Боборыкин Петр Дмитриевич

Дельцы. Том II. Книги IV-VI

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

I.

Всё лѣто провелъ Бенескриптовъ в отыскиваніи себѣ мѣста. Ему предлагали разныя занятія, но ниодно изъ нихъ не было ему по душѣ. Ниодно не отвѣчало на страстно развившееся въ немъ чувство самостоятельности. Ему все казалось, что такъ или иначе онъ долженъ будетъ лакействовать. Вмѣстѣ съ тѣмъ развивалось въ немъ и другое чувство: особенная требовательность къ самому себѣ и желаніе смотрѣть на себя, какъ на человѣка, предназначеннаго судьбой къ какому-нибудь роковому исходу, безполезнаго, нелѣпаго и вздорнаго.

Осенью, совершенно неожиданно, одинъ изъ его товарищей по семинаріи, который былъ уже профессоромъ и мѣтилъ въ архимандриты, доставилъ ему мѣсто смотрителя духовнаго училища. Бенескриптовъ нашелъ, что такое мѣсто для него едва-ли не самое подходящее. Училищемъ онъ могъ управлять какъ ему угодно. Въ уѣздномъ городѣ ближайшаго начальства нѣтъ. Никто, стало быть, не будетъ вмѣшиваться каждый день въ его дѣйтельность; а дѣятельность всего болѣе отвѣчала его наклонностямъ. Онъ любилъ дѣтей. Но согласившись принять мѣсто смотрителя, Бенескриптовъ тотчасъ-же нажилъ себѣ большое горе: приходилось проститься съ Загариной и со своей милой ученицей. Когда онъ пришелъ объявить имъ о полученіи мѣста, ему сдѣлалось такъ больно, что онъ готовъ былъ тотчасъ-же бросить все и остаться въ Петербургѣ безъ всякаго обезпеченнаго куска хлѣба. Тутъ только впервые догадался онъ, какое чувство связывало его съ личностью Загариной. Онъ испугался. Его раздирало двойственное желаніе: быть всегда около этой женщины и такъ замаскировать свое чувство къ ней, чтобы ничѣмъ не нарушить тѣхъ дружественныхъ отношеній, какія существовали между ними. Загарина очень обрадовалась за него и начала усиленно уговаривать тотчасъ-же принять мѣсто. Даже Лиза, какъ ей ни дорогъ былъ ея «Феддъ Миччъ», стала ему доказывать серьезнымъ тономъ, что онъ будетъ весьма дурной «citoyen», если откажется отъ такого дѣла. Бенескриптовъ видѣлъ, что здоровье Загариной портилось. Она просиживала до обѣда въ редакціи и брала работу на домъ. Замѣтно стала она все худѣть и худѣть и сухой рѣзкій кашель никакъ не отвязывался отъ нея. Только ежедневнымъ, усиленнымъ трудомъ могла она поддерживать свое маленькое хозяйство, Всякіе другіе источники истощились. Дѣло о наслѣдствѣ кануло въ воду. Борщовъ предлагалъ ей вести процессъ, отыскать ей адвоката и найти денегъ на необходимыя издержки, но она воздержалась. Бенескриптовъ увидалъ въ ея нездоровьѣ, зловѣщіе признаки; но навязывать себя онъ не хотѣлъ.

Требовательность къ самому себѣ подсказывала ему, что если-бъ онъ даже и могъ остаться въ Петербургѣ на хорошемъ мѣстѣ, онъ только тяготилъ-бы своей неуклюжей преданностью тѣ два существа, дороже которыхъ у него не было на свѣтѣ…

Явившись въ свое училище, Бенескриптовъ предался дѣлу съ необычайною страстью. Первое время онъ забылъ о своей хандрѣ и писалъ въ Петербургъ длинныя и весьма оживленныя письма. Онъ началъ дѣйствовать по своей, имъ самимъ выработанной программѣ и захотѣлъ поставить себя къ преподавателямъ и ученикамъ въ небывалыя дотолѣ отношенія. Дѣти сейчасъ же поняли, что пахнуло совсѣмъ другимъ воздухомъ, но преподаватели стали съ особеннымъ злорадствомъ подводить смотрителя подъ разныя гадости. Въ городѣ про него тоже пошли самые дикіе слухи. Мѣстныя власти никакъ не могли простить ему того, что онъ не явился ни къ кому съ визитомъ и не посѣщалъ ихъ вечеринокъ. Бенескриптовъ первое время тѣшилъ себя этой уѣздной непріязнью. Его подзадоривало положеніе человѣка, который, выйдя изъ той-же глухой уѣздной среды, доразвился до сознанія своей личности. Его гордость питалась фактическою независимостью положенія; а задушевныя свои силы и стремленія обращалъ онъ на міръ дѣтства и отрочества, которому онъ могъ принести столько дѣйствительнаго добра. Весь его день былъ посвященъ одному дѣлу, только ночью прочитывалъ онъ любимыя книжки и писалъ письма въ Петербургъ.

Но гороздо скорѣе, чѣмъ онъ предполагалъ, пришлось ему отстаивать свое право на существованіе, а просвѣтительныя и гуманныя идеи отложитъ въ дальній ящикъ. Въ стѣнахъ самаго училища ему сдѣлалось очень тяжело отъ своихъ сотоварищей, которыхъ онъ не желалъ превращать въ подчиненныхъ.

Одинъ изъ нихъ не замедлилъ написать на нега доносъ. Высшее начальство стало дѣлать выговоръ за выговоромъ, а потомъ явилась и ревизія, направленная къ одной цѣли — усмотрѣть зловредныя сѣмена, посѣваемыя Бенескриптовымъ. Сѣмена были, конечно усмотрѣны, и къ новому году Бенескриптовъ уволенъ отъ должности. Онъ высидѣлъ на ней всего 5 мѣсяцевъ и 12 дней.

Бенескриптовъ ожесточился, и не столько противъ судьбы и начальства, сколько противъ самого себя. Онъ ведѣлъ въ своей неудачѣ прямое доказательство того, что въ немъ нѣтъ никакой дѣловой сноровки, что всякое дорогое дѣло онъ испортитъ отсутствіемъ выдержки, мальчишествомъ, себялюбивымъ фанфаронствомъ. Теперь только онъ понялъ, что ему слѣдовало дѣйствовать совершенно иначе: получивъ такое мѣсто, не накидываться на «либеральничанье», а сначала изучить враждебныя силы и личности, обезоружить ихъ, сдѣлать ихъ ручными и потомъ, исподоволь, проводить въ жизнъ свои идеи и симпатіи. Только держа въ рукахъ бумагу о своемъ увольненіи, Бенескриптовъ увидалъ, какъ-бы ему нужно было дѣйствовать во всѣхъ подробностяхъ избраннаго имъ педагогическаго поприща. Но локтя уже нельзя было укусить…

«На что-же я годенъ? — спрашивалъ себя Бенескриптовъ, все болѣе раздражаясь. — Неужели стоитъ биться изъ-за одной поденщины, изъ-за того только, чтобы не околѣть съ голоду?»

Его гордость не позволяла мириться съ такой житейской перспективой, а искать другой дѣятельности, затѣмъ, чтобы и въ ней провалиться, онъ не хотѣлъ. И тутъ, вся его внутренняя жизнь, съ той минуты, когда онъ, начитавшись книжекъ, захотѣлъ превратиться изъ дьячка въ человѣка, представилась ему жалкой пародіей на тѣ существованія, которыя онъ бралъ своимъ идеаломъ.

«Дуракъ! — говорилъ онъ, злобно озираясь на свой смотрительскій кабинетъ, где у него все было разставлено въ такомъ порядкѣ.— Оставался-бы ты въ псаломщикахъ, читалъ-бы ты апостола, ставилъ свѣчи и цѣловалъ ручку у отца-протоіерея, поднося ему кадило. Ну, куда тебѣ, съ твоимъ суконнымъ рыломъ записываться въ ряды гражданскихъ дѣятелей? Безмозглая голова! Казнися за свою продерзость и околѣвай, если не хочешь идти опять въ псаломщики, да и тутъ не примутъ».

Бенескриптову сдѣлалось такъ нестерпимо тяжело, что онъ, какъ сумашедшій, заметался по комнатѣ и ощутилъ ѣдкую потребность сейчасъ-же забыться. Онъ разбудилъ «вою кухарку и послалъ ее за виномъ. И въ семинаріи, и по выходѣ изъ нея, Бенескриптовъ отличался безусловной трезвостью. Вліяніе забулдыгъ-товарищей скользило по немъ; даже за-границей онъ не привыкъ къ вину, а довольствовался за обѣдомъ кружкою пива. Ему казалось всегда, что на слабость къ вину, а тѣмъ болѣе на запой, нельзя иначе смотрѣть, какъ на непростительную блажь и дурь. Сколько разъ онъ услаждалъ себя увѣренностью въ томъ, что никогда, ни въ какихъ обстоятельствахъ жизни, онъ не поддастся чаркѣ.

Кухарка принесла вино, какой-то, отзывавшейся перцомъ, мадеры. Бенескриптов выпилъ ее, чуть не залпомъ, и тутъ-же сильно захмѣлѣлъ. Ему стало вдругъ очень пріятно. Вся исторія его смотрительства приняла совершенно новыя, комическія формы. Онъ началъ хохотать вслухъ и надъ собой, и надъ своими идеями, и надъ страхомъ за будущность. Но припадокъ бурной веселости перешелъ скоро въ мертвенное уныніе. Его засосало что-то смертельно въ груди, и судьба, въ видѣ чудовища, стала хватать его своими острыми когтями. Безпощадно закололо его въ сердце чувство къ той женщинѣ, которую ему такъ не хотѣлось покидать въ Петербургѣ. Онъ уже не смутно, а совершенно ясно, съ отчетливостью нервной боли, любилъ ее и видѣлъ, какъ эта страсть безцѣльна и безъисходна. Ему казалось, что любимая женщина смотритъ на него въ эту минуту и своимъ тихимъ, чахоточнымъ голосомъ говоритъ: «И ты осмѣлился, неумытый и нелѣпый семинаристъ, мечтать объ общественной дѣятельности, ты хотѣлъ играть роль моего покровителя. Валяйся, пьянчужка! Топи въ винѣ свою дурь и свое самодовольство. Не смѣй говорить мнѣ про твои нѣжныя чувства. Надѣвай стихарь и ходи славить Христа по купеческимъ домамъ и услаждаться тамъ водочкой. Не кажись мнѣ на глаза!».

Проснувшись на другой день съ тяжестью въ головѣ, Бенескриптов послалъ опять кухарку и на этотъ разъ, уже за полштофомъ водки. Выпивши двѣ рюмки, онъ съ отчаяніемъ вскричалъ:

— Нетъ, я не покажусь ей на глаза ни за что!

II.

Уже нѣсколько дней, какъ мать Лизы чувствовала себя очень нехорошо. Докторъ не позволялъ ей выходить: на дворѣ стояли трескучіе морозы. Она испугалась за свою работу въ редакціи и просила посылать ей на домъ какъ можно больше перевода.

Часу въ восьмомъ вечера она, полулежала на кушеткѣ, держала въ рукахъ большой листъ газеты и диктовала слабымъ голосомъ Лизѣ. Въ послѣдніе восемь мѣсяцевъ Лиза очень вытянулась, лицо сильно похудѣло и приняло еще болѣе англійскій типъ. Верхняя губа ея меньше оттопыривалась. Косы завернуты были на маковкѣ. Всякій далъ-бы ей на видъ лѣтъ пятнадцать. Одѣта она была въ черное шерстяное платье, подлиннѣе, чѣмъ какія носила весной. Лиза писала скоро и увѣренно, и то-и-дѣло вскидывала на мать своими большими глазами. Въ комнатѣ слышно было ея дыханіе съ нѣкоторымъ посапываніемъ.

Продиктовавши цѣлую страницу, Загарина закашлялась.

— Перестань, мама, — сказала Лиза, тревожно поднимая голову — это тебя слишкомъ утомляетъ. Дай я буду переводить.

Мать усмѣхнулась.

— Ты думаешь, я не могу? Тутъ нѣтъ ничего мудренаго. Дай мнѣ газету.

И она взяла изъ рукъ матери листъ «Таймса», пробѣжала тотъ столбецъ, который та переводила, и начала говорить вслухъ, въ то-же время дѣйствуя перомъ:

— «Въ настоящее время, — произносила она четко и старательно: — король Амедей выбираетъ своихъ совѣтниковъ…» Вѣдь такъ, мама?

И она сказала фразу по-англійски.

— Такъ, такъ, ласково промолвила мать.

«Выбираетъ своихъ совѣтниковъ» — повторила Лиза — совсѣмъ не изъ той партіи, которая пригласила его на корону…»

— «Призвала на престолъ», — поправила мать.

— Ну, пожалуй, — и такъ, — выговорила одобрительно Лиза. — Вотъ видишь, у меня очень хорошо пойдетъ. Тебѣ-же гораздо легче поправлять меня, чѣмъ говорить все одной.

— У тебя есть свои уроки.

— Уроки! Какой вздоръ, мама! Въ гимназіи такъ мало спрашиваютъ. Я теперь по-русски иду лучше другихъ, а все оттого, что мой семинариствкъ меня такъ. хорошо училъ.

— Тебѣ скучно безъ него, Лиза?

— Мнѣ не скучно, мама, такъ вообще; но я хо-тѣла-бы, чтобы онъ жилъ здѣсь. Ему тамъ будетъ очень трудно, я знаю.

— Почему-же такъ, мои другъ?

— А потому, что онъ такой гордый: ты его такъ не знаешь, мама, какъ я. Ему хочется всегда быть… совсѣмъ свободнымъ… чтобы не было у него никакихъ старшихъ, а вѣдь тутъ и надъ нимъ есть старшіе. Онъ уже пишетъ, что долго на этомъ мѣстѣ не останется. Меня это не удивляетъ.

Лиза произнесла свою заключительную фразу точно какая старушка, покачавъ головой.

— Прочти-ка мнѣ конецъ его письма, — сказала ей мать, опуская голову на подушку.

Лиза достала изъ старенькаго бювара письмо на большомъ почтовомъ листѣ и начала читать:

«Боюсь только, дорогія мои, писалъ Бенескриптовъ (это было писано недѣли за двѣ до его оставки), — что совсѣмъ здѣсь одичаю; а пускаться въ нашъ уѣздный свѣтъ не хочу, потому что не желаю превратиться въ еще болѣе первобытнаго человѣка. Здѣсь кто не ходитъ каждую субботу въ баню, кто не садиться послѣ утренней закуски козырять до пѣтуховъ, кто не бьётъ своей прислуги и не поретъ мальчишекъ до безчувствія, тотъ — фармазонъ. И я нисколько не удивляюсь, если на меня сдѣланъ будетъ доносъ въ принадлежнояти къ этой не-существуещей на Руси сектѣ».

— Ты видишь, мама, — прервала свое чтеніе Лаза — онъ хочетъ написать веселенькое письмо, а внутри у него грустно.

Мать ничего не отвѣтила и опустила голову.

Ей давно уже не доставало Бенескриптова. Какъ ни старался онъ скрывать свое чувство къ ней, она угадала, что заговорило въ сердцѣ ея доброжелателя. Это открытіе не испугало ее, но и не обрадовало. Она довольна била уже тѣмъ, что жизнь этого простаго и хорошаго человѣка скрасилась новымъ интересомъ; но въ ней самой не было уже способности откликнуться на страстное чувство такой-же страстью. Гнетъ прошедшаго, плохое здоровье и заботы о дочери лишали ее возможности отдаться какой-нибудь личной утѣхѣ, хотя-бы и въ формѣ самой непорочной привязанности. Но если-бъ Бенескриптовъ и яснѣе сталъ показывать свое чувство, она-бы не охладила его. Ей казалось, что было-бы жестко отнимать у такого человѣка нравственную поддержку.

«Зачѣмъ я буду говорить ему то, что онъ самъ прекрасно понимаетъ? — думала она не разъ. — Онъ очень хорошо знаетъ, какъ я утомлена жизнью, на сколько лѣтъ я его старше, и можемъ-ли мы оба думать о личномъ счастіи, когда каждому изъ насъ такъ нелегко просуществовать? Пускай его живетъ своимъ чувствомъ, а время сдѣлаетъ свое, моя дружеская симпатія смягчитъ его и покажетъ, чего ему ждать отъ меня».

— Да, — затоварила громче Лиза. — Мой семинаристикъ очень гордый. Ему не хотѣлось жить здѣсь оттого, что ему сдѣлалось стыдно быть тѣмъ, что ты, мама.

— Чѣмъ-жо это?

— Un prolétaire.

— Кто-же тебѣ сказалъ это, Лиза?

— Я знаю, я видѣла. Онъ могъ-бы навѣрно достать себѣ такую-же работу, какъ и ты, мама, и даже гораздо меньше. Онъ проживаетъ очень мало.

«Она права, — думала Загарина — здѣсь ему было-бы все-таки потеплѣе, а теперь, разъ попавши на мѣсто, онъ долженъ будетъ вступить въ слишкомъ тяжелую борьбу. Вѣроятно, не даромъ пишетъ онъ о доносахъ. Если его не оцѣнятъ и заставятъ выйти, онъ сильно ожесточится».

— Ну, какъ же моему семинаристику не найти здѣсь работы? Вонъ, Саша Чернокопытовъ, совсѣмъ еще мальчуганъ, а получаетъ пять цѣлковыхъ за урокъ.

— Ну, довольно, Лиза, — перебила ее мать: — начнемъ работать.

— Нѣтъ, мама, я тебѣ не дамъ самой диктовать, ты слишкомъ устанешь.

Она наклонилась надъ листомъ и начала преводить вслухъ, останавливаясь и поглядывая на мать. Такъ она проработала съ полчаса. Поправки были довольно частыя, но Лиза увѣряла мать, что такъ ей все-таки легче работать. Въ слѣдующую паузу она подсѣла къ ней на кушетку, обняла ее и заговорила уже болѣе ребяческимъ тономъ:

— Погоди мама, мы не долго будемъ такъ бояться потерять работу. Богатства я не хочу; но мы выиграемъ процессъ, половину отдадимъ на хорошія дѣла, чтобы на наши деньги учились бѣдные студенты, а изъ другой — мы подаримъ нѣсколько тысячъ семенаристику, онъ долженъ взять. И сами мы будемъ проживать столько, чтобы ты могла не работать, а мнѣ не нужно денегъ. Ты за меня плати, пока я не могу сама… выигрывать свой хлѣбъ, — завершила Лиза совершенно серьезно, не замѣчая, какой она сдѣлала галлицизмъ.

— Буто-бы тебѣ не хочется быть богатой? — спросила ее мать.

— Нѣтъ. Мнѣ все равно; но зачѣмъ же другіе, можетъ быть, совсѣмъ нехорошіе люди, будутъ имѣть наше наслѣдство? Ты вѣришь, мама, этому господину, который хочетъ хлопотать?

— Почему-же мнѣ ему не вѣрить?

— Ты мнѣ говорила, что нъ совѣтуетъ тебѣ взять деньги вмѣсто всего, что тебѣ можетъ достаться.

— Ну-да, мой другъ.

— Ты возьмешь, а тебѣ достанется въ десять разъ больше.

— Ты не понимаешь, Лиза, какъ ведутся такія дѣла. Тутъ много разныхъ расходовъ; а мы съ тобой, какъ ты знаешь, не капиталисты. Даромъ, мой другъ, никто нынече не станетъ раобтать. Мнѣ предлагаютъ продать мое право. Большаго состоянія намъ съ тобой не нужно…

— Продать, мама… стало быть, кому-нибудь выгодно если хотятъ купить.

— Это значитъ, мой другъ: что на удачный исходъ процесса есть много шансовъ; но вести его я сама не могу. Можетъ быть, и отыскался-бы адвокатъ, каторый взялъ-бы на себя расходы процесса, выговоривши извѣстный процентъ въ случаѣ выигрыша…

— Да вѣдь Борщовъ вызвался, мама, помочь тебѣ.

— Мнѣ совѣстно его безпокоить, да онъ и не занимается адвокатурой.

— А тотъ господинъ, который былъ вчера, развѣ онъ адвокатъ?

— Нѣтъ, мои другъ, онъ пишетъ.

— Зачѣмъ-же онъ берется за такое дѣло?

— Самъ онъ не берется за него. Онъ только далъ мнѣ добрый совѣтъ, предостерегъ отъ людей, которые хотятъ ужь слишкомъ поживиться на нашъ счетъ.

— Кто-же эти люди? — живо спросила Лиьа.

— Да вотъ хоть-бы тотъ-же адвокатъ, помнишь — пріѣзжалъ сюда…

— Такой фатъ, съ бакенбардами?

— Его зовутъ Воротилинъ.

— Ну, а этотъ, мама, онъ — хорошій человѣкъ?

— Я его мало знаю, мой другъ, но его тонъ мнѣ нравится.

Лиза нѣсколько нахмурилась и выговорила какъ-бы про себя:

— Не знаю… онъ точно актеръ, и нижняя губа у у него противная.

— Нельзя-же, Лиза, судить всегда по первому впечатлѣнію.

Дѣвочка смолчала и продолжала переводить, а Зага-рина задумалась. Замѣчаніе Лизы напомнило ей, что и она сама, когда въ первый разъ увидала этого господина, т.-е. Иларіона Семеновича Малявскаго, нашла его весьма несимпатичнымъ. Это было въ редакціи той газеты, гдѣ она работала. Малявскій вступилъ съ ней въ разговоръ очень просто, сидя надъ корректурой статьи, помѣщенной имъ въ газетѣ. Было это вечеромъ, съ глазу на глазъ. Сначала разговоръ былъ общій. Малявскій говорилъ умно, и если не особенно ярко выставлялъ свои принципы, то выказалъ все-таки общую порядочность. Освѣдомившись о фамиліи Загариной, онъ тутъ-же сообщилъ ей, что знаетъ нѣкоего господина Воротилина, который надѣется прибрать къ рукамъ ея наслѣдство, предложивши ей плутовскую сдѣлку. Она была нѣсколько удивлена такимъ оборотомъ разговора, но Малявскій сообщилъ ей это такъ просто, что видѣть въ его поведеніи что-либо преднамѣреное она никакъ не могла. Ей нельзя было не поблагодарить Малявскаго за сообщеніе. Разговоръ пошелъ дальше и Малявскій, нисколько не навязываясь, какъ первый попавшійся порядычный человѣкъ, изъявилъ свою готовность навести болѣе точныя справки, а чрезъ два дня пріѣхалъ къ ней. Онъ сказалъ, что продать выгодно свой процессъ она во всякомъ случаѣ можетъ, что въ адвокатскомъ мірѣ дѣло ея извѣстно и охотники найдутся. Еще разъ предостерегъ онъ ее отъ Воротилина, прибавивъ, что готовъ служить посредникомъ между нею и такими дѣльцами, больше которыхъ никто ей за процессъ не дастъ.

Загарина не считала себя вправѣ отнимать у дочери своей средства, по крайней мѣрѣ такія, которыя дали-бы ей возможность подольше поучиться и начать какое-нибудь серьезное дѣло, когда она станетъ на свои ноги. Хлопотать сама она дѣйствительно была не въ силахъ. Изъ друзей ея одинъ только Борщовъ могъ-бы помочь ей, но она не рѣшалась энергически просить его взяться за это дѣло, потому что сама слишкомъ мало надѣялась на успѣхъ. Борщовъ въ послѣднее время заѣзжалъ къ ней, но рѣдко. Видно было, что онъ поглощенъ чѣмъ-то личнымъ. Она почти догадывалась, что это такое. Онъ познакомилъ ее, мѣсяца два передъ тѣмъ, съ Повалишиной. Катерина Николаевна сразу ей чрезвычайно понравилась. Она была даже поражена, встрѣтивъ такую русскую женщину: ей начинало уже сильно сдаваться, что среди соотечественницъ она только и будетъ находить, что малокровныхъ, изъѣденныхъ резонерствомъ или смѣшныхъ въ своемъ задорѣ и неумѣлости женщинъ. Повалишина обдала ее воздохумъ искренности, молодого пыла и оргинальнаго умственнаго развитія.

— Мнѣ про васъ говорили, какъ про человѣка, — сказала ей Повалишина — а намъ люди необходимы. Помогите-же намъ.

Ее необычайно оживило это обращеніе къ ней такой свѣжей и симпатичной личности. И она готова была съ радостію откликнуться на зовъ Катерины Николаевны и посвятить тому, что занимало Повалишину, все свое свободное время. По здоровье ея дѣлалось все несговорчивѣе. Она не каждый день могла ходить въ редакцію и по вечерамъ чувствовала ужасное утомленіе. Катерина Николаевна стала навѣщать ее, разсказывать ей про результаты своей дѣятельности, и очень скоро вступила съ нею въ дружественныя отношенія. Онѣ часто говорили о Борщовѣ, и тонъ Катерины Николаевны заставлялъ предполагать въ ней болѣе, чѣмъ простую симпатію…

III.

Точно въ отвѣтъ на то, о чемъ думала въ эту минуту Загарина, явилась Катерина Николаевна. Она съ большимъ безпокойствомъ распросила своего новаго друга о здоровьѣ и потребовола, чтобы Загарина хоть на нѣсколько дней оставила свои занятія.

— Я или сама, — говорила она: — буду переводить за васъ, или пришлю вамъ кого-нибудь.

Катерина Николаевна казалась взволнованной, что не ускользнуло отъ Загариной. Лиза поговорила немножко съ гостьей и удалилась въ комнату, поняла, что надо оставить гостью наединѣ съ матерью.

Какъ только дѣвочка вышла. Катерина Николаевна присѣла на кушетку и тотчасъ-же прильнула совершенно по-дѣтски къ Загариной.

— Какъ я слаба! — шептала она. — Я думала, что всякая борьба для меня возможна. А я теперь такъ безпомощна…

Она не договорила и зарыдала.

— Я знаю, — отвѣтила Загарина: — я догадываюсь, что въ васъ происходитъ.

— Я себя оправдываю, — заговорила Катерина Николаевна, сдержавъ слезы: — и все-таки не могу оправдать, у меня не хватаетъ смѣлости.

Катерина Николаевна, не поднимая головы и тяжело дыша, силилась говорить спокойно.

— Поплачьте, поплачьте! — повторяла Загарина, обняла ее и прикоснулась губами къ ея темени.

— Нѣтъ! — вскричала Повалишина, энергически поднявъ голову — дольше такъ жить нельзя? Нельзя изъ-за своего личнаго чувства губить всякое разумное дѣло. Вы знаете, что я его люблю?

— Знаю, — отвѣтила кротко Загарина.

— Я себя долго мучила, называла твое чувство къ нему капризомъ, блажью, наконецъ, испорченностію, развратомъ… По нѣтъ, это не капризъ! Для меня человѣкъ, лишенный порыва, высохшій, рутинный, не можетъ имѣть обаянія…

— О комъ вы говорите?

— О мужѣ моемъ. Жить все въ тоіі-же душной средѣ я не въ силахъ. Если во мнѣ есть что-нибудь порядочное, если я годна на какое-нибудь дѣло, то только рука объ руку съ человѣкомъ, который дастъ мнѣ и вѣру въ свои силы, и способность на постоянную жертву. И вотъ теперь, въ рѣшительную минуту, я не чувствую въ себѣ смѣлости, чтобы прямо объявить моему мужу, что я больше не жена его.

— Вы хотѣли это сдѣлать?

— Я должна это сдѣлать! — вскричала Катерина Николаевна, и щеки ее зардѣлись. — Не обвинять меня нужно, а поддержать въ честномъ поступкѣ. Въ томъ свѣтѣ, которому я до сихъ поръ принадлежала, такіе поступки — большой подвигъ!

— Другъ мой — заговорила Загарина — я не стану давать вамъ совѣтовъ. Вы страдаете вы любите, вы вѣрите, что нашли человѣка, съ которымъ жизнь ваша будетъ свѣтла и полна разумнаго труда; но откуда же у васъ сознаніе собственной слабости? Выдержите-ли вы борьбу? Въ васъ много силъ и энтузіазма. Вы и меня, усталую и больную, оживили: на работу вы способны, но принесетъ-ли она тотъ плодъ, о которомъ вы мечтаете?

— Не могу, не могу я оставаться женой мертвеца!

Крикъ этотъ вылетѣлъ такъ порывисто изъ груди Ка терины Николаевны, что заставилъ вздрогнуть Загарину всѣмъ тѣломъ.

— Живите и ничего не боитесь — проговорила она, обнимая Повалишину.

Вышла пауза. Въ комнатѣ было только слышно всхлипываніе, прерываемое тяжелымъ дыханіемъ…

Въ три мѣсяца, протекшіе съ того времени, когда Борщовъ явился къ Катеринѣ Николаевнѣ, ихъ свиданія дѣлались все чаще и чаще. Сначала Борщовъ зорко слѣдилъ за самимъ собой. Онъ былъ ригористъ въ вопросахъ нравственности, и уже одинъ тотъ фактъ, что Повалишина — замужняя женщина, заставлялъ его анализировать каждое свое слово и сдерживать себя въ малѣйшихъ проявленіяхъ задушевности. Катерина Николаевна шла гораздо смѣлѣе его, и чувство, овладѣвшее ею, прорвалось совершенно неожиданно для Борщова. Онъ былъ тронутъ и пораженъ, но тутъ-же сказалъ ей рѣзко, что любить онъ можетъ только женщину, которая найдетъ въ себѣ достаточпо нравственной силы, чтобы проститься съ прежнею своею жизнью и смѣло пойти рука объ руку съ своимъ избранникомъ.

Въ принципѣ Катерина Николаевна рѣшила, что она не будетъ больше женой Александра Дмитріевича Пова-лищина, но когда настала роковая минута, у ней не хватило простоты убѣжденія, чтобы тутъ-же покончить съ своей супружеской жизнью. Борщовъ возмутился этимъ. Онъ сталъ ей горячо доказывать, что она приняла за чувство, рѣшающее ея судьбу, мимолетный взрывъ чувственности и праздной фантазіи. Но самъ онъ не могъ уже прекратить съ ней всякія сношенія. Она была ему уже слишкомъ дорога. Онъ страдалъ, видя, какъ такая прелестная женщина, полная живыхъ стремленій, находится все-таки подъ гнетомъ свѣтскаго двоедушія.

На Катерину Николаевну протестъ Борщова подѣйствовалъ сильнѣе всякихъ страстныхъ изліяній. Она получила чуть не омерзеніе къ самой себѣ, начала копаться въ своихъ душевныхъ тайникахъ, изобличать себя въ преступной распущенности; но любовь отъ этого не смолкла, а еще съ большой силой начала глодать ее. Произошелъ второй пароксизмъ, противъ котораго Борщовъ не могъ устоять. Катерина Николаевна сказала ему, что она рѣшается разорвать окончательно свою супружескую связь, и брала на себя кончить все безъ малѣйшей утайки и ненужныхъ смягченій.

Вотъ послѣ этого-то пароксизма она и пріѣхала къ Загариной, еще раздираемая сомнѣніями въ своихъ нравственныхъ силахъ. Борщовъ долженъ былъ на другой-же день знать, что произошло между нею и мужемъ.

Въ десять часовъ Катерина Николаевна вернулась домой. Дорогой въ каретѣ, она успокоилась, по крайней мѣрѣ наружно. Щеки ея горѣли; она не чувствовала больше сердцебіенія. Подъѣзжая къ дому, ей казалось даже, что она становится все безстрастнѣе и безстрастнѣе. Съ мужемъ у ней не было съ самыхъ первыхъ дней знакомства съ Борщовымъ никакихъ объясненій. Она предполагала, что онъ ее ревнуетъ. Она желала вызвать въ немъ припадки ревности; но Александръ Дмитріевичъ слишкомъ хорошо владѣлъ собою. Глухая страсть его соединялась съ такой же глухою гордостію. Онъ точно не хотѣлъ допустить, что его жена можетъ увлечься кѣмъ нибудь, послѣ того, какъ она выбрала его въ мужья. Ему точно казалось, что онъ былъ подвергнутъ ею слишкомъ строгому и образцовому испытанію. Такъ разсуждала Катерина Николаевна, и съ каждымъ днемъ личность мужа становилась для нея тягостнѣе. Она нѣсколько разъ пробовала отнестись къ нему совершенно безпрестанно; и на ходила тогда, что онъ достоинъ сожалѣнія нъ своей мертвенной дѣльности, которая всетаки не удовлетворяла его. Но сожалѣніе такъ и оставалось сожалѣніемъ. Что ни-будь теплаго, даже дружественнаго, она въ себѣ не находила, хотя и склонна была ежесекуднно обвинять себя въ нарушеніи супружескаго обѣта.

Съ тѣхъ поръ, какъ Борщовъ сталъ играть первую роль въ ея интимной жизни, она отказалась совсѣмъ отъ свѣтскихъ выѣздовъ. Мужъ не настаивалъ на нихъ. Онъ никогда почти не спрашивалъ, гдѣ она бываетъ и въ какомъ обществѣ проводитъ свои вечера. Его тактъ и сдержанность всего сильнѣе смущали Катерину Николаевну.

Вернувшись отъ Загариной, она узнала, что Александръ Дмитріевичъ дома и работаетъ одинъ въ кабинетѣ.

Обыкновенно она не заходила къ нему и видѣлась больше по утрамъ. На такую перемѣну въ ихъ брачной жизни Александръ Дмитріевичъ не сдѣлалъ ни малѣйшаго замѣчанія, и Катерина Николаевна могла понять изъ его намековъ только то, что онъ считаетъ ее не совсѣмъ здоровой и готовъ на время сократить свои супружескія права…

Когда она вошла въ кабинетъ, глазамъ ея представилась все таже бѣлокурая голова съ англійскимъ проборомъ, все тотъ-же крупный и скучный носъ, и блѣдныя губы. Все такъ-же голова была наклонена надъ бумагами и свѣтъ падалъ на нее изъ-подъ бронзоваго абажура.

Тихими шагами приблизилась она къ письменному стоду и опустилась въ кресло, стоявшее съ боку.

— Александръ, — произнесла она медленно и звучно, такъ что голосъ дрогнулъ по всей комнатѣ: — ты занятъ?

Онъ быстро поднялъ голову и улыбнулся, показывая ей зтой улыбкой, что онъ очень тронутъ ея неожиданнымъ визитомъ.

— Ничего нѣтъ особенно спѣшнаго, — проговорилъ онъ, продолжая ласково глядѣть на нее.

— Александръ, я пришла сказать тебѣ, что не могу быть твоей женою.

Онъ подвинулся всѣмъ корпусомъ впередъ и сдѣлалъ такой жестъ, какъ-будто онъ нехорошо разслышалъ.

— Ты говоришь… — проронилъ онъ.

— Я говорю, — продолжала твердымъ голосомъ Катерина Николаевна: — что быть твоею женою я больше не въ состояніи.

Александръ Дмитріевичъ всталъ, выпрямился, потомъ опять сѣлъ и томительно провелъ рукою по лбу.

— Вы хорошо меня разслышали? — спросила Катерина Николаевна.

— Хорошо, хорошо, — глухо вымолвилъ онъ.

— Я не стану васъ увѣрять, — продолжала Катерина Николаевна, — что боролась съ своимъ новымъ чувствомъ, нѣтъ! Для меня любовь должна быть связана съ жизнью. Вы сами по себѣ прекрасный человѣкъ, и невиноваты, что ваша личность потеряла для меня всякое обаяніе. Я скажу больше: мнѣ васъ почти не жалко даже, какъ человѣка, который любитъ меня. Если-бъ я и не встрѣтила того, съ кѣмъ я хочу теперь связать судьбу свою, я все-таки бы васъ не любила.

По мѣрѣ того, какъ она говорила, Повалишинъ все блѣднѣлъ. Онъ сидѣлъ въ креслѣ съ опущенными глазами и чуть замѣтная дрожь пробѣгала по его губамъ.

— Вы полюбили этого… Борщова, — съ трудомъ вымолвилъ онъ.

— Дѣло не въ имени, Александръ Дмитричъ…

— И вы имъ не увлечены? — продолжалъ онъ какимъ-то предсѣдательскимъ голосомъ.

— Нѣтъ, не увлечена, — отвѣтила она спокойно.

— И ничто не тронетъ васъ?

Онъ не договорилъ и обернулся. Ей показалось, что на концахъ его длинныхъ рѣсницъ заблестѣли слезы.

— Я избрала этого человѣка для борьбы, — сказала послѣ паузы Катерина Николаевна.

Чуть замѣтная усмѣшка пробѣжала по губамъ Повалишина.

— Зачѣмъ-же вамъ непремѣнно бороться? — спросилъ онъ.

— Жить, жить, хочу, а не прозябать.

— Живите. Я поперекъ дороги становиться не буду.

— Но я желала-бы, — заговорила Катерина Николаевна менѣе твердымъ голосомъ: — чтобы вы сказали мнѣ, считаете-ли вы меня способной на одно пустое чувственное увлеченіе!

— Я не судья… въ этомъ дѣлѣ.

— Я потому позволила себѣ этотъ вопросъ, что васъ же я должна буду просить облегчить мнѣ трудность моего положенія.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу быть женою другого человѣка.

— Будьте ею, если вы не можете поступить иначе.

— Но для этого нужно разсторгнуть нашъ бракъ.

— Расторгнуть? — протянулъ Александръ Дмитріевичъ.

— Конечно.

— То-есть вы хотите развода?

— Онъ необходимъ.

— По добровольнному соглашенію?

— Да.

— Но вамъ извѣстны-ли наши законы по этой части?

— Я готова, — вскричала Катерина Николаевна, — взять виновность на себя!

— Въ такомъ случаѣ здѣсь, въ Россіи, вамъ нельзя будетъ вступить въ новый бракъ.

— Нельзя?

— По крайней мѣрѣ, очень опасно. Если вамъ и удастся обвѣнчаться, то всякій можетъ растрогнуть этотъ бракъ, донеся на васъ.

— Все равно, я не буду имѣть право выдти замужъ, но не стану считаться больше женой вашей, носить вашего имени.

Александръ Дмитріевичъ всталъ и, опершись на спинку кресла, заговорилъ методически, безстрастнымъ голосомъ:

— Вы предлагаете мнѣ сдѣлку, на которую я ни въ какомъ случаѣ не могу пойти. Во-первыхъ, я считаю бракъ договоромъ нерасторжимымъ, если вамъ уже не угодно смотрѣть на него, какъ на таинство. Будь я другихъ взглядовъ, считай я разводъ честнымъ и благимъ дѣломъ, я все-таки-бы не согласился на вашу мнимую виновность.

— Какая же она мнимая? Она совершенно реальная!

— Реальная? — переспросилъ онъ, взглянувши на нее вдругъ затуманившимся взглядомъ.

— Я вамъ не измѣняла, Александръ Дмитричъ, — поправилась она. — Я затѣмъ и пришла къ вамъ, чтобы не оскорблять нашихъ отношеній.

— А если такъ, чему я вполнѣ вѣрю, то съ вашей стороны нѣтъ никакого фактическаго дѣйствія, которое-бы мотивировало разводъ. Поэтому я и не могу допустить, чтобы вы ложно взяли на себя виновность въ супружеской невѣрности.

— Такъ неужели-же, — вскричала съ живостью Катерина Николаевна: — вы заставите меня измѣнить вамъ фактически?

— Поступайте какъ вамъ будетъ угодно, но въ сделку съ вами я не могу войти.

— Ведь не буду же я васъ просить, чтобъ вы приняли на себя виновность?

— Я-бы взялъ ее на себя, если-бъ иначе смотрелъ на бракъ.

— Что-жь изъ этого вытекаетъ, Александр Дмитричъ? спросила Катерина Николаевна значительно.

— Моя роль — страдательная. Если вамъ угодно, покинуть меня, я не стану злоупотреблять моими правами. Любите другого, живите съ нимъ до техъ поръ, пока онъ сохранитъ для васъ… обаяниe, и не требуйте отъ меня ничего больше.

— Это та-же тирания, только въ мягкой форме.

— Я не вижу тутъ никакой тирании. Мои принципы не позволяют мне подчиниться вашей воле и перестать быть вашим мужем. Кто знает, что можетъ случиться. Я брал на себя обязательства, которыя и выполню. Вы всегда найдёте во мне друга и покровителя.

— Зачемъ-же это, Александр! Дмитричъ?

— Умъ у васъ светлый, но темперамент беретъ верхъ.

— Но этакъ я всю свою жпзнь буду и въ глазахъ света, и передъ закопомъ жена ваша? Вы хотите, стало быть, чтобы я постоянно нарушала свой долгъ, чтобы моя новая жизнь съ человекомъ, которому я хочу быть верной женой, имела видъ преступной интриги?

— Я не могу поступить иначе, выговорилъ Александр Дмитрiевич и опустился в кресло, точно затемъ, чтобы опять приняться за свои бумаги.

— Я надеялась, вскричала Катерина Николаевна: — что вы будете хоть немного поискреннее!

— Искреннее быть нельзя. Пользуйтесь фактической свободой. Я отказываюсь отъ своихъ правъ. Позвольте мне удержать одни обязанности.

Она ничего не отвечала и быстро вышла изъ кабинета. Онъ проводил её глазами до дверей, и когда она исчезла в них, тяжело опустил голову на руки.

IV.

Любовь сильно изменила наружность Борщова. Онъ похудел и побледнел. Лицо его не поражало уже прежней ясностью и добродушием. Борода удлиннилась. Глаза приобрели новый блескъ вместе съ тревожностью. Но онъ настолько следил за собою, что деловая его жизнь не страдала отъ душевныхъ волненій. Напротивъ, онъ шелъ въ гору. Ему поручили заведование очень крупнаго предпріятія, где онъ былъ и пайщикомъ. Для него практическая деятельность действительно играла роль одного лишь средства къ достиженію такой матеріальной независимости, которая позволяла бы ему впоследствии предаваться всякимъ „просветительным затеям". Онъ вовсе не усердствовалъ, а дело у него все-таки спорилось. Еслибы онъ самъ не относился такъ къ своей деловой карьере, онъ, конечно бы, имел уже не одну сотню тысячъ, давно считался бы тузомъ промышленнаго міра.

Столкновеніе съ Катериной Николаевнои скрасило его жизнь гораздо более чем онъ самъ ожидалъ. Но сейчасъ же человек принциповъ сказался въ немъ. Онъ увидалъ въ этой одаренной натуре недостатки, данные средою. Въ сердце его закралась боязнь, что Катерина Николаевна не въ силахъ будетъ рвануться энергически вонъ изъ того міра, гдѣ она прозябала. Онъ уже видѣлъ, что у ней недостало сразу смѣлости прекратить свои сношенія съ мужемъ. Быть можетъ, она пошла бы на обыкновенный свѣтскій обманъ, еслибъ онъ самъ такъ рѣзко не возмутился одной идеей такой сдѣлки. Цѣлую недѣлю не могъ оправиться Борщовъ отъ ѣдкаго зознанія, что любимая имъ женщина способна была бы продѣлать съ нимъ такоіі-же «адюльтеръ», какой Алеша Карповъ вкушалъ когда-то съ безчисленными замужними женщинами. Умственный анализъ взялъ однако верхъ. Борщовъ упрекнулъ себя въ болѣзненной требовательности и пришелъ къ тому выводу, что Катерина Николаевна была-бы кукла, а не живое существо, еслибы она хоть сколько-нибудь не отдавала дани непослѣдовательностямъ, неизбѣжнымъ въ развитіи свѣтской женщины, даже и такой, какъ она.

Онъ зналъ, что Катерина Николаевна еще колеблется имѣть рѣшительное объясненіе съ мужемъ; но уже гораздо меньше сомнѣвался въ томъ, что она будетъ его имѣть. Онъ ждалъ ее на другой день разговора въ кабинетѣ Александра Дмитріевича, но не зналъ, что разговоръ произойдетъ именно въ этотъ день. Онъ былъ слишкомъ деликатенъ, чтобы напомнить ей.

Ихъ свиданія происходили почти каждый день, больше все у него или на засѣданіяхъ. До сихъ поръ тонъ ихъ былъ самый сдержанный. Они инстинктивно боялись всякой внѣшней короткости, чтобы раньше срока не зайти за предѣлъ… И ей и ему было одинаково трудно сдерживаться, но у него оказывалось больше ригоризма.

На другой день послѣ разговора Катерины Николаевны съ мужемъ, Борщовъ получилъ отъ нея, утромъ, такую записку:

«Объясненіе было вчера. Я хотѣла ѣхать къ вамъ, но почувствовала себя несовсѣмъ хорошо; пожалуйста, мой другъ, будьте у меня сегодня, въ какомъ угодно часу».

Ѣздить къ ней въ послѣдніе дни сдѣлалось для Бор-щова тягостно. Онъ видѣлъ въ этомъ косвенное оскорбленіе мужа, который навѣрно догадывался объ ихъ отношеніяхъ. И принимать у себя Катерину Николаевну было для него также тягостно. Поэтому-то онъ такъ жаждалъ рѣшительнаго конца, послѣ котораго онъ могъ бы назвать ее предъ всѣми честными людьми своей подругой.

Онъ тотчасъ-же поѣхалъ къ ней и нашелъ ее очень слабой, въ большомъ креслѣ, укутанной, съ лихорадочнымъ цвѣтомъ лица.

— Простите меня, другъ мой, — начала она, протягивая ему горячую, слегка дрожащую руку: — я очень, очень слаба.

— Нездоровы? — спросилъ Борщовъ и тревожно оглядѣлъ ее.

— Эта физическая слабость пройдетъ, а я такъ малодушна…

Медленно и грустно разсказала она ему содержаніе своего разговора съ мужемъ. Борщовъ слушалъ съ опущенными глазами и отъ времени до времени подергивалъ свою бороду.

— Онъ по-своему правъ, — сказала Катерина Николаевна въ заключеніе.

— Конечно, правъ, — подтвердилъ Борщовъ. — Требовать отъ нето развода нельзя, хотя на его мѣстѣ слѣ-довало-бы самому предложить то-же самое.

— Но это бездушно! — вскричала Катерина Николаевна.

— Это понятно, — возразилъ Борщовъ. — Онъ человѣкъ формальный морали, и вся бѣда въ томъ, что вы поздно его разглядѣли. а главное, онъ любитъ васъ, и наго его пожалѣть.

— Но какъ-же намъ-то быть? — нѣсколько раздражительно спросила Катерина Николаевна.

— Поступайте, какъ вамъ говорятъ ваши убѣжденія.

Борщовъ произнесъ эту фразу глухо и слегка отвернувшись въ сторону.

— Я все-таки буду женой Александра Дмитрича По-валишииа?

— Да.

— Стало быть на мнѣ, хотя-бы только формально, будутъ лежать извѣстныя обязанности. Оставаться въ этомъ домѣ я больше не хочу. У меня есть свое состояніе. Я могу жить одна. До свѣта мнѣ нѣтъ никакого дѣла. Я васъ увѣряю, мой другъ, что въ этомъ отношеніи я совершенно покойна. Лучше такъ, чѣмъ оставаться хозяйкой этой квартиры, гдѣ одно присутствіе мое оставляетъ уже грубѣйшую ложь…

Катерина Николаевна остановилась и взглянула на Борщова. Онъ молчалъ и не поднималъ на нее глазъ. Ей дѣлалось очень неловко.

— Вы какъ-будто не вѣрите, другъ мой, — заговорила она все съ большимъ и большимъ смущеніемъ. — Я совершенно искренно высказываю вамъ все, что у меня на сердцѣ. Простите мнѣ недостатокъ настоящей силы. Все это меня разстроило болѣе, чѣмъ слѣдовало.

— Вы хотите, стало быть, — выговорилъ Борщовъ — оставить вашего мужа и поселиться одной? Прекрасно. По что-же будетъ значить подобный поступокъ въ нравственномъ смыслѣ, — что вы, не поладивши съ нимъ, остаетесь, однако, вѣрны свѣтской морали?

— Почему-же свѣтской?

— А то какъ-же? Вы хотите соблюсти декорумъ. Въ свѣтѣ такіе домашніе разводы происходятъ часто; но для того, чтобы разошедшаяся съ своимъ мужемъ жена продолжала пользоваться, по-краііней-мѣре, наружнымъ уваженіемъ, ей надо жить одной и скрывать все отъ свѣта.

— Но мнѣ не нуженъ этотъ свѣтъ!

— Вы такъ говорите, но дѣйствуете вы совершенно иначе.

— Почему-же иначе? — спросила подавленнымъ голосомъ Катерина Николаевна и вдругъ поблѣднѣла.

— Если вамъ свѣтъ не нуженъ, то зачѣмъ-же хотите надѣвать на себя личину, — передъ кѣмъ, во имя какого принципа? Мы съ вами любимъ другъ друга; мы рѣшились дѣлить все, что только жизнь дастъ намъ; мы не сантиментальные романтики, а люди дѣла, сознавшіе, что имъ нужна взаимная поддержка. Зачѣмъ-же вы добровольно хотите унизить себя до роли женщины, превращающей свою честную привязанность въ интригу, которую надо прикрывать безукоризненной внѣшностью!

— Я не хочу этого, не хочу, — шептала Катерина Николаевна, закрывая лицо руками.

— Вы этого хотите, — выговорилъ твердо Борщовъ.

— Что-же мнѣ дѣлать? — вырвалось у ней почти съ плачемъ.

— Открыто и смѣло соединить судьбу вашу съ тѣмъ, кого вы избрали.

— Другими словами?

— Не скрывать того, что само по себѣ безупречно въ глазахъ честныхъ людей.

— Вы предлагаете мнѣ жить съ вами? — чуть слышно спросила она, все еще прикрывая лицо руками.

— Развѣ это оскорбляетъ васъ?

— Нѣтъ, но…

Она не договорила и заплакала. Слезы тихо опускались по ея похудѣвшимъ щекамъ. Борщовъ всталъ и заходилъ скорыми шагами по комнатѣ.

— Простите, простите меня, — начала, всхлипывая, Катерина Николаевна. — Я вижу, какъ еще сильны во мнѣ предразсудки. Я воображала, что съумѣю смѣло взглянуть въ глаза тому свѣту, котораго мнѣ совсѣмъ не нужно. И вотъ на что я способна!..

Она опять не договорила. Слезы брызнули изъ глазъ.

— Вы сознаете свою слабость, — отвѣчалъ Борщовъ уже кроткимъ, измѣненнымъ голосомъ. — Больше ничего и не нужно. Вы не любите вашего мужа, покиньте его. Вы любите другого и хотите быть его сотрудницей, — живите съ нимъ.

— Да, да, — повторяла шопотомъ Катерина Николаевна, отирая глаза платкомъ.

— Я васъ оставлю теперь, — сказалъ громче Борщовъ. — Посидите дома, успокойтесь, не мучьте ваше воображеніе и дѣйствуйте тогда, когда все перегоритъ и улягутся всякія колебанія.

Онъ подошелъ къ ней, протянулъ ей руку, крѣпко пожалъ и, не дожидаясь, что она скажетъ, удалился. Она было-хотѣла удержать его, быть можетъ, кинуться ему на шею, но не поспѣла…

Еслибы невидимый свидѣтель былъ при ихъ разговорѣ, онъ бы никакъ не повѣрилъ, что подъ оболочкой суховатыхъ фразъ таилось молодое и сильное чувство. Они съ первыхъ-же дней своего сближенія добровольно вставили себя въ такія рамки, что имъ нельзя было даже въ рѣшительную минуту отдаться своимъ порывамъ. Стоило Ьорщопу, увидавъ колебаніе любимой женщины, приласкать ее хоть однимъ страстнымъ словомъ, — и она безъ его доводовъ сдѣлала бы то, чего онъ хотѣлъ; но онъ счелъ-бы такое поведеніе глубоко безчестнымъ, даже зная, что она любитъ его. Ласка не была-бы обманомъ предъ мужемъ, съ которымъ Катерина Николаевна наканунѣ прервала супружескую связь; но Борщовъ все-таки посмотрѣлъ-бы на нее, какъ на вымогательство и эксплоатацію женской слабости.

V.

А въ кабинетѣ мужа происходила молчаливая драма въ одиночку. Александръ Дмитріевичъ поѣхалъ въ присутствіе, но вернулся гораздо раньше обыкновеннаго. Какъ онъ ни принуждалъ себя, онъ не могъ углубиться въ бумаги и даже долженъ былъ отложить важный докладъ до другого дня.

Вернувшись, онъ присѣлъ къ столу; но его начало душить въ этомъ дубовомъ креслѣ, гдѣ онъ просидѣлъ столько лѣтъ. Попробовалъ было онъ ходить по кабинету, но и это его раздражало. Онъ легъ на большой сафьянный диванъ, подложилъ себѣ подъ голову подушку и такъ пролежалъ до полныхъ сумерекъ. Голова его заработала съ лихорадочною поспѣшностью и совсѣмъ не въ ту сторону, какъ обыкновенно. Съ тѣхъ поръ, какъ онъ помнилъ себя сколько-нибудь сознательнымъ существомъ, все въ его жизни шло спокойно, все связано было одно съ другимъ, все исполнялось по разъ задуманному плану. Онъ не сдѣлалъ ни одного ложнаго шага, никогда не брался за то, къ чему не способенъ, все выполнялъ основательно и добросовѣстно: учился, ѣздилъ въ свѣтъ, проходилъ по ступенямъ служебной лѣстницы. Никогда и никого онъ не обманывалъ.

Его сближеніе съ той женщиной, которая взяла его въ мужья, произошло полегоньку, методически, безъ всякой фразы и рисовки. Она имѣла время узнать его умъ, характеръ, вкусы, образованность, таланты, весь матеріалъ, изъ котораго сложилась его офиціальная и затушенная жизнь. Любовь къ ней забралась въ его серще также не вдругъ, но съ каждымъ днемъ вее больше и больше наполняла его. Онъ не старался разбирать этого чувства, а просто жилъ имъ. Оно сдѣлалось для него особенно дорогимъ съ той минуты, когда онъ началъ замѣчать, что внутри у него завелся какой-то червякъ. До женитьбы служба совершенно поглощала серьезную сторону его существованія. Особенно въ первое время послѣ того, какъ онъ выступилъ въ роли виднаго дѣятеля по судебной реформѣ, онъ весь уходилъ въ исполненіе своихъ обязанностей и всякое недовольство неполнотой жизни считалъ-бы пустой блажью. Но спустя года два послѣ женитьбы ему все чаще и чаще приходило на умъ: полно, долженъ-ли онъ считать свою жизнь дѣйствительно разумной, плыветъ-ли онъ на всѣхъ парусахъ? Эга тревога явилась у него раньше, чѣмъ Катерина Николаевна подмѣтила ее. Онъ удваивалъ энергію, заваливалъ себя работой, въ буквальномъ смыслѣ надѣвалъ на себя «вериги» чиновничьяго труда, цѣлыми недѣлями и даже мѣсяцами заглушалъ въ себѣ этотъ новый голосъ нравственнаго недовольства; но червякъ опять прогрызалъ себѣ отверстіе и забирался на прежнее мѣсто. Тогда ему яснѣе начала представляться другая жизнь, гдѣ бы онъ бился не изъ-за того только, чтобы чѣмъ-нибудь наполнить осьмнадцать часовъ бдѣнія, гдѣ всякое дѣло составляло-бы и свѣтлую отраду, и ѣдкую горечь, смотря по его успѣху. Но гдѣ такое дѣло? Онъ не зналъ и не надѣялся когда-либо натолкнуться на него. Да еслибъ онъ и натолкнулся на него, то онъ чувствовалъ, что ко всему его существу приросла уже долголѣтняя кора, мѣшающая человѣку кинуться во что-бы то ни было съ задоромъ и страстностью. Знаніе самого себя подсказывало ему, что коры этой не соскоблишь. И разъ придя къ такому выводу, опъ ухватился за чувство свое къ женѣ, какъ за нѣчто такое, что должно замѣнить ему всѣ иныя волненія и утѣхи полной жизни человѣка-гражданина. Когда Катерина Николаевна заговорила съ нимъ о своемъ недовольствѣ, онъ казался непонимающимъ ея требованій, но былъ въ сущности сильно встревоженъ и призвалъ ихъ супружескую любовь, какъ убѣжище отъ прозы жизни, гораздо болѣе надѣясь, что этотъ призывъ откликнется въ сердцѣ его жены.

Не самодовольство, а формализмъ понятій препятствовалъ ему измѣрить ту пропасть, которая такъ скоро образовалась между нимъ и его женою. Для его натуры, чувство его къ женѣ было очень страстно; но онъ не предавался мученіямъ ревности во весь тотъ періодъ времени, когда жена его сближалась съ Борщовымъ. Ему казалось все невѣроятнымъ, чтобы женщина, честная по природѣ, воспитанная въ извѣстныхъ правилахъ, изучившая его хорошо до выхода замужъ, могла вдругъ изъ совершенно теоретической идеи бросить его. Новой страсти къ другому человѣку онъ не вѣрилъ. Выборъ, сдѣланный Катериною Николаевной въ ея замужествѣ, казался ему такимъ рѣшительнымъ, что всякій новый порывъ не мог-имѣть въ глазахъ его иного значенія, какъ мимолетная вспышка женской хандры или впетатлительности.

Но фактъ стоялъ передъ нимъ во всей своей неотразимости. Значитъ, нельзя уже ему жить попрежнему, если онъ хочетъ привязать къ себѣ любимую женщину. Гдѣ-же отыскать ту живую воду, которая сдѣлала-бы его способнымъ на вдохновенную дѣятельность? Александръ Дмитріевичъ все-таки еще надѣялся, что въ женѣ его говоритъ гораздо больше нравственное недовольство, чѣмъ страстное увлеченіе Борщовымъ. Онъ перебиралъ въ своей головѣ всякія комбинаціи. Онъ припоминалъ, съ какого времени жена его должна была начать хандрить. Въ головѣ его приходили цѣлыя вереницы дней, убійственныхъ въ своемъ однообразіи. Онъ долженъ былъ сознаться, что каждый день жена его видѣла одно и то-же безстрастное исполненіе своей обязанности; а къ ея «идеямъ» онъ всегда относился слегка, съ снисходительной усмѣшкой. Онъ никогда ее подробно ни о чемъ не разспрашивалъ, не зналъ даже хорошенько, какіе люди раздѣляютъ ея интересы, а когда ему случалось знакомиться съ этими людьми, то онъ обходился съ ними съ ледяной вѣжливостью, точно желая показать, что только въ угоду женѣ подаетъ имъ руку и говоритъ съ ними. Перебирая эти личности, Александръ Дмитріевичъ остановился на Кучинѣ. Его онъ зналъ еще до женитьбы своей. Они съ нимъ даже имѣли сношенія по службѣ. Онъ зналъ, что у него бываютъ разныя благотворительныя засѣданія, въ которыхъ участвуетъ Катерина Николаевна. Кучинъ былъ центромъ кружка, гдѣ, сколько помнилъ Александръ Дмитріевичъ, жена его и познакомилась съ Борщовымъ. Вотъ кто могъ-бы указать ему, куда стремится его жена, что сильнѣе возбуждаетъ ея интересъ. Такой человѣкъ будетъ ему полезнѣе собственныхъ соображеній.

«Поѣду я къ нему?» вдругъ спросилъ онъ про себя и всталъ съ дивана.

Онъ позвонилъ, велѣлъ подать лампу и прошелъ въ столовую. Столъ былъ накрытъ на одинъ приборъ. Часы на каминѣ показывали безъ четверти шесть. Онъ походилъ по столовой, подошелъ пъ небольшому столику, гдѣ стояла закуска, выпилъ водки, закусилъ икрой и опять заходилъ, посматривая на часы. Ровно въ шесть онъ спросилъ: дома-ли барыня? Ему доложили, что ея нѣтъ и дома она кушать не будетъ. Онъ приказалъ подавать обѣдать, ѣлъ старательно и не торопясь и послѣ обѣда сѣлъ заниматься; но Кучинъ не выходилъ у него изъ головы. Онъ узналъ отъ человѣка, ѣздившаго съ Катериной Николаевной, его адресъ, и въ половинѣ осьмаго отправился на извощикѣ.

Кучинъ былъ дома. Александръ Дмитріевичъ засталъ его одного. Они встрѣтились какъ старые знакомые. Видно было, что посѣщеніе Повадишина очень польстило Кучину, хотя онъ и старался скрыть это полъ личной своей обычной мягкой скромности. Александръ Дмитріевичъ приступилъ прямо къ дѣлу.

— До сихъ поръ, — сказалъ онъ, — я не могъ принять особенно дѣятельнаго участія въ интересахъ моей жены. Вы — ея главный руководитель, и мнѣ весьма хо-тѣлось-бы узнать отъ васъ, чѣмъ она по преимуществу интересуется.

Кучинъ чуть замѣтно улыбнулся и своимъ вкрадчивымъ, елейнымъ голосомъ проговорилъ:

— Вы изволите называть меня руководителемъ вашей супруги. Это было-бы весьма лестно для меня, но, къ сожалѣнію, я не могу принять такого титула.

— Почему-же нѣтъ?

— Можетъ быть, Катерина Николаевна и удостоивала меня своимъ дружескимъ вниманіемъ, слѣдовала нѣкоторымъ моимъ указаніямъ, но вотъ уже нѣсколько мѣсяцевъ, какъ мы начали идти по разнымъ направленіямъ.

— По разнымъ? — удивленно спросилъ Александръ Дмитріевичъ.

— Да, я долженъ это съ прискорбіемъ засвидѣтельствовать.

— Но какъ-же могло такъ случиться?

— Тутъ сказалось вліяніе одной личности.

Кучинъ улыбнулся.

«Борщова», подумалъ Повалншинъ.

— Личность эта, — продолжалъ Кучинъ: — весьма энергическій и способной молодой человѣкъ. Онъ былъ самымъ дѣятельнымъ нашимъ сочленомъ, но въ послѣднее время взглянулъ съ какимъ-то непонятнымъ недовѣріемъ на все то, что я, слабыми своими силами, стараюсь провести въ жизнь. Вѣроятно, это недовѣріе отразилось и на супругѣ вашей. По крайней мѣрѣ, она стала относиться ко мнѣ гораздо холоднѣе, и въ тѣхъ сферахъ дѣятельности, которымъ преданъ я, она уже не находила, прежняго интереса.

— Вы однако видитесь съ ней?

— Да, довольно часто даже; но ваши свиданія не имѣютъ прежняго дружественнаго характера. Мы встрѣчаемся на засѣданіяхъ двухъ обществъ, гдѣ я состою дѣлопроизводителемъ.

— Чѣмъ-же она еще занимается? — спросилъ съ нѣкоторымъ раздраженіемъ Повалишинъ.

— Я не умѣю вамъ доложить обстоятельно, но думаю, что, сотрудничая тому господину, о которомъ я сейчасъ упомянулъ, супруга ваша предается извѣстнаго рода пропагандѣ…

— Какой пропагандѣ? — испуганно выговорилъ Повалишинъ.

— Сколько мнѣ извѣстно, они устроили или устрои-ваютъ родъ воспитательнаго убѣжища для безпріютныхъ дѣвушекъ. Идея сама по себѣ прекрасная. Мнѣ кажется даже, я ее обсуждалъ съ Катериной Николаевной гораздо раньше. Но въ рукахъ ея теперешняго сотрудника идея эта получила совершенно иной характеръ. Все дѣло будетъ, какъ кажется, облечено въ пропаганду, которой врядъ-ли слѣдуетъ сочувствовать.

— Какого-же рода пропаганда? — допытывался Повалишинъ.

— Вы понимаете… въ духѣ, какъ-бы это выразиться… разрушительнымъ, относительно извѣстныхъ основъ…

— Нигилизмъ, что-ли?

— Хе-хе-хе, — разсмѣялся въ отвѣтъ Кучинъ. — Это слишкомъ общее обозначеніе. Я, признаюсь, не люблю употреблять его всуе. Вѣдь и меня тоже въ иныхъ мѣстахъ называютъ нигилистомъ.

— Васъ?

— И какимъ ещеі Равнодушіе людское къ немощамъ и нуждамъ человѣчества таково, что каждый, кто только желаетъ удѣлить хоть какую-нибудь лепту на меньшую братью, уже заподозривается тѣми, кто считаетъ свой эгоизмъ за настоящую благонамѣренность. Извините, я уклонился немного отъ нашего предмета. Стало-быть, я не буду называть нигилизмомъ то, что теперь супруга ваша затѣяла вмѣстѣ съ своимъ сотрудникомъ. Ихъ пропаганда рѣзко отличается отъ моего нигилизма, если я могу такъ выразиться, Какъ ни широка моя терпимость, по быть солидарнымъ съ ними я не въ состояніи.

— И вы думаете, — заговорилъ Повалишинъ: — что жена моя можетъ очень увлечься этими идеями?

— Натура супруги вашей должна быть вамъ прекрасно извѣстна.

— Въ томъ-то и дѣло, что я недостаточно слѣдилъ за ея идеальными порывами. Вамъ, со стороны, можно безпристрастнѣе опредѣлить…

— Если позволите, я вамъ скажу мое мнѣніе съ полною искренностью. Катерина Николаевна, какъ и всякая женщина, нуждается нестолько въ отвлеченномъ, сколько въ живомъ идеалѣ. Она привязывается сердцемъ ко всякой широкой идеѣ, когда видитъ, что этой-же идеѣ служитъ живое лицо. Она вѣрила мнѣ и горячо мнѣ сотрудничала. Теперь вѣритъ другому и такъ-же горячо взялась за то, что онъ ей предложилъ…

— Вы хотите сказать, — перебилъ Повалишинъ: — что у ней нѣтъ никакой собственной иниціативы, что она можетъ идти только на помочахъ другаго?

— Извините меня, я не желалъ такъ рѣзко выразиться. Я признаю за супругой вашей весьма значительный душевный починъ. Она чрезвычайно воспріимчива. Не скрою и того, что въ ея направленіи лежали уже сѣмена разлада съ моимъ взглядомъ на вещи. Къ этому присоединилось, какъ я вамъ уже сказалъ, и личное недоразумѣніе относительно меня. Супруга ваша, разъ взявшись за что-нибудь, способна дѣйствовать самостоятельно. Но для нея живой примѣръ, соединеніе, такъ-сказать, идей съ личностью, которую она въ данную минуту ставитъ на извѣстный пьедесталъ — вопросъ первой важности.

Кучинъ замолчалъ и провелъ лѣвой рукой по подбородку. Глаза его ласково оглядѣли гостя съ ногъ до головы.

— Благодарю васъ, — сказалъ Повалишинъ, вставая и подавая ему руку. — Все, что вы сообщили мнѣ, должно быть совершенно вѣрно. Я душевно жалѣю о томъ, что не раздѣлялъ до сихъ поръ вашихъ интересовъ.

— Милости просимъ, — промолвилъ Кучинъ, держа въ рукѣ своей руку Повалишина. — Я знаю, вы завалены работой; но такой человѣкъ, какъ вы, скорѣе другихъ найдетъ минуту свободнаго времени, чтобы вложить и свою лепту… въ нашъ нигилизмъ.

И Кучинъ тихо разсмѣялся.

— Вы правы, вы тысячу разъ правы, — проговорилъ Повалишинъ тронутымъ голосомъ.

— Придите вы къ намъ, — гродолжалъ Кучинъ: — и супруга ваша иначе посмотритъ на насъ грѣшныхъ.

— Да, да, — повторилъ Повалишинъ, прощаясь съ Кучинымъ. — Когда засѣданіе того общества, гдѣ моя жена?

— Послѣ завтра. Угодно вамъ будетъ пожаловать?

— Я буду непремѣнно.

— Въ весемь часовъ вечера. Вамъ извѣстно помѣщеніе?

— Нѣтъ, я не знаю.

— Въ Измайловскомъ полку. Да вѣдь вы вѣрно съ Катериной Николаевной пожалуете?

— Дз, да, — повторилъ машинально Повалишинъ. — Онъ въ эту минуту думалъ совершенно о другомъ.

Кучинъ проводилъ его въ переднюю, помогъ ему надѣть шубу, отворотилъ дверь и еще разъ сказалъ ему: «Милости просимъ».

Сходя съ лѣстницы, Повалишинъ такъ задумался, что вмѣсто параднаго подъѣзда попалъ чрезъ какую-то дверку на дворъ и насилу нашелъ ворота. Онъ побрелъ домой пѣшкомъ, точно не желая ѣздой въ саняхъ прерывать нити своихъ мыслей. Полчаса, проведенные имъ у Кучина, совсѣмъ перевернули его. Онъ устыдился самаго себя. Эготъ сладкій благотворитель, человѣкъ, котораго онъ еле-еле зналъ, прочелъ ему цѣлую лекцію о душевной жизни жены его. Въ то время, какъ онъ предавался чиновничьему самодовольству (онъ не могъ теперь иначе назвать своего поведенія), посторонній человѣкъ, не менѣе занятый, чѣмъ онъ, участвующій, какъ онъ слышалъ, чуть не въ двадцати обществахъ, съумѣлъ такъ хорошо разглядѣть его жену, такъ вѣрно опредѣлить, что для нея вопросъ первой важности. Подумай объ этомъ онъ, Повалишинъ, четыре года тому назадъ, и теперь не случилось-бы съ нимъ такого сюрприза! Что ему стоило сразу же заняться «идеями» Катерины Николаевны, посѣщать хоть изрѣдка засѣданія ея обществъ? Что ему стоило, наконецъ, притвориться интересующимся хотя бы для того, чтобъ слѣдить за «идеалами» своей жены и не допускать ее до роковыхъ увлеченій? Но тутъ же онъ опять попалъ на зарубку собственной неспособности къ энтузіазму; а Катерина Николаевна такъ чутка и воспріимчива, что съ ней притворство было бы невозможно. Чѣмъ ближе подходилъ къ своему дому Александръ Дмитріевичъ, тѣмъ безпомощнѣе и безпомощнѣе онъ себя чувствовалъ. Ну, онъ поѣдетъ послѣ-завтра въ Измайловскій ноліть, будетъ присутствовать на засѣданіи, запишется, пожалуй, въ члены… а потомъ? Развѣ жена его не догадается, что онъ ухватился за соломинку и хочетъ формальнымъ сочувствіемъ наверстать промахъ нѣсколькихъ лѣтъ.

Когда онъ подошелъ къ своему дому, былъ уже одиннадцатый часъ: такъ онъ медленно двигался. Въ передней человѣкъ подалъ ему письмо, сказавши:

— Сейчасъ принесли, городское.

Онъ взялъ письмо, не поглядѣвъ на адресъ и не спросивъ: дома-ли барыня? Онъ противъ своего обыкно-новенія, прошелъ въ кабинетъ въ шляпѣ и шейномъ платкѣ. Шляпу онъ поставилъ на подзеркальникъ, положилъ въ нее платокъ, снялъ сюртукъ и надѣлъ свой рабочій сюртучокъ. Только въ креслѣ передъ письменнымъ столомъ вспомнилъ онъ, что ему подали въ передней письмо.

Равернувъ листокъ, онъ не сразу узналъ руку жены: такъ далекъ онъ былъ отъ мысли получить письмо отъ нея въ эту минуту. Съ необыкновенной отчетливостью, внутренно выговаривая слова, прочелъ онъ:

«Вы, можетъ быть, приняли мое объясненіе съ вами за угрозу или за истерическую выходку. Если такъ, то вы ошиблись; я не переставала уважать, васъ, какъ честнаго человѣка, а потому не позволила-бы себѣ тревожить васъ понапрасну. Прощаться съ вами я сочла лишнимъ. Вы, конечно, не будете на меня за это въ претензіи. Я больше не вернусь въ вашъ домъ. Такъ какъ я знаю, что вы не любите фразъ, то и не приняла за фразу ваше завѣреніе въ томъ, что вы не въ состояніи злоупотребить вашими супружескими правами. Я по вашему желанію принуждена носить ваше имя. Вы позаботитесь, стало быть, оградить меня отъ непріятностей, выдавъ мнѣ видъ на жительство. Моя горничная соберетъ всѣ вещи, принадлежещія лично мнѣ. Больше я не хочу никакого дѣлежа нашей общей движимой собственности. Хотѣла-бы сказать вамъ доброе слово, но лучше подожду. Позднѣе вы ему больше повѣрите».

Александръ Дмитріевичъ прочелъ и подписную букву «К.» и тутъ же, точно проснувшись, вскричалъ про себя:

«И я, идіотъ, ѣздилъ къ Кучину совѣтоваться объ идеалахъ моей жены!»

Онъ истерически захохоталъ. Съ нимъ сдѣлался припадокъ.

VI.

Кучинъ, проводивши Повалишина, долго улыбался и похаживалъ по своей маленькой гостиной. Онъ тотчасъ же понялъ, что мужъ пріѣзжалъ къ нему, какъ пріѣзжаютъ за консультаціей къ доктору. Онъ не особенно жалѣлъ этого мужа. Самый разговоръ заставилъ его сознаться, что такая цѣнная сотрудница, какъ Катерина Николаевна, окончательно ушла изъ-подъ его вліянія. Онъ завидовалъ Борщову. Степанъ Ивановичъ не могъ ему простить успѣха его пропаганды надъ такой прелестной женщиной…

Въ этотъ вечеръ у него не было никакого засѣданія. Въ такіе вечера, передъ своей ночной работой, продолжавшейся обыкновенно часовъ до двухъ, до трехъ, Степанъ Ивановичъ выходилъ изъ дому въ короткой шубкѣ и бродилъ по бойкимъ улицамъ Петербурга. Ходилъ онъ медленно, опираясь на палку, часто останавливаясь на перекресткахъ и всматриваясь въ особенности въ проходящихъ женщинъ. Степанъ Ивановичъ, въ числѣ другихъ благотворительныхъ стремленій, служилъ дѣлу такъ вазываемаго «возстановленія падшихъ женщинъ». Онъ преслѣдовалъ при этомъ особую цѣль: противодѣйствовать своей личной иниціативой слишкомъ ревностнымъ захватамъ врачебно-полицейскаго надзора. Онъ дѣйствительно изучилъ во всѣхъ подробностяхъ роковой ходъ постепеннаго паденія женщины, на которую разъ обращены глаза полиціи. Степану Ивановичу нерѣдко удавалось высвобождать изъ-подъ полицейскаго клейма молодыхъ дѣвушекъ, или казавшихся подозрительными по случайному стеченію обстоятельствъ, или же такихъ, которыя не принадлежали еще къ проституціи, а просто завертѣлись въ воздухѣ праздности, подъ уколами молодости и жажды удовольствій.

Степанъ Ивановичъ поднялся по Невскому, повернулъ въ Большую Морскую и началъ спускаться по Вознесенскому. На углу Мѣщанской, на подъѣздѣ какой-то гостиницы, онъ наткнулся на сцену, заставившую его тотчасъ же остановиться. На тротуарѣ, подъ навѣсомъ, онъ увидалъ господина въ пальто съ бобровымъ воротникомъ, который, стоя къ нему спиной, схватилъ за руку женщину въ темной шубкѣ, съ головой, повязанной бѣлымъ кашемировымъ платкомъ, и кричалъ тутъ же стоявшему городовому:

— Бери, бери ее!

Кучинъ подошелъ ближе.

— Я не хочу идти, — говорила испуганно женщина. — Какое право имѣете вы?

— А вотъ мы потомъ увидимъ, — крикнулъ ей господинъ въ пальто.

Около нихъ уже собиралась толпа.

Господинъ въ пальто обернулся лицомъ. Степанъ Ивановичъ узналъ полицейскаго агента и тотчасъ же обратился къ нему съ вопросомъ:

— Куда вы ведете эту госпожу?

Полицейскій то же узналъ Кучина, съ которымъ уже имѣлъ столкновенія, крайне не долюбливалъ его, но побаивался, зная, что у Кучина большія связи.

— Я исполняю свою обязанность. Эта женщина — тайная проститутка.

— Это ложь! — вскричала молодая женщина, которая была ни кто иная, какъ Зинаида Алексѣевна Тимофѣева.

Кучинъ быстро оглядѣлъ ее и тотчасъ же распозналъ, что тутъ какая-нибудь грубая ошибка.

— Вы знаете меня? — обратился онъ къ полицейскому.

— Какъ же-съ, имѣю честь знать.

— Вы позволите мнѣ взять эту госпожу подъ мой личный надзоръ? Если вы не ошибаетесь, она во всякомъ случаѣ не уйдетъ отъ васъ.

— Помилуйте, ваше превосходительство, — заговорилъ полицейскій. вспомнившій чинъ Степана Ивановича — при такомъ послабленіи…

— Я вамъ все объясню! — вскричала Зинаида Алексѣевна, беря за руку Кучина. — Поѣдемте ко мнѣ, у меня есть видъ…

Голосъ ея дрожалъ. Она едва держалась на ногахъ отъ испуга и волненія.

— Прошу васъ оставить эту госпожу, — сказалъ Кучинъ полицейскому болѣе внушительно. — Ваше начальство меня знаетъ. Доложите обо всемъ кому слѣдуетъ, а я самъ завтра явлюсь въ комитетъ.

И тутъ же онъ вскричалъ извощика и сказалъ нѣжно Зинаидѣ Алексѣевнѣ:

— Поѣдемте, дитя мое. Успокойтесь. Васъ никто не возьметъ.

Когда они сѣли въ сани, Кучинъ спросилъ:

— Гдѣ вы живете?

— Въ Моховой, — съ трудомъ выговорила Зинаида Алексѣевна; зубы ея стучали точно въ лихорадкѣ.

— Это слишкомъ далеко! Вамъ надо сейчасъ же согрѣться и успокоить ваши нервы. Я живу въ двухъ шагахъ отсюда. Ко мнѣ вы можете заѣхать. Вы видите, я уже почти старикъ и другъ всѣхъ женщинъ, ищущихъ нравственной поддержки.

— Благодарю васъ, — шепнула Зинаида Алексѣевна. Лихорадка дѣйствительно начала бить ее.

Черезъ пять минутъ они были уже у подъѣзда тото дома, гдѣ жилъ Степанъ Ивановичъ. Онъ бережно высадилъ ее изъ саней, подалъ ей руку и пошелъ по лѣстницѣ, съ заботливостью поглядывая на нее. Имъ отворила горничная.

— Пожалуйте, вотъ сюда, — указалъ Кучинъ на дверь въ свой кабинетъ. — Не раздѣвайтесь здѣсь, простудитесь.

Онъ ввелъ ее въ небольшую узкую комнату съ однимъ окномъ, гдѣ стоялъ сладкій запахъ, немного отшибающій мятой.

— Вотъ отдохните на этой кушеткѣ, дитя мое.

Она сѣла.

— Я сейчасъ велю подать вамъ чаю. Прилягте, не церемоньтесь.

Онъ тихо вышелъ, кивнувъ ей ласково головой. Оставшись одна, Зинаида Алексѣевна оглядѣла кабинетъ и тотчасъ же почувствовала во всемъ тѣлѣ томленіе. Въ кабинетѣ было очень натоплено. Она сняла съ себя шубку, платокъ и даже кругленькую мерлушковую шапочку, которую покрывалъ платокъ. Щеки ея горѣли, въ вискахъ стучало; она должа была опуститься на кушетку и даже прилечь немного головой на спинку ея.

«У кого же это я?» — спросила она про себя и продолжала разглядывать комнату. Запахъ, стоявшій въ кабинетѣ, очень подходилъ ко всей его обстановкѣ. Письменный столъ придвинутъ былъ къ окну. На немъ стояло множество всякихъ вещицъ, очень дешевенькихъ и ненарядныхъ. Надъ столомъ висѣли по стѣнѣ фотографическіе портреты. Зинаида Алексѣевна по контурамъ догадывалась, что это все женскія лица. На окнѣ три горшка съ кактусами. Никакихъ принадлежностей куренія не замѣчалось. Книги стояли въ самой простой библіотекѣ безъ стеколъ. Надъ кушеткой висѣла небольшая лампочка и подъ ней зеркальце.

«Небогатый чиновникъ-хотостякъ» — подумала Зинаида Алексѣевна. — Зачѣмъ же я у него буду оставаться? Онъ такой славный; но лучше же попросить его ко мнѣ… да и зачѣмъ ему знать, кто я… Онъ не станетъ же допытываться, если онъ порядочный человѣкъ».

Волненія ея стихало, только ей захотѣлось спать, глаза такъ и слипались.

«Надо домой, — думала она, съ трудомъ раздѣляя вѣки. Рука ея начала искать на кушеткѣ шапочку и платокъ. Но сонъ внезапно овладѣлъ ею, точно кто-нибудь опоилъ ее. Когда она очнулась, она услыхала голосъ своего покровителя.

— Вы очень слабы, дитя мое. Не хотите-ли, я васъ прикрою?

— Нѣтъ, нѣтъ, — заговорила она, поднимая голову. — Я чувствую себя прекрасно.

Она приподнялась. Передъ ней на столикѣ стоялъ чай, стаканъ воды и два пузырька съ лекарствомъ. Тутъ только она разсмотрѣла Кучина. Онъ сидѣлъ на стулѣ, наклонясь къ ней. Его волосы, носъ, губы, — все это сливалось въ полусвѣтѣ комнаты въ желтое пятно. Зинаида Алексѣевна не могла опредѣлить его лѣтъ. Онъ не похожъ былъ ни на чиновника, ни на помѣщика, ни на купца.

— Примите немного капель. Вотъ, позвольте, я вамъ накаплю на сахаръ.

Она молчала и глядѣла на него. Онъ взялъ синенькій пузырекъ и началъ бережно, считая, капать на кусокъ сахару.

«Холостякъ онъ? — спросила опять про себя Зинаида Алексѣевна. Ей стало жутко. Но вотъ за дверью раздался шепотъ двухъ женскихъ голосовъ.

— Подала чай? — спросилъ одинъ голосъ, уже не молодой.

— Подала-съ.

Отвѣчала навѣрно горничная.

— Спитъ? — продолжалъ первый голосъ.

— Пѣтъ; кажется, проснулась.

— Спроси Степана Иваныча, не нужно-ли горчиш-никъ приготовить?

— Да они-бы сказали.

«Нѣтъ, не холостой — успокоилась Зинаида Алексѣевна. — Съ горничной говоритъ барыня».

— Примите, это васъ успокоитъ.

Кучинъ подалъ ей на чайной ложкѣ кусокъ сахару.

— Что это такое? — наивно спросила она.

— Не бойтесь, это лавро-вишневая вода съ дигиталисъ. Это подѣйствуетъ сейчасъ и на нервы, и на серд-цебіе.

Зинаида Алексѣевна совершенно по-дѣтски взяла въ ротъ кусокъ сахару я стала его разгрызать.

— А потомъ напейтесь чайку.

Кучинъ налилъ ей самъ и подалъ чашку.

— Какой вы славный, — заговорила Зинаида Алексѣевна. — Безъ васъ я не знаю, чтобы со мной было.

— Вы мнѣ разскажете потомъ вашу исторію. Въ настоящую минуту вамъ надо…

— Нѣтъ, нѣтъ, — перебила она Кучина: — я совсѣмъ оправилась. Вы за меня заступились, надо же вамъ’ знать, кто я такая.

— Я вижу, дитя мое, что вы прекрасная и симпатичная дѣвушка. Не смущайтесь, это была грубая ошибка. Она-бы во всякомъ случаѣ разъяснилась. Но я понимаю, какъ вы должны были возмутиться подобнымъ насиліемъ…

— Можетъ быть, сама виновата, — проговорила съ недоумѣніемъ Зинада Алексѣевна.

— Какъ же это могло случиться?

— Вы такой хорошій человѣкъ, я съ вами буду говорить, какъ съ другимъ. Во мнѣ вы видите вовсе не рѣдкій теперь экземпляръ.

Кучинъ вздохнулъ. Зинаида Алексѣевна поняла этотъ вздохъ.

— Нѣть, вы меня не поняли: я вовсе не погибшее созданіе. Я дѣвушка, и вы можете мнѣ вѣритъ. Про себя я сказала вамъ правду: я дѣйствительно не рѣдкій теперь экземпляръ. Мнѣ ужасно скучно. Вотъ моя болѣзнь; я знаю, что вы мнѣ сейчасъ на это скажете: трудитесь, трудъ освѣжаетъ и т. д. Все это я двадцать разъ слышала; но позвольте мнѣ не останавливать на этомъ. Я вовсе не лѣнива по натурѣ; только я не вижу ничего въ безвкусномъ трудѣ. Я продолжаю. Жила я въ провинціи, жила въ Москвѣ. Вотъ уже около году болтаюсь здѣсь. Начала я искать людей.

— Знаю, знаю, — проговорилъ Кучинъ съ наклоненіемъ головы и мягкой усмѣшкой.

— Вы думаете, быть можетъ, что я искала людей вотъ какъ теперешнія передовыя женщины ищутъ, чтобы создавать новую жизнь? Нѣтъ, я такъ высоко не мѣтила. Мнѣ просто хотѣлось отыскать какую-нибудь занимательную личность: поумнѣе, поживѣе, поэнергичнѣе, непохожую на всю ту кислятину, которая называется у васъ мужчинами.

Кучинъ тихо разсмѣялся.

— Правда, правда, — прибавилъ онъ, заправляя за лѣвое ухо свои волосы.

— Ну, вотъ я и металась изъ стороны въ сторону, и наскочила наконецъ на человѣка побойчѣе другихъ. Онъ мнѣ показался оригинальнымъ типомъ. Мы съ нимъ сошлись скоро, потомъ онъ измельчалъ въ моихъ глазахъ. Я увлеклась другимъ типомъ, который показался мнѣ очень крупнымъ. Но въ немъ я еще скорѣе увидала пошлость. Тутъ меня окончательно засосала тоска. Первый типъ опять подвернулся. Я уже безъ оглядки кинулась къ нему.

— Вы ему отдались? — произнесъ Кучинъ.

— Нѣтъ, — отвѣтила рѣзко Зинаида Алексѣевна. — До этого не дошло; но онъ, конечно, пользовался всѣмъ, чѣмъ только можно съ дѣвушкой, у которой… въ жилахъ течетъ не молоко. Я вамъ это говорю такъ смѣло потому, что вы все способы понять: я это вижу. Вотъ тутъ и завязывается узелъ моей сегодняшней исторіи.

Кучинъ пододвинулся и удвоилъ вниманіе.

— Я живу въ меблированныхъ комнатахъ. Комната у меня маленькая. Изъ сосѣдняго нумера все слышно. Герой моего романа разсудилъ, что намъ неудобно имѣть у меня нѣжныя свиданія. У него на квартирѣ тоже было неудобно: слишкомъ много являлось къ нему всякаго народа, а приходитъ въ очень поздніе часы я сама не хотѣла. Мы и стали видѣться въ гостиницѣ, и всегда въ одинъ и тотъ же часъ. Гостиница — та самая, гдѣ со мной случилась сегодня исторія, на углу Вознесенской.

— Соображаю, соображаю, — шепталъ Кучинъ.

— Разумѣется, корридорный меня зналъ; если надъ женщиннами существуетъ здѣсь такой надзоръ, то, конечно, на меня должны были обратить вниманіе.

— Да, да, — какъ бы про себя поддакивалъ Кучинъ.

— Вотъ уже недѣля прошла съ того дня, какъ я окончательно разорвала всякія сношенія съ моимъ дѣльцомъ. Мнѣ его совсѣмъ не нужно, и я ни мало не тосковала о немъ; но на меня напала опять хандра и… вы, пожалуй, не повѣрите мнѣ, я начала шататься по улицамъ… каждый вечеръ попадала я на Вознесенскій, и почему-то меня всегда тянуло мимо той гостиницы, куда мы ѣздили вдвоемъ. Сегодня у подъѣзда меня схватилъ какой-то господинъ. Остальное вы знаете.

Послѣ небольшой паузы Кучинъ громко вздохнулъ.

— Вашъ разсказъ, дитя мое, — сказалъ онъ: — ды-шетъ правдой. Мнѣ васъ очень жалко. Я знакомъ съ этими страданіями женской души.

— Пройдетъ, — выговорила Зинаида Алексѣевна, улыбнувшись.

— Дай Богъ, дай Богъ. Я теперь вижу, какъ все это случилось. Разумѣется, вы, по неопытности, не могли предполагать, что навлечете на себя подозрѣніе. Мнѣ уже не разъ приводилось сталкиваться съ полицейскимъ надзоромъ…

Зинаида Алексѣевна вопросительно поглядѣла на Кучина.

— Вы развѣ особенно интересуетесь?

— Да, — отвѣтилъ онъ, опуская глаза. — Я служу всѣмъ интересамъ страждущей женщины. Для меня всего дороже возстановить человѣческую личность въ каждомъ женскомъ существѣ. Ваше душевное недовольство такъ сильно оттого, что вы лишены всякой духовной поддержки. Вы живете ненормально.

— Это правда, — отвѣтила Зинаида Алексѣевна, задумавшись — я живу безъ всякаго толку.

— Вы меня еще не знаете, — заговорилъ оживленнѣе Кучинъ. — Присмотритесь ко мнѣ, и вы будете больше довѣрять мнѣ. Если вамъ угодно, я введу васъ въ весьма симпатичный кружокъ лучшихъ нашихъ женщинъ.

— Пожалуйста! — вскричала Зинаида Алексѣевна.

И, помолчавъ, она сказала:

— Да кто вы такой? Я такихъ людей, какъ вы, еще не встрѣчала.

Кучинъ нагнулся, закрылъ совсѣмъ глаза и, точно слушая себя, заговорилъ:

— Я самый обыкновенный смертный. У меня нѣтъ ни талантовъ, ни замысловъ личнаго честолюбія. Живу и даю жить другимъ. Желаю всѣмъ сердцемъ служить безсмертной идеѣ человѣчности.

Звукъ его голоса показался Зинаидѣ Алексѣевнѣ нѣсколько приторнымъ и слащавымъ, но вся его личность очень ее занимала.

«Это какой-нибудь филантропъ, — подумала она. — Напрасно у него тонъ такой. Должно быть, отъ привычки говорить слишкомъ мягко».

— Что-же вы теперь намѣрены дѣлать, дитя мое? — спросилъ Кучинъ.

— Не знаю, не знаю.

— Не оставайтесь однѣ.

— Вы позволите мнѣ, — спросила Зинаида Алексѣевна: — заходить къ вамъ?

— Пожалуйста, пожалуйста, дайте мнѣ возможность вывести васъ изъ вашего печальнаго душевнаго настроенія. Право, въ жизни столько жертвъ и страданій, для которыхъ такъ немного нужно участія.

Зинаида Алексѣевна встала и протянула руку Кучину. Онъ тоже поднялся.

— Вотъ сейчасъ, — заговорила она тронутымъ голосомъ: — мнѣ представилась сегодняшняя сцена; я почувствовала, какъ много я вамъ обязана.

— Помилуйте, вто простое недоразумѣніе.

— Да, но оно Богъ-знаетъ къ чему-бы повело. Мнѣ даже теперь страшно становится…

— Не прикажете-ли проводить васъ? — спросилъ Кучинъ.

— Ахъ, пожалуйста, не безпокоитесь. Я чувствую себя прекрасно.

Она назвала себя по фамиліи и сообщила ему свои адресъ. Онъ сдѣлалъ тоже и обѣщалъ навѣстить ее на другой же день.

Зинаидѣ Алексѣевнѣ очень хотѣлось спросить его: женатъ-ли онъ или нѣтъ, но она воздержалась. Она поспѣшно надѣла свою шубку, шапочку и платокъ и еще разъ пожала руку Кучину. Въ передней ей отворила дверь горничная. Другой женской фигуры она не замѣтила, хотя и бросила испытующій взглядъ въ полуоткрытую дверь. Кучинъ проводилъ ее на лѣстницу.

VII.

«Правда или ложь все, что она мнѣ наговорила?» спросилъ про себя Степанъ Ивановичъ. Онъ припоминалъ голосъ, манеру молодой дѣвушки, выраженіе ея лица, и долженъ былъ сознаться, что такая личность не могла быть заподозрѣна въ чемъ-либо, отзывающемся тайнымъ развратомъ. Степанъ Ивановичъ чувствовалъ себя возбужденнымъ и вообще очень пріятно настроеннымъ. Онъ въ своей практикѣ не встрѣчалъ еще такой оригинальной и бойкой особы. Наружность ея сразу привлекала его. Въ ней было что-то новое и задирательное. Въ томъ, какъ она разсказала свою исторію, чувствовалась натура. Только съ большимъ природнымъ умомъ и тактомъ можно такъ свободно ввести постороннего человѣка въ такія подробности своей интимной жизни. Сколько дѣвушекъ начали бы путаться, лгать безъ всякой надобности, интересничать; ничего подобнаго не было въ разсказѣ Зинаиды Алексѣевны. Степану Ивановичу особенно польстило то довѣріе, съ которымъ она обратилась къ нему. Другая сдѣлала бы это вовсе не съ такой широтой чувства и довѣрія къ личности того, кто принялъ въ ней участіе.

Ему сильно захотѣлось «пріобщить» поскорѣй эту симпатичную женскую личность къ своей дѣятельности. Въ этакихъ скучающихъ дѣвушкахъ находилъ онъ гораздо болѣе энергіи, чѣмъ въ тѣхъ рутинныхъ сотрудницахъ, которыя надѣвали на себя одинъ мундиръ гуманности и филантропіи.

Долго не могъ Степанъ Ивановичъ собрать мысли такъ, чтобы засѣсть за свой ночной трудъ. Все ему видѣлась въ полусвѣтѣ кабинета изящная фигурка Зинаиды Алексѣевны, глазки смотрѣли такъ игриво и завлекательно и голосокъ звучалъ такъ мило, и вся головка, укутанная въ бѣлый платокъ, такъ граціозно отдѣлялась отъ темноватаго фона комнаты.

«И такая прелестная особа, — думалъ Степанъ Ивановичъ, тихо улыбаясь, — не знаетъ, что съ собой дѣлать, хандритъ и мечется изъ стороны въ сторону. Ясно, что любовь еще не коснулась ея. Но какъ заставить ее полюбить?»

И уже не одно служеніе человѣчеству, не одно врачеваніе его недуговъ готовъ онъ былъ предложить Зинаидѣ Алексѣевнѣ…

А она, и дорогой, и вернувшись домой, продолжала все соображать: кто могъ быть Степанъ Ивановичъ Кучинъ, и отчего во всей его личности было что-то ей совершенно неизвѣстное? Существуютъ же, значитъ, люди, въ томъ же городѣ Петербургѣ, которые посвящаютъ жизнь свою служенію высшимъ задачамъ, а не одному обработыванію своихъ дѣлъ въ разныхъ формахъ и размѣрахъ, начиная съ размѣровъ генерала Саламатова и кончая грошовымъ аферистомъ? Зинаида Алексѣевна увидала въ своемъ новомъ покровителѣ человѣка, прожившаго весь свой вѣкъ въ воздухѣ принциповъ и гуманныхъ стремленій. Если онъ даже и надѣвалъ на себя маску, то все-таки привыкъ жить во имя той или иной идеи. Изучить такого человѣка — значитъ войти въ цѣлый міръ дѣла, направленнаго къ добру.

Когда она сравнила втого тихаго, скромнаго человѣка, дышущаго терпимостью и вниманіемъ, съ «героемъ своего романа», какъ она выразилась про Малявскаго, разсказывая свою исторію, ей стало совѣстно за самоё себя. Она горько упрекала себя за то, что могла по доброй волѣ превратиться въ забаву для господина Малявскаго. Положимъ, у ней достало самообладанія, чтобы не сдѣлаться его любовницей; но она провела же нѣсколько недѣль въ поцѣлуяхъ и разговорахъ, гдѣ, кромѣ бездушія, хвастовства, а подчасъ цинизма, ея возлюбленный ничего не проявлялъ. Малявскій, правда, кончилъ тѣмъ, что навелъ на нее омерзеніе; но она все-таки выносила его дольше, чѣмъ слѣдовало дѣвушкѣ, непотерявшей чувства нравственнаго изящества. И еслибъ сегодня она не столкнулась съ такою личностью, какъ Кучинъ, ея хандра получила бы другой, болѣе печальный характеръ. Она рѣшительно не знала бы, гдѣ же живутъ люди, у которыхъ подъ оболочкой ума, знаній, условной порядочности бьется что-либо похожее на сердце, теплится огонекъ какого-нибудь человѣчнаго стремленія. Только боязнь за кусокъ хлѣба заставила бы ее выдти изъ апатіи, въ которую она со дня окончательнато разрыва съ Малявскимъ погружалась не по днямъ, а по часамъ. Да и то не предвидѣлось трагизма нищеты и голодной смерти. Она уѣхала бы въ провинцію и тамъ должна была бы скоротать свои вѣкъ, какъ доживаютъ его тысячи женщинъ: въ старыхъ дѣвкахъ или замужемъ за первымъ попавшимся зрѣлымъ холостякомъ, предлагающимъ въ обмѣнъ на миловидное личико даровую квартиру, столъ и туалетъ.

VIII.

Степанъ Ивановичъ явился на другой же день. Онъ показался Зинаидѣ Алексѣевнѣ гораздо пріятнѣе на видъ, чѣмъ наканунѣ. Она замѣтила также, что онъ попріодѣлся и волосы у него были приглажены. Онъ заговорилъ съ тономъ менѣе сладкимъ, но самый звукъ его голоса больше понравился ей. Онъ оглядѣлъ, ласково улыбаясь, комнату Зинаиды Алексѣевны и нашелъ, что у ней очень мило. О вчерашнемъ происшествіи онъ даже и не упомянулъ.

— Я желалъ бы, — началъ онъ: — познакомить васъ съ одной женской личностью… она своей пылкой натурой и воспріимчивостью прекрасно бы на васъ подѣйствовала; но въ настоящую минуту она отдалилась отъ меня и, кажется, слишкомъ поглощена своей личной жизнью. Сегодня же я васъ приглашаю пожаловать ко мнѣ, пораньше, часамъ къ семи: у меня соберется кой-кто.

— Будетъ вечеръ? — спросила Зинаида Алексѣевна.

— Какой вечеръ! Я вечеровъ никогда не даю. Маленькое совѣщаніе, гдѣ вы познакомитесь съ преобладающимъ характеромъ моей дѣятельности.

— Да кто-же вы такой? — весело спросила Зинаида Алексѣевна. — Я объ васъ все думала и никакъ не могла рѣшить. Вы чиновникъ?

— Я служу, — отвѣтилъ Степанъ Ивановичъ: — но не чиновникъ.

— Можетъ быть профессоръ?

— Я слишкомъ мало знаю.

Сказавши это, Кучинъ вздохнулъ.

— Во всякомъ случаѣ вы благотворитель, филантропъ.

— Пожалуйста, не употребляйте этого слова, — заговорилъ просительно Кучинъ. — Оно такъ опошлилось. Вамъ, когда вы ко мнѣ присмотритесь, покажется, пожалуй, что я поддерживаю или, лучше сказать, подслуживаюсь къ пустымъ и празднымъ затѣямъ важныхъ барынь, что я не понимаю, изъ какихъ побужденій большинство ихъ занимается такъ-называемыми добрыми дѣлами. Васъ я сразу же предваряю. Я вижу, какая вы умница.

Зинаида Алексѣевна поблагодарила его наклоненіемъ головы.

— Въ нашемъ обществѣ, — продолжалъ Кучинъ: — ничего нельзя сдѣлать безъ извѣстныхъ компромиссовъ. Нелѣпо было бы идти напроломъ, когда единственное средство чего-нибудь достигнуть — направить существующіе элементы такъ, чтобы…

Кучинъ запнулся.

— Чтобъ и волки были сыты и овцы цѣлы? — спросила Зинаида Алексѣевна и громко разсмѣялась.

Ей тотчасъ же сдѣлалось непріятно за свою выходку; но лицо у Кучина было такое, что она не могла воздержаться отъ этой прибаутки.

— Вы, пожалуй, и правы, — отвѣтилъ, нисколько не сконфузившись, Кучинъ. — Только волковъ тутъ нѣтъ въ тѣсномъ смыслѣ слова: есть тщеславіе и барская скука, а то такъ и ханжество. Вотъ вы хандрите отъ избытка силъ, а многія наши барыни — отъ неспособности на какое-нибудь живое дѣло. Онѣ умираютъ отъ скуки. Для нихъ всякое дѣло — забава. Требовать отъ нихъ сознательнаго служенія идеѣ было бы крайне наивно. Стало быть, нужно руководительство. Я одинъ не въ состояніи былъ бы сдѣлать одной десятой того, что мнѣ удается теперь, имѣя подъ руками сотрудницъ со связями и съ большими матеріальными средствами.

— Много у васъ ихъ? — спросила Зинаида Алексѣевна.

— Довольно; двухъ-трехъ вы увидите сегодня. И я васъ нарочно предваряю: не удивляйтесь тому, какъ я обращаюсь съ этими барынями: вѣрьте, что иначе нельзя. Вамъ, быть можетъ, кто нибудь станетъ говорить обо мнѣ именно на тему моего житейскаго умѣнья, — не смущайтесь такими толками. Иначе и быть не можетъ.

— Но какую-же главную цѣль имѣете вы? — спросила Зинаида Алексѣевна серьезно и нѣсколько задумчиво.

— Цѣль у всѣхъ насъ должна быть одна, — проговорилъ, закрывая глаза, Степанъ Ивановичъ: — не давать живымъ существамъ утрачивать свою человѣчность.

— Это слишкомъ обще, — замѣтила какъ-бы про себя Зинаида Алексѣевна.

— Напротивъ, дитя мое, — возразилъ мягко, но сосредоточенно Кучинъ: — это — ясная и вѣчная нравственная истина. А служить ей можно безконечно-разнообразными средствами. Вы увидите, что я ничѣмъ не пренебрегаю. Вамъ покажется даже, что я слишкомъ разбрасываюсь, но такимъ только путемъ и можно чего-нибудь достичь.

Онъ всталъ. Лицо его все изменилось — поблѣднѣло и сдѣлалось какъ-бы прозрачное. На Зинаиду Алексѣевну весь этотъ разговоръ навелъ особую, довольно пріятную щстому. Она точно окунулась въ тихія воды, гдѣ смолкло раздраженіе жаркой кожи. Ей даже не хотѣлось въ эту минуту разбирать содержаніе того, что сказалъ Кучинъ. Она желала-бы пробыть подольше подъ этимъ впечатлѣніемъ и не разстраивать себя никакимъ резонерскимъ вопросомъ.

— Придете сегодня? — спросилъ онъ ее.

— Непремѣнно! — вскричала она, и крѣпко пожала ему руку.

— Пораньше, часамъ къ семи.

— Буду сама аккуратность. и, пожалуйста, съ полною искренностью говорите мнѣ обо всемъ, что вы замѣтите страннаго въ моемъ поведеніи.

Она еще разъ пожала ему руку и проводила его до лѣстницы.

«Какъ это хорошо, — воскликнула она про себя, — быть убѣжденнымъ? Какимъ спокойствіемъ дышетъ все, что онъ говорилъ. Стоитъ только проникнуться извѣстной идеей, — и какъ человѣкъ перерождается. Вѣдь что особенно сладкаго въ жизни такого Кучина? Онъ долженъ бы тянуть сѣренькое петербургское житье, а теперь онъ чувствуетъ себя другомъ человѣчества, онъ направляетъ множество отдѣльныхъ усилій, онъ пользуется даже скукой и тщеславіемъ барынь для своей высокой цѣли. Завидная доля!»

И Зинаида Алексѣевна еще разъ горячо пожалѣла объ одномъ, что она такъ много времени убила въ Петербургѣ на возню со всякой дрянью.

IX.

Катерина Николаевна пріѣхала къ Борщову утромъ и объявила ему, что она больше къ мужу не вернется. Онъ не сразу повѣрилъ ей. Онъ боялся новаго объясненія съ мужемъ.

Какъ только Борщовъ убѣдился въ томъ, что Катерина Николаевна дѣйствительно простилась съ своимъ мужемъ, онъ совсѣмъ преобразился. Не гордость побѣды на-подняла его, а сознаніе, что вотъ такая прекрасная женская личность не захотѣла предаваться обыкновенному свѣтскому обману, а смѣло разорвала связь, потерявшую для нея всякое содержаніе, и взяла на себя отвѣтственность на этотъ смѣлый шагъ.

Съ глазу на глазъ, они-бы бросились другъ другу въ объятія; но ихъ сковывалъ еще какой-то особый стыдъ. Сдержанность Борщова сильно дѣйствовала на Катерину Николаевну. До сихъ поръ онъ не позволилъ себѣ ни одной ласки — съ такой строгостью смотрѣлъ онъ на свои отношенія къ ней во все то время, пока она считалась женой Повалишина.

Сейчасъ-же представился вопросъ: гдѣ останется Катерина Николаевна? Борщовъ находилъ, что надо ему подъ-искать квартиру побольше и удобнѣе, но Катерина Николаевна нашла это лишнимъ. Ей квартира Борщова очень нравилась и она не желала дожидаться подъисканія другой. Въ первый день ей было странно оставаться въ квартирѣ, гдѣ ничто не указывало на присутствіе женщины. Минутами ей самой казалось, что она тутъ въ гостяхъ. Но вотъ наступилъ вечеръ. Она сообразила, что Александръ Дмитріевичъ долженъ былъ въ это время получить ея письмо. Она сидѣла съ Борщовымъ на низенькомъ диванчикѣ передъ каминомъ и думала свою послѣднюю думу о томъ человѣкѣ, который въ эту минуту долженъ былъ получить послѣдній ударъ…

— Я знаю, о чемъ вы думаете, — сказалъ ей Борщовъ, все еще не рѣшавшійся перейти на «ты». — Вы думаете о мужѣ вашемъ.

— О томъ, кто былъ моимъ мужемъ, — поправила Катерина Николаевна. — Онъ теперь читаетъ мое письмо.

— Вамъ жаль его?

— Я не хотѣла-бы быть на его мѣстѣ. Если-бъ онъ могъ, онъ, конечно-бы, преобразился.

— Странно, очень странно въ немъ такое непониманіе.

— Онъ такъ и умретъ, добавила Катерина Николаевна — живымъ мертвецомъ.

— И у васъ нѣтъ, — тихо заговорилъ Борщовъ — никакихъ угрызеній совѣсти?

— Ахъ, полноте, — вскричала Катерина Николаевна, оживляясь. — Зачѣмъ эти вопросы, мой другъ?

— Лучше задавать ихъ теперь, — возразилъ Борщовъ — чѣмъ позднѣе.

Борщовъ чувствовалъ, что онъ ведетъ себя слишкомъ «теоретически»; но иначе у него не выходило. Онъ просто не смѣлъ взять другой тонъ и позволить себѣ какую-нибудь ласку; онъ и это счелъ-бы оскверненіемъ ихъ чувства, по крайней мѣрѣ въ минуту такого разговора.

Катерина Николаевна чутьемъ догадывалась объ этомъ. Ей это нравилось. Цѣломудренность Борщова имѣла для нея особое благоуханіе. Когда Александръ Дмитріевичъ былъ женихомъ, онъ тоже отличался сдержанностью, но въ немъ чувствовался все-таки человѣкъ, немало болтавшій разнаго вздора съ барынями. Въ Борщовѣ ее и трогала и увлекала бѣлоснѣжная чистота его прошедшаго и даже крайности ригоризма, которыя онъ влагалъ во всѣ отношенія къ людямъ.

Часы на каминѣ пробили одиннадцать.

— Дѣло сдѣлано, — сказалъ Борщовъ, — онъ уже навѣрно прочелъ письмо. Увѣрены-ли вы, что онъ исполнитъ вашу просьбу?

— О чемъ?

— Насчетъ вида.

— Исполнитъ. Можно было-и не просить его объ этомъ. Вотъ насчетъ движимой собственности — другое дѣло. Тутъ онъ будетъ непремѣнно деликатничать.

— Вы думаете, что онъ станетъ настаивать на возвращеніи вамъ половины?

— Думаю. Онъ продастъ все, возьметъ другую квартиру и будетъ жить скромнымъ холостякомъ.

Чѣмъ ближе стрѣлка подходила къ двѣнадцати часамъ, тѣмъ сильнѣе становилась неловкость, какую ощущалъ Борщовъ. Онъ взглядывалъ на Катерину Николаевну и точно спрашивалъ ее глазами, въ которомъ часу она желаетъ удалиться къ себѣ.

Она тоже чувствовала смущеніе и никакъ не могла перевести разговора на другую тему. Спать не хотѣлось. Она готова была пробесѣдовать всю ночь. Но разговоръ не шелъ. Что-то такое его тормозило. Катерина Николаевна видѣла, что Борщовъ смущенъ гораздо сильнѣе, чѣмъ она. Ей нужно было положить предѣлъ этому взаимному смущенію.

— Теперь все кончено, — сказала она послѣ долгой паузы. — Назадъ ходу нѣтъ, и вы видите, какъ я смѣло и просто смотрю на ту жизнь, которая открывается передъ нами.

Она взяла его за руку.

— Съ вами, — продолжала она: — уже не будетъ у меня никакого нравственнаго недовольства.

Фраза вышла неловко, почти банально. Катерина Николаевна это почувствовала и покраснѣла. Борщовъ не нашелся, что сказать ей, всталъ и прошелся по комнатѣ. Точно будто оборвана была нить, которую до этого вечера все натягивали и натягивали. Не только Катеринѣ Николаевнѣ, но и Борщову слишкомъ сдѣлалось жутко отъ яснаго сознанія, что матеріальный фактъ произошелъ. Въ холостой квартирѣ Борщова, въ двѣнадцать часовъ ночи, сидитъ женщина, которую онъ еще вчера зналъ женой другаго. Она еще въ зависимости отъ этого другаго, у нея нѣтъ даже вида на жительство, ея платье и бѣлье еще въ той квартирѣ, гдѣ она была хозяйкой и барыней. Онъ самъ требовалъ, чтобы она не довольствовалась разъѣздомъ съ мужемъ и жизнью на положеніи вдовы. Онъ возмущался ложью такого свѣтскаго компромисса. И вотъ теперь онъ самъ-же смущенъ больше ея. Онъ не чувствуетъ за собою никакихъ правъ на обладаніе этой женщиной. Онъ боится начать жить съ ней открыто, какъ съ подругой, смѣло глядя въ глаза каждому.

Часы пробили двѣнадцать.

— Вы утомлены, другъ мой, — сказалъ Борщовъ, подходя тихо къ Катеринѣ Николаевнѣ.

— Да, я чувствую нѣкоторую нервность, — отвѣтила она.

— Вы вѣдь не имѣете привычки ужинать?

— Нѣтъ.

Она встала съ диванчика. Онъ приблизился къ ней и, указывая на дверь, проговорилъ съ замѣтнымъ смущеніемъ:

— Покойной ночи…

Она чуть замѣтно улыбнулась и промолвила:

— Вы, я думаю, тоже утомлены сегодняшнимъ днемъ.

Онъ поцѣловалъ у нея руку и проводилъ ее до дверей.

Катерина Николаевна вошла въ комнату, обставленную какъ обставляется всякая приличная мужская спальня. Хотя она была одна, но щеки ея сильно зарумянились. Она въ первый разъ въ жизни попала въ такую комнату. Горничная ея была съ утра въ квартирѣ Борщова, но она долго не рѣшалась позвонить. Она медленно двигалась по комнатѣ, оглядывала кровать и ночной столикъ, и умывальный столъ, и комодъ, и картинки на стѣнахъ. Она сначала посидѣла на кровати, и даже съ нѣкоторою брезгливостью всмотрѣлась въ подушки. Все было безукоризненно чисто. Только по прошествіи десяти минуть она начала раздѣваться, а горничную такъ и не позвала. Въ кровати она скорѣе сѣла, чѣмъ легла, и взяла тот-часъ-же книгу, лежавшую на ночномъ столикѣ. Она прочла заглавіе: «О подчиненности женщинъ». Книгу эту она давно читала по-англійски и содержаніе ея было ей прекрасно извѣстно. Но на поляхъ были отмѣтки, сдѣланныя Борщовымъ, и онѣ ее заинтересовали.

Прочитывая отмѣченныя страницы, гдѣ авторъ всего сильнѣе ратуетъ за возстановленіе правъ подавленной и угнетенной женщины, Катерина Николаевна невольно усмѣхнулась, оглянувшись на самое себя. Ей какъ-то странно было-бы представить себя жертвой мужской тираніи. Она сама измѣнила свою судьбу, а мужъ ея игралъ только страдательную роль. Правда, онъ не согласился на разводъ; но за то онъ не нарушилъ ниодного изъ ея правъ и предоставилъ ей полную свободу.

«Какъ-то я воспользуюсь?» промелькнуло у ней въ головѣ, и на этомъ вопросѣ она потушила свѣчку.

Борщовъ долго ходилъ по кабинету и все не могъ освободиться отъ неловкости, овладѣвшей имъ такъ некстати. Онъ не обвинялъ себя за сдержанность съ Катериной Николаевной, но ему не нравилось его смущеніе. Совсѣмъ не такъ мечталъ онъ провести этотъ первый день своей новой жизни. Впервые вознегодовалъ онъ на слишкомъ идеалистическій складъ своихъ воззрѣній. Онъ чувствовалъ, что любитъ женщину не однимъ умомъ, а всѣмъ своимъ существомъ, и все-таки не находилъ въ себѣ смѣлости согрѣть ее въ ту минуту, когда ей самой было неловко, своей молодой страстью.

X.

Когда Повалишинъ проснулся на другой день послѣ полученія письма Катерины Николаевны, ему все представилось какъ-то смутно. Онъ даже подумалъ одну минуту: не приснилось-ли ему все это? Онъ наскоро одѣлся и неувѣренными шагами пошелъ въ спальню жены. Спальня была пуста. Кровать стояла съ нетронутой постелью. Александръ Дмитріевичъ присѣлъ на нее и чуть-чуть не расплакался.

«Правда, а не сонъ! — вскричалъ онъ про себя.

Отъ кровати перешелъ онъ къ столу: гдѣ все еще стояло такъ, какъ-будто Катерина Николаевна сейчасъ писала на немъ. Онъ присѣлъ къ столу, совершенно убитый невозвратностью своей потери. А что жена его не вернется больше къ нему — онъ въ эту минуту сознавалъ съ особой отчетливостью. Онъ припоминалъ все, до малѣйшаго разговора, въ которомъ Катерина Николаевна заявляла свою натуру и нравственныя требованія. Теперь только могъ онъ прослѣдить въ прошедшемъ: какъ все сильнѣе и сильнѣе убѣждалась она въ томъ, что съ такимъ мужемъ она не проживетъ.

«Нѣтъ, она не вернется, — выговорилъ онъ про себя: — и зачѣмъ ей когда-либо возвращаться?»

И тутъ онъ началъ разбирать возможность такого возврата.

Дѣтей у нихъ не было. Стало быть, главной связи не существовало. Состояніе позволяло Катеринѣ Николаевнѣ жить одной болѣе, чѣмъ безбѣдно. Одиночества она испытывать не будетъ. Всегда найдется человѣкъ и умный, и молодой, и красивый, готовый посвятить ей всю свою жизнь. Если-бы еще этотъ разрывъ вызванъ былъ какою-нибудь бурной вспышкой, — а то нѣтъ: не страсть, не ревность, не озлобленіе дѣйствовали тутъ, а совершенное охлажденіе. Одно развѣ будетъ смущать ее, когда пройдетъ первый ііылъ любви къ новому избраннику: положеніе женщины, живущей «въ гражданскомъ бракѣ» съ какимъ-то нигилистомъ. Но самое это положеніе и дѣлаетъ возвратъ невозможнымъ. Не съ гордостью Катерины Николаевны возвращаться къ супружескому очагу послѣ того, какъ она открыто проживетъ нѣсколько мѣсяцевъ или лѣтъ въ связи съ другимъ человѣкомъ.

Александръ Дмитріевичъ вызвалъ передъ собою картину «гражданскаго брака» Катерины Николаевны. Вся кровь бросилась ему въ лицо. До этой минуты онъ только въ общихъ очертаніяхъ представлялъ себѣ эту картину. Теперь-же она стояла передъ нимъ со всѣмъ житейскимъ скандаломъ, грязными сплетнями, фальшивыми утѣшеніями и закулисными насмѣшками надъ брошеннымъ мужемъ. Его просто душило.

«Я не дамъ ей вида!» пронеслось въ его разгоряченной головѣ.

Онъ всталъ и прошелся по спальнѣ; ему сдѣлалось совѣстно такого мелкаго мстительнаго порыва.

«Ужь если я допустилъ совершиться факту, — разсуждалъ онъ: — то изъ-за чего-же теперь я стану преслѣдовать ее? Кромѣ лишняго скандала, я ничего не добьюсь».

Что-то позади его зашелестило; онъ обернулся; горничная Катерины Николаевны стояла въ дверяхъ, въ несмѣлой и выжидающей позѣ.

Онъ тоже почувствовалъ себя стѣсненнымъ.

— Вы пришли убрать здѣсь? — спросилъ онъ.

— Да-съ, — отвѣтила чуть слышно горничная.

— Вы уже уложили платья и бѣлье?

— Нѣтъ еще-съ. Я сейчасъ только пришла.

— Укладывайте. И отсюда всё надо взять.

Чувствуя, что онъ все больше и больше краснѣетъ, Александръ Дмитріевичъ поспѣшно вышелъ. Ему слишкомъ трудно было сдерживаться передъ этой горничной. Ему совѣстно было и передъ своимъ человѣкомъ. Каждая комната раздражала его, напоминая о своей безполезности теперь, когда онъ сталъ опять холостякомъ. Въ кабинетѣ ему было также жутко. Здѣсь, у этого письменнаго стола, выслушалъ онъ приговоръ. И кабинетъ сдѣлался ему противенъ до-нельзя. Если-бъ онъ могъ, онъ-бы сейчасъ-же распростился со всей квартирой. Но этого нельзя было сдѣлать раньше пріисканія другой. Не только квартира съ ея обстановкой, но и служебная карьера сдѣлалась для него въ эту минуту совершенно безвкусной, Точно разбили въ немъ пружину, которая заставляла его безъ устали работать, не требуя для себя никакого особеннаго удовлетворенія. Онъ никогда не говорилъ себѣ прежде, что работаетъ для жены. Его дѣятельность была слишкомъ формальна, чтобы могла поддерживать связь между нимъ и такой женщиной, какъ жена его. Но все-таки въ немъ жила увѣренность, что эта женщина избрала его именно за дѣльность, за честность служенія обществу, за серьезность отношенія къ своей общественной роли. Ея не стало, и онъ сейчасъ-же превратился въ собственныхъ глазахъ въ чиновника, въ простого служаку, задавшаго себѣ скучную и мелкую цѣль: дойти въ служебной іерархіи до извѣстныхъ степеней. Эта женщина бросила его изъ-за его чиновничей натуры, ионъ теперь, оставшись одинъ, чувствовалъ себя точно въ могилѣ, вглядываясь почти съ отчаяніемъ въ долгую вереницу годовъ, нескрашенныхъ ничѣмъ, кромѣ повышенія, — годовъ, полныхъ мертвенной скуки и бездушнаго отбыванія своихъ обязанностей.

И чѣмъ больше думалъ Александръ Дмитріевичъ на роковую тему своего одиночества, тѣмъ сильнѣе хотѣлось ему сбросить съ себя свою облочку, кинуться въ какую-нибудь жизнь, гдѣ дѣйствуютъ инстинкты и страсти, а не одни логическіе выводы. Его опять потянуло отправиться къ Кучину и узнать отъ него еще что-нибудь про теперешнія затѣи Катерины Николаевны. Но что-же могъ ему сообщить новаго Кучинъ послѣ вчерашняго разговора? Быть можетъ, вѣсть о томъ, что жена его оставила, уже разнеслась, и тогда его визитъ будетъ донельзя жалокъ и смѣшонъ.

— Господинъ Кучинъ желаетъ васъ видѣть, — вдругъ доложилъ человѣкъ, входя въ кабинетъ.

— Кучинъ? — почти вскричалъ Повалишинъ.

— Да-съ.

— Проси, проси.

Онъ безсознательнно обрадовался этому визиту. Ему представилось вдругъ, что Кучинъ является посредникомъ между нимъ и женой, что онъ подосланъ ею, какъ человѣкъ самый подходящій къ такой роли.

Степанъ Ивановичъ вошелъ въ кабинетъ тихими шагами, съ улыбкой и наклоненіемъ всего корпуса впередъ. На немъ былъ вицъ-мундиръ и крестъ на шеѣ.

— Душевно радъ васъ видѣть, — привѣтствовалъ его Александръ Дмитріевичъ, беря его за руку обѣими руками.

Онъ усадилъ Кучина на диванъ, глядя на него вопросительно, какъ-бы ожидая отъ него какой-нибудь радостной вѣсти.

— Извините меня, — началъ Кучинъ: — что я являюсь къ вамъ въ такое время и навѣрно отрываю отъ занятій.

— Я ничего не дѣлалъ, — возразилъ поспѣшно Пова-’ лишинъ.

— Что-то не вѣрится. Но позвольте приступить прямо къ пѣли моего посѣщенія.

«Боже мой! волновался Александръ Дмитріевичъ: — что это онъ какъ тянетъ! объявлялъ-бы поскорѣе!»

— Сдѣлайте милость, — выговорилъ онъ, съ трудомъ удерживая свое волненіе.

— Ны изволили вчера обратиться ко мнѣ по такому дорогому для васъ предмету. Признаюсь, это было для меня чрезвычайно лестно. Я выше всего цѣню довѣріе къ моей личности, особливо отъ людей, которые могутъ посмотрѣть на меня безпристрастно, не увлекаясь духомъ партіи.

«Боже мой, зачѣмъ онъ тянетъ!» продолжалъ волноваться Александръ Дмитріевичъ.

— Вы желали войти въ интересы вашей супруги гораздо дѣятельнѣе, чѣмъ могли это сдѣлать до сихъ лоръ…

— Да, да, — прошепталъ Александръ Дмитріевичъ.

— Я по мѣрѣ моего пониманія указалъ вамъ на то, что увлекаетъ въ настоящую минуту супругу вашу. Я предложилъ вамъ принять участіе въ нѣкоторыхъ интересахъ, гдѣ ваша супруга еще дѣйствовала вмѣстѣ со ямой.

— Ну-да, ну-да.

— Сегодня утромъ я получилъ весьма положительное извѣщеніе о томъ, что Катерина Николаевна совершенно прощается съ нами.

— Съ кѣмъ-же? — спросилъ тревожно Александръ Дмитріевичъ.

— Говоря: съ нами, я разумѣю тотъ кружокъ, которому когда-то супруга ваша была такъ предана.

— Стало быть, она уже больше не будетъ участвовать ни въ какихъ обществахъ?

— По крайней мѣрѣ въ тѣхъ, гдѣ дѣйствую я, — отвѣтилъ, улыбаясь, Кучинъ.

— Но что-Же это все значитъ?

Кучинъ сдѣлалъ сожалительную мину.

— Вчера, — заговорилъ онъ очень тихо — имѣлъ я нѣкоторый поводъ замѣтить вамъ, что Катерина Николаевна подпала подъ весьма печальное вліяніе одного изъ нашихъ бывшихъ членовъ. Вы, быть можетъ, знаете его?

— Предполагаю, — пробормоталъ Повалишинъ.

— Съ тѣхъ поръ, какъ этотъ господинъ весьма странно отнесся къ характеру и значенію моей дѣятельности, я началъ замѣчать, что и супруга ваша совершенно иначе повела себя. Вскорѣ послѣ того господинъ этотъ ушелъ отъ насъ. Ваша супруга, хотя и продолжала иногда посѣщать наши засѣданія, но видимо находилась въ иномъ настроеніи.

