Мария Блинкина-Мельник

Те, кому никто не верил

Фея непарных носков

Мой лыжник

Меня зовут Даня. Мне семь лет и четыре месяца. Я учусь во втором классе. Мама меня будит в школу в семь часов, а встаю я примерно в семь четырнадцать – семь пятнадцать, потому что утром у меня фаза быстрого сна – нам учительница про нее рассказывала, – это означает, что ты должен быстро досмотреть сон, а потом уже встать.

После этого наступает фаза медленного одевания – это я уже сам додумал, – фаза быстрого умывания, и снова фаза медленного одевания, потому что во время фазы быстрого умывания зубная паста обычно попадает на майку.

В семь двадцать девять я сел завтракать. Папа как раз уходил на работу. «Даня, мне очень нравятся твои носки, – заметил он, – особенно левый». «Вот зачем ты ему это сказал? – возмутилась мама. – Он уже дважды сегодня одевался. Кто там будет разглядывать его носки?» «Я, что, не имею права поговорить с собственным ребенком без твоего разрешения?» – обиделся папа. Пока родители беседовали о том, кто из них виноват в том, что я каждый день опаздываю на первый урок, я включил телевизор и глядел в него, не отрываясь. Там кувыркались лыжники, совсем как у нас на физкультуре. Только у нас обычно кувырки осенью, а лыжи – зимой, а у них это происходило одновременно. Больше всего мне понравился лыжник номер 34. Все остальные быстро выходили на лыжню и начинали там подпрыгивать, размахивая палками, а 34-й долго шнуровал ботинки, задумчиво ковырял палкой в снегу и никуда не торопился.

Пока я доедал йогурт и переодевал майку, остальные лыжники уже успели несколько раз выйти на лыжню и сделать кувырок, а он все еще шнуровал ботинки. Я очень за него переживал, боялся, что другие лыжники разберут все призовые места, а моему ничего не достанется. Однако помочь ему я уже ничем не мог: родители закончили разговаривать, и пора было опаздывать в школу. Мне нравится учиться: в школе происходит много всего интересного. Жаль только, что все интересное перемежается уроками. И все же в такой день как сегодня, мне не терпелось вырваться домой. Я постоянно думал о том, что пока я здесь весело провожу время с друзьями, мой лыжник там совсем один. Мне казалось, что он меня тоже ждет. Мне всегда хотелось, чтобы дома меня ждал кто-то, кроме родителей. Младшую сестру мне обещают еще с первого класса и все не спешат. Наверное, надеются, что, я в итоге соглашусь на морскую свинку, как Никита, но со мной этот номер не пройдет. Конечно, раньше третьего класса она уже теперь не родится, но сдаваться я не намерен. Я готов ждать много лет, даже если сестра в итоге появится так поздно, что придет ко мне на выпускной вечер в подгузнике и с двумя зубами.

А потом я стал мечтать о том, что 34-й номер – мой младший брат, только взрослый. Бывает же такое, иногда, в порядке исключения. Мой взрослый младший брат ждет меня на вершине холма, мерзнет, а я здесь зачем-то к диктанту готовлюсь. Я думал о нем весь день. Придя из школы, я сразу бросился включать телевизор. «Даня, сними лыжные ботинки и вымой руки», – возмутилась мама, но я ее не слышал, потому что опять увидел на экране его, своего лыжника. Соревнования уже закончились. Подходило к концу награждение. Победители отвечали на вопросы журналистов. Мой лыжник задумчиво вертелся по сторонам и грыз завязки от шапки, сидя на верхней ступеньке в расшнурованных ботинках. На шее у него висела золотая медаль.

Пора завязывать

В пятницу я ушел с работы пораньше – мы с друзьями собирались на выходных рыбачить. У Тима есть коттедж в четырех часах езды от города, на берегу озера, и Пол должен был заехать за мной в начале пятого, чтобы добраться туда до темноты. Сам я уже год живу без машины – с тех пор как переехал в этот таунхауз – и очень доволен.

Теперь мне до работы 15 минут пешком. Подходя в дому, я заметил в окнах свет. Надо же, я всегда проверяю перед уходом все выключатели, сам себя не узнаю. Я открыл дверь и лицом к лицу столкнулся с семейством домовых. Папа-домовой сидел в кресле перед телевизором. Мама с малышами сооружала на ковре замысловатый коллаж из листьев. Я даже испугаться не успел, лишь в ступоре уставился на них, не понимая, как реагировать на это странное вторжение.

– Да, некрасиво получилось, – сокрушенно произнес отец семейства. – Не собирались мы вторгаться в ваше личное пространство, простите великодушно. Вы ведь обычно с работы как штык, в пять пятнадцать, так мы в пять и уходим каждый день, а тут такой поворот. Просим нас извинить.

– Вы бываете у меня каждый день?

– Да, мы живем у вас в будни днем. На ночь мы перебираемся к медсестре Эмили из пятого таунхауза – она предпочитает ночные смены, а на выходных квартируем у вашего левого соседа – он актер, утром преподает в театральной школе, а по вечерам играет.

– Вы живете в чужих домах?

– Мы ведь не из жадности, милостивый государь. Мы за экологию, понимаете. Впрочем, кто сейчас не за экологию, – продолжал он, подбрасывая полено в камин. – Мы стараемся экономить ресурсы. Семья у нас большая. Ежели мы свой дом соберемся строить – одних кирпичей сколько придется вырубить, а тут мы никому не мешаем, лишнего места не занимаем…

Мне следовало бы рассердиться и выставить незваных гостей за дверь, но любопытство оказалось сильнее.

– А где же вы храните вещи? – спросил я.

– Ну, какие вещи… – отвечал он. – Одеждой мы пользуемся готовой (тут только я заметил, что на нем мои беговые шорты и майка, которые я утром после пробежки швырнул в корзину для стирки), еды современные домохозяйства закупают на 60 % больше, чем могут съесть (я с опаской покосился на холодильник)… вы ведь тоже за экологию, да? – зачем-то переспросил он. – А вот рыболовные снасти у нас свои. Не обижайтесь голубчик, но ваши нам не по душе. Там в угловом таунхаузе живет семья с детьми, так мы у них снасти храним, в подвале. Впрочем, можно было бы и прямо в гостиной, вряд ли они бы заметили…

Тем временем из ванной наверху выскользнула русалка с мокрыми волосами.

– Это Сирена, моя дочь от первого брака, – представил ее отец. – Сушись побыстрее, дорогая, хозяин вернулся.

– Не спешите, я через полчаса уезжаю, – успокоил их я. – Вернусь в воскресенье вечером.

* * *

Тим с Полом мне, конечно, не поверили.

– Свистни, когда у тебя будет ночевать зубная фея, – попросил Пол. – Она мне в третьем классе задолжала четыре доллара. С процентами уже все шесть набежало.

– У моей сестры третью неделю гостит свекровь, – сказал Тим. – Сестра на стенку лезет. Спроси у своих домовых, не надоело ли им каждый день по одному адресу. Может, поменяться захотят?

В субботу с утра был отличный клев, и к этому разговору мы уже не возвращались. В ночь на воскресенье зарядил дождь, поднялся промозглый ветер. Рыбачить в такую погоду было бессмысленно: пришлось досрочно возвращаться в город. Пятничный эпизод успел уже позабыться. Пол высадил меня у крыльца. В окнах опять горел свет. Когда я вошел, сверху, на ходу зачехляя инструменты, принялись спускаться домовые. Я пытался, было, их считать, но быстро сбился.

– В эти выходные ведь джазовый фестиваль, – оправдывался папа-домовой (он сидел перед телевизором в халате левого соседа). – Вот мы и решили потесниться, сдать лишние комнаты музыкантам, тоже из наших.

Я вышел на веранду. Медсестра Эмили из пятого таунхауза уходила на дежурство. Едва она закрыла входную дверь, в окно ее спальни влетела стайка привидений с походными компьютерами.

– Наверное, конгресс риелторов, – подумал я. – Пора бы нам с этим завязывать.

Я наполнил лейку и полил клумбу со шнурками. Тим отрезал мне от своих любимых, рассказал, как за ними ухаживать. Если все пойдет по плану, к весне на этой клумбе завяжутся отличные беговые кроссовки.

Она написала Шкафею

Детей у них было много, семь или даже девять. Переезжая на новую квартиру, они пересчитали младших, а старшую забыли, потому что она была очень маленькая и незаметная. Старшая два дня сидела на подоконнике и ждала, но никто за ней не приехал. У новых жильцов было много книг. Девочка поселилась на полке в книжном шкафу и стала его феей. С тех пор все называли её Шкафея.

Аня придумала эту историю в третьем классе, еще до того, как мы всей компанией перешли в литературную гимназию, и мы годами играли в Шкафею. Ее шкафом у нас служила беседка в парке. Наша районная школа считалась слабой, учиться там было неинтересно, одноклассники преобладали скучные, и мы с девчонками, сойдясь буквально с первого дня, варились в собственном соку. Фантазерка Аня сочиняла игры, мы с хохотушкой Мариной подхватывали, а Света – самая взрослая и серьезная из нас – пыталась наши стихийные игры организовать. Игра в Шкафею подходила нам всем. Быстро справившись с нехитрыми домашними заданиями, мы бежали в парк.

В восьмом классе мы все вместе поступили в литературную гимназию. Добираться туда нужно было на двух автобусах, с пересадкой, и дорога сблизила нас еще больше. Мы были рады, что выбрались из старой школы, этого спящего царства, но отношения с учебой на новом месте складывались у нас по-разному. Я тогда уже поняла, что вовсе не писать хочу, а рисовать. Красавицу Маринку в ту пору больше всего интересовали мальчики, и хотя в гимназии их было немного, почти все были влюблены в нее. Зато Света с Аней, попав в новую благодатную среду, принялись заниматься много и увлеченно и стали двумя главными отличницами, самыми сильными ученицами в классе. По всем предметам они шли вровень, Светка даже немного обгоняла, и только учительница, которая вела у нас литературный семинар, явно выделяла Аню, книжным Светиным стихам предпочитая ее смешные истории. Соперничество друг с другом стало для обеих важной составляющей школьной жизни, но нашей общей дружбе оно не мешало.

В конце десятого классе Анин папа нашел работу в физической лаборатории в Америке. Тогда, в начале девяностых, в самое голодное время, для научного сотрудника это был редкий шанс. Летом они уехали. Аня совершенно не хотела оставлять свой город, любимую школу, близких подруг, но ее, конечно, никто не спрашивал. Весь тот год она писала нам пронзительные письма. Мы тоже очень скучали. Света поначалу обрадовалась, что теперь никто не оспаривает ее первое место, но быстро скисла, поняв, что соревноваться больше не с кем. Поступили мы все удачно. Я – на иллюстраторское, Маринка, по совету родителей, на экономический факультет. Света – в Литинститут на отделение критики: на поэзию ее не взяли. Аня в тот год никуда не поступала, потому что в Америке ведь школу заканчивают позже. Судя по всему, она втянулась и нашла себе новых друзей. Во всяком случае, нам она писала все реже. А мы втроем, учась в разных местах, поначалу поддерживали тесную связь.

Я до сих пор не знаю, сомневалась ли Света, прежде чем сделать Шкафею свой книжкой. Считала ли, что она принадлежит всем нам или что уехавшей Ане она все равно не нужна? Или же ей действительно казалось, что Шкафею придумала не Аня, а она? В то время мы уже общались меньше. Света после института устроилась редактором в издательство. Она безуспешно пыталась опубликовать книжку стихов, а потом вдруг принесла Шкафею, и издательство немедленно заинтересовалось. Я узнала об этом от самой Светы. Она предложила мне иллюстрировать книжку. Нам было 23 года. Я работала тогда в дизайнерской компании, но иллюстраторских амбиций не оставляла, и предложение было, конечно, весьма заманчивым. Но могла ли я предать Аню? Я поехала советоваться к Маринке. Она вышла замуж за успешного предпринимателя и ждала первого ребенка. Маринка рассмеялась и сказала, что Аня уже давным-давно забыла Шкафею, а может, и русский язык тоже. Я очень мучилась.

С одной стороны, мне хотелось прямо сказать Свете, что она предает подругу. С другой, я понимала, что эта книга – мой шанс. В итоге я выбрала половинчатое решение – просто отказалась иллюстрировать, сославшись на занятость по основному месту работы. Никакого конфликта или объяснения между нами не было, но после выхода Шкафеи нашей девичьей шайки больше не существовало.

Светка вкусила плоды ранней славы, но так и осталась автором одной книги. Маринка разводилась, вновь выходила замуж, с каждым была счастлива, рожала новых детей и пробовала себя в очередном бизнес-проекте. На мою долю выпала заурядная жизнь дизайнера и матери семейства.

А про Аню мы знаем только, что она пошла по стопам родителей и занимается наукой. Кажется, у нее тоже дети. Мы зафрендились в социальных сетях и раз в год поздравляем друг друга с Днем рождения. Почему-то именно я ощущаю вину перед подругой детства. Надеюсь, она и вправду давно забыла Шкафею, которая с тех пор дважды переиздавалась, и ни на кого не в обиде.

* * *

Аня не забыла Шкафею. Светина Шкафея застыла, а Анина продолжала жить и была с ней всегда – помогала обрести себя на новом месте, поддерживала в пору взросления, первой любви, рождения ребенка… Шкафея оказывалась рядом в самый важный момент. Настоящий шкаф уехал вместе с Аней, тем самым летом, перед последним классом, а на старом месте осталась лишь жалкая копия. Шкафея давно уже не ребенок, но остальные об этом даже не догадываются. Аня ни на кого не в обиде. Вспоминая ту историю, она улыбается.

Между тем Шкафея, изящная старушка со свежим лицом, сладко потянулась на полке, спрыгнула на ковер и, шлепая босыми ногами по полу, отправилась на кухню варить кофе.

Фея непарных носков

Вечером по городу с помпой пролетает зубная фея. Она забирает у детей из-под подушки молочные зубы, взамен оставляя монетку. Следом за ней летит фея непарных носков. Она работает со взрослыми и подростками, и никто ее не ждет. Эта фея собирает непарные носки, а взамен подкидывает идеи. Взрослые просыпаются, с удовольствием хватаются за эти идеи, но связи между фактами не прослеживают, считают, что до всего додумались сами.

Вернувшись домой, зубная фея сортирует зубы по размеру, форме и оттенку. Она создает из них художественные инсталляции и по весне устраивает персональные выставки.

А фея непарных носков со своими носками ничего особенного не делает: она их просто любит и о каждом индивидуально заботится.

Фея поздней любви

После работы заехала навестить любимую подругу студенческой поры, единственную, с кем не утратила связь. Выпустились мы больше тридцати лет назад, и практически все с тех пор переквалифицировались, что не мудрено: наша отрасль за эти годы так изменилась. По сути, только мы вдвоем и работаем по специальности. Остальные, наверное, уже самых азов не помнят: сплошь маркетологи и натуропаты. Риэлторов тоже много.

Мы сидим с подругой у нее на кухне, все такой же девичьей и изящной, увешанной замысловатыми финтифлюшками. Только мебель теперь вся пластиковая – потом объясню почему, – но подруга ее органично подобрала, в пастельных тонах, так что выглядит все, как прежде. Подруга и сама почти не изменилась – та же плавность в движениях, та же легкость в мыслях. Беседуем, как всегда, о работе: я стараюсь избегать разговоров о личном с подругами, у которых нет семьи. Она хотела, кстати, специализироваться на детях, стать зубной феей – на них тогда был огромный спрос, – но мать ее отговорила: «Придется работать по ночам, много летать. Когда ты своих детей будешь растить?»

Подруга стала в итоге древесной феей – у них все смены дневные – и полюбила, как назло, рок-музыканта, который ночью играл по клубам, поэтому режим у них не совпадал, да и образ жизни тоже. Детей он категорически не хотел, причем объяснял свое нежелание весьма оригинальным образом: он считал, что все женщины развратны, только и думают, как бы наставить рога, а ребенок – что-то вроде сублимации измены, законный третий в любовном треугольнике. У него вообще были исключительно странные суждения. Просто не понимаю, как подруга его терпела. С другой стороны, они ведь редко оказывались дома одновременно, у нее была возможность собраться с мыслями между его монологами: он любил говорить сам, никого не слушал. Они практически ни с кем не общались: музыкант был нелюдим, людей не терпел. Подруга днем отводила душу на работе – с белками и дятлами: у нее в штате были дятел и две белки, не считая приходящих, и много всякой мелкой живности.

Музыкант оставил ее в самый тяжелый момент. Подруге было слегка за сорок, когда внезапно проявилась аллергия на древесную смолу, и нужно было срочно искать новое место работы. А времена тогда уже настали такие, что непонятно было что искать, так все поменялось. Раньше многое в нашей профессии было по наитию. Конечно, тоже был кодекс, были правила, гласные и негласные, но работник многое решал по своему усмотрению. А теперь все строго регламентировано, каждый день появляются новые инструкции и поправки, как будто мы чиновники на государственной службе. Кроме того, прежде мы были универсальны, несмотря на специализацию: та же зубная фея могла при случае превратить людоеда в мышь и обратно, а сегодня все строго в рамках.

Подруга помыкалась и стала в итоге феей поздней любви, но это не совсем то, что было когда-то. Раньше такие феи вели клиентов от начала до конца, а теперь у них ограниченные полномочия, что-то вроде конвейера. Феи первой категории помогают будущим возлюбленным познакомиться и заговорить, феи второй категории заботятся о том, чтобы они взглянули друг на друга по-особенному, а подруга служит феей высшей категории: у нее самая деликатная функция. Она появляется в тот момент, когда возлюбленные впервые оказываются наедине, одним взмахом палочки гонит прочь волнение и стыдливость, чтобы они без стеснения друг перед другом разделись, и немедленно исчезает. Суточная норма у нее семнадцать пар. Летом иной раз удается управиться за пару часов, а зимой рабочий день затягивается, что неудивительно в нашем климате: столько предметов возлюбленным приходится скидывать, что одним взмахом палочки не обойдешься.

Вы спросите, не может ли подруга как-то помочь самой себе? Во-первых, там все по возрастам: нам же всего пятьдесят четыре года, а работает она с группой шестьдесят три – семьдесят два. Во-вторых, тело у нее безупречное, как у молодой девушки, ей бы понадобились феи первых двух категорий, но после ухода музыканта она избегает новых отношений, ушла в работу. Мне кажется, это даже к лучшему. Во всяком случае, выглядит она если не счастливой, то довольной. Все-таки наша работа особенная, ее надо чувствовать. Постороннему человеку – да и близкому тоже – не объяснишь. У меня четырехлетний внук спрашивает: «Бабушка, чем ты занимаешься на работе? Как ты помещаешься в светофор? А машины знают, что ты там сидишь? Они тебя видят?» Люди не понимают, что суть нашего дела не во взмахе как таковом, а в том, что мы в это движение вкладываем.

Даже муж уже не вполне понимает, а ведь когда-то мы вместе учились. По диплому он домовой, но работает дизайнером интерьеров. Я рада, что он переквалифицировался: в нашей профессии традиционно дискриминируют мужчин, относятся к ним с иронией, а то и с презрением. Я считаю, что это несправедливо: должен быть здоровый баланс полов, как у врачей и учителей. Впрочем, сегодня уже и девушки не стремятся стать феями, считают, что это тяжелый, монотонный труд. А я совершенно не жалею, что выбрала когда-то эту специальность, хотя занимаюсь не совсем тем, чем предполагала. Я мечтала быть феей приливов и отливов, но новые моря на Земле возникают редко, так что подходящей позиции не нашлось, пришлось пойти на компромисс. Тогда я много слез пролила по этому поводу, но со временем привыкла.

Я работаю по смежной специальности – феей светофоров, – каждый день курирую приливы и отливы машин, движение городских потоков. Работаю я на оживленной улице, уже тридцать два года наблюдаю течение жизни. Командировок не бывает, так что дочь росла у меня на глазах, а теперь вот помогаю ей с внуком. Моря, конечно, не хватает, но скоро мою улицу преобразуют в хайвэй, мой светофор демонтируют, а сама я буду наслаждаться ранней пенсией: я и в отпуске-то сто лет не была. Первым делом, конечно, отправлюсь на море, скину сандалии и пойду босиком по песку. А потом появится любимая подруга студенческой поры, незаметно взмахнет палочкой, я без стеснения сброшу одежду, и море примет меня в свои объятия.

Однажды нам станет легче

Поэту нельзя без терзаний

Прости, что так долго не звонила, – говорит Настя, – а теперь беспокою просьбой. Я по поводу брата. Ты же знаешь, Леня – поэт… Талантливейший поэт… Ты наверняка читала его стихи.

Те же самые слова она уже произносила семь лет назад, когда ее брат с женой Ниной и детьми перебрался в Торонто: «Леня – поэт. Талантливейший поэт. Он будет здесь преподавать в университете». Мы тогда позвали их в гости. Он порывался читать за столом. Стихи были на любителя, и жена, судя по всему, таковым не являлась. Она старалась не подавать виду, но видно было, что ей мучительно неловко. Нина была грустная, немногословная. В Москве она работала бухгалтером. Про себя говорила неохотно. Они казались настолько разными, что я удивлялась, где они могли познакомиться, но спросить не решилась. Помню, у них тогда еще не было машины. Мы ездили с ними за мебелью, пару раз гуляли вместе, а потом потеряли их из виду. В последний год я встречала Нину в футбольном клубе, где занимается наш сын. Поговорить толком не удавалось. Я знала только, что они купили дом неподалеку от нас, и что она одна после работы развозит детей по кружкам, потому что Леня не водит. Настя, сестра Лени, ближайшая подруга студенческих лет, звонила и писала редко, и я всегда радовалась ее мейлам и звонкам.

– Ты знаешь, он преподает здесь в университете… – продолжала Настя. – А жена у него бухгалтер. Это непросто, ты понимаешь, когда у поэта жена бухгалтер. Все на нем – быт, дети. Старший ребенок, кстати, ему не родной – это ее сын от первого брака, но Леня его растит как своего, уже четырнадцать лет. А маленький очень способный, в Леню. И они всегда при отце, потому что мать занята чем-то своим.

– Я на футболе встречаю Нину…

– Это единственное, что ей приходится делать, потому что Леня не водит. Он поэт-экологист. Водить он принципиально не будет. Поселиться им пришлось за городом, потому что там природа – в городе ему не пишется, – а с общественным транспортом за городом плохо, поэтому возить детей на футбол приходится ей, а все остальное на нем.

– Футбол три раза в неделю, и еще турниры в выходные.

– Дослушай, прошу тебя, и сама решишь, стоит ли ее защищать.

