Тимоти Нунан

ГУМАНИТАРНОЕ ВТОРЖЕНИЕ

Глобальное развитие в Афганистане времен холодной войны

Новое литературное обозрение

Москва

2022

Timothy Nunan

Humanitarian Invasion

Global Development in Cold War Afghanistan

Cambridge University Press

New York

2016

Библиотека журнала «Неприкосновенный запас»

Редактор серии Т. Вайзер

Перевод с английского А. Степанова

На обложке: Гидроэлектростанция Наглу на реке Кабул, построенная с помощью Советского Союза. Республика Афганистан. © А. Горячев / РИА Новости

This translation of Humanitarian Invasion Global Development in Cold War Afghanistan by Timothy Nunan is published by arrangement with Cambridge University Press.

© Timothy Nunan, 2016

© А. Степанов, перевод с английского, 2022

© И. Дик, дизайн обложки, 2022

© ООО «Новое литературное обозрение», 2022

* * *

Моим родителям

БЛАГОДАРНОСТИ

Если вы хотите, чтобы книга успешно преодолела этап становления и вступила в эру расцвета, вам не обойтись без экспертной поддержки, финансовой помощи и некоторого числа гуманитарных вторжений. Эта книга начиналась как докторская диссертация, которую я писал в Оксфордском университете под руководством Катрионы Келли и Александра Моррисона, однако я ничему не смог бы научиться у них, не усвой я уроки своих прежних учителей — таких, как Майкл Гордин, Энтони Графтон, Уилл Ховарт, Майкл Дженнингс, Ансон Рабинбах и Фрома Цейтлин. Однако и до них у меня были учителя, такие как Джордж Рамос и Марк Виденманн, благодаря которым я и занялся гуманитарными науками.

Некоторые коллеги помогли мне улучшить диссертацию, когда она была еще в зачаточном состоянии. Я благодарен Стивену Коткину за то, что он сумел внушить мне интерес к советской истории и поддерживал его своими замечаниями и критикой; Джеймсу Пикетту за то, что он помог мне обдумать пятую главу этой книги на самом начальном этапе работы; Роберту Крюсу за честную оценку идей; Дэвиду Энгерману, Томасу Барфилду и Дэвиду Экбладу за то, что они подбадривали меня во время давнего визита в Бостон; Артемию Калиновскому, за то, что он первым проторил тропу в данной научной области и поделился со мной своим опытом; Лори Магуайр за то, что она с самого начала проявила заинтересованность в этом проекте, а также за то, что одним дождливым вечером пригласила меня в свой дом в Париже.

Я благодарен Родрику Брейтуэйту за то, что он обсуждал с неуверенным в себе аспирантом как проблемы, связанные с Советским Союзом и Афганистаном, так и другие профессиональные вопросы; Райану Ирвину, Джейсону Паркеру и Роберту Ракове за то, что они терпели чуть менее неуверенного в себе аспиранта во время наших поездок по сербским крепостям; Навиду Хамиду и Мэтью Маккартни за то, что познакомили меня с Пакистаном; Азаму и Терезе Чодри за неутомимое гостеприимство в Лахоре. Спасибо Иномжону Мамадилиеву за организацию серии интервью в Худжанде и за то, что он поделился со мной своими взглядами на историю Центральной Азии. Спасибо Андреасу Эккерту, Марку Фрею, Марио дель Перо и Саре Лоренцини за приглашение в Тренто; Марку Мазоверу за парижские беседы, а Стивену Батальдену и Марку фон Хагену за беседы в Аризоне. Возможно, Тимоти Д. Снайдер этого и не знает, но его лекция на памятном мероприятии в честь Тони Джадта в Кингс-колледже в Кембридже, а также последующие лекции по глобальной истории повлияли на мои представления о том, как надо писать историю отдельного региона в глобальном контексте. Оценивавшие мою диссертацию Одд Арне Вестад и Дэвид Пристленд предложили мне превратить посвященную Советскому Союзу работу в более широкое исследование, затрагивающее вопросы, лежащие за пределами российской и евразийской истории.

В Гарварде беседы с такими учеными, как Эрец Манела, Терри Мартин, Келли О’Нил, Роджер Оуэн, Сергий Плохий и Брэд Симпсон, помогли мне понять, какую именно международную историю я хочу написать. Дружба, завязавшаяся в Гарвардской академии международных и региональных исследований с Наором Бен-Йегудой, Джеффри Каном и Кэролайн Шустер, помогла мне расширить круг научного чтения по антропологии, а Назанин Шахрокни проявил невероятное терпение, когда я пытался говорить с ним по-персидски. Лоуренс Винни, исполнительный директор Гарвардской академии, поддерживал мой моральный дух в холодные зимние утра. Кэтлин Гувер, координатор программ Академии, оставаясь за кулисами, обеспечивала нашу академическую деятельность. Проведенная в том же году в Университете Майами конференция, организованная Центром Хэвигхерста, позволила мне познакомиться с Эдвардом Холландом, который дал предварительную критическую оценку шестой главы этой книги. М. Джамиль Ханифи на раннем этапе протянул мне руку помощи, объясняя, как устроен мир, в котором он вырос и который я пытался воссоздать. Эрец Манела и Авиэль Рошвальд выступили с конструктивной критикой, когда я готовил рукопись к сдаче, а два анонимных рецензента высказали замечания, которые помогли мне доработать текст на заключительных этапах. Элиза Александер спасла рукопись от многих неточностей и ошибок.

Исследование, представленное в этой книге, опиралось на поддержку нескольких учреждений. Фонд Родса щедро финансировал мои исследования в Оксфорде, а гранты Совета по международным исследованиям и обменам позволили мне предпринять две продолжительные поездки в Россию, Таджикистан и Узбекистан для сбора материала. Гранты от г-на М. Дж. Б. Палмера и д-ра Дэвида Фредерика помогли мне еще в начале работы совершить исследовательские поездки в Германию. Колледж Корпус-Кристи профинансировал поездку в Кыргызстан, а Европейская стипендия Скетчерд обеспечила поездку в Москву, где мне удалось добыть важнейшие материалы, которые я упустил из виду во время предыдущих визитов. Гарвардская академия международных и региональных исследований поддержала меня финансово в тот год, когда я переделывал диссертацию в книгу, и организовала обсуждение рукописи, когда книга только начала обретать какую-то форму. В связи с этим я благодарю не только участников той встречи — Томаса Барфилда, Дэвида Энгермана, Шаха Махмуда Ханифи, Чарльза С. Майера и Стивена Коткина, — но также Тимоти Колтона, который председательствовал на этом собрании, и Бенджамина Сигела за то, что он выступил в роли нашего «мунши». Наконец, Гарвардская академия и Американский институт афганских исследований выступили спонсорами чрезвычайно важной заключительной исследовательской поездки в архивы Шведского комитета по Афганистану и организации «Врачи без границ».

Во время этого и других визитов в архивы я опирался на опыт и суждения нескольких архивистов, без которых мое исследование было бы невозможно. Я бесконечно благодарен им всем, но особо хотел бы отметить троих. Профессор Шайста Вахаб оказала мне исключительную помощь при работе с собранием Артура Пола в Университете штата Небраска в Омахе, а Галина Михайловна Токарева, главный архивист комсомольского архива РГАСПИ (Российского государственного архива социально-политической истории), помогла мне получить представление о деятельности комсомола в Афганистане. Клас Бьюрстром из Шведского комитета по Афганистану (ШКА) принял участие в этом проекте на относительно позднем этапе, но я глубоко признателен ему за то, что он не только рассказал мне о Национальном архиве Швеции перед моим визитом, но и во время моего пребывания в Стокгольме показал мне Сёдермальм, познакомил со множеством людей, у которых я взял интервью, а главное — объяснил, что такое fika.

И все же, хотя ростки будущих книг и возникают благодаря фондам, библиотекам и архивам, прорастать и в конечном итоге расцветать их заставляет дружба. Андреас Кнаб и Райан Берг всегда готовы были подставить мне плечо в течение нашего совместного года в Оксфорде, а дружба с такими людьми, как Эйрик Бьорге, Лукас Браун, Кайл Хаддад-Фонда, Винсент Хофер, Харви Ледерман, Закари Миллер, Скотт Мур, Джеффри Шоу, Люк Свидерски, Ардеван Ягхуби и Антон Зыков, поддерживала меня в трудную минуту. В Москве моими верными товарищами стали Октави Беллаванс, Алекс Хазанов, Том Хукер и Алессандро Иандоло, а во время жизни в других местах моими придирчивыми, но неизменно дружелюбными критиками были такие исследователи, как Джонатан Флугер, Кайвон Тегранян и Уильям Вахтер. На мне лежит неоплатный долг перед Шоном Гриффином и Джоном Раймо за то, что они согласились по несколько раз прочитать некоторые разделы рукописи. И я не забыл, как мы с М. С. держались за руки на лугах у Эльбы и не только.

За время моих исследований несколько семей приглашали меня в свои дома. В Москве семья Быстровых принимала меня в течение месяца, а семья Крутеевых провела для меня экскурсию по Электростали и потом устроила дома праздничное застолье. Семья Жаныбердаевых предоставила убежище во время холодной зимы в Бишкеке, а семья Барно принимала душным летом в Душанбе. Замира Юсуфжонова помогала мне в Худжанде, а Лия Ильсар превосходно сыграла роль принимающей матери во время последующих поездок в российскую столицу. Однако семья, которой я обязан больше всего, — моя собственная. Родные поддерживали меня во всем во время этого непростого предприятия: начиная с того времени, когда дали возможность изучать историю с вдохновлявшими меня учителями, и до тех моментов, когда они, замирая, отпускали меня в далекие исследовательские поездки. Мир, который они мне дали, наш с ними общий мир, не всегда был легок для жизни, потому что они несли крест воспитания ребенка-аутиста. Но это наш мир, который все члены нашей семьи обогащают, оживляют и постоянно создают. Эта книга посвящается им.

ВВЕДЕНИЕ

Это был самый обычный день в аэропорту Ташкента — одного из крупнейших городов Советского Союза, столицы Узбекской ССР. Утренние рейсы аэрофлотовских «Ил-18» в Бухару и Самарканд давно улетели, и у одного из выходов стоял в ожидании дозаправки самолет DC-8 компании «Финнэйр», направлявшийся из Бангкока в Хельсинки. На поросшую травой полосу совершил посадку самолет из Новосибирска, и его пассажиры спустились по трапу. В кафетерии аэровокзала официанты разносили узбекский плов, но даже это не могло нарушить унылой неподвижности советского аэропорта. Такие же обшарпанные буфеты можно было увидеть по всей стране от Риги до Владивостока, такие же металлические бачки с кофе — от Киева до Казани[1]. Огромный, отгородившийся от всего остального мира, СССР был не столько страной, сколько отдельной планетой. Однако, приглядевшись, даже в ташкентском аэропорту можно было заметить следы существования этого мира.

Среди пассажиров, прибывших из Новосибирска, был и Виктор Самойленко, журналист, получивший известность благодаря репортажам из Демократической Республики Афганистан — самого молодого в мире социалистического государства и южного соседа Советского Союза. Самойленко часто приходилось задерживаться в аэропортах во время бесконечных командировок по просторам советской Евразии. Однако здесь, в Ташкенте, было нечто особое. Он писал: «Говорят, что ташкентский аэропорт, несмотря на его кажущуюся схожесть с другими, впечатляет сильнее, дольше остается в памяти. <…> Здесь, как нигде чаще, встречались молодые Герои Советского Союза. И всем было ясно: Золотая Звезда получена „там“ за выполнение интернационального долга»[2].

Самойленко отыскал свой выход на посадку, из которого все еще выливался поток прибывших — «люди, побывавшие „там“, возвращающиеся из командировки советские специалисты и афганские дети, чьи родители погибли от рук душманов». Наконец, объявили посадку на его рейс. Пришло время возвращаться «туда» — в Афганистан.

Самойленко летел не один. Стоя в очереди, он разговорился с белорусским партийным работником, который рассказал журналисту о своей жизни. Во время войны его еще ребенком эвакуировали в Ташкент, и его вырастила узбекская семья. В детстве он думал, что его настоящие родители погибли, и взял фамилию своих узбекских опекунов. Однако оказалось, что мать выжила и после пятнадцати лет поисков нашла его в Узбекистане. Сначала он хотел вернуть себе первоначальную белорусскую фамилию, но в конце концов решил сохранить узбекскую — в честь «тех, перед кем он был в неоплатном долгу»[3]. Алимджан, по словам Самойленко, как и все его поколение, ориентировался на примеры из недалекого прошлого: советские семьи принимали беженцев во время гражданской войны в Испании, и это воспитывало «советского человека, человека-патриота и интернационалиста».

Самойленко, Алимджан и пестрая толпа — «геологи, строители, агрономы» — расселись в самолете отдельными группками «по интересам». Оказавшийся рядом с Самойленко общительный инженер — любитель статистики — стал рассказывать, что их ждет в Афганистане. «А теперь представьте себе, — говорил он, — что мы летим в страну, которая недавно занимала 127‐е место в мире по уровню образования, 119‐е по здравоохранению и 108‐е по национальному доходу на душу населения, что средняя продолжительность жизни афганца составляла всего 40 лет»[4]. Когда самолет взлетел и направился на юг, опытный журналист стал ждать уже знакомого ему ритуала. Всякий раз, когда ему доводилось пересекать границу рейсами Аэрофлота, наступала «такая минута, когда тебе скажут: за бортом началось чужое небо»[5]. Как и все пассажиры, он смотрел в иллюминатор: самолет приближался к южной границе СССР — реке Амударья. Зажглась лампочка оповещения. Самойленко прислушался. Голос по громкой связи объявил: «Афганистан!»

Самолет вошел в воздушное пространство страны, находящейся в самом сердце Центральной Азии, которая соседствует на севере — с Советским Союзом, на западе — с Ираном, а на юге и востоке — с Пакистаном. «Ил» пролетал над северными территориями, населенными народами, говорящими на тюркских и иранских языках; внизу уже проплывал Гиндукуш. До тех пор, пока советские инженеры в 1964 году не построили через горы туннель, этот хребет отделял не только бассейн Амударьи от бассейна Инда, но и разделял всю страну надвое. Самолет миновал вершины и начал спускаться к Кабулу — столице, расположенной на густонаселенном востоке страны. Еще восточнее Кабула виднелся хребет Сафедкох на границе Афганистана и Пакистана, прорезанный рекой Кабул, притоком Инда. Южнее, вдоль построенной американцами кольцевой дороги, простирались фруктовые сады и плантации бассейна реки Гильменд; в этих краях расположен второй по величине город страны — Кандагар. Все эти восточные и южные окраины — родина пуштунов, народа, говорящего на индоиранском языке пушту. Специалисты полагают, что их численность составляет от семи до восьми миллионов человек и, таким образом, они составляют большинство населения страны. Однако за пределами Афганистана — в основном в соседнем Пакистане — живет еще больше пуштунов. Кроме того, в Афганистане проживает множество таджиков, узбеков, хазарейцев, кызылбашей и других этнических групп. Поэтому неудивительно, что некоторые ученые называют Афганистан «мечтой этнографа»[6].

Ил. 1. Центральная Азия времен холодной войны, около 1947–1991 годов с указанием стран, регионов и советских республик. Восходящая к колониальной эпохе линия Дюранда, обозначенная пунктиром, создавала фактическую границу между Афганистаном и Пакистаном, однако Кабул никогда не признавал ее в качестве законной международной границы. Карта составлена автором. На карте слева направо и сверху вниз: Туркменская ССР; Советский Союз; Таджикская ССР; Китай; Афганистан; Кабул; Исламабад; линия Дюранда; Пенджаб; Иран; Белуджистан; Пакистан; Аравийское море; Синд; Индия

В 1747 году Афганистан стал монархией, а в 1919 году добился независимости от Англии. Начиная с 1929 года страной правил пуштунский род из племени мухаммадзай, принадлежавшего к племенному союзу дуррани из южного Афганистана. Первый шах был убит через три года после начала правления, но его сын, Мухаммед Захир-шах (он не имел отношения к иранскому шаху), правил страной тридцать девять лет, в течение которых его регенты, премьер-министры и он сам не допускали никакого народовластия. В стране проводилась умеренная модернизация. Государство не предъявляло больших требований к народу, а народ — к государству. Это казалось мудрой политикой: на фоне того, что творилось в регионе — крах империй, революции, мировые войны, раздел Индии, — Афганистан в течение пятидесяти лет пребывал в покое. Вместо того чтобы следить за происходящим в Вашингтоне или Москве, осторожное кабульское правительство привлекало иностранных специалистов для развития экономики и реформирования государства. И даже когда летом 1973 года двоюродный брат Захир-шаха, премьер-министр Мухаммед Дауд-хан сверг монархию, Афганистан все еще оставался островком относительной стабильности в бурном море холодной войны.

Однако вскоре все резко изменилось. Вечером 27 апреля 1978 года афганские коммунисты, называвшие себя Народно-демократической партией Афганистана (НДПА), свергли и убили Дауда и провозгласили страну демократической республикой. Так Афганистан стал вторым (после Южного Йемена) коммунистическим государством с преимущественно мусульманским населением и одной из социалистических стран третьего мира. В отличие от своих предшественников времен монархии, руководство НДПА, в котором было много пуштунов из проживающего на востоке племени гильзаев, навязало сельскохозяйственной стране радикальные перемены. Государству, непосредственно граничившему с южными республиками СССР, грозила гражданская война, а афганские коммунисты еще и усугубляли кризис своими внутрипартийными раздорами и убийствами. Наконец, 24 декабря 1979 года Советский Союз, не игравший никакой роли в начале так называемой Апрельской революции, вторгся в Афганистан. Сначала в Кабул был заброшен спецназ, ликвидировавший прежнее руководство НДПА, чтобы освободить место новым лидерам, а затем страну оккупировали десятки тысяч советских солдат. Интервенция привела к катастрофе: из приблизительно пятнадцати миллионов человек, населявших Афганистан в 1979 году, треть превратилась в беженцев, искавших приют за пределами страны, а еще одну треть в конечном итоге составили раненые и внутренние беженцы. Больше миллиона афганцев было убито. Но наряду с этой кровавой бойней шел и другой процесс. Тысячи советских людей, желавших помочь афганцам в создании нового государства — в том числе и те, кто летел одним рейсом с Самойленко, — вместе с десятками тысяч местных коммунистов превращали Афганистан в испытательный полигон для построения социализма в масштабах национального государства.

У этих строителей светлого будущего были противники. Сотни тысяч повстанцев действовали по ту сторону линии Дюранда — оставшейся от колониальных времен границы, отделяющей Афганистан от Пакистана. Они вели вооруженную борьбу с афганским коммунистическим государством и советскими оккупационными войсками. При поддержке пакистанских спецслужб и с помощью миллиардов долларов американской военной помощи афганские повстанцы — моджахеды — превратились в грозных бойцов, участников одного из главных конфликтов времен холодной войны. На стороне моджахедов действовали также и неправительственные организации, возглавляемые европейскими общественными деятелями, полагавшими, что будущее не за социализмом и не за национальным государством, а за транснациональными моральными ценностями. У истоков этого проекта гуманитарной посттерриториальности стояли разочарованные европейские левые, которым пришлось столкнуться с «реальным социализмом» в тех местах на планете, где разные социальные уклады наложились друг на друга после крушения колониализма. Афганистан стал не просто еще одной площадкой, на которой разыгрывался спектакль холодной войны с участием СССР и его врагов, но местом, где решался вопрос об отношении людей левых убеждений к идее национального государства в третьем мире. Некогда зажатый между империями и прежними границами, Афганистан стал полем битвы двух несовместимых подходов к проблеме суверенитета в третьем мире: советским территориальным авторитаризмом, с одной стороны, и постгосударственным гуманитаризмом — с другой. Спор этих двух концепций, протекавший в условиях межрегиональной гражданской войны, выявил роль Афганистана не как «кладбища империй», а скорее как кладбища идеи национального государства в третьем мире.

Как это происходило, может поведать рассказ о таких людях, как Самойленко и его направлявшиеся в Кабул коллеги. Это история усилий, предпринимавшихся еще до вторжения американскими и западногерманскими «государственниками», с одной стороны, и история противостоявших Советам европейских благотворительных организаций — с другой. Это рассказ об афганцах, которые стали партнерами и для тех и для других. Это история борьбы между территориальным принципом построения государства и транснациональными идеями. Это история, тесно связанная с холодной войной и в некотором смысле возвышающаяся над ней. Другими словами, это то, что рассказано в данной книге. Однако, прежде чем приступить к рассказу, нужно представить исторический контекст и решить вопрос о том, как писать историю страны, настоящее которой восходит к тесно взаимосвязанным глобальным проектам, которые будут описаны и проанализированы в следующих главах.

В ПОИСКАХ СОВРЕМЕННОГО АФГАНИСТАНА

«По сравнению с соседними странами, — пишет историк Найл Грин, — Афганистан остается в определенной мере белым пятном на карте исторической науки. Он попадает в провал между зонами интересов исследователей Ближнего Востока, Южной и Центральной Азии и потому во многом остается у историков последней большой „ничейной“ территорией, которую они не столько оспаривают друг у друга, сколько сообща игнорируют»[7]. Научных ассоциаций по изучению «Восточной Азии», «Ближнего Востока» или «Южной Азии» предостаточно, но центров исследования Центральной Азии, а тем более конкретно Афганистана, очень немного. «Несмотря на значительный всплеск научных работ в 1960‐х годах, — продолжает Грин, — и несмотря на усилия, предпринимавшиеся небольшим, но весьма влиятельным сообществом ученых, афганская история так и не превратилась в самостоятельную область исторической науки и не вошла в сферу интересов исследователей какого-либо из соседних регионов».

Как же так получилось? Континуальный характер территорий, занимаемых Персией, Афганистаном и южными окраинами российского Туркестана, был очевиден для российских и британских империалистов, не говоря уже о самих жителях этого региона. Однако в 1950–1960‐е годы старые имперские границы вкупе с мировоззрением времен холодной войны привели к тому, что афганские исследования потеряли «прописку». Железный занавес не только отделил «восточную» Европу от «западной», но и оторвал советскую Евразию от остального тюрко-персидского мира как в политическом, так и в эпистемологическом отношении[8]. Советские академические институты различали «Среднюю Азию» (Узбекская, Таджикская, Туркменская и Киргизская ССР) и «Ближний Восток» (Турция, Иран, Афганистан и Пакистан), а американские советологи рассматривали СССР как единое целое, фрагментируя тем самым возможные подходы к истории Евразии. Еще хуже было то, что академические ученые обычно помещали Иран в пределы преимущественно арабского «Ближнего Востока», а Пакистан относили к «Южной Азии». Молодые ученые усваивали эти парадигмы в процессе обучения. Старшее поколение востоковедов ушло на покой как раз перед тем, как научно обоснованная критика английского и французского отношения к арабскому миру дискредитировала концептуальный язык «ориентализма». Многое из того, что больше не преподавалось, было забыто.

Как же в таком случае преодолеть те схематические категории, которые достались нам в наследство от холодной войны? Очевидно, что здесь недостаточно просто сшить лоскутное одеяло из различных национальных историй. Проблематичность такого подхода особенно ясна как раз по отношению к Афганистану: как объясняет афганско-американский историк Шах Махмуд Ханифи, в литературе постоянно неверно употребляется понятие «афганский», особенно в тех случаях, когда им заменяют термины «патанский» или «пуштунский»[9]. Если копнуть глубже, то афганская национальная история покажется еще темнее из‐за менявшихся в период между 1747 и 1893 годами значений слова «Афганистан». Более того, эти запутанные понятия часто пропускались через идеологический фильтр колониальными историками, вроде Маунтстюарта Эльфинстона, стремившимися закрепить представление об Афганистане как о неизменной географической данности, управляемым из Кабула государством, в котором главную роль играли пуштуны, но которому в то же время почему-то угрожали пуштунские племена[10]. Вместо того чтобы просто поместить эту колониально-ориентированную афганскую национальную историю в один ряд с историями иранскими, пакистанскими или (пост)советскими, нам следует заняться трансрегиональным анализом с учетом того, что националистические нарративы сами по себе являются продуктом постоянных — часто насильственных материальных, военных и эпистемологических — взаимодействий с империей[11].

Такой подход требует борьбы с историографическими традициями холодной войны, которые продолжают доминировать в исторических сочинениях. Американские исследования Афганистана, как пишет Ханифи, всегда были «составной частью политики холодной войны и формой сбора Соединенными Штатами разведывательных данных»[12]. Дональд Уилбер, ветеран Управления стратегических служб, который получил докторскую степень по истории персидской архитектуры, а потом стал одним из «архитекторов» инспирированного англичанами и американцами свержения в 1953 году премьер-министра Ирана Мохаммеда Моссадыка, в 1962 году написал первую серьезную работу по проблемам Афганистана[13]. Однако главной фигурой времен холодной войны в американских исследованиях этой страны был Луис Дюпри, ветеран Второй мировой войны и опытный профессиональный археолог[14]. С 1959 по 1978 год он жил в Кабуле, а с 1978 по 1983 год — в Пешаваре. Дюпри принадлежал к числу политически неангажированных американцев, объяснявших внешнему миру, что представляют собой те народы, которые, как считалось, были обращены «к самим себе» или страдали «ксенофобией»[15]. Однако «энтузиазм» и «страстность» подобных ученых проявлялись на фоне слабой институционализации изучения Афганистана и отсутствия критического отношения к таким понятиям, как «афганский» и «Афганистан».

Из размышлений Ханифи не стоит делать вывод о том, что в посвященной Афганистану научной литературе XX века господствовали американцы. Напротив, наиболее плодотворные труды были написаны советскими учеными, хотя наши знания советского научного наследия остаются весьма слабыми. Отчего так происходит? Одна из причин заключается в тенденциозном отношении к советской науке, характерном для проникнутой ксенофобией эпохи холодной войны. Как указывал Анатоль Ливен, такие историки, как Ричард Пайпс, подчеркивали «глубокую внутреннюю связь и преемственность всей русской истории, предопределившей ее развитие от Средневековья и царской империи к Советскому Союзу и постсоветскому настоящему»[16]. Другие преуменьшали внутренний российский деспотизм, но зато преувеличивали внешний экспансионизм, утверждая, что «для русских и русской культуры извечно и исконно характерны империализм, агрессия и экспансия». Если не считать превосходных работ Джерри Хафа, Фрэнсиса Фукуямы и Анджея Корбонского, все написанные в годы холодной войны исследования России отличаются самой настоящей паранойей, мешавшей сколько-нибудь серьезно изучать труды советских ученых, не говоря уже о взаимодействии на уровне идей и подходов.

Тому, кто собирается писать о советско-афганских отношениях, предстоит решать весьма специфические задачи. Англоязычные сочинения часто восходят к старой британской традиции трактовать Афганистан как «кладбище империй», как будто условия имперских войн не менялись с 1880‐х годов или как будто почти полное уничтожение афганского народа тремя процентами советских Вооруженных Сил представляло собой славную победу этого народа[17]. Однако эти англоязычные сочинения повлияли и на отношение к истории самих афганцев. Американский историк афганского происхождения Мухаммед Хасан Какар характеризует русских как людей политически отсталых и «поздно пришедших в лоно цивилизации»[18]. Какар утверждает, что «безбожные коммунисты» стремились «безжалостно подавить» афганцев — так же, как поступили «русские» с «мусульманской Бухарой». Бывший премьер-министр Афганистана Мухаммед Хасан Шарк также связывает вторжение Советского Союза с дьявольской логикой российского экспансионизма[19]. По иронии судьбы образ местных жителей как мусульман-фанатиков, который «усердно культивировался и коварно использовался британцами в Индии», был вновь взят на вооружение бывшими афганскими коммунистами, желавшими подчеркнуть свою приверженность национальной идее[20]. Историческая наука об Афганистане, бывшая парией на протяжении большей части XX века, по-прежнему остается в плену категорий, характерных для времен колониализма и холодной войны и изначально предназначенных для ее порабощения.

Такое научное наследие одновременно создает большие проблемы и предоставляет большие возможности для любого, кто берется за изучение афганской истории XX века, особенно в период между 1929 и 1978 годами. Как указывает Найл Грин, ученые стремятся исключить из анализа целые десятилетия, ограниченные двумя яркими событиями — крахом режима Амануллы и свержением клана мусахибанцев. И все же этот способ обращения с историей «является классическим примером националистического подхода: афганцы создали национальное государство, неафганцы его разрушили. Рассуждая так, мы упускаем из виду и множественность голосов, которые не слышны за громким призывом к единению нации, и значительную часть транснациональных процессов, происходивших на протяжении всего XX века»[21]. В результате исчезает какой бы то ни было «цементирующий эти процессы состав», способный соединить национальные явления начала XX века с эпохой вхождения в глобальную историю в 1970‐е годы, и в результате историки вынуждены довольствоваться лишь «горсткой действующих лиц и примитивным набором аналитических приемов». Пространство — первый аспект, нуждающийся в переосмыслении при изучении Афганистана, а предполагаемая глобальность или неглобальность истории страны в различные периоды XX века — второй из таких аспектов.

В ПОИСКАХ ГЛОБАЛЬНОЙ ИСТОРИИ

Но что означает написать глобальную историю Афганистана, да и любой другой страны? «Каким образом, — задается вопросом Ванесса Огл, — можно концептуализировать историю глобальных потоков и связей, если она потенциально охватывает не что иное, как весь „мир“? Ведь нельзя охватить все на свете»[22]. Чтобы как-то ответить на этот вопрос, необходимо прежде отделить глобальный масштаб от масштаба дипломатических отношений, или, как в случае XX века, от холодной войны. Традиционно историки считали само собой разумеющимся, что скрупулезное изучение дипломатической переписки раскрывает «все интриги монархов и государственных деятелей» и дает нам подлинную «картину прошлого, объясняющую настоящее»[23]. Однако к началу 1980‐х годов дипломатическая история оказалась атакована со всех сторон[24]. «К сожалению, история международных отношений не может быть причислена к новаторским областям исторической науки в 1970‐е годы», — отмечал Чарльз Майер[25].

К счастью, новые источники и методологические новации позволили опровергнуть эти обвинения. Имперский поворот в исторической науке многих стран, в том числе и Соединенных Штатов, дал импульс изучению обмена информацией не только в политической и дипломатической сферах. Обращаясь к архивам коммерческих фирм, неправительственных организаций и университетов, а также используя постколониальную теорию, историки международных отношений сделали предметом своих исследований не только войны, но и хлопок, жизнь отдельных сообществ и пригородов[26]. Через два с половиной десятилетия после открытия архивов стран Восточного блока, Китая, бывшей Югославии и других стран история холодной войны превратилась в процветающую дисциплину с собственными журналами, институтами и дебатами[27].

Однако иногда уверенность в том, что «вопросы войны и мира являются самыми фундаментальными», ведет к написанию истории с точки зрения американского советника по национальной безопасности — или члена советского Политбюро[28]. Очевидно, что переговоры министров иностранных дел, президентов и генеральных секретарей играли важнейшую роль, поскольку «ведущие политики могут самым фундаментальным образом изменить условия жизни и труда людей». Но, кроме них, есть и другие факторы: реальная или предполагаемая угроза перенаселения, оспы, глобального потепления[29]. Наиболее убедительные исследования отвергают жесткое разграничение структурных изменений и дипломатических отношений, показывая, как «меняющиеся формы транснационального как такового» взаимодействуют с историей, извлеченной из государственных архивов[30]. В них подчеркивается, что биполярный конфликт неотделим от развития того общего состояния мира, корни которого уходят в 1870‐е годы, но которое резко изменилось в 1970‐е годы[31]. В то время как сама глобальная история в настоящее время представляет собой самостоятельную исследовательскую область, глобальный поворот необратимо повлиял на все национальные истории, и не в последнюю очередь на ту часть исторической науки, которая занимается Россией и Советским Союзом[32].

Данная книга методологически следует за указанными выше трудами, помещая историю развития Афганистана в контекст глобальных преобразований понятия «суверенитет». В частности, здесь утверждается, что трудный опыт холодной войны в Афганистане можно лучше всего понять через призму глобальных дискуссий о правах и обязанностях, связанных с постколониальным суверенитетом. Афганистан представляет собой вовсе не забытое богом место, полностью оторванное от глобальных процессов, и путь, пройденный этой страной в XX веке — от британского протектората к международному протекторату через периоды независимости и советской оккупации, — может быть объяснен только с учетом изменений в глобальных нормах, относящихся к обещаниям и ловушкам постимперской государственности. Хотя другие постколониальные страны тоже прошли нелегкий путь, Афганистан не только искал свое место в мире дольше, чем почти любая из них, но, пожалуй, теснее и разнообразнее взаимодействовал и с советским социализмом, и с европейским гуманизмом, и с транснациональным исламом. Именно благодаря разнообразию контактов со столь разными подходами к постколониальной государственности и международному порядку история этого «забытого» уголка планеты помогает лучше понять «большую» историю.

ГЛЯДЯ ВПЕРЕД

Такая судьба Афганистана объясняется тем, что эта страна стала отражением всего мирового порядка как пример «разорванного на части» пространства в процессе становления территориальной государственности. Способ управления, принятый в Дурранийской империи, захватившей в начале XIX века бóльшую часть тех земель, которые в наше время занимают Афганистан и Пакистан, наилучшим образом подходил для засушливой и малонаселенной Центральной Азии и сводился к тому, чтобы «…управлять лучшими участками… и держаться подальше от тех территорий, которые не сулят выгоды правителям или имеют небольшую стратегическую ценность»[33]. Эмиры дурранийской державы не имели «географических притязаний», то есть не стремились удержать своих подданных на определенной территории и потому никогда не очерчивали границ своих владений и не проводили переписей[34]. Но с 1871 по 1896 год сопредельные с будущим Афганистаном государства сами установили границы Персии, российского Туркестана, Бухарского эмирата, Цинской и Британской империй. Роковым стал 1893 год, когда британские колониальные власти в два раза увеличили денежные субсидии Кабулу в обмен на демаркацию англо-афганской границы — линии Дюранда[35]. Эта линия длиной 1640 миль была прочерчена год спустя, чтобы де-факто разделить Британскую Индию и эмират Афганистан. Хотя англичане сохранили контроль над внешней политикой Афганистана, они обязались не проникать западнее линии Дюранда, очертив тем самым пространство афганского суверенитета.

Таким образом, Афганистан стал частью территориально-государственной системы, не имея ни людей, ни компетенций, необходимых для реального воплощения своей территориальности. Более того, однажды влившись в эту систему, он потерял возможность возвращения к прежнему положению вещей. После третьей англо-афганской войны Афганистан превратился в суверенное постколониальное государство — это произошло раньше, чем подобные суверенизации стали мировым трендом. Обособление Пакистана от Британского Раджа в результате раздела Индии в 1947 году еще больше осложнило афганскую территориальную головоломку, решать которую предстояло, не выходя за колониальную линию Дюранда, хотя официальный Кабул никогда не признавал ее в качестве границы. Вскоре неопределенность статуса этой линии стала играть двойную роль: она заключала в себе и потенциальную возможность, и потенциальную угрозу. Считать эту линию границей раз и навсегда определившейся территории означало обречь Афганистан на судьбу «несостоявшегося государства». А трактовать линию Дюранда в ирредентистском духе, вселяя надежду на перекройку границ, означало дать Кабулу средство давления на Пакистан. По мере того как военные инструкторы, экономисты и картографы очерчивали границы стран и строили национальные экономики по обе стороны линии, унаследованная от колониализма неопределенность ее статуса становилась все более явной.

C неясностью границ Афганистана самым роковым образом связаны и стычки, начавшиеся после «десятилетия развития» — 1960‐х годов. Катализатором послужило неожиданное для многих вмешательство Советского Союза в роли защитника идеи территориальности. На протяжении большей части советской истории официальная идеология провозглашала, что СССР станет утопическим коммунистическим обществом[36]. Предполагалось, что государство в конечном итоге отомрет. Однако в 1970‐е годы, когда акторы мировой политики столкнулись с необходимостью взаимодействовать с возникшими повсюду национальными государствами и получившими независимость постколониальными странами, официальная доктрина изменилась[37]. Лидеры СССР и Восточного блока настаивали на том, что построили «развитой социализм» или «реальный социализм» — самый близкий к желаемой утопии проект, который осуществим в условиях капиталистического окружения. Этот «неутопический» советский социализм с точки зрения их политической теории был единственным реалистичным образом будущего[38]. Империалистическая агрессия вынудила коммунистов отказаться от идеи мировой революции и заменить ее тезисом о революции в масштабе национального государства, которое преобразует свои внутренние общественные отношения, опираясь на право территориального суверенитета.

Эта трансформация теории социализма привела к переосмыслению западного гуманизма как вызова социализму и национальному государству третьего мира. Так совершился решающий поворот, без которого невозможно объяснить рост европейского гуманитарного интереса к Афганистану — одной из самых периферийных стран в мире. Этот поворот особенно поразителен в случае Франции и Швеции — стран, которые провели две крупнейшие международные гуманитарные операции, чтобы противостоять советскому социализму в Афганистане. Во Франции группу, которая впоследствии получила название «Врачи без границ», возглавляли бывшие коммунисты, имевшие большой жизненный опыт и лишившиеся коммунистических иллюзий сначала вследствие подавления «Пражской весны», а затем вследствие международного кризиса, связанного с «людьми в лодках» — беженцами из коммунистического Вьетнама. «Врачи без границ» стремились защитить не столько права человека во всем мире, сколько «право на жизнь для вьетнамцев», и потому вскоре перешли на антитоталитарные позиции и стали рассматривать авторитарные границы как бессмысленную условность в тех случаях, когда на карту были поставлены человеческие жизни[39]. В Швеции интеллектуалы, сторонники маоистской альтернативы советскому империализму, провели в оккупированном Афганистане крупнейшую гуманитарную кампанию. Культ партизанского сопротивления уступил место религии гуманности. Как вспоминал один из активистов, «многие из нас не только рассматривали войну во Вьетнаме как оправданную и оборонительную, но и считали вьетнамцев другим типом людей, отличавшимся от нас бóльшим благородством. Но потом мы поняли, что в главном вьетнамцы похожи на нас»[40]. Если советские идеологи полагали, что политическая борьба будет протекать в отдельно взятом национальном государстве, то европейские левые пошли другим путем. Тезис о социализме в отдельно взятой стране уступил место тезису о единой нравственности на планете.

Поэтому, когда 24 декабря 1979 года СССР вторгся в Афганистан и миллионы афганцев были вынуждены бежать в Пакистан, это послужило оправданием для вмешательства западных гуманитарных организаций. То, как гуманитарные НГО осуществляли свое вмешательство, предвещало важную перемену в обычной манере действий левых и в их политике. Неправительственные организации, противостоявшие советским государственникам, проявили себя «не как противники, выступающие против государства снизу, а как создатели горизонтальных альтернатив государственным органам», которые воспользовались неопределенным статусом линии Дюранда, чтобы бросить вызов «социализму в масштабе национального государства» ради общечеловеческой морали[41]. Их лозунгом был суверенный индивидуализм, а не подчинение под лозунгом интернационализма. Советники из СССР считали, что афганцы — это политические субъекты, которых можно сплотить в единой борьбе за справедливость. В отличие от них, гуманитаристы в качестве оправдания своего вмешательства в афганское государственное пространство указывали на страдания людей. Их целью было не уничтожение неравенства, а возвращение общества к тому состоянию, в котором оно пребывало до катастрофы. По сравнению со ста тысячами советских солдат и тысячами советских советников, дислоцированных на афганской территории, примерно полтора десятка людей, разместившихся в полевых условиях в Пешаваре, казались чем-то несерьезным. Но их работа была частью общего дела, которым занималась транснациональная армия, состоявшая из получивших новейшее оружие нескольких сотен тысяч моджахедов. Под контролем этих бойцов находилась хорошо им знакомая и составлявшая большую часть страны территория за исключением контролируемых Советским Союзом городов и дорог. Вплоть до ухода советских войск из Афганистана в 1989 году непредставимый ранее союз бывших левых и исламистов действовал на благо большинства афганцев внутри формально суверенного государства.

Как советское, так и гуманитарное вторжения в Афганистан привели к весьма неоднозначным последствиям. В самом регионе, где шла борьба, пакистанские власти воспользовались общими интересами повстанцев-моджахедов и беженцев, появившихся вследствие советской оккупации, с одной стороны, и международных гуманитарных групп «антигосударственников», — с другой, полагая, что целью всех этих сил являются развал и уничтожение Демократической Республики Афганистан. В течение многих десятилетий пуштунский ирредентизм, часто направлявшийся левыми, угрожал территориальной целостности Пакистана. Однако, когда попытки навечно зафиксировать линию Дюранда в качестве границы между двумя государствами потерпели неудачу, Пакистан воспользовался двумя доминирующими тенденциями левой политики конца XX века — советской территориальностью и гуманитарной посттерриториальностью, — чтобы превратить территории, на которые претендовали афганские ирредентисты, в пространство для экспериментов — не только био-, но и геополитических.

Более того, в глобальном масштабе надежды и амбиции, которые и СССР, и западные гуманитарии связывали с национальным государством третьего мира, не оправдались. В середине 1980‐х, пока «Врачи без границ» и «Шведский комитет по Афганистану» сражались с советским социализмом на территории третьего мира, европейские социалисты и советские коммунисты перенаправили свою политическую энергию из третьего мира в Европу. Когда СССР не только вывел войска из Афганистана, но и согласился с вмешательством ООН в дела этой страны, падение суверенных привилегий стран третьего мира завершилось. Разоренный спонсируемыми Пакистаном моджахедами и поддерживаемый только неправительственными организациями, Афганистан стал образцом той далеко не разумной и не изощренной неуправляемости (nongovernmentality), которая будет господствовать на большей части прежнего «третьего мира»[42].

МЕТОДОЛОГИЯ

Материалы для этой книги — архивные источники, рукописи и интервью — собирались в нескольких странах. Помимо архивов бывшего СССР, теперь находящихся в России, Таджикистане и Кыргызстане, здесь использованы записи десятков полуформальных бесед с бывшими советскими советниками. В США в университете Небраски (Омаха) и в Корнелльском университете хранятся дневники, соответственно, Артура Пола и Роберта Нэйтана, двух американских консультантов, работавших в Афганистане. Из немецких материалов оказались полезны архивы Министерства по экономическому сотрудничеству ФРГ, Федеральных архивов в Кобленце и Политического архива Министерства иностранных дел, в которых содержатся материалы, подробно освещающие экономическую помощь Западной Германии Афганистану. Архив организации «Хьюмен райтс вотч», хранящийся в Колумбийском университете, и документы Хавьера Переса де Куэльяра в Йельском университете дают информацию о контактах между СССР, ООН и американскими неправительственными организациями. Полезны оказались также шведские и французские источники: архивы «Шведского комитета по Афганистану» и «Врачей без границ» позволили выйти за пределы истории англоязычных правозащитных групп и заглянуть в документы двух организаций, которые были наиболее активны в Афганистане во времена советской оккупации. Из британских материалов наиболее важны документы из Национального архива, а также документы Василия Митрохина, в которых содержатся важные статистические данные и информация о связях между советскими академическими организациями и разведкой. В интервью я скрыл имена тех информантов, которые просили их не упоминать.

Условия безопасности и политика властей по отношению к исторической памяти сильно затрудняют полевые исследования в Афганистане. Во время гражданской войны моджахеды разграбили Национальный архив и продавали документы на пешаварских базарах[43]. Что касается местных архивов, то они либо не существовали до 1979 года, либо погибли во время гражданской войны. Сохранившиеся в Национальном архиве в Кабуле материалы весьма богаты, однако остаются неразобранными, и потому неясно, в какой мере они охватывают советский период. Важно отметить, что афганцы до сих пор лишены права голоса в вопросах своей собственной истории. Многие из ведущих политических фигур в современном Афганистане — это бывшие члены НДПА, чье прошлое далеко не всегда подвергалось критической проверке. Характерный эпизод произошел в декабре 2011 года, когда Комиссия по правам человека в Афганистане завершила независимое 800-страничное исследование о массовых убийствах. Его публикация была запрещена, поскольку могли всплыть имена некоторых действующих членов администрации Карзая[44].

Таким образом, эта книга не является социальной или политической историей Афганистана или историей советского вторжения и оккупации; это история международного развития и гуманитарной деятельности в Афганистане. Читатели не найдут здесь истории холодной войны как таковой: хотя в книге рассказывается о событиях, которые являются прямым следствием холодной войны, ее главная тема — переосмысление афганской независимости — выходит за пределы истории противостояния великих держав. Может показаться, что здесь недостаточно акцентированы некоторые важнейшие исторические моменты, и в первую очередь процесс принятия советским руководством решения о вторжении в Афганистан. Однако причина не в том, что они кажутся нам неважными. Об этих моментах написано множество прекрасных книг, но данная работа преследует иную цель[45]. Перед вами рассказ о том, как территориальная государственная власть со всем ее опытом и знаниями соотносилась с областью мира, которая никогда не входила в состав какой-либо империи. Это рассказ о том, как идеи и амбиции относительно умозрительного национального государства «Афганистан» создавали и рушили Афганистан как реальное пространство.

Поэтому на протяжении всей книги мы стараемся не упустить из виду важный методологический вопрос, который можно назвать проблемой собеседника. Во время холодной войны даже самые информированные эксперты судили об афганской экономике и государственности, опираясь лишь на пару разговоров с местными жителями и прогулку по «правильным» кварталам Кабула, — другого личного опыта у них не было. Под «развитием» зачастую понимали не столько строительство государства или экономики, сколько придание смысла разрозненным фрагментам того и другого. Опираясь на беседы с местными жителями, специалисты могли толковать о какой-либо отдельной фабрике, канале, газопроводе, книге бухгалтерского учета или лесопилке, но едва ли — о реально существующем афганском государстве. Американцам, приезжавшим прививать оспу, давали приказ «охватить 100 % населения, от новорожденных до умирающих», в то время как у Министерства здравоохранения буквально не было ни клочка бумаги[46]. Советские нефтяники гордились построенными ими буровыми вышками и стальными трубопроводами, но большинство населения отапливало дома кизяком. Афганское государство в конце 1970‐х годов было чистым недоразумением. Имея микроскопические размеры и микроскопический потенциал, оно тем не менее добивалось неплохих результатов: иностранцы платили по его счетам и воображали, что оно существует.

СТРУКТУРА

Книга состоит из семи глав. В первой дается аналитический обзор изучения Афганистана и третьего мира в советском востоковедении и показывается, что, несмотря на постоянную государственную поддержку этой области знаний, советское руководство и специалисты оказались интеллектуально не подготовлены к перевороту, совершенному афганскими коммунистами в апреле 1978 года. Во второй, самой пространной, описывается история развития Афганистана с 1930‐х и до конца 1960‐х годов. В первой части этой главы излагается обычная хронологическая последовательность событий, в ходе которых страна прошла путь от обретения независимости до роли одного из источников холодной войны. Во второй части разбираются четыре конкретных примера различных ресурсов и акторов развития, которые помогают понять особенности государственного строительства в наиболее важный момент. Речь идет об американских и советских финансовых и торговых советниках в Кабуле, об американских гидрологах в южном Афганистане, о советских нефтяниках на севере страны и, наконец, о западногерманских специалистах по лесному хозяйству на востоке Афганистана. Эта вторая часть могла бы составить самостоятельную главу, однако при таком решении возникал риск того, что рассказ о проблемах, с которыми сталкивался Афганистан в период холодной войны, оказался бы оторван от тесно связанного с ними контекста межвоенных событий. В третьей главе речь пойдет о 1970‐х годах, и особое внимание будет уделено региональной геополитике, переосмыслению советского социализма и идеологии европейского гуманитаризма. Четвертая глава посвящена советским молодежным советникам в оккупированном Афганистане; здесь показано, как советское представление о территориальности зашло в тупик, столкнувшись с проблемой колониальных разграничений. В пятой главе изучается вопрос о том, как советские активистки и их афганские коллеги трактовали «женский вопрос». Шестая глава посвящена преобразованиям, происходившим в северном Афганистане под советским влиянием и под воздействием деятельности гуманитарных организаций. Наконец, в седьмой главе мы вернемся к южным и восточным границам Афганистана, чтобы показать, как альянс моджахедов и гуманитарных НПО отнимал власть не только у кабульского правительства, но и у ООН; этот процесс сопровождался возникновением острых проблем, касавшихся как государственного строительства, так и гуманитарной помощи.

Читатели заметят, что по ходу рассказа будет меняться масштаб описываемых событий. Однако эти перемены отражают не только выбор повествовательной стратегии, но и меняющиеся интеллектуальные ставки в те или иные периоды, о которых идет речь. В первой половине книги говорится о самых что ни на есть «земных» проектах: об углеводородном сырье, извлекавшемся из недр с помощью буров и насосов, о стекавшей с гор и собиравшейся в каналы воде; о кедрах, обрабатывавшихся на лесопилках. Ориентируясь на эти «земные» ценности, народ возлагал надежды на постколониальное национальное государство. Это рассказ о времени, когда люди чаще искали свободу в национальном государстве, нежели свободу от него[47].

Однако по мере того как все яснее становилась оборотная сторона независимости, по мере того как ослабевал телеологический миф постколониального национального самоопределения, все меньше завораживали и цифры — тонны стали и киловатт-часы электроэнергии, которыми измерялась мощь государства. Характерное для 1970‐х годов постутопическое отношение к этим вопросам все меньше опиралось на фантазии о приоритете материального развития. Вместо того чтобы высаживать саженцы будущего на поверхности планеты, надо было изменить структуру мироустройства, а именно глобальные представления о суверенности. И если в первой части книги много говорится о материальных аспектах развития страны, во второй бульдозеры отходят на задний план, а на первый все больше выступают западные и советские организации, занятые здоровьем детей и проблемами женщин. Именно этот сдвиг от установки на территориальное национальное государство к характерной для настоящего момента посттерриториальной морали и обуславливает, как нам кажется, изменение способа повествования в данной книге.

Вы найдете на этих страницах историю независимого Афганистана с точки зрения иностранцев. Это рассказ о молодежных активистах; об участницах женского движения, стремившихся «спасти» афганских женщин от варварства; об агрономах, мечтавших сохранить и приумножить кедровые леса; об экономистах и статистиках, планировавших сделать государство прозрачным и ясным, как бухгалтерская книга; о специалистах вроде тех, которые летели вместе с Виктором Самойленко из Ташкента в Кабул.

Пока самолет пролетал над Амударьей, Самойленко записывал свои мысли: «Что сразу бросилось в глаза? — писал он. — Ухоженная земля с полями и перелесками, озерами и каналами, дорогами и поселками, дойдя до Амударьи, как бы наткнувшись на непреодолимую преграду, оборвалась, уступив место однообразному серому фону, на котором лишь кое-где просматривались светло-коричневые холмы с расплывчатыми очертаниями да дюны-гребешки, напоминающие легкую рябь на воде. Изредка виднелось что-то наподобие селений — плоских, серых, как и сама земля вокруг, а потому возникающих неожиданно. Проплыла жиденькая зелень у извилистого водоема, и снова не на чем остановиться, не на чем задержать взгляд»[48]. Хорошо знавший страну сосед-инженер сказал Самойленко: «…мы с вами отброшены назад лет этак на сто пятьдесят». Приближалось время прибытия.

Хотя прибывшие и чувствовали себя вооруженными всем тем, что дали им экономико-социальные науки и семь десятилетий социализма, преобразование Афганистана казалось им непростым делом. Однако в течение четырех десятилетий два поколения советских граждан, равно как американцы, немцы, афганцы, пакистанцы и другие, упорно бились над этой задачей. Мне пришлось немало поездить по свету, чтобы собрать свидетельства этих людей. Я читал отчеты, которые они составляли для своих руководителей, разыскивал их самих и слушал их рассказы: так передо мной открывалась история идей, направленных на переосмысление афганской государственности.

Мечты, с которыми все они приезжали в Афганистан, на практике породили настоящий кошмар. Советская оккупация и афганская гражданская война, которые принесли с собой столько жертв и разрушений, заслонили тот исторический процесс, который создал предпосылки и для вторжения, и для войны. Советское понимание происходящего на планете исчезло вместе с Советским Союзом — столь неожиданно, что мы перестали понимать, насколько оно повлияло на содержание понятий «развитие», «независимость» и «гуманитарная помощь» в последующие десятилетия. Однако именно поэтому необходимо заново открыть прошлое, извлечь на поверхность его материальное и мнемоническое, сохранившееся в виде воспоминаний, наследие. Настоящая книга — одно из возможных начал разговора, к которому приглашаются как иностранцы, так и сами афганцы, чтобы совместными усилиями оплатить человеческие и материальные долги, оставшиеся от конфликтов в Афганистане во времена холодной войны.

Глава первая. КАК НАПИСАТЬ ИСТОРИЮ АФГАНИСТАНА?

Исторический процесс развития, не говоря о строительстве нового социалистического общества, — это не прогулка по Невскому проспекту в Петрограде, и дорога туда не такая прямая и ровная[49].

В записях, сделанных Виктором Самойленко в летящем над Афганистаном самолете, открывавшийся внизу пейзаж описывался как «однообразный серый фон», где не на чем остановиться взгляду, и это описание всего лишь вторит множеству штампов об этой стране[50]. Были люди, которым она представлялась непознаваемой, «инопланетной», библейской, средневековой; страной, «в которой остановилось время»[51]. Однако, как показывают записи Самойленко, который отождествлял вневременность с расстилавшимися внизу одноцветными пустошами, афганский пейзаж в действительности представлял собой «палимпсест, который утомлял невнимательного наблюдателя, но привлекал к себе любознательного»[52]. Пласты истории лежат здесь сложенными один на другом, как свитки персидских, пуштунских и тюркских рукописей, за которыми охотятся востоковеды. Писать историю Афганистана можно было самыми разнообразными способами. Более того, по мере того как модернизировавшиеся афганские правительства выращивали местную интеллигенцию, которая была готова и желала общаться с приезжавшими в страну иностранными делегациями, перспективы создания совместной востоковедческой и исторической литературы начинали казаться самими радужными. На протяжении XX века советские исследователи Афганистана не раз обращали восхищенные взгляды именно к тем землям, которые казались столь скучными Виктору Самойленко.

Упоминания о востоковедении («ориентологии») могут вызвать в памяти читателя книгу «Ориентализм» — впервые изданную в 1978 году и ставшую впоследствии весьма влиятельной монографию Эдварда Саида, который выдвинул тезис о том, что эта дисциплина представляет собой «культурный аппарат», «фундаментально политическую доктрину, навязываемую Востоку, потому что Восток слабее Запада»[53]. Как заключает исследователь русского ориентализма, книга Саида указывает на то, что «тот научный аппарат, посредством которого Запад изучал Восток, являлся одновременно и средством его подавления»[54]. Однако советское востоковедение не так легко укладывается в схему Саида. Сам ученый в своей книге практически не обращался к российским и советским исследованиям, хотя под властью СССР жили десятки миллионов мусульман. Советское востоковедение прямо противопоставляло себя западному империализму: за четверть века до Саида советские энциклопедии объясняли, что «буржуазное востоковедение с самого начала своего возникновения противопоставляет культуру так называемого „Запада“… — культуре „Востока“», и это отражает «колонизаторско-расистское мировоззрение европейской и американской буржуазии»[55]. Такие факты не принижают проделанную Саидом работу по деконструкции британского и французского отношения к арабскому миру, но в то же время говорят о том, что надо рассматривать советское востоковедение с учетом его собственной специфики и не причислять к «ориенталистам» ученых, которые использовали востоковедение как оружие, направленное против колониального господства над неевропейцами, а не как средство поддержки этого господства.

Действительно, главное отличие советских ученых от карикатурно обрисованных Саидом «ориенталистов» состояло в том, что первые были рупором революционного государства. Когда советские востоковеды утверждали, что их методологию составляла «марксистско-ленинская теория государства», это была не просто научная установка. СССР был марксистско-ленинским государством, провозгласившим, что ему известны «научные» законы исторического развития и что оно не просто владеет ими, но и воплощает их в жизнь. Однако положения марксизма-ленинизма нуждались в уточнении по отношению к частям бывшей Оттоманской империи (Афганистан был ее протекторатом), а также и к получившим независимость бывшим европейским колониям. Когда большевики мечтали о коммунистической революции, они представляли ее происходящей в «земле длинных фабричных труб» — в прошедшей через индустриализацию Европе[56]. Однако революции пришлось выбрать другую дорогу, которая проходила через степи Центральной Азии, рисовые поля Китая и долины Ганга в Индии. Чем старательнее пытались марксисты применить свои догмы к изучению внесоветской действительности, тем более сомнительными выглядели претензии СССР на владение универсальным методом, исходя из которого можно давать указания другим странам, двигающимся от феодализма к социализму. Понимание, а не направляющие указания, раздаваемые странам третьего мира, оказалось задачей более сложной, чем прогулка по тротуару Невского проспекта.

Отношения СССР и Афганистана занимают существенное место в данной истории. Еще до вторжения Советам было важно понимать, что происходит в этой стране. Во-первых, Афганистан граничил с Советским Союзом. После того как 19 августа 1919 года была провозглашена независимость страны от Британской империи, СССР первым признал Кабул, превратив Афганистан из ирредентума в актора международной антиколониальной системы. Во-вторых, многие жители Афганистана были, в определенном смысле, чрезвычайно близки к тем населявшим СССР тюрко- и ираноязычным народностям, которые потом были отнесены советскими этнографами к узбекам и таджикам. Эти люди находили в Афганистане убежище во время сталинских репрессий. Поэтому, когда советские ученые занялись Афганистаном, они столкнулись со множеством вопросов о том, как писать его историю и как представлять себе его будущее. Что значил тот факт, что антиколониальный Афганистан оставался монархией? Могут ли вспыхнуть революции в странах, где отсутствует рабочий класс? Какая нация или этнос может взять власть в «племенном» обществе? И наконец, важнейший вопрос: как в этих условиях могут возникать местные коммунистические партии?

Настоящая вступительная глава представляет собой интеллектуальную историю советских исследований Афганистана и, шире, взаимодействия Советского Союза со странами третьего мира, показывающую, какие ответы давал СССР на эти вопросы. Москва изучала Афганистан более эффективно, чем США или любой ее европейский конкурент, и все же многочисленные (и только казавшиеся простыми) проблемы крайне затрудняли понимание революции, совершенной левыми силами в 1978 году. В советском вузовском преподавании наблюдался уклон в сторону таджикской и персидской культур, что усиливало представление о пуштунском варварстве и перекликалось с идеей «Пуштунистана», которой активно торговали персоязычные кабульские правители. В 1920‐е годы Афганистану не удалось начать революцию в Азии, но не был ли апрельский переворот 1978 года вторым шансом на это?

УРОК ИСТОРИИ НА БУДУЩЕЕ

Советские представления об историческом развитии восходят к положениям раннего марксизма-ленинизма, которые сводились к следующей модели: общества проходят через пять отличных друг от друга «общественно-экономических формаций». Первобытные общества превращаются в рабовладельческие, те — в феодальные, те — в капиталистические и, наконец, после переходной социалистической фазы, в коммунистические. Пока большевики принимали в расчет только Европу, ход истории казался им ясен. Всего лишь через год после Октябрьской революции сходные события произошли в Германии: в Мюнхене провозгласили рабочую республику, в Берлине восстали спартаковцы. В Венгрии, несмотря на противодействие правых головорезов, пытавшихся подавить революцию, в 1919 году была провозглашена социалистическая республика. Во время похода Красной армии в Польшу всеобщая европейская революция все еще казалась возможной. Но затем советское наступление захлебнулось, в Венгерскую республику вторглась Румыния, а в Берлине консолидировалось хрупкое республиканское правительство. Европейская революция оказалась мертворожденной идеей.

Москве нужны были новые возможности. Пламенные революционеры, такие как Троцкий, были убеждены в том, что «дорога на Индию может оказаться для нас в данный момент более проходимой и более короткой, чем дорога в Советскую Венгрию» и что «путь на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии»[57]. В тот момент, когда южный сосед Советского Союза, Афганистан, добился независимости от Британской империи, Красная армия взяла Баку, а революция в Европе зашла в тупик, этот тезис Троцкого казался весьма правдоподобным.

Оставалась, правда, теоретическая проблема. «Научный» марксизм умел объяснять историческое развитие только высокоразвитых европейских стран. Маркс подчеркивал, что азиатские общества не следуют по пятиэтапному пути. У них, по его словам, господствовал «азиатский способ производства», поскольку земля в азиатском крестьянском обществе принадлежала скорее государству или крестьянской общине, чем землевладельцам[58]. Этот азиатский способ производства не вел к капитализму английского или немецкого типа, и его следствием было малое число пролетариев. Разумеется, эти противоречия имели место и в бывших российских колониях Туркестана, и в таких зависимых от СССР странах, как Монголия. Однако существенная разница между ними, с одной стороны, и Ираном или Китаем — с другой, заключалась в том, что в последних советские идеи отнюдь не господствовали. Составные части СССР — Узбекистан или республики Закавказья — могли стать своего рода испытательными полигонами, однако происходившее в них сразу становилось немыслимо по ту сторону южной границы Советского Союза[59]. Тем не менее СССР увязывал свою легитимность с авангардной ролью, которую он играл в международном революционном движении, и считал себя обязанным поддерживать прогрессивные силы за рубежом, даже если эти силы оказывались монархическими, как в случае с афганскими правителями.

Поэтому вскоре после того, как в 1919 году Афганистан провозгласил независимость, туда направилась разношерстная команда советских дипломатов, интеллектуалов и шпионов. Они двигались из закаспийской крепости Кушка и через Герат, Кандагар и Газни попадали в Кабул, где им предстояло сделать так, чтобы Афганистан стал ориентироваться на Москву. Все полномочные представители РСФСР и позднее СССР в межвоенном Кабуле тесно сотрудничали с Коминтерном, стремясь спровоцировать восстание на пуштунской границе Британской империи[60]. Но интриги и дипломатия также требовали интеллектуальных способностей. Молодые ученые-дипломаты, такие как И. М. Рейснер, работали переводчиками и советниками в консульстве РСФСР; после службы они вернулись в Москву, чтобы придать советский характер богатой традиции дореволюционной науки об Афганистане[61].

Все полное надежд десятилетие, последовавшее за обретением Афганистаном независимости, советские ученые заново открывали, переосмысляли и по-новому представляли соседнюю южную страну, суверенитет которой был признан СССР. Такие ученые, как А. А. Семенов, занялись переводами описаний северного Афганистана и познакомили исследователей с афганскими придворными историками, такими как Фаиз Мухаммед Катиб[62]. Другие востоковеды — Е. Ф. Лундшувейт и В. Н. Дурденевский — перевели на русский язык афганскую конституцию 1923 года[63]. В годы, когда британцы убивали невинных людей в Пенджабе, а Реза-шах подавлял оппозицию в Персии, Афганистан казался лучом антиимпериалистической надежды.

Российские интеллектуалы в Кабуле запечатлели царившую в то время в стране наэлектризованную атмосферу, невольно указывая при этом на ту проблему, которая будет волновать и многих последующих визитеров: отсутствие собеседников. Так, Лариса Рейснер, сестра востоковеда Игоря Рейснера и жена видного советского дипломата, посетила однажды «машин-хане» — кабульский Государственный арсенал, построенный в 1890‐е годы британскими инженерами для Абдур-Рахман-хана[64]. Этот «Дом машины» был создан в качестве «ресурсного центра и географической точки, из которой исходило поддерживаемое субсидиями насилие, которое Абдур-Рахман распространял из Кабула на силой прикрепленные к Афганистану народы и территории»[65]. Рейснер, однако, увидела в этой бывшей периферийной ветви претендовавшего на всемирное господство британского капитализма нечто иное — надежду на возникновение рабочего движения. «Машин-хане», с ее точки зрения, представлял собой единственное живое место в депрессивном, застывшем в безвременье пыльном восточном ландшафте. Только здесь прессы, молоты и рычаги накачивали бицепсы привычных к крестьянскому труду рабочих рук, а животы тружеников, вынужденных трудиться по 12 часов в день, оставались подтянутыми, в то время как те, кто над ними надзирал, наращивали жир. Будучи свидетельницей взрывоопасных противоречий промышленного капитализма, Рейснер считала, что эксплуатируемые рабочие живут «в одиноком, почти мистическом предчувствии революции»[66]. Секретарь советского Генерального консульства в Кабуле Л. В. Никулин, вернувшись на родину, тоже с оптимизмом оценивал перспективы афганской революции: «Недаром лорд Керзон утверждает, — насмешливо замечал он в 1923 году, — что каждая семья в Англии отдаст своего последнего сына в том случае, если британской власти в Индии будет угрожать какая бы то ни было опасность. Каждая ли семья?»[67]

И все же вскоре произошли события, изменившие курс революции. В 1929 году был свергнут режим Амануллы-хана, и это заставило советских ученых и дипломатов задуматься о том, что же пошло не так. Некоторые считали переворот результатом пуштунской эксплуатации непуштунского севера и британских интриг среди консервативных, реакционных пуштунских племен[68]. Другие опасались, что революционный оптимизм сделал ученых невосприимчивыми к объективным условиям, существующим в стране. «В ходе изучения документов, связанных с распадом правительства младоафганцев, — писал Р. Т. Ахрамович несколько лет спустя, — мнения советских специалистов по Афганистану по некоторым вопросам разошлись. Некоторые ученые преувеличивали развитие классовых движений в Афганистане; другие не учитывали уровень социально-экономического прогресса в этой стране, находившейся еще на первых стадиях развития капитализма. Более того, реакционная роль национальной буржуазии, находившейся в процессе формирования и стремившейся сохранить территориальную целостность страны, не была в достаточной мере учтена»[69]. Новое поколение ученых усвоит эти уроки. Дореволюционные исследователи, такие как И. Л. Яворский и В. В. Бартольд, скончались, и межвоенный период стал временем формирования первого поколения советских специалистов: Рейснер преподавал в МИДе с 1935 года, а М. Г. Асланов, изучавший пушту во время службы в консульстве в 1930–1938 годах, позже преподавал этот язык в МИВ — Московском институте востоковедения[70]. Ученики Асланова — и в их числе К. А. Лебедев — продолжили эту традицию: Лебедев преподавал пушту в МИВ до 1985 года. Благодаря таким людям были заложены основы советско-афганских культурных взаимодействий, в рамках которых могли успешно работать лингвисты и историки. Более того, советская трансформация Центральной Азии стала примером для остальной части региона. Даже после распада Афганистана в 1929 году советский ученый мог мимоходом упомянуть, что «Афганистан <находится> на путях из Индии в Советскую Среднюю Азию»[71].

По мере того как изучение Афганистана становилось профессиональным, укреплялись и некоторые установки, которые впоследствии стали вызывать сомнения. Изгнание Амануллы, казалось, должно было преподать определенные уроки: надо искать союза с левыми пуштунами и угнетенными северянами и остерегаться англо-индийских заговоров на востоке и юге. Однако эти установки сочетались с идеологией «пуштунофобии», которую внушала иностранцам новая мусахибанская элита Кабула[72]. Понятие «мусахибан» — по-персидски «компаньоны» или «супруги» — не было родовым, а обозначало скорее советников при дворе Амануллы-хана[73]. Надир-шах и министры, правившие как регенты от лица его сына, называли себя в разговорах с иностранцами «пуштунами», основываясь на «численном большинстве и историческом авторитете пуштунских племен» в Афганистане. Однако одновременно они выдвигали параллельную версию событий 1929 года, в которой пуштуны, в особенности восточные, выступали как «постоянные разрушители и противники государства»[74]. Уверенность советских ученых относительно «онтологических национальностей» и «объективного» существования наций препятствовала критическому отношению к этим утверждениям. Вместо того чтобы деконструировать «Афганистан» как понятие, советские ученые свели афганцев и пуштунов, афганское государство и «афганский народ» к общим категориям. Это существенно затрудняло написание истории Афганистана, не говоря уже о предвидении его будущего.

Ситуация усложнялась еще и теми ограничениями, которые возникли в советской исторической науке вследствие сталинских коллективизации и индустриализации. Если раньше ученые дифференцированно подходили к вопросу об эпохах развития в истории промышленных стран и Азии, то теперь они подчеркивали первенство Советского Союза как ведущего социалистического государства во всем мире, утверждая, что путь, им пройденный, годится и для азиатских стран. В 1931 году египтолог В. В. Струве предложил приложить пятичленную модель к Азии. В статье 1938 года сам Сталин указывал, что Азия уже миновала стадию феодализма[75]. Таким образом, не стоило ждать, когда афганское или китайское общества пройдут этап, который они в действительности давно оставили позади. За исключением академических дебатов о временных границах феодализма в прошлом, универсальная пятичленная модель стала общепринятой[76]. Тем не менее, оставалось неясным, каким образом монархии, в которых отсутствовал рабочий класс, должны были превратиться в рабочие республики.

Обстоятельства войны сделали этот вопрос на какое-то время чисто академическим, однако неожиданный крах колониальных империй заставил Москву к нему вернуться. Стало ясно, что на территориях, не завоеванных Красной армией, влияние СССР всецело зависело от его отношений с национальными элитами, привлечь которые на свою сторону было непросто. Советскому Союзу пришлось учиться действовать в рамках послевоенного международного порядка, не будучи в полной мере его частью. Не отказываясь от идеалов революции, но сохраняя и статус-кво, советское государство присоединилось к ООН и стало членом таких специализированных организаций, как ЮНИСЕФ, Программа развития (ПРООН), Продовольственная и сельскохозяйственная организация (ФАО). Более того, к середине 1950‐х годов Москва подписала соглашения об оказании помощи на суммы по 100 миллионов долларов с Афганистаном, Эфиопией, Индонезией, Аргентиной и Кубой, а также договоры о дружбе с маоистским Китаем и КНДР Ким Ир Сена[77].

Новые страны и новая политика требовали новых знаний. В 1950 году Институт востоковедения Академии наук (ИВ АН СССР) был перенесен из Ленинграда в Москву[78]. В 1954 году Московский государственный институт международных отношений (МГИМО), готовивший специалистов для Министерства иностранных дел, поглотил прежний МИВ. В 1956 году в столице был также создан академический Институт мировых экономических и международных отношений (ИМЭМО), реинкарнация более раннего Института международной политики. А в 1958 году Институт внешней торговли был переведен из Ленинграда в МГИМО.

Но одно дело — установка новых табличек на зданиях, а другое — развитие новых академических традиций. Старым специалистам приходилось переквалифицироваться. Например, в 1961 году, когда один из исследователей устроился в сектор Африки Международного отдела ЦК КПСС, его начальником оказался человек, изучавший Грецию и Албанию, не знавший африканских языков, а тем более английского, французского и португальского[79]. МГИМО не предлагал специализации по Африке до 1960 года; один бывший студент, закончивший институт в 1956 году, вспоминал, что, когда он получил первое из своих назначений в Аддис-Абебу, столицу бывшей итальянской колонии, у него за плечами был только курс истории Британской империи[80].

Советские исследования по Афганистану стали оазисом в этой институциональной пустыне. И. М. Рейснер, автор книг по истории Афганистана и Индии, занял пост заведующего вновь образованного Индийского отдела ИВ АН СССР в 1957 году. Те, кто учился в межвоенный период, уже достигли зрелости. Среди них был и Н. А. Дворянков, специалист по пуштунскому языку и литературе, которому было суждено в ближайшие годы сыграть решающую роль в советско-афганских отношениях. Дворянков родился в рабочей семье в Москве в 1923 году и начал изучать пушту в московском Военном институте переводчиков в 1940 году[81]. Во время войны институт был переведен в Ташкент, где Дворянков продолжил учебу. После войны он преподавал пушту в МИВ вместе с Лебедевым. При этом Дворянков был не просто исследователем языка. Он переводил на пушту Пушкина и Маяковского, написал учебники по Афганистану и пуштунскому языку, а вскоре, в 1957 году, стал научным сотрудником ИВ АН СССР[82]. Спустя всего четыре года, в 1961 году, он был назначен руководителем сектора индийских, иранских и семитских языков; эту должность он занимал несколько десятилетий[83].

Харизматичный человек, блестящий и одаренный лингвист, Дворянков произвел сильное впечатление на кабульцев: он читал лекции в местном университете, устраивал поэтические чтения, брал интервью на пушту, в случае необходимости переходя на диалект собеседника[84]. Советско-афганские культурные связи, некогда утраченные, теперь восстанавливались. В 1960‐х годах во время одной из поездок Дворянков подружился с неким Нур Мохаммадом Тараки, тогда начинающим писателем, сочинявшим «„слезливые“ повести и рассказы о нелегкой жизни афганских бедняков»[85]. Они вместе ездили по стране, чтобы удостовериться в том, что только радикальная революция может трансформировать афганское «феодальное» общество. Профессор и его ученик, объединенные любовью к пуштунскому языку и верой в силу литературы как свидетельства о социальных проблемах, вскоре сыграют решающую роль в советской и афганской истории[86]. Положение Дворянкова в советской системе укреплялось год от года по мере того, как его ученики поднимались по ступеням служебной лестницы в государственных и партийных учреждениях. Благодаря дружбе с Дворянковым Тараки стал известен в Москве, куда он приезжал по программам обмена Союза советских писателей и Общества советско-афганской дружбы[87].

Полный энтузиазма Дворянков не сумел разглядеть некоторые назревающие проблемы. Сотрудники «сектора Афганистана» в ИВ АН СССР А. Д. Давыдов и Н. M. Гуревич (оба ученики Рейснера) изменили основанный на «пятичленке» подход своего наставника к экономической истории страны. С помощью данных, полученных в результате кропотливого исследования торговых архивов царских времен в Ташкенте, Гуревич показал, что Афганистан постоянно пребывал на феодальной стадии развития. Давыдов, исследуя афганскую «базарную» экономику, утверждал, что страна движется к капитализму[88]. Оба вывода влекли за собой политические последствия. Если Афганистан находился только на грани перехода от феодализма к капитализму, то радикальное перераспределение собственности вызвало бы хаос. А если он был «вечно феодальным» государством, то благоприятные революционные условия могли настать еще только через столетия.

Помимо этих разногласий по поводу экономической истории Афганистана, между различными востоковедами разверзлась языковая и интеллектуальная пропасть. Асланов, Лебедев и другие ученые создали условия для изучения пуштунского языка в МИВ/МГИМО, но там готовили не исследователей, а дипломатов. Рейснер изучал в основном персидскую цивилизацию, границы которой определялись распространением персидского языка, ислама и высокой культуры. Зависимость от первоначально выбранного пути привела к вытеснению нефилологических исследований культуры пуштунов, белуджей и пенджабцев. Рейснер и Асланов обучались во время работы в советском консульстве в Кабуле, но в Британской Индии подобных представительств не было, и британцы не пускали в Радж даже американских социологов[89].

Кроме того, «учреждение» советского Таджикистана способствовало еще большему пренебрежению к языку и культуре пуштунов. Когда этнографы в 1924 году выделили из Узбекской ССР Таджикскую АССР, а затем в 1929 году последняя получила статус полноценной союзной республики, такие ученые, как Семенов, посвятили себя изобретению таджикских традиций для этого нового государственного образования. Когда же к власти пришли таджикские интеллектуалы, такие как Б. Г. Гафуров, директор ИВ АН СССР с 1956 по 1977 год, началось серьезное изучение этой республики. Старые таджикские ученые, прошедшие обучение в Институте востоковедения, такие как М. С. Асимов (президент АН Таджикской ССР), объединились с российскими коллегами для создания Республиканского института востоковедения в Душанбе — исследовательского центра, куда таджикские исследователи могли бы возвращаться после обучения в Москве[90]. Режим правления персидской мусахибанской элиты покровительствовал пуштунской филологии и истории, однако советскому востоковедению не хватало настоящего центра изучения пуштунов.

Такое постоянное сосредоточение на персидском, а не на пуштунском мире может показаться вполне объяснимым, однако оно создало слепые зоны по отношению к политике самоопределения пуштунов. После 1947 года, когда раздел Индийского субконтинента превратил миллионы «патанов» в пакистанцев, Кабул начал выступать за создание «Пуштунистана», который замышлялся как национальное государство пуштунов, выходящее за границу линии Дюранда в сторону Пакистана. При внимательном изучении становится ясно, что позиция Кабула была рассчитана скорее на иностранцев и не включала серьезных внешнеполитических намерений. Подавляющее большинство работ о «Пуштунистане» (кстати, само это слово — персидский топоним) написаны не на пушту, а на персидском, и большинство людей, которые должны были жить на предполагаемых территориях этого государственного образования, понятия не имели, что находятся в «Пуштунистане».

Проблема, однако, заключалась не столько в лицемерии Кабула, сколько в том, что поведение афганских властей по отношению к политике идентичности пуштунов могло запутать иностранцев, желающих понять, что происходит в регионе. Несмотря на преждевременную деколонизацию Афганистана и его запутанную этническую структуру, мусахибанская элита, особенно после 1947 года, позиционировала себя как лидеров афганского государства, в котором доминируют пуштуны, и требовала самостоятельности… для другого пуштунского национального государства. Афганистан сам по себе был продуктом краткого межвоенного периода деколонизации, и его лидеры пользовались ярлыком пуштунской государственности, чтобы легитимировать себя перед иностранной и местной аудиторией. Однако они делали это, принимая одновременно послевоенную концепцию деколонизации, в которой идея свободы заключалась не в религиозном, а в национальном самоопределении, то есть в национальном государстве. Не имея филологического и страноведческого основания для того, чтобы дискредитировать притязания афганского государства на пуштунскую аутентичность на их собственных условиях, иностранные ученые должны были либо согласиться с притязаниями Кабула, либо провозгласить (как и поступили некоторые из них), что Пакистан фактически обеспечил альтернативную, если не лучшую возможность для национальных устремлений, чем межвоенная «постколония» (Афганистан) или родственное ей послевоенное образование («Пуштунистан»).

В Москве были ученые, способные разобраться в этой путанице, но серьезным исследованиям Афганистана мешала слабая институционализация. Давыдов и другие исследователи, хорошо владевшие пушту, придерживались терминологии «афганское крестьянство», избегая упоминания национальностей[91]. Лебедев преподавал пушту в МГИМО, но в ИВ АН СССР имелись только курсы персидского и индийских языков. Для таджикских националистов, таких как Гафуров, углубленное изучение пуштунской цивилизации поставило бы под сомнение легитимность персидского языка и персидского государства как примет модерности[92]. Те, кто занимался преподаванием пушту в МГИМО, в том числе молодой дипломат В. В. Басов, оставались институциональными маргиналами. А когда в начале 1980‐х годов в Институте востоковедения наконец-то начали изучать пушту, направления изучения языка стали зависеть от гендерного аспекта. Студенты с хорошими связями (в подавляющем большинстве мужского пола), желавшие работать в роскошных (по сравнению с Москвой) местах — Багдаде или Дамаске, — занимались арабским. Студенты (по преимуществу студентки) не столь элитного уровня были вынуждены довольствоваться корейским (билет в один конец в Пхеньян) или пушту[93].

И все же само присутствие большего количества женщин говорит о том, что академические реформы создали нечто новое в рамках социализма. Советская академия изменила жизнь таких людей, как В. А. Ромадин, бывший торговый моряк из Бишкека, защитивший в 1952 году кандидатскую диссертацию о племенах юсуфзай, а позднее вместе с археологом В. М. Массоном написавший первую общую марксистскую историю Афганистана[94]. М. Р. Арунова, игравшая одну из важнейших ролей в исследованиях этого региона, посвятила свою докторскую диссертацию изучению раннего афшаридского государства; в том же направлении развивалась деятельность ее коллеги Ю. В. Ганковского, о котором будет подробно рассказано в дальнейшем[95]. Крупные администраторы, такие как Гафуров, способствовали карьерному продвижению советских таджиков, таких как С. M. Мерганов, изучавший пушту в Душанбе, а затем в 1968–1969 годах служивший переводчиком в советском консульстве в Кабуле, где он познакомился с Дворянковым. После дипломатической службы он продолжил работу в ИВ АН СССР, где закончил диссертацию и вместе с Дворянковым вел переговоры с левыми активистами в Кабуле[96]. Медленно, с остановками и заминками, советская академия создавала культурную среду для взаимодействия русских, таджиков и пуштунов, Москвы и Кабула, Пушкина и Тараки, после краха эксперимента Амануллы и в предвидении революционного будущего.

Однако мираж «Пуштунистана» продолжал создавать напряженность. Для ученых старшего поколения, таких как Рейснер или Р. А. Ульяновский, возглавлявший сектор развивающихся стран Международного отдела ЦК КПСС, разногласия между Карачи и Кабулом поднимали вопрос: должен ли Советский Союз поддерживать самоопределение постколониальных государств и народов? Если главным критерием была деколонизация, то и Пакистан можно было рассматривать как прогрессивную силу в борьбе против британского империализма. Но если более высокой целью оказывалось постколониальное национальное государство, то навязывание урду пакистанским пуштунам или белуджам представлялось несправедливым. Ульяновский, однако, не был полностью убежден такой логикой. Москва предоставляла помощь Индии и Афганистану, но никогда не отворачивалась и от Пакистана, — в 1961 году был подписан первый советско-пакистанский договор о взаимопомощи. На практике, однако, такая позиция означала, что «в советских ВУЗах, включая ВУЗы спецслужб, до 1978 года количество изучающих малоиспользуемый язык урду, который не принадлежит ни одному из основных народов Пакистана, превышало количество изучавших язык пушту, на котором говорили десятки миллионов пуштунов региона»[97].

Это заявление бывшего советского советника в Афганистане В. Б. Кравцова кажется явным преувеличением, поскольку затушевывает сложности постколониальной диглоссии. Но Кравцов точно передал ту революционную точку зрения, которой придерживался Кабул и которая была принята многими действовавшими из лучших побуждений учеными, принадлежавшими к не имеющим своих государств народам. Если серьезно относиться к послевоенному национальному самоопределению, применяя этот критерий последовательно и считая национальное государство третьего мира прежде всего инструментом антиколониализма, то Турция с ее курдским населением или Пакистан с его пуштунами, как и любые другие государства, где во множестве проживают лица без собственного национального гражданства, должны быть раздроблены на части. Для самопровозглашенного революционного государства не поддерживать подобные стремления, не относиться к языкам и культурам своих народов как к равным по значению турецкому или урду было бы не чем иным, как лицемерием.

В сообществе страноведов точка зрения, которую высказывал Кравцов, воспринималась как заговорщический уклон. В 1958 году, в возрасте шестидесяти лет, после исследовательской поездки в Таджикистан скончался Рейснер, и его должность занял его почти сорокалетний ученик Ю. В. Ганковский[98]. Научная репутация Ганковского укрепилась после публикации монографии по истории Дурранийской империи, что стало основой его карьеры, в которой академические успехи совмещались с консультациями для КГБ[99]. При этом Ганковский стал также и председателем финансируемой Пакистаном советской Ассоциации друзей Пакистана. Извне казалось, что это общество занималось безобидным культурным обменом. В сотрудничестве с пакистанским коллегой поэтом Фаиз Ахмад Фаизом Ганковский работал над улучшением имиджа Пакистана, хотя в СССР активно действовала индийская культурная дипломатия. Благодаря Ганковскому Фаиз получил в 1962 году Международную Ленинскую премию «За укрепление мира между народами»; большинство его произведений было переведено на русский язык. Но Кравцов подозревает, что эта организация была только прикрытием другой деятельности[100]. «Если спросить меня как человека из КГБ, то [Ассоциация друзей Пакистана] это фактически их агентура», — говорил Кравцов[101].

Связи Ганковского с Пакистаном были только одной стороной его сложной судьбы. Как и его отец (и как Ульяновский), Ганковский был репрессирован и с 1947 по 1955 год находился в лагерях, однако остался ортодоксальным марксистом-ленинцем[102]. Обсуждение подробностей его ареста остается под запретом, но, судя по тем отрывочным сведениям, которые собрал один из исследователей, Ганковский, будучи офицером Красной армии, предотвратил казнь обвиняемого в политическом преступлении солдата. Он спас жизнь человеку, но получил восьмилетний срок, который отбывал в казахской степи[103]. «В Ганковском жило как бы два человека, — вспоминает его друг Хафиз Малик[104]. — Долгое заключение не озлобило Юрия на советскую систему. Он был горячим сторонником советской политики, но всегда оставался очень осторожным в своих словах и поступках»[105]. Малик вспоминал, что Ганковскому «строгая спартанская жизнь казалась естественной и „социалистической“. Длинными русскими зимами он ходил в одном и том же потертом костюме, а летом носил нечто подобное, но полегче. Однажды я подарил ему несколько хороших рубашек с дружеским намеком: „Юрий, пожалуйста, носи на здоровье“. Он отказался».

Ил. 2. Советский востоковед, профессор, доктор исторических наук Юрий Владимирович Ганковский, заведующий отделом Ближнего и Среднего Востока Института востоковедения Академии наук СССР. Фото Б. Бабанова, 1979 год (С разрешения РИА Новости)

Биография Ганковского не должна затемнять его впечатляющих научных достижений. В своей монументальной книге о Дурранийской империи ученый раскрыл финансовую и административную историю страны и пришел к тем же политическим выводам, что и автор экономической истории А. Д. Давыдов. По словам Ганковского, эмиры из династии Садозай обложили бедные пуштунские территории, составлявшие значительную часть империи, налогом, меньшим по сравнению с богатой периферией. Отдаленные богатые провинции Синд, Пенджаб и Кашмир и другие обеспечивали бóльшую часть налоговых поступлений. Действительно, во время Первой англо-афганской войны потенциальный афганский эмир в изгнании Шуджа-хан объяснил англичанам, что средства на афганскую армию получались главным образом «от доходов зависимых земель Пенджаб, Синд, Кашмир и Мултан, а часть из Хоросана» — до тех пор, пока зарождающаяся Сикхская империя не покорила их из Кабула[106].

Но богатые равнинные районы и Кашмир, собранные когда-то в Сикхскую империю, теперь принадлежали Пакистану. Раздел Британской Индии превратил историческое финансовое ядро афганского государства в пакистанскую территорию. Не было тайной, что постимперскому афганскому государству, лишенному своих богатых равнинных владений, все время недоставало денег. История показала, что афганскую империю можно было построить лишь благодаря господству Пенджаба и Кашмира. В более поздней книге Ганковский обратился к истории национальных движений в Пакистане, для того чтобы исторически контекстуализировать и, возможно, делегитимизировать силы левых пуштунских националистов, угрожавших разрушить Пакистан своими центробежными насильственными действиями[107]. Вместо того чтобы поддержать романтический левый пуштунский национализм, Ганковский показал, как консервативные пуштунские элиты и малики (богатые землевладельцы) вступали в сговор с пакистанской армией и элитой Всеиндийской мусульманской лиги, где преобладали пенджабцы, чтобы помешать воплощению идеи «Пуштунистана», в котором ведущую роль могли сыграть прогрессивные силы, которые заговорщики рассматривали как угрозу своим привилегиям. Пуштунские элиты использовали военный и полицейский аппарат пакистанского государства для подчинения себе крестьянства и рабочего класса[108]. Одним словом, сочувствуя, как и многие, стоявшим на стороне пуштунов левым, нельзя было принимать всерьез пропаганду Кабула о заговоре «единой провинции» и пакистанских «патанах». Разумные марксисты должны были указать на те реальные классовые интересы, которые объединяли Пакистан, а не предполагать там правление буржуазной пенджабской диктатуры, находящейся на грани краха.

Однако, как отмечал Кравцов, исследования Ганковским Пакистана и его лоббистская деятельность в пользу последнего стали смешиваться[109]. Из-за тесных связей Всеиндийской мусульманской лиги с иностранными правительствами независимый Карачи склонялся к оппортунизму и искал союзников не только в Вашингтоне. Пакистанские дипломаты были готовы давать взятки представителям советского МИДа и КГБ. Ганковский отправился в Пакистан, чтобы прочитать две лекции, но получил гонорар за десять. Не всегда он выступал и в качестве объективного наставника: Ганковский подвергал критике работы специалистов по пушту, в большей степени сочувствующих пуштунскому самоопределению, таких как Басов. Хотя последний быстро поднимался по службе в МИДе, престижные издания, такие как «Вестник Института востоковедения АН СССР», отказывались печатать его работы.

В сотрудничестве с Ульяновским из международного отдела ЦК Ганковский старался обеспечить своим пакистанским покровителям более мягкую линию советской южноазиатской политики. Тесные связи Москвы с Нью-Дели препятствовали любой пропакистанской деятельности. Индия «объективно» являлась союзником СССР, а такие ученые, как Г. А. Поляков и О. Жаров, монополизировали вопросы политики по отношении к Афганистану. Тем не менее в 1971 году, как утверждает Кравцов, Ульяновский звонил в Дели и умолял Индиру Ганди не вторгаться в Пенджаб. Это утверждение не противоречит и другим сообщениям. В апреле 1971 года Дурга Прасад Дхар, доверенный советник Ганди и посол Индии в Советском Союзе, в письме к индийскому секретарю Министерства иностранных дел Трилотхи Нат Каулю предположил, что Кабул «оказывает материальную помощь угнетенным восточным бенгальцам, возрождая их интерес к патанскому движению»[110]. На тайной встрече с индийскими дипломатами в Лондоне в июне 1971 года министр иностранных дел Индии Сваран Сингх открыто обсуждал возможность использования пуштунского национализма для разделения Западного Пакистана[111]. Индийцы не только рассматривали версию о том, что Кабул стал проводить ревизионистскую политику. Ганковский сообщил Хафизу Малику, что в 1971 году Москва уговорила Захир-шаха не поддаваться на просьбы его генералов взять Пешавар[112].

Союз Ульяновского и Ганковского, похоже, оставался весьма влиятельным на протяжении большей части эпохи холодной войны[113]. Они добились многого. После нескольких лет напряженности в отношениях между СССР и Пакистаном, начавшейся после инцидента с самолетом «У-2», Москва сохранила нейтралитет во время индо-пакистанской войны 1965 года и в апреле 1965 года приняла президента Мухаммеда Айюба Хана в Москве. У партийных лидеров наконец появилась возможность заявить о важности для СССР Центральной Азии, хотя делали они это поневоле. Если Таджикистан когда-то воспринимался как республика, стоящая «у ворот Индостана», то сорок один год спустя в Ташкенте состоялись мирные переговоры по урегулированию индо-пакистанской войны, в результате которых конфликт был погашен при участии ООН, причем СССР выступал в качестве гаранта[114]. В 1968 году после нескольких лет предварительных переговоров Председатель Совета министров СССР А. Н. Косыгин посетил город Равалпинди для подписания соглашения о поставках оружия. Освободительная война в Бангладеш и подписание в августе 1971 года Индийско-советского договора о дружбе и сотрудничестве обострили отношения в регионе, но даже во время этого конфликта «Индира Ганди не могла получить от Советского Союза разрешения на войну» против Пакистана. А. А. Громыко, посетив в это время Вашингтон, заверил Никсона, что «советская политика сделала все возможное, чтобы предотвратить конфронтацию»[115].

Возникает вопрос: не подорвало ли революционную идеологию то, что Москва приняла международный порядок? В беспощадном колониальном мире СССР и эмират Афганистан были насущно необходимы друг другу: советское правительство первым признало право Афганистана на существование, а Афганистан первым признал Советский Союз. Когда такие дипломаты, как Басов, приезжали в Кабул, они видели свидетельства пятидесятилетней советско-афганской дружбы: построенные с советской помощью здания, говорящих по-русски студентов и офицеров. Они могли посмотреть совместно снятый фильм, посвященный советско-афганской дружбе «Миссия в Кабуле» 1971 года, снимавшийся в Афганистане и Индии при участии тысяч статистов, где в качестве положительных героев выступали советские дипломаты, работавшие над тем, чтобы страна избавилась от колониального гнета и вошла в новый международный порядок[116].

Тем не менее победа в Великой Отечественной войне и взрывной рост числа независимых национальных государств, многие из которых стали ориентироваться на СССР, изменили приверженность Москвы Кабулу на международной арене. Фильм «Миссия в Кабуле» представлял 1921 год как финал национального освобождения, а не как начало борьбы, которая прервется в 1929 году. Советские дипломаты наблюдали, как авторитарная монархия подавляет интеллектуалов, выступавших за демократизацию и конституционное правление[117]. Когда один из них, Мир Гулам Мухаммад Губар, написал прогрессивную историю Афганистана с древних времен до Амануллы, Захир-шах приказал изъять почти все ее экземпляры[118]. Когда врачи диагностировали у Губара гепатит, режим Дауда отказал ему в поездке в Советский Союз для лечения. Вместо этого он эмигрировал в Западную Германию, где и умер весной 1978 года. Политика разрядки принесла мир, но ценой справедливости. Могло ли стареющее советское руководство справиться с кризисом?

УСКОРЕНИЕ СПРАВЕДЛИВОСТИ, ЗАМЕДЛЕНИЕ ВРЕМЕНИ

Слабость работы советского правительства со странами третьего мира стала заметна вскоре после начала этой работы. Все более воинственная Китайская Народная Республика, возглавляемая Мао Цзэдуном и Чжоу Эньлаем, становилась привлекательной альтернативой советскому социализму[119]. Постколониальным странам казалось, что СССР по сравнению с маоистской державой слишком доволен существующим положением вещей, помирился с белыми империалистами и не намерен вести с ними революционные войны. В тех странах, где левые не стояли у власти, они спорили о том, кто олицетворяет «подлинный» антиимпериалистический социализм — Москва или Пекин[120]. Зимой 1963/64 года Чжоу Эньлай побывал в десяти африканских странах, Бирме и Пакистане, предлагая всем помощь. Вскоре Китай осуществил крупный железнодорожный проект в Танзании, чтобы соединить богатую медью Замбию с Дар-эс-Саламом — портом в Индийском океане. Иными словами, Пекин поставил Москву перед выбором: «…либо продолжать путь мирного сосуществования, надеясь выиграть битву с капитализмом посредством экономической конкуренции как внутри самого Советского Союза, так и на примере своих протеже в развивающемся мире, либо укреплять свой тыл в соревновании с Китаем, рискуя отношениями с Западом, чтобы продвигать более воинствующую марку революции»[121].

Китай был не единственной проблемой. Многие проекты, продвигавшиеся Советским Союзом в странах третьего мира, не принесли ему политических дивидендов. Посмотрим, что произошло в Гвинее, где СССР впервые попытался сыграть существенную роль в жизни лежащих к югу от Сахары стран Африки[122]. Вскоре после того, как 2 октября 1958 года Гвинея отказалась от членства во Французском сообществе в пользу полной независимости, ее лидер Ахмед Секу Туре подписал соглашения с Советским Союзом и Чехословакией о поставках товаров и тяжелого вооружения[123]. Это казалось многообещающим началом: в колониальные времена Туре изучал марксизм-ленинизм вместе с французскими коммунистами и был известен как «отец-основатель гвинейских профсоюзов»[124].

Но вскоре возникли непримиримые разногласия. Туре энергично стирал социальные различия и увлеченно занимался развитием сельскохозяйственного производства, но его не манили советские идеи о пролетарском классовом сознании и индустриализации[125]. Советские дипломаты жаловались, что Туре расхищает средства, выделяемые стране для создания важных проектов[126]. Гвинейцы сетовали на то, что СССР строит бесполезные объекты: американский посол писал, что «при постройке советской фабрики консервированных томатов в Маму не учли того, что в этом районе не имелось ни помидоров, ни воды»[127]. Впоследствии Туре дистанцировался от Москвы, а после забастовки учителей изгнал советского посла из страны, обвинив его в заговоре[128]. Вместо советских делегаций в страну зачастили китайцы, впечатлившие гвинейцев своей политической установкой: тратить на жизнь не больше местных жителей[129]. «Национальные демократы», подобные Туре, которые, согласно советским догмам, должны были двигаться к социалистической экономике, теперь превратились в «националистов», подозреваемых в приверженности маоизму.

Пришло время обновить старые концепции. Прежние сталинские представления о пяти ступенях развития классифицировали общества по способу производства, но получившие новый опыт марксисты понимали, что реальность сложнее. Ученые признали, что в переходные времена могут одновременно существовать разные способы производства. Экономическая эсхатология означала, что до-социалистические общества несли в себе семена не только своей собственной гибели, но и того способа производства, который будет характерен для следующей исторической стадии[130]. Ссылаясь на Ленина, теоретики окрестили эти вторичные способы производства и производимые ими социальные структуры укладами. Этот термин был взят из ленинской статьи 1918 года, где вождь охарактеризовал советскую Россию как «многоукладное» общество, в котором сосуществовали кочевая, частнокапиталистическая и государственно-капиталистическая экономики. В середине 1950‐х годов Ульяновский и другие теоретики вновь приняли на вооружение эту идею, чтобы оправдать помощь «национальным демократиям», таким как Гвинея, и монархиям, таким как Афганистан[131]. Национальные буржуазные партии могут сосуществовать с небольшим рабочим классом, но только в рамках научно доказанного поступательного движения к социализму. Образно говоря, экономическая дуга оказывалась длинной, но в конечном итоге склонялась к социализму — в особенности если Советский Союз предоставит стране фабричных рабочих.

Африканские события, не говоря уже о правых переворотах, совершавшихся в разных странах от Бразилии до Мали в конце 1960‐х годов, побудили теоретиков глубже задуматься о том, как социалисты могут на деле прийти к власти. Партийные руководители призывали ученых уделять больше внимания политическим исследованиям угроз, создаваемых для левых правительств армиями, переворотами и этническими разногласиями[132]. Вводя теоретические новации, начавшиеся с идеи «революционной демократии» и завершившиеся на XXIV съезде КПСС в 1971 году провозглашением концепции «стран социалистической ориентации», советские теоретики «вернулись к ленинскому положению о том, что политический и идеологический контроль в форме централизованной партийной структуры мог бы компенсировать экономические уступки, в то время как одной экономики для обеспечения успеха революции недостаточно»[133]. На практике это означало тесное сотрудничество с такими режимами, как иракский (где правила партия БААС) или афганский времен Дауда, где «буржуазные» правительства включали коммунистов и оставались зависимыми от советской военной помощи.

И все же у нового подхода были свои подводные камни. Рассмотрим случай Сомали. Следуя образцу отношений с Гвинеей, где торговля с СССР началась с нуля, а потом заняла ведущее место в торговом балансе страны, после сомалийского переворота 1969 года Москва стала стремиться к политическому и военному влиянию в Могадишо. При этом, учитывая отсутствие в стране конкурентоспособных экспортных отраслей, СССР изо всех сил пытался нарастить «объективное» влияние на Африканском Роге. Как заметил один африканист, обновленная «ленинская» позиция Москвы, заключающаяся в обретении политического влияния без экономического проникновения, означала, что «в отличие от бывших колонизаторов-итальянцев… не было „вросших интересов“ в Сомали»[134]. И вновь все пошло не так. После вторжения Сомали в соседнюю Эфиопию, которая сама была советским союзником, повторилась знакомая картина: после ухода Советов в стране появляется Китай (и американцы).

Афганистан был исключением из этого правила: на долю СССР приходилось более трети общего объема торговли этой страны, в три раза больше, чем у любого другого конкурента. Однако даже там, как доказал Давыдов, капиталистические отношения едва формировались[135]. Ученый высказал предположение, что решение проблемы заключалось в земельной реформе в духе Белой революции в Иране: надо разрушить феодальные владения, даже если они окажутся в руках коммерческих сельскохозяйственных компаний или самих крестьян. Но это утверждение противоречило новым партийным догмам. Если Давыдов был прав, то вся работа, которую Дворянков проделал с Тараки, была преждевременной. Афганистан «объективно» развивался, но крайне медленными темпами и только в направлении становления национального рынка и капитализма. Срочное перераспределение земель, которое отстаивали афганские коммунисты, скорее всего, не укрепило бы левых, а делегитимизировало их.

Однако нужно ли было вообще слушать академических ученых? Переход от экономики к политике показал, что эти люди были не очень полезны[136]. Престиж прикладных исследований, которые проводил Институт востоковедения, сильно упал, поскольку если основной независимой переменной, влияющей на пути общества к развитию (и социализму), было государство (точнее, контроль над государством со стороны советских коммунистических партий), то не было причин тратить время на изучение пуштунских племен, узбекских глаголов и структур родства у таджиков. Центральным положением для страноведения было то, что место — язык, религия, экономика, история — определяет политику. Центральным положением ленинизма было то, что политика могла бы избавить то или иное место от его специфических особенностей. Не способствовала успеху и хрупкость советского альянса, созданного в соответствии с новой парадигмой. Сегодня Сомали выступал в качестве союзника, а Эфиопия — врага, завтра все оказывалось наоборот. Египет был союзником, а на следующий день именовался американской марионеткой. Интеллектуалы-политологи осуждали это как эрзац-стратегию. «…чехословацкая эпопея 1968 года, — писал К. Н. Брутенц, — послужила, думается, своего рода репетицией дальнейших событий. Кажущееся достижение цели, вялая реакция Запада, фактически принявшего философию „дорожного происшествия“… подкрепили в Москве веру во всесилие военных методов и безнаказанность. В этом смысле дорога в Анголу и Эфиопию, в Кабул вела через Прагу»[137]. Удовлетворив свои территориальные претензии в Европе, СССР устремился в страны Африканского Рога. «Доминировала политика использования „подвернувшихся возможностей“. Мы были больше развернуты на глобальную конфронтацию, чем на создание в Африке собственной стабильной базы. И нами не двигали никакие экономические и даже серьезные военно-стратегические мотивы»[138]. Однако, учитывая, что СССР, похоже, находился в апогее своего влияния на те страны, которые идеологически тяготели к нему в Африке и Азии, стратегия ухода в оборону была бы расценена как признак слабости — особенно, как отметил один из экспертов по Эфиопии, «поскольку субъективные факторы там сыграли неоправданно большую роль»[139].

В последней фразе в мягкой форме указывается на то, что геронтократия становилась все более некомпетентной. Брутенц приводил в качестве иллюстрации встречу, состоявшуюся 27 апреля 1978 года, во время которой М. А. Суслов и Д. Ф. Устинов хвалили Брежнева за его «успехи» в недавних переговорах по сокращению вооружений с госсекретарем США Сайрусом Вэнсом, на которых СССР ушел от какого-либо предметного обсуждения финансовых и дипломатических издержек, связанных с сохранением десятков тысяч ядерных боеголовок[140]. Что же произойдет, если разразится более непосредственный кризис, как это произошло в тот вечер, когда афганские коммунисты ворвались в президентский дворец в Кабуле и свергли полвека управлявшую Афганистаном династию?

СОДРУЖЕСТВО ДУРРАНИ?

Многолетняя мечта Советов о настоящем левом перевороте в третьем мире осуществилась, но что это значило? Официальные лица из стран Восточного блока прилетели в Москву, чтобы послушать мнение востоковедов. «Нынешняя революция, — утверждал Ульяновский 12 мая на встрече с делегацией ГДР, — отмечена решающим участием масс. Это редкое событие в „третьем мире“»[141]. Однако призраки пуштунов, роль которых к тому времени казалось разумнее учитывать, преследовали Ульяновского. «Вопрос о племенах на юге Афганистана является политически серьезной проблемой. Патаны и пуштуны — исконное население Афганистана — всегда играли контрреволюционную роль. Они обычно спускались с гор толпами по десять — сто тысяч человек, вторгались в города и совершали акты насилия. Именно благодаря им в Афганистане была восстановлена монархия»[142]. Ульяновский стал жертвой построенного по колониальным чертежам интеллектуального боевого корабля Афганистана, на котором пуштуны одновременно и командовали, и играли разрушительную роль. Опиравшийся на колониальные стереотипы о пуштунах как хронических противниках государства Ульяновский был не единственным ученым, упустившим из виду то, что сочетание спонсируемых СССР левых движений, направляемого Кабулом пуштунского шовинизма и концепции национального государства как средства националистических устремлений создавало гибридное чудовище.

Востоковеды прибыли в Кабул, чтобы оценить постреволюционную ситуацию. Ганковский разрывался на части: он метался между лекциями в афганском посольстве, главным зданием КГБ на Лубянке и ЦК КПСС[143]. Ученик Ганковского В. Г. Коргун летом 1978 года был прикомандирован в качестве консультанта к афганскому Министерству высшего образования и вскоре вылетел в Кабул знакомым нам московским рейсом. «Афганистан был моим хлебом с маслом», — шутил Коргун. После того как он сдал свой паспорт на хранение в советское посольство, один из дипломатов повез его в гостиницу. Они ехали по улицам столицы и случайно наткнулись на большую молодежную демонстрацию, организованную НДПА. Десятки юных афганцев бежали возле их машины, выкрикивая лозунги в поддержку Тараки, занявшего пост Генерального секретаря Коммунистической партии Афганистана. Однако, когда Коргун захотел выйти из машины, чтобы их поприветствовать, ему не разрешили: сопровождающий объяснил, что Кабул — сплошное шпионское гнездо. Раздосадованный этим случаем, непокорный Коргун сбежал от своих надзирателей, чтобы проехаться по сельской местности, где, как он вспоминал, еще в сентябре 1978 года можно было передвигаться, не опасаясь за свою безопасность. Эта поездка породила у него много сомнений: что общего у афганских крестьян с интеллигенцией из НДПА?

Дворянкову подобные мысли не приходили в голову. Верному марксисту-революционеру, который привел Тараки на руководящие вершины афганского государства, поездка в Кабул казалась возвращением домой. Офицеры афганской армии и его бывший ученик — женатый на русской женщине, ныне занимавший пост президента Академии наук ДРА — встретили филолога в аэропорту и отвезли в гостиницу «Кабул»[144]. Там Дворянкова перехватил молодой офицер КГБ Валерий Старостин. Старостин расспрашивал ученого о перспективах революции. Однако разговор прервали бесцеремонные сотрудники Тараки: им было поручено доставить Дворянкова на ужин с Генеральным секретарем. За этим ужином Дворянков понял, насколько Тараки оторван от реальности. Похоже, что он передал все рычаги управления своему заместителю, смахивавшему на бандита Хафизулле Амину — именно такое развитие событий приветствовали бы сотрудники КГБ, заинтересованные в повороте Афганистана к социализму[145].

Старостин тем временем не оставлял Дворянкова. На следующий день он вернулся в гостиницу «Кабул» и увел ученого с советско-афганского симпозиума. Когда в разговоре офицер КГБ стал осуждать казнь политических оппонентов НДПА, Дворянков отреагировал резко, объявив, что революция требует жертв[146]. Позже, вернувшись домой в Москву, Дворянков уничижительно отозвался и о советском после Пузанове, и о самом Старостине как о трусах, а не революционерах. Он просил дать ему возможность полноценной работы: назначить его советником на общественных началах при правящем крыле НДПА «Хальк» и предостерегал: если мы хотим, чтобы революция выжила, не следует делать ставку на умеренных[147]. Дворянков вел себя вызывающе, но в этом сказывалось то, что он усвоил ключевую догму произошедшего в 1970‐е годы идеологического сдвига: решающую роль играла политика, а не экономика.

Владимир Басов, работавший в то время в советском посольстве, разделял подозрения Старостина по отношению к афганским коммунистам. «Для нас это было неприятным явлением — для многих крупных работников партии, государства, во многом неожиданное. Забегание вперед, явное», — говорил он впоследствии[148]. Даже скептики, такие как советский посол А. М. Пузанов, отказывались дистанцироваться от НДПА. Басову удалось уловить ключевой момент. Для персидских правителей, таких как мусахибанская элита, неспособная отстаивать интересы пуштунов, а тем более говорить на пушту, «Пуштунистан» всегда был игрой в наперстки, — способом перекроить линию Дюранда таким образом, чтобы придать Афганистану бóльшую геополитическую значимость[149]. Это была не столько внешняя политика, сколько погоня за чем-то недостижимым. Однако теперь проблема заключалась в том, что такие выскочки, как Тараки, равно как их иностранные советники вроде Дворянкова, относились к идее «Пуштунистана» не как к средству, а как к цели. Халькисты, пояснял Басов, «оказались — некоторые из них — просто-напросто авантюристами, если не больше… люди, мечтавшие себя видеть во главе всех пуштунов, Великого Пуштунистана, который включал бы и афганских пуштунов, и пакистанских, которые стремились столкнуть лбами интересы Советского Союза и интересы США, Пакистана и Ирана, зажечь огромный костер, на котором для себя, как говорится, <можно> поджарить всего лишь небольшую яичницу, утвердить свои политические амбиции. Это был грубый просчет со стороны афганцев»[150]. Мечтая об Афганистане как о пуштунском национальном государстве, лидеры НДПА и Дворянков превратили постколониальные манипуляции с «Пуштунистаном» в реальную политику.

Все это вызывало ужас у Ганковского, и он попытался вмешаться. Весной 1979 года ученый занимался оценкой работы КГБ в Кабуле, но после того, как он подверг резкой критике разведывательную работу Комитета, его репутация среди партийного руководства резко упала, и ему поручили более практическую задачу — редактировать русскоязычную «Энциклопедию Пакистана»[151]. В то же время, однако, Ганковский опубликовал свой исторический анализ кризиса в статье под названием «Несколько международных аспектов пуштунской проблемы» в политическом журнале, распространявшемся Институтом востоковедения среди партийных и академических работников[152]. Вторжение британских войск в Афганистан, объяснял Ганковский, привело к заключению англо-афганского соглашения 1893 года, которое обязывало Афганистан признать «суверенитет британских властей на части территории независимых пуштунских племен». Затем Афганистан признал законность линии Дюранда по Равалпиндскому договору 1921 года[153]. Но после образования Пакистана афганские лидеры отказались от соглашения: Кабул считал, что Пакистан не является официальным государством — преемником британского Раджа, и поэтому все предыдущие англо-афганские договоры по отношению к нему недействительны[154].

В своей статье Ганковский не называл создание «Пуштунистана» ни реальной целью внешней политики, ни стратегией дипломатических переговоров. «Если вести речь о действительных целях афганской политики в 1947–1977 гг., а не о ее дипломатическом камуфляже, — писал ученый, — то надо признать, что создания независимого Пуштунистана афганские правящие круги не хотели и реализация лозунга „Свобода пуштунам!“ мыслилась ими как присоединение части Пакистана к Афганистану». Однако, поскольку Кабул признавал, что не может добиться достижения этой цели в одиночку, он заручился «широкой прямой поддержкой третьих держав, заинтересованных в уничтожении Пакистана. Иными словами, реализация афганских планов означала курс на большую войну в Южной Азии»[155].

Однако такие планы не только основывались на ложных оценках состояния пакистанского общества, но и подрывали стратегическое положение Москвы. Ганковский считал, что до Апрельской революции желание Индии стать «неоспоримым гегемоном в обширном районе Южной Азии и северной части Индийского океана» ограничивалось влиянием Пакистана. Нью-Дели стремился расчленить Пакистан на независимые Пенджаб, Синд и «Урдустан», но не обладал для этого достаточными ресурсами[156]. Теперь же, после того как в Кабуле утвердился дружественный Советам режим, индийские стратеги могли попробовать создать региональную архитектуру, которая защищала бы «индусско-брахманский империализм» от советского, американского или китайского вмешательства[157]. Таким образом, в этом заключалась долговременная и сложная «пуштунская проблема». Даже если продолжать считать Индию союзником, Южная Азия с Пакистаном была более предсказуемой, чем без него[158].

Ганковский предлагал выход из лабиринта. Он напоминал читателям, что в соглашении 1838 года между шахом Шуджа-ханом, Ранджитом Сингхом и лордом Оклендом правительство Афганистана признавало, что пуштуны проживают «на территории двух суверенных государств». Пакистан, будучи государством-преемником Сикхской империи Ранджита Сингха — духовно, хотя и не юридически, — демонстрировал, что «в обеих странах пуштунский народ играет важную роль в государственной и общественной жизни». Он соглашался не присваивать себе «права говорить от имени всех пуштунов» и не признавал такого права за Афганистаном. В отличие от гегемонистских замыслов НДПА, пакистанские лидеры «заявляли, что их страна не только не возражает против перспективы установления „между двумя братскими мусульманскими государствами“ самых тесных связей, но что она согласна даже на „воссоздание империи Ахмад-шаха Дуррани“ (поскольку это не противоречит пакистанским интересам). Путем к такому „воссозданию“ могла бы стать конфедерация или федерация двух стран, при которой автоматически была бы решена и пуштунская проблема, так как тогда все пуштуны оказались бы проживающими в границах единого государственного образования»[159]. Другими словами, единственным выходом из кошмара, создававшегося слиянием пуштунского самоопределения с идеей национального государства, была пакистанская гегемония.

Ганковский продолжал отстаивать роль Советского Союза в регионе, но это приносило мало результатов. Решение о вторжении принималось без участия ученых. Как вспоминал Коргун, летом 1979 года Международный отдел ЦК КПСС обратился к экспертам по Афганистану из Института востоковедения с просьбой дать прогноз о возможных результатах вторжения в Афганистан[160]. Группа экспертов наметила четыре возможных положительных сценария и шестнадцать негативных, однако реакции на этот анализ со стороны ЦК не последовало. Позднее той же осенью Дворянков (в то время уже сердечник и человек, постоянно испытывавший сильный стресс) направил в ЦК письмо с предостережением против военной интервенции. Оно тоже осталось без ответа. После четырех десятилетий работы с экспертами партийное руководство намеренно проигнорировало сведения, полученные из Института востоковедения, находившегося в пятнадцати минутах ходьбы от здания ЦК на Старой площади. Пожалуй, только один человек в институте обладал достаточным весом, чтобы остановить вмешательство. Однако Б. Г. Гафуров умер в 1977 году[161].

Атмосфера в институте стала зловещей. Одна из сотрудниц вспоминала собрания преподавателей, «на которых становилось ясно, что никто в действительности не понимает, что происходит»[162]. «В целом, — писал специалист по Юго-Восточной Азии Н. А. Симония, — я думаю, что среди наших ученых и специалистов не более пяти-шести человек понимали, что действительно происходило в то время». Поворот к «странам социалистической ориентации» принес отравленные плоды. Руководители СССР постоянно заблуждались: «…всякий раз, когда какой-то конкретный лидер говорил что-то позитивное о нашей стране, мы причисляли его к нашим друзьям и даже к „прогрессивным“ деятелям». Таким образом создавалось впечатление, что «мировая революция» продолжается, и к социалистическому лагерю присоединились еще две-три страны. Вот почему происходившее в Афганистане выглядело как социалистическая революция, а не как государственный переворот. «Все думали, — говорил Симония, — что через три дня все будет решено. Некоторые считали, что это будет не три дня, а три месяца. Затем — через год. А когда прошло два или три года, и все больше погибших возвращалось домой в гробах, все наконец поняли, что в Афганистане происходит нечто сложное»[163].

Дворянков плохо переносил стресс. Еще пятнадцать лет назад энергичный профессор выставлял своих учеников из гостиничных номеров во время конференций в Алма-Ате или Ташкенте, чтобы пригласить на свидание одну из своих многочисленных любовниц. Теперь он выглядел стариком. Дворянков скончался от сердечного приступа 17 декабря 1979 года[164]. Его смерть произошла в самый решающий момент. Дворянков, напоминает Коргун, пользовался уважением как у афганцев, так и у пакистанцев. Его похороны стали редким для Москвы эпизодом, когда в одном месте присутствовали презиравшие друг друга послы Пакистана и Афганистана. Когда гроб Дворянкова поставили на землю, его поцеловала на прощание, оставив на лбу след алой помады, бывшая любовница, и это стало знаком прощания не только с ним, но и с полувековой советско-афганской дружбой[165]. Москва столкнулась с серьезной проблемой.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

К 1979 году советские общественные науки проделали удивительный путь. Положение Советского государства в мировой истории служило предметом споров с самого начала, но пятичленная модель обеспечивала телеологическую определенность. Объяснение русской революции в рамках марксистско-ленинской теории вскоре стало средством интерпретации постколониальных революций и управления ими.

Этот проект многое изменил в жизни людей. Занимавшиеся умственным трудом женщины стали приобщаться к престижной «международной работе» в большей степени, чем в западных университетах. На академические вершины восходили сыновья рабочих, такие как Дворянков, что не слишком часто случается на Западе. Делали карьеру сыновья крестьян — здесь примером может послужить Кравцов, сумевший вырваться из болот и пастбищ юга Беларуси. Как вспоминал сам Кравцов, в детстве он каждый день носил с собой на коровье пастбище сумку с книгами и использовал каждую свободную минуту для чтения. «Если было жарко, если шел дождь, это никого не интересовало», — рассказывал он о деревенском детстве[166]. Путь из «глухой Белоруссии» в Афганистан был невероятным.

Уроки, которые Москва извлекла из своих связей со странами третьего мира, придавали «ориенталистским» мечтам характер антиимпериалистических действий. Сотрудники востоковедческих институтов, учрежденных в Москве или перенесенных туда в середине 1950‐х годов, были практичнее и лучше разбирались в геополитике, чем упрямые и ортодоксальные марксисты, работавшие некогда в Ленинграде. Но неудачи, которые терпела политика СССР в третьем мире, указывали на то, что революции могут принести успех только дисциплинированные марксисты-ленинцы, хорошо подготовленные армии и идеологическая гегемония[167]. А после вторжения в Афганистан в декабре 1979 года противостояние войне со стороны ученых стало просто невозможным. Их роль свелась к созданию советского архива колониальных знаний, этой черной страницы в истории востоковедения, которое в других отношениях имело богатую традицию выступлений против империализма.

Если раньше советские ученые только интерпретировали историю Афганистана, то теперь им предстояло взяться за изменение его будущего. Они не просто приезжали в изучаемую страну ради новых знаний: в этой стране вовсю работали бульдозеры, краны и грейдеры. В середине XX века афганские элиты, постоянно испытывавшие недостаток средств, старались поправить свое финансовое положение и добыть денег для обновления страны, используя риторику холодной войны. Теперь прежней политике афганской империи в этом отношении продолжал следовать Пакистан, а сильно уменьшившемуся в XX веке Афганистану, чтобы удовлетворять самые скромные ожидания своих элит, требовались для обновления иностранные специалисты, оборудование и деньги. Чтобы стать сколько-либо значимым для остального мира, Кабулу оставалось единственное средство — вкладывать деньги в модернизацию. Использование пуштунского национализма для повышения своей значимости оказалось опасно. Как было показано в данной главе, миф о «Пуштунистане» как «недостаточно представленном» национальном государстве в сочетании с иностранными влияниями оборачивался непредсказуемыми последствиями[168]. Инфраструктура и воображение — физические и ментальные условия, необходимые для того, чтобы превратить проект в страну — все это теперь присутствовало на земле у подножия Гиндукуша. Время для развития Афганистана пришло.

Глава вторая. ЭПОХА РАЗВИТИЯ АФГАНИСТАНА?

Исследования, стремящиеся с помощью социальных наук диагностировать и лечить социальные болезни, не предполагали критики в адрес самих социальных наук. Таким исследованиям приходилось соблюдать строгие стандарты измерений, представлять доказательства в виде диаграмм и таблиц, чтобы при каждом удобном случае напоминать читателю о пугающей сложности проблемы (но не о ее неразрешимости) и, таким образом, оправдывать тезис о том, что решить ее могут только специалисты.

Кристофер Лэш[169]

Региональные исследования и теория развития обращались не только к идеям, но и к конкретным местам, таким как Афганистан, который в ходе холодной войны превратился в экспериментальную площадку для модернизации, где конкурировали друг с другом традиции экономического развития, возникшие по обе стороны железного занавеса. Советский хлебозавод выпекал хлеб для обученных в ФРГ полицейских, используя привезенное из Америки зерно. Женщины-волонтеры из американского Корпуса Мира прививали вакцину от оспы афганкам, используя замороженные советские материалы[170]. Построенные с зарубежной помощью дороги вдвое сократили время переезда из города в город, а иностранные картографы впервые в истории начертили надежные карты Афганистана, и потому привычные приметы времени и пространства несколько изменились — даже если оставались правы те иностранцы, которые говорили, что страна застряла в XIV веке (так оно и было, по крайней мере, по исламскому лунному календарю). С другой стороны, разве мечты о создании настоящего государства, навязываемые Афганистану, не простирались в будущее столь же далеко, насколько сам Афганистан увяз в прошлом? Затемненная мифами, вызывающая ностальгию эпоха развития Афганистана требует исторической реконструкции.

Независимо от того, откуда приезжали сюда иностранцы — из СССР, США или ФРГ, — все они разделяли современные представления о территориальности, согласно которым жизнь нации определяется в центре страны — столице, и этот центр руководит имеющим четкие границы политическим пространством[171]. В эпоху ограниченных потоков капитала, обильной помощи «на развитие» со стороны развитых стран, в эпоху, когда китайские и индийские крестьяне были лишены выхода на мировой рынок труда, территориальные национальные государства давали постколониальным лидерам идеальную идеологическую платформу. Концепция взаимозависимости появится еще только много лет спустя; пока же длился реалистический век «отношений между нациями». Однако подчиненная идее «развития» моноэкономика того времени плохо объясняла, как формировались государства, и плохо разбиралась в широком разнообразии видов государств.

Это создавало слепые пятна в трактовке недавней истории Афганистана, где важную роль играла двойственность границ как линий, одновременно и «призрачных», и чреватых неприятностями. Исторически Афганистан выступал в роли пространства, связывавшего Персию, Туркестан и Пенджаб. Но независимость и последующий раздел Индии непреднамеренно способствовали созданию территориального афганского государства. Несмотря на то что афганские элиты никогда не признавали легитимность занимаемой страной территории, им приходилось действовать в ее пределах. Возникновение в 1947 году Пакистана превратило «железную клетку» в дом из песка; старые модели государственности больше не работали. Кризис заставил афганцев обращаться к сверхдержавам в поисках поддержки, необходимой для осмысления и финансирования «ограниченного государства».

Но власти в Кабуле понимали, что, если хочешь реализовать свои планы, нельзя полагаться только на великодушие иностранцев. Три десятилетия контактов с внешним миром преподали по крайней мере один урок: надо учитывать мировоззрение самих афганцев. Как бы заманчиво ни казалось приписать Афганистану некую загадочную геополитическую притягательность, в действительности вопрос можно поставить так: какие глобальные нарративы побуждали иностранцев вообще обращать внимание на эту страну и тратить на нее деньги? Что-то должно было убедить чужих Афганистану людей, что непонятный и далекий край имеет для них значение. Если бы одна из империй не была уже вовлечена в события в этом регионе, то возникла бы конкуренция со стороны других империй? Кабулу нужна была постколониальная стратегия для «продажи» себя за рубеж, которая представляла бы страну важной и для СССР, и для США, и для других стран. В чем же она состояла?

Ответом служило слово «Пуштунистан»: требование Афганистана создать национальное государство пуштунов, отрезав для этого часть территории на западе Пакистана. Детали намеренно оставлялись неопределенными: американский посол в Пакистане Генри Байроад характеризовал это слово как «весьма расплывчатое понятие, касающееся пуштанских <sic> племен и относящееся к части нынешнего Пакистана»[172]. Действительно, идея была весьма противоречива. Почему афганские элиты, сами предпочитавшие говорить на «придворном» персидском языке, так горячо выступали в защиту самоопределения пуштунов? Почему афганцы, избавившиеся от колониализма раньше других, были так одержимы идеей создания какого-то другого национального государства? Возможно, что именно в этой двойственности и заключалась разгадка. Идея «Пуштунистана», создававшая противоречивые, но поддерживавшие друг друга мифы об Афганистане как о «несостоявшемся государстве», с одной стороны, и миф о пуштунском государстве — с другой, стала той внешней политикой, которая привлекала к стране и Советы, и американцев.

Однако неправильное понимание этой пропаганды могло привести к серьезным последствиям. Пакистанские элиты воспринимали идею «Пуштунистана» всерьез. В Исламабаде стратегия Кабула казалась нечестной попыткой найти иностранных специалистов, оборудование и денежные средства для того, чтобы создать очаги напряженности вдоль границы и в то же время продемонстрировать пакистанским «патанам» несправедливость их положения. Действительно, националистические лозунги обретения собственной территории, на которых основывалась идея «Пуштунистана», противоречили идеологии «двух наций», лежавшей в основе пакистанской государственности. При этом распространяемые Кабулом «экспортные» пуштунские националистические идеи воспринимались как реальные не только генералами из Равалпинди. Новое поколение афганских коммунистов также все чаще относилось к «Пуштунистану» как к реальной внешнеполитической цели. Они были убеждены в том, что пакистанское государство не смогло реализовать мечты Мухаммада Али Джинны и Мухаммада Икбала, а «Пуштунистан» и есть та географическая реальность, которая разрушит искусственные и навязанные извне границы[173]. Однако важную роль играло и время, поскольку реальный Пакистан с каждым днем укоренялся и «застывал» в своих границах, скрывая те проблемы, которые требовали решения.

Оказалось, что Запад слабо понимает и не слишком заботится о стратегии афганского правительства — ради собственной выгоды манипулировать идеей «Пуштунистана» как возможного государства пуштунов, которое будет доминировать в регионе. Все эксперты, независимо от того, откуда они прибывали — из Москвы, Вашингтона или Бонна, — пытались навязать Афганистану неподходящие для него идеи развития. Они считали, что стране требуются новые подходы к природным ресурсам — воде, нефти, лесам. Советники объезжали пограничные территории, отыскивая возможности превращения этих земель в основу общеафганской экономики и имеющего строгие границы политического пространства. При этом эксперты мысленно «импортировали» в Афганистан не только инфраструктуру, но и те институции, которых там не было: скрупулезно подсчитывающих средства финансистов, придирчивых законодателей, зорких сборщиков налогов, а также офицеров-преторианцев и пограничников. Идея «развития» обещала превратить Афганистан в управляемый постколониальный мир, где либо начнется экономический рост, который сведет на нет искушение коммунизмом, либо возникнет промышленный пролетариат, который распространит на Афганистан то, что когда-то зародилось в СССР. Однако, когда иностранцы прибыли в страну, они увидели сплошные противоречия: Афганистан не желал соответствовать «отношениям между нациями», но при этом привлекал иностранных специалистов, чтобы в точности соответствовать тем или иным экономическим проектам, возникавшим в ходе холодной войны у каждой из противоборствующих сторон.

Ил. 3. Развитие холодной войны и «Пуштунистан». В эпоху развития Афганистана произойдет судьбоносное столкновение концепции пуштунского национализма как неотъемлемой черты государственного устройства Афганистана, идеи национального государства как единственно возможного постколониального будущего, а также американской, советской и западногерманской экономической помощи. Заштрихованные области показывают регионы, в которых большинство составляло пуштунское население. Заштрихованные по диагонали и пронумерованные области показывают расположение проектов, о которых рассказывается в этой главе: 1) Долина Гильменда, 2) Джелалабадский ирригационный проект, 3) Салангский туннель, 4) Советская углеводородная инфраструктура и 5) Пактийский проект. Карта составлена автором. Обозначения на карте, слева направо и сверху вниз: Советский Союз; Мазари-Шариф; Герат; Афганистан; Кабул; Джелалабад; Лашкаргах; Хост; Исламабад; линия Дюранда; «Пуштунистан»; Пакистан

Мечтаниям иностранных специалистов, кабульского правительства и афганских левых предстояло вскоре разбиться о кошмарную реальность Равалпинди. Отдаленные края превратятся в места столкновения различных экономических и националистических устремлений. Афганцы и иностранцы будут совместными усилиями создавать отдельные очаги развития, но эта работа так и не превратится в создание государства. Сторонники развития будут выражать надежды Кабула на медленные перемены в терминах национальной экономики, постколониального социализма и «Пуштунистана». Однако в действительности «развитие» провалилось: ни одна из этих надежд не оказалась жизнеспособной. Экологические, финансовые и идеологические кризисы превратили прежнее полотно, на котором рисовали воображаемую картину «Пуштунистана», в арену региональных и глобальных конфликтов, совершенно непохожих на обстановку, господствовавшую во время десятилетия развития. Когда экономика, подчиненная идее развития, достигла зрелости и обрела то, что потеряла в период эйфории, власть захватили коммунисты, готовые взять на вооружение и экстатический национализм, и массовое насилие для того, чтобы справиться с проблемами, которые не смогли решить ни провальная политика, ни еще более провальная моноэкономика.

ОТ НЕЗАВИСИМОСТИ К ЗАВИСИМОСТИ

После крушения колониализма территориальные государства стали настолько распространенной формой государственности, что трудно представить планету иначе, чем поделенной на части с помощью пятен и линий, как на политических картах. Тем не менее обширные пустынные районы, на западе переходящие в Иранское плато, на севере — в центральноазиатские степи, а на востоке ограниченные рекой Инд, нуждаются в ином подходе. Здесь «правители не стремились навязать свою власть одним и тем же образом всем землям»[174]. Афганистан представлял собой промежуточную зону, в которой происходили различные обмены между Пенджабом, Кашмиром, Синдом, Хорасаном и Туркестаном, и потому историю этого региона можно интерпретировать как борьбу разных сил за контроль над приносящими доход районами и таможенными сборами. Такие «империи кочевых завоеваний» стремились отнюдь не к тому, чтобы создать централизованное государство или единую нацию на бесплодных землях, где культурная общность определялась персидским языком, исламом и вненациональными придворными обычаями[175].