«Онъ никогда не кончит!» вскричалъ про себя Повалишинъ.

— Теперь Катерина Николаевна разрываетъ съ нами всякую связь и, признаюсь, это сдѣлалось съ такою рѣзкостью, какой я не ожидалъ. Вотъ поэтому-то я и счелъ своимъ долгомъ тотчасъ-же явиться къ вамъ и заявить что между мной и супругой вашей нѣтъ уже теперь ничего общаго.

«Онъ все знаетъ!» подумалъ Повалишинъ.

— Но я, право, не могу поідять… — заговорилъ-было онъ, но тотчасъ-же остановился.

— Не мнѣ, конечно, уважаемый Александръ Дмитричъ, давать вамъ совѣты, какъ мужу; но я душевно скорблю о печальномъ увлеченіи Катерины Николаевны.

«А я развѣ не скорблю?» спросилъ про себя Повалишинъ.

— Позвольте ужь мнѣ въ свою очередь обратиться къ вамъ и просить васъ во имя того гуманнаго дѣла, которому до сихъ поръ съ такимъ рвеніемъ предавалась ваша супруга.

— Но чтоже я могу? — съ трудомъ вымолвилъ Нова лишинъ.

— Помилуйте, возразилъ, одушевляясь, Кучинъ: — вы можете гораздо больше, чѣмъ всѣ мы. Если до сихъ поръ вы не вліяли въ этомъ смыслѣ на Катерину Николаевну, то потому только, что сами не желали этого. Но вы лучше всякаго другого съумѣете направить женскую увлекающуюся натуру. У васъ умъ свѣтлый, знаніе жизни образцовое, взгляды и правила, пріобрѣтенные опытомъ и размышленіемъ.

«Нѣтъ, онъ еще не знаетъ», успокоилъ себя Александръ Дмитріевичъ.

— Повѣрьте мнѣ, — говорилъ все оживленѣе Кучинъ — теперь наступила именно минута дѣйствовать со всею энергію. Потомъ будетъ уже поздно…

Кучинъ не докончилъ и опустилъ глаза. Повалишинъ взглянулъ на него и почувствовалъ, что краснѣетъ.

«Онъ злобно намекаетъ, — думалъ онъ. — Значитъ, ему все извѣстно и онъ только пришелъ растравлять мою рану».

Положеніе его дѣлалось все невыносимѣе, по мѣрѣ того какъ двигался разговоръ. Ему нельзя-же было объявить гостю, что жена у него ушла. Онъ не могъ и не хотѣлъ этого сдѣлать въ эту минуту. А продолжать говорить «о вліяніи на супругу» было также тяжело и вдобавокъ нелѣпо. Но Александръ Дмитріевичъ точно все еще надѣялся на что-то. Этотъ глупый разговоръ съ Кучинымъ, лишенный всякаго содержанія и цѣли, казался ему какъ будто мостикомъ, чрезъ который онъ перешагнетъ пропасть, отдѣлявшую его отъ Катерины Николаевны.

— Простите меня, — заговорилъ опять Кучинъ, вставая: — я, быть можетъ, поступаю слишкомъ просто и смѣло, но зачѣмъ-же уклоняться отъ настоящей правды, когда дѣло идетъ о такой высокой и человѣчной задачѣ. Вы изволили изъявить желаніе принять участіе въ нашихъ трудахъ. Чѣмъ-же вы могли-бы ознаменовать это участіе, какъ не возвращеніемъ живой души на здоровый путь? Увѣренъ, что вамъ это удастся. Я-же теперь, при всемъ моемъ душевномъ стремленіи, не могу быть вам полезнымъ.

Кучинъ еще разъ улыбнулся и взялся за шляпу.

— Благодарю васъ, — проговорилъ Повалишинъ, и больше уже ничего не могъ прибавить. Онъ стоял и тоже улыбался Кучину, а въ это время въ головѣ его ходили самыя язвительныя мысли, изъ которыхъ онъ никакъ не могъ выпутаться.

«Знаетъ-ли онъ что-нибудь?» спросилъ онъ себя еще-разъ, глядя на Кучина.

— Еще разъ извините меня, — точно съ таинственнымъ оттѣнкомъ промолвилъ Кучинъ.

Повалишинъ уже ничего не отвѣчалъ ему и молча проводилъ до передней.

«Онъ навѣрно все знаетъ! — вскричалъ онъ про себя. — Иначе зачѣмъ-же-бы онъ являлся? Но если онъ знаетъ, его обращеніе ко мнѣ или безсмысленно, или чересчур зло. Что могу я сдѣлать для него теперь, когда жена ушла? Какое вліяніе могу я имѣть на нее, чтобъ возвратить имъ опять такого цѣннаго члена? Все это болѣе чѣмъ странно!»

Такой разговоръ съ Кучинымъ показывалъ Александру Дмитріевичу, что ему нельзя скрывать роковаго факта своей супружеской жизни, иначе онъ рискуетъ на каждомъ шагу разыгрывать печальный водевиль. Наконецъ, сегодня, сейчасъ могли быть визиты къ женѣ его. Прислуга не будетъ знать, что отвѣчать, или отвѣтитъ глупо или скандально. Ни одной минуты нельзя было тянуть этой мистификаціи.

Александръ Дмитріевичъ тутъ-же освѣдомился, уѣхала-ли горничная съ вещами. Человѣкъ доложилъ ему, что уѣхала. Онъ приказалъ человѣку говорить, если кто будетъ пріѣзжать къ барынѣ, что ея нѣтъ и когда вернется — неизвѣстно. Квартиру рѣшилъ онъ сейчасъ-же сдать и взять отпускъ на двадцать-восемь дней, чтобы уѣхать куда-нибудь изъ Петербурга, а, вернувшись, поселиться въ другой квартирѣ.

Онъ цѣлый день провелъ дома, никого не принималъ и жадно прислушивался изъ кабинета къ звонкамъ въ передней.

Только вечеромъ вспомнилъ онъ, что Катерина Николаевна просила его о видѣ на жительство.

XI.

Утренній визитъ Степана Ивановича былъ не спроста. Онъ ничего не зналъ про то, что Катерина Николаевна оставила супружескій кровъ; но утромъ рано онъ получилъ письмо отъ Борщова. Оно-то и заставило его пойти къ Александру Дмитріевичу. Въ этомъ письмѣ Борщовъ извѣщалъ его отъ имени Катерины Николаевны, что она не будетъ принимать участія въ тѣхъ обществахъ, гдѣ онъ былъ главнымъ воротилой. Выходъ этотъ былъ мотивированъ невозможностью для Катерины Николаевны быть солидарной съ основными благотворительными идеями Кучина, «которыя она теперь только настоящимъ образомъ разглядѣла.

Степана Ивановича это сильно задѣло. Онъ сейчасъ-же вспомнилъ свою новую сотрудницу Зинаиду Алексѣевну и спросилъ себя: «не будетъ-ли того-же самаго и съ нею, не кончитъ-ли и она тѣмъ, что отшатнется отъ него?» Этотъ вопросъ смутилъ его еще сильнѣе, чѣмъ письмо Борщова, которое только возмутило его всегда затаенную гордость. Зная, что Повалишинъ недоволенъ тѣмъ, что происходитъ въ женѣ, Степанъ Ивановичъ сообразилъ, что слѣдуетъ сегодня-же отправиться къ нему и такъ его настроить, чтобы онъ началъ энергически противодѣйствовать вліянію Борщова, защищая при этомъ и свои супружескія права.

Онъ уже говорилъ Зинаидѣ Алексѣевнѣ про Катерину Николаевну, и теперь ему придется объяснять ихъ окончательный разрывъ. Какъ-бы эта бойкая дѣвушка не почувствовала нѣкоторой фальши въ его объясненіи. Ему было-бы слишкомъ непріятно сразу потерять такую милую сотрудницу. А онъ видѣлъ, что Зинаида Алексѣевна почувствовала къ нему симпатію? Степанъ Ивановичъ былъ вообще великій мастеръ отрекомендовывать себя молодымъ, впечатлительнымъ женщинамъ. На это онъ посвятилъ едва ли не столько-же лѣтъ и труда, какъ и на благотворительность. До сихъ поръ онъ имѣлъ дѣло съ гораздо болѣе наивными личностями, чѣмъ Катерина Николаевна. Съ ними Степанъ Ивановичъ имѣлъ обыкновенно одну и ту-же манеру: убѣжденный, нѣсколько пастырскій тонъ. Съ Зинаидой Алексѣевной столкновеніе было слишкомъ своеобразно, да и она сама отрекомендовала себя такъ, что съ ней нужно было пустить въ ходъ совершенно другую манеру.

Впечатлѣніе, произведенное личностью Степана Ивановича, заставило Зинаиду Алексѣевну гораздо серьезнѣе взглянуть на все свое прошедшее. Оно ей показалось крайне пусто и ничтожно.

«Что я до сихъ поръ дѣлала? — спрашивала оиа себя. — Металась изъ стороны въ сторону, безъ всякой цѣли и толку. Мнѣ хотѣлось постоянно забавляться и я сваливала свою собственную пустоту на какую-то трагическую хандру. Я требовала отъ жизни пестраго маскарада, который долженъ былъ тѣшить меня. А какое право имѣла я на подобную требовательность? Что я сдѣлала порядочнаго не то, что для другихъ, а и для себя-то?»

На всѣ эти вопросы отвѣчать было трудно. Зинаида Алексѣевна, начавши рыться въ самой себѣ, дошла до такого вывода, что она не вправѣ ждать отъ жизни какихъ-либо радостей и что до сихъ поръ она искала не идеи, не серьезнаго интереса, а одной внѣшней занимательности калейдоскопа.

Но живой трезвый умокъ Зинаиды Алексѣевны продолжалъ дѣлать свое дѣло. Этотъ умокъ началъ наблюдать личность Степана Ивановича. Первое впечатлѣніе было прекрасно. Вторая бесѣда уже заставила Зинаиду Алексѣевну поставить нѣсколько вопросовъ скептическаго свойства.

Она явилась къ Степану Ивановичу, по его приглашенію, передъ засѣіаніемъ. Вмѣсто того, чтобы познакомить ее тутъ-же съ тѣмъ, что будетъ обсуждаться на засѣданіи, Степанъ Ивановичъ заговорилъ съ ней опять на тему совершенно личную. Онъ началъ ей разсказывать про какую-то Катерину Николаевну Повалишину, съ которой онъ хотѣлъ ее познакомить. Зинаида Алексѣевна узнала, что эта Катерина Николаевна подпала подъ чье-то «печальное вліяніе», какъ выразился при этомъ Степанъ Ивановичъ, вслѣдствіе чего она вдругъ отказалась принимать участіе во всемъ томъ, что до того времени живо интересовало ее. Степанъ Ивановичъ распространился о непониманіи его цѣлей и тѣхъ недоразумѣніяхъ, которыя вредятъ общему дѣлу. Зинаида Алексѣевна слушала его и находила, что не стоило такому человѣку распространяться о какихъ-то личныхъ, ей неизвѣстныхъ отношеніяхъ. Ей показалось, что Степанъ Ивановичъ слишкомъ заботится о чистотѣ своихъ цѣлей и побужденій, а еще больше-тамъ, чтобы эта чистота была сразу-же ясна для того, кому онъ себя отрекомендовываетъ.

Пріѣхало нѣсколько барынь. Оглядѣвъ ихъ, Зинаида Алексѣевна поняла, что все это свѣтскія женщины, относящіяся къ дѣлу хоть и искренно, но точно по-дѣтски. Степанъ Ивановичъ обращался съ ними чрезвычайно кротко и внимательно, даже слишкомъ предупредительно въ иныя минуты. Но какъ только которая-нибудь изъ этихъ барынь начинала разсуждать по-своему, Степанъ Ивановичъ отчасъ-же заговоривалъ съ ней въ шутливомъ родѣ, какъ возражаютъ обыкновенно дѣтямъ, разбивалъ ея доводы полегоньку и незамѣтно приводилъ ее къ сознанію, что она говоритъ глупости. Зинаида Алексѣевна слѣдила въ это время за лицомъ Степана Ивановича. Губы сохраняли все ту-же легкую усмѣшку, глаза были опущены; но когда они раскрывались, въ нихъ можно было прочесть сознаніе своего несомнѣннаго превосходства, своего умѣнья, играть аристократическими сотрудницами, какъ пѣшками. Во всемъ былъ на первомъ планѣ Степанъ Ивановичъ. Его умъ и воля, какъ они ни замаскировывались скромною, почти приниженною внѣшностью, всему давали толчокъ. Для каждаго свѣжаго человѣка ясно было, что безъ Степана Ивановича все-бы превратилось въ безсвязную болтовню скучающихъ дамъ.

Степанъ Ивановичъ представилъ Зинаиду Алексѣевну всѣмъ этимъ барынямъ. Ее обласкали и наговорили много хорошихъ вещей, которыми она, однакожь, осталась не особенно довольна. Она ожидала гораздо большаго. Она, нашла даже, что въ ней самой, при всей ея молодости, гораздо сильнѣе развито чувство жизненнаго такта. Всѣ эти барыни, изъ которыхъ двумъ было уже за сорокъ, казались такими юными во всемъ томъ, что онѣ говорили.

Когда онѣ разъѣхались и Зинаида Алексѣевна осталась наединѣ съ Степаномъ Ивановичемъ, онъ спросилъ ее съ усмѣшкой:

— Ну, какъ вамъ понравились мои барыньки?

— Прикажете говорить откровенно? — отвѣчала Зинаида Алексѣевна.

— А то какъ-же между друзьями?

— Онѣ такія… какъ-бы вамъ это сказзть…

— Неумѣлыя?

— Именно, я лучше-бы не могда опредѣлить ихъ. Будто-бы онѣ способны на настоящее дѣло?

— Вы видѣли, на что онѣ способны, — проговорилъ Степанъ Ивановичъ, глядя прямо въ глаза Зинаидѣ Алексѣевнѣ. — Больше ничего отъ нихъ и желать не слѣдуетъ.

Онъ потеръ себѣ руки и совсѣмъ другимъ тономъ спросилъ:

— Чайку вы со мной напьетесь?

Зинаида Аликсѣевна согласилась.

— Пойдемте ко мнѣ въ кабинетъ, тамъ намъ будетъ удобнѣе.

Зинаида Алексѣевна все еще не могла добиться, холостой онъ или женатый, и кто у него завѣдуетъ хозяйствомъ.

Въ кабинетѣ Степанъ Ивановичъ усадилъ ее опять на ту-же кушетку, гдѣ она отдыхала. Чай принесла горничная; но больше никакого женскаго существа не показалось.

— П-бы хотѣла, Степанъ Иванычъ, — начала Зинаида Алексѣевна: — потолковать съ вами по-просту, что-называется по душѣ. Тогда мнѣ ваша жизнь и дѣятельность будутъ гораздо понятнѣе. Вы холостой человѣкъ?

Онъ покачалъ головой и точно съ затаеннымъ вздохомъ вымолвилъ:

— Нѣтъ, я вдовецъ.

— Значитъ, все равно, что холостой.

— Нѣтъ, не все равно. Вдовый человѣкъ вдвойнѣ страдаетъ одиночествомъ.

— Что-же вы еще разъ не женитесь?

— Личную свою жизнь я не могу ставить на первый планъ.

— Выбирайте себѣ помощницу.

— Легко сказать. Я ужь старикъ.

И Степанъ Ивановичъ захихикалъ.

— Ну, какой-же вы старикъ. Вы, пожалуй, и насъ всѣхъ переживете: столько въ васъ энергии…

— Нынѣшнія дѣвушки ужасно требовательны… Всѣмъ руководитъ тщеславіе. Всѣмъ хочется показать и умъ, и натуру. Это и мѣшаетъ отнестись къ человѣку просто, не мудрствуя лукаво.

— Вы хотите сказать, что мужчинѣ гораздо труднѣе теперь добиться авторитета?

— Кто говоритъ объ авторитетѣ!

— Мнѣ кажется, Степанъ Иванычъ, что вамъ безъ него было-бы скучненько.

— Ай, какая вы бѣдовая!

Онъ погрозилъ ей пальцемъ.

— Да что-жь, — продолжала игриво Зинаида Алексѣевна: — такому человѣку, какъ вы, и слѣдуетъ быть главою. А вѣдь сознайтесь, Степанъ Иванычъ, вамъ съ вашими барынями скучно?

— Развѣ я ищу съ ними развлеченія?

— Нѣтъ, вы пользуетесь ими для добраго дѣла; но такъ, по-просту говоря, самая эта процедура очень вамъ пріѣлась?

— Не безъ того, — вздохнулъ Степанъ Ивановичъ.

— Я вотъ какъ пришла отъ васъ къ себѣ домой и думаю: какой долженъ быть энтузіазмъ у этого человѣка, чтобы выносить скуку, вотъ хоть-бы такихъ засѣданій, какъ сегодня.

Степанъ Ивановичъ раскрылъ широко глаза.

— Развѣ вамъ было скучно? — почти съ огорченіемъ спросилъ онъ.

— Мнѣ — нѣтъ; но я вѣдь видѣла все это въ первый разъ; а вы сколько такихъ засѣданій спустили съ рукъ?

— Много, — вздохнулъ опять Степанъ Ивановичъ.

— Я предъ вами преклоняюсь: вы мученикъ своего дѣла.

Степанъ Ивановичъ слушалъ и изподлобья поглядывалъ на свою собесѣдницу. Онъ началъ чувствовась какое-то небывалое еще у него стѣсненіе.

«Не подтруниваетъ-ли она надо мной? — спросилъ онъ про себя. — Что-то больно ужь умно она меня допрашиваетъ».

— Да, вы мученикъ, — повторила Зинаида Алексѣевна, не то шутливо, не то сурьезно. — Если въ васъ очень много энтузіазма, тогда это ничего, а если вы только задали себѣ задачу, тогда вы должны подчасъ ужасно скучать.

Испытующій взглядъ Зинаиды Алексѣевны остановился на опущенныхъ глазахъ Степана Ивановича.

«Что это онъ никогда не глядитъ прямо, подумала она: — или меня высматриваетъ?»

— Вы слишкомъ часто говорите о скукѣ,— отозвался Степанъ Ивановичъ.

— Да вотъ видите-ли, я къ какимъ людямъ ни присматриваюсь, во всѣмъ замѣчаю одно и то-же: они изъ кожи лѣзутъ, чтобы какъ-нибудь набить свою жизнь. Вѣдь, кажется, иной только и бьется изъ того, чтобы каждую минуту разрываться на нѣсколько частей. Анъ нѣтъ. Все не можетъ заморить въ себѣ червяка, скучно ему… Развѣ это неправда?

— Вы, дорогая моя, вдаетесь опять въ свой нравственный недугъ.

— Я совсѣмъ не о себѣ говорю, — вскричала Зинаида Алексѣевна. — Я безполезный человѣкъ на свѣтѣ. Скучно мнѣ или весело, хандрю я или нѣтъ — небольшая бѣда. Но вотъ досадно, когда и такіе люди, какъ вы, должны мириться съ тѣмъ-же, что гложетъ нашего брата.

— Вы меня ставите все на какой-то пьедесталъ, — возразилъ Степанъ Ивановичъ.

— Васъ? Нисколько! Мнѣ просто хочется видѣть человѣка, совершенно поглощеннаго своимъ дѣломъ, — разумѣется, хорошимъ дѣломъ, — такъ чтобы всякая смѣшная процедура отъ него отскакивала, вы понимаете, не давала-бы ему ни малѣйшаго чувства хандры или скуки.

— Но для этого-то и существуетъ интимная жизнь, дитя мое, — заговорилъ Степанъ Ивановичъ. — Вы ею совсѣмъ не жили, сколько я замѣчаю.

— А вы жаждете ея?

— Болѣе, чѣмъ когда-либо.

Степанъ Ивановичъ протянулъ къ ней руку, какъ-бы ожидая пожатія. Она не пожала.

— Это меня удивляетъ, — рѣзко замѣтила она.

— Почему-же?

— Что такое интимная жизнь для человѣка, какъ вы? Вы такъ должны быть проникнуты вашей идеей, что для васъ личныя радости не могутъ имѣть ничего особенно привлекательнаго. Вамъ нужна помощница, а сочувствія одной женщины для васъ слишкомъ мало.

— Полноте, полноте, — тихо говорилъ Степанъ Ивановичъ: — все это въ васъ прежняя тревога. Надо на людей проще смотрѣть, Вотъ и на меня также.Я вѣдь не безплотное какое существо, а человѣкъ, какъ и всѣ другіе. Мнѣ-то и нужнѣе, чѣмъ кому-либо, душевная поддержка, которую можно найти только въ женскомъ существѣ…

И онъ опять протянулъ ей руку; на этотъ разъ она ему пожала. Глаза его вдругъ заблистали и тонъ сдѣлался еще слаще.

— Вы жестоко ошибаетесь, мой другъ, — продол жалъ онъ: — полагая, что люди, какъ я, должны пренебрегать личными привязанностями. Какъ-же могутъ быть они къ нимъ равнодушны, когда чувство женщины творитъ чудеса… если оно обращено на человѣка, преданнаго своей идеѣ.

— Ну, коли такъ, — вскричала Зинаида Алексѣевна: — женитесь опять!

— Извинити меня, я вовсе не говорилъ о пошломъ довольствѣ, которое можно найти въ бракѣ.

«Это еще что?» подумала Зинаида Алексѣевна.

— Зачѣмъ-же непремѣнно пошломъ! — возразила она. — Устройте себѣ бракъ самый возвышенный.

— Не супружеская жизнь даетъ ту духовную поддержку, о которой я говорилъ. Женатый человѣкъ слишкомъ отданъ себялюбииымъ заботамъ. Какъ-бы жена хорошо ни понимала значеніе его дѣятельности, она все-таки погрязнетъ болѣе или менѣе…

— Въ пеленкахъ и баветкахь? — расхохоталась Зинаида Алексѣевна.

— Именно, — вторилъ Степанъ Ивановичъ, въ видѣ легкаго хихиканья.

— Ну, такъ какъ-же вамъ быть?

Вопросъ этотъ Зинаида Алексѣевна предложила такимъ реальнымъ тономъ, что Степанъ Ивановичъ почти сконфузился.

— Будемъ ждать, — прошепталъ онъ.

Разговоръ какъ-то вдругъ оборвался. Зинаида Алексѣевна не могла уже поддѣлаться подъ тонъ своего собесѣдника, и то, что она отъ него услыхала, набрасывало на его фигуру совсѣмъ не такой колоритъ, какимъ она желала-бы облечь его.

Питье чая кончилось. Степанъ Ивановичъ предлагалъ гостьѣ проводить ее до дому, но она не согласилась и подумала при этомъ:

«Неужели и онъ желаетъ освѣжиться во вкусѣ Саламатова?»

XII.

Загариной стало немного получше. Она ходила въ редакцію, а отъ вечерней работы воздерживалась. Первый визитъ ея былъ къ Катеринѣ Николаевнѣ. Она нашла, что и въ ней и въ Борщовѣ чувствуется неловкость. Точно будто они куда-то собрались ѣхать. Катерина Николаевна избѣгала даже разговора о своемъ новомъ домѣ. Видно было, что въ присутствіи Борщова она не хотѣла позволять себѣ никакихъ изліяній.

Борщовъ началъ разспрашивать Загарину о ея дѣлахъ, и она ему разсказала про знакомство свое съ Малявскимъ.

— Знаете вы этого господина? — спросила она Борщова.

— Встрѣчалъ, — отвѣтилъ съ легкой гримасой Борщовъ.

— Хорошій онъ человѣкъ?

— Мнѣ лично онъ очень не нравится, — замѣтилъ Борщовъ: — но я не имѣю никакихъ данныхъ, чтобы назвать его прямо негодяемъ.

Загарина тревожно взглянула на него.

— Вы меня смущаете, — проговорила она.

— Видите-ли, — продолжалъ Борщовъ — это такой баринъ, который, какъ мнѣ кажется, кромѣ своей карьеры ни о чемъ заботиться не можетъ. Я знаю людей очень хорошихъ, которые о немъ весьма незавиднаго мнѣнія.

— Незавиднаго? — перепросила Загарина.

— Очень, очень незавиднаго.

— Какъ-же мнѣ быть? — прошептала Загарина.

— Вы не смущайтесь, — началъ успокоивать Борщовъ. — Если вамъ угодно, я разузнаю, въ чемъ дѣло. Всего подозрительнѣе то, что Малявскій самъ обратился къ вамъ…

— Но какая-же можетъ быть цѣль?

— У такихъ людей всякое лыко идетъ въ строку. Я знаю, что онъ адвокатскими дѣлами не занимается, но у него есть пріятели въ разныхъ сферахъ. Тутъ что-нибудь неладно, и мы постараемся въ это проникнуть.

Загарина слушала Борщова и думала:

«Вотъ опять я не причемъ, Кому вѣрить? И зачѣмь постоянно подозрѣвать людей? Борщовъ прекраснѣйшій человѣкъ, но онъ ужь слишкомъ большой ригористъ»

Ей сталъ противенъ этотъ миражъ большого состоянія, который точно дразнилъ ее. Она-бы и отказалась отъ него, но будущность дочери начала слишкомъ сильно безпокоить ее. Здоровье видимо портилось, грозило совершеннымъ упадкомъ силъ, преждевременной смертью и безпомощностью дорогаго ей существа.

— Сегодня-же заѣду навести справки, — сказалъ Борщовъ, собираясь идти.

Онъ точно нарочно торопился, желая оставить гостью наединѣ съ Катериною Николаевною.

— Зачѣмъ онъ васъ только растроилъ? — заговорила Катерана Николаевна, беря Загарину за руку.

— Я не могу не вѣрить Павлу Михайловичу. Онъ самъ нѣсколько разъ предлагалъ мнѣ взяться за мое дѣло, но я совѣстилась. А теперь вотъ Богъ-знаетъ, какой народъ начинаетъ ходить около этого процесса. Но все какъ-нибудь устроится. Я вѣдь пришла не о своихъ дѣлахъ толковать. Скажите мнѣ, какъ вамъ теперь живется?

Катерина Николаевна не тотчасъ-же отвѣтила.

— Да новая жизнь, — вымолвила она — до сихъ поръ еще не началась.

— Почему-же такъ? — освѣдомилась съ тихой улыбкой Загарина.

— Какъ вамъ сказать… Виновата, кажется, я сама. Во мнѣ нѣтъ настоящей простоты. Нечего грѣха таить; я еще стѣснена. Каюсь: у меня была даже мысль уѣхать хоть на мѣсяцъ изъ Петербурга и потомъ ужь начать жить открыто…

Катерина Николаевнѣ не договорила.

— Вы оба, — начала Загарина: — такія энергическія личности. Вамъ и некогда очень-то заниматься тонкими ощущенія-ми.

— Да вѣдь и дѣло-то надо начинать заново, — возразила Катерина Николаевна. — До сихъ поръ я только искала какой-нибудь дѣятельности. То, что меня занимало не такъ давно, кажется мнѣ теперь пустымъ и вздорнымъ. И съ прежними людьми не могу я больше идти рука объ руку. Вотъ, напримѣръ, хоть-бы Степанъ Ивановичъ Кучинъ и всѣ его общества…

— А что? — спросила съ любопытствомъ Загарина.

— Я уже давно подмѣчала въ этомъ человѣкѣ что-то двойственное, а теперь Павелъ Михаиловичъ объяснить мнѣ вполнѣ, что такое господинъ Кучинъ и все то, что онъ дѣлаетъ.

— Онъ, кажется, такой убѣжденный человѣкъ.

— Въ томъ-то и дѣло, что нѣтъ, — вскричала Катерина Николаевна. — Для каждаго ясно было, что такой Степанъ Ивановичъ не имѣетъ взглядовъ людей новыхъ… Но и мнѣ, и Павлу Михайловичу нравилось то, что онъ съумѣлъ собрать вокругъ себя цѣлый кружокъ разныхъ барынь и заставить ихъ хоть какъ-нибудь интересоваться нуждами человѣчества.

— И это хорошо, — промолвила Загарина.

— Да хорошо, конечно; но когда взглянешь на вещи иначе, то не захочется уже заниматься такой-же благотворительностью, какъ и остальныя дамы, группирующіяся около Кучина. А онъ совсѣмъ не то, чѣмъ кажется. Я не хочу злословить; но назадъ своего сужденія не возьму. Вотъ видите, мой другъ, и выходитъ, что надо заново дѣлать дѣло. А у насъ, я начинаю теперь замѣчать это, все зависитъ отъ человѣка; все надо вести такъ, чтобы ваши сотрудники только тѣшили свое самолюбіе; а надѣяться на яхъ серьезное участіе никакъ нельзя.

— Я не стану разочаровывать васъ, — заговорила Загарина: — а сдается мнѣ, что много вамъ надо будетъ терпѣть отъ общаго равнодушія. Когда я ѣхала въ Россію, я думала, что въ такомъ молодомъ обществѣ я найду больше порыва, чѣмъ тамъ, на Западѣ. Вотъ уже я здѣсь около года. Правда, я живу уединенно, но все-таки сталкиваюсь-же кой съ кѣмъ. И ни въ комъ, почти ни въ комъ не чувствуется никакого желанія служить общему дѣлу.

— Иначе и быть не можетъ, — возразила задумчиво Катерина Николаевна. — Надо самимъ все дѣлать. Разсчитывать не поддержку не слѣдуетъ…

Обѣ женщины умолкли. Обѣ были въ смутномъ настроеніи духа. Катеринѣ Николаевнѣ не хотѣлось говоритъ и о своемъ «счастьѣ». Въ другую минуту она, быть можетъ, нринала-бы, какъ ребенокъ, къ Загариной и съ полной искренностью высказала все, что было у нея на душѣ тревожнаго, смутнаго, невыясненнаго. Но теперь ее удерживала солидность, которую она навела на себя со дня переѣзда въ квартиру Борщова. Она боялась, излившись передъ Загариной, дойти до нѣкоторыхъ житейскихъ вопросовъ, изъ которыхъ первый былъ: въ какое общество вступитъ она, какъ «гражданская» супруга Павла Михайловича? Боязнь пустоты вокругъ себя еще не смущала ее, но если-бы разговоръ зашелъ на эту тому, Катерина Николаевна врядъ-ли бы воздержалась отъ нѣкоторыхъ невеселыхъ соображеній.

Нѣсколько дней, проведенныхъ подъ одной кровлей съ Борщовымъ, показали ей, что гораздо труднѣе уйти отъ собственнаго анализа, чѣмъ отъ надзора и пересудъ того-свѣта, который вамъ опостылѣлъ.

И Борщовъ очень хорошо замѣчалъ, что Катерина Николаевна еще не успокоилась. Онъ ее нарочно не вызывалъ на интимные разговоры; вотъ почему нѣсколько дней прошли въ какомъ-то недоумѣніи.

Какъ это всегда бываетъ, въ подобныя минуты разговоръ вертится около отвлеченныхъ вопросовъ; а каждому хочется поскорѣй перейти къ настоящей, полной жизни. Оба они были такъ еще стѣснены, что не успѣли даже въ теченіе цѣлой недѣли разсудить: удобпо-ли имъ вдвоемъ или нѣтъ въ холостой квартирѣ Борщова, пріискивать-ли имъ новую квартиру или отправиться на нѣкоторое время заграницу? Они прожили эту недѣлю точно на бивакахъ, не размѣстившись хорошенько, безъ хозяйства. Имъ не пришло даже ни разу въ голову, какъ это они, когда рѣшили жить вмѣстѣ, не приготовили себѣ совершенно удобнаго гнѣзда: они точно будто ждали чего-то. А между тѣмъ ждать больше было нечего. Александръ Дмитріевичъ доставилъ женѣ своей видъ на жительство, но отъ ея движимой собственности отказался; это обстоятельство надо было распутать и вообще выяснить матеріальное положеніе. У Катерины Николаевны было свое хорошее состояніе. Въ послѣдніе два года завѣдывалъ имъ мужъ. Разумѣется, онъ счелъ своею обязанностью написать ей о необходимости свести счеты и передать всѣ книги и бумаги. Сна еще не отвѣчала на это письмо. Завести такой хозяйственный разговоръ съ Борщовымъ ей не хотѣлось. Она все выжидала особеннаго настроенія. Настроеніе однако не являлось и жизнь на бивакахъ начала тяготить обоихъ; а оба были полны желанія устроить свою судьбу самымъ разумнымъ способомъ. Ни у одного не было на душѣ ничего затаеннаго другъ для друга. Каждый изъ нихъ готовъ былъ на всякую жертву, на всякій смѣлый и самоотверженный порывъ.

XIII.

Но, должно быть, проза жизни была сильнѣе и заявляла себя на первыхъ-же порахъ обоюдной неловкостью.

Авдотья Степановна навела справки о Загариной и ясно увидѣла, что Воротилинъ съ Малявскимъ хотятъ нагрѣть себѣ руки, а ее втянуть въ дѣло, разыгрывая комедію, будто они другъ противъ друга злобствуютъ. Она очень разсердилась.

«Этакіе подлецы, — думала она. — Хотятъ меня провести какъ маленькую дѣвчурку. Я-же вамъ покажу!»

Она послала за Прядильниковымъ.

Петръ Николаевичъ видѣлся съ ней почти важный день. Онъ началъ завѣдывать ея дѣлами. Сначала это его волновало; но онъ успокоился гораздо скорѣе, чѣмъ можно было ожидать. Авдотья Степановна, отказавшись отъ любви къ Алешѣ Карпову, съ каждымъ днемъ дѣлалась все интимнѣе съ нервнымъ чудакомъ. Въ ней заговорило совершенно иное чувство: Прядильниковъ возбуждалъ въ нен особаго рода жалость. Она полегоньку выспросила его обс-всѣхъ тревогахъ и разочарованіяхъ его неприглядной жизни. Сначала ей казалось смѣшно его нервничанье и дѣловое донъ-кихотство. Слушая отрывистыя фразы, въ которыхъ Прядильниковъ изливался передъ нею, Авдотья Степановна полегоньку проникалась тихой симпатіей къ этому человѣку, который постоянно тратилъ свои силы съ дѣтскимъ безкорыстіемъ… Чѣмъ больше она вдумывалась въ его жизнь, тѣмъ яснѣе видала она, какъ грязенъ былъ міръ тѣхъ людишекъ, среди которыхъ она обращалась. И до знакомства съ Прядильникымъ она чувствовала потребность забастовать: и Саламатовъ, и Воротилипъ, и всѣ, имъ подобныя личности, опротивѣли ей. Встрѣча съ Карповымъ, начавшаяся интрижкой камеліи, повела къ сильному чувству. Охлажденіе Карпова совсѣмъ перевернул» Авдотью Степановну, Она не озлобилась и не кинулась въ прежнюю жизнь. Напротивъ, она смирилась; только на своихъ бывшихъ пріятелей негодовала искренно. Она готова была дать Прядильникову все, что она имѣетъ, чтобы сдѣлать изъ него настоящій бичъ для всѣхъ этихъ «жуликовъ», какъ она ихъ называла. Теперь она хотѣла этого и для самаго Прядильникова. Такой человѣкъ долженъ былъ, по ея мнѣнію, отплатить кому слѣдуетъ за всѣ тѣ мытарства, чрезъ которыя онъ прошелъ, работая на безстыдныхъ эксплуататоровъ. Чѣмъ больше она сближались съ Прядильниковымъ, тѣмъ сильнѣе желала видѣть его въ блестящей обстановкѣ, человѣкомъ, ворочающимъ милліонными предпріятіями, страшнаго своею честностью для разныхъ Саламатовыхъ. Она такъ искренно относилась къ Прядильникову, что тотъ очень скоро оставилъ свою щепетильность и началъ съ обычной своею страстностью прелагать себя дорогу въ тотъ міръ, гдѣ обрабатываются крупныя дѣла.

Записка Авдотьи Степановны застала Прядильникова въ ожиленномъ разговорѣ съ Карповымъ.

— Она глубоко страдаетъ, — картавилъ Прядильии-ковъ, ходя взадъ и впередъ по кабинету новой своей квартиры, гдѣ все имѣло уже приличный видъ, хотя на столѣ бумаги были порядочно разбросаны.

— Откуда ты это взялъ, дружище? — спросилъ Карповъ, развалившись, по обыкновенію, съ ногами на диванѣ.

Онъ очень потолстѣлъ и былъ неряшливо одѣтъ.

— Я ее вижу каждый день и наблюдаю.

— Не умѣешь ты наблюдать, Николаичъ. Пожалуйста, не ври ты на самаго себя. Ну, гдѣ тебя наблюдать, да еще такую бабу, какъ Евдокія? Во первыхъ, ты вообше лишенъ аналитической способности, а во-вторыхъ, врѣзался въ нее, какъ кошка.

— Пожалуйста, безъ пошлостей!

— Такъ неужели-же ты до сихъ поръ собственнаго чувства не распозналъ?

— Чувства, чувства! — фыркалъ Прядильниковъ, усиленно затягивась.

— Втюрился, братецъ, втюрился. И ничего тутъ нѣтъ зазорнаго. Когда-же ты вкусишь любовныхъ утѣхъ, скажи на милость? Вѣдь тебѣ, братецъ, тридцать-пятый годъ пошелъ. Ты самъ видишь, что баба — дѣло первой важности. Въ нѣсколько мѣсяцевъ Евдокія тебя вымыла, вычистила, успокоила значительно твои нервы и указала тебѣ, по какой дорогѣ идти. Ты былъ маньякъ какой-то, несчастный строчило, а теперь ты въ гору идешь. И обработывай свои дѣлишки, дѣлайся соперникомъ Салама-това. Такъ нѣтъ, ты опять пускаешься въ психологическія тонкости, изучаешь душевную жизнь Евдокіи.

— Ты ведешь себя… — началъ-было Прядильниковъ, останавливаясь поредъ диваномъ, гдѣ лежалъ Карповъ.

— Я? Ну, что я? Меня-бы, кажется, надо было въ покоѣ оставить. Я отзвонилъ, и съ колокольни долой.

— Ты поступаешь цинически. Почему ты разорвалъ съ ней всякія сношенія?

— Да у меня и сношеній никакихъ нѣтъ, стало быть и разрывать ихъ нечего.

— Однако, ты прежде заходилъ хоть изрѣдка, а теперь ни ногой.

— Этакъ лучше, — проговорилъ уже болѣе серьезно Карповъ.

— Почему-же? — вскричалъ довольно задорно Прядильниковъ.

— Эхъ, братъ Николаичъ! Весь свой вѣкъ останешься ты малымъ ребенкомъ. Что у тебя за страсть копаться чортъ знаетъ въ чемъ. Никакого у тебя нѣтъ здороваго отношенія къ жизни, а еще не двадцать лѣтъ на математической логикѣ сидишь.

Карповъ обернулся лицомъ къ Прядильнакову и подперъ голову ладонью правой руки.

— Ну, затѣмъ ты хочешь, чтобы я шатался къ Евдокіи?

— Ты ее оскорбляешь.

— Полно, шутъ гороховой. Ужь коли ты резбередилъ меня, такъ слушай мои резоны. Ну, зачѣмъ я буду шататься къ ней? Ты знаешь, я не фатъ, но ты самъ-же говоришь, что Евдокія все еще чувствуетъ ко мнѣ жалость.

— Да вѣдь ты этому не вѣришь? — возразилъ Прядильниковъ.

— Тонкостямъ, которыя ты расписывалъ, дѣйствительно не вѣрю; но всякая женщина хромаетъ на одну ножку: любятъ онѣ всѣ перебирать свои амуры. Ну, вотъ я приду къ Евдокіи, начнемъ мы тары бары. Она ужь непремѣнно свернетъ на мои сердечныя дѣла. Я сначала буду держать себя съ гоноромъ, а потомъ, разумѣется, раскисну. Тебѣ извѣстно, что въ настоящую минуту я живу мальтійскимъ рыцаремъ. Нѣтъ у меня никого. Тяжести я отъ этого никакой не чувствую въ мужскомъ обществѣ, а около бабы будетъ совсѣмъ другая музыка.

— Да вѣдь ты къ ней охладѣлъ?

— Охладѣлъ. Поэтому-то я и не желаю никакихъ глупыхъ сюрпризовъ. Нападетъ такой стихъ, чмокнешь твою Евдокію, а на другой день и ощутишь мерзость. Понялъ?

— Нѣтъ, ужь это ни на что не похоже! — вскричалъ Прядильниковъ, бросая окурокъ папиросы въ уголъ. — Ты не смѣешь позволять себѣ такихъ циническихъ выходокъ!

— Ну, такъ убирайся! — крикнулъ въ свою очередь съ серцемъ Карповъ. — Я-же охраняю женское достоинство Евдокіи, а ты лаешься. Уродъ!

И Карповъ обернулся лицомъ къ снинкѣ дивана.

Прядильниковъ снялъ халатъ, вымылъ себѣ руки, старательно вычистилъ ногти, такъ-же старательно причесался и надѣлъ сюртукъ. Онъ подошелъ къ столу, взялъ лежавшую на немъ записочку Авдотьи Степановны, бережно положилъ ее въ маленькій портфель и заперъ его.

Поднявшись со стула, онъ посмотрѣлъ на Карпова. Тотъ продолжалъ лежать и даже, кажется, засыпалъ.

— Алеша! — окрикнулъ его Прядильниковъ и, подойдя къ дивану, сѣлъ у него въ ногахъ.

Карповъ ничего не отвѣчалъ.

— Ты спишь, что-ли? — спросилъ Прядильниковъ.

— Убирайся. Вѣдь тебя ждетъ Евдокія. Меня отъ твоихъ глупостей рветъ.

— Послушай, — началъ кротко Прядильниковъ — что-же ты меня тянешь насчетъ денегъ? Нужны тебѣ эти шесть тысячъ или нѣтъ?

— Какія? — пробормоталъ спросонья Карповъ.

— Какъ какія? На журналъ твой…

— Я тебѣ, кажется, толковымъ русскимъ языкомъ говорилъ, что денегъ этихъ мнѣ ненужно.

— Почему-же вдругъ стало не нужно?

— А потому, что никакого журнала не будетъ.

— Я понимаю, что это такое, — заволновался Прядильниковъ, и голосъ его дрогнулъ. — Ты гнушаешься этими деньгами. Тебѣ кажется, что источникъ ихъ неблаговиденъ.

— Ну, поѣхала опять ковыряльная машина!

— Однако, отвѣть мнѣ категорически. Ты былъ такъ радъ, когда я обнадежилъ тебя, что достану тебѣ денегъ.

— По глупости; а теперь вижу, что такому шалопаю, какъ я, издавать журналъ — моментъ высокаго комизма…

— Это все не то, — прервалъ его Прядильниковъ. — Ты догадался, чьи это деньги.

— Ну, догадался; а потомъ что?

— Тебѣ, стало быть, онѣ сдѣлались противны оттого только, что дала ихъ… женщина, которую ты такъ безнаказанно оскорбляешь.

— Насчетъ оскорбленій ты, я вижу, совсѣмъ рехнулся, а насчетъ денегъ я тебѣ напрямки вотъ что скажу: журнала я доподлинно издавать не хочу, но если-бъ и хотѣлъ, то денегъ этихъ не взялъ бы.

— А! вотъ видишь! — вскричалъ злсбно Прядильниковъ и забѣгалъ по комнатѣ.

— Да не взялъ-бы, — повторилъ спокойно Карповъ.

— Гоноръ!

— Гоноръ, братецъ, и весьма понятный.

— Разъясни, пожалуйста.

Фразу эту Прядильниковъ выговорилъ дрожащимъ голосомъ.

— Изволь. Я не романтикъ и никакихъ особенныхъ тонкостей не люблю, но въ этомъ дѣлѣ, Николаичъ, отличался всегда нѣкоторою опрятностью. Съ Евдокіей я жилъ. Весьма вѣроятно, нашлись благопріятели, распускавшіе благородную молву, что она меня содержала. До этой молвы мнѣ, конечно, дѣла нѣтъ, но въ своихъ собственныхъ глазахъ я желаю быть чистъ, какъ голубица. У Евдокіи побужденія весьма великодушныя, допускаю даже, что она имѣетъ ко мнѣ материнскія чувства. Видитъ она, что я безъ дѣла болтаюсь, и узнаетъ, что хочется мнѣ затѣять нѣкоторую нелѣпость въ формѣ журнала. Она черезъ тебя всучиваетъ мнѣ капиталъ. Я сначала, по скудоумію своему, не догадался, а потомъ расчухалъ. Чтобы между нами теперь ни было, я этихъ денегъ отъ тебя не возьму.

— Ты рѣшительно говоришь?

— Самъ видишь, что рѣшительно. Да и на что мнѣ онѣ? Новый годъ на дворѣ. Затѣвать журналъ поздно. И если ты будешь приставать съ этими деньгами, только ты меня и видѣлъ: записываюсь сейчасъ на службу въ. Туркестанскій край.

Прядильниковъ выслушалъ все это, насупившись и тяжело дыша.

— Стало быть, — спросилъ онъ глухимъ голосомъ: — ты долженъ считать мое поведеніе… неблаговиднымъ?

— Это почему?

— Я занимаюсь теперь дѣлами все той-же Евдокіи… и она мнѣ помогла своимъ денежнымъ кредитомъ.

— И прекрасно сдѣлала. Я ужь тебѣ говорилъ, кажется, что у ней очень хорошій инстинктъ.

— Но если судить по-твоему, — продолжалъ, волнуясь, Прядильниковъ — то мнѣ также не слѣдовало-бы ни въ какомъ случаѣ входить въ денежныя дѣла съ женщиной, которая…

— Это почему? — перебилъ его Карповъ. — Что ты былъ ея возлюбленнымъ, что-ли, или теперь состоишь въ этомъ качествѣ? Да если-бъ и состоялъ, то и тогда тутъ не было-бы ничего щекотливаго. Она не даритъ тебѣ денегъ. Ты по знакомству занимаешься ея дѣлами, и это тебѣ помогаетъ въ твоей дѣловой карьерѣ. Деньги ея, интеллигенція твоя.

— Одно хитросплетеніе, — проговорилъ Прядильниковъ и сильно нахмурился. — Никакой разницы тутъ нѣтъ. Тебѣ только кажется, что я нахожусь въ другихъ условіяхъ, а сущность все такая-же. Зачѣмъ-же ты скрытничаешь со мной? Ужь говори начистоту.

— Охъ, ты Господиі — вздохнулъ Карповъ, поворачиваясь на диванѣ.

— Я того и жду, — продолжалъ все нервнѣе и нервнѣе Прядильниковъ — что ты станешь глядѣть на меня чортъ-знаетъ какими глазами. И въ самомъ дѣлѣ, ты съ своимъ гоноромъ имѣешь право презирать меня.

— Владыко живота моего — вздохнулъ опять Карповъ.

— И вотъ это разнесется! У меня благопріятелей побольше, чѣмъ у тебя. Всѣ станутъ говорить, что я… на содержаніи у Авдотьи Степановны… Ха, ха, ха!

Волненіе Прядильникова все росло Онъ, бѣгая по комнатѣ, то застегивалъ сюртукъ, то разстегивалъ его. Карповъ приподнялся на диванѣ и посмотрѣлъ пристально напріятеля.

— Ступай ты прямо въ водолечебницу, — крикнулъ онъ, — и проси, чтобъ тебя приняли пансіонеромъ, на полное содержаніе.

— Это такъ, это такъ, — бормоталъ Прядильниковъ.

— Да ты въ зеркало поглядись: ну возьметъ-ли тебя на любовное иждивеніе такая женщина, какъ Евдокія? Развѣ ее не знаютъ здѣсь, въ Питерѣ?

— Вѣдь ты не берешь-же денегъ? — крикнулъ Прядильниковъ, подбѣгая къ Карпову.

Вмѣсто всякаго отвѣта Карповъ взялъ его за плечи и началъ толкать къ двери.

— Пусти, пусти меня! — отбивался Прядильниковъ вплоть до передней, гдѣ онъ, вырвавшись изъ рукъ Карпова, прошепталъ — я все понялъ.

Объясненіе съ Карповымъ опять затронуло въ Прядильниковѣ струну, которая совсѣмъ было улеглдсь подъ вліяніемъ Авдотьи Степановны. Какъ онъ ни перебиралъ въ головѣ своей доводы Карпова, но не могъ съ ними согласиться. Ему казалось несомнѣннымъ, что если Алешѣ неблаговидно было одолжаться у Авдотьи Степановны, то и ему въ такой-же мѣрѣ. Онъ готовъ былъ, подъѣзжая къ квартирѣ Авдотьи Степановны, объявить ей, что между ними не можетъ быть никакихъ дѣловыхъ отношеній. Но тутъ-же разсудокъ подсказалъ ему, что такая выходка не измѣнила-бы его положенія. Онъ уже занялъ извѣстное мѣсто въ дѣловомъ мірѣ. Отказаться отъ всякихъ отношеній къ Авдотьѣ Степановнѣ было-бы еще неблаговиднѣе. Это отзывалось-бы «черною неблагодарностью», какъ выразился про себя Прядильниковъ.

XIV.

На Алешу Карпова напалъ стихъ абсолютнаго ничегонедѣланія. Отъ идеи журнала онъ отказался не сейчасъ послѣ поѣздки съ Антономъ Антоновичемъ къ Бубликову. Онъ увидалъ, дѣйствительно, что съ такими людьми нечего думать о какомъ-нибудь сорьезномъ изданіи. Его-прежнее народолюбіе на подкладкѣ художественнаго дилетантства сильно покачнулось. Цѣлый годъ, проведенный въ волокитствѣ, поѣздкахъ и всякаго рода «благодушествѣ», придалъ Карпову гораздо больше практической смѣтки и охладилъ очень многіе порывы того полусознательнаго идеализма, который развивался въ немъ въ періодъ его литературничанья.

На мысль, что Прядильниковъ достанетъ ему шесть тысячъ отъ Авдотьи Степановны, онъ набрелъ не сразу, иначе онъ тогда же-бы отказался принять эти деньги. Мѣсяца полтора онъ все искалъ такого человѣка, который бы устроилъ ему хозяйственную часть журнала. Онъ не хотѣлъ начинать хлопоты о разрѣшеніи прежде, нежели не наложитъ руку на настоящаго журнальнаго дѣльца, Антонъ Антоновичъ и другъ его Бубликовъ, вышедшій, тѣмъ временемъ, изъ больницы, начали къ нему приставать. По своей мягкости, Карповъ уже хотѣлъ-было просить у Николаича часть суммы, но удержался. Бубликовъ пришелъ разъ въ пьяномъ видѣ и обругалъ его за скаредничество и жульничество. Какъ ни привыченъ былъ Карповъ къ пьянымъ выходкамъ пріятелей, но онъ не вытерпѣлъ и пересталъ принимать Бубликова. Антонъ Антоновичъ назвалъ его отступникомъ и потаеннымъ нигилистомъ. Сначала они перебранились шутливо, а потомъ съ раздраженіемъ. Карповъ въ этихъ перебранкахъ распозналъ весь напускной пафосъ и безсодержательное юродство критика. Онъ убѣдился, что Антонъ Антоновичъ впалъ въ неизлечимый недугь человѣка, который сердится на все, что непохоже на его юродство. Какой былъ у него талантишка, онъ наполовину пропилъ. А что осталось, то онъ способенъ былъ употреблять только на безвкусные парадоксы.

Распрощавшись окончательно съ своими народниками, Карповъ недѣли двѣ искалъ журнальнаго дѣльца. Познакомили его съ какимъ-то провинціальнымъ литераторомъ, дріѣхавшихъ въ Петербургъ какъ-разъ затѣмъ, чтобы основать еженедѣльную газету. Этотъ провинціальный журналистъ, неизвѣстно какого происхожденія, отрекомендовалъ себя, какъ человѣка, которому хочется положить всю свою душу и деньжонки (онъ и на это намекалъ) въ какое угодно литературное предпріятіе. Выказывалъ онъ необыкновенную подвижность и всезнайство настоящаго жида-фактора. Корновъ заинтересовался этимъ типомъ. Но не прошло двухъ недѣль, какъ онъ совершенно раскусилъ своего будущаго компаньона, увидавши въ немъ дикую смѣсь наивности, хвастовства и мелкаго торгашевства. Онъ началъ подшучивать надъ нимъ и долженъ былъ подъ конецъ запираться отъ него такъ-же, какъ отъ своихъ эстетиковъ.

Пока онъ возился со всѣми этими господами, ему некогда было допрашивать Прядильникова, откуда тотъ достанетъ ему капиталъ въ шесть тысячъ рублей. Но по изгнаніи провинціальнаго публициста, онъ самъ дошелъ до того вывода, что деньги предложила, чрезъ Николаича, Евдокія. Онъ видѣлъ, что Прядильниковъ совершенно измѣнилъ свой образъ жизни. Вмѣсто прежняго «инженерныхъ дѣлъ Донъ-Кихота», какъ назвалъ его Карповъ, видѣлъ онъ человѣка, начавшаго свою дѣловую карьеру. Прядиль-никовъ былъ уже директоромъ одного общества, надѣялся быть главнымъ агентомъ одной заграничной компаніи, ѣздилъ на биржу, куда онъ прежде никогда не заглядывалъ, и расширилъ во всѣ стороны кругъ своего дѣловаго знакомства.

«Это Евдокія наставила его на умъ-разумъ», — говорилъ про себя Карповъ и продолжалъ наблюдать, какъ происходитъ превращеніе чудака-теоретика въ петербургскаго дѣльца. Мелькнула у него мысль: не получилъ-ли Николаичъ извѣстнаго куша отъ Евдокіи для того, чтобы по-опериться и пойдти надлежащимъ ходомъ? За такое подозрѣніе онъ тотчасъ выругалъ себя, сказавъ, что Прядильниковъ неспособенъ брать деньги отъ Ездокіи, даже и заимообразно. Ему подозрительно казалось только то, что Прядильниковъ сдѣлался вдругъ гораздо менѣе сообщителенъ. Онъ совсѣмъ не вдавался въ подробности о своихъ отношеніяхъ къ Авдотьѣ Степановнѣ, о томъ, съ кѣмъ онъ обрабатывалъ свои дѣла, кто поручаетъ ему свои интересы на биржѣ. Разъ, однакожь, Прядильниковъ намекнулъ на то, что онъ дѣйствуетъ на чужія деньги. Карповъ догадался, на чьи. Съ этой минуты онъ соображалъ: откуда всего удобнѣе было Прядильникову достать для него денегъ? Авдотья Степановна представилась сама собой. Овъ не сталъ тотчасъ-же допрашивать Прядильникова, но рѣшилъ, что денегъ этихъ онъ не возьметъ. Прядильниковъ замѣтилъ его бездѣйствіе и вызвалъ его, наконецъ, на рѣшительный разговоръ.

Разговоръ этотъ такъ подѣйствовалъ на Петра Николаевича, что когда онъ вошелъ къ Авдотьѣ Степановнѣ, на лицѣ его написана была сильная душевная тревога.

— Что это вы какой? — спросила Авдотья Степановна, беря его за руку. — Вы ужь не сердитесь-ли на меня, что я васъ оторвала отъ занятій?

— Нѣтъ, ничего, — проговорилъ Прядильниковъ, но лицо его никакъ не могло сдержать улыбки.

— Вѣдь я васъ хочу попросить съѣздить…

— Я готовъ.

— Какимъ вы это тономъ говорите?

Авдотья Степановна нагнулась къ Прядильникову и заглянула ему въ лицо.

— Нервничали, — весело спросила она: — и навѣрно съ Алексѣемъ?

Прядильниковъ молчалъ. Онъ рѣшительно не зналъ, какъ ему отдѣлаться отъ того, что его глодало нестерпимо.

— Извините меня, — почти шопотомъ проговорилъ онъ.

— Да что это все вы до сихъ поръ извиняетесь, добрый мой Петръ Николаичъ! Экая у васъ неисправимая нервность. Вѣдь мы съ вами закадыки?

Она взяла его за руку и добрыми глазами оглядѣла его блѣдное, издерганное, нервное лицо.

— Что-же вамъ угодно? — спросилъ Прядильниковъ.

— Да полноте! никуда я васъ сегодня не пошлю, на что-же вы годны, скажите на милость. Извольте, извольте сейчасъ-же разсказывать, чѣмъ васъ обидѣлъ нашъ блудный сынъ? Я уже вижу, что онъ васъ обидѣлъ.

— Онъ, — прошепталъ Прядильниковъ — смотритъ на меня чортъ-знаетъ какъ и… я не могу оправдаться…

— Что, что такое? — протянула Авдотья Степановна. — Вы не можете передъ нимъ оправдаться?

— Онъ правъ!

— Да въ чемъ-же, скажите, христа-ради?

Вмѣсто всякаго отвѣта Прядильниковъ вскочилъ и бросился къ двери.

— Что съ вами? Ха-ха-ха! — разразилась Авдотья Степановна.

И дѣйствительно, фигура его, стремящаяся къ двери, была ужасно потѣшна.

Смѣхъ Авдотьи Степановны заставилъ Прядильникова быстро обернуться; онъ совсѣмъ позеленѣлъ.

— Да! — вскричалъ онъ — хохочите надо мной, я стою этого. И вы на меня также смотрите!!..

Онъ не договорилъ. У него точно захватило духъ.

Авдотья Степановна подбѣжала къ нему съ испуганнымъ лицомъ. Онъ вдругъ опустился на низкое кресло, стоявшее около двери.

— Что вы, что вы, милый мой! — говорила Авдотья Степановна, кладя ему обѣ руки на плечи. — Господь съ вами, неужели вы обидѣлись моимъ смѣхомъ?

— Я вижу, я вижу, — шепталъ удушливымъ голосомъ Прядильниковъ.

— Да что вы видите-то? Я не знаю, кто васъ такъ разстроилъ. Говорите мнѣ все. Ну, подите сюда, сядемте вонъ на диванчикъ, будьте паинька, не капризничайте, дайте васъ приласкать.

Онъ не смотрѣлъ на нее и сидѣлъ, опустивъ голову. Все его маленькое тѣло колыхалось отъ тяжелаго дыханія. Авдотья Степановна должна была взять его за обѣ руки, приподнять и подвести къ диванчику, къ тому самому диванчику, на которомъ когда-то побѣдилъ ея сердце Алеша Карповъ.

Прядильниковъ, точно въ какомъ забытьѣ, пододвинулся къ диванчику и тяжело опустился на него. Только-что Авдотья Степановна присѣла къ нему и хотѣла повернуть его къ себѣ лицомъ, какъ онъ зарыдалъ.

Она совершенно растерялась.

Прядильниковъ старался заглушить свои рыданія, даже засовывалъ платокъ въ ротъ, но имъ овладѣлъ нервный припадокъ, съ которымъ онъ нѣсколько минутъ не могъ справиться.

— Голубчикъ мой, — шептала Авдотья Степановна, обнимая его, совершенно какъ маленькаго мальчика. — Если я васъ оскорбила, простите меня, окаянную!

Она сама чуть-чуть не плакала. Въ эту минуту ей сдѣлалось ужасно жалко Прядильникова. Она ощутила даже особую нѣжность къ этому болѣзненно-нервному существу. Ея женскій инстинктъ чуялъ страсть въ странныхъ порывахъ Прядильникова. Ее такъ и тянуло успокоить его ласками…

Рыданія смолкли. Прядильниковъ, совсѣмъ разбитый, наклонился, опершись о подушку, оборотись спиной къ Авдотьѣ Степановнѣ. Потомъ онъ вскочилъ и бухнулся на колѣни, уткнувши голову въ складки ея платья.

— Прогоните меня, — всхлипывалъ онъ, съ трудомъ выговаривая слова — сейчасъ-же прогоните, иначе я погибну. Развѣ вы не видите, что я не могу бороться… вы меня уже презираете такъ-же, какъ и Карповъ.

— За что, за что? — повторяла Авдотья Степановна, низко наклонясь надъ нимъ.

— Вы знаете, за что. Я не долженъ былъ соглашаться, ни за что, ни за что…

Онъ схватилъ ея руку и началъ жадно цѣловать.

Авдотья Степановна вся разгорѣлась отъ этихъ поцѣлуевъ. Другой, свободной, рукой она взяла его за шею и поцѣловала въ голову.

— Славный вы мой, чудесный человѣкъ, чѣмъ вы мучитесь? Вы видите, какъ я васъ люблю. О какомъ неуваженіи можете вы тревожиться? Я, что-ли, васъ не уважаю? Такъ ужь это просто у васъ умъ за разумъ заходитъ. Я на васъ молюсь, а не то что презирать васъ.

— Выслушайте, выслушайте меня, — выговорилъ порывисто Прядильниковъ и сѣлъ на полъ у ногъ ея.

Если-бы Авдотья Степановна не была въ такомъ настроеніи, она, конечно-бы, расхохоталась, глядя на его фигуру.

— Слушаю, говорите, голубчикъ мои, — сказала она съ особенною нѣжностью.

— Я не долженъ былъ, — началъ Прядильниковъ, все еще глотая подступавшія къ горлу слезы — да я не долженъ былъ дѣлать себѣ карьеру съ вашимъ кредитомъ. Вы мнѣ предложили, это правда; по я обязанъ былъ, какъ честный человѣкъ, тогда-же взглянуть на это строже. И вотъ теперь мои птенецъ, человѣкъ, котораго я воспиталъ своимъ примѣромъ, колетъ мнѣ глаза.

— Кто это, Алешка-то, что-ли? — спросила Авдотья Степановна. — Вотъ такъ нашли примѣръ, нечего сказать! Въ чемъ-же это онъ можетъ вамъ служить примѣромъ? Ужь не въ враведпомъ-ли житьѣ?

— Да, его примѣръ укололъ мепя смертельно. Мы съ вами хотѣли какъ-нибудь устроить его, дать ему занятіе. Схватились мы за его журналъ. Я предложилъ ему шесть тысячъ…

— Что-жь, онъ ихъ не беретъ?

— Онъ и не возьметъ ихъ. Третьяго дня вы меня спрашивали, почему Алешка оставилъ мысль о журналѣ. Я сегодня сталъ допытываться и онъ мнѣ прямо объявилъ, что если-бы онъ и хотѣлъ начинать это дѣло, то все-таки денегъ отъ меня не взялъ-бы, потому что…

— Почему?

— Потому, — выговорилъ съ трудомъ Прядильниковъ — что эти деньги идутъ отъ васъ.

Авдотья Степановна вся вдругъ выпрямилась и закрыла глаза.

— Онъ такъ и сказалъ? — рѣзко выговорила она.

— Да, — прошепталъ Прядильниковъ.

— Что-жь, это хорошо.

— Вотъ видите, — заговорилъ Прядильниковъ съ горечью — вы сами находите, что онъ долженъ былъ такъ поступить.

— У него всегда была такая щекотливость, — продолжала Авдотья Степановна. — Я съ нимъ ссорилась изъ-за этого не разъ; ну, и теперь онъ точно также поблагородничалъ. Ну, такъ что-жь изъ этого, родной вы мой? Онъ развѣ вамъ указъ? Онъ со мной всѣ счеты покончилъ, и память то — обо мнѣ совсѣмъ хочетъ выкурить изъ своего сердца. Вотъ больше мѣсяца и глазъ не кажетъ. Статочное-ли дѣло ему попользоваться моими деньгами, коль скоро онъ узналъ, откуда онѣ идутъ?

Авдотья Степановна проговорила все это съ легкимъ оттѣнкомъ не то грусти, не то обиды.

— Вы сами, вы сами, — повторялъ Прядильниковъ, все еще сидя у нея въ ногахъ: — вы сами произносите мнѣ приговоръ. Если Алеша хорошо сдѣіалъ, что отказался отъ этихъ денегъ, то я не должень былъ…

Онъ не договорилъ и взглянулъ ні нее пугливымъ и просительнымъ взглядомъ.

— Что вы бормочете? — закричала, какъ будто-бы гнѣвно, Авдотья Степановна, а сама привлекла его обѣими руками. — Такъ вотъ что васъ ѣстъ ноѣіомъ, вотъ чѣмъ васъ разбередилъ Алешка! Вамъ стыдно моего пріятельства? Вы мучите себя тѣмъ, что согласились сдѣлаться человѣкомъ? Я васъ не содержала и теперь не содержу. Я-же вамъ должна быть благодарна зато, что вы по пріятельству наблюдаете за моими дѣлами. Или вамъ это кажется постыднымъ? говорите! Вамъ хочется обойтись со мною, какъ Алексѣй Николаичъ? Ну что-жь, скажите мнѣ начистоту. Насильно милъ не будешь. Я хоть и не по-прежнему живу, да мои деньги-то поганыя!

Ея руки выпустили голову Пряіильникова. Ола откинулась на спинку диванчика и вся поблѣднѣла. Слезы готовы были брызнуть изъ глазъ. Взглянувь на нее, Прядильниковъ приподнялся и с испугом, который захватывал у него духъ, схватилъ опять ея руки.

— Не бросайте меня, — шепталъ онъ умоляющимъ голосомъ — не гоните! Что я буду безъ васъ? Я полоумный, не слушайте меня!

Звуки страсти заставили Авдотью Степановну встрепенуться. Въ одно и то-же мгновеніе она съ обидой и горечью вспомнила о Карповѣ и съ глубокой нѣжностью прильнула къ бѣдному чудаку, который такъ безпомощно умолялъ не отвергать его любви.

Отъ ея ласкъ Прядильниковъ стихъ, какъ малый младенецъ, но въ душѣ его поднялось неистовое ликованье.

XV.

На дворѣ стояла лунная ночь, когда Прядильниковъ возвращался домой. Морозъ такъ и трещалъ подъ полозьями саней. Но Петръ Николаевичъ точно совсѣмъ не чувствовалъ его. Грудь у него раскрылась, концы шейнаго платка развѣвались. Шляпа была надѣта на затылокъ. Онъ прищурился, поглядывая направо и налѣво. На душѣ у него было такъ странно, такъ дико-радостно, что ему почти не сидѣлось въ саняхъ.

— Поталкивай, братецъ! — крикнулъ онъ извощику.

Онъ готовъ былъ выскочить изъ саней, взять тройку и полетѣть стремглавъ, такъ, чтобы духъ захватывало. Домой ему не хотѣлось, онъ почти боялся возвращаться домой. Ему нужно было въ эту минуту кого-нибудь, даже совершенно посторонняго человѣка, за стаканомъ вина, для длинныхъ безконечныхъ изліяній.

Впервые чувствовалъ онъ настоящее біеніе жизненнаго пульса. Онъ даже не вѣрилъ себѣ. То, что случилось нѣсколько часовъ назадъ, представлялось ему, минутами, какой-то галлюцинаціей. Но сейчасъ-же его кидало въ жаръ. Дѣйствительность давала о себѣ знать чувствомъ неудержимой радости.

Да, онъ держалъ въ объятіяхъ любимую женщину, ласкалъ ее, говорилъ ей все, что только затаенная страсть можетъ выговорить въ минуту внезапнаго счастія. Давно считалъ онъ себя обреченнымъ на вѣчное одиночество. Потребность любить подавлена была сознаніемъ своей неумѣлости, своего смѣшнаго и неказистаго вида. Онъ называлъ тогда всѣхъ женщинъ «бабами», цѣломудренно отплевывался отъ нихъ и самъ злобствовалъ, и только его нѣжныя чувства къ Карпову заставляли его забывать, что въ «Алквіадѣ» онъ видитъ постоянный вызовъ, направленный противъ него. Какъ онъ ни отдавался работѣ бывало, въ безсонныя ночи несносное чувство охватывало его. Позади стоялъ долгій рядъ годовъ безъ малѣйшаго проблеска личной радости — той радости, которая дается только женщиной. Смутно, вь видѣ неясныхъ, но томительныхъ желаній стремился онъ къ минутѣ того мужскаго торжества, когда всякій фибръ говоритъ объ обладаніи существомъ, которое казалось созданнымъ для наслажденія другихъ избранниковъ…

Лошаденка извощика трусила дряблой рысцой, но Петръ Николаевичъ ужь не понукалъ возницу. Ему хотѣлось даже, чтобы сани катились-себѣ, сколько хотятъ. Тутъ, въ этихъ саняхъ, среди свѣтлой ночи, онъ могъ блаженствовать всласть; а дома, на квартирѣ, ему сейчасъ-же пришлось-бы столкнуться съ Карповымъ.

Прядильниковъ такъ и выговорилъ про себя слово «столкнуться»; оно его смутило. Онъ только тутъ вспомнилъ, что та-же самая женщина отдалась Алешѣ въ первый-же день ихъ знакомства. Весь разсказъ «Алквіада» слышался ему отъ слова до слова. Онъ сидѣлъ тогда надъ цифрами. Белесоватая ночь переходила въ утро. Ему помнится хриповатый голосъ Карпова, его смѣхъ, прибаутки, стихи Майкова:

Были тутъ послы, софисты И архонты, и артисты. Онъ рѣчами завладѣлъ, Хохоталъ надъ мудрецами И безумными глазами На прекрасную глядѣлъ.

Онъ повторилъ про себя всю строфу, и съ каждымъ ея словомъ все ярче и ярче представлялась ему сцена съ Алешкой. То-ли ощущалъ безпутный гуляка, вернувшійся послѣ легкой побѣды надъ женщиной болѣе чѣмъ легкаго поведенія? Развѣ онъ безумствовалъ такъ? Онъ радъ былъ только тому, что нашелъ красивую и нарядную содержанку послѣ мужнихъ женъ, набившихъ ему оскомину. И она, эта содержанка, отдавшаяся ему, съ первыхъ-же словъ полюбила его такъ, какъ никого уже никогда любить не будетъ. Прядильниковъ самъ слышалъ это отъ нея. Вотъ тотъ, — такъ былъ, дѣйствительно, побѣдителемъ. Ему стоило придти, показать красивую бороду, — и женщина дѣлалась въ одинъ мигъ его любовницей. Любилъ-ли онъ ее не только въ ту минуту, когда она ему отдавалась, но и послѣ? Конечно, нѣтъ. Онъ не переставалъ смотрѣть на нее какъ на кокотку.

И это слово выговорилъ Прядильниковъ про себя очень отчетливо. Оно укололо его, и такъ уколо, точно будто онъ до этой минуты никогда не думалъ о томъ: что такое Авдотья Степановна. И дѣйствительно, она ему представлялась чѣмъ-то особеннымъ, не петербургской камеліею, не женщиной, которую онъ самъ еще зналъ въ званіи метрессы Саламатова, — нѣтъ, она была для него просто первая роскошная и привлекательная женщина, какую онъ зазналъ. Онъ зазналъ ее въ расцвѣтѣ ея душевной жизни; онъ видѣлъ, какъ любовь къ Карпову произвела переворотъ во всемъ существѣ ея. Она не могла уже оставаться содержанкой. Она готова была отдать себя всю человѣку, который впервые разбудилъ ея женственность. Потомъ Прядильниковъ сдѣлался повѣреннымъ ея сердечныхъ тревогъ; передъ нимъ была уже не петербургская «Фриша», жаждущая одного наслажденія, а нѣжнолюбящая подруга, въ которой, любовная страсть смѣшивалась почти съ чувствомъ матери. Теперь только Прядильниковъ созналъ, что во время «материнскихъ» изліяній Авдотьи Степановны онъ уже любилъ ее. Могъ-ли онъ думать о ея прошедше. мъ, могъ-ли онъ отрезвлять себя тѣмъ, что она — все-таки бывшая камелія, живущая на свои «сбереженія»? Гдѣ и когда встрѣчалъ онъ существо, около котораго ему было такъ тепло и отрадно? Мечталъ-ли онъ когда-нибудь о сближеніисъ такой умной, смѣлой, оригинальной, прекрасной женщиной? Сколько людей, не такихъ безпутныхъ, какъ Алеша Карповъ, но эффектнѣе и стоющѣе его, Прядильникова, были-бы счастливы, обладая такой «звѣздой», какъ Авдотья Степановна? И если-бъ никто изъ нихъ не взглянулъ серьезно на свою связь съ нею, то потому только, что ни одинъ изъ этихъ людей не узналъ-бы ее такъ, какъ онъ, Прядильниковъ. Да что ему, наконецъ, за дѣло до какпхъ-бы то ни было мужчинъ! Всѣ они иначе прожили свою молодость: влюблялись, побѣждали, бросали женщинъ, мѣняли ихъ какъ перчатки, а онъ не зналъ никого; никто изъ этихъ мужчинъ не испыталъ и не испытаетъ его теперешнихъ ощущеній. Даже ихъ первая любовь не могла походить на его блаженство…

Но вотъ сани повернули въ улицу, гдѣ была новая квартира Петра Николаевича. Онъ запахнулся и надвинулъ шляпу; мысль, что онъ чрезъ нѣсколько минутъ увидитъ Карпова, еще сильнѣе покоробила его. Опять перескочилъ онъ къ тому дню, когда Алеша явился къ Авдотьѣ Степановнѣ съ коробкой конфектъ. Въ томъ-же самомъ ка-бннетикѣ, гдѣ сегодня Прядильниковъ такъ неожиданно, среди назойливыхъ нравственныхъ терзаній, вкусилъ отъ запретнаго плода, на томъ-же диванчикѣ, какихъ-нибудь восемь-,девять мѣсяцевъ передъ тѣмъ, Алеша, не давая удержу своему нахальству, «обработывалъ» свою интрижку. Съ этимъ фактомъ Прядильниковъ не мирился. Говорить съ своимъ питомцемъ о томъ, что произошло сегодня, онъ не былъ въ состояніи. Какъ-бы Карповъ ни старался быть серьезенъ, у него все-таки вырвутся безцеремонныя выходки. Да и въ себѣ самомъ находилъ Прядильниковъ что-то еще неизвѣданное имъ. Онъ хотѣлъ ревниво хранить свое сокровище предъ каждымъ, кто зналъ хоть сколько пибудь ту женщину, которая осчастливила его. Съ первымъ попавшимся незнакомцемъ онъ предался-бы необузданному лиризму, но съ Карповымъ онъ долженъ былъ молчать. Еще сегодня утромъ тотъ, быть можетъ, не желая оскорблять его, показалъ, какъ щепетильно и высокомѣрно смотритъ онъ на Авдотью Степановну. Поведенія Прядильникова не охуждалъ онъ потому только» что зналъ платоническій характеръ его отношеній къ Авдотьѣ Степановнѣ. По теперь, когда Прядильниковъ — ея возлюбленный, Карповъ посмотритъ на него съ еще большею брезгливостью.

Сани подползли къ подъѣзду. Прядильниковъ вылѣзъ, медленно доставалъ деньги и еще медленнѣе всходилъ по лѣстницѣ.

«Зачѣмъ я не остался у неіі? — промелькнуло въ его головѣ; но тутъ-же онъ добавилъ: — а какъ-бы я показалъ носъ завтра утромъ?»

Онъ позвонилъ очень тихо и сейчасъ-же спросилъ человѣка:

— Дома Алексѣй Николаичъ?

— Дома-съ, — отвѣтилъ лакей.

— Спитъ?

— Никакъ нѣтъ-съ: занимается у себя въ комнатѣ.

«Ну, и пуская занимается, — подумалъ Прядильниковъ — зачѣмъ мнѣ къ нему лѣзть? я раздѣнусь и лягу спать».

Когда человѣкъ снялъ съ него шубу, онъ прошелъ скорыми шагами въ свой кабинетъ, отдѣлявшійся, какъ и въ старой квартирѣ, корридоромъ отъ комнаты Карпова. Дверь оттуда была отворена, изъ нея виденъ былъ письменный столъ, освѣщенный лампой.

Прядильниковъ остановился и увидалъ блѣдное лицо Карпова, опустившееся въ ладони рукъ. Въ первое мгновеніе Прядильникову показалось, что Карповъ плачетъ; но слезъ на глазахъ не было, только лицо осунулось и выражало какую-то боль.

Прядильниковъ вошелъ въ комнату. Карповъ не сразу его увидалъ, хотя глаза его и были устремлены въ сторону двери.

— Алеша, — окликнулъ Прядильниковъ: — что съ тобой?

Карповъ точно очнулся и подался всѣмъ тѣломъ назадъ.

— А! это ты, Николаичъ? — выговорилъ онъ тихо.

Прядильниковъ еще никогда не слыхалъ у Карпова такихъ звуковъ.

— Работаешь? — спросилъ Прядильниковъ, и почувствовалъ, что ему сдѣлалось вдругъ очень жалко его.

— Изнываю, братъ, Николаичъ, — отвѣтилъ Карповъ и, откинувшись въ глубину кресла, опустилъ голову на грудь.

Прядильниковъ подошелъ къ нему и взглянулъ на него-недоумѣвающимъ взглядомъ.

Карповъ всталъ и перетащился отъ кресла къ турецкому дивану.

— Да ты въ самомъ дѣлѣ нездоровъ? — спросилъ Прядильниковъ.

Онъ послѣдовалъ за Карповымъ и усѣлся съ ногами на диванъ.

— Развѣ ямогу быть боленъ! — вскричалъ Карповъ. — Я какъ двужильная лошадь: нѣтъ мнѣ износу; обреченъ, братецъ, на постоянное здоровье. Обреченъ на безконечное ничегонедѣланіе!

Тонъ Карпова какъ-будто отзывался дурачествомъ, но лицо слишкомъ противорѣчило такому тону: оно оставалось все съ тѣмъ-же выраженіемъ нравственной боли.

— Хандришь ты, что-ли? — сказалъ тихо Прядильниковъ, точно боясь вызвать Карпова на задушевный разговоръ.

— Эхъ. братецъ, не произноси ты этого мерзко-пакостнаго слова. Что такое хандра? Развѣ это титулъ какой, званіе, достоинство? Смердящая пустота — вотъ что это. Посмотри на меня: я болталъ, болталъ всякій безвкусный вздоръ, сходился съ какими-то юродивыми, кидался, какъ алчный звѣрь, на всякую развратную бабенку, не дорожилъ ииодной изъ нихъ, прикидывался Алквіадомъ, хотѣлъ сколотить себѣ особую философію… и вотъ что мнѣ это дало…

Онъ не досказалъ и уткнулся лицомъ въ боковую подушку дивана.

А въ эту минуту на душѣ Прядильникова стало опять такъ ясно и радостно, что онъ готовъ былъ обнять Алешу и излиться ему…

— Алеша, — началъ-было онъ ласково, но сейчасъ-же остановился.

«Нѣтъ, я ему ничего не скажу, — проговорилъ онъ про себя. — Ему не до того.»

— Ахъ, Николаичъ, — вскричалъ Карповъ, поднимая голову. — Благую часть ты избралъ, что никогда не путался съ бабами, да и не будешь съ ними путаться. Эта практика помогла мнѣ распознать, со всею ядовитостью, какъ безсмысленно треплемся мы…

— Кто мы? — добродушно спросилъ Прядильниковъ.

— Ну, коли не мы, такъ вы. Ты дѣлецъ, я бум-млеръ, а нелѣпость выходитъ одна и та-же. Только ты весь свои вѣкъ не почувствуешь настоящей трагедіи жизни, а предо мной она уже предстала.

— Да ты просто отъ того хандришь, Алеша, — началъ Прядильниковъ очень кротко — что ничѣмъ заняться не хочешь.

— Молчи, христа-ради! — вскричалъ Карповъ и подскочилъ на мѣстѣ. — Не повторяй ты этой пошлятины. Не о себѣ самомъ скорблю я, братъ Николаичъ. Неужели ты думаешь, что у меня не хватаетъ смѣкалки, какъ устроить свою жизнь путемъ честнаго труда?

Онъ произнесъ послѣднюю фразу декламаторскимъ тономъ и расхохотался.

— А если смѣкалка есть, — вымолвилъ Прядильниковъ — такъ что-же ты не начинаешь?

— Пойми ты, мнѣ тошно видѣть, что ни въ комъ и нигдѣ нѣтъ капли жизненнаго фермента.

— Какого такого фермента? — повторилъ Прядильниковъ съ наивнымъ недоумѣніемъ.

— Ты спрашиваешь, какого? А вотъ такого, чтобы я, шелопай, но не потерявшій еще ни умишка, ни чутья правды, ни чувства красоты, могъ, когда ему надоѣсть его шелопайничанье, воодушевиться однимъ только примѣромъ живыхъ людей и найти себѣ дѣло. Гдѣ-же эти живые люди, гдѣ они? Нѣтъ ихъ. Кругомъ мертвечина, только она прикрывается обличьемъ живаго дѣла. За кого ни возьмись, каждый дѣлецъ. Онъ разрывается на части, онъ нуженъ всѣмъ и каждому. Въ своихъ собственныхъ глазахъ онъ особа, подпора обществу, воротила, безъ котораго все станетъ. А я подойду къ нему, обнюхаю его, распластаю и покажу тебѣ, что онъ гнилушка, дрянь безсмысленная, маріонетка! Гдѣ-же ему увлечь меня своимъ примѣромъ, если онъ въ моихъ глазахъ хуже всякаго послѣдняго проходимца? И знаешь что, Николаичъ, — продолжалъ Карповъ, пододвигаясь къ Прядпльникову и беря его за руку — пока ты былъ божьей коровкой, я надъ тобой хоть издѣвался, но, грѣшный человѣкъ, завидовалъ тебѣ подчасъ. Нужды нѣтъ, что ты мололъ безъ помолу и отдавалъ себя въ крѣпостное услуженіе разнымъ тузис-тымъ мазурикамъ, во твое донъ-кихотство наполняло тебя. Ты просиживалъ ночи напролетъ. Ты чуть сухотки не схватилъ… Во всемъ этомъ была жизнь, глупая, призрачная, но все-таки жизнь. А теперь…

— А теперь? — повторилъ Прядильниковъ, и голосъ его дрогнулъ.

— Теперь, братъ, ты — дѣлецъ!

— Какой-же я дѣлецъ? — пробормоталъ Прядильни-ковъ.

— Не такой еще, какъ всѣ прочіе, но можешь сдѣлаться такимъ-же. Ты поступилъ очень умно, что пересталъ изображать изъ себя божью коровку. Тебѣ давно подобало начать взиманіе процентовъ съ твоего умственнаго капитала. Ужь, конечно, тебѣ, а не твоимъ бывшимъ паукамъ, слѣдуетъ играть роль въ дѣловомъ мірѣ. Все это такъ. Но разъ ты попалъ на эту зарубку, ты съ нея не соскочишь. Она тебя будетъ все больше и больше засасывать. Ты сдѣлаешься практикомъ, тебѣ некогда будетъ оглянуться на самого себя, тебѣ некогда будетъ даже жаловаться на свою одинокую долю, на отсутствіе радости, на то, что никогда не зналъ никакой личной утѣхи…

— Алеша, — прервалъ Прядильниковъ, опуская низко голову, — ты ошибаешься.

— Въ чемъ я ошибаюсь? — спросилъ рѣзко Карповъ.

— Я совсѣмъ не такъ несчастенъ…

Онъ не договорилъ и отвелъ лицо свое отъ взглядовъ Карпова.

— Знаю, что ты теперь доволенъ. Тебя тѣшитъ сознаніе, что ты больше не Донъ-Кихотъ. Ты начинаешь имѣть пріятныя ощущенія дѣльца. Но вотъ это-то и приведетъ тебя къ мертвечинѣ.

— Ты меня не понялъ, — продолжалъ шопотомъ Прядильниковъ — я хотѣлъ тебѣ сказать о другихъ совсѣмъ радостяхъ.

— Какихъ?

Карповъ оглянулъ Прядильникова и чуть замѣтно усмѣхнулся.

— Ты насчетъ любви? Ты втюрился въ Евдокію! Я это знаю.

— Не говори такъ, Алеша, — почти просительнымъ тономъ промолвилъ Прядильниковъ.

Лицо его такъ вдругъ измѣнилось, что Карповъ поспѣшилъ прибавить:

— Ты на мои жаргонъ наплюй. Оскорблять тебя я не намѣренъ. Но развѣ не правда, что эта любовь втянула тебя, какъ слѣдуетъ, въ дѣла?

— Да, — чуть слышно выговорилъ Прядильниковъ.

— !і хоть-бы ты наслаждался съ любимой женщиной, а то ты пробавляешься до сихъ поръ невинными сантиментами.

Прядильниковъ вскочилъ съ дивана и весь выпрямился.

— Какое тебѣ дѣло, — вскричалъ онъ раздражительно — пробавляюсь я платонизмомъ или нѣтъ? Если ты никогда не дорожилъ твоими привязанностями, то я не хочу, слышишь-ли, не хочу профанировать ихъ. Ну-да, я наслаждаюсь, слышишь, наслаждаюсь вполнѣ; я счастливъ, какъ ты никогда не бывалъ. Я живу и не нуждаюсь въ твоемъ сожалѣніи!

Карповъ изумленно глядѣлъ на Прядильникова, на его лицо, искаженное гнѣвомъ, на его выпрямившуюся фигурку.

— Ты счастливъ? — спросилъ онъ: — ты наслаждаешься? Она тебя любитъ и живетъ съ тобой? Что-же ты мнѣ этого раньше не сказалъ? И прекрасно.

— Да, да, — продолжалъ прерывающимся голосомъ Прядильниковъ. — Я хочу быть счастливъ, а ты погрязъ въ развратѣ…

— Ха-ха-ха! — разразился Карповъ, вставая съ дивана. — Нельзя-ли не такъ грозно, Николаичъ. Если ты, дѣйствительно, счастливъ, такъ, по крайней мѣрѣ, не глупи. Но знай, что твоя любовь не спасетъ тебя отъ мертвечины. Уже лучше дѣлайся ты опять божьей коровкой. Говорю тебѣ это не изъ зубоскальства, а отъ чистаго сердца.

— Я не хочу слушать твоего вранья! — отрѣзалъ Прядильниковъ. — Я вижу, что для тебя пѣтъ ничего святаго. Оставь меня въ покоѣ! Я буду жить, какъ мнѣ хочется.

— Живи, — отвѣтилъ спокойно и сухо Карповъ и началъ раздѣваться, глядя на выбѣжавшаго изъ комнаты Прядильникова.

XVI.

Долго не спалъ Прядильниковъ, не спалъ и Карповъ, не спала и Авдотья Степановна. Дежа въ кровати, она спрашивала все себя: правда-ли, что «Николаичъ» сдѣлался ея возлюбленнымъ? То, что вышло между ними сегодня, случилось такъ неожиданно… Еще сегодня утромъ она никакъ-бы не повѣрила, что къ вечеру Прядилыіи-ковъ займетъ около нея прежнее мѣсто Карпова. Но и теперь, среди ночнаго раздумья, чувство ея казалось ей самой чѣмъ-то очень страннымъ.

Она перестала уже спрашивать себя: продолжаетъ-ли любить по-прежнему Алешу или нѣтъ. Она знала, что Карповъ къ ней больше не вернется. Съ этимъ фактомъ она успѣла помириться. Злобствовать, мстить она не могла. Много сдѣлала и личность Прядильникова, который въ самыя трудныя минуты былъ около нея. Хотя онъ и негодовалъ на Карпова, но Авдотья Степановна все-таки видѣла въ немъ Алешина друга. Ея чувство къ Карпову переходило мало-по-малу въ материнскую заботливость. Но она все чаще и чаще начинала сравнивать житейскую долю обоихъ друзей. Чувство жалости все сильнѣе проникало въ ея сердце, когда она раздумывала о Николаичѣ. Ей пріятно было развлекать его, выказывать ему самое искреннее, товарищеское чувство. Она съ особеннымъ самодовольствомъ наблюдала, какъ личность Петра Николаича все болѣе и болѣе разцвѣтаетъ. Онъ былъ ненавистникъ женщинъ, злобный на языкъ, болѣзненно-нервный, неряшливый, смѣшной, — она безъ особыхъ усилій сдѣлала его мягкимъ, сообщительнымъ, заставила больше заниматься собой, сгладила его угловатую нервность. Онъ былъ несчастный труженикъ, занимавшійся изъ любви къ искусству такими вещами, которыя могли-бы дать ему большой ходъ въ дѣловомъ-мірѣ, — она и этого добилась. Увидала она также, что натура у Прядильникова полна такой страстности, какую можно найти только въ человѣкѣ цѣломудренномъ. Въ Карповѣ не было и одной доли такого огня. Онъ указывалъ ей самъ на страстную натуру Прядильникова. Она замѣтила ее раньше. То, что начало разгораться въ его сердцѣ, она во-время поняла и не захотѣла остерегать его.

Она была счастлива, но не такъ, какъ въ первое время своей страсти къ Карпову. Ее впервые охватилъ воздухъ мужской безотвѣтной, всепоглащающей привязанности. Это ее потрясло. Когда смѣшной, маленькій, долгоносый человѣчекъ держалъ ее въ своихъ объятіяхъ, осыпалъ ее совершенно безумными поцѣлуями, она чуяла потъ чувственными проявленіями страсти нѣчто горячее, самоотверженное. Честный, цѣломудренный, строгій къ себѣ идеалистъ отдавался ей не такъ, какъ Алквіадъ-Алеша, а въ какомъ-то экстазѣ, предаваясь какому-то высокому культу. Любовь къ ней сдѣлала то, что этотъ человѣкъ согласился ограничить свою щекотливость. Эта-же любовь указывала ей другую жизненную дорогу.

Проснувшись, Авдотья Степанова чувствовала себя легко. Ей захотѣлось самой отправиться къ Загариной, чтобы раскрыть ей глаза на махинаціи Малявскаго съ Воротилинымъ. Еще вчера утромъ она не рѣшилась-бы на это. Сегодня она какъ-то иначе посмотрѣла на самое себя. Сознаніе того, что она отвѣчаетъ любви человѣка, какъ Прядильниковъ, что она сошлась съ нимъ искренно, честно, безъ малѣйшей примѣси легкомыслія и чувственности, развязывало ей руки. Ей уже не дѣлалось совѣстно при мысли, что она явится къ такой женщинѣ, какъ Загарина.

Авдотья Степановна проснулась рано. Въ десять часовъ она была уже совсѣмъ готова, одѣтая въ темное суконное платье. Лошадей она не велѣла закладывать и отправилась на извощикѣ.

Кухарка Загариной не хотѣла-было пускать ее, объявивши, что барыня совсѣмъ ужь собралась идти. Авдотья Степановна написала на своей карточкѣ: «По дѣлу о вашемъ наслѣдствѣ» и заставила кухарку отнести карточку барынѣ. Загарина тотчасъ-же приняла ее.

Авдотью Степановну поразила наружность Загариной. Она еще никогда не видала такого женскаго типа. Передъ ней стояла женщина, непохожая ни на барыню, ни на купчиху, ни на чиновницу. Худое, совсѣмъ прозрачное лицо съ утомленными блестящими глазами смотрѣло на Авдотью Степановну съ выраженіемъ не любопытства, а кроткаго недоумѣнія. Сѣдые волосы лежали гладко на высокомъ лбу. Эта сѣдина поражала также Авдотью Степановну. Въ ней было что-то глубоко-честное, говорящее о долгихъ годахъ мысли, труда и нравственной борьбы. Высохшую, но еще стройную фигуру Загариной строго драпировало сѣрое платье.

— Вы собрались идти, — заговорила Авдотья Степановна и сама почувствовала, что тонъ у ней спалъ на нѣсколько нотъ.

— Нѣтъ, еще рано, — отвѣтила очень слабымъ голосомъ Загарина, указывая Авдотьѣ Степановнѣ на кресло.

— Мнѣ сказали, что вы цѣлый день заняты въ газетѣ, я поэтому и выбрала утро.

Смущеніе Авдотьи Степановны все усиливалось. Ея обыкновенный увѣренный тонъ совершенно исчезъ; а между тѣмъ Загарина говорила такъ кротко и тихо и весь ея видъ возбуждалъ въ самой-же Авдотьѣ Степановнѣ большую симпатію.

— Вы выбрали самое лучшее время, — проговорила Загарина, какъ-бы выжидая объясненія гостьи.

— Извините меня, — начала Авдотья Степановна, чувствуя, что она краснѣетъ: — я рѣшилась пріѣхать къ вамъ прямо, не предупредила даже васъ, но дѣло спѣшное…

Она остановилась, не находя словъ, а Загарина продолжала смотрѣть на нее все съ тѣмъ-же выраженіемъ кроткаго недоумѣнія.

— Вы хотите, — спросила Загарина — пріобрѣсти у меня этотъ процессъ?

— Нѣтъ, — вскричала пріободрившись Авдотья Степановна — совсѣмъ нѣтъ! Я, напротивъ, хочу разсказать вамъ, какъ добрые люди собрались провести васъ.

Загарина при этихъ словахъ усмѣхнулась.

— Это такъ легко, — вымолвила она.

— Вы меня совсѣмъ не знаете, — заговорила уже гораздо смѣлѣе Авдотья Степановна — да я и не смѣю разсказывать вамъ, кто я была и что я теперь такое… но, быть можетъ, вы мнѣ повѣрите въ дѣлѣ, которое касается только васъ однихъ.

Она опять остановилась, а Загарина глядѣла на нее и думала: «Кто можетъ быть эта женщина? Какая она изящная и красивая…»

Загарина, задавъ вопросъ насчетъ общественнаго положенія незнакомки, побоялась отвѣтить на него.

— Мнѣ, право, теперь совѣстно, — продолжала Авдотья Степановна — что я такъ, незванная, непрошенная, прискакала къ вамъ. Вы, пожалуй, примете и меня за какую-нибудь… ну, да предисловія я всякія оставлю.

— И хорошо сдѣлаете, — добавила Загарина.

Авдотья Степановна разсказала ей всю исторію: предложеніе Воротилина, его стачку съ Малявскимъ, комедію, какую Малявскій разыгралъ у ней, справки, наведенныя ею у вѣрныхъ людей. Все это она изложила обстоятельно и искренно.

Разсказъ ея понравился Загариной.

— Вѣрите вы мнѣ? — спросила Авдотья Степановна, дойдя до конца.

— Почему-жь мнѣ вамъ не вѣрить?

— Мало-ли почему! Вѣдь и я могу вести свою мину. Другихъ-то въ глазахъ вашихъ очерню, а сама воспользуюсь вашей довѣрчивостью. Вы, разумѣется, подумаете: зачѣмъ это она лѣзетъ ко мнѣ? Что за добродѣтель такая выискалась! Коли хотите знать, сначала я хоть и смѣкнула, что мнѣ предлагаютъ что-то неладное, но все еще оставляла втунѣ. А потомъ, какъ я узнала, что эти два господина комедію со мной разыграли, я взбѣсилась. Теперь мое дѣло сдѣлано. Какъ вы на мою выходку посмотрите, это ужь ваше дѣло.

Договоривши, Авдотья Степановна привстала съ видимымъ желаніемъ раскланяться и уйти, но Загарина протянула ей руку и удержала на мѣстѣ.

— Вашъ поступокъ, — сказала она, — очень хорошъ; напрасно вы представляете его въ такомъ видѣ. Тутъ дѣйствовало вовсе не одно задѣтое самолюбіе. Эти господа хотѣли только повѣрнѣе обезпечить себѣ ваше участіе. Кто-же вамъ мѣшалъ-бы и теперь сдѣлаться пайщицей въ ихъ предпріятіи?

— Мнѣ противно и то, — вскричала Авдотья Степановна, радостно вздрогнувъ отъ словъ Загариной, — что такіе господа смѣли дѣлать мнѣ плутовскія предложенія. Да это что. Обо мнѣ что-жь толковать. Вы-то вотъ могли попасться имъ въ руки.

— Признаюсь вамъ, — заговорила Загарина — мнѣ это наслѣдство начинаетъ казаться какимъ-то миоомь.

— Чѣмъ? — переспросила Авдотья Степановна.

— Миѳомъ, мечтою.

— Ну, нѣтъ, это не мечта, — вскричала Авдотья Степановна. — Я ужь могу васъ увѣрить, что ваше дѣло правое. А то изъ-за чего-же такъ къ вамъ подъѣзжаютъ?

— Можетъ быть, — тихо промолвила Загарина;— но я такъ устала.

Она закрыла глаза и все лицо ея выражало въ эту минуту такое болѣзненное томленіе, что Авдотья Степановна вдругъ пододвинулась къ ней и взяла ее за руку.

— Вы себя извели совсѣмъ на работѣ, — начала она со слезами въ голосѣ. — Отдохните. Поглядите-ка: у васъ въ лицѣ кровинки нѣтъ. Угодно вамъ, чтобы я отыскала хорошаго адвоката? Вы ничего не будете платить. Только вы такъ не работайте. Вы себя заморите. Вы вѣдь заграницей все жили?

— Да, — отвѣтила Загарина, тронутая тономъ Авдотьи Степановны.

— Ну, вотъ видите. А у насъ это такая сторонушка. Какіе морозы…

— Ужасные, — добавила Загарина.

— Вонъ вамъ надо изъ Петербурга, на югъ, въ Италію.

Загарина махнула только рукой и горько усмѣхнулась.

— Простите, — заговорила еще болѣе нервнымъ голосомъ Авдотья Степановна — я вамъ надоѣдаю; вамъ идти нужно, а я тутъ пристаю съ глупыми разговорами. Вы меня не знаете. Мнѣ-бы и неслѣдъ совсѣмъ являться къ такой женщинѣ, какъ вы.

— Почему-же? — удивленно спросила Загарина.

— А потому, что я вся мѣднаго гроша не стою. Посмотрю я на себя и на васъ. Вы морите себя на работѣ, а я въ каретахъ разъѣзжаю. Взять вашу жизнь и мою жизнь… и на свѣтъ-бы не глядѣлъ.

Она встала и стыдливо проговорила:

— Не думайте, что я совсѣмъ пропащая.

Загарина продолжала глядѣть на нее удивленно.

— Съ какого права? — спросила она, наконецъ, поднимая глаза на Авдотью Степановну.

— Вы можете, вы имѣете право. Передъ вами я…

Она не договорила, и, точно боясь, что сейчасъ разрыдается, поднесла платокъ ко рту и вслѣдъ затѣмъ быстро обернулась къ двери.

Въ дверяхъ въ эту минуту показалась Лиза. День былъ воскресный, она не ходила въ гимназію. Чужой женскій голосъ подстрекнулъ ея неугомонное любопытство. Стоя въ дверяхъ, она глядѣла своими большими глазами на Авдотью Степановну.

— Вы не заѣдете ко мнѣ еще? — спросила Загарина вслѣдъ удаляющейся гостьѣ; но та ее не слыхала и въ сильнѣйшемъ смущеніи почти выбѣжала въ переднюю.

Лиза вышла за ней и помогла надѣть шубу.

— Maman спрашиваетъ васъ, — сказала она своимъ дѣловымъ тономъ, отворяя Авдотьѣ Степановнѣ дверь на крыльцо — вы къ намъ зайдете еще?

— Не знаю, не знаю, — пробормотала Авдотья Степановна, стараясь не глядѣть на дѣвочку.

И она поспѣшно спустилась съ лѣстницы.

Лиза вернулась къ матери, стала посреди комнаты и, сложивъ руки на груди, спросила низкимъ голосомъ:

— Ты знаешь эту даму, maman?

— Нѣтъ, мой другъ, я въ первый разъ ее видѣла.

Загарина надѣла капоръ и потомъ стала собирать свои газеты.

— Она пріѣзжала покупать у васъ процессъ?

— Я сама хорошенько не поняла, — отвѣтила Загарина — но. она остерегаетъ меня.

— Всѣ остерегаютъ и всѣ надуваютъ!

Лиза разсмѣялась.

— Ты что будешь дѣлать? — спросила мать.

— Ко мнѣ придетъ Саша, мы будемъ читать. Ты нынче раньше вернешься?

Загарина молча кивнула головой. Лиза поцѣловала ее, укутала и крикнула на лѣстницу:

— Эта дама должно быть… une dame du lac!..

XVII.

Лиза, проводивши мать, взяла книжку и присѣла къ окна. Она думала о той барынѣ, которая сейчасъ только ушла.

«Кто она такая? — спрашивала про себя дѣвочка. — Она навѣрно une dame du lac!»

Это прозвище она прочла въ какомъ-то фельетонѣ. Лиза уже знала, что въ Парижѣ есть женщины, которыхъ зовутъ «кокотками». Она помнила, какъ на бульварахъ и въ Елисейскихъ поляхъ ей попадались разряженныя женщины съ такимъ страннымъ цвѣтомъ лица и волосъ, что она каждый разъ спрашивала мать: почему эти дамы такъ сильно притираются и носятъ такіе шиньоны? Мать затруднялась отвѣчать ей на всѣ эти вопросы.

«Да, это навѣрно такая дама, какъ въ Парижѣ, — продолжала разсуждать Лиза. — Что-же ей отъ насъ надо? И какъ она смѣетъ являться?»

Лиза даже надула губки. Ей сдѣлалось обидно за мать.

«Отчего къ намъ каждый является съ улицы? Оттого, что мы бѣдны; a maman не хочетъ отдать нашъ процессъ какому-нибудь хорошему человѣку. Вотъ насъ и надуютъ, непремѣнно надуютъ. Сколько уже перебывало народу, а никто ничего не устроилъ. Будь здѣсь мой семинаристикъ, онъ-бы какъ началъ хлопотать! Вотъ-бы мы всѣ трое уѣхали заграницу. А теперь maman такъ работаетъ…»

Лицо дѣвочки затуманилось и даже двѣ слезинки показались на ея крупныхъ глазахъ.

«Все оттого, — продолжала думать Лиза, — что живемъ мы однѣ. Нѣтъ никакого мужчины. Мы воображаемъ, что очень умны, а ничего умнаго придумать не можемъ. Зачѣмъ мамѣ такъ много работать? Она не хочетъ давать мнѣ переводовъ. А такъ я не согласна оставаться. Я найду себѣ работу. Мы придумаемъ съ Сашей…»

Раздался звонокъ.

«Это навѣрно онъ, — сказала про себя Лиза и пошла отворять. Саша Чернокопытовъ съ весны выросъ мало, но за то раздобрѣлъ и сталъ очень широкъ въ плечахъ. Лицо сдѣлалось еще серьезнѣе. Онъ пожалъ руку Лизѣ по-товарищески, крякнулъ и выговорилъ:

— Ну холодище сегодня; у васъ топится печка?

— Топили утромъ, — отвѣтила весело Лиза, оглядывая своего пріятеля. — Печка теплая, поди сюда.

Щеки Саши такъ и рдѣлись. Онъ былъ очень красивый мальчикъ, только общій обликъ лишенъ былъ мягкости. Стоялъ онъ, точно къ чему-то прислушиваясь, лѣвымъ плечомъ впередъ. Подъ мышкой у него былъ портфель чистенькій, запертый на ключикъ. Держалъ онъ его, какъ большой.

Подойдя къ печкѣ, Саша дотронулся, до нея рукой, потомъ положилъ на столъ портфель и началъ грѣться.

— Я съ тобой хочу поговорить серьезно, — начала Лиза, переминась съ ноги на ногу.

— О чемъ? — спросилъ отрывисто Саша.

— Мнѣ нужно работу отыскать.

— Тебѣ?

— Ну-да.

— Да ты что-жь можешь дѣлать?

— Какъ что?!

Лиза обернулась на каблукѣ и наморщила лобъ.

— Говори.

— Ну, что ты важничаешь, Саша! Я не меньше тебя знаю. Ты только въ арифметикѣ лучше меня идешь, зато языковъ не знаешъ.

— Да ты говори толкомъ: ну, какую-же ты работу хочешь достать?

— Я и хотѣла съ тобой посовѣтоваться, Саша. Мама не даетъ мнѣ переводовъ: говоритъ, что это будетъ вредно для моихъ классовъ. А я могла-бы переводить.

— Да вѣдь у васъ есть знакомые. Вотъ тотъ, съ большой-то бородой.

— Борщовъ?

— Ну, — да, Борщовъ. Ты его-бы просила, чтобы онъ тебѣ нашелъ что-нибудь легонькое, — дѣтскія книжки, что-ли.

— Зачѣмъ-же непремѣнно дѣтскія? — возразила обиженно Лиза: — я нѣсколько разъ переводила газеты.

— Ну, и что-жь?

— Очень недурно шло; разумѣется, мама поправляла, но немного.

— На что-же еще лучше? Ты вотъ такъ и сдѣлай: уговорись съ мамой, чтобы она третью часть работы тебѣ отдавала.

— Да вотъ видишь-ли что, Саша, — начала Лиза, подходя къ нему и кладя руку на плечо. — Мама ужасно боится потерять свое мѣсто. Ей надо ходить каждый день туда, въ редакцію.

— А на домъ она развѣ не можетъ брать?

— Надо ходить, — повторила грустно дѣвочка. — Вотъ она себя и уморитъ.

Лиза отвернулась и заплакала.

— Ну, ты сейчасъ: и уморитъ! — вскричалъ Саша, передернувъ плечами.

— Ты развѣ не видишь, какая она стала? А по ночамъ какъ она кашляетъ. И каждый день все хуже. Я знаю, что ей надо: ей надо ѣхать въ Ниццу.

— Почему-же въ Ниццу?

— Ахъ, какой ты глупый, Саша. Ничего ты не знаешь.

— Ну, ужь это атанде. Ницца — французскій городъ, въ департаментѣ Морскихъ Альповъ.

— Ну-да. Туда посылаютъ всѣхъ, у кого болитъ грудь. Ей нужно сейчасъ-же ѣхать.

— А дорого это будетъ стоить? — спросилъ Саша.

— Разумѣется, дорого. Одинъ проѣздъ — франковъ… пятьсотъ.

— Это сколько-же выйдетъ рублей?

— Сочти, за рубль никогда не даютъ больше, какъ три франка и пятьдесятъ сантимовъ.

— Попросить надо взаймы. Этотъ Борщовъ богатъ?

— Не знаю. Да онъ давно у насъ не былъ. Я-бы попросила, но мама ни за что не согласится.

— Не согласится? — переспросилъ Саша.

— Не согласится, — повторила еще грустнѣе Лиза.

— Ну, согрѣлся важно! — выговорилъ Саша, потирая руки и отходя отъ печки. — Ты не убивайся, Лиза: твоей мамѣ будетъ получше. А потомъ и наслѣдство у васъ будетъ.

— Ничего не будетъ. Только одни разговоры, и хлопотать некому…

— Да вѣдь ты говорила, что это дѣло у васъ покупаютъ.

— Только одинъ видъ дѣлаютъ; да и какъ продавать? Мама не знаетъ, за сколько можно.

— Мужчины у васъ нѣтъ никого въ домѣ.

— Я то-же самое сегодня думала. Но я такъ не хочу! — вскричала Лиза и топнула ногой. — Я не хочу, чтобы мать моя уморила себя работой. Вотъ что, Саша: отыщи ты мнѣ гимназистиковъ, которымъ-бы я могла давать уроки, по-англійски или по-французски.

— Хорошо, только не знаю, много-ли выищется. У насъ языками мало занимаются.

— Все-же можешь найти хоть двухъ такихъ-же мальчугановъ, какъ ты.

— А ты почемъ будешь брать?

— Недорого. Сколько дадутъ.

— Этакой цѣны нѣтъ.

— Рублей хоть пять за целый мѣсяцъ.

— Ладно, я поговорю.

Лиза сѣла къ столу, стоявшему у окна.

— Пора и начинать, — проговорила она, улыбнувшись изподлобья своему пріятелю. — Ты хорошо-ли знаешь урокъ?

Саша взялъ портфель, отперъ его, акуратно вынулъ оттуда тетрадь и книжку, пошелъ къ столу, за которымъ сидѣла Лиза, и поместился противъ нея, поджавши ноги подъ стулъ.

Начался урокъ. Саша учился у Лизы англійскому языку. Ученикъ Лизы отличался большимъ прилежаніемъ, но не выказывалъ особыхъ талантовъ къ языкамъ. Онъ самъ обратился къ своей пріятельнице съ просьбой, чтобы она начала учить его по-англійски. Лиза принялась за это съ рвеніемъ настоящаго педагога. Англійскій языкъ выбралъ Саша потому, что его въ гимназіи не преподаютъ, а онъ очень выгодный: и за переводы дороже платятъ, и въ конторахъ ценятъ тѣхъ, кто знаетъ по-англійски. Вообще Саша, хоть и былъ не старше Лизы, но скоро сталъ имѣть въ глазахъ ея кредитъ. Въ немъ она видѣла практичность и должна была сознаться, что онъ гораздо больше ея зналъ по разнымъ житейскимъ вопросамъ.

Урокъ продолжался добрый часъ. Саша учился полегоньку, очень часто останавливалъ свою преподавательницу, переспрашивалъ ее, слова выговаривалъ съ трудовъ, но что заучивалъ, то заучивалъ твердо.

Они сдѣлали наузу.

— Ты боишься — спросилъ Саша — что мама твоя въ самомъ дѣлѣ умретъ?

— Ахъ, не говори, — прошептала Лиза.

— Да вѣдь какъ-же не говорить, я это жалѣя тебя говорю. Надо и о себѣ подумать.

— О комъ?

— О себѣ. Ну, вдругъ ты останешься одна, какъ ты жить будешь?

— Ахъ, полно, Саша, какъ тебѣ не стыдно. Что-же обо мнѣ говорить, когда мама чуть пышетъ… и для кого? Для меня-же.

— Нѣтъ, ты погоди, — возразилъ гимназистъ, сдвигая брови. — Ты любишь свою маму. Да вѣдь нужно подумать, какъ тебѣ жить, если вдругъ, чего Боже сохрани, ты оснанешься одна.

Лиза опустила голову и тихо заплакала.

— Ты полно плакать-то. Я тебя не дразню вѣдь. Ты дѣвочка, поэтому не можешь такъ разсуждать, какъ мужчина.

— Какоіі-же ты мужчина? — спросила сквозь слезы Лиза.

— А то кто-же я? извѣстное дѣло — мужчина. Ты не плачь, я тебѣ дѣло говорю. У васъ имѣнія никакого нѣтъ. На слѣдство не знай получишь, не знай нѣтъ; на что-же надѣяться-то?

— Я буду работать, — прошептала Лиза.

— Ты еще учиться должна. Какая твоя работа! Ты года три еще проучишься; а коли захочешь дипломъ хорошій взять, такъ и больше. Хочешь въ педагогички идти?

— Хочу, — проговорила, удерживая слезы, Лиза.

— Ну, вотъ видишь, это еще два года возьметъ. На все это деньги нужны. Тебѣ надо куда-нибудь на казенный счетъ поступить.

— На казенный! — вскричала Лиза. — Да ты съ ума сошелъ! Оставить маму одну! Никогда. Да она безъ меня что-же будетъ дѣлать?

— Вотъ то-то ты какая важнюшка. Много больно о себѣ думаешь. Какой въ тебѣ прокъ? Ты для мамы твоей совсѣмъ ненужна, а ты ей стоишь денегъ: тебя поить, кормить нужно и платить въ гимназію. Живи твоя мама одна, она-бы вдвое меньше прожила, — я вѣдь хозяйство знаю.

Лиза опять заплакала, и на этотъ разъ уже гораздо громче.

— Вотъ ты сейчасъ и разнюнишься. Съ тобой совсѣмъ говорить нельзя.

— Я знаю, — всхлипывала Лиза — мама для меня такъ работаетъ. Пойми ты, это-то и не даетъ мнѣ покоя. А ты меня упрекаешь.

— Въ чемъ? — спросилъ раздражительно Саша.

— Говоришь, что я объѣдаю маму.

— Все ты выдумываешь. Ничего такого я тебѣ не говорилъ; вѣдь и меня тоже поятъ и кормятъ. Такъ это совсѣмъ разница. У моихъ родителей деньги есть. Умри они сегодня, я бы все-таки кончилъ курсъ и въ гимназіи, и въ университетѣ. А ты останешься между небомъ и землей. Я тебѣ и толкую про то: надо тебѣ на казенный счетъ куда-нибудь поступить; маму ты будешь видѣть. Ныньче вѣдь отпускаютъ домой.

— Мама на это никогда не согласится! — вскричала Лиза.

— Уговори. Ты вѣдь все себя большой называешь. Ну, и докажи, что ты большая.

— Ты не знаешь, Саша. Мамѣ нельзя проситъ обо мнѣ.

— Это еще отчего?.

— Для насъ здѣсь ничего не сдѣлаютъ!

— Гдѣ это: здѣсь?

— Въ Россіи.

— Это почему?

— Да такъ. Я ужь знаю. Маму считаютъ…

Дѣвочка остановилась. Словно не сходило у нея съ языка.

— Подъ присмотромъ она, что-ли? — спросилъ Саша.

— А ты развѣ слыхалъ, что бываютъ подъ присмотромъ?

— Какъ-же не. слыхать?

— Я ужь не знаю, какъ тамъ, — заговорила тихо Лиза — но насъ изъ-за границы сразу не пустили.

— Вотъ какъ, — произнесъ значительно гимназистъ.

— Иу, какъ-же ты мнѣ совѣтуешь, Саша, поступить на казенный счетъ? Мнѣ и въ гимназіи-то противно. А тутъ нужно кланяться разнымъ генераламъ.

— А что-жь дѣлать? Тебѣ только надо кончить курсъ, а тамъ ты вольный казакъ.

— Такъ нехорошо. Это нечестно.

— Все вздоръ говоришь! — вскричалъ Саша и всталъ съ мѣста. Онъ засунулъ руки въ карманъ и прошелся по комнатѣ.

Лиза продолжала сидѣть у стола съ поникшей головой.

Раздался звонокъ.

— Это мама твоя? — спросилъ гимназистъ.

— Не знаю. Она приходитъ позднѣе.

Лиза отерла слезы, откинула волосы назадъ и пошла скорыми шагами въ переднюю.

— Ахъ! — раздался ея радостный крикъ, когда она отворила дверь въ сѣни.

На порогѣ стоялъ Бенескриптов. На немъ было ваточное пальто и старая шапка. Шею укутывалъ засаленный шарфъ.

— Семинаристикъ мой милый! — вскричала Лиза, хватая его за руки и подпрыгивая, чтобы достать до лица и поцѣловать его.

— Снимайте пальто. Какъ я рада! Мамы нѣтъ. Она скоро придетъ. Саша, какая радость! Поди сюда, Ѳедоръ Дмитричъ пріѣхалъ.

Она прыгала, хлопала въ ладоши, тормошила Бенескриптова за пальто и концы шарфа. Когда онъ снялъ шапку и Лиза взглянула ему пристальнѣе въ лицо, она встрѣтилась глазами съ его взглядомъ. Взглядъ этотъ былъ мутный, блуждающій, тяжелый. Сердце дѣвочки сжалось.

— Я на минутку, — Забормоталъ Бенескриптовъ. — Маменьки нѣтъ? Оно и лучше. Я на минутку.

Руки Лпзы опустились. Она готова была заплакать. Голосъ Бенескриптова поразилъ ее. Отъ него шелъ какой-то запахъ. Она боялась спросить, что съ нимъ, покраснѣла и въ смущеніи пролепетала.

— Войдите, войдите.

Бенескриптовъ, не снимая пальто, вошелъ въ ту комнату, гдѣ сидѣлъ Саша, оглянулъ ее тревожно, точно боясь встрѣтиться съ кѣмъ-нибудь.

Лиза вбѣжала вслѣдъ за нимъ. Она продолжала чувствовать тоже смущеніе. Она не знала, съ чего ей начать разговоръ. Ей особенно непріятно было въ эту минуту присутствіе Саши. Онъ раскланялся съ Бенескриптовымъ и также пристально поглядѣлъ на него.

— Вы давно? — спросила Лиза, не рѣшаясь взглянуть еще разъ въ лицо Ѳедора Дмитріевича.

— Я-то? Не больно давно. Такъ маменьки-то нѣтъ, вы говорите?

Бенескриптовъ опустился на стулъ и еще разъ оглянулъ комнату.

— Вы надолго?.

Голосъ Лизы съ трудомъ повиновался ей.

— Ну, вы какъ, голубчикъ мой…

Бенескриптов не договорилъ и протянулъ къ ней руки.

— Я? — ничего.

— Вотъ и не вытерпѣлъ, — забормоталъ вдругъ Бенескриптовъ: — захотѣлось очень на васъ взглянуть. Вы меня не слушайте, что я болтаю. Это такъ, зря… И маменькѣ не говорите, что я былъ.

— Почему? — спросила удивленно Лиза.

— Не говорите… я сейчасъ вонъ, простите меня, ученичка моя милая…

На глазахъ его показались слезы.

— Что съ вами? — прошептала Лиза, подходя къ нему ближе.

— Вы не бойтесь, барышня, я никакого безобразія не учиню. Я только минуточку посижу здѣсь — и вонъ!

— Куда-же вы хотите идти? — шептала Лиза — посидите; вы развѣ нездоровы? Такъ отдохните у насъ. Вотъ скоро и мама придетъ. Право, зачѣмъ вы такой?

Бенескриптов вдругъ разсмѣялся, и такъ рѣзко, что Лиза вздрогнула.

— Любопытствуете узнать, зачѣмъ я такой? Долго будетъ разсказывать. Вотъ вы, бывало, говорили мнѣ: семинаристикъ мой прелестный, а теперь больше не скажете. Видите, какой передъ вами семинаристище…

Онъ опустилъ голову, и лицо его приняло плаксивое выраженіе.

Гимназистъ кивнулъ головой, молча всталъ, сложилъ свою тетрадку и книжку, убралъ ихъ въ портфоль и шаркнулъ Беиескриптову.

— Онъ подъ-шофе, — сказалъ онъ Лизе въ передней, надѣвая пальто.

— Что такое? — спросила пугливо Лиза.

— Подъ-шефе.

— Да что это значитъ?

— Выпилъ.

— Ну, ужь, пожалуйста, нечего тебѣ разсуждать!

— Да чего-жь тутъ разсуждать? Вѣдь это видно.

— Ступай, ступай. Мнѣ совсѣмъ не нравится, что ты говоришь. — Она вытурила его и не подала ему даже на прощанье руки, какъ это обыкновенно дѣлала. Вернувшись къ Бенескриптову, Лиза почувствовала меньшее смущеніе. Съ глазу на глазъ ей было легче.

— Вы нездоровы? — заговорила она, подходя къ Федору Дмитріевичу.

— Это точно. Боленъ я, только этой болѣзни никто не вылечитъ.

— Отчего?

Лиза изумленно раскрыла глаза.

— Вамъ этого совсѣмъ знать не полагается. А маменька что? Говорите мнѣ сущую правду.

— Мама все хвораетъ. Ей очень нехорошо. Вотъ вы сами увидите.

— Нѣтъ, я не увижу маменьки вашей. Это я такъ зашелъ. Очень ужь загвоздило.

Лиза слушала его и повторяла все про себя: «неужели Саша правъ?» Она подумала также о возвращеніи матери и испугалась за Бенескриптова.

— Вы не хотите видѣть сегодня маму? — тихо спросила она.

— Не хочу, не хочу.

— Вы завтра придете?

— Не смѣю я. Вонъ меня нужно гнать! Я и завтра буду въ такомъ-же паскудномъ видѣ,— и завтра и послѣзавтра. Вы что на меня смотрите такъ? Не смотрите на меня такъ. Былъ у васъ когда то учитель — и нѣтъ его. Такъ и запишите, что сгинулъ, молъ, семинаристикъ.

Онъ, пошатываясь, поднялся. Лиза не знала, что говорить.

— Прощайте, барышня. Маменькѣ — ни гугу! Объ этомъ я васъ честью прошу.

Только-что Бенескриптовъ взялся за ручку двери въ переднюю, какъ раздался звонокъ.

— Это мама, — тревожно проговорила Лиза.

Бенескриптовъ поблѣднѣлъ. Даже колѣни у него подогнулись.

— Хотите, — спросила шопотомъ Лиза — лечь въ кровать и отдохнуть? У васъ пройдетъ.

— Эхъ, — крикнулъ Бенескриптовъ, махнулъ рукой и вернулся на свое мѣсто.

Лиза отворила дверь матери и, не пуская ее въ слѣдующую комнату, залепетала:

— Мама, милая, пришелъ Ѳедоръ Дмитріевичъ, только онъ не хотѣлъ тебя видѣть. Онъ такой странный. Ты, пожалуйста, не бойся.

— Чего-же мнѣ бояться? — спросила съ недоумѣніемъ Загарина, глядя на дочь съ чуть замѣтной усмѣшкой.

—Я не знаю, мама, что съ нимъ такое сдѣлалось, только онъ престранный. Ему не хочется, кажется, чтобъ ты его видѣла.

— Право, Лиза, я не пойму, что ты мнѣ толкуешь.

Загарина раздѣлась и не совсѣмъ увѣренно притворила дверь.

Бенескриптовъ сидѣлъ все на томъ-же мѣстѣ, низко опустивъ голову на ладони рукъ.

— Ѳедоръ Дмитріевичъ! — окликнула его Загарина.

Онъ быстро поднялъ голову, весь встрепенулся и вскочилъ со стула.

— Какъ я рада!

Загарина протянула ему руку, и какъ только взглянула ему въ лицо, почувствовала такое-же смущеніе, какъ и Лиза, только она сразу-же догадалась, въ какомъ состояніи былъ Бенескриптов.

— Простите, — заговорилъ онъ, не смѣя взглянуть на Загарину — я — презрѣнная тварь. Не выдержалъ. Гоните меня…

Вдругъ онъ заплакалъ, отвернулся въ другую сторону и закрылъ лицо руками.

Лиза глядѣла на мать. Обѣ онѣ стояли въ нерѣшительныхъ позахъ.

— Мама, — начала Лиза чуть слышно: — я пойду къ себѣ.

— Да, ступай, — прошептала Загарина въ смущеніи.

Дѣвочка скрылась.

«Что это съ нимъ? — спросила про себя Загарина. — Онъ, кажется, никогда ничего въ ротъ не бралъ. И вдругъ въ такомъ видѣ!»

— Что съ вами, другъ мой? — заговорила она, подходя къ Бенескрпптову.

Онъ бросился къ ней, схватилъ ея руку, началъ цѣловать и вдругъ опустился на оба колѣна.

— Простите! — вскрикнулъ онъ сквозь слезы: — простите вы моему окаянству. — Какъ я осмѣлился показаться вамъ на глаза! Околѣвать я долженъ въ собачьей конурѣ. Я животное, а не человѣкъ… Не могъ я съ собою совладать, не могъ!

Слезы заглушили его несвязную рѣчь. Онъ, вее еще на кольцахъ, цѣловалъ руки Загариной, которая стояла передъ нимъ въ совершенно растерявшейся позѣ.

— Полноте, другъ мой, — говорила она, наклоняясь надъ нимъ: — ну, что-жь такое? Развѣ вы преступленіе совершили? Вы человѣкъ трезвый. На васъ вино дѣйствуетъ сильнѣе, чѣмъ на другихъ, вотъ и все. Хотите прилечь немного — отдохнуть? Отдохните. Вѣдь вы здѣсь у своихъ. Зачѣмъ-же такъ волноваться…

Она не договорила. Съ ней сдѣлался припадокъ кашля.

При первыхъ звукахъ этого кашля Бенескриптов пересталъ плакать, тревожно взглянулъ на Загарину и замѣтно отрѣзвѣлъ.

— Матушка! — вскричалъ онъ: — да вы совсѣмъ захирѣли. А я, окаянный, распустилъ нюни…

Онъ всталъ и выпустилъ руку Загариной изъ своихъ рукъ.

— Сядьте, — проговорила она послѣ припадка кашля.

Онъ молча повиновался.

— Откуда вы? Такъ неожиданно. По дѣламъ? Не случилось-ли какой-нибудь непріятности?

— Матушка, не давайте вы мнѣ говорить. Больно мнѣ горько. Обо мнѣ что сокрушаться. Я звѣрь, а не человѣкъ. Вы-то горькую долю терпите.

— Хорошо-ли вамъ служить?

