino” не горели, в итоге давая непонятное слово. Мелькнула дикая мысль – не зайти ли сыграть в автоматы, хотя в Питере он смеялся над наивными игроманами, которые просаживали целые состояния и последнюю одежду.

Но нет. Получив от жизни большую порцию бед и неудач, Саша теперь старался понапрасну не рисковать. Если его судьба и особая, это не значит, что она будет помогать в мелочах. Да и ставить на кон или кидать в прорезь почти нечего.

Миновав казино, он увидел ещё несколько мрачных слабоосвещённых многоквартирных домов, а за ними невысокую стену из металлической решётки. Это она, граница цивилизованного города. А за ней уже Руины. Это и по здешней публике видно. Нет, не все тут бомжи, шлюхи и панки, но даже у тех, кто выглядит нормально, на лицах знакомая Младшему лёгкая печать деклассированности. Вроде бы так это зовётся. Маргинальности.

«На себя посмотри...»

А вот и последнее здание. Похоже на отель.

Идти пришлось далеко, но он нашел это заведение. Да, конечно, не апартаменты премиум-класса. Здание выглядело снаружи неухоженным, мрачноватым. Обычный многоэтажный дом, типовой, без изысков.

Вывеска: «Хостел «Марио».

И человечек из игры про водопроводчика. В детстве Саша играл в неё на приставке. Но ассоциации появились другие, странные.

У входа Младший столкнулся нос к носу со здоровенным чернокожим, самым большим, какого он видел, больше чем тусовщик с колонкой. Одетый в комбинезон, тот выносил гремящие железные бачки.

Похоже, грузчик или дворник. А может, заодно играл роль охранника и вышибалы – взгляд цепкий и совсем не расслабленный. Да и мышцы ого-го. Этот вышибет сразу и навсегда. Младший насмотрелся на такую публику. Если место не очень безопасное – хозяевам без подобного работника не обойтись.

Он поймал себя на том, что никогда не видел настолько чёрных людей. По сравнению с этим те, которых он встречал в порту и по дороге, не говоря уже о мулатах типа венесуэльца из Питера – казались просто «снежинками».

Перехватив Сашин взгляд, чёрный как ночь человек что-то буркнул на немецком, из фразы парень понял только одно слово «шварц».

Под испытующим взглядом чёрного «Шварца» Младший вошёл в заведение. И сразу оказался в баре, который занимал половину первого этажа. Публика была разная.

Ещё в переулках, недалеко от панков, он прошёл мимо двух держащихся за руки дам, сидящих на лавочке. Это бы ещё ладно… кхм, экзотично, но допустимо… Может, просто хорошие подруги.

Но когда в баре увидел двух мужиков с пивом, Александр поморщился. Нет, ничего такого, просто сидели рядышком. Но в том, как они смотрели друг на друга, в body language, считываемом подкоркой мозга, ему почудилось что-то неправильное. Младший вспомнил фразу монаха с Жигулевского острова: «Святые угодники, обороните».

В Петербурге жили несколько человек, про которых говорили, что они не совсем традиционалисты. Но даже в Питере не афишировали такие наклонности. А в русских деревнях за такое изгоняли на мороз или просто топили как котят, в мешке: «Ибо нефиг».

А здесь, наверное, странным людям нет нужды скрываться. У Младшего возникло чувство нарушения естественного порядка вещей. Это примерно, как увидеть горящий снег или говорящий куст.

«Пробитые», – как сказали бы люди бригадира Кирпича, живущие по Понятиям. Монах же из Жигулевской Обители говаривал: «Бог создал козла и козу, а не двух козлов. Но люди посчитали себя умнее Его и возвели Содомскую и Гоморрскую башни, где предавались мерзостям. Что с ними стало, угадай? А всё потому, что нельзя предавать естество своё. Мужчине надлежит любить женщину, как реке – от истока течь в низовья».

Младший прошёл мимо, хмыкнув. Господь и угодники, не иначе, наблюдают с неба за каждой букашкой. Собаки вон как блудят, и любые твари, барашки, кролики. Понятно, что «надлежит». Не богами, а инстинктами. Надо как-то заново заселять Землю, ведь люди и сейчас мрут, как мухи. А вот такие кадры… отлынивают.

Впрочем, его это не касается. Тут чужой монастырь.

И ему вполне могло показаться… Поэтому – пофиг.

Чтобы пройти до лестницы, ведущей наверх, надо было пересечь зал, служивший пивной, ободранный и кое-как освещённый мигающими лампами.

Подозрительная пара была в баре всего одна (да и то, он мог ошибиться), а вот обычных – много, и никого не смущало соседство других людей. Похоже, местные отрывались после тяжёлой недели. Они не просто выпивали – они напивались, Саша не видел таких больших пивных кружек в России. И столько бутылок не опорожняли даже наёмники «бойцовые коты». Но почему-то только русских зовут пьяницами. Снова поклёп!

Немцы позволяли себе многое. Обнимались со своими дамами (хотя какие тут дамы, все явно из пролетариев), целовались взасос и сидели, развалившись во фривольных позах, например, посадив фройлян к себе на колени. Гоготали и шумно переговаривались. Видимо, в подобных местах только так и нужно. По телевизору с трещиной во весь экран транслировали фильм с выключенным звуком, хотя звук там был не особенно и нужен.

Нет, не порнуха, что-то помягче, про отношения, комедия, но тоже достаточно фривольная.

Почему-то захотелось уйти. Младший давно замечал за собой всё большую брезгливость к физическим контактам. Её не было, когда он жил вдали от людей. Но среди них – в казарме, на корабле – появлялась.

Ладно, пусть с кем угодно целуются, лишь бы к нему не лезли.

Какая же падла утащила кошелёк? И теперь он один в огромном чужом городе, где никого не знает. Без денег. Без крыши над головой. Без «крыши». И не факт, что его возьмут на нормальную работу. Вон сколько бездельников слоняется. Вернуться на корабль? Ну, нет.

Что-то подсказало ему, что выживать тут чужаку, может, и полегче, чем в ледяной пустыне, но специфические сложности могут сильно осложнить жизнь или даже погубить незнающего. А ведь ему надо ещё накопить на дорогу и снаряжение.

Но он должен справиться.

Александр буквально заставил себя пересечь зал, на него неприкрыто таращились, хотя разговоры не прекращались, и никто к нему не лез.

Подошёл к человеку за стойкой. Узнал цену. Расплатился. Получил ключ. Уложился в две минуты. Шестой этаж. Там дешевле.

Ночлежка напомнила социальное дно викторианского Лондона из книг Диккенса.

По лестнице, слабо освещённой несколькими тусклыми лампочками, он начал подниматься, перешагивая через мусор и лужицы воды. Стены были разрисованы похабными картинками. Да, тут грязнее, чем в караван-сарае при чайхане Рината.

Между вторым и третьим на площадке сидел парень. На его подбородке висела нитка слюны. Глаза были стеклянные. Он чуть покачивался, примерно как уральский убыр. Младший не удивился бы, увидев на полу несколько шприцев. Но шприцев не было, зато валялся полупустой пакетик с какой-то дрянью, Наверное, её не колют, а по-другому принимают. Человеку явно было нехорошо, но Младший не знал, чем ему помочь. Тот был в своем мире, и вряд ли до него можно сейчас докричаться. По опыту Питера он знал, что тревожить таких не стоит.

- Viel Gluck... – пробормотал немец.

«Вот уж точно, – подумал Младший. – Много глюков».

Только бы в пролёт не прыгнул. Он же ничего перед собой не видит.

Александр знал, что по-немецки это слово означает «счастье», и к галлюцинациям отношения не имеет. Но человек явно ловил виртуальных покемонов в своей собственной дополненной реальности. Младший читал про подобные миры и терпеть не мог тех, кто отравляет свой мозг.

Поднимаемся выше.

Выбирая, куда поставить ногу, потому что на ступеньках что только ни валялось, он вспомнил про древнеримские «небоскребы» – инсулы, где не было канализации и содержимое ночных горшков выливали из окон.

Здесь тоже с каждым этажом становилось темнее и грязнее.

На следующей площадке тёмные фигуры в капюшонах что-то разогревали прямо на подоконнике, едкий запах дыма не давал определить, еда это или что-то иное.

Лестница казалась бесконечной. Он был рад, что больше никого не встретил. Не хотелось ему на захламленной лестнице столкнуться с кем-то нос к носу. Не из страха, но из-за какого-то чувства отторжения.

Главное, чтобы в комнате было тепло. Коридоры со стенами, зашитыми разрисованным надписями пластиком, были холодными, гуляли сквозняки.

Наконец, Саша оказался перед дверью своего номера.

Войдя, огляделся и вздохнул. Хотя, чего он ожидал за такую цену? Комната скорее напоминала пенал. Очевидно, когда-то она была больше, но её разделили перегородками. Раскинув руки, парень легко мог коснуться одновременно левой, за которой было тихо, и правой, откуда доносился игривый шёпот.

Узкая девичья кровать с засаленным матрасом, постельного белья нет, одеяло похоже на тряпку (хорошо, что есть своё походное). От стандартного когда-то окна ему досталась половина. Надо же было так искусно поставить перегородку… За отопление в его номере отвечал огрызок радиатора, жалкие три секции, расположенные под его частью подоконника. Зато под потолком висел кондиционер, явно неработающий, с затянутой паутиной решёткой. Скорее всего, кому-то просто лень тратиться на демонтаж и вынос тяжёлого ящика.

От окна сильно тянуло холодом. С одной стороны удобно – можно не проветривать. С другой – он тут околеет за ночь. Младший свернул гостиничное псевдоодеяло в рулон и пристроил его на подоконник, закрыв самые большие щели. Потом натянул на себя второй свитер, улёгся, завернулся в серебристое армейское термоодеяло. Почему-то вспомнил сказку «Незнайка на Луне».

Несмотря на сквозняк, в номере стойко держался неприятный душок, но постепенно Саша принюхался и перестал его ощущать. Против воли начал прислушиваться к соседям.

За правой стенкой фривольный разговор закончился и сменился активными действиями.

Нет, вряд ли некий мужчина занят там с проституткой. Скорее, по любви. Но по любви, не освящённой семейными узами, иначе зачем было забираться в притон? А с проституткой так не стараются. Хотя леший его знает, Сашин опыт скуден, к сожалению (а может, к счастью).

Кусачие насекомые, вечные спутники любых бродяг – здесь тоже присутствовали. Судя по всему, это были клопы. Нужна была сила воли, чтобы не чесать укусы. Тогда зуд скорее пройдет. Хорошо, что он полностью одет, открытых участков тела немного – лицо, кисти рук.

Во времена своей бродячей жизни он не раз сталкивался с кровососущими паразитами. Были они и на корабле, и в казарме в Питере. Но там их морили время от времени.

Вши и блохи хуже. Клопов хотя бы легче находить и давить. Да и, похоже, Саша не по вкусу им пришёлся. Видимо, кровососы сочли его жёстким. А вот если им понравишься, то хоть плачь. Будешь весь в волдырях и расчёсах. И даже если днём держишь себя в руках и не чешешься, то ночью всё равно до крови можешь укусы разодрать. И мытьё и обработка не всегда помогает.

Конечно, в России-матушке это его не удивляло, привык. И прожарка одежды от кровососов была прибыльным бизнесом в более-менее крупных городах, «жареная» рубаха продавалась дороже. Но тут всё-таки Европа…

Поправка. Дно Европы. Чего ещё ждать от дна? На дне России было не лучше.

И он не ради колбасы или чистых простыней сюда приехал.

К трём ночи Александр понял, что не уснёт. Слишком чужое место, слишком многое нарушает покой.

Надо было сразу догадаться, что это – не совсем гостиница. Может, и не настоящий бордель, но некоторые постояльцы явно сюда пришли не для того, чтобы спокойно переночевать. Гипсокартоновые или фанерные перегородки не спасали. Закончили за правой стенкой, возня там затихла, сменилась богатырским храпом. Но уже за левой начали кого-то шпилить (от глагола zuspielen, играться»), да с такими звуками, будто снимали жанровый фильм. И хотя сюжет явно гетеросексуальный, но пыхтение, вскрики и даже похрюкивание под аккомпанемент скрипа мебели, стука кроватных ножек об пол, возгласы “meine Kleine…” и ещё что-то тевтонское, вызывали раздражение, если не гадливость.

Хорошо хоть, его отделяет фанера, а не шторка. Нет, всё это естественно, а он не ханжа… но пусть бы это естественное происходило подальше!

Окей. Если быть честным, кроме брезгливости, было и немного… того же самого чувства, что у стенда с журналами. Инстинкты никуда не денешь.

До чего он докатился… Остаётся только напиться в дым и закурить косяк. Не хотелось ни того, ни другого, да и не на что. Хотелось заснуть, но мешали. Приходилось слушать, хотя бы для разговорной практики. Накрылся с головой, чувствуя близость чужих людей, их близость в другом смысле. У них было чем заняться. Им лучше и проще. А он – обворованный, заблудившийся, с полным крушением всего, что в жизни могло рухнуть. Не до конца понимающий, куда идёт и зачем. У них-то, наверное, не было внутреннего диалога. И даже внутреннего монолога. Только пустота.

Где-то играла музыка. Рэп или рэйв. Она казалась ритмичным саунд-треком ко всему происходящему.

В комнатушке из стены торчал водопроводный кран без раковины. Под ним стояло грязное пластиковое ведро. Рядом подобие ширмы отгораживало унитаз. Вот и все удобства, но это лучше, чем туалет в конце коридора. В такой клоаке идти туда ночью просто страшно. Хотя и отхожее место в номере было то ещё: по сравнению с ним корабельный гальюн был ванной комнатой из отеля «Хилтон». Точно, загнивающие.

В Питере такие грязные притоны тоже имелись, он старался их избегать, хотя несколько раз пришлось побывать там по делам. Александр давно понял, насколько ему неприятно всё, что связано с микробами и физиологией. Во время вынужденного визита в подобные заведения хотелось надеть перчатки и по возможности не хвататься за дверные ручки и вообще за любые предметы. В сравнении с такими местами пустоши казались чистыми и неиспорченными.

Кроме клопов в хостеле жили тараканы. Ничего, он слышал, что тараканы не водятся там, где плохо с экологией. Хуже с «тараканами» внутри. Их тапком не прихлопнешь.

А всё-таки в комнатушке зверски холодно. Тянуло от внешней стены и от вентиляционного отверстия, которое при этом никак не помогало против духоты и неприятного запаха.

Впрочем, видели глазки, что выбирали. Нашёл самое дешманское (как говаривал Вася) пристанище, и ещё недоволен. Тут тебе не пустошь. Тут цивилизация. За комфорт и приватность платить надо. На Васильевском Острове было полно гадюшников для обитателей дна России, где в квартирах, рассчитанных на одну семью, жили двадцать человек. Иногда всю жизнь. Так дешевле уголь и дрова выходят. На Острове он ещё сравнительно обеспеченным был.

Питер вспоминал без ностальгии, но неуютно стало от мысли, что мосты всегда сгорали за спиной, оставляя только одну дорогу. И никто ни разу не спросил, надо ли ему это. Дотерпеть до утра и прочь из этого гнезда порока. Конечно, в более дорогих местах порядка больше, лучше вентиляция, наверняка есть хорошее отопление, нет насекомых. Надо заработать на более пристойное заведение.

Решив немного пройтись вокруг этого клоповника, Саша надел куртку и шапку, обулся. Может, тогда пройдет эта экзистенциальная тошнота и получится заснуть.

Хозяин (или портье) неправильно понял причину его желания выйти.

– Ты здесь первой? – заговорил он по-русски с акцентом. Похоже, славянин, то ли южный, то ли западный, – Дурь не нужен? Можно пыхнуть, можно кольнуть. Первый раз – полцены.

– Нет, спасибо. Я просто прогуляться.

– Ключ сдай. С клЮчом нельзя.

Пожав плечами, Младший положил на стойку ключ, расписался, не глядя, в подсунутой бумаге и решительно направился к выходу.

– Эй, рус. В заброшках дешевле, – бросил ему портье вслед. – Но от той дряни ты отъедешь. Не ходи в Руины. Тебя там привалит. Или завалят.

После душной ночлежки выйти на свежий воздух было блаженством.

Светили звезды. Созвездия знакомые, такие же, как дома. Младший стоял под навесом и смотрел на пустую улицу. Никого… Но разве это плохо?

Через полчаса, вдоволь надышавшись и продрогнув, Младший толкнул входную дверь.

Бар был пуст, только телевизор, который забыли выключить, показывал рябь.

Он собирался получить обратно свой ключ и подняться в номер, но портье внезапно сделал запрещающий жест. Младший сначала не понял фразы, брошенной скороговоркой через губу.

Потом разобрал: “You have already checked out”. И его пронзила смесь злости и досады от понимания. «Вы уже выписались. Платите за новый день».

Ещё не веря, что такое возможно, он попытался объясниться – мол, выходил только воздухом подышать, ненадолго. Но портье, резко позабыв все русские слова и растеряв свою любезность, сунул Саше под нос заполненный бланк с его, Сашиной подписью. Взгляд выхватил несколько знакомых немецких слов – «отель, заезд, комната, расчёт, выезд, претензий не имею…»

Да уж. Сам виноват, конечно. Читать надо, что подписываешь. Но портье – вот ведь жучара какой оказался! Сжав кулаки, Саша недобро глянул на него, словно прикидывая, куда врезать – в нос или по зубам. Хотя не факт, что решился бы. Но портье моментально считал его намерения и громко крикнул:

– Отто!

Отворилась дверь за стойкой и появился тот самый гориллоподобный детина в комбинезоне, которого Саша видел при заселении. В руке грузчик-дворник-охранник держал дубинку.

– Erklär, Otto!

– Да понял я всё, – буркнул Саша. – Вещи дайте забрать.

– Ждать там, – кивнул портье в сторону выхода.

Саша вышел на улицу, удержавшись от того, чтобы не хлобыстнуть со всей силы дверью. А смысл? Что-то он этим докажет?

Сказать, что он расстроился – это ничего не сказать.

Да что же ему не везёт так сегодня?!

«Это потому, что я выгляжу как простак? Или неправильной национальности? Потому что я русский?!».

И то, и другое было обидно, но первое – ранило больнее. На чужбине у оскорблений особенный привкус. Спасало то, что с детства Александр никогда не внушал себе, что в далёких краях может быть лучше, чем в его родной деревне, в его Прокопе. Поэтому и разочаровываться не приходилось. Даже пронеслась мыслишка, что вот был бы здесь кто-то могучий и наш, он смог бы поставить на место этого гадёныша, который русских людей ни за что ни про что обижает.

Но Младший её прихлопнул, как постельного клопа. Кто защитит? Уполномоченный Виктор Иванов? Или бригадир Кирпич? То-то и оно.

Минут через десять дверь приоткрылась, на крыльцо вылетел Сашин рюкзак.

Чужак в чужой стране. Замёрзший, уставший. В кармане дырка – в прямом смысле. Желудок опять пустой, ноги гудят. Денег нет. Есть три единицы антиквариата. Не золото, конечно, а редкие книги, такие, что не каждый возьмёт. Нужно перекантоваться где-то до утра, а потом пытаться сбыть их. И попробовать продать что-то из вещичек. И табак. Хотя пистолет, ружьё и нож, а также инструменты он точно не станет продавать. Так же как свитеры и чай.

И в эту дыру – больше ни ногой, даже когда разживётся лавэ, как некоторые на далёкой родине называли деньги.

Что ж, опять бомжевать. А в ордынской тюрьме сейчас тюрю дают. А на ярмарках – даже блинами кормят. И репой сладкой, печёной. Эх.

Сначала Данилов сунулся в метро, но там обитали оборванные и немытые то ли хиппи, то ли яппи, которые выглядели дико даже на фоне жителей бедных кварталов и которых считали странными, потому что они против войны и за мир во всём мире. Несмотря на эту «безобидность», спать среди них не хотелось, кто их знает, вдруг зарежут спросонья за то, что он с ружьём.

Из-под чугунного люка в асфальте выбивались струйки пара. Вряд ли это канализация так парит. Видимо, там проложены трубы отопления.

На люке лежали несколько котов, сытых, но неопрятных. Им жилось тут неплохо: бродячих собак на улицах не наблюдалось. Лишь бы китайцы и швейцарцы не добрались.

И в этот момент коты бросились врассыпную. Медленно приподнялся тяжёлый люк, из колодца высунулся тощий субъект в красной вязаной шапке и замусоленной куртке неопределённого цвета, на которой ещё можно было прочитать «…Cola». В руке в перчатке с отодранными «пальцами» зажата острая спица, на которую нанизана связка крыс. Один грызун ещё слабо дергался.

– Hallo! Willst Du eine Ratte, Herr? – произнёс с диковинным шепелявым выговором человек, сам похожий на грызуна из-за выступающих передних зубов, и расхохотался. Должно быть, ему тоже не спалось. А может, он работал дератизатором. Но говорил человек тоном дворецкого, предлагающего лорду тарелку овсянки.

– Nein. Danke. Ауфидерзейн, херр, – даже бесплатно Младший не стал бы жрать крыс из коллектора обитаемого города.

Да, в колодцах тепло и, наверное, там можно переночевать. Но он туда точно не полезет. Что-то Саша слышал про крокодилов в канализации. Или ещё про каких-то тварей. Скорее всего, это враки. Но вот что там могут жить люди, и не самые дружелюбные, это точно. Поэтому он пошел спать в руины. Это было даже привычно.

И вот перед ним пропускной пункт из Внешнего города в Руины. Die Ruinen. Слоёное устройство городов ему уже знакомо, но он первый раз был в трёхступенчатом.

Шлагбаум закрыт. На посту никого не видно, в будке часовых светилось окно. Где-то гавкнула собака. Казалось, что тоже по-немецки.

Судя по табличке, откроются ворота в восемь ноль-ноль.

Но зачем ждать, если забор тянется только метров на тридцать в каждую сторону?

Огородить весь Внешний город никому не под силу, поэтому он легко пересек границу, которая была обозначена только редкими столбиками с табличками «Внимание! Зона Руин не охраняется полицией!». Вроде предупреждают, что дальше идти можно, но на свой страх и риск.

То же самое предупреждение было нанесено по трафарету на асфальт и на бетонные стены зданий. Кое-где виднелся сильно выцветший жёлтый знак, похожий на разлапистого жука. Биологическая опасность.

Чем ближе к Руинам, тем меньше исправных уличных фонарей. А за периметром расстилалась тьма. Хотя, кое-где темноту освещали редкие оранжевые огни. Наверное, костры.

Окна домов этой части города были черны, но он точно слышал голоса, пьяный смех, крики.

Трущобы.

Прошёл под эстакадой, на которой застыл поезд.

U-bahn, вспомнил он. Или S-bahn. Здесь много линий метро, находящихся выше уровня земли.

Во Внутреннем городе даже в переулках было сухо, а тут под снегом стояли лужи, в которых можно утонуть. Видимо, немного потеплело. Снег стал рыхлым. Несколько человек грели руки над костром, разожжённым в старой металлической бочке. Дырявый рекламный баннер, обещавший круиз в рай, растянутый на металлических стойках, служил им палаткой. Взгляды в Сашину сторону не были ни злыми, ни подозрительными. Можно подойти и попроситься к огню, погреться…

Но нет, он ещё пройдёт, оглядится.

Немного отойдя, заметил два силуэта, которые быстро и бесшумно двигались за ним.

Он уже давно вынужденно стал осторожным и подозрительным. И надеялся, что у него есть чутьё, что он физически ощущает каждый взгляд. Только гигантская толпа в порту и на рынке могла перегрузить его «сенсоры». Но уж в таких местах как это, его нюх должен быть начеку.

Тем не менее, двоицу он заметил поздно. Напрягся. Никакая сволочь не оставит его ещё и без вещей. Он и так потерял многое из того, что стоило каторжного труда и мозолей. Хорошо хоть рюкзак всё ещё с ним.

– Салам, – дружелюбно сказал один, поравнявшись. Оба были бородаты, в необычных шапочках, похожих на оладушки, из-под курток выглядывали подолы длинных, ниже колен, рубах. «Афганцы», почему-то промелькнуло в голове.

– И вам Саддам, – стиснув зубы, оговорился Саша и сунул руку за пазуху, нащупав кобуру.

Вспомнилось, как поучал их Борис Николаевич.

«Немцы – не слабаки и не дураки. Могут показаться рохлями… пока не услышат барабан и ласковый, как у мамы, голос фельдфебеля. Тяга к порядку у них внутри. И даже век либерализма её не убил. Все плюсы и минусы связаны с этим. Мне их иногда трудно выносить. Они не злые, но мелочные, широкую душу не понимают. Если достанут, можешь называть свиньями или засранцами. Ничего не будет. Разве что в ответ обзовут. А у мусульман другой менталитет. Вроде с виду сдержанные, но вместо слов сразу за нож хватаются. Смотри, не назови их именами харамных животных. Например, собакой или свиньей. Эти ребята порядочные… пока в своей общине. За её пределами – как повезёт. Если ты для них чужой, всего можно ожидать. Главное, сразу показать, что не прогнёшься, но и не спровоцировать. Будут быковать, скажи скороговоркой «Rechtsschutzversicherungsgesellschaften». Сразу отстанут.

Младший не знал, что это означает. И не смог бы выговорить, а тем более запомнить. Но предостережение не понадобилось.

Первый покрутил было пальцем у виска, но второй ему что-то шепнул, тот присвистнул и оба загомонили: «Eristrussisch. Russisch!».

Младшему почудилось в их словах что-то, похожее на уважение. Будто родственную душу увидели.

Оба ускорили шаг и растворились в ночи, а ему стало малость стыдно, что посчитал обычных прохожих грабителями. Может, они хотели прикурить или вроде того. А может, узнать, кто теперь у русских президент и как им живётся на широких просторах, продают ли они по-прежнему газ и что там ещё раньше продавали… Ему самому стало смешно. «Скажи ещё, что они хотели узнать, как пройти в библиотеку».

Скаро был махровый ксенофоб и в своё время наговорил Саше всякого про разные нации. Смысл был простой – не доверяй никому. А бережёного Бог бережет.

Александр снова брёл по разрушенным улицам, похожим на те, что он видел во всех брошенных городах. Контраст с центром был разительный. Окна без стёкол, провалившиеся крыши, ржавые авто, которые всё-таки оттащили с дорог и утрамбовали в огромные кучи. Но некоторые так и стояли по обочинам. За ними было легко спрятаться, и это напрягало.

Младший оставил цивилизованную часть города далеко позади, но люди жили и здесь, в Руинах.

Своеобразные люди. Тут было много полуночников, и его уже третий раз спрашивали: «Браухст ду медицин?» и один раз на ломанном английском: “Need drugs?”. Как будто переживали, не заболел ли он, не нужны ли лекарства. Но парень конечно понимал, что речь не о медицине, а о наркоте. Он не представлял, что тут употребляют, но ему ничего этого не требовалось. До рассвета ещё далеко.

Ружье доставать из чехла пока не стал, чтобы не провоцировать. Требования города на это место, похоже, не распространялись, но это не означало, что открытое ношение «ствола» никого не будет «агрить». Людей со стволами на виду он тут пока не видел. Может, огнестрел местным не по карману? А может, тут «мода» на какое-то другое оружие? На крайний случай пистолет можно достать быстро, а заодно имеется нож. Кроме этого, нужна уверенность в себе и демонстрация готовности защититься.

Возле здания, где раньше был то ли магазин, то ли кафе, он поравнялся с компанией. Несколько человек шли, освещая себе путь фонарём и весело переговариваясь. И снова полный интернационал – белый мужчина, черный мужчина, здоровый парень с ирокезом непонятно какой расы и две белых женщины. Младший знал этот типаж. Они дарили продажную – а может, не только – любовь желающим.

Гуляки (а как их ещё назвать?) помахали ему. Он кивнул в ответ.

Вся компания с хохотом свернула к заброшенному кафе и скрылась в дверях.

Саша уже основательно замёрз. Слабый ветерок холодил кожу, хотя на градуснике у входа в ночлежку было всего минус три. Морской климат может быть неприятным. Сколько он ещё может тут ходить? Ему срочно надо в тепло.

Снова голоса. Навстречу шла группа каких-то бомжей или гопников, совершая променад по этой мертвой «руиненштрассе» и их маршрут должен был пересечься с его маршрутом. Первым побуждением было чуть свернуть, будто заинтересовавшись зданием с заколоченными окнами. Но он знал, что так делать нельзя. Как и с бродячими собаками, надо не просто не показывать страх, но излучать уверенность.

Саша шёл, как ни в чём не бывало, будто жил тут всю жизнь и это его город, хотя внутри словно пружина сжалась. Они прошли мимо, этот парень был им не интересен. Просто ещё один бомж (и в его случае это не было ошибкой).

Обитатели Руин жили, как оказалось, не только в старых многоэтажках, но и в хибарах, как попало построенных на пустырях. Хибары совсем не похожи были на дома даже небогатых жителей Внешнего города и выглядели так, будто люди соревновались, как сделать их более безумными и корявыми. Какие-то развалюхи из обломков мебели, досок, ящиков и даже картона. Или просто палатки из брезента. Как можно жить в этом зимой? И всё же из труб, торчащих из подобия окон и крыш, шёл дымок. Здесь жили. И, похоже, жили со вкусом. Несмотря на ночное время, из некоторых жилищ слышались голоса, смех и даже зажигательная музыка: то ли индийская, то ли южноамериканская.

Возле одной палатки что-то варилось в котелке на костре.

А на всё это с фасада высокого здания смотрело лицо – ветер и дожди не смогли полностью уничтожить его, потому что рекламный баннер был сделан из чего-то более прочного, чем ткань. Саша не знал, что это за материал, и как такое возможно, но гигантский плакат слабо светился в ничтожном свете костров (или звёзд?). Казалось, что лицо плывёт над Руинами. Неясно было, что именно рекламировал когда-то этот человек, но явно что-то очень нужное. В старом мире.

Нищета везде одинакова. Разве что в более холодном климате она не смогла бы выжить в таких жилищах, там нужен нормальный рубленый или кирпичный дом с толстыми стенами. Хотя, кто знает, что будет тут дальше? Если похолодание действительно идёт.