Данная проблема возникла на обширных, но бедных ресурсами территориях, составлявших восточную половину империи Афшаридов, которые в 1747 году попали под (весьма слабое) управление персоязычного военачальника Ахмад-шаха Абдали, позже прозванного Ахмад-шахом Дуррани. Он сформировал постоянную армию из представителей племен южного Афганистана, вторгся в Пенджаб и Кашмир и создал так называемую Дурранийскую империю. Но Абдали не сумел «создать ни всеобъемлющую и взаимосвязанную феодальную структуру, на которой основывалась бы монархия, ни долговременную основу для лояльности и обязательств своих подданных»[176]. Шах оставался «зависим от главных афганских племен; в то же время долгосрочные интересы страны требовали построения централизованной монархии по персидской модели, которая окажется независима от племен и будет даже властвовать над ними».

При преемниках Абдали эта проблема обострилась еще больше. Афганистан, в основаниях которого лежали «до-территориальность», торговля и персидская культура, столкнулся с внешними противниками: сикхами, англичанами и русскими. В результате его правителям пришлось выбирать: либо пойти по пути персидской государственности, либо превратиться в колонию. Территории к востоку от линии Дюранда были колонизированы, но впоследствии выяснилось, что вхождение сикхов и «патанов» в Британскую империю вовлекло их в те глобальные сети торговли и капитала, которые оказались недоступны для оставшихся в обедневшем эмирате Афганистан. К концу XIX века англо-индийские предприятия, расположенные в Шикарпуре, доминировали на многих афганских рынках[177]. В начале XX века немецкие купцы занялись скупкой каракуля, который они экспортировали в Лейпциг, откуда каракуль, уже как часть модной одежды, распространялся далее — его продавали повсюду от Парижа до Нью-Йорка. Важнейшую роль играли корпорации, базировавшиеся в Синде: они финансировали Первую англо-афганскую войну (1839–1842) ради того, чтобы реализовать опрометчивый план восстановления бизнес-империй, способных проникнуть в Туркестан. Суть концепции была следующей: империи кочевников, которые ранее держали в страхе Персидскую Азию, теперь не шли ни в какое сравнение с европейскими империями; при этом различные народы, вперемежку проживавшие в такой империи, объединялись за счет осознания своей принадлежности к былым кочевым империям.

Третья англо-афганская война (1919), которая, с одной стороны, привела к независимости Афганистана, а с другой — лишила его британских субсидий, поставила кабульских правителей перед дилеммой. Вместо того чтобы полагаться на подачки британцев, афганские элиты должны были либо провести реформы и найти себе точку опоры в мире, где империи занимались торговлей, либо смириться с положением, при котором Афганистан де-факто остался бы британским владением, хотя де-юре считался бы свободным. Эту проблему пришлось решать новому эмиру Аманулле-хану. Он остался в истории в основном как «западник» и реформатор: при нем был введен новый уголовный кодекс, выделялись средства на развитие образования по западному образцу (эти траты даже превышали военные расходы), в столице стало обязательным носить западную одежду. Британская военная разведка сообщала из Кабула, что «первой жертвой нового правила стал бывший эмир Бухары, которого полиция сначала попросила снять шелковый тюрбан, а затем оштрафовала за то, что он не носил гамбургскую шляпу»[178].

Но за такими красочными анекдотами скрываются более существенные достижения Амануллы. Эмир прекратил официальную дискриминацию индийских торговцев и разрешил индусам, не исповедовавшим ислам, поступать на афганскую государственную службу (это произошло вскоре после резни, которую британские солдаты устроили в Амритсаре)[179]. Вскоре в Кабуле оказалось около 19 тысяч бывших британских подданных, хорошо знавших особенности той масштабной торговли, которая велась за линией Дюранда[180]. Помогли и другие внешние факторы. Гражданская война в России остановила перевозку афганских товаров на север по Транскаспийской железной дороге, но она же привела к тому, что в Бухаре скопилось такое большое количество товаров, что резко возросла транзитная торговля с севера на юг через Афганистан. Связи между североафганскими и бухарскими торговыми компаниями множились. В то время как Лондон закрывал афганскую торговлю в Синде или Пенджабе, Москва приветствовала открытие представительств афганских торговых компаний в советских городах[181]. А когда ситуация в советском Туркестане стабилизировалась, возникший там спрос на товары стал способствовать благосостоянию афганских торговцев.

Еще важнее оказалась новая фискальная, торговая и денежно-кредитная политика эмира. Аманулла санкционировал создание шеркатов — особых корпораций с большинством афганских собственников, которым была предоставлена монополия на торговлю определенными видами товаров[182]. Эмир был меркантилистом, а не ксенофобом. Посетив Лейпциг во время своего «большого турне» 1928 года, он заявил, что хотел бы видеть прямые немецко-афганские торговые связи, которые исключали бы англо-индийских посредников[183]. И все же зазор между амбициями и результатами оставался велик. Когда в конце 1920‐х годов придворные Амануллы пересмотрели таможенные пошлины, цифры показали, что англо-индийские компании все еще господствуют в торговле каракулем[184]. Советский журнал «Торговля России с Востоком» сетовал, что ни афганские, ни советские торговцы не могут конкурировать с фирмами пешавари[185]. «Все финансовые операции <в Герате>, — сообщал журнал „Большевик“ в 1929 году, — ведут денежные менялы — саррафы, в большинстве индусы, которые финансируют предприятия, принимают вклады и занимаются ростовщичеством»[186]. По оценкам одного афганского торговца, иностранцы все еще контролировали около 60 % внешней торговли Афганистана[187]. Кроме того, по иронии судьбы противодействие Амануллы иностранным инвестициям препятствовало и освоению таких ресурсов, как газовые месторождения на севере[188].

Торговцам, населявшим бедные территории между Персией и Пенджабом, похоже, не оставалось ничего иного, кроме как приспосабливаться к трудным обстоятельствам, вызванным политикой афганского государства, не способного принять меры, чтобы защитить «национальные интересы». Государство подрывало само себя. Аманулла вложил деньги, полученные от земельных и таможенных сборов, в образование, а не в оборону. Он настроил против себя многих афганцев тем, что разместил в стране самолеты, пилотируемые германскими и советскими летчиками, для уничтожения мятежников с воздуха. В конечном итоге зимой 1928/29 года эмир был вынужден отречься от престола, когда таджикский разбойник Хабибулла Калакани и его сторонники взяли штурмом столицу.

Когда в 1929 году Надир-шах и мусахибанцы вновь захватили Кабул, они стали искать сторонних специалистов для правильного управления своим финансовым хозяйством. Шах обратился к 37-летнему афганскому банкиру Абдулу Маджиду Забули, сыну купца из Герата, который получил образование в Ташкенте и руководил огромной бизнес-империей, возникшей на связях между Советским Союзом, Афганистаном, Ираном и Германией[189]. Женатый на русской и свободно говоривший на персидском, русском и немецком языках, Забули был как раз тем человеком, которого искала мусахибанская элита. В его берлинскую контору стали приходить телеграммы из афганского посольства: Надир-шах приглашал купца приехать в Афганистан[190]. Поначалу Забули отказывался, но в 1932 году брат шаха, посол в Германии, позвонил ему и потребовал, чтобы тот прибыл в посольство. Когда банкир приехал, ему сказали, что его отвезут в Кабул. Вскоре Забули посадили на поезд, направлявшийся через советскую территорию к афганской границе.

По пути, вспоминал впоследствии Забули, «посол обрисовал мне хаос, в котором пребывала афганская экономика». В распоряжении правительства оставалось только восемь тысяч афгани, и оно остро нуждалось в человеке, который «разбирался бы в экономической науке и мог построить экономику страны на правильной основе, соответствующей уровню развития современного мира». Его величество, объявил посол, «выбрал вас для решения этой важной задачи». Сделав остановку в городе Герат на западе Афганистана, чтобы заручиться поддержкой местных купцов, посол и Забули прибыли в Кабул, где Надир-шах объяснил новоприбывшему свое желание: Афганистан должен стать свободен от иностранных «менял»[191]. Перед Забули стояла задача наладить экспорт каракуля через европейские и американские представительства и увеличить денежные средства в национальном банке. Эта политика должна была «улучшить эффективность деятельности государства и объединить вокруг городов и центров сельские и горные районы». К счастью, во время пребывания в Герате Забули сумел собрать средства в размере пяти миллионов афгани, чтобы основать частный импортно-экспортный банк; в Кабуле он получил еще два миллиона от Надир-шаха[192].

И все же афганское государство оставалось хрупким. «Государственная казна была пуста, — вспоминал Забули, — все ее содержимое исчезло. Запасы оружия оказались разграблены, хищения процветали во всех кабинетах и министерствах. До августа 1933 года государство не выплачивало жалованья военным»[193]. Внешняя торговля была разрушена. «Экспорт и торговля полностью находились в руках проживавших за пределами Афганистана евреев и индусов; они же сохраняли монополию на обмен иностранной валюты». Поэтому неудивительно, что только в период между своим прибытием в Афганистан и началом Второй мировой войны Забули насчитал не менее семнадцати попыток свергнуть правительство[194].

Отсутствие того, что мы назвали бы «государственным потенциалом», давало о себе знать и в более тонких вопросах. Режим Амануллы почти не печатал географических карт для широкого распространения. Эта ситуация изменилась при Надир-шахе: ежегодные государственные альманахи выпускали (на персидском и французском языках) карты Афганистана, карты Азии и «маршруты европейских политиков в европейском Средиземноморье»[195]. Но государственные карты самой страны были удивительно наивны и «готовились весьма поспешно, <содержали> ошибки, и им нельзя было доверять в определении границ/рубежей с соседями»[196]. Афганистан по-прежнему оставался непохож на территориальные государства конца XIX века, которые были одержимы «учетом каждой точки на карте, которая могла указывать на какие-нибудь человеческие или энергетические ресурсы»[197]. И снова возникает вопрос: в чем же было дело? Персоязычные самозванцы-мусахибанцы управляли нестабильной политической ситуацией в Кабуле и провинции, уступая местным элитам не только «ресурсы, но и право внутреннего завоевания и право принадлежности к пуштунским родам и устанавливая с этими родами личные связи монархического влияния»[198].

Забули знал, что ему придется действовать в этих рамках, но он давил на купцов, живших в Герате, Кандагаре, Кабуле и в других центрах торговли, чтобы создать шеркаты — корпорации, имеющие монополию на импорт и экспорт ценных товаров. Афганский национальный банк (АНБ) — тот экспортно-импортный банк, который учредил Забули с помощью королевского правительства, — инвестировал в эти корпорации свой капитал. Попытки привлечь советские инвестиции в нефтяные и газовые месторождения на севере страны не принесли успеха, но эти потери компенсировали сельскохозяйственная и промышленная революции[199]. В 1937 году АНБ инвестировала в компании «Спинзар» и «Памба коттон», которые пользовались советским хлопком и трудом пуштунских крестьян-поселенцев для завоевания сельских районов[200]. За один год производство хлопка в стране удвоилось[201]. В 1938 году АНБ основал сахарный завод в Баглане и инициировал выращивание в этой провинции сахарной свеклы. После осушения болот в Баглан переселились 600 пуштунских семейств[202]. Производство сахарной свеклы с 1940 по 1945 год увеличилось в четыре раза[203]. Происходило постепенное ослабление влияния индийских купцов[204].

Результаты, достигнутые Забули, были впечатляющими. Но в глазах мусахибанской элиты этот министр, связанный с Германией и в то же время известный своей русофилией, представлял угрозу их личной власти. В свое время Надир-шах был в буквальном смысле слова привезен англичанами в Афганистан из Парижа через Пешавар, где его вместе с братьями привели к власти с помощью собранных британцами ополченцев из племени вазири[205]. Мусахибанская элита не только отдала многое на откуп вождям пуштунов, но и, «зная из первых рук о британской военной мощи», опасалась, что сближение с Берлином или Москвой может разрушить созданные ею региональные и международные альянсы[206].

В 1936 году Забули стал министром экономики, а три года спустя выступил в роли архитектора первой афганской пятилетки; однако опоры его власти при дворе ослабевали[207]. Проверки в Национальном банке показали, что партнеры Забули вывозили из страны иностранные наличные деньги. Затем придворные элиты лоббировали создание настоящего государственного банка, получившего название на пушту «Da Afghānistān Bānk» («Банк Афганистана» или БА)[208]. Решение было отчасти паллиативным, поскольку сотрудники организованного Забули АНБ были единственными людьми в Кабуле, разбиравшимися в финансах, и потому они вскоре стали сотрудниками БА. Но когда БА получил монополию на операции с иностранной валютой, ситуация, как кажется, радикально изменилась.

Вторая мировая война давала обеим борющимся партиям возможность вступить в прямое противостояние. Забули, похоже, оставил свои амбициозные планы и удалился в свое швейцарское шале, а мусахибанская элита обратилась к британцам за военной и разведывательной поддержкой. Мусахибанцы боялись, что немцы (выступавшие за Амануллу) и Советы, договорившись между собой, могут вернуть Амануллу в Кабул. Весной 1940 года Лондон направил помощь афганским ВВС, поддавшись панике в связи с возможным вторжением Красной армии в северный Афганистан, «где жители плохо вооружены, сравнительно миролюбивы и несопоставимы в качестве бойцов с племенами, живущими на востоке страны»[209]. Летом 1941 года, после нападения Германии на СССР, эти страхи рассеялись, но опасения в связи с возможностью немецких интриг снова возросли, когда Забули съездил в Берлин, чтобы намекнуть руководству рейха о том, что Кабул будет приветствовать создание послевоенного южноазиатского государства, простирающегося от афгано-индийской границы до реки Инд[210]. Немецкие дипломаты в Кабуле злорадно объявили, что «Гитлер будет в Лондоне к середине августа и <предложит> Афганистану восстановить Дурранийскую империю»[211]. Это можно назвать безответственной дипломатией, однако эти интриги способствовали подъему экономики за счет увеличения торговли с Германией и притока немецких инвестиций[212]. Забули, однако, сделал неправильный выбор. Когда в сентябре 1941 года началось англо-советское вторжение в Иран, энтузиазм по поводу прихода немцев сильно охладел, а окончательно мечты об афганской империи, простирающейся до берегов Инда, исчезли после Сталинградской битвы[213].

Важнейшим обстоятельством было то, что распадался британский Радж. Британские владения — Северо-западную пограничную провинцию (СЗПП), приграничные районы и индийские автономии — населяли пуштуны, имевшие давние связи со своими соплеменниками в Афганистане. Однако когда 20 февраля 1947 года Клемент Этли объявил, что Лондон намерен «передать всю полноту власти в руки индийцев», он ничего не сказал о пуштунском самоопределении. Кабульские газеты задавались вопросом о том, получат ли «пуштуны, живущие в районах между линией Дюранда и рекой Инд, возможность свободно выражать свое мнение?»[214] Лондон объявил, что между 7 и 16 июля 1947 года пройдет референдум в СЗПП; племенные собрания проголосуют в доминионах и приграничных районах. Однако голосующим будет дано право выбирать только между Индией и Пакистаном, а не создавать «Пуштунистан». В результате бойкота явка упала до 50 %, однако результаты оказались однозначными: 99 % проголосовавших высказались за Пакистан и только один процент — в пользу Индии[215]. Многие страны поспешили признать Пакистан (в числе первых был Иран). В мае 1948 года Москва установила дипломатические отношения с Карачи.

Однако Кабул отверг результаты голосования. «До тех пор, пока афганцы, живущие между линией Дюранда и рекой Инд, не получат право свободного голоса, — провозглашали афганские газеты, — мы не признáем ни один референдум законным»[216]. В июне 1949 года Национальное собрание Афганистана единодушно одобрило политику обеспечения «независимости и процветания для всех афганцев по ту сторону линии Дюранда, предоставления им права самим решать свою судьбу»[217]. Газеты одобряли создание местного управления в доминионах и приграничных регионах в качестве шага «к созданию единого правления и независимого пуштунского государства»[218]. Это вызвало ярость Пакистана, который объявил Афганистану эмбарго. Воздействие этих санкций несколько облегчило подписание советско-афганского договора о бартере, однако позиция Карачи осталась однозначной. Более того, международное мнение склонялось не в пользу Кабула. Когда индийский журналист Шива Рао опубликовал в американском журнале Nation статью с критикой обращения Пакистана с пуштунами, пакистанское посольство тут же выступило с протестом и добилось извинений от издателей[219]. Однако, когда секретарь афганского посольства в Вашингтоне подверг Nation критике за упоминание «независимой территории между бывшей Британской Индией и Афганистаном», редакция отвергла вопрос о «Пуштунистане» как «слишком специальный, чтобы заинтересовать большинство наших читателей»[220]. Этот пример показывает предел, за который не заходила афганская внешняя политика. Пока в глобальном миропорядке не возникала некоторая нестабильность, Кабул не интересовал иностранцев настолько, чтобы они стали тратить на него деньги. Что касается «Пуштунистана», то эта идея вызывала недоумение, но не привлекала особого внимания извне.

Забули вернулся в Кабул в 1946 году и в дальнейшем стремился укрепить свою власть, сделав ее независимой от королевской семьи. Он основал и финансировал несколько политических партий, чтобы сплотить образованную часть населения[221]. Зная, что члены королевской семьи будут против его назначения премьер-министром, Забули создал четыре объединенных министерства, которые должны были ослабить власть его противников[222]. Один из докладов Министерства экономики в сентябре 1947 года описывает его политический план. Афганистану следовало расширять те отрасли, которые созрели для импортозамещения, и привлекать иностранные инвестиции в добывающую промышленность[223]. В то же время Кабул подписал пятилетний контракт с американской инженерной фирмой «Моррисон — Кнудсен» на строительство каналов, дамб и дорог в южном Афганистане, выплатив ей 20 миллионов долларов, накопленных за счет экономии во время войны[224]. Забули искал также и экономический modus vivendi с Карачи. В конце 1947 года ведущие афганские министры и руководители АНБ посетили Пакистан для того, чтобы скоординировать экономическую политику двух стран[225]. Летом 1948 года, находясь в Лондоне, Забули дал понять, что Афганистан сосредоточится только на кустарной и пищевой промышленности, в то время как в Пакистане будет проходить индустриализация. Он добавил, что Кабул положительно оценил бы советско-афганско-пакистанское соглашение о транзитной торговле[226].

Но замыслы Забули оказались слишком хитроумными. Чиновники в его Министерстве национальной экономики хорошо понимали, какие проблемы стоят перед правительством[227]. «Если мы примем во внимание тот факт, — отмечали они, — что наша страна является аграрной, и все ее потребности должны быть удовлетворены за счет импорта из‐за рубежа, а также то, что <Афганистан> расположен далеко от морских путей, то становится ясно, что в настоящий момент нам приходится платить в 3–4 раза больше за промышленные товары и их импорт, чем мы платили за них в довоенный период. Следует также добавить, что в последние годы сельскохозяйственное положение нашей страны резко ухудшилось». Доклад касался ключевой проблемы: «Достаточно указать, что Индия представляла для нас самый важный экспортно-импортный рынок; но после 15 августа <1947 г.> между Индией и Пакистаном были прекращены торговые связи и железнодорожное сообщение. В результате за последние восемь месяцев масштабы импортно-экспортной торговли нашей страны резко сократились». В южном Афганистане аналогичным образом удвоились расходы компании «Моррисон — Кнудсен», что заставило Забули взять кредит в размере 21 млн долларов США под 3,5 % годовых от Экспортно-импортного банка США[228]. То, что Забули приходилось унижаться перед иностранцами, радовало его соперников. Уже в 1949 году американские дипломаты заметили, что принцы Наим и Дауд с опаской относятся к стремлению Забули исподволь руководить страной с помощью того или иного премьер-министра[229]. Теперь у мусахибанской элиты появилась возможность полностью избавиться от Забули. В 1950 году премьер-министр Шах Махмуд-хан отправил Забули в отставку после скандала, связанного с обменом иностранной валюты. В результате был расчищен путь для племянника Махмуд-хана — Дауда, который смог стать премьер-министром[230]. Правительство лишило АНБ монопольных прав и создало Администрацию правительственных монополий[231]. АНБ остался крупнейшим в стране коммерческим банком и контролировал ключевые экспортные рынки, но после того, как в сентябре 1953 года кресло премьера занял Дауд, был провозглашен курс на «управляемую экономику». За пять лет до этого американский антрополог Луис Дюпри сетовал на «тщетность половинчатой вестернизации» и указывал, что Афганистану для проведения решительных реформ нужен свой собственный Ататюрк[232]. Когда власть оказалась в руках Дауда, Афганистан вплотную приблизился к тому пути модернизации, по которому шла Турция.

Однако Кабулу было еще очень далеко до турецких успехов. Афганское государство существовало для того, чтобы держать людей под своей властью, а не для того, чтобы их менять. «Афганские бюрократы не любят собственный народ, — записывал Дюпри в дневник на следующий день после посещения одного из министерств. — Я видел несколько подтверждений этого, пока ожидал получения документов. Разумеется, как только я появился, меня позвали в начало очереди — так они проявляют вежливость. Там был один афганец с пачкой бумаг — все они были в полном порядке, но он надерзил чиновнику, и тот порвал у него на глазах все эти подписанные и снабженные печатями документы. Теперь бедняге предстоит еще неделю бегать с бумагами, прежде чем он окажется на том же месте. Он поднял было свою палку, но тут же получил в ухо от полицейского. Потом избиение продолжилось на улице. Грязным крестьянам нет места в выбеленных правительственных зданиях»[233]. Бедное, слабое, не имеющее поддержки в обществе, афганское государство Дауда было неспособно мобилизовать население. К тому же региональная геополитическая ситуация оказалась менее благоприятной, чем когда-либо, начиная с 1919 года.

Единственным средством, оставшимся в руках Дауда и его правительства, был «Пуштунистан». Как и пять лет назад, афганские дипломаты представляли иностранцам некий «Пахтунистан» как уже состоявшееся явление: на совещании, проведенном в афганском посольстве в Вашингтоне, отмечалось, что Афганистан «граничит с русским Туркестаном на севере, с Пахтунистаном (небольшим по размерам, только что созданным) на востоке и с Ираном на юге»[234]. «Афганцы, — туманно говорилось далее в том же документе, — делятся на две группы. Первая — те, кто живет в политических границах Афганистана; их 12 миллионов. Вторая — те, кто живет за линией Дюранда вплоть до реки Инд в Пакистане; это тот же народ, имеющий то же происхождение, что и члены первой группы». Дауд переименовал круглую площадь в центре Кабула в «Площадь Пуштунистана». Стали появляться флаги этой несуществующей страны, подозрительно напоминавшие афганские. Был объявлен национальный праздник — День Пуштунистана. В 1955 году Пакистан объявил новую блокаду Афганистана, но афганская лойя джирга (всеафганский совет старейшин) объявила, что «она ни при каких обстоятельствах не будет рассматривать земли Пуштунистана как часть пакистанской территории, если только народ Пуштунистана не пожелает этого и не даст на это свое согласие»[235].

У всякого, кто знал о пуштунских «полномочиях» Дауда, идея «Пуштунистана» вызывала подозрения. Это было потемкинское государство, расфасованное и продаваемое навынос персоязычной династией, которая сама в очень малой степени являлась выразительницей «пуштунской идентичности и пуштунского социального поведения»[236]. Здесь показателен рассказ Мухаммеда Джамиля Ханифи, в то время выпускника элитной кабульской школы. Несмотря на всю суматоху, поднятую королевским правительством по поводу «Пуштунистана», Ханифи «не помнит ни одной выставленной на всеобщее обозрение карты Афганистана за время обучения в 1940–1950‐е годы»[237]. И его школа не была исключением. Как пишет сын Ханифи, «в известной национальной энциклопедии, опубликованной в 1955 году, нет карты Афганистана, как нет в этом общественно важном справочном издании никаких упоминаний о языке пушту или пуштунском народе». Когда впоследствии Ханифи был вызван к Захир-шаху, «персоязычный секретарь просил его не говорить с его величеством по-пуштунски, поскольку тот сегодня „устал“! Падишах Захир говорил на фарси и немного по-французски — последнему он выучился, когда жил со своим отцом во Франции в конце 1920‐х годов»[238]. Одним словом, Пуштунистан был «продуктом городского кабульского сознания, построенным на иллюзии пуштунского „этнического“ господства в Афганистане; это же показывает, как исторически интерпретировалась линия Дюранда»[239].

Однако, пока не возникла глобальная нестабильность, «Пуштунистан» оставался маркетинговой стратегией без покупателя. Этот вопрос приводил в недоумение Луиса Дюпри, который записывал в своем дневнике, что афганцам пора «прекратить эмоциональный понос о Пуштунистане и поставить вопрос на экономическую почву!»[240]. Однако более ранние записи Дюпри свидетельствуют о том, что он был неправ. Тремя месяцами ранее он писал, что «Штатам следует тайно поддерживать движение за создание Пуштунистана, поскольку таджики, узбеки и туркоманы косвенным образом подпадают под влияние своих братьев с севера»[241]. В конце концов, писал он, «русские явно причисляют таджиков к таджикам, узбеков к узбекам и т. д., и ходят слухи об удивительных религиозных и этнических свободах в семье братских советских народов». В этом и состояла вся логика проводимой Кабулом стратегии продвижения «Пуштунистана»: разделяя цвета евразийской политики идентичности по принципу холодной войны — «черное» и «белое», — афганские элиты могли уйти от несостоятельной экономики засушливой Центральной Азии и подключиться к глобальным потокам капитала постимперской эпохи. Вместо того чтобы отделять Афганистан от имперских ресурсов, линия Дюранда могла наконец соединить его с ними.

ГЛОБАЛЬНЫЕ ПРОЕКТЫ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ

«Перед вами — государственный флаг Афганистана, нашего южного соседа и друга», — так начинается советский фильм 1957 года «Афганистан» — одна из многих посвященных этой стране картин, созданных в конце 1950‐х годов на советских киностудиях[242]. Далее в фильме говорится: «Черная полоса напоминает об иноземном иге, красная — о крови, пролитой за свободу, зеленая обещает исполнение гордых надежд». Затем камера показывает карту Афганистана. Мы узнаем, что «Горный хребет Гиндукуш покрыл своими отрогами четыре пятых Афганистана. Как стены с зубчатыми башнями, горы веками отделяли страну от всего мира». Однако, как подчеркивается в другом фильме, советская помощь многое изменила в стране: «Повсюду здесь приметы нового. Они в этих плотинах, вставших над бурными реками, в опорах электропередачи, уходящих все дальше по кручам гор, в первых очагах молодой промышленности, которой прежде страна вовсе не знала. Долгие годы боролся афганский народ против чужеземных захватчиков. Завоевав сорок лет назад свободу, он переживает пору обновления»[243]. Фильм подразумевает, что Афганистан остается отсталой страной, однако благодаря советской помощи афганцы становятся ближе к современности.

Разумеется, в истории, которую снимали советские кинематографисты, были некоторые «творческие допущения». Афганские модернизаторы — такие, как Абдул Маджид Забули — лелеяли собственные планы, отличавшиеся от советских. За 40 лет взаимоотношений обе страны убедились в том, что советская помощь не является обязательным условием существования Афганистана. На самом деле стремление превратить непокорного соседа в подобие СССР возникло вследствие ряда ошибок США. Так, проекты конца 1940‐х, связанные с рекой Гильменд, обернулись инженерной катастрофой и пустой тратой денег: 70 % затрат ушло на заработную плату для американских специалистов[244]. В 1953 году госсекретарь Джон Фостер Даллес обострил отношения двух стран, пригласив Пакистан сразу в два военных альянса — и в Юго-Восточной Азии, и на Ближнем Востоке. Этими альянсами были Организация договора о Юго-Восточной Азии (СЕАТО) и Организация центрального договора (СЕНТО)[245]. В январе 1954 года Москва предприняла ответные меры, предложив Кабулу пакет помощи в три миллиона рублей в течение восьми лет под три процента годовых. Это было очень выгодно по сравнению с рассчитанной на 30 лет помощью СССР Китаю и гораздо щедрее, чем все, что когда-либо предлагала Америка.

Однако мусахибанской элите была нужна военная помощь — устаревшее немецкое вооружение все меньше годилось для создания угрозы Пакистану. Афганские дипломаты вели переговоры о присоединении к СЕНТО, однако когда в октябре 1954 года министр иностранных дел Мухаммед Наим-хан посетил Вашингтон, Даллес отверг его притязания, направив афганцам ноту, в которой говорилось: «После тщательного рассмотрения вопроса о расширении военной помощи Афганистану было решено, что это создаст проблемы, с которыми не смогут справиться порожденные этим действием военные силы. Вместо того чтобы просить оружия, Афганистан должен урегулировать спор с Пакистаном относительно Пуштунистана»[246]. Более того, усугубляя обиду, нанесенную афганцам, Даллес направил ноту и пакистанскому послу. Разгневанный Дауд в январе 1955 года принял советское предложение: дать возможность офицерам афганской армии проходить обучение и получать экипировку в СССР[247]. Еще через одиннадцать месяцев Хрущев и Председатель Совета министров СССР Н. А. Булганин по окончании официального визита в Индию и Бирму 15 декабря 1955 года неожиданно оказались в Кабуле, где они (окруженные солдатами, все еще носившими форму вермахта) пообещали Афганистану выплачивать по 150 миллионов рублей в год в качестве помощи и обеспечить транзит товаров через территорию СССР[248]. Это был дипломатический кульбит, который можно положить в основу киносценария.

Однако история визита Хрущева и Булганина в Кабул на этом не заканчивается. На официальном обеде 16 декабря Булганин поднял тост в честь Дауда и высказал советскую позицию по отношению к «Пуштунистану»: «…мы сочувственно относимся к политике Афганистана в решении вопроса о Пуштунистане. Советский Союз стоит за справедливое урегулирование пуштунистанской проблемы, которую невозможно правильно решить без учета жизненных интересов народов, населяющих Пуштунистан»[249]. По возвращении в Москву Булганин донес позицию СССР до Верховного Совета, назвав «Пуштунистан» «страной, населенной афганскими племенами»[250]. По выступлениям Булганина трудно было понять, как соотносятся понятия «пуштун», «пахтун» и «афганец» и что значат эти соотношения для легитимности кабульского правительства, заявлявшего, что оно выступает от имени пуштунов, живущих по ту сторону линии Дюранда. Однако с точки зрения Кабула именно в этом и было все дело. После десятилетия разочарований афганское правительство достигло успехов в устранении казавшихся неразрешимыми противоречий относительно «Пуштунистана», заручившись поддержкой одной из сверхдержав благодаря связанным с холодной войной внешним геополитическим причинам. Отныне пуштунский национализм будет рассматриваться как «внутренняя „проблема“ афганского государства», которая должна быть решена — или же использована — в соответствии с широко понимаемыми геополитическими императивами[251]. Вскоре на афганскую землю прибыли советские специалисты: им предстояло построить в Кабуле асфальтовую фабрику и замостить дороги[252]. Георгий Ежов, работавший переводчиком в Тегеране, получил новое назначение и вылетел в Ташкент, чтобы оттуда другим рейсом отправиться в Кабул[253]. Однако Ежову вместе с семьей пришлось томиться в Ташкенте целую неделю. Когда погода стала наконец летной, им удалось вылететь в Джелалабад — «летнюю столицу» Афганистана. «Когда я сел в маленький винтовой самолет, — рассказывал Ежов, — там все еще продолжалась холодная ташкентская весна — не выше пяти градусов. Пришлось надеть теплую куртку. Самолет был на пятнадцать пассажиров, летели мы два часа, а когда открыли двери, меня обдало субтропиками — температура воздуха была градусов тридцать. „Аэропорт“ представлял собой незамощенную взлетную полосу и несколько палаток для пассажиров». Встречающие повезли Ежова, его жену и детей на машине по разбитой проселочной дороге в столицу. Условия жизни оказались спартанскими: «Ни творога, ни молока, ни сметаны, ни колбасы», — вспоминал он. Маленького сына приходилось кормить местным «наном», бараниной и подозрительного вида молоком, которое доставляли в старых канистрах из-под бензина. Спасение принес новый посол С. Ф. Антонов, в прошлом министр промышленности мясных и молочных продуктов СССР, сохранивший старые связи и обеспечивший посольство хорошим снабжением молоком. Ходили слухи, что Антонов даже договорился о том, что только советские граждане смогут пользоваться молоком голландских, немецких и бельгийских пород коров, которые паслись на королевских пастбищах.

Условия работы в афганских министерствах мало способствовали опровержению стереотипов об «отсталости» страны. В то время, когда Ежов прибыл в столицу, большинство чиновников трудилось во дворце Дар-уль-Аман, построенном для эмира Амануллы немецкими инженерами в 1920‐х годах. Этот дворец находился примерно в шести милях к юго-западу от центра города, а железная дорога, соединявшая его с центром (также построенная немцами), была уничтожена, сохранились только два ряда деревьев вдоль бывшего железнодорожного полотна. По утрам Ежов надевал белую майку, чтобы за время поездки в город на машине не запачкать костюм. Целый день он переводил финансовые документы с русского на фарси, а вечерами мог прогуляться под деревьями. Условия работы в самих министерствах были не слишком благоприятными. Немцы установили оборудование для обогрева помещений, однако в основном помещения отапливались дровяными печами, которые сильно дымили. Слуги чиновников бегали с бумагами, кипятили воду для чая и снимали с посетителей пальто. Некоторые афганцы — те, кто мог и хотел, — пытались справиться с хаосом.

Абд аль-Хай Азиз, секретарь Министерства национальной экономики, обладал редкими лингвистическими способностями: он говорил на двенадцати языках, в том числе на японском. Однажды Азиз заметил на столе у Ежова «Книгу джунглей» Киплинга (купленную в подарок для семьи) и приказал убрать ее, а затем принялся подробно перечислять преступления британцев. Среди чиновников были талантливые люди, афганское государство уже имело некую рудиментарную организацию, но ему все еще было далеко до «железной клетки» Макса Вебера, а тем более до стальной сетки советской государственной системы.

Здесь снова можно спросить: а почему все должно было обстоять иначе? Колониальное прошлое, как дружно уверяли советские аналитики, «объективно» не могло не привести Афганистан к отсталости. Эта отсталость была не столько культурным явлением, сколько особенностью глобальной империалистической системы, в рамках которой Афганистан подвергался жестокой эксплуатации. «Политика империалистических держав, — писал советский экономист Г. Прохоров, — направленная на сохранение феодальной раздробленности Афганистана и использование его в качестве аграрно-сырьевой базы и рынка сбыта своих товаров, задержала на многие десятилетия развитие производственных сил страны»[254]. Как британские империалисты, так и немецкие фашисты хотели только одного: превратить Афганистан в свалку для своего экспорта, в источник природных ресурсов и в зависимое от них в военном отношении государство. Намерения СССР, однако, были иными.

Этим намерениям мешало одно препятствие. Советские аналитики подчеркивали: Афганистан снова подпадает под влияние западного империализма. «В послевоенные годы, — утверждалось в докладе, экспансия Соединенных Штатов в Афганистане резко усилилась. Под видом оказания различных видов „помощи“ — финансовой, технической и увеличения займов на невыгодных для Афганистана условиях, США проникали в наиболее важные отрасли национальной экономики этой страны». Задачей Советского Союза, таким образом, было создание для Афганистана импортозамещающих отраслей промышленности, и эта задача была нацелена и на развитие страны, и на противодействие империализму. Помимо создания современной материальной и промышленной инфраструктуры, Москва должна была поощрять профсоюзы и законы, защищающие права трудящихся. Такие страны, как Афганистан или Гвинея, не могли в одночасье достичь социализма, но Москва считала своим долгом направлять к этой конечной цели монархии, буржуазные демократии и постколониальные государства.

Новые проекты активно рекламировались сценаристами советских фильмов, и вскоре съемочные площадки «Мосфильма» заполнили декорации, на которых была тщательно скрыта грязь улочек афганской столицы. Сначала было завершено строительство асфальтового завода и дорог, затем советские специалисты выстроили в Кабуле хлебозавод, элеватор и цементный завод. Инженеры построили станцию ремонта оборудования в кишлаке Джангалак, к югу от столицы. Были возведены портовые сооружения на реке Амударья в Хайратоне, а в 1956 году начались работы по созданию Джелалабадского ирригационного комплекса на востоке страны[255]. В сентябре 1956 года советские экономисты и плановики разработали пятилетний план развития страны[256]. В 1961 году советские физики-атомщики обсуждали возможность обогащения урана и запуска афганской программы АЭС[257]. Хлопководы из Узбекистана изучали возможности увеличения сбора «белого золота» в Афганистане[258]. Созданный при советской поддержке Кабульский политехнический университет принял в 1963 году первых студентов. Советские микрорайоны, состоявшие из пятиэтажных жилых домов, стали самым желанным жильем в столице. Москва даже профинансировала строительство первого такого дома за счет специального добровольного сбора с москвичей[259]. В 1964 году инженеры из СССР и стран Восточного блока завершили строительство самого высокогорного в мире Салангского туннеля, соединившего Кабул с севером страны[260]. Советская модерность чувствовалась повсюду: в жилищах, в которых жила афганская элита, в идеях, с которыми она боролась, и даже в хлебе, которым руководство кормило обученных советскими специалистами новобранцев в армии, потому что никто не стал бы покупать этот похожий на фанеру хлеб на базаре: все предпочитали местную выпечку.

Эту деятельность направлял Государственный комитет СССР по внешнеэкономическим связям (ГКЭС) — учреждение, выступавшее в качестве посредника между правительствами иностранных государств и общесоюзными министерствами[261]. «Наша цель ясна, — говорил председатель этого комитета на совещании в ЦК КПСС. — Мы стараемся помогать развивающимся странам обрести экономическую независимость, быстрее встать на ноги, создать современную национальную промышленность, полнее использовать свои природные ресурсы, поднять сельскохозяйственное производство и тем способствовать улучшению жизни народов, населяющих эти страны»[262].

Если Советы твердили об «экономической независимости», «национальной промышленности» и «природных ресурсах», то их американские противники настаивали на том, что СССР борется за гегемонию в этой стране[263]. То, что руководство Афганистана настаивало на неприсоединении страны к какому-либо из военно-политических блоков, только укрепляло Эйзенхауэра и Даллеса в их убеждении о наивности Кабула. Вашингтон продолжал вкладывать деньги в афганскую экономику: он поддержал проект в долине реки Гильменд, строительство южной половины афганской кольцевой дороги, индустриальных парков в Кабуле, создание аспирантур для афганских студентов. Все это давало положительные результаты. Социологическое исследование, проведенное в 1962 году среди афганских студентов, показало, что молодежь ассоциирует Соединенные Штаты с президентом Кеннеди, «множеством фабрик» и «высоким уровнем жизни»[264]. Эти отзывы не вызывали сильного удивления, особенно если сравнить их с «передовыми технологиями», Хрущевым и «коммунизмом» — представлениями, ассоциируемыми с отношением к Советскому Союзу[265]. Но, прогуливаясь по (замощенным Советами) улицам Кабула, можно было получить впечатление, что СССР что-то строил в этой стране, а США — нет. Как спрашивал один бывший советский советник: «Где в Кабуле находится микрорайон, строительство которого обеспечил город Вашингтон?»[266] Западногерманские советники в Кабуле сходились во мнении, что «Советский Союз увеличил свой вклад в индустриализацию Афганистана самым неожиданным образом. <…> Если не предоставить Афганистану адекватную помощь, эта страна в конечном итоге будет потеряна для Запада»[267].

Американские лидеры осознали необходимость более тонкой политики. В 1957 году Роберт М. Макклинток, бывший посол в Камбодже, утверждал, что Вашингтон слишком зависим от системы альянсов[268]. Может быть, не закрепленная договорами поддержка нейтральных государств имеет определенные преимущества перед обязательствами, данными ненадежным союзникам?[269] В том же году младший сенатор из Массачусетса Джон Ф. Кеннеди одобрительно отозвался об интересе социолога Уолта Ростоу к индийскому планированию[270]. И Макклинток, и Кеннеди считали, что южноазиатский гигант заслуживает особого интереса как «центральная часть „средней зоны“ неприсоединившихся стран, простирающейся от Касабланки до Джакарты», и как наиболее очевидное «„посредническое“ государство» в политике холодной войны[271]. Но апелляция к опыту Индии относилась также и к другим неприсоединившимся азиатским государствам: американская поддержка правительственных интервенций в страны и экономики была «реалистичным ответом на природу обществ, которые в соответствии с американскими интересами выбирали путь устойчивого экономического развития»[272]. Направляемые Америкой, эти страны могли добиться высокого уровня заработной платы и производительности, избежав при этом фундаментальных противоречий между трудом и капиталом, — то есть стать тем же, чем представляли сами себя Штаты. Глобальная «политика производительности» должна была «преодолеть классовые конфликты с помощью экономического роста»[273].

Перспективы Индии заставляли работать воображение, но в реальности ни одна страна так не выиграла от американского глобализма, как Западная Германия. После возобновления отношений с Москвой в сентябре 1955 года канцлер Конрад Аденауэр решил не создавать впечатления, что присутствие в Москве дипломатических представительств как ФРГ, так и ГДР указывает на то, что страны третьего мира также должны признать одновременно Бонн и Берлин. Западная Германия повела политику, которая впоследствии получила название доктрины Халлстайна: страны, признававшие ГДР, многое теряли в отношениях с ФРГ[274]. И дело было не только в престиже. Потеря Силезии, Померании и Восточной Пруссии лишила Федеративную Республику ее самых богатых сельскохозяйственных районов, что заставило Бонн импортировать продукты питания из‐за границы, занимаясь одновременно восстановлением промышленности[275]. В этой ситуации имели значение любые экспортные рынки. Вскоре обесценивание немецкой марки привело к тому, что Бонн получил структурное преимущество в экспорте. Одновременно «корейский бум» и американские приглашения построить инфраструктуру на иностранных военных базах помогали как инженерным, так и строительным компаниям[276]. В 1953 году западногерманские фирмы выиграли конкурс на строительство сталепрокатного завода в индийском городе Руркела; это был «первый большой инвестиционный проект немецкого бизнеса в третьем мире»[277]. В январе 1958 года Бонн командировал аудитора Курта Хендриксона для оказания услуг королевскому правительству Афганистана[278]. Хендриксон отмечал, что в свете «многолетних дружественно-нейтральных отношений… немцы оказываются наилучшим выбором из всех западноевропейцев для того, чтобы выступить с культурно-экономическими инициативами на переднем плане соревнования с Востоком». К 1960 году ФРГ выделяла Афганистану 20 миллионов марок ежегодно и, таким образом, стала третьим по величине донором кабульского правительства после СССР и США[279].

Даже после того как в 1961 году было создано Федеральное министерство экономического сотрудничества, призванное консолидировать действия западногерманского правительства, успехи Москвы по-прежнему казались недостижимыми. В 1962 году Ханс Хеллхофф, директор отделения компании «Сименс» в Афганистане, описал в письме сложившуюся ситуацию[280]. Он считал, что Бонн должен «поддерживать дружеские отношения, которые складывались у нас в течение многих лет и десятилетий с такими странами», как Афганистан, чтобы противостоять «экономическому наступлению восточных государств». Самоуспокоенность Америки и Германии нанесла ущерб интересам Запада и сделала Кабул открытым для советских инициатив. «Результатом, — писал Хеллхофф, — стало то, что с <1955 года> Германия не получила ни одного крупного заказа, в то время как русские взялись за строительство нескольких гидроэлектростанций, которые до тех пор строились исключительно „Сименсом“». Это было крупное поражение. «Каждый большой заказ, потерянный на Востоке, равнозначен проигранному сражению», — заключал Хеллхофф.

Проведенная Хеллхоффом параллель между Афганистаном и Восточным фронтом была неудачной, но она показывала, насколько по-иному стали воспринимать Афганистан в мире. Еще пять лет назад Дауду никак не удавалось поднять значение своей страны. Попытки заручиться международной поддержкой проекта «Пуштунистана» не встречали понимания. Теперь, однако, во многом из‐за грубых промахов Даллеса, а также из‐за противодействия Советов и убеждения в том, что холодную войну надо вести в глобальном масштабе, фактор Афганистана стали принимать во внимание. Однако при этом произошла зловещая перемена: в результате советского влияния фантазм о государственном устройстве пуштунов в форме национального государства стал обретать плоть и кровь. Все больше уроженцев восточного Афганистана получали военную и идеологическую подготовку в Москве. Советские наставники спонсировали романтически настроенных националистов — таких, как Нур Мохаммад Тараки. Американская поддержка Пакистану давала Дауду шанс ударить в военные барабаны дома. Афганистан и «Пуштунистан» стали смешивать друг с другом и трансформировать друг в друга в результате холодной войны еще до того, как эта территория стала важнейшим полем битвы.

Америка, приняв глобальный подход к политике, не могла не включить в сферу своего внимания ранее маловажный для нее Афганистан. Одной из причин, по которой американцы избрали президентом моложавого 43-летнего человека, была его «вера, иногда расплывчатая, что Соединенные Штаты обладают почти безграничными возможностями»[281]. В духе времени были высказывания вроде следующего: «Не было практически ничего такого, что страна не могла бы сделать, если бы захотела»[282]. Вскоре последовали призывы к деятелям эпохи «Нового курса» президента Рузвельта: использовать свой опыт для того, чтобы изменить мир в соответствии с желаниями американцев. Кеннеди набрал звездную команду: «кризисные менеджеры», такие как бывший декан Гарварда Макджордж Банди и бывший кадровик ЦРУ Роберт Комер, осуществляли текущее руководство политикой кабинета[283]. Экономические мыслители, такие как Уолт Ростоу, упорядочивали политику США по отношению к развивающимся странам. Либералы, такие как бывший губернатор Коннектикута Честер Боулз, служили послами в ключевых регионах[284]. Летом 1961 года призыв дошел до Роберта Нэйтана и Артура Пола — людей, оставивших документы, которые помогут нам воссоздать все сложности, с которыми столкнулся Афганистан в период экономического подъема[285]. Подчиненные таким назначенцам, как Боулз, и таким профессиональным дипломатам, как Генри Байроад (посол США в Афганистане с 1959 по 1962 год), Нэйтан и Пол стали лицом американского глобализма в его борьбе за афганское государство.

Ил. 4. Гидроэлектростанция Наглу на реке Кабул, построенная совместно с СССР. Республика Афганистан. Фото А. Горячева, 1974 год (С разрешения РИА Новости)

Жизненные пути как Нэйтана, так и Пола дают хорошее представление об установках, которым следовало мышление о государстве и экономике в эпоху расцвета американской «империи производства»[286]. Пол происходил из старой филадельфийской семьи, которая вела примерно тот образ жизни, который увековечил его однокашник по Принстону Фрэнсис Скотт Фицджеральд[287]. На протяжении 1920‐х годов он работал секретарем, казначеем и в конечном итоге вице-президентом «Дексдэйл Хосиери миллз» — процветающей текстильной компании в Лансдейле, штат Пенсильвания[288].

Нэйтан был русско-американским евреем второго поколения из Огайо, однако он тоже вскоре стал учиться среди шпилей и горгулий, украшающих здания университетов Лиги Плюща, когда, несмотря на ограничительные квоты, поступил в Пенсильванский университет. В то время не было отдельной специальности «Экономика», и потому Нэйтан получал образование в области бизнеса, статистики и математики. В соавторстве с другим русско-американским евреем, Саймоном Кузнецом, Нэйтан занимался концепцией доходов домохозяйств и разработал новые методы статистических выборок. Нэйтан нанимал женщин из нужного ему района в качестве «счетчиков» для сбора «показателей безработицы в Филадельфии по возрасту, по той или иной профессии, по продолжительности безработицы и т. п.»[289]. Пол занимался экспортом колготок, Нэйтан — измерениями экономической активности, но и тот и другой получали важный опыт в области промышленного производства и статистики.

Когда рухнул фондовый рынок и администрации Рузвельта понадобились специалисты, Пол и Нэйтан оказались так или иначе связаны с правительством. У Пола уже были определенные отношения с вашингтонскими деятелями «Нового курса» благодаря его второму браку с Аделиной ван Нострунд Хитч, преподавательницей ритмической гимнастики по системе Далькроза, имевшей родственные связи с президентом Рузвельтом и «кланом Делано»[290]. А в 1933–1934 годах правительственное ведомство, называвшееся Администрация по защите фермеров, «решило, что помощь впавшим в бедность фермерским семьям — надежный метод восстановления благосостояния сельских жителей»[291]. Компания «Дексдейл» предложила взять в управление пять «гомстедных» участков в Аппалачах и на юге страны, с тем чтобы фермеры начали работать на управляемых компанией фабриках, финансируемых за счет федеральных займов[292]. Позднее Пола приняли на работу в Управление экономических связей, где он «управлял рядом проектов по развитию южноамериканских экономик в интересах американского правительства, касающихся стратегического природного сырья»[293]. После войны Пол, в то время уже бывший американский представитель во Всемирной организации труда, занимал пост директора Управления международной торговли при министрах торговли Генри Э. Уоллесе и Аверелле Гарримане[294]. Тем временем Нэйтан переехал вслед за Кузнецом в Вашингтон. В то время война придала новую актуальность задаче увеличения цифр национального дохода. Поступив на службу в военное ведомство, Нэйтан занялся подсчетом того, какое количество стратегически важной продукции смогут произвести американские компании в случае «тотальной мобилизации». Нэйтан согласовал эти производственные возможности с поступавшими от союзников запросами на поставку техники. Эти расчеты, ставшие первым опытом моделирования американской «национальной экономики», убедили американское руководство отложить вторжение в Европу с 1943 на 1944 год[295]. Затем Нэйтан занялся консалтингом и работал во множестве мест, от Нью-Джерси до Израиля и Южной Кореи. Война превратила его узкие познания о цепочках поставок шелковых чулок или о среднем доходе проживавших в пригородах Филадельфии домохозяек в знания и умения, позволявшие работать над созданием целых государств и национальных экономик.

Пол на целое десятилетие вернулся к работе в частных компаниях, а затем провел 1959/60 учебный год в Принстоне в качестве приглашенного исследователя в Школе Вудро Вильсона, изучая первую и вторую пятилетку Индии в рамках семинара Локвуда-Паттерсона, занимавшегося «проблемами экономического развития» в «слаборазвитых странах»[296]. В весеннем семестре 1960 года Гарднер Паттерсон, декан Школы Вудро Вильсона, «спросил <у Пола>, не заинтересует ли его работа в Афганистане в течение года или двух»[297]. В Кабуле, как объяснил Паттерсон, «требуется экономический советник, и афганцы попросили Азиатский департамент помочь найти подходящего человека». В Министерстве планирования уже работала группа советских экономистов, но афганцы хотели, чтобы в Министерство торговли пришел западный экономист. Советские специалисты должны были разработать для Афганистана план второй пятилетки, а Пол, если бы он согласился, «мог бы поработать над некоторыми из наиболее насущных экономических проблем». Пол, поразмыслив, решил согласиться: он счел, что современная научная литература по вопросам экономического развития не отражает реальности, и «идея изучения развития в меньшем по площади и более примитивном регионе <чем Индия> казалась привлекательной»[298]. Ознакомившись с литературой, встретившись с афганскими дипломатами и поучаствовав в брифингах в Вашингтоне, Пол занял предложенное ему место. Год спустя, в 1961 году, консалтинговая фирма Нэйтана получила заказ представить обзор тех видов консалтинговых услуг, которые могут понадобиться афганскому правительству; как и ожидалось, Ассоциация международного сотрудничества (организация-предшественница USAID — Агентства США по международному развитию) вскоре предложила компании «Нэйтан ассошиэйтс» отправить в Кабул четырех экономистов для оказания помощи стране[299]. В дальнейшем Агентство постоянно продлевало договор вплоть до 1972 года.

Так началось соревнование между империей планирующей и империей производящей. И хотя СССР и США разделяла идеологическая пропасть, нельзя не заметить любопытное сходство между ними: обе они принимали участие в развитии стран третьего мира, спонсируя сходные крупные проекты. Кудесники производства вроде Нэйтана и Пола полагали, что эти страны должны продвигаться вперед как можно быстрее, увеличивая местное производство и вливаясь в либерализирующуюся глобальную экономику. «Лейтмотивом американской внешней политики» было «воспроизведение американского опыта в других частях света»[300]. Американцы считали, что национальные государства в конечном итоге найдут свои ниши в мировой экономике в качестве продуктивных и гармоничных рыночных обществ, структурно сходных с другими участниками мирового рынка. Факторы, которые тормозили продвижение к этой цели, воспринимались не как «объективно-исторические», а скорее как досадные ошибки, не способные остановить процесс, в ходе которого диктуемые Америкой правила завоевывают мир. В отличие от США Советы, напротив, заботились о демократизации средств производства. «Объективной» логикой истории, с точки зрения советских идеологов, было подчинение экономики политике. Задача состояла не в том, чтобы больше произвести для того, чтобы ослабить конфликт между трудом и капиталом, а в том, чтобы национальные государства третьего мира порождали свой собственный промышленный пролетариат, становились аренами антикапиталистических революций и превращались в бесклассовые общества, приближая светлое будущее всей планеты. Политика отдельного национального государства отражала в миниатюре политику всего мира.

В обоих глобальных проектах были свои слепые зоны. Американские советники не могли убедительно объяснить, каким образом такие маргинальные с экономической точки зрения регионы, как Афганистан, станут частью мировой экономики. Поскольку американские, немецкие, а за ними и японские и южнокорейские товары стали насыщать международные рынки, кризис перепроизводства казался ближе, чем когда-либо. Модель динамических клиентских государств, покупающих американские долговые обязательства ради того, чтобы представители среднего класса в этих государствах могли занять рабочие места, которые американцы «совместно удерживали в предыдущем поколении», очевидно, нельзя было применить ко всей планете[301]. C аналогичной проблемой столкнулись Советы: даже если пролетариат контролировал средства производства, в мире, где по-прежнему доминировали сверхпродуктивные американцы, немцы и японцы, такие товары, как гвинейские пояса или афганский хлеб, не находили спроса: их можно было только отправлять в СССР как своего рода дань. Пока сохранялся империализм, у Советского Союза, казалось, не было иного выбора, кроме как поддерживать субсидиями зависимые от него страны, в которых начинался кризис перепроизводства, стимулированного советской помощью. До тех пор, пока мировая экономика не сменилась настоящей всемирной социалистической системой, СССР должен был выступать в роли подпорки рушащейся мировой социалистической экономики, явно уступающей в продуктивности своему американскому конкуренту.

Никто не задавался вопросом, насколько эти глобальные проекты подходят для Афганистана. Вопреки идеологиям, в которых территориальная национальная экономика рассматривалась как конечная цель национального государства, афганское государство долго существовало в окружении империй и в условиях открытых границ. Однако раздел Индии изменил прежний мир. Закрытие границ стало обычным явлением, а пакистанские железные дороги больше не предоставляли вагонов для доставки афганских товаров в Пакистан. Излишне говорить, что о транзитной перевозке афганских товаров в Индию через Пакистан теперь нечего было и думать[302]. Примирение постколониального суверенитета со свободой торговли казалось невозможным. Как утверждали афганские газеты, «в 1947 году, когда возник Пакистан, весь мир нашел множество способов <экспортировать товары>. Не только порты Италии были открыты для Швейцарии, но и во всех уголках земного шара было признано полное право на свободу транзита для тех стран, которые не имели доступа к морю».

Тем не менее, как отмечают современные юристы, «право на транзит» оставалось не вполне ясным[303]. У некоторых территорий, таких как Афганистан или Западный Берлин (анклав ФРГ), имелась только одна пригодная для транзита к морю страна[304]. «В подобных обстоятельствах, — писал Херш Лаутерпахт, — представляется вероятным, что правильный подход к формулировке концепции „пути необходимости“ в международном праве состоит в согласии с тезисом, что транзитное государство обязано предоставить такие возможности, как осуществление управляющей властью своего права в анклавном районе, включая поддержание „мира, порядка и эффективного управления“»[305].

Однако при толковании того или иного принципа могли возникнуть разрушительные политические последствия. Если транзит товаров через Пакистан действительно был «необходимостью» для Кабула, то из этого следовало, что Исламабад был обязан позволить направляемым в Индию афганским товарам пересекать пакистанскую территорию без каких-либо ограничений. Но если Исламабад отказывался их пропускать, это означало, что «мир, порядок и эффективное управление» в Пакистане требовали ведения постоянной экономической войны с Афганистаном. Можно, правда, сказать, что на самом деле Пакистан не был «единственным путем», поскольку Кабул мог экспортировать свои товары через СССР. Но это означало бы установление более тесных связей с Москвой. В данном случае столкнулись самоопределение и территориальность, но поскольку иностранцы стремились включить Афганистан в свои глобальные проекты, детали не имели большого значения. Для Афганистана пришло время найти свое место в чуждом ему мировом порядке экономического развития.

ДЕНЬГИ: ФИНАНСИРОВАНИЕ АФГАНСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ В КАБУЛЕ

Устремившиеся в Кабул советники были не слишком озабочены вопросом о применимости существующих моделей развития к Афганистану. После брифинга в Нью-Дели Пол занял место в продуваемом салоне самолета афганской авиакомпании «Ариана» DC-3, который направлялся в Кабул[306]. За последние годы советские инженеры построили в Баграме к северу от Кабула асфальтовое шоссе, и это позволило Полу добраться до столицы гораздо быстрее, чем проделавшему тот же путь пять лет назад Ежову. В то время спустившегося по трапу самолета Пола приветствовали только «палатки и деревянные сараи». Консультанта встретил представитель Азиатского фонда в Кабуле. Он угостил прибывшего банкой пива и пошутил, что эта банка — последняя на долгое время, а затем отвез его в столицу. Примерно через год прибыл и Нэйтан[307].

Представитель Азиатского фонда рассказал Полу, что в Кабуле уже в течение года находится большая группа западных немцев. Они оказывают афганскому правительству помощь в выработке пятилетних планов, а ведущий немецкий советник Курт Хендриксон помогает афганским промышленным предприятиям реформировать системы бухгалтерского учета[308].

Американцам предстояло понять то, что уже хорошо знали их советские коллеги: афганская «национальная экономика» была весьма далека от идеала. В отчете за май 1960 года заместитель директора отделения советского ГКЭС в Кабуле осветил в специальном документе некоторые проблемы[309]. Он начал с хорошей новости: советско-афганские отношения упрочились после визита Н. С. Хрущева, состоявшегося в марте 1960 года. Советские предприятия подготовили много афганских специалистов. Однако далее он отметил, что «в течение последних нескольких лет государственные финансы Афганистана находятся в напряженном состоянии. Бюджет сводится со значительным дефицитом, который покрывается за счет иностранных займов и помощи»[310]. Советник приложил к докладу диаграмму, иллюстрирующую его тезисы. Он подчеркнул, что реальная проблема заключается не в структурном дефиците бюджета; правительство покрыло его, подняв цены на продукты, на которые оно сохраняет монополию. Более тревожным было то, что прилагаемая таблица была единственной доступной информацией о государственных финансах Афганистана.

Таблица 1. «Напряженность» в финансовом состоянии Афганистана. Цит. по: Маталасов А. (замдиректора отделения ГКЭС в Афганистане). Обзор национальной экономики Афганистана // РГАЭ. Ф. 365. Оп. 2. Д. 1987. Л. 69.

Но экономистам нужна статистика. Группа из Школы государственного управления Чикагского университета работала в афганском Министерстве финансов с 1957 года, пытаясь реформировать систему бухгалтерского учета. Однако и через три года исследователи «еще не получили в свои руки материалы, в которых они нуждались, чтобы помочь подготовить надлежащую финансовую документацию»[311]. Отсутствие статистики не укладывалось в головах иностранцев. В. Стригин, советский советник по статистике в Министерстве планирования, отмечал впоследствии, что Кабул никогда не занимался централизованным сбором статистических сведений. Никто не знал, какие именно средства инвестировались в экономику страны[312]. Стригин призывал Министерство планирования упорядочить статистику по всем министерствам, но поскольку каждое министерство вело свою собственную статистику в течение второй пятилетки, Стригину приходилось задним числом стандартизировать все эти данные[313]. На практике это означало синхронизацию множества сведений, полученных двадцатью пятью статистическими департаментами в различных министерствах и ведомствах, в каждом из которых обычно работало четыре-пять афганских статистиков[314]. Однако в 1960‐х годах эти афганцы вновь прошли переподготовку с помощью командированных из Центрального статистического управления СССР специалистов, что еще больше запутало проблемы перекрестной стандартизации[315]. Разочарование привело все стороны к пониманию одной истины: и американцам, и русским, и немцам нужны были данные, драгоценные цифры, чтобы сформировать национальную экономику.

Однако, когда статистики сумели сделать данные более разборчивыми, экономистов поразила открывшаяся картина. Советские финансовые советники рационализировали афганскую систему сбора подоходного налога, снизив нижние отметки шкалы и повысив максимальную предельную ставку до 60 % и ставки корпоративных налогов[316]. Они указывали на то, что афганскому государству нужно больше капитала: «трудящиеся» уже достаточно обложены налогами[317]. Поэтому они заключали, что «говоря о государственной задолженности Афганистана в целом, следует признать, что финансовое положение страны остается и, вероятно, еще долгое время будет оставаться напряженным, поскольку платежи по иностранным займам и кредитам будут поглощать значительную часть валютной выручки страны, увеличить которую в настоящее время афганцы не в состоянии»[318]. Нэйтан полагал, что правительственным чиновникам следует удвоить зарплаты, однако при этом он понимал, что любое подобное увеличение повлечет за собой всплеск инфляции. Политики могли бы больше вкладывать в частную промышленность, которая стимулировалась экспансионистской монетарной политикой. Однако «из‐за экспансионистской налогово-бюджетной политики <…> Центральный банк был вынужден ввести чрезвычайно жесткие ограничения на предоставление кредитов»[319]. Теоретически Кабул должен был собирать больше налогов и расширять денежную массу, однако вместо этого он истощал свои валютные резервы, подстегивал инфляцию и «исчерпал кредитные возможности МВФ». В Министерстве торговли Пол столкнулся с запутанной системой разрешений на выезд и последующий въезд для зарубежных торговцев: по его мнению, эти правила были «„созданы нарочно“ как источник коррупции»[320]. Система множественных обменных курсов позволяла собирать некоторые таможенные доходы, но препятствовала капитальным вложениям и стимулировала кризис платежного баланса[321]. Ничто — ничто, кроме подступающих вод потопа холодной войны — не могло удержать на плаву фискальный ковчег Афганистана.

То, что вначале озадачивало советских специалистов, а теперь обескураживало Нэйтана и Пола, было не столько несостоявшимся государством, сколько государством, которое не соответствовало моноэкономике времен холодной войны. Американское образование, полученное Нэйтаном и Полом, внушило им американские представления о задачах национальных экономик[322]. В Соединенных Штатах подоходные налоги давно превзошли тарифы в качестве источника дохода, и консультанты, помнившие о законе Смута — Хоули 1930 года о таможенном тарифе, выступали в поддержку свободной торговли. В пользу свободной торговли говорило и то, что в середине столетия в США было сосредоточено более трети мирового производства. Шел «американский век», и потому предполагалось, что все страны должны стараться приблизиться к американским стандартам[323]. Однако это было, разумеется, нереалистично. Проблема заключалась не в том, что, как считал пришедший в отчаяние Нэйтан, племенная, «ориентированная на происхождение» афганская культура препятствовала развитию современного государства[324]. Скорее, судьба налоговой системы Афганистана определялась состоянием его границ, а точнее, тем, что раздел Индии переместил историческое финансовое ядро доходов афганского государства на пакистанскую территорию. Даже Пол признавал, что система множественных обменных курсов по-своему рациональна для страны, где нельзя собирать пошлины на границе. Афганские технократы не были слепы. «Не секрет, — писал один из авторов афганских планов в 1948 году, — что таможенная политика в нашей стране на протяжении последних 70 лет опиралась не на требования национальной экономики, но на интересы доходной части государственного бюджета»[325]. Лоскутное одеяло налоговой и административной системы, которое так не нравилось Нэйтану и Полу, было всего лишь местным ситуативным решением кризиса 1947 года. А то, что иностранцы вообще находились в Афганистане, пытаясь увеличить его бюджет, диагностируя недостатки государственного устройства, представляло собой не провал, а успех афганской политики.

Однако в условиях биполярного устройства мира времен холодной войны упорядочивание экономики Афганистана в очередной раз оказалось невозможно. Одновременно с Нэйтаном и Полом с конца 1950‐х годов в Кабуле работала группа советских экономистов, сотрудников Госплана[326]. Первые встречи с этими конкурентами не способствовали тому, чтобы американцы перестали опасаться «наступательного» характера советской помощи Афганистану. После первой встречи с командой Госплана Пол пришел в ужас: он увидел, что советские специалисты без конца болтали о совершенно нереалистичных планах экспортной торговли, в результате выполнения которых будет «возникать напряжение и давление. Несколько раз руководители этой группы, — продолжает Пол, — говорили мне о том, что советский народ достиг „невозможного“, поскольку планы ставили перед ним высокие цели». Но нереальные планы экспорта означали занижение запланированного дефицита и инфляции. Процентные ставки, как и ожидалось, выросли. А поскольку афганское правительство откладывало реформирование обменного курса, бизнесмены не спешили с инвестициями. В 1964 году Нэйтану удалось убедить своих афганских коллег снизить обменный курс с 20 афгани за доллар до 45:1, что было ближе к рыночному курсу, который составлял 50:1[327]. Кабул снизил пошлины на основные афганские экспортные товары и вынудил иностранных импортеров покупать их по официальному курсу. Наконец, правительство подняло тарифы на импорт, чтобы отразить новые, более высокие цены. Реформы сократили дефицит бюджета на 20 % в 1963/64 году, а затем еще на 26 % в 1964/65 году. Но поскольку команде Нэйтана не дали завершить налоговую реформу, инфляция и нехватка иностранной валюты продолжали преследовать правительство.

В результате Афганистан попал в объятия Советского Союза. Из бесед с руководителем предприятия по экспорту шерсти, «которое контролировало около 40 % всей торговли шерстью в Афганистане», Пол — бывший менеджер по текстилю — сделал вывод, что предприятие «движется по инерции», а его владелец «уклоняется от любых предложений изменить существующее положение вещей. Бóльшая часть сырья отправляется в Россию, где шерсть моют и обрабатывают на фабриках по другую сторону границы, недалеко от Ташкента». Руководитель предприятия не хотел ничего слышать о переработке шерсти в Афганистане, хотя это позволило бы получать дополнительный доход за счет низкой стоимости рабочей силы[328]. Другой пример: во время встречи 1962 года с одним из наиболее влиятельных афганских министров Пол узнал, что у Кабула образовался огромный долг перед Москвой «из‐за того, что СССР помог сберечь часть урожая свежих фруктов этого года, которые нельзя было отправить на обычные рынки в Индию и Пакистан из‐за закрытых границ»[329]. Чтобы виноград не сгнил на складах в Кабуле и Кандагаре, Москва организовала ежедневную перевозку свежих фруктов и сухофруктов десятью самолетами в Ташкент, где они обрабатывались для последующей продажи на советских рынках. Полу оставалось только вздыхать: «Это показывает, насколько стране нужна новая фабрика для очистки изюма. Это позволило бы Афганистану продавать сухофрукты на европейских рынках за конвертируемую валюту и использовать полученные средства по своему усмотрению». Но афганские бизнесмены, вместо того чтобы заботиться о росте капитала, предпочитали ждать советских субсидий.

Пол не устрашился трудностей и призывал своих афганских коллег сделать торговую политику более либеральной. Летом 1962 года он сопровождал делегацию Министерства торговли на потенциальные экспортные рынки и обсуждал с представителями Забули в Гамбурге вопрос об организации операции по сортировке афганского хлопка в Египте и Германии[330]. Помогая афганским предпринимателям улучшать хорошо знакомое ему управление производством (фабрика колготок «Дексдейл» во время войны превратилась в завод по производству парашютов, авиационного снаряжения и обтекателей для ракет), Пол стремился интегрировать Афганистан в мировую экономику[331]. Он связал «своих» афганцев с официальными лицами из «Бёрман-Шелл», которые хотели «транспортировать нефть из Персидского залива через Карачи, а затем по железной дороге до афганской границы возле Кандагара»[332]. Администрация международного сотрудничества (тогдашнее главное учреждение в США, отвечавшее за помощь другим государствам) хотела даже модернизировать дорогу для увеличения поставок нефти. Но у Кабула не было конвертируемой валюты, чтобы платить этим организациям. Кроме того, афганские элиты понимали, что Азия не является развивающимся рынком. Один афганский банкир размышлял на саммите в Бангкоке в 1961 году, что «пять крупнейших азиатских стран — Бирма, Индия, Пакистан, Цейлон и Индонезия — могут продавать сегодня на 400 миллионов долларов меньше промышленных товаров, чем 30 лет назад»[333]. Если учесть снижение объема торговли, которое экспортеры сырьевых товаров, такие как Афганистан, остро ощущали в 1960‐х годах, афганским компаниям следовало отказаться от капиталовложений и вместо этого стремиться продавать свои товары по завышенным ценам советским импортерам.

Данные, которые смогли вскоре собрать статистики, свидетельствовали о росте экономического влияния Советского Союза на афганскую экономику. В июне 1969 года британский дипломат составил таблицу экономических данных о партнерах Афганистана по экспорту и импорту. Это исследование показало, что в 1957 году СССР поставлял в страну 38 % импортных товаров, а в 1963 году уже 63 %. Поставки из стран Запада и Японии составляли только треть всего афганского импорта, а доля Индии сократилась вдвое с 1957 года. Статистика афганского экспорта была столь же удручающей. До того, как путь в СССР стал единственным реальным выходом для товаров из Афганистана, на долю Запада приходилось 50 % афганского экспорта, а на долю СССР — только 25 %. В 1963 году соперники достигли паритета[334]. К 1970 году общий объем советской торговли составлял 40 % от общего товарооборота, и это стало одной из причин для беспокойства о господстве Советов, заметного в отчетах западных представителей.

Если учесть общую обстановку (ошибки Даллеса, рост военной помощи США Пакистану, шпионские полеты самолетов-разведчиков ЦРУ из Пешавара, напряженные отношения с Пакистаном), то становится понятно, что у Москвы и Кабула имелось много причин для сотрудничества[335]. Вместо того чтобы делать поспешные выводы о том, что СССР якобы стремится заполучить незамерзающий порт в Персидском заливе, лучше было бы учесть реальный дипломатический контекст. Через несколько недель после смерти Сталина, 30 мая 1953 года, Москва отказалась от своих претензий на территории на востоке Турции и доступ к Босфору, а весной 1956 года Хрущев принял в Москве шаха Ирана. Советский лидер «откровенно признал (приписанные Сталину) прошлые ошибки в политике по отношению к Ирану. <Он> действительно искренне хотел все начать с новой страницы»[336]. Задача советской политики заключалась в том, чтобы добиваться взаимопонимания с правительствами разных стран от Исламабада до Анкары и осторожно оказывать поддержку коммунистическим партиям в регионе (эти партии к 1970‐м годам оказались рассеяны; Афганистан был исключением, доказывающим правило)[337]. Как подчеркивал советский политический аналитик К. Н. Брутенц, если бы Москва действительно была заинтересована в приобретении незамерзающих портов, она поддержала бы впоследствии Хафизуллу Амина («яростного сторонника выхода Афганистана к Индийскому океану») и не стала бы его убивать[338]. Как ни смешно, продолжал он, «фразу… о „теплых морях“ я слышал лишь однажды: от первого секретаря ЦК Компартии Узбекистана, кандидата в члены Политбюро Ш. Рашидова, когда мы беседовали на борту самолета, летевшего в Алжир. Да и он, я думаю, позаимствовал ее из американской прессы».

Только в свете таких фактов становятся понятны жалобы советских чиновников, служивших в Кабуле в середине 1960‐х годов. Вместо того чтобы гордиться «выигранным» Афганистаном, они приходили в отчаяние из‐за самоуспокоенности, которую проявляли их ведомства при решении экономических вопросов, к которым они подталкивали афганцев. В апреле 1966 года на встрече с советскими экономистами Боб Нэйтан спросил, что предполагает третий пятилетний план: оказывать предпочтение государственным предприятиям или частному бизнесу? Один из его собеседников ответил: «„Это зависит от отрасли“. Однако в целом <этот советский специалист> полагал, что руководители государственных предприятий недостаточно „коммерчески ориентированы“ и что при решении этих задач следует больше ориентироваться на бизнес»[339]. Механизированное крупное сельское хозяйство — главный пункт прежних советских предложений — так и не было создано. Другие советские экономисты подчеркивали важность «мобилизации частного капитала и поощрения частных инвестиций». Вторя словам Пола, они указывали, что мелкие фермеры нуждаются в «материальных стимулах» для улучшения качества своей продукции. Советские соглашения приводили к поспешным и необдуманным закупкам некачественных товаров, которые затем гнили и портились на складах[340]. Кроме того, советский экспортный бум обнажил институциональные противоречия: поскольку ГКЭС был единой руководящей инстанцией, у него было мало возможностей оказывать давление на те или иные конкретные советские заводы, нефтеперерабатывающие или лесные хозяйства и совнархозы, с тем чтобы они улучшали качество экспортных товаров[341]. Поэтому, как писал Нэйтан, «рынок здесь не склонен с готовностью принимать российские потребительские товары. Люди предпочитают американские, и я убежден, что рынок может поглотить гораздо больше американских товаров»[342]. Однако руководителей советских предприятий возмущали жалобы иностранцев на некачественные советские товары[343]. Отказавшись от свободной торговли, СССР объединился с государствами, получавшими наименьшую выгоду от экономической глобализации, создавал им материальную инфраструктуру экономического национализма, а затем жаловался на то, что ему приходилось играть роль конечного покупателя их продукции.

При этом эпизоды, когда американцы не слышали то, что хотели услышать, не были единичными. На закрытых встречах экономисты из Госплана говорили о том, что афганцы их эксплуатируют. На конференции 1968 года эту проблему попытался объяснить К. Кондратьев. По его словам, за последние годы торговля выросла. СССР оказался самым крупным торговым партнером Афганистана, на долю которого приходилось 25 % экспорта страны и половина импорта[344]. Даже если учесть то, что советские холодильники и обувь каким-то непонятным образом оказывались на базарах в Карачи, тем не менее СССР поставлял Афганистану 80 % импорта энергоносителей, 75 % автомобилей, 95 % сахара и т. д.[345] Однако, поскольку Москва так и не пересмотрела торговое соглашение 1950 года и не предложила Афганистану статус наибольшего благоприятствования, Министерство торговли Афганистана ввело правила, которые определяли количество товара и указывали список афганских компаний, у которых советские покупатели должны были брать товары[346]. При этом Афганистан не навязывал подобных условий западным покупателям. Неудивительно, что торговец шерстью, с которым говорил Пол, был так доволен своим положением.

Кондратьев указывал и на другие аспекты. Москва предоставила Кабулу значительный кредит и хотела его вернуть. Однако как она могла это сделать? Кондратьев признавал, что «экспортные ресурсы Афганистана складываются исключительно из товаров сельскохозяйственного производства»[347]. Без роста промышленного производства в Афганистане торговля будет стагнировать. Сам Афганистан, «очевидно, ничего не найдет, — продолжал экономист, — но в этом вопросе могут оказать помощь советские специалисты». В области энергетики дела выглядели многообещающими: «Поставка афганского природного газа в СССР является большим дополнительным источником, поскольку весь экспорт Афганистана сельскохозяйственных товаров в СССР в 1967 году составил 19,2 млн долларов, а поставки газа в СССР в 1971 году должны достичь 20 млн долларов. Но этого недостаточно, поскольку вся стоимость газа пойдет на погашение предоставленных кредитов по линии ГКЭС, а для увеличения закупок советских товаров Афганистан средств не имеет. Задача советских специалистов найти новые источники, новые товары для экспорта в СССР, в которых бы было заинтересовано наше народное хозяйство». Кондратьев приводил в качестве примера Иран, из которого СССР импортировал свинец и цинк, и отмечал, что усовершенствование порта в Хайратоне может стимулировать торговлю[348]. Но при этом казалось, что советским геологам и инженерам-нефтяникам, если они надеются окупить ранее взятые кредиты, придется вычерпать все запасы афганских полезных ископаемых. Задолженность, разговоры о концессиях, представление об Афганистане как об объективно отсталой стране — разве все это не звучало знакомо в свете изначальной критики советскими экономистами западной «империалистической» помощи?

Возможно, «двух подходов к оказанию помощи», как когда-то гордо выражались советские экономисты, никогда и не существовало[349]. Распад имперского мира привел к внезапному переосмыслению афганской государственности. Холодная война предоставила Захир-шаху, Дауду и принцу Наиму все возможности для этого. Но, как свидетельствовало нараставшее разочарование советских и американских специалистов, оставалось неясным, каким образом отсталые, неразвитые, не имеющие выхода к морю страны могут привлечь постоянное финансирование со стороны сверхдержав. В отсутствие холодной войны только избыток населения в странах третьего мира — высокое число живущих сейчас или предполагаемых в будущем голодных и больных людей, равно как и высокая смертность — мог оправдать финансирование. Зеркальное сходство не только американских и советских глобальных проектов, но и неудач их осуществления свидетельствовало о пределах возможностей политики производительности в постколониальную эпоху.

И все же те формы помощи, которые использовал СССР, привносили в афганское общество радикально новые идеи, профессии и ожидания. В 1948 году афганский летчик Рахман вернулся после обучения в Советском Союзе в Кабул. Он был женат на русской и полон радужных надежд, которые внушали ему марксистские идеи. Рахман поддерживал связи с советским посольством, распространял политическую литературу среди студенческих кружков в Кабульском университете. Членом одного из таких кружков был молодой Бабрак Кармаль[350]. Брутенц пишет о том, что вскоре после своего основания в январе 1965 года Народно-демократическая партия Афганистана «неплохо освоила „технику“ и „технологию“ деятельности компартии: ее люди постепенно проникли в различные управленческие структуры, в правительственные ведомства и в особенности в армию»[351]. Даже если столичные офицеры, обучавшиеся в СССР, не собирались свергать своего монарха и строить социализм, геополитика требовала, чтобы Афганистан оставался союзником Советов[352]. НДПА строила планы только на очень отдаленное будущее. В. Н. Пластун, впоследствии второй секретарь советского посольства, замечал, что Апрельский переворот «явился как „гром среди ясного неба“; они попросту „проспали“ его. Руководители НДПА скрывали от советской стороны свои планы по свержению Дауда и тем более не советовались по этим вопросам, так как были уверены в негативной оценке Москвой своих замыслов»[353].

Однако при всем том ситуация не сводилась к «советизации» Афганистана. В результате зарубежной помощи и вследствие обстоятельств холодной войны в стране возникали островки инфраструктуры и модернизации[354]. В прошлом афганское государство было неспособно реализовывать инфраструктурные проекты, этим занимались только иностранцы, которые разбирались в вопросах, касавшихся воды, нефти и древесины, необходимых для создания «национальной экономики». Вскоре совместные усилия иностранцев и местного населения стали давать плоды. В бассейне Гильменда таяние снегов Гиндукуша стало использоваться на гидроэлектростанциях, что породило целую цивилизацию — поселения кочевников и ранее безземельных крестьян. На северных равнинах, богатых «окаменевшим солнечным светом» — нефтью и газом — создавалась другая, индустриальная цивилизация. На востоке кедры Пактии срубались уже не для того, чтобы обогащать торговцев из Карачи, а ради развития афганского национального рынка. Иностранцы пытались отыскать в афганской столице нечто, похожее на государство, — и не находили: возможно, это происходило оттого, что Кабул еще не освоил природные ресурсы в пределах своих границ. Те, кто мечтал о сильном государстве и национальной экономике, не хотели слушать возражений относительно слабости афганского государства. Советники прибыли сюда затем, чтобы осуществить экономическую мечту в грубой, пропитанной нефтью, запутанной действительности.

ВОДА: АМЕРИКАНСКАЯ ГИДРОЛОГИЯ В ДОЛИНЕ РЕКИ ГИЛЬМЕНД

Немногие из афганских пограничных зон, экологию и экономику которых предстояло сформировать иностранцам, имели более длительную историю иностранного вмешательства, чем водораздел рек Гильменд и Аргандаб на юге Афганистана. Говорили, что «группы пуштунов поселились в регионе Гильменд в середине и конце 1700‐х годов, когда Ахмад-шах отдал им эти земли, пытаясь объединить свое молодое государство»[355]. Но серьезные усилия по превращению экологической аномалии в успешный в демографическом отношении регион были предприняты только в 1910–1914 годах, когда в Кабуле «начали разрабатывать части старой системы каналов, известной как канал Серадж»[356]. Одними из первых на мелиорированных землях поселились беженцы из Советского Союза[357]. В 1930‐х годах немецкие и японские инженеры расширили как канал Серадж, так и еще один старый водный путь, позднее переименованный в канал Бохра. К 1946 году общая длина каналов составляла уже 25 километров.

Но когда после Второй мировой войны правительство решило расширить систему каналов, оно обратилось к американской строительной компании «Моррисон — Кнудсен». Учитывая прошлое афгано-американских отношений, можно заметить, что такое решение не было очевидным. Правда, в XIX веке в Афганистане появлялись американские авантюристы, такие как Джосайя Харлан, а эмир Хабибулла в первом десятилетии XX века даже нанял бывшего инженера из «Дженерал электрик» для руководства строительством гидроэлектростанции в Джабал-Серадж[358]. Однако, когда летом 1921 года Афганистан послал в Вашингтон официальную делегацию, добиваясь дипломатического признания, он получил отказ. Востоковед из Госдепартамента Уоллес Мюррей охарактеризовал Афганистан как «несомненно самую фанатичную, враждебную страну в мире на сегодняшний день» и умолял госсекретаря Чарльза Эванса Хьюза не признавать Кабул. Хьюз указал президенту Хардингу, что Лондон не одобрит это признание, поскольку «Афганистан, хотя якобы и приобрел независимость, все еще находится в британской сфере политического влияния»[359]. (Все эти тонкости не остановили Ленина, который принял в Кремле ту же самую афганскую делегацию, чтобы расширить дипломатические связи с Кабулом[360].) Хьюз и Хардинг приняли представителя Афганистана Мухаммада Вали-хана, но дали ему только личное письмо и не предоставили никаких гарантий признания[361]. Тем не менее в Кабуле существовало небольшое американское сообщество. Американский геолог Эрнст Фокс искал золото в Бадахшане. Преподаватели английского языка обучили целое поколение представителей афганской элиты, получавших высшее образование в Педагогическом колледже Колумбийского университета и в Университете Вайоминга[362]. Но только в январе 1942 года, под влиянием нацистской угрозы, бывший поверенный в делах США в Тегеране открыл американское посольство в Кабуле.

В 1946 году случавшиеся ранее недоразумения уже казались далеким прошлым. Задачи, которые кабульское правительство поставило перед компанией «Моррисон — Кнудсен», казались простыми: во-первых, преобразовать канал Бохру с помощью отводной дамбы, чтобы орошать пустынные земли в Нади-Али и Марже; во-вторых, построить на том же канале отводные сооружения, чтобы пустить воду во второй канал, Шамалан; и в-третьих, «улучшить дороги между Чаманом и Кандагаром»[363]. И все же стоимость каналов вышла из предполагаемого бюджета. Уровень воды в Бохре повысился. В районах вокруг Бохры и его Шамаланского ответвления отсутствовал надлежащий дренаж. Как уже говорилось ранее, в 1949 году афганское правительство обратилось к Экспортно-импортному банку США за займом для финансирования второго контракта. Еще больше инженеров «Моррисон — Кнудсен» стали работать на юге страны, занимаясь переделкой каналов и строительством двух новых плотин. В 1952 году Кабул основал Администрацию долины Гильменда (АДГ) — правительственное учреждение для управления развитием региона и переселением в него новых жителей.

За этой непонятной аббревиатурой скрывалась любопытная история, имевшая отношение к созданию государства. Руководящие документы АДГ четко указывали на основную цель организации: переселение кочевых афганских племен на недавно мелиорированные сельскохозяйственные земли[364]. Это был отнюдь не малозначимый проект: в южном Афганистане кочевники из пустынь Регистан и Дашти-Марго передвигались с места на место в поисках оазисов или вообще покидали пределы страны в самый засушливый период. А в восточном Афганистане пуштуны-кочевники оказывались вместе со своими стадами то в Афганистане, то в Пакистане[365]. Однако создание единого государства было несовместимо с такой кочевой жизнью, и поэтому в начале 1950‐х годов Кабул решил переселить значительную часть восточных пуштунов в район Нади-Али. Предлагая проект орошения южных пустынных районов Афганистана водами реки, протекавшей по территориям нескольких стран, АДГ хотела объединить скотоводов, скитавшихся по афганским и неафганским землям, и в то же время заинтересовать этим проектом делавших ставку на мелиорацию американцев. Последняя идея — не преувеличение. Когда Пол С. Джонс, инженер компании «Моррисон — Кнудсен», ездил по провинции Гильменд в 1950–1951 годах, он полагал, что выполняет определенную миссию: несет местным жителям свободу[366]. Ему казалось, что та же мелиорация, что принесла цивилизацию американскому Великому Западу, сможет цивилизовать и Азию. Провинция Гильменд, в представлении Джонса, процветала в древние времена — при Дарии и Александре, — однако впоследствии засуха уничтожила эти древние цивилизации. Теперь же, объяснял американец, «случилось так, что через 2250 лет — в 1950‐е годы нашей эры — началось еще одно „завоевание“… на этот раз прямо противоположное. ЗАВОЕВАТЕЛЬ: Его величество король Афганистана и его правительство. АРМИЯ: „Моррисон — Кнудсен“ и тысячи афганских рабочих. ВРАГ: непокорная Природа. ПРИЧИНА ВОЙНЫ: исполнение Природой своего решения — обречь обширный регион на засуху навсегда. ПОЛЕ БИТВЫ: долины рек Аргандаб и Гильменд и бассейн Систана»[367].

Джонс, слабо разбиравшийся в истории, отождествлял преобразования, произошедшие на американском Великом Западе, с югом Афганистана. Он полагал, что эта страна является «новым фронтиром»; жизнь пуштунов-кочевников представлялась ему «афганской версией американской эпохи „крытых фургонов“ и поселений, возникших в ходе осуществления наших ирригационных проектов на Западе»[368]. Правда, пуштуны, добавлял Джонс, были, хотя и «дикими и беззаботными, как настоящие североамериканские индейцы, но в то же время не бедными, поскольку владели значительными стадами»[369]. В беседах с афганским инженером о будущем АДГ Джонс развивал мысль о сходстве жизни на американском Западе и в Афганистане: «…фермерские хозяйства, деревни, школы, больницы, центры отдыха, промышленность, улучшенное сельское хозяйство, электроэнергия, животноводство — богатства этой плодородной и необитаемой земли хватит на всех афганцев, которые захотят преобразовать ее по плану, сходному с американским планом подъема новых земель с помощью мелиорации; воду для орошения можно взять из реки Гильменд с ее многочисленными ответвлениями, которая сопоставима по масштабам с рекой Колорадо»[370].

В размышлениях Джонса отразились современные ему американские воззрения на развивающийся мир. Американцы его поколения наделяли мелиорацию смыслами, придававшими ей «различные метафорические значения <…> орошаемые земли служили как бы экраном, на который менявшееся общество проецировало свои надежды и страхи»[371]. У американских реформаторов имелись веские аргументы, способные убедить афганские министерства внутренних дел и сельского хозяйства, что такие законодательные акты США, как «гомстед-акт» (Закон о бесплатном выделении поселенцам земельных участков), Закон о пустынных землях и Закон об аренде участков с целью добычи полезных ископаемых, действительно смогли «поднять» земли американского Запада, как выражался Джонс. Миллионы американцев, поселившихся к западу от Миссисипи, поэтически сравнивались с порывами ветра, надувавшего паруса корабля «Доктрина Предначертания». В Калифорнии частные мелиорационные компании и общественные организации сумели отвести воду из реки Колорадо и перенаправить потоки, стекающие с хребта Сьерра-Невада, таким образом, чтобы превратить родные места Джонса, Калифорнийскую долину, в самый плодородный сельскохозяйственный регион в мире. Поселенческий колониализм и изобретательность мелиораторов стали самым надежным залогом свободы. И в дельте реки Гильменд, как некогда в Калифорнии, на месте прежних пустынь расцветут сады, причем это произойдет даже без тех организаций и того террора, которыми сопровождался приход англоязычных поселенцев на новые земли в Америке. Ведь калифорнийские плотины, помимо всего, иссушили реки, уничтожили популяции рыб и затопили поселения индейцев. По иронии судьбы именно произошедшее в Америке, где из‐за технического невежества мелиораторов оказались затоплены места проживания коренных народов, и внушало Джонсу уверенность, что с помощью воды можно восстановить «потерянные» цивилизации.

Все это сделало американцев «полезными идиотами» для предприимчивых афганцев. Однако идея «Пуштунистана» катастрофически исказила понимание иностранцами природы афганского государства. В условиях, с одной стороны, одобрения Хрущевым позиции Кабула по этому вопросу, а с другой — агрессивной торговли «пуштунским государством», которым занималось на международной арене афганское правительство, американские аналитики и такие люди, как Джонс, воспринимали пуштунский национализм как неотъемлемую черту афганской государственности[372]. Истинное положение дел было гораздо сложнее: испытывавшее недостаток и финансовых средств, и саморепрезентации постколониальное афганское государство просто воспроизводило основные колониальные метафоры (арийство, джихад, доминирование пуштунов) в качестве ключевых знаков своей национальной идентичности. Американские востоковеды, такие как Луис Дюпри и Дональд Уилбер, подобно своим советским коллегам, не знали, что противопоставить этим метафорам. В результате бюрократы, контролировавшие зарубежную помощь, направляли миллионы долларов на поддержание планов оседлого поселения пуштунов, одновременно опасаясь, что Москва оттеснит их и сама займет место главного поборника национальных устремлений афганцев. Построенный колонизаторами боевой корабль пуштунского господства в Афганистане — идея «пуштунского государства», которому угрожают сами пуштуны — обрел безопасную гавань в водах холодной войны, в рукавах реки Гильменд.

Преобразование юга страны началось. На 1953 год руководство Администрации долины Гильменда запланировало создание постоянного управления в регионе: до тех пор конторы этой организации были разбросаны на территории между Кандагаром, Гиришком и Нади-Али[373]. АДГ обратилась в американскую Службу технического сотрудничества с вопросом, в каком образцовом городе лучше объединить свои административные функции? Американские планировщики должны были оценить не ныне проживающее в регионе население, а будущие потребности тех людей, которые окажутся здесь поселены. Сначала в качестве такого центра предлагали Гиришк, однако затем от этой идеи решено было отказаться из‐за высокого уровня грунтовых вод, плохого дренажа и удаленности от других мест реализации проекта[374]. Служба технического сотрудничества остановилась на незаселенном месте Лашкари-Базар, с подходящей почвой, дренажом и нежаркими погодными условиями. К тому же неподалеку от этого места находился ряд разрушенных «кяризов» и каналов. В отчете c восхищением говорилось: «Очевидно, что 1000 лет назад афганцы были разумными планировщиками и инженерами, сумевшими оценить достоинство территорий между реками Аргандаб и Гильменд. <…> Поэтому этот район вполне подходит на роль экономического и культурного центра возрождающейся цивилизации»[375]. Лашкари-Базар стал своего рода «Степфордом», со своим археологическим музеем, библиотекой и кинотеатром, а сам город стал называться «Америкой в Азии»[376].

Так были подготовлены основания для массового переселения. С 1953 по 1973 год АДГ переселило 5486 семейств — в среднем по одной семье в день[377]. Но на самом деле переселяли «крупными порциями». АДГ объединяла семьи в группы по 50–100, в соответствии с племенной или этнической принадлежностью. Те, кто характеризует это переселение как «пуштунизацию», забывают о тех подгруппах пуштунов, которых расселяли на юге[378]. Например, среди населения Нади-Али, по оценке 1954 года, 34 % составляли племена хароти, 9 % арабы, 8 % какар, 6 % ачакзаи, 5 % нурзаи и 5 % белуджи. И даже этот список не учитывает еще 19 самоназваний этнических групп. Чересполосица расселения этих племен была еще более пестрой. Некоторые участки — например, Марья (по оценкам 1959 года), были относительно гомогенными: только 26 % респондентов относили себя к нурзаям, а 18 % — к пуштунам из племени алькозаев[379]. В районе Шамаланского канала жило 52 % баракзаев, 14 % поползаев и 8 % нурзаев. Волны переселения выбросили их на земли, где уже проживало около 30 тысяч человек[380].

Вскоре американские федеральные власти решили найти замену фирме «Моррисон — Кнудсен», и в конце 1950‐х годов она прекратила свою деятельность в Афганистане. В 1960‐е годы Международная картографическая ассоциация поручила американскому Бюро мелиорации проконсультировать АДГ по вопросу о картографировании Ближнего Востока по образцу американского Великого Запада[381]. Однако первые же консультанты из Бюро мелиорации «обнаружили слишком мало статистических данных по сельскому хозяйству или данных, относящихся к долине реки Гильменд»[382]. «Как только Бюро мелиорации принялось за дело в 1960 году, — вспоминал один из участников проекта в долине Гильменда, — у них сразу же возник вопрос: „Как увеличить доходы и уровень жизни афганских крестьян, которые уже жили в этой местности?“»[383] АДГ, напротив, была очень сильно озабочена их переселением. Фермерские хозяйства учитывались, но только в том случае, если они могли повысить свою урожайность, увеличить плотность населения и таким образом способствовать росту числа поселений. Ходили слухи о плохом качестве почвы и дренажа, но не было никакого способа их подтвердить, не отправив исследователей в экспедицию.

Поэтому в начале 1963 года два экономиста, специалисты по сельскому хозяйству — американка Ира Стивенс и афганец Камалуддин Тарзи — начали проводить опросы проживающих в районе семей фермеров относительно урожайности их хозяйств. АДГ управляла работой этой пары через провинциальных хакимов (правителей районов) и отделения организации «Расширение долины Гильменда», которые «предоставляли данные об именах и количестве жителей всех деревень, находящихся под ее юрисдикцией»[384]. Стивенс и Тарзи сделали репрезентативную выборку малых, средних и крупных деревень и объехали их, встречаясь с главами этих населенных пунктов, а те готовили выборочные списки крестьян. Затем исследователи «выбирали из списка, предоставленного администрацией поселения, крестьян для интервью. Выбор был случайным: крестьян звали в дом главы деревни, где мы их расспрашивали». Таким образом, не отчитывающаяся ни перед кем местная бюрократия и племенные вожди определяли, кто будет опрошен.

Однако вскоре Стивенс и Тарзи резко поменяли методологию своих опросов. Они стали без предупреждения заходить в дома или встречаться с крестьянами в поле, пытаясь таким образом устранить, как они писали, «некоторые перекосы, которые мы, похоже, получали в опросах». В течение 1963 и 1964 годов они опросили 495 афганцев — по преимуществу владельцев земельных участков, а также издольщиков и глав сельских поселений, — чтобы узнать, какие сельскохозяйственные культуры они сажают, насколько велики их семьи, по каким ценам в среднем продают свой урожай, а также — самое важное — какова урожайность их полей. Результаты, однако, оказались разноречивыми. Некоторые крестьяне рассказывали о том, что урожаи повысились на 50 % по сравнению с прошлым десятилетием[385]. Однако большинство говорило о падении урожая до двух третей. Разгневанная опросами АДГ указывала исследователям, что их цель — «изучение мнений» (а не причин), которые высказывают «крестьяне о том, была ли урожайность выше или ниже». В Марья и Нади-Али крестьяне жаловались на то, что «почва в основном бедная и недостаточно плодородная». Ранние сроки созревания способствовали продуктивности, но качество и урожайность год от года снижались[386]. В других областях хлопок, который АДГ вынуждала крестьян выращивать по ценам ниже рыночных, истощал почву.

В отчете по итогам экспедиции исследователи возлагали вину за низкую урожайность на самих крестьян. «Многие методы ведения сельского хозяйства в долине Гильменд почти не менялись на протяжении веков», — гласила подпись под фотографией изможденного крестьянина, который вручную сеет пшеницу[387]. Это подтверждала фотография глиняного горшка: хотя большинство крестьян «считало, что такое хранилище им вполне подходит, содержимое портилось насекомыми и грызунами»[388]. Несмотря на то что большинство крестьян «заявляли, что им не нужно дорог в большем количестве или лучшем качестве», в отчете подчеркивалось, что транспортная инфраструктура никуда не годится[389]. Еще одна фотография демонстрировала крестьянскую глупость: на ней противопоставлялись друг другу гладкое асфальтированное шоссе и человек в тюрбане, ведущий по обочине перегруженного мула. «По мере развития страны, — пояснялось в подписи, — понадобятся лучшие дороги». При этом подразумевалось, что стране совсем не понадобятся не знающие гигиены отсталые крестьяне.

Хотя число сложностей росло, запущенная «машина» экономического развития страны породила книгу, в которой проект представлялся в самом радужном свете[390]. В 1967 году один из заместителей директора Агентства по международному развитию поручил жене сотрудника Бюро по мелиорации Милдред Кодилл сочинить историю данного региона[391]. В тексте, получившем впоследствии официальное одобрение, указывалось, что проект в долине реки Гильменд «может сравниться с проектом реки Солт-ривер в Аризоне»[392]. Далее говорилось о том, что «зеленая революция, охватившая Азию, достигла долины рек Гильменд и Аргандаб», сделав Афганистан «страной, готовой занять в мире высокое положение»[393]. История непреднамеренно выявила дух времени в другом параграфе: «Прогресс в сельскохозяйственном производстве виден по тщательно проведенным наблюдениям в долине реки Гильменд», несмотря на то что «уровень прогресса нельзя измерить, поскольку нет точной производственной статистики»[394].

Но даже если почвы истощались, давая все меньше хлопка или пшеницы, американцам приходилось уговаривать афганцев, выпрашивая у них то, что можно назвать урожаем социолога, — данные. Когда Стивенс и Тарзи заканчивали свои беседы с крестьянами, Администрация долин Гильменда и Аргандаба (АДГА, бывшая АДГ, переименованная, чтобы включить водораздел реки Аргандаб, с прибавлением буквы «А») обратилась к Бюро мелиорации с просьбой «выбрать район для незамедлительного начала изучения»[395]. Бюро выбрало пойменную долину Шамалан. На севере этой территории был выделен испытательный участок площадью около 200 акров. Предполагалось выселить с этой земли крестьян, выровнять почву, уничтожить деревья, дома, виноградники и сады. Затем почву предстояло обработать так, чтобы превратить землю в поля сверхвысокой урожайности — и возвратить крестьянам в качестве образцовых рационализированных наделов[396]. Дополнительный канал, отходящий от главного Шамаланского канала, должен был доставлять воду на юг, что дало бы возможность для дальнейшего переселения. Данные, полученные в ходе продолжавшихся социологических обследований крестьян, теоретически обосновывали распространение этой модели на весь регион. Но хотели ли этого афганцы? Крестьяне, как подчеркивалось в одном из отчетов, просто не понимали «методов современного сельского хозяйства и ирригации»[397]. Армада современных бульдозеров и грейдеров пришла на смену ржавеющему оборудованию фирмы «Моррисон — Кнудсен», для того чтобы выполнить свою главную задачу: убрать с орошаемых земель невежественных деревенских жителей[398].

Специалисты из Агентства по международному развитию вновь поддержали афганскую бюрократическую власть. В принятом в августе 1970 года меморандуме один из его сотрудников предупреждал, что «АДГА не сумела организовать систематических действий», чтобы обеспечить поддержку проекта местными жителями[399]. Однако решение проблемы, которое предлагал этот сотрудник, только увеличивало число антидемократических прецедентов. Представители афганского правительства должны были лоббировать местных ханов и выделять крестьян, «способных понять необходимость перемен и в большей степени, чем основная масса народа, готовых принять изменения»[400]. Агенты по распространению сельскохозяйственных знаний, работающие на центральное правительство в Кабуле, должны были составить «для каждой деревни список из десяти — двадцати человек, восприимчивых к новым идеям»[401]. «Решение поддержать или не поддержать проект, — прямо признавал один из сотрудников Агентства, — не будет приниматься народной массой. За них решат их лидеры»[402].

Когда молодой аналитик из Агентства — Ричард («Дик») Скотт впервые прибыл в Афганистан в начале 1971 года, он обнаружил, к своему ужасу, что Агентство практически ничего не сообщило жителем деревень в Шамаланской долине о предстоящем проекте[403]. Некоторым крестьянам уплатили компенсацию за уже понесенные потери зерна или земли, однако у АДГА не было четко прописанных правил, согласно которым выделялись компенсации[404]. То, как в сентябре 1972 года была проведена встреча Земельного комитета АДГА и представителей крестьян, говорило о многом. Крестьяне прибыли на место встречи за час до назначенного времени, а чиновники из АДГА и центрального правительства явились на час позже[405]. Государственный служащий — сборщик налогов — говорил только на фарси, и его не понимала пуштуноязычная аудитория. Когда представитель Земельного комитета наконец прибыл на собрание, ему «сказали, что его пушту — не тот, на котором говорят <крестьяне>, и что пусть он замолчит». Сюрпризом для представителей АДГА и Агентства — и только для них — было то, что местные жители встречали американские бульдозеры с ружьями в руках[406]. К осени 1972 года губернатор провинции Гильменд стал весьма скептически относиться к строительству, цена которого все время повышалась; власти отказались от проекта в Северном Шамалане[407]. Строители завершили постройку самого канала, но мечта о преобразовании всего Шамалана испарилась.

К началу 1970‐х годов американское присутствие в регионе было под вопросом. Спустя год после переворота Дауда в 1973 году Агентство по международному развитию завершило свою деятельность на юге Афганистана[408]. Началась паника: всех интересовало, прекратится ли американское финансирование. Когда Генри Киссинджер посетил Кабул в ноябре 1974 года, Мухаммед Наим (брат Дауда) подчеркнул, что Гильменд является долгосрочным проектом и что Кабулу нужно еще одно десятилетие сотрудничества с Вашингтоном[409]. Киссинджер сожалел о «многих разочаровавшихся миссионерах, которые не могли не преобразовывать всех и каждого», но согласился «послать сюда какого-нибудь высокопоставленного чиновника Агентства по международному сотрудничеству, к которому можно обращаться с конкретными просьбами». Вскоре Кабул получил средства, необходимые для ускорения переселения[410].

Однако изменения, которые привнесло правительство Дауда в торговлю хлопком, изменили экономику региона в большей степени, чем это могли бы сделать американцы. При Захир-шахе британские благотворительные организации построили фабрику для очистки хлопка-волокна вблизи Боста, однако крестьяне отводили под хлопок не более 5 % своей земли[411]. Причина была проста: Кабул заставлял крестьян продавать урожай по искусственно заниженным ценам, позволяя государству получать большой доход после перепродажи их продукции на мировом хлопковом рынке. Однако Дауд либерализовал афганскую внутреннюю политику по отношению к хлопку. Крестьяне стали получать бесплатно удобрения и семена, им гарантировалась закупочная цена, привязанная к показателям мирового рынка. Вскоре крестьяне стали отводить уже 40 % своих полей под «белое золото». Фабрика по очистке хлопка оказалась настолько востребованной, что ждать своей очереди часто приходилось целый год. Кабул уговорил Лондон построить еще одно подобное предприятие в Гиришке. Однако без специальных удобрений хлопок истощал почву быстрее, чем продовольственные сельхозкультуры. Через два года «урожаи стагнировали из‐за порчи почвы по причине избытка соли, соды, а также из‐за проблем с ирригацией»[412].

Здесь могло бы вмешаться Агентство. В 1975 году Министерство планирования предлагало ему построить дренажные сооружения в четырех специально выбранных регионах: Нади-Али, Марья, Дарвешан и Шамалан[413]. Однако служащие Агентства отнеслись к этому предложению скептически и в ответ предложили пробный проект: их организация профинансирует строительство только 120 километров дренажных сооружений; управлять проектом должна была американская Служба сохранения почвы, а реализовывать — АДГА[414]. Однако даже этот предельно ограниченный подход означал, что предстоит переместить тысячи тонн почвы. АДГА должна была не просто углубить существующие каналы, но и выкопать десятки километров ведущих к ним дренажных канав[415]. Агентство предполагало, что если все пойдет хорошо, то второй этап проекта может начаться в конце 1976 года. Однако Дик Скотт в это не верил. Поведение работников АДГА не внушало уверенности в том, что они «будут честно обращаться с крестьянами в <относящихся к ирригации> делах и не будут использовать авторитарные методы для достижения целей проекта»[416]. Скотт добавляет замечание, которое предвещает скорую перемену тона: не следует доверять губернатору провинции Гильменд, бывшему армейскому офицеру, «мусульманину, обучавшемуся в России», поскольку этот человек вряд ли «понимает или чувствует необходимость соблюдения основных прав человека, что предполагается любым проектом Агентства»[417].

Пробная фаза подтвердила опасения Скотта. В Заргун-Кала, деревне вблизи Нади-Али, строители хотели расширить и углубить семиметровый дренажный канал, однако АДГА пригнала шамаланские бульдозеры, «повредив большие площади крестьянских полей»[418]. Поскольку АДГА должна была копать ирригационные канавы, которые питали бы канал, крестьяне, владевшие близлежащими землями, были лишены возможности сеять весной 1976 года[419]. Многие вынужденные мигранты в Нади-Али не могли сопротивляться АДГА, однако «однозначно воспринимали эти проекты как американские»[420]. Тем временем переселение в регион ускорялось. Но если в 1950‐х годах поселенцы получили по 27 джерибов (около 13 га), то на долю тех, кто вынужденно переселялся в эпоху Дауда, приходилось только по 12 джерибов, и они не получали «фактически никакой другой помощи или обучения»[421]. Скотт замечает, что крестьяне, ранее не владевшие землей, оставались «в основном довольны или по крайней мере не жаловались на свое сегодняшнее состояние», однако «если учесть мусульманские законы наследования, по которым собственность делится поровну между сыновьями, доходы следующего поколения должны непременно опуститься ниже прожиточного уровня, что, возможно, повлечет за собой переселение в города, уход крестьян в испольщики или в сезонные сельскохозяйственные рабочие»[422].

Кабульское представительство Агентства первоначально одобрило проект дренажа, потому что он казался не связанным с политикой и легко осуществимым. И там, где Агентство обеспечило мелиорацию, «чистые доходы выросли в два-три раза по сравнению с прежним временем»[423]. Однако исключительная осторожность при осуществлении проекта вызывала вопрос: а в чем же на самом деле состояла американская стратегия в долине Гильменда? Агентство изначально занялось этим регионом, желая укрепить позиции США в Афганистане. Но если говорить более конкретно, американцы стремились ограничить якобы присущие афганскому государству пуштунские националистические устремления рамками полноправной частной собственности на землю, что сулило укрощение «диких» восточных пуштунов. Не ставя под сомнение логику холодной войны или колониальную эпистемологию афганского государства, американцы стали соучастниками насильственной кампании по переселению, которая превратила Гильменд в рассадник внутрипуштунских споров.

Мечты американцев — преобразовать юг Афганистана в американский Запад — испарились, как капли воды в пустыне. Однако американцы были не единственными, кто принимал миражи за оазисы. Вода была не единственным ресурсом, которым Афганистану следовало овладеть, если он хотел стать территориальным государством с национальной экономикой. Воды рек Гильменд и Аргандаб могли заставить зацвести поля Шамалана, однако не обрекал ли путь развития сельского хозяйства Афганистан на целые века зависимости? И не была ли тяжелая промышленность единственным способом выхода из этой зависимости? Американские скоростные асфальтовые шоссе пролегли через орошенные земли Юга, но большую часть десятилетия развития казалось, что к современности ведут пути, проходящие по строившимся Москвой туннелям на севере. Что если будущее воплощала не свобода, связанная с ирригацией, а «углеводородный социализм»?

НЕФТЬ И ГАЗ: СОВЕТСКИЕ НЕФТЯНИКИ В АФГАНСКОМ ТУРКЕСТАНЕ

Всех приезжавших в Афганистан во время холодной войны поражали масштабы советской помощи этой стране. Когда Георгий Ежов вновь прибыл в страну в середине 1960‐х годов после десятилетнего перерыва, он повсюду замечал произошедшие за это время разительные перемены. С помощью Советов на аэродроме в Джелалабаде заасфальтировали взлетно-посадочную полосу, а в долинах рек Кабул и Лагман целая армия советских инженеров строила совхозы и центры афганской фруктовой промышленности. «Это был огромный проект», — рассказывал Ежов[424]. Азербайджанские ученые, усовершенствовавшие некоторые виды оливок в Абхазии, пересадили свои образцы на пробные участки в долине[425]. «Там были огромные валуны в земле, — вспоминал Ежов, — их нужно было вытащить и разбить. Затем из Узбекистана в Афганистан было перевезено несколько тысяч тонн земли, чтобы нарастить 30 сантиметров верхнего слоя почвы на площади в несколько тысяч гектаров. Непростая задача. Из Армении привезли специальную машину, которая дробила камни, превращая их в гравий, но с этими афганскими валунами эта машина сломалась через пару дней». На узбекской почве вскоре взошли афганские горькие апельсины, гранаты, фиги и оливки. Е. Жилин, агроном, который курировал работы в долине, рассказал в интервью о своем пребывании в Джелалабаде узбекским читателям[426]. Вспоминая показ фильма «Новый день Нангархара» в импровизированном кинотеатре в Джелалабаде, Жилин замечал, что «кадры этого фильма живо и убедительно передают то, что принесли советские люди. Бывший погонщик верблюдов ведет трактор. Женщины работают на сеялках. Бывший чабан записывает показания приборов пульта управления электростанцией». Вокруг афганских кинозрителей, с гордостью вспоминал Жилин, стояли ящики с надписями: «АФГАНИСТАН. ЭКСПОРТ».

Разумеется, блокада со стороны Пакистана не допускала афганские экспортные товары на восток, однако если кто-то отправлялся на запад, в Кабул, то он неизбежно замечал советское присутствие. Вернувшись из ночной поездки по долине реки Лагман, Боб Нэйтан рассказывал о том, как он наблюдал построенную советскими властями плотину Сароби мощностью 24 тысячи киловатт[427]. Однажды он видел, как «автобус с пятнадцатью русскими остановился, чтобы набрать воды. Они выглядели крепкими, одетыми явно для работы, но аккуратно»[428]. Другая советская плотина, Наглу, производила половину гидроэлектроэнергии Афганистана[429]. Конечно, проникновение Советов в страну выглядело иначе при взгляде с восточной стороны железного занавеса. Советский специалист по Афганистану В. Г. Коргун вспоминал, что перед поездкой за границу ему пришлось пройти ряд экзаменов на «политическую грамотность», во время подготовки к которым инструкторы тренировали его на знание фамилий глав коммунистических партий в странах третьего мира. «Вы представляете главную социалистическую державу мира», — напоминал уполномоченный Коргуну. «Когда доберетесь до места, расскажите афганцам, как она прекрасна!»[430] По прибытии в Кабул советским дипломатам запрещалось общаться в свободное время с местными жителями. Нарушавший эти правила Коргун многое узнавал о стране. «Шестидесятые годы в Афганистане были волшебным временем», — говорил он.

При поездке из столицы на север по построенному с советской помощью шоссе можно было наблюдать продолжение парада новых проектов. В Баграме советские инженеры занимались строительством военной базы для афганских Военно-воздушных сил; еще севернее находился Салангский туннель[431]. К северу от него, в Пули-Хумри, построенная Советами гидроэлектростанция снабжала электричеством текстильное производство, а поля вокруг Баглана с советской помощью превратились в центр афганской хлопковой промышленности[432]. Один польский инженер, зайдя в офис директора Багланского сахарного завода, столкнулся с «женщиной редкой красоты, одетой в европейскую одежду. Блестящие черные волосы обрамляли ее смуглое лицо, так что были видны только глаза. Впечатление было настолько ошеломляющим, что я отшатнулся». Поляк обратился к ней на своем ломаном фарси, однако она прервала его и предложила разговаривать на английском, французском или немецком. «Я видел перед собой современную афганскую женщину», — вспоминал польский инженер. Какое еще нужно было доказательство того, что государство функционирует?

Однако у долин рек, которые теперь давали электричество ткацким фабрикам, было мрачное, связанное с СССР прошлое, о чем не хотели вспоминать советники. Так же как луга южного Афганистана, эти земли служили раньше местом переселения пуштунов. Советско-афганская граница восходила к линии, возникшей в 1880‐е годы, когда англо-русское соперничество привело к проведению «этнографической границы», задача которой состояла в том, чтобы «предотвратить постоянные несогласия между соседями, которые являлись неизбежным следствием разделения групп населения, принадлежащих к одному этносу»[433]. Британские авторы рассматривали 630-километровую границу как «всего лишь произвольную линию, прочерченную исходя из текущих обстоятельств, а не на какой-либо постоянной и естественной основе»; как линию, которая «не может считаться постоянной»[434]. Однако идея «этнической» линии оказалась прочнее, чем ожидали британцы. Абдур-Рахман-хан начал переселять пуштунов в северо-западный Афганистан, вытесняя местных туркменских пастухов. Русский искатель приключений, который путешествовал по региону в начале 1880‐х годов, писал: «Во время моего пребывания в Пенде жители обращались с просьбой о принятии их в русское подданство, то же передавали они и через старейшин Йолатани, но сами явиться в Мерв или в Ашхабад не решаются, опасаясь, что в наказание афганцы нападут на их семейства»[435]. В 1885 году царская администрация выпустила указ, удовлетворявший желание туркменов «подобно <их> братьям йолатанцам, быть подданными Белого Царя, чем надеются сохранить свои юрты и усадьбы и освободиться от жестокостей афганцев»[436].

Страх, звучавший в этих голосах, которые теперь можно расслышать лишь с помощью сохранившихся в государственных архивах Туркменистана документах, был вызван насилием, развязанным после того, как граница определила пространство суверенного государства, в котором тогда правил Абдур-Рахман-хан. На протяжении 1880‐х годов он стремился уменьшить влияние своего кузена Исхак-хана, управлявшего большей частью северного Афганистана и претендовавшего на престол[437]. Когда в 1881 году в Кандагаре и Герате были образованы губернаторства, Абдур-Рахман отказался отдать их под начало Исхака. Три года спустя, когда Абдур-Рахман разорил узбекское ханство Меймана, он отверг претензии Исхака на эту территорию. А когда в августе 1888 года Исхак-хан объявил себя эмиром, Абдур-Рахман направил на север войска. Силы Исхака рассеялись из‐за ложных сообщений о дезертирстве, и Абдур-Рахман стал полным хозяином в регионе. Более того, он продолжил это завоевание победой над соперничавшими с ним пуштунами-гильзаями: 18 тысяч семей гильзаев были депортированы из восточного Афганистана на «возвращенные» земли на севере; так возник архипелаг пуштунских «победителей», господствующих над местами расселения непуштунских «проигравших»[438].

Таким образом был создан прецедент. При эмире Аманулле закон формально дал жителям Кабула и «правительствам Востока и Юга» право заселять северные земли. При возникновении имущественных споров этот закон гарантировал справедливую компенсацию, однако пуштуны-переселенцы забирали все участки, прилегающие к домам крестьян-непуштунов, а в качестве «компенсации» отдавали им далеко расположенные и невозделанные земли. Вскоре после распределения выяснилось, что все имущественные активы местных крестьян сведены к нулю. Пуштуны угрозами заставляли крестьян продавать дома по ценам ниже рыночных, а затем отдавали эти дома поселенцам. В сердцах обездоленных скапливалась обида: их выгнали с родовых земель, лишили права на судебную защиту и при этом говорили: «Вы — афганцы»[439].

В то же время появление Советского государства изменило границу. Москва признала независимость Афганистана, однако Аманулла предоставил убежище антибольшевистским силам, изгнанным из Бухарского эмирата и Хивинского ханства. Только в 1921 году был заключен договор о советско-афганской дружбе, который установил твердую границу — линию, которую было запрещено пересекать обеим сторонам, хотя СССР все еще признавал право Афганистана на «все земли в пограничной зоне, принадлежавшие Афганистану в прошлом веке»[440]. В договоре не уточнялось, где именно располагается «пограничная зона», но допускалась возможность передачи этой территории Афганистану в случае проведения всенародного референдума. Однако советские этнографы вскоре превратили Бухару и Хиву в картографические призраки, поскольку они обе растворились в понятии «Узбекская ССР».

Родовые муки новой Центральной Азии привели к массовому кризису беженцев, пересекавших новые границы. С приходом к власти большевиков туркменские кочевники бежали в северо-западный Афганистан. В Таджикской АССР за два года в Афганистан бежали 300 тысяч человек — 40 % населения этой республики[441]. В ответ Москва предоставила землю прибывшим в Советский Союз афганским нелегальным иммигрантам, а также переселила «горных таджиков» из «мятежных» горных районов в колонии, находившиеся в бассейне реки Амударья[442]. С 1922 по 1933 год Москва переселила еще 10 тысяч семей в южный Таджикистан[443].

Большевистские комиссары выселяли «поселенцев» из их домов, не разрешая взять с собой пищу, а в тех местах, куда их переселяли, не было не только еды, но и питьевой воды и крыши над головой[444]. Жители горных районов болели и умирали в малярийных низинах. К 1932 году 300 тысяч человек (треть оставшегося населения Таджикской ССР) было заражено малярией[445]. Чтобы сдержать эпидемию, советские врачи учредили «медицинские пункты» в Мазари-Шарифе и Герате; эти пункты были частью более крупной сети, простиравшейся от Персии до Синьцзяна[446].

Один мир Центральной Азии умирал, а другой рождался. В ходе борьбы с антибольшевистскими повстанцами («басмачами»), которые базировались в восточных областях Таджикской ССР, Советы использовали авиацию для изгнания мятежников в Афганистан[447]. Однако «басмачи» не сдавались. Через год после того, как восточные пуштуны сбросили Амануллу-хана и заменили его номинальным главой государства — бандитом по имени Хабибулла Калакани, лидер «басмачества» Ибрагим-бек начал военную кампанию в северном Афганистане, объявив своей целью «свержение афганского режима и создание в пределах Каттагана и Бадахшана самостоятельного узбекского и таджикского государства»[448]. Отряды бека долго сражались с афганскими правительственными войсками, но ни одна сторона не могла взять верх до начала 1931 года, когда Кабул разбил армию Ибрагима и вытеснил восставших обратно в Таджикистан, где бек вскоре попал в плен и был казнен.

Сельскохозяйственные рабочие и хлопок вскоре заполонили всю страну. При Забули Кабул приказал построить 10-километровый канал в уезде Калаи-Зал и разделить земли между местными строительными бригадами и пуштунскими поселенцами[449]. Посадки хлопка и сахарной свеклы росли, и еще 600 пуштунских семей было переселено в Баглан[450]. Иранская сахарная свекла, советский хлопок, немецкий капитал и пуштунские работники — все это соединилось в мастерской капитализма и этнического доминирования.

В Таджикистане Большой террор дал составителям планов возможность принять еще более экстремальные меры по расселению новых переселенцев[451]. Если первая волна переселения превратила «таджикские» долины в «узбекские», то во время второй волны (1936–1938) в хлопководческие районы было перемещено 4623 семьи из северного Таджикистана и Узбекской ССР, а также 200 русских семейств[452]. Планы 1937 года оказались более умеренными, хотя проводились по тому же образцу: республиканское Министерство национальной экономики намеревалось переселить 2000 семей[453]. Потерявшие право именоваться «узбеками» или «русскими» советские граждане прибывали в болота Амударьи, чтобы погибать там в качестве «таджиков».

В частных разговорах советские составители планов прямо называли происходящее катастрофой. Примыкавшие к Афганистану земли находились в хорошем состоянии, но за потемкинской границей скрывались массовые убийства. Значительная часть поселенцев жила в пришедших в упадок «кирпичных юртах», построенных до 1937 года; менее чем у 10 % семей были сносные жилища[454]. Из 20 тысяч переселенных в регион с 1932 года семей 11 070 покинули свои места[455]. Тем не менее последний довоенный план переселения предусматривал четырехкратное увеличение числа семей, которые следовало переселить из северного Таджикистана и Гарма на юг[456]. Прежде чем война отменила все эти планы, советская власть успела переселить 61 тысячу семей в южный Таджикистан[457]. По крайней мере пятую часть населения Таджикистана в 1939 году составляли насильственно переселенные мигранты. Поэтому для обездоленного населения юга речной долины проекты переселения казались успешной современной альтернативой, предложенной афганским государством. Север Афганистана и юг Таджикской ССР походили друг на друга гораздо больше, чем это признавали Кабул и Душанбе. Состояние обоих регионов было следствием катастрофической неудачи проектов по созданию в каждой из стран пуштунских и таджикских районов соответственно, хотя эти проекты часто использовали «чужих» работников для обеспечения функционирования современной аграрной промышленности.

Раздел Индии только ускорил афганский колониалистский переселенческий проект. Кабул перестал быть «фантомной окраиной» британского Раджа и теперь, казалось, был озабочен только одним — идеей соединения воедино узбекских и таджикских земель на основе пуштунского государства[458]. Советско-афганский договор о дружбе 1921 года включал одно имевшее тяжелые последствия положение: он оставлял за Афганистаном право требовать земли к северу от Амударьи. Однако в 1946 году в результате пересмотра этого договора Кабул отказался от любых претензий на советскую территорию. Отсутствие публичности в действиях афганского правительства, которые превращали миллионы таджиков и узбеков в советских граждан, резко противоречило истерии в связи с созданием «Пуштунистана». «В Афганистане у каждого есть родственник, живущий за пределами страны, — говорил один афганский туркмен. — Разница состояла в том, что мы были отрезаны от своих»[459].

Однако, как бы то ни было, вскоре пришли советские нефтяники и газовики. Их целью было преобразование севера страны и поиск любых полезных ископаемых — всего того, чем Кабул мог бы погасить свою задолженность. В этом регионе начатая некогда добыча ресурсов впоследствии прекратилась. Вскоре после установления дипломатических отношений с Вашингтоном, в ноябре 1936 года, афганское правительство «предоставило свою первую концессию Американской компании по разведке внутренних районов» для поиска нефти[460]. Однако в 1938 году эта компания аннулировала контракт в одностороннем порядке, указав, что «эксплуатация этих районов стала невыгодной из‐за недавнего открытия нефти в значительных количествах на материковой части Аравии у побережья Персидского залива»[461]. В то время афганская нефть импортировалась западными нефтяными компаниями через Индийский субконтинент[462]. Межвоенные попытки заключить нефтяную сделку с Москвой ни к чему не привели: затраты оказались слишком высоки, афганская нефть слишком чиста, а инвестиционные права Советов слишком неопределенны. СССР хотел получить гарантии того, что Афганистан никогда не пойдет на уступки Вашингтону, Берлину или Лондону[463].

Но холодная война изменила расчеты обеих сторон; когда в 1950 году Пакистан объявил блокаду Афганистану, Москва предложила афганцам свои услуги по разведке нефти бесплатно. То обстоятельство, что к середине 1960‐х годов советские экономисты уже не видели необходимости погашения торговых кредитов, послужило еще одной причиной для бурения новых скважин. Целый ряд соглашений превратил регион в буровую площадку с финансированием, целью которого было не допустить сюда американских нефтяников[464]. В 1960 году бурильщики напали в Ак-Шахе на след крупных месторождений[465]. Поиск нефти шел рука об руку с поиском газа. Русские геологи обнаружили газ в северном Афганистане еще в 1841 году, однако только в 1963 году, после достижения с Кабулом договора о будущих поставках природного газа, Москва выделила 39 миллионов долларов на геологоразведку. Вскоре советские геологи начали исследовать газовые месторождения в Шибаргане, где новые открытия позволили построить газопровод в Туркменскую ССР[466]. Соглашение 1967 года предусматривало добычу 58 миллиардов кубометров газа в течение следующих двух десятилетий. (Для сравнения, контракт на поставку газа между Китаем и Россией в 2014 году был заключен на 38 миллиардов кубометров на 30 лет — в этом случае «скорость» оказалась в три раза ниже.) В том же 1967 году был открыт трубопровод, соединивший афганские месторождения с Туркменистаном. Далее последовало строительство газодобывающего предприятия[467]. Москва построила также нефтегазовый техникум вблизи Мазари-Шарифа, где афганцев обучали управлять нефтедобычей. Афганский газ был полезен и для советских предприятий, поскольку он «шел по газопроводу, ведущему в газодефицитные районы российской республики». СССР заморозил цены на нефть для продажи в Афганистан на уровне 1973 года, а на саммите в июне 1974 года Брежнев и Дауд установили цены на газ намного ниже мировых[468].

Открытия должны были облегчить задачу экономистам ГКЭС, которые задавались вопросом: найдут ли они когда-нибудь в Афганистане что-нибудь такое, что можно продать за конвертируемую валюту? Углеводороды на севере страны влияли на внутреннюю и международную политическую экономику сильнее, чем вода на юге. Трубопроводы превратились в связующее звено между государствами, чего нельзя было сказать о реках, которые приходилось перекрывать и связывать каналами, чтобы сконцентрировать пахотные земли и энергетику на территории национального государства — и уничтожить кочевые «теневые народы» между ними. Углеводороды, по всей видимости, давали возможность свободно вздохнуть тем, кто вел строгий «чикагский» учет происходящего в афганской экономике, однако, как мог засвидетельствовать любой афганец, продолжавший топить дома кизяком, тесная связь возникла только между советским и афганским государствами, а не между афганским государством и народом. Вода способствовала мобильности населения; углеводороды — отслеживанию показателей в книгах учета.

Вскоре советские специалисты-нефтяники превратили нефть и газ в основы «углеводородного социализма»[469]. Советники из СССР и их переводчики-таджики переехали в квартиры в Мазари-Шарифе, где стоимость жилья и товаров народного потребления были выше, чем в самом Советском Союзе[470]. В жилом комплексе под Шибарганом имелся бассейн и часто проводились различные культурные мероприятия. Возникали и незапланированные культурные события: в 1978 году, после нескольких лет раскопок, советско-афганская группа археологов обнаружила в городище Тилля-Тепе («Золотой холм») несколько тысяч золотых украшений — так называемое «бактрийское золото», которое, как полагали тогда, принадлежало древним скифам. Известный археолог В. И. Сарианиди пригласил на место раскопок советских специалистов, работавших в Афганистане, чтобы они могли осмотреть сокровища и прикоснуться к ним, прежде чем их поместят в Кабульский музей. Были и менее невинные радости. Абдулрахим Самодов, переводчик-таджик, работавший в Мазари-Шарифе с 1974 по 1979 год, вспоминал, что «некоторые советские женщины — не все, я повторяю, некоторые — вели себя очень некультурно… Вы сами понимаете, о чем я говорю». Самодов, женатый человек, рассказывал о своих беседах с афганцами, которые иронически интересовались у него нормами брака в СССР. Когда его спрашивали, считает ли он афганцев «настоящими» мусульманами, Самодов отвечал: «Разумеется! А как же иначе?» Однако его размышления свидетельствуют о том, что принадлежность к исламу была для советского человека сложным вопросом. «Я таджик, конечно, я мусульманин» — говорил он, но в то же время, сравнивая себя с афганцами, добавлял: «Но я мусульманин где-то недостаточный».

Подобные мелкие эпизоды хорошо показывают тот культурный и интеллектуальный разрыв, который образовался между некогда единым населением. Советские среднеазиатские республики — Таджикистан и Узбекистан — получали свою легитимность не только от проектов, которые переносили за рубеж такие ученые, как Самодов, но и от целого «здания лжи», которое управляло изучением отечественной истории, литературы и религии[471]. Правители среднеазиатских республик заставляли население забывать досоветское прошлое, чему способствовали переходы письменности на латиницу и кириллицу, а также террор. Послевоенные интеллектуалы писали о том, что жители «национальных республик» превратились в «манкуртов» — людей, потерявших представление о своем прошлом и оттого ставших идеальными рабами. Об этом говорил узбекский интеллектуал Шукрулло Юсупов: «Моя семья спрятала все свои книги в тканевых мешках, закопав их в нашем фруктовом саду. Когда я хотел раскопать их в 1965 году, я обнаружил, что все сгнило, и заплакал <…> В нашем поколении возникло такое умонастроение: считалось, что человек больше не должен чувствовать никакой потребности в изучении истории. Предполагалось, что нужно бороться, чтобы вместе забыть все прошлое, религию и историю». Подобная ментальность устанавливала психологическую дистанцию между советской Средней Азией и Афганистаном, и эта дистанция оказывалась шире, чем пограничная река. Такие люди, как Самодов, испытывали остаточное ощущение принадлежности к «мусульманству», хотя и затуманенное тем, что мешало солидарности: стыдом и чувством своей неполноценности по сравнению с «настоящими» мусульманами. Амударья — «естественная» граница пространства, заселенного людьми, испытывавшими амнезию и чувство неадекватности — получала мифологическое значение. Память о родине заставляла людей связывать между собой столь отдаленные города, как Термез и Москва: одним из первых впечатлений советского человека по прибытии в самый южный город Узбекистана после пребывания в Афганистане было то, что там «декабрьское солнце светило, как летом под Москвой»[472].