— Мнѣ служить важно. Самому себѣ служу и никакого начальства надъ собою не знаю.

— Начальства не знаете?

— Самъ себѣ начальникъ. Да и въ какую я службу гожусь? Вы думали, что я взаправду годенъ на какое-нибудь дѣло. Педагогъ, молъ; до всего своимъ умомъ дошелъ, бороться хочетъ съ сильными міра сего. Какъ Самсонъ одной ослиной челюстью побиваетъ филистимлянъ. Вотъ и побилъ. И явился къ вамъ хвалиться своими подвигами.

— Вы потеряли мѣсто? — чуть слышно спросила Загарина.

— А вы думали какъ? Эдакаго остолопа да будутъ держать въ званіи смотрителя — какъ-бы не такъ. Онъ о себѣ чего не возмечталъ, а его по затылку. Вы думаете, я вру? Прикажете документъ выложить?

Бенескриптов остановился, тряхнулъ головой, потомъ опять всталъ на колѣни и схватилъ руку Загариной.

— Не слушайте вы меня, — вскричалъ онъ. — Выгоните, христа ради. Все это я отъ безобразія своего говорю. Вы видите, въ одинъ мѣсяцъ на что я сталъ похожъ; сосетъ меня вотъ тутъ подъ ложечкой!

— Успокоитесь, другъ мой, — шептала Загарина — зачѣмъ вы себя такъ мучите!

— Звѣрь я, звѣрь, — повторялъ Бенескриптовъ всхлипывая.

Чрезъ минуту онъ немного притихъ. Загарина усадила его на диванъ, принесла стаканъ воіы и просила его выпить.

— Не могу, претитъ, — бормоталъ Бенескриптовъ.

— Какъ-же вы могли такъ скоро лишиться мѣста? — начала Загарина: — вѣдь вы такъ способны къ этой дѣятельности.

— Способенъ! — вскричалъ Бенескриптовъ. — Это кто сказалъ? Мало-ли что я возмечталъ о себѣ! А на дѣлѣ-то вышло дрянь. Гуманностью хотѣлъ взять, чтобы всѣ меня обожали. Надо-бы мальчишекъ пороть, а я по головкѣ ихъ гладилъ, отеческими наставленіями ихъ исправлялъ, — смѣху подобно! Ну, меня, друга милаго, и попросили удалиться въ дебри и тамъ гуманностью заниматься.

— Полноте, Ѳедоръ Дмитричъ. Оставьте этотъ тонъ. Вѣдь я вижу, что вы его напускаете на себя. Зачѣмъ-же не быть искреннимъ со мной! Грѣшно вамъ…

На глазахъ ея навернулись слезы.

— Матушка, простите меня! Не могу я говорить по душѣ. Больно меня разжигаетъ. Отъ гордости я погибъ, отъ гордости!

— Отъ какой-же гордости? — повторила Загарина съ недоумѣніемъ.

— А вотъ отъ такой: какъ эдакого великаго педагога и сейчасъ по шапкѣ.

— Вы найдете себѣ занятіе. Вы такой дѣльный человѣкъ.

— Дѣлецъ, нечего сказать!

— Вы унижаете себя такимъ малодушіемъ.

— Эхъ, матушка, не говорите мнѣ такихъ жалостныхъ словъ.

Онъ всталъ.

— Куда-же вы? — спросила Загарина.

— Все туда-же, гдѣ нѣтъ ни печали, ни воздыханій.

— Вы хотите…

Загарина не договорила, испуганно глядя на Бенескриптова.

— Прощайте, прощайте, голубушка!

Онъ бросился цѣловать ея руки и выбѣжалъ изъ комнаты.

— Ѳедоръ Дмитричъ! Умоляю васъ останьтесь!

Но онъ не слушалъ, стремительно отворилъ дверь въ сѣни и сбѣжалъ съ лѣстницы.

Когда Загарина обернулась, ей на шею бросилась Лиза. Онѣ обѣ зарыдали и долго держали другъ друга въ объятіяхъ.

— Погибъ! — прошептала Загарина.

XVIII.

Вернувшись домой съ Васильевскаго острова, Авдотья Степановна была въ сильномъ волненіи. Ничего подобнаго она въ жизнь свою еще не испытывала. До сихъ поръ она была о себѣ довольно хорошаго мнѣнія. Въ послѣднее время на нее хотя и часто находило лирическое настроеніе — она все ближе и ближе была къ рѣзкому душевному кризису, — но любовь Прядильникова успокоила ее. Она почувствовала себя точно другой женщиной съ того момента, когда такой хорошій человѣкъ, какъ Петръ Николаичъ, выплакалъ на груди ея всю свою многострадальную страсть. Не будь этого, она-бы не поѣхала къ Загариной.

И вдругъ ее такъ всю передернуло, что она убѣжала, ни о чемъ хорошенько не переговоривши. Ея визитъ былъ очень глупъ. Но отчего все это такъ случилось? Отчего она потеряла всю свою увѣренность? Оттого только, что она впервые стала лицомъ къ лицу съ такой женщиной, какъ Загарина.

«И я-то, — говорила съ сердечною болью Авдотья Степановна, — разсѣлась передъ ней, здоровая, упитанная, кровь съ молокомъ, разодѣтая, раздушенная, съ цѣлымъ овиномъ на головѣ!»

Тутъ она стала себя разбирать по косточкамъ. И наружность, и туалетъ, и тонъ, и языкъ. Все это сдѣлалось ей такъ противно, пошло, все такъ отзывалось камеліей и бывшей возлюбленной генерала Саламатова. Никогда она еще не сознавала такъ живо нечистое происхожденіе своего комфорта, своей матеріальной обезпеченности.

«Что-же я-то такое? — спрашивала себя Авдотья Степановна, все глубже погружаясь въ раздумье. — Смѣю-ли я мечтать о какомъ-нибудь правѣ на счастье? Я, моя обстановка, мои кружева, лошади, акціи и облигаціи, все это кровная обида такимъ женщинамъ, какъ эта Загарина. Какой честный человѣкъ полюбитъ меня? Прядильниковъ увлеченъ страстью. Правда, для него я не камелія; но онъ не заставитъ меня отказаться отъ всѣхъ моихъ побрякушекъ. Я же буду вертѣть имъ, какъ мнѣ угодно. Сдѣлаюсь я его женой — будетъ то-же самое. Я буду командовать. Я заставлю его хлопотать о своей дѣловой карьерѣ. Онъ никогда не скажетъ мнѣ, что не такъ слѣдуетъ обращаться съ моимъ достаткомъ. Мы разжирѣемъ, будемъ добродѣтельными супругами, и года черезъ три я въ самомъ дѣлѣ воображу себя честной женщиной. А въ это время Загарина истаетъ какъ свѣча и до самой смерти должна будетъ коптѣть надъ переводами!»

Авдотья Степановна почувствовала, что любовь Прядильникова только усилитъ ея душевное недовольство. Но говорить ему объ этомъ она не рѣшалась. Ей слишкомъ жаль было бѣднаго чудака.

Вечеромъ онъ явился къ ней. Она, принявъ спокойный тонъ, разсказала ему про Загарину.

— Я во что-бы то ни стало, хочу, — закончила она, — помочь этой женщинѣ, выиграть ея дѣло. Только мнѣ самой неловко ввязываться въ это. Она можетъ меня заподозрить. Правда, она обошлась со мной ласково и сказала, что довѣряетъ мнѣ. По я сама почувствовала, что надо мнѣ лично устраниться. Вотъ что вы сдѣлаете: съѣздите вы къ ея знакомому… вы мнѣ про него говорили.

— Къ Борщову? — спросилъ Прядильниковъ.

— Моего имени вы не впутывайте, а прямо скажите, что вы принимаете участіе въ этой госпожѣ. Пускай он потрудится съѣздить къ ней и взять дѣло на себя. Мы отыщемъ адвоката и дадимъ ему, сколько слѣдуетъ, на расходы. Про подвохи Малявскаго съ Воротилинымъ я ей разсказала и съумѣю произвести этимъ милашкамъ такую очную ставку, что они больше уже не станутъ къ ней подъѣзжать.

Прядильниковъ слушалъ Авдотью Степановну, сидя подлѣ нея на низкомъ креслѣ и покручивая усъ.

Авдотья Степановна такъ была поглощена своими думами, что не замѣтила, въ какомъ тонѣ повела разговоръ съ Прядильниковымъ. Но у него съ первыхъ-же ея словъ екнуло на сердцѣ. Мѣстоименіе «вы» показывало, что Авдотья Степановна точно забыла про сцену, бывшую въ томъ-же кабинетѣ. Онъ не рѣшился замѣтить ей это, но внутреннее раздраженіе сказалось въ другой формѣ.

— Я не понимаю, — началъ онъ сдержанно и какъ-бы язвительно: — почему вы такъ выгораживаете себя?

— Какъ выгораживаю? — переспросила Авдотья Степановна.

— Вы точно стыдитесь дѣйствовать отъ своего имени. Ваши побужденія такъ хороши, что вамъ нечего стѣсняться даже и передъ такой добродѣтельной барыней.

— Я про то сама знаю, — отвѣтила Авдотья Степановна съ нѣкоторою рѣзкостью.

— Напрасно вы себя такъ унижаете. Я этого рѣшительно не понимаю.

— Полноте, другъ мой, — откликнулась Авдотья Степановна, покачавъ головой: — пожалуйста, не заглушайте во мнѣ…

— Чего? — порывисто спросилъ Прядильниковъ.

— Довольно объ этомъ.

Вышла пауза. Прядильникова такъ и тянуло припасть къ ея колѣнамъ и осыпать ее ласками; но онъ не смѣлъ. Лицо Авдотьи Степановны было спокойное, строгое, холодное.

Въ эту минуту она подумала о Карповѣ. Сдѣлать вопросъ о немъ было-бы щекотливо; но не нынче-завтра, пришлось-бы все-таки коснуться этого предмета. Она знала, что Прядильниковъ — олицетворенная щекотливость, и не ждала отъ него ни единаго слова, которое могло-бы помочь объясненію.

— Алеша знаетъ? — тихо спросила она, и не договорила.

Прядильниковъ нервно вздрогнулъ.

— Васъ это безпокоитъ? — вымолвилъ онъ съ усиліемъ.

— Нѣтъ; но мы не станемъ-же скрывать отъ него?…

— Онъ знаетъ.

— Ну, и прекрасно. Вѣроятно, былъ очень радъ?

— Мнѣ все равно. Его ощущенія меня мало интересуетъ.

— Зачѣмъ-же такъ сердито?

— Я вамъ долженъ признаться, что мои отношенія къ Карпову сдѣлались для меня очень тягостны. Его цинизмъ невыносимъ. Онъ не умѣетъ относиться сколько-нибудь порядочно къ чужимъ чувствамъ и убѣжденіямъ.

— Что-жь, онъ смѣялся, что-ли, надъ вами? Экая бѣда! Вы развѣ его не знаете? Онъ какъ есть озорникъ; но обидѣть васъ навѣрно не хотѣлъ.

— Не хотѣлъ! — подхватилъ Прядильниковъ. — Что мнѣ за дѣло, хотѣлъ пли не хотѣлъ. Я знаю только, что меня его тонъ глубоко оскорбляетъ. И наконецъ, согласитесь сами, есть такіе случаи, когда пріятельство дѣлается слишкомъ тяжелымъ, когда жить вмѣстѣ нельзя.

Прядильниковъ потупился.

— Вы хотите разойтись съ нимъ?

— Онъ самъ съѣзжаетъ.

— Если самъ, то это очень умно. Пройдетъ недѣля-другая — и вы забудете про теперешнее сердце.

Прядильниковъ ничего не отвѣтилъ. Ему сдѣлалось стыдно. Онъ скрылъ настоящую суть дѣла отъ Авдотьи €тепаповны.

Утромъ у него вышла сцена съ Карповымъ. Всю ночь онъ не спалъ. Его разбирала злость, именно злость. Карповъ отравилъ ему первый день блаженства. Оставаться съ нимъ подъ одною кровлею сдѣлалось для него каторгой. Какъ только проснулся Карповъ, Прядильниковъ явился къ нему съ такимъ видомъ, точно желалъ вызвать его на дуэль, застегнулъ даже черный сюртукъ до верху. Карповъ, разумѣется, расхохотался. Это окончательно взорвало Прядильникова, у котораго всѣ нервы были разсшатаны до-нельзя. Онъ чуть не кинулся съ кулаками на своего закадыку. Навѣрно вышло-бы что-нибудь печальное, если-бы Карповъ не повелъ себя съ необыкновеннымъ хладнокровіемъ. Прядильниковъ почти съ пѣной у рта крикнулъ ему, что отнынѣ между ними все кончено, что присутствіе Карпова въ его квартирѣ — оскорбленіе, которое онъ не намѣренъ выносить ежесекундно. Онъ выгналъ Карпова прежде, чѣмъ тотъ успѣлъ заикнуться о своемъ желаніи оставить его квартиру. Раздраженіе Прядильникова было такъ сильно, что цѣлый день послѣ этой сцены онъ не пришелъ въ себя, не въ силахъ былъ разобрать свое поведеніе и увидать, какъ оно было безумно. Только у Авдотьи Степановны созналъ онъ это отчасти. Ея тонъ кольнулъ его прямо въ сердце, возбудивъ ревность. Но онъ уже не могъ не сознаться, что она гораздо шире его относится къ личности Карпова. Онъ долженъ былъ солгать, и эта самая ложь выставила Карпова истиннымъ джентльменомъ, а его — пошлякомъ.

Авдотья Степановна точно тяготилась бесѣдой съ нимъ. Мѣстоименіе «вы» продолжалось. Самъ онъ видѣлъ, что наводилъ на нее уныніе. Все, что онъ говорилъ, было такъ не кстати, рѣзко, банально, такъ отзывалось личнымъ задоромъ, мелкой злобностью. Онъ невыносимо страдалъ, и когда Авдотья Степановна, точно сжалившись надъ нимъ, захотѣла какъ-будто приласкать его, онъ отшатнулся отъ этихъ ласкъ.

Стояла опять такая-же свѣтлая ночь. Прядильниковъ возвращался домой съ такимъ-же разстроеннымъ видомъ: шляпа сидѣла на затылкѣ, шуба распахнулась, шейный платокъ развѣвался по воздуху. Но ему уже не хотѣлось изливаться. Онъ не торопилъ извощика. Вь мозгу его точно сидѣлъ какой-то гвоздь. Только подъѣзжая къ дому, онъ ощутилъ новое безпокойство.

— Алексѣй Николаичъ дома? — спросилъ онъ у человѣка.

— Никакъ нѣтъ-съ, — отвѣтилъ ему тотъ съ недоумѣніемъ.

Карповъ еще до обѣда собралъ всѣ свои пожитки и перебрался куда-то къ Знаменью, въ меблированныя комнаты; а послѣ обѣда завезъ адресъ.

XIX.

Степана Ивановича Кучина сильно раздражилъ тотъ фактъ, что въ глазахъ Катерины Николаевны Повалишиноіі онъ пересталъ быть прежнимъ авторитетомъ. Подъ рукой узналъ онъ, что она бросила мужа и живетъ открыто въ квартирѣ Борщова. Онъ написалъ ей письмо подъ какимъ то-дѣловымъ предлогомъ, но въ сущности ядовитое и злобное.

Письмо это взбѣсило Борщова. Онъ хотѣлъ сейчасъ же ѣхать къ Кучину, но Катерина Николаевна удержала его.

— Письмо получила я, — сказала она: — стало быть, мнѣ нужно и отвѣчать.

Она отправилась къ Кучину въ тотъ-же самый день, зная, что его можно застать всегда передъ обѣдомъ.

У Кучина была въ гостяхъ Зинаида Алексѣевна. Когда горничная доложила ему, что какая-то барыня желаетъ его видѣть, онъ велѣлъ просить ее въ гостиную и оставилъ Зинаиду Алексѣевну въ кабинетѣ, гдѣ обыкновенно происходили ихъ бесѣды. Кучинъ, уходя, неплотно прикрылъ дверь. Зинаида Алексѣевна слышала, какъ Степанъ… Иванычъ поздоровался съ гостьей. Онъ сказалъ ей:

— Мое почтенье, Катерина Николаевна.

Дверь изъ передней въ гостиную была также отворена, а вся площадка между двумя дверьми имѣла не больше двухъ аршинъ.

Зинаиду Алексѣевну охватило любопытство. Она не затворила двери и сѣла на краю кушетки.

Уже болѣе трехъ недѣль Зинаида Алексѣевна состояла чѣмъ-то въ родѣ секретаря при Степанѣ Иванычѣ, и эта роль начинала тяготить ее. Въ первые дни она бѣгала по разнымъ порученіямъ своего патрона, собирала справки, навѣщала бѣдныя семейства, старушекъ и дѣвицъ всякаго рода. Она была-бы рада такой дѣятельности, но въ другихъ условіяхъ. Во первыхъ, она увидала, что нуждающіеся имѣютъ всѣ какую-то особую физіономію, точно будто ихъ нарочно дрессировали. Настоящей, непокрытой нищеты Зинаида Алексѣевна не видала. Производилась больше слащавая пропаганда, чѣмъ простая, безхитростная милостыня. И чѣмъ больше присматривалась она къ самому Кучину, тѣмъ болѣе убѣждалась въ томъ, что онъ только говоритъ про своихъ благотворительныхъ барынь въ сатирическомъ тонѣ, въ сущности-же тѣшитъ свое тщеславіе.

Не желая того, Степанъ Иванычъ вполнѣ разоблачилъ себя въ интимныхъ бесѣдахъ съ своей помощницей. Она узнала, что онъ человѣкъ, вышедшій въ люди единственно своимъ умомъ и громаднымъ самолюбіемъ. Онъ родился въ какомъ-то захолустьѣ, въ мелкой мѣщанской средѣ, учился на мѣдныя деньги, правильнаго образованія не получилъ и развилъ себя кропотливымъ трудомъ самоучки, проходя тяжелую чиновничью службу. Въ немъ, какъ въ каждомъ «parvenu», развилось страстное желаніе попирать своей личностью все, что отзывается какими-нибудь, общественными преимуществами. На каждомъ шагу онъ безъ словъ говорилъ: «смотрите, я разночинецъ, нигдѣ не учился, по-французски изъясняться не умѣю и за свѣтскими манерами не гонюсь, а все-таки разныя княгини и графини ходятъ у меня въ струнѣ и я для нихъ оракулъ».

Зинаидѣ Алексѣевнѣ почему-то сдавалось, что она услышитъ изъ гостиной что-нибудь, окончательно разоблачающее въ ея глазахъ Степана Иваныча.

«Я не буду подслушивать, — думала она, — но дверей затворять не буду».

И точно въ отвѣтъ на ея предположеніе, она услыхала первую фразу, сказанную звонкимъ, энергическимъ женскимъ голосомъ:

— Вы моглп-бы воздержаться отъ такихъ намековъ! Я не маскирую своихъ поступковъ. Я — жена Борщова.

Отвѣта Кучина Зинаида Алексѣевна не разслыхала.

— Вамъ не нравится, — продолжалъ женскій голосъ, — что есть люди, которые разглядѣли васъ.

«Вотъ оно что! — подумала Зинаида Алексѣевна. — Это навѣрно та барыня, про которую мнѣ говорилъ Кучинъ съ душевнымъ прискорбіемъ. Чѣмъ-же она возмущена?»

— Какъ вамъ не стыдно! — продолжалъ женскій голосъ. — На такую выходку я даже васъ не считала способнымъ!

«Даже васъ», — повторила Зинаида Алексѣевна.

— Знаете, Степанъ Иванычъ, что если-бъ я была такъ-же зла и мелочна, какъ вы, я-бы съумѣла разоблачить васъ даже въ глазахъ вашихъ ученицъ. Оставьте насъ въ покоѣ и доигрывайте вашу комедію. Вредить намъ вы, къ счастію, не можете, и писемъ вашихъ я больше принимать не буду.

«Вотъ это ловко!» — вскричала про себя Зинаида Алексѣевна.

Въ гостиной раздался шумъ сдвинутаго кресла и потомъ шелестъ приближающагося платья.

Зинаида Алексѣевна пересѣла съ кушетки къ столу. Она слѣдила ухомъ за тѣмъ, какъ гостья одѣлась въ передней и, наконецъ, вышла. Голоса Степана Иваныча совсѣмъ не было слышно.

— Скоро отдѣлался, — сказалъ Кучинъ, входя въ кабинетъ и потирая руки.

— Да, разговоръ былъ краткій.

Фразу эту Зинаида Адексѣевна выговорила небрежно, въ обыкновенномъ своемъ полушутливомъ тонѣ. Кучинъ не догадался, что она слышала часть разговора его съ гостьей.

— Вотъ какія бываютъ барыни, — продолжалъ онъ, подсаживаясь къ столу и сладко посматривая на свою секретарьшу — желаютъ возродить все падшее человѣчество, смотрятъ на себя какъ на героинь, а чуть имъ докажешь самую невинную правду объ нихъ самихъ, онѣ сейчасъ прибѣгаютъ къ скандальнымъ выходкамъ. Остерегаю васъ, душа моя, отъ подобныхъ новыхъ женщинъ.

— А кто эта дама? — все такъ-же небрежно спросила Зинаида Алексѣевна.

— Я затруднплся-бы назвать ее. Она — покинувшая мужа жена, не желающая носить его фамилію. Я, кажется, упомянулъ вамъ разъ о ней, до превращенія ее въ новую женщину. Прежде она прозывалась Катериною Николавной Повалишиной.

— Такъ это она? — вскричала Зинаида Алексѣевна.

— Да, она.

— Съ кѣмъ-же она теперь живетъ?

— Мужъ ея — почтеннѣйшая личность, молодой еще человѣкъ, занимаетъ высокій постъ въ судебномъ мірѣ, отличныхъ качествъ и серьезнаго ума. Такихъ дѣятелей у насъ съ фонаремъ поискать.

— Дѣлецъ? — спросила засмѣявшись Зинаида Алексѣевна.

— Не изъ такихъ, какихъ вы изучали, душа моя.

— Изъ безкорыстныхъ, стало быть?

— Именно изъ безкорыстныхъ. Это — истинно добродѣтельный труженикъ. Я самъ имѣлъ недавно случай убѣдиться въ томъ, какъ онъ любилъ свою жену, какъ искренно желалъ раздѣлять всѣ ея интересы.

— А вы какъ въ этомъ убѣдились?

— Между нами говоря, онъ лично обращался ко мнѣ, какъ-разъ передъ побѣгомъ жены.

— Какой-же это побѣгъ? Вѣдь она здѣсь, въ Петербургѣ?

— Это все равно, дитя мое. Только слушайте меня. Я хотѣлъ вамъ показать, какого человѣка не умѣла оцѣнить эта женщина, вся составленная изъ необузданныхъ порывовъ. Большаго семейнаго счастія она, конечно-бы, ни съ кѣмъ не нашла. И вдругъ подпадаетъ она подъ печальное вліяніе нѣкоего г. Борщова, который ловко прикрылъ передовыми фразами свое донъ-жуанство.

— Будто-бы? — спросила Зинаида Алексѣевна и взглянула пристально на Степана Иваныча.

Онъ слегка потупился.

— Увы! женщины не умѣютъ распознавать настоящую душевную правду.

— Не всѣ, — какъ-бы про себя промолвила Зинаида Алексѣевна.

— Ботъ жена почтеннѣйшаго человѣка, занимающаго высокій постъ, любящаго ее такъ искренно, бросаетъ его безъ всякаго повода и переѣзжаетъ жить на квартиру къ какому-то г. Борщову.

— Вы этимъ возмущаетесь, Степанъ Иванычъ?

— Я надѣюсь, дитя мое, что и вы раздѣляете мой взглядъ.

— Нѣтъ, не раздѣляю.

— Нѣтъ?

— Я не знаю, какъ это было на самомъ дѣлѣ, но то, что вы мнѣ сейчасъ разсказали, самая простая штука.

— Простая?

— Вы говорите, мужъ этой Катерины Николаевны прекраснѣйшій человѣкъ. Вѣрю вамъ, но развѣ къ прекраснѣйшему человѣку нельзя охладѣть? Я не люблю толковать объ этакихъ дѣлахъ, поученому, знаете, насчетъ правъ женщины пройтись въ патетическомъ вкусѣ… Я разсуждаю попросту: женщина не любитъ больше мужа, — если дѣтей нѣтъ, гораздо лучше разъѣхаться, чѣмъ начать надувательную систему. А кто потомъ подвернется: Борщовъ или Сидоровъ, — это все равно, только-бы обмана не было…

— Вы знаете, другъ мой, — перебилъ ее Кучинъ: — какъ я терпимо смотрю на всякія уклоненія. Я не желаю кидать камня ни въ какую женщину; но когда безпорядочность выступаетъ такъ дерзко, терпимость была-бы преступнымъ потакательствомъ.

— Да развѣ эта барыня прибѣжала къ вамъ браниться такъ, съ бухты-барахты?

— Я не объ этомъ говорю.

— А о чемъ-же? Вы знаете, Степанъ Иванычъ, что я люблю во всемъ идти напроломъ. Вотъ и сейчасъ. Сидѣла вотъ я тамъ, на кушеткѣ. Дверь въ переднюю вы оставили полуоткрытою. Я ее не закрыла. Думаю себѣ: если и услышу что изъ разговора — не бѣда, сейчасъ-же разскажу Степану Иванычу. Что вы говорили этой госпожѣ, я не разслышала, но до слуха моего дошли три или четыре ея фразы. Онѣ меня, признаюсь, смутили. Зачѣмъ, напримѣръ, она пришла вамъ говорить слѣдующую вещь: «ваши-де намеки неумѣстны, я ни отъ кого не скрываюсь, Борщовъ — мужъ мой?» Зачѣмъ она вамъ говорила это? Стало быть, вы ее вызвали на такой отпоръ?

Лицо Степана Ивановича все собралось въ сухую усмѣшку. Глаза онъ отвелъ въ сторону и медленно проговорилъ:

— Безпорядочная выходка.

— Это мнѣ ничего не объясняетъ. Она пришла сказать вамъ, чтобы вы ее оставили въ покоѣ, — такую фразу я опять-таки слышала.

— Ай, ай, какой у васъ слухъ!

— Слухъ хорошій, но я имъ не злоупотребила! Я разсуждаю такъ: если эта женщина возмутилась и пришла вамъ сказать, чтобы вы оставили ее въ покоѣ, значитъ вы вмѣшались въ ея дѣла.

— Не думалъ вмѣшиваться; я только выразилъ свое мнѣніе въ отвѣтъ на очень рѣзкое письмо, которымъ меня извѣщали о прекращеніи всякой дѣятельности г. Борщова и его гражданской супруги по тѣмъ обществамъ, гдѣ они были до того членами.

— А позвольте узнать, Степанъ Иванычъ, какую продерзость они себѣ позволили въ посланіи къ вамъ? Не ту-ли, которую я опять-таки услыхала изъ гостиной?

— Какую? — спросилъ видимо смущенный Кучинъ.

— Мнѣ послышалось что-то въ этакомъ вкусѣ: «вамъ, говорила ваша гостья, не нравится, что есть люди, хорошо раскусившіе васъ». Что она хотѣла этимъ сказать?

— Я, право, не понимаю, дитя мое, — заговорилъ Кучинъ другимъ тономъ — какъ вы ставите меня въ положеніе какого-то подсудимаго. Мало-ли что безпорядочной и раздраженной женщинѣ взбредетъ на умъ! Зачѣмъ меня разглядывать? Я весь въ своемъ дѣлѣ. Каждый пусть приходитъ и смотритъ на всѣ мои поступки и побужденія. Мнѣ очень прискорбно, дитя мое, что вы такъ впечатлительны. Вы не хотите понять, какъ трудно человѣку, ищущему добра, идти по совершенно прямому пути. Грѣшный человѣкъ, каюсь, минутами чувствую утомленіе. Но отчего? Оттого, что нѣтъ у меня поддержки личнаго чувства. Кто повѣритъ, что подъ моей оболочкой бьется сердце, незнающее никакихъ разочарованіи?.. Мы съ вами встрѣтились такъ чрезвычайно. Провидѣніе послало мнѣ васъ. Я откликнулся на немощи вашего духа. Вы ожили. Я ввелъ васъ въ тотъ тайникъ души моей, куда я испускаю никого. Будьте-же моей подругой и смѣло возьмите на себя священный обѣтъ предъ лицомъ Всевышняго!..

Рѣчь Степана Ивановича оборвалась. Зинаида Алексѣевна взглянула на него; въ глазахъ вспыхивалъ огонекъ, сантиментальной чувственности, ротъ непріятно перекосило, правая рука съ замѣтною дрожью протягивалась къ ней, точно ища ея руки.

— Это вашъ отвѣтъ? — спросила она строго и встала.

— Это скорбный плачъ души моей.

— То-есть, по-просту, формальное предложеніе?

— Откликнетесь на мой зовъ…

— Полноте, Степанъ Иванычъ, говорить все аллегоріи. Вѣдь вы тоже дѣлецъ, такъ позвольте-же и мнѣ вамъ. отвѣчать въ дѣловомъ тонѣ. Вы разыграли со мной комическую сцену. Вмѣсто прямаго отвѣта на мои безцеремонные, но искренніе вопросы, вы просите руки моей въ сантиментально-восторженномъ вкусѣ. Благодарю васъ за честь; только вамъ все-таки не слѣдовало зажимать мнѣ ротъ такимъ способомъ. Почему? спросите вы…

— Я не хочу знать, — прервалъ ее Кучинъ, наклоняясь низко надъ столомъ — откликнитесь на мой зовъ.

— Я на него и откликаюсь отказомъ. Я-бы и удовольствовалась тѣмъ, что поблагодарила-бы васъ за честь; но у меня сь вами есть маленькій счетецъ, и вотъ какой…

— Полноте, дитя мое, — шепталъ сластолюбиво Кучинъ.

— Вы, Степанъ Иванычъ, думали, что я забавлялась ролью вашей сотрудницы и секретарши. Пѣтъ, я наблюдала васъ. Въ первый день вы меня увлекли… вашей манерой говорить, но потомъ я начала къ вамъ присматриваться, и пришла къ очень печальному выводу. Я вамъ это говорю безъ всякаго забіячества, но уйти отъ васъ такъ, молча, я не могу. Мнѣ очень тяжело было убѣдиться въ томъ, въ чемъ убѣдилась ваша сегодняшняя гостья.

— Я васъ не понимаю, — сказалъ растерянно Кучинъ.

— А я прекрасно поняла смыслъ всѣхъ ея фразъ, и будь я на ея мѣстѣ, я-бы точно также показала вамъ, какъ недостойно человѣка, желающаго играть вашу роль, прибѣгать къ такой мелкой и злобной мстительности. И за что-же? За то, что эта женщина раскусила васъ; ну, и я васъ раскусила. И повѣрьте мнѣ, ваше царство держится только пустотой и фразой свѣтскихъ барынекъ. Ими вы будете еще долго править деспотически, а всякій живой человѣкъ, не сегодня — такъ завтра, разгадаетъ васъ. Вотъ видите, Степанъ Иванычъ, мнѣ-бы нужно было преисполниться благодарностью за то, что вы для меня сдѣлали, и, вообразите себѣ, этой благодарности у меня нѣтъ. Вотъ это-то и печалитъ меня. Куда ни посмотришь, вездѣ одно и то-же. Я думала: вотъ человѣкъ, онъ весь поглощенъ своимъ призваньемъ. Ничуть не бывало! Нѣтъ у него никакого призванья. Ему хочется усладить свое тщеславіе.

Зинаида Алексѣевна встала и отошла на средину кабинета.

— Прощайте, Степанъ Иванычъ. Извините за нравоученіе. Больше мы съ вами не увидимся.

Кучинь остался у стола все въ той-же позѣ. Зинаида Алексѣевна поспешно оделась вь передней, и когда въішла въ сѢни, то громко вздохнула.

«Отдѣлалась! — выговорила она про себя. Но какъ-только она вышла на улицу, передъ ней всталъ все тотъ-же вопросъ: «Куда дѣться?»

«Вонъ изъ Петербурга! А въ Москвѣ развѣ не то-же-самое? Тамъ и обмануться-то нельзя!»

Но сдѣлаться супругой Степана Ивановича она не пожелала.

XX.

Поведеніе Прядильникова показалось Карпову сумасбродствомъ. Онъ внутренно смѣялся надъ нимъ; но остаться въ его квартирѣ ему все-таки нельзя было… Переѣхавъ въ меблированныя комнаты, Карповъ въ первый-же день ощутилъ одиночество. Точно какая-то струна оборвалась въ немъ. Цѣлая полоса жизни кончилась такой смѣшной и вздорной развязкой. Онъ сталъ припоминать всѣ подробности своей пріятельской связи съ Николаичемъ. На чемъ ни останавливался онъ, во всемъ видѣлъ заботу и преданность своего закадыки. И кадетомъ, и студентомъ, простымъ кутилой-мученикомъ, во всѣхъ видахъ и образахъ прибѣгалъ онъ подъ крылышко Николаича. Эта связь, была для него всегда самой дорогой жизненной приманкой. Отъ своихъ похожденій онъ отдыхалъ на безплотной привязанности чудака-идеалиста. Безъ Николаича онъ какъ-то совсѣмъ и не могъ представить себя.

И вотъ теперь онъ одинъ. Онъ радъ былъ-бы сейчасъ-же помириться съ Николаичемъ; но ему не въ чемъ было извиняться. Во всякомъ случаѣ, надо было переждать нѣсколько дней, дать Николаичу время остыть; но остынетъ-ли онъ? Никогда еще Карповъ не видалъ его въ такомъ припадкѣ раздраженія. Въ немъ заговорила болѣзненная страсть, съ которой врядъ-ли можно было сладить. И предметъ этой страсти будетъ постоянно стоять между ними, возбуждая нравственную щекотливость Прядильникова. Карповъ горько упрекалъ себя эту минуту въ томъ, что онъ слишкомъ безцеремонно отнеся къ страсти своего пріятеля. Вначалѣ онъ былъ очень радъ этому. Ему слѣдовало-бы остаться при томъ-же взглядѣ и воздерживаться отъ всего, что могло задѣть Николаича. Элегическій разговоръ, который онъ завелъ съ нимъ въ тотъ вечеръ, когда Прядильниковъ вернулся отъ Авдотьи Степановны, полный неиспытанныхъ имъ ощущеніи, казался ему теперь чрезвычайно безтактнымъ и глупымъ. Онъ долженъ былъ сообразить въ ту минуту, что ему болѣе, чѣмъ кому-либо, слѣдовало сократиться, превратить себя въ мягкаго, сочувствующаго наперсника, заставить Николаича забыть про то, что его возлюбленная досталась ему когда-то такъ легко. Но можетъ-ли онъ забыть это? Какъ-бы Карповъ ни повелъ себя, все-таки не въ состояніи былъ-бы примирить Прядильникова съ тѣмъ сознаніемъ, что предметъ его страсти въ глазахъ Карпова не болѣе, какъ петербургская Фриша.

«Замѣшалась тутъ эта проклятая баба!» — вскричалъ про себя Карповъ, поворачиваясь на диванѣ и сердито оглядывая свою скучную и грязноватую комнату.

Въ эту минуту онъ былъ озлобленъ и противъ нея, и противъ своихъ собственныхъ амурныхъ дѣлъ съ нею.

«Какъ я смѣлъ говорить Николаичу такія глупыя вещи, когда моя роль была самая паскудная? Онъ втюрился въ бабу, нестоющую его, и сталъ съ ней жить послѣ длинныхъ передрягъ, когда она уже не была одалиской генерала Саламатова. А я пользовался ея сантиментами какъ разъ въ то благодатное время. И мнѣ не претило. Я продѣлалъ это до той самой минуты, когда мнѣ пріѣлась пластика Евдокіи.»

Ему представился обликъ Авдотьи Степановны, въ томъ видѣ, какъ онъ зазналъ ее впервые.

Карповъ плюнулъ и обернулся лицомъ къ спинкѣ дивана.

— Васъ спрашиваютъ, — окликнулъ его сзади голосъ служительницы.

— Кто? — спросилъ сердито Карповъ. — Дома меня нѣтъ!

— Да я сказала, что дома. Барыня какая-то.

— Ахъ, чтобы имъ пусто было! — выругался Карповъ, спуская ноги съ дивана. — Ну, проси!

Онъ подошелъ къ зеркалу, поправилъ волосы и обернулся къ двери, когда заслышалъ шелестъ платья.

— Здравствуй, Алеша, — поздоровалась съ нимъ Авдотья Степановна, вся въ черномъ, съ муфтой въ рукахъ.

Появленіе ея было такъ неожиданно для него, что онъ не взялъ даже руки, которую ему протягивала Авдотья Степановна.

— Сѣсть можно? — спросила Авдотья Степановна.

— Прошу покорно.

Карповъ видимо избѣгалъ употребленія мѣстоименій. Авдотья Степановна сейчасъ-же это поняла.

— Угодно на тонкой деликатности бесѣдовать или по пріятельству?

Авдотья Степановна положила муфту на диванъ и сложила руки на груди.

— Такъ какъ-же? — спросила она, поглядѣвъ пристально на Карпова.

— Какъ угодно, — выговорилъ онъ, заложивъ руки въ карманы.

— Полно ломаться, Алеша; сядь-ка сюда, я къ тебѣ пріѣхала не за тѣмъ, чтобы тонкіе разговоры вести.

Онъ молча повиновался.,

— Ты хорошо сдѣлалъ, что самъ съѣхалъ отъ Николаича. Я тебя за это хвалю.

— Я не съѣзжалъ, — отвѣтилъ Карповъ. — Онъ меня протурилъ.

— Онъ первый?

— Да.

— Такъ неужели-же Николаичъ налгалъ мнѣ?

— Не знаю и разбирать не хочу.

— Зачѣмъ-же ты его довелъ до этого?

Карповъ вскочилъ съ дивана, всталъ передъ Авдотьей Степановной и громко крикнулъ:

— Нельзя-ли, Авдотья Степановна, не предлагать мнѣ этихъ пунктовъ?! Какъ-бы я ни велъ себя съ Николаичемъ, отвѣтственность несу я и никто больше. И, право, мнѣ весьма дико кажется, какъ это вы, отличавшаяся всегда нѣкоторой смѣткой, не сообразили, что вамъ никакъ не слѣдъ вдаваться въ подобные разспросы, особливо въ такомъ амикошонномъ тонѣ.

— Ты думаешь? — спросила Авдотья Степановна, съ дрожью въ голосѣ.

— Полагаю.

— Ты хочешь сказать, что я не имѣю нрива являться къ тебѣ безъ позволенья и говорить тебѣ «ты?»

— Я не юристъ и ни о какихъ правахъ толковать не намѣренъ. Сдается мнѣ, что вы сами должны были-бы понять, какъ вести себя. Если-бъ я даже не разошелся съ Прядильниковымъ, то и тогда намъ, я полагаю, слѣдовало-бы оставить наше амикошонство, ибо оно не чистоплотно.

Авдотья Степановна поблѣднѣла, даже губы значительно побѣлѣли.

— Вы правы, Алексѣй Николаичъ, — заговорила она — извините меня. Вамъ и книги въ руки — я думала, что между нами кромѣ пріятельстваа ничего быть не можетъ. Но мой тонъ съ вами въ самомъ дѣлѣ, какъ вы говорите, нечистоплотенъ. Если-бъ, напримѣръ, Петръ Николаичъ былъ тутъ, въ этой комнатѣ, я бы, разумѣется, при немъ не стала-бы васъ называть Алешей и говорить вамъ: ты. Стало быть, мнѣ не слѣдуетъ этого дѣлать и въ-его отсутствіе. Ну, забудемъ это. На ты или на вы мы станемъ говорить — суть останется та-же.

— Я васъ слушаю, — сказалъ Карповъ, садясь оиять на диванъ и не вынимая рукъ изъ кармановъ.

— Я знаю… Алексѣй Николаичъ, что для васъ дружба съ Петромъ Николаичемъ слишкомъ дорога, и я… Нѣтъ, не могу я такъ говорить! Дѣлай со мной, что хочешь, Алеша!

Она придвинулась къ нему и, уткнувъ голову въ ладони рукъ, зарыдала.

Карповъ нетерпѣливо пожалъ плечами и отвернулся.

— Я не могу, — говорила сквозь рыданія Авдотья Степановна — я не могу жить такъ между вами. Если ты отвернешься отъ меня, мнѣ Николаичъ въ одинъ мигъ-опостылитъ.

Карповъ молчалъ и далъ ей выплакаться. Когда она подняла голову, онъ стоялъ у зеркала и курилъ.

— Зачѣмъ-же, — началъ онъ нервнымъ тономъ — увлекали вы этого несчастнаго Николаича?

— Я не увлекала его, — шептала Авдотья Степановна, сидя къ нему въ-полуоборотъ.

— Такъ зачѣмъ-же вы ему отдались?

— Жалко мнѣ его ужасно.

— Такъ вы изъ жалости? И вы думаете, онъ этого не пойметъ, какъ онъ въ васъ ни втюрился?

— Не знаю я, не знаю!

— Если-бъ вы его жалѣли, какъ слѣдуетъ, вамъ-бы не подобало втягивать его въ обработываніе вашихъ дѣлишекъ. Вотъ онъ въ одно прекрасное послѣ обѣда и очнется и спроситъ себя: «Кто я такой?» Я, дескать, главный факторъ Авдотьи Степановны Бѣлаго, и за это получаю отъ нея нѣкоторый гонорарій».

Карповъ разсмѣялся.

— Ты его разбередилъ! — вскричала Авдотья Степановна, поднимая голову и сверкнувъ глазами — ты началъ, скалить зубы и выставлять его Богъ знаетъ чѣмъ и хвастаться своей гордостью. Если-бъ не ты, онъ былъ-бьт теперь на седьмомъ небѣ. Какъ-же ты смѣешь накидываться на меня за то, что я его пожалѣла?

— Такъ оставьте меня въ покоѣ! — закричалъ Карповъ, сдѣлавъ гнѣвный жестъ рукой. — Между нами счетовъ никакихъ нѣтъ. Что-же вы лѣзете съ вашимъ подогрѣтымъ лиризмомъ? Если-бъ дѣло шло обо мнѣ только, я-бы и ухомъ не повелъ. Но вы отняли у меня человѣка, вы его пустили по такой дорогѣ, гдѣ онъ, навѣрно, сковырнется. Вотъ за что я проклинаю тотъ день, когда я имѣлъ неоцѣненное счастье поднести вамъ фунтъ конфектъ.

— Я помирю васъ, — выговорила нетвердо Авдотья Степановна.

— Этого еще недоставало: чтобы каждый чувствовалъ себя въ своей тарелкѣ и цѣловалъ ваши ручки, получая свою долю гостинцевъ!

— Прощайте, Алексѣй Николаичъ, — вырвалось у Авдотьи Степановны. Ее душило. Она хотѣла еще что-то сказать, но сдержала въ себѣ взрывъ гнѣва.

— Имѣю честь кланяться, — пустилъ ей вслѣдъ Карповъ и бросилъ въ уголъ окурокъ папиросы.

Оставшись одинъ, онъ битый часъ шагалъ по комнатѣ. Когда возбужденность его прошла, онъ сталъ неистово ругать самого себя. Разговоръ съ Авдотьей Степановной назвалъ онъ «великой мерзостью».

«Мнѣ-ли, безпардонному бумлеру, произносить такія тирады раскаявшейся Магдалинѣ? Пошло, гадко, отвратительно!»

Но личность Авдотьи Степановны была ему все-таки антипатична даже и послѣ припадка самоосужденія. Онъ чувствовалъ, что до тѣхъ поръ, пока эта женщина владѣетъ сердцемъ Прядильникова, имъ не сойтись. Вечеромь ему сдѣлалось невыносимо отъ недовольства, желчи, бездѣлія. Онъ радъ былъ-бы попасть въ первую пьяную компанію и начать съ какимъ-нибудь Бубликовымъ безконечный споръ, кто выше — Гамлетъ или Любимъ Торцовъ?

Около десяти часовъ подходилъ онъ къ буфету гостиницы Шухардина, оглядываясь: не подвернется-ли кто-нибудь изъ той братіи, которая такъ огадилась ему во время подготовленій къ изданію журнала. Въ буфетной никого не было.

«Неужели я напьюсь въ-одиночку? — спросилъ себя Карповъ — а вѣдь умнѣе я ничего не выдумаю!»

Очъ вошелъ въ ту комнату, гдѣ играетъ машина, и оглянулъ ее. У одного изъ столовъ сидѣлъ, понуря голову, Бенескриптов. На столѣ была водка. Машина играла попурри изъ русскихъ пѣсенъ.

«Сцена изъ «Доходнаго мѣста», — подумалъ Карповъ, оглядывая крупную фигуру Бенескриптова, который былъ уже «на взводѣ».

Карповъ подсѣлъ къ тому же столу и спросилъ Бенескриптова:

— Одобряете національную музыку?

Бенескриптовъ посмотрѣлъ на него мутными глазами и усмѣхнулся.

— Жалостно, — сказалъ онъ. — Сидишь вотъ и слушаешь. Меньше ожесточаешься.

— Ожесточаешься? — переспросилъ Карповъ. — А противъ чего, смѣю спросить?

— Водку пьете?

Этотъ отвѣтъ, сдѣланный въ видѣ вопроса, очень понравился Карпову.

— Сегодня съ удовольствіемъ разрѣшу. А потомъ пива не хотите-ли?

— Всякое потребляю, — отвѣтилъ Бенескриптовъ.

Черезъ полчаса передъ ними стоялъ новый графинчикъ и три бутылки пива. Они были уже на «ты».

— Кто ты такой, скажи мнѣ? — говорилъ Бенескрпп-товъ Карпову.

— Я мудрецъ.

— Чѣмъ ты это можешь доказать?

— А тѣмъ, что я разумѣю суть вешеіі. Мнѣ противенъ всякій сурьезъ. Понимаешь ты это?

— Изъясни.

— Изволь. Ты вотъ теперь предаешься забвенію. Почему? потому что ты поймался на сурьезѣ. Только ты не сталъ хлопотать о томъ, какъ-бы тебѣ опять вынырнуть, а предпочелъ горькое испитіе. Я-же на все смотрю съ кандачка. Мнѣ смѣшно глядѣть на разныхъ дѣльцовъ. Потому ты мнѣ сразу и понравился, что ты сбрендилъ.

Бенескриптовъ слушалъ Карпова, и лицо его принимало все болѣе и болѣе страдательное выраженіе.

— Не растравляй ты меня, — говорилъ онъ, тяжело опуская голову.

— Я тебя не растравляю. Я тебѣ хочу только показать, что ты благую часть избралъ. Ну, что-жь изъ того, что ты совсѣмъ сопьешься? Это доказываетъ только, что люди стоющіе не должны барахтаться въ болотѣ нашей россійской дѣйствительности.

— Стало-быть околѣвать? — спросилъ мрачно Бенескриптовъ.

— Глядя по разсмотрѣнію. Попадешь подъ колесо — околѣвай, а пѣтъ — прыгай на одной ножкѣ. Главное-же, не бери ничего въ сурьезъ. Не говори ты христа-ради: «моя жизнь разбита», — неприлично, братецъ, это. Всѣ-то мы такъ мелко плаваемъ, что и разбивать-то намъ нечего.

— Это ты правильно говоришь! — вскричалъ Бене-скриптовъ. — Только одна фанаберія, а цѣна намъ — два гроша.

Бенескриптов отставиль отъ себя графинъ съ водкой, пересталъ пить и началъ разсказывать Карпову свою жизнь. Сквозь винные пары, уже гулявшіе въ головѣ Карпова, какъ-то особенно занимателенъ показался ему разсказъ Бенескриптова. Онъ видѣлъ предъ собою личность, развившуюся въ сторонѣ отъ всякихъ петербургскихъ кружковъ, личность не особенно бойкую, не особенно оригинальную, но сосредоточившую всѣ свои душевныя силы на желаніи быть дѣйствительно чѣмъ-нибудь, хотя-бы въ самой невидной дѣятельности. Но ему сдѣлалось ужасно досадно на то, что этотъ простой, непосредственный человѣкъ успѣлъ уже такъ исковеркать себя.

«Надо его вытрезвить, — говорилъ про себя Карповъ. — Если онъ и не перестанетъ пить, такъ, по крайней мѣрѣ, не будетъ продѣлывать этой трагедіи».

Онъ прослушалъ и любовную исповѣдь Бенескриптова. Все, что тотъ говорилъ ему, не похоже было на обыкновенныя любовныя исторіи. Личность заявляла себя на первый взглядъ дико, но послѣдовательно.

— Ты меня размягчилъ, — сказалъ Бенескриптов послѣ долгаго потока рѣчей. — Съ тобой съ первымъ я такъ разболтался. Теперь давай сызнова пить.

— Знаешь, что, — предложилъ ему Карповъ — поѣдемъ-ка ко мнѣ, я здѣсь поблизости живу, у Знаменья, мы съ тобой еще не покончили пренія о существѣ дѣлъ человѣческихъ. Коли очень разомлѣешь, ночуй у меня на диванѣ. А понравится тебѣ моя философія, будемъ вмѣстѣ смотрѣть съ кандачка на земную юдоль.

Бенескриптов согласился.

Дорогой онъ лепеталъ что-то про себя, а Карповъ думалъ: «Право, было-бы лучше, чѣмъ бездѣльничать, поставить на ноги вотъ такого малаго. Авось и удастся. По крайней мѣрѣ, перестанешь возиться съ самимъ собою. Видимое дѣло, что его подкосило одиночество».

На воздухѣ Карповъ совершенно отрезвѣлъ; но Бенескриптова разобрало. Когда они подъѣхали къ крыльцу, онъ вдругъ закричалъ:

— Я въ кутузку не хочу!

Съ трудомъ уломалъ его Карповъ и, поддерживая по лѣстницѣ, ввелъ въ свой нумеръ. Когда онъ зажегъ свѣчку и оглядѣлъ Бенескриптова, то увидалъ, что никакая бесѣда съ нимъ невозможна.

«Что-жь, — подумалъ онъ улыбнувшись: — по крайней мѣрѣ онъ отъ кутузки ушелъ».

Уложить Бенескриптова сразу не удалось. Сначала онъ все порывался вонъ, и даже очень грозно приступалъ къ Карпову, называя его Искаріотомъ, желающимъ продать его; потомъ онъ началъ плакать и требовать вина. Повременамъ онъ вскрикивалъ и ударялъ кулакомъ по чему попало.

Былъ первый часъ ночи. Карповъ измучился и уже началъ внутренно ругать себя большимъ болваномъ. Наконецъ, ему удалось уложить Бенескриптова; но тотъ все-таки не засыпалъ и то-и-дѣло принимался охать, всхлипывать и бормотать.

Карповъ только-что хотѣлъ-было раздѣться, какъ услыхалъ стукъ въ дверь. Онъ пріотворилъ ее и вышелъ въ коридоръ.

Въ полутьмѣ коридора, освѣщеннаго вдали мерцающимъ ночничкомъ, онъ увидалъ женскую фигуру въ пеньюарѣ, очень стройную и изящную. Голова и правая щека были укутаны въ бѣлый вязаный платокъ.

Это была Зинаида Алексѣевна, очутившаяся сосѣдкой Карпова по комнатамъ, гдѣ она жила уже болѣе двухъ недѣль.

— Извините меня, — заговорила она утомленнымъ, нервнымъ голосомъ.

Отъ звука этого голоса Карповъ весь подобрался и началъ съ удвоеннымъ любопытствомъ всматриваться въ незнакомку.

— Я ваша сосѣдка, продолжала Зинаида Алексѣевна. — У меня ужаснѣйшій мигрень. Нельзя-ли вамъ говорить немножко потише?

— Вы моя сосѣдка? — спросилъ Карповъ, подвигаясь къ ней.

— Да, я вотъ въ этой комнатѣ живу.

— Простите меня. Я привезъ одного знакомаго. Это онъ никакъ не можетъ успокоиться. Я бы не хотѣлъ его выпроваживать. Ужь позвольте ему переночевать у меня.

Зинаида Алексѣевна тихо разсмѣялась. Она успѣла оглядѣть Карпова. Страшная головная боль не помѣшала ей сказать про себя: «какой красивый!»

— Развѣ я могу не позволить вамъ чего-нибудь? — шутливо проговорила она. — Вашъ знакомый пожалѣетъ немножко меня и будетъ говорить потише. Вотъ и все. Прощайте.

— Лучше до свиданья, — сказалъ Карповъ, — Вѣдь мы сосѣди.

И онъ протянулъ ей руку. Зинаида Алексѣевна пожала и поспѣшно вошла въ свой нумеръ.

Карповъ, войдя къ себѣ, сказалъ шепотомъ Бенескриптову:

— Тутъ больная есть, опасная.

— Чѣмъ, чахоткой?

— Да, отвѣтилъ Карповъ. — Потише надо.

Бенескриптов притихъ и минутъ черезъ пять захрапѣлъ. Карповъ раздѣлся и, лежа въ кровати, долго думалъ о своихъ двухъ встрѣчахъ. Сосѣдка показалась ему очень интересной; но онъ кончилъ тѣмъ, что выругалъ себя:

«Ужь дойдешь ты, братецъ, до того, что будешь въ меблированныхъ комнатахъ искать любовныхъ интрижекъ».

Зинаида Алексѣевна дѣйствительно страдала мигренью и только часа черезъ два заснула. Лицо ея сосѣда нѣсколько разъ мелькнуло передъ ней среди томительной безсонницы.

Она боялась, что и на другой день головная боль ея не прекратится. А утромъ она собралась идти на «послѣдніе поиски», какъ она про себя выразилась.

Разрывъ съ Степаномъ Ивановичемъ отнялъ у нея всякую охоту къ изученію петербургскихъ крупныхъ людей. Но личность Катерины Николаевны, посмотрѣвшей на него точно такими же глазами, какъ и она, сдѣлалась для нея привлекательной.

«Мнѣ все равно, — разсуждала она: — не нынче, такъ завтра, я кончу провинціальнымъ прозябаніемъ. По крайней мѣрѣ я испробую здѣсь всего, что мнѣ только казалось стоющимъ интереса. Мужчинъ довольно! Барынь такихъ, какими командуетъ Степанъ Иванычъ, тоже достаточно. Посмотримъ, что это за Катерина Николаевна, и потомъ забастуемъ: въ ней есть что-то смѣлое. Она разошлась съ мужемъ, распростилась съ своимъ обществомъ, живетъ открыто съ этимъ Борщовымъ и не даетъ поблажки такимъ благодѣтелямъ рода человѣческаго, какъ милѣйшій Степанъ Иванычъ. Пойду къ ней, просто какъ первая попавшаяся дѣвченочка, просить работы; а тамъ увидимъ».

Зинаида Алексѣевна проснулась безъ головной боли, одѣлась попроще и въ началѣ одиннадцатаго отправилась по адресу Борщова. Проходя мимо комнаты Карпова, она не слыхала разговора.

Войдя въ переднюю картиру Борщова, она спросила у человѣка: дома-ли Катерина Николаевна? Ей отвѣчали, что господа дома, но собираются ѣхать на желѣзную дорогу.

— А впрочемъ, — добавилъ лакей — они раньше, какъ черезъ полчаса, не поѣдутъ. Я доложу.

Катерина Николаевна приняла Зинаиду Алексѣевну въ комнатѣ, которая смотрѣла и кабинетомъ, и гостиною.

— Я прихожу къ вамъ, — начала Зинаида Алексѣевна — прямо съ улицы и еъ самой скучной просьбой: дайте мнѣ какую-нибудь работу.

Она рѣшилась ничего не говорить Катеринѣ Николаевнѣ о Кучинѣ и результатѣ знакомства съ нимъ.

— Вы возьмете всякую работу? — спросила Катерина Николаевна, ласково глядя на нее.

— Всякую. Вѣдь мы одинаково дурно подготовлены къ чему-бы то ни было. Такъ зачѣмъ-же выбирать?

Катерина Николаевна одобрительно усмѣхнулась.

— Мой мужъ и я, — твердо выговорила она — открываетъ около Петербурга особаго рода женскій пріютъ. Если вамъ понравится ваша идея, вы можете тамъ получить мѣсто. Мы какъ-разъ ѣдемъ туда; хотите съ нами?

Простота, съ которой все это было сказано, понравилась Зинаидѣ Алексѣевнѣ. Она, разумѣется, согласилась.

— А вотъ и мужъ мой, — сказала Катерина Николаевна, указывая на вошедшаго Борщова.

Кланяясь ему, Зинаида Алексѣевна подумала: «неужели и этотъ такой-же, какъ прочіе?»

Борщовъ узналъ отъ Катерины Николаевны про предложеніе, сдѣланное ею Зинаидѣ Алексѣевнѣ, улыбнулся и сказалъ нѣсколько фразъ добродушнымъ тономъ. Онъ былъ сдержаннѣе Катерины Николаевны и точно стѣснялся расностраняться о томъ пріютѣ, который они затѣвали.

«Подборъ хорошій, думала Зинаида Алексѣевна, глядя на ихъ обоихъ, — судя по наружности».

Ей въ особенности понравилось то, что ни Катерина Николаевна, ни Борщовъ не разспрашивали ее: кто она, откуда пріѣхала, что дѣлала до сихъ поръ, къ какимъ занятіямъ имѣетъ всего болѣе склонности. Въ Катеринѣ Николаевнѣ она чувствовала барыню, жившую въ другой обстановкѣ, но съ ней ей было еще легче, чѣмъ съ Борщовымъ.

Они предложили ей сѣсть съ ними въ карету. Карета была извощпчья, четырехмѣстная. Дорогой разговоръ былъ болѣе отвлеченный. Катерина Николаевна говорила о нѣкоторыхъ печальныхъ сторонахъ женскаго быта, искренно и своеобразно, но съ какой-то напряженностью, которую Зинаида Алексѣевна не желала-бы слышать въ ея тонѣ. Борщовъ и тутъ былъ гораздо сдержаннѣе, имѣлъ видъ человѣка, думающаго: «все это такъ, но стоитъ-ли объ этомъ расностраняться? Лучше дѣйствовать хоть какъ-нибудь».

Когда карета подъѣзжала къ станціи варшавской желѣзной дороги, Зинаида Алексѣевна готова была признаться, что между этой четой и благотворительной командой Степана Ивановича существуетъ во всякомъ случаѣ громадная разница.

XXI.

Какъ ни старался Александръ Дмитріевичъ Повалишинъ скрывать свое вдовство, но дней черезъ десять всѣ знакомые знали, въ чемъ дѣло. Онъ взялъ отпускъ и рѣшился ѣхать за-границу. Онъ хотѣлъ даже выдти въ отставку.

Только послѣ нѣсколькихъ дней одиночества почувствовалъ онъ, что жизнь его дѣйствительно разбита. Онъ видѣлъ также, что ему нельзя искать убѣжища въ прежнемъ чиновничьемъ трудѣ. Новую, глубокую, безысходную пустоту ощущалъ онъ.

Александъ Дмитріевичъ всталъ въ день своего отъѣзда за-границу гораздо ранѣе обыкновеннаго. Онъ приводилъ въ порядокъ свои бумаги съ особой какой-то кропотливостью, точно онъ боялся, что останется у него слишкомъ много незанятаго времени до отъѣзда.

Покончивъ укладываніе, онъ долго сидѣлъ надъ письмомъ къ Катеринѣ Николаевнѣ.

Въ письмѣ этомъ стояло слѣдующее:

«Я уѣзжаю и, по всей вѣроятности, останусь долго за-гравицей. Если вамъ понадобится что-либо такое, во что завязаны мои формальныя супружескія права, прошу васъ адресовать мнѣ во Флоренцію, poste restante, откуда я вамъ вышлю дальнѣйшій мой адресъ. Считаю долгомъ еще разъ предупредить васъ, что я остаюсь при свомъ первоначальномъ рѣшеніи: согласиться на нашъ розводъ я не могу, даже если-бы вы и брали на себя всю виновность.»

Тонъ письма былъ безстрастенъ, но въ душѣ Александра Дмитріевича страстное чувство къ женѣ не умирало. Онъ ѣхалъ за-границу, какъ ѣдутъ безнадежно больные, которые сознаютъ въ минуту трагическаго раздумья, что для нихъ уже все кончено.

Лицо его сохранило деревяную неподвижность. Никогда еще онъ такъ не былъ похожъ на высохшаго жреца петербургской Ѳемиды, какъ въ настоящую минуту. Трудно было даже опредѣлить его возрастъ. Иной сказалъ-бы, что ему тридцать лѣтъ, другой — пятьдесятъ.

Никто не провожалъ его на желѣзную дорогу. Въ каретѣ онъ сидѣлъ неподвижно, съ полузакрытыми глазами. Онъ взялъ билетъ и сдалъ свои вещи, говоря чуть слышно, купилъ газету и сидѣлъ, дожидаясь звонка, въ залѣ, съ такимъ видомъ, точно будто онъ отправляется по дѣлу въ Царское Село.

Прогремѣлъ звонокъ. Александръ Дмитріевичъ вышелъ на платформу съ сигарой въ зубахъ, сказалъ служителю, суетившемуся съ его нессесеромъ и пледомъ: «До Эйд-куненав, и пошелъ за нимъ неспѣшными шагами.

Въ отдѣленіи вагона, куда онъ сѣлъ никого не было. Покуривши сигару, онъ бросилъ ее, взялъ газету и сѣлъ въ уголъ, не проявляя никакихъ признаковъ той тревожности, какая овладѣваетъ обыкновенно русскими, когда они ѣдутъ за-границу.

Раздался второй звонокъ. По платформѣ бѣгали кондукторы, запоздавшія барыни и военные; но большаго движенія не было. На сильномъ морозѣ смолкали и разговоры.

— Отворите поскорѣй! — раздался женскій голосъ подъ самымъ ухомъ Александра Дмитріевича. Онъ вздрогнулъ и поднялъ голову.

— Этотъ вагонъ идетъ за-границу, — послышался голосъ кондуктора.

— Намъ некогда бѣжать дальше; отворите, — сказалъ другой, мужской голосъ.

Примерзлая дверь отворилась съ усиліемъ. Въ вагонъ вошли двѣ дамы, за ними мужчина. Они еще не успѣли разсѣсться, какъ раздался третій звонокъ.

— Чуть-чуть не опаздали! — вскричала одна изъ дамъ.

Это была Зинаида Алексѣевна. Катерина Николаевна, вошедши за нею, въ первую минуту и не замѣтила, что въ углу сидитъ кто-то. Не замѣтилъ Повалишина и Борщовъ.

И вдругъ въ одинъ разъ всѣ трое оглянулись и застыли на своихъ мѣстахъ.

Положеніе было безъисходное. Удалиться тотчасъ-же въ другое отдѣленіе вагона — значило выказать свое смущеніе, а ни Катерина Николаевна, ни Борщовъ этого не хотѣли.

Зинаида Алексѣевна почему-то вдругъ догадалась, кто былъ этотъ неподвижный господинъ въ дорожномъ платьѣ, читавшій газету. Она мелькомъ взглянула на него, и ей также стало ясно, почему такая женщина, какъ Катерина Николаевна, должна была оставить такого человѣка.

— Вы не находите, что здѣсь душно? — спросила она Борщова. — Не перейти-ли намъ туда?

И она указала на дверцу въ корридорчикъ.

— Нѣтъ, здѣсь хорошо, — откликнулась Катерина Николаевна и кинула на Борщова взглядъ, который не ускользнулъ отъ Зинаиды Алексѣевны.

«Какъ имъ теперь жутко приходится, — думала она, ожидая чего-нибудь чрезвычайнаго.

Поѣздъ зашумѣлъ. Всѣ сидѣли молча. Борщовъ улыбался натянутой улыбкой, Катерина Николаевна поблѣднѣла.

«Куда-же это онъ ѣдетъ? — спрашивала себя Зинаида Алексѣевна. — Должно быть за-границу, одинъ. Они видятся, быть можетъ, въ самый послѣдній разъ, и между ними — китайская стѣна. Зачѣмъ это? Неужели люди не могутъ расходиться иначе, какъ вотъ такимъ образомъ? И что тутъ злобствовать. Но злобствуетъ-ли онъ? Пожалуй, страстно любитъ. А любитъ, такъ простился-бы хорошенько, не. надѣвалъ-бы на себя нелѣпой маски».

— Вамъ можно потерять цѣлый день? — спросила ее вдругъ Катерина Николаевна.

— У меня нѣтъ никакого дѣла, — отвѣтила Зинаида Алексѣевна.

Разговоръ опять осѣкся. Миновали Царское Село.

«Зачѣмъ еще это испытаніе? — спрашивалъ про себя Александръ Дмитріевичъ. — Но ей неловко. Я это вижу. Только-бы не начинала она храбриться и оскорблять мое чувство.»

Катерина Николаевна думала въ свою очередь.

«Онъ ѣдетъ заграницу. Неужели онъ бросаетъ свою карьеру? Я-бы готова была сказать ему на прощанье доброе слово. Но какъ это сдѣлать? Одна, я-бы обратилась къ нему, но я должна щадить чувство Поля.»

Она взглянула на Борщова и не прочла на его лицѣ ничего кромѣ натянутой улыбки. Какъ онъ ни старался взвинтить себя, но все-таки чувствовалъ, что стѣсненъ. Онъ былъ стѣсненъ не за себя, а за Повалишина.

«Этакая дикая случайность, — думалъ онъ. — Уйти — глупо, говорить — не о чемъ. Надо сидѣть до Гатчино. Такой непріятности онъ совсѣмъ не заслужилъ. Такъ и умретъ жертвой своей выучки»

Съ каждой минутой молчаніе становилось томительнѣе. Только шумъ поѣзда отвлекалъ нѣсколько вниманіе и разсѣевалъ общую напряженность.

Зинаида Алексѣевна забыла о томъ, куда они ѣдутъ и чѣмъ будутъ заниматься. Передъ ней разыгрталась нѣмая сцена, подъ которой она чуяла живыя душевныя страданія. Она досадовала на то, что не могла распознать хорошенько, что происходитъ въ Катеринѣ Николаевнѣ, дѣйствительно-ли она при такой казусной встрѣчѣ способна просто взглянуть на свое теперешнее положеніе.

Глядя на Повалишина, она думала:

«Ты, милый мой, тоже изъ породы петербургскихъ дѣльцовъ; только ты, должно быть, изъ честныхъ. Жена твоя бросила тебя не потому, что ты оказался хлыщемъ, а потому, что ей стало съ тобой нестерпимо тошно. Ты въ этомъ не виноватъ, но не изнывать-же съ тобой весь свой вѣкъ. Петербургъ тебя вскормилъ, Потербургъ-же и доконалъ тебя.»

Поѣздъ сталъ.

— Станція Гатчино! — начали кричать кондукторы.

Александръ Дмитріевичъ не двигался. Первый всталъ Борщовъ и отворилъ дверь. Ближе къ выходу сидѣла Зинаида Алексѣевна и вышла вслѣдъ за Борщовымъ.

Оба они пошли по платформѣ, не дожидаясь Катерины Николаевны.

«Можетъ быть, ей надо что-нибудь сказать ему, — думалъ Борщовъ.

«Это хорошо, — подумала Зинаида Алексѣевна; — что она осталась, а еще лучше, что Борщовъ догадался выдти первымъ».

Катерина Николаевна пріостановилась у дверцы, въ нерѣшительности.

— Вы ѣдете заграницу? — сказала она такимъ твердымъ голосомъ, что сама удивилась.

Этотъ вопросъ заставилъ Александра Дмитріевича подняться и сдѣлать два шага впередъ.

— Да, — отвѣтилъ онъ какъ-то странно, вбирая въ себя воздухъ.

— Вы не хотите развода?

— Нѣтъ, — отвѣтилъ онъ такъ-же.

— Прощайте.

Она торопливо вышла изъ вагона и на платформѣ почувствовала, какъ она вся горитъ. Ей сдѣлалось ужасно совѣстно. Вопросъ о разводѣ вырвался у ней внезапно и непроизвольно. Онъ былъ такъ не кстати, отзывался такимъ неотвязчивымъ себялюбіемъ. Но такъ случилось, и поправить было невозможно.

Она догнала своихъ спутниковъ и долго молчала.

XXII.

Зинаида Алексѣевна, когда они вернулись изъ Гатчино, отказалась ѣхать въ каретѣ, говоря, что ей нужно въ другую сторону, и взяла извощика. Этотъ предлогъ выдумала она потому, что трудно было-бы еще тридцать минутъ бесѣдовать съ Катериной Николаевной и Борщовымъ.

Поѣздка въ Гатчипо вызвала ее на цѣлый рядъ соображеній и думъ, которыми она не хотѣла-бы дѣлиться съ съ новыми друзьями. Она ходила съ ними нѣсколько часовъ, видѣла, что они устроиваютъ, нашла, что идея прекрасная, слушая ихъ, не могла не сознаться, что оба, и Борщовъ, и Катерина Николаевна, были искренно преданы своей пропагандѣ. Къ нимъ нельзя было придраться ни съ какой стороны. Оба были молоды, энергичны, образованы, честны, безъ мелочности. Словомъ, она такой пары еще не встрѣчала. Но она все-таки не могла взять въ серьезъ ихъ дѣятельность. Они произвели на нее впечатлѣніе двухъ мужественныхъ, смѣлыхъ до дерзости моряковъ, пускающихся въ океанъ, гдѣ плаваютъ громадныя ледяныя глыбы. То, что они хотятъ сдѣлать, прекрасно, но что они сдѣлаютъ — теряется въ туманѣ.

«И отчего это я, — разсуждала Зинаида Алексѣевна, — въ сравненіи съ ними дѣвчонка, жила меньше ихъ, знаю, быть можетъ, одну сотую того, что имъ извѣстно, умныхъ книжекъ читала двѣ-три да и обочлась, и все-таки они мнѣ кажутся дѣтьми? Для нихъ довольно собственной вѣры, а я знаю, что этого мало, по крайней мѣрѣ у насъ.»

Вотъ почему ей трудно было-бы сѣсть опять въ карету съ Борщовымъ и Катериной Николаевной и продолжать бесѣду на тему ихъ «дѣла». Въ ихъ тонѣ не было ничего напыщеннаго, фальшиваго, восторженнаго, но самая простота ихъ разговора отзывалась внутренней напряженностью.

«Однако вѣдь это книжка, — нѣсколько разъ подумала Занаида Алексѣевна, слушая то Борщова, то Катерину Николаевну.

Въ корридорѣ меблированныхъ комнатъ стояла уже тьма кромешная, когда Зинаида Алексѣевна вошла въ него. Она должна была двигаться ощупью. Только-что она сдѣлала нѣсколько шаговъ, дверь отворилась и свѣтъ упалъ на полъ и часть стѣны. Въ дверяхъ показался Карповъ.

— Угодно свѣту, сосѣдка? — спросилъ онъ.

— Нелишнее, — отвѣтила она. — Я чуть не разшиблась въ темнотѣ.

Онъ изчезъ и вернулся съ свѣчой въ рукахъ. Она въ это время отпирала свою комнату. Онъ вошелъ вслѣдъ за нею, церемонно раскланялся и зажегъ свѣчку, стоявшую на столикѣ.

«Какой онъ красивый! — промелькнуло во второй разъ въ головѣ Зинаиды Алексѣевны.

— Скажу вамъ откровенно, сосѣдка, — началъ Карповъ, улыбаясь — я сторожилъ вашъ приходъ и хотѣлъ обратиться къ вамъ съ просьбой или, лучше сказать, попросить позволенія.

— У меня?

— Именно. Извольте выслушать и снять вашу шубку, ибо здѣсь жарко.

Она разсмѣялась. Сосѣдъ забавлялъ ее.

— Судьбѣ угодно было помѣститъ насъ бокъ-о-бокъ. Я лично очень покойный сосѣдъ: встаю поздно, на кларнетѣ не играю, шведской гимнастикой не занимаюсь; когда дома, лежу на диванѣ и почитываю; возвращаясь домой ночью, никакого дебоша не произвожу.

— Слушаю-съ, — отвѣтила Зинаида Алексѣевна.

— Но я, снѣдаемый бездѣльемъ и шляньемъ, возымѣлъ намѣреніе вытрезвить одного соотечественника.

— Который вчера все бушевалъ?

— Того самаго. Процессъ этотъ, который, быть можетъ, кончится полнѣйшимъ фіаско, потребуетъ немало времени. Я только что въѣхалъ сюда, и если вы не пожелаете имѣть подъ бокомъ такое исправительное заведеніе, такъ я ужь, нечего дѣлать, переберусь въ другое мѣсто. Только вы не бойтесь насчетъ ночнаго времени. Ужь я буду хлопотать о томъ, чтобы мой соотечественникъ позднѣе двѣнадцати часовъ не безспокоилъ васъ.

— Мнѣ, пожалуй, шумите, я могу спать хоть подъ барабанный бой. Вчера у меня былъ мигрень, а когда я здорова, дѣлайте что вамъ угодно.

— Благодарю васъ, — сказалъ Карповъ и опять полукомически раскланялся.

— Все это правда, что вы мнѣ сказали? — остановила его Зинаида Алексѣевна.

— Истинное происшествіе.

— Да вы развѣ спеціалистъ по запою?

— Никакъ нѣтъ, и со вчерашняго только дня предаюсь процессу вытрезвленія соотечественника, съ которымъ вчера и познакомился.

— И все это отъ бездѣлья? — серьезно спросила Зинаида Алексѣевна.

— Отъ бездѣлья, — отвѣтилъ такъ-же серьезно Карповъ.

Она оглядѣла его и въ раздумья сказала:

— Вѣдь это, однакожь, что-нибудь да значитъ. Вѣдь вотъ вы молоды, съ образованіемъ, — это сейчасъ видно, — живой человѣкъ, веселый, а навѣрно хандрите и отъ хандры кидаетесь въ дикія затѣи.

— Прилагательное «дикій», — перебилъ Карповъ, — я оспариваю. То, что я теперь дѣлаю, быть можетъ, толковѣе всего, что я до сихъ поръ творилъ; но насчетъ хандры угадали вѣрно.

— Но такой человѣкъ, какъ вы, — продолжала Зинаида Алексѣевна: — хандрить не долженъ. Это нелѣпо.

— Вы, кажется, — прервалъ ее опять Карповъ, — съ больной-то головы да на здоровую сваливаете? Я васъ вижу второй разъ, но голову отдаю на отсѣченіе, что вы занимаетесь въ городѣ Петербургѣ отыскиваніемъ «живаго дѣла».

— Развѣ это у меня написано на липѣ? — спросила съ нѣкоторымъ задоромъ Зинаида Алексѣевна.

— Почти-что написано.

— Если вы такъ проницательны и умны, зачѣмъ-же вы занимаетесь такимъ пустымъ ничегонедѣланьемъ?

— Ну, а вы, — возразилъ Карповъ — такъ бойки, и занимаетесь такимъ пустымъ занятіемъ, вычитаннымъ изъ наивнѣйшихъ книжекъ.

— Я вамъ не сказала, чего я ищу.

— Да ужь чего-бы ни искали, да ищете; то есть, предаетесь занятіямъ головастиковъ. Чего вамъ искать? Все въ васъ есть, чтобы идти на всѣхъ житейскихъ парусахъ. Вѣдь если вы ищете не куска хлѣба, значитъ, вы дилетантствуете; стало быть, у васъ есть возможность, какъ у меня, грѣшнаго, задавать себѣ всякіе гнилые вопросы. А есть у васъ кусокъ хлѣба, такъ и отдавайтесь волнѣ.

— Какой это волнѣ, позвольте узнать?

— Самой простой: смѣйтесь, плачьте, танцуйте, читайте Рокамболя для засыпки, благодушествуйте или бѣснуйтесь, то-есть, попросту имѣйте страсти.

— Какія-же это?

— Начните съ любовной, и ея достаточно.

— Что это за пошлость!

— Ну, придумайте что-нибудь порадикальнѣе.

— Но развѣ можно, — заговорила горячо Зинаида Алексѣевна — схватить страсть, какъ схватываютъ флюсъ или лихорадку? Вѣдь надо-же любить кого-нибудь. А гдѣ онъ, этотъ кто-нибудь? Я не книжнаго дѣла искала, коли хотите знать, а просто къ мужчинамъ присматривалась, такъ и то мнѣ оскомину набило.

— Потому что предавались блажи, а не жили. Всѣ мужчины на одинъ покрой, вы этого не знали? Зачѣмъ это вамъ непремѣнно производить сортировку? Не затѣмъ ли, чтобы отдать свое сердце только образцовому россіянину?

— Да что вы все сердце да сердце? — вскричала Зинаида Алексѣевна: — просто присматривалась къ мужчинамъ.

— Это ужь совсѣмъ никуда не годится. Въ такомъ занятіи кромѣ оскомины, конечно, ничего не набьешь. Этакъ вы кончите безпремѣнно злостью старой дѣвы. Чего-же проще: взять да и втюриться въ кого-нибудь.

— Въ перваго попавшагося болвана?

— Да, въ перваго попавшагося болвана. Вы развѣ не познали той истины, что человѣку дорога его собственная любовь, страсть, опьяненіе, а не то, что ихъ вызываетъ?

— Покорно благодарю за урокъ.

Зинаида Алексѣевна сгримасничала и присѣла.

— Ха, ха, ха, — разразился Карповъ. — Вы это и безъ меня знали. Засимъ прощайте.

«Какой красивый, — подумала она.

«Бабеночка — первый сортъ, — подумалъ онъ.

КНИГА ПЯТАЯ

I.

Когда Илларіонъ Семеновичъ Малявскій бывалъ у Саламатова, предметомъ его особенной зависти дѣлался каждый разъ саламатовскій кабинетъ. Сколько времени мечталъ онъ о такомъ точно «дѣловомъ бу-дуарѣ», какъ иногда называлъ свою храмину штатскій генералъ. Мы знаемъ, что она произвела когда-то впечатлѣніе даже на Прядильникова, въ самый разгаръ его дѣловаго идеализма.

И вотъ, очутившись директоромъ общества «Самоочиститель», пайщикомъ и во всѣхъ статьяхъ дѣльцомъ, Малявскій вкушалъ ежедневно созерцаніе собственнаго кабинета. За квартиру платилъ онъ полторы тысячи рублей, и лучшую комнату отвелъ подъ кабинетъ. Онъ хотѣлъ сочетать въ немъ грандіозную дѣльность саламатовской храмины съ шикомъ втораго пріемнаго покоя пріятеля своего Воротилина. Столъ занималъ всю комнату поперекъ. На первый взглядъ, столъ этотъ казался необозримымъ и, дѣйствительно, поражалъ своими размѣрами. Оклеенъ онъ былъ свѣтлосинимъ сукномъ и издали смотрѣлъ учетвереннымъ бильярдомъ. Освѣщеніе его совершалось посредствомъ массивныхъ подсвѣчниковъ подъ бронзовыми абажурами. Ихъ было штукъ шесть, — точно на этомъ столѣ производилось какое-нибудь жертвоприношеніе. Такіе столы только и дѣлаются въ Петербургѣ; ни у какихъ дѣльцовъ запада вы ихъ не найдете. Столъ Малявскому обошелся въ триста рублей, но въ немъ все-таки не было ничего художественнаго. Маленькое «бюро», купленное въ Парижѣ, на аукціонѣ въ улицѣ Друо, могло-бы обойтись въ какихъ-нибудь сто франковъ и было-бы во сто разъ изящнѣе. Но зачѣмъ тутъ художественность, когда главное дѣло заключается во внушительности размѣровъ. Вѣнская бронза по-покрывала середину стола. Всѣ борты его были уставлены книгами, по сторонамъ отъ центра лежали кипы бумагъ; но если-бъ ихъ было вдвое большій, то и тогда на столѣ оставалось-бы много мѣста. Позади стола, вдоль стѣны, направо и налѣво, стояли этажерки съ картонами, на манеръ саламатовскихъ, только цвѣта они были другаго. Библіотека Илларіона Семеновича не отличалась еще обиліемъ томовъ, но шкафы были приготовлены изъ массивнаго орѣха. Въ углу противъ входа, завѣшаннаго репсовой портьерой, помѣщалась этажерочка въ три полки. На нихъ разставлены были фарфоровыя фигурки и группы самаго кребильовов-скаго содержанія. Илларіонъ Семеновичъ, чуть-ли еще не съ кадетскаго возраста, имѣлъ склонность къ собиранію эротическихъ фигурокъ. Теперь у него была уже изрядная коллекція. Онъ ихъ каждый день любовно оглядывалъ и самъ счищалъ съ нихъ пыль. Имъ-бы слѣдовало находиться за стекломъ, но ему пріятно было брать ихъ въ руки и оглядывать со всѣхъ сторонъ. На двухъ стѣнахъ темногороховаго цвѣта съ красными бордюрами висѣли три большія «наготы»: одна — переизвѣстныя нимфы Неффа, а двѣ остальныя — грубоватыя копіи съ рубенсовыхъ картинъ. Къ печкѣ была прислонена, обернутая изнанкой, масляная картины безъ рамки. Полукруглый диванъ, въ восточномъ вкусѣ, восполнялъ уголъ, противоположный тому, гдѣ стояла этажерка съ фигурками. Онъ обитъ былъ такимъ-же малиновымъ репсомъ, какъ и портьера. Высокое зеркало, съ узкимъ подзеркальникомъ, который подавляли двѣ грубоватаго литья жирандоли, отражало одну изъ картинъ. На верху зеркала, съ круглой подставки, глядѣла также фигурка изъ коллекціи; весь кабинетъ пропзвелъ-бы на человѣка со вкусомъ впечатлѣніе чего-то несоразмѣрнаго, дебелаго, преисполненнаго претензіи и вмѣстѣ съ тѣмъ сухаго и крикливаго. Коверъ крупными букетами и чучело медвѣдя, поставленное въ кабинетѣ ни съ того, ни съ сего (Малявскій и не думалъ быть охотникомъ), дополняли это впечатлѣніе. Отъ тяжелыхъ, темныхъ гардинъ, въ комнатѣ стояли сумерки; но эти сумерки и нравились Илларіону Семеновичу; въ нихъ онъ находилъ нѣчто очень дѣловое и внушительное.

Въ десять часовъ Малявскій вышелъ изъ спальни, потянулся, зѣвнулъ очень громко и, съ гримасой, засѣлъ въ кресло передъ столомъ-билліардомъ. Его домашній костюмъ былъ также собственнаго изобрѣтенія: шелковый, стеганный наружу пиджачекъ съ бархатнымъ воротникомъ-шалью, свѣтлокофейные байковые панталоны на сборкахъ и турецкая феска съ синей кистью, отъ которой лицо его получало что-то еще болѣе нахальное.

Онъ оглянулъ свой кабинетъ, потянулъ въ себя струю воздуха, приподнялся и поморщился. Рука его взялась за тяжелый бронзовый колокольчикъ, въ видѣ пяти-фунтовой гири.

Звонъ вызвалъ появленіе лакея, робко пріотворившаго половину опущенной портьеры.

— Ты закрылъ? — крикнулъ ему пронзительно Малявскій.

— Сейчасъ только закрылъ-съ.

— Животное! Оселъ! Ты меня отравить хочешь!

— Да помилуйте, Илларіонъ…

— Молчать, скотина!.. Сказано тебѣ разъ навсегда; не смѣть закрывать безъ моего приказу. Еще одинъ угаръ — и я тебя, дурака, вышвырну вонъ безъ всякихъ разговоровъ.

— Водя ваша, Илларіонъ Семеновичъ.

— Знаю, что моя… Вынь заслонки скорѣй!

Лакей началъ вынимать заслонки, а Малявскій, продолжая морщиться, взялся за одну кипу бумагъ, прикрытую сипимъ листомъ.

— Газетъ не приносили? — крикнулъ онъ, не подымая головы.

— Сейчасъ принесли-съ, — отвѣтилъ лакей, обертываясь къ Малявскому въ полголовы, въ то время, какъ правая его рука засунута была по локоть въ отдушину.

— Гдѣ-жь онѣ? Говорилъ я тебѣ или нѣтъ, что газеты должны быть здѣсь на столѣ каждое утро, какъ только ихъ принесутъ. Говорилъ я тебѣ, да или нѣтъ?

— Говорили-съ… Я сейчасъ…

— И что еще тебѣ было сказано? Иль запамятовалъ?

Простоватое лицо служителя выражало большое недоумѣніе.

— Утромъ до двѣнадцати часовъ ты долженъ быть въ красной курткѣ и бѣломъ передникѣ, а ты чучелой смотришь! Вонъ съ глазъ моихъ!

Лакей удалился беззвучными шагами.

Голова Илларіона Семеновича была не особенно свѣжа. Овъ вернулся въ четыре часа изъ маскарада. Сезонъ кончался. На носу висѣло великопостное сухоядіе по части публичныхъ увеселеній, нисколько, впрочемъ, неуступающее по скукѣ удовольствіямъ скоромнаго времени. Вчерашній маскарадъ оставилъ въ немъ неуходившееся еще раздраженіе. Ему покалось, что онъ узналъ въ одномъ домино, съ желтыми лентами, Зинаиду Алексѣевну. Онъ кинулся за этимъ домино, сталъ приставать къ нему, но въ отвѣтъ получилъ только нѣсколько весьма непривлекатѳль-ишъ окриковъ. Ошибка была очевидна; но Малявскій не успокоился. Весь маскарадъ бѣгалъ онъ по залѣ, заглядывалъ въ амбразуры оконъ и въ углы столовыхъ, точно въ немъ сидѣло безусловное убѣжденіе въ томъ, что Тимсфѣева тутъ. Никогда еще не былъ онъ такъ раздраженъ и золъ. Спалъ онъ скверно. Проснувшись, продолжалъ думать на ту-же тему…

Тема эта была для него самая ядовитая. Никогда еще не уязвляли его съ такой безпощадностью и неотразимостью, съ какими объяснилась съ нимъ Зинаида Алексѣевна. Какъ отчетливо и рельефно представлялся ему нумеръ гостиницы, гдѣ они въ послѣдній разъ видѣлись. Онъ пріѣхалъ съ надеждой покончить сухую любовь. Онъ именно разсчитывалъ восторжествовать на этотъ разъ. Она явилась веселая, болтливая, острая какъ всегда, очень пикантная, раскраснѣвшаяся отъ мороза. Онъ предложилъ ей согрѣться поскорѣе стаканомъ грѣтаго вина. Она съ удовольствіемъ согласилась. Присѣли они къ столу. Онъ былъ тоже въ ударѣ и даже, какъ ему казалось, пустилъ въ ходъ нѣсколько страстныхъ нотъ. И вдругъ… Зинаида Алексѣевна поднимается, легко и граціозно покачивается и, пройдясь два-три раза, становится противъ него. Тутъ изъ устъ ея полился неспѣшно, безъ раздраженія, безъ злобы, по съ чувствомъ пронизывающей гадливости, такой рапортъ о нравственномъ содержимомъ «мессира Малявскаго», какъ она его назвала, что у него языкъ дѣйствительно присохъ къ гортани. Ни возражать, ни злобствовать на словахъ она ему не дала. Она его совершенно прихлопнула крышкой… Кончивши свое «резюме», она раскланялась съ нимъ и ушла какъ ни въ чемъ не бывало. Онъ было кинулся и хотѣлъ что-то крикнуть, но голссъ у него сборвался. Онъ выговорилъ только: «Коли такъ, имѣю честь кланяться», и началъ глупо посвистывать, глядя, какъ она надѣваетъ свою шубку, шапочку и бѣлый большой платокъ. Никогда еще не чувствовалъ онъ себя до такой степени зарѣзаннымъ безъ ножа. И вотъ теперь, по прошествіи нѣсколькихъ недѣль, всѣ слова Зинаиды Алексѣевны такъ и звенѣли у него въ ушахъ, и каждое изъ нихъ отдавалось точно во внутренностяхъ. Онъ не любилъ этой дерзкой и язвительной дѣвчонки; онъ, напротивъ, ненавидѣлъ ее; онъ много разъ назвалъ ее даже «ехидной», но все-таки объ ней думалъ; вчера гонялся по маскараду, какъ сумасшедшій, за однимъ ея призракомъ, и сегодня, посреди своего внушительнаго кабинета, поглощенъ опять-таки ею же, а не сознаніемъ своей дѣловой значительности. Онъ не хотѣлъ только выразить болѣе опредѣленно свое душевное настроеніе, но ему именно не доставало борьбы съ этой ехидной и дерзкой дѣвчонкой. Онъ хандрилъ.

Радѣлся звонокъ въ передней. Илларіонъ Семеновичъ переменилъ задумчивую позу на сосредоточенную и приготовился къ пріему. У него уже бывалъ каждое утро пріемъ гостей и просителей, продолжавшійся иногда до двухъ, до трехъ часовъ.

Портьера приподнялась. Бѣлокурая голова Флегонта, стѣсняющагося своей красной фуфайкой, просунулась и доложила:

— Господинъ Гуднишинъ.

— Кто? — крикнулъ Молявскій.

— Господинъ Гуднишинъ, — повторилъ Флегонтъ.

— Ты, скотина, перервалъ фамилію.

— Никакъ нѣтъ-съ.

— Ну, проси.

«Ужь не Гольденштернъ-ли?» — быстро подумалъ Малявскій, и осклабился: такая возможность чувствительно защекотала его. Онъ кинулъ съ любопытствомъ взглядъ на портьеру. Обѣ половинки разсѣкла разомъ короткая, круглая фигурка человѣка съ брюшкомъ, съ широкимъ, скуластымъ лицомъ еврейскаго типа. Щёки были плохо выбриты; черные, курчавые волосы приглажены были въ височки, съ небольшимъ кокомъ, подъ которымъ пріютилась лысина. Золотые, въ толстой оправѣ, очки сидѣли на вздернутомъ носу такъ, что голова безпрестанно вскидывалась назадъ. Широчайшій ротъ, съ толстыми, жирными губами, выказывалъ два ряда крѣпкихъ, но черныхъ зубовъ. Темно-каріе глазки искрились изъ-за очковъ и оглядывали все съ необыкновенной быстротой. Костюмъ на этомъ господинѣ былъ скромный, по не безъ франтовства, въ видѣ цвѣтнаго, хотя и темныхъ колеровъ, шарфа, брилліантовыхъ запонокъ и массивной цѣпочки. На большомъ палцѣ блестѣлъ солитеръ.

Малявскій, увидѣвши фигуру въ складкахъ портьеры, съ шумомъ отодвинулъ кресло и устремился на встрѣчу гостю.

— Абрамъ Игнатьичъ! — вскричалъ онъ: — никакъ не могъ дождаться! Мой идіотъ богъ знаетъ какъ перевралъ вашу фамилію.

— Это не суть важно! — разсмѣялся громко Абрамъ Игнатьевичъ, пожимая руку Малявскаго и оглядывая кабинетъ.

— Милости прошу, милости прошу вотъ сюда, на диванъ; здѣсь помягче и потеплѣе, около печки.

— Ну, хоть тутъ — все-равно. Вы меня не усаживайте такъ; я, вѣдь, не старый хрычъ какой: во мнѣ еще какъ кровь ходитъ, посильнѣе, чѣмъ въ васъ, молодыхъ людяхъ.

При этомъ Абрамъ Игнатьичъ осклабился и всю свою курносую маску сластолюбиво передернулъ. Кончикомъ языка онъ облизнулъ верхнюю и нижнюю губу.

— Да, я знаю, — вскричалъ Малявскій — вы-бѣдовый!.

— Ну, теперь ужь не то, что лѣтъ десять тому назадъ.

— Тогда никому спуску не давали?

— Никому!

Оба расхохотались.

— Богатый у васъ аппартаментъ, — заговорилъ одобрительно Абрамъ Игнатьичъ — авантажно, во всѣхъ частяхъ. Васъ съ новосельемъ надо поздравить… И картины какія!..

Абрамъ Игнатьичъ посмотрѣлъ на рубенсовскія копіи, и улыбка сатира заиграла на его губахъ и ямочкахъ скулъ.

— Любитель вы на счетъ декольте? — спросилъ онъ, быстро ворочая свою круглую голову то вправо, то влѣво. — Любитель?

— Есть грѣшокъ, — отозвался съ хихиканьемъ Малявскій.

— То-то, то-то!.. Это у васъ тамъ въ углу какія игрушки? Въ этакомъ-же вкусѣ? А? Въ этакомъ?

Они оба подошли къ этажеркѣ и Малявскій началъ показывать Абраму Игнатьевичу фарфоровыя группы.

— Хи, хи, хи! — взвизгивалъ Абрамъ Игнатьевичъ. — Скажите, пожалуйста, какъ это все представлено… Хи, хи, хи! Съ большимъ талантомъ… Ужь на эту штуку французы первые мастера… Вѣдь это французскій фарфоръ?

— Французскій. Вы видите, какая работа!.. Вотъ эта группа — старинная вещица. Она мнѣ стала въ копейку…

— Охоту, охоту имѣете. Это хорошо. И вещи цѣнныя: всегда можно выгодно спустить любителю…

— Вотъ еще эту фигуру обсмотрите, Абрамъ Игнатьичъ; какъ придется на вашъ вкусъ?

— Хи, хи, хи! — еще пранзительнѣе взвизгнулъ сладострастный сынъ Израиля, и замоталъ головой.

— Позвольте мнѣ, — началъ Малявскій, покачиваясь на каблукахъ — поднести вамъ въ даръ сіе изображеніе, почтеннѣйшій Абрамъ Игнатьевичъ, въ память вашего перваго посѣщенія.

— Что вы, что вы! сдѣлайте одолженіе…

Абрамъ Игнатьевичъ вытянулъ руку, какъ-бы отводя отъ себя ударъ.

— Да вы видите, — настаивалъ Малявскій; — что у меня коллекція изрядная. Она не обѣднѣетъ отъ этого.

— Да помилуйте! Это самая богатѣйшая штука… какъ можно!..

— Оттого-то я и приношу ее вамъ въ даръ, что она богатѣйшая. Позвольте-же завернуть ее и положите ее къ себѣ въ карманъ.

Малявскій взялъ фигурку изъ рукъ Гольденштерна, подбѣжалъ къ письменному столу, взялъ листокъ афиши, завернулъ и положилъ въ шляпу гостя.

— Затѣйникъ вы, затѣйникъ, — повторялъ Абрамъ Игнатьевичъ, возвращаясь къ дивану. — А это у васъ какая картина? — спросилъ онъ, указывая пальцемъ на полотно, прислоненное къ печкѣ. —Только я боюсь и спрашивать: вы, пожалуй, сейчасъ и это въ подарокъ!

— Ну, этой картины я вамъ не подарю, — откликнулся Малявскій. — Вы можете заказать копію гораздо лучше.

Онъ подошелъ и перевернулъ картину лицомъ. Она тоже изображала нѣкоторую наготу и даже настолько плѣнительно, что Абрамъ Игнатьевичъ щелкнулъ языкомъ, облизнулся и замоталъ головой.

Осмотромъ картины и окончилась эротически-художественная экскурсія гостя съ хозяиномъ по кабинету. Они опять усѣлись на диванъ. Малявскій оглянулъ всю фигуру Абрама Игнатьевича и даже вздохнулъ отъ внутренняго удовольствія. Визитъ такого денежнаго воротилы, какимъ былъ Гольденштернъ, предвѣщалъ нѣчто очень вкусное и знаменовалъ собою сильное поднятіе акціи Малявскаго въ мірѣ дѣльцовъ «демутовскаго» сорта. Онъ зналъ прекрасно, что Абрамъ Игнатьевичъ, хотя и притворялся добрякомъ и человѣкомъ простаго обхожденія, но въ сущности — сатанински тщеславенъ, и безъ экстренной надобности не поѣдетъ первый съ визитомъ къ такому «птенчику», какъ Малявскій.

— Сигарочку не прикажите-ли? — предложилъ хозяинъ.

— На я боюсь засидѣться; а впрочемъ, сдѣлайте одолженіе.

Малявскій завелъ для «нужныхъ» посѣтителей тридцатирублевые кабанасы и, съ скромной усмѣшкой, поднесъ Абраму Игнатьевичу пачку.

— Какъ на вашъ вкусъ? — спросилъ онъ, когда Голь-денштернъ, откусивъ съ легкой гримасой кончикъ, сталъ аппетитно раскуривать сигару.

— Смакъ есть, — отозвался тотъ, расширяя и безъ того раздутыя ноздри и отмахивая на себя дымъ рукой.

— Изъ среднихъ, — замѣтилъ Малявскій и опустился на диванъ уже въ послѣдній разъ.

— Вы какъ нынче расположили свой день? — спросилъ Абрамъ Игнатьевичъ.

— Да вотъ поработать надо, а потомъ начнется петербургское катанье.

— А я васъ хотѣлъ звать сегодня на обѣдъ… въ холостой компаніи… Тамъ-бы мы кое-о-чемъ потолковали.

— Душевно радъ.

— Вотъ видите, добрѣйшій… какъ васъ по батюшкѣ-то…

— Илларіонъ Семеновичъ.

— Такъ вотъ, добрѣйшій Илларіонъ Семенычъ, вы вѣдь, конечно, знаете, что къ общему собранію нашего «Самоочистителя» готовится большая баталья.

— Какъ, уже!

— Помилуйте!.. Тамъ пушки Армстронга наведены, хи, хи, хи!.. батареи ужаснѣйшія… И все это противъ правленія… Стало быть, и ваша кожа тутъ замѣшана.

— Слышалъ я отчасти, но не придавалъ этому большой важности. Вы знаете пословицу: собака лаетъ — вѣтеръ носитъ.

— Такъ, эта пословица остроумная; но нужна осторожность, надо предвидѣть, что затѣваетъ непріятель. И я вамъ между нами скажу, что тутъ необходима экстраординарная защита. Надо напустить такого тумана, чтобы всѣ враги въ ладоши захлопали и закричали: «браво!» Безъ этого — правленіе провалилось!

— Будто-бы!

— Будьте благонадежны, добрѣйшій.

— Кто-же будетъ напускать этого самаго туману? — спросилъ, прищуриваясь, Малявскій.

— Да вѣдь вы знаете нашего перваго мастера, который въ огнѣ не горитъ, въ водѣ не тонетъ.

— Саламатова?

— Извѣстное дѣло! Между нами: онъ обошелся обществу въ такой кушъ, что на него и слѣдуетъ взвалить эту службу; коли-бы онъ такой службы не сослужилъ, такъ это было-бы мое почтеніе!

— Ну, что-жь, значитъ, дѣло въ шляпѣ. Вѣдь противъ Саламатова, вы сами говорите, никто не устоитъ.

— Э! — воскликнулъ Абримъ Иигнатьевичъ и откинулся назадъ. — Сдѣлайте одолженіе, я этого вамъ не докладывалъ, что противъ него никто не устоитъ. Вотъ тутъ-то и преткновеніе. Объ этомъ-то я и хочу съ вами дружески перетолковать. Саламатовъ — волшебникъ, насчетъ разныхъ фокусовъ — первый въ государствѣ мастеръ. Это ужь будьте благонадежны. Я вотъ еврей и своего происхожденія никогда ни предъ кѣмъ не скрываю, хотя и могъ-бы, ибо имѣю рожу толстую и съ короткимъ носомъ и акценту, вы слышите, не имѣю. Прозываюсь я Гольденштернъ; но это по собственному желанію; я могъ-бы называться Авраамій Игнатьевичъ Золотаревъ… Такъ вы мнѣ повѣрьте: я еврей и евреевъ знаю; но они сами, здѣсь въ городѣ Петербургѣ, безъ Саламатова заголосили-бы: вай миръ!..

— Будто-бы!

— Сдѣлайте одолженіе! Вся наша братія безъ него капутъ. Вести дѣла мы и безъ Саламатова умѣетъ отлично; но пустить въ ходъ, что въ голову залѣзло, обработать это въ наилучшемъ видѣ, представить публикѣ, облагородить, въ авантажѣ показать — этого мы не можемъ. Тутъ подавай камергера Саламатова.

— Вѣрю вамъ, — откликнулся Малявскій съ наклоненіемъ головы.

— Но вотъ какая статья: баталья предстоитъ экстраординарная, а вывезетъ-ли Саламатова на одной себѣ — это еще тово…

— Сомнѣваетесь?

— Онъ больно ужь куритъ; время у него такъ, зря, уходитъ… Наобѣщаетъ онъ, наобѣщаетъ, но одного генеральскаго слова мало, надо надъ книгами посидѣть, бумажку, другую проглядѣть. А ему когда-же? Онъ козыряетъ, а потомъ съ мамзельками, и все это въ русскомъ вкусѣ, чтобы дымъ… какъ это говорится…

— Коромысломъ, — подсказалъ Малявскій.

— Досконально такъ! Вотъ я и разсудилъ, добрѣйшій…

— Илларіонъ Семенычъ, — съ подавленной гримасой добавилъ Маляевскій.

— Такъ, такъ. Я и разсудилъ, что на одного Саламатова, въ такомъ дѣлѣ, нельзя положиться… Онъ выступитъ; ему это слѣдуетъ сдѣлать. И если онъ дебоширить на этой самой недѣлѣ не будетъ, онъ всѣхъ уважитъ, вся компанія расхохочется — и наша возьметъ, но съ просонокъ и онъ можетъ провалиться…

«Вотъ оно что, — подумалъвъ эту минуту Малявскій. — Ты, стало быть, добираешься до меня… Ладно».

— Какъ-же тогда быть, Абрамъ Игнатьевичъ? — освѣдомился онъ недоумѣвающимъ голосомъ.

— Надо другому спѣшить на помощь — и нанести послѣдній ударъ.

— Послѣ Саламатова-то?

— Н-да! Тѣмъ больше будетъ тріумфу! Честь великая!.. Надо ему такъ подготовиться, какъ будто-бы Саламатовъ совсѣмъ и не собирался говорить…

— Задача! — точно про себѣ промолвилъ Малявскій.

— Доподлинно, въ самой вещи такъ — задача; но послѣ такого тріумфа можно вторымъ Саламатовымъ быть!

— На кого-же вы разсчитываете?

Малявскій отвелъ лицо въ сторону и сдунулъ пепелъ съ своей сигары.

— Я именно пріѣхалъ просить васъ, — выговорилъ Гольденштернъ, искоса поглядывая на хязяина изъ-подъ очковъ.

— Меня? — вскрикнулъ Малявскій и приподнялся съ дивана.

— Самый доскональный выборъ. Мы видимъ, сколькими вы талантами обладаете въ дѣлахъ… наукамъ обучены и писать ловко умѣете, говорить точно такимъ-же манеромъ. Жаръ у васъ, благородный жаръ есть, а это, сдѣлаете одолженіе, важнѣе всего!

— Но вѣдь я не Саламатовъ, почтеннѣйшій Абрамъ Игнатьевичъ. Я не могу уподобляться фокуснику Жану Мартини и разливать вамъ изъ одной бутыдки и красное, и бѣлое, и лекеръ, и ерофеичъ! Если у меня и есть кое-какой умишко и кой-какіе талантишки, какъ вы любезно изволили выразить здѣсь, то я все-таки долженъ серьезно подготовиться къ такой рѣчи, знать, что я защищаю… Не могу-же я, какъ честный человѣкъ, явиться защитникомъ…

— Ну, что-же объ этомъ безпокоиться; это все пустяшныя вещи.

— Однако, позвольте, Абрамъ Игнатьевичъ…

— Вѣдь вы членъ правленія. Если не выиграть баталіи — вамъ придется выходить въ отставку… И не всели равно, на чьей сторонѣ видимая правда, хи, хи, хи!.. Если-бъ вы уступили сейчасъ этой самой правдѣ — намъ надо лавочку закрывать. Это какъ въ парламентѣ: правая и левая... Намъ надо провести наше распоряженіе, а больше намъ ни до чего и дѣла нѣтъ. Ганцъвурштъ!..

Гольденштернъ такъ вкусно захихикалъ, что Малявскій не могъ ему не вторить.

«Ну, теперь, — проговорилъ онъ про себя, — прелиминаріи кончены и можно приступить къ куплѣ-продажѣ».

Онъ пододвинулся къ гостю, взялъ его за руку, пожалъ ее, поглядѣлъ ему прямо въ ярко-блистѣвшія орбиты золотыхъ очковъ и потише выговорилъ:

— Вы уже заключили условіе съ Саламатовымъ?

— Нэ!.. еще ничего не кончено.

— По должны будете заключать?

— Упаси Боже безъ условія!

— Я вы начнете непремѣнно съ него?

— Сами изволите знать.

— Въ какомъ-же вкусѣ, примѣрно, будетъ заключенъ контрактъ?

— А вотъ въ такомъ; что, дескать, коли наша возьметъ, такъ я, нижеподписавшійся, получаю такой-то кушъ.

— Какой-же именно предполагаете кушъ, Абрамъ Игнатьичъ? — Гольденштернъ осклабился и какъ-то глухо кашлянулъ.

— Я желаю это знать, — выговорилъ твердо Малявскій.

— Тысячъ на двадцать, на двадцать-пять.

— А если ваше не возьметъ, что тогда?

— Онъ ничего не получаетъ, сдѣлайте одолженіе!

— И онъ пойдетъ на такое условіе?

— Пойдетъ. Деньги охъ какъ нужны камергеру!

— Но скажу вамъ откровенно, Абрамъ Игнатьичъ, я на такую сдѣлку не пойду. ПомилуйтеI Я просижу надъ подготовленіемъ къ рѣчи добрую недѣлю — и рискую, въ случаѣ успѣха Саламатова, даже рта не раскрыть…

— Вы — другая статья. Мы это понимаемъ. Если вамъ придется выиграть баталію — къ вамъ идетъ кушъ.

— Полностью? — спросилъ въ упоръ Малявскій.

— Полностью.

— Если-же мнѣ не придется говорить, если я не одержу побѣды, тогда столько?

— Это какъ положите.

— Четверть суммы, — выговорилъ Малявскій отчетливо.

— То-есть пять тысячъ?

— Да.

Абрамъ Игнатьевичъ задумался.

— Ужь вы меня не обезсудьте, — добавилъ Малявскій. — У меня кромѣ труда и мозговъ, нѣтъ никакихъ маетностей.

Горденштернъ всталъ.

— Мы вѣдь обѣдаемъ сегодня, добрѣйшій Илларіонъ Семенычъ, такъ тамъ и порѣшимъ.

— Какъ хотите, — небрежно отозвался Малявскій, приподнялся и, съ улыбкой, сказалъ:

— Не забудьте, что у васъ въ шляпѣ форфоровая штучка.

— Утѣшили!.. Антикъ!

Абрамъ Игнатьевичъ взвизгнулъ, берясь за шляпу и протягивая свою пухлую ручку хозяину.

— Мы поладимъ, сдѣлайте одолженіе, — закончилъ онъ, облизываясь.

Проводивъ гостямъ до передней, Илларіонъ Семеновичъ потянулся, сдѣлалъ кисло-сладкую грамасу, подошелъ къ зеркалу, поправилъ волосы и, повернуршись на каблукѣ, сказалъ про себѣ:

«Коли не двадцать, такъ пять, и то кушъ.»

— Флегонтъ! — крикнулъ онъ: — одѣваться!

И прошелъ въ спальню.

II.

До обѣда, на который пригласилъ его Абрамъ Игнатьевичъ Малявскій, немного поработавши дома, разсчитывалъ сдѣлать нѣсколько визитовъ. Ровно въ три часа онъ долженъ былъ явиться къ Авдотьѣ Степановнѣ. Наканунѣ онъ получилъ отъ нея весьма любезную записку въ которой она приглашала его быть у ней по дѣлу «ровно въ три часа» — не раньше и не позднѣе. Эта женщина никогда, въ сущности, не переставала ему нравится: онъ находилъ въ ней нѣчто общее съ Зинаидой Алексѣевной, по внѣшнему шику, складу натуры и характеру ума. Теперь, болѣе чѣмъ когда-либо, онъ былъ способенъ приволокнуться за ней. Илларіонъ Семеновичъ не могъ оставаться безъ женщины. Онъ видѣлъ, что никакіе дѣловые услѣхи не заставятъ притихнуть въ немъ ту тревогу, которая овладѣваетъ тщеславнымъ, чувственнымъ мужчиной, сознающимъ свое одиночество. На Зинаиду Алексѣевну и исторію своей сухой любви съ нею слѣдовало поставить крестъ. Интимной жизни г-жи Бѣлаго Малявскій не зналъ. Ея разрывъ съ Саламатовымъ представлялся ему въ такомъ-же свѣтѣ, какъ онъ разъяснилъ это Воротилину, въ ту ночь, когда ему вздумалось познакомить Зинаиду Алексѣевну съ дѣльцами. Ему и въ голову не приходило, что такая крупная камелія, такой тертый калачъ, какъ Авдотья Степановна, вдругъ броситъ свое «развеселое житье». Если-бъ его завѣряли самые вѣрные люди въ томъ, что она въ это время пригрѣла цѣломудреннымъ чувствомъ чудака Прядильникова, онъ-бы расхохотался надъ этимъ, какъ надъ фарсомъ. Онъ только соображалъ: какому тузу достанется она? Времени съ разрыва прошло не мало, а до сихъ поръ ни на биржѣ, ни въ театрахъ, ни на мужскихъ обѣдахъ, ни у другихъ камелій не слышно было, кто замѣнилъ или собирается замѣнить Саламатова. Авдотьи Степановны нигдѣ не было видно, даже по Невскому она не каталась. Быть можетъ, содержитъ ее какой-нибудь высокопоставленный старецъ, который выговорилъ себѣ условіемъ скромную, замкнутую жизнь своей одалиски. Но Авдотья Степановна не таковская. Малявскій подумалъ о Воротилинѣ. Ужь не онъ-ли, подъ шумокъ, пользуется прекрасной Евдокіей? Онъ даже покраснѣлъ отъ одной этой мысли. Господина Воротилина Илларіонъ Семеновичъ самымъ искреннѣйшимъ образомъ презиралъ. Въ немъ онъ видѣлъ круглую бездарность, которая только благодаря всеяднымъ своимъ поползновеніямъ съумѣла составить тебѣ извѣстный maximum годоваго дохода. Онъ никакъ-бы не снесъ, если-бы Воротилинъ сдѣлался покровителемъ Авдотьи Степановны. Коли Воротилинъ имѣетъ на нее виды, то почему-же ему, Малявскому, не имѣть ихъ? Она съумѣетъ распознать въ Илларіонѣ Семеновичѣ будущаго туза первой величины и раздѣлитъ съ нимъ шансы дальнѣйшихъ успѣховъ. Надо только надлежащимъ манеромъ отрекомендоваться… И тутъ Малявскій вспомнилъ о Прядильниковѣ. Онъ не видалъ его съ того времени, когда ѣздилъ къ нему предлагать наступательный союзъ противъ Саламатова. Съ тѣмъ поръ, очутившись по двумъ обществамъ товарищемъ Саламатова, Малявскій былъ-бы очень радъ направить на него такого изобличителя, какъ Прядильниковъ. Онъ зналъ также, что Прядильниковъ — акціонеръ общества «Самоочиститель». Это именно обстоятельство и удерживало Малявскаго отъ заигрываній съ Прядильниковымъ. Надо было сначала самому хорошенько окрѣпнуть на мѣстѣ. Да тутъ еще сегодняшнее предложеніе Гольденштерна, Придется выступить уже оффиціально помощникомъ Саламатова, а въ числѣ враговъ, по всей вѣроятности, очутится Прядильниковъ.

Ипполитъ Ивановичъ Воротилинъ получилъ въ одинъ день съ Малявскимъ записку, которою Авдотья Степановна Бѣлаго пригласила его пожаловать къ вей на другой день ровно въ три съ четвертью часа. Такая точность въ обозначеніи времени почему-то очень понравилась Воротилину. Онъ не посѣщалъ Авдотьи Степановны, выжидая, какъ поведетъ дѣло о наслѣдствѣ Загариной Малявскій, а Малявскій велъ его вяловато; въ послѣдніе дни и совсѣмъ пересталъ давать ему знать, двигается-ли оно. Воротилинъ зналъ только черезъ него, что г-жа Загарина сначала отнеслась съ довѣріемъ къ Малявскому, и вдругъ повернула въ сторону, сказывалась больной, не приняла его, а на два письма отвѣтила уклончиво. Адвокатъ сообразилъ, что тутъ кто-нибудь забѣжалъ половчѣе, сразу вручилъ кушъ и пріобрѣлъ процессъ. На Саламатова у Воротилина была слабая надежда. Тотъ очень ужь замотался какъ-то и такъ облѣнился, что ни во что его втянуть было невозможно, коли ему «по первому абцугу» не подносили куша примѣрно въ тридцать тысячъ. Поэтому, и къ Авдотьѣ Степановнѣ Воротилину совѣстно было явиться; его то-и-дѣло подмывало. Онъ не переставалъ развѣдывать, съ кѣмъ она теперь живетъ, и далеко не потерялъ надежды пріобрѣсти ее подешевле, посредствомъ различныхъ комбинацій…

Сочинительница записокъ къ двумъ пріятелямъ поджидала ихъ съ нѣкоторою торжественностью. Она была въ бѣлой кашемировой тюникѣ по лиловой юбкѣ и съ высокой фрезой изъ рюша, придававшей всей ея особѣ больше тонкости и изящества. Въ волосахъ, подъ круто поднятымъ шиньономъ, вколотъ былъ свѣтло-лиловый бантикъ. Авдотья Степановна въ этомъ туалетѣ была необычайно моложава и талія ея получила чистые скульптурные контуры.

Ровно въ три часа доложили ей о Малявскомъ. Она приняла его въ гостиной, за которой у нея и въ новой квартирѣ помѣщался маленькій кабинетъ.

Малявскій вошелъ быстро и увѣренно. Онъ разодѣлся въ пухъ. Ухмыляясь и покачиваясь, стоялъ онъ передъ Авдотьей Степановной. Она его нѣсколько секундъ осматривала и какъ-то тоже выпрямлялась, точно хотѣла сначала глазами сообразить, кто кого одолѣетъ.

— Просто зажмурить глаза нужно, — вскричалъ Малявскій, и звукъ его пронзительго голоса заставилъ Авдотью Степановну слегка, но чутъ замѣтно вздрогнуть.

— Это отчего? — проговорила она шутливо.

— Сіяніе идетъ отъ васъ… нѣтъ никакой возможности устоять… Извините! — оправился Малявскій, вспомнивъ, что онъ долженъ розыгрывать у Авдотьи Степановны совсѣмъ другого человѣка.

— Садитесь, — пригласила онъ его ласково, указывая на диванъ, и предложила ему курить. — Вы не въ претензіи на меня за то, что я васъ, точно къ мировому, вызвала ровно въ три часа?

— Помилуйте, этакъ гораздо лучше.

— Я не хочу терять времени и васъ задерживать понапрасну. Помните, мы говорили насчетъ одного процесса, куда меня хотѣлъ втянуть Воротилпнъ?

— Какъ-же!

— Я собрала справки. Не то, чтобы я вамъ не вѣрила, а все лучше самой убѣдиться.

— Вы — сама мудрость.

Малявскій поглядѣлъ въ эту минуту на свою собесѣдницу и внутренно облизнулся. Онъ находилъ въ ней, на этотъ разъ, еще большее сходство съ Зинаидой Алексѣевной, особливо въ манерѣ говорить. Сходство это, впрочемъ, существовало только для него одного. Онъ испытывалъ и ту-же степень возбужденія, какъ съ Зинаидой Алексѣевной, которая дѣйствовала на него, кромѣ наружности, именно голосомъ своимъ и манерой говорить.

— Я навела справки, — продолжала весело Авдотья Степановна, — дѣло возмутительное. Не надо ни въ какомъ случаѣ допускать до него артистовъ въ родѣ милѣйшаго Ипполита Иваныча.

— Не правда-ли? — воскликнулъ Малявскій. Въ эту минуту, онъ и въ самомъ дѣлѣ былъ радъ, что она такъ честитъ Воротилина. Въ головѣ его промелькнула даже мысль: нельзя-ли дѣйствительно устранить отъ онаго дѣла «дровоката», какъ Малявскій про себя называлъ Воротилина.

— То, что вы о немъ говорили, — продолжала Авдатья Степановна, съ легкой гримасой: — сущая правда! Это ужасное дрянцо!

— Именно дрянцо, — вскричалъ уже совершенно искренно Малявскій; но тотчасъ-же подумалъ: «а какъ-же мы потомъ все это расхлебывать-то будемъ?» — И вообразите, — началъ онъ опять вслухъ: — онъ имѣетъ до сихъ поръ серьезные виды на васъ.

— На меня?

Авдотья Степановна расхохоталась и долго не могла перестать.

— На меня? — повторила она, успокоившись.

— На васъ. Я это доподлинно знаю.

— Какъ это ему не надоѣстъ, право. И годъ — тому назадъ онъ имѣлъ на меня виды, и полгода, и теперь все то-же. Чего-же онъ ждетъ? Зачѣмъ сватовъ не засылаетъ? Пли дожидается, что я совсѣмъ прогорю и тогда онъ явится геніемъ-искупителемъ въ лучезарномъ сіяніи?

— Ужь чего-нибудь да дожидается…

Въ дверяхъ показался человѣкъ и остановилъ теченіе рѣчей Малявскаго.

— Господинъ Воротилинъ.

— Кто? — спросила, наморщившись, Авдотья Степановна.

— Воротилинъ, — повторилъ лакей. — Они по дѣлу-съ.

— Ахъ, какая досада! — полушопотомъ воскликнула Авдотья Степановна и, сообразивъ что-то, тутъ-же прибавила — m-r Малявскій, этотъ уродъ явился по дѣлу; я его протурю черезъ десять мияутъ; съ вами я еще не успѣла двухъ словъ сказать, не хотите-ли въ тотъ кабинетъ пройдти? Тамъ есть газеты и книги.

Малявскій шумно вскочилъ съ мѣста и весь какъ-то передернулся.

Авдотья Степановна указала ему на спущенную портьеру небольшой двери, куда онъ и скрылся.

— Ты убралъ пальто, какъ я тебѣ приказывала? — тихо спросила она лакея.

— Прибралъ — съ.

— Проси господина Воротилина.

Она сѣла на кушетку и вытянула ноги. Лицо ея сдѣлалось вдругъ утомленнымъ и скучающимъ. Она даже раза два кашлянула.

Малявскій присѣлъ на низкомъ креслицѣ, около самой двери, и сталъ прислушиваться, выпятивъ нижнюю губу. Ему доставляло особое удовольствіе быть незримымъ свидѣтелемъ того, какъ пріятеля Воротилина будутъ выпроваживать и, по всей вѣроятности, наговорятъ ему разныхъ неожиданныхъ пріятностей, на которыя Авдотья Степановна была такая мастерица.

Воротилинъ не менѣе былъ радуженъ въ туалетѣ своемъ, чѣмъ Малявскій, только его бакенбарды, придававшія ему теперь видъ совершеннѣйшаго посольскаго егеря, укрывали немного пестроту галстуха, цвѣтной рубашки и паи-талонъ.

Первымъ дѣломъ онъ приложился къ ручкѣ; Авдотья Степановна поцѣловала его напомаженное темя, съ отвращеніемъ, котораго онъ, впрочемъ, замѣтить не могъ.

— Давненько васъ не видала, — начала она, оглядывая и его точно такъ-же, какъ Малявскаго.

Онъ пришелъ въ еще большій восторгъ отъ ея блистательнаго вида.

— Ложись и умирай, — воскликнулъ адвокатъ, поворачивая глазами и останавливаясь преимущественно на бюстѣ Авдотьи Степановны.

— Тс… Я вамъ послала офиціальную повѣстку, вы явились акуратно. Извольте-же сидѣть смирно и не забывать, что вы дѣлецъ. Вы мнѣ предлагали участвовать пайщицей въ процессѣ.

— Как же…

— Я не прочь.

Воротилинъ помолчалъ.

— Видите, что, красавица моя, я вашъ рабъ до гробовой доски и моя священная обязанность служить вамъ только самыми цѣнными вещами… Процессъ-же этотъ — была-бы великолѣпная афера (Ипполитъ Иванычъ произносилъ афёра, а не афера); но дѣло какъ-бы расклеивается. Во-первыхъ, на Саламатова плохая надежда: его теперь не заманишь.

— Оттого, что я тутъ участвую?

— Онъ и не узналъ-бы объ этомъ никогда! Нѣтъ, онъ ужасно опустился, потомъ непомѣрно жаденъ на деньги… и во-вторыхъ, тутъ начинаетъ гадить одинъ мой благопріятель, котораго я, мимоходомъ сказать, терпѣть не могу и презираю.

— Кто это такой? — очень громко освѣдомилась Авдотья Степановна.

— Да Малявскій этотъ, — такъ-же громко выговорилъ Воротилинъ.

— А а!..

Въ эту минуту Илларіона Семеновича за портьерой перекосило на его низкомъ креслицѣ. Онъ не приготовился къ такому вступленію. Съ самаго начала, разговоръ Авдотьи Степановны съ его благопріятелемъ не особенно ему нравился. Онъ чувствовалъ все большее и большее раздраженіе. Авдотья Степановна, если она и маску на себя надѣвала, обращалась съ Воротилинымъ гораздо дружественнѣе, чѣмъ съ нимъ. Ему дала поцѣловать ручку, сразу-же ему позволила называть себя «красавица моя». Наконецъ, что покоробило Илларіона Семеныча неожиданно и сильнѣйшимъ манеромъ — это возгласъ Воротилина, что онъ его «презираетъ». Еще терпѣть не можетъ — куда ни шло, но «презираетъ» — этого Малявскій вынести никакъ не могъ и схватился рукой за портьеру, точно желая ринуться въ гостиную.

«Воротилинъ меня презираетъ, — закипятился онъ про себя, — Воротилинъ, эта дубина, неимѣющая ничего, кромѣ лакейскихъ бакенбардъ, какъ онъ смѣлъ слово-то это выговорить»!

— Презираю, — послышалось ему сквозь портьеру все такъ-же отчетливо — потому что въ этомъ выскочкѣ пѣтъ никакого собственнаго достоинства; всюду лѣзетъ, алчность въ немъ непомѣрная, почище саламатовской, и мѣдный лобъ какой!. Такого еще ни одинъ тульскій самоварникъ не фабриковалъ!.. и что за тонъ! Вѣдь съ нимъ нельзя быть ни въ одномъ публичномъ мѣстѣ! Такъ, съ позволенья сказать, оретъ, что просто пальцами всѣ указываютъ.

Малявскій вскочилъ.

«Нѣтъ, ужъ это чортъ-знаетъ что такое! — выругался онъ. — Нарочно они меня, что-ли, сюда засадили! Эта дура бабенка точно не понимаетъ, въ какомъ я миломъ положеніи, но и то сказать: какъ ей быть? А мнѣ-то что за дѣло! А мнѣ-то что за дѣло! Не хочу я сидѣть въ этой дурацкой засадѣ!»

Ему послышался смѣхъ Авдотьи Степановны.

— Кадетъ! — вскричалъ Воротилинъ — кадетскій фельдфебель!.. И воображаетъ себя фешенеблемъ.

Малявскому на этотъ разъ совершенно ясно послышался хохотъ, и очень раскатистый, Авдотьи Степановны. Этого онъ ужь никакъ не могъ вытерпѣть.

Онъ ринулся со всѣхъ ногъ и даже чуть не запутался въ портьерѣ.

— Извините, вскричалъ онъ, что я прерываю вашъ веселый разговоръ!

И съ этими словами онъ выкатилъ на самую средину.

Авдотья Степановна не поднялась съ кушетки, но Воротилинъ вскочилъ и вытаращилъ на Малявскаго глаза.