В одной из высоток слабо светились несколько окон высоко над землей. Это, конечно, не электричество, больше похоже на свечи. «Лучше бы покупали у нас газ и не выёживались. А сейчас хоть лучиной пусть греются», – говаривал со злобным смешком боцман.

У подножья горели ровным огнем несколько бочек. Рядом кучковались люди, которым подходило определение – маргиналы. Ничего оскорбительного. Просто «люди грани». Очень точное. Правда, и к нему подходит.

Прошёл мимо, но при свете бочек успел рассмотреть граффити на стенах. Здесь их было особенно много, причём из разных эпох. Древние граффити полустерты, но почти красивы, а вот современные рисунки отличались пещерным примитивизмом. И их скорее выцарапывали, чем наносили краской.

Возле импровизированного фонаря – наверное, масляного, Младший увидел дикую сцену.

Мимо проходила толстая фрау в накидке вроде пончо из чего-то, похожего на старый половик. Она катила пустую тележку. Откуда-то выскочил, пританцовывая, странный тип в плаще и шляпе, заступил ей дорогу. Он достал руку из кармана, и Младший сначала не понял, что в ней – бутылка или дубинка. Нет. Вместо руки было… нечто. Ниже локтя рука напоминала гибкое щупальце, изгибаясь в любых направлениях. Мутант выписывал в воздухе восьмёрки своей уродливой конечностью, будто гипнотизируя. И напевал что-то вроде “lieber Augustin”.

Фрау подпрыгнула, ускорила шаг. Тип захохотал и попытался схватить её за плечо здоровой рукой. Но, увидев, что от бочки отделились две тени – изобразил улыбку до ушей, поклонился, приподнимая шляпу, и ушёл в темноту, всё так же напевая и приплясывая. Рука-тентакля явно не годилась для драки. Саша видел такую штуку в одном китайском мультике, но в жизни встретилось впервые. Хотя менее экзотичных мутаций он насмотрелся. Тяжело, наверное, с такой конечностью жить… Нужен хороший хирург, чтобы отрезал и зашил, сделал культю. А отрежешь сам – не факт, что выживешь. Хотя жалко терять кисть, даже такую… Наверное, там сросшиеся пальцы и лишняя кожа. Может, раньше их смогли бы разделить и что-то сделать с суставами.

Вот это и есть «сталкер». А то, что он сейчас проделывал – называется словом харрасмент. «Когда-нибудь бедолагу пристрелят за такое поведение, – с жалостью подумал Саша. – А ему ведь просто не хватает человеческой теплоты».

Младший всё ещё искал место для ночлега, ему очень хотелось согреться, поесть и поспать. Снова почувствовал, что за ним кто-то идёт. Парень не ускорился, не стал менять планов, сворачивать. Уже был научен.

Не стал даже оглядываться. Был уверен, что субъект отстанет. Но вышло по-другому. Через пару минут услышал за спиной зловещий шепот:

– Geld! Gibt mir dein Geld… Bitte.

Младший спокойно и не спеша повернулся. Испуга не было. Удивление. Уж очень последнее слово не к месту.

– Give me money, son of a bitch! Ineed! Please! – повторил незнакомец. Теперь Саша смог разглядеть его. Куртка расстегнута, будто этому странному субъекту жарко. Лицо под капюшоном рваного худи – как у клоуна – белое с чёрными подглазьями. А сами глаза красные, злые, как у одного создания из ужастиков, жившего в канализации.

Почему-то совсем не было страшно. Хотя у «клоуна» в руке был нож-выкидуха и он потрясал им, как брелоком, то открывая, то закрывая. Лезвие слегка дребезжало. Но ближе он пока не подходил.

Ярость охватила Младшего – такая сильная, что легко перевесила тревогу от непривычного места и дикой ситуации. Он даже не стал доставать пистолет, а просто сунул руку в карман и прошипел:

– Урою, сука-бля. А ну, пошёл!

Думал, что придётся драться, но грабитель, а может, побирушка, сразу сдулся и сник. Сначала застыл, а потом попятился. Спрятал нож, будто просто игрался с ним. Отошёл на несколько шагов, и уже издалека бросил:

– Arschloch…Russisch Arschloch.

«Мудак. Русский засранец».

Казалось, что он разочарован в лучших чувствах. А потом клошар поплёлся, куда глаза глядят, еле переставляя ноги, как зомби. И исчез за старыми мусорными баками. Наверное, искать более легкую добычу. Или щедрую. Добычу, которая не прошла огонь и медные трубы, и которую можно напугать видом дешёвого тупого китайского ножика, детской игрушки. Добычу, которая не пришла из мифической страны медведей, которую тут многие считали необитаемой. И у которой был нож побольше, пистолет и ружье.

Говорят, что «жизнь в обмен на кошелёк» на ночной улице или лесной дороге – не грабёж, а выгодная сделка, хоть и с применением давления.

Но это нельзя назвать даже попыткой разбоя. Так, забулдыга решил срубить мелочи на опохмелку. Или, скорее, на порцию дури.

Тип назвал его засранцем. Но не гнаться же за ним, чтобы доказать, кто тут «лох».

Если бы он, Александр, выглядел внушительным, сильным, а не дрищеобразным, то этот укурок даже не рыпнулся бы. Пару раз подобные встречи – ещё в скитаниях по России-матушке – заканчивались расквашенным носом, одеждой в грязи от внезапного падения на асфальт. И потерей некоторых ценностей. Но там всё-таки были «свои», поэтому не добивали и даже не всё отбирали.

Его честно предупреждали – не соваться в этот район. Но странник подумал, что после Урала, Орды и Питера ему всё нипочём. И оказался почти прав. Даже в гоп-стоп здесь не умеют.

Как по заказу пошёл холодный дождь, и «руиненштрассе» опустела совсем. Хватит искушать судьбу, срочно надо уже найти пристанище. Этот тощий недоносок – просто котейка по сравнению с теми, с кем Младший сталкивался раньше. Но тем обиднее было бы получить нож в живот от такой перхоти. Или просто заработать грязный рваный порез на лице. А ведь бывает сплошь и рядом, когда даже сильного бойца убивает пьяный мудак. Смерть не знает слов лепо и нелепо.

Так что вроде бы нечего стыдиться.

Младший вспомнил стенд с портретами разыскиваемых преступников в порту. За помощь в их поимке магистрат Гамбурга платил неплохие деньги. Ниже мелким шрифтом было написано, что злодей должен предстать перед судом живым, иначе премия не выплачивалась. Видимо, чтобы не тащили в Ратушу отрезанные головы или скальпы не пойми кого.

Впрочем, это шкура неубитого медведя. Охотником за головами ему точно не быть. И наверняка речь идёт о серьезных грабителях с послужным списком, а не о жалком наркоше в ломке.

Ну и денёк. Сначала обворовали, потом обманули, теперь попытались ограбить.

Хотя чем он недоволен? Сам виноват. Забрался в задницу и удивяется, что манеры тут недостаточно хороши…. Да мироздание уже не намекает, оно просто вопит – «Хватит тут ошиваться, иди, спрячься в норку и поспи»!

Он прошёл мимо панельных домов, которые окрестил «хрущёвками», хотя выглядели они поаккуратнее, чем их российские собратья, несмотря на разрушения. Ни единого огонька, но пойти поискать там ночлег Саша не решился. Ему казалось, что в таких домах есть риск столкнуться с аборигенами. Дождь сменился снегом, воздух уже давно не холодил лицо, а морозил.

Улица была абсолютно пуста. И ландшафт изменился.

Саша почувствовал близость воды. Он понял, что сделал круг и снова находится недалеко от реки – с одной стороны вместо неровной линии зданий фонарик обнаруживал лишь бесконечную матовую черноту и отблески света на ней. Надо быть внимательнее, чтобы не свалиться.

Отсюда хорошо было видно освещённое пятно обитаемой части города, от которой его отделял только «пролив». Младший находился на полуострове, полностью застроенном и закатанном в асфальт и бетон.

На набережной стояли здания, которые наиболее подходили под определение «небоскреб». Вот тут, наверное, можно устраиваться. Похоже, что когда-то это был деловой район. Теперь дела тут могли быть разве что у таких же горемык как он, изгоев и отщепенцев. Мародёрам и разбойникам, да и обычным местным жителям делать здесь нечего.

Здесь он тоже увидел граффити, но все очень старые. Почти ничего не разглядеть.

Огни Внутреннего и Внешнего города светили вдали, ярче, чем костры и бочки. Но были недосягаемы. И он для них.

Перевел дух. Успокоился.

Как и в Питере, и в других виденных Сашей городах, необитаемый сектор Большого Гамбурга оказался в несколько раз больше, чем заселённый.

Никаких следов того, что тут, в деловом когда-то районе, бывают люди. Хотя Саша не совсем понимал, какие именно это могут быть следы? Кучки окаменелого дерьма? Старое кострище? Обглоданные кости мелких животных? Ничего такого не было и в помине, но оно прекрасно могло находиться внутри зданий. «Соберись уже и сделай это», – мысленно прикрикнул он на себя, не понимая причины своей нерешительности. «Наверное, расслабился, пока в относительной безопасности жил на корабле», – предположил Саша и решительно посмотрел на ближайшие дома-башни.

Ему приглянулась крайняя высотка. Наверное, днём с верхних этажей будет открываться неплохой вид на Эльбу. Сейчас же он не видел противоположного берега. Только какое-то судно на вечном приколе.

Высокая и тёмная башня. Луч фонаря не добивает до крыши., Этажей двадцать, должно быть.

Соседнее здание тоже немаленькое, но верхняя половина сильно разрушена. На фасаде выпуклые буквы X-spa… Похоже, офис какой-то компании. Вряд ли центр, где делали спа. Младший читал о такой косметической процедуре. Возможно, spa… – это space Тогда здание могло быть как-то связано с космосом.

Когда-то людям было рукой подать до неба. А сегодня там, на полуобвалившихся этажах ничего, кроме тлена.

Как называлась высотка, куда он сейчас заходит, парень не знал. Но она точно сохранилась лучше всех других поблизости. И она что-то ему напоминала. Напрягся, пытаясь вспомнить, и вдруг его словно дубинкой по голове шарахнуло. Город из старого сна, где они были вместе с дедом и лайкой Арни! Сна, увиденного накануне первой встречи с убийцами и подонками из войска Уполномоченного.

Там тоже была набережная и квартал небоскребов, которые будто бы вырастали из воды. Ему уже встречалось подобное. И в Питере, и в Польше. Но ни одно из тех мест не выглядело так похоже.

Нет, это фантазии. Вещество сна принимает такую форму, в какую мы его помещаем сразу после пробуждения. Никакой мистики. А скитания по тёмным городам – один из самых «популярных» сюжетов, куда он попадал, засыпая по Дороге.

Ограждающие знаки виднелись даже здесь. На аккуратных табличках у каждого из входов в небоскреб и на вбитых в асфальт столбиках по периметру.

Einsturzgefahr .

Betreten verboten !

Видимо это значило: «Опасность обрушения. Вход воспрещен!».

И схематично нарисованное здание, готовое обрушиться на голову схематичного человечка.

Нигде в других краях Александр не видел такой заботы о бродягах и отщепенцах.

А кто ещё сюда полезет?

У входа пристёгнуты ржавыми цепочками ржавые велосипеды, целый ряд.

Двери, когда-то раздвижные, перекошены и заблокированы в закрытом состоянии. Но стекло – многослойное, прочное – почти полностью выбито, и можно спокойно пролезть в этот пролом.

Он проник в вестибюль, посветил по углам и стенам. Будка охранника. Что-то, похожее на карусель, загораживало проход. Вспомнил название – турникет! Хотел перелезть, но потом попробовал толкнуть, и турникет, хоть и очень туго, будто со скрипом, немного повернулся, давая Саше возможность протиснуться.

А вот и название – объёмные большие буквы на противоположной от входа стене. Когда-то здесь была штаб-квартира корпорации или государственной конторы. Александр разобрал слова «European…» и «Agency…». Остальное обвалилось.

Вряд ли это учреждение имело отношение к войне и секретам, подумал он. Слишком слабые меры безопасности. Хотя… здесь не Россия. Тут не знали, что надо тремя заборами всё обнести и тогда диверсанты не пройдут.

Обойдя все помещения первого этажа, решил улечься в небольшой каморке без окон. Похоже, когда-то тут была комната отдыха для персонала или охраны. Синтетическое покрытие на диванчике почернело, стало ломким и твердым. Был пожар? Спать на нём нельзя.

Зато тут сухо, и это важно. В других помещениях кое-где по стенам потёки и запах сырости. Вода – дождевая, разумеется, ни о каком водопроводе и речи быть не может.

В комнатке была вторая дверь, за ней находился санузел с унитазом и раскуроченной вандалами душевой кабиной.

Из стены торчали трубы там, где когда-то была раковина. Разбитая раковина валялась поодаль. Тут кто-то ночевал, но очень давно.

Зато дверь в коридор можно закрыть, повернув защёлку на ручке. Конечно, выбить её – пластиковую – не составит труда, но это даст ему хотя бы время проснуться и схватить оружие. На всякий случай дверь изнутри Саша подпёр небольшим компьютерным столом, а снаружи поставил перед ней коробку, набитую глянцевыми журналами так, словно она всегда тут стояла.

Но сначала он притащил из вестибюля четыре стула, на которых ещё оставалась мягкая обивка, составил их вместе. Достал из рюкзака термоодеяло, сложил запасной свитер вчетверо – под голову вместо подушки. Придирчиво осмотрел своё ложе – пойдёт, он и не в таких условиях ночевал.

Ещё раз зашёл в туалет, ему хотелось рассмотреть получше расписанные кафельные стены.

Среди потока англо – и германоязычной похабщины, нескольких верениц арабской вязи и фраз на совсем диковинных неизвестных ему языках, Саша заметил и несколько русских слов.

Они могли бы пробуждать ностальгию, но заставили задуматься.

Кроме мата, там было одно: «Повторили».

Рядом кто-то вывел слова “Burninhell, dogs!” А вот нарисована свинья на вертеле, над которой поднимался парок.

«Gutes russisches Schwein». Другим почерком.

А над всем этим выцарапан то ли ядерный гриб, то ли интернациональный dick с яйцами.

Младший фыркнул, вернулся в «спальню». Он давно поднаторел в обогреве подобных помещений. Поэтому развёл костерок именно такого размера, чтобы не угореть, но и не очень мёрзнуть. Всё имеющееся оружие привычно положил поближе, пистолет и нож – под «подушку», ружьё – на расстоянии вытянутой руки. Жаль, теплого спального мешка нет. Но зато вряд ли здесь есть клопы.

Давно заброшенное помещение обладало аурой пещеры, а не построенного людьми небоскрёба. На потолке в углу висела огромная паутина, правда без паука. Замёрз, бедняга.

Где-то в простенках слышны шорохи. Раз или два ему показалось, что пищат и суетятся мыши. Но Младший не боялся ни мышей, ни крыс, только подвесил рюкзак повыше, зная повадки грызунов. Потом улёгся на импровизированную кровать и моментально вырубился.

Сначала был калейдоскоп картинок.

Потом он увидел себя в том же разбитом туалете, у раковины. Во сне та была на месте. Он поворачивает рукоятку крана. Руки чёрные, липкие, то ли в мазуте, то ли в рыбьих внутренностях, то ли ещё в какой-то дряни.

Пытается их отмыть, но мыла нет, а вода течёт тонкой струйкой.

«Не трогай. Запачкаешься», – говорит он женщине, стоящей позади.

«Ты изменился», – будто бы отвечает она. Но не подходит близко.

Он что-то отвечает, пытается открыть кран сильней. Рука соскальзывает. Наконец, ломается вентиль. И вода идёт широкой струей, быстро переполняет раковину, водопадом стекает на пол. И становится густой и черной. Липнет, а не отмывает.

Проснулся.

Холодно. Через щель под дверью видно, что в коридоре уже светло.

– Снаружи, – ответил он сам себе. – Это только снаружи. Никто не меняется.

Вот так игра воображения. Ничего она такого не говорила. И не было в её голосе осуждения. Да и её самой не было, даже во сне. Просто набор образов и картинок. Плюс попытка интерпретации разумом океана своего бессознательного.

Зубы стучат. На душе… почему-то такая же чёрная дрянь и слизь.

Это пройдет.

Может, воспринимать всё, как одну из тех игр, в которые играл в детстве?

Нет, так можно тронуться. Всерьёз.

Данилов-младший не верил в сны и знаки, о которых говорила его бабушка. Верил в разум и науку.

Провел по лицу. Щетина.

Надо не забывать бриться. Иначе будешь выглядеть не брутально, а как бродяга-доходяга.

И привести себя в порядок. В цивилизованном месте нельзя выглядеть как клошар, могут не пустить в центр города. Если задержится тут надолго, придётся поискать цирюльника. Подстричься сам он не сможет. И, раз его напрягает ходить в общественные бани, то нужно выбирать для жилья место, где есть душ в конце коридора. Или хотя бы снег топить и обтираться. Чистотой нельзя пренебрегать, если живёшь не в лесу.

Вместо физзарядки решил пробежаться по этажам. И в этом было не только стремление к барышу, но и привычный азарт охотника или грибника. Судя по первому этажу, вандалы и мародёры тут побывали. Но ещё один внимательный осмотр этому зданию не повредит. Ведь даже за степлер и другую канцелярскую мелочевку можно выручить немного медяков. Да и крепёж, где получится, надо повыкручивать. Вряд ли местные до этого додумались.

Створки дверей одного из лифтов в вестибюле были наполовину открыты и перекошены. Осторожно заглянув в колодец, Саша совсем близко увидел крышу кабины с откинутым люком. Он даже не стал гадать, что тут произошло. Может, кто-то спасал застрявших в лифте людей в тот самый страшный первый день. А может, много лет спустя, какой-нибудь старатель пытался через шахту лифта проникнуть в подвал, поискать там «сокровища». Да мало ли, что ещё могло случиться.

Он потратил около часа на осмотр и полностью забил свой «инвентарь», не обойдя даже четверти здания. Целый мешок хабара. Это вселяло оптимизм. Правда, в основном сегодняшняя добыча сгодится только старьевщикам.

Вернулся в свою каморку. Вскипятил воду, опробовав новую складную «щепочницу», которую приобрёл на корабле у одного рукастого умельца, мастерившего разные полезные в хозяйстве вещи. Доел остатки сухарей, попил чаю.

Снова ненадолго улегся на своё ложе, немного отдохнуть, подумать и переварить увиденное. Среди разрухи, тлена и плесени на пятом этаже ему попалась надпись в одном из офисов, на столе: «We’ll take back our future».

Неясно, почему, но это тоже чуть прибавило оптимизма.

За окнами уже вступал в свои права день, и надо было уходить.

Он обнаружил во время утреннего обхода, что здание изредка посещается, и этих визитёров нельзя назвать успешными и счастливыми. Скорее уж – обездоленными горемыками. Видел кое-где полузасохшие фекалии по углам, видел шприцы, и закопчённые пластиковые бутылки. И стеклянные тоже.

Но видел и признаки того, что бывали здесь посетители иного рода. В одном офисе он обнаружил на стене тщательно вырисованную эмблему Церкви экуменистов. Свеча, прогоняющая тьму ( вспомнил, что у одного парня в порту был такой знак на куртке).

И надпись. «Посетите наше представительство на …штрассе». Вот только самое важное слово стёрлось, смазалось от потека воды. А ниже значилось: «Ищи мир и обретёшь спасение. Ищи знание и обретёшь силу. Ищи истину и обретёшь вечность».

Ей богу, ну просто секта. Он не переваривал секты. Сразу вспомнил духоверов и земледельцев в белых рубахах со своим мордатым духовным отцом. Кто придумал этот бред? Им точно нужен новый текст-райтер. А то похоже на «Звёздные войны». Но прежде чем развернуться и уходить, стоит поглядеть на них собственными глазами.

Глава 3. Соотечественник

Первый день знакомства с городом выдался на редкость неудачным. Но теперь он должен взять себя в руки и быть внимательнее. Не опростоволоситься, как вчера. И всё будет путём.

Отряхнул куртку от налипшего сора, маленькой лысеющей щёткой очистил ботинки от пыли и высохшей грязи, потом протёр их кожаный верх слегка смоченной тряпицей. Напрасный труд при здешней погоде – то снег, то дождь. Но Саша делал это уже на автомате, привыкнув ухаживать за обувью на службе в «Бойцовых котах». Остатки воды потратил, чтобы смочить совсем уже ветхое, а потому мягкое полотенце. Но раздеться, чтобы обтереть всё тело, не хватило духу – холодно. Ограничился тем, что протёр лицо, руки, шею и другие места. Душ он принимал ещё на корабле, поэтому пообещал себе поскорее разобраться с квартирным вопросом. Вместо чистки зубов пожевал кусочек смолы. Заглянул в пакетик – совсем мало осталось. Интересно, сможет ли он пополнить её запасы здесь, в Европе. Или для немцев жевать смолу – варварство? После всех манипуляций фляжка совсем опустела. Ничего, он не в пустыне. Надел рюкзак (тяжёлый, зараза!) и вышел из здания.

Сразу увидел человека, выбирающегося из окна первого этажа соседнего небоскрёба. Немного поодаль шёл среди руин ещё один, за ним спешили, негромко переговариваясь, двое. Саша вдруг осознал, что в поле его зрения находится десятка полтора то ли бичей, то ли люмпенов, деловито пробирающихся через завалы и лужи. Все они направлялись в одну сторону, на Младшего никто не обращал внимания. Он сделал из увиденного несколько умозаключений: не так уж и необитаем район, облюбованный им для ночлега; эти люди – неагрессивны; идут они на промысел, а может, у кого-то и работа постоянная есть.

Благодаря наблюдениям за местными, Данилов быстро нашёл удобную лазейку во Внешний город. Забора, по сути, не было, но лучше ходить нахоженными тропами.

Или гарнизонная служба тут неслась ненамного лучше, чем у ордынцев (и где тогда хвалёный Орднунг?), или проходить из Руин во Внешний было негласно разрешено.

Наверное, если поймают, то могут erschossen. Вот только никто никого не торопился ловить.

Второй день начинался неплохо. В первой же мелочной лавке Саша поменял свои трофеи на талеры. Можно было поискать подольше, но хотелось избавиться от груза. Он не «вернул» себе всё украденное, но на «поддержку штанов» хватит. Настроение поднялось. Потерянное время будет уроком – нигде нельзя зевать и считать ворон. Что-то он вчера расслабился, думал – Европа, цивилизация.… А тут – как везде – человек человеку – волк.

Сегодня он без труда нашёл Храм Разума, но двери его оказались закрыты. И даже опущены рольставни.

Дворник с метлой, по виду турок, заметил Александра и окликнул:

– Закрыто. И откроется нескоро. Но настоятель герр Бринкерхоф сейчас в харчевне «Козлиная голова», обедает.

Недолго думая, Младший побежал искать это заведение, даже не спросив дорогу. Оно ему попалось всего в нескольких шагах. Не узнать было бы трудно, над вывеской действительно висела голова козла. Но, в отличие от Урала, от неё за версту несло бутафорией. Пластик.

Внутри было накурено, пахло пивом и жарящейся свининой. А ещё кислой капустой. В полумраке, который создавался приспущенными шторами, слышны были голоса, в основном, мужчин. Горели электрические светильники, стилизованные под факелы.

Почти у самого входа за столом сидел человек в балахоне. Младший подумал, что это и есть проповедник. Он был гладко выбрит и довольно упитан.

Можно было подождать. Но Александр и так уже достаточно ждал. Поэтому решил включить бесцеремонность. Никого рядом не было, а человек сидел, задумавшись над тарелкой.

– Простите, херр, вы не из экуменистов?

– Нет, сын мой, – человек выглядел уязвлённым. – Мы слуги Божьи, а не какие-то язычники.

Надо же, ещё один церковник. Гамбург – протестантский город, но миссионеры разных толков христианства, орденов, культов и сект, которых, похоже, развелось как собак нерезаных, ходили по дорогам и обращали чад неразумных в свою веру.

Блюдо на столе было мясным, в глиняной кружке явно алкоголь. Видимо, умеренность и посты для этого течения не свойственны.

«Откуда вас столько? Интересно, у вашего бога тоже был выходной, когда запускали ракеты? А когда люди Уполномоченного напали на жителей моего города? Или только у нашего бога он был?».

Такую чушь Александр мог бы выдать в шестнадцать лет. А сейчас он просто вежливо извинился. Ни один человек не виноват в нерасторопности своего шефа.

– Тебе к нему, – священник указал на человека, похожего на пожилого школьного учителя, который пил за соседним столиком пиво маленькими глотками. Ему очень хотелось, чтобы странный чужак, который говорит с диким акцентом и стоит над душой, отвязался.

После того как Младший отстал, он, вздохнув с облегчением, вернулся к свиной ножке.

Проповедник Церкви Экуменистов, в цивильном, хоть и не новом костюме с галстуком-бабочкой был худощав, в отличие от пышущего здоровьем проповедника эпикурейства.

Младший знал такой типаж. Лицо заурядное и невыразительное – светлые глаза, безвольный подбородок… Незапоминающееся. Но в глазах – огонёк убеждённости. Он вспомнил англичанина с табличкой «Конец близок!». На тарелке проповедника в основном овощи, порция пива была малюсенькой.

– Excuse me.

– Что ты хотел, брат‑путешественник? Ты ищешь истину?

– Истин много, – произнес Александр, радуясь, что этот не против отвечать на английском.

– Да, но есть основная. Она простая. Что главное в нашем мире – разум и знание.

– Не спорю. Надеюсь, вы имеете в виду науку, а не тайные знания из тибетского Астрала.

Старичок, кажется, не обиделся на его колкость, усмехнувшись.

– Тогда ты по адресу. Никто не верит в науку так, как мы.

– Хочу служить вашему «Разуму». Но сначала мне надо немного подучиться. Я слышал…

– Похвально, молодой человек. Но вы уже слишком стары, чтобы учиться в нашей начальной школе. Людей вашего возраста обучают только в Академии в Гарце. У нас был университет в Гамбурге, но его закрыл Магистрат. Под нажимом консервативной партии и религиозных общин этого прекрасного города.

Около столика остановился хмурый немец в чёрном костюме с грубым обветренным лицом. Почему-то Младший подумал, что так мог выглядеть гробовщик с Дикого Запада из старинного вестерна. И, как впоследствии оказалось, он почти угадал. Последовавший между этими двумя диалог странник понял лишь наполовину, но то, что не понял, то домыслил.

– Ещё одного олуха нашел, Клаус? Давай, втирай ему свои сказки. Вы затрахали всех своей Академией и прочим дерьмом.

– Scheisse, – прокаркал тощий экуменист. – Mistkerl! Ты говнюк, Шульц. Иди, напейся, но не мешай мне работать. Я же не мешаю тебе делать гробы.

– Лучше делать гробы, чем врать как сивый мерин. Ты же это сам делаешь, только за талеры. Ты работал старьевщиком, пока не уверовал в вашего Изобретателя и его машины!

– Мы не фанатики. Мы распространяем знания…

– Да не за это вас хочет выгнать Магистрат. Вы сектанты и заговорщики!

– Неправда. Мы люди науки.

Старичок обиженно отвернулся, а сердитый посетитель обратился к Младшему на инглише с резким акцентом, опознав в нём иностранца. – Не слушай его, чужеземец. Мы в Гамбурге не против знаний. Но они – шарлатаны. Забивают молодым головы всяким довоенным дерьмом, а те после этого сходят с катушек. Отправляются странствовать и учить нищих бесплатно. А поскольку они ещё и сраные пацифисты, им режут глотку первые же разбойники. Но бывает и хуже. Неофиты уходят в эту Академию, чтобы стать там дармовой рабочей силой с промытыми мозгами. А кто-то отправляется по городам, новых дурачков заманивать. Так и плодят себе подобных. Это паутина! Из пяти городов их уже выгнали. Они и наш славный Гамбург хотят захватить. Хитрые, как рептилии. Если бы они учили чинить машины и ветряки или строить плотины… им бы только рады были. Но они внушают, что все люди братья, что надо за руки взяться и в будущее вместе идти... тьфу! Нас вырежут и разграбят через месяц, если мы такие взгляды примем. Ну, ничего. Легион наведет порядок. Выбьет эту дурь.

Данилов узнал лозунг, который слышал от штурмана Свенсона.

– Неправда! – у экумениста-старьевщика чуть очки не свалились в тарелку. – Ты просто пропил свои мозги, Шульц.

– Истинная правда, – гробовщик выпятил вперед своё пузо. – Привозите своё барахло на рынок, а здесь вам не место.

Он снова повернулся к Александру:

– Магистрат разрешил им держать ремонтную мастерскую и торговое представительство, и точка. Никакой академии. Пока у нашей Консервативной партии большинство в Ратуше, этого притона в Гамбурге не будет. Они и арендную плату за землю задолжали. И какую-то дешёвку пьют вместо нормального пива, а едят дрянь соевую. Впрочем, ну их к дьяволу

Данилов по-прежнему верил, что он на верном пути. Паутина, значит… Опутавшая многие города…. Их не любят и боятся. Да, это то, что ему нужно! Значит, разум с кулаками.

«Гробовщик» Шульц, изрыгая проклятия, ушёл, а Младший засыпал Клауса… точнее, герра Бринкерхофа вопросами на своём плохом английском, но тот вдруг жестом показал, что разговор окончен.

– Увы, юноша, время вышло, – он постучал по часам на цепочке – полдень, сейчас у меня по расписанию пробежка трусцой. Похоже, он торопился уйти, потому что спор привлёк к нему ненужное внимание. Из-за соседних столов нет-нет да и бросали на проповедника настороженные взгляды крепкие парни, похожие на цеховиков, с которыми Младший не так давно дрался.

– Расскажите хотя бы, как найти Академию, – не унимался Данилов. Не отставая от Клауса, он вышел за ним на крыльцо. – Я могу прийти завтра.

– Академии тут больше нет. Офис закрыт, – повторил проповедник усталым голосом. – И будет закрыт, пока не пройдёт суд Магистрата. Это примерно месяц. Но я уже могу вам сказать… суд ничего не даст. Нам не дадут открыться. Нас выгнали. Если хотите большего, отправляйтесь в Гарц самостоятельно, там сердце нашего Основания. А я побежал. Чао.