С Настиных слов выходило, что брат постоянно находился при детях, а невестка проводила время по своему усмотрению, и вот теперь он случайно узнал, что у жены кто-то есть, и не может больше оставаться с ней под одной крышей. Нельзя ли ему до конца месяца пожить у нас в подвале, пока он не подыщет себе что-то более подходящее?

Известие о том, что в нашем доме появится малознакомый жилец, у моих домашних восторга не вызвало. «Бесплатно? До конца месяца? – удивился сын. – Сегодня четвертое число!» «Он будет постоянно там торчать?» – возмутилась дочь, имевшая, очевидно, свои виды на подвал. «Я не понимаю, – негодовал муж, – кто такая эта Настя, и почему ты не могла ей просто отказать? Почему ты позволяешь посторонним людям собой манипулировать?» Ну как он не понимает, что Настя была моей подругой и конфиденткой на протяжении пяти лет. Именно ей я однажды утром рассказала, что сошла с ума: познакомилась накануне в метро с молодым человеком и прямо там, в вагоне, дала ему свой телефон. А Настя на это возразила, что великая любовь поджидает нас порой в самых неожиданных местах. И она ведь оказалась права – полгода спустя мы с молодым человеком из метро поженились, и теперь у нас шестнадцатилетняя дочь и двенадцатилетний сын. Если бы не ее слова, я бы, возможно, не стала отвечать на его звонок и вся моя жизнь сложилась бы иначе. Один этот миг сделал ее вершительницей моей судьбы. Разумеется, Насте я теперь ни в чем не могу отказать.

В тот же вечер поэт с рюкзаком за плечами возник на пороге нашего дома. Держался он просто и с достоинством и вел себя не как жилец, а как родственник, приехавший погостить на каникулы: без приглашения присоединялся к семейным ужинам и разговорам и даже сам пытался готовить, разводя при этом на кухне невообразимую грязь. В первое же утро я предложила подбросить его до работы, но он ответил, что сегодня у него занятий нет. Впоследствии поэт сообщил, что в этом семестре он не преподает, а занимается исследовательскими изысканиями. Пока мы с мужем были на работе, а дети – в школе, наш жилец курил в саду, развалившись в любимом кресле мужа. Потом он деликатно спускался в подвал, чтобы вновь появиться к ужину. С нашими детьми он был ласков, предлагал сыну пива, отговаривал дочь от поступления в университет, призывая искать свой путь. Мой муж прозвал его ондатром. Два раза в неделю поэт отправлялся на встречу со своими детьми, и в эти вечера все мы вздыхали спокойно. По ночам он писал. Я погуглила его (странно, что это не пришло мне в голову раньше) и обнаружила, что он выпустил один-единственный сборник, пятнадцать лет тому назад.

Прошло три недели. Никаких попыток подыскать новое место наш жилец не предпринимал. Настя больше не звонила, на мои мейлы отвечала неопределенно. Раздражение домашних возрастало с каждым днем. «Ты должна с ним говорить!» – кипел муж. «Вот сам с ним и поговори», – предлагала я. «Можно подумать, что это я его сюда поселил! Тебе он не мешает.

А о нас ты подумала?» Муж был не прав. Свалившийся на голову жилец, в первую очередь, мешал именно мне. Он вечно путался под ногами, декламировал свои стихи, хватал котлеты со сковородки, стирал в общей машине свои походные ботинки, грузил детей своей экологией. Просьбы не хватать котлеты и не стирать ботинки воспринимал без обиды, но продолжал поступать по-своему. Мысль о том, что он зависнет у нас навеки, приводила меня в отчаяние. Все мы теперь стремились как можно меньше бывать дома. И вот в футбольном клубе ко мне с извиняющимся лицом подошла Нина.

– Я давно хотела с тобой поговорить, – тихо сказала она. – Сколько мы должны за этот месяц? Не волнуйся, он скоро вернется в семью. Обычно он отселяется на месяц-полтора, не дольше.

– Обычно?

– Да, такое уже бывало трижды, и никто из друзей его больше принимать не хочет, а денег у него нет.

В ее голосе звучала усталость, покорность судьбе и вместе с тем – спокойное достоинство.

– Он уволился из университета?

– Уволился? Он никогда там не работал. Вел одно время семинары, на добровольных началах, но к нему никто не записывался… Он и до отъезда не зарабатывал. Всех нас содержала я. Мы потому и уехали – там мне трудно было в одиночку тянуть четверых…

– Нина, ты поэтому ушла от него?

– Ушла от него? – непонимающе переспросила она.

Я смутилась.

– Ты поэтому…

Она вдруг повеселела:

– Это он тебе рассказал? Неужели ты считаешь, что при моем образе жизни у человека остаются время и силы на любовные приключения? Леня постоянно следит за мной. Приезжает в город, выслеживает меня в обеденный перерыв. Он знает в лицо всех моих сослуживцев. При малейших подозрениях – закатывает сцены. В тот день я вышла на кофе с мужем приятельницы. Он обещал мне помочь пристроить Леню учителем в воскресную русскую школу. Дело не из простых, Леню ведь еще фиг уговоришь, нужно было продумать как все это подать… И вот сидим мы с мужем приятельницы – славный такой дядька в возрасте, веселый, отзывчивый – а из-за колонны выскакивает Леня. Я-то привыкла за эти годы, а перед мужем приятельницы было так неудобно.

– И ты терпишь? Столько лет терпишь? Его дурацкие выходки? И то, что он сидит у тебя на шее?

– Все познается в сравнении, – невозмутимо ответила она. – Первый муж бросил меня с грудным младенцем. Родители кричали, что я сама кругом виновата. Подругам было не до меня. Леня единственный приехал меня навестить, мы вместе пошли гулять с младенцем. Один этот миг навеки сделал его родным человеком. Жить ему было негде. Он переехал ко мне. Сидел с ребенком, когда я вышла на работу. Сам он до отъезда немного работал – символически, семинары вел. Ему было важно чувствовать себя частью литературного процесса. Я поддерживала эту иллюзию, как могла. Пока моей бухгалтерской зарплаты хватало, он мог себя воображать великим поэтом. Здесь ему, конечно, пришлось сложнее. Начались все эти фантазии о соперниках, переезды к друзьям. Поэту нельзя без терзаний. Потерпите его еще, если можете, не выставляйте. Пусть он вернется сам.

Тренировка между тем закончилась. Мальчики высыпали из раздевалки.

– Нина? – спросила я вдруг. – А где вы с Леней познакомились?

– Так мы ведь знакомы с семнадцати лет, вместе учились в Литинституте…

– Ты пишешь? – изумилась я.

– Да куда мне! Времени нет, – отмахнулась она.

Мы обменялись мейлами и телефонами и дружески попрощались.

Когда мы с сыном вернулись домой, поэта в подвале не было. Он как будто почувствовал, что мы его раскусили. Я погуглила Нину и только тут поняла, что слышала ее фамилию еще до отъезда. У нее вышло шесть книг. Последняя из них – буквально полгода назад.

Ухожу

Я вернулась с работы пораньше, засунула в рюкзак лэптоп, одежду на пару дней и вышла из дома. Столько лет об этом думала, а все получилось так буднично. Аня два дня как на своей стажировке, прислала мне пару коротких сообщений, – сомневаюсь, что хоть раз за этот месяц позвонит отцу – а там уже и университет.

Стоило ли так долго ждать ради Ани? В восемнадцать лет людей мало интересуют страсти родителей. Я всего-то прошла один квартал, а уже свободный человек – и пусть Кирилл сам ищет свою расческу, пижаму, кофеварку и все прочее, похищенное интервентами за 20 лет нашей совместной жизни, все то, что я «куда-то дела». Пусть повисают в воздухе бесконечные «из-за тебя я опоздал на рабочую встречу», как будто в общении с будильником ему нужен посредник и переводчик. Принудительные семейные просмотры многолетних, как репейник, сериалов про кельтов и прочих викингов с обсуждением гениальных режиссерских находок навсегда останутся в прошлом, уступив место всему, что я за эти годы не успела прочесть и увидеть. Эти кретины с топориками постепенно вытеснили все человеческое – в последнее время уже не только Салли с Гарри, но и Билл с невестой у нас считались «соплями про любовь». Эстетические пристрастия Кирилла с годами сузились, как лабораторная воронка. Пусть остается при своих кельтах, а я ухожу.

Снимать пока ничего не буду, отдышусь несколько дней, поживу у Риты или у Алены. Обе давным-давно предлагали мне переехать к ним, если станет невмоготу. Дети у всех выросли, места много, я никого не стесню. Я уже позвонила сегодня с утра Рите, сказала, что ухожу от Кирилла. Она заметно воодушевилась, воскликнула: «Ты все-таки решилась!» и сразу предложила мне переночевать у нее. Мы сто лет с ней знакомы. Аня училась с ее дочкой с первого класса – они дружили, потом поссорились, потом опять сошлись, но на наши отношения с Ритой это не влияло. Рита своя в доску. Все эти годы я знала, что в пяти минутах ходьбы у меня есть подруга, на которую можно положиться. Рита никогда не работала. Дом у нее образцовый, как выставка, но душевный.

В саду – беседка, водопад и растения четырнадцати сортов.

Я почти дошла. Рита обо мне позаботится.

И вдруг мне становится смешно, что я ушла так недалеко. Решиться на эпохальный шаг, чтобы в результате оказаться буквально на соседней улице? Ездить на работу тем же автобусом? Проходить по утрам через тот же парк? И о чем я собираюсь круглосуточно разговаривать с Ритой? Что нас объединяло, кроме возраста детей? Что я, в сущности, знаю о Рите? Все эти годы мы обсуждали только дочек и мужей – ее Гоша тоже не подарок – ничего отвлеченного. Беседы по душам всегда были с Аленой. С ней мы знакомы со студенческих лет, однажды даже в горы вместе ходили и заблудились. Когда у Алены был роман с троюродным братом, никто об этом не знал, только я. Жаль, что теперь мы редко видимся. Всего-то другой конец города. Интересно, Алена уже дома? Надо ей позвонить. Узнав, что я ушла от Кирилла, Алена вздыхает. Неужели она за меня не рада? Впрочем, Алена осуждать и переубеждать не станет. Я хорошо ее знаю. «Можно мне приехать?» «Конечно», – грустно отвечает она.

Пятьдесят минут спустя я стою на Аленином крыльце и звоню. Никто не открывает. Я толкаю дверь и едва успеваю увернуться – мимо пролетает ваза для фруктов, за ней – кухонная утварь непонятного назначения: Аленин муж прекрасно готовит. Я недоуменно оглядываюсь по сторонам: на стене – дыра, под ногами – осколки. В прихожей появляется заплаканная Алена. «Не обращай внимания, – виновато говорит она. – Боря, когда напьется, всегда так. Проходи, я постелю тебе в гостевой. Он сейчас переночует в бане, протрезвеет». «Часто у вас так?» «Нет, пару раз в месяц. Это у него вроде разрядки – покричит, что я сломала ему жизнь, и успокоится. Кузена моего вспоминает…» «Вы с ним опять?» «Что ты, – устало вздыхает Алена, – я его не видела двадцать два года». «А почему же Боря?» «Ну, ему нужен какой-то повод. Он покричит, выпустит пар, посуду побьет. Потом поедет покупать новую. Это его займет на какое-то время. Ты же знаешь, он у нас по кулинарной части. У человека должен быть интерес в жизни… Да что мы все про него. Ты-то как? Такое решение, неожиданное…» «Почему неожиданное? Я же столько лет собиралась!» «Так мы все собираемся. Боря, как напьется, каждый раз собирается. Идет в баню, там за ночь трезвеет. Утром едет за новой посудой… Ты голодная?» Алена начинает горько плакать. Я усаживаю ее в кресло. Собираю осколки. Привожу дом в порядок. Возвращается с работы Аленин сын. Алена оживает, начинает хлопотать. Мне становится неловко. Я обнимаю подругу и ухожу.

Пятьдесят минут спустя я стою на Ритином крыльце и звоню. Открывает растерянный Гоша, говорит: «Рита ушла». «Можно, я ее здесь подожду?» Гоша молча кивает и оставляет меня одну. Я сижу на диване в гостиной, читаю почту. Гоша собирает пса на прогулку. «А скоро она будет?» «Кто? – переспрашивает он. «Как кто? Твоя жена!» «Она от меня ушла. Сегодня утром. Кто-то ей позвонил, не знаю. Она обрадовалась. Собрала вещи и ушла. Без объяснений».

Я вхожу в дом, в котором жила последние двенадцать лет. Мне кажется, будто я вернулась из дальнего путешествия. Поперек двери, как обычно, валяется портфель Кирилла.

В телевизоре машут мечами готы. Лягу спать прямо сейчас, чтобы успеть с утра побегать перед работой. Риту буду искать завтра. Вряд ли она ушла далеко.

Шапочка

– Зачем нужно было тратить двадцать шесть долларов? – ворчал он. – Мы, что, миллионеры? Моя мама прислала ей из Минска отличную шапочку, вязаную. В ней еще сестренка ходила. Ты все делаешь мне назло, специально не надеваешь ей мамину!

Да, в ту пору лишних денег у них не было, но капор, присланный свекровью, был ужасен: коричнево-серый, ворсистый, топорное изделие голодных восьмидесятых. К тому же, он явно натирал Сонечке шею – малышка вертелась, норовила от него избавиться. А шапочка «Джимбори» – легкая, воздушная, нежно-сиреневая – будто сама просилась на милую детскую головку. Сонечка прекрасно спала в ней на балконе, давая молодой маме готовиться к экзаменам. Поскорее бы уже все сдать, зарабатывать самой, не считать каждый цент!

Никита был прижимистым. Пока они жили вдвоем, Юля этого не замечала. Аскетичный эмигрантский быт ее не тяготил, и сама она без красивых вещей легко обходилась, но с появлением дочки в ней проснулся интерес ко всем этим аппетитным детским одежкам, которые они, по мнению Никиты, не могли себе позволить. Впрочем, Никита зарабатывал не меньше других, но экономил на всем, хотел поскорее скопить на дом, а кроме того – посылал маме с сестренкой.

Почему им нужно было помогать, Юля не понимала. Никитиной маме было пятьдесят три года, она работала начальником паспортного стола. «Сестренка» была отнюдь не ребенком, а взрослой дамой с тяжелым характером, которую после института пристроили по знакомству на таможню. Обе они явно не бедствовали, жили в большой квартире в центре города, на каникулы ездили заграницу, а Юля с Никитой за три года эмиграции не отдыхали ни разу. Юля не придавала этому особого значения, трепетное отношение мужа к родственникам воспринимала как данность, но эпизод с шапочкой врезался в память. В тот день она впервые дала Никите отпор, а как только нашла работу, принялась баловать свою девочку вещицами. Никита бурчал, но сцен больше не устраивал.

Они купили первый дом, стали отдыхать на теплом море. Сонечка прекрасно училась, занималась бальными танцами. В семье царил мир, не считая тех мучительных недель, когда прилетали в гости Никитины мама и сестра. Свекровь Канаду не жаловала, но, очевидно, ни в Минске, ни в других подходящих местах достойного жениха для Полины не нашлось, поэтому бедным женщинам ничего не оставалось, как навещать далеких родственников. Никита перезнакомил сестру со всеми русскими программистами из своего банка и из двух соседних, потом – с риэлторами и физиотерапевтами из своего рыболовного клуба, а под конец туфельку примеряли уже и дальнобойщикам, но увы, безрезультатно.

В каждый такой визит свекровь поучала Сонечку, ругалась вечерами с уставшей после работы Юлей, отводила Никиту в сторону и горячим шепотом нахваливала свой родной город, будто надеясь, что он одумается и вернется к сестре с матерью. Полина же и вовсе делала вид, что Юли с Сонечкой на свете не существует, что они с мамой приехали в гости к брату, а у него в доме какие-то посторонние люди. И вдруг случилось чудо: Полина вышла замуж за коллегу-таможенника. Очередное лето выпало на ее беременность, поэтому обошлось без ежегодного визита, и к сентябрю Юля впервые чувствовала себя по-настоящему отдохнувшей.

Кроме того, Сонечка была уже умной десятилетней девочкой, и в Юлиной жизни наступила приятная легкость. Пока дочка была младенцем, Никита никогда не поднимался к ней ночью. За все эти годы они ни разу не встал с ней утром в выходной день, не почитал ей книжку, не сводил ее на прогулку. Впрочем, он интересовался дочкиными школьными оценками и танцевальными конкурсами. «Некоторые мужчины боятся детей, – подсказывали Юле подруги, – ты должна вовлекать его в жизнь дочки плавно, потихоньку, чтобы не испугать окончательно». Никита не боялся – он был убежден, что так нужно. Его папа, придя с работы, садился в кресло во главе стола. Жена приносила ему ужин, дети – дневники и табели. С этого кресла папа поднялся лишь однажды, чтобы уйти из семьи. Сам Никита был примерным семьянином, в своем понимании этого слова. Юля привыкла к существующему положению вещей и все же радовалась каждому его шагу навстречу дочке. Соня с Никитой вместе собирают ракушки на пляже… Никита спросил, что за музыку Соня слушает… Положительная динамика была налицо.

Однажды вечером Никита вошел в дом с пакетом «Джимбори». Юля даже не знала умиляться ей или смеяться. Ее муж впервые посетил детский магазин, приглядел подарок дочке! Правда, такая одежда Сонечке уже не вполне по возрасту, но это детали, главное – сам жест. «Вот, купил племяннице на зиму, – гордо сказал Никита, раскрывая пакет. – У них там в Минске шапочки просто ужасные, ничего делать не умеют».

Трудно судить

– Прости, я знаю, что замучила тебя, – бормочет Рози. – Мне просто больше некому позвонить. Мне так плохо, ты не представляешь. Если бы ты могла сейчас приехать… «Что делать – доработаю вечером дома…», – решаю я и еду к Рози. Мне страшно за нее. Каждый ее звонок – крик о помощи, а звонит она теперь по три раза на дню. Я считаю, что у нее депрессия, что ей нужен психолог. Сама Рози убеждена, что психолог ей не поможет, что у нее вовсе не депрессия, а «объективные обстоятельства».

Рози всегда была склонна смотреть на мир мрачно. Мы пять лет проработали бок о бок, каждый день обедали вместе, привыкли делиться друг с другом переживаниями. Рози годами пыталась зачать ребенка. У них с Грэгом долго не получалась, Рози психовала. Когда, наконец, родился Лиам, Рози страшно за него тряслась, из декрета не вернулась, «чтобы растить ребенка самой, а не бросать его на нянь, как эта кукушка Мелани». Мелани из соседнего отдела родила за пару месяцев до Рози. Не знаю, с чего Рози взяла, что Мелани «кукушка». Она действительно вышла на работу, когда ребенку был год, но кроме няни у нее муж фрилансер на свободном графике и две нестарые бабушки. Мне трудно судить, кто из них прав, потому что своих детей у меня нет. Теоретически еще могут быть – мне 38 лет, – но я уже четыре года одна, серьезных отношений у меня давно не было, и я не уверена, что готова рожать без партнера.

Поначалу Рози боготворила Лиама, а теперь недовольна им. «Все развиваются, а мой только вечно орет и чего-то требует. Наша семейная сказала, что в три года у него словарный запас на два с половиной». По мне так Лиам очень славный малыш, умненький, но в отсутствие своих детей мне трудно оценить его развитие. На Грэга Рози тоже теперь жалуется, говорит, что тот мог бы ей больше помогать. С виду Грэг очень симпатичный парень, понимающий, но я плохо разбираюсь в мужьях – сама я замужем никогда не была. Вообще Рози столько лет мечтала о настоящей семье, о ребенке, а если послушать ее сегодня, то выходит, что маленький Лиам виноват во всех ее бедах, а муж только мешает.

Единственное истинно объективное обстоятельство у Рози – проблемы с работой. Когда Лиаму исполнилось два года, Рози отдала его в детский сад, чтобы возобновить профессиональную жизнь. К тому времени ее антигероиней была уже не кукушка Мелани, а клуша Кристин, старая подруга, которая несколько лет сидит с детьми, «забила на себя и даже ноги не бреет». Я видела пару раз эту Кристин, когда мы с Рози еще работали вместе, и мне она показалась ухоженной – ее ноги я, впрочем, не разглядывала. Так или иначе, Рози решила, что ей такой образ жизни не подходит, и стала искать работу. Обратно к нам ее не взяли – ее ставка давно занята. Она довольно быстро нашла другое место, но туда ее наняли на испытательный срок и постоянную позицию потом не предложили. И вот тут началась черная полоса – Рози уже восемь месяцев сидит дома, ничего не подворачивается. Я пыталась помочь, подкинула ей через знакомых три интервью: в одной компании ей не подошел график, в другой – зарплата, в третьем не подошла сама Рози, показалась слишком негативной. Наверное, она на всех производит такое впечатление, и выходит замкнутый круг.

– А ты бы на моем месте была позитивной? – сокрушается Рози. – Ты когда-нибудь чувствовала себя такой ненужной и никчемной? Тебя хоть раз увольняли?

Меня действительно никогда не увольняли, только повышали, поэтому мне трудно судить, как бы я себя чувствовала на месте Рози. Мне остается лишь сочувствовать ей. Я приезжаю, выслушиваю, пытаюсь советовать, по мелочам. «Ты права», – соглашается Рози, но ничего не меняется, к моим рекомендациям она прислушивается только на словах. Самое грустное, что у нее и вправду, похоже, никого кроме меня нет. Для приятельниц с работы она теперь скучная мать семейства, а подруги с детьми все такие довольные, поглощенные материнством, поэтому она не вписывается. Она всюду чужая, у нее нет больше своей идентичности. Рози вдруг стала часто упоминать Сэм, нашего администратора, веселую тусовщицу, которая детей заводить точно не собирается и отлично себя чувствует. «Вот и мне так надо было, – причитает Рози, – я не создана для материнства».

Мне порою кажется, что Рози мысленно продолжает существовать в нашем офисе, будто она по-прежнему с нами работает. «Только не говори Мелани и Сэм, что я тебе постоянно жалуюсь», – просит она. Будто для тех это может иметь хоть какое-то значение. Думаю, они уже и не вспомнят Рози, а она, за неимением реальных собеседников, все доказывает что-то воображаемым. Ее угнетает чувство невостребованности, вынужденное бездействие. Я советую Рози что-нибудь подучить, пока она сидит дома. Она соглашается, но ничего не предпринимает. Я считаю, что ей нужно куда-то выходить: хотя бы забирать ребенка из сада и гулять с ним – сейчас это делает Грэг. Не знаю, чем еще помочь. У меня уже руки опускаются.

В пятницу Рози звонила четыре раза, но приехать у меня не получилось – мы сдавали срочный проект. В субботу ее телефон не отвечал. К вечеру я испугалась и поехала к ней. У дома было припарковано несколько машин. Я позвонила в дверь – никто не открыл. Мне стало тревожно. Я открыла боковую калитку и прошла по узкой тропинке в сад.

