Чекист. Ирландские танцы

Глава 1

Задание Коминтерна

Париж встретил меня прохладой, запахами цветов, а еще пронзительным ревом супруги. Впрочем, слезы любимой женщины были позже, когда я явился в дом своего тестя.

Вместо того, чтобы сразу мчаться в торговое представительство Советской России, я отправился в особняк графа Комаровского, отдать подарки любимой жене и узнать — как она там? С торпредством за пару часов (ладно, за сутки) ничего не случится, а вот супруга и будущий ребенок… В общем, вы поняли.

К моему удивлению, на вокзале не нашлось такси, хотя, обычно, к приходящим поездам выстраивается целая очередь, поэтому пришлось добираться общественным транспортом, потом на метро, а уже потом топать пешком, волоча тяжелые чемоданы.

Оказывается — к хорошему быстро привыкаешь. Скажите, разве пару лет назад я беспокоился бы о таких пустяках, как два чемодана? Донес бы, не развалился. И не то, что от станции метро, но даже от железнодорожного вокзала. А тут, видите ли, тяжело и нет таксиста, который помогает клиенту уложить багаж. Определенно, зажрался товарищ чекист.

А Наташа, которая Наталья Андреевна, ответственный работник Коминтерна и «старая большевичка», заперлась в своей комнате и не хотела ее открывать. А на мои увещевания и просьбы открыть-таки дверь, отвечала громким плачем.

— Ольга Николаевна, что случилось? — озабоченно поинтересовался я у своей тещи, стоявшей вместе со мной под дверью. Неподалеку торчала горничная. Тесть, будучи мудрым человеком, успел укрыться в собственном кабинете.

Может, пока я отсутствовал, Наталья меня разлюбила? Разлюбила, срочно оформила развод?

— Наташка себе волосы подстригла, — сообщила теща трагическим шепотом. Таким тоном актрисы, играющие роль маменек, сообщают папеньке о том, чтоединственная дочь сбежала с гусаром. Как по мне — сбежала, так и сбежала. С одним гусаром — это ерунда. Вот, если бы дочь убежала с целым полком, тогда хуже.

Я призадумался. Вообще-то, мне нравятся Наташины волосы, льющиеся по плечам, но короткая стрижка, скорее всего, ей тоже пойдет. Стоит ли так бурно реагировать из-за прически?

— Наташ, может быть, впустишь? — робко поинтересовался я. — Подумаешь, волосы подстригла. Ведь не под нуль же? Или под нуль? Так тоже, ничего страшного, я видел женщин, которые после тифа наголо стриглись. Я тебя даже с ежиком любить буду.

Из-за двери донесся очередной поток рыданий, а еще всхлипы о том, что ее никто не любит, а волосы ей нарочно сожгли.

— Я не виновата! — завопила горничная дурным голосом. — Ольга Николаевна, хоть вы скажите, что я нечаянно!

Да что за дурдом-то? Несколько дней назад я решал вопросы мирового значения, встречался с выдающимися людьми своей эпохи, а здесь какие-то крики и вопли.

С некоторым трудом, но удалось выяснить, что Наталья, получив мою телеграмму о возвращении, решила с утра пораньше сделать себе прическу, чтобы, так сказать, причепуриться, подготовиться к встрече с мужем, а так как парикмахеры еще спали, то поручила это горничной. А девушка перекалила щипцы для завивки и напрочь сожгла волосы у моей любимой. В результате — за парикмахером все-таки пришлось посылать, а тот лишь предложил сделать короткую стрижку.

Я даже и не знал, что можно сжечь волосы? Впрочем, щипцы из моего мира такого ущерба для женской красоты не наносили, а в этом мире я как-то не сталкивался с дамами, использовавшими щипцы для завивки.

Волосы подстригли, а увиденное в зеркале Наташе не понравилось и теперь она заперлась в комнате и ревет. Дескать — ее любимый Вова, как только ее увидит, то сразу разлюбит. Горничная — та вообще пришла в ужас. Она же знала, что мужа Натальи Андреевны зовут Олегом, откуда какой-то Вова взялся? Как это Вова возьмет себе в жены беременную женщину не первой молодости?

Счастье, что Дуняша горничная Ольги Николаевны. Наташка бы за такие слова ее уволила. И я тоже, если честно. Что такое тридцать три года? Это ж еще девочка.

Отправив маменьку с горничной заниматься делами — между прочем, я еще сегодня не завтракал, а вчера не ужинал, сделал попытку войти в комнату жены.

— Наташка, а я тебе шоколадку привез, — сообщил я, надеясь, что хотя бы это проймет. — Шоколад настоящий, московский, а не то, что ваша парижская дрянь.

На самом-то деле, у нее только обертка была московская, а потому что в Советской России еще не возобновился выпуск шоколада, зато обертка красочная, с изображением мальчишки со знаменем, олицетворявшим Первое мая. Кто-то из совбуров умудрился раздобыть большую партию довоенного шоколада, сделал новые революционные обертки и запустил их в продажу. И плитку я купил не в Москве даже, а на какой-то железнодорожной станции.

— Только, этот шоколад я бы не рекомендовал есть, — честно предупредил я.

Внутри комнаты раздалось некое шевеление, но на шоколад Наталья не отреагировала. И она права. Такую плитку только Блюмкину скормить, но с этим негодяем ничего не случится. Может, супруга на сушеную рыбку клюнет? Но тоже, вряд ли. Глубоко вздохнув, я сказал:

— Ладно, если ты меня не любишь, уеду обратно в Москву. Попрошу, чтобы сюда прислали нового начальника, а мне товарищ Дзержинский другую работу найдет. На Дальнем востоке скоро ЧК создадут, возьму и уеду.

Ну наконец-то! С той стороны раздались шлепки босых ног, лязгнул запор и на пороге встала моя супруга.

— Наталья Андреевна, — укоризненно сказал я, прижимая к груди любимую женщины. — Что у вас за мелкобуржуазные предрассудки? Разве старые большевики — пусть они даже не очень и старые, и не большевики, а большевички, уделяют столько внимания внешности?

— Дурак ты, товарищ Аксенов, — всхлипнула Наталья, прижимаясь ко мне изрядно располневшим в мое отсутствие животиком. — Первый раз в жизни решила сделать прическу, чтобы понравится любимому человеку и не выглядеть, как простая беременная баба, а как женщина, а тут — на тебе.

— Если муж дурак, так и жена у него тоже дура, — философски заметил я.

— Володя, прости, не знаю, что это на меня нашло, — вздохнула Наташа, постепенно превращаясь из расстроенной беременной женщины в ту самую Наталью Андреевну, которую я знал. Не знаю — кто мне больше нравился? Пожалуй, свою жену я приму в любом виде.

— Прическа, кстати, не такая и короткая, — сообщил я, делая вид, что рассматриваю свою жену. — В Москве уже такие в моду вошли.

Не стал говорить, что такую прическу я видел у сотрудниц наркоматов, а еще — у Лили Брик.

— Не обращай внимания, — пришла в себя Наташа. — У беременной женщины, понимаешь ли, бывают перепады настроения.

Я покивал. Я уже и забыл, каковой была моя супруга в той, прежней жизни во время беременности. Уже сколько лет-то прошло? Может, пока я здесь болтаюсь, у меня уже внуки появились?

Наташа вытерла слезы, потом сказала:

— Ты бы зашел внутрь, а что мы с тобой на пороге-то будем стоять?

Действительно. Чего это я, как бедный родственник стою в дверях?

Когда я вошел в комнату, сел, супруга сказала очень спокойным тоном:

— Ладно, товарищ Кустов, у меня к вам есть несколько дел. Одно сообщение, а второе поручение от Коминтерна. Или просьба. Знаю, что приказы тебе могут отдать только два человека, так что решай сам.

М-да… Это я соврал, когда говорил, что Наталья мне нравится в любом виде. Ее переход в ответственные работники мне не нравился. И уже заранее не нравилось то, что она скажет.

— Итак, английские товарищи установили, что по твою душу в Париж прибывает некто Освальд Райнер. Официально он станет просить у тебя помощи для посещения Москвы с целью наладить торговые отношения, а неофициально — хочет прощупать, что из себя представляет советский начальник торгпредства.

— Так был же один, что под фамилией вашего товарища приезжал. Кажется, Дилана или Дилона? Тот, что на самом-то деле Дринкуотер, — удивился я. — Я же тебе говорил — мой старый знакомец, который меня в белую контрразведку сдавал.

— Володя, я, хотя и беременная, но на память не жалуюсь, — хмыкнула Наташа. — И эту сволочь, что тебя белым сдала, я запомнила. Вот с ним, понимаешь ли, с твоим старым знакомым, беда случилась… Володя, только ты не смори на меня так, я здесь совсем не при чем. Доложить, разумеется, доложила, но никаких приказов не отдавала. Ну, обиделись наши английские товарищи, что некто себя за члена компартии выдает, да еще и к советским товарищам попытался в доверие влезть. А этот, Водохлебов, если его фамилию на русский буквально перевести, так он воды нахлебался, в Темзе. Так, бедняга до своего начальника и не дошел. С моста, понимаете ли, упал.

Ну да, ну да. Темза река длинная, мостов в Лондоне хватает, а с них постоянно кто-то да падает. И, что характерно, судебная медицина пока еще не сможет установить — упал ли вначале человек с моста и ударился головой, причинив себе смертельную травму, или вначале ударился головой, а уже потом упал? Про легкие, которые не могут заполняться водой после смерти — полная ерунда, для сериалов про инспектора Барноби. Тем более, что ежели, Дринкуотер еще живым падал, так легкие все равно заполнятся.

Значит, по мою душу прибудет или уже прибыл Освальд Райнер. И что за зверь такой? Имя и фамилия почему-то кажутся мне знакомыми, но пока вспомнить не могу, в связи с чем? Точно помню, что я с ним не сталкивался ни в Архангельске, ни в Москве. Может, его кто-нибудь упоминал? Кто мог его упомянуть? Артузов? Трилиссер? Нет, я бы вспомнил. Или это всплыли обрывки моих прежних знаний? Ладно, подумаю.

— Наташа, а что известно о Райнере?

— Немного. Был в отставке, не так давно вернулся в строй, а вообще — профессиональный разведчик, во время империалистической войны бывал в Петрограде, потом служил где-то в Скандинавии. А вот больше, увы, на него ничего нет. Так что, ты меня извини.

Это называется немного? Такую информацию Коминтерн мог получить только с самого верха, от кого-то, кто непосредственно отправлял Райнера. Или…? Или от скромной офисной уборщицы, ковыляющей по зданию со щеткой и на которую не обращают внимания. Могло быть от шофера, если пассажиры, занявшие заднее сиденье,неплотно закрыли окошко, отделяющее их от водителя.

Я опять повосхищался возможностями разведки Коминтерна и опять мысленно повузмущался. Ну почему Коминтерн тратит такие возможности на невыполнимую цель?

— А вот второе сообщение, в котором содержится просьба, тебе не очень понравится.

— Только не говори, что мне придется устраивать во Франции революцию или свергать с престола короля Соединенного королевства.

— Нет, революцию тебя пока никто не заставит устраивать, и короля мы пока свергать тоже не станем, — усмехнулась Наталья. — Сам понимаешь — ни во Франции, ни в Соединенном королевстве революционная ситуация пока не настала, а приносить сюда революцию на штыках нереально. Вот, про Португалию еще можно подумать, но она далеко.

— Да я и португальского языка не знаю, — поддержал я шутку.

— А если серьезно, то требуется поддержать Ирландскую революционную армию. Они уже близки к освобождению, но возникли большие проблемы с оружием и боеприпасами.

— М-да, — только и сказал я.

В отличие от Наташи, я знал будущее. Ирландия давно ведет борьбу за свое освобождение от британской короны, но наиболее ожесточенно эта борьба развернулась совсем недавно, в годы Первой мировой войны. В шестнадцатом году произошло «Пасхальное восстание» в Дублине, провозглашена независимость Ирландии от Британии. Однако, восстание было жестоко подавлено, а его руководители расстреляны. Запомнил даже фамилию одного из расстрелянных — Конноли. А дальше ирландцы создают собственную армию, получившую название республиканской. Сокращенно — ИРА.

Борьба ИРА и империи была яростной, но ситуация оказалась патовая. Британское правительство, потратив несколько миллионов фунтов стерлингов и сотни английских солдат и полицейских, не считая мирных жителей, погибших в результате терактов,осознало, что Ирландия все равно выйдет из состава империи, а Ирландская республиканская армия, понесшая огромные потери, исчерпав запасы оружия и боеприпасов, не знала, как быть дальше.

В декабре этого года Британия предложит лидерам ИРА мирные переговоры, а те на это пойдут. А куда деваться? В результате будет подписан компромиссный договор, по которому Ирландия оставалась частью Британской империи в статусе доминиона — самоуправляющейся колонии, вроде Австралии или Канады; формально страной продолжит управлять король Георг, на ее территории остаются военно-морские базы Соединенного королевства. Северная Ирландия останется частью королевства, а южный доминион получит название «Свободного государства».

А дальше внутри самих повстанцев начнется война, подогреваемая англичанами. Что ж, бритты по-прежнему применяют свою излюбленную методику, известную еще со времен Рима. Разделяй и властвуй.

Самое интересное, что мы, то есть, Советская Россия уже признала независимость Ирландии и мы остаемся единственным государством, которое сотрудничает с ирландскими революционерами. А вот если сейчас подкинуть ирландским повстанцам оружие и боеприпасов, так они, пожалуй, не пойдут на мирные переговоры с бриттами и Ирландия не окажется раздробленной и не будет «малой гражданской войны» в результате которой самые лучшие представители повстанцев погибнут, на радость англичан. А вот будет ли это лучше, или хуже? Но если гибель повстанцев бриттам в радость, то их жизнь и борьба Британскому королевству в тягость. Поэтому, есть смысл сделать небольшую пакость потомкам англов и ютов. Вот, что поделать… Ну, не люблю я Англию. Они мне еще за Смутное время не рассчитались и за помощь шведам. У меня что, англофобия? Хотя, английскую литературу я очень даже люблю. И аглицкие сериалы смотрел с удовольствием.

— Наташа, а просьба о помощи поступила от руководства Ирландской республиканской армии?

— Просьба поступила от Ирландской соцпартии, а если точнее — от ее председателя, Конноли.

— А разве его не расстреляли в девятьсот шестнадцатом? — удивился я.

— Расстреляли отца, а это сын, — пояснила Наташа. — Сына зовут Джеймс. Очень толковый парень, хотя еще и очень молодой. Наверное, твой ровесник. Или ему столько же лет, сколько было тебе, когда мы с тобой познакомились.

— И сколько они хотят?

— В конкретных суммах не знаю, но Джеймс просил пятьдесят тысяч винтовок. Или — на крайний случай, хотя бы двадцать тысяч и по две сотни патронов к каждой винтовке.

Я только присвистнул. Пятьдесят тысяч винтовок — цифра несусветная. Я такую даже рассматривать не стану. Да и двадцать — это очень много. Двадцать тысяч винтовок! Это же целая дивизия. Четыреста тысяч патронов! Или больше? С арифметикой у меня всегда нелады. Нет, не четыреста. Нужно еще один нолик добавить. Офигели они совсем. У нас, на северном фронте, бывало по десять патронов на ствол и ничего, воевали. С другой стороны, мы знали, что сегодня у нас по десять патронов, но завтра-послезавтра подвезут, а этим ребятам брать боеприпасы негде. Так что, при разумном расходовании, двести тысяч патронов может хватить на пару месяцев, а то и дольше.

Наталья, по моему лицу прочитав, что я согласен, поспешила добавить:

— Ты только закупишь оружие, а транспортировка в порт, доставка в Ирландию будет обеспечена французскими товарищами и ирландскими повстанцами. Наши товарищи тебе помогут подыскать продавцов. Может, даже сами все и найдут, только оплачивать придется тебе.

Товарищи из Коминтерна помогут отыскать продавца? Нет уж, лишние посредники мне не нужны. У меня в торгпредстве надежные люди имеются, а связываться неизвестно с кем — не стоит.

А вот самое главное — где мне купить оружие? Франция отпадает сразу. Стопудово, что такая «негоция» не пройдет незамеченной от взора полиции, а мне это не надо. А коли и удастся купить, то цены на оружие тут будь здоров. Долбаные франки уже избавились от основных запасов винтовок, спихнув их Польше, а теперь самим не хватает. В Алжир нечего посылать.

Здесь, на месте, покупка двадцати тысяч винтовок обойдется… не меньше, чем в четыреста тысяч франков, а еще и патроны. Кладем еще сто. Значит, полмиллиона франков. А ведь еще нужно оплатить транспортные расходы ходя бы до порта, дать на лапу. Нет, Франция — очень дорого.

А если купить в Германии, а еще лучше — в Австрии? Австрийцы, правда, до одури боятся рассердить «великие державы», но мы покупку афишировать не станем. В Австрии оружие должно оставаться, двадцать тысяч винтовок для них пустяк. Теоретически, если подогнать под покупку официальную базу, то купить вполне возможно. Но легально мне оружие не продадут. А вот нелегально — вполне. И смогу сэкономить не меньше двухсот тысяч франков. Значит, кладем триста тысяч, плюс накладные расходы. Значит, первым делом…

— Володя, ты на меня не сердишься? — спросила Наташа, сбив меня с мысли. — Не считаешь, что я смешиваю личное и служебное? Прости, но я не виновата, что я член французского отделения Коминтерна, а ты являешься торгпредом — почти послом Советской России. Поверь, мне и самой очень неудобно.

— Да ладно. Чего уж теперь, — миролюбиво повел я плечами. — У нас все равно все смешивается — и личное, и служебное. Я думаю — что мне старшие товарищи скажут?

За подобную покупку, совершенную без ведома Ленина или Дзержинского, мне может и нагореть. А может и наоборот, получу очередную благодарность. Но к счастью, что я сам имею право решать. Отчитываться, разумеется, придется. А каковы будут последствия? Но это по ситуации. Если меня поймают с поличным, да еще англичане поднимут шум — будет плохо. Мы же собираемся дружить с Англией, а помощь ирландцам англы расценят как… Да, как что они ее расценят? Мы бы расценили, как вмешательство во внутренние дела. Но англичане, уличенные во вмешательстве в чужие дела, умеют делать морду кирпичом и отвергать очевидные вещи. Мы же еще такому не научились. Значит, вывод такой. Винтовки и патроны купить, доставить в Ирландию, на радость ИРА, а самому не попасться. Вот тогда и Вовка Аксенов останется цел, и старшие товарищи будут довольны. А уж как будут «довольны» англичане — тут ни в сказке сказать, ни пером описать.

Глава 2

Семейная идиллия

Озадачила меня Наталья Андреевна. Я даже отчет тестя о том, что он уже рассмотрел около восьми вариантов покупки будущего банка, но не нашел подходящего, но вот подворачивается вполне себе приемлемый вариант, прослушал в пол уха. И даже вкусный обед, приготовленный стараниями тещи и новой кухарки, ел без особого аппетита. Зачем мне информация о том, что старый Готлиб Юнгштейн, пообещавший отыскать обанкротившийся банк в Латвии, на самом-то деле решил только выкачать из нас деньги, но связи Андрея Анатольевича позволили пресечь его авантюру? И котлеты, кстати, слегка недожарены. Верно, спешили. Но коли соусом полить, так и ничего.

Нет, я определенно зажрался. Мне бы эти котлеты где-нибудь в Череповце года так, восемнадцатого, или в Архангельске девятнадцатого предложили. А про Мудьюг или наш переход по лесу, так вообще молчу.

Нет, все-таки плохо, когда накануне обеда тебе на голову сваливается сложная задача. Допустим, денег я достану, извернусь, без ущерба для основного дела, но где же все-таки взять двадцать тысяч винтовок? И патроны еще.

Первоначально, когда получил «вводную» от супруги, на эйфории от встречи, показалось все просто, все решаемо, но теперь уже начал раздумывать о «подводных камнях». Двадцать тысяч винтовок — очень неудобная партия. С одной стороны — она небольшая. Ни одно государство не станет заморачиваться двадцатью тысячами, разве что мелкое, вроде какого-нибудь эмирата. А с другой — огромная, если говорить о частных лицах.

Оружейный бизнес — дело нешуточное. «Оружейных баронов», строящих свою империю на покупке-продаже огромных партий оружия здесь пока нет, все находится в жестких руках государства или государств. А новый человек, пытающийся купить такую партию, непременно попадет в зону внимания полиции.

Но рисковать все равно придется. Так где винтовки-то брать? Франция сразу отпала. Австрия или Германия? Слышал крем уха, что можно закупить немецкие Маузеры 1898 года. Франция как раз их скупает на металлолом. Закупить от имени подставной фирмы какой-нибудь нейтральной страны, типа Норвегии или Дании, разобрать и вывезти, а потом собрать и перевезти сразу в Ирландию. А что, вариант. Если разбирать аккуратно, а взять, скажем, дополнительную тысячу стволов на тот случай, что какие-то винтовки безнадежно испортятся, то реально.

Самое слабое место — выгрузка и доставка оружия ИРА. А уверения, что Коминтерн сумеет обеспечить место прибытия, а также безопасную погрузку-разгрузку уже казалось полным бредом. Почему Коминтерн сам не занялся этим делом? С их-то связями… Купить, допустим, несложно. Но как провезти двадцать тысяч винтовок в Ирландию? Насколько помню, существует определенный стандарт — двадцать винтовок в ящике. Значит, тысяча ящиков, каждый из которых весит… Центнер, а может и чуть больше. Центнер — плюс-минус десять килограмм. Значит, сто с лишним тонн. Офигеть. Минимум пять вагонов. Да, а я еще патроны не посчитал, а это еще два вагона. Семь вагонов. Считай, целый железнодорожный состав. Или почти состав. А потом их потребуется перегрузить на судно, тайно выйти из Франции или иного европейского порта, миновать английские пограничные катера, таможенников и отыскать место разгрузки. И нельзя выбирать крупный порт, где свирепствует таможни. Мелкий? Сколько таких в Ирландии? Сразу же привлечем внимание зевак, те быстренько сообщат в полицию, а вскоре примчится не только полиция графства, но и солдаты, поднятые по тревогу. Опыт борьбы с внутренними врагами у Британской империи огромный. Значит, разгрузку придется проводить прямо в море, перетаскивая ящики на шлюпки. Или перегружая. Как там у моряков называется подъемный кран?

Эх, жаль, нет у меня подвязок в Северо-Американских соединенных штатов. Там и частные предприятия, и оружие осталось после Первой мировой войны. Рады будут, если я их избавлю от некого количества стволов.

Винчестер, скажем, весит полегче, нежели винтовка Мосина, но и ящики там вмещают десять винтовок. Но все равно — общий вес груза поменьше, значит, и фрахт дешевле.

Но пока я туда доеду, пока отыщу нужных людей, пока все проплачу и договорюсь, пока отправлю, пройдет месяца три, самое малое, а реально — полгода. К этому времени уже и ИРА начнет мирные переговоры с правительством Британской империи. Срок у меня месяц, максимум — два.

Нашел бы Коминтерн продавца, решил все организационные вопросы, а потом бы обратился ко мне за помощью в финансировании. Но теперь и я, вроде бы, кое-чем Коммунистическому Интернационалу обязан. Да и Наталье пообещал. Что ж, «Чапай думать станет».

— Олег, скажите, а что нынче на Москве в моде? — поинтересовалась вдруг теща, прервав мои нелегкие думы.

— В моде? — вытаращил я глаза.

— Ну да. Что женщины предпочитают, а что мужчины? Судя по газетам, война уже подошла к концу. Пора с военных мундиров на статское платье переходить. Вот, наверняка такого костюма, как у вас, ни у кого нет? Не начали такие костюмы шить? Вам очень идет.

Я беспомощно поискал глазами глаза Наташки, а потом тестя. Но они делали вид, что им совсем не смешно. Интересно, Ольга Сергеевна всерьез такой вопрос задает или для поддержания разговора? Сейчас вот брякну что-нибудь про форму номер восемь. «Что сперли, то и носим». Главное, не употребить иной глагол, вместо нейтрального «сперли». Какая к лешему мода в стране, где только-только закончилась гражданская война, а на окраинах еще идут боевые действия? Еще хорошо, что нэп начался пораньше, нежели в моей истории, а иначе ходили бы с голым задом. А чтобы сшить такой костюм, как у меня, требуется ткань качественную отыскать, а где ее в Москве сыщешь?

Хотел ответить что-то нейтральное, но вмешался тесть, спасший меня от неудобного вопроса:

— Оленька, Олег у нас человек вне моды. Разве он обратит внимание на такую ерунду, что модно, а что нет? Кстати, Олег Васильевич, хочу вас поздравить.

— А что такое? — слегка насторожился я.

Граф Комаровский отодвинул столовые приборы, чтобы они не нарушали торжественность момента и важно произнес:

— Французское геральдическое общество, а также Российское Петербургское Дворянское Собрание в изгнании, признало ваше право на получение титула виконта, а позже, после моей смерти — на титул графа. Если, разумеется, вы не откажетесь от графского титула в пользу будущего наследника.

Тесть со значением покосился в сторону Наташкиного живота, а старая большевичка, носящая в себе будущего графинчика, сделала вид, что ничего не слышит, а увлеченно поедает очередную воблу, привезенную любимым мужем из Москвы. И тесть с тещей потихонечку отщипывают от рыбки, лежащей перед дочерью. Стесняются взять побольше, а попробовать хочется.

А ведь я снова забыл привезти супруге соленых огурцов, хотя мог бы закупить из свежего урожая. Солят у нас вовсю и на базарах продают. М-да, склероз. Или не склероз, а нежелание тащить с собой еще и посудину с солениями.

Кстати, я нынче посвоевольничал. Оставил жене не две дохлых сушеных рыбки, а половину того, что тащил с собой из Москвы. Остальное пойдет боевым товарищам, вместе с черными сухариками, что так любит Петрович. Исакова еще ожидает подарок. Две бутылки водки, еще из довоенных. Но, надеюсь, мое «головное» начальство из Центросоюза приняло во внимание, что в Париже достаточно много русских, что станут охотно покупать и сушеную воблу, и соленые огурцы. Стало быть, буду ожидать прибытия парохода с российскими товарами. Шкуры должны привезти, сушеные грибы с ягодами, что-нибудь там еще. Но не сейчас, а через месяц.

Надеюсь, санитарный контроль они пройдут? А вот если не пройдут, или эмигранты не раскупят, то рыба сгниет, а огурцы прокиснут прямо в бочках, придется мне компенсировать расходы…

Ну вот, сижу за столом, с семьей, а в голове все не то. Успею обдумать деловые проблемы. Ишь. Дворянское собрание в изгнании… И это при том, что во Франции республика. Но пусть старички играются. У нас, в девяностые годы, тоже появились Дворянские собрания, в которые вступали «потомки» дворян. И откуда они повылазили-то?

— От титула я, разумеется, откажусь, только, пока не станем забегать вперед, — проговорил я, постучав костяшками пальцев о столешницу. — Все-таки, наследнику или наследнице еще предстоит родиться, а я человек суеверный. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

Аристократы, а вместе с ними два убежденных большевика, дружно застучали по столу. М-да… Но а я сам-то чем лучше? Помнится, давным-давно, в очень далеком будущем, мы с женой не решались закупать детское «приданое», пока не родилась дочь.

— Наташа, а ты сказала Олегу, что вас приглашают в президентский дворец? — поинтересовалась теща.

— Забыла, — спохватилась Наталья. — Из-за прически дурацкой все из головы вылетело. Да, мне вчера Никита звонил — в торгпредство пришло официальное приглашение, что первого сентября в Елисейском дворце, в зале Мюрата, состоится вручение орденов Почетного легиона иностранным гражданам, оказавших услуги республике. Да, в приглашении сказано, что месье Кустов-Комаровский приглашается с супругой. Еще очень просили, чтобы ты надел свою старую императорскую медаль.

— А у Олега есть медаль? — удивился тесть.

— Георгиевская, и только четвертой степени, — скромно признался я.

Про свои ордена, полученные от новой власти, я умолчал. Хотя, какая здесь тайна? Наташка наверняка родителям уже хвастала. Или нет? А на фига президенту Франции нужно, чтобы советский торгпред явился на прием с медалькой? Какая-то высокая политика, мне неведомая? Есть, разумеется, идея: сейчас идет процесс подписания дипломатического признания Францией Советской России. Возможно, моя медаль подчеркнет некую преемственность между имперской Россией и РСФСР?

— Олегу нужно обязательно пошить новый костюм, — уверенно заявила теща. — Да и Наташе потребуется новое платье.

Про то, что Наташе потребуется новое платье — это понятно. К сентябрю месяцу животик у любимой увеличится еще больше, а пойти на прием в платье, пошитой горничной — не комильфо. В Москве такое бы прокатило, а платье показалось бы очень нарядным, но здесь совсем иное дело. А вот зачем мне шить новый костюм? У меня еще и этот неплох.

У супруги, однако, было другое мнение.

— Папа, ты позвони своему портному, пусть он завтра же придет и снимет мерку с Вол… с Олега.

Спорить с беременной женщиной по вопросам, касающимся гардероба, смысла нет. Да и не с беременной тоже.

— Завтра я не смогу, — забеспокоился я. — Завтра мне в торгпредство ехать, смотреть — не напортачили ли чего.

— За две недели не напортачили, так что за один день ничего не случится, — безапелляционно отрезала супруга. — Портной завтра с утра придет, а после обеда в торгпредство и поедешь. Или такси возьмешь, туда съездишь, а потом и домой вернешься. До сентября времени уже всего ничего осталось, а хороший костюм шить — это не гимнастерку с галифе на складе получить.

Ишь. Наталья уже называет особняк родителей домом? А почему бы и нет? Должен быть у девушки дом, после стольких лет скитаний. Это у меня до сих пор нет своего угла, если не считать кабинетов на Лубянке, да в Борисоглебском переулке. Ну, в торгпредстве еще, понятное дело. Нет, я не жалуюсь, уже даже и привык. И про такси Наташа права. Кстати, а почему я до сих пор не купил для торгпредства машину? Одна у нас должна быть. Та, на которой Шпигельглас из Германии удирал. Она должна стоять в одной из конюшен, которую я прикупил на будущее. Если поменять номера, то можно использовать. Но лучше купить парочку новых. Вот, с водителями похуже. Сам-то я водить умею, но нет водительского удостоверения. Какие документы требуются во Франции для управления автомобилем? Или их пока нет?

Да, возьму на заметку — обзавестись авто, нанять пару водителей. Водителей лучше брать из коренных обитателей, вроде моих ветеранов из Иностранного легиона, а не из эмигрантов. Нынче половина таксистов из бывших офицеров. Недовольны, видите ли, своим положением. Подождите, вот когда из Турции остатки армии Врангеля повалят, будут и этому рады. А нет… Ну, будем вас потихонечку в России возвращать. Сам белогвардейцев не люблю, но русскому человеку лучше в России умирать. А у нас, как вопрос с Финляндией и Польшей окажется закрыт, еще Средняя Азия останется.

— Олег, вы же наверняка в курсе — как погиб Маяковский? — поинтересовалась вдруг теща. — Знакомые говорят, что его убили по приказу Дзержинского.

— Мама, а ты зачем чужие глупости повторяешь? — возмутилась Наташа, а Андрей Анатольевич укоризненно сказал: — Оленька, даже если бы твоего любимца убили по приказу Дзержинского, то Олег бы все равно ничего не сказал.

— Ну вот, уже и спросить ничего нельзя? — поджала теща губы.

— Нет, почему же, тут все нормально, — поспешил я ответить, пока Ольга Сергеевна не принялась обижаться. Обидится-то она на мужа с дочкой, а виноват, в конечном итоге, окажется зять. — То есть, нормального-то ничего нет, но Маяковского действительно убили. Только, ВЧК к этому отношение не имеет. Убийство произошло на почве ревности. Имеется женщина, которая неравнодушна к поэту, но у нее имеется еще и муж, и любовники. Так вот, очередной любовник, застав в постели свою избранницу с поэтом, не выдержал, и застрелил Маяковского.

Ух ты, каким я суконным языком-то сказал. Два раза упомянул «имеется» в одном предложении. Хорошо, что не пришлось пересказывать всех перипетий отношений Маяковского и семьи Брик. В здешних газетах о том не писали, а сплетни еще не получили такого распространения и такой веры, как в Советское время.

— Значит, убили его из-за бабы, — резюмировал тесть. — А у нас, как всегда, под такое убийство подведут политическую базу.

Эх, как же вы правы, господин граф! У нас ведь и Сергея Есенина убили чекисты по приказу не то Каменева, не то Зиновьева. Правда, ВЧК уже не было, но чекисты оставались. И про смерть Маяковского в тридцатом году станут сочинять небылицы, и Максима Горького отравили не то по приказу Сталина, не то враги Советской власти.

— Андрей, ну что ты такое говоришь! — всплеснула руками теща. — Маяковский — великий русский поэт, хотя он и отдал свое перо разрушительным силам!

— Оленька, ну какой же из Маяковского поэт? — сморщился тесть. — У него же ни смысла в стихах нет, ни красоты. Ты еще скажи, что Бурлюк является художником.

А дальше между Комаровскими-старшими начался спор — считать ли Маяковского поэтом или нет? Мы с Наташей в спор не вмешивались. Я не великий поклонник лирики Маяковского, а то, что мне нравилось, он еще не написал. А Наташка, как мне показалось, слышать о Маяковском слышала, но если и читала, то какие-нибудь «альманашные» стишки, не более. А вот теща, которая мне казалась человеком консервативных взглядов, знала не только раннего Маяковского, но и стихи Велимира Хлебникова, и даже смогла процитировать Мариенгофа. А я, к стыду своему, только слышал об этих поэтах, но их стихов не знал.

Мы с супругой немного переживали — не подерутся ли Андрей Анатольевич с Ольгой Сергеевной? Вон, теща уже обозвала супруга «замшелым пнем от классики», а тот ее — «фурией футуризма». Но, как говорят, милые бранятся — только тешатся.

Поспорив, тесть с тещей заулыбались и, слегка смущаясь присутствия молодежи, чмокнули друг друга в щечки. Мне даже захотелось сказать: «Горько!», но не стал. Совсем тогда засмущаются. А вообще, надо бы выяснить — сколько лет уже женаты Комаровские? Может, какая-нибудь круглая дата намечается? А вообще, хорошо, что у моей Наташки такая дружная семья. Жаль, конечно, что старший брат погиб, пообщались бы. Или вначале бы постреляли друг в друга.

Глава 3

Задумавшийся кролик

Прибытие начальника всегда создает у подчиненных нервозную обстановку. Сначала, после его отъезда кажется — а как без него, родимого, жить-то станем? — потом выясняется, что с обязанностями руководителя прекрасно справляется заместитель, а когда возвращается Главный, уже думается, что без него-то все было лучше. И не дергали по пустякам, а дело делали и жили вольготнее. И вообще, хороший начальник такой, которого никто не видит и не слышит, а дело идет. Но это в теории. В реальности — только-только отвернулся, как сразу же за твоей спиной начинается твориться разное безобразие. Безобразия нарушают, водку пьянствуют. Нельзя подчиненным давать расслабляться.

Но я отсутствовал всего две недели, а не три месяца, как в прошлый раз, поэтому шибко отвыкнуть от любимого начальника не успели, не спились, а главное — ничего сверхсрочного и сверхважного не случилось.

Выслушав отчет Никиты Кузьменко, покивал, мысленно похвалив парня. Жаль, Феликс Эдмундович не успел подписать Почетные грамоты, а то бы можно вручить. Ладно, получит их на наш профессиональный праздник. Можно, кстати, в декабре парня в Москву отпустить, пусть домой съездит.

Никиту снова можно представлять к какой-нибудь награде. Не к ордену, так хотя бы к медали. Мало того, что все закупки, проведенные еще при мне, оформлены надлежащим способом и отправлены в Россию, так он успел начать ремонт той самой конюшни, которую я купил. Те, кто не в курсе напомню, что лошадей в Париже свели на нет, а вот помещения для их содержания остались. А они почти в центре, земля дорогая, а сейчас цены упали. А стены добротные, даже крышу не нужно менять. И чердак высоченный. Сейчас там кроме голубей никто не живет, но если поработать, то получится несколько жилых помещений. Без отопления, правда, но летом жить и работать можно. Вот, полы, конечно, после лошадей перестилать, внутренний ремонт делать. Вода и канализация подведены еще в прошлом столетии, а уж раковины да унитазы поставим. Французы бы еще и архитектора наняли, который составил бы чертеж перепланировки, но у меня имеется Александр Петрович. Он, хотя и сапер по основной специальности, но инженерное дело знает неплохо. Возможно, что прорабом его не стоит назначать, но коли учился дома взрывать, то чертежи составлять умеет и общее представление об архитектуре имеет. А согласовывать планы перепланировки конюшни ни с кем не требуется, это не историческое сооружение. Вот, если бы мы наш особняк собрались переделывать, замучились бы с согласованиями и утверждениями. А вот в конечном итоге все равно бы все осталось по-прежнему.

Я бы и не одну конюшню купил, пока цены приемлемые, но перехватили. Не один советский торгпред такой умный, есть и другие. Эти-то понаделают в экс-конюшнях каморок, станут их сдавать семьям. Кровопийцы!

Мы из этой конюшни планируем сделать недорогое жилье и мастерские для тутошних художников. А что такого? Париж, как-никак, Мекка художников. Народ сюда тянется отовсюду. Не каждый из приезжих станет Пикассо или Модильяни, но каждому из начинающих требуется и кров, и мастерская. А в идеале — чтобы все это совмещалось в четырех стенах. Молодые художники народ небогатый, но, если художников собрать побольше, вот вам и прибыль. Конечно, на первым порах, придется вложиться, но деньги мы собирались «отбить» через год, может через два, а приносить прибыль — годика через три, не раньше. Но мы здесь собираемся задерживаться надолго, спешить не станем.

Я прикидывал, что двенадцать квадратных метров, плюс пара квадратов на санитарный блок — унитаза и раковины, на одного, не сильно упитанного, художника вполне себе хватит. Ванные и кухни не предусмотрены, но в Париже имеются общественные бани, а питаются молодые люди либо в дешевых кафе, либо всухомятку. Впрочем, черт с вами. Скажу Петровичу, чтобы предусмотрел две общие кухни, чтобы могли себе макароны сварить или рис. А может, тогда и туалеты сделать общими, по два на этаж? А в каждом по три унитаза и, опять-таки, раковина. Значит, за счет ликвидации санблоков, можно «выкроить» еще несколько комнат.

И что у меня получается? М-да, получается у меня общежитие, типа того, в котором я жил в студенческие годы. Но есть и свои плюсы, о которых мы мечтать не могли. Комнаты не на четверых-пяти человек, а на одного, и в каждой имеется раковина и вода. Шикарно!

Значит, после ремонта можно сдавать тридцать «студий», а за половину цены — еще и двадцать на чердаке. Нет, «студий» станет больше, все сорок.

Вот только, управляющему нашим домом (точнее — это мой дом, потому что пришлось оформлять на свое имя), помимо прочих обязанностей придется смотреть, чтобы жильцы не обзаводились несанкционированными обогревателями, и не пытались разводить костры на чердаке. Спиртовки, опять-таки примусы, самодельные обогреватели тоже станут под запретом. А уборщицу на кухни и туалеты нанимать? Или пусть дежурства организовывают? Нет, художники народ творческий, к уборке помещений не пригодные, а что уж там говорить о местах «общего пользования»! Загадят все. Нет уж, лучше нанять уборщицу.

Художники для нас — это вообще ценные кадры. Бродят они везде и всюду, по городам и селам, на пленэр выезжают с мольбертами и кисточками. Зарисовки в блокноты делают, да еще и фотоаппараты с собой берут, чтобы запечатлеть бель де Франс, а еще Германию и прочие европейские страны. А ежели что — забредет там, на военный завод или на какую-нибудь секретную базу — так что с художника взять? Они люди одухотворенные, о бытовых или иных проблемах не думают.

Надо бы отыскать парочку ребят, специализирующихся на промышленных объектах и на рабочих. Следует запечатлеть человека труда, в его естественной, так сказать, обстановке — около станка, или в цехе, где собирают сложные агрегаты. Скажем — новый двигатель для самолета. Не всем же рисовать обнаженных натурщиц да юных балерин в голубых перышках. Новое время — новые веяния. И советские художники, а особенно — фотохудожники станут сюда приезжать.

И начинающим журналистам станем сдавать комнаты. Журналисты тоже нужны отечеству. А квартплата будет чисто символическая — сто франков в месяц. Но деньги станут платить вперед, а в случае малейшей задержки выселяться на улицу.

— Олег Васильевич, я на ремонтные работы в конюшне немцев подрядил, — сообщил Никита.

— А немцы тут откуда взялись? — удивился я. Если бы он нанял арабов, тогда понятно, хотя и с натяжкой. Алжирцы начнут наезжать после Второй Мировой войны. Вроде бы, гастербайтеры из Германии во Франции не водятся, хотя сами немцы бы с удовольствием подрядились бы восстанавливать французскую экономику, а не платить золотом и сырьем.

— А это из числа бывших военнопленных, — пояснил мой заместитель. — Их во время войны куда-то в Африку отослали, теперь вернули, а из Германии нужных документов нет, ждут отправки и оплаты проезда. А чтобы не голодать, парни на любую работу согласны. И берут не в пример дешевле, чем французы. Работают-то они без официального разрешения. Я бы и не узнал, один знакомый, у которого мы партию краски брали, посоветовал. Я этих немцев у фермера перехватил, который дом собирался строить. Правда, помимо жалованья пришлось еще и на наши харчи договариваться. Но все равно — наполовину дешевле, нежели французов нанимать. И профсоюза у этих нет.

Вот оно как. Ждут, значит. Наши бы пленные, которых отпустили домой, правдами и неправдами бы сами выбрались, а эти ждут документов и указаний. Аккуратисты, блин. А может, их в Германии никто и не ждет, поэтому не спешат возвращаться? Или уже знают, что дома с работой плохо, инфляция, поэтому решили немного переждать? Правда, то «немного» может затянуться на несколько лет. В общем, вариантов много, но нам самое главное, чтобы дешево и сердито. А немцы люди добросовестные. Вон, в моей России до сих пор стоят дома, построенные немецкими военнопленными и даже штукатурка не обвалилась. Профсоюза нет — это тоже хорошо. Не станут требовать дополнительных отчислений неизвестно куда.

— Все правильно, молодец, — похвалил я Никиту. Посмотрев в слегка усталые глаза парня (видимо, утомился от разговора с начальником), спросил. — А теперь говорите, товарищ Кузьменко, что у нас плохого стряслось? Апаши зашевелились или эмигранты обещают торгпредство спалить? Или и того хуже — министерство финансов двойные налоги решило с нас брать?

— Не знаю, Олег Васильевич, как и сказать… — задумался Никита, переводя взгляд на окно.

Что там можно увидеть? Оконце узкое, словно бойница и забрано решеткой. Из него, верно, гугеноты отстреливались в Варфоломеевскую ночь.

— Никита, ты напрямую говори, — попросил я, начиная терять терпение. — Мы же с тобой не первый год лямку тянем, знаешь ведь, что если по делу — то и ругаться не буду. А коли и буду, так бить не стану. Ну, если и побью, то не очень больно. Ты у меня чекист, или где?

— Такая вот штука у нас, товарищ начальник, — перешел Кузьменко на казенный тон. — Евгений Кожевников у меня стал вызывать подозрение. Кажется, ничего такого, предосудительного, придраться не к чему. Но…

Евгений Кожевников — тот самый сотрудник, который имел неосторожность появиться в нетрезвом виде, надерзить начальнику, то есть мне, за что был наказан — отправлен на мытье полов в торгпредстве. Вместе с ним тогда понесла наказание и Светлана Николаевна, ныне ставшая Исаковой. Но полы они мыли не слишком и долго — не больше недели, а потом я уборщиц нанял. Понятно, что трудотерапия нанесла урон самолюбию парня, но это его проблемы. Если уж сильно обиделся, кто мешал ему написать рапорт о возвращении в Россию? А там бы сидел и жаловался Чичерину на начальника-самодура. Авось, из Москвы бы попытался мне немножко напакостить. Сильно бы не получилось, а по мелочи — святое дело. Скажем — задержать отправку ко мне специалистов, «потерять» отчет… Ну, мелкие чиновники умеют такие дела творить.

— Придраться, говоришь, не к чему, но что-то вас смущает, да? — перешел и я на деловой тон.

— Смущает. Кожевников за последнюю неделю начал опаздывать из увольнений. Ладно бы, если девушку себе завел, в ресторане выпил — понятно, дело житейское. Я бы даже вам не стал докладывать, а дал бы вздрючку. А когда по делу куда-нибудь в город уходит — тоже не все ясно. Позавчера сказал, что собирается партию лекарства заказать, мол — с продавцами договорился, нужно по сумме уточнить, поэтому вернется не раньше одиннадцати.

— И…?

— Так он эти лекарства еще на прошлой неделе заказывал, и по деньгам уже все готово, банковский чек выписали — а не наличку, чтобы вы не ругались, лекарства уже на нашем складе лежат, отправки ждут. Поэтому, у меня вопрос — где он болтается, и почему врет? И очень уж он задумчивым стал. Раньше такого не водилось. Я бы ему хвост приладил, но где людей взять? Самому идти, так он меня в момент вычислит, а использовать кого-то из наших — так тоже не выйдет. Мы тут все друг дружку знаем.

— Понял вас, товарищ Кузьменко, идите. Теперь это моя головная боль.

Никита, довольный, что спихнул на плечи руководителя проблему, ушел, а я, разумеется, остался думать. Отчего-то запомнилось, что Кожевников стал «задумчивым». А люди задумчивые могут представлять опасность.

А может Никита просто запаниковал раньше времени? Может и так, но я Никиту еще с Архангельска знаю. Он зря докладывать не станет.

Итак, Евгений Кожевников. Его личного дела у меня здесь нет, но кое-что помню. Постарше меня года на три. Стало быть, двадцать пять-двадцать шесть лет. Из семьи рабочих, но высококвалифицированных, коли папа смог платить за обучение в гимназии. В университете не учился. Во время империалистической на фронт не попал ни как доброволец, ни по мобилизации, потому что трудился в Земгоре, то есть, в Главном по снабжению армии комитете Всероссийских земского и городского союзов. В Земгоре обожали военную форму, поэтому их именовали «земгусарами». И был Женечка на какой-то мелкой должности, но из-за этого в действующую армию не попал. А потом, после революции, из-за дичайшей нехватки образованных людей, особенно, владеющих иностранными языками, в органах власти, оказался в наркомате иностранных дел, а не в пехотном полку или маршевом батальоне. А там, сколько помню, занимал должность целого начальника отдела, но командировку в качестве рядового сотрудника в Париж воспринял как повышение. Правда, некая начальственная фанаберия оставалась, но я ее быстро вывел.

Не стану осуждать парня, что не пошел воевать. Нельзя, чтобы все воевали, кому-то и в тылу трудиться. Ну, «поземгусарил» и пороха не нюхал, такое бывает. А армию снарядами снабжать надо было. Нареканий на него не было, а некое противодействие начальству — так это мелочь. А теперь, значит, стал задумываться. Хм…

Как там у классика абхазской литературы о задумавшемся кролике?

Задумавшийся кролик

На холмике сидит.

Видны оттуда пампа

И Лягушачий Брод.

Но буря все равно грядет[1]!

Но я пока подожду сдавать задумавшегося «кролика» удавам. Надо еще кое-что проверить, а уже потом решать. В этой жизни бывает все. Может, парень влюбился не в живую женщину, а в некий образ и теперь ходить на берега Сены повздыхать? Ну, или прочитал «Собор Парижской Богоматери», а теперь ищет — не покажется ли из-за горгульи Квазимодо или Эсмеральда?

Значит, торопиться не станем. Поэтому, подпольщица Светлана Николаевна получила особое задание — отследить маршруты передвижения товарища Кожевникова, обратив особое внимание, если оные пути совпадают с какими-то опасными для торгпредства учреждениями. Скажем, полицией или местом, где мы уже отследили скопление эмигрантов. Кто знает, а не решил ли Евгений отомстить мне? А как можно это сделать? Не напрямую, через тех людей, которые могут нам сделать реальную пакость, а не мелкую.

Мадам Исакова уже показала, что умеет работать в качестве агента наружного наблюдения. И, хотя Кожевников ее прекрасно знает, но женщина может изменить образ лучше мужчины. А в случае чего и подозрений вызывает меньше. Никто до сих пор не слышал о женщинах-филерах, а зря. Такие были, и действовали успешнее, нежели мужчины.

Светлану Николаевну я озадачил, а вот ее супруга — товарища Исакова о предстоящем задании жены в известность ставить не стали. Зачем ему лишнее? Во-первых, Александр Петрович занят на перестройке конюшен, а во-вторых, я еще не забыл, как бывший штабс-капитан однажды проявил чистоплюйство. Давненько это и было, а я Петровичу доверяю, даже собственную спину смогу доверить — прикроет (понадобится — я его спину прикрою), но если он включит, что «шпионить за товарищами — это постыдно!», то я не знаю, что с ним и делать. Вроде, человек со мной уже второй год трудится, а от некоторых вредных замашек избавиться не может. А кто бы спорил, что за товарищами шпионить прилично? Никто и не спорит. Так мы и не шпионим. Мы просто присматриваем, что тут плохого?

Бывшая подпольщица тоже была согласна, что посвящать мужа не следует. Она ведь его любит, так к чему расстраивать Сашеньку? А с заданием она и одна справится, даже девушек из канцелярии просить не станет.

Согласен с умной женщиной. Не будем расстраивать Александра Петровича. Но чересчур честных и порядочных людей тоже нужно использовать. Не поручать им неприличных дел, вот и все.

[1] Фазиль Искандер. Кролики и удавы

Глава 4

Шантажистка из салона

Дорофей Данилович, подобно Атланту, державшему небесный свод, подпирал дверь гостиницы «Виолетта». Судя по следу жизнедеятельности голубя на ливрее, стоит давненько. Видимо, постояльцы разбрелись по своим делам. Увидев меня, он не вскинулся с радостью, как раньше, а лишь уныло протянул мне руку.

Пожимая тяжелую длань швейцара, спросил:

— И что не весел?

— А чего веселиться-то? — грустно отозвался бывший циркач. — Ивонна моя на днях дурную болезнь подцепила, лечи ее теперь.

Твою мать! А я-то с ним за руку здоровался. Понимаю, что дурные болезни через рукопожатие не передаются, но все равно, страшновато. Не забыть бы руку вымыть с мылом. Лучше с хозяйственным. А Данилыч, видимо, желая поделиться горем, принялся изливать душу:

— Говорил же ей, дуре — вот, есть у тебя постоянная клиентура, надежная. Пусть небольшая — человек десять, зато свои, проверенные. Так решила, дура набитая, с матросиком американским пошуршать — мол, пять долларов на дороге не валяются, как-никак, по нынешнему курсу тридцать пять франков, а постоянный клиент нынче жадный, больше тридцати за ночь не дает, а за раз — так и не больше двадцати. А франк-то падает! Теперь вот и на работу не ходит, а врачи деньги дерут. Упаковка сальворсала десять франков стоит, а таких упаковок на курс лечения десять штук надо! Сто франков! Это мне тут две недели стоять, да и то, не наберу столько чаевых.

— Ничего, если не запущено, так вылечат, — утешил я швейцара, мысленно поправив название лекарства на «сальварсан». Сам бы не знал, если бы мы его не закупали едва ли не центнерами и не отправляли в Россию. У нас там сифилис — болезнь революционных матросов и мирного населения, примкнувшего к ним, а тут, понимаете ли, производственная травма у женщины. — А франков я тебе немножко подкину, если, конечно, есть за что.

— Эх, Севка, никак я тебя раскусить не могу. Вроде, и не француз ты, и на ажанов не работаешь, а вопросы странные задаешь, — привычно вздохнул швейцар.

Это у нас тоже своеобразный ритуал. Данилыч постоянно вздыхает, пытаясь меня прощупать — определить мою должность и пристрастие к новостям именно из этой гостиницы, но на самом-то деле он давненько зарубил на своем могучем носу — меньше знаешь, больше франков.

Я тоже привычным жестом полез в карман, вытащил из него заранее заготовленную красно-белую бумаженцию в десять франков и, стараясь не коснуться руки Данилыча,

— Вот видишь, на одну коробку сальварсана ты уже заработал.