Онъ сейчасъ-же сообразилъ, что тотъ слышалъ все и явился не изъ залы, а изъ задней комнаты. Его глуповато-недоумѣвающій взглядъ обратился къ Авдотьѣ Степановнѣ. Она ему отвѣчала двусмысленной усмѣшкой.

— Что это такое? — прошепталъ онъ.

— Такъ я кадетъ, любезнѣйшій Ипполитъ Ивановичъ? — допросилъ Малявскій, подступая къ Воротилину, раскраснѣвшись и смотря на него въ упоръ.

— Здравствуйте! — отвѣтилъ Воротилинъ и преглупо разсмѣялся.

— А вамъ, — обратился Малявскій къ Авдотьѣ Степановнѣ: — угодно было устроить у себя сцену изъ балаганнаго водевиля и вы изволили вторить смѣхомъ остроумію вашего собесѣдника?

— Да, вторила, — смѣло отвѣтила Авдотья Степановна, — это ничего не значитъ. За четверть часа вы со мной отдѣлывали вашего благопріятеля Ипполита Ивановича, и я вамъ точно также вторила; жаль только, что у меня другаго кабинета не случилось, а то-бы я и его засадила.

— Объясните-же, наконецъ, окрысился Воротилинъ — что все это изображаетъ собою?

— Вы не понимаете? — спросила уже серьезно Авдотья Степановна.

— Нѣтъ-съ! отвѣчалъ Малявскій.

— Темна вода во облацѣхъ, — съострплъ совершенно ужь глупо Воротилинъ.

— Вы, господа, прежде чѣмъ собираться дурачить кого-нибудь, — начала Авдотья Степановна: — сначала-бы справились, хватитъ-ли у васъ на это пороху? Вы думали, я такъ въ вашу ловушку и шлепнусь?

— Въ какую-съ? — спросилъ Воротилинъ, взявшись за шляпу и приноравливаясь, какъ-бы ему половчѣе улизнуть.

— Какую? Скажите пожалуйста, вы и не знаете совсѣмъ. Вы меня старались втянуть въ дѣло, гдѣ хотѣли нагрѣть бѣдную женщину, да только между собой-то не сговорились получше, какъ другъ про друга говорить. Вотъ я вамъ и устроила комедію!

— Повѣрьте, Илларіонъ Семеновичъ, — обратился къ Малявскому Воротилинъ — что я сообразовался только…

— Оставьте-съ, — отрѣзалъ Малявскій — какое мнѣ дѣло до того, сообразовались-ли вы или нѣтъ съ чѣмъ нибудь? Я, милостивый государь, въ васъ не нуждаюсь. До такихъ кадетовъ и фельдфебелей, какъ я, вамъ еще не дорости!..

Воротилинъ хотѣлъ-было разсердиться, но сдержалъ себя. Авдотья Степановна продолжала все тѣмъ-же тономъ:

— Теперь вы видите, господа, что не вамъ слѣдовало меня дурачить… Сначала пообдержитесь маленько, попривыкнете выслушивать другъ о другѣ разныя пріятности; а то вы очень ужъ щекотливы. А впрочемъ, вы помиритесь; вѣдь вамъ выгоднѣе держаться въ одной кучѣ.

— Однако позвольте, любезнѣйшая Авдотья Степановна, — перебилъ ее Воротилинъ — я не вижу никакой причины длить подобный разговоръ и имѣю честь вамъ кланяться.

— Прощайте, почтеннѣйшій; вы получили свою порцію — и довольно.

Воротилинъ издалъ какъ-бы презрительный звукъ въ родѣ: пхэ! и удалился бочкомъ изъ гостиной, не кланяясь Малявскому.

— Вы нарочно все это устроили? — спросилъ Малявскій, подступая къ Авдотьѣ Степановнѣ.

— Нарочно, — отвѣтила она спокойно.

— Зачѣмъ-же это-съ?

— А затѣмъ-съ, — передразнила она его, — что больно-ужь вы мнѣ всѣ огадили.

— Кто-же это, смѣю спросить?

— Да вы всѣ, саламатовскіе молодцы. У того, по крайней мѣрѣ, душа — мѣра его жадности и плутовству, а вы-то…

И она презрительно повела губами.

Малявскій, въ буквальномъ смыслѣ, позеленѣлъ.

— Знайте-же, — однако, вдругъ закричалъ онъ — что я не намѣренъ стѣсняться передъ вами! Такія женщины, какъ вы, не заслуживаютъ галантерейнаго обхожденія. Когда онѣ зазнаются и дурятъ, то ихъ за это примѣрно учатъ и…

Малявскій не договорилъ: его сзади схватили за горло двѣ нервныхъ руки. Онъ опрокинулся назадъ и, вырвавшись, обернулся. На него бросился Прядильниковъ, который, въ дверяхъ, слышалъ его послѣднюю фразу.

Точно звѣрекъ какой, схватилъ онъ опять Малявскаго за горло уже спереди и, задыхаясь отъ ярости, блѣдный, какъ мертвецъ, кидалъ отрывистыя слова:

— Такъ вотъ ты какой!.. Гадина!.. Задушу живаго!.. задушу!..

— Петръ Николаичъ! — крикнула Авдотья Степановна и схватила его за руку: — оставьте его, я вамъ приказываю!

Прядильниковъ повиновался, какъ ребенокъ. Малявскій, посинѣлый отъ страха и злобы, поводилъ только глазами; зубы у него стучали и онъ былъ близокъ къ припадку.

— Вонъ! — крикнула ему Авдотья Степановна.

— Вонъ! — повторилъ Прядильниковъ и сдѣлалъ жестъ рукой, который, въ другой моментъ, вышелъ-бы очень забавенъ.

Малявскій почти выбѣжалъ изъ гостиной.

— Мерзавецъ! — вскричалъ Прядильниковъ и изподлобья поглядѣлъ на Авдотью Степановну.

— Полноте, голубчикъ, я-бы и сама съ нимъ справилась.

Она протянула ему руку.

III.

Илларіонъ Семеновичъ сидѣлъ въ саняхъ точно угорѣлый. Но голова, на холодномъ воздухѣ, скоро заработала. Злость сказалась въ чувствѣ тошноты и желчной горечи, которая такъ и облѣпила ему языкъ.

«Послать вызовъ, — спрашивалъ онъ себя, — или не посылать?.. Избить его, мозгляка, гдѣ-нибудь… но гдѣ? У него на квартирѣ — кто объ этомъ узнаетъ?.. Да и не застанешь его врасплохъ… А если закатить ему пощечину въ публичномъ мѣстѣ — выйдетъ жесточайшій скандалъ. Онъ кинется, какъ бѣсноватый… и чортъ-знаетъ, что можетъ выдти!.. Но какъ-же оставить безъ послѣдствій такія оскорбленія? Меня онъ оттаскалъ, точно какое четвероногое! И гадиной… да, гадиной обозвалъ!.. Вызвать надо; по крайней мѣрѣ, надо объявить о вызовѣ!»

Тутъ Илларіонъ Семеновичъ подумалъ, съ кѣмъ онъ можетъ очутиться на обѣдѣ Гольденштерна, и сообразилъ, что народъ будетъ, во всякомъ случаѣ, подходящій. Передъ ними и нужно было сдѣлать заявленіе и кому-нибудь даже предложить секуЕимчтіил… Что изъ этого выйдетъ, Малявскій еще не выяснялъ себѣ до тонкости; но онъ злобно усмѣхнулся, несмотря на то, что языкъ у него продолжалъ имѣть полынный вкусъ.

«А съ этой скотиной, Воротилинымъ какъ-же? — спросилъ онъ уже гораздо спокойнѣе, хотя фраза «кадетскій фельдфебель» такъ и звенѣла у него въ ушахъ. — Этого непремѣнно слѣдуетъ вызвать. Онъ, разумѣется, сейчасъ-же струситъ и пришлетъ письменное извиненіе. Безъ письменнаго извиненія съ этими дровокатами никакъ нельзя. А послѣ того онъ начнетъ лебезить, потому что онъ около нашего общества сильно увивается. Только фамильярность всякую съ этимъ животнымъ надо радикально пресѣчь!.. Такъ оно даже лучше будетъ.»

Въ головѣ его развивался цѣлый планъ допеканій Воротилина, не мытьемъ такъ катаньемъ, не только за «кадета», но и за «мѣдный лобъ», и за неприличное держаніе себя въ обществѣ.

— Какую-же я оппозицію теперь устрою съ помощью этой эксъ-инженерной каракатицы — Прядильникова? Поневолѣ придется ладить съ Саламатовымъ… Разрывать не изъ чего, глупо, а подзадоривать и держать на сторожѣ—необходимо, и случаи будутъ самые частые…»

И опять передъ нимъ началъ развертываться цѣлый планъ, заставившій его злобно усмѣхнуться.

Онъ настолько успокоился, что приказалъ везти себя на катокъ, и тамъ цѣлый часъ, при звукахъ мерзѣйшей роговой музыки и освѣщеніи бумажными фонарями, упражнялся въ выдѣлываніи разныхъ вензелей то одной, то обѣими ногами. Илларіонъ Семеновичъ вообще наклоненъ былъ къ гимнастическимъ упражненіямъ и, кромѣ того, считалъ катокъ вѣрнѣйшимъ средствомъ сдѣлась блестящую партію «dans la haute finance» въ какомъ-нибудь жидовско-нѣмецко-армянскомъ разсадникѣ богатыхъ дѣвственницъ.

Въ началѣ шестаго часа Илларіонъ Семеновичъ подъѣхалъ къ Додону, гдѣ уже ждало общество, въ кабинетѣ, направо отъ средней большой комнаты. Ему пришлось пройти чрезъ грязныя сѣни, ведущія въ кухню.

— Вотъ онъ, вотъ онъ, аматеръ! — вскричалъ Абрамъ Игнатьевичъ, схватывая Малявскаго за обѣ руки. — Имѣю честь прадставить. Такую, господа, коллекцію собралъ, что хоть въ кунсткамеру! Васъ, господа, нечего рекомендовать: вы знакомы.

— Еще-бы, — откликнулся высокаго роста военный, въ сюртукѣ инженернаго вѣдомства и въ полковничьихъ погонахъ. — Здравствуйте, дружище! — крикнулъ онъ, подавая руку Малявскому.

Полковникъ былъ уже очень веселъ. Длинный и приплюснутый носъ его раскраснѣлся, а на припухлыхъ щекахъ видны были красныя жилки. Покатистый лысый лобъ прикрытъ былъ широкой прядью рыжеватыхъ, тусклыхъ, неопрятныхъ волосъ. Сюртукъ онъ разстетнулъ; изъ-подъ него виднѣлся однобортный бѣлый жилетъ.

Другой господинъ былъ небольшаго роста, широкоплечій и крайне благообразный нѣмчикъ, тоже, по всей вѣроятности, «изъ нашихъ». Его бакенбарды отливали какимъ-то необыкновеннымъ блескомъ. Проборъ его темныхъ волосъ былъ сдѣланъ посрединѣ головы и заканчивался нѣсколькими, искусно положенными, колечками. Костюмъ на немъ былъ англійскій, весь изъ синяго шаршаваго ратина, видимо выходившій изъ мастерскихъ Пуля. Онъ тоже подалъ руку Малявскому, но какъ человѣкъ мало знакомый.

— Да вы видали-ли всю коллекцію, полковникъ? — допрашивалъ Гольденштернъ.

— Нѣтъ, не сподобился, — отвѣчалъ инженеръ. Голосъ у него былъ хриповатый и почти такой-же непріятный, какъ и у Малявскаго.

— Изучите, изучите… Только самую-то лучшую фигуру я получилъ въ даръ. Какъ ни упирался, никакихъ резоновъ не хочетъ принимать; такой ужъ человѣкъ. Русская натура, стало быть!

— Еще-бы! — откликнулся полковникъ. — Русакъ какъ есть… Однако, господа:

«Жомини да Жомини,

А объ водкѣ ни полслова»

нельзя-ли разрѣшить насчетъ закуски?

— Сдѣлайте одолженіе! — вскричалъ Гольденштернъ.

— Пожалуйте вонъ туда, къ столику.

— Я еще кой-кого просилъ, — заговорилъ онъ тише, беря Малявскаго подъ плечико и отводя его къ дивану.

— Да нынче имянинницъ, что-ли, много въ городѣ, не могъ собрать. Эти два господина вамъ извѣстны? Они большое имѣютъ вліяніе на два сорта акціонеровъ. Тотъ молодой…

— Какъ бишь его фамилія? — спросилъ Малявскій, прищуриваясь.

— Гулеке. Онъ изъ кенигсбергскихъ нѣмцевъ.

— А я полагаю, больше изъ іеруслимскимъ дворянъ.

— Хи, хи, хи! взвизгнулъ Гольденштернъ и подпрыгнулъ на мѣстѣ. — Шутникъ вы, я посмотрю!… Такъ этотъ самый господинъ большой авторитетъ имѣетъ у нѣкоторыхъ солидныхъ нѣмцевъ. Ну, а полковникъ Раздобольскіи на русопетовъ поналяжетъ, на русопетовъ. Они его героемъ считаютъ. Онъ цѣлую линію вывелъ. И говорить онъ съ ними умѣетъ: знаете, все больше крѣпкими словами!…

Илларіонъ Семеновичъ, все еще блѣдный въ лицѣ, хранилъ какую-то таинственную сдержанность. Онъ нѣчто соображалъ.

— Хорошо, — отвѣтилъ онъ многозначительно Гольденштерну и отправился къ закускѣ. Планъ его былъ готовъ.

Въ самомъ началѣ обѣда полковникъ Раздобольскій, обращаясь къ Гольденштерну, говорилъ, указывая на Ма-лявскаго:

— Вѣдь вотъ, Абрамъ Игнатьичъ, какъ нашъ Илларіонъ Семенычъ скоро въ гору пошелъ. А отчего? Оттого что съ людьми настоящими сталъ водиться: Саламатовъ Борисъ Павловичъ, вы, теперь, я тоже. Ну таланты свои и есть гдѣ приложить, а голова съ мозгами.

— Сдѣлайте одолженіе! — взвизгнулъ Гольденштернъ.

Господинъ Гулеке, ѣвшій молчаливо и низко наклони голову надъ тарелкой, поднялъ свои красивые, на выкатъ глаза, и должно быть подумалъ: много-ли дѣйствительно мозгу въ головѣ молодаго «директора», какъ онъ называлъ про себя Малявскаго.

Тонъ полковника не особенно нравился Илларіону Семеновичу; но онъ давалъ ему говорить, ибо видѣлъ все-таки въ разглагольствованіи инженера грубую похвалу себѣ.

— Года два тому назадъ, — продолжалъ полковникъ: — кажется, такъ, да такъ и есть, какъ-разъ объ эту пору познакомили насъ съ Илларіономъ Семенычемъ. Онъ тогда еще птенчикомъ смотрѣлъ, такъ фитюлечкой, а статьи ужь бойкія отмахивалъ. Мнѣ и говорятъ: вамъ ваше дѣло надо литературно оформить. Матеріалъ у васъ есть, а писательской сноровки нѣтъ. Мы васъ познакомимъ съ нѣ-кіимъ господиномъ Малявскимъ, онъ на этомъ собаку съѣлъ.

«Эдакій болванъ, — выругался про себя Малявскій: — что за дурацкая безтактность; если-бъ ты мнѣ не былъ сегодня нуженъ, я-бы выучилъ тебя благоприличію.

Онъ почувствовалъ опять на себѣ взглядъ красивыхъ глазъ господина Гулеке.

— Такъ писать ужь былъ великій мастерище? — спросилъ Гольденштернъ, повертывая въ сторону полковника свой чувственный носъ.

— Мастакъ, мастакъ! только все еще фанаберія была какая-то сочинительская, по редакціямъ по разнымъ бѣгалъ, строчилъ статейки и денно и нощно, а паекъ получалъ деньщичій!

— Хи, хи, хи! — разразился Гольденштернъ.

Да когда-же онъ кончитъ? раздраженно спросилъ про себя Малявскій, и опять почувствовалъ на языкѣ желчную горечь.

— Познакомились мы, — говорилъ все громче полковникъ, подливая и себѣ, и другимъ лафиту: — разокъ, другой выпили и закусили и стали пріятелями. Статейку онъ мнѣ тогда изобразилъ первый сортъ. Думаю себѣ: небезполезно нашему брату и съ газетныхъ дѣлъ мастерами компанію водить. Илларіонъ Семенычъ мнѣ какъ разъ и говоритъ: «не угодно-ли вамъ, полковникъ, отобѣдать съ нами у Дюссо?» Я, говоритъ, приглашу, нѣкоторыхъ изъ нашихъ молодыхъ публицистовъ. Ладно, молъ, говорю. Устроили обѣдъ. Привезъ онъ ихъ штуки четыре все такихъ-жѳ птенчиковъ, какъ и онъ самъ. Тары-бары, хорошъ табачекъ, я къ нимъ всячески присосѣживаюсь, а они промежду себя изволятъ хихикать. Сначала эдакъ больше въ аллегорическомъ вкусѣ, а потомъ ужь просто и высучиваютъ. Одинъ даже спросилъ меня: хорошо-ли я спрягаю глаголъ собъинженерить»; я все это, однако, по кротости своей стерпѣлъ. Думаю себѣ: пускай ихъ острятъ, молокососы все. Самъ-же велѣлъ два крюшона подать, снялъ эдакъ санъ-фасонъ, за десертомъ, сюртукъ, — да и говорю одному изъ этихъ птенцовъ, съ рыжей бородкой, шустрому такому: «вы-де напрасно около нашего брата, дѣловаго человѣка, мало третесь: вамъ-бы все-таки кой-что перепало. Намъ самимъ писать некогда, да и не очень мы это долюбливаемъ, по правдѣ сказать. А тутъ, по нашимъ указаніямъ, статеечку настрочилъ — все хоть на извощика заработалъ.»

Полковникъ наполнилъ опять стаканъ краснымъ виномъ и подложилъ себѣ рыбы съ огромнымъ количествомъ гарнира.

— Ребятишкамъ на молочишко, — вставилъ Гольденштернъ и расхохотался.

— Именно, — подкрѣпилъ полковникъ, — ну что-же тутъ я такого сказалъ? Самую обыкновенную вещь. И какъ-бы вы думали, только-что это я выговорилъ, какъ публицистъ-то съ рыжей бородкой начинаетъ меня испытывать: «такъ вы, говоритъ, полагаете, что всѣ должны получать на водку отъ господъ инженеровъ и разныхъ другихъ ташкентцевъ?» Такъ и сказалъ! «ташкентцевъ». Послушайте, говоритъ, господа, обращается онъ къ остальнымъ, — какую сей полковникъ, — ей-богу, такъ и обозвалъ меня — «сей полковникъ» — развиваетъ милую теорію!» И начали они меня въ четыре жгута. Такъ стали язвить и такую нести ни съ чѣмъ несообразную фанаберію, что я отвелъ милѣйшаго Илларіона Семеновича въ уголокъ и говорю ему: нѣтъ, батюшка, въ другой разъ вы меня не заманите калачомъ на сочинительскій обѣдъ; я вашъ гость, и вдругъ эти мальчуганы начинаютъ надо мной хихикать и подъ конецъ совсѣмъ ругаться! И какъ-бы вы думали: Иларіонъ Семенычъ былъ еще столь юнъ, что вломился въ амбицію и началъ мнѣ нотацію читать, какъ это я могъ оскорбить литературное званіе, сказавши, что лишнихъ пять копѣечекъ за строчку — на извощика годятся. Мы съ нимъ тогда чуть-чуть совсѣмъ не поругались; но голова-то у него съ мозгомъ — онъ и расчухалъ гдѣ раки зимуютъ.

Полковникъ и Гольденштернъ разомъ разсмѣялись. На лицѣ Малявскаго не было ничего, кромѣ кислой гримасы. Онъ мало говорилъ въ теченіе всего обѣда, за которымъ Абрамъ Игнатьевичъ давалъ инструкціи полковнику и господину Гулеке, какъ подтасовать общее собраніе.

Послѣ десерта Малявскій взялъ подъ руку полковника и посадилъ его въ уголъ.

— У меня до васъ есть просьба, — сказалъ онъ ему таинственно.

— Что такое, дружище?

Полковникъ много выпилъ, но «контенансу» не терялъ.

— У меня вышла исторія изъ-за одной женщины, — началъ Малявскій — какъ-разъ съ тѣмъ Прядилыпіковымъ, который сбирается, но слухамь, нападать на наше правленіе, — исторія серьёзная, онъ меня оскорбилъ, и я ему хочу послать вызовъ…

— Вызовъ? — повторилъ полковникъ.

— Положительно!..

— Вотъ-те оказія! изъ-за фаммы!

— Да, изъ-за фаммы!

— Какого чорта!.. Да кто такая эта женщина, позвольте полюбопытствовать…

— Это все равно.

— Нѣтъ, однако.

— Вы ее, кажется, знаете.

— Тѣмъ паче.

— Госпожа Бѣлаго…

— Авдотья Степановна? Саламатовская-то?

— Теперь ужь не саламатовская. Она самая.

— Такъ изъ-за нея скандалъ вышелъ?

— Изъ-за нея.

— Да что-же, дошло до боксированія, что-ли?

— До боксированія не доходило, но фактъ тотъ, что меня оскорбили!..

— Да полноте, дружище; ну,на такой-ли вы теперь дорогѣ, чтобы съ проходимцами всякими на дуэли драться? Мы этого никакъ не допустимъ.

— Однако позвольте, — началъ-было возражать Малявскій съ нѣкоторымъ раздраженіемъ.

— Да что тутъ: однако! Господа! — крикнулъ полковникъ въ сторону Гольденштерна и Гулеке, о чемъ-то тоже горячо толковавшихъ — пожалуйте-ка сюда и извольте прислушать, что нашъ юный директоръ выдумалъ.

— Что такое, что такое? — затараторилъ Гольденштернъ, шумно подходя къ нимъ.

Господинъ Гулеке тоже изобразилъ всѣмъ своимъ видомъ недоумѣвающее любопытство.

— Ни больше, ни меньше, — докладывалъ полковникъ, указываяна Малявскаго: — единоборство, сирѣчь, дуэль.

— Ай, ай! — вскрикнулъ Гольденштернъ и даже отскочилъ, точно его окатили горячей водой.

— И зачѣмъ? — произнесъ господинъ Гулеке бархатнымъ басомъ, съ чистѣйшимъ прусскимъ акцентомъ, ударяя на букву «а».

— Вотъ подите, — продолжалъ кричать полковникъ: — втемяшилось этому барину, что онъ долженъ тамъ какого-то мозгляка вызвать за то, что они поругались изъ-за феи одной.

__ Фея? — удивленно спросилъ господинъ Гулеке, вообще плохо понимавшій жаргонъ полковника.

— Ну, камелія, коли хотите по другому.

— Какъ прозывается? — спросилъ Гольденштернъ, и глазки его заблистали.

— Да Авдотья Степановна, — знаете, чай, бывшая саламатовская.

— Она? — вскрикнулъ Гольденштернъ.

— Ну-да. И изъ-за такой барыни вдругъ на дуэль выходить. Да это курамъ на смех!..

— Курамъ, курамъ, — подтвердилъ Гольденштернъ.

Господинъ Гулеке издалъ тоже какой-то звукъ, какъ-бы подтверждающій мнѣніе полковника и Гольденштерна.

— Да помилуйте, — затараторилъ Гольденштернъ — да какъ-же это возможно? У насъ на носу общее собраніе, вы для насъ необходимый человѣкъ, мы васъ хотимъ поставить на первый планъ — и вдругъ, вы, какъ гусаръ какой-нибудь, будете палить изъ пистолетовъ!.. Да сдѣлайте одолженіе! Да кто это вамъ позволитъ!.. Полковникъ, чего-же вы смотрите?

— Да я-то что-же сдѣлаю? Я и слышать объ этомъ не хочу! Просто мы васъ, любезнѣйшій Кларіонъ Семенычъ, запремъ, если вы не дадизе шляхетнаго слова, что вы ни съ какимъ мозглякомъ на дуэль выходить не станете.

— Запремъ его! — вскричалъ Гольденштернъ — въ карцеръ, на хлѣбъ и на воду!.. Прямо отсюда отвеземъ ко мнѣ и до общаго собранія не выпустимъ. И караулъ будетъ кричать, и тогда не выпустимъ.

— Однако, господа, — началъ-было Малявскій: — не могу-же я…

— Человѣкъ! — гаркнулъ полковникъ: — три бутылки гейцигу, въ кабинетъ!.. Снимайте-ка, господа сюртуки— жарко здѣсь — и я сниму.

— И пикнуть не дадимъ вамъ; въ карцеръ! — повторялъ Гольденштернъ, трепля Малявскаго по плечу и поворачивая свою голову во всѣ стороны.

Иларіонъ Семенычъ былъ доволенъ результатомъ этой сцены.

Принесли шампанскаго, и о дуэли не было уже рѣчи.

«Вотъ онъ у насъ какой бѣдовый!» — подумалъ Абрамъ Игнатьевичъ, и почувствовалъ даже решпектъ къ Малявскому.

— Mord-Kerl, — сказалъ про себя, господинъ Гулеке.

IV.

Въ девять часовъ утра лакей вошелъ въ спальню Бориса Павловича Саламатова и началъ его будить.

Спальня Бориса Павловича была узенькая комната въ одно окно, не блиставшая особой отдѣлкой. Тутъ Саламатовъ спалъ по-холостому, на узкой кровати; но спалъ онъ тутъ гораздо чаще, чѣмъ въ супружеской опочивальнѣ.

— Ваше превосходительство, — повторялъ лакей: — Борисъ Павловичъ! десятый часъ въ началѣ, приказали разбудить…

— Мм… — мычала туша, пуская красными губами струю воздуха и посапывая носомъ.

— Вставать извольте-съ.

Лакей рѣшился подсунуть руку подъ туловище Саламатова.

Тотъ, наконецъ, продралъ глаза,

— Что такое? — хрипнулъ онъ.

— Десятый часъ, приказали разбудить въ восемь.

— А!

Саламатовъ сдѣлалъ надъ собою видимое усиліе и откинулъ одѣяло. Онъ перекатился съ одного бока на другой, такъ что кровать затрещала, и разомъ спустилъ обѣ ноги.

— Душъ готовъ? — прохрипѣлъ онъ.

— Готовъ-съ.

Черезъ четверть часа онъ, отдуваясь, съ остатками влажности на волосахъ, сидѣлъ уже передъ письменнымъ столомъ. Въ головѣ страшно трещало, а надо было усиленно проработать не только этотъ день, но и слѣдующихъ два. Наканунѣ Саламатовъ получилъ примѣрный репримандъ. Старикъ первоприсутствующій сказалъ ему сухимъ начальническимъ тономъ:

— Чтобы все въ три дня было приведено въ порядокъ по вашей канцеляріи. Мы не допустимъ такой распущенности.

Борисъ Павловичъ долженъ былъ стоять и переминаться передъ нимъ какъ школьникъ, и теперь вотъ «пороть горячку» для того только, чтобы его превосходительство успокоилось. Эта чиновничья подчиненность ужасно обижала Саламатова и сидѣла на его опухлой шеѣ тяжелымъ хомутомъ.

«И за коимъ чортомъ, — бранился про себя Саламатовъ, проглядывая бумаги, — за коимъ чортомъ я треплюсь до сихъ поръ на службѣ? Изъ-за жалованья, что-ли? Такъ мнѣ его на шампанское не хватаетъ. Изволь вотъ тутъ прыгать передъ всякой старой обезьяной, точно регистраторъ какой-нибудь.»

Ему тутъ-же представился образъ его супруги, этой худущей и злющей Надежды Аполлоновны, которая хорошо знала, что его считаютъ пустымъ шарлатаномъ, пускающимъ пыль въ глаза своей изворотливостью. Работать ежедневно онъ не могъ какъ начальникъ своей канцеляріи, и каждый мѣсяцъ у него должны были выходить проволочки и упущенія, и каждый мѣсяцъ онъ долженъ былъ «пороть горячку», чтобы въ три дня все окончить и заслужить одобреніе его высокопревосходительства.

Саламатовъ схватилъ себя за волосы, точно съ намѣреніемъ серьезно оттаскать себя.

— Господинъ Пичугинъ, — доложилъ лакей.

— Зови! — крикнулъ Саламатовъ.

Это былъ одинъ изъ его подчиненныхъ, самый работящій и безотвѣтный. На его гемороидальномъ лицѣ Петербургъ наложилъ свое роковое чиновничье клеимо. Возраста онъ не имѣлъ и никакихъ примѣтъ.

— Ну, что-жь, батюшка, — обратился къ нему Саламатовъ — засадили вы всю братію?

— Какъ же-съ, вчера до третьяго часа сидѣли и сегодня такимъ-же манеромъ просидятъ. Вотъ не угодно-ли-съ просмотрѣть вѣдомости?

— Пожалуйте сюда… Прекрасно. Валяйте вторую половину, да пришлите мвѣ двухъ писцовъ, самыхъ бойкихъ. И главное: наблюдайте, чтобы Горизонтовъ не копался.

— Наблюду-съ.

— Въ первомъ часу я самъ пріѣду, и чтобы не было у меня вчерашнихъ отговорокъ. Что я, по наряду, что-ли, взялся выслушивать выговоры за канцелярію? Это въ послѣдній разъ, такъ и объявите; а то такъ у меня господа лежебоки и вверхъ тормашками полетятъ.

Господинъ Пичугинъ все это безстрастно выслушалъ, и, когда Саламатовъ отпустилъ его, вышелъ беззвучно изъ кабинета, сдѣлавъ какой-то особый поклонъ на ходу.

«Нѣтъ, за коимъ чортомъ я служу? — вскричалъ опять про себя Саламатовъ — вотъ теперь въ головѣ у меня— пустое пространство, просто даже самому страшно, а тутъ корпи цѣлыхъ три дня»

Онъ зарылся въ бумаги и громко сопѣлъ, перекиды-вія «дѣла» въ обложкахъ со стола на стулъ.

— Борисъ! — окликнули его.

— Что еще? — вскричалъ онъ, не поднимая головы.

— J’ai a te parler.[1]

Съ боку кресла стояла Надежда Аполлоновна, въ голубой, шитой шелками блузѣ, которая ни мало не скрывала костлявости ея тѣла.

— Некогда! — кивнулъ Салзматовъ.

— Voila trois jours que je ne vous vois pas! Ça depasse toutes les limites.[2]

Интонація, съ какоіі была сказана послѣдняя фраза, заставила Саламатова обернуться и поморщиться.

— Въ чемъ-же дѣло, Nadine? Ты видишь, мой другъ, что я ужасно занятъ.

Надина взяла стулъ и сѣла противъ мужа, по другую сторону стола.

— Boris, — начала она, ежась и отчеканивая слова: — я была вчера у графини Варвары Петровны и она мнѣ сообщила по дружбѣ, que tu es tres mal vu par les superieurs… mais tres mal, tres mal.[3]

— Знаю!

— Comment, tu ne nie pas ce fait?[4]

Надежда Аполлоновна выпрямила свою сухую грудь и строго-испытующимъ взглядомъ обдала Бориса Павловича.

— Я знаю, — заговорилъ Саламатовъ, поднимая голову и переходя въ жалобный тонъ — что мое высшее начальство смотритъ на меня съ кандачка.

— Q’est ce que cette expression?[5] — перебила съ гримасой Надежда Аполлоновна.

— Ну, да, съ кандачка смотрятъ, считаютъ меня мерзѣйшимъ чиновникомъ, я это прекрасно знаю.

— Mais tu ne penses done pas a ta carriere?хъ [6]

— Эхь! — вскричалъ Саламаговъ, и точно сбрасывая съ себя какую-то тяжесть, всталъ, выпрямился и сложилъ руки на грудь. — Jen ai assez! [7]

Надежда Аполлоновна съ истиннымъ изумленіемъ поглядѣла на своего супруга. Ничего подобнаго она отъ него еще не слыхала.

— Oui, j’en ai assez! [8] — повторилъ Саламатовъ и тряхнулъ головой. — Я самъ, матушка, на себѣ волосы рву, что до сихъ поръ, чортъ знаетъ изъ-за чего, втянутъ въ этотъ дурацкій чиновничій хомутъ.

— Boris, menagez, de grace, vos expressions! [9]

— Вамъ угодно продюизировать меня въ гранъ-мондѣ и заставлять, выслушивать отъ всякаго выжившего изъ ума старикашки распеканья! Нечего сказать, пріятная перспектива!

Саламатовъ заходилъ по кабинету.

— Mais vous divagaez, mon cher, [10] — отчеканила супруга, не мѣняя позы и слѣдя злыми глазами за тушей своего мужа. — Вы, кажется, совершенно забыіи, что я сдѣлала для вашей карьеры? Вы потому имѣете такой успѣхъ… dans la finance… что вы въ большомъ чинѣ, que vous avez une charge honorifique [11]. этого никогда не нужно забывать… иначе ваши купцы и жиды… enfin Dieu sait quel monde [12] не станутъ заискивать въ васъ. Et yous me lancez à la figure le durreproche de porter le joug du service! Ah! Vous me faites pitié, Boris![13]

Борисъ Павловичъ пожалъ плечами и, сбавивъ тону, произнесъ:

— Мнѣ золотаго шитья не нужно, мнѣ жалованья не нужно, и у разныхъ старушенцій ручки цѣловать опротивѣло. Я не хочу, какъ каторжный, работать чортъ-знаетъ изь-за чего!

— Mais ça provient de votre dévergondage…[14] Ваша жизнь дѣлается, наконецъ… je ne saurais la qualifier dignement…[15] Вы знаете, какъ я снисходительна къ вашимъ prouesses [16]; но на все есть мѣра. Вы, наконецъ, меня срамите; моя родня rougit presque en prononçant votre nom [17]…

— Ну, и пущай ee!

— Boris! — гнѣвно сказала Надежда Аполлоновна, возвышая голосъ и приподнимаясь-vous savez que je ne suis pas femme a faire danser sur le pied que l’on veut. Vous changerez de conduite. Adieu, Travaillez.[18]

Борисъ Павловичъ хотѣлъ что-то сказать, но махнулъ рукой. Онъ былъ радъ, наконецъ, что она уберется. Но прежде, чѣмъ она вышла изъ кабинета, лакей доложилъ:

— Господинъ Гольденштернъ.

— Eh bien! La juiverie ya son train,[19] — пустила супруга.

— Да вѣдь я сказалъ, что ко мнѣ никого не принимать!

— Вы еще вчера изволили приказать ихъ только и принять.

Саламатовъ схватился за голову.

— Ne vous donnez pas de dementis au moins-vis à vis les domestiques, [20] — уязвила супруга и прослѣдовала въ гостиную.

— Проси, — вымолвилъ совсѣмъ убитый Саламатовъ.

Абрамъ Игнатьевичъ такъ и вкатилъ клубкомъ въ кабинетъ.

— Ну, что вамъ еще? — окликнулъ его Саламатовъ.

— Ай, ай! какой вы сердитый! Вѣдь вы сами просили, чтобы къ вамъ сегодня заѣхать. Вотъ я и заѣхалъ.

— Ну, садитесь, садитесь, — проговорилъ Саламатовъ, отправляясь къ столу.

— Вы, ваше превосходительство, не забыли, — началъ Гольденштернъ нѣсколько насмѣшливымъ тономъ — что вамъ надо приготовиться къ большой баталіп.

— Некогда мнѣ,—отрѣзалъ Саламатовъ. — Я три дня И; три ночи долженъ просидѣть въ моей канцеляріи.

— Но вы припомните, небось, — возразилъ Гольденштернъ — что у пасъ уже условіе домашнее написано.

— Какое условіе?

— Ай, ай, какъ-же это вы такъ скоро забываете, ваше превосходительство! Вѣдь вы-же хотѣли непремѣнно-условіе. Вотъ оно. Не угодно-ли заглянуть?

Абрамъ Игнатьевичъ полѣзъ въ боковой карманъ, вынулъ оттуда сложенный вчетверо листъ, развернулъ его и поднесъ Саламатову.

— Что мнѣ его читать! — крикнулъ Саламатовъ. — Да-и какія тутъ условія? Развѣ вы прежде условія со мною заключали? Небось, когда я вамъ нуженъ былъ, вы прямо несли куши и валили на столъ: бери и дѣйствуй, а коли этого мало, такъ мы еще столько-же наворотимъ. Вотъ вы какъ поступали!

— Сдѣлайте одолженіе, Борисъ Павлычъ, васъ и теперь никто не обижаетъ. Это для вашей-же обезпеченности. Вы будете рисковать.

— Такъ вы-бы ужь такъ прямо и сказали, что собираетесь мошенничать.

— Полноте, полноте, ваше превосходительство. Повѣрьте, вамъ-бы ужь предоставленъ былъ весь кушъ сполна, если-бъ вы сами немножко…

— Ну, что я самъ?

— Если-бъ вы сами не запугали нашихъ. Не разъ. и не два было, что вы насъ на мель сажали. Развѣ неправда?

— Я не двужильный! — вскричалъ Саламатовъ, все еще не беря развернутаго листа изъ рукъ Гольденштерна.

— А впрочемъ, — сказалъ Абрамъ Игнатьевичъ, взглянувъ изъ-подъ очковъ на Саламатова — если вамъ неугодно подписать это условіе, то вы пасъ, по крайней мѣрѣ, предупредите. Мы будемъ искать другого.

— Кого-же это? — быстро спросилъ Саламатовъ.

— Мы васъ сами хотѣли просить на случай, если вамъ рѣшительно нѣтъ времени, указать на кого-нибудь, кто-бы имѣлъ хоть часть вашихъ талантовъ. Вотъ мы думали насчетъ молодаго нашего директора.

— Ужь не Малявскаго-ли? — спросилъ Саламатовъ.

— Именно, именно.

— Провалитесь вы съ нимъ на удивленіе всей Европы.

— Конечно, ему до васъ — вотъ какъ! — И Абрамъ Игнатьевичъ показалъ рукой чуть не до потолка, — но въ немъ есть огонекъ и на цифрахъ его не скоро собьешь, не скоро.

— И вы съ нимъ также условіе заключите?

— Своимъ порядкомъ! Онъ, извѣстное дѣло, не сталъ-бы упираться.

— Еще-бы! — сказалъ, тряхнувъ головой, Саламатовъ — губа-то у него не дура.

Борисъ Павловичъ сдѣлалъ конца два по кабинету. Онъ успѣлъ вспомнить, что безъ тридцати тысячъ, выговоренныхъ имъ въ условіи, онъ рѣшительно не сведетъ концовъ съ концами и скандально запутается.

— Такъ какъ-же, ваше превосходительство? — спросилъ Гольденштернъ, успѣвшій переложить бумагу изъ правой руки въ лѣвую.

— Дайте-ка условіе, — крикнулъ Саламатовъ и почти вырвалъ листъ изъ рукъ Гольденштерна.

Онъ быстро пробѣжалъ его, тяжело дыша и посапывая, потомъ подошелъ къ столу и положилъ на него бумагу.

— У васъ копіи нѣтъ? — спросилъ онъ. — Прикажете-переписать? Ну, да все равно. Надуете, такъ и такъ-надуете. Я слова своего назадъ не беру. Слѣдовало-бы съ васъ задатокъ, ну, да ужь чортъ съ вами!

Онъ однимъ взмахомъ подписалъ условіе и отдалъ-сложенный вчетверо листъ Гольденштерну.

— Если вашему превосходительству, — началъ опять въ полушутливомъ тонѣ Абрамъ Игнатьевичъ — такъ ужь. тяжело отъ всякаго рода занятій, то мы можемъ попросить того-же самаго господина Малявскаго взять на себя нѣкоторую подготовительную работу. У него много благороднаго рвенія и самолюбіе большое. Онъ будетъ польщенъ такимъ сотрудничествомъ.

Саламатовъ сначала ничего не отвѣтилъ, потомъ выговорилъ:

— Коли хочетъ, можетъ пріѣхать.

— Вы ужь не безпокойтесь. Я ему дамъ знать и онъ къ вамъ явится, — и будетъ весьма польщенъ, весьма!

— Хотите покурить — курите, — сказалъ Саламатовъ — только прошу извинить меня: я адски занятъ.

— Да и я также, — отвѣтилъ съ хихиканьемъ Абрамъ Игнатьевичъ и, взявшись за шляпу, удалился, не закуривъ сигары.

Саламатовъ сухо подалъ ему руку и не проводилъ его даже до дверей кабинета.

«Жидова проклятая! — выругался онъ про себя. — Стали и меня на кордѣ гонять. Если-бъ не крайность, я бы вамъ задалъ феферу.»

Генералъ хорохорился, но очень хорошо постигалъ, что вся его дѣловая карьера неразрывно связана съ этой-самой жидовой. Когда говорили о разныхъ дѣльцахъ, то выражались обыкновенно такъ: «въ это дѣло, навѣрно, ввяжутся жиды и Саламатовъ». Различія между вими уже никакого не дѣлали. Стало быть, его превосходи. тельству нечего было особенно негодовать на іерусалимскую братію. Только жидова начинала терять къ нему безусловное довѣріе. Онъ вернулся мысленно къ разговору съ супругой и не могъ мысленно-же не сознаться, что ея превосходительство была права. На службѣ онъ долженъ былъ оставаться; иначе половина его кредита тотчасъ-бы улетучилась. Онъ былъ не на особенно хорошемъ счету у высшаго начальства, но про это не знали въ публикѣ. Важнѣе всего было то, что онъ — крупный чиновный баринъ и что грудь и прочія части его мундира расшиты золотымъ шитьемъ.

Съ этою мыслью онъ опять засѣлъ за бумаги.

Но Борису Павловичу не суждено было кончить день свой въ усиленныхъ занятіяхъ. Послѣ обѣда, отдохнувъ по обыкновенію, онъ приказалъ заложить сани въ одиночку и, не заходя къ женѣ, уѣхалъ.

Условіе, заключенное съ жидовой, представляло собою сумму въ тридцать тысячъ, въ случаѣ успѣха. Но безусловная вѣра въ успѣхъ еще не оставляла Саламатова. Онъ и думать не хотѣлъ, что эти тридцать тысячъ выскользнутъ у него изъ рукъ. Онъ зналъ свою публику и рессурсы собственной діалектики. Тридцать тысячъ считалъ онъ лежащими въ карманѣ, и на нихъ ему страшно захотѣлось отъиграться. Въ послѣднее время картежная страсть брала верхъ надъ остальными страстями Бориса Павловича. И съ каждымъ днемъ онъ игралъ все рискованнѣе и несчастнѣе. Онъ пересталъ даже и считать, сколько у него денегъ уходило на карты. Зато нигдѣ такъ не жилъ онъ всѣмъ своимъ существомъ, какъ за зеленымъ столомъ. Такихъ азартныхъ игроковъ мало было въ Петербургѣ. Борисъ Павловичъ чувствовалъ всѣ инстинкты и побужденія игрока: и задоръ, и томленіе неизвѣстности, и минутное презрѣніе къ деньгамъ, и сладость быстрой наживы, и бѣшенство, вызываемое роковой незадачей, и апатію игрецкаго отчаянія. Онъ не могъ себѣ вообразить, что когда-нибудь останется безъ большихъ средствъ къ игрѣ.

Кучера Саламатовъ отпустилъ у подъѣзда щеголеватаго дома на Сергіевской.

V.

Планъ Малявскаго насчетъ двухъ дуэлей удался какъ нельзя лучше. Довольно было того, что его пріятели сочли его человѣкомъ, нелюбящимъ шутить. Они, конечно, разгласили о томъ, что, только благодаря ихъ упрашиваньямъ, дѣло уладилось безъ кровопролитія. Больше ничего и не требовалось. А Воротилину онъ въ тотъ-же день написалъ краткій вызовъ, который долженъ былъ произвести надлежащій эффектъ. Ипполитъ Ивановичъ, какъ и ожидать слѣдовало, жесточайшимъ образомъ струсилъ и запросилъ пардону, сваливая всена простое недоразумѣніе. Малявскій остался доволенъ его письмомъ, которое и положилъ на храненіе, какъ нужный документъ.

Послѣ того Иларіонъ Семеновичъ почувствовалъ себя въ своей тарелкѣ, и когда Гольденштернъ пріѣхалъ къ нему съ просьбой помочь Саламатову въ приготовленіяхъ къ баталіи, онъ очень мало ломался, но выговорилъ себѣ изрядный кушъ.

На другой день, часовъ въ десять, онъ уже отправлялся къ Саламатову съ желаніемъ выказать себя какъ можно великодушнѣе.

— Борисъ Павлычъ сильно занятъ, я знаю, — сказалъ онъ лакею — но онъ меня приметъ.

— Тамъ ужь дожидается чиновникъ, — отвѣтилъ лакей. — Да баринъ еще не вставали.

— До сихъ поръ?

Лакей ухмыльнулся какъ-то въ сторону.

— Поздно започивали, — выговорилъ онъ.

— А въ которомъ часу вчера вернулся Борись Павлычъ?

— Утромъ-съ, на разсвѣтѣ.

«Не видать ему тридцати тысячъ», — подумалъ Малявскій.

— Я подожду; а ты-бы побудилъ барина.

— Раньше десяти не приказано; теперь ужь, никакъ, время.

Малявский вошелъ въ кабинетъ и увидалъ тамъ вчерашняго чиновника, сидѣвшаго бочкомъ на диванѣ.

Они молча раскланялись другъ съ другомъ.

Буженіе Саламатова продолжалось болѣе четверти часа. Совсѣмъ уже на ногахъ, онъ продолжалъ спать, глядя безсмысленными глазами на лакея. Служителю пришлось взять его и силою свести подъ душъ.

Въ кабинетъ Саламатовъ ввалился точно пошатываясь; и въ самомъ дѣлѣ, его шатало изъ стороны въ сторону. Спать ему хотѣлось смертельно. Онъ въ сущности и продолжалъ спать на ходу.

— Борисъ Павлычъ, все-ли по-добру по-здорову? — крикнулъ довольно пронзительно Малявскій, шумно подходя къ Саламатову.

Тотъ даже отшатнулся отъ него. Мутными глазами поглядѣлъ онъ на чиновника.

— Вы давно здѣсь? — спросилъ онъ его, не отвѣчая ничего Малявскому.

— Нѣтъ, не такъ давно-съ, — отвѣчалъ вицъ-мундиръ.

— Пожалуйте, пожалуйте сюда. Вторая половина готова?

— Никакъ не могли покончить: нѣсколько листовъ не переписаны.

— Чтожь вы со мной дѣлаете? — завопилъ Саламатовъ — безъ ножа вы меня рѣжете!

— До четырехъ часовъ вчера просидѣли, — докладывалъ безстрастно чиновникъ,

— До четырехъ! Всю ночь напролетъ-бы просидѣли! Развѣ мнѣ самому не случалось?..

— Хоть-бы вотъ сегодня, — выговорилъ вполголоса Малявскій, наклоняясь надъ письменнымъ столомъ.

Саламатовъ вскинулъ на него глазами и губами состроилъ нѣчто въ родѣ улыбки.

— Извините, mon cher; благодарю, что навѣдались.

У меня адская кутерьма по канцеляріи. Берите сигару. Я сейчасъ покончу.

«А! мяконькій сталъ», — подумалъ Малявскій, закуривая сигару и отходя къ окну, гдѣ онъ и усѣлся съ газетой.

Саламатовъ бранился еще минутъ десять и повторялъ вее, что его хотятъ безъ ножа зарѣзать.

— Мы въ три дня никакъ не кончимъ! — вскричалъ онъ и схватился за голову.

— Въ три дня затруднительно, — подтвердилъ чиновникъ.

— Какъ-же мнѣ быть съ первоприсутствующимъ?

— Надо хоть еще денька два.

— Да что они со мной въ бирюлки играютъ! Я знать ничего не хочу! — завопилъ онъ вдругъ благимъ матомъ, такъ что у Малявскаго чуть не вывалилась газета изъ рукъ — что бы завтра ночью все было готово, все!

Чиновникъ промолчалъ.

Черезъ пять минутъ онъ былъ отпущенъ, и Саламатовъ, откинувшись на спинку кресла, громко вздохнулъ и жалобно простоналъ:

— Что это за каторга, Господи, Боже мой!

Малявскій подошелъ и сталъ противъ него, по другую сторону стола.

— Да что у васъ такое дѣлается? — спросилъ онъ довольно скромно — разъясните мнѣ, пожалуйста.

— Вы развѣ не видите! — вскричалъ съ отчаяньемъ Саламатовъ. — Вотъ въ три дня вынь да положь его высокопревосходительству такую работу, на которую мало шести недѣль!

— Начальство, значитъ, осерчало?

— Плевать я хочу!..

Саламатовъ дѣствительно плюнулъ; но за голову опять схватился.

— Если вамъ такъ наскучила служба, бросьте ее, — сказалъ все еще добродушно Малявскій.

— Такъ ее сейчасъ и бросишь!

— Удивляюсь я вамъ, — началъ другимъ тономъ Малявскій — какъ это вы добровольно соглашаетесь играть такую… просто унизительную роль.

— Толкуйте!

— Да вы сами прекрасно чувствуете, что она унизительна. Вотъ теперь вы должны готовиться къ строгому выговору: въ три дня вы не сдѣлаете того, на что нужно шесть недѣль.

— Заморю всѣхъ, а сдѣлаю!

— Эхъ, полноте, Борисъ Павловичъ, вы и себя-то не можете заморить какъ слѣдуетъ; стало, какъ-же вы будете за другихъ-то отвѣчать.

— Что это за аллегорія?

— Въ которомъ часу изволили вернуться?

— А вамъ что?

— Да такъ; я только для вящшей демонстраціи привожу этотъ фактъ. Ужь если вашему превосходительству никакъ нельзя было провести ночь иначе, какъ, примѣрно, за зеленымъ столомъ — значитъ это роковая необходимость. Какъ-же вы ее помирите съ такой государственной службой, гдѣ вамъ приказываютъ, чтобы въ три дня — тяпъ да ляпъ — и вышелъ-бы корабль!..

— Какъ-будто я ничего этого не понимаю! — отозвался злобно Саламатовъ.

— Такъ зачѣмъ-же вы служите?.. Позвольте-съ, Борисъ Павловичъ, немного счесться. Я не злопамятенъ, а такъ, знаете, для очистки старья. Вы, когда за нѣкоторой дѣвицей пріударяли…

— За какой это?

— А за Тпмофѣевой, за Зинаидой Алексѣевной…

— Гдѣ она, куда провалилась? Вы ею завладѣли?

— Провалилась; и я ею нимало теперь не интересуюсь, а напомнилъ объ ней совсѣмъ для другого. Вы вѣдь къ ней являлись — и меня самымъ паскуднымъ манеромъ отрекомендовали. Она мнѣ все сама разсказала. И все вы, ваше превосходительство, напирали на мою мелкоту, что я, какъ лягушка, напыживаюсь и прыгаю передъ сильными міра сего. Я человѣкъ маленькій. Но если соглашусь прыгать передъ кѣмъ-нибудь, то за тѣмъ только, чтобы большой процентъ получить. Ну, а вы, смѣю спросить, изъ-за чего прыгаете цередъ набольшими?… Право, если-бъ я хотѣлъ предаться злорадству, я-бы нашелъ обильную пищу въ настоящій моментъ.

«Что-же это онъ надо мной подшучиваетъ?» — спросилъ про себя Саламатовъ, и ему захотѣлось вытолкать вонъ Малявскаго; но въ отуманенной головѣ его промелькнулъ вчерашній проигрышъ, уже поглотившій то, что баталія должна была принести ему въ случаѣ побѣды.

— Вы никакъ сердитесь? — спросилъ Малявскій умышленно кроткимъ голосомъ.

— Нечего мнѣ, любезный другъ, сердиться. — Я одному только удивляюсь: какъ это вы не отучитесь отъ весьма юной манеры — заводить неподходящіе разговоры…

— Вы, пожалуйста, не сердитесь, — продолжалъ Малявскій, уже язвительнѣе улыбаясь. — Я вѣдь васъ не поддразниваю, я только вамъ указываю со стороны на нелѣпость той обузы, которой вы нести не можете, чрезъ что и ставите себя, каждый мѣсяцъ, въ безвыходное и смѣшное положеніе. Гдѣ-же ваша гордость, Борисъ Павловичъ? Гдѣ чувство независимости, которымъ вы такъ умѣете гордиться при случаѣ? Все это, видно, говорится для одного близиру?

— Хорошо вамъ, любезный другъ, разсуждать такъ!

— Да и вамъ было-бы нетрудно разсуждать точно также. — Коли вамъ почетъ нуженъ, ну возьмите какое нибудь важное мѣсто безъ жалованья, попечителя какого-нибудь, гдѣ вамъ и чины, и кресты будутъ идти, и никакого при этомъ дѣла вы дѣлать не будете. Чего-же лучше? И неужели вамъ, при вашихъ связяхъ, трудно это устроить?

— Ну да что объ этомъ! Довольно! — вскричалъ Саламатовъ. — Лучше позавтракаемъ.

— Я вѣдь это не изъ простого резонерства говорилъ, откликнулся Малявскій — а изъ сознанія вашихъ собственныхъ интересовъ. Мѣшать вашимъ затѣямъ я тоже не стану и явился вовсе не затѣмъ… Абрамъ Игнатьевичъ просилъ меня завернуть къ вамъ.

— Да, да, добрѣйшій Иларіонъ Семенычъ, вы, право, такъ великодушны…

Саламатовъ говорилъ это глухо и неохотно, а Малявскій, глядя на него, думалъ:

«Нечего, братъ, ломаться, а благодарить-то можешь и поусерднѣе; вѣдь ты моими-же руками будешь жаръ загребать».

Подали завтракъ. Саламатовъ былъ очень не въ ударѣ и говорилъ больше Малявскій. Послѣ завтрака Саламатовъ хотѣлъ выпроводить непріятнаго собесѣдника, но Малявскій, взявши его за руку, а въ другой держа шляпу, сказалъ съ оттяжкой:

— Вы можете изнывать на очисткѣ вашего кавце лярскаго хлама, а я вамъ подготовлю все, что слѣдуетъ…

— Merci, merci, выговорилъ отдуваясь Саламатовъ.

— Вы съ жидовой заключили условіе? спросилъ въ упоръ Малявскій.

— Они непремѣнно хотѣли, все вздоръ такой…

— Такъ вы какой-же положите процентикъ за коллаборацію?

Саламатовъ точно поперхнулся.

— Да какъ вы полагаете? довольно глуповато спросилъ онъ.

— Двадцать процентиковъ будетъ по христіански… не правда-ли?

— Но вѣдь тутъ какая-же работа, Иларіонъ Семеновичъ, подумайте!

— Такъ дѣлайте ее сами, отрѣзалъ Малявскій, выпрямляясь и поправляя галстухъ.

— Хорошо, хорошо.

— Я вотъ приготовилъ маленькую записочку.

И съ этими словами Малявскій вынулъ изъ боковаго кармана листъ, сложенный вчетверо.

— Да зачѣмъ-же это-съ? — вскрикнулъ уже совершенно сердито Саламатовъ.

— Такъ, для памяти, Борисъ Павлычъ, для памяти-сь! Право, такъ лучше будетъ; вѣдь вы ничѣмъ тутъ не рискуете. Если я вамъ черезъ пять дней не представлю чего нужно, вы мнѣ ни единой полушки не заплатите….

— Подписать, что-ли, прикажете? — спросилъ Саламатовъ глухо.

— Да ужь соблаговолите.

Опять однимъ взмахомъ подписалъ Саламатовъ условіе и отдалъ Малявскому листъ, не сложивъ его.

Прощанье произошло молча. Малявскій удалился скорыми шагами, а Саламатовъ легъ на диванъ и громко выругался.

Ему было очень скверно. И сцена съ женой, и визитъ Гольденштерна, и главное — визитъ этого противнѣйшаго Малявскаго, — все это подняло въ немъ жолчь, а онъ вовсе не былъ жолченъ по натурѣ.

— Нѣтъ, — выговорилъ онъ энергически, — такъ нельзя идти дальше; я чортъ-знаетъ на кого сталъ похожъ!… Выходитъ, что и жена права и жидъ и эта архибестія правъ также! Службу надо по-боку и взять почетное мѣсто. Надина на этомъ успокоится. И главное не играть впередъ деньгами, иначе я всегда буду въ рукахъ всякихъ мазуриковъ! Ну за что я этому проходимцу Малявскому уступилъ пять тысячъ серебряныхъ рублей? Еще два-три такихъ случая — и я буду притчей во языцѣхъ.

Онъ долго не могъ приподняться съ дивана, незамѣтно захрапѣлъ и спалъ до самыхъ сумерекъ. Когда онъ продралъ глаза, былъ уже шестой часъ. Сначала ему показалось, что онъ лежитъ въ кровати и проснулся рано утромъ.

«Вотъ это славно: теперь и восьми часовъ нѣтъ; то-то я наработаю».

Но когда онъ ощупалъ себя и вспомнилъ, какъ онъ заснулъ на диванѣ, его охватило просто какое-то бѣшенство и онъ завопилъ:

— Огня, лампу, свѣчей!

Лакей показавшійся въ дверяхъ, съ испугомъ бросился назадъ……………

Иларіонъ Семеновичъ, возвращаясь отъ Саламатова, подводилъ въ умѣ итоги. Выходило, что онъ если и слова не вымолвитъ на предстоящей акціонерной баталіи, то все-таки заработаетъ треть того куша, который Саламатовъ заполучилъ отъ жидовъ.

Онъ не могъ не усмѣхнуться продолжительно. Ему въ самомъ дѣлѣ сдѣлалось смѣшно при мысли, какъ легко играть на струнѣ человѣческихъ глупостей. Стоило ему выкарабкаться — и онъ ни за понюхъ табаку забираетъ куши. И это еще цвѣточки, а ягодки впереди!..

VI.

Прядильниковъ ожидалъ вызова отъ Малявскаго. Онъ считалъ его способнымъ, по злобности, затѣять дуэль.

Авдотья Степановна допросила его: будетъ-ли онъ стрѣляться, если Малявскій пришлетъ ему вызовъ? Прядильниковъ далъ уклончивый отвѣтъ. Она не стала больше допытываться, но и успокоивать его не стала. А онъ готовъ былъ самъ поѣхать къ Малявскому и вызвать его. Сначала смутно, а потомъ совершенно ясно распозналъ онъ нравственную подкладку этого «фолликюлера», какъ онъ продолжалъ называть его. Въ подъѣзжаніяхъ къ нему Малявскаго Прядильниковъ видѣлъ нѣчто превосходящее всѣ саламатовскіе подвиги.

«Эдакихъ людей надо истреблять, повторялъ онъ, ходя по своей рабочей комнатѣ: — истреблять надо!»

Но прошли цѣлые сутки, а отъ Малявскаго никто не являлся, а письма никакого не было.

«Я долженъ вытянуть на барьеръ этого негодяя!» — кипятился онъ, но пламенное желаніе подстрѣлить Малявскаго не заглушило лсе-таки вопроса: «да какъ-же я буду его вызывать? Вѣдь я его схватилъ за горло и обозвалъ гадиной!» Послѣ разныхъ соображеній, Петръ Николаевичъ рѣшилъ, что Малявскій стрѣляться не будетъ, даже если-бъ онъ явился къ нему требовать извиненія передъ Авдотьей Степановной. То, что Малявскій сказалъ ей, до сихъ поръ передергивало Петра Николаевича. Сцена, которой онъ кстати или не кстати сдѣлался свидѣтелемъ, привела его къ рѣшенію, уже запавшему въ его сердце.

«Никто не знаетъ этой женщины, говорилъ онъ самъ себѣ: —ея чудной души, ея благороднѣйшей натуры! Всѣ помнятъ прежнюю Авдотью Степановну Бѣлаго, саламатовскую…»

Онъ не договорилъ.

«Зачѣмъ-же ей носить на себѣ этотъ позоръ, когда можно сдѣлать по другому? Зачѣмъ превращать нашу любовь въ интригу?»

Петръ Николаевичъ рѣшилъ нѣчто, и уже болѣе спокойно сталъ готовиться къ общему собранію, гдѣ онъ долженъ былъ выступить противъ правленія и его махинацій. Онъ не сомнѣвался въ своемъ успѣхѣ, не потому, что былъ слишкомъ увѣренъ въ себѣ, а факты-то ужь слишкомъ его поддерживали.

Ему въ особенности хотѣлось-бы сразиться съ Малявскимъ, который, по всей вѣроятности, долженъ былъ явиться подручнымъ Саламатова. Онъ хотѣлъ тряхнуть стариной, вспомнить о тѣхъ баталіяхъ, которыя онъ выносилъ на своихъ плечахъ.

Засѣвъ за работу, онъ вспомнилъ также, какъ, бывало, Карповъ, лежа на диванѣ, подсмѣивается надъ нимъ и перебираетъ свои прибаутки. Ему стало жутко. Онъ тутъ только почувствовалъ, въ какой мѣрѣ неправъ былъ передъ своимъ закадыкой. Но поѣхать къ нему сейчасъ-же и просить прощенія онъ не былъ въ состояніи. Самъ лично онъ готовъ былъ повиниться; но примиреніе съ Карповымъ повело-бы за собой новое сожительство. Карповъ, если-бъ и ничѣмъ не задѣвалъ его любви къ Авдотьѣ Степановнѣ, сталъ-бы все-таки протестовать противъ того рѣшенія, къ которому пришелъ сегодня Петръ Николаевичъ. Да и вообще онъ не могъ уже выносить Карпова вблизи Авдотьи Степановны.

Былъ еще всего первый часъ ночи, а Петръ Николаевичъ чувствовалъ уже порядочное утомленіе. Давно-ли, кажется, ему было нипочемъ просидѣть надъ цифрами всю ночь напролетъ; а теперь онъ, послѣ четырехчасовои работы, и вялъ, и тревоженъ, и разсѣянъ. У него въ головѣ появлялись и исчезали: то Авдотья Степановна, то Карповъ, то нахальная рожа Малявскаго. Задумавшись надъ цифрами, онъ въ ту-же минуту уходилъ отъ нихъ въ даль. Не было прежняго задора. Самое дѣло не представляло и тѣни прежняго лихорадочнаго увлеченія.

Онъ остановился даже на такомъ вопросѣ: если онъ и побьетъ жидовскую компанію, которая, навѣрно, выставитъ ораторами Саламатова и Малявскаго, то чего-же онъ самъ-то въ этомъ случаѣ добьется? Въ случаѣ блистательнаго успѣха, онъ можетъ попасть въ члены правленія. Но одинъ онъ тамъ ничего не сдѣлаетъ. Да и стоитъ-ли вообще тратить свои гражданскій пылъ на ловлю разныхъ тузистыхъ мазуриковъ? Не лучше-ли распрощаться съ этимъ міромъ? Петръ Николаевичъ находился на пере-путьи. А любовь влекла его къ замкнутой, интимной жизни; но онъ могъ начать вести ее только въ томъ случаѣ, если Авдотья Степановна согласится на то рѣшеніе, къ которому онъ теперь пришелъ. Иначе онъ долженъ былъ оставаться дѣльцомъ. Такъ выходило, по крайней мѣрѣ, по его логикѣ.

Насталъ день баталіи. Наканунѣ Малявскій доставилъ Саламатову родъ докладной записки. Тотъ ее еле просмотрѣлъ утромъ. Чтобы сорватьна чемъ-нибудь свое сердце, Борисъ Павловичъ опять проигралъ всю ночь. По канцеляріи онъ получилъ образцовую головомойку и въ тотъ-же день супруга дала ему послѣднее ultimatum насчетъ нравовъ и положенія въ высшемъ обществѣ. Когда онъ пріѣхалъвъправленіе, къ нему сейчасъ-же пристала жидова съ Гольденштерномъ во главѣ и стала его выспрашивать: чувствуетъ-ли онъ себя способнымъ разбить въ пухъ и прахъ всѣхъ противниковъ и отстоять во что-бы то ни стало ихъ предложеніе? Саламатовъ былъ очень хмурый и нехотя отвѣчалъ имъ, такъ что Абрамъ Игнатьичъ побѣжалъ къ Малявскому и началъ лебезить передъ нимъ.

— Ужь сдѣлайте одолженіе, — говорилъ онъ ему полушопотомъ — поусердствуйте за насъ, не посрамите земли русской. Мы боимся, ужасно какъ боимся, что Саламатовъ ничего не сдѣлаетъ хорошаго.

— Ужь коли мнѣ придется говорить, — сказалъ покачиваясь Малявскій — я свое обязательство исполню, я не Саламатовъ.

Но Гольденштернъ съ братьей были въ большомъ волненіи; они заслали даже полковника Раздобольскаго позондировать Прядильникова. Но зондировать его было излишне: онъ съ первыхъ-же словъ началъ такъ безпощадно отдѣлывать саламатовскую компанію, что въ силѣ его нападенія сомнѣваться было глупо. Пошушукавши между собой, саламатовцы рѣшили, что надо предупредить уд?чъ, и Гольденштернъ побѣжалъ убѣждать Саламатова, чтобы тотъ началъ первый говорить. Саламатовъ сначала уперся, повторяя, что онъ мастеръ только защищаться и изворачиваться, но такъ-какъ ему, въ сущности, было все равно, онъ согласился.

Тотчасъ-же послѣ скучной части засѣданія, Саламатовъ поднялся съ мѣста. Ему захлопала часть правой; но двѣ трети залы такъ зашикали, что даже онъ слегка стѣснился. Это его разсердило и онъ началъ говорить рѣзкимъ генеральскимъ тономъ, отрывисто, сухо и неубѣдительно. Гольденштернъ уже нѣсколько разъ переглянулся съ Малявскимъ. Они сообщили глазами другъ другу, что Саламатовъ взялъ неподходящую ноту и непремѣнно провалится. Цифровыя данныя Саламатовъ плохо подготовилъ, и минутъ чрезъ десять говоренья у него не хватило матеріалу. Внушительностью онъ не взялъ, фактами еще менѣе. Еще пять минутъ — и онъ бы совсѣмъ зарапортовался. Когда онъ кончилъ на какой-то звонкой и банальной фразѣ, раздалось еще большее шиканье, и хлопали только Гольденштернъ, полковникъ Раздобольскій и господинъ Гулеке. Аттака произведена была сначала какимъ-то добродушнѣйшаго вида толстякомъ съ гостинодворческой наружностью. Онъ сталъ полегонечку подтрунивать надъ правленіемъ и дѣлать намеки на іерусалимскую братію, которая желаетъ поживиться на счетъ акціонеровъ. Его немудрый юморъ и здравый смыслъ настроили собраніе такъ, что при первыхъ желчныхъ и вѣскихъ доводахъ Прядильникова, Гольденштернъ съ братіей были-бы разбиты на голову. Но Прядильниковъ не успѣлъ попросить слова, какъ раздался скрипучій голосъ Малявскаго. Онъ взялъ совсѣмъ не саламатовскій тонъ. Играя на стрункѣ промышленнаго либерализма, онъ началъ доказывать жалкую отсталость людей, которые хотятъ добиваться большихъ барышей, не желая ничѣмъ рисковать. Фактическую сторону подготивилъ онъ старательно и ловко подтасовалъ цифры. Въ доказательствахъ онъ выказалъ большую изворотливость. Гольденштернъ, слушая его, нѣсколько разъ подпрыгивалъ на мѣстѣ и протиралъ очки отъ пріятнаго волненія. Манера Малявскаго съ его пронзительнымъ голосомъ подходила къ размѣрамъ залы и къ характеру дебатовъ. Его діалектика производила впечатлѣніе на людей, которые любятъ бойкую дѣльность или, лучше сказать, ея мундиръ. Рѣчь молодаго директора поселила порядочное смятеніе, и если-бы въ эту минуту пойдти на голоса, то побѣда была-бы, конечно, за саламатовцами. Слушая Малявскаго и глядя на его фигуру, Петръ Николаевичъ ощущалъ во всемъ своемъ существѣ цѣлыя миріады нервическихъ портиковъ. Никогда еще никакой противникъ не возмущалъ его такъ, какъ этотъ нахалъ, стерпѣвшій отъ него брань и потасовку. Съ первыхъ словъ, произнесенныхъ Прядильниковымъ, аудиторія какъ-то особенно встрепенулась, всѣ съ возбужденнымъ любопытствомъ глядѣли на эту маленькую нервную фигуру съ большимъ носомъ, начавшую, безъ всякихъ лишнихъ прелиминаріи, громить кого слѣдуетъ. Прядильниковъ все язвительнѣе и язвительнѣе доѣзжалъ своихъ противниковъ, и нѣсколько разъ одобрительный гулъ раздавался по залѣ. Псѣ почувствовали, что тутъ звучало настоящее знаніе дѣла и безпощадная логика честности; а акцентъ рѣчи переполненъ былъ негодованіемъ. Саламатовъ слушалъ, откинувшись на спинку своего кресла, и улыбка не сходила съ его жирныхъ губъ. Малявскій, глядя куда-то въ бокъ, все блѣднѣлъ. Абрамъ Игнатьевичъ совсѣмъ съежился и изрѣдка только вскидывалъ своей круглой головой. Громкія рукоплесканія покрыли рѣчь Прядильникова. Онъ сѣлъ утомленный, отирая лобъ и разсѣянно глядя на тѣхъ, кто ему хлопалъ и посылалъ издали поздравительные поклоны… Саламатовцы заколыхались. Гольденштернъ побѣжалъ къ Борису Павловичу и, размахивая руками, такъ горячился, точно ему кто-нибудь сейчасъ только далъ пощечину. Улыбающееся лицо Саламатова показывало, что онъ все сообразилъ и сейчасъ поднесетъ пріятный сюрпризъ всей компаніи.

Раздался звонокъ. Шумъ въ залѣ продолжался; но когда передніе ряды увидали, что поднимается саламатовская туша, тишина опять водворилась. Малявскій мигомъ перевернулся въ его сторону и въ его глазахъ промелъ-кнуло нѣчто крайне-злобное и досадное. Онъ видѣлъ, что дѣло проиграно послѣ рѣчи Прядильникова; но ему никакъ не хотѣлось, чтобы Саламатовъ еще разъ говорилъ. Кто его знаетъ, быть можетъ, онъ и вывернется и чѣмъ-нибудь и пройметъ собраніе. Тогда Малявскій будетъ забытъ и рѣчь его окончательно стушуется. Была даже такая минута, когда онъ хотѣлъ-было встать и напрячь послѣднія усилія; но онъ разсудилъ тотчасъ-же, что сильными средствами теперь ужь не возьмешь: ни негодованьемъ, ни цифрами, ни злобными нападками. Надо было пустить въ ходъ какой-нибудь особенный фортель, а онъ ему не представлялся въ эти минуты. Малявскій страшно злобствовалъ..

Прядильниковъ вздрогнулъ, заслышавъ звуки саламатовскаго голоса. Борисъ Павловичъ заговорилъ разговорнымъ тономъ, что-называется «здорово живешь», точно ничего особеннаго не произошло и никакого пораженія онъ не получалъ. Просто ему хотѣлось резюмировать въ удобоваримой формѣ то, что было говорено съ обѣихъ сторонъ. Такимъ безобиднымъ пріемомъ онъ сразу далъ всей залѣ другую температуру, точно выкупалъ всѣхъ въ ароматической прохладной ваннѣ, и освободилъ отъ непріятнаго зуда и чесотки. Послѣ этого вступленія послѣдовалъ тотчасъ фейерверкъ прибаутокъ, одна другой смѣлѣе и безпощаднѣе. Зала захохотала. Саламатовъ не защищалъ вовсе ни правленіе, ни мѣры, предложенной съ его подкрѣпленіемъ. Онъ только прошелся. насчетъ противниковъ въ такомъ серьезно-смѣхотворномъ вкусѣ, что самъ Прядильниковъ раза два разсмѣялся. Попавши на настоящую зарубку, чувствуя, что собраніе устало отъ серьезныхъ фразъ и цифръ, Саламатовъ удержу себѣ не зналъ, и зала вторила ему раскатистымъ гоготаніемъ. Перезъ четверть часа это перешло въ комическое представленіе. Гольденштернъ взвизгивалъ, точно кто-его продѣвалъ иглой, и даже господинъ Гулеке, не совсемъ хорошо понимавшій саламатовскіе «lazzi», смѣялся крупнымъ, густымъ смѣхомъ. Саламатовъ могъ говорить такъ цѣлыхъ два часа сряду, и публика не запросилась-бы домой, но онъ зналъ, когда кончить. Послѣ оглушающаго хохота онъ бухнулся въ кресло — и раздалось всеобщее хлопанье, несмолкавшее больше двухъ минутъ.

Пошли на голосованіе. Саламатовцы побѣдили.

Продолжая балагурить, пожималъ Саламатовъ руки поздравлявшимъ его пріятелямъ и простымъ хористамъ акціонерной трагедіи. Зато Малявскій сидѣлъ, словно прибитый къ своему креслу въ жесткой позѣ, посматривая на всѣхъ съ совершенно неподходящей презрительной усмѣшкой. Въ томъ углу, гдѣ помѣщался Прядильниковъ, текли негодующія рѣчи, но на этотъ уголъ никто уже не обращалъ нималѣйшаго вниманія. Стали расходиться. Шлявскому надо было непремѣнно пройдти мимо Прядильникова. Онъ взждъ подъ руку полковника и, громко разговаривая, подвигался медленно. Петръ Николаевичъ глядѣлъ на него пристально, и въ немъ опять пробудилось желаніе подстрѣлить этого пошляка и нахала. Точно догадываясь объ его замыслахъ, полковникъ отдѣлился отъ Малявскаго и подошелъ къ Прядильникову. Подавая ему руку, онъ вскричалъ:

— Хотѣли, батюшка, насъ утопить, да не разочли, что въ Саламатовѣ самъ духъ тьмы засѣдаетъ. Какъ ужь онъ примется потѣшать комцанію, такъ противъ него никакія силы небесныя не устоятъ.

— Совершенно справедливо, — пробормоталъ Прядиль-нпковъ, собирая свои бумаги въ портфель.

А Малявскій достигъ въ это время прихожей, гдѣ Гольденштернъ подпрыгивалъ около Саламатова. Борисъ Павловичъ былъ все еще въ юмористическомъ настроеніи. Никѣмъ неожиданный успѣхъ его заключительнаго спича особенно ободрилъ его. Онъ совсѣмъ было-упалъ духомъ въ послѣднія двѣ недѣли, а теперь его акціи поднялись опять выше пари. Теперь онъ опять могъ драть ни съ чѣмъ несообразные куши съ встрѣчнаго и поперечнаго и проигрывать ихъ съ такою-же быстротою.

— И вы молодецъ, и вы молодецъ! — закричалъ Гольденштернъ, подбѣгая къ Малявскому, который надѣвалъ пальто, не глядя въ сторону Саламатова.

— На свой образецъ, — отвѣтилъ £ъ кислой усмѣшкой Малявскій.

— Васъ мы на черный день припасаемъ, — продолжалъ Гольденштернъ.

— Вы куда? — крикнулъ Саламатовъ Малявскому, широко запахиваясь въ ильковую шубу.

— Обѣдать, — отвѣтилъ Малявскій.

— Да валимъ всѣ вмѣстѣ, вотъ и полковника захватимъ. Эй, полковникъ, съ нами къ Огюсту спрыснуть ораторскіе успѣхи Иларіона Семеныча.

— Будьте великодушны, Борисъ Павловичъ, — прошипѣлъ Малявскій.

— Да я изъ глубины души выражаюсь. Ваша рѣчь была мастерски составлена и ведена, только вы больно все усердствуете. Съ россійскимъ народцемъ такъ, другъ мой милый, нельзя.

— Въ офенбаховскомъ надо вкусѣ, хи, хи, хи! — разразился Гольденштернъ.

— Именно въ офенбаховскомъ, — подхватилъ полковникъ. — Молода — въ Саксоніи не была, а все оттого, что слишкомъ долго водился съ сочинительскимъ людомъ.

Малявскій готовъ былъ всѣхъ ихъ перервать на куски; но отъ обѣда онъ не отказался, надѣясь, когда компанія подопьетъ, наговорить каждому изъ нихъ надлежащихъ пріятностей.

Онъ молча пошелъ за всѣмъ обществомъ, передергивая плечами подъ своимъ короткимъ пальтецомъ. Онъ не успѣлъ еще замѣнить его чѣмъ-либо болѣе капитальнымъ и ни на чемъ другомъ не хотѣлъ помириться, какъ на соболяхъ.

Петръ Николаевичъ глядѣлъ въ слѣдъ уходящимъ са-ламатовцамъ. Онъ возвращался домой одинъ. Его сейчасъ-же оставили. Онъ не столько негодовалъ на успѣхъ гаера Саламатова, сколько на смѣшную сторону своихъ честныхъ усилій.

«Ну, развѣ я не тотъ-же Сизифъ, какимъ, бывало, обзывалъ меня Алеша?» — допрашивалъ онъ себя и сознавался, что выходило по-старому: безсовѣстные шуты торжествовали, а онъ проваливался со всею своею ученостью, желчью, цивическнмъ одушевленіемъ и логикой. Тогда его донъ-кихотство все еще было понятнѣе. А теперь онъ самъ считается дѣльцомъ. Онъ долженъ, стало быть, имѣть въ виду одинъ собственный интересъ. Такое побіеніе только отнимаетъ у него кредитъ. Дѣло не въ его знаніяхъ или діалектической ловкости, а въ результатѣ.

Надо было откинуть всякое порываніе и пріобрѣтать полную осѣдлость.

Онъ даже повеселѣлъ и отправился туда, гдѣ его ждали съ порядочнымъ нетерпѣніемъ.

VII.

Съ тѣхъ поръ, какъ Прядильниковъ вошелъ какъ активное лицо, въ дѣловой міръ, Авдотья Степановна слѣдила весьма зорко за всѣми его дѣйствіями. Она знала, что онъ долженъ былъ выводить на свѣжую воду саламатовцевъ, и ждала его послѣ засѣданія къ себѣ.

На лицѣ его, когда онъ вошелъ, она рѣшительно ничего не могла прочесть.

— Побѣда? — спросила она.

— Только не моя, — отвѣтилъ Прядильниковъ.

— Неужели саламатовцы побѣдили?

— Послушали-бы вы, какъ гоготала вся братія!

— Надъ кѣмъ-же?

— Да надъ самими собой! Саламатовъ и меня разсмѣшилъ.

— Я вотъ втого и боялась.

Авдотья Степановна нахмурилась.

— Вамъ-бы ужь, коли такъ, не слѣдъ и вмѣшиваться, — сказала она нахмурившись.

— Моя рѣчь имѣла успѣхъ, коли хотите, больше я ничего и не желалъ, но этотъ бандитъ и клоунъ поднялся еще разъ и доѣхалъ смѣхомъ…

— Ну-да, ну-да, — повторила Авдотья Степановна. — Какая гадость, какая досада!..

— Не все-ли равно? — спросилъ Прядильниковъ, совершенно добродушнымъ тономъ.

— Вамъ развѣ все равно? (Они все еще продолжали говорить другъ другу «вы»).

— Все еще я ужасно глупъ! — вскричалъ такъ-же добродушно Прядильниковъ.

— Чѣмъ-же это?

— А тѣмъ, что хлопочу о честности высокой и самъ остаюсь постоянно въ дуракахъ. Довольно будетъ и того, что я самъ не подвелъ никакое акціонерное стадо подъ мошенническую штуку.

— Насилу-то за умъ взялись, — проговорила Авдотья втепановна, взглянувъ искоса на Прядильникова.

Она начинала замѣчать, что подъ весело-добродушнымъ тономъ его крылось нѣчто новое, какое-то подготовленіе къ чему-то…

— А ѣсть вамъ хочется? — вдругъ спросила она.

— Очень хочется: собственное краснорѣчіе ужасно дѣйствуетъ на аппетитъ.

За обѣдомъ оба много болтали, даже дурачились. Авдотья Степановна все подливала Прадильникову и пила за его будущіе ораторскіе успѣхи. Послѣ обѣда перешли въ кабинетъ. Авдотьѣ Степановнѣ захотѣлось успокоить Прядильникова, который замѣтно начиналъ волноваться.

— Ну, поди сюда, — вдругъ начала она на ты — сядь сюда, отдохни, тебя такъ и подергиваетъ, бѣдняжечку… Что хитрить со мной? вижу, что невкусно было спасовать передъ паясничествомъ Борьки Саламатова.

Какъ только Петръ Николаевичъ заслышалъ нежданное, но давно имъ страстно желанное «ты», онъ совсѣмъ разомлѣлъ и прильнулъ головой къ груди Авдотьи Степановны.

— Клянусь тебѣ,— страстно шепталъ овъ, — что я ни мало не огорченъ. Меня волнуетъ совсѣмъ другое.

— Что-же? — тихо выговорила она.

— Осчастливь меня, кончимъ эту жизнь. Она недостойна тебя. Ты высокая честность, ты благороднѣйшій души женщина. Я горжусь твоей любовью, но я хочу гордиться ею передъ цѣлымъ…

— Что это такое? — вдругъ перебила его Авдотья Степановна такимъ голосомъ, точно говорила съ Малявскимъ.

Но она была глубоко тронута и почувствовала, какъ слезы начали подступать ей къ горлу.

— Нѣтъ! — вскричалъ уже громче Прядильниковъ: — ты не откажешь мнѣ въ этомъ. Что я теперь? Я мучусь, я мучусь за тебя. Зачѣмъ откладывать такое дѣло, которое…

Петръ Николаевичъ запутался.

— Скажите, пожалуйста! — дурачилась ласкающимъ тономъ Авдотья Степановна — онъ меня хочетъ сдѣлать госпожей Прядпльниковой!

— Мое имя тебя…

— Тс!.. не извольте глупить и кипятиться… сидите смирно.

Онъ опустилъ голову и слушалъ.

— Голубчикъ мой! — начала Авдотья Степановна: — ты меня совсѣмъ растрогалъ. Больше никто любимой женщинѣ не предлагаетъ, когда уважаетъ ее. Но неужели ты сдѣлаешь это изъ того только, чтобы честность свою доказать?

— Полно! — вскричалъ Прядильниковъ — я не думаю кичиться моей честностью, я просто люблю тебя! Не мучь меня дольше! — вскричалъ онъ. — Скажи мнѣ сейчасъ: согласна ли ты или нѣтъ?

— Согласна! — отвѣтила она совершенно твердо и спокойно.

— Согласна? — повторилъ онъ какимъ-то захлебывающимся голосомъ.

— Какъ-же мнѣ не согласиться, дурачокъ ты этакой? Я ужь старая баба, пожила, теперь надо грѣхи замаливать, а ты мнѣ законный бракъ предлагаешь.

— Ахъ, не говори, ради Бога, въ такомъ тонѣ.

— Серьезно хочешь? Изволь; благодарю тебя, мой другъ.

Она пожала его руку и поцѣловала его въ лобъ. Онъ находился въ крайнемъ недоумѣніи.

— Ты это такъ говоришь…

— Ну, ужь ты придираешься. Все тебѣ мало: и въ веселомъ и въ серьезномъ тонѣ отвѣчаютъ человѣку. Что тебѣ еще надобно? Вѣдь не могу-же я въ чувствительность удариться. Ты слышишь, что я не смѣюсь. Но ты будешь меня слушаться во всемъ, что я тебѣ скажу сейчасъ?

— Во всемъ! — вскричалъ Прядильниковъ.

— Ну, такъ вотъ видишь, дружокъ, надо намъ будетъ обождать.

— Обождать, чего? — встрепенулся Прядильниковъ.

— Обождать со свадьбой. Этого я желаю ужь, конечно, не изъ каприза, не изъ-за того только, чтобы тебя помучить. Но посмотри ты хорошенько на самого себя. Вѣдь ты со мной не на необитаемый островъ удалишься, не въ темный лѣсъ?

— Зачѣмъ, чего и кого мнѣ бояться?

— Ну, да ты поспокойнѣе объясняйся. Ты хочешь оставаться здѣсь, въ Петербургѣ, и жить полюдски?

— Да.

— Стало быть, тебѣ необходимо стать твердой ногой, свой собственный гешефтъ какой-нибудь завести, жалованье большое получать. Ты все еще мало получаешь.

— Зачѣмъ все это?

— Глупый! Чтобъ оградить себя отъ людскаго злословія. Будь ты другой человѣкъ, я-бы ни слова не сказала, а вѣдь я тебя теперь знаю отлично. У тебя все щекотливые вопросы. Ты до чортиковъ можешь доходить изъ-за всякихъ тонкостей. Вотъ я тебѣ и совѣтую и прошу, не въ службу, а въ дружбу: сначала сдѣлайся совсѣмъ значительнымъ человѣкомъ, а тамъ и женись. Женишься ты на мнѣ сейчасъ — и пойдутъ подлые толки, что ты на мой счетъ поживился, что ты на мои деньги въ люди выходишь, и не знаю, чего не приберутъ. Вѣрно я говорю или нѣтъ?

— Къ чорту всѣ сплетни!

— Ты вотъ теперь такъ хорохоришься; а потомъ, мнѣ-же придется няньчиться, когда ты разхандришься. Полно, милый, вникни поспокойнѣе въ то, о чемъ я прошу тебя… И вѣдь что-жe измѣнится, скажи на милость?

Прядильниковъ молчалъ и чуть замѣтно хмурился.

— Можетъ быть, оно и такъ, — наконецъ, вымолвилъ онъ — я не знаю.

— Только нервничать желаешь, оттого и говоришь: не знаю. Чего тутъ не знать?

Авдотья Степановна больше не говорила о свадьбѣ. Прядильниковъ не смѣлъ поднимать еще разъ вопроса: зачѣмъ ждать? — боясь разсердить ее. Но когда онъ отправился домой, то доводы Авдотьи Степановны начали представляться ему довольно убѣдительными. Онъ долженъ былъ сознаться, оставшись одинъ на одинъ съ собою, что его щекотливость никогда не смолкнетъ. Отчего-же и не оградить ее, какъ предлагаетъ Авдотья Степановна? Теперь онъ отложитъ попеченіе о всякомъ донъ-кихотствѣ и займется исключительно своими собственными дѣлами. «Гешефтъ» онъ можетъ затѣять въ самомъ скоромъ времени. У него уже была идея, осуществить которую можно было, по его соображеніямъ, не нынче — завтра.

VIII.

Полный всякихъ подмывающихъ надеждъ, проснулся на другой день Прядильниковъ. Ему еще никогда такъ легко не дышалось. Онъ чувствовалъ себя распорядителемъ своихъ судебъ, смѣло смотрѣлъ будущему въ глаза и сбирался жить долгій вѣкъ съ обожаемой женщиной. Размолвку съ Карповымъ онъ надѣялся скоро уладить… если не до свадьбы, то во всякомъ случаѣ послѣ нея. Ему казалось, что теперь онъ не будетъ больше волноваться. Всѣ его прежнія тревоги, щепетильность, нравственныя страданія казались ему ни больше, ни меньше, какъ простымъ нервничаньемъ.

Подойдя въ новомъ, благообразномъ халатѣ къ зеркалу, онъ чуть-чуть не сдѣлалъ самъ себѣ гримасу. Онъ готовъ былъ даже сдѣлать по кабинету нѣсколько игривыхъ движеній; но лакей подалъ ему въ эту минуту карточку, на которой стояло: Иванъ Ивановичъ Еро-фѣевъ.

— Желаетъ меня видѣть? — спросилъ Прядильниковъ.

— Да-съ, вотъ карточку дали.

— Проси.

Прядильниковъ потеръ себѣ по лбу, припоминая: кто это такой господинъ Ерофѣевъ, но сразу никакъ не могъ вспомнить, хотя фамилія ему была знакома.

Только-что онъ запахнулся, какъ въ кабинетъ вошелъ уже знакомый намъ земецъ, котораго Борщовъ привозилъ когда-то къ Прядильникову. Петръ Николаевичъ сейчасъ-же вспомнилъ его и почему-то очень ра-довтно улыбнулся.

— Небось запамятовали? — спросилъ земецъ, подавая ему руку и ухмыляясь сквозь серьезное выраженіе глазъ.

— Помилуйте! — развязно вскричалъ Прядильниковъ — очень хорошо помню и чрезвычайно радъ видѣть васъ. Садитесь вотъ сюда, на диванъ; не угодно-ли чаю? Давно-ли въ Питерѣ?

Еще никогда онъ не былъ такъ любезенъ въ гостями и такъ не сыпалъ вопросами, какъ сегодня.

— Только-что ввалился, началъ земецъ, кладя свою шапку на диванъ и какъ-то не то позѣвывая, не то потягиваясь: — и вотъ видите, первымъ дѣломъ къ вамъ; былъ на вашей старой квартирѣ, тамъ не могъ — добиться толку, долженъ былъ двинуться въ адресный столъ…

Не дослушавъ гостя, Прядильниковъ крикнулъ лакею, чтобы онъ подалъ поскорѣе чаю, и сѣлъ противъ земца, протянувъ къ нему обѣ руки.

— Курить желаете? — спросилъ онъ утвердительно — папироску или трубку?

— Я еще при трубкѣ у себя состою, но здѣсь не рѣшаюсь никого безпокоить: пришлось-бы ходить съ собственнымъ куревомъ. Соблаговолите сигарочку.

— По тому-же дѣлу сюда? — спросилъ Прядильниковъ, теперь уже вспомнившій подробности ходатайства, по которому гость его являлся тогда въ Петербургъ.

— Какое, батюшка! То дѣло давно похоронено. Вѣдь вы знаете вашу здѣшнюю братію съ генераломъ Саламатовымъ во главѣ. Вы вѣдь съ нимъ теперь не находитесь въ сношеніяхъ?

— Разорвалъ! — отрѣзалъ Прядильниковъ.

— Знаю, знаю, отъ добрыхъ людей наслышанъ, что вы теперь особь статья; достаточно этихъ лодырей раскусили!

— Такъ ваше дѣло улыбнулось?

— Мы тогда ужь больно глупы были, понадѣялись на правоту свою и хапанцевъ, кому слѣдуетъ, не предоставили. Да и не припасено было денегъ. Ну, разумѣется, и остались на бобахъ. Была такая минута, когда можно было провести и наше дѣло, когда, знаете, еще носились съ земствомъ, какъ съ писаной торбой; мы ее пропустили, а теперь и думать нечего безъ огромныхъ хапанцевъ.

— Совершенно справедливо! — подтвердилъ Прядильниковъ.

— Ужь если дорога наша когда-нибудь состоится, то это божьимъ произволеньемъ или когда всѣ жидовскіе карманы будутъ до верховъ набиты карбованцами. А мы хотимъ сварганить другое, уже совсѣмъ наше дѣло, гдѣ у насъ конкурентовъ не будетъ.

— Не банкъ-ли? — спросилъ Прядильниковъ и весело встрепенулся.

— Попали какъ-разъ: именно банкъ, такой, гдѣ-бы все земство, отъ мужика до нашего брата, было какъ слѣдуетъ завязано, и почтенное купечество мы къ себѣ привлекли. У нихъ кубышки, у насъ съ мужиками — земля.

— Прекрасно, прекрасно! — поддакивалъ Прядильниковъ.

— Всѣ у насъ ревомъ ревутъ — подавай имъ банкъ, да и, сами знаете, сторона у насъ въ промысловомъ и торговомъ дѣлѣ — бойкая. Капиталы такъ, зря, хоронятся; а у мелкаго люда въ деньгахъ нужда великая. И скоро все это мы смастерили, я даже, признаюсь, и не ожидалъ…

— Хорошая идея, оттого и скоро. Вы привезли уставъ?

— Какъ-же, я пріѣхалъ сюда съ депутатомъ отъ купечества; если позволите, я вамъ его представлю. Съ виду — не пущій, а большаго ума мужикъ и на трехъ китахъ сидитъ по части денежныхъ изворотовъ — кулакъ; безъ этого нельзя, сами знаете, въ ихъ званіи; но человѣкъ честный!

— Совсѣмъ у васъ выработанъ уставъ? — нетерпѣливо спросилъ Прядильниковъ.

— Да не знаю, какъ вы его одобрите, а мы совсѣмъ его сварганили. Ходы у насъ есть, задержки въ утвержденіи не предвидится. Но вотъ что мы затѣяли. По нашимъ соображеніямъ, намъ выгодно имѣть здѣсь, въ Питерѣ, контору.

— Что-жь! штука не трудная!

— Съ тѣмъ, чтобы ею управляли члены-учредители, а въ оные члены вотъ мы и надумали покорнѣйше просить васъ и Павла Михайловича Борщова, только боимся, что онъ теперь сильно занятъ. Не откажите въ вашемъ просвѣщенномъ содѣйствіи.

— Помилуйте! — сконфузился Прядильниковъ — что-же я такой за менторъ? Вы тамъ, на мѣстѣ, гораздо опытнѣе меня.

— Нѣтъ, ужь мы знаемъ! По Петербургу вы, да вотъ Борщовъ, Павелъ Михаиловичъ, только и слывете настоящими дѣловыми людьми!

— Полноте, — ежился Прядильниковъ.

— Чтс-жь вы имѣете противъ этого предложенія? Риску тутъ нѣтъ; дѣло намъ знакомое; положеніе независимое; оклады у насъ будутъ не нищенскіе; да и паи мы, какъ водится, готовы вамъ предложить.

— Это зачѣмъ-же-съ?

— Помилуйте, безъ этого нельзя-же…

— Я противъ такого обычая. Если мои средства позволятъ, я возьму извѣстное количество акцій…

— Нѣтъ ужь, вы, пожалуйста, изъ-за такой бездѣлицы не безпокойтесь. Ужь коли мы всѣ желаемъ пріобрѣсти васъ въ свои члены учредители, то, конечно, рады будемъ предоставить вамъ и солидное положеніе въ нашемъ дѣлѣ… Ну, да объ этомъ мы еще успѣемъ покалякать съ вами въ другой разъ; а теперь позвольте ужь надѣяться на ваше душевное участіе.

— Не знаю, годенъ-ли я на такой важный постъ, — заговорилъ Прядильниковъ — по идеѣ я чрезвычайно сочувствую и такъ польщенъ…

Онъ всталъ и взялъ руку земца. Во всемъ его существѣ было въ эту минуту какое-то праздничное настроеніе.

— Значитъ, мы по рукамъ? — спросилъ гость, вставая. Онъ подошелъ къ Прядильникову и протянулъ ему руку.

— Не скоренько-ли? — отговаривался тотъ съ довольной усмѣшкой.

— Да полноте, батюшка, канючить — нехорошо. Я вѣдь разумѣлъ васъ за простаго человѣка.

Онъ ударилъ крѣпко по рукѣ Прядильникова. Тотъ отвѣчалъ тѣмъ-же, и они поцѣловались.

— Ну, теперь, — заговорилъ гость — я смѣкаю, что вы не будете недовольны такимъ товарищемъ по дѣлу, какъ Борщовъ?

— Напротивъ, это самая удобная комбинація.

— И вы-бы разутѣшили меня, батюшка, если-бъ пожаловали со мной къ нему, сдѣлать ему предложеніе уже сообща. Онъ меня хорошо знаетъ, да и самое дѣло за себя говоритъ, а все лучше, если вы явитесь участникомъ. Такъ-ли я говорю?

— Поѣдемте! — весело отвѣтилъ Прядильниковъ. — Я сейчасъ-же переодѣнусь…

Прядильниковъ попросилъ позволенія удалиться — привести себя въ надлежащій видъ, но гость остановилъ его за бортъ халата и вполголоса спросилъ:

— Не стѣснимъ-ли мы его, если такъ, не извѣстивъ, нагрянемъ прямо въ утренній часъ?

— Отчего? — спросилъ удивленно Прядильниковъ.

— Онъ, кажется… живетъ съ одной тутъ барыней… знаете, въ гражданскомъ бракѣ, какъ у васъ, тутъ въ Питерѣ, говорятъ… Она мужняя жена, и мужа-то я немного знаю; человѣкъ у васъ но столицѣ извѣстный: Повалишинъ — чай, слышали?

— Слыхалъ.

— Ну, такъ самого этого Повалишина жена, и прекрасная собою, говорятъ, особа, взяла да и ушла отъ мужа, такъ, здорово живешь!

— Вы какъ-же на это смотрите? — спросилъ нѣсколько какъ-бы саркастически Прядильниковъ.

— Да какъ вамъ сказать… мы въ этихъ порядкахъ не воспитывались. А у васъ здѣсь оно, какъ слышно, сплошь и рядомъ бываетъ; и не такія еще дѣла дѣлаются. Борщова же я винить не могу. Онъ во всѣхъ статьяхъ честный человѣкъ; а въ женскихъ дѣлахъ, извѣстно, кто себѣ врагъ?

И земецъ лукаво подмигнулъ, взглянувъ на Прядильникова. Тотъ въ другое-бы время потупился, а тутъ молодцовато усмѣхнулся и побѣжалъ въ спальню переодѣваться.

«Вотъ оно что значитъ, — думалъ Петръ Николаевичъ, наскоро натягивая на тебя жилетъ — когда начнешь жить, какъ слѣдуетъ, само дѣло лѣзетъ тебѣ въ руки. Какогоже мнѣ еще гешефта? Завѣдывать отдѣльной конторой все равно, что свою собственную имѣть. Сегодня отдѣлаюсь пораньше — и къ Авдотьѣ Степановнѣ. Она, навѣрно, свое одобреніе положитъ».

Черезъ минуту онъ былъ уже совсѣмъ готовъ и предсталъ снова передъ гостемъ. Они отправились тотчасъ-же къ Борщову, и разговоръ обратился опять на гражданскій бракъ его.

— Да вы развѣ никогда не видали эту мадамъ Борщову-то? — допрашивалъ земецъ Прядильникова.

— Пѣтъ, я даже и не слыхалъ хорошенько, — отвѣтилъ тотъ.

Онъ кое-что слышалъ; но въ этихъ дѣлахъ оставался до-нельзя цѣломудренъ.

— А мнѣ еще у насъ тамъ, въ нашей Палестинѣ, довелось услыхать по этой части. Я вамъ скажу, все до насъ точно по телеграфу доходитъ; и какими каналами —ты, Господи, вѣси!

— Здѣсь сплетничество развито во всѣхъ сферахъ, — откликнулся Прядильниковъ.

— Да вы вотъ не знали-же?

— Я этими вещами вообще интересуюсь очень мало. Тутъ онъ только въ первый разъ потупился.

— И у насъ, — продолжалъ словоохотливый земецъ — тоже такія исторіи — не диво; только все шито-крыто. Такъ наши барыньки теперь всѣ закутились — просто злость разбираетъ… Прежняго губернскаго степеннаго житья и въ поминѣ нѣтъ, а тоже, какъ и здѣсь, все по трактирамъ — обѣды да ужины… маскарады тоже… Ну, и пошло это сожительство… А мужья-то, вахлаки, каждый вечеръ въ клубъ…

Борщовъ былъ дома. Онъ очень обрадовался, увидѣвъ Прядильникова и земца. Въ его кабинетѣ они больше никого не нашли. Иванъ Иванычъ пустилъ-таки любопытный взглядъ въ полуотворенную дверь, но тотчасъ-же удержался. Онъ приступилъ къ предложенію, которое Борщовъ выслушалъ, ни однимъ словомъ не перебивая его.

— Весьма сочувствую вашему дѣлу, — сказалъ онъ: — но мнѣ нельзя будетъ принять этой должности.

— Почему такъ? — почти въ одинъ голосъ вскричали Прядильниковъ и Ерофѣевъ.

— Я и безъ того занятъ. У меня на рукахъ цѣлое дѣло.

— Вы только имя ваше дайте намъ, — началъ упрашивать земецъ: — позвольте поставить васъ въ число учредителей, а взваливать на ваши плечи управленіе конторой мы вовсе не желаемъ: вы только будете нашимъ представителемъ вмѣстѣ съ Петромъ Николаевичемъ, и больше ничего.

Борщовъ что-то соображалъ, и сталъ пощипывать бороду.

— Вы мнѣ предлагаете синекуру, — сказалъ онъ.

— Что-съ? — спросилъ, не сразу понявъ, земецъ.

— Какую-же синекуру? — вмѣшался Прядильниковъ: — вы ужь очень щекотливо на это смотрите. Ваше содѣйствіе дорого — учредителямъ банка. Вы будете удѣлять самую малость вашего времени: но вы все-таки будете его удѣлять.

— Во всякомъ случаѣ, —проговорилъ Борщовъ — я не могу-же согласиться на равное вознагражденіе моего труда съ трудомъ Петра Николаевича, на долю котораго выпадетъ настоящая работа.

— Это какъ вамъ будетъ угодно, — вскричалъ Ерофѣевъ. — Мы васъ не смѣемъ стѣснять.

Подъ конецъ Борщовъ, не давая окончательнаго слова, обѣщался заѣхать къ земцу и еще потолковать.

Земцу надо было сдѣлать еще нѣсколько концевъ и онъ взялся за шапку.

Поднялся за нимъ и Прядильниковъ, но Борщовъ удержалъ его, сказавши:

— Посидите, мы съ вами такъ давно не видались.

Это приглашеніе пришлось по сердцу Прядильникову. Онъ весело улыбнулся и присѣлъ опять.

Когда Борщовъ вернулся изъ передней, куда проводилъ гостя, Прядильниковъ взглянулъ на его спокойное и благодушное лицо и подумалъ:

«А что, если съ нимъ заговорить о его супружеской жизни?»

Но Петръ Николаевичъ тотчасъ-же устыдился такой нескромной мысли.

Борщовъ протянулъ ему еще разъ руку и спросилъ:

— Гдѣ вы пропадаете, Прядильниковъ? Я заѣзжалъ къ вамъ нѣсколько разъ, и все нѣтъ. Знаю, что вы теперь дѣлецъ на славу, но все-таки нельзя-же такъ проваливаться.

По лицу Прядильникова проскользнула стыдливая усмѣшка, на которую Борщовъ не обратилъ вниманія.

— Да разныя дѣла, — пробормоталъ онъ.

— Я вотъ съ вами о чемъ хотѣлъ потолковать, — началъ, нѣсколько потупляясь, Борщовъ.

«Навѣрно начнетъ о своемъ гражданскомъ бракѣ», подумалъ Прядильниковъ.

— Вы, кажется, знаете ту женщину, которая являлась къ моей знакомой Загариной по поводу ея процесса?

Прядильникова вдругъ бросило въ краску. Онъ вспомнилъ сейчасъ-же, что Авдотья Степановна посылала его къ Борщову поговорить о процессѣ этой самой Загариной, а онъ не поѣхалъ, волнуемый разными, какъ онъ теперь называлъ, «глупыми щепетильностями».

«Неужели, — спросилъ онъ про себя, — Борщовъ все уже знаетъ, и начнетъ какіе-нибудь разспросы? Нѣтъ, Борщовъ слишкомъ деликатенъ».

— Какже, — неловко выговорилъ онъ послѣ чуть замѣтной паузы.

— Она очень заинтересовала и меня, и жену мою своимъ честнымъ поступкомъ.

Прядильниковъ громко вздохнулъ и съ блистающими отъ удовольствія глазами быстро спросилъ:

— Супругу вашу?

— Да, — отвѣтилъ совершенно спокойно Борщовъ.

— Какимъ-же поступкомъ?

— Она явилась къ Загариной сама, по собственной иниціативѣ, и предложила ей свои услуги, раскрывши ей, какую махинацію задумали тутъ два пошляка изъ компаніи Саламатова — Малявскій и Воротилинъ: вы ихъ вѣдь навѣрно знаете?

— Какже, — бойко отликнулся Прядильниковъ — я ихъ знаю, и то знаю, какъ она имъ потомъ у себя очную ставку устроила и показала имъ, какіе они шуты гороховые.

— Будто-бы? — весело спросилъ Борщовъ.

— Увѣряю васъ!

— Да это безподобно! Характеръ этой особы положительно меня заинтересовываетъ. Мнѣ до ея прошедшаго дѣла нѣтъ.

— А вы знаете его?

— Разсказывали мнѣ что-то. Но лучше всего то, что она, сама явившись къ Загариной, прямо объявила, какую жизнь она вела прежде и какъ мало она считаетъ себя достойной являться безъ зова къ такой честной женщинѣ, какъ Загарина.

Щеки Прядильникова начали замѣтно блѣднѣть.

— Своимъ искреннимъ обращеніемъ, — продолжалъ Борщовъ, — она глубоко тронула Загарину; но съ тѣхъ поръ она больше не показывалась, вѣроятно не считая себя достойною продолжать знакомство съ нею. Но эта-то строгость къ себѣ и показываетъ, что въ ней произошелъ нравственный кризизъ. Мнѣ и женѣ эта личность чрезвычайно понравилась, и мы очень пожалѣли, что она такъ вдругъ изчезла и стушевалась. Мы принимаемъ большое участіе въ Загариной и я готовъ взять на себя веденіе ея дѣла, но если вы знаете эту женщину… какъ бишь ее зовутъ?

— Бѣлаго, Авдотья Степановна, — вымолвилъ Прядиль-никовъ.

— Да, Бѣлаго… Если вы ее знаете, передайте ей, пожалуйста, что мы благодаримъ ее отъ души за ея прекрасный поступокъ. Она можетъ быть очень полезна Загариной, а я радъ былъ-бы повидаться съ ней…

— И она, — началъ, немного заикаясь, Прядильниковъ: —желала переговорить съ вами объ этомъ дѣлѣ и просила меня къ вамъ заѣхать, да я былъ такъ заваленъ всякой работой… простите великодушно моей медленности..

— Не прощаю, не прощаю! — вскричалъ Борщовъ — вы это такъ мамонѣ предались, что забываете подобныя порученія. Нехорошо-съ.

И Борщовъ добродушно разсмѣялся.

— Меня особенно радуетъ, — заговорилъ дѣйствительно радостно Прядильниковъ: — что вы и супруга ваша поняли эту женщину. У ней высокая душа и, право, ей пора-бы перестать стыдиться своего прошедшаго.

— Это видно, что она его отвергла въ принципѣ. Я не знаю, какую жизнь она теперь ведетъ.

— О, самую скромную! — воскликнулъ Прядильниковъ.

— Но чѣмъ она живетъ — трудомъ своимъ?

Прядильниковъ замѣтно покраснѣлъ.

— Она живетъ… тѣмъ, что имѣетъ.

— Ну, коли въ ней произошелъ настоящій кризисъ, она броситъ это. Сразу это трудно, но она это сдѣлаетъ…

— Она можетъ выдти замужъ, — выговорилъ Прядильниковъ, какъ-бы про себя, вслухъ.

— Зачѣмъ-же такое формальное разрѣшеніе… замужество замужествомъ… Если она женщина молодая, умная, съ характеромъ — мы ей найдемъ дѣло.

Борщовъ всталъ и прибавилъ вполголоса:

— Вы позвольте мнѣ сказать два слова женѣ. Она была-бы весьма рада познакомиться съ вами и поговорить объ этой особѣ.

Онъ вышелъ поспѣшно изъ кабинета, а Прядильниковъ, оставшись одинъ, заходилъ около дивана. Онъ вдругъ очень взволновался. Все, что ему сказалъ сейчасъ Борщовъ, и утѣшило его, и одушевило, и смутило сознаніемъ, что на Авдотью Степановну смотрятъ, какъ на кающуюся грѣшницу, которой нужно пройдти еще цѣлый искусъ и проститься со всѣми своими благами.

Онъ нахмурился и схватился за кончикъ праваго уса.

«А вѣдь Борщовъ-то правъ насчетъ остатковъ саламатовскихъ даровъ», подумалъ онъ вдругъ, но дальше не сталъ развивать этой темы.

Въ дверяхъ кабинета показалась Катерина Николаевна. На ней было суконное зеленоватое платье, отдѣланное чернымъ бархатомъ. Она значительно похудѣла. Ея щеки не дышали ужь такимъ здоровьемъ, какъ нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ. Взглядъ опредѣлился, сдѣлался тверже и пристальнѣе, на губахъ лежала нѣсколько двойственная улыбка.

— Какъ вы хорошо сдѣлали, что пріѣхали сегодня, — заговорила Катерина Николаевна, протягивая руку Прядильникову — я васъ давно знаю, по разсказамъ Поля. Что это какъ у васъ здѣсь холодно? Пойдемте лучше ко мнѣ; у меня тамъ каминъ топится.

Прядильниковъ пожалъ нѣсколько церемонно руку Катерины Николаевны и улыбнулся. Онъ промолчалъ въ отвѣтъ на ея привѣтствіе.

— И въ самомъ дѣлѣ здѣсь что-то сыровато, — отозвался Борщовъ, слегка пожимаясв — пойдемте туда.

Перешли въ кабинетикъ Катерины Николаевны, гдѣ дѣйствительно пылалъ каминъ.

— Я васъ буду просить, — заговорила Катерина Николаевна, обращаясь къ Прядильникову, — познакомить насъ съ той женщиной, о которой вы сейчасъ бесѣдовали съ Полемъ. Такія женщины дѣлаютря почти всегда самыми энергичными работницами. Право, у насъ такъ мало видится жизни, искренности, порыва среди добродѣтельныхъ женщинъ… просто иногда уныніе нападаетъ. Только тамъ и находишь отголосокъ, гдѣ есть нравственный кризисъ!

Всю эту тираду Катерина Николаевна выговорила спѣша и внутренно волнуясь. На лицѣ ея выражалось какое-то недомогательство. Прядильниковъ, подъ обаяніемъ ея звучнаго, слегка дрожащаго голоса, поднялъ на нее глаза и не сводилъ ихъ, пока она не остановилась.

— Вы, пожалуйста, — заговорилъ Борщовъ, — скажите вашей знакомой, чтобы она посѣтила Загарину… Я съ ней также повидаюсь…

— Ты могъ-бы заѣхать къ ней сегодня-жѳ, — замѣтила Катерина Николаевна, обращаясь къ Борщову.

— Вы мнѣ позвольте ее предупредить, — заторопился Прядильниковъ.

— Чѣмъ-же она теперь занимается? — спросила Катерина Николаевна.

— Да она на перепутьи, — проговорилъ, немного заикаясь, Прядильниковъ, чувствовавшій, что ему становится очень неловко.

— Ну разумѣется, но если она способна на такіе честные порывы, она будетъ способна и на трудъ. И я такъ была-бы счастлива!…

Катерина Николаевна не договорила. Дверь изъ внутреннихъ комнатъ отворилась и вошла или почти вбѣжала Лиза Загарина въ шляпкѣ и короткомъ драповомъ пальтецѣ.

Она прямо бросилась къ Катеринѣ Николаевнѣ и, едва-едва сдерживая слезы, выговорила:

— Maman совсѣмъ умираетъ… умоляю васъ, поѣдемте къ вамъ... я не знаю… У ней было два обморока…

Дѣвочка не выдержала и зарыдала. Всѣ встали. Катерина Николаевна сильно покраснѣла. Борщовъ съ участіемъ взглянулъ на Лизу. Прядильниковъ поглядѣлъ на нее съ тревогой.

— Ѣдемте, Лиза, я сейчасъ буду готова, — откликнулась Катерина Николаевна и, обращаясь къ Прядильникову, прибавила:

— Скажите вашей знакомой, въ какомъ положеніи находится г-жа Загарина. У ней есть лишнее время, пусть она посѣтитъ больную.

Катерина Николаевна позвала съ собой Лизу въ спальню. Борщовъ, нахмуриваясь, сказалъ Прядильникову:

— Она врядъ-ли переживетъ эту весну. Надо поскорѣй взяться за ея дѣло, а то дѣвочка останется безъ куска хлѣба.

Прядильниковъ, молча, кивнулъ головой, и нѣсколько хмурый простился съ Борщовымъ.

IX.

Вслѣдъ за Лизой, поднимавшейся черезъ ступеньку по лѣстницѣ, Катерина Николаевна вошла въ квартиру Загариной.

Она нашла больную въ кровати, недвижимо лежащую на спинѣ, съ закрытыми глазами и большими впадинами вокругъ глазъ. Грудь ея тяжело вздымалась. У кровати стояла кухарка и безсмысленно глядѣла на барыню.

Когда. Катерина Николаевна приблизилась къ кровати, больная открыла до половины глаза и едва слышно вымолвила:

— Здравствуйте.

— Что съ вами? — спросила боязливо Катерина Николаевна.

— Слабость… ничего…

— Какъ ничего, maman! — вмѣшалась Лиза. — Тебѣ очень плохо. — Madame, de grace, [21] — стала она упрашивать Катерину Николаевну: — не вѣрьте ей… надо хорошаго доктора… и чтобы maman перестала совсѣмъ работать...

— Вы позволите послать за докторомъ? — тихо вымолвила Катерина Николаевна, наклоняясь къ больной.

— Ничего… — прошептала Загарина.

— Я съѣзжу за докторомъ…

— Не надо; зачѣмъ вамъ самимъ, — возразила Лиза. — Посидите, побудьте у насъ… мнѣ такъ страшно… Напишите записку — поѣдетъ Марѳа. Если вашъ докторъ un homme de coeur, [22] онъ сейчасъ явится.

Лиза говорила все вто порывисто, но съ видомъ необыкновенно убѣжденнымъ.

— Ну хорошо, — сказала Катерина Николаевна. — Дайте я напишу записку.

— Пойдемте ко мнѣ въ комнату, тамъ лучше.

Пока Катерина Николаевна писала записку, Лиза пошла къ матери, прильнула къ ея подушкамъ, спросила ее нѣсколько разъ шопотомъ — qu’a tu, maman? qu’est ce que tu sens? [23] и столько-же разъ поцѣловала ея руку.

Потомъ она побѣжала къ гостьѣ, взяла отъ нея записку, растолковала все, что нужно, кухаркѣ и подошла опять къ кровати, гдѣ Катерина Нико. кіевна стояла, наклонивъ голову.

— Спитъ? — спросила она чуть слышно.

— Спитъ, — отвѣчала Катерина Николаевна.

— Пойдемте ко мнѣ.

И, на цыпочкахъ, она повела ее опять въ свою комнатку, гдѣ усадила на кроватку, а сама сѣла у ногъ ея, на скамейкѣ.

— Ахъ! — громко вздохнула Лиза. — Мама сама себя убиваетъ… Я такъ ее просила, такъ умоляла, чтобъ она хоть недѣлю осталась безъ работы… Она какая упрямая!…

Дѣвочка произнесла эту фразу съ особенной силой.

— Развѣ это упрямство, Лиза? — съ легкимъ упрекомъ спросила Катерина Николаевна.

— Я знаю, что это для меня дѣлается! Но я не хочу, я не хочу этого! — вскричала Лиза со слезами. — Ну, зачѣмъ такъ думать обо мнѣ? Развѣ я маленькая? Вотъ вы мнѣ найдете сейчасъ мѣсто, — вѣдь да? Я могу vivre dans une famille [24] и говорить съ дѣвочками по-англійски и по-французски. За это меня будутъ кормить; а въ гимназіи бѣдные могутъ и не платить за уроки.

— Конечно, — откликнулась Катерина Николаевна въ раздумьѣ.—Но какъ-же вы оставили-бы maman одну?

Лиза задумалась; слезы не исчезали съ ея глазъ.

— Ну я буду ходить dans une famille [25] — и это все не то! — рѣзко выговорила она и махнула рукой.

Катерина Николаевна вопросительно поглядѣла на нее.

Лиза почувствовала этотъ взглядъ и тихо выговорила:

— Тутъ есть еще другое…

И щеки ея зардѣлись.

— Другое — повторила Катерина Николаевна.

— Только это между нами… Я васъ прошу. Дайте мнѣ сначала честное слово, что вы мнѣ не измѣните.

— Тутъ есть одинъ человѣкъ… — начала Лиза. — Вы его можетъ быть знаете…

— Какъ его зовутъ?

— Онъ семинаристикъ… фамилія у него такая смѣшная — Бенескриптов.

Катерина Николаевна слегка наморщила лобъ, какъ-бы вспоминая что-то.

— Нѣтъ, не знаю.

— Но я очень хорошо помню, что онъ познакомился съ m-r Борщовымъ. М-г Борщовъ, послѣ того, какъ Ѳедоръ Дмитричъ… — то-есть этотъ самый Бенескриптов, былъ у него съ переводомъ maman, пріѣхалъ къ намъ, досталъ maman работу въ газетѣ… Вы должны была слышать отъ m-r Борщова.

Лиза произнесла это такъ утвердительно, что Катерина Николаевна даже немного сконфузилась.

— Что-то я такое припоминаю, — выговорила она, освобождаясь отъ смущенья.

— Спросите m-r Борщова. Онъ долженъ хорошо помнить.

— Ну, такъ что-жь этотъ… господинъ Бенескриптовъ?

— Мы его давно знаемъ. Когда maman возвращалась изъ-за границы, онъ такъ къ намъ совсѣмъ и присталъ… corps et âme.[26]

— Онъ гдѣ-же тамъ былъ?

— Онъ былъ… un chantre въ церкви; по-русски это называется псаломщикъ.

— Въ посольской церкви? — подсказала Катерина Николаевна.

— Да, да… Онъ былъ такой добрый, все для насъ дѣлалъ, хлопоталъ о бумагахъ, когда мы сюда ѣхали, и сюда съ нами самъ пріѣхалъ и бѣгалъ каждый день за работой для maman… Меня онъ училъ русскому языку, и очень хорошо училъ. Я у него сдѣлала большіе успѣхи. И вдругъ онъ получилъ мѣсто смотрителя училища en province…. Ему это мѣсто очень нравилось… Намъ стало такъ жаль его… Мама скрывала это; но она съ тѣхъ поръ стала все больше кашлять. Семинаристикъ писалъ намъ длинныя письма и разсказывалъ, что ему хотять все faire des chicanes. И потомъ вдругъ его прогнали.

— Онъ потерялъ мѣсто?

— И это ужасно на него подѣйствовало. Онъ такой гордый. Никакъ онъ не могъ съ этимъ помириться — и…

Лиза запнулась и слегка покраснѣла.

— Что-жь съ нимъ такое случилось? — спросила съ недоумѣніемъ Катерина Николаевна.

— Онъ… il a commencé à boire,[27] — чуть слышно выговорила Лиза.

— А!

— Да, — ужь бодрѣе подтвердила Лиза. — Онъ вернулся сюда и пришелъ къ намъ такой, совсѣмъ… я не знаю, какъ назвать.

— Понимаю, — успокоила Катерина Николаевна.

— И вдругъ мама возвращается изъ редакціи… Я ужь не знаю, что со мной было… Она замѣтила, что онъ такой… Что онъ тутъ говорилъ! И плакалъ, и бранилъ себя, и просилъ о чемъ-то… Мама, когда онъ ушелъ, сказала мнѣ: погибъ онъ! И съ тѣхъ поръ онъ совсѣмъ исчезъ, а мамѣ стало еще хуже. Она этого не могла вынести. Вы понимаете теперь?

И Лиза пристально взглянула на свою собесѣдницу.

— Надо отыскать этого Бенескриптова, — проговорила Катерина Николаевна какъ-бы про себя.

— Да, да, — подтвердила Лиза и встала. — Попросите m-r Борщова отыскать его и… le guerir de cette maladie.[28]

— Это нелегко, — отозвалась Катерина Николаевна съ грустной усмѣшкой.

— Онъ отъ горя началъ, — говорила просительно Лиза: —прежде онъ никогда не пилъ. Пускай онъ придетъ къ намъ такимъ, какъ прежде, и вы увидите, какъ мама… это совсѣмъ ее оживитъ… О! я знаю, я увѣрена въ этомъ.

Катерина Николаевна поднялась и выговорила тихо:

— Хорошо, мы, можетъ быть, найдемъ господина Бенескриптова; а теперь пойдемте взглянуть на вашу maman.

Больная лежала все въ той-же безпомощной позѣ. Глаза ея были закрыты. Грудь все такъ-же болѣзненно поднималась. Катерина Николаевна, боясь разбудить ее, присѣла на диванъ, а Лиза осталась у кровати, задерживая дыханіе.

Пріѣхалъ докторъ, высокій, широкоплечій малый, съ длинной свѣтлорусой бородой и добродушно-суровой физіономіей. Съ Катериной Николаевной онъ поздоровался, какъ съ доброй знакомой. Лиза хотѣла-бы протянуть ему первая руку, но стѣснилась и неловко присѣла.

— Вы-то здоровы? — спросилъ докторъ, усмѣхнувшись, Катерину Николаевну хриповатымъ басомъ.

— Что мнѣ дѣлается! — весело отвѣтила она.

Больная открыла глаза и, увидавъ у кровати огромную фигуру съ бородой, немного какъ-бы испугалась.

— Что съ вами? — прогудѣлъ докторъ и, взглянувъ на нее, ужь не повторилъ своего вопроса, а прямо наклонился и проговорилъ:

— Грудь позвольте выслушать.

Онъ совсѣмъ опустилъ свою косматую голову и, вынувъ изъ кармана стетоскопъ, началъ постукивать и выслушивать. Больная должна была ворочаться съ боку на бокъ. Докторъ стукалъ громко и сильно, такь-что она безпрестанно покашливала. Лиза, слѣдя ухомъ за этими звуками, невольно вздрагивала.

Когда докторъ отошелъ отъ кровати, Лиза бросилась къ нему и прошептала:

— Docteur, qu’est ce qu’il y a? de grace! [29]

Бородачъ глянулъ на дѣвочку всей своей суроводобродушной физіономіей и вымолвилъ:

— Маменькѣ вашей спокойствіе нужно. Уйдемте отсюда.

Онъ пригласилъ Катерину Николаевну въ слѣдующую комнату. Лиза бросилась-было за ними, но докторъ, затворяя дверь предъ самымъ ея носомъ, шепнулъ ей:

— Посидите около маменьки.

Лиза осталась передъ захлопнутой дверью. Этого она рѣшительно не ожидала. Вся кровь бросилась ей въ лицо, даже шея покраснѣла. На глазахъ выступили слезы досады. Она подошла къ кровати и спросила, ставъ на колѣни:

— Больно онъ тебѣ сдѣлалъ, мама?

— Ничего, Лизокъ, — отвѣтила Загарина и обернулась къ ней лицомъ.

— Не говори, мама, пожалуйста, не говори… Онъ, кажется, хорошій, этотъ докторъ… seulement un peu raide [30]…

Больная ничего не отвѣчала и чуть замѣтно улыбнулась.

А въ комнатѣ Лизы докторъ говорилъ густымъ шопотомъ Катеринѣ Николаевнѣ:

— Оставить ее здѣсь невозможно. Я не говорю, что она въ отчаянномъ положеніи, но часть лѣваго легкаго уже тронута. За ней нуженъ постоянный медицинскій уходъ, а у себя на квартирѣ она не можетъ его имѣть.

— Какъ-же быть? — спросила, болѣзненно улыбаясь, Катерина Николаевна.

— Въ лечебницу. Въ простой больницѣ слишкомъ плохой уходъ. Надо похлопотать, чтобы ее приняли за половинную плату. Работать ей нельзя въ теченіе нѣсколькихъ недѣль.

— Это исполнимо, — рѣшительно выговорила Катерина Николаевна. — Но думаете-ли вы, что въ здѣшнемъ климатѣ она поправится?

— Дѣло мудреное; у ней и сложеніе-то такое типическое для грудныхъ болѣзней, но вдыханіе сжагаго воздуха еще можетъ, при благоріятныхъ условіяхъ, поставить ее на ноги. Долго на сѣверѣ, во всякомъ случаѣ, она не проживетъ.

— Какъ это все грустно… Дѣвочка-то у ней на рукахъ…

— Ну, эта дѣвчурка не пропадетъ. Ее только доучить годокъ, другой; она, кажется, звѣзда.