Тем не менее советские люди и афганцы завязывали дружеские отношения и все лучше понимали друг друга. Во время проживания в Мазари-Шарифе Самодов подружился с афганским кинорежиссером. Тот пригласил его в гости, и Самодов познакомился не только с женой режиссера, но и со всеми тринадцатью членами его семьи, живущими под одной крышей. После совместной трапезы Самодов посчитал долгом пригласить режиссера и его жену к себе домой на ужин. Он получил на это приглашение разрешение от начальства и в назначенный вечер вместе с женой ждал гостей. Прозвенел звонок, Самодов открыл дверь — и увидел пятнадцать человек: супружескую пару и всю семью. Они заполонили крошечную квартиру. Жена Самодова побежала на кухню, чтобы попытаться разложить еду так, чтобы всем досталось. Самодов старался выиграть время. «В Мазари-Шарифе был магазин для советских граждан, — вспоминал он. — Можно было взять одну бутылку спиртного в месяц, и поэтому я, хоть и не был большим пьяницей, брал каждый месяц по бутылке, чтобы сэкономить. <…> Так вот, к моменту прихода режиссера с семьей у нас скопилось, скажем, несколько бутылок коньяка. Моя жена как-то управилась с едой, и я предложил им выпить. Сначала они отказались, так как были мусульманами. Но я настаивал: „Вы уже не в Афганистане. В нашей квартире вы находитесь на территории Советского Союза. Давайте выпьем!“ В конце концов гости уступили: даже девушки выпили». Однако когда летом 1978 года у семьи Самодова подошла очередь на получение квартиры на родине, пришлось решать: «Хочу ли я иметь квартиру в Афганистане?»[473] Перед отъездом афганские друзья подарили ему на память итальянскую пишущую машинку и афганский ковер. Советские таможенники избавили Самодова от рублей, но оставили ему безделушки и воспоминания, полученные в этом пограничном мире.

Разумеется, в пограничном мире «углеводородного социализма» существовали строгие гендерные законы. Жены советских строителей часто состояли при своих мужьях в качестве «степфордских жен» и не работали по профессии. Проекты, осуществлявшиеся с помощью СССР, связывали мужчин и женщин в нуклеарные единицы-семьи, называвшиеся по месту работы мужа[474]. Не было недостатка и в таких рабочих местах, которые отвечали всем стереотипам «пролетарского» труда — грязного, потогонного и обязательно поделенного на гендерные роли. Через построенный Советами речной порт в Шерхане всегда проходило не менее половины всех товаров, а в пиковые годы (1966–1968) он обслуживал более 70 % торговли Афганистана[475]. Крупнейший в стране цементный завод в Пули-Хумри, также созданный при помощи СССР, начиная с 1962 года выдавал по 400 тонн цемента в день[476]. Советские машины превратили шахты в Каркаре в крупнейший афганский источник добычи угля[477]. Завод по производству удобрений в Мазари-Шарифе утроил эффективность выращивания сахарной свеклы[478].

Подобные проекты являлись квинтэссенцией советской идеи: промышленное производство должно было сделать массы политически грамотными и выработать у них пролетарскую идентичность. Модерность означала расширение национального пространства за счет промышленных предприятий, которые по большей части ассоциировались с концентрацией труда вокруг добычи сырья, или вокруг промышленных площадок для их преобразования. Эта идея отразилась в общем понятии, с помощью которого характеризовались все проекты по развитию Афганистана, будь то газовые месторождения Ширбегана или завод по производству удобрений в Мазари-Шарифе: «Введенные в эксплуатацию промышленные объекты». Развитие вписывало «промышленные объекты» в общегосударственную сеть. После того как они оказывались встроены в нее, они могли «эксплуатировать» природный мир, а не содействовать капиталистической эксплуатации. Георгий Ежов вскоре понял, что производство здесь — самое важное дело: посол С. Ф. Антонов, которого ценили за то, что он обеспечивал своих работников свежим молоком, занимал пост министра промышленности мясных и молочных продуктов СССР не только до своей дипломатической службы, но и после нее. Не было никакого противоречия в его переходе от управления производством творога к дипломатии; демократизация средств производства и борьба с холодной войной были частями того справедливого дела, которым оправдывалось существование Советского Союза. Промышленное производство, имеющее своей основой сжигание углеводородов, стимулировало советский проект и у себя дома, и в странах третьего мира. Повсюду мотивирующими образами оставались угольные шахты и работники-мужчины.

Промышленность стимулировала воображение, а идеология двигала промышленность. Советское экономическое развитие создавало материальный мир, в котором афганцы могли представлять себя «пролетариями». Некий Аманулла Остовар, впоследствии известный левый активист, учился в Кабульском политехническом университете, а затем работал в Мазари-Шарифе на заводе по производству удобрений и продолжил высшее образование в Румынии[479]. Разве нельзя было назвать эту жизнь уроком «пролетарского интернационализма»? Другой пример дают воспоминания коммуниста из Хазары Султана Али Киштманда. В 1967 году, писал Киштманд, «руководство партии (крыло „Парчам“) провело марш, в котором приняло участие более 350 рабочих и служащих нефтяных и газовых предприятий севера. Это был победоносный, эпохальный марш. Он имел исключительное значение для рабочего движения страны. Участники-рабочие прошли из Шибергана в Мазари-Шариф, а затем из Пули-Хумри до Салангского перевала, всего более трехсот километров. Они несли рукописные лозунги, стихи и плакаты — среди последних был и знаменитый „Рабочий, разрывающий цепи“. Когда участники шествия проходили через города и густонаселенные районы, они объясняли всем причины шествия и мотивы своего в нем участия»[480]. В данном случае, по-видимому, советский глобальный проект возводился на уровень национального государства: промышленность создавала рабочие места на фабриках, что способствовало формированию классового сознания, а последнее приближало революцию.

Марш продолжался: «У нас нет насущных потребностей, <заявляли протестующие>. Мы пойдем, куда захотим». Когда в провинции Джовзян власти попытались арестовать протестующих, обвинив их в «подстрекательстве», те оказали сопротивление, выкрикивая: «Мы и есть подстрекатели! Мы люди с солнечными ожогами и голодными желудками!» Впрочем, рассказ Киштманда говорит больше о самом рассказчике, чем о перспективах социализма в Афганистане. Когда участники марша приблизились к построенному при советской помощи Салангскому туннелю, обучавшиеся в СССР офицеры остановили протестантов, угрожая автоматами Калашникова, и заставили повернуть назад. Советский глобальный проект вдохновлял многих афганцев, подобных Киштманду — левых, бравших пример с СССР. Однако настоящих пролетариев в Афганистане было немного. Деспотичные лидеры третьего мира хорошо умели привлекать военную помощь для укрепления несоциалистических авторитарных режимов, убивавших рабочих. В эпоху, когда левые за пределами Восточного блока возлагали свои революционные надежды уже не на рабочих, а на крестьян или, в случае неудачи, на студентов, марксисты третьего мира, такие как Киштманд, оказывались чуждыми всем наивными леваками, чьи шансы на захват власти путем «ленинского» переворота казались мизерными.

И все же сочетание национального капитализма и марксистско-ленинской идеологии было подобно поджогу нефти. Ультранационалисты из крыла НДПА, называвшегося «Хальк» («Народ»), лучше всех знали, что поддержка Кабулом мифа о пуштунском государстве была средством превратить оставшиеся от колониальных времен «картографические» проблемы с границами в средство получения прибыли. Но эти пуштунские шовинисты лучше других знали и то, что ни один из шагов афганского правительства, ставившего в 1960‐е годы задачу обретения общегражданской идентичности — будь то назначение непуштуна премьер-министром в 1963 году, уступки языковым меньшинствам в Конституции 1964 года или введение радиовещания на других языках, кроме фарси и пуштунского, — никогда не сделали бы настоящие радикальные националисты[481]. Другое крыло НДПА, называвшееся «Парчам» («Знамя»), было более реалистично. Парчамисты представляли персоязычную кабульскую интеллигенцию. В середине 1970‐х годов, например, «Парчам» даже предлагал разделить Афганистан на пять автономных административных единиц, а также предоставить районам, где проживают говорящие на других языках — нуристанском, хазарейском и белуджском — автономию в населенных другими народами провинциях[482]. Однако «Хальк» отверг эту идею. Переосмыслив выдвинутую мусахибанцами идею пуштунского государства в качестве желаемой цели, а не средства привлечения в Кабул имперских ресурсов, афганские левые приняли идеологию, сочетавшую социализм и элиминационистский национализм, который неизбежно оказался бы разрушительным началом где бы то ни было, и в особенности в аграрном многонациональном Афганистане.

Непримиримость «Халька» побудила непуштунских левых к созданию собственных нелегальных партий. В 1968 году два видных деятеля НДПА, Таир Бадахши (родом из Бадахшана) и Гулам-Дастагир Панджшери (таджик из Панджшерской долины) сформировали марксистско-ленинскую группу «Национальное угнетение», выступившую за свободный от господства пуштунов «независимый Туркестан»[483]. Панджшери вместе с вышеупомянутым Амануллой Остоваром основал впоследствии другую организацию — группу «Труд», идеология которой сочетала марксизм-ленинизм с национализмом. Панджшери заявлял, что пуштунский национализм фактически превратил НДПА в контрреволюционную партию. Рабочие должны были играть руководящую роль среди национальных меньшинств, поскольку они испытывали двойное отчуждение — как пролетарии и как представители этнических меньшинств. В результате группа «Труд» оставалась малочисленной: в ней насчитывалось всего 3000 членов, в то время как в НДПА в августе 1980 года числилось 17 846 человек[484]. Происходившее на севере страны говорило о том, что процесс смешения национальностей шел уже давно, однако в глазах революционеров это вряд ли могло служить оправданием сохранения несправедливой системы[485]. Этим мятежникам казалось, что строительство ведет к точке невозврата: в середине 1970‐х годов Дауд носился с идеей перенаправить воды реки Кундуз, чтобы она могла питать огромный 300-километровый канал, прорытый параллельно Амударье, который будет орошать северную часть пуштунских земель вдоль афгано-советской границы[486]. Как вспоминал Ежов, «к началу 1970‐х годов стало казаться, что приближается какой-то критический момент для страны; но только мы не знали точно, в чем было дело»[487].

Биография и образование Ежова не позволяли ему дать ответ на вопрос о том, что это была за проблема: советская помощь одновременно способствовала пуштунской поселенческой колонизации и привязывала радикальную оппозицию к тому же проекту. Полностью «дематериализованные», превратившиеся в цифры рублей в таблицах балансов, окаменевшие водоросли и зоопланктон жертвовали собой в форме нефти для погашения финансовых долгов, накопленных ранее в результате развития советской инфраструктуры. Тем не менее насильственное преобразование земель к северу от Амударьи дало афганским левым новые идеи и образы для противодействия. Восхищение, растерянность и отчаяние — вот что испытывали просоветские левые, мечтавшие построить будущее страны по образцу СССР. В начале 1960‐х годов Бабрак Кармаль посетил Ежова в Кабуле. Во время этой встречи обычно молчаливый афганец разговорился. «Кармаль любил выпить, — вспоминал Ежов. — Мог принять несколько стаканов без закуски. После двух — трех порций начинал откровенничать. Спрашивал: „Почему не принять Афганистан в качестве шестнадцатой республики? Афганская Советская Социалистическая Республика“» — «Извини, — отвечал Ежов, — у нас уже хватает». Ежов объяснял Кармалю: «Вы хотели осуществить революцию в стране с населением на 99 % неграмотным, на 99 % крестьянским. В этих условиях был бы еще возможен маоизм, наверно. Но социализм? Провести социалистическую революцию без людей, которые представляют себе принципы социализма, — это не могло получиться. И когда они это сделали, то вышло, конечно, все по-детски».

Однако советский пример не мог не вызывать желания ему последовать. Ленинская национальная политика помогла избежать междоусобиц, опустошивших Катангу, Биафру, Восточный Пакистан и Восточный Тимор. В мире, где соперничали хищные многонациональные корпорации, Москва сумела построить капиталоемкую инфраструктуру и передала ее афганскому государству. И энергетическая промышленность как в СССР, так и в Афганистане, казалось, избежала проблем, с которыми столкнулись во всем мире энергопроизводящие регионы. В капиталистических экономиках переход к более мобильным, капиталоемким формам добычи энергии, таким как нефть, угрожал «углеводородной демократии»[488]. Однако углеводороды порождали новую жизнь, зарождавшуюся в «чашках Петри» социализма. Углеводородное топливо давало жизнь элеваторам, заводам, хлебопекарням: все это были вехи на пути, обусловленном новым, навеки подписанным общественным договором о промышленном развитии страны[489]. Углеводороды давали Афганистану более трети государственных доходов. Изменения, произошедшие в энергетике, возможно, нанесли удар в спину британским шахтерам, но в целом углеводороды действительно объединили воедино рабочих, машины и промышленность.

При этом новая «метановая» цивилизация основывалась на нескольких развернутых предположениях о тесной связи между социализмом и добычей углеводородов. Некоторые из этих предположений оказались особенно хрупкими, причем именно в СССР. Баку, родина российской нефтяной промышленности, чеченский город Грозный в 300 милях к северу от Баку; Майкоп у Черного моря — вот образы того, чем мог бы стать Афганистан. Но на самом деле такие города переживали период упадка. В Баку «даже в 1966 году, во время послевоенного пика добычи, общий объем азербайджанской нефти не мог достичь уровня 1940 года — 22,2 млн тонн»[490]. В Приволжско-Уральском месторождении добыча стала падать в середине 1960‐х годов[491]. И только открытие «сверхгигантских» месторождений в Западной Сибири обеспечило рост советской нефтяной промышленности. К 1970‐м годам именно сибирские скважины в Тюмени, Нижневартовске и Тарко-Сале, а не прикаспийские или приволжские источники стали надеждой углеводородного социализма[492].

Эти перемены поставили под угрозу существовавший в СССР общественный договор. Месторождения Западной Сибири в 1983 году еще давали работу двумстам тысячам человек, однако положение с занятостью менялось[493]. В середине 1970‐х годов в Тюмени распространился так называемый «вахтовый метод», в соответствии с которым бригада бурильщиков прилетала в Сибирь на работу на две недели. В середине 1980‐х вахтовики выполняли «35–40 % всего объема бурения и примерно четвертую часть ремонта скважин»[494]. Данная система была основана на концепции труда как переменных затрат, которые можно перенести на тысячи миль вслед за капиталом, а не на концепции фиксированных затрат, связанных с конкретными объектами. Характерно, что, когда газовики, работавшие на гигантском месторождении, пытались вызвать к себе жен и детей из соседнего города, партработники насильно отправляли тех обратно[495].

Перемены в производстве, как их понимали марксисты, должны были привести к переменам в сознании. Западные исследователи угольной промышленности давно отмечали, что «сама география рабочих мест внутри шахты» способствовала росту социал-демократических настроений среди шахтеров[496]. Жители Сибири понимали это лучше всех: они выступали против использования «вахтового метода» в своих регионах. Так, К. И. Миронов, первый секретарь Ямало-Ненецкого окружкома КПСС, в интервью газете «Правда» говорил: «Человеческие ценности не всегда можно перевести на язык экономических категорий. <…> Временщик подчас несет чуждую обществу психологию, потребительский подход к делу, рваческое отношение к природе»[497]. Возможно, он был прав: местные изо всех сил пытались доказать правительству, что надо затрачивать большие средства на создание оседлых сообществ газовщиков и нефтяников; однако на сохранение «вахтового метода» работала тенденция к «экономности» в энергетической политике.

Ресурсы, благодаря которым можно было представить Афганское государство реально существующим, оказывали большое влияние на расхожие понятия и категории. «Вода» заставляла мыслить в категориях плотности населения и местных политических экономий. Понятия «вода», «солнечный свет» и «пахотный слой почвы» можно было перевести в калории, способные питать и удерживать на одном месте оседлое население. Энергоемкие, но несъедобные ресурсы — нефть и газ — это средства превращения изначальной солнечной энергии в энергетические единицы, способствующие промышленной трансформации и появлению пролетарского сознания. Представление о «рабочем сознании» могло быть иллюзорным и даже опасным, но советские экономисты видели в нем залог безопасности. Превращенные в нефть и газ, пущенные по трубопроводам советской постройки, углеводороды превращались в деньги — те рубли, о которых так пеклись экономисты из ГКЭС. Более того, нефть и газ безусловно принадлежали афганскому национальному государству. Никто не утверждал всерьез, что воды Гильменда или газовые месторождения под Шиберганом принадлежали кому-то другому. Однако в обоих случаях национальные мечты о едином народном хозяйстве или социалистическом развитии роковым образом сталкивались с возможностями афганского государства, создавая противоречия, которые не могло разрешить увеличение помощи в целях развития страны.

Может быть, дело обстояло иначе с лесами? Возможно, ситуация с кедровыми лесами в провинции Пактия, которые охотно вырубали лесозаготовители, чтобы перевозить в Пакистан, действительно была иной. Если учесть, что Пактия находилась вблизи линии Дюранда и была вовлечена в систему трансграничных обменов, которые веками препятствовали образованию единого афганского рынка, то можно понять, что ситуация в этом регионе не вписывалась в воображаемую картину развития национального государства. Однако, возможно, и там пришло время для перемен. И США, и СССР прилагали все усилия для того, чтобы придать глобальным проектам характер национальных, но это стремление отражало лишь самоуверенность ученых, задававших тон в социальных науках этих сверхдержав. Может быть, более скромный партнер — например, ФРГ — мог бы достичь того, что не получалось у Советов и американцев? Группы западногерманских советников находились в Кабуле почти столь же долго, как их советские коллеги. Кроме того, у немцев имелись давние традиции лесопользования. Могли ли западногерманские лесоводы перенести свой опыт на дикие леса Пактии? Могла ли общеафганская национальная экономика возобладать на транснациональной пуштунской границе?

ЛЕС: ЗАПАДНОГЕРМАНСКОЕ ЛЕСОВОДСТВО В ПАКТИИ

Как мы видели, в советских проектах, осуществлявшихся на севере Афганистана, при внимательном рассмотрении обнаруживаются серьезные просчеты. Тем не менее московская «помощь» казалась современникам впечатляющей. Ирригационные работы в долине реки Гильменд оказались медвежьей услугой со стороны американцев. Поступали средства и от Бонна; и хотя Западная Германия предоставила к 1970 году 24 миллиона долларов помощи, нужды Афганистана оставались неутоленными. Афганцы представили ФРГ «список пожеланий» сверх уже полученной суммы, включавший дополнительные проекты на 56 миллионов долларов. Заплатить эти деньги имело бы смысл, если бы это гарантировало Бонну политические бонусы в Афганистане, но поскольку Советы строили ГЭС чуть ли не на каждом речном изгибе, то казалось, что Москва осуществляет проекты столь масштабные, что Западной Германии за ней не угнаться. Действительно, учитывая местоположение Афганистана, трудно было назвать стратегические основания того, что ФРГ превзойдет здесь СССР.

Однако и малое участие могло оказаться важным. Возможно, если бы Бонн сосредоточился в большей степени на развитии провинций, это показало бы, что Запад отнюдь не уступает СССР[498]. По крайней мере, в этом Боб Нэйтан убеждал видного немецкого советника Курта Хендриксона осенью 1961 года[499]. Вскоре Хендриксон связался с Клаусом Лампе, специалистом по экономическому развитию из Бонна, который набрал группу агрономов, гражданских инженеров, архитекторов, специалистов по рациональному использованию земель и дорожному строительству[500]. Затем последовали пять лет технико-экономических обоснований: где разместить проект регионального развития? Немцы не были одиноки в своих инициативах. В это время ООН предложила небывалую винодельческую программу для крестьян в провинции Парван. Азиатский банк развития и французское правительство работали над проектами в провинциях Кундуз и Баглан. Всемирный банк и ООН осуществили совместный проект в Кунаре, а Китай — еще один проект в Парване. Дела в афганских провинциях, казалось, обстояли превосходно.

Предварительные исследования показали, что провинция Пактия на востоке Афганистана — подходящий испытательный полигон. Экология региона была уникальна: именно в Пактии находились те немногие лесные массивы, которыми располагал Афганистан. Один немецкий лесовод писал: «Из-за крайне сухого климата естественные лесные массивы Афганистана ограничены хребтом Сафедкох Гиндукуша, который отделяет Афганистан от Пакистана и на который влияет индийский муссонный климат. Здесь на высоте от 1800 до 3200 метров, в ландшафте с преобладанием скал и осыпей, располагаются смешанные леса — около 80 % афганских запасов гималайского кедра, пихты, ели и сосны»[501]. Местные жители особенно ценили гималайский кедр (Cedrus deodara), однако, продолжает специалист, «провинция отличается от других, поскольку ее свободолюбивое население имеет политические привилегии и было с давних пор закрыто от иностранных влияний. <…> Всеми лесами владеют роды и племена. Законы распределения собственности на лес невероятно запутаны и сложны, что часто приводит к кровавым спорам».

Если бы Пактия лежала километров на 500 западнее, эта ситуация была бы только академической проблемой. Однако хребет Сафедкох пересекала линия Дюранда, а рынки для продажи леса находились к Пакистане — и это превращало Пактию в передовой край афганской экономики. Местные, занимаясь торговлей лесом, игнорировали границу. Лесорубы валили деревья, водружали бревна на мулов и везли их на пакистанские лесопилки и рынки. Как объяснял немецкий специалист, «с недавних пор высокие цены платили за древесину кедра в соседних регионах Пакистана, бедных лесами, но промышленно более развитых. Это привело к массовым вырубкам и опустыниванию многих высокогорных лесов. Деревья рубили исключительно топорами, готовили к отправке, оставляя значительные отходы, и перевозили через границу большими верблюжьими караванами»[502]. Ориентация местных жителей на пакистанский рынок грозила лишить Пактию всех лесов. «Спрос на древесину на афганском рынке низок, поскольку традиция строительства деревянных домов развита слабо. Экспорт в Пакистан, напротив, постоянно растет». В 1968 году караваны из тысяч верблюдов, каждый из которых перевозил примерно кубометр древесины, ежедневно пересекали границу[503]. В одном сообщении содержится следующая оценка: лесная промышленность давала средства к существованию двумстам тысячам человек и приносила 2,5 миллиона долларов дохода[504]. Тем не менее «при такой быстрой эксплуатации», как продемонстрировали немецкие лесоводы, «в обозримом будущем намечается уничтожение оставшихся 35 тысяч гектаров леса. В то же время растет плотность населения, а вместе с ним и потребность в дровах и пастбищах»[505]. Все эти факторы, вместе взятые, создавали перспективу превращения региона в пустыню.

Данные экономические проблемы вызывали и политические вопросы. Как замечалось в докладе, представленном посольством ФРГ в Кабуле в 1963 году, Афганистан в течение долгого времени требовал «освобождения» пуштунских территорий «для основания будущего нового государства Пуштунистан». Посольство скептически относилось к этой идее, указывая, что «было бы прискорбно, если бы это и без того сомнительное требование превратилось в нечто смехотворное, когда окажется, что Афганистан не способен контролировать и развивать свои пуштунские территории». Авторы доклада заключали: «Проблема Пактии — это не модная идея нескольких политиков, как это часто бывает в развивающихся странах, а скорее политическая и экономическая проблема огромной важности, решение которой определит судьбу значительных ресурсов»[506]. Более того, афганцы прямо просили Бонн взять на себя управление плановым развитием этого сельского региона[507]. Бонн должен был взяться за это не только ради поддержания своего престижа, но и для того, чтобы вытеснить из Пактии вложивших туда 18 миллионов долларов поляков и югославов.

Итак, снова холодная война и идея «Пуштунистана» выступали заодно. Помощь Восточного блока только усиливала панические страхи, что Кабул попытается изменить линию Дюранда. Внезапно оказалось, что немцы, еще даже не ответив на вопрос, нужна ли им вообще Пактия, уже объективно поддерживали политику «Пуштунистана». Повторялась знакомая нам схема. Афганистан, объясняли немцам афганцы, — это государство, в котором господствуют пуштуны, и потому он стремится помочь «своим» пуштунам. Но в то же время Афганистан был и несостоявшимся государством, которому угрожали полным развалом те же пуштуны. Афганские собеседники немцев снова вызывали призраков 1929 года, чтобы соединить два логически несовместимых, но практически важных тезиса. Если не заняться «научным» управлением лесным хозяйством, Пактия превратится в «лунную поверхность». Безработные лесорубы и козьи пастухи устроят «голодный поход полумиллиона пуштунских воинов на Кабул», и осуществится кошмар, который нужно было во что бы то ни стало «предотвратить»[508]. Предотвращение гнева мухаммадзаев на «диких» пуштунов-гильзаев и сознательного обращения этих страхов на иностранцев требовало новых вложений и большего участия специалистов. Кабул был вынужден преобразовывать находившуюся на грани экологического коллапса экономику региона, хотя правительство осознавало, что ни рынки, ни природа не сулят радужных перспектив. Приходилось разрушать сегодняшний пуштунский мир ради сохранения надежды на какой-то иной.

Вскоре идею территориального экономического пространства в сочетании с германской «надежностью» стали примерять к Пактии. В 1964 году Кабул создал Управление развития Пактии — аналог действовавшей на юге АДГ — Администрации долины Гильменда. Осенью того же года прибыла группа, которая должна была выяснить ситуацию, а два года спустя в столице провинции Хосте обосновались первые иностранные специалисты по сельскому хозяйству и лесоводству[509]. Большинство из них впоследствии приняли участие в Сельскохозяйственном проекте — программе, осуществлявшейся с 1966 по 1972 год и ставшей главной составляющей того, что стало известно как «Пактийский проект»[510]. Сельскохозяйственный проект предполагал участие нескольких сотен немецких экспертов и более 10 тысяч афганцев, выступавших в качестве наемных рабочих. В ходе его осуществления предполагалось построить оросительные каналы, попытаться остановить эрозию почв и внедрить новые методы ведения сельского хозяйства. На некоторых образцовых полях выделялись экспериментальные участки для определения того, какие комбинации удобрений и семян дают наибольший урожай. На открытых в Хосте специальных курсах крестьянам преподавали «начальные сведения» относительно водоразборных колонок, тракторов и используемых на Западе удобрений. Немецкая газета писала с гордостью: «В отдаленной провинции Пактия знахарство скоро перестанет приносить большой доход. Группа немецких специалистов по экономическому развитию из 15 человек начала систематическое обследование региона, и уже сегодня местное население предпочитает в случае болезни обращаться к немецкому врачу. Прежние старухи-знахарки с их причудливыми амулетами, корнями растений и костями животных скоро станут пережитком прошедшей эпохи»[511].

Ил. 5. Развитие, выставленное на всеобщее обозрение. Вывески на английском и пушту приветствуют посетителей выставки, устроенной Управлением развития Пактии. Конец 1960‐х годов (С разрешения Кристофа Хезельбарта)

Афганистан вновь оказался вовлечен в мировую систему научных знаний. В 1970 году Кристоф Хезельбарт, глава группы немецких советников, был приглашен в Университет Негева (город Беэр-Шева, Израиль), чтобы поучиться методам разведения лесов у израильских специалистов. Хезельбарт перенес этот новый опыт в Пактию, где, приняв во внимание засухи и перегрузку систем распределения водных ресурсов, основал программу «Продовольствие за лес». Немцы выдавали афганцам пайки в обмен на право использовать участки по 225–400 квадратных метров для посадки деревьев, а также за рытье ведущих к колодцам канавок, в которые высаживались саженцы. Во время ливней или наводнений вода стекала через эти укрепленные землей и камнями канавки в колодцы. Саженцы подрастали, и через пару лет специальные команды пересаживали деревья на новые места. «Поглядите на сегодняшнюю Пактию, — говорил Хезельбарт, — или на большую часть Афганистана. Вы увидите гигантскую пустыню — примерно так выглядел Израиль в шестидесятые годы. Но через пару лет после начала работ там все зазеленело»[512].

Однако Хезельбарт ничего не говорил о политической миссии, стоявшей за лесонасаждением. Его сравнение Афганистана с Израилем затемняло этически неоднозначную роль, которую сыграли леса в «новом развитии» Палестины после 1948 года. Еврейский Национальный фонд высадил лесные массивы на месте уничтоженных палестинских деревень, население которых было выслано за реку Иордан. Израильские учреждения дали еврейские названия выровненным бульдозерами местам. Израильский писатель А. Б. Иегошуа в рассказе 1963 года отразил эту моральную дилемму. Молодому израильскому разведчику поручено стеречь сосновый лес. В последний день его миссии пожилой араб сжигает этот лес. После пожара на земле становятся видны контуры разрушенной палестинской деревни — «в своих основных очертаниях, в виде абстрактного рисунка, как бывает со всем, что ушло в прошлое и похоронено»[513]. Иегошуа уловил явление, характерное не только для Израиля. Поскольку деревья были «зеленью», частью «окружающей среды», все труднее становилось рассматривать эти вечнозеленые хвойные деревья в качестве инструментов политической экологии.

Это был не единственный момент политической слепоты. «Вы не представляете, сколько времени это занимало», — рассказывал Хезельбарт, показывая фотографии крестьян-пуштунов, сидящих кружком. «Что бы мы ни предлагали: построить школу, посадить новый вид перца или кукурузы или любой другой овощ, — они поначалу все воспринимали в штыки. Потом они садились в кружок и начинали обсуждать это, часто часами, а мы просто стояли в стороне. Наконец, они подходили и извещали нас о своем решении, часто положительном». Хезельбарт показывал фотографии местных жителей, позировавших с огромными овощами. Быть volksnah («близко к людям») оказывалось сопряжено с риском. «Однажды мы попытались внедрить новый сорт кукурузы, — продолжает рассказ Хезельбарт, показывая фотографию двух кукурузных стеблей, один из которых явно выше другого. — Я думаю, что этот сорт был импортирован откуда-то из Мексики или Северной Америки. Поначалу крестьяне сказали, что они этого не хотят. Они оправдывали свое решение тем, что им не нужно больше кукурузы, хотя сами явно голодали». Хезельбарт заметил, что отчасти общие ценности (например, кедры в лесу или неосвоенные участки) приобретали большую ценность в глазах местных жителей, если начинали охраняться. Он попросил своих афганских коллег установить посты охраны вокруг кукурузного поля. «После этого стало проще убедить их выращивать новую для них культуру. Сам факт того, что нечто постоянно обворовывают, или даже угроза кражи делали предмет более ценным»[514].

Это наблюдение перекликалось с другими, говорящими о «разбойничьей» природе пуштунских крестьян. «Каждый день в Хосте, — рассказывал Хезельбарт, — происходили десятки эпизодов кровавой мести или потасовок. 99 % из них происходили из‐за двух причин: вода и земля». Но поскольку западные немцы «рассматривались как незаинтересованные наблюдатели этих конфликтов и поскольку афганцы думали, что мы разбираемся в вопросах, связанных с землей и водой, вожди племен и конфликтующие стороны часто приходили в наши конторы в Хосте, чтобы во всех подробностях рассказать о своем деле и спросить, как, по нашему мнению, следует поступать в том или ином случае». Некоторые советники заходили слишком далеко, особенно в 1968 году: как вспоминал Хезельбарт, «у нас было несколько <немецких> студентов, которые постоянно говорили о том, что нынешнюю общественную систему надо уничтожить и начать все с нуля. Большинство из них недолго продержались в Пактии».

Однако противопоставление, к которому прибег здесь Хезельбарт, — технократия и студенты-радикалы — затушевывало те амбициозные цели, которые преследовал Сельскохозяйственный проект. Отправившиеся в Пактию активисты из числа студентов — возможно, совсем оторванные от жизни — имели по крайней мере то преимущество, что могли считать себя политической силой, частью «внепарламентской оппозиции», готовой публично предъявить Федеративной Республике политические и моральные требования даже в том случае, если бы их за это изгнали из престижных учреждений. Наиболее красноречивые из радикалов настаивали на необходимости уважения к существующим институциям и называли реформу «долгим маршем через институции». Мышление «вечных революционеров» по иронии судьбы оставалось в рамках принятых представлений о политике и демократии: идеи о квалифицированном технократическом, но недемократическом знании не занимали важного места в их мировоззрении. Неудивительно, что Хезельбарт отзывался о них столь пренебрежительно. В отличие от этих политизированных студентов, руководящим принципом Сельскохозяйственного проекта было переосмысление политики как экономики (что весьма заметно в описании долгих споров, которые вели крестьянские собрания-джирги). Политика была делом скучным, утомительным, неактуальным: джирги длились часами, «пока мы <специалисты> просто стояли в стороне». В рассказах Хезельбарта о предложениях, которые он делал местным старейшинам относительно новых культур, синтаксис раскрывал понятийную систему говорящего. Сельские жители для него являлись объектами, а не субъектами экономики.

Попытки немецких лесоводов вмешаться в вопросы, касающиеся выращивания кедровых лесов, оказались чреваты не меньшими осложнениями. В 1963 году афганское правительство заказало исследование лесов в Пактии[515]. Два года спустя немцы высадили в Мандагере на северо-востоке Пактии «показательный лес». Специальные группы провели полную инвентаризацию леса, проложили тропы протяженностью 20 километров и создали питомник, в котором росли местные породы деревьев и лес, выращенный из «образцов немецких семян и растений». В 1968 году здесь появились также школа лесоводства, лесопилка и мастерская по обработке древесины, что позволяло сотням добровольцев и афганских чиновников приезжать сюда в летние лагеря. Отдельные офицеры афганской армии и выпускники местного технического колледжа получили также возможность изучать лесное дело в Западной Германии. В то же время реформа лесоводства в Пактии показала всю сложность ситуации. В мае 1969 года губернатор Пактии предоставил немецкой команде вертолет для аэрофотосъемки всей провинции. «Результаты оказались безрадостными и безнадежными, — писал ведущий немецкий специалист в афганское Министерство планирования. — Если не считать государственного леса в Мандагере, который с высоты птичьего полета выглядит как лесной оазис посреди вырубок, и нескольких разрозненных мелких остатков, то, с точки зрения лесовода, все другие лесные площади провинции нещадно эксплуатируются и сводятся на нет»[516]. Основные лесные районы Пактии — Джаджи, Мангал, Чадран и Чарути — были полностью истощены[517]. Следовал мрачный вывод: «Площадь лесов Пактии сокращается. Защитная функция леса для почвы и воды утрачена на больших площадях. Если такое обращение с лесами региона продолжится, им грозит опустынивание»[518].

Лесоводы предлагали правительству принять радикальные меры: наложить полный запрет на рубку в четырех лесных районах, помимо Мандагера, который можно было бы «использовать на устойчивой основе (nachhaltig) в соответствии с экономическим планом, разработанным Немецкой лесоводческой группой». Кабул должен был запретить племенам использовать лесные участки в качестве пастбищ, а также запретить вывоз древесины в Пакистан. Нужно было построить в Пактии две лесопилки, чтобы более эффективно обрабатывать древесину для употребления внутри страны. Если племена не начнут сотрудничать в рамках общенациональной экономики, у них нет будущего.

Однако опросы на местах давали мало оснований для оптимизма. В октябре и ноябре 1969 года немецкие специалисты провели всестороннее обследование состояния лесов, которое показало, что им грозит опасность. Только 3 % лесов Пактии можно было считать районами, которые «могут быть напрямую связаны с национальной экономикой»[519]. Две трети площади региона можно было восстановить до устойчивого состояния путем отбраковывания, остальные были обречены на вымирание. За пределами государственного леса в Мандагере и в районе Вазири (где геодезисты не смогли работать, так как им грозило похищение), наибольший процент лесов (55,6 %), пригодных для постоянных заготовок или восстановления до устойчивого состояния, был в районе Джаджи. Между тем большинство кедровых лесов со старыми деревьями находилось далеко от пакистанской границы. Почему так вышло? В начале 1960‐х годов Кабул попытался переселить пуштунов из племени левани в долину близ города Гардез, гарантировав им право на землю. Однако «конфронтация между правительством и членами племени по поводу прав и претензий на ту или иную собственность в огромном большинстве случаев приводила к демонстративной и хищнической вырубке лесов, и эмир вскоре оставил идею с переселением»[520]. В этой картине можно различить смутные очертания мифа 1929 года: афганское государство, усилия и труд которого вызывают революционное противодействие со стороны живущих на востоке племен. Меры, предпринимаемые правительством в Кабуле, осуществлялись очень медленно.

Еще более фундаментальной и повсеместной, хотя и не получавшей огласки, была проблема с самой социальной наукой. В основе концептуального подхода лежала идея территориального государства. Немецкие лесоводы соглашались с тем, что люди, жившие вдоль линии Дюранда, не признавали ее роли в качестве границы; дровосеки-пуштуны, которых немцы взялись обучать, были участниками товарообменов, центром которых являлся Карачи. Угроза превращения лесов в пустыню была реальна, но, чтобы понять значение лесов для Пактии, нужно было пересечь не столько реальную, сколько эпистемологическую границу. Это требовало понимания того, как племена в Джаджи или Мандрале, например, взаимодействовали с купцами и владельцами лесопилок в пакистанских федерально управляемых зонах племен, в Северо-Западной пограничной провинции и в районах, расположенных южнее, вдоль дороги на Карачи. Однако проанализировать эту межнациональную экономическую ситуацию было невозможно, оставаясь в рамках концепции национальной экономики. Поэтому не было ничего удивительного в том, что вместо того, чтобы рассматривать Пактию как сомнительную приграничную территорию, каких было много на карте Афганистана в то время, немцы видели ее очерченной жирными линиями тех границ, которые требовались национальной экономике.

Пактия стала определяться как «негативное пространство»: ее дефинировали через то, чем она не являлась, а не через то, чем она была; в это пространство стекались ресурсы из Кабула[521]. Немецкие лесоводы понимали, что существование Пактии зависит от транснациональных рыночных отношений, но настаивали на том, что смогут ограничить и преобразовать эту «иррациональную» людскую географию, если найдут более четкие термины. В ответ на критику немецкие специалисты говорили, что Пактийский проект имеет долгосрочный характер[522]. «В области лесоводства, — писал один из них, — в отличие от сельского хозяйства, явный успех приходит только в долгосрочной перспективе. То, что копившиеся веками привычки не исчезают за несколько лет, не должно удивлять тех, кто приехал из промышленно развитого государства и должен понимать особенности страны, которая только вступает на путь развития: мирное или немирное сосуществование племен, с присущими им социоэкономическими структурами; их отношения собственности, которые нельзя игнорировать; их племенные распри по тому или иному поводу; их табу; их экстенсивный и отчасти кочевой способ землепользования; их способ мышления, ориентированный на удовлетворение только повседневных потребностей»[523].

Однако инвентаризация лесов Пактии, проведенная Лесоводческой группой, позволяет предположить, что немецкие специалисты были в меньшей степени заинтересованы в понимании ситуации, а в большей степени — в учете территории, и не принимали в расчет альтернативы. Те моральные проблемы или идеи транснациональной экономики, которые не соответствовали концепции «национальной экономики» Афганистана, просто подгонялись под принятую идеологию. Концепция развития лесов Пактии требовала переосмысления роли провинции не с точки зрения социальной реальности, а скорее с точки зрения понимания «естественной» структуры экономики в соответствии с ее физической географией. «Поскольку описание региона в терминах племенных территорий не дало бы разумного решения, — отмечалось в предисловии к инвентарной описи, — <концептуально наш отчет> объединяет системы долин и те регионы, из‐за географических особенностей которых экспорт древесины вынужден идти в одном направлении»[524]. Географические особенности, определяющие расселение людей, были просто вычеркнуты из доклада группы как «иррациональные». Лесоводческая группа признавала, что ее концепция «естественных» потоков древесины на афганские рынки, определяемая физической географией, не имеет оснований в реальности. Однако в ответе на газетную статью немцы утверждали, что, если афганские племена окажутся способны выйти за пределы пребывания в «вечном настоящем», они поймут «естественную» географию, из которой исходит Лесоводческая группа. Тем не менее «в свете того, что <племена> стремятся извлекать из лесных массивов все, что возможно, до тех пор, пока еще есть резервы, и использовать сиюсекундные шансы на получение прибыли до тех пор, пока ничего не останется, убедить их мыслить с точки зрения завтрашнего дня довольно сложно»[525].

Немецкие лесоводы, похоже, ни разу не проявили желания действительно понять что-то о местах, которые собирались преобразовывать. Их успехи оказались ограниченными. Они сумели добиться запрета экспорта обработанных брусьев сечением два на четыре дюйма через определенные пограничные пункты, но это было бессмысленно, поскольку «границы» в действительности не существовало. В большей мере, чем где бы то ни было, в приграничных районах было заметно, что Афганистан является пространством, через которое протекают экономические потоки, а вовсе не автаркическим национальным государством. Любое объяснение, которое линия Дюранда давала особенностям «национальной экономики», являлось иллюзией. Концепция территориального государства сулила Афганистану только неприятности. Старая фискально-административная модель Афганистана как области обмена больше не работала. Элитам давали советы зарубежные специалисты, которые считали афганское государство территориально замкнутым экономическим пространством. Но ни афганское правительство, ни немецкие лесоводы не могли заставить самих афганцев мыслить в терминах «естественных» потоков древесины, «рационального» образа будущего или «национального» рынка, развитию которого они должны были способствовать. Социологи могли говорить, спорить и писать отчеты, но они оказались неспособны понять ситуацию.

Постепенно у немецких специалистов стал усиливаться скепсис по отношению к Пактии. Один из дипломатов, побывавший в этой провинции, отмечал, что Пактийский проект фактически провалился. Географические представления лесоводов не работали: «Так же как Пактия в целом отделена от остального Афганистана высокими горами, некоторые отдельные части этой провинции отделены друг от друга горными хребтами. Долины, где расположены Хост и Чамкани, в торговом отношении естественным образом соотнесены с Пакистаном»[526]. Однако одновременно дипломат подчеркивал, что неудача произошла не по вине лесоводов: «В самом начале долговременного планирования можно было выбрать более подходящее место для регионального развития». Когда в том же году Курт Хендриксон беседовал с министром планирования Афганистана, тот объяснил, что запрет на экспорт древесины неосуществим. «Племена сильны, а государственная администрация коррумпирована», — кратко пояснил министр[527]. Скрытая от посторонних глаз попытка создать частно-государственную корпорацию (с контрольным пакетом акций у кабульского правительства), которая владела бы всеми лесами Пактии и выплачивала дивиденды племенам в обмен на жесткие ограничения на вырубку леса, ни к чему не привела.

Месяц спустя начальник политического отдела афганского МИДа побеседовал с представителем посольства Германии о мятежах и вспышках насилия, происходивших в Пактии между Мангалом и Джаджисом. Он сообщил, что о военном вмешательстве не могло быть и речи[528]. А когда в 1973 году получившие подготовку в СССР офицеры афганской армии (многие из них были уроженцами пограничных районов) свергли Захир-шаха и привели к власти его двоюродного брата Дауда, пактийский проект был закрыт.

И все же в одном немцы были правы. «Афганистан мог бы стать зеленым, — сетовал Хезельбарт. — Там могли бы вырасти леса. Страна стала бы похожа на Израиль». Но большая часть работы, которую проделали Хезельбарт и Лесоводческая группа для озеленения приграничных земель, прошла впустую. Племена вырубили леса, превратив Пактию в пустыню и ускорив упадок этой провинции[529]. Более того, в течение десятилетия то, что еще оставалось от прежних лесов, сгорело. «Когда пришли русские, — рассказывал Хезельбарт, — они сожгли с помощью напалмовых бомб многое из посаженного нами. Партизаны прятались в наших зеленых насаждениях, так что пришлось все это сжечь». Вскоре лесное покрытие в пограничных землях исчезло полностью. «Все вывезли из Афганистана, — вспоминала одна из афганских женщин-активисток, — все, что было в земле, и все, что было в воздухе. Рубили деревья, чтобы увозить их в Карачи, и ловили птиц, чтобы продавать их на птичьих рынках в Саудовской Аравии»[530]. Сегодня Пактия может похвастаться совсем небольшим количеством лесов, да и те находятся в состоянии упадка. Данные, которые собирали немецкие лесоводы, разумеется, свидетельствуют о беспомощности социальных наук, но они же остаются невольной приметой времени, свидетельствующей о возрасте, разнообразии и красоте лесов, которые росли в Пактии в эпоху развития Афганистана — важнейшую эпоху, которая оказалась столь же хрупкой, как cedrus deodara.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Афганистан прошел головокружительный путь. После обретения независимости в 1919 году королевское правительство сделало страну коммерчески независимой от англо-индийских торговых связей. Благодаря обретенному суверенитету Афганистан выжил в имперском мире, но сделался барометром отношений между Великобританией, СССР и ФРГ. Однако в тот самый момент, когда Кабул, казалось, уже достиг своих целей, раздел Индии преобразовал Центральную Азию, сделав ее областью территориальных государств, где больше не работали принятые в межвоенную эпоху стратегии. Афганская персоязычная элита желала продолжать свою политику крайне медленной модернизации и привлечения иностранных субсидий, для чего ей пришлось превратить страну в площадку для экспериментов, основанных на представлениях иностранцев о путях экономического развития и о территориальном государстве. Единственным способом осуществления этого казалось приспособление старых британско-индийских концепций пуштунского национализма для целей государства, в котором правили персы. Такая политика представляла собой часть более широкой стратегии, в ходе которой затемнялась, объявлялась несущественной и игнорировалась суть Афганистана.

Этот план провалился, однако на помощь кабульскому правительству пришла холодная война. Явились ученые — специалисты в области социальных наук. Идеи, зародившиеся в пригородах Филадельфии, «сформировали» афганское государство. Созданные в московских лабораториях вакцины прививались афганским крестьянам американскими вакцинаторами. Афганистан оказался в плену различных заманчивых образов: немецкие леса, пустыни американского Юго-Запада, нефтяные вышки и мужчины-рабочие. Многим казалось, что возникает возможность создания единого для всех мира. В 1970 году молодая американка, занимавшаяся прививанием оспы в Афганистане в составе Корпуса Мира, написала родителям письмо, в котором рассказывала о молодом афганце, с которым у нее завязалась дружба и даже нечто большее, чем дружба: «Ахад стал очень важным для меня человеком в последние полгода, — писала она. — Надо сказать честно: он единственный, за кого я могла бы выйти замуж». Однако ее одолевали сомнения, и потому она перечеркнула последние слова и написала вместо этого: «…он единственный, за которого я хотела бы выйти замуж»[531].

Жизнь людей преобразилась. И все же обещанные социальными науками кардинальные перемены так и не произошли. Афганцы оказались окружены множеством привнесенных иностранцами примет современности, но лишь немногие из местных жителей видели улучшения в своей собственной жизни. Как сетовал один из тогдашних участников проекта развития, те афганцы, которые приезжали в Германию, переживали одну личную катастрофу за другой. Часто бывало так, что афганец «находил в Германии белокурую подругу, а затем старался либо остаться в ФРГ, либо увезти невесту домой и жениться. Однако рано или поздно брак летел ко всем чертям»[532]. Возвращавшиеся в Кабул желали служить только в качестве «белых воротничков — работать за письменным столом с телефоном, иметь слуг — и отказывались от любой „грязной работы“». Учительница русского языка в Мазари-Шарифе, устроившая в классе дискуссию об освоении космоса, с удивлением обнаружила, что ни один из школьников не хочет стать космонавтом. «Почему?» — спросила она. Из ответов она поняла, что проблема заключается не в том, что ученики не хотят становиться космонавтами вообще, а в том, что они хотели бы стать советскими космонавтами, поскольку Афганистан никогда не покорит космическое пространство; Афганистан — бедная страна[533]. Постколониальное национальное государство стало тюрьмой.

Боб Нэйтан размышлял над этой проблемой, ожидая рейса в аэропорту Кандагара. Это ожидание само по себе говорило о приближении небывалого будущего: возможность полетов на реактивных самолетах изменила первоначальные функции аэропорта, который строился для транзитных внутриазиатских рейсов. Нэйтан наблюдал за строительством современного терминала, которое «продвигалось вперед без надежды на завершение. Было ясно, что он останется приметой плохого планирования и дурного воплощения. Он будет стоить около 30 миллионов долларов и не оправдает этих затрат. Дело было в дурном политическом решении, которое обусловило нашу программу помощи на годы вперед»[534]. Нэйтан заключил, что у этой кандагарской аномалии есть только одна позитивная перспектива. «Говорят, что его превратят в военный аэродром. Неплохая идея: убрать его подальше с глаз гражданских. Это был действительно большой промах».

Эти слова оказались пророческими. Идея экономического развития Афганистана не оправдала себя. Для многих американцев крах войны во Вьетнаме развеял надежды на то, что с помощью открытых социальными науками истин можно приручить бывшие колонии. Время «модернизации» закончилось, настало время таких понятий, как «связи», «разрядка» и «доверие». Вашингтон делал главную ставку на Исламабад. Президент Никсон в 1970 году заявил: «Никто из хозяев Белого дома не относился так дружественно к Пакистану, как я»[535]. Но еще до прихода Никсона к власти расходы Америки на помощь Афганистану сократилась в процентном отношении к ВВП вдвое по сравнению с 1962 годом. Государственный департамент планировал закрыть посольство в Кабуле[536]. По мере того как Ostpolitik способствовала улучшению отношений Востока и Запада, ФРГ все меньше вмешивалась в сложные вопросы, касающиеся отдаленных стран третьего мира. В то же время советские советники неослабно осуществляли свои проекты в Афганистане.

Исламабад продолжал воспринимать Афганистан как потенциальную угрозу. Оазисы развития в долине реки Гильменд, в северных провинциях и в Пактии при ближайшем рассмотрении, возможно, оказывались миражами, однако в глазах пакистанских элит они составляли проблему. Настойчивое выдвижение Кабулом идеи «Пуштунистана» изменило отношение к линии Дюранда, а после того, как в результате Индо-пакистанской войны 1971 года Пакистан раскололся надвое, Исламабад стал считать установление лояльного себе режима в Кабуле важнейшим вопросом национальной безопасности. Но в мире, определяемом понятиями о территориальном суверенитете, добиться этой цели казалось невозможно. По иронии судьбы потребовалось вторжение Советского Союза — государства, представлявшего собой квинтэссенцию территориальной политики, — чтобы Пакистан смог преодолеть налагавшиеся суверенитетом препятствия. По мере того как после советского вторжения миллионы беженцев переходили на пакистанскую территорию, все большую роль начинали играть международные НПО — сначала в Пакистане, где оседали беженцы, а затем — поскольку страдания не знали границ — и в самом Афганистане. Эпоха развития закончилась, наступила новая эра. Утопии и дистопии, порожденные многочисленными интерпретациями линий, прочерченных на картах, собирались превратить пространство, именовавшееся «Пуштунистаном», в экспериментальную площадку, на которой будут взаимодействовать новые глобальные проекты, несущие ужасающие последствия тем, кто оказался между ними.

Глава третья. «ГОСУДАРСТВА ИСКЛЮЧЕНИЯ», «ГОСУДАРСТВА ГУМАННОСТИ»

Такие категории, как «класс» или «идеология», оказывались столь могущественными в предшествующие годы оттого, что воплощали в себе «будущее» — как политический вопрос или как обозначение цели борьбы за осмысленную жизнь. Задаваясь вопросом о будущем, можно критически осмыслить настоящее, необязательно как промежуточный временной отрезок между прошлым и будущим, но именно как некое уязвимое место, как опасно ускользающую точку входа, через которую может просочиться совершенно другой временной опыт.

Ашиль Мбембе[537]

Циклоны, голод, беженцы; технотронные времена, «футуршок» (шок будущего), «демографические бомбы»; «дуги кризиса», «последние утопии», эпохи переломов: неудивительно, что «история 1970‐х годов в целом обычно рассматривается как катастрофа или даже как нервный срыв»[538]. Ни один регион на Земле не соответствует этой характеристике лучше, чем Афганистан. В те годы к западу от него произошла неожиданная и стремительная катастрофа: крах иранской нефтяной диктатуры. На востоке гражданская война и иностранная интервенция раскололи надвое Пакистан. В самом Афганистане голод порождал перевороты, а те, в свою очередь, влекли за собой новые перевороты, гражданские войны и инспирированные из‐за рубежа революции. Обнадеживающе прямолинейные идеи национального государства оборачивались своей противоположностью: межэтническими конфликтами, хилиастским шиитским милленаризмом или доктриной беспощадной классовой борьбы. «Шизофренические идентичности», «шизоидная экономика», «шизогенные нации» — таковы ключевые слова той эпохи; на повестке дня развитие явно не стояло.

И все же «семидесятые» не сводятся только к распаду: это десятилетие было отмечено и «переходом от установки на государственность к всемирной морали»[539]. Государства в это время действительно оказались неустойчивы, что доказал уже в самом начале десятилетия тропический циклон Бхола. «Руководители западных провинций Пакистана не делали ничего», — рассказывал один из свидетелей этого урагана, обрушившегося на Бенгалию в ноябре 1970 года[540]. Но после того, как страну захлестнули стихийные бедствия, начался бурный рост деятельности гуманитарных организаций, которые основывали свою легитимность на незаметных, но важных переменах во всемирном левом движении. Благодаря им суверенитет переходил от государств к отдельным лицам. «Отношения между нациями» уступали место отношениям, развивавшимся вопреки государствам; речь шла теперь не о зависимости, а о взаимозависимости, не о территориальности, а о посттерриториальности — таковы были ключевые сдвиги того времени.

Поэтому при любом последовательном объяснении событий, происходивших в Афганистане, надо соотносить их с глобальными переменами. Надо объяснить, каким образом пространство, которое раньше интерпретировалось как ядро «Пуштунистана», стало лабораторией по выработке новых моделей суверенитета, развития и гуманитаризма. Надо объяснить, почему некоторые государства — прежде всего СССР и Пакистан — оставались приверженцами традиционных представлений о территориальности. Но объяснение этой уже известной нам истории надо увязать с «антиполитикой» общечеловеческой морали — с установкой, отвергающей легитимность национальных границ. Только с помощью подобного синтеза можно понять, как Афганистан стал ареной двух противоположных глобальных проектов: «реального социализма» и гуманитаризма. Советский глобальный проект разрушал государства внутри их границ; гуманитарные организации проникали через границы, чтобы бросить вызов нелиберальным государственным функциям. Однако Пакистан, играя на столкновении этих двух глобальных проектов, воспользовался двусмысленностью линии Дюранда и принес Афганистану ужасное будущее.

АФГАНИСТАН СЕГОДНЯ — ПАКИСТАН ЗАВТРА

«Страна, — писал Рабиндранат Тагор, — это не территориальное, а идейное явление»[541]. Пакистан соответствовал этой истине как нельзя лучше. Активисты Всеиндийской мусульманской лиги всегда представляли себе территорию своей предполагаемой мусульманской родины весьма расплывчато, и даже в середине 1940‐х годов воображали будущий Пакистан не единым компактным пятном, а разбросанным по всей Южной Азии огромным архипелагом. Территории, которые в конечном итоге образовали страну, не прилегали ни к прежним мусульманским империям Южной Азии, ни к местам проживания мусульманского населения субконтинента, ни даже друг к другу. Путаницу углубляло то, что Мухаммад Али Джинна и Мухаммад Икбал предложили в качестве национального языка будущей страны не арабский, не английский, не пенджабский и не бенгальский, а язык урду, чье место наибольшего распространения находилось где-то между двумя большими «крыльями» Пакистана. «Крепости Агры и Фатехпур-Сикри сегодня лежат в руинах, — писал пакистанский ученый в 1948 году, — и разрушены они не временем, а разбойными грабежами. Остатки былого величия постоянно напоминают о нашем поражении и служат красноречивым символом нашего распада»[542]. Политическая смелость идеи создания Пакистана была прямо пропорциональна его территориальной алогичности. Идея государства для мусульман в Южной Азии — но с меньшим количеством мусульман, чем в Индии; мусульманское государство — но в отрыве от всех главных центров цивилизации Моголов; территория-резервация — но для нации без национальности; и нет ничего удивительного в том, что Пакистан «никогда не обладал стабильной формой даже в собственном социальном воображаемом»[543]. И все же Пакистан как государство не мог не обладать территорией, что прекрасно понимали тамошние активисты-националисты. Обычно, когда говорят о разделе Индии, имеют в виду события в Бенгалии и Пенджабе, но тот же раздел придал законченную форму границам соответственно Белуджистана и Пуштунистана. Многие возражали против идеи «Единой провинции» 1955 года — административного акта, который очертил на карте границы «Западного Пакистана» в виде искаженных очертаний Белуджистана и Пуштунистана. Лишенные возможности высказаться на демократических выборах, активисты протестовали против плана Джинны; их точку зрения выразил Салман Рушди: «…вот и сложилась картина, полная вопиющих несуразиц: по соседству с „бесстыдными“ сари (завезенными пришлым людом) скромные мусульманские одеяния; язык урду вечно на ножах с пенджабским; новое не в ладах со старым, одним словом, Пакистан — это фальшивое чудо»[544]. Лидер белуджей Гхаус Бахш Бизенджо утверждал, что у белуджского народа «есть собственная культура, такая же как у Афганистана и Ирана, и если из того, что мы мусульмане, следует, что мы должны объединиться с Пакистаном, то тогда Афганистан и Иран также должны с ним объединиться… Они говорят, что мы должны присоединиться к Пакистану по экономическим причинам. Однако у нас есть полезные ископаемые, у нас есть нефть и порты. Спрашивается, что было бы без нас с Пакистаном?»[545]

Руководствуясь своими мечтаниями, Джинна привязал границу к низменностям, на манер уродливого тазобедренного сустава, но демократические выборы 7 декабря 1970 года давали надежду на спасение живой половины этого чудища. Результаты всеобщих выборов, на которых победила бангладешская партия «Лига Авами» («Народная лига»), хорошо известны, но часто забывают о выборах в Белуджистане и в Северо-Западной пограничной провинции (СЗПП). Пакистанская народная партия (ПНП), которой руководил Зульфикар Али Бхутто, получила большинство в Пенджабе и в Синде, но в Белуджистане и в СЗПП возобладала Национальная партия Авами (НПА, фракция Вали-хана) — левая пуштунская националистическая партия, которая сформировала в этих провинциях коалиционные правительства без участия ПНП[546].

Как бы то ни было, общенациональные выборы привели к расчленению Пакистана, и это обстоятельство все изменило. В апреле 1971 года, когда пенджабские солдаты жестоко подавили волнения в Восточном Пакистане, индийский политический аналитик Кришнасвами Субраманьям утверждал, что Дели получил «шанс, какого больше не будет никогда»[547]. Подписание крупного советско-индийского стратегического соглашения в августе 1971 года только усилило напряженность. В декабре Индия вторглась в Восточный Пакистан и вынудила к сдаче 93 тысячи пакистанских солдат: это была самая большая капитуляция со времен Второй мировой войны. Индира Ганди объявила в индийском парламенте, что «отомстила за несколько веков унижения индусов со стороны мусульманских императоров и султанов»[548]. Пакистан, как считал его лидер Зульфикар Али Бхутто, «столкнулся с огромной военной угрозой со стороны Индии и Афганистана, вооруженных и поддерживаемых Советским Союзом»[549].

Пакистан в действительности далеко не являлся «воплощением самоопределения» победившего ислама; более того, ему, как проявлению «географического беспорядка», угрожал скорый конец. Угроза уничтожения извне усиливала угрозу расчленения изнутри. После того как первоначально назначенный Бхутто губернатор Белуджистана потерял доверие коалиции ПНП, весной 1972 года Бхутто раздал посты белуджийским активистам: Мир Гхаус Бахш Бизенджо стал губернатором, а Атаулла Менгал — главным министром этой провинции. Бхутто подчеркнул, что оба заслужили «благоволение президента» своим «стремлением к национальному единству»[550]. Однако летом 1972 года пакистанские СМИ сообщили о встрече белуджских и пуштунских сепаратистов в Лондоне. Осенью того же года Бизенджо запустил программу этноадминистративной индигенизации, в результате которой государственные служащие небелуджских национальностей были «репатриированы» и заменены белуджами. Один из белуджских коммунистов так объяснил происходящее восточногерманским дипломатам: Пакистан — это диктатура пенджабцев, оккупировавших земли белуджей[551]. Но «если белуджам и пуштунам были бы обеспечены равные права, как в Афганистане, и с господством пенджабцев было бы покончено, то исчез бы смысл пребывания Пенджаба в составе пакистанского государства, а левые в Пенджабе потребовали бы объединения с Индией»[552].

Такая внутренняя политика угрожала «совместному военному владению пенджабцев и пуштунов», лежавшему в основе пакистанского государства[553]. Как подчеркивал Ю. В. Ганковский, пакистанская армия предложила пенджабским и пуштунским «янычарам» возможность войти в число землевладельцев и сохранить привилегии кастовых групп, от которых отказались избиратели ПНП[554]. Шведский журналист левых взглядов Ян Мюрдаль показал, что армейская элита не сомневалась в том, что «проблему <Пуштунистана> можно решить с помощью танков и самолетов через завоевание Афганистана: аннексию Афганистана и Пуштунистана и постоянную оккупацию страны»[555].

Разумеется, Пакистан был не просто этнической диктатурой, и целью подавления пуштунского национализма являлось не подчинение Кабула, а сдерживание Дели. Чтобы победить в долгосрочном конфликте с Индией, Пакистану надо было по крайней мере не отставать, если не опережать ее в военных расходах. Но это была проблема величины абсолютной, а не соотносительной с доходами: только в 2013 году Пакистан достиг ВВП Индии 1980 года[556]. Кроме того, после сокрушительного поражения 1971 года стало ясно, что война на два фронта — против опиравшегося на Советский Союз Афганистана и против Индии — приведет к катастрофе. Контроль над суверенитетом пуштунов и белуджей был единственным способом компенсировать военную слабость. «Несмотря на все… союзы с Америкой», — пояснял советский дипломат Владимир Басов, — фундаментальные интересы Исламабада заключались в том, чтобы «Афганистан оказался сферой большого жизненного пространства самого Пакистана, чтобы это усиливало его в противоборстве, если надо, с Индией. Это так называемая тыловая база»[557].

Произошедший в феврале 1973 года инцидент заставил Исламабад довести эту позицию до логического завершения. Вечером 9 февраля полицейские в столице взяли штурмом иракское посольство, где обнаружили советское оружие, а также деньги, якобы предназначенные для белуджских мятежников. Бхутто отправил в отставку Бизенджо и Менгала, и пакистанская армия ввела в Белуджистан более 80 тысяч солдат[558]. Однако белуджийские партизаны, растворившиеся среди местных жителей, оказывали серьезное сопротивление правительственным войскам. К лету 1974 года партизаны перерезали магистральные автодороги и железную дорогу в Пенджаб, блокировав экспорт угля, и похитили пенджабских нефтяников в районе Марри. «Мы знали, — размышлял один бывший командующий армией, — что надо действовать очень решительно, иначе мы просто не смогли бы взять ситуацию под контроль». Вскоре американские вертолеты «Чинук» появились в больших количествах над ущельями и скалами, что позволило армии значительно продвинуться и вести снайперский огонь по белуджским боевикам[559]. Шах Ирана поставил 30 американских вертолетов «Хью Кобра», управляемых иранскими пилотами и вооруженных скорострельными (до 750 выстрелов в минуту) пулеметами[560].

И все же, если основной проблемой оставался суверенный статус бывшего колониального фронтира, то линия Дюранда не определяла всей стратегической логики происходившего в регионе. Афганский суверенитет, возникший когда-то как странная флуктуация в истории непомерно разросшейся Британской империи, теперь представлял собой фундаментальную угрозу для Пакистана. Пакистану нужно было воплотить стремление пуштунов к самоопределению, повсеместно поддерживаемое в XX веке левыми силами, в такие формы, чтобы оно не привело к созданию полноценного национального государства третьего мира. Исторически пакистанская армия справлялась с этой задачей тем, что ассимилировала или истребляла местных пуштунов, но уникальное наложение послевоенных норм суверенитета на границы, оставшиеся от колониального периода, сделало Афганистан совершенно особым объектом международного права. Линия Дюранда была «просто линией», но поскольку «возможность фактических (не только внутренних) пограничных и промежуточных зон была исключена из государствоцентричного понимания территории», у Исламабада не оставалось возможности нейтрализовать афганское государство как движущую силу самоопределения пуштунов[561]. Ирония заключалась в том, что афганское государство вовсе не было инструментом продвижения пуштунского господства, хотя об этом твердила мусахибанская элита и мечтали афганские коммунисты. Однако благодаря навязчивым попыткам подороже продать идею самоопределения колониальные метафоры смешивались с послевоенными ожиданиями национальной государственности и с пакистанским стратегическим мышлением, обретая собственную жизнь.

Бхутто нужно было найти способ превратить суверенитет из узды, сдерживавшей Пакистан, в тормоз для Советского Союза. Пакистанские дипломаты были уверены, что истинной целью Москвы являлось расширение СССР до Персидского залива, и «кратчайший путь», как они уверяли, лежал «через Пакистан»[562]. Указывая на неизбежность войны с Индией и Советским Союзом, они считали, что Афганистан и Пакистан фактически находились «в одной лодке». Бывший министр внутренних дел Насрулла Бабар уточнял: «Угроза с севера (со стороны СССР) направлена сегодня на Афганистан, а завтра на Пакистан. Угроза с юга (со стороны Индии), направлена сегодня на Пакистан, а завтра на Афганистан. Мы видим, что после 1971 года индийские стратеги рассматривают Пакистан и Афганистан в одном ряду, как свою ближайшую цель»[563]. С этой точки зрения для Пакистана имело больше смысла воевать в союзе с Афганистаном, чем против него. На практике это могло означать одно из двух: либо заменить Дауда своим марионеточным правительством и заставить его отбросить идею «Пуштунистана», либо заставить Дауда признать линию Дюранда. Размышляя о смене афганского режима, Пакистан все еще руководствовался предпосылкой государственного суверенитета как общей рамкой для политических решений. Смысл переворота заключался не в том, чтобы уничтожить или захватить Афганистан, а в том, чтобы устранить редкий казус межвоенной афганской деколонизации, поместив Афганистан в ряд гораздо менее привилегированных постколониальных национальных государств.

Однако внутриполитические события не дали осуществиться планам Бхутто. 8 февраля 1975 года террористы убили видного функционера ПНП в СЗПП. Через два дня после этого события Бхутто запретил Национальной партии Авами заниматься политической деятельностью и учредил так называемый Хайдарабадский трибунал для расследования ирредентистской деятельности НПА. Этот суд мобилизовал внутреннюю оппозицию против ПНП. Одновременно Дауд поставил условием для переговоров о «Пуштунистане» легализацию НПА и освобождение ее руководства[564]. Исламабаду была нужна новая стратегия. Летом 1975 года пакистанский Директорат межведомственной разведки (ISI/ИСИ) вооружил исламистских повстанцев из долины Панджшир, и те попытались произвести переворот в афганском государстве. Эта попытка имела обратный эффект, поскольку в результате противостояния со стороны афганской армии борьба зашла в тупик, а советские дипломаты усилили давление на Пакистан, чтобы тот уступил территорию Афганистану. Когда Исламабад отказался, советский посол зловеще провозгласил: «Теперь одному богу известно, что произойдет» и указал, что ни одно государство не может «добровольно согласиться на то, чтобы его собственный народ был разделен надвое»[565].

Но Советы ошиблись в прогнозах. Осенью 1975 года кабульские дипломаты, потрясенные попыткой переворота, «заявили о готовности к переговорам с <Пакистаном>, подтвердив, что у них нет никаких замыслов относительно <пакистанской> территории: они хотят только защитить пуштунов и белуджей»[566]. Тогдашний губернатор СЗПП вспоминал впоследствии: «Господин Бхутто в 1976 году убедил Дауда… В 1976 году Дауд признал линию Дюранда и захотел мира с Пакистаном»[567]. Летом 1976 года, даже после того, как Хайдарабадский трибунал вынес приговор обвиняемым, Дауд начал переговоры. Стратегия Бхутто сработала. Исламабад установил режим ограниченного суверенитета на своей границе и собирался обеспечить окончательное урегулирование, которое устранило бы угрозу вмешательства со стороны индо-советского альянса. Мотивы и цели Исламабада, возможно, были безумны, но средства оказались вполне пригодными и даже блестящими: точно так же как СССР в Европе смог закрепить границы завоеваний военного времени в рамках системы наибольшего территориального суверенитета, так и Пакистан сумел решить свои дилеммы эпохи холодной войны, преобразовав колониальную картографию с помощью преимуществ послевоенного национального государства.

Однако оставался вопрос: сможет ли Бхутто опередить события внутри страны, чтобы обеспечить свои внешнеполитические планы? Оппозиция против ПНП, объединившаяся после начала работы Хайдарабадского трибунала, готовилась к мартовским выборам 1977 года. Ведомая Бхутто ПНП одержала решительную победу, но затем последовали обвинения в фальсификациях, а когда премьер-министр арестовал лидеров оппозиции, уличные протесты усилились. Тем временем пакистанская военная верхушка — и в первую очередь ставленник Бхутто, пенджабский генерал Мухаммед Зия-уль-Хак, — планировала переворот. Вечером 4 июля 1977 года, отправив офицеров-лоялистов на некий «семинар» в безопасное место, Зия-уль-Хак приказал армейским подразделениям арестовать премьер-министра. Генерал распустил Национальное собрание и все провинциальные парламенты, приостановил действие Конституции и пообещал провести новые выборы. Бхутто вскоре был освобожден, но 3 сентября власти вновь арестовали его, на этот раз по сфабрикованным обвинениям в убийстве. После судебного фарса 18 марта 1978 года он был приговорен к смертной казни. Продолжительный апелляционный процесс не принес результата, и 4 апреля 1979 года Зульфикар Али Бхутто был повешен в центральной тюрьме Равалпинди.

Тело Бхутто было доставлено в его семейное имение в городе Ларкана, а Пакистан — этот посттерриториальный мусульманский Сион — остался все так же слабо защищен в территориальном отношении. Бхутто превратил Белуджистан и СЗПП в территории, где осуществлялось перманентное военное управление и где коммунисты, социалисты и секуляристы были легкой добычей для властей. Однако Исламабад не смог превратить Афганистан в аналогичную зону для жертвоприношений. До тех пор пока Афганистан оставался суверенным государством, у Пакистана не было возможности навсегда покончить с угрозой, которую тот представлял. Опора на послевоенный суверенитет и принуждение Кабула к признанию линии Дюранда было неплохой альтернативой, однако смертельная угроза, исходившая от индусской части населения, никуда не исчезла. Если бы не произошло серьезного кризиса, у Пакистана не нашлось бы средств для фундаментальной трансформации суверенитета афганского государства. Когда останки Бхутто опускали в могилу в мавзолее Гахри Худа Бакш, территориальное устройство планеты казалось столь же незыблемым, как имитация усыпальницы Великих Моголов, возвышающаяся над равнинами Синда.

АФГАНСКАЯ ВЕСНА?

События в Пакистане постоянно беспокоили кабульское руководство. Ирано-пакистанские военные операции в Белуджистане и запрет НПА выявили неспособность Кабула вывести «Пуштунистан» за рамки риторики радиопередач, превратить его в направляющую внешнюю политику идею. Министерство внутренних дел, которым руководили члены НДПА из фракции «Парчам», предотвратило две попытки государственного переворота: сначала ее предпринял Мохаммед Хашим Майвандваль, а затем генерал-лейтенант Сеид Мир Ахмад-шах[568]. Но чем больше угроз устраняли получившие подготовку в СССР офицеры, тем бóльшую угрозу представляли они сами[569]. Когда Дауд пытался заказать оружие у западных поставщиков, офицеры, контролировавшие эти сделки, по указке партийного руководства саботировали переговоры[570]. Но даже если бы они этого не делали, Кабул все равно не мог обменивать афганский газ (поступавший в СССР) на американское оружие; попытки обучать офицеров в Иране или в странах Персидского залива заканчивались ничем[571].

Визит Дауда в Москву в апреле 1977 года выявил растущую пропасть между двумя режимами. Встревоженная подозрениями Дауда по отношению к НДПА, Москва призвала расколотую партию к объединению. Хотя между «Парчамом» и «Хальком» сохранялись глубокие разногласия, было лучше противостоять Дауду единым фронтом. Однако Москва чувствовала, что время на ее стороне. «В мидовских кабинетах, когда речь заходила об Афганистане, — вспоминал один бывший разведчик, — любили проводить параллель с Финляндией: тоже нейтральное дружеское государство с предсказуемой политикой»[572].

События, произошедшие вечером 17 апреля 1978 года, разрушили эту иллюзию. В этот день видный деятель НДПА Мир Акбар Хайбар принял члена ЦК партии Абд аль-Кадуса Гурбанди в своем доме в «микрорайоне» — жилом районе советской застройки в восточной части Кабула. Гурбанди, по-видимому, убедил Хайбара поехать к нему на обед в его собственный дом в западной части Кабула[573]. Однако на следующий день прохожие обнаружили тело Хайбара на улице, где-то между его домом и домом Гурбанди[574]. Возмущенные руководители НДПА организовали крупную демонстрацию протеста во время похорон Хайбара. Правительственные войска не стали открывать по толпе огонь, но арестовали главу «Парчама» Бабрака Кармаля. Казалось, что левые силы рассеяны.

Однако в четверг 27 апреля, во второй половине дня, совещание министров в президентском дворце прервал обстрел[575]. Здание обстреляли советские истребители Су-7Б, самолеты МиГ-21 и боевые вертолеты. Это афганские военно-воздушные силы, следуя указаниям заместителя руководителя «Халька» Хафизуллы Амина, начали переворот[576]. К вечеру танки окружили здание «Радио Кабула». На рассвете 28 апреля солдаты захватили Дауда в зале для приемов, выпустили множество пуль в него и в членов его семьи, а затем бросили тела в братскую могилу за пределами Кабула[577].

Этот переворот, получивший название «Апрельская революция», отдал Афганистан в руки целой мафии оголтелых революционеров. К тому времени репутация НДПА была подмочена попытками проведения аграрной реформы, антирелигиозной пропагандой и стремлением к эмансипации женщин[578]. Примечательно и то, что эта партия вполне серьезно относилась к идее пуштунского государства. В апреле 1978 года половина ЦК НДПА состояла из пуштунов, а к октябрю их доля доходила уже до трех четвертей[579]. Генеральный секретарь Нур Мохаммад Тараки назначил в северные провинции губернаторов-пуштунов и восстановил ненавистную многим доплату в размере 15 % за пуштунский язык[580]. Аудитории Кабульского университета заполнили кубинцы; вскоре в университете уже читалось больше курсов на испанском, чем на узбекском или туркменском языках[581]. НДПА отказывалась обеспечивать студентов учебниками и проводить занятия на узбекском или туркменском, так что многие опасались геноцида[582].

И эти опасения подтвердились: НДПА обрушила волну репрессий на старую афганскую элиту и образованное общество в целом. Менее чем за полтора года пребывания «Халька» у власти были убиты десятки тысяч людей, причем наиболее пострадавшими оказались госслужащие, интеллигенция и национально-религиозные меньшинства. «Хальк» начал расправу с нескольких близких к Дауду генералов, а также с бывших премьер-министров Мохаммада Мусы Шафика и Нур Ахмада Эттемади[583]. Затем последовали исламисты, заключенные в тюрьму Даудом. А после исламской революции в Иране НДПА менее чем за год уничтожила 7000 шиитов-хазарейцев[584]. В то же время Амин заверял советских дипломатов, что «все планы и программы должны быть строго научны и реалистичны»[585].

Когда в декабре 1978 года Тараки и Амин прибыли в Москву для подписания Договора о советско-афганской дружбе, признаки фундаментального расхождения между двумя странами были уже налицо. Когда дуумвират вышел из самолета в московском аэропорту Внуково, Брежнев пригласил их поехать в центр Москвы вместе с ним в сопровождении Станислава Гаврилова — советника афганского отдела МИД, владевшего персидскими языками; он должен был выступить в роли переводчика. Гаврилов перевел сказанное Брежневым на дари, но Тараки сделал вид, что не понял[586]. На следующий день, за несколько минут до того, как начались переговоры, Тараки объявил: «Мы, члены приехавшей в дружественный Советский Союз делегации, — афганцы, а точнее сказать — пуштуны. И поэтому мы хотели бы, чтобы под сводами этого замечательного зала звучала пуштунская речь». Афганский военный, единственный из присутствовавших, кто говорил по-русски и на пушту, стал переводить, путаясь в политических и юридических терминах. После этого советский МИД обратился к Владимиру Козину — единственному в министерстве знатоку пушту, с просьбой выступить переводчиком. Что же за этим стояло?

Тараки и Амин могли сколько угодно воображать себя истинными националистами, но весь их национализм был лишь отражением прошлого — трех десятилетий разговоров о «Пуштунистане», послевоенного самоопределения и провала экономического развития Афганистана. Благодаря вовлечению Кабула в холодную войну Тараки и Амин не только получили власть в персоязычном Кабуле, но заняли видное место в управляемом из Москвы довольно пестром международном левом движении. Они достигли зрелости как революционеры в эпоху, когда национальное государство — а не федерация или империя — выглядело наиболее привлекательной основой для самоопределения. Они были воспитаны на пропагандистских мифах о том, что Афганистан был или должен стать государством, в котором господствуют пуштуны. Когда Тараки и Амин говорили на пушту перед неафганской аудиторией в качестве представителей афганского государства, они демонстрировали не только свое непонимание того, как на самом деле Кабул исторически обеспечивал себе международное финансирование, но также и то, до какой степени «изолированный» Афганистан всегда был в плену у чуждых ему глобальных дискурсов.

Вскоре после разрешения затруднения с языком Амин встретился с советским премьером А. Н. Косыгиным. Как вспоминал переводчик, во время разговора Амин подчеркнул, что линия Дюранда нанесла ущерб пуштунам[587]. Однако хаос, творящийся в Пакистане, дал историческую возможность одержать победу Тараки — «великому вождю всех пуштунов». Амин заверил Косыгина, что режим Зия-уль-Хака слаб и Кабул может легко объединить пакистанских пуштунов, белуджей и сторонников свергнутого премьер-министра Бхутто, чтобы уничтожить Пакистан. Все, что для этого нужно, — это советская «финансовая поддержка, передача стрелкового оружия, минометов, средств связи, транспорта, боеприпасов». За этими заявлениями советские правители увидели красную черту — если она еще существовала. Разумеется, Исламабад и Вашингтон сразу предположили бы, что за авантюрами Кабула стоит Москва. Но могла ли Москва после тридцати лет массированной помощи Афганистану просто бросить его на произвол судьбы?

Ситуация выходила из-под контроля. В феврале 1979 года маоистские террористы похитили и убили американского посла в Афганистане. В марте в Герате вспыхнул мятеж, охвативший и местный гарнизон афганской армии. НДПА призвала Москву вмешаться, но Политбюро отказалось. Косыгин заявил: «Нельзя допускать того, чтобы дело выглядело таким образом, будто бы вы не смогли сами справиться со своими собственными проблемами и пригласили на помощь иностранные войска»[588]. Он оказался прав: афганские танки и десантники, хотя и с огромными жертвами, но вернули себе город. Как стало ясно после декабрьской встречи с Косыгиным, реальной проблемой была установка «Хальк» на воплощение идеи «Пуштунистана». Когда пакистанский белуджский активист Х. Низамани посетил Кабул, Амин прямо сказал ему, что «рано или поздно соседние пуштунские и белуджские районы Пакистана вернутся на „родину“»[589]. В публичных выступлениях Амин высказывал свои мечты об этническом пуштунском государстве, простирающемся «от Оксуса до Абасина» и «от гор Памира до пляжей Гвадара»[590]. Когда 3 марта 1979 года Политбюро ЦК НДПА издало указ, написанный только на пушту, опасения по поводу господства пуштунов приобрели самый серьезный характер. Амин заявил, что гений пуштунов сделал ленинский тезис о национальном самоопределении неуместным; стоит «Хальк» уничтожить класс феодалов — и несогласия народов разрешатся сами собой[591].

Амин знал, о чем говорил. В период с 12 апреля 1979 года по 28 ноября 1979 года в кабульской тюрьме Пули-Чархи под надуманными предлогами было убито не менее 4784 афганцев: большинству из них предъявляли обвинения в том, что они являются «ихвани» («братьями», то есть принадлежат к организации «Братья-мусульмане» Хекматияра и Раббани), но других бросили в тюрьму лишь за то, что они несли флаг с надписью «Аллах Акбар», или были бездомными, или оскорбили «великого вождя „Хальк“»[592]. Один бывший преподаватель Кабульского университета вспоминал, как всех заставляли смотреть телевизионную передачу с участием Тараки. Один из его коллег швырнул в телевизор ботинок, и политические комиссары объявили, что это изменник, которого надо казнить. Рассказчик был потрясен. Он пытался объяснить, что его товарищ всего лишь бросил ботинок в образ Тараки на экране. Однако охранники вытащили нарушителя во двор; затем послышался треск выстрелов и звук падения тела[593]. В то же время масштабы убийств НДПА показали ограничения, налагаемые государственными границами: среди жертв были уроженцы Ирана, «Пуштунистана» или «Свободной пограничной зоны», но большинство все же было гражданами Афганистана из соседних с Кабулом провинций. Несмотря на то что партия вытеснила многих афганцев с афганской территории, она руководила слабо институционализированным государством, которое с трудом проникало во внутренние районы за пределами Кабула, а тем более в «Пуштунистан».

Все это должны были поправить прибывающие в страну из СССР советники. Москва извлекла уроки из таких неудач, как сотрудничество с Гвинеей, и знала, что политический контроль имеет первостепенное значение[594]. А политический контроль — это было то, чем обладал и что продвигал Кабул. Советники хлынули в министерства новообразованной Демократической Республики Афганистан (ДРА). Они переписывали законы страны и направляли строительство инфраструктурных объектов, которых становилось все больше: газопроводы из Джаркудука и Ходжи-Гугердага в СССР; медеплавильные заводы; мосты, противооползневые сооружения вдоль Салангского туннеля, больницы[595]. Грузооборот между двумя странами вырос настолько, что на СССР приходилось 40 % общего товарооборота Афганистана; это в четыре раза превышало показатели торговли с ближайшим конкурентом — Японией[596].

Амин использовал советскую помощь для построения своей личной диктатуры. В сентябре 1979 года он настоял на том, чтобы Тараки представлял Афганистан на саммите Движения неприсоединения в Гаване. Сотрудники КГБ пытались, но не смогли отговорить «великого вождя „Хальк“» от этого перелета[597]. По пути с Кубы 10 сентября Тараки сделал остановку в Москве, и Брежнев во время встречи посоветовал ему сместить Амина. На следующий день, по прибытии в Кабул, Тараки попытался сделать это во время заседания Совета министров, однако потерпел поражение. На следующий день, 11 сентября, Амин фактически взял в свои руки власть. Во второй половине дня 14 сентября, после ряда напряженных стычек между Тараки и Амином, дело дошло до критической точки. Тараки пригласил Амина в президентский дворец для разговора, во время которого завязалась перестрелка: охранники Тараки безуспешно попытались застрелить Амина[598]. Те же неудачи поджидали и кабульский гарнизон, предпринявший попытку захвата ключевых точек в городе. Москва пустила в ход экстренный план похищения Амина и спасения Тараки, но было поздно: Тараки был изолирован и неделю спустя убит. На следующий день, 15 сентября, руководители КПСС получили телеграмму, в которой сообщалось, что Амин сменил Тараки на посту лидера Афганистана.

Амин понимал, что зашел в тупик, и искал возможности для резкого изменения политического курса. Он подчеркивал, что Тараки виновен в массовых убийствах. Он искал контактов с Пакистаном, пытаясь в начале декабря 1979 года встретиться на высшем уровне с Зия-уль-Хаком. К несчастью для себя, Амин связался также с американским поверенным в делах Дж. Брюсом Амстутцем. Москва, помнившая неудачи в Гвинее и Египте, не желала снова оказаться обманутой. В меморандуме от 29 октября члены Политбюро отмечали, что Вашингтон заигрывает с Кабулом, и намеревались «при наличии фактов, свидетельствующих о начале поворота X. Амина в антисоветском направлении, внести дополнительные предложения о мерах с нашей стороны»[599]. На заседании 8 декабря подчеркивалось, что дело не только в возможной потере Советским Союзом своего долговременного союзника, а в том, что в результате сотрудничества с Америкой Афганистан превратится в платформу для ракет «Першинг», станет источником урана для иракской и пакистанской ядерных программ, а также (что было не очень правдоподобно) будет способствовать интеграции советской Средней Азии и Кавказа в «Новую Великую османскую империю»[600]. Амин плохо усвоил уроки продвижения идеи «Пуштунистана», но произошедшая при нем перемена курса создавала для Афганистана угрозу даже бóльшую, чем его первоначальный фанатизм.

Высказывания Амина относительно разрядки международной напряженности не производили никакого впечатления на генералов в Равалпинди, давно пришедших к выводу о том, что Амин — советская марионетка и закоренелый националист. Тем не менее, даже несмотря на то что Тараки и Амин не смогли добиться каких-либо успехов в своем курсе на этническую диктатуру, жестокость, проявленная ими внутри границ афганского государства, изменила положение на территориях, входивших в воображаемый «Пуштунистан». К апрелю 1979 года в Пакистан бежало 109 тысяч человек, а к сентябрю эта цифра увеличилась почти вдвое, до 193 тысяч[601]. Во время правления Амина число беженцев, нашедших приют в Пакистане, снова удвоилось, достигнув 386 916 человек. Почти половину из них составляли дети.

Массовая миграция дала Пакистану неожиданные возможности. Проект по «запиранию» Афганистана в рамках территориальной государственности потерпел крах, но НДПА невольно снабдила Исламабад фрагментами пазла, сложив которые можно было достичь гораздо более радикальной цели — уничтожить государственный суверенитет Афганистана. Многие из будущих моджахедов были афганскими беженцами, которых Амин вынудил покинуть родную страну. Идея вооружить исламистских партизан, чтобы уничтожить пуштунское националистическое государство — отголоски попытки свергнуть Дауда в 1975 году, — была еще одним нужным Пакистану фрагментом. Следующий фрагмент пазла составляло в изобилии поступавшее в Пакистан американское и китайское оружие. Наконец, еще одним фрагментом была идеология, цементировавшая всю конструкцию: спонсируемый Саудовской Аравией воинственный суннитский ислам, который легко распространялся среди потерявшей корни молодежи. Безумная попытка превратить Афганистан в национальное государство с доминированием пуштунов обернулась тем, что в самом центре «Пуштунистана» возник гигантский транснациональный опытный цех, работавший на полное уничтожение афганского суверенитета. Однако в этом проекте был и еще один, последний фрагмент пазла, с появлением которого в Афганистане стало ясно глобальное значение происходящего.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ НЕСОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ

Миллионы афганцев бежали в соседние Иран и Пакистан, и Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев (УВКБ), равно как и гуманитарные неправительственные организации, изо всех сил пыталось противостоять тому, что обернулось вторым по величине кризисом беженцев в истории. Однако, чтобы понять, каким образом они действовали, необходимо углубиться в истоки гуманитарного движения периода холодной войны, то есть вернуться назад — по крайней мере, к кризису в Биафре 1967–1970 годов. После государственного переворота, совершенного в январе 1966 года военными из народности игбо в юго-восточной Нигерии, после ряда этнических погромов и контрпереворота, в результате которого игбо были отстранены от власти, 30 мая 1967 года военный губернатор Восточной области Нигерии провозгласил ее независимой Республикой Биафра. Правительственные войска начали военную операцию по возврату территории, что привело к голоду и появлению на экранах телевизоров по всему миру кадров с изможденными африканскими детьми. Религиозные организации и национальные группы Международного комитета Красного Креста (МККК) наладили помощь с островов в заливе Биафра в морскую гавань новой республики — Порт-Харкорт.

Однако в мае 1968 года этот порт был захвачен войсками нигерийского правительства, и повстанцы Биафры потеряли доступ к океану. Красный Крест лишился возможности доставлять им гуманитарную помощь. Правительство Нигерии отклонило предложение о гуманитарном транзите через линию фронта, да и руководство Биафры отвергало любые варианты перевозки помощи через территорию Нигерии. Попытки получить разрешение на транзитные авиаперевозки также ни к чему не привели. Нигерийское правительство разрешило доставлять помощь только в дневное время и только на позиции повстанцев, что подвергало защитников Биафры прямой опасности обстрела и вынудило бы гуманитарные организации прекратить тайные полеты с островов Сан-Томе (принадлежащих Португалии) и Фернандо-По (испанская колония). Когда Фернандо-По получил независимость и стал называться Экваториальной Гвинеей, вызванные территориальной политикой сложности усилились еще больше. Соседний Камерун поддержал правительство Нигерии, сделав невозможной доставку помощи в Биафру по суше. И даже когда никем не признанное государство признал Габон, руководство Красного Креста решило, что не может действовать и оттуда: Женеве было чрезвычайно важно сохранять нейтралитет.

В итоге Биафра потерпела поражение, преподав наблюдателям тяжелый урок. И хотя «фотографии доведенных до полного истощения детей» и «несмолкающий жалобный плач умирающих младенцев» привлекли внимание мировой общественности к постколониальной борьбе, территориальный суверенитет по-прежнему давал диктаторам право на убийство[602]. Запрещая прямые военные вмешательства и прикрываясь знаменем суверенитета, постколониальные государства могли задушить любой ирредентизм. Потрясенные таким положением дел, бывшие сотрудники французского Красного Креста решили пересмотреть свои принципы. Один из врачей, Бернар Кушнер, воздержался от критических высказываний в адрес Красного Креста, но после катастрофы этот ветеран коммунистического студенческого движения выступил с инициативой, к которой присоединились «ветераны» Биафры — Макс Рекамье, Паскаль Греллети-Босвьей, Жак Берес и Ксавье Эммануэли. Они основали «экспедиционную бригаду Красного Креста»[603]. В начале 1970 года группа провела несколько плохо спланированных операций, а в ноябре того же года независимый журналист Филипп Бернье опубликовал в медицинском журнале «Тонус» статью, в которой призвал молодых французских врачей использовать свои отпуска для того, чтобы принять участие в выполнении гуманитарных миссий в качестве добровольцев[604]. «Разве мы наемники?» — ставил вопрос Бернье. На эту статью откликнулся Рекамье, и после ряда дискуссий Бернье (редактор «Тонуса») и Рекамье выступили с инициативой создания гуманитарной организации «Врачи без границ» (Médecins Sans Frontières — MSF).

Проект основывался на компромиссе: организация не комментирует политические аспекты внутренних конфликтов, и это дает врачам возможность действовать на суверенных территориях, спасая человеческие жизни. Бедственное положение жертв требовало на время забыть о политике ради этики и не выступать против постколониальной территориальности, а действовать в ее рамках. Кушнер выразил свой принцип предельно лаконично: «страдания детей в странах третьего мира — это не правое и не левое»[605]. Однако после спорной операции — помощи иракским курдам — фракция журнала «Тонус» вышла из организации[606]. «Врачи без границ» объявили, что ключевой частью их миссий является témoignage («свидетельствование»). Затем к организации присоединились представители нового поколения врачей, такие как Клод Малюре, в течение года работавший в лагерях камбоджийских беженцев в Таиланде и исполнившийся отвращения к «красным кхмерам». Еще одним участником стал потомок польских евреев Рони Броман. Как и Малюре, он имел опыт работы в лагерях камбоджийских беженцев, что внушило ему скептическое отношение к политической идеологии и в то же время позволило приобрести организационные навыки, которыми должны обладать даже «наемники».

Отказ от границ и идеологии привел к любопытной симметрии, если иметь в виду параллельные процессы в развитии мировой социалистической системы. В 1970‐е годы социалистические режимы вошли в период экономической стагнации и начали сталкиваться с критикой своего отступничества от марксизма как со стороны маоистов, так и со стороны коммунистических диссидентов-ревизионистов[607]. В качестве ответного шага советские режимы приняли терминологию своих противников и стали именовать себя странами «развитого» или «реального» социализма, противопоставляя эти понятия утопиям европейских левых[608]. Любое подлинно гуманитарное движение, с марксистской точки зрения, должно считать именно пролетария (а не какого-то разочарованного парижского студента-медика) «представителем современных производительных сил, чья общественно-политическая позиция придаст новые качества социальному взаимодействию»[609]. Демократический централизм и командная экономика — возможно, неприглядные компромиссы, но в жестоком империалистическом окружении они необходимы. Европейские марксисты, мечтавшие о демократическом переходе к социализму или о медленной революции посредством культурной гегемонии, были обречены повторить судьбу Сальвадора Альенде или пережить упадок по примеру «еврокоммунистической» итальянской компартии. Настало время торжества политики ценой моральных уступок.

«Врачи без границ» занимали прямо противоположную позицию. Революция так и не состоялась — несмотря на выступления рабочих или парижских студентов. Временное увлечение европейцев разнузданным насилием маоизма свидетельствовало лишь о трудно умирающей вере в способность левых прийти к социализму посредством деятельности профсоюзов и партий или с помощью политики как таковой. После множества разочарований, в условиях отсутствия политической критики капитализма, левые поставили на место политики мораль. Действительными полюсами в мире были для них не Вашингтон и Москва, а Пиночет — или Пол Пот — и их жертвы. Неудача революционных выступлений на итальянских заводах и в гвинейских бокситовых рудниках вынудила СССР и режимы Восточного блока удвоить ставку на национальное государство. Европейские левые, напротив, увидели в несостоявшейся революции знак того, что пора полностью отказаться от мерок национального государства.

Эти разногласия в оценке национального государства третьего мира поначалу не имели большого значения. Многие из мест, в которых начинали свою деятельность гуманитарные организации, — Восточный Пакистан или Никарагуа — были жертвами стихийных бедствий, где ни политика местных режимов, ни их некомпетентность не опровергали точку зрения левых на СССР как на необходимое зло[610]. Гуманитарный подход позволял избегать споров между «НАТОполисом» и социализмом[611]. Но по мере того, как «Врачи без границ» и другие подобные организации собирали свои «свидетельства», возникала все большая напряженность[612]. Все чаще и чаще жестокости совершались во имя социализма, что стало особенно заметно во время кризиса, связанного с вьетнамскими беженцами, которых называли «людьми в лодках». Они бежали от коммунизма на обычных шлюпках, а соседние страны по большей части отказывались их принимать. Проблема вызвала особенное возмущение в постколониальной Франции, где группа французских интеллектуалов начала кампанию по созданию плавучего лагеря беженцев в международных водах. Движение «Лодка для Вьетнама» помогло французам преодолеть глубокие политические разногласия[613].

Но когда к этому движению присоединился Бернар Кушнер, «Врачи без границ» вдруг раскололись[614]. Соучредитель организации Ксавье Эммануэлли (также бывший коммунист) и ветераны Индокитая скептически отнеслись к планам Кушнера устроить плавучий лагерь беженцев в акватории размером с Индию. Эммануэли написал критическую статью, назвав «Лодку для Вьетнама» «Лодкой для Сен-Жермен-де-Пре»: с его точки зрения, этот нереалистичный проект был рассчитан больше на завоевание симпатий респектабельных парижан, чем на помощь беженцам[615]. «Если эта лодка есть только искра и идея, — писал он, — то да здравствует эта воображаемая лодка, которая должна пересечь океаны нашей вины, чтобы откликнуться на стенания обездоленных во всех странах, где люди страдают от гнета… Но все это не делает <лодку> функциональной или исправной. Пусть она останется символом нашего „конца века“… издевательски утлая лодка, которая никогда никуда не приплывет». На следующем заседании правления Кушнер объявил, что организация «Врачи без границ» уничтожена «бюрократами от благотворительности», и подал в отставку[616].

История с вьетнамцами ослабила «Врачей без границ», но раскол между ними и созданной Кушнером новой организацией «Врачи мира» (Médecins du Monde — MDM) имел и другое значение: он указывал на возникновение антитоталитарного консенсуса. Рони Броман охарактеризовал парижские споры по поводу «людей в лодках» как «кульминацию поворота марксистов-леваков к антитоталитаризму, к осуждению государственного марксизма»[617]. При этом он прямо заявлял, что «права человека здесь ни при чем; речь шла, скорее, о праве на жизнь для вьетнамцев». Это замечание указывает, что произошедшее было в гораздо большей степени знаком отхода от марксизма, а не поворота к «правам человека». Когда на полках парижских книжных магазинов к Раймону Арону и Франсуа Фюре присоседились тома Солженицына и «новых философов», таких как Андре Глюксманн и Бернар-Анри Леви, советская романтика была решительно повержена, хотя едва ли можно сказать, что ее заменили какие-то программные альтернативы.

То, что мы сейчас называем «гуманитаризмом», принимало различные формы. Это станет ясно, если помимо Франции обратиться также и к Швеции — стране, где возникла самая активная НПО из числа действовавших в Афганистане. За несколько десятилетий правления социал-демократов шведское общество превратилось из сельскохозяйственного в образцовое социал-демократическое. Государственное вмешательство в экономику помогало поддерживать высокую заработную плату и низкую безработицу; рабочие были довольны. Поскольку шведские социал-демократы имели основания считать, что они овладели политикой производительности в масштабах национального государства, им не нужно было дополнительно позиционировать себя в транснациональной сети политических альянсов. Это не значит, что шведские политики избегали участия в международных делах: социал-демократический премьер-министр Улоф Пальме продемонстрировал свои откровенно левые взгляды, посетив Гавану и сравнив американские бомбежки Вьетнама с Треблинкой.

Еще важнее то, что в Швеции существовало отлично организованное массовое движение протеста против вьетнамской войны: так называемые «ФЛН-групперна» (FLN-Grupperna, Группы Фронта национального освобождения). Это движение объединяло маоистов, недовольных как социал-демократией, так и советским социализмом, с видными интеллектуалами, связанными с газетой FiB/Kulturfront. Вслед за Пальме, который смещался на крайне левый фланг, активисты «ФЛН-групперна» романтизировали «героический Вьетконг, сражающийся против белых американцев» и поддерживали марксистские режимы в Анголе и Никарагуа[618]. Однако после того как американцы покинули Юго-Восточную Азию, сначала Вьетнам, а затем Китай стали вторгаться в страны третьего мира — и «антиоккупационная» политика дала сбой. Тем не менее левые извлекли из произошедшего важные уроки, касавшиеся прежде всего выдвигаемых лозунгов, организационной дисциплины и настороженного отношения к бюрократии. Влияние маоистов сказалось в оценке роли деревни и крестьянства в национально-освободительных движениях.

Однако самым существенным было то, что прошло время, когда вооруженные своим представлением о национальном государстве европейцы могли свысока смотреть на происходившее в мире. Когда в начале 1970‐х годов один из давних участников FLN-Grupperna начинал работать в газете в провинциальном городе Нючёпинг, увольнение на местном заводе каких-нибудь двух рабочих становилось событием такого масштаба, что об этом писали на первых полосах газет[619]. Однако через несколько лет все изменилось: шведские обувные компании (и не только они) работали по аутсорсингу в Португалии, а увольнять стали не только рабочих, но и самих журналистов. В 1976 году Социал-демократическая партия Пальме проиграла выборы, потому что бизнесмены восстали против консенсуса, касавшегося «социалистического» распределения заработной платы. Взаимозависимость в форме европейской интеграции заложила бомбу под стремление к экономической справедливости через национальное государство. Вера в прогрессивную политику в масштабах государства стала исчезать, и на ее место не пришло ничего, кроме смутного стремления противостоять империализму. «Я занимался партийной политикой в течение 1970‐х годов», — рассказывал Андерс Фенге. К концу десятилетия он, по его шутливому определению, «поступил, так сказать, на службу к человечеству»[620].

Апрельский переворот 1978 года в Кабуле поставил перед французскими и шведскими активистами непростую интеллектуальную задачу. Для многих шведов левых убеждений революция все еще оставалась привлекательной идеей. Один журналист вспоминал, как он обрадовался, узнав за чаем в индийском городе Шимле о произошедшей в Кабуле «настоящей живой революции»; это известие побудило его обратиться в пакистанские и афганские консульства, чтобы поскорее отправиться в Гиндукуш[621]. Отношение французов было более критичным. Французский врач Жерар Коут после нескольких лет, проведенных в Афганистане и Пакистане, работал в Париже. В апреле 1979 года ему позвонили из офиса «Врачей без границ». Малюре и другие руководители этой организации были несколько растеряны после разрыва с Кушнером и подумывали об устройстве своих миссий в Афганистане[622]. Малюре попросил Коута разведать обстоятельства на месте, и тот вскоре отправился в путь. «Самым логичным, — рассказывал он, — было бы связаться с официальными лицами в Пешаваре — с Международным Красным Крестом. Не знаю почему, но я старался держаться от них подальше. Как бы то ни было, меня доставили в посольство Франции в Исламабаде, где мне предложили встретиться с великим сахимом <Верховным комиссаром ООН по делам беженцев>. Но я отказался: сама мысль о подчинении официальной структуре казалась мне ересью. Я категорически не хотел быть заключенным, не хотел, чтобы мной командовали»[623]. Коут побеседовал с беженцами: «Все они рассказывали одно и то же: резня, разрушения, мятежи». Коут подумывал, не отправиться ли на афганскую территорию, но не мог решиться: «Это не входило в мои полномочия», и кроме того, после свидетельских показаний беженцев необходимость помощи казалась несомненной. Коут доложил о результатах поездки парижскому руководству, но лидеры «Врачей без границ» все еще были настроены скептически и решили не спешить с оказанием помощи.

Однако поступавшие из Кабула сообщения о творящихся там ужасах вызывали обеспокоенность чиновников из шведского Агентства по международному развитию. Нужны были знающие люди, и правительство обратилось к Андерсу Форсбергу — молодому аспиранту, который дважды посещал Афганистан в 1970‐х годах. Агентство связало его с Карлом Шёнмайром — шведом, главой миссии ЮНИСЕФ в Нью-Дели. Шёнмайр сразу решил, что Форсберг будет полезным источником информации, так как во время своих прежних поездок он познакомился с интеллектуалами, ставшими теперь видными деятелями НДПА[624]. Шёнмайр чувствовал себя обязанным начать действовать. Он написал Форсбергу, что Афганистан — это новая Герника, Лидице или Орадур-сюр-Глан, перечислив места нацистских репрессий против гражданского населения, не связанные, однако, с истреблением евреев[625]. По его мнению, события в Афганистане, возможно, не были вторым Холокостом, однако указывали на проблему мирового масштаба. «Подобные антропогенные катастрофы в Биафре, Кампучии и Ливане быстро вынудили международное сообщество перейти к согласованным действиям, — писал Шёнмайр. — Но жизнь и благополучие афганцев, похоже, ничуть не трогают структуры ООН»[626]. Нейтральные державы, такие как Швеция, имели возможность повлиять на агентства ООН — ЮНИСЕФ и ПРООН, призвав своих представителей в Нью-Йорке приступить к разрешению «афганской чрезвычайной социальной ситуации» в ходе совместной работы с указанными агентствами ООН, сформировав международный фронт «стран Западной Европы» и «стран третьего мира в целом» для решения проблемы «социальной катастрофы внутри Афганистана».

Шёнмайр был прав только наполовину. В начале 1980 года Международному Красному Кресту разрешили оказывать медицинскую помощь в Кабуле, но затем НДПА «пересмотрела свою позицию и через пять месяцев попросила приезжих остановить свою деятельность»[627]. В августе 1982 года несколько человек было допущено в страну для проведения интервью с заключенными (в четырех из пяти случаев — в присутствии представителей режима), но «в октябре сотрудников Красного Креста вынудили покинуть страну»[628]. В январе 1984 года в Кабуле произошло землетрясение, сопровождавшееся масштабными разрушениями, и афганское правительство запросило и приняло помощь от ПРООН и Бюро Координатора ООН по оказанию помощи в случае стихийных бедствий, но только в отношении последствий землетрясения[629]. Глава миссии ЮНИСЕФ в Пакистане попытался доставить в Афганистан медикаменты, но члены Совета ЮНИСЕФ из Восточного блока пригрозили отправить в отставку американского руководителя организации, если этот план не будет отменен[630]. ЮНИСЕФ в конечном итоге получил разрешение на вакцинацию детей в Кабуле, но когда эта организация предложила проводить разъяснительные кампании в мятежных районах, афганцы поставили четкие условия: «Общение с диссидентскими группами не означает признания „статуса“ этих групп, точно так же как, например, было при работе ЮНИСЕФ по обе стороны конфликта в Китае в 1940‐х годах, в Биафре и Вьетнаме в 1970‐х годах, а также в Кампучии и Бейруте в 1980‐е годы»[631]. Попытки самих афганцев оказывать гуманитарную помощь или заниматься мониторингом прав человека были столь же безуспешными. Четыре преподавателя Кабульского университета в 1982 году основали Комитет по защите прав человека, но вскоре были арестованы и заключены в тюрьму[632].

Шведы прекратили свою деятельность, а французы пошли другим путем. После советского вторжения Клод Малюре обратился к Жюльетт Фурно, хирургу-стоматологу, которая в детстве, в 1960‐е годы, жила в Афганистане. Малюре предложил организовать миссии для афганских беженцев в лагерях УВКБ ООН в Пакистане[633]. Однако пакистанские власти не дали «Врачам без границ» разрешения на работу в лагерях, оставив им «единственную возможность: действовать в самом Афганистане. Это умножило стоявшие перед нами препятствия, но позволило оказывать помощь тем, кто действительно в ней нуждался, и оказывать ее там, куда не могли проникнуть официальные международные организации с дипломатическим статусом»[634]. Рони Броман выступал против этой идеи, но Коут не согласился с ним, заявив, что готов работать в Афганистане каким угодно образом[635]. Коут открыл миссию в Нуристане, но усилия по созданию медицинского пункта потерпели неудачу после ссоры между группировками моджахедов.

Более успешной оказалась следующая миссия, направленная зимой 1981/82 года в центральную горную часть Афганистана — Хазараджат. «Врачи без границ» открыли там четыре амбулатории и больницу в горах, населенных хазарейцами. И все же ситуация в этом регионе — сотни квадратных миль в глубине Афганистана — не вполне совпадала с той масштабной картиной несчастий, нужды и отчаяния, которая рисовалась воображению врачей. «Спустя два года, — отмечалось в их отчете, — природная крепость Хазараджат стала местом освободительного движения, небывалого по своему размаху, успеху и, прежде всего, относительному единству»[636]. Цены выросли астрономически, но регион избежал катастрофы благодаря «возврату к прежней экономической самодостаточности каждой долины». Органические отношения между Кабулом и сельской местностью действительно принесли пользу хазарейцам. Каждый день конвои автобусов, грузовиков и пассажирских такси ехали из городов Бамиан и Бехсуд в Кабул под охраной моджахедов и (на подступах к столице) советских войск. Один арбаб (сельский староста) из Бехсуда объяснял: «Они нуждаются в наших товарах (мясе, шерсти, дровах) больше, чем мы нуждаемся в их товарах (соль, сахар, чай и бензин)». Полевые командиры моджахедов даже ввели ограничения и налоги на свои поставки дров в столицу, что привело к семикратному росту цен в Кабуле: «жители Кабула этой зимой страдали от холода больше, чем хазарейцы!»[637] Правители из ПДПА выслали зажиточных кабульских хазарейцев вместе с их торговлей обратно в провинцию, и некоторые местные жители даже называли эту ситуацию «маленьким освобождением» от власти Кабула[638].

Тем не менее, несмотря на эти небольшие победы, медицинская ситуация в Хазараджате оставалась тяжелой. В регионе на три миллиона жителей был всего один врач: не случайно Хазараджат называли «медицинской пустыней»[639]. Но в первом отчете миссии «Врачей без границ» вопрос о болезнях населения трактовался расплывчато. Авторы отмечали, что их консультации привели «к определению довольно специфического синдрома: ощущения „все болит“ <перевод выражения „besyār dard“>». Его основные симптомы составляли боль во всем теле и боль в животе, а также ощущение жжения в глазах, уретре или спине[640]. «Отсутствие статистических исследований, — заключалось в докладе, — заставляет нас воздерживаться от окончательных выводов»[641].

Неопределенность синдрома «все болит» помогает понять, для чего «Врачи без границ» прибыли в Афганистан. Их миссия резко контрастировала с задачами советских специалистов, желавших превратить здоровые стройные мужские тела в стражей территориального государства. Для коммунистических государств «именно исчезновение тела выражало абсолютную и произвольную природу грубой власти, когда стирался даже физический след отдельных людей или целых народов. Тело является политическим в том смысле, что оно в конечном итоге свидетельствует о власти»[642]. Гуманитарный подход, напротив, не оставлял следов насилия на телах субъектов, а фиксировал соматические стигматы как маркеры истины. Целью «Врачей без границ» было свидетельствование (témoignage) задокументированных признаков истязания, в котором повинно государство; врачи противопоставляли тело тоталитарной власти в качестве контраргумента истины.

И фактические пытки — когда тюремщики со знанием дела причиняют боль человеческому организму, — были идеальной мишенью для такого «соматического» разоблачения. Ясно, что нельзя осудить ураганы или землетрясения за нарушение какого-то священного договора, даже если они уничтожают больше человеческих тел, чем любой Пиночет или Сухарто. В связи с этим стоит обратить внимание на места, где действовали «Врачи без границ». Хазараджат, большой горный хребет, разделяющий Афганистан надвое и населенный этноконфессиональными меньшинствами, входил в число наименее интегрированных в государство регионов. Но для гуманитарных организаций, настроенных на «катастрофичность», такие внутренние пограничные зоны образуют идеальный биотоп. НПО переосмысляли положение дел в таких регионах как «катастрофу» или «чрезвычайную ситуацию», и пренебрежение этими местами со стороны властей автоматически означало, что состояние здоровья жителей там ужасающее, даже в отсутствие гражданской войны. Как отмечал шведский наблюдатель Нильс-Горан Шёблом, французы прекратили отправлять в этот регион специализированных хирургов, поскольку «число серьезных боевых ранений было не столь велико, чтобы требовались специалисты по военно-полевой хирургии». Тем не менее, добавлял он, «медицинские отчеты „Врачей без границ“ ясно указывают на катастрофическую ситуацию в Хазараджате», оправдывающую продолжение гуманитарного присутствия[643]. Если для централизованных режимов горы, меньшинства и «маргинальные территории» были проблемой, то для работы гуманитарных организаций они же создавали оптимальные условия, поскольку здесь удобнее всего было использовать тонкую грань между катастрофой и бедностью, между медициной и политикой, между телом истины и телом власти.

Однако «Врачам без границ» повезло с Советской армией, которая в изобилии оставляла на афганских телах следы насилия. Рано утром 31 октября 1981 года советские боевые вертолеты открыли огонь по больнице «Врачей без границ» в Джагори (кишлак в Хазараджате) и сравняли ее с землей[644]. В здании больницы не было ни персонала, ни пациентов: за три дня до нападения над больницей кружил гражданский вертолет, и это послужило сигналом к эвакуации. Но атака подтвердила худшие опасения по отношению к СССР, и не в последнюю очередь — со стороны нового социалистического правительства Франции, которое дважды заявляло о своей поддержке «Врачей без границ» осенью и весной 1981–1982 годов[645].

В каком-то смысле это было на руку французским врачам, поскольку, по их же собственному признанию, их клиническая работа оставляла желать лучшего. Как объяснялось во внутреннем отчете, присланном из Джагори, в первое время работы доктора раздавали населению много таблеток. Интенсивность таких заболеваний, как туберкулез, иногда снижалась вокруг мест деятельности «Врачей без границ», но по мере уменьшения количества медикаментов болезни возвращались[646]. Синдром «все болит», как отмечалось в отчете, просто отражал неверный подход организации. «Не все причины для начала работы в Афганистане были сугубо гуманитарными, и декларируемая роль свидетеля не оправдывает ipso facto любую деятельность на местах»[647]. Тем не менее миссия по-прежнему считалась оправданной. Помимо призывов к «честной медицине», в отчете отмечалось, что «все больше действительно больных людей приходят к нам сами, чтобы лечиться и лечь в больницу»[648]. Авторы отчета отказались от максималистской позиции témoignage, но остались приверженцами поиска «телесной» истины невзирая на границы.

НА СЛУЖБЕ У ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Такой подход, впрочем, был характерен исключительно для французского гуманитаризма. Вернувшись в Швецию, журналист Бёрье Алмквист размышлял о том, что «многие люди, связанные с „ФЛН-групперна“, рассматривали <советское вторжение> как еще одно проявление советской гегемонии»; «мы поняли, что для гуманитарных миссий нужны деньги, а не просто слова»[649]. На встрече, состоявшейся на частной квартире в центре Стокгольма, Андерс Форсберг и еще четыре активиста основали Шведский комитет по Афганистану (ШКА), постановив, что его «целевой аудиторией должно быть пострадавшее гражданское население Афганистана, а не афганские беженцы в Пакистане. Кроме того, главным объектом и основной целью гуманитарных действий должно стать выживание»[650]. Левые идеи оставили свой след в уставе комитета — в тезисе о «поддержке борьбы афганского народа за национальную независимость»[651]. В качестве модераторов выступали такие интеллектуалы, как Ян Стольпе, соучредитель газеты FiB/Kulturfront. О многом говорило и то, что в совете директоров были зарезервированы места для представителей основных политических партий Швеции[652].

Эти обстоятельства были важны, поскольку, как отмечал Карл Шёнмайр в письме к Форсбергу, ШКА должен был влиять не только на общественное мнение, но и на политику[653]. «Правительство и парламент, несомненно, являются первоочередными адресатами деятельности комитета», — писал Шёнмайр и добавлял, что «следующие организации и учреждения также являются важными адресатами: Красный Крест, „Спасем детей“, и Шведское управление международного сотрудничества в области развития». Долгосрочное финансирование, по мысли Шёнмайра, «можно будет получить через национальную кампанию сбора пожертвований под лозунгом „Шведский помощник Афганистану“… Будет опубликована петиция, призывающая к сбору денег, и проведен митинг для информирования публики о ситуации в Афганистане и сбора пожертвований»[654]. Однако в краткосрочной перспективе — вот где особенно важна была связь с парламентом — ШКА требовалось государственное финансирование.

Но могла ли группа медиков, уже известная своей «партизанщиной», рассчитывать на государственное финансирование? Идея была не столь фантастична, как может показаться. Исторически помощь Швеции странам третьего мира осуществлялось локально: например, привилегированным получателем шведской помощи в Африке являлся Тунис. Но поскольку Швеция никогда не была колониальной державой, у шведских администраторов отсутствовал опыт управления проектами на местах[655]. Впрочем, сохранение власти белых на юге Африки заставило Шведское управление международного сотрудничества в области развития (ШУМС) переосмыслить свою миссию. В 1969 году эта организация начала предоставлять родезийским, южноафриканским, намибийским и ангольским национально-освободительным движениям бесплатные офисные помещения в Стокгольме и стипендии в шведских университетах. Если африканские государства еще не добились национального освобождения от белого господства, то помощь следовало направлять законным представителям «народа» — чернокожим африканцам или же определенной этнической или племенной группе. Применяя эту логику, ШУМС финансировало такие национально-освободительные структуры, как Зимбабвийский африканский национальный союз и Союз африканского народа Зимбабве в Родезии, а также Национальный союз Юго-Западной Африки и Организацию народов Юго-Западной Африки[656]. Советская оккупация и правление белых, с этой точки зрения, были по сути идентичны; поэтому ШУМС следовало относиться к ним одинаково.

Однако между видением ситуации Шёнмайром и реальностью было значительное расхождение. Финансовых резервов ШКА едва хватало на одну недельную зарплату сотрудников. Проницательный Шёнмайр предложил ШУМС профинансировать рекламное объявление о деятельности ШКА, которое появилось 22 ноября 1981 года в крупнейшей шведской газете. Без средств, выделенных из бюджета Управления на «информацию о развивающихся странах», ШКА не смог бы заплатить за рекламу, стоившую в переводе на современные деньги около тысячи долларов. Как замечал Шёнмайр спустя годы, это была «неплохая творческая интерпретация существующих правил»[657]. ШКА удалось собрать приличную сумму через частные пожертвования, чтобы организовать операции и подать заявку на гранты Управления для «помощи в условиях катастроф» развивающимся странам. ШУМС одобрило заявку; чек был выписан на имя Яна Стольпе. В пятницу днем, как вспоминал Стольпе, он получил чек на несколько десятков тысяч долларов и, положив его в задний карман, отправился на выходные за город[658]. В то же самое время Андерс Форсберг, ожидавший поезда на Центральном вокзале Стокгольма, увидел в газете сообщение о решении Управления и чуть не спрыгнул с платформы от радости: «Наконец-то прошли дни, когда мы думали о нескольких сотнях крон»[659].

Получив средства, Комитет по Афганистану последовал примеру «французских врачей». В марте 1982 года Нильс-Горан Шёблом — менеджер по фармацевтической логистике в частном бизнесе, имевший опыт сотрудничества с ЮНИСЕФ в Биафре, Иордании, Ливане, Бангладеш и Индии, — посетил Париж, чтобы поговорить с участниками групп «Врачи без границ», «Врачи мира» и «Международная медицинская помощь» (последняя представляла собой еще одну организацию, отколовшуюся от «Врачей без границ» после расхождения по вопросу о «людях в лодках»). Во время бесед с представителями «трех абсолютно аполитичных французских организаций, которые недавно работали в Афганистане во время катастрофы», Шёблом поинтересовался возможностью их сотрудничества со Шведским комитетом по Афганистану[660]. Было достигнуто соглашение о том, что ШКА будет снабжать «Врачей без границ» лекарствами, поставляя их в том числе в больницы Хазараджата. (Шведы, руководствовавшиеся европейской этикой уважения суверенитета стран третьего мира, сами оставались на пакистанской земле.)

Расхождения в понимании ценности жизни европейцев — начинать ли работу в зоне военных действий или нет? — показывают, насколько разными были левые традиции, которым следовали эти две группы. После возвращения Шёблома ШКА организовал в Стокгольме специальную сессию Постоянного международного народного трибунала — на этот раз для того, чтобы обсудить не права человека, а «серьезные и систематические нарушения прав народов»[661]. Трибунал — организационно слабо оформленное объединение европейских интеллектуалов, копировавших идею Бертрана Рассела об учреждении Международного трибунала по расследованию военных преступлений во Вьетнаме в 1967 году, — проводил ранее расследования таких вопросов, как самоопределение жителей Западной Сахары, филиппинских мусульман и эритрейцев, а также государственного террора в Аргентине и Сальвадоре. Хотя стокгольмская сессия трибунала ставила задачу разоблачить советские преступления в Афганистане, она больше пропагандировала самоопределение для стран третьего мира, чем выступала против тоталитаризма[662]. Впрочем, хотя эти два принципа явно не сочетались друг с другом, советское вторжение в Афганистан свело их к общему знаменателю, что свидетельствовало о глобальном значении происходящего.

Получив деньги от ШУМС, летом 1982 года Шёнмайр прибыл в Пешавар, чтобы переговорить с потенциальными партнерами-моджахедами. Здесь он столкнулся с новыми проблемами, возникшими перед ШКА: «Я думал о том, можно ли вести деятельность в Афганистане из соседней страны — Пакистана — и к тому же без одобрения со стороны афганских властей? И допустит ли это правительство Пакистана, учитывая возможную реакцию СССР — сверхдержавы, которая доказала свои намерения дестабилизировать положение в других странах?»[663] Шёнмайр присматривался к афганским оппозиционным группам и афганским врачебным ассоциациям как к потенциальным партнерам. Наиболее сносно разбирались в практической медицине студенты третьего и четвертого курсов, бежавшие из Кабула, чтобы избежать призыва в армию, и потому не закончившие обучение и не имевшие дипломов. Вообще же «в Афганистане в 1970‐е годы слово „доктор“ могло означать кого угодно, от человека с дипломом доктора медицины до владельца аптечки первой помощи»[664]. Шёнмайр разыскал бывших преподавателей медицинского факультета Кабульского университета, чтобы они оценили медицинскую грамотность студентов.

Это был только первый шаг. Шёнмайр провел переговоры с лидерами моджахедов, чтобы подтвердить политическую надежность врачей и целесообразность отправки, например, врача, связанного с Исламской партией Афганистана («Хезби-Ислами»), на территорию, контролируемую другой партией. Но отыскать честных афганцев было непросто. Так, например, Шёнмайр совершил ошибку, начав финансировать Общество афганских врачей (ОАВ) — группу, которая управляла только одной клиникой в Афганистане и дискриминировала пациентов, отдавая предпочтение пуштунам. ШКА прекратил финансирование ОАВ и создал собственный разведотдел, отправлявший наблюдателей в лагеря беженцев для выяснения, можно ли доверять тем, кто претендует на помощь ШУМС. Строгий отбор привел к тому, что ШКА приобрел репутацию организации, которую трудно обмануть, которая предоставляет помощь на основе объективных параметров. Сотрудничая с «Врачами без границ» (которые обеспечивали саму возможность существования афганских больниц) и используя свою собственную систему снятия отпечатков пальцев, чтобы гарантировать доставку лекарств, ШКА стала действовать вполне успешно[665]. После поездки Шёнмайра ШКА подал в ШУМС новый запрос на 130 тысяч долларов США[666].

Ил. 6. Представитель Шведского комитета по Афганистану (ШКА) Андерс Фенге (слева) в офисе Шведского управления международных связей в Пешаваре (Пакистан) встречается с представителями афганских моджахедов (на диване) для обсуждения медицинской помощи (С разрешения Бёрье Алмквиста)

Запутанный клубок обстоятельств приводил порой к странным партнерствам. ШКА вступил в союз с группами моджахедов, так как, по выражению Бёрье Алмквиста, «партизанам приходилось плавать, как рыбам, в океане людей». «Мао оказался старым дураком, — объяснял Алмквист. — Все это конфуцианство — уважение к родителям и тому подобное. Но он преподал несколько хороших уроков, касавшихся партизанской войны»[667]. Специалисты по развитию, такие как Шёнмайр и бывший сотрудник миссии ПРООН в Кабуле Сикстен Хепплинг, объединили свои усилия с бывшими журналистами, такими как Андерс Фенге (глава представительства в Пешаваре на протяжении большей части 1980‐х годов) и модернизировавшимся крылом моджахедов. Как рассказывал Алмквист, даже в руководимой Гульбеддином Хекматияром «Хезби-Ислами» состояли некие интеллектуалы, которые считали, что эта партия представляет радужное «современное» будущее[668]. Объединенные верой в деревню и противостоянием Советам, шведская гуманитарная организация и группы моджахедов вступили в десятилетнее партнерство на территории, в прошлом составлявшей ядро «Пуштунистана». Но то было в прошлом: хотя пакистанская разведка терпимо относилась к таким исламистским партиям гильзаев, как партия Хекматияра, она нанесла удар по пропуштунской националистической партии «Афганская нация» («Афган миллат»). Вскоре «Афганская нация» почувствовала, что ей стало опаснее действовать в Пакистане, чем в Афганистане. Пуштунское самоопределение теперь могло заявлять о себе только на условиях, которые диктовал Исламабад.

Тем временем победа социал-демократов на выборах в Швеции в сентябре 1982 года поставила под угрозу планы ШКА. Вернул себе власть Улоф Пальме, чья поддержка вмешательства ШУМС в дела Афганистана была далеко не безусловной. Тем не менее осенью, не дожидаясь новостей от ШУМС, снаряженные Комитетом афганские врачи отправились из пакистанских Федерально управляемых зон племен в Афганистан, чтобы доставить медикаменты в больницу провинции Газни[669]. 11 января 1983 года офисы ШКА в Стокгольме получили сообщение: «Швеция является первой страной в мире, которая направила государственные средства для помощи пострадавшему от войны афганскому народу»[670]. Неделю спустя парламентские дебаты в риксдаге подтвердили легитимность так называемой «шведской модели». Как сказал один умеренный депутат: «Конечно, Швеция помогала и продолжает оказывать помощь <Афганистану>, но эта помощь имеет весьма скромный размер по сравнению с гуманитарными акциями Швеции в других частях мира».

Подчеркивание «скромного размера» преуменьшало использование государственного финансирования для транснациональной помощи, но таковы были контуры этого проекта, осуществляемого в соответствии с общим положением дел в мире. Такие представители фармацевтических компаний, как Шёблом, имели опыт борьбы с гуманитарными катастрофами в странах третьего мира. Шведские деньги — сначала транши ШУМС, затем пожертвования от частных лиц как результат «глобализации совести» — уходили на лекарства, брошюры и зарплату для афганцев. Это были те афганские граждане, которые использовали предоставленные Швецией средства, чтобы лечить, а затем учить своих соотечественников. Таково было последнее звено в транснациональном проекте Пакистана — гуманитарная миссия, осуществлявшаяся с пакистанской территории, раньше составлявшей ядро «Пуштунистана». Именно это оказалось последним необходимым фрагментом пазла. Салман Рушди писал о разорванном войной Пакистане как о «стране, разделенной тысячью миль на два крыла… огромной птице, у которой вместо тулова — клин чужой и враждебной земли (злее врага и не сыскать!). И нет перемычки меж крыльями, разве только Аллах соединяет их»[671]. Спустя десятилетие Пакистан являл собой не менее диковинную географию, разорванную прихотью картографов, но объединенную усилиями гуманитаристов.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Американская поддержка гуманитарных операций формировалась на удивление медленно. Правда, советское вторжение сразу вызвало геополитическую обеспокоенность в Вашингтоне, но в сохранившихся документах весьма сложно обнаружить возмущение вмешательством с позиций морали. Более распространенными были рассуждения об Афганистане как о «неописуемой стране, населенной неописуемыми людьми — пастухами и контрабандистами» или о моджахедах как о «мусульманах-фундаменталистах с допотопным племенным укладом, рядом с которыми Хомейни выглядит аспирантом Массачусетского технологического института»[672]. Вторжение связывали с угрозой поставкам нефти из Персидского залива, а не с вопиющим насилием по отношению к афганцам. За исключением статьи журналиста Майкла Кауфмана в New York Times, газеты «явно не доверяли сообщениям о злодеяниях, по крайней мере до 1983 года»[673].

Это сильно отличалось от того, что происходило в Париже. Там разочаровавшиеся в коммунизме социалисты посвятили осуждению советского вторжения специальный летний выпуск газеты Les Temps Modernes, где использовали далекую от геополитики терминологию. «Это должно стать концом всех „даже если“, которыми оправдывались слабые попытки защитить наши мечты: что СССР остается социалистическим, даже если… Что нужно называть этого монстра, пожирающего собственных детей, „социализмом“, даже если… Мы должны самоопределиться, игнорируя любвеобильных либералов и мудрых профессоров, которые не могут расстаться с теми ценностями, которые прежде мы сами охотно назвали бы формальными»[674]. Сотрудник «Врачей без границ» Майкл Барри рассказал парижскому трибуналу о преступлениях НДПА и СССР в Пешаваре, свидетелем которых он был. Эти слушания представляли собой инверсию сартровских публичных инсценировок правосудия, таких как Международный трибунал по расследованию военных преступлений, направленный против американской агрессии во Вьетнаме[675]. В 1981–1982 годах так называемое Международное бюро по Афганистану (Bureau International Afghanistan) согласилось с мнением опиравшегося на свой афганский опыт Барри, который обвинял Москву в «нарушении законов войны»[676].

Только благодаря этим усилиям европейской общественности «глобализация совести» охватила и Америку. Розанна Класс, директор Афганского информационного центра организации Freedom House, пригласила Барри и нескольких афганцев в Нью-Йорк, где они выступили на пресс-конференции, после которой нью-йоркские СМИ были вынуждены начать освещать эту историю. Вскоре читатели журнала Foreign Affairs узнали от Клода Малюре («Врачи без границ») о том, как зависимые от Советов афганские власти используют территориальный суверенитет страны для истребления собственного населения[677]. По словам Малюре, столкнувшись с повстанцами, «страны социалистической ориентации» прибегали к «массовым репрессиям против населения, иногда вплоть до уничтожения значительной части этого населения»[678]. Во время выступлений в Нью-Йорке Малюре и другие сотрудники «Врачей без границ» встретились с председателем Helsinki Watch Робертом Бернштейном, который познакомил их со своей коллегой Джери Лейбер и политологом из Йельского университета Барнеттом Рубином[679]. Вскоре Лейбер и Рубин отправились в Пешавар собирать свидетельства о нарушениях прав человека с намерением написать статью для New York Review of Books. Американское общественное мнение пробудилось.

Но новый гуманитаризм имел очевидные пределы. В течение многих лет Helsinki Watch выпускала доклады о нарушениях прав человека в Восточной Европе и СССР, но КГБ подавил деятельность советских диссидентов. Московская Хельсинкская группа была фактически уничтожена в 1982 году — почти всех ее участников отправили в лагеря или психиатрические больницы. Советский Союз обвинялся в изготовлении химического оружия, но сведения об этом были противоречивы, и парижские трибуналы тщательно избегали выдвигать обвинения в изготовлении оружия массового поражения. Обвинения в геноциде также не обсуждались, хотя афганские активисты (в отличие от Шёнмайра) сравнивали происходящее с Холокостом, а Барри использовал слово «геноцид» в статье для Les Temps Modernes[680]. Кроме того, Рубин признавал, что многие европейские «демократические левые» и «образованный класс Индии» остаются в блаженном неведении относительно афганской войны. Указывая на то, что преступления НДПА против индуистов и сикхов не получают достаточного освещения, Рубин прилагал все силы для создания более широкого народного фронта[681]. Нравилось это кому-то или нет, но единственным партнером гуманитаристов в их борьбе против «реального социализма» оставалось пакистанское «глубинное государство»[682].