Десять франков — стандартная цена просто за встречу, и за разговор. Для меня немного, а швейцару лишняя денежка.

— Так вроде, больше-то ничего нового и нет, кроме Ивонны, — почесал потный затылок Дорофей Данилович, с сожалением поглядывая на мой карман. — Да и управляющий дюже лютует. Запрещает, паскуда, о постояльцах лясы точить с посторонними. Мол — нужно хранить тайны наших клиентов, право на их приватную жизнь, а если кто-то интересуется кем-то из обитателей, чтобы сразу ему докладывал.

Товарищ Сегень — дядька строгий. И правильно, что запрещает вести своему персоналу разговоры о постояльцах.

— Так ты указание управляющего выполняй, если приказано, — пожал я плечами. — Так и скажи — дескать, приходил один хлыщ, хорошо одетый, представился Всеволодом Владимировым, вынюхивал все. — Внимательно заглянув в прищуренные глазенки швейцара, хмыкнул. — Эх, Дорофей Данилович, а что же ты мне сразу-то не сказал, что ты обо мне управляющему уже сообщил?

Судя по тому, как дернулась щека швейцара, я угадал точно. А Сегень мне пока ни о чем не докладывал. Впрочем, я его еще и не видел.

— Сева, да ты пойми, — заюлил Дорофей. — Я же человек подневольный, за место держаться должен.

— Так я тебя в чем-то обвиняю? Я же тебе сказал, что ты можешь о нашем разговоре управляющему доложить. Вот только, отчего ты сам сразу о том не сказал? — покачал я головой, изображая крайнее недовольство, хотя прекрасно знал, что отставному атлету доверять нельзя ни на грош, ни на сантим. — Плохо это, Дорофей Данилович, очень плохо. Кто знает, может ты уже и ажанам про меня рассказывал?

— Не, ажанам я про тебя не рассказывал.

— А кому рассказывал? — насупился я, снова засунув руку в карман. Для швейцара было непонятно, что там у меня — еще бумажки, или какое-то оружие.

— Да никому, кроме нашего управляющего. А вот про гостиницу, да про ее обитателей, уже пару раз справлялись. Молодчики, вроде тебя. Кажется, соплей можно перешибить, а глянешь — мороз по коже. Не эмигранты, французы чистопородные, и не из уголовных — этих я всех в округе знаю, а из других. Может из ажанов переодетых, а может и покруче. Выправка у них не военная, как у тебя, но видно, что мундиры носили. Я же швейцаром здесь давно стою, глаз наметан.

Кто-то покруче? Уж не тайная ли полиция проявляет интерес к гостинице? Или разведка? Вполне возможно, потому что я бы на месте правительства Франции проявил интерес к недвижимости, что закупает советское торгпредство. Стоп. А разве у меня военная выправка? Господа и товарищи офицеры уверенно вычисляли во мне не то прапорщика военного времени, не то подпоручика из вольноперов, которые как раз настоящей-то муштры не видали.

— А управляющему ты об этих молодчиках рассказал? — поинтересовался я.

— Управляющему не говорил, не велено, — со значением сказал Данилыч.

Ясно. Сегень ведь своему персоналу лишнюю денежку не заплатит. И эти молодчики, что задавали вопросы, не желали напрасно тратить деньги. А десяток-другой франков — великая сила. Что ж, в кармане у швейцара появилась еще одна упаковка лекарства для супруги. Я даже не задумался, что не стоит касаться руками ладони швейцара.

— И что ты молодчикам без мундиров сказал?

— Сказал, что гостиница принадлежит советскому торговому представительству, обитают здесь, в основном, эмигранты да те, кого представительство на работу взяло. Ничего предосудительного сказать не могу. Баб, конечно же водят, но в меру, пьют тоже, как все.

Ишь ты, баб они водят… А с другой стороны — не мужиков же им приводить, верно?

— А из постояльцев никто с этими молодчиками не якшался? — поинтересовался я, вроде бы и небрежно. Я же в «Виолетту» заселяю тех, кого мне из Москвы шлют. И из наркомата торговли, и своих. Где-то ведь нужно людям перекантоваться, пока я им фронт работ не нарезал, верно? Да и потом большинство тут живет. А куда еще селиться? Снимать квартиру в Париже — так это немногим дешевле выйдет, чем гостиница, а тут за вами уход и забота. И белье поменяют, и буфет утром по скромным ценам.

— Не, не якшался. Или если и якшался кто, то я не видел. Но думаю, что все равно не якшались.

Вот и ладно. Будем считать, что мои французские коллеги просто прощупывали гостиницу и постояльцев, а не проводили оперативные мероприятия.

— Да, неделю назад барынька одна из гостиницы съехала, — сообщил швейцар.

— А что за барынька? — спросил я, хотя можно было бы догадаться. Женского населения в «Виолетте» не много, а за барыньку может сойти лишь одна. И не ошибся.

— Эта, которая на ученую мышку похожа. Мария.

Значит, мадмуазель Семенцова подыскала квартиру? Любопытно. А на какие шиши, простите? Конечно, в прошлый раз она очень неплохо подзаработала на «семейной лотерее», выручив за Сезанна двадцать с лишним тысяч, но она собиралась пустить все деньги на развитие бизнеса.

— А куда съехала, неизвестно?

— Как это неизвестно, очень даже известно, — прищурился швейцар и в его кармане появилась третья упаковка лекарств. — Таксист за ее вещами приезжал. Барахло свое барышня на улицу Бержер, дом четырнадцать отправила.

Точно, мадмуазель Семенцова либо банк ограбила, либо еще одного Сезанна где-то сперла и продала.

Ну ладно, пора мне отсюда и ноги делать. Вон, как раз такси подъезжает. Можно бы и пешком, но на авто быстрее. Нет, определенно нужна собственная машина.

И вот, я уже в Латинском квартале, перед вывеской «Prosto Maria», где чуть ниже написано «Salon d’antiquités de Mademoiselle Semenovskaya, 12.00 — 21.00.»

Как я помню, в прошлый раз салон мадмуазель Семеновской работал до двадцати ноль-ноль, а нынче время слегка сдвинулось. А, так теперь у мамзели квартира в двух шагах от магазина.

Мышку-норушку я застал в тот момент, когда она распекала одного из своих продавцов. Продавца, кстати, я знал. Товарищ Гилтонас, из сотрудников ВЧК, присланный мне Артузовым, раньше трудившийся в «Виолетте», а потом переданный в салон мадмуазель Семенцовой в качестве охраны и помощника.

Гилтонас — человек сугубо русский, из питерских рабочих, член коммунистической партии с дореволюционным стажем, происхождение своей фамилии объяснить не мог. А у меня отчего-то всплывала фэнтезюшная «Сага о копье», которую мы с дочерью читали давным-давно. Оттуда я уже мало что помню, кроме имен. Вот, там-то и было имя Гилтонас. Или Гилтанас? Еще запомнил, что там девушка жарила свою фирменную картошку с какими-то специями. Какие специи не указывалось, но с тех пор я стал сыпать в жареную картошку укроп.

Я осмотрел стены салона. В прошлый раз я видел здесь голые стены, да пустые витрины. Теперь же половина стен занята гравюрами, сработанными на листах бумаги восемнадцатого столетия. Но «Сюзанна» куда-то пропала. Верно, обнаженная женщина отыскала своего покупателя. За две недели моего отсутствия на них не прибавилось ничего такого, что можно бы выставить на аукционе. На штангах прикреплено несколько картин. Какие-то натюрморты, пара мужских портретов. Если судить по кружевным воротникам — век, так, семнадцатый. Но возраст картины еще ни о чем не говорит. Если художник неизвестен, то картина не скоро найдет своего ценителя.

А здесь витрина с недорогой ювелиркой — браслетики, запонки, портсигары. Может даже и Фаберже, или Грачев, но, скорее всего, местные умельцы. Не знаю, не разбираюсь. А тут еще две витрины с монетами. Монеты бы посмотрел, интересно, но как-нибудь в следующий раз.

Мария Николаевна давала нагоняй продавцу, а тот только вяло отбрехивался.

— И что тут у вас? — поинтересовался я. — Купили Энгра за сто тысяч франков, а он оказался подделкой?

И Гилтонас, и Мария уставились на меня в немом изумлении.

— А как вы узнали?

— А никак, — честно признался я. — Брякнул, что в голову взбрело.

— Товарищ Гилтонас изволил купить краденую картину за пятьдесят франков, — поджав губы сообщила Мария.

Ишь ты, большевик с дореволюционным стажем и чекист стал скупщиком краденого! Наш человек.

— А что тут плохого? Даже если картина не Энгра, а кого-то еще, то хотя бы за тысячу франков уйдет.

— Да ну, какой же тут Энгр? — хмыкнула Мария. Потом, пожав плечами, сказала. — А может, это и на самом деле Энгр, но как его распознать? И целых пятьдесят франков на помойку!

То, что предстало моему взгляду, картиной уже назвать было нельзя. Холст, сложенный, словно записка, протерся на сгибах, а краска почти вся осыпалась. А судя по запаху плесени, холст долго лежал в каком-то подвале.

— Олег Васильевич, если соберетесь переквалифицироваться из дипломатов в воры, ни в коем случае не складывайте картины, словно постельное белье.

— Да-да, именно так и не нужно, — закивал я. — Если уж нет подрамника, а картину нельзя взять целиком, то холст лучше всего сворачивать в рулон, краской наружу.

Именно так. Свернете холст краской внутрь — загубите картину. На реставрацию потом уйдет больше денег, чем она стоит.

— И вот еще что, — сообщила мышка-норушка, в отчаянии засовывая тяжелый сверток под витрину. — Если станете воровать картину из музея, не обрезайте холст прямо по раме.

Совершенно верно. Если не сможете украсть картину с рамой — рамы очень тяжелые, то отогните гвоздики с обратной стороны и достаньте холст, натянутый на подрамник. За обрезанную картину — пусть это Рубенс или Гоген, вам заплатят не больше четверти ее стоимости. И не рыночной, заметьте, а той, что дает перекупщик вору. «Урезанная» картина, она еще и начнет распадаться в тех местах, где прошелся нож. Это только в «Электронике» картины резали опасными бритвами, не понимая, что теперь их стоимость приблизится к нулю.

А здесь, судя по всему, помощник нашей хозяйки салона проявил инициативу — купил картину у кого-то из парижан, а теперь непонятно, что с этой картиной делать? Впрочем, пятьдесят франков не такая уж большая сумма, зато впредь наука.

— А пятьдесят франков, что вы из кассы взяли, я из вашего жалованья вычту, — сообщила хозяйка салона, на что товарищ Гилтонас только крякнул.

А чего это она вычетом из жалованья пугает? Мы же договаривались, что жалованье ее помощнику стану платить я. Или из педагогических соображений? Тогда пусть, ладно.

Слегка успокоившись, мышка-норушка сказала:

— Георгий Иванович, вы потом это чудовище в мусор отнесите.

— Так чего же — сразу и в мусор? — хмыкнул я. — Пусть лежит, хлеба не просит. Может, как-нибудь позже, старая краска понадобится, наскребем. Или холст пригодится.

В ближайшее время ни холст, ни тем более краски, соскобленные с холста, пригодится не смогут. Но вдруг, в будущем? Зачем кидаться старинными картинами, пусть и утратившими свой рисунок? Вот только, просушить бы ее надо, а иначе плесень окончательно все сожрет. Тут уже и технологии двадцать первого века не помогут.

Мария посмотрела на сверток, который она только что пинала, другими глазами.

— Думаете, стоит ее в Петроград отправить?

— В Петроград отвозить смысла нет, — отмахнулся я. — Там у нас нынче своего такого добра хватает, пусть тут лежит.

Ну да. Сколько старых, выцветших и обсыпавшихся полотен нынче валяется в разгромленных усадьбах, да гниют в подвалах? А если к этим безымянным и безликим холстам проявить немножко любви и терпения, то могут получиться вполне приличные «голландцы», да и французы-академисты пойдут. В России народ талантливый живет, а с Русским музеем и Третьяковской галереей я уже договорился. Надо дать задание Трилиссеру — пусть начинают собирать старые полотна и сортировать их по времени написания. И хранилище нужно подыскать, чтобы краски окончательно не обсыпались.

Это в моем времени станут искать пейзажи каких-нибудь захудалых немцев, потом «перелицовывать» и ввозить в Россию под видом полотен Шишкина. А в Европе ценят своих мастеров. Так и ладно, и хорошо. И Делакруа подыщем, и Энгра.

— Георгий Иванович, вы пока можете погулять сходить, немножечко дух перевести, — разрешила Мария, кивая помощнику на дверь и тот, понимая, что хозяйке понадобилось поговорить с начальством наедине, вышел.

Как только дверь за помощником закрылась, Мария заперла ее на замок.

— Надо табличку завести: «Fermé pendant 15 minutes», — посоветовал я. — И хитрость в том, что никто не знает — когда эти минуты отсчитывать.

— Хорошая идея, — рассеянно кивнула девушка. — Завтра же и закажу.

— И что вы такое собирались мне сообщить? — поинтересовался я. — Не иначе, опять приходил лысый человек с бородой?

— Этот не приходил больше, может потом придет, Георгий Иванович присмотрит, — отмахнулась мадмуазель Семенцова, а потом сказала. — Вам брат привет передавал и просил сообщить, что ваша доля — семьдесят тысяч долларов. Он вам их в самое ближайшее время с надежным человеком пришлет. Не хочет через банк такую сумму переводить.

— А что, Андрей из Америки вернулся? — удивился я, не спрашивая — откуда взялась какая-то моя доля? А у Семенцовых какие-то свои расклады и свое понятие о честности. Вот, за это-то я их и уважаю.

Но против семидесяти тысяч долларов возражений нет. Такая сумма и в моем мире вполне приличная, а здесь вообще огромная.

— Письмо прислал, а еще мне на расходы тысячу долларов.

— А как он вообще узнал, что младшая сестрица в Париже?

— Так он не знал, но у нас здесь друзья папаши живут. Вот, через них и списались, — пояснила Мария. — А письмо, в котором он вам поклоны передает, а мне деньги только неделю назад пришло. Вам ведь уже доложили, что я из гостиницы съехала?

Я покивал. Понятно, откуда у мышки-норушки деньги на квартиру в престижном районе Парижа. Тысяча долларов — это теперь уже шесть тысяч франков, а то и семь. За курсом не слежу. Девушка могла их с чистой совестью истратить на съем жилья.

А семьдесят тысяч долларов очень кстати. Я на доллары жулика Семенцова винтовки для ИРА и куплю. Подождите-ка… А зачем же мне самому покупать? Просьба от Коминтерна вообще-то секретная, но мне все равно придется посвящать в этот секрет других людей. А Семенцовы — хоть брат, а хоть сестрица, секретами уже увязаны, словно новогодняя елка мишурой. Андрея уже раз пять можно расстреливать, а сестрицу посадить года на два, на три. А про себя я вообще молчу.

— Мария Николаевна, а вы не могли бы связаться с братом?

— Могу. Можно телеграмму отправить. Телеграмма за пару часов дойдет, но еще доставка. Часов пять. А что нужно?

— Мария, если я попрошу вас связаться с братом и попросить его от моего имени купить на всю мою долю двадцать тысяч винтовок, а к ним по двести патронов на ствол — это возможно?

Мадмуазель Семенцова задумалась. Но ненадолго, буквально на полсекунды. Пожав плечами, сказала:

— Написать я ему напишу, попрошу — это не проблема, но вот как он потом станет выполнять поручение?

— Телеграмму отбить… — начал я, а потом замолк. А что указать в телеграмме? Текст, типа: «Дорогой брат вск Явился мой бывший жених тчк Его кузина ИРА хочет открыть швейную мастерскую в Британии и просит закупить двадцать тысяч швейных машинок можно старых и по двести иголок к ним тчк Купи и вышли поближе к швейной фабрик тчк Адрес пришлю».

Нет, даже если такая телеграмма уйдет, не привлекая внимание французских спецслужб, сам Андрей станет ломать голову — что и как.

— Напишите ему письмо, — решил я. — Мол — Кустову нужны двадцать тысяч винтовок для Ирландской революционной армии, а еще двести, а лучше четыреста тысяч патронов к ним. Нужно зафрахтовать судно либо под ирландским, либо под исландским флагом и организовать доставку поближе к Ирландии. Письмо за сколько времени дойдет до брата?

— Суток за десять. Но если оплатить авиапочту, то за неделю, — ответила Мария.

— Оружие лучше всего закупать от имени какой-нибудь латиноамериканской фирмы. Якобы, для Аргентины. А судно…

— Олег Васильевич, да что вы так волнуетесь? — улыбнулась Мария. Подойдя ко мне поближе, она погладила меня по руке. — Если Андрею поставить задачу — он ее выполнит. И винтовки закупит, и судно подберет, какое нужно. Мы потом телеграммами сообщим — куда подвозить и когда встречать. Только, я вам кое-что хотела напомнить…

— А что именно? — поинтересовался я, уже перебирая в уме — куда же отправим пароход с оружием? — Или подошло время выдачи вам жалованья? Так вроде, две недели назад выдавал. Но я готов.

Я, было, полез в карман за франками, но Семенцова-младшая меня остановила.

— Вы так и не выполнили свое обещание, данное в Петрограде. Хотите оружие — выполняйте.

— А что за обещание-то такое?

— Ну, товарищ начальник, не придуривайтесь, вы все поняли.

И впрямь, я все понял. И оружие нужно добывать, и обещание надо бы исполнять. А я вообще-то обещал? Не помню. А еще у меня жена, которой я не хочу изменять. Шантажистка, блин.

— Так ведь не здесь же? — сделал я слабую попытку отсрочить неминуемое. Может, ну его к лешему, Андрея Семенцова? Купить списанные Маузеры у бошей? Но я уже тайну раскрыл. А Семенцова-младшая девица упрямая.

— Конечно не здесь. Но до моей квартиры десять минут, если не спеша. Вы же наверняка уже мой адрес знаете? Небось, даже заплатили? Эх, зря потратились. Сейчас Георгия Ивановича позовем, он в салоне посидит. Думаю, больше ничего ненужного не купит, а продавать он уже научился.

Глава 5

Новые кадры

Мужчины, хотя бы раз изменившие любимой жене, меня поймут. Накатилось чувство вины не только перед Наташей, но и перед всем миром. Стыдно показаться на глаза своей женщине. Так и кажется, что она все поймет, догадается, сделает выводы и все такое прочее. И еще стало казаться, что все мои подчиненные знают, что начальник сходил налево. Вон, пронзают меня глазами, а сами, небось, шушукаются. Но это уже мои домыслы.

Странно, но раньше за мной такого не водилось. Просто, в том мире я супруге не изменял. И не по причине своих высоких моральных установок, а из-за простой брезгливости и трусости. С женщиной, которой можно доверять, не стоит связывать себя «странными» отношениями, что могут привести к разводу с законной женой, а «замутить» какую-нибудь интрижку или переспать со случайной знакомой — так ну его нафиг. Здоровье дороже случайного секса.

В этой реальности, хотя я и старался вести себя более-менее прилично, оставаться чистым душой и телом не получалось. Вон, можно вспомнить всех своих женщин… А с другой стороны, не так их и много. Тем более, что они у меня были еще до свадьбы. А вот теперь, вроде бы и неприлично. Надеюсь, чувство вины «рассосется» само-собой, зато впредь я ни с кем, никогда, и ни за какие коврижки.

Поэтому, я решил занять себя хоть какой-то работой, или делами, до которых прежде руки не доходили. Нанял на целый день такси и опять сделал себе зарубку в памяти (которую по счету?), что следует обзавестись своими собственными автомобилями, это и проще, чем каждый раз искать машину, да и дешевле.

Водителем снова оказался кто-то из земляков. Не знаю, из отставших ли легионеров, или уже из эмигрантов первой волны, но со мной говорил по-русски. Не знаю, какие чувства он испытывал, получая заказ из советского торгпредства, но вслух ничего не высказал. Пятьдесят франков за день — это хорошие деньги для таксиста, при нынешней конкуренции. А водитель, судя по залатанным штанам и рубашке, застиранной до белизны, не благоденствовал. Пиджак был еще более-менее, но у некоторых клошаров он выглядел лучше. Может, ну его нафиг, такого водилу? Ну да ладно, раз уж приехал.

А я решил для начала съездить-таки в префектуру, где получил-таки разрешение на ношение оружия. Само мое заявление Светлана Николаевна отвезла еще месяц назад, но разрешение требовалось получить именно мне, лично, расписаться и оставить собственноручную запись о том, что никаких криминальных дел я не собираюсь творить, а оружие мне нужно лишь для самозащиты. Мне показалось, что чиновник, отвечавший за выдачу разрешения, был удивлен. Наверное, потому что в Париже после завершения войны, оружие, если и не носят с собой, то хранят дома, а вот разрешение никто не оформляет. А за хранение оружия, кстати, к уголовной ответственности никто никого не привлекает. Пусть и так. Но я человек законопослушный. У нас, на Лубянке, в личных удостоверениях, стоит и модель твоей «пушки» и ее номер. Пули, правда, тоже никто не отстреливает, но это детали. В заявлении было указано, что я желаю получить разрешение на ношение пистолета и на двадцать патронов к нему. Но никто не поинтересовался — что это за пистолет? Он уже у меня есть или я собираюсь его купить?

А ведь положено бы пистолет зарегистрировать, взять на учет его номер, отстрелить пулю, оставить образец. Мало ли, завалит советский торгпред добропорядочного буржуа, а уже и улики собраны. К слову — медицинского освидетельствования от меня тоже никто не требовал. Но, скорее всего, вопрос о разрешении на оружие, решался где-то на самом верху, на уровне МВД или МИД. То, что главу советского торгпредства могут ухлопать — козе понятно, а не только правительственным чиновникам. А приставлять ко мне охрану тоже повода нет. Я тут лицо неофициальное, не представляю никакую государственную структуру. А советское торгредство тут на хорошем счету. Налоги платит исправно, закупает товары, создает рабочие места для граждан. Законы, если и нарушает, но не слишком, а даже слишком, то пока не попались. И взятки чиновникам даем, но во Франции это если и не узаконено, то считается нормой. Зачем им терять хорошего коммерсанта, пусть он даже из пока непризнанной страны? А дипломатическое признание вот-вот будет.

Пистолет у меня, разумеется, мой любимый «Браунинг М1900», а вот как я его стану носить? В кармане, вроде и несолидно, я уже хоть и небольшой, но начальник, а засовывать ствол за пояс — так всю рубашку замажу ружейным маслом. Присобачить кобуру на пояс? Вот это можно, хотя пола пиджака станет оттопыриваться, а деловые партнеры начнут шарахаться. Эврика!

Сапожник — не классический старичок-горбун, а здоровый парень, почесал пузо, вываливавшееся из-под рубахи, отказываться не стал и отправлять меня к оружейникам тоже. Сказал, что заказ вообще-то странный, но коли клиент заплатит за него, как за пару хороших кожаных туфель, то почему бы и нет? Платить за пару туфель — слишком жирно. Сошлись на половинной стоимости. Тем более, что и работы здесь всего ничего, да и кожи для кобуры скрытого ношения понадобится меньше, чем на обувку, а рисунок «снаряги» я им оставлю. Да что там — мы со здоровяком даже вырезали из бумаги все части будущего творения, прикинув его по моей фигуре, рассчитывая — как бы так сделать, чтобы кобура не портила мне импозантный облик? Чтобы, значит, пиджак не оттопыривался. Но тоже договорились, что через пару часов я заскочу сюда для примерки, вместе с браунингом, потому что остальных заказов все равно нет, а сапожнику хотя бы дело найдется. Да и пятьдесят франков не помешают. Можно было бы и за двадцать заказать, но это переться на окраину, искать сапожника, а мне туда лень.

В ожидании, съездил на наш склад, что мы арендуем у фирмы неких виноторговцев из Бургундии. Посмотрел, убедился, что товаров, закупленных за последнее время, поубавилось, примерно на три четверти, порадовался, что вовремя все умудряемся отправлять в Россию, опять посетовал (мысленно), что вообще приходится тратить деньги на оплату складских помещений. Вон, то ли дело японцы, умудряются существенно сократить расходы, обходясь без складов. Впрочем, этого на далеких японских островах, еще нет, но будет, лет так, через сорок.

— Тарас Иванович, сколько сюда можно товаров впихать? — поинтересовался я у нашего заведующего складом — чинного немолодого дядьку, который, как и сами склады, достался мне в наследство от графа Игнатьева. Из всех видов головных уборов он отчего-то предпочитать носить нечто странное — среднее между тюбетейкой и кипой, хотя ни к азиатам, ни к иудеям он не имел отношения. Что ж, у всех свои странности.

— Если напихать, так можно и пятьсот тонн, а то и тысячу, — флегматично отозвался завскладом. — А если укладывать, то смотря что, и смотря как. Но полторы тысячи тонн точно войдут.

Ишь, педант в тюбетейке. Зато Тарас Иванович умел быстро переводить пуды в центнеры, а тонны снова в пуды. В России, где переход на метрическую систему объявили еще в восемнадцатом году, по-прежнему в обращении бытовали фунты и золотники, пуды и четверти.

Полторы тысячи тонн, не так уж и много, но это у нас лишь один склад, да еще и не самый крупный. Самые большие располагаются в портовых городах. Здешний, парижский, он как бы перевалочный.

Убедившись, что складское помещение на месте, товары, что лежат на полках не сгнили и не подмокли, раскланялся с завскладом и сел в машину. Я уже открыл рот, чтобы сказать в окошечко водителю, куда дальше, как он меня опередил:

— Месье, если вы из советской торгмиссии, то наверное, должны знать — когда Франция установи дипломатические отношения с Россией?

Вести разговоры с клиентом на отвлеченные темы в парижских такси не принято. И вообще, в отличие от извозчиков моей реальности, порой, излишне словоохотливых, здесь разговаривают только с разрешения пассажира.И неважно, является ли таксист собственником автомобиля, работающим по лицензии или он один из многочисленных трудяг двух десятков (если не больше!) компаний.

Но бычиться я не стал, а ответил:

— Переговоры ведутся, но в данный момент случился технический перерыв.

— Технический? — непонимающе посмотрел на меня в зеркальце таксист.

А я, поймав взглядом удивленные глаза парня, отражающиеся в зеркале, только пожал плечами — дескать, какая истинная причина, я не в курсе. Перерывы, они разными бывают. А технический перерыв может означать все, что угодно: от невозможности продолжать работу в каком-то помещении (потолок обвалился, канализация потекла) и до нежелания руководителя делегации принимать ответственное решение без согласования с правительством.

Я бы и сам не знал о «техническом» перерыве в работе, если бы не тесть, имеющий связи в МИДе. Не настолько обширные, чтобы реально помочь мне в работе, но все-таки. И он-то вчера вечером и узнал, что члены обоих делегаций, отправившись на совместный ужин, чем-то здорово траванулись. И не латышской водкой — тут бы я не особо удивился, а рыбой. Непонятно, почему все и сразу, и отчего ужин оказался совместным, но факт остается фактом. Надеюсь, денька за два, за три температура пройдет и диарея тоже. Главное, чтобы информация не стала достоянием журналистов. Пока, вроде бы, парижские газеты о том помалкивают, но все возможно. Если чиновники министерства делятся этими новостями со старыми коллегами, отошедшими от дел, так уж с газетчиками точно поделятся.

Разговаривать через оконце было не очень удобно, но перебираться на переднее сиденье мне не хотелось. Спросить таксиста, с какой целью он интересуется или не стоит? Нет, не стану. Если интересует, сам скажет. И ведь дождался.

— Как вы считаете, бывшим офицерам в России пощада будет?

— В каком смысле, бывшим офицерам пощада? — не понял я.

— Я в Россию хочу вернуться, — признался водитель. — Но говорят, что там бывших офицеров сразу к стенке ставят.

— Вы у кого служили? — поинтересовался я. — У Колчака или у Юденича?

Можно бы назвать еще пару-тройку известных фамилий белогвардейских военачальников, но смысла нет. А те, кто с Врангелем из Крыма ушел, еще в Турции сидят.

— А я из военнопленных, — ответил таксист. — Не служил не у красных, не у белых, да и к прочим цветам отношения не имею. В шестнадцатом году, аккурат во время Брусиловского прорыва в плен попал.

Что ж, и так бывает. Во время Брусиловского прорыва австрийцы и венгры к нам в плен попали, но кое-кому из наших не повезло.

— В Австро-Венгрии пребывал, теперь это уже Чехословакия, а потом своим ходом двинул, но здесь и застрял, — продолжил водитель. — Второй месяц в Париже торчу, уже и оглодал. Хорошо, что отыскался знакомец, на работу устроил. Чтобы в таксисты взяли, пришлось одежду у приятеля брать, а иначе бы хрен, а не работа.

— Так если вы против Советской власти не воевали, тогда и бояться нечего, — пожал я плечами. — Если бы в России всех бывших офицеров расстреливали, тогда бы от России одни сплошные могилы остались. В нашем торгпредстве служат несколько бывших офицеров и, ничего.

Под офицерами я подразумевал Исакова и себя. Все остальные, кто был в моей спецкоманде, в официальных списках миссии не значились. А кое-кто не значился ни в официальных, ни в неофициальных списках. Дзержинский об этом знает и достаточно.

А еще бывший военнопленный поведал любопытную вещь. Он-то этого сам не понял, а мне положено. У нас создано несколько комиссий по обмену военнопленными и с Германий, и с Турцией. Специально выяснял, что из Австрии с января этого года отправляют моих соотечественников домой. Значит, не всех еще отправили. И вот еще что… Из Австрии-то отправляют, а как быть с бывшими кусками империи, ставшими самостоятельными государствами? Из Венгрии, насколько помню, переправили и поменяли на пленных венгров не только участников восстания но и наших солдат. А как же с Чехословакией?

— Кстати, а почему вы из Чехословакии во Францию двинулись? Вам же через Польшу выбираться гораздо ближе, — поинтересовался я.

— В Польше война идет, могли бы за шпиона признать, в Венгрии тоже. Я хотел через Австрию, чтобы Красный Крест помог, но не случилось. Сказали — мол, пусть вас Чехословацкий Красный Крест вывозит, у нас своих хватает. Пришлось в Германию пойти, а там вообще, не пойми чего. Комитет по обмену военнопленными есть, но никто никого не вывозит. И денег у немцев нет, чтобы вывозить. Вот, плюнул на все и отправился во Францию.

М-да, чудеса с географией. Или с геополитикой. Но кое-кто из военнопленных даже через Америку выбирался. И так бывает.

— В Чехословакии много вашего брата осталось?

— Я там вначале на заводе работал, по производству автомобилей — в Нессельсдорфе, а теперь по-старому именуют Копршивница, так в лагере нас больше тысячи человек сидело. Правда, нижние чины, в основном, которые и работали. Офицеров поначалу вообще к работам не привлекали, но скучно было, так меня водителем взяли. Когда я из Копровшивницы этой уходил, человек семьсот оставалось. На самом заводе человек сто работало, остальных каждую неделю на разные работы развозили. Кого к бауэрам тамошним, кого на пивные заводы.

— А что за автомобили? Легковые или грузовые?

— Так это ж «Татра» — легковой автомобиль.

«Татра» у меня почему-то не ассоциировалась с легковыми автомобилями. С грузовыми — да. Но я не великий знаток. Значит, семьсот человек бывших русских военнопленных, сто из которых трудится на заводе «Татра»? Любопытно. Даже если они работали лишь на подсобных работах… Надо вытаскивать. Не сто, а всех семьсот.

— Машина, как я понимаю, не ваша? — поинтересовался я.

— Откуда? — пожал бывший офицер плечами. — Я на войне в роте бронеавтомобилей служил, машину водить умею, любой двигатель соберу-разберу. Вот, говорю, товарищ помог. Говорит — мол, в России тебе делать нечего, там расстреляют, а тут хоть какая-никакая работа.

Товарищ бывшего военнопленного либо ошибается, либо врет. А тут водитель зазря пропадает. Крутит, понимаете ли, баранку буржуинского авто…

— А если вас пригласят на работу в торгпредство? Говорите, в автомобилях разбираетесь? Водителем пойдете? Поработаете у нас, посмотрите, что к чему, а там уж сами решите — возвращаться на родину или нет.

— А вы, месье — или говорить товарищ? Уполномочены брать кого-то на работу? Вы кем в торгпредстве служите? Судя по виду — молоды вы еще.

Ишь, можно подумать, что таксист сам старик. Лет двадцать семь, может тридцать.

— Что ж, была бы честь предложена, — хмыкнул я, пожимая плечами.

Если у человека имеются сомнения, так уговаривать я его не стану, да и гордо заявлять — мол, тут я самый главный, тоже не буду. Пусть сам решает. Но офицер может оказаться дельным специалистом.

Но во мне снова проснулась моя паранойя — уж слишком все подозрительно. Я только-только подумал, что торгпредству нужна машина, а может и не одна, а тут является человек, которого можно брать в шоферы. У меня условия гораздо лучше, чем в парижских конторах. А если это «подсада»?

Таксист, между тем, не стал больше ничего выяснять, а молча повез меня в наш старинный особняк времен Генриха Третьего, а то и Второго.

Я быстренько сбегал наверх, прихватил браунинг и уселся обратно. Но сел не сзади, а рядом с водителем. Видимо, пистолет, засунутый в карман, привлек его внимание.

— Если вы собираетесь меня ограбить, хочу сказать, что у меня в карманах ничего нет, а машина чужая, — сообщил бывший военнопленный.

То, что в карманах драного пиджака ничего нет, а в штанах уже и карманы-то отвалились за ветхостью, я уже понял. Но таксист мне понравился. Упорный, не трус. А если, он и на самом деле разбирается в технике — это подарок. Я вздохнул, молча полез в карман и сунул водителю красненькую бумажку в сто франков.

— А у меня сдачи нет, — сообщил тот, повертев бумажку в руках и, намереваясь вернуть ее мне. — Если только сбегать разменять.

— Оставьте себе, — чуть снисходительно сказал я. — Считайте, что получили аванс. На оставшиеся франки купите себе штаны поприличнее, рубашку и придете в торгпредство. Жалованье — пятьдесят долларов в месяц.

— А сколько это во франках? — наморщил лоб таксист, убирая бумажку в карман.

— Пока триста, а что станет завтра-послезавтра — не знаю. Вы будете моим водителем. Автомобиль потом сами подберете.

— Триста франков! — вскинулся водитель. — Так я ж тогда и орден свой смогу выкупить и жилье приличное снять.

— А что за орден? — заинтересовался я.

— Святого Станислава, — пояснил тот. — Свою «клюковку»-то я еще в Австро-Венгрии потерял, вместе с кортиком. А «станислава» я три дня назад заложил. Хозяин теперь за комнатушку — чулан, уже не десять франков, а двадцать дерет. Крохобор. Пошел в Латинский квартал, там салон открылся, а хозяйка — эмигрантка, из наших. Думал, если наша, так хотя бы сто франков даст. Куда там. Уперлась — дескать, больше сорока за орден не дам. Вот, если бы «георгий» для инородцев, тогда и сто можно, а то и двести. А я что, на инородца похож? Я про такие «георгии» только слышал, а сам никогда не видел. А девка-то — стерва белобрысая, хоть и красивая.

Я удержал смешок. Кажется, знаю, что там за «стерва белобрысая». А она разве красивая? Хм…

— Кустов Олег Васильевич, — представился я. — Начальник торгпредства. А вы?

— Владимир Иванович Лоботрясов, — ответствовал тот. — Фамилия у меня не очень, но другой нет. Сразу скажу — менять я ее не стану. Поручик Лоботрясов, военнопленный, а теперь таксист. А если не шутите — то в ближайшее время стану вашим водителем.

Ишь, мой полный тезка. А что до фамилии, так всяко бывает. Дураками раньше умных парней нарекали, а красивых девушек звали Уродами.

— В перспективе — как у нас будет не меньше трех машин, то и начальник гаража с жалованьем в сто долларов в месяц, — порадовал я поручика, а потом спросил. — Как я понял, таксистом вы недавно? Но город знаете довольно неплохо.

— Так я две недели карты Парижа изучал, — хмыкнул Лоботрясов. — А еще по главным улицам сам бродил, изучал.

Вон как. Нет, определенно надо брать.

Глава 6

Венский экспресс

До второго сентября, когда французский президент должен вручить мне орден Почетного легиона и до телеграммы Андрея Семенцова из-за океана, времени еще много, поэтому теперь нужно сделать то, что я собирался сделать с самого начала — смотаться на пару дней в Берлин, а потом в Вену. Но вначале в Вену. В Берлине у нас уже имеется филиал торгпредства, а в Вене нет. Так что, сначала придется приложить руку к обустройству нового центра, а уже потом ехать в действующий, принимать отчеты.

Вообще-то, разумнее мне изначально заехать в эти города, а уже потом отправляться в Париж, но какой же тут разум, если переживаешь из-за беременной жены? К тому же, те специалисты, которых я требовал из Москвы, все равно приехали в Париж, а теперь маялись дурью в «Виолетте» или осматривали достопримечательности Парижа, вместо того, чтобы работать. Прислали, разумеется, далеко не всех, но чем богаты…

Была мысль прихватить с собой в Вену еще и бывшего поручика, сведущего в автотехнике, но прикинув, от этой идеи отказался. Чехословакия, отделившись от Австро-Венгрии, очень болезненно воспринимает все посягательства на свой суверенитет, поэтому отыскивать следы военнопленных нужно предельно аккуратно и строго в рамках закона. Но для начала отправил сообщение в Москву, пусть старшие товарищи думают и пытаются связаться с чешским правительством. Мне кажется, в Чехословакии может отыскаться не только лагерь близ завода, выпускающего «Татры», но и другие. Можно бы вообще не заморачиваться с таким делом, как возвращение на родину бывших подданных Российской империи — не мое это дело, но и пройти мимо тоже нельзя. У нас и так со времен девятьсот четырнадцатого года слишком большие потери, нам каждый человек дорог. Но это, за исключением тех, кем уже дорожить не стоит. К чему это я?

Успел сделать еще кое-какие дела, некоторые — не очень приятные. Например — отдал взять в оперативную разработку Евгения Кожевникова, приказав при надобности — поступать по ситуации. То, что выявила Светлана Николаевна, занимаясь наблюдением оказалось тревожным. Значит, придется действовать быстро и, по возможности, жестко.

Для таких дел, кроме бывшей подпольщицы, у меня имеется внутренняя (или личная — как вам угодно!) контрразведка в лице бывшего жандармского ротмистра Книгочеева. Александр Васильевич живет не в самом торгпредстве, а вместе с супругой снимает квартиру. Сильно он перед товарищами не засвечен, занимается моими специальными поручениями. В самом здании торгрпредства экс-жандарм бывал, но мало ли кто ко мне заходит? По Савинкову и Рейли руководство нам дало отбой, а я собирался «загрузить» Книгочеева другой работой. Давно хочу добраться до одного субъекта, что вывез из России множество документов, которые вывозить не следовало. Значит, субъект немного подождет, а вот это дело нужно сделать немедленно, бросив на его исполнение имеющиеся силы и средства.

С Кожевниковым, если Книгочеев и пересекался, то раза два, не больше. В лицо бывший гимназист бывшего жандарма знает, но Александру Васильевичу виднее, что делать.

Задачу я экс-жандарму поставил, деньги у него имеются, а тот, вроде бы, и сам был рад заняться профильным делом. Надоело Александру Васильевичу ерундой маяться, в библиотеках штаны просиживать. Что ж, пусть и займется. А тонкости… Так нужно ли мне об этом знать? Разумеется, очень нужно, но узнаю обо всем позже, потом. Супруга, кстати, так нас с Наташей на пироги и не дождалась. Может, после моего возвращения и сподобимся?

Вместе со мной засобирался в дорогу и граф Комаровский. В Вене у него «наклевывалась» покупка банка, а этот вопрос уже ни по телефону, ни по телеграфу решить нельзя, придется ехать туда самому, все уточнить и проверить, вести переговоры с партнерами. Но поедем мы с тестем не одним поездом, а разными, с разрывом в пару дней. Покупка банка не входит в задачи торгового представительства РСФСР, а дело, скажем так, сугубо частное. Можно сказать — семейное. Владельцем станет сам Комаровский-старший, а то, что через этот банк, будут проходить всякие операции, что станут если не обогащать разведку, то хотя бы компенсировать ее расходы– про то никто знать не должен. Кроме тех, кому про то знать положено. Впрочем, есть у меня подозрение, что тесть уже обо всем догадался. Но в сомнительных операциях банк не станет участвовать, а вложение средств, покупка ценных бумаг — это нормально. Главное, чтобы банк не покупал акции, сработанные фирмой «Семенцов и К».

А вместе со мной в Вену отправились пять товарищей, которые и станут осуществлять непосредственную работу. Моя задача выйти на контакт с правительственными чиновниками, «закинуть» в МИД необходимые документы, а потом придется сидеть и ждать. А зачем мне торчать в Вене целый месяц? В крайнем случае, если не смогут зарегистрировать торгпредство без меня, отправят телеграмму в Париж, я тотчас приеду. Потенциальным начальником Венторгпредства назначили товарища Авдеева, присланного наркоматом торговли. Сказали, что хороший специалист, закупками занимался. Что же, снимем квартиры, а еще лучше арендовать особнячок, а потом сразу в бой. Но особняк могут и без меня снять, пусть народ трудится. А мое дело руководить, то есть, рукой водить.

Авдеев — руководитель, он станет основную работу тянуть. Ему в помощь Овсеенко (просто Овсеенко, без Антонов) и переводчица.

Товарищ Овсеенко — уже из моих подчиненных, он тоже будет осуществлять покупки, а параллельно заниматься и своим собственным делом, которым и должен заниматься сотрудник ИНО ВЧК — выявлять в Австрии антисоветские эмигрантские организации, русскоязычные газеты, сливавшие негатив на Советскую Россию. Подчас — организация и газета — близнецы-братья. Признаться, не упомню, чтобы Вена была притягательна для эмигрантов, но это еще ни о чем не говорит. И пусть начинает потихоньку копать — насколько сильны в Австрии националистические веяния?

А переводчицей с нами едет княжна Урусова, которая, на самом-то деле не княжна, и не Урусова. Юлия Иосифовна Соколова, супруга товарища Пятницкого, одного из руководителей Коминтерна. В Париже мне переводчица с немецкого не нужна, а переводчики с французского свои имеются, а вот в Австрии просто необходима. Конечно, оттуда за Аксеновым присматривать сложнее, но настоящий сотрудник Коминтерна умеет преодолевать трудности.

Соколова — женщина молодая, очень красивая. Заметно, что обладает сильным характером. Немецкий язык знает, французский тоже. Разумеется, пока Авдеев с Овсеенко не освоят чужой язык хотя бы на бытовом уровне, времени у нее будет мало. Но все равно, именно ей я и поручу выяснять — сколько еще наших военнопленных находится в самой Австрии, сколько их обитает на территории бывшей империи? Пусть связывается с «автромарксистами», с Красным Крестом, с иными структурами.

Но все равно, главной задачей остаются закупки. И тут товарищам можно голову не ломать. Список того, что требуется Советской власти от Вены, у нас имеется. Вот, прямо по списку и покупаем. Стоимость покупок я уже прикинул, деньги выдам. Вернее — сами снимут со счета, уже открытого в Вене, в филиале «Лионского кредита». На счете кое-что есть, но и кредит мы тоже открыли, на всякий случай. Но покупки, сверх выделенного лимита, должны быть согласованы со мной. Хорошо, что некоторые вопросы уже можно решить с помощью телеграфа, жаль, что не все. Имеются еще кое-какие трудности, требующие моего присутствия в столице Австрии, но их мы решим.

С Веной вообще неудобно получилось. Спасибо тестю, что спас меня от изрядного конфуза. Когда я распрощался с плачущей Наташкой (ох, как же харе-то стыдно!), тесть решил проводить меня до такси, а заодно выкурить сигару на улице, потому что с недавних пор курить в собственном доме ему запретили. Граф Комаровский пытался возражать — дескать, особняк у него хоть и небольшой, но и не маленький, а он, когда курит, всегда открывает окна, но женщины встали насмерть, как спартанцы. Дескать — не порти здоровье еще не родившемуся внуку. И графу пришлось смириться и теперь, если хотелось покурить, он выходил на улицу. Я, правда тоже не смог понять — где же в особняке пахнет дымом, но Наталье виднее. Точнее — нос у нее более чувствительный.

— Ума не приложу — как мне из Австрии товары доставлять? — посетовал я. — По железной дороге дорого, много не увезешь, а выхода в море у австрийцев нет.

Тесть, затянувшись сигарой, отчего-то с грустью посмотрел на меня и поинтересовался:

— Скажите-ка, дорогой виконт, какая у вас отметка была по географии?

— Была пятерка, — с недоумением отозвался я. — А что такое?

— А на какой реке стоит город Вена? И почему города всегда на реках ставили?

Ну елки-моталки! Как же так? Разумеется, я помнил, что Вена стоит на реке Дунай. Да что там. Я и Вену, и сам Дунай видел «вживую», в прежней жизни, и кораблики, что шли по реке, тоже видел. Или я совсем заработался и оперирую только глобальными — морскими перевозками и забыл, что на реках-то города и ставили, чтобы не только воду пить и скотину поить, но доставлять жителям всякие разности.

М-да, лопухнулся по полной программе. Спасибо, что кроме тестя мою глупость никто не слышал. А граф Комаровский как-нибудь переживет тот факт, что его зять не очень-то умный человек.

А ведь и впрямь. Если загружаться в Вене, то по реке Дунай — вполне себе судоходной, можно везти закупленные товары прямо в РСФСР. Правда, придется плыть по территории нескольких государств… Вот, хорошо, что Чехословакия пока едина, и существует единая Югославия, а иначе государств, где могут быть проблемы с таможней или погранслужбой, было бы больше.

Корабль, груженый товаром для Советской России могут вообще не выпустить или пропустить, но для этого у меня имеется Поль Жаме — француз, чья фирма заключила с нашим торгпредством договор об оказании коммерческих услуг. Станем работать по той же схеме, что и в Германии. Открыть торгпредство, даже при всех документах, что я получил в австрийском посольстве и в нашем наркомате иностранных дел — волокиты не на день-два, а на месяц. А мы собираемся начать работу сразу. Скажем, кто помешает мсье Жаме покупать товары в Австрии для Османской империи, то есть, уже для Турции? Или для Италии? Но его про то здесь и спрашивать не станут. И кто запретит кораблю, имевшему австрийский флаг, имевшему конечный пункт прибытия Неаполь или даже Каир, зайти в какой-нибудь порт на Черном море? В Одессу, например. Товарищ Сталин опять прислал заявку на закупку бурильного оборудования, хотя я недавно это оборудование уже отправлял. Едят они там буровые долота и эти самые… как их там, правильно — осадные или обсадные трубы? Ладно, потом уточню в заявке, как правильно. Я, когда первую партию отправлял, решил посмотреть — а что такое бурильное долото? Думал, что как плотницкое похоже, только побольше. А оказалось — целая махина.

В Одессу-то как раз было бы удобнее буровые причиндалы везти, а уж оттуда — во Львов. И дешевле получится, нежели сейчас, когда приходится морем везти до Петрограда, а уже оттуда в Галицию. Это же сколько удастся сэкономить? Пока не знаю, но если в долларах, то тысяч пять, а может и больше.

Вообще, с закупкой бурового оборудования у нас вышли сложности. Нужен был специалист, способный оценить качество механизмов и приспособлений. Во Франции я такого отыскать не мог, пришлось покупать «на глаз», строго по списку. А то я купил, или нет, до сих пор не знаю. Вот, чтобы дальше не заморачиваться и не напортачить с закупкой оборудования, я вытребовал из России специалиста по горным работам. Давно я его прошу, но прислали недавно. Так что, имеется и горный инженер — Эмиль Равилевич Мумяшев. Да-да, татарин из Самары, очень недовольный тем, что его отвлекли от увлекательного и важного занятия — разведки нефти в Самарской губернии. Владимир Ильич еще в девятнадцатом году поставил такую задачу, работает народ, ищет, но не особо удачно. Но нефть в губернии есть, важно лишь отыскать ее залежи. Утешил Эмиля Равилевича тем, что его задача — научить сотрудников торгпредства определять — хорошее оборудование или нет, а потом он поедет обратно. А заодно и каких-нибудь труб с собой заберет. В Самару. Жаль, что пока нет возможности пройти из Черного моря прямо в Волгу, а чтобы прокопать Волго-Донской канал, средств у меня не хватит.

С другими покупками сложной техники, вроде дизельных генераторов, тракторов и сеялок, я бы тоже не отказался проконсультироваться со своим, то есть, с советским специалистом, но здесь можно обойтись и советами иностранцев. Но трактора и прочее — это вам не буры и не долота, нужные для добычи нефти. Может, я чрезмерно перестраховываюсь? Может быть. Но покупка одной лишь бурильной вышки со всеми причиндалами, транспортировка, хранение и погрузка стоит примерно столько же, сколько десяток тракторов с запчастями. Еще и водомаслогрейку с бензонасосом можно прихватить. Так что, пусть лучше меня выругают лишний раз, но пускать деньги на ветер я не хочу.

С закупками иной раз — и смех, и грех. Недавно НКИД переслал мне «рекламацию» одного из директоров подмосковных совхозов, возмущенного тем, что лопаты из-за границы поступают без черенков, а топоры — без топорищ. Я представляю, как ржал заместитель Чичерина, что «курировал» торгпредства, а еще представил, как бумаженция директора странствует по бюрократическим кабинетам, отправляясь из одного ведомства в другое — из уездного исполкома в губисполком, потом по наркоматам. А ведь мне пришлось отвечать на подобную глупость! Ответил, что лесов в Советской России хватает, а если директор совхоза загодя не отправил людей нарубить жердей, не заготовил березовых чурбаков для топорищ, а потом не положили древесину на просушку, то ему следует уйти с должности по собственному желанию.

Теперь представляю, как мой ответ возвращается в НКИД, оттуда в канцелярию Совнаркома, потом «спускается» вниз. Этого горе-председателя не могли послать на уровне уезда?

Другое дело, такие увлеченные люди, как Мумяшев, пытающийся отыскать нефть. И как бы помочь хорошему человеку? Про залежи нефти на Волге известно так… с девятнадцатого века, если не раньше. А когда в Самарской губернии стали добывать нефть в промышленных масштабах? Где-то в тридцатые годы, не раньше. И знаю, что на сегодняшний день, там разведано не то двести, не то триста месторождений нефти, подсчитано, что «черного золота» хватит еще лет на сорок-пятьдесят. Я даже представляю себе мысленным взором карту. Но как указать точные координаты нефтяных месторождений? С Кольским полуостровом — там попроще. Все-таки, апатит или фосфат можно искать в радиусе не версты, а десяти верст, их найдут. А с нефтью надо бы поточнее.

С Мумяшевым у нас состоялся интересный разговор едва ли не в его первый день приезда.

— В Сызрани нефть поищите, — посоветовал я. — Не в самом городе, разумеется, а в окрестностях.

— Искали уже в Сызранской уезде, но ничего не нашли, — пожал плечами горный инженер не поинтересовавшись даже — откуда я знаю? — Есть там нефть, только маловато, чтобы начинать.

— А вы еще поищите, — предложил я.

— Надо бы поискать, — вздохнул Мумяшев. — Очень часто бывает, что одна скважина мимо прошла, или до нефтеносного пласта не дошли. А пробурили еще одну — фонтан есть! Только у нас денег не так много, чтобы по каждому уезду по десять или больше разведок проводить. Приходится в каждом уезде только по две скважины бурить, но не больше.

— А вы сконцентрируйтесь на одном уезде. Поверьте — в Сызранском уезде нефть точно есть, ее там хватит, чтобы промышленную добычу обеспечить лет на десять, а то и на двадцать. Вот как раз и получится, что станете искать — так и найдете. Может, потом сами поедете оборудование для Сызрани покупать.

— Денег у нас не хватит. Вот, коли вы мне суточные в валюте выплатите, как обещали, тогда я смогу еще одну разведку провести.

Татарин хитренько посмотрел на меня, а я чуть не рассмеялся. Разумеется, деньги я ему передам в валюте, а не в совзнаках. Где я в Европе отыщу советские деньги? Но я должен еще оплатить людям гостиницу, выдать им жалованье. Значит, командировочных —,вернее, «суточных», а это примерно сто долларов, хватит на целую разведку? А ведь инженер еще и питаться должен. Значит, пятьдесят? Организовать на пятьдесят баксов одну разведку?

И нефть нам нужна. А человек собирается потратить на дело свои собственные деньги!

