Боборыкин Петр Дмитриевич

Дельцы.Том I. Книги I-III

ДЕЛЬЦЫ

ТОМ I

«Rien nest plus capable de nous faire entrer dans la connaissance de la misere des hommes que de considérer la cause veritable de lagitation perpétuelle dans laquelle ils passent toute leur vie» [1].

Blaise Pascal.

КНИГА ПЕРВАЯ

I.

По набережной Васильевскаго Острова шла дѣвочка. Она подходила со стороны Дворцоваго моста къ Румянцевскому скверу. Былъ часъ третій. Петербургская весна только-что стала помягче.

Всѣ, кто встрѣчался съ дѣвочкой, бросали на нее вопросительные взгляды. Если взять отдѣльно, въ ней не было ничего особенно страннаго; новся совокупность выказывала что-то нездѣшнее, какую-то чуждую своеобразность. Ей было на видъ лѣтъ тринадцать. Лицо имѣло какъ-бы английский типъ. Ему придавала не совсѣмъ красивую, но типичную черту приподнятая верхняя губа, изъ-подъ которой виднѣлись два зуба, сильно подавшіеся впередъ, широкіе и широко разставленные. Эта верхняя губа дѣлала безпрестанныя движенія сверху внизъ, что-то прикрывая. И, не смотря на такія гримасы, лицо улыбалось и смотрѣло очень миловидно. Въ довольно большихъ, почти синихъ глазахъ сидѣло выраженіе не совсѣмъ дѣтской серьезности. Глаза, не покидая этого выраженія, бойко оглядывали все, что имъ представлялось на пути. На высокій лобъ падали, совершенно какъ у англійскихъ дѣвушекъ, двѣ широкія пряди бѣлокурыхъ волосъ. Поверхъ волосъ была надвинута низенькая шляпка, изъ лакированной кожи, изъ-подъ которой, сзади, спускались двѣ косы. Дѣвочка часто ими встряхивала. На ней была надѣта короткая мохнатая кофточка. За плечами, на ремняхъ, сидѣлъ кожаный портфельчикъ, въ видѣ ранца. Вотъ онъ-то, кажется, больше и вызывалъ недоумѣвающіе взгляды прохожихъ. Пестрое платьеце открывало довольно крупныя ноги въ высокихъ ботинкахъ на толстыхъ подошвахъ. Дѣвочка шагала такъ, какъ русскія дѣти не ходятъ.

Поровнявшись съ угломъ сквера, она перешла на другую сторону и, войдя въ воротца, оглянула направо и налѣво. Въ садикѣ около памятника, нѣсколько дѣтей играли на площадкѣ, еще не совсѣмъ просохшей отъ снѣга. Дѣвочка присѣла на скамейку, вынула изъ кармана булку и стала ѣсть, весело поглядывая и слегка прищуриваясь. Она сидѣла такъ, жуя и потряхивая правой ногой, минутъ пять, потомъ, покончивъ съ булкой, стала разглядывать надпись на монументѣ.

— Лизокъ! — окликнули ее съ боку.

Она быстро оглянулась и вскочила со скамейки. Ей протягивалъ руку и глядѣлъ на нее, широко улыбаясь, высокій, коренастый мужчина съ очень крупными чертами лица, въ темномъ пальто и коричневой пуховой шляпѣ.

Лизокъ схватила его большую полумохнатую руку обѣими руками и подпрыгнула, точно хотѣла достать головой до его лица.

— Федъ Миччъ! — заговорила она низкимъ голосомъ, съ сильною картавостью и смѣшаннымъ иностраннымъ акцентомъ: — я думала, вы не придетъ. Хотить ѣсть? У меня еще булка.

Ея говоръ пріятно ласкалъ ухо. Она глотала концы словъ и пные звуки произносила какъ-бы по-англійски, а другіе съ французскою мягкостью.

— Давайте, давайте булку, раздѣлимте по-братски, да садитесь-ка, и я сяду: страшно измаялся сегодня.

Тотъ, кого Лизокъ назвала Ѳедоромъ Дмитріевичемъ, говорилъ пріятнымъ басомъ. Его нѣсколько хмурое лицо все больше и больше прояснялось. Онъ положилъ подлѣ себя на скамейку свертокъ, вынувъ его изъ кармана пальто, а правою рукой взялъ отъ дѣвочки кусокъ булки.

— Да не зазорно-ли будетъ, — сказалъ онъ усмѣхнувшись: — такъ, при публикѣ, жевать?

— Вы боитесь? — спросила дѣвочка. — Ахъ, какой вы…

Она искала слова.

— Ну, какой? — откликнулся Ѳедоръ Дмитріевичъ.

— Плохой, — выговорила дѣвочка съ комическою обстоятельностью. — Вамъ хочется ѣсть, ну и ѣшьте.

Онъ разсмѣялся и сталъ усердно жевать.

— Ну, скажите, — начала дѣвочка другимъ тономъ — вы много ходилъ?

— Говорю, измаялся.

— Ну, и что-жь?

— Толку-то мало, Лизокъ…

Лицо дѣвочки тотчасъ-же измѣнило выраженіе. Она наклонилась къ своему собесѣднику и положила обѣ руки къ нему на колѣна.

— Что-жь они говорятъ? — спросила она, нахмуря слегка брови.

— Да что? — все то-же. Всѣ они, видно, сахары!

— Что такой?

— Сахары — говорю. Умѣютъ одни лясы точить и завтраками кормить.

— Не понимаю. Вы, Федъ Миччъ, употребляете такія слова… мудреныя…

— Это такъ, слова — не первый сортъ, я знаю, и вамъ совсѣмъ учиться имъ не слѣдуетъ. А взбѣшенъ я больно!

Дѣвочка провела лѣвою рукой по лицу Ѳедора Дмитріевича и разсмѣялась, потомъ тотчасъ-же сдержала свои смѣхъ и совершенно серьезно, тономъ взрослой, сказала:

— Вы ужасно добрый. Я васъ уважаю… потому что вы…

Она опять искала слова.

— Ну, кто я? — съ хмурою улыбкой спросилъ Ѳедоръ Дмитріевичъ.

— Вы настоящій… prolétaire.

— Это еще что?

— А вамъ не нравится?

— Это пролетарій, что-ли?

— Да, по-русски пролетарій, — обстоятельно подтвердила дѣвочка.

— Чему-же тутъ радоваться: не богъ-знаетъ какой чинъ! Да о себѣ-то ужь что толковать; вотъ о мамѣ-то вашей надо мекнуть разсудкомъ.

— Ну, что-же вамъ сказали? — прервала дѣвочка, еще ближе подсаживаясь къ своему собесѣднику. — Ахъ, какъ эта машинка мнѣ мѣшайтъ говорить. Я сниму.

Она прижала пальцами верхнюю десну и вынула изъ-подъ губы полукруглую каучуковую пластинку.

— А вы не снимайте, — сказалъ Ѳедоръ Дмитріевичъ: — этакъ у васъ ваши грызуны все будутъ торчать.

— Ничего! Говорите.

— Да чего говорить-то, Лизокъ? — все одна и та-же пѣсня: переводъ-де хорошъ, грамотенъ, да намъ онъ не требуется. Сочиненіе больно, вишь, спеціальное, не годится для литературнаго журнала. Мы-де не можемъ печатать всякія вещи, какія намъ принесутъ. У насъ, говорятъ, не сборникъ!

— Что такой сборникъ?

— Ну, собраніе разныхъ статей. Въ журналѣ, говорятъ, надо, чтобы все было одно къ другому пригнано, съ однимъ, понимаете, направленіемъ.

— Направленіе… — повторила какъ-бы про себя дѣвочка: — это — tendance?

— Ужь не знаю; вы ко мнѣ съ французскими словами не больно приставайте.

— Ну, такъ что-жь, tendance въ этой книжкѣ очень хорошій.

— Да тандансъ-то, можетъ быть, и очень хорошъ, да вся-то штука имъ не подходящая. Ну, ничего и не подѣлаешь! Мы, говорятъ, сами заказываемъ переводы, какіе намъ понадобятся, романъ тамъ, что-ли, или статью какую. Я и говорю тутъ-же: такъ не угодно-ли выбрать романъ или дать для прочтенія, а то статью не имѣете-ли въ виду?

— Ну? подтолкнула дѣвочка.

— Ну, и на это отвѣтъ самый ехидный.

— Ехидный? Что это такой?

— Ехидный.

— Дурной?

— Ну, да. Романы, говорятъ, у насъ переводятся своими переводчиками, а въ постороннихъ мы не нуждаемся. А статьи, говорятъ, тоже не можемъ вамъ рекомендовать. Переводныя статьи публика не особенно, видите-ли, любитъ и помѣщать ихъ надо со строгимъ выборомъ. Вотъ, Лизокъ, какая незадача. Не знаю, куда теперь и идти.

— А къ этимъ… къ libraires?

— Чего-съ?

— Кто продаетъ книги?

— Къ книгопродавцамъ, что-ли?

— Ну-да!

— Эхъ, Лизокъ! Мнѣ тоже сказывали, что это за народъ. Они не книгопродавцы, а христопродавцы! Есть кое-кто изъ порядочныхъ издателей, такъ тѣ завалены; а мелюзга норовитъ по три рублика за печатный листъ отвалить, да и то, чтобы книжечка была позабористѣе.

— Позабористѣе? — повторила съ недоумѣніемъ дѣвочка.

— Скандальчикъ, что-ли, какой, да чтобы картиночки были, чтобы ему процентовъ двѣсти нажить. Сказывали мнѣ, что есть тутъ какой-то изъ новенькихъ, и деньги у него водятся, хочетъ вплотную издательскимъ дѣломъ заняться. Да все это у него еще не налажено, надо будетъ ждать.

— Позвольте, Федъ Миччъ, — перебила дѣвочка съ дѣловымъ выраженіемъ лица: — если этотъ господинъ имѣетъ деньги, онъ можетъ купить… manuscrit.

— Рукопись, что-ли?

— Да.