И тут я увидела их всех. Рози оживленно болтала с Мелани, Кристин и Сэм. Носились дети. Грэг, окруженный другими мужьями, жарил барбекю. На деревьях были развешены шарики. И тут я вспомнила, что Лиаму на следующей неделе три года. «Вот они и празднуют», – сообразила я и быстро вернулась в свою машину. Не знаю, заметили они все меня или нет, и что подумали, если заметили. Мне трудно судить: я никогда не была на их месте.

Однажды нам станет легче

Болело все. Так уже было однажды, когда она рожала Мартина, и все пошло не так, и изорванная плоть, казавшаяся чужой, слилась с бесформенным миром вокруг, где единственным светлым пятном был щупленький рыжий младенец.

Теперь было так же, все в ней было изломано и надорвано, и от всей ее прежней жизни остался только худенький девятилетний мальчик. Он сидел с рюкзачком на ступеньках, не смея ее торопить. Анна взяла себя в руки, спокойно сказала: «Поехали, милый», и механически, как беспилотное такси, доставила его в водный лагерь. По дороге на работу она уже не сдерживалась и рыдала так, что впору было включать дворники. Предательство мужа она сознавала пока не полностью, а отдельными пятнами, думала о фильме, на который они так и не сходили, о девочке, которую уже, наверное, никогда не родит. Главное теперь было просто справиться, забить на боль, прокормить и вырастить сына. Если бы ей сейчас предложили уснуть и очнуться через лет, она бы охотно на это согласилась. Все последние годы Анна размышляла о том, что надо бы сменить профиль, уйти из турагентства – скоро никто не будет покупать билеты и путевки по телефону. Сколько они еще продержатся? Сейчас их было восемь человек, одни женщины. На что они с Мартином будут жить, если агентство разорится?

Прежде чем выйти из машины, она надела солнечные очки и распустила волосы, пытаясь скрыть следы слез. Дотянуть до обеденного перерыва, а там уже расколоться, рассказать своим. На работе у нее были две близкие подруги – возможно, потому она так и не решилась искать что-то другое.

И вот они сидели втроем в кафетерии, и участливые подруги наперебой пытались ей помочь, однако Соня вышла замуж за свою школьную любовь, а Пэм никогда ни с кем не жила, так что все это были наивные советы теоретиков. После обеда Соня предложила пройтись, но Анна не способна была даже просто идти по улице – голова кружилась, ноги не слушались. Подруги, бережно поддерживая, доставили ее на рабочее место, и там она, вконец обессилев, задремала.

Очнулась она к концу рабочего дня. В офисе было непривычно пусто. Кроме нее на своем месте оставалась только Пэм, которая рассеянно ей кивнула. Она показалась Анне осунувшейся и постаревшей. На улице все выглядело странным – от рекламных плакатов до ее собственной машины. Она как будто продолжала спать, но боль за время сна пропала, руки больше не тряслись, движения стали плавными, и по мере приближения к лагерю, она постепенно приходила в себя. Худой долговязый юноша с рыжинкой в волосах помахал ей рукой. «Мам, спасибо что заехала. Ты выглядишь усталой. Хочешь, я поведу? Ну и смена мне досталось на этой неделе – двое боятся воды, один убегает, еще сестры-тройняшки, представляешь, все время жалуются друг на друга… Я не буду ужинать дома, ничего? Франк не обидится? Он собирался что-то приготовить…»

Сын так ни о чем не догадался, и Франк – тоже. А сама Анна из всего пропущенного больше всего почему-то жалела о выпускном вечере Мартина, а еще – о первом свидании с Франком, и о той минуте – ведь была наверняка такая минута – когда поняла, что справилась. И все же, если бы ей сейчас предложили откатиться на 10 лет назад и все это пережить воочию, она бы, пожалуй, отказалась.

Когда в город пришли стулья

Когда в город пришли стулья

Когда в город пришли стулья, первым делом они вежливо попросили не называть себя «четвероногими». Я тогда еще работал в Институте неолингвистики, и мы долго бились над подходящим наименованием, а потом гордились емким термином «многоногие».

В то время все еще происходило в плоскости лингвистики и казалось забавным. Когда наши кошки, собаки и хомяки тоже объявили себя многоногими, мы умилились, полагая это признаком прогресса. Сидеть на наших исконных стульях мы перестали сами, решив, что неприлично таким образом использовать «подвижных» сограждан – слово «мебель» к тому времени уже вышло из обихода. Мы быстро привыкли обедать и печатать стоя, спать на полу и подвешивать вещи к потолку. Работать нам приходилось больше обычного, потому что подвижные сограждане еще только осваивали новые профессии. Шкафы массово учились на полицейских, табуретки – на водителей троллейбусов, а кресла почему-то все захотели быть гинекологами. Мы надеялись, что когда все они выйдут на рынок труда, налоговое бремя на неподвижных малоногих уменьшится, однако любознательные подвижники продолжали искать себя, и жизнь остальных с каждым днем осложнялась. Институт неолингвистики закрыли. По протекции знакомой библиотеки я устроился воспитателем в элитный детский сад. Малоногих туда не брали для восстановления фурнитурной справедливости: в моей группе было 3 кушетки, 4 этажерки, 2 пуфика и одна болонка.

Я покинул город одним из последних, уже после того, как крыши тоже стали подвижными и массово съехали в дома отдыха. Я поселился в шалаше у моря и стал рыбаком. Когда в город, где я когда-то жил, пришли брюки, они первым делом вежливо попросили не называть себя «малоногими». Мой некогда любимый диван, сбежавший из дома вскоре после прихода стульев и годами про меня не вспоминавший, неожиданно прислал теплое, дружеское письмо. Он живо интересовался здоровьем моих удочек и настроением моих рыб и только в самом конце, будто невзначай, упоминал о том, что стал директором вновь открывшегося Института неолингвистики, и просил вернуться. Я не мстителен по своей натуре. В ответном письме я поспешил его успокоить: когда в город придут грабли, все снова встанет на свои места.

Спрячь меня

Марина с мужем разошлась семь лет тому назад, а тот все никак не оставит ее в покое: то зовет все начать сначала, то винит во всех своих неведомых неприятностях. Дочь уже два года живет отдельно, но постоянно просит денег. Марина оплатила ей учебу в университете, потом магистратуру, но нормальная работа так и не нашлась.

Мама без конца теребит, требует внимания и заботы, хотя вовсе не хрупкая старушка, а бодрая 75-летняя женщина, с которой отчим пылинки сдувает. Брат после расставания с очередной подругой норовит поселиться у Марины в гостиной с двумя кошками. Марина занимается компьютерным дизайном, работает из дома, поэтому родным кажется, что она всегда свободна, вроде домохозяйки. Заказов у Марины много, часто приходится трудиться без выходных, и при этом бывший – но неизменно ревнивый – муж, неустроенная дочь, вечно обиженная мама и брат с кошками могут явиться к ней в любую минуту. Ситуация осложняется тем, что у дочери непростые отношения с бабушкой – та считает внучку бездельницей, которая пьет из Марины всю кровь и ей, престарелой матери, не оставляет ни капли. Брат не может простить маме, что та называла его позапрошлую подругу «фифой». У бывшего мужа аллергия на кошек.

Хорошо, что в навигаторе теперь предусмотрена опция «спрячь меня». Марина отдает последний чек за квартиру, договаривается с благотворительной организацией, что та заберет все ее вещи, оставляет себе только рабочий компьютер и немного любимой одежды, кладет сумку в багажник, выбирает опцию «спрячь меня» и едет наугад. Навигатор привозит ее в приятный городок всего-то в двух часах езды. Там Марина заселяется в новую квартиру, отправляет маме, дочери, мужу и брату сообщение, что уехала в командировку, и спокойно садится работать. Вечером, гуляя по городку, решает, что здесь и останется. Городок живой, много туристов и пенсионеров. Может, купить здесь маленький домик и устроить что-то вроде пансиона? Надо будет завтра на свежую голову об этом поразмышлять.

Зона, свободная от

Первые зоны, свободные от интернета, еще прекрасно окупались. Они привлекали любопытных туристов, офисных служащих, бежавших от стресса, и романтиков всех мастей.

Уже пару лет спустя, когда мама Валерии как раз была ею беременна, ситуация стала стремительно меняться, однако никто из добровольных участников эксперимента не мог предположить, что границы закроются так быстро. Вскоре после рождения Валерии ее родители – молодая пара с младенцем – оказались фактически в рабстве. Семьи с несовершеннолетними детьми уже не имели права покинуть зону, а порог совершеннолетия неуклонно поднимали по мере того, как увеличивался возраст окончания школы. Валерии 22 года, и до вожделенного диплома ей еще 5 лет. Двадцать школьных классов – безуспешная попытка догнать тех, кто учится за пределами зоны. О них известно мало: поток туристов давно иссяк, телевидение и пресса разрешены только зональные. Тем не менее, родители еще помнят и рассказывают детям, а великовозрастные дети мечтают.

Валерии повезло: она живет в полной семье. Большинство браков здесь давно распались, а новые заключаются редко. Папа никогда не упрекает маму в том, что именно по ее легкомысленному желанию они оказались четверть века назад в этом безнадежном месте, а мама никогда не вспоминает, как папа отговорил ее от ночного побега с грудным младенцем – кто знает, удалось бы им тогда спастись или нет. Теперь вся надежда на Валерию. Если повезет, через 5 лет она уедет по квоте для совершеннолетних, а потом вызовет их.

Мама Валерии работает библиотекарем. Предполагалось, что свободные от интернета люди будут много читать, однако спросом пользуются только гороскопы. Молодежь режется в ножички, старшее поколение – в карты. Папа – инженер, но строят мало; в основном, тюрьмы и больницы. Валерия прекрасно учится и зачитывается всем, чем получится: книги, изданные после 83 года, запрещены полностью, более ранние – выборочно. Она хотела бы стать учительницей, но детей в старомодном смысле слова здесь почти нет – несмотря на запрет абортов и контрацепции, практически никто не рожает. Сама Валерия девственница, как и большинство ее ровесниц: молодые женщины предпочитают не рисковать.

Валерия сидит на подоконнике и мечтает. На сумрачном небе мигает светлый курсор, известный ей по рассказам родителей, сами собой возникают и исчезают буквы, проступает история ее будущей жизни. Валерия не сдается. Однажды она тоже окажется там, где все поправимо.

Готовый вариант

– Думаю, в общих чертах вы все это уже знаете, – сказал доктор Розенманн (он был примерно нашим ровесником, и я невольно подумал: «Интересно, как собирается поступить он сам?»), – поэтому для начала кратко пройдусь по вариантам.

Исходный материал мы протестировали. Он в хорошем состоянии, поэтому все возможности для нас открыты. Мы можем пойти по классическому пути и получить грудничка – девять месяцев традиционной экстракорпоральной гестации или два месяца ускоренной, – но это решение, как вы догадываетесь, сегодня не популярно.

Остановиться на нем подробнее? Я посмотрел на Эмили.

К моей радости, она кивком предложила доктору сразу переходить к другим вариантам. Мы обо всем договорились еще в молодости, когда только поженились. Среди тогдашних шестидесятилетних так поступала примерно половина, и очевидно было, что в нашем поколении таких уже будет абсолютное большинство. Центров экстрагестации в то время было несколько на весь город – помню, материал мы сдавали где-то на отшибе. Зато теперь они повсюду, а главный, в котором принимает доктор Розенманн, располагается в бывшем помещении мэрии, переехавшей в здание попроще. Лично я ни разу не пожалел о нашем решении – шестидесятилетний родитель всего добился и может спокойно растить ребенка.

А вот Эмили однажды засомневалась. Нам было тогда слегка за сорок. Эмили казалось, что она стареет и теряет форму – она действительно в то время много нервничала, выглядела уставшей, поправилась, – что можно упустить последний шанс. Я пытался ее переубедить. Тогда уже все исследования подтверждали, что дети-экстрагесты, родившиеся у взрослых родителей, во всех отношениях опережают сверстников. Собственно, такие дети тогда уже преобладали, особенно в нашем окружении. Я доказывал Эмили, что завести детей в сорок лет – губительно для брака: такие пары фактически признают, что больше друг другу не интересны, что их отношения себя исчерпали и требуют искусственных стимулов. Я напоминал ей, что при нашем образе жизни – моих спектаклях, ее частых и продолжительных командировках – ребенок будет предоставлен сам себе. Кроме того, в школе на него будут показывать пальцем из-за того, что его родители на двадцать лет моложе нормальных. говорил ей все то, что и тысячи других мужей в подобных обстоятельствах. Напомнил ей про Риделлов, с которыми мы к тому времени не общались уже несколько лет. Когда-то они были самыми успешными из наших друзей и самыми стремительными: они первыми переехали на крышу, первыми сменили автомобиль на хелицикл. Вокруг них всегда было много людей. Потом Хлоя, любительница рискованных затей, вдруг захотела ребенка, и Герберт ей уступил – она у них во всем была заводилой. Ребенок в том время был уже невероятно дорогим и экстравагантным мероприятием. Родители экстрагестов копили на это приключение сорок лет, поэтому тем, кто решался на детей раньше, даже при высоком доходе приходилось тяжко. Герберт и Хлоя постепенно исчерпали все свои сбережения, а кроме того, оказались вдруг сами по себе: общение со старыми друзьями, свободными от детских хлопот, сошло на нет; другие родители малышей их не воспринимали, считая «залетевшими малолетками»; немногие ровесники, имевшие детей, оказались совсем другого круга. Необдуманным решением Риделлы обрекли себя на одиночество.

Однако все мои аргументы на жену не действовали. Эмили – обычно такая разумная и здравомыслящая – стала вдруг закатывать сцены, реветь, бить посуду. Тогда мы впервые поссорились. Я в сердцах ляпнул, что нам надо развестись, чего потом не мог себе простить. Она надолго уехала в командировку (в то время она курировала продажи в регионах), потом впервые одна отправилась на море – не звонила и почти не писала. Поначалу я был рад тишине, возможности спокойно работать. Приспособился к холостяцкой жизни. Разобрался со счетами и другой текучкой – обычно всем этим занималась жена. Однако вскоре ее отсутствие стало невыносимо: я места себе не находил. Эмили вернулась несколько месяцев спустя, бледная, похудевшая, растерянная. Жизнь постепенно входила в колею, хотя некоторые странности в ее поведении остались: иногда она тихонько плакала, а по вечерам ее мучили головные боли, как раз в то время, когда мне пора было ехать в театр – раньше она не пропускала ни одного нашего спектакля, а теперь редко на них бывала. Однако со временем прошли и приступы слез, и мигрени, и больше мы никогда не ссорились.

Теперь у нас уже почти все было продумано. Я оставлю должность в театре и буду только преподавать на полставки в Академии. Эмили тоже уйдет с поста директора и будет сотрудничать с компанией в качестве внештатного консультанта. Мы переедем в домик на крыше, который купили в прошлом году и перестроили по своему вкусу. Только по одному вопросу мы пока не приняли решения, и именно к его обсуждению перешел доктор Розенманн:

– Наиболее популярный вариант – ребенок от двух до пяти лет, то есть несколько месяцев ускоренной гестации. На старте дитя получает усредненный интеллект родителей – ваши данные у меня в файле есть – и общее развитие, характерное для соответствующего возраста и интеллекта. Достоинства этого варианта – вы сразу имеете дело с разумным существом, минуя несознательный возраст, но способны еще сформировать ребенка по своему вкусу, вырастить друга и близкого человека. Недостатки этого варианта: фактор случайности, детские болезни, неудачная школа. По сравнению с ребенком, родившимся, к примеру, десятилетним, мы можем выиграть или проиграть: предсказать этого нельзя. Поэтому некоторые родители предпочитают вариант от пяти до десяти лет как некий компромисс. Ребенок от десяти до шестнадцати – старше мы по закону не имеем права – уже застрахован от потенциальных недостатков воспитания и влияния среды, то есть, в вашем случае, вы гарантировано получаете юношу или девушку с высоким интеллектом и способностями обоих родителей. Такого ребенка с радостью примут в самую лучшую школу, даже в Гаусс-колледж. С другой стороны, до наступления взрослой жизни остается совсем немного лет, и не факт, что вы действительно успеете сблизиться с ребенком, воспитать в нем те черты, которые вам дороги. Кроме того, вы пропускаете золотой возраст от пяти до десяти – мало кто получает удовольствие от наличия в доме грудных детей, но восьмилетние восхитительны (тут я опять подумал, собирается ли он сам заводить детей), с ними проще договориться, чем с подростками. В общем, я призываю вас тщательно обдумать все варианты.

Между тем тщательное обдумывание началось уже давно, но прийти к согласию нам так и не удалось. Эмили хотела двухлетнего (или двухлетнюю – последняя поправка к закону не позволяла выбирать пол, но этот вопрос никого из нас не волновал), а я все больше склонялся к мысли завести взрослого ребенка, лет пятнадцати, чтобы за два года интенсивного общения дать ему больше, чем мы могли бы дать двухлетнему за все время его взросления. Зачем тратить время на невыразительные годы раннего и среднего детства, мучить себя и ребенка каруселями, зоопарками и монотонными домашними заданиями? Зачем компрометировать высокие отношения отец-сын приучением к горшку и принудительным поеданием супа? Не говоря уже о том, что в сорок лет родители тоже не помешают, а доживем ли мы до сорокалетия ребенка, если возьмем его карапузом, еще не факт: средняя продолжительность жизни сегодня чуть больше ста лет, и существенного прироста в ближайшие полвека может и не случиться.

Пообещав доктору принять решение до следующей недели, мы поднялись на парковку и, не переставая спорить, сели в хелицикл. «Ты не понимаешь, как много можно вложить в подростка за два года! – настаивал я. – Ему уже можно рассказать всю свою жизнь, поделиться всеми своими исканиями, метаниями, ошибками, поражениями, победами, как со взрослым, понимаешь? Пятнадцатилетний – это же готовый вариант. Он сразу перенимает опыт родителей в лучшем виде! Ты меня не слышишь?» Эмили, сидевшая за пультом, смотрела на меня пристально: казалось, вот-вот заплачет. Мы перестали спорить. Я глубоко задумался и не сразу заметил, что мы парим не в ту сторону. Эмили любила устраивать мне сюрпризы – отыскивая вдруг новое кафе в неожиданном месте или маленькую экстравагантную галерею. Я смотрел вниз – это квартал не был мне знаком. Впереди показался кампус. Я никогда прежде не был в Гаусс-колледже, но, конечно, узнал его. Уверенно лавируя между корпусами, Эмили приземлилась перед одним из них.

– Я сейчас, – прошептала она и направилась к двери. Я вышел из хелицикла, удивленный. Неужели она собирается досрочно записать ребенка в школу? Значит ли это, что она готова мне уступить, согласна на подростка? Эмили вернулась в сопровождении высокого, красивого мальчика. Что-то знакомое почудилось мне в его облике. «Это наш сын Сэм, – сказала она, – ему недавно исполнилось пятнадцать».

Потом мы сидели втроем на скамейке, и она подробно мне все рассказывала – и про ту свою фиктивную командировку, и про выдуманные мигрени. Помню, тогда у меня мелькала мысль, что у нее кто-то есть, мне казалось, что она постоянно норовит куда-то исчезнуть. И действительно, стоило мне переступить порог, как Эмили бросалась навещать Сэма. До поступления в Гаусс он жил у Риделлов – Эмили призналась, что никогда не теряла с ними связи. Сэм тоже много о себе рассказывал: говорил, что увлекается музыкой, но собирается заниматься консалтингом, как мама. Дальше я уже плохо соображал, не воспринимал деталей. Понимал только, что мир рушится, и от этого мне одновременно жутко и весело.

Я думал о том, как пережить обман жены, и считать ли его обманом, или компромиссом, или даже предвосхищением моих желаний? И как мне теперь вести себя с этим славным юношей – своим и чужим одновременно? С другой стороны – пришло мне тогда в голову – наши отношения будут равноправнее, потому что все эти годы он действительно существовал, а не просто наращивался, поэтому каждый из нас может рассказать другому всю свою жизнь.

Как я себя чувствую

Я ехала на работу на рапидусе и смотрела в окно. На станции Диллингтон прямо вдоль полотна застраивался новый трехмерный квартал, под 45 градусов, как сейчас модно.

Меня всегда интересовали планировки домов – Джим говорит, что я зря вместо архитектора выучилась на полинетика, – поэтому я неосторожно высунулась в окно, и когда поезд тронулся, моя голова покатилась по перрону. Все это мне, разумеется, сообщили, когда я очнулась в реанимации, сама я ничего не помню. Доктор сказал, что мне повезло, буквально сто лет назад после такой травмы не выживали, а сейчас на десятый день уже выписывают. Напечатали мне протоголову, пообещав, что через пару месяцев вырастет своя, и отправили долечиваться домой.

Счастливые родственники суетились вокруг моей новой вертикальной постели. Трогать протоголову им строжайше запретили, поэтому они жадно в нее всматривались.

– Выглядит прямо как натуральная, – прокомментировал Джим. – Слушай, а ты ведь могла заодно форму носа подкорректировать, ты же давно хотела?

– Коллега одной моей знакомой годами не сдавала прототипов, – объявила моя мама, – поэтому ей поставили протоголову десятилетней давности. Одна ты честно сдавала каждый год, а ведь могла бы тоже омолодиться.

– Протоголова такой давности могла бы вообще не встать, – возразила я.

– Не говори глупостей, – обиделась мама.

Пока я стояла дома, телефон не замолкал ни на минуту. Все интересовались, как я себя чувствую. Как себя можно чувствовать с протоголовой? Мочить ее нельзя, приходится почти все время ходить в шлеме. По этой же причине функция «слезы» не предусмотрена, а плакать хочется постоянно. Шлем огромный, габаритов не чувствуешь, вечно бьешься о стены и не вписываешься в дверь. Принимать горизонтальное положение нельзя, поэтому любовью мы теперь занимаемся в одной-единственной позе, и Джим уже потянул голеностоп. Своя голова растет очень медленно, только-только наметился подбородок, а все как назло спрашивают: «Много уже приросло? Ушки показались?» Дались им эти ушки!

Я поискала группы поддержки. Наткнулась на сообщество протофанов, которые специально теряют голову, чтобы быть в тренде. Сейчас в моде ретро, и они все Джоконды, 42 человека по всему миру. И как их до сих пор не накрыли? Один мужик обманул страховую и уже четыре раза это проделал. В прошлый раз был Эйнштейном, и никто ничего не заподозрил. В общем, я решила, что лучше мне это вообще не читать, только лишние нервы.