При этом Исламабаду и гуманитаристам противостояли оккупационные силы — 100 тысяч советских солдат и десятки тысяч советников. Началась гонка на время. На одной стороне выступали афганское коммунистическое государство, СССР и территориальный суверенитет. Научившись (как им казалось) писать не только историю Афганистана, но и его будущее, советники из СССР стремились воспитать постреволюционное поколение афганцев в герметичных границах, оставленных, как наивно думали коммунисты, колонизаторами. На другой стороне выступал гуманитарный проект транснациональной морали, тесно связанный с группами моджахедов, действовавшими с территории, которую когда-то обозначали как «Пуштунистан». Столкнувшись с несчастными людьми, обреченными на смерть «реальным социализмом», гуманитаристы попросту игнорировали колониальную картографию — и тем самым стали частью движения «прочь от национального государства». Основой такого движения были афганские и пакистанские пуштуны, сперва разделенные империей, затем вовлеченные в проект экономического развития, а теперь зажатые между двумя новыми глобальными проектами. Увлечение миметическим (подражательным) изоморфизмом, характерное для «эпохи бурного развития», прошло. Центральная Азия стала ареной соревнования двух новых проектов миросозидания. Начался ужасающий эксперимент.

Глава четвертая. ОТ «ПУШТУНВАЛИ» К КОММУНИЗМУ?

С ростом сложности устройства общества непосредственный опыт восприятия происходящих в нем событий играет все меньшую роль в качестве источника информации и основы для суждений, в отличие от символически опосредованной информации об этих событиях.

Альберт Бидерман[683]

Утром 19 августа 1981 года Валерий Сидоров, крупный комсомольский работник из Ленинграда, прибыл в Кабул в сопровождении семьи, чтобы начать двухлетнюю работу в Афганистане[684]. Первый день его пребывания в стране оказался совершенно безумным. Встречавшие Сидоровых русские и афганцы отвезли их в отель «Кабул», где Валерию выдали ключи от номера 104, находившегося в одном коридоре с номером 117, где двумя годами ранее маоисты убили американского посла. Семья улеглась спать, чтобы восстановить силы после смены часовых поясов, однако для самого Сидорова день оказался рабочим. Несмотря на жару, он переоделся в черный костюм и поспешил в вестибюль гостиницы, откуда правительственные служащие повезли его на встречу с Генеральным секретарем НДПА Бабраком Кармалем. Кармаль выразил свое восхищение тем, что такие специалисты, как Сидоров, — советники из числа комсомольских работников — приезжают в страну, чтобы консультировать молодежную организацию НДПА — Демократическую организацию молодежи Афганистана (ДОМА). Довольный, но сильно уставший Сидоров еле дошел до машины, и его отвезли обратно в отель.

Вечером того же дня Сидоров уложил жену и детей спать и пожелал им спокойной ночи. Выйдя в коридор, он постучал в комнату Николая Захарова — руководителя группы комсомольских советников. Захаров впустил друга в комнату, пожаловался на удушающую жару, но сказал, что у него припасено кое-что освежающее. Захаров достал дыню, положил ее на стол и взрезал. Однако разрезать до конца не получилось: нож на что-то наткнулся. Оказалось, что в дыне была спрятана бутылка «Столичной». По словам Сидорова, эта дыня была из числа «особого сорта дынь и арбузов, выведенных в Афгане советниками». Мужчины разрезали дыню на маленькие куски, разлили водку и не без волнения, но с большим чувством подняли стаканы за будущее социализма в Афганистане.

Сидоров и Захаров были членами одной из групп комсомольских советников, занимавшихся делами молодежи, которых отправляли в Афганистан с 1979 по 1988 год. Это была самая масштабная операция из всех, которые когда-либо проводил ВЛКСМ в странах третьего мира. В 1967 году, через два года после основания НДПА, ее лидеры создали Народную молодежную организацию, занимавшуюся агитацией в университетах Кабула и в армейских казармах[685]. Однако эти усилия оказались почти бесплодными: к 1978 году в организации состояло всего пять тысяч членов, большинство из которых жило в Кабуле. Но проблема заключалась не в карликовых размерах. Маркс, Энгельс и Ленин недвусмысленно указывали на то, что молодежь — это будущее социалистического государства. Без аппарата привлечения молодежи НДПА не имела реальной опоры в обществе. ВЛКСМ, начинавший с нуля, а затем превратившийся в массовую организацию, был именно тем, к чему стремились афганские коммунисты: административным резервом, призванным пополнять ряды партии, полиции и армии, способствуя построению рациональной кадровой системы. Коммунистической элите третьего мира, которая лишь в незначительной степени контролировала территорию своего государства, перспектива создания мобилизирующей и централизованной структуры под управлением партии казалась весьма привлекательной. Вскоре после Апрельской революции НДПА запросила такую помощь у Москвы[686].

Заведующая сектором кадров ЦК ВЛКСМ Н. В. Янина направила в Афганистан дюжину секретарей обкомов комсомола. Однако вскоре после того, как летом 1979 года в Кабул прибыла группа «Комсомол-1», страна погрузилась в хаос. Демократической организацией молодежи Афганистана ранее руководили парчамисты, но после Апрельской революции Тараки и Амин превратили эту организацию в часть «Хальк»[687]. Советники ВЛКСМ в Кабуле не доверяли НДПА, которая, как им казалось, использовала комсомол, чтобы подстрекать к «установлению в Афганистане исламской республики отнюдь не просоветского типа»[688]. Позднее, в ноябре 1979 года, Захаров, который готовил вместе с Абд аль-Рахманом Амином (сыном Хафизуллы) посвященную комсомолу выставку, подслушал, как Абд аль-Рахман говорил: «…мы не допустим никаких внутренних оппозиционных выступлений, даже если придется идти по трупам!»[689] Было ли происходящее социалистической революцией, для поддержки которой эти люди рисковали своими жизнями?

В декабре Амин-старший был ликвидирован, и оккупировавшие страну советские войска привели к власти парчамистов во главе с Кармалем. И все же потребность в молодежной организации по-прежнему оставалась насущной. Весной 1980 года Янина подняла свой личный архив и проехала по городам СССР, чтобы провести набор подающих надежды комсомольских работников. Секретарь Воронежского обкома ВЛКСМ Иван Образцов вспоминал: «Весной 1981 года пригласили в Киевскую республиканскую комсомольскую школу поделиться опытом работы нашей комсомольской организации. Там оказалась Наталья Янина, зав. сектором кадров ЦК комсомола. Стала расспрашивать: образование, знаю ли технику, могу ли водить автомобиль и так далее. Поговорили, этим дело и кончилось. А потом вдруг звонок из Москвы. „Есть предложение направить в Афганистан советником ЦК ВЛКСМ“»[690]. Саид Каримов, аспирант, редактировавший русско-дарийские словари в Государственном университете им. Ленина в Душанбе, увидел объявление о том, что требуются переводчики с языком фарси для работы в неназванной стране[691]. После сдачи первоначальных экзаменов в комитете комсомола таджикской столицы Каримова посадили за стол напротив Яниной и одного из носителей таджикского языка. Они несколько часов испытывали его на знание тонкостей перевода между русским, таджикским и дари. Планка была высокой, но Каримов ее преодолел.

Однако, как и все другие комсомольские советники и переводчики, перед отъездом в Кабул Каримов должен был пройти курсы в Москве, Ташкенте и Чирчике (место под Ташкентом, где находилась военная база), чтобы больше узнать об афганской культуре, пройти армейскую подготовку и поучиться у Яниной тому, как должен вести себя советский человек в Афганистане. «Янина была строгая, строгая женщина», — вспоминал Каримов. Из четырнадцати обучавшихся в Чирчике советников и переводчиков за лето пятерых отчислили: четырех за попытку самовольно покинуть пределы территории, а пятого из‐за того, что Янина не одобрила его небрежность во время обеда в столовой. «Это не советский человек, — заключила она. — Нам никаких некультурных людей не надо». Советник умолял его не выгонять: остававшаяся в Ленинграде жена угрожала развестись с ним, если он не получит работу в Афганистане, где платили большие премиальные[692]. Тем не менее Янина отправила его следующим рейсом, вылетающим из Ташкента, сказав ему: «Вы не таджик, Вы не русский, Вы советский советник. Вы — гражданин Советского Союза». А для таких, как Каримов — людей, которым нечего было терять, но имевших определенные амбиции, — оставалось одно: день за днем питаться жидкой солдатской кашей, учиться метать гранаты и ежедневно вскакивать в половину шестого утра по команде уже одетой в форму Яниной (ей, кстати, в то время было уже 63 года). Все это было не такой дорогой ценой за ассимиляцию. К 1988 году около двухсот человек прошли под руководством Яниной подобную подготовку, после чего каждый из них улетал, как ранее Сидоров, в жаркий Кабул для выполнения интернационального долга.

Прибыв на место, комсомольские советники уходили в работу с головой. Образцов, получивший назначение в Герат, вспоминал: «Молодежь охотно шла на контакты. И как бы впитывала в себя наши идеологические установки. Помню первого секретаря молодежного обкома Кадыра Мантыка. Паренек 18 лет цитировал на память работу Ленина „Что делать?“. Приходили девчата в парандже, приобщались к молодежным акциям. Для них революция обещала новую жизнь, и они шли к ней через свой комсомол»[693]. Работа была опасной, но позволяла реализовать высокие устремления. Однажды Образцов сопровождал караван от советско-афганской границы до Кандагара: «Мы везли туда все. Колонна из ста машин идет с Кушки до Кандагара, в ней цемент, керосин, шифер, мука, гвозди — все-все, в стране практически никакого производства, никаких промышленных объектов. А мы таким образом пытались поднять экономику страны, встроить в рамки современной цивилизации. Сейчас я понимаю, насколько это было нереальным. А тогда не возникало никаких вопросов. Я знал, что выполняю священный долг: защиту рубежей нашей Родины». Некоторые советники работали в кабульских учреждениях, таких как Институт молодых кадров ДОМА[694]. Однако большинство из них попали в главные города провинций в девяти административных зонах, на которые ВЛКСМ поделил Афганистан. Как рассказывал советник из числа таджикских комсомольских работников Зайдулло Джунаидов, перед ними стояли непростые задачи. В СССР комсомол существовал в институциональной экосистеме коллективизированного сельского хозяйства, командной экономики, городских поселений и мирной обстановки[695]. Но как насадить советскую систему в стране с частным сельским хозяйством, рыночной экономикой и неграмотным сельским населением? Как навязать территориальный режим нетерриториальному государству? Как перейти от «пуштунвали» к коммунизму?

ЛОКАЛЬНАЯ ХОЛОДНАЯ ВОЙНА

Прежде чем мы обратимся к деятельности комсомольских советников в пограничных восточных районах Афганистана, нужно восстановить предысторию этих земель в то время, когда на них стали разыгрываться эти эпизоды глобальной холодной войны. Как доказали неудачи немецких лесоводов в Пактии, для понимания восточного Афганистана нужно было принимать во внимание происходящее за пределами линии Дюранда. Действительно, на всей полосе земли от Асадабада до Хоста постоянно происходили разнообразные обмены, связывавшие Афганистан с Пакистаном, Китаем и Таджикистаном. Здесь действовали торговые коридоры — например, такой коридор шел вдоль реки Кабул, связывая города Кабул и Пешавар. Другие маршруты вели из юго-восточного Афганистана в пакистанские Федерально управляемые зоны племен и дальше к перевалам на север; другие — из северных районов долины Кунар к хребтам Каракорум и Синьцзян; третьи — от той же отправной точки до Бадахшана на севере и до долины Панджшер на юго-западе[696].

Большинство пуштунов на востоке были гильзаями, которые (тут мы рискуем повторить колониальные стереотипы) соблюдали главные пуштунские традиции: «али-бадал» (кровная месть), «малмастия» (гостеприимство) и «нанавати» (убежище), а кроме того, сохранили нехарактерную для других мест эгалитарную военную социальную структуру. Племена, живущие в этой части Афганистана, создавали «лашкары» — небольшие племенные армии и осуществляли «бадрага» — вооруженное сопровождение гостей и путешествующих торговцев. Можно утверждать, что различие между гильзаями и пуштунами дуррани на юге Афганистана заключалось прежде всего в расхождении между культурами, определяемыми понятиями «нанг» («честь») и «каланг» («налоги»)[697]. Представления о централизованном, с работающей налоговой системой государстве, возможно, приводили в восторг городских пуштунов, к которым принадлежали и основатели НДПА, так же как в прошлом эти идеи руководили стремившимися к иерархической организации общества правителями из Дурранийской династии и иностранными специалистами. Но у более эгалитарных племен — у живших в гордой нищете пуштунов-гильзаев — централизация часто возникала только в результате усилий правителей. Чиновники из Кабула приезжали к ним не для того, чтобы что-то дать, а для того, чтобы что-то взять. Племена, соблюдавшие «нанг» и не озабоченные так называемым «прогрессом», стремились защищать свои важнейшие ресурсы и взаимодействовать с государством не на его, а на своих условиях[698].

Именно по этой причине восток Афганистана оказался практически не затронут экономическим развитием. Выходцы из Пактии, такие как Хаджи Мухаммад Икбал, ключевая фигура в системе логистики, лоббировали помощь «своей» провинции[699]. Икбал поступал достаточно разумно, учитывая выбранную им отрасль, продвигая строительство международной автомагистрали, соединяющей афганскую кольцевую дорогу с Пакистаном через Пактию. Другие деятели мечтали о чем-то большем. Учитывая впечатляющий экономический рост Пакистана в 1960‐е годы, эмиграцию афганских пуштунов в Пакистан, а также то, что афганские националисты называли диктатурой пенджабцев, некоторые считали, что по отношению к Пактии имело политический смысл применение Пьемонтского принципа[700]. Если бы пакистанские пуштуны понимали, насколько хорошо это делают их афганские собратья, они поддержали бы ирредентизм. Как заявил Шер Хан, представитель племени Тани, «угнетенный пуштунский народ еще не смог реализовать свои права, и население нашей провинции может помочь ему во многих отношениях, даже несмотря на то, что их жизнь <в Пакистане> отнюдь не легка»[701]. Перспектива подчинить восток централизованному управлению, особенно с помощью иностранцев, на которых можно будет возложить вину за неудачи, также сыграла определенную роль.

Пактия была не единственной восточной провинцией, где проводились «научные» социальные преобразования. Так, например, водосборный бассейн реки Кабул занимал центральное место в советских планах развития Афганистана. Советские инженеры построили плотины и гидроэлектростанции Наглу и Дарунта для борьбы с наводнениями и для обеспечения электроэнергией Кабула и Джелалабада соответственно[702]. В 1964 году советские специалисты занялись сельским хозяйством вокруг Джелалабада[703]. Профессор Идрис Ахундзаде из ВНИИ цветоводства и субтропических культур определил, что здешние земли пригодны для выращивания цитрусовых, фиников и маслин. Вскоре бульдозеры, экскаваторы и самосвалы убрали валуны, которые столетиями оседали в почве из‐за речного стока. Инженеры построили для полива 70-километровый канал, помогавший выращивать урожай государственным предприятиям[704]. «С какой надеждой смотрели на нас местные жители! — вспоминал Ахундзаде. — Через долину проходят пути кочевников, а они прекрасно понимали, что значит для страны, для них самих, если оживут эти мертвые земли. И уже во время строительства кочевники оседали в окрестностях Джелалабада, наблюдая за нашей работой, а потом и помогая нам. Вы бы видели их глаза»[705]. По словам Ахундзаде, азербайджанские маслины, выраставшие в окрестностях Джелалабада, были раз в пять крупнее маслин, созревавших в садах в пригородах Баку. Но дело было не только в эффективности. «Вы знаете, о чем я тогда мечтал? — спрашивал Ахундзаде. — Чтобы Джелалабадский ирригационный комплекс помог обеспечить малоземельных крестьян орошаемыми сельскохозяйственными участками».

И все же зародившиеся в эпоху развития надежды были похоронены. «Проект развития провинции Пактия не оправдал ожиданий населения», — резюмировал один из представителей региона во время парламентских слушаний[706]. «Крупные суммы западногерманских марок и афгани расходуются на приобретение автомобилей, строительство коттеджей, прием всевозможных гостей и закупку горючего, причем отдача от всего этого мизерная». Регион, жаловался другой депутат, «находится в очень тяжелом положении, страдая от неграмотности, темноты, отсутствия больниц и лекарств. Народ не знает даже, что обозначает слово „доктор“». Число таких обвинений росло. Правительство не строило школы, больницы и дороги в достаточном количестве. Оно не сумело помешать племенам вырубить кедровые леса[707]. Ранее представители регионов, где проживали племена, начинали восстания из‐за слишком большого давления государства; теперь — из‐за слишком слабого его присутствия.

Социализм дал язык, на котором можно было сформулировать решения этих проблем. В 1963 году Кабульский университет открыл в Джелалабаде филиал, где студенты знакомились с левыми идеями, а средние школы, которые правительство строило по всему региону, дали работу представителям левой интеллигенции из числа пуштунов-гильзаев[708]. Эти люди были на целое поколение моложе лидеров НДПА. Как и Тараки, они стремились приобщить новое поколение гильзайской молодежи к транснациональному левому пуштунскому движению. А поскольку пакистанское государство, где доминировали высшие военные, промышленники и крупные землевладельцы, угнетало пуштунских социалистов, их усилия казались справедливыми и получали отклик. Пуштунов-гильзаев было очень много среди армейских офицеров, которые получали армейскую и политическую подготовку в СССР, а затем возвращались на военные базы в восточном Афганистане (именно там находилось большинство этих баз). В офицерском корпусе возникали ячейки халькистов[709]. К середине 1970‐х годов треть членов НДПА составляли выходцы из семи восточных и юго-восточных провинций[710].

Тем не менее на пути замыслов лидеров «Хальк» стояли мощные силы, не последнюю роль среди которых играли крупные землевладельцы и пакистанский истеблишмент. В поисках скрытых коммунистов 22 апреля 1970 года (в день 100-летия со дня рождения Ленина) муллы выступили против центрального правительства, называя афганское руководство «отступниками и агентами коммунизма»[711]. Один из лидеров протестующих осудил Захир-шаха и род Моджаддеди как предателей ислама[712]. Правительственные полицейские силы арестовали его, что вызвало 27 мая 1970 года ряд ответных протестов в Джелалабаде и Газни, в ходе которых было убито тринадцать мулл[713]. По-видимому, никто из протестующих не принадлежал к элите Нангархара, продолжавшей поддерживать Захир-шаха. Никто не был вооружен чем-то более серьезным, чем кирпич или дубина[714]. Однако признаки нестабильности росли. В ноябре 1970 года толпа напала на акцию протеста НДПА в Михтарламе и растерзала одного из правительственных активистов. Ходили слухи, что среди зачинщиков беспорядков был «пакистанский мулла»[715].

Государственный переворот, совершенный в 1973 году Даудом, усилил напряженность в приграничных районах. Если Захир-шаху муллы просто не доверяли, то Дауда они объявили марионеткой Советского Союза. Когда Дауд начал широкое строительство дорог в зонах проживания племен, их вожди заподозрили, что он больше стремится к завоеваниям, чем к усилению государства. Дауд не заботился о том, чтобы развеять эти слухи, и в то же время пытался взимать больше прямых налогов с отдельных общин и брать в свои руки контроль за трансграничной торговлей[716]. Число сторонников Дауда в провинциях уменьшалось, а его прямолинейные требования создания «Пуштунистана» держали Исламабад в состоянии повышенной готовности. Дауд окончательно подорвал к себе доверие, когда предоставил убежище семьям белуджских повстанцев из Пакистана. Однако после неудавшегося пакистанского государственного переворота 1975 года триада, состоявшая из спонсируемых Межведомственной разведкой Пакистана исламистов, НДПА и племен, вынудила Дауда поменять прежнюю риторику, призвав к «достойному решению» вопроса о «Пуштунистане». Дауд почти достиг соглашения с Зия-уль-Хаком во время своего визита в Исламабад в марте 1978 года. Оттолкнув от себя афганскую религиозную элиту и вождей племен, Дауд стал полностью зависим от состоявших в НДПА офицеров, которые привели его к власти.

Однако, когда в апреле 1978 года эти офицеры свергли Дауда, их дальнейшая политика только подстегнула сопротивление народных масс. Халькисты, возможно, были радикальны в своей позиции по отношению к «Пуштунистану», но лозунги Демократической организации молодежи Афганистана («Каждый афганец должен быть советистом» и «Во всем равняться на Советский Союз») мало способствовали ослаблению страха перед советским господством[717]. В мае 1978 года муллы пытались спровоцировать восстание, объявив новое правительство «антиисламским»[718]. В Пактии и Кунаре повстанцы жгли леса, а осенью были подожжены также офисы НДПА в провинциях Забуль и Газни. Менее горячие головы искали политическое решение; летом 1978 года старейшины племен из Джаджи, Мангала и Джарджана отправились в Рим, чтобы просить жившего там в изгнании Захир-шаха восстановить монархию. (Бывший король предпочел остаться на своей итальянской вилле.) Попытки смягчить ход событий провалились. Получали распространение листовки, печатавшиеся по обе стороны границы, в которых Тараки и Амина обвиняли в том, что они советские шпионы, и такие способы полемики становились повсеместными[719].

Восток Афганистана, который когда-то рассматривался как плацдарм для создания «Пуштунистана», разваливался. С точки зрения исламистов и пакистанского истеблишмента, виноват в этом был «Хальк». А по мнению левых пуштунов, империалисты-пенджабцы «де-пуштунизировали» их братьев посредством религиозной пропаганды[720]. В начале 1979 года Тараки и Амин дали сигнал. Они встретились с лидерами племен мангал, ахмадзай и тота-хел и гарантировали безопасное возвращение «улемов» из Пакистана. Но эти пропагандистские ходы представляли собой «рассчитанные на внешний эффект парадные мероприятия, и какого-либо осязаемого результата они не давали, кроме того, что вводили партию в заблуждение картиной внешнего благополучия»[721]. Кроме того, Амин и Тараки поступили глупо, объявив, что Апрельская революция совершилась для всех пуштунов «от Амударьи до Инда» (то есть как для афганских, так и для пакистанских пуштунов), что, как и следовало ожидать, спровоцировало Зия-уль-Хака на репрессии против левых сил в Пакистане[722]. Осенью 1979 года, когда Амин уничтожил Тараки, пограничные районы стали ареной сражений между примерно 15 тысячами моджахедов, с одной стороны, и правительственными войсками — с другой. В Асадабаде, единственном городе провинции Кунар, который контролировало правительство, афганская армия убила 800 мирных жителей. О полном отрыве Амина от реальности говорит то, что он переименовал Джелалабад в Таруншахр («Город Таруна») в честь убитого армейского полковника. Бабрак Кармаль пришел к власти, но это не решило основных проблем НДПА. Активистов-халькистов, возможно, ненавидели, но они, по крайней мере, знали жизнь того населения, которое их ненавидело. Парчамистам, получавшим назначения на восток Афганистана после 1979 года, пришлось бороться не только с теми, кто выступал против НДПА, но и с рядовыми халькистами, которые рассматривали «Парчам» как советскую марионетку.

Таковы были сложности, с которыми сталкивались прибывавшие в афганскую глубинку советники из СССР. В этой главе рассказывается, как комсомольские работники — представители страны, которая всегда была «неизбежно вовлечена в процессы, относящиеся не только к России», — имела в Афганистане дело с проблемами, возникавшими главным образом из территориальных предпосылок их проекта развития[723]. Несмотря на различия между идеологиями участников холодной войны, которыми они мотивировали свои проекты модернизации, развитие мыслилось в рамках «разграниченного» политического пространства[724]. Это напряжение между градиентом и многоугольником наиболее ярко проявилось, когда исторический подход Советского Союза к развитию, связывавший с территориальной властью не только экономику, но и политику, вошел в транснациональное пространство пограничных земель. «Пуштунистан? — размышлял бывший переводчик Абдулвахоб Вахидов. — Я был там. Его нет на карте, но я был там!»[725] Только к концу 1980‐х некоторые советники позабыли про воображаемые карты, отказались от мечты о полном подчинении сельских районов НДПА и передали власть местным племенам. Эта перемена, однако, поставила под сомнение сам смысл их присутствия: в Афганистане управление по советскому образцу оказалось не просто неэффективным, но превращало все на своем пути в хаос. Далеко не столь прямая, как Невский проспект, извилистая дорога от «пуштунвали» к коммунизму многое говорила о границах возможностей применения советского проекта в мире, который делался столь же взаимозависимым, как и считавшиеся изолированными пограничные районы, неожиданно ставшие ареной событий глобальной холодной войны.

ПО НАПРАВЛЕНИЮ К ПОЛИТИКЕ ТЕРРИТОРИАЛЬНОСТИ

Летом 1981 года советники из группы «Комсомол-2», к которой принадлежал Валерий Сидоров, разъехались по центрам провинций. Присылавшиеся ими отчеты свидетельствовали о том, что «военно-политическая обстановка в зоне „Восток“ за истекший промежуток времени не улучшилась и остается крайне напряженной»[726]. Джелалабад был единственным городом в регионе, который контролировали кабульские власти, и моджахеды убили всех старейшин, выступавших за НДПА. Армия была поражена дезертирством: «В провинции Кунар до проведения войсковой операции обстановка была критической. 90 % погранбатальона перешло к врагу, более 500 солдат и офицеров Царандоя, из них 320 человек с оружием, перебежало к бандитам». Годы писания отчетов для комсомольского начальства в советской глуши совершенно не подготовили советников к этим новым реалиям. Джелалабад был миром, отличным от того, что переводчик Абдулвахоб Вахидов называл «нашим Востоком» (он подразумевал под этим Узбекистан)[727]. В Джелалабаде, как вспоминал Вахидов, «люди жили нормально», но «народная власть» заканчивалась сразу за пределами городских стен. Моджахеды громили торговые ряды на базарах Джелалабада, а однажды, когда Вахидов посетил главный рынок в этом городе, ему пришлось спасаться в укрытии: взорвался нагруженный товарами верблюд. Бомба оказалась хирургически вживлена в его живот. Все вокруг было забрызгано кровью и разрушено. Цитрусовые и оливковые сады стали полями смерти.

В распоряжении комсомольских советников было мало хороших «колониальных справочников»[728]. Советский посол Ф. А. Табеев, оценив старания недавно поступившего на работу в посольство В. В. Басова, поручил ему написать «руководство для высшего и среднего звена руководителей советских военных и гражданских организаций, которые активно вовлекались в события в Афганистане»[729]. В подготовленной Басовым книге «Актуальные проблемы афганской революции» (М.: Наука, 1984) была предложена альтернатива официально принятому классовому подходу. Басов называл события в Афганистане гражданской войной, осуждал Пакистан как «пенджабское государство» и подвергал критике планы Исламабада по созданию «пенджабского сателлита». «Любой сдвиг восточных и южных афганских пуштунов к Пакистану или под его покровительство, — предупреждал Басов, — резко ослабит или расколет афганское государство и, следовательно, создаст сложности в обеспечении безопасности южной границы СССР»[730].

Остававшийся в Москве Ю. В. Ганковский прилагал все усилия, чтобы внушить политическому руководству свое понимание происходящего[731]. Всю зиму 1979/80 года ученый готовил для МИД доклад, в котором призывал к переоценке политики СССР по отношению к Афганистану. Как вспоминал впоследствии Ганковский, Ю. В. Андропов «выражал удивление и спрашивал меня, неужели ситуация действительно настолько плоха. По нескольким заданным им вопросам было ясно, что он представлял афганцев оседлыми». Однако Ганковский игнорировал или прямо высказывал свое неодобрение отступлениям Басова от марксистских догм и его настойчивым указаниям на то, что Пакистан является этнической диктатурой. Когда Басов представил книгу «Актуальные проблемы…» к защите в качестве докторской диссертации, Ганковский попросил своих учеников внести свой «вклад» в книгу Басова, превратив ее в коллективный «отредактированный том», и добился ограничения тиража книги 250 экземплярами[732]. В результате «нельзя признать случайным, что на протяжении всей второй половины советской афганской кампании большинство ответственных советских представителей в Афганистане не только не были знакомы с „Актуальными проблемами афганской революции“, но даже не слышали о наличии столь серьезной настольной книги»[733].

Таким образом, комсомольские советники отправлялись на войну с совершенно неадекватным концептуальным аппаратом. Александр Ребрик, один из главных комсомольских советников в Кабуле, подготовил текст к десятой годовщине основания ДОМА, написанный общепринятым тогда языком[734]. Этот текст начинался так: «Сегодня Афганистан представляет собой развивающееся государство, избравшее некапиталистический путь развития, ориентирующееся на идеалы социализма… Однако на пути прогрессивных преобразований встали контрреволюция и империализм»[735]. Объяснения Ребрика, против кого они боролись, также не отличались точностью: «Очень непросто ответить на вопрос: „Кто же они такие, душманы? — писал он. — Сколько их, сколько же может все это продолжаться и почему?“ Заправляют в контрреволюционных формированиях те, кого революция лишила награбленных богатств, положения, кому чужды интересы и нужды народа, цели Апрельской революции»[736]. Общий уровень знаний был невысок. Впоследствии один из советников признавался: «Что такое Афганистан, что там происходит, ни я, ни моя жена не знали»[737].

При всем том ДОМА едва ли можно было считать несуществующей организацией. По состоянию на август 1981 года половина ее членов из провинции Нангархар проживала в ее главном городе — Джелалабаде, но имелись (или, по крайней мере, числились в учетных ведомостях комсомола) также десятки членов в неподконтрольных партии и правительству районах[738]. ДОМА должна была создать «первичные организации» в школах и на промышленных предприятиях в регионах, находящихся под контролем правительства, а в регионах, которые все еще управлялись моджахедами, — подпольные ячейки. После того как афганская армия и «ограниченный контингент советских войск» захватывали территорию, ДОМА должна была создавать на этом пространстве партийные организации по образцу того, как КПСС и ВЛКСМ охватывали территории и предприятия в СССР. Эта задача не была новой для комсомольских советников. Когда консультанты рассказывали о своей деятельности в Афганистане, они говорили, что занимались там «молодежной» или «комсомольской работой» — такой же, как на родине. В этой деятельности, с их точки зрения, не было ничего интересного для описания. «Молодежная работа — что я могу вам сказать?» — как говорил один из них[739]. И они были правы: формальных различий между работой, которую им доводилось вести в Пскове, в Каунасе, на Сахалине или в Джелалабаде, не было.

Именно в этом, однако, во многом и состояла проблема. Комсомольская работа внешне казалась одной и той же в Калининграде и Кандагаре, но Афганистан не был создаваемым с нуля объектом, которому надлежало развиваться так же, как СССР. Советский проект был основан на определенных предположениях об экономике и политическом управлении: «В отличие от большинства некоммунистических политических партий», члены КПСС «вступали в партийные ячейки по месту работы. Эти ячейки были сгруппированы по территориям: действовал так называемый „территориально-производственный принцип“. Такая структура затрудняла руководство жизнью неработающих групп населения, таких как пенсионеры или матери-одиночки, а также контроль за жилыми районами в целом, хотя местные партийные ячейки при желании могли создаваться и по месту жительства. Исторические истоки территориально-производственного принципа не до конца ясны. Он возник в дореволюционный период из общей марксистской веры в то, что жизнь в современном мире строится вокруг фабрики, а также из идеи, что Коммунистическая партия — это партия рабочих, которых следовало искать на фабриках»[740].

Этот принцип заходил очень далеко. Например, в документальном фильме 1986 года, посвященном ДОМА, повествование начинается с рассказа о крошечных сельских комитетах, но вскоре зритель попадает в детский дом, где сыновья и дочери погибших солдат афганской армии выполняют столярные и швейные работы и учатся работе радиоведущих[741]. Затем показаны члены организации, работающие на фабрике по изготовлению фотоаппаратов. Приводится короткое интервью с человеком, представленным как Азизи Яхья, призванное показать, какова жизнь в социалистическом Афганистане. «Я благодарен за предоставленную мне возможность закончить аспирантуру в Москве, — говорит бывший машинист. — Вернувшись домой, я стану преподавателем университета». Сегодня, когда люди часто определяют себя прежде всего по признакам пола, сексуальной ориентации или модели потребления, мысль о том, что способ производства создает идентичность, может показаться не слишком очевидной. Но идея о том, что политическая идентичность так же органично «выделялась» местом, занимаемым рабочим на фабрике, как человеческий лоб выделяет пот, была аксиомой для многих марксистских теоретиков до наступления постиндустриальной эпохи.

Если европейские профсоюзные деятели сталкивались с проблемой закрытия прежних источников политической конфронтации в масштабах национального государства — угольных шахт, сталелитейных заводов и железнодорожных компаний, то в Афганистане ни одно из подобных предприятий никогда и не существовало. «Группы неработающих» составляли подавляющее большинство населения, что признали даже афганские картографы при издании первого официального атласа ДРА[742]. За исключением небольшой полосы, идущей от Кабула к Мазари-Шарифу, в стране не было массовых предприятий[743]. В Джелалабаде — городе с населением 100 тысяч человек — насчитывалось всего сто рабочих. Показанные в фильме кадры с рабочими, производящими фотоаппараты, создавали «индустриально-территориальный» образ, но это был всего лишь образ.

Таким образом, как отмечал в 1982 году еще один прибывший в Джелалабад советник, Нодар Гиоргадзе, в афганской глубинке ДОМА сталкивалась с непосильными проблемами. Даже пакистанское государство за линией Дюранда, писал он, никогда не управляло своими племенными территориями напрямую[744]. Однако вселяло надежду наследие профессора Ахундзаде: Джелалабадский ирригационный комплекс может «превратить Нангархар — пограничный с Пакистаном, в цветущий край и этим решить не только экономические задачи, но социальные и политические проблемы, и приобщить пуштунов к оседлой жизни». Если НДПА восстановит совхозы, то большая часть населения станет оседлой и законопослушной, превратится в субъект территориальной политики.

Но кто сможет организовать это население? Гиоргадзе был просто советником. Ответственность должна была взять на себя ДОМА. Гиоргадзе приложил к своему докладу 1982 года подробные характеристики руководства Джелалабадского комитета этой организации, что было тогда обычной практикой в рамках консультативной помощи ЦК ДОМА в Кабуле. Гиоргадзе хвалил своего коллегу Маазудина Хатака, двадцатилетнего секретаря Нангархарского провинциального комитета ДОМА. У Хатака было славное революционное прошлое: он «являлся членом подпольного ПК НДПА и секретарем подпольной молодежной организации. За политическую деятельность, за работу с массами и высказывания против режима Дауда, в еще несовершеннолетнем возрасте был осужден и сидел в тюрьме. Тов. Маазудин из племени пуштунов, холост, образование 12 классов, член НДПА с 14 лет, из семьи интеллигенции, родился в провинции Лагман»[745]. Важно и то, что в том же кишлаке, что и Хатак, «родились секретарь ПК НДПА Нангархара, губернатор, командир царандоя, зав. отделом народного образования пр. Нангархар». Кроме того, его уважали старейшины племени и муллы. «Тов. Маазудин скромен, смел, предан делу Саура и Советской дружбе (это чувствуется в нем на каждом шагу и искренне)». Хатак был из тех людей, которые могли объединить пуштунских левых с советским глобальным проектом. Гиоргадзе рекомендовал повысить его; он намекал, что Нангархарский комитет НДПА хочет избрать его заместителем секретаря, чтобы помогать первому секретарю, который был родом — разве это не подозрительно? — из той же деревни, что и Хатак.

Но у Хатака, по мнению Гиоргадзе, были и недостатки: «Работать с ним надо аккуратно», но Гиоргадзе оговаривался, что «практически в разных размерах эта особенность характерна всем племенам пуштунов»[746]. Такая доморощенная антропология была широко распространена среди советников, в особенности среди таджиков. Зайдулло Джунаидов так выбирал эпитеты для характеристики пуштунов: «Неуважительный… необразованный… вспыльчивый… что еще?» На вопрос о том, какой из эпитетов наиболее часто встречался в отчетах комсомольских советников, Джунаидов дал однозначный ответ: пуштуны «вспыльчивые». «Очень вспыльчивые»[747]. Преподаватель Кабульского политехнического института Мамадшо Давлатов высказался еще однозначнее: «Пуштуны — варвары»[748]. Джунаидов подчеркивал, что несмотря на то, что пуштуны находились у власти, управлять государством умели только таджики и те из пуштунов, кто воспринял персидскую культуру. По его мнению, историю Центральной Азии можно объяснить как борьбу между прогрессивной оседлой иерархической персидской культурой и неуправляемым эгалитарным пуштунским варварством. Эти замечания отражали горькую постколониальную иронию: оба они, особенно Джунаидов, были ассимилированными гражданами советской империи, и оба они много сделали для получения знаний о Центральной Азии. Однако вместо того, чтобы искать какую-либо возможность солидарности со своими «собратьями»-мусульманами, Джунаидов воспроизводил старые колониальные стереотипы о пуштунах — разрушителях государства, которыми объяснялась реакция Ульяновского в мае 1978 года на Апрельскую революцию. Однако не следует делать из носителей подобных взглядов «мальчиков для битья». Советские востоковеды, такие как Ульяновский, были достаточно мудры, чтобы напрямую препятствовать насильственному «одеревниванию» — практике, которой занимались, например, ориентировавшиеся на Советы коммунисты в Эфиопии. Афганцев считали отсталыми не только советские деятели. Джери Лейбер из Human Rights Watch вспоминала своих коллег, которые возводили хулу на афганцев, называя их варварами, которые плохо обращаются с женщинами и не имеют понятия о правах человека[749].

Комсомолу приходилось управлять, исходя из тех концептуальных инструментов, которые у него имелись. Серьезная работа началась в марте 1982 года, когда Хатак и семь членов ДОМА посетили район Шинвар, «для установления каких-либо контактов с местным населением»[750]. Гиоргадзе остался в Джелалабаде, но Хатак получил часть «советской безвозмездной помощи и подарки, присланные от комсомола Грузии». В ходе поездки завязались доверительные отношения с племенами маманди и шинвари, что позволило съездить к ним повторно в июне того же года. ПК ДОМА отправил туда «агитационный автомобиль», с радиотрансляцией и кассетами, на которых были записаны речи Бабрака Кармаля, а также с сувенирами на пионерские темы и детскими игрушками. Собрания посетили два муллы, которые, по слухам, были «известны и пользовались авторитетом в Нангархаре». Комсомольцы побывали в деревнях Азорану и Торкхам, а затем отправились в районы Назян, Лалпур и Яни Хель. «Почти везде группу принимали очень сердечно, — докладывал Гиоргадзе, — слушали концертную программу, песни, стихи, выступления руководителей партии и государства, грамотные читали газеты и листовки, охотно присутствовали и слушали выступления наших активистов на народных собраниях. В большинстве племен членов группы на ночь в гости принимали старейшины и вожди племен»[751].

Провинциальный комитет стал смелее. Он привлек больше мулл, считавших молодежную организацию, по их словам, делающей «справедливое, божественное дело». Получив согласие старейшин, ДОМА основала первичные организации среди племен маманди и шинвари, которых она посетила в мае того же года. И «несмотря на то что эти племена освобождены полностью государством от военной службы, по 25 человек, членов ДОМА, старейшинами было направлено в действующие пограничные войска на границе с Пакистаном» — таким способом предполагалось найти замену афганским пограничникам, которые перешли в Пакистан. Гиоргадзе увидел и нечто новое: «Неослабление начатой полезной работы позволило то, что на 1 ноября от племен Маманди и Шинвар 300 молодых членов ДОМА с оружием в руках в качестве солдат пограничных войск надежно защищают границу республики».

Тем не менее обеспокоенность Гиоргадзе «границей республики» доказывала его способность мыслить только в территориальных понятиях, даже когда он находился в совершенно «до-территориальных» условиях. Подобные аналитические проблемы возникали на каждом шагу. Гиоргадзе отмечал, что всего за один календарный год число членов ДОМА увеличилось вдвое. В провинции Нангархар организация насчитывала пятьдесят пять первичных ячеек, в том числе такие, как «Домохозяйки месты Кераль-1», «Подпольная организация „Патан“» и лицей в Наранге. Все это звучало впечатляюще. Но что стояло за этими цифрами в действительности? Три года спустя другой комсомольский советник, Георгий Киреев, узнал, что в провинции было всего 10 тысяч членов НДПА, не считая тех, кто состоял на службе в армии или Царандое[752]. Не все члены ДОМА обязательно становились членами НДПА, но Гиоргадзе, похоже, заблуждался, утверждая, что только в Восточной зоне было 6400 членов молодежной организации[753].

Советская административная культура мстила своим адептам. Комсомольским советникам приходилось раз в два года составлять отчеты по 50 машинописных страниц через один интервал, в которые включались десятки статистических таблиц. Отчеты делались по единому образцу: военные и политические события, идеологическая работа, оргработа и (по желанию) подразделы о работе с пионерами и девушками — членами ДОМА. Отчет завершался разделом о развитии кадров. Подобные нормы порождали то, что советники называли «бумаготворчеством», «канцелярщиной» и «отчетностью», а чаще всего — «бюрократизмом». Теоретически в последнем разделе отчета разрешалось предлагать нововведения, но слишком строгая форма препятствовала критике «внешних» факторов, которые на самом деле играли решающую роль. Поскольку строительство социализма подразумевалось в отчетах как эндогенный фактор, в них никогда не фигурировали «экзогенные» факторы «феодальной» экономики и «племенных» отношений. Советская система, успешно связав воедино в самом СССР политику, экономику, территорию и партию, стала инертна и невосприимчива при объяснении внешних явлений.

Партийные и государственные руководители брежневской эпохи, разумеется, имели представление об этих проблемах. Как пишет Питер Ратленд, «партия обещала обеспечить СССР „ускоренное социально-экономическое развитие“» и умела «прекрасно играть на своем „научном“ подходе к социальным проблемам». Местным партийным секретарям рекомендовали переосмыслить управленческую работу, особенно в конце 1970‐х годов, когда в моду вошли «эксперименты»[754]. И все же зачастую было трудно определить, в чем именно состояли такие эксперименты. По словам Ратленда, «имелись такие примеры, как ростовский метод „работы без отстающих“; точное административное и экономическое содержание этого понятия остается неясным, сколь бы тщательно вы ни изучали многочисленные материалы, в которых с восхищением говорится о его достоинствах». Эксперименты, имитирующие рыночные механизмы, такие как так называемый «щёкинский метод», ставили под сомнение основы командной экономики. В более широком смысле, без последующего дискурсивного разделения понятий «социализм» и «застой», было трудно рассматривать проблемы как специфически советские, а не порожденные бюрократией как таковой.

Одним словом, «нереалистичные образы сохранялись потому, что здравый смысл, общие знания или полевые наблюдения утратили право их дискредитировать»[755]. «Формализм» сформировался в территориальном мире Советского Союза, где реальные фабрики занимали реальное место в пространстве, где люди действительно работали и где партийные ячейки действительно существовали. Как гордо заявляла одна из комсомольских руководительниц, на своем пике «комсомол был, я повторяю, в каждой отрасли промышленности»[756]. Виктор Стручков, работавший главным комсомольским советником в Кабуле с 1983 по 1985 год, считал, что «комсомол был мощной системой дисциплины. Нравится это кому или нет, но Советский Союз был огромной системой обработки и подготовки молодежи, без альтернативы»[757]. Но этот дискурсивный мир, «переведенный» в Афганистан, утрачивал внутреннюю связность. Слова, с помощью которых комсомольцы критиковали своих коллег из ДОМА («слабые», «инертные»), содержали в себе скрытое предположение, что ситуация улучшилась бы, если бы афганские товарищи стали «активнее». Но это было не так: улучшить ситуацию не могла ни активность, ни административный стиль комсомольского руководства. Создавалось впечатление, что дискурс «был столь полезен, столь срочно и жизненно необходим для работы системы, что ему даже не нужно было искать для себя теоретического обоснования или просто когерентной структуры»[758]. По словам Киреева, «организация становится самоцелью»[759]. Как вспоминал Абдузахир Захиров, «что-то в отношениях между государством и народом было неясно. Государство само по себе, народ сам по себе»[760].

Хитроумные афганцы временами играли на этих противоречиях. Так, например, в 1983 году комитет ДОМА в Нангархаре создал в провинции первичную организацию мулл. Гиоргадзе заполнял свои таблицы и отправлял статистику в Кабул и в Москву. Образ действий устоялся. Гиоргадзе оказывал покровительство Провинциальному комитету ДОМА, тот предоставлял ему необходимые для отчетов цифры, а местные руководители использовали ПК для каких-то нужных им скромных дел (например, для уборки мечети). Хотя советники подолгу корпели над своими отчетами, в архивах и воспоминаниях их кабульских руководителей сохранилось мало свидетельств о том, что кто-либо их действительно читал[761]. Советники на местах обменивали документы на покровительство, даже не подозревая об этом. Как в «отчетности», так и в своих отношениях с ДОМА они стремились создавать впечатление, что если к партии присоединится еще одна организация домохозяек, то будет охвачен весь народ. И все же многие из них жаловались впоследствии, что чувствовали в своей работе отсутствие «действия» и «содержания». Партнерство комсомола и ДОМА, призванное создать основы современного территориального государства, поневоле приобрело постмодернистские черты: советникам оставалось только укреплять «свое положение в обществе… исполняя определенные ритуалы», как поступают «и любые другие группы тружеников сферы дискурса — юристы, политики, журналисты»[762].

Эта негласная договоренность была явно ненадежной. Гиоргадзе приходил в отчаяние, думая, как навести порядок в провинции Кунар на пространной границе с Пакистаном, через которую «интенсивно, почти беспрепятственно проходят бандформирования»[763]. При этом у него не было недостатка в кадрах. Дауд Махмад, двадцатилетний активист ДОМА из Асадабада, учился в Ташкенте, «предан делу НПДА и дружбе с СССР»[764]. Однако, по всей вероятности, Махмада не учили в Ташкенте тому, как управлять колониальной границей: административные задачи, которые должен был выполнять комсомол, исходили из представления о жестко контролируемых границах. Режимы, подобные СССР, «твердо стояли на том, что власть и эффективность государства основываются на насыщенности пространства внутри границы»[765]. Ни одна точка внутри нее не должна была остаться незатронутой возможностями, предоставляемыми печатным станком, дактилоскопией и сталью. Этот акцент на ограниченном пространстве порождал «впечатляющие модели пограничной охраны, призванные сделать традиционную территориальность понятной для всех», что было особенно заметно в случае Берлинской стены[766]. Однако в Афганистане такая установка порождала нереалистичные ожидания. Граница ничего не значила, и тем не менее ее присутствие на картах заставляло советников прибегать к стратегиям, исходящим из представлений о замкнутости, чтобы преобразовать невидимые линии в места учета и насилия.

Могло показаться, что советская административная система работала превосходно. Она связывала партию с экономикой, а то и другое — с территорией. Но «связывая и интегрируя продукты многих экосистем и сообществ», советская система «затемняла те связи, которые она создавала. Ее тенденция состояла в том, чтобы полностью вырваться из пространства, управляя своей деятельностью с помощью организационных диаграмм, в которых акцентировалась функциональность, а не география»[767]. Успех системы сделал экономику похожей на интеллектуальное построение — не поддающееся упрощению и не сводимое к многочисленным, но хорошо прослеживаемым этапам создания. Афганистан совершенно не подходил для этого административного лоскутного одеяла. В результате членами ДОМА оказывались в основном студенты и полицейские, но отнюдь не порождаемые воображением социалистов «пролетарии». Как ни старались комсомольцы создавать свои первичные организации в отдаленных горных кишлаках, эти усилия леваков-«территориалистов» были обречены на провал в условиях, когда не было ни контроля над границами, ни дымовых и фабричных труб. Достижения СССР были огромны, но характерное для Советов отсутствие понимания местных социальных связей мешало советникам увидеть специфику определенного момента в истории суверенности.

«ЕСЛИ НЕ ЗА ВЕЛИКУЮ ИДЕЮ…»

Прежде чем начать рассказывать о событиях второй половины 1980‐х годов, следует обратиться к вопросу о том, как сами советники понимали свою миссию. Практически все они подчеркивали, что политика принуждения со стороны партийных органов практически исключала сознательное решение отдельных людей отправиться в Афганистан. «Принимали такое решение, значит, надо», — рассказывал Зайдулло Джунаидов[768]. «Мы все жили под словом „надо“, — объяснял Вячеслав Некрасов, — каждому пришлось не раз услышать: „Есть мнение направить вас…“»[769]. Афганистан часто был всего лишь одним из пунктов великой командировки жизни. Личность Некрасова сформировалась в трудных условиях: два года службы в армии на границе с Китаем; работа на БАМе; и наконец, Афганистан. Партийные назначения в азиатские командировки настолько укоренились в сознании, что, когда Некрасову позвонили из Свердловского обкома и сказали: «Есть мнение направить вас» (в Афганистан), ему «пришлось придумывать легенду для семьи. Сказал, что собираюсь в Монголию. Годик поработаю, а потом всех перевезу. Даже русско-монгольский словарик для убедительности где-то откопал». Как и неосвоенный, завалившийся в пыльный угол монгольско-русский словарь, Афганистан в сознании многих имел отношение к какой-то смутной «дали»: это были не трудности, не приключения, а всего лишь еще одна остановка в череде переездов, которых было много в жизни советского человека.

Такое отношение к делу может показаться прохладным энтузиасту-либералу, видящему в работе по развитию возможность «изменить ситуацию». Как бы то ни было, очень немногие комсомольские советники горели желанием поехать в Афганистан. «Я был самый обычный человек», — вспоминал Некрасов[770]. Бесконечные переводы с места на место, пока партийный босс не решит «перевести нас всех куда-то еще», мешали воспринимать происходящее как этапы карьеры, а тем более как опыт изменения собственной личности. Комсомольские назначения были эпизодами, когда человек «оказывался» в том или ином месте или «попадал» на ту или иную работу, а не возможностью для личностного роста; один из советников характеризовал коллегу так: «Он был просто нормальным человеком, который оказался в этой системе»[771]. От этого отделялась область «человеческих отношений» и «человеческих», а не карьерных ценностей, где было возможно выражение эмоций и достижение совместных целей, которых не давал комсомол. И это не должно удивлять. Весь смысл организации заключался в том, чтобы превратить эмоционально окрашенную «работу с молодежью» в товар, имевший одинаковую ценность в Кандагаре и в Риге.

И все же советская система непреднамеренно создавала возможности для индивидуальных экспериментов и продуцировала новые идеи о международной работе как способе осуществления этих экспериментов. Например, служба в Афганистане вырабатывала особое отношение к «идеальному детству»: человек одновременно отдалялся и парадоксальным образом приближался к нему. Так, Стручков писал о том, что советскую историю можно понять как борьбу поколения, рожденного после катастрофы, за создание разумного мира для детей[772]. «Нравится или нет, — говорил Стручков, — Советский Союз был системой для работы с молодежью — пионеры, комсомол, партия». В жизни чередовались трудности и «энтузиазм», проявляемый ради мирной жизни следующего поколения. Результатом стало «беспощадное производство пространств, предназначенных для конкретных, предсказуемых и „правильных“ форм социального взаимодействия… мягкого ГУЛАГа», при котором детство вне комсомола считалось ненормальным[773].

Но после того, как эта цель была достигнута при «развитом социализме», подобное нормирование детства (или по крайней мере понимание того, что раз детство нормировано, то им можно научно управлять) стало порождать новые проблемы. «Нормальность» была установлена ценой необходимости определять успех мерками пионерской организации, комсомола и партии. Что они сделали по сравнению с поколением отцов, сражавшихся в Великой Отечественной войне? Первое мирное советское поколение получило то, о чем мечталось десятилетиями, — спокойное детство. Однако это достижение парадоксальным образом заставляло людей «испытывать себя» в «настоящей жизни».

Афганистан предоставлял именно такую возможность. Стручков с радостью взялся за работу: «Если не за великую идею, хотели проверить, что ты значишь»[774]. После слишком нормального детства война представлялась «интересной штукой в жизни», позволявшей испытать свою храбрость. Но, разумеется, по иронии судьбы путешествие, предпринятое для того, чтобы проверить себя «вне» системы, проходило внутри нее — в комсомоле. Таков был один из многих примеров того, как социализм не только ограничивал, но и открывал возможности для самосовершенствования[775]. Оказавшись в Афганистане, советники посвятили себя ни больше ни меньше как профессиональному управлению детством. Некрасов, рассказывая, как он создавал детский летний лагерь на северо-западе Афганистана, замечал, что у многих афганских детей впервые в жизни появились своя кровать, одеяло и подушка. «Кто-то кормит их четыре раза в день, для них это было невероятно»[776]. Хотя советники гордились тем, что забота о детях стала частью их профессиональных обязанностей, память о собственном советском детстве в сочетании с афганской реальностью — детством как хаосом — укрепляла их приверженность государству, которое заботится об эмоциональном состоянии человека. Таким образом, ВЛКСМ не просто представлял возможность заниматься «партийной работой», но и стал для некоторых «организацией, которая привила своим членам глубокую духовность». В пользу комсомола говорило то, что хотя попытки исправлять чужое детство заставляли его членов искать новые индивидуальные формы деятельности за пределами того, что им предписывали, все эти люди оставались глубоко привязанными к самой организации[777].

Ил. 7. Приобщение афганских детей к символическому и материальному миру социализма. Обратите внимание на игрушечных медведей, широко распространенных в российской культуре, но очень мало известных в афганской, а также на кран и железную дорогу — материальные символы будущего социализма и модерности. Афганские пионеры получают игрушки из СССР. Дворец пионеров в Кабуле. Демократическая Республика Афганистан. Фото В. Суходольского, 1984 год (С разрешения РИА Новости)

Снова повторим: возникала странная симметрия между советскими советниками и европейскими гуманитаристами по обе (выбранные ими самими) стороны линии Дюранда. И те и другие указывали на моральный приоритет заботы о детях, но называли разные причины этого приоритета. Для СССР главным было то, что детство представляло собой тигель для формирования политического сознания. Например, когда японский режиссер документального кино (и в прошлом коммунист) Нориаки Цукимото посетил в 1985 году Кабул, кураторы включили в программу его пребывания поездку в детский дом «Ватан» («Отечество»), расположенный за пределами столицы[778]. Цукимото был сильно впечатлен. «Учителя назначались после тщательного отбора, потому что цель состояла в том, чтобы дать детям экспериментальное, образцовое образование. Я уверен, что политическое воспитание имело место, но приоритет отдавался практическим навыкам». Посетив столовую, режиссер отметил, что «у этих школьников будет возможность учиться в институтах Восточного блока». Вместо того чтобы оплакивать свои потерянные семьи, «эти дети, конечно же, принимают свою новую жизнь как нечто само собой разумеющееся и готовы вступить в счастливое будущее».

На самом деле воспитанников детского дома немедленно записывали в «Пишгаман» (эквивалент советской пионерской организации), а многих заставляли проходить десятилетнюю программу обязательного образования в Советском Союзе[779]. Дети становились частью политики: «Тех, кто не был членом „Пишгамана“, — вспоминал один из оставшихся в живых, — заставляли это сделать, вызывая в кабинет директора, где их избивали. Если они все равно отказывались, им давали письма с угрозами для передачи родителям. В этих письмах указывалось, что ребенок хотел поехать в Советский Союз». Вот почему дети-сироты и дети без отцов (другая основная группа в детском доме) были так ценны для НДПА. В отсутствие моральных возражений со стороны родителей государство могло формировать ребенка, исходя из своих политических целей. Когда советские граждане шутили, что их родина «не страна, а детский сад», они непреднамеренно проговаривались о мрачной правде: импорте методов формирования личности ребенка[780].

В то же время эта мрачная истина резко контрастировала с переменами в отношении к детству за пределами Советского Союза. Только после Второй мировой войны дети стали «символами одновременно и неурядиц военного времени, и послевоенного обновления»[781]. Утверждения историков о том, что детство является «изобретением» модерной эпохи, положили начало целому научному направлению — исследованиям детства, которые смогли показать, что и в Средние века, и в Новое время детство воспринималось как особая фаза жизни, подлежащая опеке[782]. Политика по отношению к детству «постепенно прогрессировала во всем мире после Второй мировой войны, особенно после того, как в 1946 году был создан ЮНИСЕФ, в 1959 году ООН приняла Декларацию прав ребенка, а в 1989 году — Конвенцию о правах ребенка. Этому прогрессу сопутствовал рост мобилизационной активности неправительственных организаций. Начиная с 1970 года они занимались вопросами жестокого обращения с детьми; в 1980‐е годы — вопросами детского труда и, наконец, в 1990‐х годах — проблемой педофилии и кровосмешения»[783]. В целом этот прогресс по отношению к детям как объектам международного мониторинга ознаменовал отход от характерных для середины XX века представлений о детях как «биологическом и политическом будущем национальных сообществ»[784]. Изнуренная Европа рассчитывала на детей в деле формирования однородных национальных государств, но к концу XX века подобные националистические практики, взятые на вооружение коммунистами из стран третьего мира, стали квалифицироваться как насилие над «до-политическими» по своей природе детьми. Переход от понятия «гордость нации» к представлению о невинном «секуляризированном младенце-Христе» был знаком перемен, в результате которых «гуманитаризм, поскольку он дистанцировался от идеи национального государства, ушел с политического поля» в область межчеловеческой солидарности[785]. А поскольку число афганских сирот постоянно увеличивалось, это противоречие между советской и гуманитаристской трактовкой детства приобретало все большую значимость[786].

С увеличением числа детей-сирот возникла потребность в большем количестве молодежных советников — в особенности владеющих языками Афганистана. Упомянутые выше вопросы идентичности оказались особо важны для такой группы советских граждан, отправленных умирать за «большую ошибку», как таджикские переводчики и советники[787]. Афганистан находился недалеко — «за речкой» — от Таджикистана, но за этой речкой уже не было привычной советской жизни[788].

Один из комсомольских советников, работавший в Бадахшане, вспомнил свои первые кабульские впечатления: только через несколько недель после прибытия он сумел избавиться от подозрений, что любой человек в тюрбане или «паколе» (головной убор, прославившийся благодаря Ахмаду Шаху Масуду) хочет его убить[789]. Ему предстояло многому научиться: как объяснил ему его шофер, советскому таджику следовало изменить форму усов: либо отрастить их в форме буквы «n», как это делали халькисты, либо придать им форму «u», как у парчамистов, либо сбрить полностью. Бесформенные усы могли привести к недоразумениям. Затем он вспомнил изумление афганцев, услышавших названия городов советской Средней Азии. «Душанбе… Ташкент», — произносил советник с улыбкой, понимая, что эти названия («Понедельник» и «Место камня» соответственно) прекрасно понятны афганцам. Но когда он назвал экономический центр своей республики, они пришли в ужас: «Ленинабад?!»

Если не принимать во внимание подобные истории, то можно заметить, что афганцы чаще воспринимали переводчиков в качестве «мусульман» или «таджиков», а не «советских граждан». В один из дней 1982 года Рахматулло Абдуллаев, таджикский переводчик, ехал с комсомольским советником Анатолием Макушевым из Джелалабада в Асадабад, чтобы провести встречу с членами ДОМА. «Вдруг появилось несколько душманов»[790]. Моджахеды были вооружены автоматами. Они окружили таджиков и русских. «Потом подошел к нам парень без формы, без автомата, без ничего, без оружия, а три или четыре человека окружали его, его телохранители. Кто он такой, мы не знали. Но было видно, что его уважают»[791]. Убедившись, что они могут общаться через Абдуллаева, лидер группы спросил: «Откуда вы?» Абдуллаев вспоминает, что последовало дальше:

Я сказал: «Из Советского Союза».

«А, — сказал он, — там у вас нет мусульман».

Тогда я сказал: «Давайте мы поспорим». Если я смогу ответить на ваши вопросы про ислам как представитель Советского Союза, как мусульманин из Советского Союза, <и вам не понравится>, то делайте с нами, что хотите. Но если я отвечу на ваши вопросы, то вы нас отпустите.

Было ясно, что это действительно серьезно. И вот начался… не столько разговор, сколько спор, я хочу сказать. Он стал задавать вопросы, а я на них отвечать.

«Главный бандит» задавал «примитивные вопросы» об исламе в Советском Союзе — есть ли там мечети, какие молитвы читают советские мусульмане, на что Абдуллаев отвечал с легкостью. Затем настала очередь Абдуллаева задать вопрос. Лидер бандитов злорадствовал: ни один кяфир не мог поставить его в тупик. Абдуллаев собрал все свое самообладание и начал: «Я сказал: „Вы мусульманин. Вот, допустим, вы садитесь на верблюда. Вы едете на кладбище. Вы хотите помолиться за умершего. Но не хотите слезать. Вы едете на верблюде. Можно ли произносить такую-то суру из Корана вслух, или только про себя?“ [Смех] Он думал об этом, думал…» У Макушева катились капли пота по лбу.

И ответил: «Можно вслух».

А я сказал: «Нет!» И вдруг все вокруг замолчали. Все, кто раньше что-то спрашивал, стали меня слушать. И я сказал: «Вот я вам объясню, почему нельзя». Напомню: вождь только что сказал перед всеми, что можно. <И я спросил:>

«Имя Аллаха появляется в <неслышном> аяте?»

«Да», — ответил он.

«А разрешено ли произносить имя Аллаха неверно?»

«Нет, ни при каких условиях», — ответил он.

«А когда вы едете на верблюде, то он вас подбрасывает, качает туда-сюда. Голос ваш меняется. Поэтому и нельзя произносить суру вслух».

Это было им интересно, и они сказали: «Хорошо», — и отпустили нас.

Этот эпизод в воспоминаниях Абдуллаева показывает, что советская система, номинально противопоставленная культурной автохтонии, создавала возможности для впечатления исламской «аутентичности». «Я учился у человека, — рассказывал Абдуллаев, — отец которого работал кази еще до советской власти. Средним образованным человеком был, и нас он учил — тогда, вообще, мы не учились грамматике, не было вообще методологии, каждый мулла обучал своих учеников тем же способом, по которому он сам учился. И есть такие учебники, „Хафтияк шариф“, одна седьмая часть Корана, и там в основном суры не длинные, средние и короткие. И вот начинали мы с этих сур, и в принципе, мы изучали не язык — мы не понимали, что читаем, но мы учились правильно произносить, потому что сам мулла, который учил нас, я не думаю, что он знал арабский язык. Но он старался, чтобы мы правильно читали эти суры». Это образование Абдуллаев получал в частном порядке; до тех пор, пока у него были в школе хорошие оценки, можно было продолжать брать частные уроки. «После „Хафтияк шариф“, — рассказывал он, — обычно мы изучали Коран, потом мы изучали персидскую литературу на примере сборников газелей Хафиза[792], „Калилу и Димну“[793] и ряд других классиков. Потом есть такой сборник, который называется „Чахар Китаб“. Это проза великих, так сказать, ученых богословов-поэтов, которые говорили об исламе, об основных принципах в исламе, о религиозных обрядах, вот обычно такие книги. То есть нас учили основам ислама, основам веры, без глубокого знания арабского языка».

После школы Абдуллаев продолжил образование в Государственном университете им. Ленина в Душанбе, где изучал классическую персидскую литературу. «Мы получали светское образование, — рассказывал он. — Я учился в университете, мы там учились истории религии, истории не только ислама, но истории христианства, истории иудаизма, истории других религий — буддизма, конфуцианства, так что информация была у нас намного больше, чем у этого муллы, который тоже учился, как мы, <в деревне>». К тому времени, когда Абдуллаеву довелось вести переговоры с афганцами, он сочувственно относился к недопониманию деревенских мулл. «Я знал их проблемы, — говорил он, — потому что я знал, как они учатся, и поэтому они не могли овладеть… но и были те, которые учились в Аль-Ахзаре в Египте, очень образованные люди в Кабуле, в других городах, но их было мало, конечно. Но в основном сельские муллы, <у них была> роль путеводителя, они наставляли людей на путь истины, например, помогали им выучить несколько сур, чтобы совершать молитву, и больше». Одна из самых больших проблем в исламском мире сегодня, добавил Абдуллаев, состоит в том, что в нем «очень мало образованных мулл». Но что же в действительности означает «хорошо образованный»?

Советский опыт давал возможность для переосмысления многих вещей, и не только по отношению к религии. Летом 1987 года ВЛКСМ направил в Хост переводчика Саида Каримова, о котором мы уже упоминали ранее. Двадцать лет назад Хост был гораздо больше, чем сейчас, покрыт лесами. Днем на лесистых холмах прятались снайперы, а мины были закопаны повсюду по периметру города. Хуже того, Александр Балан, советник, у которого Каримов служил переводчиком, стал вести себя самым опасным образом[794]. Каримов вспоминал, что в 1987 году жена Балана в Ленинграде подала на развод, и тот впал в уныние и перестал принимать меры предосторожности в полевых условиях. У Каримова, однако, не было выбора: приходилось повсюду следовать за советником. Обеспокоенный, он обратился к афганским коллегам, которые тайно перешли на сторону врага или дистанцировались от Советов. Один из них тайно сообщил Каримову, что он с еще несколькими заговорщиками намерен убить Балана снайперским выстрелом в голову, когда русский выедет на своем джипе за город. Но при этом он ясно дал понять, что ничего не имеет против «собратьев»-таджиков. Афганцы знали, что Каримов должен был ехать с Баланом, и посоветовали ему сесть по диагонали напротив Балана в джипе с конфигурацией сидений два на два, чтобы пуля, пройдя навылет через Балана, не убила и Каримова. Каримову не довелось проверить этот рецепт на практике: вскоре комсомольский комитет был эвакуирован из Хоста по воздуху. Однако так же, как и встреча Абдуллаева с «собратьями»-мусульманами, встреча Каримова с «собратьями»-таджиками показывала всю сложность ситуации, с которой уроженцы советской Средней Азии сталкивались «за речкой».

Причиной этой сложности опять оказывалась советская система. Комсомол воспитывал советских таджиков в духе интернационализма. Как заметил один таджикский советник, он относился к Н. В. Яниной как к своей «мамочке». Яниной приходилось идти на определенный политический риск, выбирая для поездки в Афганистан таджика, а не еще одного русского. «Советник из такой маленькой республики — это была сенсация»[795]. Советская система обеспечивала равные карьерные возможности и для таджиков — уроженцев Горного Бадахшана. Если бы он родился по другую сторону границы в Афганистане, — размышлял этот человек, — то навсегда оказался бы заперт в клетке идиотской деревенской жизни. Советский Таджикистан, напротив, дал ему возможность стать профессиональным экономистом[796]. Действительно, советское высшее образование играло огромную роль. Востоковеды укрепили таджикский язык за счет кириллизации и стандартизации письменности, сделали его языком государственного управления и литературы. Как гордо вспоминал Абдуллаев, когда его комсомольский наставник в Душанбе дал ему русскоязычный технический документ для перевода на дари, он перевел без ошибок за отведенное время 33 из 37 страниц. При этом, по его словам, привлеченные извне переводчики из академических кругов справились только с парой страниц и наделали множество ошибок.

Но самым главным было то, что в Советском Союзе было создано таджикское государство, которое впоследствии, особенно в конце 1970‐х годов, стало тем полотном, на котором интеллектуалы рисовали свои представления о «таджикском» персидском мире[797]. Поездки в Афганистан давали возможность познакомиться с этими «потерянными» моментами «таджикской» культуры. «Переводчики, — пишет один таджикский ученый, — вернулись со множеством чемоданов, полных книг, копий полных рукописей „дивана“ Мауланы, произведений Хафиза и Саади — все это они увезли с собой в Таджикистан. Большое количество экземпляров перевода Корана с комментариями впервые прибыло в Таджикистан из Афганистана»[798]. Однако несмотря на то что поездки в Афганистан в качестве «таджиков» расширяли знания переводчиков о персидской цивилизации, им приходилось возвращаться в советский Таджикистан. Вот воспоминания еще одного таджика, служившего в советском посольстве в Мазари-Шарифе: «Таможенник в Термезе посмотрел на меня и спросил: „Что там в этих трех коробках? Что у тебя там?“ Все три коробки были заполнены книгами. „Откройте одну“, — приказал он. Я открыл. Он убедился, что это книги. Потом заглянул во вторую коробку. Я предложил открыть и третью, но он остановил меня и спросил, откуда я. „Из Таджикистана“, — ответил я. Он спросил: „Что ты делаешь? Люди зарабатывают богатство, вот и ты зарабатываешь какие-то деньги, и что ты с ними делаешь, кроме как покупаешь книги?“ Я сказал: „Это и есть богатство“». Уничтожение Советами Бухарского эмирата и слияние оставшегося от него фрагмента с Ферганской долиной, — этот проект оказался весьма успешным. Уроженцы Таджикистана, приученные рассматривать советскую этнографическую конструкцию как автохтонное образование, смотрели на мир с точки зрения «потерянной» таджикской культуры, центром которой являлся город, первоначально носивший невероятное название Сталинабад — еще один пример того, что Советский Союз создавал не меньше возможностей для творческого переосмысления, чем уничтожал.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В мае 1986 года Бабрака Кармаля, занимавшего пост генерального секретаря НДПА после убийства Хафизуллы Амина, сменил Мухаммад Наджибулла, бывший начальник разведки (Службы государственной информации), который «был известен советским агентам в Кабуле, а также вождям в Москве еще до вторжения»[799]. Члены иностранных делегаций отмечали, что Наджибулла «источал доверие, а факты и цифры были у него всегда под рукой. Он производил впечатление эффективного, компетентного, настойчивого и осторожного человека»[800]. Вынужденный действовать в окружении множества соперников, у которых руки были по локоть в крови, Наджибулла предложил политику примирения идеи «Пуштунистана» с желанием СССР иметь сговорчивого социалистического соседа. Премьер-министр Афганистана Султан Али Кештманд объяснял: «Люди говорили, что следующим лидером Афганистана должен быть человек пуштунского происхождения, поскольку вполне возможно, что племена за линией Дюранда восстанут и будут бороться против вторжений Пакистана. Также существует вероятность того, что большие вооруженные группы, сформированные из числа пуштунов и получившие много оружия и значительную помощь от иностранцев и ставшие объектом доверия со стороны Пакистана, рассмотрят возможность переговоров и примирения с руководством пуштунов в Кабуле»[801]. Кармалю вскоре вручили ключи от квартиры в Москве и билет на самолет в один конец, а Наджибулла был готов править. Ему предоставили пакет помощи, большей по размеру, чем «СССР когда-либо направлял какой бы то ни было стране»[802].

Эта помощь должна была удерживать НДПА на плаву в то время, пока афганцы учатся самостоятельно управлять. К середине десятилетия советские советники доминировали на всех уровнях государственного управления. Наджибулла описывал типичное заседание Совета министров: «Садимся за стол. Каждый министр пришел со своим советником. Заседание идет, дискуссия разгорается, и постепенно советники придвигаются все ближе к столу, соответственно от стола отдаляются наши, а потом и вовсе за столом остаются одни советники, схлестнувшись между собой»[803]. Ю. М. Воронцов, опытный дипломат и посол в Кабуле в 1988–1989 годах, соглашался с этим: «Советники были повсюду, — говорил он, — абсолютно повсюду. Это был худший вид колониальной политики»[804]. Поскольку новый Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев и министр иностранных дел Э. А. Шеварднадзе планировали вывод советских войск, ДРА должна была подготовиться к военному вакууму, чтобы не развалиться и не делегитимизировать СССР в глазах зависимых от него стран третьего мира.

Этот политический сдвиг означал изменения на уровне отдельных провинций, и эти изменения отразились в отчетах советников, работавших в восточных провинциях. В ноябре 1987 года комсомольский работник Олег Маслов писал из Кабула коллеге: «…считаю необходимым поделиться с Вами некоторыми размышлениями по поводу деятельности организации ДОМА на местах… Во-первых, то, что делается сегодня в Пактии, может после соответствующего отслеживания использоваться нашими ребятами в других провинциях. Особенно в Пуштунистане, где еще сильны родоплеменные отношения. Учитывая, что центральные советники собираются выезжать на места до нашего (зональных советников) приезда в Кабул, считаем, что материалы по Пактии могут пригодиться, как мне пригодилась бы информация из других провинций»[805]. То обстоятельство, что Маслов вообще высказывал свои предложения, говорило об изменившейся атмосфере в комсомольской организации; о том же свидетельствовали разговорный тон и отсутствие в отчете деления на разделы.

Прибыв в Пактию, Маслов размышлял о том, что здесь сохраняются «сильно развитые родоплеменные отношения»[806]. Моджахеды бесчинствовали. «В то же время капитализм проник в нашу провинцию, — писал Маслов, — и причудливо переплелся с общинным строем, родоплеменными отношениями. Приводит это, в частности, к тому, что „добрый пуштунский дух“ нередко подменяется выгодой, но не для племени, а для отдельных людей. Как правило, этими людьми являются старейшины. Они и самые богатые среди соплеменников (все как и положено при родоплеменном первобытнообщинном строе)». Сложность ситуации усугублялась бездействием ДОМА. Несмотря на то что ее возглавил динамичный молодой секретарь, «каждый отдел вел свои направления работы по достаточно абстрактным (без конкретных целей) планам»[807]. Комитет ДОМА провинции Пактия утверждал, что координирует деятельность первичных организаций на своей территории, но «многие работники редко посещают „первичных“, а в кишлаки едут единицы». У Маслова был приемлемый кандидат в ЦК ДОМА, но пост заместителя секретаря организации в Пактии продолжал занимать ленивый и озлобленный человек. Однако, поскольку это был халькист, Маслов не мог сместить его, не вызвав при этом внутрипартийных возмущений.

Маслов видел выход в так называемых «народных дивизиях». Он утверждал, что не имеет смысла поддерживать иллюзии о том, что организации ДОМА что-то делают или просто существуют в районах, не контролируемых советскими войсками. Тогда почему бы не снабжать племена оружием, не прекратить призыв в армию и земельную реформу? Об этом Маслов и местный комитет ДОМА договорились на встрече 10 ноября 1987 года. Советский советник писал: «В этом году было принято решение, и сейчас оно воплощается в жизнь, о создании народной дивизии племен Пактии. На мой взгляд, это то „главное звено“, потянув за которое можно вытащить „цепь“ национального примирения в нашей провинции. Суть этой идеи заключается в следующем: у племен, кроме своих „буров“, появляется сильная военная организация с современной боевой техникой и с кадровым составом из племен, обученных надлежащим образом. Это все дает племени народная власть. Руководство народной дивизии будет утверждено на джирге племен. Основная часть состава дивизии располагается по месту своего жительства и будет заниматься охраной кишлаков, проводкой караванов с продовольствием и материалами для своих племен, проведении котаров (строительство школ, ирригационных систем и т. д.)»[808].

Пактийский комитет ДОМА намеревался воплотить в жизнь план Маслова в течение зимы 1987/88 года. Во-первых, нужно было собрать сведения о племенах мангал, тота-хел, ахмадзай, гардези, ладай и ахмад-хел. Затем — отправить агитационные караваны для вербовки «пламенных пропагандистов». Как предполагалось, эти юноши будут приглашены в Гардез для обучения (хотя рассматривались также возможности получения стипендий для обучения в СССР и ГДР). Затем, пропагандисты вернутся в свои деревни, чтобы служить связующим звеном между комитетом ДОМА и племенами[809]. Если все пойдет по плану, активисты ДОМА, базирующиеся в Гардезе, смогут затем посетить деревни, чтобы обучать местных жителей грамоте и убеждать их принять оружие и помощь в обмен на прекращение вмешательства в их жизнь. По мнению Маслова, народные дивизии превратят ДОМА из набора дезорганизованных «первичек» в организацию, которой будут доверять даже те племена, которых напрямую не коснулись преобразования.

Эта политика свидетельствовала о переменах в советском административном мышлении. Первоначально смысл существования ДОМА заключался в рекрутировании афганской молодежи в полицию и армию. То и другое было не только практической необходимостью, но и, в более широком смысле, отражением территориального понимания суверенитета. Призыв на военную службу, особенно в пограничные войска, представлял собой «один из ключевых институтов, с помощью которого защита пространства идентичности встраивалась в жизненный цикл граждан мужского пола»[810]. Отвергнув идею ДОМА строить будущее афганского государства за счет детей, Маслов просто принимал реальность такой, как она есть. Но резкость и ясность этого отступления от прежней политики указывали на то, как ослабело «некогда обнадеживавшее совпадение пространства идентичности и пространства управления»[811]. Отношение советников к племенам изменилось: если раньше в «неуправляемых» племенах видели источник проблем, то теперь — источник решений путем смены политики от «навязывания к уступкам»[812]. Товары и услуги, которые Москва предоставляла пограничным территориям — оружие или стипендии для обучения в ГДР, — оставались прежними, но после того, как концепция ДОМА перестала быть территориальной, советники позволили этим инструментам насилия и мобильности оппортунистически тяготеть к альтернативным точкам свободы, к «уменьшенному контекстуальному неудобству»[813]. Привлекательность территориального национального государства в качестве принятого масштаба политической конфронтации уменьшалась.

Финал доклада Маслова удачно отразил произошедший ментальный сдвиг. Советник отмечал, что он убедил своих коллег из ДОМА тратить меньше времени на «абстрактную» работу и уделять больше внимания практике того, что он называл «деловыми играми»[814]. Он писал: «Исходя из того, что афганцы любят попеть, поплясать и разыграть друг друга», провинциальному комитету надо пригласить местных крестьян для участия в спорах-дуэлях с членами ДОМА по вопросам, касающимся социализма. Если крестьянин будет уверен, что выиграет такую дуэль, оставшимся в комнате членам ПК придется постараться его победить. Это до странности напоминало игру, в которую Рахматулло Абдуллаев предложил поиграть бандитам на дороге в Асадабад. Однако важнее было то, что это предложение говорило также о том, что исчезали прежние «формализм» и «отчетность». Политика уже не ограничивалась рассылкой по сельской местности громкоговорителей и записей выступлений Бабрака Кармаля, когда централизованная идеология, механически переведенная в звуковые и электромагнитные волны, вторила территориальному пространству. Еще меньше политика стала сводиться к созданию «на бумаге» первичных организаций ДОМА. Идея централизованного, координирующего, исходящего из единого центра территориального государства сменялась более неформальной, открытой к дискуссиям и гибкой политикой, которую искал и находил Маслов, отчаянно пытавшийся справиться с управлением с помощью тех постоянно сокращавшихся средств, которые у него пока оставались.

И все же у комсомола имелись драгоценные остатки времени для испытания предложений Маслова. Весной 1988 года Москва отозвала советников из Хоста и Пактии; из других провинций они были эвакуированы летом. В августе того же года корреспондент «Собеседника» Игорь Черняк передавал настроения советников, готовившихся к возвращению домой: «До предела сократился советнический аппарат. Наш микрорайон опустел: нет женщин, детей»[815]. Черняк ожидал отлета в кабульском аэропорту вместе с последними комсомольскими советниками — Александром Гаврей и Юрием Афанасьевым, а также с двумя таджикскими переводчиками. Перед этим команда завершила свой последний проект — строительство бани в Кабуле. «С будущего года все общественные организации в стране переходят на самофинансирование, — говорил Гавря. — Для ДОМА наступят трудные времена. А баня — как-никак источник дохода».

В столице сгущалась мрачная атмосфера. Гремели выстрелы. Гавря слышал, что моджахеды разрушили ракетами построенную с помощью комсомола школу. Один из советников, Александр Панкратов, выйдя из квартиры, подорвался на мине и чуть не истек кровью, пока врачи спасали его. «Вот незадача…» — бормотал Гавря. Группа советников сидела за столом с фруктами — виноградом и арбузом — и пила чай. Гавря настаивал на том, что им следовало бы остаться. «Ты уж передай там, — говорил он, — пусть не спешат нас отзывать. Мы еще нужны здесь». Черняк размышлял: почему? «Какая сила держит их здесь? Что заставляет рисковать жизнью ежечасно, ежесекундно? Да не обидятся на меня ребята. Я не буду передавать просьбу Гаври. Ведь как мы учим ребенка ходить? Вначале поддерживаем за плечи, потом за руку. Но наступает время, когда надо отпустить. Афганцы многое уже умеют. Они должны справиться сами».

Афганцам надо было срочно учиться «заботиться о себе». К осени 1988 года все комсомольские советники были эвакуированы. Так бесславно завершились три десятилетия попыток государственного вмешательства в афганские дела в целях развития. Даже пограничные провинции Нангархар, Пактия и Хост не исключались адептами прогресса из этого процесса. Но каковы бы ни были установки проектов развития — идеи западных специалистов о возможности сбора налогов, или включения Афганистана в глобальную экономику, или надежды немцев на развитие лесного хозяйства, или советские догмы о примате производительных сил, — ни один из этих проектов не учитывал, что проблема заключалась не в самом Афганистане, а в принципе территориальности. Никто не хотел понять, что приложение понятий XX века о территориальной принадлежности к колониальной границе XIX века не могло привести к успеху. Комсомольские советники начали было это понимать, но их вскоре заменили посттерриториальные НПО и моджахеды.

Контроль над физической территорией был не единственным вопросом, вокруг которого концентрировались интересы советских и гуманитаристских проектов. КПСС и НДПА всерьез полагали, что социалистическая революция может решить повсюду, и даже в Афганистане, то, что они называли «женским вопросом». Это было похоже на блестящий брак. Советский Союз «освободил» женщин Центральной Азии от паранджи; а Афганистан, хотя и выглядел «средневековым», на самом деле мог похвастаться активным женским движением у коренных народов. Однако разногласия между советскими сторонницами женского равноправия и их коллегами-афганками выявили определенные слабости в советской позиции. К концу десятилетия советский проект оказался в кризисе, ему противостояло возродившееся женское движение, сосредоточенное вокруг прав личности и «гендера», а не вокруг характерной для левых терминологии. Понятие территориальности оказалось смертоносным. Более миллиона афганцев было убито. Однако гуманитаризму, теперь представавшему в обличии врачей или феминисток, предстояло возродиться.

Глава пятая. ПОД КРАСНЫМ ПОКРЫВАЛОМ

Под освобождением женщин <мы> всегда понимали по меньшей мере создание общества без господства; мы всегда понимали по меньшей мере обновление всех отношений. Проблема в том, что мы не понимали, кого имели в виду, когда говорили «мы».

Адриенна Рич[816]

В среду 23 июня 1982 года группа афганок вылетела в Москву, чтобы обсудить на специальном семинаре проблемы эмансипации женщин. Война в Афганистане ставила непростые задачи перед комсомолом, но в то же время открывала новые возможности для деятельности советских женских организаций. Советники на местах содействовали образованию женщин и их вступлению в Демократическую организацию женщин Афганистана (ДОЖА), а в Москве Комитет советских женщин (КСЖ) налаживал связи со своими афганскими коллегами. Прибыв в Москву, афганки — все они были членами ДОЖА, кабульских советов или провинциальных кооперативов — провели три дня на совместных заседаниях ДОЖА и КСЖ, а затем отправились на встречи с представительницами Комитета советских женщин Узбекистана[817]. Это событие рассматривалось как апогей сестринского социалистического единства. Как не уставали напоминать активистки КСЖ, социализм дал женщинам работу и образование, предоставил право на аборт и возможности ухода за детьми. Эти и другие права означали, что женщины в социалистических странах, по крайней мере в наиболее развитых, «имели один из самых высоких уровней оплачиваемой занятости среди женщин во всем мире»[818]. Кроме того, в сельских регионах советской Средней Азии социализм освободил женщин от классового угнетения — эту победу символизировало отсутствие паранджи. На международном уровне СССР и его союзники первыми потребовали подписать международную конвенцию, запрещающую дискриминацию женщин. Именно в ответ на давление со стороны стран Восточного блока 1975 год был объявлен Международным годом женщин[819]. Поддержка афганок, участвовавших в борьбе против капиталистической эксплуатации, казалась естественным продолжением этой традиции.

Ил. 8. Советские и афганские женщины. Делегация афганских женщин во главе с Аишей Дерваш, секретарем комитета Демократической организации молодежи Афганистана провинции Парван, посещает Комитет советских женщин. Москва, 1986 год. Фото В. Хроменко, 1986 год (С разрешения РИА Новости)

Если проводить очевидные параллели с сегодняшней борьбой за «права женщин», то трудно избежать соблазна поместить московский семинар в контекст истории, которая началась с провозглашения ООН 1975 года Международным годом женщин, продолжилась сначала заключением в 1979 году Конвенции о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин (CEDAW), затем конференцией в Найроби в 1985 году и, наконец, достигла кульминации на Каирской конференции по народонаселению и развитию 1994 года, где проблемы женщин, выходящие за рамки планирования семьи, были признаны важнейшими для решения вопросов международного развития. Однако по такому изложению событий не видно, насколько условным был консенсус. Социалистические активисты хотя и сыграли решающую роль в провозглашении Международного десятилетия женщин, выступали за весьма специфический и забытый ныне социалистический подход к проблеме. Только после драматического краха этого подхода в эпоху «гласности» утвердилось то, что мы сейчас не совсем точно называем глобальным женским движением.

Таким образом, московский семинар вовсе не был примером выступления СССР против того, что впоследствии назовут «талибанизацией». Он, скорее, свидетельствует о некой иронии судьбы, проявившейся в той роли, которую сыграла Москва в истории женского движения. И все же то, что советские активистки — как и активистки-американки три десятилетия спустя — энергично взялись решать проблемы афганских женщин, заставляет задуматься о том, какой разменной монетой стали «афганские женщины» для радикально противоположных подходов к улучшению положения женщин. Спустя десятилетия после того, как вторгшаяся в Афганистан держава провозгласила себя защитницей прав женщин как угнетаемого класса, в рамках иного подхода афганским женщинам приписали другую субъективность, связанную с правами человека. Переход от мира, где все сводилось к классовой борьбе и национальному государству, к миру, где капитал и обязательства свободно протекают сквозь ранее неприступные стены национального государства, был впечатляющим. Однако по-прежнему остается открытым вопрос о том, насколько эти разнонаправленные попытки наладить транснациональные феминистские связи отражают не многообразие феминизмов, а место афганок в глобальных иерархиях неравенства.

АФГАНСКИЙ ФЕМИНИЗМ (ФЕМИНИЗМЫ)

Прежде чем продолжить рассказ о семинаре 1982 года, нам нужно понять, в чем состояли традиции афганского феминизма, по отношению к которым активистки ДОЖА выступали только как продолжательницы, представительницы новейшего поколения[820]. Хотя реальные женские движения начались в Афганистане только в послевоенный период, первые ростки либерализации появились уже при эмирах Хабибулле и Аманулле[821]. Так же как в Египте, Персии и Османской империи, те давние реформы заключались во введении европейских «цивилизационных» норм и «включали в себя прием женщин и девочек в образовательные учреждения, их появление на публике и некоторые правовые вопросы» — например, права наследования и владения имуществом[822]. Семейный кодекс 1921 года обуздал такие явления, как многоженство, принудительные браки и оставление супруги. В то же десятилетие в Кабуле открывались школы для девочек, афганок стали посылать на учебу за границу — в Турцию[823]. Разумеется, не заставил себя ждать и протест против предательства «истинных» исламских ценностей: во время крупного восстания в Хосте в 1924 году муллы разъезжали по региону, «размахивая Кораном и Низамнаме (Конституцией), и предлагали правоверным выбирать между ними»[824]. Религиозные авторитеты не считали кабульских руководителей благочестивыми людьми: те женились на иностранках, а это воспринималось как вопиющее нарушение пуштунских традиций.

Переворот 1929 года прервал политику реформ. Правовые преобразования были отменены. Большинство афганских женщин лишились возможности выбирать себе мужа; девочки перестали получать образование; мужчин и женщин снова строго разделяли в общественных местах. Однако некоторый след реформ оставался, поскольку афганцы, имевшие жен-иностранок, — например, женатый на русской министр экономики Абдул Маджид Забули, — стремились к постепенной модернизации. Американцы, европейцы и японцы учреждали школы, предваряя открытие государственных женских школ в 1943 году. В 1946 году мадам Асэн, француженка, вышедшая замуж за афганца, основала первую афганскую женскую ассоциацию «Да Мирмане Тулане» (ДМТ, «Женское общество» по-пуштунски)[825]. Этой организации оказывал покровительство Забули, а в 1947 году правительство потратило на нее половину годового бюджета[826]. Официальной патронессой ДМТ стала супруга Захир-шаха королева Хумайра Бегум, а сотрудницами — жены парламентариев.

ДМТ ставила перед собой скромные цели. Организация обучала шитью и акушерству, нанимала женщин для пошива одежды и производства других полезных вещей для солдат и бедных детей, а также учила грамоте и предлагала пройти образовательный курс, состоящий «из чтения Корана, истории, географии, письма, математики и пуштунского языка». Наконец, она располагала библиотекой, насчитывавшей свыше двух тысяч книг, и устраивала кинопросмотры. В 1950‐х годах ДМТ стала составной частью реформистской политики Захир-шаха. В эти годы Кабул осуществлял программы ВОЗ по охране материнства, допускал женщин к работе в библиотеках, банках и авиационных компаниях, причем условием приема на государственную службу было отсутствие паранджи[827]. Однако фактически вне дома работало ничтожно малое количество афганок; ДМТ являлась скорее рекламным инструментом правительства. Снявших паранджу «современных» афганских женщин показывали иностранным делегациям, наглядно демонстрируя прогрессивность страны и стимулируя приток иностранной помощи.

В конце 1950‐х годов польский журналист Анджей Биньковский посетил столицу Афганистана, и отделения ДМТ произвели на него большое впечатление[828]. Подойдя к офису организации, Биньковский позвонил в ворота. Войдя внутрь, журналист увидел еще одни ворота и полицейского: обычно мужчины и женщины разговаривали через внутренние ворота под его присмотром. Однако переводчик Биньковского объяснил, кто пришел, и журналиста пустили к Зейнаб Энайет Сарадж, заместительнице директора ДМТ и «двоюродной сестре Амануллы, которая долгое время жила со своим отцом и братом в эмиграции в Тегеране»[829]. Биньковский был очарован этой дамой. «Как и все, — писал он, — я видел афганских женщин только под непроницаемым покрывалом на пыльных улицах, пульсирующих экзотической жизнью, и мне казался совершенно невероятным вид этой расположившейся в кресле черноволосой женщины: ее современная серая клетчатая юбка, розовый пуловер, изящные черные туфли на шпильках, умело подведенные брови, а также ногти, покрытые лаком в тон пуловеру»[830].

Сарадж, «сложив перед собой длинные тонкие пальцы», рассказывала Биньковскому о гордости ДМТ — школе для девочек[831]. Она повела журналиста в класс, где «девочки, одетые в светло-голубые платья, встали со своих мест, глядя на нас без всякой робости. Их лица были открыты — чадры висели на крючках для одежды»[832]. Биньковский был потрясен. «В ДМТ <…> совершалась самая настоящая революция. Женщины, которых раньше нельзя было представить без чадры, здесь, в школе, ускоряли время, забегали на века вперед». Однако журналист, скорее всего, не до конца понимал, насколько это учреждение зависело от благоволения элиты афганского общества. Одна из видных деятельниц ДМТ, Рокия Абубакир, была сестрой министра культуры Саида Риштия. Дочь министра редактировала журнал организации, называвшийся «Ханум» («Женщина»), основанный мужем Абубакир — деканом одного из факультетов Кабульского университета. Как бы то ни было, кабульская верхушка строила школы, театры, рестораны и создавала рабочие места для женщин. Основная деятельность организации протекала в столице, но открылось и новое отделение в Кандагаре, где нашлась работа для 300 женщин. Таким образом ДМТ искала пути освобождения женщин, несмотря на продолжающуюся сегрегацию.

Такой прогресс не мог не заинтересовать советских наблюдателей. В 1958 году Международная секция Комитета советских женщин начала представлять доклады по Афганистану[833]. Два года спустя аналитики из Комитета и советского посольства в Кабуле подготовили подробные сводки по истории женского вопроса в Афганистане, истории ДМТ и даже о положении женщин в сельских районах Афганистана[834]. В мае 1961 года КСЖ стал прощупывать почву для взаимодействия с ДМТ[835]. Рона Мансури, одна из руководительниц ДМТ, пригласила двух сотрудниц Комитета в Кабул, где они посетили школу ДМТ[836]. Вскоре советское посольство и КСЖ предоставили афганкам возможность обучения в советских вузах, активисткам — возможность бесплатно посетить конференцию, а ДМТ как организации — подписку на журнал «Советская женщина». Зерна советских представлений о «женском вопросе» дали обильные всходы в Кабуле. Чем больше женщин посещало Кабульский университет и финансируемый СССР Кабульский политехнический университет, тем больше расширялись их представления о мире. Приведем такой пример. Одна из выпускниц университета однажды увидела, как команда из пяти советских инженеров — четверо мужчин и одна женщина — переехала в квартиру в кабульском «микрорайоне». Воспитанная на рассказах о пороках коммунистов, афганка предположила, что эта женщина — общая собственность мужчин. Каково же было ее изумление, когда позже она выяснила, что женщина была их начальницей[837].

Вскоре афганские коммунисты учредили свои организации левых феминисток. В 1965 году была создана Демократическая организация женщин Афганистана (ДОЖА); ее первая политическая программа включала требование равных прав для мужчин и женщин независимо от их социального положения или этнического происхождения. В уставе говорилось, что членами организации могут быть женщины-работницы, труженицы села, представительницы интеллигенции, домохозяйки и другие[838]. Разумеется, как и сама Народно-демократическая партия, ДОЖА не была массовой организацией: в момент ее основания в ней состояло всего семь человек. Но вскоре она бросила вызов устоям традиционного общества. ДОЖА исподволь набирала сторонниц среди членов ДМТ, побуждая последних обсуждать «реальные причины притеснения женщин»[839]. Руководство ДМТ устраивал долгий и постепенный переход к эмансипации; в отличие от них, ДОЖА рассматривала освобождение как часть борьбы против капиталистического господства. К 1978 году в рядах Демократической организации состояло уже две тысячи членов, не считая еще двух с половиной тысяч сочувствующих. Ее руководительница гордо заявляла, что «в середине семидесятых почти не было города или деревни, где ДОЖА не обладала бы влиянием»[840].

Так говорила Анахита Ратебзад — женщина, олицетворявшая чаяния образованных афганок. Она родилась в деревне Гульнара в провинции Кабул в 1931 году, училась в франкоязычном лицее Малалай, прошла подготовку в Чикагской школе медсестер, получила степень доктора медицины в Кабульском университете и, наконец, стала одной из четырех женщин, избранных в парламент Афганистана в 1965 году. В некотором смысле образованных афганок той эпохи можно сравнить с реформаторами Амануллой и Забули: они по-своему, но не менее решительно шли против устоявшихся в аграрном Афганистане традиций. Что касается образованных мужчин левых взглядов — таких, как муж Анахиты Бабрак Кармаль, — то они, вместо того чтобы искать себе «прогрессивных» жен за границей, могли теперь строить совместную жизнь с просвещенными, цивилизованными, социально активными соотечественницами.

Кабульский феминизм менялся. Ранее он послушно следовал за мечтой европейских экспатов и довольствовался покровительством кабульской аристократии. Но расширенный доступ к высшему образованию и накалявшаяся атмосфера холодной войны изменили ситуацию. ДМТ когда-то скрывалась в кабульском районе Шахре-Нау; теперь митинги регулярно проводились в центре города, в парке Зарнегар. «В одном углу парка, — рассказывала выпускница Кабульского университета, — собирались те, кто ориентировался на русских, в другом — последователи „Братьев-мусульман“, в третьем — маоисты, в четвертом — роялисты». Когда правительство стало поощрять женщин работать водителями автобусов, стюардессами и телефонистками, преподаватели факультета исламских исследований Кабульского университета инициировали протестное движение; в итоге его сторонники предложили внести в Конституцию поправку, которая запрещала бы афганским женщинам учиться за границей[841]. В том же году ДМТ начала кампанию за разрешение контроля рождаемости, но эта инициатива потерпела крах. Афганская женщина левых убеждений могла принять участие в акции протеста НДПА или митинге солидарности с женщинами, которых истязали в тюрьмах Пиночета. Но назавтра ее ждали яростные нападки исламистов в аудиториях Кабульского университета. Лекционные аудитории, общественные парки, конституции; тела, матки, открытые лица: никогда раньше о теле афганской женщины не говорили столь публично, никогда все эти вопросы не стояли столь остро.

В 1975 году Дауд переименовал ДМТ в «Организацию женщин Афганистана» (ОЖА), определив ее задачи — «кампании против неграмотности среди женщин, принудительных браков и суеверий»[842]. При Дауде в стране отмечали Международный год женщин, собирали статистику, касавшуюся их благосостояния; для продвижения целей ОЖА были основаны провинциальные комитеты. Однако левым всего этого было мало. Члены ДОЖА настаивали на том, что «мероприятия <Международного года женщин> проводились только для видимости, а еженедельные собрания комитета больше похожи на чаепития и сплетни о городских новостях, чем на подготовку к Году женщин»[843]. В официальной газете ДОЖА «Женщины Афганистана» активистки продвигали идеи пролетарских интернационалистских организаций, таких как Международная демократическая федерация женщин (МДФЖ).

Впрочем, Ратебзад и ДОЖА были не единственными оппозиционными голосами в этих дебатах. Еще одной деятельницей оппозиции стала Мина Кешвар Камаль, дочь образованных пуштунов из Кабула, которая заинтересовалась политикой во время учебы в Кабульском университете[844]. Многие из ее однокашников по лицею Малалай — тому же, где получила образование Ратебзад, — вышли замуж и перестали заниматься женскими социальными вопросами. Но если Ратебзад сперва надеялась, что женщинам принесет освобождение американское высшее образование, а затем уверовала в советский социализм, то Мина принадлежала к поколению, которое уже не доверяло «реальному социализму». Она вышла замуж за интеллектуала-маоиста Фаиза Ахмада, и на их свадьбе мужчины и женщины сидели за одним столом. В 1976 году Мина Кешвар Камаль основала Революционную ассоциацию женщин Афганистана (РАЖА) — подпольную группу, занимавшуюся распространением грамотности среди девушек и издававшую политическую литературу с критикой режима Дауда[845]. РАЖА утверждала, что национальное государство не должно иметь монополии на решение женских вопросов. Афганки должны научиться защищать себя, но не путем подражания европейцам, и не в рамках ленинской концепции национального государства, и уж конечно не при поддержке Л. И. Брежнева.

Разгоревшиеся в Кабуле споры о правильных методах женского сопротивления совпали по времени с аналогичными спорами в ООН. Однако на берегах Ист-Ривер права женщин стали производными от самоопределения. Когда Генеральная Ассамблея обсуждала Конвенцию о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин (CEDAW), лидеры как СССР, так и стран третьего мира охотно подписали этот документ. Тем самым Москва лишний раз подчеркивала свою прогрессивность, особенно по сравнению с Вашингтоном, где контролируемый республиканцами Сенат заблокировал принятие конвенции. В глазах диктаторов из стран третьего мира Конвенция только усиливала доминирование национального государства как оптимального масштаба для политической деятельности женщин. В этих странах инспирированные Конвенцией доклады о положении женщин составлялись исключительно местными наблюдателями и заверялись комитетом самоназначенных «экспертов» из стран третьего мира. И если кто-то утверждает, что Конвенция оказалась бесполезна, то происходит это не из‐за женоненавистничества, а потому, что она узаконила угнетение под эгидой «культуры»[846].

Но вернемся в Кабул. Апрельская революция усложнила политические вопросы, связанные с женщинами. После последовавшего за переворотом кровопролития Ратебзад и другие парчамисты были отправлены в качестве послов в страны Восточного блока. Ратебзад нашла убежище в Белграде, откуда можно было быстро долететь до Праги, где занимал пост посла ее муж Бабрак Кармаль[847]. С 1978 по 1979 год на монополию в решении проблем женщин претендовала халькистская группа «Женская народная организация». Члены ДОЖА позднее отмечали, что «эта организация работала незаконными методами, боролась против группы Амина и, в итоге, стала активной участницей свержения Амина»[848]. В любом случае после 1978 года постепенность в решении «женского вопроса» была отброшена, хотя готовность решать этот «вопрос» в рамках концепции (коммунистического) национального государства осталась в силе.

Советское вторжение привело к власти ранее живших за рубежом парчамистов. Ратебзад приехала в Кабул вместе с Кармалем, теперь Генеральным секретарем НДПА, и заняла пост министра просвещения. В ноябре 1980 года состоялась первая общенациональная конференция ДОЖА, в которой приняли участие более двух тысяч афганских женщин и двадцать одна иностранная делегация[849]. В речах звучали указания на классовые ценности, пропагандировалась «продуктивная работа» как «первое и наиважнейшее условие равенства мужчин и женщин <и> единственный путь к устранению экономической зависимости женщины и развитию ее способностей и талантов»[850]. В 1981 году был открыт первый женский клуб, возобновилось издание «Женщин Афганистана» на дари, пушту и английском, была запущена ежедневная 30‐минутная радиопрограмма и еженедельное часовое телешоу. В ноябре 1982 года в ДОЖА состоялась международная конференция советского Комитета солидарности со странами Азии и Африки, на которой Ратебзад выступила с программной речью. В начале 1980‐х годов ДОЖА приняла участие в ряде международных антифашистских и социалистических женских конференций[851]. Поскольку ООН делегировала решение проблем женщин национальным государствам, члены ДОЖА смогли посетить и Всемирную конференцию ООН по положению женщин в Копенгагене в 1980 году.

ДОЖА громко заявляла о своих беспрецедентных успехах, но в сельской местности эта организация едва ли имела какие-либо шансы на существование. Как сообщалось, в некоторых пропагандистских мероприятиях ДОМА в Тахаре приняли участие 500 девушек и молодых женщин[852]. Нодар Гиоргадзе, прибыв в Джелалабад, высоко оценил подвиг пяти девушек из лицея в уезде Сурхруд: по его словам, «не испугавшись их, девушки обезоружили бандитов и доставили на фильтрационный пункт»[853]. «Во время другой операции девушки Зармина, Фаима, Захида и Валга задержали двух душманов, переодетых в женскую одежду и пытавшихся уйти в горы». «Рейды» НДПА по женским школам в провинции Лагман показали, что в первых классах посещаемость близка к 100 %, однако чем старше класс, тем посещаемость ниже. В одном женском лицее на занятия ходили только 68 % из списочного состава учениц[854]. Во многих провинциях отделы ДОМА по работе с женщинами месяцами оставались без сотрудниц, что тормозило всю работу[855]. В других местах, как, например, в провинции Фарьяб, у ДОЖА отсутствовала прямая рабочая связь с ДОМА, и потому женская организация «стремится обособиться, замкнуться в себе», отдаляясь от молодежной[856].

Советский Союз был не единственным возможным партнером для международного сотрудничества. Осенью 1981 года Французская социалистическая партия (ФСП) пригласила Мину Кешвар Камаль из РАЖА выступить на своем съезде. Вновь избранным президентом Франции стал Франсуа Миттеран, и, таким образом, ФСП пришла к власти в стране. Незадолго до приезда Мины Миттеран, выступая на Международном совещании по сотрудничеству и развитию в мексиканском городе Канкун, заявил о солидарности Франции с «профсоюзными активистами, которые томятся в тюрьмах; безработными, которые продают свою кровь, чтобы выжить; индейцами, которых преследуют в их собственных лесах; бесправными рабочими <и> безземельными крестьянами»[857].

Мина Кешвар Камаль выступила перед европейскими левыми, находившимися тогда на поворотном этапе своего пути: социал-демократы и социалисты выступали против советской и американской гегемонии, ставили проблему занятости выше проблемы инфляции и не скрывали своего сочувствия к левацким повстанцам. На съезде социалистов Мина появилась на сцене вместе с бойцами сальвадорского, гватемальского и намибийского сопротивления и заслужила «самые громкие аплодисменты». Социалистические лидеры Франции впервые приступили к управлению страной с намерением проводить весьма спорную экономическую политику (один из них прямо заявил: «Банкиры или мы!»). В такой момент мощный гуманистический талисман оказывался для них как нельзя более кстати[858]. Все это не понравилось советскому гостю, заведующему Международным отделом ЦК КПСС Б. Н. Пономареву: в знак протеста он вышел из зала заседаний съезда. Во Франции Мина провела переговоры с премьер-министром Пьером Моруа и генеральным секретарем Социалистической партии Лионелем Жоспеном. Затем она побывала в Бельгии, Германии и Норвегии, где слушатели воспринимали ее как символ справедливости, не запятнанный американским или советским империализмом. В Западной Германии Мина встретилась с сотрудниками министра иностранных дел Ганса-Дитриха Геншера и объяснила им, что афганцы «не хотят ни советской, ни американской гегемонии. Мы боремся за мир во всем мире»[859].

Однако отношение к таким посланникам третьего мира, как Мина, вскоре стало меняться. Прежние представления о справедливости не выдерживали противодействия. Как только ФСП национализировала французскую промышленность, спекулянты, «охотники за легкой наживой», подвергли атаке французский франк[860]. Быстро выяснилось, что «ресурсы, сосредоточенные в руках примерно двадцати банков, могут свести на нет усилия национальных монетарных властей»[861]. Возможно, Франция смогла бы защитить свою валюту, если бы Миттеран склонился в сторону определенного политического решения: лучше жить в зоне немецкой марки, чем в общеевропейской валютной зоне. Но вместо того чтобы укрепить экономическую справедливость в рамках социалистического национального государства против «пиратов экономической взаимозависимости», ФСП пошла по пути примирения международного финансового капитала с социал-демократией[862]. Миттеран объявил «поворот к жесткой экономии» (tournant de la rigeur). «Капитал, — резюмирует один историк, — победил в битве воль и идеологий. Социалистический эксперимент провалился. Миттерану удалось только одно: раз и навсегда уничтожить перераспределение как законную альтернативу»[863]. Как заметил автор канкунской речи Миттерана Режис Дебре, «мы перешли от периода утопической революции к периоду практического пессимизма»[864].

Одним словом, для французских социалистов общеевропейская социал-демократия оказалась важнее построения социализма в отдельном национальном государстве[865]. И вместо того чтобы искать трудный баланс между НАТО и Москвой, Миттеран призвал европейских коллег согласиться на развертывание «евроракет»[866]. Но чем больше левое движение увязало в паутине атлантических альянсов, тем больше их политика дрейфовала от идеи перераспределения ценностей к признанию существующего положения вещей. Например, Рони Броман из «Врачей без границ» предлагал в корне изменить представление о «„нечистой совести“ белого человека». Слишком многие европейцы считают, говорил он, что Запад несет ответственность за страдания третьего мира. Однако «ставя население Юга — африканцев, азиатов и латиноамериканцев — в положение безвинной жертвы эгоистичных и циничных имущих классов северян, этот долоризм освобождает людей от всякой ответственности за свою историю»[867]. В 1982 году «Врачи без границ» провели коллоквиум по «вопросу о правах народов, сталкивающихся с тоталитаризмом», а в 1985 году была основана НПО, целью которой было «проанализировать проблемы развития и права человека, игнорируя концепцию третьего мира и миф о его единстве»[868]. Немного позже французский сенат провел конференцию, разоблачавшую «заранее готовую к употреблению» идеологию особого статуса третьего мира[869].

Тем самым условия, на которых европейцы соглашались предоставить жертвам несправедливости право голоса, менялись. «Врачи без границ» уже сместились в этом направлении, когда ставили диагноз синдрома mal partout («все болит») жителям Хазараджата. Вместо того чтобы честно выступить в поддержку партизан-моджахедов — представителей «предельно возможного способа субъективации в политической сфере», «Врачи без границ» предпочли медикализировать политическую субъективность. Желание создать видимость «политической неангажированности» потребовало осмысления несправедливости как клинического диагноза. Постепенно, однако, медикализация политики как «субъективности жертвы, на которую ссылаются социальные агенты», стала скорее принципом, а не практической позицией[870]. Вместо того чтобы требовать экономического перераспределения, угнетенным всей Земли надлежало выражать себя через страдания. Там, где раньше партизаны действовали во имя исторической справедливости методами активной борьбы, теперь истощенные дети и психически травмированные женщины делали это посредством «демонстрации своей боли»[871].

Такие перемены были характерны не только для Франции. Первые выпуски бюллетеня Шведского комитета по Афганистану (ШКА) «Афганистан-Нютт» состояли из мимеографированных новостных сообщений, однако затем эта организация задействовала мощный потенциал фотографии для распространения своего послания к миру. Так, член ШКА Андерс Форсберг опубликовал фотографию афганской девушки, у которой был вырван шрапнелью или пулей кусок мяса из правого плеча, и больничную фотографию мальчика без ноги[872]. «Афганистан вызывает наш гнев», — гласил заголовок над фотографией раненой девушки; внизу были указаны банковские реквизиты ШКА. Эти призывы к пожертвованиям представляли афганцев не героями, а жертвами: именно «жертвенность» стала основным качеством их субъективности[873]. Проводя прямую связь между увечьями и денежными взносами, подобные призывы знаменовали отход от политики левой солидарности к характерному для скептиков поиску истины в теле жертвы — своего рода гуманитаристский вариант поведения Фомы неверующего. Одним словом, визит Мины совпал с переменами восприятия: вместо фигуры восставшего борца в качестве доминирующей политической субъективности, ожидаемой от угнетаемых, выдвигалась фигура жертвы[874].

С другой стороны, Мина оставалась носительницей традиционного дискурса сопротивления. Так, например, в интервью бельгийскому телевидению она отмечала, что «движение, набирающее силу в Афганистане, является национальным движением, движением студентов», которое контролирует «более 80 % территории страны»[875]. Такое понимание войны в афганской провинции и роли университетов было созвучно маоистским представлениям основателей ШКА и «Врачей без границ» в 1970‐е годы, но не новым идеям, которые эти революционеры, уже переменив взгляды, пытались сформулировать в 1980‐е. Сходный пример представляет собой афганская книга комиксов, которая хранится в архиве «Врачей без границ». В ней прославляется афганский мальчик — настоящий боец, который мстит за разрушение своей деревни, убивая направо-налево советских военнослужащих. Комикс завершается изображением юного героя — теперь уже добродетельного моджахеда, достойного сына своего отца, а не какого-нибудь психически травмированного беспризорника[876]. Подобные афганские тексты иллюстрируют более широкую проблему установления «нормативной основы для решения вопроса о том, что следует включать в описание женщин» — или детей, неважно[877]. Гуманитаристская пропаганда изображала женщин и детей подлинными невинными жертвами «тоталитаризма» (во Франции) или «оккупации» (в Швеции), но абсолютизация образа жертвы заслоняла радикальное понимание справедливости самими афганцами, исключая их точку зрения из глобальной публичной сферы.

Однако в описываемое время едва намечавшиеся глобальные сдвиги в политическом подходе к «женскому вопросу» имели, похоже, мало отношения к оккупированному Афганистану. Дело не только в том, что ДОЖА вытесняла своих оппонентов вроде Мины в Пакистан, а еще и в том, что экономические неурядицы и политика НДПА по иронии судьбы создали в Кабуле один из лучших рынков труда для женщин за всю историю Афганистана. С приходом НДПА и руководимого этой партией агрессивного государственного аппарата, горевшего желанием реализовать свою программу социальных изменений, перспективы для таких женщин, как Ратебзад, казались самыми радужными. Более того, ДОЖА действовала в русле генеральной линии ООН по женским вопросам, обеспечив себе фактическую монополию на представительство всех афганских женщин. Члены прибывшей в Москву делегации, возможно, по-прежнему брали пример с СССР, но теперь они могли говорить со своими коллегами из КСЖ уже не в качестве учениц, а на равных. Территориальность, суверенитет и «реальный социализм» оказались родными сестрами, и это многим внушало страх.

О ЧЕМ МЫ ГОВОРИМ, КОГДА ГОВОРИМ О ФЕМИНИЗМЕ

Московский семинар начался. Но, чтобы правильно оценить выступления активисток КСЖ перед своими коллегами из ДОЖА, необходимо принять во внимание некоторые теоретико-методологические вопросы. В воспоминаниях об эпохе «развитого социализма» часто подчеркивается, что режим «авторитетного дискурса» господствовал во всей сфере публичной речи[878]. Алексей Юрчак утверждает, что поздние сталинские политические сдвиги заморозили «советский дискурсивный режим»[879]. До этого периода еще можно было говорить о «метадискурсах», которые поддерживали черты реального или идеального социализма. Например, в середине 1930‐х годов в газетах велось публичное обсуждение новой советской Конституции[880]. Предложениями граждан могли, конечно, манипулировать, но сама идея всенародного обсуждения выражала допущение, что граждане могут обогатить представления о «социализме». Разумеется, обсуждению подлежало не все. Только дискурсивный «хозяин» — Сталин — мог оспаривать такие ключевые фигуры, как «Ленин», или такие понятия, как «руководящая роль партии»[881].

Однако после смерти Сталина авторитетный дискурс уже не был привязан к «фиксированному, внешнему канону объективной истины, известному лишь внешней господствующей фигуре»[882]. Предсказуемый порядок приемов заменил внешнюю по отношению к дискурсу «господствующую фигуру», но источник этого порядка был уже неясен. Идеологические дебаты продолжались, но никто не обладал последним словом о догме, как это было при Сталине. Нельзя было извлечь «объективные» ответы и из классических текстов, даже если благоговейно изучать их год за годом. Эта формализация авторитетного дискурса «размагнитила» социализм[883]. По сравнению со сталинской «демократией», основанной на широком обсуждении Конституции 1936 года, формулировки Конституции 1977 года мало зависели от участия общества. «Господствующее означающее, которое можно назвать тремя именами — Ленин-партия-коммунизм, колонизировало возможности говорить на повседневные темы»[884]. «Мы просто не говорили друг с другом о работе, или учебе, или политике… — вспоминала одна женщина. — <…> Всем и так все было ясно, зачем об этом говорить? Это было не интересно»[885].

Таким образом, нельзя анализировать высказывания официальных активистов, как если бы эти речи произносили автономные, независимые либеральные субъекты. Большинство активисток КСЖ пользовались устойчивым набором приемов, прославляя освобождение женщин Средней Азии в 1930‐х годах как центральное событие, о котором их афганским коллегам было важнее всего услышать. Условия жизни узбекских женщин в 1930‐х годах явно отличались от условий жизни афганок в 1980‐х годах, но «худжум»[886] был настолько пронизан авторитетным дискурсом, что активистки старались рассматривать события в Афганистане в раз и навсегда заданном ракурсе. Конференция началась со вступительного слова казахского историка Налии Бекмахановой. Она рассказала о положении «восточных женщин» в бывшей Российской империи. Русские женщины тоже страдали при царском режиме, пояснила она, но страдали как люди, жившие уже при развитом капитализме[887]. Кавказские и среднеазиатские подданные империи, напротив, застряли в отсталом досовременном «натуральном хозяйстве»[888]. Согласно пятичленной схеме общественного развития, азиатская часть Российской империи и Афганистан находились на одной стадии объективной экономической отсталости.

Однако Октябрьская революция изменила все, продолжала Бекмаханова: «снятие паранджи» освободило женщин Средней Азии. По словам докладчицы, после того как узбекские женщины получили право на землю и воду, «все больше женщин начало работать в системе кооперации. Но работать было трудно под паранджой или покрывалом. И в семьях рабочих, бедных дехкан, коммунистов, комсомольцев, учащейся молодежи женщины с согласия семьи первыми сняли паранджу. Баи вели жестокую борьбу с этим. В 1927 году только в Узбекистане погибли 203 женщины-активистки»[889]. (Следует подчеркнуть, что этот месседж был адресован не только афганкам. На семинаре для монгольских активисток в 1977 году представители КСЖ говорили почти то же, что услышали члены ДОЖА пять лет спустя[890].)

Допустим, Афганистан по существу мало отличался от узбекской деревни 1920‐х годов. Советские комсомольские работники приходили в отчаяние от того, что «нет возможности работать в отдаленных кишлаках в связи с большой отсталостью и фанатичностью женщин, в них проживающих. В городе Хосте только 10–12 женщин, жен офицеров из других провинций и Кабула, не носят паранджу, из местного женского населения никто не идет на такую вольность, потому вся работа идет по домам и в женском лицее»[891]. Проблема, однако, заключалась в том, что в обоих случаях сопротивление снятию паранджи было явлением не столько классовым, сколько религиозным и социальным. Настаивая на том, что не только узбекская, но и афганская история лучше всего объясняется через призму классовой борьбы, Бекмаханова лишала советскую историю той значимости, которую она могла бы иметь для активисток ДОЖА.

Эти советские навязчивые идеи странным образом контрастировали с современными международными тенденциями представления женской истории. Вспоминая свой детско-юношеский опыт, одна американская женщина-историк указывала, что прежняя история женщин была оторвана от «целого мира значимых знаний»[892]. «Моя приверженность истории женщин имела источником мою собственную жизнь, она не была сугубо умозрительной», — писала она. Вполне возможно, что это в равной степени было верно и по отношению ко многим советским женщинам, таким как Бекмаханова или ее узбекская коллега Мели Ахунова, принадлежавшим к первому поколению женщин-ученых в советской Средней Азии. Но изучение истории женщин в Советском Союзе оставалось в плену понятий о «нациях» и «классах». Советские исследования женщин прославляли «решение женского вопроса» как достижение прошлого этапа и не замечали несправедливостей, которые сохранялись при социализме. Ортодоксальные марксисты вполне могли согласиться с тем, что весьма распространенная на Западе идея «патриархата» — не более чем миф. И что в корне неправы те, кто утверждает, будто гендер есть «социальная категория, наложенная на тело, которому изначально дана определенная половая принадлежность», или что гендер, как капитал, воспроизводит «людей, которые утверждают, что сами выбирают то, что им предписано выбирать, и хотят того, что имеют»[893]. Не гендер, а ложное сознание было тем змием, который соблазнил людей и увел их от их истинной природы.

Очевидно, это самый что ни на есть гендерный подход к феминизму, какой только возможен. Мысль о том, что только грязные, гендерно закрепленные, физически изнурительные и исторически «мужские» профессии могут освободить все тела и умы от эксплуатации, превращала пролетариев-мужчин в конечную цель, телос человечества. Женские тела, казалось, существовали не для того, чтобы рожать детей или заниматься любовью, а чтобы подвергаться тем унижениям, каким подвергается герой Чаплина в фильме «Новые времена» и каковым сборочные конвейеры эпохи модерна давно подвергают отцов, сыновей и мужей. В этом устройстве мира нет места телам с ограниченными возможностями, «девиантной» сексуальностью и «странными» половыми, гендерными и телесными особенностями. Неудивительно, что подобный подход к мужчинам и женщинам как винтикам производства страдал ограниченностью. «Для многих женщин, которых я знаю, — писала одна феминистка, — необходимость начинать с женского тела — нашего собственного тела — понималась не как применение марксистской теории к женщинам, а как поиск платформы, с которой можно обращаться к власти в качестве женщин»[894]. Но даже если принять марксизм на его собственных условиях, оставалось неясным, как можно было реализовать его установку на «пробуждение и формирование общественного сознания» не с точки зрения рабочего вообще, а с точки зрения конкретного рабочего в стране, где, как признавался один из членов НДПА, «рабочего класса, как „класса для себя“, т. е. зрелого и политически сознательного, вообще нет. Есть рабочие, но не рабочий класс»[895].

Однако надо прислушаться к тому, что считали нужным сказать сами активистки Комитета советских женщин. Одна из выступавших, С. Я. Турчанинова, говорила о том, как советская модернизация преобразовала целое поколение женщин Средней Азии. Она указала, что Москва вложила огромные средства в «строительство крупных социалистических предприятий хлопчатобумажной и шелковой промышленности в Средней Азии», но «женщин Востока» все еще приходилось «привлекать на производство»[896]. В 1920‐х годах, объяснила докладчица, по планам обмена опытом «местные женщины» из Центральной Азии отправлялись в текстильные центры России и Украины. «Здесь, — добавила она, — работницам-практиканткам были созданы все необходимые условия для повышения культурного уровня, для успешного освоения современной техники и достижения профессионального мастерства»[897].

Как и ее коллега Бекмаханова, Турчанинова оперировала фразами-цитатами из арсенала авторитетного дискурса («крупные социалистические предприятия», «богатый революционный и жизненный опыт», «активное участие» и т. д.). Многие из этих фраз представляли собой «сдвиг роли автора», при котором неясно, кто и что делает: «В подобном сокрытии фигуры автора участвуют и другие механизмы авторитетного языка, включая механизмы макроуровня — такие, как организация логической и нарративной структур дискурса»[898]. Но общий смысл был ясен. Производство и труд, а не буржуазные философствования о «гендере», пробуждают нас и заставляют осознать свое отчуждение. Истинные прогрессистки не упускали случая позлорадствовать по поводу дутого главенства «национальной культуры» и (с оговорками) мифической всемирной солидарности женщин. Они признавали свою экономическую отчужденность и утверждали свою активную роль в индустриальной экономике благодаря демократизации средств производства.

Отметим еще раз любопытную и тревожную симметрию между советской и западной позициями по «женскому вопросу». Советские активистки ясно понимали, что «власть» связана с экономикой, а «освобождение» — с демократизацией средств производства. Путь к раскрепощению женщин лежит через образование и труд. Однако такое представление о справедливости по отношению к женщинам по-прежнему замыкалось на национальной экономике как надлежащем масштабе для освобождения. Вот почему очевидное возражение — фабрики, на которых афганские женщины гипотетически должны были работать, оказывались неконкурентоспособными, — упускало самое главное: верховенство политики. Однако по другую сторону железного занавеса такие понятия, как «женщина» и «гендер», стали достаточно значимыми категориями, способными отделиться от понятий «работница» и «класс». Вот почему, по мнению французских теоретиков, не было явного противоречия между осуждением советских преступлений против женщин и задачами построения социализма в одной (их собственной) стране; гендер и экономика воспринимались уже как не зависящие друг от друга вопросы.

Как бы то ни было, деятельность маргинальной беженки Мины и предательство угодивших в лапы финансовых спекулянтов французских левых не могли поколебать уверенности московских активисток в правоте своих убеждений. Однако наступила очередь говорить для самих афганок. Что могли они привнести в эту социалистическую дискуссию?

ДАЙТЕ МНЕ СКАЗАТЬ!

К выступлениям активисток ДОЖА нужно подходить с учетом нескольких общих соображений. Большинство афганцев было неграмотно, однако это не относилось к женщинам — участницам семинара: все они были родом из северного Афганистана или Кабула[899]. В архивных документах не указывается этническая принадлежность женщин, зато складывается впечатление, что все афганские женщины на конференции говорили по-русски[900]. Кроме того, нужно помнить о том, как разные акторы, сталкиваясь с советским государством, приспосабливали свою речь к ожиданиям аудитории[901]. Тем не менее происходившее было необычно: активистки ДОЖА умело использовали «цитатный» советский дискурс, но, когда их просили выступать экспромтом, начинали описывать свой мир по-своему.

Некоторые из заранее подготовленных выступлений активисток ДОЖА были неотличимы от аналогичных высказываний принимавших их хозяек. Так, Джамиля Нахид, глава делегации, представила гостей как группу женщин, преданных делу «осуществления, реализации и сохранения прав афганских женщин, которые были предусмотрены революционным порядком страны. Народно-демократическая партия Афганистана — партия рабочего класса, партия всех трудящихся страны». НДПА, продолжала она, является защитницей этих коллективных прав. Партия, пояснила Нахид, «с большим вниманием подходит к разрешению женского вопроса в Афганистане и прилагает все усилия для дальнейшего вовлечения женщин в национальную жизнь страны. Женщинам Афганистана выпала огромная честь со всем народом твердым шагом идти по широкой открывшейся перед ними дороге и решать вопросы, стоящие перед страной, и вместе с ней преодолевать все трудности»[902].

Нахид усвоила витиеватую фразеологию своих наставников: конструкции из отглагольных существительных («осуществление, реализация и сохранение прав афганских женщин»), устойчивые повторяющиеся определения («огромная честь», «с большим вниманием») и особые «именные конструкции» — существительные с определениями, выраженными причастными оборотами, принадлежащими к авторитетному дискурсу, например «по широкой открывшейся перед ними дороге»[903]. Другие члены ДОЖА интерпретировали афганское прошлое в терминах, заимствованных из советской историографии, отмечая, что до революции женщины жили «под гнетом феодальных и дофеодальных условий» и «общеэкономической отсталости». «Жизнь афганской женщины была ограничена четырьмя стенами дома» и «там муж сидел в доме, или саду, и у него не было другой работы, кроме отдыха», пока женщины выполняли непосильную работу: собирали хворост, воспитывали детей, носили питьевую воду «за десятки километров от дома» и выращивали урожай[904]. Здесь снова сказалась разница между советским дискурсом и зарождающейся на Западе феминистской концепцией «патриархата». Коммунисты признавали, что мужчины доминируют над женщинами, но возлагали вину на экономический базис, а не на идеологическую надстройку.

Эта штампованная риторика не была приметой только данного семинара. Попав из «третьего» во «второй» мир, афганские женщины учились применять марксистские шаблоны к своей ситуации. Например, одна афганка, занимавшаяся в Восточной Германии исследованием истории афганских женщин, утверждала (вслед за Марксом): «Каждый, кто сколько-нибудь знаком с историей, знает также, что великие общественные перевороты невозможны без женского фермента. Общественный прогресс может быть точно измерен по общественному положению прекрасного пола („дурнушек“ в том числе)»[905]. «Дофеодальное» состояние Афганистана, как это ни парадоксально, требовало, чтобы профсоюзы призывали женщин бороться за право трудиться на производстве. Только тогда «женщина сможет занять то же общественное положение, что и мужчина»; только тогда женщины смогут начать «длительный и сложный процесс преодоления вековых традиций». Исследовательница просто кристаллизовала каноническую мудрость прежних левых: чем заявлять какому-нибудь профсоюзному мужлану-активисту, что «никто из нас не станет слушать его», женщинам правильнее было бы объединиться с профсоюзами как с важнейшим институтом политической борьбы в масштабе национального государства[906].

На конференции в Москве после того, как с заранее подготовленными речами выступили активистки ДОЖА, слово взяла глава советской делегации В. Е. Вавилина. «Мы очень тронуты вашей благодарностью в адрес советских воинов, — сказала она, — спасибо вам. Но Вы ничего не рассказали о себе. Как Вы стали активисткой? Нам это очень интересно узнать. Может быть, кто-то в следующих выступлениях расскажет о себе?»[907] Гостьи так и поступили. Азиза Додманеш, секретарь комитета ДОЖА провинции Джаузджан, рассказала советским коллегам о своей жизни. «От имени женщин провинции, находящейся на севере нашей страны, — афганок, туркменок, узбечек, женщин-крестьянок и занимающихся ковроткачеством, — начала она, — разрешите передать советским женщинам самые наилучшие пожелания. Я хотела бы вам рассказать вкратце о жизни домашних хозяек, о жизни женщин, которые ходят в чадре, об условиях их жизни».

Далее она обрисовала картину мира, в котором жила. «Провинциальный совет в провинции Джаузджан, — пояснила Додманеш, — смог организовать работу среди женщин, которые заняты домашним хозяйством, то есть среди самых отсталых слоев женского населения». По ее словам, члены ДОЖА отправились вглубь сельской местности, чтобы рассказать женщинам «о тех событиях, которые происходят в Афганистане, о реальной подоплеке всех событий, о том, что творят враги Апрельской революции. Мы рассказываем о деятельности советских женщин». Афганские женщины извлекли уроки из опыта советских женщин, заверила она, и теперь «сознательно принимают активное участие в тех мероприятиях, которые проводит Демократическая организация женщин Афганистана, сознательно борются за создание нового социального порядка в стране». Далее активистка описала свою работу с афганскими женщинами — этническими узбечками:

Среди наших женщин есть и представительницы узбекской национальности, узбечки, которые носят покрывало, закрывают свое лицо чадрой. Они вместе с другими женщинами, представительницами других национальностей, объединены в рамках провинциального отдела нашей организации и тоже прилагают все силы к защите завоеваний Апрельской революции. Они говорят, что никогда не подпадают под влияние вражеской пропаганды, потому что мы уже тысячу лет слышали все то, что они говорят, мы прекрасно знаем сущность их пропаганды.

И они прекрасно понимают ту роль и огромное значение, которое имел контакт с советскими товарищами, ту помощь советских воинов в деле отражения агрессора, в деле подавления всех очагов контрреволюции в стране, в частности в провинции Джаузджан. Советских воинов афганские женщины встречают как матери, они благодарны за ту помощь, которую они осуществляют на древней земле Афганистана.

В нашей провинции женщины, большинство которых крестьянки, поддерживают ту политику, которую проводят наша партия и правительство. Они с оружием в руках защищают завоевания Апрельской революции, они благодарны матерям, сыновья которых прибыли в Афганистан, чтобы защитить афганцев от происков империализма[908].

Как мы видим, в своей речи Азиза Додманеш не избавилась от риторики авторитетного дискурса; по ее тексту рассеяны специфические определения вроде прилагательного «сознательный» («сознательно борются», «сознательно принимают активное участие»). Она описывает себя как одну из союзниц советских солдат в борьбе против «империализма» и говорит о «контрреволюции». Но вся ее деятельность ограничена масштабом родной провинции. А в Джаузджане борьба ведется не против классовых врагов, а против неких «врагов» вообще, действующих на протяжении тысячелетий. Следовательно, только афганки — в данном случае узбечки в паранджах — обладают историческим опытом (а не классовым сознанием), чтобы дать им отпор, поскольку они «уже тысячу лет» знали своих врагов. Одним словом, Додманеш поневоле разоблачила миф о само собой разумеющейся солидарности женщин с рабочим классом. Здравому смыслу уже не хватало авторитета, чтобы дискредитировать советский авторитетный дискурс, но вряд ли можно отмахнуться от свидетельства реальной живой, афганской женщины.