— Другое дѣло, кабы онъ самъ заказывалъ вещь. А то надо еще, чтобы она ему понравилась. А и понравится-то, такъ придется, стало быть, впередъ просить…

— Какъ впередъ?

— Извѣстное дѣло, какъ. Здѣсь платятъ переводчикамъ послѣ напечатанія, особливо коли кто вновѣ.

— Я протестую!.. Какъ-же можно такъ съ prolétaires?

— Ну-да, какъ-же! Мошна — сила. Трудовому человѣку остается кряхтѣть. Я еще пойду; да вотъ сегодня-то какъ разсказать вашей мамѣ?

— Ахъ, да! — вздохнула дѣвочка и опустила глаза. — Мама надѣялась.

— «Надежда — кроткая посланница небесъ», — выговорилъ Ѳедоръ Дмитріевичъ такъ, что дѣвочка вскинула на его глазами, грустно улыбнулась и спросила:

— Это стихи?

— Нѣтъ, проза.

— Кто сочинилъ?

— А вотъ, Лизокъ, какъ мы съ вами до риторики дойдемъ, такъ вы и узнаете сіе упражненіе въ россійскомъ слогѣ. Читали про поэта Жуковскаго?

— Да, немножко. Онъ переводилъ… Шиллеръ… помню.

— Ну, такъ вотъ онъ въ юности такую оду въ прозѣ и сочинилъ на счетъ надежды. Кроткая, молъ, посланница небесъ.

— Небесъ… это des cieux?

— Ну да, де сіе, и всякаго она питаетъ, и вѣнценосца, и морехода, и пахаря, — понимаете, мужика, что землю пашетъ?

— Это глупости, — выговорила съ убѣжденіемъ дѣвочка.

— Извѣстное дѣло, глупости. Питаетъ она сухими корками, да и то еще не всѣхъ. Господинъ-то Жуковскій, когда въ этой элоквенціи упражнялся, по милости тятеньки-маменьки сидѣлъ на готовыхъ харчахъ, а кабы онъ съ малыхъ лѣтъ нашу лямку вытянулъ, такъ кроткая-то посланница небесъ была-бы у него изображена въ самомъ паскудномъ видѣ. Не прокормишься на это!

— Вы не отдавайте мамѣ назадъ ея manuscrit.

— Зачѣмъ же ее обезкураживать.

— Она васъ ждетъ обѣдать.

— Обѣдать?

— Вамъ не хочется ѣсть?

— Какъ не хочется.

— Ну, такъ что-жь. Зачѣмъ вы сдѣлали гримасу?

— Вотъ что, Лизокъ, поистинѣ вамъ сказать — зазорно.

— Что такой?

— Ну, совѣстно, что-ли.

— Чего?

— Да что-же я вашу маму-то объѣдаю.

— Какой вы глупый… Что за церемоніи между prolétaires?

— Да какія церемоніи? Мнѣ фунтъ мяса подай да хлѣба фунта два съѣмъ, а даромъ этого не даютъ.

— Вздоръ. Вы меня учите даромъ.

— Экая важность! Я, все равно, вотъ безъ дѣла таскаюсь.

— Мама ждетъ васъ. Вы приходить къ намъ каждый день обѣдать. Если вы церемонитесь, идить къ намъ на pension.

— Нахлѣбникомъ, что-ль?

— Ну, нахлѣбникъ… Я не знаю, какъ это по-русски.

— Да съ меня по рублю въ день мало взять, сколько я съѣмъ.

— Пятачекъ! — вскричала дѣвочка и расхохоталась. — Ну, идемте. Мама ждетъ. Который часъ?

— Да, чай, четвертый пошелъ.

— Я попрошу маму, чтобы сейчасъ обѣдать.

Они встали оба со скамейки и пошли вдоль набережной, миновавъ Академію художествъ.

— Ну, какъ-же вы, Лизокъ, — спрашивалъ Ѳедоръ Дмитріевичъ, шатая въ ногу съ своимъ юнымъ другомъ — отмахали нынче уроки на славу?

— Не совсѣмъ доволенъ собою, — выговорила она, оттопыривъ нижнюю губку.

— Въ чемъ-же сплоховали?

— Урокъ географіи. Но, право, я не виновата. Здѣсь такъ глупо учатъ. Ахъ, въ Брюссель было гораздо лучше! Я не хочу, какъ попугаи, разсказывать; ну, и по-русски я ошибаюсь. Онъ такой глупый, этотъ учитель. Онъ долженъ понять, что мнѣ трудно, а онъ кричитъ. Какъ онъ смѣетъ кричать на дѣвицу?

— Не смѣетъ, — подтвердилъ Ѳедоръ Дмитріевичъ.

— Я знаю, Эропъ лучше его. Онъ всѣ города выговариваетъ такъ смѣшно. Семинаристъ!

— Ну, вы, Лизокъ, не ругайтесь: я самъ семинаристъ.

— Вы хорошій семинаристъ, а онъ глупый семинаристъ.

— Да вы гдѣ этому слову-то выучились?

— Тамъ.

— То-то «тамъ». Слово-то ругательное. Вы разсудите-ка, Лизокъ. Васъ-бы съ малыхъ лѣтъ засадили въ семинарію. Слѣдъ-ли васъ за это бранить? Виноватъ-ли въ этомъ ребенокъ?

— Нѣтъ.

— Ну, мальчика продержатъ до двадцати лѣтъ въ семинаріи, исковеркаютъ, сдѣлаютъ изъ него урода, а потомъ и тычутъ ему въ носъ: семинаристъ-де, долгогривая порода!

— Ха, ха, ха!..

— Да, вотъ смѣйтесь больше! Коли будете такъ надъ нашимъ братомъ издѣваться, такъ я съ вами не на шутку ссориться стану.

— Не смѣете.

И она начала трясти его за руку, подпрыгивая на ходу.

— Мама получше себя чувствуетъ? — спросилъ онъ.

— Лучше. Только спитъ мало. Это нервы, — добавила она, опять нахмуривъ брови.

— Какіе тутъ нервы, Лизокъ…

— Какіе? Вы не знаете, дто такой нервы?

— Знаю. Только нервами-то блажатъ вѣдь баре, а не такія женщины, какъ ваша мама.

— Нервы у всѣхъ, — выговорила съ убѣжденіемъ дѣвочка и прибавила шагу.

Они повернули въ десятую линію и прошли почти до Малаго проспекта. Лизокъ вставила свою машинку, подходя къ воротамъ деревяннаго дома съ мезониномъ. На крыльцо вбѣжала она первая и также бѣгомъ стала подниматься по довольно крутой лѣсенкѣ въ мезонинъ. На площадкѣ передъ дверью она закричала:

— Семинаристъ! — и съ хохотомъ дернула за звонокъ.

II.

Въ небольшомъ мезонинчпкѣ было три комнаты. Первая, съ перегородкой, служила передней и кухней. На порогѣ этой комнаты вбѣжавшую дѣвочку встрѣтила высокая женщина въ траурѣ, совсѣмъ почти сѣдая, хотя съ нестарымъ еще лицомъ.

— Мама! — вскричала дѣвочка: — я веду Федъ Мичча. Обѣдъ готовъ?

— Готовъ. Снимай свою сумку. Училась хорошо?

— Учитель географіи… уродъ!

— Лиза, какъ это можно!

Но Лиза, поцѣловавши мать, побѣжала въ слѣдующую комнату, которая значилась и столовой, и гостиной. Тамъ накрытъ былъ столъ.

— Надежда Сергѣевна, — слышался въ передней голосъ вошедшаго Ѳедора Дмитріевича: — Лизокъ у насъ совсѣмъ отъ рукъ отбивается.

— А что такое?

— Да, помилуйте, никакого уваженія къ своимъ наставникамъ не имѣетъ. Меня цѣлыхъ три раза семинаристомъ обзывала.

— А вы кто такой? — закричала Лиза, съ шумомъ садясь къ столу. — Мама, давайте обѣдать поскорѣе! Какъ ваша фамилія? — кинула она своему другу.

— Что я вамъ буду повторять? — говорилъ съ хмурою улыбкой Ѳедоръ Дмитріевичъ, садясь также за столъ.

— Вы господинъ Бенескриптовъ; но я васъ все-таки очень люблю и позволяю вамъ носить эту фамилію. Я знаю, что это значитъ по-латыни. Bene — это Men, по-французски; вѣдь такъ?

— Такъ.

— Ну, и скриптовъ, это я тоже понимаю. Это по-французски — écrire, и выходитъ человѣкъ, который хорошо пишетъ. Вы пишете хорошо, и я вамъ позволяю носить эту фамилію!

Лиза болтала и смотрѣла на мать, разливавшую въ эту минуту супъ. Ей хотѣлось втянуть Ѳедора Дмитріевича въ шуточный разговоръ. Онъ это понялъ и готовъ былъ-бы отвѣчать ей въ тонъ, но чувствовалъ, что оно у него не выйдетъ. Онъ взглядывалъ все на лицо Надежды Сергѣевны, имѣвшее выжидательное выраженіе.

— Гдѣ побывали, Ѳедоръ Дмитріевичъ? — спросила она.

— Да вотъ по своимъ дѣлишкамъ тоже ходилъ…

— Есть-ли надежда вамъ пристроиться здѣсь?

— Врядъ-ли; да признаться вамъ сказать, Надежда Сергѣевна, мнѣ этотъ Петербургъ совсѣмъ не по душѣ. У меня только и есть близкихъ-то людей, что вы да вотъ Лизокъ. Ну, товарищи нашлись-бы, да изъ нихъ народъ-то вышелъ неподходящій. Зашелъ я тутъ какъ-то въ академію. Натыкаюсь на одного чернеца. Онъ ужь въ регаліяхъ разныхъ, а вмѣстѣ мы съ нимъ въ бурсѣ деревенское толокно ѣли. Изволите-ли видѣть, въ сильные міра сего лѣзетъ, въ архіереи. И разговоръ одинъ: какъ ему карьеру свою поскорѣе сдѣлать… Нѣтъ, мнѣ здѣсь не слѣдъ оставаться. Лучше въ какой-нибудь глуши ребятишекъ учить и быть тамъ на свободѣ.