А ведь можно ему будет выписать премию за хорошую работу. Долларов, этак, в пятьсот. Черт с ним, хоть в тысячу. Но выдам ее во франках, баксики самому нужны. Но поменять франки на совзнаки в Советской России не проблема, а инженер Мумяшев сможет организовать еще десять, а то и двадцать разведок. Авось, отыщут нефть в Сызрани не в середине тридцатых, а прямо сейчас.

Глава 7

Вагонные споры

Сколько раз уже замечал, что Европа очень и очень маленькая. И расстояния между столицами примерно такое, как у нас между губернскими центрами. От Вологды до Ярославля, например, ехать дольше, нежели от Праги до Вены.

Но все равно, поездка из Парижа до Вены заняла почти сутки. По нынешним временам, так вроде и быстро, а по меркам моей прежней реальности — так и не очень.

Видимо, парижские поезда еще не перестроились на мирный лад, поэтому деления вагонов на купейные и плацкартные не предусматривалось, равно как и наличия в поезде специальных «женских» купе. Поэтому, все ехали в одном вагоне, но для меня это было даже и лучше, потому что мог контролировать всю команду, а еще — начинать вводить людей в суть предстоящей работы.

Разумеется, я занял нижнюю полку, а вторую нижнюю предоставил переводчице. Верхние места были предоставлены товарищу Авдееву и горному инженеру, а верхние полки соседнего купе — Овсеенко и французу. Я бы их вообще на боковые сиденья загнал, но здесь такие не предусмотрены.

Француз, кстати, спокойно воспринял то, что ему придется спать наверху, а вот Овсеенко начал разглагольствовать о том, что нынче у нас все равны, и молодая дамочка может уступить место тому, кто постарше, хотя ему и было, наверное, лет сорок, не больше.

— Если вы так настаиваете, я могу уступить вам свое место, — совершенно спокойно сказала Юлия Иосифовна, поднимаясь с места и собираясь перенести пожитки в соседнее купе.

Своим поведением переводчица, к которой я испытывал одновременно и уважение (из-за ее прошлого), и неприязнь (муж — деятель Коминтерна, задававший нелепые вопросы, да еще и пристроивший супругу на «блатное» место), сразу же меня покорила. Остановив женщину, сказал:

— Ничего, Сергей Петрович у нас наверху поспит, он еще молодой.

— Так нет, Олег Васильевич, мне не сложно, — пожала плечами переводчица.

— Юлия Иосифовна, приказов не обсуждают, — улыбнулся я. — Не ставьте своего товарища в неловкое положение. Не старик, чтобы ему место уступали.

Ухватив под руку Овсеенко, уже радовавшегося «переезду», отвел его в соседнее купе, указал на его собственную верхнюю полку и грустно сказал:

— А в гражданскую мы бы такие полки за счастье сочли… Ездили ведь и в товарняках, и в вагонах для скота. — Кивнув на редкие домики и какие-то черные железнодорожные строения, означавшие окраину Парижа, сказал: — У нас ведь, дорогой товарищ, все просто. Если нужно — мы к нашей цели пешком пойдем. Вы ведь дойдете, не так ли? А от Парижа до Вены и всего каких-то тысяча верст. Так что, есть два пути. Либо сидеть наверху, либо по-суворовски, переходами.

Овсеенко скривил морду, но пререкаться с начальством не стал. И о моей репутации тоже.

Мне его поведение крайне не понравилось. Не спорю — у нас все равны, но тогда можно было адресовать претензии и к начальнику — дескать, а вы-то здесь самый молодой, можете и наверх заскочить. Но на начальника мой коллега и подчиненный «наехать» не решился, а вот на женщину.

Сигнал, однако. Я стал вспоминать — откуда мне дали товарища Овсеенко? Иностранный отдел у меня сборный, людей вытаскиваем отовсюду, откуда можно, главный критерий, кроме того, что ни в чем порочащем не замечен и родственники за границей отсутствуют, является знание иностранных языков. Хотя, какое знание без практики? Алфавит бы вспомнил, так уже хорошо.

Значит, Овсеенко, если не изменяет память, переведен ко мне из… Нет, он из Москвы, с самой Лубянки. Социальное происхождение — из мещан. Отец был мелким торговцем, вроде бы. Когда-то, еще до революции девятьсот пятого года, учился в Московском университете, но не закончил. В анкете сказано, что из университета отчислили за участие в политических выступлениях студентов. Работал учителем, потом в типографии, потом приказчиком, еще кем-то. Как говорили в советское время «летун». В партию вступил в восемнадцатом году.

Так, теперь еще разок. Анкету товарища Овсеенко я смотрел, когда мы с Трилиссером отбирали потенциальных кандидатов для работы в ИНО, отдавая предпочтение тем, кто владеет иностранными языками. Сомнительно, разумеется, что у человека остались умения, если не было практики. Но, опять-таки, профессионально владеющие иностранными языками чекисты появятся у меня не скоро.

Какие-то их личностные характеристики даже и не рассматривали. Овсеенко характеризуется положительно. Звезд с неба не хватает, но с поручениями справляется добросовестно. Лично выявил два десятка спекулянтов. Теперь спекулянты стали частью советского общества, трудятся вполне официально и ВЧК с ними не борется.

Итак, от роду Сергею Петровичу тридцать восемь лет, но выглядит старше, лет на сорок пять, а то и на все пятьдесят. Стало быть, в университете он учился где-то в девятисотом году. Отец — из мещан, мелкий торговец, выходец из города Таганрога. Ага, вот откуда украинская фамилия. Земляк, значит, Антона Павловича Чехова. Из мещан отец, мелкий торговец. Отыскал деньги на образование сына? Гимназия, университет. А за участие ли в студенческих беспорядках его отчислили? И были ли вообще в конце века в Московском университете какие-то беспорядки? Что-то я такого не припоминаю. Но в принципе, если студент напился и нахамил ректору или профессору, так ведь тоже могли отчислить. Но это уже другой коленкор, а не политика.

Вполне возможно, но перепроверить придется. Ключевое будет — университет. Там хранятся личные дела студентов, с указанием что и как, и за что отчислен. Как будет возможность — отобью телеграмму Трилиссеру, пусть проведет проверку по полной программе.

Но будем надеяться, что все это мелочи и в дальнейшем все будет гораздо лучше. Что ж, как всегда. Берем тех, что есть, а потом делаем из них то, что нам надо.

Но с Авдеевым, как с начальником Венского представительства, нужно поговорить. Если он не возьмет в руки моего чекиста, будет хреново.

Все-таки, если едем все вместе, одним, скажем так, «табором», то есть еще один плюс — можно столоваться всем вместе, вывалив на стол каждый свои запасы, потому что в поезде, следовавшем по маршруту «Париж-Вена», некогда считавшемся комфортабельным, вагон-ресторан отсутствовал. И кипятка здесь негде взять. На станциях, разумеется, можно не только размять ноги, но и прикупить чего-то съедобного, или заскочить в буфет, но наша компашка экономила валюту. Народ я не осуждаю, потому что у меня у самого в дорогу была прихвачена и кура (даже две!) и два десятка вареных яиц и несколько ломтей хлеба. Но здесь не моя заслуга, потому что я предпочел бы покупать еду в буфетах, а Наташина. Вчера она с кухаркой весь вечер жарила кур и варила яйца. У моих попутчиков припасы в дорогу были скромнее — дешевый сыр и колбаса, очень подозрительная на вид. Что ж, люди совсем недавно приехали из голодной страны, им теперь всякая гадость деликатесом покажется. А наш француз выставил корзину, набитую фруктами и печеньем, а еще водрузил на стол литровую бутылку вина. Мать моя женщина! И это мои коллеги сейчас выпьют? Может, взять, да и запретить? Но с другой стороны, литр не очень крепкого вина на пятерых (меня можно не считать), так и ничего. Черт с вами, пейте.

Я кивнул и все сразу же повытаскивали на свет божий и кружки и чашки. Вон, даже переводчица поставила на стол небольшую эмалированную кружечку. Верно, решила не отказываться от французского вина. Так и Наташка у меня не отказывается. Вопрос не в том — пить или не пить, вопрос в другом — сколько выпить? И как себя потом вести?

— Все сразу не пить, — строго предупредил я. — И мне можете не наливать, я лучше до станции потерплю, кофе себе куплю.

Пока мсье Жаме разливал вино, я принялся инспектировать припасы. Понюхал вначале сыр, потом взялся за колбасу.

Сыр, хотя и дешевый, но не страшно. Такой сыр половина Парижа ест. Вполне съедобный. А вот колбаса добрых чувств не вызывала.

— Олег Васильевич, что вы там учуяли? — возмутилась Юлия Иосифовна, которая и являлась хозяйкой колбасы. — Хорошая колбаса.

— Ага. Хорошей она была неделю назад, — кивнул я, вытаскивая из внутреннего кармана мой трехгранный ключик, которым обзавелся по примеру одного знаменитого писателя. Открыв окно, без малейшего сожаления выкинул в него колбасу.

— Товарищ начальник, так же нельзя! — возмутилась мадам Урусова-Соколова. — Если ее пожарить, или отварить — так и есть можно. Что же вы так — даже разрешения не спросили?

— Не спросил, — согласился я. — Юлия Иосифовна, приношу вам свои извинения за безвременно погибшую колбасу, но в вагоне жарить все равно негде, а если вы эту ее скушаете, то самое легкое — это расстройство желудка, а если что-то похуже, то где я врачей найду? А пока нужно есть курицу и яйца, а иначе они испортятся.

Юлия Иосифовна не стала спорить с начальником-самодуром, а выпив в два глотка свою кружку, принялась откручивать у жареной курицы крылышко.

С курой и яйцами расправились быстро, а печенье и сыр было решено оставить на завтра, на завтрак.

— Если кто-то сильно проголодается, выдам денежку, можно на станции еще что-нибудь прикупить, — сообщил я. — Печень и сыр можно доесть в процессе, чтобы не скучно было, а позавтракаем в Австрии. Так уж и быть — первые дни все оплачивает торговое представительство.

Поезд, если расписание не изменится, должен прибыть на вокзал в девять часов утра. К этому времени уже все кафе-рестораны откроются.

— Хочу венский штрудель, — заявила Юлия Иосифовна.

Ишь, штрудель она хочет. Я тоже хочу штрудель, а еще отбивную, напоминающую слоновье ушко. Не знаю, как она называется. И венский кофе!

— Если их снова стали печь, так и попробуете, — хмыкнул я.

Наш французский коллега, понимавший по-русски гораздо хуже, нежели я по-французски (но кое-что понимал, а иначе бы я его не нанял), внимательно слушал, а потом начал беседовать с переводчицей. Он лопотал очень быстро, та отвечала помедленнее — практики давно не было, но их разговор свелся к тому, что штрудели в Вене просто обязаны быть, а вот французское печенье гораздо вкуснее австрийского.

Пока жевали, допивали вино (я разрешил — смысла нет оставлять), а там уж и сумерки. Проводник скоренько притащил всем белье, принялись укладываться. Но тут, как на грех, поезд остановился. Я думал какая-то станция, но оказалось, уже граница.

Австрийские пограничники не свирепствовали с проверкой документов, хотя у меня был заготовлен целый пакет всяких бумаг с печатями и подписями, включая разрешение на прохождение франко-австрийской границы, выписанное самим статс-секретарем Раннером — здешним министром иностранных дел. Разрешения на провоз браунинга не взял, равно как и сам пистолет. Наличие оружия хоть в чемодане, а хоть на теле пассажира, имевшего гражданство, не признанное пока в Европе, точно бы не оценили. Но никто не подумал «шмонать» наши чемоданы. Таможенника вообще не было видно, деклараций, которые требовались заполнять, тоже никто не принес. Немцы при пересечении их границы, действуют более обстоятельно и скрупулезно. А австрийцы, хотя и тоже в какой-то мере являются немцами, но более разгильдяйскими. Впрочем, немцы тоже не несут декларации, потому что здесь их еще не придумали.

На нас, правда, внимание обратили. Я уже собрался доставать документы, но оказалось, что один из погранцов, решил поприветствовать красивую женщину, едущую в купе, а та, не растерявшись, поулыбалась в ответ и выдала какую-то фразу на немецком языке. Из фразы я не понял вообще ничего, зато, если судить по реакции австрияка, Юлия Иосифовна разговаривала вполне прилично. А если учесть, что австрийский язык имеет некоторые отличия от немецкого, так и вообще замечательно. Что ж, если с чекистом не очень повезло, так хоть переводчица стоящая.

Пограничники ушли, а проводник сообщил, что мы задержимся здесь на полчаса. Что ж, можно и кофе попить.

Тронулись, но сон напрочь отлетел. Еще бы, если выпить не одну чашку, а две. Называется — дорвался, потому что даже на приграничном станционном вокзале, кофе оказалось вкуснее, чем в Париже. А может, мне так лишь показалось?

Подремывать начал под утро, но услышал какое-то шевеление. Открыв глаза увидел, что Овсеенко, засунул руку под одеяло Юлии Иосифовны, что-то негромко бормотал. Кроме слов, до меня донесся еще и запах спиртного. И, явно это не ароматы французского вина. Так он пьян, скотина.

— Ну-ну-ну, цыпонька, давай по-быстрому, пока начальник спит…

— Пшел вон! — шепотом отозвалась переводчица, а потом, откинув одеяло, так врезала ногой по физиономии мерзавца, что тот отлетел в сторону.

Юлия Иосифовна спала в блузке и панталонах до колена. Нога, которую я успел рассмотреть в предрассветном сумраке, могла бы показаться красивой, если бы не одно но… Если бы кожа на ней не была покрыта красно-синюшными пятнами, а вздутые вены не наводили мысль о каком-то заболевании.

Сидя на полу, Овсеенко ухватился за разбитый нос, а потом начал подниматься.

— Да я… — начал чекист.

— Кха-кха… — закашлял я, привлекая к себе внимание. Стараясь говорить вполголоса, чтобы не разбудить народ, приказал: — Быстро на свое место. А иначе встану, ноги повытаскаю.

Овсеенко, несмотря на то, что был пьян, ум не пропил, а иначе я вывел бы его в тамбур и провел воспитательную работу прямо на месте. Нелепо, конечно, бездарно и не педагогично. Но что делать?

Мне спать уже совершенно расхотелось. Встал, уселся на своем месте, прикрывшись одеялом. Юлия Иосифовна поступила также.

— Олег Васильевич, спасибо, но я бы сама с ним справилась.

— Ага, даже не сомневаюсь, — рассеянно кивнул я, размышляя — а что же мне теперь делать? Везти Овсеенко обратно в Париж, переправлять в Россию — не вариант, а что эта скотина станет делать в Австрии? А будет он делать то, что ему предписано и «княжне Урусовой» и на самом-то деле придется разбираться самой. Наконец, решил: — Юлия Иосифовна, по прибытии в Вену купим вам револьвер. Если подобная ситуация повторится — стреляйте. Лучше не насмерть, но если и насмерть, то ничего страшного. Как только ухайдакаете мерзавца, сразу сдавайтесь в полицию, но чтобы немедленно дали мне телеграмму. Пришлю вам пару французских адвокатов, а те еще и местных подключат.

Про то, как стану «отмазывать» Урусову- Соколову дома, говорить не стал. Как-нибудь да «отмажу». Сам не смогу — товарищ Пятницкий поможет. Понятно, что в Вене устраивать такую «коммуну», какая у нас в Париже, нельзя. Придется для Соколовой отдельную квартиру снимать. А с Овсеенко я завтра «стружку сниму» до самого основания. Возможно, он еще не совсем безнадежен? Но это уже второй сигнал, который мне жутко не понравился.

— Олег Васильевич, как вы думаете, я смогу привезти в Вену ребенка?

Точно, у Юлии Иосифовны ребенок маленький, Наташа мне говорила. Кажется, еще и годика нет. И почемумолодая мамка уехала в чужую страну, оставив малыша? Только из-за того, что ей приказали присматривать за Аксеновым? Или по иной причине? Пожав плечами, сказал:

— Теоретически, это можно сделать хоть завтра. А практически — лучше немного подождать. Франция вот-вот нас признает, а там и Австрия подтянется. Сейчас таскать малышей через границы не очень удобно.

Я хотел сказать еще что-нибудь утешительно, но с полки свесилась голова горного инженера:

— Товарищи милые, хватит болтать. Спать хочется, сил нет…

Сдерживая смех, я поднес указательный палец к губам и демонстративно вздохнул. Мол — будем болтать, так в нас сейчас подушкой запустят.

Глава 8

Частная дипломатия

Воспитательную работу с Овсиенко пришлось отложить. То возможности не было, то времени. А сам провинившийся лишь испуганно таращился на меня, но, как я понял, не соизволил подойти к Юлии Иосифовне и извиниться. Если бы он отвел женщину в сторону, попросил у нее прощения, так и отношение у меня к нему было бы иное. В конце концов, все мы не ангелы, но если умеем признавать собственные ошибки, а потом их исправлять — то можно понять и простить. Но не забыть.

Сняв несколько номеров в какой-то захудалой гостинице, которую нам порекомендовали таксисты, караулившие клиентов на железнодорожном вокзале, забросили вещи, слегка привели себя в порядок, а уже потом принялись работать. Я, вместе с переводчицей (предлагал ей отдохнуть, но отказалась) отправился в МИД, а остальным было велено просто бродить по Вене, знакомится с достопримечательностями, а самое главное — изучать город. Улицы, магазины, нотариальные конторы, даже бюро по оказанию ритуальных услуг и парикмахерские, не говоря уже о ресторанах и кафе нужно знать. Все адреса рано или поздно пригодятся. И не только вам, что приехали сюда сегодня утром, но и тем товарищам, которые прибудут в этот город через месяц, через год. Мне еще кадры для Европы готовить, а их учить нужно. Но это задание у меня, прежде всего, для Овсеенко. Посмотрю, как он за пару дней справится.

А Авдееву с Мумяшевым следует вооружиться телефонным справочником, в котором имеются еще и данные всяких контор и офисов, которые нас интересуют. Справочники имеются в гостинице, а потом поищут в местных библиотеках что-нибудь вроде «Деловая Вена» или «Товары и услуги». Все с этого начинали. Это потом, когда начнут обрастать связями, знакомствами, жить и работать будет гораздо легче.

Надо бы еще где-нибудь схемы Вены отыскать, жаль, что в книжных магазинах их нет. Возможно, тоже издержки войны. Некогда все карты изъяли из продажи, чтобы затруднить работу шпионов, а потом так и не вернули. А печатать новые пока нет смысла. Вена нынче не та, что была раньше. Нет ни туристов, ни музыкантов или врачей-психиатров, стремящихся познакомится с Фрейдом. Вот, разве что, американские солдаты иной раз встречаются, но этим ни карты, ни схемы не нужны. А я сам, побывавший в Вене лет семь назад, (не то еще побываю здесь лет через сто с чем-то?), тоже ничем не смогу помочь. Даже Рингштассе в этой реальности отличается от того, что я помню. Трамвай, правда, катит себе, но он не такой красивый, как в двадцать первом веке. Опять-таки, умом понимаю, что в Вене, после взятия ее Советской армией, многие дома пришлось восстанавливать, но как будто в незнакомый город приехал..

Хотя… Вон, собор Святого Стефана не слишком изменился за это время. Тот самый, что видел папаша, одетый в пальто на красной подкладке… Помните?

Был я недавно в стенах Ватикана,

По Колизею две ночи бродил,

Видел я в Вене святого Стефана,

Что же… всё это народ сотворил[1]?

А не очень-то далеко от святого Стефана, на улице Грабен, столп святой Троицы (его иной раз именуют Чумной колонной). Сама колонна нашего брата не очень заинтересует, зато под ней имеется туалет. Заметьте — совершенно бесплатный. Туалет — штука важная. И в том смысле, в самом прямом смысле, а еще и в другом.

В министерстве иностранных дел, словно бы нам и не рады. Тощий чиновник нехотя согласился взять предложение Советского правительства по поводу создания торгового представительства в Австрии, сообщил, что совет будет не раньше, чем через две недели, но скорее всего — даже через три. Мол, статс-секретарь Раннер отсутствует, а без него такие вопросы никто не решит. Вот только ответ будет направлен в Россию.

— Впрочем, — подумав, добавил чиновник, — мы можем переслать ответ министерства и в Париж, во французскую миссию, но ваш ответ на наши поправки должен исходить непосредственно от правительства России.

Так я и не сомневался, что ответ и все прочее дадут не мне, а Совнаркому. Кто такой начальник торгпредства, представляющий кооперативную организацию? МИД Австрии должен утвердить количество членов торгового представительства, разрешить или запретить какие-то предметы, включенные в предварительный (официальный) список, прописать суммы, которые мы должны уплатить в казну в качестве налогов, а потом вернуть его нам. Вопрос о французском торгпредстве решился быстро, потому что решал его сам Чичерин — лицо чрезвычайно уполномоченное. Но ничего, как-нибудь все решим. Вон, в Германии торгпредство тоже пока официально не утверждено, но работа уже идет, и товары мы покупаем.

Хуже другое. Товары-то мы покупаем, но продавать ничего не продаем, а это плохо. Позарез нужно начать продажу собственных товаров. Любых. Каких угодно. Хоть банных веников. Авось, все березки средней полосы не вырубим, а денежка пойдет. Пусть хоть копейка на рубль.

Надеюсь, когда с Францией удастся решить вопросы взаимной (о взаимовыгодной пока речь не идет!) торговли, так и остальные государства подтянутся.

Кажется, то что я должен был сделать, все сделал. Дальше уже товарищи станут трудится сами, а мне надо быстренько брать билет до Берлина и ехать в столицу Германии. Но очень быстро не получилось. Поезда до Берлина шли один раз в два дня. Теоретически, можно было рвануть через Чехословакию, с пересадками, так даже время в пути можно сэкономить, но не решился. Евросоюза еще нет, документы на границе проверяют. С Германией у меня уже получается, пропускают, а как поведут себя чехи не знаю. Поэтому, решил не рисковать,погулять по Вене, попить кофе.

И очень удачно, что не поехал. И что сразу же не пошел искать кофейню, потому что в номер влетел коридорный и сообщил, что русского господина срочно приглашают к телефону, потому что на том конце провода статс-секретарь Раннер! Значит, статс-секретарь и фактический министр иностранных дел все-таки присутствует?

Пришлось стучать в номер к Юлии Иосифовне, просить, чтобы она спустилась со мной вниз, на рецепшен, потому что разговаривать по-немецки, да еще и по телефону, я не рискну.

Кажется, мадам Соколова не поняла, что означает «рецепшен», но послушно пошла со мной к стойке, где стол телефон.

Кое-как, с переводом, держа трубку так, чтобы было слышно переводчице, разобрали, что завтра в десять утра меня ждут в Министерстве иностранных дел Австрии для очень важного разговора.

Разумеется, утром следующего дня мы с Соколовой уже были в приемной у министра иностранных дел, а в недавнем прошлом и главы Австрийской республики.

Статс-секретарь Карл Раннер внешне походил на фотографии своего знаменитого земляка — Зигмунда Фрейда. Борода, лысина, очки.

Приветствие Раннера я понял, а вот дальше придется разговаривать через переводчицу.

— Господин Раннер интересуется — как здоровье вашей супруги, появился ли наследник или наследница?

В процессе перевода в глазах у товарища Урусовой-Соколовой загорелся огонек нездорового любопытства. Вишь, интересно ей. Или она не знала, что Наталья беременна? А может и не знала, виделись-то они давненько. И письма друг дружке не пишут. Во-первых, не настолько они близкие подруги, чтобы переписываться, а во-вторых, переписываться очень проблематично — почта не ходит.

— Передайте господину статс-секретарю, что моя супруга передает привет, а наследник или наследница пока не появились. Ждем, — лаконично отозвался я. Чего не люблю — так это обсуждения моих личных дел. Можно подумать, что Раннеру и на самом деле интересно — как поживает его старая знакомая, и родился ли у нее ребенок?

Господин Раннер пригласил нас к столу, а усевшись, принялся о чем-то разглагольствовать. Я с любопытством начал прислушиваться, но ничего, кроме слов «социализм», «марксизм» и «большевизм» так и не понял. Хотя, мелькало что-то о гегемонии.

Вещал статс-секретарь долго и с удовольствием. Кого-то он мне напоминал? Нет, теперь на Фрейда, тем более, что знаменитого врача я видел только на фотографиях. Неужто самого товарища Троцкого?

Между тем, моя переводчица, беспомощно посмотрев на меня, спросила:

— Олег Васильевич, а что мне переводить? Там у него очень много такого, что я не смогла понять. И что отвечать?

— А в двух словах?

— Господин Раннер говорит о различиях между традиционным марксизмом и современным социализмом, о необходимости развивать работы ученых прошлого.

Вот уж только мне дебатов о марксизме с ревизионизмом тут не хватало!

— Юлия Иосифовна, передайте статс-секретарю, что я с удовольствием ознакомлюсь с его работами, проведу сравнение с трудами классиков марксизма и ленинизма и мы с ним поговорим. Но потом, позже и в более подходящих условиях.

Товарищ Соколова принялась излагать мои слова, а господин Раннер только кивал. Кажется, он был слегка расстроен, но что поделать?

Пожав плечами, статс-секретарь поправил очки и вновь разразился длинной тирадой. Единственное слово, которое я понял — слово «корн», означающее зерно. Корн — это почти как корм. Значит, заговорил о деле.

— Господин Раннер сказал, что Австрийская республика заинтересована в торговле с Советской Россией, но она хотела бы приобретать у нас сырую нефть, древесину и зерно со скидкой в тридцать процентов, — не моргнув глазом перевела Юлия Иосифовна.

Аппетиты у австрияков растут. Недавно же, когда Наташа встречалась с Раннером в Париже, он говорил о двадцати процентах. Я и на двадцать процентов не согласен, а не то, что на тридцать.

Стараясь говорить помедленнее, чтобы Соколова успевала за моей речью, сказал:

— Передайте господину Раннеру, что я не уполномочен вести переговоры о закупке Австрией каких-то советских товаров или сырья на территории Советской России. Тем более, не смогу решить вопрос о такой огромной скидке. К тому же — и мне, лично, да и правительству Советской России не очень понятно — отчего мы должны дать Австрийской республике подобную преференцию? То есть, скидку. (я сделал паузу) Нефть, а уж тем более зерно, нужны нам самим. В России сейчас имеются трудности. С лесом попроще, но нужно учесть, что спрос на лес во всем мире довольно высокий. Впрочем, и лес, и нефть сможет ввозить в Австрию советское торговое представительство.

Разрешения на ввоз и продажу леса и нефти австрийцы моему представительству точно не дадут. Но сказать-то об этом надо.

Юлия Иосифовна перевела мою довольно-таки длинную фразу, а Раннер не спешил отвечать, словно бы ждал от меня еще каких-то слов. И дождался. Не выдержав паузы, я спросил:

— Спросите господина министра — а в чем интерес, выгода правительства Советской России, если мы предоставим такую скидку?

Раннер загадочно покивал, потом ответил.

— Статс-секретарь просил сообщить, что в случае, если Советская Россия предоставит подобную скидку, то Австрийская республика будет готова рассмотреть вопрос о дипломатическом признании Советской России.

Хорошо, что я человек довольно спокойный, а иначе бы расхохотался в лицо гражданина, похожего на Зигмунда Фрейда. Значит — мы предоставляем вам скидку, а вы подумаете — признавать нас или нет?

— Юлия Иосифовна, передайте господину министру, что Советская Россия очень рада, что ей предоставили возможность производить закупки товаров в Австрии. — Подождав перевод, продолжил: — Я, как торговый представитель Советской России был рад, что ему, то есть мне, предоставили аудиенцию. Это большая честь для меня. Но я не хочу отнимать время у господина статс-секретаря. Поэтому, еще раз спасибо.

Я уже хотел подняться, откланяться, хотя и не знал — можно ли посетителю это делать первым? Что там сказано о дипломатическом этикете? Но Раннер — это не коронованная особа. Так что, пошел он к черту, вместе со своим автомарксизмом, то есть, австромарксизмом.

Но просто так встать и выйти из кабинета не получилось. Раннер выдал еще одну длинную фразу и Соколова-Урусова с некоторым недоумением перевела:

— Господин Раннер предлагает подписать протокол о намерениях. Правительство Советской России предоставляет Австрийской республике скидку на нефть и лесоматериалы на тридцать процентов, а также компенсацию за использование нефтяных промыслов в районе Дрогобыча и Бориславля. В ответ оно готово признать юридическое существование Советской России.

А вот это уже интереснее. Теперь уже есть что предлагать Совнаркому. Но, опять-таки, в данном случае я могу лишь довести предложение Раннера до сведения товарищей Чичерина и Ленина, а вот протокол о намерениях подписывать не имею права. Этот документ может подписать… Ну, разве, что сам Владимир Ильич. А вот стоит ли дипломатическое признание Австрии тридцати процентов скидки на нефть и лес? Про зерно Раннер во второй раз вообще не упомянул. Как по мне — так я бы пожертвовал какими-то процентами, да и скидку бы сделал. Но никак не в тридцать процентов.

Нефть и лес все равно придется кому-то продавать — валюта позарез нужна, а потери при изначальных продажах неизбежны. Пока-то еще мы выйдем на мировой рынок, пока все «устаканится». Но вот увязывать скидку с признанием Советской России «де-юре», я бы не стал. Но еще больше мне не понравилось требование о компенсации за нефтепромыслы. Я даже не стану справляться о размере компенсации. Вон, англичане тоже чего-то требуют, и что? Потери британских нефтепромышленников в Баку куда больше, нежели потери у австрийских. Но у Англии имеются иные варианты получения «черного золота», а вот у Австрии? Понятно, что она станет покупать нефть в Румынии, Венгрии. Где еще в Европе имеется нефть? В принципе, может возить французскую (то есть, алжирскую) нефть по Дунаю, но это дороже. Понимаю, что австрийцы желают получать жизненно важное сырье за бесценок, но тридцать процентов — перебор.

— Господин Раннер, — осторожно начал я, кивая Юлии Иосифовне, чтобы переводила не торопясь. — Ваши предложения будут доведены до правительства Советской России в самое ближайшее время. Мне кажется, имеет смысл отправить в Москву вашего специального представителя, который передаст Председателю нашего правительства проект документа. Но чтобы дать вам такую огромную скидку, нам необходимо что-то получить взамен. Тем более, Советское правительство не сможет гарантировать, что оно выдаст какую-то компенсацию за нефтяные месторождения, находящиеся сейчас на территории Галицийской республики, не входящей в состав РСФСР. Да и Галиция вряд ли станет вести переговоры с вами о компенсации.

Произнося последние слова, я представил себе неформального руководителя Галицийской народной республики с его усами, трубкой, а еще — с большим кукишем, который он покажет в сторону Австрии.

Реннер выслушал очень внимательно, даже сделал для себя какую-то пометку, потом принялся говорить, по моему примеру делая паузы, а товарищ Соколова переводила:

— Вы, как торговый представитель Советской России — то есть, как человек, имеющий определенный опыт, а также как человек, пользующийся доверием правительства, смогли бы сказать — о какой скидке может пойти речь?

Отрадно слышать, что даже в Австрии у меня имеется некая репутация. Впрочем, Франция и Австрия рядышком, а представители правительств общаются друг с другом. И сам Раннер недавно был в Париже.

— Я могу лишь изложить свое частное мнение, — начал я, стараясь подбирать самые простые слова.— Если бы я участвовал в составлении протокола о намерениях, то я бы поставил вопрос — о пяти, максимум — семипроцентов скидки за нефть, не более десяти процентах скидки за древесину. Касательно же зерна, то я вообще не уверен, что мы сможем его продавать. Но повторюсь, что я не уполномочен вести подобные переговоры. Касательно же нефтяных промыслов. Насколько я помню, они принадлежали не государству, а частным лицам. Как может Австрийская республика претендовать на компенсацию за собственность, что когда-то принадлежала подданным Австро-Венгерской империи? Ваша республика юридически не считается преемницей Австро-Венгрии.

— Советскую Россию тоже не считают правопреемницей Российской империи, — парировал Раннер, передавая свои слова через мою переводчицу.

Если бы я говорил языком своего времени, то сказал бы — мол, приплыли. Теперь же я скажу, что мы упремся в тупик, в юридическую казустику. Австрия — это не Австро-Венгрия, а Советская Россия — не империя. А ведь Австрийская республика желает признать Советскую Россию не меньше, нежели мы заполучить дипломатическое признание. Одна из «великих» держав уже ведет переговоры, и австриякам это известно. И наше сырье им позарез нужно. Если бы не хотели, то не приглашали бы в министерство простого торгпреда. Ну, как бы простого. Раннер уже сказал, что я пользуюсь доверием своего правительства.

И отчего Раннер прицепился к этим нефтепромыслам? Кстати, а статс-секретарь не юрист по образованию? Скорее всего юрист, потому что чаще всего именно они и становятся главами государств, влиятельными министрами. Не исключено, что на него «давят» бывшие владельцы этих нефтепромыслов, требуя решить вопрос. И он поддается, как и любой либеральный деятель. А кто из либералов устоит, если на него насядут толстосумы?

— Если бы это зависело от меня, то я предложил бы нам завязывать дипломатические отношения с "чистого листа, — улыбнулся я. — Мы с вами были врагами. (Я не стал упоминать, что я сам — вернее, Володька Аксенов имеет шрамы от австрийского штыка) Но в этом, кроме минусов, есть и плюсы. Мы с вами ничего не должны друг другу, в отличие от долгов России ее союзникам по Антанте. А эти долги мы не признали. Поэтому, я предлагаю — не настаиваю, а именно предлагаю, чтобы ваш представитель поехал в Москву с двумя предложениями: первое — о заинтересованности Австрии в торговле с Россией, о готовности закупать нефть и лес, но с разумной скидкой. Ваши предприниматели в частном порядке могли бы решать вопросы о концессиях. Уверен, что они будут внимательно рассмотрены, а некоторые и удовлетворены. А второе — о необходимости начать переговоры о дипломатическом признании Советской России. Думаю, эти переговоры можно провести во Франции. А ваши нефтепромышленники, которым принадлежали нефтепромыслы в Галиции, пусть обращаются с требованием о выплате компенсации к руководству Галицийской республики.

Хотел еще предложить им обращаться в Международный арбитражный суд, но здесь, вроде бы, такого нет. Можно еще в Лигу Наций. Кстати, она уже создана или создается? Вроде, должна бы уже появится. Когда ее создавали в моей реальности? В девятнадцатом или в двадцатом? А у нас уже двадцать первый идет. Куда Лига Наций девалась? Или она есть, но от нее настолько мало прока, что даже газетчики не упоминают?

[1] Некрасов Н. Железная дорога

Глава 9

Берлинское торгпредство

Все озадачены, все при деле, а мне уже и уезжать пора, билет в кармане, а я переживаю— не уйдет ли в разнос товарищ Овсиенко? Но он, кажется, взялся-таки за ум. Деловито пересказал некоторые достопримечательности Вены, посетовав, что улицы слишком широкие, а проходных дворов почти нет, уходить от погони здесь тяжело. Потом показал газету «Эхо далекой родины» на русском языке. Правда, издавалась она не какими-то русскими эмигрантами, живущими в Вене, а моим инженером-электриком Алексеем Холминовым, после отъезда Вадима Потылицына ставшего и редактором, и издателем. «Эхо» уже потихоньку стало приносить прибыль, особенно после того, как в ней стали публиковать рассказы Михаила Пришвина. Значит, ушлые французские предприниматели покупают нашу газету и везут ее в Австрию.

Выслушав чекиста, похвалив его за работу, спросил:

— Вы, товарищ, когда перед Юлией Иосифовной извинитесь? А заодно объясните — где вы умудрились в поезде водки найти?

— Виноват, товарищ начальник, — понурил голову бывший борец со спекуляцией. — Про беса, что попутал, говорить не стану, сам виноват, никакие бесы здесь не при чем.Обещаю, что больше такого не повторится.Перед товарищем переводчицей извинюсь, вот только духу для этого наберусь. А выпил не водки, а шнапса. На перроне, когда вы кофе ушли пить, мне один французик стакан налил. А я думал, что это вино и дерябнул.

Перепутал вино со шнапсом? Ладно, будем считать, что я ему верю, тем более, что раз у меня все равно нет выбора, то придется поверить.

— Сергей Петрович, два прокола вы допустили. Первый — выпили, хотя прекрасно знаете, что напиваться на службе нельзя. Второй — стали приставать к женщине. Замужней, между прочем.

Про себя же подумал, что главный прокол не в том, что приставал, а в том, что делал это не очень-то аккуратно. Ну кто же клеит даму в купе плацкартного вагона? А вот пугать, что третьего прокола ему не простят, я не стану. Пугать вообще не в моих правилах. Но если Овсиенко не совсем дурак (а он не дурак!), то должен все понять правильно. А мне уже и на поезд пора.

До Берлина я добрался в изрядно издерганном состоянии. Уже начал себя накручивать — может, в здешнем торгпредстве тоже случился разлад? Масленников пустил все дела на самотек, сотрудники, бывшие с ним, разбежались, и теперь придется все начинать с нуля? Утешал себя тем, что за те три недели, или месяц, прошедший с тех пор, как я здесь побывал, совсем уж плохого не должно ничего случиться.

Но к счастью, опасения оказались излишними. И очень удачно, что я не стал заезжать на завтрак, а проехал сразу в торговое представительство, а иначе бы никого уже не застал. Кроме машинистки.

Масленников трудился как вол, а его сотрудники, в количестве трех человек — как буйволы. Даже француз, работавший, обычно «от и до», работал как все. Все паровозы уже закуплены, свезены в Гамбург, перегружены на пароходы и теперь ждут отправки. Дело за малым — нужно выдать чек на двадцать тысяч франков. Обещал ведь Масленников «вписаться» в двести тысяч, но не смог, потому что расходы оказались выше, чем он планировал.

Плохо, что не вписался. Кую я деньги, что ли? Но чек все равно пришлось выписывать, зато совершенно счастливый Юрий Васильевич побежал в банк, чтобы поменять франки на марки. Думаю, что при нынешнем курсе марки по отношению к франку, он еще и выиграет. Ладно, деньги все равно утекают.

Пять сотрудников, которых слезно просил Масленников для оперативной работы, пока не прибыли, хотя мы с Трилиссером договаривались об их немедленной отправке. Но тут уж все может быть — документы вовремя не оформили, народ застрял где-нибудь на границе, или еще что. Надо бы сразу отбить в Москву телеграмму — уточнить, что к чему, но пока этим заниматься некогда, потому что явился знакомиться человек, присланный наркоматом иностранных дел специально для создания совместной воздушной линии.

Товарищ, присланный из Москвы, был мужчиной лет сорока, с намечающейся лысиной, с небольшими усиками и бородкой. В нем угадывалось нечто такое, южное. Вроде и русский, но словно бы среди его предков были турки.

— Стомоняков Борис Спиридонович, — представился товарищ, крепко пожимая мне руку. — Содиректор будущего совместного предприятия «Дерулюфт». Все необходимые документы подписаны.

Стомоняков? И что за фамилия-то такая?

Пожав протянутую руку и, представившись в ответ, спросил:

— Вы давно здесь?

— Да уже неделю, — сообщил тот.

Оперативно сработали мои начальники. Подобрать нужного человека, оформить все документы, необходимые для заключения договора, да еще и доехать — быстро. Так и хочется сказать — ведь могут, когда захотят, но не стал. Ну, понятно, создать совместную авиалинию выгодно и нам, и немцам. Не знаю, кому более выгодно.

Оказывается, за неделю своего пребывания Стомоняков успел не только познакомиться с чиновниками из министерства, но и осмотреть самолеты фирмы «Юнкерс», предназначенные для перелетов, а еще присмотрел у одного разорившегося промышленника неплохую библиотеку технической литературы.

— Владимир Ильич попросил слегка разгрузить товарища Кустова. Дескать, слишком он много на себя взвалил, нужно чтобы ему хорошие люди помогли.

— Вот за это спасибо, — искренне поблагодарил я. — А что у вас с договором?

— Так договор составлен, теперь немцы желают получить часть денег, чтобы начать работу по созданию аэродрома, а я хочу купить пару самолетов. Договорюсь о покупке — отправлюсь в Москву, подпишу в Совнаркоме все документы, а потом нужно проконтролировать — как идет строительство наших аэродромов. Если все пройдет нормально (тьфу-тьфу), то весной можно будет открывать линию Москва — Берлин.

Весной? А почему же так поздно? А я-то рассчитывал, что авиасообщение запустим где-нибудь в ноябре — максимум в декабре. Но прикинув, понял, что все не так просто. И аэродромы построить, и инфраструктуру создать. Нужно и топливо, и машины, насосы. А еще и техники, обслуживающие самолеты, не говоря уже о пилотах. И линию правильнее бы назвать Москва — Кенигсберг, потому что от будущего Калининграда до Берлина придется добираться поездом. Но все равно — путешествие в двадцать четыре часа вместо прежних ста десяти часов (и это при самом благополучном раскладе!) — реальная экономия времени и денег.

— Сколько потребуется денег? — со вздохом поинтересовался я.

— Лично от вас, или от французского торгпредства — нисколько. Предприятие будет оплачено из иного фонда. Или вы считаете, что средства, доставшиеся от графа Игнатьева — это единственный источник доходов республики?

Скажу честно — если бы Стомоняков сейчас сказал, что мне придется заплатить миллионов десять франков, я обалдел бы меньше. На организацию авиасообщений от меня не потребовали денег? Да быть такого не может.

— Еще один важный момент. Владимир Ильич очень желал узнать — вы обидитесь или нет, если я возглавлю торговое представительство в Германии вместо вас?

Кажется, дальше обалдевать уже некуда. Если бы была возможность упасть, так и упал бы. Товарищ Ленин переживает, вместо того, чтобы отдать приказ? А я, если бы хватило дурости обижаться — утер бы сопли и приказ выполнил. Да я радехонек!

— Если вы увидите в ближайшее время Владимира Ильича, то передайте ему, что Кустов очень счастлив. А если бы он смог еще и сдать дела по и по австрийскому торгпредству, а и по французскому, был бы счастлив вдвойне.

— Нет, Австрия и Франция пока остаются с вами, — улыбнулся Стомоняков. — А вот ваших людей, которые помимо торговли занимаются еще и другими делами, я бы забрал. Сами знаете, как у нас с кадрами.

А мы уже с товарищем обмениваемся репликами, которые, как бы даже и секретные. Но он мне конкретно ничего не сказал, так что и я ему отвечу в том же духе.

— Это я знаю. Чисто формально — они так и так являются сотрудниками наркомата индел, но реально — вы понимаете…

— И это я понимаю. Я, накануне отъезда разговаривал с вашим непосредственным начальником.

Все чудесатее и чудесатее. Кажется, я уже успел изучить наши руководящие кадры. Но почему не знаю товарища Стомонякова? А он, судя по всему, давно знаком с Лениным. Да и поговорить с Дзержинским с глазу на глаз удается далеко не каждому. Возможно, что из плеяды старых большевиков, на время отходивших от дел, а теперь вернувшийся в строй. Такое бывало. Вон, тот же Красин.

И образование у товарища имеется. Техническое, скорее всего. Вон, я бы не рискнул сам осматривать самолеты или подбирать библиотеки с технической литературой. Южная кровь, странная фамилия, имеется легкий акцент. Но славянин. Так. Есть кое-какие соображения.

— Вы точно не желаете возглавить торгпредство в Париже?

— Точно, — покачал головой Борис Спиридонович.

Вот те раз. Облом-с. А я-то решил, что он болгарин. А болгары, если отрицают что-то, то кивают головой. Может, он серб или хорват? Можно бы спросить прямо в лоб, но неудобно.

— Кстати, к вам должны прибыть еще человек пять, — сообщил я. — Загружайте их своей работой, но по возможности оказывайте помощь. Потом прибудут и другие люди.

— Что может конкретно интересовать вас в этой стране? — деловито поинтересовался Стомоняков. — Я почему спрашиваю — у меня здесь имеются связи среди предпринимателей. Не самых крупных, конечно, но все-таки. Правда, во время войны кое-кого выбило, но кое-кто и остался, кто-то даже поднялся. Еще могу помочь с переводами статей из газет. Турецкий, болгарский. Немецкий и русский — это само-собой.

Вот это да! Наш председатель торгпредства, которого и вербовать не надо для оказания помощи ИНО ВЧК. Чекист готовый! Прямо бы сейчас взял его к себе, но кто мне его даст? Но воспользоваться помощью умного человека — почему бы нет?

— Пока интересуют антисоветские организации, эмигранты. Те, кто готов прямо сейчас осуществлять террористические операции, проводить антисоветскую агитацию. Чуть погодя — разведка, что станет работать по нашей стране, а еще — политические и деловые круги, партии. Газеты, биржевые сводки, справочная литература. С технической вы уже сами работаете. В общем — и политика, и промышленность. И даже сплетни и слухи, если они исходят от официальных персон. Умонастроения. Но это, разумеется, вещь очень субъективная.

Про национал-социалистов я пока говорить не стану, равно как и про попытку немецких властей изготавливать в больших количествах фальшивые советские деньги.

— Понятно. Стану помогать по мере сил. И, пока нет дипломатических отношений, торгредство должно прикрывать разведчиков. Но и ответная просьба. Помогите нам обустроиться. Представительство будет расширяться, а в средствах я ограничен. Те деньги, которые мне выделены, они все уйдут на организацию воздушных сообщений. Кстати, немцы тоже должны приобрести и поставить на линию два самолета, так что у нас создастся некий паритет. У вас, в случае служебной необходимости, первоочередное право на покупку билета.

Стало чуть полегче на душе. Все-таки, придется потрясти мошной. Но мне так и так пришлось бы потратиться на аренду нового помещения, покупку мебели. Да и жалованье придется платить из скудеющей с каждым днем казны графа Игнатьева. Жаль, что ни мой преемник здесь, да и я сам не может дать хотя бы примерную смету расходов. Кто знает, какими они будут? Значит, пусть исходят из реальных сумм.

— Счет здесь уже открыт, — сообщил я. — Я дам команду своему банкиру в Париже, чтобы перевел сюда миллион франков.

— А на какой период? — деловито поинтересовался Стомоняков.

— На полгода, не меньше. Просчитайте плату за аренду помещения, издержки, жалованье сотрудников, прочее. Один экземпляр отчетов станете присылать мне. Кстати, бухгалтера у вас тоже нет. Пока все расчеты делаются в Париже, но это очень неудобно.

— Найму кого-нибудь из местных, — отмахнулся Борис Спиридонович.

— Так даже лучше, — согласился я. — Местные лучше знают свое налогообложение. Моему бухгалтеру пришлось учиться.

Я бы и сам в Париже предпочел нанять француза, если бы знал французский язык хотя бына том уровне, на котором говорю сейчас. А вот контролировать немецкого бухгалтера будет Стомоняков. Хм… А ведь если я стану финансировать немецкое торговое представительство, то получается, что я все равно остаюсь тут главным? Нет, это я не к тому, что мне так уж хочется власти — она и так у меня имеется, а к тому, что все равно стану держать руку на «немецком пульсе».

Вечером у меня была назначена встреча с Вадимом Потылицыным. Тем самым «рыцарем плаща и кинжала», а также кавалером орденов российской империи, которые ему вряд ли придется носить. Телеграмму о приезде я ему дал до востребования, а местом встречи мы избрали небольшой сквер.

— И как легализовался? — поинтересовался я.

Потылицын был одним из немногих, с кем и я сам был на ты, и единственный из подчиненных, кто мог себе позволить обращаться на ты со мной. Исаков, правда, пару раз обращался к своему начальнику даже по имени, но только в экстренных случаях.

— А никак, —бодренько доложил Вадим. — Деньги пока имеются, а когда закончатся, тогда и буду думать. На всякий случай зарегистрировался в полицейском участке, а еще встал на учет в тутошнем Союзе российскихофицеров.

Вадим — это такой тип, который нигде не пропадет. Наверняка уже завел шашни с какой-нибудь вдовушкой, из богатеньких немочек. И правильно, кстати.

— Сослуживцев не встретил?

— Откуда у меня здесь сослуживцы? Те, кто на Северном фронте были, либо в Архангельске остались — ну, кроме тех, кого ты успел расстрелять, или на фронт отправить.

— Можно подумать, что я вашего брата только и делал, что расстреливал, — обиделся я. — Вон, я даже тебя до сих пор не расстрелял, хотя и следовало.

— А кто же тебе в Берлине газету станет основывать? — хитро прищурился бывший поручик.

— О, так ты газету собираешься основать? — обрадовался я. — А чего тогда денег не просишь?

— Так подожди, еще попрошу, — хмыкнул Вадим. — Все-таки, скучно мне просто так болтаться. Но я присмотрюсь вначале, уточню — какая газета будет востребована, а уже потом точно скажу — сколько денег потребуется, когда я их сумею отбить — как ты говоришь, а когда и прибыль пойдет. Все-таки, почти год газетами занимался, опыт есть.

— А что по моему заданию?

— Не знаю, командир. Как ты сам иной раз говаривал — мне кажется, ты маешься хренью. Не стоит этих нацистов всерьез принимать. Только время зря тратим.

— Почему?

— Хаживаю я и на собрания, и с отдельными партийными камрадами встречаюсь, беседую. Ну, какая у этих национал-социалистов может быть организация? Чтобы была организация, нужен лидер. У них их целых три, и каждый орет всех громче, что он-де правильный. Тот, которого ты упоминал — ефрейтор контуженный, а двое других — так и вообще, не пойми чего.

Я ведь читал программу большевиков. Все четко и понятно. А у этих?

Нужны четкие и внятные цели и задачи. А в национал-социалистической немецкой рабочей партии в самом название полная каша. Если социалисты — то это уже не националисты. Социалисты стоят за социальную справедливость. Какая социальная справедливость может быть для одной только немецкой нации?

— Но тот же, ефрейтор, он же программу написал, разве нет[1]?

— Так это разве программа? — пренебрежительно фыркнул Вадим. — Только общие слова, которые малограмотные принимают на веру. Ну, ликвидация последствий Версальской системы. С этим понятно, каждый хочет, чтобы страна перестала контрибуцию выплачивать. Это же деньги в чужой карман отдавать. Далее — про обретение жизненного пространства для немецкого народа. Какое им пространство? Войной на Польшу идти или на Францию? Так проиграют опять. В программе сказано про очищение Германской территории от инородцев, а главное — от евреев. Как они от евреев избавятся, если здесь евреи и в университетах преподают, и в аптеках работают, и врачами? Кто учить и лечить станет? Про банкиров, да про владельцев предприятий я вообще молчу. И куда они евреев-то денут? Выгонят? Так евреи уйдут вместе с капиталами. Кому станет лучше?

Про улучшение условий труда, ликвидацию безработицы — тут все правильно сказано, но не сказано — а как улучшить? А как безработицу ликвидировать?

— То есть, ты считаешь, что можно не обращать внимания?

— Считаю, что это напрасная трата времени. Ну, покричат они, что нация превыше всего, ну и что? И французы о том кричат, и норвежцы, сам слышал, а мы-то, разве другие? Мы тоже иной раз кричим, точнее — кричали особенно, если в кабаке — за веру, за царя и отечество. Ну, сам посуди — какая нация не считает, что она самая лучшая и что ей отведена особая роль в истории? Даже финны, и прочие чухонцы, и те кричат.

Эх, Вадим. Человек ты умный, но не ты первый, не ты и последний, кто не воспринял всерьез зарождающийся фашизм. Что ж, будем ждать и работать дальше. Можно, разумеется, прямо сейчас и Гитлера убить, но не сделаем ли этим хуже? Не придет ли новый фюрер, еще более опасный, нежели неудачливый художник? Будем думать. А пока нужно поддержать Потылицына в его издательском деле. Стартовый капитал обеспечу, а в Берлине русских эмигрантов много, хороших авторов тоже хватает. Так что, какая-никакая, но прибыль будет. Если на содержание здешнего торгпредства хватит, уже хорошо. А параллельно, разумеется, продолжаем делать свое дело. Внешняя разведка — это не только получение информации, но и другое.

В Праге как раз должен выйти сборник «Смена вех», авторы которого ратуют за принятие результатов Октябрьской революции. Что ж, от принятия результатов всего один шаг к сотрудничеству. А нам необходимо, чтобы те люди, которые покинули Россию, начали в нее возвращаться. В моей реальности в Берлине начала выходить газета, которая распространяла идеи «сменовеховства». Как, бишь ее? Не то «Кануны», не то «Накануне». Пусть будет «Накануне». Название неплохое, а еще перекликается с названием романа Тургенева.