И докторъ усмѣхнулся въ свою бороду.

— Благодарю васъ, — сказала тронутымъ голосомъ Катерина Николаевна, вставая. — Трудно будетъ ее уговорить переѣхать въ лечебницу и отказаться отъ работы. Поговорите вы съ ней, докторъ, — знаете, по-вашему — крупно, съ авторитетомъ, какъ вы умѣете говорить.

— Извольте, я пойду къ ней, а вы пока побудьте здѣсь. Дѣвочку я пришлю къ вамъ.

Онъ приблизился къ кровати и сказалъ Лизѣ:

— Пойдите-ка туда.

Она молча повиновалась.

— Послушайте, — началъ докторъ, садясь въ ногахъ больной — вы женщина развитая, и я съ вами буду говорить безъ глупыхъ обиняковъ.

Голова Загариной довольно быстро отдѣлилась отъ подушки и ея утомленные глаза блеснули лихорадочнымъ блескомъ.

— Умру? — прошептала она.

— Умрете, если будете насиловать природу. У васъ серьезное легочное разстройство. Отъ него вы можете освободиться при очень энергическомъ леченіи. Дома вамъ оставаться нельзя. Вамъ надо лечиться сжатымъ воздухомъ.

— У меня нѣтъ средствъ, — уже тверже выговорила больная.

— Средства тутъ не Богъ-знаетъ какія нужны… Вы человѣкъ трудовой, вы будете платить половину… Наконецъ, вы принадлежите къ пишущей братіи, работаете въ газетахъ. У васъ общество есть такое… Во всякомъ случаѣ,—продолжалъ докторъ, — вамъ временно необходимо воздержаться отъ всякой работы. Если-бъ вы меня не послушались, вы-бы поступили крайне нелогично: вѣдь вы такъ усердствуете для дочери вашей, но что-же за разсчетъ, скажите на милость: уложить себя въ лоскъ въ какихъ-нибудь двѣ недѣли и оставить дѣвочку въ такомъ возрастѣ безъ всякой поддержки. Разсудите сами.

— Вы правы, докторъ, — вымолвила Загарина: —я боюсь только потерять работу.

— Эхъ, полноте, свѣтъ-то не клиномъ сошелся. Угодно, я васъ примажу къ одному научному изданію, вотъ когда вы маленько поправитесь; не все-ли вамъ равно статьи переводить или вырѣзки изъ разной газетной болтовни.

Ей было пріятно глядѣть на широкое, бородатое лицо доктора. Тонъ его поднималъ ея силы. Она видѣла предъ собою рѣзкаго, правдиваго человѣка, который предварялъ ее объ опасности.

— Я подумаю, — сказала она.

— Думать тутъ нечего: ваша знакомая все вамъ устроитъ, а насчетъ лечебницы я похлопочу.

— Но развѣ я не могла-бы ходить туда?

— Въ вашемъ положеніи не будетъ никакихъ результатовъ. Ни ходьбы, ни теперешней погоды вамъ не полагается.

Докторъ всталъ и протянулъ ей руку. Она крѣпко пожала.

— Смотрите-же не усердствуйте зря: хуже будетъ. Я къ вамъ завтра заѣду, а сегодня я вамъ кое-какіе пустячки рекомендую; я скажу, какъ ихъ принять Катеринѣ Николаевнѣ и дочери вашей — она у васъ шустрая; а вы можете и забыть.

Онъ вышелъ. Катеринѣ Николаевнѣ онъ сказалъ:

— Я ее вразумилъ.

Лиза обратила на него вопросительный взглядъ, но онъ на нее даже не посмотрѣлъ.

— Что вы пропишете? — смѣло спросила она.

— Пропишу что? — переспросилъ докторъ и улыбнулся. — Да ничего, дѣвица, не пропишу…

Лиза омрачилась.

— Пропишу, пропишу, а главное вы съ маменькой-то не говорите много… Ну, а теперь дайте мнѣ листокъ бумаги.

Лиза достала бумаги, а докторъ, обратясь къ Катеринѣ Николаевнѣ, сказалъ въ полголоса:

— Все обойдется, я ее урезонилъ. А пока начинать леченія не стоитъ. Я только подниму ея общее состояніе и облегчу боли.

Пока онъ писалъ рецептъ, Лиза подошла и прижалась къ Катеринѣ Николаевнѣ.

— Chère madame, — шептала она — vous n’oublierez pas ma priere? [31]

— Non, mon enfant, — отвѣтила ласково Катерина Николаевна и поцѣловала дѣвочку въ голову.

Прикосновеніе втого молодаго существа, ея ласка, тронутый голосъ дали Катеринѣ Николаевнѣ какое-то неизвѣданное ощущеніе. У ней защемило на сердцѣ, она съ трудомъ удержала слезы.

— Вотъ, — загудѣлъ докторъ, отдавая два рецепта Катеринѣ Николаевнѣ, но въ это-же время обращаясь и къ Лизѣ:—тутъ порошки, утромъ и вечеромъ; а капли чрезъ два часа по тридцати капель… А главное — спокойствіе и до тѣхъ поръ не двигаться, пока я не позволю.

Видя, что больная забылась, докторъ ничего ей не сказалъ и удалился, пожавъ руку Катеринѣ Николаевнѣ и кивнувъ головой Лизѣ.

— Мнѣ нужно еще поговорить съ maman вашей, — промолвила Катерина Николаевна такимъ тономъ, что Лиза, сдѣлавъ серьезную мину, тотчасъ-же отошла.

— Maman, кажется, спитъ, — промолвила опа.

— Я не сплю, — отозвалась Загарина, поварачивая голову.

— Такъ я пошлю въ аптеку: докторъ прописалъ два рецепта.

— Пошли и попроси Катерину Николаевну сюда.

Когда Лиза удалилась, Катерина Николаевна подсѣла на кровать.

— Вы согласны съ докторомъ? — спросила она Загарину.

— Согласна, отвѣтила та спокойно — но какъ я переѣду въ лечебницу? А Лиза?

— Я знала, что это будетъ вашъ первый вопросъ, но неужели вы не поручите ее на-время мнѣ.

— ВамъІ

— Кому-же, какъ не мнѣ? Мы съ мужемъ будемъ такъ счастливы. Онъ любитъ очень вашу дѣвочку. У меня дѣтей нѣтъ. Она будетъ къ вамъ ходить каждый день. Вамъ нечего о ней безпокоиться.

— Но болѣзнь моя можетъ затянуться.

— Ахъ, полноте, дорогая моя! что вы деликатничаете. Вѣдь это, наконецъ, и обидно.

На глазахъ больной показались слезы. Она молча протянула сильно похудѣвшую руку.

Въ передней раздался звонокъ.

— Это мужъ мой, — сказала Катерина Николаевна — онъ хотѣлъ заѣхать.

Борщовъ тихо вошелъ и не сразу приблизился къ кровати. Ему въ особенности была рада Лиза. Она чуть не прыгнула ему на шею.

Только-что онъ отошелъ отъ кровати, сказавъ нѣсколько словъ Загариной, Лиза отвела его въ сторону и спросила:

— Вы помните Бенескриптова?

— Кого? — съ недоумѣніемъ спросилъ онъ.

— А вашего друга семинаристика?

— Ахъ помню, помню!

— Вы не знаете, гдѣ онъ теперь?

— Нѣтъ, рѣшительно потерялъ его изъ виду.

— Я отъ васъ требую, чтобы вы его нашли, слышите?

Борщовъ широко усмѣхнулся, глядя на позу дѣвочки и выраженіе ея лица.

— Да, требую… Онъ намъ нуженъ. Только онъ теперь несчастный, потерялъ мѣсто и это совсѣмъ его убило… И a commencé à boire… Я читала въ газетахъ, что какой-то господинъ лечитъ кого угодно qui sadonne a la boisson. Это еще такъ особенно въ Россіи называется…

— Запой…

— Да, да, запой! Какое странное слово, — n’est ce pas?[32]

— Да развѣ у него запой? — спросилъ Борщовъ.

— Я не знаю, можетъ быть; но я умоляю васъ: отыщите его и вылечите…

Возвращаясь отъ Загариной, Борщовъ спросилъ Катерину Николаевну:

— Ты берешь дѣвочку къ себѣ?

— Беру.

— Ну, и прекрасно.

Лизѣ никто еще не говорилъ объ этомъ, но она догадалась, что будетъ жить у Борщовыхъ во время леченія матери.

X.

Цѣлое море ходило ходуномъ въ душѣ Прядильникова, когда онъ отправлялся къ Авдотьѣ Степановнѣ передавать ей то, что было говорено у Борщрва.

Точно все у него внутри разсѣчено было на двѣ равныхъ половины. Въ одной половинѣ было свѣтло и радостно. Любимая женщина являлась особымъ, какимъ-то лучезарнымъ существомъ, съ которымъ начнется новая жизнь, безъ всякихъ вопросовъ, сомнѣній, сердечныхъ колебаній, язвительныхъ возвратовъ къ прошлому. Но другую половину наполнялъ образъ совсѣмъ иного существа. Про эту женщину говорили, какъ про раскаявшуюся Магдалину; хвалили ея раскаяніе, считали ее способною на переломъ, на очищеніе, на возрожденіе; но все, что только осталось отъ прежней г-жи Бѣлаго, безусловно осуждали, отъ всего отплевывались, какъ отъ чего-то прокаженнаго. Съ прежней Авдотьей Степановной эти люди не вошли-бы ни въ какія сдѣлки. Какъ онъ страдалъ, выслушивая сентенціи Борщова, какъ мучительно ему высказать теперь любимой женщинѣ все, что онъ обязанъ передать ей. Они хотятъ съ ней познакомиться. Это польститъ ей. Она ухватится за ихъ приглашеніе. Но какъ только она попадетъ къ нимъ, начнется въ ней новая душевная ломка, подъ которой онъ и любовь его рухнутъ…

— Я передъ вами виноватъ, — сказалъ онъ ей угрюмо, цѣлуя ея руку.

— Въ чемъ это? — спросила она разсѣянно.

— Вы меня давно уже просили заѣхать къ Борщову и переговорить съ нимъ по дѣлу этой… какъ бишь ее…

— Загариной, — подсказала Авдотья Степановна — ну, такъ что-жь?

— Я все откладывалъ… Знаете, то да се, по разнымъ дѣламъ.

— Вы съ нимъ видѣлись?

— Видѣлся и онъ просилъ меня познакомить васъ съ нимъ.

— Очень рада.

Лицо Авдотьи Степановны просвѣтлѣло.

— И не только съ нимъ, но и съ его женой.

— Онъ женатъ развѣ?

— Нѣтъ, не совсѣмъ: она жена другого, но они живутъ такъ. Эта госпожа хороша съ г-жей Загариной и ей очень понравился вашъ поступокъ.

Прядильниковъ замялся.

— Какой поступокъ? — живо спросила Авдотья Степановна.

— Да вотъ, что вы были, кажется, у г-жи Загариной.

Авдотья Степановна слегка покраснѣла.

— Я тебѣ не говорила, голубчикъ мой, перешла она на «ты» — потому что путнаго-то я немного надѣлала тогда… Вотъ мнѣ и хотѣлось, чтобъ ты повидался съ Борщовымъ… а потомъ меня и раздумье взяло: что, молъ, я тутъ суюсь, точно благодѣтельница какая, и какъ еще на зто она-бы посмотрѣла и пріятели ея. Я тебя, помнишь, и не спрашивала: былъ-ли ты у этого господина или нѣтъ. Жаль мнѣ ее чрезвычайно, и теперь я рада-бы радостью взять ея дѣло и выиграть: она совсѣмъ себя извела на работѣ и дочурка у ней такая миленькая-; но все мнѣ было жутко… Ну, а коли ты говоришь, что мой визитъ ей такъ понравился…

— Только… — началъПрядильниковъ, покручивая усы.

— Что только?

— Они всѣ тамъ такіе идеалисты, знаешь, занимаются спасеніемъ погибшихъ женщинъ.

— Ну, такъ что-жь?

Прядильниковъ рѣшительно затруднился отвѣтить на это восклицаніе Авдотьи Степановны.

— Зачѣмъ-же, — проговорилъ онъ послѣ значительной паузы, — являться туда какой-то потерянной… мнѣ ихъ одобреніе вовсе не нравится.

— Въ толкъ я не возьму, что ты такое толкуешь! — вскричала Авдотья Степановна, встала и прошлась по комнатѣ.

— Развѣ меня такъ трудно понять? — спросилъ чуть слышно Прядильниковъ.

— Что они про мою прежнюю жизнь знаютъ? Экая важность. Я изъ нея секрета не дѣлала.

— Но зачѣмъ-же имъ копаться въ вашей жизни и брать на себя роль какихъ-то спасителей.

— Таковы люди, голубчикъ, нечего на нихъ злиться.

Прядильниковъ быстро взглянулъ на лицо Авдотьи Степановны. По немъ проползло точно облачко и глаза затуманились.

— Вы въ самомъ дѣлѣ думаете, — продолжала она: — что я нивѣсть въ какую добродѣтель превратилась… Святая, съ полочки снятая. А коли хочешь ты знать, разлетѣлась я тогда къ зтой самой Загариной, и вся я сгорѣла передъ ней.

— Почему-же такъ?..

— Ахъ, голубчикъ, ты точно малолѣтній какой! Да что объ втомъ толковать! ты мнѣ скажи толкомъ: они желаютъ, значитъ, чтобы я была у Загариной и къ нимъ-бы явилась?

— Къ Загариной отчего не съѣздить, а къ нимъ-то, я, право, не знаю, зачѣмъ.

— Да ты боишься, что-ли, за меня?

— Ничего я не боюсь! — вскричалъ Прядильниковъ: — но мнѣ за тебя было-бы больно, если-бъ они стали тебѣ мораль всякую читать. Ты ничѣмъ не хуже ихъ. Ты, наконецъ, сама видишь и чувствуешь, какъ тебѣ жить.

Лицо Прядильникова все хмурилось и хмурилось.

— Ну, не волнуйся, — проговорила Авдотья Степановна, кладя ему руку на шею.

Больше они на эту тему и не говорили. Авдотья Степановна скоро его выпроводила и тотчасъ-жe отправилась на Васильевскій Островъ. Для нея эта поѣздка была какимъ-то праздникомъ. Ей все время страстно хотѣлось побывать еще разъ у той «святой» женщины, какъ она называла про себя Загарину, но она рѣшительно не смѣла. А теперь, когда ее почти-что ждутъ, она ѣхала съ чувствомъ тихой радости и съ надеждой на что-то, совсѣмъ новое, чисгое и благоуханное.

Пріѣхала она къ Загариной часовъ около трехъ. Ее встрѣтила Лиза, тотчасъ-же узнала и сказала въ прихожей, что мать ея лежитъ и очень слаба.

— Какъ объ васъ доложить?

Авдотья Степановна дала свою карточку. Лиза пошла къ матери. Загарина лежала не въ постелѣ, а на диванѣ.

— Maman, — сказала ей Лиза шопотомъ — Elle est venu… tu sais, la dame du lac!…[33]

— Quelle dame du lac? — спросила съ нѣкоторымъ удивленіемъ Загарина.

— Qui est venu déja une fois. La belle blonde, rapelles toi…[34]

Загарина вспомнила Авдотью Степановну, вспомнила, что разсказывала про нее Катеринѣ Николаевнѣ, и желала ее видѣть еще разъ. Визитъ этотъ ее очень оживилъ.

— Проси, проси! — весело сказала она и поправила свой капотъ и дорожное одѣяло на ногахъ.

Лиза кинулась порывисто въ прихожую и, оглянувъ гостью, привѣтливо объявила:

— Maman проситъ васъ войдти.

Ей и на этотъ разъ Авдотья Степановна очень понравилась. Она съ самаго возвращенія изъ-за границы не видала такихъ красивыхъ женщинъ. Пока гостья снимала съ себя бархатную шубку и бархатные-же ботинки на мѣху, Лиза подумала:

«А вѣдь эта dame du lac, можетъ быть, очень добрая, и ей удастся выиграть наше дѣло».

И потомъ вдругъ спросила себя:

«А не знаетъ-ли она Ѳедора Дмитрича? Такія дамы всѣхъ знаютъ; а если и не знаетъ, то очень скоро отыщетъ».

Она тотчасъ-же рѣшила: какъ только гостья простится съ матерью, задержать ее и заговорить о Бене-скриптовѣ.

Авдотья Степановна была одѣта въ шерстяное темное платье и волосы она собрала на головѣ въ небольшой шиньонъ. Прежнихъ локоновъ и въ поминѣ не было. Она вошла робко и, увидавъ Загарину, такъ была тронута ея болѣзненнымъ видомъ, что чуть-чуть тутъ-же не расплакалась. Загарина привѣтливо протянула ей руку. Если-бъ Авдотья Степановна не знала, что Загарина огорчится, она-бы поцѣловала ея руку.

— Что съ вами? — не удержалась Авдотья Степановна. — Господи, вы себя въ гробъ вгонитеі…

Загарина пожала ей руку. Она была особенно какъ-то тронута этимъ проявленіемъ чувства совершенно посторонней женщины.

— Я вамъ такъ благодарна, — тихо заговорила, она — вы меня предупредили… безъ васъ я-бы сдѣлалась жертвой мистификаціи.

Авдотья Степановна глотала каждое слово Загариной и должна была вдвое болѣе обыкновеннаго напрягать вниманіе; нѣкоторые слова и обороты рѣчи Загариной были для нея если не совсѣмъ чужды, то странноваты.

— Полноте, — шептала Авдотья Степановна, низко наклоняя голову: —я къ вамъ тогда явилась, не понимая хорошенько, куда я и къ кому пришла. Мнѣ захотѣлось благородную даму изъ себя разыграть… Позвольте мнѣ хоть разъ въ недѣлю навѣщать васъ… предлагать я вамъ ничего не смѣю, ни до дѣлу вашему, ни по чему другому… Но вы теперь такъ нездоровы, мало-ли что нужно… Я разсыльнымъ вашимъ буду.

— Что выі—выговорила стыдливо Загарина.

— Да вѣдь я-же ничего не дѣлаю.

— Какъ? — удивленно выговорила Загарина.

— Ничего я путнаго не дѣлаю… Но вы мнѣ глаза открыли, я хочу совсѣмъ свою жизнь перемѣнить.

Загарина ничего не отвѣтила, но глаза ея говорили Авдотьѣ Степановнѣ, что она рада слышать отъ нея такое признаніе.

— Вы еще такъ молоды, — выговорила она послѣ небольшой паузы.

Авдотья Степановна только махнула головой.

— Въ молодости моей проку-то нѣтъ.

Загарина усмѣхнулась.

— Въ васъ очень много энергіи, — проговорила она.

— Вамъ-то я-бы хотѣла чѣмъ-нибудь услужить, — продолжала все тѣмъ-же страстнымъ шопотомъ Авдотья Степановна.

— Если вы такъ этого хотите, — отвѣтила Загарина — поговорите съ г. Борщовымъ о моемъ дѣлѣ. Вы можете ему дать полезныя указанія.

— У меня есть знакомые адвокаты. Вамъ стоитъ только приказать. Я всѣхъ ихъ на ноги поставлю! — вскричала Авдотья Степановна и, точно очнувшись, смолкла: ей опять стыдно стало слышать бойкія восклицанія, напоминавшія ей прежнюю г-жу Бѣлаго.

— Я переселюсь въ лечебницу, — продолжала Загарина.

— Въ лечебницу? — почти съ ужасомъ спросила Авдотья Степановпа.

— Мнѣ нужно вдыхать сжатый воздухъ, а дома я этого не могу имѣть; да и вообще уходъ другой. -

— А дочка ваша?

— Она погоститъ у добрыхъ знакомыхъ.

Въ это время Лиза сидѣла у себя. Ей ужасно хотѣлось знать, о чемъ говоритъ гостья съ матерью, но выдти въ ту комнату она не рѣшалась. Какое-то смутное, уже не дѣтское чувство говорило ей, что эта барыня не такая женщина, какъ всѣ другія, и что при ея разговорѣ ей неловко присутствовать. Но она еще болѣе укрѣпилась въ рѣшеніи остановить эту барыню и потребовать отъ нея, чтобы она живаго или мертваго отыскала Бенескриптова.

Она посмотрѣла на часы и сказала про себя:

«Пора мамѣ давать лекарство, а та госпожа можетъ удалиться».

Она вошла въ комнату къ больной и громко сказала:

— Мама, лекарство!

Авдотья Степановна встала и начала прощаться. Она видѣла, что Загарина была уже очень утомлена. Лизу ей ужасно хотѣлось приласкать, но она не смѣла.

— Когда вы переѣзжаете? — спросила она чуть слышно Загарину.

— Послѣ завтра, — выговорила съ грустью больная, и прибавила, обращаясь къ дочери — проводи, Лиза.

Лизѣ только этого и надо было. Она любезно улыбнулась гостьѣ и отворила ей дверь въ прихожую.

— Какая вы милая! — вдругъ вскричала Авдотья Степановна, очутившись съ Лизой въ тѣсной комнатѣ, и обняла ее.

Лиза отвѣчала ей тѣмъ-же. Голосъ этой «dame du lac» пришелся ей по вкусу.

— Васъ разлучаютъ съ мамашей, — сказала Авдотья Степановна, взглянувъ на нее съ неподдѣльнымъ участіемъ.

— Какъ разлучаютъ? — удивленно, но спокойно спросила Лиза.

— Мамаша будетъ въ лечебницѣ.

— Да; но я буду цѣлый день съ ней, только въ гимназію ходить, а ночевать у знакомыхъ.

Личико ея затуманилось, и Авдотьѣ Степановнѣ сдѣлалось вдругъ досадно на самое себя: зачѣмъ она безъ всякой нужды разбередила бѣдную дѣвочку своими глупыми разспросами.

— Послушайте, — вдругъ начала Лиза совсѣмъ другимъ тономъ, торопливо и тихо — у меня къ вамъ большая просьба. Вы здѣсь, въ Петербургѣ, навѣрно знаете много разныхъ людей.

— Знаю не мало, — отвѣтила Авдотья Степановна и не могла не усмѣхнуться отъ страннаго языка Лизы.

— Вы никогда не встрѣчали господина Бенескриптова?

— Нѣтъ, этакой фамиліи не приводилось слышать.

— Да, — продолжала Лиза — фамилія у него очень странная. Онъ изъ семинаристовъ.

— То-то, кажется.

— Онъ очень нуженъ мнѣ… намъ, — поправилась она.

— Дѣла, что-ли, какія у васъ съ нимъ?

— Нѣтъ, нѣтъ дѣлъ, но я вамъ говорю совершенно серьевно, чго необходимо его отыскать… Здоровье maman отъ этого прямо зависитъ.

Она при этомъ такъ какъ-то передернула плечиками, что Авдотья Степановна все поняла и торопливо сказала:

— Хорошо, я буду искать.

— Я и сама-бы пошла искать его, но я теперь цѣлый день около мамы. И если вы его найдете, вы мнѣ скажете, какъ вы его нашли.

По лицу Авдотьи Степановны Лиза увидала, что она не понимаетъ.

— Онъ имѣетъ… я не знаю, какъ это сказать… кажется слабость.

— Понимаю! — откликнулась Авдотья Степановна и начала краснѣть.

— Его надо упросить, чтобъ онъ, хотя на нѣсколько дней… удержался… Вы это сдѣлаете, да?

— Сдѣлаю, сдѣлаю, душечка! — вскричала Авдотья Степановна и съ жаромъ обняла Лизу.

— Лиза! — раздался чуть слышно голосъ Загариной.

— Ну, прощайте, — прошептала Лиза и выпроводила гостью въ сѣни.

Вернувшись къ матери, она взялась, ничего не говоря, за коробочку съ порошками и начала готовить ле-карство.

— Вы познакомились, кажется? — спросила ее мать.

— Она мнѣ нравится, — отвѣтила нѣсколько сурово Лиза.

Загарина что-то такое хотѣла сказать Лизѣ, но закашлялась и застонала.

Давъ матери лекарство, Лиза ушла къ себѣ въ комнату, развернула книжку, но читать не могла.

Ей припомнился жалкій видъ Бенескриптова, его отвислыя губы, красный носъ, безсвязныя рѣчи, и на сердцѣ у вей такъ и заныло, точно она его совсѣмъ похоронила; надежды на его выздоровленіе она не имѣла и говорила Борщову о леченіи отъ запоя только такъ, чтобъ чѣмъ-нибудь себя пріободрить.

Сверхъ того, она знала, что и матери ея каждый день представляется тотъ-же «ужасный» Бенескриптов, что она и во снѣ его видитъ и страдаетъ отъ этого больше, чѣмъ отъ боли въ боку и назойливаго кашля.

«Кто можетъ быть этотъ Бенескриптов? — спрашивала себя Авдотья Степановна, возвращаясь съ Васильевскаго Острова. Ее поразилъ тонъ Лизы. Она боялась, что слишкомъ хорошо поняла дѣвочку.

«Неужели, — думала она, чувствуя, что краска выступаетъ у ней на лбу — этотъ ребенокъ знаетъ про отношенія своей матери къ этому Бенескриптову? И неужели эта женщина…»

Авдотья Степановна вынула маленькій портфель, записала имя Бенескриптова и велѣла везти себя прямо въ адресный столъ.

XI.

Въ адресномъ столѣ Авдотья Степановна еле-еле могла добиться толку. Ни имени, ни отчества, ни званія Бенескриптова она не записала. Оказалось, что Бенескриптовыхъ значилось, противъ ожиданія, цѣлыхъ трое. Одинъ былъ дьяконъ какой-то церкви, другой надворный совѣтникъ, третій показанъ былъ отставнымъ смотрителемъ духовнаго училища. Почему-то Авдотья Степановна остановилась на этомъ. Время было обѣденное. Она завернула домой, наскоро пообѣдала и отправилась къ Знаменью со справкой адреснаго стола въ карманѣ.

Она нашла нумеръ дома и спросила сначала у дворника, гдѣ живетъ господинъ Бенескриптовъ. Дворникъ отвѣтилъ ей, что такой фамиліи не знаетъ, а чтобъ она справилась въ меблированныхъ комнатахъ.

Авдотья Степановна поднялась и въ меблированныя комнаты. Въ корридорѣ она наткнулась на горничную, которая несла самоваръ, чадившій на весь корридоръ.

— Бенескриптовъ здѣсь живетъ? — откликнула ее Авдотья Степановна.

— Какой, долгій-то? Вотъ сюда пожалуйте; они дома-съ.

Авдотья Степановна смѣло отворила дверь — и остановилась на порогѣ.

Ей представилось такое зрѣлище. За ломбернымъ столомъ, прислоненномъ къ дивану, спдѣло трое: молодая, красивенькая женщина, слѣва отъ входа, противъ нея, въ какомъ-то не то халатѣ, не то архалукѣ, мужчина съ взъерошенными волосами и такой-же необработанной бородой, а на диванѣ Алеша Карповъ.

Авдотья Степановна такъ и обомлѣла. Назадъ идти было нельзя, ея гордость не позволяла бѣжать отъ Карпова. Но она ни въ какомъ случаѣ не хотѣла, чтобы онъ подумалъ, что она явилась къ нему.

Ея появленіе не сейчасъ замѣтили. Около входной двери было очень темно.

— Вы покупаете, Бенескриптов? — спросила женщина.

— Нѣтъ, Зинаида Алексѣевна, — отвѣтилъ мужчина съ взъерошенными волосами, — я пассую.

— Куплю разъ! — крикнулъ Карповъ.

— Два! — крикнула Зинаида Алексѣевна.

— Три! — перебилъ съ азартомъ Карповъ.

Въ эту минуту раздался громкій голосъ Авдотьи Степановны:

— Господинъ Бенескриптов у себя?

Всѣ разомъ вздрогнули. Бенескриптов вскочилъ и чуть не уронилъ стула, Зинаида Алексѣевна тоже встала и быстро обернула голову по направленію къ двери. Карповъ сталъ всматриваться; но разсмотрѣлъ только высокую женскую фигуру. Звукъ голоса показался ему чрезвычайно знакомымъ, но онъ не сразу узналъ его.

— Я Бенескриптов, — отвѣтилъ взъерошенный мужчина, конфузясь и закутываясь въ свое неопредѣленное одѣяніе.

Карповъ въ эту минуту уже разглядѣлъ Авдотью Степановну и слегка поблѣднѣлъ.

— Мнѣ нужно переговорить съ вами, — если возможно, безъ постороннихъ, — выговорила Авдотья Степановна, не обращая никакого вниманія ни на Карпова, ни на Зинаиду Алексѣевну. Она имъ только передъ тѣмъ слегка поклонилась.

— Я, право, не знаю, — заговорилъ конфузливо и спѣшно Бенескриптов.

— Мы удалимся, — отеслась къ нему Зинаида Алексѣевна. — Алексѣй Николаевичъ, пойдемте ко мнѣ; или не хотите-ли, Бенескриптов, вотъ ключъ отъ моей комнаты?

— Нѣтъ, зачѣмъ-же-съ, — отвѣтилъ уже спокойно Бенескриптов: — если вы такъ добры…

— Идемте, Карповъ, — скомандовала Зинаида Алексѣевна и поднялась.

На лицѣ Карпова блѣдность смѣнилась краской. Его взбѣсило то, что г-жа Бѣлаго совершенно игнорировала его присутствіе, и мужское тщеславіе подсказывало ему, что она выдумала только какъ предлогъ визитъ къ Бенескриптову, а настоящею цѣлью былъ онъ.

Ни одинъ фибръ не дрогнулъ въ лицѣ Авдотьи Степановны. Она стояла въ выжидательной, но спокойной позѣ. Зинаида Алексѣевна прошла мимо нея и чуть замѣтно ее оглядѣла. Карповъ не выдержалъ и, поровняв-шись съ нею, сказалъ:

— Вы меня не узнали, кажется? Я Карповъ.

Какъ только Карповъ сказалъ это, ему ужасно стало стыдно.

— Здравствуйте, Карповъ, — отвѣтила безстрастнымъ голосомъ Авдотья Степановна.

Зинаида Алексѣевна взялась-было за ручку двери, но пріостановилась и съ изумленіемъ выслушала этотъ обмѣнъ неожиданныхъ фразъ Карпова съ незнакомкой.

— Вы позволите мнѣ снять мою шубу? — обратилась Авдотья Степановна къ Бенескриптову, когда они остались одни — у васъ такъ тепло въ комнатѣ.

Авдотья Степановна сѣла на диванъ и движеніемъ руки пригласила и его сѣсть рядомъ съ собою. Онъ не сразу рѣшился, но, пріободрившись, сѣлъ въ нѣкоторомъ разстояніи. Его видимо стѣсняла его хламида. Въ комнатѣ стоялъ самый слабый свѣтъ отъ одной свѣчи на ломберномъ столѣ.

— Вы Бенескриптовъ? — улыбаясь спросила Авдотья Степановна.

— Такъ точно-съ, — выговорилъ онъ, нѣсколько смущаясь.

— Я вѣдь васъ потому такъ допрашиваю, что я васъ не знаю и вижу въ первый разъ. Какъ васъ по имени и по отчеству звать?

— Ѳедоръ Дмитричъ.

— Ну, такъ вотъ что, милый Ѳедоръ Дмитричъ, вы меня тоже христа-ради извините, что я къ вамъ вдругъ разлетѣлась незванная, непрошенная, и начну вамъ говорить о такихъ вещахъ, которыя вамъ, кто знаетъ, быть можетъ, очень не по сердцу будутъ. Я сама тутъ ни причемъ. Я по просьбѣ… знаете-ли, отъ кого я къ вамъ явилась?

Глаза Бенескриптова тревожно уставились на нее.

— Не догадываетесь?

— Нѣтъ, не догадываюсь.

— Отъ вашей ученицы Лизы, дочери Загариной.

Бенескриптова такъ и шатнуло.

— Отъ Лизы! — вскричалъ онъ, и голосъ его оборвался.

— Да, отъ нея. Она васъ проситъ, умоляетъ даже повидать ея мать.

Оиъ махнулъ отчаянно головой и ничего не отвѣтилъ.

— Вы знаете-ли, — продолжала нерѣшительнымъ голосомъ Авдотья Степановна, — что ея мать очень разстроилась здоровьемъ?

— Умретъ? — спросилъ Бенескриптов и дико посмотрѣлъ на Авдотью Степановну.

Она даже немного испугалась; но его состояніе не смущало ее. Она видѣла, что онъ совсѣмъ трезвый.

— Ее перевозятъ въ лечебницу, гдѣ сжатый воздухъ; ей будетъ лучше; она не станетъ тамъ морить себя работой.

— Да, да, — шепталъ Бенескриптов.

— Я ничего не знаю, — продолжала все тѣмъ-же тономъ Авдотья Степановна, — и не смѣю ни во что вмѣшиваться… только, если вамъ эта женщина дорога, сдѣлайте то, о чемъ проситъ васъ Лиза.

На глазахъ Бенескриптова показались слезы.

— Матушка! — тяжело выговорилъ онъ и схватилъ Авдотью Степановну за руку: — вы ангеломъ небеснымъ ко мнѣ являетесь. Вы не знете, какъ я ихъ сразилъ моимъ безобразіемъ.

— Ну, что-жь за бѣда, — успокоивала его Авдотья Степановна: — только вы теперь-то пойдите!

— Горько мнѣ, стыдно! — занылъ Бенескриптов.

— Да ужь какъ тамъ ни горько, а вы все-таки явитесь, только такимъ явитесь, чтобъ вамъ не было стыдно.

— Мнѣ-бы сначала Лизу повидать.

— Да какъ-же это сдѣлать: она цѣлый день при матери.

— А гдѣ-жь она будетъ жить-то, когда нашу голубушку въ лечебницу свезутъ?

— У Борщова.

— Добрый человѣкъ! — вскричалъ Бенескриптов. — Такъ я подожду денька два.

— Нечего ждать, голубчикъ, а вы завтра-же и отправляйтесь. Что вамъ скрываться? Вѣдь это только малодушествовать.

Она говорила съ нимъ такъ, точно будто они были давнымъ давно знакомы.

— Добрая вы! — вскричалъ Бенескриптов и, махнувъ опять рукой, поднялся.

Авдотья Стенановна тоже встала.

— Ну, голубчикъ, — сказала она, — я не хочу васъ дольше томить, я свое дѣло сдѣлала. Вы, я вижу, хорошій человѣкъ, только предаетесь тоскѣ. Знаете, что когда вамъ очень взгрустнется, такъ вы приходите ко мнѣ, вмѣсто того, чтобы въ другомъ мѣстѣ… искать забвенія…

Бенескриптов весь зардѣлся и вытаращилъ на нее глаза.

— Что-же я у васъ буду дѣлать? — выговорилъ онъ, потупясь: — вы такая…

Онъ не досказалъ и развелъ только руками.

— Ну, да такая-же, какъ и вы, гораздо даже похуже! — добавила она и разсмѣялась.

Смѣхъ этотъ привелъ Бенескриптова въ болѣе отрадное настроеніе. Ему даже жалко сдѣлалось прощаться съ гостьей.

— Такъ придете туда, на Васильевскій? — весело спросила она, подавая ему руку.

— Приду, — отвѣтилъ твердо Бенескриптов.

— И ко мнѣ, слышите, заверните, когда васъ тоска начнетъ опять грызть.

— Да позвольте узнать, какъ васъ по имени, отчеству?

— Вотъ вамъ моя карточка, тутъ и адресъ напечатанъ.

Она безъ шуму вышла изъ комнаты. Онъ-было бросился свѣтить ей въ корридоръ, но она его удержала.

По уходѣ гостьи Бенескриптов долго стоялъ у дверей и потомъ заходилъ по комнатѣ, широко шагая.

А въ комнатѣ Зинаиды Алексѣевны происходило нѣчто иное.

Только-что Карповъ вошелъ вслѣдъ за Зинаидой Алексѣевной, она спросила его:

— Вы знаете иту барыню?

— Знаю, — отвѣтилъ полунасмѣшливо Карповъ.

— Отчего-же она вамъ не поклонилась, когда вошла?

— Не желала.

— Какая-нибудь старая пассія?

— Пхе!.. — вырвалось у Карпова, и онъ ничего больше не сказалъ, сталъ у печки и началъ грѣть себѣ руки.

Онъ былъ очень недоволенъ собой и никакъ не могъ простить себѣ глупость мальчишеской выходки съ Авдотьей Степановной.

— Я васъ допрашивать не хочу, — начала опять Зинаида Алексѣевна, которую эта исторія заинтересовала — тутъ, быть можетъ, какая-нибудь тайна.

— Никакой тутъ тайны нѣтъ; а просто я мальчишка и пошлякъ! — крикнулъ Карповъ.

— Что такъ сердито? — весело спросила Зинаида Алексѣевна.

— Я вамъ вѣдь разсказывалъ про нѣкоторую женщину, изъ-за которой мой закадыка Прядильниковъ со мной поругался.

— Такъ это она?

— Собственнолично.

— И вы въ самомъ дѣлѣ бѣситесь на себя, что поступили какъ мальчишка и пошлякъ?

— Еще-бы.

Вышла пауза.

— Я не считала васъ на это способнымъ, — сказала тихо Зинаида Алексѣевна, подходя къ Карпову.

— Вотъ подите! и я тоже не считалъ себя способнымъ, а сдѣлалъ пошлость.

— Но и то сказать, — начала другимъ тономъ Зинаида Алексѣевна: — зачѣмъ-же она такъ невѣжливо обошлась съ вами? Вѣдь она узнала-же васъ; слѣдовало, по крайней мѣрѣ, сдѣлать общій поклонъ.

— Она его сдѣлала, — отозвался Карповъ.

— Я что-то не замѣтила.

— Я замѣтилъ.

— Все-таки ей-бы не слѣдовало повести себя такъ эффектно. Она рисовалась!

— Нѣтъ, добрая моя Зинаида Алексѣевна, она вовсе не рисовалась. Ужь не знаю, зачѣмъ ей понадобился Бонескриптовъ, но она явилась къ нему и не ожидала найти меня. А повела она себя такъ потому, что въ этой самой комнатѣ я ей устроилъ сцену, гдѣ былъ тоже кругомъ виноватъ…

— Она была у васъ уже здѣсь? — живо спросила Зинаида Алексѣевна.

— Да, визитъ ея былъ не кстати, но мотивъ его былъ совершенно искренній, а я тоже началъ нервничать и обрывать ее… Мнѣ надоѣло, правда, тянуть нашу дружественную идиллію, но все-таки я велъ себя отвратительно.

— И потомъ вы у ней не были?

— Не былъ.

Зинаида Алексѣевна смолкла и прошлась по комнатѣ. Карповъ стоялъ у печки съ понурой головой.

За стѣной слышался гулъ разговора.

— О чемъ они могутъ толковать? — какъ-бы про себя, вслухъ выговорила Зинаида Алексѣевна.

— Рѣшительно недоумѣваю.

— Признаюсь, ужь коли пошло на признанія: меня ужасно какъ разбираетъ, узнать поскорѣе, въ чемъ дѣло. Если-бъ не подло было, я-бы подслушала.

Сказавши это, Зинаида Алексѣевна тихо разсмѣялась.

— Ужь, конечно, не любовныя объясненія, — промолвилъ Карповъ.

— Хорошо еще, — замѣтила Зинаида Алексѣевна, — что Бенескриптовъ не вошелъ въ свой періодъ.

— А скоро, кажется, наскочитъ опять на зарубку.

— Думаете-ли вы, что онъ перестанетъ пить?

— Въ россійскомъ человѣкѣ всякое бываетъ. Онъ отъ гордости и любви закурилъ; а теперь вотъ можетъ Евдокіей плѣнится и она его спасетъ. Вѣдь сдѣлала-же она изъ моего Николаича биржевика.

— Полноте, Карповъ, оставьте эту женщину. Зачѣмъ вы хотите портить то, что вызвали во мнѣ ваши слова? Это хорошо, что вы вслухъ себя разбранили, дру-гой-бы этого не сдѣлалъ.

Разговоръ въ комнатѣ Карпова стихъ. Потомъ послышалось, какъ растворилась дверь въ корридоръ.

— Конференція кончилась, — прошептала Зинаида Алексѣевна.

Карпову захотѣлось-было проводить Авдотью Степановну, но онъ нашелъ и это желаніе фатовскимъ…

«Свои люди — сочтемся,» — подумалъ онъ.

Подождавъ еще минуту, оба перешли въ комнату Карпова, гдѣ нашли Бенескриптова все въ той-же позѣ, въ какой оставила его Авдотья Степановна.

— Ѳедоръ Дмитричъ! — окликнула его Зинаида Алексѣевна: — что съ вами?

— Ничего! — отвѣтилъ онъ встрепенувшись и, подойдя къ столу, прочелъ, что стояло на карточкѣ, полученной отъ гостьи.

— Васъ одного надо оставить? — продолжала допрашивать Зинаида Алексѣевна.

— Нѣтъ, давайте играть.

Карповъ поглядѣлъ на него пристально и, улыбнувшись, сказалъ:

— Возсядемъ.

Сѣли; но игра какъ-то не спорилась. Всѣ были разсѣяны и разговоръ не клеился. Карповъ не менѣе былъ сжигаемъ любопытствомъ, чѣмъ Зинаида Алексѣевна; но ни онъ, ни она не задали Бенескриптову никакого вопроса о таинственномъ посѣщеніи красивой барыни.

Бенескриптову хотѣлось-бы поговорить, подумать, но съ кѣмъ-нибудь въ одиночку; а имъ обоимъ вмѣстѣ онъ стѣснялся разсказывать про то, съ какимъ порученіемъ являлась къ нему Авдотья Степановна.

Не мало разныхъ ощущеній волновало Авдотью Степановну, когда она возвращалась отъ Бенескриптова. Она уже никакъ не ожидала найти Карпова. Она говорила потомъ съ Бенескриптовымъ искренно и съ дѣйствительнымъ участіемъ. Но когда она вышла изъ этой темной комнаты, вся кровь бросилась ей въ лицо. Поведеніе Карпова опечалило ее. Этотъ человѣкъ уже разъ выгналъ ее; но такой выходки она не ожидала. Значитъ, онъ счелъ ея приходъ придиркой, чтобы увидать его «соколиныя очи»?…

Она чуть-чуть не прослезилась.

— А кто эта женщина? — вдругъ спросила она, и рѣшила, что это новая возлюбленная Алексѣя Николаевича.

Ревность давно уже замерла въ ея сердцѣ; ревновать Карпова было-бы слишкомъ безумно; но сознаніе, что беззавѣтное чувство къ этому человѣку привело къ такимъ обиднымъ отношеніямъ, начало заново грызть ее.

А какъ было ей иначе повести себя въ комнатѣ Бенескриптова? развѣ она могла выговорить «здравствуйте, Алексѣй Николаевичъ», послѣ того, какъ онъ чуть не выгналъ ее? что-же оставалось кромѣ притворнаго равнодушія? Онъ и этого не понялъ.

Авдотья Степановна всѣ эти дни была въ особенновозбужденномъ состояніи. Она ѣздила всюду, куда ее посылали и гдѣ ее хотѣли видѣть. Она точно продѣлывала все это передъ какимъ-то долгимъ путешествіемъ, откуда она уже не вернется назадъ… Передъ Загариной она умилялась, какъ дитя. Борщовъ и его жена нимало не смущали ее. Она понимала волненье Прядильникова, но не раздѣляла его.

«Экая важность, — говорила она про себя, — что они меня примутъ, какъ кающуюся грѣшницу: только-бы имъ пріятно было со мной возиться, а я свое мѣсто знаю».

Она догадалась, глядя на Бенескриптова, какой «романъ» могъ быть между нимъ и Загариной.

Прядильникову она о своихъ похожденіяхъ не сказала ни слова, и на другой день рано утромъ была уже на Васильевскомъ Островѣ.

Какъ она обрадовалась, увидавъ Лизу, которая, съ игривой усмѣшкой, отворила ей дверь.

— Лучше мамѣ? — спросила ее Авдотья Степановна.

— Сегодня? да. Она говорила, что не стоитъ въ лечебницу.

— Нѣтъ, надо; безъ лечебницы нельзя… Ну, ангелочекъ мой, я видѣла Бенескриптова!

— Когда?

— Вчера.

— И онъ…

Лиза остановилась, но Авдотья Степановна поняла ее.

— Онъ совсѣмъ здоровъ.

— Ахъ, какъ хорошо! — вскричала Лиза. — Ну, пожалуйте къ мамѣ.

Надежда Сергѣевна сидѣла у окна въ — большомъ креслѣ. Она казалась немного посвѣжѣе. Приходъ Авдотьи Степановны опять ее обрадовалъ.

— Вы меня ужь очень что-то полюбили, — сказала она ей съ улыбкой.

— Голубушка моя! — вырвалось у Авдотьи Степановны, и она чуть не поцѣловала у больной руку.

— Вотъ сегодня мнѣ гораздо лучше, выговорила твердымъ голосомъ Загарина. — Ужь и не знаю — перебираться-ли мнѣ въ лечебницу…

— Что вы, что вы! — вскричала Авдотья Степановна. — Ужь успокойте вы себя самихъ-то, голубушка!

Загарина была еще болѣе тронута чувствомъ этой «dame du lac», которая съ такою дѣтскою искренностью и наивностью прильнула къ ней всѣмъ сердцемъ.

Лиза едва стояла на мѣстѣ: ее такъ и подмывало обнять и мать, и гостью, и излить на нихъ свою радость.

Она воспользовалась первой передышкой въ разговорѣ матери съ Авдотьей Степановной, чтобы увести гостью къ себѣ въ комнатку.

— Когда-же онъ придетъ? — допрашивала она ее.

— Нынче непремѣнно.

— Я опасаюсь, что онъ будетъ бояться…

— Да чего-же?

— Ахъ, вы его не знаете! Онъ не былъ такой… какъ это сказать… accablé, потерянный, когда вы съ нимъ говорили?

— Вѣдь онъ васъ очень любитъ и маму вашу… Онъ такой добрый и простой.

— Я вамъ говорила… Славный мой семинаристикъ!

И Лиза всплакнула. Авдотья Степановна горячо обняла ее.

Надежда Сергѣевна начала немного догадываться, что между Лизой и новой ихъ знакомой происходятъ какіе-то «a parte»; но она ни о чемъ не разспрашивала. Когда Авдотья Степановна уходила, Лиза еще долго толковала съ ней въ передней.

— Тебѣ, кажется, очень нравится эта барыня? — спросила ее мать, послѣ того, какъ она вернулась изъ передней.

— Да, мама, она милая… Только я хотѣла тебя спросить: est ce qu’elle a… un passé?

Надежда Сергѣевна удивилась, что Лизѣ извѣстно значеніе слова «un passe».

— Я не знаю, — отвѣтила она серьезно.

— Мнѣ кажется, мама, она когда-то грѣшила, но теперь у ней въ сердцѣ совсѣмъ другое. Опа такъ тебя полюбила, точно ты ей родная мать.

— Да, тихо подтвердила Надежда Сергѣевна.

— Са me touche, moi, — замѣтила Лиза серьезнѣйшимъ тономъ.

Помолчавъ, она сказала:

— А что, мама, когда ты переѣдешь въ лечебницу, если она будетъ приглашать меня придти къ ней въ гости — можно-ли это? хорошо-ли будетъ?

И, не дожидаясь мнѣнія матери, она отвѣтила:

— Нѣтъ.

Надежда Сергѣевна промолчала и только усмѣхнулась.

— Она теперь хорошая, — продолжала разсуждать вслухъ Лиза, — но все-таки мнѣ нельзя къ ней идти. Я ее обижать не хочу; но она сама это пойметъ. Вотъ если-бъ я была большая, тогда — другое-бы дѣло. Je n’ai pas de prejuges, moi!…[35]

Посидѣвъ около матери, Лиза начала что-то все оглядываться, и ея возрастающая тревога не укрылась отъ матери: то она встанетъ, то войдетъ въ переднюю, то пройдетъ въ свою комнатку.

Такъ прошло съ полчаса.

— Не лечь-ли тебѣ, мама? — спросила Лиза, подходя къ матери — ты ужь довольно сидѣла.

— Мнѣ не хочется, — отвѣтила кротко Надежда Сергѣевна.

— Право, мама, лягъ; да тутъ у окна и дуетъ немного.

Лиза хитрила. Ей хотѣлось уложить мать въ постель, чтобы она была подальше отъ двери въ переднюю и не могла услыхать сразу голоса Бенескриптова.

Надежда Сергѣевна повиновалась. Уложивши мать, Лиза вздохнула свободнѣе и сѣла въ первой комнатѣ, около самой двери, чтобы сейчасъ-же кинуться отворять, какъ только раздастся звонокъ.

Томительно ждала дѣвочка цѣлый часъ. Наконецъ, раздался звонокъ, но чуть слышно. Надежда Сергѣевна его не слыхала; но Лиза почувствовала всѣмъ существомъ своимъ, что это Бенескриптов.

Скорыми, но неслышными шагами проскользнула она въ переднюю и дрожащей рукой отперла.

На порогѣ дѣйствительно стоялъ Ѳедоръ Дмитріевичъ.

Лиза окинула его быстрымъ взглядомъ съ головы до пятокъ. Онъ стоялъ съ какой-то неопредѣленной, блуждающей усмѣшкой. Одѣтъ онъ былъ опрятно. Лиза не слыхала того запаха, который такъ обдалъ ее въ первое посѣщеніе Бенескриптова. Ей показалось даже, что онъ подстригъ себѣ бороду и волосы.

— Ѳедоръ Дмитричъ! — вскричала она и тотчасъ-же продолжала шопотомъ — входите, но потише, не надо, чтобъ мама сейчасъ услыхала… Снимайте ваше пальто.

Она сама начала стаскивать съ него пальто и усадила его тутъ-же на стулѣ.

— Вотъ я васъ и отыскала! — радостно шептала она, прыгая около него. — Вы думаете, васъ ник» нельзя найдти, а я, вотъ видите, нашла, и теперь вы отъ насъ не спрячетесь.

Онъ ласково и со слезами на глазахъ глядѣлъ на свою ученицу и протянулъ къ ней обѣ руки. Она обняла его и поцѣловала въ щеку.

— Вы теперь совсѣмъ здоровы? — прошептала она ему прямо въ ухо.

Онъ промолчалъ.

— Я вижу, что здоровы. Вотъ такимъ-то я васъ и ждала.

— А ждали? — спросилъ онъ шопотомъ.

— Ну, посидите тутъ. Я сейчасъ сбѣгаю къ мамѣ.

Лиза выскочила изъ передней и, сдержавъ свою походку, тихо подошла къ кровати Надежды Сергѣевны.

— Ты спишь, мама? — окликнула она мать.

— Нѣтъ, — отвѣтила Надежда Сергѣевна.

До слуха ея дошелъ уже легкій гулъ разговора съ передней.

— Пришелъ кто-нибудь?

— Да, мама, отвѣтила не совсѣмъ рѣшительно Лиза. — И знаешь-ли, кто пришелъ?

— Ѳедоръ Дмитричъ? — быстро спросила больная, и приподнялась туловищемъ.

— Да, мама, онъ! — радостно воскликнула Лиза.

— Что-жь онъ не войдетъ?

Надежда Сергѣевна совсѣмъ собралась встать, но Лиза удержала ее.

— Полно, мама, полно; пожалуйста безъ такихъ… imprudences! Ты только-что сидѣла… Я ни за что не позволю… Онъ сейчасъ придетъ. Я его оставила тамъ, чтобъ отъ него холодомъ не пахнуло.

Лицо Загариной покрылось все розовой краской; глаза заблистали. Она поправила волосы и, .вернувшись на бокъ, болѣе сидѣла, чѣмъ лежала въ кровати. Она была въ сѣрой блузѣ. Ноги ея покрывалъ темный пледъ.

— Вотъ и Ѳедоръ Дмитричъ! — раздался голосъ Лизы.

Надежда Сергѣевна обернулась и протянула руку.

Бенескриптовъ схватилъ эту руку. Онъ бормоталъ что-то, глотая слезы, и все еще не смѣлъ поднять головы и взглянуть въ лицо Загариной.

— На-те, садитесь, — сказала Лиза, подставляя ему стулъ. — Вы такой большой; — мамѣ неловко будетъ съ вами такъ говорить.

Послѣ того она тотчасъ-же исчезла, закричавъ:

— Забыла запереть дверь.

Когда глаза Бенескриптова остановились, наконецъ, на Надеждѣ Сергѣевнѣ, его замѣтно передернуло; на его взглядъ, она страшно измѣнилась: глаза впали, на щекахъ стояло два ярко-розовыхъ пятна; худоба сдѣлала лицо желтымъ, какъ пергаментъ, и прозрачнымъ. У него даже сперлось дыханіе.

— Вотъ вы какой дрянной находите меня, — выговорила она наконецъ, улыбнувшись весело, но оглядывала его съ нѣкоторымъ безпокойствомъ. Она боялась, что онъ такой-же, какъ и въ первый разъ.

— Надежда Сергѣевна, матушка! — простоналъ наконецъ Бенескриптов: — когда-же это вы поправитесь!

— Скоро, скоро, — заторопилась она, удерживая припадокъ кашля. — Я теперь только и занимаюсь, что своимъ больнымъ тѣломъ. Мои друзья такъ обо мнѣ хлопочутъ… хотятъ непремѣнно, чтобы я перебралась въ лечебницу; а я думаю, что и такъ мнѣ скоро будетъ лучше. Я ужь думала, — продолжала, откашливаясь, Надежда Сергѣевна, — что вы насъ совсѣмъ забыли.

— Я-то! — вскричалъ Бенескриптов, ина этотъ разъ не выдержалъ, залился слезами и долго плакалъ.

Надежда Сергѣевна не мѣшала ему. Она, притая дыханіе, слушала, какъ тяжело онъ дышалъ, и тихія слезы потекли изъ ея впалыхъ глазъ.

— Простите меня! — вдругъ заговорилъ онъ, поднимая голову.

— Что за бѣда, — прервала Надежда Сергѣевна, лаская его взглядомъ. — У каждаго могутъ быть такія минуты испытаній.

— О своей персонѣ только я думалъ, да вотъ и дошелъ до чего… Ну, — вскричалъ онъ, — довольно обо мнѣ! Вы-то, безцѣнная моя, живите и дайте мнѣ хоть чѣмъ-нибудь послужить вамъ. Знаю, что глупъ и безполезенъ; взвалите на меня и черную работу всякую, для Лизы я, быть можетъ, сослужу службу, какую ни на есть. Она у васъ останется одна!

— Что-жь вы теперь здѣсь думаете поселиться? — спросила Надежда Сергѣевна, наклоняясь къ Бенескриптову.

— Куда-же я пойду? не гоните меня.

— Что это съ вами, Ѳедоръ Дмитричъ, кто васъ гонитъ. Я только спросила: какъ вы думаете устроиться?

— Гдѣ мнѣ устроиться!… продышать-бы только.

— Послушайте, — заговорила Загарина другимъ, болѣе строгимъ тономъ, — этакъ нельзя предаваться малодушію. Вы и себя не уважаете и меня съ Лизой не любите. Развѣ что-нибудь погибло? Развѣ вы опорочены? Вы взялись честно за дѣло и оказались непріятнымъ начальству. Вотъ и все. Больше ничего въ вашей исторіи нѣтъ. Вы себя осуждаете, а я всегда васъ знала за настоящаго человѣка, а не за фразера. Душевная болѣзнь прошла. Вы видите, что васъ все такъ-же любятъ здѣсь; что-же мѣшаетъ начать съизнова жить? Приглашаете вы меня жить; а я видите какая. Такъ поддержите и вы меня.

Она кончила энергическимъ и тронутымъ голосомъ и пожала его руку.

Бенескриптовъ вдругъ просіялъ.

— Вы моя воскресительница! — вскричалъ онъ. — Довольно мнѣ скотство свое оправдывать и плакаться! Я на всякую работу годенъ, съ которой съ голоду не умрешь… Вы обо мнѣ сокрушаетесь; нашелся еще добрый человѣкъ, который носится со мною, ровно врачъ съ больнымъ. Хоть за эти-то заботы долженъ я чѣмъ-нибудь отплатить.

Онъ приподнялся и сталъ во весь ростъ, взмахнулъ волосами и опять опустился на стулъ. Тутъ онъ началъ глухимъ шопотомъ разсказывать Загариной про всѣ свои мытарства: какъ онъ потерялъ мѣсто, какъ въ первый разъ напился, какъ пріѣхалъ въ Петербургъ, какъ его потянуло на Васильевскій и онъ проходилъ по нѣсколько разъ мимо оконъ дорогаго мезонина, какъ онъ въ совершенномъ отчаяніи и полузабвеніи столкнулся съ Карповымъ и тотъ перетащилъ его къ себѣ и сталъ вытрезвлять, ухаживая за нимъ лучше брата родного. И не одинъ, а вмѣстѣ съ сосѣдкой своей «добродѣтельной дѣвушкой», которая всячески его развлекаетъ и ободряетъ.

Надежда Сергѣевна слушала его и забыла про свою слабость и грудную боль. Въ признаніи Бенескриптова она хотѣла видѣть возвращеніе къ прежней трудовой жизни. И каждое его слово радовало ее, какъ прощальное слово печальной полосѣ его испытаній.

— Живите у нихъ, — сказала она ему порывисто, когда онъ сдѣчалъ передышку — живите у нихъ, пока я не поправлюсь; а тамъ, если не побрезгаете, идите ко мнѣ въ постояльцы, я возьму другую квартиру.

Выговоривши это, Надежда Сергѣевна замѣтно покраснѣла и остановилась. Бенескриптовъ тоже потупился.

Въ эту минуту вбѣжала Лиза. Она разсудила, что ей можно войти, что интимная бесѣда кончилась.

— Ну, Ѳедоръ Дмитричъ, я за вами пришла. Вы, я думаю, наговорились съ мамой. Пора и ко мнѣ. Вы еще не знаете, какіе я успѣхи сдѣлала. Слышите, какъ я говорю теперь по-русски.

Въ своей комнатѣ Лиза начала опять обнимать Ѳедора Дмитрича и прыгать около него.

— Вы меня будете опять учить? — вскричала она: — вѣдь да?

— Буду, буду, — говорилъ радостно Бенескриптов. Ему казалось въ эту минуту, что все то время, которое отдѣляло его отъ прежняго петербургскаго житья, пронеслось какъ сонъ.

— И вы увидите, что мама теперь совсѣмъ поправится. Завтра или послѣ завтра она переѣдетъ въ лечебницу… Я буду жить у Борщовыхъ; вы его помните? Вотъ вы туда и ходите ко мнѣ. По вечерамъ мы станемъ учиться и читать…

Онъ началъ ее разспрашивать, какъ она прожила безъ него болѣе полугода, что дѣлала, какъ шло здоровье Надежды Сергѣевны… Лиза болтала съ захлебываніемъ и только подъ конецъ затуманилась, когда стала говорить о необходимости идти на житье къ чужимъ людямъ, хоть эти люди и очень хорошіе.

Бенескриптов вошелъ къ Надеждѣ Сергѣевнѣ ужь не такъ веселъ. Она очень ослабѣла, и онъ тотчасъ-же удалился. Лиза взяла съ него слово, что онъ придетъ завтра пораньше…

XII.

Карповъ не разспрашивалъ Бенескриптова насчетъ посѣщенія Авдотьи Степановны, но тотъ самъ признался ему, что она являлась отъ имени его Лизы. Про Лизу и ея мать Бенескриптов не разъ разсказывалъ Карпову; Карповъ зналъ, что въ «горькомъ испитіи» Ѳедора Дми-трича на-половину сидѣло чувство къ женщинѣ, передъ которой онъ не хотѣлъ предстать «прохвостомъ», какъ онъ выражался.

Утромъ, когда Бенескриптов началъ собираться и приводить себя въ приличный видъ, Карповъ глядя на на него, думалъ:

«Или это окончательно произведетъ въ немъ кризисъ къ лучшему, или онъ закуритъ еще сильнѣе».

Оставшись одинъ, Карповъ на-скоро одѣлся и постучался къ сосѣдкѣ.

Ихъ отношенія далеко еще не выяснились. Они нравились другъ другу, но усиленно избѣгали всякихъ объясненій. Первое время они все подтрунивали другъ надъ другомъ и пробавлялись остроуміемъ. Зинаида Алексѣевна ставила Карпову на видъ его ничегонедѣланіе, онъ ей отвѣчалъ тѣмъ-же; потомъ они нашли оба, что такіе упреки глупы, что ихъ ничегонедѣланіе — состояніе временное; а какъ только они проѣдятъ свои «дублоны», такъ называлъ Карповъ рубли, то и обратятся «къ возрождающему и живительному труду». На эту тему они любили толковать, но только не въ присутствіи Бенескриптова, къ которому оба они относились, какъ къ общему ихъ паціенту. Его леченіе отнимало у нихъ много времени и не допускало до личныхъ объясненій. Но Карповъ первый почувствовалъ, что нельзя-же такъ все перешучиваться да резонировать; надо куда-нибудь направить ихъ сближеніе. Въ его холостой жизни Зинаида Алексѣевна была первою женщиной, съ которой онъ въ теченіе мѣсяца не прибѣгъ ни къ какому ухаживанью. А нравилась она ему едва-ли не больше всѣхъ тѣхъ, съ которыми онъ находился, въ разные періоды, въ любовныхъ отношеніяхъ. Въ ней онъ видѣлъ отличнаго товарища: натуры у нихъ очень походили одна на другую, только въ ней было больше молодаго задора; въ умѣ ея и наблюдательности онъ видѣлъ также отблески своей интеллигенціи и своего взгляда на жизнь. Они оба не любили «прописей», какъ они выражались, т. е. ничего надуманнаго, обязательнаго, взваленнаго себѣ на плечи во имя «принципа». Они вовсе не считали труда какимъ-то мундиромъ, который все облагораживаетъ, и не стыдились своего диллетантсгва. Для нихъ дѣло было не что-нибудь взваленное на плечи, а вытекающее изъ ихъ натуры и всего нравственнаго склада. Въ этомъ они столковались совершенно въ тѣ минуты, когда не подтрунивали другъ надъ другомъ.

— Войдите! — крикнула Зинаида Алексѣевна.

— Ушелъ нашъ больной, — объявилъ Карповъ, пожимая ея руку, и разсказалъ ей все, что узналъ отъ Бенескриптова.

— Вы надѣетесь на выздоровленіе? — спросила она.

— И да, и нѣтъ, — отвѣтилъ онъ.

— А вѣдь если леченіе его кончится, — сказала улыбаясь Зинаида Алексѣевна, — намъ съ вами будетъ скучнѣе.

Карповъ съ минуту помолчалъ и потомъ совсѣмъ уже другимъ тономъ проговорилъ:

— Намъ съ вами не слѣдуетъ оставаться въ Петербургѣ.

— Вотъ Америку-то открыли! И безъ васъ это знаютъ, да вотъ сидятъ-же безъ всякой надобности въ Питерѣ.

— Хотите вы меня серьезно слушать или я уже потерялъ въ вашихъ глазахъ способность вызывать серьезное вниманіе?

— Вѣщайте! — сказала съ гримасой Зинаида Алексѣевна.

— Намъ съ вами одна дорога, Зинаида Алексѣевна: на подмостки.

— Или, проще выражаясь?

— На сцену!

— Развивайте эту тему, я слушаю.

— Мы съ вами не разъ упражнялись въ чтеніи и я всегда находилъ, что у васъ дикція прекрасная и разнообразіе интонацій болѣе чѣмъ изрядное, живость и мимика совершенно театральныя, когда вы этого желаете. Точно также и вы находите, что во мнѣ есть лиризмъ, есть нѣкоторый драматическій натискъ и пріятный огонекъ.

— Совершенно вѣрно.

— Такъ согласитесь также и съ тѣмъ, добрѣйшая Зинаида Алексѣевна, что тѣ минуты, когда мы съ вами предавались драматургіи, были самыми жизненными моментами нашего комнатнаго существованія?

— И съ этимъ согласна.

— Что-же это доказываетъ? — несомнѣнно то, что болѣе характернаго отправленія въ нашемъ организмѣ не имѣется. Видите-ли, какъ я учено выражаюсь.

— По крайней мѣрѣ, мы не сдѣлали опытовъ, которые-бы намъ доказали, что у насъ есть въ организмѣ болѣе характерныя отправленія.

— Совершенно основательно изволите мыслить.

Карповъ прошелся раза два по комнатѣ, потомъ подошелъ къ Зинаидѣ Алексѣевнѣ и, протягивая ей руку, спросилъ уже искреннимъ тономъ:

— Такъ-ли, барышня?

Она взглянула на него и слегка покраснѣла. Въ гла захъ его свѣтилось чувство, котораго онъ до сихъ поръ такъ явно не выказывалъ.

Что-жь, Карповъ! — заговорила она также искренно: — одна я не буду рваться на сцену; но съ вами — это другое дѣло.

— Такъ по рукамъ? — вскричалъ опъ, поднимая руку.

— Ну, а если эта идея у насъ расползется какъ туманъ? — спросила Зинаида Алексѣевна.

— Позвольте, позвольте, надѣвать веригъ и тутъ не слѣдуетъ. Если начать намъ штудировать, по пунктамъ, театральное искусство, и подготовляться методически — это опять будетъ идеалистическая затѣя. И вы, и я, въ настоящемъ нашемъ видѣ, даже безъ всякаго приготовленія, годимся для россійскаго лицедѣйства. Въ этомъ будьте благонадежны: тутъ задору никакого нѣтъ. Стало быть, что нужно? — почитывать каждый вечеръ, намѣтить репертуаръ и съ весны-же пуститься въ провинцію, не дожидаясь осенняго сезона. Согласны?

— Я согласна, — сказала Зинаида Алексѣевна, и слегка задумалась.

— Такое рѣшеніе, — продолжалъ Карповъ, — вовсе не рѣшеніе, ибо оно не требуетъ отъ насъ никакихъ серьезныхъ или усиленныхъ трудовъ. Мы будемъ почитывать и изучать себя полегоньку; а къ святой, коли намъ это не надоѣстъ, подъищемъ такого человѣка, который отрекомендуетъ насъ антрепренеру за самое умѣренное вознагражденіе.

Онъ все еще держалъ ее за руку.

— Вы мнѣ большую радость доставили, — заговорилъ онъ вполголоса и ласково глядя на нее, — сказавши, что со мною вы готовы идти на сцену… Я, право, не фатъ въ эту минуту.

— Зачѣмъ вы оправдываетесь!.. Довольно и вчера себя обличали. Я знаю, что вы не фатъ, но привычки у васъ долго еще останутся...

— Какія?

— Селадонскія!

— Вотъ въ томъ-то и штука, что ихъ какъ рукой сняло съ нѣкоторыхъ поръ.

— Съ какихъ-же это?

— Да, кажется, вотъ съ тѣхъ, какъ здѣсь обитаю… въ вашемъ сосѣдствѣ, — добавилъ онъ очень милымъ шопотомъ.

Зинаида Алексѣевна поглядѣла на него изъ подлобья и разсмѣялась громкимъ смѣхомъ.

— Будто-бы?

— Да, будьте благонадежны…

Онъ поцѣловалъ ея руку.

— Довольно, довольно, время еще есть у насъ для цѣлованія ручекъ. А прежде чѣмъ мы посвятимъ себя Таліи и Мельпоменѣ, надо подумать о нашемъ паціентѣ.

— Ему-бы слѣдовало ужь вернуться, — сказалъ Карповъ, посмотрѣвъ на часы.

Но Бенескриптовъ не пришелъ ни къ часу, ни къ тремъ, ни къ четыремъ. Они пообѣдали. Обыкновенно Зинаида Алексѣевна устраивала обѣдъ въ своей комнатѣ.

Имъ было жутко за обѣдомъ; но къ концу его Карповъ сталъ доказывать, что Бенескриптовъ такъ тамъ блаженствуетъ съ своей ученицей и ея матерью, что вернется только за тѣмъ, чтобы собрать свои пожитки и перебраться на Васильевскій островъ.

Отобѣдали они, занялись «драматургіей». Карповъ уже въ третій разъ говорилъ монологъ Чацкаго: «Въ той комнатѣ незначущая встрѣча», а Бенескриптова все не было.

— Послушайте, Карповъ, — перебила его декламацію Зинаида Алексѣевна — да были-ли у Бенескриптова какія-нибудь деньжонки съ собою, когда онъ отправился?

— У него все еще есть деньги — онъ ихъ мнѣ отдалъ, рублей около ста. А въ портмоне развѣ какихъ-нибудь два рубля… Да не смущайтесь, сударыня! — проговорилъ стариковскимъ тономъ Карповъ и продолжалъ:

Пускай меня считаютъ старовѣромъ, Но хуже для меня нашъ сѣверъ во сто кратъ.

Съ тѣхъ поръ…

Ударъ въ дверь заставилъ его остановиться.

— Это онъ, — прошептала Зинаида Алексѣевна.

— Онъ… — протянулъ Карповъ и обернулся лицомъ къ двери.

Половинка двери отворилась тяжело и Бенескриптов ввалился въ комнату бокомъ и какимъ-то скачкомъ, точно его сзади кто сильно толкнулъ.

«Мертвецки», — произнесъ про себя Карповъ.

Зинаида Алексѣевна тоже въ одно мгновеніе опредѣлила степень его «припадка».

— Здравія желаемъ! — пробурлилъ Бенескриптов.

— Откуда? — спокойно спросилъ Карповъ, подходя къ нему.

— Изъ мѣстъ прохладныхъ.

Хмѣль у него былъ на этотъ разъ веселый. Онъ силился быть любезнымъ съ Зинаидой Алексѣевной, но черезъ десять минутъ совсѣмъ ослабѣлъ и его уложили. Карповъ заперъ его и отправился къ сосѣдкѣ продолжать декламацію; но декламація шла плохо.

Оба затуманились.

— Что-же это такое? — спросила, наконецъ, Зинаида Алексѣевна.

— Теперь опять закурилъ недѣли на двѣ,— отвѣтилъ Карповъ. — Врядъ-ли я ошибаюсь: безпробуднаго пьяницы изъ него не выйдетъ, но запоемъ пить будетъ.

— Да вѣдь этакъ онъ погибнетъ совсѣмъ.

— Будемъ при себѣ держать: не вытрезвимъ къ веснѣ — съ собой возьмемъ.

— Но онъ не уѣдетъ изъ Петербурга.

— Соннаго увеземъ.

Они чуть слышно разсмѣялись.

За стѣной раздавался храпъ и тяжелое дыханіе Бенескриптова.

Ѳедоръ Дмитріевичъ ужь никакъ не разсчитывалъ явиться домой въ такомъ видѣ. Онъ вышелъ отъ Загариной возбужденнымъ и скорѣе веселымъ. Но дорогой думы его принимали все болѣе и болѣе суровый и безотрадный колоритъ. Въ особенности здоровье Надежды Сергѣевны омрачало его. Онъ чувствовалъ, что она не встанетъ. Ея глаза и щеки, и худоба, и особый воздухъ, присущій чахоточнымъ, говорили ему теперь, когда онъ былъ на улицѣ, что смерть стоитъ за дверью.

«До весны дотянетъ, — думалъ онъ, — а тамъ и конецъ. Такъ неужели и я буду дальше тянуть?»

Глаза его обратились къ пестрой вывѣскѣ: «магазинъ хлѣбныхъ винъ», гдѣ изображена была цѣлая пирамида изъ затѣйливыхъ графиновъ, фляжекъ и бутылокъ, переплетенныхъ въ солому и тростникъ.

Въ этотъ магазинъ и зашелъ Бенескрпптовъ: очень ужь у него засосало подъ ложечкой…

Только вечеромъ, пропивъ послѣдній гривенникъ, еле живой поплелся онъ къ Знаменью.

XIII.

Знакомство Зинаиды Алексѣевны съ Катериной Николаевной вдругъ оборвалось. Послѣ поѣздки въ Гатчино Зинаида Алексѣевна была у Борщовыхъ всего одинъ разъ. Она пришла сказать, что въ работѣ не нуждается больше. Катерина Николаевна стала говорить ей о своемъ «пріютѣ» и старалась вызвать ее на сочувственный разговоръ.

Зинаида Алексѣевна отдѣлывалась общими мѣстами; но подъ конецъ не выдержала и сказала совершенно искренно:

— Я не могу принять участія въ вашей дѣятельности.

— По неимѣнію времени? — спросила снисходительно Катерина Николаевна.

— Нѣтъ, по другой причинѣ. Я не имѣю вашего энтузіазма, вашей вѣры, и то, чему вы предаетесь, кажется мнѣ, извините меня, слишкомъ теоретическимъ…

Она не сказала: наивнымъ.

— Почему-же? — вскричала Катерина Николаевна и готова была начать развивать свою тему; но Зинаида Алексѣевна остановила ее.

— Я съ вами спорить не буду. Ваша личность очень симпатична, ваши стремленія также; но я не могу на нихъ смотрѣть серьезно, хоть и ничего путнаго не сдѣлала. Вы простите меня: я и явилась къ вамъ съ выдуманнымъ предлогомъ. Сначала я искала мужчинъ; а потомъ узнала о васъ отъ милѣйшаго Степана Ивановича Кучина, заинтересовалась вашей личностью и явилась подъ предлогомъ искать работы.

Катерина Николаевна была очень заинтересована этимъ объясненіемъ и въ особенности именемъ Кучина, приплетеннымъ такъ неожиданно для нея. Она попросила дальнѣйшихъ объясненій. Зинаида Алексѣевна дала ихъ.

— Вы, стало быть, — спросила блѣднѣя Катерина Николаевна, — не почувствовали никакого толчка при видѣ нашихъ стремленій… вы остались холодны и равнодушны?

— Холодна? — нѣтъ; но мнѣ было съ вами очень неловко.

— Мы, значитъ, по-вашему, наивные или иллюминаты?

— Я не говорю этого, да и зачѣмъ продолжать эти пренія; я вамъ высказалась съ откровенностью и удаляюсь. Вамъ я, можетъ быть, завидую, но вѣры вашей не имѣю.

Катеринѣ Николаевнѣ ужасно не хотѣлось выпускать ее, но больше говорить было не о чемъ. Зинаида Алексѣевна ушла.

Это посѣщеніе заронило не совсѣмъ легкую думу въ пылкую голову подруги Борщова. Она не сразу рѣшилась передать ему свой разговоръ съ Тимофѣевой, Сначала она почти разсердилась. Какая-то дѣвчонка, съ улицы, является просить, какъ-будто работы, а въ сущности, чтобъ изучать ее, какъ женскій типъ, и потомъ объясняетъ ей, ни съ того, ни съ сего, что она считаетъ ея дѣятельность дѣтской забавой, чтобъ не сказать — колоссальной глупостью. Но Катерина Николаевна не долго сердилась. Тонъ этой дѣвушки былъ очень толковый и искренній. Она не рисовалась, не язвила, не резонировала. Разсказъ о Степанѣ; Ивановичѣ показалъ, что она обладаетъ неиспорченнымъ нравственнымъ чутьемъ. Во всей личности этой госпожи Тимофѣевой было что-то такое смѣлое, честное и открытое. Катеринѣ Николаевнѣ внутренній голосъ говорилъ, что если-бъ такая дѣвушка дѣйствительно убѣдилась въ серьезности ихъ «забавъ», то она отдалась-бы имъ, не мудрствуя лукаво.

Послѣ нѣкотораго колебанія Катерина Николаевна разсказала все Борщову.

Онъ принялъ это раздражительно и даже сталъ доказывать, что эта госпожа была подослана Кучинымъ, съ чѣмъ Катерина Николаевна никакъ не хотѣла согласиться.

— И пускай ее жаждетъ эстетическихъ наслажденій! — вскричалъ Борщовъ — намъ такихъ не надо. Вздорная фразерка!

— Почемъ знать! — замѣтила грустно Катерина Николаевна — со стороны мы можемъ казаться чистыми теоретиками, какъ эта госпожа выразилась, то есть наивными дѣтьми и даже дураками.

— Эхъ! — вырвалось у Борщова. — Къ чему развивать въ себѣ привычку къ безплодному резонерству?

— Однако, послушай, Поль, погляди ты на себя, какъ на дѣловаго человѣка. Еслибъ у тебя были наклонности пріобрѣтателя, ты былъ-бы теперь на дорогѣ къ милліону. Сфера эта тебѣ противна, а ты все-таки останешься въ ней, чтобъ имѣть кусокъ хлѣба и быть независимѣе, чѣмъ на казенной службѣ.

— Ну такъ что-жь изъ того?.. Такъ и должно быть въ нашемъ миломъ обществѣ! — горячился Борщовъ.

— Я не спорю; но это печально, и г-жа Тимофѣева, быть можетъ, вовсе не такая пустая особа, какъ ты думаешь, и то, что ей бросилось въ глаза, бросится и другимъ…

— Опасный это путь, — прервалъ ее Борщовъ, теребя свою бороду — я тебя умоляю не пускаться въ анализъ. Мы, разумѣется, піонеры въ непроходимыхъ дебряхъ. Наше одиночество неизбѣжно, — по-крайней мѣрѣ, на первое время. Надо было къ этому готовиться.

Катерина Николаевна промолчала и Борщовъ съ недовольной миной удалился въ кабинетъ.

Въ этотъ день ему нужно было отправиться на одно собраніе представителей отъ разныхъ обществъ, гдѣ онъ долженъ былъ встрѣтить Саламатова. До того времени они нигдѣ не сталкивались.

Борщовъ, какъ агентъ своего общества, сдѣлалъ заявленіе, мотивированное дѣйствительною невозможностью согласиться на предложеніе, сдѣланное отъ двухъ третей бывшихъ на собраніи представителей; его резоны были уважены; резоны-же Саламатова — нѣтъ, какъ тотъ ни острилъ и ни кричалъ. Онъ подошелъ самъ къ Борщову передъ началомъ засѣданія; по окончаніи-же, въ передней, надѣвая своихъ бобровъ, вскричалъ во всеуслышаніе:

— Вотъ такъ умница, Павелъ Михайловичъ Борщовъ. Я семь процентовъ предлагалъ — меня отвергли, а онъ больше пяти не далъ — его оставили! Молодецъ!

Эта одобрительная фраза дошла до ушей Борщова и заставила его усмѣхнуться.

«Какой-же, однако, подумалъ онъ, — этотъ Саламатовъ пошлякъ и дуракъ».

Ему сейчасъ стало ясно, почему Саламатовъ назвалъ его умницей. Онъ призналъ его своимъ братомъ и былъ убѣжденъ, что Борщовымъ пущена въ ходъ какая-нибудь плутня. Эта низменность пониманія людей, эта неспособность относиться настоящимъ образомъ къ достоинству ихъ и честной дѣятельности показывали Борщову, какъ мелокъ и ограниченъ былъ этотъ петербургскій дѣловой тузъ. Какого-же труда стоило-бы сбросить съ дороги всѣхъ такихъ Саламатовыхъ, если-бъ у людей дѣйствительно энергическихъ была охота бороться съ ними и составлять себѣ денежныя карьеры?

И тутъ слова Катерины Николаевны припомнились ему. Вотъ на этой почвѣ, пожелай онъ потопить того-же Саламатова, онъ-бы не остался одинъ, а нашелъ-бы себѣ цѣлую стаю пособниковъ, которымп-бы онъ понукалъ, какъ пѣшками. Оно-бы и слѣдовало валить всѣхъ Саламатовыхъ съ ихъ грубыхъ и зыбкихъ пьедесталовъ, но на такую борьбу онъ посмотрѣлъ-бы какъ на слишкомъ мелкую…

Прошли три недѣли и разъ утромъ, по поводу Зага-риной, Катерина Николаевна завела съ Борщовымъ разговоръ о безплодности самыхъ простыхъ усилій женщины, чтобы просуществовать своимъ трудомъ. Борщовъ отмалчивался, предчувствуя, что разговоръ приметъ тотъ минорный тонъ, котораго онъ началъ бояться въ рѣчахъ своей подруги.

Вошла горничная и подала Катеринѣ Николаевнѣ карточку, сказавши, — что эта дама спрашиваетъ, могутъ-ли ее принять.

Катерина Николаевна прочла: «Авдотья Степановна Бѣлаго» и не сразу вспомнила, кто это.

Она передала карточку Борщову.

Когда дѣвушка вышла, они молча переглянулись, точно этимъ взглядомъ хотѣли согласиться, какъ вести себя съ госпожей Бѣлаго.

Авдотья Степановна пріостановилась въ двухъ шагахъ отъ двери, поклонилась сначала стоявшему къ ней ближе Борщову, а потомъ уже приблизилась къ столику, за которомъ сидѣла Катерина Николаевна.

Та встала поспѣшно и протянула ей руку. Авдотья Степановна пожала ее слегка и въ лицѣ ея не дрогнула ни одна жилка.

— Вы хотѣли меня видѣть, — начала она, обращаясь къ Борщову — вотъ я и пришла.

Въ сторону Катерины Николаевны она прибавила:

— Васъ мнѣ такъ хотѣлось узнать…

И она почти стыдливо отвела глаза отъ лица Катерины Николаевны. Въ ея движеньяхъ и тонѣ было что-то до такой степени скромное, что Борщовъ и Катерина Николаевна были первымъ-же звукомъ ея голоса замѣтно растроганы.

— Я васъ ждалъ, — началъ ласково, почти по-пріятельски, Борщовъ, подсаживаясь къ ней, послѣ того, какъ Катерина Николаевна пригласила гостью сѣсть. — Вы приняли такое участіе въ дѣлѣ Надежды Сергѣевны Загариной и такъ, кажется, хорошо знакомы съ разными махинаціями господъ, которые хотѣли обвести ее… Будемте работать вмѣстѣ. Я много виноватъ передъ ней. Давно-бы надо было начать это дѣло, да вотъ такъ день за день… а теперь слѣдуетъ поторопиться.

— Да, — отвѣтила со вздохомъ Авдотья Степановна и, обратясь къ Катеринѣ Николаевнѣ, боязливо спросила:

— Вы никакой надежды не имѣете?

— О, нѣтъ! — вскричала та. — Вотъ, она переѣдетъ въ лечебницу. Это ее очень подкрѣпитъ… Правда, у ней одно легкое тронуто…

— Я такъ и думала! — чуть не со слезами промолвила Авдотья Степановна.

Борщовъ былъ въ эту минуту еще болѣе растроганъ. Ему хотѣлось даже крикнуть что-нибудь этой «падшей» женщинѣ, чтобы подняло ее разомъ до уровня людей, которыхъ она, видимо, считала выше себя.

— Она дольше весны не проживетъ, — продолжала Авдотья Степановна. — Я знаю эти болѣзни: у меня тамъ, на Волгѣ, двѣ тетки чахоткой умерли.

Борщовъ понялъ, что женщинъ надо оставить однѣхъ, и, сказавши все тѣмъ-же пріятельскимъ тономъ: — До свиданья; я удаляюсь на минутку, — вышелъ.

Катерина Николаевна внутренно поблагодарила его за это.

Какъ только онъ исчезъ въ дверяхъ, она взяла Авдотью Степановну за руку и крѣпко пожала.

— Хорошая вы! — вскричала она. — И я на васъ за одно буду сердиться.

— За что? — кротко спросила Авдотья Степановна.

— Очень ужь вы себя умаляете. Этого не надо. Мы ничѣмъ не лучше васъ.

Выговоривши это, она покраснѣла; фраза была искренняя, но безтактная.

— Послушайте, — продолжала она, все еще держа руку Авдотьи Степановны — въ васъ столько сердца и вы все такъ прекрасно понимаете. Если вы чувствуете, что ваша настоящая жизнь недостаточно полна, я такъ была-бы счастлива предложить вамъ дѣятельность, гдѣ вы нашли бы удовлетвореніе…

— Ахъ, дорогая моя, — воскликнула Авдотья Степановна, перебивая ее — не могу я быть вамъ ни въ чемъ помощницей.

— Почему-же нѣтъ?

— Чуть не полвѣка я прожила какъ звѣрь какоіи…

— Что вы! — остановила ее Катерина Николаевна.

— Какъ звѣрь — больше ничего не придумаешь. Ни ттной книги я не прочла, ни надъ житьемъ своимъ не задумалась; и такъ шла до той поры, пока въ первый разъ, ужь пройдя всякія мытарства, не полюбила. Да и любовь-то моя началась самымъ безобразнымъ манеромъ…

Авдотья Степановна усмѣхнулась какъ-то особенно; видно было, что это признаніе точно доставляетъ ей ощущеніе пріятной горечи. Катерина Николаевна слушала ее, не поднимая глазъ; въ первый разъ ей приводилось присутствовать при такой исповѣди.

— А вѣдь какъ полюбила! Но что проку-то? Эта любовь такъ и пошла прахомъ. Сначала я думала-было, что она меня другой женщиной сдѣлаетъ. И въ самомъ дѣлѣ, къ прежнему житью моему я начала имѣть омерзеніе. Но этимъ однимъ бѣдѣ не поможешь. Ужь на что мой возлюбленный былъ легкаго нрава, а и ему я сдѣлалась въ тягость… Ничего не брало. Сначала меня обида взяла, а потомъ я сама пришла къ тому, что нашей сестрѣ нельзя примоститься къ настоящей-то жизни, вотъ какою хоть-бы вы съ Надеждой Сергѣевной живете…

— Но это заблужденіе! — вскричала нетерпѣливо Катерина Николаевна.

— Нельзя, повѣрьте мнѣ. Нашелся другой человѣкъ, полюбилъ меня такъ, какъ, разумѣется, никто меня не любилъ на свѣтѣ. Онъ зналъ про мою несчастную зазнобу, жалѣлъ меня, потомъ привязался крѣпко, и такъ какъ-то, изъ жалости, я его приголубила. Онъ проситъ замужъ за него идти. Но этому не бывать.

— Почему-же?

— Не бывать, — твердо и нѣсколько глухо выговорила Авдотья Степановна. — Не могу я ему быть женой. Какъ-бы онъ меня ни любилъ, все будетъ мучиться; да и я-то сама чувствую, что женщиной, какую вы-бы изъ меня хотѣли сдѣлать, я ни въ жизнь не буду, а просто барыней не хочу быть.

— На что-же вы себя готовите? — спросила Катерина Николаевна уже спокойнѣе.

— Вы не смѣйтесь надо мною, христа-ради. Вамъ мои слова покажутся блажью: но я знаю, какого вы толка.

— Какъ толка? — воскликнула Катерина Николаевна.

— Ну, да, какого вы толка, то-есть чего держитесь… Вы — да, я думаю, и Надежда Сергѣевна — въ Бога вѣрите не такъ, какъ я. А я по рожденію своему — темный человѣкъ. Я смертнаго часа боюсь. Для меня расправа тамъ, наверху, короткая… Въ вашу вѣру мнѣ уже поздно идти.

— Никто этого не требуетъ отъ васъ; оставайтесь при вашихъ вѣрованіяхъ.

— Темный я человѣкъ, Для меня вотъ это — грѣхъ смертный, а вотъ это — праведное дѣло. А вашей помощницей быть — надо разсуждать по другому, надо добро-то для добра любить, такъ-ли?

— Да вы его и любите.

— Это вамъ такъ кажется. Я только «боюсь»; грѣховность моя мнѣ теперь страшна. Мнѣ и остается одна дорога: зарыться въ келью.

Слово вылетѣло у Авдотьи Степановны безотчетно. Она быстро остановилась.

— Въ келью? — почти крикнула Катерина Николаевна.

— Я вамъ какъ на духу говорю. Ужь не знаю, зачѣмъ и говорю… Глупо это все, да наболѣло оно у меня!

Она остановилась и перевела духъ; Катерина Николаевна сидѣла, опустя голову, и долго не могла совладать съ волненьемъ, которое все росло въ ней. Щеки ея горѣли.

— Вы что скажете, то и сдѣлаете, — выговорила она наконецъ.

— Сдѣлаю, — повторила Авдотья Степановна.

— Вы по-своему правы, — выговорила со вздохомъ Катерина Николаевна.

Она испытывала впечатлѣніе особой силы, которою дышало все, что ей повѣдала Авдотья Степановна. Ей, въ самомъ дѣлѣ, нечего было ни возражать, ни совѣтовать, ни проповѣдывать. Она попросила только «грѣшницу» быть съ ней все такъ-же довѣрчивой и искренней.

— Сегодня надо будетъ перевезти Надежду Сергѣевну въ лечебницу, — сказала она Авдотьѣ Степановнѣ, когда та собралась идти. — Я буду у ней чрезъ два часа.

— А я теперь къ ней поѣду, — объявила Авдотья Степановна. — Пожалуйте. Я имъ помогу убраться. Лиза-то у насъ будетъ жить! своихъ-то у васъ дѣтей нѣтъ?

— Нѣтъ, — отвѣтила нѣсколько смущенная Катерина Николаевна и на прощанье поцѣловала Авдотью Степановну.

На Васильевскій островъ Авдотья Степановна ѣхала немного грустная, но все-таки съ надеждой, что найдетъ Надежду Сергѣевну и Лизу обрадованными посѣщеніемъ Бенескриптова.

Она довольно громко позвонила. Отворила ей Лиза. По лицу ея она тотчасъ-же догадалась о чемъ-нибудь неладномъ.

— Мамаша что? — шопотомъ спросила она.

— Ахъ, войдите, войдите, — заговорила Лиза и обняла Авдотью Степановну.

— Хуже?

— Очень нехорошо.

— Да отчего-же такъ?

— Ахъ, вы не знаете, онъ опять пропалъ.

— Бенескриптовъ?

— Да, не пришелъ.

— Что-жь за бѣда?

— Значитъ онъ… опять боленъ. Онъ далъ слово и мамѣ и мнѣ, и его нѣтъ. Онъ погибъ! — вскричала Лиза.

Авдотья Степановна чуть усмѣхнулась отъ этого возгласа, но лицо ея не измѣнило смущеннаго выраженія.

— Можно къ мамашѣ? — спросила она.

— Очень слаба, не можетъ повернуться.

— Какъ-же переѣзжать въ лечебницу?

— Нынче никакъ нельзя. У нея ничего не приготовлено. Вчера мамѣ еще было хуже.

Надежду Сергѣевну нашла Авдотья Степановна лежащей на кровати, какъ бездыханное тѣло. Она ужасно испугалась и чуть не вскрикнула.

— Господи! — вырвалось у нея; — «да вѣдь она дня не проживетъ», добавила она про себя.

Она не смѣла поближе подойти къ больной.

— Кто тутъ? — простонала Надежда Сергѣевна, не раскрывая глазъ.

— Я, родная моя, — проговорила Авдотья Степановна, — не безпокойтесь вы, не говорите со мной, не двигайтесь.

Надежда Сергѣевна отъ слабости ничего не отвѣчала.

Лиза увлекла Авдотью Степановну въ свою комнатку и тамъ обѣ онѣ всплакнули.

— Ну, я опять вамъ отыщу Бенескриптова, — говорила Авдотья Степановна, желая какъ-нибудь смягчить горе дѣвочки.

— Нѣтъ, не ѣздите, онъ теперь погибъ.

— Да, быть можетъ, нездоровъ.

— Онъ-бы написалъ. Онъ такъ любитъ насъ.

Авдотья Степановна не могла не согласиться, что Лиза разсуждаетъ правильно.

— Не поѣхать-ли за докторомъ? — спросила она.

— Докторъ ничего не сдѣлаетъ, — рѣшила Лиза, тряхнувъ головой.

Укладывать вещи Надежды Сергѣевны тоже было нельзя. Она боялась нашумѣть. Пріѣхала Катерина Николаевна и, увидавъ, въ какомъ положеніи находится больная, совсѣмъ растерялась. Послали за докторомъ. Онъ объявилъ, что перевозить больную въ этотъ день было невозможно. Только въ восемь часовъ вечера уѣхала Авдотья Степановна. Она чувствовала себя совсѣмъ разбитой; а натура у нея была желѣзная.

Когда она входила въ переднюю своей квартиры, она увидала на вѣшалкѣ шубу.

— Кто здѣсь? — спросила она дѣвушку, отворившую ей.

— Петръ Николаевичъ.

Этому посѣщенію она не обрадовалась: ей хотѣлось остаться одной, а съ Прядильниковымъ надо было говорить и, быть можетъ, няньчиться, если онъ нервенъ и разстроенъ.

Она нашла его въ залѣ расхаживающимъ взадъ и впередъ.

— Что это вы здѣсь дѣлаете? — спросила она его.

— Я все ходилъ, — отозвался онъ, хватая на лету ея руку.

Авдотья Степановна никогда не видѣла у Прядильникова такого праздничнаго лица. Онъ даже какъ-то прищуривался.

— Да и свѣжо здѣсь. Пойдемте въ кабинетъ, тамъ теплѣе.

Петръ Николаевичъ предложилъ ей руку съ такимъ забавнымъ жестомъ, что она невольно разсмѣялась.

— Что вы нынче какой?

— А вы зачѣмъ со мной на тонкой деликатности?

— Какая-же такая деликатность?

— Да, вотъ все «вы» мнѣ изволите говорить.

— Какъ это тебѣ не стыдно обращать вниманіе, — медленно выговорила она, опускаясь на диванчикъ.

Если-бъ Прядильниковъ былъ въ эту минуту иначе настроенъ, онъ увидалъ-бы, какъ лицо ея преисполнено чѣмъ-то, уносившимъ ее далеко-далеко отъ всякихъ любовныхъ нѣжностей. Но онъ ничего этого не замѣтилъ.

— Какъ я тебя ждалъ, — заговорилъ онъ порывисто, садясь около нея въ низкомъ креслѣ. — Вотъ ужь теперь никакихъ больше препятствій не будетъ.

— Что такое? — прервала она его, не понимая, о чемъ онъ толкуетъ.

— Дѣло кончено. Ты можешь меня поздравить.

— Съ чѣмъ? — спросила она усталымъ голосомъ.

— Теперь я имѣю свой гешефтъ.

— Какой?

— Да я тебѣ говорилъ, кажется, что тутъ одинъ баринъ, который обращался ужь разъ ко мнѣ насчетъ концессіи… помнишь, земецъ, предсѣдатель земской управы?

— Не помню.

— Ну, вотъ онъ со своими тамъ мѣстными тузами задумалъ банкъ… хорошее дѣло, въ крупныхъ размѣрахъ, и здѣсь открывается отдѣленіе банка, а директоромъ отдѣленія вашъ покорнѣйшій слуга.

Авдотья Степановна тутъ только поняла причину его веселости.

Она поблѣднѣла.

«Надо покончить», — пронеслось въ ея головѣ.

— Понимаете вы, красавица моя, — продолжалъ Прядильниковъ все тѣмъ-же возбужденнымъ тономъ: — пони-маете-ли, что лучше гешефта трудно и придумать. Довольны-ли вы, ненаглядная моя? угодно-ли вамъ теперь меня осчастливить?

Онъ бухнулся на колѣни и протянулъ къ ней руки. Фигура его была въ высшей степени комична, но Авдотья Степановна. этого не замѣчала. Ея глаза были устремлены куда-то вдаль.

— Что-же ты молчишь, Дуня? прошепталъ страстнымъ, умиленнымъ голосомъ Прядильниковъ.

— Оттого молчу, — проговорила Авдотья Степановна, — что не хочу тебя обманывать.

— Въ чемъ, какъ? — вскрикнулъ Прядильниковъ и поднялся на ноги.

— А въ томъ, дорогой мой, что женой твоей я не буду и не могу быть.

— Что ты, что ты, Дуня… какъ это… ты сама говорила еще такъ недавно… полно, ты шутишь!..

Все это отрывисто бормоталъ Прядильниковъ и замотался около диванчика.

— Слушай, голубчикъ! Жалѣю я тебя очень, но любви я къ тебѣ такой, какъ жена чувствуетъ, я не имѣю. Ты не обижайся: выгорѣла у меня вся любовь… Да если-бы я тебя и любила, я, по теперешнимъ моимъ мыслямъ, ни за тебя, ни за кого замужъ не пош. га-бы.

— Ты серьезно? — чуть слышно пробормоталъ Прядильниковъ.

— Развѣ ты не слышишь, какъ я съ тобой говорю!

Мнѣ теперь пи одного слова всуе произносить не слѣдуетъ.

Онъ опустился на кресло и закрылъ лицо руками.

— Полно, — продолжала она спокойно и почти торжественно — будь человѣкомъ, перестань малодушествовать. Ты такъ меня полюбилъ оттого, что никакихъ женщинъ не зналъ. Теперь дорога широкая открыта, сердце у тебя золотое, — какъ не найдти хорошую женщину!

— Не говори ты, не говори! — повторилъ потерянно Прядильниковъ.

— Ну, большое я тебѣ горе даю; значитъ, такъ я должна поступить. Надо всего натерпѣться. Ты на меня не можешь обижаться, я тебя ни на кого не промѣняю… я совсѣмъ изъ этой жизни ухожу.

— Что, что? — вскрикнулъ онъ, отнимая руки отъ лица.

Онъ испугался мысли о самоубійствѣ.

— Ту думаешь, я руки на себя наложу?

— Что-жь ты хочешь съ собой дѣлать?

— Грѣхи замаливать, вотъ что. И нашу съ тобой короткую любовь — и ту надо замолить.

— Дуня, — ты не знаешь, что ты говоришь! Зачѣмъ этотъ мистицизмъ…

— Полно, голубчикъ, ученыя-то слова прибирать. Ты меня знаешь: я на-вѣтеръ ничего не говорю.

И она смолкла, ожидая, что съ Прядильниковымъ сдѣлается какой-нибудь истерическій припадокъ. Но онъ сидѣлъ спокойно нѣсколько секундъ. Потомъ вынулъ платокъ, провелъ имъ по лицу, глубоко перевелъ духъ и всталъ.

— Стало-быть, — выговорилъ онъ съ замѣтнымъ усиліемъ, но твердо: — мы съ вами должны совсѣмъ разстаться?

— Если-бъ ты былъ другой человѣкъ, не было-бы надобности бѣгать другъ дружки; но ты слишкомъ будешь мучаться.

— Благодарю за заботливость, — сказалъ онъ съ усмѣшкой.

— Не злись на меня, это нехорошо; да и ты на себя только маску надѣваешь. Прости меня, большихъ грѣшницъ не прощать не годится.

Это былъ приговоръ, и приговоръ безповоротный. Петръ Николаевичъ весь похолодѣлъ. Въ головѣ онъ почувствовалъ пустоту; только лицо слегка вздрагивало.

Тяжело онъ поднялся съ кресла п, еле волоча ноги, приблизился къ Авдотьѣ Степановнѣ. Она продолжала смотрѣть вдаль.

Онъ хотѣлъ что-то такое сказать, но у него ничего не вышло. Когда онъ отошелъ къ дверямъ, Авдотья Степановна встала и какъ-будто собралась удержать его. Прежде, нежели она сказала слово, Прядильниковъ исчезъ въ дверяхъ, и шаги его, заглушенные ковромъ, чуть слышно прозвучали и смолкли.

XIV.

Какъ провелъ Петръ Николаевичъ вечеръ и ночь— про то знали только его «грудь да подоплека». Онъ не нервничалъ, не плакалъ, не метался по комнатѣ. Онъ какъ пластъ пролежалъ двѣнадцать часовъ на диванѣ. А въ десять часовъ утра всталъ, раздѣлся, перемѣнилъ бѣлье и опять одѣлся.

Потомъ онъ написалъ письмо такого содержанія:

Милостивый государь, Иванъ Ивановичъ!

«Непредвидѣнныя обстоятельства лишаютъ меня возможности войдти въ ваше предпріятіе въ качествѣ директора петербургскаго отдѣленія вашего банка. То, что вчера мы съ вами положили и занесли на бумагу въ видѣ проекта условія, прошу считать недѣйствительнымъ и вѣрить, что я искренно сожалѣю о такомъ исходѣ нашихъ переговоровъ. Прошу при этомъ не считать моего отказа мотивированнымъ какимъ-нибудь нѳдоразумѣніемъ или желаніемъ выговорить другія, болѣе выгодныя условія. Ничто подобное не участвуетъ въ моемъ рѣшеніи. Оно истекло изъ причинъ чисто-личныхъ, до моей общественной дѣятельности не касающихся.

«Примите увѣреніе и проч.».

Это письмо Прядильниковъ отослалъ по городской почтѣ въ отель «Бель-Вю», Ивану Ивановичу Ерофѣеву.

Потомъ онъ послалъ за домовымъ управляющимъ и объявилъ ему, что до срока доживать не будетъ, а проситъ квартиру его сдать съ мебелью; до пріисканія нанимателя онъ будетъ платить, съѣдетъ-же сейчасъ.

Управляющій спросилъ его: уѣзжаетъ онъ или остается въ Петербургѣ? На это Прядильниковъ отвѣтилъ, что онъ извѣститъ его. Отпустивъ управляющаго, онъ поѣхалъ въ правленіе общества, гдѣ состоялъ членомъ, и тамъ написалъ бумагу о неимѣніи возможности, по домашнимъ обстоятельствамъ, продолжать служить обществу.

Во второмъ часу онъ пріѣхалъ въ адресный столъ.

Народу было много въ пріемной комнатѣ; Прядильниковъ всталъ въ сторонкѣ и спокойно дожидался, но черезъ четверть часа терпѣніе его подалось.

— Чортъ! — выругался онъ вслухъ: — тутъ ночевать придется; съ собственной подушкой надо приходить.

Его восклицаніе услыхалъ проходившій весьма благообразный чиновникъ и благосклонно спросилъ его:

— Вамъ справку?

— Вотъ записка, тутъ все есть, — отвѣтилъ ему Правильниковъ, суя ему въ руку бумажку.

Прядильниковъ дожидался еще минутъ десять.

— Кто справлялся о Карповѣ, кандидатѣ правъ? — крикнули надъ ухомъ Прядильникова, облокотившагося о барьеръ.

— Я! — отвѣтилъ онъ, вздрогнувъ.

Съ лѣстницы Прядильниковъ сбѣжалъ бѣгомъ и велѣлъ извощику везти себя къ Знаменью.

Карповъ былъ у Зинаиды Алексѣевны. У Бенескриптова открылось то, чего онъ боялся: онъ пилъ запоемъ. Комната Карпова превратилась въ его опочивальню. Тамъ его запиралъ Карповъ и давалъ ему пить возможно меньше, а самъ ночевалъ въ незанятомъ нумерѣ; дни-же проводилъ у сосѣдки.

Въ четверть третьяго они, стоя у стола, услыхали, что кто-то стучится въ дверь комнаты Карпова.

— Это Бенескриптовъ? — спросила Зинаида Алексѣевна.

— Нѣтъ, вто снаружи стучатся.

— Попросите ко мнѣ. Вы не выходите въ корридоръ. Пускай сюда явится. Коли по дѣлу, вы съ нимъ перетолкуйте; а такъ, тары-бары, извинитесь, что ваша комната занята.

Стукъ прекратился и чрезъ нѣсколько секундъ дверь отворилась. Карповъ вскочилъ съ дивана. Въ дверяхъ стоялъ Прядильниковъ.

Безъ всякой неловкости, точно между ними ничего не произошло, они поцѣловались и даже крѣпко и долго обнялись.

— Николаичъ, — крикнулъ Карповъ — снимай все. Ты здѣсь не у меня; моя комната подъ постоемъ; я у моей сосѣдки. Зинаида Алексѣевна! представляю вамъ Николаича, моего закадыку, о немъ вамъ достаточно извѣстно.

Зинаида Алексѣевна съ любопытствомъ и интересомъ разглядывала фигурку Прядильникова, съ которой Карповъ стягивалъ шубу. Ей сейчасъ-же бросилось въ глаза выраженіе его желтаго, побурѣвшаго лица, съ блуждающими глазами.

— Ну, садись, — усаживалъ Прядильникова Карповъ: — разсказывай.

— Послушай, Алеша, — заговорилъ Прядильниковъ: — здѣсь есть свободныя комнаты?

— Есть, а что?

— Я сейчасъ-же занимаю.

— Ты?

— Да, скажи-ка хозяйкѣ или горничной, что-ли, что я беру комнату и сегодня переѣзжаю. Мнѣ все равно.

— Да что ты, Николаичъ? Вѣдь у тебя готовая квартира? или, можетъ быть, ты для какихъ-нибудь особыхъ занятій?

— Ничуть не бывало, — перебилъ его Прядильниковъ — просто съѣзжаю сюда.

— Non capisco![36] вскричалъ Карповъ, и вдругъ, всмотрѣвшись попристальнѣе въ Николаича, весь тревожно встрепенулся и совершенно серьезно сказалъ: — что же такое случилось?

Зинаида Алексѣевна, переглянувшись съ нимъ встала и объявила Прядильникову, что она сходитъ переговорить къ хозяйкѣ и выберетъ ему самую лучшую комнату.

Когда они остались вдвоемъ, Карповъ еще разъ поцѣловался съ Николаичемъ и проговорилъ вполголоса:

— Спасибо, спасибо! ты добрѣе меня.

— Н-то? — рѣзко спросилъ Прядильниковъ: — какая тутъ доброта… Я, братъ, Алеша, ликвидацію дѣлаю.

— Какую такую ликвидацію?

— Вотъ ты прислушай; помнишь, не такъ давно ты меня допекалъ тѣмъ, что я изъ божьей коровки превращаюсь въ петербургскаго дѣльца…

— Полно глупости цитировать! мало-ли я что мололъ.

— Нѣтъ, ты дѣло говорилъ. Ну, вотъ я, братъ, и превращаюсь опять въ божью коровку и произвожу самому себѣ ликвидацію.

— Да зачѣмъ-же ты все притчами-то изъясняешься?

— Никакихъ тутъ нѣтъ притчей. Кто такой былъ отставной инженеръ-поручикъ Прядильниковъ? — Донъ-Кихотъ съ цыфирью въ рукахъ… Ну, такъ ему и нужно кончать дни свои.

— Ты, значитъ, взаправду оставляешь всякія дѣла?

— Да, дружище, да! — вскричалъ съ дикой радостью Прядильниковъ — будемъ мы съ тобой опять чаишко распивать и о суетѣ міра сего бесѣдовать. И квартиры намь никакой не нужно. Вотъ такъ, въ нумерѣ, и поселимся. Никакой чтобы собственности не было. Какъ это по-латыни говорится? Ты учился, небось? Omnia mea…

— Постой однако, — тревожно перебилъ егоКарповъ — вѣдь у тебя была должность по обществу?

— Сегодня расшаркался по всѣмъ правиламъ.

— На биржѣ у тебя были дѣла.

— Денегъ у меня своихъ никогда не было, а чужихъ мнѣ не нужно.

— Да ты не покончилъ-ли…

Карповъ не договорилъ и вглянулъ еще пристальнѣе на Прядильникова.

— Все покончилъ, все покончилъ, — повторилъ тотъ, потирая руки и зло улыбаясь.

Онъ вскочилъ и забѣгалъ по каинатѣ.

— Я тебя допрашивать не хочу, но, право, что-то въ толкъ не возьму; зачѣмъ-же тебѣ отъ карьеры отказываться?

— Какъ зачѣмъ, какъ зачѣмъ? Ты самъ знаешь, зачѣмъ! Ты мнѣ лучше скажи: кто эта мамзель?

— Очень хорошая дѣвушка, мы съ ней здѣсь познакомились.

— И амуры пошли?

— Амуровъ еще нѣтъ: она не изъ таковскихъ, братъ,

— Это хорошо. Умненькая?

— Очень умненькая!

— Ну, и прекрасно!

Прядильниковъ все бѣгалъ по комнатѣ и потиралъ руки.

— Вотъ видишь, отрывисто и съ хихиканьемъ говорилъ онъ: — какъ мы здѣсь заживемъ! по студенчески, точно на берегахъ Сены, въ Латинскомъ кварталѣ. Ты, я вижу, остепенился, дома сидишь съ умной дѣвицей веселаго нрава. Мы книжки будемъ читать и чаи распивать. И все это у насъ пойдетъ какъ по маслу; одно слово — резвеселое житье!

Карповъ, слушая Петра Николаевича, рѣшительно терялся. Въ голосѣ, тонѣ, въ самыхъ фразахъ, въ отрывистомъ смѣхѣ, было что-то совершенно не прядильников-ское, а между тѣмъ слова были связны, въ идеяхъ не замѣчалось разстройства.

— Да ты все шутишь, — попробовалъ онъ вымолвить, не то въ видѣ вопроса, не то въ видѣ недоумѣнія.

— Я шучу? — ха, ха, ха!

И Прядильниковъ разразился хохотомъ, отъ котораго по спинѣ Карпова пошли мурашки. Если-бъ въ эту минуту не вошла Зинаида Алексѣевна, онъ просто-бы испугался.

— Есть комната? — кинулся къ ней Прядильниковъ.

— Цѣлыхъ три, выбирайте любую.

— Самая дешевая въ какую цѣну?

— Въ одно окно, да вы не захотите, — шестнадцать рублей.

— Цѣна хорошая. Больше я платить не могу. Идемте смотрѣть.

Комнаты были осмотрѣны. Въ одно окно была и узка, и темна, и адски скучна, и съ грязцой, но Прядильниковъ ее взялъ.

— Да помилуй, Николаичъ, — вмѣшался Карповъ — у тебя книгъ сколько, бумагъ всякихъ, а тутъ и письменнаго стола нѣтъ.

— Мнѣ и не нужно: на ломберномъ буду писать, а книги у тебя полежатъ. — Послушайте, милая, обратился Прядильниковъ къ горничной — вы мнѣ постель приготовьте сегодня-же. Вотъ пять рублей задатку. Отдайте ихъ хозяйкѣ; я вечеромъ переѣду. Бѣлье ваше будетъ и полотенцы.

— Да развѣ у тебя нѣтъ? — спросилъ опять Карповъ.

— Я все сдалъ, все сдалъ, — торопливо кинулъ Прядильниковъ и почти бѣгомъ побѣжалъ въ комнату Зинаиды Алексѣевны.

— «Насталъ, друзья, отмщенья часъ!» запѣлъ онъ, надѣвая шубу, такимъ забавнымъ голосомъ, что и она, и Карповъ разомъ разсмѣялись.

Но, проводивъ его до сѣней, они не продолжали смѣяться.

— Это вашъ Николаичъ? — спросила Зинаида Алексѣевна.

— Николаичъ, но только такой чудной, что я, право, ума не приложу, откуда у него все это?

— То-есть что-же это?

— Да вотъ все, что онъ тутъ наговорилъ. Помилуйте, вѣдь это какое-то безуміе.

— Безумнаго онъ ничего не говорилъ, но странно держалъ себя очень, и лицо у него такое необыкновенное; я вѣдь его никогда прежде не видала и мнѣ трудно судить, какъ онъ долженъ былъ-бы вести себя и что говорить.

— Во-первыхъ, онъ хоть и добрякъ, но въ обыкновенныхъ чувствахъ онъ-бы такъ прямо ко мнѣ не явился.

— Ну, это только доказываетъ его хорошую натуру.

— Прекрасно; но я опять-таки утверждаю, что онъ въ нормальномъ состояніи не явился-бы такъ; онъ-бы написалъ, онъ, наконецъ, очень-бы сконфузился, попавши къ вамъ.

— А онъ ни о чемъ не говорилъ съ вами, когда я удалилась?

— Вотъ тутъ-то онъ всего страннѣе себя и аттестовалъ.

И Карповъ разсказалъ содержаніе всѣхъ рѣчей Прядильникова.

— Спрашиваю я васъ, съ какой стати человѣку на такой дорогѣ бросать все и начинать существованіе мизе-абля?

— Да, можетъ быть, — возразила Зинаида Алексѣевна, — и въ самомъ дѣлѣ ваши слова на него такъ подѣйствовали, что онъ хочетъ опять превратиться въ Донъ-Кихота?

— Но вы забываете, что онъ былъ смертельно влюбленъ въ Евдокію, что она приголубила его, что она его сдѣлала настоящимъ гранъ-фезеромъ, что съ ней онъ блаженствовалъ.

— Стало быть, надо повидаться съ этой Евдокіей.

— Вы думаете?

— Непремѣнно. И должны ѣхать вы. Она навѣрно питаетъ къ вамъ нѣжныя чувства до сихъ поръ, и вы на нее подѣйствуете, какъ никто.

Карпову не совсѣмъ было-бы легко отправиться къ Авдотьѣ Степановнѣ въ другое время, но для Николаича личныя соображенія отходили на задній планъ. Онъ тотчасъ-же исполнилъ совѣтъ Зинаиды Алексѣевны.

Когда Авдотьѣ Степановнѣ доложили, что ее желаетъ видѣть Алексѣй Николаевичъ Карповъ, она переспросила: кто?

Она только-что вернулась изъ лечебницы, куда перевезли Надежду Сергѣевну Загарину, чрезвычайно слабую, еле дышащую. Пообѣдавъ, она собиралась ѣхать опять въ лечебницу, и если душевное состояніе больной все такое-же подавленное, она рѣшилась отправиться еще разъ на поиски Бенескриптова.

Визитъ Карпова изумилъ ее и обрадовалъ, хотя она ожидала какого-нибудь горькаго объясненія.

Онъ вошелъ смѣло, но простымъ и искреннимъ тономъ сказалъ:

— Авдотья Степановна, я къ вамъ не по своему дѣлу.

— Здравствуй, Алеша, — отвѣтила она ему совершенно просто, точно между ними ничего не происходило.

Это его очень тронуло, онъ протянулъ ей руку и крѣпко пожалъ.

Говорить ей «вы» онъ считалъ послѣ того совершенно глупымъ и продолжалъ ей въ тонъ:

— Вотъ видишь, въ чемъ дѣло: ко мнѣ явился сегодня Николаичъ и такъ себя повелъ, что, кромѣ тебя, никто мнѣ не объяснитъ, что такое съ нимъ приключилось.

— Разскажи, голубчикъ! — проговорила она съ нѣкоторымъ испугомъ.

Онъ разсказалъ въ подробностяхъ.

— Я во всемъ виновата, — сказала съ глубокимъ вздохомъ Авдотья Степановна.,

И она въ свою очередь, все ему разсказала.

— Какой уларъ! — вырвалось у Карпова.

— Алеша, другъ мой, я не могу притворяться… Я ни для Николаича, ни для тебя, если-бъ ты меня заново полюбилъ, не измѣню моей судьбы.

— Спасаться хочешь? — спросилъ шутливо Карповъ.

— Да, дружокъ, и пожалуйста не зубоскаль надо мной. Что-жь я теперь могу сдѣлать съ Николаичемъ! Онъ ко мнѣ больше не придетъ, и я за нимъ больше не пошлю.

Отъ прежней «Евдокіи» Карповъ не видалъ ничего въ той женщинѣ, которая сидѣла рядомъ съ нимъ. Только она сдѣлалась еще красивѣе. Щоки ея похудѣли, глаза приняли совсѣмъ другое выраженіе, стали точно больше и глубже.

Карповъ залюбовался на нее.

— Значитъ, не отъ міра сего? — спросилъ онъ уже не шутливо.

— Нѣтъ, голубчикъ.

— Но зачѣмъ-же было такъ рѣзко отрубать?

— А какъ-же иначе? Тянуть, обманывать его, быть его полюбовницей — моченьки моей не было. Во мнѣ, Алеша, отъ твоей бывшей Дуни ничего не осталось.

Онъ вѣрилъ.

— Ты меня на путь наставилъ! — точно про себя выговорила она.

— Я? — удивленно спросилъ Карповъ.

— А то кто-же? Безъ любви я-бы валялась теперь въ грязи. Любовь къ тебѣ и озарила меня.

Ему вдругъ захотѣлось прильнуть къ ней: такъ ему было тепло и хорошо около нея, столько человѣческаго и всепрощающаго было въ воздухѣ, которымъ она дышала въ эту минуту.

— Ты-то полюбишь-ли наконецъ? — спросила его тихо Авдотья Степановна.

— Не знаю.

— Полюби, безпутный. Это кто такая та барышня, что въ карты-то играла съ вами? Полюби ее. Она мнѣ понравилась.

— Постараюсь, — отвѣтилъ Карповъ.

— Да! — вскричала Авдотья Степановна, поднимаясь съ мѣста. — А Бенескриптовъ что? Я вѣдь за нимъ совсѣмъ собралась: онъ мнѣ нуженъ.

— Мертвое тѣло.

— Батюшки! — вырвалось у Авдотьи Степановны.

Она ужасно огорчилась и со слезами на глазахъ разсказала Карпову, зачѣмъ она отыскивала его «паціента».

По соображеніямъ Карпова, запой Ѳедора Дмитріевича продолжится не меньше недѣли. Авдотья Степановна и тому была рада, что этого «несчастнаго», какъ она называла Бенескриптова, взялъ на свое попеченіе Карповъ. Она горячо благодарила его за такое доброе дѣло и повторила, что за одно такое дѣло отпустятся ему всѣ прегрѣшенія, вольныя и невольныя.

Они пообѣдали, и бесѣда ихъ была тихая и какъ-бы прощальная. Карповъ не выспрашивалъ, но все понялъ. Онъ не просилъ у нея позволенія бывать у нея и она не приглашала.

Послѣ обѣда Авдотья Степановна собиралась въ ле-чебницу къ Загариной. Но ей подали письмо. Оно было отъ Прядильникова. Она передала его Карпову.

Въ письмѣ стояло:

«Милостивая государыня Авдотья Степановна!

«Кончая всякія дѣла и возвращаясь къ той жизни, которую я велъ до знакомства съ вами, считаю долгомъ препроводить вамъ сумму, которая представляетъ собою все, пріобрѣтенное мною съ того времени, какъ я началъ заниматься вашими дѣлами. Подробный отчетъ денежныхъ операцій, веденныхъ мною по вашимъ порученіямъ, я буду имѣть честь представить вамъ надняхъ. Сегодня-же препровождаю лишь то, что у меня находилось въ рукахъ, и всѣ денежныя пріобрѣтенія, сдѣланныя мною съ вашимъ кредитомъ. Вы, конечно, согласитесь, что они мнѣ ни въ какомъ случаѣ не принадлежатъ. Распорядитесь ими какъ вамъ заблагоразсудится. Податель этого письма, артельщикъ, вручитъ вамъ пакетъ, съ обозначеніемъ содержащихся въ немъ денегъ и цѣнныхъ бумагъ, въ полученіи коихъ и прошу васъ покорнѣйше росписаться.

«Съ совершеннымъ почтеніемъ, и проч.»

— Каково? — спросила Авдотья Степановна.

— Послѣдовательно, — отозвался Карповъ.

— Должна-ли я принимать?

— Должна. Вѣдь онъ тебѣ пишетъ, что ты можешь сдѣлать изъ нихъ какое тебѣ угодно употребленіе.

Былъ позванъ артельщикъ. Онъ подалъ пакетъ и книгу, гдѣ Авдотья Степановна росписалась.

Зинаида Алексѣевна еле справилась съ Бенескрипто-вымъ и поджидала Карпова. Комната, взятая Прядильни-ковымъ, была приготовлена. Въ семь часовъ явился Карповъ, а четверть часа спустя, въ коридоръ, со своими пожитками вступилъ и Прядильниковъ.

«Насталъ, друзья, отмщенья часъ!» — запѣлъ онъ, и Карповъ съ Зинаидой Алексѣевной, заслышавъ этотъ напѣвъ, вздрогнули.

Они вышли ему на встрѣчу.

— Все готово? — крикнулъ Прядильниковъ.

— Готово, пожалуйте, — привѣтливо отозвалась Зинаида Алексѣевна.

— Какъ мы здѣсь лихо заживемъ! Эй, извощикъ, тащи сюда чемоданъ!.. Книги завтра привезутъ, — обратился Прядильниковъ къ Карпову: а бумаги я всѣ сжегъ.

— Зачѣмъ?

— Сжегъ! Сдѣлалъ, братъ, такое auto-da-fé, что просто прелесть…

Съ красоткой, съ картами, съ виномъ

Мы жизнь бивачную ведемъ!

«Откуда у него куплеты взялись? — почти съ ужасомъ подумалъ Карповъ.

Прядильниковъ вошелъ въ свою комнату и началъ возиться съ извощикомъ.

— Два паціента у насъ, — сказала Зинаида Алексѣевна на ухо Карпову. — Тамъ запой, а тутъ что?..

— Быть можетъ, еще похуже, — прошепталъ Карповъ.

Имъ стало страшно.

КНИГА ШЕСТАЯ

I.

Свежий, но яркій весенній день, какіе иногда бываютъ на Святой, стоялъ надъ Петербургомъ, вновь переполненнымъ шумомъ дрожекъ. Въ воздухѣ, сквозь солнечные лучи, проносились струи холода и потомъ вдругъ замирали, уступая мѣсто мягкимъ, ласкающимъ теченіямъ, несшимъ съ собой настоящій запахъ весны… Грудь дышала весело и емко. Гемороидальный петербуржецъ улыбался, и ему казалось, что онъ живетъ жизнью природы; но онъ все-таки кутался въ ваточное пальто съ мѣховымъ воротникомъ и спѣшилъ къ Доминику согрѣть себя рюмкой коньяку…

У полуоткрытаго окна, глядя на открывающуюся даль адмиралтейской площади, стояла Катерина Николаевна и широко вдыхала въ себя согрѣтый къ полудню воздухъ… Яркій день не румянилъ ея щекъ; онѣ были особенно что-то блѣдны и носъ замѣтно вытянулся. Глаза также казались утомленными. Она разсѣянно оправляла на себѣ воротничекъ и отъ времени до времени вздрагивала всѣмъ тѣломъ…

— Катя! — окликнулъ ее сзади Борщовъ.

Онъ уже съ минуту стоялъ и смотрѣлъ на нее искоса. Наружность его тоже сильно измѣнилась. Прежняго румянца какъ не бывало. Лицо его даже осунулось и въ бородѣ кое-гдѣ пробивались сѣдые волоски. Онъ стоялъ нѣсколько сгорбившись, и его глаза, обведенные темными кругами, смотрѣли тревожно и почти сумрачно.

— Что тебѣ, мой другъ? — отвѣтила Катерина Николаевна, не оборачиваясь.

— Тебя желаетъ видѣть господинъ Кучинъ.

— Меня? — быстро откликнулась она и обернулась на этотъ разъ.

— Да, онъ велѣлъ доложить, что ему необходимо переговорить именно съ тобой.

Она сдѣлала чуть замѣтную гримасу и отошла отъ окна.

— Нельзя развѣ ему отказать?

— Неловко: Семенъ сказалъ, что ты дома.

— Онъ въ гостиной?

— Въ гостиной.

Она взглянула на свой туалетъ и, поправивъ немного волосы, пошла къ двери въ гостиную, куда ходъ было прямо изъ ея рабочаго кабинета.

— Какая-нибудь дипломатическая миссія? — спросила она на ходу.

— Вотъ увидишь. Даромъ этотъ благотворитель не явится.

Борщовъ ушелъ къ себѣ, а Катерина Николаевна отворила дверь въ гостиную, на секунду остановилась и посмотрѣла внутрь комнаты въ щель, образованную двумя опущенными портьерами.

Гость ея сидѣлъ на креслѣ. Вытянутое впередъ лисье лицо его было видно въ профиль. Онъ казался озабоченнымъ, даже грустнымъ, что заставило Катерину Николаевну улыбнуться. Голову онъ опустилъ на грудь. Длинные волосы заслонили ему лѣвый високъ. Онъ за то время. въ которое Катерина Николаевна не видала его, сильно посѣдѣлъ; только сѣдина его почти не была замѣтна отт бѣлокурости волосъ.