Сегодня я вышла на работу. Коллеги весь мой стол заставили цветами – а нюхать мне вообще пока ничего нельзя – и принялись прыгать вокруг и умиляться: «Прямо как натуральная!» Потом стали интересоваться, как я себя чувствую. Мне хотелось реветь, но пришлось скромно улыбнуться, чтобы не мочить протоголову. Позвонила Долли, сестра Джима: «О, ты уже работаешь? Как там наша голова? Растет?». «Немного», – уклончиво ответила я. Голова росла медленно, едва наметились скулы. «Ушки показались?», – участливо поинтересовалась Долли. Надо было мне все-таки родиться сто лет назад!

Существительные

Вежливость

– Аня, ты не могла мы моего Сержа подвозить по утрам? – попросила подруга Ира. – Он у меня такой теплолюбивый, а до остановки 15 минут, его это выбивает из колеи. Машина у нас одна, ты знаешь. Вам ведь все равно в одну сторону и к девяти. Он за бензин будет платить, идет?

Моим первым желанием было отказаться, причем по очень смешной причине: я люблю в машине громко петь. Дома муж с дочкой смеются над моим пением, а одна я дома редко бываю. На работе тем более не разгуляешься. А между домом и работой – двадцать минут, я весь свой репертуар успеваю исполнить. Я представила в своей машине Иркиного мужа, этого зануду с бородкой, и сразу приуныла. Тем не менее, отказать было бы невежливо. Это нам повезло: у нас «под боком» родители. Моя мама свое расписание в колледже так подстроила, чтобы Лизу забирать из школы. Да и вообще стало проще с тех пор, как дочка в первый класс пошла. У Ирки здесь никого нет, они крутятся, как могут. Ирка договорилась рабочий день начинать в семь, чтобы успевать за Славиком. Ему четыре года, он вечно болеет. По утрам его в сад собирает Серж, и мне кажется, у него это не очень получается: у Славика шарф обычно завязан как салфетка у Пятачка, когда тот в гости к Кролику пришел вместе с Винни-Пухом.

В первый день стоял лютый холод. Машина завелась с трудом. Лиза опоздала в школу. Мне тоже было уже не успеть к девяти – хорошо, что мой шеф сам любит припоздниться. Серж ждал меня на углу, там, где детский сад примыкает к школе. Даже внутрь не зашел – видимо, боялся меня упустить. Он бы за это время до остановки успел дойти. Мне стало его жаль. Из вежливости я задала ему вопрос о работе. Он стал подробно рассказывать об актуальных тенденциях концептуального программирования. Всю дорогу об этом говорил, а ехали мы сорок минут вместо двадцати. Как Ирка с таким живет, не понимаю.

На следующий день мы примчались в школу вовремя. Пришлось торопить Лизу, она хныкала. Я села за руль, бросила шапку на заднее сидение.

– Аня, вам эти серьги гораздо больше идут, чем вчерашние, – заметил вдруг Серж (мы с ним на «вы», хотя он старше меня буквально на пару лет и муж подруги, но нельзя же быть на «ты» с таким занудой»), – к вашему типу лица, классическому, подходят именно такие, они подчеркивают правильность черт. А потом стал спрашивать про налогообложение корпораций – тоже из вежливости, наверное, чтобы дать мне шанс поговорить о работе. Будто нет других тем для утреннего трепа в пути.

В пятницу был снегопад. Уже совсем на подъезде к офису мы застряли в пробке. Сидеть так долго было невозможно, мы вышли подышать. На мне было новое пальто, приталенное. – Аня, у вас талия прямо-таки осиная, – заметил Серж, и я даже обрадовалась этому комплименту, потому что ради него он ненадолго прервал увлекательную лекцию о том, что либералов и консерваторов в Онтарио следует выбирать поочередно.

Всю зиму я злилась на Ирку. Стрессу в моей жизни добавилось. Лиза тяжело просыпается по утрам. Теперь приходилось ее подгонять больше обычного, чтобы не подвести Сержа, который успел уже похвалить размер моих глаз, форму носа и стройность ног. Делал он это тем же отрешенным тоном, каким высказывался о проблемах, связанных с аутсорсингом. У индийских программистов вечно код дырявый, а у меня зато шея совсем юная, а то ведь женщины шеей стареют в первую очередь.

– Ты по-прежнему возишь этого чудика? – спросил однажды мой муж.

– Вожу, – вздохнула я.

– Грузит?

– Мне кажется, я ему нравлюсь, – осторожно призналась я.

Мужа это предположение развеселило.

– Ты всегда была такой, – заметил он. – Тебе вечно кажется, что все кругом в тебя влюблены. Ну, сделал он тебе дежурный комплимент как вежливый человек. Ирка на полголовы тебя выше, фигура у нее, как у модели…

– Она тебе нравится?

– Вот, это в точности то, о чем я говорил. Если мужчина позволил себе отвлеченное замечание о внешности женщины, это еще не значит, что она ему нравится.

Так оно все и продолжалось. Я тащила сонную Лизу в школу на десять минут раньше. Садилась в машину, ловила все более восторженные взгляды Сержа, стоически терпела его комплименты… Обычно я все неоднозначные ситуации обсуждала с Ирой, а теперь выходило, что и совета спросить не у кого. Муж, вместо того, чтобы вызвать Сержа на дуэль, обозвал меня фантазеркой. Мама, которой я вкратце рассказала об этих странных поездках, воскликнула:

– Ой, Аня, не придумывай. Молодым матерям, которые долго сидели с детьми, вечно что-то мерещится. Вот и ты у нас такая. У тебя с Лизой перерыв стажа был два года.

– Мама, ну причем здесь перерыв стажа…

Мама работает в колледже, занимается трудоустройством выпускников. Она все мировые проблемы и катаклизмы оценивает исключительно на предмет их выигрышности для резюме.

Я с нетерпением ждала весенних каникул. Мы взяли отпуск и улетели всей семьей на море. Дома тем временем растаял снег, унося с собой мои переживания. Мы вернулись вечером, в последний день каникул, и не успела я опомниться, как позвонила Ира:

– Аня, милая, как вы отдохнули? Хочу тебя попросить об одолжении. Ты не могла бы Сережу еще и на обратном пути подвозить, а? Вам же все равно в одну сторону, в одно и то же время. Я Славика записала на плавание, Сережа его водит. Мы по-другому никак не успеваем, автобус опаздывает через раз. Сережа не очень тебя напрягает? Он будет платить за бензин, ладно?

Я молчала. Выходит, Ира записала ребенка на плавание с таким расчетом, что ее мужа буду подвозить я, даже не предполагая, что мне это может быть неудобно? Почувствовав, что меня что-то смущает, Ира пробормотала:

– Аня, милая, если у тебя другие планы, так и скажи, я не обижусь. Просто у нас так выходит, что я успеваю только покормить Славика, а Сережа его потом подхватывает, а если я поеду за Сережей…

И я поняла, что отказываться невежливо.

Я полночи разбирала чемодан и стирала вещи и проснулась простуженная, с насморком и покрасневшими глазами. Муж уже уехал на работу. Лиза, увидев, что я нездорова, быстро собралась в школу. Проводив ее, я уныло побрела к машине и столкнулась с Иркиным Сережей, про которого совершенно забыла.

– Аня, какие у вас усталые глаза. Давайте, я поведу.

Он сел за руль, а я почти дремала, и вдруг начала напевать.

– Аня, какой у вас нежный голос.

И я опять стала петь по дороге на работу и с работы.

Однажды вечером Сережа сказал:

– Почему мы все время едем одним и тем же маршрутом?

Он свернул с трасы, углубился в квартал, стал петлять по лабиринту улиц. Теперь он каждый день вез меня с работы новой дорогой. Я смотрела по сторонам и пела.

Учебный год подходил к концу. Однажды вечером позвонила Ира, в слезах:

– С моим Сережей происходит что-то странное. Он стал рассеянным, отрешенным, совершенно не обращает на меня внимания. И начал вдруг очень за собой следить, даже бороду сбрил. У меня такое ощущение, что у него есть кто-то другой, он кем-то увлекся.

– Ой, Ира, не придумывай, – успокоила ее я. – Молодым матерям, которые долго сидели с детьми, вечно что-то мерещится. Вот и ты у нас такая. У тебя какой перерыв стажа был со Славиком…

Я совершенно не чувствовала себя виноватой, только очень вежливой.

Успеваемость

В школе ей все давалось легко, она всегда была отличницей. Ее не тяготила дисциплина, ей нравилось определенность и математическая точность во всем.

Все одноклассники были строго одного года рождения, поэтому у каждой новой знакомой в парке или в театральной студии она спрашивала: «Ты в каком классе?», и сразу было ясно сколько этой девочке лет, и третьеклассницы были несомненно старше второклассниц. В школе были понятные цели и задачи, и практически не могло получиться так, чтобы задание по алгебре помешало бы написать сочинение по литературе. Потом школа закончилась, и с ней ушла ясность. Не было больше привычной иерархии, и для того, чтобы выйти в отличницы, нужно было совмещать несовместимые вещи, а она так не умела. Она годами поражалась, каким образом некоторые ее одноклассницы умудрились строить свою жизнь так, будто они все еще школе: в семнадцатом классе, получив диплом, находили подходящую работу, в двадцатом получали повышение, а в двадцать третьем выходили замуж за юношу, с которым начали встречаться еще в двадцать первом. Несколько лет жили с ним вдвоем, путешествовали, занимались экстремальными видами спорта. В двадцать шестом и двадцать седьмом классах рожали погодок, потом вновь продвигались по карьерной лестнице, не оставляя при этом воспитания, путешествий и прочих экстремальных развлечений. И вот теперь их погодки уже стали подростками, а матери все так же успешно продолжали сеанс одновременной игры. Она не понимала, как такое возможно. Она никогда никому не завидовала, ни с кем не соревновалась, ей просто хотелось ясности для себя.

Сама она отстала на класс сразу после окончания школы: отправилась поступать на актерское отделение, для подстраховки ничего не пробовала, пролетела, потеряла год. Потом подала документы на обычную человеческую специальность, как все, но опять нарушила последовательность – едва окончив университет, вышла замуж по пылкой любви. Общий бизнес с мужем, зацикленность друг на друге, а затем – расставание, полная опустошенность, и все с нуля – ни своего дела, ни опыта в корпоративном мире, ни связей – все они остались в той жизни. Надо было выплывать, она трудилась, с головой ушла в работу – она умела только так, без остатка, не разбрасываясь. К тридцати пяти годам все устаканилось, у нее уже была устроенная профессиональная жизнь, как у иных в двадцать пять. Любимого человека она встретила ближе к сорока. Потом были попытки завести ребенка, неудачные, несколько лет, и наконец – долгожданная беременность, очень тяжелая, так что работу пришлось оставить. Теперь она будет сидеть со своим маленьким мальчиком до школы, а там посмотрим. В настоящем вся ее жизнь посвящена мужу и сыну.

Она ходит на встречи выпускников, да и вообще отношения с одноклассниками поддерживает. Школьные подруги ей достались не вредные, не заносчивые, никто не выставляет свои достижения напоказ, не спрашивает у нее: «А ты-то когда подтянешься?», но она все смотрит на них и недоумевает, как это они успели прожить несколько жизней, пока она жила одну-единственную. Может быть, она просто не наблюдательна? Она идет с сыном по улице, в его темпе, и глядит по сторонам. Может, в каждой стене есть потайная дверь и за каждой из них течет без ее участия одна из ее жизней? Она сжимает крошечную детскую ручку в своей и думает, что ничто на свете не заставит ее туда заглянуть.

Справедливость

В школе обиднее всего было не то, что для одноклассников я как будто не существовал, а то, что для этого не было видимой причины, явного дефекта, устранив который, можно было бы все исправить.

Не дурак, не урод – я был ничем не хуже тех, кого любили и принимали, но все, что я делал и говорил в то время, было не в кассу. Меня не травили – меня не замечали в упор. Это было несправедливо. Инга Ливнева, в которую я был влюблен, гуляла уроки с маленьким прыщавым Ромкой Котиком, а я, плечистый, под сто девяносто, без единого юношеского угря, даже заговорить с ней не смел.

После уроков все заваливались к Кирюхе Полянскому, у которого была лучшая жилплощадь и либеральные предки. Я слышал, как Инга, сидевшая передо мной, обсуждает эти посиделки с разбитной подругой Мариной, лишившейся невинности еще в восьмом классе. Слышал, как они хихикают, перечисляя, кто и сколько выпил накануне, кто к кому приставал, кто кого провожал. Меня на этот праздник жизни не позвали ни разу. Школьные годы были для меня порой тихого каждодневного унижения.

На выпускном, спрятавшись за сараем, где школьный завхоз хранил инвентарь для субботников, я наблюдал, затаив дыхание, как Инга в вечернем платье перелезает через забор, а Ромка подхватывает ее с другой стороны. Когда она приземлилась, платье взметнулось, и я невольно вскрикнул. Инга с Ромкой синхронно повернули головы и, кажется, заметили меня. Инга недоуменно повела плечом, и они скрылись за углом. Этот эпизод преследовал меня много лет.

После школы я взлетел быстрее всех. Они еще жили с родителями и ходили в лес с гитарами, когда я уже зарабатывал реальные деньги. На десятилетие выпуска я захватил Алишу. Ей было девятнадцать. Она была длинная, гибкая, с узенькими запястьями – девушка-змея. Одноклассники смотрели с восхищением. Я работал в Лондоне. Большинство из них дальше Турции не бывали ни разу. Я чувствовал, что все они физически стараются придвинуться ко мне поближе. Оленька Сомова, которую в классе считали самой хорошенькой после Инги, пыталась задружиться с моей Алишей и даже попросила под благовидным предлогом у нее телефон, втайне надеясь, что он у нас общий. Кирюха Полянский грузил меня на тему того, что они с парнями пишут крутой софт, будто надеялся, что я их всех куплю. Ромка Котик, заматеревший и уже разведенный, звал в баню. Даша Степанова, единственная дочь чиновных родителей, упакованная лучше всех, как и десять лет назад, откровенно со мной заигрывала, не стесняясь присутствия Алиши и собственного жениха, продюсера. Некогда разгульная Марина, ныне скромная карьерная девушка, помощник руководителя, держалась лучше всех, не заискивала. Инга, измученная молодая мать, явилась с мужем, мелким менеджером, из тех, что до пятидесяти безуспешно числятся перспективными. Каждая его неумелая шутка болью отзывалась на ее лице. Она смотрела на меня затравленными глазами человека, у которого все позади.

Первой из них у меня была Марина. С ней было легче всего. Она не питала иллюзий, не искала долгосрочных отношений. Я прилетал на выходные два раза в месяц. Общались с удовольствием, без фальши и надрыва. Расстались друзьями, как нормальные взрослые люди. С Оленькой Сомовой все было иначе. Она была так ко мне привязана, так рвалась замуж. Докучала звонками, смс-ками, подарками. Мучила обидами и претензиями, потом вдруг ударялась в жертвенность и безответность, чем мучила еще больше. В конце концов, я пристроил ее замуж за Кирюху Полянского, который по моей протекции перевелся в Лондон. Самой тяжелой была Дашка Степанова, отношения с которой от начала и до конца происходили по ее инициативе. Она вышла за своего хмыря и искала острых ощущений. Прилетала без предупреждения и являлась в мой дом по ночам. Шантажировала ложной беременностью. Однажды устроила истерику у меня в офисе – пришлось вызывать охрану. К счастью, быстро переключилась на Ромку Котика, который начал продвигаться по службе.

Я стал душой этой компании не сразу. Медленно, роман за романом, услуга за услугой, входил в роль. Думаю, без меня и компании бы никакой давно не было – все бы разбежались и встречались, в лучшем случае, раз в год. Постепенно каждый мой приезд стал событием, задававшим ритм жизни. Отмечания именин, свадеб и крестин специально подгадывались к моему очередному визиту. За Ингой я не бегал – ждал, пока она потянется ко мне сама. К двадцатилетию выпуска она, наконец, решилась уйти от мужа, и тогда-то все между нами завертелось. Инга жадно добирала упущенное. За унылые годы брака она осунулась, стала по-девичьи угловатой, и это ей очень шло. Я был даже готов ради нее оставить жену Оксану, но, вспомнив предыдущий развод, решил повременить. С Оксаной мы все равно расстались, а Инга вышла замуж за моего компаньона и родила близнецов.

Тридцатилетие выпуска мы отмечали на нашей итальянской даче. Жена Элина – ей только что исполнилось девятнадцать – держалась с достоинством. С моими одноклассницами она общалась как воспитанная девочка с мамиными подругами. Прилетели Оля с Кирюхой, Даша с молодым любовником. Марина была с мужем и детьми. Она оставила работу и с гордостью рассказывала о музыкальных успехах дочки.

То и дело всплывали анекдоты из прошлого. Кирюха, к общему восторгу, поведал о том, как я однажды допился до чертиков у него на посиделках, так что он на следующий день с трудом разбудил меня к первому уроку, но больше всего смеялись, когда Инга вспомнила, как мы с ней на выпускном лезли через забор, а Ромка Котик подглядывал за нами, спрятавшись за сараем.

Неблагодарность

У подруги – драма. Дочь в день своего восемнадцатилетия сбежала к бойфренду и на контакт не идет. Пару раз звонила отцу – и все. Подруге плохо, она хочет приехать.

У меня выдалась очень непростая неделя – Даня только что пошел в детский сад, с понедельника выходить на работу, дома дел навалом. Я вся на нервах, каждую минуту жду, что позвонят из сада, скажут: «Ребенок рыдает, забирайте», но подруге отказать нельзя. Ей и раньше было непросто. Сын неудачно женился – жена не дает ему общаться с семьей. Муж целыми днями на работе – если работы нет, сам ее выдумывает, только бы не участвовать в семейных делах. Соня все тянет на своем горбу. А теперь дома ей и поговорить не с кем. Дочь была последней опорой.

Я отвечаю: «Приезжай прямо сейчас». Мне лестно, что из всех своих подруг для откровенного разговора она выбрала меня, а не кого-то из ровесниц. Соня старше меня на 14 лет и на других моих подруг совсем не похожа. Они все с работы или с детской площадки, примерно моего возраста. Десять лет назад мы с Соней вместе учили английский и очень сблизились. В первый год на новом месте люди ведут себя, как дети, и легко находят друзей. Я ушла с курсов через полгода, потому что устроилась на работу, а потом родила Лизу и Даню. А Соня осталась, дошла до последнего уровня. Работать она тогда не могла: у сына были подростковые закидоны, у мужа – кризис среднего возраста, дочка без конца болела. Да и непонятно, кем может работать в эмиграции учительница литературы. Мне повезло больше, я программист.

Мы всегда общались урывками, потому что Соня вечно возилась со своим непростым семейством, но не теряли друг друга из виду. Поговорить не спеша удавалось нечасто. И вот она сидит у меня на кухне, пьет органический чай, который принесла с собой: приятные мелочи – ее кредо. Выглядит она молодо: изящная, подтянутая. Не скажешь, что у нее двое совершеннолетних детей.

Я нервно кручу в руках телефонную трубку. «Не дергайся, – успокаивает меня Соня, – дети отлично себя чувствуют в детском саду». Мне неловко, что она же еще вынуждена меня успокаивать, когда у нее такая беда. «Ты своих рано отдала?» – спрашиваю я. «Я своих не отдавала, – отвечает она. – Ты же знаешь, у нас тяжелый случай». Я киваю. Я пытаюсь вспомнить, как зовут Сонину дочь, и не могу. В ту пору, когда мы интенсивно общались, она редко ее упоминала. Говорила, в основном, о сыне, который постоянно был на грани вылета из школы, потому что, по словам Сони, «со второго класса увлекался стервами». Соня делала за него все домашние задания с девятого по двенадцатый класс включительно. Писала эссе, рассылала документы по университетам. В итоге, поступив такой ценой в три разных университета, мальчик выбрал максимально удаленный от дома, свинтил в общежитие, сразу же сошелся там с бойкой филиппинской девушкой, в двадцать с хвостиком женился и теперь живет с ней в ее родном Ванкувере. Дома не был с Нового Года.

У Сони всегда было так: самые близкие люди платили ей черной неблагодарностью. Стоило ей устроить человеку жизнь, и он тут же устраивался в этой жизни без нее.

В своего мужа она влюбилась еще в школе. Сережа был очень талантливый и жутко в себе не уверенный. К девушкам даже подходить боялся. Соня помогла ему поверить в себя, трепетно его пестовала и защищала. Окрыленный, он после первого курса женился на другой, а к Соне вернулся лишь два года спустя, когда первая жена его бросила. И Соня простила, приняла, поставила обратно на ноги, с грудным ребенком печатала его диссертацию. Устраивала его на работу, когда в институте перестали платить. Буквально выпихнула его в эмиграцию – сам бы он ни за что не решился. А потом искала за него вакансии, рассылала его резюме. Я просто не понимаю, как она это выдержала. На фоне вечных загулов сына Пети, бесконечных отитов дочки Кати. Точно, дочку же зовут как меня! Как я могла такое забыть? И вот у Сережи с работой все наладилось, Петя поступил в университет.

И тут начались проблемы с Катей. Катя отказывалась говорить по-русски. Ей тогда было десять лет. Только закончилась эта эпопея с отитами, и тут новая напасть. Соня сама каждый вечер читала ей вслух. Каждую весну летала с ней в Питер. Так она всю жизнь лепила их по одному, сначала Сережу, потом Петю, а до недавнего времени Катю. Бывают такие люди: для них это естественно. Они всегда готовы решать проблемы других.

Соня смотрит на меня с нежностью. «Тебе бы надо постричься, – говорит она. – С длинными волосами у тебя простоватый вид. Когда ты последний раз была у парикмахера?» Я не помню. Пока сидишь с малышами дома, забываешь смотреть на себя в зеркало. Меня даже Гриша пару раз стриг, заодно с детьми. Своего парикмахера у меня отродясь не было. «Напомни, чтобы я тебе оставила карточку Марио. Он здесь совсем недалеко. Там, кстати, и хирург отличный есть. Буквально в соседнем здании. Вазэктомию моему делал. Ты не думала Грише сделать?» – добавляет она, вертя в руках пачку контрацептивных таблеток, которые я по недосмотру оставила на столешнице. Вот ведь наблюдательный человек! Хорошо что Лиза их не заметила, она ведь уже отлично читает. «Ты же не собираешься больше рожать», – продолжает Соня. Мне стыдно ей признаться, что я об этом даже не думала. Мне тридцать два года, Грише – тридцать три. Мы всегда жили спонтанно. Будем мы еще рожать или не будем – этого мы еще не обсуждали. Даник только-только перестал просыпаться по ночам.