[1] Имеется ввиду программа «25 пунктов», написанная Гитлером в 1920 году.

Глава 10

Красный граф

Не люблю садиться за столик, если там уже кто-то сидит. Напоминает советские столовые. Но коли уж я сюда пришел, так не уходить же. Берлин — это вам не Париж, здесь ресторанов поменьше. Вот, завтра на поезд, а скоро уже буду и дома. В том смысле — что в родном торгпредстве, в Париже.

Официант, именуемый кельнером, уверенно провел меня в зал, заполненный народом. Свободных мест почти не было, за исключением стола, за которым уже сидел какой-то мужчина.

— Herr, würden Sie etwas dagegen haben? — поинтересовался кельнер.

— Валяй, — добродушно отозвался тот по-русски, потом заметил. — Будет хоть с кем чокнуться. Терпеть не могу пить один.

Мой сосед — мужчина, одетый в поношенный, но некогда элегантный костюм-тройку, человек еще не старый — лет сорока, но возраста ему добавляли округлые, слегка отвисшие щеки, а в глазах затаилось нечто, что отличает беженцев или эмигрантов, от «коренного» населения — не то испуг, не то недоверие к окружающему миру. И то, что он русский, можно определить не только по русскому языку, но и по манерам. Никто из европейцев не стал бы пить водку в середине дня, да еще и переживать, что не с кем чокнуться.

Явно стеснен в средствах, но покушать этот человек любит, потому что его половина столика заставлена яства. Некоторые тарелки даже «залезли» на мою сторону. И ел он очень красиво — обстоятельно, но без спешки. Посмотришь — сам захочешь есть. Мне этот мужчина напоминал одного известного писателя, но его в это время в Берлине быть не должно. Или я что-то путаю?

— Вы русский? — неожиданно поинтересовался мужчина.

— Есть сомнения? — ответил я вопросом на вопрос.

К официанту я обращался на немецком, но мой немецкий содержал в себе русские слова. Я уж и так собой очень гордился, потому что в здешней реальности довольно неплохо спикаю по аглицки, и парлею по французской мове. А выучить за такой короткий момент еще и немецкий — перебор. Заучил десяток-другой обиходных слов — уже неплохо. Вот, коли поживу в Германии да Австрии с полгодика, тогда и язык стану знать получше.

— Есть, — отозвался мужчина, наливая себе из крошечного графинчика в не менее крошечную рюмочку. Опрокинув, поморщился и пояснил. — Вы говорите по-русски как прирожденный русак, но слишком хорошо одеты и не заказали себе ни шнапса, ни пива. А ведь немецкие сосиски невозможно есть, не запивая их водкой. Немецкий шнапс так себе, но за отсутствием водки тоже сойдет.

Вот тут он не прав. Немецкие сосиски — девятое чудо света. Особенно если вспомнить, что во Франции сосиски делать вообще не умеют, да и не считают нужным. Касательно же того, что русский, а не пьет, я это слышал и в той реальности, и в этой. Обсуждать же или оправдываться мне не хотелось, поэтому я только пожал плечами и приналег на сосиски и тушеную капусту. Где-то на подходе еще был кофе, а больше мне ничего и не требовалось. Сравнивать шнапс с нашей водкой не стану, а сразу же соглашусь, что водка лучше. А моим заказом сосед был явно разочарован. Не станешь же чокаться рюмочкой с чашкой кофе?

Отчего-то не хотелось знакомится с соседом за столиком, пусть он и напоминал известного писателя, но тот, видимо, уже слегка захмелев (графинчик-то маленький, но кто знает — не принято ли на «вчерашние дрожжи»?) пожелал поговорить. Тщательно отерев правую руку о салфетку, сосед протянул ее через весь столик:

— Толстой, — представился он. Подумав, добавил. — Граф.

— Комаровский, — ответил я ему в тон. Выдержав паузу, сообщил. — Виконт.

Оставив мою ладонь в покое, граф Толстой неожиданно изрек:

— А вы врун. Нет в России таких виконтов.

— Так и вы врун, — усмехнулся я. — Графов в России тоже нет. Все титулы и звания отменены.

Я уже приготовился к небольшому скандалу — граф вскочит из-за стола, примется бить себя кулаком в грудь и кричать — мол, он-де истинный граф, от исконных, или — от посконных, но Толстой сказал по-другому:

— Среди русских титулов вообще нет виконтов. Вот, если бы вы жили во Франции — еще туда-сюда. Но откуда возьмется виконт Комаровский? Я был знаком с покойным Виктором Комаровским, а с Владимиром, его кузеном, который себе горло насмерть порезал, даже дружил. В сыновья вы ни тому, ни другому по возрасту не подходите, а у старого графа детей больше не было.

— Как это не было? — возмутился я. — А про дочь вы забыли?

— Про Наташку? — заулыбался граф. — Я Наташку еще соплюшкой помню. Смешная была. Потом Серов с нее портрет рисовал. Только, — вздохнул Толстой, — Наташка в революцию ушла, ее в семнадцатом году убили, на баррикадах. Или она в восемнадцатом от тифа умерла?

Когда это ее успели убить? Да и на каких баррикадах моя супруга могла быть в семнадцатом-то году? Не помню, чтобы их в семнадцатом строили. Или это писательское преувеличение? И от тифа Наташа не умирала, тоже точно.

— Живехонька Наталья Андреевна, здоровехонька, — сообщил я. — Живет она нынче на два города — то в Москве, то в Париже. Будете в Москве, заходите к нам в гости, будем рады.

В Париж я его звать не стал, потому что там у меня своего дома нет. А приглашение заходить в гости в Москве, прозвучало, словно бы в известном фильме. Дескать — милости просим, а в ответ — лучше уж вы к нам. Но Толстой фильмы Гайдая не смотрел, а только вздохнул:

— Да кто меня нынче в Москву-то пустит? — Подозрительно посмотрев на меня, спросил. — А вы, молодой человек, наверное, из ВЧК?

— Конечно, — охотно подтвердил я. — Дзержинский специально меня отправил в Германию, чтобы шпионил за бывшим графом Толстым.

— Э, полноте, молодой человек, кому я там нужен? Да и какие тайны я мог вывезти? — затосковал Толстой и, углядев, что в его графинчике закончился шнапс, подозвал кельнера. — Kellner, noch eine Karaffe.

Официант, судя по выправке бывший некогда офицером, подчеркнуто вежливо кивнул, прищелкнул каблуками и отправился за добавкой, а Алексей Николаевич, подперев круглую щеку ладонью. Загрустил еще пуще.

— Я бы, молодой человек — впрочем, пусть будет виконт… Так вот, виконт. В России-матушке я на хрен (Толстой сказал другое слово) никому не нужен, а уж какие там чекисты… Чекисты более серьезными людьми занимаются.

— А вдруг Толстой вывез из России все тайны Кремля, а заодно подштанники Распутина решил японцам продать?

Толстой слегка поморгал, переваривая — шутка это или нет, потом мрачно сказал:

— Европе никаких тайн не нужно, им чистоган подавай, а еще лучше — русское золото, а японцам не то, что Гришкины подштанники, им даже платье вдовствующей императрицы не нужно. Корону Российской империи они бы еще взяли, чтобы бриллианты выковырять, а золото бы расплавили.

Мрачен граф Алексей Толстой, мрачен. Даже на шутки реагирует очень мрачно.

— Я еще давеча подумал, когда вас за мой столик посадили, что, судя по вашему костюму, на эмигранта вы не похожи, — поделился Толстой своими наблюдениями. — Выглядите вы человеком сытым и непуганым. А кто может ездить из России свободно, кроме чекистов? А еще вы сказали про Наташу, то есть, Наталью Андреевну. Значит, вы женились на младшей графине Комаровской и Андрей э-э… не помню его отчество, передал вам титул? Виконт — это ведь младший граф? Вы ведь не шутите?

— Нет, не шучу. Хотя, в какой-то мере вы правы. Комаровский я не совсем официально, а для успокоения души своего тестя, который и на самом деле хочет свой титул потомкам передать. Но вы можете принять все за шутку, или за похвальбу фанфарона. Кстати, вы лучше повесть напишите про какого-нибудь самозваного графа, — предложил я. — Революция, гражданская война — пены столько выплыло, что неизвестно, когда она схлынет. Ну, я не настаиваю. Писателю задавать темы для творчества — избави боже.

— Нет, вы определенно из ВЧК, — решил-таки граф Толстой. — У меня есть наброски про некого мелкого авантюриста, ставшего графом.

— Это про Калиостро, что ли? — вырвалось у меня.

Вот теперь Алексей Николаевич смотрел на меня не просто с испугом, а с ужасом. А я выругал себя. Я ведь не помню, когда Толстой написал про графа Калиостро, а самозваный граф, кроме Калиостро — кто у него еще есть? Ах ты, так это же «Похождения Невзорова». Там же бывший бухгалтер стал именовать себя графом. Конт де Незор. Скорее всего, обе книги — или повести, либо еще в планах автора, либо уже в черновиках. Но зная работоспособность Алексея Николаевича, не сомневаюсь, что скоро они будут перепечатаны и пристроены в какое-нибудь издательство.

Теперь же будущий красный граф решит, что ВЧК стоит у него за плечом, посматривая, что же выходит из-под его пера. А если бы я брякнул, что по мотивам его повести даже фильм снят[1]?

— Мне кто-то рассказал о ваших творческих планах. — попытался я выкрутиться, но не знал как. — Пришвин мог знать о ваших планах? Нет, — ответил я как бы сам себе, — Михал Михайловича я видел в Москве. А кто еще мог мне рассказать? Вот вы, сами-то как считаете?

Вот так вот, заставил самого писателя гадать о том, о чем мало кому ведомо. Граф задумался — с кем это он мог поделиться своими идеями?

— Нет, не упомню, — помотал головой писатель. Вцепившись в салфетку, принялся ее яростно комкать, словно это бы помогло ему отыскать ответ.

— Ну, тогда не стоит и голову ломать, — приветливо улыбнулся я, посматривая — когда же принесут мой кофе, чтобы спокойно встать и уйти. Вот ведь, а я ведь всю жизнь мечтал получить автограф Алексея Николаевича Толстого, одного из своих любимых писателей. А тут встретился с каким-то мрачным субъектом, да еще и с похмелья.

— Вы так спешите уйти? — поинтересовался граф, от цепкого взора которого не ускользнул мой собственный взгляд.

— Я бы с удовольствием пообщался с вами подольше, — слегка покривил я душой. — Но знаете ли, у чекистов всегда дела. Шпионим, понимаете ли, помаленьку. А нас, шпионов-то мало, а дел-то много.

— Вы, виконт, меня определенно заинтриговали, — хмыкнул граф Толстой. — Не эмигрант, не чекист… Я бы решил, что вы дипломат, так ведь у нас с Германией нет дипломатических отношений. Нет, если я лезу не в свое дело, если это тайна, так и скажите — я не обижусь.

Кому другому я бы так и сказал — дескать, не ваше дело. Ну, не напрямую, разумеется, но дал бы понять. Но почему-то перед Толстым выпендриваться не стал. Да и тайны тут никакой нет.

— В принципе, вы почти угадали, — сказал я. — Меня можно назвать дипломатом, пусть и с натяжкой. По моим документам моя фамилия не Комаровский, а Кустов. Я работник наркомата иностранных дел Советской России, но занимаюсь торговлей. В настоящий момент возглавляю торговое представительство в Париже, а еще в Берлине и в Вене.

— Ух ты, сразу в трех европейских столицах! — пришел в восхищение граф. — И как это вы все успеваете?

— А я нигде и не успеваю, — хмыкнул я. — Я везде только бегаю, пытаюсь догнать.

— Эх, передо мной начальник торгового представительства, а мне даже вам продать нечего. Хотите пишущую машинку? — предложил граф. — Правда, не очень новая, четыре буквы западают, но за пять тысяч марок я вам ее отдам.

— За пять тысяч? — слегка удивился я. — Если за пять тысяч марок — давайте, прямо сейчас беру.

— Ох ты, — хлопнул себя по лбу граф Толстой. — Я же забыл, что марки-то нынче фьють, в гору пошли и моя машинка уже не пять тысяч стоит, а все пятьдесят.

— Уже больше, — развеселился я. — Пятьдесят тысяч она с утра стоила, а сейчас уже шестьдесят, а то и шестьдесят пять. Хотя, — призадумался я, — если на вашей машинке не латинский шрифт, а кириллица, шестьдесят тысяч она не стоит. Кому в Берлине нужна машинка с кириллицей? Так уж и быть, даю десять тысяч, да и то, из уважения к вам.

Марка падала. Когда я здесь был? Месяц назад? Билет на трамвай стоил десять марок, а нынче уже сорок. Кружка пива была тоже десять, а нынче уже тридцать пять, а обед, которым меня угощал Маслеников, обошелся в сто марок, а сколько он сейчас? Наверняка не меньше пятисот придется выложить. В обменнике курс не шестьдесят семь марок за французский франк, как в прошлый раз, а уже двести. И, что-то мне подсказывало (не только послезнание, но и реалии нынешнего дня) что дальше будет еще хуже. Через месяц можно ждать и тысячи марок, а к концу года и все десять.

— Слово не воробей, — вздохнул Толстой. — Если я предложил пять тысяч, давайте пять. Ну, если вы так настаиваете, согласен на десять…

Ох ты, жук! Я, видите ли, настаиваю. Но за машинку десять отдам, мне еще здесь наш офис оборудовать нужно, машинки понадобятся и с таким шрифтом, и с этаким. А где я отыщу «Ундервуд» с кириллицей? Везти из Москвы, так как бы и не дороже выйдет. Клавиши западают, так мой Масленников на все руки мастер, починит.

А как станет работать Алексей Николаевич? Так он сам мне машинку предложил, за язык не тянули. И совесть меня мучить не станет, что лишил писателя его рабочего инструмента. В общем-то, он может и от руки пока писать, сдаст в редакцию, там и перепечатают. А если почерк неразборчивый, пусть учится. А пишмашку графа Толстого я потом в Москву отвезу, станет экспонатом будущего музея. Только нужно обязательно счет составить, чтобы имелось документальное доказательство принадлежности машинки именно графу Толстому. И получится у нас экспонат, имеющий двойную ценность — свидетельство деятельности первых советских торговых представительств и вещь, имеющая отношение к великому русскому писателю.

— Хорошо, — кивнул я. — Сейчас дообедаем, рассчитаемся, а потом за машинкой съездим. За такси я сам заплачу, не волнуйтесь.

— А нельзя ли хотя бы тысчонку авансом? — застенчиво, но настойчиво попросил писатель. Обведя тоскливым взглядом остатки яств, сказал. — Мне бы хоть за обед рассчитаться…

Я человек воспитанный, а местами, даже и вежливый. Поэтому, удержав в себе желание засмеяться, лишь улыбнулся:

— Алексей Николаевич, так вы заказ сделали, а рассчитываться у вас нечем?

— Утром все деньги, что были, жене отдал, она пошла что-нибудь мальчишкам купить. А я решил, что заскочу в ресторацию, авось да кого-то из знакомых увижу, сто, а лучше все двести марок перехвачу.

Ясно-понятно. Обычное дело для эмигранта, да и для любого человека, оставшегося без средств. Для нас, в девяностые годы прошлого века тоже сие характерно. Занять у знакомых тут, перехватить здесь, а когда сможешь — тогда и отдашь. Зато и сам, ежели при деньгах, дашь в долг друзьям и приятелям. Правда, никто из моих друзей-знакомых не отважился бы пойти в ресторан, не имея денег.

— А не боитесь, что морду набьют? — поинтересовался я.

— Немцы? — усмехнулся Толстой. — Немцы — народ аккуратный и законопослушный. Морду тут за неуплаченный счет бить не принято, это не русские. Что толку, коли морду набьешь? Кельнер меня в участок сведет или тутошнего городового позовет, а там протокол составят, а назавтра в суд, а там обязуют стоимость обеда да штраф заплатить. Раньше бы в камеру упекли, вроде нашего околотка, суток на пять, а нынче в тюрьму не садят — кормить нечем. Но пока то да се, от этого штрафа уже пшик останется, и от моего обеда тоже. Правда, — невесть в который раз вздохнул писатель, — в этот ресторан могут больше и не пустить.

Похоже, Алексей Николаевич уже хаживал в немецкие рестораны подобным образом. Эх, в России бы точно такое не прокатило, да и во Франции тоже. Но в России бы только морду набили, а потом выкинули, а вот во Франции сначала морду набили, а потом в полицию сдали. Европа.

— Ладно, оплачу я ваш счет, не беспокойтесь, — усмехнулся я.

— А может, лучше авансом, хотя бы три тысячи марок? А я потом вам пишущую машинку и привезу? Вы мне только адрес скажите.

— Зачем же вам себя утруждать? Сейчас рассчитаюсь, а потом и съездим. Заплачу я вам за машинку десять тысяч, минус стоимость обеда.

— Вы мне не верите?

— Алексей Николаевич, как младший граф старшему графу скажу — конечно нет.

Граф Толстой даже не обиделся. Молча смотрел и пыхтел, наблюдая, как я подзываю кельнера и прошу выдать счет и на себя, и на соседа. Пообедал, кстати, граф не на пятьсот марок, а лишь на триста.

— Вы франками возьмете? — поинтересовался я.

— Франками? — жадно спросил писатель. — А по какому курсу? По сто марок за франк?

— Сегодня уже двести, — еще раз расстроил я Алексея Николаевича.

Вот чем хорошо, что в Германии не принято давать чаевых. Но здесь я решил разориться, зато сумел как-то объяснить официанту, что нужно вызвать для нас такси и, к моему удивлению, и чаевые взяли и даже быстро отыскали свободную машину. В Берлине с такси плоховато, но они есть. Пока ехали, я спросил:

— Нет ли у вас желания посотрудничать с советскими газетами?

— Есть, — тут же отозвался Толстой. — А меня станут печатать в России?

— Почему бы и нет? И в России станут печатать, а пока можно в Берлине что-то сделать.

— А оплата как станет производиться? Построчно? А в какой валюте?

Нет, ну жук ты, господин-товарищ граф. Жучара! Хотя, все правильно. Труд писателя должен быть оплачен. Был бы я писателем — требовал бы от издателей, чтобы платили побольше. Только, шиш они мне заплатят. А вот Алексею Толстому бы платили. И это правильно.

— Ну, Алексей Николаевич, это Дюма-отцу построчно платили, но когда это было? Нынче оплата идет за слово, которое в печать ушло, а не за то, что автор наваял. Иначе будет писать как Дюма — в каждой строчке по одному слову, а то и знаку. Оплату в России станем производить в рублях, во Франции франками, а в Берлине марками. Чтобы все, как положено. Но не беспокойтесь — если хорошие вещи писать станете, не обидим.

— А что за газета?

— Называется она «Накануне».

— Не слышал про такую, — покачал головой пока еще не «красный граф».

— Ее пока нет, но скоро будет. С ее издателем и главным редактором я вас сведу. Договоритесь о сотрудничестве, обо всем прочем. А еще лучше, если вы согласитесь стать редактором литературно-художественного отдела. Будете искать талантливых авторов, продвигать их. Не забывайте, что нужно привлекать к сотрудничеству не только тех, кто живет в Европе, но и своих, российских. Ну, вы же работали в газете, чего я вам рассказывать стану? Кстати, если согласитесь на редакторство, то вам и аванс выпишут, гонорара ждать не придется. Все-таки — придется работать, сотрудников искать, материал подбирать.

— А если редактором, то я буду иметь право печатать и свои вещи? — поинтересовался Алексей Николаевич.

— Конечно. Главное, чтобы не увлекались. А иначе это уже будет один сплошной Толстой.

— Тогда сразу скажу — согласен. И вот еще что. По поводу оплаты моих работ — согласен, чтобы платили за слово. Но коли я стану редактором литературно-художественного отдела, то я хотел бы получать не фиксированную оплату, а процент от прибыли.

— А если прибыли не будет?

— Хе… Чтобы в моей газете, да прибыли не было! — всплеснул руками Толстой. — Блока недавно встретил — бездельем мается, а обратно в Россию не хочет. Да мало ли нашего брата в Берлине болтается? Вон, тот же Белый. В Прагу напишу — там Цветаева обретается. В Париже Алданов. Из России можно Гумилева завлечь, Слезкина.

— Любых берите, кроме откровенных антисоветчиков, вроде Мережковского с Гиппиус, или Бальмонта. В Москве появился очень талантливый автор — Михаил Булгаков. Обратите внимание. Наверняка его адрес Слезкин знает.

— Тогда по рукам, — протянул Алексей Николаевич руку. — А зачем я тогда машинку продавать стану?

[1] На всякий случай напоминаю, что это «Формула любви». Режиссер — Марк Захаров. Правда, от Алексея Толстого там мало что осталось, больше от Григория Горина

.

Глава 11

Сон о комиссаре

Высокий потолок, своды, сложенные из старого кирпича, но сумрак, стены без окон подсказывали, что я нахожусь в каком-то подвале. Ничего себе подвал! Мощный. Но все равно, подвал — это хреново.

— Товарищ генеральный комиссар государственной безопасности, — вытянулся передо мной крепкий мужчина в форме, с зелеными петлицами, на которых багровели два «кубаря». — ночью мы двинемся на прорыв. Приказывать вам не могу, но требую, чтобы вы шли в конце колонны. Не исключено, что придется схватиться в рукопашную.

— Я, товарищ Кижеватов, в рукопашную хаживал, когда вы еще пешком под стол ходили, — усмехнулся я, поправляя на плече автомат незнакомой конструкции. Не то "шмайсер'[1], не то урезанный вариант АКМ. Ба, так это же ППС! Плохо, что эта конструкция не предусматривала штыка.

— Как знаете, товарищ генеральный комиссар, — вздохнул Кижеватов. — Но я за вас головой отвечаю. И ладно бы, только я, но и вся застава, да и весь отряд.

— Разберемся, товарищ капитан, — отмахнулся я.

— Я лейтенант, — скромно произнес Кижеватов.

— Уже нет, — твердо сказал я. — Имею право представить вас к очередному званию, а то даже и к внеочередному. Бумаги позже оформим, когда из окружения выйдем, а пока вы можете искать «шпалу», в петлицы вставлять. Проставу для друзей тоже на потом откладываем.

Кижеватов — он же Герой Советского Союза, только посмертно. Парню уже за тридцать, а он до сих пор в лейтенантах ходит. Может, если его в капитаны произвести, так он золотую звезду заработает, но живым? Такие люди живыми нужны.

— Служу Советскому Союзу! — просветлел лицом Кижеватов. — Только, «шпалы» мне пока никак не найти.

— Ладно, и без «шпалы» повоюете. Эх, жалко «мосинки» у вас нет, мне бы с ней в рукопашную привычнее.

— Я вам лопатку саперную дам, с ней тоже сподручно, — пообещал Кижеватов. — А «мосинки» я только в начале службы застал, а служу с двадцать девятого года. Как пришел, нас на автомат Дегтярева переводить стали, а год назад — на ППС. С «мосинками» у настолько в караулы ходят, да снайперы вооружены. У армейцев, конечно, винтовок еще навалом, но так где же их всех на автоматы перевести? Но, как по мне — так Дегтярев лучше, чем ППС.

Я не знал, чем ППД лучше, чем ППС, но ответил так:

— ППС государству в три раза дешевле обходится, чем «дегтярев».

— А, понятно, — протянул Кижеватов. — Разрешите идти? Там у радиста нашего рацию заело, надо помочь.

— Идите.

Присев на табурет, поставленный для большого начальника, я посмотрел на собственные петлицы, потом на грудь. На груди у меня орден Ленина, четыре «Красного Знамени». Стало немного обидно, что отсутствует орден Красной звезды. Почему это обошли? Зато в петлицах, словно компенсируя отсутствие на груди, у меня здоровенные звезды с серпом и молотом. Я что, и на самом деле генеральный комиссар государственной безопасности? Так что, дослужился до наркома госбезопасности? Или тут у нас НКВД? А где незабвенный Лаврентий Павлович?

Ладно, это все ерунда. Вот как сумел очутиться на передовом рубеже генеральный комиссар? Судя по всему — это Брестская крепость. Надо бы спрятать документы, снять ордена и петлицы и тоже куда-нибудь заховать, на тот случай, если попаду в плен. Но если в плен — то все равно опознают. И даже мой труп для врага лакомая добыча!Поэтому, самое лучшее, что можнопридумать для себя — отыскать в подвале каморку поглубже, да поменьше, затворить за собой дверь и взорвать пару гранат. Крепость не пострадает, свод подвала не обрушится, тряханет, а вот взрыв в замкнутом помещении… Соскребайте потом со стенок комиссара госбезопасности и его ордена.

А с другой стороны — а хрен вам! Пусть все пойдет, как пойдет. А гранаты я для врагов приберегу.

Спустя несколько минут подошел Кижеватов. Протянув мне лопатку, сказал:

— Связь у нас лишь на прием работает, сами сообщение дать не можем.

— А что сообщают?

— Приказано к Пинску отступать своим ходом, но пробиваться придется. Или сидеть на месте и ждать, пока от Белостока наши не подойдут. Как хорошо, что мы из крепости женщин и детей успели в Минск отправить. Куда бы я сейчас с бабами да детками? До Пинска-то почти двести километров, далековато, если своим ходом. Но мужики, как-нибудь дойдем. Разрешите вопрос, товарищ генеральный комиссар?

— Разрешаю.

— Скажите, а правда или просто сплетни такие? Мол, вы провидец, товарищ генеральный комиссар?

Почему меня посчитали провидцем, так и не узнал.Проснулся. Или очнулся? В чем разница?

Первое, что увидел — сверкавшие стеклышки очков, а потом опознал, что они на лице Александра Петровича. А он откуда в Берлине взялся?

— Товарищ Исаков, — пробормотал я. — Вы же в Париже должны быть?

Петрович, поправив очки, обернулся и позвал:

— Света, очухался наш начальник. Только, пока еще заговаривается. Верно, думает, что он до сих пор в Германии. — Повернувшись ко мне, сочувственно поинтересовался. — Володя, то есть, Олег Васильевич, ты что-нибудь помнишь?

Я откинул на подушку тяжелую голову, прикрыл глаза и начал вспоминать. Так, а ведь из Берлина-то я уехал. Была дорога, ехали долго, с пересадками, потом пересек границу. Во Франции была проверка документов. Кажется — уже к Парижу подъехал, а дальше все напрочь вырубило. Какое сегодня число? Мне второго сентября в Елисейский дворец, крест получать. То есть, не крест, а орден Почетного легиона.

Почувствовал, что мое лицо протирают влажным холодным полотенцем. Открыв глаза, увидел заботливый взгляд Светланы Николаевны. Точно усыновила!

— А что со мной? — поинтересовался я.

— Точно не скажем, но доктор был, сказал, что такое бывает при последствиях контузии, — сообщила Светлана Николаевна. — Сказал, что раньше бы он такого и сам не знал, даже диагноз бы не поставил, но в госпитале сталкивался, когда бойцов из-под Амьена привозили. Дескать — выкарабкался после контузии, уже выписывать можно, а тут — рецидив. Высокая температура — а у тебя, товарищ Кустов, всю ночь под сорок, бессознательное состояние. Бывает, что и умирают, не приходя в себя, бывает, что и очухиваются. Кто через день-другой, а кто и через неделю.

— А я такое и безо всяких докторов знаю, — вставил свою фразу Петрович. — Сам после Мукдена в госпитале лежал, и на раненых насмотрелся, и на контуженных. Всяко бывало. Ты, товарищ начальник, пошевели-ка лучше пальчиками, и на руках, и на ногах. — Приподняв одеяло, Исаков скомандовал: — Ну-ка, сначала на ногах… Ага, шевелятся. И на руках тоже ничего. Значит, не парализован, встанешь скоро.

Ну вот, есть и хорошая новость. А я уже испугался, а еще вспомнил слова страшной докторши из госпиталя в Питере, которая когда-то Артуру Артузову уши крутила — дескать, долго не проживу, с такой-то жизнью. Но если я хотя бы во сне дожил до сорок первого года, значит, доживу до сорока с лишним лет. Ух ты, сорок с лишним, это же почти старик.

Сорок, блин. А мне в той реальности сколько было? Пятьдесят два?

— А я здесь сколько лежу? И как оказался?

— А ты, товарищ начальник, сам нам с вокзала позвонил, — сообщила Светлана Николаевна. — Я трубку сняла. А тут твой голос, как у умирающего лебедя — ты уж прости, от тебя и слышала — дескать, сижу около вокзала, в скверике, приезжайте и заберите. Приболел. И пусть мол, Петрович приезжает и никому из сотрудников не говорить, особенно Наталье Андреевне. Сболтнете — расстреляю через повешение. Ну, мы с Сашей шапку в охапку, в машину, да на вокзал. А ты и на самом деле в скверике, только уже без сознания. Но ничего, даже карманы не успели обчистить, и чемодан на месте. Мы тебя вместе с нашим шофером, который Владимир Иванович, в машину, да и сюда, от греха подальше.

— Сюда — это куда? — не понял я.

— Эх, а мы думали, что начальник все про всех знает, — покачал головой Петрович. — А сюда, так это на квартиру, что мы со Светой в аренду взяли. Не можем же мы все время то в торгпредстве жить, то в гостинице. Или нельзя?

— Так ладно, что уж с вами делать, с молодоженами, — хмыкнул я, слегка посетовав, что такая вещь прошла мимо моего внимания. А вообще — прошла мимо, так и прошла.

Стало быть, до Парижа я кое-как доехал, а там, практически «на автомате» позвонил своим, да еще и пристрожил? Ну и ну. И как это я умудрился? Впрочем, я молодец. Представляю, что бы случилось, если бы потерял сознание в вагоне. Из вагона бы не выкинули, понятное дело, но что могли решить, если человек без сознания и с температурой? Отвезли бы в больницу, положили бы в инфекционное отделение, стали подозревать какую-нибудь болезнь, вроде испанского гриппа, а то и тифа. А там, глядишь, чего-то бы подхватил, вроде холеры или малярии. А еще ведь ума хватило попросить ехать за мной именно Петровича.

— Ребята, дайте руки, — попросил я, вытаскивая свои собственные из-под одеяла. Ухватив и Петровича и Светлану Николаевну, пожал их ладони и сказал. — Спасибо вам. И спасибо, что вы у меня есть.

Потряс, а потом уронил руки обратно на постель. Что-то они у меня плохо держатся на весу. А еще и дрожат.

Кажется, от неожиданной благодарности смутились все. И Петрович, и его боевая подруга, а больше всех я сам. Что-то на меня такое накатило. Светлана Николаевна вытерла слезу, а Исаков нарочито грубовато спросил:

— Скажи-ка, товарищ командир, у тебя сколько контузий было? Про одну я знаю, которая под Кронштадтом была. Шрамы мы тут твои видели, Света вся обрыдалась.

Как это они мои шрамы видели? Ух ты, а ведь меня и раздели, и переодели.

Так, а сколько их у меня было-то, контузиев? Под Кронштадтом, когда словил шрапнель в грудь, но жив остался — это раз. А еще была пуля, когда мужики восстали. Но это ранение. А вот когда еще один мятеж был, под Шексной? Кажется, тоже приложило, а это считать? Да, а ведь у моего Володьки Аксенова было и ранение, и контузия.

— Три штуки, — сообщил я. — Самая первая — на германской, хотя ранение от австрийцев. А две уже после. — Подумав, решил задать вопрос, который меня мучил очень давно, еще с того времени, когда я первый раз открыл «Записную книжку нижнего чина». — А вот скажи мне, товарищ штабс-капитан, как опытный человек, войны прошедший, да еще и кавалер орденов. Как такое возможно — чтобы и штыком получить, да еще и контузию?Если мы с австрийцами в рукопашной сошлись, отчего по нам огонь отрыли?

— Так тут по-разному могло быть. Допустим — пошли австрийцы в атаку, нашей артиллерии приказ отдали бить по противнику, а вашим командирам о том не довели, а вы уже в контратаку пошли. Вот и попали под собственный огонь. Или наоборот — вы в атаку пошли, а австрияки навстречу, а их артиллерия огонь открыла. А могло и такое быть. Сцепились вы в рукопашную, неприятеля много, а начальство вас решило списать — мол, все равно пропадете. Вот, тогда по вам и шарахнули — и по австриякам, и по своим. Или австрияки огонь открыли. На войне всякое бывает. От своего огня потери, иной раз такие бывают, что и враги не нанесут. А то ведь и бомбу кто-то мог рядом кинуть. И так бывает.

Да уж, да уж. Петрович зря говорить не станет. Чай, русско-японскую прошел, империалистическую, а еще и гражданскую. Потери от «дружественного» огня были во все времена. И в моем времени, кстати.

— А какая число сегодня? — спросил я, заранее приготовившись к плохой новости. Дескать — уже число второе или третье.

— Завтра первое сентября.

Первое — это завтра, а прием у меня второго, в три часа пополудни. Значит, мне как-то нужно встать, себя привести в порядок, а потом либо в торгпредство ехать, либо к Наташе. Моя попытка встать с постели была сразу же пресечена Петровичем. Бывший штабс-капитан без особых усилий уложил мою вялую тушку обратно на кровать.

— Лежи, товарищ начальник, вставать тебе пока не велено. Доктор велел тебе спать побольше. Мол — лекарств от контузий все равно нет, поэтому сон — лучшее лекарство. Он тебе веронал оставил. Велел, чтобы как в сознание придешь — пилюльку выпить.

Веронал? Веронал я уже ел, но тогда другие обстоятельства были. Нет, веронала не хочу. Побочка замучает. Лекарства, блин…

— Спробуй заячий помет!

Он — ядреный! Он проймет!

И куды целебней меду,

Хоть по вкусу и не мед[2].

— Это откуда такое? — удивился Исаков, услышав мое бормотание.

— А это стихи такие. Слышал где-то, а кто автор — не помню. Может, слова народные, — бодро соврал я. Не говорить же, что стихи написаны еще не родившимся автором? — Это я про то, что уж лучше заячью какашку съесть, чем веронал. Я же потом дня три спать буду.

— Ясно, — хмыкнул бывший сапер. — Вечно из тебя то стихи прут, то песни, о которых никто не слышал. Но коли пилюлю не хочешь, тогда я тебе средство одно подскажу. Самое надежное, самое народное. И вкуснее, чем какашка. Свет, где там у нас коньячок-то стоит?

— Саша, начальнику нашему сейчас ужинать надо, а уже потом лекарство принимать, — возмутилась Светлана Николаевна. — А коньяк он все равно пить не станет, разве ты забыл?

Прислушавшись к себе, голода пока не почувствовал.

— Да я еще не созрел для ужина.

— Тогда коньяк, — твердо сказал Петрович, вытаскивая откуда-то бутылку и стакан. Простой такой, граненый. Значит, у супруги он спрашивал лишь для проформы.

— Много не налью, а полстакана вполне хватит. И не вздумай сказать — дескать, из староверов я, непьющий, или алкоголиком был — пить нельзя ни капли, все равно не поверю. От половинки стакана еще никто не умирал, даже староверы или непьющие, вроде тебя. Пей!

Но выпить коньяк я не смог. От одного только запаха стало выворачивать. А когда попытался влить в себя насильно, то раскашлялся. Видимо, какая-то особенная реакция организма. И, не исключено, что это связано с переносом моего сознания из своей реальности в эту.

— Издевательство над продуктом! — сурово сказал Петрович. — Переводишь, товарищ начальник, драгоценный нектар. Тогда придется веронал лопать.

— Не надо, — отозвался я. — Ни веронала не надо, ни коньяка и по башке меня тоже можно не бить. Я так засну.

Пообещать легче, чем выполнить. Мысли лезут. И по поводу моей неожиданной отключки, и по поводу сна. Второй уже мне такой пришел. Не иначе — тутошняя реальность сигнал шлет о том, что будет.

И что получается? Аксенов теперь дослужился до высоких чинов, но ума не прибавил, коли поперся на самую границу, накануне войны. Под танками, вместе с учениками не погибну.

Но что радует, так это то, что я пережил тридцать седьмой год. А был ли он вообще здесь? Так, что еще? А еще, что пограничники и армейские части имеют на вооружении ППС. Но его, вроде, только в сорок втором стали выпускать? Значит, здесь это случилось раньше. И что-то еще меня должно было порадовать. Что именно? Ах, так ведь Кижеватов сказал, что у него имеется рация. Пусть и поврежденная, но это уже детали. Значит, в начале войны у нас имелась не только проводная связь, но и беспроводная! И Пинск пока наш, а не немецкий, и от Белостока должны наши подойти. Ничего не понимаю.

Начал проваливаться в сон, но успел подумать. Вроде бы, война началась не так, как должна начаться, но все равно плохо. Мне нужно, чтобы никакой войны не было. И мне бы такой сон увидеть, в котором мы с Наташкой гуляем с внуками, а я, не в военной форме, а в пиджаке. Предположим — тружусь на должности директора архива, или музея. В крайнем случае — книги стану писать. И плевать, если мы уже будем немолодыми. Наташу я и старенькой любить буду, а что до самого себя — так мне любой возраст хорош.

И никаких орденов не надо, кроме тех, что у меня уже есть.

[1] Не нужно писать в комментах, что на самом деле это Шмайсер не имел отношения к созданию этого автомата. Автор знает.

[2] Стихи всем известны, автор тоже. Но из уважения к поэту должен все-таки сказать, что слова Леонида Филатова.

Глава 12

Свежий кавалер

Президент Французской республики — мсье Мильеран, грузный усатый дядька, похожий на моржа в очках, прикрепил мне орден Почетного легиона чуть выше, чем моя георгиевская медаль «За храбрость» (ладно, моя собственная лежит Лубянке, но эта почти такая же) и уже собрался покровительственно потрепать меня по плечу, но передумал и пожал мне руку, присовокупив, что он очень рад, что скоро Франция и Россия установят дипломатические отношения, а награждение орденом республики гражданина Советской России — залог будущей дружбы.

Ага, значит, пока мы дипотношения не установили.

Далее президент переходил от одного кавалера к другому, произнося соответствующие слова. А народ в шеренге стоял самый разный. От горделивых чиновников, получивших свой крестик по выслуге лет, до офицеров, отличившихся в Алжире.

Радует, что Мильеран сумел вычислить в шеренге награжденных представителя Советской России. Или он меня по медали определил? Может, не было никаких глубинных смыслов в просьбе МИД, чтобы я нацепил имперскую награду с профилем покойного Николая, аккурат для того, чтобы отличить большевика от иных особ?

К счастью, от меня не требовали никаких политических заявлений, поэтому я ограничился общеизвестным «Мерси боку» и поморщился от вспышки магния. Фотографы, язви их в качель, щелкают, словно заведенные. Вот, чего не люблю, так это собственных портретов в газетах. Надеюсь, что главным в кадре будет все-таки президент, а я так, сбоку припека. Все равно ретушировать станут, так что, моя физиомордия станет малоузнаваемой.

После вручения наград никаких парадных ужинов не планировалось (французы в этом отношении народ прижимистый), а свежеиспеченные кавалеры разбрелись по залу, чтобы получить порцию поздравлений от тех, кто заполучил приглашение на прием и пообщаться. Вот, пообщаться бы и мне не мешало. И даже очень бы пригодилось. Но как узнать — с кем именно пообщаться? Увы, церемониймейстер оглашал только имена и фамилии, не указывая ни профессии, ни состояния кавалеров.

— Поздравляю вас, господин кавалер, — слегка насмешливо поздравила меня супруга, уже успевшая поболтать с двумя мадамами, ожидавшими своих мужей.

— Благодарю вас, виконтесса, — шепнул я Наташке в ухо, поцеловав супругу так, чтобы этого никто не заметил.

— Из-за тебя я пошла на понижение, — с напускной грустью сообщила супруга. — В России именовали графиней, а теперь — всего-навсего виконтессой.

— Да и то, пока не родится наш мальчонка, — кивнул я на приличный животик. Я же обещал Комаровскому — старшему уступить титул наследнику.

Спрашивается, на кой было вообще Наташке сюда приходить? Ну, постояла в толпе мадамок, посмотрела, как президент вручает любимому супругу орден. Какой смысл? Или ей захотелось показать себя в новом платье и с новой прической? Так кому показывать-то? Я уже видел, а кому еще нужно знать? Нет, не пойму я женщин.

— Олег, я не успела тебе сказать, но у нас сегодня плохие новости, — вполголоса сказала Наташа. — Утром, пока ты брился, звонили из торгпредства. Никита сказал, что произошло чрезвычайное происшествие. Поэтому, ничему не удивляйся, но к нам идет министр полиции. Думаю, по этому делу.

В торгпредстве я так и не показался. Весь день отлеживался, потом полдня отъедался, а вечером первого сентября приехал в дом Комаровских. Хорошо, что на этот раз я не отбивал телеграммы, не сообщал дату приезда, а договоренность с Наташей была такова — вернусь не позже первого числа. Если задержка, тогда сообщу. А я-то хотел вернуться тридцатого, сделав сюрприз супруге. Ну вот, сюрприза не получилось, но не получилось и огорчения. Все-таки, первого сентября я и явился, а уж прямо с вокзала ли, или из квартиры Исаковых — зачем Наташке знать? А Петрович успел пристрожить нового водителя, чтобы не вздумал болтать — где я и что. Брякнет тем же ребятам из охраны, торгпредству все станет известно минут через пять. Нет, если жена в «интересном» положении, то лучше ей лишнего и не знать. И так она вчера заявила, что новый костюм, пошитый у дорогого портного, отчего-то вдруг стал мне великоват. Мне и самому показалось странным, что я за пару дней умудрился сбросить килограмм пять, а может и больше. Ничего, животом мне еще рано обзаводиться, а пиджак все равно сидит неплохо.

И что же у нас стряслось-то?

Наташу расспросить не успел, потому что попал под пристальный взгляд министра внутренних дел господина Марро. Мы с ним как-то сталкивались, когда мне потребовалось утвердить охрану торгового представительства в МВД, но мельком.

— Мсье Кустов, поздравляю вас с наградой, — склонил бороду на бок мсье Марро, позволив рассмотреть его собственный крест, висевший не на груди, а на шее. А, так министр внутренних дел командор ордена?

Я почтительно шаркнул ножкой, даже слегка наклонил голову, а заодно превратился в одно большое ухо. Марро не может не знать, что начальник советского торгпредства уезжал в служебную командировку. Вполне возможно, что он даже знает, что я вернулся тридцатого августа. Сейчас вот, брякнет супруге, отбрехивайся потом. Впрочем, это уже мои выдумки. Слежки за мной не было, а системы регистрации билетов пока тоже нет.

И да, а самое главное? Что у нас там стряслось?

— Надеюсь, мсье Кустов, вы сделаете верные выводы и примете самое разумное решение.

Так ты толком-то можешь сказать, командор хренов? Почему я должен догадываться?

— Наталья Андреевна, вам придется поработать по специальности, — сообщил я супруге, понимая, что моих познаний во французском языке не хватит, чтобы вести хитрые разговоры. — Наташа, переводи, а заодно дай мне понять — что случилось?

Наталья кивнула, а я выдал фразу (на русском), которая бы сказала все, не говоря ни о чем:

— Думаю, мсье министр, мое решение будет зависеть от правильных действий французской полиции. А еще от того, насколько расходится версия, которая изложена нам от той версии, что изложена вам.

Переводчица и супруга поморщилась, но перетолмачила мои слова на французский язык, а закончив говорить, словно бы невзначай сказала:

— Погиб Кожевников. Никиту утром вызывали на опознание.

Так. Погиб Кожевников? Ну да, Кожевников погиб. А есть ли связь сего факта и тем, что я «напустил» на него своего жандарма? Возможно, но о ста процентах я не скажу.

А ведь только что у меня было хорошее настроение, потому что, сколько бы я не иронизировал над орденом Почетного легиона, но все равно, стать его кавалером было очень приятно. И вот, как корова языком слизала мое настроение.

Министр, вероятно, услышал фамилию, что фигурировала в рапорте, закивал, а потом произнес ответную фразу, которую я понял и без перевода — сотрудник советского торгпредства, гуляя на берегу Сены, поскользнулся на влажной ступеньке, ударился головой, а потом захлебнулся. По мнению комиссара полиции — несчастный случай, потому что нет следов ни сопротивления, ни ограбления. В кармане покойного лежал бумажник, а в нем сто франков. И серебряная цепочка, хотя и без часов, на месте.

В принципе, правдоподобно. Кому понадобиться убивать просто так, без цели ограбления? Сто франков и серебряная цепочка — не самая большая добыча, но для парижских клошаров целое состояние. Они же не питаются в ресторанах, а вино здесь очень дешевое. Можно купить литровую бутыль за три франка.

Да, как бы и правдоподобно. Но скользкие ступени? В конце августа-начале сентября, когда реки мелеют и вода отступает? Не думаю, что Сена имеет в этом отличие от других рек. Да, а как он ударился? Голова — она такая штука, почти круглая. Затылком? Лбом? Но не обсуждать же это с министром.

— Господин министр, я думаю, что после встречи с инспектором смогу сделать окончательный вывод, — сообщил я.

— Я пришлю префекта или комиссара, в чьем ведомстве находится это дело.

— Не стоит присылать комиссара, — отказался я. — Вполне достаточно, чтобы со мной встретился инспектор.

Префект, равно как и сам министр внутренних дел — фигура политическая. Комиссар — административная. А всю основную работу делают инспектора уголовной полиции. Это в кино комиссар Мегрэ лично раскрывает преступления, Все равно, в конечном итоге все упрется в того, кто проводил первичный осмотр, допрашивал потенциальных свидетелей, если они присутствовали на месте. А еще — что скажет судмедэксперт, проводивший вскрытие?

По поводу смерти Кожевникова у меня имеются собственные соображения, но их рано делать окончательной версией. И министру внутренних дел мое мнение знать не нужно. Надо кое с кем встретиться, да и акт судебной экспертизы необходимо глянуть. Все в этом мире возможно. И даже такое, что Кожевникова убили совсем не те, о ком я думаю. Еще подозрительно, что очень напоминает смерть моего старого знакомого из британской разведки.

А господин министр опять посматривает на меня, ухватывает за руку.

— Так может, все-таки лучше прислать комиссара? Или префекта?

Ну да, очень поможет префект полиции Парижа. Это все равно, что отправить на место происшествия начальника МУРа. Высокое начальство присылают, если хотят замять дело. Понимаю, что в преддверии установления дипломатических отношений между Францией и Советской Россией министр не желает огласки, ну так и я ее не хочу. Если на самом деле несчастный случай, то так и отпишем. А если все-таки убийство?

Интересно, а мсье Марро понимает, что РСФСР гораздо больше заинтересована в установлении дипломатических отношений с Францией, нежели сама Третья республика? И что смерть Кожевникова никоим образом не повлияет на решение нашего правительства? Мне кажется, что министр все прекрасно понимает, а сейчас он не то валяет Ваньку, не то у него имеются какие-то иные соображения, из-за которых Марро жаждет замять дело. Вполне возможно, что у министра внутренних дел есть и свои «внутренние» проблемы. Смерть дипломата чужой страны (путь и не в официальном статусе), может ударить по карьере министра. А что, такое вполне возможно. Как знать — не подсиживают ли Марро его заместители, которых, увы, он не сам себе назначает? Есть и премьер-министр, есть парламент. А место министра внутренних дел, хотя и хлопотное, зато «хлебное». Не говорю про жалованье, про служебное жилье, персональный автомобиль и все прочее. В распоряжении Марро имеется специальный, почти что неподотчетный фонд на проведение операций, на тайную агентуру. А еще есть возможность брать крупные взятки. Вон, наше торгпредство уже сколько франков потратило на здешнюю полицию. А я не берусь судить, что денежки остаются только в карманах инспекторов, а не идут куда-то повыше. Но кто я такой, чтобы обличать высших должностных лиц Третьей республики? Тем более, что пока французские чиновники берут взятки, так и работать во Франции нашему брату гораздо легче и приятнее, нежели, если бы они тут были честными.

— Господин министр, у меня нет сомнений в добросовестности французской полиции, — изрек я, словно бы ненароком погладив свой новенький орден. — Но существуют формальности, которые я, как начальник торгпредства, просто обязан выполнить. И в числе этих формальностей имеется и встреча с инспектором полиции, что проводит расследование. Но думаю, что президента республики пока не стоит посвящать во все тонкости дела.

Судя по кислому взгляду министра, президенту уже доложили. Интересно, а газетчики уже знают? Наверняка. Я свежие газеты еще не смотрел, надо бы глянуть, как подадут смерть моего подчиненного французские борзописцы. А ведь, вполне возможно, что прибегут брать интервью у меня. И не отбрехаешься. Для журналюг получится сразу три информационных повода: смерть советского торгпреда, награждение начальника торгпредства орденом, установление дипотношений. Вот, на кой мне это все надо? В том смысле — что лишний шум не нужен.

Эх, может в Париже случиться что-нибудь этакое? Скажем — жена приревновала мужа к любовнице, потом их убила, и сама зарезалась. Или муж застрелил жену и тещу, а потом себя и любовника. Тьфу ты, любовницу. Неважно, кто там кого приревновал, но, чтобы поубивали друг дружку, да чтобы крови побольше. Или, скажем, депутат парламента напился до белой горячки и бегал по улицам. Нет, такое неинтересно. Кого удивишь пьяными депутатами? Разве что — пьяный депутат зарезал любовницу, потом в голом виде забрался на Эйфелеву башню, чтобы водрузить на ней Красное знамя. В крайнем случае — зеленое знамя свободного Алжира. Жаль. Блюмкина нет, а не то бы я отправил его напоить депутатский корпус или, по старой доброй привычке пострелять кого-нибудь из немецких дипломатов. Яшка все равно не попадет, но хоть шума наделает. Вот это бы газетчиков привлекло, а от нас бы, как раз, отвлекло.

— Господин министр, если вы станете делать заявление для прессы, то можете сказать от моего имени, что советское торгпредство не сомневается в компетентности французской полиции, а несчастные случаи, увы, встречаются. Все люди смертны. А некоторые — внезапно смертны.

Наташа нахмурилась при переводе. Правильно, некоторые наши выражения сложно передать иностранцу. А еще… Прости меня, Михаил Афанасьевич, за плагиат. Сам не хотел, вырвалось.

Вроде бы, мы с министром расстались довольные друг другом. Я дал понять, что при любом раскладе я поднимать шума не стану, а он…? А он-то мне ничего не обещал. С другой стороны — а вдруг мне понадобится что-то попросить у министра? Или его заявление для газетчиков отобьет у них охоту лезть ко мне? Несчастные случаи случаются, это да. Но они обывателю неинтересны. А если так — так это и не продать.

На ступенях Елисейского дворца, естественно, толпились журналисты. Само-собой, к советскому торгпреду имелись вопросы, но здесь меня выручила супруга. Крепко ухватив под руку мужа, она решительно повела меня прямо сквозь строй. Спасибо, что здешние «акулы пера» с уважением относятся к беременным женщинам, поэтому они нас не стали преследовать.

Своего тезку вместе со служебной машиной я отпустил еще до начала торжеств. Ладно, если бы в торгпредстве было много машин, а если одна, то забирать ее под себя — просто свинство.

Из резиденции президента до особняка Комаровских мы с Наташей решили пойти пешком. Я бы не стал рисковать — все-таки, часа полтора, но супруга категорически сказала — мол, рожать не завтра, а по дороге можно присесть на скамеечку, отдохнуть. А можно еще заскочить по дороге в какое-нибудь кафе, чтобы отметить награду. А вечером ждет торжественный ужин, на который старый граф пригласил своих друзей.

Забавно. Сотрудница Коминтерна, по сути — глава компартиии Франции и начальник ИНО ВЧК собираются устроить праздник по поводу вручения иностранной, да еще и буржуинской награды.

Мы двигались не спеша, с достоинством. Мужчины, при виде нас, приподнимали шляпы, а женщины улыбались. Это они так реагируют на беременную супругу? Или на орден Почетного легиона?

— И не забудь папу поблагодарить за орден, — попросила Наташа.

— За орден? — удивился я. — А что, Андрей Анатольевич похлопотал об ордене для зятя?

Неужели у моего тестя настолько обширные связи, что он смог посодействовать? Спасибо, конечно, но тогда получается, что свой эмалированный крестик я получил по блату? Нехорошо как-то, некрасиво. Но все оказалось проще.