Степанъ Ивановичъ поспѣшно всталъ, заслышавъ шаги Катерины Николаевны. Онъ былъ въ вицмундирѣ, со звѣздой. Отвѣсивъ хозяйкѣ низкій поклонъ, онъ взглянулъ на нее грустными, точно отуманенными глазами и оставался въ наклонной позѣ, какъ-бы ожидалъ, что она пригласитъ его садиться.

— Садитесь пожалуйста, — проговорила беззвучно Катерина Николаевна и не подала ему руки.

Онъ тихо сѣлъ, положилъ свою поношенную шляпу на колѣни правой рукой и заложилъ волосы за правое-же ухо.

Катерина Николаевна медленно опустилась на кресло, не глядяна него прямо. Ей противно было взглянуть на эту сладкую, двоедушную физіономію. Съ личностью Степана Ивановича она не хотѣла мириться, при всей своей добротѣ и отсутствіи злопамятства.

— Извините, — началъ чуть слышно Кучинъ, точно у него была отбита грудь, — что я обезпокоилъ васъ своимъ посѣщеніемъ.

Она сдѣлала, въ отвѣтъ, чуть замѣтное движеніе головой, говорившее: «пожалуйста, безъ предисловій!»

— Я имѣлъ намѣреніе написать вамъ, но особа, обратившаяся ко мнѣ, убѣдительно просила переговорить съ вами лично…

— Кто эта особа? — довольно рѣзко спросила она.

— Александръ Дмитріевичъ, — еле слышно прошепталъ Кучинъ.

— Какой Александръ Дмитріевичъ? — переспросила Катерина Николаевна и выпрямилась.

— Александръ Дмитріевичъ Повалишинъ, — все тѣмъ-же шопотомъ добавилъ Кучинъ и опустилъ вѣки глазъ.

Щеки Катерины Николаевны вдругъ зардѣлись. Она не могла совладать съ внезапнымъ смущеніемъ, охватившимъ ее.

— Васъ просилъ?.. — начала она и не договорила.

— Да-съ, я получилъ письмо отъ многоуважаемаго Александра Дмитріевича.

— Онъ съ вами въ перепискѣ? — живо спросила Катерина Николаевна, внутренно упрекая себя въ томъ, что она начинаетъ волноваться, «не зная-изъ чего».

— Александръ Дмитріевичъ, — продолжалъ нѣсколько громче Кучинъ, — удостаиваетъ меня своимъ довѣріемъ. По водвореніи своемъ въ Ниццѣ…

— Онъ тамъ? — не удержалась Катерина Николаевна.

— Такъ точно. По водвореніи своемъ въ Ниццѣ, Александръ Дмитріевичъ завязалъ со мною переписку, и — я не хочу скрыть отъ васъ — предметомъ ея были, главнѣйшимъ образомъ, вы.

Лицо продолжало горѣть у Катерины Николаевны. Ей хотѣлось прекратить этотъ разговоръ, но ее тянуло знать поскорѣе, какое порученіе дано Кучину ея мужемъ. Ея внутренняя тревога не укрылась отъ Кучина, Онъ быстро оглядѣлъ всю ея фугуру и тотчасъ-же опять потупился.

— Александръ Дмитріевичъ, — договорилъ онъ послѣ маленькой паузы, — сколько я могу замѣтить по письмамъ его, хоть онъ и скрываетъ это, весьма серьезно боленъ.

— Боленъ! — вырвалось у Катерины Николаевны.

— По всей вѣроятности, страданія сердца… въ прямомъ смыслѣ! — прибавилъ Кучинъ съ кислой усмѣшечкой, которая передернула Катерину Николаевну.

— Понимаю, — откликнулась она и стала спокойнѣе.

— Вы знаете, что, при расположеніи къ этимъ страданіямъ, болѣзнь можетъ развиться съ ужасной быстротой.

— Да, — проговорила Катерина Николаевна точно про себя.

— Мнѣ прискорбно указывать вамъ на такую близкую опасность, которую Александръ Дмитріевичъ почувствовалъ, адресовавшись ко мнѣ съ послѣднею просьбою…

Онъ замолчалъ и глубоко вздохнулъ.

— Я васъ слушаю, — тронутымъ голосомъ сказала Катерина Николаевна.

— Александръ Дмитріевичъ желалъ-бы получить отъ васъ самихъ дружественное выраженіе того, что вы теперь переживаете… Ему было-бы въ высшей степени отрадно знать, что вы дѣйствительно счастливы… Позволите-ли вы мнѣ привести вамъ нѣсколько строкъ изъ письма его, которыя я, признаюсь, не могъ читать безъ душевнаго волненія?

Катерина Николаевна хотѣла что-то сказать, но сдѣлала только движеніе рукой, которое Кучинъ не замѣтилъ, отправляясь въ боковой карманъ, откуда онъ извлекъ нарочно приготовленное письмо.

— Вотъ это мѣсто, если позволите, — началъ онъ, надѣвія pince-nez и вытягивая все лицо впередъ: — «Мнѣ, прощаясь съ жизнью, — пишетъ Александръ Дмитріевичъ, — необходимо знать, что она счастлива. Я горячо желаю слышать это отъ нея самой. Меня скоро не будетъ на свѣтѣ, и она можетъ сдѣлаться женой любимаго человѣка. Если я задержалъ этотъ бракъ, то не надолго. Мое больное тѣло постаралось сократить этотъ срокъ. Но, быть можетъ, она не упрекнетъ меня… Увлеченіе возможно. Я дѣйствовалъ, какъ мнѣ приказывали самыя дорогія мои убѣжденія. Намъ съ ней дѣлить больше нечего. Ея дружеское слово заставитъ забыть все; я не хочу умирать съ горечью на сердцѣ. Я жду этого слова отъ ея натуры, отъ ея великодушія и человѣчности. Скажите ей все это…»

Чтеніе оборвалось. Въ голосѣ читавшаго какъ-будто слышались слезы. Катерина Николаевна подавляла въ себѣ усиливавшееся волненіе, смѣшанное съ досадой на то, что Кучинъ разыгрывалъ передъ нею такую роль.

— Позвольте мнѣ письмо, — вдругъ сказала ова, протягивая къ нему руку.

Онъ подалъ, снялъ pince-nez и высморкался. Катерина Николаевна пробѣжала еще разъ прочитанное Кучинымъ мѣсто и тихо выговорила:

— Вы мнѣ оставите это письмо?

Кучинъ улыбнулся про себя и поспѣшилъ отвѣтить:

— Сдѣлайте милость. Признаюсь, я съ душевнымъ смущеніемъ пришелъ къ вамъ. Роль посредника очень стѣсняла меня. Вы могли подумать, что я вторгаюсь въ сокровеннѣйшіе тайники вашей интимной жизни. Это письмо покажетъ вамъ, что я играю страдательную роль; но нравственное положеніе Александра Дмитріевича глубоко трогаетъ меня. Вы не можете не откликнуться на этотъ предсмертный зовъ, въ которомъ есть полное забвеніе… Такая любовь священна!..

Кучинъ опять вынулъ платокъ, отвернулся и провелъ платкомъ по лицу. Катерину Николаевну начало душить. Ей противенъ былъ его слащавый тонъ. Она не могла помириться со всей этой сценой и въ то-же время волненіе все сильнѣе охватывало ее. Вмѣсто сухаго отвѣта, который она желала-бы дать Кучину, она вдругъ расплакалась, сначала тихо, а потомъ и громко.

Припадокъ слезъ прошелъ быстро, но скрыть его было невозможно.

— Ваши слезы — лучшій отвѣтъ на призывъ страждущаго, — тихо процѣживалъ Кучинъ — а счастливы-ли вы — онъ узнаетъ отъ васъ самихъ. Въ письмѣ Александра Дмитріевича вы найдете и адресъ.

Катерина Николаевна встала и, пройдясь по гостиной, сѣла опять противъ Кучина. Лицо ея было уже строго, слѣды слезъ исчезли, глаза смотрѣли сосредоточенно.

— Благодарю васъ, — сдержанно выговорила она. — Я исполню желаніе Александра Дмитріевича.

Она сказала эту фразу такимъ тономъ, что Кучину слѣдовало послѣ того встать и раскланяться, но онъ не поднимался, а, напротивъ, поставилъ шляпу свою съ колѣнъ на полъ и какъ-то весь потянулся. По губамъ его проскользнула не то улыбка, не то смущеніе.

— Ваше сердце я давно съумѣлъ достойно оцѣнить, — началъ онъ, — и какъ-бы вы въ настоящую минуту ни смотрѣли на меня, я не перестану считать себя солидарнымъ съ вами во всемъ, что исходитъ изъ вашихъ благородныхъ побужденій.

Выговоривши всю тираду съ опущенными глазами, Степанъ Ивановичъ поднялъ свои свѣтлыя рѣсницы на Катерину Николаевну. Ея лицо продолжало быть неподвижнымъ.

Она промолчала.

— Вы не удивитесь, — заговорилъ онъ менѣе слезно, — если я обращусь къ вамъ, Катерина Николаевна, съ личной просьбой?

Она все молчала, но Кучина это молчаніе не смущало нисколько. Онъ только поближе подвинулъ къ ней свое кресло.

— Мнѣ сообщали, что вы принимаете участіе въ одной дѣвушкѣ… ея фамилія Тимофѣева.

Фамилію Степанъ Ивановичъ выговорилъ какъ — бы смущенно.

— Тимофѣева? — спросила Катерина Николаевна, нахмуривъ лобъ.

— Да-съ, Зинаидой Алексѣевной ее зовутъ.

Она наклонила голову, вспоминая что-то. Кучинъ глядѣлъ на нее выжидательно.

— Я что-то не помню, вымолвила она.

— Красивая такая дѣвушка.

— Ахъ, да! вскричала Катерина Николаевна, и тутъ-же лицо ея затуманилось.

— Вспомнили?

— Теперь прекрасно вспомнила. Эта молодая дѣвушка явилась ко мнѣ просить работы, но, въ сущности, она имѣла приэтомъ другую цѣль.

И Катерина Николаевна выразительно посмотрѣла на гостя.

— Другую цѣль? таинственно переспросилъ Кучинъ.

— Да; она и призналась мнѣ въ этомъ. Я не имѣла тогда повода сомнѣваться въ ея искренности…

— Я не совсѣмъ васъ понимаю…

— Я вамъ объясню, если вы интересуетесь этой особой. Она все ищетъ людей...

— Да, да, поддакнулъ съ улыбкой Кучинъ.

— Сначала она искала мужчинъ, а потомъ перешла къ женщинамъ. Обо мнѣ она слышала…

— Отъ меня, поторопился добавить Кучинъ и смѣло поглядѣлъ на Катерину Николаевну.

— Да, такъ она мнѣ тогда и сообщила. Я пригласила ее принять участіе въ нашихъ трудахъ. Она присматривалась сначала, а потомъ отстала и выразила мнѣ очень откровенно… какъ-бы вамъ это сказать… не разочарованіе, а свой житейскій взглядъ на нашу дѣятельность…

— И этотъ взглядъ?

— Быть можетъ, очень уменъ! Она, несмотря на свою молодость, поглядѣла на насъ чуть не какъ на дѣтей или на какихъ-то идеалистовъ, дѣйствующихъ въ пустотѣ, безъ всякой почвы, какъ она, кажется, выразилась.

Какъ Кучинъ ни былъ поглощенъ разсказомъ Катерины Николаевны, но отъ него не укрылось то, что она избѣгала упоминать о своемъ теперешнемъ мужѣ.

— Бойка, бойка! прошеталъ онъ.

— Больше я ничего объ ней не знаю и не слыхала.

— Я надѣюсь, заговорилъ опять очень сладко Кучинъ, — что вы не заподозрите во всемъ этомъ меня.

— Госпожа Тимофѣева, довольно рѣзко перебила Катерина Николаевна, — кажется, весьма самостоятельная особа.

— О, да! Только ея самостоятельность можетъ завести ее… въ пропасть!

— Ну, я не думаю. Мнѣ ее жаль, потому что у ней нѣтъ никакого идеала, но такъ… завертѣться… я не думаю, чтобы она способна была…

— Катерина Николаевна, перебилъ ее Кучинъ дрожащимъ голосомъ и еще ближе пододвинулся къ ней. — Какъ-бы вы ни смотрѣли на меня, какъ-бы ни были мы далеки другъ отъ друга по нѣкоторымъ общимъ воззрѣніямъ, но вы не откажете-же мнѣ въ имени честнаго человѣка. Я ни въ чемъ не преступилъ…

— Зачѣмъ эти объясненія? — выговорила Катерина Николаевна и нахмурилась.

— Они необходимы. Я прошу васъ простить мнѣ раздраженіе, вылившееся тогда въ моемъ письмѣ. Это дурно. Я каюсь въ этомъ чистосердечно; я смотрю на васъ, какъ на благороднѣйшее женское существо, и обращаюсь именно къ вамъ…

«Чего тебѣ отъ меня надо!» вскричала про себя Катерина Николаевна и даже покраснѣла.

— Я люблю эту дѣвушку, прошепталъ Кучинъ. — Она взглянула на меня съ своей точки зрѣнія, но этотъ взглядъ одностороненъ. Она не хотѣла видѣть, какое чувство я питаю къ ней. Съ тѣхъ поръ, какъ она скрылась, я не переставалъ слѣдить за ней; я знаю, что она теперь ведетъ весьма жалкую, пустую жизнь, гдѣ она можетъ пасть… если уже не пала…

— Вы все это знаете? — почти насмѣшливо спросила Катерина Николаевна; но когда она взглянула на выраженіе лица Кучина, голосъ ей измѣнилъ и усмѣшка сошла съ губъ.

— Да, я это знаю. Судьба этой дѣвушки сдѣлалась мнѣ дорога… Вы сами испытали, Катерина Николаевна, силу сердечныхъ влеченій. Между нами только одна разница — въ лѣтахъ; но языкъ сердца одинаково понятенъ намъ…

— Конечно, почти въ смущеніи прошептала она; — но что-же я могу…

— Я не зналъ, какъ Зинаида Алексѣевна разсталась съ вами. Я думалъ, что она, по легкости, перестала участвовать въ вашей дѣятельности. То, что вы мнѣ сообщили, очень важно. Но это не измѣняетъ моей идеи… Она все-таки уважаетъ васъ и сочувствуетъ вамъ. Это несомнѣнно. Стало быть, если-бы вы пожелали обратиться къ ней, она выслушаетъ отъ васъ все съ полнымъ уваженіемъ.

— Я не знаю, — промолвила Катерина Николаевна и покачала головой.

— Повѣрьте, повѣрьте. Она знаетъ, какъ вы на меня смотрите, какъ на дѣятеля.

Кучинъ приэтомъ точно что-то проглотилъ.

— Вашъ взглядъ на меня не подкупленъ въ хорошую сторону. Но вы можете говорить обо мнѣ, какъ о человѣкѣ, который ее любитъ горячо и самоотверженно…

— Вы желаете, чтобы я была посредницей?

— Катерина Николаевна! Тутъ нѣтъ ничего оскорбительнаго. Это доброе дѣло. Дѣвушка можетъ погибнуть. Ей хочетъ посвятить всю жизнь свою человѣкъ, неспособный привести ее ко злу.

— Но что-же я могу… — начала опять Каверина Николаевна.

— Скажите ей все это, умоляю васъ… Я чувствую, что теперь въ пей происходитъ роковой переломъ… И тутъ любовь самоотверженнаго человѣка, особливо если объ ней заговоритъ такая особа, какъ вы… Пускай она послушается одного голоса благоразумія. У ней разсудочный умъ… Я ничего больше не желаю…

— Такъ вамъ угодно, стало быть, — спросила Катерина Николаевна, — чтобы я отъ вашего имени сдѣлала предложеніе госпожѣ Тимофѣевой?

— Прошу у васъ, какъ милости, — прошепталъ Кучинъ, низко наклоняя голову. — Если вы только вѣрите моему чувству, — а вы не можете ему не вѣрить, — вы найдете слова убѣжденія…

Катерина Николаевна хотѣла-было наотрѣзъ отказать ему, но у ней не хватило духу выговорить отказъ. Онъ ей показался въ эту минуту слишкомъ жалокъ.

— Я даже не знаю, гдѣ она живетъ… — промолвила она.

— Вотъ ея адресъ.

Кучинъ подалъ ей тоже заранѣе приготовленную бумажку и поднялся съ мѣста.

— Моя благодарность, произнесъ онъ торжественноумиленнымъ тономъ, — не знаетъ предѣловъ.

Катерина Николаевна должна была пожать протянутую ей холодную и влажную руку.

— Я счастливъ безмѣрно, заключилъ Кучинъ, — что могу написать Александру Дмитріевичу отрадное письмо…

— И онъ умильно улыбнулся. У него было, кажется, поползновеніе нагнуться и поцѣловать руку Катерины Николаевны, но онъ удержался.

Беззвучно выплылъ онъ изъ гостиной; а Катерина Николаевна все еще стояла у своего кресла, держа въ рукахъ бумажку съ адресомъ Зинаиды Алексѣевны.

Потомъ она круто повернула и заходила по гостиной. Ей хотѣлось и плакать, и излиться передъ кѣмъ-нибудь, но не передъ Борщовымъ. Вслѣдъ за тѣмъ досада взяла верхъ и весь визитъ Кучина, его «миссія», и личная просьба — все это показалось ей возмутительной іезуитской комедіей, на которую она поддалась, какъ дѣвчонка, и даже прослезилась въ его присутствіи!…

Болѣзнь Александра Дмитріевича и слова его письма опять кольнули ее. Она остановилась посреди комнаты въ раздумьѣ. Ей захотѣлось сейчасъ-же отвѣтить ему… но длинный носъ Кучина и его слащавый тонъ снова представились ей и она снова вознегодовала на себя и на его интригу. Какъ могъ онъ сдѣлаться повѣреннымъ сердечныхъ тайнъ ея мужа? Неужели Александръ Дмитріевичъ не нашелъ никого, болѣе подходящаго? Наконецъ, почему онъ прямо не обратился къ ней?…

Этотъ вопросъ заставилъ ее покраснѣть, хотя никто, въ эту минуту, не смотрѣлъ на нее. Была-ли она въ правѣ упрекать его? Онъ какъ-бы высказывалъ свою вину передъ ней, а она ни въ чемъ обвинить его не могла. Даже отказъ развестись съ ней вытекалъ логически изъ его принциповъ, и она должна была ихъ уважить…

Очень тяжело было Катеринѣ Николаевнѣ.

Въ дверяхъ гостиной показался Борщовъ.

— Ушолъ гость? тихо спросилъ онъ.

Она вздрогнула всѣмъ тѣломъ и тревожно взглянула на него.

— Ушолъ, отвѣтила она глухо.

— Съ какой-же дипломатической миссіей являлся?

— Желаетъ сочетаться законнымъ бракомъ съ госпожой Тимофѣевой!

— Какой это? Той, которая…

— Да, перебила Катерина Николаевна, — съ той самой.

— Да тебѣ-то какое до этого дѣло?

— Ну, разсудилъ, что мое посредничество будетъ всего дѣйствительнѣе.

И она усмѣхнулась, скрывая неисчезнувшее еще волненіе.

— И только? значительно спросилъ Борщовъ.

— И только, рѣзко отвѣтила она и, не желая продолжать разговора, прошла въ свои кабинетикъ.

Ей сдѣлалось очень неловко.

— Ты что-же ему отвѣтила? крикнулъ ей вслѣдъ Борщовъ.

— Онъ мнѣ показался очень жалокъ… послышалось Борщову; а дальше онъ уже не слыхалъ: дверь захлопнулась,

Смущеніе Катерины Николаевны не укрылось отъ Борщова. Онъ нахмурился; но къ ней не пошелъ и тотчасъ-же уѣхалъ.

Отчего Катерина Николаевна скрыла отъ него «миссію» Кучина?

Въ отвѣтъ на это надо разсказать, какъ шла въ послѣдніе три мѣсяца ихъ интимна я жизнь. Размолвокъ между ними не было. Борщовъ такъ себя держалъ съ ней, что сцена съ нимъ была-бы невозможна. Но съ каждымъ днемъ являлись разныя «умолчанія», какъ называлъ ихъ про себя Борщовъ. Начали они являться извнѣ, отъ общихъ мотивовъ ихъ совмѣстнаго «дѣла».

Катерина Николаевна не могла справиться съ порывистостью своей натуры. Она скоро раздражалась. Попавъ на тему «безпочвенности» разныхъ просвѣтительныхъ затѣй, она перенесла разъѣдающій анализъ и на все общество, на всю страну, гдѣ ей суждено было жить и дѣйствовать.

Борщовъ слѣдилъ за этой головной работой своей подруги и старался удержать ее въ предѣлахъ той «вѣры», которая жила еще въ немъ. Между ними стали довольно-таки часто возникать если не споры, то пренія. Въ нихъ Катерина Николаевна начала держаться довольно рѣзкаго и насмѣшливаго тона надъ «наивностью» Борщова. Онъ иногда горячился; чаще-же огорчался и видѣлъ, что его доводы не дѣйствуютъ…

Это замѣтно отразилось на всемъ его душевномъ складѣ. Онъ сталъ задумываться, избѣгать теоретическихъ разговоровъ съ Катериной Николаевной и съ каждымъ днемъ все больше и больше терялъ довѣріе къ своимъ нравственнымъ силамъ. Вотъ почему его румяныя щеки поблекли, явились въ бородѣ сѣдые волосы и станъ сгорбился.

Катерина Николаевна, придя въ свой кабинетикъ, сѣла къ столу, вынула изъ кармана письмо Александра Дмитріевича и медленно перечитала его. Слезы прокрались еще разъ на ея рѣсницы. Письмо, дѣйствительно, отзывалось близкой смертью и пропитано было сосредоточенной и роковой страстью.

«Неужели онъ такъ любитъ меня?» — вотъ какой вопросъ кольнулъ ее въ сердце — въ первый разъ съ тѣхъ поръ, какъ она рѣшила не быть болѣе женой Александра Дмитріевича Повалишина.

Доказательство было на-лицо. Три мѣсяца раньше Катерина Николаевна осталась-бы совершенно равнодушной къ размѣрамъ любви своего супруга, но въ эту минуту ея мысли подчинились ея настроенію.

«Мы ищемъ все дѣла съ Павломъ Михайловичемъ, говорила она про себя; — но мы мало дѣлаемъ простого добра, вотъ такого, которое не требуетъ никакой пропаганды, никакихъ усилій, никакого навязыванья. Человѣкъ живетъ точно въ изгнаніи, умираетъ, убитъ горемъ, и это горе дала ему я, я — и никто больше. Онъ, какъ благодѣянья, проситъ одного: узнать отъ меня, что я счастлива, прочесть нѣсколько строкъ моихъ, написанныхъ дружескимъ тономъ! Вотъ оно, дѣятельное добро. Какъ легко его дать! Чего оно стоитъ? И то-ли можно-бы было дать этому человѣку? Неужели онъ не заслуживаетъ теплаго отзыва, человѣчнаго участія? Поѣхать къ нему, прожить съ нимъ нѣсколько мѣсяцевъ другомъ, сестрой, закрыть ему глаза, скрасить ему послѣдніе часы!… Банально! буржуазно! пахнетъ нѣмецкой цедрой! закричатъ иные люди «дѣла». А Павелъ Михайловичъ? Онъ не закричитъ. Если сказать ему: «я ѣду къ Повалишину вотъ потому-то и потому-то», онъ дастъ даже свое одобреніе, но это-то одобреніе и убьетъ то, что въ такомъ поступкѣ будетъ простого, естественнаго, задушевнаго. Онъ разберетъ его «съ цивической точки зрѣнія», начнетъ доказывать, что я не имѣю никакого повода считать себя передъ Александромъ Дмитріевичемъ въ чемъ-либо виноватою, что мое желаніе — желаніе женщины съ благородной натурой и безъ всякихъ предразсудковъ. Къ этому онъ прибавитъ, что такое добро не должно все-таки поглощать всего нравственнаго существа женщины, что элементу жалости не слѣдуетъ слишкомъ давать развиваться въ ущербъ высшимъ задачамъ женщины-гражданина. Все это будетъ умно, даже симпатично и… прѣсно. Но вѣдь я не поѣду къ Александру Дмитріевичу. Стало быть, нечего объ этомъ заводить и рѣчь».

Она прервала нить этихъ соображеній, вынула изъ бювара листъ почтовой бумаги и поставила число; потомъ опять задумалась.

«А если не говорить о желаніи проститься съ мужемъ (она такъ и выговорила про себя «съ мужемъ»), то нельзя или не къ чему говорить и о письмѣ. Скрывать?»

Лицо Катерины Николаевны подернулось опять легкимъ румянцемъ. Что-либо скрывать было для нея ножъ острый, по гордости и любви къ свободѣ.

«Но я вѣдь скрывала-же отъ мужа, вдругъ спросила она, — мои отношенія къ Борщову до самой той минуты, когда пришла къ нему въ кабинетъ объявить, что я не жена ему? Обмана, то есть грубой лжи, въ моемъ поведеніи не было; но искренности тоже не было. Быть можетъ, приходи я къ нему, какъ къ старшему товарищу, каждый вечеръ, и разсуждай вслухъ о моемъ сближеніи съ Борщовымъ…»

Она не докончила и встала. Ее точно испугало новое направленіе ея мыслей. И не за что ей было схватиться, что-бы удержало ихъ на этой наклонной плоскости.

«Я могу сказать Борщову о письмѣ къ Александру Дмитріевич у… Но я уже промолчала о «миссіи» Кучина. Съ перепиской будетъ, въ сокращенномъ размѣрѣ, тоже, что и съ планомъ поѣздки въ Ниццу. Довольно разсужденій!»

Минуту спустя она, съ разгорающимся лицомъ, писала скоро и порывисто, низко нагнувшись надъ бумагой.

Борщовъ вернулся къ обѣду. Онъ обыкновенно заходилъ въ кабинетикъ Катерины Николаевны предъ самымъ обѣдомъ. Но на этотъ разъ прошелъ прямо въ столовую, когда человѣкъ доложилъ ему, что кушать готово.

Катерина Николаевна вышла къ столу съ пылающими щеками. Это, разумѣется, бросилось ему въ глаза.

— Что ты, писала что-ли? осторожно спросилъ онъ.

— Писала, проговорила она, глядя на суповую чашку, изъ которой она въ эту минуту черпала. — Лизы нѣтъ? замѣтила она, поглядѣвъ на пустой третій приборъ.

— Вѣрно, матери совсѣмъ плохо. Ты была у ней вчера?

— Была.

— Какова она?

— Не хороша.

Въ головѣ Борщова мелькнуло нѣсколько вопросовъ. Онъ чувствовалъ, что Катерина Николаевна какъ-будто стѣснена, но не хотѣлъ ни о чемъ ее допрашивать.

А она, дѣйствительно, была стѣснена. Письмо она написала и оно вышло у ней очень теплое. Когда она его перечитывала, то чуть-чуть не разорвала, но внутренній голосъ прошепталъ ей слова кротости, и сознаніе чего-то похожаго на вину охватило ее.

Она не разорвала письма, а запечатала его. Съ этой минуты между нею и Борщовымъ выросло что-то, чего прежде не было. Говорить о своей перепискѣ съ мужемъ она рѣшительно не могла; но была-бы рада, если-бъ онъ самъ сдѣлалъ ей какой-нибудь вопросъ, позволяющій дойти до этого сюжета.

Вопросъ не являлся.

— Лиза скоро останется сиротой, выговорилъ Борщовъ не то вопросительно, не то утвердительно.

— Да, подтвердила Катерина Николаевна.

— Ты видѣла у Надежды Сергѣевны эту… Авдотью Степановну?

— Она не отходитъ отъ нея.

— Говорила она тебѣ что-нибудь насчетъ процесса?

— Какже. Она положительно надѣется выиграть.

— Какая привязанность въ этой женщинѣ къ Загаринойі А больше, кажется, ее ни на что не подвинешь!

— Я пробовала, откликнулась Катерина Николаевна, — но она отвѣчаетъ мнѣ все мистически…. говоритъ, что только Загарина и судьба Лизы и удерживаютъ ее «въ мірѣ», какъ она выражается… Мы съ нашей діалектикой безсильны съ такими натурами, закончила она и почти язвительно усмѣхнулась.

— Бѣда не большая! — замѣтилъ суховато Борщовъ.

— Ты ошибаешься! — вскричала Катерина Николаевна. — Это показываетъ, что мы съ тобой — жалкіе теоретики.

— Можетъ быть.

Разговоръ прервался.

— Тебя, кажется, очень разстроилъ этотъ Кучинъ? началъ нерѣшительно Борщовъ: — и зачѣмъ ты выслушивала его любовную исповѣдь? Все это, навѣрно, была комедія. Неужели ты будешь посредницей между нимъ и Тимофѣевой?

— Каковъ-бы ни былъ Кучинъ, отвѣчала Катерина Николаевна, — право, ей гораздо лучше выдти за него, чѣмъ искать midi à quatorze heures.[37]

— Не понимаю, какъ-бы про себя промолвилъ Борщовъ.

Катерина Николаевна ничего не сказала на это.

Конецъ обѣда прошелъ почти въ молчаніи. Въ первый разъ обоимъ было неловко. И ей и ему хотѣлось, чтобы Лиза пришла наконецъ; но Лиза не явилась. Вставъ изъ-за стола, они разошлись по своимъ комнатамъ. Катеринѣ Николаевнѣ одной сдѣлалось еще тяжелѣе, чѣмъ было за обѣдомъ.

Борщовъ боялся задать себѣ какой-нибудь вопросъ о своемъ супружескомъ счастьи, но онъ видѣлъ, что отъ него что-то притаили…

II.

Лиза не возвращалась домой, то-есть къ Борщовымъ, у которыхъ она жила уже около трехъ мѣсяцевъ, до поздняго вечера.

Она провела этотъ день не у одной матери. Надежда Сергѣевна таяла какъ свѣчка, и дѣвочка видѣла и сознавала это. Съ каждымъ днемъ она все больше и больше пріучала себя къ мысли, что вотъ скоро она останется безъ своей мамы. Она перестала даже плакать, сдѣлалась очень молчаливой и на переносицѣ у ней явилась морщинка.

Во время обѣда Борщовыхъ, Лиза шла изъ лечебнвцы, гдѣ лежала ея мать, къ Сашѣ Чернокопытову. Ея пріятель наканунѣ заболѣлъ.

Лиза нашла, что Сашѣ хуже, и даже начала дѣлать рѣзкія замѣчанія его отцу и матери. При ней пріѣхалъ докторъ. Она и съ нимъ вступила въ пренія. Докторъ назвалъ ее «глупой дѣвчонкой» и она очень огорчилась.

У кровати Саши она просидѣла до одинадцатаго часа. Съ нимъ начался бредъ. Въ бреду онъ произносилъ всякія англійскія слова. Интонація этихъ словъ казалась ей ужасно смѣшной; но она удерживалась и лицо ея принимало тот-часъ-же суровое выраженіе.

«Вотъ и онъ умретъ!» сказала она и цѣлые полчаса глядѣла на своего товарища неподвижными глазами…

Катерина Николаевна была еще въ своемъ кабинетикѣ, когда Лиза вернулась.

Ей отвели небольшую комнату рядомъ съ этимъ каби-нетикомъ.

Услыхавъ, что въ Лизину комнату кто-то вошелъ, Катерина Николаевна окликнула:

— Это вы, Лиза?

— Я, отвѣтила громко дѣвочка и, постучавшись въ дверь, спросила — къ вамъ можно?

— Войдите, пожалуйста, крикнула Катерина Николаевна.

Лиза вошла, не успѣвъ снять шляики и своей пеиз-мѣнной кофточки, изъ которой она сильно выросла.

— Я нынче такъ поздно вернулась, начала она болѣе объяснительнымъ, чѣмъ извинительнымъ тономъ.

— Мамѣ дурно? — спросила безпокойно Катерина Николаевна.

— Да, ей сегодня хуже, чѣмъ вчера… Я у ней была до пяти часовъ, а потомъ сидѣла у Саши…

— У вашего пріятеля?

— Онъ очень боленъ, бредитъ, и отъ него такъ и пышетъ: ужасный жаръ. И лечатъ его такъ глупо. Мнѣ хочется попросить васъ написать вашему доктору, тому, что былъ когда-то у мамы… Пускай онъ осмотритъ Сашу. Я боюсь, что у него опасное что-нибудь.

Лиза сѣла и начала подробно объяснять Катеринѣ Николаевнѣ, почему ей кажется, что у Саши Чернокопы-това опасная болѣзнь. Катерина Николаевна слушала ее разсѣянно, что Лиза вскорѣ и замѣтила.

— Вы напишете вашему доктору? — спросила она, прерывая свой разсказъ.

— Хорошо, непремѣнно, успокоила ее Катерина Николаевна и чуть замѣтно зѣвнула.

Лиза встала, пожала ея руку и удалилась медленно, въ раздумьѣ.

Съ тѣхъ поръ, какъ она жила у Борщовыхъ, она стала держаться взрослой дѣвушкой. И Катерина Николаевна, и Павелъ Михаиловичъ обращались съ ней, точно съ равной себѣ по лѣтамъ, и ея тонъ потерялъ почти всякую дѣтскость. Ее ни въ чемъ не стѣсняли. Она могла приходить и уходить когда хотѣла. За обѣдомъ ее старались развлекать. Катерина Николаевна давала ей интересныя книжки и предлагала подготовлять ее къ классамъ гимназіи. Лизѣ не было однако уютно въ ея новомъ жилищѣ. Она не дичилась Борщовыхъ, говорила съ ними совершенно свободно, называла ихъ про себя «des gens moraux» [38], но не могла сойдтись съ ними потеплѣе. Въ Катеринѣ Николаевнѣ она не находила той ласки, къ какой привыкла съ матерью. Вскорѣ послѣ своего переѣзда къ Борщовымъ она спросила ее:

— У васъ вѣдь не было дѣтей?

— Пѣтъ, отвѣчала та спокойно.

— То-то, сказала значительно Лиза.

Она про себя давно рѣшила, что у Катерины Николаевны дѣтей не было, потому что въ ней не чувствовалось матери.

Лиза очень мало бывала дома — только по вечерамъ, которые она больше все проводила у себя въ комнаткѣ; но ей скоро начало дѣлаться скучно съ Борщовыми. Она не могла попасть въ тонъ ихъ разговоровъ, потому что они были все какіе-то особенные; а когда кто-нибудь изъ нихъ обращался къ ней, ей ненравилось то, какъ они это дѣлаютъ, хотя съ ней вовсе не обходились свысока.

«Какіе они странные», почти каждый день повторяла она, ложась спать. Сначала ее огорчило то, что ей не удается жить съ ними «en bons camarades», что ей неловко приласкаться къ Катеринѣ Николаевнѣ, когда всгрустнется, но потомъ она начала всматриваться въ жизнь этихъ супруговъ, наблюдать ихъ и передумывать то, что она замѣчала и слышала.

Всѣ сравненія Лизы, когда дѣло- шло о женщинахъ, начинались съ ея мамы. Мама была для нея основнымъ мѣриломъ, къ которому она сводила каждую женскую личность, желая по-своему разумѣнію опредѣлить, что она такое.

«Мама моя работаетъ, она prolétaire, разсуждала Лиза: — а что дѣлаетъ Катерина Николаевна? Она не обязана каждый день работать. Она можетъ и ничего не дѣлать, не одинъ день, но и цѣлый мѣсяцъ, цѣлый годъ, если ей угодно. Книжки она читаетъ; но она не пишетъ статей. Стало быть, можетъ и не читать. Но отчего-же это она все такъ волнуется? Съ Борщовымъ она говоритъ про какой-то пріютъ. Iis font de la bienfaisance… [39] У нихъ есть деньги. Это хорошо. Между собой они очень ужь серьезны… On dirait quils font du sacerdoce [40]. И я не знаю, весело-ли имъ бываетъ, когда они остаются вдвоемъ.»

Чѣмъ больше чертъ домашней жизни Борщовыхъ подмѣчала Лиза, тѣмъ сильнѣе становилось ея недоумѣніе. Она не знала, что у Катерины Николаевны былъ прежде другой мужъ; но о свадьбѣ Борщова она тоже никогда не слыхала. Лиза знала, что такое «unmenage de Paris». Это выраженіе она давно прочла, и ей почему-то съ первыхъ дней показалось, что Борщовъ и Катерина Николаевна «не настоящіе мужъ и жена».

Она вскорѣ увидала, что у Борщовыхъ нѣтъ общества. Къ Павлу Михайловичу являлись утромъ по дѣламъ разные господа, но у Катерины Николаевны не было совсѣмъ почти знакомыхъ. Вечера она проводила всегда одна или съ Борщовымъ. Изрѣдка они ѣздили въ театръ. Иногда заходилъ какой-нибудь мужчина, знакомый Борщова. Тогда поднимались большіе споры и продолжались далеко за полночь. Лиза сидѣла въ уголку и слушала. Говорили все «хорошія вещи», какъ она выражалась про себя; но глядя на Катерину Николаевну, дѣвочка замѣчала, что Борщовъ и его пріятели имѣли совсѣмъ другой тонъ, чѣмъ она..

«Нѣтъ, ей не хорошо», рѣшила Лиза. Послѣ того ей очень часто хотѣлось заговорить съ Катериной Николаевной теплѣе, но это не удавалось.

Стали являться къ Катеринѣ Николаевнѣ и женщины. Лиза и ихъ осмотрѣла и нашла, что онѣ должно быть изъ «prolétaires». Ихъ разговоры находила она менѣе занимательными, чѣмъ мужскіе, но опять-таки замѣтила, что онѣ и не подходятъ къ Катеринѣ Николаевнѣ. «Non, elles ne sont pas de son bord!» рѣшила она…

Придя въ свою комнатку, Лиза начала раздѣваться. Она думала о матери и Сашѣ. Передъ ней какъ-то особенно ясно стояли двѣ смерти. Не черезъ недѣлю, такъ черезъ мѣсяць она останется сиротой. Это слово она произнесла отчетливо и не расплакалась. Слезы все рѣже и рѣже появлялись на ея рѣсницахъ. Каждый день, ложась въ постель, она перебирала всѣхъ, кого она любила, и готовилась потерять ихъ. На Бенескриптова она смотрѣла уже какъ на покойника. Она знала, что онъ въ Петербургѣ: но онъ не шолъ и Лиза понимала, что это значитъ. О немъ она съ матерью больше уже не говорила. Въ послѣднее время она очень подружилась съ Авдотьей Степановной. Думая о своемъ скоромъ сиротствѣ, она спрашивала себя, у кого ей будетъ лучше жить — у Борщовыхъ или у Авдотьи Степановны? Оставаться у Борщовыхъ вплоть до своего совершеннолѣтія она не желала; но знала, что мать ея поручитъ ее имъ-же. Ей-бы гораздо пріятнѣе было жить у Авдотьи Степановны, хотя она и бывшая femme du lac». Лиза чрезвычайно скоро поняла эту женщину, тронулась ея чувствомъ къ матери и привязалась къ ней точно къ меньшой сестрѣ, которую она хотѣта-бы воспитать по своему и выучить всему тому, чему ее учили.

Лиза знала, что Авдотья Степановна живетъ въ Петербургѣ только для ея матери. Нѣсколько уже разъ слышала она отъ нея фразу:

— Пора мнѣ изъ міра вонъ!

И когда Лиза спрашивала ее:

— Куда-же?

Авдотья Степановна отвѣчала:

— На Волгу, къ себѣ уѣду.

Волга представлялась Лизѣ какой-то бездной, куда Авдотья Степановна погрузится навѣки. Она боялась разспрашивать ее подробнѣе. Для нея ясно было, что на Волгу съ Авдотьей Степановной она ѣхать не можетъ.

Авдотья-же Степановна говорила ей, что она будетъ скоро богата, что ей достанется большое наслѣдство. Это наслѣдство сердило Лизу.

«Отчего-же оно приходитъ теперь, спрашивала она, — когда мамѣ осталось такъ мало жить! Сначала ей дали измучить себя, а потомъ передъ смертью сдѣлаютъ ее богатой».

Иногда ей хотѣлось быть очень богатой, чтобы освободить всѣхъ, кто моритъ себя работой, дать имъ свободно вздохнуть, а себѣ оставить столько, чтобы не быть жертвой.

«Je ne veux pas être exploitée!»[41] восклицала про себя дѣвочка въ концѣ такихъ разсужденій.

И въ эту ночь, засыпая, она страстно хотѣла разбогатѣть, чтобы созвать консиліумъ изъ всѣхъ знаменитыхъ докторовъ, спасти маму и Сашу Чернокопытова… Съ этой мечтой она и заснула.

Полуночныя думы Катерины Николаевны были иного рода. Когда Борщовъ приблизился къ кровати, она притворилась спящей, но не могла заснуть до ранняго утра. Никогда еще она не испытывала такого недовольства собою. Въ самыя трудныя минуты, передъ разрывомъ съ Александромъ Дмитріевичемъ, ей было легче. Тогда кипѣло въ груди ея иное недовольство. Она искала выхода изъ духоты, куда ее втиснула жизнь, и готовилась къ дѣйствительной борьбѣ. А теперь ей ужь больше нечего искать и не съ кѣмъ бороться.

«Я счастлива, писала она сегодня Александру Дмитріевичу, — какъ только можетъ быть счастлива женщина, сознательно живущая».

Какъ противна казалась ей теперь эта фраза и какъ мало она дышала счастіемъ! Но переписывать письмо Катерина Николаевна не хотѣла: оно лежало въ ея письменномъ столикѣ и должно было пойдти завтра заграницу.

Утромъ на ней лица не было. Борщовъ спросилъ ее:

— Не боіьна-ли ты, другъ мой?

Она отвѣчала отрицательнымъ жестомъ головы. Онъ опять воздержался отъ всякихъ разспросовъ и на цѣлый день заперся въ кабинетѣ.

Катерина Николаевна отправила, кромѣ письма въ Ниццу, еще другое письмо, по городской почтѣ, къ Зинаидѣ Алексѣевнѣ Тимофѣевой.

Она поспѣшила сдѣлать это не потому, чтобы хотѣла помириться съ Кучинымъ, но его «миссія» поставила ее къ нему въ обязательное положеніе. Внутренно она была благодарна ему. Когда она подумала о томъ, что Александръ Дмитріевичъ могъ умереть, не получивъ отъ нея ни одного дружественнаго слова, ей стало ужасно стыдно. Миссія Кучина представилась послѣ того нравственнымъ одолженіемъ.

Къ полудню, отъ безсонницы и волненій у нея сдѣлался мигрень и она пролежала въ постели до-шести часовъ и обѣдать не вышла. Сонъ прогналъ ея боль. Часовъ въ семь горничная доложила ей о приходѣ Зинаиды Алексѣевны.

Она попросила ее въ спальню и приняла въ пеньюарѣ и ночномъ чепчикѣ.

Зинаида Алексѣевна вошла съ недоумѣвающимъ лицомъ, но замѣтно была рада видѣть Катерину Николаевну.

— Зачѣмъ вы безпокоились? встрѣтила ее Катерина Николаевна: — вы-бы мнѣ написали, въ которомъ часу васъ всего удобнѣе можно застать.

— Меня? — цѣлый день! — весело отвѣтила Зинаида Алексѣевна: — я вѣдь, по прежнему, баклуши бью! Да что-же вамъ-то безпокоиться: я живу богь-зна-етъ въ какихъ меблированныхъ комнатахъ!

— О! я хожу по всякимъ квартирамъ! вскричала Катерина Николаевна.

— Вы продолжаете ваше дѣло? — спросила Зинаида Алексѣевна очень просто; но этотъ вопросъ показался ея собесѣдницѣ насмѣшливымъ.

— О моемъ дѣлѣ я съ вами не буду говорить, замѣтила она прикусивъ нижнюю губу.

— Почему такъ?

— Потому что я въ вашихъ глазахъ дитя неразумное.

— Мало-ли что я болтаю!…

— Оставимъ эту тему, — перебила Катерина Николаевна — я къ вамъ должна обратиться отъ третьяго лица… съ предложеніемъ.

— Чего? Мѣста? — небрежно спросила Зинаида Алексѣевна.

— Нѣтъ, руки… и если хотите, сердца.

— Вотъ какъ! И кто-же сей несчастный?

— Оставимте этотъ тонъ, заговорила медленно и серьезно Катерина Николаевна, — и позвольте мнѣ исполнить мою роль посредницы. Къ вамъ очень привязался Степанъ Ивановичъ Кучинъ и проситъ васъ быть его женой…

— Кучинъ!… и вы, Катерина Николаевна, сватаете мнѣ его? Позвольте, я совсѣмъ сбита съ толку, ничего не могу сообразить!

Зинаида Алексѣевна даже вскочила съ мѣста.

— Я очень хорошо знала, — возразила Катерина Николаевна, — что васъ удивитъ такое посредничество…

— Я съ облаковъ свалилась!

— Погодите. Вы знаете, какъ я смотрю на Кучина. Моего взгляда я до сихъ поръ не мѣняла.

— Еще-бы!

Но останусь ли я при немъ — это еще вопросъ.

— Почему-же такъ? воскликнула Зинаида Алексѣевна.

Лицо ея выражало и недоумѣніе, и любопытство.

— Да вотъ, видите-ли, добрая моя Зинаида Алексѣевна, — наша съ вами оцѣнка была слишкомъ теоретическая. Кучинъ не образецъ гражданскихъ добродѣтелей, онъ не забудетъ себя и своего самолюбія, но онъ все-таки живой человѣкъ.

— Онъ-то? съ совершеннымъ изумленіемъ вскричала Зинаида Алексѣевна.

— Да, онъ. Мы вотъ, тѣ самые люди, надъ которыми и вы подсмѣиваетесь, мы въ облакахъ паримъ и врядъ-ли что-нибудь путное сдѣлаемъ; а Степанъ Ивановичъ утилизируетъ то, что дѣйствительно существуетъ.

— Для того, перебила ее Зинаида Алексѣевна, — чтобы изъ жидкой благотворительности пустыхъ барынекъ дѣлать себѣ пьедесталъ.

— А лучше было-бы, если-бъ эти барыньки и такой благотворительностью не занимались?

— Однако, вѣдь вотъ вы-же ушли изъ этого міра.

— Обо мнѣ что говорить. Будемъ говорить о Кучинѣ и о васъ. Онъ васъ любитъ, это несомнѣнно.

— Старческая блажь!

Блажь пли нѣтъ, но вы ему на-столько дороги, что онъ самъ явился ко мнѣ, зная мои чувства къ нему, и слезно просилъ меня передать вамъ его предложеніе. Онъ думаетъ, что я для васъ авторитетъ.

— Ну, что-жь такое! возразила Зинаида Алексѣевна. — Въ немъ уязвленная гордость заговорила. Я осмѣлилась отвѣтить ему по своему на его миндальничанье. Вѣдь онъ уже разъ сватался!..

— Тогда вы не пошли за него, а теперь, быть можетъ, и пойдете.

— Это почему?

— Съ тѣхъ поръ вы, вѣроятно, все такъ-же волнуетесь и ищете, и навѣрно ничего не нашли…

— Тише ѣдешь — дальше будешь!

— Полноте, добрая моя! Если вы не имѣете еще никакого прочнаго положенія или не связаны судьбой съ другимъ человѣкомъ, идите за Кучина.

Выговоривъ это, Катерина Николаевна поглядѣла на гостью свою очень спокойно и сложила руки на груди.

— Да неужели вы мнѣ все это серьезно говорите? вскричала Зинаида Алексѣевна.

— Совершенно серьезно.

— Тогда я васъ не узнаю: вы не та Катерина Николаевна, которая возила меня въ Гатчино.

— Та самая.

— Чѣмъ-же васъ прельстилъ такъ почтеннѣйшій Степанъ Ивановичъ? съ задоромъ спросила Зинаида Алексѣевна.

— Онъ, вѣроятно, такой-же, какимъ былъ и прежде, все такъ-же спокойно отвѣтила Катерина Николаевна, — но вы можете сдѣлать его другимъ.

— Покорно благодарю!

Лицо Зинаиды Алексѣевны нахмурилось: Она даже поблѣднѣла и выпрямилась.

— Не раздражайтесь, пожалуйста, заговорила Катерина Николаевна, — а лучше обдумайте этотъ шагъ. На мое посредничество взгляните попроще и не пом інайте меня лихомъ.

— Прощайте! сказала смущеннымъ голосомъ Зинаида Алексѣевна и протянула руку.

Катерина Николаевна пожала и не удерживала гостью.

По уходѣ ея она опустилась глубоко въ кресло и такъ, закрывъ глаза, просидѣла съ добрыхъ полчаса. Сначала ей было очень совѣстно. Она явилась передъ Тимофбевой банальной личностью. Она сватала ее, какъ первая попавшаяся провинціальная кумушка, Потомь ощущініт Катерины Николаевны приняли другой оборотъ. Она увидала въ этомъ сватовствѣ, въ томъ, что она говорила сейчасъ ТимоЛѣевой. сильное впечатлѣніе вчаоашняго. Но такой выводъ не смутилъ ее. Она вотъ и теперь-бы повторила Зинаидѣ Алексѣевнѣ дружескій совѣтъ: выдти за Кучина. На исканіе людей она смотрѣла уже, какъ на наивную затѣю. Исканіе идеала принимало также, въ ея глазахъ, смутный колоритъ, близкій къ скептицизму. И въ такой натурѣ, какъ Зинаида Алексѣевна, она видѣла скороспѣлое олицетвореніе этого скептизма. Ей сдѣлалось просто жалко ее. Она готова была сдѣлать все возможное, чтобы выдать ее за Степана Ивановича.

Всѣхъ этихъ думъ она Борщову не сообщила.

III.

«Нелѣпая барыня! рѣшила Зинаида Алексѣевна, выходя на улицу. — Нелучше моихъ суженыхъ!»

Въ прежнее время визитъ къ Катеринѣ Николаевнѣ сдѣлался-бы для нея предметомъ веселой болтовни съ Карповымъ, но въ этотъ вечеръ она возвращалась домой зная, что придется говорить о другомъ.

Съ зимы много воды утекло. Прядильниковъ, поселявшись у нихъ въ меблированныхъ комнатахъ, сначала хоть и велъ себя странно, не выказывалъ однакожь ничего особенно дикаго. Онъ запирался у себя въ номерѣ, писалъ цѣлые дни, обѣдалъ съ ними вмѣстѣ почти каждый день, иногда смѣялся- и болталъ безъ умолку, иногда-же молчалъ упорно и только грызъ ногти. Вечеромъ онъ опять запирался или пропадалъ изъ дому. Такъ прошло недѣли три. На четвертую показались иные признаки. Петръ Николаевичъ уѣхалъ вдругъ въ Москву и написалъ оттуда такое письмо Карпову, что тотъ полетѣлъ за нимъ и привезъ его уже «совсѣмъ готовымъ», какъ онъ тогда выразился о немъ Зинаидѣ Алексѣевнѣ. Не оставалось другого средства, какъ помѣстить его въ лечебницу душевныхъ болѣзней, гдѣ онъ и сидѣлъ съ тѣхъ поръ. Состояніе его не возбуждало въ психіатрѣ особыхъ опасеній, но стояло все на одной точкѣ. Виды умственнаго разстройства мѣнялись у него чуть не каждый день, на взглядъ Карпова, который вначалѣ навѣщалъ его ежедневно. Потомъ онъ долженъ былъ, по просьбѣ психіатра, отложить свои посѣщенія до болѣе благопріятныхъ дней. Такъ протянулся слишкомъ мѣсяцъ. Карповъ ѣздилъ часто въ лечебницу узнавать, какъ идетъ выздоровленіе, и возвращался всякій разъ все пасмурнѣе и пасмурнѣе… Разговоры его съ Зинаидой Алексѣевной вертѣлись почти исключительно около Прядильникова или другого больного— Бенескриптова.

Онъ тоже былъ плохъ. Запои овладѣлъ имъ сразу и получилъ «правильное теченіе», какъ выражался Карповъ. Промежутки трезвости дѣлались больше, за то періоды болѣзни продолжительнѣе. Жить съ нимъ въ одной комнатѣ не было возможности въ эти періоды. Карповъ помѣстилъ его въ отдѣльной комнаткѣ, но ни онъ, ни Зинаида Алексѣевна не оставляли его безъ призора. Бене-скриптовъ, въ трезвые промежутки, длившіеся по двѣ недѣли и больше, не блажилъ и принялся за работу. Онъ началъ переводъ нѣмецкой книги, переводилъ усидчиво, разговаривалъ съ Карповымъ и Зинаидой Алексѣевной спокойно, о личной судьбѣ не распространялся и ни однимъ словомъ не проговаривался о своей любви…

Трезвый, онъ не шолъ къ Надеждѣ Сергѣевнѣ, боясь найдти ее умирающей. Въ періоды запоя онъ порывался къ ней, но его не пускали изъ дому. Авдотья Степановна писала ему нѣсколько разъ, прося навѣстить Загарину. Онъ отвѣчалъ ей, что не принесетъ съ собою больной никакого утѣшенія. Внутренно онъ страдалъ, но умѣлъ затаивать свои страданія такъ, что только одно вино выдавало его трагическое чувство. Карповъ не далъ ему сгорѣть въ нѣсколько дней, а его крѣпкая натура, схвативши запой, какъ схватываютъ лихорадку, взяла свое и заставила его жить, работать, подавлять въ себѣ душевную горечь и, не мирясь съ своей долей, тянуть лямку труда изъ-за насущнаго хлѣба. Всѣ его деньжонки вышли, а питаться подаяніемъ, даже и въ видѣ дружеской поддержки Карпова, онъ не хотѣлъ. Онъ видѣлъ, что его новые друзья сильно сокрушаются объ его болѣзни, и много разъ просилъ ихъ махнуть на него рукой и покрѣпче его запирать, когда онъ закуритъ.

Надежда Сергѣевна и Лизокъ для него умерли. Онъ уже не любилъ; онъ только оплакивалъ свою привязанность.

Зинаида Алексѣевна, вернувшись домой, прошла мимо каморки, гдѣ жилъ Бенескриптовъ, остановилась и прислушалась. Періодъ болѣзни его длился около недѣли и былъ изъ самыхъ бурныхъ.

Изъ каморки никакихъ звуковъ не долетало, не слышно было даже храпа. Зинаида Алексѣевна двинулась дальше и, подойдя къ комнатѣ Карпова, поглядѣла, есть-ли ключъ въ замочной скважинѣ. Ключъ былъ тутъ.

Она вошла.

Карповъ ходилъ по комнатѣ, опустивъ голову и сильно раскачиваясь на ходу всѣмъ корпусомъ. Онъ не слыхалъ, какъ отворилась дверь.

Зинаида Алексѣевна сейчасъ увидала, что Карповъ очень взволнованъ.

— Давно вы дома? — окликнула она его.

Онъ быстро обернулся.

— Ужь больше часа.

— Ну, что?

— Докторъ говоритъ, что я долженъ совершенно прекратить свои посѣщенія.

— Почему такъ?

— Разныя психіатрическія тонкости началъ выковыривать!

— Надо повиноваться, сказала полушутливо Зинаида Алексѣевна.

— Все это вздоръ! — вскричалъ Карповъ, остановившись посрединѣ комнаты. — Я убѣжденъ, что у Николаича нѣтъ серьезнаго мозговаго разстройства. Это просто страсть его душитъ. Откройте клапанъ — и машина начнетъ дѣйствовать, какъ слѣдуетъ.

— Ну, а какъ-же открыть этотъ клапанъ?

— Вотъ объ этомъ-то я и думаю.

— И надумали что-нибудь?

— Вы, пожалуй, скажите, что глупость.

— А что именно?

— Надо взять за бока Евдокію…

Зинаида Алексѣевна сѣла на диванъ, не снимая съ себя ни пальто, ни шляпы.

— Другими словами? подсказала она.

— Отправляться къ ней съ дипломатической миссіей.

— Съ такой-же, какую Борщова имѣла сегодня ко мнѣ?

— А что она вамъ предлагала?

— Законный бракъ съ Кучинымъ.

— Не можетъ быть! вскричалъ Карповъ.

— Сущая правда.

— И что вы отвѣтили?

— Что жду его завтра съ букетомъ!

Зинаида Алексѣевна разсмѣялась; но тотчасъ-же удержала свой смѣхъ и продолжала серьезнымъ тономъ:

— Объ этомъ-то мы послѣ поболтаемъ, если оно васъ интересуетъ, а вы лучше мнѣ толкомъ разъясните, что вы намѣрены дѣлать у Евдокіи?

— Безъ Евдокіи Николаичъ погибъ!

— Что-жь, вы серьезно хотите склонить ее выйдти за него?

— Мнѣ рѣшительно все равно, въ какой формѣ они сойдутся, въ законной или въ беззаконной…

— Вы сообщали мысль вашу доктору?

— Нѣтъ, да и не думаю сообщать. Онъ, разумѣется, скажетъ, что это въ высшей степени нелѣпо, что одно свиданіе съ Евдокіей можетъ произвести въ мозгахъ Николаича окончательное разстройство. Ужь если я на это рѣшусь, то сдѣлаю по-своему.

— Гдѣ-же вы устроите ихъ свиданіе?

— Николаича я возьму изъ лечебницы.

— Какъ-же можно!., сорвалось у Зинаиды Алексѣевны.

— Да что вы думаете, эти психіатры тонкія наблюденія что-ли производятъ надъ своими паціентами? туману напускаютъ и мямлятъ! Никакого я довѣрія къ ихъ премудрости не имѣю. Ну, рискованный это шагъ. Что-жь изъ того? Либо панъ, либо пропалъ! Въ рукахъ такъ-называемой науки у Николаича, по-моему, всѣ шансы превратиться въидіота. Такъ лучше-же схватить что-нибудь острое и покончить свое бѣдственное бытіе!

— Какъ-же можно шутить! тихо вымолвила Зинаида Алексѣевна.

— Я нимало не шучу, дорогая моя, заговорилъ Карповъ другимъ тономъ, подходя къ ней и беря ее за руку. — Дороже Николаича у меня никого нѣтъ въ мужской половинѣ рода человѣческаго; вамъ это достаточно извѣстно. Стало быть, если я рѣшаюсь на такой экспериментъ, значитъ мнѣ жутко видѣть его въ рукахъ свѣтилъ науки.

— Да вы-бы все-таки поговорили съ свѣтилами. Вѣдь это васъ ни къ чему не обязываетъ.

— Нѣтъ! выговорилъ рѣшительно Карповъ и заходилъ по комнатѣ.

Зинаида Алексѣевна хотѣла что-то замѣтить ему, но остановилась, услыхавъ въ корридорѣ какой-то странный шумъ. Она встала п, прислушиваясь, спросила:

— Что это такое въ корридорѣ?

Карповъ подошелъ къ двери, отворилъ и выглянулъ. За нимъ и Зинаида Алексѣевна.

— Заноси, заноси правѣе! кричалъ мужской голосъ хриплымъ басомъ.

Карповъ узналъ голосъ одного изъ дворниковъ.

— Несутъ кого-то?

Въ отвѣтъ на этотъ вопросъ Зинаиды Алексѣевны, другой такой-же грубый голосъ крикнулъ:

— А ты что-жь не подаешься?..

— Что такое? крикнулъ Карповъ, выходя въ корридоръ и приближаясь къ тому мѣсту, откуда раздавались голоса.

Зинаида Алексѣевна послѣдовала за нимъ.

За уголъ корридора два дворника заносили что-то длинное, что беззвучно поварачивалось въ ихъ рукахъ.

— Что вы несете? спросилъ ихъ Карповъ.

— Да вотъ барина изъ номеровъ. Тяжелый такой, Богъ съ нимъ! проговорилъ осклабляясь тотъ дворникъ, который несъ «тѣло» впередъ, пятясь задомъ.

— Бенескриптов! прошептала Зинаида Алексѣевна.

— Онъ, многогрѣшный, подтвердилъ Карповъ.

— Въ какой номеръ-то? спросилъ его передній дворникъ.

— Вотъ сюда, указалъ Карповъ — да ключа-то нѣтъ, надо спросить ключъ.

Зинаида Алексѣевна побѣжала за ключомъ.

Пока отворили дверь въ коморку Бенескриптова, его длинная фигура покоилась на двухъ парахъ дворницкихъ рукъ. Онъ на секунду очнулся, пробурлилъ что-то совершенно непонятное и опять захрапѣлъ. Лицо его было запачкано, волосы сбиты на лобъ, рукава и половина панталонъ въ грязи. Карпову, и безъ того разстроенному, не на шутку взгрустнулось…

Принесли ключъ и втащили Бенескриптова. Раздѣвать его было крайне затруднительно и съ него стащали только сюртукъ и сапоги. По удаленіи дворниковъ Карповъ заперъ дверь и пошелъ къ себѣ, гдѣ его ждала Зинаида Алексѣевна, немного всегда пугавшаяся «припадковъ» Бенескриптова.

— Ну? — спросила она какъ-то особенно значительно.

— Таковъ неисповѣдимый законъ судебъ, — выговорилъ Карповъ и разставилъ руки.

— Вѣдь его этакъ гдѣ-нибудь задавятъ.

— Держать его взаперти безъ насъ не могутъ…

— Неужели совсѣмъ погибъ? — выговорила съ горечью Зинаида Алексѣевна.

— Здоровъ, и съ запоемъ долго проживетъ; онъ не то, что Николаичъ, у котораго нервы всегда были что твои скрипичныя струны.

— Но куда-жь повело наше леченье? Не лучше-ли было-бы, слѣдуя вашей теоріи, сдѣлать экспериментъ сразу: онъ или сгинулъ-бы, или всталъ-бы на ноги.

— Какимъ-же это образомъ?

— Да посредствомъ любви-же.

— Нѣтъ, тутъ ужь ничего новаго не будетъ. Его надо вонъ изъ Петербурга. Мы его возьмемъ съ собою.

— Будто мы ѣдемъ? — спросила съ разстановкой Зинаида Алексѣевна.

— Черезъ двѣ недѣли все будетъ кончено съ Николаичемъ. Дольше я тянутъ не хочу.

— И тогда?

— Мы пускаемся въ путь.

— А Бенескриптов?

— Суфлеръ того театра, гдѣ мы будемъ украшеніемъ подмосток…

Карповъ проговорилъ эту фразу шутовскимъ тономъ, но сейчасъ-же замолчалъ и уныло поглядѣлъ на Зинаиду Алексѣевну.

— Полноте, Алексѣй Николаевичъ, подзадоривать себя, — промолвила она съ дрожью въ голосѣ и протянула ему руку.

Онъ поцѣловалъ.

— Что-жь прикажете дѣлать? — вскричалъ онъ. — Главу пепломъ, что-ли, посыпать? Глупо все это какъ-то, до надсады глупо! Два хорошихъ человѣка такъ нелѣпо гибнутъ… Честнѣе я не зналъ людей… Николаичъ святой былъ человѣкъ… Мы-то хоть постараемся иначе протрепаться на бѣломъ свѣтѣ, — добавилъ онъ, не вм-пуская изъ рукъ своихъ руки Зинаиды Алексѣевны.

Она примолкла и глядѣла на него мягкимъ, но но восторженнымъ взглядомъ.

— Постараемся, — повторила она.

— Я знаю, вы на меня въ сурьозъ не смотрите… вто всего лучше!

— А вы изъ любви ко мнѣ ни съ ума не сойдете, ни пить не станете по-бенескриптовски? — спросила Зинаида Алексѣевна.

— Нѣтъ, не стану. Стану только васъ… любить.

Слово какъ-бы сорвалось съ губъ Карпова, но звукъ его былъ спокойный и полный.

Зинаида Алексѣевна промолчала и только пожатіе руки отвѣтило Карпову.

— Больше ничего не обѣщаю, — проговорилъ онъ, тихо улыбаясь.

— Довольно и этого.

— И образцовыхъ россіянъ не станете искать?

— Нѣтъ, не стану, — отвѣтила она, радостно улыбаясь.

Точно боясь чего-то, они скоро разошлись. Ни она, ни онъ не начали мечтать, даже и тогда, когда у нихъ на сердцѣ дрожали молодыя силы, кажущія впереди что-то неизвѣданное. Заснули они скоро, и имъ ничего не снилось, хотя кровь и играла въ жилахъ.

«Довольно и этого», повторила про себя Зинаида Алексѣевна, засыпая крѣпкимъ сномъ.

«Вотъ и жена тебѣ, Алеша, проговорилъ Карповъ и добавилъ: — а завтра къ Евдокіи на слезное словоговореніе».

IV.

Авдотья Степановна, въ день визита Карпова, была сердцемъ своимъ и думою очень далека отъ Прядильникова. Она съ утра ждала адвоката, который велъ процессъ по наслѣдству Загариной; онъ долженъ былъ привезти ей извѣстіе, когда будетъ слушаться дѣло окончательно, въ высшей инстанціи.

Въ началѣ двѣнадцатаго дѣвушка доложила ей, что какой-то господинъ, изъ суда, желаетъ ее видѣть по дѣлу.

Горничная жила у вей всего вторую недѣлю. Прежнюю свою прислугу Авдотья Степановна распустила, лошадей больше не держала и довольствовалась горничной и кухаркой.

Неизвѣстнаго посѣтителя она тотчасъ-же велѣла просить, думая, что онъ посланъ ея адвокатомъ.

Она вышла принять его въ гостиную.

Передъ ней стояла лоснящаяся и улыбающаяся фигура Воротилина, отростившаго себѣ весьма порядочное брюшко.

— Господинъ Воротилинъ? — выговорила съ недоумѣніемъ Авдотья Степановна.

Ея лицо, блѣдное и строгое, темный, почти траурный туалетъ и безстрастный взглядъ не смутили Ипполита Ивановича.

— Собственной персоной, — отвѣчалъ онъ, подавшись впередъ брюшкомъ и держа шляпу въ правой рукѣ, точно онъ просилъ съ кружкой подаянія.

— Что вамъ угодно? — кротко и сухо проговорила Авдотья Степановна, не указывая на кресло.

— Разрѣшите присѣсть, — продолжалъ все въ томъ-же пріятельскомъ тонѣ Воротилинъ, двигаясь въ бокъ, по направленію дивана.

— Покорно прошу, — отозвалась Авдотья Степановна, медленно подходя къ дивану.

Ипполитъ Ивановичъ разсѣлся, поставилъ шляпу на полъ и расправилъ свои бакенбарды, получившіе видъ роскошной бороды, раздѣленной на подбородкѣ узкой выбритой полосой. На немъ былъ свѣтлосѣрый весенній сьютъ съ круглыми обрѣзами бортовъ, выставлявшихъ на показъ низъ двубортнаго жилета.

Высморкавшись въ благоуханный батистовый платокъ, онъ обернулся въ полъоборота къ Авдотьѣ Степановнѣ и вскричалъ со смѣхомъ:

— Вы большая шутница!..

Авдотья Степановна поглядѣла на него нѣсколько удивленно, но ничего не вымолвила.

— Вы намъ учинили очную ставку съ Малявскимъ, — продолжалъ онъ, покачиваясь на мѣстѣ, — въ очень забавномъ вкусѣ. Любезнѣйшій Иларіонъ Семеновичъ сначала немного похорохорился, но потомъ взглянулъ на эту водевильную сцену такъ-же, какъ и я…

Авдотья Степановна все смотрѣла на него спокойными глазами и молчала, въ выжидательной позѣ.

— А я васъ прекрасно понялъ, безцѣнная моя Авдотья Степановна, и цѣлую ваши ручки за урокъ. Вы хотѣли намъ показать, что, если на то пошло, вы насъ обоихъ проведете и выведете. Не сомнѣваюсь, нисколько не сомнѣваюсь. Вотъ потому-то я и надумалъ потолковать съ вами попріятельски, съ глазу на глазъ, въ томъ убѣжденіи, что мы сразу поймемъ другъ-друга…

Рѣчь его опять оборвалась. Онъ покосился на Авдотью Степановну и какъ-будто подмигнулъ ей. Его апломбъ не убывалъ отъ того выраженія, съ которымъ она глядѣла на него.

«Господи Боже мой! что за нахалъ!» кротко думала Авдотья Степановна, не волнуясь и не возмущаясь по-прежнему, а точно съ любопытствомъ выжидая, что-то еще онъ скажетъ.

— Но прежде, чѣмъ мы потолкуемъ съ вами по душѣ, — заговорилъ, откинувшись назадъ, Воротилинъ, — объясните вы мнѣ, красавица моя, по какой причинѣ вы совсѣмъ покинули наши грѣшные стогны, въ какихъ преисподнихъ земли вы пропадаете, по комъ носите вы трауръ или что-то въ этомъ родѣ? Скажите, христа ради, что сей сонъ обозначаетъ?

— Все, что вамъ угодно, — беззвучно проговорила Авдотья Степановна.

— Но мнѣ совсѣмъ неугодно, чтобы вы, наша звѣзда, украшеніе Сѣверной Пальмиры, такъ похоронили себя… Для кого? спрашивалъ я тысячу разъ, и сколько ни ломалъ голову, не могъ добиться… Неужели вы оплакиваете генерала Саламатова? Голубушка моя! Да развѣ Петербургъ клиномъ сошелся? Одного вашего взгляда довольно, чтобы здѣсь валялся у ногъ вашихъ десятокъ Саламатовыхъ. Но вы закупорили себя такъ, что и я долженъ былъ прибѣгнуть къ хитрости, чтобы къ вамъ проникнуть!..

Ипполитъ Ивановичъ чувствовалъ себя чрезвычайно блестящимъ въ эту минуту. Прежде онъ съ Авдотьей Степановной никогда не былъ такъ рѣчистъ. Она ему, въ былое время, рта не позволяла раскрыть, чтобы не оборвать. А теперь у него такъ и лилось, такъ и лилось… Ея полутраурный видъ и нелюбезное молчаніе нимало не смущали его.

— Неужели-же, — воскликнулъ онъ, повышая голосъ, — моя стародавняя дружба не заслуживаетъ того, чтобы вы открылись мнѣ! Мнѣ-то можно всякую штуку сообщить. Любовное горе? Поплачемъ вмѣстѣ и поскорѣй зальемъ его струей шипучаго. Доходили до меня слухи, что вы будто-бы изволили втюриться въ какого-то юношу съ черными очами… Ужь не тотъ-ли, котораго я видѣлъ у васъ, годъ тому назадъ, на дачѣ?.. Помнится, что красивыхъ статей мужчина… Но такая-ли вы женщина, чтобы вамъ проливать слезы горячія о какомъ-то черноокомъ мусьякѣ? Конечно, любовь зла, но васъ я ставлю выше всякихъ такихъ душевныхъ болѣзней. Не такъ-ли, красавица моя?

Онъ дотронулся рукой до платья Авдотьи Степановны и на этотъ разъ уже положительно подмигнулъ ей.

Она слегка отодвинулась и строже взглянула на него.

— Вы все безмолвствуете! Это меня, право, приводитъ въ отчаяніе. Ну да Богъ съ вами: подожду другого настроенія. П знаю, что это такъ, капризъ, оригинальная выходка или какая-нибудь блестящая комбинація… вы не такой человѣкъ, чтобы даромъ тратить время. Вотъ почему мнѣ съ вами такъ и легко столковаться… Не правда-ли?

Вопросъ Воротилина опять остался безъ отвѣта, но онъ его долго не ждалъ и заговорилъ снова:

— И въ доказательство, что вы времени не теряете, мнѣ прекрасно извѣстно — вы отпираться, конечно, не будете — какъ вы и никто больше вели и ведете процессъ по наслѣдству Загариной…

Выговоривъ это, Воротилинъ сдѣлалъ паузу.

Авдотья Степановна и на это ничего не сказала.

— Тайны тутъ быть не можетъ: дѣло ведево вами? уже серьезнѣе спросилъ Воротилинъ и нѣсколько нахмурился.

— Да, — отвѣтила наконецъ Авдотья Степановна, не мѣняя выраженія лица.

— Я знаю все досконально, и ужь, конечно, не стану допрашивать васъ, съ какою цѣлью взялись вы за это дѣло. По пословицѣ: рыбакъ рыбака видитъ изъ далека. Вамъ и генералъ Саламатовъ всегда говорилъ, что вы дѣлецъ первостатейный. Вы могли-бы ворочать всѣмъ нашимъ дѣловымъ міромъ! И я убѣжденъ, что вашъ повѣренный потому только и дѣйствуетъ какъ слѣдуетъ, что вы ему указываете на каждомъ шагу, что дѣлать и какъ изворачиваться.

— Я дѣла сама не веду, — вымолвила глухо Авдотья Степановна: — потому что ничего въ законахъ не смылю.

— Не вѣрю, красавица моя, не вѣрю! Вы, быть можетъ, потому и насъ всѣхъ на время покинули, чтобы выучить во всѣхъ его тонкостяхъ десятый томъ. Вижу вашу головку въ каждомъ словѣ вашего повѣреннаго.

— Вы развѣ дѣйствуете въ этомъ дѣлѣ? — вдругъ остановила его Авдотья Степановна.

— Я? вы знаете, что у противной стороны есть другой защитникъ… Меня въ самое послѣднее время попросили дать нѣсколько совѣтовъ. Если-бъ я съ самаго начала былъ приглашенъ, я-бы, конечно, прежде всего явился къ вамъ, и мы съ вами порѣшили-бы полюбовно. Теперь нѣсколько поздновато, но все еще поправимо, такъ-какъ мы наканунѣ кассаціи.

— А коли ея не будетъ? оживленнѣе выговорила Авдотья Степановна.

— Не знаю, дорогая моя, старушка на двое сказала. Мы объ этомъ съ вами въ препирательство вступать не станемъ. Я продолжаю мои соображенія. Вы, какъ умнѣйшій смертный, взяли на себя веденіе этого дѣла не для прусскаго короля, какъ говорятъ французы. Мнѣ разсказывали, будто Загарина умираетъ въ чахоткѣ оставляя малолѣтнюю дочь, и вы такъ умилились этой трагической картиной, что сдѣлались благодѣтельной феей ихъ, взялись на свой счетъ обогатить оную умирающую вдовицу и ея дщерь, стяжатъ этимъ подвигомъ царство небесное…

Онъ расхохотался.

Щеки Авдотьи Степановны подернулись легкой краской. Внутри ея закипѣло, но она сдержала себя и мысленно проговорила:

«Духъ-же смиренномудрія даруй мнѣ рабѣ твоей.»

Воротилинъ долго хохоталъ и, высморкавшись во второй разъ, пододвинулъ кресло ближе къ дивану.

— Мнѣ могли, началъ онъ опять, нагородить еще съ три короба подобныхъ нелѣпостей, но я въ одно ухо впускалъ, а въ другое выпускалъ ихъ. Я, отправляясь отыскивать васъ, дорогая моя, издали видѣлъ, какъ мы съ вами поведемъ разговоръ.

Она слегка усмѣхнулась и вымолвила:

— Я васъ слушаю и жду, какой конецъ будетъ.

Тонъ этихъ словъ, хотя и очень спокойный, слегка передернулъ Воротилина.

— Мы подошли уже къ концу! — вскричалъ онъ. — Вы вели дѣло Загариной на свой счетъ и весьма ловко, стало быть, дешево вамъ его уступать было-бы сумашествіемъ, даже если вы его пріобрѣли и за безцѣнокъ.

— За безцѣнокъ? — машинально повторила Авдотья Степановна, чувствуя, что внутри у пей все больше и больше клокочетъ.

— Я въ это и не вхожу. Допустимъ, что дѣло вамъ досталось задаромъ, но оно вами теперь такъ об-становлено, что за чечевичную похлебку вы его не уступите, ха, ха, ха!… Я-бы и носа своего не показалъ къ вамъ, если-бы не имѣлъ полномочія отъ моихъ довѣрителей предложить вамъ такое удовлетвореніе.

Авдотья Степановна выпрямилась и, прерывая его, спросила безстрастно:

— Какое такое удовлетвореніе?

— Какое вамъ будетъ угодно, красавица моя. Повѣрьте, всякая сумма, не выходящая изъ предѣловъ возможнаго, будетъ выплачена… Да чтобы не переливать изъ пустаго въ порожнее, угодно вамъ удовольствоваться примѣрно пятидесятью тысячами!?..

— Чего? — выговорила Авдотья Степановна, глядя на Воротилина широко раскрытыми глазами.

— Какъ чего!… Вотъ это мило!… Серебряныхъ рублей!… Отъ себя я предложилъ-бы вамъ столько-же фунтовъ стерлинговъ, если-бъ могъ; но и такая сумма, согласитесь сами, кругленькая… И это только вамъ, вамъ въ руки, а вашъ адвокатъ получитъ по условію, все равно, какъ-бы онъ выигралъ процессъ! Право, я, какъ вашъ старый другъ, скажу, что на такія условія можно пойдти!..

На этотъ разъ вышла пауза. Запасъ діалектики Ипполита Ивановича истощился.

Авдотья Степановна не перемѣнила даже позы, приподняла только нѣсколько голову и сказала ровнымъ голосомъ:

— Вы мнѣ предлагаете пятьдесятъ тысячъ?

— Ну, положимъ, шестьдесят...

— Да за что-же?

— Какъ за что?. Отступнаго вамъ предлагаютъ!. . Что это, голубушка моя, вы притворяетесь какой-то непомнящей родства!!.. Вѣдь мы съ вами съ глазу на глазъ бесѣдуемъ. Стало, нечего намъ стѣсняться… Или, можетъ быть, вы тамъ опять засадили какого-нибудь мусьяка?

И онъ разсмѣявшись, указалъ рукой на дверь въ будуаръ.

— Вы мнѣ даете пятьдесятъ тысячъ, продолжала Авдотья Степановна: — даже шестьдесятъ… Ну, я возьму эти деньги, да вамъ-то какая отъ этого польза будетъ?

— Какъ, какая польза? почти возопилъ Ипполитъ Ивановичъ и вскочилъ съ кресла.

— Дѣла я у госпожи Загариной не покупала и адвокату не платила еще ничего. Онъ получитъ процентъ по выигрышу; а если проиграетъ — по условію.

— Прекрасно-съ, уже инымъ тономъ заговорилъ Воротилинъ: — ну, а кто-же заплатитъ ему по условію, какъ вы изволите говорить, если онъ дѣло проиграетъ? Ужь не сама-ли Загарина, такъ-какъ доподлинно извѣстно, что у ней нѣтъ копѣйки сущей, что она и лечится-то на вашъ-же счетъ.

— Это неправда, возразила Авдотья Степановна — я за леченіе ея не плачу. Ей друзья помогаютъ…

— Ну позвольте, голубушка началъ, опять фамильярно Воротилинъ, наклоняясь къ ней, — зачѣмъ-же меня-то, вашего благопріятеля, такъ въ глаза дурачить? Не хорошо-съ! Не великодушно!…

— Я вамъ двухъ разъ одного и того-же повторять не стану, сказала она кротко, но твердо. — Напрасно вы трудились…

— Полноте, полноте, умница моя. Неужели мы съ вами торговаться будемъ? Восемдесятъ тысячь и по рукамъ.

— Лучше вы ихъ предложите повѣренному госпожи Загариной, чтобы онъ отступился; только онъ не отступится, да и вамъ какой-же расчетъ кидать въ печку восемдесятъ тысячъ. Найдется и другой адвокатъ: вы сами-же говорите, что дѣло теперь отлично поставлено.

Съ этими словами Авдотья Степановна приподнялась. Приподнялся и Воротилинъ. Емо пухлыя щеки сильно покраснѣли. Онъ поспѣшно взялъ шляпу съ пола, отступилъ назадъ шага два и дѣловымъ тономъ спросилъ:

— Такъ вамъ не угодно, Авдотья Степановна, принять мое предложеніе!

— Я даромъ денегъ больше не беру, отвѣтила она тихо и вышла изъ-за стола, стоявшаго передъ диваномъ.

— Это ваше послѣднее слово?

— Самое послѣднее.

— Да за кого-же вы, наконецъ, закричалъ Воротилинъ, — меня принимаете? За олуха царя небеснаго, что-ли? Такъ имѣю честь вамъ доложить, что я имъ никогда не былъ. Зачѣмъ это вы, скажите на милость, ка-занскую-то сироту изъ себя разыгрываете? Вѣдь это наконецъ ни съ чѣмъ не сообразно, позвольте вамъ доложить. Хотите торговаться, такъ надо дѣлать это на чистоту. Послѣднее слово — сто тысячъ и ни копѣйки больше!…

— Ни больше, пи меньше, проговорила съ улыбкой Авдотья Степановна: — а просто ни копѣйки. Такъ и для васъ будетъ выгоднѣе.

Воротилинъ схватился за правую половину бакенбардъ и съ азартомъ дернулъ ее.

— Ну, такъ знайте-же, что вы дѣла вашего не выиграете, а если и выиграете, то я похлопочу о томъ, чтобы васъ достойнымъ образомъ предать благодѣтельной гласности! Слышите, я, я постараюсь объ этомъ!..

Онъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ къ двери и остановившись, повернулся на одномъ каблукѣ.

Сто двадцать! — выговорилъ онъ, сдвигая прекурьезно брови.

— Не волнуйте себя, смиреннымъ голосомъ вымолвила Авдотья Степановна и такъ-же смиренно улыбнулась.

— Ха, ха, ха! злобно разразился Воротилинъ. — Вотъ оно какъ. Модныя камеліи за новый промыселъ взялись. Видно выгоднѣе скупать дѣла и набивать имъ цѣну, а на себя личину благочестія надѣвать, въ добрыхъ дѣлахъ упражняться!… Такъ это во французскихъ романахъ хорошо выходитъ, а по-русски — очень жалостно! ужь вы-бы лучше, милѣйшая Авдотья Степановна, генерала Саламатова себѣ въ кампаньоны взяли!.. Счастливо оставаться. Дама съ камельями сѣверной Пальмиры! Только знайте, что благопріятеля вашего Воротилина вамъ въ олухи царя небеснаго не произвести — чиномъ не вышли! Вы скорѣе очутитесь въ Пассажѣ или на Сѣнной, чѣмъ онъ промахнется въ своихъ дѣлахъ. Счастливо оставаться…

Онъ опять повернулся на каблукахъ и его расчесанный затылокъ сверкнулъ проборомъ.

Авдотья Степановна точно приросла къ мѣсту. Вся кровь бросилась ей въ голову. Она хотѣла крикнуть: «Наглецъ! Ступай вонъ!», но голосъ не повиновался ей.

Воротилинъ былъ уже въ передней, когда она очнулась и, подавленная внутренней борьбой, опустилась на диванъ и зарыдала.

Долго текли слезы. Они опустила голову на подушку и такъ оставалась минутъ съ десять. Все успокоилось въ ней. Она осудила себя-же самое въ гордости и порадовалась за Лизу: процессъ былъ выигранъ — подкупъ Воротилина слишкомъ ясно говорилъ это.

Безмятежно и свѣтло сдѣлалось на душѣ Авдотьи Степановны и она благодарила молитвенными словами за испытаніе, посланное ей въ видѣ Воротилина.

Когда она подняла голову съ подушки, въ дверяхъ стоялъ Карповъ.

V.

— Что съ тобой, Дуня?

Съ этими словами Карповъ подбѣжалъ къ дивану и протянулъ обѣ руки Авдотьѣ Степановнѣ.

Она слегка вздрогнула отъ ласковаго и тронутаго звука словъ Карпова и, приподнимаясь, отвѣтила ему радостнымъ пожатіемъ.

— Ты? — вырвалось у нея.

— Что съ тобой? — повторилъ Карповъ.

— Ничего, такъ всплакнулось маленько.

— Я встрѣтилъ на лѣстницѣ господина съ баками… это тотъ адвокатъ… какъ бишь его фамилія?

— Воротилинъ

— Да! я его прекрасно вспомнилъ. Это онъ тебя такъ разогорчилъ? такъ я до его халуйскихъ бакъ доберусь!…

— Полно, Алеша… Стоитъ-ли изъ-за этого волноваться. Прошло ужь то время, когда я такими Воротилиными помыкала… Смирилась я, голубчикъ. Какъ я рада тебѣ! Вотъ утѣшилъ, такъ утѣшилъ. Я знала, что не уѣду изъ Питера, не повидавшись съ тобой.

Все это она говорила, глядя на него добрыми, ласковыми глазами матери и держа его за обѣ руки.

— Какъ ты измѣнилась! — промолвилъ Карповъ, садясь около нея на диванѣ и оглядывая ее.

— Постарѣла?

— Да, если хочешь, и постарѣла.

— Тѣмъ лучше, голубчикъ.

Авдотья Степановна вздохнула.

— Я къ тебѣ съ печальной вѣстью и съ великой просьбой, Дуня, — началъ Карповъ тихо, опуская голову.

— Съ какой вѣстью? — тревожно спросила Авдотья Степановна.

— Ты знаешь-ли, что сталось съ Николаичемъ?

И Карповъ пристально посмотрѣлъ на нее.

— Нѣтъ; вѣдь вы съ нимъ повздорили? Неужто не помирились съ тѣхъ поръ?

— Давно помирились, Дуня. Онъ самъ ко мнѣ пріѣхалъ; это было еще тогда, когда ты съ нимъ что-то такое сдѣлала, послѣ чего онъ и свихнулся.

— Какъ свихнулся?

— Да развѣ ты совсѣмъ о немъ и думать перестала? выговорилъ съ упрекомъ Карповъ. — Сколько времени ты его не видѣла?

— Онъ точно сгинулъ съ того дня, когда я ему сказала, что женой его быть не могу…

— Ты это ему сказала? — съ удареніемъ спросилъ Карповъ.

Въ глазахъ ея Карповъ не прочелъ ни смущенія, ни упорства, ни смѣха. Они были грустны, такъ-жѳ грустны, какъ и все лицо.

— И послѣ того не видала его больше?

— Не вини меня, Алеша, что я бросила его… Мнѣ не одинъ разъ хотѣлось провѣдать его… да зачѣмъ? Другого отвѣта я ему дать не іхіа… грѣшно было-бы тянуть да мучить.

— Отвѣтъ твой убилъ его!

Тутъ Карповъ разсказалъ ей скорбную повѣсть его закадыки. Авдотья Степановна слушала, затаивъ дыханіе и взглядывала на Карпова со слезами на глазахъ.

— И онъ сидитъ тамъ столько времени? — вырвалось у нея, когда Карповъ пріостановился въ своемъ разсказѣ.

— Сидитъ безъ всякой пользы! — вскричалъ Карповъ. Никакимъ психіатрамъ и мудрецамъ науки его не спасти! Спасетъ его одна вещь!

Она опустила голову и молчала.

— Дуня! — началъ умоляющимъ голосомъ Карповъ, схвативъ ее быстро за руку: — слезно прошу тебя!

Она видѣла, что онъ не дурачился. Сердце у ней сжалось, но лицо стало вдругъ спокойно и даже строго.

— Рада-бы душой, Алеша, да какъ?

— Ты знаешь, какъ. Видомое дѣло, что онъ помутился отъ несчастной страсти къ тебѣ! Ты его сама полюбила, ты отдалась ему по доброй волѣ — положимъ, больше изъ жалости; но ты привязалась-же къ нему, какъ сестра, какъ мать, ты поняла, что это за душа, что это за золотое сердце… и вдругъ — все кончено! Сразу разбита жизнь, и такой человѣкъ — нравственный трупъ…

— Что-жь я могу сдѣлать? — повторила Авдотья Степановна.

— Какъ что! — вскричалъ Карповъ. — Будто ты не понимаешь? Будь его женой… возлюбленной, чѣмъ хочешь, только дай ему пожить около тебя, возврати его къ жизни…

— Онъ настаивалъ на женитьбѣ…

— Ну такъ что-жь!

— Женой его я не буду! — твердо отвѣчала Авдотья Степановна, и поднялась съ мѣста. Голосъ ея вдругъ сдѣлался глухъ. Лицо было очень блѣдно.

— Кто тебя неволитъ! — вскричалъ, весь красный, Карповъ. — Не о томъ я тебя умоляю; ты только спаси человѣка!

— Ахъ, Алеша! выслушай-же ты меня!

Она опустилась опять на диванъ и провела рукой по высокому и красивому лбу, гдѣ уже обозначились двѣ морщинки.

— На міру, Алеша, я не жилица, я ужь это тебѣ, кажется, говорила.

— Да это блажь, Дуня!

— Нѣтъ, не блажь!…

Она выговорила это такимъ голосомъ, что Карповъ только тряхнулъ головой и примолкъ.

— Со всѣмъ моимъ теперешнимъ житьемъ я хочу покончить.

— Что-же лучше: законный бракъ?

— Нѣтъ для меня законнаго брака, а особливо съ Николаичемъ. Точно ты этого не разумѣешь, Алеша. Во мнѣ вся любовь перегорѣла, мірская, грѣховная… Да если-бъ я и взяла на себя новый грѣхъ, вошла-бы снова въ связь съ нимъ, развѣ это его вылечитъ?

— Еще-бы!

— Полно, я его лучше знаю. Ему ужь коли что въ голову запало, ничѣмъ ты оттуда не выбьешь. Вѣдь я же его не гнала отъ себя. Отчего-же онъ разумомъ помутился? Оттого, что я замужъ за него не пошла, — вотъ видишь! Точно то-же будетъ и теперь. Зачѣмъ же человѣка опять раззадоривать? Приведемъ мы его въ разсудокъ, по губамъ помажемъ, а тамъ и прощай! Нѣтъ, Алеша, я на это не пойду…

Она опустила голову и лицо ея сильно затуманилось. Карповъ, тоже нахмурившись, молчалъ.

— Тошно мнѣ, что изъ за меня такой славный человѣкъ гибнетъ!.. Но вѣришь ты мнѣ или нѣтъ, это выше силъ моихъ…

Она не выдержала, и тихо заплакала.

Онъ все молчалъ.

— Куда мнѣ спасать другихъ, — шептала она — когда и самой-то не спастись!

— Полно, Дуня, — кротко перебилъ ее Карповъ: — вольно-же тебѣ въ святошество ударяться…

— Но трогай меня, Алеша! тебѣ меня не передѣлать! Каждый свою звѣзду имѣетъ. Ты знаешь, никогда я безчувственной не бывала, а, вотъ видишь, Николаича сумасшедшимъ сдѣлала и совсѣмъ его бросила, и теперь не хочу на твою просьбу склониться… Что-нибудь это да значитъ. Не одна блажь.

Вышла опять пауза. Карповъ сидѣлъ опустя гулову и тяжело дышалъ.

— Коли такъ, — выговорилъ онъ, поднимая голову: — пусть будетъ по-твоему! я знаю, ты не такая женщина, чтобы комедію ломать. Будемъ спасать Николаича своими средствами!

И онъ усмѣхнулся. Авдотья Степановна не видѣла этой усмѣшки.

— Послушай, Алеша, — заговорила она тихо и необычайно нѣжно, придвигаясь къ нему: — поговоримъ лучше по душѣ, какъ быть съ Николаичемъ? Вѣдь лечатъ-же другихъ и не отъ такого безумья. Отчего-же и его не вылечить?

— Сколько-же ему лѣтъ лечиться?

— Да вѣдь онъ всего-то два мѣсяца сидитъ. Ты его безъ толку не бери оттуда, коли хорошій докторъ. А дорого тамъ?

— Сто рублей, — отвѣчалъ, какъ-бы нехотя, Карповъ.

— Ты платишь?

Карповъ промолчалъ.

— Со мною-то что-же секретничать, Алеша? У Николаича не должно ничего оставаться. Онъ мнѣ все прислалъ, что самъ заработалъ. Отказаться тогда нельзя было: онъ-бы опять возвратилъ. Такъ пакетъ у меня до сихъ поръ нераспечатанный и лежитъ. А вѣдь это его деньги.

Карповъ молчалъ.

— Его-ли, спрашиваю я?

— Да коли онъ заработалъ…

— Будь онъ въ своемъ умѣ, его-бы ни за что никто не уломалъ взять эти деньги себѣ, ну а теперь мы возьмемъ грѣхъ на душу, вдвоемъ… Что-жь у меня пакетъ безъ толку будетъ лежать? Возьми ты его!

— Если Николаичъ смотрѣлъ на эти деньги, какъ на чужія, я не могу…

— Алеша! Бога ты не боишься! Ну что-же ты душой-то кривишь! Николаичъ «смотрѣлъ на нихъ»!.. Да ты-то взгляни на нихь иначе! Ужели опять прежняя твоя гордыня? Я своей чести не защищаю… Нѣтъ ея у меня! Поноси меня, ругай меня, я все вынесу, не только отъ тебя, но и отъ такого прохвоста, какъ Воротилинъ. Ну, скверныя мои деньги, подлыя, да какъ-же ихъ извести-то? Въ окно бросить? Такъ это самодурство будетъ. Сдѣлай-же ты мнѣ хоть эту милость, дай скверныя деньги на хорошее дѣло положить!

Она замолкла и вся дрожала отъ волненія.

— Если тебѣ такъ хочется, — заговорилъ Карповъ, — я не могу препятствовать…

— Не считайся ты со мной!..

Авдотья Степановна быстро подошла къ бюро, отворила средній ящикъ и вынула оттуда пакетъ, запечатанный большой печатью.

— Вотъ эти деньги! — выговорила она все еще въ волненіи.

Карповъ поглядѣлъ на пакетъ и не совсѣмъ рѣшительно положилъ его подлѣ себя на диванъ.

— А Бенекриптовъ? — спросила Авдотья Степановна.

— Съ нами, — отвѣтилъ лаконически Карповъ.

— Погибаетъ тоже?

— Запоемъ пьетъ; но я все еще надѣюсь, что онъ справится съ этимъ недугомъ.

— На что-же живетъ-то?

— Работаетъ… переводитъ.

— Много-ли онъ наработаетъ!. Ты, небось, содержишь?

— Нѣтъ.

— Ну, да ужь я знаю… жаль мнѣ малаго, а человѣкъ-то, кажется, хорошій… Нехотя подсобилъ моей голу бушкѣ въ гробъ лечь…

— А отчего-же онъ и пить сталъ, какъ не отъ любви къ ней?

— Въ толкъ я этого не возьму… Онъ-бы пилъ, да хоть трезвый-то къ ней-бы заглядывалъ.

— Ну а ты, Дуня, вотъ не хочешь-же вводить въ обманъ Николаича… такъ и онъ.

— Я судить зря не стану… Онъ гордый, достоинство свое соблюдаетъ… а съ этой слабостью какъ знать, гдѣ онъ очутится… Отъ меня, Алеша, онъ пособія не приметъ… Ну, а ты, когда надо будетъ его поддержать… не побрезгуешь моими скверными деньгами.

И она, выговоривъ это, заглянула ему въ лицо, добродушно улыбнувшись.

— Все это я на себя долженъ взять? Отъ своего имени твоими деньгами обоимъ благодѣтельствовать?

— Да, Алеша, моими скверными деньгами…

— Не мнѣ тебя судить, Дуня, — началъ Карповъ, беря ее за руку, — тебѣ все опостылѣло… Ты жаждешь иного идеала… Недаромъ ты на Волгѣ въ купеческой семьѣ родилась… Ты и найдешь его скорѣе, чѣмъ нашъ братъ, хоть съ перваго разу и кажется, что мы съ тобой одной породы,.

Онъ всталъ, взялъ деньги и засунулъ ихъ въ боковой карманъ. Встала и она.

— Прощай, Алеша… — вырвалось у нея. Обѣ руки ея упали къ нему на плечи. Она крѣпко обняла его, и онъ отвѣтилъ ей горячимъ поцѣлуемъ.

— Не увидимся? — прошепталъ Карповъ.

— На этомъ свѣтѣ не увидимся.

Больше они ничего не сказали другъ другу.

Чрезъ десять минутъ по уходѣ Карпова Авдотьѣ Степановнѣ подали городскую депешу.

Она вся просіяла, прочитавъ ее. Адвокатъ телеграфировалъ ей, что дѣло выиграно. «Наконецъ-то!» воскликнула она про себя.

И въ одинъ мигъ комната, гдѣ она стояла, квартира, домъ, весь Петербургъ точно пропали — и она вырвалась изъ этой темницы. Послѣднее ея дѣло сдѣлано, теперь надо бѣжать безъ оглядки… «спасаться»!..

Но развѣ радостная вѣсть выигрыша процесса излечитъ умирающую Надежду Сергѣевну? Надо ждать ея кончины…

Поспѣшно начала она одѣваться, собираясь въ лечебницу. Съ мыслью скорой смерти Загариной такъ она сжилась, что никакихъ надеждъ, никакихъ молитвъ не было у ней… кромѣ одной молитвы: чтобы страданія умирающей не тянулись такъ долго.

Совсѣмъ собравшись уходить, въ пальто и шляпѣ, Авдотья Степановна вдругъ сѣла посреди комнаты, гдѣ столько было прожито, гдѣ она убила хорошаго человѣка, гдѣ наглецы и черныя души издѣвались надъ ней, гдѣ впервые осѣнила ее мысль о «спасеніи», гдѣ она познала самое себя и «смирилась»…

Прошло десять, двадцать минутъ, полчаса, а она все еще сидѣла посреди комнаты, глубоко задумавшись…

И новое, сперва смутное, но потомъ выясняющееся чувство закралось ей въ сердце и начало щемить… Въ отворенное окно пахнула струя весенняго возфха. Цвѣты изъ гостиной досылали къ ней тонкій, раздражающій запахъ… Лучъ солнца заблестѣлъ на позолоченной спинкѣ стула. Чего-то вдругъ сдѣлалось жаль, точно передъ смертью, точно передъ погруженіемъ въ холодный длинный саванъ… Жить захотѣлось, еще неизвѣданной, но возможной жизнью, съ ея грезами и прельщеньемъ…

Авдотья Степановна вскочила, встрепенулась, провела по глазамъ ладонью руки, точно послѣ тяжелой грезы, и почти выбѣжала въ переднюю.

На лѣстницѣ она почти съ испугомъ поглядѣла назадъ, на дверь своей квартиры, и спустившись внизъ, истово перекрестилась.

VI.

Въ сумеркахъ Лиза шла по тротуару Екатерининскаго канала. Ея крупныя ноги на высокихъ каблукахъ крѣпкихъ ботинокъ звонко отбивали шагъ по плитамъ. Рѣзковатый вѣтеръ раздувалъ ея платье, уже совсѣмъ почти прикрывавшее ноги, какъ у большой. Озабоченное лицо ушло подъ шляпку. Вѣтеръ дулъ ей прямо въ темя и она, подавшись впередъ всѣмъ корпусомъ, усиленно двигалась, дѣйствуя то правымъ, то лѣвымъ плечомъ.

Лиза спѣшила къ Чернокопытовымъ. Саша былъ очень плохъ и она боялась не застать его въ живыхъ. Мать ея какъ-будто нѣсколько оживилась отъ извѣстія, принесеннаго Авдотьей Степановной, и послѣ обѣда уснула. Лиза воспользовалась этимъ успокоеніемъ и побѣжала провѣдать Сашу.

«Ну, мы выиграли процессъ, говорила она про себя, маршируя по неровному тротуару — а что-жь изъ этого? — Я богатая наслѣдница! А никто не хочетъ жить, всѣ умираютъ… Зачѣмъ такъ смѣяться! Это судьба… но зачѣмъ?.. Такъ зло и такъ глупо…»

Она вбѣжала на крыльцо съ старомоднымъ зеленымъ навѣсомъ и поднялась въ четвертый зтажъ.

Изъ темной маленькой прихожей, гдѣ ее встрѣтила старуха съ сердитымъ лицомъ, не то нянька, не то экокомка, Лиза, не спросивъ ни о чемъ, отворила тихонько дверь въ комнатку Саши. Свѣтъ лампочки за зеленымъ абажуромъ чуть-чуть проникалъ темноту, въ которой только привычный глазъ могъ разглядѣть кровать, столикъ и кушетку. У кровати кто-то сидѣлъ. Въ комнатѣ слышалось тяжелое дыханіе.

— Это вы, Марья Павловна? — шопотомъ спросила Лиза.

— Я, — отвѣтилъ скучный женскій голосъ.

Марья Павловна была тетка Саши, старая дѣва, которую ни Саша, ни Лиза не любили. Она «замѣняла» въ эту минуту мать, уѣхавшую со двора.

— Какъ Саша?

— Въ забытьи.

— Вамъ не угодно-ли отдохнуть? я посижу.

Лиза говорила съ ней ласково, но терпѣть ее не могла. Ей хотѣлось какъ нибудь выпроводить ее.

Тетка удалилась, сказавъ, въ которомъ часу давать лекарство. Лиза немного приподняла абажуръ, чтобы разсмотрѣть лицо Саши.

Онъ лежалъ на спинѣ, прикрытый одѣяломъ на груди. Руки падали безжизненно по краямъ постели. Вѣки были опущены, ротъ полураскрытъ. Bee лицо потемнѣло и казалось старымъ, мертвеннымъ.

Екнуло на сердцѣ Лизы. Она сѣла къ столику и развернула книжку, которая была у ней заложена закладкой.

«Да, да, говорила она про себя, пробѣгая глазами по строкамъ, — послѣдніе признаки… вотъ и у Нимейера стоитъ тоже… И какъ можно было такъ глупо лечитьі.. ставить банки! Что за допотопное леченье! Ослаблять безъ всякой надобности… Зачѣмъ-же тогда не пускать кровь?.. Ужь лучше-же цѣлое ведро выпустить!..»

Она взглянула опять на больного. Онъ въ эту минуту заметался. Глаза вполовину раскрылись, голова приподнялась.

Лиза, на ципочкахъ подошла къ кровати.

— Произведенія, — забормоталъ Саша — рисъ, маисъ, индиго, табакъ…

Дальше нельзя было ничего разобрать. Голова опять опустилась на подушку.

Лиза укрыла его одѣяломъ; но чрезъ нѣсколько минутъ Саша высвободилъ изъ-подъ него обѣ руки и началъ ими поводить по воздуху, точно цѣпляясь за что-то.

— Cest fini, — проговорила про себя Лиза по-французски, — il attrape les mouches!..

И она опять взялась за книжку. Тамъ тоже стояло, что хватать руками — предсмертный признакъ.

Лиза выбѣжала изъ комнаты.

— Саша умираетъ! — вскичала она, вбѣгая къ «тетенькѣ», которая прилегла на кушеткѣ и порядочно таки себѣ посапывала.

— Что, что такое? — встрепенулась она, сардиго взглянувъ на Лизу.

— Саша умираетъ! — повторила дѣвочка съ дрожью въ голосѣ.

— Что вы, что вы, милая! да онъ преспокойно спалъ!

— Онъ хватаетъ руками…

— Что хватаетъ?

— Такъ хватаетъ… ловитъ мухъ… я не знаю, какъ это называется по-русски, но это бываетъ только тогда, когда человѣкъ совсѣмъ умираетъ.

Тетенька продолжала смотрѣть на Лизу съ большимъ недоумѣньемъ.

— Вы думаете, — вскричала почти со слезами дѣвочка — что я въ бреду… Подите, посмотрите сами… Я вамъ покажу въ книгѣ, вы не будете удивляться…. Надо другого доктора…

— Совсѣмъ не нужно другого доктора, — отрѣзала тетенька. — Леонидъ Павловичъ прекрасный докторъ и обижать его не слѣдуетъ.

— Ну сдѣлать… une consultation…

— Я безъ Петра Ивановича не могу… Его дома нѣтъ, Мы не такъ богаты, чтобы созывать консиліумъ.

Лиза хотѣла было сказать, что она теперь богата и можетъ помочь имъ, но воздержалась. У ней ничего не было.

— Ну, хоть вашего доктора, — перебила она, — да надо сейчасъ….

— Послать-то кого-же? Кухарка ушедши. Одна Домна осталась.

— Я поѣду, дайте мнѣ адресъ…

— Да какъ-же вы…

— Я, я, скорѣе адресъ!

Черезъ пять минутъ Лиза уже тряслась на извощикѣ по направленію къ Измайловскому полку.

Докторъ былъ холостой и нанималъ маленькій флигелекъ въ три окна. Лизу впустила съ крыльца, выходившаго на дворъ, какая-то худая особа, очень напомина-нающая тетеньку Саши.

tUne vieille fille», подумала Лиза и рѣшительно сказала:

— Доктора просятъ къ Чернокопытовымъ.

— Войдите, — сухо отвѣтила ей особа и ввела ее въ небольшую зальцу.

Посрединѣ, сухощавый, среднихъ лѣтъ господинъ съ длинными бѣлокурыми волосами, длиннымъ носомъ и въ халатѣ, сидѣлъ передъ пюпитромъ и старательно выдѣлывалъ пассажи на віолончелѣ. Ему это стоило ужасныхъ усилій: потъ чуть не градомъ лилъ у него со лба. Онъ дѣйствовалъ и руками и ногами, громко и тяжело отбивая тактъ.

— Саша умираетъ!

Этимъ восклицаніемъ Лаза заставила его прервать свои томительныя упражненія и круто повернуться.

— Чернокопытовъ-съ? — спросилъ онъ въ носъ, скашивая на сторону ротъ.

— Да, да, — говорила, тяжело дыша, Лиза: — онъ умираетъ, у него руки хватаютъ…

И она стремительно показала доктору, какъ руки бродятъ у Саши по воздуху.

Онъ кисло усмѣхнулся и протянулъ деревяннымъ акцентомъ:

— Это ничего не значитъ. Воспаленіе идетъ своимъ порядкомъ… Ну и руки такъ ходятъ.

Онъ не оставлялъ своей віолончели, а, напротивъ, сжалъ ее посильнѣе ногами и бросилъ взглядъ на ноты. Все лицо его говорило:

«Чего тебѣ нужно, глупая дѣвчонка, убирайся ты поскорѣе отсюда и дай мнѣ протвердить пассажъ».

— Васъ просятъ пріѣхать сейчасъ… У меня дрожки, — приставала Лиза, все ближе и ближе пододвигаясь къ докторской віолончели.

— Да вы что хлопочете? — откликнулся все тѣмъ-же тономъ віолончелистъ: — кто-же больше знаетъ, въ чемъ дѣло, я или вы… Очень уже вы, барышня, въ большія норовите.

— Вы не хотите ѣхать? — строго спросила Лиза и вся поблѣднѣла.

— Пріѣду, дайте срокъ, сегодня пріѣду.

— А со мной? У меня дрожки…

— Сейчасъ не могу. Вы видите, я занятъ.

— Если долго, — выговорила она, сдерживая свое волненіе, — я не могу васъ ждать; а скоро, такъ подожду.

— Нѣтъ, вы лучше ступайте себѣ… Говорятъ вамъ, буду.

И онъ началъ дѣйствовать смычкомъ. Віолончель заныла, задребезжала и загудѣла.

Лиза такъ была возмущена, что не могла и заплакать. Она вышла изъ залы, сказавъ громко:

— Играйте, желаю вамъ успѣха!

На дрожкахъ она съ отчаяньемъ спросила себя:

— Куда-же ѣхать?

Доктора она должна была привезти во что-бы то ни стало. Но какого? Мысль ея сейчасъ-же упала на того, который былъ приглашенъ Катериной Николаевной. Но она не знала его адреса. А узнать она могла только у Авдотьи Степановны или у матери въ лечебницѣ.

Тутъ Лиза заплакала горькими слезами.

— Мама теперь умираетъ, — шептала она, — а я ѣзжу… Но вѣдь онъ мальчикъ, его никто не жалѣетъ…

И чѣмъ ближе она подъѣжала къ лечебницѣ, тѣмъ смутнѣе становилось въ головѣ дѣвочки. Она почти забыла, зачѣмъ ѣдетъ, куда и кого ей нужно.

Подъѣхавъ, Лиза вспомнила, что у ней нѣтъ ни копѣйки денегъ. Просить у швейцара она не захотѣла. Мать она ничѣмъ не безпокоила, да можетъ быть у ней и нѣтъ шести гривенъ. Мама ея ничего не тратила. Все ей покупали друзья. А Лиза никогда не спрашивала денегъ у Катерины Николаевны.

Робко, съ неизвѣданнымъ замираньемъ сердца вошла Лиза въ корридоръ, въ концѣ котораго была комната Загариной.

Въ немъ стояла обычная тишина; но Лизу эта тишина обдала новымъ страхомъ. Она еще была въ началѣ корридора, когда изъ дверей комнаты ея мамы показалась высокая мужская фигура и, озабоченно опустя голову, прошагала вглубь.

— Докторъ былъ… — прошептала Лиза — въ этотъ часъ…

Холодныя капли почувствовала она на лбу и, остановившись, прислонилась къ стѣнѣ. Ей сдѣлалось страшно приблизиться къ двери и отворить ее.

Она начала прислушиваться. Никакого звука не доносилось ни откуда, потомъ кто-то кашлянулъ, но ближе, надъ самымъ почти ухомъ Лизы. Кашелъ этотъ былъ знакомъ ей: тутъ жилъ старикъ больной. Она съ нимъ всегда раскланивалась.

Держа ручку двери, Лиза еще разъ прислушалась.

Ничего не доходило изъ комнаты.

Когда она надавила ручку и дверь подалась, у ней сперлось дыханіе и въ первую минуту, стоя на порогѣ, она ничего не могла разглядѣть. Кровать помѣщалась направо отъ входа, за печкой, въ полусвѣтѣ. Позади ея свѣтъ падалъ изъ-подъ лампы съ зеленымъ абажуромъ. Въ комнатѣ было душно и стоялъ тотъ особый воздухъ, который образуется вокругъ тяжелаго грудного паціента.

Глаза дѣвочки упали, прежде всего, на кровать, гдѣ больная лежала на спинѣ, съ высокоподнятыми подушками. Она дышала судорожно, точно пульсъ бился у ней гдѣ-то снаружи, на груди. Глаза были закрыты. Носъ и подбородокъ совсѣмъ заострились. Ночной чепчикъ придавалъ ея худобѣ еще болѣе прозрачности.

Изъ-за спины кровати Лиза увидѣла фигуру Авдотьи Степановны. Лицо ея, блѣдное и тревожное, нагнулось и и какъ-то выжидательно слѣдило за каждымъ дыханіемъ больной.

— Мама! — крикнула-было въ ужасѣ Лиза, но звуки не вылетѣли у ней изъ горла.

Авдотья Степановна подняла руку, какъ-бы желая удержать ее, но Лиза на нее не глядѣла. Она подбѣжала къ кровати и, упавъ на колѣни, стала цѣловать руку матери, безсильно спустившуюся съ груди.

Слезы брызнули изъ глазъ ея. Она еле-еле сдерживала рыданіе и только повторяла съ нервными всхлипываніями:

— Мама, мама, милая моя мама.

Прикосновеніе горячаго лица, смоченнаго слезами, и ласки Лизы заставили больную вздрогнуть. Она приподнялась, схватилась за грудь и нѣсколько мгновеній точно не узнавала дочери. Потомъ, наклонилась къ ней, обвила руками, прижала къ груди судорожнымъ движеніемъ и удушливымъ, беззвучнымъ шопотомъ заговорила:

— Лизокъ мой!.. Не хочу я умирать, дорогая моя!.. Не хочу!.. Хоть годикъ еще… тебя устроить, тебя… Ты что на меня такъ глядишь? Тебѣ сказали, что я умру? Неправда… Не вѣрь, я встану. Вотъ Авдотья Степановна то-же скажетъ…

Отрывистый шопотъ прервался, но рука продолжала держать Лизу крѣпко, крѣпко, и впалые глаза, то-и-дѣло вспыхивающіе, смотрѣли на Лизу съ упорствомъ предсмертнаго усилія. Холодомъ обдавалъ Лизу этотъ взглядъ. Она вся точно окоченѣла отъ ужаса, прижималась къ матери, пряталась отъ того, что ея сердце читало въ глазахъ умирающей.

— Мама! крикнула она и пронзительно зарыдала…

Около нея, тоже на колѣнахъ, очутилась Авдотья Степановна и шепнула ей на ухо:

— Не мучьте вы маму, не плачьте, мы ее вылетимъ…

Но и она не договорила. Слезы душили и ее. Она безпомощно опустила голову на край подушки.

Прошло нѣсколько секундъ, въ которыя раздавались только молодыя рыданія дочери. Они заглушали хрипѣнье матери, оспаривавшей у смерти свой послѣдній вздохъ.

Вдругъ она опустила руки, упала какъ пластъ на подушки, перевернулась на бокъ, потянулась всѣмъ тѣломъ и замолма…

Жизнь отлетѣла.

— Мама! начала будить ее Лиза, сильно беря ее за рукавъ кофты: — мама, что ты, что ты?

И въ отвѣтъ на ея отчаянный крикъ она услыхала какіе-то особые торжественные звуки, въ которыхъ слезы перемѣшивались съ чѣмъ-то, никогда еще не слышаннымъ ею.

Авдотья Степановна клала земные поклоны и вслухъ молилась «за упокой души рабы Надежды».

Тогда только что-то проговорило внутри у Лизы: «мать твоя умерла». Она встала блѣдная и дрожащая и, наклонясь надъ тѣломъ, тихо поцѣловала его въ лобъ, вся стихла и сѣла на край кровати.

Такъ она проси дѣла минутъ пять.

— Авдотья Степановна! громко и почти твердымъ голосомъ выговорила она, — вы хотите долго жить?

— Какъ Господь прикажетъ, отвѣтила та, глядя на нее изумленно.

— А я не хочу. Я не буду лучше мамы, я это знаю; а что она получила въ награду? Такъ жить не хочу!..

Она еще что-то хотѣла сказать, но, взглянувъ на лицо покойницы, упала на кровать, и покрывая поцѣлуями и голову, и руки, и грудь, разразилась раздирающими криками…

VII.

Послѣ побѣды въ обществѣ «Самоочиститель», Борисъ Павловичъ Саламатовъ могъ опять выдѣлывать, что ему угодно: «іерусалимская братія» увѣровала еще больше въ его геніальность.

Онъ опять покатился, какъ шаръ, по наклонной плоскости, не зная удержу для своихъ инстинктовъ. Съ супругой онъ избѣгалъ всякихъ разговоровъ, а чтобы чѣмъ-нибудь ее задобрить, сталъ нѣсколько внимательнѣе къ своей службѣ.

Къ тому-же и дѣла заставили его почаще ѣздить въ должность.

Процессъ на огромную сумму, гдѣ замѣшаны были капиталы Абрама Игнатьевича Гольденштерна и другихъ промышленниковъ одного съ нимъ «колѣна», рѣшался въ послѣдней инстанціи тамъ, гдѣ служилъ Саламатовъ, только по другому департаменту. Это и подталкивало Бориса Павловича, заполучившаго впередъ, за выигрышъ дѣла, такой процентъ, отъ котораго Гольденштернъ съ компаньонами кряхтѣли на разные лады.

Дѣло было проиграно, несмотря на всѣ «ходы», пущенные Саламатовымъ, и евреи пришли въ отчаяніе, но онъ, обругавъ ихъ и взявши еще кушъ, сказалъ: «живой или мертвый, а онъ имъ дѣло выиграетъ».

Съ того дня прошло двѣ недѣли. Борисъ Павловичъ ничего не говорилъ Гольденштерну, какое направленіе далъ ихъ дѣлу, но тотъ видѣлъ, что онъ дѣйствительно старается. Послѣ двухнедѣльныхъ хлопотъ Саламатовъ послалъ за Гольденштерномъ и прежде всего потребовалъ, сверхъ полученнаго, еще двадцать тысячъ.

— Будьте великодушны! завопилъ Абрамъ Игнатьевичъ: — куда у васъ только деньги идутъ, ваше превосходительство!

— Ну про то я знаю, обрѣзалъ его Саламатовъ. — Кромѣ меня никто-бы не рѣшился направить ходъ нашегъ дѣла такъ, какъ я его направилъ. Я тутъ рискую всей своей карьерой.

— Но чтоже это можетъ быть такое? освѣдомился Гольденштернъ.

— Такъ я вамъ и стану разсказывать, чтобы вы-же меня выдали, въ случаѣ неуспѣха… я вѣдь вашу братію знаю.

— Согласитесь, однако, ваше превосходительство, началъ приставать Гольденштернъ, — что и я, и мои довѣрители до сихъ поръ не имѣютъ никакой гарантіи насчетъ того, что дѣло находится въ надлежащемъ мѣстѣ… Сдѣлайте одолженіе I… Мы можемъ подорвать нашъкредитъ! Мы не хотимъ прослыть за дурней…

Глаза Абрама Игнатьевича искрились, зубы осклабились и щеки побагровѣли.

— Да говорятъ-же вамъ, крикнулъ Саламатовъ такъ, что стекла задрожали, — никто, слышите, никто-бы не рѣшился сдѣлать того, что я сдѣлалъ. Ну, и ждите конца. Не завтра, такъ послѣ завтра я своего добьюсь; но вы узнаете, ваша взяла или нѣтъ, только тогда, когда мнѣ благоугодно будетъ вамъ объ этомъ объявить, въ наказаніе за ваше приставанье!.. Вы думаете, что кушъ отвалили, такъ всѣ вамъ и продавай душу!

Абрамъ Игнатьевичъ расхохотался, хоть ему и хотѣлось сердиться: такъ потѣшна была манера, съ которой Саламатовъ отдѣлывалъ его.

Часъ былъ утренній. Борисъ Павловичъ расхаживалъ по кабинету и чувствовалъ сильнѣйшее пробужденіе аппетита. Наканунѣ онъ велъ себя добродѣтельно и спать легъ, въ третьемъ часу.

— Да чего-же вы боитесь? спросилъ Гольденштернъ. — Развѣ вамъ кто можетъ запретить давать вашимъ ближнимъ добрые совѣты?

— Во-первыхъ, вы не ближніе; а во-вторыхъ, я не частный ходатай, не присяжный повѣренный, не аблакатъ, а дѣйствительный статскій совѣтникъ и камергеръ Саламатовъ, продолжающій служеніе въ вѣдомствѣ, отъ котораго пользовался разными преимуществами, званію моему присвоенными… Стало быть, если кое-кто провѣдаетъ, какъ я для васъ дѣла обдѣлываю…

Борисъ Павловичъ не договорилъ, увидавъ на порогѣ курьера съ пакетомъ.

— Отъ его высокопревосходительства, сказалъ Саламатовъ въ полголоса, обращаясь въ сторону Гольденштерна и подмигивая глазомъ.

Пробѣжавъ бумагу, онъ торопливо отвѣтилъ курьеру:

— Доложите, что буду сейчасъ-же.

— Что такое? вскричалъ Гольденштернъ, привскакивая съ кресла, какъ только курьеръ скрылся.

— Приглашаютъ на какое-то экстраординарное объясненіе.

— Вамъ-же лучше… лишній разъ доложить можете.

— Объ чемъ мнѣ докладывать-то!.. Это посланіе мнѣ не нравится…

— Думаете, по нашему дѣлу?

Саламатовъ промолчалъ и, заложивъ руки за спину, прошелся взадъ и впередъ.

— Ну, Абрамъ Игнатьичъ, крикнулъ онъ, становясь противъ Гольденштерна: — уговоръ лучше денегъ! если меня сегодня по шапкѣ, я васъ посажу всѣхъ или вы раскошелитесь еще. Слышите? Я долженъ это теперь-же знать.

— Да сдѣлайте одолженіе!..

— Нечего тутъ. Я цифры не обозначаю. Лишняго не сдеру, но за безчестье свое возьму.

— Но вѣдь это не условіе-же, началъ заикаясь Гольденштернъ.

— Сильнѣе всякаго условія. Такой-ли я, батенька, человѣкъ, чтобы задаромъ изъ-за васъ что-нибудь терять, такъ-ли-съ?

— Извѣстно, хи, хи, хи!..

— Ну, такъ на усъ себѣ и мотайте. А теперь мнѣ одѣваться и ѣхать нужно. Вечеромъ розыгрышъ нашей лотереи будетъ.

Абрамъ Игнатьевичъ сдѣлался вдругъ очень серьезенъ, даже поблѣднѣлъ, застегнулъ сюртукъ и заговорилъ прерывающимся, нутрянымъ голосомъ:

— Вы, Борисъ Павловичъ, какъ благородный человѣкъ, не впутайте насъ… Мы ни къ чему не причастны. Вы намъ, не изволили говорить, какъ поведете дѣло… Сдѣлайте одолженіе! Изъ-за чего-же намъ платиться…

— Да полно вамъ канючить-то… чего испугались? Что васъ по владиміркѣ отправятъ? Давно-бы слѣдовало, да на этотъ разъ оставятъ въ покоѣ… Вы только объ одномъ знайте: камергеру Саламатову завтра-же за безчестье чистыми деньгами, что положитъ…

— Да ужь объ этомъ что-же… заговорилъ Гольденштернъ: — если вы пострадаете….

— И ни слова больше.

Онъ позвонилъ. Гольденштернъ торопливо простился съ нимъ.

Минутъ черезъ двадцать, покачиваясь въ коляскѣ, Саламатовъ спокойно обдумывалъ, что онъ потеряетъ съ выходомъ въ отставку.

Чего-нибудь скандальнаго онъ, конечно, не желалъ. Съ другой стороны, стряхнуть съ себя обузу подчиненности ему давно хотѣлось. Но тутъ воздвигался передъ нимъ образъ супруги. Афронта она не перенесетъ, а ссориться съ ней вплотную Саламатовъ не рѣшался…

Борисъ Павловичъ что-то сообразилъ, когда коляска его остановилась около подъѣзда съ двумя круглыми фонарями. Поднимаясь по парадной лѣстницѣ, онъ оправилъ нѣсколько лацканъ вицмундира, изъ водъ котораго виднѣлась звѣзда. На верхней площадкѣ онъ отдышался и, взъерошивъ волосы, попросилъ дежурнаго чиновника доложить о себѣ.

Его тотчасъ-же приняли. По поклону, какимъ онъ былъ встрѣченъ, Саламатовъ сейчасъ-же сообразит, что его высокопревосходительство имѣютъ сообщить ему нѣчто кислосладкое.

— Мнѣ бываетъ весьма прискорбно, слышалось ему изъ устъ его высокопревосходительства, — всякій разъ, когда я вынужденъ контролировать образъ дѣйствій тѣхъ изъ моихъ подчиненныхъ, которые занимаютъ такіе посты, какъ вы…

Саламатовъ почтительно двинулъ животомъ.

— Позвольте-же мнѣ заявить вамъ откровенно, Борисъ Павловичъ, что вы дѣйствуете слишкомъ неразборчиво… или, лучше сказать, какъ-бы забывая, гдѣ вы служите.

— Другими словами? подсказалъ Саламатовъ.

Онъ слушалъ только однимъ ухомъ и соображалъ въ эту минуту, что ему запросить за выходъ въ отставку.

— Вы берете на себя веденіе дѣла, рѣшеннаго въ мѣстѣ вашего служенія, и дѣйствуете съ видимымъ намѣреніемъ всякими средствами кассировать состоявшееся рѣшеніе. Допускаю такой образъ дѣйствія для всякаго другаго лица, для любого повѣреннаго, но не для васъ… Поставьте вы себя въ мое положеніе: я держу въ вѣдомствѣ моемъ чиновниковъ, которые подкапываются подъ первое учрежденіе этого вѣдомства. Это, извините меня, вопіющій соблазнъ!…

— Другими словами, продолжалъ Саламатовъ, громко отдуваясь — вамъ угодно, чтобъ я удалился?

— Вы сами понимаете.

— Если таково желаніе вашего высокопревосходительства, заговорилъ Саламатовъ, поднимая нѣсколько голосъ, — то мнѣ, конечно, неудобно будетъ оставаться въ занимаемой мною должности, но позволю себѣ замѣтить, что обвиненіе, высказанное вашимъ высокопревосходительствомъ, не можетъ быть формально подтверждено… Это не больше, какъ слухъ.