Вскоре слово взяла еще одна афганка — член ДОЖА: «Я сама из провинции Лагман», — представилась 21-летняя Нарси Хуссейн. Она рассказала о своей работе в восточном Афганистане. «К счастью, — сказала она, — после второго этапа Саурской революции мы смогли большую работу провести в провинции Лагман. Условия, в которых создавалась наша организация, были тяжелыми, но мы смогли организоваться, сейчас в нашу организацию в провинции Лагман входят 210 женщин, 143 из которых неграмотные, они учатся на курсах грамотности, которые созданы для них, участвуют в специальных клубах». Более того, женщины оставили свои семьи и отправились на границу, чтобы вместе с силами афганской армии защищать границу с Пакистаном. Затем Хуссейн рассказала о женщинах из соседней провинции Кунар, где «женщина даже в чадре не имеет права выходить далеко от своего дома». Несмотря на это, девяносто пять женщин, проживающих в провинции Кунар, являются членами НДПА[909].

Не отрепетированное заранее выступление Хуссейн содержало множество приемов авторитетного дискурса, таких как эвфемизм «второй этап Саурской революции» (то есть советская оккупация). Ее указание на многочисленность неграмотных женщин оказалось бы вполне уместно в каком-нибудь советском историческом сочинении. Клише типа «активное участие» густо населяли лексический ландшафт ее речи. И тем не менее Хуссейн в своих замечаниях также вышла за рамки устоявшегося дискурса. Вместо того чтобы поблагодарить советских женщин, она явно адресовала благодарность их сыновьям, сражающимся на передовой с афганцами. Она вспомнила, как после «второго этапа революции» афганские женщины «вышли навстречу советским воинам и вынесли все, что у них было в домах. Сделали они это по обычаю гостеприимства — гостю всегда отдается лучшее, предлагаются лакомства, — афганские грецкие орехи, орешки, напоминающие кедровые. Советским воинам был устроен самый горячий прием, который удивил и нас и советских солдат».

Вместо того чтобы лишний раз подтвердить, что организованная КСЖ конференция посвящена решению «женского вопроса», Хуссейн непреднамеренно сделала акцент на агрессии, милитаризме, столкновении разных наций — на тех обстоятельствах, которые вообще сделали возможной встречу активисток КСЖ и ДОЖА[910]. Именно грубое вторжение в Афганистан десятков тысяч советских солдат продлило само существование ДОЖА в краткосрочной перспективе. Хуссейн подчеркнула этот факт, никем более не упоминавшийся в течение оставшейся части семинара, но, вместо того чтобы представить себя ровней советским солдатам, она представила свое отношение к Советской армии в терминах неоплачиваемой домашней работы. В то время как в большинстве выступлений членов КСЖ подчеркивалась необходимость выхода женщин из дома, Хуссейн подчеркивала их участие в домашней экономике. Призванная верхушкой «советских женщин» олицетворять «подлинную афганку» — «высказаться от имени угнетаемых» — Хуссейн продемонстрировала, какая пропасть отделяла КСЖ от афганских женщин[911].

Как и их комсомольские коллеги в лишившихся кедровых лесов приграничных районах, активистки КСЖ боролись за реализацию «мечты об общем языке» с афганками. Классовые понятия выступали в виде некой «первичной энергии» для общения с афганскими сестрами, но их собеседницы слишком часто оказывались всего лишь бедными родственницами в единой мировой семье женщин, проникшихся классовым сознанием[912]. Так, выступавшие на семинаре активистки ДОЖА не рассматривали паранджу как первостепенную проблему для женщин. У них, как и у мулл Нангархара, с которыми столкнулся Гиоргадзе, имелись собственные цели в своих провинциях, и ради достижения этих целей они были готовы заручиться советской поддержкой. Но мало кто из них рассматривал экономическую эксплуатацию и национальное государство в качестве важнейших вопросов и арены политической конфронтации. Они взяли на вооружение материальный, моральный и — до некоторой степени — риторический арсенал Советского Союза, но совершенно не усвоили субъектность советского авторитетного дискурса. Вторичное присвоение (реапроприация) активистками ДОЖА этого дискурса говорило не только об их творческих способностях, но и о бессилии советского глобального проекта сотворить мир по правилам собственной риторической и институциональной грамматики.

Это ознаменовало начало снижения дискурсивной уверенности и появление некоего разрыва в советском подходе к «женскому вопросу». Советский проект коренным образом изменил бывшие колонии Российской империи (и ряд территорий за ее пределами) и дал женщинам надежду на новые перспективы. Видеть вживую в кабульском «микрорайоне» советскую женщину-инженера, получать журнал «Советская женщина», где печатались фотографии женщин-трудящихся, выполнявших самые разные работы, — все это не было фантазией. И тем не менее главное, что говорили советские женщины, по-видимому, ускользало от афганок. «Многое из того, что называют „политикой“ в узком смысле, по-видимому, основывается на стремлении к определенности даже ценой честности, на стремлении к анализу, который навсегда сохранит свою актуальность и не будет подлежать пересмотру», проницательно написала автор обзора идей марксистского феминизма[913]. Как долго могут сохранять действенность старые термины общности, такие как «мы» или «женщина»?

ОТ «ЖЕНСКОГО ВОПРОСА» К ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

Подобно тому как теоретические подходы КСЖ и ДОЖА к проблемам афганских женщин с самого начала были весьма запутанными, так и практические условия работы женщин-активисток на местах оказались весьма непростыми. Комсомольские советники писали в докладах о нападениях моджахедов на женские школы, а кровавая история НДПА мешала привлечению новых активисток[914]. В Гильменде, по словам одного советника, девушки боялись вступать в ДОМА из страха за свою жизнь. Другие медлили из‐за внутрипартийных споров. Когда один советник спросил девушек из Лашкаргаха, почему они не вступили в ДОМА, одна ответила ему вопросом на вопрос: «А в какую мы организацию вступаем — в халькистскую или парчамистскую? Вы сначала сами разберитесь, а потом нас агитируйте»[915]. Но корни самой серьезной проблемы ДОЖА залегали глубже. Подавляющее большинство афганских женщин было непричастно к государственной экономике и, следовательно, оставалось вне сферы влияния ДОЖА. Женская организация пыталась преодолеть этот разрыв путем создания «комитетов домохозяек», но в отчетах часто отмечали «слабую активность женщин-домохозяек, большинство из которых вообще теряют всякую связь с комитетами ДОМА после выхода замуж. Обуславливается это национальными традициями, законами шариата»[916].

Так значит, Мина была права? Один комсомольский советник в Гильменде убеждал свое руководство в Кабуле, что «о значении и важности работы на местности, в кишлаках говорить не стоит <…> Если руководство ПК не понимает, что в стране 90 % крестьян, то ставка <на „рабочую молодежь“> не поможет»[917]. Другой советник сообщал из северного Афганистана, что парады привлекли большое количество активисток ДОЖА, многие из которых были работницами на текстильной фабрике в Пули-Хумри[918]. Однако, добавлял он, плацдармами ДОМА служили женская парикмахерская и пошивочное ателье: ситуация, далекая от того, о чем мечталось. А за пределами столицы, в провинции, работа ДОМА по женскому вопросу носила «чисто эпизодический характер» из‐за «ведомственной разобщенности, непонимания значения и необходимости совместной деятельности, из‐за отсутствия взаимоуважения и взаимопонимания»[919].

Похоже, права была не только Мина, но и Нарси Хуссейн. Не являлось ли «решение женского вопроса» под эгидой 40‐й армии иллюзией с самого начала? Одна американка, работавшая в лагере беженцев недалеко от афгано-пакистанской границы, вспоминала, как встретила «жарким днем в мае 1984 года группу одетых в черное женщин, с усталыми, но полными достоинства лицами». По их словам, их изнасиловали советские солдаты, а десятки членов их семей были убиты. Они покинули свои дома «в ста милях отсюда и шли несколько дней, изнывая от жажды: чтобы добыть влагу, им приходилось есть грязь»[920]. За сотни миль в другом направлении чехословацкие разведчики, базировавшиеся в Исламской Республике Иран, установили, что афганские беженки вербуются в смертницы для совершения терактов в Ливане. По словам одного из разведчиков, семьи смертниц получали за это рабочие места, жилье и иранские паспорта[921]. Некоторые афганские женщины оказывали сопротивление. Группа Мины Кешвар Камаль, называвшаяся «Революционная ассоциация женщин Афганистана» (РАЖА), строила больницы, школы и детские дома в Афганистане и в пакистанских лагерях беженцев. Но Мина была убита в феврале 1987 года в ходе (как это ни кажется невероятным) совместной операции афганской Службы государственной безопасности (ХАД; аналог советского КГБ) и Исламской партии Афганистана («Хезби-Ислами»). В любом случае у афганских женщин было слишком много врагов и слишком мало друзей.

И все же происходившее в Афганистане прямо зависело от глобальных сдвигов в возможностях политического противостояния женщин. В период между конференцией в Мехико в 1975 году и конференцией в Найроби в 1985 году число НПО и независимых активистов, которые действовали наряду с государственными делегациями, увеличилось в четыре раза[922]. Несмотря на то что СССР и ДРА жестко подавляли подобные организации, мысль о том, что государство — не единственный законный представитель всех женщин в своих границах, постепенно укреплялась. На конференции в Мехико известную феминистку Бетти Фридан озадачил господствующий тон, а в Найроби делегация США (Алан Кейс и Морин Рейган) отвергла параграф заключительного доклада, где говорилось о проблемах палестинских и южноафриканских женщин, поскольку внимание было уделено только двум этим национальным группам[923]. Американцы, возможно, руководствовались политическими мотивами, но подобная точка зрения была созвучна более широким переменам. Действительно, отчасти из‐за того, что администрация Рейгана прекратила американское финансирование организаций, которые делали аборты или пропагандировали их как средство контроля рождаемости, такие давние инструменты «женской политики», как Международная федерация планирования семьи, остались ни с чем. Возник вакуум, который могли заполнить мелкие акторы, заинтересованные в образовательных программах, которые рассматривались как часть движения за контроль рождаемости. Такие группы, как «Глобальная женская сеть за репродуктивные права» и «Альтернативные пути развития в интересах женщин во имя новой эры», переосмысляли потребности женщин, превращая их из инструмента борьбы против сионизма или апартеида в осмысленную концепцию возрожденного феминистского интернационала[924].

М. С. Горбачев ускорил этот сдвиг, поскольку провозглашенная им гласность способствовала возвращению советского «метадискурса»[925]. Размышлять о необходимости говорить по-другому о социалистическом проекте ранее было запрещено, но после 1986 года партийных работников стали поощрять заниматься «реальной самокритикой», признавать «реальные проблемы» и предлагать «творческий подход», выходящий за рамки «экспериментов» 1970‐х годов. Призыв вернуться «к истинному Ленину» стал повсеместным. Однако вера в то, что опорные дискурсивные концепты могут быстро демократизироваться, оказалась наивной. «…попытка вернуться к „истинному“, „неискаженному“ Ленину означала слом образа Ленина как источника заведомо неоспоримой истины (то есть разрушение образа Ленина как „господствующего означаемого“…), а значит, и слом роли партии как „направляющей силы общества“, которая отталкивается от этой неоспоримой истины»[926].

Этот коллапс заметен в выступлениях членов делегаций КСЖ перед делегациями стран третьего мира. Истории освобожденных женщин Средней Азии по-прежнему выдвигались на первый план, но приметы авторитетного дискурса исчезли. Главный редактор журнала «Советская женщина» З. Е. Тимофеева, выступая в 1988 году перед участницами конференции индийских женщин-активисток, неофициально «процитировала» Ленина с целью объяснить актуальность 1920‐х годов: «Ленин тогда учил партию: „Нужна коммунистическая работа среди женских масс. А политическая работа включает в себя значительный кусок воспитательной работы среди мужчин. Мы должны вытравить старую, рабовладельческую точку зрения, до последних мельчайших корней ее и в партии, и в массах“»[927]. В речи по-прежнему фигурировали среднеазиатские женщины, но авторитетный дискурс, структурирующий их прошлое, исчез. Вскоре исчезла и сама эта тема. В 1990 году КСЖ отправил своих активисток на конференцию в Женеву для обсуждения ситуации в Казахстане, но исключительно в контексте опасности последствий ядерных испытаний для беременных женщин[928].

И все же перемены, инициированные Горбачевым, были не только дискурсивными. Под влиянием внешней политики «нового мышления» снисходительность СССР по отношению к представителям стран третьего мира уменьшилась. В городах Средней Азии стали проходить не только конференции «стран социалистической ориентации», но и совместные семинары СССР и ЮНЕСКО по детской грамотности[929]. Уверенность в том, что национальное государство есть главная арена политических конфликтов, ослабевала, и эту тенденцию ускорил принятый в октябре 1990 года в СССР Закон об общественных объединениях. И хотя закон регулировал все аспекты деятельности НПО, он впервые в советской истории признал эти организации; признавалось, в частности, что «люди существуют не только как граждане суверенных национальных государств и как члены других отдельных групп, но и как индивидуумы»[930]. Москва изменила свою позицию по вопросу о праве советского государства или его партнеров из стран третьего мира на монополию в решении всех общественных вопросов. Проблемы женщин вышли из-под опеки государства, стремящегося к полному контролю и стерилизации, подавляющего любое движение в зародыше.

Но если нет консолидированного общества, то в чем тогда роль КПСС, а тем более таких организаций, как КСЖ? Если советских граждан признали суверенными и многообразными личностями, не имеющими единого представителя, то трудно оправдать защиту КПСС советской Конституцией. И в марте 1990 года Горбачев отменил шестую статью Основного закона, которая характеризовала партию как «руководящую и направляющую силу советского общества». Похоже, Горбачев надеялся, что такие организации, как КСЖ, смогут сосуществовать с некоммунистическими НПО после того, как Союз Советских Социалистических Республик превратится в Союз Независимых Государств. Осенью 1990 года должностные лица КСЖ встретились с представителями ЮНИФЕМ (Фонда Организации Объединенных Наций для развития в интересах женщин), чтобы спланировать двухнедельный учебный курс, на котором экономисты по трудовым ресурсам Программы развития ООН будут «оказывать содействие <КСЖ> в разработке программы подготовки инструкторов для женщин-предпринимателей. Эти женщины впоследствии изменят программу обучения в соответствии с потребностями различных республик и других регионов СССР и сами будут обучать женщин-предпринимателей»[931].

Однако геополитика отправила подобные «возможные» сценарии на кладбище истории. Распад Советского Союза разорил женщин в финансовом отношении и уничтожил Комитет советских женщин. После СССР государствам-преемникам достался нелиберальный «надзорный» Закон об общественных объединениях. Однако достоинством этих неожиданных событий стал импульс, в результате которого вопросы о правах женщин стали решаться не в интересах национального государства, а в интересах отдельных людей. Те процессы, которыми Запад не мог управлять — взрывное распространение НПО, уход горбачевского СССР из третьего мира и распад СССР, — сыграли важную роль в том, что этот подход не изменился. После того как исчезли понятия «самоопределение» и «пролетарский интернационализм», ООН стала форумом, где западные лидеры могли выступать в роли передовых борцов за права женщин. Об удивительных изменениях свидетельствовал эпизод, произошедший на четвертой Конференции ООН по положению женщин в Пекине: делегаты встретили аплодисментами слова Хиллари Клинтон о том, что «права человека — это права женщин, а права женщин — права человека, раз и навсегда»[932].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Действительно — раз и навсегда: советское женское движение превратилось в примечание к иронической трансформации «сестринского» интернационализма. Советские активистки гордились своими достижениями в прошлом, но превратились в анахронизм в риторическом и интеллектуальном отношении в мире, где революция и национальное государство утратили свою роль авангарда как рабочего, так и женского движения. Однако в более широком смысле установка активисток КСЖ — считать афганок своего рода символом самого угнетенного класса — была не только советским явлением. Европейские левые в 1980‐х годах считали РАЖА символом «свободы» и «демократии», но мало интересовались реальной политикой этой организации. Между тем газета РАЖА провозглашала, что организация выступает не только за «свободу, демократию и права женщин в Афганистане», но и против «позорного пятна» — присутствия иностранных войск в Саудовской Аравии, которое само по себе является «явным признаком интервенции и политики канонерок». РАЖА поддерживала «справедливую борьбу народов Палестины, Южной Африки, Эритреи, Ирана, Кашмира, Латинской Америки и других стран против фашистских режимов на своих землях»[933]. Афганские женщины по-своему понимали глобальную справедливость, просто никто из иностранцев не хотел их слушать.

После того как Афганистан утратил свою геополитическую значимость, бедственное положение афганских женщин стало привлекать к себе гораздо меньше внимания. Европейским социалистам и американским правозащитникам стало незачем «открывать» афганскую женщину в качестве символа своих гуманистических устремлений. В Human Rights Watch Афганистан был переведен из сферы Helsinki Watch в новый отдел Ближнего Востока, что в перспективе означало потерю квалификации и знаний по данной конкретной стране[934]. Афганские женщины, сначала сведенные к роли объекта гуманитарных устремлений, а потом вообще переставшие кого-либо интересовать, сыграли трагическую роль в истории представлений о справедливости, свойственных глобальному гуманитаризму. Акцент на политике при игнорировании морали превращал афганскую женщину в «фабричную работницу»; акцент на морали при игнорировании политики превращал ее в жертву. Афганкам, наверное, не показались бы слишком сильно сказанными горькие слова бывшего главного аналитика КГБ: «„Права человека“ как понятие исчезли из арсенала внешнеполитических отмычек сразу же, как только была достигнута политическая цель: уничтожение главного противника — СССР»[935].

Впоследствии зверства, совершавшиеся талибами, привели к пробуждению совести у людей по всему миру. Наиболее известен случай 1996 года, когда американский Фонд феминистского большинства (ФФБ) инициировал «Кампанию против гендерного апартеида». Умело лавируя между американским истеблишментом и простыми гражданами, этот фонд не позволил Вашингтону признать режим талибов и сыграл важную роль в остановке планов корпорации Union Oil of California протянуть газопровод и нефтепровод через весь Афганистан[936]. Зловещим образом вторя советским гендерным дискурсам на новом, коммерциализированном витке, ФФБ в феврале 2001 года «способствовал приобретению в память об афганских женщинах „кусочка бурки“, который предлагалось носить на лацкане для демонстрации солидарности с афганскими женщинами посредством апроприации „мусульманской“ одежды»[937]. Фантасмагорию усугубило публичное чтение монолога о жизни женщины в Афганистане на заполненной до отказа спортивной арене Madison Square Garden во время шоу, которое вела Опра Уинфри. Кульминацией стало появление закутанной в бурку активистки РАЖА. Она присоединилась к Опре, «двигаясь, как безмолвный, безымянный холм ткани, к сцене. Здесь покров был снят, и все увидели молодую женщину, одетую в повседневный костюм — пиджак и брюки, который органично смотрелся бы в любом университетском кампусе мира»[938].

Если угодно, это философия «исключительности пола» (гомонационализма)[939] в действии. Очевидно, что политика феминистской оппозиции режиму талибов стала гораздо более опасным занятием после 11 сентября 2001 года. ФФБ не поддержал вторжение в Афганистан открытым текстом, но его заявления отличались «постоянным упоминанием культурных особенностей, как будто сведения о женщинах и исламе <…> дело более неотложное, чем история развития репрессивных режимов в регионе и роль США в этой истории»[940]. Образы угнетенных афганских женщин наводнили американские СМИ. Президент Буш и первая леди Лора Буш неоднократно указывали на освобождение афганских женщин как на оправдание свержения режима талибов. Когда весной 2002 года американский женский журнал Ms. напечатал большой материал о деятельности ФФБ по освобождению Афганистана, РАЖА обрушилась на него с критикой, утверждая, что он превратился в «рупор гегемонистского, проамериканского, эгоистичного, корпоративного феминизма». Более того, афганская организация обвинила ФФБ в том, что он закрывает глаза на участие в правительстве Карзая бывших полевых командиров. Вся эта история, по мнению американских адептов РАЖА, была «печальным признаком будущего господствующего в США феминизма»[941].

На момент написания этой книги кампании по превращению афганских и пакистанских школьниц в паладинов гуманности достигли новых высот. Некогда жизнь афганских женщин выступала как аргумент против оккупации Афганистана, сегодня же плачевное состояние женского образования в Афганистане и Пакистане позиционируется как единственная не достигнутая цель американо-афганского «партнерства». Действительно ли это так? Представляя себя как «источник авторитетного осуждения» жестокого обращения с женщинами, США остаются в рамках идей о «террористической телесности», которые превращают мужчин — жителей «Аф-Пака» — в худшем случае в объекты военного истребления, а в лучшем — в объекты феминистского осуждения[942]. Апологии героизма таких активисток, как нобелевский лауреат Малала Юсафзай (живущая в изгнании в Великобритании), «намекают на то, что мусульманские женщины обречены; об этом говорят даже их собственные феминистки, позиционирующие американскую феминистку как феминистку par excellence»[943]. Независимо от того, обусловлена ли проблема «культурой», периферийным положением Афганистана и Северо-Западной пограничной провинции Пакистана в глобализированной капиталистической экономике или экстремальным уровнем насилия на этих территориях, разрыв между мечтой и реальностью в регионе никуда не исчез. Неясно, сколько «реакционеров» — характеризуемых теперь не как отчаявшиеся крестьяне, а скорее как враги человечества — надо истребить, чтобы американский проект наконец пустил корни.

Такова запутанная история, в которой сыграли свои роли СССР, права женщин и история афганок. Советский Союз и страны Восточного блока сыграли решающую роль в том, что проблемы женщин получили международное значение, хотя более поздняя риторика, направленная на «признание привилегий, а не перераспределение», завуалировала эту предысторию[944]. Такие организации, как Женский всемирный банк и ЮНИФЕМ, родившиеся на заре десятилетия женщин, «посеяли семена, из которых выросла микрофинансовая ориентация программ развития», и маловероятно, что Юсафзай или ее солауреат Кайлаш Сатьяртхи смогли бы получить такое признание без этих прецедентов[945]. Полная иронии, трагическая и жестокая история того, как СССР занимался пропагандой среди афганских женщин, остается забытой в сознании сегодняшних активистов, хотя ее роль в крушении человеческих судеб и, в меньшей степени, ее риторика искупления во многом воспроизводятся в современных западных проектах. Какими бы впечатляющими ни были риторические сдвиги и институциональные достижения международного феминистского движения со времени проведения московского семинара, хочется верить, что сегодняшние идейные потомки советских активисток будут помнить о полном непредвиденных поворотов — а некоторые скажут, весьма рискованном — идеологическом путешествии, которое было предпринято, чтобы они достигли теперешних командных высот.

Глава шестая. ПОГРАНИЧНЫЕ ЗОНЫ ОТРИЦАНИЯ

Границы умирают и возникают; они передвигаются, исчезают и вновь неожиданно появляются. Они накладывают свой отпечаток на жизненный опыт, язык и пространство, в котором они существуют; на тело, с его здоровьем и его болезнями, на душу, с ее состояниями; на политику, с ее нелепыми делениями; на меня.

Клаудио Магрис[946]

Есть соблазн рассматривать конфронтацию Советского Союза и гуманитарных НПО как столкновение территориальной империи с посттерриториальной «неправительственностью», при котором власть действует соответственно либо через ограниченное пространство, либо через распад такого пространства[947]. Агитационные материалы Шведского комитета по Афганистану изображали советскую оккупацию как продолжение царских аннексий Хивы и Бухары, в то время как Советы считали раздел Афганистана способом создания «сферы влияния» на севере страны[948]. Однако в распоряжении ШКА и «Врачей без границ» имелись карты, отражавшие более сложную правду о распространении власти Советов на афганской территории, где она местами перемежалась вкраплениями «освобожденных районов»[949]. Интерпретировать все эти карты можно было по-разному, но понятие пространства по-прежнему оставалось общей «оболочкой» — задача состояла в управлении территорией, составленной из смежных фрагментов[950].

Однако подобное восприятие глобальных проектов несет в себе риск упустить из виду множество скрытых способов освоения территории, которыми пользовались СССР и его противники. Как напоминают нам географы, народы и армии не всегда присваивают пространственно смежные земли[951]. Пространство — это не просто измерения, но «продукт взаимосвязей», среда, через которую «мы познаем встречу историй»[952]. Такие «встречи», однако, происходят не потому, что «все связано со всем» и не потому, что «все места связаны»[953]. Соединение «локальных» пространств в «совместно конституированные» зоны (co-constituted landscapes), где одно место есть в то же время и другое, происходит, скорее, посредством обмена товарами и идеями, причем не только между метрополией и колониями, но и в обратном направлении даже при наличии очевидного, казалось бы, постколониального контекста[954]. Таким образом, пространство — это «одновременность пока-что-историй», с ее включенностью человеческих жизней в транснациональные ассамбляжи и нарративы[955].

Ничто не свидетельствовало об этом явлении более наглядно, чем двойственные границы, образовавшиеся в северных и восточных афганских землях в 1980‐е годы. С 1981 по 1988 год 62 тысячи советских пограничников, ранее дислоцировавшихся на территории СССР, оккупировали север Афганистана вплоть до кольцевой дороги, построенной за несколько лет до этого инженерами из Восточного блока. Как ни парадоксально, необходимость защиты «безопасности южных рубежей СССР» потребовала смещения границы внутрь Афганистана. Официально пограничные войска никогда не покидали советскую территорию: эта фикция выглядит тем более поразительной, что на счету погранвойск оказалось 41 216 убитых афганцев, и сами они потеряли почти три тысячи своих товарищей[956]. Прибыв из пограничных земель, что придавало попранию международного права пространственное выражение, эти знаменосцы «территориальной целостности Советской земли» стали ходячей полосой смерти, которая навязывала свою власть не за счет аннексии пространства, но путем превращения этого пространства в зону, где действовал режим исключений и правовой неопределенности. Статическая граница сменилась «ситуацией перманентной, вялотекущей эволюции, для которой характерны постоянные изменения, некоторые — резкие и четко спланированные, а некоторые — импровизированные»; прежняя, прочерченная колонизаторами линия растворилась, превратившись в завесу для насилия[957].

Гуманитарные организации, со своей стороны, бросили вызов советскому пограничному пространству, придав линии Дюранда и внутренним границам Афганистана моральный и институциональный смысл, создававший не менее впечатляющую, чем у Советов, географическую реальность. Если СССР оправдывал свое завуалированное вторжение в северный Афганистан необходимостью обеспечить безопасность своих южных рубежей, то «Врачи без границ» и Шведский комитет оправдывали переход линии Дюранда чрезвычайной ситуацией с продовольствием и медицинской помощью внутри Афганистана. Если советские молодежные советники увозили сирот и обычных детей за пределы оккупированного Афганистана в определенные «совместно конституированные» места внутри Советского Союза (одновременно служившие «домом» и частью советского политического проекта), то гуманитарные организации продвигали собственный транснациональный проект — националистическое воспитание и создание медикализированной «имперской» сети влияния через внедрение в семейную сферу. И если Советский Союз стремился максимально использовать информационный суверенитет как законное право национального государства третьего мира, то гуманитарные организации хотели изменить — и административно, и морально — принятую ООН географию, чтобы делегитимизировать именно эти привилегии: границы Афганистана должны быть нарушены, его внутренние границы — заново сшиты, его суверенитет — приостановлен. Все это, однако, должно было служить не аннексии, а скорее превращению мест страдания в транснациональный бриколаж, где на смену «эпистемам разделения» придет этика взаимозависимости[958].

Берега Амударьи, отделявшей СССР от Афганистана, и берег Ист-Ривер, на котором стоит здание ООН, стали частью двух конкурирующих «совместно конституированных» пограничных зон отрицания. Слово «отрицание» употребляется тут в двойном смысле, поскольку ни одна из сторон не могла с чистой совестью удовлетвориться шаткой логикой своего «гуманитарного» вторжения. «Углубление» южной границы Советского Союза в Афганистан с целью ее защиты никогда официально не признавалось Москвой, несмотря на то что участвовавшие в интервенции пограничники получали за свою службу государственные награды[959]. Тысячи пограничников вошли в Афганистан, но тысячи остались на прежних местах — охранять разделительную линию официальной границы и маскировать взаимопроникновение «чужого» и «внутреннего» пространств[960]. Участники гуманитарных миссий, напротив, с самого начала подчеркивали нарушение суверенитета Афганистана и разрушение Афганистана как нации. Но по мере продолжения советской оккупации НПО тоже стали создавать институциональные формы суверенитета и государственности Афганистана, которые, впрочем, весьма отличались от традиционных, якобы органически ему присущих норм — как национального государства третьего мира и соответствующей ему нации. И Советы, и гуманитарные миссии во многом опирались на алиби национального государства, или «государства-нации» как на алиби для своих вмешательств, но дефис, связывающий эти два понятия, оказался одним из множества «пока-что-историй», касающихся афганского государства и афганской нации.

«ТОЛЬКО ЖИВАЯ РАБОТА!»

Обеспечение безопасности в северном Афганистане было необходимо для Москвы по нескольким причинам. Только по северным дорогам советский военный транспорт мог доставлять грузы в Герат, Кандагар или Кабул. Природные ресурсы Севера обеспечивали треть государственного бюджета Афганистана, а такие провинции, как Балх и Баглан, «имели наиболее плодородные земли, являлись основной житницей страны»[961]. Социалистический авторитарный север Афганистана должен был защищать Узбекистан и Таджикистан от опасного мира Хомейни и Зия-уль-Хака. В более узком тактическом смысле оккупация этих земель должна была предотвратить прямые нападения моджахедов на советскую территорию.

Воины, охранявшие границу с советской стороны, давно усвоили свою миссию по пресечению подобных вторжений. Многие из них и не представляли себе другого мира, кроме пограничья. Павел Полянский продолжал семейную традицию — вслед за отцом он служил в Тахта-Базарском погранотряде и считал службу на туркменской границе «знаком судьбы» своей семьи[962]. Павел решил стать пограничником еще в четвертом классе. Впоследствии он женился на дочери пограничника и сумел привить своему сыну «любовь и уважение к зеленой фуражке». Семейная история Игоря Мучлера восходит к еще более давним временам. Его отец начал службу в Белоруссии в 1924 году, а затем был переведен в Среднюю Азию, где Игорь вырос[963]. «С детства Игорь впитал все, что связано с границей». Он освоил туркменский и таджикский языки и «об иной судьбе <кроме судьбы пограничника> не помышлял». На вопрос, за что он воевал и за что служит, Мучлер ответил прямо: «За идею». Идеалы мужественности во многом определяли представления о границе и ее защите.

Но поначалу не было очевидно, что погранвойска будут действовать и в самом Афганистане. Когда в 1980 году комсомольские советники впервые прибыли на равнины афганского Севера, они наблюдали, что здесь существует «относительно устойчивая народная власть и ее поддержка во многих уездах, волостях и кишлаках»[964]. Действительно, северные провинциальные комитеты ДОМА оказались в числе крупнейших в стране[965]. Однако на востоке, в северной части Бадахшана, тайные советские операции по «освобождению от моджахедов» «кишлачной зоны» на 150 километров вглубь афганской территории начались еще в январе[966]. Весной 1980 года пограничные силы тайно вторглись в окрестности Гульхана, деревни в афганском Бадахшане. Командиры встретились со старейшинами, чтобы объяснить им, что «советское подразделение пришло для оказания помощи местным жителям, поэтому, когда жители будут испытывать нужду в предметах первой необходимости (соль, мука, керосин), то пусть приходят, им будет обязательно оказана помощь»[967]. Пограничные силы отрицали участие в какой-либо официальной политике, но секретари НДПА организовали «приграничную торговлю между Таджикистаном и Афганистаном». Должностные лица ДОМА и НДПА, перебравшись в горы, чувствовали себя достаточно безопасно, особенно после того, как в мае 1980 года прошла операция по размещению советских пограничных войск на афгано-пакистанской и афгано-китайской границах в Бадахшане[968]. Однако политика, направленная на удержание афганцев в ограниченном пространстве, вызвала противоположный эффект: сотни афганских беженцев устремились на советскую территорию[969].

Дилемма усложнилась, когда моджахеды стали уничтожать целые афганские деревни, граничащие с Амударьей. «Все это, — объяснял впоследствии один из руководителей Среднеазиатского пограничного округа Г. А. Згерский, — делалось специально, с целью провокации, на глазах жителей приграничья и, естественно, пограничных нарядов. Таким образом, возникла явная, прямая угроза неприкосновенности нашей границы». Такие события требовали решительного противодействия, особенно в условиях, когда все больше регулярных подразделений Советской армии перемещалось в центральный и южный Афганистан[970]. Поэтому в начале 1981 года Кабул официально запросил «решение о введении на территорию Афганистана в пункты, обеспечивающие безопасность границы и защиту местных жителей, нештатных подразделений из Среднеазиатского, а затем и Восточного пограничных округов»[971].

Началась обширная операция, одновременно преступная и секретная. Однажды весенним днем военный вертолет приземлился на региональной базе советских пограничных войск недалеко от Пянджа, города на северных берегах Амударьи. Из него высадилось несколько десятков пограничников, среди которых был и Юрий Дагданов, командир подразделения, базирующегося в Душанбе. По ходу службы Дагданов все ближе перемещался к афганской границе и постепенно почувствовал, что Афганистан — это его судьба. Он поневоле волновался, но старался вести себя спокойно и решительно: как американские индейцы в любимых им вестернах производства ГДР[972]. Юрий с гордостью носил красивую форму пограничника — зеленую фуражку и зеленые погоны — и ожидал приказа.

Но приказ руководства его удивил: было велено отпороть зеленые погоны погранвойск и нашить армейские — красные: «Ничего не попишешь — в то время никто не должен был знать, что в Афгане служат советские пограничники». Вертолет переправил их через реку; из нового местоположения были еще видны огни в советских кишлаках. Подполковник Зверев описывал свой афганский тур так: «Убывали мы туда без документов и знаков различия на общевойсковой военной форме», и он не единственный ветеран, указывавший на строгую секретность всей операции. «А в письмах и весточках домой ни в коем случае нельзя было упоминать о каких бы то ни было боевых действиях, — писал Дмитрий Мацнев. — Все наши пограничники официально продолжали нести службу на родной земле»[973].

Различие между внутренним и внешним было стерто, что повлекло за собой катастрофические последствия для афганцев. В марте 1981 года таджикский пограничник Анвар Халиков, служивший на юге Туркменистана заместителем начальника Тахта-Базарского пограничного отряда по разведке, узнал, что пограничный наряд в составе двух человек не вернулся с задания[974]. Халиков отправил вертолеты на поиск своих людей, опасаясь, что их похитили афганские бандиты во главе с неким Мадкаримом. «После получения этих данных проверили личность Мадкарима и установили, что он несколько лет назад был задержан за нарушение границы, осужден по подозрению в шпионаже, отбывал наказание на спецпоселении в Иркутской области, имел сожительницу и дочь, выучил русский язык. По репатриации его передали афганским властям. Владея русским языком, под предлогом выпаса скота он часто появлялся у линии границы, что использовалось главарем банды для проведения акции по захвату пограничного наряда»[975]. Используя наскоро собранный отряд, состоявший из шестидесяти вооруженных афганских пастухов-туркменов, Халиков отыскал Мадкарима и двух его жен (одну русскую, другую афганку) в его убежище. Он «отрицал организацию убийства наших солдат, скрывал знание русского языка», — вспоминал Халиков. Мадкарима этапировали в Меймане, где начальник местного отделения афганской службы безопасности приказал тут же на аэродроме расстрелять его[976].

Этот инцидент показывает, что переопределение пограничных территорий создавало новые пространственно-временные зоны, где афганцев можно было убивать без суда и следствия[977]. Чрезвычайная ситуация позволила временно приостановить ограничения, действовавшие на советской границе по части въезда, что позволило афганским беженцам проникать на советскую территорию. Но то же чрезвычайное положение оправдывало длительную охоту за Мадкаримом, которой занимались как «внутренние» афганские, так и «зарубежные» советские части, хотя сам он не покидал афганскую территорию. Тот факт, что «граница» оказывалась размытым явлением, к которому имели отношение туркменские племена, советские пограничники и афганские спецслужбы, не играл большой роли. Переопределение афганского севера как пространства чрезвычайной транснациональной ситуации означало, что афганцы могли законным образом попадать в Советский Союз — или, по крайней мере, в его погранзону, — даже физически оставаясь за его пределами. Что характерно, когда Мадкарим находился «внутри» СССР, он мог не только там жить, но и представлять себе свое будущее. Когда же он был выброшен в межеумное пространство, одновременно «иностранное» (Афганистан) и «внутреннее» (погранзона), то потерял даже те гарантии, какие есть у узников ГУЛАГа. Практики крайнего насилия вырвались из пограничных пространств, «создававших управляющую логику противопоставления „внутри“ и „снаружи“, от которой они зависели»[978].

Тем не менее условия безопасности на севере ухудшались[979]. Из 24 районов во всей северной зоне кабульское правительство контролировало всего семь. В Балхе сотрудники НДПА могли войти только в десять из 455 кишлаков провинции «без сопровождения бронетехники и воинских частей». Менее чем за год моджахеды убили более ста членов ДОМА. В Дехи-Кази «захвачены двое больных парализованных крестьян, которые за сотрудничество с народной властью (они получили землю феодала) были разделены на части»; «в г. Меймане (провинция Фарьяб) зверски замучены и убиты три сестры-учительницы за то, что несмотря на неоднократные угрозы со стороны бандитов продолжали занятия в школе и сняли паранджу»[980]. В Горно-нефтяном техникуме Мазари-Шарифа продолжали готовить инженеров, но студенты были почти исключительно родом из самого города, так как молодые люди из сельской местности опасались приезжать на занятия. Боевики угрожали убить тех, кто посещал это учебное заведение, а у многих из продолжавших учиться нарастали антисоветские настроения[981].

Моджахеды не просто стреляли по солдатам Советской армии и сил НДПА. Как мы видели во второй главе, североафганские повстанцы издавна поддерживали тесные связи с Пекином, и советское вторжение только упрочило эти отношения. Разведслужбы ГДР сообщали, что в лагерях пакистанских беженцев замечены китайские военные инструкторы. Одновременно Пекин снабжал маоистов в Бадахшане оружием и — по иронии судьбы — обмундированием китайских пограничников; сепаратисты собирались провозгласить независимую республику[982]. Такие группы не испытывали недостатка в деньгах: комсомольский советник отмечал, что моджахеды захватили лазуритовые рудники в Сари-Санге и отправляли добытое на экспорт, чтобы закупать товары у своих китайских и пакистанских покровителей. Советские вооруженные силы оказались вполне способными на ответный удар: по имеющимся сведениям, в результате бомбежки этих рудников в ноябре 1981 года было убито пять тысяч человек[983]. Но с учетом того, что для ведения боевых действий на юге требовалось все больше регулярных армейских подразделений, погранвойскам приходилось брать ответственность на себя.

Поэтому, напоминал Згерский, «руководство нашей страны приняло решение о введении пограничных войск в северные провинции Афганистана». Постановление ЦК КПСС за номером П32/81, принятое 22 декабря 1981 года, прикрепило восемь тысяч пограничников к «полосе ответственности» глубиной «в среднем 100–120 километров, так называемой „зеленке“, до рокадной дороги, соединяющей центры северных провинций. Было приказано ликвидировать организованный бандитизм в этой полосе и расположенные в ней и вблизи нее базы хранения оружия, боеприпасов и других материальных ценностей»[984]. Перед погранвойсками была поставлена задача: тесно взаимодействуя с силами 40‐й армии, по-прежнему дислоцированными на севере, «создать своеобразную буферную зону, прочно отделив воюющий Афганистан от советской земли»[985]. В дополнение к оккупации Афганистана на глубину 100 километров, постановление П32/81 предписывало особый охранный статус десятикилометровой полосе к югу от границы; таким образом создавались две пространственные зоны, которые физически находились в Афганистане, но в административном отношении были переопределены как зоны безопасности СССР.

Слово, которым генерал Згерский обозначал расширенную пограничную зону — «зеленка», — весьма красноречиво: оно указывало на цвет растительности и одновременно — на название популярного антисептика. В феврале 1982 года началась «систематическая зачистка» севера. После первоначальных операций в провинции Кундуз пограничные войска перешли к своим следующим целям — Ташкургану и Андхою. «Кто бывал в Афгане, знает, что такое „зачистка“ кишлаков, — писал один пограничник. — Кишлак блокируют со всех сторон, а потом… На первом этапе для этих целей привлекались в основном вооруженные формирования афганцев, лояльно настроенных к установленному в Кабуле правительству»[986]. Освободившись от бюрократического контроля, пограничники почувствовали себя свободными. «Никакой писанины, никаких бумаг, никакой надоевшей канцелярщины», — отмечал Виталий Шевелев. «Только живая работа!» С ним соглашался другой пограничник: «Ныне модно критиковать „партийную машину“ и „тоталитарный режим“, — писал Дмитрий Мацнев. — А я замечу, что во многом благодаря именно четко налаженной партийно-политической работе нашим войскам удавалось выполнять поставленные перед ними задачи»[987]. Частота, с которой пограничники сравнивали свою операцию с Дорогой жизни, снабжавшей Ленинград в блокаду, была столь же ужасна, сколь и симптоматична[988].

И все же использование своей, «домашней» метафорики для описания чужого пространства было вполне уместно. В то время как погранвойска обеспечивали проникновение в афганское географическое пространство советского юридического пространства, комсомольские советники занимались конституированием совместного советско-афганского пространства посредством молодежных обменов. Практически с самого начала пребывания на афганской территории солдаты и советники видели в детях одновременно и скрытую опасность, и скрытые возможности. Моджахеды часто вербовали бездомных детей, чтобы те, выпрашивая хлеб у солдат, закладывали мины возле постов пограничных войск[989]. Летом афганские студенты отправлялись в «сытые стажировки» в Пакистан, «откуда к началу учебы студенты возвращались уже неплохо обученными боевиками, готовыми к террористической деятельности».

ДОМА действовала в нескольких направлениях. В некоторых провинциях она создавала студенческие трудовые отряды, которые должны были служить «мирной альтернативой пакистанским каникулярным вояжам»; через трудотряды прошло «более тысячи бойцов», готовых стать членами партии и служить государству[990]. В других провинциях, например в Баглане, устраивались летние лагеря, откуда детей перевозили в пионерлагерь на территории Киргизской ССР[991]. В Гильменде или Нангархаре дети из особенно непримиримых племен пуштунов или белуджей направлялись на долгосрочное обучение в Советский Союз. Однажды во время летних каникул учеников отправили смотреть устроенную ВЛКСМ и ДОМА этнографическую выставку под названием «Племена и народы ДРА», проходившую в Лашкаргахе, бывшем американском логистическом центре[992]. Программы, которые разрабатывались и расширялись в течение десятилетия, изначально были направлены на работу с сиротами и бездомными детьми, но вскоре стали рассматриваться как средство для перемещения «выходцев из племен, особенно детей вождей, других влиятельных лиц», в качестве долгосрочной военной тактики в «племенных зонах»[993].

То, что афганские дети прибывали на советскую территорию, в места, обычно предназначенные для «своих», советских детей, указывало: Москва стирала различия между «зарубежным» Афганистаном и «внутренним» Советским Союзом, и это неразличение выходило за рамки аннексии или территориальной экспансии. Афганистан, в котором правила НДПА, больше не являлся «зарубежным» пространством. Он, как и социалистические Ангола, Эфиопия или Мозамбик, стал активным участником происходившего между соцстранами процесса перемещения детей и видел свои «насущные интересы» в том, что они попадут из «родной» национальной обстановки в социалистическую[994]. Став объектом опеки со стороны ДОМА и советских погранвойск, афганские дети вошли в имперское пространство, которое связывало афганские земли с детскими домами и вузами СССР от Украины до Таджикистана; известен по крайней мере один случай, когда афганский мальчик был приглашен в качестве «гостя» в советскую приемную семью[995]. Многие были связаны с Советским Союзом временно, так как въехали в страну в рамках десятилетней образовательной программы обмена еще в подростковом возрасте[996]. Не будет преувеличением сказать, что, несмотря на возраст, примерно 11 тысяч побывавших в Союзе афганских детей гораздо лучше представляли себе настоящие размеры СССР, чем большинство советских граждан. В сущности, они находились под советской юрисдикцией уже с того момента, когда советская граница сдвинулась, включив их в себя.

Ил. 9. На митинге в Кушке (Туркменская ССР). Представление воображаемой границы в качестве разделительной линии между «своим» и «зарубежным» пространствами, первое из которых безопасно для детей, а второе предназначено только для взрослых. Дети Кушки дарят цветы советским солдатам во время митинга, посвященного возвращению гвардейского бронетанкового полка из Афганистана. Фото Ю. Сомова, 1986 год (С разрешения РИА Новости)

Изнутри самого СССР увидеть эту «совместно конституированную» зону было трудно из‐за многочисленных границ отрицания, отделявших «зарубежное» от «своего». Еще в царские времена колониальная администрация установила в Кушке памятник, обозначив им южную точку «компаса», определявшего пространственную ориентацию Российской империи по отношению к остальному миру. Спустя столетие в Кушке проходили тщательно срежиссированные церемонии возвращения советских солдат на «родину». Однако, позиционируя границу как конкретный материальный след, а не как идею пространства, несущего в себе максимум произвольного насилия, которое легко становится «перемещаемым», эти праздники скрывали то, что граница сдвигает «фрактальные иерархии» внутрь «своего» афганского пространства[997]. Устанавливая разграничение: советская территория — для детей, афганская — для взрослых, эти праздники маскировали политику Советов, направленную на перемещение детей между странами. А подчеркивая то, что возвращаются именно военные, они маскировали то, что в Афганистан проникали также советские гражданские и партийные институции.

Советское пограничье отрицания получило не только материальное выражение. Одной из наиболее любопытных фигур, которые постоянно встречаются в воспоминаниях пограничников, оказывается «чекистская жена», то есть супруга военнослужащего Пограничных войск КГБ СССР[998]. Хотя это и не всегда признавалось, но вклад этих женщин был одним из ключевых для советского империализма. Они рожали детей, что побуждало мужа крепить оборону родины, поскольку это совпадало с долгом защиты семьи и дома; и, если прибавить сюда длительные отлучки пограничников из дома и официальное непризнание афганской миссии, можно понять степень эмоциональной нагрузки, которую несли эти женщины. Один пограничник вспоминал, что получил назначение из Иркутска в Афганистан 18 апреля, когда его жена была на девятом месяце беременности; сын родился через два дня после того, как он улетел, поэтому эта «дата памятна вдвойне»[999]. Другого пограничника призвали на службу через несколько недель после рождения дочери, но жена заверяла его: «Не волнуйся за меня и детей, все будет хорошо»[1000]. Хотя женщины и находились далеко от самой границы, они испытывали на себе эмоциональные последствия империализма: им приходилось то и дело срываться с насиженных мест вместе с семьями, сталкиваться с непредсказуемыми проблемами, заново обустраивать тот самый дом, который постоянно требовал защиты[1001]. Прямой запрет присылать фотографии или письма из Афганистана накладывал на брак дополнительное бремя: нужно было либо говорить правду, либо сознательно лгать целиком доверяющей тебе женщине: ты мог служить где угодно, кроме Афганистана[1002]. «Можно представить, что пережила жена за эти годы, что она чувствовала… — писал один пограничник и тут же добавлял: — Но она выбрала свою судьбу сама»[1003].

Пограничье отрицания, возможно, делало некоторые из «интимных» советско-афганских отношений невидимыми, но тем не менее именно оно несло в себе зародыш нескольких потенциально катастрофических последствий для афганцев. Когда афганские дети направлялись в СССР, у них брали медицинские анализы. Однако в Афганистане, даже при власти НДПА, отсутствовала система поголовной регистрации рождений и паспортизации, и потому многие дети въезжали в СССР без действующих документов, подтверждающих их правовой статус или гражданство, что фактически превращало их в «лиц без гражданства»[1004]. Более того, в условиях отсутствия какого-либо международного регулирования прав детей поборники международного права не имели возможности даже теоретически, не говоря уже о практике, привлечь Москву к ответу. В документах, хранящихся в комсомольских архивах, указано лишь количество детей в каждой группе, как правило, без их поименного списка; таким образом, перемещенные дети попадали в опасную с правовой точки зрения ситуацию[1005]. Несмотря на то что физически они временно находились в Советском Союзе, эти дети оказывались в каком-то смысле нигде, поскольку формально не имели никакого гражданства, ни афганского, ни советского[1006].

Афганцы догадывались о риске, которому подвергались их дети, участвовавшие в таких проектах. В провинции Кунар комсомольский советник отмечал сопротивление со стороны влиятельных местных жителей отправке детей на каникулы в Советский Союз, что повлекло за собой внесение «значительных изменений в первоначальный список» отправляемых детей[1007]. Советники в Мазари-Шарифе указывали на противоположную динамику: служащие афганской армии с советской военной базы, а также газовики «активно шефствовали» над тем интернатом, где воспитывалось их потомство, в результате чего в 1984–1985 годах 140 детей из Балха и провинции Саманган были отправлены в детдома СССР[1008]. Но все же большинство афганцев «подозрительно» относилось к управляемым ДОМА детским домам и центрам — и нетрудно понять почему. Направленные в молодежные центры ДОМА дети начинали чувствовать свою принадлежность к международному, выходящему за местные рамки детскому сообществу; они поддерживали переписку со школьниками — от Свердловска до Болгарии (где получил техническое образование отец одного из учеников)[1009]. В свете такой агрессивной транснационализации детства росла дистанция между родителями и детьми в их родных семьях.

Со временем этот проект стал вызывать беспокойство и у советских советников, хотя и по другим причинам. Джелалабадский комсомольский советник Олег Мордасов отмечал, что, хотя ДОМА перевыполнила квоту (75 детей) на отправку в Кабул для подготовки к учебе в СССР, только 25 из 90 отправленных в столицу детей фактически добрались до Советского Союза[1010]. Основной причиной «отсева» большинства детей, по мнению Мордасова, была их «семейная ситуация», а именно то, что у них была семья. В то же время Мордасов открыто ставил под сомнение целесообразность отправки стольких детей-сирот в Советский Союз. «Сможет ли наша страна принять всех беспризорных детей?» — спрашивал он. Даже если афганские сироты будут проходить более строгую проверку состояния здоровья перед въездом на советскую территорию — а это Мордасов одобрял, то «сможет ли ребенок, проживший почти 10 лет в СССР, оторванный от страны, вернувшись, нормально жить, не имея ни родственников, ни материальной основы для жизни?» Одним словом, для него существовала «определенная иконичность» (отношение подобия) между больным афганским сиротой, прошедшим медкомиссию в Кабуле, и афганским сиротой, вырванным из своего «домашнего» окружения-контекста. При этом тот и другой представлялись скрытыми потенциальными врагами, способными проникнуть на его родину, чтобы принести ей болезни или социальные проблемы[1011].

Эти опасения заставляли Мордасова выступать за сокращение программы для сирот — вместо этого следовало «добиваться от афганских товарищей более пристального внимания к проблемам беспризорности». В порядке компенсации он призывал расширять возможности молодежных обменов для детей номенклатуры НДПА и вождей племен. Афганские дети, в возрасте десяти лет, отправленные в СССР или зачисленные в военные части в качестве «сыновей полка», давали «больше возможности воздействия через них на массы народа» и «применения полученных знаний», чем денационализированные сироты. Как признавали советники, они, точно так же как и моджахеды, окопавшиеся в пакистанских лагерях беженцев и рекрутировавшие афганскую молодежь, были вовлечены в парадоксальную борьбу за определение надлежащего национального содержания, которое транснациональные ассамбляжи собирались насаждать среди молодежи. Какая же из диаспор была «настоящим» Афганистаном? Какой «совместно конституированный ландшафт» — тот, который простирается за Амударью, или тот, что пересекает линию Дюранда, — мог создать диаспорическое единство, которое действительно воплощало бы в себе афганскую нацию?

ГУМАНИТАРНОЕ ОБЛАКО

Какой бы наглядной ни казалась ситуация с советским пограничьем, проницательные наблюдатели видели в ней лишь физическое и военное проявление более глубокой структурной проблемы мирового порядка — той информационной стены, которую Москва воздвигла вокруг национальных государств третьего мира. В свете такой «национальной катастрофы, — писал Карл Шёнмайр из Шведского комитета по Афганистану, — можно было ожидать, что одна из специализированных программ ООН — ЮНИСЕФ, ВОЗ или ВПП (Всемирная продовольственная программа) — нарушит молчание по вопросу, касающемуся судеб миллионов людей». Но молчания никто не нарушил. «Неужели афганский ребенок не имеет никакой ценности, пока не окажется у границы и не будет зарегистрирован в Пакистане в качестве беженца?» — вопрошал Шёнмайр[1012]. Ответ был очевиден. Альянс СССР и стран третьего мира в равной мере стремился сделать достоянием общественности факты нарушения прав человека в Южной Африке или Израиле и создать непроницаемую завесу на границах стран третьего мира.

Бездействие со стороны нейтральных международных организаций, таких как ФАО, ПРООН или ВПП, побуждало «партизан»-гуманитаристов создавать собственный контрархив чрезвычайных медицинских ситуаций для оправдания своего присутствия. В итоге родилась концепция, которую впоследствии назовут «мобильным суверенитетом» или «гуманитарной геополитикой»[1013]. Ее логика проста: если бы движимые моральными стимулами активисты сумели утвердить свое право провозглашать чрезвычайную ситуацию на чужой суверенной территории и развернуть для ее решения масштабную агитационную кампанию в глобальном медиапространстве, то принцип невмешательства в суверенитет и неспешность действий, характерные для деятельности агентств ООН, ушли бы в прошлое. Эра чрезвычайности требовала немедленного реагирования. Афганистан представлял собой идеальную площадку для апробации этой новой модели: даже несмотря на то, что это национальное государство третьего мира формально оставалось под защитой административного барьера ООН, фактически и внешняя граница Афганистана, и его внутренние границы были совершенно открыты.

Все выглядело очень просто, если только не принимать во внимание то, что граница во многих случаях проходила по Гиндукушу. С весны 1982 года «Врачи без границ» проникали в кишлаки Бадахшана через горные перевалы из пакистанского Читрала[1014]. «„Врачи без границ“ отправились в Бадахшан, поскольку никто не поставлял туда медикаменты», — говорилось в одном докладе[1015]. Но задача оказалась невероятно тяжелой и затратной: первая миссия потеряла треть своих запасов в пути, а посланный «Врачами» на разведку Жерар Коут по возвращении в Париж признался, что «из него выжаты все соки». Руководство миссиями в Бадахшане перешло к Жюльетт Фурно, которая работала в основном независимо от Пешавара; в ее обязанности входило разъяснять местному населению нравственные установки «Врачей без границ». Бадахшан, подчеркивалось в первоначальном докладе, «до сих пор не был „охвачен“ какой-либо медицинской организацией, что для Афганистана означает отсутствие какой-либо медицинской помощи, кроме той, которая оказывается Советами жителям Файзабада». Оценив советские медикаменты как «посредственные» и установив, что за пределами Файзабада люди практически не получают медицинской помощи, «Врачи без границ» взялись за дело — и оказались в неловком положении: первоначальное обследование 11 тысяч взрослых и трех тысяч детей показало, что среди них нашлось всего тридцать афганцев с боевыми ранениями[1016].

Данные по проблеме голода тоже не складывались в стройную и убедительную картину. В конце 1970‐х годов Афганистан все еще восстанавливался после засухи, вызвавшей многолетний голод, в результате которого погибли десятки тысяч человек[1017]. Тогда международные организации инвестировали «более 69 миллионов долларов в проекты развития и чрезвычайные операции» и доставили во все 29 провинций 100 тысяч тонн продовольствия[1018]. Однако советское вторжение привело к «резкому отказу» от гуманитарных операций; между тем оккупация сократила производство зерна на душу населения вдвое[1019]. Москва отправила в страну 250 тысяч тонн зерна, но это не компенсировало дефицит[1020]. Когда «Врачи без границ» послали врачей в Бадахшан для определения уровня снабжения продовольствием, там, как и в Хазараджате, «было обнаружено, что производство продуктов питания находится на в целом приемлемом уровне»[1021]. Показатели младенческой смертности были «более или менее типичными для слаборазвитых стран». Французское и бельгийское крыло «Врачей без границ» объединилось с «Врачами мира», а также с норвежскими и британскими докторами для обследования Бадахшана, Нуристана и Хазараджата[1022]. В другие районы проникнуть не удавалось, но это было нормально — сама логика мобильного суверенитета подразумевала, что данные будут неполными. В отличие от переписи, целью которой был медленный, но полный охват ограниченного национального пространства, чтобы затем передать данные в единый центр — столицу, сбор гуманитарной информации заключался в быстром создании фрагментарной, заведомо неполной картины, с тем чтобы затем распространить ее по всему миру.

Жюльетт Фурно не подозревала о сложностях и противоречиях, ожидавших ее при выполнении миссии. «В то время, — рассказывала она, — главным желанием „Врачей без границ“ было получить возможность для осуществления измеряемых медицинских действий, которые доказали бы обоснованность наших целей, а не только отвечали бы нашим благородным устремлениям»[1023]. «Врачи без границ» проводили операции за пределами контролируемого Советами Файзабада — так, с помощью кесарева сечения они спасли жизни сотен матерей, — и Фурно была уверена, что это «правильный медицинский подход». Но парижское руководство организации, за исключением Клода Малюре, осудило эти операции как «медицински неэтичные» и отказало Фурно в финансировании транспорта на том основании, что необходимые перевозки могут осуществить рикши из Пешавара. «Я мечтала заниматься в Афганистане настоящей медицинской работой», — говорила Фурно, однако Париж продолжал вмешиваться, отказываясь, например, выдавать вакцины на том основании, что организация не доверяла Фурно распространять их в зоне военных действий.

Тогда Малюре решил пойти другим путем: реальным показателем будет считаться вовсе не чистая эффективность медицинского вмешательства «Врачей без границ». И действительно, как отмечалось во внутренних отчетах, этот показатель уступал другим. 25 сентября 1984 года Малюре опубликовал в газете «Монд» статью под названием «Право на спасение и свидетельство», где он защищал миссии «Врачей без границ» в Афганистане, утверждая, что «нельзя осуждать кого-либо из действующих ради нравственного императива <спасения жизней> за нарушения традиционных политических норм»[1024]. Более того, он назвал «Врачей без границ» в Афганистане «пионерами нового международного права, которое постоянно эволюционирует». Миру нужны новые законы, подобные Женевской конвенции, гарантирующей защиту военнопленным, законы, которые обеспечивали бы «защиту групп, доставляющих гуманитарную помощь, и журналистов, добывающих информацию». Малюре подчеркивал, что проблема носит не эпидемиологический, а эпистемологический характер. Если Советский Союз и его союзники в третьем мире изменили международные режимы суверенитета в пользу суверенного максимализма, то «Врачам без границ» следовало понимать: местное (Бадахшан) и глобальное (международное) право — это один и тот же фронт. Только доведя до сведения мировой общественности больше информации, полученной на месте в Афганистане, можно изменить международные нормы, сковывающие право на свидетельство и право на лечение.

И все же, как предстояло выяснить Фурно, включение информации «Врачей без границ» в глобальное гуманитарное облако могло повлечь за собой нежелательные последствия. В начале 1985 года афганский информационный центр организации Freedom House пригласил Малюре в США, где он встретился с вице-президентом Джорджем Г. У. Бушем. Вскоре, благодаря активному содействию сенатора из Нью-Гемпшира Гордона Дж. Хамфри, Фурно была приглашена для дачи свидетельских показаний перед Конгрессом, что и произошло 4 марта 1985 года[1025]. Как и думала Фурно, вмешательство американских средств массовой информации имело успех. Выступая в различных аналитических центрах в Вашингтоне, она обнаружила, что чиновников, похоже, больше интересуют действия советской стороны, чем жизни афганцев. На следующий день после выступления в Конгрессе чиновники Агентства по международному развитию предложили ей финансирование в миллион долларов, от которого она отказалась: «Вопрос о получении даже доллара от американской администрации не обсуждался». Тем не менее, свидетельство француженки открыло шлюзы для потока американских денег, устремившегося через границу: вскоре Конгресс выделил пакет в размере 60 миллионов долларов для гуманитарной помощи Афганистану, и к концу года Пешавар стал базой для шестидесяти шести НПО — рекордное за всю историю число подобных организаций, сконцентрированных в одном месте где-либо в мире.

Однако резкое увеличение американского финансирования привлекло и сомнительных участников. Американские «ястребы» холодной войны, такие как Чарли Уилсон, были рады направить не только гуманитарную, но и военную помощь на границу через радикальных антисоветских посредников вроде «Хезби Ислами» (Исламская партия Афганистана, ИПА) и ее лидера Гульбеддина Хекматияра. Пакистанские генералы были в восторге, потому что «нашли способ продолжить свою „великую игру“, конечной целью которой было установить дружественный режим или распространить на Афганистан свой протекторат»[1026]. В то же время, вспоминала Фурно, «наши команды „Врачей без границ“ стали замечать присутствие в регионе боевиков, которые явно не были афганцами. Действительно, еще не осознавая этого, мы стали свидетелями прибытия ваххабитских фундаменталистов с Ближнего Востока. Алжирцы, саудиты и сирийцы, депортированные из своих стран за экстремистскую деятельность, оседали здесь, получая финансовую поддержку Эр-Рияда». Комсомольские советники в Афганистане все чаще перехватывали листовки «Джамаати-Ислами» не только на персидском и английском, но и на арабском языке[1027]. Спецслужбы стран Восточного блока также знали об этих переменах: в 1985 году они сообщали о прибытии некоего Усамы бен Ладена, «которого считают главой (эмиром) всех арабов, воюющих в Афганистане»[1028].

Шведский комитет по Афганистану был в курсе всех сложностей, которые привносило в дело оказания гуманитарной помощи присутствие моджахедов и их соратников. Когда представитель МИД Швеции посетил Пешавар, члены ШКА обсудили с ним «исторические случаи поддержки Швецией освободительных движений — таких, как Временное революционное правительство <Южного Вьетнама> или различные группы в Южной Африке. В этих случаях мы оказывали поддержку освободительным движениям, представлявшим население и имевшим влияние и господство на определенной территории». Проблема, по мнению дипломата, заключалась в том, что «движение сопротивления в Афганистане еще не вписывается в этот шаблон». В ответ представитель ШКА «указал, что уже начали формироваться части сопротивления, отвечавшие этим критериям, чего <дипломат> не мог отрицать. Он считал, что раньше Швеция была в подобных случаях на переднем крае и что мы должны делать это и сейчас»[1029]. Шведское управление международного сотрудничества в области развития, признав весомость этих аргументов, в течение многих лет обеспечивало не менее 87 % общего финансирования ШКА[1030].

Дела «Врачей» пошли в гору. Начиная с 1984 года ШКА ежемесячно доставлял тысячи килограммов лекарств в афганские больницы по всей сельской местности. Отдаленные провинции Герат и Фарах получали почти такую же помощь, как и более доступные Кунар или Бадахшан[1031]. При этом три партии — «Джамаати-Ислами» (руководитель Бурхануддин Раббани), «Хезби-Ислами» (Исламская партия Афганистана, ИПА, лидер Гульбеддин Хекматияр) и «Харакати Инкилаб-Ислами» (вождь Мохаммад Наби Мохаммади) — получали бóльшую часть шведских медицинских поставок, соответственно 41 %, 23 % и 12 % от общего количества в 51 тысячу килограммов в 1985 году[1032]. Вскоре деятельность ШКА приобрела такой размах, что офис этой организации в Пешаваре разработал стандартный контракт, оговаривающий условия участия в той или иной сделке. «Народ Швеции, представленный Шведским комитетом по Афганистану, — гласил документ, — и представляющий народ Афганистана в этом контракте эмират территории, носящей название этого эмирата и управляемый эмиром или главнокомандующим…»[1033]

Как и ранее в переговорах с дипломатами из Шведского управления международного сотрудничества, при достижении договоренностей с моджахедами ШКА придерживался очень гибкой концепции суверенитета применительно к авторитарным режимам. Шёнмайр настаивал на том, что в оптимальном случае к афганскому кризису следует подходить точно так же, как к ситуациям в Биафре, Камбодже или Ливане, где кризисы, по крайней мере, признавались на международном уровне, хотя и не были успешно разрешены[1034]. Однако проблема заключалась не только в том, что Советский Союз и страны третьего мира организовали информационную завесу вокруг Афганистана в ООН: Шёнмайр отмечал, что эта стратегия постыдно контрастировала с единодушным энтузиазмом по поводу палестинского вопроса, который «в течение многих лет включался в число насущных для рассмотрения на каждой сессии ООН». Вместо того чтобы соглашаться с аргументами Москвы о создании национального государства — что было главной надеждой для палестинцев, но удавкой на шее для афганцев, — Стокгольм обязан продвигать альтернативную позицию. Национальный флаг и политика, направленная против апартеида и сионизма, еще не делают государство легитимным. Истинная концепция постколониальной свободы выражается не просто в «черном» или «палестинском» национальном государстве, а скорее в транснациональном освободительном движении, которое говорит на языке прав человека и имеет определенные, хотя и незначительные, претензии на те или иные территории[1035].

Такая позиция делала лидеров моджахедов идеальными партнерами для гуманитаристов. В своей переписке с представителями ШКА командиры «Джамаати-Ислами» подчеркивали: «…мы надеемся, что в дополнение к вашей гуманитарной помощи (komak-hā-yi ins ān dustānehshān) вы примете во внимание наши бедствия и варварские действия, совершенные этим врагом рода человеческого, который попирает права человека среди колонизированных им народов, и сможете привлечь к ним внимание, донести их до сознания мировой общественности»[1036]. Ахмад Шах Масуд благодарил ШКА за «гуманитарную помощь (komak-i bashar-i dustāni)» и оборудование для золотодобычи, которое помогало финансировать операции, проводимые из Панджшерской долины[1037]. Риторика этих заявлений, вероятно, была предназначена для западных читателей; для внутреннего, афганского потребления «Хезби-Ислами» издавала указы, где говорилось о «справедливом священном правительстве», зато права человека не упоминались вовсе[1038]. Но охват проблем, которыми занимались гуманитарные организации, и идея глобального медиапространства, на которую они опирались, значительно продвинулись[1039].

Ил. 10. «Нынешний глава исполнительной власти Афганистана д-р Абдулла Абдулла в эпоху, когда все начиналось. Молодой доктор Абдулла начал работать практикующим врачом в Шведском комитете по Афганистану (ШКА). На этом снимке он осматривает пациента возле первой большой больницы ШКА в Панджшире. Это было в ноябре 1985 года. Вскоре он присоединился к числу сторонников легендарного полевого командира Ахмада Шаха Масуда» (С разрешения Бёрье Алмквиста (Börje Almqvist))

И все же когда Джери Лейбер из Helsinki Watch посетила Пешавар, она отметила несколько тревожных тенденций. Лейбер отправилась в Пакистан, чтобы написать о советской идеологической обработке афганской молодежи, но вместо этого опубликовала в New York Review of Books статью о том, как спонсируемые Саудовской Аравией медресе «полностью промыли мозги» молодым афганцам с единственной целью — использовать их против Советской армии и НДПА[1040]. Лейбер указала на важный момент: как бы гуманитаристы ни дистанцировались от своих прежних симпатий ко всякого рода партизанщине, их либеральные проекты повисают в воздухе без спонсируемых Пакистаном вооруженных боевиков. Но что более существенно: какие бы параллели с Южным Вьетнамом или апартеидом ни проводили гуманитарные организации в собственных целях, Пакистан определенно заинтересован в их «гуманитарной интервенции» прежде всего потому, что она дает возможность полностью оторвать проект пуштунского самоопределения от идеи национального государства третьего мира.

И все же проект по делегитимации социалистического афганского национального государства зажил своей жизнью, поскольку другой неожиданный участник гуманитарного облака вознамерился донести вывод о сродстве советской оккупации с апартеидом до влиятельных международных институций. Главную роль здесь сыграла Розанна Класс из Freedom House, которая в 1983 году убедила норвежских активистов создать трибунал, аналогичный тем, которые действовали в Стокгольме и Париже[1041]. Вызванный этим резонанс побудил норвежский МИД оказать давление на Управление Верховного комиссара ООН по правам человека (УВКПЧ) с призывом назначить Специального докладчика для расследования нарушений прав человека в Афганистане[1042]. Это был принципиально новый шаг: до начала 1980‐х годов Специальные докладчики назначались для Южной Африки, Израиля и, позднее, для поддерживаемых США латиноамериканских диктатур[1043]. Норвежцы предложили кандидатуру Феликса Эрмакоры, уважаемого австрийского юриста, автора докладов об апартеиде и Пиночете. 15 марта 1984 года УВКПЧ утвердило миссию «для изучения ситуации с правами человека в Афганистане с целью выработки предложений, которые будут способствовать обеспечению полной защиты прав человека всех жителей страны до, во время и после вывода всех иностранных сил». Эрмакоре, первому Специальному докладчику по социалистической стране, было незамедлительно отказано в афганской визе[1044]. Тем не менее полевые исследования в Пакистане и работа в швейцарской Bibliotheca Afghanica позволили ему завершить изобличительный доклад — изобличительный настолько, что Москва воспрепятствовала его переводу с английского на другие официальные языки ООН[1045].

Этот эпизод продемонстрировал ряд важных тенденций в битве за будущее Афганистана. Стало ясно, что, даже не имея прямого доступа в страну, можно собрать архив важных для гуманитарных миссий знаний, благодаря которому возникнет представление о чрезвычайной ситуации, требующей безотлагательного вмешательства. Но Москва знала об этой стратегии и попыталась, пусть и неуклюже, превратить доклад в событие, значимое только для англоязычного мира. Однако на более фундаментальном уровне расширение сферы деятельности Специального докладчика означало серьезные изменения в администрировании территории третьего мира. Сама эта должность была недавней: она возникла в соответствии с резолюцией Экономического и Социального Совета ООН (ЭКОСОС) 1967 года, которая санкционировала расследования расовой дискриминации и апартеида, но оставляла открытым «вопрос о нарушении прав человека в любой стране»[1046]. В мире, где альтернативные правовые ландшафты самоизолировались от третьего мира (в особенности это касалось Международного суда ООН, который не смог осудить апартеид в 1967 году), Управление Верховного комиссара ООН по правам человека разрешило субъектам из этих стран претендовать на моральное измерение[1047]. Когда в 1975 году Комиссия начала расследование нарушения прав человека в Латинской Америке, она уже непрямым образом переклассифицировала ситуацию в Южной Африке и на палестинских территориях из проблем sui generis (исключительных) в проблемы, которые, как ни болезненно это сознавать, могут возникнуть в любой точке планеты, даже в странах третьего мира или социалистических государствах[1048]. Как только «права человека» стали выражаться не в суверенитете палестинского государства, но в анонимном истязаемом теле, такие государства, как Афганистан, который был частью одновременно и третьего, и социалистического миров, уже можно было призвать к ответу и судить в европейском суде. С трудом выстроенный административно-правовой ландшафт был (вновь) перекроен.

Параллельно с борьбой в ООН гуманитаристы боролись и за статус афганских детей. В то самое время, когда СССР занимался вербовкой афганской молодежи, создавая социалистическую диаспору, педагоги и сотрудники гуманитарных миссий в Пакистане бросили вызов этому проекту транснационального государственного строительства. В 1983 году группа сотрудников ШКА в Пешаваре начала сотрудничество с Батиншахом Сафи, афганским изгнанником, который руководил 250 школами для детей афганских беженцев в Пакистане и восточном Афганистане. Задачей шведов было помочь расширить эту образовательную сеть и продвинуть ее вглубь Афганистана. В течение следующего года Сафи завершил разработку учебной программы и начал рассылать материалы и зарплаты в афганские школы; все это было частью инициативы, получившей название «Комитет по образованию Афганистана» (КОА)[1049]. Необходимо было срочно принимать меры, и не только потому, что кризис с беженцами грозил появлением «поколения неграмотных»[1050]. Дело обстояло значительно хуже: как докладывал Ингмар Андерсон, передавая свой разговор с норвежскими активистами, «российские оккупанты прилагают большие усилия для „русификации“ Афганистана, не в последнюю очередь посредством крупных образовательных инициатив»[1051]. Чтобы Афганистан просто не исчез как нация, он нуждался в срочной образовательной помощи диаспоры, которой, в свою очередь, помогали гуманитарные организации.

Воодушевленные первыми успехами, Шведский комитет и норвежские неправительственные организации предложили КОА первоначальный капитал — несколько сот тысяч долларов, — чтобы помочь расширить его деятельность. На эти деньги, в сочетании с пожертвованиями, собранными французскими католическими НПО во время поездки Сафи в Европу, можно было обучать афганцев от Инда до Герата. Отдел учебных программ в Пешаваре составил учебники на дари и пушту. Книги были напечатаны в Лахоре и доставлены в Пешавар. Там представители образовательных групп моджахедов получили книги и наличные для выдачи зарплат учителям. Однако, чтобы получить дальнейшее финансирование, они должны были вернуться с подписанными учителями ведомостями, фотографиями и видеозаписями занятий. Система не была идеальной — в действительности только треть учебников доходила до школ, — но к 1985 году КОА сумел помочь 193 учителям в 82 школах, которые обучали 8417 учеников на западе Афганистана вплоть до иранской границы[1052].

Однако инициативы вроде КОА, как и советские образовательные стратегии, основывались на ряде неоднозначных предпосылок относительно того, что именно оправдывает вмешательство в жизнь молодых афганцев. По мнению опытных наблюдателей за националистической мобилизацией детей, советские усилия по «промыванию мозгов» полностью соответствовали традиции рассматривать «коллективистское» образование как одну из определяющих черт тоталитаризма, хоть в нацистском прошлом, хоть в советском настоящем[1053]. Согласно такой системе взглядов семья считалась подспорьем для государства и его мобилизационной политики, даже несмотря на то что негосударственные акторы (к примеру, тот же Сафи) в течение долгого времени утверждали свое право на образование и воспитание детей в национальном духе вопреки воле родителей. Значение советского вторжения состояло не в том, что оно породило поколение неграмотных — Захир-шах и Дауд держали народ в темноте, не вызывая международных протестов, — и не в том, что оно призвало под свои знамена большинство афганской молодежи (в ДОМА редко состояло больше трех процентов населения каждой административной зоны). Но советское вторжение дало националистически ориентированным «просветителям» наподобие Сафи возможность ссылаться на чрезвычайное положение, а именно в этом они и нуждались, чтобы начать собственные беспрецедентные кампании, едва ли возможные при скудном государственном бюджете в эпоху мусахибана.

Двусмысленную позицию по отношению к правам детей занимали не только европейцы. В октябре 1985 года Readers Digest с подачи Heslsinki Watch опубликовал статью о «похищении» афганской молодежи советскими властями[1054]. В феврале 1986 года Государственный департамент США выпустил специальный доклад «Советское влияние на афганскую молодежь»[1055]. А в сентябре 1986 года американские еврейские активисты объявили марш протеста, приуроченный к визиту М. С. Горбачева в Нью-Йорк. Группа объяснила, что переправка афганских детей в СССР на учебу кажется «на первый взгляд делом невинным и проникнутым гуманизмом в традициях иудео-христианского Запада»[1056]. Однако, как утверждали протестующие, вследствие продолжительности программы (десять лет), юного возраста учеников, их оторванности от «национальных обычаев» и «промывания мозгов» Москва превращает «этих детей в будущих советских агентов, провокаторов, террористов, предателей Афганистана и врагов их собственных семей», то есть совершает «преступление, какого еще не знало цивилизованное человечество». Головокружительные кульбиты в логике этой группы — то, что кажется благим «иудео-христианским» делом, надо понимать как невиданное в истории преступление — точно отразили двойственность подходов, которые обе стороны, противостоявшие друг другу в холодной войне, практиковали в отношении националистического образования. Если отбросить вопрос о том, как связаны афганские «национальные обычаи» с упомянутыми «иудео-христианским традициями», то протестующие просто повторяли стереотипы холодной войны, связанные с теорией тоталитаризма. В действительности же две самые большие группы перемещенных детей — сироты и дети элиты — чаще всего представляли собой весьма неоднозначные случаи, когда либо отсутствовал конфликт между интересами государства и семьи, либо эти интересы даже совпадали.

Более того, хотя вышеупомянутые американские еврейские группы могли об этом и не знать, Советский Союз не был единственной империей, которая занималась перемещением афганцев через национальные границы. В соседнем с Нью-Йорком округе Саффолк конгрессмен-демократ Роберт Мразек и некоторые из его избирателей спонсировали лечение множества афганских детей в больницах на северном побережье Лонг-Айленда[1057]. Ранее тем же летом конгрессмен Чарли Уилсон, известный тем, что добился выделения сотен миллионов долларов на поставки оружия моджахедам, спонсировал поездку девяти юных афганцев в Хьюстон, штат Техас, где им сделали восстанавливающие хирургические операции, оплаченные из частных источников[1058]. После операций подростки провели шесть месяцев в Виктории, штат Техас, в «служебном здании» частного некоммерческого фонда «Девро», который специализировался на лечении «умственно отсталых детей и детей с нарушениями развития». Там, по сообщениям местной прессы, девять мальчиков «провели свой первый в жизни полноценный день: играли в футбол, метали диск и смотрели фильм „Индиана Джонс: В поисках утерянного ковчега“». Компании Coca-Cola, J. C. Penny и Walmart пожертвовали им различные вещи; планировалось посещение ранчо[1059].

Эти юные афганцы, на которых смотрели как на некий курьез, возможно, были лучше многих знакомы с тем, что происходило в пространственном измерении гуманитарных акций. Если принять во внимание их происхождение, можно с уверенностью утверждать, что де-факто они являлись лицами без гражданства и не имели необходимых проездных документов. Тем не менее их без труда пустили в американское национальное пространство, хотя их родители остались в Пакистане. «Служебное здание» фонда «Девро» на самом деле представляло собой заброшенный дом, который был специально отремонтирован перед их приездом и лицензирован Департаментом здравоохранения Техаса в качестве «служебного здания для индивидуального лечения»[1060]. К тому же не совсем ясно, что это были за «мальчики». В интервью Уилсон обронил, что «некоторые из этих ребят — афганские бойцы, раненые в ходе борьбы с просоветским режимом. Другие — просто невинные жертвы войны»[1061]. Но, возможно, в этом и заключалась двойственность ситуации. Лишенных паспортов, административно «невидимых» афганских детей легко было выдать за посланцев неких пространств, стоящих на защите американской родины (щедрых доброхотов) благодаря наличию субъективных, медицински окрашенных политических факторов, оправдывающих срочное перемещение афганских подростков в частные клиники. Путешествия в СССР или США — будь то пребывание в украинских домах отдыха или в техасских пригородах — подтверждали, что «свой, домашний» имперский ландшафт есть территория свободы и здоровья, принципиально иная и чуждая военным зонам в третьем мире. Такую картину желали увековечить люди, подобные Уилсону, — солдаты холодной войны из американских пригородов[1062].

Что отличало западные ландшафты от советских, так это «образы, используемые для описания людей, которых в итоге идентифицировали с этими образами, независимо от того, узнавали они себя в них или нет»[1063]. Все западные акторы, от Хазараджата до Техаса, широко использовали медицинскую терминологию для характеристики положения афганцев, которых они вовлекали в свои транснациональные ассамбляжи. В центре внимания оказывалось не насилие, а травма, не стойкость, а уязвимость: не герои, а жертвы[1064]. Такой дискурсивный сдвиг частично совпадал с прежней риторикой национального освобождения — подтверждением может служить как «идеологическая седиментация» в случае французов и шведов, так и стратегия намеренно невнятных деклараций Чарли Уилсона о причинах присутствия в США афганских «ребят». Кроме того, на международном уровне требовалось срочно переклассифицировать Афганистан так, чтобы он стал не только местом, где происходит медицинская катастрофа, но чем-то похожим в моральном плане на ЮАР или Израиль. В общем и целом внедрение в политический обиход новых медицинских категорий (в последнее время некоторые из них, связанные с психологической травмой, были реанимированы) преследовали цель легитимировать включение афганцев в «совместно конституированные» гуманитарные ландшафты. С одной стороны, именно большое количество больных или находящихся на грани выживания сирот в стране побуждало комсомол пересмотреть собственные представления о транснациональности детей, а с другой — именно растущее число требующих медицинского вмешательства случаев мотивировало дальнейшее активное вторжение в страну гуманитарных организаций.

Так выглядела на деле «доктринальная пропасть, разделяющая человечество». Она отделяла не столько социалистический мир от капиталистического Запада, сколько этику охваченного границами политического пространства от морали, исповедующей спасение человеческих жизней[1065]. Для привлечения мирового общественного мнения гуманитаристы взяли на вооружение новые формы субъективности, основанные на понятиях «жертва», «ребенок» и «(психологически) травмированные». Прежние административные и юридические представления ООН о пространстве были поставлены с ног на голову. Несмотря на обвинения во вмешательстве, гуманитарные организации следовали призывам диссидентов: «А я говорю вам: пожалуйста, побольше вмешивайтесь в наши внутренние дела… Мы просим вас — вмешивайтесь!»[1066] И все же несмотря на все старания преодолеть единый фронт реального социализма и суверенитета стран третьего мира, деятельность ШКА и «Врачей без границ» протекала только в пределах внутренних границ Афганистана и в диаспоре. При всех аналогиях в ландшафтах гуманитаризма и социализма, оставалось неясно, какой из них завоюет признание афганского народа, чьи чаяния оставались национальными по содержанию, но чье будущее с неизбежностью становилось транснациональным по форме.

ПОГРАНИЧНЫЕ ЛАНДШАФТЫ БЕЗУЧАСТИЯ

Советская оккупация продолжалась, и все более тревожной становилась перспектива всеобщего голода. Первоначально хаос, который принесли Апрельская революция и советское вторжение, компенсировался стабильными погодными условиями, но в 1984 году случилась засуха. Кризис грозил дестабилизировать сложившуюся политическую экологию, благодаря которой существовали оплоты «Врачей без границ» и моджахедов — Панджшерская долина, Хазараджат и Бадахшан[1067]. Эти регионы пережили оккупацию благодаря натуральному хозяйству, но, как опасались французские и шведские активисты, добавочное воздействие природных обстоятельств могло поставить их в зависимость от рынков зерна на советской территории. Например, в контролируемом Советским Союзом Талокане, чей рынок зерна обслуживал население западного Бадахшана, комсомольские советники отмечали, что с начала 1980‐х годов цены на основные товары выросли более чем вдвое[1068]. Назначенный НДПА губернатор, чтобы стабилизировать ситуацию, приказал установить твердые цены, но поскольку торговля «велась на 100 % частным сектором», расцвел черный рынок пшеницы, риса, нута и картофеля. У Советов не было средств — по крайней мере до поры до времени, — чтобы прижать к ногтю афганских купцов, но рост цен усиливал давление на удерживаемые повстанцами внутренние границы.

Что было делать? Клод Малюре выступил с новой инициативой: поскольку транспортировка продуктов питания из Пешавара в Афганистан могла лишить местных фермеров средств к существованию, «Врачи без границ» должны оказывать прямую финансовую помощь семьям и «вождям, известным заботой о благополучии гражданских лиц в своих районах»[1069]. «Врачи без границ» договорились с другими французскими неправительственными организациями — «Обществом франко-афганской дружбы» (AFRANE) и «Европейской гильдией помощи» (Guilde du RAID) — выделить полевым командирам в общей сложности 700 тысяч долларов; ШКА еще раньше направил около 150 тысяч долларов частных взносов в те же районы, а Шведское управление по международному сотрудничеству рассматривало заявку на 200 тысяч[1070]. Позже «Врачи без границ» занялись осуществлением программы «Продовольствие за работу» и одновременно — раздачей наличных сельским жителям в Бадахшане. Частные торговцы, за деятельностью которых наблюдали комсомольские советники, доставляли пшеницу в Кешем, районный центр по дороге в столицу Бадахшана Файзабад, откуда ее переправляли в равнинные и горные районы, где базировались моджахеды и «Врачи без границ»[1071]. Ненадежный архипелаг — деньги, пшеница и самосознание — связывал рынки северо-западного Афганистана с французскими чековыми книжками и шведской налоговой системой.

Два конкурирующих ландшафта личного бытования — голод и «дом» — теперь наложились один на другой. «Врачи без границ» утверждали, что функционеры НДПА останавливали грузовики с зерном, направлявшиеся в Файзабад и обратно, в расчете уморить кишлаки голодом (в этих районах по-прежнему не хватало зерна)[1072]. Однако Советы не очень успешно трансформировали географию власти — дороги, столицы, армии — в стратегические выгоды. Гипотетическое сходство идентичностей, не говоря об общей идеологии, рассыпалось на глазах. Как сформулировал проблему Зайдулло Джунаидов, комсомольский советник из Таджикистана, работавший в Файзабаде, советские люди и афганцы были двумя народами, разделенными общим языком[1073]. Когда Джунаидов осенью 1985 года прибыл на место службы, он приказал местным активистам завершить строительство Дворца культуры: приближалась зима. «За сколько?» — спросил его один человек. Джунаидов был возмущен: «Я был воспитан в духе патриотизма и считал, что есть вещи, которые ты должен делать бесплатно… что ты счастлив отдать два года жизни за свою страну». В конце концов он убедил местных жителей работать бесплатно, но «переделать их мозги» было почти невозможно. Столкновение с такими культурными различиями было проблемой не только для советских людей: представителям «Врачей без границ» приходилось убеждать полевых командиров моджахедов разрешить медицинское образование для женщин[1074]. Но была огромная разница между принудительным трудом и трудом, за который платили зерном, между созданием автаркических социалистических порядков в пограничных районах и тем, что несли гуманитарные организации, которые с помощью западных пожертвований и налоговых поступлений заполняли афганские рынки.

Так или иначе, обе группы все чаще ставили под сомнение тот идеологический ландшафт, который они же и насаждали. В июле 1986 года гуманитарный конвой «Врачей без границ», направлявшийся в Бадахшан, был захвачен боевиками из «Хезби-Ислами»: бандиты, по всей видимости, намеревались обменять французов на советское оружие, которое можно было затем использовать для уничтожения отрядов «Джамаати-Ислами» в Нуристане[1075]. Жюльетт Фурно потребовала аудиенции у Гульбеддина Хекматияра в Пешаваре. Ей было отказано, поскольку Хекматияр встречался с важными арабскими гостями. Однако от жены Хекматияра она узнала, что на самом деле силами Хекматияра на северо-востоке руководят не афганцы, а саудовские ваххабиты. Позднее Фурно вспоминала, как ей довелось участвовать в споре Хекматияра и бойцов-моджахедов с «богатым саудовцем» (в котором она впоследствии опознала Усаму бен Ладена), прославившимся щедрым финансированием школ, детских домов и больниц. Фурно отправилась к главе отделения американского Агентства по международному развитию в Исламабаде Ларри Крэндаллу и подвергла критике безоглядное финансирование Вашингтоном Хекматияра, назвав это «слабоумием: создавая антисоветский фронт сопротивления», американцы на деле пропитывают «афганскую общественно-политическую ткань» ваххабизмом. В ответ Крэндалл назвал Фурно наивной и посоветовал не лезть в политику, а заниматься своей медициной. «Врачи без границ» сумели привлечь к Афганистану внимание мировой общественности, однако то, что начиналось как борьба с тоталитаризмом, превратилось в искоренение афганской государственности.

По воле судьбы в то же самое время советские советники начали сомневаться в пригодности национального государства третьего мира для построения социализма. Вот что вспоминал один из советников о разговоре с коллегой: «Я… задавал ему „наивные“, „обывательские“ вопросы, клоня к тому, что Афганистан — очень многонациональное общество, что силой там мира не установить и что незачем нам иметь еще одну советскую среднеазиатскую республику типа Туркмении или Таджикистана. Нахлебников у России и без того много»[1076]. Если раньше на первом месте всегда стояла политика, то теперь на первый план стала выходить экономика. Поэтому, несмотря на то что технические специалисты продолжали привычное строительство «объектов» — тракторных заводов или плотин, — М. С. Горбачев недвусмысленно призывал афганских лидеров «забыть о социализме» и шире развивать частное предпринимательство[1077]. Принятая в 1987 году Конституция Афганистана «гарантировала безопасность частных инвестиций», которые Наджибулла назвал «движущей силой национального примирения».

В рамках кампании по надлежащему освещению в прессе политических изменений группа советских журналистов взяла интервью у афганского бизнесмена Расула Барата, пуштуна из Мазари-Шарифа, который продолжал укреплять завязанные его отцом торговые контакты с Советским Союзом[1078]. Помимо управления фабриками, Барат ввозил и продавал иностранные автомобили. Но судьба Барата тоже оказалась трагичной. «В огне гражданской войны, — рассказывал он, — погибли мой отец и мой брат. <…> Если, скажем, у меня разбили автомобиль, я взамен могу купить другой, третий. А вот нового отца и брата я не смогу найти никогда». Когда в комнату вошел его сын, на глазах Барата показались слезы: «Вот моя надежда, — сказал он. — Ему предстоит продолжать наше семейное дело, наши деловые и дружественные контакты с СССР»[1079]. Новые прямые торговые связи между областями советской Средней Азии и Афганистаном позволили Барату открыть в Ташкенте свое дело — «совместное предприятие фирмы „Барат“ и советской стороны. Директор там будет советский, а заместителя-афганца назначу я».

Но в истории семьи Барата было нечто скрытое от глаз читателей. За шестьдесят лет до этого интервью индийские информаторы сообщали британским агентам в Кабуле, что «из советских пропагандистов в Кабуле наиболее активно действует торговец Барат, или Баратов, который все время толчется на базарах»[1080]. Индийские купцы, по сообщениям британцев, презирали Барата за то, то он продавал вино по демпинговым ценам и предлагал «поставлять бензин для перепродажи по любой цене, которую пожелает назначить продавец». Поскольку он мог сбивать цены конкурентов более чем на 50 %, было ясно, что «все предлагаемые им сделки явно кем-то субсидируются». Одним словом, Барат-младший просто шел по стопам отца: эксплуатировал советско-афганскую транснациональную общность, основанную на имперской дружбе и размывании границ. Именно трансформация границ превратила Барата во владельца большого поместья с двумя бассейнами, многочисленными «Мерседесами» и конюшней лошадей редких пород — некоторые из них «стоили дороже „Мерседеса“»[1081]. Барат обогатился благодаря сближению, стиравшему оппозицию «внутри» и «снаружи». Если учесть, что такие дружеские отношения с Советами основывались на насильственной оккупации и исключении из советской командной экономики торговцев, имевших с СССР не такие тесные связи, как Барат, то неудивительно, что кое-кто подчас прибегал к убийству как к средству «перераспределения» благ.

Переход от идеологии к экономике поставил в затруднительное положение и ДОМА. В Балхе лишь немногие предприятия нанимали молодых работников, а если и нанимали, то без каких-либо обязательств со своей стороны. Фабрики, некогда считавшиеся храмами индустриальной эпохи, которые, казалось, вот-вот превратят афганцев в социалистических рабочих, теперь напоминали вращающиеся двери, в которые входят и выходят люди, от случая к случаю получавшие временную работу. «Пока это будет продолжаться, — писал один советник, — вопрос увеличения прослойки рабочих в молодежной организации останется открытым»[1082].

Поскольку с возникновением рынка молодые афганцы поняли, что их труд бесполезен, им оставалось только членство в ДОМА, этом инкубаторе вечного детства для взрослых мужских тел. В Балхе Провинциальный комитет организовал посещения семей тех, кто погиб, защищая революцию. Члены ДОМА предоставляли этим семьям «материальную помощь» и обрабатывали их землю по льготной цене. Советники учредили «молодежный кооператив», где члены ДОМА занимались сельским хозяйством на пятнадцати акрах конфискованной у владельцев земли[1083]. Но что было делать со всем безработным мужским населением при отсутствии мобилизующего партийного аппарата?

Не только ДОМА пыталась куда-то пристроить излишки рабочих рук: пограничные войска после прихода к власти Наджибуллы также изменили свою стратегию. «На мирную обстановка того времени даже отдаленно похожа не была», — вспоминал Г. А. Згерский, но погранвойска «перестали планировать нанесение ударов по бандитам, а действовали в ответ на их активные боевые вылазки, которые не прекращались»[1084]. А летом 1988 года перед погранвойсками была поставлена новая задача: прикрыть отступление 40‐й армии. Пограничники охраняли автомагистрали от Кушки до Термеза по маршруту вывода войск. Один офицер вспоминал «не совсем обычную операцию», проведенную в конце сентября — начале октября 1988 года[1085]. «Предстояло эвакуировать целый поселок семей активистов, поддерживающих новую власть. С севера страны их перевозили ближе к советской границе. На небольшой площадке в томительном ожидании собралось человек шестьсот: мужчины, женщины, старики, дети. <…> Четыре вертолета рейс за рейсом увозили группы беженцев во временный лагерь, который был разбит специально для них в районе Баламургаба». Многие члены НДПА не искали для себя убежища вплоть до окончательного краха режима в 1992 году.

Тяжелая судьба этих будущих политических эмигрантов продемонстрировала, как приграничное «искривленное пространство» позволяло советским правителям проявлять максимально возможную гибкость в условиях управляемого распада их власти[1086]. Скрытое продвижение советской границы вглубь северного Афганистана представляло собой лишь наиболее яркое выражение «овнутрения» страны — процесса, проявившегося в судьбах афганских детей, или таких торговцев, как Барат, или тех, кто имел двойное афганско-советское гражданство и участвовал в управлении с обеих сторон альянса[1087]. Тем не менее непреходящая роль границы в качестве онтологически значимого барьера означала и то, что «частичных» членов двустороннего сообщества в случае необходимости всегда можно оставить «снаружи»[1088]. Даже те из афганцев — членов НДПА, кто сохранил «безграничную веру» в своих советских союзников, могли «исчерпать свою безнаказанность» — когда их жизнь и работа стали неважны для сохранения «безопасности южных рубежей СССР»[1089]. Если раньше взаимно конституированное переплетение «внутреннего» и «чужого» позволяло «оживить» и привлечь на свою сторону молодежь, то теперь оно «оставляло на верную смерть» сотни людей, ожидавших, что их «не бросят в беде, протянут руку помощи». Прежние пограничные ландшафты сближения закрылись; открывались новые картографии безучастности.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Советская граница закрылась — и для гуманитарного вмешательства, и для афганского варварства. Один из сотрудников КГБ вспоминал, что, вернувшись в Кушку, почувствовал облегчение, когда прогуливался среди туркменских пастухов, которые поздравляли его «с возвращением домой». «В казанах томились приготовленные жителями туркменских кишлаков плов и шурпа, горячий чай. Эта война закончилась»[1090]. Несколько дней спустя старший врач-стоматолог из пограничных войск отправился из Кушки в Ашхабад. Сдавая вещи перед полетом, он «обратил внимание на пограничников, которые разгружали вертолеты, снимали пулеметы, увозили снаряды. Впервые мы увидели, что солдаты разгружали боевую технику. На протяжении многих лет они делали обратное. Война в Афганистане закончилась»[1091].

Однако не закончилась ответственность за охрану безопасности южной границы СССР. В 1989–1990 годах, когда группы суннитских моджахедов угрожали исмаилитским шиитским кишлакам, советские погранвойска, базировавшиеся в Горном Бадахшане, провели несколько водно-наземных спасательных операций на другом берегу Амударьи[1092]. А когда 9 сентября 1991 года Таджикистан провозгласил независимость, мощная двенадцатитысячная «Группа Пограничных войск Российской Федерации в Республике Таджикистан» осталась на месте, чтобы защищать то, что официально оставалось советской государственной границей, от вторжений моджахедов[1093]. Тем не менее всего через десять лет после того, как «южные рубежи Советского Союза» были расширены для защиты «советской земли», таджикско-афганская граница стала продуцировать иерархии различения между Москвой и Душанбе. «Российские» офицеры ввели своеобразную систему вербовки, согласно которой граждане Таджикистана могли служить в их пограничных войсках и зарабатывать в звании рядового больше, чем командующий погранвойсками Таджикистана. И хотя таджикские новобранцы не получали права на российское гражданство, соглашение о статусе вооруженных сил позволяло российским офицерам получать за свою службу таджикское гражданство[1094]. В 1997 году более 20 тысяч охранявших границу «россиян» были этническими таджиками; только в 2005 году на границу распространилась суверенная власть Душанбе[1095]. В Туркменистане российские пограничники охраняли границу до декабря 1999 года. Однако с тех пор «суверенное» туркменское государство отвергает тот факт, что медицинские пункты, укомплектованные сотрудниками ООН, располагаются на границе для обслуживания «тысяч афганцев, которые въезжают в страну в поисках больниц или клиник»[1096].

Превращение внешней советской границы в постколониальную не всегда шло на пользу тем, кто ее защищал. Жители советской Средней Азии многие десятилетия встраивались в империю и до сих пор пребывают в уверенности, что — как сказал один из них — «за моей спиной стоит Советский Союз»[1097]. Вместе с независимостью пришло и превращение этих стран в экономически маргинальные государства, от которых другие ждали не территориальной интеграции, а поставок дешевой «одноразовой» рабочей силы. Начиная с 1991 года в Россию мигрирует больше таджиков и узбеков, чем представителей любых других национальностей. Однако они едут уже не как равноправные граждане и не как потенциальные резиденты, а как «гастарбайтеры»[1098]. В нынешней Москве — размышляет бывший советский таджикский советник — «таджик — это самый последний человек»[1099]. Это стало знаком колоссальной утраты. Жители советской Средней Азии некогда пересекали границу, которая говорила о «сходстве, духе товарищества и дружбе». Тем не менее, когда сжимаются границы того, что империя считает «своим», понятие нации может быть взято на вооружение «как сиюминутный ресурс для биологизации, эссенциализации или придания ауры сплоченности имперской логике различий»[1100].

В диаспоре афганцев, которые все-таки переправились на другой берег Амударьи, до сих пор с горечью вспоминают о прошлых близких отношениях. После краха режима Наджибуллы многие высшие руководители НДПА «уехали в Россию в надежде найти убежище, но, к сожалению, их надежды не оправдались, и даже бывшие высокопоставленные политики были брошены на произвол судьбы»[1101]. И все же переезд туда, где произошел «крах одного из самых глубоко укоренившихся политических проектов, крах идеологии и самой страны», подпитывал прежние «родственные» социалистические отношения новыми гарантиями, поскольку Москва предлагала «кадровому резерву НДПА» безопасный дом, чего за редким исключением не могли предложить советским коллаборационистам западные столицы[1102]. Когда, например, один бывший офицер афганской службы безопасности подал заявление о предоставлении убежища в Нидерландах, он честно обнародовал свою биографию, мотивировав это тем, что «если он раскроет себя, его не депортируют в Афганистан, где его жизнь будет в опасности»[1103]. Голландская полиция расследовала его прошлое, но в конце концов отклонила его ходатайство после получения свидетельств о том, что он одобрял массовые убийства людей в период с 1978 по 1979 год. В его деле 154 страницы занимали так называемые «списки смертников», полученные от афганской женщины, живущей в Гамбурге. Как ни невероятно это может показаться, но первоначально эти списки были получены не кем иным, как бывшим Специальным докладчиком ООН Феликсом Эрмакорой[1104].

Однако в наибольшей степени призраки границы преследуют около 700 афганских сирот, которые сегодня живут в Российской Федерации. После распада Советского Союза многие из них надеялись вернуться к родственникам в Афганистан. Но, как объясняет одна российская активистка, «в то время денег у страны <России> не было, и никто никого не собирался отправлять». Проведя все свое детство и юность в России, эти люди оказались в неразрешимой юридической ситуации. Когда один из них, по имени Мохаммад Наим, обратился за разрешением на постоянное жительство в РФ, ему отказали; «особенно нелепо звучала формулировка отказа: „В архивах не значится“. Оказалось, что после стольких лет жизни в России, учебы в интернате и техникуме (о чем он имел свидетельства), на нужных бумагах Мохаммада Наима просто не существовало»[1105]. Единственным выходом для таких афганцев, у многих из которых жены и дети — граждане России, была поездка без документов в Кабул, где они могли официально подать заявление на визу в российском посольстве[1106]. Наим так и поступил, но его заявление было отклонено, что не оставляло ему другого выбора, кроме как на свой страх и риск остаться в качестве незарегистрированного мигранта в Пакистане либо «репатриироваться» в Россию и попытаться получить статус беженца, несмотря на однозначное утверждение властей, что его случай «для российских миграционных служб не является аргументом»[1107].

История Наима напоминает о том, что «Афганистан интерактивен, а не изолирован; динамичен, а не стабилен; разнообразен, а не однороден и скорее зависим, чем автономен от своего окружения»[1108]. И все же это транснациональное взаимодействие происходило за пределами средств имперской экспансии или внутренних гуманитарных границ. Взаимодействие Афганистана с глобальным миром осуществлялось через сеть совместно конституированных пространств, которые в ходе пересмотра границ могли брать на себя ответственность или уклоняться от нее. Обязательства и долги возникали вследствие появления политически значимых пространственных образований, которые не всегда признавались государствами, чьи собственные воображаемые ландшафты они тем не менее поддерживали. Иногда эти договоренности проявляются лишь эфемерно, как отметка об отказе в заявлении на получение российской визы или как отчет ООН, доступный только на английском языке. В других случаях они приобретают материальную форму в качестве медицинского «служебного здания» в Техасе или комсомольского интерната в Украине. Такие изгибы идеологической траектории национального государства третьего мира бывают менее заметны, чем призрак «национальной экономики», но эти пространственные образования и сопровождающие их «упражнения в высоком отрицании» определяют отношения Афганистана с миром не в меньшей степени, чем плотины и лесопилки, газовые заводы и хлопковые поля, кирпичные фабрики и соляные промыслы прошлых лет[1109].

Глава седьмая. ОТВАЖНЫЕ ОТРЯДЫ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ

Афгано-пакистанское пограничье в конце 1980‐х годов как в капле воды отражало изменения, произошедшие в глобальном понимании суверенитета. Если пограничные с Туркестаном районы все еще оставались территориями, где можно было воплотить фантазии о разграниченной власти, то пустыни южного Афганистана, находящиеся в тысяче миль к югу от Амударьи, требовали других стратегий управления. Там советские советники, вслед за демократизацией средств производства, демократизировали и производство насилия, доверив управление границей наемникам, не состоявшим на службе государства. «Реальный социализм», получив территориальный суверенитет, — гарантированный, как это ни парадоксально, транснациональными армиями, — мог воспроизвести себя в национальном государстве третьего мира, и это «заразило бы весь мир антидемократическими особенностями советского общества»[1110].

Существовало два возможных способа уберечь планету от подобной участи, и Афганистан стал показательным примером обоих. Первый, предложенный не кем иным, как Генеральным секретарем ЦК КПСС М. С. Горбачевым, состоял в отказе странам третьего мира в суверенитете: генсек пошел по этому пути, когда подписал Женевские соглашения, отменив традиционное советское вето на миротворческую деятельность миссий ООН. Постколониальные государства, чья запоздалая деколонизация в эпоху территориального суверенитета сначала сделала их идеальными объектами для заражения ленинскими идеями, позже превратились в нейтральные площадки для осуществления «политического процесса». Пройдя карантин под присмотром «взрослых» международных элит, а не советников из СССР, атавистические постколониальные страны могли бы заново войти в сообщество наций. Вторая прививка против «реального социализма» была грубее и проще: союз гуманитаристов с боевиками и решительный переход от «идеологии к практике на местах»[1111]. По мере вывода советских войск из Афганистана гуманитарным НПО приходилось быстрее, чем им хотелось бы, следовать этой второй стратегии. Привыкшие вести информационную войну с плацдармов на высокогорных внутренних границах, «отважные отряды человечности» вдруг обнаружили, что отвечают и за происходящее в долинах и городах.

Зажатый между этими двумя моделями — помощь ООН, предоставляемая через национальное государство, или транснациональная гуманитарная помощь через НПО, — Афганистан вновь продемонстрировал свою способность создавать невероятные симметрии в ходе реализации международных проектов. Три десятилетия назад такая симметрия возникала между американской модернизацией и советским государственным строительством; десятилетие назад — между «реальным социализмом» и европейским гуманитаризмом. Однако в новых условиях, когда Совет Безопасности уже не препятствовал вмешательству ООН, возникли два новых возможных варианта будущего. Может ли ООН, освободившись от интернационализма стран третьего мира, превратить Афганистан в новый вид международного протектората? Или будущее в том, чтобы государства «все больше отстранялись от проекта управления национальными территориями», уступая власть полевым командирам и «управлению со стороны НПО»[1112]? Сотрудники ООН в осажденном Кабуле были настроены решительно: во главе преобразований «должен стоять кто-то вроде сэра Роберта Джексона»[1113]. Однако времена изменились, и институции, стоявшие за людьми, подобными Джексону, уже казались архаичными и обреченными на исчезновение. Поскольку афганское государство было признано фикцией во всех отношениях, кроме его связи с радикально преобразованной ООН, со счетов был списан не только Наджибулла, нашедший убежище в миссии ООН, но и «набившая оскомину концепция „несостоявшегося государства“, подразумевавшая косвенное признание того, что государства все-таки еще важны»[1114].

«ЧЕРЕЗ ПРИЗМУ СЛОЖИВШЕГОСЯ СТЕРЕОТИПА»

В 1985 году комсомольский советник Георгий Киреев и старший советник ЦК КПСС Юрий Сальников воспроизвели привычный ритуал: приехав в Москву, остановились в гостинице «Россия» близ Красной площади, затем ранним утром выехали, чтобы успеть на ташкентский рейс, выпили в аэропорту по чашке кислого едкого кофе, а уже в Ташкенте скудно позавтракали в столовой аэровокзала[1115]. Но когда они и другие советники наконец вышли из самолетов «Ан-25» на посадочную полосу Кандагарского аэропорта, стало ясно, что их ждут новые трудности. Встретивший их сопровождающий советовал быть осторожнее во время поездки на «УАЗе» на виллу советников: на дороге из аэропорта моджахеды обстреливали транспорт из винтовок и гранатометов[1116]. Однако вскоре Киреев и Сальников уже мчались мимо «пыльных тротуаров восточного города» и знакомились со своими афганскими коллегами, которые, как замечал Сальников, «не имели шансов не только на жизнь, но и на легкую смерть», если попадут в руки моджахедов[1117].

Два отправленных в Кандагар советника принадлежали к совершенно разным типам советских людей. Сальников всем своим успехам был обязан советской власти: получил диплом инженера-машиностроителя в Ленинграде, много лет работал на заводе, а затем перешел на партийную работу в Волгограде. Часто повторявшаяся поговорка на языке дари, говорившая об «эволюции» советников: «от парчамиста к коммунисту, от коммуниста — к парванисту» (последнее слово происходит от выражения «все равно») — никогда не приходила ему в голову[1118]. В отличие от своего товарища, Киреев считал себя неудачником. В молодости он занялся комсомольской работой из‐за смутного желания «что-то изменить к лучшему в нашей стране». Однако вскоре он понял, что «система была не только жесткая, но и жестокая. Надо было найти какой-то новый путь для жизни». Но вариантов у Киреева было мало, потому что «несколько наивных и запальчивых выступлений на пленумах обкома комсомола и КПСС сделали <его> в глазах партийного руководства диссидентом местного значения, а потому друзья из обкома… ясно давали понять, что карьера <его> явно не сложится».

Вот почему, в то время как большинство советников боялись назначения в страну, которую многие презрительно называли «Дерьмостан», Киреев ухватился за возможность совершить «поездку за речку»[1119]. Теперь же, впервые испугавшись верной смерти, Киреев понял, что «если они <моджахеды> действительно захотят меня убить, они это сделают». Миссия, которую он осуществлял в Кандагаре, оказалась малозначительной и заведомо провальной, но зато Киреев сумел осознать нелегитимность советской версии социализма. «Я не разделяю мир на хороших и плохих парней, — пояснял Киреев, — только на хорошие и плохие учреждения». Тем не менее он считал Сальникова «трусом» за безоговорочную преданность советской системе.

Трус был Сальников или нет, но он руководил партийной организацией города. В то время экономика сделалась высшим приоритетом. В Кандагаре было 29 предприятий: бумажные комбинаты, три фабрики, кирпичный завод, предприятия по производству салфеток и одеял, а также кондитерская фабрика, производившая варенье[1120]. Но немногие из них работали: мало где имелось отопление, не говоря об электричестве. Многие предприниматели бежали в Пакистан. Афганским социалистам надо было отремонтировать заводы, подключить их к системе отопления и создать рабочий класс, которого не было в распоряжении афганских капиталистов. Один из советников говорил, что если НДПА сможет объединить живущих в долине реки Гильменд крестьян с перерабатывающими заводами в Кандагаре, то регион сумеет прокормить невероятное количество людей — пятьдесят миллионов[1121].

Ситуация в Кандагаре была довольно сложной, хотя в городе реально работали 27 из 29 предприятий. Текстильный комбинат, консервная фабрика и шерстяная фабрика выполняли производственный план на 100 %; недавно начало действовать автопредприятие «КамАЗ»[1122]. Таможенные сборы увеличились на 5 % по сравнению с предыдущим годом, в то время как проводившиеся по требованию НДПА субботники приносили Провинциальному комитету ежегодно 456 тысяч афгани[1123]. Продолжалось строительство шестнадцати новых объектов. Когда в Кандагар приехал корреспондент «Юманите» — газеты Коммунистической партии Франции, — Сальников показал ему городские фабрики; в интервью он с гордостью говорил, что француз «вел себя так, как будто люди во Франции не поверят ему, если он напишет, что государственные учреждения работают»[1124]. И все же на 15 из 29 промышленных предприятий Кандагара не было ни одного члена партии. Шесть из них принимали на работу только не состоявших в профсоюзах рабочих. Перебои с подачей электроэнергии приводили к тому, что даже образцовые предприятия работали далеко не на полную мощность[1125]. Зарплату рабочим выдавали нерегулярно. В местном отделе статистики не хватало работников. Вся мануфактура на базарах была пакистанского происхождения[1126]. Кое-что можно было бы исправить с помощью поставок из СССР, но, как верно заметил Сальников, «можно в страну завезти цемент, но нельзя завезти афганский рабочий класс»[1127].

Одним словом, не только транснациональный терроризм, но и транснациональные экономические силы угрожали идеалу социалистического народного хозяйства. Чтобы осознать это, достаточно было просто послушать, что говорят в кулуарах совещания консультантов в отеле «Ариана» в Кабуле, которое Киреев посетил в октябре 1985 года. По свежим впечатлениям он оставил в дневнике запись о «культе вещизма» среди советников, нарядившихся в синие джинсы «Монтана»: «В некоторых местах подписи на дуканах на русском „Дубленки на заказ. Готовые“. Видимо, среди наших это ходовой товар. Кстати, все наши мушаверы в кожанки убрались»[1128]. Похожие чувства испытал в Кабуле специалист по Афганистану В. Г. Коргун: его занятия с офицерами вскоре переросли в бурные дебаты по поводу обменного курса на черном рынке между польскими и американскими сигаретами[1129]. Когда одна армейская бригада по пьяному делу подняла советский флаг над кабульской крепостью Бала-Гиссар, Коргун устроил им выволочку: СССР — не колониальная держава, заявил он. И был прав, по крайней мере в одном отношении: Москве никак не удавалось превратить Афганистан в свалку для советских производителей.

Более того, гуманитарные миссии лишали Советы безусловного господства над населением. Сальников имел представление о западных миссиях. По его словам, все знали, что «Врачи без границ» работают в приграничной зоне, но «СССР не был заинтересован в нанесении им вреда». Как показал более ранний инцидент в Джагори, разгром миссий французов вызвал бы больше проблем, чем устранил. Кроме того, территории, которые служили опорными пунктами гуманитарных организаций, располагались либо на внешних, либо на внутренних границах, то есть там, где афганское государство было в наименьшей степени институционализировано. Все яснее проступали очертания двух «Афганистанов»: территория границ и гор, где действовали гуманитарные организации, и советская территория — Кабул и города.

Но куда более серьезную опасность представляли давно знакомые советской администрации проблемы управления. Однако даже сформулировать эти проблемы — не говоря о том, чтобы предлагать решения, — казалось невозможным. Вспоминая банкет с представителями НДПА и ХАДа в честь годовщины Октябрьской революции, Киреев охарактеризовал это собрание так: «Собрание в нашем традиционном стиле: доклад, переписываемый из года в год, слово гостям. <…> В этом видится нечто незыблемое, как праздничное богослужение»[1130]. Советская жизнь, размышлял Киреев, состояла из «реальной жизни» и «фантастической жизни» — «идеологической картины, которая рисовалась. Парады, победа, все…». Даже Сальников признавал, что «здесь, в этой стране, все по-своему, ничего стереотипного, копировать один к одному наши методы и подходы нельзя». «Пожалуй, — продолжал он, — можно сказать, что мы зачастую смотрим на афганскую ситуацию через призму сложившегося стереотипа, через формы и методы нашего партийного и государственного аппарата»[1131].

Ослепленные идеологией люди, такие как Сальников и Киреев, сталкивались в Афганистане с вполне реальными угрозами. Кандагар, по идее, находился в «зеленой зоне», простиравшейся на десять миль от города. Более правильной, однако, была его неофициальная репутация как крайне небезопасного «особого района»[1132]. Таджикский переводчик, работавший здесь с 1986 по 1987 год, рассказывал, что он вставал в пять утра и до полудня помогал в городе советским саперам, которые обезвреживали мины, а затем возвращался в свой комплекс — заброшенную фруктовую фабрику в центре города — и прятался в бункере, безопасном при обстреле из гранатометов[1133]. Однако советники были не единственной целью врага. Весной 1985 года Кандагарский Провинциальный комитет НДПА созвал Лойя джиргу, чтобы предложить экономические реформы[1134]. Моджахеды предупредили, что каждый, кто приедет на совет, будет убит. «Джирга длилась два часа, — вспоминал Сальников. — Затем состоялся обед для делегатов. Подавали тушеную баранину с картошкой и традиционный плов. На столах были апельсины, бананы. На третье — чай. Многим не хватило вилок и ложек. И плов люди ели руками». Однако вскоре Сальникову стало не до этнографических наблюдений. На следующий вечер бандиты застрелили директора местного дворца пионеров в центре Кандагара. Когда прохожие попытались подойти к умирающему, снайперы сделали предупредительные выстрелы. «Больше никто не решился подойти, — писал Сальников, — и труп его пролежал на дороге до утра».

Кандагарские активисты пали духом. Киреев провел беседу с первым секретарем ПК ДОМА, пытаясь успокоить его: «Я на примерах нашей революции, войны говорил, что нужно быть оптимистом, о том, что нам тоже было трудно, но мы построили могучую державу. Это будет и у них, надо только верить. Привел стихи Маяковского „Я знаю, город будет…“ и сказал, что я знаю — будет цветущим и Кандагар, если мы будем хорошо работать»[1135]. Но могло ли это произойти в действительности? Процитированное Киреевым стихотворение было написано во времена, когда у правительства имелось безграничное желание преобразовать жизнь своих граждан, однако здесь оно звучало анахронизмом. Кандагару было по-прежнему очень далеко до фабричных труб и государственных монополий. Как писал Сальников, в Кандагаре не было ни одного государственного магазина, а частники — владельцы грузовиков — перевозили в 40 раз больше грузов, чем весь парк «КАМАЗов»[1136]. События двигались не в сторону триумфа территориального национального государства, а в направлении его транснациональной деинституционализации. Однако этот процесс угрожал и СССР[1137].

СОВЕТСКИЙ ТРАНСНАЦИОНАЛИЗМ И НОВОЕ ПЛЕМЯ

Глобальные проекты, такие как советская смычка идеологии и территориальности, всегда требовали и будут требовать проецирования на местный масштаб, и Кандагар не был исключением. Несмотря на то что в Кабуле НДПА свергла режим мухаммадзаев, в Кандагаре коммунисты-мухаммадзаи все еще оставались при власти[1138]. И командующий войсками в провинции генерал Хаким, и начальник местной полиции были мухаммадзаями, то есть людьми, которые могут «появиться в любом районе Кандагара и возвратиться живыми, броней им служит авторитет в народе». Тем не менее здесь, как и всюду, НДПА пыталась заниматься мобилизацией. «Призывы в армию в Афганистане, — писал Киреев, — проходили в основном методом облав. Армия и Царандой, оцепляя город или кишлак, хватали всех мужчин призывного возраста, а потом разбирались, служил — не служил, больной — не больной и т. д.»[1139]. Неудивительно, что множество новобранцев стремилось увильнуть от службы.

Все это делало невозможным охрану границы провинции Кандагар с Пакистаном, которая простиралась на 410 километров[1140]. Важнейшим местом, как пояснял генерал Хаким Сальникову в феврале 1985 года, была граница в районе Спинбульдака — это «отвесный горный кряж, поднимающийся из равнинной пустыни»[1141]. Вплоть до 1985 года НДПА даже не вводила в стране паспорта[1142]. В самой партии также не хватало людей для охраны границы, но, по словам Сальникова, была «возможность создать отряд пограничных малишей из 1000 человек. Там сейчас работают над этим вопросом ХАД и управление племен»[1143]. Когда этот план не удался, ХАД предложил снабдить местные племена советским оружием.

Советники были настроены скептически. «Племена не прочь получать деньги… — возражал Киреев, — но серьезно воевать не очень хотят»[1144]. Выражал скепсис и Сальников: «Пока племена не окажут помощь армии, ничего не будет. Племена не хотят сотрудничать с Пакистаном, ведут войну против Зия-уль-Хака». При этом Сальников замечал в происходящем противоречие: «С кем мы делаем революцию? Феодалы, купцы, муллы — с ними мы делаем революцию, они во главе партии и государства! У племен не надо отбирать оружие, не отдадут»[1145]. Таким образом, Сальников указывал на тупик, в котором оказалась НДПА и, соответственно, КПСС. НДПА не хватало ресурсов для охраны границы с Пакистаном, в то время как племена, которые могли взять на себя такую задачу, были в теории врагами афганской революции. С кем оставалось работать Кандагарскому ПК НДПА и Сальникову?

И тут на сцену выходит Исматулла Муслим, пуштун-ачакзай — родные земли его племени лежали по обе стороны границы. Поначалу Муслим сражался с НДПА и Советской армией, «вел военные действия и занимался контрабандой в районе между Кандагаром и Кветтой»[1146]. Однако затем Зия-уль-Хаку надоел Муслим, не желавший присоединяться ни к одной из исламских партий в Пешаваре. Ачакзаев — таких, как любящий выпить и вполне «светский» Муслим, — мало интересовало сотрудничество с религиозными экстремистами[1147]. Поссорившись в 1984 году с Зия-уль-Хаком, Муслим бежал в ДРА, где получил звание генерала афганской армии. Через несколько дней после его дезертирства, в середине мая 1985 года, Зия-уль-Хак объявил награду в миллион рупий тому, кто сможет взять предателя в течение трех дней живым или мертвым. Для НДПА, боровшейся за расширение своей «социальной базы», бандит-ачакзай и многотысячная армия его соплеменников были желанными партнерами.

Но в переходе Муслима на сторону ДРА были и более тонкие моменты. Возникает вопрос, почему пакистанские спецслужбы не стали более настойчиво склонять на свою сторону племена южных пуштунов-дуррани? В конце концов, у племен Кандагара или провинции Гильменд не было недостатка в антиправительственных настроениях, однако Исламабад не включил их в пешаварский «Альянс семи». Причиной, как объясняет Майкл Барри, послужила миссия Исламабада по преобразованию возможностей пуштунского самоопределения. Начиная с середины 1970‐х годов Пакистан вступил в партнерские отношения с афганскими пуштунскими исламистами «низшей касты», которые, хотя никогда не были интегрированы в пакистанский истеблишмент, — как пакистанские «патаны», принадлежащие к «высшей касте», — тем не менее очень хотели получить возможность захватить власть в Кабуле. Договоренность между такими выскочками-баракзаями и пакистанской Межведомственной разведкой (ИСИ) была очень простой: «Если афганские пуштунские исламисты… надолго закрепятся в Кабуле, они ограничат афганский светский национализм (включая его пресловутый марксистский вариант) и заменят его „исламской“ идентичностью, тесно связанной с пакистанскими интересами — постоянным признанием линии Дюранда и главенством пакистанской дипломатии; при этом должна исчезнуть любая возможность индийского политического влияния в Кабуле»[1148]. По этой логике, таджикские исламисты, такие как Ахмад Шах Масуд, были полезными временными союзниками, а марксисты, секуляристы и пуштунские националисты — врагами. Подобно тому как генералы-пенджабцы успешно отвели пуштунам «высших каст» роль младшего партнера в пакистанском государстве, где они сами доминировали, так и афганские пуштуны-гильзаи будут играть вторую по значимости роль в перевернутой Дурранийской империи: управление должно осуществляться из Пенджаба, а не из Кандагара; управлять должны пенджабцы и исламисты-гильзаи, а не националисты-дуррани.

Однако, перетянув на свою сторону Муслима, Провинциальный комитет НДПА мог создать широкий союз марксистов из числа дуррани и секуляристов, необходимый для отражения натиска пакистанцев и гильзаев. В отличие от того, как это происходило в прошлом, пуштун-ахмадзай (Наджибулла) мог оказывать сопротивление Пакистану при поддержке пуштунов-мухаммадзаев из Кандагара[1149]. Использовать пуштунскую политику Зия-уль-Хака для того, чтобы ачакзаи, исторические конкуренты мухаммадзаев, перешли на сторону НДПА, превращая племенной союз в пограничное государство, было весьма разумно. И несмотря на то, что таких бандитов, как Муслим, мало интересовал советский проект государственного строительства, искушение в виде военной формы, дорог и таможенных постов было слишком сильно, чтобы предприимчивый полевой командир мог ему сопротивляться.

Но именно по вышеизложенным причинам возникали и риски. Сальников писал о том, что «на юго-западе Кандагара вблизи дороги живет племя ализаев. Они не идут на контакт с народной властью. Часто совершают диверсии в городе, вступают в схватки с постами Царандоя и армии. Все попытки провинциальных властей договориться с этим племенем не дают пока результатов»[1150]. Другие племена ассимилировались и даже дали НДПА «несколько лучших генералов афганской армии советской эпохи»[1151]. Тем не менее пестрый ковер племен и альянсов создавал дьявольски сложную проблему. Спустя неделю после того, как силы Царандоя столкнулись с ализаями в юго-западных районах города, двое ачакзайских старейшин явились к губернатору: «По расположению ачакзайских постов нанесен удар авиацией. Вожди считают, что это сделано из подстрекательских соображений: кому-то не нравится, что ачакзаи хотят заключить договор с народной властью о взаимном ненападении. Они предупредили: если еще раз повторится, начнут войну»[1152]. В то же время нурзайские племена, которые с давних пор враждовали с ачакзаями (к которым принадлежал Муслим), считали дорогу Кандагар — Спинбульдак своей собственностью[1153]. Что было делать? Провинциальный комитет нуждался в бойцах, но передача власти в руки Муслима грозила усилить пуштунскую гражданскую войну, которую Кабул отчаянно пытался интернационализировать — направить против Пакистана.

Как и следовало ожидать, неприятности начались в первый же день, как только две тысячи бойцов Муслима вошли на афганскую территорию. В Спинбульдаке они отказались пройти регистрацию по правилам государственной погранслужбы[1154]. Многие палили в воздух — радовались возвращению на «родину». Командир пограничного поста, возмутившись, арестовал старшего командира в отряде Муслима и запер его в сарае. Узнав об этом, Муслим помчался к посту. Там он избил офицера, порвал ему форму, связал и бросил в багажник машины. Затем вернулся в Кандагар, приволок связанного пограничника в кабинет губернатора и свалил его на губернаторский письменный стол. «Вот, — крикнул он, — эти мерзавцы, вот эти политические глупцы пытались помешать моему народу вернуться на родину, они встали между революционной властью и народом, они допустили проступок, который должны смыть своей кровью. Не я им судья, поэтому сдаю обоих шайтанов в ХАД».

С такими союзниками нужны ли враги? Контролируя границу, Муслим начал взимать плату со своих конкурентов-нурзаев за проезд через перевал. Надир-хан, глава тамошнего племени нурзаев, пригрозил убить местного командира «Хезби-Ислами» Юнуса Халиса (своего будущего зятя), если тот не снабдит его оружием[1155]. Когда Сальников приехал в Спинбульдак в ноябре 1985 года, все нурзаи уже покинули Афганистан[1156]. А в начале 1986 года антиправительственные отряды мухаммадзаев штурмовали Спинбульдак, где «исматовцы дрались отчаянно, но превосходство в оружии не обеспечило им шансов на безусловную победу»[1157]. В ответ Муслим выдвинул ультиматум: либо ему дадут советские танки, либо он вернется в Пакистан[1158]. Советское руководство отказалось дать танки, предложив вместо этого провести вдоль границы ночные бомбардировки. Как объяснял Сальников, Муслим «забывал (или не знал), что в революции и войне у каждого свое место. Его место было на границе, задача — надежно прикрыть ее отрядами племени ачакзаев».

Это рассуждение Сальникова показывает, что произошли большие перемены. И королевство Захир-шаха, и республика Дауда представляли афганское «правительство» как единое целое[1159]. В международных документах этот тезис звучал убедительнее, чем в действительности: рубежи и границы составляли единый фронт, который маскировал пустоты во внутреннем управлении. Государственная погранслужба представляла собой «край» афганского территориального государственного пространства, которое в своих столкновениях с другими государствами выступало как некое единство. Другими словами, как писала Анна-Мари Слотер, «основополагающая предпосылка государственного суверенитета традиционно подразумевала, что члены международного сообщества не имеют права проникать сквозь завесу государственности». И все же не только пакистанские моджахеды и западные НПО проникали сквозь эту завесу; а теперь и советники из СССР, такие как Сальников, подталкивали центральное правительство к созданию аналогичных горизонтальных сетей. Показательное унижение Муслимом афганской погранслужбы, то есть профессиональных стражей афганской государственности, служит тому наглядным примером. Будучи чем-то обратным по отношению к вторжению советских погранвойск, к советскому «внутри» и афганскому «снаружи», Муслим демонстрировал, как негосударственные акторы с попустительства Советов могут разрушать внутренние функции афганского государства. В связи с этим вставал мрачный вопрос: что же будет, если негосударственные акторы — такие, как Муслим или даже Хекматияр — спустятся с гор и двинутся на Кабул, который связывал Афганистан с самим международным порядком?

Кандагарские командировки Киреева и Сальникова подходили к концу. Киреев был обескуражен: «Я уехал из Кандагара с желанием эту систему сломать». Так или иначе, признаки перемен проступали все отчетливее. Советское руководство призывало своих граждан выступать с предложениями о том, как реформировать социализм. «В то время я был очень наивен и поэтому внес несколько радикальных предложений: избавиться от шестой статьи Конституции о ведущей роли Коммунистической партии. Конечно, ответа не последовало»[1160]. Кроме того, все обещания партийных начальников, польстившись на которые Киреев согласился поехать в Афганистан, оказались ложью. Его отправили назад в Костомукшу — город неподалеку от советско-финской границы, построенный для обслуживания крупного горно-обогатительного комбината. «В партийных органах я после командировки не задержался, — писал Киреев, — поработал немного инструктором горкома КПСС, затем ушел в школу учителем, вышел из партии, организовал первую в городе политическую неформальную организацию „Демократическая инициатива“, в общем, окунулся с головой в перестройку»[1161]. Командированный некогда за рубеж с целью расширения там присутствия советской власти, теперь Киреев посвятил себя ее демонтажу на родине.

И все же, как показало возвращение Сальникова, способность советского глобального проекта к самовоспроизводству, к объединению экономики и институций, еще далеко не исчерпала свой гигантский потенциал. Завершив командировку, Сальников покинул Кандагар в пятницу, вылетел обратно в Волгоград на выходных, а в понедельник утром уже сидел за своим столом и составлял отчеты о системе городского центрального отопления[1162]. Предложений полечить посттравматический синдром он не получал, с сожалением заметил Сальников. Возможно, для него афганский опыт был личной трагедией, но над ней стояла логика советского глобального проекта: навязать новый институциональный порядок в совершенно разных географических регионах, переосмыслить значение политики «через призму сложившегося стереотипа» и превратить таких специалистов, как он, в товары партийного потребления, взаимозаменяемые по всему миру, транснациональному по форме и социалистическому по содержанию.

ПОЛНОМАСШТАБНЫЙ АВТОРИТАРИЗМ

В то время, когда Сальников и Киреев вернулись домой, первоначальная попытка советского глобального проекта создать афганское государство, казалось, сходила на нет. Но Афганистан, как Ангола или Эфиопия, мыслился как то место на планете, где революционные преобразования все еще возможны. Более того, превращение постколоний в национальные государства вписывалось в преобладающие представления о международном порядке. И хотя ООН (в особенности ее Генеральная Ассамблея) вовсе не стала служанкой англо-американских замыслов, она превратилась в сотериологическое пристанище для бывших колоний. Поскольку взимание дани, империи, зоны опеки, протектораты и тому подобные явления стали историческими реликтами, распространение национального государства представлялось единственным возможным исходом деколонизации.