И так как составить ему компанию на пробежке экуменист не предложил, Данилов остался один на крыльце. Он вернулся в трактир и сел за тот же столик, с которого официант как раз убирал тарелки. Чувствуя себя персонажем фильма про жизнь древних, заказал «эспрессо» (назвав напиток «экспрессо», но подавальщик прекрасно его понял). Кофе Саше не хотелось, но ему необходимо было немного посидеть и пораскинуть мозгами.

И тут он заметил на столе, под деревянной подставкой, на которой стояли баночки с солью, горчицей и ещё какими-то приправами, краешек глянцевой бумаги. Младший воровато оглянулся: никто не смотрел в его сторону. Потянул бумажный прямоугольник к себе и спрятал в карман. Может, это паранойя, но лучше не привлекать внимания.

Выпил кофе – совершенно обычное – и вышел на улицу. Свернул в сквер – там наверняка найдётся, где присесть..

«Их представительство хотят закрыть. Как и в Питере. Значит, они что-то из себя представляют… Раз их так боятся. Стало быть, мне туда».

Младший сел на скамейку, старинную, отлитую из металла, красивую, хоть и потемневшую от времени, с гнутой спинкой, украшенной завитушками. На ней было много царапин и сколов, но, похоже, их специально не заделывали и не подкрашивали. Это были отпечатки прошедших десятилетий, а может, и веков.

Полистал буклет. Ничего особенного. В Питере он уже видел такой. Только тот был на русском языке, а этот – на английском и немецком.

На обложке уже знакомая свеча и три человечка разных цветов. Стоят в пламени, держась за руки, но не сгорают. М-да… Но, может, эта околорелигиозная шелуха нужна, чтобы найти подход к сердцам измотанных и неграмотных обывателей?

Про экуменизм и Единого бога в брошюрке ни слова. В ней говорилось, что «Основание» несёт мир и цивилизацию в массы. Про их успехи. Мол, они научились делать антибиотики. Чинят любую технику. Восстанавливают электростанции. Прокладывают сети. И даже электронику производят. И много чего ещё.

Если не врут.

«Приходите к нам, мы поделимся с вами знаниями цивилизации. Спасём будущее вместе». В кино под такими слащавыми лозунгами скрываются злодейские культы, которые собираются прибрать к рукам власть над миром. Но Младший знал, что жизнь отличается от выдумок. Скорее, всё банальнее. Но это даже хорошо.

Вряд ли проповедник случайно оставил книжицу на столе. Это была не просто брошюра, а путеводитель. Печать более качественная, чем в питерском буклете. Явно сделано в типографии, а не на разбитом домашнем принтере. Расход краски и такой хорошей бумаги казался безумным расточительством. Но это говорило о том, что организация богатая и крайне продвинутая.

Что ещё лучше – на обороте была подробная схема проезда до Академии в Гарце. Вроде ерунда, но сердце забилось чаще. Центром был городок под названием Клаусталь. Младший быстро нашел его на своих бумажных картах. Далековато.

Гарц, значит. Ну что ж, он и дальше ездил.

Сомнения ещё оставались. Всё-таки, он ищет учёных, а не секту. Ещё один культ ему не нужен, даже если он маскируется под науку. Такие бывали до Войны.

«Дам им ещё один шанс».

А может, всё проще? И он от пережитого повредился рассудком и теперь воспринимает жизнь как квест. Может, вообще всё, что с ним происходит, это лишь болезненные фантазии? Плод воображения? Но надо довести этот квест до конца. Тогда будет видно, безумен он или судьба действительно дает ему знаки.

Так… есть ли у нас план, мистер Фикс? Есть, и даже целых три.

Добираться, конечно, придётся не пешком. На чём-то нужно ехать. Вот только на чём? Узнать, как они тут перемещаются между городами.

Снаряжение. Что-то надо подкупить. И конечно, здесь, в Гамбурге. Вряд ли на пути будет ещё такой большой торговый город. Деньги. Любая заработанная мелочь не будет лишней. Смысла торчать тут месяц и ждать решения суда, нет. Герр Бринкерхоф ясно дал понять, что представительство «Основания» не откроется.

А теперь к антиквару.

По пути Младший увидел, как здоровый бритый мужик в полувоенной куртке и красной кепке бросил камень в витраж Храма экуменизма. Но тот отскочил и чуть не попал проходившей старушке в лоб. Ударопрочная пластмасса! Мужчина ушёл, бормоча ругательства на немецком.

Здание находилось у самой стены между Внешним и Внутренним городом, со стороны первого. Рядом шумела автомобилями (по паре в минуту!) респектабельная бизнес-улица, но лавочка выходила крыльцом в тихий переулок, и, если бы не вывеска, Александр подумал бы, что ошибся. Обычный кирпичный дом в четыре этажа с несколькими подъездами. Слышны голоса детей во внутреннем дворике, удары по мячу.

Ювелир обитал на втором этаже, у него был отдельный вход. Табличка на двери гласила: Juwelier. Goldschmied. Antiquitätenhändler.

Ювелир Гольдшмид? Нет, скорее, золотых дел мастер. Но какое сложное последнее слово, на нём Младший сломал глаза, не говоря уже о языке.

И тут он понял, что это не фамилия, а, не иначе как профессия – «антиквар».

Александр поднялся по крутой наружной лестнице и толкнул незапертую дверь. Раздался звон колокольчика.

– Гутен таг, – тщательно выговаривая слова, произнес он, входя в тесно заставленное помещение.

Сладковатый аромат освежителя воздуха не перебивал другие запахи, знакомые страннику, которому доводилось бывать в таких заведениях: запахи старины. Пыли, книг с пожелтевшими страницами и вещей, которым больше лет, чем самым дряхлым старцам. Было слышно тиканье часов, да где-то в задней комнате чирикала птичка. Канарейка?

– Гутен-херутен. Проходите, молодой человек!

Улыбаясь, его разглядывал невысокий мужичок в брюках и вязаной жилетке. Две куцые полоски седых всклокоченных волос обрамляли обширную лысину. Выпуклые карие глаза за стёклами очков смотрели доброжелательно, хоть и немного насмешливо.

– Откуда прибыли? Хотя, какие в наше время могут быть прибыли? Сплошные убытки…

Глядя на растерявшегося от такой встречи Сашу, хозяин лавки поспешил добавить:

– Дядю Мишу можете не стесняться, молодой человек. Я земляков сразу вижу. И как вас занесло в эти края? Нечасто такое случается. Да не надо притворяться немчурой. Вы ещё и рта не раскрыли, а я уже опознал… соотечественника. Так откуда вы?

– Из Питера, – сказал Данилов полуправду. – Меня зовут Александр. Можно просто Саша.

Младший не собирался афишировать, что родом из Сибири. Даже человеку, говорящему по-русски. Многие напрягаются, когда узнают, что путник прибыл из очень далёких мест, про которые почти ничего не известно. Сразу думают, что он варвар и людоед.

– Вот оно как. Понятно. А я Михаил Владимирович. Редкое отчество, легко запомнить. А спорим, ви думали, что моё имя Самуил Исаакович? – последние слова дядя Миша произнёс с нарочитым еврейским акцентом и подмигнул Саше.

– Я ведь тоже был бродягой. Агасфером, хе-хе. Поэтому нашего брата узнаю сразу. Это сейчас я пустил корни. С моей Мотей не забалуешь, – он опасливо оглянулся на дверь, ведущую в жилые комнаты.

– Да вы не стойте, проходите. Какое дело у вас? Хотя… дело может немного подождать. Не откажите выпить со мной чаю. Я как раз чайник согрел. Раздевайтесь, Саша, вон вешалка! Рюкзачок можете там же поставить. А бизнес подождёт. С мороза хорошо чаю выпить. И как я могу русского человека не принять?

Поколебавшись, Младший снял куртку и повесил на напольную вешалку, которая смотрелась, как и всё здесь, очень старинной.

– Вообще-то я с Земли Обетованной, – рассказывал Михаил Владимирович, разливая чай по красивым фарфоровым чашкам. – Серьёзно. В Войну её разнесли арабы… прежде чем наши их самих поджарили. Мало кто выжил. В детстве принимаешь мир таким, какой он есть… но теперь-то я знаю, что родился в аду. Мы с родителями бродили по пепелищам и пустыням. Библейские изгнанники… Земля как стекло, острые камни, жара под сорок градусов и сушь. Воде из лужи радовались, многоножку считали за еду. Прошли всю страну от Красного моря до Мёртвого. Наконец, на берегу моря Тивериадского, которое на самом деле озеро, нашли группу выживших. Днём они скрывались в каких-то древних развалинах, а ночью проверяли сети – жили в основном рыбалкой – и занимались хозяйственными делами. Нас приняли в коммуну, и мы провели там пару относительно спокойных, хоть и не очень сытых лет. Но родители мои не задержались на этом свете. Когда они приказали долго жить, я решил податься на их историческую родину. Меня все отговаривали, но разве можно переубедить подростка, если он что-то задумал? Я планировал добраться до побережья и наняться на какое-нибудь судёнышко, скрыв, кто я таков. Дальнейшие события показали, что это была плохая идея. Очень быстро меня захватили арабы. Привезли в полуразрушенный мегаполис с башнями, посреди песков, посадили в яму. Пленных били, морили голодом, использовали на самых тяжёлых работах. Я стал чахнуть, и от меня решили избавиться, продав на невольничьем рынке.

У нового хозяина, сирийца, условия оказались получше. И содержали нас уже не в яме, а просто в сарае. Поэтому, немного окрепнув, я смог устроить побег. Утёк, как колобок. В порту удалось завербоваться на турецкое торговое судно гребцом. И вот я в море! Казалось бы, жизнь налаживается… Но через неделю наше судно захватили пираты. Это был пиратский интернационал: капитан чёрный, боцман белый, команда разноцветная. Нас набили в трюм, как рыбу в бочку. Снова голод, жажда. А ещё болтанка, морская болезнь, и какая-то зараза, от которой каждый день умирало несколько человек. И вот снова невольничий рынок, и снова я там отнюдь не в роли покупателя… Вы ещё не устали от моих хождений по мукам, Саша?

Младший мотнул головой, что можно было истолковать, как готовность слушать дальше. Хотя за время своих странствий он наслушался таких историй досыта. Раньше ему было интересно, потом приелось. Он и сам мог всякого порассказать, но старался этого не делать лишний раз.

Что ж, придётся дать дяде Мише выговориться…. Надо же отрабатывать халявный чай и печенье. И почему ему так часто попадаются словоохотливые торговцы и отельеры? Так и подмывало спросить: «Нет ли у вас в Уфе дальнего родственника?». Александр незаметно включил диктофон.

А старик продолжал рассказ.

– Мне снова удалось бежать. И после очередной порции мытарств я наконец-то оказался в Одессе. Голый и босый. Из имущества – только штаны на верёвочке. Зато планы – наполеоновские. Я радовался, что попал в Европу. Но оказалось, что в Одессе экстрима тоже хватает. Тем местам в Войну сильно досталось, вокруг продолжали воевать и после затмения. Воевали страшно, воевали все – русские, украинцы, НАТО… Короче, не прижился там, пошёл дальше на север. Хотелось чего-то поспокойнее.

Ходил по Европе долго. Жести насмотрелся на три жизни. Горек чужой хлеб, говорил Данте, и круты ступени чужих лестниц… Понял, что хоть на Ближнем Востоке звездец, но и в Старом Свете не сахар. В общем, хорошо там, где нас нет. Под конец добрался сюда, да здесь и остался. Тут благодать. Да, когда-то из таких, как я… и иногда из таких как вы, молодой человек, тут шили перчатки… но это было совсем в другом мире. А теперь ценят. Встретил наших. Познакомился с Моисеем Борисовичем, устроился к нему подмастерьем. Понравилась ему моя хватка, потом он и вовсе полюбил меня, как сына. Учил секретам своего бизнеса, помощником сделал и отдал мне в жёны свою дочь. Перед смертью сказал, что умирает спокойно, потому что и лавка, и Мотя в хороших руках. И вот я больше не Агасфер, вот моя скромная обитель. – он обвёл руками всё вокруг. – Слышали вы, Саша, теорию о жизненном балансе? Это если в первую половину жизни человек как сыр в масле катается, то во второй он вроде как должен по счетам заплатить. И наоборот? если сначала всё у него идёт плохо, трудно и беспросветно, то, как за середину перевалит, ему будто компенсируют его прежние страдания. Не слышали? А я вот сначала посмеялся, когда в одесской ночлежке сосед по нарам рассказал мне эту теорию. Но теперь думаю, что есть в этом что-то, особенно применительно к моей жизни.

Младший пожал плечами, мол – нет, не слышал. Мало ли их, теорий разных. Но чем-то его эта тема зацепила. Решил, что потом обдумает, а пока надо как-то отсюда выбираться. Книжки продать и уходить. Как-то надо дядю Мишу ближе к делу подтолкнуть.

Но тот, будто услышав Сашины мысли, подлил ему ещё чаю и достал из буфета тарелку с куском то ли кекса, то ли пирога. Пирог, посыпанный сладкими крошками, хоть и слегка чёрствый, показался Младшему очень вкусным. Давно он не ел домашней выпечки, очень давно.

«Ладно, пусть старик ещё потрындит. Ишь, как разобрало его».

– Да, тут строго. Правила надо соблюдать неукоснительно. Царей-бояр нет, все выборные, государство за каждым шагом не следит, но наказания драконовские, коли попался. За подделку подписи могут повесить, за крупное мошенничество – сделать инъекцию отравы. Расстреливают тоже. Жестоко? Но работает. Ordnung. Это позволяет не содержать большую полицию, почти не тратиться на правопорядок и суды. Люди десять раз думают, прежде чем нарушать. А когда случаются эпидемии, власти посылают Чумных докторов с правом жечь тех, кто не соблюдает санитарию. Жуть? Но с заразой не шутят.

– Времени нынче у меня много, – старик указал за окно, где на фоне сероватого неба ветер шевелил остатки сухой листвы на дубах. – Сегодня дует из Франции, поэтому я на улицу ни ногой. Там несколько АЭС еще дают фон. Слабенький, но у меня счётчик чуткий. Вроде уже по возрасту не должно быть страшно, но не хочу рисковать.

Вдоль стены стояло несколько высоченных стеллажей с дисками, подписанные по годам. Последний, конечно, 2019-й. «ТВ. Аналитические передачи», – гласила надпись.

На изящном столике портрет в рамочке – старик с микрофоном. В пиджаке, стоит по стойке смирно, как солдат. На лацкане значок какой-то. Лицо значительное, но напряжённое,, застывшее. Будто чем-то накачали. Волосы с коротко остриженной чёлкой странные, похожи на шапочку. Или парик. Вдоль фотографии чёрный росчерк подписи.

– Великий русский певец, тоже из наших, – пояснил ювелир. – С автографом. Раритет. Выменял у одной старухи. Тут много русских. Не из России, а которые здесь родились. Не все приличные. Вот была бригада чернорабочих. Нищеброды. За любую работу брались, хоть нужники чистить, хоть падаль убирать. Нанял их, чтобы стены обшить в комнатах. Легкотня, это вам не крышу крыть. Но так отвратно сделали, шлимазлы. Вроде из интеллигентных семей судя по языку, а руки из жоп. И совести нет. Сроки затянули, то одно, то другое… В итоге тяп-ляп, но закончили. Заплатил, как обещал. А они, уезжая, написали на стене, что я жид и жмот, ещё и рибу за панели спрятали. Это за то, что я торопил их и чаевые не дал. Еле вычистил тухлятину, месяц проветривал. Чур, следующие две тысячи лет будете скитаться вы. Передаём эстафету. Шучу! Отстройте всё в своей стране, и мы к вам приедем, поможем.

Дядя Миша говорил по-русски на удивление хорошо, старательно, но… чужеродно. Гласные и согласные звучали как в немецком, но «р» была не рычащей, как у дойчей, а слегка хрипящей… грассирующей. Как у французов. Ещё присутствовал специфический акцент, Младший слышал такой говор в старых фильмах и у комиков-пародистов.

– Эх… Р-россия… Завидую. Вот где справедливость, вот где сила... Смотрю русское кино, читаю книжки, отдыхаю душой. Мечтал отправиться, посмотреть Кремль, Мавзолей… но где уж мне? Только старые кости сложил бы. Авиалайнеров нету… Караваны не ходят. Да и фрау не отпустит. Настоящая немка. Железный капут.

Торговец хохотнул в кулачок. Младший не стал ему рассказывать, что Москву сравняли с землей, основательно, а вместо её центра – шлаковое поле.

– Думаю, вы не с Питера, а откуда-то гораздо дальше. Вы мне можете горбатого не лепить, молодой человек. У меня получается определить даже регион.

– Серьезно?

Младший вспомнил, как к ним на посиделки в клуб Денисова заходил один питерский чувак, называвший себя поэтом и лингвистом. У него был богемный свитер и зализанный чубчик. Так вот, он говорил, что в русском диалекты не так выражены, как в немецком или итальянском. Спасибо, мол, советской власти. В будущем, возможно, произносительные нормы разойдутся сильнее, говорил этот языковед. Но пока даже через полвека после Войны заметны только небольшие отличия.

– Так вот, вы не из Питера и не из Москвы. Гласные не так звучат. И не с Юга. Там совсем другое «г». Я бы поставил на Урал. Но скорее всего, Сибирь. У вас очень литературно-правильная речь без местных особенностей. Предположу, что вы из Западной Сибири… Ведь с Дальнего Востока добраться сюда нереально.

Угадал, стервец! Сходу. Но виду Младший не подал. Просто пожал плечами.

– Да это и не важно, юноша. Давайте расскажу немного о наших местах. Тут не было ядерной катастрофы, – объяснил ювелир, – Людей выкосила эпидемия. Рассказывают, что это было… как Черная Смерть. Только умирали люди в основном не от болезни – она подтачивала жизненные силы организма, а остальное делали погода и хаос. Голод. Морозы, разруха… перестали еду в супермаркеты завозить, пончики и багеты в булочные. Сейчас живы потомки тех, кто смог перестроиться на прежний, традиционный лад. Сегодня вирус далеко не такой злой… все, кто был слаб, вымерли, а выжили иммунные. У нас говорят, что вирус русский, но я не верю, что ваши могли такое зверство совершить. Возможно, китайский? Но ещё скорее, америкосовский.

Младший прикоснулся к карману, в котором лежал диктофон. Вроде тёплый. Наверное, пишет. Хотя, о простуде он знал уже достаточно.

– Коварная штука. Старики и дети почти не заражались, но люди призывного возраста болели очень тяжело. Причём мужчины тяжелее, чем женщины… не иначе, феминистки потрудились… хе-хе. Убивала она не так часто, но надолго делала из человека обузу для нескольких здоровых… которые имели почти стопроцентные шансы заразиться без полной изоляции. Почти как в свое время «испанка».

– «Испанка»? А… грипп. Извините, – Младший опять поймал себя на том, что перебивает.

Но ювелир не обиделся.

– В общем, в мирное время её победили бы, хоть и с некоторым трудом, но среди Зимы и разрухи – люди умирали не от самой простуды, а от всеобщего коллапса. Стена и решётки в городе осталась с тех пор, со времени первой вспышки. Вакцину создать не удалось, но пытались колоть что-то из старых запасов. Сейчас «простуда» уже не та… Но бывают рецидивы. Тогда внутренний город закрывается. Случаются и другие инфекции. Поэтому многие до сих пор боятся. Неспроста же столько людей закрывают лица шарфами, масками. На самом деле это мало помогает. Придурки, что с них взять. Не кашляй на других, а то могут поколотить или прогнать. И еще… – ювелир понизил голос, будто выдавал важную тайну. – Я не из тех дураков, кто на вас зуб имеет. Кто умный, тот знает: гадости о вашей стране... это фейки, которые делал Сорос и его приспешники из Бельведерского клуба! И знаешь, что?

В этом месте ювелир еще сильней понизил голос. Наконец-то тот окончательно перешел на «ты», но из-за разницы в возрасте Младший не последовал его примеру. Этикет он знал.

– Was? – переспросил Данилов.

– Они штамповали не только фальшивую историю. Они надумали саму природу переделать. Нет, я не про трансов, шут с ними. Про более страшное. Хочешь, поставлю DVD, посмотрим передачу? – он показал на стеллажи. – Там один умный мужик с усами рассказывает, какие эксперименты проводили масоны. Если бы не обмен ударами... они бы эту дрянь доделали. Оружие, убивающее людей с определенной… как её там… гаплогруппой.

– Интересненько, – произнес Александр, – А может, оно бы стало не убивать, а превращать определенные народы в послушных зеленых монстров? Или мы сейчас жили бы среди гигантских крыс, собак размером со свинью и летающих ящеров? Нет, передачу смотреть времени нет. Я политикой не интересуюсь. Правды всё равно не раскопать, столько лет прошло.

– Зря, зря. Политика древних – интересная штука, только надо умных людей слушать, а то сам голову сломаешь. А у вас богатая фантазия, юноша. В прежние времена могли бы писать сценарии для Голливуда.

«А в нынешние – бродяга и изгой. Бывший наемник и убийца. И если бы ты знал, дедок, скольких я по пути сюда спровадил на тот свет, не разговаривал бы со мной как с ребёнком. Просто я худощав и ростом мог бы повыше быть. Ну да ладно».

В голове у Младшего пробежало молнией: найти бы такую лабораторию. И выпустить вирус, чтобы всё накрылось нахрен и всех людей сожрали летучие мыши размером с птеродактиля. В этом финале хотя бы был стиль.

Он, даже если и хотел поспорить, давно усвоил главное правило в опасном мире – говори то, что от тебя ждут. И больше слушай, чем говори.

– В общем, любой антиквариат неси, оценю. Но главное для меня – русские вещи. Раритетные. Не ширпотреб. Желающие их приобрести здесь есть, много ваших сюда репатриировались.

Младший и так заметил, что русских артефактов в зале больше, чем немецких.

На стенах было развешано много каких-то знамён, вымпелов, плакатов, грамот, разных документов под стеклом, на полках стояли бюсты вождей, а может – полководцев или поэтов, в закрытых витринах змеились наградные ленты, лежали ордена и медали.

И тут же – марки, открытки и фотографии. Книги из библиотеки Денисова должны занять здесь достойное место.

– Про Европу вот что скажу. Жить тут можно... но немного тошно. Дойчи только и прикидывают, как бы кусок побольше ухватить и в норку. А я считаю, человек должен думать, как реки вспять поворачивать. Как Луну яблонями засеять. Счастье миру подарить. А не пфенниги считать и на дровах и мыле экономить! Если цивилизация и вернется на Землю – то не отсюда, юноша. Это страны заката. Ты видел этих… фриков? Накрашенных, напомаженных. Не боись, они безобидные, да и мало их. Просто кучкуются плотно. Так вот это симптом! Упадка. Как в Риме. Не помог даже апокалипсис. Загниваем, хе-хе-хе…

Птичка снова зачирикала, а ювелир нажал кнопку на каком-то устройстве, которое Саше не сразу удалось опознать. Музыкальный комбайн! В рабочем состоянии! Да ему больше ста лет.

Заиграла музыка. К своему удивлению он узнал старый русский рок. Песня про осень одного хорошего музыканта. Хмурый ноябрьский питерский день – самое время для неё. Хоть и без фанатизма, но Данилов в Питере такое слушал.

Он знал, что население бескрайних российских территорий, кроме единиц, рок не слушает, ни лёгкий, ни тяжёлый, и не помнит о существовании таких музыкальных стилей. Любили «Плот», «Мальчика», «Ты неси меня река», «Страну Лимонию», «Тёмную ночь», «Конфетки-бараночки...», шансон и даже блатняк (его слушал отдельный народец). Этим песням подпевали за столом, украшенным бутылью «табуретовки» и банкой с огурцами. Некоторые из них уже воспринимались как народные. А вот всякий rock, роцк – позабыли. Наверное, что-то чужеродное в этом роцке чувствовалось, западническое, упадническое.

Но песня про крайнюю осень была едва ли единственным исключением. Её помнили.

– Вот это я понимаю, культура, – вздохнул ювелир, когда музыка отыграла, и бард из прошлого допел. – Аж слеза на глаза наворачивается.

Очки у дяди Миши были особенные, с толстыми стёклами, казалось, что он носит маленькие телескопы.

Ювелир тем временем начал пытать Младшего расспросами, сколько в России стоит подсолнечное масло, фрукты, колбаса, сыр, газ для плиты и ещё много других вещей, которых и купить-то было нельзя по причине их отсутствия.

– Ну, а как вам тут живется? Как отношение? – сумел, наконец, Саша вставить слово. Лишь бы старичок замолчал.

– Тяжело, ой-ой. Постоянно обвиняют.

– В чём?

– Да в апокалипсисе! И как еврея, и как русского. Приходит турок-сосед, Мустафа, и через забор кричит: «Вы, иудеи, зачем Третий храм построили, собаки, от этого небо рухнуло, Шайтан на землю пришёл!». Им это мулла говорит. И вот как выпьет тайком самогонной бурды сливовой, хоть это им запрещено, харам… сразу лезет с этим храмом. И до фиги ему, что я атеист. А другой сосед, немец говорит: «Ви русские, ваши подлодки всё расхреначили, ваши шпионы всех взорвали и отравили! А ещё вы коммунизм изобрели». Прикинь? Про Маркса с Энгельсом ему не стал напоминать. А поляк-сантехник, которого вызвал трубу чинить, вроде шуткой-загадкой говорит: «Кто хуже и русского, и еврея? Русский еврей». Он не знал, кто я такой, поэтому говорил что думает. Уж лучше бы я родился масоном. Масонов никто не видел.

Посмеялись. Младший подумал, что у двух таких не похожих народов есть кое-что общее: чёрный юмор, мессианство и мнение окружающих, что именно они во всем виноваты.

«А теперь ещё и скитания».

– Один дельный совет в странствиях, – будто уловив его мысли, заговорил ювелир. – У всех народов есть диаспоры. Только у ваших нет. Во-первых, по-русски говорят не только русские… ещё и те, кто вашего брата в гробу видал. Во-вторых, и русские бывают разные. Могут подлянку сделать. Уж лучше дойчи. Зануды, но от них всегда знаешь, чего ожидать.

– Да я привык полагаться на себя. Но спасибо. Немецкий пока трудно дается, однако учу. Инглиш спасает.

Верить ювелиру или нет, Саша пока не решил, но Боцман говорил то же самое – не доверять никому.

– Еда здесь стоит копейки, особенно в сезон, с голоду не умрёшь. Но если вдруг совсем дошёл… не надо крыс и кошек ловить. И консервы из руин есть не надо. В крайнем случае, на помойках рядом с рынками посмотри. Лайфхак. Одежды тоже можно довоенной купить в «секонде», за копейки, на вес. Из морских контейнеров. Это лучше, чем тряпьё из руин. Но вот аренда жилья – нормального, подчеркиваю, где под тобой пол не проломится – заоблачная. А без неё – или ночлежки, или заброшки, или клоповники с обкурками и уколками. Люди дна тут не только пьют, но и употребляют разные химические суррогаты. Ползарплаты может на аренду уходить. Если не без головы, то на квартиру с ремонтом и водопроводом лет за десять заработаешь, без ипотеки. С ней быстрее, но это кабала. Кредиты тоже есть, могу адресок дать. А к старости свой нормальный дом за городом купишь, может даже в охраняемом посёлке. Машину приобрести легко, но бензин очень дорогой, и доставать его трудно. Местные чаще на великах ездят. Ещё тут куча мелких правил, про которые уже и забыли, зачем их ввели. Но соблюдают. Иначе не успеешь глазом оглянуться – настучат и оштрафуют, разорят. Да всё это ерунда. Хуже, что души тут мало…

– Душа… это штука эфемерная. Зато тут побогаче. И в среднем почище. И меньше стреляют.

– Богато в районах для богатых, а чисто в районах для чистых, юноша. А для нечистых и бедных – ты, наверное, видел. Но никто никого не принуждает, в лагеря не гонит. Не хочешь жить в грязи – убирай. Не хочешь порядок соблюдать – вали. Понял теперь, почему Запад назвали загнивающим? Тут никто ни о ком не заботится, не учит, как жить. Свобода. Эх, иногда я жалею, что не могу перенестись куда-нибудь в Саратов или Саранск. Ты вот из Сибири? А ведь я тоже мог бы там родиться. Предки в лихих 90-х репатриировались с Кузбасса. Там у вас хорошо? Цветёт?

– В основном цветет под снегом. Но природа красивая.

– А люди хорошие?

– Раньше думал, что намного лучше, чем в других местах. Сейчас понимаю, что свои для своих обычно хорошие. Нормальные люди. Сейчас там почти безлюдно, все перебрались на Алтай, ближе к столице тамошней державы, Заринску, где теплее.

– Ну а в остальной России? Что, совсем плохо? Никто из ваших сюда не бежит… вот я и решил, что у вас всё путём.

«Не бегут, потому что по пути человека трижды убьют, разделают и схарчат. Да и тут не рады будут».

По молчанию Младшего он догадался.

– Эх-эх. Здесь тоже не цукер. У вас хотя бы турков и арабов нету. И немцев, хе-хе. Я бы поехал… но в другой жизни. Стар уже. И боязно.

«Вот и правильно», – чуть не сказал вслух Саша.

– А как тебе наша жизнь на загнивающем? – спросил ювелир. – Мир чистогана, да?

– Да нормально.

– Ностальгия не гложет по березкам?

– Они и здесь попадаются.

– Нет, брат, не такие. Не такие... – повторил еврей. – Это как с ненастоящими воздушными шариками. Даже я иногда ностальгирую по своей пустыне. Одежду бы тебе цивильную. А то за версту видно, что ты моряк. Работы тут много. Но без документов, без опыта и членства в гильдиях – только неквалифицированная. Типа грузчика на рынке, уборщика, носильщика.

– Ну… это точно не моё.

– А что ты умеешь?

– А с какой целью интересуетесь?

– Эге, вопросом на вопрос не отвечают. А я просто хочу помочь земляку.