— Папа заплатил за твой орден в канцелярию президента, а еще внес деньги в орденский капитул. Диплом, кстати, уже у него в кабинете. Еще футляр. А уж фрачный вариант и розетку в петлицу сам купишь, если захочешь.

— А что, за орден приходится еще и деньги платить? — удивился я. Меня, сколько помню, ни разу не требовали заплатить ни за одно мое «Красное знамя». Точно французы крохоборы.

— Четыреста франков за сам орден, сто за оформление диплома и двадцать пять за футляр, — начала перечислять Наталья. — И сто франков — вступительный взнос в орденский капитул. Правда, здесь он по-другому называется, папа говорил, не запомнила.

Ну ни фига себе! Шестьсот с лишним франков за какую-то побрякушку. Ладно бы здесь было золото, а то позолота с эмалью. В антикварных лавках бэушный орден Почетного легиона можно приобрести всего-то за триста франков.Ну ладно, что уж теперь… А с тестем по заплаченным деньгам разберемся. Кстати, а как я должен проводить расходы на покупку ордена? Как личные, или как служебные?

— А разве Андрей Анатольевич не должен быть в Вене? — вспомнил вдруг я. Вчера мы с тестем о делах поговорить не успели, а сегодня тем более.

— Так он уже вернулся. Предложили ему в Вене парочку банков, он посмотрел — не понравились.

— Ясно, — кивнул я. Оттого-то граф Комаровский не стал со мной говорить о деле. Получается, говорить-то пока и не о чем. Зато я вспомнил еще кое о чем, вернее — кое о ком.

— Наташа, а тебе фамилия Стомоняков о чем-то говорит?

— Борис Спиридонович? — переспросила Наталья. — Знаю его, даже общаться приходилось. А как ты его смог увидеть? Он же в Болгарии был.

— А, так он все-таки болгарин, — хмыкнул я. — Я думал — откуда такая фамилия? А встретился я с ним в Германии. Он теперь начальник Берлинского торгового представительства вместо меня. Но странно, что не кивает головой, если говорит нет.

— Он, хотя и болгарин, но вырос в Одессе, среди евреев, — сообщила Наташа. — Это хорошо, что вместо тебя. У тебя и так дел очень много. А Борис Спиридонович — человек опытный.

Наталья посмотрела по сторонам и, увидев несколько пустующих столиков уличного кафе, предложила:

— Давай посидим.

Мы присели, сделали скромный заказ — по чашке кофе и по пирожному, а когда официант ушел. Наталья сказала:

— Ты спрашиваешь про Стомонякова? Так вот, представь себе Блюмкина. Только немного другого. Дисциплинированного, непьющего, а еще — не болтливого.

Представить себе такого Яшку Блюмкина я не смог. Не увязывалось у меня в голове, чтобы Блюмкины не болтали, и выполняли распоряжения начальства от и до. Если бы Яков оказался именно таким, так сейчас бы не по Франциям бегал, подвизаясь на мелких, не очень понятных должностях, а занимал бы хорошую должность при военно-морском наркомате.

— Стомоняков, в свое время, боевые дружины эсеров некими э-э интересными предметами снабжал. Потом, когда ЦК РСДРП (б) запретило сотрудничество с террористами, то для Сталина с Камо расстарался. Кстати, ты мне до сих пор не сказал — как продвигается задание Коминтерна?

— Работа идет, — коротко доложил я. — Как раз со дня на день жду телеграммы. Самое главное, что удалось найти деньги.

Наташа, рассеянно поковырялась двузубой вилочкой в своем пирожном, потом спросила:

— А ты уверен, что твоя затея выгорит?

В том, что все выгорит, стопроцентной уверенности не было. Пожав плечами, я вдруг обратил внимание, что супруга подозрительно задумчива.

— Наталья, а уж не собираешься ли ты задействовать моего торгпреда? Сразу скажу — категорически против. И денег под это не дам.

Не хватало еще, чтобы моя берлинская резидентура засветилась.

Наталья покивала, но взгляд у нее стал таким… сосредоточенным, я бы даже сказал — стеклянным. Видел у нее такой взгляд пару раз. Если видишь у женщины такой взгляд, можно сделать вывод, что решение уже принято.

Но виконтесса Комаровская взяла себя в руки. Отхлебнула глоточек кофе, потом спросила:

— А скажи-ка лучше — кто такая Мария Семеновская?

Упс…

Глава 13

Волшебная сила искусства

Я сделал совершенно нейтральное выражение лица, потом сказал:

— Мария Семеновская — моя сотрудница. А что такое?

— Звонила в торгпредство, представилась, сказала, что для товарища начальника имеются интересные новости. Пусть зайдет, она ему скажет все при встрече. И трубку положила.

— Новости — это хорошо, — проговорил я. От души слегка отлегло. Подумав, на всякий случай добавил. — Она, кстати, занимается тем заданием, о котором ты только что говорила.

— Семеновская… — задумчиво прищурилась Наталья. — Но ее настоящая фамилия немного иная, хотя и схожая? И, вероятно, у нее имеется брат?

Вот так вот. Захочешь, а не забудешь, что твоя жена подпольщица с многолетним стажем, а еще и ответственный сотрудник Коминтерна.

— Наталья Андреевна, а вот об этом вам уже знать не полагается, — мягко сказал я.

— Я знаю, что не полагается, — улыбнулась Наташа. — Но список твоих сотрудников, которых ты отбирал для командировки на запад, проходил через техотдел. А мне, сам понимаешь, было любопытно, кого мой жених берет с собой. А уж связать схожие фамилии не трудно. Если это ее брат, так насколько я помню, жулик отменный.

Нет ребята, я так не играю. У нас вообще что-то может укрыться от вездесущего взора Коминтерна? Список сотрудников, которых я брал с собой из Архангельска, видели считанные единицы, включая Дзержинского, который список утверждал и самого Ленина. Неужели Коминтерн так прочно обложил и ВЧК и секретариат Совнаркома?

— Наташ, а на кой (чуть не сказал — Коминтерну) этому техотделу список моих сотрудников?

Наталья от моего вопроса ушла, улыбнулась.

— Товарищ Кустов, ты не переживай. Этот список кроме меня и еще двух человек никто не видел. А кто они — сам можешь догадываться.

Ага… Могу предположить, что один из них является Зиновьевым, а второй — Бухариным. В тот год Николай Иванович еще был при власти. А для чего нужен? Так тоже просто — следует знать, кто работает в разведке. ИНО ВЧК в двадцатом году еще не существовало. А никакой «утечки», кстати, могло и не быть. Тот же Владимир Ильич мог передать копию списка в Коминтерн.

Наташа, оглянувшись по сторонам и убедившись, что вокруг никого нет, сказала:

— Володя, может тебе лучше сразу к Семеновской пойти? А я уж как-нибудь и сама доберусь.

— Так нет уж, голубушка, — улыбнулся я. — Понимаю, что ты у меня девушка нетерпеливая, но я вначале тебя домой отведу, а уж потом к Семеновской съезжу.

В отличие от прошлого раза, в антикварном салоне мадмуазели было людно. Похоже, барышня опять отыскала нечто любопытное и дорогое, а теперь устроила очередной «семейный аукцион». Прикинув, что это надолго, пошел искать телефон. К счастью, такой имелся через дорогу, в кафе. Разумеется, не бесплатно, а за двадцать сантимов, а мой жандарм снимал квартиру с телефоном.

Берега Сены давно облюбовали букинисты. Мне туда лучше не ходить, но если умудрялся выкроить часок-другой (ох, очень редко!), а еще если в кармане оказывались лишние франки, то ноги сами несли туда.

Александр Васильевич назначил встречу у моста Искусств, с правой стороны, где на набережной продают старые фотографии и даже дагерротипы. Я там был один раз, а продавец, опознав во мне русского, попытался продать за смешные деньги дагерротип с изображением какого-то барона Брамбеуса. Я про такого барона даже не слышал, так что, пришлось отказаться. Сказал торговцу, что если тот разыщет мне дагерротип с портретом Александра Сергеевича Пушкина, то готов отдать за него не меньше тысячи франков. Я бы купил. Про «Пускина» букинист слышал, обещал отыскать. Что ж, пусть старается.

Книгочеев ничего не делает зря. Почему он назначил встречу именно здесь? Впрочем, вон, экс-жандарм уже идет. Один, а в руках какая-то картонная папка.

— Вот, господин Кустов, у меня то, что вы и просили! Очень редкие фотокарточки, — радостно сообщил Книгочеев, приподняв руку с папкой. Судя по движению — там лежало что-то потяжелее, нежели листы бумаги.

— Очень рад, — кивнул я, указывая в сторону парапета.

Букинисты и прочие торговцы антиквариатом не очень любят, если к ним являются посторонние продавцы, но такое бывает сплошь и рядом. И хотя разговор шел на русском, понять, в чем тут дело, не сложно. Но лучше отойти в сторонку от греха подальше.

Мы так и сделали.

— Итак, молодой человек из торгпредства — ваш клиент? — спросил я.

— Мой, — не стал отпираться Книгочеев.

— А была надобность?

— А вы посмотрите, — сказал экс-жандарм, кивая на папку.

Передав мне ее в руки, слегка придержал, чтобы мне было удобнее. И впрямь — здесь что-то потяжелее, чем просто бумага.

Я развязал тесемки, раскрыл папку.

Четыре фотографических карточки, формата… А шут его знает, что за формат. Если говорить современным языком — «формата А5». А еще четыре стеклянных негатива. Вот почему папка и показалась тяжелой.

Я взял одну фотографию, вторую, третью, четвертую. Молодец Книгочеев, место ты выбрал правильное, но рассматривать порнографию лучше где-то поодаль. А то, что здесь изображено, это не просто порнография, а порно с участием двух мужчин. А нынешняя Европа еще не дошла до той стадии, в которой она пребывает в моей реальности. Здешняя Европа еще более-менее нормальная. Но я рассматривать фотографии не стану. Того, что увидел — достаточно.

Одного из тех, кто попал в объектив, я очень хорошо знаю, и, как это не покажется странным, уважаю, а вот его партнер мне неизвестен. Но он мне и не нужен. Не малолетка, так и хрен с ним.

— Негативы, как я полагаю, от карточек? — спросил я, хотя это и так понятно.

— Именно так, — кивнул Книгочеев. Добавил. — Но вы посмотрите, на всякий случай.

Негативы я тоже быстренько глянул. Да, они от этих фотографий.

— А кто фотограф? — спросил я, укладывая все обратно и завязывая тесемки.

— Так он сам и есть, — сообщил Книгочеев. — Качество снимков не самое лучшее, фотографировал без магния, но в помещении было довольно светло. А фотографический аппарат он установил в шкафу.

Да нет, снимки вышли отличными, если учесть, что Кожевников фотографировал без вспышки.

— Не говорил — имеются ли еще фотографии?

— Сказал, что сумел достать только четыре негатива, а если бы смог добыть больше, так сделал бы и больше.

— А цель?

— Первоначально — ревность. Молодой человек сам был близок к… — кивнул Книгочеев в сторону папки, не называя фамилии главного фигуранта. — Хотел отомстить. Передать фотографии… — поднял глаза ввысь экс-жандарм. — Но потом осознал, что это ему ничего не даст. Напротив, отомстить бы не удалось, а мог бы и сам пострадать. А потом, когда попал в торговое представительство, решил заработать, а заодно и заполучить бесплатный билет через океан.

Верю. Если бы Кожевников отправил компромат кому-то из высокого руководства — Ленину там, или Троцкому, то это обошлось бы боком ему самому. А главного фигуранта… Думаю, его бы тихонько пожурили и попросили посматривать — не притаился ли где-нибудь объектив. Человек этот слишком нужный и важный, чтобы из-за такой ерунды раздувать скандал. А вот если бы фигуранта понадобилось свалить, тогда бы эти фотографии и пригодились.

— Фотографии я покупаю, — сказал я. — Не проводите меня?

— С удовольствием.

Возможно, мы с Александром Васильевичем слишком мудрим. Мы уже с ним виделись неоднократно, пусть и не при свидетелях. В торгпредстве он тоже бывал, но не как сотрудник. Но кто знает, не установлена ли слежка за мной после чрезвычайного происшествия с одним из торгпредов, или парижская полиция выявила злоумышленников и теперь установила наблюдение за самим Книгочеевым? Так что, лучше немного перестраховаться. От нас не убудет.

Мы неспешно двигались в сторону Латинского квартала, а по дороге Книгочеев вкратце обрисовал мне ситуацию: «задумавшийся» Евгений Кожевников гулял по вечерам около американского посольства, торчал у ограды, мечтая обратить на себя внимание. Но сам обратиться к охране, попросить вызвать кого-нибудь из дипломатов отчего-то не решался. Так тоже бывает. Вот, тоже странность. Со мной-то он поначалу не побоялся вступить в ссору, а здесь отчего-то стеснялся.

О поведении Кожевникова мне доложила еще Светлана Николаевна, «срисовавшая» нашего коллегу. Ну, теперь уже бывшего. Но рано или поздно Кожевникова бы заприметили, заинтересовались. Или он сам бы собрался с духом и позвонил в посольство.

Вот, гражданин Кожевников и дождался, что им заинтересуется американец.

— И он вас не узнал? — поинтересовался я.

— Он меня видел всего один раз, а сделать из себя американца — пустяки, — слегка улыбнулся Книгочеев.

В то, что экс-жандарм сумеет сделать из себя американца, я верю. А если у Кожевникова и мелькнула тень сомнения, то здесь включаются сразу два фактора, отметавшие эту тень. Во-первых — некоторая «расслабуха», присущая людям, уехавшим из Советской России и переставшими бояться чека. И я для него уже не чекист, а просто начальник. Строгий, придирчивый, но не более. А во-вторых, человек верит в то, во что хочет верить. А Евгению очень хотелось продать товар подороже.

— И что хотел взамен?

— Визу и десять тысяч долларов.

— Ого! Не жирно ли?

— Вот и я ему сказал, что десять — это жирно. Что американские газеты не слишком-то интересуются личной жизнью советского правительства. Пятьсот долларов — и не центом больше. Сошлись на тысяче. Договорились о встрече. С меня деньги и виза, а с него фотокарточки и негативы. Но у него еще и свои деньги были, десять тысяч франков. Так что, в штатах он не пропал бы.

Десять тысяч? Ну ни хрена себе! Как это он умудрился столько наворовать? Нужно дать приказ провести ревизию всех дел, которые вел Кожевников.

— Будете меня осуждать? — поинтересовался Книгочеев.

— А смысл? — пожал я плечами. — В целом — вы поступили правильно. Единственное, за что я вам ставлю на вид — пошли на крайние меры без моего приказа.

— А вы бы отдали такой приказ? — усмехнулся Книгочеев.

Хороший вопрос. А ведь пожалуй, я бы такой приказ и не отдал. Я-то хотел, чтобы Книгочеев просто установил — что же замыслил мой подчиненный? А жандарм, видите ли, перестарался.

И тут я одернул сам себя. Кому же ты врешь? Ведь я мог прекрасно сообразить, что Книгочеев, обнаружив что-то подозрительное, сам догадается пойти на крайние меры. Зато мои ручки останутся чистыми. И ведь остались. Но если ответственный работник наркомата готов за деньги и некие плюшки сливать компромат на своих руководителей, то что еще с ним остается делать? Увозить в Россию, допрашивать, а потом судить? Тому, старому зубру от бухгалтерии повезло, что нашлась оказия и его вывезли вместе с Орлинским. А иначе бы не знаю, что бы я и делал. Нет у меня людей, способных на грязную работу, а нужны.

Я даже допускаю, что попади Кожевников на настоящего американца, даже на дипломата, сторгуйся на большие бабки, а потом опубликуй это все в газетах, то ничего бы страшного и не произошло. Мы бы сказали — очередная фальшивка, попытка оклеветать руководителей Советской России. А самое смешное, что американские газеты, скорее всего, это бы не опубликовали. Уж слишком мерзкие эти снимки. Но негативы остались бы лежать в каком-нибудь стальном сейфе, а потом, они бы оказались извлечены и пущены в дело. Оно нам надо? Нет, Кожевников все-таки мерзавец, а мерзавцев жалеть не стоит. А тайные страстишки сильных мира сего — пусть и некрасивые, это тоже тайна, которую следует оберегать.

Как раз по дороге, в подворотне, я увидел мусорницу. Укрывшись за Книгочеева, разорвал на мелкие кусочки все фотографии (как хорошо, что их не приклеили на паспарту!), а потом, как бы невзначай, расколотил негативы. Может, стоило бы раскидать все по разным мусорным урнам, ну да ладно. Никто не станет склеивать разорванные бумажки, а уж восстановить разбитое стекло вообще нереально. А даже если кто-то и озаботится, то ничего не поймет. Без соответствующих комментариев это только порнография.

— Вам кто-нибудь помогал? — спросил я.

— Допрашивал сам, а помогали два эмигранта. Один подрабатывает таксистом. Я им заплатил по тысяче франков, плюс те десять тысяч, что нашлись у юноши в карманах.

— Не видел ни тела, ни результатов вскрытия. Официальная версия полиции — споткнулся, ударился и захлебнулся. Чем вы его? Дубинкой?

— Зачем дубинкой? — обиделся Книгочеев. — Два бильярдных шара в толстом носке. Стукнули разочек в лоб. Потом немножечко подержали в ванне. Кстати, украл вашу же идею. Ну, пусть не совсем и вашу…

Ну да… Я же рассказывал Книгочееву о страной смерти Дринкуотера. Бывший жандарм знавал бывшего разведчика.

— А идея неплохая, грех не воспользоваться, — продолжал бывший жандарм доклад. — А дальше отвезли к Сене и аккуратненько положили в воду. Деньги и цепочку нашли? Или их успели украсть?

— Все на месте. Вот с этим вы молодцы, — отмахнулся я.

В моей истории патологоанатом, проводивший вскрытие, в два счета определил бы, что вода, проникшая в легкие, имеет иной состав, нежели та вода, что плещется в речке. Вряд ли в Сене есть хлорка. Но это уже лабораторный анализ. Допускаю, что в двадцать первом году двадцатого века французская судебно-медицинская экспертиза располагает подобным оборудованием и при желании, отличит водопроводную воду от другой. И след от удара на лбу тоже легко отличить от удара о каменную набережную. Но вряд ли французская полиция станет заморачиваться всем этим. Одно дело — несчастный случай, совсем другое — убийство. Полиции и министерству это не нужно. А нам — тем более.

— Жаль, что Кожевников был трезвым, — заметил я.

— Почему это трезвым? Все предусмотрено. Две рюмки коньяка, а больше и не надо.

А что же Марро мне об этом не сказал? Или, приберег эту информацию на тот случай, если мы станем поднимать шум? Вполне возможно.

Спрашивать — надежные ли помощники были у Книгочеева нет смысла. Разумеется, ненадежные. Если попадутся, то полиция выколотит из них все, что сумеет. В том числе, имя самого Книгочеева. Теоретически, могут выйти и на меня, но экс-жандарм не заинтересован меня сдавать даже при допросе с пристрастием. Думаю, такого не произойдет, но подстраховаться нужно.

— Если полиция на них выйдет, они на вас укажут, то ваша версия?

— Месть, разумеется, — немедленно отозвался Книгочеев. — Я же бывший дворянин, гонимый, неоднократно бывавший в чека. Меня даже пытали. И сам я ротмистр корпуса жандармов, служил у генерала Миллера, а супруга — сестра генерала Кутепова, одного из ближайших помощников Врангеля. Миллера во Франции знают. Все-таки, некоторые французы служили в Архангельске. После чудовищных пыток, с трудом убежал во Францию. И вот, я во Франции, а здесь снова проклятые большевики. Да еще и торговлей занимаются! Как же такое стерпеть? Хотел убить начальника торгпредства Кустова, но не удалось. Зато сумел с помощью бандитов захватить мелкую сошку. Если подкинете денег хорошему адвокату, а тот убедит присяжных, тогда на каторжные работы не отправят, а дадут года четыре, а то и два. А там за хорошее поведение выпустят досрочно. И, само-собой, вы станете заботиться о моей жене.

Нет, ну не сукин же сын экс-жандарм! Но это мой сукин сын!

— Нет, так не пойдет, — покачал я головой. — Два года — это еще куда ни шло. Но если вас посадят года на четыре, тогда слишком долго придется заботиться об Ольге Константиновне. Нет уж, о своей супруге вы сами должны заботиться. И денежку в дом приносить обязаны сами. Да и супруга станет волноваться. Она же замучается пирожки печь, да вам в тюрьму передачки носить. Так что, если ажаны возьмут за жабры, то говорите, что убитый — он вообще не торговец, не дипломат, а переодетый чекист. Он вас лично пытал в подвалах Лубянки. А еще он убил вашу собаку.

— А собаку-то зачем? — удивился Книгочеев.

— Собаку — чтобы жальчее было, — деловито пояснил я. — Еще бы про кошку, но кошек я сам люблю, про кошку не надо. Если человек описывает собственные несчастья, указывает на палача — это куда действеннее, нежели абстрактная месть. Зло следует конкретизировать. Присяжных проймет. Так вот — проклятый чекист убил вашу собаку, пытался при аресте изнасиловать вашу жену…

— Так моей жене уже под сорок! Кто в такое поверит?

— Сорок лет — разве это возраст для женщины? А с другой стороны,так даже лучше — женщина ему в матери годится, а он попытался. Но вы сумели защитить супругу.

— Нет, про жену не надо, — решительно отказался Книгочеев.

— Тогда только про собаку.

— Пытался изнасиловать? — развеселился бывший жандарм.

— Изнасиловать собаку — уже перебор. Хотя, такое тоже бывало. Но все равно — адвокат разовьется соловьем, расписывая ваши несчастья, присяжные заплачут, а вас отпустят.

— Эх, товарищ начальник, вам бы в адвокаты пойти, — вздохнул Александр Васильевич.

— Почему мне?

— Да вы так расписали, что я и сам уже верю, что убиенный — палач, что пытался изнасиловать и убить мою жену, а потом мучил меня в подвалах.

Глава 14

Досадное недоразумение

Наконец-то антикварная лавка мадмуазель Семеновской опустела. Осталась только усталая хозяйка, пытавшаяся загнать щеткой мусор куда-то в угол, да товарищ Гилтонас, сидевший на стуле с выражением полного одурения. Увидев меня, чекист нехотя, с кряхтением поднялся и направился к выходу.

Уже вдогонку хозяйка крикнула:

— Георгий Иванович, посидите в кафе. Все расходы за мой счет. И да, те пятьдесят франков, что я собиралась высчитать из жалованья — тоже забудьте. Я вам за сегодняшний день премию выпишу.

— Удачно отторговали? — вежливо поинтересовался я.

— Очень, — кивнула Мария. — Принесли на реализацию сто монет из коллекции графа Рошфора…

— Рошфора?

— В сопроводительных документах так указано, — повела плечиками мышка-норушка. — А кто он на самом деле — де Бюсси или Коконнас, мне все равно. Да хоть сама королева Марго. Но коллекция стоящая — антики. Я только за оценку полторы тысячи франков отдала. Зато и игра стоила свеч. Вся коллекция оценивалась в триста тысяч, если целиком. Но кто все сразу купит? Вот, устроила аукцион, продавала поштучно, чуть не умерла, но заработала пятьсот тысяч. Владельцу, понятное дело, отдам его триста, как и просил, а остальное мне. Как вы считаете, какая ваша доля? Ой, об этом потом… Вы посидите тут пять минут, ладно?

Я кивнул, а мышка-норушка стремительно понеслась в сторону того же кафе, куда ушел Гилтонас. Понятно, если целый день стоять и продавать… Но хорошо, что есть куда сбегать, если по-быстрому.

Я сидел, лениво озираясь по сторонам. Гравюры на месте, витрина с нумизматическими редкостями тоже.

Раздался скрип петель и в антикварный салон вломились два здоровяка с небритыми мордами. Первый, обращаясь ко второму, спросил:

— А этот щеголь кто, как ты думаешь? Француз?

— А сейчас узнаем, — отозвался второй. Обращаясь ко мне, спросил по-русски. — Эй, рыло, а ты по-русски понимаешь? Или с тобой парлекать?

Был бы у меня на груди орден, изобразил бы француза. Но свой пятилапый крестик я уже снял и отдал Наташе. Светиться с орденом Почетного легиона чревато.

— Закрыто здесь, — хмуро отозвался я, внимательно оглядывая парней. Мало того, что морды небритые, так еще и одежда обтрепанная. Похожи на бывших офицеров, дошедших до ручки.

— Дверь открыта, а расписание до двадцати одного нуль-нуль, — насмешливо отозвался первый. — А ты хозяин, или так, на подхвате?

— Ты ж видел на вывеске, что хозяйкой здесь баба. А щеголь этот на приказчика не похож, — сказал первый.

— Мужики, а вы по-русски понимаете? —поинтересовался я. — Сказано вам человеческим языком — лавка закрыта. Если у вас товары на продажу — милости просим. А нет, так идите с богом отсюда.

— А за мужика ты сейчас по зубам получишь, — вызверился первый.

— А кто же тогда? На бабу ты точно не похож. А если не мужик, и не баба, тогда кто?

— Ну ты скотина, — рванулся ко мне первый, но второй его остановил. Посмотрев на меня сверху вниз, с тоской в голосе произнес:

— Видишь Миша, не уважают нас богатенькие соотечественники в Париже, —. Не знают, что мы за них кровь проливали. А нам бы с хозяюшкой потолковать.

Мне уже стали надоедать эти два клоуна. Вишь, начинающие рэкетиры. Слова, правда, пока еще нет, но что рэкет есть — это понятно. Были бы эти бывшие офицеры грабителями, разговор пошел бы иначе. И пушки пока не достали. Пожалев, что браунинг я с собой не взял (в Елисейский дворец ходил, чай), на всякий случай потрогал табурет, на котором сидел и спросил:

— Так о чем с хозяйкой-то толковать надумали? Если ордена закладывать — так и я могу денежку дать.

Первый, который Миша, все-таки не выдержал и все-таки решил наказать наглого скоробогатея. Положив мне на плечо руку, сказал:

— Сейчас, быдло, юшкой умоешься…

Зря ты, контра недобитая, хватаешь за плечи незнакомых людей. Надо было сразу в морду бить, авось да чего-нибудь и получилось. А так…

Миша, которому я сделал очень больно, скрипел зубами, умудряясь не закричать от боли (терпеливый, однако!), а второй, зачем-то выхватил из-за пояса револьвер и навел его на меня.

— Отпусти, а не то хуже будет.

— Кому? — поинтересовался я, приподнимая Мишу за волосы и закрываясь им от выстрела.

Второй бандит (ну, какой же он офицер?), понимая, что застрелить меня не удастся, предложил:

— Отпускаешь поручика, и мы уходим.

— Да ну? — удивленно спросил я, одновременно еще сильнее зажимая суставы пальцев у Миши. — Подожди, уже и полицию вызвали. Сейчас ажаны придут, тогда и отпущу.

Бандит-поручик все-таки попытался брыкаться. И силенкой его бог не обидел. Но куда там какому-то контрику против моего рабоче-крестьянского зажима! Но ситуация патовая. Ажанов сквозь стекло я не вижу, а держать брыкающегося здоровяка напряжно. И что делать?

— Брось револьвер в угол, тогда я твоего подельника отпускаю.

Второй вздохнул, но послушно бросил револьвер, а потом кинулся на меня. Я же толкнул на него Мишу, а потом, как следует врезал Второму в подбородок. Но рыло у парня оказалось железным и от моего удара он не вырубился, а только отлетел в сторону.

Оба офицера оказались крепкими парнями. Не будь они бандитами, можно бы и зауважать.

Эх, пришлось вспоминать и ту, прежнюю молодость, а еще сравнительно недавние события, когда я был если не рядовым оперативником, но чекистом, работающем «в поле». Прежде чем я уложил обоих на пол, Второй довольно качественно «приложил» мне под глаз. А еще — а это уж совсем скверно, рукав от моего нового пиджака оторвался, словно бы его шил не дорогой парижский портной, а какой-нибудь советский мастеровой, у которого под рукой оказались лишь гнилые нитки.

— Товарищ Кустов, что вы делаете? — услышал я возмущенный вопль Марии.

Я в это время был занят — связывал обоих бандитов их собственными брючными ремнями.

— Да отпустите же их! — потребовала девушка, однако же заглянула за прилавок, где у нее лежала шляпная картонка. Видимо — с выручкой от аукциона.

— С какой стати? — огрызнулся я. Закончив свое важное дело, встал и взял револьвер Второго. Проверил барабан — а там ни одной пули! Ну и бандиты пошли. Или хотели нахрапом взять?

В антикварный салон вошел и товарищ Гилтонас. Вроде бы, он и не виноват, но человек выглядел смущенным. Еще бы. Его сюда приставили не только за Машкой присматривать, но и ее сокровища караулить, а он, видите ли отсутствовал. А то, что человека мы сами отправили в кафе, это не аргумент.

— Георгий Иванович, вызовите полицию, — приказал я. — Скажете — нападение бандитов на антикварный салон, задержаны с поличным. А если отпустим, то эта белая сволочь снова припрется.

— Да не бандиты они! — опять возмутилась Мария и кинулась развязывать горе-рэкетиров.

— А кто же они? — с недоверием спросил я, наблюдая, как девушка пытается развязать мои узлы. Как же! Меня вязать морские узлы еще Серафим Корсаков научил. Это когда мы с Мудьюга по лесам шли, отвлекали друг друга от голода. Без должной сноровки хрен развяжешь.

— Я же не знала, что вы сегодня придете, а выручка большая. Георгий Иванович хозяину долю понесет, а с остальными что делать? Попросила Володю — то есть, вашего водителя Лоботрясова, чтобы тот помог, но он занят, обещал своих товарищей прислать — Мишу и Сашу. Он вместе с ними в такси работал, пока в торгпредство не перешел.

— Предупреждать надо, — буркнул я, двумя рывками развязывая узлы.

Нехорошо получилось. Ну да сами парни виноваты.

— Ох, товарищ начальник, а это у вас что? — беззастенчиво ткнула Мария в мой рукав, болтавшийся на ниточках, а потом ойкнула. — А еще у вас синяк будет.

— Догадался. — хмыкнул я.

— А что вам Наталья Андреевна скажет?

— Мария Николаевна, а вот это вас совершенно не касается.

Оба поверженных, а теперь освобожденных мною офицера, поднялись на ноги. Возможно, поначалу они и жаждали отомстить, но слушая наш разговор принялись улыбаться. Ага, чисто по-русски. Сначала морду набить друг другу, а потом посмеяться над этим.

— Краснопузый, наган отдай, — попросил Саша.

— Обойдешься, бледножопый, — в тон офицеру отозвался я. — Не положено вам с оружием шляться. Тем более, его в такси возить.

Не знаю, можно ли таксистам оружие возить? А хрен его знает. Ну так и контрик того не знает.

— Я оружие у приятеля одолжил, чтобы девушку проводить. Ни в жизнь больше на такое не пойду. И Лоботрясову, как увижу, башку оторву.

К словам товарища присоединился и Миша.

— Называется, доброе дело сделали. Девушку в банк проводили, по мордасям схлопотали, да еще чуть в полицию не загремели.

— Ладно, хрен с тобой, — вздохнул я, возвращая револьвер.

— Е…— с чувством сказала Мария Семенцова-Семеновская. — Вы что, е… и твою… не могли аккуратнее драться?

Ну да, ну да. Могли бы и поаккуратнее. Но, вроде и ничего. Подумаешь, две витрины разбиты, гравюры со стен слетели. Но стеклянная дверь цела, окно тоже.

Миша и Саша, еще разок выматерились, посмотрели на отражение в дверном стекле — физиономии изукрашены, носы распухшие, и ушли. Вот, им-то что? Одежонка затаскана, одной дырой больше, какая разница? А на их морды кто глядеть станет? Клиенты, конечно, испугаются, но это мелочи. А я-то изодрал пиджак, стоимость которого раз в десять больше, нежели их обноски. И фингал еще. Твою мать! А если завтра на какое-нибудь важное совещание?

Мария Николаевна нервно вытаскивала из шляпной коробки деньги, но считала их, словно банковский автомат. Набрав две толстые пачки, вытянула откуда-то из глубин старый портфель и принялась запихивать в него франки. Застегнув, отдала Гилтонасу.

— Адрес вы знаете, возьмете такси, отвезете

— Проще пешком пойти, тут же рядом, — попытался сопротивляться чекист, но Семеновская была неумолима:

— Я сказала — такси, значит — такси. Так безопаснее.

Георгий Иванович только махнул рукой, но воздержался от дальнейших пререканий с хозяйкой. Ушел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Так, Олег Васильевич, теперь с вами… Хотела отдать вам вашу долю — тридцать тысяч, но за разбитые стекла и за уборку высчитаю три тысячи франков.

— Оставьте себе мою долю, пусть идет на развитие бизнеса, — сказал я, подавляя смешок. — А позвольте полюбопытствовать — почему так много на стекла списать хотели? Тут же и денег-то на сто франков. И уборки на десять.

— А чтобы моих сотрудников не обижали, — отрезала Мария. — Я же дело собираюсь расширить, мне люди нужны. Сегодня бы они меня проводили, а я бы к ним присмотрелась. Глядишь, наняла бы. А эти ребята и за охрану сошли бы, и за водителей. Я их нанять хотела, а вы им морды набили, да еще и связали. Куда мне их теперь нанимать? Они же теперь униженные и оскорбленные. Придется других парней искать, а это время. Кого попало в антикварный салон не возьмешь, люди надежные нужны.

— Ну да, они вон тоже не лыком шиты, — потрогал я наливающийся синяк. Больно, блин.

— Конечно не лыком. Я специально Володю просила, чтобы ребят потолковей да посильнее взял. Миша, к вашему сведению, был чемпионом кадетского корпуса по английскому боксу, а Саша джиу-джитсу владеет. Мне же охрана нужна, а не просто дядька с кулаками, вроде швейцара в гостинице.

Ну, если один боксер, а второй дзюдоист, тогда ладно. А не то я уже расстроился. Еле-еле с двумя контриками управился.

— Вы мне хотели что-то от брата передать? — напомнил я. Я же сюда не драться шел, а по другому делу.

— Ага, — кивнула Мария. — Андрей мне телеграмму прислал, три слова: берусь, детали позже.

От сердца немного отлегло. Берется, это уже хорошо. Но непонятно — когда он сумеет выполнить мой заказ, а ведь нужно еще корабль нанять и в Европу прислать. Если оружие и боеприпасы поступят в ноябре, от него уже будет мало прока.

— Снимайте пиджак, — потребовала Мария.

— Снимать пиджак? А зачем? — слегка всполошился я.

— Не беспокойтесь, — усмехнулась девушка. — Домогаться к женатому мужчине, тем более, у которого беременная жена — дурной тон. У нас с вами только деловые отношения.

Ничего себе. А совсем недавно она на такое внимания не обращала. С чего это вдруг?

Семенцова-Семеновская тем временем вытащила из-под своего волшебного прилавка подушечку, куда были вколоты иголки и катушку с нитками. Вот, теперь понятно.

— Пришью на живую нитку, но хоть в глаза бросаться не будет, — сказала Мария. — Куда годится, если вы с оторванным рукавом пойдете? Или, по старой памяти, могу сбегать к старьевщику — здесь неподалеку Хаим из Бердянска торгует, подберу вам какой-нибудь лапсердак.

Нет, лапсердак мне не надо. Я смело снял свой пострадавший пиджак и отдал Марии.

— Вы свой пиджак портному отдайте, он вам рукав, как следует, пришьет, — сказала хозяйка антикварного салона, принимаясь за дело.

— Пришить-то пришьет, только возьмет столько, что впору новый пиджак на эти деньги купить, — вздохнул я.

— Допустим, не целый пиджак, а половину, — педантично сказала девушка. — Но тут работы много. Придется изнутри все швы распарывать, а потом все опять сшивать.

Мы немного посидели молча. Чтобы что-то сказать, я предложил:

— А вы, Мария Николаевна, не желаете аукционный дом завести?

Семеновская ответила не сразу. Она как раз закончила работу. Критически осмотрев рукав, перекусила нитку острыми, как у мышки зубами.

— Желать-то желаю, но тут сложности будут. Антикварный салон — это еще куда ни шло. А аукционный дом могут не разрешить. Вот, если бы у меня французское гражданство было, тогда да.

— А что для этого нужно? — деловито поинтересовался я. — Понятно, кроме законных оснований?

— Кроме законных оснований нужны деньги, а самое главное — связи. У папиных друзей таких связей нет. А за француза замуж выходить не хочу.

— Даже фиктивно?

— Фиктивно, то денег еще больше понадобится.

Хм… А ведь пожалуй, я сумею помочь барышне. Деньги у нас есть, связи тоже, а вот с фиктивным иностранцем — тут сложнее. Но если поискать, то тоже все реально. Министр внутренних дел мсье Марро ко мне расположен. А если ему еще вручить «барашка в бумажке», так и вообще я для него стану душкой. Но придется давать не сто франков, даже не тысячу, а побольше. Министру нельзя давать маленькую взятку.

— А сколько денег потребуется, не прикидывали?

— Если гражданство в течение года — двух, то тысяч пятьдесят. А если быстрее, так и все сто. А я бы лучше на сто тысяч себе первый этаж в особняке сняла, чтобы и зал для хранения был, и салон, и аукционный. Персоналу, опять-таки платить нужно. И чтобы консультант был постоянный, из французов, да еще и авторитетный. А такой мне в копеечку встанет. Но без консультанта нельзя. А еще — чтобы своя уборная. В кафе, разумеется, все понимают, но постоянные усмешки. И, вообще…

Эх, как я ее понимаю. Вспоминаю, как туго мне приходилось после попадания сюда. И каково было после туалетов моего времени устраиваться в деревенском сортире, или вообще под кустом. А ведь я, как-никак, вырос в деревне. А здесь у девушки вполне нормальное желание посидеть на собственном унитазе.

— Обещать пока ничего не буду, но поработаю над вашим гражданством, —сказал я. — Расходы пополам. Пятьдесят процентов от вас, пятьдесят от меня, то есть, от торгпредства.

А впрочем, на такое дело можно и сто тысяч пожертвовать. Программа по внедрению на Запад российского антиквариата рассчитана на много лет, поэтому и вложений потребует соответственных. А если учесть, что у мадмуазель Семенцовой, как и у ее брата, своеобразное чувство честности, то сто тысяч от торгпредства я отобью практически сразу.

— Будем считать, что первый взнос в двадцать семь тысяч вы уже сделали, — сказала Мария.

Ну вот, я про то и говорю, что у Семенцовых имеется свое понятие честности. Уважаю.

— Кстати, выкупил мой водитель свой орден? — поинтересовался я. — Еще и похвастался, где работает?

— Выкупил, — усмехнулась Мария. — Но он не сразу похвастался.Володя, ваш водитель, мне форменное предложение руки и сердца сделал. Сказал, что он человек серьезный, с перспективами. Дескать, начальник ему обещал начальником гаража сделать. Он, правда, по России очень скучает, но туда можно и в гости съездить.

— Во как! Как же он быстро. И что вы ответили?

— Сказала, что нужно подумать. Мол, я девушка порядочная, к тому же, мне потребуется разрешение отца. Свадьба — дело серьезное. С одной стороны — замуж не очень и хочется, а с другой — откажешь один раз, а во второй, когда самой захочется, уже и не позовут.

Глава 15

Металлолом на вывоз

— Володя, я все продумала! — торжественно заявила Наталья.

Наташка полулежала на постели, со всех сторон обложенная подушками. Подушки, как я думаю, матушка собирала со всего дома или специально покупала для беременной дочки. Мне же было постелено отдельно, на кушетке. Коротковато, но ничего. А я сам, принявши ванну и накормленный любимой тещей лежал, пытаясь бороться со сном. Вот, только стал придремывать, как супруга разбудила.

Явление зятя в особняк Комаровских с оторванным рукавом и синяком под глазом не вызвало паники, как я опасался. Теща поахала, велела горничной завтра с утра отнести мой несчастный пиджак к портному, а тесть только покачал головой. Он бы с удовольствием предложил зятю выпить коньяка для поправки здоровья, но тут старому графу с зятем не повезло. Понимаю. В моей реальности, когда я еще мог позволить себе выпить, бывало, сиживали с тестем на кухне, чтобы поговорить за жизнь и поругать Ельцина-Горбачева и прочих лидеров нашего государства.

Наталья, увлеченная проектом оказания «гуманитарной» помощи Ирландской революционной армии, хотя и заметила нежданное «украшение» под глазом у мужа, только предложила воспользоваться завтра ее пудрой. Но затирать синяк пудрой?

Я наскоро доложил супруге об исполнении ее задания. В общем и целом, она осталась довольна, но нас очень смущало расстояние и сроки.

— Можно вывести оружие под видом металлолома, — сказала супруга. — Сегодня, после приема во дворце, я кое-кому позвонила. Скажи, маузер может быть винтовкой, или это только пистолет?

— Есть и пистолет, есть и винтовка, — кивнул я, начиная соображать, куда клонит моя супруга.

— Так вот, Франция забирает винтовки из Германии и вывозит на переплавку.

Винтовка «Маузер», это как винтовка системы Мосина. Надежная и почти безотказная машинка, засветившаяся во всех войнах и конфликтах двадцатого столетия. Да и в моем двадцать первом веке ее скидывать со счетом нельзя.

— Если покупать на металлолом, то обойдется в тридцать тысяч франков. Товарищи обещали, что можно все устроить, не привлекая внимания к торгпредству. Правда, еще платить за перевозку. Дашь пятьдесят тысяч?

— Наташа, я сам об этом думал, — признался я. — Можно закупить двадцать тысяч винтовок, даже загрузить их валом, как металлолом, вывезти, а потом завести на Британские острова. Допустим, из двадцати тысяч, сваленных в груду, потом соберем девятнадцать с половиной. Но что мы с боеприпасами станем делать? Предположим, даже если английские таможенники пропустят металлолом, то уж патроны они точно не пропустят. А как мы патроны из Германии повезем? Кто нам продаст четыреста тонн патронов? Ладно, пусть даже двести?

— Если винтовки будут, то патроны к ним товарищи из ИРА как-нибудь раздобудут, — отмахнулась Наташа. — Разве в Англии предприятий мало?

Вот так всегда. Взгляд женщины, либо дилетанта. Почему-то считается, что коли винтовка есть — так весь мир у тебя в кармане. Но без патронов любое огнестрельное оружие просто дубинка. Не уверен, что английские патроны, скажем, от Ли-Энфилд подойдут к немецкому Маузеру. А даже и подойдут, как их приобрести в таком количестве в Англии? В оружейный магазин с подобным предложением не придешь, а на фабрике… Покупатель окажется в полиции через час, максимум через два, потому что, в противном случае, через сутки в каталажку посадят самого продавца, будь он даже владельцем фабрики. Я попытался представить патрон от немецкого и патрон от английского оружия… А ведь и вспомнил! Нет, не подойдут аглицкие патроны к немецкой винтовке.

Но спорить с беременной женщиной я не стану. И денег на эту авантюру не дам. Грех немножко не пощипать Британскую империю, но щипать ее нужно с умом. Британия — не простая курочка, а птица со стальным клювом, а нам она пока не по зубам. Эх, а до чего же хочется! Я ж даже принципам своим изменил — не помогать Коминтерну.

Ручное оружие на металлолом… Что-то мне вспомнилась моя реальность, конец восьмидесятых — начало девяностых годов, когда воинские части выводились, а оружие и снаряжение уходило даже не за копейку, а за полушку. И на Череповецкий металлургический комбинат пришло несколько вагонов с оружием. Явление, в общем-то нормально. И пушки переплавляли, и старые танки. Но там были автоматы Калашникова, ручные пулеметы и штык-ножи. Сейчас уже не упомню, сколько именно единиц стрелкового оружия не доехало до конверторной печи — кто-то говорил, что вагон, а кто — полвагона, но долго потом милиция разыскивала и стволы, и их хозяев. Официально все было найдено, а вот неофициально?

Но что-то мне еще не нравилось в словах супруги. Что же? А, понял. Тридцать тысяч за сто тонн металлолома — многовато. Дурят Наташку.

Мы тут как-то прикидывали — а не стоит ли вывозить в Европу металлолом? Не из России, а из Крыма. Там и старые корабли стоят, которые нет смысла восстанавливать, и прочих железок много. Но вывозить металл получается дороже, нежели прибыль.

— Наташа, а кто тебе такую сумму назвал — тридцать тысяч?

— А что, понадобится больше? — забеспокоилась супруга.

— Наоборот. Нынче старого железа много, суда на металлолом режут, так килограмм железа стоит четыре сантима. Правда, килограммами никто покупать не станет, расчеты идут на центнеры и на тонны. Значит, тонна металлолома нам обойдется в сорок франков. Не думаю, что винтовки оценивают дороже, нежели корабельное железо, если они пойдут на переработку. У меня с арифметикой всегда плохо было, сама посчитай — сколько понадобится, если купим сто тонн?

На самом-то деле я уже прикинул, но пусть выпускница гимназии тоже поработает.

— Получается — четыре тысячи франков, — упавшим голосом сказала Наталья.

— Есть разница — тридцать тысяч или четыре? — покачал я головой. — Но я подозреваю, что четыре сантима — это еще и дорого. Выясни, что за товарищ тебе такие цены назвал и нет ли у него какой-то корысти?

— Выясню, — твердо сказала жена.

— Еще, Наташенька, душа моя. Я не очень большой специалист в военном деле, но немного повоевал и кое-что понимаю. В Англии мы боеприпасы к немецким винтовкам точно не найдем. У англичан все свое, включая метрическую систему. И гильза у патрона к английской винтовке другая. Калибр, пусть и схожий, но имеется разница в гильзе — у аглицких выступающие закраины. Так что, давай не будем пока делать резких движений.

Не стал говорить супруге, что кроме элементарной человеческой жадности, может быть еще и подстава. Не факт, конечно, но подозрения имеются. А вот кто кого собрался подставить — пусть французская компартия сама разбирается.

Как бы я не хотел устроить себе маленький отпуск — типа, пока фингал не сойдет, отсидеться в особняке Комаровских, но уже на следующее утро водитель вез меня на работу. Отдохнул и хватит. Бывший поручик Лоботрясов посматривал на меня в зеркальце, но помалкивал и вопросов не задавал. Не положено. И я не стал заводить с ним разговор о его приятелях, так некстати встретившихся мне в салоне.

В торгпредстве вопросов тоже никто не задавал. Или почти никто.

— Это не в президентском ли дворце приложили? — ехидно поинтересовался Петрович.

— Именно там. Мсье Мильеран самолично по морде дал. Дескать — это вместо посвящения в рыцари. А уже потом крестик вручил.

— Ишь, как тут у них строго, — восхитился сапер. — Орден-то покажете, товарищ начальник?

Вытащив из кармана орден, передал его Александру Петровичу. Тот внимательно осмотрел, подкинул на ладони и вздохнул:

— Эх, а вот мои ордена…

Мог бы и не вспоминать, что его собственные ордена сгинули где-то в Архангельске. Может, когда его наши в плен взяли или уже потом, в фильтрационном лагере. Впрочем, награды бывшего штабс-капитана могут сейчас лежать в каком-нибудь потаенном местечке.

— Не полагается ордена без обмывки носить, — строго сказал Петрович.

Да знаю я, знаю. Сам обмывал некогда свои регалии.

— Так я его и носить не собираюсь. Разве что — на очень торжественные случаи в Елисейском дворце. Но вряд ли я еще раз там появлюсь.

— Как знать, — хмыкнул Петрович, возвращая мне орден. Возвращаясь к своим делам начальника охраны — то есть, к болтовне с охранниками, Исаков сварливо сказал: — Там тебя, товарищ начальник товарищ Кузьменко заждался. Уже бьет копытом. Дело-то у нас, сами знаете, нехорошее.

Я покивал. Дело у нас и на самом деле нехорошее, а уж насколько оно нехорошее, Александру Петровичу знать не стоит.

Меня ждал не только Никита, но и Светлана Николаевна. Тоже понятно. Все-таки, они знали чуть больше, нежели остальные.

— Олег Васильевич, кто это вас? — всполошился мой заместитель, а бывшая подпольщица только спросила: — А что, у Натальи Андреевны бодяги не нашлось? У меня есть, могу сходить.

Про бодягу-то я и забыл. А Светлана Николаевна, не слушая никаких возражений, ушла и скоро вернулась с пакетиком порошка и бутылочкой масла. Не знаю — есть ли смысл мазать уже проявившийся во всей красе синяк, но меня уже принялись обрабатывать.

— Так откуда синяк? — тоном строгой, но любящей матушки спросила Светлана Николаевна. — Надеюсь, не из-за женщины?

Забавно, но в каком-то смысле драка произошла из-за женщины.

— Мы с товарищами не поняли друг друга, — объяснил я.

— А что с товарищами? Живы?

— Ушли на своих ногах. Надеюсь, в полицию обращаться не станут.

Товарищ Исакова лишь покачала головой. Не понял — одобрительно или осуждающе?

— А разрешение на оружие я зачем пробивала? Надо было вначале стрелять, а уже потом разбираться.

Ничего себе, какая кровожадная женщина! Если бы я стрелял во всех, с кем у меня происходили конфликты, то уже за спиной оставалось целое кладбище. Надеюсь, подпольщица из Сибири шутит.

— Товарищи, давайте о деле, — вернул нас к обыденности Кузьменко. — Олег Васильевич, что с делом Кожевникова? Или вы не знаете подробностей?

— В общих чертах, — осторожно сказал я. — Министр внутренних дел считает, что имеет место несчастный случай.

— Несчастный случай? — едва ли не в один голос спросили мои коллеги.

— Ага. Никита, ты на опознании был?

— Был, — кивнул Кузьменко. — Чисто внешне зацепиться не за что. — Посмотрев на хлопотавшую вокруг меня Светлану Николаевну, замолчал.

Ага, подпольщица не поделилась тем, что по моему приказанию проводила наблюдения за «фигурантом» с моим заместителем, что исполнял обязанности начальника. И правильно.

— Товарищ Исакова, вы нас не оставите наедине? — официально и строго попросил Кузьменко.

Светлана Николаевна кивнула, нанесла на мою физиономию завершающий штрих и вышла. Вот, даже не улыбнулась. А ведь она-то точно знает, что случилось.

Проводив взглядом нашего технического работника, Кузьменко спросил:

— Возможно, смерть Кожевникова имеет отношение к тому, о чем я вам докладывал. Как вы считаете?

— Не исключено, — уклончиво сказал я. — Какие у вас имеются соображения?

— Кожевников решил кому-то сдать компромат на торгпредство, — принялся рассуждать Никита, — или вообще — продать нечто секретное, о чем он узнал, будучи сотрудником наркомата иностранных дел, но не сумел договориться о цене. Он хотел слишком много и его убрали, чтобы не платить.

— Логично, — кивнул я. — Если бы цена за компромат была приемлемой, то никто бы убивать не стал. Заплатить гораздо проще, чем добывать тоже самое с помощью «мокрухи».

— Вот и я про то! — вскинулся Никита. — Что такое мог знать рядовой сотрудник, чтобы его стоило убивать?

— Обыск в его комнате провели? — спросил я.

— Провели, но ничего особенного, — пожал плечами Кузьменко. — Все на месте, кроме документов. Даже нательное белье — запасная пара. Правда, зубная щетка отсутствовала и гребень для волос. Я потом в описи читал — их там не было. Значился бумажник и в нем сто франков, серебряная цепочка, служебный паспорт. И все.

Молодец Кожевников! Если бы взял весь багаж, то сразу бы привлек внимание. Но к чему жадничать? Белье и верхнюю одежду можно купить. А вот зубную щетку и гребень все-таки взял. И куда они делись? Книгочеев не говорил, но очевидно, что их просто выбросили от греха подальше. Или его бандиты прихватили в качестве трофеев.

— Еще — дай команду провести ревизию тех дел, которые он вел. Возможно, что отыщем недостачу.

Скорее всего — никакой недостачи мы не найдем. Если действовать аккуратно, то все следы «черной» бухгалтерии можно и замести. А если учесть, что лишних бумаг мы старались не оставлять, то тогда точно, что ничего не найдем. Какие документы станут подтверждением того, что мы давали взятки? Расписки таможенников, полицейских или чиновников? Ага, как же. О взятках каждый сотрудник докладывал лично мне. Что стоило Кожевникову, во время докладов, увеличивать сумму взятки на двести франков, или на сто? Потихонечку он и скопил десять тысяч. Молодец. Если бы сразу хапнул, как Петришевский, тогда бы влетел.