— Мы васъ не пустимъ! — вскричала Лиза.

— Лѣто-то пробудете здѣсь? — спросила Надежда Сергѣевна.

— Извѣстное дѣло. Надо вотъ и васъ совсѣмъ на ноги поставить.

— Ахъ, Ѳедоръ Дмитріевичъ, вы и такъ за меня хлопочете… Теперь я совсѣмъ оправилась и могу сама ходить, да, кажется, толку-то немного будетъ изъ этого хожденія.

— Дайте срокъ, Надежда Сергѣевна.

Лиза оглянула ихъ обоихъ, и въ глазахъ ея промелькнуло безпокойство за мать.

— Вы отъ меня скрываете, кажется, горькую истину? — сказала Надежда Сергѣевна, глядя съ тихою улыбкой на Бенескриптова.

Онъ опустилъ немного голову и началъ сильнѣе дѣйствовать ножомъ и вилкой.

— Мама! — вскричала Лиза: — зачѣмъ ты ему мѣшаешь ѣсть?

— Ужь я по вашему лицу, Ѳедоръ Дмитріевичъ, вижу, что вы получили отказъ въ редакціи.

— Дай ему доѣсть… Зачѣмъ ты его тактъ… толкаешь?

И Надежда Сергѣевна, и Бенескриптовъ разсмѣялись.

— Ну, Ѳедоръ Дмитріевичъ, — сказала весело Надежда Сергѣевна: — разсказывайте теперь все.

— Да вотъ ужь лучше вамъ Лизокъ разскажетъ.

— Это очень простъ! Надо искать libraire, а всѣ журналъ… я не знай, какъ это сказать… Но они тамъ ничего не понимайтъ. On exploite les travailleurs [2].

— Ну, Лиза, — все такъ-же весело проговорила Надежда Сергѣевна: — ты мнѣ немного объяснила.

— Слушай, мама, зачѣмъ искать des patrons? Мы оставимъ общество, coopération, и будемъ сами печатать книги.

— А на какія деньги, мой другъ? — спросила мать.

— Деньги зачѣмъ? Намъ нужно только печатать.

— Ну, а какъ-же печатать? Даромъ никто не станетъ работать.

— Et le crédit? [3]

Надежда Сергѣевна и Бенескриптовъ опять разсмѣялись. Лиза надула губки.

— Вы меня не хотить понимать! — вскричала она и стукнула даже ноженъ по тарелкѣ.

Бенескриптовъ долженъ былъ повторить свой невеселый разсказъ о неудачѣ помѣщенія рукописи въ журналъ; но кончилъ, возлагая большія надежды на того человѣка, который собирается заниматься издательскимъ дѣломъ.

Послѣ обѣда Бенескриптовъ далъ урокъ Лизѣ, а Надежда Сергѣевна немного прилегла. Часу въ восьмомъ Лиза проводила Бенескрпптова до воротъ и, ласково глядя ему въ глаза, сказала на прощанье:

— Семинаристъ мой прелестный!

— Ишь ты! Ужь сказали-бы лучше: семинарпстпще!

И онъ, потрепавъ дѣвочку по плечу широкою ладонью, зашагалъ по направленію къ набережной. Лизокъ имѣла даръ отпускать Бенескриптова въ веселомъ настроеніи, а то бы онъ не справился съ своими ощущеніями. Ему было особенно горько за ту женщину, которая такъ дружественно дѣлила съ нимъ хлѣбъ-соль. Онъ начиналъ серьезно бояться за ея кусокъ хлѣба. Онъ очень хорошо зналъ, что она живетъ на послѣднія деньжонки, а до сихъ поръ хлопоты о подъисканіи сколько-нибудь обезпеченнаго труда нарывались на рядъ отказовъ. Бенескриптовъ чувствовалъ необычайное уваженіе къ уму и способности Надежды Сергѣевны на всякій умственный трудъ; но приходилось уже дѣлать послѣднія попытки. Періодъ жданья и надеждъ истекалъ.

Бенескриптовъ тѣмъ болѣе сочувствовалъ этой женщинѣ, что ея судьба имѣла одинъ общій мотивъ съ его, тоже не красной, долей. Они оба промѣняли гораздо лучшую жизнь на полнѣйшую необезпеченность, изъ-за желанія предаться какому-нибудь живому дѣлу на родной почвѣ.

Ѳедоръ Дмитріевичъ Бенескриптовъ былъ, нѣсколько мѣсяцевъ передъ тѣмъ, псаломщикомъ одной изъ русскихъ посольскихъ церквей. Онъ вышелъ изъ семинаріи съ правомъ на санъ священника, но, не чувствуя никакой склонности къ духовному званію, съ великою радостью взялъ мѣсто заграничнаго дьячка. Первые два года ему жилось очень хорошо. Попалъ онъ въ большой, веселый, привольный городъ. Дѣла почти никакого. Гуляй-себѣ хоть цѣлый день, ѣшь и пей сколько хочешь, завязывай пріятныя знакомства, ходи по увеселительнымъ мѣстамъ и упражняйся на иностранномъ языкѣ. По природѣ умѣренный, Бенескриптовъ, живя въ свое удовольствіе, сводилъ концы съ концами и втянулся-было въ особаго рода бла-годушество, представлявшееся ему самою пріятною, невозмутимою житейскою дорогой. Но къ концу втораго года сталъ его заѣдать червякъ. Началось съ того, что онъ влюбился въ какую-то Леопольдину съ свѣтлыми локонами. Поджидалъ онъ ея прохода черезъ мостъ, два раза въ день, и цѣлый мѣсяцъ не смѣлъ приступить къ ближайшему знакомству. Леопольдина такую закинула удочку въ его сердце, что онъ готовъ былъ и на законный бракъ. Леопольдина немедленно склонилась къ законному браку; но вышла исторія въ видѣ какого-то воина, уже давно удалявшагося съ Леопольдиной «sich amüsiren». Бѣдный псаломщикъ разбилъ свой идеалъ и сталъ читать книжки. Въ это-же время столкнулся онъ съ кое-какими русскими, изъ молодыхъ медиковъ и натуралистовъ. Онъ примкнулъ чрезъ нихъ къ цѣлому кружку, откуда на него пахнуло другимъ воздухомъ. Прежде всего онъ, думавшій, что живетъ «у Христа за пазухой», ощутилъ себя въ унизительномъ положеніи. Ему не только сдѣлалась несносна его зависимость, но и способъ зарабатывать кусокъ хлѣба. Онъ взглянулъ на себя, какъ на тунеядца, получающаго хорошій окладъ за то, что два раза въ недѣлю попоетъ и почитаетъ. Зерно самостоятельности, лежавшее подъ спудомъ въ его натурѣ, начало бродить съ необычайною быстротой. Мечтой его сдѣлалось такое положеніе, гдѣ-бы онъ былъ хозяиномъ дѣла. Выслушивать приказы, быть произволомъ личнаго каприза — сдѣлалось для него каторгой. Въ немъ забродило и развилось также другое зерно: нравственная взыскательность къ себѣ и къ другимъ. Онъ вступилъ въ лихорадочный періодъ честности. И тутъ, конечно, ближайшая обстановка начала мутить его невыносимо. Свою личную жизнь, въ предѣлахъ тихаго труда, знакомствъ, желаній и стремленій, онъ подвергъ самому безпощадному разбору, слѣдилъ за каждымъ своимъ шагомъ и помысломъ и возстановлялъ ежесекундно должное равновѣсіе. Но свои служебныя обязанности не могъ онъ устроить по-своему. Приходилось терпѣть многое не только какъ подчиненному, но и какъ невольному участнику.

Бенескриптовъ мотъ уйти въ другое мѣсто. Измѣнились-бы начальственныя лица, но характеръ жизни остался-бы тотъ-же самый. Продолжалась-бы та-же синекура, то-же сознаніе мелкой подчиненности, тѣ-же невольныя сдѣлки съ разною житейскою пошлостью. Онъ началъ стремиться назадъ въ Россію, хотя и зналъ, что тамъ придется или идти въ священники, чего онъ не хотѣлъ, или превращаться въ искателя какого-нибудь заработка. Чѣмъ больше онъ читалъ, тѣмъ сильнѣе въ немъ разгоралось совершенно новое для него гражданское чувство. Даже воображая себя въ положеніи независимаго человѣка съ вѣрнымъ кускомъ хлѣба, онъ не хотѣлъ оставаться заграницей. Заграничная жизнь получила въ его глазахъ видъ почти непростительнаго барства и дилле-тантства для всѣхъ тѣхъ (и въ томъ числѣ для него), кто не пріѣзжалъ что-нибудь спеціально изучить съ цѣлью дальнѣйшаго служенія своей землѣ.