«В любом случае, ты рожала, рисковала собой. Теперь очередь мужа, – голос подруги звучит буднично, по-деловому. – Я своему так и сказала: я двоих тебе родила. Следующий шаг за тобой! Ты знаешь, что по этому поводу заметил Пастернак?» Я молчу. Я почему-то подумала, что про Пастернака Соня спрашивала у мужа. «Катя, – переспрашивает она, – так что по этому поводу заметил Пастернак?» «Полы подметены, на скатерти – ни крошки», – наудачу ляпнула я и покраснела, перехватив Сонин взгляд: дети за завтраком накрошили, а я к Сониному приходу даже подмести не успела. Он сказал: «Быть женщиной великий шаг, Сводить с ума геройство, – удивленно откликается Соня и вдруг добавляет, – любовника бы тебе завести. Лет на пятнадцать моложе. Молодой любовник не дает женщине распуститься» «Посадят за связь с несовершеннолетним», – возражаю я. «Это я так, в перспективе, – мягко отвечает Соня. – Сначала нам надо на фитнес, жирок убрать. Волосы привести в порядок. Я Кате всегда говорила: следи за собой, спортом занимайся, стрижку нормальную сделай, и мужики стаями вокруг тебя будут виться. Если бы она меня послушала, не сошлась бы с этим козлом. А она, как только его встретила, начала курить. Следить за собой перестала. И сбежала, совсем как брат». И Соня заплакала. Я подумала, что вся ее жизнь – сплошные побеги и потери. Мне неловко. Соня сидит, обхватив голову руками, и сладко плачет. Время течет незаметно. Мое драгоценное время, пока Даня в саду, а Лиза в школе. Время разбора детских ящиков и чтения тяжеленных опусов, накануне принесенных из библиотеки в свете грядущего выхода на работу. Мне становится стыдно за эти мысли.

Я так жадно спешу заниматься делами, пока детей нет дома, а Сонины дети сбежали.

«Деточка моя, – всхлипывает Соня. – А эту гадость ты все-таки не пей. Послушай меня раз в жизни. Я плохого не посоветую». И она снова крутит в руках эту проклятую упаковку таблеток и смотрит на меня, как на свое родное неразумное дитя. В эту минуту я на все готова ради нее: Грише – вазэктомию, самой – постричься, на фитнес и к любовнику, и что-то там еще про Пастернака. Соня всех уже спасла – спасет и меня. В этом можно не сомневаться. Я тихонько отпрашиваюсь в туалет, достаю пачку сигарет, стараясь не шуршать, и бесшумно курю в форточку, блуждая взглядом по окрестностям: если открыть окно настежь, можно по толстой ветке дерева перелезть на соседскую крышу, а оттуда дворами добраться до метро.

Неповторимость

К весне выпускного класса Мэгги и Сэм встречались уже два года. Другой такой долговечной пары не было во всей параллели.

Лиза, лучшая подруга Мэгги, наблюдала за развитием их романа с самого начала. Именно ей Мэгги еще в девятом классе призналась, что по уши влюблена в Сэма, который тогда дружил со всей их девичьей шайкой, не пытаясь за кем-то ухаживать. Все они были к нему слегка неравнодушны, что не мешало им увлекаться другими, и только Мэгги не разменивалась по пустякам и исключительно с ним готова была связать свою судьбу. Лиза видела, как подруга шаг за шагом подступается к Сэму, будто случайно сталкиваясь с ним в школе и вне школы. Сэм играл в школьном оркестре – Мэгги вдруг стала брать уроки флейты, чтобы тоже туда попасть. Сэм проводил каникулы в семейном коттедже на берегу озера – Мэгги с родителями остановилась в пансионате, выходившем на тот же пляж. Так, эпизод за эпизодом, Сэм привыкал к мысли, что Мэгги – его девушка. Мэгги делилась с Лизой всеми своими любовными радостями и волнениями. Их первый поцелуй, их первая близость, его милые знаки внимания и внезапные приступы отчужденности, когда он вдруг уходил в себя и несколько дней не назначал ей свиданий. До выпускного бала оставался месяц. У Мэгги давным-давно было готово платье. Она с таким нетерпением ждала выпускного, будто это был не общешкольный праздник, а ее личная свадьба. Лиза еще понятия не имела с кем и в чем пойдет на бал. Последний ее мимолетный роман закончился зимой. Впрочем, нельзя сказать, что Лизу это удручало: ее больше занимал предстоящий отъезд в колледж.

Однажды по дороге из школы Лизу догнал Сэм и скороговоркой признался ей в любви. Лиза опешила. В ее сознании Сэм был неотделим от Мэгги, связан с ней навеки. Невозможно было представить, что у Сэма могут быть свои собственные планы и желания. Сэм тараторил, будто опасаясь, что кто-то их вот-вот догонит и подслушает его монолог. Он просил Лизу стать его девушкой, пойти с ним на выпускной. Признался, что полюбил ее с первого взгляда. Лиза вспомнила, как смотрел на нее Сэм на протяжении последних четырех лет, и тут только все поняла. Ради нее он сошелся с их веселой девичьей шайкой. Именно она его интересовала, а не активная, преданная Мэгги. Лиза разглядывала Сэма, – высокого, стройного, белокурого – будто видела его впервые, и отчетливо сознавала, что он ей тоже очень нравится. В эту минуту ей так хотелось стать его девушкой, танцевать с ним на балу и никогда не расставаться. Увы, это было невозможно. Она не способна была предать Мэгги, которая все эти годы поверяла ей свои секреты. Она не смогла бы танцевать с тем, кого ее лучшая подруга так безусловно любила и считала своим. «Я уже обещала Оливеру, прости», – грустно сказала она, назвав наугад одного из своих поклонников. А месяц спустя, танцуя с жизнерадостным Оливером, наблюдала, как Сэм с отсутствующим взглядом кружит сияющую Мэгги, и места себе не находила.

* * *

Осенью Лиза уехала в колледж и потеряла связь со школьными друзьями. В ту далекую пору еще не существовало Интернета, позволяющего поддерживать необременительные, эпизодические отношения со всеми, кого повстречал в жизни. Терзать себя перепиской с Мэгги она не хотела – ей и без того было непросто. Несмотря на то, что училась она прекрасно, первый университетский год выдался безрадостный. Новые друзья поначалу не заводились. Лиза тосковала по родителям, младшему брату и тому несуществующему Сэму, с которым должна была встречаться вместо Мэгги. Ей казалось, что он почувствует и угадает, узнает ее адрес и напишет. Приехав на летние каникулы, Лиза узнала от общих подруг, что Мэгги помолвлена. Лиза не ожидала, что эта новость так сильно на нее подействует. Несостоявшаяся любовь теперь ощущалась физически, зияла, как лунка, медленно зарастающая пустотой. В те каникулы она практически не выходила из дому: помогала маме по хозяйству, играла с братом в пинг-понг в саду, а по ночам писала свой первый роман.

Она поменяла имена и обстоятельства, но героями были они трое. В ее романе Стеф почувствовал и угадал, однако было уже поздно – Милли ждала ребенка. Стеф женился на Милли, продолжая любить Лотту. Гордая, независимая Лотта, не желая разрушать семью любимого, переезжала с места на место, а Стеф повсюду следовал за ней, перевозя все свое семейство. Праздная Милли год за годом скучнела, тиранила мужа и детей, а неунывающая Лотта работала учительницей в маленьких депрессивных городках, побуждая школьников вырваться из этих унылых мест и найти себя. Лотту неоднократно звали замуж, но она знала, что никто не заменит ей Стефа, и всем отказывала. Ученики, которым Лотта посвятила свою молодость, заменили ей детей. Будучи взрослыми и устроенными, они навещали любимую учительницу, и потому Лотта не чувствовала себя одинокой. Стеф так и не решился покинуть Милли, однако Милли, с возрастом охладевшая ко всем, кроме самой себя, оставила его без малейших сожалений, получив наследство, и тогда Стеф наконец-то соединился с Лоттой, все такой же деятельной и бескорыстной. Они состарились вместе.

* * *

На втором году учебы в жизни Лизы все переменилось: она выиграла конкурс молодых романистов. У Лизы не хватило бы решимости участвовать в подобной авантюре самостоятельно, однако курс литературного творчества, обязательный для студентов ее специализации, предполагал сочинение короткого романа. Три лучших рукописи отправил на конкурс их профессор. Весной Лизин дебютный роман вышел в солидном издательстве и заслужил хвалебные отзывы. Лиза встречалась с читателями, давала интервью. Тем временем Сэм женился на Мэгги, но Лизу это уже не волновало: они оба стали для нее литературными персонажами.

С тех пор, как был опубликован ее роман, Лиза была окружена друзьями и поклонниками. Ее всюду приглашали, каждый ее день был заполнен с утра до ночи. Слава не вскружила ей голову. Она усердно училась, не терпела лести и привилегий. Все ждали от нее новой книги, и Лиза изо всех сил старалась ее написать. Сюжеты крутились у нее в голове, но стоило ей приняться за работу – и все они сводились к тем, уже придуманным однажды линиям и героям. Новая книга оказывалась вариацией старой. Лиза сама это понимала и потому никому не показывала своих черновиков, а все начинала с начала, но книга так и не придумывалась.

Лиза окончила колледж, поступила в аспирантуру, вышла замуж за своего сокурсника, родила сына. К тому времени издатель оставил ее в покое – нового романа от нее больше не ждали. Сэм и Мэгги развелись после двух лет совместной жизни: Сэм полюбил другую. Об этом мимолетом упомянул кто-то из общих знакомых. На Лизу это известие не произвело впечатления.

* * *

Лизе было слегка за тридцать. Она преподавала, писала научные статьи. Если бы на каждой конференции ее не представляли как автора книги «Лотта и ее любовь», она бы напрочь забыла о том, что однажды опубликовала роман. Когда известный режиссер предложил ей совместно написать сценарий по мотивам книги, Лиза поначалу хотела отказаться: она не ощущала себя пишущим человеком. Однако, неожиданно для самой себя, вдруг загорелась и вновь принялась запоем работать по ночам, избавляя историю от юношеского пафоса и наивной прямолинейности, добавляя иронии и неопределенности. У зрителя возникали сомнения, действительно ли Лотта всю жизнь любит реального Стефа, а не свою давнюю мечту, отказывает ли она другим потому, что не представляет себя с кем-то кроме Стефа, или же предпочитает жить в одиночестве из природной независимости. Фильм понравился и публике, и критикам. Книгу переиздали. Лиза вновь на время стала популярным автором и раздавала интервью. В голове опять закружились сюжеты, Лиза жадно принялась их записывать, но и на этот раз ничего не вышло: новая книга не придумывалась.

Почему так происходило, Лиза не понимала. Сюжеты подстерегали ее повсюду, мерещились на каждом шагу, но стоило протянуть руку – и они преображались, исчезали, не давали себя приручить. Ее жизнь не была идеально гладкой, как это могло показаться со стороны: зависть коллег по кафедре, ощущение, что они с мужем полунезнакомцы, случайно оказавшиеся под одной крышей, чрезмерная ранимость сына – не по годам развитого, тревожного ребенка. Однако все неприятности и переживания так и оставались фактами ее жизни, не поддавались литературной обработке. В юности нереализовавшаяся история сама напросилась в сюжеты. Все, что происходило с Лизой в реальности, за пределами реальности не приживалось.

* * *

Прошло двадцать лет. Лиза по-прежнему преподавала и писала статьи. Сын ее вырос. С мужем они мирно разошлись, оставаясь в приятельских отношениях. Лиза возобновила контакты с друзьями детства. У Сэма уже были внуки. Мэгги второй раз вышла замуж поздно и родила после сорока. Ни один из них не читал ее книги. Мэгги и Сэм не разговаривали друг с другом со времен развода. Если один из них комментировал запись в Лизином блоге, другой настороженно молчал. Временами Лиза задумывалась о том, что жизнь ее после яркого старта выдалась слишком обыкновенной, что судьба дала ей фору, которой она так и не воспользовалась. Лиза гнала эту мысль прочь, не давала несостоявшимся подвигам пробурить новую лунку.

К идее сериала «Лотта и ее любовь» Лиза отнеслась с энтузиазмом. Решено было перенести действие в наше время, чтобы привлечь молодую аудиторию. Сериал был построен на модной идее вариативности. Первая серия рассказывала ту самую историю, которую написала девятнадцатилетняя Лиза. Во второй серии Стеф с самого начала отвергал компанию Мэгги и вздыхал по Лотте. В третьей Лотта решала не жертвовать собой ради подруги и шла со Стефом на выпускной. В четвертой Стеф сбегал с собственной свадьбы.

В пятой Лотта выходила замуж за другого. Всего было снято тридцать две серии. Сериал пользовался успехом. По его мотивам была запущена популярная интерактивная игра. Книгу вновь переиздали. Так они и состарились вместе – Лиза и ее книга.

Смешные родители

Случайная пара

Путь по скоростному шоссе от Монреаля до Торонто – шесть часов с перерывом на краткий обед – всякого нормального ребенка вывел бы из себя.

Этот нормальный гипотетический ребенок весь бы уже изнылся, стал придумывать поводы для остановок, требовать мороженое, сводить себе поочередно обе ноги, заболевать горло и живот, заклинивать ремень безопасности, царапать ногтем по стеклу, скрести ногой по переднему сидению, повторять на разной высоте бессмысленную, предельно пошлую фразу из случайной песни, спрашивать: «Еще долго?», чтобы затем упрекать: «Ты ведь говорила…», нудить: «А все едут сто двадцать» и «Почему мы всех пропускаем?». Стефани всю дорогу спокойна и сосредоточена. Доставая поочередно сокровища из компактного походного рюкзака, она занимает себя интеллектуальными удовольствиями: слушает музыку, отгадывает головоломки, изучает номера машин на соседней полосе, изредка развлекая мать остроумными ненавязчивыми репликами.

Было бы логично, если бы она оказалась пустой, избалованной девчонкой – поздний, вожделенный ребенок от безумно любимого мужчины: Стефани – шахматный вундеркинд, самокритичный и неприхотливый. Много ли семилетних девочек с рейтингом 720? Будет еще одна, у которой 640, а остальные, и девочки, и даже мальчики, по 500 и меньше, не считая главного соперника весом в 734, но встреча с ним нам предстоит только завтра, в финальном туре, а пока можно расслабиться, точнее, можно будет расслабиться, когда доедем, Стефани-то со своей задачей справится, теперь слово за водителем – не опоздать к началу.

Холл полон волнующихся родителей. Списки участников уже висят, но пары еще не составлены. Его сутулая фигура возвышается над толпой. Он близоруко вглядывается в лица прибывающих участников турнира и, заметив тех, кого искал, спешит навстречу. Было бы легче, если бы он не пришел, просто забыл бы и не приехал. Он устремляется к ним, неловко подхватывает вещи. Он всегда был неловок. Должно быть, ему неловко за высокий рост, незаурядный интеллект и… а ведь кто бы мог подумать, при его-то застенчивости!

Инес бросается к спискам. В группе «младше восьми» одна замена, мальчик из Калгари, 840. Инес чувствует, что ее знобит. Она везла Стефани ради победы, а завтра в финале… Стефани спокойна. Беседует с отцом. Стефани не падка на детские приманки: кубки, медали. Она играет ради азарта, ради удовольствия. Приносят список пар. Стефани на третьей доске, против мальчика из Калгари. Инес бросается к столику судей: «Это недоразумение, двое самых сильных должны встретиться в финале, этот ребенок первый по рейтингу, моя дочь вторая». «Ваша дочь третья, мадам, никакой ошибки, в этом туре все пары случайные».

Стефани белыми, но это теперь не существенно. Мальчик из Калгари уже на месте, играет разминочную партию с отцом. Его родители, молодая китайская пара, 48 светятся уверенностью. Папа неторопливо встает, уступая Стефани место. Мама беременна вторым, для которого наверняка уже забронировано место в турнире следующего года. На четвертой доске кокетливая китайская девочка в розовой кофте с капюшоном, мирно беседует с блондинкой в кудряшках. Вторая доска пустует. Наконец, нервный папа в черном котелке, гневно размахивая руками, усаживает по обе ее стороны двух идентичных близнецов в одинаковых ермолках. За ним следом идет судья, виновато повторяя: «Все пары – случайные». Марк подмигивает Стефани. Зритель со стороны ни за что бы не догадался, что он видит ее, в лучшем случае, раз в полгода.

Родителей просят покинуть зал. Родители выплывают в холл на волнах собственного тщеславия. Марк деликатно молчит. Другой бы на его месте пытался приободрить, отвлечь внимание, тем самым взвинтив Инес до предела. Марк, стоя рядом с ней, не зная всех тонкостей, угадывая суть драмы, легким подергиванием плеч разделяет ее волнение, принимает свою долю тревожного родительского ожидания.

Было бы легче, если бы он оказался подлецом. Спросил: «Ты уверена, что ребенок мой?» В самом деле, тридцатидевятилетняя женщина вдруг оказывается беременна после недельного дружеского романа. Он и владел-то ею из природной деликатности, и если бы догадался, что он – не случайная красивая встреча, а любовь всей ее жизни, к которой она через все мыслимые препятствия пробиралась столько лет, то из той же деликатности не стал бы этого делать, объяснился. Он трактовал по-своему: тридцать девять лет, стало быть, последний шанс, и он не вправе этому помешать. По-дружески предложил помощь, поддержку.

Ей не нужны были ни помощь, ни поддержка. Она любила его двадцать лет, с тех самых пор, как он, двадцатисемилетний аспирант, уже помолвленный с другой, читал у них спецкурс. Он женился, уехал на постдок[1] в Бостон, получил постоянное место в Торонто. Она тоже вышла замуж, неудачно. Они изредка сталкивались на конференциях. Он подмигивал. Она улыбалась. Его сын рос, отношения с женой были непростые, но они оставались вместе, ради ребенка. Все это она знала от третьих лиц, она не теряла его из виду, она любила его, ни на минуту не переставала любить. Когда его мальчик подрос и уехал в университет, брак Марка закономерно распался, и тогда Инес, будто ненароком, поспешила встретиться ему на пути, «перехватить», не упустить двадцать лет спустя. Стараясь сохранять чувство реальности, она не позволяла себе наслаждаться в настоящем, чтобы сохранить все детали и потом многократно смаковать их в будущем. Ребенок, неожиданный поворот, дающий надежду на новый виток… Нет, он отнюдь не был подлецом, просто он ее не любит.

Зареванная китайская девочка в розовой кофте с капюшоном выскальзывает из двери и виснет на руках у своего безутешного отца. За ней победно вылетает блондинка в кудряшках. Следом выходят два близнеца, в съехавших набок ермолках. Отец, причитая и размахивая руками, ведет их прочь. Два смутно знакомых мальчика-франкофона, проигравший и выигравший, выходят вместе, продолжая беседу, начатую, вероятно, еще во время партии. Игнорируя родителей, направляются к автомату с газировкой. Плачущего мальчика с европейскими чертами по-африкански черного лица пышная блондинка-мать выносит на руках прямо из зала. Его соперница, необычайной красоты еврейская девочка с огромными глазами неспешно подходит к своей матери, с таким же точно вызывающе красивым лицом, только на тридцать лет старше. Сухо, без эмоций, они принимаются на месте ход за ходом разбирать сыгранную партию. Длинная, стройная, совсем не семилетняя с виду индианка с иссиня-черными глазами выплывает с достоинством, по-взрослому поджав губы, стараясь скрыть разочарование от подступившего многочисленного семейства. За ней выскакивает, как на пружинах, шестилетний русский вундеркинд. Это у него 734, это с ним Стефани должна встретиться завтра в финале. Должна была встретиться завтра в финале.

Пять досок из восьми уже опустели. На восьмой известный, несмотря на юные годы, блефовщик из Шербрука, тянет время, выводя из колеи нервно ерзающего соперника, тоже из своих, квебекских. Проиграв, он специально зависает на несколько минут в зале, чтобы выйти вторым и быть принятым за победителя. На пятой доске обстоятельный китайский мальчик с широким лицом после упорной схватки одерживает верх над унылым долговязым англосаксом, и во всем зале младшей секции играющих остается двое: Стефани и мальчик из Калгари. Инес подглядывает в щель, что логичнее было для Марка: ведь это он не видел свое дитя два месяца, с того самого дня, как ей исполнилось семь. Марк деликатно стоит позади Инес, уважая ее волнение.

Было бы легче, если бы у него оказалась тайная семья, если бы он признался, что любит другую. Он был предельно честен и вернулся в свою холостяцкую жизнь без страха и упрека. Еженедельно присылал дружеские мейлы, справлялся о самочувствии. Казалось, все это не более чем замысловатый флирт. Инес была почти уверена, что он любит ее, но не смеет в этом признаться. Если бы тогда, в самом начале, она нашла нужные слова, повторяла она самой себе, все могло быть по-другому. Им необходимо объясниться, не виртуально, лично.

Вторая попытка была веселой и изящной. На пятом месяце, похорошевшая, помолодевшая, уверенная в себе, Инес прилетела на выходные в Торонто, будто невзначай пригласила его на ужин, сообщила, что будет девочка, мимолетом спросила: «А давай все-таки попробуем, ради дочки, пожить нормальной семьей? Просто попробуем. Что мы теряем, а?» Она на всякий случай улыбалась, будто эта шаловливая мысль пришла ей в голову только сейчас за ужином, одна мысль из многих, случайная, забавная, не более того. Было видно, что ему мучительно неловко. «Мне очень жаль, – совсем не в тон ей, печально ответил он, – но это невозможно». Он говорил с ней так ласково, обращался так бережно, что, казалось, его слова нельзя принимать всерьез. Инес чудилось, что все это просто недоразумение, странный розыгрыш, который вот-вот разрешится. Она не верила, что он может ее не любить. Она ощущала себя такой легкой, желанной, готовой к счастью, что все его слова не имели значения, все происходившее между ними было как будто игрой.

А вот третья попытка оказалась жалкой и нелепой. Буквально накануне родов, когда в самолет ее уже не посадили бы, Инес приехала поездом, без предупреждения заявилась домой к Марку, тихо беседовавшему с другом по кафедре и, едва дождавшись, пока друг деликатно ретируется, принялась рыдать: «Я люблю тебя, не гони меня, умоляю. Я не могу без тебя жить!» Отпустить ее обратно на поезде было уже невозможно. Марк повез ее сам. На хайвэе она причитала: «Выпусти меня, мне ничего от тебя не нужно. Мне теперь все равно!» Грозилась, что родит в машине и умрет в родах. На подъезде к городу оба были на взводе. Инес почудилось, что у нее и впрямь начались схватки, так что Марку пришлось везти ее прямиком в госпиталь. В приемном отделении, уже понимая, что ошиблась и потеряла не только его мифическую любовь, но и его вполне реальные до недавних пор дружбу и доверие, Инес пыталась вызвать роды усилием воли. Это был полный крах.