— Однако! строго отвѣтили Саламатову.

— Допустимъ, что оно совершенно вѣрно, но слѣдствія по такому дѣлу вы и сами не допустите, стало быть, предлагая мнѣ отставку, надо прежде всего получить мое доброе согласіе. Я вѣдь могу заупрямиться, да и каждый на моемъ мѣстѣ такъ-же-бы заупрямился.

— Что-же вамъ угодно?

Выслушавъ вопросъ, сдѣланный полунасмѣшливымъ, полуудивленнымъ тономъ, Борисъ Павловичъ крякнулъ и съ особой отчетливостью выговорилъ:

— Отставку мою я цѣню не очень высоко, но даромъ все-таки не удалюсь: ваше высокопревосходительство соблаговолитъ отпустить меня съ чиномъ тайнаго совѣтника и мундиромъ.

Саламатову отвѣтили какъ-бы презрительной усмѣшкой, на которую онъ не обратилъ никакого вниманія…

— Меньше взять, заключилъ онъ, — себѣ дороже, какъ говорятъ апраксинцы.

Его высокопревосходительство на этотъ разъ не выдержали и разсмѣялись.

— Ну, извольте!

Услыхавъ зту фразу, Саламатовъ разставилъ руки кренделемъ, раскланялся почтительнымъ поклономъ и совершеннымъ bon enfant сказалъ:

— Я у васъ тамъ, внизу, въ канцеляріи, и прошеніе напишу, чтобы безъ дальнѣйшихъ проволочекъ.

— Благодарю васъ, отвѣтили ему очень весело.

Саламатовъ спустился внизъ, посвистывая, написалъ самъ прошеніе, поднялся опять наверхъ, подалъ его и черезъ десять минутъ катилъ по Невскому на своихъ караковыхъ, игриво поглядывая на попадающихся женщинъ.

Ему было очень весело. У него, дѣйствительно, свалилась гора съ плечъ. Честолюбіемъ онъ не страдалъ. Чинъ онъ заполучилъ солидный, мундиръ у него будетъ, даже цѣлыхъ два.

— А Надина? вдругъ спросилъ онъ себя. И у него точно заныло подъ ложечкой. Отставнымъ она его загрызетъ. Ей не довольно быть тайной совѣтницей «съ мундиромъ». Она потому только и можетъ спокойно спать, что у ея Boris есть une charge honorifique.

А теперь она превратится въ отставную генеральшу…

Борисъ Павловичъ приказалъ было ѣхать въ Конюшенную, но перемѣнилъ приказъ и понесся въ Милліонную. Ему необходимо было въ тотъ-же день заручиться содѣйствіемъ кое-кого для скорѣйшаго назначенія въ «особы» по одному учрежденію, гдѣ на его грудь сойдетъ еще по крайней мѣрѣ двѣ звѣзды.

— И чего я взволновался! вскричалъ онъ и молодцовато закурилъ сигару.

VIII.

По мосткамъ, ведущимъ отъ церкви къ воротамъ Волкова кладбища, шли Борщовъ съ Катериной Николаевной, а позади ихъ Авдотья Степановна вела за руку Лизу.

Всѣ четверо молчали. У воротъ стояли двѣ кареты.

— Лиза! окликнула Катерииа Николаевна, оборачиваясь въ ея сторону, когда они вышли изъ воротъ — садитесь!

— Я къ вамъ, прошептала Лиза, прижимаясь къ Авдотьѣ Степановнѣ, и потомъ сказала громко, подходя къ Катеринѣ Николаевнѣ:—я поѣду къ Авдотьѣ Степановнѣ.

— Какъ хотите, другъ мой, промолвила Катерина Николаевна и значительно посмотрѣла на нее.

Лиза больше уже не плакала. Покраснѣвшіе глаза ея утомленно переходили отъ предмета къ предмету. Ей хотѣлось въ эту минуту остаться съ Авдотьей Степановной. Съ Борщовыми ей было-бы очень тяжело.

Въ каретѣ она прижалась къ Авдотьѣ Степановнѣ и, безъ слезъ, долго рыдала. Когда она подняла голову, первый ея возгласъ былъ:

— Возьмите меня съ собой!

— Куда, милая? спросила Авдотья Степановна, наклоняя къ ней свое блѣдное, задумчивое лицо, на которомъ были видны слѣды послѣдняго разставанья съ Надеждой Сергѣевной.

— Съ собойі Куда хотите, я не могу оставаться здѣсь. Мнѣ гадко, противно въ этомъ Петербургѣ!

И она съ гримасой отвращенья поглядѣла въ окно.

На дворѣ стоялъ сѣренькій весенній день. Дождь моросилъ пополамъ съ мокрымъ снѣгомъ.

— Голубушка! вздохнула громко Авдотья Степановна и поцѣловала ее.

— Нѣтъ! продолжала сосредоточенно и почти гнѣвно Лиза — не хочу я оставаться въ Петербургѣ! Все… а кто живъ — и тѣмъ умирать хочется. Такъ всѣмъ скучно, такъ скучно. Вотъ я маму нынче похоронила, а завтра пойду хоронить Сашу… Такъ каждый день… Хорошая моя! вскричала она, обнимая Авдотью Степановну, — я убѣгу съ вами!…

— Рада-бы радешенька взять васъ, дорогая моя, говорила умиленно Авдотья Степановна, — да бѣжать-то со мной вамъ некуда. Не мнѣ васъ воспитывать…

— Не нужно меня воспитывать! Я не маленькая! Я знаю, чему и какъ учиться…

— Не осудите меня, голубчикъ мой, разумомъ вы, точно, не маленькая и все поймете. Своихъ-то грѣховъ…

— Грѣховъ нѣтъ! возразила Лиза.

— Ну, инъ будь по-вашему, — не грѣховъ, такъ дурныхъ дѣлъ много надѣлано, видимо-невидимо… и надо ихъ замолить, такъ выходитъ по моему… Гдѣ-же вамъ со мной, окаянной, жить?

— Вы окаянная? зачѣмъ вы себя такъ называете?

— По заслугамъ.

— Такъ вы меня не возьмете? съ новыми слезами въ голосѣ спросила Лиза. — Куда-же я пойду?

— Какъ куда, голубчикъ мой? А Катерина Николаевна! Она васъ такъ полюбила, для васъ и Павелъ Михайловичъ отцомъ роднымъ будетъ; вѣдь у васъ теперь имѣнье большое, опеку назначатъ; вотъ Павелъ Михайловичъ и будетъ смотрѣть, чтобы васъ грѣшнымъ дѣломъ, да не опекли очень.

— Что имѣнье?.. Мнѣ не нужно много денегъ… Если-бъ мнѣ сейчасъ дали милліонъ, я-бы не осталась въ этомъ Петербургѣ…

Авдотья Степановна задумалась, а Лиза, замолчавъ, глядѣла на нее такъ, какъ будто ждала рѣшительнаго отвѣта.

Карета остановилась.

— Подумаемъ да погадаемъ, выговорила Авдотья Степановна, отворяя дверцу.

Лиза, молча, вышла за нею и съ поникшей головой начала подниматься по лѣстницѣ.

А въ это самое время, въ каретѣ Борщовыхъ разговоръ шелъ о ней-же.

— У насъ не будетъ дѣтей, нѣсколько потупивъ глаза, вымолвилъ Борщовъ, — а эта дѣвочка какъ-разъ въ томъ возрастѣ, когда доброе вліяніе всего важнѣе. Намъ должно поставить ее на ноги.

Онъ поглядѣлъ на Катерину Николаевну, забившуюся въ уголъ кареты. Она не тотчасъ отвѣтила ему.

— Да, разсѣянно вырвалось у ней, — только сама-то она…

И она не договорила.

— Что сама? спросилъ Борщовъ.

— Захочетъ-ли?

— Оставаться у насъ? Почему-же не захочетъ? Гдѣ-же ей можетъ быть лучше? Наконецъ, на мнѣ лежитъ прямой долгъ оградить ее… Она можетъ попасть Богъ-знаетъ въ какія руки… Развѣ ты не знаешь, что такое опека у насъ, въ Россіи?

— Но тебя могутъ отстранить.

— Загарина выразила письменно свое желаніе. И насильно никто-же не станетъ у насъ отнимать такую большую дѣвочку, которая въ состояніи выразить…

— Вотъ въ томъ-то и дѣло, перебила Катерина Николаевна, — что я не вижу въ ней симпатіи къ намъ… и ко мнѣ въ особенности.

— Какая ты подозрительная!

— А ты черезчуръ вѣришь въ нашу привлекательность… Лизѣ у насъ ужасно скучно.

— Не можемъ-же мы задавать для нея вечеровъ!

— Она этого и не хочетъ. А просто ей скучно у насъ. И это впечатлѣніе, въ которомъ я нимало не сомнѣваюсь, очень огорчаетъ и<іх…

— Почему-же?

— Да какъ тебѣ сказать… Сухи, видно, мы, не умѣемъ возбудить въ такомъ воспріимчивомъ ребенкѣ живой симпатіи.

— Она немного избалована.

— Нѣтъ, я этого не нахожу… Она слишкомъ рано стала говорить, какъ большая, это правда, но она вовсе не позируетъ. У ней много любознательности. Но всякій разъ, какъ я начинаю съ ней разговоръ, я вижу, что она не заинтересовывается имъ… оттого, видно, что она во мнѣ замѣчаетъ усиліе… занять ее…

— У тебя просто нѣтъ еще привычки обращаться съ дѣтьми. Вотъ почему и пріятно-бы было видѣть, какъ такое молодое существо будетъ привязываться къ тебѣ, по мѣрѣ развитія въ тебѣ самой, такъ-сказать, педагогическаго чувства.

Катерина Николаевна уныло покачала головой и такъ-же уныло выглянула въ окно.

Въ головѣ у ней было нѣчто другое. Смерть Загариной огорчила ее, но она не отдалась этому огорченію настолько, чтобы забыть свою личную заботу.

Въ тотъ-же день должна она была видѣться съ Степаномъ Ивановичемъ Кучинымъ. Несмотря на то, что она передала ему отказъ Тимофѣевой, онъ не желалъ прекращать съ ней сношеній и нашелъ новый предлогъ попросить позволенья явиться. Отвѣтъ Александра Дмитріевича на письмо Катерины Николаевны пришелъ на его имя. Въ особомъ письмѣ къ нему, Повалишинъ говорилъ о своемъ здоровьѣ гораздо откровеннѣе, чѣмъ Катеринѣ Николаевнѣ. Вотъ объ этомъ-то и намѣревался Степанъ Ивановичъ бесѣдовать съ нею. Онъ извѣстилъ ее, что желалъ-бы передать ей письмо Александра Дмитріевича лично и намекнулъ, что имѣетъ сообщить нѣчто очень существенное…

— Поль, начала другимъ тономъ Катерина Николаевна, оборотись лицомъ къ Борщову, — я должна покаяться тебѣ въ большомъ малодушіи.

— Что такое? откликнулся онъ заинтересованнымъ голосомъ.

— Я не сказала тебѣ, что у меня завязалась переписка съ Повалишинымъ.

— Съ Повалишинымъ? изумленно переспросилъ Борщовъ.

— Да, онъ прислалъ ко мнѣ Кучина попросить… чтобы я написала два слова о своемъ счастіи.

— Слащаво что-то!

— Если хочешь, слащаво, но я узнала, что это почти предсмертное желаніе. Онъ очень плохъ.

— Что у него? сухо спросилъ Борщовъ.

— Аневризмъ…

— Ты написала ему…

— Письмо, которымъ сама осталась недовольна… Я не показала тебѣ его, боясь, что ты меня одобришь.

Борщовъ усмѣхнулся и тихо проговорилъ:

— Не совсѣмъ понимаю.

— Ну-да, ты-бы сталъ меня одобрять на извѣстный фасонъ… По крайней мѣрѣ, мнѣ такъ казалось… Каюсь, я съ нѣкотораго времени что-то недовѣрчиво стала относиться къ твоей манерѣ разсуждать.

— Позволь, перебилъ ее Борщовъ и краска выступила у него вдругъ на щекахъ: — если ты боялась моего одобренія, какъ говоришь, то зачѣмъ-же писала Повалишину? Ты-бы лучше, въ такомъ случаѣ, воздержалась.

— Воздержаться было-бы мелко, буржуазно, жестко.

— А коли такъ, то мое одобреніе подтвердило-бы хорошую сторону твоего поступка.

— Ахъ, все это не то! нетерпѣливо воскликнула Катерина Николаевна и пожала плечами.

— Такъ выразись пояснѣе, сдержанно промолвилъ Борщовъ.

— Видишь-ли, Поль, твое отношеніе къ жизни и людямъ кажется мнѣ иногда слишкомъ теоретическимъ; вотъ и тутъ случилось то-же самое. Я боялась, что ты начнешь…

И она опять запнулась.

— Да что-же? Начну повторять то, что тебѣ уже пріѣлось, хочешь ты сказать?

— Пріѣлось… это слишкомъ сильно; но, право, намъ съ тобой надо немного провѣтриться.

Она разсмѣялась.

— Жизнь такъ широка, что есть гдѣ разойтись, сказалъ онъ улыбнувшись.

— Жизнь, жизнь… это все слишкомъ обще, Поль…

— Но мы удалились отъ предмета твоего признанія.

— Ну, я и скрыла отъ тебя письмо, и это меня тревожило.

— Остатокъ барства.

— Ты думаешь?

— Барство и ничего больше. Не все-ли равно: объявила ты мнѣ или нѣтъ? Это фактъ твоей личной жизни.

— Ахъ, Поль, не продолжай. Я знаю, что ты скажешь…

— Ну, такъ я умолкну! отвѣтилъ Борщовъ съ нѣкоторой горячностью.

— Вотъ и сегодня, продолжала Катерина Николаевна, раздражаясь незамѣтно для самой себя: — у меня будетъ Кучинъ.

— Опять съ порученьемъ?

— Кажется, да.

— Ну такъ что-жь?..

Борщовъ вопросительно поглядѣлъ на нее.’

— Ты можешь совершенно просто посмотрѣть на мою переписку? сказала Катерина Николаевна, не поднимая на него глазъ.

— А ты сомнѣвается въ этомъ?

— Нѣтъ…

Послѣ маленькой паузы, она придвинулась къ нему, взяла его за руку и, наклоняя голову, заговорила смущеннымъ голосомъ:

— Прости меня, Поль, я съ нѣкотораго времени сдѣлалась слишкомъ тревожна. Меня безпокоятъ разные глупые вопросы. Все это барство… Ты тысячу разъ правъ!.. Фактъ самый простой. Александръ Дмитричъ (ей трудно было назвать его просто Повалишинъ) любитъ меня до сихъ поръ… Что-жь тутъ дѣлать? Я въ этомъ никакъ ужь не виновата. Отказать ему въ его предсмертномъ желаніи было-бы жестко.

— И не умно, добавилъ Борщовъ.

— Ну-да, а я тогда волновалась тайно отъ тебя, задавала себѣ разные щекотливые вопросы, желала чего-то особеннаго, не хотѣла говорить тебѣ, потому что боялась твоего согласія.

— Да зачѣмъ-же тутъ мое согласіе?

— У меня была мысль посѣтить Александра Дми-трича.

— Ѣхать къ нему? сдержанно выговорилъ Борщовъ.

— Провести съ нимъ послѣднія минуты, облегчить ему страданія. И я была увѣрена, что если-бы я сообщила тебѣ что-нибудь о такомъ планѣ, ты, конечно, похвалилъ-бы меня, сказалъ-бы, что это очень великодушно, и честно, и человѣчно… А вотъ этого-то одобренія мнѣ и не хотѣлось выслушивать… Прости меня, Поль. Этихъ душевныхъ тонкостей я себѣ больше не буду позволять.

— И прекрасно сдѣлаешь, промолвилъ Борщовъ, слегка привлекая ее къ себѣ и цѣлуя въ лобъ.

— Ничего хорошаго онѣ не даютъ, кромѣ одного нервничанья! Ѣхать къ Александру Дмитричу незачѣмъ. Онъ и не желаетъ, я думаю, такого вниманія. Подобный поступокъ былъ-бы, если хочешь, добрымъ дѣломъ, но это доброе дѣло все-таки не стоитъ дѣла, съ которымъ связаны самые дорогіе для насъ вопросы. Не такъ-ли, Поль?..

— Думаю, что такъ.

— Это такъ просто и ясно, а тогда я предавалась буржуазнымъ размышленіямъ на сантиментальную тему и даже цѣлую ночь не спала.

Катерина Николаевна разсмѣялась и, откинувшись на спинку кареты, весело поглядѣла на улицу, хотя погода была кислая и противная.

— Придетъ сегодня этотъ сладкій Степанъ Иваноличъ, продолжала она, — и я съ нимъ буду говорить уже совершенно иначе. А тогда я вела себя, какъ дѣвчонка… Вообрази, я даже прослезилась, и вообще позволила ему взять неподходящій тонъ, вдаться въ разныя изліянія, для меня нисколько не интересныя и даже… взялась быть его свахой.

— Ужь этого-то я рѣшительно не постигаю! вырвалось у Борщова.

— Все нервы, все сантиментальность, барство… малодушіе… ужь я не знаю, какъ посильнѣе заклеймить это.

— Да нельзя-ли, заговорилъ съ легкой гримасой Борщовъ, — избавиться отъ посѣщеній этого Степана Ивановича? Личность самая пошлая и вредная.

— Къ чему-же ты это говоришь, Поль? Теперь я ужь знаю, какъ вести себя. Онъ увидитъ, что больше ему ходить ко мнѣ незачѣмъ. Мнѣ страшно досадно, что я позволила ему явиться сегодня, но не принять его было-бы малодушіемъ.

— Конечно, подтвердилъ Борщовъ.

— Когда я только подумаю обо всей этой блажи, вскричала Катерина Николаевна, — вся кровь приливаетъ мнѣ къ лицу.

И она взялась обѣими ладонями за щеки, которыя у ней дѣйствительно разгорѣлись въ эту минуту.

— Все это прошло, мой другъ, сказалъ Борщовъ, держа ее за руку: — съ твоей натурой трудно быть во всемъ послѣдовательной, но на это и нужна борьба!..

Въ эту минуту карета остановилась.

— Былъ кто-нибудь? спросила Катерина Николаевна у дѣвушки, встрѣтившей ихъ въ передней.

— Никакъ нѣтъ-съ.

— Если пріѣдетъ господинъ Кучинъ, просите его въ гостиную.

Катерина Николаевна прошла всѣдъ за Борщовымъ въ его кабинетъ и сказала ему тихо:

— А не войдти-ли тебѣ, когда Кучинъ будетъ у меня?

— Зачѣмъ-же? спросилъ, поморщиваясь, Борщовъ.

— Да чтобъ онъ поскорѣе ретировался. Я хотѣла-бы ему сказать при тебѣ нѣсколько словъ… понимаешь… показать ему, что я отъ тебя ничего не скрываю.

— А это не нервничанье?

— Нѣтъ, Поль, нѣтъ, пожалуйста выдь къ намъ, такъ чрезъ десять минутъ, прошу тебя. Съ такимъ господиномъ нужны энергическія мѣры, да и мнѣ надо дать хорошій урокъ.

— Ты, стало-быть, сдѣлаешь изъ меня пугало?..

— Нѣтъ, я покажу, что, позволивъ себѣ глупость, не желаю продолжать ее, отвѣтила Катерина Николаевна рѣшительнымъ тономъ.

Степанъ Ивановичъ не заставилъ себя долго ждать. Въ гостиную онъ вошелъ гораздо увѣреннѣе, чѣмъ въ первый разъ.

Катерина Николаевна встрѣтила его если не сурово, то съ такимъ видомъ, что улыбка, которую было составилъ Кучинъ, остановилась на полпути.

— Не помѣшалъ-ли я? спросилъ онъ, кланяясь, по обыкновенію, низко и приторно.

— Александръ Дмитричъ пишетъ вамъ что-нибудь особенное? начала Катерина Николаевна, пригласивъ Кучина рукой садиться.

— Я счелъ болѣе удобнымъ, сказалъ Кучинъ, — передать вамъ лично письмо Александра Дмитрича.

— Зачѣмъ-же? возразила Катерина Николаевна — вы могли и не безпокоиться. Письма, адресованныя мнѣ, не попадаютъ въ другія руки.

Кучинъ чуть замѣтно усмѣхнулся и досталъ изъ бокового кармана письмо. Катерина Николаевна взяла его и спокойно положила на столъ.

— Пожалуйста не стѣсняйтесь, тихо выговорилъ онъ, приглашая Катерину Николаевну читать.

— Зачѣмъ-же? отвѣтила она: — я прочту послѣ.

И, выпрямившись въ креслѣ, она всей своей фигурой молча сказала ему: «Я васъ слушаю, только пожалуйста не тяните».

— Вѣроятно, началъ Кучинъ, опуская голову, — Александръ Дмитричъ наполнилъ свое письмо выраженіями глубокой признательности за ваше теплое чувство, и не хотѣлъ смущать васъ… или лучше сказать, не смѣлъ высказать вполнѣ свои предсмертныя желанія…

— А развѣ онь очень плохъ? перебила его Катерина Николаевна и голосъ ея нѣсколько дрогнулъ.

— Александръ Дмитричъ, продолжалъ Кучинъ, все понижая тонъ, — живетъ теперь одною мечтою: проститься съ вами.

— Стало-быть, онъ вамъ пишетъ, что желалъ-бы видѣть меня… тамъ…

— О нѣтъ! перебилъ Кучинъ: — онъ, конечно, не смѣлъ и мечтать объ этомъ. Какъ ни отчаянно его положеніе, его тянетъ сюда.

— Сюда? повторила Катерина Николаевна и вся вспыхнула.

Въ эту минуту она вспомнила, что Борщовъ могъ войдти въ гостиную, исполняя ея-же просьбу. Теперь его приходъ былъ-бы для нея тяжелъ и непріятенъ; а пойдти къ нему сказать, чтобы онъ остался въ кабинетѣ, она тоже не хотѣла.

— Я не смѣю, продолжалъ Кучинъ, — подсказывать вашему сердцу: оно такъ преисполнено христіанской любви и человѣчности. Вы сами не допустите, чтобы человѣкъ, страждущій такимъ недугомъ, предпринялъ путешествіе, во время котораго онъ можетъ рисковать еще болѣе скорымъ концом…

Онъ не докончилъ и взглянулъ на Катерину Николаевну.

Она сидѣла, отвернувшись нѣсколько въ сторону, съ тревогой въ глазахъ.

— Въ вашемъ сердцѣ, заговорилъ опять Кучинъ, — не могло не возникнуть желанія сказать послѣднее прости тому, кто уноситъ съ собою въ могилу такую глубокую скорьбь.

Вся эта фраза Кучина была прослушана Борщовымъ. Онъ съ неудовольствіемъ пошелъ въ гостиную и остановился на порогѣ позади портьеры, не желая своимъ внезапнымъ появленіемъ перебивать чью-либо фразу. То, что сказалъ Кучинъ, сейчасъ-же дало ему понять, о комъ идетъ рѣчь.

Въ головѣ его пронеслась мысль: «если ты войдешь, отвѣтъ ея будетъ не настоящій. Она отвѣтитъ съ твоимъ подкрѣпленіемъ, стало быть обманетъ и тебя и себя».

Слушать за портьерой то, что она скажетъ Кучину, онъ не захотѣлъ и отретировался въ кабинетъ.

А тревога Катерины Николаевны все росла. Она раза два взглянула на портьеру и обдернула платье. Борщовъ не шелъ, а отвѣтить надо было что-нибудь. Она боялась этого отвѣта, но въ тоже время ей было-бы еще непріятнѣе, если-бъ Павелъ Михайловичъ показался въ дверяхъ. Но Павелъ Михайловичъ не показался, и Катерина Николаевна вдругъ подумала, что онъ могъ и не исполнить ея просьбы изъ какихъ-нибудь тонкихъ нравственныхъ соображеній.

— Какъ-же онъ можетъ ѣхать, вырвалось наконецъ у ней: — онъ умретъ на первой станціи!

— Да, да, вздохнулъ Кучинъ и покачалъ головой.

Катерина Николаевна не вытерпѣла и встала. Она подошла скорыми шагами къ двери въ кабинетъ. Оттуда ничего не было слышно. Вернувшись, она встала позади кресла и нервныя ея руки схватились за спинку.

— Вы думаете, спросила она, — что Александръ Дмитричъ, въ письмѣ ко мнѣ, даже не намекаетъ на свое желаніе пріѣхать въ Петербург?

— Вамъ не трудно въ этомъ убѣдиться, проговорилъ кротко Кучинъ, указывая рукой на письмо.

Катерина Николаевна схватила письмо, сорвала конвертъ съ возрастающею нервностью и въ одну минуту пробѣжала всѣ четыре страницы, написанныя слабымъ, измѣнившимся почеркомъ, который подѣйствовалъ на нее сильнѣе содержанія самаго письма.

— Ничего нѣтъ, выговорила она, сжимая письмо въ рукѣ и стараясь не глядѣть на Кучина.

— Развѣ можно было въ этомъ сомнѣваться? спросилъ Кучинъ съ оттѣнкомъ легкаго упрека.

— Какъ-же я могу удержать его отъ этой поѣздки, когда онъ и не намекаетъ на нее?

Она выговорила это точно про себя.

— Зачѣмъ-же вамъ самимъ писать? Александръ Дмитричъ найдетъ въ моемъ письмѣ то, что его, быть можетъ, возвратитъ къ жизни.

— Вы хотите сказать… перебила Катерина Николаевна и не докончила.

— Въ такомъ положеніи нѣтъ средины. Тутъ или равнодушіе, а вы не способны на него, или доброе дѣло, которое ждать не можетъ.

Кучинъ смолкъ на чувствительной нотѣ и взялся за носовой платокъ. Тонъ его раздражалъ Катерину Николаевну, у ней начинало клокотать внутри, но не хватало силы сказать ему что-нибудь рѣзкое, не хватало потому, что въ ней самой тревога не улеглась, а разговоръ принялъ совсѣмъ не такое направленіе, какое она хотѣла дать ему.

— У меня нѣтъ никакихъ причинъ, сначала она спѣшно и неспокойно, — дѣлать изъ моихъ отношеній къ Александру Дмитріевичу щекотливый вопросъ. Мнѣ его очень жалко, но моя теперешняя жизнь и дѣятельность не принадлежатъ мнѣ одной…

Она поглядѣла на портьеру, какъ-бы опять призывая Борщова, но онъ не являлся.

— Я очень жалѣю, продолжала она все такъ-же нервно:

— что мой мужъ не присутствовалъ при нашемъ разговорѣ. Онъ такъ широко смотритъ на все это…

— И знаетъ про вашу переписку? чуть слышно выговорилъ Кучинъ.

— Развѣ вы думали, рѣзко возразила она, — что я буду скрывать ее отъ моего мужа?

Слово «мужъ» Катерина Николаевна выговорила съ особенной отчетливостію.

Кучинъ потупился и сжалъ губы.

— Вы, конечно, сказалъ онъ уже другимъ тономъ,

— не можете и не должны скрывать ни отъ Павла Михайловича, ни отъ кого-бы-то ни было того, что въ глазахъ каждаго человѣка и христіанина — святое дѣло.

— Я поступлю, какъ мнѣ говорятъ мои убѣжденія, заключила Катерина Николаевна и сдѣлала два шага назадъ, давая этимъ знать, что аудіенція кончена.

Кучинъ понялъ это и всталъ.

— Будьте покойны, сказалъ онъ особенно сладко: — я не позволю себѣ ни одного лишняго слова въ письмахъ моихъ къ Александру Дмитричу…

— А я, перебила его Катерина Николаевна, — передамъ весь нашъ разговоръ мужу и мы обсудимъ его.

И она поглядѣла на Кучина многозначительно.

— Не заглушайте голоса вашего сердца, произнесъ со вздохомъ Кучинъ, сдѣлалъ афектированный поклонъ, направился къ двери, но, не дойдя до нея, вернулся и спросилъ глухимъ голосомъ:

— Думаете вы, что госпожа Тимофѣева сказала свое послѣднее слово?

— Отъ чего-жь вы не удостовѣритесь сами? отвѣтили ему такимъ тономъ, что онъ тотчасъ отретировался.

Уходъ Кучина вовсе не успокоилъ Катерину Николаевну. Она была едва-ли не тревожнѣе, чѣмъ послѣ его перваго визита.

«Какъ я глупо вела себя!» вскричала она и почти до крови закусила губы. А на сердцѣ у ней щемило, и дилемма, поставленная передъ нею Кучинымъ, требовала разрѣшенія.

Кучинъ не лгалъ. Александръ Дмитричъ собрался ѣхать въ Петербургъ проститься съ нею. Что-же дѣлать? Въ письмѣ упрашивать его, чтобы онъ этого не дѣлалъ — нельзя. Молчать — значитъ допустить его до этой поѣздки…

Портьера зашелестила. Катерина Николаевна слегка вздрогнула, увидавъ Борщова.

— Почему-жь ты не вышелъ? кинула она ему почти гнѣвно.

— Я разсудилъ, спокойно отвѣтилъ онъ, — что мой приходъ былъ-бы совершенно безполезенъ. Ты, и такъ, кажется, съумѣла отправить его во-свояси.

— Все твое резонерство, Поль! Если-бъ ты вошелъ въ началѣ разговора, онъ-бы не сталъ разыгрывать опять роль посредника и не сказалъ-бы мнѣ вещи, которая ставитъ меня въ очень непріятное положеніе.

— Что-жь такое? все такъ-же спокойно выговорилъ Борщовъ.

— Онъ сообщилъ мнѣ, что Александръ Дмитричъ хоть и при смерти боленъ, но желаетъ ѣхать сюда…

— Сюда? переспросилъ Борщовъ уже менѣе спокойно — ну что-жь, пускай его ѣдетъ.

— Конечно, пускай его, повторила раздраженно Катерина Николаевна, — но Кучинъ говоритъ, что цѣль этой поѣздки — предсмертное свиданіе со мной.

Борщовъ ничего не сказалъ на это и только слегка пожалъ плечами.

— Ты понимаешь, заговорила Катерина Николаевна, подходя къ нему ближе, — что если это такъ, то мнѣ слѣдуетъ воздержать его отъ такого безумія…

— Почему-же? перебилъ Борщовъ и заходилъ по комнатѣ скорыми шагами.

— Да вѣдь если онъ такъ слабъ, онъ не доѣдетъ.

— Какъ знать, возразилъ опять Борщовъ съ какимъ-то полушутливымъ оттѣнкомъ, который очень не понравился Катеринѣ Николаевнѣ. —Ты говорила, что онъ страдаетъ аневризмомъ. Такіе больные, правда, умираютъ мгновенно, но могутъ жить и до старости. Теперь, сообрази и то, что исполненіе задушевнаго страстнаго желанія можетъ очень поднять его силы. Я не медикъ, но дyмaю что каждый медикъ разсуждалъ бы по моему. Можно навѣрняка сказать, что въ вагонѣ онъ не умретъ. Средства у него есть, можетъ взять отдѣльное купе и лежать себѣ. А вотъ, если ты возьмешь да напишешь ему: не ѣздите, молъ, это какъ-разъ прихлопнетъ его.

Слушая Борщова, Катерина Николаевна безпрестанно взглядывала на него тревожно и какъ-бы непріязненно. Она внутренно соглашалась, что онъ разсуждаетъ логически, но его тонъ коробилъ ее. Да и соглашаться съ нимъ она не хотѣла, потому что выводъ былъ-бы для нея слишкомъ непріятенъ.

— Однако согласись, прервала она его, усаживаясь въ кресло и складывая руки на груди, — если разсуждать по-твоему, то я допущу, чтобы умирающій человѣкъ летѣлъ за три тысячи верстъ проститься со мною.

— Что-жь тутъ возмутительнаго? уже горячѣе спросилъ Борщовъ.

— Гмъ… я удивляюсь, какъ ты не понимаешь… какъ у тебя нѣтъ того чувства деликатности…

— Все это, мой другъ, нервничанье, перебилъ Борщовъ, сдѣлавъ энергическій жестъ рукой. — Извини меня, ты точно бѣлка въ колесѣ вертишься. Ужь если задавать себѣ моральныя задачи, такъ слѣдуетъ разрѣшать ихъ или такъ, или иначе. Вотъ она, русская-то двойственность! вскричалъ онъ вдругъ высокимъ голосомъ, который являлся у него всегда, когда его что-нибудь задѣвало за живое.

Катерина Николаевна даже вздрогнула.

— Предаваться ощущеніямъ, продолжалъ онъ, поднимаясь голосомъ до фистулы, — и не выяснять этихъ ощущеній. Вотъ оно, барство-то! Сама-же ты сегодня, часъ тому назадъ, произнесла приговоръ надъ твоимъ нервничаньемъ — и теперь предаешься тому-же самому. Кажется, тебѣ нечего хитрить со мной. Если ты желала привести меня къ» такому выводу, который тебѣ пріятенъ, такъ это напрасно. Ты-бы просто сказала: я не желаю допускать Повалишина до поѣздки въ Петербургъ, — и сама къ нему поѣду…

— Кто тебѣ сказалъ, что я этого хочу? вскричала Катерина Николаевна, точно ужаленная.

— А коли ты этого не хочешь, такъ ты ровно ничего не хочешь, и всѣ твои волненія — блажь скучающей женщины!..

— Поль! воскликнула почти гнѣвно Катерина Николаевна; но тутъ-же сдержала себя и добавила — я прошу тебя говорить нѣсколько инымъ тономъ: ты слишкомъ возбужденъ.

— Можетъ быть, отвѣтилъ искренно Борщовъ; — я не имѣю твоей свѣтской школы, но я тебя ничѣмъ не оскорбилъ. Поступай въ этомъ дѣлѣ такъ-же смѣло и послѣдовательно, какъ ты вела себя когда-то съ тѣмъ-же Повалишинымъ. Одно изъ двухъ: или ты должна его удержать отъ поѣздки, на что ты не имѣешь права и чѣмъ ты его скорѣе уморишь, или поѣзжай проститься съ нимъ.

— Ты это серьезно говоришь? спросила медленно Катерина Николаевна.

— А то какъ-же?

— Но вспомни твои слова, опять съ нѣкоторымъ раздраженіемъ возразила она: — «постыдно ставить личную свою жизнь выше общаго дѣла». Что такое Александръ Дмитричъ для меня въ настоящую минуту? — такой-же больной, положимъ опасный больной, какъ любой знакомый или даже посторонній человѣкъ. Вѣдь если-бы мнѣ сказали, что въ Ниццѣ какой-нибудь Иванъ Ивановичъ Ивановъ, такой-же достойный и честный человѣкъ, какъ Повалишинъ, умираетъ отъ аневризма, я-бы не кинулась къ нему, даже если-бы онъ и желалъ проститься со мной…

— Это посылки, а выводъ какой? спросилъ Борщовъ, остановившись противъ Катерины Николаевны и глядя на нее съ усмѣшкой.

— Выводъ тотъ, что я не поѣду.

— Ну и прекрасно, заговорилъ опять высокимъ голосомъ Борщовъ: — ты не поѣдешь— онъ пріѣдетъ сюда проститься съ тобой, умретъ иди останется жить, глядя по ходу его болѣзни.

— Ты разсуждаешь слишкомъ спокойно, возразила Катерина Николаевна и нервно передернула плечами. — Къ чему такое прощаніе? Въ немъ еще больше сантиментальнаго и фальшиваго.

— Вотъ оно что! закричалъ Борщовъ, зашагавъ по комнатѣ. — Если-бы въ тебѣ принципы были не напускнымъ дѣломъ, ты-бы не волновалась такъ въ настоящую минуту. Любишь ты твоего перваго мужа или нѣтъ — это твое дѣло; но участникомъ двоедушія и пустоты я быть не хочу!

И съ этими словами онъ быстро вышелъ изъ гостиной.

Катерина Николаевна осталась въ креслѣ въ возбужденной позѣ. Конецъ разговора, какъ онъ ни былъ тяжелъ, не удивилъ ее: она его предчувствовала. Недовольство собою произвело въ ней точно столбнякъ. Если-бы она попробовала разбирать этотъ печальный разговоръ, она-бы еще сильнѣе сознала правоту Борщова, а между тѣмъ его послѣдовательность, его приципы, его гражданская безукоризненность казались ей чѣмъ-то угловатымъ, тяжелымь и заученнымъ.

Она заперлась въ своемъ кабинетикѣ, чувствуя какъ она «сердится». Пробовала заняться, но все валилось изъ рукъ.

«Что это Лиза нейдетъ?» спрашивала она себя, видя, что время подходитъ къ обѣду, и надо будетъ идти въ столовую и выносить tête à-ête съ Борщовымъ.

Пробило уже пять часовъ, а Лиза не являлась. Притвориться больной Катерина Николаевна не хотѣла. Ехать ей было некуда. Она близка была къ истерическому припадку.

Въ половинѣ шестого ей подали письмо.

— Отъ г-жи Бѣлаго, доложила ей горничная.

— А Лиза не вернулась? спросила она.

— Нѣтъ-съ, отвѣтила горничная. — Письмо посыльный принесъ.

Въ конвертѣ было двѣ записки: одна отъ Авдотьи Степановны, другая отъ Лизы.

«Вашей сироткѣ, писала Авдотья Степановна, — хочется пробыть у меня до завтра. Позволите-ли или прикажете вернуться вечеромъ? И мнѣ-то самой съ ней отрадно. А завтра простимся совсѣмъ. Я и слово съ нея взяла, что больше она ко мнѣ не придетъ, а то я все буду откладывать мой отъѣздъ. Вотъ и васъ какъ-бы хотѣлось еще повидать, а не приду. Знаете, долгіе проводы — лишнія слезы. Вамъ изъ меня ничего не сдѣлать путнаго. Мнѣ другая дорога. Никогда не забуду, какъ вы меня обласкали. Простите, Христа ради, и не побрезгуйте моей недостойной молитвой».

Пробѣжавъ записку, Катерина Николаевна улыбалась раздраженной усмѣшкой. «И эта послѣдовательнѣй меня», подумала она и взялась за вторую записку.

«Chère Madame, писала Лиза англійскимъ почеркомъ, Vous ne m’en voudrez pas, je lespère, de ce que j’ai lintention de passer la nuit chez Авдотья Степановна. Je tiens beaucoup a etre avec elle le plus longtemps possible. Demain je ne rentrerai qu’apres midi, vu l’enterrement de Саша».

«Un petit mot de réponse S. V. P.»[42].

Записку эту Катерина Николаевна скомкала и чуть не прослезилась. «Эта дѣвочка, говорила она про себя, — оставлена мнѣ, я должна быть для нея матерью, а она мнѣ пишетъ: Chere Madame. Она ни на капельку не привязалась ко мнѣ и не могла привязаться!»

Катерина Николаевна почти упала на кушетку и нѣсколько секундъ глядѣла неподвижно на полъ глазами, въ которыхъ виднѣлась тупая нравственная боль.

— Эгоистка! Блажная барыня! вскричала она в закрыла лицо руками: ей въ эту минуту представился умирающій образъ Надежды Сергѣевны Загариной, за которымъ стояла безвѣстная, трудовая, самоотверженная ЖИЗНЬ…

IX.

Визитъ къ Авдотьѣ Степановнѣ Бѣлаго навелъ на Ипполита Ивановича Воротилина нѣкоторую меланхолію. Хоть онъ и «отдѣлалъ» ее и высказалъ даже гражданское негодованіе, но въ душѣ былъ крайне недоволенъ. Во-первыхъ, она выиграла процессъ, а онъ остался на бобахъ. Во-вторыхъ, онъ окончательно потерялъ эту женщину, чего ему, въ сущности, вовсе не хотѣлось. Самымъ высшимъ услажденіемъ его тщеславія было-бы пріобрѣтеніе бывшей саламатовской метрессы.

Нѣсколько дней сряду Ипполитъ Ивановичъ былъ скученъ и какъ-бы потерялъ равновѣсіе.

Каждое утро, до прихода кліентовъ, онъ больше обыкновенно полулежалъ мечтательно въ большихъ креслахъ и разсѣянно проглядывалъ газеты. Въ одно изъ такихъ утреннихъ полулежаній глаза его, пробѣгая меланхолически столбецъ офиціальныхъ извѣстій, остановились вдругъ на имени, которое заставило его приподняться и встрепенуться. Онъ прочелъ быстро, но внимательно пять строкъ, въ которыхъ значилось, что дѣйствительный статскій совѣтникъ Саламатовъ увольняется отъ должности по прошенію, съ производствомъ въ тайные совѣтники и съ мундиромъ.

Прочитавъ два раза, Воротилинъ тотчасъ-же просіялъ.

— А, сорвалось! вскричалъ онъ и вскочилъ съ кресла.

Это неожиданное извѣстіе сразу оживило его. Саламатовъ вышелъ въ отставку, разумѣется, не по доброй волѣ. Покидать такую должность, какую онъ имѣлъ, было-бы нелѣпо въ его дѣлахъ. По крайней мѣрѣ онъ, Воротилинъ, будь онъ на мѣстѣ Саламатова, низачто-бы не отказался отъ своего офиціальнаго положенія.

«Ну-съ, любезнѣйшій Борисъ Павловичъ, думалъ Воротилинъ, подергивая свои бакенберды, — теперь ваши акціи сразу шлепнулись! Какъ вы ни были универсальны по части всякихъ фокусъ-покусовъ, а все-таки вы брали больше тѣмъ, что мѣтили въ сановники».

Ипполитъ Ивановичъ положилъ газету на столъ, подошелъ къ окну и долго потиралъ себѣ руки.

У него тотчасъ-же въ головѣ сложилось что-то вродѣ компаніи, объективомъ которой было-бы воспользоваться половчѣе случившимся съ Саламатовымъ казусомъ. Съ гримасой остановился Ипполитъ Ивановичъ на Малявскомъ, но не могъ въ своихъ соображеніяхъ обойти его. Послѣ сцены у Авдотьи Степановны ихъ отношенія перешли опять, наружно, на пріятельскую ногу; но каждый разъ, какъ Воротилинъ встрѣчался съ Малявскимъ, онъ очень хорошо чувствовалъ какъ тотъ обдаетъ его сознаніемъ своего превосходства, а то такъ и просто полупрезрительною гадливостью.

Но Малявскій по всѣмъ статьямъ долженъ былъ сдѣлаться преемникомъ Саламатова. Теперь, когда звѣзда камергера видимо клонится къ закату, надо было поскорѣе заручиться поддержкой Малявскаго, предложивши ему настоящій наступательный и оборонительный союзъ, а презрительное фырканье Малявскаго проглотить, какъ свѣжую устрицу.

Ипполитъ Ивановичъ такъ преисполнился желаніемъ поскорѣе пустить въ ходъ свой планъ, что уѣхалъ тотчасъ-же, сказавъ человѣку, что сегодня у него пріема не будетъ.

Почти такое-же впечатлѣніе произвелъ газетный листокъ и на Иларіона Семеновича Малявскаго. Отставка Саламатова для него была сюрпризомъ, и онъ, по прочтеніи пяти печатныхъ строкъ, привскочилъ съ мѣста и сталъ потирать себѣ руки.

Не такъ давно подтрунивалъ онъ надъ Саламатовымъ и доказывалъ, что ему нелѣпо нести служебную обузу, но про себя онъ прекрасно сознавалъ, что Саламатовъ потеряетъ по крайней мѣрѣ половину своего кредита, какъ только перестанетъ быть крупнымъ штатскимъ генераломъ.

«Спотыкнулся, повторялъ про себя Иларіонъ Семеновичъ, выпячивая нижнюю губу. — Надо сегодня-же провѣдать кой кого изъ жидовъ, посмотрѣть, какой это произведетъ на нихъ эффектъ, и если слышно про какое-нибудь крупное дѣло по саламатовской спеціальности, то прибрать его къ рукамъ».

Въ этихъ размышленіяхъ засталъ Малявскаго Воротилинъ.

— Читали? спросилъ Ипполитъ Ивановичъ.

— Читалъ, отвѣтилъ Иларіонъ Семеновичъ.

— Сковырнулся?

— Сковырнулся.

— Итакъ, что уже больше ходу ему нѣтъ въ высшія сферы?

— Полагать надо.

Оба разсмѣялись: Малявскій короткимъ, сухимъ смѣхомъ, Воротилинъ раскатистымъ гоготаньемъ. Но тотчасъ-же послѣ того хозяинъ взглянулъ на гостя съ довольно замѣтной пренебрежительной усмѣшкой и подалъ ему сигару съ такой миной, которая ясно говорила: «Милый другъ, я очень хорошо знаю, зачѣмъ ты сюда явился».

Воротилинъ, усѣвшись на угольномъ диванѣ, положилъ свою пухлую руку на колѣна Малявскому и заговорилъ съ какимъ-то особеннымъ добродушіемъ и развязностью:

— Вы, можетъ быть, знаете, добрѣйшій Иларіонъ Семеновичъ, что бывшая одалиска отставного генерала Саламатова выиграла процессъ Загариной?

— Да? небрежно откликнулся Малявскій.

— Какже, какже! въ послѣдней инстанціи. А вѣдь если-бъ вы тогда хорошенько вошли въ это дѣло, мы-бы его обработали по-своему. Повѣрьте, я не хочу перебирать старое; я попросту скажу вамъ: намъ-бы слѣдовало гораздо тѣснѣе сплотиться.

— Вамъ пришла эта мысль, спросилъ хихикая Малявскій, — навѣрно сегодня, послѣ извѣстія объ отставкѣ Саламатова?

— Если хотите, да; но и прежде я нѣсколько разъ наводилъ васъ, любезный другъ, на ту-же тему.

Слова «любезный другъ» вызвали на лицѣ Малявскаго замѣтную гримасу. Тонъ Воротилина началъ уже въ немъ возбуждать желаніе осадить хорошенько пріятеля.

— Я не понимаю, заговорилъ онъ, разваливаясь съ ногами на диванѣ и щуря глаза, — изъ-за чего вы, милѣйшій Ипполитъ Ивановичъ, такъ усердствуете? Я никогда не прочь принять участіе въ такомъ дѣлѣ, которое отвѣчаетъ моимъ способностямъ и знаніямъ, но, признаюсь, не желаю больше впутываться въ такія водевильныя предпріятія, какъ, напримѣръ, задуманное вами тогда пріобрѣтеніе процесса Загариной…

— Позвольте, однакожь, возразилъ Воротилинъ, выпячивая грудь: — это предпріятіе было-бы вовсе не водевильное, если-бъ вы отнеслись къ нему искренно. Но я уже разъ сказалъ, добрѣйшій Иларіонъ Семеновичъ: кто старое помянетъ, тому глазъ вонъ. Я хочу выяснить вотъ что: камергеръ Саламатовъ сковырнулся и намъ нужно этимъ воспользоваться.

— Кому-же: намъ? спросилъ съ оттяжкой Малявскій.

— Вамъ и мнѣ, отвѣчалъ съ апломбомъ Воротилинъ.

— Его коммерція, такъ-сказать, распадалась, какъ вамъ извѣстно, на двѣ половины: обработываніе разныхъ денежныхъ аферъ и тайное ходатайство по крупнымъ тяжебнымъ дѣламъ. Вамъ и никому другому слѣдуетъ теперь отнять кредитъ у Саламатова по одной половинѣ его дѣятельности, т. е. по аферамъ, а вторая половина можетъ пойти ко мнѣ, если вы будете со мной солидарны, т.-е., другими словами, станете направлять прежнихъ кліентовъ его превосходительства въ мою сторону. Вы этимъ заниматься не будете, потому — что сами беретесь за то только, къ чему были уже подготовлены.

Воротилинъ остановился, крякнулъ, улыбнулся во весь ротъ и съ какой-то комической торжественностью сказалъ:

— Вотъ мой планъ. Аппробуете или нѣтъ?

Малявскій всталъ, раскачиваясь подошелъ къ письменному столу закурилъ медленно сигару, вернулся къ дивану, легъ опять на него съ ногами и пустилъ нѣсколько клубовъ.

Воротилинъ сидѣлъ въ выжидательной позѣ.

— Я очень вамъ благодаренъ, началъ гримасничая Малявскій, — за такое довѣріе ко мнѣ (онъ чуть слышно разсмѣялся), но, право, такіе алльянсы и въ дипломатіи-то рѣдко удаются. Саламатовъ не такой человѣкъ, чтобы сразу полетѣть вверхъ тормашками. Я лично находилъ даже, что служба только компрометивовала его Онъ безпрестанно получалъ нагоняи отъ своего высшаго начальства, считался очень неусерднымъ чиновникомъ и врядъ-ли бы онъ поднялся выше въ чисто-служебной карьерѣ. Что-жь онъ потерялъ теперь? Онъ былъ изъ очень молодыхъ дѣйствительныхъ статскихъ совѣтниковъ и очутился тайнымъ, да еще съ мундиромъ. Посмотрите, онъ на-дняхъ же добудетъ себѣ почетное мѣсто въ какомъ-нибудь благотворительномъ заведеніи, будетъ все такой-же генералъ Саламатовъ, и ужь конечно съумѣетъ сохранить всѣ свои связи въ высшихъ служебныхъ сферахъ. Согласитесь сами, милѣйшій Ипполитъ Ивановичъ, какой-бы мы съ вами алльянсъ ни заключили сегодня, я не могу вамъ доставить этихъ связей, ибо самъ ихъ не имѣю.

— Но онѣ придутъ къ вамъ, уже нѣсколько раздражительно возразилъ Воротилинъ, — какъ только вы будете въ большихъ дѣлахъ.

— Не думаю. Саламатовъ пріобрѣлъ ихъ все-таки чиновничьей карьерой. Онъ въ послѣднее время сталъ неглижировать службой, но мнѣ говорили люди знающіе, что у него осталась большая наметанность. Воспитывался онъ въ аристократическомъ заведеніи и всѣ молодые штат-генералы — его товарищи и сверстники, со всѣми почти онъ на ты, и то, что для насъ съ вами не сдѣлаютъ, то онъ шутя выхлопочетъ. Я даже вотъ что вамъ скажу: въ денежномъ мірѣ его кредитъ, дѣйствительно, падаетъ; онъ ужь очень раздражилъ самыхъ терпѣливыхъ своей безпорядочностью, да наконецъ теперь настаетъ время, когда одной ловкостью не возьмешь, надо имѣть знаніе. Вотъ онъ и бросится на высшее ходатайство, гдѣ у него есть чиновничья опытность.

Малявскій прервалъ свою рѣчь нѣсколькими клубами сигарнаго дыма. Слушая его, Воротилинъ все краснѣлъ и краснѣлъ.

— Вы, можетъ быть, и правы отчасти, сказалъ онъ сдавленнымъ голосомъ, — но какое намъ дѣло до того, какъ камергеръ будетъ поправлять свои дѣла? Намъ надо вести свою линию.

— Ведите ее, ведите, вскричалъ Малявскій, — но зачѣмъ такъ загадывать впередъ? знаете изрѣченіе: довлѣетъ дневи злоба его.

— Вы все притчами! вскричалъ Воротилинъ, поднимаясь съ дивана, — Позвольте, по крайней мѣрѣ, надѣяться, добрѣйшій Иларіонъ Семеновичъ, что этотъ разговоръ останется между нами.

Въ отвѣтъ Малявскій сдѣлалъ жестъ рукой и издалъ звукъ въ родѣ: пхе!..

Адвокатъ не особенно былъ польщенъ этимъ «пхе», но проглотилъ и его.

— Не хотите-ли сегодня на острова, спросилъ онъ, — погода прелестная, пообѣдать in’s Grüue?

И на то послѣдовала гримаса, послѣ которой Малявскій сказалъ:

— Это солнце обманчивое. Сначала погрѣетъ немножко, а потомъ сырость такъ васъ всего и прохватитъ. У меня и безъ того ревматизмы въ обоихъ плечахъ.

— Ну, такъ извините за безпокойство, полуобиженно выговорилъ Воротилинъ и взялся за шляпу.

Малявскій не сталъ его удерживать и проводилъ только до портьеры передней.

«Экая дрянь, воскликнулъ онъ про себя: — какъ на него ни плюй, онъ все къ тебѣ будетъ лѣзть! И что за гнусная жадность».

Иларіону Семеновичу Воротилинъ показался во всей своей нравственной красотѣ. Нельзя было мечтать, о лучшемъ мщеніи, какъ это подъѣзжаніе Воротилина, позволившаго себѣ у Авдотьи Степановны обозвать его «кадетскимъ фельдфебелемъ». Но блистательно удовлетворенная обида почему-то не тѣшила Малявскаго; очень ужь мелокъ былъ противникъ. А такіе, какъ Воротилинъ, были почти всѣ тѣ, съ кѣмъ Малявскому приходилось теперь обработы-вать дѣла, имѣя въ перспективѣ вожделѣнный милліонъ…

Съ наступленіемъ весны на Иларіона Семеновича начали находить настоящіе припадки хандры. Уже нѣсколько разъ, ложась въ кровать и чувствуя какое-то внутреннее, неясное, но томительное недомоганіе, онъ спрашивалъ себя со злостью; «да чего-же мнѣ нужно, наконецъ?» И каждый разъ ему представлялся женскій образъ, сначала въ общихъ чертахъ, а потомъ съ болѣе опредѣленной физіономіей. Это была всегда стройная, пикантная брюнетка съ колеблющимся торсомъ и подмывающей походкой, съ смѣющимся ртомъ и язвительными глазами. Эта женщина дразнила его и съ каждымъ появленіемъ своимъ все больше привлекала. И та, кого онъ узнавалъ въ этомъ образѣ, ушла отъ него навсегда! Онъ не только не съумѣлъ сохранить ея симпатію, но позволилъ ей разоблачить себя. Эти разъѣдающія думы давали Иларіону Семеновичу тяжелыя безсонницы и онъ рѣшительно не зналъ, чѣмъ и какъ вылечиться отъ такого непозволительнаго для дѣльца нервничанья. Въ болѣе спокойныя минуты онъ говорилъ, что ему просто нужно обзавестись какой-нибудь интрижкой, что онъ вовсе не ищетъ ни любви, ни сильнаго характера, ни поэзіи той борьбы, которая начинается съ первой искрой симпатіи, а просто женской игривости, шика, каприза, красивыхъ и пикантныхъ формъ; во вотъ и интрижки представлялись, представлялась возможность легкаго пріобрѣтенія роскошныхъ женщинъ на всякіе вкусы, — и все-таки онъ оставался въ одиночествѣ и продолжалъ страдать безсонницами. Въ другіе дни Иларіонъ Семеновичъ, вызывая предъ собою образъ все той-же женщины, начиналъ разсуждать спокойнѣе и на иную тему.

«Она-бы не бросила меня такъ, думалъ онъ, — если-бъ была увѣрена, что я имѣю на нее серьезные виды. Она не хотѣла быть моей метрессой, и это очень послѣдовательно: ужь если она отвергла Саламатова, который въ то время былъ покрупнѣе меня въ ея глазахъ, такъ, разумѣется, не могла прельститься незаконнымъ союзомъ со мной. Будь это теперь, когда я иду полнымъ ходомъ, и покажи я ей желаніе назвать ее госпожей Малявской, она-бы, конечно, воздержалась отъ выдачи мнѣ изобличительнаго аттестата».

Мысль о женитьбѣ входила въ обиходъ обыкновенныхъ житейскихъ соображеній Иларіона Семеновича. Онъ былъ въ самой порѣ и такъ замѣтно шелъ въ гору, что могъ составить прекрасную партію «dans la haute finance», но невѣсты съ капиталами проходили передъ нимъ пестрой вереницей и оставляли его нерѣшительнымъ, даже равнодушнымъ, несмотря на инстинкты пріобрѣтателя.

Ему ужасно хотѣлось зажить домомъ, купить «особнячекъ», открыть салонъ и давать вечера. Онъ вѣрилъ, что тогда дѣловой кредитъ его расширится. Онъ ужь и теперь былъ-бы въ состояніи открыть салонъ. Мечтая объ этомъ салонѣ, Малявскій никакъ не могъ представить себѣ посрединѣ его какой-либо другой женскій образъ, а не тотъ, который такъ неотвязно тревожилъ его. «А вѣдь она была-бы, думалъ онъ, — прелестная барынька! Дайте ей туалеты отъ M-me Izombard и посадите ее на штофный диванъ у мраморнаго камина, — она заткнетъ за поясъ нашихъ титулованныхъ модницъ. Она бѣдная дѣвушка, стало-быть внутренно любитъ роскошь и будетъ за нее благодарна. И гдѣ-же я найду между куклами-приданницами такой бойкій, ѣдкій умъ, такое умѣнье докапываться до сути, такой талантъ въ распознаваніи людей и характеровъ? Такую именно и нужно жену человѣку, какъ я. Она заработаетъ свои харчи, если направить ее, какъ должно».

Послѣ такихъ выводовъ Иларіонъ Семенычъ уже раза два хотѣлъ броситься на поиски и, долго не думая, предложить законный бракъ…

Приглашеніе Воротилина поѣхать на острова наткнулось на рѣшительный отказъ Иларіона Семеновича, а между тѣмъ его самаго тянуло куда-нибудь подышать воздухомъ. Онъ съ тоской помышлялъ о приближающемся кисломъ петербургскомъ лѣтѣ. Ехать заграницу ему тоже не хотѣлось, по разнымъ соображеніямъ дѣловаго свойства. Всѣ петербургскія дачи наводили на него одинаковое уныніе. По уходѣ Воротилина, Малявскій долго стоялъ у раствореннаго окна, точно грѣлся на солнцѣ, но лицо его продолжало быть сморщеннымъ. Его тянуло «in’s Grüne» и онъ охотно бы пообѣдалъ въ Лѣтнемъ ресторанѣ, но съ кѣмъ— вотъ вопросъ. Собесѣдники были-бы все въ воротилинскомъ вкусѣ или мало чѣмъ занимательнѣе. Пригласить какую-нибудь Армаисъ или Иду Карловну онъ желалъ еще меньше.

Въ третьемъ часу онъ, одѣтый въ только-что принесенный отъ портнаго Сарра свѣтлый сьютъ, направился пѣшкомъ въ Лѣтній садъ. Иларіонъ Семеновичъ, наклонный вообще къ гимнастическимъ упражненіямъ, хотѣлъ-было завести верховую лошадь и заказалъ себѣ даже гороховые брюки въ обтяжку и сапоги «à lécuyère», но разсудилъ потомъ, что верховая ѣзда отняла-бы отъ него должную долю степенности, и воздержался отъ покупки.

Настоящая весенняя погода установилась послѣ хмурыхъ деньковъ съ дождемъ и снѣгомъ. Въ полдень парило, листья распускались быстро; это былъ тотъ періодъ, когда Лѣтній садъ дѣлается обязательнымъ для каждаго порядочнаго петербуржца, отъ двухъ до пяти. Малявскій приближался къ Лѣтнему саду по набережной Невы и щурился, глядя на холодную, но праздничную картину рѣки и ея щеголеватаго прибрежья. Онъ, какъ и всѣ петербуржцы, съ дѣтства помирился съ казенной фразой о красотѣ этого вида и не могъ-бы, при всѣхъ усиліяхъ. найдти въ немъ что-либо задѣвающее за живое, какое-нибудь изящество линій и колорита, или грандіозность перспективы. Ему было хорошо по-петербургски. Глаза его перебѣгали отъ барскихъ, вытянутыхъ въ струнку, домовъ къ граниту набережной, а отъ него — къ жирному, чешуйчатому полотну рѣки, а отъ нея — къ зеленымъ яликамъ и веселому дыму пароходовъ. Онъ ступалъ по гладкому тротуару, чуть-чуть замѣтный вѣтерокъ щекоталъ ему лицо, онъ чувствовалъ себя въ новомъ изящномъ платьѣ и тончайшемъ бѣльѣ; онъ сознавалъ себя одной изъ замѣтныхъ петербургскихъ личностей, такою личностью, которая не нынче-завтра можетъ сдѣлаться однимъ изъ главныхъ воротилъ того міра, гдѣ бьется настоящій пульсъ Петербурга. Но воображеніе не оставляло его въ покоѣ. Вотъ онъ летитъ въ открытой коляскѣ по той-же набережной. Кучеръ у него причесанъ по-англійски, лошади въ шорахъ и рядомъ съ нимъ она, сіяющая, веселая, язвительная… Они смѣются надъ всѣми, кто имъ попадается на встрѣчу… Эта картинка пронеслась предъ глазами Иларіона Семеновича и заставила его кисло усмѣхнуться. До самой рѣшетки Лѣтняго сада онъ дошелъ. ни о чемъ больше не мечтая.

Средняя аллея только-что начала покрываться зеленью, и пухлыя, длинноногія Діаны и Венеры торчали въ воздухѣ, еще не оттѣняемыя нисколько древесной листвой. У памятника Крылова, куда водятъ дѣтей точно по наряду, было немного менѣе голо. Иларіонъ Семеновичъ туда не заглянулъ. Онъ повернулъ въ правую боковую аллею. Часъ былъ самый тонный. Ему уже попались двѣ желто-зеленыя дѣвицы съ маменьками, собачками и ливрейными гайдуками. Прошолъ, растопыря ноги и засунувъ руки въ задніе карманы своего Пальмерстона, посольскій секретарь съ моноклемъ въ лѣвомъ глазу. На всѣхъ почти скамейкахъ сидѣли гуляющіе. Малявскій раскланялся съ однимъ гемороидальнымъ генераломъ «изъ ученыхъ» и съ двумя министерскими правовѣдами.

На одной изъ скамеекъ бросилась ему въ глаза стройная женская фигурка, въ зеленомъ суконномъ платьѣ съ металлическими пуговицами. Одинъ взглядъ на нее вызвалъ на щеки Иларіона Семеновича густой румянецъ. Онъ даже на секунду остановился.

«Она? спросилъ онъ, продолжая идти мелкими шажками и посматривая въ ея сторону. — Поклониться ей или не кланяться?»

Онъ перешелъ съ лѣвой стороны на правую и на одно мгновеніе опустилъ глаза. Когда онъ ихъ поднялъ, онъ былъ уже въ трехъ шагахъ отъ скамейки и могъ оглядѣть сидѣвшую на ней женщину съ головы до ногъ. Это была несомнѣнно Зинаида Алексѣевна. Даже черты ея лица совершенно ясно намѣтились изъ-подъ черной вуалетки.

Малявскій вздернулъ голову, но чувствовалъ весьма явственно еще. большее смущеніе, чѣмъ въ ту минуту, когда онъ только-что завидѣлъ Зинаиду Алексѣевну. Онъ не вѣрилъ своимъ глазамъ: ему поклонились.

Этотъ поклонъ произвелъ въ немъ такой переполохъ, что онъ тутъ-же присѣлъ на скамейку, приподнялъ шляпу и смущеннымъ голосомъ, которому онъ однако хотѣлъ придать насмѣшливый оттѣнокъ, сказалъ:

— Вы меня узнали?

Зинаида Алексѣевна откинулась нѣсколько назадъ и, весело глядя на него, проговорила:

— Вы совсѣмъ не то хотѣли сказать. Васъ конечно, удивило, что я вамъ первая поклонилась, такъ вѣдь?

— Пожалуй, протянулъ уже овладѣвшій собою Малявскій.

— Такъ неужели вы думали, продолжала Зинаида Алексѣевна, — что я вамъ даже не поклонюсь? Ужь это на меня нисколько не похоже.

— Однако, возразилъ усмѣхаясь Малявскій, — вы такъ со мной простились когда-то, что мнѣ поневолѣ пришлось удивиться вашему поклону.

— Перестаньте удивляться. Я вамъ тогда высказала только, какъ я на васъ смотрю, и этимъ прервала отношенія, въ которыхъ былъ взаимный обманъ. Вотъ и все. А вы сами по себѣ такой-же петербуржецъ, какъ и сотни другихъ. Вы меня вылечили отъ страсти искать интересныхъ мужчинъ и, въ сущности, я вамъ за это очень благодарна.

Всю эту тираду Иларіонъ Семеновичъ выслушалъ, не поднимая головы, и пролжалъ натянуто улыбаться.

— Весьма радъ, возразилъ онъ, — что хоть на что-нибудь былъ вамъ полезенъ; но оставимте эти объясненія: право, они напоминаютъ плохой французскій провербъ. Если вы способны взглянуть теперь на мою личность просто и не задавать себѣ никакихъ мечтательныхъ задачъ, не искать героевъ и богатырей, намъ, конечно, не изъ чего ссориться. Останемся добрыми пріятелями…

Онъ протянулъ ей руку.

— Да на что-же мы другъ другу нужны? спросила совершенно просто Зинаида Алаксѣевна и показала ему свои бѣлые, мелкіе зубки, но руки не пожала.

— Какъ-же знать, на что, уже веселѣе отвѣтилъ Малявскій, все ближе подсаживаясь къ ней.

Онъ оглянулся направо и налѣво. Аллея начала полегоньку пустѣть. Они сидѣли одни на скамейкѣ.

— Я много передумалъ, продолжалъ Малявскій, — о нашей встрѣчѣ и нахожу, что вы были правы по-своему. У меня не было тогда нужной серьезности…

— Ну а это — какой провербъ? разсмѣялась Зинаида Алексѣевна. Онъ выпрямился и поглядѣлъ на нее искоса.

— Это вовсе не провербъ, Зинаида Алексѣевна. Говорю откровенно: я васъ не забылъ, и право, если-бъ вы дѣйствительно понимали людей, я-бы совершенно просто сказалъ вамъ: будьте моей женой, я васъ стою.

Онъ выговорилъ это повидимому спокойно, но съ напряженіемъ. Его правый глазъ слѣдилъ за выраженіемъ лица Зинаиды Алексѣевны. Лицо ея оставалось такимъ-же беззаботнымъ и веселымъ.

— Отчего-же, спросила она, — не хотите вы измѣнить сослагательное наклоненіе на изъявительное? Я тутъ большой простоты не вижу.

— Здѣсь не совсѣмъ мѣсто говорить о подобныхъ вещахъ, но то, что я сейчасъ сказалъ, совершенно серьезно!

И на этотъ разъ онъ всѣмъ лицомъ обернулся къ ней и положилъ ногу на ногу.

— Нѣтъ, ужь лучше не будемте вдаваться въ серьезный тонъ, выговорила Зинаида Алесѣевна и усмѣшка снова раскрыла ея ротикъ. — Впрочемъ, серьезно или нѣтъ заговорили-бы вы со мною о бракѣ, я бы вамъ отвѣтила одно и тоже: за дѣльцомъ я замужемъ не буду. Да и зачѣмъ вамъ жениться? Для того, чтобы имѣть связи, открытый домъ? Я для этого не гожусь.

— Полноте, прервалъ ее нервнымъ движеніемъ Малявскій, — я не виноватъ, что вы создали изъ меня, въ вашемъ воображеніи, какой-то монструмъ!

— Ошибаетесь, я смотрю на васъ теперь очень терпимо, и все, что я слышала объ васъ послѣ нашего прощанья, нисколько не повліяло на мои взглядъ.

— А что-же вы слышали, позвольте узнать?

— Да вотъ, напримѣръ, исторію у Авдотьи Степановны Бѣлаго, гдѣ бѣдный Прядильниковъ прочелъ вамъ нѣкоторое нравоученіе…

— Кто вамъ сказалъ? вскричалъ Малявскій и вско чилъ со скамьи.

— Да вы полноте, сядьте. Къ чему такіе вопросы? Они не приличны для умнаго человѣка. Такъ я вамъ сейчасъ и буду сплетничать. Ну что-же за бѣда, что васъ немного… (и она сдѣлала при этомъ жестъ рукой) и что вы не дали этому эпизоду никакихъ послѣдствій въ родѣ… вызова, какъ это бываетъ между мужчинами. Что-жь такое! Вамъ какъ-же можно было рисковать своею жизнью, когда вы на такой дорогѣ… Вы все порываетесь перебить меня, дайте мнѣ докончить. Говоря это, я нисколько не смѣюсь надъ вами. Повторяю: на меня разсказъ объ исторіи у Авдотьи Степановны не произвелъ никакого…

— Другими словами, перебилъ-таки ее Малявскій, — вы считаете свой приговоръ непогрѣшимымъ и я, по-вашему, не могу имѣть никакихъ нравственныхъ побужденій, никакихъ сердечныхъ потребностей? Согласитесь, что при нѣкоторой гордости, — а я очень гордъ, — я-бы не встрѣтился съ вами такъ, если-бъ во мнѣ не говорило дѣйствительно что-нибудь серьезное.

Послѣднія слова Иларіонъ Семеновичъ произнесъ даже дрожащимъ голосомъ.

— Знаете, что въ васъ говоритъ? спросила пріятельскимъ тономъ Зинаида Алексѣевна.

— Что-же-съ?

— Да все то-же-съ, отвѣчала она, передразнивая его: — петербургская хандра. Она и такихъ людей, какъ вы, не оставляетъ въ покоѣ. Вы идете въ гору, лѣтъ черезъ пять будете навѣрно концессіонеромъ, а можетъ быть и раньше; но у васъ нѣтъ саламатовскихъ страстей, и вы обречены на припадки хандры. Меня вы не любите и никого не будете любить. Вамъ и нельзя никого любить: такъ нужно по вашей карьерѣ. Но въ васъ сидитъ посѣтитель маскарадовъ, вамъ не по себѣ, если вы не тормошите какую-нибудь женщину, не развращаете или не развиваете, какъ вамъ угодно, не производите надъ ней разныхъ опытовъ. Вотъ единственное средство противъ вашей хандры, и, если хотите, я вамъ дамъ прекрасный совѣтъ…

— Нельзя-ли ужь безъ совѣтовъ-съ! перебилъ Малявскій.

— Нѣтъ, выслушайте: будете мнѣ благодарны, если послѣдуете ему. Какъ разъ послѣ нашего прощанья я познакомилась, по весьма казусному случаю, — теперь я не буду вамъ его разсказывать, — съ нѣкіимъ господиномъ Кучинымъ.

— Какой это Кучинъ?

— Я ужь не знаю, какой. Онъ служитъ гдѣ-то въ министерствѣ и чиномъ генералъ.

— А, такъ я знаю, какой это Кучинъ. Онъ дѣйствуетъ по части благотворительности?

— Именно, именно, тотъ самый. Мнѣ привелось изучить его, какъ и васъ съ Саламатовымъ. Онъ тоже дѣлецъ, и, по своей части, ни одному изъ васъ не уступитъ, но и его заѣдаетъ хандра совершенно такого-же свойства, какъ ваша, только въ болѣе сантиментальномъ и мистическомъ вкусѣ. И онъ тоже никого настоящимъ образомъ не любилъ, и точно такъ-же, какъ вы, вообразилъ себѣ, что любитъ меня и такъ-же, какъ и вы, сдѣлалъ мнѣ предложеніе, на которое я отвѣтила тѣмъ-же. И Степану Иванычу— его зовутъ Степанъ Иванычемъ — нужна не любовь, не семейная жизнь даже, а опыты надъ особой женскаго пола, имѣвшей счастіе ему понравиться. Вотъ къ этому-то Степану Иванычу вы и отправляйтесь, сдѣлайтесь такимъ-же благотворителемъ, онъ васъ познакомитъ съ разными барынями и дѣвицами, выбирайте любую и играйте съ ней вашъ, какъ вы выражаетесь, провербъ, пока не надоѣстъ, а потомъ съ другой, съ третьей и такъ до преклонныхъ лѣтъ. Вотъ программа вашей интимной жизни.

— Это резонерство, выговорилъ рѣзко Малявскій, — просто бездушно! вы говорите, какъ-будто вы на какой-то олимпійской высотѣ, а, кажется, не такъ давно вы сами метались изъ стороны въ сторону?

— Металась, повторила добродушно Зинаида Алексѣевна, поправляя вуалетку, — и вовсе не сожалѣю объ этомъ времени. Теперь ужь не мечусь.

— Успокоились, значитъ, разбросавши по вашему пути столько исковерканныхъ рельсовъ. И кто тотъ избранникъ, смѣю спросить, кто васъ привелъ въ благодатную пристань?

— А вотъ онъ, отвѣтила она, и красивымъ движеніемъ руки указала на брюнета съ весьма красивой бородой, который переходилъ въ эту минуту аллею, неся на лѣвомъ плечѣ свѣтлое пальто, подкладкой вверхъ.

— Вашъ супругъ, можетъ быть? спросилъ Малявскій, нервно обдергивая свой сьютъ.

— Пока еще нѣтъ, проговорила все такъ-же добродушно Зинаида Алексѣевна, — но будетъ имъ чрезъ нѣсколько дней.

— Хе, хе, хе, захихикалъ Малявскій, приподнимая шляпу. — Новѣе этого исхода и вы ничего не могли выдумать. Черныя очи, борода въ тарелку…

— Полноте Иларіонъ Семеновичъ, остановила Зинаида Алексѣевна тономъ мягкой гувернантки, — не нервничайте, выдержите характеръ.

— Не къ чему-съ, отрѣзалъ Малявскій и, надвинувъ шляпу, пошелъ скорыми шажками въ сторону, противоположную той, откуда показался Карповъ.

X.

— Опоздали! крикнула Зинаида Алексѣевна Карпову, когда тотъ поровнялся со скамейкой.

— Какъ опоздалъ? Куда? весело спросилъ Карповъ, снялъ сѣрую шляпу и сѣлъ на мѣсто, покинутое Малявскимъ.

— Видите вы вонъ того барина, вонъ что идетъ, точно его кто по икрамъ подхлестываетъ?

Она указала головой на удалявшагося Малявскаго.

— Кто это?

— Мессиръ Малявскій. Если-бъ вы пришли пятью минутами раньше, вы-бы услыхали, какъ онъ мнѣ дѣлалъ предложеніе.

— Въ сурьезъ?

— Въ сурьезъ. Я его послала къ Степану Иванычу Кучину.

— Вотъ какъ, Зинаида Алексѣевна! нельзя васъ на четверть часа оставить, чтобы вамъ сейчасъ-же кто-нибудь руку и сердце не предложилъ… А я-то тамъ, въ кофейной, усердствовалъ!..

Карповъ откинулъ волосы назадъ и поправилъ рукой бороду. Онъ успѣлъ уже нѣсколько загорѣть. Его похудѣвшее лицо смотрѣло болѣе возмужалымъ. Глаза немного впали, но взглядъ ихъ сталъ красивѣе по выраженію. Зинаида Алексѣевна съ замѣтнымъ удовольствіемъ оглядѣла его.

— Что-жь вы сдѣлали? спросила она уже серьезнѣе.

— Два дѣла обработалъ. Во-первыхъ, узналъ адресъ театральнаго агента и разныя подробности насчетъ того, какъ вести съ нимъ переговоры, и условился насчетъ нашего бракосочетанія съ вашими свидѣтелями.

— Кто-жь это будетъ?

— Два моихъ кадетскихъ товарища.

— Офицерства я-бы не желала…

— Да они не офицеры, успокойтесь. Одинъ просто баклуши бьетъ и никакой униформы не носитъ, а другой торгуетъ дровами. Больше нѣтъ, воля ваша! Я и самъ, кажется, безъ свидѣтелей останусь. На Бенескриптова плохая надежда, а онъ еще обѣщалъ мнѣ какого-то регента.

— Да зачѣмъ столько?

— По закону слѣдуетъ-съ, сударыня.

— Когда-же? спросила Зинаида Алексѣевна съ нѣкоторымъ смущеніемъ.

— Въ понедѣльникъ. Бумаги всѣ готовы. Протопопъ насчетъ васъ поморщился: одного, говоритъ, метрическаго свидѣтельства недостаточно, а въ видѣ показано не столько лѣтъ, сколько слѣдуетъ… и полнаго совершеннолѣтія, говоритъ, не выходитъ, и согласія родительскаго тоже не имѣется.

— Да гдѣ-же мнѣ его взять? вскричала Зинаида Алексѣевна, топнувъ ногой, — коли у меня и родителей-то нѣтъ?

— Не волнуйтесь, сударыня, я его умаслилъ. Тоже насчетъ исповѣди… свидѣтельство нужно; ужь тутъ я такую діалектику пустилъ въ ходъ…

— Ахъ Боже мой! Неужели такъ трудно возложить на себя законныя узы?!

— Да, нелегко! Не будемъ, однако, малодушествовать и пустимся сейчасъ-же на поиски фортуны.

— Куда-же это?

— А все къ тому-же театральному подрядчику.

— Какъ, сегодня?

— A-то когда-же? Или на попятный дворъ?

— Нисколько; но надо-же сообразить…

— Да чего-же сообразить, дорогая моя? Мы съ вами можемъ теперь взять апломбомъ и представительностью. Готоваго репертуара у насъ нѣтъ, играть мы нигдѣ еще не играли, а подвергать насъ испытанію не будутъ. Ужь вы положитесь на меня и повторяйте за мною то, что я буду говорить. Мнѣ сказали сейчасъ, что индивидъ, къ которому мы должны предъявиться, принимаетъ, обыкновенно, до одиннадцати часовъ утра, но его можно застать и послѣ трехъ, до обѣда. Теперь, стало быть, настоящій часъ; застанемъ — хорошо, нѣтъ — явимся завтра. Пожалуйте!

— Что съ вами дѣлать! немного хмурясь сказала она: — идемте.

Они пошли въ сторону Цѣпного моста, легкой поступью, чуть замѣтно улыбаясь другъ другу. Черезъ два-три дня они должны были сдѣлаться мужемъ іі женой, но тонъ ихъ оставался тотъ-же. Они и наединѣ не говорили еще другъ другу «ты».

По набережной Фонтанки дошли они до Невскаго и взяли вверхъ. Карповъ глядѣлъ на номера и остановился у подъѣзда желтаго дома, недалеко отъ Казанскаго собора.

— Да тутъ парикмахерская! разсмѣялась Зинаида Алексѣевна.

— Тутъ, тутъ, мнѣ указаны всѣ пути и переходы.

Они поднялись по парадной лѣстницѣ на первую широкую площадку, куда выходило нѣсколько дверей.

— Касса ссудъ! прочитала Зинаида Алексѣевна и захохотала.

— Недурное сближеніе, замѣтилъ Карповъ.

Поднялись они на вторую площадку, все еще по парадному ходу. Тамъ глазамъ ихъ представилась крутая, точно стойкомъ стоящая, узкая лѣстница. На ней ихъ обдало запахомъ щей, говядины и еще чего-то. На каменномъ выступѣ стояли старые ящики и чемоданы.

— Я чую запахъ отечественной Таліи, проговорилъ Карповъ, поводя носомъ.

— Вѣдь вотъ подите-же, откликнулась въ полголоса Зинаида Алексѣевна: — пахнетъ щами, а я боюсь, даже сердце начало биться.

— А мнѣ такъ этотъ запахъ придаетъ необычайную бодрость.

Крутая лѣстница замыкалась дверью.

— Видите, сказалъ Карповъ, — какія я получилъ обстоятельныя свѣдѣнія: я знаю, что оную дверь нужно пихнуть ногой, она издаетъ пискливый звонъ.

Онъ взялся за ручку и отворилъ половинку двери, которая дѣйствительно издала звонъ надтретнутаго колокольчика.

Они очутились въ узенькомъ, длиннѣйшемъ коридорѣ; цѣлый рядъ дверей шелъ по одну только сторону его. На многихъ дверяхъ прибиты были визитныя карточки. Карповъ, закинувъ голову, смотрѣлъ на нумера комнатъ. Зинаида Алексѣевна шла за нимъ довольно робко, поддерживая слегка платье.

— Вотъ здѣсь, сказалъ полушопотомъ Карповъ, остановившись передъ одной изъ дверей. — Продолжаете малодушествовать? вдругъ обратился онъ къ Зинаидѣ Алексѣевнѣ.

— Продолжаю, прешептала она.

— А знаете что, милый другъ: я вѣдь объявлю, въ случаѣ надобности, что вы моя жена; у васъ, я вижу, не хватитъ духу вести переговоры отъ своего имени. Позволяете?

— Да зачѣмъ-же вамъ брать на себя обузу до срока? Вѣдь можно и раздумать, Карповъ! отвѣтила серьезнымъ голосомъ Зинаида Алексѣевна, улыбаясь ему изподлобья.

— Ну ужь насчетъ этого не извольте сумлеваться!.. А теперь крѣпитесь!

И онъ взялся за ручку двери. Звонка не было.

Они вступили въ маленькую, свѣже-окрашенную переднюю, съ кухонкой за стекляннной перегородкой. Пахло краской и къ двери въ слѣдующую комнату были проложены двѣ доски.

Дверь эта была отворена. Черезъ нее доносился шумный разговоръ.

— Да помилуйте, слышался мужской, жирный, глуховатый и отрывистый голосъ: — такъ поступать совсѣмъ не годится! Что-же вы со мной дѣлаете? Тутъ вамъ и прогоны готовы, вамъ-бы слѣдовало давно на мѣстѣ быть, а вы вдругъ…

— Извините, пожалуйста, сконфуженно отвѣчалъ женскій картавый голосокъ, — я никакъ не могу… Мнѣ-бы было гораздо лучше въ Харьковъ…

— Въ Харьковъ, въ Харьковъ! Да вѣдь вы условіе подписали? Подписали вы или нѣтъ?..

— Да… Я не знала… У меня въ Харьковѣ и знакомые…

— Этого никакъ нельзя-съ! Михаилъ Иванычъ пріѣзжаетъ завтра… съ какими я къ нему глазами явлюсь? Ну, скажите на милость?..

Карповъ съ Зинаидой Алексѣевной вошли во вторую комнату.

Она была объ одно окно, очень свѣтлая, и въ ней также пахло свѣжей краской. Направо, у окна, за письменнымъ столомъ, на которомъ лежало нѣсколько большихъ зеленыхъ книгъ, сидѣлъ, спиной къ вошедшимъ, бѣлокурый молодой человѣкъ и что-то писалъ. Еще правѣе помѣщался другой столъ и надъ нимъ висѣла оленья голова съ чубуками, положенными на рога. Прямо противъ входа стоялъ мягкій диванчикъ, а по бокамъ его большое сафьянное кресло и стулъ. Надъ диваномъ повѣшены были крестъ-на-крестъ двѣ сабли и старый ржавый шлемъ, а ниже — нѣсколько литографированныхъ портретовъ театральныхъ знаменитостей.

На зеленомъ креслѣ сидѣлъ, по всѣмъ признакамъ, самъ «подрядчикъ», какъ его назвалъ Карповъ, плотный, сутуловатый мужчина, лѣтъ за сорокъ, съ маслиннымъ краснымъ и скуластымъ лицомъ, подслѣповатыми глазками и рѣдкими на лбу волосами, зачесанными въ жирные височки. Одѣтъ онъ былъ въ кофейнаго цвѣта жакетку, цвѣтной жилетъ и бѣлые панталоны.

«Должно быть Синичкина изображалъ въ провинціи, подумалъ Карповъ, глядя на агента, — и если изображалъ, непремѣнно грозилъ райку палкой отъ литавры, когда залѣзалъ въ оркестръ».

Зинаида Алексѣевна ничего такого не думала: она оглядывала сидѣвшую на стулѣ молодую дѣвушку, блондинку, съ какими-то смѣшными кудерьками на лбу, въ матросской шляпочкѣ и въ черномъ бархатномъ пальтецѣ, отдѣланномъ стеклярусомъ. Она жалобно улыбалась и очень часто мигала рыжеватыми рѣсницами.

— Нѣтъ ужь пожалуйста, говорила она просительно, — вы меня избавьте…

— Что-жь я скажу генералу? Генералъ имѣетъ ко мнѣ довѣріе… Я васъ отрекомендовалъ въ лучшемъ видѣ и вдругъ вы отказываетесь отъ письменнаго условія! Негодится такъ поступать, барышня!.. Вѣдь вы никакой еще репутаціи не имѣете, на настоящихъ сценахъ не играли, побаловались только въ любительскихъ спектакляхъ. А тутъ я тремъ актрисамъ отказалъ… Гдѣ я ихъ теперь найду? вѣдь это, барышня, не паршивый какой-нибудь театришко-съІ!.. не на ярмарку въ Лебедянь я васъ ангажировалъ: это администрація-съ!.. Просто вы меня безъ ножа зарѣзали… Генералъ пріѣдетъ…

Агентъ завелъ опять свою пѣснь о генералѣ, но Карповъ счелъ необходимымъ въ эту минуту раскрыть ротъ и раскланяться.

— Господинъ Пшенисновъ? громко спросилъ онъ.

Агентъ приподнялся и откликнулся:

— Я-съ… что вамъ угодно?

— Кандидатъ правъ Карповъ, имѣю до васъ дѣло, я и вотъ эта…

— Сейчасъ, сейчасъ, перебилъ его господинъ Пше-нисновъ: — повремените минутку, не угодно-ли присѣсть.

И онъ, улыбнувшись Зинаидѣ Алексѣевнѣ, указалъ на два стула, стоявшіе между диваномъ и окномъ.

Блондинка тѣмъ временемъ поднялась съ видимымъ намѣреніемъ отретироваться.

— Такъ вы рѣшительно отказываетесь? вопросилъ ее агентъ, уже повышая голосъ.

— Я вмѣсто этого предлагаю-же вамъ въ Харьковъ.

— Нѣтъ ужь, благодарю покорно-съ! Никуда я васъ больше помѣщать не буду… Только не угодно-ли вамъ будетъ явиться къ генералу. Завтрашній день они остановятся у Демута и отъ нихъ получите обратно ваше условіе, котораго отъ меня вы не получите… Счастливо оставаться…

Тутъ онъ обернулся на каблукахъ и сказалъ, обращаясь больше къ Зинаидѣ Алексѣевнѣ:

— Чѣмъ могу служить?

Блондинка помялась-помялась на одномъ мѣстѣ, закусила нижнюю губу, сдѣлала легкій поклонъ и пошла, приподнявъ сбоку юбочку и стуча каблучками.

Карповъ поднялся, а за нимъ и Зинаида Алексѣевна.

— Мы къ вамъ, заговорилъ онъ съ солидной развязностью — Ардальонъ Захарычъ, если не ошибаюсь?..

И онъ вопросительно посмотрѣлъ на господина Пше-ниснова.

— Такъ точно-съ, оттянулъ тотъ низкой нотой и сплюнулъ. Глазки его засвѣтились и онъ улыбнулся въ сторону Зинаиды Алексѣевны.

— Мы къ вамъ, Ардальонъ Захарычъ, насчетъ ангажемента.

— Вы съ супругой-съ? спросилъ улыбаясь агентъ и кашлянулъ въ руку.

— Да, отвѣтилъ Карповъ, не моргнувъ.

Зинаида Алексѣевна не успѣла взглянуть на него послѣ вопроса, сдѣланнаго господиномъ Пшенисновымъ.

— Изъ провинціи изволили пріѣхать или любители? спрашивалъ Ардальонъ Захаровичъ очень мягко и внимательно. Чета молодыхъ артистовъ, видимо, сразу понравилась ему.

— Любители, отрапортовалъ Карповъ все съ тѣмъ-же самообладаніемъ.

— Вы изволили отрекомендоваться кандидатомъ правъ, если не ошибаюсь?

— Да, я кандидатъ.

— Изъ университетскихъ, значитъ. Что-жь, это хорошо-съ. На антрепренеровъ это нынче дѣйствуетъ. Человѣкъ, стало быть, просвѣщенный, и насчетъ манеръ тоже… и костюма…

И онъ оглядѣлъ Карпова.

— Вотъ вы кандидатъ правъ… Какъ васъ по имени и отечеству?

— Алексѣй Николаичъ.

— Такъ-съ. По юриспруденціи вы, Алексѣй Николаичъ, шли значитъ. Вотъ и разсудите: какъ у насъ можно условія заключать?.. За-границей, гдѣ настоящіе театральные агенты есть, ужь коли сдѣлка заключена, шалишь!.. Я бланки-то заграничныя видалъ. Тамъ не токмо, что амплуа прописывается и сколько разъ въ мѣсяцъ играть, а вы обязываетесь возить и воду и воеводу: вы на первыя любовницы приглашены, а должны и вторыхъ сажать, и на выходъ отправляться. Ей-же ей, самъ своими глазами французскій ангажементъ читалъ. Такъ и прописано: обязуюсь, говоритъ, играть анъ шефъ у анъ партажъ; а то такъ являться, когда прикажутъ, данъ ле увражъ а спектакль, т. е., по-нашему,на выходъ, какую-нибудь морскую царевну безъ рѣчей представлять. Да это еще мало-съі Проболѣли вы больше пяти дней — жалованья вамъ ни гроша. Не понравились вы публикѣ —и за вторую половину перваго мѣсяца вамъ не додаютъ, а отправляитесь-ка во-свояси, и все это прописано. Да еще, кромѣ всѣхъ повинностей, вы-же должны отыграть, ужь задаромъ, шесть ролей. Это называется по ихнему ролъ де комплезансъ. Вотъ оно что-съ!..

Выговоривъ все это съ прищелкиваніемъ языкомъ, господинъ Пшениснов поджал себѣ животъ, опустился всѣмъ корпусомъ, тотчасъ-же затѣмъ выпрямился и сдѣлалъ жестъ правой рукой.

Зинаида Алексѣевна не могла удержать усмѣшки.

— Вотъ извольте посудить, продолжалъ расходившійся агентъ, указываяна дверь. — такая дѣвчурка, что-называется, съ позволенія сказать, ни съ кожи, ни съ рожи, сцены не знаетъ, манеръ нѣтъ, туалетовъ также, голосишко самый мизерный — и кочевряжится! И подите, заключайте съ ними условія. Завтра пріѣзжаетъ директоръ… а энженю у меня нѣтъ, женъ премье тоже надулъ; а суфлеръ законтрактовался, задатокъ взялъ, да и запилъ мертвую… Что-же, батюшка? крикнулъ господинъ Пшенисновъ въ сторону молодого человѣка за столомъ, — вѣдь на сегодня былъ заказанъ суфлеръ?

— Не являлся, отвѣтилъ блондинъ себѣ подъ носъ и не оборачивая головы.

— Помилуйте, батюшка! Вѣдь вотъ она депеша-то! Онъ схватилъ съ своего стола синій пакетъ.

— Генералъ будетъ завтра съ почтовымъ поѣздомъ, а мы ему и суфлера не заготовили. Срамота!..

— Позвольте мнѣ быть вамъ полезнымъ, заговорилъ Карповъ, выступая впередъ.

Зинаида Алексѣевна бросила на него вопросительный взглядъ.

— На счетъ суфлера вы? спросилъ господинъ Пшенисновъ. — Неужели вы сами лично желаете…

— Нѣтъ, перебилъ его Карповъ, — я не для себя самого, но я могъ-бы вамъ доставить очень грамотнаго человѣка… Онъ пойдетъ за умѣренное жалованье.

— Много благодаренъ, много благодаренъ; грамотность-то не богъ знаетъ какая нужна, только-бы не пропойца былъ какой.

При этихъ словахъ Зинаида Алексѣевна опустила глаза, но Карповъ не смутился.

— Позвольте вамъ его прислать завтра? спросилъ онъ.

— Зачѣмъ завтра, сегодня присылайте. Я послѣ обѣда до семи часовъ буду дома. Много благодаренъ вамъ. А собственно для васъ чѣмъ могу орудовать? И вотъ для нихъ тоже?..

Онъ указалъ рукой на Зинаиду Алексѣевну и осклабился.

— Мы желали-бы, началъ Карповъ, — получить ангажементъ вмѣстѣ и, если возможно, поскорѣе, на лѣтній-же сезонъ. За большимъ желованьемъ мы не гонимся…

— Такъ-съ… протянулъ господинъ Пшенисновъ — на амплуа женъ пренье, конечно? Вы, по всѣмъ статьямъ, женъ премье: и видъ, и физіономія, и ростъ, и все прочее…

Масляные его глазки перебѣгали отъ бороды Карпова къ его галстуку и отъ галстука къ панталонамъ.

— А онѣ, продолжалъ онъ, начавъ такое-же оглядываніе Зинаиды Азексѣевны, — не желаютъ-ли энженю… съ тѣмъ, чтобъ при случаѣ являться и въ кокеткахъ?.. При ихъ наружности и хорошенькомъ туалетѣ, оба амплуа можно исполнять, а жалованья на треть больше…

— Только мы опытности не имѣемъ, выговорила Зинаида Алексѣевна, такимъ робкимъ голосомъ, что Карповъ внутренно разсмѣялся.

— Это пустяки! — вскричалъ агентъ. — Предъ суфлерской будкой и опытность наживете… Не имѣете-ли голоска?

— Я пою немного, — отвѣтила такъ же робко Зинаида Алексѣевна.

— Вотъ это чудесно. Нынче опереточный репертуаръ все заѣдаетъ. Такой ужь вкусъ пошелъ. Драматической любовницѣ, самаго перваго сорта, примѣрно цѣна полтораста рублей, а опереточная триста ломитъ да еще два бенефиса ей подай. Вотъ оно что-съ! И сколько, кажется, этихъ прекрасныхъ Еленъ развелось — хоть прудъ пруди, а цѣну держатъ…

— Вы имѣете, стало быть, въ виду что-нибудь? — спросилъ Карповъ.

— Да вотъ имъ прямѣе всего взять мѣсто той мамзели, что сейчасъ здѣсь была; для васъ на той же сценѣ есть вакантное мѣсто перваго любовника. Не угодно-ли вамъ оставить ваши имена и адресъ; завтра я переговорю въ Михаилъ Иванычемъ — это директоръ-съ — и дамъ вамъ тѣмъ-же часомъ знать…

— А за коммиссію? — выговорилъ потише Карповъ.

— Это ужь послѣ… вотъ когда поладите… Жалованье, я вамъ доложу, не богъ-знаетъ какое. Женское амплуа, если съ голоскомъ, рублей на семьдесятъ пять съ полбенефисомъ, а мужское не больше пятидесяти. Бенефисъ надо выговорить; ну, да генералъ человѣкъ добрѣйшій… супруга ваша и вы ему понравитесь. Я ужь завтра его какъ слѣдуетъ подготовлю; да и дѣлать-то ему больше нечего — не съ пустыми же руками ѣхать назадъ!

— Очень вамъ благодарны! — съ нѣкоторой аффектаціей вскричалъ Карповъ.

— Не стоитъ-съ, не стоитъ-съ, наше такое дѣло; вотъ пожалуйте-ка записать адресъ… Поскорѣе, батюшка! — скомандовалъ онъ блондину.

Карповъ продиктовалъ что нужно. Зинаида Алексѣевна слегка покраснѣла, увидавъ свое имя, записанное подъ одной фамиліей съ Карповымъ.

Господинъ Пшенисновъ, на прощаньи, прищелкнулъ языкомъ и, подмигнувъ ей, сказалъ:

— Съ серебрянымъ сервизомъ вернетесь! Вѣрьте слову!

Онъ проводилъ ихъ до самаго корридора.

Когда они очутитись на первой, съ верху, площадкѣ, Карповъ всталъ въ театральную позу, сложилъ руки на груди и вскричалъ:

— Ну-съ, сударыня, — отвергаете вы, послѣ того, нѣкоторое таинственное вмѣшательство судьбы въ дѣлишки смертныхъ?

— Мнѣ и не вѣрится, — озадаченно проговорила Зинаида Алексѣевна.

— Стоило намъ пожелать на сцену — и два сюжета нарушаютъ свои контракты и даже законтрактованный суфлеръ предается мертвому испитію, точно за тѣмъ только, чтобы уступить мѣсто Бенескриптову.

— Да вѣдь и онъ также будетъ пить?

— Не будетъ! Намъ бы только его вонъ изъ Петербурга.

Они возвращались домой улыбающіеся и беззаботные. Успѣхъ перваго шага по пути на сцену сдѣлался не только для Карпова, но и для Зинаиды Алексѣевны какъ-то особенно знаменательнымъ и ихъ такъ и подмывало кинуться поскорѣе вонъ изъ Петербурга, поскорѣе испробовать существованье «перелетныхъ птицъ», подышать воздухомъ актерской безшабашности…

— Ну, батюшка, Ѳедоръ Дмитричъ! — вскричалъ Карповъ, влетая съ Зинаидой Алексѣевной къ себѣ въ нумеръ, гдѣ Бенескриптов уже давно ждалъ его и не одинъ. — На этой же недѣлѣ айда изъ Петербурга. Мы первыми любовниками, вы — суфлеромъ!

Бенескриптовъ нѣсколько сумрачно усмѣхнулся и указалъ рукой на рослаго черномазаго парня съ носомъ и губами, обличающими духовное происхожденіе, въ длинноватомъ черномъ сертукѣ.

— Вотъ мой товарищъ, регентъ Дезидеріевъ, — проговорилъ онъ съ передышкой — будетъ весьма радъ служить.

— Это насчетъ нашего законнаго брака?

— Именно-съ, — пробасилъ регентъ придавленнымъ и сиповатымъ голосомъ.

— Много вамъ благодаренъ.

Карповъ протянулъ регенту руку. Тотъ не пожалъ ее, а подалъ свою руку ребромъ широчайшей ладони, причемъ рука у него двигалась точно на шарнирахъ.

— Въ какой же день прикажете? — спросилъ онъ.

— Въ понедѣльникъ. Вы знаете, гдѣ?

— Извѣщенъ-съ, — пробасилъ регентъ, послѣ чего тотчасъ же взялся за шляпу, опять протянулъ ребро ладони Карпову, а затѣмъ Бенескриптову, и вышелъ, не сгибая колѣнъ.

— Ну, что же, скажете, Ѳедоръ Дмитричъ? — весело обратилась къ нему Зинаида Алексѣевна.

— Да какой-же я суфлеръ? — усмѣхнулся онъ.

— Что это? — спросилъ Карповъ, подступая къ Бенескриптову: — вы брендить изволите? А кто намъ давалъ торжественное обѣщаніе изображать даже Ляпунова, если понадобится, только-бы не разставаться?…

— Я нѣшто отказываюсь? — заговорилъ жалобнымъ тономъ Бенескриптов: — куда хотите, туда и тычьте меня… Что я!…

— Ну, пожалуйста, Ѳедоръ Дмитричъ, — остановила его Зинаида Алексѣевна, безъ — самобичеваній! Я сегодня дѣвичникъ свой спрявлять хочу. Поѣдемте-ка всѣ трое на взморье и тамъ намечтаемся всласть…

Такъ и сдѣлали.

Три дня до свадьбы прошли у нихъ въ хлопотахъ по театральству.

Тотъ «Михаилъ Ивановичъ», о которомъ такъ много говорилъ агентъ, оказался весьма мягкимъ старцемъ. Онъ «обласкалъ» Зинаиду Алексѣевну и началъ всячески ее поощрять. Внѣшностью Карпова онъ остался тоже доволенъ и все повторялъ: «я не боюсь студентовъ! Милости просимъ».

Съ господиномъ Пшенисновымъ чета сценическихъ новобранцевъ покончила миролюбиво и получила отъ него въ напутствіе нѣсколько «добрыхъ совѣтовъ», какъ держать себя въ труппѣ и какъ себѣ набивать жалованье, «не даваясь въ лапы инымъ антрепренерамъ».

Наканунѣ дня свадьбы Карповъ ѣздилъ провѣдать Прядильникова. Къ нему докторь не допустилъ его, но на этотъ разъ говорилъ о больномъ съ гораздо большей надеждой на выздоровленіе.

— Оставьте мнѣ вашего друга на полгода, и вы найдете его не такимъ, какимъ онъ поступилъ ко мнѣ.

Таковы были заключительныя слова психіатра. Въ другое время они бы не особенно успокоили Карпова, но теперь они его чрезвычайно оживили. До поздней ночи проболталъ онъ съ Зинаидой Алексѣевной, не строя воздушныхъ замковъ, но бодро заглядывая въ будущее. Уже имъ видѣлось, какъ они, по возвращеніи съ сезона, возьмутъ Николаича совсѣмъ здороваго съ собой и поѣдутъ съ нимъ опять въ провинцію, увеселять его своимъ «лицедѣйствомъ».

Бенескриптовъ не участвовалъ въ этой полуночной бесѣдѣ. Онъ нарочно легъ пораньше спать, чтобъ на другой день встать чѣмъ свѣтъ, хотя на это не было никакой надобности. Но онъ готовился къ вѣнчанью Карпова съ торжественностью и весьма огорчился, когда женихъ объявилъ ему, что вѣнчаться будетъ въ визиткѣ, запросто. Ѳедоръ Дмитріевичъ досталъ гдѣ-то фракъ и бѣлый галстухъ; надо было отказаться отъ фрака, но бѣлый галстухъ онъ рѣшился сохранить. Онъ самъ вызвался взять на себя хлопоты по пріобрѣтенію брачныхъ принадлежностей: колецъ, свѣчей и атласу для «подножекъ».

Насталъ и роковой понедѣльникъ. Бенескриптовъ въ восемь часовъ утра стучался уже къ Карпову, а. потомъ и у Зинаиды Алексѣевны. И тотъ и другой много смѣялись, узнавъ, что усердіе Бенескриптова подняло ихъ спозаранку, а вѣнчаніе было заказано къ часу по полудни. Четырехмѣстную карету Ѳедоръ Дмитріевичъ снарядилъ тоже «загодя», какъ онъ выражался, т. е. съ десяти часовъ. Насилу его уломали сѣсть въ карету. Онъ все повторялъ, что обомнетъ платье Зинады Алексѣевны. А на ней было самое простенькое батистовое платье и соломенная шляпа съ китайской розой. Костюмъ Карпова не измѣнился ни въ чемъ противъ того, въ какомъ онъ ходилъ къ господину Пшениснову. Только Ѳедоръ Дмитріевичъ въ своемъ бѣломъ гастухѣ напоминалъ о какомъ-то празднествѣ.

Извощичья пара, раскачиваясь в разныя стороны, еле тащила карету, по женихъ съ невѣстой не выказывали признаковъ нетерпѣнія; одинъ только Бенескриптовъ волновался и то-и-дѣло поглядывалъ на часы…

— Ваши свидѣтели налицо! — радостно объявилъ онъ, увидавъ у паперти двухмѣстную карету.

Свидѣтели дѣйствительно были на-лицо. Карповъ представилъ ихъ невѣстѣ. Дровяникъ смотрѣлъ артистомъ; другой, «бившій баклуши», по характеристикѣ Карпова, имѣлъ, напротивъ, чрезвычайно дѣловую внѣшность.

Церковь была совсѣмъ пуста. Бенескриптов оглядѣлся кругомъ съ озабоченнымъ видомъ и тотчасъ же пошелъ на клиросъ, откуда и притащилъ псаломщика съ книгой.

— Напоминаетъ старое? — спросилъ его Карповъ.

— Тутъ мнѣ, видно, и оставаться надлежало, — проговорилъ, тряхнувъ головой, Бенескриптов и добавилъ: — ужь пѣніе будетъ не ахти! я Дезидеріева просилъ подтянуть. Онъ распишется да и на клиросъ.

Регентъ исполнилъ все по программѣ, предписанной ему Бенескриптовымъ и, расписавшись въкнигѣ «по женихѣ», скрылся за образомъ, прикрывавшимъ правый клиросъ. Безъ публики дѣло однако не обошлось.

Въ началѣ вѣнчанья явились барышни въ коротенькихъ пальтецахъ и, зайдя за печку, выстояли тамъ до конца.

Когда старичекъ священникъ, съ Анной на шеѣ, сказалъ Карпову картавымъ голосомъ: «Теперь поцѣлуйте вашу супругу», молодые разомъ улыбнулись.

— Ѳедоръ Дмитричъ! — крикнулъ Карповъ Бенескриптову, выходя изъ церкви: — повѣрите-ли вы, что я сегодня въ первый разъ поцѣловалъ Зину?

— Вѣрю, ибо вы раскаявшійся женолюбецъ!

И всѣ трое со смѣхомъ сѣли въ карету.

XI.

Газетное извѣстіе объ увольненіи дѣйствительнаго статскаго совѣтника Саламатова могло попасться на глаза Надеждѣ Аполлоновнѣ. Вотъ этого-то и не желалъ ея мужъ.

Въ самый день выхода того нумера, который такъ возбудилъ Малявскаго и Воротилина, Борисъ Павловичъ, вставъ раньше обыкновеннаго, перешелъ на половину Надежды Аполлоновны.

Онъ былъ въ этотъ день необычайно свѣжъ, розовъ и легокъ въ движеніяхъ. Наканунѣ портной Шармеръ привезъ ему новый домашній костюмъ изъ китайской шелковой матеріи: синій пиджачекъ и тѣлеснаго цвѣта шаровары. На шею повязалъ онъ креповый галстучекъ.

Супруга Бориса Павловича вела жизнь строгую и вставала рано. Съ утра занималась она сведеніемъ счетовъ и корреспонденціей съ кузинами, проживавшими: иныя въ По, другія въ Ниццѣ, третьи въ Монтре.

Когда Борисъ Павловичъ вошелъ въ ея будуаръ, отдѣланный въ тяжеломъ стилѣ, невозбуждавшій никакихъ игривыхъ мыслей, даже и въ предѣлахъ супружескихъ правъ, она сидѣла, выпрямившись, у рѣзного письменнаго столика и водила жилистыми пальцами по матовой англійской бумагѣ перомъ, въ ручкѣ изъ слоновой кости. Ея широкій и костлявый торсъ драпировался въ кашемировый, цвѣтами, распашной капотъ. Скудные ея волосы были подобраны подъ черную кружевную косыночку. Отъ нея шелъ полублаговонный, полулекарственный запахъ.

— Bonjour, chère amie, — подкатилъ къ ней Саламатовъ и, дотронувшись слегка до плеча, поцѣловалъ въ темя, прикрытое косыночкой.

— Ah! mon Dieu!… [43]— встрепенулась она, поднимая голову, и даже покраснѣла отъ удовольствія.

Она очень цѣнила супружескія ласки.

— Я тебя испугалъ? — разсмѣялся Саламатовъ.

— C’est que tu es si matinal, aujoud’hui, Boris. [44]

Она положила перо методически и прикрыла бюваръ.

— Весна, chere amie, весна! Пора и мнѣ начать вести человѣческую жизнь.

— A la bonne heure![45]

И она передернула своимъ широкимъ и блѣдногубымъ ртомъ.

— Когда же мы переѣзжаемъ, Nadine? — спросилъ Борисъ Павловичъ особенно ласково, похаживая по будуару, руки въ шаровары.

— Ахъ, мой другъ, это въ одинъ день не дѣлается. Завтра я поѣду и посмотрю, исполнилъ-ли хозяинъ все, что я требовала. Dailleurs, le temps est changeant. Nous pourrions demenager des demain en huit. [46]

— Прекрасно, прекрасно, я не настаиваю: такъ мы на дачѣ устроимъ маленькій фестиваль и спрыснемъ мое новое назначеніе.

— Hein? — откликнулась Надежда Аполлоновна и устремила глаза на мужа. — Quas tu dis?… новое назначеніе? Encore une place de directeur… dans une entreprise vereuse? je ne conçois pas, Boris, quelle malencontreusse manie as-tu de te compromettre de plus en plus?![47]

— Помилуй, голубчикъ! Я тебѣ готовилъ маленькій сюрпризикъ…

Борисъ Павловичъ остановился въ эту минуту и тряхнулъ животомъ. Въ карихъ глазкахъ его промелькнуло нѣкоторое безпокойство.

— Une surprise? Quele surprise?

Голосъ Надежды Аполлоновны рѣзко просвисталъ. Въ немъ не было радостныхъ нотъ.

— Вотъ видишь, мои другъ, я хотѣлъ это устроить на дачѣ, но назначеніе вышло раньше, и мой сюрпризъ немного не удался.

— Mais quelle surprise, au nom de Dieu? [48]

— Во-первыхъ, — позвольте васъ поздравить, Надежда Аполлоновна: — вы уже болѣе не дѣйствительная статская, а тайная совѣтница.

— Vous êtes avancé en grade, Boris? [49]

Супруга какъ-будто улыбнулась.

— Вы это прочтете сегодня въ газетахъ. А завтра прочтете нѣчто другое, и вотъ эту-то новость я объявляю вамъ первой.

— Allez done, Boris, tout cela n’est qu’une bourde! [50]

— Да нѣтъ-же, мой другъ, я совершенно серьезно говорю. Князь Павелъ Павловичъ какъ-то говорилъ мнѣ: cher Саламатовъ, что вамъ за охота возиться съ вашей канцеляріей, vous n’etes pas de la pate d’un tchinovnik [51]. Перейдите въ наше учрежденіе. Жалованья вамъ не нужно, надѣюсь…

— Mais quel est cet учрежденіе? [52]

— Ахъ, Боже мой! душа моя, развѣ ты не помнишь… ну князь Павелъ Павлычъ… Ты сама, кажется, состоишь у него подъ началомъ?

— Dé la bienfaisance? [53] сгримасничала Надежда Аполлоновна и такъ и осталась съ этой гримасой на нѣсколько секундъ.

— Ну-да, мой другъ, de la bienfaisance. Но почетъ, почетъ какой! Побуду я годъ, и у меня Бѣлаго Орла. Теперь у меня чинъ такой. А тутъ, согласись сама, коптѣть въ подчиненной должности, проглатывать выговоры и чѣмъ-же кончить: тѣмъ — что тебя замаринуютъ, какъ какого-нибудь омара, въ прокъ и умрешь ты все въ томъ-же затхломъ уксусѣ; теперь-же я займу совершенно барское мѣсто. Никто, кромѣ человѣка съ блестящимъ положеніемъ въ обществѣ, не возьметъ его.

— Alors vouz avez donne votre demission? [54] спросила Надежда Аполлоновна, все еще не мѣняя строгаго тона.

— Mais oui, ma chere, je vous lai deja dit, [55] вскричалъ уже нѣсколько раздражительно Борисъ Павловичъ и надвинулъ шаровары на животъ. Я не могъ, да и не хотѣлъ оставаться «un tchinovnik», какъ говорятъ князь Павелъ Павчычъ, il fallait mémanciper [56].

— En dautres termes: on vous a chassé du service! [57]

Надежда Аполлоновна повернула ротъ свой налѣво и слегка сапанула.

Борисъ Павловичъ поправилъ свой синій пиджачекъ, взялъ стулъ, присѣлъ къ женѣ и облокотился своей пухлой рукой о письменный столикъ.

— Да пойми-же, душа моя, началъ онъ ласково и вразумительно — ты умная женщина и благоразумія тебѣ не занимать стать. Вѣдь меня производятъ въ тайные совѣтники ни съ того, ни съ сего, да еще съ мундиромъ. Ты это сама прочтешь въ сегодняшнихъ газетахъ.

— Je me soucie bien,[58] возразила Надежда Аполлоновна: de votre piteuse uniforme de tchinovnik. Si vous perdez votse charge honorifique et avec elle votre belle uniforme brodee!… [59]

— Да успокойся ты, Христа ради, Надя, голубчикъ! Ничего я не теряю, а веду тебя ко всевозможнымъ грандерамъ. Хочешь вѣрь, хочешь нѣтъ; но, право, я работаю тутъ только для тебя. Мой шитый мундиръ щекоталъ твое самолюбіе, но я все-таки былъ чиновникъ, а завтра я превращаюсь въ особу и трое положеніе въ твоемъ мондѣ вотъ какъ поднимается!

Онъ указалъ рукой аршина на два отъ пола.

Надежда Аполлоновна притихла, сжала губы и нѣсколько обиженнымъ тономъ проговорила:

— Au surplus, Boris, vous netes ni un enfant, ni un imbecile. Vous savez ce que vous devez à votre femme et. vous agirez en consequence.[60]

— Ну вотъ и прекрасно, вскричалъ Саламатовъ и чмокнулъ жену въ щеку красными, сочными губами. — Этакъ-то лучше будетъ. Только, сердечный другъ Наденька, надо будетъ и тебѣ немножко поработать.

— Dans quel sens? [61]

— Отставка моя появится сегодня, а новое назначеніе только завтра. Ты поѣдешь сегодня съ визитами и пусти вѣсть о моемъ назначеніи. Ты съумѣешь это сдѣлать и пресѣчешь всякіе глупые толки… Всѣ эти барыни знаютъ, что ты самый строгій судья твоего благовѣрнаго супруга. Стало-быть, если ты что-нибудь про него разсказываешь, значитъ оно правда. Эдакъ вы и вашем. у превосходительству приготовите надлежащій ходъ на высшія ступени…

— Assez, assez de bavardagel [62] остановила супруга расходившагося Бориса Павловича.

Онъ еще разъ поцѣловалъ ея руку и громко вздохнулъ. У него на лбу показалось даже нѣсколько капель поту.

Надежда Аполлоновна встала, оправила свой распашной капотъ и проговорила тономъ самоотверженной жены:

— S’il faut que je plaide votre cause, je me résigne.[63]

— Да, мамочка, рискнулъ Борисъ Павловичъ и, чмокнувъ ее въ сухую шею, выкатилъ изъ будуара.

Этотъ военный поцѣлуй произвелъ, повидимому, на Надежду Аполлоновну самое сильное впечатлѣніе. Она, растеревъ себѣ руки ароматическимъ уксусомъ, позвонила горничную и дала ей обстоятельное приказаніе, какой приготовить туалетъ къ двумъ часамъ.

Вернувшись къ себѣ въ кабинетъ, Борисъ Павловичъ вынулъ изъ кармана платокъ и отеръ имъ лобъ. Разговоромъ съ своей «Надиной» онъ былъ довольнѣе, чѣмъ даже объясненіемъ съ той особой, у которой онъ выторговалъ тайнаго совѣтника. Давно ему не дышалось такъ легко, какъ въ этотъ день. Онъ точно начиналъ съизнова свою карьеру.

Весело оглянулъ онъ кабинетъ, гдѣ столько денегъ вошло въ его широкіе карманы. И письменный столъ, и шкапы съ дѣловыми картонами глядѣли такъ аппетитно и точно приглашали къ новымъ подвигамъ, готовые сейчасъ широко раскрыть свои ящики и полки.

Когда камердинеръ подалъ ему газету, онъ, не торопясь, развернулъ листъ и медленно прочелъ въ оффиціальныхъ извѣстіяхъ о своемъ увольненіи. Ему пріятно было разобрать про себя, но складамъ, крупно отпечатанное имя: Саламатовъ.

«То-то закопошатся, подумалъ онъ, воображая, какое впечатлѣніе произведетъ его отставка на разныхъ благо-пріятелей-дѣльцовъ. — Обрадуются, дурачье!»

Больше ничего въ газетѣ Борисъ Павловичъ и не прочелъ. Ему захотѣлось ѣсть. Если-бы въ эту минуту кто-нибудь завернулъ къ нему, онъ-бы позавтракалъ съ двойнымъ наслажденіемъ, но никто что-то не являлся.

«Небось не придутъ, подлецы, думалъ онъ, — не знаютъ, съ какой ноты начать, съ жалостной или съ поздравительной; а за глаза злоязычничаютъ всласть».

Завтракъ былъ сервированъ раньше обыкновеннаго: Бориса Павловича подмывало проѣхаться и даже пройтись по Невскому. Онъ разсѣлся одинъ у открытаго окна и, послѣ разныхъ возбуждающихъ hors doeuvres, скушалъ цѣлую серебряную кастрюлечку своего любимаго relevé: жидкой яичницы съ шампиніонами, которая у него дѣлалась въ совершенствѣ. За яичницей послѣдовали свѣжіе цыплята и спаржа по-польски. Борисъ Павловичъ не обходился никогда и безъ десерта, а сыръ ѣлъ по-французски, подъ конецъ. Легкій вѣтерокъ, доносившійся въ окно, щекоталъ его широкія ноздри и удвоивалъ его аппетитъ.

Кончился завтракъ, но посѣтителей все-таки не было. Это не заставило Саламатова нахмуриться. Напротивъ, плутоватая усмѣшка блуждала по его губамъ; онъ ихъ то-и-дѣло облизывалъ. Завтракъ привелъ его въ еще болѣе пріятное настроеніе.

Часу во второмъ онъ одѣлся по-лѣтнему, велѣлъ запречь вороного рысака въ эгоистку, на которой онъ держался съ опасностью жизни, доѣхалъ до угла Невскаго и пошелъ пѣшкомъ по направленію къ Адмиралтейству.

— «Петербургскія вѣдомости», «Голосъ»! крикнулъ ему разнощикъ газетъ.

Онъ купилъ нумеръ и развернулъ его, чтобы прочитать опять объ увольненіи дѣйствительнаго статскаго совѣтника Саламатова съ производствомъ въ тайные. Его это тѣшило. Лицо его точно говорило: «ну, чему вы, дураки, обрадовались, что меня изъ службы выгнали? вы глупы, а не я». — Ходить пѣшкомъ Борисъ Павловичъ вообще не любилъ, хотя доктора и предписывали ему; но въ этотъ день онъ готовъ былъ остаться на Невскомъ хоть вплоть до обѣда. Ему хотѣлось повстрѣчать какъ можно больше знакомыхъ и разглядывать ихъ физіономіи, когда они будутъ пожимать ему руку, затрудняясь, съ чего начать разговоръ.

— Вашему превосходительству! взвизгнулъ кто-то у него подъ носомъ.

Саламатовъ обернулся и чуть не раздавилъ животомъ Абрама Игнатьевича Гольденштерна, одѣтаго также полѣтнему, въ прюнелевыхъ штиблетахъ и соломенной шляпѣ.

Саламатовъ взглянулъ прямо въ лицо Гольденштерну и ему удалось замѣтить въ осклабленной маскѣ своего пріятеля какую-то съеженность.

— Чко-жь вы меня не поздравляете? спросилъ онъ, кладя правую рукуна плечо Гольденштерну.

— Съ чѣмъ прикажете?

— Какъ съ чѣмъ? Точно вы не читали?

— Да я прочелъ сегодня утромъ, и хотѣлъ даже поѣхать къ вамъ, только помѣшали мнѣ разные народы, такъ все, по пустякамъ, по пустякамъ…

Гольденштернъ повернулся и пошелъ въ ногу съ Саламатовымъ. Лицо его приняло озабоченный видъ.

— Вы мнѣ не сказали, началъ онъ тихо, — что дѣло можетъ такъ разыграться. Интересъ, конечно, большой, но зачѣмъ-же вамъ было рисковать карьерой, сдѣлайте одолженіе? Наши всѣ будутъ сильно тужить, сильно тужить…

— И поминки обо мнѣ справлять? весело спросилъ Саламатовъ.

— Поминки, то-есть какъ поминки?

— По-христіанству, а то и по-іудейству. Вѣдь я теперь умершій человѣкъ.

— Вы все шутите, все шутите, заговорилъ Гольденштернъ съ сожалительной миной и замоталъ головой.

— Да что-жь мнѣ больше остается дѣлать, другъ Абрамъ Игнатьичъ: по іудейскому обычаю, главу пепломъ посыпать, что-ли? Вонъ видите, какая погода-то стоитъ на дворѣ. Всякій злакъ, батюшка, прозябаетъ… Замѣтили, какая махровая пронеслась на сѣрыхъ-то? Должно быть, свѣжаго полученія, вмѣстѣ съ устрицами… У васъ позыва нѣтъ проглотить дюжинку, другую?

— Вы насчетъ устрицъ?

— Да, насчетъ устрицъ; мы какъ-разъ противъ Одинцова. Берите меня подъ руку, авось насъ не раздавятъ.

Гольденштернъ ничего не отвѣчалъ, а только сдержанно разсмѣялся. Онъ продолжалъ ежиться и видимо не умѣлъ попасть въ надлежащій тонъ. Эго тѣшило Саламатова и красныя щеки его такъ и блистали.

Они перебрались на другую сторону Невскаго и вошли въ одну изъ Милютиныхъ лавокъ.

Сидѣльцы въ бѣлыхъ фартухахъ почтительнѣйше раскланялись саламатовской тушѣ и проводили ее глазами въ узкій корридорчикъ, гдѣ помѣщаются чуланчики для ѣды устрицъ.

Саламатовъ занялъ чуланчикъ налѣво и весь наполнилъ его своей фигурой. Гольденштернъ смотрѣлъ крошечнымъ придаткомъ. Бѣлокурый, блѣднолицый парень съ особенной серьезностью принялъ заказъ Саламатова, проговоривъ что-то такое, гдѣ былъ только слышенъ звукъ «съ».

Несмотря на то, что въ желудкѣ Бориса Павловича находился уже плотный завтракъ, онъ началъ съ пикантныхъ закусокъ, предшествовавшихъ устрицамъ съ шабли и шампанскимъ.

— Такъ вы уже меня, значитъ, похоронили, заговорилъ Саламатовъ, отправляя себѣ что-то въ ротъ, — и подыскали другого ходатая?

— Э… какъ-же можно! вскрикнулъ Гольденштернъ и налилъ себѣ рюмку бѣлой померанцевой.

— Да вѣдь я вижу ваше разсужденіе: мнѣ и цѣна была до тѣхъ поръ, пока я шелъ на проломъ, рискуя мѣстомъ. А теперь, дескать, какая намъ въ немъ благодать: его по шапкѣ, онъ будетъ труса праздновать!..

— Какже можно, какже можно, — перебилъ опять его Гольденштернъ: — развѣ мы васъ не знаемъ!

— Да ужь и я-то васъ знаю: вы хоть того и не стоите, сколько васъ ни есть, а я дѣло выиграю. Теперь у меня руки совсѣмъ развязаны, — такъ аль нетъ?

— Это точно, какъ-бы опомнившись вскричалъ Гольденштернъ — теперь ужь для васъ никакого риску нѣтъ.

— Разчухали, значить. Вотъ въ томъ-то и дѣло, что вашъ умишко только и годенъ на то, какъ-бы вамъ подъ прикрытіемъ камергера Саламатова смошенничать, а половчѣе воспользоваться вотъ хоть-бы такимъ пассажемъ, какъ его отставка, на это у васъ кишокъ не хватаетъ!

Гольденштернъ хотѣлъ что-то возразить, но въ эту минуту подали устрицы. Онъ опять сдержался и, глядя на блюдо изъ-подъ очковъ, началъ ковыряться въ устрицахъ, выбирая какая попригляднѣе на видъ.

Борисъ Павловичъ глоталъ ихъ, какъ истый петербуржецъ, съ трагической стремительностью. Когда три дюжины были проглочены, онъ выпилъ стаканъ шабли и, придвинувшись къ Гольденштерну, сказалъ ему съ дурач-ливои гримасой:

— Сколько даете за новость?

— Какую? осклабился Гольденштернъ.

— Да ужь такую, что мы съ вами можемъ выдти вонъ отсюда, записавши на активъ по мильончику чистоганомъ.

Гольденштернъ откинулся, поправилъ очки и, крякнувъ, издалъ еще какое-то восклицаніе.

— Какъ вы думаете, любезнѣйшій Абрамъ Игнатьичъ, что мнѣ до сихъ поръ мѣшало самому заполучать тамъ, гдѣ я довольствовался только крупицами?

— Не понимаю! откликнулся Гольденштернъ.

— Такъ вамъ, значитъ, на примѣрѣ изобразить надо?

— Сдѣлайте одолженіе.

— Извольте. Сколько, спрашиваю я васъ, прошло чрезъ мои руки концессій, а?

— Пе могимъ знать въ точности, но на порядкахъ!

— И неужели вы ни разу не спросили себя: почему это Борисъ Павлычъ уступаетъ мѣсто другимъ, когда онъ самъ можетъ все обработать въ отличномъ видѣ?