Какъ-разъ въ это время Ѳедоръ Дмитріевичъ занимался перепиской въ канцеляріи по консульскимъ дѣламъ. Въ канцелярію явилась одна проѣзжая въ Россію, для которой потребовалось гораздо больше всякихъ формальностей. Бенескриптовъ хлопоталъ для пея съ особымъ усердіемъ и въ два-три дня такъ съ ней сошелся, что узналъ ея исторію. Она возвращалась послѣ долгаго житья заграницей, потерявъ мужа, съ двѣнадцатилѣтнею дочерью. Мужъ ея совсѣмъ покинулъ Россію, и она при жизни его обрекла себя на скитаніе по Европѣ. Но, оставшись вдовою, женщина эта стала стремиться въ Россію совершенно такъ, какъ Бенескриптовъ, зная, что тамъ ее ожидаетъ весьма некрасная жизнь. Это стремленіе совершенно разорвало связь между нею и цѣлымъ кружкомъ, который поддерживалъ ее. Она очень многое теряла, уѣзжая, и, при слабомъ здоровьѣ, готовилась на изнурительный трудъ. И все-таки она рѣшилась ѣхать. Жизнь заграницей показалась ей такимъ-же диллетантствомъ, какъ и Бенескрип-тову, если еще не больше. Она видѣла впереди цѣлый рядъ годовъ, наполненныхъ томленіемъ бездѣятельности, мелкою суетой и дрязгами. Начать-же какое-нибудь живое дѣло тутъ-же, на мѣстѣ, было не подъ-силу. Въ Европѣ все такъ обособилось, что пристать къ извѣстной общественной группѣ можно только, пройдя долгую соціальную выучку. Иначе весь свой вѣкъ будешь «съ лѣваго бока припекоіа». Насущный-же хлѣбъ, и въ сферѣ умственнаго труда, и въ поденной работѣ, доставался-бы адски-тяжело. И не за себя одну рвалась она вонъ. Дочь ея подрастала. Оставаясь заграницей, она готовила ей смутную долю, лишала ее всякой почвы подъ ногами, толкала на дорогу безцѣльнаго скитанья…

Бенескриптовъ узналъ все зто отъ соотечественницы, сразу полюбившейся ему. Онъ излилъ ей всю свою душу и самъ схватился за ея возвращеніе, какъ за какой-то перстъ, указывающій ему настоящую дорогу. Онъ отправилъ Надежду Сергѣевну (это была она) со всякими поощрительными пожеланіями и въ тотъ-же день подалъ просьбу объ отставкѣ. Черезъ мѣсяцъ онъ былъ въ Петербургѣ и, прежде чѣмъ началъ хлопоты о своемъ насущномъ хлѣбѣ, предоставилъ себя въ полное распоряженіе Надеждѣ Сергѣевнѣ. Она вскорѣ по пріѣздѣ заболѣла. Поправившись, принялась она за усиленный трудъ. Ея Лиза стала ходить въ гимназію. На кое-какія деньжонки она устроила квартирку. Но помѣщенія работѣ Бенескриптовъ еще не добился.

Вотъ это-то и начинало грызть его. А собственная судьба отошла на задній планъ. Онъ привезъ съ собой рублей полтораста и надѣялся прожить на нихъ, по крайней мѣрѣ, полгода. Ему не хотѣлось кидаться на первый попавшійся заработокъ. Его нравственная гордость нашептывала ему все тотъ-же идеалъ независимости, который всплылъ впервые передъ нимъ подъ вліяніемъ умственнаго кризиса. Ѳедоръ Дмитріевичъ начиналъ сознавать въ себѣ призваніе преподавателя и наставника и надѣялся, что безъ особенныхъ домогательствъ получитъ мѣсто смотрителя какого-нибудь училища.

Дни проходили въ бѣготнѣ по редакціямъ съ переводами Надежды Сергѣевны и въ подыскиваніи разнаго народа, чрезъ кого можно было-бы добыть ей сколько-нибудь обезпеченный заработокъ. Редакторовъ приходилось оставить въ покоѣ и обратиться къ тому молодому человѣку, о которомъ говорили ему наканунѣ, какъ о совершенно подходящей личности.

III.

На слѣдующее утро, часу въ одиннадцатомъ, Бенескриптовъ шелъ по Владимірской. Въ Хлѣбномъ переулкѣ онъ взглянулъ на номеръ четырехъ-этажнаго дома и сталъ подниматься по парадной лѣстницѣ въ четвертый этажъ. На площадкѣ онъ прочелъ на металлической доскѣ съ рельефными буквами: «Павелъ Михайловичъ Борщовъ».

Позвонилъ онъ не особенно громко, но и безъ робости. Вообще въ немъ, съ его пріѣзда въ Петербургъ, зажило особое чувство нравственной неприкосновенности. Ѳедоръ Дмитріевичъ былъ убѣжденъ, что свою личность онъ всегда и во всякихъ обстоятельствахъ защититъ, — стало быть, смущаться ему нечего.

Отворилъ ему молодой малый, одѣтый артельщикомъ. Борщовъ былъ дома, и Ѳедора Дмитріевича попросили прямо въ кабинетъ. Ѳедоръ Дмитріевичъ очутился въ очень просторной комнатѣ, которая была больше похожа на контору, чѣмъ на рабочій кабинетъ, хотя въ ней стояли два большихъ шкапа съ книгами и письменный столъ былъ заваленъ бумагами. Но, кромѣ письменнаго стола, помѣщались двѣ конторки, несгараемый шкапъ; а по стѣнамъ висѣли всякія объявленія, карты, росписанія и тарифы. Въ глубинѣ комнаты — турецкій диванъ, а съ боку его — маленькій столикъ и на немъ недопитый стаканъ чаю.

Ѳедоръ Дмитріевичъ увидалъ у одной изъ конторокъ фигуру молодаго мужчины съ свѣтлорусою бородой, розовыми щеками и правильнымъ великорусскимъ профилемъ, въ короткомъ сѣромъ пиджакѣ. Онъ низко наклонилъ голову надъ большою счетною книгой и правою рукой щелкалъ на счетахъ.

Бенескриптовъ слегка откашлялся и подошелъ поближе къ конторкѣ.

— Извините, пожалуйста, — проговорилъ, не поднимая головы Борщовъ: — я сейчасъ къ вашимъ услугамъ.

Онъ поспѣшно щелкнулъ еще нѣсколько разъ и, захлопнувъ книгу, всталъ во весь ростъ. Лицо его казалось еще румянѣе, чѣмъ въ профиль. Свѣтло-сѣрые глаза съ длинными рѣсницами глядѣли бойко и весело. Вокругъ глазъ пробивались мелкія веснушки.

Онъ поклонился впередъ туловищемъ и погладилъ бороду правою рукой.

— Вы г. Борщовъ? — спросилъ Ѳедоръ Дмитріевичъ.

— Да-съ, прошу садиться. Вы по дѣлу?

Бенескриптовъ сѣлъ противъ конторки и расправился, Онъ не чувствовалъ никакой неловкости. Наружность Борщова пришлась ему по душѣ.

— Вотъ видите-ли, Павелъ — заговорилъ онъ: — я къ вамъ пришелъ безъ всякихъ рекомендацій и хлопотать буду не о себѣ самомъ. Фамилія моя Бенескриптовъ. Былъ посольскимъ псаломщикомъ и теперь собираюсь тянуть лямку на Руси. Сказывали мнѣ, что вы хотите заняться издательскимъ дѣломъ на благородныхъ началахъ и капиталъ для этого имѣете. Такъ вотъ я и пришелъ предложить вамъ изданіе одного англійскаго сочиненія, переводъ прекрасный — и сдѣланъ женщиной достойнѣйшей. Если прикажете, я вамъ его оставлю.

И Бенескриптовъ полѣзъ за сверткомъ въ задній карманъ сюртука.

— Извините, — отвѣтилъ Борщовъ: — я вижу, что вамъ про меня разсказали не совсѣмъ то, что слѣдуетъ. Я издательскимъ дѣломъ не думаю заниматься.

Бенескриптовъ совсѣмъ опѣшилъ.

— Не думаете? — вырвалось у него.

— Да у меня и капиталовъ не нашлось-бы, если-бы я и хотѣлъ заняться издательствомъ.

— Какъ же мнѣ сказывали?…

— Я догадываюсь. Я издалъ двѣ книги по вопросамъ, которые меня интересуютъ, экономическаго содержанія. Вотъ меня и сочли, можетъ быть, ваши знакомые за издателя. Я рискнулъ моими трудовыми крохами. Книжки до сихъ поръ идутъ порядочно. Будь у меня деньги, я весьма не прочь былъ бы доставлять работу литературнымъ пролетаріямъ. Я, какъ видите по моей обстановкѣ, занимаюсь ремесломъ конторщика. Этотъ кусокъ хлѣба позволяетъ мнѣ жить, а въ свободное часы отдаюсь инымъ интересамъ.

— Въ такомъ случаѣ, — заговорилъ глухо Бенескриптовъ — простите великодушно, что обезпокоилъ васъ: вы человѣкъ занятой.

— Пожалуйста, не извиняйтесь. Я жалѣю, что вы напали не на того, кого вамъ нужно; но у меня есть кое-какіе знакомые въ журнальномъ и книжномъ мірѣ. Я могу поговорить, и если вещь хорошая и грамотно переведена.

— О, ужь на счетъ этого, — перебилъ Бенескриптовъ: — можете быть покойны! Переводчица — женщина рѣдкаго образованія, и еслибы вы знали ея судьбу, ужь навѣрно оказали бы ей всякую поддержку. Я говорю вамъ это такъ опредѣлительно потому, что вы смотрите человѣкомъ душевнымъ и понимающимъ вещи.

Борщовъ улыбнулся глазами и протянулъ Бенескриптову руку.

— Очень радъ. Вы мнѣ тоже нравитесь, и то, что вы мнѣ сообщили о себѣ, интересуетъ меня. Вы долго жили заграницей?

— Да, лѣтъ около пяти будетъ.

— И оставили мѣсто по какимъ-нибудь непріятностямъ?

— По собственному желанію.

— Вѣдь, кажется, эти мѣста очень покойны?

— Покойны, да помириться-то съ ними нельзя человѣку, который вокругъ себя оглянется и въ разумъ войдетъ.

Лицо Бенескриптова получило тотчасъ же такое выраженіе, что Борщовъ взглянулъ на него съ еще болѣе сочувственнымъ любопытствомъ.

— Особенно пріятно, — сказалъ онъ: — слышать это отъ васъ. Не хотите-ли стаканъ чаю? Я утренніе счеты покончилъ. Мы потолкуемъ, вы мнѣ разскажете: какъ вы дошли до рѣшенія промѣнять выгодное мѣсто на…

Борщовъ остановился.

— Да, на то, что даетъ кусокъ хлѣба, не требуя халуйства.

— И пріѣхали сюда по собственному желанію работать на почвѣ?

— Да, какъ вы изволили выразиться — на почвѣ.

Борщовъ всталъ изъ-за конторки и зашагалъ крупными шагами по комнатѣ.

— Прекрасно, прекрасно, — заговорилъ онъ. — Я тоже поѣздилъ по заграницамъ, кое-чему поучиться, но не остался бы тамъ. Надо тянуть здѣсь лямку чернорабочаго. Заработокъ мой дается мнѣ не особенно трудно, но онъ для меня послѣдняя статья. Я ищу въ другихъ мѣстахъ задушевнаго дѣла, а главное — ищу людей. Одинъ въ полѣ не воинъ. Знаете, какъ въ романѣ Шнильгагена?