— Так мы станем что-нибудь предпринимать или нет? Надо на полицию нажать, пусть ищут.

— Никита, а что тебя смущает в этой истории, кроме того, что Кожевников был задумавшимся?

— Смущают ступеньки.

— И уровень воды в Сене, — кивнул я. Молодец, меня это тоже смутило.

— Уровень воды низкий. Как молодой и здоровый парень споткнулся на ровном месте?

— Ну, теоретически, все могло быть. Предположим, катерок по Сене прошел, поднялась волна, а наш товарищ неаккуратно вступил… И вообще, не стоит каждый раз искать происки врагов. И если у французской полиции нет другой версии, кроме несчастного случая, да и следов насильственной смерти нет, то почему мы должны кого-то в чем-то подозревать? Верно?

Никита внимательно посмотрел на меня. Что ж, он своего начальника не первый год знает, все понимает. А коли начальник согласен с мнением экспертов, все так и есть.

— Понял, — с понимание кивнул Никита. — Докладную в Москву мне писать? Все-таки, смерть Кожевникова случилась в то время, пока я исправлял обязанности начальника.

Переживает парень, понятное дело. Хорошо быть начальником, но и отвечать за свои решения приходится. А еще и за то, что ты не решал, а за тебя решили.

— Специального рапорта писать не станем. А вот, когда ежемесячный отчет станем делать, тогда и напишем. Приложим к нему отчет полицейского инспектора. Нам ведь копию прислали?

Никита кивнул на мой стол, где уже лежала в ожидании начальника пачка бумаг и деловито поинтересовался:

— Тело на родину отправлять будем?

— Да ну… Если бы он погиб при исполнении служебных обязанностей, тогда бы отправили. И чтобы почетный караул был. И три залпа. А если несчастный случай, то тело на родину не отправляют. Да и как мы его отправим, через столько границ?

Можно бы морем, в свинцовом гробу. Если бы Кожевников погиб при иных обстоятельствах, так бы и сделал. А вот в этом случае ничего делать не стану. Похороним человека достойно, но на чужбине.

— Озадачь Александра Петровича заняться похоронами товарища, — приказал я. — И возьми на контроль — нужно сделать копию квитанции о месте захоронения. Мало ли — вдруг его родственники захотят побывать на могиле сына?

И в Москву я подробности докладывать не стану. Не нужно. А иначе у некоторых «старших» товарищей могут появиться вопросы — отчего я не сохранил негативы? В самом крайнем случае возьму грех на душу и скажу, что не посчитал нужным поднимать шум, если на кону стояло дипломатическое признание Советской России. Вот здесь меня поймут. Более того — если бы Кожевникова убили озверевшие эмигранты, а французская полиция закрыла на это глаза, то все равно бы мы шум поднимать не стали.

Глава 16

Американские зонтики

— И еще одна маленькая деталь, — сообщил Холминов. — Некоторые из ранее зарегистрированных членов различных союзов сообщают, что они нынче проходят перерегистрацию.

— А с чего вдруг? — рассеянно поинтересовался я.

Сегодня я сумел найти время, чтобы встретиться со своим редактором и издателем. Дело, начатое еще Потылицыным, развивалось успешно. Те две газеты и альманах, что мы учредили еще в прошлом году, уже не просто сводили в ноль все расходы, но и начали давать прибыль. Пока не очень большую, но уже хорошо.

Ну да, прибыль — штука хорошая, но главное, зачем я создавал печатные органы эмиграции — устранение потенциальных конкурентов, способных создавать собственные СМИ, а они, как известно, способствуют организации политических партий. А еще — это средство пропаганды и агитации за рубежом. Сегодня мне нужно было отдать кое-что в печать. Пара рассказов Пришвина, фельетон Толстого, а также стихотворения из творческого наследия безвременно ушедшего Маяковского. Были и другие материалы, но над ними следовало еще поработать. Мне самому некогда, пусть Холминов озадачит этим кого-нибудь из сотрудников.

— Николай Николаевич, который младший, решил создать свою собственную организацию, которая объединяет всех русских офицеров, оказавшихся за границей. Пока ее именуют Корпусом Российского Офицерства. Сокращенно — КРО.

— А кто такой Николай Николаевич? — спросил я. — Судя по имени и отчеству, некто, принадлежащий к дому Романовых?

Холминов посмотрел на меня слегка укоризненно. Верно, сейчас спросит — а разве в учительских семинариях не изучают генеалогию? Нет, не изучают. А где ее вообще изучают? Мне что, нарисовать генеалогическое дерево дома Романовых? Так там черт ногу сломит, вторую вывернет.

Но Алексей не стал издеваться над необразованным недоучителем, а принялся разъяснять:

— Николай Николаевич — прямой потомок императора Николая Павловича, внук его младшего сына. По мнению многих монархистов, именно он имеет самые большие права на императорскую корону. Но ему противостоят сторонники великого князя Кирилла Владимировича.

К счастью, про «императора» Кирилла я помнил. Кирилл Владимирович тоже является внуком, только уже Александра Второго. Если не ошибаюсь, папаша Кирилла был вторым сыном в семье императора, значит, он больше всех имеет прав на престол. Правда, имеется маленькая деталь — Кирилл женился на своей двоюродной сестре, да еще и разведенной даме, без воли императора. Скандал. Но Николай Александрович простил своего двоюродного брата и восстановил его в правах наследника. Так что, теперь монархистам есть чем заняться — считается ли Кирилл законным наследником, или нет? Чисто юридически, так вроде и да, но любой закон можно вывернуть так, что можно сказать и нет.

Но меня генеалогические выкладки волновали меньше всего. Куда больше обеспокоило намерение экс-великого князя создать новую организацию. Я тут старался, понимаете ли, вносил раскол в ряды эмигрантов, а они раз — и объединятся. Вот уж чего бы я не хотел в этой истории, так это создания РОВС. Не скажу, что это будет такой уж могущественный враг для моей страны, но неприятностей он доставит. РОВС — это мощная организация, с филиалами во всех частях света, с собственной разведкой и контрразведкой, с учебными заведениями. Виктора Ларионова уже не будет, но найдутся другие отморозки, способные зайти в СССР и устроить террористический акт. А чем опасен терроризм, так это тем, что внушает страх в обывателя и создает ненужные надежды для противников советской власти.

И пусть мне сто раз скажут, что во время Великой Отечественной войны РОВС боролся не с Россией, а с большевиками, так мне без разницы. Борешься с моей армией — борешься со страной. Нет уж, гадину надо давить в зародыше.

— А что реально получается? — спросил я.

— Пока только на бумаге. Чтобы создавать свою организацию, Николаю Николаевичу нужны деньги. С деньгами у него туго, а где их брать, он не знает. Пока наскреб только на представительство в Париже, да на зарплату секретарю. Слышал краем уха, что Николай Николаевич хочет сотрудничать с Врангелем. А у того деньги должны быть.

Не думаю, что у барона остались средства. Впрочем, кто его знает? Врангель, в моей истории, подчистую выгреб зернохранилища и Херсонской губернии и Крыма, а выручку отдал французам. И здесь генерал Кутепов уже почти распродал остатки флота, на котором остатки белой армии ушли из Крыма. Но, опять-таки, кораблей было в разы меньше, нежели в прошлый раз и, соответственно, оплата получилась куда скуднее. Так ведь и эмигрантов оказалось гораздо меньше, значит, и ртов голодных мало.

Значит, по максимуму — у Врангеля какие-то средства есть. Скорее всего, должно хватить и на расходы по организации приличного офиса, на почту и на содержание персонала. А вот хватит ли на создание своей газеты?

— Да, товарищ начальник, нам уже поступило предложение о сотрудничестве с КРО. Предлагают стать рупором новой организации. Уже имеем первый заказ — напечатать отдельными изданиями устав и программу Корпуса. Готовы заплатить десять тысяч франков, если тираж будет не меньше трех тысяч экземпляров. Я прикинул — прибыль составит пять тысяч франков.

— А почему они сразу в типографию не пойдут? — удивился я. — Могли бы сразу отдельной брошюрой издать. И раза бы в два дешевле вышло. Сам же сказал — у них денег нет.

— Они бы и пошли, но в типографиях нехватка русских наборщиков, — пояснил Холминов. — Помните, сколько мы с Вадимом промучились, пока своих наборщиков не нашли? И шрифт только у нас имеется. А устав и программа им позарез нужны, а иначе, какая это организация, если нет уставных документов?

Да, я про такие тонкости уже и забыл. Потылицын проявил огромную энергию, чтобы изыскать в Европе кириллицу, а потом отыскал старичка-метранпажа. И программные документы нужны, Холминов прав. Чтобы обеспечить организацию финансированием, нужно предъявить потенциальным спонсорам цели и задачи. А наборщики, умеющие верстать русские шрифты, еще понабегут.

Интересное предложение. А пожалуй, что можно и согласиться. Если не мы, так белогвардейцы отыщут для себя другую газету, а то и сами начнут издавать какой-нибудь «Царь-колокол». А так у нас будет простор для маневров. Плохо, разумеется, что придется печатать антисоветчину, но почему бы и нет? В Париже ее и так все печатают, а нам от нее ни тепло, ни холодно, зато мы антисоветские газеты в Россию начнем возить и распространять их там в огромном количестве! Правда, эмиграции за это придется платить. И за издание, и за перевозку. За что бы еще с них содрать денежку?

Пересылку на родину я обеспечу, а там… Ну, там у нас как раз вторичная переработка бумаги отлажена. Так что, двойная польза. А еще… кто нам потом помешает объявить, что антисоветская газета печатается на деньги большевиков? Хм… пожалуй, о создании КРО нужно докладывать в Москву, а вот про сотрудничество я пока промолчу. Потом, при личной встрече доложу Дзержинскому.

— Алексей Юрьевич, соглашайся, — кивнул я. — Какую им газетку отдадим, чтобы не жалко?

— Я почему-то так и подумал, — усмехнулся Холминов. — Можем предложить им «Парижского московита». У нее все равно тираж маленький, но хотя бы концы с концами сводит. Я бы ее вообще закрыл, но как вспомню, каково было оформлять — так и жалко. А еще в нее Тэффи свои опусы шлет.

— Тэффи — это хорошо.

— Кстати, поступило предложение из Крыма, от редактора альманаха «Боспор Киммерийский». Очень хочет напечататься в Париже, но не знает как…

Мысленно содрогнувшись, спросил:

— Случайно, не Иванаев?

— Он самый. А вы откуда знаете?

— Читал я этот альманах. Господин Иванаев предлагает захватить Босфор и Дарданеллы силами Красной армии и нашего флота, водрузить на всех мечетях Стамбула наши флаги, а потом отдать проливы Крымской республике. А еще он писал про дива, которого Дмитрий Донской приручил и использовал против татар на Куликовом поле.

Что-там еще Иванаев писал? Кажется, о водолазах у Александра Невского и о боевых псах в армии Александра Македонского. Псы, кстати, и сумели повернуть вспять слонов Дария третьего во время решающей битвы с персами.

— Иванаев предлагает проложить винопровод по дну Средиземного и Черного морей, чтобы гнать в Советскую Россию вино из Италии и Франции. Дескать — там вино очень дешево и его много, а у нас его маловато и настоящее вино дорогое. А то, что разные сорта вина смешаются, это ерунда. В России и не такое выпьют.

Винопровод? Ну, это еще ничего. Ладно, что не спиртопровод по дну Атлантики, чтобы гнать несчастным алкоголикам Соединенных штатов самогонку из России. Или использовать чукчей, чтобы возили спирт через замерзший Берингов пролив.

— Олег Васильевич, а почему бы нам свою типографию не купить? Мы бы тогда могли здорово сэкономить.

— Так я бы не возражал. А деньги отыщешь? — поинтересовался я.

У нас в самом начале был уговор с бывшими офицерами, превратившимися в парижских издателей. Я им даю первоначальный капитал, помогаю с раскруткой в первые два месяца, а потом они начинают получать прибыль и, потихонечку, делится ею с торгпредством. У меня не благотворительная контора и денег на типографию не дам. Я как раз и планировал, что сегодня заполучу с Холминова пару-тройку тысяч франков.

— Ну, если вы позволите пару месяцев долги вам не отдавать, да я бы еще нашу прибыль туда присовокупил, то можно купить в рассрочку. Присмотрел одну — на ладан дышит, но хозяин хочет получить за нее сорок тысяч франков. Но зато в ней и оборудование, и персонал. Поторгуюсь немного, тогда и за тридцать сумею взять.

— Тогда берите, — махнул я рукой, вздохнув — опять остался без прибыли. Но что поделать? Если будет своя типография, то почему бы в ней не печатать еще и «Накануне»? Не дешевле ли это нам выйдет, нежели искать типографию в Берлине? Надо все обсчитать.

А из Холминова, пусть он и бывший инженер-электрик, получается неплохой делец. Про Потылицына тоже дурного слова не скажу, он работает добросовестно, но без огонька, без души. Понятно, он разведчик, а не торгаш.

Оставив Холминова заниматься текущими делами, поехал в Латинский квартал. А вдруг появились новости от Семенцова?

Водитель, услышав адрес, забеспокоился:

— Олег Васильевич, а стоит ли вам туда ехать, да еще под вечер? Да и зачем вам туда? Вы же свой орден почетного легиона не собираетесь закладывать?

— А что такое? — удивился я. Не помню, чтобы начальники отчитывались перед водителями, но парень беспокоится. Волнуется из-за невесты?

Владимир Иванович замялся, видимо, обдумывал — говорить или нет?

— Товарищ поручик, сказали А, говорите и Б, — строго приказал я.

— Да тут такое дело… — неохотно принялся рассказывать бывший бронетехник. — Я тут с хозяйкой с этой знакомство завел — с белобрысой стервой. Она попросила, чтобы я ей помог выручку отнести. Вечер, все-таки, а у девки с собой будет тыщ десять франков (не стала Мария Николаевна указывать настоящую сумму!), а я сам не смог, мне господин, то есть, товарищ Кузьменко приказал в управление колониального министерства ехать, бумаги какие-то забрать, так я товарищей попросил. Я с ними тут сдружился, парни хорошие. Крепкие оба, спортсмены, германскую прошли, а еще и Ледяной поход пережили. Пошли они по моей просьбе, а в лавке антикварной какие-то люди сидят. И ни с того, ни с сего, начали они моих друзей лупцевать. Будь их поменьше, ребята бы справились, а там человек пять было. А еще оказалось, что это знакомые мадмуазель Семеновской.

Я еле-еле сдержал смех. Интересная подача информации.

— И как они себя чувствуют, ваши товарищи?

— А, как они себя чувствуют, если у Мишки два ребра сломано, а у Сашки ключица? Я уж половину аванса, что мне в торгпредстве выдали, на докторов и на лекарства отдал. Неловко как-то, что я их туда послал. Вроде, я теперь еще и виноват. А им ведь еще и работать нужно!

— Так вы беспокоитесь, что я в антикварном салоне застану каких-нибудь бандитов?

— Ну не бандитов, а этих, которые знакомые мадмуазель… Вы и так недавно с кем-то повздорили. Вон, бланш еще не сошел.

А бланш, благодаря бодяге (или бадяге, как правильно?) и стараниям Светланы Николаевны почти исчез уже. Так, легкая желтизна. При случае можно сказать, что это пигментное пятно. Вот, вылезло отчего-то.

— Спасибо за беспокойство, товарищ, но в антикварном салоне бандитов не встречу. Если только не считать саму хозяйку за бандитку.

— Я же ей предложение сделал, а она вроде не отказала. А теперь думаю — а стоит ли жениться на девушке, у которой в друзьях бандиты?

— Ну, тут уж вам самому решать, — дипломатично отозвался я.

— Я, поначалу-то предложение сделал, думая, что она мне Станислава моего за сорок франков обратно-то и вернет. Нет, уперлась. Мол — меньше, чем за семьдесят не верну, а коли на торгах выставлю, за орден и сто получу. Вот ведь, стерва! А поначалу сказала, что за сто лишь Георгий пойдет, для иноверцев.

Мне опять стоило некоторых усилий сдержать смех. Ай да Мария! Личная жизнь — это одно, а бизнес — есть бизнес.

— Так вы, поручик, ей предложение сделали, чтобы орден вернуть? Не маловато ли, чтобы свободы лишиться?

— Н-ну, может и так, — протянул Лоботрясов.

— А если бы она согласилась, а вы только пошутить хотели?

— Так где бы она меня потом отыскала? Париж большой.

Я герой! Уже в который раз за сегодня удерживаю себя в рамках приличия. Плохо подпоручик знает Марию Семеновскую. Ежели, она себе что-то в голову вобьет, то хрен ты это из нее выбьешь. Проверил на собственной шкуре.

Сегодня зашел удачно. Покупателей нет, витрины уже застеклили, а Мария, опять отправив Гилтонаса в кафе, сообщила:

— Письмо я показывать не стану, я его сожгла, как получила, но наизусть помню. Итак, Андрей сообщает, что он закупил английские зонтики американского производства на двести тонн, а к ним запасные спицы на триста тонн. Еще присовокупил, но уже от себя, что приобрел сельскохозяйственной техники на шесть тонн, а к ним запасные части — еще на двести.

Я немного поморгал, усваивая услышанное и пытаясь перевести шифр гражданина Семенцова на нормальный язык. Зонты английской конструкции, скорее всего, винтовки Энфилд. Если винтовок двести тонн, то сколько в штуках? Вес нетто и вес брутто. Сколько весит один энфилд? Не помню, но пусть будет килограмма четыре. Значит, Семенцов закупил пятьдесят тысяч стволов? И патронов… по сколько на ствол? По двести штук, что ли? Ладно, в штуках пусть повстанцы считают.

Ну, Андрей Николаевич, не мелочится. Сельскохозяйственная техника? А, так это пулеметы Кольт-Браунинг. Пулеметов на шесть тонн, это сколько? Сам пулемет весит пуд, но к нему еще здоровенная станина, килограмм двадцать, если не больше. Штук сто? Полторы сотни? И патроны в лентах, а ленты в коробках должны быть. Но если ленты неснаряженные, патроны россыпью. Запасные части — это ленты с коробками, а еще к ним патроны. Патроны стандартные, подойдут и к винтовкам. А чего Семенцов их отдельно считал? Скорее всего, покупал все отдельно, на разных складах.

— Брат написал, что в английский порт доставлять нельзя, — деловито сказала Мария.

Ну, это я и сам понимаю. В крупных портах таможенная служба отлажена, а в мелких, вроде Порт-Эллена, груз не спрячешь. Стало быть, восточное побережье Ирландии.

Мадмуазель Семеновская между тем продолжала читать наставления:

— Лучше всего выгружать со шлюпок в какой-нибудь безлюдной бухте на восточном побережье Ирландии. Желательно, поближе к Лондондерри. Брат написал, что он нанял трамп на полторы тысячи тонн. Через океан такой пароходик за две недели дойдет. От вас нужно указать место доставки и выгрузки груза. Как трамп из порта выйдет, брат телеграмму даст, чтобы встречали. А уж по времени получается — плюс-минус сутки. Ну, а еще погода.

Я покивал. Пятьдесят тысяч винтовок и полторы сотни пулеметов Ирландию свободной не сделают. А вот хлопот британцам добавят. И это хорошо. Хотя, что касается свободы… А ведь как знать, может у ИРА что-то и выйдет? И выйдет, если они внутри себя перестанут собачиться.

Глава 17

Олигарх всея России

Андрей Анатольевич в последние дни был удручен. Те банки, что ему рекомендовали давние друзья, по каким-то причинам не устраивали. Тот, что он присмотрел, а потом «забраковал» в Вене, имел за собой приличный долг в двадцать миллионов марок, которые он был не в состоянии выплатить, но банкротство не желал заявлять. И, хотя я уверял тестя, что марка падает, а банк можно смело покупать, но Комаровский-старший на уговоры зятя не клюнул. Граф считал, что его внук должен иметь собственность, свободную от долгов. Как это возможно с банками, я не очень-то себе представляю, но тестю виднее. А еще он старался меня избегать. И вид у Комаровского-старшего сразу же делался виноватым. Можно подумать, что я его в чем-то обвиняю. Понимаю, что купить стоящий банк — это не бывшую конюшню сторговать.

И вот сегодня Андрей Анатольевич вышел к завтраку, когда я еще только-только принялся за каштановые блинчики. Не скажу, что я стал поклонником каштанов, которые французы используют там где надо, и не надо, но блины, что пекла собственноручно Ольга Сергеевна — чудо, как хороши.

Судя по повеселевшему лицу старого графа, что-то наклевывалось. Но тесть пока молчит, поэтому спрашивать не стану. Но можно поинтересоваться о чем-то другом.

— Андрей Анатольевич, что-нибудь известно о проведении франко-советских переговоров?

У моего тестя источники информации не всегда надежные, но работают оперативно.

— Французы упираются в частности, — пожал граф плечами. — Пытаются провести в качестве одного из дополнительных пунктов признания Советской России положительное решение о тарифах. Чичерин не желает включать этот пункт.

— А что с тарифами? — удивился я. — Тарифы же утверждает государство.

— А вот мои новые земляки очень хотят, чтобы таможенные тарифы для французских товаров определялись специальной комиссией — причем, русско-французской. Вино, минеральную воду и медицинские препараты предлагают вообще ввозить беспошлинно.

С медицинскими препаратами, может, и стоит подумать, но вино и минеральную воду ввозить беспошлинно? Не слишком ли жирно? А уж давать разрешение французам участвовать в установлении тарифной политики — это уже попахивает утратой суверенитету. Так что, молодец наркоминдел.

Словно бы отвечая на мои слова, тесть вздохнул:

— Ничто не ново под луной. Я в шестнадцатом году принимал участие в Парижской экономической конференции стран Антанты. Так вот, уже тогда было ясно, что Германия потерпит поражение, шла дележка ее шкуры и союзники требовали, чтобы по окончанию войны Россия не покупала немецких товаров — прежде всего машин, оборудования, химической продукции и не поставляла в Германию зерно. А доля экспорта Германии в российской торговле до войны составляла сорок девять процентов. И треть зерна мы именно в Германию поставляли. И, точно также требовали, чтобы мы предоставляли англичанам и французам льготные таможенные пошлины, зато сами бы платили им по полной.

— А у кого станки покупать? — удивился я. — Я тут замучился искать подходящие станки и машины, а в Германии они и дешевле, и качественнее. А почему зерно немцам не продавать?

— Олег, а ты думаешь, союзников когда-нибудь волновала Россия? — усмехнулся тесть. — А немцы нам поставляли машины и оборудование с отсрочками платежей, без процентных займов, а еще брали на себя гарантийное обслуживание.

Вот здесь мне и крыть нечем. Россия всегда рассматривалась союзниками как бесплатная рабочая сила, а еще — очень дешевая кровь на случай войны. А что касается требований… Так это товарищ Сталин мог что-то требовать от своих союзников и те возражать не смели, а Николай II, страстотерпец и мученик, был вынужден брать у них кредиты. Царя в этом не хочу винить — выхода у него не было, но, тем не менее… А Франция и Англия по-своему правы. Кто же станет считаться с государством-должником? Нет, правильно мы революцию устроили.

— Кстати, а мы подписали соглашение?

— Нет. И я был против, и граф Игнатьев, да и Покровский[1] тоже. Правда, напрямую мы отказаться не могли, поэтому Николай Николаевич уведомил, что без разрешения государя он свою подпись под соглашением не поставит. Заволокитил, одним словом. Ох, сколько потом крику было! В газетах на нас сразу же помои принялись лить, а раньше вся французская пресса кричала — мол, русские братья.

Ну да, ну да… Все повторяется.

Мы с Натальей сидели рядышком. Супруга вчера полдня провела на каком-то своем секретном совещании, где решали — куда должно прибыть оружие для ирландского пролетариата? Все-таки решили, и телеграмма отправилась за океан, к моему бывшему подчиненному и жулику международного масштаба. Боюсь, как бы Семенцов не увлекся закупками и продажами оружия и не стал бы оружейным бароном. А что, с него станется. Мир у нас нестабилен, оружие требуется во многих частях света.

— Дети, а вы не хотите сходить на показ новой коллекции Коко Шанель? — поинтересовалась теща. — Понимаю, в театр вам ходить некогда, в синема тоже, но на показ-то могли и сходить. Может, Олег там найдет что-нибудь интересное для России.

Мы с Натальей переглянулись. Супруга прыснула.

— Мама, Володя и старые-то коллекции не знает, зачем ему новые?

Вот уж точно. Делать мне больше нечего, как следить за парижской модой. Понимаю, Коко Шанель во время Первой мировой войны создала настоящую империю за счет того, что принялась создавать простенькие модели для аристократок и жен буржуа, вроде коротких (относительно, разумеется) юбок, которые не путаются при посадке в трамвай и шляпок, но для женщин Советской России мода от Коко пока не по карману. Так что и время терять не стану.

— Ольга Сергеевна, вы с Наташкой сходите, — предложил я. — Сходите, потом мне расскажите.

Теща посмотрела на дочь, та кивнула.

— Мне любопытно посмотреть, что за новые манекенщицы у Шанель, — сказала Ольга Сергеевна. — Говорят, она набрала новых девушек из русских аристократок. На афише заявлено — графиня Плюшкина.

— Главное, чтобы не было баронессы Собакевич или графини Коробочки, — хохотнул тесть. Повернувшись ко мне, сказал: — Олег, с тобой очень хочет встретиться господин Рябушинский.

— Который из них? — поинтересовался я, заодно проявив осведомленность о том, что Рябушинских имелось множество. И родных братьев — банкиров и промышленников, а еще и побочных родственников. Я-то знал лишь о собирателе икон Степане Рябушинском, но тот должен быть в Италии, а не в Париже, а его коллекция в Третьяковке. Потом вдруг вспомнилась читанная не так и давно программа Съезда российских промышленников. Там, если не ошибаюсь, среди отцов-основателей значились фамилии Гукасова, Лианозова и которого-то из Рябушинских. Но имени вспомнить не смог.

— Павел Павлович, — уточнил тесть. — Он мне на днях звонил, спрашивал — нет ли возможности свести его с зятем? У Рябушинского были какие-то интересы к заводу автомобильного московского общества. Готов встретиться с тобой в любое время.

Это который АМО? А какие у Рябушинского могут быть интересы к государственной собственности? Или он рассчитывает, что советская власть вернет ему завод? Наивный. Но встретиться можно. Хотя бы для того, чтобы самому выяснить — что это за съезд, если он принимает программные документы? Но, если он не отметился в моей реальности реальными (тьфу ты…) антисоветскими делами, так ничего интересного, а если бы отметился, я бы знал. Но все-таки, нужно сходить, познакомиться с одним из олигархов Российской империи, входившего в десятку самых богатых людей. Рябушинские у нас — это как семейство Рокфеллеров в Соединенных штатах.

— Андрей, что ты такое говоришь? — всполошилась теща. — Сам же рассказывал, что у Павла Рябушинского туберкулез. А если мальчик заразится?

Ольга Сергеевна кого имеет в виду? Меня или еще не родившегося внука?

— Я ж с ним общаюсь, и ничего, — хмыкнул тесть. — К тому же, доктор сказал, что эта форма туберкулеза не опасна.

А мне идти к Рябушинскому резко расхотелось. Хотя… У скольких моих товарищей из ЧК туберкулез? А уж у «старших» товарищей, что прошли через тюрьмы и ссылки, это заболевание у каждого третьего. И что-то я в последнее время стал слишком мнительным.

— А что у Рябушинских имелось, кроме завода АМО? — поинтересовался я. Надо же мне знать, о чем может пойти речь? — И каковы политические предпочтения?

— У братьев Рябушинских в Москве имелся собственный банк, им отошло в наследство «Товарищество мануфактур», в Архангельске лесопильные заводы… — бывшие ли заводы Русанова. Еще они контролировали Московскую биржу.

Хм, а про заводы Русанова я знаю. Не знал только, что они были перепроданы Рябушинским. Они не только в Архангельске были, но по всей Архангельской губернии. Пиломатериалы вывозились в Европу задешево. Насколько помню — все оборудование союзниками вывезено, а то, что не вывезено, то сломано. Уж не Рябушинские ли подсуетились? Хотя, «союзнички» и сами могли постараться.

— Про политические пристрастия я даже не знаю, — пожал тесть плечами. — Кажется, он и у «октябристов» был, и кадетам сочувствовал. А может — какую-то свою партию создавал.

Рябушинские, судя по особняку, за границей не бедствовали. Дом моего тестя особняком можно было назвать с натяжкой. Два этажа, штук восемь комнат. А тут настоящий дворец. Все правильно. В России они были людьми богатыми, и во Францию уехали не с пустыми руками.

— Вам назначено? — сурово спросил меня на входе швейцар.

Вместо ответа я пристально посмотрел в глаза цербера и сказал:

— У нас договоренность с хозяином… Но если вы меня не хотите впустить, настаивать не стану. Огромный привет господину Рябушинскому…

И чего это я так себя повел? Наверное, задело "вам назначено'.Да кто такой этот вшивый миллионер, чтобы назначать встречи советскому чекисту? Обнаглели. Пора еще одну революцию устраивать.

Надо было оставить визитную карточку, но я ими так и не обзавелся, хотя собираюсь уже год, но обойдется. Я развернулся и собрался уйти, но в спину донесся испуганный вопль швейцара:

— Господин Кустов, постойте, вы меня не так поняли.

Ишь ты, даже фамилию знает. Наверняка его уже предупредили. Вот теперь-то уж тем более — шиш я сюда пойду.

— Я вас прекрасно понял, — сказал я, бросая слова через плечо. — Доложите хозяину, что советский торгпред ждет его… — Поискав глазами какую-нибудь вывеску тутошнего общепита, не нашел и сказал: — Так вот… Торгпред ждет его в кафе. Кстати, где здесь ближайшее кафе?

— Господин Кустов, я вас очень прошу…

Кажется, бедный швейцар был готов упасть на колени. Нет уж, милые мои. Это не я настаивал на встрече, а меня пригласили. Хозяину положено встречать гостя самому, а не ставить швейцаров. Ишь, развели тут контрреволюцию. А ведь я мог бы сам назначить встречу в торгпредстве. И чего это я поперся?

— Так здесь поблизости нет кафе? — проговорил я.

— Вот там вот, за углом, — пробормотал швейцар. — Только, там все дорого.

— А вы, голубчик, еще и нахамить решили? Что и сколько стоит, я и без ваших соплей разберусь.

Может, я сейчас и сам не слишком-то вежлив, но не люблю швейцаров. И не только таких, как отставной циркач у моей гостиницы, но и таких. Вот этот вот… Судя по выправке — офицер, а если судить по возрасту, так в штаб-офицерских чинах. Все понимаю — не виноват подполковник, жизнь заставила, на чужбину забросила, но все равно…

Правда, усевшись за столик и попытавшись проанализировать свое поведение, понял: во-первых, я не захотел войти в особняк из-за элементарного страха. Скорее всего, в особняке палочек Коха летает больше, нежели на нейтральной территории. А во-вторых, мне не очень-то и хотелось видеть Рябушинского. Вроде, он мне и не нужен вовсе. А что вообще повелся — так из чистого любопытства. Интересно же глянуть на одного из самых богатых людей. Вернее — уже не настолько богатого.

И что же? Не успел я выпить чашку кофе, как явился сам Рябушинский. То, что это именно он, определил по окладистой бороде.

Павел Павлович, следует отдать ему должное, не начал сетовать и зазывать меня обратно. Усевшись и щёлкнув пальцами в сторону официанта (тот подлетел быстрее, нежели ко мне), и сказал:

— Дорогой, закройте ваше заведение на два часа, я потом все возмещу. И мне тоже кофе. — Повернувшись ко мне, спросил. — Возможно, вы что-то покрепче предпочитаете?

— Мой кофе достаточно крепкий, — нейтральным тоном ответил я.

— Очень хорошо, — кивнул Рябушинский и, словно бы оправдываясь, сказал: — А я вообще не пью.

А то я не знаю, что Рябушинские из старообрядцев. Да и вообще, большинство московских купцов происходят из числа моих одноверцев, а те, кто даже и был из «никонианцев», быстренько переходили в старую веру. Со «своими» всегда дела вести легче. Даже иудеи принимали крещение по канонам старой веры.

Но говорить, что я и сам из таких, не стану. Тем более, что это Аксенов из староверов, а вот Кустов из каких?

— Надо было нам сразу встречу в кафе назначить. Напугали вы моего Епифания.

— Епифаний, он в каком чине был? — поинтересовался я.

— Да кто его знает? Не то в вахмистрах, не то в полковниках.

Амбиций-то у господина Рябушинского! А швейцара и на самом деле зовут Епифаний?

— Павел Павлович, вы человек занятой. Чтобы не тратить ваше время, давайте вы скажете сразу — в чем интерес семьи Рябушинских или ваш лично к советскому торговому представителю? Как я полагаю, денег для Советской России вы не дадите. Со своей стороны, хочу сказать, что возвращения вашей собственности, вроде завода АМО или какой-то компенсации, тоже ждать не стоит. Закона о реституции у нас нет, да и не будет. Все, что национализировано, останется у нас.

— Вы правы, — усмехнулся Рябушинский. — Денег большевикам я не дам, равно как и от вас я ничего не жду. Но у меня есть взаимовыгодное предложение. Вы назначаете меня управляющим Московской биржи, а я занимаюсь операциями с акциями советских предприятий.

А у нас уже открылись биржи? Не знал. Вот это плохо. Не в том смысле, что биржа открылась, а в том, что я об этом не знаю. Такие вещи торгпреду знать положено. Впрочем, ничего удивительного. Ежели разрешено создавать кооперативы и акционерные общества, так и биржи откроются. Да и кооператорам удобнее покупать товар в одном месте, нежели искать поставщиков. Только я сомневаюсь, что РСФСР позволит свободную куплю-продажу ценных бумаг. Скорее всего, все операции станут происходить под пристальным взором государственных инспекторов. А какой же дурак тогда рискнет вкладывать деньги в акции и, кому это надо «светить» доходы?

— Не очень хорошо понимаю — зачем это вам? А уж тем более не понимаю — зачем это нам?

— Вы получаете специалиста, который много лет работал именно на фондовой бирже. Я смогу размещать на Московской бирже ценные бумаги европейских стран, даже бумаги Северо-Американских соединенных штатов.

— И вы отправитесь в Москву, чтобы управлять биржей?

— Зачем же мне ехать самому? — пожал плечами Рябушинский. — Имеется телеграфная связь. Я отправлю в Москву, а еще в те города, где можно создать фондовые биржи — в Петрограде, Самаре, Саратове, своих людей. Половина прибыли буду отдавать Советской России. По моим подсчетам это составит до десяти миллионов рублей год.

— Нынешних рублей? — улыбнулся я.

— Нет, ни в коей мере, — замахал руками Павел Павлович. — Я имею в виду рублей дореволюционных. С чем бы их сравнить? Наверное, с нынешним долларом.

— А что вы потребуете взамен? Только управление биржами?

— Разумеется нет. Я хочу участвовать в выработке стратегически важных политических вопросов. Естественно, что я хочу стать членом правительства России, пусть даже в качестве министра без портфеля.

А ведь теперь я догадываюсь о политических пристрастиях Рябушинского. Скорее всего, он выступал за то, чтобы поставить государство под контроль российских олигархов.

Интересно, он это всерьез об участии в выработке стратегических планов? Наверное, человек в коммунистическую партию вступать надумал. Сейчас еще и рекомендацию у меня попросит. А что, интересная мысль. Вступает Рябушинский в РКП (б), делает карьеру, становится членом Политбюро. Вот тут-то он и начнет участвовать в выработке стратегии.

— Господин-товарищ Кустов, — слегка насмешливо сказал Рябушинский. — Если Советская власть всерьез собирается заниматься развитием экономики, ей не обойтись без специалистов. Экономика — это не только деньги, но и ценные бумаги. Вы специалист в ценных бумагах?

— Увы.

— То-то и оно! — наставительно потряс указательным пальцем бывший олигарх. — Чтобы зарабатывать деньги, нужны профессионалы. Вы в курсе, в какие акции следует вкладывать деньги?

Я опять неопределенно пожал плечами.

— Вот, смотрите, — полез Рябушинский во внутренний карман. Вытащив оттуда какую-то бумажку, торжественно положил ее передо мной. — На сегодняшний день самое выгодное вложение капитала. Купил благодаря своему американскому брокеру. Во Франции не успел, зато в штатах приобрел почти на семьсот тысяч долларов. Американо-английское акционерное общество «Main road» с уставным капиталом в двести миллионов долларов! Вложил семьсот тысяч, выручу миллион, не меньше. А если дождаться, пока туннель не начнет давать прибыль — так и два!

Акция знакомая. Зелененькая, с паровозиком, а еще с товарищем Лениным и Надеждой Константиновной, замаскированных под американских обывателей. Семенов, а ты не маловато ли мне отстегнул?

[1] Н. Н. Покровский — министр иностранных дел Российской империи.

Глава 18

Концессия на урановый рудник

После заявления Павла Павловича о «самых прибыльных акциях», вести дальнейший разговор с олигархом мне показалось бессмысленно. Что у него за брокеры, если они накупили хозяину акций на баснословную сумму, а не провели тщательное расследование? Но брокерам не за то деньги платят. А сам бы я, прежде чем бухнуть почти миллион, нанял десяток детективов, которые бы проверили подноготную «акционерного общества», проникли в банки, чтобы убедиться — имеются ли на счетах этого ОАО двести миллионов? Или здесь такие нравы, что верят любой бумажке? Тогда странно, что обвал акций произошел так поздно.

Хамить не хотелось, нужно было уйти по-хорошему, поэтому я туманно сказал:

— Павел Павлович, я доложу руководству о вашем предложении. Несомненно, оно им покажется интересным. С вами свяжутся.

— М-да, — слегка разочарованно протянул Рябушинский. Видимо, здесь уже тоже имеется эвфемизм отказа, такой как «вам позвонят» или «с вами свяжутся».

Я уже собрался рассчитаться с официантом за кофе (не стану же пить за счет Рябушинского!) выйти из-за стола, но что-то меня останавливало. Пожалуй, можно кое-что уточнить. Стараясь, чтобы голос звучал как можно убедительнее, сказал:

— Ну, сами-то посудите. Вы эмигрант, к Советской России относитесь крайне недружелюбно, а еще ползут слухи о вашем участие в затее Николая Николаевича, что объявил себя титульным императором.

— Вот это ложь! — мгновенно вскипел Рябушинский. — Ко мне уже приезжали люди из окружения Николая Николаевича. Сулили златые горы… Смешно. Я всю жизнь боролся с монархией, а мне предлагают дать денег монархистам? Никто из серьезных людей не даст на затею нового императора денег. В крайнем случае — кинут какую-нибудь подачку. Кто нынче всерьез поставит на битую карту, тем более, на монархистов?

Уже хорошая новость. Значит, финансисты и промышленники, имеющие «заначки», денег на КРО не дадут.

— А как же Врангель? — невинно осведомился я. — Его-то тоже не назовешь монархистом, а тем не менее, он поддерживает идею Николая Николаевича.

— У Врангеля тоже нет денег. Его расчеты на то, что коли он прибудет во Францию из Турции, а французы, в благодарность за прежние заслуги барона, отсыпят ему денег — глупость. Французы очень обижены на Врангеля за потери. Они ведь и так заплатили ему аванс за зерно, а все зерно оказалось в руках Слащева, а теперь тот продает его Совдепии. Французы очень хотят получить обратно свои деньги, но кто их теперь отдаст? Врангель?

Рябушинский спохватился. Не от того, что наговорил лишнего, а из-за моей возможной реакции на Совдепию. Но я еще и не такое слышал в адрес своей страны. Ничего, я это переживу, а страна — тем более.

Поэтому, я сделал вид, что не обратил внимание на хамское наименование Советской России.

— Врангель, как мне известно — авантюрист, — продолжал Рябушинский. — Но не простой авантюрист, а амбициозный. Он всегда хотел играть первые роли и, неважно, кто эту роль предложит. Сейчас он готов пойти под знамена Николая Николаевича, потому что ему кажется, что они вместе сумеет сплотить и монархистов, и республиканцев. По замыслу Врангеля, титульный император станет лишь вывеской, а реальным правителем организации станет он сам. Ну, а потом генерал отодвинет в сторону императора, вот и все. Для барона стать руководителем Корпуса русских офицеров лишь возможность опять что-то возглавить. Но кто всерьез воспримет это самое КРО? Допустим, Врангель сумеет объединить всех офицеров и нижних чинов, что находятся в эмиграции, что дальше? Сколько их тут наберется?

— Наверное, не меньше ста тысяч, — предположил я. — Если со членами семей — так до трехсот.

— Да пусть хоть пятьсот. — отмахнулся Рябушинский. — Реально смогут воевать не больше пятидесяти тысяч. Ладно, пусть сто. Но разве для вашей армии сто тысяч — это сила? А чтобы воевать, опять-таки понадобится оружие, боеприпасы, снаряжение, а проще говоря — деньги. Но денег ни Франция, ни вся Европа битым воякам не даст. Надоело уже воевать, а помогать белой армии, если это не сулит никакой выгоды, зачем?

Вот тут я согласен. Реально, крест на белой армии союзники по Антанте поставили еще в двадцатом. Помощь Врангелю, хотя и оказывали, но за материальные ценности, а не за идею. А ведь в моей истории мы ждали и новой высадки англичан и американцев в Архангельске, и высадку десанта белых в Крыму, да и со стороны Польши какой-нибудь пакости.

— Сейчас французы озабочены тем, чтобы побольше выкачать из Германии, сообщил Рябушинский вполне очевидную вещь. — И я их прекрасно понимаю…

— А Франция не опасается, что если долго сжимать пружину, то рано или поздно она распрямиться и так ударит по рукам, что мало никому не покажется?

— Глупости, — пренебрежительно фыркнул Павел Павлович. пакости. — В Германии сейчас нет такой силы, чтобы смогла ударить кому-то по рукам. Армии нет, сырья тоже. Империя перестала существовать, к власти там придут промышленники и банкиры, которые только заработают на инфляции и на реституциях. Голодный человек будет трудиться ради копеечного жалованья, а не думать о каком-то реванше.

Эх, господин банкир и промышленник. Понимаю, что бизнесмен из тебя крутой, а вот как политик ты ни к черту не годишься. Как раз голодные люди и начинают думать о реванше, потому что они ставят знак равенства между реваншем и собственной сытостью. А ради того, чтобы стать наконец сытым, можно подвести любую идеологическую базу.

— Ладно, молодой человек, не будем говорить о политике, — покровительственно посмотрел на меня Рябушинский. — Безусловно, вы слышали о таком явлении, как радиация?

— Откуда, Павел Павлович? — пожал я плечами. — Я же академиев с универами не заканчивал.

— А какое у вас образование?

— Санкт-Петербургский юридический институт МВД, — отчего вдруг брякнул я. Брякнул, только потом подумал — а чего это я? Надо было сказать — Череповецкая учительская семинария. Откуда вдруг вылез какой-то юридический институт? Разве у нас такой есть[1]?

Рябушинский захлопал глазами. Наверное, хотел поинтересоваться тем же, чем и я — а разве в империи был такой институт? Но отчего-то не стал задавать вопросов. Возможно, постеснялся признаться в своем махровом невежестве.

— Павел Павлович, давайте ближе к теме. Итак, вы заговорили о радиации. Стало быть, вы решили спросить о каких-то месторождениях, где могут залегать урановые минералы. Я вас правильно понял? Я даже знаю, что вы финансировали две геолого-разведочные экспедиции.

Экс-олигарх раздумчиво почесал бороду. Теперь он уже смотрел не сверху вниз, а вроде, как со стороны.

— Господин Рябушинский, — ласково попросил я. — Вы занятой человек, я тоже занятой человек. Что вы хотите предложить?

А мне так хотелось попросить бывшего олигарха не тянуть кота за хвост и за другие места. Нахамлю, а он Комаровскому нажалуется, а тесть мой возьмет, да и обидится. А вообще, зачем мне ссорится с Рябушинским? Вдруг пригодится?

— Хм… А вы не так просты, как кажетесь. Впрочем, как может быть прост человек, ставший в столь юном возрасте на пост, что раньше занимали умудренные опытом генералы? К тому же, читал о вашем награждении орденом Почетного легиона… Ладно, о деле… Я хочу предложить вам концессионное соглашение на разработку уранового рудника.

— А разве ваши экспедиции отыскали урановую руду? — удивился я.

Рябушинский немного смутился, но ненадолго.

— Нет, я предлагаю концессию на тот рудник, что был открыт еще до моих экспедиций. Но не стоит так пренебрежительно отзываться о результатах моих экспедиций. Сам профессор Вернадский сказал, что о конечных результатах говорить рано, нужно исследовать все более тщательно. Не исключено, что в Араванской долине имеется-таки урановая руда.

— Если вам об этом сказал Владимир Иванович Вернадский, то ему стоит верить.

Я замолчал, но так, чтобы моему собеседнику было понятно, что я просто обдумываю его слова. А Рябушинский, слегка занервничав, опять щелкнул пальцами и у его руки тут же возник официант, да еще и с рюмкой конька. Мысли читает, что ли? Или это уже некий ритуал? Ишь ты, старообрядец хренов!

— Прошу прощения, одна рюмочка в день не возбраняется, да и доктор прописал для здоровья, — пояснил свои действия Рябушинский.

Ну да, ну да… У некоторых «веточек» староверов можно выпить не больше двух рюмок, а вот напиваться — это грех. Но зачем же было изначально кичиться тем, что не пьешь? Впрочем, не мое это дело, а Рябушинский потом на исповедь сходит, покается в грехе гордыни. Или он «беспоповец» и к исповеди не пойдет? Но вообще — это свинство пить в одиночку и даже не предложить собеседнику. Ладно, будем считать, что доктор и впрямь прописал олигарху лекарство от туберкулеза в виде коньяка.

— Так вот, я хочу предложить концессионное соглашение о добыче руды в Ферганской долине, в местечке Туя-Муюн, где когда-то добывали медь. В Российской империи это единственное место, где обнаружен уран, а его наличие доказано научным путем.

Туя-Муюн… Про этот рудник я когда-то что-то слышал. Вроде, там и на самом деле добывали урановую руду. Рябушинский предлагает концессию… Вроде бы, с одной стороны заманчиво. Сами-то мы пока не сподобимся добывать уран. Тут и техника нужна, и технологии. Есть ли они у нас? Не факт. А так, глядишь, половина нам, а половина Рябушинскому. И деньги у нас будут, и сырье и опыта наберемся. С другой стороны — не будет так, как с нашей атомной бомбой? Мало создать теорию или изготовить оборудование, понадобится еще и сырье. Это сейчас я знаю, что у нас примерно десять процентов мирового запаса урана. А вот когда-то, в сороковые, это было не так.

Когда стали создавать наш ответ США, с сырьем была напряженка. Что-то нашлось в Восточной Германии, но мало. В Саксонии, вроде бы отыскали? Потом отыскали и собственное сырье. А оно нашлось… в Читинской области, в районе горного хребта Кодар. Если начнем создавать атомную бомбу, место, где нужно брать сырье я подскажу. Стоп. Ишь, подскажу. Горный хребет большой. Ищи-свищи. Найти-то найдем, повспоминаю, уточню месторасположения руды. Что-то там с мрамором связано. Ущелье? Или какая-нибудь деревня? Ну, это можно по картам уточнить.

Что-то меня жаба душит. Пожалуй, не стоит сдавать в концессию этот, как его? — Туя-Муюн? Я человек не жадный, но собственной жабе привык доверять.

А вообще, зря я считал, что время, потраченное на встречу с Рябушинским ушло зря. Если Рябушинский додумался до концессии, то до нее додумаются и другие. Кто знает, не захочется ли французам или англичанам предложить нам совместную разработку урана в Туркестане? А что там в моей реальности? Была концессия или нет, не помню. Но если я не помню, это не значит, что не было. Вполне возможно, что все уже было, руду выкачали и задешево отправили куда-нибудь за границу, а там из нее сотворили добавку к зубной пасте или присадку к стеклу, а то и эти, «волшебные» ампулы, которые мне упорно заказывает Наркомат здравоохранения, а я с таким же упорством отвечаю, что нет возможности.

Значит, вполне возможно, что к сорок пятому году мы весь уран из Ферганской долины профукали. А иначе, чего бы мы стали уран искать?

Если это так, то надо сорвать саму идею концессии. Шиш вам, а не уран. А еще я лишний раз убедился, что богатые эмигранты финансировать своих бедных соотечественников, что создают всякие союзы для освобождения страны от большевиков, не станут. В общем-то, об этом я знал и раньше, но невредно убедиться в этом собственными глазами. Кто знает, как в этой реальности пошла история? Вон, мы в двадцать первом году зачищаем Финляндию от белого элемента, а вдруг бы Гукасовы-Рябушинские и прочие толстосумы стали спонсорами «белой идеи»? Не то, что я этого очень боялся, но нам бы уже пора социализм строить, а не воевать.

Но чтобы кто-нибудь не договорился с кем-то о концессии, следует «застолбить» идею. Начну «продавливать» идею сотрудничества с Рябушинским, а сам потихонечку стану творить итальянскую забастовку, параллельно убеждая Совнарком, что уран нам самим нужен, а деньги мы на чем-то другом заработаем. А Павла Павловича поводить за нос — это даже не грех, а моя святая обязанность. Ишь, фальшивые акции накупил на семьсот тысяч долларов, вместо того, чтобы пожертвовать их голодающим детям России. Да я бы на них тракторный завод построил. А деньги-то заработаны эксплуатацией трудящихся.

— Пожалуй, идея концессии неплохая, — кивнул я. — Но есть некая деталь. Сегодня, да и завтра, мы не сможем ничего добывать в Ферганской долине. Увы, там пока «серая зона». Официально установлена Советская власть, но реально неразбериха.

— Это я знаю, — всплеснул руками предприниматель. — Но Красная армия сейчас завершает войну в Финляндии, мир с Польшей почти подписан. Не сомневаюсь, что Троцкий скоро направит в Туркестан целую армию и с местными повстанцами будет покончено.

— Тоже верно, — кивнул я. — А как это будет выглядеть чисто технически? Не думаю, что мое правительство пойдет на соглашение с Рябушинским.

— И не надо, — радостно вскрикнул экс-олигарх. — Еще до войны, после открытия урана в Ферганской долине возникло Международное акционерное общество для извлечения туркестанского радия. Я выкупил почти все акции этого предприятия, оставив немного тем людям, которые станут участвовать в проекте и осуществлять финансирование. Совдепия… виноват, Советская Россия сможет заключить концессионное соглашение не лично со мной, а с международным акционерным обществом.

— Толково, — покивал я. — Договоримся так. Я сегодня или завтра доложу руководству о вашем предложении, а вы пока готовьте уставные документы. Ферганскую долину станем освобождать…

Я призадумался, вспоминая, когда же мы освободили Туркестан вообще, а Ферганскую долину в частности? С крупными вооруженными силами — регулярными частями уже покончено, а вот с бандами еще воевать и воевать. Лет еще пять, не меньше. Война с партизанами — самое скверное дело. В открытый бой басмачи не вступят, кишка тонка, а вот тайные операции, нападения на рудник — это запросто. Но и прикрыть от бандформирований отдельно взятый рудник вполне реально. Чтобы добывать урановую руду, потребуются специалисты, а еще рабочие. А чтобы их охранять, да еще сопровождать добычу до железнодорожной станции — так эскадрона два нужно, как минимум и пулеметный взвод. Стало быть, там и казармы строить, налаживать поставку провизии. Затянется дело-то… Разумеется, если кто-нибудь из большого начальства гумкнет, то все сразу и заработает. И люди отыщутся, и охрану поставят.

— М-да, а ведь я пока не готов вам сказать, — признался я. — Концессия подразумевает определенные сроки. Пожалуй, раньше, чем через год-два наладить добычу мы не сможем. Но все-таки, лучше под рукой иметь какие-то документы. И мне будет проще, да и вам легче. Спешить нам все равно некуда, но если Совнарком даст свое согласие на сотрудничество именно с вами, то какая разница — потеряем мы два года, или три?

Или четыре. А там, глядишь, мои научные журналы и документы, которые мы таскали из французских лабораторий, пойдут-таки в дело, а если еще ученые замолвят словечко, то никакой концессии нам и не нужно. А Рябушинский потерпит.

[1] Уже нет т. к. преобразован в университет. Но беда ГГ, что иногда за него думает автор и вносит в его жизнь что-то из своей личной биографии.