— Приходило, приходило въ голову, затараторилъ Гольденштерн: — я мекалъ такъ: генералъ, молъ, желаетъ быть универсальнымъ человѣкомъ, потому и не берется вплотную ни за одно дѣло. Ему и выгоднѣе. Знаете, эдакая поговорка русская есть: по ниткѣ рубашка…

— Ну, это вы переврали: съ міру по ниткѣ — бѣдному рубашка. Такъ вы меня, значитъ, въ нищіе записываете? спросилъ Саламатовъ, нахмуривая брови. — Не раненько-ли, Абрамъ Игнатьичъ?

— Полноте, полноте, ваше превосходительство! съ такихъ нищихъ и намъ-бы хотѣлось рубашку стянуть, хе, хе, хе! А я, ей-же-ей, всегда такъ разсуждалъ: Борисъ-де Павлычъ вездѣ и нигдѣ. И въ этомъ заключается его всемогущество.

— То-то, усмѣхнулся Саламатовъ. — Ваше разсужденіе было, по-своему, не глупо и я самъ частенько поддакивалъ ему; но суть-то дѣла совсѣмъ другая. Мнѣ неловко было дѣйствовать отъ своего имени, потому что я былъ чиновникъ.

— А! крикнулъ Гольденштернъ, точно его кто ударилъ по лбу. — Вѣдь оно такъ, это ясно!

— И для меня было всегда ясно. Да я, видите, на универсальность-то мою напиралъ слишкомъ. Для этой-то универсальности мнѣ, на первыхъ порахъ, нужно было и мое чиновничество. Но потомъ работа по мелочамъ сильно надоѣла мнѣ…

— По мелочамъ хе-хе-хе, по мелочамъ; у васъ особая арифметика! Эдакими мелочами мильончики себѣ сколачиваютъ.

— Другіе, можетъ быть, и сколачиваютъ, а я не сколочу. Куши, какіе перепадаютъ мнѣ, проходятъ сквозь пальцы. Получаешь ихъ въ разноту, сейчасъ то, другое, картишки или что, глядишь и нѣтъ ничего, и опять перехватывай. А тутъ, что тамъ ни толкуй, кушъ, который и такому экономному человѣку, какъ я, трудно спустить сразу.

— Спустите и такой, хе-хе…

Гольденштернъ хотѣлъ-было засмѣяться, да вдругъ воздержался. Разговоръ получалъ оттѣнокъ балагурства, а между тѣмъ Саламатовъ успѣлъ подзадорить его любопытство.

— За сколько-же вы продаете вашу новость? спросилъ онъ полусерьезнымъ тономъ.

— Вы меня тоже христопродавцемъ считаете, а я объ вашемъ-же братѣ думаю.

Саламатовъ подсѣлъ еще ближе къ своему собесѣднику и заговорилъ гораздо тише:

— То, что я вамъ скажу, почтеннѣйшій Гольденштернъ, держать между нами, а если пустите въ ходъ, я вамъ напакощу зѣло. Да безъ меня вы изъ моей новости и не въ состояніи сдѣлать надлежащаго употребленія.

— Какъ вамъ не стыдно, зашепталъ Гольденштернъ, сладко прищуривая глазки — кому вы это говорите, кому?

И, перемѣнивъ шепотъ на визгливый звукъ, онъ крикнулъ въ корридоръ:

— Бутылку клико, мигомъ!

Послѣ того онъ опять приткнулся къ Саламатову, поглядывая пугливо на дверь.

— Царству концессіонеровъ пришелъ конецъ, выговорилъ Саламатовъ, тыча Гольденштерну въ лицо свой обширный указательный палецъ.

— Э! вскрикнулъ Гольденштернъ и махнулъ правой рукой. — Мы это слышимъ ужь который годъ!

Саламатовъ опять нахмурился и презрительно выставилъ впередъ нижнюю губу, что онъ дѣлалъ чрезвычайно рѣдко.

— Я, сказалъ онъ съ оттяжкой, — батюшка мой, Абрамъ Игнатьичъ, не отметчикъ газетный, по три копеечки за строчку; что я говорю, то вашему брату на вѣсъ золота надо покупать, — да-съ!

Онъ быстро отодвинулся. Диванчикъ затрещалъ подъ нимъ.

— Да что-жь вы это какой сердитый! встрепенулся Гольденштернъ: — вѣдь вы сами изволите знать, что такой слухъ давнымъ-давно ходитъ. Я больше ничего не сказалъ.

— Развѣ я вамъ слухъ сообщаю? продолжалъ все такъ-же внушительно Саламатовъ: — слухами я не промышляю. Я привыкъ всегда и во всемъ основываться на фактахъ-съ.

— Да сдѣлайте одолженіе, ваше превосходительство, шепталъ просительно Гольденштернъ: — зачѣмъ вы сейчасъ въ амбицію вошли? Кто-же лучше васъ знаетъ, гдѣ раки зимуютъ!

— Такъ стало, почтеннѣйшій Абрамъ Игнатьичъ, нечего было вамъ и перебивать меня. Не угодно-ли вамъ пожаловать ко мнѣ и я вамъ покажу, изъ какихъ источниковъ идетъ моя новость.

— Много обяжете!..

— Те, те, те, умѣрьте порывъ вашего восторга: я съ вами ни въ какой разговоръ не войду прежде, нежели мы не условимся вотъ о чемъ: коли тайному совѣтнику Саламатову благоугодно будетъ заработать однимъ разомъ кушъ, какой преличествуетъ русскому концессіонеру, то почетный гражданинъ Гольденштернъ обязуется оказать ему необходимый для него денежный кредитъ и способствовать наивыгоднѣйшему сбыту саламатовской концессіи. Идетъ?

— Точно по писаному откачали!

— Такъ идетъ? переспросилъ уже менѣе шутливо Саламатовъ.

— Какой-же дурень откажется отъ эдакой соблазнительной штукенціи!

Въ эту минуту все тотъ-же парень внесъ шампанское.

— Какъ впопадъ! взвизгнулъ Гольденштернъ и выхватилъ бутылку изъ рукъ сидѣльца. — Стаканы поставь и ступай, и ступай!

Абрамъ Игнатьевичъ съ необыкновеннымъ рвеніемъ наполнилъ стаканы, и когда чокнулся съ Саламатовымъ, то показалъ ему свои черные зубы.

— Идетъ, идетъ-съ, дражайшій Борисъ Павловичъ, полушепотомъ взвизгивалъ онъ, хватаясь за лѣвое плечо Саламатова. — Во всемъ Питерѣ не найдете лучшаго цѣнителя вашего генія, какъ Абрамъ Гольденштернъ.

И на этотъ разъ онъ схватилъ его за колѣно.

— Щекотно, боюсь, закричалъ Саламатовъ и разразился такимъ хохотомъ, что въ лавкѣ задрожали стклянки съ капорцами и консервами.

Потекли веселыя и шумныя рѣчи, прерываемыя глотаньемъ устрицъ. Бесѣда затянулась до пятаго часа. Выйдя изъ лавки на Невскій, новые союзники распростились и направились въ разныя стороны: Гольденштернъ взялъ къ Казанскому собору, Саламатовъ къ гостиному двору.

День стоялъ все такой-же теплый. Тайному совѣтнику было жарковато, и онъ, двигаясь животомъ впередъ, то-и-дѣло отдувался. Его эгоистка ѣхала за нимъ шагомъ; но ему хотѣлось пройти еще пѣшкомъ хоть до Аничкова моста. Красное лицо Бориса Павловича сіяло еще больше, чѣмъ утромъ. Онъ положительно начиналъ жить съизнова и мечта о милліонѣ переплеталась въ его воображеніи съ роскошнымъ и благоуханнымъ «пріютомъ утѣхъ», которымъ онъ все еще не обзавелся съ того дня, когда Авдотья Степановна отставила его отъ своей особы.

«Ужасно я цѣломудренъI» думалъ онъ, поглядывалъ на коляски кокотокъ и слегка кивалъ нѣкоторымъ изъ нихъ.

Онъ проходилъ мимо часовни, что у Гостинаго двора. Какая-то женщина, одѣтая полумонашески, съ чернымъ платкомъ на головѣ, положила два земныхъ поклона и пошла къ широкому тротуару въ такомъ направленіи, что должна была пересѣчь ему дорогу.

Борисъ Павловичъ заглянулъ ей подъ низко-надвинутый платокъ и съ неподдѣльнымъ изумленіемъ вскрикнулъ:

— Дунечка!

Женщина въ черномъ нѣсколько отшатнулась назадъ, но тотчасъ-же совершенно спокойно и даже добродушно проговорила:

— Все Господь. Вотъ и съ тобой приказалъ свидѣться. Прощай. Одна просьба къ тебѣ: когда съ друзьями-пріятелями будешь, не поминай моего имени.

И она поклонилась ему низкимъ поклономъ.

— Какъ, что? закричалъ-было Саламатовъ — куда ты такъ вырядилась.

— Туда, отвѣтила она — на Волгу — не замай.

Саламатовъ хотѣлъ-было взять ее за руку, но она уклонилась, спѣшнымъ шагомъ перешла тротуаръ и сѣла въ крытую извощичыо пролетку.

Саламатовъ таращилъ глаза, стоя съ растопыренными руками: передъ нимъ пронеслось точно какое-то видѣніе…

XII.

Лиза Загарина долго упрашивала Авдотью Степановну взять ее съ собой на Волгу, и все тщетно. Она простилась съ нею совершенно растерянная и точно обозленная, и пошла на похороны Саши Чернокопытова, гдѣ выстояла все время отпѣванія безъ слезъ. Вернувшись съ похоронъ, она заперлась у себя въ комнаткѣ, къ обѣду не вышла и пролежала цѣлый день въ кровати.

На другой день, часу въ двѣнадцатомъ утра, она сказала Катеринѣ Николаевнѣ, что ей нужно сходить погулять, одной. Она доѣхала по желѣзно-конной дорогѣ до Васильевскаго острова, и, взявъ направо съ Николаевскаго моста, вошла въ румянцевскій скверъ, сѣла около колонны на одну изъ скамеекъ и стала кого-то ждать…

Карповъ и его подруга такъ оживили Бенескриптова, что онъ болѣе двухъ недѣль провелъ безъ всякихъ «припадковъ». Мысль о той, которая умирала тутъ, въ томъ-же Петербургѣ, тревожила его по ночамъ, но онъ не порывался повидаться съ Надеждой Сергѣевной, зная, что онъ не выдержитъ и еще сильнѣе «закуритъ».

«А во мнѣ ей какая-же сласть! думалъ онъ. — Ей теперь нуженъ одинъ покой».

Въ день свадьбы Карпова онъ чувствовалъ себя «совсѣмъ живымъ», какъ онъ выразился, много и весело болталъ, потѣшался надъ своей новой ролью суфлера, говорилъ, что онъ рискнулъ-бы даже играть наперстниковъ въ трагедіяхъ, да жаль, что этого амплуа больше не полагается въ театральномъ обиходѣ. Послѣ обѣда онъ, однако, затуманился и ушелъ въ свою коморку. Карповъ и его жена сейчасъ-же догадались, на какую тему ему взгрустнулось, и рѣшили ѣхать какъ можно скорѣе — коли уложатся, такъ на другой-же день, — боясь, что Бенескриптовъ расхандрится и сдѣлается ни къ чему не годнымъ, по крайней мѣрѣ, на недѣлю.

Но Ѳедоръ Дмитріевичъ, ходя по своему нумерку, вовсе не былъ близокъ къ тому, чего боялись друзья его. Онъ разсуждалъ:

«Почему-же бы мнѣ не пойдти къ ней сегодня? Я чувствую, что у меня бодрость есть. Новаго я ничего не увижу. Она плоха и-быть можетъ скончается этой весной. Вѣдь я себя приготовилъ къ такому исходу. Говорить я съ ней не буду: она, поди, такъ слаба, что ни съ кѣмъ ужь не можетъ говорить. А все-бы ее увидалъ, про себя прости ей сказалъ, Лизу-бъ поцѣловалъ и потащился-бы съ моими юнцами бѣса тѣшить».

Желаніе отправиться въ лечебницу дѣлалось все сильнѣе и сильнѣе; онъ уже выдумывалъ предлогъ своему уходу; удалиться такъ, не показавшись, онъ не хотѣлъ, а говорить о Загариной ему было тяжело.

Вошла корридорная служительница.

— Вамъ, что-ли? спросила она его, подавая письмо.

Бенескриптов посмотрѣлъ на адресъ и разобралъ свое имя.

— Мнѣ, мнѣ, подайI сказалъ онъ поспѣшно.

Когда служительница вышла, онъ забѣгалъ по комнатѣ, разглядывая адресъ. Рука была ему знакома, но онъ все-таки затруднился-бы сказать сразу, чья она.

«Ужели это Лизокъ писала?» подумалъ онъ съ тревожной улыбкой и не безъ сердцебіенія надорвалъ конвертъ.

«Милый мой семинаристикъ, читалъ онъ съ возрастающимъ волненіемъ, — неужели я васъ такъ и не увижу? Я васъ не браню, а только жалко ужасно, что мы живемъ въ одномъ городѣ, а точно между нами пять тысячъ верстъ. Назначаю вамъ свиданіе, угадайте гдѣ? Помните, гдѣ вы, бывало, въ прошломъ году со мной сходились, когда я возвращалась изъ гимназіи? Вотъ завтра и приходите на Островъ, въ тотъ скверъ, — я забыла, какъ онъ называется — противъ Академіи Художествъ, буду васъ ждать отъ половины двѣнадцатаго до часу. Приходите-же, а то, можетъ быть, меня больше и не увидите.

Вашъ Лизокъ».

Онъ два раза перечиталъ записку, поцѣловалъ ее и чуть замѣтно прослезился. Въ этой запискѣ было что-то веселое, она дышала какой-то надеждой и вмѣстѣ съ тѣмъ заключала въ себѣ нѣкоторую таинственность… Исчезъ разомъ поводъ порываться въ лечебницу. Завтра, онъ все узнаетъ отъ Лизы и потолкуетъ съ ней «по душѣ», какъ годъ тому назадъ, когда она кормила его своей булкой въ томъ-же Румянцевскомъ скверѣ.

Карповы были пріятно удивлены, увидавъ входящаго къ нимъ Бенескриптова.

— Вы никуда не собираетесь? спросила его Зинаида Алексѣевна.

— Нѣтъ, никуда, весело отвѣтилъ онъ, — а вотъ пришелъ подсобить вамъ укладываться въ дорогу. Когда двигаемся?

— Да хоть завтра, откликнулся Карповъ. Онъ разбиралъ книги, валявшіяся грудой на полу. — Мнѣ только съ книгами убраться, а у Зины все, кажется, уложено.

— Завтра не успѣете, выговорилъ недовѣрчиво Бенескриптовъ — вѣдь вы, хоть и больно бойки, да все-же русскіе люди… Пока уложитесь, пока что, глядишь сутки и пройдутъ; ужь лучше-бы, не торопясь, въ среду…

— Тяжелый день! крикнулъ Карповъ, опустившійся совсѣмъ на полъ.

— Зинаида Алексѣевна, обратился къ ней Бенескриптовъ, — пристыдите супруга-то: свободнымъ мыслителемъ себя почитаетъ, а тяжелыхъ дней боится!

— Ну-инъ, будь по вашему! согласился Карповъ: — айда въ среду, но только уговоръ лучше денегъ, Бенескриптовъ: живого или мертваго, я васъ доставлю въ вагонъ желѣзной дороги.

— Зачѣмъ, Алексѣй Николаичъ, мертваго, доставите и живого. Вы нѣшто не видите, что я со всякой мертвечиной распростился….

Онъ такъ бодро смотрѣлъ въ эту минуту, что молодые супруги радостно оглядѣли его и подумали: «Мы, кажется, не на шутку его вылечили?»

— Такъ позвольте-же помочь вамъ, проговорилъ Бенескриптовъ, опускаясь на полъ къ Карпову, и спи начали вдвоемъ укладывать книги въ большой досчатый ящикъ.

Въ укладываніи прошелъ вечеръ. Ночь Бенескриптов проспалъ тихо, безъ сновидѣній, и только на другой день утромъ почувствовалъ легкое нервное волненіе, тотчасъ вспомнивъ о назначенномъ ему «свиданіи».

Онъ уже совсѣмъ собрался въ началѣ одинадцатаго часа, но вдругъ имъ овладѣлъ страхъ, до такой степени явственный, что хоть оставаться въ нумерѣ. Опять заходилъ онъ въ тревогѣ, безпрестанно поглядывая на часы; а время летѣло ужасно быстро, и онъ чуть не вскрикнулъ, когда стрѣлка стала уже на четверти перваго.

Тутъ онъ схватилъ фуражку, чуть не забылъ запе-реть комнату и бросился на улицу. Волненіе его тотчасъ-же улеглось, какъ только онъ сѣлъ на имперьялъ желѣзно-конной кареты. Невскій, на который онъ столько разъ злобствовалъ, смотрѣлъ на него привѣтливо. Онъ прощался съ Петербургомъ равнодушно, но безъ желчи и горечи.

Спустившись на Острову, Бенескриптовъ опять ощутилъ смущеніе, но уже не такое сильное, какъ утромъ. Онъ замедлилъ шагъ, обогнулъ кругомъ весь скверъ и, войдя наконецъ въ него, какъ-бы боязливо оглядѣлъ площадку передъ памятникомъ.

Онъ сейчасъ-же нашелъ глазами Лизу. Онъ зашелъ сзади и шепотомъ окликнулъ ее.

— Лизокъ!

Лиза вскочила съ мѣста, протянула ему обѣ руки и молча посадила его около себя на скамейку.

Нѣсколько секундъ прошло въ молчаніи. Они смотрѣли другъ на друга и старались улыбнуться, но на глазахъ ихъ невольно выступали слезы.

Бенескриптовъ первый нарушилъ молчаніе и, бросивъ взглядъ на черное платьице Лизы, прошепталъ:

— Мама?..

Онъ не могъ докончить и сильно поблѣднѣлъ.

Лиза такъ испугалась, увидавъ его внезапную блѣдность, что схватила его за руку и начала трясти ее.

— Ѳедоръ Дмитричъ, милый мой!.. Вѣдь этого нужно было ждать!., повторяла она, глотая слезы и лаская его глазами.

— Скончалась? прошепталъ онъ.

— Да, вдыхая воздухъ выговорила Лиза.

— Когда-же?

— Третьяго дня похоронили.

— Гдѣ?

— На Волковскомъ кладбищѣ.

Вопросы и отвѣты произносились въ полголоса, строгимъ звукомъ.

— Какъ-же вы меня-то…

Бенескриптовъ опять не договорилъ.

— Васъ не пригласили? спросила Лиза, глядя ему прямо въ глаза.

— Какія приглашенія… я не то… а какже было не дать…

Онъ вынулъ платокъ и прикрылъ имъ глаза минуты на двѣ. Лиза, держа его за руку, чувствовала, что онъ плачетъ.

— Вы не думайте, семинаристикъ мой прелестный, заговорила он? — что про васъ забыли… Вы всегда мой другъ, есть и будете… Мама такъ васъ любила… всегда и до самой смерти думала объ васъ, хоть и молчала, но я хорошо знаю, что думала.

— Такъ и не видалъ!.. всхлипывалъ Бенескриптов, прикрывъ опять платкомъ все лицо.

— Слушайте-же, Ѳедоръ Дмитричъ, продолжала Лиза съ удареніемъ и не выпуская его руки. — Мама умерла такъ скоро… никто не ожидалъ… я была у Саши Чернокопытова… помните, вы его у насъ видѣли, гимназистикъ.

— Помню.

— Онъ тоже умеръ. Я вчера его похоронила.

Бенескриптов отнялъ отъ лица платокъ и взглянулъ на Лизу. Онр сидѣла около него, выпрямившись, блѣдная, со строгимъ, уже не дѣтскимъ выраженіемъ. Ему стало стыдно своихъ слезъ.

— Такой мальчуганъ! промолвилъ онъ.

— Да, отвѣтила она и тихо улыбнулась. — У него была болѣзнь скорая… воспаленіе легкихъ; а мама могла и еще жить… я вернулась отъ Саши вечеромъ, чтобы узнать адресъ доктора… вошла… мама уже умирала, схватила меня и начала шептать… не больше двухъ минутъ… упала на спину и… все…

Слушая отрывочный разсказъ Лизы, Бенескриптов тяжело дышалъ и боялся прервать ее какимъ-нибудь вопросомъ.

— И все? спросилъ онъ, видя, что она остановилась.

— И все, повторила Лиза.

Онъ хотѣлъ что-то еще спросить, но ничего не представилось ему въ эту минуту: никакихъ подробностей, ничего, что-бы въ другомъ настроеніи непремѣнно пришло ему на мысль.

— Да, начала опять Лиза, — мама такъ умерла, какъ я вамъ сейчасъ разсказала…. Я объ васъ сейчасъ-же сказала Авдотьѣ Степановнѣ… вы ее помните?

— Еще-бы, вырвалось у Бенескриптова.

— И она хотѣла къ вамъ ѣхать, но я ее попросила не дѣлать этого.

— Вы, Лизокъ?

— Да, я! Не браните меня, дружокъ мой, я такъ сдѣлала потому, что…

Она остановилась и изподлобья взглянула на Бенескриптова.

— Можно-ли мнѣ сказать совершенную правду? выговорила она.

— Кого-же вамъ бояться, голубушка моя? спросилъ съ нѣжностью Бенескриптовъ.

— Вотъ почему я такъ сдѣлала: я боялась, что вы увидите маму мертвой… и совсѣмъ погибнете.

Послѣднія слова произнесла она чуть слышно и наклоняя голову къ плечу своего пріятеля.

— Такъ вы думали… вымолвилъ Бенескриптовъ, громко вздохнувъ — боялись за меня…

— И Авдотья Степановна согласилась со мной…

— Да, да, шепталъ Бенескриптовъ: — быть можетъ такъ и было-бы… да какая бѣда въ томъ…

— Пѣтъ! вскричала Лиза и даже покраснѣла. — Нѣтъ, вы не должны такъ говорить!.. Если вы любили маму! если вы хотите помнить объ ней… вы должны теперь совсѣмъ… выздоровѣть.

Она прижалась къ нему и два ея большіе глаза поглядѣли на него съ такимъ серьезнымъ сочувствіемъ, что онъ, глубоко тронутый, поцѣловалъ ея руку.

— Что это вы! отшатнулась Лица и еще больше покраснѣла. — Вы меня простили, да? Я, можетъ быть, и не такъ поступила, но я вамъ скажу всю правду… Да и что глядѣть на мертвыхъ? Когда вы умрете или другой кто-нибудь, кого я буду любить… я не пойду къ мертвому… Нѣтъ, не надо!.. Вотъ теперь вы будете вспоминать маму, какъ вы ее видѣли въ послѣдній разъ… она такъ тогда оживилась, когда вы пришли… и предъ вами не будетъ мертваго лица.

Лиза закрыла лицо рукавомъ, дрожь пробѣжала по всему ея тѣлу.

— Обо мнѣ довольно! заговорилъ Бенескриптовъ, кладя свою широкую руку на плечо Лизы. — Какъ вамъ-то жить теперь.

— Мнѣ? быстро спросила Лиза и усмѣхнулась. — Я теперь богатая.

— Богаты? вскричалъ радостно Бенескриптовъ.

— Да, вѣдь вы не знаете: Авдотья Степановна выиграла нашъ процессъ.

— Ну, вотъ и прекрасно! вырвалось у Бенескриптова. Онъ не зналъ что и сказать, такъ извѣстіе его обрадовало.

— У меня слишкомъ много будетъ денегъ, продолжала Лиза, дѣловымъ тономъ — и мнѣ это не нравится. Ну, да когда я сдѣлаюсь совершеннолѣтней, я по-своему употреблю мои деньги… не долго ждать… Да и теперь… не имѣютъ права отказать мнѣ…

Она вскинула голову и, глядя пристально на Бенескриптова, спросила:

— Другъ вы мой или нѣть?

— Я-то? Маточка моя!..

— А если другъ… вы не можете отказаться… вы должны устроить себѣ какое хотите занятіе… для этого нужны деньги, и вы ихъ возьмете у вашего друга, Лизы Загариной.

Выговоривъ это, Лиза встала противъ Ѳедора Дмитріевича и взяла его за обѣ руки.

— Ну-съ? Какой будетъ отвѣтъ?..

— Въ васъ перешла ангельская душа мамы вашей…

— Нѣтъ, я не ангелъ! у меня крыльевъ нѣтъ; а вы что-же мнѣ не отвѣчаете?

— Спасенъ, спасенъ, голубчикъ, говорилъ, едва-едва удерживая слезы, Бенескриптов — за большое дѣло я не возьмусь теперь, гордость меня и то погубила… хорошо-бы хоть какъ-нибудь прожить…

— Что-жь вы будете дѣлать? спросила Лиза.

— Собрался съ добрыми людьми… въ долгій путь, буду скитаться съ ними…

— Я не понимаю…».

— Эхъ! вскричалъ Бенескриптов: —коли-бы я на что-нибудь годенъ был для васъ, родная моя Лизанька, я-бы здѣсь и кости сложилъ, въ этомъ проклятомъ Петербургѣ!..

— Нѣтъ, перебила его Лиза, — для меня не нужно; я здѣсь не останусь, я тоже уѣду, и васъ съ собой не возьму, хоть и люблю васъ очень… для меня вы не можете- быть все… я не хочу. Будемъ жить: вы въ Россіи, я тамъ…

И она показала рукой вдаль.

— Гдѣ-жь? почти съ испугомъ выговорилъ Бенесриптовъ.

— Откуда я пріѣхала. Такъ я рѣшила, и прощаюсь съ вами сегодня… Вы когда ѣдете?.. говорите правду.

— Положили мы завтра, да теперь что-же…

— Нѣтъ, нѣтъ. Для меня не оставайтесь! Куда вамъ писать?

— Да вы ужь лучше дайте вашъ адресъ… а мы вѣдь скитаться будемъ…

— Я у Борщовыхъ живу. На его имя и пишите, и дайте мнѣ честное слово, нѣтъ… какъ другъ… это лучше… что вы не постыдитесь меня, когда вамъ будетъ плохо?

Бенескриптов привлекъ ее къ себѣ и поцѣловалъ въ лобъ.

Возвращаясь, Ѳедоръ Дмитріевичъ проходилъ мимо нѣсколькихъ «виноторговль», и ни въ одну его не манило.

XIII.

Простившись съ Авдотьей Степановной и съ Бенескриптовымъ, Лиза уже никуда не выходила, кромѣ своей гимназіи. Ее не тянуло и гулять. Съ Катериной Николаевной она стала немного разговорчивѣе, но не ласкалась къ ней.

— Скажите мнѣ, Лиза, спросила ее та вечеромъ того дня, когда она ходила на свиданіе съ Бенескриптовымъ — хорошо-ли вамъ у насъ?

— Мнѣ лучше нигдѣ-бы не было… въ Петербургѣ, отвѣтила сосредоточенно Лиза.

— Гдѣ-бы вы хотѣли провести лѣто?

— Я не знаю Россіи; можетъ быть, вездѣ точно такъ-же, какъ и здѣсь… На Волгѣ хорошо…

— А вамъ туда хотѣлось-бы… къ Авдотьѣ Степановнѣ?

Вопросъ Катерины Николаевны заставилъ съежиться Лизу.

— Я ее больше не должна видѣть, проговорила она еще сдержаннѣе.

Больше отъ нея Катерина Николаевна ничего и не добилась; но этотъ маленькій «interrogatoire» (такъ Лиза назвала его) убѣдилъ Катерину Николаевну, что ея питомица что-то такое затаила въ себѣ.

— Оставь ты ее въ покоѣ, сказалъ ей на другой день Борщовъ, когда она сообщила ему свои наблюденія надъ Лизой, — Что за тревожность у тебя такая!.. Дѣвочка растеряла разомъ всѣ свои привязанности, а ты къ ней пристаешь.

Катерина Николаевна перестала «приставать» къ Лизѣ.

В теченіе нѣсколькихъ дней Борщовъ и Катерина Николаевна о чемъ-то все совѣщались. Лизѣ приходилось присутствовать при этихъ совѣщаніяхъ, происходившихъ и за обѣдомъ, и по вечерамъ. Рѣчь шла о какомъ-то собраніи, которое должно было произойти въ скоромъ времени въ ихъ квартирѣ. Лиза прислушивалась и потомъ, сидя въ своей комнаткѣ за уроками, разбирала про себя все ею слышанное. Она видѣла, что оба, и Катерина Николаевна, и Павелъ Михаиловичъ, были недовольны, не то собою, не то тѣмъ, какъ у нихъ подвигалось ихъ дѣло. Они хотѣли заинтересовать въ немъ всѣхъ «хорошихъ людей», какъ выражалась мысленно Лиза, и этихъ хорошихъ людей надо было искать между женщинами.

Павелъ Михийловичъ дѣлалъ сортировку хорошимъ женщинамъ; Катерина Николаевна спорила съ нимъ, находя, что онъ слишкомъ «нетерпимъ». Это слово Лиза запомнила, а также и то, которое Борщовъ употребилъ въ отвѣтъ Катеринѣ Николаевнѣ:

— А иначе, вскричалъ онъ, — выйдетъ безпринципіе!

Какой это мудреный русскій языкъ, подумала при этомъ Лиза — этакого слова нельзя сдѣлать ни по-фран-цузску, ни по-англійски…»

Всего больше спорили они о двухъ какихъ-то хорошихъ женщинахъ: одну звали Елена Васильевна, другую Лидія Петровна. Лиза не помнила, бывали-ли онѣ когда-нибудь у Катерины Николаевны при ней. Она видѣла, что за приглашеніе Елены Васильевны стояла Катерина Николаевна.

— Совсѣмъ ее не нужно! восклицалъ Борщовъ, шагая по гостинной, гдѣ велся разговоръ.

— Да почему-же? возразила Катерина Николаевна.

— Развѣ ты не знаешь, что ея дѣятельность вся исходитъ изъ мистическаго начала?

— Нужды нѣтъ!

— Какъ нужды нѣтъ? постыдись, что ты говоришь!

— Я говорю: нужды нѣтъ, и вотъ почему: Елена Васильевна — живой человѣкъ. Мы съ тобой на то и тутъ, чтобы не допускать въ наше дѣло мистическаго направленія…

— А хочешь пригласить какую-то ясновидящую!..

— Погоди… намъ необходимо сочувствіе и поддержка женщинъ, любящихъ добро… все равно, какъ-бы онѣ его ни любили и чему-бы онѣ ни вѣрили…пускай и онѣ хлопочутъ, распространяют нашу идею, доставляютъ намъ тѣхъ, для кого мы работаемъ… а тамъ ужь наше дѣло не допускать ихъ до дальнѣйшаго вліянія…

— Нѣтъ, обрѣзалъ Борщовъ, — я считаю такую практичность весьма скабрезною…

— Ужь и скабрезной!..

— Да. Надо, чтобы всѣ наши пособники были нашихъ принциповъ. Твою Елену Васильевну достаточно знаютъ за женщину, пропитанную какой-то смѣсью елея съ прекраснодушіемъ.

«Прекраснодушіе, отмѣтила Лиза, — voilà encore un mot!.. Ахъ, какой мудреный русскій языкъ».

— Нужды нѣтъ! повторила опять Катерина Николаевна, не уступая Борщову своей Елены Васильевны. — Если такъ сортировать то мы останемся рѣшительно одни… Я не хуже тебя вижу, кто такая Елена Васильевна, но ея пылъ, ея настоящую доброту, даже ея мистицизмъ и елей я хочу употребить на служеніе нашему дѣлу и постараюсь воспользоваться всѣмъ этимъ поумнѣе.

— Тогда, горячо возразилъ Борщовъ, — почему не обратиться ко всѣмъ барынькамъ изъ команды Степана Иваныча Кучина? И что это у тебя, Катя, за переувеличенная боязнь остаться одной? Найдутся люди, найдутся женщины… онѣ уже есть…

— Кто-же это? рѣзко спросила Катерина Николаевна — твоя Лидія Петровна, напримѣръ?

Лиза замѣтила, что губы Катерины Николаевны сложились въ довольно-таки язвительную усмѣшку.

— Что-жь ты находишь сказать противъ нее?

— Вотъ ужь ее-то бы я не стала звать, проговорила Катерина Николаевна все такъ-же насмѣшливо.

— Да почему-же? удивленно вскричалъ Борщовъ.

— Сухая резонерка! Въ дѣло она, какъ слѣдуетъ, не войдетъ скажетъ нѣсколько мудрыхъ словъ… отъ которыхъ вѣетъ скукой и книжкой.

— Катя, перебилъ Борщовъ, — меня не на шутку огорчаетъ, что ты такъ относишься къ самымъ интели-гентнымъ изъ нашихъ женщинъ.

«Интелигентный, отмѣчала Лиза: — cest: intelligent?..»

— Я знаю, не уступала Катерина Николаевна, — что она умна, читала много и можетъ поддерживать всякій разговоръ, даже спеціальный…

— Этого мало! перебилъ Борщовъ — она честная труженница!..

— И это я знаю… Она все, что тебѣ угодно, сама добродѣтель; но намъ она безполезна… тебѣ, можетъ быть, хочется, чтобъ она про наше дѣло отзывалась хвалебно тамъ, гдѣ она играетъ роль… такъ это тщеславіе, мой другъ… да и на это она не годится… въ ней нѣтъ никакого энтузіазма, никакой вѣры; она только и годна на резонерство, — пожалуй, очень радикальное, но всегда въ неодобрительномъ тонѣ… Ей все мало…

— Во всякомъ случаѣ, исключать ее никакъ нельзя!

— Пригласи, я не препятствую, во помирись и съ Еленой Васильевной.

Лиза почему-то осталась довольна, что она увидитъ и Елену Васильевну и Лидію Петровну. Но тѣмъ не кончилось преніе, говорили еще про какую-то мадамъ Мерлетъ.

— Кто тебѣ ее рекомендовалъ? спросила Катерина Николаевна.

— Она была у меня по устройству одного утра…

— Ничего-то я въ ней не вижу, кромѣ подмалеваннаго благообразія, съ легкой гримасой выговорила Катерина Николаевна.

— Она бойка… Слѣдуя твоей системѣ, разсмѣялся

Борщовъ, — такими барыньками пренебрегать не надо. Онѣ носятъ мундиръ для насъ полезный — и то хорошо!..

— Лучше сказать: мундиръ этотъ полезенъ имъ самимъ… разумѣется, съ должнымъ количествомъ poudre de riz…

— Ахъ, Катя, ты все язвишь. Нехорошо!…

На этомъ разговоръ и оборвался.

Чрезъ два дня послѣ него должно было состояться совѣщаніе. Лиза про себя дала ему названіе «conférence» и стала ожидать эту «conference» съ особымъ интересомъ…

Пришелъ и вечеръ совѣщанія. Лиза причесалась старательнѣе, надѣла красивенькій воротничекъ и манжеты и не совсѣмъ твердымъ голосомъ спросила Катерину Николаевну:

— Puis-je assister à la conférence? [64]

— Oui, mon enfant, отвѣтила та весело и поцѣловала ее.

Лиза, ходя по гостиной, держалась ближе къ передней; при первомъ звонкѣ, она выглянула туда. Собираться стали скоро, одна за другою: первой явилась маленькая фигурка въ черной юбкѣ, въ мужской поярковой шляпкѣ и короткомъ пальтецѣ, котораго она не сняла. Ея морщинистое личико со вздернутымъ носикомъ все двигалось, а курчавые волоски дрожали за ушами. Росту она была не выше Лизы.

Высокую женщину въ сѣромъ, съ платкомъ на головѣ, худую и смуглую, Лиза долго оглядывала и рѣшила, что она-то и есть Елена Васильевна, отъ которой пахнетъ «елеемъ» и «прекраснодушіемъ».

— Дайте мнѣ булавочку, душечка, сказала ей красивая блондинка съ матовымъ цвѣтомъ лица, въ шелковомъ платьѣ, остановившись въ дверяхъ гостиной.

Лиза подмѣтила, что блондинка, стоя передъ портьерой, быстрымъ движеніемъ вынула изъ кармана какую то тряпочку и такъ-же быстро провела ею по лицу.

«Ça! c’est madame Merlette!» [65] подумала Лиза, подавая ей булавку.

Потомъ явилось разомъ нѣсколько дѣвицъ. Три были на одно лицо, съ длинными ногами. Онѣ о чемъ-то шептались между собой и двѣ часто прыскали. Лизѣ показалась забавной ихъ смѣшливость.

— Гдѣ-же Лидія Петровна? тревожно спрашивала она себя, минутъ десять спустя, когда всѣ, повидимому, были въ сборѣ.

Нашла она и Лидію Петровну; по крайней мѣрѣ, она рѣшила, что это та женщина въ свѣтломъ шерстяномъ платьѣ, которая, стоя съ Борщовымъ у окна, курила папиросу и все какъ-то подергивала ртомъ. Глаза у ней были на выкатѣ и ноздри очень рѣзко вырѣзаны.

«Oh! celle-la, думала она: — c’est une maîtresse-femme!»[66] и даже ощутила неловкость, когда собесѣдница Борщова устремила на нее свои круглые глаза, съ замѣтнымъ любопытствомъ. Лиза забилась въ уголокъ.

Гостиная приняла, въ глазахъ ея, торжественный видъ. Отъ природы очень не застѣнчивая, Лиза чувствовала въ эту минуту легкое смущеніе.

Минутъ чрезъ десять всѣ разсѣлись. На диванѣ сидѣла Катерина Николаевна и рядомъ съ нею та, которую Лиза признала за Елену Васильевну. По бокамъ помѣстились: красивая блондинка и признанная Лизой за Лидію Петровну. Въ углу, окола камина усѣлась маленькая черная женщина. А у окна размѣстились остальныя; дѣвицы на одно лицо нѣсколько поодаль.

Борщовъ сталъ посрединѣ комнаты и, покачиваясь взадъ и впередъ, началъ говорить.

Лиза привыкла къ его языку, но все-таки многое отъ нея ускользнуло. Она очень хорошо поняла главную мысль его рѣчи, тѣмъ болѣе, что толки его съ Катериной Николаевной вертѣлись все около той-же темы.

«Зачѣмъ онъ такъ много говоритъ, думала она: — c’est si simple! Развѣ онѣ дурочки? Что нужно? Нужно работать… pas même ça… il faut sympathiser[67]… развѣ это такъ трудно?»

— Дѣло наше вновѣ, слышался Лизѣ голосъ Борщова, поднимавшійся постепенно до высокихъ нотъ — безъ женскаго сочувствія оно пропало!..

«Pourquoi le dit-il? спрашивала себя Лиза: — c’est clair comme bonjour».[68]

— Вы видите нашу программу, слышалось Лизѣ; — но можемъ-ли мы ее выполнить одни? Конечно, нѣтъ! Намъ нужны пособницы во всѣхъ слояхъ общества.

«Encore une phrase inutile! критиковала Лиза. — Comme qui dirait: bonnet blanc — blanc bonnet».[69]

Борщовъ говорилъ еще минутъ съ десять. Лиза наблюдала: внимательно-ли слушали его. Она осталась довольна только Еленой Васильевной да маленькой женщиной въ кофточкѣ. Лидія Петровна смотрѣла строго и серьезно, но выраженіе ея рта очень не нравилось Лизѣ. Блондинка, придавъ себѣ мечтательный видъ, перебирала локонъ своего шиньона. Дѣвицы на одно лицо сидѣли точно въ классѣ.

«Des barbouilleuses!»[70] обозвала ихъ Лиза.

Послѣ Борщова заговорила Катерина Николаевна.

«Mais c’est toujour: bonnet blanc — blanc bonnet, воскликнула про себя Лиза, слушая ее. — Вѣдь онъ ужь сказалъ то-же самое!.. Via du verbiage».

Ей стало вдругъ стыдно, что она такъ осуждаетъ своихъ опекуновъ. Звукъ голоса Катерины Николаевны былъ особенно нервенъ, искренность тона прорывалась наружу; но она часто путалась въ словахъ, желая, видно, выражаться покраснѣе.

«Comme cest tourmenté!» чуть не вслухъ выговорила Лиза. Ей было симпатично то, что говорили Борщовъ и Катерина Николаевна, но она осталась при томъ мнѣніи, что сказать это должно было въ нѣсколькихъ словахъ. Поэтому-то ей и сдѣлалось подъ-конецъ жалко ихъ.

«Ils sont très convaincus!» сочувственно рѣшила она, и когда Катерина Николаевна кончила, вниманіе ея удвоилось: она ждала не дождалась, какъ поведутъ себя всѣ эти «хорошія женщины».

Наступило молчаніе, довольно-таки томительное. Оно тлилосъ всего какихъ-нибудь двадцать секундъ, но его давленіе одинаково испытали и Борщовъ съ Катериной Николаевной, и Лиза.

Она готова была пари держать, что первой заговоритъ маленькая женщина въ кофточкѣ.

Лиза не ошиблась. Маленькая женщина вскочила первая съ своего мѣста и заговорила хриплымъ голоскомъ такъ скоро и сбивчиво, что Лиза въ первыя минуты, ничего не могла понять.

«Ah! comme elle patauge! comme elle patauge!»[71] думала она съ сокрушеніемъ.

Отдѣльныя слова врѣзывались въ ухо Лизы, но связи между ними она не въ силахъ была уловить.

А маленькая женщина мялась на свогмъ мѣстѣ, какъ-то все качаясь изъ стороны въ сторону и сильно жестикулируя. Хриплый голосокъ ея безпрестанно обрывался, она усиленно переводила духъ и опять пускалась въ говореніе.

«Dieu! qu’elle s’embourbe!»[72] шептала Лиза.

— Мы готовы на это дѣло, слышалось Лизѣ: — и здоровыя педагогическія начала… т.-е. я хочу сказать…

И опять она сбилась, и опять понеслась… Ее даже ударило въ испарину.

Точно на помощь къ ней выступила Лидія Петровна. Эта говорила совсѣмъ не такъ. Она точно читала по печатному, отчеканивала слова и безпрестанно облизывалась. Лизу раздражалъ ея отчетливый, звонкій и сухой голосъ. Она слушала, слушала и вдругъ задала себѣ вопросъ:

«Que fait-elle: blâme-t-elle ou loue-t-elle?»[73] Она такъ и осталась въ недоумѣніи…

Катерина Николаевна начала горячо возражать Лидіи Петровнѣ. Борщовъ сначала молчалъ, но потомъ и онъ сталъ возражать, хотя и гораздо сдержаннѣе.

— Иначе, рѣзко выговорила та, которую Лиза обозвала «maitresse-fomme», — ваше дѣло будетъ филистерской забавой.

«Что такое: филистерской? спросила себя Лиза и отвѣтила: — Ça doit etre: bourgeois I»

Тутъ и Борщовъ покраснѣлъ и заговорилъ высокой фистулой, и заходилъ по комнатѣ. Лидія Петровна не уступала ему и, передергивая ртомъ, выпускала изъ него отчетливыя фразы, которыя Лиза могла-бы заучить наизусть — такъ онѣ звонко откликались въ ея ухѣ.

Вмѣшалась и маленькая женщина. Она только похрипѣла и помахала руками, но никого не убѣдила.

«Excellente personne, думала Лиза, — mais pas forte, pas forte du tout!» [74]

Споръ затянулся-бы, если-бъ та, которую Лиза назвала Еленой Васильевной, не остановила его своимъ участіемъ. Она обратилась къ спорившимъ такъ кротко, что они вдругъ смолкли. Какъ только она заговорила, Лиза почувствовала что-то особенное въ ея тонѣ.

«On dirait une soeur de charite» [75], подумала она.

Но когда эта женщина начала говорить о какой-то «высшей задачѣ» (Лиза схватила на лету эту фразу) и стала убѣждать въ чемъ-то всѣхъ, то Борщовъ поморщился, Лидія Петровна отвернулась и закурила папироску; даже уголъ дѣвицъ неодобрительно задвигался.

Послѣ того Борщовъ еще говорилъ, но Лиза уже плохо его слушала. Ей было непріятно. Она понимала, что изъ «conférence» не вышло ничего такого, «enfin quelque chose», по ея выраженію.

Всѣмъ сдѣлалось вдругъ неловко. Подали чаи. Общій разговоръ не клеился. Шептались по угламъ. Лиза ушла въ столовую, напилась тамъ чаю и больше уже не показывалась въ гостиную.

Заслышавъ, какъ зашумѣли стульями, она вышла изъ столовой и стала у входа въ переднюю.

Красивая блондинка надѣвала пальто и говорила одной изъ дѣвицъ:

— Я готова, я готова дѣйствовать… всего-бы лучше устроить чтеніе. Но зачѣмъ они приглашаютъ такихъ барынь, какъ эта..

Она не договорила, увидавъ въ дверяхъ гостиной Елену Васильевну.

— На деревянномъ маслѣ! отвѣтила дѣвица. Остальныя двѣ прыснули.

Лиза огорчилась и пошла опять въ столовую, гдѣ налила себѣ еще чашку. — Гостьи ушли почти всѣ въ одно время. Дольше раздавался въ гостиной хриплый голосокъ маленькой женщины, но и она смолкла.

Лизѣ надо было проститься съ Катериной Николаевной и Борщовымъ, уходя спать.

Она не совсѣмъ твердо вступила въ гостиную. Ей какъ-будто было совѣстно, не то за себя, не то за нихъ. Борщовъ ходилъ по гостиной. Катерина Николаевна сидѣла на диванѣ, опустя голову.

Лиза опять забилась въ уголокъ. Ей не хотѣлось прерывать ихъ разговора, хотя никто изъ нихъ въ эту минуту и не говорилъ.

— Руки опускаются! вырвалось наконецъ у Борщова.

«Je m'y attendais»[76], подумала Лиза.

Катерина Николаевна подняла голову и поглядѣла на него съ кислой усмѣшкой.

— Я тебѣ говорила: только и будетъ у насъ сотрудниковъ: ты да я, я да ты.

Онъ раздражительно разсмѣялся. Лиза вздрогнула отъ этого смѣха.

— Что за деревянность, продолжалъ онъ, разводя руками, — что за отсутствіе настоящаго стремленія къ добру!..

— Я большаго и не ждала!

— Зачѣмъ-же было приглашать ихъ?

— Другихъ я не знаю.

Онъ ничего не отвѣчалъ.

— Всѣхъ противнѣе твоя Лидія Петровна! вскричала Катерина Николаевна.

«Ah, que si!»[77] согласилась про себя Лиза.

— Да, она ни на что не похожа! откликнулся Борщовъ. — И что обидно: и умъ у этой женщины есть, и знанія, и честность… а ничего, кромѣ сухого резонерства, не выходитъ, ничего! А еще обиднѣе, что единственная женщина, у которой есть искренность и пылъ…

— Это — Елена Васильевна, подхватила Катерина Николаевна.

— Но она невозможна съ своимъ мистицизмомъ!

— Да, грустно согласилась Катерина Николаевна, — ея добро намъ не годится.

— Кто-же, кто-же? почти съ отчаяніемъ выговорилъ Борщовъ.

— Да все мы-же, отвѣчала Катерина Николаевна.

Они не замѣчали присутствія Лизы. Она объ этомъ догадалась и, вставъ со стула, вышла на средину комнаты.

— Вы еще не спите, Лиза? спросила ее Катерина Николаевна.

— Иду спать, гроговорила, опуская глаза, Лиза. Ей сдавалось, что имъ было съ ней неловко. Катерина Николаевна кинула ей однакожь:

— Васъ занялъ сегодняшній вечеръ?

— Oui, madame, сухо отвѣтила Лиза и, пожавъ руку Катеринѣ Николаевнѣ, пошла къ себѣ. Въ столовой до нея доносился еще голосъ Борщова:

— А та, кричалъ онъ, — маленькая-то… Что это такое, Господи Боже мой! Можно-ли выдумать что-нибудъ болѣе жалкое… изъ кожи лѣзетъ, и ничего кромѣ полнѣйшаго сумбура, ничего!

Въ отвѣтъ послышался нервическій смѣхъ Катерины Николаевны.

«Pauvres gens! подумала Лиза, — comme ils souffrent! Mais pourquoi restent-ils ici, pourquoi ne quittent-ils pas ce pays?»[78]

Этотъ вопросъ повелъ за собою и другіе… Лиза цѣлыхъ два часа проворочалась въ кровати.

— Что могла вынести Лиза изъ сегодняшней говорильни? спросилъ Борщовъ у Катерины Николаевны, когда они перешли изъ гостиной въ спальню.

— Врядъ-ли она много поняла…

— Это еще лучше; но и ей не трудно было разглядѣть нескладицу и равнодушіе…

И онъ, не докончивъ, махнулъ рукой.

Катерина Николаевна поглядѣла на него изподлобья и глубоко вздохнула.

XIV.

Было воскресенье. Въ столовой, за чаемъ, сидѣлъ Борщовъ съ Катериной Николаевной. Прошло два дня съ ихъ вечера. Они протянулись какъ то особенно томительно. Борщовъ возвращался домой усталый и находилъ подругу свою молчаливой, утомленной, видимо скучающей. Въ городѣ было уже жарко, но они еще не рѣшили, гдѣ проведутъ лѣто. Имъ какъ будто не хотѣлось заводить объ этомъ разговора, а между тѣмъ оба чувствовали сильнѣйшую потребность куда-нибудь кинуться изъ Петербурга. Точно оба они жили на чеку, какъ живутъ въ послѣдніе дни передъ отъѣздомъ, когда половина мебели уже отправлена въ деревню или на дачу.

Катерина Николаевна пила чай, читая какую-то книжку, а Борщовъ прихлебывалъ изъ стакана, ходя взадъ и впередъ по столовой съ газетой.

Вошла Лиза. Внѣшность ея сильно измѣнилась втеченіи года; ничего почти не осталось изъ дѣтскихъ особенностей той дѣвочки, которую можно было, годъ назадъ, встрѣтить каждый день въ 10-й линіи Васильевскаго острова. Лицо ея удлиннилось, стало блѣднѣе и строже. Глаза сдѣлались больше и темнѣе. Взглядъ ихъ потерялъ прежнюю зоркость. Два ея зуба, нуждавшіеся въ употребленіи машинки, уже не выставлялись такъ, какъ прежде, хотя все-таки подпирали слегка верхнюю губу. Косы превратились въ тугой шиньонъ, отчего вся голова потеряла прежній полуребяческій видъ. Траурное ея платье почти не отставало отъ полу. Ноги, крупныхъ размѣровъ, были обуты въ красивые ботинки на высокикъ каблукахъ. Движенія ея значительно утратили ту оригинальность, которая замѣчается въ дѣтяхъ за-границей. Петербургъ уже положилъ на нее свою печать. Она и ходила, и кланялась, и даже говорила гораздо сдержаннѣе и суше.

Войдя въ столовую, Лиза, по обыкновенію, пожала руку Борщову и Катеринѣ Николаевнѣ. Она присѣла тихо къ столу и взяла изъ рукъ Катерины Николаевны чашку, не прерывая ихъ молчанія. Чай пила она, обыкновенно, съ большимъ усердіемъ, точно дѣлала какое-то дѣло, раздувая ноздри и слегка посапывая. Но на этотъ разъ она начала прихлебывать безъ обычной старательности. Опущенные ея глаза были устремлены на одно мѣсто скатерти и не поднимались вплоть до той минуты, когда чашка была допита.

— Хотите еще? спросила ее Катерина Николаевна.

— Merci, отвѣтила Лиза и замѣтно поблѣднѣла.

Борщовъ остановился у стола и довольно внимательно поглядѣлъ на нее.

Лиза встала, отряхнула платье и, ни къ кому особенно не обращаясь, выговорила:

— Мнѣ нужно вамъ что-то сказать.

Катерина Николаевна слегка улыбнулась, а Борщовъ, хлебнувши изъ стакана, подвинулся къ столу.

— Вы мои друзья, начала низкимъ голосомъ Лиза, — и я хочу быть съ вами совсѣмъ откровенной.

— Пожалуйста, откликнулся Борщовъ.

Катерина Николаевна сдѣлала соотвѣтственный жестъ головой.

— Я должна вонъ изъ Россіи! вырвалось у Лизы и она тяжело задышала.

Ей ничего не отвѣчали. Она поглядѣла на нихъ обоихъ, щеки ея зардѣлись и она уже свободнѣе, но съ возрастающимъ волненіемъ продолжала:

— Мнѣ очень трудно здѣсь оставаться. По русски я теперь не забуду, а больше я здѣсь ничему, хорошенько не выучусь.

— Отчего-же? спросила ее Катерина Николаевна — у васъ хорошія способности. Вы можете теперь учиться чему хотите…

— Да, перебила ее Лиза: — я не буду спорить, я говорю одну только вещь: мнѣ очень тяжело въ Петербургѣ. Въ гимназіи дѣвочки какія-то странныя, у меня нѣтъ друзей… здѣсь все умираетъ, отсюда всѣ ѣдутъ. Я не понимаю и не вижу, съ кѣмъ я буду потомъ жить.

Она остановилась и ласково взглянула на Катерину Николаевну.

— Пожалуйста, не думайте, что я не довольна, что — мнѣ у васъ дурно. Я знаю, что мнѣ нигдѣ-бы лучше не было. Вы добрые и умные… Я не отъ васъ ухожу. Мнѣ противно въ Петербургѣ. Дальше въ Россіи я не ѣздила, но, кажется, и тамъ также. Это такая страна.

— Какая-же? спросилъ Борщовъ, очень заинтересованный тѣмъ, что говоритъ Лиза.

Катерина Николаевна слушала ее съ неменьшимъ интересомъ, опершись обоими локтями объ столъ.

— Я съ вами спорить не могу, отвѣтила Лиза, громко вздохнувъ. — Можетъ быть, въ другихъ городахъ жизнь совсѣмъ не такая, но мнѣ не надо здѣсь оставаться. Я вамъ это говорю потому, что вы мои друзья.

Кончивъ, она опустилась на стулъ и сложила руки на груди.

— Если оно такъ, заговорилъ Борщовъ, теребя свою бороду, — то куда-же-бы вы хотѣли отсюда?

— Назадъ, за-границу? подсказала Катерина Николаевна.

— Да, туда, тихо промолвила Лиза.

— Вы совершенно свободны, дитя мое, заговорила Катерина Николаевна. — Вы сами называете насъ вашими друзьями, поэтому я, какъ другъ, замѣчу вамъ одно: мать ваша стремилась сюда больше для васъ. Ей хотѣлось, чтобы вы получили воспитаніе въ родной странѣ. Она жила и трудилась затѣмъ только, чтобы устроить васъ здѣсь, а не за-границей; иначе-бы она не пріѣхала сюда. Подумайте объ зтомъ, Лиза…

— О, я думала! вскричала Лиза съ совершенно недѣтской энергіей — я долго думала; когда мама въ первый разъ легла въ постель, я уже видѣла, что намъ нужно вонъ. Вы говорите: мама пріѣхала для меня, но это, это самое было всегда… une grande désolation pour moi! [79] Въ одинъ годъ она потеряла все здоровье. У насъ былъ другъ и онъ тоже умеръ… d’une autre façon [80]. Я каждый день глядѣла на маму и думала, если быть prolétaire и работать, чтобы не быть голодной, такъ лучше тамъ, гдѣ есть солнце, гдѣ дешевле жить, гдѣ народъ смѣется, не такъ, какъ у васъ здѣсь, гдѣвсѣ… rodent comme des âmes en peine!.. Если-бъ мама хотѣла послушаться меня! Я могла работать, gagner ma vie, я не хотѣла сдѣлаться барышней. Мама такъ меня любила, она не стала-бы держать меня здѣсь, если-бъ можно оыло уѣхать…

Лиза выговорила послѣднія слова слегка дрожащимъ голосомъ и двѣ слезинки показались на ея рѣсницахъ. Отъ волненія она встала.

— Все это прекрасно, возразилъ Борщовъ совершенно серьезнымъ тономъ — здѣсь вамъ, разумѣется, живется хуже, чѣмъ за-границей. Вы потеряли вашу мать и чувствуете себя одинокой, но зачѣмъ-же думать, что все у насъ такъ дурно? Ваша мать не напрасно стремилась сюда. Она хотѣла обезпечить вашу будущность и вы теперь съ очень хорошими средствами, а на эти средства вы можете получить прекрасное образованіе…

— Мнѣ не нужно много денегъ! вскричала Лиза. — Я никогда не думала о нашемъ наслѣдствѣ. Мнѣ и теперь его не нужно!

— Ну, а на что-бы вы уѣхали отсюда? спросила Катерина Николаевна.

— Вы мои друзья, вы-бы мнѣ дали, отвѣтила Лиза. — А если-бъ не дали, я-бы напечатала въ газетахъ, что желаю ѣхать avec une famille и говорить съ дѣтьми по-французски и по-англійски. Меня-бы даромъ довезли. А тамъ я знаю, что дѣлать.

— Прекрасно, возразилъ ей еще разъ Борщовъ — но вы уже настолько развиты, что понимаете, какъ важно имѣть средства для того, чтобы сдѣлаться передовой дѣвушкой и тогда употребить ваше состояніе въ вашемъ-же кровномъ, родномъ обществѣ. За-границей и безъ васъ найдутся хорошія дѣвушки, а у насъ мало ихъ, а нуждающихся всякаго рода — цѣлая масса. Зачѣмъ-же уходить отсюда? Вамъ теперь скучно, будетъ веселѣе, когда вы станете постарше и узнаете, что вы живете не для себя одной, а для тѣхъ, кто въ этомъ Петербургѣ кряхтитъ да ноетъ.

Лиза выслушала всю эту тираду съ глазами, устремленными на скатерть, потомъ быстро подняла ихъ и остановила на Борщовѣ.

— Я понимаю, что вы говорите, отвѣтила она, не такъ звучно, но не съ меньшимъ убѣжденіемъ — я не хочу жить для того… enfin pour des chiffons! [81]Мое наслѣдство я не стану беречь для себя, а все-таки здѣсь я не буду умѣть помогать, да и кто умѣетъ, скажите вы мнѣ пожалуйста?

— Какъ, кто умѣетъ? спросила Катерина Николаевна, уже взволнованная разговоромъ съ Лизой.

— Да, кто умѣетъ?…я незнаю. Вотъ я вижу, какъ вы дѣйствуете…

Катерина Николаевна взглянула на Борщова и выпрямилась.

— Вы умные и добрые. Вы хотите, чтобы всѣмъ было хорошо, такъ хлопочете, а ничего не можете сдѣлать. Я объ этомъ давно думала, а послѣ вашей «conférence» мнѣ все сдѣлалось понятно. Это такой городъ. Это такая земля. Никто не живетъ. Tout le mond végété.[82] Развѣ всѣмъ не скучно? Если вы друзья мои, вы не будете отъ меня скрывать, вы мнѣ скажете: да, Лиза, намъ очень трудно со всѣми этими госпожами. Nous nous éreintons et nous n’arrivons à rien! [83] Вы мнѣ это скажете, я знаю…

— Почему-жь вы такъ думаете? спросилъ ее Борщовъ съ нѣкоторымъ уже раздраженіемъ: — кто борется, тотъ и достигаетъ, Лиза. И за-границей ничто даромъ не дается!

— Ah, mon Dieu! je sais ça! тамъ очень трудно. Тамъ всѣ отбиваютъ работу одинъ у другого. J’ai vu ça. А здѣсь вы хотите сами помогать, но кругомъ всѣ спятъ, ou bien on patauge, corame la petite dame l’autre soir.[84]

Чуть замѣтная усмѣшка проскользнула по губамъ Катерины Николаевны.

— Позвольте, однакожь… вскричалъ Борщовъ, уже не на шутку начинавшій горячиться.

— Поль, остановила его Катерина Николаевна, — зачѣмъ-же тутъ спорить? Лиза высказала намъ свое впечатлѣніе. За этимъ чайнымъ столомъ мы его не измѣнимъ. Дитя мое, обратилась она къ Лизѣ: — ни Павелъ Михайлычъ, ни я, не станемъ, конечно, стѣснять васъ, заставлять васъ жить тамъ, где вамъ противно. Вы хотите ѣхать за-границу, конечно, за тѣмъ, чтобъ учиться?

— Да, рѣшительно отвѣтила Лиза.

— Вы обдумали, куда вы хотите ѣхать?

— Я думала и скажу вамъ…

— Хорошо, перебила ее Катерина Николаевна: — и когда-же вы хотѣли-бы ѣхать?

— Хоть завтра, если-бъ было можно!

Катерина Николаевна поглядѣла на Борщова. Онъ теребилъ свою бороду.

— Не слишкомъ-ли ужь быстро? проговорилъ онъ и заходилъ по комнатѣ.

— Я больше не буду объ этомъ просить, промолвила Лиза, собираясь уходить: — я не хочу, чтобъ вы безпокоились. Я не маленькая, доѣду и одна.

— Мы объ этомъ подумаемъ, отозвалась Катерина Николаевнна, слегка нахмуривъ брови.

— До завтра-то хоть подождите, сказалъ улыбаясь Борщовъ.

Лиза сохранила сосредоточенный видъ и, поблагодаривъ поклономъ за чаи, удалилась замедленными шагами.

— Нѣтъ болѣе дѣтей! вырвалось у Борщова.

— Что-жь тутъ разсуждать, сказала Катерина Николаевна и глаза ея, обращенные къ нему, имѣли какъ-будто вызывающее выраженіе.

— Какой дикій ребенокъ!

— Почему-же дикій? нѣсколько задорно спросила Катерина Николаевна: — ты точно на нее сердишься за то, что она такъ наивно и искренно пожалѣла объ насъ и объ нашихъ жалкихъ усиліяхъ…

— Это — неестественное резонерство въ ребенкѣ!

— Она не виновата, что умнѣе своихъ лѣтъ, да и никакого тутъ нѣтъ резонерства: она просто задыхается въ нашемъ Петербургѣ. То, что мы съ тобой маскируемъ, замазываемъ, то прямо реагируетъ на нее. Она такъ и говоритъ.

— Нельзя-же ей завтра ѣхать! Вѣдь она ребенокъ, правда, очень самонадѣянный, но все-таки ребенокъ; надо-же поручить ее кому-нибудь…

Катерина Николаевна встала и въ глазахъ ея промелькнула какая-то затаенная мысль.

— Мы это устроимъ, лаконически выговорила она: — волноваться тутъ не изъ чего, а грустно… Еще-бы немножко, если-бъ ты не сталъ съ ней спорить, она-бы сказала и намъ: чего вы тутъ сидите, изъ-за чего бьетесь, поѣдемте со мной!

— А тебѣ хочется туда? спросилъ вдругъ Борщовъ, быстро обернувшись.

— Куда? откликнулась Катерина Николаевна, останавливаясь въ дверяхъ.

— Я не знаю, — въ Швейцарію, что-ли, или дальше?..

Она, вмѣсто отвѣта, пожала плечами и оставила его одного въ столовой.

Всѣ трое разбрелись по своимъ комнатамъ и думали каждый по-своему. Лиза видѣла, что желаніе ея, такъ или иначе, будетъ исполнено. Она начала тутъ-же мечтать о своемъ отъѣздѣ. Ей вспомнилось озеро, гдѣ она, бывало, катается съ пріятельницами своими, маленьками американочками, сама гребетъ и поетъ съ ними пѣсенки… Поднялась погода, лодку ихъ сильно закачало, но имъ весело, всѣ хохочутъ, подпрыгиваютъ на мѣстахъ, когда волна поднимаетъ корму или носъ лодки… Вдругъ Лиза вспомнила про маму и ей стало такъ страшно, такъ страшно; но она не хочетъ показать американочкамъ, что боится. Она сжимаетъ губы и старается не смотрѣть на зеленыя волны… Она чувствуетъ, какъ ее бросило въ краску и потъ выступилъ у ней подъ кругленькой клеенчатой шляпкой…

— Домой, домой! кричитъ она имъ, а онѣ продолжаютъ хохотать…

Потомъ ей представляется садъ съ гимнастикой… сколько смѣху и дурачествъ. Всѣмъ такъ хочется лазить, кувыркаться, прыгать, кричать!

— А теперь я какая! думаетъ Лиза и чувствуетъ, что она ужасно постарѣла. — Ничего мнѣ не хочется и не будетъ хотѣться до тѣхъ поръ, пока я не уѣду изъ этой страны… Мнѣ и ученье стало противно. Madame Борщовъ говоритъ, что здѣсь я могу сдѣлаться très instruite[85]… Но здѣсь и въ классѣ такъ все morne et ennuyeux[86]… Какія мнѣ задавали милыя exercises, тамъ… заграницей! И какъ я любила заниматься histoire naturelle!…

И опять она видитъ себя въ горахъ съ большой палкой и въ желтыхъ ботинкахъ на толстыхъ подошвахъ. Черезъ плечо у нее зеленная жестянка, и за спиной-же держится сѣтка для ловли бабочекъ. Въ другой сумкѣ — съѣстное. Она карабкается съ своими подругами по узкимъ тропинкамъ, оступается, падаетъ, хватается за мшистые камни и опять падаетъ… Хототъ и визгъ! С верху, держась за тонкую ель, она, съ біеніемъ сердца, смотритъ въ темную разщелину, гдѣ камни, точно шеколадные, и полоски желтоватаго мха кажутся чудными змѣйками… Въ полдень привалъ, подъ тѣнью навѣса, у «танты Густэ», старой швейцарки съ серебряными волосами, круто зачесанными назадъ. «Тантѣ Густэ» — семьдесятъ лѣтъ, но она еще можетъ ткать шелковыя матеріи… Какъ она рада дѣвочкамъ, сейчасъ зашамкаетъ и засуетится, пойдетъ принесетъ молока и сыру, темнаго меду и вина, похожаго на розовый сокъ… Все это ужасно вкусно!.. Ѣдятъ и распѣваютъ… «Танта Густэ» дастъ по капелькѣ «киршвассеру», и эта капелька такъ и обожжетъ тебѣ нёбо и разольется внутри согрѣвающей струей. И опять наверхъ, за добычей козявокъ и травокъ, туда, откуда можно видѣть три кантона: и Цугъ, и Цюрихъ, и Люцернъ. Вдали Риги манитъ къ себѣ, внизу блеститъ озеро, и пароходъ съ красной трубой быстро скользитъ по водѣ, оставляя двѣ полосы пѣны…

А потомъ море на сѣверѣ Франціи, съ шумомъ, который она точно сейчасъ слышала, этичъ постояннымъ наплывомъ сѣроватыхъ волнъ, хватающимъ за сердце подъ вечеръ, въ свѣжую погоду. Въ четыре часа всѣ дѣвочки сбѣгутся въ фланелевыхъ костюмчикахъ… Сколько ихъ!.. Онѣ схватятся за руки и огромною «ronde», прыгая и голося, входятъ въ море, кружатся и привскакиваютъ, хохочутъ и визжатъ. Вотъ идетъ волна, ближе, ближе, у-уфъ! — и обдастъ всѣхъ и захватитъ дыханіе, а потомъ такъ весело! визгъ, хохотъ, болтовня еще сильнѣе!.. Все прилипнетъ, фланель шерститъ на тѣлѣ; хочется плавать… Вонъ стоитъ «maître-baigneur» [87], и поглядываетъ на нихъ искоса, улыбаясь и сложивъ загорѣлыя руки на широкой груди… Лизу приглашаютъ «faire la planche» и она тихо покачивается на поверхности воды, а солнце грѣетъ такъ сладко… Зазябли всѣ и кидаются на берегъ, гдѣ у каждой подъ голышомъ положенъ пеньюарчикъ… Вечеромъ въ девятомъ часу бѣгутъ на «plage» собирать «le varech», ищутъ морскихъ звѣздъ и всякихъ раковинъ, выковыриваютъ ихъ изъ скважинъ каменистаго дна, и ѣдятъ выдавленное нутро; рвутъ травы, съ усиліемъ тянутъ стебли морскаго тростника и обрываютъ его длинные и узкіе, темно-зеленые, точно атласные, листья. Работа такъ и кипитъ, всѣ возятся съ азартомъ и вдругъ, у-у-изъ! запоздалая волна подкатывается незамѣтно и обдаетъ дождемъ брызговъ… И какъ Лиза завидовала мальчикамъ… Они держались отдѣльно отъ дѣвочекъ, цѣлой бандой уходили далеко отъ берега, катались на ослахъ и пони; а ночью, въ впадинахъ прибрежья, зажигали бенгальскіе огни, зеленые, красные, синіе, и тѣни ихъ на окрестныхъ скалахъ принимали гигантскіе размѣры…

Длинный, длинный рядъ такихъ картинъ проносится передъ Лизой, и послѣдняя изъ нихъ совсѣмъ не веселая; но и она полна жизни. Ея учительница англичанка идетъ съ ней пѣшкомъ въ «City»; тамъ онѣ входятъ въ узкій, короткій переулокъ, точно дворъ. Онъ называется «Golden Lane»; но въ этомъ золотомъ переулкѣ Лиза увидѣла въ первый разъ, какіе на свѣтѣ бываютъ «misérables». Изъ темныхъ и узкихъ дверей, точно изъ какихъ пещеръ, выползали на мостовую посинѣлыя, покрытыя язвами, кривоногія, полунагія дѣти. Ихъ матери смотрѣли еще ужаснѣе. Учительница Лизы подходила къ нимъ, раздавала какіе-то билетики, качала головой, глядя на дѣтей, иныхъ ласкала. Лизѣ стало и страшно, и жалко. Она глотала слезы и, уходя изъ «Golden Lane», начала просить миссъ Гэдденъ разсказать ей побольше объ этихъ бѣдныхъ, и дома сказала мамѣ, что она каждую недѣлю хочетъ откладывать два шиллинга изъ своихъ «карманныхъ денегъ». Миссъ Гэдденъ разсказала ей, что такихъ «Golden Lan’oв» безъ счету въ Лондонѣ, и что имъ помогаютъ общества. Она была членомъ одного изъ нихъ.

— Мы имъ не даемъ умирать съ голоду, говорила она Лизѣ: —и то хорошо.

Съ тѣхъ-то поръ Лиза научилась употреблять слово «proietaire». Она узнала, сколько людей мретъ съ голоду и гніетъ въ смрадѣ и грязи въ городахъ, гдѣ она прежде видѣла одно заманчивое, веселое зрѣлище. Но и лондонскіе «ужасы» были ей памятны, какъ что-то живое, захватывающее духъ, трогающее до слезъ. Ей хотѣлось тогда работать для посинѣлыхъ дѣтей, она мечтала уже о томъ времени, когда ея усиліями такой «Golden Lane> превратится въ земной рай. Ей хотѣлось подольше жить, чтобы спасти по крайней мѣрѣ тысячу «proietaires» и сдѣлать для нихъ больше, чѣмъ то, что дѣлали общества, гдѣ миссъ Гэдденъ была членомъ…

«А теперь мнѣ ничего не хочется», — проговорила про себя Лиза и у ней нестерпимо засосало на сердцѣ.

Замѣчаніе Борщова повело мысли Катерины Николаевны въ ту сторону, куда-бы она сама не обратила ихъ, по крайней мѣрѣ, въ этотъ день.

«Неужели онъ боится, думала она, — что я отъ него уѣду?»

И вмѣсто отвѣта Катерина Николаевна спросила себя:

«Съ кѣмъ-жѳ поѣдетъ Лиза? Вѣдь надо-же ее пристроить. Кому-же, какъ не мнѣ, слѣдуетъ заняться этимъ?»

И чѣмъ больше она думала на эту тэму, тѣмъ сильнѣе убѣждалась въ томъ, что ей нельзя поручить «богъ-знаетъ кому» дѣвочку, которую умиравшая мать оставила ей, именно ей, а не какой-либо другой женщинѣ. Но какъ заговорить объ этомъ съ Павломъ Михайловичемъ? Не увидитъ-ли онъ въ желаніи ея везти самой Лизу — другаго желанія? Лизѣ хочется навѣрно въ Швейцарію. Оттуда рукой подать до Южной Франціи. На возвратномъ пути откажется-ли она отъ поѣздки въ Пиццу, гдѣ умираетъ человѣкъ, котораго ей должно удержать отъ возвращенія въ Россію, и она еще ничего для этого не сдѣлала? Откажется-ли? Къ чему? Такое воздержаніе было-бы трусливо и пошло, оно оскорбило-бы и ее, и Борщова, въ немъ сказалась-бы буржуазная щепетильность и безсердечность, а Катерина Николаевна не считала себя способною на нихъ. Случай представляется слишкомъ удобный. Заодно можно исполнить свою обязанность передъ питомицей и умирающимъ мужемъ.

«Обязанность!» — повторила Катерина Николаевна… Слово дохнуло на нее холодомъ и петербургской скукой… И ее потянуло туда, гдѣ она провела свое отрочество и первую юность, и передъ ней заиграло озеро съ зелеными волнами, и ее начали манить снѣговыя вершины горъ, и въ ея ушахъ загудѣло море… Все приглашало жить, бороться, наслаждаться…

Передъ обѣдомъ Борщовъ вошелъ къ Катеринѣ Николаевнѣ. Она лежала на кушеткѣ, съ книгой на колѣняхъ.

— Можно сказать тебѣ два слова? — спросилъ онъ ласковымъ тономъ, подъ которымъ слышалось что-то сосредоточенное.

Она вскинула на него глаза и съ оттѣнкомъ недоумѣнья проговорила:

— Я ничѣмъ не занята, говори.

Борщовъ прошелъ въ уголъ комнаты, вернулся и сталъ у ногъ кушетки, глядя въ лицо Катеринѣ Николаевнѣ.

— Я думаю, началъ онъ, — что самое лучшее было-бы отправиться съ Лизой тебѣ.

— Мнѣ? — вырвалось у Катерины Николаевны, послѣ чего щеки ея замѣтно покраснѣли.

— Разсуди сама: кому-же ближе это сдѣлать?

Слова эти были сказаны такъ убѣжденно, что Катерина Николаевна не нашлась, что возразить на нихъ.

— А ты? — вымолвила она, помолчавъ.

— Я не поѣду, у меня дѣла…

Катерина Николаевна сѣла и выпрямилась.

— Ты не поѣдешь, Поль, не потому только, что у тебя дѣла…

Она не договорила и посмотрѣла на него искоса.

— Я не хочу, — продолжалъ онъ, все тѣмъ-же убѣжденнымъ тономъ, — чтобы между нами тянулась недомолвка. Дѣлай такъ, какъ говоритъ тебѣ сердце; свези Лизу и повидайся съ Повалишинымъ… я при этомъ совершенно лишній.

Она встала, подошла къ нему и пожала ему руку.

— Хорошо, — тихо проговорила она;—но какъ-же ты останешься одинъ?

Волненье начало овладѣвать ею и сообщилось Борщову.

— Пожалуйста, забудь меня на это время! откликнулся онъ — выдь ты наконецъ изъ твоей двойственности, погляди въ глаза настоящей жизни и не бойся ничего. Одно изъ двухъ: или ты останешься съ нимъ и будешь вѣрна его памяти, или ты, закрывъ ему глаза, вернешься ко мнѣ. Я ко всему приготовленъ.

— Поль!..

— Да, Катя, безъ тонкостей, пожалуйста, довольно ихъ. Намъ стыдно представлять изъ себя нервныхъ баричей и играть въ прятки… я сказалъ тебѣ то, о чемъ ты, не знаю зачѣмъ, молчала.

Она опустила глаза и не вымолвила ни слова.

— Дѣвочка сильно тоскуетъ, — сказалъ Борщовъ — тянуть съ отъѣздомъ не къ чему. У тебя вѣдь сборы короткіе?

— Короткіе, — повторила Катерина Николаевна, все еще не пришедшая въ себя.

— Ну, такъ я васъ снаряжу въ путь на этой-же недѣлѣ.

И, какъ-бы избѣгая всякихъ объясненій, Борщовъ вышелъ изъ комнаты.

XV.

По вокзалу Варшавской дороги сновали пассажиры и служители въ куцыхъ синихъ пальто, пробѣгали къ крыльцу или тащили къ багажному прилавку чемоданы, ящики и саки.

— Еще одинъ мѣшокъ! — крикнулъ женскій звонкій голосокъ служителю.

Это былъ голосъ Лизы. Она опять получила англійскій видъ въ дорожномъ туалетѣ. Плоская шляпка съ газовымъ вуалемъ, сѣрый ватеръ-пруфъ, сумка чрезъ плечо, здоровые кожанные ботинки — все вто говорило о путешествіи на иностранный манеръ. Лицо точно разцвѣло: щеки ея покрыты были ровнымъ румянцемъ, глаза блестѣли, во всѣхъ движеніяхъ замѣчалась особенная бойкость.

Въ одной рукѣ она держала пледъ, стянутый ремешками, а другой указывала служителю, куда нести чемоданъ. Сразу можно было замѣтить, что дорога — ея элементъ.

— Пора купить билеты! — крикнула она Борщову, отошедшему нѣсколько въ сторону.

Катерина Николаевна, съ нервнымъ, невеселымъ лицомъ, стояла въ нерѣшительности: отправиться-ли ей въ пассажирскую залу или подождать, пока все будетъ уложено? Она сдѣлала нѣсколько шаговъ назадъ и, обратившись къ Лизѣ, сказала.

— Не волнуйтесь такъ, дружокъ…

— Ахъ нѣтъ, позвольте мнѣ! вскричала Лиза и даже слегка нахмурилась — Павелъ Михайлычъ возметъ билеты, а потомъ я ужь съ Семеномъ останусь тамъ… n’ayez pas peur, je sais faire enregistrer les bagages[88], идите, пожалуйста, и сидите dans la salle d’attente[89], a я здѣсь.

Катерина Николаевна улыбнулась и медленно пошла по направленію къ пассажирской залѣ.

Борщовъ двинулся къ кассѣ, а за нимъ, забѣгая съ боку, и Лиза. Пока онъ подходилъ, вслѣдъ за другими пассажирами, къ окошечку кассира, Лиза, взявшись за желѣзныя перила, покачивалась съ ноги на ногу и нетерпѣливо поглядывала, скоро-ли дойдетъ очередь до Борщова.

— Oh! que ça traine, oh! que ça traîne! шептала она, поправляя сумку и ощупывая, лежатъ-ли въ ней ключи.

Вотъ наконецъ взялъ Борщовъ билеты и Лиза устремилась къ нему чуть не бѣгомъ.

— Дайте мнѣ, дайте мнѣ билеты, выпрашивала она — какой классъ?

— Первый, отвѣтилъ Борщовъ.

— Ахъ, зачѣмъ… и для меня?

— И для васъ.

— Я-бы во второмъ!.. Тамъ очень хорошо, это не-во Франціи…

— Ничего, ничего, говорилъ улыбаясь Борщовъ.

— А зачѣмъ не mixte?

— Какой микстъ? спросилъ Борщовъ.

— Какъ какой? Un billet mixte. Въ Россіи — первый, а въ Германіи — второй. Ахъ, и вы не знали?

Борщовъ разсмѣялся.

— Пора, пора, заторопила Лиза, почти вырывая билеты изъ рукъ Борщова. — Я все сдѣлаю, все; пожалуйста, идите туда, показала она рукой на пассажирскую залу.

Борщовъ сдѣлалъ движеніе, говорившее: «надо покориться», и повернулъ въ сторону, указанную Лизой. Оставшись одна распорядительницей, Лиза побѣжала къ багажному прилавку и начала суетиться около сундуковъ. Она то-и-дѣло просила служителей, чтобы они ихъ подталкивали въ кассѣ, и даже сама усердствовала….

— Не опоздаете, барышня, говорилъ ей лакей Борщова, Семенъ — еще безъ малаго полъчаса.

— А деньги за багажъ, вдругъ вспомнила Лиза и пришла въ великое недоумѣніе — у васъ есть заплатить? спросила она Семена.

— Дадено мнѣ, барышня, дадено.

Пять минутъ, протекшія до взвѣшиванія багажа, наполнили Лизу настоящей дорожной тревогой. Она все больше и больше краснѣла, даже шляпка очутилась у ней почти на затылкѣ.

— Пожалуйте билеты, сказалъ ей служитель, указывая на кассирское окно.

— Ахъ, ахъ! заахала Лиза, точно она пропустила свою очередь, и устремилась къ кассѣ, крича Семену — за мной, за мной!

Пока взвѣсили и выдали квитанцію, Лиза, схватившись руками за подоконникъ кассы, жадно глядѣла внутрь, оборачиваясь къ Семену и повторяя ему шепотомъ: «деньги, деньги скорѣй!» Семенъ очень долго копался, доставая деньги. Лиза готова была вырвать ихъ у него и поскорѣе сунуть кассиру.

Наконецъ-то заплочены были деньги, получена сдача и рука кассира протянулась къ Лизѣ съ двумя билетами и багажной квитанціей.

Не успѣла она ухватить ихъ, какъ до слуха ея долетѣлъ мужской глуховатый голосъ, говорившій:

— Три мѣста всего будетъ; а это ручной.

Лиза быстро обернулась и вскрикнула: у багажнаго прилавка, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нея, стоялъ Бене-скриптовъ, красный, запыхавшійся и навьюченный разными мѣшками и картонками.

Запихивая билеты въ сумку, Лиза кинулась къ нему.

— Ѳедоръ Дмитричъ, Ѳедоръ Дмитричъ, вы?

Бенескриптов выронилъ одну картонку и затормошился, не зная, куда дѣваться съ остальными.

— Голубушка моя! откликнулся онъ тронутымъ голосомъ — вотъ судьба-то!

— Вы за-границу? спросила Лиза.

— Куда мнѣ за-границу! я тутъ неподалечку…

— А я за-границу; поѣдемте со мною. Это сейчасъ можно сдѣлать.

— Полноте, Лизокъ, усмѣхнулся Бенескриптов. — Вы откуда ѣдете-то? изъ Россіи, чай? какъ-же вы меня за-границу-то безъ паспорта перетащите, милая?

— Бенескриптов! окликнули его.

Подошелъ Карповъ подъ руку съ Зинаидой Алексѣевной.

— Ась? отозвался Бенескриптов.

— Три билета во второмъ классѣ берите, батюшка.

— И для меня-то во второмъ!

— Ну-да, ну-да, подтвердила Зинаида Алексѣевна, съ любопытствомъ оглядывая Лизу, которую ей не случалось видѣть у Борщовыхъ.

— Да мнѣ-бы и въ третьемъ…

— Ну ужь полноте интересничать-то, перебилъ Карповъ Бенескриптова.

— Вы съ ними? шепотомъ спросила Лиза.

— Съ ними, громко отвѣтилъ Бенескриптовъ и, обращаясь къ новобрачной четѣ, широко улыбнулся и сказалъ:

— Вотъ ученичка моя милая, случилось столкнуться еще разъ… рекомендую…

Лиза протянула руку обоимъ, крѣпко пожала и спросила:

— Вы друзья его? — И она указала рукой на Бенескриптова.

— Большіе, отвѣчала Зинаида Алексѣевна, держа за руку Лизу.

— Пустите его за-границу съ нами.

Эта фраза Лизы заставила обоихъ разсмѣяться.

— А вы съ кѣмъ-же ѣдете? спросила Зинаида Алексѣевна.

— Я съ m-me Борщовъ.

— А! откликнулась Зинаида Алексѣевна, понявъ, о комъ она говоритъ: — Катерина Николаевна ѣдетъ за-границу одна?

— Одна, со мной; она тамъ, dans lasalle d’attente; вы съ ней знакомы?

— Немножко, проговорила, все еще улыбаясь, Зинаида Алексѣевна, и отвела Карпова въ сторону.

— Вѣдь это та барыня, знаешь… шепнула она ему.

— Тебѣ не хочется съ ней встрѣчаться, что-ли? спросилъ Карповъ.

— Бѣгать мнѣ отъ нея нечего, особенно теперь. Она увидитъ, что я взяла въ законные супруги безпорядочнаго смертнаго и пускай сравниваетъ его съ милѣйшимъ Степаномъ Иванычемъ…

Зинаида Алексѣевна остановилась, и лицо ея стало серьезнѣе.

— Вотъ поди-же ты, продолжала она, удаляясь съ Карповымъ, — какія все бываютъ встрѣчи. Не задержи насъ твои бумаги на нѣсколько дней, я-бы не столкнулась съ этой барыней сегодня. Помнишь, я тебѣ разсказывала про мою поѣздку съ ними въ Гатчино и встрѣчу сь супругомъ?

— Помню, отозвался Карповъ.

— Ты слышалъ, она ѣдетъ одна за-границу. Навѣрно, къ мужу.

— Головастикъ — Борщовъ пріѣлся, видно, замѣтилъ Карповъ.

— Не знаю, можетъ и съ его согласія отправляется.

— Я-бы, грѣшный человѣкъ, не отпустилъ!

— Ты? протянула Зинаида Алексѣевна, пристально взглянувъ на него — полно тебѣ напускать на себя строгость; первый-бы сталъ великодушничать!

Они вошли въ пассажирскую залу.

— А вонъ и Борщовъ, шепнулъ Карповъ, завидѣвъ русую бороду Павла Михайловича.

— Ты вѣдь съ нимъ хорошо знакомъ? спросила Зинаида Алексѣевна.

— Съ годъ тому назадъ якшался съ нимъ, а теперь, поди, не узнаетъ.

— Нѣтъ, онъ не таковъ, можешь смѣло къ нему подходить.

— А ты развѣ подойдешь къ той барынѣ?

— Двинемся разомъ.

И они, дѣйствительно, двинулись разомъ. Она, отдѣлившись отъ Карпова, обогнула большой столъ, за которымъ сидѣла Катерина Николаевна. Борщовъ-же шелъ въ эту минуту на встрѣчу Карпову.

— Не узнаете? вскричалъ Карповъ, останавливая Борщова рукой.

— Ба, ба, Карповъ!

— Ѣдете за-границу?

— Нѣтъ, провожаю… отвѣтилъ Борщовъ и не досказалъ кого.

— Я думалъ, мы совсѣмъ пропали другъ для друга. Помните, какъ мы съ вами, въ послѣдній разъ, у Старо-Палкина на балконѣ, итоги подводили, ровно годъ тому назадъ?

— Кой-что помню, вяло отвѣтилъ Борщовъ.

— А я такъ все помню, представьте себѣ. Да не хотите-ли въ буфетъ? Ваша дама говоритъ съ моей женой.

— Это ваша жена, удивлено выговорилъ Борщовъ, — госпожа Тимофѣева?

— Да, госпожа Тимофѣева, ваша знакомая и даже, кажется, бывшая сотрудница.

— Вы женаты! повторилъ Борщовъ.

— А что-жь тутъ удивительнаго? Развѣ я разрушалъ какія-нибудь основы?

— Не знаю, разсмѣялся Борщовъ: — вамъ лучше помнить…

— Барахтался въ адюльтерѣ, это точно, но узъ супружескихъ никогда не отвергалъ! Наши барыни все минутъ десять проболтаютъ, такъ, право, зайдемте на минутку въ буфетъ.

Борщовъ согласился.

Катерина Николаевна не сразу узнала жену Карпова подъ вуалеткой. Та подошла къ ней очень смѣло и проговорила:

— Добраго пути, Катерина Николаевна.

— Ахъ, это вы! Благодарю васъ, вы тоже ѣдете?

— Только не за-границу. Я ѣду съ мужемъ играть въ провинцію.

— Вы замужемъ?

— Да, и торопилась доложить вамъ это, чтобы успокоить васъ. Она тихо разсмѣялась.

— Какая вы злопамятная, кротко замѣтила Катерина Николаевна — вы все не хотите мнѣ простить сватовства за Кучина.

— Ахъ, что вы! Право, я не злючка. Я вамъ попросту скажу: мужъ мой молодой, красивый, добрый и талантливый. Оъ нимъ я ужь больше не ищу необыкновенныхъ людей. А что-бы не было скучно жить, мы пошли на сцену; на это насъ хватитъ, и то хорошо.

— Что-же больше! со вздохомъ и съ тихой улыбкой произнесла Катерина Николаевна.

— А вы на-долго за-границу?

Вопросъ этотъ заставилъ Катерину Николаевну слегка вздрогнуть.

— Какъ поживется, вымолвила она; — къ осени надѣюсь быть назадъ.

И она слегка отвернулась въ сторону.

Въ буфетѣ, у стола, за бутылкой пива, присѣли Борщовъ съ Карповымъ.

— Да, милордъ, говорилъ Карповъ, оправляя свою бороду, — бѣгу изъ Петербурга и чувствую всю сладость этой эмиграціи. Безъ всякаго смущенія говорю вамъ, что мнѣ своего диллетантства нисколько не стыдно, глядя на вашу кипучую дѣятельность и цивическія стремленія!

— И вы, по-своему, правы, отвѣтилъ Борщовъ, — но только по-своему.

— Полноте, возразилъ Карповъ, дотронувшись до плеча своего собесѣдника: — вы упрямецъ и систематикъ; поэтому и не желаете показать, что толчете воду въ ступѣ. Вы подойдите-ка къ зеркалу — вы вѣдь, милордъ, на десять лѣтъ постарѣли! Отчего, смѣю спросить? Сердечныя невзгоды? Если и были онѣ, то не могли поглотить васъ, вы ве такой индивидъ… Значитъ, по части цивизма-то плохо идетъ. Я вотъ безпутный вагабундъ, и впередъ зналъ это; вы-же — мудрецъ и гражданинъ, а питали наивную вѣру въ успѣшность американскихъ ученій на россійскомъ грунтѣ…

— Такъ что-жь, по-вашему, дѣлать? съ горечью выговорилъ Еоршовъ: — хапать направо и налѣво и, кромѣ хищничества, не знать другого идеала?

— Слѣдуйте, благородный рыцарь, обычаямъ страны вашей, какъ говорится въ одной шутовской фантасмагоріи Кузьмы Пруткова.

— Эхъ, полноте все паясничать, Карповъ! вырвалось у Борщова, и онъ замѣтно нахмурился.

— Не серчайте, добрѣйшій! Я отъ полноты души выражаюсь. Дѣйствуйте, насаждайте вертограды цивизма, полагайте животы и капиталы — желаю вамъ всякихъ успѣховъ, и при томъ чистосердечно; но, право, лучше-бы было снарядитъ экспедицію для отысканія доктора Ливингстона. Дѣло будетъ статочнѣе! Пью за несокрушимость вашей славянскій энергіи.

Онъ опорожнилъ стаканъ пива.

— Вы лѣто въ Питерѣ? спросилъ онъ, вставая.

— Да, удалиться не позволяютъ дѣла.

— Какія? дѣловыя дѣла или цивическія?

— Дѣловыя.

— Два хомута, стало, несете!.. Поздравляю! Ну, пора намъ и къ дамамъ,

Борщовъ промолчалъ, но видимо радъ былъ концу этого разговора.

А у багажа Лиза все еще стояла съ Бенескриптовымъ. Онъ глядѣлъ на нее съ простоватой улыбкой и говорилъ:

— Ужь коли очень меня засоееть, Лизанька, опять попрошусь въ псаломщики за-границу, чтобы васъ провѣдать.

— Зачѣмъ вы будете дьячекъ? возразила съ гримас-ской Лиза: — я этого не хочу… Вы ужасно горды! Ужасно!.. Отчего я не могу помочь своему другу? Я говорю серьезно: если вы не напишете мнѣ, когда вамъ въ Россіи сдѣлается противно, — мы больше не друзья!..

Звонокъ задребезжалъ и заставилъ ихъ обоихъ вздрогнуть и тронуться съ мѣста.

— Мы вмѣстѣ сядемъ, да? спросила Лиза, торопясь въ залу подъ руку съ Бенескриптовымъ.

— Да вы въ которомъ классѣ—поди, чай, въ первомъ?

— Это ничего, я съ вами сяду во второмъ; я такъ и скажу madame Борщовъ.

Выбѣжавъ на платформу, Лиза весело оглянулась во всѣ стороны и широко вздохнула. Она догнала Катерину Николаевну, стоявшую съ Борщовымъ у подножки одного изъ вагоновъ перваго класса.

Карповы раскланялись съ ними, причемъ Борщовъ не представилъ Карпова Катеринѣ Николаевнѣ, видимо избѣгая назвать ее женой своей или госпожей Повалишиной, что отъ Карпова не укрылось, и онъ даже, незамѣтно, переглянулся съ женой.

Они поспѣшили въ свой вагонъ, чтобы не стѣснять Борщова при пощаньи съ его «дамой».

А Борщовъ какъ-будто и въ самомъ дѣлѣ былъ смущенъ, сдѣлалъ такое движеніе, точно хотѣлъ обшить Ка-териву Николаевну, но тотчасъ-же удержался. Рука его слегка дрожала, держа ея руку.

— Войди въ вагонъ, тихо сказала она: — тамъ никого, кажется, нѣтъ.

Они вошли. Служитель внесъ вещи и удалился. Борщовъ оглядѣлся и тотчасъ памяти его представилось такое точно отдѣленіе, гдѣ они нашли Повалишина. Да, вотъ онъ сидѣлъ тутъ, на поперечномъ диванѣ, прикрываясь газетой.

— До свиданья, Поль, прошептала Катерина Николаевна, и горячее лицо ея прильнуло къ его щекѣ…

— Прощай, глухо вымолвилъ онъ; — не принуждай ты себя писать мнѣ непремѣнно… будь только здорова… и, коли можешь… возвращайся…

Она сдержала рыданіе, отняла руки отъ его шеи и, усѣвшись въ уголъ, сказала спокойно:

— Эхъ, Поль, если тебя бросать, то за кого-же схватиться?..

Въ дверку просунулась голова кондуктора.

— Пожалуйте-съ, окликнулъ онъ Борщова. — Третій звовокъ-съ.

Въ эту минуту вбѣжала Лиза, запыхавшись, крѣпко поцѣловалась съ Борщовымъ, крикнула: «Merci!.. зачѣмъ остались!», и опять вылетѣла.

До отхода поѣзда Катерина Николаевна, сидя у открытаго окна, говорила съ Борщовымъ «о дѣлѣ».

— Гдѣ-же Лиза? спросилъ вдругъ онъ.

— Она вѣрно со своими друзьями во второмъ классѣ.

Томительно засвистѣла машина, и дымъ съ запахомъ сѣры поползъ внутрь вокзала.

Борщовъ не махалъ платкомъ и не двигался вслѣдъ за поѣздомъ. Онъ смотрѣлъ, стоя неподвижно, какъ длиннная черная масса, покачиваясь, шипя и разсѣкая низко спускавшійся дымъ трубы, выползала изъ-подъ стекляннаго навѣса на вольный воздухъ.

Совсѣмъ опустѣла платформа, когда Бортовъ очнулся и побрелъ черезъ вокзалъ къ выходу.

На крыльцѣ онъ вынулъ часы и торопливо сѣлъ въ карету. Ему нужно было спѣшить на засѣданіе только-что открытаго общества «Самокатъ», куда онъ попалъ въ учредители, вовсе не желая того.

«Дѣлецъ! шепталъ онъ, глядя съ какимъ-то озобле-ніемъ на пыльную дорогу вдоль канала; — дѣлецъ, и больше ничего!»

И въ ушахъ его звенѣлъ голосъ Карпова, съ его прибаутками безпардоннаго диллетантства. «Онъ живетъ, онъ цѣльный человѣкъ. И кто-же? Буммлеръ и пустельга! А я изнываю все отъ той-же двойственности, въ которой я столько разъ упрекалъ ее… И она теперь живетъ больше меня… Ее встряхнула женская тревожность… И не лучше-ли ей остаться навсегда тамъ, куда Лиза такъ радостно стремится?.. Не то-ли-же толченье въ ступѣ, какъ называетъ Карповъ, начнется и по возвращеніи?..»

Карета, звеня и раскачиваясь, толкала его, но онъ не мѣнялъ позы и глядѣлъ все такъ-же упорно на пыльную дорогу.

«Куда везутъ меня? встрепенулся онъ. — Да, бишь, въ общество «Самокатъ»!

Онъ откинулся въ глубь кареты. Мысль его понеслась за поѣздомъ желѣзной дороги и тихая слеза скатилась по щекѣ.

«До свиданья! прошепталъ онъ: — ты это сказала, точно для очистки совѣсти. Кончили мы нашу игру. Что ты мнѣ еще сказала? Если не за тебя, Поль, то за кого-же схватиться! ха, ха, ха! Умна, безъ ножа зарѣзала! Ивъ любви утилитаризмъ I.. Нѣтъ не надо! не надо!»

Онъ закрылъ руками лицо. Раздались глухія рыданія…

XVI.

Острова красиво зеленѣли. Мосты дребезжали подъ громомъ колясокъ, летѣвшихъ изъ города на «pointe». Пыльныя дорожки, уходя внутрь аллей, становились прохладнѣе. Жаръ значительно спалъ, и со взморья несся легкій вѣтерокъ.

Отъ дачи Саламатовыхъ, по берегу Каменнаго острова, шелъ пологій цвѣтникъ, съ длинной береговой террасой, замыкавшейся, по угламъ, прозрачными бесѣдками изъ вьющейся зелени. Цвѣтникъ былъ разбитъ по законамъ петербургскаго садоваго изящества: посрединѣ большой клумбы, алебастровый амуръ поддерживалъ сферическое зеркало, тамъ и сямъ бѣлѣлись трельяжи; въ аркахъ галерейки — charmille, окаймлявшей справа и слѣва цвѣтникъ, висѣли глиняныя красноватыя вазы съ тродисканціей. Такія-же вазы, только съ разноцвѣтными металлическими шариками, виднѣлись и вдоль домовой террасы. Выдающійся навѣсъ ея былъ обитъ бѣлой парусиной съ пунцовой каймой.

На этой террасѣ, въ правомъ углу, за соломеннымъ столикомъ, на которомъ сервированъ былъ кофе, сидѣли: хозяйка дома, Надежда Аполлоновна, въ тяжеломъ батистовомъ платьѣ — разводами, и дама старше ея, съ гладко причесанными сѣдоватыми волосами, въ синемъ шелковомъ платьѣ и кружевной косынкѣ Воротничекъ былъ приколотъ большой брошкой съ бѣлесоватой камеей. Эта дама, поднося чашку ко рту, все поводила головой, опускала рѣсницы и перебирала слегка длинными пальцами. Вся ея особа говорила, что она «начальница» какого-то заведенія.

— Ah! chere madame, со вздохомъ затянула она: — cette cérémonie traînait, elle traînait![90].. Преосвященный сказалъ слово… très à propos d’ailleurs[91]; но молебенъ былъ слишкомъ… comment dirais-je.. trop bien fourni.. пѣнія столько… a n’en plus finir!..[92] Ho потомъ эта рѣчь и отчетъ… c’etait quelque chose d’as-somant!..[93] Цифры, цифры… имена, имена… a dormir debout… Vous, quietesla bonte meme, vous direz comme moi: il est beaucoup plus facile, de faire le bien, que d’assister à ces comptes rendus de bienfaisance!..[94]

Надежда Аполлоновна разсмѣялась сквозь зубы. «Началница» осталась видимо довольна своей «saillie».

— Boris, заговорила Надежда Аполлоновна: — I’а echappe belle! Онъ скрылся, кажется, при самомъ началѣ… и я-бы не высидѣла: такъ я сегодня слаба.

— Мужчинамъ легко скрываться… mais nous autres!..

Она поставила чашку и выгнула свои пальцы, туманно оглядывая цвѣтникъ.

Изъ дверей гостиной показалась мужская фигура во фракѣ и свѣтлыхъ панталонахъ. Это былъ Степанъ Ивановичъ Кучинъ. Лицо его хранило свою обычную слащаво-сдержанную усмѣшку.

Увидавъ его, дамы примолкли и даже лица ихъ какъ-то измѣнились, стали гораздо кротче и слаще.

— Отдохнули отъ сегодняшняго торжества? сцрэсиль Кучинъ у синей дамы, потирая руки и наклоняясь нѣсколько надъ столомъ.

— Теперь — да, но не правда-ли ужасно долго тянулось?

— Долгонько.

Сейчасъ было замѣтно, что обѣ дамы чувствовали къ Кучину нѣчто, заставившее ихъ «подобраться» въ его присутствіи.

— Monsieur Кучинъ, начала умильно Надежда Аполлоновна: — теперь le génie tuteiaire [95] моего Boris… Безъ него Boris былъ-бы совершенно dépaysé [96] въ своей новой должности.

— Аh! подхватила синяя дама: — monsieur Кучинъ est l’homme unique!..

И точно спохватившись, она продолжала уже безъ вставокъ французскихъ фразъ:

— И какъ жаль, что въ молодыхъ людяхъ не видать такой любви къ ближайшему… Я, право, не знаю, на кого можно было-бы разсчитывать…

— Есть люди, есть-съ! перебилъ ее съ улыбкой Кучинъ: — зачѣмъ-же такъ отчаиваться въ молодомъ поколѣніи… да вотъ чтобъ далеко не ходить, я надѣюсь, что въ Иларіонѣ Семеновичѣ Малявском….

Синяя дама взглянула вопросительно на Надежду Аполлоновну.

— C’est le jeune homme, que je viens de vous présenter![97] какъ-бы въ сторону, проговорила та.

— Да? радостно обратилась синяя дама къ Кучину.

— Въ Иларіонѣ Семеновичѣ, говорилъ внушительно Кучинъ: — мы найдемъ дѣятельнаго и просвѣщеннаго друга страждущаго человѣчества. Это одинъ изъ лучшихъ представителей молодаго поколѣнія… Въ такіе ранніе еще годы онъ уже занимаетъ блестящее положеніе въ дѣловой сферѣ…

— Il est tres fort,[98] чуть слышно сообщила хозяйка гостьѣ.

— И достигъ онъ этого единственно званіемъ, умомъ, честностью… Въ немъ я вижу истинное христіанское стремленіе отдыхать душой отъ матеріальной дѣятельности на чемъ-нибудь невещественномъ, на служеніи христіанскому добру… Вы навѣрно, — обратился онъ къ синей дамѣ, — оцѣните его достоинства… Къ осени я думаю предложить его въ секретари нашего общества….

Синее платье одобрительно улыбнулось.

— Вы теперь, cher monsieur Кучинъ, заговорила хозяйка, — привели-бы monsieur Малявскаго сюда…Я и сама слышу объ немъ въ первый разъ такіе лестные отзывы…

— Да вотъ и онъ, указалъ Кучинъ, увидавъ Малявскаго, показавшагося слѣва изъ-за куста сирени…

Степанъ Ивановичъ сбѣжалъ по ступенькамъ террасы, окликнулъ Малявскаго, подошелъ къ нему и обнялъ за плечо…

Внѣшность Иларіона Семеновича была криклива, какъ всегда. Онъ и въ чернымъ фракѣ умѣлъ выказывать особую, ему только свойственную, претензію. Только на этотъ разъ лицо было менѣе задорно: онъ старался придать ему свѣтское спокойствіе.

— Дамы желаютъ бесѣдовать съ вами, сообщилъ ему Кучинъ: — не угодно-ли пожаловать на балконъ.

— Сейчасъ, почтеннѣйшій Степанъ Иванычъ, только пройдемся немножко: я все сидѣлъ.

И онъ увлекъ Кучина въ боковую аллейку.

— Та дама въ синемъ, говорилъ ему вполголоса Кучинъ, — въ сущности очень недальняя особа и вся во внѣшности, но, по ея положенію, не худо ее изучить… Будете бывать у ней, это дастъ вамъ ходъ въ такія сферы, гдѣ разцвѣтаютъ нѣжнѣйшіе цвѣтки…

Степанъ Ивановичъ сложилъ пальцы правой руки въ кучку и поднесъ ихъ къ носу.

— Да вы превзойдете всѣхъ гастрономовъ по этой части! разсмѣялся Малявскій. Какъ-же это вы, Степанъ Иванычъ, могли такъ увлечься той дѣвицей, которая отослала меня къ вамъ, когда я, въ не менѣе странномъ увлеченіи, предлагалъ ей руку и сердце?

— Однако мы съ вами обручальныхъ колецъ не носимъ и сердца наши взыскуютъ новыхъ отрадъ?

Оба захихикали и, рука объ руку, скрылись за поворотомъ аллейки.

Чрезъ полчаса и въ одной изъ бесѣдокъ береговой террасы шелъ громкій говоръ.

Борисъ Павловичъ, въ необъятномъ бѣломъ жилетѣ, изъ-за котораго еле видны были борты фрака, развалился на диванчикѣ передъ столомъ, уставленнымъ ликерами и фруктами. По обѣимъ сторонамъ, развалившись такъ-же на соломенныхъ креслахъ. сидѣли Воротилинъ и Гольденштернъ.

Всѣ трое были красны. Бесѣда ихъ прерывалась взрывами желудочнаго смѣха, среди котораго особенно визгливо разносились звуки, издаваемые Гольденштерномъ.

— Ахъ, я вѣдь и забылъ совсѣмъ, заговорилъ уже сдержаннѣе Воротилинъ, но съ очень довольной усмѣшкой на губахъ: — читалъ кто-нибудь изъ васъ вчерашнюю статейку милѣйшаго Иларіона Семеныча?

— Нѣтъ, я передовыхъ статей не читаю, зѣвнулъ Саламатовъ, начинавшій чувствовать вечернюю истому послѣ мараскина и crème de thé.

— Что такое, что такое? затараторилъ Гольденштернъ, пододвигаясь къ столу.

— Курьезная штука! оттянулъ Воротилинъ и допилъ рюмочку ликеру. — Иларіонъ Семеновичъ не даромъ, видно, прикомандировался къ Кучину по части добрыхъ дѣлъ…

— Вы потише, остановилъ его Саламатовъ: — Кучинъ — это мой кардиналъ Ришелье. Безъ него мнѣ житья-бы теперь не было отъ разныхъ салопницъ и потаскушекъ…

— Знаю, знаю, что Степанъ Иванычъ золотой человѣкъ по этой части… но зачѣмъ-же Иларіону-то Семенычу такія гнилыя фантазіи себѣ позволять?

— Хи, хи! гнилыя фантазіи! подхватилъ Гольденштернъ.

— А вы какія-бы думали? Да вотъ погодите…

Онъ полѣзъ въ боковой карманъ и досталъ оттуда сложенный въ нѣсколько разъ номеръ газеты.

— Ну ужь, батюшка, избавьте отъ чтенія! вскричалъ Саламатовъ и заколыхался.

— Я читать всего не буду, не безпокойтесь, Борисъ Павловичъ, я только резюме, экстрактъ вамъ изложу. А спервоначала спрошу: кто такой Малявскій? Кѣмъ онъ держится и чѣмъ, такъ-сказать, орудуетъ?

— У-ухъ! какъ вы строго, перебилъ Гольденштернъ: — точно судебный слѣдователь, ей-богу, право!

— Шутки въ сторону, продолжалъ Воротилинъ съ задоромъ: — надо-же чего-нибудь одного держаться. У нѣмцевъ есть поговорка, вы должны ее знать, Абрамъ Игнатьичъ: кто сказалъ буки-азъ-ба, тотъ долженъ говорить и вѣди-азъ-ва… Другими словами: коли начинаешь за здравіе, не кончай за упокой.

— Не кончай, извѣстно! повторилъ Гольденштернъ.

— Ну, на что-бы это было похоже, если-бъ теперь Борисъ Павлычъ сталъ вдругъ въ публичныхъ мѣстахъ ругательски ругать тѣ предпріятія, которыя онъ тащилъ за уши на свѣтъ божій, или-бы вы, Абрамъ Игнатьичъ, стали проповѣдывать, что всю биржевую братью надо связать, сложить на Адмиралтейской площади костеръ изъ акцій и облигацій, и сжечь ихъ на немъ!

— Ловко, ловко!.. захохоталъ Абрамъ Игнатьевичъ и наложилъ себѣ изъ вазы крупнѣйшей, тепличной земляники.

Саламатовъ улыбнулся.

— Вы только прослушайте хоть эту, примѣрно, тираду.

Воротилинъ развернулъ листъ газеты и тотчасъ-же отыскалъ глазами мѣсто, отмѣченное краснымъ карандашомъ.

— Вотъ оно, вотъ оно:

«Но какъ-бы ни широко, читалъ онъ съ удареніемъ на каждомъ словѣ — разрослась въ нашемъ отечествѣ промышленная дѣятельность, сколько-бы ни открылось банковъ и желѣзнодорожныхъ компаній, не нужно забывать, что вся эта лихорадка представляетъ собою только одну сторону соціальнаго прогресса. Тѣ, кому дороги исключительно интересы рабочей массы, скажутъ, что отъ плутократіи и ея успѣховъ массѣ не будетъ ни тепло, ни холодно; я противъ такого заявленія врядъ-ли можно что-либо серьезное возразить. Понимая плутократію въ самомъ правильномъ смыслѣ, нельзя не сознаться, что ея торжество, полезное для накопленіи въ странѣ цѣнностей и оживленія ея денежныхъ и всякихъ другихъ оборотовъ, не ведетъ за собою, непосредственно, болѣе равномѣрнаго распредѣленія заработка и выгодъ эксплуатацій по всей массѣ народа…»

— Довольно, помилосердуйте! остановилъ Саламатовъ. — Разстройство желудка, батенька, произведете.

— Нѣтъ, каково? вскричалъ Воротилинъ, раскраснѣвшись, и на этотъ разъ уже совершенно задорно.

— Туману какого напустилъ!.. откликнулся, осклабившись, Гольденштернъ.

— Нѣтъ, да вы видите-ли, куда онъ ведетъ? Вѣдь это шельмованіе всѣхъ васъ, господа, первыхъ дѣльцевъ города Петербурга, да и всей Россіи, коли на то пошло!.. Это онъ комунизмъ проповѣдуетъ!.. Да этого еще мало… словечко-то вы разслышали: плу-то-кра-тія!.. Вѣдь онъ его нарочно два раза повторяетъ… Пріятно? кинулъ Воротилинъ прямо въ лицо Гольденштерну.

— Плуты мы, значитъ? Такъ, что-ли? полюбопытствовалъ Абрамъ Игнатьичъ.

— Да выходитъ, что такъ… Прежде ругались бюрократъ, а теперь плутократъ…

— И аблакатъ, добавилъ Саламатовъ и разразился добродушнѣйшимъ смѣхомъ, прищуривъ глазки на Воротилина.

Ипполита Ивановича подернуло. Онъ круто обернулся къ Саламатову и почти съ дрожью въ голосѣ сказалъ:

— Вѣдь тутъ васъ предаютъ, Борисъ Павловичъ, а не меня лично. Вы точно не хотите вникнуть, что въ статьѣ Малявскаго подкапываются подъ ваше царство. И кто-же это дѣлаетъ? Вашъ ближайшій сотрудникъ и пособникъ… И какъ это дѣлаетъ? Таино, въ безъимянной статьѣ!..

Листъ газеты полетѣлъ къ ногамъ Ипполита Ивановича — съ такой силой онъ кинулъ его на столъ.

— Пущай его! зѣвнулъ Саламатовъ. — Ну кто-же изъ стоющихъ людей читаетъ передовыя статьи, да еще въ этой газетѣ?

— Однако… я считаю такое поведеніе въ высшей степени…

Онъ де докончилъ. Въ бесѣдку вошелъ, покачиваясь на бедрахъ и нюхая какой-то цвѣтокъ, Малявскій.

Воротилинъ невольно подался назадъ и довольно-таки глупо закашлялся.

— Пожалуйте, пожалуйте! закричалъ Саламатовъ Малявскому — васъ сейчасъ только продергивалъ здѣсь Ипполитъ Ивановичъ… Обвинительная рѣчь еще не кончилась… А потомъ за вами защитительное слово.

— Въ чемъ дѣло? спросилъ, вытягивая губы, Малявскій, и старался улыбнуться, какъ можно, беззаботнѣе.

— Да вотъ статейку сочинили, статейку! заговорилъ Готьденштернъ, поднявшись и взявъ Малявскаго за лацканъ фрака.

— Не угодно-ли полюбоваться? поднесъ ему газету Воротилинъ.

Онъуспѣлъ оправится, наклоняясь за листомъ къ землѣ.

— A-а! протянулъ Малявскій, взглянувъ на газету — это, вѣрно, Ипполитъ Ивановичъ поусердствовалъ?

— Онъ, онъ, и весьма ехидно васъ уличалъ въ разныхъ прегрѣшеніяхъ, пояснилъ Саламатовъ.

Лицо его продолжало улыбаться.

— Какже вы, какже вы, тараторилъ Абрамъ Игнатьевичъ, — всѣхъ насъ въ воду хотите, нигилиста изъ себя представляете, а насъ плутами, такъ плутами и обругали!

— Гдѣ-же это? уже серьезнѣе спросилъ Малявскій.

— Да какже! Ипполитъ Иванычъ сейчасъ читалъ: въ этой самой статье. Какъ это бишь… плуто… плуто…

— Плутократія, отчеканилъ Воротилинъ.

Губы Малявскаго обратились съ презрительной усмѣшкой къ адвокату:

— Это вы, милѣйшій Ипполитъ Иванычъ, изволили такъ объяснить Абраму Игнатьичу этимологію слова плутократія? Браво! А еще въ высшемъ заведеніи учились…

— Дѣло не въ томъ… окрысился Воротилинъ.

— А въ чемъ-же? Разъясните, пожалуйста.

— Полноте юродствовать: служить и нашимъ и вашимъ — весьма странно, чтобъ не сказать больше; а вы одной рукой кладете себѣ въ карманъ паи и оклады, а другой пишете такія статейки… хоть-бы члену интернаціовалки!..

— Пару не подпускать! крикнулъ Воротилину Саламатовъ — не изъ чего. Малявскій, садитесь и хлебните ликеру, а потомъ и разъясните намъ, почему вы упражняетесь въ такихъ, дѣйствительно зловредныхъ, писаніяхъ?..

Малявскій, пожавъ плечами, сѣлъ противъ Саламатова, отхлебнулъ ликеру, и изъ брезгливыхъ губъ его вырвалось продолжительное:

— Э-хъ, господаI..

— Ну-съ, пискнулъ Гольденштернъ.

— Неужто вамъ ве въ домекъ, Борисъ Павловичъ (къ остальнымъ онъ не обращался), что было-бы черезчуръ глупо и наивно игнорировать то, что разные досужіе теоретики могутъ сказать противъ нашей дѣятельности… Надо ихъ всегда предупреждать…

— Это неглупо, одобрилъ Саламатовъ.

— И выставлять, безъ обиняковъ, все что они считаютъ самой страшной своей батареей!.. Вотъ вамъ и краткое объясненіе моей статьи.

— Хи, хи, хи! разразился Гольденштернъ — вотъ это такъ!.. Плутократія!.. одно слово!..

Саламатовъ ограничился одобрительнымъ потрясеніемъ головы и живота.

— Кто-же повѣритъ этому! возразилъ Воротилинъ.

— И не вѣрьте, небрежно кинулъ ему Малявскій.

— Полноте, аблакатъ, вмѣшался покровительственно Саламатовъ, — что у васъ за крючкотворская манера придираться къ пріятелямъ. Иларіонъ Семенычъ слишкомъ на видной дорогѣ, чтобы ему распинаться за рабочую, тамъ, массу и всякія неподобныя вещи… Коли онъ что-нибудь такое написалъ, такъ не спроста, и я нахожу его бистему весьма и весьма остроумной… Стоитъ выпить за нее крюшончикъ!

Онъ захлопалъ въ ладоши и когда появился человѣкъ въ бѣломъ галстухѣ, выросшій точно изъ-подъ земли, скомандовалъ ему:

— Два крюшона!

Воротилинъ хотѣлъ что-то возразить, но, видя, что Саламатову споръ этотъ въ тягость, прикусилъ языкъ.

Малявскій сидѣлъ къ нему спиной.

— Абрамъ Игнатьичъ! крикнулъ Саламатовъ.

Гольденштернъ подскочилъ къ нему слѣва.

— Что-жь, другъ, заговорилъ вполголоса Саламатовъ, поглядывая на входъ въ бесѣдку: —пора вамъ и въ путь снаряжаться… ужь порядочно стемнѣло… Мы на васъ разсчитываем…

— Хи, хи!.. ѣду, ѣду и все устрою къ одинадцати часамъ…

Глаза Абрама Игнатьевича запрыгали.

— Добудьте Камильку во что бы то ни стало, въ какомъ хотите видѣ, а той… венгерки не надо. Это сусло какое-то, только глазами хлопаетъ, да храпитъ, когда напьется.

— Будутъ, будутъ, всѣ будутъ, шепталъ Гольденштернъ.

Прислушавшись къ этому a parte, и Воротилинъ осклабился.

— Ну, такъ съ Богомъ! скомандовалъ Саламатовъ, — и на дорогу стаканчикъ жидкаго.

Крюшоны были поданы, и черезъ пять минутъ Абрамъ Игнатьевичъ снаряжался въ путь.

— Такъ мы на Минерашку ровно въ одинадцать, наказывалъ дѣловымъ тономъ Саламатовъ — и если тамъ занято наверху, двигаемся на Черную рѣчку!.

— Все будетъ! сдѣлайте одолженіе!..

— Вы со мной, господа? пригласилъ Саламатовъ, глядѣвшихъ въ разныя стороны, пріятелей.

И тотъ и другой молча изъявили согласіе.

Когда Гольденштернъ выкатился изъ бесѣдки, Саламатовъ приподнялся немного надъ столомъ, взялъ стаканъ съ шампанскимъ и заговорилъ съ комической торжественностью, точно пародируя какой-нибудь обѣденный спичъ:

— Господа! поднимаю стаканъ за единство нашихъ начинаній!. Кчему упреки и недоразумѣнія между бойцами одной рати? Все намъ принадлежитъ въ сей болотной столицѣ, а, стало, и въ остальномъ любезномъ отечествѣ, все, вплоть до іерусалимскихъ дворянъ, достойный представитель которыхъ только-что покинулъ нашу бесѣдку… И они въ нашихъ рукахъ!..

Борисъ Павловичъ такъ при этомъ повелъ губами, что оба его гостя расхохотались и ласковѣе взглянули другъ на друга.

— Образуемте-же настоящій тріумвиратъ, продолжалъ Саламатовъ. — Я, господа, — травленый волкъ… Каждый изъ васъ пусть дѣйствуетъ по своей спеціальности!.. Знаю, что вы хотѣли не разъ подставить мнѣ ножку, а потомъ и между собою стали пикироваться!.. Это слишкомъ наивно, друзья. какъ сказалъ сейчасъ Иларіонъ Семенычъ. Каждый нуженъ тріумвиратуи тріумвиратъ каждому!.. Согласны?

— Согласны! крикнули оба, поднимая стаканы.

— Ура!., гаркнулъ Саламатовъ.

Раздался раскатистый хохотъ и всѣ трое чокнулись.

Засвѣжѣвшій воздухъ бѣлой ночи дрогнулъ и отнесъ эти звуки къ сонной водѣ прибрежья…

КОНЕЦЪ.

Примечания

1

Я хочу поговорить с тобой

2

Я не видел тебя три дня! Это переходит все границы

3

что вас очень плохо воспринимает начальство... но очень плохо, очень плохо

4

Что, вы не отрицаете этого?

5

Что это за выражение?

6

Но вы даже не задумываетесь о своей карьере.

7

С меня хватит!

8

Да, с меня хватит!

9

Борис, пожалуйста, следите за языком!

10

Но ты просто бредишь, дорогая

11

вы занимаете почетную должность

12

Бог знает, что это за мир

13

А вы бросаете мне в лицо суровый упрек в том, что я ношу ярмо служения! Мне жаль тебя, Борис!

14

Но это потому, что вы стали изгоем.

15

Я не могу описать это должным образом.

16

подвигам

17

почти краснеет, когда произносит ваше имя

18

ты знаешь, что я не из тех женщин, которые заставят тебя танцевать так, как ты хочешь. Ты еще изменишь свои взгляды. Прощай, работа

19

Так, так, так! У еврейства есть свой маршрут.

20

Не позволяйте себе никаких извинений, по крайней мере, по отношению к слугам.

21

Мадам, пожалуйста

22

Человек с добрым сердцем

23

Что случилось, мама? Что ты чувствуешь?

24

жить в семье

25

в семью

26

телом и душой

27

он начал пить

28

избавить его от этого зла

29

Доктор, ради бога, в чем дело?

30

хороший, но немного скованный

31

вы не забудете мою молитву

32

не правда ли?

33

Она пришла... ну, знаете, Владычица Озера!...

34

Которая уже приходила однажды. Красивая блондинка, помнишь.

35

У меня нет никаких предубеждений, я!…

36

Я не понимаю

37

с полудня до двух часов дня

38

добрыми людьми

39

Занимающийся благотворительностью

40

Словно монахи

41

Я не хочу, чтобы меня эксплуатировали

42

Уважаемая мадам, Надеюсь, вы не будете возражать, что я намерена провести ночь у Авдотьи Степановны. Мне очень хочется побыть с ней как можно дольше. Завтра я вернусь только после полудня, так как у Саши похороны. Коротко ответьте, пожалуйста»

43

Ах! Боже мой

44

Ты сегодня так рано встал, Борис

45

Пора

46

Кроме того, погода меняется. Мы могли бы переехать завтра в восемь

47

Еще одна директорская должность... в теневой компании? Не могу понять, Борис, что за дурная привычка у тебя все больше и больше себя компрометировать?!

48

Но что за сюрприз, ради Бога!

49

Ты продвинулся по карьерной лестнице, Борис?

50

Брось, Борис, это все глупости.

51

вы же не чиновник по своей природе

52

Но что же это за учреждение?

53

Благотворительный фонд

54

Итак, вы подали в отставку

55

Но да, моя дорогая, я уже говорил тебе

56

это было необходимо

57

Другими словами: вас выгнали со службы

58

Мне не все равно

59

Мне плевать на ваш поношенный мундир чиновника. Вот если вы потеряете вашупочетную должность, а вместе с ней и красивый вышитый мундир...

60

Кроме того, Борис, вы не ребенок и не дурак. Вы знаете, что должны своей жене, и должны поступать соответственно

61

В каком смысле

62

Хватит, хватит болтать

63

Если мне придется отстаивать ваше дело, я смирюсь

64

Могу ли я присутствовать на конференции

65

Это мадам Мерлетт

66

О, эта — жена-любовница!

67

даже не это... нужно сочувствовать

68

Зачем он это говорит?  это ясно как божий день

69

Еще одна бесполезная фраза!  — Как бы кто сказал: белая шапочка — шапочка белая

70

Матрешки

71

Ах! Как она барахтается! Как она барахтается!

72

Боже! Как она запутывается

73

Что он делает: порицает или хвалит?

74

Отличный человек, но не сильный, совсем не сильный

75

Она похожа на сестру милосердия

76

Я ожидала этого

77

Да, это так

78

Бедные люди! Как они страдают! Но почему они остаются здесь, почему не покидают эту страну?

79

большим несчастьем для меня!

80

по иной причине

81

только ради тряпок

82

Все вокруг заросло бурьяном

83

Мы выбиваемся из сил и ничего не добиваемся

84

Ах, Боже мой! Я знаю это! Я это видела. .....барахтаются, как та маленькая леди прошлым вечером.

85

очень образованной

86

тоскливо и скучно

87

инструктор

88

не бойся, я знаю, как проверить багаж

89

в зале ожидания

90

эта церемония затянулась, она затянулась

91

очень кстати

92

Как бы сказать... перенасыщен... что конца не видно

93

Это было нечто очень странное.

94

Вы, будучи сами добротой, скажете, как и я: гораздо проще делать добро, чем посещать эти благотворительные собрания!

95

гениальный наставник

96

не в своей тарелке

97

Это молодой человек, которого я только что представил вам

98

Он очень решительный

Content

Боборыкин Петр Дмитриевич Дельцы. Том II. Книги IV-VI

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

КНИГА ПЯТАЯ

КНИГА ШЕСТАЯ

Примечания