— Думаю, — отвѣтилъ Бенескриптовъ; — что вы назвали переводное заглавіе романа, читаннаго мною по-нѣмецки съ особеннымъ удовольствіемъ. Людей вы ищете; а люди ищутъ насущнаго хлѣба, явившись въ предѣлы россійской имперіи. Вотъ хотя-бы та женщина, за которую я пришелъ просить васъ. Не знаю, много ли найдется у васъ въ Петербургѣ такихъ высокопочтенныхъ личностей.

— Вы меня очень заинтересовали, — вскричалъ Борщовъ, подсаживаясь къ Бенескриптову. — Разскажите мнѣ про нее, я готовъ съ нею познакомиться.

Ѳедора Дмитріевича нечего было упрашивать. Онъ съ возрастающимъ одушевленіемъ началъ говорить о Надеждѣ Сергѣевнѣ. И Лизу охарактеризовалъ онъ такъ, что Борщовъ заинтересовался столько же дочерью, сколько и матерью.

Минутъ черезъ двадцать онъ уже почти пріятельски говорилъ съ Бенескриптовымъ, просилъ его заходить, взялся хлопотать о помѣщеніи рукописи и пріѣхать съ доброю вѣстью къ Надеждѣ Сергѣевнѣ.

— Мы и васъ пристегнемъ къ какому-нибудь хорошему дѣлу, — говорилъ онъ, провожая его въ переднюю.

— Я на одно дѣло способенъ: съ дѣтьми возиться.

— И это намъ на руку. Заходите-ка вечеркомъ, я очень часто дома.

На площадкѣ Бенескриптовъ еще разъ взглянулъ на металлическую доску и съ особеннымъ довольствомъ крякнулъ. Онъ никакъ не ожидалъ такого пріема. Да и сама личность Борщова увлекла его. По натурѣ своей, онъ былъ большой оптимистъ. Ему, при встрѣчѣ съ каждымъ свѣжимъ человѣкомъ, хотѣлось облюбить его, и только яркіе факты людской пошлости вызывали въ немъ горечь протеста. Борщовъ же явился для него первою крупною личностью съ тѣхъ поръ, какъ онъ пріѣхалъ въ Петербургъ.

«Вотъ вѣдь», разсуждалъ онъ, идя домой на Петербургскую Сторону: «есть же у насъ люди. Такой душевный человѣкъ да и умственную бойкость имѣетъ чрезвычайную. Говорить, что людей ищетъ. Вѣрно, ему надо какихъ-нибудь первосортныхъ. Но и то сказать: мы всѣ думаемъ, что пригодны на то или иное дѣло, а вѣдь на повѣрку-то окажется, что цѣна намъ — мѣдный грошъ. Съ такимъ человѣкомъ не пропадешь. Онъ оцѣнитъ тебя до тонкости и добудетъ подходящую работу. А первое дѣло — я вижу, что Надежда Сергѣевна найдетъ въ немъ истиннаго друга, который выкажетъ себя такъ, какъ латинское изреченіе гласитъ: amicus certus in re incerta cernitur».

Въ то самое время Борщовъ ходилъ по своему кабинету и разсуждалъ на ту же почти тэму. «Какой славный тишь», думалъ онъ. «Былъ псаломщикомъ и не захотѣлъ лакействовать. Видно, что самъ доработался. Такихъ вотъ намъ и нужно. Большая выдержка видна, и въ себя вѣритъ, это тоже хорошо. Ему бы можно было дать мѣсто въ конторѣ, но онъ говоритъ, что призваніе есть. А, небось, въ сельскіе учителя не захочетъ. И эта женщина тоже, какъ видно, изъ рѣдкихъ.»

Свертокъ рукописи, оставленный Бенескриптовымъ, лежалъ на конторкѣ. Боршовъ взялъ его, развернулъ и сталъ разсматривать переводъ.

— Прекрасный языкъ, — вслухъ вскричалъ онъ.

То, что онъ прочелъ, выказывало не одну простую грамотность, но и стилистическій талантъ. Онъ завернулъ опять рукопись и съ очень довольнымъ лицомъ присѣлъ и взялся опять за счеты.

Павелъ Михайловичъ Борщовъ принадлежалъ также въ породѣ оптимистовъ, хотя страдалъ припадками, которые должны бы были развивать въ немъ желчность. Никто бы не подумалъ, глядя на его румяныя щеки, что этотъ человѣкъ по нѣсколько разъ въ годъ мучится органическою болѣзнью, доводившею его чуть не до бѣшенства. Жизнь Павла Михайловича проходила въ безпрестанномъ отыскиваніи такого дѣла, которое-бы совсѣмъ поглотило его. Онъ продолжалъ вѣрить, что личная энергія стоитъ выше всего и что люди гораздо лучше созданныхъ ими порядковъ. Изъ него вышелъ-бы замѣчательный администраторъ и промышленный дѣятель; но онъ, доживя до тридцати слишкомъ лѣтъ, не подумалъ ни разу о томъ, чтобы добиться блестящаго положенія. Онъ перепробовалъ всякаго рода службу, взваливалъ на себя работы черезъ край и изъ каждаго вѣдомства уходилъ съ сознаніемъ, что приходится толочь воду въ ступѣ. Кончилъ онъ частною службой, завѣдываніемъ конторскими дѣлами, т. е. такимъ занятіемъ, которому онъ не могъ удѣлять ни малѣйшей частицы своего внутренняго «я». Съ утра до трехъ часовъ онъ былъ конторщикомъ, а потомъ предавался усиленной работѣ по разнымъ дорогимъ для него вопросамъ. Вопросы эти были всегда практическіе, невыходившіе изъ круга матеріальныхъ интересовъ, а между тѣмъ Павелъ Михайловичъ не переставалъ быть большимъ идеалистомъ. Онъ точно за тѣмъ только и выбиралъ такіе вопросы, чтобы горько не разочаровываться. Въ немъ горѣлъ неугасимый огонекъ мечтательнаго утилитаризма, замаскированный фразами недовольства, то-и-дѣло вырывавшимися у него въ горячемъ разговорѣ. Тому, кто его не зналъ очень близко, онъ казался неугомонившимся обличителемъ, распространяющимся на тэму отечественныхъ безобразій. Такая двойственность въ хорошихъ русскихъ людяхъ попадается на каждомъ шагу, и самый отчаянный пессимистъ окажется въ рѣшительную минуту преисполненнымъ наивной вѣры въ человѣка и въ общество…

IV.

Съ рукописью Надежды Сергѣевны Борщовъ отправился за Маріинскій театръ, въ то же утро, до занятій въ конторѣ, помѣщавшейся на Вознесенскомъ.

Онъ зналъ, что хозяевъ квартиры, куда онъ отправлялся, раньше двѣнадцатаго часа нельзя было застать иначе, какъ въ кровати. Онъ и явился въ сорокъ минутъ двѣнадцатаго и, отдавая свое пальто кухаркѣ, шутливо спросилъ:

— Который изволилъ встать?

— Да еще ни который, сударь. Петръ Николаичъ «овсѣмъ почиваютъ, а Алексѣй Николаичъ потягиваются.

— Однако-таки потягивается.

— Проситъ чаю подать. Въ кровати, говоритъ, буду пить. И воды сельтерской тоже подай.

— Что больно рано?

— Значитъ, нужно ему утробу промочить.

Квартира раздѣлена была темною передней на двѣ половины. Павелъ Михайловичъ прошелъ, взявши направо, гостиной, гдѣ стоялъ рояль, и пріотворилъ дверь въ слѣдующую комнату.

— Вы въ какомъ видѣ? — спросилъ Борщовъ, просовывая голову въ дверь.

— Въ приличномъ, въ приличномъ. Не боитесь. Я давно проснулся, да вотъ хотѣлось побаловаться чайкомъ въ постели. Садитесь на кровать.

На кровати, помѣщавшейся за перегородкой кабинета, съ чисто-холостымъ безпорядкомъ, лежалъ очень красивый малый, почти такихъ же лѣтъ, какъ Борщовъ, но совершенно другой наружности. Это былъ брюнетъ, съ длинными, невьющимися волосами и бородой, подстриженной à la Jesus. Русскіе съ такими изящными чертами попадаются очень рѣдко. Въ лицѣ была особая симпатичность облика и отдѣльныя черты выдерживали самый строгій разборъ. Лобъ необыкновенно скрашивался тонко проведенными бровями. Темно-каріе глаза, не очень большіе, глядѣли ласково, съ своебразнымъ заигрываніемъ. Въ особенности изящны были ротъ, носъ и красныя губы. Вся голова красиво сидѣла на широкой и нѣсколько выдавшейся груди. Но въ лицѣ сказывалась нѣкоторая измятость, а въ глазахъ краснота.

— Сельтерской воды изволили потребовать, — спросилъ Борщовъ, садясь на кровать. — Иль опохмѣлиться?

— Что вы, опохмѣлиться! Развѣ мы пьянствуемъ? Такъ, легкую реставрацію, больше отъ желудочнаго катарра…

— И отъ иныхъ причинъ, — добавилъ Борщовъ.

— Ну, пожалуй, и отъ другихъ причинъ.

— А вы вотъ что мнѣ скажите: съ какою вы теперь литературною лавочкой дружбу ведете?

— Всѣ онѣ мнѣ надоѣли, я мѣсяца полтора нигдѣ не былъ.

— На счетъ чего же больше прохаживались? На счетъ женскаго пола?

— Женскій полъ — женскимъ поломъ. Это своей полосой идетъ. Теперь же время весеннее.

— Циникъ.

— Вотъ тебѣ здравствуй! Не всѣмъ же быть такимъ Іосифомъ Прекраснымъ, какъ вы, добрѣйшій Павелъ Михаиловичъ. Я эллинъ, Алкивіадъ, въ нѣкоторомъ смыслѣ.