Следующие четыре дня, взад-вперед бродя по своей квартирке, Инес испытывала мучительное отвращение к себе. Мать, брат, подруги, не знавшие деталей, но уловившие намек на драму, пытались до нее достучаться, но она до самых родов никого не подпустила близко и в госпиталь поехала в полном одиночестве.

Через два дня после рождения Стефани он нанес ей первый визит в новой роли – отца ее ребенка. Он приехал совсем не таким, каким уезжал неделей раньше, будто театральный актер, успевший за кулисами совершенно преобразиться между сценами. Марк привез целый чемодан чудесных детских вещей, был ласков с малышкой, подчеркнуто уважителен и чуток с молодой мамой. Инес мгновенно поняла и приняла новые правила диалога: вся эта нежность адресована ей как матери Стефани, не более того.

Погрузившись в воспоминания, Инес не сразу заметила, что третья доска опустела. Словно из глубины сна, она наблюдает, как смутно знакомая молодая пара отчитывает по-китайски своего мальчика, недоумевает: «И за что они ругают ребенка? Такой послушный мальчик». Стефани тихо беседует с Марком, оба они чему-то радуются. Все это Инес видит, но связать свои наблюдения воедино пока не может. Окружающие словно боятся ее потревожить. «Мама, – осторожно интересуется Стефани, – ты там за кого-то еще болеешь? Я свою партию уже выиграла!»

Если бы она проиграла, он бы принялся их утешать, они поехали к нему и зажили семьей… «Ты бредишь от счастья», – отрезвляет Инес саму себя. Они втроем гордо шествуют по вечернему городу. Заказывают романтический ужин при свечах. Марк и Стефани – счастливая пара, а Инес при них третья. Отец и дочь беззаботно хихикают, подзуживая друг друга. Инес нежно и отрешенно наблюдает за их весельем, чтобы запомнить и смаковать перед сном, уткнувшись носом в подушку. Утром Инес ругает себя за то, что они так засиделись накануне. Она едва добудилась Стефани. Дочка, впрочем, не ропщет. С обычной своей спокойной сосредоточенностью приступает к игре. К первому утреннему туру из шестнадцати участников осталось восемь. Стефани играет черными на второй доске против блондинки в кудряшках. На первой русский вундеркинд сражается с одним из близнецов в ермолке. Сегодня его привела филиппинская няня. На третьей – прекрасноглазая еврейская девочка против обстоятельного китайского мальчика. На четвертой – два победивших накануне квебекца.

Соперница Стефани – блондинка, из местных, торонтских, свежая, выспавшаяся дома, из тех жизнерадостных, везучих девочек, кто с одинаковым успехом мог бы вместо шахмат играть в теннис или танцевать на льду. Стефани – серьезная, бесхитростная, и, при всей свои хрупкости, по-мальчишески прямолинейная – два сложившихся женских темперамента сошлись за шахматной доской.

Первая жена Марка, Линн, была такой же – легкой, лучезарной, поверхностной, уверенной в своей неотразимости и правоте. Стефани минул год, когда Линн с Марком неожиданно помирились и принялись наперегонки друг перед другом виниться и великодушно друг другу уступать. Марк признался в существовании Стефани. Линн прониклась, поспешила пригласить девочку к ним на лето, чуть ли не удочерить ее хотела. Инес негодовала, для нее это было верхом унижения. Пригласить годовалую малышку, без матери? Может быть, Линн, полагает, что Марк сделал ребенка малолетней стриптизерше, а не сорокалетнему профессору статистики? Она гневно отказалась. К счастью, примирение Марка и Линн оказалось тогда недолгим. Инес уже не надеялась, что Марк достанется ей. Главное, что ей опять безраздельно принадлежала Стефани.

Первым победно вылетает русский вундеркинд. Близнец в ермолке притормаживает у двери, но, вспомнив, что сегодня он с няней, а не с отцом, решительно идет ей навстречу. Один из квебекцев, снисходительно поглядывая на второго, ухмыляясь, направляется в своей торжествующей матери. Еврейская красавица-девочка так же бесстрастно встречается с красавицей-мамой, и между ними повторяется вчерашняя сцена.

Стефани вновь доигрывает последней. В отсутствие Марка, который подъедет позже, Инес уже вольна не контролировать свои эмоции. Она подглядывает в щелку, незаметно отгрызает заусеницу, по многу раз пробегает глазами таблицу игр и рейтингов, прикидывая шансы. Наконец, Стефани побеждает, и соперница прямо за доской принимается сладко рыдать, проваливается в уютную лужу из собственных слез. Так плачут победители. Так рыдают те, кому все в жизни достается легко, чьи слезы вызовут сочувствие, а не раздражение. Не всякий может позволить себе так плакать. Стефани напрочь лишена злорадства. Она утешает соперницу и только после этого, обескураженная, выбегает к маме. Дожить от полуфинала до финала. Немногочисленные соперники теперь уже обретают имена. На второй доске красавица Авива Розенталь играет против русского вундеркинда Даниэля Левина. Стефани на первой доске с квебекским мальчиком. Его зовут Фредерик Паньо, он очень, очень способный, надломно тарахтит его мать, Фабьен Крю, немолодая женщина, с добрым деревенским лицом, словно заранее оправдываясь за его непременную (как ей кажется) победу. В ее суетливости Инес узнает обычную себя и неожиданно успокаивается – благотворная смена ролей, непривычная и потому недолгая. Ревновал ли Марк, когда в ее жизни появился Жан-Клод? Едва ли, хотя как знать? Приятно было для разнообразия стать любимой, недоступной, той, за которой бегают, которую трактуют и домысливают. Жан-Клод был весел, умен, обстоятельно нежен в постели. Нет, Инес уже не питала надежд и иллюзий относительно Марка, она понимала какая находка Жан-Клод и отродясь не умела быть стервой, просто она его не любила. К тому же Стефани как раз начала играть в шахматы и сразу стала выигрывать, а быть родителем вундеркинда – это, своего рода, монашеский сан.

«Выигрываем?» – спрашивает подоспевший Марк. И мама Фредерика Паньо окидывает ее завистливым взглядом. Иметь такого мужчину и еще отправить ребенка играть в шахматы. Ее-то «чём»[2] ребенком не занимается, успела она пожаловаться Инес. Он фанат компьютерных игр, все свободное время играет. Вот и сейчас не поехал с ними, все выходные будет играть, не отрываясь. Все еще говорят, что вот, семейная модель сменилась, традиционные роли устарели и все такое. Где они сменились? Все по-прежнему. На турнирах одни матери. У китайцев да, у них отцы, – при этом она почему-то выразительно посмотрела на папу Даниэля Левина, – но ведь и культура у них совершенно другая. А в большинстве семей мужчины, как не занимались детьми, так и занимаются.

«Мой занимается, – возражает Анат Розенталь, – но на турниры не ходит, принципиально не ходит. Говорит, что это «ярмарка родительского тщеславия». «Мы ведь не заставляем их играть», – обижается папа Даниэля. «Я своего заставляю, – откровенничает мама Фредерика. – А что поделаешь, он такой способный, а кругом столько соблазнов: компьютерные игры, наркотики, хоккей». «Мой играет в хоккей и в компьютерные игры, – парирует папа Даниэля, – не вижу связи». Мама Авивы смеется.

Марк является посреди дискуссии, примерным отцом, который «не только занимается, но еще на турниры ходит». Стефани «отстреливается» первой, выходит в отличном настроении. Фредерик Паньо в проигрыше невозмутим. «За выход в полуфинал ты мне обещала двадцать долларов», прилюдно объявляет он матери, по ходу дела удваивая ставку. «Хотя бы огорчился, а ему как с гуся вода», причитает Фабьен. Проигравшая Авива спокойно ход за ходом пересказывает маме партию. Стефани, уже открывшая для себя в предыдущем туре всю силу женских слез, ожидает от Авивы похожей реакции на проигрыш. «Ты разве не расстроена?» – спрашивает она. «Я играю для удовольствия», – отвечает та, но в уголке одного из ее огромных глаз выступает предательская слеза. Перед финалом возраст и усталость берут свое: Стефани теряет самообладание. «Я проиграю, – повторяет она за обедом, сидя между родителями в кафе с видом на озеро. – У меня практически нет шансов». «Тем интереснее, – подкалывает ее Марк. – Скучно все время выигрывать». «А почему ты решила, что у тебя нет шансов?» – спрашивает Инес. «Мама, ты видела, какой у него рейтинг?» – обреченно отвечает Стефани. «Рейтинг – это ведь просто число, доченька, это почти случайность. Не все измеряется числами. Любовь, например, или красота, или воля к победе, для них рейтинга не придумано». Стефани слушает, Стефани светлеет. «Банальности, – терзается Инес, – сплошные банальности, зачем я ей это говорю?»

Страх быть банальным, страх быть смешным – какая фора у тех, кто не ведает этого страха. А окрыленная Стефани между тем идет выигрывать. Происходит это быстро и почти незаметно. В старших группах еще вовсю идет игра, а Стефани уже ждет награждения, и на этот раз мается вовсю, как положено нормальному ребенку. Маленький Даниэль, научившийся шахматам прежде иных наук, ничего не понимающий в рейтингах и потому радующийся предстоящей серебряной медали, мается вместе с ней, в то время как его папа утешает плачущую маму.

На церемонии все поздравляют Инес, будто это ее, а не дочкин выигрыш. На Марка никто не обращает внимания. Ей было бы легче, если бы он, месяцами отсутствующий отец, поспешил разделить ее лавры, но он, по обыкновению, скромно отходит в сторону. В этом весь Марк: в нелепости и неудаче он всегда рядом, а в торжестве и победе оставляет ее одну. Тот, кто любит, так не поступает. Все его пресловутое благородство в эту минуту она бы с радостью променяла на толику страсти.

Они выезжают вечером. Стефани снимает медаль и убирает в рюкзачок, а нормальный ребенок неделю бы спал с медалью. «Моя маленькая ненормальность, мое неправильное чудо, моя Стефани! Было бы легче, если бы все мои жертвы оказались напрасны, если бы ты выросла неблагодарной. Я бы тогда всласть наплакалась о своей тяжкой женской судьбе». «Мамочка, без тебя я бы ни за что не выиграла!» – неожиданно выпаливает Стефани и почти мгновенно засыпает. Нескончаемый поток случайных чисел проносится мимо по скоростному шоссе.

Поговорим о детях

Нет, вдвоем нам туда лететь незачем. Ты их все равно не знаешь. И девочки будут маяться. Нет, с детьми никого не будет, и с женами – тоже. О чем ты говоришь? У нас на весь класс было пять девочек! Математический же был класс.

Не придумывай, пожалуйста, они гораздо тебя старше, стали тетками бесформенными давно! Лана, выйди и закрой за собой дверь, нам с мамой надо поговорить. Дорогая, не выставляй меня идиотом. Именно так это и будет выглядеть, что ты прилетела за мной надзирать! И девочек еще тащить! Настя, иди в свою комнату. А сами вы не можете разобраться? Ну, значит уступи ей, ты же старше! Все, я не буду это больше обсуждать. Я все решил.

Злой на себя, за то, что сорвался, на упрямство жены, на нелепость всей затеи – три часа лету ради единственной встречи, – он выбегает в последнюю минуту, едва не опаздывает на рейс. Еще неизвестно, будет ли Она там. Ей ближе многих, ехать часа два, но вдруг ей все это давно неинтересно. И непредсказуемо, какой Она стала. Трое детей! Возможно, пустой матроной. Если бы не Она, он так бы, вероятно, и остался по ту сторону океана. Их вновь обретенная географическая близость была абстракцией, гревшей его последние шесть лет. Большего он уже почти и не желал.

И если бы можно было все переиграть, если бы не вмешались ее бестактные родители, если бы они тогда, в шестнадцать, почти семнадцать, лет, стали любовниками, не оказалась бы Она одной из многих, вожделевших и преследовавших его так же, как он вожделел и преследовал ее? Не превратилась бы из хрупкой непрактичной красавицы в хваткую, спортивную, хозяйственную девицу, так не похожую на его прелестных подруг. Именно на такой он, в конце концов, женился, потому что очутился вдруг в меньшинстве, почти в одиночестве, потому что у друзей, менее успешных и популярных, у всех вдруг обнаружились жены и дети, потому что Вита проявила настойчивость, а другие, более достойные, из деликатности не смели. И в любом случае, Она к тому времени уже давно была для него потеряна. Ну, от мужа, допустим, можно увести, но от детей ведь не уведешь!

Было бы самообманом все жизненные неудачи сваливать на Виту. Он получил то, чего заслуживал. Нельзя жениться на стерве в одностороннем порядке: вероятно, для другой просто не нашлось места. В ту выемку, которая образовалась в его жизни, могла пролезть только Вита, со своими приземленными, раз и навсегда понятными запросами, со своими нехитрыми принципами, состоявшими, главным образом, в близости к природе, заботе о теле и торжестве здоровья. Принципов было немного – тем тверже Вита на них настаивала. Овощи следует закупать только на фермерском рынке, курицу варить в трех водах, спать не менее девяти часов.

С ней было удобно, она избавляла его от повседневности, не посягала на главное. Мировоззрение, сложившееся раз и навсегда, органический ужин, неизменно готовый (будто тоже раз и навсегда) к его приходу с работы, устоявшийся набор одобренных снизу «гармоничных» поз, распланированные на два месяца вперед уик-энды – семейная жизнь, не таящая опасностей, однозначная, как инструкция для газонокосилки. Остается простор для мечты, остается нетронутым самое дорогое внутри.

Девочками тоже занималась, в основном, жена, тем не менее, они были больше похожи на него. Временами в их удивленных взглядах ему даже чудилась Она, будто он изменил Вите и завел девочек от другой – эта мысль его веселила. Он стеснялся, что его жена натуропат, настолько это противоречило его собственным убеждениям. Он говорил, на всякий случай, более невинное, «гомеопат», но все равно стеснялся. С какой гордостью он бы произносил: «Моя жена – математик». С другой стороны, если бы Она вдруг взбрендила и стала натуропатом, он бы принял эту перемену, а Виты стеснялся бы даже в обличье математика.

Ему всегда нравились умные женщины. Он спал только с умными, благо мог выбирать, не обязательно даже с красивыми, но непременно с умными. На посредственность, даже в самой привлекательной упаковке, у него не вставало. Вита не умнела с годами, Вита ужасно себе нравилась, а Она уже тогда, в шестнадцать, почти семнадцать, лет, была умна, и красива, и не сознавала собственной красоты. Вита была его персональным наказанием, его жестоким самоуничижением: она ничем не напоминала ту, единственную. Только с Витой он не чувствовала себя изменщиком, даже не ей, а самому себе в шестнадцать, почти семнадцать, лет.

Он прилетает за два часа, бродит по карликовому историческому центру, и все его раздражает. Не университетский город, а одно название, дыра какая-то мрачная. Кампус с претензией на древность, плющ торчком, аллеи неопрятны, неспособные студенты в отталкивающих позах растянулись на газонах: притворяются читающими, делают вид, что домогаются друг друга. Он восемь лет жалел, что пришлось уйти из науки, сменить высокое служение математике на банальное программирование, и только гуляя по университетским городкам с их застывшей навеки жизнью, вековой показной молодостью, он радовался, что хотя бы от этой фальши судьба его избавила.

Из двадцати восьми приехали семнадцать. С учетом расстояний – цифра огромная. Девушки и вправду оказались женщинами в возрасте, а Она – нет, Она – другая: девочка-мальчик, с короткой стрижкой и огромными испуганными глазами. Будто ей по-прежнему не тридцать шесть, а все те же шестнадцать. Не все женщины стареют линейно, некоторые безо всяких усилий зависают в юности. Это не зависит от числа детей и мужчин, от выстраданного и пережитого, будто внутренний мир таинственным образом проецируется на лицо.

Она подошла первая:

– У тебя мальчики или девочки?

– Девочки, восемь и пять. А у тебя?

– Тринадцать, семь и три.

– Мальчики?

– Нет, средняя – девочка.

– Математические гении?

– Только дочка. Старший пловец, и на кларнете играет. Маленький очень интересный, тоже музыкальный, но про него пока ничего не понятно. А вот Машка, похоже, в меня. А что твои?

– Мои танцуют. Старшая еще гимнастка.

– У нас вот ни с танцами, ни с гимнастикой ничего не вышло. Не женственная она страшно, в меня. Голова зато хорошая.

– Нам бы так. Мои учиться не хотят: мультики, компьютерные игры, неткинсы эти немыслимые, сундучки с блестками, ручки с перьями. Одно спасение – спорт. Без спорта совсем бы от рук отбились.

– Ой, не знаю, так трудно сейчас растить девочек, все для их оглупления, будто специально. Кто не принцесса, тот не с нами. Счастье, что моя с братьями растет. А для мальчиков – все, пожалуйста: конструкторы, книжки, – все умности только для мальчиков. Мир устроен несправедливо, несимметрично! Я бы не могла сейчас быть девочкой!

– Ты и есть девочка, – он не собирался этого говорить, сорвалось.

– Ну что ты такое говоришь – мне тридцать шесть, почти тридцать семь.

Повисает пауза. Теперь, в отсутствие общих тем, Она кажется не дальше, а ближе, чем двадцать лет назад, когда оба болтали без умолку. Чем больше они молчат, тем ближе становятся. Чем оживленнее разговор о семье, тем безопаснее для них обоих.

– Как твои родители?

– Брат говорит, что нормально. Я перестала с ними общаться.

– Давно?

– Когда ждала старшего. Так вышло, не спрашивай.

– Что твой муж?

– Мой муж – замечательный.

– Математик?

– Нет, он биолог. Твоя жена?

– Она девочками занимается.

– А кто она по специальности?

– Я уже не помню… вообще, она на гомеопата училась.

– На гомеопата?..

– Так вышло, не спрашивай.

Она понимает, что сказала лишнее, ей неловко, но спрашивать надо, спрашивать необходимо. Это Он имеет право на слабость, ему не повезло в жизни, а она, она счастлива и ни единой двусмыслицы позволить себе не может.

– Думаете еще мальчика?

– Жена больше не хочет, у нее были очень тяжелые роды. Она не признает обезболивания, говорит, что это вмешательство в естественный ход вещей, карму разрушает. А ты с эпидуральной рожала?

Ей вдруг становится жутко весело:

– Угу, такая огромная игла медленно вставляется в позвоночник – и настает невесомость, нереальность даже какая-то, будто это не с тобой происходит, а с соседкой.

Побольше деталей, спасение в деталях.

Он вздыхает:

– Тяжело быть родителем.

– А мне нравится!

– Ты ведь осталась в математике?

– Да, это единственное, что я умею делать. Мозги не должны простаивать, это вредно.

– Мои по большей части простаивают, но я привык. Ты ведь счастлива?

– А ты? У тебя ведь тоже дети.

– Ты права, дети – это главное, неважно, от кого, главное, чтобы были дети. Девочки славные очень, ссорятся из-за всяких мелочей, а если вдруг что-то серьезное, на все друг для друга готовы. У Ланки был вирус, температура за сорок, так Настя всю ночь просидела у ее постели, наотрез отказалась ложиться. Твои близки между собой?

– Машка со Слоником, да, очень. Боря от них дистанцировался, они теперь для него не престижны. У него уже девушка есть, ну, что-то вроде.

– Скоро придется быть начеку. Дочка подрастет.

– Нет, я никогда не буду начеку, я позволю ей спать, с кем захочет, ну, в смысле, с ровесником, в любом возрасте.

Она говорит это так строго и серьезно будто, наоборот, клянется ни единого мужчину не подпустить к дочери до самой свадьбы. Интонация до такой степени контрастирует с содержанием, что он невольно начинает смеяться.

– А ты, ты что ли, собираешься быть строгим отцом?

– Пока не знаю.

– Ты думаешь, родители вправе вмешиваться в жизнь своих детей?

– Я вмешиваюсь. Не собирался, честно, но выходит так, что все время вмешиваюсь. А ты будто не вмешиваешься?

– По мелочам, да, суп есть заставляю, а глобально нет, ни за что не стану.

– Как ты строга!

Звонит ее телефон. Муж не выдержал: сколько он может развлекать детей в чужом городе. Слоник уснул в машине, пришлось кататься по улицам. Детский музей оказался до пяти. Боря туда идти отказался. Маша стала ныть, что в Бостоне музей лучше.

– Мне пора. Я рада, что у тебя все сложилось.

Она машет ему рукой и, забыв попрощаться с остальными, выбегает под дождь, ныряет в машину на свое место.

Нет, ничего страшного, все уже собирались расходиться. Ну, не оправдывайся, пожалуйста, сколько ты можешь развлекать детей в чужом городе. Мне самой надо было ехать, не беспокоить вас всех. Ну что ты такое говоришь? Я уже четыре года отлично вожу по хайвэю. Слоник, какие у тебя пальчики холодные! Я за три часа успела по вам соскучиться.

Пейзаж за окном кажется ей ужасно своим и привычным. Городок такой чудный, чем-то напоминает детство. Целующиеся студенты под моросящим дождем. Слезы наворачиваются на глаза. И кощунственная мысль о том, что с ним получилось бы не хуже, что в каждом таком городке у нее могла бы быть жизнь, другая, несравнимая с той, которая идет сейчас, не лучше и не хуже.

Высокомерный взгляд взрослых на собственное детство, смешные рассказы о первой любви – низкое предательство по отношению к самим себе. Взрослые самих себя подростков недостойны: потому и списывают большое чувство на подростковую невоздержанность, что сами от бремени невинности избавлены, а на большое чувство не способны. Теперь, по прошествии времени, уже совершенно очевидно, что тогда, двадцать лет назад, это было томление именно по нему, а не абстрактное томление по сексу. Все, что тогда говорили ей по этому поводу старшие, теперь кажется особенной подлостью.

Почему он полюбил именно ее, главный школьный красавец, за которым все бегали? Кажется, тогда она была просто смешной, а интересной стала уже позднее. И как вспомнишь весь этот кошмар: ее родителей, вечно подслушивающих, подзуживающих, все запрещающих, запирающих на ключ. Почему его это не отпугнуло? Как они все это вынесли? Как пережили разлуку? Сколько она плакала – в самолете, в Вене, в Риме – все прошло мимо, она ничего не помнит из первых месяцев в Америке, только то, как много плакала.

И все эти мальчики в попытках его забыть – она едва по рукам не пошла. И добрый, терпеливый Толик – какая удача, что он стал отцом ее детей, а не кто-то из этих случайных мальчиков. Это ведь совсем не все равно, с кем растить детей, это ведь на всю жизнь. И какое счастье, что из всех своих неразумных фантазий она возвращается именно в эту свою единственно состоявшуюся жизнь.