Слово «земляк» в чужих краях Младший старался не употреблять. Вспомнил, как Василий рассказывал: спросил он в одном шведском порту вроде бы русского грузчика: «Эй, земеля! Пиво тут где?». А тот так набычился, посмотрел волком и ответил сквозь зубы. Нецензурно, но в рифму. А потом Васяну с корешем пришлось уходить из той пивной, которую они всё ж нашли, через черный ход, чтоб не быть уработанными какими-то злыми бугаями с трубами. В общем, русский язык не всегда до добра доведёт.

– Вы хотите мне помочь просто так?

– За небольшую маржу. Десять процентов хватит.

– Нет, спасибо. Столько моржей у меня нет.

– Да я шучу. Даром помогу. Чем ты планируешь зарабатывать?

– Ну… сталкерить буду.

– Здесь это слово другой смысл имеет. Сталкер – это кто за девушками гоняется. Не перепутай.

Тьфу, выходит, Скаро не врал.

– А разве есть те, кто не гоняются?

Посмеялись.

– Есть такие. У них тут несколько баров и клубов. Чувство юмора… это хорошо. А вообще, профессия лазателей по руинам здесь зовётся по-другому. Немцы любят языколомные слова из пяти корней, но этих назвали коротко – Der Suchmaschine.

– «Зухмашине»? Поисковая машина? Как Гугл и Яндекс, что ли?

– Ага. Когда-то это было игрой слов. Короче, робот, который роется в мусоре и ищет полезности. Такие люди находятся на социальном дне. Хотя некоторые зарабатывают прилично. Но обычно пропивают тут же. В нормальное общество они не вхожи. Тут вообще ночной и дневной миры почти не соприкасаются. Элита города и средний класс – он здесь большой, это купцы и ремесленники, специалисты разные – живут почти как в старом мире. А нищета живёт немногим лучше, чем в пустошах. Город как магнит притягивает проходимцев со всех краёв. Обычно они оседают в Руинах, например, в бывшем районе Хафен-Сити, да там и остаются. А есть места и опаснее. Если вас там не убили, значит, вы уже в могиле. В общем, я вижу, куда ты клонишь. Ну ладно, «сталкер»… теперь о деле. Ты же пришёл не только чаю попить. Что ты можешь предложить? А то мы заболтались, – старик показал на настенные часы.

И действительно, прошёл почти час.

«Ну, наконец-то».

– Вот, посмотрите эти книжки, – Саша раскрыл рюкзак и показал питерские раритеты. – Я их прочитал, поэтому продаю.

Вместе с книгами из рюкзака высыпалось немного сора.

– Не свинячь, – прогудел антиквар. – Швайн это грязное животное. Хоть и вкусное.

– Извините. Уберу.

Тоже дежа вю. Немало было в Сашиной жизни таких лавок.

– Ничего, я сам. Кстати, золото принимаю, – как бы между делом сказал ювелир, освобождая место на столике. – Любое золотишко, даже оплавленное, оценю. И антиквариат, но тут всё индивидуально. Тащи, посмотрю.

– А монеты и деньги Питера принимаете?

– Молодой человек. – старичок приподнял очки и посмотрел на него пристально. – Совсем за глупого меня держите? Я тут краем глаза слышал, что Остров захватили дикари. Какая жаль, какая жаль.

Проклятье! Младший надеялся, что до Гамбурга эта весть ещё не дошла.

– Ты ещё ценные бумаги оборвышей пахана Самосвала мне предложи. Или акции сарая по разделке людских тушек. Изволите думать, шо я неграмотный? Я бы не удержался в бизнесе, если бы за новостями не следил. Питера больше нет! По крайней мере того, который был. Кто там пришёл к власти... пока совсем дурные. Даже послов убивают, никого не подпускают. Город не сожгли только потому, что он каменный. Может, потом образумятся, торговля всем нужна... Но курс питерских бумажек равен единице в нулевой степени. И останется таким до конца вселенной. Хотя… монеты могу взять на переплавку… даром.

«Так. Значит, этот способ пополнить карманы отметаем. Следовало ожидать».

– А книженции… дай-ка взгляну. Так-так. Недурственно…

Младшему показалось, что при виде книг из хранилища Денисова глаза торговца озарились интересом. И не денежным.

– Значится… –– ювелир поправил на носу очки-увеличители. – «Исламские саги» не куплю. Но Маркс и Ленин! Великие тамплиеры пролетариата… Правильные книги. И издание редкое, одно из первых после Революции. Продавать такое нельзя. Талеров не дам. Давай, ты их мне подаришь, а я тебе подарю что-то нужное для выживания. Из моих запасов. У меня есть отличный спальный мешок и почти новые горные ботинки.

Младший понял, что здесь, как в Уфе у Рината, надо соглашаться на безналичный расчет. И снова дежа вю.

– Ну… даже не знаю, – парень надеялся получить деньгами, они нужнее. Можно было поупираться… но… куда он ещё с этими книжками пойдёт? А торговец как угадал с обменом – и мешок уже совсем плохонький стал, и ботинки крепкие не помешают.

– Молодой человек, я не торгуюсь, это не доставляет мне радости. Я же не араб. Если не устраивает, ищи более выгодного купца, – Михаил Владимирович упер руки в боки и сразу стал похож на большого страуса, даже голос его сделался каким-то птичьим. – Таки ви продаёте или таки нет? Завтра уже не будет у меня таких товаров и таких вкусных цен. Для сина держал, хотел тот поисковиком стать, но Венечка передумал, мама отговорила. От себя отрываю.

Бартер и здесь в ходу. Хотя здешняя городская валюта – талеры – была твёрдая и ходила по всему побережью.

– А что ещё вы принимаете? Чтоб я знал.

– Я уже сказал. Раритетные штуки, – произнес еврей, прибирая книжки в шкаф, насладившись сначала запахом древней бумаги, – Собачьи шкуры и крысиные хвосты оставь себе, как и ржавые кастрюли времен Карибского кризиса. Их лучше предложи моему приятелю Боре, я дам адресок. Так у тебя есть ещё что-то?

У Младшего пока ничего больше на продажу не было, но он собирался это исправить в ближайшее время. И опять вспомнился Ринат из Уфы. Как он там? Не сгинул ли во время разборок повстанцев с ордынцами?

Саша подумал, что вся жизнь есть перечень повторяющихся однотипных ситуаций.

– Кстати, что вы думаете о Легионе? – задал он давно вертевшийся вопрос. – Я видел их корабль в порту. Нацисты они или нет?

– Они нацисты герра Шрёдингера. И да, и нет. Могут слегка поугнетать меньшинства, но не теряют берега. Против моего народа ничего не имеют, если доказать им, что ты не масон, не сионист и не рептилия. А у меня справка есть. Экуменистов вот не жалуют. И атеистов. К христианам относятся терпимо. Как и к исламу, хотя число мечетей в городах ограничивают, мол, вид заслоняют, – ювелир говорил так, будто это не самое плохое градостроительное решение. – Но многие из них – язычники и чтут Древних Богов. Которых в книжках ужасов вычитали. Иисуса они считают арийцем и тоже ввели в свой пантеон. Их лидер – конунг Торвальд Виккерс – адекватный человек. Его отец играл до Войны тяжелую музыку, поджёг несколько церквей и принёс кореша в жертву Сатане под героином. Это наркотик такой. Ты что усмехаешься?

– Весёлая жизнь была.

– Ага. Он отсидел в тюрьме с комфортом, который сейчас не у каждого вождя есть. С полным холодильником и видеоиграми. Сбежал, когда Война началась и охрана просто ушла. Много покуролесил по морям после Затмения. Но сам Торвальд не такой. Он деловой человек и не режет дойных коров. А вот уже его сын, командир дивизии «Копьё Рагнарёка» – Фролло Виккерс – пошёл в деда. Он – псих и наркоман. Говорят, весь покрыт геральдическими значками, так что кожи не видать. Считает, что поклонникам Распятого надо на шею вешать кресты. В натуральную величину.

– Неужели?

– Ага. Но младшего ярла сдерживают, не дают ему воплощать свои… фантазии. А Конунг и все в их совете командоров относятся к христианству позитивно. Даже носят нашивки «С нами бог». Хотя, может, они имеют в виду Одина.

– Бог один. Даже если это Один, – пробормотал Данилов.

– Я, конечно, не люблю зигомётов, – продолжал дядя Миша. – И ты догадываешься, почему. Но эти – не поклонники картин австрийского художника. Они называют свои взгляды «индоевропейским наследием», а себя – защитниками Европы. Если хочешь стабильный заработок, человеку без талантов лучше Легиона не найти. Там нужны кадры, умеющие держать оружие и слушаться тупых команд. Берут всех, кто не слабак и не клинический идиот. И не мутант. Что у тебя в голове, не важно, главное, чтоб она была бритой. В порту бывают их вербовщики. Несмотря на всю их дурь, они хотя бы поддерживают порядок на своей территории.

«Вот только мне они даром не нужны».

Фашисты или нет… но Младший хорошо помнил службу у магната в Питере. Больше никогда он не будет продаваться. И за слова о человеке без талантов Саше стало слегка обидно. Хотя он понимал, что в каком-то смысле это правда. Его зачаточные знания языков и умение слагать слова по-русски… совсем не котировались, ни на родине, ни здесь. А всё остальное он знал и умел по мелочи.

Ещё антиквар порекомендовал ему гостиницу со сносными ценами и нормальным сервисом. Где публика, по его словам, наиболее терпимая. По крайней мере, эту ночь не придётся бомжевать или терпеть соседство обитателей дна.

Адрес Данилов записал, но допускал, что, если и там не понравится, из экономии ещё поживёт в заброшках. Тем более, теплый спальный мешок у него теперь есть.

И вот торг закончен. Какое-то время они еще поговорили, но торговец не расщедрился на новый кусок пирога, а чая без сахара Младший больше не хотел.

Поговорили про климат. Да, похолодание здесь заметили, не дураки. Но, оказывается, некоторые горожане этому даже радовались. Считали, что оно помешает пиратам-викингам и морскому флоту Легиона. Надеялись, что оно не ударит по торговле городов Ганзы на юге Балтики. Многие порты Легиона находятся севернее, если их скует льдом – «арийцам» придётся плохо. И им придётся больше еды закупать на юге и быть более сговорчивыми. Сплошная выгода.

В то, что Гамбургу что-то может угрожать, они не верили. Не могут проливы замёрзнуть, такого не случалось с той самой Зимы. А ещё один из крупнейших городов ойкумены мог купить столько наёмников, сколько нужно, чтобы отбить любые нападения. Хоть «викингов», хоть «полярников», хоть даже Легиона. Потому что мог нанять одних против других.

Ювелир был уверен, что город не просто выстоит, а станет ещё сильнее, и смотрел в будущее спокойно. И, хотя он не разделял нынешнюю политику, но понимал, что это – гарантия его спокойной старости.

Запись закончилась. Кое-что Младший потом перенесёт с диктофона на бумагу. Он признавал, что совершает ту же ошибку, что и в Уфе и в Питере: слишком интересуется местной политикой (которая его мало касается), легендами и слухами, и упускает что-то важное. Важное для него. А все эти «скандалы и интриги»… будет ли хоть кому-то интересно про них читать? Ему сейчас важно найти Академию. Так он решил. Но сначала хорошо бы разузнать об экуменистах побольше.

Собираясь уходить и прощаясь с евреем, Александр увидел, что целый угол в лавке выделен под часы и календари. Под табличкой «Купите себе немного времени» стена была завешана часами – даже с кукушкой, и календарями. Последних было множество, казалось, всех существовавших стран. Были и очень древние. Например, страница за октябрь 1955 года с довольной румяной тёткой в красной косынке, указывающей на поле со спелой золотистой пшеницей. Поле бороздил комбайн, собирал богатый урожай. Надпись на русском гласила: «Девушки! Приезжайте к нам не целину!». А вот немецкие времён прошлой мировой войны. И неплохо сохранились. На картинках все такие белокурые и оптимистичные, бодрые, даже «ребята» на фронте… Если не знать, ЧТО они творили, можно бы порадоваться за них. Видимо, Владимирович держал тут это из чувства мстительной радости. Поскольку всем известно, чем у тех закончилось.

Да тут дня не хватит всё это рассмотреть.

– Это история, они не для продажи, – заметив Сашин интерес, изрёк торговец. – Война и геноцид всегда были её частью. Кстати, существует всего четырнадцать вариантов календарей. Они повторяются через определенные интервалы. И раз новых больше не печатают, можно собирать и использовать старые. Приноси мне календари. Другую печатную продукцию не надо, макулатурой не занимаюсь. Механические часы тоже неси, даже совсем «убитые». И настенные, и наручные. Всё починим и пристроим. Или разберем «на органы».

«Да, история имеет свойство повторяться. А не только даты в календарях».

Почти все часы стояли. Лишь на некоторых стрелки двигались, но время не совпадало с реальным. Возможно, отражая время других городов, большинство из которых уже не существовали.

– Да, молодой человек. Der Zeit… Время неумолимо. Только оно убивает всех. Вы не спросили для чего мне, купцу, книги людей, которые были предтечами мира без денег и богатых.

– И зачем?

– Нет, не потому что я боюсь их. А потому что верю в лучший мир. Царство обетованное, но не для «избранных», а для всех. Да, были ошибки. Но такое уж было время… Другой путь в него будет найден! Надо верить. И про Родину подумай. Свою. Она у каждого человека должна быть.

На этом они попрощались, Младший надел куртку и вышел в морозный день. Без двух книг, но с нужными приобретениями. Он думал о времени, которое не стоит на месте. Хороший способ вогнать себя в депрессию: думать о времени. К счастью, ему было чем отвлечься.

Глава 4. Хайтек

По улице проезжали редкие автомобили и, гораздо чаще, другие виды транспорта. В основном – велосипедного и гужевого. Впервые увидев аккуратную лошадку с блестящей расчёсанной гривой, с мешочком, привязанным под хвостом, Саша застыл на месте. Лошадь тянула повозку с высокими бортами, гружёную коробками и ящиками, цокая копытами по чистому ровному асфальту. Александр вспомнил родную Прокопу и свою поездку на Чернушке к Пустырнику. Последний день той, другой жизни, мирной и безмятежной. А ведь он думал, что уже всё отболело и ничего больше не сможет его задеть за живое. И вот гляди ж ты!

Немного постояв, он тряхнул головой, прогоняя нахлынувшие картинки, и пошёл дальше. Откуда-то тянуло пряностями и выпечкой, и это гораздо приятнее, чем запах пота в ночлежках или запах дурман-травы в притонах. Но сейчас он был сыт. К тому же пока можно не думать о хлебе насущном, ювелир при расчёте расщедрился на несколько талонов на питание в закусочной гостиницы «Кристалл», куда Саша и решил отправиться немедленно. Надо бы снять там номер, оставить потяжелевший рюкзак и мешок со спальником и дальше ходить уже налегке, а то спину ломит. Это только в компьютерной игрушке можно носить ружьё и рюкзак в сто кило одновременно.

Александр увидел свободного велорикшу, терпеливо ожидающего клиентов. Какие-никакие деньги у него снова появились, так что можно и прокатиться. Интересно, получает ли дядя Миша долю от владельца гостиницы за рекламу?

Можно представить Сашино удивление, когда водитель, которого он сначала принял за китайца, оказался выходцем из бывшего СНГ. Из страны, которая находилась где-то к югу от России. Тот тоже сразу узнал произношение Александра. Сам он знал по-русски только несколько слов, но слегка говорил на инглише и тут же начал грузить своего пассажира разговорами. Про курсы валют (монет из серебра, меди и никеля), цены на энергоносители (торф, дрова), и планы всех лидеров обозримого мира. С кем у кого будет война, кого ждет процветание, а какие поселения постигнет упадок... и даже каким будет погода следующим летом – всё это знал таксист по имени Тахир. А вот дела минувших лет узбека (или киргиза?) не интересовали, он не строил версий, кто начал Войну, да и не факт что знал о ней. Похоже, у них тут тоже целая диаспора, и отдельные русские слова используются для общения с другими выходцами из «бывшего СНГ».

Но Младшему на сегодня уже хватило дяди Мишиной болтовни, разговор он не поддержал, хотя таксист и источал похвалы в адрес родины: «Мой прадед в Россия был. Строиль. Много строиль. Хорошо там…Работы много».

Без проблем заселившись в «Кристалл», Саша занялся выполнением намеченного плана. Деньги, транспорт, снаряжение.

Увидев припаркованный возле аккуратного двухэтажного дома квадроцикл, стоявший так, будто хозяин совсем за него не боится, он позволил себе немного помечтать. Вспомнил, как славно, с ветерком выехал из Уфы на электровелосипеде. Как его там он называл? Мустанг, вроде? Впрочем, неважно, как он называл того железного коня, угнанного и брошенного потом. Важно, что второй раз такой фокус может не получиться.

Здесь колеса четыре и есть мотор. Но даже если он решит проблему с горючим, с одинокими ночёвками в горах, с неизвестно какой толщины снежным покрытием, остаётся проблема с местной властью. Интересно, какое наказание ждёт угонщика? Сколько лет каторжных работ? А ведь предполагается, что четырёхколёсное чудо техники он именно угонит. Глупо надеяться, что сможет купить.

Пешком? Всё-таки это не его страна, и лучше не рисковать.

Следовательно, остаётся только общественный транспорт. От Гамбурга можно было добраться до пяти ближайших городков в радиусе десяти километров на поезде из двух вагонов, который тащил паровоз музейного вида, но сверкающий как новенький. И по сравнению со многими уголками света это – запредельное достижение прогресса. Была даже отдельная дизельная автомотриса, зарезервированная для городских шишек и полиции, с прожекторами и пулеметами. Этакий мини-бронепоезд.

Но железнодорожного сообщения с Гарцем, расположенным в нескольких сотнях километров к югу – конечно, не имелось.

Значит – автокараван. Путь лежит через дикие земли. Говорили, что, хотя там иногда «безобразничают» разбойники, нападения на большие караваны довольно редки.

Портье в ответ на Сашин вопрос любезно предложил ему посмотреть расписание отправления автокараванов по разным направлениям, выдав ему для ознакомления июльский номер городской газеты Hamburger Abendblatt. Напечатанная на серой бумаге газета была слегка потрёпана. Удивительно, что она в принципе хорошо сохранилась за шесть месяцев. Портье, достав газету из ящика стола и отдав Саше, даже не смотрел на него, пока тот, пристроившись на диванчике неподалёку от главного входа, изучал расписание, а потом пролистал номер до конца и проглядел по диагонали несколько статей.

Расписание занимало почти целую страницу. Караваны на юг выходили, за редким исключением, каждую пятницу. Последний в этом году должен отправляться двадцать седьмого декабря. А вот в январе караванов по этому направлению не будет. Насколько Саша смог понять, из-за погодных условий в горах. И если он не уедет до Нового года, то, возможно, не сможет сделать это до самой весны.

Снова искушение… Остаться, найти приличную работу. Да хотя бы охранником. Тут это куда безопаснее, чем было служить наемником в Питере.

Выучить нормально язык, купить квартиру. Кота завести.

«Или уж женщину, наконец».

Но он знал, что не остановится. И никуда не денется мечта найти Академию, как своё собственное проклятое Эльдорадо. Выдуманный смысл жизни, выход из лабиринта с тупиками.

Гарц так Гарц. Warum nichts?

На следующем развороте был напечатан обстоятельный рассказ о крупных бандах с их дерзкими налётами. «Янычары», «Костяные головы», «Беженцы» – даже названия звучали угрожающе.

Ещё одна банда называлась «Пикаперы». Мол, именно они напали на караван до Бремена, убили тогда сразу десять человек, остальных взяли в заложники. Нескольких выкупили родственники, судьба тех, у которых никого не было, неизвестна. Может, в рабство продали. Младший всегда думал, что пикаперы – это эксперты по быстрому знакомству с девушками. Так, во всяком случае, было раньше. «Хотя, наверное, если ты такой лихой налётчик – то и со знакомствами у тебя проблем нет».

Удивительно, что в Гамбурге была газета (возможно, не одна) и журналисты. Жутковатая статья про бандитов была подписана: «Манштейн». Похоже на псевдоним. Вроде был такой генерал. А может, и обычная немецкая фамилия.

А вот про Легион и, в частности, про его дивизию Копьё Рагнарёка этот же Человек-Камень писал с плохо скрываемой симпатией. Как про добрых соседей, защитников, а не угрозу. Очевидно, это было как-то связано с городской политикой, в которую Саша лезть не собирался.

Итак, вопрос с транспортом более-менее прояснился. До конца декабря надо активно поработать, заработать талеров на билет, на снаряжение, на «резервный фонд»… Запас карман не тянет: в поселениях по пути и в самом Гарце, как он узнал, талеры тоже в ходу. Всё-таки «кэпитализм» хорош тем, что безличен. Всем плевать, кто ты: друг или чужак, святой или подонок, если есть чем платить, ты не пропадёшь. И почему-то хотелось не просто выживать и превозмогать тяготы, а иметь минимальный комфорт.

Работы тут оказалось полно, на любой вкус. О том, как и где Саша зарабатывал талеры, он мог бы написать целую повесть… но ни настроения, ни времени на это не было, он почти прекратил делать свои записи.

Да и скучно описывать эти моменты.

Было решено не хвататься за всё подряд. Сразу отмёл те работы, которые потребуют непомерных физических усилий или постоянного присутствия на рабочем месте, вроде грузчика в доке или сторожа в здании Общественного Центра.

Слишком сомнительные тоже отбрасывал. Видел, например, объявление, что на киностудию требуются водопроводчики (молодые мужчины). Оплату обещали подозрительно высокую. Это было непонятно, и потому – мимо. К тому же он не умел чинить краны, а унитазы тем более. Зато попалась работа дератизатора. Оплата каждый день, зависит от количества убитых тобой крыс. А их тут хватало. В чистых районах города наглых грызунов истребляли особенно беспощадно. Причём их не травили, а пользовались ловушками, сетками, дымовыми шашками. Саша не задумывался, куда отправляются добытые тушки. Даже такая мелочь тут не пропадала. Может, перерабатывают на корм для домашних животных, а может, удобрение из них делают… Да хоть колбасу, это не его забота. Поохотившись несколько дней на крыс, Младший перешёл к тому, что было ему хорошо знакомо. К сталкерству. Хотя здесь оно и звалось иначе. Короче, стал «поисковой машиной». В европейских городах можно ещё много чего найти, объяснял ему когда-то Скаро. Тут не было тотальных бомбёжек, как в России и некоторых других странах. Главное, знать места – подвалы, небольшие склады, разные нежилые помещения, высотные здания… Есть спрос не только на полезные в быту предметы, но и на запчасти для редкой бытовой техники.

В основном он устраивал вылазки в южную, когда-то – промышленную часть города, сильнее всего разрушенную. Купец, на которого Сашу навёл ювелир, скупал всё, найденное к югу от Эльбы в дальних Руинах. Довольно дёшево, но деньги отдавал сразу. Это был нелёгкий труд. Иногда Младший забирался в такие места, куда местные, видимо, заходить не отваживались. Но боязнь высоты он смог подавить, да и лестницы располагались не снаружи, а внутри бетонных коробок.

Так, по наводке одного типа попал на склад “Amazone”. Огромные боксы-ангары, крыши наполовину обвалились, внутри застывшие роботы-погрузчики, гигантские стеллажи, некоторые слегка тронутые коррозией, а некоторые уже полуразвалившиеся… и всё разграблено. Остались Эвересты мусора. В некоторых переходах и вскрытых ящиках попадались человеческие останки, точнее, кости – следы древней битвы за этот урожай. И самое неприятное, что тут совсем не было окон. Светя фонариком, прислушиваясь к шорохам, заглядывая время от времени в набросанную от руки схему, которую предоставил заказчик, Саша с трудом нашёл нужный сектор. Все более-менее доступные места давно уже были проверены, оставались только верхние полки. Вот ими-то Саша и занялся, проявляя чудеса ловкости и смекалки. Забирался при помощи верёвки с крюком на конце. Это было нелегко. Помогало то, что у него был, хоть и небольшой, опыт такелажных работ на корабле. Сначала он вскрывал коробки там, где они стояли – под самым потолком. Что было неудобно и небезопасно. Спустился вниз, накидал в проход между стеллажами остатки картонной тары, которой здесь хватало с избытком, и стал сбрасывать коробки на эту подстилку. Дело пошло быстрее. Сбросив коробки с одной полки, спускался, вскрывал их, обследовал содержимое. Потом снова лез на верхотуру. Часа через четыре понял, что больше не может. Болела спина, руки, ноги. Он уже хотел набить рюкзак хоть чем-нибудь из того, что нашёл, а остальное прикопать в мусоре и прийти сюда завтра. И – о чудо – в коробках последней партии обнаружилось то, что ему заказали – запчасти для ветряков. Здесь были и контроллеры заряда, и втулки, и лопасти, и ещё разные детали, назначения которых Саша не знал, и знать не хотел. Он положил в рюкзак образцы, «каждой твари по паре», чтобы показать заказчику. Пусть сам выбирает, что из этого ему требуется. Коробки, с таким трудом добытые, расставил вдоль стены, навалив сверху курган из картонного мусора, пупырчатых мешков, кусков чего-то вроде брезента, для маскировки. Внимательно рассмотрел полученный результат в свете фонарика, остался доволен. К тому же, он не собирался оставлять тут это надолго. Вне зависимости от того, что захочет забрать заказчик, Саша постарается пристроить и остальное.

Заказчик, владелец механической лавки, остался очень доволен. Он не только забрал всё, относящееся к ветрогенераторам, заплатив, по мнению Саши, щедро, но и купил у него оптом несколько коробок со всякой всячиной. Оплата превысила даже самые смелые его ожидания. Но потом Младший вспомнил, сколько раз рисковал за этот день, когда под его весом нарушалось шаткое равновесие, какая-нибудь особенно изъеденная ржавчиной стойка переламывалась, и вся конструкция начинала крениться, сбрасывая оставшиеся коробки и угрожая похоронить под собой наглого человека. Теперь уже то количество талеров, что заплатил этот полноватый седой голландец, не казалось слишком большим.

– Может, «альтернативка» и уступает углю и нефти, – сказал голландец, когда получил искомое. – Но вокруг много запчастей, почему не собирать ветряки? За городом их куча, но они муниципальные. Спасибо, чувак. С этим мои птички еще лет десять покрутятся. А глобального потепления я не боюсь. Или будет похолодание? Даже дьявол не знает.

Несколько дней ушло у Саши на то, чтобы вынести и пристроить всё, что он добыл в “Amazone”. Его резервный фонд существенно пополнился, и при желании можно было походы туда продолжить. Оставалось поле непаханое. Но, один раз чуть не сорвавшись и поразмыслив, Саша решил заняться чем-то другим, менее опасным и трудным. Подлечить нервы, расшатанные за время лазания по труднодоступным верхним полкам, в кромешной темноте, с фонариком наперевес, в ожидании нападения конкурентов или падения с высоты второго этажа.

Некоторое время поработал в курьерской службе. Безопасная, хотя и не престижная работа. Для передвижения по городу выдавали самокат. В далёком детстве Саша катался на похожем, хоть и попроще, по тем улицам Прокопы, где сохранился нормальный асфальт, поэтому освоился быстро. Грузы были самые разные – и жёлтые пластиковые ящики с продуктами, и картонки с пиццей, и тяжёленькие коробки из магазина хозяйственных товаров. Больше всего ему запомнился очень красивый букет цветов в изящном глиняном сосуде, похожим на кувшин с широким раструбом. В сосуде плескалась вода. Хозяин конторы предупредил, что если Саша разобьёт вазу или помнёт цветы, он может сразу подыскивать себе место на кладбище. Заказ Саша выполнил благополучно, но понял, что курьер – не такая уж простая и безопасная работа. Тут тоже имеются свои риски, доставщик довольно бесправен и отвечает за груз головой. Хотя и плюсов хватает. Например, чаевые. А иногда курьерам доставалась еда – пицца, крылышки, гамбургеры – которая вот-вот испортится, и заказчикам её предлагать нельзя.

Саша решил и с этой работой завязать, поискать что-то ещё. Из того, что он никогда бы не пробовал, были вакансии человека-бутерброда с рекламой нового магазина, ростовой куклы ослика немецкого Деда Мороза – Вайнахтсмана и несколько аналогичных. Если бы умирал с голоду, то соображения о «непрестижности» не пришли бы ему в голову. Но, пересчитав свою наличность, понял, что заработал вполне достаточно и можно переходить к выполнению следующего пункта плана. Пора покупать снаряжение.

Торговец в первом магазине электротоваров был не этнический «дойч» – маленький, вёрткий, смугловатый, с усиками. Скорее всего, грек, судя по бейджу с фамилией, заканчивающейся на «-допулос». В торговле явно собаку съел, как и в технике. По крайней мере, бытовой, не очень сложной.

Здесь было много диковинок. В тех краях, где Младший раньше бывал, лампы изготавливать не умели, пользовались довоенными или жгли самодельные газовые светильники. Или вообще использовали коптилки. А тут, в лавке, электрических светильников было завались, на любой вкус. Включая галогенные и светодиодные. И куча бытовых приборов. Многие собраны из разных «неродных» частей. Это видно по цвету пластика. Наверное, их где-то тут пересобирали, паяли, чистили и приводили в чувство.

На минуту Младший засмотрелся на крутой кухонный комбайн. Никогда такого не видел. Смешно. Такая вещь нужна тому, у кого есть дом. Не жилище, а семья.

Back to reality.

Александр был не мастер вытягивать людей на разговоры. Особенно иностранцев. Не хотелось вызывать подозрения. Он решил, что хорошей идеей будет убить двух зайцев: закупиться и выведать информацию одновременно.

Но здесь это не сработало: торговец хоть и выглядел словоохотливым, ничего про поставщиков своих товаров говорить не захотел. И не знал ни про какое Основание. Видимо, потому, что направленность у магазина более приземлённая. Поэтому отсюда Саша ушёл ни с чем.

Зато в следующей лавке, компьютерной, с интернациональным названием “HiTech” ему повезло. На тротуаре неподалёку от входа стояла переносная пластиковая конструкция на ножках. К ней крепился плакат. «Лучший компьютерный магазин в известном мире» – перевёл Саша.