— И гордитесь этимъ?

— И горжусь. И почему же мнѣ не гордиться? Среди общей кислятины я, какъ умѣю, сбираю плоды съ своей смоковницы. Но вы не думайте, голубчикъ, что я все это время удалялся подъ сѣнь струй.

Алексѣй Николаевичъ хлебнулъ чаю и перемѣнилъ лежачее положеніе на полулежачее. Онъ немножко прищурился и, перемѣнивъ тонъ, сказалъ:

— Нѣкоторая идея у меня зародилась.

— Жениться, что-ль, задумали? — спросилъ Борщовъ, дотронувшись до его плеча: — пора бы покончить всѣ безобразія.

— Какая тутъ женитьба! Не женитьбой пахнетъ. Да вы что такъ-то сидите; не хотите-ли чашечку съ ромомъ? Или же закусить чего? Я сейчасъ прикажу Прасковьѣ.

— Не хочу я ничего. Говорите, какая васъ осѣнила идея?

— Согласны въ съ тѣмъ, что публицистикой у насъ заниматься нельзя, что такъ называемые вопросы — все это верченіе бѣлки въ клѣткѣ? Никому нѣтъ никакого дѣла до того, что пережевывается въ скучнѣйшихъ передовыхъ статьяхъ и въ пухлѣйшихъ журнальныхъ статьяхъ. Никому!

— Позвольте, однако, — остановилъ Борщовъ.

— Примолчите, дайте мнѣ излиться. Единственный живой нервъ нашего общества — это искусство. Все остальное напускное. Что заставляетъ говорить о себѣ? Романъ, повѣсть, комедія, актеръ, пѣвица, картина, статуя! Въ нихъ только и выражается наша духовная физіономія. А что-жь мы видимъ въ журналистикѣ? Никакой оцѣнки. Десятки вещей проходятъ незалѣченными. Хоть бы, съ позволенія сказать, плюнулъ кто-нибудь! А о чемъ говорятъ — говорятъ постыдно: ернически, тупоумно, съ зубоскальствомъ невѣжественныхъ головастиковъ, безъ всякой любви къ дѣлу, безъ всякаго чувства красотыI Назовите мнѣ одинъ порядочный разборъ, одну талантливую замѣтку за послѣдніе два года. Хоть шаромъ покати. Такъ что публика не ждетъ ничего отъ печатпаго слова. Она сама раздаетъ лавры, одобряетъ и не одобряетъ. Стало-быть, какъ же можно не откликнуться на самую живую струю нашей культуры? Какъ же оставлять безъ всякаго удовлетворенія яркую потребность публики находить въ особомъ журналѣ такія оцѣнки, которыя бы санкціонировали, такъ сказать, ея собственные приговоры, оцѣнки людей спеціально знающихъ ту или иную отрасль искусства.

— И вы, етало-быть, хотите затѣять эстетическій журналъ? — спросилъ насмѣшливо Борщовъ.

— Тс, пожалуста, объ этомъ не болтайте. Я не хочу, чтобы идея моя безвременно профанировалась. Она можетъ очень и очень, скоро осуществиться. Людей я уже почти всѣхъ подобралъ. Капиталовъ это не богъ-знаетъ какихъ будетъ стоить. Предполагается еженедѣльный листокъ безъ всякихъ размазываній, статьи сжатыя, но сочныя, и рѣшительно о каждомъ сколько-нибудь замѣтномъ явленіи. Бы представьте только себѣ, какое это будетъ высокое удовольствіе для публики, которая до сихъ поръ изнываетъ подъ гнетомъ томительнаго недоразумѣнія. У нея слагаются симпатіи и взгляды, она рада была ихъ оформить, добыть для нихъ интеллигентную санкцію. И что она находитъ въ прессѣ? Или игнорированіе, или невѣжественное и нахальное зубоскальство. Надо, тысячу разъ надо создать органъ, которыи-бы читался отъ первой строки до послѣдней, такъ, чтобы каждая статейка была въ нѣкоторомъ родѣ игрушечкой, чтобы она была продумана мудрецомъ и написана художникомъ. Сидѣли вы вечеромъ въ театрѣ и смотрѣли новую пьесу или новую дебютантку, были вы на выставкѣ и простояли полчаса передъ картиной, прочли вы повѣсть съ особымъ, трепетнымъ волненіемъ или глухимъ, но серьезнымъ недовольствомъ и протестомъ, — и на слѣдующей недѣлѣ вы находите въ критической статьѣ или замѣткѣ всю вашу аналитическую работу, всѣ ваши ощущенія; но ихъ приводятъ къ цѣльному и всестороннему синтезу, освѣщаютъ вамъ ваши полулирическія воспріятія, комментируютъ мысли и невольно пришедшія на умъ сближенія. Словомъ, такая статья, такая замѣтка, не лишая васъ вовсе вашей самостоятельности, развиваетъ васъ эстетически и въ то-же время попадаетъ въ животрепещущій нервъ минуты. И все въ такомъ листкѣ должно быть изящно, начиная съ манеры и кончая бумагой и шрифтомъ.

— Батенька, — заговорилъ Борщовъ, махнувши рукой: — все это — диллетантскія затѣи. Экая бѣда, что мало у насъ болтаютъ о художественныхъ произведеніяхъ! Значитъ, и произведеніи крупныхъ нѣтъ, а то бы такъ или иначе галдѣли.

— Милордъ, я зналъ, что между нами выйдетъ мальантандю. Вы закоренѣлый утилитаристъ и вамъ, конечно, не хочется сознаться, что вы, со всею вашею жаждой и лихорадкой цивической дѣятельности, все-такіі толчете воду въ ступѣ.

— А вы, Алкивіадъ, совращаете мужнихъ женъ и вдаетесь въ тухлую эстетику и въ кое-что еще похуже.

— Во что-же?

— Во всероссийский квасъ, государь мой, вотъ во что. Я уже замѣчаю, что вы тянете на сторону патріотовъ, обрусителей и объединителей.

— Ну, такъ что-жь?

— Постыдно, вотъ что!

— А идея-то моя все-таки геніальна. Я хочу служить настоящему, живому дѣлу, а не тормошиться въ призрачной дѣятельности, какъ вы, голубчикъ мой, или вотъ еще Николаичъ. Если-бы вы еще были настоящіе кулаки, промышленники — другое дѣло, а то вы на практическую работу смотрите только, какъ на кусокъ хлѣба, и все думаете служить какой-то идеѣ. А въ концѣ-то концовъ выходитъ одно изъ двухъ: или васъ эксплуатируютъ и заставляютъ играть глупѣйшую роль, или вы тратитесь на безплодныя попытки и не успѣваете хорошенько обработывать свои собственныя дѣлишки, что было-бы хоть на что-нибудь похоже.

— Полноте вамъ. Наше водотолченіе все-таки лучше вашего эстетическаго руссофпльства. Мы эти пренія пока оставимъ. Вы мнѣ скажите вотъ лучше: могу-ли я на васъ положиться и поручить вамъ пристроить очень хорошій переводъ англійскаго сочиненія, сдѣланный одною талантливою и нуждающеюся женщиной?

— А, женщины! такъ и вы, должно быть, сломали печать цѣломудрія?

— Шутъ вы! я не знаю ее лично.

— А хлопочете. Добродѣтельно, но безвкусно.

— Да полноте-же. Мнѣ некогда, а вы все съ прибаутками. Вы, кажется, работаете въ какой-то лавочкѣ, гдѣ больше всего прохаживаются на счетъ занимательности сюжета.

— А вамъ-бы все на счетъ трехпробнаго направленія?

— Вотъ вы туда и снесите. Женщинѣ ѣсть нечего, значитъ куда ни попадетъ — все хорошо, да вдобавокъ переводъ анонимный.

— Всѣ вы такіе, поборники цивизма. Коли нужно вамъ что, такъ всякая лавочка годна.

— Разумѣется. Если-бы нельзя было голодному человѣку и работишку при случаѣ добыть въ такой лавочкѣ, такъ на что бы онѣ были годны? Вотъ вамъ рукопись, а я тѣмъ временемъ похлопочу въ другихъ мѣстахъ.

Борщовъ всталъ и взялся за шляпу.

— Да посидите, голубчикъ Павелъ Михайловичъ, — упрашивалъ Алексѣй Николаевичъ, собираясь вставать: — право-бы закусить что-нибудь, яишенку приказали-бы соорудить, по хересамъ-бы прошлись.

— Некогда, некогда. Я и такъ опоздалъ въ контору. Полноте валяться-то.

— Я-ли еще не бодрствую. Эллины полжизни проводили въ полулежачемъ положеніи. Вы къ Николаичу развѣ не зайдете?

— Зашелъ-бы, да онъ спитъ.

— Теперь проснулся. Вѣдь вотъ каторжную жизнь-то ведетъ, и чортъ знаетъ изъ-за чего! Божья коровка въ клещахъ пауковъ! Опять до пяти часовъ сидѣлъ за проектомъ и всякою ерундой, а сегодня будетъ — мертвое тѣло и пойдутъ обмороки и всякіе другіе акциденты. Эхъ вы, головастики, головастики!

Алексѣй Николаевичъ сбросилъ съ себя одѣяло и выразилъ энергическое желаніе подняться на ноги. Борщовъ толкнулъ его и повалилъ опять на кровать.

— Извольте возлежать, презрѣнный Алкивіадъ. Если что-нибудь надо будетъ мнѣ передать по части этой рукописи, забѣгите въ контору. Я тамъ каждый день до четырехъ.

— Ну, Богъ съ вами, прощайте! — крикнулъ Алексѣй Николаевичъ, опять сдѣлавши энергическое движеніе вонъ изъ постели.