Глава 19

Поручик, который не умеет стрелять

Все при деле. Торгпредство шуршит, как электровеник, пытаясь закупать товары подешевле, но повыгоднее. И Москва нынче удивила. Прислали телеграмму, где было сказано, что можно уменьшит закупку зерна на треть, но увеличить покупки сельскохозяйственной техники, а еще — отыскать в Европе оборудование по нефтеперегонке. Сокращение закупок зерна —это радует. Не иначе, первый год новой экономической политики себя уже показал. Вполне возможно, что такого голода, как в моей реальности, здесь не будет. В Поволжье, правда, засуху никто не отменял, но все равно, если в остальной части России урожай приличный, за счет того, что крестьяне распахали больше земли, так и Поволжье вытянем. И Крым исправно поставляет зерно, что не успел вывести господин барон, получая взамен каменный уголь и запасные части к судам.

А вот касательно сельскохозяйственной техники, так пора бы уже присматриваться к какому-нибудь заводу — а не стоит ли его выкупить, разобрать и перевезти в Россию? Правда, есть опасность, что я на этот завод потрачу все оставшиеся деньги, которые и так стремительно тают. А еще — сумеем ли мы дома начать выпуск каких-нибудь тракторов? Кроме оборудования нужно еще и сырье, и кадры.

Граф Игнатьев свел меня с господином Латилем. С его слов — во Франции это ведущий разработчик сельскохозяйственной техники, а еще и владелец собственной компании.

Разумеется, господин Латиль, это прежде всего делец. Для начала он попытался продать мне тягачи для артиллерийских орудий. Оптом, по бросовой цене. Как я понимаю — неликвид, оставшийся после войны, что еще не успели распродать на металлолом. Вообще-то — тягачи, вещь нужная, другой вопрос — а нужны ли нам эти самые тягачи? Предположим, закуплю я их… сколько? ну, штук двести, а то и пятьсот. Доставлю домой, а они окажутся не нужны. А может, все сложится и по-другому — не закуплю, так окажется, что нужны позарез, жить мы без них не можем. В Москву, разумеется, я телеграмму отбил, но пока в Совнаркоме почешут репу, выяснят — а нужно ли нам? А может, в РККА своих хватает, а то и вообще — тягачи не нужны, потому что горючки нет, лучше пушки на гужевой тяге двигать. А лошадей прокормить проще, чем заправить двигатель. Но кроме РККА есть и гражданские ведомства. И те станут думать — могут ли тягачи пригодится для иных целей, кроме таскания пушек? Что нам еще таскать требуется? Или тягачи приспособить вместо тракторов?

Другое дело, что неплохо бы месье Латиля привлечь к строительству какого-нибудь тракторного завода в советской России. Может, если не сам поедет (а сам он вряд ли поедет, возраст не тот), то пришлет нам своего представителя? Или — на хрен нам какие-то представители, мы и сами с усами.

Оборудование для нефтеперегонки… А во что нефть-то перегонять станем? Или нам лишь бы ее во что-нибудь перегнать? Нет, дорогие наркомы и члены Политбюро, давайте конкретику! Я не семи пядей во лбу, мне разжевывать нужно. Понимаю, что из нефти гонят бензин с керосином, остается мазут. Или бензин гнать отдельно, а мазут отдельно? Оборудование одно и тоже, или разное? Вообще, я сам видел только два «прибора» по перегонке. Это самогонный аппарат и сепаратор. Вот, с этими я как-нибудь разберусь, отличу, а вот с нефтью…

Пожалуй, нужно нам реформировать торговое представительство. Все-таки, если первое время мы действовали наобум, наощупь, то теперь стоило делать покупки выборочно.

Ну не можем мы постоянно списываться с Москвой, ждать ответа. Пусть бы лучше наркоматы присылали своих представителей, которые четко могут сказать — вот это берем, это нет. Вон, как горный инженер Мумяшев, который нынче в Австрии выискивает нужное оборудование для нефтедобычи.

Но это я так, сетую. Рабочий момент. Присмотрюсь, уточню, отрегулирую. И куплю.

Еще есть интересная идея. Коль скоро налаживаем регулярное авиасообщение с Германией, то почему бы не наладить такое и с Францией? И в Германии, если подумать, нужно продлевать авиалинию от Кенигсберга до Берлина.

Значит, если из Парижа и до Москвы, по прямой… Но пересадки все равно делать придется. Германия, Чехословакия, а там Польша. А вот через Польшу нас пока не пропустят.

А ежели так: из Парижа до Берлина, потом Кенигсберг и до Смоленска, а там в Москву?

Идея неплохая, но нужно все просчитать, посоветоваться с Москвой — насколько нам нужно авиасообщение с Францией? Из Германии, как просчитали товарищи из наркоматов торговли и иностранных дел, вроде и выгодно, а вот что с Францией? Окупится ли? Все-таки, тут и пересадок больше, и заморочек, соответственно больше.

Американский трамп под исландским флагом уже дошел до середины Атлантики, а члены ИРА уже приняли «низкий старт» — подыскали рыбацкие суда, чтобы перегружать оружие прямо в море, а не везти грузовичок к берегам Британских островов. Рыбацкие шаланды (как их в Ирландии называют?) — выглядят более естественно, нежели трамп.

Наталья на время забыла об освобождении Ирландии и о мировой революции, поглаживает живот и читает книги на французском языке, а заодно пытается привлечь к этому делу и меня — мол, в переводах на русский язык Гюго и Золя, не говоря уже о мадам де Сталь, теряется обаяние слова и точность текста. А я разве спорю? Читать нужно на языке оригинала, но я в последнее время только газеты успеваю смотреть. Нужно же быть в курсе событий.

Новости узнаю из французских газет. Это нормально, потому что наши прибывают с опозданием на сутки, а то и двое. Вот, сегодня узнал, что больше не существует независимой республики Финляндия, успевшей до этого короткое время побыть королевством, а до этого — великим княжеством в составе Российской империи, а еще раньше — герцогством, только шведским.

Скучно пишут французы. Что-то талдычат об оккупации, об очередном расширении РСФСР, и об имперских амбициях правительства Советской России. Какие амбиции? И близко нет. А следовало писать, что наконец-то рабоче-крестьянская армия Финляндии, с помощью бойцов Красной Армии Советской России, выгнала за пределы своей страны ненавистных узурпаторов во главе с наймитом мирового капитализма кровавым бароном Маннергеймом и установила власть трудящихся. Теперь это Финляндская Советская республика, со столицей в городе Турку. Странно, почему не в Гельсингфорсе? Видимо, чтобы не было ассоциативной связи с прежней столицей, а Турку — старинный город, основанный шведами, и он тоже некогда являлся административной столицей этого края. Сколько помню — там герцог какой-то восседал, сын шведского короля.

Дождусь наших газет, узнаю. И что там еще французы хотят? А, в знак протеста французская делегация на два дня прерывает свою деятельность на переговорах по признанию РСФСР.

Ишь ты, прервали свою работу на целых два дня! Можно подумать, что они до этого не осознали, что финский пролетариат выберет социалистический путь развития? И все прекрасно знали. Мы же с неприметным и непременным секретарем министерства внутренних дел Франции мсье Бертело говорили об этом несколько месяцев назад. И я не врал, когда заверял, что у нас нет намерения включать Финляндию в состав Советской России. Вон, мы же ведь ее не включили, правда? А французам, по большому-то счету, все равно, какая власть будет в Финляндии. Это Швеции с Норвегией не все равно, а еще Великобритании.

Граф Комаровский опять уехал искать подходящий банк. На сей раз в Прагу. В принципе, в краткосрочной перспективе, лет на пятнадцать так, на семнадцать, Чехословакия нам подойдет, а вот в долгосрочной — вряд ли. Но главное «зацепиться» за сам факт обладания банком, а там уже можно продумывать варианты.

Размышления прервала Светлана Николаевна.

— Олег Васильевич, позвонили со склада, там у заведующего какие-то накладки. Очень хочет, чтобы вы подъехали.

Накладки? И что, без меня не справятся? С другой стороны, можно и съездить, хоть какое-то занятие.

— А машина на месте? — спросил я, поднимая задницу со стула. Можно бы и на общественном транспорте, но коли машина есть, чего бы не съездить?

— Машина на месте, — подтвердила Светлана Николаевна и неодобрительно сказала: — Водитель с охраной байки травят. Дворник обижается — мол, окурки кругом, а мусорная урна в двух шагах.

— Скажите Александру Петровичу, пусть он им вставит, как комендант здания. Мол — нарушают пожарную безопасность.

— Уже сказала, но вам на всякий случай докладываю.

— Вот и молодцы, — похвалил я чету Исаковых.

Когда я сделал шаг в сторону двери, вспомнил кое о чем, вернулся к столу.

Выйдя во двор, осмотрел асфальт у сторожки. Чистенько, никаких окурков. Зато морды у бывших легионеров недовольные. Ясно. Сапер вышел и пообщался с братией. Петрович умеет.

Кивнув водителю, пошел к машине.

— В антикварный салон? — с надеждой поинтересовался Владимир Иванович, заводя двигатель.

— На склад, — ответил я, расстроив парня.

Похоже, он все-таки к мышке-норушке неровно дышит. У меня даже легкое чувство вины перед бывшим военнопленным появилось. Ну, что уж теперь поделать…

Мы выехали, в молчании проехали несколько минут, потом водитель сказал:

— Олег Васильевич, мне та машина не нравится…

— Которая следом за нами увязалась? — хмыкнул я.

Я тоже обратил внимание на уже не очень новый автомобиль, сразу же тронувшийся с места и пристроившийся за нами.

— Это браунинг, он уже старенький, — сообщил Лоботрясов. — Я сейчас газа прибавлю, в два счета уйдем.

Что за браунинг такой? Вроде, за нами Рено? Или это обиходное название авто? Знаю, что эти машины использовались как такси, но после войны их уже немного осталось.

— Уходить пока не нужно, наоборот, сбрось скорость немножко, подумаю, — приказал я, лихорадочно размышляя — что это за хрень? Если за нами слежка, то зачем пускать машину, которой уже лет десять? У нас-то «Форд», не слишком новый, но по сравнению со старым таксо — ласточка. Если мы рванем — то и на самом деле уйдем. Но не этого ли от нас и ждут? И это точно не полиция, и не иные госслужбы.

С моей стороны зеркальца нет, поэтому спросил у водителя:

— Поручик, вам не видно — народа в машине много?

— Трое.

— Трое…— хмыкнул я. В голове начало что-то складываться. Итак, за нами хвост. А меня вызвали на склад. А кто вызвал-то? Хм…

— Поручик, у вас оружие есть?

— Так точно, — доложил Лоботрясов, вытаскивая из-под сиденья наган. — Товарищ Исаков на днях вручил. Сказал — если с начальником ездишь, держи поближе.

Молодец Александр Петрович! И я, как чувствовал, что что-то не так, раз хватило ума вернуться к столу и вытащить из него браунинг.

— Значит, поручик, сейчас нас станут валить…

— Что станут делать?

— Мочить нас будут, — пояснил я. — Скоро переулок, а там, скорее всего, засада. Либо авто, а в нем люди с оружием, либо просто люди. Могут нас элементарно «запереть», а потом расстрелять с двух сторон.

— Уходим? — деловито поинтересовался экс-поручик.

Итак, что делать? Можно прибавить скорости, рвануть, попытаться миновать переулок. Но, скорее всего, не уйдем. Скорости в двадцатые годы еще не те, пуля догонит.

— Лучше сделаем так…

Наш «фордик» выжал все свои тридцать миль в час (был бы поновее, выжал бы и все сорок!), а потом, при подъезде к переулку, Лоботрясов резко нажал на тормоз. Машина по инерции проехала еще несколько метров, но мы, в это время, успели выскочить.

Выскакивая из авто, как и положено, вперед, успел подумать, что поручика-то не успел проинструктировать, как правильно падать, зато успел приземлиться на кусок средневековой мостовой, отчего-то оказавшейся жесткой. Асфальт, наверное, был бы помягче, но все равно — падать и переворачиваться пришлось, а потом, не успев даже отряхнуть костюм, принялся сразу же палить в тех людей, что стояли в переулке, справа.

Кажется, народ, сидевший (если кому-то принципиально важно — стоявший) в засаде, такой пакости от потенциальной жертвы не ожидал, потому что они, хотя и держали в руках оружие, но рассчитывали, что придется стрелять в уходящую машину и, поэтому, им пришлось потратить секунды, чтобы повернуться в мою сторону и ответить. Но за это время я успел подстрелить двоих.

Нет, вру. Только одного, потому что второй, хотя и был зацеплен моей пулей, остался на ногах. Упав на бок, я перекатился на другое место, а в то, где я только что был, впилось сразу две пули.

Бух!

В наш «фордик», взятый в рассрочку, ударилась машина преследования. Ага, там водила убит. А мой поручик, стоя во весь рост, палил из нагана, словно в тире.

— Поручик, мать твою! Пригнись! — крикнул я.

Хорошо садят! Но и мой браунинг работал вовсю. Вон, еще один согнулся пополам и упал, а я опять сменил диспозицию — откатился обратно и снова выстрелил.

Щёлк… А обойма-то кончилась…

Не жалея парадно-выходного костюма, откатился в другую сторону — под наше авто, выщелкнул старый магазин, вставил новый. Выстрелив из-под машины, попал в чью-то неосторожно выставленную ногу и выкатился на открытое пространство.

Кажись, все… Ан, нет. С левой стороны еще один.

— Поручик, да пригнись же ты!

Я этого Лоботрясова сам убью.

— Поручик, мать твою, в душу колом и в святого Станислава с просвистом.

Подскочив, словно шарик, я выстрелил в последнего, оставшегося на ногах. А ведь попал. Правильно меня учили умные люди — стреляй в живот, точно куда-нибудь попадешь.

А ведь теперь точно, все. Уличный бой, он как драка — длится недолго. Если дольше — так или патроны кончатся, или полиция подъедет.

Так, в авто признаков жизни никто не подает. Не то все убиты, не то ранены. А что здесь, у меня? Двое убитых, а еще двое раненых.

Отшвырнув в сторону валявшиеся на земле пистолеты, осмотрелся — а где мой поручик?

А поручик и кавалер Лоботрясов сидел на земле с перекошенным лицом. Так, куда его?

— А здорово вы, товарищ начальник, материться умеете, — с уважением сказал Лоботрясов, стараясь зажать рану на груди.

Как это так? Мне показалось, что ему сейчас выстрелят в спину, а он поймал в грудь?

— Ты бы молчал, кавалер святого Станислава и святой Анны, — буркнул я, пытаясь сообразить, из чего бы соорудить повязку? Не придумав ничего лучшего, скинул с себя пиджак, потом рубашку и принялся рвать ее на полосы.

Перевязывая — вернее, наматывая полосы прямо на одежду, пробурчал:

— Какого… хрена стоял, словно на расстреле? Присесть не мог? Мишень хренова.

— А я стрелять не умею, — признался Лоботрясов. — Как наган взводить знаю, крючок выжму, а когда целиться приходится, я глаза закрываю. Чуть было из училища не выгнали, но пожалели из-за таланта к технике. А тут я ствол навел, да и стал палить.

И правильно говорят, что везет… некоторым. И странно, что из училища не выгнали. И где-то я читал, что Мартынов, который Лермонтова на дуэли убил, тоже стрелять не умел. Вот в это я абсолютно не верю. Не дослужился бы Мартынов до майора, убили бы его на Кавказе в чине прапорщика, если бы стрелять не умел.

Вроде забинтовал. Хотя повязка и набухает кровью, но не чрезмерно. Сейчас должна полиция приехать, «скорую» вызовут. Рана, вроде и ничего. Сразу не умер, надежда есть. Главное, чтобы кровью не истек.

— За что же тебе «клюкву» со «стасиком» дали?

— Так я же ни в кого не стрелял, я командовал, — пояснил офицер бронероты.

Лоботрясов пытался еще что-то сказать, но я пресек его попытки на корню. Не знаю, что там у него задето, целы ли ребра, насколько серьезно кровотечение, но лучше поберечь силы. И я дурак, что задаю парню вопросы…

Я чуть-чуть приподнял поручика, придав тому полусидячее положение, чтобы ему было легче дышать, а потом закрыл ладонью рану поверх бинтов.

Фух, вроде бы шум моторов, крики ажанов, а меня уже подхватывают под белы руки, чтобы подпустить к раненому врача.

— Позвольте, — потянулся я за пиджаком, потому что один из полицейских уже приготовил «браслеты», чтобы сковать подозреваемого.

Ага, как же. Наручники сомкнулись, а потом на меня все-таки накинули пиджак. Но так уже лучше. Сентябрь, хотя и теплый месяц, но в одной лишь нательной рубахе прохладно.

Глава 20

Гражданство для мышки-норушки

— А вы уверены, мсье Марро, что эта картина художников Барбизонской школы? — неуверенно поинтересовался я. Про эту школу я знал только, что она была, и что ее представители писали пейзажи.

На самом-то деле, картина представляла собой жалкое зрелище — натянутый на новый подрамник холст, почерневший от времени, со сгибами, с облупившейся краской и пятнами, из-за чего вообще было сложно понять — пейзаж это, натюрморт или вообще портрет Наполеона. Как мне сказала мышка-норушка, коллекционная ценность такого полотна ноль. А уж в Лувре такая «картина» не нужна и с доплатой.

— С картинами, мсье Кустов, а особенно с теми, что пребывают в столь плачевном состоянии, всегда так, — наставительно произнес министр внутренних дел. — Загрязнения, дефекты и утраты, это бывает. Но если этим полотном займутся реставраторы, то через два, а может и три года, мы увидим, что это действительно работа… Руссо или Депре. В крайнем случае, кого-то из их последователей.

Марро рассуждал как заправский искусствовед, который еще и подрабатывает оценщиком краденого. Спорить не стану. Мария за этот холст целых пятьдесят или сто франков заплатила, жалко, если добро пропадет. А вдруг и на самом деле кто-то из старой школы? Если картину в ближайшее время мыши не съедят, то лет через сто-двести лет, с помощью каких-нибудь спектроскопов, это определят.

— Наверняка реставрационные работы будут стоить немалых денег, — осторожно подпихнул я министру тугой конвертик, который мсье Марро благосклонно прикрыл газеткой, а потом спихнул в выдвинутый ящик стола. — Госпожа Семеновская просила передать на благое дело.

— Прошение и ходатайство при вас? — спросил министр.

— Разумеется, — выложил я на стол прошение мадмуазель Семеновской о предоставление ей гражданства Франции, копию ее свидетельства о рождении, квитанции об уплате налогов, а также ходатайство-характеристика, подписанное кавалером ордена Почетного легиона, который уверял, что мадмуазель характеризуется самым наилучшим образом, поэтому она заслуживает права стать гражданкой Франции. Такое ходатайство, как мне говорили, стоит дорого и кавалеры ими не разбрасываются. Так я и не собираюсь разбрасываться.

— Министр культуры тоже замолвит словечко и присовокупит к нему свидетельство о том, что мадмуазель Семеновская передала в дар Франции бесценное полотно.

— Да, это очень хорошо, что будет еще и ходатайство министра культуры, — кивнул я, вытаскивая еще один конвертик, но тоньше. — И да, еще раз хочу отметить, что реставрационные работы стоят недешево.

Второй конвертик полетел вслед за первым.

— По понедельникам президент подписывает указы о предоставлении гражданства Франции за особые заслуги. В списке, как правило, человек пять-шесть, иногда и вообще никого. Некогда был установлен лимит на такие вещи, он строго соблюдается. Но не сомневаюсь, что мсье Мильеран оценит благородный жест вашей соотечественницы.

— Благодарю вас, мсье Марран.

Министра было за что благодарить. Если бы мышке-норушке ждать французского гражданства обычным образом, то можно прождать очень долго, лет пять, а то и десять. А если пойти «проторенным» путем, то ждать поменьше, а вот платить побольше. Наверное, даже с сто тысяч франков не уложишься. Сейчас же нам все это дело обошлось лишь в двадцать пять тысяч франков — двадцать министру внутренних дел и пять — министру культуры. Не такие и великие деньги для министров, но и не маленькие, но и дел-то всего ничего, а курочка по зернышку клюет, а сыта бывает. А данном случае министр вообще ни на что не рассчитывал, тут, ему еще и подарок. Но пусть будет. Не исключено, что министр внутренних дел мне еще пригодится.

Можно сказать, что мсье Марро сам предложил дать Семенцовой гражданство и указал методику получения. Правда, взамен я не стал поднимать шум из-за грубого отношения ко мне французских полицейских.

Надевать наручники на потерпевшего не принято. Более того — адвокаты, вцепившись в полицейских, начнут их терзать, а уж какой шум поднимут газеты!

Но здесь, среди трупов и непонятности, наручники на меня все-таки надели и отвезли в участок, где принялись допрашивать. Разумеется, к полицейском машине я шел не спеша, пытаясь рассмотреть лица убитых и раненых. Отчего-то ждал, что увижу среди них Яшку Блюмкина, но не нашел.

Вначале отнеслись грубовато, даже пытались кричать, но когда в участке появился инспектор, наоравший на подчиненных, «браслеты» с меня быстренько сняли и принялись извиняться. Кто-то из парней в форме даже сбегал за кофе. Потом в участок нагрянул сам комиссар полиции, который начал орать на инспектора. Откуда-то появилось вино, но никого не смутило, что потерпевший не пьет, а комиссар с инспектором начали пить сами. А вскоре зазвонил телефон, к трубке пригласили комиссара и тот, выслушав нечто неприятное, сообщил, что сюда едет сам министр…

Я только поразился, как быстро оповестили министра. С другой стороны — событие-то не рядовое. Стрельба в самом центре Парижа случается не часто. Это вам не разборки между враждующими группами русских эмигрантов, где-нибудь на окраине, когда наутро находят трупы.

И здесь, как с гибелью Кожевникова. И нам лишний шум не нужен, и им тоже. А то, что я побыл часок в наручниках, это и хорошо. Нет, в наручниках сидеть неприятно, даже след остался. Зато в данном случае оказались неправы французские полицейские, а ваш покорный слуга выступил в роли пострадавшего дважды. Первый раз, когда на меня напали, а так не должно быть в столице европейского государства, а во второй раз, когда по отношению к потерпевшему применили наручники — почти физическое насилие. Теперь я горделиво молчал, изображая оскорбленную невинность, а полиция испытывает чувство вины.

— Мсье Кустов, я могу что-то сделать лично для вас? — поинтересовался министр.

Думал я не особо долго. У меня уже и так была мысль явиться к министру, а тут, пофартило. Надо быть дураком, чтобы не воспользоваться моментом.

— Моя знакомая содержит в Париже антикварный салон. Она эмигрантка, из хорошей семьи. Мечтает стать француженкой.

— А я видел вашу супругу, очень милая дама, — улыбнулся министр. — Но у всех мужчин имеются хорошие знакомые. И даже не просто хорошие, а хорошенькие.

Ну да, хорошенькие… Так ведь, кому что нравится.

— Увы, я не знаю, как мне выполнить просьбу моей приятельницы… — вздохнул я.

— Если ваша знакомая содержит антикварный салон, то у нее может оказаться нечто такое, что представляет ценность для Франции.

Я призадумался. Что там может представлять интерес? Гравюры, сделанные на листах, вырванных из старинных книг? «Клюква», заложенная каким-нибудь прапорщиком? Или пара ветхих холстов, купленных по дурости?

— Ваша приятельница не является экспертом, поэтому она может передать нечто такое, что на самом-то деле и не является ценностью. Но она же этого не знает? — хитренько посмотрел на меня министр. — Оценивается не только сам дар, но и искренность добровольного дарителя. Разумеется, не всех, но иногда бывают исключения.

Что ж, понял, не дурак. Был бы дурак, не понял. С одной стороны — светиться знакомством с Семенцовой не стоило бы, а с другой — все равно уже засветился. Но наше знакомство с ней — не преступление, а помощь, которую оказывает торгпред своей соотечественнице вполне нормально и укладывается в норму мужского поведения. Зато французское гражданство Марии Николаевне пригодится.

— А еще, мсье Марро, если вам не трудно — прикажите вашим людям, чтобы вызвали мне такси, — попросил я. Представляю, какой у меня сейчас вид — рваные штаны, грязный пиджак, накинутый на окровавленную нательную рубашку.

— Куда вы хотите ехать? — поинтересовался министр. — Позвольте, я сам отвезу вас в дом графа.

— Нет, туда не надо! — замахал я руками. Не хватало, чтобы Наталья увидела меня в таком виде. — Лучше в торгпредство. Тут и ехать-то всего ничего.

И вот, ветхий холст, изображавший картину, привезен в здание МВД. Не сомневаюсь, что судьба «картины» окажется плачевной. Передадут в какой-нибудь музей, а там только пожмут плечами и забросят холст в подсобное помещение (отказаться от подарка министра нельзя), а скоро просто спишут за ветхостью.

— Как здоровье вашего коллеги? — спросил министр.

— Врачи творят чудеса, — похвалил я французских докторов из госпиталя Сен-Леруа, что сделали операцию моему водителю. — Пулю вытащили, парень молодой. Надеюсь, недельки через две выпишут.

— Да, война нас многому научила, — важно кивнул Марро. Пристально посмотрев на меня, полюбопытствовал: — А ваши хирурги смогли бы спасти вашего раненого?

Давать своих медиков в обиду я не стану. Вон, меня в свое время акушерка «затампонировала», а хирург из уездной больницы и пулю достал, и заштопал. Другой вопрос, что врачей у нас не хватает, а еще и с медикаментами проблема. Ответил так:

— У нас война длилась дольше, поэтому, наши врачи умеют не меньше, чем французские.

— Мсье министр, а что там с задержанными? — поинтересовался я.

— Вы с вашим водителем очень хорошо стреляете, — похвалил нас Марро. — Но к сожалению, для нас, для полиции, меткая стрельба — очень плохо. В автомобиле два трупа и один тяжелораненый, его сейчас бесполезно допрашивать. И вы двух убили сразу, один умер позже, не доехав до госпиталя, а еще один дает показания. Но…

Понятно, что в интересах следствия мне пока ничего не скажут. А уж просить, чтобы мне дали возможность поговорить с раненым — я даже и заикаться не буду. Это только у Агаты Кристи английский инспектор вместе с частным сыщиком приезжают во Францию, и комиссар полиции запускает их в свой кабинет, предоставляет все материалы дела, а потом разрешает вести расследование.

Другое дело, что кроме тех полицейских, что «сверху», имеются еще и простые трудяги, которые понимают, что никаких важных тайн они иностранцам не раскроют, а сотня франков карман не жмет. Так что, мне было известно, что нападавшие принадлежат к русским эмигрантам, все бывшие офицеры, недавно служившие у барона Врангеля. Личности их известны, установлен даже один адрес. Автомобиль был угнан, а все остальное покрыто мраком.

И что мы имеем? Какую пищу для размышления? Разве что, операция была продумана грамотно и могла бы закончиться вполне успешно, если бы мы с поручиком не испортили блестящий план. Узнать номер телефона торгпредства — не проблема, а о существовании склада тоже хорошо известно. Авто, выполнявшее роль «загонщика» гонит нас прямо на «номера». И организатор акции сведущ в человеческой психологии: если за тобой гонятся — надо бежать. Вот что мне не понравилось — так это мое собственное поведение. Получается, что меня так легко просчитать? Позвонили со склада, что-то сказали и начальник, срывается с места и бежит прямо под пули. И почему же так получилось?

Скорее всего, что я слишком расслабился. Последний раз меня пытались убить… Хм… А ведь уже и не помню. Кажется, это было давно, еще до Кронштадтского мятежа. И неудачный налет на торгпредство тоже был давненько. Нет, определенно зажрался. И повезло, что взял с собой браунинг, а у Лоботрясова отыскался наган.

У меня имелись вопросы. Первый и самый важный. Если беляки из команды Врангеля принялись буйствовать в Париже, значит, им позволили покинуть Турцию. Связаны ли врангелевцы с КРО? Понимаю, что в моей реальности они были связаны и организация стала называться РОВС. А вот как здесь дела обстоят?

Кто отдал приказ о моем устранении? Какой в этом практический смысл? Переговоры не сорвут, а на место убитого торгпреда явится новый.

Месть? Тоже как-то несерьезно. Если бы одиночка, то еще можно бы в это поверить, но организованная группа? Гильотину во Франции никто не отменял, дураков нет, подставлять свою шею.

Кажется, самому Врангелю я ничего плохого не сделал. Или все-таки сделал? Нет, барону немного (ладно, очень много) напакостил товарищ Аксенов, а вот причем здесь Кустов? Так на кого же было покушение — на Аксенова или на Кустова?

Ежели на Кустова, то как-нибудь да переживу. А вот если на Аксенова, то это плохо. Стало быть, не секрет, что под скромным обликом простого советского торговца скрывается матерый чекист. Вот здесь и такой фактор, как месть, свою роль сыграет. Помню, мой коллега Келлер, еще в Крыму, обозвал меня «серым» кардиналом ВЧК. Польстил, разумеется, но среди белогвардейцев могут так и считать.

Если исходить из самого худшего, то откуда «утечка»? В такие вещи, что меня кто-то увидел, опознал, я не верю. Эх, нет у меня здесь ни одного оперативника, которому я мог бы поручить расследование.

Разумеется, мсье Марро станет держать дело на контроле, полиция будет рыть землю и искать истину, но не хотелось бы, чтобы всплыла настоящая должность новоиспеченного кавалера Почетного легиона. И, желательно, чтобы первым истинную причину покушения я узнал чуточку раньше, нежели министр. Трудное это дело, но в госпитале, где лежат раненые белогвардейцы, имеется персонал. В коридоре, правда, дежурит полицейский, но смотрит не слишком бдительно. И медсестры с медбратьями могут что-то узнать, да и санитарки. Этим уже занимается Светлана Николаевна. Эх, что бы я без нее делал!

Полицию «подогрею», особенно инспектора, что ведет это дело. Самое интересное, что человек получит деньги за свою работу. Что тут плохого?

Книгочеев, разумеется, тоже сделает все, что сможет, но у него и другие задачи есть.

Сердечно попрощавшись с Марро, еще разок посмотрев на «шедевр», оставленный министру и мысленно еще разок ужаснувшись, пошел на выход.

— Такси? — подскочил ко мне мой охранник. Осмотревшись, добавил вполголоса: — Я репортеров в торгпредство отправил. Сказал, что вы там через час будете.

Я ведь уже обзаводился телохранителем, потом это дело как-то само-собой затихло, да и людей у меня маловато, чтобы использовать их для охраны собственной тушки, а еще — если захотят меня убить, так что стоит прихлопнуть еще и моего охранника? Но после покушения, о котором я доложил в Москву, последовал твердый приказ — обзавестись охраной. Вот, обзавелся. Точнее — мои «легионеры» подыскали мне своего сослуживца Елисея Коновалова,который воевал в Русском Легионе чести, был ранен, пролежал почти год в госпитале, поэтому не попал ни к Врангелю, ни в РККА, а после выздоровления, как и другие русские солдаты, застрявшие во Франции, оказался никому не нужен. Служил официантом, работал грузчиком, а потом целый год подвизался в охране какого-то американского дельца, приехавшего во Франции. Но свои дела американец закончил, а охрану брать с собой в Штаты не пожелал. Что ж, имеет опыт телохранителя — очень хорошо.

А парень за дело взялся рьяно. По открытой местности всегда шел первым, закрывая меня от возможных «обидчиков», а в толпе, наоборот, старался прикрыть мне спину, не разрешал заходить в помещение, пока он его не проверит. И уже не первый раз просил, чтобы я нанял еще одного человека. Мол, одному ему очень трудно за мной присматривать. Понимаю, но пусть и он меня поймет правильно — не очень-то я верю в охранительные службы. Пример тому — убийства и президентов, и всяких банкиров. А если бы я сам готовил бы на себя покушение — так ухайдакал бы торгпреда, как миленького. Плохо, что у меня нет какого-то расписания передвижений, но можно действовать так: установить дежурство возле особняка графа Комаровского. Там пара деревьев, есть где укрыться, неподалеку кафе, откуда все видно, а торгпред навещает супругу хотя бы раз в два дня. Отследить, а утречком встретить. Вот и все. Но нынче его главная задача — отбиваться от репортеров. Как же они достали!

Из министерства внутренних дел я поехал в госпиталь. Надо же навестить Лоботрясова, а заодно, хотя бы краешком глаза посмотреть — как там мои несостоявшиеся убийцы? Забавно, но и поручик, и нападавшие лежат в одном отделении, даже в одном коридоре. Ладно, что не в одной палате.

По дороге заскочили в лавку, закупили передачу для раненого — бутылку красного вина и фруктов. Пусть поправляется, витамины кушает, а заодно восстанавливает количество жидкости в организме. Конечно, кровь и сама восстановится, но здесь считается, что красное вино помогает.

В больницу меня впустили, вернее — там вообще оказался свободный вход. И ни вахтера, ни какого-нибудь санитара, отвечающего за пропускной режим, нет.

На втором этаже, около одной из палат сидел и грустил ажан.

— Елисей, с полицейским общий язык найдешь? — поинтересовался я.

— А кто его знает, Олег Васильевич, может и найду. А может и нет, — пожал плечами Коновалов.

— Тогда просто иди знакомится, а я пока раненого навещу, — приказал я.

Телохранитель немного поколебался, но решив, что шефу в госпитале опасность не грозит, пошел знакомится с полицейским.

В палате, где лежал раненный Лоботрясов, пребывало еще человек семь. И запах был такой… Своеобразный, больничный. Терпеть не могу этого запаха.

А вот и мой раненый. Лежит, бедолага, весь бледный, забинтованный, зато на тумбочке у него уже стоит бутылка вина, стоит глубокая миска, заполненная румяными яблоками и спелыми апельсинами. Видимо, кто-то уже навещал парня, а ход мыслей у этого человека совпал с моим. Вино и фрукты для поправления здоровья.

— Здравствуйте, дорогой вы мой человек, — поприветствовал я раненого, усаживаясь на табурет, стоявший перед кроватью. Чтобы поставить свою передачку, пришлось потеснить уже имеющиеся припасы.

— Олег Васильевич, здравствуйте, — отозвался Лоботрясов. — Спасибо, что навестили… А еще, можно вам кое-что сказать? Не очень приятное, правда.

— Говорите, не стесняйтесь, — предложил я, слегка удивившись. Понимаю, что парень не особо доволен. Хотел устроиться на хорошую работу, а вместо этого попал под пулю. Но тут уж моей вины нет. Специфика службы, скажем так.

— Гад ты, товарищ Кустов. А еще — гад и сволочь.

Ну ни хрена себе! Что ж, сильно обижаться на экс-поручика не стану, спишу на его ранение.

— Гад, да еще и сволочь, — хмыкнул я. — Что ж, коли вы так считаете, то после выздоровления и выписки из госпиталя, я вас на службе держать не стану. Получите выходное пособие, компенсацию за ранение и, до свидания. Если собираетесь вернуться в Россию, справку от торгпредства я вам выпишу. Этой справки с моей подписью хватит до Латвии, а там явитесь в наше посольство, вам выпишут новый документ. Через границу переберетесь, вот вам и родина.

Решив, что разговор окончен, я встал.

— Олег Васильевич, подождите, — ухватил меня раненый за полу пиджака. — А почему вы меня увольняете?

— А что с вами прикажете делать? — удивился я. — Вы сами высказали о своем начальнике, то, что вы думаете. А какой же начальник станет такое терпеть? Понимаю, что вы недовольны, вас ранили, но вы знали, куда устраиваетесь на работу. Так что, лучше отцепитесь от моего пиджака — у меня больше одежды не осталось.

— Олег Васильевич, вы меня не поняли. Вы гад и сволочь в другом значении. Не как начальник — начальник вы неплохой, и как человек вы мне нравитесь.

— Владимир, ты толком поясни, — перешел я на ты. — Либо я неплохой человек, либо сволочь. Меня и сволочью называли, и гадом, и неплохим человеком. Но всегда по отдельности. А чтобы все сразу, так еще меня ни разу не было.

— Ладно, товарищ начальник, как на духу. Меня Машенька Семеновская навещала, — мрачно сказал раненый.

— А, так это она вам передачку и принесла!

Что-то никак не подумал, что мадмуазель Семенцова- Семеновская озаботится о здоровье своего поклонника.

— Она и принесла. Принесла, а еще и поцеловала. Сказала — мол, ты молодец!

— Ну вот, Мария тебе передачку принесла, похвалила, поцеловала, а я гад и сволочь? — продолжал недоумевать я.

— Поцеловала, а потом сказала — мол, спасибо, что ты самого лучшего человека в мире спас.

Глава 21

Набережная д’Орсе

— Ясно, — вздохнул я, поднимаясь с места. Посмотрев на раненого поручика, сказал: — Что же, выздоравливайте, товарищ Лоботрясов, а там решайте — будете вы в торгпредстве работать или нет. Машину уже в ремонт отдали, если вам интересно. А со своими сердечными делами сами разбирайтесь. Я здесь вам ничем помочь не могу. На всякий случай напомню, что я женат, а что там считает мадмуазель Семеновская — это ее дело.

Я, было, направился к выходу, как услышал:

— Вино свое заберите. И фрукты тоже.

Боится, что я его отравлю? Но переспрашивать не стал, а только ухватил бутылку и попытался рассовать по карманам яблоки. Разумеется, не получилось. Пришлось пару штук нести в руках. И куда я это добро дену? А, придумал.

Выйдя в коридор обнаружил, что Елисей уже вовсю болтает с ажаном. Французский у бывшего легионера, пожалуй, даже получше, чем у меня, хотя парень, скорее всего, не имел наставников, вроде моей Натальи. Мне даже стало немного завидно. Но с другой стороны, Коновалов здесь и живет подольше.

Посмотрев на гостинцы, телохранитель удивленно спросил:

— А что, не понадобилось?

— Говорит, у него своего много, — соврал я. — А это добро лучше раненым товарищам отдать, что в палате напротив лежат. — Обратившись к полицейскому, я спросил: — Месье, вы позволите вручить подарок русским товарищам?

Полицейский нахмурился.

— У него команда — к раненым никого не пускать, — пояснил Елисей, словно бы я сам об этом не догадался. Странно только, что к нападавшей, скажем так, стороне, охрана приставлена, а к потерпевшей нет.

— Гийом во время войны в пехоте служил. Оказывается, он тоже в Майнце был, как и мы, — сообщил Елисей.

Ишь, а коли один город брали, так почитай, сослуживцы. Тогда точно уговорим.

— Мсье, я только отдам вино и фрукты. Могу передать подарки в вашем присутствии, — сказал я, кивая телохранителю, что бы тот взял бутылку. А когда рука освободилась, то она полезла в карман и вытащила… ух, хотел-то пару десяток, а вылезло пятьдесят франков.

Пятьдесят франков решили дело. Не бог весть какая сумма, но полиция всего мира зарабатывает мало. А я, вроде бы, ничего противоправного не собираюсь делать. Ну, отдам гостинец для раненого. И Елисей заговорил с полицейским, да так быстро, что я едва успевал понимать. Уговаривает.

— Мсье, у вас пять минут. И при открытых дверях, — буркнул полицейский, убирая бумажку и демонстративно положив руку на кобуру.

— Благодарю вас, мсье, — поблагодарил я ажана, забирая бутылку у Елисея. — Кто из них русские?

Но спросил просто так. В этой палате тоже лежало человек восемь, но «своих» я узнал. Один до сих пор без сознания, а у второго перевязано плечо. Тумбочка пустая.

— Никто до сих пор не навестил? — посетовал я. — Вот ведь, народ какой пошел. Как под пули послать — так это всегда, а винца для поправки принести — так тут шиш.

Подойдя к раненому, поставил бутылку на стол.

— Ты кто? — поинтересовался белогвардеец.

— А я тот человек, в которого ты стрелял, — сообщил я, вытаскивая яблоки из карманов. — Имена и фамилии можешь не называть, но скажи главное — на хрена?

— Все имена и фамилии уже в морге, сам узнаешь, — огрызнулся белогвардеец. — А капитан первого ранга Карнаух рядом лежит, подыхает. А на хрена стреляли — не твое собачье дело, краснопузый.

— Грубый ты, — вздохнул я. Улыбнувшись в сторону, чтобы показать ажану свое миролюбие, быстро сказал. — Скажешь правду — на кого охотились, чье имя тебе назвали, помогу выкарабкаться. Нет, отправишься на гильотину. Ты же никого не выдашь, ничего не расскажешь. Сам же сказал — все в морге. Но ты-то парень умный? Давай быстро. Скажешь — на кого и зачем, подскажу. Ты же не террорист, а идейный враг. К чему правду скрывать? Зачем вы решили убрать Кустова?

Про гильотину я малость загнул. Тут такое дело, что гильотины не будет. Но беляк-то об этом может и не знать. И не до благородства и фанаберий, если лежишь в больничке, а твой товарищ умирает. А тебе-то жить хочется. Да и тайна-то не бог весть какая.

А тут Елисей о чем-то спросил у полицейского. Молодец, понимает, что нужно еще потянуть время.

— Кустова решили убрать, потому что не должен краснопузый быть кавалером ордена Почетного легиона. Государи-императоры крест легиона носили, а тут какой-то красный торгаш.

Ух ты, прямо-таки гора с плеч. Убрать должны Кустова, а не Аксенова. И убивать меня решили какие-то монархисты.

— Ясно, — кивнул я. — Краснопузые не должны быть кавалерами. Спасибо за откровенность. — Посмотрев в глаза белогвардейца, сказал: — На допросе скажешь, что вообще был не при делах. Вышел погулять, а тут машина остановилась, а из нее люди выскочили и принялись стрелять. Понял?

Если этот белогвардеец не совсем дурак, так и скажет. Здесь ведь и на самом деле ситуация спорная. Как ни крути, но первыми начали стрелять мы. Конечно, мы с Лоботрясовым в этом не признаемся, но у французской Фемиды положение сложное. Мы говорим одно, бандиты — другое, но их слово против нашего слова, а свидетелей либо нет, либо их просто не стали искать.

— Эй, Кустов, я про орден не вру.

— Ага, — рассеянно отмахнулся.

Откровенно-то говоря, немного обидно. Ладно бы и на самом деле решили ухайдакать по какой-то серьезной причине. А тут, из-за такой ерунды? Или у монархистов мозги совсем набекрень?

Так, кое-что я уже узнал, возможно, Светлана Николаевна еще что-нибудь выяснит. А что потом? Да ничего.

Если раненый дурак, так пусть рассказывает про орден Почетного легиона. Вот здесь уж точно французы обидятся.

Мне же, самое лучшее — замять это дело. Мертвецов, как они вылежатся в морге, предать земле, а раненых, после лечения, отпустить на волю. Я претензии высказывать не стану, водитель тоже (Мария поговорит!). И правительство Франции не заинтересовано поднимать шум.

Думал, что на сегодня все дела закончены, ан, нет. Только вернулся в торгпредство, как сообщили, что пару часов назад звонил сам мсье Бертело, который будет меня ждать в своем кабинете на набережной д’Орсе аж до двадцати часов.

Заинтригован. Французы не любят задерживаться после конца рабочего дня. Впрочем, я тоже этого не люблю, но у меня нет такого понятия как рабочий или нерабочий день. Вот, социализм построим, тогда и отдыхать станем.

Мсье Бертело, верно, устал целый день таскать в глазнице стеклянный протез, поэтому его отсутствующий глаз был прикрыт повязкой. Секретарь МИД сегодня напоминал не английского адмирала, а старого пирата.

Бертело был один, без переводчика. Видимо, понадеялся на мое знание французского языка. Я тоже надеюсь, что все пойму. Если не с первого раза, то со второго.

— Мсье Кустов, у меня к вам очень непростой вопрос, — начал разговор хранитель внешней политики Франции.

— Я весь во внимании, — изобразил я почтение. Наверняка сейчас станет расспрашивать меня о покушении. Но я ошибся. Такие мелочи, как неудачные покушения, правительство не интересовало. Жив — и ладно, и хорошо.

— Тогда не будем ходить вокруг котелка. До меня дошли слухи, что филиал вашего торгпредства закупает в Германии винтовки.

Я слушал мсье Бертело и не сразу понял — что он имеет в виду под котелком? Потом дошло, что это просто аналог нашего «вокруг да около». А чуть позже дошло, что кто-то закупает оружие, а я почему-то о том не знаю. Интересное кино.

— Разумеется, это дело обставлено так, будто советское торгпредство закупает металлолом, но мы-то с вами прекрасно знаем, что если разобрать несколько сот винтовок, свалить их в груду, назвать металлоломом, то кто потом помешает все это собрать и сделать оружие? Вы станете меня уверять, что металлолом нужен России? Мне прекрасно известно, что ваша промышленность ничего не производит, металлургические предприятия стоят, да и надобности тащить металлолом из-за границы у вас нет.

Так-то вот, конспираторы хреновы. Думаете, что вы тут самые умные? Просил ведь «старую» большевичку не лезть в это дело. Трамп под исландским флагом через день должен подойти к берегам острова Мэн. Все же уже изладили, осталась одна разгрузка.

Так ведь нет же, залезла. Так влезла, что уши торчат. Вот, их бы ей и надрать. И что же теперь делать? Говорить, что я ничего не знал, не ведал — так это еще хуже.

— Мсье секретарь, не стану увиливать и сразу же назову кота котом, — торжественно заявил я.— Вы абсолютно правы. Мои люди действительно закупают в Германии винтовки, а так как Германия не имеет права продавать оружие, то они его продают именно как металлолом.

Кажется, секретаря министерства удивило мое признание. Или он сделал вид, что удивлен?

— Я получил информацию по своим каналам. Те, кого ваша покупка может обеспокоить всерьез, пока о ней не знают. Но сами понимаете — у наших э-э… добрых соседей по ту сторону пролива, имеются собственные источники информации. Откровенно-то говоря, мне все равно, куда пойдет ваш металлолом, но шум вокруг этой сделки мне ни к чему. И если выйдут на ваше торгпредство, то мне придется ответить на неприятные вопросы.

Ага, понимаю. В принципе, французы не возражают, чтобы оружие досталось Ирландской революционной армии, но не хотят поднимать шум. Интересно, почему не возражают? Из каких-то своих соображений? Или так, на всякий случай? ИРА пощипывает британцев, а тем приходится тратить силы и средства на борьбу с повстанцами. А для соседа всегда хорошо, если соседа пощипывают.

— А почему ваши соседи будут подозревать, что мое учреждение как-то помогает мятежникам?

— Советская Россия, хотя и не признала юридически самопровозглашенную Ирландскую республику, но она ее признает фактически, — пояснил Бертело, переходя с языка дипломатии на общедоступный. — Не исключено, что и юридическое признание не за горами. Как вы сами считаете?

Я-то знал, что мы, хотя и сотрудничали с Ирландской республикой, но так ее официально и не признали. Но все-таки, сделав умный вид, сказал:

— Все дело в позиции Лондона. Если английское правительство пойдет навстречу чаяниям молодой советской республики, признает ее, то Москва не станет помогать повстанцам. (Открыто уж точно не будет!) Тут, увы, дело не в идеологии, а в практицизме. Что там станет с Ирландской республикой, пойдет ли она по пути строительства коммунизма, как мы — еще вопрос, а помочь нам в решении насущных проблем ирландцы не смогут. А вот Англия, имеющая развитую промышленность, очень даже может. И поставлять винтовки в Ирландию не в наших интересах.

— И эти винтовки пойдут именно в Россию? — поинтересовался секретарь МИД.

— Разрешите встречный вопрос? — улыбнулся я. — Как вы узнали о закупке металлолома в Германии? Мы свою деятельность не скрывали, но и не афишировали.

Но секретарь был непреклонен:

— Нет, вначале ответьте на мой вопрос. А я отвечу на ваш.

И что, вы мне и на самом деле ответите? Хм… Так, и куда мне винтовки отправить?

— Можно сказать, что винтовки пойдут в Россию, но это не совсем так. Закупка предназначалась для Крыма. В свое время Советская Россия помогла Слащеву осуществить государственный переворот. И раз уж мы взялись помогать, то приходится. Возможно, вам даже известно, что я выступил поручителем одного из людей Слащева, который брал кредит. (Бертело кивнул. Ага, значит банки тоже «сливают» информацию!) У Слащева не хватает оружия, потому что много винтовок ушло вместе с Врангелем. Крымская республика опасается, чтобы барон не попытался вернуться.

— Думаете, это реально? — усмехнулся Бертело.

— На мой взгляд — нет. У Врангеля нет денег, чтобы прокормить своих людей, обитающих в Турции. Но опасность вражеского десанта, пусть даже и минимальная, все-таки существует. У нас лишнего оружия нет, а подкинуть Слащеву хотя бы двадцать или тридцать тысяч винтовок — вполне возможно. Вот, с боеприпасами плохо, их за металлолом не выдашь.

— Убедили, — кивнул Бертело. — Теперь, как я обещал, отвечу на ваш вопрос. Мой информатор — один из владельцев металлургического завода, скупающий металлолом в Германии. Мой министр является пайщиком предприятия. Вам достаточно?

— И что, закупка каких-то жалких ста тонн повысили цену на металлический лом? — удивился я.

— Пока нет, но меры предосторожности…

Все понятно. Кто-то из металлургов испугался возможной конкуренции и на всякий случай «вложил» нас (я тут не при чем, но все равно — нас) министру или секретарю. А тот уже сам додумал и про ИРА, и про все прочее. А ведь умный человек, мсье Бертело. И правильно делает, что остается в тени. Руководит внешней политикой Франции, а сам, под шумок, проворачивает какие-то свои дела. Нынешний министр иностранных дел мсье Бриан — прожженный политикан, но он никогда не был совладельцем предприятий. В принципе, у него могут быть какие-то акции, но не более того. Думаю, Бертоло сам заинтересован.

— Господин секретарь министерства, пусть министр спит спокойно. А заодно и ваши соседи с островов. Сто тонн железа, при наличие миллионов тонн, никак не повлияют на закупочную цену. Металлолом будет доставлен из Германии в Вену, а там уже по Дунаю, и в Черное море. Чтобы доказать свою невинность — или невиновность, я могу предоставить вам копии накладных. Кстати, ваши знакомые могут приобретать металлолом в Советской России, у Крымской республики. В том же Крыму осталось огромное количество невостребованного железа, а Слащев будет рад отдать весь хлам не по четыре сантима за килограмм, а по два.

Если надумают, мы в Крым еще и свой металлолом подвезем.

Бертело покивал, наматывая мои слова на отсутствующие усы. Но не сказав мне ни да, ни нет на предложение о покупке железа, опять спросил:

— Мсье Кустов, французскому правительству стало известно, что вами интересуется один из бывших русских промышленников и банкиров мсье Рябушинский. Несложно догадаться о причинах такого интереса. За последние полгода Рябушинский скупил все ценные бумаги акционерного общества по разработке радиоактивных металлов в бывшей Российской империи.

— Могу добавить, что наша встреча уже состоялась и господин Рябушинский предложил моему правительству создать концессию. Но я представляю во Франции не официальную структуру, а Центральный союз потребительской кооперации. Решение о создании концессии не в моих полномочиях.

— Это я знаю, — закивал Бертело. — Но вы, как человек, лучше всех в России знающий обстановку во Франции, безусловно можете предложить правительству более интересный проект, нежели Рябушинский.

И что, господин секретарь предложит создать концессию с какой-то фирмой, где пайщиком состоит он сам или его друзья? Неужели во Французской республике все так прогнило, а ее высшие чиновники думают лишь о наживе?

Но секретарь министерства медлил. Верно, желая попить, взял стакан, стоящий на столе, рядом с бумагами, поднес ко рту и, чуть-чуть было не отхлебнул, но вовремя спохватился — там оказался замочен стеклянный глаз.

— Мерде, — выругался мсье Бертело.

Ну, чего тут ругаться-то? Даже если бы отхлебнул, ничего страшного. Я терпеливо ждал предложений мсье Бертело, но их не последовало.

— Надеюсь, наш разговор останется между нами, — попросил меня секретарь. — Господин Рябушинский оказывает определенные услуги правительству Франции, поэтому мне не хотелось бы, чтобы он узнал о том, что мы против его участия в концессии.

Хм. Ничего не понимаю. Типа — сам не ам, и другим не дам? А почему вообще речь идет о какой-то концессии? Француз уверен, что мы сами не в состоянии добывать радиоактивную руду?

— Последний вопрос, мсье Кустов, — склонил голову на бок секретарь. — Кто, по вашему мнению, может занять должность полномочного посла во Франции?