На вывеске довольно талантливо был изображён большой ламповый монитор (не в значении «милый и тёплый», а работающий на лампах). Это было похоже на сарказм художника, ведь даже Младший знал, что технология вакуумных ламп – допотопная, очень ретровая, и такие мониторы перестали делать задолго до Войны. Но через большое окно он разглядел современные мониторы, системные блоки, стеллажи с дисками и решительно вошёл.

Даже в Питере, не говоря уже про небольшие поселения, диски чаще использовали как материал для отделки жилищ и как сырьё для рукоделия. Причём, фантазия умельцев не знала границ. Дисками отделывали стены или, нанизывая их на верёвки, создавали блестящие шторки для дверных проёмов. Из них делали детские игрушки – волчки, конструкторы. Резали их на куски и этими блестящими кусочками оклеивали в виде мозаики любые предметы, получая «красоту». Так, пластиковую бутыль можно было превратить в вазу, картонную коробку – в шкатулку. А в Прокопе в нескольких дворах горделиво стояли птицы, вырезанные из покрышек, с большими веерообразными хвостами, украшенными множеством дисков. На солнце это богатство переливалось всеми цветами радуги. Маленький Саша однажды спросил у деда, почему у них нет такой птицы. Тот, почему-то погрустнев, попытался объяснить внуку свою позицию. Саша запомнил только, что это – безвкусица и дикость.

Но тут, в Гамбурге, ему попалась уже вторая лавка, в которой продавались в больших количествах исправные CD и DVD, служащие своей основной цели. Целый видеосалон. Тут была классика, на которой он вырос. Вроде «Терминатора», «Назад в будущее», «Индианы Джонса»… Младшего удивляло, что фильмы, выходившие незадолго до Войны – в основном дрянные, а более старые, восьмидесятых и начала девяностых – такие душевные. «Электроламповые». Даже если там всех убивают бензопилой, всё равно. Более душевно убивают.

Имелись здесь и фильмы с эротикой и порнухой, несколько полок.

Приглядевшись, Младший чуть приуныл. Почти все выставленные на полках компьютеры выглядели красивыми муляжами. Похоже, они стояли тут для украшения интерьера.

Вот тебе и лучший магазин… Саша хотел было сразу уйти, но потом решил всё-таки посмотреть диски.

Продавец, полноватый, с недельной щетиной, явно скучал. Покупателей в лавке, кроме Александра, не было, а тот не выглядел выгодным клиентом.

Вот хлопнула дверь и в магазинчик вбежал прыщавый парень в засаленной куртке. Или не парень, а мужик. Странный типчик. Шмыгающий носом, с прыщами по всему лицу, сальными волосами. Ему можно было дать как двадцать, так и все сорок лет.

Тип остановился у стеллажа с табличкой: Golden Archives of Human Civilization! «Porn Hubble».

После минутных колебаний он выбрал диск с очень нескромной обложкой, семенящей походкой пошёл к продавцу. Пару дисков, очевидно взятых вчера – вернул, а сегодняшний оформил в прокат и оплатил. Саша представил себя на месте этого любителя «фантастики» и почувствовал то, что называют «испанский стыд». Он бы не смог проделать эту транзакцию с таким невозмутимым лицом.

Так же быстро, как вошёл, типчик удалился, а Александр снова остался один, не считая продавца.

Не спеша ходил от стеллажа к стеллажу. Игры тут тоже были. Стрелялки. Постапокалипсис, хе-хе.

Данилов понятия не имел, сколько домов в Гамбурге могут похвастаться исправными компами или приставками. Но ему явно сейчас не до Nintendo или Playstation. Дисков были тысячи. И всё это – часть наследия цивилизации. Остатки сгоревшей Александрийской библиотеки чудес и глупостей.

Музыка тоже была. Но его ничего из увиденного не заинтересовало. Дело даже не в том, что нет ничего русского. Просто он такое не слушал.

В Питере у одного хмыря была VR комната, куда он пускал желающих за бешеные бабки. Так и здесь целый угол отгорожен ширмой, надпись гласила что-то про виртуальный шлем. Указана цена. Ну и дороговизна – за такое бесполезное развлечение! В жизни бывают приключения и покруче… увы.

Младший уже подумывал, что в этой порнолавке и игротеке вряд ли стоит искать ответы на важные вопросы. И ошибся.

Его интерес к «экспонатам» наконец привлек продавца-консультанта, и тот заговорил с Сашей, причём сразу на языке Шекспира. На лбу у него что ли было написано, что он неместный, не дойч? Как они его так быстро вычисляют?

– Ищете что-нибудь, сэр? Недавно мы получили целую партию самых современных игр.

Младший ответил, что игрушки его сейчас не интересуют, ему нужны серьёзные вещи для работы.

Когда фриц понял, что чужак что-то понимает, то повёл его в соседнюю комнату. Вот там уже хранился хай-тек.

Помещение больше походило на склад. Никакой рекламы, никаких пояснений, никаких муляжей. Полки вдоль стен заполнены коробками и ящиками. Видимо, спрос на такой товар был только у знатоков.

Лавируя среди стеллажей, они добрались до прилавка.

И тут Младший разглядел под стеклом их. Микросхемы. Такие же, какие были у Денисова. Новодел. Их легко отличить от довоенных тому, у кого есть хотя бы базовые знания в электронике.

Там же лежали телефоны, плееры и планшеты.

Подумал, что неплохо было бы расположить к себе торговца, купив что-нибудь подороже диска с игрушками. Может, тогда тот будет более разговорчивым. Но не приобретать же ненужные комплектующие?..

Взгляд Александра привлёк прямоугольный гаджет. Tablet. Flachrechner.

Планшет выглядел грубо, грубее остальных, что лежали с ним в витрине, с логотипами известных даже Саше фирм: корейских и японских.

А этот будто был слеплен из нескольких устройств. Большой, размером с книгу. Дисплей, судя по всему, не был сенсорным. Зато корпус выглядел прочным, как у первых мобильных телефонов, которые можно было из окна ронять.

Но сильнее всего Александра заинтересовал выгравированный на корпусе логотип с горящей свечой. И надпись:

Be the light in the darkness.

Будь светом в темноте .

– Отличный выбор. Ручная сборка, двести пятьдесят шесть цветов, qwerty-клавиатура, карта памяти четыре гигабайта, USB-разъем… – начал сыпать терминами торговец. Некоторые Младший, «айтишник на минималках», не понял, но не подал виду.

В устройстве имелись часы, календарь, будильник. Заряда батареи, если немец не врал, хватает на неделю при активном использовании, а если экономить, то и на две.

И стоило изделие дешевле других. Хотя, на самом деле, всё равно дорого. Зато были шансы, что оно проработает дольше недели, в отличие от соседнего «Самсунга», которому семьдесят или больше лет.

– Несколько клавиш залипают. Но это – самое надёжное из того, что есть. Из игр тут только «сапёр» и «змейка». Но для работы идеально. Мне заложил его один проповедник, но так и не выкупил. Вы журналист или путешественник? Тут есть аналог MS-Word.

– Что-то вроде того, – кивнул Младший. – А карты дорог можно на него загрузить?

– Запишу, хотя это займет много места. Разрешение низкое, но пользоваться можно. Скроллинг клавишами. Конечно, никакого GPS, и маршрут не построить. Но… Was wir haben, geben wir gern.

Наверно, это означало: «Чем богаты, тем и рады».

Техножрец включил и продемонстрировал – работает. Экран тусклый. Зато всё просто и понятно. Даже оболочку на русском можно сделать. Хоть и с ляпами машинного перевода. Младший попросил показать текстовый редактор. Остался доволен. Просмотровщик картинок тоже работал. И карты можно открывать. Он посмотрел одну для примера. Детализация позволяла читать даже названия небольших поселений и локаций. Больше ему ничего и не надо. Штуку можно было даже запаролить.

Но Младшего больше интересовала работоспособность. Минут десять тестировал, открывая все приложения. Узнать, сколько планшет прослужит, пока не крякнет, невозможно, к сожалению. Может, два года, а может, десять дней. Продавец давал гарантию в два месяца, но возвратиться, чтобы вернуть деньги или получить гарантийный ремонт вряд ли светит. Разве что штука сломается, пока он в Гамбурге.

Вряд ли эта игрушка проработает год без проблем. Но ведь он отправлялся на «родину» хайтека… Может, пройдёт обучение и сам что-нибудь изобретёт, а уж планшет починить для него будет плёвым делом.

– И где их делают? – спросил Александр.

Обрадованный выгодной сделкой – продажей дорогого, но невостребованного товара – толстяк разоткровенничался и выдал, что недавно с караваном на рынок пришёл большой груз электроники.

– Здесь у нас пытаются что-то собирать, но пока ничего дельного не выходит. Нет необходимых станков чтоб «нарезать» нормальные микросхемы. А это – Гарц. Везут откуда-то с тамошних гор. То ли университет у них, со сборочными цехами, то ли что-то подобное. И изобретателя к себе приманили… очень головастого. The Foundation. Название как из кино.

Младший застыл. Теперь он рассмотрел рядом с логотипом и девизом слово «Основание».

Да. Похоже, что-то или кто-то его ведёт. Может, само провидение.

«После всех разрушений, которые ты видел… и сам творил… твой долг помочь этим людям поднимать цивилизацию из руин. Разве может быть более важное дело?».

И это дело будет куда более созидательное, чем кровавая месть. Александр много читал про тайные общества. В книжках они наделены огромной властью. До Войны целые коллективы параноиков пугали мир этими обществами со своих сайтов или газетёнок… а сами наверняка просто завидовали их могуществу. Но кто сказал, что все эти общества обязаны быть злыми?

Остается надеяться, что Основание не окажется пустой болтовней неудачников и мечтателей. И с ними он сможет принести этому миру больше пользы, чем один.

Александр не был бы собой, если бы, выйдя из магазина, не сделал заметку в блокноте на приобретенном девайсе: «на детали к гаджетам есть спрос». Хотя бы у владельцев таких магазинов. А ведь раньше, видя такие штуки в руинах и мусоре, он обычно проходил мимо.

Перемещаясь от магазина к магазину, Саша больше узнавал Гамбург. Если надземные эстакады метро использовались разве что в качестве пешеходных мостов редкими бродягами, то по поверхности вдоль мегаполиса ходил хорошо сохранившийся трамвай, переделанный под конную тягу. Даже техника тут старела более элегантно.

Такие поездки стоили дороговато, поэтому Александр предпочитал ходить пешком. Хотя быстро понял, что не обойдёт всего обитаемого города (через Руины трамвай не ходил) за оставшееся у него время. Пустой интерес к чужой жизни у него давно закончился. Но один раз он всё-таки проехал в оба конца. Видел наряженные ёлки на площадях, разноцветные гирлянды в окнах и витринах, венки из еловых веток и шишек на дверях домов. Город готовился к Рождеству и к Новому Году.

Его предстоящие праздники совершенно не трогали.

Как-то раз Младший дважды за день увидел монаха-обжору из харчевни с козлиной головой и после этого не мог отделаться от мысли, что за ним следят. Может, он чем-то спровоцировал подозрения? В стотысячном городе встретить одного и того же человека несколько раз в разных местах не так уж легко. Вспомнил Яшу-Барона из Уфы. Кто ещё может быть лучшим шпионом, чем бродячий люд? Только святой бродячий люд.

Нет, это называется паранойя. От всего перенесённого. Или намёк от жизни – надо идти дальше. Выходить из этой зоны комфорта.

Закупка и ревизия снаряжения была завершена. Рюкзак «боевого бродячего хомяка» собран, а сам странник готов к любым испытаниям. Никогда ещё он не был снаряжён так хорошо. Всего вдосталь – еды, патронов, лекарств. Хорошая амуниция – разные разгрузки, подсумки и мешочки. И все инструменты, которые могут теоретически понадобиться.

Приобрёл даже портативный генератор, работающий на солнечной энергии. Конечно, для Северной Европы не самая полезная штука, и электроплитку от него не согреешь, но в ясные дни он, наверное, сможет за время привала собрать достаточно энергии, чтобы заставить работать планшет. В горах должно быть много солнца.

Впрочем, ручную динамо-зарядку Младший тоже купил, дёшево. Крутишь ручку – сразу и разминка и заряжаешь прибор. Купил новые бритвенные принадлежности, небольшую походную горелку и топливо к ней, солнцезащитные очки, плотно прилегавшие к лицу и защищавшие глаза даже в снегопад или пыльную бурю.

Обменял хорошо ограждающую от влаги и ветров, но не очень тёплую моряцкую куртку на зимнюю. Если потеплеет, уберёт подстёжку.

Отдал ювелиру в ремонт наручные часы, которые последнее время барахлили. Купил с большой скидкой дорожный плащ для сырой погоды, который можно использовать как дождевик. Скрутил и убрал в рюкзак.

Прикупил ещё одну кобуру. Остался доволен видом в зеркале. Выглядел он теперь, как хорошо снаряженный охотник из прошлого. Или, скорее, турист с ружьем. А в плаще так просто какой-то вольный стрелок, ёклмн. Только шляпы Клинта Иствуда не хватает.

Специально для гор купил балаклаву, надев которую, можно было сойти за грабителя банков. В общем, подготовился к любым фокусам внешней среды. Правда, память подсказывала, что не первый раз он собирает нужные вещи (ограничивая их количество только своей грузоподъёмностью), а потом «героически» теряет. Но это не должно повториться. «Подушка» в виде денег была тщательно рассована по разным карманам и кармашкам монетами крупного номинала.

«Я знаю, что это тлен. Деньги и вещи для меня не самоцель, а средство для достижения цели».

И вот в предпоследнюю пятницу декабря рано утром Данилов пришёл на площадь Дайхторплатц, где находился крупный дорожный узел. Здесь автокараваны собирались и отправлялись колоннами под прикрытием джипов с вооруженной охраной на запад, восток и юг.

На всякий случай он пришёл сильно заранее. Билетная касса, расположенная в большом старинном здании, где раньше размещалась художественная галерея, а теперь вокзал и какие-то лавки, была закрыта.

Ожидая, когда окошечко откроется, Данилов просмотрел всю рекламу и все объявления, которыми была увешана стена рядом с кассой. Узнал, что для удобства пассажиров в транспорте предусмотрены откидные столики и «окошки для ведения огня». Видимо, бойницы. Порадовало, что в дороге можно будет купить у водителя продукты и напитки (в том числе пиво, бренди, шнапс и водку, что ему вряд ли понадобится). Непрерывная работа электрических обогревателей не гарантировалась, поэтому в зимнее время пассажирам предлагалось запастись тёплой одеждой. Но его это не могло испугать. Объявление о том, что рейс двадцать седьмого декабря, следующий и последний в этом году, отменяется, его не напугало. Наоборот, Саша порадовался: вот, мол, он какой предусмотрительный, не стал дотягивать до последнего. И сегодня пораньше пришёл, и теперь он – первый в очереди.

А кстати – он огляделся – не только первый, но и единственный. Где же остальные, желающие купить билеты, чёрт возьми?

Загадка разрешилась, когда в восемь утра пришла кассирша и открыла окошко. Билетов на сегодняшний рейс не было!

Саша даже и не подозревал, что существует предварительная продажа билетов. Сочувственно глядя на него, пожилая женщина объяснила, что билеты у неё полностью раскупают обычно уже за несколько дней до даты поездки. Видя, как парень расстроился, фрау посоветовала ему подождать, потому что иногда бывают возвраты. Например, у кого-то обстоятельства изменились, не может ехать. Человек приходит в кассу, только обязательно до момента отправления каравана, и возвращает билет

Появилась надежда. Саша и так не собирался уходить. Он намеревался попробовать договориться с водителем, заплатить ему вдвое, только чтобы уехать сегодня, а не в марте. Пассажиры могли бы потесниться, а если нет, то он согласен был ехать, сидя на рюкзаке в проходе. Да хоть в багажнике, блин.

На площадке у места погрузки с табличкой «Южное направление» начал формироваться автопоезд. Его флагманом был грузовик “Renault” повышенной проходимости, превращённый в эрзац-автобус. Железные листы бронирования, впереди отвал, похожий на бульдозерный, усиленные колёса. «Ренаульт» – прочитал это слово Саша. Вроде бы эта французская машина. Или шведская? Забыл.

Договориться не получилось. Ordnung muss sein! Сколько написано в ведомости, столько и сядут. Кондукторша размером с носорожиху носила мундир и имела пистолет в кобуре, возможно Вальтер-ППК.

Были и грузовые «вагоны». Но «зайцем» не проедешь. Да и непонятно, кому предлагать взятку. Водитель и кондукторша отпадают, он слишком горячо просился в их автобус и, кажется, сказал лишнего.

Вернувшись к кассе, сунул голову в окошко, вопросительно взглянув на кассиршу. Та отрицательно покачала головой. Возвратов не было.

Какое-то время Саша стоял в прострации. Почему-то к таким мелким подлянкам от жизни до сих пор не мог привыкнуть. Казалось, что крупные неудачи меньше выбивали его из колеи. Конечно, это не так. Просто на смертельную опасность организм реагировал по-другому, там было не до рефлексий. Концентрировался и начинал действовать. А вот так, на ровном месте… Снова менять все планы. Думать об этом не хотелось.

К счастью сердобольная кассирша рассказала странному парню (пришлось использовать и жесты, и английские слова, но в целом Саша уже гораздо лучше понимал дойчей), что в субботу в Клаусталь отходит ещё один караван. Даже, скорее, обоз из подвод, телег и тому подобного транспорта, запряжённого лошадьми.

В газете с расписанием об этом не было ни слова. Странно. Но оказалось, как Младший узнал позднее, что обоз формировали купцы, которые по разным причинам не хотели везти свои товары автокараваном. Поэтому твёрдой даты и не было, договаривались между собой и отправлялись по мере сбора. Охрану тоже нанимали сами. Пассажиров брали, и стоило это им намного дешевле, чем билеты на автокараван. Ведь бензин (или солярка) дороже, чем сено и морковь.

Младший прикинул, что скорость обоза будет куда ниже, но на нём он наверняка доберется до цели. И не застрянет из-за поломки двигателя или проблем с горючим.

Эти аргументы стали для него решающими. Да и всё равно, других вариантов не оставалось.

Глава 5. Дорога штруделей

Караван формировался на площади около Нового рынка, рядом с мостом через Эльбу. Когда-то тут стояли кирпичные доходные дома, но они сгорели от ядерной вспышки, а их обгорелые остовы давно разобрали. Теперь тут с утра до вечера шумит небольшой рынок. О Войне напоминает только чудом уцелевшая ель. Судя по толщине и высоте ствола, дерево уже тогда было взрослым. Похоже, ему снесло верхушку, а часть кроны обгорела. Но оно, хоть и стало кривым и однобоким, продолжало жить.

Ель креативно наряжена. На ней висят противогазы, коробочки, похожие на счётчики Гейгера, огнетушители, разные знаки – от пацифика до радиоактивной опасности. А кроме того, почерневшие пупсы без глаз, а на самых верхних ветвях – фигурки в клювастых масках. Чумные доктора. Новые помощники Санта-Клауса?

На его глазах к дереву подходили дети, засовывали куклам в распоротые животы записки и монетки, что-то бормоча. Видимо, загадывали желания. Это больше на Хэллоуин похоже. Наверное, этот обычай был отголосками событий 2019 года.

Один из пассажиров, тоже, как и Саша, ожидающих посадки, рассказал соседу, что какой-то эмигрант из Мексики повесил тут первого пупса вскоре после Войны. А после вроде бы сам повесился.

Надо записать в книжечку, в раздел «Добрые традиции».

На стене ближайшей пятиэтажки имелся огромный рисунок (кажется, такие называют «мурал») – старик Санта-Клаус, который выглядел не сиропным дедушкой с банкой «Пепси-коки», а суровым потусторонним существом. То ли святым, то ли присланным из противоположного ведомства.

«Если вы вели себя плохо, детишки, то это был последний год в вашей грёбаной жизни», – подумал Александр. Хотел бы зарисовать, но понял, что не сумеет. Впрочем, кроме этого инфернального места, везде атмосфера праздника была традиционной.

«Вагоны» оказались большими автоприцепами, переоборудованными в подобие автобусов на конной тяге и обшитые листами железа. Саша даже засомневался сначала, что лошади смогут их сдвинуть. Но увидел этих зверей, и сомневаться перестал.

За проезд платили на входе в вагон. Посадили всех желающих, никому не отказали.

И вот все загрузились, заняли свои места, разложили пожитки, и караван тронулся, оставляя за собой конские «яблоки» и по-новогоднему поднимая снежную пыль. Сначала ехали через знакомую Саше часть города по выделенной для гужевого транспорта полосе. Он почти не смотрел в окно. Лишь когда пересекали мост, смотрел во все глаза. Зрелище стоило того, хоть он уже проходил здесь пешком. Сооружение сохранилось хорошо, и дух захватывало, и вид открывался на панораму Эльбы и самого крупного из обитаемых городов северной Европы. Надо это запомнить. Вряд ли он здесь ещё побывает.

Проехали зону действующих фабрик и мастерских, миновали километры разрушенных складов и довоенных заводов, которые и были когда-то мишенью для боеголовки. А может, диверсионного фугаса. Скоро подъехали к границе тех мест, где он бывал. Младший не уловил момент, когда здания вокруг стали одноэтажными, а потом исчезли.

За пределами Гамбурга, за полосой Руин (не только ядерных, но и просто обветшалых) оказался совсем другой мир. Он отличался от городских улиц, но отличался и от того, что осталось на родине.

Сначала пошли поля ветряков, высоченных, как дома. Многие были неподвижны. Но некоторые их самых ближних – крутили лопастями с разной скоростью. Линия электропередач вела к городу. Людей, обслуживающих эти машины, рядом не было видно, но по дороге разъезжали несколько конников, которые могли быть и охранниками, и механиками.

Пояс ветряков закончился, потянулся пояс возделываемых полей и пастбищ. Тут были и озимые под тонким слоем снега, и огороженные, рядами посаженные, деревья, наверное, фруктовые. И что-то похожее на гигантские ряды грядок, тоже присыпанных снегом. Был даже большой участок, застроенный капитальными (низ – кирпичный, верх – из толстого прозрачного пластика) теплицами.

Александр упустил момент, когда штрассе превратилось в шоссе. Оно тоже выглядело внушительно. Длинное, ровное. Там, где отсутствовал снег, было видно, что даже разметка сохранилась. Понятно, что по нему почти не ездили, но устойчивости покрытия и краски оставалось поразиться.

Дорога была пустынной.

Шоссе (точнее, автобан) действительно смотрелось как новое. Видимо, здешний климат не так вреден для асфальта. Меньше перепадов температур, меньше повреждений полотна.

«Вот уйдет от них еврей Гольфстрим, посмотрим, что будет в этих ваших Европах, – предрекал боцман Борис Николаевич. – Станет как в Сибири. Так по-честному. Ибо нефиг! А может, и хуже. Будут северных оленей пасти».

Младший ожидал увидеть пробки из старых машин. Но весь автохлам был дотошно разобран на то, что можно переработать (металл, резина), и на то, что пока переработать нельзя. Эти останки были убраны с дороги и сложены через равные промежутки в кучи вдоль неё. Лишь в паре десятков километров от города шоссе перестало быть хорошо расчищенным, и появился мусор, принесённый ветром, а под снегом виднелись прошлогодние листья и ветки. По сторонам уже тянулась привычная пустошь.

Младший заметил, что дальше от снега расчищены лишь две полосы.

Пассажиров караванов, идущих из Свободного Ганзейского Города Гамбурга в другие земли, ещё «на берегу» уведомляли, что на время пути от них могут потребовать выполнять обязанности по оказанию помощи караванщикам.

Если повозка застрянет или выйдет из строя – то они могут стать грузчиками-носильщиками, перегружать поклажу или товары. Но если случится другая беда, то их могут привлечь и к обязанностям охранников.

Были в караване и настоящие секьюрити. Они гарцевали слева и справа от вереницы повозок, осматривая им одним ведомые приметы или следы. Свободные от дежурства – коротали время за игрой в карты. Во время выходов они натягивали на лица шарфы, на манер ковбоев. Может, для защиты от снежной пыли или холодного ветра. Заходя в тепло, к пассажирам, охранники пользовались тряпичными масками. Саше показалось, что в этом больше суеверия или «понтов», чем реальной профилактики от заразы.

Сразу после посадки, заняв своё место и осмотревшись, Александр приготовился к косым взглядам, к вопросам, откуда он, или даже проявлению неприязни. Он уже привык, что местные на раз вычисляли в нём славянина. Понятно, что за поляка или чеха не сойти, их тут много. Может, прикинуться югославом или болгарином… Нет, на первый же вопрос он скажет, как всегда, честно. Хотя после этого ответа раньше пару раз приходилось видеть выражение: «Оу, наверное тяжело Вам в жизни пришлось». Или слышать за спиной: «Раша из бэд», «Руссланд ист зер шлехт» в разных вариациях.

Но не зря говорят, «называй хоть горшком, только мой с порошком». Александр относился к странностям западников снисходительно. Всё же они были не так уж плохи. И, кроме трепотни за спиной, наездов не было. Никто не думал его обижать целенаправленно, все соблюдали правила, а друзей он и сам не искал.

Но здесь он решил, что сделает лицо попроще и будет поддерживать разговор, если к нему обратятся, а не сидеть букой, уставившись в окно. Всё-таки ему общаться с этими людьми несколько дней, и это не простая прогулка.

Все назвались, имя и место происхождения, и он назвался. И не заметил ни напряжённой тишины, ни угрожающего переглядывания. Спокойные благожелательные кивки и полуулыбки. Ну, русский и русский. Бывает. Всех тут гораздо больше интересовали свои собственные проблемы.

Когда караван остановился в первом из поселений, Младший вышел размять ноги.

Если городская беднота в разрушенных кварталах мегаполисов типа Гамбурга жила ненамного лучше, чем оборвыши из Питера, то деревни были вполне благополучные.

В этой, под названием Зеветаль, были и привычные дома из кирпича, и невысокие двух-трех этажные домики любопытной конструкции, которые Младший уже видел в Северной Европе. Она называлась «фахверк» и восходила, как ему сказали, к временам средневековья. Вертикальные и горизонтальные балки проступали наружу, как узор. А стены между ними заполнялись камнем, глиной, да чем угодно. Все строения чисто выбелены или выкрашены. Пряничный минимализм.

Младший не удивился бы, если бы оказалось, что им пять сотен лет. Коли так, то сколько они всего видели… Но их чинят, подновляют. И даже апокалипсис им нипочём. Впрочем, некоторые могли и после Войны построить в старом стиле.

Тут было кафе, где он купил яблочный штрудель. Штрудель, Карл! Ёксель-моксель, к нему даже подали сливки в вазочке и посыпали сахарной пудрой! Официантка была в переднике и чепце. Симпатичная.

Съел он и сосиску. Если в городе в районе порта этому самому популярному блюду больше подошло бы название крысиски, то здесь они были сочные и вкусные, явно недавно мычали или хрюкали. Баварские?

«Вот такие мы б едали, коль войну бы проиграли», – сложилось само собой в голове.

Ага. Держи карман шире. Будто он не знает, что бывает с теми, кто проигрывает войну.

Зимний пейзаж был просто великолепен и слегка напоминал о доме: равнины с редкими лесами, пологие холмы и перелески.

Земля эта называлась Нижняя Саксония, и тут жили, видимо, далекие континентальные родичи англосаксов.

Наверное, численность людей везде приблизилась к средневековой, но здесь плотность населения была всё равно больше, чем в Центральной России. А про Сибирь и говорить нечего.

Торговля в этих краях была бойкой. Вдоль шоссе вкопаны знаки с указанием расстояния до «живых» поселений. А на станциях вывешены на обозрение контакты ценных для путника услуг. Лекарь, кузнец, оружейник. Были даже «женские часики» в мотеле у дороги.

Вот уж он точно не собирался посещать «Весёлые дома». Не больше, чем кожевенные, шорные и кузнечные лавки.

Здоровенные битюги ровно тянули огромные автоприцепы, подчиняясь командам возниц. По большей части они шли, не отвлекаясь, будто заводные. Младший не слышал, чтобы они ржали. Лошадки добросовестно выполняли свою работу.

На длительных стоянках в поселениях лошадей «заправляли». Их поили и кормили овсом или сеном досыта. На кратких же остановках они развлекались, выкапывая траву из-под неглубокого снега с помощью мощных копыт. Скорость была, конечно, меньше чем у грузовиков, зато надёжность выше всех похвал.

То и дело попадались деревеньки, чьё название, выписанное витиеватым шрифтом на указателях, часто заканчивалось на «-дорф».

Симметричные, ухоженные сады, поля, декоративные заборчики.

В этих дорфах Младший видел ветряки небольшого размера и солнечные панели на крышах. Но активно тут жгли и уголь, и дрова, из труб живописно шёл дым. Промышленности, какую он видел в Гамбурге или северной Польше, не было. Наверное, она вся сосредоточена в крупных городах. Зато тут всё растет, судя по размеру полей и огородов, хотя земля не выглядит тучной – каменистая. И живности много. И детей. Больше, чем в городе.

Образы этих деревень с коновязями и барами, черными шляпами у мужчин-фермеров в старомодных брюках или джинсах, с фермершами в пёстрых платьях (которые он машинально называл сарафанами) вызывали в памяти фильмы про фронтир Дикого Запада.

Местные махали каравану, кучера им отвечали, был слышен то пересвист, то смех, то окрики. Во многих равнинных дорфах главная улица сразу выходила на Большую Дорогу. Заборов вокруг поселений не было, а если имелись, то символические.

Они проехали мимо нескольких поворотов от шоссе, возле которых висели знаки «проезд запрещен» и таблички: «город такой-то – временно покинут».

Города в Войну здесь почти не бомбили, но многие из них всё равно обезлюдели. От голода, морозов, отсутствия лекарств и других бед. Хотя выглядело всё так, будто люди просто выключили свет, закрыли двери и ушли. Кто остался живой – уехали в дорфы или в те города, где теплилась жизнь.