По иронии судьбы для державы, основатель которой утверждал, что нации и государства имеют переходный характер, Москва поддержала эту программу. Генеральная Ассамблея при поддержке СССР в середине 1970‐х годов предоставила статус наблюдателя Организации освобождения Палестины (ООП), фактически исключила из своих рядов ЮАР и осудила сионизм как форму расизма. Казалось, что единственным мыслимым будущим для постколониальной нации является национальное государство — за исключением евреев, государствообразующих народов СССР и национальных объединений, во главе которых стояли лидеры менее предприимчивые, чем Ясир Арафат. Поддерживаемые СССР институции, такие как Организация солидарности народов Азии, Африки и Латинской Америки, чей съезд состоялся в Кабуле в 1981 году, предоставляли деспотам трибуну для защиты национального государства и провозглашения огромных территорий планеты «зонами мира», в которых запрещалось американское вмешательство[1163]. Позднее, c середины 1980‐х, такие подходы стали восприниматься как постоянный «структурный конфликт», неотвратимо превращающийся в «устойчивую характеристику международной системы», для которого «нет решений». «Триумф суверенитета» породил «серьезные несоответствия между основными функциями власти и транснациональными принципами и нормами»[1164].

И все же за одержимостью национальными проектами скрывалось несколько фундаментальных глобальных сдвигов, которые не могли не повлиять на роль национального государства на международной арене. С середины 1960‐х до 1980‐х годов мировая торговля увеличилась втрое; стоимость офшорных активов выросла с одного до 16 % мирового ВВП[1165]. Хотя мир «реального социализма» на какое-то время и продемонстрировал противоположную модель, долговые кризисы середины 1980‐х годов разрушили и эту фикцию, оставив только мнимую идентичность между нацией и территорией как «то главное, в чем могут быть воплощены фантазии о чистоте, подлинности, границах и безопасности»[1166]. Но поскольку защитники национальных государств третьего мира не хотели этого признавать, возникла идея территориальной нации «как идеологическое алиби территориального государства, последнее пристанище этнического тоталитаризма»[1167]. И даже после того как осенью 1988 года Арафат обнародовал палестинскую «Декларацию независимости» (признанную Генеральной Ассамблеей актом провозглашения палестинской государственности), подобная демонстрация намерений на языке национального государства часто представляла собой просто алиби, призванное «не допустить у себя особого государственного режима, который рассматривался как угрожающий собственному выживанию»[1168]. Короче говоря, глобализация и опыт вынужденной миграции породили множество «постнациональных образований», которые ставили под сомнение роль национального государства как прямого пути в постколониальное будущее.

Специалисты по истории КПСС и странам советского блока лишь смутно осознавали эти глобальные перемены в оценке возможных форм суверенитета. После срыва прямых переговоров с Пакистаном в начале 1987 года М. С. Горбачев обратился за помощью к экспертам в данной области — таким, как Ю. В. Ганковский[1169]. В мае 1987 года Ганковский написал А. С. Черняеву о том, что «пост главы Афганского правительства должен занимать человек, не участвовавший в партизанском движении <выделено Ганковским>, пользующийся авторитетом внутри страны и за ее пределами, прежде всего в мусульманских странах Ближнего и Среднего Востока»[1170]. Вскоре «ключевые лица, принимающие решения в Политбюро, начали думать над решением проблемы в русле, намеченном в меморандуме Ганковского»[1171].

Однако другие консультанты считали это пустой тратой времени. Одно из направлений критики исходило непосредственно от внешнеполитических советников Горбачева, которые утверждали, что пора заканчивать роман с национальным государством третьего мира. Попытка Москвы овладеть силами за пределами национальных государств — международным коммунистическим движением — давно сошла на нет. А произошедший в брежневское время поворот навстречу странам социалистической ориентации оказался еще более катастрофическим, оставив после себя трупы, безнадежные долги и сомнительные стратегические выгоды. Одними лишь поощрениями таких союзников, как Наджибулла, невозможно было вдохнуть новую жизнь в коммунистическую идеологию. Например, Черняев определил в своем дневнике «кармализм» (от имени бывшего генерального секретаря НДПА) как «начетничество марксизма-ленинизма плюс иждивенчество в отношениях с СССР. Вообще марксистов у нас до х… и в Африке тоже»[1172]. Одним словом, проблема заключалась не столько в Афганистане как таковом, сколько в принципиальном стремлении привить политику будущего государствам третьего мира[1173].

Другое направление критики исходило от сторонников более радикальной транснационализации конфликта — от таких работников спецслужб, как В. Б. Кравцов, или дипломатов, как В. В. Басов, которые рассматривали афганскую авантюру сквозь призму пуштунского самоопределения. Так, Кравцов утверждает, что в начале 1987 года сотрудники КГБ нашли доказательства того, что Ганковский передавал сведения о логистике предполагаемого вывода советских войск пакистанским информаторам[1174]. Поскольку у видного ученого имелись покровители в Международном отделе ЦК, обвинить его в госизмене было невозможно. Тем не менее КГБ добился понижения Ганковского до должности «главного консультанта» Института востоковедения АН СССР, в котором он много лет заведовал отделом Ближнего и Среднего Востока. Для нового поколения советских афганистов открылась возможность применить свои идеи к строительству афганского государства. В июне 1987 года Басов в сотрудничестве с экспертом по Афганистану Р. Т. Ахрамовичем и специалистом по психологическим истокам национализма Э. А. Баграмовым разработал политические рекомендации для НДПА[1175]. Соавторы считали, что Наджибулла должен четко понимать глубокие эмоциональные и иррациональные корни национализма и начать продвигать непуштунские кадры, особенно в армии.

До сих пор сложно сказать, не означала ли эта борьба востоковедов интеллектуальную победу Ганковского. В конце концов, Ганковский всегда подчеркивал, что пакистанское государство обязано своей устойчивостью именно вовлечению пуштунов в свою военную и экономическую элиту. Только признав, что Пакистан представляет собой нечто более сложное, чем просто «диктатура пенджабцев» с доминированием промышленников и феодалов, можно было понять, что призывы к «пуштунизации» внешней политики Афганистана ведут к разрыву ненадежной связи между афганской нацией и государством. И даже если не принимать в расчет геополитику, любая сколько-нибудь оправданная политика, основанная на пуштунской идентичности, потребовала бы транснационального выражения и в Афганистане, и в Пакистане — но только не через тоталитарный культурализм НДПА[1176]. Однако Басов, Ахрамович и Баграмов оставались в плену концепции легитимности государства, согласно которой «национальное самоуправление должно опираться на какую-то традицию естественного родства»[1177]. И все же, поскольку Кабул явно не соответствовал этому принципу, советские ученые поощряли субнациональные группы «использовать логику нации для захвата части или всего государства».

Так или иначе, афганское государство, независимо от его внутреннего характера, должно было взаимодействовать с внешним миром. И на тот момент это означало необходимость соответствовать антилиберальному интернационалистическому строю СССР и стран третьего мира. Но, как мы видели ранее на примере связей семьи Баратов, подлинную экономическую взаимозависимость трудно подделать. В августе 1986 года и сентябре 1987‐го ЦК КПСС и Совет министров СССР подписали два постановления, предоставлявших союзным республикам право проводить собственную экономическую политику по отношению к иностранным государствам[1178]. Эти постановления позволили создать несколько совместных предприятий между областями Советского Союза и афганскими провинциями. Это был чисто советский способ институционализации горизонтальных связей между государствами таким образом, чтобы укреплять, а не подрывать авторитарные вертикали власти. Составные части афганского государства обладали теперь большей свободой для взаимодействия с равнозначными им единицами по ту сторону национальной границы, но сами взаимодействующие единицы сохраняли зависимость от территориального партийного аппарата и авторитарного государства.

Следуя новой политике, комсомольская организация Казахской ССР взялась за налаживание связей. 12 сентября 1987 года в Алма-Ату прибыли крупные функционеры НДПА из Кандагара, чтобы познакомиться с партийными и государственными структурами[1179]. Месяц спустя самолеты доставили в Кандагар казахские товары, а в январе 1988 года провинцию посетила первая казахская делегация. Однако функционеры вскоре убедились, что экономическая взаимозависимость требует гибкости, которой не давала развиваться командная экономика. Поскольку в Алма-Ате очень немногие фабрики производили товары на экспорт, надписи на упаковках делались только кириллицей. Разработать упаковки с маркировкой на пушту (этот язык использует арабский алфавит) или с рисунками, понятными для неграмотного населения, — было за пределами способностей советских менеджеров. В результате казахское зерно доставлялось в старых мешках Американского агентства по международному сотрудничеству с надписью «Дар Соединенных Штатов Америки афганскому народу» — что, вероятно, достигало цели, противоположной желаемой.

Однако проблемы маркировки — это сущие пустяки по сравнению с главным: у местных жителей был доступ не только к советским товарам. Приведу цитату из памятки для вновь прибывших советников:

При отправке товаров в Кандагар не должно быть мысли о том, что, мол, Афганистан неразвитая в экономическом отношении страна, и ее провинциям сойдет продукция любого качества. Любого — не сойдет. Все дело в том, что в дуканах (магазинах) Афганистана, в том числе и Кандагара, продаются микрокалькуляторы, ткани, часы из Японии, модные брюки и куртки из Таиланда, Гонконга, обувь, женская одежда из Великобритании и т. д.

Конечно, цены на них очень дорогие, но афганец имеет возможность сопоставлять, сравнивать, анализировать, воочию видеть товары производства СССР, других социалистических стран и аналогичные товары капиталистического производства. Отсюда нетрудно прийти к выводу о том, что вопросы повышения качества товаров находятся в сфере большой политики, и, как видим, не только внутренней, но и внешней политики[1180].

Советский интернационализм снова обнаружил, что вынужден бороться с экономическим глобализмом на условиях, которые он не мог диктовать. Ранее, когда советники из СССР работали в таких местах, как Китай, им не приходилось беспокоиться о «вторжении международной экономической интеграции в национальную экономическую политику»[1181]. Иное дело Афганистан. Как мы видели в случае с западногерманскими лесоводами и кедровыми лесами, колониальная картография иронически переворачивала представление о национальной экономике Афганистана как о едином закрытом пространстве. Советники из СССР повторяли ту же ошибку, но при этом еще и ставили во главу угла, в качестве главной политической цели, контроль над экономикой. Конкуренция с транснациональными экономическими потоками означала, что советский глобальный проект должен был учесть уроки, которые давно усвоили исследователи международных отношений: «Мир во всем мире, возможно, и не приходит через мировую торговлю, вопреки девизу IBM, однако покупка „тойоты“ или „фиата“ может существенно повлиять на отношение к японцам или итальянцам»[1182].

Изменения в структуре международного капитализма затрудняли советскую миссию, а советское руководство своими действиями в ООН еще больше усложняло структурную проблему. Когда в апреле 1988 года Горбачев подписал Женевские соглашения, гарантировав вывод советских войск из Афганистана к началу 1989 года, он непреднамеренно закрепил Афганистан в новой системе ООН — не той, которую строили деспотические режимы Москвы и третьего мира в предшествующие два десятилетия. Переломным стал 1988 год, когда, с одной стороны, была провозглашена палестинская «государственность», а с другой — Нобелевскую премию мира вручили Миротворческим силам ООН. Это был крайне необычный выбор: миротворческие миссии не были предусмотрены основателями ООН, и противодействие со стороны СССР ограничивало их операции с тех пор, как 20 тысяч голубых касок было развернуто в Конго в 1960–1964 годах. В 1970‐х годах им удалось выполнить только три миссии (все они были реакцией на арабо-израильские войны), а затем и вовсе ничего не предпринималось вплоть до 1988 года.

Причина отсутствия миротворческих операций заключалась именно в антилиберальном интернационализме СССР и третьего мира. После кризиса в Конго — «высшей точки антиколониального симбиоза ООН и США» — Советский Союз и государства третьего мира, используя советское вето в Совете Безопасности и численное большинство в Генеральной Ассамблее, систематически препятствовали вмешательству ООН во внутренние дела государств[1183]. Поскольку ООН десятки лет служила площадкой для бесконечных расследований ситуации внутри Израиля и ЮАР, складывалось впечатление, что ее и впредь можно использовать только для расследований ситуации за пределами национального государства третьего мира — по крайней мере, так было до назначения Феликса Эрмакоры Специальным докладчиком по Афганистану. Но как только Горбачев снял вето с миротворческих миссий, все страны, где действия левых сил в масштабе национального государства казались многообещающими — Афганистан, Ангола, Никарагуа, — стали принимать миротворцев. В отсутствие советского вето в Совете Безопасности западным критикам третьего мира уже не приходилось ограничивать себя внутренними анклавами вроде Хазараджата при сборе свидетельств о правонарушениях. Под эгидой миротворцев (которые по иронии судьбы были в подавляющем большинстве выходцами из стран третьего мира) эксперты прибывали на места, чтобы проследить, как отбывают на родину вьетнамские военные, кубинские интернационалисты и советские советники.

И все же эти шаги к миротворчеству и «политическому процессу» не помогли в полной мере справиться с реалиями транснациональных политических движений. Три основных принципа миротворческой миссии в Афганистане (ЮНГОМАП — Миссия добрых услуг ООН в Афганистане и Пакистане): контроль за выводом советских войск, мониторинг пакистанско-афганской границы, наблюдение за возвращением беженцев — были основаны на идее о том, что национальное государство, а не транснациональная диаспора, в которую фактически превратились афганцы, представляет собой телос государственности третьего мира. Если 1980‐е годы что-то и доказали, то только то, что афганцы (как и сикхи, курды, а в ближайшей перспективе и жители бывшей Югославии) вполне могут предпочесть этнонационализм, опирающийся на диаспорные связи, тюремному изолятору национального государства[1184]. Тем не менее, как вспоминает член ШКА Бёрье Алмквист, Управление ООН по координации программ гуманитарной и экономической помощи Афганистану (UNOCA) «начало объявлять те или иные наугад выбранные районы внутри Афганистана „зонами мира“ и пыталось убедить беженцев переместиться в районы, где их запросто могли убить»[1185]. Таким образом, перед афганцами, не имевшими возможности подать заявление о предоставлении убежища в Европе, вставал выбор: либо оставаться в Пакистане, где их правовое положение было крайне неопределенным, либо с риском для жизни возвращаться на «родину», которую многие из них и не помнили.

Что же касается различных видений будущего в политическом плане, то надо отметить, что почти одновременно с признанием Горбачевым миротворческих миссий СССР стал отчетливо восприниматься как европейское государство. Отчасти это произошло благодаря тем изменениям, о которых мы писали в пятой главе. Поскольку французские социалисты отказались от мечты построить социализм в отдельно взятой стране, такие «сливки» Социалистической партии Франции, как Жак Делор, направили усилия на то, чтобы придать ЕЭС значение чего-то большего, чем просто зона свободной торговли[1186]. Конец диктатур в Португалии, Греции и Испании расширил проект до берегов всего Средиземноморья, сделав идею единой Европы «менее абстрактной и, следовательно, среди прочего, более интересной для молодежи»[1187]. Для коммунистов, которые не могли больше противостоять абстракции «капитализма», Европа в качестве институционального проекта представляла как альтернативу, так и вызов. Горбачев, считавший социал-демократического премьер-министра Испании Фелипе Гонсалеса своим идеологическим единомышленником, неоднократно посещал столицы Западной Европы, произнося речи об «общем европейском доме» от Атлантики до Урала. Словно для того, чтобы дистанцироваться от прежней программы «реального социализма», Генеральный секретарь говорил (перед Советом Европы в Страсбурге) о необходимости создания «европейского правового пространства» посредством сотрудничества специалистов в области гуманитарного права из Советского Союза, Западной и Восточной Европы[1188].

И все же это возвращение европейцев в Европу привело к довольно мрачным последствиям. Родившиеся из солидарности с повстанцами Биафры и Вьетнама такие движения, как «Врачи без границ» и Шведский комитет по Афганистану, в свое время заставили европейцев обратить внимание на происходящее на глобальном Юге, который раньше всегда заслоняли (если не полностью скрывали) постколониальные метрополии. Согласно одному из опросов общественного мнения, проведенному летом 1968 года, граждане Франции считали кризис в Биафре самой важной из мировых проблем[1189]. Однако к середине 1980‐х годов «Врачи без границ» начали открыто выступать против третьего мира как идеологического проекта. Если смотреть на вещи более прозаично, то амбиции националистов наращивали обороты по мере того, как экономика разваливалась, гастарбайтеры не возвращались домой, а число желающих получить политическое убежище увеличилось в тридцать раз[1190]. Через двадцать лет после того, как бойня в Биафре приковала к себе французское общественное мнение, внимание переместилось на споры о допустимости никабов в государственных школах. Правда, «Европа» как идея, альтернативная социализму или деколонизации, не обязательно двигалась в направлении ксенофобии. Но тот факт, что и советские, и европейские элиты так быстро разочаровались в «концепции свободы, выраженной в суверенитете черного государства», именно в то время, когда ООН отвергла идею легитимации новых транснациональных формирований, имел тяжелые последствия для Афганистана[1191].

ШОК ТРАНСНАЦИОНАЛЬНОГО

После подписания Женевских соглашений в апреле 1988 года Генеральный секретарь ООН Хавьер Перес де Куэльяр назначил принца Садруддина Ага-хана, бывшего Верховного комиссара ООН по делам беженцев, специальным координатором программ ООН по оказанию гуманитарной и экономической помощи Афганистану (UNOCA)[1192]. Пользующийся всеобщим уважением элегантный принц Садруддин начал сбор средств, иногда обращаясь к неожиданным источникам. В октябре 1988 года на конференции доноров для «Операции Салам» — комплекса проектов экономического развития, координируемых UNOCA, — Москва пообещала выделить 600 миллионов долларов, в основном «в виде товаров»[1193]. Это означало заметный прогресс. Сами товары, которые Москва доставляла в Афганистан, остались прежними, но изменились их институциональные траектории. Связи между государствами сохранялись, но теперь они плавали в густом транснациональном эфире, воплощаемом НПО, ООН и масштабами, отличными от государственных.

При этом, как объяснили бывшие сотрудники ШКА, взаимодействие между UNOCA и уже работающими в Афганистане НПО было сложным. Глава миссии «Врачей без границ» Жюльетт Фурно вспоминала, как «множество НПО, которые никогда не работали с афганцами, да и в каких-либо лагерях беженцев, наводнили Пешавар»[1194]. Воодушевленные внушительными суммами, не сопоставимыми с теми, какими распоряжались «Врачи без границ», эти НПО ринулись договариваться с моджахедами, как «освоить» миллионы долларов. Тем временем Андерс Фенге из ШКА обиделся на принца Садруддина из‐за пренебрежительного отношения к своей организации и ее солидному опыту. После вывода советских войск UNOCA привлекало к работе в Афганистане почти исключительно женевские НПО, что побудило давно работавшие в регионе организации объединиться в Координационную организацию агентств помощи Афганистану (Agency Coordinating Body for Afghan Relief, ACBAR) — зонтичную ассоциацию гуманитарных групп, имевших реальный опыт работы в Афганистане[1195]. Однако кое-где наблюдалось и обратное соотношение сил: если UNOCA и агентства ООН имели ограниченные возможности для действий на территориях, находившихся под контролем афганских моджахедов — таких, как Панджшер, — то UNOCA сотрудничало также с базировавшимися в Пешаваре НПО для координации деятельности по оказанию помощи, например в контролируемых повстанцами провинциях Кунар и Пактика[1196].

Москве и Кабулу теперь приходилось идти по узкому краю между антилиберальным интернационализмом, который они традиционно поддерживали, и противостоящими ему транснациональными акторами. Опираясь на идею главенства национального государства в третьем мире, Москва и ее партнеры всегда стремились «поднять» или «понизить» статус акторов, исходя из критериев, которые диктовала эта главенствующая идея. Чтобы палестинское движение стало полностью легитимным, ООП следовало сначала утвердиться в качестве его единственного законного представителя, затем получить статус наблюдателя в Генеральной Ассамблее и, наконец, сделаться международно признанным национальным государством, телосом национальной жизни. Аналогичным образом, стратегия Москвы и стран третьего мира по отношению к Израилю и ЮАР основывалась на продвижении ООП и Африканского национального конгресса (АНК) в качестве единственно возможных законных представителей своих территорий, поскольку сионизм и апартеид считались не только несправедливыми, но и несовместимыми с законным международным порядком. Друзей надо было переопределять как законные государства; врагов — как «негосударственное ничто»[1197].

Теперь, однако, положение дел изменилось, и не Москва определяла правила игры. Акторы-моджахеды и такие люди, как Шёнмайр, выбрали транснациональные ориентиры именно потому, что они позволяли выйти за рамки того косного миропорядка, который СССР и ООН стремились навязать им через признание линии Дюранда. Асимметрия критериев, некогда бывшая проблемой, стала стратегией. Хотя такие организации, как ЮНИСЕФ, уже всерьез относились к группам моджахедов как к функциональным эквивалентам кабульского правительства, отсутствие международного признания боевиков обеспечивало максимальную гибкость при игнорировании границ ДРА и освоении международных ресурсов, выделенных для предоставления помощи на внутренней территории ДРА[1198]. Преимущество заключалось как раз в том, что лишь немногие государства были готовы относиться к группам моджахедов так же, как к ООП. Так, иорданские дипломаты объясняли, что, хотя Эр-Рияд и распространил дипломатическое признание на моджахедов из‐за своих связей с «афганским Арафатом» по имени Устад Абдул Раби Расул Сайяф, тем не менее Амману «кажется, что признание преждевременно, так как обстоятельства происходящего на местах все еще остаются неясными»[1199]. Но позиция иорданцев оставляла открытым вопрос: что будет, если моджахеды и их покровители захватят Кабул? И как такой транснациональный захват национального государства может сочетаться с ролью ООН в урегулировании конфликта?

Вопрос этот вскоре будет поставлен куда как менее академическим образом. Санкционированные ООН группы UNOCA занялись сбором фактов, «чтобы оценить реальные потребности населения и приступить к планам по восстановлению и реконструкции» Афганистана[1200]. В декабре 1988 года должностные лица ООН прибыли из Ирана в провинцию Герат — впервые за девять лет[1201]. Они обнаружили хаос: половина города была просто стерта с лица земли, большинство деревьев и зданий в окрестностях Герата уничтожено, более половины кишлаков в провинции разрушены. Выводы, сделанные группой UNOCA после посещения местной больницы, оказались самыми мрачными — особенно если вспомнить о миссиях ДОЖА и комсомола по защите афганских детей: «За последние пять лет, — писали они, — больница провинции провела 373 ампутации, в основном из‐за противопехотных мин. Подавляющее большинство тех, кому ампутировали конечности, были детьми младше 15 лет. <…> В Герате нет протезов». Аналогичным образом, в Кунаре группа UNOCA почти не встретила ни женщин, ни детей. Дороги были повсеместно заминированы, а «большие участки соснового леса вырублены»[1202].

Однако при координации помощи этим регионам UNOCA столкнулось с трудностями. Если в Пакистане ООН оказывала помощь через НПО и лагеря Управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев (УВКБ) к западу от линии Дюранда, то у UNOCA был только мандат на оказание «помощи в целях развития районам, находящимся под контролем кабульского правительства». UNOCA и ООН были международными организациями, связанными с государствами, а не с мобильными суверенитетами. Но при этом существовало только одно афганское государство — построенная Москвой диктатура. Следовательно, возникал вопрос: что произойдет, если Кабул потеряет контроль над территорией за пределами столицы? После того как группа «Салам-3» показала, насколько тяжелая ситуация сложилась в Панджшерской долине, принц Садруддин и агентства ООН начали миссию помощи, проводившуюся «с согласия кабульских властей и принимающих властей в Панджшере»[1203]. Сотрудники УВКБ ООН закупали удобрения, ЮНИСЕФ поставлял лекарства, но все это попадало в руки моджахедов, не доходя до Панджшера.

Этот эпизод поднял неприятный вопрос. До того момента большая часть деятельности НПО была сосредоточена на внутренних границах, таких как Хазараджат и Бадахшан, или пограничных районах, центры которых все еще были оккупированы советскими войсками. Гуманитарные организации оказывали помощь населению, занимались сбором свидетельских показаний и, выполняя обе эти миссии, ссылались на чрезвычайность ситуации, что оправдывало продолжение их присутствия на афганской территории. Бывшие дипломаты ЮНИСЕФ, такие как Карл Шёнмайр, рассматривали транснациональную деятельность как обходной путь именно из‐за безответственности, которую проявляли ЮНИСЕФ и Программа развития ООН (ПРООН) всего десять лет назад. Теперь эти организации работали все лучше, но по-прежнему оставались встроенными в международную систему, признававшую кабульскую власть, и в случае распада афганского государства НПО могли оказаться единственными, кто отвечает за управление крупными территориями. «Врачи без границ» и ШКА не обещали заниматься государственной деятельностью, когда начинали участвовать в разрешении афганского кризиса, но они оказались заложниками ситуации из‐за противоречивости своих обязательств, проблем с пониманием критериев оценки, а также внешней политики Пакистана. В описываемое время единственным, что удерживало всю эту запутанную структуру, была надежда, что Наджибулла и дальше будет контролировать достаточно большую территорию, на которой сможет действовать UNOCA, и что моджахеды не захватят Кабул[1204].

Была ли такая надежда оправданной? Советский дипломат В. В. Басов в августе 1988 года сообщал руководству, что если не произойдет серьезных стратегических изменений, то «война в РА будет продолжаться и при нынешних тенденциях закончится победой оппозиции»[1205]. Оставалось уповать только на превращение Афганистана в международный протекторат. Москве, по мнению дипломата, следовало «добиваться прекращения доступа в Афганистан оружия, вести дело к демилитаризированному статусу этого государства». Предложение Басова звучало весьма странно, однако он всего лишь вторил одному из мандатов миротворческой группы ООН в Афганистане: контролировать вывод войск, поощрять возвращение беженцев, охранять границы. По сути, именно для этой цели была создана Миссия добрых услуг ООН в Афганистане и Пакистане (ЮНГОМАП). Тем не менее, как объяснялось в официальном отчете ООН, «ряд проблем неизбежно подрывал эффективность работы инспекционных групп ЮНГОМАП. К ним относились сложный рельеф местности, временной разрыв между инцидентом и получением сообщения о нем, и неудовлетворительные условия безопасности в районе действия»[1206]. В ответ на обвинения в нарушении границ со стороны Пакистана и Афганистана ЮНГОМАП установила пять дополнительных контрольно-пропускных пунктов на пакистанской стороне границы, но без особого результата[1207]. Не имея бессрочного мандата на защиту линии Дюранда, после того как в феврале 1989 года ЮНГОМАП подтвердила, что вывод советских войск состоялся, эта организация покинула Афганистан, превратив границу в ничейную территорию.

ЮНГОМАП обладала смехотворными ресурсами: всего 14 миллионов долларов и 50 военных наблюдателей (примерно один человек на каждые 33 мили границы). Ее деятельность в Афганистане не была вмешательством тех масштабов, какое ранее проводилось в Конго. Однако еще более серьезная проблема ЮНГОМАП заключалась в отсутствии политического интереса в отношении политического проекта национального государства третьего мира. В конечном счете причиной, по которой в 1978–1979 годах активисты, подобные Карлу Шёнмайру, связали гуманитарную деятельность с транснациональными группами моджахедов, состояла в том, что СССР блокировал оказание гуманитарной помощи через такие органы ООН, как ПРООН, ЮНИСЕФ и ВОЗ. Колониальная картография создала саму возможность транснациональной гуманитарной помощи, а поддержка Советским Союзом суверенитета стран третьего мира сделала ее необходимой. Однако теперь, когда Москва отказалась от своих обязательств перед третьим миром, руководители ЮНГОМАП пытались «обеспечить надежную защиту, чтобы не подвергать опасности жизни своих представителей»[1208]. Но защиты ждать было неоткуда, и потому в марте 1990 года ЮНГОМАП полностью распалась.

Мог ли Кабул устоять после окончательного выхода советских войск? 6 марта 1989 года премьер-министр Пакистана Беназир Бхутто встретилась с высокопоставленными должностными лицами пакистанской Межведомственной разведки и послом США в Пакистане Робертом Оукли, чтобы обсудить дальнейшие совместные действия[1209]. Глава Межведомственной разведки генерал Хамид Гуль поднял ставки, выступив за наступление на Джелалабад. Переход к прямой войне против Афганской народной армии, вооруженной советским оружием, представлял немалую опасность, но в случае захвата Джелалабада моджахедами дорога на Кабул оказалась бы открыта. Тут Пакистан просчитался. Афганские пилоты на советских самолетах и подразделение советских ракетных установок «Р-17» (SCUD) отбили нападение сил Гульбеддина Хекматияра и Устада Абдула Раби Расула Сайяфа.

Не были успешными и действия поддерживаемых Пакистаном моджахедов на юге. В Кандагаре сотрудники КГБ, такие как Кравцов (прибывший туда в 1989 году), вышли за рамки той половинчатой роли, которую играл Сальников, и стали поддерживать вооруженные формирования племен. Генерал-лейтенант Нур-уль-Хак Улюми — пуштун из племени баракзай, в прошлом офицер афганской армии, отличившийся в Джелалабаде, — был назначен губернатором провинции Кандагар. Кравцов начал работать с Улюми и поползайскими лидерами, такими как Азизулла Карзай (дядя Хамида Карзая). Сотрудник КГБ заявил, что официальный курс советской политики состоит в том, чтобы сделать Кандагар «дурранийским городом», и что пакистанские пенджабцы планируют провести в нем этнические чистки. Он инициировал переговоры о поставках советского оружия и наличных денег местным племенам из союза дуррани, чтобы оттеснить поддерживаемых Саудовской Аравией и Межведомственной разведкой Пакистана ополченцев «Хезби-Ислами» Гульбеддина Хекматияра. После нескольких дней джирги была заключена сделка. Местные жители-поползаи гарантировали безопасность конвоя из 300 грузовиков, отправленного из Туркменистана через Герат в Кандагар. На протяжении всего маршрута не прозвучало ни одного выстрела. Благодаря советскому оружию ополченцы, набранные из местных племен, и армия ДРА защитили город от боевиков Хекматияра. Два транснациональных вторжения в Афганистан были остановлены.

Часто забывают, что именно промежуточное положение, возникшее после вывода советских войск, ставило перед гуманитарными организациями весьма болезненные вопросы. Вспоминается давний лозунг ШКА: «Советы — вон из Афганистана!» — сильно сказано, но в то же время вполне осуществимо[1210]. Один из членов-основателей ШКА, Гёста Хюльтен, вышел из организации в 1988 году. По его словам, роль Швеции должна была состоять «не в том, чтобы оккупировать или преобразовывать страну, а только в том, чтобы жертвовать деньги на помощь афганцам»[1211]. Другие члены ШКА были более прагматичны. Но ШКА по-прежнему сильно зависел от финансирования Шведского управления международного сотрудничества в области развития (81,6 % всех поступлений комитета в 1990 финансовом году), то есть от политической воли Стокгольма[1212]. ШУМС тщательно изучило условия финансирования и отметило, что в первоначальном контракте была указана «помощь в катастрофических условиях». В результате управление отказалось от своей первоначальной формулы — выделения суммы, которая в пять раз превышала внутренние сборы ШКА[1213]. Представление об Афганистане как о зоне гуманитарной катастрофы изначально дало Шёнмайру возможность организовать гуманитарное «вторжение», но вывод советских войск обнажил идеологические корни политики ШУМС. Чрезвычайная ситуация оккупации — это одно дело; злоупотребление властью со стороны какого-нибудь Мугабе или «местная» гражданская война — совсем другое.

Были и другие сложности. Так, события в Джурме (провинция Бадахшан) показали ограниченность политики «жизнь в опасности», которой придерживались «Врачи без границ». Медицинские бригады «Врачей», работавшие в Бадахшане, традиционно поддерживали хорошие отношения с местными властями, но к концу 1980‐х годов командир одного из боевых отрядов Ахмада Шаха Масуда начал притеснять французов. Он проявлял неуважение к персоналу их больницы, вваливался туда со своими людьми и под угрозой заряженных «калашниковых» требовал, чтобы его солдатам оказывали помощь вне очереди, пренебрегая нуждами гражданских[1214]. В ночь на 27 апреля 1990 года двадцативосьмилетний французский врач Фредерик Галлан был убит моджахедами. В ответ организация отозвала всех врачей из Афганистана[1215]. Они вернулись туда только летом 1992 года.

Это решение выявило то отношение к человеческой жизни, которое лежало в основе миссий «Врачей без границ» в Афганистане. Столкнувшись с тоталитарной бесчеловечностью или иностранной оккупацией, гуманитарные организации призвали к «политике, которая восстанавливает солидарность между людьми и придает всем жизням равную ценность»[1216]. Этот призыв звучал настолько убедительно, что даже когда советские войска разрушали здания миссий «Врачей без границ», вопрос о прекращении их работы в Афганистане не обсуждался[1217]. Но когда Советская армия покинула Афганистан, даже «Врачи без границ», которые решительнее, чем ШКА, командировали европейцев в нестабильные регионы, пересмотрели свою позицию. Рони Броман, вместо того чтобы на деле отстаивать право на убежище для всех жителей Джурма, оправдывал решение об эвакуации следующим образом: «Миллион погибших, почти пять миллионов беженцев, почти столько же перемещенных лиц во внутренних районах страны. И тысячи по большей части молодых, но опытных боевиков, которые не представляют себе жизни без войны. Как работать в этой стране в таких условиях?»[1218] Радикальная политика настоящего сменилась затяжным отрезвлением — осознанием будущих рисков и нынешних издержек.

Промежуточное положение, возникшее после ухода советских войск, обнажило жестокую правду. Изначально гуманитарные организации утверждали равноценность жизней европейцев и афганцев, однако постепенно в процессе их полевой работы «пассивно устанавливались иерархии человечности, редко отождествлявшиеся с тем, чем они на самом деле являлись, — с такой политикой жизни, которая в моменты кризиса приводит к делению людей на две категории»[1219]. Без присутствия Советов, позволявшего представить происходящее как чрезвычайную ситуацию, гуманитарные деятели отступили к вечному различию, которое не могли скрыть никакие этические максимы о равнозначности жизни: различию между политическими субъектами, имевшими возможность в любой момент покинуть данное национальное государство, и афганцами, предоставленными их собственной судьбе. Многие оправдывали свой отъезд из Афганистана собственным трезвым решением, подтверждая тем самым свою политическую субъектность — и в то же время ссылаясь на то, что афганский конфликт длится уже много поколений: «Я сказала себе, что нужно уехать, прежде чем все там перевернется, иначе я осталась бы там на всю жизнь»[1220]. Афганский ребенок, этот символ гуманности, вырос, чтобы в лучшем случае стать вечным иждивенцем, а в худшем — убийцей.

Однако по мере того, как Советский Союз сам приближался к катастрофе, моральный и политический ландшафт границы быстро менялся. В 1990 году Кабул получил только десять процентов положенных ему по договору поставок топлива[1221]. Афганская армия начала распадаться, и в апреле 1991 года силы моджахедов после нескольких лет безуспешных усилий захватили Хост. Победа открыла новые приграничные районы для базировавшихся в Пешаваре НПО: теперь они могли действовать внутри Афганистана под эгидой суверенной власти. 23 сентября 1991 года на совместной встрече представителей ООН и ACBAR была создана совместная организация по планированию деятельности НПО — Восточно-Пактийская координационная группа[1222]. Утерянные было пространственные связи снова укрепились. Осмотрев места, где от некогда посаженных кедров остались только пни, датские гуманитарные работники заключили, что «хотя большинство материальных достижений немцев уничтожено», тем не менее афганцы, которых они обучили, никуда не делись[1223]. Словно для того, чтобы показать, насколько изменился дух времени, датчане отправили в общий архив НПО в Пешаваре обнаруженный ими архив немецких данных о лесах и сельском хозяйстве Хоста[1224].

Некогда бывший витриной национальной экономики бассейн Хоста превратился в настоящий улей транснационального гуманитаризма. Первоочередной задачей было разминирование: 40-я армия и афганская армия оставили вокруг города Хост 300 тысяч противопехотных мин, а местные жители насчитали еще 200 тысяч мин по всей провинции[1225]. Группы UNOCA в Пешаваре проводили операции по разминированию, в то время как ООН уполномочила две афганские НПО из Пешавара проводить аналогичные операции самостоятельно[1226]. Вскоре в стране стали появляться организации, занимавшиеся школами, больницами и центрами занятости. Еще более поразительным, чем широкий диапазон деятельности, было разнообразие этих организаций. Естественно, здесь присутствовали европейские государственные агентства, а также ПРООН и ЮНИСЕФ. Однако к ним присоединились еще 60 независимых неправительственных организаций, финансируемых за счет пожертвований норвежцев, шведов, французов, немцев, британцев и британских мусульман (британская группа «Мусульманская помощь»)[1227]. Хост больше не являлся передовым краем борьбы за национальную экономику или воображаемое национальное государство: он стал местом встречи транснациональных институтов и идентичностей.

Экономическое развитие, использовавшее те же тропы и дороги, что и пуштунские лесорубы в прошлом, процветало теперь уже не в национальном государстве, а в условиях его отсутствия. Тем не менее НПО едва ли были полностью готовы к вызовам, с которыми когда-то столкнулись западные немцы. Государства не было нигде; культурно чуждые европейцам афганцы были повсюду. Новым, однако, стало осознание того, что местные жители должны быть субъектами, а не объектами развития. «В отсутствие какого-либо подобия государственной власти, которая могла бы обеспечить мир и справедливость, — писал один координатор гуманитарной помощи, — племена следовало бы придумать, если бы их не существовало»[1228]. И новые гуманитаристы обладали достаточной степенью саморефлексии, чтобы разглядеть в происходящем «проблему собеседника», характеризуя своих информаторов как «людей, которые совершенно свободно говорят на западном языке, но ни в коем случае не являются ни лидерами, ни просто авторитетными фигурами». Вторя давним недовольствам Кристофа Хезельбарта, координатор одной из организаций отмечала: «НПО жалуются, что всякий раз, когда они приезжают в район, там уже новая шура (совет)». Однако далее она продолжала так: «Ну и что? Мы ведь хотим помочь шурам, ханам и командирам? Важно выяснить, кого представляют эти представители и кого они не представляют. Невозможно и нежелательно избегать всех этих представителей, но в то же время было бы безответственно избегать тесных контактов со всем населением»[1229].

Ведение работы в Хосте, однако, зависело от доброй воли не только местных племен, но и таких полевых командиров, как Джалалуддин Хаккани[1230]. Когда гарнизон афганской армии капитулировал, победившие отряды моджахедов создали «Совет безопасности», который объявил монополию на поддержание безопасности и военные операции в провинции; при этом большинство других полномочий были переданы племенным шурам. Возможность осуществления новых проектов для гуманитаристов оказалась скоропреходящей, поскольку «Совет безопасности» создал «Технический комитет» по надзору за гуманитарной деятельностью. Гуманитарные организации должны были зарегистрироваться в Совете, прежде чем взаимодействовать с местными племенами по своим проектам; они должны были представлять в Совет копии технических документов; и на них распространялись непрозрачные правила и штрафы, если племена подавали жалобы. С начала 1992 года «Совет безопасности» присвоил себе право утверждать выбранные племенными шурами проекты развития[1231]. НПО могли только «поощрять племенные шуры отстаивать свои решения и просить своих представителей выступать от имени местных жителей». Таким образом, в отсутствие властных структур государства гуманитарные деятели оказались в опасной зависимости от отрядов антилиберальных моджахедов.

Подобная недальновидность соответствовала духу времени. На протяжении 1980‐х годов западные наблюдатели видели в таких организациях, как польская «Солидарность», зарождающееся «гражданское общество», способное обсуждать свои интересы и будущее без «ведущей роли» коммунистической партии[1232]. Далее эта логика сводилась к мысли о том, что там, где подобные институции не были укоренены в прошлом авторитарных обществ, их можно продвинуть в будущее за деньги. Андерс Фенге из ШКА говорил, что UNOCA выделило примерно миллион долларов на финансирование афганских НПО и «создало систему, где вы, как афганец, если бы у вас был Совет попечителей и несколько клочков бумаги, могли получить грант в размере 10 тысяч долларов при очень слабом надзоре за расходованием средств»[1233]. К концу 1990 года в UNOCA было зарегистрировано 35 местных НПО; еще 40 добавилось к ним к концу 1991 года[1234]. Однако, как и следовало ожидать, «подавляющее большинство основанных в этот период НПО были мошенническими»[1235]. Неуклонно росло и количество жалоб, поскольку UNOCA стремилось управлять как кабульскими благотворительными учреждениями, так и пестрым списком НПО из Пешавара[1236].

Новая вера — гражданское общество вместо национальной экономики или социализма — быстро набирала адептов. В 1991 году ЮНИСЕФ и Совет афганских женщин (преемник ДОЖА) опросили жительниц Кабула об их потребностях, и к концу года ЮНИСЕФ и Женский совет провели семинары по вязанию, вышивке, куроводству и другим доходным домашним навыкам[1237]. Около 500 женщин прошли курсы по формированию лидерских качеств и «построению сообщества». В 1992 году в одном из докладов говорилось, что ЮНИФЕМ (Фонд Организации Объединенных Наций для развития в интересах женщин) мог бы начать работу с афганской бюрократией «с целью гарантировать, что при планировании и осуществлении своих проектов соответствующие учреждения будут учитывать потребности женщин». В одном документе, датируемом по крайней мере 1960‐ми годами, но обновленном в новом интернациональном духе времени, одна из служб ООН — UNDATA — приводила собранные по всей стране статистические данные о «показателях благосостояния людей»[1238]. Агентства ООН, которые больше никто не обвинял в подыгрывании Советам, могли стать полезными политическими помощниками политически нейтрального развития. А государства, которые перестали быть врагом либерального развития, можно было обучить выполнению своих обязанностей по защите граждан.

Тем не менее, как показали проблемы в Хосте, инициативы гражданского общества зависели от контроля над территорией. По отношению к Кабулу это означало — к лучшему или к худшему, — что без получивших подготовку в СССР офицеров и без охраняющих столицу ракет «Р-17» (SCUD) не имелось никакой афганской бюрократии, которую можно было бы просвещать. Об этом свидетельствовали не только жалобы гуманитарных групп, работавших в районах, подконтрольных Хаккани и Хекматияру, но и исчезновение предыдущей миссии UNOCA в Панджшере. Если бы отряды моджахедов полностью уничтожили очаг власти в Кабуле, то деятельность UNOCA в столице прекратилась бы. Разумеется, поскольку ООН также направляла помощь НПО через Пешавар, ее влияние на границе сохранялось. Но поскольку НПО думали о своей готовности кормить, лечить и обучать десятки миллионов людей от Инда до Амударьи, было неясно, кто именно возьмет на себя функции государства в пространстве, разрушенном ирредентистскими фантазиями НДПА.

И когда в декабре 1991 года Советский Союз распался, оставив афганскую армию без денег и продовольствия, гражданская война положила конец мечтам о гражданском обществе. В начале 1992 года Кандагар оказался под властью полевого командира моджахедов по имени Гуль Ага Шерзай, могущественного соперника карзаев. В апреле 1992 года Кабул был окружен с севера ополчениями Ахмада Шаха Масуда и Абдул-Рашида Дустума, на юге — отрядами «Хезби-Ислами» Хекматияра, а с востока — сепаратистским крылом «Хезби-Ислами». Поднимающийся транснациональный потоп достиг вершины национального государства и его связующего звена с международным порядком. Наджибулла был окружен.

В последних действиях Наджибуллы в качестве президента Республики Афганистан проявилась некая непреднамеренная ирония. Во-первых, он лично проводил всех оставшихся советских (теперь российских) советников, последних свидетелей многолетних попыток Советского Союза выковать социализм в масштабе национального государства. Затем Наджибулла попытался улететь в Индию, но ополченцы Дустума захватили аэропорт. Транснациональные армии, когда-то задуманные для создания плацдармов противостояния территориальному государству, теперь полностью поглотили его. Телохранители провели Наджибуллу в здание миссии ООН, где ему предоставили убежище. 24 апреля 1992 года республика Наджибуллы была официально переименована в Исламское Государство Афганистан, которое поспешно признала ООН. Таким образом, Объединенные Нации признали законным транснациональный захват власти, в то время как Наджибулла, фактически потерявший гражданство, цеплялся за последний нейтральный кусок территории в стране[1239].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Весной 1992 года Афганистан уже лежал в руинах. Полевые командиры сражались друг с другом за контроль над территорией, дорогами и приносящими прибыль посадками — прежде всего опийного мака. Некогда числившийся среди второстепенных игроков на рынке наркотиков, Афганистан сделался ведущим мировым производителем опия, оставив далеко позади всех конкурентов: сегодня он дает более 90 % мировых поставок[1240]. Мечты Юрия Сальникова и его коллег — соединить выращиваемое в Гильменде зерно с перерабатывающими заводами в Кандагаре и накормить народ — уступили место куда более зловещим преобразованиям, определяющим место афганской экономики и афганского государства в мире.

Тем не менее масштабы человеческой трагедии не должны отвлекать — по крайней мере, рационально, если не эмоционально — от мысли о том, каким образом эта страна — не вопреки, а во многих отношениях благодаря советской оккупации — была вовлечена в фундаментальные глобальные процессы. Сальников и коммунисты думали о национальных рынках, однако насилие, которое они породили, толкнуло Афганистан в объятия глобальной индустрии, приносящей сотни миллиардов долларов. Гуманитаристы пересекали государственные границы, чтобы помочь «афганскому народу», но в итоге помогли воплощению транснациональных взглядов афганского национализма. Горбачев стремился поддержать устойчивую власть и легитимность суверенного афганского государства путем одобрения Женевских соглашений и согласия на деятельность миротворческих миссий, но в результате окончательно делегитимизировал суверенитет государства третьего мира.

Вместе с тем эти иронические повороты создали перспективы для гуманитаризма и интернационализма после окончания холодной войны. Жалкие ресурсы ЮНГОМАП — скорее исключение из правила, если посмотреть на операции нового поколения по поддержанию мира. Действия ООН в Мозамбике, Сальвадоре и Камбодже облегчили переход от войны к миру, и в период с 1987 по 1994 год «число миротворцев в голубых касках увеличилось с 10 до 70 тысяч, а бюджет операций по поддержанию мира увеличился с 230 миллионов до 3,6 миллиарда долларов, что намного превосходит обычный оперативный бюджет ООН»[1241]. Тем не менее, когда ООН вмешалась в конфликты в таких местах, как Сомали, Гаити и Руанда, не для того, чтобы помочь «политическому процессу», но, как говорилось в резолюции Совета Безопасности 1992 года, по причине «масштабной человеческой трагедии», ограниченность возможностей развертывания сил ООН стала до боли ясна[1242]. В Сребренице и в Руанде, как и в управлявшемся UNOCA Афганистане, миротворческие силы ООН бездействовали, пока транснациональные армии убивали мирных жителей и свергали правительства. Когда после этих конфликтов возникали потоки беженцев, часто искавших убежище в европейских странах, гуманитарии столкнулись с моральной «проблемой из ада»[1243]. Новую парадигму кризисов в третьем мире олицетворяло уже не тоталитарное социалистическое государство, а «несостоявшееся государство», но в подобных местах было практически невозможно делать добро без вмешательства сверхдержавы. Вправе ли были интеллектуалы, первоначально стремившиеся уйти от политики, одобрять военное вмешательство НАТО в конфликты в постколониальных государствах?

Впрочем, в описываемый момент Афганистан, пусть и охваченный гражданской войной, еще не стал объектом подобных решений. В период с 1992 по 1996 год ООН распределила десятки тысяч тонн продовольствия и даже провела национальную кампанию вакцинации против полиомиелита, охватившую 2,4 миллиона детей[1244]. Еще более поразительны данные, собранные осенью 1992 года базировавшейся в Пешаваре «зонтичной» гуманитарной организацией: они показывают, что международные НПО проникли в афганское государство до такой степени, какую невозможно было представить десять лет назад. НПО охватывали различные географические районы Афганистана, имели своих собственных внешних спонсоров и варьировались от полуавтономных организаций по сбору средств и организаций-исполнителей (таких, как ШКА) до групп, занимавшихся финансированием или реализацией проектов других групп. Министерство общественного здравоохранения по-прежнему существовало, но являлось только одной из десятков «организаций-исполнителей» (бесцветный термин, которым широко пользовались в стране наряду с «НПО»)[1245]. Кроме того, при более тщательном рассмотрении становилось заметно, что географический охват Министерства здравоохранения был ограничен Кабулом и восточными провинциями. Частично причиной ограниченной деятельности министерства являлось, разумеется, то, что многие НПО сотрудничали с самостоятельно действовавшим «Советом безопасности» северных районов — квазигосударственной организацией, возглавляемой Дустумом и Масудом.

Неопределенным, однако, оставался вопрос о статусе этих иностранных НПО в том случае, если Кабул будет захвачен сильной ксенофобской властью. В конце концов, гуманитарные группы были обязаны своим присутствием в Афганистане слабой институционализации, а позднее — разрушению афганского государства. После распада СССР дух нового мирового порядка чувствовался повсеместно, и Афганистан, переполненный ранеными и травмированными телами, помочь которым явно было выше возможностей местного «государственного потенциала», вряд ли мог повернуть историю вспять. Однако Пакистан еще не завершил свои поиски «стратегической глубины». Мечта об исключении афганского государства из международного сообщества оставалась невоплощенной. Искажавшийся персоязычными кабульскими режимами на протяжении десятилетий пуштунский национализм все еще тлел. Наджибулла томился в миссии ООН, и возможности для пакистанских транснациональных проектов и пуштунского национализма слиться и воплотить все старые мечты о территориальности пока оставались непроверенными. Если модернизация теперь безусловно осталась в прошлом Афганистана, что могло помешать средневековью стать его будущим?

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Советским Союзом трудно было восхищаться, но при этом ему нельзя отказать в цельности. Его отличительной чертой было постоянство. Он являлся привычной частью архитектуры нашей планеты — устаревшей, но неустранимой. С его уходом неожиданно обнажились какие-то скрытые связи, которые потянули за собой различные аспекты моего привычного повседневного опыта. <…> Это была важнейшая интеллектуальная перемена в моей жизни, смена одного миропорядка, который я только что успел понять и считал раз навсегда данным, на совершенно другой, радикально отличный от прежнего[1246].

Когда обстрелы превратили Кабул в руины, Исламабад пустил в ход новые стратегии своего регионального плана. В период советской перестройки пакистанские исламские организации (такие, как Всемирный исламский конгресс) начали было заводить связи с центральноазиатскими, башкирскими и татарскими мусульманскими институциями, но, когда СССР распался, Пакистан перешел к сотрудничеству с новыми государствами[1247]. В ноябре — декабре 1991 года пакистанские дипломаты объехали все пять центральноазиатских республик, Азербайджан и Россию, установив со всеми дипломатические отношения[1248]. Но, как показала война в Персидском заливе, которую пакистанская военная верхушка сравнивала с легендарной битвой при Кербеле, в политике нельзя исходить из постулата об исламском единстве. Пакистану нужна была новая региональная архитектура[1249]. Как заметила одна газета, пакистанская армия не могла положиться на «доблестный, но не отвечающий запросам времени пакистанский флот» для защиты «яремной вены» морских перевозок углеводородов в случае войны с Индией, и «новый стратегический сценарий» обещал все изменить[1250]. Усиленное тысячами миль «стратегической глубины», переполненное туркменской, иранской и азербайджанской нефтью, располагающее резервными силами исламизированных бойцов-пуштунов, пакистанское янычарское государство обещало стать очень грозным[1251].

И оно должно было стать грозным, поскольку, с точки зрения Исламабада, окончание холодной войны только усилило беспощадную конкуренцию с Индией. В конце 1992 года американский сенатор Ларри Пресслер (инициатор санкций, наложенных на Пакистан за распространение ядерного оружия) посетил Дели и заявил, что существует риск того, что Турция, Иран, Центральная Азия, Афганистан и Пакистан превратятся в «фундаменталистский пояс»[1252]. А по мнению пакистанских политиков, Индия пыталась заручиться поддержкой Вашингтона в антиисламском крестовом походе от Бабри до Багдада[1253]. Исламабад не мог не ответить на этот вызов. В ноябре 1992 года Министерство образования отменило льготные квоты для афганских беженцев в пакистанских университетах, а еще через месяц власти заставили все афганские политические партии, действовавшие на территории Пакистана, прекратить свою деятельность[1254]. В середине января 1993 года правительство объявило, что 3,3 миллиона афганских беженцев должны вернуться на родину[1255].

Пока поддерживаемые Пакистаном отряды вели бои за Кабул, в Кандагаре ситуация, которой когда-то управляли советники из СССР, вышла из-под контроля. «Дорога из Кандагара в Кветту, являющаяся важнейшим звеном экономики Кандагара, контролировалась многочисленными вооруженными отрядами, и каждый взимал мзду с дальнобойщиков и других проезжающих»[1256]. Устав поддерживать Гульбеддина Хекматияра, но не доверяя и местным полевым командирам, не дававшим пакистанцам права на транзитный проезд грузовиков, пакистанская военная верхушка начала переговоры с так называемыми талибами — воинствующими исламистами, выучившимися в пакистанских медресе, — об освобождении дорог для проезда пакистанских дальнобойщиков. 12 октября 1994 года ополченцы-талибы захватили Спинбульдак, а 4 ноября — Кандагар. В декабре 1994 года они установили систему единого платного проезда на дороге Кветта — Кандагар, открыв маршрут для пакистанских грузов. Вскоре правительство Беназир Бхутто установило торговые связи с Туркменистаном.

Талибы продвигались все дальше на север и 26 сентября 1996 года захватили Кабул. Теперь Наджибулла был действительно обречен: после того как персонал миссии ООН улетел из города последним рейсом, отряды талибов ворвались в здание. «На следующее утро Наджибулла и его брат были найдены повешенными на посту ДПС на кольцевой развязке „Ариана“ в центре Кабула. Труп Наджибуллы был связан веревками, чтобы не развалился. В рот и в карманы ему насовали банкноты, из ноздрей его брата торчали пучки сигарет, что символизировало продажность и предательство»[1257].

Публичное надругательство талибов над телом Наджибуллы, не говоря уже о месте, из которого похитили бывшего президента, весьма показательно. Захир-шах и Дауд представляли персоязычное государство, отчужденное от пуштунского населения Афганистана и в то же время интегрированное в международную систему; Тараки и Амин предприняли неудачную попытку превратить Афганистан в пуштунское национальное государство, отвергавшее интернационализм; Наджибулла, как реформатор, попытался заставить кабульский режим говорить, действовать и существовать по-пуштунски и в то же время вписаться в нелиберальные интернационалистские структуры. Наконец, возникшее на короткое время окно возможностей — благодаря трансформации ООН и осаде Кабула моджахедами — позволило Афганистану предстать на международной арене в качестве Исламского Государства Афганистан (как назывался преемник ДРА), которое вступило в ту самую организацию, чья кабульская миссия дала убежище Наджибулле. Теперь, однако, ситуация, в которой еще недавно пребывали Наджибулла, Исламское Государство Афганистан и признававшая их обоих ООН, разом поменялась: восторжествовала перелицованная идея афганского государства под властью пуштунов — государства, которое поддерживало только прямые двусторонние международные отношения с избранными партнерами. Такая концепция подразумевала полный разрыв традиционных отношений Афганистана с миром. Лидер талибов Мохаммад Омар пренебрег Кабулом и почти безвыездно проживал в Кандагаре, бывшей столице Дурранийской империи и одновременно — святом месте, где хранится мантия пророка Мухаммеда. Публично облачившись в эту мантию в 1996 году, Омар принял новый титул. В отличие от Тараки, он не стал объявлять себя «вождем пуштунов». В отличие от всех лидеров Афганистана, начиная с Дост-Мухаммед-хана и заканчивая Амануллой, он не величал себя эмиром — сувереном, который проводит волю Аллаха в пределах вверенного ему государства. Он даже не называл себя «шахом» — персидским наименованием монарха, которое использовали Аманулла и мусахибанская элита. Омар избрал для себя арабский термин «амир аль-муминин» (повелитель правоверных), что узаконивало его правление не через государство, а через транснациональную религиозную общину. Вместо персидского, французского или английского языков, которые раньше помогали афганским лидерам приобщиться к международной системе, мулла Омар говорил только на пушту и по-арабски и почти не встречался с чужаками. Тем не менее «высокий средневековый подход» талибов был не столько прямым отказом от «высокой современности», сколько патиной неотрадиционалистских практик, приложенных к постмодернистскому государству. Отвергнув территориальные идеи национального государства, талибы создали «мобильное государство», где ведущую роль играл шариатский суд; государство, передвигавшееся на японских пикапах и защищавшее себя советским оружием.

Пакистан обезвредил пуштунский национализм. Когда заместитель главы посольства США в Исламабаде посетил управляемый талибами Кандагар, его вывод был однозначным: «Для интересов Пакистана правительство талибов в Кабуле было бы настолько идеальным, насколько это вообще возможно в Афганистане. Несмотря на то что движение „Талибан“ — пуштунское, оно, похоже, не посягает на ту часть „Пахтунистана“, которая остается на пакистанской стороне от линии Дюранда. Таким образом, этнический фактор при правительстве талибов сыграет положительную, а не отрицательную роль, как в прошлом»[1258]. Пуштунская государственность была преобразована и реализована в сотрудничестве с пенджабцами. Исламабад наконец обрел желанную стратегическую безопасность. Джалалуддин Хаккани подтвердил: «На восточной границе Пакистана находится Индия — вечный враг Пакистана. Благодаря правительству талибов в Афганистане Пакистан имеет непревзойденную стратегическую глубину в две тысячи триста километров»[1259]. К концу 1990‐х годов талибы захватили бóльшую часть севера и Хазараджата, попутно расправляясь с шиитами. Независимыми оставались только небольшие участки на северо-востоке Афганистана, такие как Панджшерская долина. Оттуда Ахмад Шах Масуд написал открытое письмо американскому народу, где говорилось: «Афганистан уже во второй раз за одно десятилетие стал оккупированной страной»[1260].

И Масуд был прав. У афганского государства имелись весьма ограниченные возможности для международного сотрудничества. Как ни парадоксально, в то самое время как зерновые поставки ООН подпитывали захваченный Кабул, место Афганистана на Генеральной Ассамблее ООН продолжало занимать Исламское Государство Афганистан, а не «эмират» талибов, который признали только Пакистан, Саудовская Аравия и ОАЭ. При этом кабульский режим не был всего лишь марионеткой в руках своих покровителей: как ни давил Эр-Рияд на талибов, чтобы заставить их выдать бывшего саудовского подданного Усаму бен Ладена, те отказывались это сделать, даже рискуя потерять помощь Саудовской Аравии[1261]. Отношения с другими соседями были нестабильными. После того как этнические туркмены бежали от талибов в соседний Туркменистан, Ашхабад выполнил требования Кабула вернуть беженцев, которые затем были убиты[1262]. Режим Туркменбаши провел с талибами несколько неформальных переговоров на высоком уровне о прокладке трубопроводов, но от официального дипломатического признания уклонился. Отношения с шиитским Ираном были намного хуже: когда в августе 1998 года войска талибов захватили северный город Мазари-Шариф, они не только уничтожили шиитов-хазарейцев, но и ворвались в иранское консульство, где убили иранских дипломатов и журналистов[1263]. Иран сосредоточил на границе 70 тысяч солдат, но в конечном итоге отказался от интервенции, которая должна была поддержать Масуда и ополченцев-шиитов.

Тем не менее оказание гуманитарной помощи продолжалось. Агентства ООН доставляли сотни тысяч тонн продовольствия, делали афганским детям прививки против полиомиелита, осуществляли образовательные программы (в том числе по домашнему обучению девочек)[1264]. Некоторые НПО, в том числе Шведский комитет по Афганистану, продолжали работать в стране, хотя отношение талибов к ним было неровным. Шведы отвечали им полной взаимностью. «К ним трудно было относиться с симпатией — они глупы и высокомерны», — вспоминает Бёрье Алмквист о своих собеседниках из движения Талибан. В отчете ШКА содержится такой вывод: «„Талибан“ представляет политическую власть государства, но административная функция у этого государства практически отсутствует». И хотя у некоторых министров было «понимание того, что такое государство, но сомнительно, чтобы представления верхушки талибов о государстве выходили за узкие пределы шариата»[1265].

До тех пор, пока министрам Талибана не нужно было ставить свои подписи на бумаге — с риском навлечь на Кандагар серьезные неприятности, — НПО пользовались определенной свободой. ШКА управлял школами для более чем 20 тысяч афганских девочек в северных и восточных провинциях[1266]. В Кунаре один здравомыслящий мулла воспользовался внутренним кризисом с беженцами, чтобы обновить школьную систему, заменив некомпетентных учителей-мужчин высококвалифицированными учительницами из Кабула, бежавшими от столичного хаоса[1267]. Мало того, подчиненные этого муллы ввели запрет на привлечение к работе в государственных учреждениях мулл из «безумного полумесяца» — провинций Газни, Вардак, Кандагар и Гильменд. Однако в соседней провинции Лагман, которой управлял более жесткий губернатор-талиб, такой либерализации не произошло[1268]. Как ни удивительно, даже в самом Кандагаре ШКА смог обучить три тысячи девочек — огромное достижение по сравнению с теми сотнями, которые смогли получить образование при Дауде[1269]. Андерс Фенге из ШКА даже попросил незаинтересованных афганцев проверить, не были ли эти цифры обманом. В результате цифры скорректировали, но менее чем на один процент.

Такая самодеятельная «система» была, однако, уязвимой. Не соблюдавшие осторожность международные организации явно испытывали терпение министров-талибов. Когда Всемирная продовольственная программа (ВПП) объявила о намерении обучить кабульских женщин профессии пекаря (для чего им выделят зерно из поставок ООН), очередь из женщин в бурках — не менее 500 человек — растянулась на целый квартал. К несчастью, сотрудники ВПП «по глупости забыли, что вход в их здание был буквально через дорогу от пакистанского посольства». Религиозная полиция талибов тут же запретила занятия, а требования ВПП — «никаких черных ходов <для женщин>, только парадные» — еще больше разозлили талибов[1270]. И уж совсем скверный оборот приняло дело летом 1998 года, когда лидеры Талибана потребовали, чтобы базирующиеся в Кабуле НПО перенесли свою деятельность к руинам построенного с помощью СССР Кабульского политехнического университета, что позволяло еще пристальнее наблюдать за иностранцами[1271].

Гуманитарные организации протестовали, но министры-талибы были непреклонны. «Мы, мусульмане, верим, что Аллах Всемогущий так или иначе всех накормит, — заявил министр планирования, — и если иностранные НПО уйдут, то это будет их решение»[1272]. Фенге не позволил Талибану себя обмануть и приказал переместить все материалы из офисов ШКА в Джелалабад; несколько дней спустя полиция провела обыски в (пустых) офисах ШКА в Кабуле[1273]. Фенге в конце концов сумел договориться о возвращении ШКА в Кабул — это входило в «поэтапную битву за добро», которую вели сорок с лишним экспатов, остававшихся в Кабуле с 1998 по 2001 год. Но упорство шведов было исключением из правил. Оголтелость талибов привела к тому, что «большие драконы» гуманитарной помощи (по выражению Фенге) — Агентство США по международному развитию (USAID), британское Министерство международного развития (DFID) и Гуманитарное бюро Европейской комиссии (ECHO) — откликнулись на призыв Фенге прекратить финансирование. ECHO, один из крупнейших мировых доноров, отменил все проекты помощи в Кабуле, где НПО кормили более половины населения[1274]. DFID объявило, что «для НПО, отправляющих свой международный персонал в Афганистан, будет закрыто финансирование от британского правительства»[1275]. Британская «политика жизни» (забота о безопасности сотрудников миссий) сделалась всемирной после собрания доноров в Токио осенью 1998 года, когда крупные агентства по оказанию помощи официально призвали НПО отозвать «международный персонал». Излишне говорить, что афганские граждане не имели такой привилегии, как возможность уехать. «Из воздушного шара выпустили воздух», — заключил Алмквист. Когда-то бывший «питомником» экономического развития, разрушенный Афганистан оказался теперь на краю света.

НЕСОСТОЯВШИЕСЯ ПЛАНЕТЫ

В Афганистане холодная война шла в условиях сдвигов во взаимосвязях между глобальными проектами социализма, развития и гуманитаризма. «Социалистический» мир всегда был внутренне разнороден, но даже лидер Венгрии Янош Кадар подчеркивал, что «в своей основе народная экономика Венгрии является социалистической <…> Все остальное может быть полезным дополнением к этому, но не более того…»[1276] Однако подобный догматизм вскоре стал исчезать. Дэн Сяопин отменил в Китае построенный по советскому образцу десятилетний план развития и объявил о начале рыночных реформ. В 1986 году Вьетнам, следуя примеру Китая, перешел к «социалистической рыночной экономике». Экономики Восточной Европы, выжившие благодаря займам в западной валюте для финансирования экономического роста за счет экспорта, столкнулись с тем, что ускоренно росли только долги[1277]. В отсутствие политической легитимности, необходимой правительству для сокращения социальных выплат или рабочих мест, элиты Восточного блока погрязли в долгах и не смогли предотвратить разразившиеся в 1989 году «политические банковские кризисы»[1278].

С тем социализмом, который воплощала кабульская тюрьма «Пули-Чархи», румынские детдома и разрушающиеся многоквартирные дома, левые могли двигаться только навстречу гибели. Когда в 1990 году был освобожден из тюрьмы лидер Африканского национального конгресса Нельсон Мандела, чья партия имела давние связи с компартией ЮАР, он объявил, что «политика АНК состоит в национализации шахт, банков и монопольных отраслей, и какое-либо изменение нашей позиции по этому вопросу совершенно исключено»[1279]. Однако через два года позиция изменилась. Посетив Всемирный экономический форум в Давосе, Мандела «провел несколько очень интересных встреч с лидерами коммунистических партий Китая и Вьетнама. Они открыто сказали ему следующее: „В настоящее время мы стремимся к приватизации государственных предприятий и привлечению в нашу экономику частных предпринимателей. Мы — коммунистические правительства, а вы — лидер национально-освободительного движения. Почему же вы говорите о национализации?“» После того как советский социализм оказался дискредитирован, старые соперники СССР (такие как Китай), равно как его союзники (такие, как Вьетнам) и друзья из стран третьего мира (такие, как АНК) поспешили изменить ему с сиренами глобализации.

Точно так же сошел на нет и «структурный конфликт». Обанкротился не только советский проект, но и проект третьего мира. Многие левые считали, что их предали и что у них нет будущего — ни в форме социализма, ни в форме национального государства, и эта «неспособность представить свободу на неисследованных территориях будущего» требовала перехода «от политики радикальности к политике целесообразности»[1280]. Для тех, кто, подобно основателям «Врачей без границ», рано отошел от коммунистической веры, это означало переход от классовой политики к антиполитике гуманности. Для тех, кто отошел от нее поздно, это означало переход от понятия справедливости в масштабах национального государства и национальной экономики к справедливости в масштабах Европы, что происходило не вопреки финансовой глобализации, а во многом благодаря ей. Характерно, что наиболее остро противоречия новой системы политических представлений о справедливости выявились именно в таких вопросах, как предоставление убежища. Как только сотрудники иммиграционных служб европейских стран начали придирчиво анализировать шрамы на телах и душах ищущих убежища людей (в поисках подтверждения перенесенной травмы), снова пришли в действие те стратегии власти, которые раньше использовались против Советов[1281].

Не только гуманитаристы, но и сверхдержавы пересмотрели свои отношения со странами третьего мира. Когда советская угроза отступила, вашингтонские аналитики подняли шум об угрозах со стороны так называемых несостоявшихся государств, не способных обеспечить безопасность и сносные условия существования в пределах своих границ[1282]. Пугающие сценарии будущего уже не основывались на ядерном противостоянии. «В тот момент, когда пала Берлинская стена, — писал журналист Роберт Каплан, — я был в Косово, где делал репортажи о стычках между сербами и албанцами. Будущее — здесь, в Косово, сказал я себе той ночью, а вовсе не в Берлине»[1283]. Без эффективного сочетания иммиграционного контроля, помощи в целях развития и интервенционизма прежний третий мир мог захлестнуть мир первый. В 1994 году ЦРУ начало исследовать уязвимость государств по отношению к возможному коллапсу и революции, а американская Стратегия национальной безопасности 2002 года поместила третий мир в центр своей внешней политики[1284]. «Сегодня угроза Америке исходит не столько от враждебных государств, сколько от несостоявшихся», — утверждалось в Стратегии.

Но причисление того или иного государства к «несостоявшимся» с самого начала было делом сомнительным. Пока территориальные государство и экономика остаются единственно возможными единицами анализа, это понятие — всего лишь концептуальная уловка, не особенно полезная для понимания зависимости от изначально выбранного пути, тогда как именно ложный выбор уводил политику прочь от представления об интегрированных в глобальный миропорядок национальных государствах с работающей налоговой системой. В том регионе, куда сегодня входят Пакистан и Афганистан, империи никогда не имели централизованной системы налогообложения, некоррумпированной бюрократии и внутренних ресурсов для подавления восстаний племен. С другой стороны, многие «несостоявшиеся государства» вполне успешно вписываются в мировую экономику. В 2011 году среди основных получателей прямых иностранных инвестиций за пределами богатого мира были Ангола, Нигерия, Пакистан и Ливия. При этом сравнительно стабильная Танзания не вошла даже в первую сотню[1285]. Поскольку идея «несостоявшихся государств» предполагает в качестве нормы общенациональное развитие, с ее помощью нельзя концептуализировать ту зависимую роль, которую эти «несостоявшиеся» страны могли бы играть в транснациональных финансовых связях, в добыче полезных ископаемых и даже в самой индустрии развития.

Но куда важнее то, что «суверенитет превратился в идиотскую игру»[1286]. Жители «несостоявшихся государств» по-прежнему изолированы от остальной части международной государственной системы: например, владельцы афганских паспортов могут ездить без визы только в Сомали, Мавританию и Мали[1287]. Европа классифицирует такие страны, как Сербия, Македония, Босния и Герцеговина, в качестве «безопасных», и, соответственно, их граждане не вправе претендовать на политическое убежище. На деле это означает, что беженцам из небезопасной части Европы практически заказан путь в Европу безопасную — ведь они уже и так находятся в этой последней. По иронии судьбы, принижая мигрантов, которые приезжают по «чисто экономическим причинам», националистические политики затронули одну из главных проблем современности[1288]. В наше время, в отличие от большей части человеческой истории, разница в доходах между людьми в мире определяется страной происхождения, а не положением человека в этой стране[1289]. Даже если выровнять неравенство в доходах внутри каждой страны, это сведет глобальные уровни неравенства в доходах всего лишь до такого различия, которое существует сегодня в ЮАР.

Без структурных изменений в подходах к глобальной торговле или миграции можно говорить не столько о несостоявшихся государствах, сколько о несостоявшейся планете. Что же делать? Как предполагает Роза Брукс, несостоявшиеся государства можно убедить пойти на некие «негосударственные» формы существования: «бессрочное международное управление со стороны ООН, или такое же бессрочное управление со стороны региональных структур вроде ЕС или Африканского союза, <или> долговременное „партнерство“, или „присоединение“ к одному или нескольким „состоявшимся“ государствам»[1290]. Еще резче ставит вопрос Олден Янг: можно ли сказать, что «брутальный реализм», который воплощают Катар и ОАЭ — страны, где миллионы гастарбайтеров принимаются в качестве экономических мигрантов, но не получают ни статуса беженцев, ни политического убежища, — представляет собой усовершенствованную версию «крепости Европы»?[1291] Одним словом, в мире, где явно выражена иерархия национальных государств, нужно ли жертвовать «сытыми правами» европейского «welfare state», если эти права находят географическое выражение в Сеуте или на острове Лампедуза? При отсутствии фактического равенства между государствами, стоит ли восстанавливать что-то из идей «суверенного равенства», которое исповедовала ООН в 1970‐е годы?[1292]

Нерешительность, с которой мы ищем ответы на эти вопросы, поневоле заставляет вспомнить Наталью Васильевну Янину и ее комсомольских советников. Нам сейчас их деятельность кажется атрибутом отжившей эпохи, когда люди признавали легитимность государства как основного актора развития. Однако разница между их тогдашним пониманием развития и тем, как мы вспоминаем о нем сегодня, показывает, до какой степени распад СССР изменил возможности развития. Скорее всего, мы никогда не испытывали (да и не должны испытывать) ностальгию по самому Советскому Союзу. Но без устойчивости, которую советский эксперимент придавал глобальной архитектуре суверенитета, все, что казалось незыблемым, словно растворилось в воздухе; и «люди приходят, наконец, к необходимости взглянуть трезвыми глазами на свое жизненное положение и свои взаимные отношения»[1293]. Для Афганистана, как и для остального мира, мечта о планете национальных государств уступила место мечте о планете людей. Какая ирония заключена в том, что проект, направленный на свертывание государства, пришелся на период торжества государства-нации в мировой истории.

СМЕРТЬ И ЖИЗНЬ СОВЕТСКОГО РАЗВИТИЯ

Они едут на Востряковское кладбище на окраине Москвы. Пройдя через ворота, направляются к участку № 24 и возлагают венки и цветы к скромному памятнику[1294]. Небольшая группа мужчин средних лет — немногие из более чем 80 бывших комсомольских советников — год за годом приходят сюда, чтобы поклониться усопшим. Некогда коллеги и друзья, теперь разбросанные по всему бывшему Советскому Союзу, они часто пытаются собраться вместе. Иногда это получается, они назначают встречу и предаются воспоминаниям[1295]. Бывает, что некоторые специально приезжают в Москву, чтобы сходить на могилу женщины, которая изменила их жизнь. Пути их давно разошлись, но иногда осенним утром они вспоминают Янину, чтобы почтить память этого «душевного и мужественного человека, сыгравшего заметную роль в судьбе каждого из нас». Янина умерла 27 сентября 1999 года, но пока живы эти люди, представители последнего советского поколения, они будут возвращаться, чтобы почтить ее память.

Три десятилетия прошло с тех пор, как в Афганистан прибыла первая комсомольская команда — «Комсомол-1». После распада Советского Союза многие советники воспользовались старыми связями, чтобы начать новую жизнь. Юсуф Абдуллаев, работавший с 1980 по 1983 год советником по пропаганде Центрального комитета ДОМА, стал первым послом Узбекистана в Российской Федерации, а затем ректором Самаркандского государственного института иностранных языков и занимал этот пост до тех пор, пока не был снят режимом Каримова[1296]. Тогда Абдуллаев занялся более спокойным делом: сегодня он руководит театром исторического костюма «Эль Мероси», который привлекает самаркандскую молодежь для развлечения туристов и сохранения местных традиций ткачества. Работавший в Герате Алихан Амирханов, этнический ингуш, родившийся в Кыргызстане, стал представителем Ингушетии в Государственной думе РФ и в 2005 году баллотировался в президенты Ингушетии[1297]. Другие бывшие советники возглавляют местные отделения Союза ветеранов Афганистана: Александр Белофастов и Александр Ребрик руководят организацией бывших комсомольских советников в Москве. В Таджикистане один бывший комсомольский советник заново открыл себя в качестве менеджера по управлению капиталом; половина ученых в Институте востоковедения — бывшие переводчики. Другие, как Зайдулло Джунаидов, который сейчас работает в немецком агентстве международной помощи, продолжают осуществлять миссию развития через новые институции.

То, что Янина остановила свой выбор именно на них, изменило их жизнь. «Я не могу найти слов, чтобы сказать о ней», — говорит один из них[1298]. Советники вспоминают, как она выгнала двух кандидатов с базы в Чирчике за то, что они выбросили недоеденный хлеб: таким людям нельзя доверить представлять советский образ жизни, когда они будут работать плечо к плечу с афганцами. Вспоминают, как знойным душанбинским летом Янина неделю за неделей навещала в госпиталях раненых солдат. Как писала письма в комсомольские обкомы и горкомы, к которым были приписаны ветераны, чтобы обеспечить их инвалидными креслами и трехкомнатными квартирами, на которые давало им право выполнение «интернационального долга»[1299]. Возможно, весь этот интернационализм был циничной и дорогостоящей ложью, в результате которой гибли советские граждане и разрушалось государство. Но такие люди, как Янина, находили способ реализовать стоявшие за цинизмом идеалы, становясь для всего мира образцом советского гражданина.

Распад СССР уничтожил те представления о жизни, в которые верило прежнее поколение. «Все пошло наперекосяк, — вспоминает видный советолог Анна Матвеева. — Не было ни денег, ни публики. Само МИД было в кризисе. Люди пытались заработать деньги. <…> Должна существовать государственная машина, чтобы все это имело смысл. Если государство полностью дисфункционально, и вы пытаетесь осуществлять какой-то курс по управлению конфликтами… ну, это же окажется бессмысленно, не так ли?»[1300] Но Афганистан присутствовал в жизни многих так долго, что они едва ли перестанут вспоминать о нем. «21 июня 1979 года, — рассказывал Василий Кравцов, — это день, когда я узнал в первый раз слово „пушту“». В тот день его жизнь повернулась на 180 градусов[1301]. Когда ученые столкнулись с сокращением финансирования и ставок в институтах, им осталось воссоздавать с помощью дружеских связей ту ясную общую цель, которую больше нельзя было обрести в научной работе. Только в 2000 году, когда Ганковский в возрасте восьмидесяти лет вышел на пенсию из‐за проблем со здоровьем, Басову наконец разрешили читать лекции в Институте востоковедения РАН и публиковать свои работы в институтском издательстве. К слову сказать, ученики Ганковского подарили Басову достопамятный коллективный «отредактированный» том с надписью: «Уважаемому Владимиру Владимировичу Басову от коллектива авторов с неизменными чувствами дружбы»[1302]. Тем не менее наследие ученого оказалось весьма обширным. В апреле 2011 года В. Я. Белокреницкий, заместитель директора Института востоковедения и ученик Ганковского, организовал международную конференцию в честь 90-летия своего покойного учителя[1303].

Но дружба или уроки жизни не ограничивались «внутренним» постсоветским миром. В. Н. Снегирев, ведущий корреспондент «Комсомольской правды» в Афганистане, рассказал о своей дружбе с молодым афганцем из Герата. Весной 1981 года комсомольский советник в Герате связался со Снегиревым и рассказал «историю про местную 16-летнюю девочку, которая недавно погибла в бою с душманами. Фазиля — так ее звали. Она увлеклась идеями борьбы, вступила в отряд молодых защитников революции».

Снегирев почувствовал, что здесь может быть история для газеты. «Наконец-то, есть реальный факт героизма и самопожертвования, проявленного в битве за революцию. Надо немедленно писать очерк в „Комсомольскую правду“». Снегирев вылетел в Герат, где встретился с братом Фазили Мухтаром, «он был офицером в звании капитана и служил в 17‐й пехотной дивизии. Мы проговорили с ним несколько часов. Мухтару было лет тридцать, однако его черные волосы уже обильно посеребрила седина. Когда речь зашла о сестре, он заплакал. Никогда после я не видел рыдающего пуштуна. Получалось так, что он был виноват в гибели сестры, ведь именно от него Фазиля впервые услышала о революции, о Советском Союзе, о возможности жить без нужды и горя».

Вскоре, как вспоминает Снегирев, «27 апреля 1981 года в „Комсомолке“ появился мой очерк „Последний бой Фазили“. Его перепечатали все главные афганские газеты. Один из лидеров демократической молодежной организации Фарид Маздак написал стихотворение „Сестра победы“, а еще через некоторое время эти слова были положены на музыку — так родилась песня о Фазиле, которую часто исполняли по кабульскому телевидению. В Герате именем девочки назвали улицу»[1304]. По возвращении в Москву Снегирев написал книгу о своем пребывании в Афганистане, которая впоследствии была переведена на дари[1305]. Профессиональное дело, казалось, было сделано.

И все же Снегирев возвращался в Афганистан снова и снова. Он стал воспринимать Мухтара и Фазилю по-человечески, как друзей. Мухтар рассказал ему, что «до сих пор сохранил в себе самое главное желание детства — хотя бы раз досыта поесть. Горсть вареных кукурузных зерен да сухая лепешка — даже такой обед у них считался роскошью». В отличие от бандитов, которые руководили НДПА, «Мухтар оказался первым человеком на моем пути, которого можно было с полным правом считать сознательным революционером. <…> С первой встречи я проникся к этому человеку симпатией».

Снегирев остановился. «Ну и что? Ради чего я вспомнил сейчас обо всем этом? Стыдно ли мне за тот очерк в газете и за ту книгу?» Возможно, интернациональный миф был ложью. Возможно, Янина была выразительницей этой лжи. Однако встречи с афганцами, такими как Мухтар, опровергали этот цинизм. «Времена стали другими, мы стали другими, многое отвергли, от многого открестились… Но ведь была та девочка, которая взяла в свои руки автомат и отправилась в бой — потому что наслушалась от брата рассказов про социальную справедливость и поверила в светлые идеалы. Была. И была ее и моя вера в то, что мир можно устроить по законам этой социальной справедливости. Чтобы всем стало хорошо. Конечно, легче всего сейчас признать прошлое заблуждением, отмахнуться от него, вычеркнуть из памяти. Но не получается — вычеркнуть и забыть. Прошлое — это часть каждого из нас»[1306].

Нужно было искупить это прошлое. Снегирев сделал это: возможно, его статья использовала смерть Фазили, но она же побудила одного читателя из Азербайджана назвать свою новорожденную дочь в память погибшей девушки. Два с половиной десятилетия спустя азербайджанская Фазиля вышла замуж за турка. Мухтар, как рассказывает Снегирев, съездил в Баку, чтобы навестить людей, которые отдали дань уважения его покойной сестре[1307]. Снегирев как бы присоединяется к ним, напоминая читателям, что советский проект не только разрушал, но и создавал жизненные миры. Однако рано или поздно любое путешествие подходит к концу. «Останусь на родине, и будь что будет», — говорит Мухтар Снегиреву, когда прощается с ним, улетая в Кабул.

АФГАНСКОЕ ПРОШЛОЕ И БУДУЩЕЕ

Не только личным побудительным мотивом отличается возвращение на родину афганца Мухтара от полета рейсом Ташкент — Кабул советского журналиста Виктора Самойленко. Между ними пролегли тридцать лет. Через два дня после того, как талибы совершили переворот, убив Ахмада Шаха Масуда, «Аль-Каида» Усамы бен Ладена взяла на себя ответственность за террористические акты 11 сентября 2001 года, в результате которых погибли тысячи людей в Нью-Йорке, Вашингтоне и Пенсильвании. Меньше чем через месяц после этого США начали кампанию, целью которой было отстранение талибов от власти, а также поимка или устранение бен Ладена. Уже 13 ноября американские войска и их союзники по Северному альянсу взяли Кабул; Кандагар оказался в их руках месяц спустя. В декабре того же года американские и афганские войска были очень близки к тому, чтобы захватить бен Ладена на тех же холмах, где десятилетиями ранее ходил Нодар Гиоргадзе. Однако бен Ладен, как и многие талибы, скрылся в Пакистане.

То, что начиналось как преследование «Аль-Каиды», превратилось в крупнейшее вмешательство в развитие Афганистана, осуществлявшееся не только американским Агентством и британским Министерством по международному развитию, но и самым большим «драконом» — американской армией. По сравнению с эпохой холодной войны ситуация значительно изменилась, и основная помощь населению доставлялась теперь не гражданскими агентствами, не НПО и не ООН, а военными. Некогда дискредитировавшая себя на рисовых полях Юго-Восточной Азии «противоповстанческая миссия» обрела вторую жизнь — и смерть — на опиумных плантациях провинции Гильменд. Попытки привлечь невоенных специалистов, как и тогда, не дали результата. На волне роста численности военных и гражданских специалистов в 2009–2012 годах тысячи советников и еще больше частных подрядчиков наводнили афганскую столицу. Немногие из них имели конкретные назначения; еще меньшему количеству разрешалось выходить из посольского комплекса. Региональные эксперты, призванные в штат Специального представителя президента США Ричарда Холбрука, оказались неспособны действовать эффективно из‐за происходившей в Белом доме борьбы за сферы влияния[1308]. Вскоре Холбрук умер от разрыва аорты. Крупный эксперт по борьбе с повстанцами Дэвид Петреус был вынужден подать в отставку с поста директора ЦРУ после того, как раскрылось, что он предоставил своей любовнице доступ к секретным документам. Впоследствии Петреус признал себя виновным в утечках и был приговорен к двум годам условно и штрафу в размере 100 тысяч долларов[1309].

Политика развития, судя по всему, уходит в прошлое, но ей на смену не приходит ничего, кроме жестокой борьбы за ресурсы и влияние. После того как американские геологи обнаружили в Кабуле старые советские отчеты по разведке полезных ископаемых, Геологическая служба США провела свою комплексную геологоразведку и установила, что страна могла бы стать крупным мировым производителем железа и меди и «Саудовской Аравией лития»[1310]. В условиях, когда Китай не задумываясь уничтожает расположенные над медными рудниками исторические достопримечательности, неопределенная нормативно-правовая среда едва ли сулит афганцам справедливое распределение природных богатств. Еще менее радужны экологические перспективы, связанные с реками, почвами и лесами Афганистана[1311]. Здесь борются за влияние США, Пакистан, Индия и Китай, и единственной державой, способной вмешаться в их планы, остается не кто иной, как Россия. Российское посольство в Кабуле недавно объявило, что выделит десятки миллионов долларов на реконструкцию старых проектов советской эпохи: 25 миллионов на Кабульский домостроительный комбинат и 20 миллионов на старый советский Дом науки и культуры — этот последний должен превратиться в новый российский культурный центр[1312]. «Мы хотим расширить свое присутствие в регионе, — говорит представитель посольства. — Это нужно не только Афганистану, но и нам для достижения наших собственных целей».

Эти шаги происходят в контексте изменившихся представлений Москвы о международном порядке. Если международное сообщество сейчас руководствуется принципом R2P («ответственность по защите»), то Кремль принял концепцию «русского мира» — транснациональной этнической общности за пределами государства. Москва полагает, что граждане других государств (Абхазии, Южной Осетии, Приднестровья, Украины) фактически являются ущемленными в правах русскими[1313]. В то время как европейские государства оперируют категориями «гражданин», «беженец» и «лицо, ищущее убежища» (чтобы держать иностранцев за чертой сообщества своих граждан), Москва переворачивает эти отношения, чтобы внедрить русских в другие государства и дестабилизировать их. Однако еще существеннее то, что отношение Москвы к гуманитаристской лексике, появившейся после окончания холодной войны, — это не отказ, а присвоение. В рамках продолжающейся российской войны против Украины президент России Владимир Путин открыто сравнил крымский референдум 14 марта 2014 года с объявлением независимости Косово, обвинив Киев в «геноциде» русскоязычных, и инициировал «гуманитарные конвои» военной помощи мятежникам; все это часть стратегии маскировки аннексии и оккупации украинской территории российской армией[1314].

Смысл суверенитета, идеологическая география региона, возможности российской власти в мире, — все изменилось. Столкновения Афганистана с реалиями холодной войны учат нас чему-то большему, чем кажется на первый взгляд. Наше понимание развития, вероятно, изменилось с момента предполагаемого окончания территориальной эпохи в истории, но недавнее вмешательство в дела Афганистана едва ли стало более успешным в плане построения государства и экономики, чем советская попытка в прошлом. Желание Москвы бросить вызов западному интернационализму, сошедшее было на нет, сейчас, похоже, возрождается. Мечты о развитии, гуманитаризме и российской власти в мире составляют неотъемлемую часть прошлого Афганистана, но теперь они стали и нашим общим будущим.

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Ил. 1. Центральная Азия времен холодной войны, около 1947–1991 годов, с указанием стран, регионов и советских республик (c. 14).

Ил. 2. Советский востоковед, профессор, доктор исторических наук Юрий Владимирович Ганковский, заведующий отделом Ближнего и Среднего Востока Института востоковедения Академии наук СССР (c. 64).

Ил. 3. Развитие холодной войны и «Пуштунистан» (c. 94).

Ил. 4. Гидроэлектростанция Наглу на реке Кабул, построенная совместно с СССР. Республика Афганистан (c. 128).

Ил. 5. Вывески на английском и пушту приветствуют посетителей выставки, устроенной Управлением развития Пактии. Конец 1960‐х годов (c. 204).

Ил. 6. Представитель Шведского комитета по Афганистану (ШКА) Андерс Фенге (слева) в офисе Шведского управления международных связей в Пешаваре (Пакистан) встречается с представителями афганских моджахедов (на диване) для обсуждения медицинской помощи (c. 269).

Ил. 7. Афганские пионеры получают игрушки из СССР. Дворец пионеров в Кабуле. Демократическая Республика Афганистан (c. 312).

Ил. 8. Делегация афганских женщин во главе с Аишей Дерваш, секретарем комитета Демократической организации молодежи Афганистана провинции Парван, посещает Комитет советских женщин. Москва, 1986 год (c. 332).

Ил. 9. Дети Кушки дарят цветы советским солдатам во время митинга, посвященного возвращению гвардейского бронетанкового полка из Афганистана (c. 396).

Ил. 10. Глава исполнительной власти Афганистана д-р Абдулла Абдулла. На этом снимке он осматривает пациента возле первой большой больницы ШКА в Панджшире (c. 412).

БИБЛИОГРАФИЯ

ЛИЦА, ДАВШИЕ ИНТЕРВЬЮ

Абдулазизов Абдулвахов. Работал преподавателем персидского языка и литературы в Таджикском государственном университете. С 1980 по 1985 год был переводчиком в Кабуле, а затем вернулся на научную работу в Таджикский государственный университет. Интервью, проведенное в Душанбе, Таджикистан, 21 августа 2012 года.

Абдуллаев Рахматулло. Родился на юге Таджикистана. В 1979 году окончил Таджикский государственный университет. Работал переводчиком в Кандагаре в конце 1980‐х годов. Интервью проведено в Душанбе, Таджикистан, 25 июля 2012 года.

Алмквист Бёрье. После участия в шведском движении против вьетнамской войны работал журналистом в шведских газетах, освещавших советскую оккупацию Афганистана. Сотрудник Шведского комитета по Афганистану в 1980–1990‐е годы. Интервью проведено в Стокгольме, Швеция, 22 июня 2014 года.

Бегбудиев Шохрух. Родился в Самарканде, Узбекистан, в 1945 году. В 1960‐е годы изучал математику в Таджикском государственном университете и работал в Центральном комитете ЛКСМ Таджикской ССР. С 1980 по 1981 год был комсомольским советником в Кундузском ПК ДОМА, затем вернулся в Таджикистан, а после распада Советского Союза — в Самарканд. Интервью проведено в Самарканде, Узбекистан, 20 сентября 2012 года.

Белофастов Александр Григорьевич. Родился в Москве в 1952 году. Получив высшее экономическое образование, был на комсомольской работе с 1975 по 1985 год. С 1985 по 1987 год работал в Афганистане в качестве советника по бухгалтерскому учету и финансам в Центральном комитете ДОМА в Кабуле. Интервью проведено в Москве 15 октября 2012 года.

Давлатов Мамадшо. Окончил Таджикский государственный университет по специальности «история», затем с 1976 по 1983 год преподавал в Кабульском политехническом университете. С 1983 по 1985 год учился в докторантуре в Институте востоковедения АН СССР. Интервью проведено в Худжанде, Таджикистан, 6 сентября 2012 года.

Джумашев Аскар Мамбетович. Заведующий отделом истории Каракалпакского научно-исследовательского института гуманитарных наук. Интервью проведено в Нукусе, Узбекистан, 12 сентября 2012 года.

Ежов Георгий Петрович. Изучал персидский язык и литературу в Институте востоковедения АН СССР, который окончил в 1951 году. Работал переводчиком в Русско-персидском банке в Тегеране, Иран, с 1951 по 1958 год; затем работал советником в Афганистане с 1958 по 1961 год. В середине 1970‐х годов работал экономическим советником в советском посольстве в Тегеране. Интервью проведено в Москве 15 апреля 2013 года.

Закиров Абзузаид. Родился в Чормагзаконе, Таджикистан, в 1956 году. Окончил Таджикский государственный университет в 1977 году и Высшую Комсомольскую школу при ЦК ВЛКСМ в 1982 году. С 1977 по 1979 год работал военным переводчиком в Баграме и в провинции Пактия. С 1985 по 1987 год был комсомольским советником в Кабульском ПК ДОМА. Интервью проведено в Душанбе, Таджикистан, 31 июля 2012 года.

Зафар Шафи. Родился в провинции Пактия. В 1950‐х и 1960‐х годах учился в школе и университете во Франции. Был женат на Анахите Эсматей-Вардак, дочери Массумы Эсматей-Вардак. Работал в правительстве Афганистана с 1968 по 1990 год. Позже эмигрировал в США. Интервью проведено по телефону из Москвы 30 апреля 2013 года.

Зиар Модшавер. Родился в кишлаке на востоке Афганистана. Учился в школе в Кабуле на государственную стипендию. Получил стипендию для обучения в докторантуре по лингвистике в университете Берна у профессора Жоржа Редарда, специалиста по иранским языкам. Был научным сотрудником при издании главного лингвистического атласа диалектов Афганистана. С 1972 по 1982 год преподавал в Кабульском университете, затем покинул страну. Интервью проведено в Оксфорде, Великобритания, 14 июля 2011 года.

Зиар Сакина. Родилась в провинции Лагман в 1950‐х годах. В 1960‐е годы посещала немецкоязычные школы в Кабуле. В 1982 году бежала из Афганистана, работала в Корпорации развития ООН. Переехав в Великобританию, работала редактором вещания на пушту Би-би-си и в международных организациях по оказанию помощи Афганистану. Интервью проведено в Оксфорде, Великобритания, 14 июля 2011 года.

Иванов Валерий Николаевич. Окончил Институт востоковедения АН СССР в 1965 году, с 1966 по 1974 год работал на различных должностях в Афганистане. С 1974 по 1979 год — сотрудник ГКЭС в Москве, с 1979 по 1991 год руководил операциями ГКЭС в Кабуле. С 1992 по 1996 и с 2002 по 2005 год — экономический и торговый представитель Российской Федерации в Исламском Государстве Афганистан. Интервью проведено в Игнатово, Российская Федерация, 2 ноября 2012 года.

Каримов Саид. С 1987 по 1989 год работал переводчиком в провинциях Пактия и Пактика. В настоящее время работает в Восточном институте Таджикского государственного университета. Интервью проведено в Душанбе, Таджикистан, 24 июля 2012 года.

Киреев Георгий Алексеевич (1956–2014). Родился в Верхнеднепровске, Украина. В 1975 году окончил техникум рудничной автоматики г. Кривого Рога, а в 1981 году — Высшую комсомольскую школу при ЦК ВЛКСМ. С 1985 по 1986 год работал советником в Кандагарском ПК ДОМА. Интервью проведено по телефону из Москвы 10 ноября 2012 года.

Комиссаров Николай Алексеевич. Родился в Казани в 1953 году. Окончил Кировский химико-технологический институт в 1975 году, был на комсомольской работе в Казани с 1976 по 1982 год. С 1982 по 1983 год служил первым комсомольским советником в Фарьябе, провинция Бадахшан. Участвовал в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Интервью проведено по телефону из Москвы 16 октября 2012 года.

Коргун Виктор Григорьевич (1940–2014). В 1968 году окончил отделение персидского языка и литературы в Институте восточных языков при МГУ им. М. В. Ломоносова, преподавал дари в университетах Московской области, с 1971 по 1975 год — в аспирантуре Института востоковедения АН СССР. В 1970‐х годах неоднократно бывал в Афганистане. В 1978–1989 годах служил в качестве советника Министерства высшего образования Афганистана и переводчика. Во время работы в секторе Афганистана Института востоковедения АН СССР в 1980‐х годах неоднократно ездил в Афганистан в качестве советника. Интервью проведено в Москве 15 октября 2012 года.

Кравцов Василий Борисович. Родился в деревне на юге Беларуси в 1951 году. После службы в Советской армии был приглашен на интенсивные курсы пушту и дари в высших учебных заведениях КГБ в Москве. Служил преподавателем языков и культуры Афганистана для сотрудников КГБ, выезжавших в Афганистан с 1980 по 1987 год. С 1987 по 1991 год служил советником Управления по работе с пуштунскими племенами Министерства государственной безопасности Республики Афганистан (ХАД), координируя поддержку племен гильзаев на юге Афганистана. Интервью проведены в Москве 23 октября 2012 года, 15 ноября 2012 года и 12 апреля 2013 года.

Курбанов Хайдар. С 1987 по 1988 год работал переводчиком для советников в Кандагаре и Кабуле. Интервью проведено в Душанбе, Таджикистан, 26 июля 2012 года.

Лейбер Джери. Основательница и исполнительный директор Human Rights Watch в 1978–1995 годах. Интервью проведено по телефону из Кембриджа, штат Массачусетс, 7 мая 2014 года.

Малик Хафиз. Родился в Лахоре, Британская Индия, в 1930 году. В 1949 году окончил Правительственный колледж (Лахор), а затем приехал в Соединенные Штаты, чтобы получить высшее образование. Работал также корреспондентом пакистанских газет на языке урду. С 1961 года — профессор политологии в Университете Вилланова, активно сотрудничал с советским ученым Ю. В. Ганковским. Интервью по телефону из Кембриджа, штат Массачусетс, 4 сентября 2013 года.

Матвеева Анна. Родилась в Москве в 1960‐х годах. Училась у советских специалистов по Афганистану в Институте востоковедения АН СССР, затем работала в издательстве «Прогресс» и советских центрах анализа внешней политики. После распада СССР — сотрудник западных агентств по развитию. Интервью проведено в Лондоне, Великобритания, 18 апреля 2012 года.

Некрасов Вячеслав Михайлович. Родился в 1954 году в деревне Ожгиха, Свердловская область, Россия. После получения высшего образования в 1977 году работал токарем и техником на заводах Свердловской области, служил в Советской армии на Дальнем Востоке. На комсомольской работе с 1980 года. В 1982 году был комсомольским советником в Меймене, провинция Фарьяб. Написал ряд книг об Афганистане, часто возвращался туда. Проводил переговоры с Ахмадом Шахом Масудом, Берхануддином Раббани и бывшим губернатором провинции Герат Исмаил-ханом. Сейчас работает представителем посольства РФ в Кабуле. Интервью проведено в Москве 17 октября 2012 года.

Раджабов Хабибулло. Родился в Таджикистане, окончил Таджикский государственный университет по специальности «востоковедение» со специализацией «персидские и урду-языковые культуры». С 1982 по 1984 год работал переводчиком для комсомольских советников в Кабуле, Фарахе, Кундузе, Кандагаре и Асадабаде. После возвращения в СССР стал ученым — исследователем Афганистана и Пакистана. Интервью проведено в Душанбе, Таджикистан, 27 июля 2012 года.

Сальников Юрий Алексеевич. Родился в Коломне. В 1970‐е годы учился в Ленинграде, затем переехал в Волгоград, где занимался партийной работой, в конечном итоге став вторым секретарем Центрального районного комитета КПСС Волгограда. С 1984 по 1986 год работал советником ЦК КПСС для функционеров НДПА в Кандагаре, затем с 1986 по 1991 год снова на партийной работе в Волгограде. Интервью проведено в Волгограде 4 ноября 2012 года.

Самодов Абдулрахим. Родился в Канибадаме, Таджикистан. Окончил Таджикский государственный университет в 1966 году. С 1974 по 1979 год работал переводчиком в северном Афганистане, затем в Министерстве юстиции Афганистана, Генеральной прокуратуре и Верховном суде ДРА. Интервью проведено в Душанбе, Таджикистан, 19 июля 2012 года.

Симингтон Лесли. Дочь Артура Пола; сейчас живет в Балтиморе, штат Мэриленд. Интервью проведено по телефону из Оксфорда, Великобритания, 21 октября 2011 года.

Скотт Ричард («Дик»). Работал в качестве подрядчика для американского Агентства по международному развитию (USAID) в Турции в конце 1960‐х — начале 1970‐х годов. C 1971 по 1978 год работал в провинции Гильменд, Афганистан. Занимался разработкой, критикой и реализацией программы по улучшению водоснабжения в районах Нади-Али и Марджа в Гильменде; провел несколько исследований социально-экономической жизни крестьян и кочевников в провинции Гильменд. Покинул Афганистан в 1978 году, чтобы продолжить работу в USAID в Западной Африке, однако возвращался в Гильменд как во время власти талибов, так и после 2001 года, чтобы давать консультации по вопросам водоснабжения, ирригации и сельского хозяйства в провинции. Интервью проведено по телефону из Ташкента, Узбекистан, 5 октября 2012 года.

Снегирев Владимир Николаевич. Родился в 1947 году в Томской области. В 1969 году окончил факультет журналистики Уральского государственного университета. Корреспондент газеты «Шахтерская правда» (Кемеровская область), затем был принят в «Комсомольскую правду». В 1981 году был приглашен в качестве советника в выходившую в Кабуле официальную газету ДОМА «Дерафши Джаванан» («Молодежное знамя»), где сотрудничал в течение года. Затем на протяжении большей части 1980‐х годов был военным корреспондентом «Комсомольской правды» в Афганистане. В настоящее время сотрудничает с российскими газетами. Интервью проведено в Москве 22 октября 2012 года.

Стольпе Ян. Родился в 1940 году. Работал журналистом и редактором шведской газеты FiB/Kulturfront. Один из организаторов Шведского комитета по Афганистану. В 1980‐е годы занимал должность заместителя председателя и председателя группы. Интервью проведено в Стокгольме, Швеция, 24 июня 2014 года.

Стручков Виктор Владимирович. Родился в 1945 году в г. Ряжске Рязанской области. Был на комсомольской работе в Рязанских обкоме и горкоме ВЛКСМ, впоследствии стал заведующим отделом научной молодежи комсомола ЦК ВЛКСМ. С 1983 по 1985 год работал руководителем группы комсомольских советников в Кабуле. Интервью проведено в Москве 24 октября 2012 года.

Токарева Галина Михайловна. Родилась на западе Советского Союза в 1930 году. Выжив в нацистском концентрационном лагере, прошла через советские детские дома и школы, а затем работала секретарем ряда обкомов комсомола, в конечном итоге стала членом ЦК ВЛКСМ. В последние годы работала главным архивистом комсомольских архивов (зав. читальным залом № 3 РГАСПИ). Интервью проведено в Москве 19 ноября 2012 года.

Фенге Андерс. В молодости принимал участие в шведской «ФЛН-Групперна», работал журналистом, освещающим американскую политику и Ближний Восток. С 1983 года по начало 1990‐х годов был сотрудником миссий Шведского комитета по Афганистану; позднее работал в ШКА в Афганистане при власти талибов. Интервью проведено по телефону из Берлина, Германия, 17 сентября 2014 года.

Форсберг Андерс. Изучал Афганистан в университете Уппсалы, Швеция, в середине 1970‐х годов, затем стал одним из организаторов Шведского комитета по Афганистану. Интервью проведено в Уппсале, Швеция, 28 июня 2014 года.

Халикназаров Худайберды. Окончил Таджикский государственный университет в начале 1970‐х годов, затем работал в Восточном институте в Душанбе. С 1974 по 1976 год работал переводчиком в Мазари-Шарифе и на севере Афганистана. С 1978 по 1979 год — переводчик в советском посольстве в Тегеране. В 1987 году защитил в МГУ им. Ломоносова кандидатскую диссертацию о реформаторских движениях конца XIX века в Иране. Работал переводчиком в Кабуле с 1987 по 1989 год. Интервью проведено в Душанбе, Таджикистан, 2 августа 2012 года.

Хасанов Хасан. Бывший военный переводчик в Советской армии в Афганистане. В настоящее время директор Ассоциации ветеранов афганской войны в Самарканде. Интервью проведено в Самарканде, Узбекистан, 20 сентября 2012 года.

Хезельбарт Кристоф. В 1960‐х и 1970‐х годах работал главным советником по сельскому хозяйству в «Пактийском проекте» Федерального министерства экономического сотрудничества Западной Германии в провинции Пактия, затем переехал на Суматру, Индонезия. Позже оставил карьеру в области развития, чтобы стать христианским пастором. Интервью проведено в Штриттмате, Германия, 14 апреля 2012 года.

Хюльтен Гёста. Принимал участие в шведской FLN-Grupperna. Автор книги «Afghanistan okkuperant» (в соавторстве с Яном Стольпе). Сотрудник Шведского комитета по Афганистану до 1988 года. Интервью по телефону из Арнинге, Швеция, 27 июня 2014 года.

Шарипов Шавлат. Окончил Таджикский государственный университет в 1970‐х годах; защищал дипломную работу в Восточном институте Таджикской ССР. Работал переводчиком в Панджшерской долине с 1984 по 1985 год, затем в Кабуле с 1985 по 1986 год. Интервью проведено в Худжанде, Таджикистан, 6 сентября 2012 года.

Шори Пьер. Работал международным секретарем Шведской социал-демократической партии и помощником премьер-министра Швеции Улофа Пальме. С 1982 по 1991 год занимал должность государственного секретаря по иностранным делам в Министерстве иностранных дел Швеции. Интервью проведено в Стокгольме, Швеция, 24 июня 2014 года.

Шохинбудов Надмидин. С 1982 по 1983 год работал переводчиком для советских военных в Афганистане, с 1985 по 1986 год — переводчик в Кабуле, Хосте, Пактии и Пактике. Интервью проведено в Душанбе, Таджикистан, 28 июля 2012 года.

РУКОПИСНЫЕ И АРХИВНЫЕ ИСТОЧНИКИ

Официальные публикации

Department of State, Office of the Historian, Foreign Relations of the United States (FRUS)

Papers Relating to the Foreign Relations of the United States, 1921 (Volume 1)

Diplomatic Paper 1938 (Volume 2)

Diplomatic Paper 1941 (Volume 2)

1973–1976: Volume E-8 (Documents on South Asia)

1973–1976: Volume XI (South Asia Crisis)

Архивы

Онлайн-архивы

Afghan Death Lists. См. онлайн: https://www.om.nl/onderwerpen/internationale-misdrijven/documenten/publicaties/internationale-misdrijven/brochures/map/afghaanse-dodenlijsten

Dick Scott Helmand Valley Archives. См. онлайн: http://scottshelmandvalleyarchives.org/main.html

National Security Archive. См. онлайн: https://nsarchive2.gwu.edu

Онлайн-архив РИА Новости. См. онлайн: www.visualrian.ru/ru/

Wikileaks. См. онлайн: https://wikileaks.org

Частные коллекции

Личный архив Бёрье Алмквиста (Стокгольм, Швеция)

Личный архив Андерса Форсберга (Уппсала, Швеция)

Личный архив Валерия Иванова (Игнатово, Российская Федерация)

Личный архив Лесли Симингтон (Балтимор, Мэриленд)

Обычные архивы

Анн-Арбор, Мичиган

Президентская библиотека Джеральда Р. Форда (Gerald R. Ford Presidential Library). Собрание «Переписка советника по национальной безопасности Президента с иностранными лидерами» (National Security Advisor’s Presidential Correspondence with Foreign Leaders Collection)

Ашхабад, Туркменистан

Центральный государственный архив Туркменистана

Берлин, Германия

Bundesarchiv-Lichterfelde, Stiftung Archiv der Parteien und Massenorganisationen: DY 24 (Freie Deutsche Jugend); DY 30 (Abteilung Internationale Beziehungen); Bibliothek des Bundesarchivs

Politisches Archiv des Auswärtigen Amtes: Ministerium für Auswärtige Angelegenheiten der Deutschen Demokratischen Republik; Auswärtiges Amt

Bundesbeauftragte für die Unterlagen des Staatssicherheitsdienstes der ehemaligen Deutschen Demokratischen Republik

Бишкек, Кыргызстан

Центральный государственный архив политической документации Республики Кыргызстан: Ф. 391 (Институт социально-политических исследований ЦК КП Киргизской ССР)

Душанбе, Таджикистан

Bāigāni-yi Markazi-yi Dulati Çumhuriyi Toçikiston: Ф. 18 (Совет народных комиссаров ТССР)

Индепенденс, Миссури

Библиотека и музей Гарри С. Трумена (Harry S. Truman Library and Museum)

Итака, Нью-Йорк

Отдел редких и рукописных собраний, Библиотека Корнелльского университета (Division of Rare and Manuscript Collections, Cornell University Library): Документы Роберта Р. Нэйтана (Robert R. Nathan Papers)

Кембридж, Великобритания

Черчиллевский Центр архивов, Черчилль-колледж (Churchill Archives Centre, Churchill College): Документы Василия Митрохина (Vasilii Mitrokhin Papers)

Кембридж, Массачусетс

Гарвардское собрание карт (Harvard Map Collection)

Библиотека Хьютон (Houghton Library)

Собрание американских журналов (The Nation Magazine Collection)

Архивы музея Пибоди (Peabody Museum Archives): Собрание Луиса Дюпри (Louis Dupree Collection)

Библиотека Шлезингера по истории женщин в Америке (Schlesinger Library on the History of Women in America): Собрание по вакцинации оспы добровольцами женского Корпуса Мира (Collection on Women Peace Corps Volunteers in Afghanistan’s Smallpox Eradication); Программа 1968–1971 (Program, 1968–71); Документы Герды Лернер (Gerda Lerner Papers)

Кобленц, Германия

Bundesarchiv-Koblenz: B 213 (Bundesministerium für wirtschaftliche Entwicklung und Zusammenarbeit)

Колледж-парк, Мэриленд

Национальные архивы США (United States National Archives): Издательство записей 59, Общие записи Госдепартамента (Record Group 59, General Records of the Department of State); Записи сотрудников отдела планирования политики (Records of the Policy Planning Staff)

Лейпциг, Германия

Universitätsarchiv Leipzig

Лексингтон, Кентукки

Центр устной истории Луиса Б. Нанна (Louis B. Nunn Center for Oral History): Собрания устной истории (Oral History Collections)

Лондон, Великобритания

Национальные архивы (National Archives): Министерство иностранных дел и по делам Содружества (Foreign and Commonwealth Office); Отчеты канцелярии премьер-министра (Records of the Prime Minister’s Office)

Москва, Российская Федерация

Архив внешней политики Российской Федерации: Ф. 71 (Референтуры по Афганистану); Ф. 159 (Референтура по Афганистану)

Фонд Горбачева: Отчеты Политбюро, 1985–1991

Государственный архив Российской Федерации: Ф. А-842 (Минздрав РСФСР); Ф. R-6991 (Комитет по религиозным делам); Ф. R-7928 (Комитет Советских женщин); Ф. R-9606 (Министерство среднего и высшего образования)

Российский государственный архив экономики: Ф. 365 (Совет по внешнеэкономическим связям)

Российский государственный архив литературы и искусства: Ф. 2487 (Центральная студия документальных фильмов)

Российский государственный архив новейшей истории: Ф. 5 (Центральный комитет КПСС)

Российский государственный архив социально-политической истории: Ф. 17 (Центральный комитет КПСС); Ф. М-3, соч. 13 (Советники ЦК ВЛКСМ в Афганистане)

Нью-Дели, Индия

Мемориальный музей и библиотека Неру (Nehru Memorial Museum and Library): Документы П. Н. Хаксара (PN Haksar Papers); Документы Н. М. Каула (NM Kaul Papers)

Национальные архивы Индии (National Archives of India): Иностранные и секретные консультации (Foreign & Secret Consultations)

Нью-Хейвен, Коннектикут

Мемориальная библиотека, хранилище рукописей и архивы Стерлинга (Sterling Memorial Library, Manuscripts & Archives): Документы Хавьера Переса де Куэльяра (Javier Pérez de Cuéllar Papers)

Нью-Йорк, Нью-Йорк

Отчеты «Хьюман райтс вотч», Колумбийский университет (Human Rights Watch Records, Columbia University): Файлы Джери Лейбер (Jeri Laber Files)

Нью-Йоркская публичная библиотека (New York Public Library): Документы Эдварда Олуорта (Edward Allworth Papers)

Архивы ООН (United Nations Archives)

Омаха, Небраска

Собрание Артура Пола, Библиотека Крисс, Университет Небраски в Омахе (Arthur Paul Afghanistan Collection, Criss Library, University of Nebraska-Omaha): Дневники Артура Пола (Arthur Paul Journals)

Париж, Франция

«Врачи без границ» (Medécins sans Frontières): Институциональные архивы (Institutional Archives)

Стокгольм, Швеция

Riksarkivet: Collection 730500 (Svenska Afganistankommitén)

Svenska Afghanistankommitén: Институциональные архивы (Institutional Archives)

ПЕРИОДИЧЕСКИЕ ИЗДАНИЯ

Afghanistan.ru

Afghanistan-Nytt (Sweden)

Agence France-Presse

Agentura.ru

Amān-i Afghān

The Atlantic Monthly

BBC News

BBC Russian

Bulletin Medécins sans Frontières

The Christian Science Monitor

The Colgate Scene

Da Afghānistān kālaneh

Dawn

Defence Journal (Pakistan)

DRA Annual

The Economist

Eskilstuna-Kuriren med Strengnäs Tidning

El Universal (Mexico City)

Foreign Affairs

Foreign Policy

Frankfurt Allgemeine Zeitung

The Guardian

Hamburger Abend-Blatt

The Hindustan Times

The Hosiery Examiner

Houston Post

IA Regnum

International Committee of the Red Cross Bulletin

IRIN News

Işlāh

Journal de St Petersburg

Kabul Times

Karavan (Afghanistan)

Kommuna

KM.ru

Le Quotidien du Médecin

Les temps modernes

Los Angeles Times

London Review of Books

Merman (Afghanistan)

Millat (Afghanistan)

Mirman (Afghanistan)

The Nassau Weekly

The Nation

New Left Review

The News (Pakistan)

The New Republic

The New York Review of Books

The New York Times

Open Democracy/Open Security

Parcham

Payām-i Zan

Radio Free Europe/Radio Liberty

Ramparts

RAWA News

Reader’s Digest

Reading Eagle

Sālnāmeh-yi majaleh-yi Kābul

Textile World

Time

Times Higher Education Supplement

The Village Voice

The Wall Street Journal

The Washington Post

Азия и Африка сегодня

Большевик

Бюллетень прессы Среднего Востока

Ветеран Афганистана

Вокруг света

Геология нефти

Год за годом

Защита растений от вредителей и болезней

Комсомольская правда

Красная звезда

Международная жизнь

Международные отношения

Мировая экономика и международные отношения

Мукомольно-элеваторная промышленность

Народы Азии и Африки

Новое время

Огонек

Октябрь

Правда

Правда Востока

Российская газета

Собеседник

Советская Киргизия

Советское востоковедение

Сообщения туркестанского отдела Русского географического общества

Социалистическая индустрия

Ташкентская правда

Торговля России с Востоком

Уполномочен защищать

ПЕЧАТНЫЕ ИСТОЧНИКИ

1975 World Conference on Women. См. онлайн: http://www.5wwc.org/conference_background/1975_WCW.html (дата обращения: 07.02.2021).

Abdelal R. Capital Rules: The Construction of Global Finance. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009.

Abu-Lughod J. Do Muslim Women Really Need Saving? Anthropological Reflections on Cultural Relativism and Its Others // American Anthropologist. 2002. № 104(3). P. 783–790.

Adamec L. W. Afghanistan’s Foreign Affairs to the Mid-twentieth Century: Relations with the USSR, Germany, and Britain. Tucson: University of Arizona Press, 1974.

Afghanistan & the United Nations // UN News Service. См. архивную версию онлайн: https://web.archive.org/web/20060516092903/www.un.org/News/dh/latest/afghan/un-afghan-history.shtml (дата обращения: 07.02.2021).

Afghanistan/Pakistan — UNGOMAP — Background. См. онлайн: https://peacekeeping.un.org/mission/past/ungomap/background.html (дата обращения: 07.02.2021).

Afghan Refugees Commissionerate. Relief Work for Afghan Refugees. Peshawar: Afghan Refugees Commissionerate, 1982.

Afghanistan and the United Nations. См. архивную версию онлайн: https://web.archive.org/web/20060516092903/www.un.org/News/dh/latest/afghan/un-afghan-history.shtml (дата обращения: 07.02.2021).

Afghanistan, Wardak Province: a Socio-economic Profile. Peshawar: UNIDATA, 1991.

Alan P., Kläy D. Zwischen Bürokratie und Ideologie: Entscheidungsprozesse in Moskaus Afghanistankonflikt. Bern: Verlag Paul Haupt, 1999.

Andrew Ch., Mitrokhin V. The World Was Going Our Way: The KGB and the Battle for the Third World. New York: Basic Books, 2005.

Appadurai A. Fear of Small Numbers: An Essay on the Geography of Anger. Durham: Duke University Press, 2006.

Appadurai A. Modernity At Large: Cultural Dimensions of Globalization. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1996.

Arato A. Civil Society Against the State: Poland 1980–81 // Telos. 1981. Spring. P. 34–36.

Arato A., Cohen J. Civil Society and Political Theory. Cambridge, MA: MIT Press, 1992.

Ariana Encyclopedia Society, Afghanistan. 1955.

Ariès Ph. L’enfant et la vie familiale sous l’Ancien Regime. Paris: Plon, 1960.

Asāsnāmeh-yi s āzmān-i damukrātik-i zanān-i Afghānist ān. Рукопись. 1969.

Attwood W. The Reds and the Blacks: A Personal Adventure — Two Tours on Duty in Revolutionary Africa as Kennedy’s Ambassador to Guinea and Johnson’s to Kenya. New York: Harper & Row, 1967.

The Awakened East: A Report by Soviet Journalists on the Visit of N. S. Khrushchov to India, Burma, Indonesia and Afghanistan. Moscow: Foreign Languages Publishing House, 1960.

Bahro R. Die Alternative: zur Kritik des real existierenden Sozialismus. Cologne: Europäische Verlagsanstalt, 1977.

Bakhsh M. A. (Ed.) Baluch Qaum Ke Tārikh-Ke Chand Parishan Dafter Auraq (Несколько страниц из официальных записей об истории народа белуджей). Quetta: Islamiyyah Press, 1957.

Banuazizi A., Weiner M. The State, Religion, and Ethnic Politics: Afghanistan, Iran and Pakistan. Syracuse: Syracuse University Press, 1986.

Barfield Th. Weak Links on a Rusty Chain: Structural Weaknesses in Afghanistan’s Provincial Government // Canfield R., Shahrani M. N. (Eds.) Revolutions and Rebellions in Afghanistan: Anthropological Perspectives. Berkeley: University of California Press, 1984.

Barfield Th. Afghanistan: A Cultural and Political History. Princeton: Princeton University Press, 2010.

Barry M. Personal Account of Famine Conditions in Northwestern Afghanistan. Kabul: USAID Afghanistan, 1972.

Barry M. Massoud: De l’islamisme à la liberté. Paris: Louis Audibert, 2002.

Barry M. Kabul’s Long Shadows: Historical Perspectives. Princeton: Liechtenstein Institute on Self-Determination, 2011.

Bass G. The Blood Telegram: Nixon, Kissinger, and a Forgotten Genocide. New York: Knopf, 2013.

Bauer J. Zur Entwicklung einer Frauenbewegung in Afghanistan im Zeitraum von 1946 bis zur Gegenwart. Doctoral Dissertation, Humboldt-Universität zu Berlin, 1985.

Bayly C. A. The Birth of the Modern World, 1780–1914. Malden: Blackwell, 2004.

Beckert S. Das Reich der Baumwolle: Eine globale Geschichte // Conrad S., Osterhammel J. (Eds.) Das Kaiserreich transnational: Deutschland in der Welt 1870–1914. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2004.

Beckert S. Empire of Cotton: A Global History. New York: Knopf, 2014.

Bellers J. Außenwirtschaftpolitik der Bundesrepublik Deutschland 1949–1989. Münster, 1990.

Bernier Ph. Des médecins sans frontières. Paris: Albin Michel, 1980.

Bender Th. (Ed.) Rethinking American History in a Global Age. Berkeley: University of California Press, 2002.

Benvenisti M. Conflicts and Contradictions. New York: Villard Books, 1986.

Bezhan F. The Second World War and Political Dynamics in Afghanistan // Middle Eastern Studies. 2014. № 50 (2). P. 175–191.

Bhutto Z. A. The Islamic Heritage (April 1, 1948) // Bhutto Z. A. Speeches-Interviews 1948–1966. P. 19. См. онлайн: https://bhutto.org/index.php/speeches/speeches-from-1948-1965/the-islamic-heritage-university-of-southern-california-los-angeles-april-1-1948/ (дата обращения: 07.02.2021).

Bińkowski A. Podróż za rzeke Amu. Warsaw: Wydawnictw Ministerstwa Obrony Narodowei, 1960.

Bińkowski A. Von Taschkent nach Kabul. Leipzig: VEB Brockhaus, 1961.

Blackbourn D. The Conquest of Nature: Water, Landscape and the Making of Modern Germany. London: Pimlico, 2007.

Bodemer K. Entwicklungshilfepraxis — Politik für wen? Ideologie und Vergabepraxis der deutschen Entwicklungshilfe in der ersten Dekade. Munich: Weltforum Verlag, 1974.

Borowsky P. Die DDR in den siebziger Jahren, Bundeszentrale für politische Bildung. См. онлайн: www.bpb.de/izpb/10111/die-ddr-in-den-siebziger-jahren?p=all (дата обращения: 25.04.2020).

Bowles Ch. The New Dimensions of Peace. New York: Harper, 1955.

Bowles Ch. American Politics in a Revolutionary World. Cambridge: Harvard University Press, 1956.

Bowles Ch. Africa’s Challenge to America. Berkeley: University of California Press, 1956.

Bowles Ch. Ideas, People and Peace. New York: Harper, 1958.

Braithwaite R. Afgantsy: The Russians in Afghanistan, 1979–89. London: Profile Books, 2011.

Brauman R. Mémoires. Paris: Juillard, 1983.

Brechna H. Die Geschichte Afghanistans. Historische Ereignisse, Erzählungen und Erinnerungen. Zürich: Hochschulverlag, 2012.

Bright Ch., Geyer M. World History in a Global Age // The American Historical Review. 1995. October. № 100(4). P. 1034–1060.

Bright Ch., Geyer M. Where in the World is America? The History of the United States in the Global Age // Bender Th. (Ed.) Rethinking American History in a Global Age. Berkeley: University of California Press, 2002. P. 63–100.

Brooks R. Failed States, or the State as Failure? // University of Chicago Law Review. 2005. № 72. P. 1159–1196.

Bucherer-Dietschi P. Bibliotheca Afghanica // British Society for Middle Eastern Studies. 1984. № 11(1). P. 65–66.

Bullen R. What Is Diplomatic History? // Gardiner J. (Ed.) What Is History Today? London: Macmillan Education, 1988.

Burdett A. L. P. (Ed.) Afghanistan Strategic Intelligence: British Records, 1919–1970. Cambridge: Archive Editions, 2002. Vol. 1.

Butler J. Contingent Foundations: Feminism and the Question of the «Postmodern» // Butler J., Scott J. (Eds.) Feminists Theorize the Political. New York: Routledge, 1992.

Campbell R. W. Trends in the Soviet Oil and Gas Industry. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1976.

Carlisle D. S. Geopolitics and Ethnic Problems of Uzbekistan and its Neighbors // Roi Y. (Ed.) Muslim Eurasia: Conflicting Legacies. Newbury Park: Frank Cass, 1995.

Caron J. M. Cultural Histories of Pashtun Nationalism. Public Participation and Social Inequality in Monarchic Afghanistan, 1905–1960. PhD Dissertation: University of Pennsylvania, 2009.

Caudill M. Helmand-Arghandab Valley: Yesterday, Today, Tomorrow. Lashkar Gah: Afghanistan, 1969.

Chandrasekaran R. Little America: The War Within the War for Afghanistan. New York: Knopf, 2012.

Chavis M. E. Meena, Heroine of Afghanistan. New York: St. Martin’s Press, 2003.

Cherniaev A. The Afghanistan Problem // Russian Politics and Law. 2004. September — October. № 42(5) P. 32–33.

Christensen A., Glatzer B. (Danish Committee for Aid to Afghan Refugees/DACAAR). Coordinated Rehabilitation in the Khost Region: A Brief Profile of Khost and a Proposal for a Joint Approach (Peshawar: DACAAR, 1991).

CIA World Factbook.

Clinton H. Remarks to the U. N. 4th World Conference on Women Plenary Session. September 5, 1995.

Comaroff J. Beyond Bare Life: AIDS, (Bio)politics, and the Neoliberal Order // Public Culture. 2007. Winter. № 19 (1). P. 197–219.

de Conde A. What’s Wrong With American Diplomatic History? // Newsletter of the Society of Historians of American Foreign Relations (SHAFR Newsletter). 1970. May. № 1.

Connelly M. A Diplomatic Revolution: Algeria’s Fight for Independence and the Origins of the Post-Cold War Era. Oxford: Oxford University Press, 2002.

Connelly M. Fatal Misconception: The Struggle to Control World Population. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008.

Cooper R. N. The Economics of Interdependence: Economic Policy in the Atlantic Community. New York: McGraw-Hill Books, 1968.

Coote A., Campbell B. Sweet Freedom: The Struggle for Women’s Liberation. Oxford: Blackwell, 1982.

Corwin Ph. Doomed in Afghanistan: A UN Officer’s Memoir of the Fall of Kabul and Najibullah’s Failed Escape, 1992. New Brunswick: Rutgers University Press, 2003.

Couldrey M. (ACBAR). Eastern Paktia: Coordination Status Report (June 24, 1992). P. 1. Peshawar: ACBAR.

Coutin S. Legalizing Mores: Salvadoran Immigrants’ Struggle for U. S. Residency. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2000.

Coutin S. Nation of Emigrants: Shifting Boundaries of Citizenship in El Salvador and the United States. Ithaca: Cornell University Press, 2007.

Crews R. Afghan Modern: The History of a Global Nation. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015.

Cronon W. Nature’s Metropolis: Chicago and the Great West. New York: W. W. Norton, 1991.

Cullather N. The Hungry World: America’s Cold War Battle Against Poverty in Asia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010.

Dale S. Indian Merchants and Eurasian Trade, 1600–1750. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Dalrymple W. Return of a King: The Battle for Afghanistan, 1839–42. New York: Alfred A. Knopf, 2013.

Damm U. Die Bundesrepublik Deutschland und die Entwicklungsländer. Versuch einer Darstellung der politischen Beziehungen der Bundesrepublik Deutschland zu den Entwicklungsländern unter besonderer Berücksichtigung der Entwicklungshilfe. Coburg: Graphischer Betrieb H. Biehl, 1965.

Devji F. Muslim Zion: Pakistan as a Political Idea. London: Hurst, 2013.

Dixit J. N. An Afghan Diary: Zahir Shah to Taliban. New Delhi: Konark Publishers, 2000.

Donert C. Whose Utopia? Gender, Ideology, and Human Rights at the 1975 World Congress of Women in East Berlin // Eckel J., Moyn S. (Eds.) The Breakthrough: Human Rights in the 1970s. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2014. P. 68–87.

Donini A., Dudley E., Ockwell R. Afghanistan Report: Coordination in a Fragmented State. (December 1996). См. онлайн: https://www.alnap.org/help-library/afghanistan-report-coordination-in-a-fragmented-state (дата обращения: 07.02.2021).

Dorronoso G. Revolution Unending: Afghanistan, 1979 to the Present. London: Hurst and Company, 2000.

Dudziak M. L. War-Time: An Idea, Its History, Its Consequences. Oxford: Oxford University Press, 2012.

Dupree L. Landlocked Images: Snap Responses to an Informal Questionnaire // American Universities Field Staff Reports Service. South Asia Series. № VI (5). 1962. June.

Dupree L. B. Afghanistan. Princeton: Princeton University Press, 1973.

Dupree L. A Note on Afghanistan // American Universities Fieldstaff Reports. Asia Series. 1974. Vol. XVIII (8, 12).

ECOSOC Resolution 1235 (XLII). August 1967.

Eighmy Th. H. Afghanistan’s Population Inside and Out: Demographic Data for Reconstruction and Planning. Islamabad, 1990.

Ekbladh D. The Great American Mission: Modernization and the Construction of an American World Order. Princeton: Princeton University Press, 2011.

Eley G. Making Democracy Social: A History of the Left in Europe. Oxford: Oxford University Press, 2002.

Engerman D. The Second World’s Third World // Kritika. 2011. Winter. № 12(1). P. 183–211.

Ermacora F. Report on the Situation of Human Rights in Afghanistan, Prepared by the Special Rapporteur, Mr. Felix Ermacora, in Accordance with Commission on Human Rights Resolution 1985/88. UN Document E/CN4/1985/21. February 21, 1985.

Esty D. C., Goldstone J. A., Gurr T. R., Harff B., Levy M., Dabelko G. D., Surko P. T., Unger A. N. State Failure Task Force Report: Phase II Findings. 1999. Summer. № 5. P. 49–72. См. онлайн: https://www.wilsoncenter.org/sites/default/files/media/documents/event/Phase2.pdf (дата обращения: 07.02.2021).

Fassin D. Humanitarianism as a Politics of Life // Public Culture. 2007. № 19 (3). P. 499–520.