Маша не читай в машине, глаза посадишь! Как же я устала повторять одно и то же! Боря, выключи плеер и снизойди до сестры, удели ей пять минут своего драгоценного времени. Да, милый, я не жалею, что пошла. Грустно, конечно, все постарели, но вообще, не жалею. Точек соприкосновения… ну почему немного, смотря с кем. О чем говорили? Да, о детях в основном говорили. Беспроигрышная тема!

И вдруг срывается:

– Так вот всю жизнь занимаешься детьми, детьми, больше и поговорить не о чем!

Вот и пойми их после этого!

«Дорогая, почему я должен проводить свой выходной, глядя, как четырехлетки играют в хоккей? Мы оба понимаем, что это не хоккей! Это цирк для родителей, желающих потешить свое самолюбие. Давай лучше найдем бэбиситера и сходим вдвоем на каток».

Лидия в ответ обиженно сопит, деловито собирая вещи Джулиана: мини-клюшка, маска, шлем, термос, подарок однокласснику, чей день рождения, как назло, сразу после хоккея… Он недоуменно пожимает плечами: выходной опять потерян. Жена и сын уезжают, он один идет в спортзал.

«Почему он непременно должен каждый день ложиться спать в одно и то же время? Как это подготовит его к жизни? Он же не в армии!» Лидия молча тащит Джулиана вверх по лестнице, раздевает, сажает в ванну. Она задержалась на работе, отправила четыре сообщения: «Уложи ребенка не позже восьми». К чему эта суета? Захочет спать – сам уснет. И зачем его непременно каждый вечер купать? И почему мальчик не может спокойно посмотреть телевизор? Зачем его постоянно развивать и опекать? Вечно Лидия себе придумывает дополнительные обязанности, и ему заодно.

Он рос с матерью. Отец оставил семью вскоре после его рождения. Он приходил из школы сам, разогревал обед, включал телевизор. Мать не проверяла его домашние задания, не возила его по кружкам, на все лето отправляла к своим родителям, на ферму. Никто с ним не носился так, как с Джулианом. И ничего – вырос, поступил в колледж, карьеру сделал успешнее многих. С Лидией он познакомился еще в колледже. Она была единственной поздней дочерью, со всеми сопутствующими обстоятельствами: уроки пения и танцев, каникулы на море. К моменту рождения сына они были десять лет знакомы, три года женаты, и понимание рушилось на глазах.

«Не пойду я на этот спектакль! Какая может быть опера в четыре года! Что нам там делать? Поддержать? Будет полный зал, он нас даже не увидит. Ты меня как будто не слышишь! Неинтересно мне это, понимаешь?» У Лидии слезы выступают на глазах, но он больше на этот шантаж не поддастся. Он уж был один раз на таком мероприятии и не знал, куда себя деть от стыда. Карапузы стояли на сцене и дурными голосами пели про сани и колокольчики: чесались, топтались, сосали пальчик. Зачем на это смотреть?

Лидии нужно меньше таскать мальчика по дурацким занятиям и больше внимания уделять себе. Она так и не сбросила набранный за беременность вес, стала грузновата, даже лицо располнело. Он ей сто раз предлагал: давай найдем няню, будем по выходным играть в теннис, как раньше. Давай отвезем мальчика к моей маме, или к твоим, и слетаем вдвоем на курорт. Лидия не соглашается. Она много работает по будням, поэтому ее выходные всецело принадлежат сыну. Его маме она не доверяет. Своим доверяет больше, но им за семьдесят, не справятся. Да и не полетит она без мальчика: ребенку тоже нужен морской отдых!

«Просто включи ему мультфильмы! Давай еще поспим…» Настаивать бесполезно. Лидия вскакивает и бежит готовить здоровый горячий завтрак. Читает сыну книжку. Строит с ним крепость из конструктора. А потом им уже пора на хоккей. К этому времени он встает и идет в спортзал.

* * *

Он познакомился с Эрикой в начале сентября. Было воскресенье. У Лидии, как обычно, весь день был занят детскими развлечениями, а он одиноко качал мышцы. Сначала он заметил пышный хвост каштановых волос с изумрудной резинкой и как завороженный наблюдал за его покачиванием. Потом обратил внимание на девушку, пришедшую в зал выгулять свой хвост – гибкую, тонкую, стремительную, как на пружинах. Она собралась уходить. Он, будто случайно, тоже устремился к двери. Он неумело улыбнулся – она улыбнулась в ответ. Все происходило естественно, словно само собой.

Он оставил машину на парковке, пошел пешком ее провожать, поднялся выпить кофе. Эрика жила в соседнем квартале, в изящной маленькой квартирке на последнем этаже. Ему казалось, будто он давным-давно ее знал и теперь встретил после долгой разлуки. Она разделась, не распуская волос: грациозная рысь с каштановым хвостом и изумрудными глазами.

Мучительно было от нее уходить. Дома раздражало все: обилие мебели и хлама, простор комнат и Лидия, усталая, тяжелая, громогласная. Эрика говорила тихо, почти шепотом. Она работала учительницей – английский язык и рисование – и сама рисовала: на стенах висели ее акварели. Испытывал ли он чувство вины перед женой? Ни капли. Он все испробовал, но Лидии вечно было не до него. Он старался «спасти их союз», а в ответ неизменно слышал: «Если бы ты уделял внимание сыну, у меня было бы для тебя больше времени». Лидия никогда его не слушала, а Эрике он был интересен. Они встречались теперь каждую неделю, ни о чем не договариваясь: он знал, что найдет ее на том же месте. Он рассказал ей все про свое детство, свою юность, свою работу. Она кивала, задавала вопросы. Упоминать жену и сына он не смел. Он чувствовал себя виноватым перед Эрикой. Давно пора было объяснить все, как есть. Догадывалась ли она? Был ли у нее тоже кто-то другой?

Прошла осень. Ни разу за свои тридцать шесть лет он не чувствовал себя настолько влюбленным. Он ни с кем еще не испытывал подобного головокружения: ни с подругами подростковой поры, чьих имен уже не мог вспомнить, ни с Лидией пятнадцатилетней давности, милой, восторженной студенткой. Если бы не Эрика, он бы не узнал, что такое вообще бывает. Плавная, воздушная, она ничего не навязывала, ни о чем лишнем не спрашивала. Даже сама неопределенность ситуации его не тяготила, до того с ней было легко.

* * *

Однажды в субботу он пришел в условленное время в спортзал. Эрики не было. Он ждал больше часа, один пошел к ее дому, позвонил снизу – никто не ответил. Он стал искать ее телефон – они обменялись номерами, на всякий случай, но никогда друг другу не звонили, – послал смс-ку, боясь подвести. Неужели все-таки муж? Или бойфренд? Неужели все потеряно? Она не отвечала. Набрал ее номер: включился автоответчик. Он чувствовал, что теряет голову. Входил какой-то мужик с собакой. Он попытался войти заодно с ним, но тот не позволил. Он придержал дверь старушке с сумками, протиснулся за ней, поднялся на последний этаж и позвонил: никто не открывал. Он бегом вернулся в спортзал. Искал ее там, уже понимая, что не найдет. Сел в машину, доехал до ее дома и опять стал ждать. Темнело. Эрика не появлялась.

Он вернулся домой потерянный и озябший. Лидия, конечно, не заметила его состояния: она была одержима праздничной суетой. Две недели назад Джулиану исполнилось пять, и на завтра было запланировано торжественное отмечание с одноклассниками в модном детском мини-гольфе. Лидия раскладывала по сумочкам подарочки для гостей, готовила шапочки в тон свистулькам и вилочки для торта в тон салфеточкам. В воскресенье он, естественно, отказался с ними пойти: зачем он там нужен – эти детские дни рождения на тридцать человек, совершенно обезличенные! Лидия неожиданно устроила скандал, стала кричать при мальчике, что ему наплевать на сына. Он потрепал испуганного Джулиана по голове и вышел. Допоздна бродил вокруг ее дома, звонил по телефону, курсировал между домом и спортзалом, поднимался и трезвонил в дверь, все еще надеясь, что она вдруг появится.

Домой вернулся поздно. Лидия уже укладывала Джулиана. Он сразу закрылся в кабинете. Можно ли найти человека, зная только имя и место жительства? Он набрал ее домашний адрес: владельцем квартиры был некто Джон Чанг – значит, она снимала и, может быть, уже переехала. Что он успел узнать о ней за эти десять недель? Она выросла за городом (где именно?), с детства рисовала, работала учительницей (упоминала ли она название школы?) Сколько в большом городе учительниц по имени «Эрика»? У него даже фотографии ее нет. Она выскользнула из его жизни как рыбка с каштановым хвостом, не оставив улик.

* * *

К частному детективу он обратился весной, уже без особой надежды: скорее, для констатации провала. Тот нашел ее почти сразу, неузнаваемую. С пепельными распущенными волосами, отекшую, глубоко беременную. Она переехала в пригород, поближе к родителям и сестрам, потому что не собиралась после декретного отпуска возвращаться в школу, где работала секретарем (учительский колледж она так и не закончила – глупая история). Она рано вышла замуж, мечтала о ребенке, но все не получалось, а там и любовь прошла. Вот ведь ирония судьбы: в молодости, с любимым мужем, своим собственным, одиннадцать лет ничего не получалось, а теперь, в сорок два года, с чужим (она даже спрашивать не стала, до того этого было очевидно), этим самовлюбленным болтуном, получилось почти сразу. Вот ведь ответственный отец – все выходные проводит с ней. Тем лучше: значит, и новый младенец его не заинтересует. «Не волнуйся, – сказала она ему, – я ничего от тебя не жду. Этот ребенок – для меня». У него словно земля ушла из-под ног.

* * *

Ему исполнилось сорок. Последние несколько лет он почти не помнит: работал, гладил Джулиана по голове, вяло пререкался с Лидией. Борьба за роль отца маленькой Синтии измотала его, но не сломила. Эрика, общение с которой все эти годы происходит через адвоката, постепенно сдает позиции. Он уже отвоевал себе право по воскресеньям водить дочку на занятия детской хоккейной лиги, а в этом году будет даже присутствовать на праздновании ее Дня рождения: торжество намечается грандиозное – приглашены тридцать одноклассников и подружек из оперного кружка.

Спросите у родителей

От автора

Меня смущает роль родителя в детской литературе.

У многих культовых детских героев родителя нет вовсе. Если же родители есть, то роль у них чисто утилитарная: завел ребенка – и свободен. Между тем, родители всех этих персонажей наверняка переживали, у них была своя версия происходящего. Я решила, что взрослым персонажам знаменитых книг надо предоставить шанс высказаться.

Что сказали бы родители, если бы кто-то о них вспомнил?

История первая

Объяснительная записка в социальную службу города N от матери К. Ш., ученицы третьего класса художественной школы, по поводу инцидента, имевшего место 16-го мая

1) Обсудив в семейном кругу сложившуюся ситуацию, мы с мужем пришли к выводу, что действовали правильно. Девятилетнему ребенку необходим навык самостоятельного перемещения в пространстве. При излишней опеке многие полезные умения атрофируются, полноценное общение с ровесниками становится проблематичным, процесс взросления замедляется. У нашей дочери сложилась тесная эмоциональная связь с моей матерью. Девочка отличается необычайно развитым чувством ответственности и долга. Согласно результатам психологического тестирования, она ярко выраженный экстраверт, легко идет на контакт с внешним миром, в интеллектуальном и эстетическом плане опережает сверстников. С другой стороны, тестирование выявило у нашей дочери замедленную реакцию и недостаточное формирование причинно-следственных связей. Учитывая индивидуальные особенности ребенка, ее поведение можно считать адекватным ситуации.

2) Нас, как родителей, тоже чрезвычайно беспокоит, что дочери приходится ежедневно преодолевать 800 метров по парковой зоне. Жители нашего микрорайона неоднократно обращались в муниципалитет с просьбой пустить по этому маршруту рейсовый автобус. Надеемся, что после инцидента с нашей дочерью эта просьба будет, наконец, удовлетворена.

3) Считаем своим долгом заметить, что воспитанием подрастающего поколения, по нашему мнению, должна заниматься не только семья. Почему за три года обучения в школе ребенку не объяснили, как опасно разговаривать с волками?

С уважением, Красная Туфелька (в девичестве Белая Тапочка)

История вторая

После пятой попытки ЭКО я сдался. Сказал: «Любимая, мне сорок четыре года. Двенадцать лет выброшены в никуда. Давай жить друг для друга». Она прильнула к моему плечу, молча обняла. Я знал, о чем она подумала в ту минуту: «Зачем тогда вообще все это нужно: все эти деньги, дома, поездки. Для кого?». Было странно сознавать, что любовь двух красивых, сильных людей не будет иметь продолжения, останется для потомков бездоказательной, как волшебная сказка.

Я взял недельный отпуск, мы поехали в Швейцарию. Там нам всегда бывало особенно хорошо. Бродя с ней по горным тропинкам, я думал о том, что отныне мы сможем жить, не размениваясь по мелочам, чтить друг друга каждую минуту. Время после нас остановится, прервется, нам остается только ценить и обживать каждое мгновение. В ту неделю мы любили друг друга отчаянно, как два камикадзе, которым в жизни терять нечего.

Дома выяснилось, что жена беременна. Она зачала самостоятельно, в сорок три года, после всех этих безуспешных изнуряющих попыток, нескончаемых медицинских процедур, бестактных вопросов и лицемерного сочувствия знакомых. Это было на грани чуда: мы ждали дочку.

К моменту ее рождения жена уже знала все: в какую школу дочка пойдет, где она будет учиться петь и танцевать, на каких музыкальных инструментах играть. Годы мучительного ожидания сменились лихорадочной активностью: жена заказывала все детское, что попадалось ей на глаза. Друзья и родственники тоже заваливали нас подарками. Игрушек в доме оказалось столько, что хватило бы на целый город девочек всех возрастов. Многие комплекты одежды дочка не надевала ни разу, она вырастала быстрее, чем успевала их примерить.

После рождения дочки жена пребывала в состоянии эйфории, сменившейся в одночасье тяжелой послеродовой депрессией. Счастливая, помолодевшая, ясным апрельским утром она вышла с нашей крошечной девочкой на первую прогулку. У нас была соседка по коттеджному поселку, мерзейшая немолодая тетка, религиозная фанатичка, и, как на беду, жена столкнулась с ней лицом к лицу. Соседка остановилась и стала орать, как полоумная: «Тебе в бабушки давно пора. Ишь, родила на старости лет. Из пробирки, небось. Богопротивное это дело. Чует моя душа, добром все это не кончится!» Жена вернулась с прогулки. Слезы в три ручья. Рухнула на кровать, прижала дочку к себе и смотрит неподвижно куда-то вдаль.

Мы все кинулись к ней: я, обе няни, весь домашний персонал. Она молчит и все крепче прижимает дочку к груди. Я кинулся искать психологов, но она никого к себе не подпускала. Лежала в обнимку с дочкой и плакала. Наконец, нам порекомендовали совсем молодую девушку, которая только-только начинала практиковать. Она приезжала каждый день, часами разговаривала с женой и, наконец, потихоньку ее вытащила.

Последующие шестнадцать лет были сплошным праздником. Дочка с молниеносной скоростью познавала мир. Ей все давалось удивительно легко. Она выигрывала конкурсы бальных танцев, лучше всех играла на фортепиано, великолепно училась. Злые языки даже утверждали, что своими успехами она обязана моему высокому положению, что не может у одного ребенка быть сразу столько способностей, но одного взгляда на дочку было достаточно, чтобы понять: мое положение здесь ни при чем, такая вот необыкновенная нам досталась девочка! Поздние дети часто отличаются яркой одаренностью, а наша девочка и вовсе получилась особенная: открытая, любознательная, участливая, напрочь лишенная высокомерия.

А в шестнадцать лет она в первый раз укололась. Теоретики скажут: «Сами виноваты, не уследили!» Какое там! К дочери был приставлен целый штат. В эту историю она вляпалась по незнанию, по наивности. Только те, кто пережил нечто подобное, поймут нашу боль. По иронии судьбы, произошло это в Швейцарии. Мне до сих пор мучительно вспоминать детали той истории. Закончилось все коматозным состоянием. В первую минуту думали, что наступила смерть мозга, но, по счастью, обошлось. Реабилитация была очень долгой. Дочку пришлось оставить в Швейцарской клинике. Это был единственный способ сохранить нашу беду в тайне, чтобы не пострадала репутация банка.

Клиника находилась в лесу, вдали от любопытных глаз. По официальной версии, мы отправили ребенка в элитную школу-пансион. Мы с женой вернулись домой. По нашей просьбе к дочке немедленно приехала та самая милая девушка, которая когда-то помогла жене выкарабкаться из депрессии. За прошедшие шестнадцать лет она раскрутилась, открыла свой консультационный центр, но все бросила и примчалась спасать нашу девочку. Пробовали все: музыкальную терапию, ароматерапию. Восстановление заняло годы.

И вот только сейчас дочка полностью пробудилась, во многом благодаря своему избраннику, мальчику из очень достойной семьи. Он полюбил нашу девочку, когда она была еще на полупостельном режиме, и терпеливо ждал ее возвращения.

Что я могу сказать? Я не молод. Не знаю, доведется ли мне застать внуков. Ведь столько лет у дочки выпало из жизни: все эти годы не работала, не училась и теперь жадно спешит наверстать упущенное. И все же теперь, оглядываясь на прожитую жизнь, я временами чувствую себя прямо-таки бесстыдно счастливым.

История третья

Первый муж бросил меня с двумя детьми. Я привыкла все тащить на себе, справлялась, не ныла. Потом у дочек начался подростковый возраст, пошли капризы, скандалы. Подруги стали меня обрабатывать: мол, девочкам нужен отец. А где в наше время найдешь нормального непьющего мужика? Правильно, в интернете. Познакомилась я с одним: трезвый, работящий, но заторможенный. В смысле секса ноль полный. Да еще с дочкой. Мои тоже, конечно, не подарок, но дочь мужа это нечто. Растил он ее один, жена попалась гулящая, сбежала практически сразу. Свою личную жизнь он даже не пытался устроить, думал только о девчонке, избаловал ее страшно. Меня падчерица восприняла в штыки, с красулями моими тоже стенка на стенку. Непросто приходилось нам с мужем. Ему-то еще ничего, он все равно ничего не решал, а мне так очень непросто. Один раз попросила эту принцессу сделать уборку – такую истерику закатила. Мои тоже дерзили, но учились хотя бы, а эта в облаках витала целыми днями. Повадилась вечерами сбегать из дома. Я тогда работала педагогом в логопедическом саду, у меня смена начиналась в семь. У мужа были дежурства сутки через трое. Спать мы ложились рано, и девица этим пользовалась. Ее крестная еще подзуживала: крестная там очень специфическая, ей бы вышибалой в ночном баре работать. Девицу нашу вконец развратила: то шмоток подкинет, то до клуба подбросит. Дважды возвращалась ночью в непотребном виде, сокровище наше. Терпение мое лопнуло. Я ей сказала: «Третьего раза не будет. Чтобы с этого дня в двенадцать была дома, как штык!»

И вот, представьте, вскоре после этого разговора опять явилась за полночь, в одном кроссовке, одежда разодрана… У меня сложилось впечатление, что ее только что спустили с лестницы. Спрашиваю: «Где второй кроссовок?» Загадочно молчит. А на следующий день выяснилось, что эта вертихвостка выходит замуж, причем за мальчика из очень блатной семьи. Родители его отнеслись к нам с пониманием. Устроили меня логопедом в балетное училище при Большом Театре. Вот ведь никогда не знаешь, как карта ляжет. В жизни всегда есть место чуду!

Допущения

Ваши смешные драмы

Допустим, у вас есть любящий муж/жена, чудесный ребенок, содержательная работа, славные друзья, и общее мнение таково, что ваша жизнь удалась во всех отношениях. И только самые близкие знают о том, что вас терзает: вы мечтали о том, что детей будет двое, но не сложилось.

Первый получился так легко, что оглянуться не успели, а когда задумались о втором, и возраст еще был самый подходящий, и здоровье отличное, но шли месяцы, годы, и ничего не происходило. Никакой объективной причины так и не нашли: вы оба всегда следили за диетой, занимались спортом, не имели вредных привычек. Сначала вы перепробовали все, что может предложить современная медицина, потом, втайне от самих себя, все, что вам мировоззренчески чуждо. Изнуренные многолетним ожиданием, вы смирились с тем, что останетесь втроем, но рассказать об этом можно далеко не всякому, потому что втроем – это и есть настоящая семья, та, о которой мечтают те, кто одинок, те, кому не посчастливилось завести ребенка, а у вас-то ребенок, да еще такой удачный. Ваши страдания – просто каприз, тоже нашли из-за чего переживать!

Допустим, у вас есть любящий муж/жена и двое детей – мальчик и девочка. Хотелось бы еще третьего, но не вышло. И в чем здесь драма? Двое, причем мальчик и девочка! У многих два мальчика или две девочки, так они и то не жалуются. А у кого-то один или даже партнера нет. Вам бы наслаждаться жизнью, а не переживания себе выдумывать!

Допустим, вы больны, но не смертельно. Вы ослабли, устали от боли и неопределенности, но при этом знаете, что вашей жизни ничего не угрожает, и вид у вас не больной, а практически нормальный, на твердую четверку. А кто-то прикован к постели, к инвалидному креслу, и дни его сочтены. Ваши проблемы на этом фоне – сущий пустяк, вам не жаловаться нужно, а радоваться!

Допустим, вы лежите в гробу и очень хорошо выглядите. Другие на вашем месте выглядели бы гораздо хуже, поэтому вам смешно жаловаться. Справедливости ради, вы и не жалуетесь.

Такая жалость

Ей Женя нравился, пожалуй, больше, чем Боря, но Женя был застенчив, замуж не звал, жил с мамой-учительницей в однокомнатной квартире, а Боря был сыном профессора с их кафедры и ухаживал настойчиво.

Она вышла за Борю и потом жалела. Не было необходимости в двадцать четыре года выскакивать замуж. Можно было спокойно дождаться, пока Женя осмелеет и сделает предложение.

Она хотела остаться на кафедре, но родители твердили, что там ловить нечего, а программисты всюду нужны. Папа устроил ее по знакомству в хорошее место. Она поначалу радовалась, но уже очень скоро стала жалеть. Стоило выходить замуж за Борю, чтобы потом бросить аспирантуру? Тем более что Женя теперь уже тоже нашел работу и снял отдельное жилье.

Она хотела повременить с детьми, но Боря так настаивал. Она родила дочку и потом жалела, что так рано. Можно было не спешить, развестись с Борей и выйти за Женю, который к тому времени уже очень успешно работал в крупной аудиторской компании. И программистом тогда бы не пришлось становиться – осталась бы на кафедре.