Впору только развести руками. Я не нарком иностранных дел, чтобы ставить послов. Но, боюсь, что этот вопрос в компетенции не НКИД, а Совнаркома, а то и Политбюро. Посланник Советской России во Франции — слишком важный пост, чтобы решает его просто так, единолично.

— Наверное, на должность политического представителя станут рекомендовать либо Ганецкого, либо Красина, — предположил я.

В моей истории первым послом Советской России был именно Леонид Красин. Не сомневаюсь, что в этой реальности назначат именно его. Для должности посла нужен человек, обладавший авторитетом и у нас, и в Европе. А уж Ганецкого я упомянул за компанию, чтобы сделать вид, что я и на самом деле думаю.

— Ганецкий, насколько я помню, посол России в Латвии, а Красин — он ваш коллега, возглавляющий торговое представительство в Британской империи.

— Именно так, — подтвердил я предположения Бертело.

— Благодарю вас, — раскланялся секретарь министерства. — Если у вас нет ко мне иных вопросов, то не смею задерживать.

Я тоже в ответ раскланялся, а выходя испытал легкое недоумение. А зачем секретарь вообще меня вызывал? Предупредить о том, что оружие ирландцам поставлять не стоит? Или о Рябушинском?

Обычно, самый важный вопрос задается в конце, а какая, собственно-то говоря разница, кто станет послом во Французской республике?

Глава 22

Картошка нового урожая

Сегодня решил переночевать у графа Комаровского. Благо, еще не очень поздно, а на кухне у тещи, надеюсь, что-то да и найдется, чтобы накормить усталого и голодного зятя. А еще — здесь репортеры меня не будут донимать своими дурацкими звонками и просьбами об интервью. Как же они меня достали!

Странно, что я вообще сегодня устал. Вроде, особо ничего и не делал. Либо беседа с секретарем министерства так утомила, либо старею. М-да…

Елисей Коновалов довез меня до особняка, убедился, что с его подопечным ничего не случилось, и лишь потом уехал, сообщив, что завтра прибудет, как уговорено, в восемь ноль-ноль. Телохранителю дай волю, так он бы и ночевать остался. Нет уж, пусть едет домой, знаю, что у парня здесь имеется дама сердца.

Комаровские уже собирались спать, но на мое появление отреагировали спокойно и даже радостно. К счастью, супруга рыдать не стала, а Ольга Сергеевна даже сподобилась нарезать колбасы и состряпать омлет на примусе (во Франции они тоже есть, не удивляйтесь). Тесть, колдующий с кофейником, грустно посмотрев на меня, укоризненно сказал:

— Наташа все эти дни места себе не находила.

— Пап, ну что тут поделать… — вступилась за меня жена. — Володя, то есть Олег, был в эти дни очень занят. И он мне звонил, между прочем.

И впрямь, я почти четыре дня не появлялся у жены, не мог выкроить время.А газетчики, сволочи этакие, уже растрезвонили на весь Париж о кровавой перестрелке, в которой едва не погиб советский торговый представитель. Сам я эти газеты лишь полистал, но без особого удовольствия. А на внимательное чтение времени просто не было. Редакторы, между прочем, могли бы и не помещать фотографию торгпреда в полицейском участке. Еще газеты были заполнены фотографиями трупов. Трупы в авто, трупы на мостовой, потом те же трупы, только в морге. Перестрелка между двумя советскими сотрудниками торгпредства и семью офицерами Белой армии затмила все остальные события. Боюсь, газетчики станут мусолить эту тему неделю, не меньше. Паразиты, но им тоже кушать хочется.

Наташка сидела рядышком, уткнувшись носом в мое плечо. Вот ведь, а я ее отругать собирался. Какая уж теперь ругань? Мартышка она, но мартышка любимая. И чего ее в революцию понесло, тем более в Коминтерн? Но не понесло бы, так была бы она сейчас простой эмигранткой, замужней дамой и мы бы не встретились.

— Наталья, ты бы лучше Олегу рюмочку коньяка налила, — вступила в разговор теща, поставив передо мной ароматный омлет и положив на тарелку кусок булки. (Не хрустит, между прочем.) — Ах, я и забыла, что у меня зять непьющий. А кофе не поздновато ли пить?

— Ничего, я сам за Олега лафитник выпью, — бодро сообщил тесть, наливая себе коньяк.

Я с умилением смотрел на свою семью. Надо же, старинный графский род, аристократы, а ведут себя словно простые русские люди. Андрей Анатольевич, словно запойный интеллигент, залпом опрокинул благородный напиток, крякнул, заел кусочком колбасы и спросил:

— Олег, а ты знаешь последние новости?

— Неужели вы все-таки приобрели банк?

— Банк я еще не приобрел, но мои адвокаты уже ведут переговоры. Сам понимаешь — купить банк в другой стране, не такое уж простое дело.

Про то, что купить банк непросто, я уже понял. Это дело может затянуться на полгода, а то и на год.

— Так ты и на самом деле не знаешь? — вытаращился на меня тесть. Потянувшись к бутылке, налил себе новую рюмку.

— Пап, ты бы не тянул кота за причиндалы, а сразу сказал — что за новости?

— Наталья, что у тебя за выражения⁈ — возмутилась теща. — Ну, ладно мы, но как тебе перед мужем не стыдно?

Вот так вот. И, неважно, что доченьке уже за тридцать, а получила от мамы выговор, словно гимназистка второго класса. Ладно, что не шлепок по заднице. А что такого? Моей собственной дочке тоже уже под тридцать (или больше?), но для меня она все равно осталась маленькой. По попе, конечно, бить не стал бы (один раз в жизни шлепнул — до сих пор стыдно), но сказать бы мог. Не знаю, может в той реальности у меня уже и внуки появились?

Торопливо отогнав от себя непрошенные воспоминания, быстренько чмокнул супругу в щечку.

Наташка, ответила на поцелуй, а потом, украдкой показала мне язык, но вкладывать любимого мужа перед своими родителями не стала. А ведь про кота и причиндалы — это мое выражение!

— А новость такая, — сказал Андрей Анатольевич, а потом, решив больше не тянуть, сообщил. — Сегодня Франция официально признала РСФСР. Позвонил мой приятель из Елисейского дворца, у них новости поступают раньше, нежели в МИД.

Я чуть было не выронил вилку.

— А ведь я час назад был на набережной д′ Орсе, беседовал с секретарем МИД, а он даже словом не обмолвился. Вернее, — поправился я, — обмолвился, но в сослагательном наклонении. Но то, что они нас признают, это и так понятно.

Но тесть был со мной не согласен. Напротив, он почему-то встал на сторону секретаря.

— Все правильно. Мсье Бертело дипломат старой школы. Пока не появится официальное правительственное сообщение, соглашение об установлении дипломатических отношений с другой страной, считается тайной.

— Так мог бы хотя бы намекнуть, — продолжал возмущаться я.

— А смысл? — пожал тесть плечами. — Чтобы это дало тебе, или Бертело?

Тоже правильно. Днем раньше, днем позже, мне это погоды не делает. Подозреваю, что установление дипломатических отношений обернется для меня новой головной болью. Кто станет подыскивать помещение для посольства? Франция? Сомневаюсь. Наверняка это ляжет на хрупкие плечи торгпреда.

Решив, что уже поздно и, оставив кухарке грязную посуду, мы отправились по своим комнатам.

— Володька, я за тебя волновалась, — уткнулась мне носом в плечо Наташка, а потом взволнованно спросила: — А ты точно не ранен?

— Не ранен, не переживай, — вздохнул я. — Но я собирался с тобой немного поругаться, а теперь даже и не знаю. И поругать тебя надо, и язык не поворачивается выругать.

— А что случилось?

Я вкратце пересказал супруге содержание нашего разговора на Набережной д ' Орсе.

— Володька, я совершенная дура, — вздохнула Наталья. — Я только поделилась на заседании секции идеей, что можно за гроши купить оружие для Ирландской революционной армии, но сказала, что имеется более надежный план. Видимо, кто-то из товарищей загорелся и решил поручить это дело Стомонякову.

Ага, решил поручить. А Стомоняков решил тряхнуть стариной. Все чего-то решают, не подумав, да еще и через одно место. Понимаю, этот русский болгарин когда-то покупал оружие для Камо, но здесь речь идет не о десятке-другом револьверов (не знаю, зачем было закупать револьверы за границей, если их проще было купить в оружейных магазинах Российской империи?), а о тысячах. И позабыл товарищ Стомоняков, что он нынче не волк-одиночка, а представитель торгпредства, да еще и его начальник.

— Наташ, бардак у вас там, в Коминтерне, — хмуро сказал я. — Кто-то из товарищей решил, а тебя в известность не поставил. Как такое возможно?

— Могли проявить инициативу товарищи из Ирландии. Они как раз здесь, в Париже. А у ирландцев с дисциплиной плохо.

Вот поэтому их англичане и лупят и в хвост, и в гриву.

— Я могу отменить приказ, — сказала Наташа. — Правда, для этого мне придется ехать в Берлин.

— Не нужно тебе ехать в Берлин, — отмахнулся я. — Отправлю туда телеграмму, чтобы весь закупленный металлолом готовили к доставке в Вену.

Ну да, а там вместе с оборудованием для нефтедобычи погрузят на судно, и отправят по Дунаю уже к нам. Спешки для доставки металлолома нет, пусть себе плывет.

— Стомоняков может упереться, — сказала Наташа. — Как я поняла, формально он тебе не подчинен?

— Формально не подчинен, но денег у него в обрез, а я могу телеграфировать в немецкий банк, чтобы закрыть счета. А если он не выполнит мой приказа, то отошлю телеграмму в Москву, самому Ленину. Тогда с болгарином будет иной разговор. Минимум — его отзовут с должности.

Не за то цыган жену бил, что курей крала, а за то, что попалась. Не сумел товарищ Стомоняков провернуть сделку чисто — его проблемы. ИРА, разумеется, помогать надо, но так, чтобы у англичан не было повода тявкать. Но болгарина придется с должности начальника торгпредства отзывать, чтобы не проявлял дурную инициативу и не шел на поводу у Коминтерна. Или, если уж шел, то вначале думал.

А отзывать Стомонякова тоже не лучший вариант. Борис Спиридонович плотно занят аэрофлотом. Тьфу ты, «Дерулюфтом». Он уже успел много сделать. Вон, даже «Юнкерсы» осмотреть умудрился. Может, плюнуть и пусть все идет, как идет? Нет, нельзя. Наверняка теперь за деятельностью моего немецкого коллеги уже установлено наблюдение, а теперь станут смотреть — куда отправится «металлолом». И это не обязательно будут спецслужбы. Это могут быть и конкуренты. Как мне подсказывал опыт еще прежней службы — промышленники имеют собственные службы безопасности, с которыми государству приходится считаться. Конечно, если понадобится, государственная спецслужба согнет в бараний рог любую частную. Но это если понадобится. Но частные службы безопасности еще можно и использовать.

Да, нужно уточнить — закупил ли Стомоняков кроме «черного» металлолома еще и «цветной»? Искать во Франции «лом» цветного металла, да еще нужного калибра, трудно.

Но пойдут эти закупки не в Крым… Нет, Крым пусть сам себе оружие добывает. При всей моей любви к Черному морю вообще, к Тавриде, в частности, там нынче обитают наши вчерашние враги. Поступит команда «сверху», то начну вооружать бывших врагов, а нет — простите.

— Володька, я спать пойду, — зевнула во весь рот виконтесса. — Не хочешь со мной рядышком? Или опять на кушетку пойдешь?

Я прислушался к себе. Кажется, был усталый, когда ехал сюда. А сейчас? Нет, определенно, третья чашка черного кофе оказалась лишней.

— Я бы газеты посмотрел, авось, что-нибудь интересное отыщу.

— Ага, — уже засыпая отозвалась супруга. — На моем столе целый ворох. Посмотри, в какой-то газете — не помню, в какой именно, найдешь сам, стихи интересные напечатаны. По стилю похожи на Маяковского… Даже начало запомнила. Крошка сын к отцу пришёл, и спросила кроха: — Что такое хорошо и что такое плохо?

Наталья хотела процитировать еще одну строчку, но заснула, а я это стихотворение знал с детства. Еще знал, что оно опубликовано не в газете, а в литературно-художественном альманахе, который издавал Потылицын, а теперь Холминов. Публикация под именем «Владимир Маяков». Претензий за нарушение авторских прав мне никто не предъявит, потому что стихи еще даже и не написаны, а я на авторство и на лавры поэта не претендую. Но вот жалко, ежели пропадет такая замечательная фраза: «Помни это каждый сын. Знай любой ребёнок: Вырастет из сына свин, если сын — свинёнок».

Жаль, что Холминов не выдержал знаменитую «лестницу», но пусть хоть так. Потом мы это стихотворение напечатаем в Советской России под именем Владимира Владимировича, придумаем что-нибудь для убедительности. Написал, оставил в столе, забыл. А знатоки творчества поэта, вроде Лили и Оси Брик, если и станут возражать, так кто их послушает? Вполне себе мог товарищ Маяковский завещать мне стихи. А вдруг мы с ним были лепшие друзья? И перед смертью поэт просил отдать свой архив другу Володьке. А то, что раньше о таком друге никто не слышал, так что такого?

Еще надо сесть и вспомнить «Стихи о советском паспорте» и «Прозаседавшихся». Эти стихи еще будут актуальны, особенно, когда начнется паспортизация. Хотя… помню старый паспорт отца, еще до «брежневских» паспортов. А он был зеленого цвета. Значит, надо стихи пораньше запустить, пусть обложки сразу сделают красненькими.

Да, еще ведь помню «Товарищу Нетте, пароходу и человеку». И кому посвятить? Может, товарищу Троцкому? Правда, он еще жив, но это неважно. Зато имеются «блюдечки-очки спасательных кругов».

Еще разочек полистал материалы, имеющие отношение к покушению на меня. Может, журналисты что-нибудь накопали?

Так, обо мне информации не так и много, о моем прошлом… Хм. А вот это любопытно.

«Стремительная карьера молодого дипломата, занявшего ответственный пост во Франции, связана с положением его жены, занимающей важный пост в Советской России. Именно она разглядела в малоизвестном журналисте провинциальной газеты молодое дарование, покорившее своим умом Ленина и Троцкого. Супруга Олека Кусто (переврали и имя и фамилию), революционерка, которую ее родители — граф и графиня Комаровские выгнали из дома за коммунистические взгляды, в настоящее время отошла от дел и воссоединилась со своей семьей, проживающей в Париже. По имеющимся у редакции сведениям, Кусто принял фамилию жены и согласился принять титул. Означает ли это, что молодой дипломат Советской России собирается просить политическое убежище во Франции? Не исключено, что покушение на Кусто связано именно с этим событием».

Вот те раз… подвели, называется, политическую базу. Еще немного и напишут, что Кусто собирались убить свои же. Кстати, откуда раскопали про мою карьеру журналиста? Впрочем, моя «официальная» биография, имеющаяся в личном деле НКИД, была предоставлена в МИД Франции еще в прошлом году, во время визита делегации Чичерина. А ведь предполагалось, что документы, которые мы передали нашим коллегам-дипломатам Франции, являются секретными. Ага, как же.

А вот здесь более интересные сведения. По данным одного из журналистов, нападавшие на советского торгового представителя эмигранты ранее служили в армии Юденича и все они являются бывшими морскими офицерами. Имена установлены, но по соображениям «частного» характера их не обнародуют. Ладно, есть над чем работать.

А вот тут уже совсем интересно. В бульварной газете, носившей название "Deux centimes'[1], но стоившей отчего-то пятьдесят, помещена статья с броским заголовком «Английский след в убийстве Распутина!»

В материале, подписанной лишь A. N. M. (аноним?) рассказывалось, что печально известный Григорий Распутин — человек, оказывавший влияние на русского царя Николая, был убит по приказу английского правительства. А причиной его убийства послужило то, что Распутин не позволял царю отречься от престола. Царь Николай знал, что его наследник — принц Алексей болен неизлечимой болезнью, поэтому он хотел оставить трон кому-то из своих детей. Его выбор пал на Ольгу. Великая княгиня Ольга Николаевна должна была взойти на престол и выйти замуж за английского принца Георга Йоркского — второго сына короля Георга V. Почему именно за него? Потому что этого хотели окружавшие царя англофилы — граф Юсупов-Сумароков и прочие. Но Распутин отговорил царя, убедив его в том, что мужем дочери не должен стать принц-заика.

Вот тут английское правительство поручило одному из своих профессиональных разведчиков — Освальду Райнеру, составить заговор, с целью убийства Распутина. Заговор удался, а решающий выстрел в затылок Распутина был сделан именно Райнером.

Статья мне понравилась. Если бы я не знал, кто ее написал, то решил бы, что она вышла из-под пера Владимира Иванаева. Жаль, что «Английский след…» появился в газетах на фоне более громкого происшествия, а иначе бы он наделал шума. Но Райнеру, явившемуся в Париж по мою душу, нынче придется невесело. Но не исключено, что данные, полученные Коминтерном ошибочны, и Райнеру нужен совсем не я, а кто-то другой, или нечто другое, но лучше малость подстраховаться. Разумеется, английский разведчик умеет держать «жесткую верхнюю губу», он станет отказываться от всех обвинений, но репортеры его в покое не оставят.

— Володя, ты еще не спишь? — раздался вдруг сонный голос жены.

— А ты чего? Вроде, так сладко спала.

— Пить захотелось, вот и проснулась. Водички дай, — попросила Наташка. — А я ведь тебе самое главное не сказала. Отвлеклась, но ты сам в этом виноват. Спрашивал о какой-то ерунде.

Я хотел возмутиться — почему это о ерунде? Но беременные женщины народ непоследовательный. Взяв со стола стакан с водой, передал Наталье.

— И что ты мне не сказала?

— Картошка нынче славная уродилась. Урожай выкопан.

— Какая картошка? — не понял вдруг я. Потом дошло. Оружие из-за океана прибыло, разгрузка проведена успешно. Значит, ИРА продолжит борьбу и не станет заключать мир с английским правительством.

[1] Два сантима (фр.)

Глава 23

Диплом для карьеры

— Олег, ты как-то говорил, что был бы не против поучиться? — спросил тесть, когда мы собрались на завтрак.

Завтрак пришелся аж на семь утра, но у Комаровских так принято. Даже Наташка, которой были послабления, спустилась вниз и теперь сонно копалась в своей тарелке.

Я молча кивнул. Есть мне с утра не хотелось, обошелся бы только кофе, но Ольга Сергеевна, по случаю прибытия зятя, наварила рисовой каши. Сама, между прочем! А я раньше думал, что графини кашу варить не умеют.

И мне тоже хотелось спать, но это уже привычное состояние. Как хорошо, что во Франции имеется кофе! Да, а когда я успел сказать тестю, что хочу учиться? Не помню. Но старый граф ничего не делает и не говорит зря. Ежели, напоминает мне о моем желании, стало быть, я точно того желал.

— Я тут отыскал кое-что интересное, — полез тесть во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда свернутый лист бумаги.

— Андрей, может, следует отложить деловые вопросы до конца завтрака? — строго спросила теща. — Пройдете в кабинет, а уже там и поговорите.

Тесть отмахнулся.

— После завтрака Олегу будет некогда сидеть со мной в кабинете, и заниматься этими делами. Верно?

Я снова кивнул. Я и так сидел, словно на иголках. Мне нужно было срочно бежать в торгпредство, составлять шифрограммы, а уже потом отправлять телеграммы в Берлин и в Вену. Жаловаться на Стомонякова товарищу Ленину пока подожду, посмотрю на развитие ситуации. Возможно, хватит и моих собственных увещеваний. Жаль, что на расстоянии увещевать сложно.

— Оленька, ты не видела моих очков?

Ольга Сергеевна только вздохнула, а потом вытащила очки графа, укрывшиеся за его собственной тарелкой. Да, есть у очков такая особенность — прятаться от своего хозяина.

— Спасибо, родная, — поблагодарил тесть супругу, погладив ее по рукеи та сразу зарделась, словно девчонка. — Ну вот, — продолжил разговор Комаровский, — специально зашел в Коллеж де Франс, попросил сделать выписку. Думаю — авось, что-то да и заинтересует моего зятя.

— Коллеж де Франс? — с сомнением переспросил я.

— А что в нем плохого? — сдвинул очки тесть.

А что тут плохого? А плохого, откровенно-то говоря, явились ассоциации с колледжами моего времени, в которые были превращены бывшие ПТУ. А ведь во Франции коллеж — высшее учебное заведение.

— Нет, можно, разумеется, и в Сорбонну, — обиженно произнес Комаровский, складывая бумажку.

Вот ведь, теперь еще и тесть обиделся.

— Андрей Анатольевич, — улыбнулся я. — на Сорбонну я даже и не замахиваюсь, а про Коллеж де Франс никогда раньше не слышал.

— Почему это ты не замахиваешься на Сорбонну? — вмешалась Наталья. — Если бы я не знала, что ты закончил только учительскую семинарию, думала бы, что у тебя за плечами университет. Хотя… — хмыкнула супруга, критически посмотрев на меня, — для выпускника университета ты слишком молод. И с арифметикой у тебя плохо. А для учебы в университете следовало окончить гимназию, а там бы тебя живенько обучили хотя бы сложению или умножению.

Теперь обиделся я. Вернее — сделал вид, что обиделся. Надо же поддержать разговор.

— Если тебе нужен кто-то постарше, то выходи замуж за кавказского долгожителя. А считаю я не хуже тебя, выпускницы Мариинки…

— Дети! Не ссорьтесь! — вмещалась Ольга Сергеевна, подойдя к нам и обхватывая за плечи и меня и Наталью. — Наташа, ты разные глупости не говори, а ты, Олег, то есть Володя… Олег… не слушай те глупости, что изрекает беременная женщина.

— Ага, когда ты была беременна Натальей, ты уверяла, что я увлечен вдовой купца Полосухина… — хмыкнул тесть. — А я эту вдову никогда в жизни не видел.

— Зато после этого пошел на нее смотреть, — упрекнула мужа Ольга Сергеевна.

— Так надо же было посмотреть — к кому ты меня ревнуешь? — парировал тесть.

— И как она, купеческая вдова? — заинтересовался я.

— А, — отмахнулся граф Комаровский. — Как говорят в народе — ни кожи, ни рожи.

— Так, дорогой, а если бы у нее была и кожа, и рожа, тогда бы ты увлекся? — заволновалась теща.

Мы переглянулись с супругой и нам стало весело. Ладно, что не прыснули, но тогда бы это уже совсем несолидно. Все-таки, мы не так молоды, чтобы вести себя как влюбленные подростки.

— Володя, а почему я должна выйти замуж за кавказского долгожителя? — спросила Наталья. Явно отвлекает родителей от интересной разборки. — Там что, таких много?

— Слышал, что на Кавказе имеются люди, живущие по сто двадцать, а то и по сто тридцать лет.

— А… — протянула супруга, а теща спросила: — Олег, а зачем тебе еще где-то учиться? Ты и так умный, а должность статскому советнику соответствует, а то и действительному статскому советнику.

Тут возмутился тесть, имевший перед выходом в отставку как раз чин статского советника. Кстати, тоже немалый чин. Как-никак, когда-то он соответствовал бригадиру, говоря по западному — бригадному генералу. Но Комаровский-старший до сих пор переживает, что не дослужился до генеральского «градуса».

— Нет, если бы Олег имел ранг посла, то его бы тогда и сделали действительным статским советником, но из-за выслуги лет он бы пока в надворных советниках ходил.

— Пап-мам, в Советской России чины и звания отменены еще в семнадцатом году, — вмешалась Наталья.

— Вот и ладно, — хмыкнула теща. — Я про то и говорю — зачем Олегу учиться, если он и так умный? Если в Советской России от образования чин зависел, так ведь нет. Помню, как твой отец гордился, что по окончанию императорское училища правоведения получил не коллежского советника, а титулярного. У Ленина с Троцким какое образование? А у твоего начальника?

— У Ленина, как я помню, закончен Казанский университет, а вот что там у Троцкого, даже не знаю, — пожал я плечами и посмотрел на жену. Уж она-то должна знать.

— У Льва Давидовича закончено училище святого Павла в Одессе, а у начальника Олега — Санкт-Петербургский университет, — сообщила Наталья.

У Феликса Эдмундовича закончен университет? Тьфу ты, Наташка же про Чичерина говорит. Для Комаровских-старших именно он и является моим начальником.

Посмотрев на часы, висевшие в простенке, увидел, что минутная стрелка уже дошла до половины восьмого, а в восемь меня телохранитель будет ждать.

— Андрей Анатольевич, вы начали про Коллеж де Франс рассказывать, — напомнил я тестю.

— Да, — кивнул граф, опять разворачивая бумажку. — Коллеж основан еще в шестнадцатом веке. Обучение там бесплатное, безо всяких ограничений по подданству, полу, возрасту или вероисповеданию. Правда, диплом об окончании курса не выдают, и ученую степень не присваивают. Нынче там сорок кафедр, но естественные науки тебя вряд ли заинтересуют. А вот для тебя бы подошло… — Комаровский-старший уткнулся в бумажку и начал читать. — Сравнительная грамматика, египтология, еврейский и халдейский языки, история латинской литературы, средневековый французский язык, средневековая французская литература, эстетика и история искусства, историческая география Франции, история религии. Есть целых семь кафедр по философии, обществознанию и этике… А, да, имеется кафедра славянских языков, но там уклон в чешский и польский.

Я растерянно захлопал глазами. Наверное, тесть обо мне слишком большого мнения, коли считает, что мне подошло бы изучение еврейского и халдейского языков или египтологии.

— А нет ничего попроще? — жалобно поинтересовался я. — Истории римского права, например, или истории науки и техники?

— Имеется курс по истории медицины, — сообщил тесть. — Его ведет доктор Огюстин Кабанес. Правда, сам он по образованию не историк, а фармацевт, зато у него есть интересная книга про медицинские загадки. А еще он написал про Наполеона на острове Эльба. Будет время, обязательно прочитай. И, вообще, в Коллеже де Франс нет академического образования. Полная свобода преподавания! У профессоров нет ни плана лекций, ни программ. Полная свобода исследования, преподавания.

— Это не как наш университет Шанявского? — поинтересовался я.

— Не совсем, хотя он очень похож. В университете Шанявского и плату за обучение, пусть и небольшую, но брали, а программа в нем утверждалась министерством просвещения.

Кажется, до меня стало доходить. Свобода исследования — нечто вроде преподавания того, что стукнет в голову преподу. Можно толкать фольк-историю, а то и лжеисторию в духе Фоменко с Носовским. А ведь пожалуй, что этот вуз для меня подойдет[1]!

Ух ты, а ведь уже без двух минут восемь. Быстренько допив кофе, поцеловал Наташку, раскланялся со старшими Комаровскими и выскочил.

Около дома уже ожидало такси, а возле него стоял хмурый Коновалов. Кажется, он тоже не выспался.

— В торгпредство? — на всякий случай поинтересовался телохранитель, открывая мне дверь, хотя я вчера обозначил мой утренний маршрут.

— Благодарю вас, — автоматически поблагодарил я, усаживаясь на пассажирское место.

— Олег Васильевич, телохранителей за такое не благодарят, — наставительно произнес Елисей. — Это моя работа.

Ага, знаю. Открывая для шефа дверь, заодно прикрываешь его от пули.

Пока ехали, я раздумывал — а чего это я решил учиться? Впрочем, в Сорбонну бы я с удовольствием на лекции походил. Скажем — записался бы на курс по старофранцузской литературе, изучал бы рыцарские романы и фаблио. А еще лучше — поучиться бы у основателей «школы анналов». Походить бы на лекции Люсьена Февра и Марка Блока. Но эти ученые, скорее всего, пока в Сорбонне не преподают, а свою научную школу еще не создали[2].

Ну а все-таки, зачем мне нужно получать образование? То, что у меня имеется из того мира, не в счет. Разумеется, время от времени лекции, читанные мне когда-то мои профессорами, пригождаются, но не настолько, чтобы эти знания имели какую-то решающую роль. Я все равно, при всем желании, не смогу вспомнить деталей биографий или исторических событий, что совершаются в этом мире. Да и мир, нужно сказать, уже не тот, что был прежде. Вон, Игнатьев передал свои миллионы Красину в двадцать пятом, или в двадцать четвертом году, а двести восемьдесят миллионов франков двадцать четвертого года — совсем не те миллионы, что в двадцать первом. В двадцать четвертом и восьмой части того, что я сумел прикупить, мы не сумели бы приобрести. А кто «ввел» в эту реальность фигуру Семенова-Семенцова, умудрившегося единым махом рассчитаться с французскими долгами? И кто бы подумал, что Финляндия станет не буржуазной, а социалистической республикой, а Крым, напротив, обретет независимость?

Стоп, опять отвлекся.

Итак, зачем мне нужно образование? Или же мне нужен диплом?

В этом мире, насколько помню, ценили не дипломы, а именно образование. Выдающийся советский генетик Тимофеев-Ресовский, завершив обучение в университете, тратить время на получение какой-то бумажки, подтверждавшей его образование, просто не стал, а отправился работать. И один из моих любимых писателей-фантастов, а заодно и известный ученый-палеонтолог Иван Ефремов, сначала по совокупности научных работ получил ученую степень кандидата биологических наук, а лишь потом обзавелся дипломом о высшем образовании.

Надо посмотреть правде в глаза. Нужно быть честным и перед собой, да и перед своим читателем. Высшее образование, вернее — диплом, мне нужны для удовлетворения собственных амбиций и для карьеры.

А еще для того, чтобы мне перестали тыкать в нос моим семинарским образованием.

Граф Комаровский сказал, что Коллеж де Франс, в отличие от Сорбонны, не выдает выпускникам дипломы. Это плохо. Но хоть какую-то справку мне должны дать. Вроде — прослушал курс лекций. И можно будет писать в анкете, в графе «образование» — мол, по социальному происхождения крестьянин, зато имею титул виконта, образование высшее, закончил учительскую семинарию и исторический факультет Коллежа де Франс.

А еще, если уж совсем честно, то было бы интересно посетить какую-нибудь лекцию этого профессора-фармацевта Огюстена Кабанеса (ишь, даже имя запомнил), посвященную истории медицины. А вдруг услышу нечто такое, что пригодится? Может, узнаю тайну создания чудодейственного лекарства из плесени? Так вот, услышу, а потом подскажу профессору Барыкину и пока еще младшему научному сотруднику Зильберу?

Около торгпредства я увидел машину, в которой сидел инспектор Левин. Впервые мы с ним столкнулись во время обыска в нашей конторе, а теперь видимся почаще. Именно он и наорал на полицейских, что заковали меня в наручники. Он и ведет дело о покушении на торгового представителя Советской России. И что же нужно полиции с утра пораньше? Не стряслось ли чего с моим Лоботрясовым?

Мы оба вышли из авто, отошли в сторонку. Инспектор сразу же взял быка за рога.

— Мсье Кустов, я узнал, что вчера вы навещали раненых в госпитале.

Скрывать свой визит я не посчитал нужным, поэтому кивнул. А то, что я еще побывал в палате, где лежали белогвардейцы — невелик секрет. У инспектора могут быть информаторы среди персонала, а то и еще проще — сообщил кто-то из «сопалатников».

— Надеюсь, вы дали моему сержанту не больше десяти франков?

Ишь, хитер бобер. Задает вопрос с такой интонацией, словно доподлинно уверен, что я давал взятку его человеку. Но ветерана войны я сдавать не стану. А виновен ведь не только тот, кто берет взятки, но и тот, кто ее дает.

— Ваш полицейский как раз отлучился по естественной надобности, а не зайти к злоумышленнику, и не поговорить — было бы странно.

— Это хорошо, — кивнул инспектор, делая вид, что он мне верит. — Наш новый министр очень плохо относится к взяточникам. На каждом совещании у префекта нам дают указание от мсье Маррона — запрещать полицейским брать подарки от населения, не говоря уж о том, чтобы брать самим.

— Мсье Маррон все правильно делает, — кивнул я с самым серьезным видом. — Взяточничество разъедает основы государства. Советской России коррупция досталась как наследие царского режима, а теперь мы стараемся с ней бороться.

— И как, успешно? — с иронией поинтересовался инспектор.

— Не очень, — не стал я врать. — Раньше чиновники брали взятки от жадности, а нынче от бедности. Наша страна живет скудно, поэтому жалованья не хватает, вот, наши советские чиновники и вынуждены брать. Но мы их ловим, наказываем. Надеюсь, со временем, когда уровень жизни поднимется на должную высоту, мы покончим и с этим родимым пятном капитализма.

— Что ж, желаю удачи, — совершенно серьезно пожелал инспектор Левин, а потом перешел к делу. — Надеюсь, вы не станете скрывать от меня каких-то важных обстоятельств покушения?

— Отнюдь, — пожал я плечами. — Один из раненых, имени не знаю, но тот, что в сознании, сказал, что меня решили убить из-за награждения орденом Почетного легиона. Дескать — негоже красным носить столь высокую награду, которой достойны только выдающиеся люди. Наверняка врет.

— Увы, ничего не могу сказать, — покачал головой инспектор. — Вот это раненый — фамилия его Тоголуков, вчера вечером неожиданно сделал заявление — мол, он совершенно не при чем, просто гулял по городу, а здесь оказался случайно — попал под перекрестный огонь двух враждующих группировок, стал жертвой обстоятельств. Дескать — он даже не успел вытащить оружие, хотя оно у него и было. Лжет, разумеется, потому что одна из его пуль попала в ваш автомобиль, но если случится процесс, то он сможет изменить свои слова. Скажет — да, я стрелял, но от страха. А за ношение оружия наказание не предусмотрено.

— А нет возможности замять это дело? — поинтересовался я. — Как я понимаю, второй раненый скончался? Надеюсь, ко мне никаких претензий нет?

Догадаться не сложно. Иначе, с чего бы инспектор поехал вечером, а то и ночью в госпиталь? Поговорить со своей агентурой он мог бы и днем. А вот отреагировать на смерть одного из фигурантов дела он должен. Хотя, тоже мог бы повременить. Но судя по всему, мой инспектор, человек обстоятельный.

— Именно так, — кивнул инспектор, пропустив мимо ушей мой вопрос о причастности к смерти раненого. — Тяжелораненый умер, а довести дело до логического конца перспектив нет. Но дело можно замять, если и ваш водитель сделает официальное заявление — дескать, у него нет никаких претензий. А он сказал, что все заявления только после консультации с начальником.

— И что мне необходимо сделать?

— Заехать в полицейский участок, зарегистрировать ваше заявление, вот и все. А в госпитале у водителя мы сами возьмем отказ.

Ехать не хочется, но придется. А с Тоголуковым все равно еще придется работать. Ну, не верю, что причиной стало мое награждение орденом. Но работать лучше с живым, а не с мертвым.

[1] ГГ не совсем прав. Среди профессоров Коллежа имеются выдающиеся ученые в различных областях.

[2] Есть подозрение, что желание поучиться в Сорбонне на курсе основателей «школы анналов», а уж тем более посещать лекции по старофранцузской литературе — желание не ГГ книги, а автора. Впрочем, автор тоже сомневается, что он бы сейчас пошел куда-то учиться.

Глава 24

Мечты и реальность

В нашем торговом представительстве имелось два телефона. В том смысле, что аппаратов-то было больше, а номеров всего два. Один — мой личный, хотя и спаренный с секретариатом, а еще один общий. Была как-то мысль, что для торгпредства стоит установить дополнительные номера. Париж, это не Москва, а уж тем более не Череповец. Здесь тебе установят добавочный номер, стоит лишь сделать заказ. Но я переносил это дело на потом, тем более, что не так и часто нам звонили, да и мы сами не баловали парижских абонентов звонками, предпочитая личные встречи. А вот сегодня я пожалел, что у нас всего только два номера, а не четыре.

Сегодня нам оборвали оба номера. Звонили самые разные люди —мелкие коммерсанты, предлагавшие установить взаимовыгодную торговлю, крупные дельцы, пытавшиеся узнать — как скоро советское правительство разрешит создавать концессии, держатели ценных бумаг уже не существующих франко-российских акционерных обществ, дольщики каких-то банков, имевшие вклады в России, пара владельцев облигаций государственных займов. Был даже звонок от какого-то путешественника, интересовавшего визами в Советскую Россию.

Забавно, но за год существования нашего торгового представительства такого ажиотажа не было. Теперь вот, словно прорвало. А ведь официальной публикации об установлении дипломатических отношений между странами пока нет.

Усадив на оба телефона всех имевшихся у меня пишбарышень, приказав меняться каждые два часа, чтобы не ошизели от нахлынувших клиентов и просителей, наказал девушкам вежливо всех выслушивать, далеко звонивших не посылать, фиксировать все предложения и брать координаты звонивших. Вдруг появится нечто такое, интересное? Меня бы, например, заинтересовало предложение об организации прямых грузовых сообщений между Францией и Россией. Можно хоть из Марселя в Одессу, а хоть бы из Кале в Мурманск (можно и в Архангельск). Само-собой и до Петрограда. И не нужно будет выкручиваться, составляя сложные схемы доставки до Прибалтики, а уже оттуда в Россию. Арендовать склад в той же Риге, сгружать товар, а потом перегружать — та еще головная боль, да еще и лишние деньги.

И готов рассмотреть реальные предложения о концессиях, вроде добычи леса в Архангельской губернии, но при условии, что оборудование будет французским, рабочие нашими, а выручка — шестьдесят на сорок. И, чтобы наладили узкококолейки, чтобы было на чем вывозить древесину, а иначе повырубают все вокруг городов, сажай потом лес. Да, а лесорубов-то тоже потребуется куда-то селить, не в палатках же их. Леспромхозы нужны, работа вахтовым методом.

Черт с ним, буду соглашаться даже на вывоз круглой древесины, а не бруса или досок. В деньгах, конечно, изрядно потеряем, а что делать? Сомневаюсь, что мы сейчас в состоянии сами вывозить лес. Грузовые суда у нас есть, но их мало. Так что, лучше десять копеек сейчас, чем рубль, но, неизвестно когда.А вот если заработаем десять копеек, то накопим на строительство нового корабля (ладно, сначала старый подремонтируем), а потом потихоньку станем сами рубли зарабатывать. У меня-то то преимущество перед остальными, что я твердо знаю — мы способны на многое, но не сразу.

Другое дело, что у меня лично нет таких прав, чтобы одобрить и подписать предложения о концессиях, но рассмотреть-то я всегда готов.

Посол России в Париже сразу же урежет мои полномочия, приняв на себя множество забот и хлопот, а это и хорошо, и плохо. Вроде, лишусь самостоятельности, зато будет начальник, на которого можно спихнуть часть ответственности. Скажем — российских военнопленных из Европы вывозить надо, вот пусть посол и мучается.

А еще, я втайне мечтал, что с появлением полномочного посланника Советской России, меня освободят от должности начальника торгового представительства (хотя, вроде бы, я уже и привык, и втянулся) и разрешат вернуться домой, чтобы заниматься непосредственными обязанностями. Планов, что называется, «громадье», а их без меня никто не осуществит. Нет, в конце концов, все сделают и без меня, опыт со временем наработают, но я-то смогу сэкономить для внешней разведки лет пять, если не десять.

Главное, что нам требуется, так это кадры. Вот, Финляндия нынче свободна, с Польшей со дня на день заключим мир, поэтому нужно торопиться, искать молодых и перспективных людей, снявших военную форму, но еще не определившихся на гражданке. Перешерстить списки бывших царских разведчиков и контрразведчиков, которых еще не успели расстрелять мои коллеги, вытащить из армии военспецов, имеющих не звания военного времени, а приличное училище, где курсантов (то есть, юнкеров) обучали иностранным языкам. Впрочем, бывшие студенты тоже сойдут. Иностранным языкам можно и научится, а вот научными знаниями в зрелом возрасте овладевать сложно. По себе знаю — не силен я в технике, в химии, а вот необходимость в этом имеется. Скажем — есть у меня нынче выходы на французов, занимающихся созданием двигателей, но что толку, если я автомобильный двигатель от самолетного не отличу?

Нужны нам в разведке и инженеры, и ученые. Не все время будем ловить тайных и явных врагов Советской власти, нужно и кое-какие технические новинки воровать. Нет, не воровать, а скажем помягче — заимствовать.

Нужно в самое ближайшее время организовать школу разведчиков, помочь устроить международное турне Московскому художественному театру, создать Академию театрального искусства, куда будут поступать молодые актеры из разных стран.Словом — нужно выстраивать некую систему, чтобы мы не занимались «кавалерийскими наскоками», решая проблемы по мере их поступления, а действовали слаженно, словно единый механизм.

Проблемы лучше предугадывать, поэтому начать нужно с организации информационно-аналитического управления, куда будут стекаться самые разные сведения — от материалов в газетных статьях, до сплетен великосветских салонов.

Да и вообще, что-то я в последнее время начал скучать по России. Когда наезжал в Москву, скучал по Парижу, и по торгпредству, а теперь начал понимать, что пора домой. Конечно, в Париже бытовые условия малость получше, чем в Москве, но это, на самом-то деле, сущая ерунда. Допустим, сортиры тут почище, водопровод работает исправно, такси можно поймать без проблем, а из одного конца Парижа до другого добраться и на метро.

Куда труднее пришлось, когда я из две тысячи двадцатого года «переместился» в одна тысяча девятьсот восемнадцатый. Так ничего, привык. Привык и к холодным сортирам, и к керосиновым лампам и даже к самому жуткому в этой реальности — к опасной бритве!

Но здесь, во Франции, с текучкой уже и без меня справятся, я как сумел, так работу торгпредства и отладил. Есть, правда, еще кое-что, из-за чего я немного переживаю. Нужно научиться не только покупать, но и продавать. Центрсоюз уже телеграфировал, что в Риге перегружается товара на двести тысяч тонн. Шкуры, рога и копыта, сушеные ягоды. Ну, это-то удастся продать. Уже прикидывал, как это сделать с максимальной выгодой. Рогами и копытами заинтересовался некий делец из Брюсселя, готов взять все оптом. Оптом, конечно, потеряем десять процентов прибыли, зато все сразу. Сушеные ягоды «раскидаем» по ресторанам. Никита докладывал — мол, готовы взять. А вот тридцать тонн «чая Капорского»! Блин, кому во Франции нужен Иван-чай? Организовать, что ли, рекламную кампанию — мол, «русский чай полезен для здоровья и привлекает мужчин»? А ведь идея. У Холминова наверняка имеются связи среди французских издателей, пусть подсуетится, чтобы взяли рекламу по взаимозачету. От первого груза профита я не жду — отбить бы затраты, а еще хотя бы процентов пять прибыли, тогда ничего, жить можно. Как говорил один деятель из моей истории, главное — нáчать, а уж углýбить — это потом. Посмотрим, на что будет спрос и за какие товары получим прибыль.

Вот, излажу схему купли-продажи, тогда уже и можно возвращаться домой с чистой совестью. Сдам дела и оставшиеся средства преемнику (кое-что, разумеется, оставлю для разведки, но это уже наши с товарищем Дзержинским проблемы), а сам в поезд, и домой. И пусть комната во Втором Доме Советов похуже, нежели апартаменты в особняке Комаровских, но мне многое и не надо. Ах, да, кофе надо с собой прихватить. Фунтов десять, не меньше. Взял бы и больше, так ведь тащить самому придется. Ну, с приходом нэп проблемы с кофе уже быть не должно.

Наташка, вот только… Ей бы, конечно, лучше пока во Франции оставаться, чтобы родить. Но тоже, с грудничком по поездам мотаться, это не след. С другой стороны, если и я поеду, то ничего страшного, доедем. Авось, выделит руководство страны нам двухкомнатную квартирку, так и хватит. Нет, лучше «трешку», чтобы был кабинет, и было куда поставить книжные полки. Давно мечтаю. Будем на службу ходить к девяти утра, возвращаться к семи вечера. Нет, Наташка пусть дома сидит, ребенка надо растить. Так ведь, небось, не захочет. И что, няньку искать? Ужас.

Ладно, с няньками разберемся, но свой дом — было бы неплохо. Кота можно завести, для уюта. Рыжего. А назовем его Кузей.

Пока мечтал о домашнем уюте, и о котах, девушки притащили мне первую партию предложений.

Так, это мы отметаем, это тоже. Здесь предлагают купить идею о получении золота из морской воды. Где-то я уже про это читал? Даже знаю, что золото из морской воды получить можно, но затраты во много раз превысят стоимость золота.

И вот, первая, так сказать, «ласточка». Предлагают создать в России совместное предприятие по производству йода. А вот это очень интересно. Йода в стране нет, а иначе я бы не закупал его во Франции. А этот препарат, при кажущейся простоте, штука нужная. Кстати, а где в моей России производят йод? Не помню. Покупал я его в аптеках, но надписи на этикетке никогда не читал. Видимо, где-то да производят. Не удивлюсь, если в Архангельской области, или в Приморье.

Так, а где предлагают создать? Не указано, есть и телефон, и имя предполагаемого инвестора. Берем на заметку.

— Мяу…

Вон, только о коте помечтал, так и кот появился. Это что, материализованная иллюзия? Или крыша все-таки съехала? Обидно, если съехала. Но с другой стороны, я не первый из чекистов, кто «тронулся». Тут, такое дело, что зарекаться нельзя. Вон, моего первого наставника лечили аж в Норвегии, но теперь все стало нормально, и он приступил к работе. Авось и меня вылечат. В Вену съезжу, обращусь к доктору Фрейду. Нет, к Фрейду не стану обращаться. Наверняка начнет искать проблемы в детстве, в неудовлетворенной сексуальности или еще в чем-нибудь таком, этаком.

Но кот оказался настоящим. Крупный, весь черный, но с белой грудкой, и с белыми носочками на лапках. И мурлыкает.

Я даже вздохнул с облегчением. Был бы кот рыжим, то попросил бы секретарей вызвать санитаров. А еще, чтобы позвонили Наталье Андреевне, предупредили,что ночевать я сегодня не приеду, и пусть подыщут психбольницу поприличнее.

Я погладил кота и тот, сделав «верблюда», поднял хвост трубой, замурлыкал еще громче, а потом, не спрашивая разрешения, запрыгнул ко мне на колени.

— Никакой у тебя парень субординации нет, — хмыкнул я, поглаживая кота по шелковой спинке. — Прыгаешь, понимаете ли, на колени к начальнику, и пофиг тебе.

Так кот, он как король — выше условностей и выше этикета.

Мы уже так хорошо устроились с котиком, что я с некоторым недовольством отреагировал на стук в дверь.

В проеме появилась Светлана Николаевна.

— Олег Васильевич, вам телеграмма из Москвы. Я ее шифровальщику отдала. Да, а вы нашего Петровича не видели?

— Так я его внизу видел, около караулки, — хмыкнул я. Интересно, с чего это она мужа стала искать в кабинете начальника?

— А, так вот же он, — кинулась товарищ Исакова к коту, а тот, предатель такой, сразу же полез к ней на руки. Покачивая кота, словно ребенка, бывшая подпольщица с удивлением сказала: — А я и не знала, что вы кошек любите.

— А как это можно не любить кошек? — хмыкнул я. — Другое дело, что их мало любить, им еще нужно условия для жизни создать. А какие условия, если я сегодня тут, а завтра там?

— Вот и я о котике давно мечтала, — вздохнула Светлана Николаевна. — Но тоже — то тут, то там, ни угла своего, ни дома. А вот, как с Александром Петровичем поженились, да квартиру сняли, решила — заведу я себе кота. А тут и увидела — сидит в подворотне, наверняка был домашним, а тут выбросили. Подобрала, блох вычесала, отмыла. Даже с хозяйкой договорилась, та не против. Но, дескать — если мебель с обоями исцарапает, то платить придется. Коли исцарапает — придется платить, куда денешься? Вы ведь не возражаете, если он иногда в торгпредстве бывать станет? Петрович — кот аккуратный, Александр Петрович ему в подвале лоток с песком сообразил, он туда по своим делам ходить станет. (Кто станет ходить в лоток? Надеюсь, что все-таки кот.) Но он будет дома сидеть. Мы его сегодня с собой взяли, потому что хозяйка в подвале крыс травит. Испугались, что какая-нибудь выбежит, а котик ее прихватит и сам отравится.

Ишь, как о коте радеет. А ведь обычно она немногословна.

Вообще-то, при всей своей любви к котам, я возражал. Торгпредство — это контора, хотя у нас здесь не только рабочие места, но и жилые комнаты. Но коли крыс травят — причина уважительная.

— Если поцарапает мебель, то выпишу Исаковым премию, — усмехнулся я. — Только вы никому не говорите за что, а формальный повод я найду.

— Спасибо, — не стала жеманиться Светлана Николаевна. — Если уж слишком издерет — то сразу к вам.

— С раненым пока ничего? — поинтересовался я для проформы, потому что если бы Светлана Николаевна что-то «нарыла», то уже бы и доложила.

— Пока пусто. Лежит, выздоравливает. Ему еще дней пять лежать, не меньше. Со слов санитарки — один раз его навестила женщина, квартирная хозяйка. Но санитарка, сами понимаете, слежку установить не могла и разговора не слышала.

— Это понятно. Но коли кто-то на горизонте появился — уже хорошо.

— Если бы его в одиночную палату перевели, тогда бы побеседовать можно, — мечтательно вздохнула бывшая подпольщица.

Я покивал. Конечно, если бы лежал в одиночной, то поговорили бы. И все бы, как миленький, рассказал. А теперь придется ждать выписки. Авось, удастся отследить.

— А за что с мужем-то так сурово? — кивнул я на кота. — Назвали Петровичем, Александру Петровичу небось обидно?

Чуть было не сказал, что мой отец терпеть не мог, если котов называли Васьками. Но сдержался. Светлана-то Николаевна знает мое здешнее имя и отчество, а Ваньками котов еще не называли.

— А с Петровичем случайно получилось, — заулыбалась товарищ Исакова. — Мы, пока котика на квартиру несли, гадали — как бы его назвать? Кот-то французский, он по-нашему может не понимать. Я тут и пошутила — дескать, не придумаю, таки назову его Александром Петровичем. Всю дорогу шутила, а пока дошли, так и приклеилось — то Александром, а то Петровичем. Пыталась Сашкой назвать — на Сашку не отзывается. А вот на Петровича сразу идет.

— Так Сашкой такого красавца назвать — несолидно. Такого только по имени и отчеству. Главное, чтобы с мужем не перепутать.

— Мужу до такого красавца еще расти и расти, — безапелляционно заявила Светлана Николаевна, выходя из кабинета и унося с собой свое обретение.

А кто бы спорил? Всем нам до котов еще расти и расти. Но все-таки, котам место дома, а не на службе.

Дверь отворилась без стука и на пороге появился наш шифровальщик Петухов. Парень из крестьян, как и я, но воспитанию поддается с трудом. До сих пор не может понять, что прежде чем войти, следует постучать. Зато шифровальщик от бога, за что ему много и прощается. А ведь у него за спиной ЦПШ! И не двуклассная, а лишь «школа грамоты».

— Олег Васильевич, вот… Поздравляю!

— С чем это? — с подозрением протянул я, забирая лист бумаги.

Почерк у Петухова еще хуже меня, хотя его должны были научить писать разборчиво.

— Дружище, ты бы печатными буквами писал, что ли.

— А чё непонятного-то? — возмутился парень. Ткнув желтым прокуренным пальцем в текст, прочитал: — Секретно. Товарищ Кустов назначен исполняющим обязанности нашего политического представителя во Французской республике. Приказываю срочно выехать в Москву для получения инструкций и верительных грамот. Предсовнаркома Ленин.

Конец книги

Продолжение следует: https://author.today/reader/307811/2800964

Content

Чекист. Ирландские танцы

Глава 1 Задание Коминтерна

Глава 2 Семейная идиллия

Глава 3 Задумавшийся кролик

Глава 4 Шантажистка из салона

Глава 5 Новые кадры

Глава 6 Венский экспресс

Глава 7 Вагонные споры

Глава 8 Частная дипломатия

Глава 9 Берлинское торгпредство

Глава 10 Красный граф

Глава 11 Сон о комиссаре

Глава 12 Свежий кавалер

Глава 13 Волшебная сила искусства

Глава 14 Досадное недоразумение

Глава 15 Металлолом на вывоз

Глава 16 Американские зонтики

Глава 17 Олигарх всея России

Глава 18 Концессия на урановый рудник

Глава 19 Поручик, который не умеет стрелять

Глава 20 Гражданство для мышки-норушки

Глава 21 Набережная д’Орсе

Глава 22 Картошка нового урожая

Глава 23 Диплом для карьеры

Глава 24 Мечты и реальность