Fassin D., Rechtman R. The Empire of Trauma: An Inquiry Into the Condition of Victimhood / Transl. Rachel Gomme. Berkeley: University of California Press, 2009.

Fassin D. Subjectivity Without Subjects: Reinventing the Figure of the Witness // Humanitarian Reason: A Moral History of the Present / Transl. Rachel Gomme. Berkeley: University of California Press, 2012.

Fassin D. Humanitarian Reason: A Moral History of the Present / Transl. Rachel Gomme. Berkeley: University of California Press, 2012.

Ferdinand K. Preliminary Notes on Hazara Culture. Copenhagen, 1959.

Ferdinand K. Nomad Expansion and Commerce in Central Afghanistan // Folk. 1962. № 4. P. 123–159.

Ferguson K. E. The Feminist Case Against Bureaucracy. Philadelphia: Temple University Press, 1984.

Ferguson J. The Anti-politics Machine: «Development», Depoliticization, and Bureaucratic Power in Lesotho. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1994.

Ferguson J. Seeing Like an Oil Company: Space, Security, and Global Capital in Neoliberal Africa // American Anthropologist. 2005. September. № 107(3). P. 377–382.

Ferguson J. Global Shadows: Africa in the Neoliberal World Order. Durham: Duke University Press, 2006.

Ferguson J., Gupta A. Spatializing States: Towards an Ethnography of Neoliberal Governmentality // American Ethnologist. 2002. November. № 29(4). P. 981–1002.

Fitzgerald P., Gould E. Invisible History: Afghanistan’s Untold Story. New York: City Lights Publishers, 2009.

Foucault M. Power/Knowledge: Selected Interviews and Other Writings 1972–1977 / Ed. Colin Gordon. New York: Pantheon Books, 1980.

Fraser-Tytler W. K. The Expulsion of Axis Nationals from Afghanistan // Kirk G., Toynbee A. (Eds.) The Middle East in the War. London: Oxford University Press, 1953.

Fraser-Tytler W. K. Afghanistan: A Study of Political Developments in Central and Southern Asia. London: Oxford University Press, 1953.

Friedan B. Scary Doings in Mexico City // Friedan B. «It Changed My Life»: Writings on the Women’s Movement. Cambridge, MA: 1988.

Friedman A. Covert Capital: Landscapes of Denial and the Making of U. S. Empire in the Suburbs of Northern Virginia. Berkeley: University of California Press, 2014.

Friedman A. Interview with «Against the Grain» (July 16, 2014). См. онлайн: https://kpfa.org/episode/104760/ (дата обращения: 07.02.2021).

Friedman J. Reviving Revolution: The Sino-Soviet Split, the «Third World», and the Fate of the Left. PhD Dissertation, Princeton University, May 2011.

Fry M. J. The Afghan Economy: Money, Finance, and the Critical Constraints to Economic Development. Leiden: E. J. Brill, 1974.

Gaddis J. L. Strategies of Containment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy. New York: Oxford University Press, 1982.

General Information on Modern Afghanistan. Royal Afghan Embassy (Washington), September 1953.

Ghazni Health Facilities Map (UNIDATA, 1989).

Goldman M. L. The Enigma of Soviet Petroleum: Half-Full or Half-Empty? London: George Allen & Unwin, 1980.

Goodrich C. The Miner’s Freedom: A Study of the Working Life in a Changing Industry. Boston: Marshall Jones & Co., 1925.

Gould M. The Struggle for Modern Nigeria: The Biafran War. London: I. B. Tauris, 2012.

Green N. Locating Afghan History. Roundtable on «The Future of Afghan History» // International Journal of Middle East Studies. 2013. № 45. P. 132–134.

Green N. Introduction. Roundtable on «The Future of Afghan History» // International Journal of Middle East Studies. 2013. № 45. P. 127–128.

Gregorian V. The Emergence of Modern Afghanistan: The Politics of Reform and Modernization, 1880–1946. Stanford: Stanford University Press, 1969.

Griffith J. C. Afghanistan. London: Pall Mall, 1967.

Guibert E. Le photographe. Marcinelle: Dupuis, 2010.

Gustafson T. Crisis Amid Plenty: The Politics of Soviet Energy Under Brezhnev and Gorbachev. Princeton: Princeton University Press, 1989.

Gutman R. How We Missed the Story: Osama Bin Laden, the Taliban, and the Hijacking of Afghanistan. Washington: United States Institute of Peace Press, 2008.

Hall C. Civilising Subjects: Metropole an1d Colony in the English Imagination. Cambridge: Polity, 2002.

Hanifi M. J. Vending Distorted Afghanistan Through Patriotic «Anthropology» (Review of Thomas Barfield, Afghanistan) // Critique of Anthropology. 2011. № 31(3). P. 256–270.

Hanifi Sh. M. Connecting Histories in Afghanistan: Market Relations and State Formation on a Colonial Frontier. Stanford: Stanford University Press, 2011.

Hanifi Sh. M. Quandaries of the Afghan Nation // Crews R., Bashir Sh. (Eds.) Under the Drones: Modern Lives in the Afghanistan-Pakistan Borderlands. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012.

Hanifi Sh. M. Comparing Camels in Afghanistan and Australia: Industry and Nationalism During the Long Nineteenth Century // Emery E. (Ed.) Camel Cultures: Historical Traditions, Present Threats, and Future Prospects. London: SOAS, 2013.

Hanifi Sh. M. The Combined History of Pashto Printing and Resistance to Print. См. онлайн: www.soas.ac.uk/cccac/swat-pathan/file59663.pdf (дата обращения: 25.06.2020).

Hanifi Sh. M. Mapping Afghanistan: Colonial, National, and Post-Colonial Cartographies. Unpublished Paper.

Harrison S. S. In Afghanistan’s Shadow: Baluch Nationalism and Soviet Temptations. New York: Carnegie Endowment for International Peace, 1981.

Harrison S. Making the Russians Bleed // Cordovez D., Harrison S. (Eds.) Out of Afghanistan: The Inside Story of the Soviet Withdrawal. New York: Oxford University Press, 1995.

Heathershaw J. The Global Performance State: A Reconsideration of the Central Asian «Weak State» // Reeves M., Rasanayagam J., Beyer J. (Eds.) Performing Politics in Central Asia: Ethnographies of the State. Bloomington: Indiana University Press, 2013. P. 39–61.

Hein B. Die Westdeutschen und die Dritte Welt: Entwicklungspolitik und Entwicklungsdienste zwischen Reform und Revolte, 1959–1974. Munich: R. Oldenbourg Verlag, 2006.

Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca: Cornell University Press, 2005.

Hirschman A. O. The Rise and Decline of Development Economics // Essays in Trespassing: Economics to Politics and Beyond. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

A History of Linguistic Boundary Crossing Within and Around Pashto // Marsden M., Hopkins B. (Ed.) Beyond Swat: History, Society and Economy Along the Afghanistan — Pakistan Frontier. London: Hurst, 2013. P. 63–76.

Hopgood S. The Endtimes of Human Rights. Ithaca: Cornell University Press, 2014.

Hough J. The Struggle for the Third World: Soviet Debates and American Options. Washington: Brookings Institution, 1986.

Human Rights Watch. Afghanistan: The Massacre in Mazar-i Sharif. November 1, 1998. Document C1007. См. онлайн: www.unhcr.org/refworld/docid/45c9a4b52.html (дата обращения: 23.06.2020).

Iandolo A. The Rise and Fall of the «Soviet Model of Development» in West Africa, 1957–64 // Cold War History. 2012. № 12(4). P. 683–704.

IMF World Economic Outlook Database, updated April 2013. См. онлайн: www.imf.org/external/pubs/ft/weo/2013/01/weodata/index.aspx (дата обращения: 03.02.2020).

Immerwahr D. Thinking Small: The United States and the Lure of Community Development. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015.

Irwin R. Gordian Knot: Apartheid and the Unmaking of the Liberal World Order. Oxford: Oxford University Press, 2012.

Irwin R. M. Decolonization and the Cold War // Daigle C., Kalinovsky A. (Eds.) The Routledge Handbook of the Cold War. London: Routledge, 2014.

Jackson R. H. Quasi-States: Sovereignty, International Relations and the Third World. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Jansson I. India, Pakistan, or Pakhtunistan: the Nationalist Movements in the North-West Frontier Province, 1937–47. PhD Dissertation. University of Uppsala, 1981.

Jersild A. The Sino Soviet Alliance: An International History. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2014.

Jewett Bell M. (Ed.) An American Engineer in Afghanistan. Minneapolis: University of Minneapolis Press, 1948.

Jones P. S. Afghanistan Venture: Discovering the Afghan People: The Life, Contacts and Adventures of an American Civil Engineer During His Two Year Sojourn in the Kingdom of Afghanistan. San Antonio: Naylor Co., 1956.

Judt T. Postwar: A History of Europe Since 1945. New York: Penguin, 2006.

Kahn J. S. Islands of Sovereignty: Haitian Migration and the Borders of Empire. PhD Dissertation. University of Chicago, 2013.

Kakar M. H. Afghanistan: The Soviet Invasion and the Afghan Response, 1979–1982. Berkeley: University of California Press, 1995.

Kalinovsky A. A Long Goodbye: The Soviet Withdrawal from Afghanistan. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011.

Kaplan R. Soldiers of God: With Islamic Warriors in Afghanistan and Pakistan. New York: Vintage Departures, 2001.

Kassymbekova B. Humans as Territory: Forced Resettlement and the Making of Soviet Tajikistan, 1920–1938 // Central Asian Survey. № 30(3–4). P. 349–370.

Kishtmand S. A. Yāddāshthā-yi siyāsi va ruydadhā-yi tārikhi: khāt.irāt-i shakhşi bā burahha-yiāz tārikh-i siyāsi mu’āşir-i Āfghānistān. Tehran: Najib-i Kabir, 2002. Vol. 1 & 2.

Kelly C. Children’s World: Growing Up in Russia, 1890–1991. New Haven: Yale University Press, 2008.

Keynes J. M. The Economic Consequences of the Peace. New York: Harcourt, Brace, and Howe, 1920.

Khalili K. Yāddāshthā-yi astād-i Khalili: Maqālāmā beh dakhtarash Mary. Virginia; Herndon: All Prints, 2010.

Killen A. 1973: Nervous Breakdown: Watergate, Warhol, and the Birth of Post 1960s America. New York: Bloomsbury, 2006.

Klass R. Genocide in Afghanistan // The Widening Circle of Genocide / Ed. Isabel W. Charney. New Brunswick: Transaction Publishers, 1988.

Klinghoffer A. J. The Soviet Union & International Oil Politics. New York: Columbia University Press, 1977.

Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley: University of California Press, 1995.

Kotkin S. Modern Times: The Soviet Union and the Interwar Conjuncture // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2001. Winter. № 2(1). P. 111–164.

Kotkin S. Modern Times: The Soviet Union and the Interwar Conjuncture // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2001. Winter. № 2(1).

Kotkin S. The Kiss of Debt: The East Bloc Goes Borrowing // Ferguson N., Maier Ch. S., Manela E., Sargent D. J. (Eds.) The Shock of the Global: The 1970s in Perspective. Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 2010. P. 80–92.

Kotkin S., Gross J. Uncivil Society: 1989 and the Implosion of the Communist Establishment. New York: The Modern Library, 2009.

Knabe E. Frauenemanzipation in Afghanistan. Hain: Meisenheim am Glan, 1977.

Krasner S. Structural Conflict: The Third World Against Global Liberalism. Berkeley: University of California Press, 1985.

Kux D. The United States and Pakistan, 1947–2000: Disenchanted Allies. Washington: Woodrow Wilson Center Press and Johns Hopkins University Press, 2001.

Lacey J. Keep From All Thoughtful Men: How U. S. Economists Won World War II. Annapolis: Naval Institute Press, 2011.

Langer V. The Defence and Foreign Policy of India. New Delhi: Sterling Publishers, 1998.

Lasch C. The True and Only Heaven: Progress and Its Critics. New York: W. W. Norton, 1991.

Lauterpacht H. Freedom of Transit in International Law // Transactions of the Grotius Society. 1958. № 44. P. 313–356.

Lerner G. Women Among the Professors of History: The Story of a Process of Transformation // Boris E., Chaudhuri N. (Eds.) Voices of Women Historians: The Personal, the Political, the Professional. Bloomington: Indiana University Press, 1999.

Lewis A. Theory of Economic Growth. London: Allen & Unwin, 1955.

Lieven A. Chechnya: Tombstone of Russian Power. New Haven: Yale University Press, 1998.

Limon M., Power H. History of the United Nations Special Procedures Mechanism: Origins, Evolution, and Reform. Washington: Brookings Institution, 2014.

Link S. Transnational Fordism: Ford Motor Company, Nazi Germany, and the Soviet Union in the Interwar Years. PhD Dissertation, Harvard University, 2012.

Linton R. The Study of Man: An Introduction. New York: D. Appleton-Century, 1936.

Lodge D. Small World: An Academic Romance. London: Penguin Books, 1984.

Lynch K. The Image of the City. Cambridge: MIT Press, 1960.

Ma’āhadeh-yi fimābin-i Afghānistān va Rus. February 21. 1921 // Manāsabāt-i Afghānistān va atahād-i shuruvi dar sālhā-yi 1919–1969. Kabul, 1969.

Magris C. Come i pesci il mare // Frontiere, Novi Argumenti. 1991. № 38. P. 1–12.

Maier Ch. S. The Politics of Productivity // International Organization. 1977. № 31(4). P. 607–633.

Maier Ch. S. Marking Time: Contemporary Historical Writing in the United States // The Past Before Us: Contemporary Historical Writing in the United States. Ithaca: Cornell University Press, 1980. P. 355–387.

Maier Ch. S. Consigning the Twentieth Century to History: Alternative Narratives for the Modern Era // The American Historical Review. 2000. June. № 105(3). P. 807–831.

Maier Ch. An American Empire? Implications for Order, Disorder, and Democracy in World Politics. Unpublished Paper (2004).

Maier Ch. S. Among Empires: American Ascendency and Its Predecessors. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006.

Maier Ch. S. Return to Rome: Half a Century of American Historiography in Light of the 1955 Congress for International Historical Studies // La storiografia tra passato e futuro (Il X Congreso Internazionale di Scienze Storiche (Roma 1955) cinquant’anni dopo). Rome, 2008. P. 189–211.

Maier Ch. S. Leviathan 2.0: Inventing Modern Statehood. Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 2012.

Majrooh P. A. Afghan Women Between Marxism and Islamic Fundamentalism // Central Asian Survey. 1989. № 8(3). P. 95–96.

Malik H. Encyclopedia of Pakistan. Karachi: Oxford University Press, 2006.

Malik H. The Soviet Union, Russia: Yuri and I. A Memoir // Journal of South Asian and Middle Eastern Studies. № XXXV 3. 2012. Spring. P. 56–75.

Manela E. A Pox on Your Narrative: Writing Disease Control into Cold War History // Diplomatic History. 2010. April. № 34(2). P. 299–323.

Mann G. From Empires to NGOs in the West African Sahel: The Road to Nongovernmentality. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Markovits C. Merchants, Traders, Entrepreneurs: Indian Business in the Colonial Era. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2008.

Martin T. D. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union. Ithaca: Cornell University Press, 2001.

Mas‘ud A. Sh. A Message to the People of the United States of America (1998). См. онлайн: https://www.afghan-web.com/biographies/biography-of-ahmad-shah-masood/ahmad-shah-massouds-letter-to-the-people-of-america/ (дата обращения: 07.02.2021).

Massey D. For Space. London: Sage, 2005.

Matn-i asnād-i awalin konferāns-e sart āsari-ye zanān-e Afghānistān. Kabul, 1980.

Mazov S. A Distant Front in the Cold War: The USSR in West Africa and the Congo, 1956–1964. Washington: Woodrow Wilson Center Press, 2010.

Mazower M. Governing the World: The Rise and Fall of an Idea. Public Lecture at Columbia University, November 28, 2011. См. онлайн: www.youtube.com/watch?v=imY8H3TUh88 (дата обращения: 20.06.2020).

Mazower M. Governing the World: The History of an Idea. New York: The Penguin Press, 2012.

McDonald J. Transition to Utopia: A Reinterpretation of Economics, Ideas, and Politics in Hungary. 1984 to 1990 // East European Politics and Societies. 1993. № 7(2). P. 203–239.

Médecins Sans Frontières. MSF in Afghanistan. См. онлайн: https://web.archive.org/web/20130320093119/www.doctorswithoutborders.org/events/exhibits/thephotographer/msf-afghanistan.cfm (дата обращения: 07.02.2021).

Mead L. M. Scholasticism in Political Science // Perspectives on Politics. 2010. June. № 8(2). P. 453–464.

Miller E. An Open Letter to the Editors of Ms. Magazine. April 21, 2002. См. онлайн: http://www.rawa.org/tours/elizabeth_miller_letter.htm (дата обращения: 07.02.2021).

Miller L. C., Timouri M., Wijnker J., Schaller J. G. Afghan Refugee Children and Mothers // Archive of Pediatrics and Adolescent Medicine. 1944. July. № 148(7). P. 704–708.

Mitchell T. Rule of Experts: Egypt, Techno-Politics, Modernity. Berkeley: University of California Press, 2002.

Mitchell T. Carbon Democracy // Economy and Society. 2009. August. № 38(3). P. 399–432.

Mitchell T. Carbon Democracy: Political Power in the Age of Oil. New York: Verso, 2011.

Mohmand A.-Q. American Foreign Policy Toward Afghanistan: 1919–2001. PhD Dissertation, University of Utah, 2001.

Morrison A. Review of Robert Crews, For Prophet and Tsar // The Slavonic and East European Review. 2008. July. № 86(3). P. 553–557.

Mouzin É. Approche de l’Afghanistan a` travers six mois de mission humanitaire avec MSF. Doctoral Thesis, Université René-Descartes, Paris, 1990.

Moyn S. The Last Utopia: Human Rights in History. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012.

Moyn S. The Return of the Prodigal: The 1970s as a Turning Point in Human Rights History // Moyn S., Eckel J. (Eds.) The Breakthrough: Human Rights in the 1970s. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2014. P. 1–14.

Munn N. D. The Fame of Gawa: A Symbolic Study of Value Transformation in a Massim (Papua New Guinea) Society. Durham: Duke University Press, 1986.

Myrdal J. Kulturers korsväg; en bok om Afghanistan. Stockholm: Norstedt, 1960.

Naimark N. Fires of Hatred: Ethnic Cleansing in Twentieth-Century Europe. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2001. P. 85–107.

Nathan R. R., Gass O., Creamer D. Palestine: Problem and Promise. An Economic Study. Washington: Public Affairs Press of the American Council on Public Affairs, 1946.

Robert R. Nathan Associates. Economic Advisory Services Provided to the Ministry of Planning, Royal Government of Afghanistan, September 1961 to June 1972. Final Report. Submitted to the Royal Government of Afghanistan and U. S. Agency for International Development by Robert R. Nathan Associates, Inc., Washington. June 1972.

Robert R. Nathan Associates. The Potential Impact of the Delaware Water Gap National Recreation Area on its Surrounding Communities: A Summary of the Report Prepared for the State Planning Board of the Commonwealth of Pennsylvania and the Department of Conservation and Economic Development of the State of New Jersey. Washington: Robert R. Nathan Associates, 1966.

Nathans B., Platt K. Socialist in Form, Indeterminate in Content: The Ins and Outs of Late Soviet Culture // Ab Imperio. 2011. № 2. P. 301–324.

National Atlas of the Democratic Republic of Afghanistan. Warsaw: GEOKART, 1985.

Nguyen M. T. The Gift of Freedom: War, Debt, and Other Refugee Passages. Durham: Duke University Press, 2012.

Noelle-Karimi Ch. Maps and Spaces. Roundtable on «The Future of Afghan History» // International Journal of Middle East Studies. 2013. № 45. P. 142–145.

Nye J. S., Keohane R. O. Transnational Relations and World Politics: An Introduction // International Organization. 1971. Summer. № 25(3). P. 329–349.

Keohane R. O., Nye J. S. Power and Interdependence: World Politics in Transition. Boston: Little, Brown, 1977.

O’Brien C. C. Murderous Angels: A Political Tragedy and Comedy in Black and White. Boston: Little, Brown, 1968.

Office of the Co-ordinator for United Nations Humanitarian and Economic Assistance Programmes Relating to Afghanistan. Operation Salam: First Coordinated Report. February 1989.

Office of the United Nations Co-Ordinator for Humanitarian and Economic Assistance Programmes Relating to Afghanistan. First Consolidated Report (September 1988). Geneva, 1988.

Ogle V. Whose Time Is It? The Pluralization of Time and the Global Condition, 1870s–1940s // The American Historical Review. 2013. December. № 188 (5). P. 1376–1402.

Ogle V. The Global Transformation of Time, 1879–1950. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015.

Olcott J. Globalizing Sisterhood: International Women’s Year and the Politics of Representation // Ferguson N., Maier Ch. S., Manela E., Sargent D. J. (Eds.) The Shock of the Global: The 1970s in Perspective. Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 2010. P. 281–293.

Olcott J. Transnational Feminism: Event, Temporality, and Performance at the 1975 International Women’s Year Conference // Raman B., Reinitz H., Rodgers D. T. (Eds.) Cultures in Motion. Princeton: Princeton University Press, 2013. P. 231–266.

Koolhaas R. Field Trip: A Memoir. The Berlin Wall as Architecture // Koolhaas R., Mau B. (Eds.) S, M, L, XL. New York: Monacelli Press, 1995. P. 212–233.

Once in Afghanistan DVD. Directed by Jody Bergedick and Jill Vickers. 2008; Dirt Road Documentaries, 2008.

Orme N. Medieval Children. New Haven: Yale University Press, 2001.

Orr M. The Russian Army and the War in Tajikistan // Djalili M.-R., Grare F., Akiner Sh. (Eds.) Tajikistan: The Trials of Independence. Richmond: Curzon Press, 1998. P. 151–159.

Osman W. Thinking Outside the Box: Television and the Afghan Culture Wars. PhD Dissertation, New York University, 2012.

Osmani A. S., Noori W. Health Facilities in Afghanistan by Location. Peshawar: November 1992.

Osterhammel J. Die Verwandlung der Welt. Eine Geschichte des 19. Jahrhunderts. München: C. H. Beck, 2009.

Oye M. M. Government Legitimacy, Local Politics and the 1971–1972 Famine in Afghanistan. M. Phil. Thesis, University of Cambridge, 2013.

Özsu U. Sovereign Equality Today (January 19, 2015). См. онлайн: http://blog.oup.com/2015/01/sovereign-equality-today-pil/ (дата обращения: 23.06.2020).

Pandolfi M. «Moral entrepreneurs», souverainetés mouvantes et barbelés: le bio-politique dans les Balkans postcommunistes //Anthropologie et Sociétés. 2002. № 26(1). P. 29–51.

Patterson A. R. Scholars, Advisers, and State-Builders: Soviet Afghan Studies in Light of Present-Day Afghan Development // Conermann S., Kemper M. (Eds.) The Heritage of Soviet Oriental Studies. Abdingdon: Routledge, 2012.

Patterson D. S. What’s Wrong (And Right) with American Diplomatic History? A Diagnosis and a Prescription // SHAFR Newsletter. 1978. September. № 9. P. 1–14.

Pérez de Cuéllar J. Nobel Peace Prize Lecture. January 9, 1989. См. онлайн: https://www.nobelprize.org/prizes/peace/1988/un/acceptance-speech/ (дата обращения: 07.02.2021).

Pero M. del. Tra lunghe paci i guerre fredde. La storiografia di John Lewis Gaddi (2005). См. онлайн: www.sissco.it/fileadmin/user_upload/Attivita/Convegni/cantieriIII/storiografia_usa/DelPero.pdf.

Pero M. del. The Eccentric Realist: Henry Kissinger and the Shaping of American Foreign Policy. Ithaca: Cornell University Press, 2010.

Poullada L. Reform and Rebellion in Afghanistan, 1919–1929: King Amanullah’s Failure to Modernize a Tribal Society. Ithaca: Cornell University Press, 1973.

Power S. A Problem from Hell: America and the Age of Genocide. New York: Basic Books, 2002.

Preliminary Results of the First Afghan Census. Central Statistics Office, State Planning Committee, Government of the Democratic Republic of Afghanistan. January 1981.

Province of Paktyka: Tribal Territories. UNIDATA, 1990.

Puar J. Terrorist Assemblages: Homonationalism in Queer Times. Durham: Duke University Press, 2007.

Qānun-i Asāsi-yi Jumhuri-yi Afghānistān (Constitution of the Republic of Afghanistan). 1990. См. онлайн: https://digitalcommons.unl.edu/cgi/viewcontent.cgi?article=1014&context=afghanenglish (дата обращения: 07.02.2021).

Rakove R. Kennedy, Johnson, and the Nonaligned World. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

Rashid A. Taliban: Militant Islam, Oil, and Fundamentalism in Central Asia. New Haven: Yale University Press, 2000.

Record of a Conversation of M. S. Gorbachev with President of Afghanistan, General Secretary of the CC PDPA Najibullah, Tashkent, 7 April 1988 // Cold War International History Project Bulletin. Issue 14/15. P. 174–181.

Redfield P. Life in Crisis: The Ethical Journey of Doctors Without Borders. Berkeley: University of California Press, 2013.

Reetz D. Pakistan and the Central Asian Hinterland Option // Journal of South Asian and Middle Eastern Studies. 1993. Fall. № XVII 1. P. 28–56.

Remembering the Past: The Early Years of U. S.-Afghan Relations // Small Things Remembered, Online Exhibition, См. онлайн: https://www.meridian.org/insmallthingsremembered/about-the-exhibition/remembering-the-past-the-early-years-of-u-s-afghan-relations (дата обращения: 07.02.2021).

Report of the World Conference to Review and Appraise the Achievements of the United Nations Decade for Women: Equality, Development and Peace (1986). См. онлайн: http://www.5wwc.org/downloads/Report_of_WCW-1985.pdf (дата обращения: 07.02.2021).

Republic of Afghanistan Central Statistical Office. Economic and Social Indicators March 1979–1984. Kabul: 1984.

Rich A. Blood, Bread, and Poetry: Selected Prose, 1979–1985. New York: W. W. Norton and Company, 1986.

Rishtiyā S. Q. Khātirāt-i Siyāsi-yi Sayyid Qāsim Rishtiyā, 1311 tā 1371. Virginia: 1997.

Robinson P., Dixon J. Aiding Afghanistan: A History of Soviet Assistance to a Developing Country. London: Hurst, 2013.

Rodgers D. Age of Fracture. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2013.

Roshchin M. Evgenii M. Primakov: Arabist and KGB Middleman, Director and Statesman // Conermann S., Kemper M. (Eds.) The Heritage of Soviet Oriental Studies. Routledge: Abdingon, 2011.

Rostow W. W. The Process of Economic Growth. New York: W. W. Norton, 1952.

Roy O. Afghanistan, Islam et modernité politique. Paris: Seuil, 1985.

Rubin B. R. Afghanistan from the Cold War Through the War on Terror. New York: Oxford University Press, 2013.

Rubin B. R. The Fragmentation of Afghanistan: State Formation and Collapse in the International System. New Haven: Yale University Press, 1995.

Rushdie S. Shame. New York: Knopf, 1983.

Russo A. The Feminist Majority Foundation’s Campaign to Stop Gender Apartheid: The Intersections of Feminism and Imperialism in the United States // International Feminist Journal of Politics. 2006. December. № 8(4). P. 557–580.

Rutland P. The Politics of Economic Stagnation in the Soviet Union: The Role of Local Party Organs in Economic Management. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

Sadat M. H. The Life of a 102 year-old Afghan Entrepreneur: an Economic Perspective. См. онлайн: https://afghanmagazine.com/post/186474964049/the-life-of-a-102-year-old-afghan-entrepreneur-an (дата обращения: 07.02.2021).

Safi B., Andersson I., Fänge A. A Generation of Illiterates? Information From and About the Afghanistan Education Committee. Peshawar, 1985.

Sahadeo J. Review of Robert Crews, For Prophet and Tsar // Central Asian Survey. 2008. March. № 27(1). P. 105–106.

Said E. Orientalism. New York: Vintage Books, 1978.

Sakharov A. Sakharov Speaks / Ed. Harrison E. Salisbury. New York: Knopf, 1974.

Sánchez-Sibony O. Red Globalization: The Political Economy of Soviet Foreign Relations in the 1950s and 60s. PhD Dissertation, The University of Chicago, 2010.

Sargent D. A Superpower Transformed: The Remaking of American Foreign Relations in the 1970s. Oxford: Oxford University Press, 2015.

Schmmelpennick van der Oye D. Russian Orientalism: Asia in the Russian Mind from Peter the Great to the Emigration. New Haven: Yale University Press, 2010.

Schmitt C. The Großraum Order of International Law with a Ban on Intervention for Spatially Foreign Powers: A Contribution to the Concept of Reich in International Law // Schmitt C. Writings on War / Transl. and ed. Timothy Nunan. Cambridge: Polity, 2011.

Scott J. C. Seeing Like a Scott: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed. New Haven: Yale University Press, 1998.

Scott J. W. Gender: A Useful Category of Social Analysis // American Historical Review. 1986. December. № 91(5). P. 1053–1075.

Seriot P. Analyse du discours politique soviétique. Paris: Institut d’études slaves, 1985.

Shah I. A. Trade with Afghanistan. Kabul, 1946.

Sharq M. H. The Bare-Foot in Coarse Clothes. Peshawar: Area Study Centre of University of Peshawar, 2000.

Shipley J. W., Comaroff J., Mbembe A. Africa in Theory: A Conversation Between Jean Comaroff and Achille Mbembe // Anthropological Quarterly. 2010. Summer. № 83(3). P. 653–678.

Shukrullo. Die ohne Leichentuch Begrabenen (translation of «Kafansiz ko’milganlar») / Transl. Ingeborg Baldauf. Wiesbaden: Reichert Verlag, 2005.

Siddiqi F. H. The Politics of Ethnic Difference: The Baloch, Sindhi, and Mohajir Ethnic Movements. London: Routledge, 2012.

Siegelberg M. Statelessness: An International History, 1921–1961. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2019.

Slaughter A.-M. A New World Order. Princeton: Princeton University Press, 2004.

Snyder T. D. Remarks at Memorial Event to Tony Judt, March 23, 2012, King’s College, Cambridge, United Kingdom.

Snyder T. D. Remarks at «Ukraine: Thinking Together» Conference. Kiev, Ukraine, May 16, 2014. См. онлайн: www.youtube.com/watch?v=DUdXGsKuQiQ (дата обращения: 23.06.2020).

Snyder T. D. Public Lecture, «Not Even Past: History, Russia, Ukraine and Europe». 2014. June 4. См. онлайн: https://krytyka.com/en/solutions/podcasts/video/public-lecture-timothy-snyder-not-even-past-ukrainian-histories-russian (дата обращения: 07.02.2021).

Spivak G. Can the Subaltern Speak? // Grossberg L., Nelson C. (Eds.) Marxism and the Interpretation of Culture. Urbana: University of Illinois Press, 1988. P. 271–316.

Spufford F. Response: Part I // «Crooked Timber» Blog. См. онлайн: http://crookedtimber.org/2012/06/11/response-part-i/ (дата обращения: 21.06.20).

Stordrange B. (Ed.) International Afghanistan-Hearings. Final Report. March 13–16, 1983. Oslo: Afghanistan Hearings Committee, 1984.

Stremlau J. J. The International Politics of the Nigerian Civil War, 1967–1970. Princeton: Princeton University Press, 1977.

Suri J. Power and Protest: Global Revolution and the Rise of Détente. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003.

Tagore R. Rabindra-Racnabali. Kolkata: Bišvabhāratī, 1995.

Thompson E. P. Outside the Whale // The Poverty of Theory & Other Essays. London: Merlin, 1978.

Tolz V. Russia’s Own Orient: The Politics of Identity and Oriental Studies in the Late Imperial and Early Soviet Periods. Oxford: University of Oxford Press, 2011.

Toynbee A. Between Oxus and Jumna. New York, 1961.

Trachtenberg M. What’s the Problem? A Research Agenda for Diplomatic History // H-Diplo State of the Field Essay. October 10, 2014.

Tribal Analysis Center, «Achakzai Tribe» (October 2009). См. онлайн: www.tribalanalysiscenter.com/PDF-TAC/AchakzaiTribe.pdf (дата обращения: 20.06.2020).

Tribal Analysis Center, «Pashtun Tribal Dynamics» (October 2009). См. онлайн: http://www.tribalanalysiscenter.com/PDF-TAC/Pashtun%20Tribal%20Dynamics.pdf (дата обращения: 07.02.2021).

Tribal Analysis Center, «Afghanistan’s Development: An Instability Driver?» (August 2010). См. онлайн: www.tribalanalysiscenter.com/PDF-TAC/Afghanistans%20Development.pdf (дата обращения: 22.05.2020).

Tsuchimoto N. Another Afghanistan: Kabul Diary 1985 (2011).

Tworek H. Magic Connections: German News Agencies and Global News Networks, 1905–45. PhD Dissertation, Harvard University, 2012.

UNOCA. Afghanistan. Operation Salam Report for 1991.

UNOCA. Operation Salam Programme for 1991. Progress Report January-June 1991. Humanitarian and Economic Assistance Programmes Relating to Afghanistan.

United Nations Office on Drugs and Crime. UNODC 2010 World Drug Report.

Vallaeys A. Médecins sans Frontières: La biographie. Paris: Fayard, 2004.

Wahab Zada A. Die Notwendigkeit der Gleichberechtigung der Frau unter den Bedingungen der national-demokratischen Revolution in Afghanistan und Aufgaben der Gewerkschaften um Kampf um ihre Verwirklichung. Dissertation, Gewerkschaftshochscule «Fritz Heckert». May — June 1987.

Westad O. A. (Ed.) Brothers in Arms: The Rise and Fall of the Sino-Soviet Alliance. Stanford: Stanford University Press, 1998.

Westad O. A. The Global Cold War: Third World Interventions and the Making of Our Times. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Westad O. A. Remarks, «A True Alternative? The Nonaligned Movement in the Cold War». Конференция в Белграде (Сербия) 24–26 мая 2012 года.

Wilber D. Afghanistan: Its People, Its Society, Its Culture. New Haven: HRAF Press, 1962.

Yate C. E. Northern Afghanistan, or Letters from the Afghan Boundary Commission. Edinburgh; London, 1888.

Yehoshua A. B. Facing the Forests (1962) // Yehoshua A. B. Three Days and a Child. New York: Doubleday & Company, 1970.

Young A. Qatar, Inequality, and the Possibilities for Humanity (January 21, 2015). См. архивную версию онлайн: https://web.archive.org/web/20150404113212/http://redseanotes.com/2015/01/21/qatar-inequality-and-the-possibilities-for-humanity/ (дата обращения: 07.02.2021).

Yunus M. Bhutto and the Breakup of Pakistan. Karachi: Oxford University Press, 2011.

Zābali Abd al-Majid. Yāddāshthā-yi ‘Abd al-Majid Zābali. Peshawar, 2001.

Zahra T. Kidnapped Souls: National Indifference and the Battle for Children in the Bohemian Lands, 1900–1948. Ithaca: Cornell University Press, 2008.

Zahra T. The Lost Children: Reconstructing Europe’s Families After World War II. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011.

Алексеенков П. Аграрный вопрос в афганском Туркестане. М.: Международный аграрный институт, 1933.

Арунова М. Государство Надир-Шаха Афшара: очерки общественных отношений в Иране 30‐х — 40‐х годов XVIII века. М.: Издательство восточной литературы, 1958.

Арунова М. Dulat-i Nādir Shāh Afshār. Tehran: Shabgir, 1977.

Ахрамович Р. Т. (ред.) Afghānshanāsi-yi shuruvi dar ’arseh-yi chehel sāl. М.: Издательство восточной литературы, 1959.

Ахрамович Р. Т. Taqiqt dar bāreh-yi tārikh-i Āfghānistān dar Etahād-i Shuruvi // Ахрамович Р. Т. (ред.) Afghānshanāsi-yi shuruvi dar ’arseh-yi chehel sāl. М.: Издательство восточной литературы, 1959. С. 9–14.

Аюбзод С. Сад ранги сад сол: Точикон дар чарни бистум. Prague: Postscriptum Imprimatur, 2002.

Бабаева А. К. Туркмены Афганистана: история расселения, племенной состав, очерк политической истории 20–30‐х годов XX в. Дис. … канд. ист. наук. М., 1985.

Басов В. В. Интервью Владимира Басова российскому телевидению (2004). См. онлайн: https://www.youtube.com/watch?v=ab6bpIsUg_g.

Басов В. В. Национальное и племенное в Афганистане. К пониманию невоенных истоков афганского кризиса / Ред. В. Б. Кравцов. М.: НИЦ ФСКН России, 2011.

Басов В., Поляков Г. Афганистан: трудные судьбы революции // У политической карты мира. 1988. № 8. С. 3–64.

Басов В., Поляков Г. Афганистан: Трудные судьбы революции. М.: Знание, 1988.

Бекмаханова Н. Е. Казахи младшего и среднего жузов в крестьянской войне 1773–1775 гг. под предводительством Е. И. Пугачева. Диссертация, Ленинградское отделение Института истории Академии наук СССР, 1966.

Бекмаханова Н. Е. Легенда о невидимке (Участие казахов в крестьянской войне под руководством Пугачева в 1773–1775 гг.). Алма-Ата: Казахстан, 1968.

Бекмаханова Н. Е. Многонациональное население Казахстана и Киргизии в эпоху капитализма (60‐е годы XIX в. — 1917 г.). М.: Наука, 1986.

Белофастов А., Ребрик А. (сост.) Мушаверы. М.: Наука, техника, образование, 2005.

Большая советская энциклопедия: В 51 т. 2‐е изд. М.: Советская энциклопедия, 1950–1957.

Бреннер М. М. Экономика геологоразведочных работ на нефть и газ в СССР. М.: Недра, 1979.

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. М.: Международные отношения, 1998.

Бурхан-уд-Дин-хан-и-Кушкеки. Каттаган и Бадахшан: данные по географии страны, естественно-историческим условиям, населению, экономике и путям сообщения: С 34 картами / Пер. с перс. П. П. Введенского, Б. И. Долгополова, Е. В. Левкиевского, под ред. А. А. Семенова. Ташкент: Общество для изучения Таджикистана и иранских народностей за его пределами, 1926.

Вахиди З. Структурные преобразования национальной экономики Республики Афганистан в 80‐е годы. Автореферат дис. канд. экон. наук. Всесоюзный экономический институт им. Г. В. Плеханова, 1990.

Восьмой съезд РКП(б). Март 1919 года. Протоколы. М.: Госполитиздат, 1959.

Горянов А. Торговля — сестра мира // Новое время. 1988. № 15. С. 14–15.

Давыдов А. Д. Развитие капиталистических отношений в земледелии Афганистана. М.: Наука, 1962.

Давыдов А. Д. О сельской общине и ее хозяйственном значении в Афганистане (районы с преимущественно таджикским населением) — вопросы экономики Афганистана. М., 1963.

Давыдов А. Д. Аграрный строй Афганистана: основные этапы развития. М.: Наука, 1967.

Давыдов А. Д. Афганская деревня. Сельская община и расслоение крестьянства. М.: Наука, 1969.

Давыдов А. Д. Социально-экономическая структура деревни Афганистана: особенности эволюции. М.: Наука, 1976.

Давыдов А. Д. Афганистан: войны могло не быть: Крестьянство и реформы. М.: Наука, 1993.

Дворянков Н. А. Amukhtan-i zābānhā-yi Afghānistāan dar atahād-i shuruvi // Ахрамович Р. Т. (ред.) Afghānshanāsi-yi shuruvi dar ’arseh-yi chehel sāl. М.: Издательство восточной литературы, 1959.

Дворянков Н. А. Язык пушту. М.: Издательство восточной литературы, 1960.

Джурабеков И., Вартазарян И., Жилин Е. Джелалабадский ирригационный комплекс в Афганистане. Ташкент: Узбекистан, 1981.

Дурденевский В. Н., Лундшувейт Е. Ф. Конституции Востока. Египет. — Турция. — Персия. — Афганистан. — Индия. — Китай. — Монголия. — Япония. Л.: Государственное издательство, 1926.

Дэвидсон А., Мазов С. (ред.) Россия и Африка. Документы и материалы, XVIII в. — 1960‐е годы. Т. 2. 1918–1960 гг. М.: ИВИ РАН, 1999.

Ганковский Ю. Империя Дуррани: очерки административной и военной системы. М.: Издательство восточной литературы, 1958.

Ганковский Ю. В. Национальный вопрос и национальные движения в Пакистане. М.: Наука, 1967.

Ганковский Ю. В. Некоторые международные аспекты пуштунской проблемы // Восток и современность. 1979. № 1. С. 111–124.

Ганковский Ю. В. Докладная записка Ю. В. Ганковского (Институт востоковедения АН ССР) А. С. Черняеву о мероприятиях по разрешению конфликта в Афганистане. 22 мая 1987 г. Фонд Горбачева. Архив. Ф. 2. Материалы А. С. Черняева. Оп. 1 (Личные материалы А. С. Черняева). Д. 2. Карт. 729. Л. 1.

Ганковский Ю. В. Персонажи с «той стороны». Ибрагим-бек Локай (1889–1932) // Азия и Африка сегодня. 1994. № 4. С. 60–63.

Ганковский Ю. В. (ред.) Энциклопедия Пакистана. М.: Фундамента-пресс, 1998.

Горбачев М. С. Выступление Генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачева на Генеральной Ассамблее ООН 7 декабря 1988 года. См. онлайн: https://undocs.org/pdf?symbol=ru/A/43/PV.72 (дата обращения: 07.02.2021).

Горбачев М. С. Европа как общий дом (речь). Речь в Страсбурге 6 июля 1989 г. См. онлайн: https://www.gorby.ru/presscenter/news/show_30034/ (дата обращения: 20.06.2020).

Губар М. Г. М. Афганистан на пути истории / Пер. М. Давлятов. М.: Ин-т востоковедения АН СССР, 1987.

Гуреев М. А. Моя последняя афганская война. М.: Инсан, 1996.

Гуревич Н. М. Внешняя торговля Афганистана. М.: Издательство восточной литературы, 1959.

Гуревич Н. М. Вопросы экономики Афганистана. М.: Изд-во АН СССР, 1963.

Гуревич Н. М. Очерк истории торгового капитала в Афганистане. М.: Наука, 1967.

Гуревич Н. М. Афганистан: некоторые особенности социально-экономического развития. 1919–1977. М.: Наука, 1983.

Ежов Г. П. Развитие экономики Афганистана в период первого пятилетнего плана (1956/57–1960/61). Дис. … канд. экон. наук. М.: МГУ, 1968.

Жванецкий М. М. Год за два. Л.: Экслибрис, 1991.

Зарипов Ш. Производительные силы сельского хозяйства современного Афганистана. Душанбе: Дониш, 1972.

Искандаров К. Молодежное движение в Афганистане (1945–1990 гг.). Душанбе, 1992.

Каменев С. Н. Конференция, посвященная 90-летию со дня рождения Ю. В. Ганковского // Восток. Афроазиатские общества, история и современность. 2011. № 5. С. 169–173.

Кандагар — побратим Алма-Атинской области (в помощь лектору — пропагандисту по международному воспитанию). Алма-Ата: Кабинет комсомольской работы Алма-Атинский обком ЛКСМ Казахстана, 1988.

Киреев Г. Кандагарский дневник. См. онлайн: http://kireev.info/w-4.html.

Кравцов В. Б. Специфика афганского общества и ее влияние на обстановку в Демократической республике Афганистан. М., 1987.

Кравцов В. Б. Жизнь, отданная Афганистану: к 70-летию Владимира Басова // Информационно-аналитический журнал «Политическое образование». 2 ноября 2011 г. См. архивную версию онлайн: https://web.archive.org/web/20111229102527/www.lawinrussia.ru/node/44371.

Кравцов В. Б. Введение // Басов В. В. Национальное и племенное в Афганистане. К пониманию невоенных истоков афганского кризиса / Ред. В. Б. Кравцов. М.: НИЦ ФСКН России, 2011.

Леонов Н. Лихолетье. М.: Международные отношения, 1995.

Лессар П. М. Юго-Западная Туркмения (земли сарыков и салоров). СПб., 1885.

Ляховский А. А. Трагедия и доблесть Афгана. М.: Икона, 1995.

Мамадшоев Р. Вклад Ю. В. Ганковского в развитие востоковедения в Таджикистане. Доклад. 6 апреля 2011 г. Институт востоковедения РАН.

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии (1848). См. онлайн: https://www.marxists.org/russkij/marx/1848/manifesto.htm (дата обращения: 23.06.2020).

Маркс К. Письмо Л. Кугельману, 12 декабря 1868 г. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 32. С. 486.

Маркс К. Капитал. Т. 2. Книга вторая, отдел 1, глава 4. Три фигуры процесса кругооборота (Натуральное, денежное и кредитное хозяйство. Покрытие спроса и предложения), с. 115–137. См. онлайн: http://www.esperanto.mv.ru/Marksismo/Kapital2/kapital2-04.html#c4 (дата обращения: 29.07.2020).

Массон В. М. Экономика и социальный строй в древних обществах. Л.: Наука, 1976.

Махмудов Э. Р. Транспорт современного Афганистана. Некоторые экономические проблемы. М.: Наука, 1983.

МГИМО. «Пушту». См. онлайн: https://mgimo.ru/languages/teaching/pushtu.php (дата обращения: 07.02.2021).

Министерство иностранных дел СССР. Действующие договоры, согласия и конвенции, вступившие в силу с 1 января по 31 декабря 1985 года. Том XLI. М.: Международные отношения, 1987.

«Миссия в Кабуле» (1971), реж. Леонид Квинихидзе.

«Молодежь Афганистана» (1986), реж. В. Шорохов.

Налбандянц Р. Записки востоковеда. М.: Луч, 2002.

Никифоров В. Н. Советские историки о проблемах Китая. М.: Наука, 2004.

Никулин Л. В. Четырнадцать месяцев в Афганистане. М.: Красная новь, 1923.

Окимбеков У. В. Проблемы экономического и социального развития Северо-Востока Афганистана. Дис. … канд. экон. наук. ИВ РАН, 2003.

Падишев Б. Наджибулла, президент Афганистана // Международная жизнь. 1990. Январь.

Пластун В., Андрианов В. Наджибулла. Афганистан в тисках геополитики. М.: Агентство «Сократ», 1998.

Постников О. В., Роменский Ю. В. (сост.). По обе стороны границы (Афганистан: 1979–1989). <Кн. 1> / Ред. Б. И. Грибанов. М.: Граница: АО «Астра семь», 1999.

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Коминтерн: 1919–1943 гг. Документы. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004.

Примаков В. Гражданская война в Афганистане // Большевик. 1929. № 3. С. 53–63.

Пядышев Б. Наджибулла, президент Афганистана // Международная жизнь. 1990. Январь. С. 19–27.

Рейснер И. М. Развитие феодализма и образование государства у афганцев. М.: Изд-во АН СССР, 1954.

Ромадин В. А. «Сирадж Ат-Таварих» (т. III) как источник // Письменные памятники и проблемы истории культуры народов Востока. Тезисы докладов IV годичной научной сессии ЛО ИНА. Май 1968 / Ред. П. Грязневич, Г. Зограф, Е. Кычанов, Ю. Петросян, Э. Темкин. Л.: Ин-т народов Азии АН СССР, Лен. отд-е, 1968. С. 42–45.

Ромадин В. А. Последние годы домусульманской истории кафиров Гиндукуша и политика Абдеррахман-хана (по «Сирадж Ат-Таварих») // Страны и народы Востока. Т. 10. Средняя и Центральная Азия. География, этнография, история. М.: Издательство восточной литературы, 1971. С. 249–264.

Ромадин В. А. Еще об авторе «Сирадж Ат-Таварих» и об издании этого сочинения // Письменные памятники и проблемы истории культуры народов Востока. XIV годичная научная сессия ЛО ИВ АН СССР (доклады и сообщения). Декабрь 1978 г. Часть 1. М.: Наука, ГРВЛ, 1979. С. 53–57.

Ромадин В. А. Афганистан во второй половине XIX — нач. ХХ вв. М.: Наука, 1990.

Сальников Ю. А. 600 дней в Кандагаре: дневники 1984–1986. Волгоград: Издатель, 2010.

Самари А. В Самарканде митингуют студенты: выступлений такого масштаба не наблюдалось в Узбекистане уже более десяти лет // IWPR. 21 февраля 2005 г. См. онлайн: https://iwpr.net/ru/global-voices/v-samarkande-mitinguyut-studenty (дата обращения: 07.02.2021).

Самойленко В. Г. Как открываешь страну: Афганистан глазами очевидца / Лит. запись И. А. Бекиша. Новосибирск: Новосибирское книжное издательство, 1986.

Сахаров А. Д. Воспоминания: В 3 т. Т. 3. М.: Время, 2006.

Симония Н. «Мой марксизм — это не марксизм советских учебников…» (Интервью с Нодари Симония) // Международные процессы: журналы теории международных отношений и мировой политики. Вып. 7. См. онлайн: http://intertrends.ru/rubrics/persona-grata/journals/regulirovanie-i-samoregulirovanie-v-mirovoy-politike/articles/moy-marksizm-eto-ne-marksizm-sovetskih-uchebnikov (дата обращения: 07.07.2020).

Синицын С. Миссия в Эфиопии: Эфиопия, Африканский Рог и политика СССР глазами советского дипломата в 1956–1982 гг. М.: Издательский дом XXI век — Согласие, 2001.

Слинкин М. О политической деятельности консервативных кругов Афганистана в 60–70‐х годах // Спецбюллетень ИВ АН СССР. 1980. № 2. С. 127–128.

Снегирев В. Н. Опаленный порохом рассвет. М.: Молодая гвардия, 1984.

Снегирев В. Н., Самунин В. И. Вирус «А»: Как мы заболели вторжением в Афганистан: политическое расследование. М.: Российская газета, 2011.

Собянин С. Интервью. 30 мая 2013 г. См. онлайн: https://ria.ru/20130530/940244142.html (дата обращения: 07.02.2021).

Солженицын А. И. Речь в Вашингтоне, 30 июня 1975 года по приглашению АФТ-КПП // Солженицын А. И. Американские речи. Париж: YMCA-PRESS, 1975.

Тепляков А. К., Постников О. В., Роменский Ю. В. (сост.). По обе стороны границы (Афганистан 1979–1989). <Кн. 2> / Ред. Б. И. Грибанов. Воронеж: Граница, 1999. См. онлайн: https://textarchive.ru/c-2049878-pall.html (дата обращения: 16.08.2020).

Тихонов Ю. Афганская война Сталина: битва за Центральную Азию. М.: Эксмо, 2008.

Тихонов Н. Возвращение: рассказ // Октябрь. 1957. № 3. С. 95–114.

Уханов И. Убит по заказу // Ненашев М., Уханов И. (сост.) Виктор Поляничко — человек и гражданин. Очерки воспоминаний. М.: Ключ, 1994.

Хайтин А. Экспедиционно-вахтовое строительство в Западной Сибири. Л.: Стройиздат, 1982.

Хашимбеков Х. Узбеки северного Афганистана. М.: Изд-во Института востоковедения РАН, 1994.

Хашими М. А. Основные направления по развитию системы электроснабжения Демократической Республики Афганистан. Дис. … канд. экон. наук. М.: МЭИ, 1984.

Черняк И. Вспомним, товарищ, мы Афганистан // Собеседник. 1988. Октябрь. № 44(245). С. 3, 12–13.

Выходные данные

Тимоти Нунан

ГУМАНИТАРНОЕ ВТОРЖЕНИЕ

Глобальное развитие в Афганистане времен холодной войны

Дизайнер обложки И. Дик

Редактор И. Калинин

Корректоры Е. Полукеева, С. Крючкова

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:

facebook.com/nlobooks

vk.com/nlobooks

twitter.com/idnlo

Новое литературное обозрение

Примечания

1

Интервью автора с Юрием Сальниковым. Волгоград, 4 ноября 2012 г.

2

Самойленко В. Г. Как открываешь страну: Афганистан глазами очевидца / Лит. запись И. А. Бекиша. Новосибирск: Новосибирское книжное издательство, 1986. С. 10–11.

3

Там же. С. 12.

4

Там же. С. 14.

5

Там же. С. 14–15.

6

Dupree L. Untitled Book Manuscript, 45. Louis Dupree Papers, Box 5, Peabody Natural History Museum Special Collections, Harvard University.

7

Green N. Introduction. Roundtable on «The Future of Afghan History» // International Journal of Middle East Studies. 2013. № 45. P. 127.

8

Snyder T. D. Remarks at Memorial Event to Tony Judt, March 23, 2012, King’s College, Cambridge, United Kingdom.

9

Hanifi Sh. M. Quandaries of the Afghan Nation // Crews R., Bashir Sh. (Eds.) Under the Drones: Modern Lives in the Afghanistan-Pakistan Borderlands. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012. P. 86.

10

Hanifi Sh. M. Op. cit. P. 87–88.

11

Noelle-Karimi Ch. Maps and Spaces. Roundtable on «The Future of Afghan History» // International Journal of Middle East Studies. 2013. № 45. P. 142. Многообещающим исследованием в этом направлении (вышедшим уже после того, как эта книга была сдана в печать) является: Crews R. Afghan Modern: The History of a Global Nation. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015.

12

Hanifi Sh. M. Op. cit. P. 96.

13

Wilber D. Afghanistan: Its People, Its Society, Its Culture. New Haven: HRAF Press, 1962.

14

Главное сочинение Дюпри называется «Афганистан»: Dupree L. B. Afghanistan. Princeton: Princeton University Press, 1973.

15

По свидетельству Шаха Махмуда Ханифи, когда его отец (выпускник элитных афганских учебных заведений, учившийся затем в США) в середине 1950‐х годов познакомился с Луисом Дюпри, первое, о чем американец спросил его, есть ли у афганского министерства обороны собственная разведывательная служба: странное начало разговора для человека, чей главной областью занятий была археология. Следует напомнить, что в то время, когда Дюпри задал этот вопрос, СССР только начинал обучать афганскую армию. Личный разговор с Шахом Махмудом Ханифи, 4 апреля 2014 г.

16

Lieven A. Chechnya: Tombstone of Russian Power. New Haven: Yale University Press, 1998. P. 5.

17

Выражение «кладбище империй» обычно приписывают афганскому интеллектуалу Махмуду Тарзи (1865−1933).

18

Kakar M. H. Afghanistan: The Soviet Invasion and the Afghan Response, 1979–1982. Berkeley: University of California Press, 1995. P. 125–126.

19

Sharq M. H. The Bare-Foot in Coarse Clothes. Peshawar: Area Study Centre of University of Peshawar, 2000.

20

Hanifi Sh. M. Op. cit. P. 95.

21

Green N. Locating Afghan History. Roundtable on «The Future of Afghan History» // International Journal of Middle East Studies. 2013. № 45. P. 132.

22

Ogle V. Whose Time Is It? The Pluralization of Time and the Global Condition, 1870s–1940s // The American Historical Review. 2013. December. № 188(5). P. 1377.

23

Bullen R. What Is Diplomatic History? // Gardiner J. (Ed.) What Is History Today? London: Macmillan Education, 1988. P. 135.

24

Maier Ch. S. Marking Time: Contemporary Historical Writing in the United States // The Past Before Us: Contemporary Historical Writing in the United States. Ithaca: Cornell University Press, 1980. P. 355–387; de Conde A. What’s Wrong With American Diplomatic History? // Newsletter of the Society of Historians of American Foreign Relations (SHAFR Newsletter). 1970. May. № 1; Patterson D. S. What’s Wrong (And Right) with American Diplomatic History? A Diagnosis and a Prescription // SHAFR Newsletter. 1978. September. № 9. P. 1–14.

25

Maier Ch. S. Op. cit. P. 355. Осмысление Майером состояния исторической науки несколькими десятилетиями позднее см.: Maier Ch. S. Return to Rome: Half a Century of American Historiography in Light of the 1955 Congress for International Historical Studies // La storiografia tra passato e futuro (Il X Congreso Internazionale di Scienze Storiche (Roma 1955) cinquant’anni dopo). Rome, 2008. P. 189–211.

26

Beckert S. Empire of Cotton: A Global History. New York: Knopf, 2014; Immerwahr D. Thinking Small: The United States and the Lure of Community Development. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015; Friedman A. Covert Capital: Landscapes of Denial and the Making of U. S. Empire in the Suburbs of Northern Virginia. Berkeley: University of California Press, 2013.

27

См., например, посвященную холодной войне книжную серию, издаваемую в Университете Северной Каролины, или работу редактора этой серии: Westad O. A. The Global Cold War: Third World Interventions and the Making of Our Times. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

28

Trachtenberg M. What’s the Problem? A Research Agenda for Diplomatic History // H-Diplo State of the Field Essay. October 10, 2014; del Pero M. Tra lunghe paci i guerre fredde. La storiografia di John Lewis Gaddis (2005); Judt T. A Story Still to Be Told // New York Review of Books. 2006. March 23.

29

Connelly M. A Diplomatic Revolution: Algeria’s Fight for Independence and the Origins of the Post-Cold War Era. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. X; Cullather N. The Hungry World: America’s Cold War Battle Against Poverty in Asia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010; Connelly M. Fatal Misconception: The Struggle to Control World Population. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008; Manela E. A Pox on Your Narrative: Writing Disease Control into Cold War History // Diplomatic History. 2010. April. № 34(2). P. 299–323.

30

Beckert S. Das Reich der Baumwolle: Eine globale Geschichte // Conrad S., Osterhammel J. (Eds.) Das Kaiserreich transnational: Deutschland in der Welt 1870–1914. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 2004. P. 301; Bayly C. A. The Birth of the Modern World, 1780–1914. Malden: Blackwell, 2004; Osterhammel J. Die Verwandlung der Welt. Eine Geschichte des 19. Jahrhunderts. München: C. H. Beck, 2009; Link S. Transnational Fordism: Ford Motor Company, Nazi Germany, and the Soviet Union in the Interwar Years. PhD Dissertation, Harvard University, 2012; Tworek H. Magic Connections: German News Agencies and Global News Networks, 1905–45. PhD Dissertation, Harvard University, 2012; Ogle V. The Global Transformation of Time, 1879–1950. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015; Siegelberg M. Statelessness: An International History, 1921–1961. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2019.

31

Bright Ch., Geyer M. World History in a Global Age // The American Historical Review. 1995. October. № 100(4). P. 1034–1060; Maier Ch. Consigning the Twentieth Century to History: Alternative Narratives for the Modern Era // The American Historical Review. 2000. June. № 105(3). P. 807–831; Bright Ch., Geyer M. Where in the World is America? The History of the United States in the Global Age // Bender Th. (Ed.) Rethinking American History in a Global Age. Berkeley: University of California Press, 2002. P. 63–100.

32

См. работу, которая, впрочем, сосредоточена в большей мере на отношениях между СССР и третьим миром, чем на глобальных аспектах: Engerman D. The Second World’s Third World // Kritika. 2011. Winter. № 12(1). P. 183–211; в качестве примера из области американской истории см.: Bender Th. (Ed.) Rethinking American History in a Global Age. Berkeley: University of California Press, 2002.

33

Barfield Th. Afghanistan: A Cultural and Political History. Princeton: Princeton University Press, 2010. P. 68.

34

Maier Ch. S. Leviathan 2.0: Inventing Modern Statehood. Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 2012. P. 166.

35

Hanifi Sh. M. Mapping Afghanistan (рукопись). P. 3.

36

В речи на XXII съезде КПСС 31 октября 1961 года Н. С. Хрущев провозгласил, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме», а принятая на этом съезде программа партии подтвердила, что к 1980 году «в СССР коммунистическое общество будет в основном построено».

37

Irwin R. M. Decolonization and the Cold War // Daigle C., Kalinovsky A. (Eds.) The Routledge Handbook of the Cold War. London: Routledge, 2014. P. 91–104.

38

Snyder T. D. Public Lecture, «Not Even Past: History, Russia, Ukraine and Europe». 2014. June 4 // https://krytyka.com/en/solutions/podcasts/video/public-lecture-timothy-snyder-not-even-past-ukrainian-histories-russian (дата обращения: 05.02.2021).

39

Brauman R. Mémoires. Paris: Juillard, 1983. Цит. по: Vallaeys A. Médecins sans Frontières: La biographie. Paris: Fayard, 2004. P. 290.

40

Forssell S. För Afghanistan! // Tioår av solidaritet. Special 1991 Issue of Afghanistan-Nytt. P. 6. Personal Archive of Anders Forsberg, Uppsala, Sweden.

41

Ferguson J., Gupta A. Spatializing States: Towards an Ethnography of Neoliberal Governmentality // American Ethnologist. 2002. November. № 29(4). P. 994.

42

Mann G. From Empires to NGOs in the West African Sahel: The Road to Nongovernmentality. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

43

Brechna H. Die Geschichte Afghanistans. Historische Ereignisse, Erzählungen und Erinnerungen. Zürich: Hochschulverlag, 2012. P. 446.

44

Nordland R. Top Afghans Tied to ’90s Carnage // New York Times. 2012. July 22.

45

См.: Ляховский А. Трагедия и доблесть Афгана. М.: ГПИ Искона, 1995; Rubin B. R. The Fragmentation of Afghanistan: State Formation and Collapse in the International System. New Haven: Yale University Press, 1995; Allan P., Kläy D. Zwischen Bürokratie und Ideologie. Entscheidungsprozesse in Moskaus Afghanistankonflikt. Bern: Paul Haupt Verlag, 1999; Braithwaite R. Afgantsy: The Russians in Afghanistan, 1979–89. London: Profile Books, 2011; Kalinovsky A. A Long Goodbye: The Soviet Withdrawal from Afghanistan. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011.

46

Linda Kuhn Berryhill and Deezie Stebbins Flower. Interview. Once in Afghanistan (2008).

47

Suri J. Power and Protest: Global Revolution and the Rise of Détente. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003. P. 259.

48

Самойленко В. Г. Указ. соч. С. 15.

49

Соловьев Д. Ф. Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине члена КПСС с 1919 года Соловьева Дмитрия Федоровича. Записаны 3.09.1968 г. в Киеве. Центральный государственный архив общественно-политической документации Кыргызской Республики. Ф. 391. Оп. 424. Л. 66.

50

Самойленко В. Г. Как открываешь страну: Афганистан глазами очевидца / Лит. запись И. А. Бекиша. Новосибирск: Новосибирское книжное издательство, 1986. С. 11.

51

Басов В., Поляков Г. Афганистан: Трудные судьбы революции. М.: Знание, 1988. С. 3.

52

Grafton A. Hello to Berlin // New York Review of Books. August 14, 1997, см. онлайн: www.nybooks.com/articles/archives/1997/aug/14/hello-to-berlin/.

53

Said E. Orientalism. New York: Vintage Books, 1978. P. 204. Цит. по: Саид Э. Ориентализм. Западные концепции Востока. М.: Русский мир, 2006. С. 316–317.

54

Schmmelpennick van der Oye D. Russian Orientalism: Asia in the Russian Mind from Peter the Great to the Emigration. New Haven: Yale University Press, 2010. P. 6.

55

Востоковедение // Большая советская энциклопедия. 2‐е изд. М.: БСЭ, 1951. Т. 9. С. 193.

56

Ashton Th. Op. cit. Цит. по: Beckert S. Empire of Cotton: A Global History. New York: Knopf, 2014. P. 80.

57

Троцкий Л. Письмо от 5 августа 1919 года. РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. П. 47. Л. 1–2. Цит. по: Протокол объединенного заседания Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б) от 2 августа 1919 г. // Политбюро ЦК РКП(б) и Коминтерн. 1919–1943. Документы. М., 2004. С. 30.

58

Hough J. The Struggle for the Third World: Soviet Debates and American Options. Washington, DC: Brookings Institution Press, 1986. С. 40.

59

Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca: Cornell University Press, 2001; Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca: Cornell University Press, 2005.

60

Тихонов Ю. Афганская война Сталина: битва за Центральную Азию. М.: Эксмо, 2008. С. 48.

61

Подробнее о предыстории советского афгановедения см.: Ахрамович Р. Т. Taqiqāt dar bārehyi tārikh-i Afghānistān dar Atahād-i Shuruvi // Ахрамович Р. Т. (ред.) Afghānshanāsi-yi shuruvi dar ’arseh-yi chehel sāl. М., 1959. С. 9–14.

62

Бурхан-уд-Дин-хан-и-Кушкеки. Каттаган и Бадахшан: данные по географии страны, естественно-историческим условиям, населению, экономике и путям сообщения: С. 34 картами / Пер. с перс. П. П. Введенского, Б. И. Долгополова, Е. В. Левкиевского, под ред. А. А. Семенова. Ташкент: Общество для изучения Таджикистана и иранских народностей за его пределами, 1926; исследование Семенова о Катибе было опубликовано в кн.: Сообщения Туркестанского отдела Русского географического общества. Т. 16. Ташкент, 1923. С. 121–174.

63

Дурденевский В. Н., Лундшувейт Е. Ф. Конституции Востока. Египет. — Турция. — Персия. — Афганистан. — Индия. — Китай. — Монголия. — Япония. Л.: Государственное издательство, 1926. С. 27–80.

64

Hanifi Sh. M. Mapping Afghanistan: Colonial, National, and Post-Colonial Cartographies. P. 3; Hanifi Sh. M. Connecting Histories in Afghanistan: Market Relations and State Formation on a Colonial Frontier. Stanford: Stanford University Press, 2011. Ch. 4.

65

Hanifi Sh. M. Mapping Afghanistan. P. 3.

66

Рейснер Л. Афганистан. М.: Государственное издательство, 1925. С. 35.

67

Никулин Л. В. Четырнадцать месяцев в Афганистане. М.: Красная новь, 1923. С. 57.

68

Тезисы восточного секретариата ИККИ «К положению в Афганистане». 12 декабря 1931 г. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 154. Д. 417-а.

69

Ахрамович Р. Т. Taqiqt dar bāreh-yi tārikh-i Āfghānistān dar Etahād-i Shuruvi. P. 19.

70

МГИМО. «Школа преподавания языка пушту», см. онлайн: https://mgimo.ru/languages/teaching/shkola-pushtu.php.

71

Алексеенков П. Аграрный вопрос в афганском Туркестане. М.: Международный аграрный институт, 1933. С. 5.

72

Hanifi M. J. Vending Distorted Afghanistan Through Patriotic «Anthropology» (Review of Thomas Barfield, Afghanistan) // Critique of Anthropology. № 31(3). P. 264.

73

Благодарю Хашмат Хоссейни за прояснение этого вопроса.

74

Hanifi M. J. Op. cit. P. 264.

75

Сталин И. В. О диалектическом и историческом материализме // Правда. 1938. 12 сентября.

76

Джерри Хью замечает, что «почти в каждом номере ведущего исторического журнала „Вопросы истории“ с ноября 1949 по февраль 1951 года содержалась по крайней мере одна статья на эту тему» (Hough J. The Struggle for the Third World: Soviet Debates and American Options. Washington: Brookings Institution, 1986. P. 44).

77

Dupree L. Afghanistan. Princeton: Princeton University Press, 1973. P. 517.

78

Интервью автора с Анной Матвеевой. Лондон, 18 апреля 2012 г.

79

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. М.: Международные отношения, 1998. С. 197–198.

80

Синицын С. Миссия в Эфиопии: Эфиопия, Африканский Рог и политика СССР глазами советского дипломата в 1956–1982 гг. М.: Издательский дом XXI век — Согласие, 2001. С. 10.

81

Переписка автора с Виктором Коргуном. 28 ноября 2013 г.; Пластун В., Андрианов В. Наджибулла: Афганистан в тисках геополитики. М.: Русский биографический институт; Агентство «Сократ», 1998. С. 28.

82

Снегирев В. Н., Самунин В. И. Вирус «А»: Как мы заболели вторжением в Афганистан: политическое расследование. М.: Российская газета, 2011. С. 211 (с. 267 английского перевода); Дворянков Н. А. Язык пушту. М.: Издательство восточной литературы, 1960; Памяти Николая Александровича Дворянкова // Народы Азии и Африки. 1980. № 6. С. 241–242.

83

Roshchin M. Evgenii M. Primakov: Arabist and KGB Middleman, Director and Statesman // Conermann S., Kemper M. (Eds.) The Heritage of Soviet Oriental Studies. Routledge: Abdingon, 2011. P. 107.

84

Пластун В., Андрианов В. Указ. соч. С. 28.

85

Снегирев В. Н., Самунин В. И. Указ. соч. С. 211.

86

Переписка автора с Владимиром Пластуном, 28 ноября 2013 г.

87

Снегирев В. Н., Самунин В. И. Указ. соч. С. 211.

88

Интервью автора с Виктором Коргуном. Москва, 15 октября 2012 г. О Рейснере см.: Развитие феодализма и образование государства у афганцев. М.: Изд-во АН СССР, 1953. Критический обзор работ Рейснера см. рецензию А. З. Арабаджана в журнале «Советское востоковедение» (1956. № 6. С. 146).

89

Immerwahr D. Thinking Small: The United States and the Lure of Community Development. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2015. P. 53.

90

Мамадшоев Р. Вклад Ю. В. Ганковского в развитие востоковедения в Таджикистане. Доклад. 6 апреля 2011 г. Институт востоковедения РАН.

91

Давыдов А. Д. Развитие капиталистических отношений в земледелии Афганистана. М.: Издательство восточной литературы, 1962; Давыдов А. Д. О сельской общине и ее хозяйственном значении в Афганистане (районы с преимущественно таджикским населением) — вопросы экономики Афганистана. М., 1963; Аграрный строй Афганистана: основные этапы развития. М.: Наука, 1967; Афганская деревня. Сельская община и расслоение крестьянства. М.: Наука, 1969.

92

Caron J. M. Cultural Histories of Pashtun Nationalism. Public Participation and Social Inequality in Monarchic Afghanistan, 1905–1960. PhD Dissertation: University of Pennsylvania, 2009. P. 20.

93

Интервью автора с Анной Матвеевой. Лондон, Великобритания, 18 апреля 2020 г.

94

Массон В. М., Ромодин В. А. История Афганистана. М.: Наука, 1965.

95

Арунова М. Государство Надир-Шаха Афшара: очерки общественных отношений в Иране 30‐х — 40‐х годов XVIII века. М.: Изд-во восточной литературы, 1958. Книга впоследствии была переведена на персидский и опубликована в Иране накануне Исламской революции под названием «Nādir Shāh» (Tehran: Shabgir, 1977).

96

Переписка автора с Виктором Коргуном. 28 ноября 2013 г.

97

Кравцов В. Б. Введение // Басов В. В. Национальное и племенное в Афганистане. К пониманию невоенных истоков афганского кризиса / Ред. В. Б. Кравцов. М.: НИФ ФСКН России, 2011. С. 10.

98

Интервью автора с Василием Кравцовым. Москва, 15 ноября 2012 г.

99

Ганковский Ю. Империя Дуррани: очерки административной и военной системы. М.: Изд-во восточной литературы, 1958. О работе Ганковского на Второе главное управление КГБ см.: «Appendix 2 — KGB Officers and Agents of Soviet Nationality», MITN 1/6/7, 651e. Vasilii Mitrokhin Papers, Churchill Archives Centre, Churchill College, Cambridge University, Cambridge, United Kingdom.

100

Кравцов В. Б. Введение. С. 9.

101

Интервью автора с Василием Кравцовым. Москва, 15 ноября 2012 г.

102

Интервью автора с Виктором Коргуном. Москва, 15 октября 2012 г.; Malik H. The Soviet Union, Russia: Yuri and I. A Memoir // Journal of South Asian and Middle Eastern Studies. № XXXV 3. 2012. Spring. P. 59.

103

Интервью автора с Виктором Коргуном. Москва, 15 октября 2012 г.

104

Интервью автора с Хафизом Маликом (по телефону). Кембридж, Массачусетс, 4 сентября 2013 г.

105

Malik H. The Soviet Union, Russia: Yuri and I. A Memoir. P. 59.

106

Shah Shuja to Lord Auckland (January 15, 1840), Series No. 75–7, Foreign, Secret Consultations, National Archives of India. Цит. по: Dalrymple W. Return of a King: The Battle for Afghanistan, 1839–42. New York: Alfred A. Knopf, 2013. P. 231.

107

Ганковский Ю. В. Национальный вопрос и национальные движения в Пакистане. М.: Наука, 1967. С. 183–184.

108

Там же. С. 184.

109

Интервью автора с Василием Кравцовым. Москва, 27 мая 2013 г.

110

Letter, D. P. Dhar to T. N. Kaul (April 4, 1971). Subject File 165. P. N. Haksar Papers, Nehru Memorial Museum and Library (NMML).

111

Swaran Singh Briefing in London (June 1971). Subject File 19. T. N. Kaul Papers. NMML.

112

Malik H. The Soviet Union, Russia: Yuri and I. A Memoir. P. 64–65.

113

По свидетельству Виктора Коргуна, в апреле 1978 года Ганковский был допрошен в ЦК КПСС по поводу его взглядов. Это не вызывает удивления, если учесть работу Ганковского на Второе управление КГБ. Каменев С. Н. Конференция, посвященная 90-летию со дня рождения Ю. В. Ганковского // Восток. Афроазиатские общества, история и современность. 2011. № 5. С. 169–173.

114

Сталин И. В. Москва — Дюшамбе. РКП приветствует Таджикистан // Правда Востока. 1925. 25 марта. С. 2; The Awakened East: A Report by Soviet Journalists on the Visit of N. S. Khrushchov to India, Burma, Indonesia and Afghanistan. Moscow: Foreign Languages Publishing House, 1960. P. 23–24.

115

Memorandum for the President’s File // FRUS. Vol. XI. South Asia Crisis. Washington: United States Government Office, 2005. P. 425.

116

«Миссия в Кабул» (1971), реж. Леонид Квинихидзе.

117

Мир Гулам Мухаммад Губар. Очерк жизни и деятельности // Губар М. Г. М. Афганистан на пути истории / Пер. М. Давлятова. М.: Ин-т востоковедения АН СССР, 1987.

118

Там же. С. 14.

119

Westad O. A. (Ed.) Brothers in Arms: The Rise and Fall of the Sino-Soviet Alliance. Stanford: Stanford University Press, 1998; Lüthi L. M. The Sino-Soviet Split: Cold War in the Communist World. Princeton: Princeton University Press, 2008; Jersild A. The Sino Soviet Alliance: An International History. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2014.

120

Friedman J. Reviving Revolution: The Sino-Soviet Split, the «Third World», and the Fate of the Left. PhD Dissertation, Princeton University, May 2011.

121

Friedman J. Reviving Revolution. P. 143; РГАНИ. Ф. 5. Оп. 30 Д. 481. Л. 1–7. Цит. по: Friedman J. P. 175.

122

Самые первые советские вторжения в Африку южнее Сахары в действительности произошли в Либерии. Советская делегация посетила Монровию в период с 31 декабря 1955 по 12 января 1956 года. Еще одна делегация была в стране в январе 1960 года. Однако итогом этих контактов стало только установление дипломатических отношений, и советско-либерийские связи остались эфемерными. См.: Mazov S. A Distant Front in the Cold War: The USSR in West Africa and the Congo, 1956–1964. Washington: Woodrow Wilson Center Press, 2010. P. 32–43.

123

Mazov S. Op. cit. P. 68.

124

Ibid. P. 58.

125

Friedman J. Op. cit. P. 108.

126

Дэвидсон А., Мазов С. (ред.) Россия и Африка. Документы и материалы, XVIII в. — 1960‐е годы. Т. 2. 1918–1960 гг. М.: ИВИ РАН, 1999. С. 22–25, 208–211; Iandolo A. The Rise and Fall of the «Soviet Model of Development» in West Africa, 1957–64 // Cold War History. 2012. № 12(4). P. 699.

127

Attwood W. The Reds and the Blacks: A Personal Adventure — Two Tours on Duty in Revolutionary Africa as Kennedy’s Ambassador to Guinea and Johnson’s to Kenya. New York: Harper & Row, 1967. P. 68–69.

128

Mazov S. Op. cit. P. 187–188.

129

Friedman J. Op. cit. P. 120.

130

Hough J. Op. cit. P. 55.

131

Масленников В. А. Дискуссия об экономическом развитии колониальных и зависимых стран в эпоху империализма // Советское востоковедение. 1955. № 4. С. 139; Ульяновский Р. А. Аграрные реформы в странах Ближнего и Среднего Востока, Индии и Юго-Восточной Азии // Народы Азии и Африки. 1961. № 1. С. 13.

132

<Без автора> Армия и освободительное движение // Азия и Африка сегодня. 1966. Сентябрь. С. 2–4; Иорданский В. О характере военных диктатур в тропической Африке // Народы Азии и Африки. 1967. № 4. С. 22–37; Мирский Г. Политическая роль армии в странах Азии и Африки // Народы Азии и Африки. № 6. 1968. С. 3–14; Сумбатиян Ю. Армия в политической системе национальной демократии. Народы Азии и Африки. № 4. 1969. С. 34–38.

133

Friedman J. Op. cit. P. 166; см.: Иорданский В. Тропическая Африка: о природе межэтнических конфликтов // Мировая экономика и международные отношения. 1967. № 1. С. 47–56; Проничев И. Некапиталистический путь развития и его место в историческом процессе // Мировая экономика и международные отношения. 1966. № 12. С. 6.

134

Синицын С. Указ. соч. C. 274.

135

Давыдов А. Д. Социально-экономическая структура деревни Афганистана: особенности эволюции. М.: Наука, 1976; Patterson A. R. Scholars, Advisers, and State-Builders: Soviet Afghan Studies in Light of Present-Day Afghan Development // Conermann S., Kemper M. (Eds.) The Heritage of Soviet Oriental Studies Abdingdon: Routledge, 2012. P. 156.

136

«Мой марксизм — это не марксизм советских учебников…» (Интервью с Нодари Симония) // Международные процессы: журналы теории международных отношений и мировой политики 7. См. онлайн: http://www.intertrends.ru/rubrics/persona-grata/journals/regulirovanie-i-samoregulirovanie-v-mirovoy-politike/articles/moy-marksizm-eto-ne-marksizm-sovetskih-uchebnikov, а также: http://www.intertrends.ru/system/Doc/ArticlePdf/1062/Simonia-07.pdf (дата обращения: 05.02.2021).

137

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. М.: Международные отношения, 1998. С. 238.

138

Там же. С. 215.

139

Синицын С. Миссия в Эфиопии. С. 277.

140

Брутенц К. Н. Указ. соч. С. 305.

141

«Information zur gegenwärtigen Lage in Afghanistan — Gespräch des Genossen Friedel Trappen mit Genossen R. A. Uljanowski im ZK der KPDSU am 12.5.1978». May 16, 1978. Bundesarchiv SAPMO, DY-30/13673. P. 12.

142

Ibid. P. 14.

143

Каменев С. Н. Конференция, посвященная 90-летию со дня рождения Ю. В. Ганковского. С. 169–173; Интервью автора с Виктором Коргуном. Москва, 15 октября 2012 г.

144

Снегирев В. Н., Самунин В. И. Вирус «А». С. 106.

145

Снегирев В. Н., Самунин В. И. Указ. соч. С. 213–214.

146

Там же. С. 215–216.

147

Там же. С. 225.

148

Интервью Владимира Басова российскому телевидению (2004). См. онлайн: https://www.youtube.com/watch?v=ab6bpIsUg_g.

149

Hanifi M. J. Vending Distorted Afghanistan. P. 264.

150

Интервью Владимира Басова российскому телевидению (2004).

151

Переписка автора с Виктором Коргуном. 28 ноября 2013 г.; Ганковский Ю. В. (ред.) Энциклопедия Пакистана. М.: Фундамента-пресс, 1998.

152

Ганковский Ю. В. Некоторые международные аспекты пуштунской проблемы // Восток и современность. 1979. № 1. С. 111–124.

153

Там же. С. 116.

154

Там же. С. 117.

155

Там же. С. 118.

156

Там же. С. 123.

157

Там же. С. 124. Ганковский повторял это в частных беседах, которые он годами вел с Маликом; в них он замечал «к лучшему или к худшему, но Индия была намерена осуществлять политику гегемонии над всеми государствами Южной Азии, включая Пакистан. С индийской точки зрения это было закономерным историческим развитием».

158

Andrew Ch., Mitrokhin V. The World Was Going Our Way: The KGB and the Battle for the Third World. New York: Basic Books, 2005. P. 321.

159

Ганковский Ю. В. Некоторые международные аспекты пуштунской проблемы. С. 125.

160

Интервью автора с Виктором Коргуном. Москва. 15 октября 2012 г.

161

Интервью автора с Мамадшо Давлатовым. Худжанд (Таджикистан), 6 сентября 2012 г.

162

Интервью автора с Анной Матвеевой. Лондон, 18 апреля 2012 г.

163

Lifschultz L. Interview with Nodari Simoniia // Economic and Political Weekly. 23–30 December 1989. Arthur Paul Collection, University of Nebraska-Omaha.

164

Переписка автора с Виктором Коргуном, 28 ноября 2013 г.; Пластун В., Андрианов В. С. Указ. соч. С. 28.

165

Интервью автора с Виктором Коргуном. Москва, 15 октября 2012 г.

166

Интервью автора с Василием Кравцовым. Москва, 23 октября 2012 г.

167

Tolz V. Russia’s Own Orient: The Politics of Identity and Oriental Studies in the Late Imperial and Early Soviet Periods. Oxford: University of Oxford Press, 2011. P. 74; Iandolo A. The Rise and Fall of the «Soviet Model of Development» in West Africa, 1957–64. P. 683–704; Friedman Reviving Revolution. P. 235–236.

168

Rushdie S. Shame. New York: Knopf, 1983. P. 91–92.

169

Lasch C. The True and Only Heaven: Progress and Its Critics. New York: W. W. Norton, 1991. P. 447.

170

Wardle C. E. Interview with Charlene McGrath. March 26, 1995. P. 5; Nunn L. B. Center for Oral History, University of Kentucky.

171

Westad O. A. Remarks, «A True Alternative? The Nonaligned Movement in the Cold War». Конференция, проведенная в Белграде (Сербия) 24–26 мая 2012 года.

172

Johnson N. M. Interview with Henry Byroade, September 19 and September 21, 1988; Truman H. S. Library and Museum. См. онлайн: www.trumanlibrary.org/oralhist/byroade.htm.

173

Rushdie S. Shame. New York: Knopf, 1983. P. 91–92.

174

Barfield Th. Afghanistan: A Cultural and Political History. Princeton: Princeton University Press, 2010. P. 10–11.

175

Hanifi Sh. M. Quandaries of the Afghan Nation // Crews R., Bashir Sh. (Eds.) Under the Drones: Modern Lives in the Afghanistan — Pakistan Borderlands. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012. P. 88.

176

Gregorian V. The Emergence of Modern Afghanistan: Politics of Reform and Modernization, 1880–1946. Stanford: Stanford University Press, 1969. P. 49.

177

Гуревич Н. М. Афганистан: некоторые особенности социально-экономического развития. 1919–1977. М.: Наука, 1983. С. 21; Dale S. Indian Merchants and Eurasian Trade, 1600–1750. Cambridge: Cambridge University Press, 1994; Markovits C. Merchants, Traders, Entrepreneurs: Indian Business in the Colonial Era. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2008.

178

Губар М. Г. М. Афганистан на пути истории / Пер. М. Давлятова. М.: Ин-т востоковедения АН СССР, 1987. С. 135; Letter from Sir F. Humphrey to Lord Cushendun. November 26, 1928. NA PRO AIR 5/736 // Burnett A. L. P. (Ed.) Afghanistan Strategic Intelligence: British Records, 1919–1970. Cambridge: Archive Editions Limited, 2002. Vol. 1. P. 907.

179

Гуревич Н. М. Внешняя торговля Афганистана. М.: Изд-во восточной литературы, 1959. С. 158.

180

Hanifi Sh. M. Mapping Afghanistan: Colonial, National, and Post-Colonial Cartographies. Unpublished Paper. P. 5.

181

Гуревич Н. М. Указ. соч. С. 165–166.

182

Там же. Amān-i Afghān, June 18, 1928. См. также: Бюллетень прессы Среднего Востока. 1928. № 4–5. С. 142–143.

183

Бюллетень прессы Среднего Востока. 1928. № 2. С. 125.

184

Там же. С. 169–171.

185

Торговля России с Востоком. 1925. № 5–7. С. 4.

186

Примаков В. Гражданская война в Афганистане // Большевик. 1929. № 3. С. 59.

187

Гуревич Н. М. Указ. соч. С. 171.

188

Gregorian V. Op. cit. P. 272.

189

Adamec L. W. Afghanistan’s Foreign Affairs to the Mid-twentieth Century: Relations with the USSR, Germany, and Britain. Tucson: University of Arizona Press, 1974. P. 242.

190

Zābali, Abd al-Majid. Yāddāshthā-yi ‘Abd al-Majid Zābali. Peshawar, 2001. P. 7.

191

Işlāh. June 28, 1947.

192

Zābali, Abd al-Majid. Op. cit. P. 8; Гуревич Н. М. Очерк истории торгового капитала в Афганистане. М.: Наука, 1967. С. 43; Sālnā meh-yi Kabul. 1319. P. 409; Shah I. A. Trade with Afghanistan. Kabul, 1946. P. 67; Işlāh. June 28, 1947.

193

Zabuli, Abd al-Majid. Op. cit. P. 9.

194

Ibid. P. 9.

195

Hanifi Sh. M. Mapping Afghanistan. P. 10.

196

Sālnāmeh-yi majaleh-yi Kābal (1933).

197

Maier Ch. S. Leviathan 2.0: Inventing Modern Statehood. Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 2012. P. 168.

198

Caron J. M. Cultural Histories of Pashtun Nationalism, Public Participation, and Social Inequality in Monarchic Afghanistan, 1905–1960. PhD Dissertation, University of Pennsylvania, 2009. P. 106.

199

Zabuli, Abd al-Majid. Op. cit. P. 34–37.

200

Banuazizi A., Weiner M. The State, Religion, and Ethnic Politics: Afghanistan, Iran and Pakistan. Syracuse: Syracuse University Press, 1986. P. 54; Окимбеков У. В. Проблемы экономического и социального развития Северо-Востока Афганистана. Дис. …. канд. экон. наук. ИВ РАН, 2003. С. 149.

201

Гуревич Н. М. Вопросы экономики Афганистана. М.: Изд-во АН СССР, 1963. С. 224.

202

Зарипов Ш. Производительные силы сельского хозяйства современного Афганистана. Душанбе: Дониш, 1972. С. 111.

203

Окимбеков У. В. Указ. соч. С. 130.

204

Там же. С. 49.

205

Hanifi M. J. Vending Distorted Afghanistan Through Patriotic «Anthropology» // Critique of Anthropology. 2011. September. № 31. P. 262.

206

Bezhan F. The Second World War and Political Dynamics in Afghanistan // Middle Eastern Studies. 2014. № 50 (2). P. 176.

207

Sadat M. H. The Life of a 102 year-old Afghan Entrepreneur: an Economic Perspective. См. онлайн: https://afghanmagazine.com/post/186474964049/the-life-of-a-102-year-old-afghan-entrepreneur-an.

208

Fry M. J. The Afghan Economy: Money, Finance, and the Critical Constraints to Economic Development. Leiden: E. J. Brill, 1974. P. 86; Sālnāmeh-yi Kābul. 1319. P. 409.

209

Strategic Problems. (Afghanistan/July 1939). NA WO 33/2377 // Afghanistan Strategic Intelligence. Vol. 3. P. 56.

210

Sadat M. H. Op. cit.; Gregorian V. Op. cit. P. 387.

211

Fraser-Tytler W. K. The Expulsion of Axis Nationals from Afghanistan // Kirk G., Toynbee A. (Eds.) The Middle East in the War. London: Oxford University Press, 1953. P. 153.

212

В 1939 году был закрыт свободный проход для афганских торговцев на территорию СССР. См.: Dupree L. Field Diary (Second Afghan Expedition, American Museum of Natural History, August 1950 to February 1951), December 3, 1950. P. 206; Louis Dupree Papers, Peabody Natural History Museum Special Collections, Harvard University.

213

Gregorian V. Op. cit. P. 388.

214

Işlāh. May 21, 1947.

215

Jansson I. India, Pakistan, or Pakhtunistan: the Nationalist Movements in the North-West Frontier Province, 1937–47. PhD Dissertation. University of Uppsala, 1981. P. 211–212.

216

Işlāh. July 6, 1947.

217

Işlāh. July 3, 1949.

218

Işlāh. October 29, 1949.

219

Pajvak R. Letter to Jerry Talmer. October 10, 1949. 1. Item 3510. Box 17. «The Nation» Records Houghton Library, Harvard University.

220

Tallmer J. Op. cit.

221

Bezhan F. Op. cit. P. 185.

222

Как пишет Бежан, «Забули приобрел такую власть, что премьер-министр не мог ничего сделать без его разрешения, даже если вопрос формально не входил в компетенцию Забули» (Rishtia S. Khātirāt-i Siyāsi-yi Sayyid Qāsim Rishtiyā, 1311 tā 1371. Virginia, 1997. P. 85).

223

Предложение Министерства народного хозяйства и утверждение его (Перевод из «Işlāh» от 15–17 сентября 1947 г. АВП РФ. Ф. 71 (Референтуры по Афганистану). Оп. 35. П. 53. Д. 10. Л. 7.

224

Поляк А., Нухович Е. Два подхода к помощи слаборазвитым странам. На примере Афганистана // Мировая экономика и международные отношения. 1960. № 2. С. 89.

225

Работа Министерства национальной экономики. АВП РФ. Ф. 159 (Референтуры по Афганистану). Оп. 37А. П. 72 (Информация о внутриполитическом положении в стране). <1948>. Д. 1. Л. 11–37.

226

Dawn. July 4. 1948. АВП РФ. Ф. 159. Оп. 37A. П. 72 <1948>. Д. 1. Л. 2–3.

227

Работа Министерства национальной экономики. АВП. РФ. Ф. 159 (Референтура по Афганистану). Оп. 37А. П. 72 (Информация о внутриполитическом положении в стране) <1948>. Д. 1. Л. 11–37.

228

Поляк А., Нухович Е. Указ. соч. С. 89; Farouq Gh. Conclusions and Suggestions (1980) // Dick Scott Archive (в дальнейшем обозначается как DSA).

229

US State Department. Memorandum of Conversation: Dr Raouf of Afghan-American Trading Company. American Embassy in Kabul. September 15 (1949). P. 2–3.

230

Wilber D. Afghanistan: Its People, Its Society, Its Culture. New Haven: HRAF Press, 1962. P. 188; Bezhan F. Op. cit. P. 186; Khalili K. Yāddāshthā-yi astād-i Khalili: Maqālāmā beh dakhtarash Mary. Virginia; Herndon: All Prints, 2010. P. 339–343.

231

Гуревич Н. М. Очерк истории торгового капитала Афганистана. С. 86–87.

232

Dupree L. Field Diary. December 18, 1950. P. 250.

233

Dupree L. Field Diary. September 5, 1950. P. 18.

234

General Information on Modern Afghanistan. Royal Afghan Embassy (Washington), September 1953.

235

Işlāh. November 21, 1955.

236

Hanifi Sh. M. Vending Distorted Afghanistan. P. 264.

237

Hanifi M. J. Mapping Afghanistan. P. 11; Ariana Encyclopedia Society, Afghanistan.

238

Hanifi Sh. M. Vending Distorted Afghanistan. P. 265.

239

Hanifi M. J. Mapping Afghanistan. P. 12. Следует подчеркнуть, что дело не в том, были ли мусахибанцы обманщиками или нет. Ирредентистские движения, от ирландских националистов начала XX века и до курдских националистов в Турции, часто возглавлялись деятелями, которые не полностью соответствовали национальной идентичности, в том числе и в части владения местным языком. Вместо этого в центре внимания оказывается вопрос о том, насколько воплощение пуштунского господства в форме государства способствовало бы восприятию пуштунского национализма как неотъемлемой «проблемы» афганской государственности.

240

Dupree L. Field Diary. December 19, 1950. P. 250.

241

Ibid. September 23, 1950. P. 119.

242

РГАЛИ. Ф. 2487. Оп. 1. Д. 138. Л. 5.

243

РГАЛИ. Ф. 2487. Оп. 1. Д. 496 («Н. С. Хрущев в Афганистане» Дикторский текст В. Ф. Беликова и аннотация к фильму). Л. 5.

244

Поляк А., Нухович Е. Указ. соч. С. 88–90.

245

Barry M. Kabul’s Long Shadows: Historical Perspectives. Princeton: Liechtenstein Institute on Self-Determination, 2011. P. 29.

246

Экземпляр текста, переданный бывшему американскому послу в Кабуле Леону Б. Пуллада принцем Наим-ханом.

247

Barry M. Op. cit. P. 30.

248

См. полный текст соглашения: Приложение // Международная жизнь 1956. № 1. С. 82–83.

249

Красный Север. 1955. 18 декабря. С. 1; Die Rede Marschall Bulganins anläßlich des Banketts von Ministerpräsident Sardar Mohammad Daoud // Nachrichten aus Afghanistan. Vol. 5. Bonn: Afghan Embassy, 1956. January 2. P. 10 // AV Neues Amt B12/912. Ideologische Einflüsse in der Innenpolitik Afghanistans 1955–1958. PA/AA.

250

Baloch I. Afghanistan-Paschtunistan-Belutschistan // Deutsche Außenpolitik. 3/80, 287, BSTU MfS HA II 27370.

251

Hanifi Sh. M. Mapping Afghanistan. P. 17.

252

Перечень основных объектов и работ, по которым выполнение обязательств СССР по оказанию технического содействия Афганистану завершено. Неопубликованный документ. Личный архив Валерия Иванова.

253

Интервью автора с Георгием Ежовым. Москва, 15 апреля 2013 г.

254

Прохоров Г. Обзор экономики Афганистана за 1955 год (6 сентября 1956 г.) // РГАЭ. Ф. 365. Оп. 2. Д. 1664. Л. 18.

255

Бороховский Л. Строительство хлебокомбината в Кабуле // Мукомольно-элеваторная промышленность. 1956. № 3. С. 6–7; Интервью автора с Абдулвахобом Вахидовым. Самарканд, 21 сентября 2012 г.

256

Финансовое положение Афганистана (Октябрь 1959 г.). РГАЭ. Ф. 365. Оп. 2. Д. 1987. Л. 1.

257

Материалы о предварительных переговорах делегации советских экспертов с афганской стороной об оказании Афганистану научно-технической помощи в области мирного использования атомной энергии и геологоразведочных работах по поиску урана (доклады, справки, записи бесед). РГАЭ. Ф. 365. Оп. 2. Д. 1397.

258

Помощь ташкентского ученого афганским агрономам // Ташкентская правда. 1957. 18 сентября; XIV Советско-афганская конференция по борьбе с саранчой и вредителями хлопчатника. Москва. Октябрь 1957 года // Защита растений от вредителей и болезней. 1958. № 1. С. 57.

259

Интервью автора с Василием Кравцовым. Москва, 23 октября 2012 г.

260

Бирюков А. Дорога Саланг // Огонек. 1960. № 9. С. 22–23.

261

Интервью автора с Валерием Ивановым. Игнатово, 2 ноября 2012 г.

262

Записки и справки Государственного комитета Совета министров СССР по внешним экономическим связям, Госкомитета по культурным связям с зарубежными странами и по вопросам труда и зарплаты о научно-техническом и культурном сотрудничестве СССР с ВНР, ПНР, США, ОАР и другими странами, об экономическом и техническом сотрудничестве Советского Союза со слаборазвитыми в экономическом отношении странами и об экономической и технической помощи США слаборазвитым в экономическом отношении странам, о Советско-индонезийском экономическом сотрудничества. РГАНИ. Ф. 5 (ЦК КПСС). Оп. 30. Д. 305. Л. 120.

263

Rakove R. Kennedy, Johnson, and the Nonaligned World. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. P. 6.

264

Dupree L. Landlocked Images: Snap Responses to an Informal Questionnaire // American Universities Field Staff Reports Service. South Asia Series. № VI (5). 1962. June. P. 14.

265

Ibid. P. 21.

266

Интервью автора с Василием Кравцовым. Москва, 23 октября 2012 г.

267

Hendrikson K. Vermerk. Betr: Intensivierung der deutschen Enwicklungshilfe an Afghanistan (June 12, 1960) // AV Neues Amt–1884 (Beratergruppe Dr Hendrikson für das afghanische Planungsministerium), PA/AA.

268

Rakove R. Op. cit. P. 24.

269

Memorandum, Robert McClintock to Robert Bowie, January 25, 1957, RG-59. Records of the Policy Planning Staff, 1957–1961. PPC-123. «Neutralism» folder. US National Archives.

270

Kennedy J. F. A Democrat Looks at Foreign Policy // Foreign Affairs. № 36 (1). 1957. October. P. 44–59.

271

Rakove R. Op. cit. P. 33.

272

Rostow W. W. The Process of Economic Growth. New York: W. W. Norton, 1952. P. 254.

273

Maier Ch. S. The Politics of Productivity // International Organization. 1977. № 31(4). P. 629.

274

Hein B. Die Westdeutschen und die Dritte Welt: Entwicklungspolitik und Entwicklungsdienste zwischen Reform und Revolte, 1959–1974. Munich: R. Oldenbourg Verlag, 2006. P. 21–22.

275

Ibid. P. 26. Подробнее о трудностях, с которыми столкнулась послевоенная Германия в области экспортной торговли, см.: Bellers J. Außenwirtschaftpolitik der Bundesrepublik Deutschland 1949–1989. Münster, 1990.

276

Hein B. Op. cit. P. 26–27; Damm U. Die Bundesrepublik Deutschland und die Entwicklungsländer. Versuch einer Darstellung der politischen Beziehungen der Bundesrepublik Deutschland zu den Entwicklungsländern unter besonderer Berücksichtigung der Entwicklungshilfe. Coburg: Graphischer Betrieb H. Biehl, 1965. P. 25, 31–33, 43–4, 55–59.

277

Bodemer K. Entwicklungshilfepraxis — Politik für wen? Ideologie und Vergabepraxis der deutschen Entwicklungshilfe in der ersten Dekade. Munich: Weltforum Verlag, 1974. P. 29.

278

Hendrikson K. Vermerk für Herrn Dr. Peckert. April 5, 1968 // AV Neues Amt–1884 (Beratergruppe Dr Hendrikson für das afghanische Planungsministerium), PA/AA.

279

Hendrikson K. Vermerk. Betr: Intensivierung der deutschen Enwicklungshilfe an Afghanistan. June 12, 1960 // AV Neues Amt–1884 (Beratergruppe Dr Hendrikson für das afghanische Planungsministerium), PA/AA.

280

Hellhoff H. Letter (October 10, 1962). Folder Six: «Afghanistan/Allgemeines», B213/2791. Bundesarchiv Koblenz.

281

Pero M. del. The Eccentric Realist: Henry Kissinger and the Shaping of American Foreign Policy. Ithaca: Cornell University Press, 2010. P. 20.

282

Слова Роберта Ловелла, цит. по: Gaddis J. L. Strategies of Containment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy. New York: Oxford University Press, 1982. P. 94.

283

Rakove R. Op. cit. P. 36.

284

Ibid. P. 45–47. О работе Боулза в области американской политики в третьем мире см.: The New Dimensions of Peace. New York: Harper, 1955; American Politics in a Revolutionary World. Cambridge: Harvard University Press, 1956; Africa’s Challenge to America. Berkeley: University of California Press, 1956; Ideas, People and Peace. New York: Harper, 1958.

285

Economic Advisory Services Provided to the Ministry of Planning, Royal Government of Afghanistan, September 1961 to June 1972. Final Report. Submitted to the Royal Government of Afghanistan and U. S. Agency for International Development by Robert R. Nathan Associates, Inc., Washington, DC. July 1972. P. vii; Arthur Paul Journals (APJ). 1–3. Arthur Paul Collection. Criss Library, Omaha, Nebraska.

286

Maier Ch. S. Among Empires: American Ascendency and Its Predecessors. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006.

287

Интервью автора с Лесли Симингтон. Оксфорд (Великобритания), 21 октября 2011 г.; Переписка автора с Лесли Симингтон, 10 мая 2015 г.

288

Government Agency Enters Hosiery Manufacturing Field // Reading Eagle. 1938. September 3. P. 1, 12.

289

Устное интервью с Робертом Р. Нэйтаном. Проведено 22 июня 1989 года Нилом М. Джонсоном в Библиотеке Гарри Трумэна. См. онлайн: https://www.trumanlibrary.gov/library/oral-histories/nathanrr.

290

Переписка автора с Лесли Симингтон, 10 мая 2015 г.

291

Five Government Homestead Mills // Textile World. 1941. April. P. 70.

292

Government Agency Enters Hosiery Manufacturing Field. Проекты, связанные с гомстедами, оказались в высшей степени противоречивы и подвергались критике со стороны как северных, так и южных союзов и корпораций как пример несправедливой конкуренции. По крайней мере в одном отношении их даже сравнивали с советскими предприятиями, и в течение 1938 года Генеральный контролер США отказывался выдавать ссуды Администрации по защите фермеров чулочным фабрикам Дексдейла. В свою защиту администрация фабрик указывала на то, что они производят продукцию более высокого качества, чем «хозяйско-рабская» система гитлеровской Европы. В конце концов «Дексдейлу» удалось занять большую нишу на рынке: производство чулок исчислялось сотнями тысяч пар. Три из пяти фабрик в конечном итоге были проданы «Дексдейлу» и двум другим текстильным фирмам за 1,2 миллиона долларов. Сравнение с СССР см.: Sovietizing the U. S. A. // The Hosiery Examiner. October 1938. Об отказе финансирования из фондов Администрации по защите фермеров см.: F. S. A. Factory Loans Declared Illegal // New York Times. 1938. December 19. О системе защиты см.: Perkins M. Letter to Arthur Paul (December 23, 1941) // Personal Archive of Leslie Symington. О продаже фабрик см.: [?] Sells 3 Hosiery Mills // New York Times. 1945. June 14. Хотя я не ставлю своей задачей показать связи между экстренными программами помощи, осуществлявшимися в рамках «Нового курса», и политикой развития времен холодной войны, следует указать на очевидные переклички между биографией Пола и работой Дэвида Экблада: Ekbladh D. The Great American Mission: Modernization and the Construction of an American World Order. Princeton: Princeton University Press, 2011. P. 40–76.

293

APJ. Introduction. P. 3.

294

Краткое жизнеописание Артура Пола // Личный архив Лесли Симингтон.

295

Lacey J. Keep From All Thoughtful Men: How U. S. Economists Won World War II. Annapolis: Naval Institute Press, 2011.

296

APJ. Introduction. P. 2–3.

297

Ibid. P. 1.

298

Lewis A. Theory of Economic Growth. London: Allen & Unwin, 1955.

299

Economic Advisory Services Provided to the Ministry of Planning, Royal Government of Afghanistan. September 1961 to June 1972. Final Report. Submitted to the Royal Government of Afghanistan and U. S. Agency for International Development by Robert R. Nathan Associates, Inc., Washington. July 1972. P. VII.

300

Krasner S. Structural Conflict: The Third World Against Global Liberalism. Berkeley: University of California Press, 1985. P. 23.

301

Maier Ch. S. Among Empires. P. 268.

302

Транзит Афганистана и великодушие Пакистана. Анис. 17 сентября 1961 г. // АВП РФ. Ф. 71. Оп. 51. П. 70. Д. 11.

303

Lauterpacht H. Freedom of Transit in International Law // Transactions of the Grotius Society. 1958. № 44. P. 313–356.

304

Ibid. P. 336–337.

305

Ibid. P. 332.

306

APJ. Saturday, June 4, 1960.

307

Nathan R. R. Diary Entry. May 19, 1961 // Robert R. Nathan Papers, Division of Rare and Manuscript Collections, Cornell University Library, Box 1, Folder 20. Все документы из этого собрания в дальнейшем кратко обозначаются как RRNP (бумаги Роберта Р. Нэйтана).

308

Işlāh. August 3, 1967.

309

Маталасов А. (зам. директора отделения ГКЭС в Афганистане). Обзор национальной экономики Афганистана // РГАЭ. Ф. 365. Оп. 2. Д. 1987. Л. 58–70.

310

Там же. Л. 68–69.

311

APJ. June 6, 1960. P. 22.

312

Стригин В. (советник по статистике). Отчет о работе советника по статистике Министерства планирования Афганистана за 1 полугодие 1967 г. (Июнь 1967 г.) // РГАЭ. Ф. 365. Оп. 2. Д. 2669. Л. 22.

313

Там же. Л. 23.

314

Стригин В. О состоянии и мерах по дальнейшему совершенствованию статистики в Афганистане (25 сентября 1967 года) // РГАЭ. Ф. 365. Оп. 2. Д. 2669. Л. 75–88.

315

Стригин В. Предложение, направленное в Министерство планирования Королевского правительства Афганистана (Лето 1967 г.) // РГАЭ. Ф. 365. Оп. 2. Д. 2669.

316

Финансовое положение Афганистана (Октябрь 1959 г.) // РГАЭ. Ф. 365. Оп. 2. Д. 1987. Л. 33.

317

Там же. Л. 1.

318

Там же. Л. 69–70.

319

Там же; RRNP. March 8, 1965.

320

APJ. June 11, 1960. P. 40.

321

APJ. June 16, 1960. P. 59.

322

Maier Ch. S. The Politics of Productivity. P. 609–618.

323

Данные Всемирного банка, см. онлайн: http://data.worldbank.org.

324

Robert R. Nathan Associates. Economic Advisory Services Provided to the Ministry of Planning, Royal Government of Afghanistan, September 1961 to June 1972. Final Report. Submitted to the Royal Government of Afghanistan and U. S. Agency for International Development by Robert R. Nathan Associates, Inc., Washington. June 1972. P. 2; RRNP. May 5, 1966. Слова об «ориентированной на происхождение» культуре — цитата из Ральфа Линтона: Linton R. The Study of Man: An Introduction. New York: D. Appleton-Century, 1936.

325

Работа Министерства национальной экономики (1948) // АВП РФ. Ф. 159 (Референтура по Афганистану). Оп. 37А. П. 72. Д. 1. Л. 11–37.

326

RRNP. May 12, 1962.

327

Robert R. Nathan Associates. Economic Advisory Services Provided to the Ministry of Planning, Royal Government of Afghanistan. September 1961 to June 1972. Final Report. Submitted to the Royal Government of Afghanistan and U. S. Agency for International Development by Robert R. Nathan Associates, Inc., Washington. June 1972. P. 94.

328

APJ. September 4, 1960. P. 166.

329

APJ. September 22, 1962. P. 998.

330

Пол и афганцы посетили Египет, Судан, Кению, Танганьику, Грецию, Италию, Францию, Великобританию, Нидерланды, ФРГ, Данию, Швецию, Финляндию и Австрию.

331

Интервью автора с Лесли Симингтон. Оксфорд, Великобритания, 21 октября 2011 г.

332

APJ. September 10, 1960. P. 174.

333

Обзор развития торговли и торговая политика. Речь директора Мухаммеда Акбара Омара на 4 сессии торгового комитета в Бангкоке. Анис. 3 февраля 1961 г. // АВП РФ. Ф. 71. Оп. 57. П. 70. Д. 10. Л. 19.

334

Согласно афганской статистике, в 1923 году на долю СССР приходилось только 7 % торгового баланса Афганистана. См.: <Советское посольство в Кабуле. Резюме неозаглавленного доклада, написанного Абд аль-Хай Азизом для афганского Министерства печати> // АВП РФ. Ф. 71. Оп. 57. П. 70. Д. 10. б/п.

335

См. данные о помощи США Пакистану: Sixty years of US Aid to Pakistan: Get the Data // The Guardian Datablog.

336

Communiqué from British Embassy Moscow to Foreign Office. July 12, 1956. PREM (Records of the Prime Minister’s Office) 1535, National Archives.

337

Интервью автора с Василием Кравцовым. 15 ноября 2012 г. Интервью автора с Валерием Ивановым. Игнатово, 2 ноября 2012 г.

338

Брутенц К. Н. Тридцать лет на Старой площади. С. 481.

339

RRNP. May 3, 1966.

340

Attwood W. The Reds and the Blacks: A Personal Adventure — Two Tours on Duty in Revolutionary Africa as Kennedy’s Ambassador to Guinea and Johnson’s to Kenya. New York: Harper & Row, 1967. P. 72; Mazov S. A Distant Front in the Cold War: The USSR in West Africa and the Congo. Washington: Woodrow Wilson Center Press, 2010. P. 211.

341

Sánchez-Sibony O. Red Globalization: The Political Economy of Soviet Foreign Relations in the 1950s and 60s. PhD Dissertation. The University of Chicago, 2010. P. 217–233.

342

ГАРФ. Ф. 5446 (Совет министров СССР). Оп. 1. Д. 687. Л. 5; RRNP. November 11, 1965.

343

РГАЭ. Ф. 4372 (Госплан СССР). Оп. 62. Д. 462. Л. 15–16.

344

Кондратьев К. О состоянии внешней торговли Советского Союза с Афганистаном // Материалы первой экономической конференции советских специалистов, работающих в Афганистане. 24–25 октября 1968 года. РГАЭ. Ф. 365. Оп. 2. Д. 2739. Л. 290.

345

Там же. Интервью автора с Георгием Ежовым. Москва. 15 апреля 2013 г.

346

Кондратьев К. О состоянии внешней торговли Советского Союза с Афганистаном. Л. 291.

347

Там же. Л. 293.

348

Кондратьев К. О состоянии внешней торговли Советского Союза с Афганистаном. Л. 294.

349

Пластун В., Андрианов В. Наджибулла. Афганистан в тисках геополитики. М.: Агентство «Сократ», 1998. С. 182.

350

Там же. С. 22.

351

Брутенц К. Н. Указ. соч. С. 453.

352

Брутенц К. Н. Указ. соч. С. 457.

353

Пластун В., Андрианов В. Указ. соч. С. 33.

354

Интервью автора с Валерием Ивановым. Игнатово, 2 ноября 2012 г. Интервью автора с Георгием Ежовым. Москва, 15 апреля 2013 г.

355

Scott D. Tribal and Ethnic Groups in the Helmand Valley. Afghanistan Council of the Asia Society. Occasional Paper. 1980. Spring. № 21. P. 3. DSA.

356

Sharzai F., Farouq Gh., Scott D. 1975 Farm Economic Survey of the Helmand Valley. P. 7. DSA.

357

Scott D. Tribal and Ethnic Groups in the Helmand Valley.

358

Жена Джуветта собрала и опубликовала подборку документов о времени работы своего супруга в Афганистане: Jewett Bell M. (Ed.) An American Engineer in Afghanistan. Minneapolis: University of Minneapolis Press, 1948.

359

Murray W. NEA Memorandum of Conversation. US National Archives File 890h.00/122 (1930). Цит. по: Mohmand A.-Q. American Foreign Policy Toward Afghanistan: 1919–2001. PhD Dissertation, University of Utah, 2001. P. 52; Hughes Ch. E. The Secretary of State to President Harding // Papers Relating to the Foreign Relations of the United States 1920/1. Washington, 1936. P. 258.

360

Яфтали М. М. Письмо Мирзы Мухаммеда Яфтали о его встречах с В. И. Лениным и о его поездке в Россию. 28 сентября 1957 г. // АВП РФ. Ф. 159. Оп. 69д. Д. 88. П. 2. Л. 10–10а.

361

До приезда в США Мухаммад Вали-хан и его делегация посетили Турцию, Иран, Советский Союз и несколько европейских стран.

362

Remembering the Past: The Early Years of U. S. — Afghan Relations // Small Things Remembered, Online Exhibition. См. онлайн: https://www.meridian.org/insmallthingsremembered/about-the-exhibition/remembering-the-past-the-early-years-of-u-s-afghan-relations.

363

Sharzai F., Farouq Gh., Scott D. Op. cit. P. 8. DSA.

364

Цит. по: Patterson F. E. (U. S. Technical Cooperation Service). Report on the Site Selection for the Permanent Administrative Center of the Helmand Valley Authority (March 5, 1953). P. 2. DSA.

365

Ferdinand K. Preliminary Notes on Hazara Culture. Copenhagen, 1959; Ferdinand K. Nomad Expansion and Commerce in Central Afghanistan // Folk. 1962. № 4. P. 123–159.

366

Jones P. S. Afghanistan Venture: Discovering the Afghan People: The Life, Contacts and Adventures of an American Civil Engineer During His Two Year Sojourn in the Kingdom of Afghanistan. San Antonio: Naylor Co., 1956. P. 95.

367

Ibid. P. 129–130.

368

Ibid. P. 95, 214.

369

Ibid. P. 220.

370

Jones P. S. Afghanistan Venture. P. 79.

371

Blackbourn D. The Conquest of Nature: Water, Landscape and the Making of Modern Germany. London: Pimlico, 2007. P. 18.

372

Kux D. The United States and Pakistan, 1947–2000: Disenchanted Allies. Washington: Johns Hopkins University Press, 2001. P. 77–79.

373

Цит. по: Patterson F. E. (U. S. Technical Cooperation Service). Report on the Site Selection for the Permanent Administrative Center of the Helmand Valley Authority. March 5, 1953. P. 3. DSA.

374

Ibid. P. 10.

375

Ibid. P. 14.

376

Ibid. Appendix, Plate V: «Typical Street Sections»; Toynbee A. Between Oxus and Jumna. New York, 1961. P. 12.

377

Scott R. B. Tribal and Ethnic Groups in the Helmand Valley. Afghanistan Council of the Asia Society. Occasional Paper. № 21. (Spring 1980). P. 3. DSA.

378

Скотт замечает, что для последних была «по крайней мере так же важна политическая принадлежность… как и принадлежность к туркменам, узбекам или хазарам».

379

Ibid. P. 9.

380

Ibid. P. 11. «Карта № 2. Шамаланский регион и его этнические группы». P. 11. «Карта № 3. Кадастровая карта. Северный Шамалан. Владения баракзаев с обозначением разновидностей племен».

381

Scott R. B. The Shamalan Land Project: An Introduction. P. 16. DSA.

382

Stevens I. M. (Agricultural Economist for U. S. Bureau of Reclamation). Enclosure to I. M. Stevens and J. K. Tarzi // Economics of Agricultural Production in Helmand Valley, Afghanistan (1965). DSA.

383

Интервью автора с Диком Скоттом. 5 октября 2012 года (по телефону из Ташкента, Узбекистан).

384

Stevens I. M., Tarzi J. K. Economics of Agricultural Production in Helmand Valley, Afghanistan (1965). P. 1. DSA.

385

Ibid. P. 29.

386

Ibid. P. 30.

387

Stevens I. M., Tarzi J. K. Economics of Agricultural Production in Helmand Valley, Afghanistan (1965). Figure 10. P. 22.

388

Ibid. Figure 8. P. 20.

389

Ibid. P. 39.

390

Caudill M. Helmand-Arghandab Valley: Yesterday, Today, Tomorrow. Lashkar Gah: Afghanistan, 1969.

391

Ibid. Foreword.

392

Ibid. P. 1.

393

Ibid. P. 9, 33.

394

Ibid. P. 1.

395

Shamalan Unit Draft Feasibility Report (September 1967). P. 16. DSA.

396

Scott R. B. The Shamalan Land Development Project: An Introduction. DSA.

397

Scott R. B. The Shamalan Land Development Project: An Introduction. P. IV.

398

Scott R. B. The Shamalan Land Development Project: An Introduction; Интервью автора с Диком Скоттом, по телефону из Ташкента, Узбекистан. 5 октября 2012 г.

399

Husick Ch. Organization of Political Effort in Support of the Shamalan (August 3, 1970). P. 1. DSA.

400

Ibid. P. 2–3.

401

Ibid. P. 3.

402

Ibid. P. 4.

403

Scott R. B. The North Shamalan: A Survey of Land and People (August 1971). P. 6. DSA.

404

Scott R. B., Uyehara C. Another Visit to the North Shamalan (May 29, 1972). DSA.

405

Scott R. B. The Beginning of the Crunch: A Statement and Analysis of Present Village Attitudes in the North Shamalan (November 8, 1973). P. 7. DSA.

406

Clapp-Wincek C. The Helmand Valley Project in Afghanistan (AID Evaluation Special Study № 18) (December 1983). P. 7. DSA.

407

Scott R. B. The Beginning of the Crunch. P. 9. DSA; Интервью автора с Диком Скоттом, по телефону из Ташкента, Узбекистан. 5 октября 2012 г.

408

Clapp-Wincek C. The Helmand Valley Project in Afghanistan. P. 5.

409

Memorandum of Conversation. Friday, November 1, 1974 // FRUS 1967–1976. Vol. E-8. Documents on South Asia. 1973–1976.

410

Scott R. B. Tribal and Ethnic Groups in the Helmand Valley. Afghanistan Council of the Asia Society. Occasional Paper № 21 (Spring 1980). P. 3. DSA.

411

Интервью автора с Диком Скоттом, по телефону из Ташкента, Узбекистан. 5 октября 2012 г. Лондон играл ведущую роль, поскольку ограничения, введенные американским правительством с подачи хлопкового лобби, запрещали Агентству по международному развитию помогать хлопковой индустрии за рубежом.

412

Clapp-Wincek C. The Helmand Valley Project in Afghanistan. P. 13.

413

Ferogh A. A. (Afghan Deputy Minister of Planning) Letter to Vincent H. Brown (Director of USAID Mission Kabul). February 12, 1975 // Project Paper: Central Helmand Drainage. USAID Office Kabul. April 8, 1975. DSA.

414

Scott R. Undated 1975 memorandum to Ernest J. Barbour. Comments on «Central Helmand Drainage and Irrigation Improvement: Helmand-Arghandab Valley». Project Paper, and the Social Context within Which the Project Must Function. DSA.

415

Scott R. Undated 1975 memorandum to Ernest J. Barbour. P. 25–26.

416

Ibid. P. 2.

417

Ibid.

418

Ibid. P. 1.

419

Ibid. P. 2.

420

Ibid. P. 3.

421

Scott R. B. Memorandum to Charles A. Johnson. HAVA Priority of Land Settlement and Potential AID Project Development in Land Improvement and Drainage. March 6, 1976. P. 3. DSA.

422

Ibid. P. 4.

423

Clapp-Wincek C. The Helmand Valley Project in Afghanistan. P. 13.

424

Интервью автора с Георгием Ежовым. Москва, 15 апреля 2013 г.

425

Суджан Л. Оливковая ветвь // Вокруг света. 1987. № 8.

426

Жилин Е. Плоды на камнях. О помощи специалистов Узбекистана строителям Афганистана // Ташкентская правда. 1973. 23 ноября.

427

RRNP. May 25, 1961.

428

RRNP. May 26, 1961.

429

Вахиди З. Структурные преобразования национальной экономики Республики Афганистан в 80‐е годы. Автореферат дис. канд. экон. наук. Всесоюзный экономический институт им. Г. В. Плеханова, 1990. С. 20.

430

Интервью автора с Виктором Коргуном. Москва, 15 октября 2012 г.

431

Dixon J., Robinson P. Aiding Afghanistan: A History of Soviet Assistance to a Developing Country. London: Hurst, 2013. P. 60.

432

Вахиди З. Указ. соч. С. 20.

433

Journal de St Petersburg. 26 февраля 1885 г. Цит. по: North Otago Time. 1885. May 5. Tuesday. P. 3.

434

Yate C. E. Northern Afghanistan, or Letters from the Afghan Boundary Commission. Edinburgh; London, 1888. P. 178 f.

435

Лессар П. М. Юго-Западная Туркмения (земля сарыков и салыров). СПб., 1885. С. 64. Цит. по: Бабаева А. К. Туркмены Афганистана: история расселения, племенной состав, очерк политической истории 20–30‐х годов XX в. Дис. … канд. ист. наук. М., 1985. С. 46.

436

О принятии в русское подданство Пендинских сарыков 22 августа 1885 г. Прошение от имени всего народа // Центральный государственный архив Туркменистана. Ф. 1. Оп. 2. Д. 9661. Л. 2. Цит. по: Бабаева А. К. Указ. соч. С. 46–47.

437

Barfield Th. Afghanistan: A Cultural and Political History. Princeton: Princeton University Press, 2010. P. 149.

438

Хашимбеков Х. Узбеки северного Афганистана. М.: Изд-во Института востоковедения, 1994. С. 10–11.

439

Интервью автора. Январь 2014 г. Лицо, давшее интервью по данному вопросу, пожелало сохранить анонимность.

440

Ma’āhadeh-yi fimābin-i Afghānistān va Rus. February 21. 1921 // Manāsabāt-i Afghānistān va Atahād-i Shuruvi Dar Sālhā-yi 1919–1969. Kabul, 1969. P. 17.

441

Центральный государственный архив Республики Таджикистан (ЦГАРТ). Ф. 19 (Госплан ТАССР). Оп. 1. Д. 307. «Вопросы переселения». Л. 105.

442

Martin T. D. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union. Ithaca: Cornell University Press, 2001. P. 832.

443

Kassymbekova B. Humans as Territory: Forced Resettlement and the Making of Soviet Tajikistan, 1920–1938 // Central Asian Survey. № 30 (3–4). P. 357; Отчет Учредительного Съезда КП(б) Таджикистана. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 28. Д. 20. Л. 119.

444

Kassymbekova B. Op. cit. P. 358–359. Подробнее о других советских депортациях см.: Naimark N. Fires of Hatred: Ethnic Cleansing in Twentieth-Century Europe. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2001. P. 85–107.

445

Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca: Cornell University Press, 2005. Chapter 6.

446

ГАРФ. Ф. A482 (Минздрав РСФСР). Оп. 31. Д. 529 и 530. Другие файлы по этому проекту см.: Там же. Д. 531–537.

447

Ritter W. S. Revolt in the Mountains: Fuzail Maksum and the Occupation of Garm, Spring 1929 // Journal of Contemporary History. 1990. July. № 25. P. 549.

448

Цит. по: Ганковский Ю. В. Персонажи с «той стороны». Ибрагим-бек Локай (1889–1932) // Азия и Африка сегодня. 1994. № 4. С. 63.

449

Давыдов А. Развитие капиталистических отношений в земледелии Афганистана. М.: Наука, 1962. С. 68–69.

450

Окимбеков У. В. Проблемы экономического и социального развития Северо-Востока Афганистана. C. 130; Зарипов Ш. Производительные силы сельского хозяйства современного Афганистана. C. 111.

451

ЦГАРТ. Ф. 1. Д. 986. Л. 88–90. Речь без заглавия. 7 ноября 1937 г.

452

ЦГАРТ. Ф. 18. Оп. 1. Д. 1378. Л. 90. Справка о весеннем переселении 1936 г. и оседании переселенцев в Вахшской долине Таджикской ССР, по состоянию на 15/IX-36 г.

453

ЦГАРТ. Ф. 18. Оп. 1. Д. 1624. Постановление СНК ТССР, докладные записки и переписка о переселении в Вахшскую долину на 1937 год. (Апрель 1937 г.).

454

ЦГАРТ. Ф. 18. Оп. 2. Д. 10. Л. 33 Заключение Комиссии Наркомзема СССР по обследованию состояния переселенческого дела в Таджикской ССР. Л. 36.

455

Там же. Л. 34.

456

Там же. Л. 71.

457

ЦГАРТ. Ф. 18. Оп. 2. Д. 10. План переселения на 1940 год в Таджикской ССР. 1.17. Карточка № 1 — Переселение.

458

Barfield Th. Afghanistan: A Cultural and Political History. Princeton: Princeton University Press, 2010. P. 48.

459

Интервью автора. Январь 2014 г. Лицо, давшее интервью по данному вопросу, пожелало сохранить анонимность.

460

Mohmand A.-Q. American Foreign Policy Toward Afghanistan: 1919–2001. P. 64.

461

Murray W. Memorandum by the Chief of the Division of Near Eastern Affairs (Murray) // Foreign Relations of the United States. Diplomatic Paper 1938/II. Washington, 1955. P. 753.

462

Klinghoffer A. J. The Soviet Union & International Oil Politics. New York: Columbia University Press, 1977. P. 234.

463

Zābali, Abd al-Majid. Yāddāshthā-yi ‘Abd al-Majid Zābali. P. 35.

464

Тхостов Б. А. Афганистан. О геологическом строении и перспективах нефтеносности северного Афганистана. Заметки советского геолога // Геология нефти. 1957. № 9. С. 61–64.

465

Klinghoffer A. J. Op. cit. P. 235.

466

Тхостов Б. А. Указ. соч. С. 61.

467

Справка о первоочередных объектах экономики Афганистана, требующих восстановления или реконструкции в целях обеспечения подъема экономики ДРА. Личный архив Валерия Иванова.

468

Klinghoffer A. J. Op. cit. P. 235, 236.

469

Mitchell T. Carbon Democracy // Economy and Society. 2009. August. № 38(3). P. 401.

470

Интервью автора с Абдулрахимом Самодовым. Душанбе, Таджикистан, 19 июля 2012 г.

471

Baldauf I. Afterword to Shukrullo. Die ohne Leichentuch Begrabenen (translation of «Kafansiz ko’milganlar») / Transl. I. Baldauf. Wiesbaden: Reichert Verlag, 2005. P. 178.

472

Тихонов Н. Возвращение // Октябрь. 1957. № 1. С. 101.

473

Интервью автора с Абдулрахимом Самодовым. Душанбе, 19 июля 2012 г.

474

Eley G. Making Democracy Social: A History of the Left in Europe. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 23.

475

Махмудов Э. Р. Транспорт современного Афганистана. Некоторые экономические проблемы. М.: Наука, 1983. С. 69.

476

Окимбеков У. В. Указ. соч. С. 158. См. также: Ежов Г. П. Развитие экономики Афганистана в период первого пятилетнего плана (1956/57–1960/61). Дис. … канд. экон. наук. М.: МГУ, 1968. С. 216.

477

Окимбеков У. В. Указ. соч. С. 165; Ежов Г. П. Развитие экономики Афганистана… С. 149.

478

Окимбеков У. В. Указ. соч. Таблица А.

479

Хашимбеков Х. Указ. соч. С. 35.

480

Kishtmand S. A. Yāddāshthā-yi siyāsi va ruydādhā-yi tārikhi: khā.tirāt-i shakhş i bāburah´hā’i az tārikh-i siyāsi-i mu‘āşir-i Afghānistān. Tehran: Najib-i Kabir, 2002. Vol. 1 & 2. P. 204–206.

481

Басов В. В. Национальный вопрос в политической борьбе в дореволюционном Афганистане // Басов В. В. Национальное и племенное в Афганистане. К пониманию невоенных истоков афганского кризиса / Ред. В. Б. Кравцов. М.: НИЦ ФСКН России, 2011. С. 56; Конституция Афганистана 1964 года, ст. 1; Allworth E. Handwritten Note. «Afghanistan. Manuscripts and Notes». Folder, Edward Allworth Papers. New York Public Library. В той же папке содержится крайне интересное интервью с афгано-узбекским писателем Файзуллой Аймоком (Faĭzullah Aymoq) о состоянии афганской узбекоязычной литературы. См.: Robert Barret-Faĭzulla Aĭmokdan olgan interviusi. August 25, 1976.

482

Басов В. В. Национальный вопрос в политической борьбе в дореволюционном Афганистане. С. 62–63.

483

Там же. С. 64.

484

Там же. С. 67, 146.

485

Там же. С. 75.

486

Интервью автора. Январь 2014 г. Лицо, давшее интервью по данному вопросу, пожелало сохранить анонимность.

487

Интервью автора с Георгием Ежовым. Москва, 15 апреля 2013 г.

488

Mitchell T. Carbon Democracy. P. 408.

489

Справка о первоочередных объектах экономики Афганистана, требующих восстановления или реконструкции в целях обеспечения подъема экономики ДРА.

490

Goldman M. L. The Enigma of Soviet Petroleum: Half-Full or Half-Empty? London: George Allen & Unwin, 1980. P. 34.

491

Ibid.; Campbell R. W. Trends in the Soviet Oil and Gas Industry. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1976. P. 27.

492

Бреннер М. М. Экономика геологоразведочных работ на нефть и газ в СССР. М.: Недра, 1979. С. 90.

493

Хайтин А. Экспедиционно-вахтовое строительство в Западной Сибири. Л.: Стройиздат, 1982. С. 22.

494

Беланов Ю., Кремер В. Трудная нефть // Социалистическая индустрия. 1985. 7 августа.

495

Gustafson T. Crisis Amid Plenty: The Politics of Soviet Energy Under Brezhnev and Gorbachev. Princeton: Princeton University Press, 1989. P. 176.

496

Goodrich C. The Miner’s Freedom: A Study of the Working Life in a Changing Industry. Boston: Marshall Jones & Co., 1925. P. 19; Mitchell T. Op. cit. P. 404.

497

Миронов К. У истоков газовых рек // Правда. 1981. 17 апреля.

498

Häselbarth Ch. Ein Landwirtschaftsund Provinzentwicklungsprogramm in Afghanistan unter Leitung von Dr. Wakil, Minister ohne Portfolio im Kgl. Afghanischen Premierministerium (January 24, 1972), B213/2797. Bundesarchiv Koblenz.