Они с Борей и дочкой уехали, потому что родители с обеих сторон очень этого хотели, были убеждены, что так будет лучше для внучки. Она очень потом об этом жалела. Конечно, воздух чище, преступность ниже, жизнь спокойнее, но стоило ли ради этого уезжать? Бабушек и дедушек рядом не было. Дочку пришлось отдать в детский сад, с девяти до пяти работать в офисе. А ведь можно было бы остаться, выйти замуж за Женю, преподавать на кафедре, а с дочкой бы помогала ее мама или Женина.

Она и опомниться не успела, как дожила до сорока лет. Дочка была уже отличницей-старшеклассницей, и дом был свой, и получали оба прилично. У подруг, оставшихся в Москве, было полно проблем: одной муж попался пьющий, у другой сын вылетел из гимназии за двойки и перешел в районную школу, непрестижную, третья до сих пор копила на свое жилье. Тем не менее, все они родили по двое детей, и ей стало так жалко, что у нее только одна дочка.

Сына она родила в сорок два года: получилось не сразу, беременность была тяжелая, и она сразу почувствовала себя постаревшей. Сын оказался непростым ребенком – никакого сравнения с дочкой. Мама ее уже вышла на пенсию и приехала помогать, но она все равно жалела, что так поздно родила. Если бы она вышла за Женю, осталась на кафедре и не уехала из Москвы, то родила бы двоих подряд, и тогда оба уже были бы почти взрослые. А она стала бы свободным человеком, вернулась в Москву, дописала диссертацию и вышла замуж за Женю.

Скамейка запасных

В школе у Веры была любимая подруга, Марина, отличница и красавица. Они и днем, на занятиях, были неразлучны, и дома по вечерам каждый день болтали по телефону, с первого класса и до последнего.

На самом деле, Марина втайне мечтала дружить с компанией популярных девочек, но те ее не звали, а сама она была слишком гордой, потому и сошлась с Верой. А Вера просто радовалась, что у нее есть любимая подруга.

В институт Вера поступила с полупроходным баллом. Она так нервничала, что даже результаты смотреть не пошла. Родители поехали вместо нее, и ничего ей про полупроходной балл не сказали, просто поздравили с поступлением. Училась Вера хорошо.

После института Вера вышла замуж за Лешу, в которого были влюблены все девочки на курсе. Она не знала, что Леша в ту весну уже делал предложение сокурснице Рите, но та отказала и выскочила за другого, и тогда Леша решил жениться на какой-нибудь славной девушке, чтобы Рита не подумала, будто он страдает, а Вера была очень славной. Их семейная жизнь сложилась удачно.

Вера родила очень способного мальчика, который с детства выигрывал шахматные турниры, а потом переключился на покер, и всю жизнь прекрасно зарабатывал, кормя себя и родителей. Этот мальчик должен был родиться у Вериной соседки, жившей этажом выше и имевшей разряд по шахматам, но та о семье и детях слышать не хотела, даже разговаривать на эту тему отказывалась, вот и достался этот чудесный мальчик Вере.

После аспирантуры Веру оставили на кафедре, хотя почти никого не оставляли. Завкафедрой выхлопотал ставку для своей любимой аспирантки, а та взяла, и уехала за границу, и тут как раз Вера успешно защитилась, и место досталось ей. Студенты ее очень любят.

В 52 года Вера неожиданно написала детективный роман. Она никогда раньше ничем подобным не занималась, всю жизнь была технарем, сама читала только мемуары. В то лето она отдыхала на море с маленькой внучкой. Все предыдущие годы этот домик снимал один математик, мечтавший написать детективный роман, но муза к нему все не приходила, и вот, наконец, явилась, но математик решил для разнообразия сплавляться на байдарке, поэтому принимать музу пришлось Вере с внучкой, а внучка еще не умела писать. Роман пользовался успехом.

Потом Вера вдруг серьезно заболела, очень сдала, и родные с ней уже мысленно прощались, но тут впервые на поле выпустили главного игрока, поэтому умерла не Вера, а учительница младших классов из соседней палаты, которая годами до слез унижала своих учеников. Веру судьба отправила на скамейку запасных. Она поправилась, выписалась, растит внуков, на скамейке запасных ее ждет долгая счастливая старость.

Петя и Виталий

Как трудно в детстве предугадать, кто именно добьется успеха, кого, вопреки всему, ждут признание и слава. Жили в одном подъезде два закадычных друга, Петя и Виталий.

Закадычными друзьями они стали потому, что жили в одном подъезде. Больше у них не было ничего общего. Петя был старшим ребенком в семье младших научных сотрудников, а Виталий – поздним сыном двух профессоров. Петя сам в три с половиной года научился читать, листая под столом журнал «Крокодил», а Виталия читать научила бабушка летом после первого класса, в котором его едва не оставили на второй год. Петя был победителем олимпиад по математике, физике и химии, а Виталий прославился на всю школу после того, как поджег классный журнал в женской раздевалке. Когда Петин отец оставил семью, пятнадцатилетний Петя работал по вечерам грузчиком, чтобы мать и младший брат ни в чем не нуждались. В том же возрасте Виталий подрался на свадьбе у сестры с ее научным руководителем. Петя, единственный в группе, поступил в университет без блата, а за Виталия лично просил министр образования и науки.

А потом они выросли. Петя стал знаменитым писателем, а Виталий – его героем.

И всю жизнь об этом жалеть…

Накануне свадьбы Аня вышла в обеденный перерыв побродить по городу. Стоял солнечный март. Под ногами была еще почти зима, снег до конца не растаял, а шею уже вовсю щекотал весенний ветер, играя волосами.

Она шла в сапогах, но куртку расстегнула и, несмотря на все слои одежды, чувствовала себя невесомой. Ей только что исполнилось двадцать пять лет. Она была из тех прелестных девушек, на которых все обращают внимание. Она не искала популярности, легкого успеха, старалась не кружить понапрасну головы, но карусель запускалась сама собой от одного ее присутствия. Для нее все это не имело значения. Единственная дочь разведенных родителей, чье постепенное расставание происходило у нее на глазах и напоминало олимпийское многоборье, она мечтала о спокойной семейной жизни, о детях, которые будут расти с братьями и сестрами, в окружении красивых и удобных вещей, не ведая главных ощущений ее детства – стесненности и дискомфорта, в буквальном и переносном смысле. Им с мамой на всем приходилось экономить. Нужно было «дотянуть» уже поджимавшую пару обуви до следующего сезона, доходить в халатике, из которого, как голые весенние ветки, торчали худые длинные ноги, прийти на День рождения к лучшей подруге с подарком, вручать который неловко. Ее дети даже догадываться не будут, что такое бывает.

Из всех своих поклонников она остановила выбор на Павлике, который когда-то учился на курс старше. Сын скромных научных сотрудников, застенчивый в личном общении, он был полон профессиональных амбиций и уже занимал довольно высокий пост в известной аудиторской компании, что, впрочем, для той эпохи было обыденным. К нему проявляли живой интерес девушки разной степени раскованности, но Павлик в этом отношении был похож на Аню – ему не нужны были случайные подруги, он искал спутницу жизни. Он все решил для себя на первом же свидании: эта милая, умная девушка того же круга должна быть его женой. Им было хорошо вдвоем, они друг друга понимали. Аня не спрашивала себя, влюблена ли она в Павлика – влюблены были когда-то ее родители, и известно, чем это закончилось – она просто чувствовала, что это тот человек, с которым ей нужно быть вместе.

Аня брела наугад, петляя по переулкам, углубляясь в причудливый московский пейзаж конца девяностых, где кокетливые бутики и причесанные офисные здания перемежались несуразными сооружениями эпохи застоя и откровенными развалинами. Проходя мимо старого потрепанного роддома, она размечталась – не о нем, конечно, она не будет рожать в таком месте – а о материнстве вообще, о своих будущих детях. Она шла, рассеянно улыбаясь. Кто-то тихо позвал ее. Она остановилась и с первого взгляда узнала друга раннего детства, той беззаботной поры, еще до переезда, когда родители были вместе. Они с Андрюшей жили в одном дворе. Он учил ее лазить по деревьям. У них был тайник под старым деревом, за гаражами: там они хранили в банке из-под леденцов Монпансье особо ценные фантики и выпавшие зубы.

Они смотрели друг на друга, пораженные неожиданной встречей. «Ты тоже работаешь неподалеку?» «Нет, просто заехал сюда по делам». Они шли вдвоем, смеясь, перебивая друг друга. Андрюша учился в аспирантуре, собирался быть кинокритиком. Ее немного удивило это «собирался», потому что все их ровесники уже давно работали, но это была не более чем мимолетная мысль. Она шагала рядом с этим красивым, веселым мужчиной и понимала, что он ей ужасно нравится, и ловила на себе его смелый взгляд, и ощущала себя ведомой, и это было так непривычно. Он как будто прилетел прямо оттуда, из их детства. Он жил все в том же доме – вероятно, с родителями. В нем было столько беззаботности, живости, игривости, что ей вдруг подумалось, что они с Павликом уже напоминают пару пенсионеров, полвека прожившую вместе, хотя встречаются всего полтора года. Она поняла, что в эту минуту впервые в жизни по-настоящему увлечена.

Они нырнули в арку и оказались в маленьком пустынном дворе. Андрюша сел на скамейку и ловким движением посадил ее к себе на колени. Это произошло само собой. Он принялся ее целовать страстно и жадно, и при этом со всей нежностью и деликатностью старого друга, и она уплывала, теряла связь с реальностью. И вдруг посреди этого захватывающего беспамятства ее словно током пронзило: Павлик, завтра свадьба… Она сошла с ума! Этот неповзрослевший Андрюша, вечный студент, который живет с родителями, рассказывает с горящими глазами, как они с друзьями играют в компьютерные игры, еще только собирается кем-то быть… Стоп, это мы уже проходили. Бедный Павлик! Как она могла до такой степени утратить контроль над собой! Она вырвалась, вскочила и, на ходу ускоряясь, устремилась прочь, интуитивно чувствуя направление. Он побежал следом, догнал ее уже на оживленной улице. «Аня, остановись, прошу тебя!» Люди оглядывались. «Прости, я не могу, мне надо идти…» Он растерянно смотрел, как она уходит. На следующий день она вышла замуж за Павлика.

* * *

Вскоре после свадьбы Павлик перевелся в парижский офис. Впоследствии они еще несколько раз переезжали и в итоге осели в Калифорнии. Пятнадцать лет спустя они жили в уютном пригородном доме. Аня не могла бы сказать наверняка, когда именно правильность и рассудочность мужа из достоинств превратились в недостатки. Кажется, в Париже, ей еще было с ним хорошо, скучно стало в Лондоне и уже отчетливо тоскливо в Мюнхене. В доме постоянно были маленькие дети, поэтому задуматься обо всем этом попросту не было времени, и только после того, как младший пошел в школу, она поняла, что задыхается, оттого что рядом с ней Павлик с его бесконечными списками, файлами нужных и полезных дел, ящичками и папочками, графиками и расписаниями, а пути назад уже нет. Любое отклонение от плана сопровождалось занудной тирадой: каждая вещь, оказавшаяся не на своем месте, каждый доллар, потраченный бездумно, каждая минута опоздания ставились жене и детям на вид. Он не был скупым и бездушным – любил семейные праздники, радовал домашних подарками, переживал по поводу каждой детской неудачи – но словно невидимый корсет мешал ему отклониться от курса, дать волю эмоциям. Он не жил, а выполнял программу, и того же требовал от близких.

Она и в первые годы семейной жизни вспоминала эпизод с Андрюшей, но тогда еще запрещала себя об этом размышлять. Теперь она думала о нем постоянно и страшно ругала себя за то, что так глупо распорядилась своей жизнью, построив ее на отрицании чужого опыта, не дав себе шанса полюбить. Она была матерью и только. Да, у нее был и муж, и супружеская близость – Павлик заботился о здоровье своем и всей семьи и считал секс неотъемлемой частью крепких отношений, – но с ним все было до того пресно и предсказуемо, что она ощущала себя почти монашкой. Где-то рядом был чудесный мир, в котором флиртуют, теряют голову от любви, отдаются всецело и безрассудно, не думая о завтрашнем дне. Всего этого она лишила себя сама. Андрюша был посланцем не из детства, а из того самого мира. Он приоткрыл ей дверь в тот момент, когда можно еще было все поменять, а она сама из юношеского максимализма ее захлопнула, не заботясь о себе будущей, безжалостно наказывая себя за один поцелуй на годы вперед. Она могла бы связать свою судьбу с человеком, который любит и чувствует ее, каждую ее черту, а не умозрительно, в общих чертах, понимает. Тогда он показался ей незрелым и инфантильным, она испугалась бедности, неустроенности, неопределенного будущего, а на самом деле, незрелой и инфантильной была она сама, не умевшая главное отделять от незначимого. Конечно, она нашла его в сети и убедилась, что он все так же прекрасен и, судя по всему, холост, и конечно, не решилась ему написать. Помнит ли он ее столько лет спустя? Едва ли.

А даже если помнит? Он там, она – здесь, и общие с Павликом дети, и молодость уже закончилась, не успев начаться.

* * *

Он не забыл Аню. Как можно было забыть ту чудесную девушку и тот волшебный день, все в его жизни изменивший к лучшему? Она парила, бормоча что-то себе под нос, воздушная, пленительная, а он, затаив дыхание, следил за ней глазами, не сразу решился ее позвать. До того дня его жизнью управляли другие. Он поступил в технический ВУЗ, в котором преподавала мама, хотя профессия инженера его совершенно не привлекала. Женился на маминой любимой студентке, серьезной и трудолюбивой, хотя нравились ему совсем другие девушки. К счастью, найти работу по специальности ему не удалось, он стал переучиваться. Жили они с родителями, жена работала. И родители, и супруга вечно от него что-то требовали, были им недовольны. Жена мечтала о ребенке, он хотел с детьми повременить, но решения в их семье принимал не он. Жена пыталась забеременеть, но получилось не сразу. Ей все давалось тяжело, с усилием. Она уже несколько недель лежала на сохранении в неуютном роддоме в центре города. Он навещал ее через день и после одного из таких визитов встретил Аню. Она не рассказал ей, что женат даже не потому, что хотел обмануть, а потому что сам вдруг об этом забыл: пока он шел рядом с Аней, в голову приходили только приятные вещи. У нее тоже, видимо, кто-то был, оттого она и убежала. Поначалу он переживал и думал ее разыскать, но потом почувствовал, что это только начало. У него вдруг открылись глаза: столько прекрасных девушек вокруг, и с каждой у него может быть волнительное приключение. Жена сперва не догадывалась, потом терпела, но в итоге они расстались. Теперь он навещает сына раз в неделю, а в остальное время принадлежит себе. Жизнь не самая устроенная – работы постоянной нет, то друзья приютят, то женщины – но свобода стоит того, и больше он не позволит себя связать. Как все-таки удачно вышло, что он не поддался первому порыву и не кинулся тогда разыскивать Аню, которая со временем наверняка стала бы такой же скучной и обременительной, как его бывшая жена. Как хорошо, что она так и осталась сиюминутным ярким переживанием, и на смену ей пришли десятки, сотни других, но она была предвестницей его новой свободной жизни, поэтому он всегда будет с благодарностью ее вспоминать.

Та самая Ася

Ася с детства была умная, красивая и независтливая, и Ася тоже росла умная и красивая. Ася прямо-таки вся светилась, и Ася тоже производила исключительно приятное впечатление.

Ася любила читать и к пятому классу оказалась близорукой, поэтому окулист велел ей сидеть не дальше второй парты. Ася тоже много читала, и ей окулист велел то же самое. Так они и встретились за одной партой, а на первой парте сидел красавец и шалун Женя Л.

С годами они сдружились, много времени проводили вместе. Все говорили: «Это Ася, подруга Аси», и Асе было обидно. Какая несправедливость! Она немного лучше училась и была на два сантиметра выше подруги – именно ей пристало быть Асей Ась, главной, основной Асей, а не Асей при другой Асе. В одиннадцатом классе обе они влюбились в Женю Л., а он влюбился в Асю и женился на ней сразу после первого курса. Ася делала вид, что ей это безразлично, но в душе страдала и не выпускала их из виду.

Ася была творческой личностью, а Женя Л. в семейной жизни оказался тираном, поэтому Ася не выдержала и сбежала. И тогда он женился на Асе. Ася всем говорила, что увела его у Аси, ведь проверить этого все равно никто не мог: та Ася вышла замуж за программиста, уехала с ним в Манитобу и там отошла на второй план. Получив по заслугам Женю Л., Ася почувствовала себя настоящей, единственной Асей. С тех пор она была абсолютно счастлива, смущало только одно: в пылу страсти муж иногда забывался и называл ее именем прежней жены – Ася.

Те, кому никто не верил

Подруга встречается с женатым мужчиной, тайно, раз в неделю, и живет от встречи до встречи. Роман продолжается, по ее словам, уже двенадцать лет – в начале подруге было двадцать четыре года, а сейчас тридцать шесть – и за все эти годы ее возлюбленного никто ни разу не видел.

Подруга говорит, что им приходится быть осторожными: к жене он давно охладел, но поддерживает видимость брака, потому что у жены психологические проблемы, ее нельзя тревожить. На самом деле, он любит подругу и мечтает связать с ней жизнь, как только состояние жены стабилизируется. Двенадцать лет мечтает.

Разумеется, в эту версию никто не верит. Все в один голос твердят, что подруга губит себя, что любовник ее – монстр и эгоист, что она для него – развлечение, не более: нашел себе доверчивую дуру. Всем очевидно, что он никогда на подруге не женится – не бывает такого. Надо забыть его, как кошмарный сон, и искать нормального мужика, пока не поздно. Самые смелые даже подозревают, что никакого любовника нет вовсе: подруга выдумала его, чтобы не признаваться себе и окружающим, что так и не встретила достойного человека – не сложилось. Банальные неудачники никому не интересны, а наивная девушка, поверившая женатому развратнику, напротив, вызывает сочувствие или хотя бы любопытство.

И вдруг подруга объявляет, что ее возлюбленный развелся и переехал к ней. Зовет в гости, к ним в гости! И вот вы впервые его встречаете и видите, что он не волшебный принц, не страшный монстр, а самый обычный, повседневный муж, теперь уже подругин. Скромный, начитанный, хозяйственный. Спрашивает, нет ли у вас риэлтора – они собрались покупать дом. По его поведению видно, что они все эти годы действительно были парой, и только непростые обстоятельства не позволяли им соединиться. А теперь – шепотом сообщает подруга – его бывшая жена полюбила своего психиатра и сама предложила развод. И еще такое забавное обстоятельство: подруга все эти годы рассказывала ему про вас так же, как вам про него, поэтому он ведет себя с вами как старый знакомый, очень естественно. Немного смущается, но ему это только идет.

* * *

Друг пишет диссертацию по современной норвежской прозе, пишет уже восемь лет. Все эти годы его содержит жена. «По крайней мере, хозяйство на нем, и дети в каникулы пристроены», – сетует она. Ей непросто одной кормить семью из четырех человек. На вопросы о диссертации друг отвечает туманно, поэтому все догадываются, что продвижения нет уже много лет: друг тешит себя иллюзиями вместо того, чтобы заняться делом. Некоторые даже подозревают, что никакой диссертации не было изначально: друг мечтал посвятить себя дому и детям, но такая семейная модель не вызывает понимания. Диссертация в корне меняет дело: она работает, он – учится, да еще детей растит и быт весь на нем – подобное распределение ролей окружающим понятно и даже симпатично. И вдруг оказывается, что друг только что защитился, с блеском. Все эти годы он писал по ночам и довел-таки дело до конца. И дети как раз подросли, могут сами приходить из школы. И постдок уже нашелся, совсем близко, полтора часа в одну сторону, даже час десять, если без пробок.

* * *

Соседи по лестничной площадке – первые, с кем вы познакомились на новом месте, – так и живут в том самом высоченном эмигрантском доме, с прачечной в подвале и гневными посланиями администрации в лифте. Они тогда уже готовы были купить собственное жилье и каждые выходные колесили по городу, пытаясь подыскать подходящий вариант. Первыми приезжали в офис застройщика в чистом поле. Не пропускали ни одного объявления на вторичном рынке. Шли годы. В эмигрантский дом вселялись новые семьи, копили на свое жилье, съезжали. А ваши бывшие соседи так и продолжали жить в крошечной квартире с видом на школьный двор, теперь уже вдвоем: их дочка выросла, поступила в университет и перебралась к бойфренду.

Сначала вы думали, что им просто не хватает денег – у них есть тайная страсть, пожирающая семейные сбережения: они коллекционируют дизайнерские шариковые ручки. Потом закралось подозрение, что совместный поиск жилья – это и есть тайная страсть, на которой держится их брак, своего рода общая эротическая фантазия. Они ходят по чужим домам, представляют свою жизнь в новых интерьерах, планируют расстановку мебели и мелкие переделки, но сами при этом понимают, что никогда ничего не купят, потому что реальный дом им совершенно не нужен: старая маленькая квартира – отличное место для вольных фантазий, свободной игры воображения.

И вдруг они приглашают вас на новоселье. Дом в плохом состоянии, требует ремонта, но уютный, и квартал приятный, зеленый. В гостиной тесновато, поэтому собрались узким кругом. Жена друга, защитившего диссертацию по норвежской прозе, рассказывает, что перевелась с повышением в городок, где муж нашел постдок. Подруга, двенадцать лет ждавшая своего возлюбленного, счастливая и беременная, не участвует в общем разговоре, грезит о чем-то своем. Поочередно окидывая взглядом всех присутствующих, вы недоумеваете: а почему, собственно, вы все эти годы им не верили? Может, с вами что-то не так?

Примечания

1

Первая работа после защиты кандидатской.

2

Муж, сожитель (квеб.)

Content

Мария Блинкина-Мельник
Те, кому никто не верил

Фея непарных носков

Мой лыжник

Пора завязывать

Она написала Шкафею

Фея непарных носков

Фея поздней любви

Однажды нам станет легче

Поэту нельзя без терзаний

Ухожу

Шапочка

Трудно судить

Однажды нам станет легче

Когда в город пришли стулья

Когда в город пришли стулья

Спрячь меня

Зона, свободная от

Готовый вариант

Как я себя чувствую

Существительные

Вежливость

Успеваемость

Справедливость

Неблагодарность

Неповторимость

Смешные родители

Случайная пара

Поговорим о детях

Вот и пойми их после этого!

Спросите у родителей

От автора

История первая

История вторая

История третья

Допущения

Ваши смешные драмы

Такая жалость

Скамейка запасных

Петя и Виталий

И всю жизнь об этом жалеть…

Та самая Ася

Те, кому никто не верил

Примечания