"" Въ передней, налѣво, Борщовъ постучался въ дверь. Что-то такое послышалось изнутри. Онъ пріотворилъ и вошелъ въ довольно просторную комнату, съ кроватью у самой двери, налѣво. Кровать прикрыта была пологомъ, одну половину котораго откинули. Борщовъ заглянулъ подъ пологъ. На скомканныхъ подушкахъ лежала голова съ полузакрытыми глазами. Выставлялся длинный носъ, впадины глазъ темнѣли, все лицо покрыто было желто-сѣроватымъ налетомъ. Такой-же цвѣтъ имѣли плоскіе растрепанные волосы и длинные, но жидкіе усы. Лицо поражало особою тусклостью, точно будто оно состояло не изъ плоти и крови, а изъ нервнаго вещества, потерявшаго органическую свѣжесть. Грудь была полуобнажена. Худоба ея отвѣчала худобѣ лица. Руки лежали поверхъ одѣяла, выказывая изъ-подъ измятыхъ манжетъ сухіе, длинные, неправильные пальцы съ запущенными ногтями, въ траурѣ.

— Петръ Николаевичъ, вы спите? — крикнулъ Борщовъ.

— Что, что такое? — встрепенулся спавшій, нервно подернулся и поднялъ голову.

— Это я, Петръ Николаевичъ.

— Ахъ, очень радъ! Который часъ?

— Да ужь первый въ началѣ.

— Скажите пожалуйста, а я все еще валяюсь.

Петръ Николаевичъ заметался по кровати, торопливо застегивая воротъ рубашки. Онъ говорилъ спѣшно, очень картаво и глухо.

— Да вы въ которомъ часу легли? — спросилъ Борщовъ.

— Не знаю, право, не смотрѣлъ на часы; ужь давнымъ-давно разсвѣтало. Пожалуй, около шести часовъ было. Извините меня; сдѣлайте милость, присядьте, пожалуйте туда.

Петръ Николаевичъ все больше и больше суетился, щурилъ глаза, какъ очень близорукій человѣкъ, то отыскивая нѣкоторыя части туалета, то сбрасывая съ себя одѣяло; спустивъ ноги съ кровати, онъ заглянулъ подъ нее, ища туфель, потомъ, извиняясь и оглядываясь, схватилъ со стула старый истертый суконный халатъ, запахнулся въ него и запутался ногами.

— Очки, очки-то надѣньте, — сказалъ Борщовъ, подавая съ ночнаго столика развихленныя стальныя очки.

— Прошу великодушно простить, — картавилъ Петръ Николаевичъ, все еще никакъ не придя въ себя.

Борщовъ самъ вывелъ его на средину комнаты, гдѣ безпорядокъ былъ въ десять разъ сильнѣе, чѣмъ въ спальнѣ Алексѣя Николаевича. На очень широкомъ письменномъ столѣ наваленъ былъ такой ворохъ всякой всячины, что свѣжій человѣкъ рѣшительно не понялъ-бы, какъ можно не только работать на немъ, но и присѣсть къ такому столу. И кругомъ его по полу посѣяны были бумаги и бумажки, газетные листы, брошюры, цѣлые томы, пакеты и вскрытые конверты. Турецкій диванъ, стоявшій противъ стола, у противоположной стѣны, служилъ также вмѣстилищемъ всякаго рода рухляди; книгъ, газетъ, платья. На этажеркѣ, вмѣсто книгъ, виднѣлась пара старыхъ ботинокъ, какая-то жестянка, два флакона и горшокъ съ завядшимъ жасминомъ. Рядомъ, на стулѣ, валялись свѣтлые панталоны. Папиросные окурки разбросаны были по всей комнатѣ.

— Прошу садиться, — приглашалъ Петръ Николаевичъ, высвободившись, наконецъ, изъ-подъ складокъ халата, который видимо принадлежалъ не ему. Его фигурка поднималась всего аршина на два съ небольшимъ отъ земли. Ему приходилось закидывать сильно голову назадъ, чтобы говорить, глядя на рослаго Борщова. Въ этомъ халатѣ, съ взъерошенными волосами, въ очкахъ, сползавшихъ ежесекундно на кончикъ длиннаго носа, Петръ Николаевичъ могъ распотѣшить хоть кого угодно, и Борщовъ едва удерживалъ усмѣшку.

— Прошу садиться, — просилъ еще разъ Петръ Николаевичъ, не замѣчая, что порядочно сѣсть было рѣшительно не на что.

— Да, я къ вамъ на минуточку, Петръ Николаевичъ.

— А Алешу видѣли?

— Онъ тоже прохлаждается въ кровати.

— Экой какой безобразникъ!

— Затѣваетъ эстетическій журналъ.

— На словахъ. Совсѣмъ отъ рукъ отбился. Но что-жь вы не присядете? Мнѣ, право, совѣстно, у меня такой безпорядокъ здѣсь. Ивъ головѣ у меня такъ все… точно съ просонья.

— Алексѣй Николаевичъ говоритъ, что вы слишкомъ много работаете.

— Много, много! Вѣдь это не литературныя финтифлюшки. Читали вы вчера въ «Биржевыхъ» замѣтку послѣ передовой статьи? Понимаете вы, куда это клонится? Этакая мерзость! Я вотъ сегодня всю ночь и все утро просидѣлъ и докажу этому аномнимному строчилѣ, что всѣ его разсчеты — одинъ вопіющій подлогъ.

Халатъ распахнулся, и Петръ Николаевичъ опять запутался въ его длиннѣйшихъ полахъ. Лицо его получило сердитое выраженіе. Онъ ткнулъ въ переносицу, желая поднять очки, и потомъ тотчасъ-же сардонически разсмѣялся.

— Благодѣтели, видите-ли, Руси. Линіи свои хотятъ проводить изъ одного христіанскаго братолюбія, не жалѣя животовъ. Да, что-жь мы — неучи, что-ли, безграмотные? Развѣ мы не понимаемъ, куда клонятся всѣ ихъ подвохи и махинаціи? Я, чортъ возьми, всѣ азы нарочно вызубрю, а Россію знаю не хуже ихъ!…

— Добрѣйшій Петръ Николаевичъ, — прервалъ его Борщовъ, подавая ему обѣ руки: — ваша бесѣда чрезвычайно меня интересуетъ, но я страшно опоздалъ въ контору и забѣжалъ только пожать вамъ руку.

Борщовъ быстро вышелъ въ переднюю и еще скорѣе сбѣжалъ съ лѣстницы, а Петръ Николаевичъ закурилъ папироску и тотчасъ-же, не умываясь, присѣлъ къ письменному столу и сталъ рыться въ бумагахъ.

— Чортъ! — полушепотомъ вскрикивалъ онъ, швыряя листы въ разныя стороны: — куда запропастилась. Проклятіе!

Но бумаги не находилось. Онъ все-таки продолжалъ рыться, издавая ругательныя восклицанія.

— Николаичъ, ты спишь? — раздался въ передней голосъ Алексѣя Николаевича.

— Не думалъ спать, ты вотъ безобразничаешь!

Алексѣй Николаевичъ подошелъ къ столу и разсмѣялся. Онъ уже привелъ себя въ надлежащій видъ. На немъ надѣтъ былъ утренній костюмъ, на головѣ маленькая шапочка. Бороду онъ расчесалъ на двѣ пряди и волосы откинулъ назадъ.

— Не мѣшай, Алешка, — бурлилъ Петръ Николаевичъ, отгоняя его рукой отъ стола.

— Да ты мнѣ вотъ что скажи: изъ-за какихъ коврижекъ ты ночи-то просиживаешь? Или тебѣ еще мало твоихъ припадковъ?

— Не твое дѣло, — бурлилъ Петръ Николаевичъ. — А! вотъ она, проклятая! Экъ куда забралась! — Онъ съ сердцемъ развернулъ листъ, исписанный цифрами. — Вотъ я вамъ покажу.

— Да, неужто опять засядешь на цѣлый день?

— И ночь просижу.

— Николаичъ!

— Что, Алеша? — отозвался чудакъ смягченнымъ тономъ.

— Вѣдь тебя гнуснѣйшимъ образомъ эксплуатируютъ.

— Кто?

— Ну да всѣ эти гранъ-фезеры. Ты думаешь, что дѣло дѣлаешь во имя земской правды, а они на тебя, какъ на лошака, всякую дрянь навьючиваютъ, а потомъ надъ тобоіі-же станутъ, какъ надъ шутомъ гороховымъ, издѣваться. Я, братъ, на тебя погляжу, погляжу, возьму тебя за шиворотъ, посажу въ вагонъ, да и отправлю къ теткѣ въ Самару, а кричать будешь, ротъ тебѣ завяжу. Кумысъ тебѣ нужно пить, а не проекты измышлять.

— Перестань, Алешка, — картавилъ Петръ Николаевичъ: — мѣшаешь… мнѣ надо продифференцировать.

— Вотъ они тебя и продифференцируютъ. Не слушаешься, такъ чортъ съ тобой, а я все-таки тебѣ буду мѣшать вотъ здѣсь. Что это у тебя тутъ, на диванѣ, музей какой-то, мѣстечка не расчистишь. Ну, строчи, строчи, а я тебѣ цѣлую исторію разскажу, пока мвѣ Прасковья изобразитъ яичницу съ ветчиной. Ты коньячку не желаешь?

— Убирайся!

— Ты-бы хоть коньячкомъ себя поддерживалъ, а то взгляни-ка ты на себя. Вѣдь ты, братецъ, гаже всякой гадости.

— Ложись и болтай, а надъ ухомъ не трещи.

— Да гдѣ-жь тутъ лечь? Ты-бы ужь лучше и диванъ превратилъ въ письменный столъ.

Алексѣй Николаевичъ очистилъ себѣ мѣсто къ краю, размѣстился съ ногами и откинулъ голову на сцинку.

— А ѣсть не будешь?

— Не хочу ничего! — уже совершенно сердито крикнулъ Петръ Николаевичъ.

— Ну, коли такъ, мели безъ помолу! А я хотѣлъ тебя сегодня везти дачу смотрѣть.

— Зачѣмъ на дачу?

— Какъ зачѣмъ? что-жь ты думаешь, я здѣсь, въ Коломнѣ, что-ли, поджаривать себя буду? Да если-бы и не потребность переселиться in’s Grüne, я-бы все-таки бѣжалъ на дачу, ибо того требуютъ нѣкоторыя комбинаціи деликатнаго свойства.