Необитаемые поселения с заколоченными окнами, аккуратно покинутые, встречались даже в шаге от автобана. Казалось бы, для сталкера раздолье… но, конечно, всё интересное уже давно собрано, по деревням лазят только совсем нищие, а крупные нежилые города поделены на зоны. Надо платить деньгу в магистрат ближайшего города, чтобы там работать старателем.

«Дикость какая! Это же ничейное?».

Впрочем, он уже не удивлялся, что тут даже руины прихватизированы.

Вначале, пока дорога шла по обитаемым землям, деревеньки попадались через почти равные промежутки. Если бы караван не останавливался в них по торговым делам, то время в пути уменьшилось бы втрое. Все они, и большие, и малые, были рады посетителям… здесь ходили всё те же талеры, и за плату можно было получить многое. Ну а в России, если едешь через глушь, то разве что у медведя можно попытаться купить медку или у разбойников их топоры.

В следующем городке, название которого не запомнилось, путников встречало придорожное кафе, где можно было попробовать выпечку или жаренные во фритюре сладости. Александр съел берлинский пончик с яблочным джемом. Кофе тут тоже предлагали, но из-за своей прижимистости он взял напиток из цикория. Товары и ингредиенты держатели таверн и кафетериев покупали у караванщиков.

Их попутчик-кондитер продал здесь часть содержимого своих баулов.

Данилов увидел на ручье водяные колёса, которые давали энергию. Как и во многих других поселениях, тут было уличное освещение – ажурные фонари на столбах.

Рядом с кафе – прудик, обложенный камнями. Оказалось, в этом пруду разводили рыбу. Заказать нельзя – не сезон. Рыба зарылась в донный ил и спит. Это нисколько его не огорчило. Уж чего-чего, а рыбы он, кажется, наелся надолго.

Судя по всему, по вечерам тут бывали танцы. Любопытно было бы посмотреть, но вечером они будут уже далеко. Оставшиеся несколько минут Младший просто прогуливался. Хотелось делать заметки, но он буквально бил себя по рукам. «Ты не ведёшь трэвел-блог. Ты спасаешь мир, придурок». Нужно ли потомкам знать про пончики и штрудели? Может, ещё фото тарелки с заказом сделать? Мол, это культурный артефакт, а не просто еда.

Неподалёку от кафе увидел пилораму. Подошёл посмотреть. Там кипела жизнь. Распиливали на доски толстые длинные брёвна, доски складывали в штабеля, опилки ссыпали в большие короба, чурки кололи на дрова и нагружали ими телегу с высокими бортами. Интересно, тут используют труд рабов, как в Питере? Или «воспитуемых» -зэков, как у ордынцев? Вряд ли. Поглядел на команду здешних рабочих под руководством усатого бригадира. Не выглядят голодными, хоть и худощавые и уставшие. Разительно отличаются от жителей деревни. Некоторые даже по расовому типу. Много смуглых. Но явно не рабы и не крепостные, за деньги работают.

А вот крестьяне в дорфах – как на подбор сытые. Grossbauer’ы.

«Один мой земляк, товарищ Краснов таких называл «кулаками» и «паразитами». А его потомки стали чем-то вроде них».

Возможно, здесь и среди местных батраки есть, но по виду их не отличить. Все простые и все трудяги, по лицам и рукам видно. И не голодают, как и их бабы... то есть фрау.

Видно было, что в сельских сообществах жизнь спокойная и стабильная. Войны и набеги если и случаются, то редко. Иначе не устояли бы такие игрушечные домики, танцплощадки с кафе и фонариками. И сады такие не разводили бы. Хотя… он видел у многих оружие, прогуливаться с ружьем на плече или с кобурой на виду считалось нормальным. Поэтому, возможно, местные и могли спокойно жарить сосиски и есть свои штрудели, так как были всегда начеку. И по свистку или по удару в колокол деревня выставит вооружённое ополчение. Если в Гамбурге ещё действуют какие-то ограничения по ношению оружия, то тут с этим свободно. А до Войны, говорят, в Германии законы в плане оружия были строгие.

Похоже, и дороги рядом с поселениями патрулировались пешими или конными дружинниками.

Время от времени заряжал дождик со снегом, температура колебалась около нуля, часто выглядывало солнце. Но грязищи всё равно не было под колёсами. Видимо, на автобанах имелась продуманная система отведения воды, которая даже сейчас продолжала действовать.

Кроме сельских общин и небольших городков попадались знакомые по виду анклавы старьевщиков, сортирующих мусор. Хотя во многих местах шоссе… то есть автобан был обсажен ровными рядами молодых деревьев, которые почти закрывали неэстетичные виды.

Услышал как-то разговор двух охранников. Один другому рассказывал про далёкие по местным меркам Мюнхен и Нюрнберг – судя по всему, он повидал страну. Некоторых слов Младший не уразумел, но с удивлением замечал, что с каждым днём всё лучше понимает дойчей.

Хотелось спросить, знает ли рассказчик, чем знаменит Нюрнберг. Но не решился. Наверное, тот ответил бы, что архитектурой или пончиками. И в этом была доля правды. То, что было тогда, в двадцатом веке, – теперь такая же древность, как римляне и гунны.

*****

Большинство попутчиков-пассажиров были работягами из городских низов, ехавшими в поисках лучшей доли. Женщин только три, и все со своими мужчинами и детьми.

Младший получил неплохое место у окна. За окошком тянулась Люнебургская пустошь – здесь никто не жил и до Войны, был заповедник, а теперь вырос густой и уже диковатый лес.

Когда все узнали, что он русский, рядом с ним не образовалось пустого места, хотя свободные сиденья в вагоне были.

Сначала никто не лез к Данилову. Балакали по-своему – он что-то понимал, что-то нет. Его не сторонились, хотя в разговоры не втягивали. Но у него и на родине в компаниях почти всегда так бывало.

Слева от него расположился толстый немец, кондитер. От его поклажи и от него самого пахло корицей, ванилью или чем-то в таком духе.

Напротив сидела женщина с младенцем. Лет тридцати, пышная, с двойным подбородком. Ребёнок был упакован в кулёк, возраст его Младший не мог точно определить. В этом он плохо разбирался.

Младенец не умел говорить, но был спокойным. Его не пугала ни тряска, ни куча новых людей. Муж женщины сидел, в основном, молча, глядя прямо перед собой. Позже Саша узнал, что молодая семья переезжает к родителям жены, потому что на старом месте он не мог найти хорошей (по меркам молодухи) работы. Саша посочувствовал парню. Стало понятно, почему он такой напряжённый и задумчивый. Что-то ждёт его на новом месте?

В какой-то момент Младшему почудилось, как в хвосте вагона кто-то произнес слово Russland. И тут по совпадению ребенок зарыдал, как будто услышал про страну огров и троллей.

– Не бойся, всё хорошо, – начала тетёшкаться с киндером женщина, сунула ему соску, и тот начал её грызть. Мать что-то шептала, утешая.

«Не бойся, этот русский не кусается», – подумал Младший.

Мелкий, видимо, поверил и замолчал.

А вскоре подал голос кондитер, начав вежливую беседу с Александром. Как оказалось, чтобы обратить того в свою веру. И весь перегон до следующей остановки Младший слушал проповедь. Сначала он думал, что обойдётся собственными силами. Но когда кондитер полез в высшие материи, Саша достал планшет и открыл приложение «Переводчик». Он давно хотел его испытать, но подходящий случай не подворачивался.

Оказалось, что специалист по штруделям и пончикам был неофитом и ехал в Гарц, чтобы поклониться «святому месту». А ещё он пытался нести идеи экуменистов миру, хотя проповедник из него был так себе. Преодолевая зевоту, Младший внимал, пользуясь возможностью узнать побольше о месте, куда направляется.

– Это Церковь Разума, церковь Возможного Бога, – негромко разглагольствовал кондитер во встроенный микрофон. – Мы допускаем, что мир наш, возможно, сотворён могущественным существом, и все религии – взгляды на него с разных сторон. Но главное для нас находится здесь, на Земле, в деяниях человека…

Приложение женским немного механическим голосом переводило каждую фразу на английский язык. А что? Довольно удобно. Только дольше, чем если бы они разговаривали напрямую, без посредника. Но времени у Саши сейчас хоть отбавляй.

Его соседу тоже всё очень нравилось: и то, что он нашёл свободные «уши»; и то, что есть, оказывается, такие прекрасные технические средства, помогающие людям понимать друг друга. Поэтому он разливался соловьём.

Ага. Немного прояснилось. Вся эта концепция похожа на агностицизм и позитивизм. Значит, экуменисты считают, что религиозные взгляды или их отсутствие – личное право каждого. Зато говорят о разуме, об ответственности за будущее… и прочей гуманистической лабуде. Уважают науку, считают, что она несет больше добра, чем зла.

Это было похоже на секту, но Сашиной соображалки хватило, чтобы понять – «Церковь» почти наверняка была прикрытием для светской просветительской организации. Того самого «Основания», тут двух вариантов быть не может. И это был разумный способ пропаганды, даже в фантастических книжках такой сюжет встречался. Но что там за сила? Злая или добрая? Могучая или нет?

Кондитер продолжал вещать тихонько, чтобы не мешать другим. Меланхоличным, но исполненным веры голосом.

– Не так важно, есть ли бог. Важно, что человеку надо стремиться обрести подобное могущество, преодолеть ограниченность плоти через науку и познать всю вселенную. Если вселенная дала нам разум, то именно этого она от нас ждёт…

Из их слов можно сделать вывод, что служители всех других культов лгут, говоря, что знают о боге. Понятно, почему экуменистов не любят и бьют. Конкуренция.

– «Возможного бога»? Как-то мало уверенности у вас. Все церковники обычно говорят, что точно знают.

– Экуменисты – не обычные церковники. Мы честные. Мы верим в Разум, в то, что мир частично познаваем с помощью знаний и науки, просто нужно всю жизнь стремиться приблизиться к Истине, мыслить, творить. Вот, как я творю свои булочки и пончики, улучшая рецепты…

– Ну, вы печёте их, чтобы продать. Или съесть. А зачем Создатель создал мир? – спросил Младший демиурга штруделей. Без всякой задней мысли.

– Не знаю, молодой человек. Тот, кто открыл мне эту картину, странствующий механик, рассказывал, что Высший Разум долгое время скучал в одиночестве. И в итоге его посетила идея создать всё сущее…

– А как выглядит Разум? Это мозг, висящий в космосе?

Купец не сразу, но почувствовал его сарказм и надулся. Отстал.

Хотя Младший ничего плохого не имел в виду. Просто, видимо, даже у экуменистов есть религиозные чувства, которые можно задеть.

Толстяк достал свою котомку, откинул столик и начал есть вареные яйца с солью и черным хлебом «пумперникель», запивая из фляги.

Угощать тут, видимо, было не принято, каждый ел своё. Интересно, что кондитер предпочитал есть несладкое.

Больше никто к Младшему не лез и можно было ехать спокойно.

Изучая карту, Данилов видел, что вся Германия пронизана густой сетью дорог, а теперь убеждался, что многие из них находятся в неплохом состоянии. Разве что те, которые пролегали по крутым или топким местам, могли быть похуже, но такие пока не попадались.

Он не знал, по какому принципу караванщики выбирают путь, возможно, шли по кратчайшему маршруту. Александр сверялся по дорожным указателям.

Думал, что обойдут стороной крупный город Ганновер, который вымер в Эпидемию. Теперь, судя по рассказам, там почти никто не жил. В таких местах в России обычно селилась опасная публика.

Но нет, не стали объезжать. Видимо, знали, что нечего опасаться. Проехали по касательной, не торопясь и не повышая бдительность. Наверно, за безопасностью на трассе тут кто-то следил.

Автобан вел их дальше в Хильдесхайм, вполне живой город, хотя вместо довоенных ста тысяч в нем проживало десять. Но и тут были «пряничные» домики, таверна и рыночная площадь. А ещё своя стража с гербом на кепках и касках, судя по всему, эффективная, поскольку в городе караван остановился на ночь без особых мер предосторожности, даже охранники по очереди спали.

Как будто они туристы до Войны. Все, у кого были денежки, расположились в «хостеле». Но Младший и многие прижимистые, но не обязательно бедные, немцы заночевали прямо в телегах-вагонах.

А утром спозаранку тронулись в путь.

Температура опустилась ниже нуля, и в лучах поднимающегося солнца падал белый снежок.

Младший, привыкший к тому, что ему доверяли более важную роль, был теперь простым пассажиром с зачехлённым ружьем. И это радовало. От него ничего не зависело, но и ответственности никакой.

Снова потянулись километры дороги.

Остановки делались каждые несколько часов. Неспешный ход каравана позволил бы догнать его даже хорошему бегуну. Зато выносливости лошадям было не занимать. Не кони, а роботы. И наверняка владельцы берегли их, как синицу ока.

Дорога пока оставалась удивительно ровной. Ни разу им не пришлось останавливаться из-за засоров, завалов или других препятствий. Неглубокий снег тоже не мог их остановить – впередиидущие кони, на которых ложилась основная тяжесть, время от времени менялись с другой парой. Остальным повозкам было уже легче, а последние и вовсе шли по ровной дороге. Вроде бы, так же передвигается волчья стая.

Седоусый возница в черной куртке с капюшоном, сидящий на козлах, то и дело начинал напевать. Он имел вид залихватский и чуть придурковатый.

– Wir sind die Gaers schwarze Haufen , aiaia - oho !

С каждым новым куплетом прикладывался к фляжке. Шнапс у него там или обычный кофе из цикория, с грамулькой алкоголя?

Младший давно приметил, что на свете есть ограниченное число человеческих типажей. Он собирал их, как коллекционер – игрушки из шоколадных яиц. Скоро, наверное, соберет все, и дальше будут попадаться только знакомые.

– Und sind wir mit Tiranen raufen, aiaia-oho!

Когда Данилов вник в текст, то обалдел. Очень «добрая» песня средневекового ополченца, который борется с тиранами: жжёт и режет напропалую, колет копьем в живот и запускает «красного петуха» под крыши монастырей. Ибо нефиг.

Мамаша, которую Младший окрестил Гусыней, нашёптывала своему кульку колыбельные, похожие на репертуар группы «Раммштайн». В тихом исполнении они звучали особенно зловеще. А какие ещё могут быть песни у группы, названной в честь авиабазы блока НАТО?

Nur liebe Kinder, gibt fein acht, ich bin die Stimme aus dem Kissen...

Нет, ему показалось. Другие слова. Обычная колыбельная.

Кормила женщина детёныша, лишь слегка прикрыв грудь платком, а переодевала и вовсе без прикрытия. Когда-то, ещё в Питере, Младший развлекался, читая страницы довоенных форумов. Поражаясь тому, что волновало умы прежних людей. Машина, ипотека, ремонт… Турция или Вьетнам? Шуба, дублёнка, или пуховик? Кот или собака? Там же узнал, что ребёнок бывает сначала пузожителем, потом – пупсиком, булочкой, или зайкой. Параллельно с этим он может быть какунишкой или тугосерей, малоежкой или обЖориком. Так вот, этот малыш совсем не был «тугосерей» – наоборот, несколько раз за день он хныканьем и специфическим ароматом оповещал всех, что обгадился.

Здесь знали про существование памперсов, но даже в этих краях они были огромным дефицитом. Зато были трусы с кармашком – со вставками из чего-то пористого. Не тряпка, а какой-то полимер. Сняв этот подгузник, женщина протирала ребятёнка куском мягкой ткани, а «вкладыши» убирала в мешок с завязками, чтобы потом на стоянках прополоскать в ближайшем ручье. Или, чаще, под струей воды из колонки.

Запашок в момент процедуры был тот ещё, но все терпели. Обычно ей удавалось успокоить мелкого, заткнув ему рот соской и укачав. Помогала и слабая тряска на дороге. Но один раз он долго не унимался. Колыбельные и все привычные средства не спасали, тогда женщина взглядом указала крохе на Александра. В её шепоте тот разобрал слово: «Sibirien».

«Будешь плохо вести себя, русский дядя тебя в Сибирь утащит» – догадался он.

Сработало. После материнского предупреждения ребенок сначала захныкал с удвоенной силой, но быстро притих и остаток вечера лишь сосал кулачок.

А ведь Александр им ни слова про Сибирь не говорил.

Каждый день заканчивался кормлением, а начинался со смены пелёнок. Для мужчин он начинался с обязательного бритья (аккуратисты!), а заканчивался выкуриванием самокруток и трубок.

И колонки с водой (на худой конец, колодцы), и даже туалеты около станций были всегда в шаговой доступности, что казалось просто фантастикой.

Но такая благодать была только на густонаселённой равнине. Когда они отъехали дальше к югу, деревни стали более глухие, ощетинившиеся ружьями и частоколами. Забегаловки были, но маленькие и не такие уж гостеприимные. То есть путников обслуживали, кормили, совершали с ними торговые операции, но делалось это с внешней стороны огороженной территории, на специальных площадках. Внутрь, за ворота никого не приглашали. Еду продавали навынос.

Полностью исчезли попутные и встречные повозки, а уж машин, которые иногда курсировали между поселениями на равнине, они не видели давно.

За пределами поселений природа брала своё и уже не выглядела «игрушечной». Она казалась дикой и могучей силой, которая терпела людей только до поры до времени. Чем дальше, тем угрюмее становились леса, а резкая линия холмов намекала, что они вступают в предгорья.

На перекрёстке двух больших дорог устроен рынок. Здесь у каравана была долгая остановка, но Александр, на которого накатила усталость и социофобия, предпочёл выйти только на пару минут, размяться и оглядеться, а потом в опустевшем вагончике подремать над электронной книгой. У него в рюкзаке было всё, что нужно. Хватит тратить деньги на излишества. А ещё он заработал паранойю по поводу воров и с трудом с ней боролся.

Он успел увидеть, что на рынке можно купить не только сосиски с пивом или выпечку, но и «стволы», патроны и бронежилеты.

Караванщики предупредили, что после этой стоянки будет длинный перегон. И это радовало.

Наконец, тронулись. Ехали долго и, казалось, должны были одолеть большой участок маршрута. Но, сверившись с картой и с часами, посмотрев указатели, Младший понял, что они продвигаются медленнее, чем раньше. Видимо, была причина. И действительно – снежный покров стал глубже, а снег, хоть и не густо, продолжал падать.

На ночь остановились в лощине. Населённых пунктов рядом не было, только длинное одноэтажное строение с металлической крышей, почти без окон. Внутри оказалась печка и деревянные нары. Тут же, за перегородкой – загон для лошадей. В вагонах ночевать не остался никто, все сгрудились на нарах. Хоть и тесно, зато тепло.

Саша обратил внимание, что караульные не сидели на месте, а всю ночь по двое прохаживались вдоль обоза, не выпуская оружия.

Утром наспех покормили лошадей и выдвинулись в путь, когда только-только рассвело. Люди позавтракали уже в вагонах, каждый из своих запасов.

До гор теперь рукой подать. Не сказать, что очень высокие, но зрелище завораживало. Интересно, проходит ли автобан через тоннели? Только тоннелей им не хватало. Проблемы и так прибавлялись одна за другой.

Снег всё сыпал и сыпал, приходилось выходить с лопатами, расчищать дорогу там, где образовались заносы. Иногда караванщики справлялись сами, иногда привлекали и пассажиров. Никто не роптал, всем хотелось поскорее добраться до места.

Было ясно, что они покинули безопасные земли.

Изменилось поведение возчиков и охраны. Песни прекратились, все они подобрались, оружие держали поближе. Участились короткие переговоры по рации между охранниками, но качество звука было безобразное, поэтому Младший не понимал ни черта. Но видел, что лица других пассажиров тоже стали напряжёнными. Им передалось настроение «экипажа».

Но вот по рядам сидений пробежал шёпот. Повторяли несколько слов, что-то вроде «у нас гости». Младший решил действовать по обстановке. Но читать сразу расхотелось.

Тем более, что окна закрыли специальными металлическими шторками-задвижками. В вагоне стало полутемно. Свет теперь проникал только из продолговатых щелей-амбразур, расположенных по периметру вагона примерно на высоте груди взрослого человека, и люков на крыше. Саша раньше не обращал внимания на эти отверстия, потому что они, в отличие от окон, сначала были наглухо закрыты такими же задвижками.

Оказалось, где-то впереди появился конник, которого караванщики посчитали подозрительным. Помаячил, и сразу скрылся, хотя никакого жилья поблизости нет.

– Моджахеды, – пробормотал высоченный немец в куртке из фетра. Про него говорили, что он тиролец. На стоянках мужик иногда пел необычные песни, почти без слов, со звуковыми переливами. Младший понимал его хуже, чем остальных немцев. – Или Беженцы.

Похоже, большой разницы не было.

Дальнейшее напоминало спагетти-вестерн Серджио Леоне. В подростковом возрасте Саша насмотрелся их, но ему и в голову не приходило, что он сам когда-то окажется внутри фильма.

Он понимал, что от него мало что зависит, как и от остальных пассажиров. Паники не было, но ощущение тревоги давило на всех. Данилов попытался себя морально подготовить, взбодрить. Всё-таки он много повидал, больше, чем обычный кондитер, и на суше, и на море. Но нет… к такому не привыкнешь. Мандраж не проходил.

Раздался пронзительный звуковой сигнал, похожий на рожок. Из-за ржавых грузовиков с гиканьем, стреляя в воздух, вылетела группа всадников. С другой стороны автобана из-за холма показалась вторая. Обе группы растягивались вдоль дороги, беря караван в клещи.

– К оружию, – приказал старший по «вагону», кряжистый немец в вязаной шапке. – Без команды не стрелять!

Вооружились. Младший увидел, что автоматов ни у кого нет, только винтовки и гладкоствольные ружья. Меньше шансов, что заклинит. Но скорее, дело было в прижимистости и экономии.

Даже у старухи оказалась винтовка. Только «матушка-гусыня» села на пол в уголке, прижав к себе дитя, склонившись над ним и почти закрыв его своим телом. Пассажиры встали перед амбразурами, охрана заняла позиции в люках. И то же самое сейчас происходило в других вагонах. Весь караван ощетинился оружием.

Стоя с ружьём на изготовку, Саша хорошо рассмотрел налётчиков. Востока в них было не меньше, чем Дикого Запада – лица закрыты, замотаны: на головах у большинства не черные маски-балаклавы, как он думал сначала, а штуки, похожие на арабские платки под названием шемаг. Слышны были крики на незнакомом языке, не похожем ни на один из европейских.

От них отделился всадник на вороной лошади, поравнялся с головным вагоном. Караван не останавливался, возчики лишь слегка придержали лошадей, сбавив скорость. Из люка по пояс высунулся караван-мастер, начались переговоры. Длились они недолго. Главарь бандитов, приставив ладони ко рту рупором, прокричал на немецком с заметным акцентом свои требования. Сколько-то денег и сколько-то лошадей. Выкуп. Дань. «Плата за проезд». Универсальное требование таких людей в любой части света во все времена. Караван-мастер в ответ показал жест, универсальный для всех, с чем-то несогласных, и нырнул в вагон.

Тут же он отдал пару коротких приказов по рации. В результате караван ускорился, насколько это было возможно, а со стороны вагонов началась прицельная стрельба.

Несколько всадников, неосторожно подскакавших ближе всего, упали сразу. Живые, мёртвые – неясно. Пара раненых лошадей, громко крича, забились на земле, подмяв под себя седоков.

Вряд ли налётчики хотели боя. Скорее, пугали, брали на понт. Для этого и несуразные головные уборы, и черепа, притороченные к седлам, и громкие гортанные крики. Поэтому и не ждали сопротивления.

А получив его, бандиты сделали несколько ответных выстрелов, но по команде главного пришпорили лошадей и, быстро опередив караван, поскакали вперёд.

Скрылись из виду. Ничего хорошего в этом не было. Сейчас спешатся, залягут и расстреляют их из укрытия. Дорога тут одна, а по снежной целине, да ещё и с неровным рельефом, на колёсах не проехать. Сами разбойники, должно быть, хорошо знают здешние тропы.

Саша в очередной раз поразился, какой у него талант вляпываться в неприятности. Им ведь даже не обязательно убивать всех. Самые уязвимые сейчас – возчики. И лошади, конечно. Но лошади представляют для этих «бедуинов» большую ценность, их они убивать не будут. А вот без возчиков караван встанет и продержится, только пока не кончатся патроны.

Так размышлял Александр, приоткрыв задвижку на своём окне и пытаясь оценить обстановку снаружи. Его личный опыт давал ему лишь немногим больше понимания, чем мирным путникам.

Внутри вагона было почти спокойно. Кто-то молился; кто-то смотрел невидящими глазами, будто вспоминая всю свою жизнь; «матушка-гусыня» кормила ребёнка; тиролец тихонько напевал; караван-мастер и старший по вагону о чём-то спорили.

Младший вспомнил, какие истории читал в газетах про тех, кто попадал к разбойникам живым. Ничего хорошего их не ждало, как и везде. Где-то же они берут эти черепа…

Наконец, главный караванщик начал говорить по рации. «И да поможет нам Бог!», – разобрал Саша последние слова.

Он продолжал смотреть в окно, и всё-таки упустил момент, когда они свернули с автобана. Пейзаж не изменился. Пропали километровые столбики. Александр понял это, когда хотел посмотреть, сколько осталось до Клаусталя. Само дорожное полотно стало узким, и дорога пошла вниз под уклон. Это все в вагоне почувствовали.

Тут он заметил, что под колёсами уже не асфальт, присыпанный снегом, а каменистая почва. Должно быть, летом тут была накатанная грунтовка. И это уже не дорога, а путь по бездорожью. Они ехали по ровному участку склона. А с обеих сторон громоздились более отвесные каменистые стены. И никаких бортиков.

Внизу виднелись каменистые осыпи.

Может, лучше было заплатить? Хотелось верить, что экипаж знает что делает.

Некоторые пассажиры тоже заметили изменение маршрута, оживились... хотя в окна старались не смотреть. Да, это не Гималаи. Но и такой высоты с избытком хватит. Оставалось надеяться на мастерство возниц.

Пекарь-миссионер обратился к «начальству» за объяснениями.

Старший по вагону кратко объяснил, что они срезали путь и что там внизу впереди – въезд в старый тоннель. Им давно не пользуются, потому что много лет назад примерно в километре от входа произошло обрушение.

– Герр командир рассчитывает, что мы успеем укрыться там, пока эти бандюги не прочухают. Найдут-то они нас легко, но пусть попробуют взять! Велел всем молиться за лошадок и за то, чтобы тоннель окончательно не обрушился нам на головы.

А ещё всем пассажирам было велено не покидать своих мест до остановки.

Они успели заехать в тоннель и приготовиться к обороне. Успели даже наскоро накидать у въезда ящиков, мешков и коробок. Хоть какое-то прикрытие. Лёжа за этим подобием баррикады, используя чей-то баул в качестве упора, Саша увидел сначала снежные вихри из-под копыт, а потом и всю надвигающуюся конницу. Всадники громко кричали, потрясали винтовками и чем-то вроде мачете или палашей. У нескольких были штуки, похожие на бутылки с зажигательной смесью.

Быстро же они их нашли… Наверное, знали об этом месте, но не ожидали такого поворота.

Кто-то заорал, будто от боли, а на самом деле от ужаса. Это сдали нервы у кондитера-экумениста. Караван-мастер посмотрел на него взглядом, в котором читалось: «Ещё раз пикнешь, пристрелю».

Это подействовало. Пекарь замолчал, быстро закивал, ухватил ружье поудобнее, мол, всё в порядке. Хотя был белый, как мел. Младший хорошо его понимал. Если ты веришь только в бога по имени Разум, то смерть для тебя – не переход, а конец. Как и для самого Александра.

По команде они прицелились. Топот копыт приближался. Гневные крики стали ещё громче, наездники явно подогревали себя и давили на психику жертв. Не получив свою дань и понеся потери, они жаждали расплаты.

Заброшенное шоссе, которое вело в тоннель, было достаточно ровным, и они могли не бояться, что кони сломают ноги.

– Geduld. Sparen Sie Munition, – прозвучал голос Старшего.

Терпение. Берегите боеприпасы.

Видя, что караванщики не огрызаются огнем, разбойники осмелели и подъехали совсем близко.

– Ziehlen, – раздался приказ.

Дикая ватага подкатилась ещё ближе, между ней и въездом было от силы тридцать метров. Они не спешивались, собирались стрелять с сёдел.

– Schissen! – гаркнул старший. – Feuer!

На прицеливание он дал им всего пару секунд.

И тот самый “Feuer” через секунду заплескался в глазах у всех, включая толстого торговца сладостями. Генная память существует. Торговцы, фермеры и ремесленники в одночасье превратились из бюргеров в воинов, германцев из Тевтобургского леса или франков при Пуатье.

Грянул залп, обороняющиеся выстрелили почти в унисон. Уши заложило сразу.

Бандиты тоже начали палить вразнобой. Место, где они стояли, заволокло дымом. Поганый у них порох, хотя это их слегка маскировало.

Лавина налетчиков явно не ожидала такого отпора от мирного каравана и, натолкнувшись на стену огня, споткнулась и начала откатываться от горловины тоннеля.

Наверное, раньше им хватало такого давления, чтобы получить откупные, а на серьезный бой они не рассчитывали. Младший не понял, сколько из них удалось поразить.

Один «коктейль Молотова» прилетел по баррикаде, но её тут же потушили.

Были ли у врагов нормальные гранаты или РПГ? Если и были, они не стали их расходовать.

Несколько раз оттуда стреляли из чего-то вроде калаша, но баррикада давала достаточную защиту. Отойдя подальше, бандюганы ещё какое-то время постреливали по ней и оглашали горы гиканьем. Будто гиены мяукали. В ответ по ним из тоннеля тоже иногда стреляли. Вялая перестрелка продолжалась какое-то время, а потом налетчики вдруг исчезли так же неожиданно, как и появились. И весь эпизод, занявший около часа, стал казаться сном, навеянным фильмами про ковбоев и индейцев. Только трупы и кровь были настоящими. Да ещё руки тряслись, и патронов в патронташе убавилось.

С их стороны был единственный раненый – булочных дел мастеру зацепило по касательной плечо. В горячке боя он это даже не почувствовал. Кто-то из женщин быстро обработал рану и перевязал. Жизни эта царапина не угрожала.