499

Интервью автора с Кристофом Хезельбартом. Штриттматт, Германия, 14 апреля 2012 г.; Посольство ФРГ в Кабуле. Wirtschaftliche Entwicklung der Provinz Paktia. October 17, 1964 // AV Neues Amt 1.871 (Paktia [allgemein] auch Koordinierungsausschuss B). PA/AA.

500

Интервью автора с Кристофом Хезельбартом. Штриттматт, Германия, 14 апреля 2012 г.; Посольство ФРГ в Кабуле. Wirtschaftliche Entwicklung der Provinz Paktia. October 17, 1964 // AV Neues Amt 1.871 (Paktia [allgemein] auch Koordinierungsausschuss B). PA/AA.

501

Voll Th. Die forstund holzwirtschaftliche Hilfe für Afghanistan // Holz-Zentralblatt. 1969. № 86. Fifth Folder: Heft 15. Vom 23.6.1970. B213/2838, Bundesarchiv Koblenz.

502

Ibid.

503

О долговременных последствиях см.: Hanifi Sh. M. Comparing Camels in Afghanistan and Australia: Industry and Nationalism During the Long Nineteenth Century // Emery E. (Ed.) Camel Cultures: Historical Traditions, Present Threats, and Future Prospects. London: SOAS, 2013.

504

Посольство ФРГ в Кабуле. Entwicklungspläne der afghanischen Regierung in der Provinz Paktia. July 17, 1963. 3 // AV Neues Amt 1.871 (Paktia [allgemein] auch Koordinierungsausschuss B). PA/AA.

505

Voll Th. Op. cit.

506

Voll Th. Op. cit. P. 4.

507

Ibid. P. 2.

508

Ibid. P. 3.

509

В число специалистов входили почвовед Эдуард Мюкенхаузен, мелиоратор Хайнц Ангерер и др. См.: Wirtschaftliche Entwicklung der Provinz Paktia. October 17, 1964 // AV Neues Amt 1.871 (Paktia [allgemein] auch Koordinierungsausschuss B). PA/AA.

510

Интервью автора с Кристофом Хезельбартом. Штриттматт, Германия, 14 апреля 2012 г. См. также трактовку этого проекта Нэйтаном: RRNP. July 28, 1971.

511

Frankfurter Allgemeine Zeitung. 1968. 27 April.

512

Интервью автора с Кристофом Хезельбартом. Штриттматт, Германия, 14 апреля 2012 г.

513

Yehoshua A. B. Facing the Forests (1962) // Yehoshua A. B. Three Days and a Child. New York: Doubleday & Company, 1970. P. 170.

514

Интервью автора с Кристофом Хезельбартом. Штриттматт, Германия, 14 апреля 2012 г.

515

Voll Th. Op. cit.

516

Waldinventur der Provinz Paktia. May 26, 1969. Fourth Folder: Afghanistan — Heft 14. B213/2838, Bundesarchiv Koblenz.

517

Waldinventur der Provinz Paktia. February 22, 1969. Fourth Folder: Afghanistan — Heft 14. B213/2838, Bundesarchiv Koblenz.

518

Ibid. P. 8.

519

Waldinventur der Provinz Paktia/Waldinventur. January 1, 1970. B213/2838, Bundesarchiv Koblenz.

520

Die künftige Konzeption des Forstprojektes in Paktia/Afghanistan. January 19, 1968. First Folder: Afghanistan/Abkommen u. IRA-Vorlagen. B213/2838 Bundesarchiv Koblenz.

521

Mitchell T. Rule of Experts: Egypt, Techno-Politics, Modernity. Berkeley: University of California Press, 2002. P. 245.

522

Hamm H. Pachtia in Afghanistan // Frankfurter Allgemeine Zeitung. 1970. January 24.

523

Hegel H. von. Forstwirtschaftliche Entwicklung in Paktia/Afghanistan. 2. B213/2838. Bundesarchiv Koblenz.

524

Waldinventur der Provinz Paktia/Waldinventur. January 1, 1970. 2. B213/2838. Bundesarchiv Koblenz.

525

Voll Th. Op. cit.

526

West German Embassy in Afghanistan. Dienstreise nach Afghanistan in der Zeit vom 9.— 23.6.1968 // AV Neues Amt 1.871–Paktia (allgemein) auch Koordinierungsausschuss B. PA/AA.

527

Hendrikson K. Deutsche Technische Hilfe für Afghanistan. Hier: Meine Dienstreise in die Provinz Paktia. August 12, 1968. 6 // AV Neues Amt 1.871 — Paktia (allgemein) auch Koordinierungsausschuss B. PA/AA.

528

West German Embassy in Afghanistan. Stammesunruhen in Paktia. September 7, 1968 // AV Neues Amt 1.871 — Paktia (allgemein) auch Koordinierungsausschuss B. PA/AA.

529

Интервью автора с Кристофом Хезельбартом. Штриттматт, Германия, 14 апреля 2012 г.

530

Интервью автора с Сакиной Зиар. Оксфорд, Великобритания, 12 июля 2011 г.

531

LaFroth L. Letter to Parents. April 24, 1970. 2. Collection on Women Peace Corps Volunteers in Afghanistan’s Smallpox Eradication Program. 1968–71 (Collection 2012–M2), Arthur and Elizabeth Schlesinger Library on the History of Women in America, Harvard University.

532

Vorschläge auf Grund meiner Erfahrungen in sieben Jahren in Entwicklungsländern. May 25, 1970. Folder One: Afghanistan/Allgemeines. B213/2727. Bundesarchiv Koblenz.

533

ГАРФ. Ф. 9606 (Министерство высшего и среднего образования). Оп. 11. Д. 5909. Л. 24–25.

534

RRNP. May 7, 1962.

535

Kux D. The United States and Pakistan, 1947–2000: Disenchanted Allies. Washington: Johns Hopkins University Press, 2001. P. 215.

536

Sargent D. A Superpower Transformed: The Remaking of American Foreign Relations in the 1970s. Oxford: Oxford University Press, 2015. P. 35; Интервью автора с Диком Скоттом по телефону из Ташкента, Узбекистан, 5 октября 2012 г.

537

Цит. по: Shipley J. W., Comaroff J., Mbembe A. Africa in Theory: A Conversation Between Jean Comaroff and Achille Mbembe // Anthropological Quarterly. 2010. Summer. № 83 (3). P. 673.

538

Moyn S. The Return of the Prodigal: The 1970s as a Turning Point in Human Rights History // Moyn S., Eckel J. (Eds.) The Breakthrough: Human Rights in the 1970s. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2014. P. 3.

539

Moyn S. The Last Utopia: Human Rights in History. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012. P. 43.

540

Слова Эрика Гриффеля, цит. по: Bass G. The Blood Telegram: Nixon, Kissinger, and a Forgotten Genocide. New York: Knopf, 2013. P. 23.

541

Tagore R. Rabindra-Racnabali. Kolkata: Bišvabhāratī, 1995. P. 1.

542

Bhutto Z. A. The Islamic Heritage (April 1, 1948) // Bhutto Z. A. Speeches-Interviews 1948–1966. P. 19. См. онлайн: https://bhutto.org/index.php/speeches/speeches-from-1948-1965/the-islamic-heritage-university-of-southern-california-los-angeles-april-1-1948/.

543

Devji F. Muslim Zion: Pakistan as a Political Idea. London: Hurst, 2013. P. 22.

544

Rushdie S. Shame. New York: Knopf, 1983. P. 91–92. Пер. И. Багрова.

545

Bakhsh M. A. (Ed.) Baluch Qaum Ke Tārikh-Ke Chand Parishan Dafter Auraq (Несколько страниц из официальных записей об истории народа белуджей). Quetta: Islamiyyah Press, 1957. P. 43.

546

Dupree L. A Note on Afghanistan: 1974 // American Universities Fieldstaff Reports. Asia Series. Vol. XVIII (8). P. 12.

547

Слова К. Субраманьяма цит. по: Kux D. The United States and Pakistan, 1947–2000: Disenchanted Allies. Washington: Woodrow Wilson Center Press and Johns Hopkins University Press, 2001. P. 206.

548

Langer V. The Defence and Foreign Policy of India. New Delhi: Sterling Publishers, 1998. P. 205.

549

Bhutto Z. A. Letter to Gerald Ford, June 13, 1975 // Gerald R. Ford Presidential Library, National Security Advisor’s Presidential Correspondence with Foreign Leaders Collection. Box 3, «Pakistan — Prime Minister Bhutto (1)» Folder.

550

Цит. по: Siddiqi F. H. The Politics of Ethnic Difference: The Baloch, Sindhi, and Mohajir Ethnic Movements. London: Routledge, 2012. P. 65.

551

Nationalitätenpolitik in Pakistan. Lage in Beluchistan. P. 2. MfAA ZR 3035/86, PA/AA Berlin.

552

Ibid. P. 3.

553

Barry M. Massoud: De l’islamisme a la liberté. Paris: Louis Audibert, 2002. P. 258.

554

Ibid.; Barry M. Kabul’s Long Shadows: Historical Perspectives. Princeton: Liechtenstein Institute on Self-Determination, 2011. P. 65.

555

Dokumente über die Aufnahme diplomatischer Beziehungen der DDR mit anderen Staaten. 1 November 1963. Archiv des Auswärtigen Amtes MfAA C 1459/73. Этот отрывок взят из издания: Myrdal J. Kulturers korsväg; en bok om Afghanistan. Stockholm: Norstedt, 1960; книга переводилась на немецкий для восточногерманских читателей.

556

IMF World Economic Outlook Database, updated April 2013. См. онлайн: www.imf.org/external/pubs/ft/weo/2013/01/weodata/index.aspx.

557

Интервью Владимира Басова российскому телевидению (2004). См. онлайн: https://www.youtube.com/watch?v=ab6bpIsUg_g.

558

Harrison S. S. In Afghanistan’s Shadow: Baluch Nationalism and Soviet Temptations. New York: Carnegie Endowment for International Peace, 1981. P. 36–37.

559

Ibid. P. 7, 37.

560

Yunus M. Bhutto and the Breakup of Pakistan. Karachi: Oxford University Press, 2011. P. 36.

561

Schmitt C. The Großraum Order of International Law with a Ban on Intervention for Spatially Foreign Powers: A Contribution to the Concept of Reich in International Law // Schmitt C. Writings on War / Transl. and ed. T. Nunan. Cambridge: Polity, 2011. P. 113.

562

Memorandum of Conversation Between Henry Kissinger, Alfred L. Atherton (Assistant Secretary of State for Near Eastern and South Asian Affairs), Robert B. Oakley (NSC Staff), Aziz Ahmed (Pakistani Foreign Minister), Yaqub Khan (Pakistani Ambassador to USA), Iqbal Riza (Minister, Pakistani Embassy to USA), and Iqbal Akhund (Pakistani Permanent Representative to United Nations), September 30, 1975, Gerald R. Ford Presidential Library and Museum Digital Collections (Presidential Correspondence with Foreign Leaders), Pakistan-Prime Minister Bhutto (2). См. онлайн: www.fordlibrarymuseum.gov/library/document/0351/1555842.pdf.

563

Remembering Our Warriors: Babar «The Great» (Interview with Nasirullah Babar) // Defence Journal. April 2001.

564

Слова пакистанского министра иностранных дел Азиза Ахмеда, цит. по: Memorandum of Conversation, Washington, October 9, 1975, 11am // Foreign Relations of the United States, 1969–1976. Vol. E-8. Documents on South Asia, 1973–1976. Document 215. См. онлайн: https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1969-76ve08/d215.

565

Zulfikar Ali Bhutto, Letter to Gerald Ford, August 17, 1975, Gerald R. Ford Presidential Library and Museum Digital Collections (Presidential Correspondence with Foreign Leaders), Pakistan-Prime Minister Bhutto (3). См. онлайн: www.fordlibrarymuseum.gov/library/document/0351/1555843.pdf.

566

Memorandum of Conversation Between Henry Kissinger, Alfred L. Atherton (Assistant Secretary of State for Near Eastern and South Asian Affairs), Robert B. Oakley (NSC Staff), and Aziz Ahmed (Pakistani Foreign Minister), Yaqub Khan (Pakistani Ambassador to USA), Iqbal Riza (Minister, Pakistani Embassy to USA), and Iqbal Akhund (Pakistani Permanent Representative to United Nations), September 30, 1975, Gerald R. Ford Presidential Library and Museum Digital Collections (Presidential Correspondence with Foreign Leaders), Pakistan-Prime Minister Bhutto (2), См. онлайн: www.fordlibrarymuseum.gov/library/document/0351/1555842.pdf.

567

Remembering Our Warriors: Babar «The Great» (Interview with Nasirullah Babar) // Defence Journal. April 2001.

568

Снегирев В. Н., Самунин В. И. Вирус «А»: Как мы заболели вторжением в Афганистан: политическое расследование. М.: Российская газета, 2011. С. 35. Там, где это возможно, я опираюсь на официальный перевод этой книги, доступный онлайн: https://nsarchive.gwu.edu/rus/VirusA.html.

569

US Embassy Kabul, «Why Baluchi Brothers?» (October 9, 1974). См. онлайн: www.wikileaks.org/plusd/cables/1974KABUL06445_b.html.

570

Снегирев В. Н., Самунин В. И. Указ. соч. С. 34.

571

Интервью Владимира Басова российскому телевидению (2004). См. онлайн: https://www.youtube.com/watch?v=ab6bpIsUg_g.

572

Снегирев В. Н., Самунин В. И. Указ. соч. С. 19.

573

Kishtmand S. A. Yāddāshthā-yi siyāsi va ruydādhā-yi tārikhi: khātirāt-i shakhş i bāburah´hā’i az tārikh-i siyāsi-i mu‘āşir-i Afghānistān. Tehran: Najib-i Kabir, 2002. Vol. 1 & 2. P. 325.

574

Снегирев В. Н., Самунин В. И. Указ. соч. С. 59.

575

Там же. С. 27.

576

Там же.

577

Там же. С. 68–70; Body of Afghan Leader Identified // BBC News. December 4, 2008. См. онлайн: http://news.bbc.co.uk/2/hi/south_asia/7764852.stm.

578

Barfield Th. Weak Links on a Rusty Chain: Structural Weaknesses in Afghanistan’s Provincial Government // Canfield R., Shahrani M. N. (Eds.) Revolutions and Rebellions in Afghanistan: Anthropological Perspectives. Berkeley: University of California Press, 1984.

579

Басов В. В. Национальный вопрос в условиях афганской революции (январь 1984) // Басов В. В. Национальное и племенное в Афганистане. К пониманию невоенных истоков афганского кризиса / Ред. В. Б. Кравцов. М.: НИЦ ФСКН России, 2011. С. 107.

580

Интервью автора с Абдулрахимом Самодовым. Душанбе, 19 июля 2012 г.; Налбандянц Р. Записки востоковеда. М.: Луч, 2002. С. 17–18.

581

Интервью автора. Январь 2014 г. Лицо, давшее интервью по данному вопросу, пожелало сохранить анонимность.

582

Басов В. В. Указ. соч. С. 108, 111.

583

Dorronoso G. Revolution Unending: Afghanistan, 1979 to the Present. London: Hurst and Company, 2000. P. 96.

584

Ibid. P. 104.

585

Пузанов А. М. Запись в дневнике от 11 июля 1978 г. «Запись разговора с секретарем ЦК НДПА, заместителем премьер-министра и министром иностранных дел Демократической республики Афганистан Хафизуллой Амином». См. онлайн в National Security Archive: http://nsarchive.gwu.edu/NSAEBB/NSAEBB396/docs/1978-07-11%2 °Conversation%20with%20Amin.pdf.

586

Снегирев В. Н., Самунин В. И. Указ. соч. С. 205.

587

Там же. С. 207–208.

588

<Слова А. Н. Косыгина> // Запись беседы А. Н. Косыгина, А. А. Громыко, Д. Ф. Устинова, В. Н. Пономарева с Н. М. Тараки. 20 марта 1979 г. National Security Archive. См. онлайн: https://digitalarchive.wilsoncenter.org/document/113263.

589

Harrison S. S. Op. cit. P. 145.

590

H. Amin’s Address to Charmang and Bajaur People // Kabul Times. 1979. August 5; This is a Revolution Which Handed Power from One State to the Other // Kabul Times. 1979. August 21.

591

Басов В. В. Указ. соч. С. 109.

592

Listing in «Afghan Death Lists» (Released KhAD execution records). См. онлайн: https://www.om.nl/onderwerpen/internationale-misdrijven/documenten/publicaties/internationale-misdrijven/brochures/map/afghaanse-dodenlijsten.

593

Интервью автора. Январь 2014 г. Лицо, давшее интервью по данному вопросу, пожелало сохранить анонимность.

594

Полный список советников, числившихся в советских министерствах на 15 сентября 1979 года. См.: Штатная расстановка группы советников в министерствах и ведомствах ДРА (по состоянию на 15.09.79 г.) // РГАЭ. Ф. 365. Оп. 2. Д. 2779. Л. 59–82. Большая часть советников прибыла летом 1978 года.

595

Материалы по экономике и экономическим связям Афганистана / Проекты законов, записи бесед, обзоры, письма. РГАЭ. Ф. 365. Оп. 2. Д. 2779. Об инфраструктуре см.: Протокол 1‐го заседания Постоянной Межправительственной советско-афганской комиссии по экономическому и техническому сотрудничеству // Там же. Д. 2777.

596

Бояркин А. М. Товарооборот внешней коммерческой торговли ДРА за 1 полугодие 1358 года // Краткий обзор состояния внешней торговли Демократической республики Афганистан в 1 полугодии 1358 года (с 21 марта по 21 сентября 1979 г.). РГАЭ. Ф. 365. Оп. 2. Д. 2778. Л. 86.

597

Первоначально планировалось, что Тараки полетит на принадлежащем Афганистану «Боинге», недавно приобретенном в Америке. Опасавшимся диверсии сотрудникам КГБ удалось подогнать советский лайнер из правительственного авиаотряда, пилотируемый советским экипажем, чтобы доставить Тараки на Карибы. См.: Снегирев В. Н., Самунин В. И. Указ. соч. С. 384.

598

Там же. С. 394–430.

599

Громыко А. А., Андропов Ю. В., Устинов Д. Ф., Пономарев Б. Н. Меморандум. 29 октября 1979 г. Цит. по: Ляховский А. А. Трагедия и доблесть Афгана. М.: Икона, 1995. С. 102.

600

Слова А. А. Громыко, цит. по: Заседание Политбюро ЦК КПСС. 17 марта 1979 г. С. 3. См. онлайн: http://nsarchive.gwu.edu/NSAEBB/NSAEBB396/docs/1979-03-17%20Politburo%20Session%20on%20Situation%20in%20Afghanistan.pdf; Ляховский А. А. Указ. соч. С. 109.

601

Afghan Refugees Commissionerate. Relief Work for Afghan Refugees. Peshawar: Afghan Refugees Commissionerate, 1982. P. 2.

602

Gould M. The Struggle for Modern Nigeria: The Biafran War. London: I. B. Tauris, 2012. P. 15.

603

Redfield P. Life in Crisis: The Ethical Journey of Doctors without Borders. Berkeley: University of California Press, 2013. P. 54.

604

Fassin D. Subjectivity without Subjects: Reinventing the Figure of the Witness // Humanitarian Reason: A Moral History of the Present / Transl. R. Gomme. Berkeley: University of California Press, 2012. P. 206. Многие из врачей, принимавших участие в работе этой группы, учились в конце 1960‐х годов на «красном факультете», связанном с больницей Кошен в Париже.

605

Bulletin Médecins sans Frontières. 1977. № 6. P. 4–5.

606

Redfield P. Op. cit. P. 58.

607

Bahro R. Die Alternative: zur Kritik des real existierenden Sozialismus. Cologne: Europäische Verlagsanstalt, 1977.

608

Понятие «Realsozialismus» было, по-видимому, впервые использовано Эрихом Хонеккером на 9 Конференции ЦК СЕПГ в мае 1973 года. См.: Borowsky P. Die DDR in den siebziger Jahren, Bundeszentrale für politische Bildung. См. онлайн: www.bpb.de/izpb/10111/die-ddr-in-den-siebziger-jahren?p=all.

609

Thom M. Karl Marx und der reale Humanisimus. 6. Universitätsarchiv Leipzig. RM50. Bd. 1.

610

Bernier Ph. Des médecins sans frontières. Paris: Albin Michel, 1980.

611

Thompson E. P. Outside the Whale // The Poverty of Theory & Other Essays. London: Merlin, 1978. P. 213.

612

Не только «Врачи без границ» собирали свидетельства. В «Jeri Laber Papers» содержатся указания для «образца свидетельства», разработанные другой французской гуманитарной организацией — «Международная солидарность» (Solidarités International). См.: «Comment recueiller les témoignages des droits de l’homme en Afghanistan»; «Témoignage modèle» // Folder 15. Box 6. Jeri Laber Papers. Human Rights Watch Collection. Columbia University.

613

Le Monde. 1978, November 28; Vallaeys A. Médecins sans Frontières. La biographie. Paris: Fayard, 2004. P. 281.

614

Vallaeys A. Op. cit. P. 282.

615

Emmanuelli X. Un bateau pour Saint-Germain-des-Prés // Le Quotidien du Médecin. 1978. December 4.

616

Vallaeys A. Op. cit. P. 299.

617

Brauman R. Mémoires. Paris, Juillard, 1983. Цит. по: Vallaeys A. Op. cit. P. 290.

618

Интервью автора с Бёрье Алмквистом. Стокгольм, Швеция, 22 июня 2014 г.

619

Интервью автора с Бёрье Алмквистом. Стокгольм, Швеция, 22 июня 2014 г.

620

Интервью автора с Андерсом Фенге по телефону из Берлина, Германия, 17 сентября 2014 г.

621

Интервью автора с Бёрье Алмквистом. Стокгольм, Швеция, 22 июня 2014 г.

622

Vallaeys A. Op. cit. P. 407.

623

Ibid. P. 408.

624

Интервью автора с Андерсом Форсбергом. Уппсала, Швеция, 28 июня 2014 г.

625

Schönmeyr C. Letter to Anders Forsberg. August 22, 1979. Personal Archive of Anders Forsberg, Sweden.

626

Schönmeyr C. The Silence of the United Nations — And How to Break It. Sveriges Riksarkivet SE/RA/730500/001/E 3:1, Peshawar 1984 (Rapporter, Korrespondens).

627

International Committee of the Red Cross Bulletin. 1987. March. № 134. P. 2 // Folder 9. Box 3. Jeri Laber Papers, Human Rights Watch Collection, Columbia University.

628

Ibid. Подробнее об этом см.: Laber J. Helskini Report Draft #1. Part Two («Prisoners and Prisoners of War»). P. 1–3.

629

Zarif M. F. Letter to Javier Pérez de Cuéllar (January 10, 1984). Folder 94. Box 9. Javier Pérez de Cuéllar Papers. Yale University.

630

Интервью автора с Андерсом Фенге по телефону из Берлина, Германия, 17 сентября 2014 г.

631

Grant J. P. (UNICEF Executive Director). Letter to Javier Pérez de Cuéllar (December 7, 1985). Folder 96. Box 9. Javier Pérez de Cuéllar Papers. Yale University.

632

Rubin B. Letter to Robert Silvers (June 3, 1986). Folder 1. Box 6. Jeri Laber Papers, Human Rights Watch Collection, Columbia University.

633

Vallaeys A. Op. cit. P. 414–415.

634

La mission medicale de Médecins sans Frontières en Afghanistan (Situation en Mars 1982). 1. Box «1982–1988». MSF Institutional Archives.

635

Vallaeys A. Op. cit. P. 415.

636

La situation dans le HAZARAJAT au printemps 1981. 1. Box «1981–1984». Afghanistan. Rapports de Mission. MSF Institutional Archives.

637

Ibid. P. 17.

638

Rapport sur les Missions en Hazarajat (Afghanistan) de Juillet 82 à Mars 83. 2. Box «1981–1984 Afghanistan. Rapports de Mission». MSF Institutional Archives.

639

La situation dans le HAZARAJAT au printemps 1981. 18. Box «1981–1984 Afghanistan. Rapports de Mission». MSF Institutional Archives.

640

La situation dans le HAZARAJAT au printemps 1981. 18. Box «1981–1984 Afghanistan. Rapports de Mission». MSF Institutional Archives. Annex: Le syndrome du «Mal partout’ à propos d’un grand nombre d’observations». P. 1.

641

Ibid. P. 3.

642

Fassin D. Truth Ordeal: Attesting Violence for Asylum Seekers // Fassin D. Humanitarian Reason: A Moral History of the Present / Transl. Rachel Gomme. Berkeley: University of California Press, 2012. P. 112.

643

Sjöblom N.-G. Letter to J. Brohult, H. Isaksson, and H. Cedreus. April 12, 1982. Personal Archive of Anders Forsberg. Uppsala, Sweden.

644

Jaghori-81. 1–2. Box «1981–1984 Afghanistan. Rapports de Mission». MSF Institutional Archives.

645

Коробка «Afghanistan. 1982» в MSF Institutional Archives содержит десятки подобных писем.

646

Rapport sur les Missions en Hazarajat (Afghanistan) de Juillet 82 à Mars 83. 10. Box «1981–1984 Afghanistan. Rapports de Mission». MSF Institutional Archives.

647

Ibid. P. 8.

648

Ibid. P. 1, 17.

649

Интервью автора с Бёрье Алмквистом. Стокгольм, Швеция, 22 июня 2014 г.

650

Schönmeyr C. Afghanistans sakär vår. Del 1. Opinionsbildning i tysthetens tid // Afghanistan-Nytt. 2005. № 1. P. 8.

651

Ändamål och Stadgar för Svenska Afghanistankommitén. Personal Archive of Anders Forsberg. Uppsala, Sweden.

652

Интервью автора с Яном Стольпе. Стокгольм, Швеция, 24 июня 2014 г.

653

Schönmeyr C. Letter to SCA. April 3. 1980. Personal Archive of Anders Forsberg. Uppsala, Sweden.

654

Schönmeyr C. Afghanistans sakär vår. Del 1. Opinionsbildning i tysthetens tid. P. 9.

655

По иронии судьбы Афганистан оказался исключением: ШУМС профинансировал проект сельскохозяйственных кооперативов в провинции Баглан на севере Афганистана.

656

Интервью автора с Пьером Скори. Стокгольм, Швеция, 24 июня 2014 г.; Интервью Тора Селлстрёма с Пьером Скори. 28 июня 1996 г. См. онлайн: https://nai.uu.se/library/resources/liberation-africa/interviews/pierre-schori.html.

657

Schönmeyr C. Afghanistans sakär vår. Del 1. Opinionsbildning i tysthetens tid. P. 8.

658

Интервью автора с Яном Стольпе. Стокгольм, Швеция, 24 июня 2014 г.

659

Интервью автора с Андерсом Форсбергом. Уппсала, Швеция, 28 июня 2014 г.

660

Sjöblom N.-G. Letter to J. Brohult, H. Isaksson, and H. Cedreus. April 12, 1982. Personal Archive of Anders Forsberg, Uppsala, Sweden.

661

Tribunal Permanent des Peuples. Session Afghanistan Stockholm 1–3 Mai 1981. Sentence. Thin Folder, SE/RA/730500/001/F 1:5; Statute for the Permanent International People’s Tribunal; Universal Declaration on the Rights of People. July 4, 1976. Thick Folder, SE/RA/730500/001/F 1:5.

662

What Is The Tribunal? Thick Folder, SE/RA/730500/001/F 1:5.

663

Schönmeyr C. Afghanistans sakär vår. Del 2. Insatsplanering i Peshawar // Afghanistan-Nytt. 2005. № 2. P. 7.

664

Интервью автора с Андерсом Фенге по телефону из Берлина, Германия, 17 сентября 2014 г.

665

Establishment of Health Units inside Afghanistan. Folder «Peshawar 1982–1983 Korrespondens Rapporter». SE/RA/730500/001/E 1:5.

666

Schönmeyr C. Afghanistans sakär vår. Del 3. Genombrottet // Afghanistan-Nytt. 2005. № 3. P. 9.

667

Интервью автора с Бёрье Алмквистом. Стокгольм, Швеция, 22 июня 2014 г.

668

Интервью автора с Андерсом Фенге по телефону из Берлина, Германия, 17 сентября 2014 г.

669

Schönmeyr C. Afghanistans sakär vår. Del 4. Den svenska modellen // Afghanistan-Nytt. 2005. № 4. P. 10.

670

Ibid. P. 13.

671

Rushdie S. Shame. New York: Knopf, 1983. P. 186. Пер. И. Багрова.

672

Halliday F. Arc of Overreaction: Wrong Moves on Afghanistan // The Nation. 1980, January 26. P. 71–72; Cockburn A. Iowa and Afghanistan // The Village Voice. 1980, January 21.

673

Klass R. Genocide in Afghanistan // Charney I. W. (Ed.) The Widening Circle of Genocide. New Brunswick: Transaction Publishers, 1988. P. 135.

674

Presentation // Les Temps Modernes. 1980. July — August. № 408–409. P. 3.

675

Barry M. Repression et guerre sovietiques // Les Temps Modernes. 1980. July-August. № 408–409. P. 171–232.

676

Klass R. Op. cit. P. 136.

677

Malhuret C. Report From Afghanistan // Foreign Affairs. 1983/1984. № 62(2). P. 426–435.

678

Malhuret C. Report From Afghanistan. P. 427.

679

Интервью автора с Джери Лейбером по телефону из Кембриджа, Массачусетс, 7 мая 2014 г.

680

Октябрьский (1986) номер информационной брошюры, выпущенной Исламской Ассоциацией афганских студентов и иммигрантов — группой из Флашинга (штат Нью-Йорк), с призывом на обложке: «Остановить Холокост в Афганистане». См.: Folder 12. Box 5. Jeri Laber Files. Human RightsWatch Collection, Columbia University.

681

Rubin B. Letter to Jeri Laber. Aryeh Neier, Eric Schwartz, and Arthur Helton. 1986. June 18. Folder 1, Box 6. Jeri Laber Papers. Human Rights Watch Collection. Columbia University.

682

Андерс Фенге подтвердил, что он смутно представлял интересы Пакистана в Афганистане в течение 1980‐х годов. Однако, по его словам, «мы не понимали настолько, насколько следовало бы, что Пакистан действительно хотел заполучить дружественного клиента». Фенге подчеркнул, что «в то время мы уделяли основное внимание национальному освобождению Афганистана». Интервью автора с Андерсом Фенге, проведенное по телефону из Берлина, Германия, 17 сентября 2014 г.

683

Альберт Д. Бидерман цит. по: Stein S. The Defense Intellectuals // Ramparts. 1967. February. P. 32–37.

684

См.: Сидоров В. А. Все было не зря… // Белофастов А., Ребрик А. (сост.) Мушаверы. М.: Издательский центр «Наука, техника, образование», 2005. С. 17.

685

Information über die Demokratische Jugendorganisation Afghanistans (DJO). Bundesarchiv SAPMO DY-24/22217.

686

Die Beziehungen zwischen dem Komsomol und der Volksjugendorganisation Afghanistans. Bundesarchiv SAPMO DY-24/22217. Деятельность ВЛКСМ в Афганистане была первой и, насколько мне известно, единственной крупной международной интервенцией этой организации в странах третьего мира. Сергей Мазов замечает, что в 1961 году Сергей Павлов, Первый секретарь ЦК ВЛКСМ с 1959 по 1968 год, предлагал создать организацию, которая смогла бы составить конкуренцию Американскому «корпусу мира» для деятельности в Гане, Гвинее и Мали. ЦК КПСС одобрил план, но в конечном итоге от него отказались. См.: Mazov S. Distant Front in the Cold War: The USSR in West Africa and the Congo. Washington: Woodrow Wilson Center Press, 2010. P. 225–226.

687

РГАСПИ. Ф. M-3. Оп. 13. «Путеводитель».

688

Захаров Н. И. Как это начиналось // Белофастов А., Ребрик А. (сост.) Мушаверы. М.: Издательский центр «Наука, техника, образование», 2005. С. 12.

689

Захаров Н. И. Как это начиналось. С. 13.

690

«Юность звала вперед. Комсомол через годы и расстояния» // Коммуна: информационный портал Воронежа и Воронежской области. 15 мая 2007. См. онлайн: https://communa.ru/politika/yunost_zvala_vpered-_komsomol_cherez_gody_i_rasstoyaniya/.

691

Интервью автора с Саидом Каримовым. Душанбе, Таджикистан, 24 июля 2012 г.

692

Комсомольским советникам, служившим в Афганистане, повышали зарплату примерно в три раза, что составляло немалую сумму по советским понятиям. Однако они узнавали об этом только после того, как их принимали на службу.

693

«Юность звала вперед. Комсомол через годы и расстояния».

694

Интервью автора. Душанбе, Таджикистан, 18 июля 2012 г. Лицо, давшее интервью по данному вопросу, пожелало сохранить анонимность.

695

Интервью автора с Зайдулло Джунаидовым. Душанбе, Таджикистан, 30 августа 2012 г.

696

Басов В. В. Эволюция социальной борьбы восточных пуштунов Афганистана: ее особенности до и после Апрельской революции (1985) // Басов В. В. Национальное и племенное в Афганистане. С. 189.

697

Tribal Analysis Center, «Afghanistan’s Development: An Instability Driver?» (August 2010). См. онлайн: www.tribalanalysiscenter.com/PDF-TAC/Afghanistans%20Development.pdf.

698

Интервью автора с Василием Кравцовым. Москва, 23 октября 2012 г.

699

Басов В. В. Указ. соч. С. 166.

700

Martin T. D. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union. Ithaca: Cornell University Press, 2001. P. 274.

701

Басов В. В. Указ. соч. С. 168.

702

Хашими М. А. Основные направления по развитию системы электроснабжения Демократической Республики Афганистан. Дис. … канд. экон. наук. М.: МГУ, 1984. С. 23.

703

Суджан Л. Оливковая ветвь // Вокруг света. 1987. № 8. С. 11.

704

Подробнее об этом канале см.: Джурабеков И., Вартазарян И., Жилин Е. Джелалабадский ирригационный комплекс в Афганистане. Ташкент: Узбекистан, 1981.

705

Суджан Л. Указ. соч. С. 11.

706

Прямые цитаты в этом параграфе взяты из записей парламентской сессии, приведенных в: Işlāh. October 18–20, 1969; November 8, 1969; November 11–13, 1969; а также Kāruvān. November 28–30, 1969, цит. по: Басов В. В. Эволюция социальной борьбы восточных пуштунов Афганистана: ее особенности до и после Апрельской революции. С. 167–168.

707

Басов В. В. Указ. соч. С. 169.

708

Там же. С. 172.

709

Там же. С. 173. Один из комсомольских советников 1980‐х годов служил ранее, в 1970‐е годы, военным переводчиком на афганской военной базе в Хосте, где постоянно увеличивалось число офицеров-халькистов из гильзаев. Интервью автора с Абдулзахидом Захировым. Душанбе, Таджикистан, 31 июля 2012 г.

710

Басов В. В. Указ. соч. С. 174. Этими провинциями были Кунар, Нангархар, Пактия, Газни, Забуль, Лагман, Логар. Хост отделился от Пактии в качестве самостоятельной провинции только в 2001 году.

711

Там же. С. 180.

712

Моджаддеди — род видных афганских мусульманских интеллектуалов, по преданию восходящий к третьему калифу.

713

Подробнее об этом эпизоде см.: Слинкин М. О политической деятельности консервативных кругов Афганистана в 60–70‐х годах // Спецбюллетень ИВ АНСССР. 1980. № 2. С. 127–128.

714

Басов В. В. Указ. соч. С. 181.

715

Kāruvān. November 9, 1970; Millat. November 14, 1970.

716

Басов В. В. Указ. соч. С. 183–184.

717

Искандаров К. Молодежное движение в Афганистане (1945–1990 гг.). Душанбе, 1992. С. 102.

718

Искандаров К. Молодежное движение в Афганистане. С. 187.

719

Там же. С. 188.

720

Интервью автора с Сакиной Зиар. Оксфорд, Великобритания, 14 июля 2012 г.

721

Басов В. В. Указ. соч. С. 196.

722

Интервью автора с Василием Кравцовым. Москва, 23 октября 2012 г.

723

Kotkin S. Modern Times: The Soviet Union and the Interwar Conjuncture // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2001. Winter. № 2(1). P. 113.

724

Maier Ch. S. Consigning the Twentieth Century to History: Alternative Narratives for the Modern Era // The American Historical Review. 2000. June. № 105(3). P. 823.

725

Интервью автора с Абдулвахобом Вахидовым. Самарканд, Узбекистан, 22 июля 2013 г.

726

Тиванов Б. В. Отчет о проделанной работе зонального советника (зона «Восток») ДОМА. Август 1981 г. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 15. Л. 116.

727

Интервью автора с Абдулвахобом Вахидовым. Самарканд, Узбекистан, 21 сентября 2012 г.

728

Hanifi M. J. Vending Distorted Afghanistan Through Patriotic «Anthropology» (Review of Thomas Barfield, Afghanistan) // Critique of Anthropology. № 31(3). P. 258.

729

Басов В. В. Национальное и племенное в Афганистане. С. 11; Alan P., Kläy D. Zwischen Bürokratie und Ideologie: Entscheidungsprozesse in Moskaus Afghanistankonflikt. Bern: Verlag Paul Haupt, 1999. P. 60.

730

Кравцов В. Б. Введение // Басов В. В. Национальное и племенное в Афганистане. К пониманию невоенных истоков афганского кризиса / Ред. В. Б. Кравцов. М.: НИФ ФСКН России, 2011. С. 13.

731

Цит. по: Harrison S. Making the Russians Bleed // Cordovez D., Harrison S. (Eds.) Out of Afghanistan: The Inside Story of the Soviet Withdrawal. New York: Oxford University Press, 1995. P. 96.

732

Alan P., Kläy D. Op. cit. P. 59–60.

733

Кравцов В. Б. Указ. соч. С. 12.

734

Ребрик А. Страна, революция, молодежь (К 10-летию Демократической организации молодежи Афганистана). Материал в помощь пропагандистам, лекторам, докладчикам. Кабул, 1986. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 213.

735

Там же. С. 1–7.

736

Там же. С. 9.

737

Киреев Г. Кандагарский дневник. См. онлайн: http://kireev.info/w-4.html (дата обращения: 11.04.2020).

738

Тиванов Б. В. Указ. соч. Л. 116.

739

Интервью автора с Абузахидом Закировым. Душанбе, Таджикистан, 31 июля 2012 г.

740

Rutland P. The Politics of Economic Stagnation in the Soviet Union: The Role of Local Party Organs in Economic Management. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 26–27.

741

«Молодежь Афганистана» (1986), реж. В. Шорохов.

742

National Atlas of the Democratic Republic of Afghanistan. Warsaw: GEOKART, 1985.

743

Ibid. P. 24.

744

Гиоргадзе Н. Справка ЦК ВЛКСМ при ЦК ДОМА в зоне «Восток». РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 24. Л. 87–88.

745

Там же. Л. 109.

746

Гиоргадзе Н. Справка ЦК ВЛКСМ при ЦК ДОМА в зоне «Восток». РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 24. Л. 110.

747

Интервью автора с Зайдулло Джунаидовым. Душанбе, Таджикистан, 30 августа 2012 г.

748

Интервью автора с Мамадшо Давлатовым. Худжанд, Таджикистан, 6 сентября 2012 г.

749

Интервью автора с Джери Лейбером по телефону из Кембриджа, Массачусетс, 7 мая 2014 г.

750

Гиоргадзе Н. Указ. соч. Л. 88; Rutland P. Op. cit. P. 67–69.

751

Гиоргадзе Н. Справка ЦК ВЛКСМ при ЦК ДОМА в зоне «Восток». ДОМА и национально-демократическая революция в ДРА. Г. Джелалабад. Ноябрь 1982 года. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 24. Л. 87–88.

752

Верещака В. Отчет советника ЦК ВЛКСМ при ДОМА провинции Кунар — Верещака В. (ХЯ.1984 — У. 1985). РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 86. Л. 18–20.

753

Киреев Г. Кандагарский дневник. 29 января 1986 года. См. онлайн: http://kireev.info/w-4.html (дата обращения: 11.04.2020)

754

В качестве подтверждения можно указать на «Запись беседы с секретарем первичной парторганизации 10‐го района г. Кабула, состоявшейся 28 сентября 1987 г.», см.: Пластун В., Андрианов В. Наджибулла: Афганистан в тисках геополитики. М.: Русский биографический институт; Агентство «Сократ», 1998. С. 182.

755

Mead L. M. Scholasticism in Political Science // Perspectives on Politics. 2010. June. № 8 (2). P. 454.

756

Интервью автора с Галиной Токаревой. Москва, 29 ноября 2012 г.

757

Интервью автора с Виктором Стручковым. Москва, 24 октября 2012 г.

758

Foucault M. Power/Knowledge: Selected Interviews and Other Writings 1972–1977. New York: Pantheon Books, 1980. P. 47.

759

Киреев Г. Кандагарский дневник. Запись от 29.01.1986. См. онлайн: http://kireev.info/w-4.html.

760

Интервью автора с Абдузахидом Захировым. Душанбе, Таджикистан, 31 июля 2012 г.

761

Интервью автора с Виктором Стручковым. Москва, 24 октября 2012 г.

762

Lodge D. Small World: An Academic Romance. London: Penguin Books, 1984. P. 28.

763

Гиоргадзе Н. Справка ЦК ВЛКСМ при ЦК ДОМА в зоне «Восток». ДОМА и национально-демократическая революция в ДРА. Г. Джелалабад. Ноябрь 1982 года. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 24. Л. 91.

764

Там же. Л. 112.

765

Maier Ch. S. Op. cit. P. 824.

766

Kahn J. S. Islands of Sovereignty: Haitian Migration and the Borders of Empire. PhD Dissertation: University of Chicago, 2013. P. 12; Koolhaas R. Field Trip: A Memoir. The Berlin Wall as Architecture // Koolhaas R., Mau B. (Eds.) S, M, L, XL. New York: Monacelli Press, 1995. P. 226–227.

767

Cronon W. Nature’s Metropolis: Chicago and the Great West. New York: W. W. Norton, 1991. P. 257.

768

Интервью автора с Зайдулло Джунаидовым. Душанбе, Таджикистан, 31 августа 2012 г.

769

Белофастов А., Ребрик А. (сост.) Мушаверы. М.: Издательский центр «Наука, техника, образование», 2005. С. 130.

770

Интервью автора с Вячеславом Некрасовым. Москва, 17 октября 2012 г.

771

Интервью автора с Георгием Киреевым. Москва, 10 ноября 2012 г.

772

Интервью автора с Виктором Стручковым. Москва, 27октября 2012 г. См. полномасштабное исследование этой темы: Kelly C. Children’s World: Growing Up in Russia, 1890–1991. New Haven: Yale University Press, 2008.

773

Koolhaas R. Las Vegas of the Welfare State // Koolhaas R., Mau B. (Eds.) S, M, L, XL. P. 867.

774

Интервью автора с Виктором Стручковым. Москва, 27 октября 2012 г.

775

Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley: University of California Press, 1995. P. 22–23.

776

Интервью автора с Вячеславом Некрасовым. Москва, 17 октября 2012 г.

777

Интервью автора с Николаем Комиссаровым. Москва, 16 октября 2012 г.

778

Tsuchimoto N. Another Afghanistan: Kabul Diary 1985 (2011).

779

The Situation for Children and Youth in Kabul // Eskilstuna-Kuriren med Strengnäs Tidning. 19. Folder 5. Box 6. Jeri Laber Files. Human Rights Watch Collection, Columbia University. В том же докладе (со ссылкой на интервью с выпускниками детского дома «Ватан») замечается, что этот дом «часто показывали посещавшим Кабул иностранным журналистам».

780

Жванецкий М. М. Детский сад // Жванецкий М. М. Год за два. Л.: Экслибрис, 1991. С. 437.

781

Zahra T. The Lost Children: Reconstructing Europe’s Families After World War II. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011. P. 8.

782

Ariès Ph. L’enfant et la vie familiale sous l’Ancien Regime. Paris: Plon, 1960. См. также работу последователя Арьеса: Orme N. Medieval Children. New Haven: Yale University Press, 2001.

783

Fassin D. Massacre of the Innocents: Representing Childhood in the Age of AIDS // Fassin D. Humanitarian Reason: A Moral History of the Present / Transl. Rachel Gomme. Berkeley: University of California Press, 2012. P. 79.

784

Zahra T. Op. cit. P. 20.

785

Hopgood S. The Endtimes of Human Rights. Ithaca: Cornell University Press, 2014. P. 28; Fassin D. Humanitarianism as a Politics of Life // Public Culture. 2007. № 19 (3). P. 509; Zahra T. Op. cit. P. 20.

786

Tsuchimoto N. Another Afghanistan.

787

Ог-ози Бозсози-. Точикон дар чанги Афгонистон // Аюбзод С. (Ed.) Сад ранги сад сол: Точикон дар чарни бистум. Prague: Postscriptum Imprimatur, 2002. P. 230. Государственный архив Таджикистана содержит вызывающую большой интерес коллекцию интервью с бывшими солдатами-таджиками, однако летом 2013 года эта коллекция была недоступна для посетителей. См.: ЦКАРТ. Ф. 1048 (Воины-интернационалисты, фонд-коллекции). Оп. 1 (1965–1990 гг.).

788

Киреев Г. Кандагарский дневник. Вместо предисловия. См. онлайн: http://kireev.info/w-4.html (дата обращения: 11.04.2020).

789

Интервью автора. Душанбе, Таджикистан, 18 июля 2012 г. Лицо, давшее интервью по данному вопросу, пожелало сохранить анонимность.

790

Персидское слово «душман» означает «враг»; этим словом советские люди в Афганистане называли моджахедов.

791

Интервью автора с Рахматулло Абдуллаевым. Душанбе, Таджикистан, 25 июля 2012 г.

792

Хафиз — персидский поэт XIV века из Шираза.

793

«Калила и Димна» — сборник басен о животных, изначально сочиненных в Индии, а затем (в своей самой известной версии) переведенных на персидский Насруллой-мунши, придворным Газневидов.

794

Интервью автора с Саидом Каримовым. Душанбе, Таджикистан, 24 июля 2012 г.

795

Интервью автора с Абдузахидом Захировым. Душанбе, Таджикистан, 31 июля 2012 г.

796

Интервью автора. Душанбе, Таджикистан, 18 июля 2012 г. Лицо, давшее интервью по данному вопросу, пожелало сохранить анонимность.

797

Шакурзода М. Точикон дар масири таърих. Цит. по: Ог-ози Бозсози-. Точикон дар чанги Афг-онистон. P. 226.

798

Ог-ози Бозсози-. Точикон дар чанги Афг-онистон. P. 230.

799

Kalinovsky A. Long Goodbye: The Soviet Withdrawal from Afghanistan. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011. P. 96.

800

Dixit J. N. An Afghan Diary: Zahir Shah to Taliban. New Delhi: Konark Publishers, 2000. P. 97.

801

Kishtmand S. A. Yāddāshthā-yi siyāsi va ruydadhā-yi tārikhi: khāt.irāt-i shakhşi bā burahha-yiāz tārikh-i siyāsi mu’āşir-i Āfghānistān. Vol. 2. P. 979.

802

Kalinovsky A. Op. cit. P. 101.

803

Пядышев Б. Наджибулла, президент Афганистана // Международная жизнь. 1990. Январь. С. 22–23.

804

Kalinovsky A. Op. cit. P. 101–102.

805

Маслов О. Письмо Дмитрию Остроушко. 13 ноября 1987 г. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 151. Л. 101.

806

Там же. Л. 102 (Маслов О. Некоторые характерные особенности в провинции Пактия. 13 ноября 1987 г.).

807

Там же. Л. 103.

808

РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 151. Л. 103–104.

809

План работы Пактийского провинциального комитета ДОМА по участию молодежи в создании народной дивизии и набору резерва кадров ДОМА на 2 полугодие 1366 года (13 ноября 1987 г.). Там же. Л. 109.

810

Maier Ch. S. Op. cit. P. 824.

811

Ibid. P. 823.

812

Koolhaas R. Atlanta // Koolhaas R., Mau B. (Eds.) S, M, L, XL. P. 848.

813

Ibid. P. 843.

814

Маслов О. Указ. соч. Л. 106 («Некоторые характерные особенности…»).

815

Черняк И. Вспомним, товарищ, мы Афганистан // Собеседник. 1988. Октябрь. № 44(245). С. 13.

816

Rich A. Notes toward a Politics of Location // Rich A. Blood, Bread, and Poetry: Selected Prose, 1979–1985. New York: W. W. Norton and Company, 1986. P. 217.

817

Порядок работы двустороннего советско-афганского семинара «Пути и методы работы среди женщин в первые годы после революции». 23–30 июня 1982 г. Москва, Ташкент. ГАРФ. Ф. 7928 (Комитет советских женщин). Оп. 3. Д. 5583. Л. 1, 2–3.

818

Donert C. Whose Utopia? Gender, Ideology, and Human Rights at the 1975 World Congress of Women in East Berlin // Eckel J., Moyn S. (Eds.) The Breakthrough: Human Rights in the 1970s. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2014. P. 77.

819

Ibid. P. 73–74; Olcott J. Transnational Feminism: Event, Temporality, and Performance at the 1975 International Women’s Year Conference // Raman B., Reinitz H., Rodgers D. T. (Eds.) Cultures in Motion, Princeton: Princeton University Press, 2013. P. 248.

820

Многие сведения в этом разделе восходят к диссертации Юлии Бауэр, сотрудницы департамента исследований Азии из университета Гумбольдта в Берлине: Bauer J. Zur Entwicklung einer Frauenbewegung in Afghanistan im Zeitraum von 1946 bis zur Gegenwart. Doctoral Dissertation, Humboldt-Universität zu Berlin, 1985.

821

Подробнее о культурных реформах, проводившихся при Хабибулле, см.: Губар М. Г. М. Афганистан на пути истории / Пер. М. Давлятова. М.: Ин-т востоковедения АН СССР, 1987. С. 24–27.

822

Griffith J. C. Afghanistan. London: Pall Mall, 1967. P. 243ff.

823

Osman W. Thinking outside the Box: Television and the Afghan Culture Wars. PhD Dissertation, New York University, 2012. P. 27.

824

Poullada L. Reform and Rebellion in Afghanistan, 1919–1929: King Amanullah’s Failure to Modernize a Tribal Society. Ithaca: Cornell University Press, 1973. P. 85.

825

Bauer J. Op. cit. S. 18.

826

Tarizda da mermeno zeirja tolana // Mirman. № 1. Kabul, 1953. P. 23.

827

Bauer J. Op. cit. S. 15. Подробнее о женском здравоохранении см.: Majrooh P. A. Afghan Women Between Marxism and Islamic Fundamentalism // Central Asian Survey. 1989. № 8 (3). P. 95–96.

828

Bińkowski A. Podróż za rzeke Amu. Warsaw: Wydawnictw Ministerstwa Obrony Narodowei, 1960. Немецкий перевод (использованный автором этой книги для перевода на английский): Bińkowski A. Von Taschkent nach Kabul. Leipzig: VEB Brockhaus, 1961.

829

Bińkowski A. Von Taschkent nach Kabul. S. 154.

830

Ibid. S. 154–155.

831

Ibid. S. 157.

832

Ibid. S. 158.

833

Справка о политических и экономических правах женщин в Афганистане (1958). ГАРФ. Ф. 7928. Оп. 3. Д. 67.

834

«Справочные материалы» содержат несколько таких докладов, каждый занимает 20–30 страниц. См.: ГАРФ. Ф. 7928. Оп. 3. Д. 455.

835

Письмо из КСЖ в ДМТ от 13 мая 1961 г. ГАРФ. Ф. 7928. Оп. 3. Д. 656. Л. 4.

836

Письмо Нины Ворониной к Роне Мансури. 27 сентября 1961 г. ГАРФ. Ф. 7928. Оп 3. Д. 656. Л. 10.

837

Интервью автора с Закиной Зиар. Оксфорд, Великобритания, 14 июля 2011 г.

838

Asāsnāmeh-yi sāzmān-i damukrātik-i zanān-i Afghānist ān. Manuscript 1969, 2. Цит. по: Bauer J. Op. cit. S. 29.

839

Интервью с г-жой Наджиба, членом ЦК ДОМА. Кабул, январь 1984 г. Цит. по: Bauer J. Op. cit. S. 25.

840

Matn-i asnād-i awalin konferāns-e sart āsari-ye zanān-e Afghānistān. Kabul, 1980. P. 25.

841

Osman W. Op. cit. P. 34.

842

Bauer J. Op. cit. S. 25; Knabe E. Frauenemanzipation in Afghanistan. Hain: Meisenheim am Glan, 1977. S. 171.

843

Интервью с Аделой Наба и госпожой Наджиба. Кабул, февраль 1984 г. Цит. по: Bauer J. Op. cit. S. 27.

844

Chavis M. E. Meena, Heroine of Afghanistan. New York: St. Martin’s Press, 2003. P. 4.

845

Ibid. P. 65.

846

Friedan B. Scary Doings in Mexico City // Friedan B. «It Changed My Life»: Writings on the Women’s Movement. Cambridge, MA, 1988. P. 454; Olcott J. Globalizing Sisterhood: International Women’s Year and the Politics of Representation // Ferguson N., Maier Ch. S., Manela E., Sargent D. J. (Eds.) The Shock of the Global: The 1970s in Perspective. Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 2010. P. 281–293.

847

Moscow’s New Stand-In // Time. 1980. January 7.

848

Bauer J. Op. cit. S. 36–37.

849

DRA Annual. Kabul, 1980. P. 1000.

850

Bauer J. Op. cit. S. 38.

851

Ibid. S. 43.

852

Справка советника ЦК ВЛКСМ по зоне «Северо-Восток» за период с декабря 1981 г. по ноябрь 1982 г. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 26. Л. 96.

853

Справка советника ЦК ВЛКСМ при ЦК ДОМА в зоне «Восток». ДОМА и национально-демократическая революция в ДРА. г. Джелалабад. Ноябрь 1982 года. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 24. Л. 113–114.

854

Там же. Л. 48–49.

855

Отчет советника ДОМА зоны «Юг» по итогам работы за 3 квартал 1360 года (с сентября по 22 декабря 1981 года) — Г. Семченко. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 16. Л. 72–73.

856

Годовой отчет о работе ПК ДОМА провинции Фарьяб в период с 1 акраба 1361 г. по 1 акраба 1362 г. / 2 ноября 1982 г. — 2 ноября 1983 г. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 36. Л. 147–148.

857

Discours de M. François Mitterrand, Président de la République, devant le monument de la Révolution à Mexico, mardi 20 octobre 1981 (Discours dit de Cancun). См. онлайн: https://www.vie-publique.fr/discours/134616-discours-de-m-francois-mitterrand-president-de-la-republique-devant-l.

858

Eder R. A French Socialist Puzzle: After Winning, What? // New York Times. October 27, 1981.

859

Waushkuhn F. Eine Frau kämpft für die Freiheit ihrer Heimat // Hamburger Abend-Blatt. January 19, 1982.

860

Keynes J. M. The Economic Consequences of the Peace. New York: Harcourt, Brace, and Howe, 1920. P. 11.

861

Keohane R. O., Nye J. S., Transnational Relations and World Politics: An Introduction // International Organization. 1971. Summer. № 25(3). P. 341.

862

El Universal (Mexico City). June 19, 1975. Цит. по: Olcott J. Transnational Feminism. P. 256.

863

Abdelal R. Capital Rules: The Construction of Global Finance. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009. P. 59.

864

Цит. по: Tempest R. Socialists’ Fall from Grace Imperils Mitterand // Los Angeles Times. March 10, 1992.

865

Judt T. Postwar: A History of Europe since 1945. New York: Penguin, 2006. P. 553.

866

Ibid. P. 591.

867

Vallaeys A. Médecins Sans Frontières. La biographie. Paris: Fayard, 2004. P. 470–471.

868

Ibid. P. 475; «The Liberté sans Frontières Foundation-Goals». P. 1–2. Box «Afghanist 1984». MSF Institutional Archives.

869

Deroulement du Colloque «Le Tiers-Mondise en Question». Box «Afghanist 1984». MSF Institutional Archives. В конференции приняли участие такие видные фигуры, как Жан-Франсуа Ревель, Ален Безансон, Жан-Клод Казанова, Франсуа Фейто, Бранко Лазич, Карлос Франки и Эмманюэль Ле Руа Ладюри.

870

Fassin D. Subjectivity without Subjects: Reinventing the Figure of the Witness // Fassin D. Humanitarian Reason: A Moral History of the Present / Transl. by R. Gomme. Berkeley: University of California Press, 2012. P. 222.

871

Ibid. P. 219.

872

Фотография девушки напечатана в: Afghanistan-Nytt. 1991. № 3(4). P. 40.

873

Fassin D. Op. cit. P. 210.

874

Fassin D. Truth Ordeal: Attesting Violence for Asylum Seekers // Fassin D. Humanitarian Reason: A Moral History of the Present. P. 109–129.

875

Интервью с Миной Кешвар Камаль (1981). См. онлайн: www.youtube.com/watch?v=ztadMrtImaY.

876

«Shirkhān-i dalir va hamrāzām-i javānash». Box «Afghanistan. 1982–1986. Rapports. Infos génerales». MSF Institutional Archives.

877

Butler J. Contingent Foundations: Feminism and the Question of the «Postmodern» // Butler J., Scott J. (Eds.) Feminists Theorize the Political. New York: Routledge, 1992. P. 16.

878

Yurchak А. Everything Was Forever Until it Was No More. The Last Soviet Generation. Princeton UP, 2005. P. 36–37; Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 90 (Здесь и далее приводится авторский перевод А. Юрчака, не всегда точно совпадающий с оригиналом. — Прим. пер.).

879

Ibid. P. 37. Там же. С. 100.

880

Ibid. P. 42. Там же. С. 99.

881

Ibid. P. 43. Там же. С. 99.

882

Ibid. P. 46. Там же. С. 107.

883

Nathans B., Platt K. Socialist in Form, Indeterminate in Content: The Ins and Outs of Late Soviet Culture // Ab Imperio. 2011. № 2. P. 313.

884

Yurchak A. Op. cit. P. 73–74. Юрчак А. Указ. соч. С. 155.

885

Ibid. P. 129. Там же. С. 259.

886

«Худжум» — слово, которое в тюркских языках использовалось для описания снятия паранджи и стратегий освобождения женщин, которое осуществлял сталинский режим в Средней Азии в 1920‐е годы.

887

Бекмаханова Н. Е. Развитие общественно-политической активности женщин. ГАРФ. Ф. 7928. Оп. 3. Д. 5583. Л. 54–55.

888

См. в особенности: Маркс К. Капитал. Т. 2. Кн. 2. Отд. 1. Гл. 4. «Три фигуры процесса кругооборота (Натуральное, денежное и кредитное хозяйство. Покрытие спроса и предложения)».

889

Бекмаханова Н. Е. Указ. соч. Л. 64.

890

Ахунова М. <Речь без заглавия>. ГАРФ. Ф. 7928. Оп. 3. Д. 4215. Л. 134.

891

Отчет советника ЦК ВЛКСМ В. П. за 6 месяцев 1985/85. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 121. Л. 80.

892

Lerner G. Women among the Professors of History: The Story of a Process of Transformation // Boris E., Chaudhuri N. (Eds.) Voices of Women Historians: The Personal, the Political, the Professional. Bloomington: Indiana University Press, 1999. P. 1.

893

Scott J. W. Gender: A Useful Category of Social Analysis // American Historical Review. 1986. December. № 91(5). P. 1056; Ferguson K. E. The Feminist Case against Bureaucracy. Philadelphia: Temple University Press, 1984. P. 177.

894

Rich A. Notes toward a Politics of Location. P. 213.

895

Запись беседы с секретарем первичной парторганизации 10‐го района г. Кабула, состоявшейся 28 сентября 1987 г. См.: Пластун В., Андрианов В. Наджибулла. Афганистан в тисках геополитики. М.: Агентство «Сократ», 1998. С. 182; Турчанинова С. Я. Вовлечение женщин в общественное производство. ГАРФ. Ф. 7928. Оп. 3. Д. 5583. Л. 37.

896

Турчанинова С. Я. Указ. соч. Л. 46.

897

Турчанинова С. Я. Указ. соч. Л. 46.

898

Yurchak А. Op. cit. P. 71; Юрчак А. Указ. соч. С. 151.

899

ГАРФ. Ф. 7928. Оп. 3. Д. 5583. Л. 5.

900

Все документы в стенограмме семинара написаны по-русски, за исключением одного пресс-релиза на дари, подготовленного ДОЖА.

901

Morrison A. Review of Robert Crews, For Prophet and Tsar // The Slavonic and East European Review. 2008. July. № 86(3). P. 553–557; Sahadeo J. Review of Robert Crews For Prophet and Tsar// Central Asian Survey. 2008. March. № 27(1). P. 105–106.

902

ГАРФ. Ф. 7928. Оп. 3. П. 5583. Л. 129.

903

Seriot P. Analyse du discours politique soviétique. Paris: Institut d’études slaves, 1985.

904

Омид С. Развитие общественно-политической активности женщин. ГАРФ. Ф. 7928. Оп. 3. Д. 5583. Л. 130.

905

Wahab Zada A. Die Notwendigkeit der Gleichberechtigung der Frau unter den Bedingungen der national-demokratischen Revolution in Afghanistan und Aufgaben der Gewerkschaften um Kampf um ihre Verwirklichung. Dissertation, Gewerkschaftshochscule «Fritz Heckert». May — June 1987.

906

Розалинд Дельмар цит. по: Campbell B., Coote A. Sweet Freedom: The Struggle for Women’s Liberation. Oxford: Blackwell, 1982. P. 7.

907

ГАРФ. Ф. 7928. Оп. 3. Д. 5583. Л. 4, 269.

908

ГАРФ. Ф. 7928. Оп. 3. Д. 5583. Л. 263–265.

909

Там же. Л. 266–268.

910

Friedan B. Scary Doings in Mexico City. P. 454.

911

Spivak G. Can the Subaltern Speak? // Grossberg L., Nelson C. (Eds.) Marxism and the Interpretation of Culture. Urbana: University of Illinois Press, 1988. P. 271–316.

912

Адриенна Рич цит. по: Rodgers D. Age of Fracture. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2013. P. 149; Rich A. Compulsory Heterosexuality and Lesbian Existence // Rich A. Op. cit. P. 51.

913

Rich A. Notes toward a Politics of Location. P. 217.

914

Отчет о работе провинциального комитета ДОМА провинции Газни с ноября 1982 по ноябрь 1983 г. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 39. Л. 132.

915

Отчет советника ЦК ВЛКСМ в провинции Гильменд о проделанной работе с ноября 1982 по ноябрь 1983 г. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 38. Л. 72.

916

Итоговый отчет советника ЦК ВЛКСМ при ДОМА Куценко В. за период с октября 1986 по сентябрь 1987 года пр. Лагман. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 148. Л. 81.

917

Итоговый отчет о работе Гильмендского ПК ДОМА за период с 1 мизона 1365 года по 1366 год. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 150. Л. 50.

918

Итоговый отчет советника ЦК ВЛКСМ при ПК ДОМА провинции Баглан за октябрь 1986 — сентябрь 1987 г. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 151. Л. 51.

919

Там же. Л. 52.

920

Howard-Merriam K. Afghan Refugee Women and the Struggle for Liberation. Paper for MESA Conference, San Francisco, California, November 28 — December 2, 1984, Arthur Paul Collection, University of Nebraska-Omaha.

921

Подготовка террористов на территории Ирана и их действия (1986). С. 49–50. MfS HA X 1948, BStU.

922

1975 World Conference on Women. См. онлайн: http://www.5wwc.org/conference_background/1975_WCW.html.

923

Report of the World Conference to Review and Appraise the Achievements of the United Nations Decade for Women: Equality, Development and Peace, 1986. См. онлайн: http://www.5wwc.org/downloads/Report_of_WCW-1985.pdf.

924

Connelly M. Fatal Misconception: The Struggle to Control the World’s Population. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008. P. 327–369.

925

Yurchak A. Op. cit. P. 292–296; Юрчак А. Указ. соч. С. 575–580.

926

Yurchak A. Op. cit. P. 294. Юрчак А. Указ. соч. С. 577–579.

927

Тимофеева З. Е. <Разговор без заглавия>. ГАРФ. Ф. 7928. Оп. 3. Д. 7033. Л. 28; см.: Цеткин К. Воспоминания о Ленине. М.: Изд-во полит. лит-ры, 1955. См. онлайн: http://hrono.ru/libris/lib_c/cetkin_lenin.php.

928

Ромашко О. <Речь без заглавия>. Март 1990. ГАРФ. Ф. 7928 Оп. 3. Д. 7665. Л. 22–26.

929

ГАРФ. Ф. 7928. Оп. 3. Д. 7471. Л. 110.

930

International Network for a UN Second Assembly. Proposal for a United Nations Second Assembly. ГАРФ. Ф. 7928. Оп. 3. Д. 7471. Л. 162.

931

ГАРФ. Ф. 7928. Оп. 3. Д. 7662. Л. 10.

932

Clinton H. Remarks to the U. N. 4th World Conference on Women Plenary Session. September 5, 1995.

933

Let’s Unite and Foil the Treacherous Plot of Installing Gulbuddin in Kabul. (Declaration dated December 27, 1990) // Payām-i Zan (March 1991), np.

934

Переписка автора с Джери Лейбер. 8 мая 2014 г.

935

Леонов Н. Лихолетье. М.: Международные отношения, 1995. С. 165.

936

Russo A. The Feminist Majority Foundation’s Campaign to Stop Gender Apartheid: The Intersections of Feminism and Imperialism in the United States // International Feminist Journal of Politics. 2006. December. № 8(4) P. 565.

937

Puar J. Terrorist Assemblages: Homonationalism in Queer Times. Durham: Duke University Press, 2007. P. 6.

938

Spillane M. The V-Word Is Heard // The Nation. February 15, 2001.

939

Puar J. Op. cit. P. 3.

940

Abu-Lughod J. Do Muslim Women Really Need Saving? Anthropological Reflections on Cultural Relativism and Its Others // American Anthropologist. 2002. № 104(3). P. 784.

941

Miller E. An Open Letter to the Editors of Ms. Magazine. April 21, 2002. См. онлайн: http://www.rawa.org/tours/elizabeth_miller_letter.htm.

942

Puar J. Op. cit. P. 4.

943

Ibid. P. 5.

944

Fraser N. Feminism, Capitalism, and the Cunning of History // New Left Review. 2009. March — April. № 56. P. 113.

945

Olcott J. Transnational Feminism. P. 254.

946

Magris C. Come i pesci il mare // Frontiere, Novi Argumenti. 1991. № 38. P. 12.

947

Mann G. From Empires to NGOs in the West African Sahel: The Road to Nongovernmentality. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

948

Undated Map. File «Diverse document från 80–talet». SCA Institutional Archives; Леонов Н. Лихолетье. М.: Международные отношения, 1995. С. 206.

949

Map. Afghanistan Information Centre (January 1989). File «Diverse document från 80–talet». SCA Institutional Archives.

950

Friedman A. Covert Capital: Landscapes of Denial and the Making of U. S. Empire in the Suburbs of Northern Virginia. Berkeley: University of California Press, 2014. P. 123.

951

Lynch K. The Image of the City. Cambridge: MIT Press, 1960. P. 20.

952

Massey D. For Space. London: Sage, 2005. P. 4, 9.

953

Friedman A. Op. cit. P. 124.

954

Hall C. Civilising Subjects: Metropole and Colony in the English Imagination. Cambridge: Polity, 2002.

955

Massey D. Op. cit. P. 9; Coutin S. B. Legalizing Mores: Salvadoran Immigrants’ Struggle for U. S. Residency. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2000; Nguyen M. T. The Gift of Freedom: War, Debt, and Other Refugee Passages. Durham: Duke University Press, 2012.

956

Пограничные войска СССР в войне в Афганистане // Ветеран Афганистана. 2009. № 2 (151). См. онлайн: http://old.rsva-ural.ru/library/mbook.php?id=891.

957

Koolhaas R. Field Trip: A Memoir. The Berlin Wall as Architecture // Koolhaas R., Mau B. (Eds.) S, M, L, XL. New York: Monacelli Press, 1995. P. 220.

958

Maier Ch. S. Consigning the Twentieth Century to History: Alternative Narratives for the Modern Era // The American Historical Review. 2000. № 105(3). P. 819.

959

Dudziak M. L. War-Time: An Idea, Its History, Its Consequences. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 28.

960

Friedman A. Op. cit. P. 20.

961

Robinson P., Dixon J. Aiding Afghanistan: A History of Soviet Assistance to a Developing Country. London: Hurst, 2013. P. 75, 108–109; Соглашение между правительством Союза Советских Социалистических Республик и правительством Демократической Республики Афганистан об экономическом и техническом сотрудничестве // Министерство иностранных дел СССР. Действительные договоры, соглашения и конвенции, вступающие в силу с 1 января по 31 декабря 1985 года. Т. XLI. М.: Международные отношения, 1987. С. 134–136; Иванчишин П. Зона особой ответственности // Тепляков А. К., Постников О. В., Роменский Ю. В. (сост.) По обе стороны границы (Афганистан 1979–1989). <Кн. 2> / Ред. Б. И. Грибанов. Воронеж: Граница, 1999. См. онлайн: https://textarchive.ru/c-2049878-pall.html (дата обращения: 16.08.2020).

962

Полянский П. Повторил бы все сначала // Постников О. В., Роменский Ю. В. (сост.) По обе стороны границы (Афганистан: 1979–1989). <Кн. 1> / Ред. Б. И. Грибанов. М.: Граница: АО «Астра семь», 1999. С. 227–228.

963

Мучлер И. Провал инженера Башира // Постников О. В., Роменский Ю. В. (сост.) По обе стороны границы (Афганистан: 1979–1989). <Кн. 1>. С. 277.

964

Алексеев Ю. М. СПРАВКА о деятельности ДОМА зоны «Север» за период с 20 ноября 1980 г. до 20 ноября 1981 г. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 15. Л. 27.

965

Искандаров К. Молодежное движение в Афганистане (1945–1990 гг.). Душанбе: Дониш, 1992. С. 103, 107.

966

Завадский Ю. И. Пограничники в афганской войне // Тепляков А. К., Постников О. В., Роменский Ю. В. (сост.) По обе стороны границы (Афганистан 1979–1989). <Кн. 2>. См. онлайн: https://textarchive.ru/c-2049878-pall.html.

967

Постников О. В., Роменский Ю. В. (сост.) По обе стороны границы (Афганистан: 1979–1989). <Кн. 1>. С. 11.

968

Завадский Ю. И. Указ. соч. См. онлайн: https://textarchive.ru/c-2049878-pall.html.

969

От Кушки до Памира // Тепляков А. К., Постников О. В., Роменский Ю. В. (сост.) По обе стороны границы (Афганистан 1979–1989). <Кн. 2>. См. онлайн: https://textarchive.ru/c-2049878-pall.html.

970

Пограничные войска СССР в войне в Афганистане.

971

Згерский Г. А. Указ. соч. С. 10.

972

Дагданов Ю. На войне как на войне // Тепляков А. К., Постников О. В., Роменский Ю. В. (сост.) По обе стороны границы (Афганистан 1979–1989). <Кн. 2>. См. онлайн: https://textarchive.ru/c-2049878-pall.html.

973

Мацнев Д. ЧП афганского масштаба // Там же.

974

Халиков А. Так действует разведка // Постников О. В., Роменский Ю. В. (сост.) По обе стороны границы (Афганистан: 1979–1989). <Кн. 1>. С. 83.

975

Там же. С. 86.

976

Там же. С. 88.

977

Munn N. D. The Fame of Gawa: A Symbolic Study of Value Transformation in a Massim (Papua New Guinea) Society. Durham: Duke University Press, 1986.

978

Munn N. D. The Fame of Gawa. P. 297.

979

Алексеев М. Ю. Указ. соч. Л. 27.

980

Там же. Л. 29.

981

ГАРФ. Ф. 9606 (Министерство высшего и среднего специального образования СССР). Оп. 11. Д. 282. Отчет о работе коллектива советских специалистов Горно-нефтяного техникума г. Мазари-Шариф за 1982–1983 учебный год. Л. 8, 13.

982

Ausbildungs- und Versorgungszentren afghanischer Konterrevolutionäre auf pakistanischem Territorium. Docs. 208–217. Folder JHR 21985. Abt. X. BSTU; «Über die Entwicklung und Rolle politisch unterschiedlich motivierter afghanischer Rebellengruppen, die gegen die Regierung der DRA als konterrevolutionäre Gruppen in Erscheinung treten». Docs. 9–16. Folder 27384. Abt. X. BSTU.

983

Поляков Н. Справка советника ЦК ВЛКСМ по зоне «Северо-Восток» за период с декабря 1981 г. по ноябрь 1982 г. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 26. Л. 117–118.

984

Згерский Г. А. Указ. соч. С. 10; Пограничные войска СССР в войне в Афганистане.

985

Мацнев Д. Указ. соч.

986

Богданов С. Дважды рожденный // Постников О. В., Роменский Ю. В. (сост.) По обе стороны границы (Афганистан: 1979–1989). <Кн. 1>. С. 199.

987

Мацнев Д. Указ. соч.

988

Спиридонов Ю. Мост дружбы // Тепляков А. К., Постников О. В., Роменский Ю. В. (сост.) По обе стороны границы (Афганистан 1979–1989). <Кн. 2>. См. онлайн: https://textarchive.ru/c-2049878-pall.html; Милюков Ю. Разведка — глаза и уши командира // Там же.

989

Панкратов В. «Ватан» — означает родина // Там же.

990

Панкратов описывал программу, проводившуюся на севере, но сходный план реализовывали также и в провинции Гильменд. См.: Отчет советника ЦК ВЛКСМ в провинции Гильменд о проделанной работе с ноября 1982 г. по ноябрь 1983 г. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 38. Л. 82.

991

Справка о работе ПК ДОМА Баглана с ноября 1983 г. по май 1984 г. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 64. Л. 61–62.

992

Отчет о работе провинциального комитета ДОМА провинции Гильменд за период с ноября 1983 г. по ноябрь 1984 г. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 63. Л. 31, 60.

993

Информация о работе Нангархарского провинциального комитета в ноябре 1984 — октябре 1985 г. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 86. Л. 80.

994

По данным Международного комитета Рауля Валленберга, по состоянию на 1985 год 65 тысяч детей были вывезены из государств третьего мира в социалистические страны. Афганцы, отправленные в Советский Союз (11 тысяч человек), составили вторую по величине группу вслед за отправленными на Кубу эфиопами (12 тысяч человек). См.: Human Rights Watch Archives. Jeri Laber Papers. Box 6. Folder 5: «The First Estimates of Abducted Children».

995

Дети Афганистана в СССР. Афганский мальчик Забнулло в гостях у семьи Александра Посмашина. Город Славянск-на-Кубани. Фото Пештаковского. 1 января 1985 г. Онлайн-архив РИА Новости. № 830999.

996

Отчет советника ЦК ВЛКСМ при ДОМА округа Хост — Образцова В. А. (ноябрь 1984 — май 1985) РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 87. Л. 17.

997

Maier Ch. S. Among Empires: American Ascendency and Its Predecessors. Cambridge: Harvard University Press, 2007. P. 60–61.

998

Friedman A. Interview with «Against the Grain» (July 16, 2014). См. онлайн: https://kpfa.org/episode/104760; Орехов И. Мы не были жестокими… // Постников О. В., Роменский Ю. В. (сост.) По обе стороны границы (Афганистан: 1979–1989). <Кн. 1>. С. 402–411.

999

Ней О. Дорога к дому // Там же. С. 298.

1000

Пархоменко В. Небо в тот день было голубое // Там же. С. 133.

1001

Богданов С. Указ. соч. С. 200.

1002

Орехов И. Указ. соч. С. 404.

1003

Колыбердин А. Не просто полоска земли // Постников О. В., Роменский Ю. В. (сост.) По обе стороны границы (Афганистан: 1979–1989). <Кн. 1>. С. 272.

1004

Отчет советника ЦК ВЛКСМ при ДОМА провинции Балх — Сироштан В. XI.1984–V.1985. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 85. Л. 7; Bhabha J. (Ed.) Children Without a State: A Global Human Rights Challenge. Cambridge, MA: MIT Press, 2011. P. xii.

1005

Судя по архивным документам, ВЛКСМ занимался в первую очередь перемещением афганских сирот в Советский Союз; параллельная программа существовала для сыновей и дочерей номенклатуры НДПА, но, похоже, она была в ведении ХАД, афганского эквивалента КГБ.

1006

Coutin S. B. Nation of Emigrants: Shifting Boundaries of Citizenship in El Salvador and the United States. Ithaca: Cornell University Press, 2007. P. 116–117.

1007

Отчет о работе советника ЦК ВЛКСМ при ДОМА провинции Кунар. Ноябрь 1983 — сентябрь 1984 г. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 61. Л. 47.

1008

Отчет советника ЦК ВЛКСМ при ДОМА провинции Балх — Сироштан В. XI.1984 — V.1985. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 85. Л. 7.

1009

Отчет о работе провинциального комитета ДОМА провинции Гильменд за период с ноября 1983 г. по ноябрь 1984 г. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 63. Л. 31; Ответ советника ЦК ВЛКСМ в Пактии за 6 месяцев 1985/1986 гг. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 121. Л. 74.

1010

Информация о работе Нангархарского провинциального комитета в ноябре 1984 — октябре 1985 г. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 86. Л. 89–90.

1011

Kahn J. S. Islands of Sovereignty: Haitian Migration and the Borders of Empire. PhD Dissertation. University of Chicago, 2013. P. 283. См. также: Comaroff J. Beyond Bare Life: AIDS, (Bio)politics, and the Neoliberal Order // Public Culture. 2007. Winter. № 19(1). P. 198.

1012

Schönmeyr C. Letter to Carl Tham (State Secretary, Swedish Foreign Ministry), August 13, 1982. P. 3. Folder «Peshawar 1984 (Rapporter, Korrespondens)». SE/RA/730500/001/E 3:1.

1013

Pandolfi M. «Moral entrepreneurs», souverainetés mouvantes et barbelés: le bio-politique dans les Balkans postcommunistes //Anthropologie et Sociétés. 2002. № 26 (1). P. 29–51.

1014

Одна такая экспедиция подробно запечатлена на фотографиях и описана в: Guibert E. Le photographe. Marcinelle: Dupuis, 2010.

1015

Mission été 83. P. 1. Folder «Badakhshan». MSF Institutional Archives.

1016

Mission été 83. P. 2. Архивы MSF в Афганистане включают в себя два реестра записей пациентов (каждый содержит несколько тысяч записей): один из клиники «Ангури» в Газни, другой из клиники «Яфтал» в Бадахшане. Оба реестра находятся в коробке «Afghanistan 1980–1981 Relevés medicaux +++ Trésors historiques».

1017

Barry M. Personal Account of Famine Conditions in Northwestern Afghanistan. Kabul: USAID Afghanistan, 1972. Об этой истории см.: Oye M. M. Government Legitimacy, Local Politics and the 1971–1972 Famine in Afghanistan. M. Phil. Thesis, University of Cambridge, 2013.

1018

Office of the United Nations Co-Ordinator for Humanitarian and Economic Assistance Programmes Relating to Afghanistan. First Consolidated Report (September 1988). Geneva, 1988. P. 76.

1019

UNOCA. Afghanistan: Operation Salam Programme for 1992 (November 1991). Preface (автор Benon Sevan), United Nations Archives. См. также: Eighmy Th. H. Afghanistan’s Population Inside and Out: Demographic Data for Reconstruction and Planning. Islamabad, 1990.

1020

Мучлер И. Указ. соч. С. 278. Согласно выпуску «Афганского медицинского журнала моджахедов» (печатный орган афганских врачей-эмигрантов в Австралии), после чернобыльской катастрофы жители Кабула отмечали рост числа случаев лейкемии и врожденных дефектов, что вызвало слухи о том, что Москва перенаправила в Кабул облученное зерно. Jeri Laber Papers. Box 3. Folder 23. Human Rights Watch Papers, Columbia University.

1021

Nutrition and Health of Afghan Children of Teshkan in Badakhshan. P. 28. Folder «1982–1988», MSF Institutional Archives.

1022

Ibid. P. 32.

1023

Vallaeys A. Médecins Sans Frontières. La biographie. Paris: Fayard, 2004. P. 439–441.

1024

Malhuret C. Le droit de secourir et de témoigner // Le Monde. September 25, 1984.

1025

Statement of Dr. Juliette E. Fournot, Director of the Afghanistan Mission of Médecins sans Frontières, Before the Congressional Task Force on Afghanistan. March 4, 1985. Folder «Afghanistan. 1982–1986. Rapports. Infos generals». MSF Institutional Archives.

1026

Vallaeys A. Op. cit. P. 448.

1027

Jami’at-I Islāmi. Mushāvar-i balandpā-yeh kubā-yi beh lebās-i mahali-yi āfghāni. Архивировано как «Ксерокопия статьи из журнала Исламского общества Афганистана о борьбе „защитников ислама“ с иностранной разведкой». РГАСПИ. Ф. M-3. Оп. 13. Д. 100.

1028

Information. May 18, 1985. Doc. 000031. Folder HA XXII. Abt. X, BSTU.

1029

Untitled Report. P. 2. Folder «Peshawar 1984 (Rapporter, Korrespondens)». Folder «Confidential». SE/RA/730500/001/E 3:1.

1030

«Budget 1/11/1985−31/10 1986, Svenska Afghanistankommittén, Peshawar», np, Folder «Peshawar 1985–1987»; «Budget 1987 — Katastrofbistånd till Afghanistan Svenska Afghanistankommittén», «Sammanfattning — Kostnader och Inkomster, 1987», Folder «Peshawar 1985–1987»; «The Swedish Committee for Afghanistan — Annual Report 1988», 44, Folder «Peshawar 1988»; «Budjet 1989 — Hjälpverksamheten», P. 2, Folder «Peshawar 1988»; «Budget 1990 — Svenska Afghanistankommittens Hjälpverksamhet», P. 2, Folder «Peshawar 1988». Все папки хранятся в: SE/RA/730500/001/E 3:3.

1031

«Verksamhetsberättelse/Afghanistankommittén i Peshawar 1989». Table 3 («Provinsiell Medicinfördelning 1984, kg.»). Folder «Peshawar 1985–1987». SE/RA/730500/001/E 3:3.

1032

«Ärsberättelse för 1985, Svenska Afghanistankommitteen Peshawar», P. 12. Folder «Peshawar 1985–1987». SE/RA/730500/001/E 3:3.

1033

«Mavāfaqatnāmeh». P. 1. Folder «Peshawar 1985–1987». SE/RA/730500/ 001/E 3:1.

1034

Schönmeyr C. The Silence of the United Nations — and How to Break It. Folder «Peshawar 1984 (Rapporter, Korrespondens)», SE/RA/730500/001/E 3:1.

1035

Appadurai A. Fear of Small Numbers: An Essay on the Geography of Anger. Durham: Duke University Press, 2006. P. 25.

1036

Jam’iat-i Islāmi (Balkh Committee). Letter to SCA. January 27, 1985. Folder «Peshawar 1985–1987». SE/RA/730500/001/E 3:3.

1037

Ahmad Shah Mas‘ud. Letter to SCA. May 14, 1985. Folder «Peshawar 1985–1987». SE/RA/730500/001/E 3:3.

1038

РГАСПИ. Ф. M-3. Оп. 13. Д. 176. Л. 44.

1039

Fassin D. Subjectivity Without Subjects: Reinventing the Figure of the Witness // Humanitarian Reason: A Moral History of the Present / Transl. by Rachel Gomme. Berkeley: University of California Press, 2012. P. 206; Pandolfi M. Op. cit. P. 42.

1040

Laber J. Afghanistan’s Other War // New York Review of Books. December 18, 1986; интервью автора с Джери Лейбер по телефону из Кембриджа, Массачусетс, 7 мая 2014 г.

1041

Этот эпизод во всех подробностях задокументирован в: Rosanne Klass Papers (Johns Hopkins University).

1042

Bucherer-Dietschi P. Bibliotheca Afghanica // British Society for Middle Eastern Studies. 1984. № 11(1). P. 65–66.

1043

Limon M., Power H. History of the United Nations Special Procedures Mechanism: Origins, Evolution, and Reform. Washington: Brookings Institution, 2014.

1044

В 1982 году УВКБ ООН обратилось к Генеральному секретарю с просьбой поручить кому-либо провести «исследование положения в области прав человека в Польше» в связи с годовщиной провозглашения военного положения. Однако «поскольку эксперт был назначен главным образом для оказания помощи Генеральному секретарю в подготовке доклада и ему не был предоставлен независимый мандат», эксперт (аргентинский дипломат Уго Гобби) формально не был Специальным докладчиком. Как и Эрмакоре, Гобби было отказано в визе, и ему приходилось полагаться лишь на интервью с изгнанниками. Limon M., Power H. Op. cit. P. 27; Nossiter B. D. U. N. Chief to Hold Inquiry on Rights in Poland // New York Times. December 21, 1982.

1045

Ermacora F. Report on the Situation of Human Rights in Afghanistan, Prepared by the Special Rapporteur, Mr. Felix Ermacora, in Accordance with Commission on Human Rights Resolution 1985/88. UN Document E/CN4/1985/21. February 21, 1985. Интервью автора с Бёрье Алмквистом, Швеция, 22 июня 2014 г.; Writer Faults U. N. on Afghan Report // New York Times. November 19, 1986. Jeri Laber Files Box 6. Folder 22.

1046

ECOSOC Resolution 1235 (XLII). August 1967.

1047

Irwin R. Gordian Knot: Apartheid and the Unmaking of the Liberal World Order. Oxford: Oxford University Press, 2012.

1048

Limon M., Power H. Op. cit. P. 6.

1049

Afghanistan Educational Committee Annual Report 1985. SE/RA/730500/001/E4/1.

1050

Safi B., Andersson I., Fänge A. A Generation of Illiterates? Information From and About the Afghanistan Education Committee. Peshawar, 1985.

1051

Andersson I. Letter to Afghanistan-Hjelpen i Norge. April 4, 1985. SE/RA 7305000/001/E3–3. Folder «Peshawar 1985–1987».

1052

«Afghanistan Educational Committee Annual Report 1985». SE/RA 730500/ 001/E4/1.

1053

Zahra T. Kidnapped Souls: National Indifference and the Battle for Children in the Bohemian Lands, 1900–1948. Ithaca: Cornell University Press, 2008. P. 264–273.

1054

Barron J. Trained as a Terrorist — At Age Nine // Reader’s Digest. August 1985. P. 69–73.

1055

Trottier P. (US Department of State, Bureau of Public Affairs). Soviet Influence on Afghan Youth. February 1986. Jeri Laber Papers. Box 6. Folder 5 (Children / General). Human Rights Watch Papers.

1056

Let the Children Go. Free the Kidnapped Children of Afghanistan. September 21, 1986. Jeri Laber Papers. Box 6. Folder 5 (Children / General). Human Rights Watch Papers.

1057

Afghan Children Receiving Medical Treatment on Long Island. September 2, 1986. Jeri Laber Papers. Box 6. Folder 5 (Children/General). Human Rights Watch Papers.

1058

Devereaux Foundation. Special Project: Children from Afghanistan. Jeri Laber Papers. Box 6. Folder 5 (Children/General). Human Rights Watch Papers.

1059

Moulder M. Afghan Boys Take Life Easy in the U. S. A. // Victoria Advocate. Jeri Laber Papers. Box 6. Folder 5 (Children/General). Human Rights Watch Papers.

1060

Devereaux Foundation. Special Project: Children from Afghanistan.

1061

Elliot J. 9 youths find someone cares after all // Houston Post. Jeri Laber Papers. Box 6. Folder 5 (Children / General), Human Rights Watch Papers.

1062

Friedman A. Op. cit. P. 287.

1063

Fassin D. Op. cit. P. 202.

1064

Fassin D., Rechtman R. The Empire of Trauma: An Inquiry into the Condition of Victimhood / Transl. R. Gomme. Princeton: Princeton University Press, 2009. P. 160.

1065

Збигнев Бжезинский цит. по: Sargent D. A Superpower Transformed: The Remaking of American Foreign Relations in the 1970s. Oxford: Oxford University Press, 2015. P. 65.

1066

Солженицын А. И. Речь в Вашингтоне, 30 июня 1975 по приглашению АФТ-КПП // Солженицын А. И. Американские речи. Париж: YMCA-PRESS, 1975. С. 51.

1067

Food Situation in Afghanistan Winter 1984/85 Proposals (Meeting Held at Médicins Sans Frontières Headquarters on October 24, 1984. Folder «Famine Afgh». MSF Institutional Archives).

1068

Егоров А. Отчет советника ЦК ВЛКСМ по провинции ТАХОР за 12.83–12.84. РГАСПИ. Ф. M-3. Оп. 13. Д. 64. Л. 115.

1069

Food Situation in Afghanistan Winter 1984/85 Proposals.

1070

Fänge A. Letter to Juliette Fournot. January 23, 1985. Folder «Juliette». MSF Institutional Archives.

1071

Chomilier B. Starvation in Badakhshan — Interim Report 19.05.89. P. 4; Food Assistance Program in Badakhshan — Interim Report (1989). Оба документа см. в: Folder «Badakhshan». MSF Institutional Archives.

1072

Chomilier B. Op. cit. P. 4.

1073

Интервью автора с Зайдулло Джунаидовым. Душанбе, Таджикистан, 31 августа 2012 г.

1074

Malek A. Letter to Najmuddin Khan (Emir of Jurm and Baharak). June 22, 1989. Folder «Badakhshan». MSF Institutional Archives.

1075

Vallaeys A. Op. cit. P. 450–452.

1076

Уханов И. Убит по заказу // Ненашев М., Уханов И. (сост.) Виктор Поляничко — человек и гражданин. Очерки воспоминаний. М.: Ключ, 1994. С. 38.

1077

Robinson P., Dixon J. Aiding Afghanistan: A History of Soviet Assistance to a Developing Country. London: Hurst, 2013. P. 137; Cherniaev A. The Afghanistan Problem // Russian Politics and Law. 2004. September — October. № 42(5) P. 32–33; Record of a Conversation of M. S. Gorbachev with President of Afghanistan, General Secretary of the CC PDPA Najibullah, Tashkent, 7 April 1988 // Cold War International History Project Bulletin. Issue 14/15. P. 175.

1078

Горянов А. Торговля — сестра мира // Новое время. 1988. № 15. С. 14–15.

1079

Там же. С. 15.

1080

Diary of the Military Attaché, British Legation, Kabul for the Week Ending June 30, 1928. NA FCO 402/9. Цит. по: Afghanistan Strategic Intelligence: British Records, 1919–1970 / Ed. by A. L. P. Burdett. Slough: Archive Editions, 2002. Vol. 1. P. 896.

1081

Tempest R. Northern Area Seen As Fallback Position for Afghan Regime // Los Angeles Times. May 20, 1988.

1082

Отчет советника ЦК ВЛКСМ при ПК ДОМА Балх Овсянникова В. И. за период октябрь 1987 по май 1988 года. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 173. Л. 15.

1083

Отчет советника ЦК ВЛКСМ при ПК ДОМА Балх Овсянникова В. И. за период октябрь 1987 по май 1988 года. РГАСПИ. Ф. М-3. Оп. 13. Д. 173. Л. 1, 14–15.

1084

Згерский Г. А. Указ. соч. С. 15.

1085

Безруков Р. Не огрубели их сердца // Постников О. В., Роменский Ю. В. (сост.) По обе стороны границы (Афганистан: 1979–1989). <Кн. 1>. С. 261–262.

1086

Kahn J. S. Op. cit. P. 317–318.

1087

Ibid. P. 318.

1088

Остается открытым вопрос о том, как эта ситуация с беженцами и лицами, ищущими убежища, согласуется с другими случаями, касающимися Советского Союза и стран третьего мира, таких как Иран, Греция, Чили или (для постсоциалистической России) Сирия.

1089

Жан Комарофф цит. по: Shipley J. W., Comaroff J., Mbembe A. Africa in Theory: A Conversation Between Jean Comaroff and Achille Mbembe // Anthropological Quarterly. 2010. Summer. № 83(3). P. 669.

1090

Пастухов В. Кайсар // Постников О. В., Роменский Ю. В. (сост.) По обе стороны границы (Афганистан: 1979–1989). <Кн. 1>. С. 127.

1091

Могилянский Г. Мой первый пациент — Анатолий Река // Там же. С. 360.

1092

Абоимов В. Кишлак Зангирье // Там же. С. 110–112. См. онлайн: https://ok.ru/afganskyve/topic/66264279097356.

1093

Orr M. The Russian Army and the War in Tajikistan // Djalili M.-R., Grare F., Akiner Sh. (Eds.) Tajikistan: The Trials of Independence. Richmond: Curzon Press, 1998. P. 156.

1094

Струговец В. Южные рубежи СНГ: кто и как их охраняет // Красная звезда. 1994. 4 августа.

1095

Kotkin S. Trashcanistan // The New Republic. April 15, 2002. P. 29; Heathershaw J. The Global Performance State: A Reconsideration of the Central Asian «Weak State» // Reeves M., Rasanayagam J., Beyer J. (Eds.) Performing Politics in Central Asia: Ethnographies of the State. Bloomington: Indiana University Press, 2013. P. 39–61.

1096

Turkmenistan: Providing Health Services on the Afghan Border // IRIN News. July 17, 2003. См. онлайн: www.irinnews.org/report/20498/turkmenistan-providing-healthservices-on-the-afghan-border.

1097

Интервью автора с Мамадшо Давлатовым. Худжанд, Таджикистан, 6 сентября 2012 г.

1098

Собянин С. Интервью. 30 мая 2013 г. См. онлайн: https://ria.ru/20130530/940244142.html.

1099

Интервью автора с Мамадшо Давлатовым. Худжанд, Таджикистан, 6 сентября 2012 г.

1100

Friedman A. Op. cit. P. 217.

1101

Nessar O. Interview // Moscow’s Afghan War. BBC News, December 17, 2004. См. онлайн: https://ria.ru/20130530/940244142.html.

1102

Friedman A. Op. cit. P. 280; Кадири Х. Афганская диаспора в России. 24 апреля 2011 г. См. онлайн: http://afghanistan.ru/doc/19990.html.

1103

Loyn D. The Death List That Names 5,000 Victims // August 25, 2014. BBC News. См. онлайн: www.bbc.com/news/magazine-28645671.

1104

«Afghanistan Death Lists of 5,000 People Executed to End Uncertainty of Relatives», September 18, 2013, RAWA News. См. онлайн: www.rawa.org/temp/runews/2013/09/18/afghanistan-death-lists-of-5000-people-to-end-uncertainty-of-relatives.html.

1105

Без родины (2008). Уполномочен защищать (Журнал Уполномоченного по правам человека в Ростовской области). См. онлайн: http://ombudsman.donland.ru/Default.aspx?pageid=51406.

1106

Слепцова Е. Выгнать, чтобы потом — принять (6 марта 2007 г.) // KM.Ru. См. онлайн: https://www.km.ru/v-rossii/2007/03/06/sotsialnye-problemy-v-rossii/vygnat-chtoby-potom-prinyat.

1107

Без родины (2008).

1108

Hanifi Sh. M. Quandaries of the Afghan Nation // Crews R., Bashir Sh. (Eds.) Under the Drones: Modern Lives in the Afghanistan-Pakistan Borderlands. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012 P. 101.

1109

Maier Ch. S. Among Empires: American Ascendency and Its Predecessors. Cambridge: Harvard University Press, 2007. P. 60–61.

1110

Сахаров А. Д. Воспоминания: В 3 т. Т. 3. М.: Время, 2006. С. 788.

1111

Hopgood S. The Endtimes of Human Rights. Ithaca: Cornell University Press, 2014. P. 6.

1112

Ferguson J. Seeing Like an Oil Company: Space, Security, and Global Capital in Neoliberal Africa // American Anthropologist. 2005. September. № 107(3). P. 380.

1113

Meeting with Undersecretary of State Armacost. February 4, 1988. P. 1. Folder 99. Box 9. Javier Pérez de Cuéllar Papers, Yale University.

1114

Mazower M. Governing the World: The History of an Idea. New York: The Penguin Press, 2012. P. 423.

1115

Интервью автора с Юрием Сальниковым. Волгоград, 4 ноября 2012 г. Интервью автора с Георгием Киреевым. Москва, 10 ноября 2012 г; Киреев Г. Кандагарский дневник. 16 октября 1985 г. См. онлайн: http://kireev.info/w-4.html. Все последующие ссылки на дневники Киреева даются по этому источнику.

1116

Киреев Г. Указ. соч. Запись от 16 октября 1985 г.

1117

Сальников Ю. А. Запись в дневнике от 6 января 1985 г. и 16 января 1985 г. // Сальников Ю. А. 600 дней в Кандагаре: дневники, 1984–1986. Волгоград: Издатель, 2010. С. 20, 36.

1118

Интервью автора. Многие советники повторяли мне то же самое, как рефрен. Киреев в дневнике дает несколько иную версию: советники переходят от «интернационализации» к «чекизации» (каламбур: сбор чеков Внешпосылторга — организации, платившей консультантам) и к «парванизации» (безразличию). См.: Киреев Г. Указ. соч. Запись от 19 октября 1985 г.

1119

Леонов Н. Лихолетье. М.: Международные отношения, 1995. С. 26.

1120

Интервью автора с Юрием Сальниковым. Волгоград, 4 ноября 2012 г.

1121

Сальников Ю. А. Запись в дневнике от 8 февраля 1985 г. // Сальников Ю. А. Указ. соч. С. 73.

1122

Сальников Ю. А. Запись в дневнике от 23 апреля 1985 г. // Сальников Ю. А. Указ. соч. С. 147.

1123

Там же. С. 148.

1124

Интервью автора с Юрием Сальниковым. Волгоград, 4 ноября 2012 г.

1125

Сальников Ю. А. Запись в дневнике от 23 апреля 1985 г. // Сальников Ю. А. Указ. соч. С. 149.

1126

Интервью автора с Юрием Сальниковым. Волгоград, 4 ноября 2012 г.

1127

Сальников Ю. А. Запись в дневнике от 27 февраля 1985 г. // Сальников Ю. А. Указ. соч. С. 95.

1128

Киреев Г. Указ. соч. Запись от 20 октября 1985 г.

1129

Интервью автора с Виктором Коргуном. Москва, 15 октября 2012 г.

1130

Интервью автора с Георгием Киреевым. Москва, 10 ноября 2012 г.

1131

Сальников Ю. А. Запись в дневнике от 29 июля 1985 г. // Сальников Ю. А. Указ. соч. С. 241.

1132

Интервью автора с Георгием Киреевым. Москва, 10 ноября 2012 г.

1133

Интервью автора с Гейдаром Курбановым. Душанбе, Таджикистан, 26 июля 2012 г.; Киреев Г. Указ. соч. Запись от 11 февраля 1986 г. Во время оккупации Международными силами содействия безопасности (ISAF) этот комплекс был переименован в «лагерь Нэйтана Смита».

1134

Сальников Ю. А. Запись в дневнике от 14 апреля 1985 г. // Сальников Ю. А. Указ. соч. С. 144–145.

1135

Киреев Г. Указ. соч. Запись от 17 октября 1985 г.

1136

Сальников Ю. А. Запись в дневнике от 23 апреля 1985 г. // Сальников Ю. А. Указ. соч. С. 147, 149.

1137

Mazower M. Governing the World: The Rise and Fall of an Idea. Public Lecture at Columbia University, November 28, 2011. См. онлайн: www.youtube.com/watch?v=imY8H3TUh88.

1138

Сальников Ю. А. Запись в дневнике от 18 января 1985 г. // Сальников Ю. А. Указ. соч. С. 43.

1139

Киреев Г. Указ. соч. Запись от 25 ноября 1985 г.

1140

Сальников Ю. А. Запись в дневнике от 4 февраля 1985 г. // Сальников Ю. А. Указ. соч. С. 70.

1141

Kaplan R. Soldiers of God: With Islamic Warriors in Afghanistan and Pakistan. New York: Vintage Departures, 2001. P. 203.

1142

Интервью автора с Юрием Сальниковым. Волгоград, 4 ноября 2012 г.

1143

Сальников Ю. А. Запись в дневнике от 4 февраля 1985 г. // Сальников Ю. А. Указ. соч. С. 70.

1144

Киреев Г. Указ. соч. Запись от 16 ноября 1985 г.

1145

Сальников Ю. А. Запись в дневнике от 29 июня 1985 г. // Сальников Ю. А. Указ. соч. С. 193.

1146

Rubin B. The Fragmentation of Afghanistan: State Formation and Collapse in the International System. New Haven: Yale University Press, 1995. P. 159.

1147

Tribal Analysis Center, «Pashtun Tribal Dynamics» (October 2009). См. онлайн: http://www.tribalanalysiscenter.com/PDF-TAC/Pashtun%20Tribal%20Dynamics.pdf.

1148

Barry M. Kabul’s Long Shadows: Historical Perspectives. Princeton: Liechtenstein Institute on Self-Determination, 2011. P. 66.

1149

Эта модель снова вернулась к норме после американского вторжения в Афганистан в 2001 году, когда Хамид Карзай, пуштун-поползай из Кандагара, окружил себя союзниками — пуштунами-ахмадзаями. Во время президентских выборов 2014 года из двух ведущих кандидатов один был представителем ахмадзаев (бывший министр финансов Ашраф Гани), другой — персианизированных кабульских мухаммадзаев (Залмай Расул).

1150

Сальников Ю. А. Запись в дневнике от 4 февраля 1985 г. // Сальников Ю. А. Указ. соч. С. 66.

1151

Tribal Analysis Center, «Achakzai Tribe» (October 2009). См. онлайн: www.tribalanalysiscenter.com/PDF-TAC/AchakzaiTribe.pdf.

1152

Сальников Ю. А. Запись в дневнике от 10 февраля 1985 г. // Сальников Ю. А. Указ. соч. С. 75.

1153

Rubin B. Op. cit. P. 159.

1154

Сальников Ю. А. Запись в дневнике от 10 мая 1985 г. // Сальников Ю. А. Указ. соч. С. 174.

1155

Kaplan R. Op. cit. P. 203.

1156

Сальников Ю. А. Запись в дневнике от 16 ноября 1985 г. // Сальников Ю. А. Указ. соч. С. 324.

1157

Там же. Запись в дневнике от 5 января 1985 г. С. 381.

1158

Там же. Запись в дневнике от 13 января 1985 г. С. 395.

1159

Slaughter A.-M. A New World Order. Princeton: Princeton University Press, 2004. P. 12–13.

1160

Интервью автора с Георгием Киреевым. Москва, 10 ноября 2012 г.

1161

Киреев Г. Указ. соч. Послесловие.

1162

Интервью автора с Юрием Сальниковым. Волгоград, 4 ноября 2012 г.

1163

Address of Comrade Babrak Karmal, General Secretary of the CC of the PDPA and President of the Revolutionary Council of the DRA // Proceedings of the 10th Session of AAPSO (November 18–21, 1981, Kabul, Afghanistan). P. 23. Bibliothek des Bundesarchivs, Berlin, Germany.

1164

Krasner S. Structural Conflict: The Third World against Global Liberalism. Berkeley: University of California Press, 1985. P. 313–314.

1165

Sargent D. J. A Superpower Transformed: The Remaking of American Foreign Relations in the 1970s. Oxford: Oxford University Press, 2014. P. 5.

1166

Kotkin S. The Kiss of Debt: The East Bloc Goes Borrowing // Ferguson N., Maier Ch. S., Manela E., Sargent D. J. (Eds.) The Shock of the Global: The 1970s in Perspective. Cambridge, MA: Harvard University Press. P. 80–93; Appadurai A. Fear of Small Numbers: An Essay on the Geography of Anger. Durham: Duke University Press, 2006. P. 23.

1167

Appadurai A. Op. cit. P. 159.

1168

Appadurai A. Modernity at Large: Cultural Dimensions of Globalization. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1996. P. 164–165.

1169

Kalinovsky A. A Long Goodbye: The Soviet Withdrawal from Afghanistan. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011. P. 110.

1170

Докладная записка Ю. В. Ганковского (Институт востоковедения АН ССР) А. С. Черняеву о мероприятиях по разрешению конфликта в Афганистане. 22 мая 1987 г. Фонд Горбачева. Архив. Ф. 2 (Материалы А. С. Черняева, оп. 1 (Личные материалы А. С. Черняева)). Д. 2. Карточка 729. Л. 1.

1171

Kalinovsky A. Op. cit. P. 116.

1172

Черняев А. Запись в дневнике от 28 августа 1987 г. National Security Archive Washington, D. C.

1173

Ср. более позднее суждение об этом: Шахназаров Г. Докладная записка М. С. Горбачеву о проблеме отношений с «третьим миром». 10 октября 1989 г. Фонд Горбачева. Ф. 5. Оп. 2, д. 0.

1174

Интервью автора с Василием Кравцовым. Москва, 15 ноября 2012 г.

1175

Басов В. В. О национальном вопросе в Афганистане (июнь 1987) // Басов В. В. Национальное и племенное в Афганистане. К пониманию невоенных истоков афганского кризиса. М.: НИЦ ФСКН России, 2011. С. 233–259.

1176

Appadurai A. Modernity At Large: Cultural Dimensions of Globalization. P. 147.

1177

Ibid. P. 157.

1178

Кандагар — побратим Алма-Атинской области (в помощь лектору-пропагандисту по международному воспитанию). Алма-Ата: Кабинет комсомольской работы. Алма-Атинский обком ЛКСМ Казахстана, 1988. С. 14.

1179

Кандагар — побратим Алма-Атинской области. С. 17–20.

1180

Там же. С. 20.

1181

Cooper R. N. The Economics of Interdependence: Economic Policy in the Atlantic Community. New York: McGraw-Hill Books, 1968. P. 151.

1182

Keohane R. O., Nye J. S. Transnational Relations and World Politics: An Introduction // International Organization. 1971. Summer. № 25 (3). P. 341.

1183

Mazower M. Op. cit. P. 261; Mazov S. A Distant Front in the Cold War: The USSR in West Africa and the Congo. Washington: Woodrow Wilson Center Press, 2010. P. 164.

1184

Appadurai A. Modernity at Large: Cultural Dimensions of Globalization. P. 163.

1185

Интервью автора с Бёрье Алмквистом. Стокгольм, Швеция, 22 июня 2014 г.

1186

Abdelal R. Capital Rules: The Construction of Global Finance. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009. P. 64.

1187

Judt T. Postwar: A History of Europe since 1945. New York: Penguin, 2006. P. 630.

1188

Горбачев М. С. Европа как общий дом. Речь в Страсбурге 6 июля 1989 г. См. онлайн: https://www.gorby.ru/presscenter/news/show_30034/.

1189

Stremlau J. J. The International Politics of the Nigerian Civil War, 1967–1970. Princeton: Princeton University Press, 1977. P. 227.

1190

Fassin D. Truth Ordeal: Attesting Violence for Asylum Seekers // Fassin D. Humanitarian Reason: A Moral History of the Present / Transl. R. Gomme. Berkeley: University of California Press, 2012. P. 116.

1191

O’Brien C. C. Murderous Angels: A Political Tragedy and Comedy in Black and White. Boston: Little, Brown, 1968. P. 57.

1192

Donini A., Dudley E., Ockwell R. Afghanistan Report: Coordination in a Fragmented State (December 1996). См. онлайн: https://www.alnap.org/help-library/afghanistan-report-coordination-in-a-fragmented-state.

1193

UNOCA (Office of the Co-ordinator for United Nations Humanitarian and Economic Assistance Programmes Relating to Afghanistan). Operation Salam: First Coordinated Report (February 1989). P. 5, 13.

1194

Vallaeys A. Médecins sans Frontières. La biographie. Paris: Fayard, 2004. P. 453.

1195

Интервью автора с Андерсом Фенге по телефону из Берлина, Германия, 17 сентября 2014 г.

1196

UNOCA. Operation Salam: First Coordinated Report. P. 25–28.

1197

Schmitt C. The Großraum Order of International Law with a Ban on Intervention for Spatially Foreign Powers: A Contribution to the Concept of Reich in International Law // Writings on War / Transl. and ed. by T. Nunan. Cambridge: Polity, 2011. P. 113.

1198

Grant J. P. Child Immunization Throughout Afghanistan (December 7, 1985). Folder 96. Box 9. Javier Pérez de Cuéllar Papers. Yale University.

1199

Note to File (March 14, 1989). Folder 104. Box 10. Javier Peréz de Cuéllar Papers. Yale University.

1200

UNOCA. Operation Salam: First Coordinated Report. February 1989. P. 18.

1201

Миссия «Салам-1» началась несколько позднее, в декабре 1988 года. Семь уполномоченных в течение семи дней обследовали провинцию Герат. Подробнее об этой операции см.: UNOCA. Operation Salam: First Consolidated Report. P. 18.

1202

Ibid. P. 25.

1203

Ibid. P. 24.

1204

US, Soviets agree to Halt Arms to Combatants in Afghanistan // Washington Post. September 14, 1991. P. 1. Это привело ко многим внутренним разногласиям в миссии UNOCA.

1205

Басов В. В. Соображения об политике национального примирения и новом этапе афганского конфликта (31 августа — 1 сентября 1988 г.) // Басов В. В. Национальное и племенное в Афганистане. К пониманию невоенных истоков афганского кризиса. М.: НИЦ ФСКН России, 2011. С. 266.

1206

Afghanistan/Pakistan — UNGOMAP — Background. См. онлайн: https://peacekeeping.un.org/mission/past/ungomap/background.html.

1207

Report of the Secretary-General (October 20, 1989). P. 2. Folder 109. Box 10. Javier Pérez de Cuéllar Papers. Yale University.

1208

The Future of UNGOMAP after 15 February 1989 (January 19, 1989). P. 6. Folder 111. Box 11. Javier Pérez de Cuéllar Papers. Yale University.

1209

Kalinovsky A. Op. cit. P. 180.

1210

Интервью автора с Яном Стольпе. Стокгольм, Швеция, 24 июня 2014 г.

1211

Интервью автора с Гёстой Хюльтеном по телефону из Арнинге, Швеция, 27 июня 2014 г.

1212

Budget 1990, Svenska Afghanistankommitténs Hjālpverksamhet. Folder «Peshawar 1988». Sveriges Riksarkivet SE/RA/730500/001/E 3–1.

1213

Интервью автора с Андерсом Форсбергом. Уппсала, Швеция, 28 июня 2014 г.

1214

Mouzin É. Approche de l’Afghanistan à travers six mois de mission humanitaire avec MSF. Doctoral Thesis, Université René-Descartes, Paris, 1990, np.

1215

Vallaeys A. Op. cit. P. 458.

1216

Fassin D. Hierarchies of Humanity: Intervening in International Conflicts // Fassin D. Humanitarian Reason: A Moral History of the Present / Transl. R. Gomme. Berkeley: University of California Press, 2012. P. 241.

1217

Стоит отметить, что за десять лет деятельности комсомольских советников двое из них погибли в бою, а один был похищен и, вероятно, убит; остальные покинули Афганистан только вместе с частями Советской армии. Другими словами, комсомол не только цинично связывал политизацию детства с насилием и оккупационной властью, но и лишал советников политической субъектности при отправке в Афганистан, что исключало любые мысли об отъезде в связи с «риском для жизни».

1218

Броман цит. по: Vallaeys A. Op. cit. P. 458.

1219

Fassin D. Hierarchies of Humanity. P. 240–242.

1220

Фурно цит. по: Vallaeys A. Op. cit. P. 458.

1221

Rubin B. Op. cit. P. 171.

1222

Couldrey M. (ACBAR). Eastern Paktia: Coordination Status Report (June 24, 1992). P. 1. Peshawar: ACBAR.

1223

Christensen A., Glatzer B. (Danish Committee for Aid to Afghan Refugees/ DACAAR). Coordinated Rehabilitation in the Khost Region: A Brief Profile of Khost and a Proposal for a Joint Approach (Peshawar: DACAAR, 1991).

1224

Couldrey M. (ACBAR) Op. cit. P. 2.

1225

Ibid. P. 13.

1226

Двумя афганскими НПО были «Агентство планирования разминирования» (Mine Clearance Planning Agency) и «Афганские технические консультанты» (Afghan Technical Consultants).

1227

См. полный список: Couldrey M. (ACBAR) Op. cit. P. 59–60.

1228

Couldrey M. (ACBAR) Op. cit. P. 7.

1229

Ibid. P. 8.

1230

Christensen A., Glatzer B. (DACAAR) Op. cit.

1231

Couldrey M. (ACBAR) Op. cit. P. 11.

1232

Arato A. Civil Society against the State: Poland 1980–81 // Telos. 1981. Spring. P. 34–36. Характерно, что всплеск научных исследований гражданского общества произошел почти одновременно с распадом Советского Союза и Республики Афганистан. См. ключевую работу: Arato A., Cohen J. Civil Society and Political Theory. Cambridge, MA: MIT Press, 1992.

1233

Интервью автора с Андерсом Фенге по телефону из Берлина, Германия, 17 сентября 2014 г.

1234

UNOCA. Operation Salam Report for 1991. P. 2.

1235

Интервью автора с Андерсом Фенге по телефону из Берлина, Германия, 17 сентября 2014 г.

1236

UNOCA. Operation Salam Programme for 1991. Progress Report January-June 1991. P. 9.

1237

UNOCA. Operation Salam Report for 1991. P. 35.

1238

Ghazni Health Facilities Map (UNdata, 1989); Province of Paktyka: Tribal Territories (UNdata, 1990); см. еще один пример нескольких социально-экономических обзоров провинции: Afghanistan, Wardak Province: a Socio-economic Profile (Peshawar: UNdata, 1991).

1239

Kalinovsky A. Op. cit. P. 208. См. также: Corwin Ph. Doomed in Afghanistan: A UN Officer’s Memoir of the Fall of Kabul and Najibullah’s Failed Escape, 1992. New Brunswick: Rutgers University Press, 2003.

1240

United Nations Office on Drugs and Crime. UNODC 2010 World Drug Report. P. 43.

1241

Mazower M. Op. cit. P. 362.

1242

Ibid. P. 383.

1243

Power S. A Problem from Hell: America and the Age of Genocide. New York: Basic Books, 2002.

1244

Afghanistan and the United Nations. См. архивную версию онлайн: https://web.archive.org/web/20060516092903/www.un.org/News/dh/latest/afghan/un-afghan-history.shtml.

1245

ACBAR. Health Facilities in Afghanistan (November 17, 1992). Harvard University Map Collection. Приведенные в докладе данные взяты из работы: Osmani A. S., Noori W. Health Facilities in Afghanistan by Location. Peshawar: November 1992.

1246

Spufford F. Response: Part I // «Crooked Timber» Blog. June 11, 2012. См. онлайн: http://crookedtimber.org/2012/06/11/response-part-i/.

1247

Reetz D. Pakistan and the Central Asian Hinterland Option // Journal of South Asian and Middle Eastern Studies. 1993. Fall. № XVII (1). P. 54.

1248

Central Asia: Islamic World’s New Frontier // Dawn. 1992. January 15.

1249

Dawn. 1991. January 29.

1250

Safraz N. The New Strategic Scenario // Dawn Supplement. 1992. January 15. P. 5.

1251

Rashid A. Seizing a Historic Opportunity // Ibid. P. 1.

1252

The Hindustan Times. 1992. January 12.

1253

Safraz N. Op. cit. P. 5.

1254

Dawn. 1992. December 1.

1255

Dawn. 1993. January 7; Huque I. Pakistan Unable to Support Afghan Refugees Any Longer // Dawn. 1993. January 16.

1256

Kalinovsky A. A Long Goodbye: The Soviet Withdrawal from Afghanistan. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011. P. 210.

1257

Gutman R. How We Missed the Story: Osama Bin Laden, the Taliban, and the Hijacking of Afghanistan. Washington: United States Institute of Peace Press, 2008. P. 76.

1258

U. S. Embassy (Islamabad). Cable to Assistant Secretary of State for South Asia Robin Raphel. «Scenesetter for Your Visit to Islamabad: Afghan Angle» (January 16, 1997). P. 7. См. онлайн: National Security Archive.

1259

Khan A. Interview of Jalaluddin Haqqani // The News. 2001. October 20.

1260

Mas‘ud A. Sh. A Message to the People of the United States of America (1998). См. онлайн: https://www.afghan-web.com/biographies/biography-of-ahmad-shah-masood/ahmad-shah-massouds-letter-to-the-people-of-america/.

1261

Rubin B. R. The Political Economy of War and Peace in Afghanistan // Rubin B. R. Afghanistan from the Cold War through the War on Terror. New York: Oxford University Press, 2013. P. 59.

1262

Tahir M. Peace Talks with the Taliban in Turkmenistan? // Radio Liberty. May 27, 2011. См. онлайн: www.rferl.org/content/peace-talks-taliban-turkmenistan/24207460.html.

1263

Human Rights Watch. Afghanistan: The Massacre in Mazar-i Sharif. November 1, 1998. Document C1007. См. онлайн: www.unhcr.org/refworld/docid/45c9a4b52.html.

1264

Afghanistan & the United Nations. См. архивную версию онлайн: https://web.archive.org/web/20060516092903/www.un.org/News/dh/latest/afghan/un-afghan-history.shtml.

1265

Workplan & Budget 2000–2001. The Political Situation & the International Assistance. P. 12; Folder 60 [2000–2004]. SCA Institutional Archives.

1266

Annual Report 1998. SCA Primary School Statistics. Folder 56 [1999–1998]. SCA Institutional Archives.

1267

Field Trip Report of a Journey to SCA-Supported Girls Twin School Bibi Ayesha in Kunar Province (March 24, 1999). Personal Archive of Börje Almqvist.

1268

Интервью автора с Бёрье Алмквистом. Стокгольм, Швеция, 22 июня 2014 г.

1269

Интервью автора с Андерсом Фенге по телефону из Берлина, Германия, 17 сентября 2014 г.

1270

Интервью автора с Бёрье Алмквистом. Стокгольм, Швеция, 22 июня 2014 г.

1271

Annual Report 1998. The Political Situation & International Assistance 1998. P. ix. Folder 56 [1999–1998]. SCA Institutional Archives.

1272

Agence France-Presse. Taliban Reject Warnings of Aid Pull-Out. July 16, 1998.

1273

Интервью автора с Бёрье Алмквистом. Стокгольм, Швеция, 22 июня 2014 г.

1274

Rashid A. Taliban: Militant Islam, Oil, and Fundamentalism in Central Asia. New Haven: Yale University Press, 2000. P. 72.

1275

Annual Report 1998. The Political Situation & International Assistance 1998. P. ix. Folder 56 [1999–1998]. SCA Institutional Archives.

1276

McDonald J. Transition to Utopia: A Reinterpretation of Economics, Ideas, and Politics in Hungary. 1984 to 1990 // East European Politics and Societies. 1993. № 7(2). P. 214.

1277

Kotkin S. The Kiss of Debt: The East Bloc Goes Borrowing // Ferguson N., Maier Ch. S., Manela E., Sargent D. J. (Eds.) The Shock of the Global: The 1970s in Perspective. Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press. 2010. P. 80–92.

1278

Kotkin S., Gross J. Uncivil Society: 1989 and the Implosion of the Communist Establishment. New York: The Modern Library, 2009.

1279

Sorkin A. R. How Mandela Shifted Views on Freedom of Markets // New York Times. Dealbook Blog, December 9, 2013. См. онлайн: http://dealbook.nytimes.com/2013/12/09/how-mandela-shifted-views-on-freedom-of-markets/.

1280

Цит. по: Shipley J. W., Comaroff J., Mbembe A. Africa in Theory: A Conversation Between Jean Comaroff and Achille Mbembe // Anthropological Quarterly. 2010. Summer. № 83(3). P. 675–676.

1281

Fassin D. Truth Ordeal: Attesting Violence for Asylum Seekers // Fassin D. Humanitarian Reason: A Moral History of the Present. Berkeley: University of California Press, 2012. P. 109–129.

1282

Jackson R. H. Quasi-States: Sovereignty, International Relations and the Third World. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

1283

Kaplan R. D. The Coming Anarchy // The Atlantic Monthly. February 1994. См. онлайн: www.theatlantic.com/magazine/archive/1994/02/the-coming-anarchy/304670/?single-page=true.

1284

Esty D.C, Goldstone J. A., Gurr T. R., Harff B., Levy M., Dabelko G. D., Surko P. T., Unger A. N. State Failure Task Force Report: Phase II Findings. 1999. Summer. № 5. P. 49. См. онлайн: https://www.wilsoncenter.org/sites/default/files/media/documents/event/Phase2.pdf.

1285

Ferguson J. Global Shadows: Africa in the Neoliberal World Order. Durham: Duke University Press, 2006. P. 226; CIA World Factbook. Информацию о прямом иностранном инвестировании см. архивную версию онлайн: https://web.archive.org/web/20201224025625/https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/rankorder/2198rank.html.

1286

Brooks R. Failed States, or the State as Failure? // University of Chicago Law Review. 2005. № 72. P. 1193.

1287

The Wanderers // The Economist. 2011. August 10. См. онлайн: www.economist.com/blogs/dailychart/2011/08/visa-free-travel.

1288

Указанная фраза («rein wirtschaftliche Gründe») восходит к докладу о миграции (январь 2015 г.) Немецкого Христианско-социального союза (ХСС).

1289

Bull M. Help Yourself // London Review of Books. 2013. № 35(4). P. 15–17.

1290

Brooks R. Op. cit. P. 1191.

1291

Young A. Qatar, Inequality, and the Possibilities for Humanity (January 21, 2015). См. архивную версию онлайн: https://web.archive.org/web/20150404113212/http://redseanotes.com/2015/01/21/qatar-inequality-and-the-possibilities-for-humanity/.

1292

Özsu U. Sovereign Equality Today (January 19, 2015). См. онлайн: http://blog.oup.com/2015/01/sovereign-equality-today-pil/.

1293

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. См. онлайн: https://www.marxists.org/russkij/marx/1848/manifesto.htm.

1294

См.: Белофастов А., Ребрик А. (сост.) Мушаверы. М.: Издательский центр «Наука, техника, образование», 2005. С. 8.

1295

Интервью автора с Виктором Стручковым. Москва, 23 октября 2012 г.

1296

Белофастов А., Ребрик А. (сост.) Указ. соч. С. 52; Самари А. В Самарканде митингуют студенты: выступлений такого масштаба не наблюдалось в Узбекистане уже более десяти лет // IWPR. 21 февраля 2005 г. См. онлайн: https://iwpr.net/ru/global-voices/v-samarkande-mitinguyut-studenty.

1297

Белофастов А., Ребрик А. (сост.) Указ. соч. С. 61.

1298

Интервью автора с Абдузахиром Захировым. Душанбе, 31 июля 2012 г.

1299

Интервью автора с Надмидином Шохинбудовым. Душанбе, 28 июля 2012 г.

1300

Интервью автора с Анной Матвеевой. Лондон, 18 апреля 2012 г.

1301

Интервью автора с Василием Кравцовым. Москва, 23 октября 2012 г.

1302

См. фотокопию дарственной надписи в кн.: Басов В. В. Национальное и племенное в Афганистане. К пониманию невоенных истоков афганского кризиса / Ред. В. Б. Кравцов. М.: НИЦ ФСКН России, 2011. С. 330.

1303

Каменев С. Н. Конференция, посвященная 90-летию со дня рождения Ю. В. Ганковского // Восток. Афроазиатские общества, история и современность. 2011. № 5. С. 169–173.

1304

Последний бой Фазили // Комсомольская правда. 1981. 27 апреля. С. 3.

1305

Снегирев В. Н. Опаленный порохом рассвет. М.: Молодая гвардия, 1984.

1306

Снегирев В. Н. 1981 год. Кабул. Герат. Баграм // Белофастов А., Ребрик А. (сост.) Указ. соч. С. 30–31.

1307

Интервью автора с Владимиром Снегиревым. Москва, 22 октября 2012 г.

1308

Chandrasekaran R. Little America: The War within the War for Afghanistan. New York: Knopf, 2012. Chapter 9.

1309

Schmidt M. S., Apuzzo M. David Petraeus is Sentenced to Probation in Leak Investigation // New York Times. 2015. April 23.

1310

Risen J. U. S. Identifies Vast Mineral Riches in Afghanistan // New York Times. 2010. June 13. P. A1.

1311

Radio Free Europe/Radio Liberty. Afghanistan Becomes First Country to Have Minerals Mapped. July 20, 2012. См. онлайн: www.rferl.org/content/afghanistan-mineralsmapped/24651540.html.

1312

Sieff K. As U. S. War Ends, Russia Returns to Afghanistan With Series of Investment Projects // Washington Post. 2014. March 21.

1313

Snyder T. D. Remarks at «Ukraine: Thinking Together» Conference. Kiev, Ukraine, May 16, 2014. См. онлайн: www.youtube.com/watch?v=DUdXGsKuQiQ.

1314

СКР заявил о геноциде русских на Украине // BBC Russian, September 29, 2014. См. онлайн: https://www.bbc.com/russian/rolling_news/2014/09/140929_rn_skr_genocide_charges (дата обращения: 23.06.2020).

Content

Тимоти Нунан
ГУМАНИТАРНОЕ ВТОРЖЕНИЕ
Глобальное развитие в Афганистане времен холодной войны

БЛАГОДАРНОСТИ

ВВЕДЕНИЕ

В ПОИСКАХ СОВРЕМЕННОГО АФГАНИСТАНА

В ПОИСКАХ ГЛОБАЛЬНОЙ ИСТОРИИ

ГЛЯДЯ ВПЕРЕД

МЕТОДОЛОГИЯ

СТРУКТУРА

Глава первая. КАК НАПИСАТЬ ИСТОРИЮ АФГАНИСТАНА?

УРОК ИСТОРИИ НА БУДУЩЕЕ

УСКОРЕНИЕ СПРАВЕДЛИВОСТИ, ЗАМЕДЛЕНИЕ ВРЕМЕНИ

СОДРУЖЕСТВО ДУРРАНИ?

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Глава вторая. ЭПОХА РАЗВИТИЯ АФГАНИСТАНА?

ОТ НЕЗАВИСИМОСТИ К ЗАВИСИМОСТИ

ГЛОБАЛЬНЫЕ ПРОЕКТЫ ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ

ДЕНЬГИ: ФИНАНСИРОВАНИЕ АФГАНСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ В КАБУЛЕ

ВОДА: АМЕРИКАНСКАЯ ГИДРОЛОГИЯ В ДОЛИНЕ РЕКИ ГИЛЬМЕНД

НЕФТЬ И ГАЗ: СОВЕТСКИЕ НЕФТЯНИКИ В АФГАНСКОМ ТУРКЕСТАНЕ

ЛЕС: ЗАПАДНОГЕРМАНСКОЕ ЛЕСОВОДСТВО В ПАКТИИ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Глава третья. «ГОСУДАРСТВА ИСКЛЮЧЕНИЯ», «ГОСУДАРСТВА ГУМАННОСТИ»

АФГАНИСТАН СЕГОДНЯ — ПАКИСТАН ЗАВТРА

АФГАНСКАЯ ВЕСНА?

ПОЛИТИЧЕСКАЯ НЕСОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ

НА СЛУЖБЕ У ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Глава четвертая. ОТ «ПУШТУНВАЛИ» К КОММУНИЗМУ?

ЛОКАЛЬНАЯ ХОЛОДНАЯ ВОЙНА

ПО НАПРАВЛЕНИЮ К ПОЛИТИКЕ ТЕРРИТОРИАЛЬНОСТИ

«ЕСЛИ НЕ ЗА ВЕЛИКУЮ ИДЕЮ…»

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Глава пятая. ПОД КРАСНЫМ ПОКРЫВАЛОМ

АФГАНСКИЙ ФЕМИНИЗМ (ФЕМИНИЗМЫ)

О ЧЕМ МЫ ГОВОРИМ, КОГДА ГОВОРИМ О ФЕМИНИЗМЕ

ДАЙТЕ МНЕ СКАЗАТЬ!

ОТ «ЖЕНСКОГО ВОПРОСА» К ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Глава шестая. ПОГРАНИЧНЫЕ ЗОНЫ ОТРИЦАНИЯ

«ТОЛЬКО ЖИВАЯ РАБОТА!»

ГУМАНИТАРНОЕ ОБЛАКО

ПОГРАНИЧНЫЕ ЛАНДШАФТЫ БЕЗУЧАСТИЯ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Глава седьмая. ОТВАЖНЫЕ ОТРЯДЫ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ

«ЧЕРЕЗ ПРИЗМУ СЛОЖИВШЕГОСЯ СТЕРЕОТИПА»

СОВЕТСКИЙ ТРАНСНАЦИОНАЛИЗМ И НОВОЕ ПЛЕМЯ

ПОЛНОМАСШТАБНЫЙ АВТОРИТАРИЗМ

ШОК ТРАНСНАЦИОНАЛЬНОГО

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

НЕСОСТОЯВШИЕСЯ ПЛАНЕТЫ

СМЕРТЬ И ЖИЗНЬ СОВЕТСКОГО РАЗВИТИЯ

АФГАНСКОЕ ПРОШЛОЕ И БУДУЩЕЕ

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

БИБЛИОГРАФИЯ

Выходные данные

Примечания