Вскоре охранники каравана решились осмотреть поле боя. Несмотря на «эпичность» битвы на месте осталось всего два человеческих трупа и две издыхающих вражеских лошади.

Деловито обыскали покойников и, забрав всё мало-мальски ценное, столкнули трупы с дорожной насыпи под откос. Оказывается, в «Правилах перевозок» кроме всего прочего был пункт о трофеях. Всё доставалось охране. К трофеям причислили и раненых вражеских лошадей. Их добили, перерезав горло. Немного подождали, чтобы стекла кровь и разрубили животных на крупные куски. Ценные субпродукты тоже забрали. Не пропадать же добру. Части туш сложили в большие мешки и закинули в вагон.

К сожалению, один из тяжеловозов тоже оказался ранен. Шальная пуля. Он истекал кровью и уже с трудом держался на ногах. Его освободили от упряжи, он сразу завалился на бок, хрипя. Глаза были полны боли. Старший выстрелил несчастному в ухо. Видно было, что для него это – большая потеря. Судя по кислому лицу главного караванщика, цену тяжеловоза не окупят все трофеи, вместе взятые. Потом повторили процедуру по разделке. Волкам останутся копыта и ободранный костяк с кучей исходящих паром кишок.

Остальные кони в упряжке повезут своего собрата дальше уже в виде мяса. Младшему этот цинизм показался хорошей аллюзией на мир людей. Пока ты можешь работать – ты тащишь воз. А только дашь слабину или сломаешься – на возу повезут уже твои «запчасти».

Во время работ несколько человек не спускали глаз со склонов и кустов, держа наготове ружья.

Да уж, у караванщиков – и у возчиков, и у охраны – очень нелёгкий и опасный труд.

– Совсем обнаглели, – процедил один из них, сплёвывая жевательный табак. – Раньше только пугали.

– Раньше им платили бакшиш, – ответил старший. – Но в этот раз они заломили слишком много. Заплати им сегодня, сколько просят, в следующий раз ещё надбавят. Аппетит приходит во время еды. А ещё этот год холодный. И голодный.

– А что это наш русский кашляет?

И все повернулись к Александру. Тот даже не удивлялся, что понимает почти каждое слово. Видимо, экстремальная педагогика со стрельбой хорошо работала.

Проблема была в том, что он действительно не мог больше сдерживать перханье. Горло саднило. Постоял у амбразуры; полежал, разгорячённый, на снегу с ружьём, обороняя въезд в тоннель. Горло и бронхи – его слабое место.

– Извините. Стресс. Перестану сейчас.

– Ну, смотри, рус, – осклабился караван-мастер. – А то, как лошадок. Пиф-паф.

Младший уже привык к такому юмору и ухмыльнулся в ответ, показав большой палец.

Надо выпить тёплой воды. И развести порошок, несколько пакетиков у него ещё оставалось.

Странно, что трупов было только два. Впрочем, остальных покойников bandidos (почему-то захотелось назвать их по-испански) наверное, забрали, а этих не смогли. Кроме того, у них наверняка и раненые есть.

По лицам караванщиков, Младший видел, что напряжение не спало. Он оказался прав.

– Не расслабляйтесь. Ничего не закончилось, – услышал тихо сказанную кем-то фразу.

«Действительно, эти уроды, скорее всего, попытаются напасть ещё раз. Не будем же мы вечно сидеть в тоннеле. Ехать всё равно придётся… А могут и тут атаку повторить, когда стемнеет… Ну, и какой у наших перевозчиков план на этот случай?».

Ещё этот чёртов дискомфорт в горле. И озноб начинается.

*****

Решение проблемы подоспело быстро и внезапно. Как спасительная кавалерия в тех же фильмах о Диком Западе.

Через час, который они провели, по очереди карауля въезд и наблюдая за окрестностями, до них донёсся звук моторов. Пассажиры вначале напряглись, но по лицам караванщиков и по их не всегда цензурным возгласам поняли – это друзья.

Из гарнизона, расположенного в Клаустале, пришла помощь в ответ на сигнал SOS. В подробности пассажиров не посвящали, просто баррикада была разобрана и der Zug – поезд из вагонов и телег – продолжил путь. Уже с эскортом.

Караван снова двигался по прежнему маршруту. Впереди колонны неспешно ехал джип с пулемётом на крыше, второй вроде бы занял место в хвосте.

Саша сел на своё место, достал из рюкзака серебристое термоодеяло (очень удобная вещь – невесомое, по объёму в свёрнутом виде не больше свитера, а тёплое), завернулся в него, не снимая куртки. Не очень-то помогло, он продолжал трястись в ознобе. Не помог и порошок, кашель не унимался.

Его соседи быстро пересели подальше. Кто-то крикнул: «маску надень!» Наивные люди. Верят в силу тряпочной маски. К тому же у него не вирус. Саша не стал спорить, натянул на рот и нос ворот свитера, привалился к стенке и прикрыл глаза. Скрип колёс, покачивание, бубнёж попутчиков усыпили его, но и во сне он продолжал кашлять.

Разбудила Сашу чья-то рука, постукивающая его по плечу. Это был «мастер». Вежливо, но мрачно он сказал:

– Alexander! Aufstehen Sie, bitte.

Младший спросонья не сразу понял, чего от него хотят.

– Aufstehen Sie, – повторил немец.

Пистолет в кобуре был при нём, кобура хоть и застегнута, но Младший помнил, как быстро тот разобрался с лошадкой. Позади стояли двое охранников с «винчестерами». И не с теми, на которые записывают файлы.

Вежливо, но с нотками металла, ему приказали собрать вещи и покинуть вагон.

Оказывается, был и такой пункт в соглашении. При явных признаках острых респираторных заболеваний пассажира надлежит высадить во избежание распространения… и так далее… Таков порядок!

Проклятье! Конечно, порядок – прежде всего.

– Это не вирус, у меня хронический тонзиллит. Не заразно…

Мысли путались, ноги были, как ватные. Неужели они бросят его здесь, как щенка?

– Это не важно. С такими симптомами тебя всё равно не пустят в город. Отлежись здесь, потом потихоньку дойдёшь. Тут недалеко, за день доберёшься. Но сначала отдохни, подлечись. Я проверил, печка в порядке, дрова есть. Вот, сваришь и поешь свежатинки.

Старший протянул Саше пакет, в котором было что-то мягкое.

– Удачи тебе, сынок! Да, и с Рождеством тебя! Разбойников можешь не опасаться, наши… друзья хорошо их шуганули.

Только сейчас Младший заметил, что высадили его не совсем в чистом поле. «Мастер» указывал рукой на небольшое бревенчатое строение недалеко от дороги.

–Это охотничий домик. Или пастуший… Как хочешь называй, но тут может переночевать любой путник. Дверь не заперта. Там даже колодец есть.

«Мастер» слегка подтолкнул оторопевшего Сашу в сторону избушки и вернулся в вагон. Караван, медленно набирая скорость, начал движение. Саша постоял, всё ещё не веря, что это случилось с ним. Что же ему так не везёт с караванами!

Когда мимо проехал замыкающий джип, он побрёл к своему временному убежищу.

В избушке действительно было всё, что может понадобиться неприхотливому человеку, чтобы переночевать или переждать непогоду. Была печка, а на ней чайник и закопченная кастрюлька. Был топчан с тюфяком, набитым соломой и старенькое, но целое и почти чистое ватное одеяло. На столе стоял ящик с крышкой, обитый железом. В нём – кулёчки с крупами, соль, чай и даже немного сахара.

«Данке шён», – сказал Саша непонятно кому. И не добавил чего-нибудь обидного. Обиды не было. Порядок есть порядок! Интересно, что порядок в этой избушке не нарушил никто, ни случайный прохожий, ни даже разбойники. Видимо, и у разбойников имелись какие-то этические понятия.

Александра уже не трясло. Значит, температура больше не поднимается. Он достаточно хорошо изучил свой организм и знал, что будет дальше. Надо растопить печь и вскипятить воды. Дров в поленнице много, а вот вода в колодце оказалась покрыта коркой льда. Не очень толстой, её можно разбить ведром, которое стояло тут же, на бортике, пристёгнутое к вороту цепью. Но Саша решил, что сделает это позже, когда немного оклемается. А пока отстегнул от карабина ведро, набил его доверху снегом, поставил на печку.

С печью он справился на удивление легко, видно, тяга была хорошая. Когда щепочки разгорелись, он подбросил в топку несколько толстых поленьев, посидел рядом на табурете, глядя на огонь; потом плотно прикрыл дверцу. Воздух в избушке очень быстро прогрелся, хотя стены были ещё промёрзшие. Ничего, будет следить за печкой и вовремя подкладывать дрова. Скоро можно будет снять куртку и ботинки.

Снег в ведре быстро таял и уменьшался в объёме. Данилов ещё пару раз выходил за ним на улицу. В результате, у него теперь было чуть меньше половины ведра воды. Он налил доверху чайник, поставил его туда, где самый жар. Потом осмотрел подаренный кусок мяса и решил сварить его завтра, а пока положил пакет на пол около входной двери, там оно не должно испортиться. Есть совершенно не хотелось. Хотелось дождаться, когда закипит чайник, заварить чаю побольше, выпить ещё один порошок и лечь.

Александр надеялся, что скоро ему станет лучше, но и весь следующий день он провёл в постели, то трясясь от озноба, то обливаясь потом. Изредка вставал к печке, следя, чтобы огонь не погас. Много спал, пил много чая. Голова болела, но кашель стал полегче, не такой изматывающий.

На третий день он понял, что идёт на поправку. За окном было ещё темно, но Саша чувствовал, что выспался. Температуры не было, от болезни осталась только слабость во всём теле. Хорошо, сегодня он ещё побудет здесь, сварит, наконец, чего-нибудь поесть. Может быть, нагреет воды и помоется. Может, даже устроит небольшую постирушку. Не хотелось бы прибыть в Академию грязным и в пропотевшей одежде.

Он пошурудил в печи кочергой и подбросил дровишек. Положил конину в кастрюлю, залил водой, посолил. Когда вода закипела, ложкой снял серую пену, передвинул ближе к краю, на слабый огонь. Теперь варево должно долго кипеть. Часа два-три точно, может и больше. Запах ему не очень понравился. Мясо не было испорченным, но сюда бы приправ каких-то добавить, или лука. Где-то у него в рюкзаке должны быть бульонные кубики… Есть это не хочется, но не пропадать же добру. Может, когда завтра пойдёт пешком, да в гору, аппетит появится.

Вдруг Саша услышал звуки снаружи. Кто-то ехал, не таясь. И звонил в колокольчик. Вот повозка остановилась, заскрипел снег под ногами. Он напрягся. Дверь закрыта на засов, может, затаиться… Не получится, из трубы дым, перед домом следов полно…

– Салам алейкум! – услышал Младший. Гость был уже на крыльце.

Каким еще аллейкам? Где деревья растут? Голова еще плохо соображала.

Вскочил. Отложил ружьё, но пристегнул кобуру. Вышел решительно, стараясь не показывать беспокойства.

На дорожке у хижины стояли сани. Большой рыдван на полозьях. На нем коробки и мешки. В сани запряжены две невысоких мохнатых лошадки. А может, пони.

На крыльце прямо перед ним стоит низенький человек-колобок в лохматой шапке.

– Салам алейкум, – повторил маленький немец. Голос у него был басовитый.

– Алейкум салам, – Младший знал, как надо приветствовать людей такой веры. Хоть и подозревал, что выговаривает неправильно, но ещё никто не обижался.

Германец был коренастый и смуглый, в полушубке из овчины, шапка его была вроде тех, что зимой носят татары и башкиры.

Нельзя выглядеть совсем безоружным и безобидным. Ещё одно правило торговых отношений с незнакомцами, которому научила Александра жизнь. Оружие должно быть на виду, но нежелательно хвататься за него и наставлять на оппонента. Тем более, у того тоже было ружьё за спиной.

– Куры, молоко, яйца? – спросил гость на ломаном немецком. Саша опешил. Теперь оккупант по закону жанра продолжит: «Партизанен – пуф-пуф! Шнель!». Замешательство длилось несколько секунд. Конечно, ассоциация с фильмами про войну была ложной. Его не собираются убивать и грабить. Это просто местный житель с турецкими, по-видимому, корнями; не очень чётко говорящий по-немецки. Везёт в Клаусталь продукцию своего хозяйства. Увидел, что в избушке кто-то есть и решил попытаться что-нибудь продать.

Гость изъяснялся на дойчском языке с таким сильным акцентом, что воспринимать его было трудно. Наверное, их община жила изолированно и ни с кем не смешивалась. Лингва-франкой, то есть инглишем, он, видимо, не владел. Поэтому старался общаться жестами.

Человек указал на свой товар, а потом на Александра. Интернациональный жест.

Интернациональный ответ – Младший поднял большой палец вверх. А то вдруг кивок неправильно интерпретируют? У некоторых народов он значит отрицание.

От курицы он не отказался бы. Ему вдруг остро захотелось куриного бульона. «Еврейский пенициллин» – называла это блюдо бабушка и обязательно варила, когда кто-то в семье заболевал. Она свято верила в его целебные свойства, и в детстве Саша имел возможность многократно в этом убедиться.

– Хау мэни? – вырвалось у Данилова, он спохватился и стал подбирать немецкие слова, но торговец оживился.

– Гуд! Спик инглиш!

Инглиш оказался у него не хуже, чем у Александра. Видимо, просто вначале тот не подумал, что странный болезненного вида путник в избушке может нормально изъясняться.

В итоге Саша купил жилистую курицу, пять яиц и замороженный кружок молока. Надо было бы поторговаться, но слабость не позволила это сделать, он мысленно махнул рукой и заплатил столько, сколько сказал турок. Не торгуясь.

Тот даже не смог скрыть удивления и разочарования. Обломал ему Саша удовольствие от сделки. Вот уж, действительно, Восток – дело тонкое… Улыбка на смуглом лице чуть поблёкла, но не исчезла.

Это был именно турок, а не сириец, и не индус. Да, оказалось, что их община живёт в этих горах обособленно, стараются сохранять свои обычаи. Возможно, они перебрались сюда в Войну. Может, у себя в Турции жили в похожих горах.

Младший за годы научился находить общий язык с разными людьми. Торговец выглядел дружелюбным. Особенно когда Саша правильно назвал имя турецкого президента перед Войной (вспомнил портрет в Уфе в отеле) и добавил «Гуд!». Тот расцвёл.

– Эх, великий был человек... – говорил он на английском довольно бойко, хоть и путая грамматику. – Всю Европу могли нагнуть. Жалко как. Надо было вместе с вы. И с Китай. Весь мир бы правили. Эх. Ты идешь в Клаусталь, рус?

Младший кивнул.

– Хорошо подумай, уважаемый. Ты знаешь, что там живет Шайтан? – произнёс торговец без тени усмешки. – Его слуги ездят в машинах, которые работают без бензин. Ещё они делают эти…. Смартформы и поклоняются богу, который живет в Машине. Говорят, раньше он запускал в небо корабли. Так что будь осторожен там. В общем, благослови тебя Аллах, путешественник.

Младший поблагодарил, и турок удалился. Отговаривать путника он не стал, стеганул лошадок, и сани покатились по покрытому десятисантиметровым слоем искрящегося новогоднего снега автобану. Позвякивание сбруи и колокольчика напомнило Младшему о счастливых моментах детства, создало праздничное настроение.

Вот такой вот «джингл-бенц».

Чужак в чужой стране вздохнул чему-то своему и занялся хозяйственными делами.

Конина кипела долго, но и курицу тоже пришлось варить часа три. Зато вкус куриного бульона показался божественным.

Поел. Полежал пару часов, чувствуя, как силы восстанавливаются. Похоже, от болезни ничего не осталось. Вряд это была та самая «русская простуда».

Младший тщательно собрал вещи, проверил оружие и свой внешний вид. Решил побриться.

Открыл карту на планшете. Осталось совсем немного и дорога предстоит ровная. Хорошо бы отлежаться ещё денек, но лучше не затягивать своё пребывание здесь. А то нагрянут ещё какие-нибудь «беженцы».

Утром можно трогаться. В место, где, по словам турка, живёт сам Дьявол. Люцифер.

Конечно, Данилов чувствовал волнение и до этого разговора. Но хотелось верить в то, что ожидаемые неприятности не сбываются.

*****

В горах было ощутимо холоднее и ветренее.

Не время любоваться пейзажами, но Младший всё замечал.

Например, то, что эти горы – старые. Вроде Урала. Высокими они были во времена каких-нибудь сухопутных трилобитов. Альпы выше. Может, когда-нибудь он увидит и их.

Но снежные вершины здесь тоже имелись. Зимой любые вершины – снежные.

Чем ближе он подходил к цели, тем сильнее тревожился. Нет, это не был страх физической опасности. Это было понимание того, что он, возможно, испытает разочарование.

Вдруг это путешествие не приблизит его к ответам на главные вопросы? Тогда что есть его путь? Пустое времяпрепровождение? Язык сломаешь от этого слова.

Снега стало больше. Не случилось бы бури…

Судя по планшету, идти оставалось ещё километров десять, когда он понял, что может не дойти. Надо найти укрытие.

В заброшенном и занесённом снегом посёлке на холме, который опоясывала дорога, одна сторона которой выходила на почти отвесную пропасть (высота пятиэтажного дома) – самое основательное здание оказалось почтой. Postamt. Во всех остальных окна были заколочены, а вот двери просто закрыты, притворены. Кто бы ни уходил отсюда много лет назад, они думали, что вернутся. А мародеры, если бывали тут, аккуратно закрывали за собой двери снова и снова.

На одном из домов Младший увидел желтый знак биологической опасности. Давно облезший. И сюда добралось… но всё это в прошлом.

Именно в подвале здания почты он решил расположиться. Но сначала, следуя многолетней привычке, обшарил каждый уголок. А то, кто знает, не укрывается ли здесь кто ещё.

И в самом дальнем помещении, куда вела неприметная дверца, за баррикадой из пустых ящиков Александр увидел человека. Похолодел. Пистолет удобно лежал в руке, но первым побуждением было тихонько удрать. Человек сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и не реагировал на визитёра.

Пожалуй, стоит тихо уйти и поискать другое убежище.

Но секундный порыв досады, смешанной с уязвленным самолюбием, заставил Младшего… окликнуть незнакомца. Предупредить о своих мирных намерениях.

– Hallo!

Человек не повернул голову.

– Ich bin… Freund.

А дальше Младший рассмеялся диковатым смехом. От сердца отлегло.

Ситуация была так себе. В помещении три на три метра сидел перед сложенными в кучку дощечками человек, лицо которого в полутьме казалось нормальным.

Но Данилов уже понял, что с ним что-то не так и тот не задремал, разводя костёр.

В свете фонарика на него глянуло сморщенное почерневшее лицо мумии. Ещё один нетленный покойник. Видимо, праведную жизнь прожил. А может, много «досираков» ел.

Встреча с мёртвыми в этом мире пугает гораздо меньше, чем неожиданная встреча с живыми.

Потом они «торговали». Мертвец даром отдал ему свою сумку и кое-какие вещи из карманов верхней куртки. В частности, полезной добычей стала отличная зажигалка. Да, её понадобится заправить, но это – Zippo! И ещё много нужных мелочей нашлось. Причём, Сашина совесть была спокойна. Это не грабёж, не мародёрство, а обычай. Что-то вроде дани уважения. Да, отсюда шаг до цивилизованных земель. Но ничего не бывает лишним.

«Я в этой жизни никуда уже не пойду, чувак, – мертвец по-прежнему протягивал руки к несостоявшемуся костру. – Забирай всё. Но если что-то подобное случится с тобой… не обессудь. Таковы правила пустоши. Пистолета у меня нет, извини. Кобура пустая. Забрали друзья, им нужнее было».

На покойнике была тёплая куртка, в свете фонарика она казалась почти новой, не выцветшей и добротной. Её тоже можно было забрать, но это уже немного попахивало мародерством. Раздеть мёртвого? У Саши своя не хуже. Да и не по росту она будет, мертвец казался невысоким и субтильным. Вот про таких как раз и говорят «кожа и кости»… А ещё, хоть одеяние с виду и выглядит крепким, но, может, там нитки давно сгнили, и оно расползётся по швам, стоит начать его носить… – кто знает, сколько лет прошло.

Никаких следов ранений на голове или пулевых отверстий на одежде не имелось. Умер человек, по всем признакам, очень давно. Возможно, лежит (а точнее – сидит) тут с Войны, или немногим меньше. Закутан в несколько слоев, чего по нынешней погоде не требовалось даже в самые холодные зимние месяцы. Под верхней курткой имелась ещё одна, потоньше, но тоже целая. Нет, спасибо! Её Саше точно не нужно. Так же, как и толстого свитера, ворот которого выглядывал из-под нижней куртки. Прямо иллюстрация к загадке – «Сидит дед, во сто шуб одет».

Младший не считал себя специалистом, а в данном случае всей правды о причине смерти не смог бы сказать даже профессиональный судмедэксперт. И представлять не хочется, сколько таких «случаев» лежат, сидят, висят по всему миру. Миллионы? Десятки миллионов?

Подумалось только: «а вдруг это жертва той самой «простуды», а ты его вещи взял…».

Нет же, никакие микроорганизмы столько не живут. Или?.. Младший оставил мумию в покое, прикрыв дверь, расположился в соседней комнатушке.

Нашлись бумаги в ячейках – когда-то это были ценные документы, но сейчас они годятся только для разведения костра. Нашлось и достаточно картона, да и дерева тоже.

Никаких дневниковых записей при мертвеце не оказалось, гаджетов или накопителей данных тоже. Ещё одна тайна этого мира, что останется неразгаданной.

Мумификацию Александр видел не в первый раз. Но всегда это было странно и страшно. Наверное, труп сухой как бумага и такой же горючий.

– Почему я опять разговариваю сам с собой? Или с неживыми предметами? Нервы? Причины есть, конечно. Ещё и переболел недавно. И скитаюсь в чужой земле. Любой может меня прогнать к чёртовой матери, а то и вообще убить. И тогда я буду таким же жмуриком, а кто-то поживится моим добром. Это, кстати, решило бы все проблемы… Но нет. Не дождетесь.

Есть поверье, что увидеть мертвеца, правда во сне – к счастью. Вот и надо надеяться.

Говорили, что в этих местах нападения редки. Тут близко Академия. Они патрулируют. Шугают разбойников. Вот и ребята на джипах, которые встретили караван, как раз оттуда.

Но ему «повезло». Ему вообще везёт на грабителей и прочих любителей чужого добра.

Стоило утром выйти из дверей почтамта, как состоялась нежданная встреча. Из-за воя ветра и закрытых шапкой ушей Александр уловил какой-то звук очень поздно, а когда обернулся…

«Твою мать!».

На него летел, пустив коня в галоп, размахивая чем-то вроде сабли, здоровенный всадник в капюшоне, на чёрном скакуне. Их разделяло метров тридцать.

Сам конник смахивал на тех, что совсем недавно пытались ограбить гамбургский караван. Лицо закутано чёрным шарфом, видно только прищуренные глаза.

– Stirb! – донёс ветер. И дальше что-то неразборчивое.

Младший понял, что остались секунды. Даже снежный покров не слишком мешал джигиту быстро приближаться. А вот пешеход вяз в снегу, да и ноги немного заплетались. До двери не добежать. Хорошо, что ружьё без чехла.

Прицелился в коня. Так надёжнее. В ружье пуля, а не дробь. Налетчик был шагах в десяти, когда Младший нажал на спуск.

Громыхнуло. Но и в коня он не попал. Понял это сразу, ствол повело вверх в момент выстрела. Пуля ушла в небо.

Проклятье!

То, что случилось дальше, было неожиданностью и для Саши, и для налётчика. Визгливо заржав, конь поднялся на дыбы, сбросив седока, и поскакал, не разбирая дороги, в сторону обрыва. На полном ходу он тащил по земле всадника, зацепившегося одной ногой за стремя, громко орущего. На самой кромке обрыва конь резко остановился, и человек по инерции полетел вниз по дуге. А конь поскакал дальше вдоль края и скоро скрылся из виду.

С момента, когда Саша покинул здание почты, прошло не больше минуты, а уже всё было кончено. Он поморщился, когда захлёбывающийся крик резко оборвался.

Всадник-«бедуин» лежал теперь далеко внизу. Видимо, наездником он был никудышным. Или конь под ним оказался ворованным. Или он как-то не так седло пристегнул.

Младший совсем в этом не разбирался, именно поэтому никогда не ездил верхом и даже не попытался разжиться конём. Сложное это дело, не говоря о том, что лошади лягаются и кусаются.

Налетчик пролетел много метров, прежде чем удариться о камни. И это были большие и острые обломки, которым несколько сантиметров снега не придали никакой мягкости.

Младший пошёл искать спуск. Для чего? Просто так полагается. Раненому надо помочь, врага надо добить. Самодельная сабля или палаш из куска стали куда-то затерялась. Да он бы и не взял это орудие как трофей. Чем только не вооружались дикари и бандюганы… Ножи, топоры, копья. Патроны дороги, поэтому выкручиваются, как могут. Младший уже знал, что лихие разбойники с большой дороги на самом деле трусы и обычно не настроены на бой, берут на слабо, пугают стремительным накатом. А если сталкиваются с серьёзным отпором – сразу растворяются в тумане. Поэтому холодное оружие у них – скорее, для психологического эффекта.

Но вот этому не повезло. Не сработало.

Человек был жив, когда Младший спустился и осторожно приблизился.

Шарф, прикрывающий лицо, слетел. Это оказался обычный европеец, даже белобрысый. А уж мусульманин или нет – не понять.

– Wer bist du? Hilfe…

Младший вздрогнул. Упав с такой высоты, люди обычно не говорят.

– Кто ты? – повторил разбойник по-немецки. – Пить… Воды.

Ничего такого Младший сначала делать не собирался. Хотел просто, по своей хомячьей природе, забрать рюкзак, как компенсацию за стресс. Но рюкзака не было. Наверное, всё осталось в седельных сумках. Либо налётчик ехал налегке.

Конечно, чуда не произошло. Тот был сильно переломан и, скорее всего, обречён.

– Wasser, – снова простонал полуживой разбойник.

Младший вздохнул и поднёс к его рту свою фляжку. Он уже заметил, что у пострадавшего подвижна только верхняя часть туловища. Позвоночник сломан? Руки вывернуты под неестественным углом. Голова в крови, на губах кровавая пена.

Если повреждены внутренние органы, то пить ему, кажется, нельзя. Хотя… что это изменит? Ему всё равно уже не помочь. Не в этом мире. Может быть, до войны его бы и подлатали. Ездил бы остаток жизни на коляске, мочился бы через дырочку в боку (такая участь казалась Саше хуже смерти). А сейчас лучшая помощь – избавить его от страданий. И вопрос только – пристрелить, или прирезать, чтобы не привлекать внимания? Бедолага жадно выпил почти всё содержимое фляжки, с пол-литра.

– Не чувствую. Ноги. Руки, – со стоном протянул он.

Младшему вдруг расхотелось его добивать. Ну почему он? Пусть это сделают друзья-соратники.

Он закрутил крышечку на фляжке, сунул в карман и повернулся, чтобы уйти.

И тут лежащий запричитал.

– Прикончи меня… Я труп. Прикончи меня, сукин сын, не уходи! Я не хочу… Пристрели…

«Ну, почему именно я?».

Помедлив пару минут, всё-таки достал пистолет. Пусть будет выстрел, тем более, что он уже недавно стрелял. Резать совсем не хотелось. Очень не любил Саша хруст разрезаемой плоти.

– Auf wiedersehen.

Он чуть зажмурился и поморщился, когда в руку толкнуло и ударило по ушам. Не так сильно, как при ружейном выстреле. Ну, вот и готово. Принёс бедолаге освобождение, а себе — ещё одну мелкую зарубку на душе. Не получалось избавиться от этого. И это даже не жалость, а что-то иное. Интеллигентские страдания? Чистоплюйство? Человечность?

«Он мог бы жить и без ног. Вдруг бы его нашли, перенесли в тепло, мазали бы его раны, поили лечебным отваром, кормили с ложечки»…

– Да ты сам-то в это веришь? Вроде взрослый, много видавший мужик, а в сказки веришь? Надо уходить быстро, а ты рефлексируешь тут.

И да, два мертвеца подряд – это, видимо, к очень большой удаче.

Саша забрал пистолет покойника в потёртой кобуре. Очень грубый, по виду самодельный или просто «убитый» от небрежного использования.

Патроны тоже забрал. Девять миллиметров, подходили и для его запасной карманной «пушки». Пригодятся, даже в мирном краю.

А ружье своё разбойник где-то оставил, значит не так далеко их база. Да и пофиг.

Через несколько километров на него внезапно опять «накатило». Саша думал, что болезнь побеждена, но она оказалась коварной, и не хотела уходить, даже если это и был последний аккорд. Снова начала подниматься температура, ноги сделались ватными.

Придётся опять искать какое-нибудь убежище.

Младший брёл из последних сил, но жилья не было. Он уже подумывал просто сделать норку в снегу и там отлежаться, закутавшись в спальник, как наконец увидел одинокую хижину. Меньше, чем охотничий домик и не такая крепкая, но для финальной стоянки сгодится.

Разжёг печку. Несколько поленьев лежало прямо в топке. Повезло. В его состоянии он не смог бы ни нарубить дров, ни валежника набрать. Ничего, он подумает об этом завтра, а сейчас надо срочно лечь. Из последних сил принёс снега в мятой кастрюле, запер дверь на засов и рухнул на грубо сколоченную лавку. Высокая температура опять подарила ощущения изменившихся пропорций тела. Ноги – спички, руки – спички, пальцы-клешни.

Издали послышался волчий вой, но это не могло сильно его напугать.

Потому что в бреду одинокий горный волк превратился в собаку – лайку деда, Арни, Арнольда. И в полусне опять привиделся поход в Норильск. Будто участвовал в нём сам Сашка, а не его отец. Отец, наоборот, куда-то пропал. И всё это не было чистым сновидением, а накладывалось на реальность, жило с ней параллельно…

Позже, когда Младший смог покинуть это бредо-путешествие и вернуться в тело, детали быстро стёрлись. Но осталось ощущение, что он на верном пути. Ещё немного, и найдет своё Пред-назначение.

Утром, когда он с трудом разлепил глаза, оказалось, что температуру как рукой сняло. Одеяло было мокрым насквозь – столько пота из него вышло, будто обмочился, как младенец или энурезный старик.

Небольшая слабость ещё оставалась, но остальные симптомы полностью исчезли.

Решил задержаться здесь ещё на денёк, чтобы восстановиться.

Вот так он потратил чуть ли не пять дней, чтобы пройти несчастные километров двадцать.

Печь, конечно, давно прогорела. Рядом с хижиной торчал засохший ствол какого-то дерева, тянул к небу руки-ветки. Саша обломал все, до которых смог дотянуться.

Аппетита не было, но поесть надо обязательно. Курица закончилась, оставался только кусок варёной конины. Ему хотелось жидкой молочной каши, а приходилось запихивать в себя крохотными кусочками мясо.

Верил, что молодой организм не даст убить себя заразе, пусть даже генно-модифицированной. И этот настрой помогал.

Надеялся, что выработается иммунитет и не придётся проходить это потом снова в такой же тяжелой форме.

В хижине нашлось несколько древних журналов. Полистал их, читать не хотелось. Лучше выспаться. Когда ещё будет возможность?.. Завтра он уже будет на месте. Что его там ждет?

Интермедия 2. Технопарк

Викторград, столица Империи,

поместье министра финансов,

январь 2077 г.

Первый тост всегда был «За кормильца и милостивца нашего, да продлится время Его!».

А второй: «За великую Империю, пусть не гаснет над ней солнце!».

Дальше уже по желанию. Поскольку нынче не было ни праздника, ни именин, тосты поднимались за здравие всех присутствующих («многая лета!»), а также за успехи различных предприятий (в значении «дел», а не «заводов», хотя и заводы у них были, пусть не личные, но курируемые).

Диво-дивное: вся эта боярская мишура, над которой ещё лет десять назад, кочуя по регионам, животы бы надорвали от смеха, стала прорастать в них, когда они перебрались на новое место и поселились во дворцах. И ведь без приказа. Просто «так сложилось». И так прижилось, будто всегда здесь и было. Как шуба соболья. По здешнему климату вовсе не нужна она. И непрактичная, с пуховиком не сравнить. Но такая вся… правильная. Державная.

В здании было всего три этажа, зато в ширину оно расползлось далеко, как сытая жаба. Количество комнат, даже если считать без прислужьих, владелец сам часто забывал.

До Войны в поместье жил такой же скромный труженик, но они застали это место в ужасном разоре. Ремонт на собственные средства принёс плоды – и теперь это был один из пяти роскошнейших дворцов в империи. Но, конечно, не самый роскошный. Негоже затмевать царские палаты. Старшинство соблюдалось.

Когда-то его превосходительство министр финансов Шонхор Борманжинов получил от царя разрешение («ярлык») занять это место. С одним условием. Весь ремонт и всё благоустройство надо было проделать своими силами. «Крутись, как знаешь… но не борзей».

Этих умений министру не занимать. И всего за два года дворец был преображён. В нём не стыдно теперь принять гостей. А уж внешним блеском он поражал, даже когда стоял брошенный: мрамор колонн и портиков, доставленный до Войны из-за моря, не потускнел от времени.

Многое из того, что касалось внутреннего убранства, бытовой техники, лепных украшений восстановить в прежнем виде не удалось. Но у министра – а может, у его новой супруги – был вкус, поэтому заново отделанный дворец смотрелся не просто «дорого-богато», а с претензией на древний шик.

Располагались в окрестностях Викторграда и покрупней ничейные хоромы – занимай не хочу… если главный разрешит. Но там комнат столько, что и за десять лет не отремонтировать. Даже здесь, пока шёл ремонт в одном крыле, из другого мыши с тараканами прибегали, а плесень и грибки смогли победить только после настоящей битвы с разжиганием костров и применением «химического оружия».

Скромное жилище служащего. Думного боярина, министра государева. Как и царёвы палаты, это не для себя – а чтоб народу было уважительно и спокойно.

Поскольку вечер подходил к концу, все четверо уже осоловели, ни о какой – мать её – политике ни слова не произносилось. В Комнате Отдохновения – большом предбаннике – обсуждали баб, охоту, машины, случаи из молодости, всякую чепуху… Всё-таки они через многое прошли. На их глазах держава строилась.

За небольшим зашторенным окном зима, но снега нет. Эх, Сочи, всем ты хорош, только холодов настоящих не бывает. В прорубь не попрыгаешь, как в Калачёвке, в сугробе после парилки не поваляешься. Холода редко бывают, морозы – тем более. А Шонхор Джангарович, хоть изначально не православной веры был, но очень это любил. Плюх – и по закону Архимеда вода в небо! Лепота.

Перекус сегодня скромный, никаких сомов фаршированных и кабанчиков с яблоком во рту. Но уже отведали и шашлыков, и икры, красной и черной (к сайкам и бородинскому), и клюковки мочёной, и каши царской перловой (повар в молоке её часами томил-разваривал до нежнейшей пасты, а называлась она так, потому что кто-то из древних царей её любил), и разных других лёгких яств. Заморские деликатесы тут же («чтоб им, поганым, меньше досталось»). Ветчина испанская, рыбы атлантические, апельсины, гроздья бананьев и даже большой ананас. Посланникам и разведчикам нетрудно закинуть на свою яхту лишний ящик снеди в чужом порту.

А сейчас настал черёд членистоногих тварей. Их тоже не в Чёрном море ловили.

Раки к пиву. Точнее, йобстеры – здоровые монстры, один к одному, клешня к клешне, как солдаты в красных мундирах. А на вкус – те же раки.

Барин добр – что сами не съедят, достанется охране и холопьям. Ведь не зря же те наперёд каждое блюдо уже попробовали-проверили. А что? Расслабляться нельзя.

Румяная молодая банщица с блюдом поклонилась низко. Ювелирно поставила на стол, забрала лишнюю посуду и, ступая на цыпочках, удалилась.

Когда склонялась перед ними, в вырезе призывно качнулись полукружья. Заставив Шонхора подумать… дыни-то подать к столу! Забыл распорядиться, эх! Ведь подросли оранжерейные.

Да. Будь моложе, о другом бы сейчас подумал. Но тяжела служба государева. Да и жена у него не хуже этой банщицы.

Взорами её проводили все четверо, перемигнулись. Но это был чисто теоретический интерес. Эллочка – ценный специалист, на особом положении среди челяди у Шонхора (для неё иногда – «Шонхорчика»). Хотя в штате поместья и других девок хватало. Хозяин знал толк в красоте, как и остальные бояре. Каждый, словно на подбор – прекрасный семьянин, хранитель традиций, пример для подражания. «Если нельзя курочек топтать, то это не власть, а говно», – говаривал один их коллега-министр. У этого боярина, начальника транспортной службы, в конторе ни единого мужика не было. В один день вызывает одну, в другой – другую… Но погорел не на этом, конечно. И даже не на том, что брал не по чину. Имел глупость сцепиться с другим боярином, который был близок к Ящеру. И этот славный воевода помог спровадить ловеласа-транспортника камень дробить в лагеря. Там и след пропал. Возможно, северяне Ящера там просто удавили горемыку. Не фартануло.

Но об этом лучше не вспоминать в такой день. Сегодня у них «отрыв».

Они же мужики нормальные, натуральные. Напаренные, раскрасневшиеся, не старые, хоть меридиан жизни уже пройден, и очень важные. Женатые, но от домашних будней вельми уставшие. Настолько, что в министерствах задерживались вечерами, даже коли дел не было. Там веселей. Если неспящее Око – известно чьё – не заглянет. Но такое случалось всё реже.

Министр экономики, министр науки, министр информации и министр промышленности – весь «гражданский» блок. И человечье никому из них не чуждо.

Разве что Востриков при самых пошлых шутках хмыкал и опускал глаза. Строил из себя верующего и паиньку, научный боярин.

Но сейчас – время серьёзных мужских радостей. На время забыть проблемы… и просто спокойно посидеть за неспешным разговором.

Не думать, например, о чуме и недороде.

С недородом понятно… «Земля наша обильна», но чтобы урожай рождался отменный, нужно правильно удобрять и бороться с гадами, в том числе мелкоскопическими. Нужны агрономы. А любая ошибка чревата, особенно если масштабы большие. Климат хороший, почвы хорошие, но опыта у них ещё мало. За годы привыкли крестьяне к мелким хозяйствам. Ещё не умеют работать по-новому, на крупных комплексах. Воруют, ленятся, скот дохнет. Учебные пособия не помогают. Раньше казалось, что уж кнут всегда может заставить их работать лучше. Но нет, бывали ситуации, когда даже страшные кары за срыв плана не работали.

Конечно, неурожай – это ещё не голод. Голода уже несколько лет не знали, спасибо Собирателю.

А вот чума, чтоб её… Тут народец сам виноват. Ведь не какая-то новая хворь. Старая и забытая, бубонная! И ладно бы – сложно защититься. Но ведь не только амбары нужно от крыс защищать. Города и деревни нужно защищать от тупых людишек. Ведь всё подряд жрут – сусликов, крыс, лис, барсуков, да ещё и полусырыми, без достаточной термической обработки. Всё не нажрутся никак! А потом прячут, прижигают и мажут всякой дрянью вскочившие болячки. Думают, что рассосётся… и приносят чумачечную палочку соседям. А потом на рынки в города.

До столицы зараза эта не добралась. Во время вспышки на карантинных постах стреляли на поражение, а тела порой сжигали, не слушая священство. Чтобы трупов ещё больше не стало. Сам правитель разрешил.

И о нём Самом тоже бы забыть, хоть ненадолго. При всем при том, сколько он для них сделал. Забыть его взор неумолимый, его чело, посадку важную…

И мутантскую образину Ящера тоже. Что этот выскочка северянин о себе возомнил? Конечно, все понимают, что власти у него нет, что его терпят только потому, что подразделение хорошо воюет в пустошах, вдали от баз. Там, где другим нужно снабжение, они всё берут на месте. Но оборзел, ох оборзел. Маршалу Саратовскому, своему начальнику, подчиняться не хочет. И царь это спускает. Мол, Ящер – самый полезный из всех, врагов бьёт лихо. Хотя Атаман-маршал и сам в столице почти не бывает, из походов не вылезает.

Маршала не было сейчас в их тесной компании. Всё лето провёл в экспедициях по поиску чудо-оружия, а сейчас инспектирует восточные гарнизоны, хотя мог бы и заместителей послать. Бедолага-трудяга. Впрочем, каждому своё.

Разговор шёл вроде бы веселый.

– Мой зам порошок нюхательный привёз из Италии, – произнёс калмык, откидываясь в кресле. – Открывает горизонты, хе-хе.

– Так чего же ты его нам не предлагаешь, Джангарыч? – спросил Семён Павлович Павловский, министр промышленности, который, несмотря на возраст, всё ещё сохранял медвежью стать и пудовые кулаки.

За такое могли и головы снять. Но только не им. Им можно шутить даже на опасные темы. Они – непотопляемые.

– Не, я такое сам не употребляю, и вам не советую. Изничтожили уже. Мы лучше по-старому, с водочкой.

Раздалось тихое бульканье – откуда ни возьмись, появилась холопка, наполнила стаканы. И так же неслышно исчезла.

– А вы слышали анекдот новый?.. – Борис Акопян, министр информации, был младший в компании, поэтому тон имел самый угодливый.

Армянин как раз собирался рассказать старшим боярам что-то похабное, когда до них долетел посторонний звук.

Шаги в покоях внизу. Тут, в Комнате Отдохновения, отменная звукоизоляция, и, если слышно всё равно – значит, громыхают в тяжелых сапогах или берцах. Даже не звук доходит, а колебание пола. Ну, кого там принесло? Ещё мраморный пол поцарапают…

– Что такое? Я же сказал никого не пускать! – возмутился Шонхор, поправляя простынку. В ней он был похож на римского патриция или на китайского мандарина.

Шаги уже на лестнице. Похоже, для того, кто идёт, даже охрана – не преграда.

Нет, это не могут быть из Опричи. Их начальник сиживал здесь недавно. И тоже замазан. Тогда значит – посыльный из Канцелярии. На него можно и наорать, птица мелкая. Совсем совесть потеряли! Дергать их в такой день по ерунде!

Тяжёлые шаги. Нет, похоже, не простой вестовой. Кто-то поважнее. Для кого никаких запретов нет, и тайны боярского жилища нет. За кем следует тень Самого.

Сильный отрывистый стук в дверь.

– Иду! – Шонхор сменил недовольный вид на отстранённый.

Толстое брюхо под простынёй покачивалось, когда он шёл.

Повернул защёлку.

На пороге, возвышаясь почти до притолоки, стоял один из лейб-рынд. Царёвых охранников, а заодно его доверенных лиц. В службу эту отбирали таких огроменных, какими первые два личных охранника были (те, кстати, до сих пор офицерами служили, но уже не имели былой расторопности).

Поклонился важным лицам великан сдержанно, без подобострастия и протянул Шонхору пакет.

– Многоуважаемым боярам. От Первого гражданина, – прочитал министр финансов вслух.

«Царь» –– пока лишь неофициальный титул.

Конверт из жёлтой плотной бумаги, с гербовой печатью. Орлами украшен. Ещё из довоенных запасов.

Открыл. Пробежал глазами. Виду не показал. Вернулся к столу, передал остальным.

Те прочитали по очереди, в глазах страх заплескался. Не научились ещё лицом владеть. «Да как же это возможно? Ведь ещё месяц срока оставался… Зачем ему это немедленно? Почему завтра?».

Посланник не уходит. Ему приказано доставить ответ. А ответ может быть только один: «Будет исполнено, государь!».

Конечно, ещё можно было попросить передать царю, что в виду объективных трудностей необходимо выделить дополнительное время на доработку. Или и того больше, напомнить Светлейшему, что Он сам утвердил срок, который истекает только через тридцать дней. Но это сродни тому, как самому на кол опуститься.

Нет. Первых лиц правитель смертью еще не казнил, не бывало такого. Но мог так наказать, что смерти запросишь, а не дадут.

И сразу стало не до шуток. И недавно съеденные блюда в кишках ежами встали. Будто предчувствуя, как их острое пыточное орудие заменит.

Все они видели, как на кол насаживают, медленно, со тщанием... Конечно, подвергали этому мелкую сошку, врагов и бунтовщиков. Но зрелище забыть невозможно. Волей-неволей на себя переносишь и сочувствуешь... даже неприятелю или проходимцу! Ужасно не то, что на колу умирали, а то, что на нём ещё какое-то время, иногда довольно долго, «жили». Не дай бог никому пожить такой «жизнью».

Ящер, кстати, тоже любил подобное проводить. Он у них не только Мастер специальных операций, но иногда палачом работает «на полставки».

Шонхор покосился на своих товарищей. Все трое выглядели бледно. И явно были на грани паники.

– Передай Его высокопревосходительству, что всё будет исполнено в срок, – ответил Шонхор за всех. А какой ещё мог быть ответ?

– Слушаюсь, – кивнул гигант, сверкнув синими очами. – Разрешите откланяться.

– До свидания.

Шонхор закрыл за посланником дверь. Дождался, когда шаги стихнут. Кто-то из прислуги прибежал и бросился подтирать то, что натоптал непрошеный гость – у него была грязь на ботинках, но Шонхор прорычал, чтобы убирались вон.

– Позже!

Не нужны сейчас лишние уши. Паранойя? Когда такое творится вокруг, не удивительно.

– Итак, господа-товарищи. Ситуёвина хреновая. Мы-то считали, что у нас ещё месяц есть.

«А может, думали, что царь забыл… Или расхотел опять…».

Последние недели к царю не попасть было. Бородатые духоверы заходили спокойно, с их игуменом Сам беседовал часами. А министров гнал взашей. Начальник протокола так и говорил: «Даже не суйтесь, нынче не в настроении». Такие периоды у Собирателя бывали. Тогда государство управлялось ближним боярским Кругом. И нормально управлялось, руку набили. Правда, ничего критичного пока не случалось в эти промежутки.

И вот, выйдя из такой изоляции, «малой схимы», Правитель вспомнил о проекте… который думные бояре уже хотели спустить на тормозах. Надеялись, что он снова отменит разработку. На то многое указывало. Но Благодетель поступил наоборот.

Положение щекотливое. Все помнят, что идея Виктору сначала не понравилась. Что он не хотел ничего менять. Но, в то же время, без этих мер стране трудно. Во многих отраслях нет нормальных специалистов. А где их взять? Учить по книжкам? Так себе выходило. Одних книжек мало. Учить-то кто будет?

Чтобы промышленность росла, нужен приток умелых рук. А резервы в ближайших краях исчерпаны. Запустили сразу много всего, и оказалось, что приходится техникам и механикам разрываться, чтобы всё не разваливалось. Ещё Генерал покойный это затеял. «Кадры решают всё!» – повторял.

И правитель это вроде бы тоже понимал. Но разработки по проекту лежали под сукном уже не один год. Сроки несколько раз переносили, иногда про него надолго забывали, и бояре подозревали, что вот-вот и совсем его отменят.

И вот сегодня какая-то муха Виктора укусила. Он вдруг вспомнил и потребовал ускориться. И не просто ускориться, а завтра отчитаться.

– Нам головы снимут! – произнес министр экономики. – Проект должен быть представлен, кровь из носу. Рожаем хоть что-нибудь. Лучше плохонький, чем никакого.

А то полетят головы с насиженных мест.

Год назад из пятерых малых бояр, которые другой важный проект завалили, Первый гражданин, который пребывал в плохом настроении, сделал «сороконожку». Повелел охране сшить их между собой суровыми нитками. «Вы не умеете командой работать? Я вам помогу». И так пустил бегать в парк. К концу дня помиловал. Четверо выжили, один от заражения помер. Отходчивый всё же царь. Ну а пороли мелких бояр и министерских дьячков только так, иногда шкура зажить не успевала.

Сейчас у министров на руках была только короткая концепция, которую покойный Генерал Петраков придумал. Они спустили задачу в свои министерства, чтобы те занимались, каждое своей частью. Но ничего ещё не было готово. За месяц, что остался, может, и скомпоновали бы худо-бедно. Но вот всё пошло наперекосяк.

И теперь четверо министров – точнее, «думных бояр» – должны до завтра представить готовый проект «Технопарка Светлого Будущего» (ТСБ). Витрины Империи, её маяка, которым она будет светить внешнему миру.

– Вот нахрена ты это затеял, Джангарыч, – протянул министр промышленности. – Напомни хотя бы, о чём там… Башка болит.

Товарищи забыли всё напрочь, потому что каждый день текущих вопросов полно. Тут не до светлого будущего, сегодня бы выжить, и слава богу! Вот, уже считают, что он, Шонхор – инициатор, что он вложил эти мысли в царскую голову.

– Да не я это! Забыли, что ли? Вот те крест! Включайте ваши головы, господа. Короче! Всё просто, как яичница. Мы строим Нью-Москву. В Геленджике. Чтобы привезти туда побольше глупых западников. Бывших наших.

– Квалифицированная рабсила? – переспросил Востриков, министр науки.

На помощь низенького усатого боярина высоких технологий Борманжинов наделся, так как именно тому были ох как нужны грамотные кадры.

– Мой зам недавно лично объехал порты южной Европки. Подтверждают агенты. Говорят, везде бурление заметно. Собираются группами в барах и кафе, обсуждают. Потомки айтишников-хайтишников и прочей сволочи. Их предки когда-то бросили Родину в трудный момент… Но последние годы из-за неурожаев и заморозков, наплыва гостей из Африки и с севера, трения там усилились. Кое-где местные хотят наших выгнать к чертям.

– Наших? – приподнял бровь Павловский. – Какие они наши? Пусть остаются там. Гнилая порода. Их предки перед Войной свалили? Ещё раньше? Да плевать, на фиг их.

– Надо милосердными быть. Разве не этому учит нас Дух святой? Они, наши собратья, тоскуют по Матушке, ревугой белут… белугой ревут, – язык у Шонхора слегка заплетался. – Берёзки от горя грызут.

– Ох и олени… – фыркнул боярин промышленности.

Посмеялись. Такой смех сквозь слёзы получился.

Алкоголь начал выветриваться. Они подобрались, равняясь на Шонхора. Видели, что тот придумал что-то: «Может, и поживём ещё, братья-бояре. И не такое видали».

– Некоторые по-русски ни бе, ни ме. Но большинство язык знают. Детей учили, мол, там ваши корни. Чебурашка, оливье, балет, Гагарин… Головой, то есть менталитетом, конечно, они малость другие. Но не думаю, что критично. Переучатся, перекуются. Уж в этом поможем. Главное, всё равно помнят, что Родина хорошая, всегда примет и простит.

Сами бояре в Закатных краях не бывали, но слушали рассказы мелких служек, которые ездили по поручениям. Завидовали им слегка, хоть виду не подавали. Сами бы не прочь сплавать, любопытно же. Но нельзя. Хотя, конечно, побывать они там хотели чисто для интереса… ну, пару разков. А жизнь-то возможна только здесь, от бобра добра не ищут.

– Ох я расплАчусь. – бросил министр промышленности. – И что нам с того, Джангарыч? Какой смысл?

– Видишь, Сеня…. Шонхор продолжал озвучивать свои задумки. Наработки-то были у него, по срокам, вишь, не вписался. – Эти люди – не бомжи. Бомжей мы отсеивать будем ещё на этапе отбора. И певуны всякие нам без надобности. Но там много торговцев, фермеров, ремесленников. Инженеры есть. Которые живут и работают в городах побольше нашей столицы. Они – капитал. И он наш по праву. Не будет им халявы. Пахать станут. И экономика взлетит. Царь будет доволен. Нужны грамотные, а уж верными мы их сделаем. А то тут пригоняют опричники недавно стадо карасей с Диких земель. Все как из жунглей! Учить писать и читать сначала требуется. Только жратву переводить. В одном эшелоне буквы никто не знал! На лампочку смотрят, как на чудо, пасть разинув. И нахрена нам такие?

– Хватит болтать! Давайте действовать, бояре, блин вам в душу, – произнёс Павловский.

Шонхор нажал на кнопку трижды, позвал прислужников. Уже не банщицу, а начальника охраны, тот, кстати, тоже калмык, как и шеф. Министр затопал ногами, потому что прибежал слишком медленно. Минут пять орал, мешая русские и свои родные слова.

– Васятку-шофёра бери и метнись кабанчиком! Привези сюда вот это всё! – потребовал он, кинув в лицо подчинённому листок, на котором, пока ждал, успел нацарапать список всего, что им могло сегодня потребоваться. Вскоре начальник охраны привёз материалы из профильных министерств (благо, город не велик по размеру, хоть и заявляется гордо, что он –– крупнейший в Ойкумене, но это не точно). Всё было сложено в портфель добротной кожи с кодовым замком.

– Подключим мудрецов, даже тех, кто под замком сидит! – объявил Шонхор. – Нечего им зря хлеб жрать. Отвезём им все наработки с министерств. И мои «особые материалы». Это копипасты из Интернета.

– Чего? – переспросили в унисон министры науки и промышленности, – Ты по-русски говори, камрад дорогой. Какие к бесу пасты?

– Выписки из компьютерной сети старой. Тогда было много умных людей. Всюду – даже среди простых таксистов, охранников в лавках, дедов на лавочках. Они часто обсуждали «как Россию обустроить». Ну и другое всякое. Там мудростей просто кладезь.

– А… понятно.

– Не нужно длинно писать. Пусть слепят доклад на две страницы, и выжимку, тезисы на полстраницы. И на всякий крайний экономическое обоснование на пятидесяти страницах. Царь его сам всё равно читать не будет, но может подключить дьячков из Администрации.

– Да, вставил Генерал нам «арбуз», царствие ему небесное… Давайте ещё на раз пробежимся глазами.

Министр экономики бухнул на стол прямо рядом с заморскими раками, отодвинув их, пухлую пластиковую папку, в которой были десятки печатных листов с пометками и зачеркиваниями.

«Проект «Технопарк», – почерком покойного Генерала Петракова значилось на титульнике.

С трудом фиксируя взгляд, каждый из думных бояр наугад прочитал листа по полтора. Востриков, надев очки, осилил три.

– Я думаю, сто на сто километров – много, – заговорил Семён Павлович. – За глаза им пятьдесят на пятьдесят.

– Да, – кивнул Шонхор. – Но с возможностью увеличения. Если опыт будет положительным.

– Территория будет у них в собственности?

– Нет. Бесплатная аренда на девяносто девять лет. С типа автономным самоуправлением.

– Почему именно на столько?

– Красиво звучит. Что ещё… Свои полицейские силы, свои суды, всякой фигней типа медицины и образования пусть тоже сами занимаются. Мы будем проверять, конечно, чтоб не шалили. А в случае чего, в любой момент права автономии можно аннулировать.

– И как мы будем перегонять их сюда? – почесал репу прагматичный министр промышленности. – Под конвоем по суше? Похищать что ли? Нереально. Корабликов столько у нас нет.

– Сами приплывут. У них свои есть. Они еще и имущество перевезут! И горючее, и машины. Нужно только проработать замануху. Надо от гнилой Европы брать лучшее. Так Пётр Первый делал. Так делали великие красные императоры. И будут у нас не лапотные михрютки, а двадцать, тридцать, а может, в итоге пятьдесят тыщ новых кадров. Обученных и лояльных. Молодых, потому что старики не поплывут.

– Вы уверены? – переспросил Армянин.

– Тухлое это дело, – заговорил Палыч. – Ни пса не выйдет. Они раньше не вернулись, с чего им сейчас возвращаться? Это ж гниды.

– Нет-нет. Они – дети заблудшие, – произнёс Востриков, подняв перст. – Страдающие в поганых Землях Закатных. Наша историческая миссия – спасти их. Они всё поняли и осознали.

– А что сейчас изменилось?

– Раньше не было такой державы, как наша, – объяснил Борманжинов. Он стал главным «лоббистом» проекта, когда понял, что воплощать его в жизнь всё-таки придётся. – Им соседи каждый день напоминают, кто они и откуда. Там почему-то думают, что мы в Войне виноваты.

– Ну, дебилы, – зафыркали все. – Ну, просто дауны.

– Есть у меня человечки, которые их заманят. Побудут крысоловами, – потёр одну ладонь о другую калмык. – А на тебе, Арамыч, всякие агитационные радиопередачи, культур-мультурка.

Министр информации быстро закивал.

– Надо создать льготные условия. Обещать что угодно. Приедут – будут в нашей власти. Десятки тысяч толковых холопов… Инженера, ученые, менеджеры-фуенеджеры, – пробасил Павловский и налил себе ещё вискаря. Он хоть и был поначалу против, но уже смирил гордыню и начал искать плюсы. В общем, от стадии «гнев» перешел сразу к стадии «принятие».

Про «холопов» – это метафорически. Пред государством все холопы, даже они, думные и вельможные.

– Когда документ будет подписан, можно ускорить процесс. Через наших людей начнём вбрасывать слушок. Что тут у нас мёд и молоко, что город-сад, землю дадим. А у них, мол, скоро всё накроется.

Всем идея понравилась. Только придётся ещё разведку привлечь, Минцифры мало.

– Там вокруг Гелика уже люди живут, – вспомнил Востриков.

– Ты про бородатых, станичных? Да мало их. Ничего, потеснятся. Места там вагон. Главным над пришлыми поставим толкового человечка. И всё будет чики-пики. А вообще… даже хорошо, что коренные там есть. Даже хорошо.

И все бояре переглянулись многозначительно. Была у римлян хорошая пословица на этот счёт.

– Я у себя в имении возле хутора Весёлая Жизнь коровкам музыку включал, – сказал Шонхор. – Классическую. Чтоб росла мраморная говядина. И не хуже, чем в бесовских странах получилось. Пальчики оближешь.

Через несколько минут «ТЗ» было составлено, все документы снова уложены в портфель и опечатаны. Хоть и черновики, а всё одно – гостайна.

– Всё, вези! – Шонхор вручил шофёру портфель. – Смотри, ехай осторожно! Когда приедешь в Башню и всё отдашь, сразу отзвонись с поста на выходе!

Шонхор закрыл дверь за порученцем. Все снова развалились на своих местах, но уже как-то скованно, будто цепи и кандалы ощущали.

– Давайте выпьем. Эй, тащите сюда всё! – нажав кнопку, скомандовал боярин экономики прислуге. – Как в крайний день гуляем…

Но теперь ели и пили мрачно, лёгкого веселья уже не было, уничтожали снедь и выпивку с какой-то даже злостью. И даже манты, которые Шонхор очень жаловал… не принесли обычного удовольствия.

Тут невольно захочешь и волшебного порошка, и других средств, чтобы забыть, каким взглядом может посмотреть Царь. Таким, что сам захочешь, хоть на плаху, только быстрее, лишь бы не терзаться ожиданием. И любую хрень подпишешь и начнёшь в жизнь воплощать.

Утром они узнали, что Светлейший принял-таки проект. Гонец вернул его боярам с подписью и вердиктом красной пастой: «Под вашу ответственность. Пусть поработают, черти».

Силовики были против, особенно опричники. Но гавкали тихо. Слово Первого гражданина – закон. Поэтому «Южнорусская Автономия» с центром в Геленджике, также именуемая «Технопарк «Южный» была создана с опережением сроков. Не стали городить даже «потёмкинские деревни» – провели одну гравийную дорогу и расчистили порт. Остальное приезжие новички сами сделают.

А вскоре начали прибывать первые колонисты-репатрианты. Прозвали их «возвращенцами».

Content

Земля заката

Эпиграф

Пролог. Последнее прибежище

Часть 1. Драккар

Глава 1. Рыболовы

Глава 2. Команда

Глава 3. Шторм

Глава 4. Водный мир

Глава 5. Свиноустье

Глава 6. На берег

Интермедия 1. Основание

Часть 2. Deutschland

Глава 1. Свободная гавань

Глава 2. Руиненштрассе

Глава 3. Соотечественник

Глава 4. Хайтек

Глава 5. Дорога штруделей

Интермедия 2. Технопарк