— Бабы, небось?

— Видишь-ли, душа Ииколаичъ, я произвелъ вчера нѣкоторый ку-д-ета. Очень ужъ мнѣ пришлось тошно. Я, братецъ, окончательно разстаюсь съ спеціальностью замужнихъ женщинъ. Вонъ и Дюма-фисъ какой предпринялъ походъ противъ супружеской невѣрности. Адюльтёръ онъ весьма величественно презираетъ. Я, какъ прочелъ его предисловіе къ «Другу женщинъ», уязвился въ сердцахъ своихъ. Какъ на ладонкѣ показываетъ онъ всю шутовскую сторону самаго этого адюльтера. Прелюбодѣйствующей четѣ онъ говоритъ: «ваша-де связь и держится только мумемъ». — Прасковья! что-же коньяку! Да, такъ и расписываетъ.

— Чортъ! — бранился у своего стола Петръ Николаевичъ. — Не тотъ логарифмъ взялъ; Алешка, ты мнѣ подъ руку говоришь!

— Нѣтъ, да ты согласенъ-ли со мной и съ Дюма-фисомъ, что адюльтеръ — все-таки адюльтеръ? Яичницу-то поскорѣе, Прасковья! Вѣдь вотъ что мерзко-пакостно въ вознѣ съ этими барынями. Съ перваго-же дня начинаютъ онѣ васъ доѣзжать возгласами: я тебѣ всѣмъ пожертвовала! А чѣмъ пожертвовали? Супругами, которые въ это время гдѣ-нибудь въ своихъ Хомякахъ или Кобелякахъ пьянствуютъ и цыганскій таборъ держатъ. Да это еще мало. Воркуетъ она съ тобой, воркуетъ, а потомъ поѣдетъ къ супругу за деньгами, да тамъ ему и все выложитъ. Сейчасъ депешу: «il sait tout». А онъ и не думалъ ни о чемъ разспрашивать и выдавалъ преспокойно видъ на проживаніе въ городѣ С.-Петербургѣ. Это первое дѣло, а второе — чувствительность. Такъ донимаютъ… я больше, кажется, отъ этого и катарръ схватилъ. У меня съ ними манера самая реальная. Нѣжностей я терпѣть не могу. А онѣ сейчасъ: «ты — такой, сякой, и изящества души моей не разумВешь». Я имъ на это: «я, молъ, эллинъ, въ нѣкоторомъ родѣ Алкивіадъ, и любовь предпочитаю эллинскую». Ну, сейчасъ въ слезы. И такъ вѣдь съ каждой. Разнообразія по этой части не представляется никакого. Вотъ ты, Николаичъ, теперь логариѳмы выписываешь, такъ одна цифра отъ другой все чѣмъ-нибудь разнится. А тутъ іота въ іоту, даже слова-то одни и тѣ-же нанизываютъ.

— Животное ты, Алешка, — пропустилъ Петръ Николаевичъ.

— Моралистъ я, а не животное. Иду по стопамъ Дюма-фиса и объявляю, что мужнія жены для меня теперь больше не существуютъ. Въ этомъ смыслѣ и произвелъ я вчера мой ку-д-ета. Началось, разумѣется, съ сантиментальныхъ упрековъ. «Ты такой, сякой, ты циникъ и высоты души моей не понимаешь». А я слушалъ, слушалъ, потягивая красное винцо, да какъ воспряну! «Сударыня, говорю, знаете-ли вы, что мы съ вами продѣлываемъ адюльтеръ? Видите вы эту желтую книжку? Я нарочно вамъ ее принесъ. Посмотрите, что въ ней вѣщаетъ сама мораль устами Дюма-фиса. Отнынѣ пріятели мои не будутъ больше меня называть совратителемъ мужнихъ женъ.» Взглянулъ на нее, она впала въ нѣкоторый ступеръ. Я, допивши вино, воспользовался ея столбнякомъ и съ достоинствомъ скрылся. Теперь, душа Николаичъ, ты, надѣюсь, уразумѣлъ, почему я стремлюсь in’s Grüne.

— Животное!

— Да ты знаешь-ли, что никакая баба теперь тебя не оставитъ въ покоѣ, а тѣмъ менѣе моя барыня. Она у насъ всѣ звонки оборветъ. Тебѣ-же съ твоими дифференціалами придется плохо. Вотъ я и удаляюсь въ дебри. Тебѣ вѣдь все равно, гдѣ ни жить.

— Не поѣду я.

— Ну, коптись здѣсь, Богъ съ тобой, авось тебя прикрючитъ. Я куда-нибудь за Ораніенбаумъ, въ нѣмецкую колонію, такъ чтобы меня семью собаками тамъ не отыскали. Нѣтъ! будетъ совращать женъ. Испилъ я эту чашу до дна. А вчера, Николаичъ, передъ ку-д-ета имѣлъ я довольно пикантное приключеніе.

— Опять бабы?

— Разумѣется, братъ, не мужики. Шелъ я по Караванной и вижу около кондитерской Файе стоитъ коляска. Кучеръ размѣровъ гомерическихъ. На одной спинѣ можно всю карту Европы расписать. Пара рысаковъ: одинъ темно-караковый, другой сѣрый въ яблокахъ. Коляска съ медвѣжьею полостью, потому что свѣженько еще было. Я даже заглядѣлся. Изъ кондитерской выходитъ женщина, одно слово — Рубенсъ, чистѣйшій Рубенсъ: пышность, ростъ, необычайная бѣлокурость и, знаешь, эти рубен-совскія ноздри съ породистымъ, тонкимъ и волнообразнымъ носомъ.

— Негодяи ты, Алешка!

— А ты, Николаичъ, строчи свою цыфпрь и не мѣшай мнѣ находить художественные эпитеты. Сказано тебѣ, Рубенсъ. Вышла одна, безъ лакея, и, садясь въ коляску, уронила пакетъ. Я, разумѣется, съ ловкостію почти военнаго человѣка оный пакетъ подхватываю и подношу съ улыбкой сдержаннаго благоговѣнія. На мою улыбку послѣдовало распусканіе нѣкотораго бутона. Ротъ — вся фламандская красота засѣла въ него. А за улыбкой послѣдовалъ взглядъ. Глаза синіе, совершенно синіе.

— Еще что?

— Чего-же тебѣ еще? Я и вообще не изъ особенно застѣнчивыхъ, а тутъ на меня какая-то необычайная развязность напала. Одною рукой подаю ей пакетъ, а другою откидываю полость, потомъ подсаживаю ее особымъ, смѣю думать, мнѣ только свойственнымъ пріемомъ, и спрашиваю все съ тою-же пріятностью почти военнаго человѣка: «куда прикажете кучеру ѣхать?» причемъ смотрю ей прямо въ глаза. И тутъ, Николаичъ, ты долженъ воздать дань уваженія моей геніальной проницательности. Я обратился къ ней на россійскомъ діалектѣ, хотя трудно было ее не принять за иностранку, трудно профану, но не мнѣ. Я сейчасъ-же распозналъ, что она не Амалія и не Жозефина, а какая-нибудь Авдотья Семеновна или Марья Яковлевна. Моя находчивость пріятно поразила ее. Она все тѣмъ-же распустившимся бутономъ, выказывая зубы… сравненіе я послѣ приберу, говоритъ мнѣ или намъ обоимъ, то-есть мнѣ и кучеру: «домой въ Милліонную». Я опять, какъ ни въ чемъ не бывало, приподнимаю шляпу, наклоняюсь къ ней и спрашиваю: «домъ?»— и опять распустившійся бутонъ пропустилъ съ самою объективною интонаціей: «нумеръ десятый». И, повѣришь-ли, Николаичъ, я чуть-чуть не сѣлъ въ коляску. Меня и подмывало и достало-бы нахальства; но верхъ одержало глупое джентльменское чувство; но за то я такъ взглянулъ на нее, что глаза ея отвѣтили мнѣ: «если вы явитесь, васъ не выгонятъ вонъ».

— Фатишка!

— Ты, братъ, знаешь, что я не фатъ. Говорю тебѣ: такъ мнѣ было отвѣчено, и я этимъ удовольствовался.

— Такъ-то ты бросилъ бабъ?

— Когда я тебѣ объявлялъ такое нечеловѣческое рѣшеніе? Что я бросилъ? Адюльтеръ. Понялъ? Совращеніе мужнихъ женъ. Вотъ что я бросилъ!

— Да вѣдь и это тоже барыня? Уродъ! — прокартавилъ Петръ Николаевичъ, дѣлая движеніе, будто опъ хотѣлъ заткнуть уши, и совершенно сгорбившись надъ своими цифрами.

— Кто тебѣ сказалъ, что это барыня? Это фамма, а не барыня. Супружника тутъ нѣтъ.

— Почемъ ты знаешь?

— Мнѣ не знать! Нѣтъ, ты, я нижу, Николаичъ, совсѣмъ помутился отъ логариомовъ. Да мнѣ одна коляска показала, что тутъ законнымъ бракомъ и не пахнетъ. А когда она вышла на крыльцо, я не только распозналъ, кто она, но и помѣстилъ ее въ особую клѣточку эротическихъ типовъ. Я ужь тебѣ сказалъ, что она не Жозефина и не Амалія, а непремѣнно русскаго происхожденія. Отыскана въ какихъ-нибудь…

— Трущобахъ?..

— Нѣтъ, не трущобахъ, а на почвѣ народной, гдѣ-нибудь на Волгѣ, или здѣсь въ швеиномъ мастерствѣ, или много, много въ чадолюбивомъ чиновничествѣ. Рысаки и коляска и всѣ прочіе грандеры должны идти отъ какого-нибудь новѣйшаго Монте-Кристо. Тутъ, братъ, желѣзныя дороги, концессіи или биржа сидятъ. Ты вотъ, вмѣсто того, чтобы дифференцировать, лучше-бы завелъ знакомство съ такими Рубенсами: онѣ тебя скорѣй-бы научили, какъ животы свои полагать за земско-дорожную правду.

— Пошелъ къ чорту!

— Ругаться-то, братъ, нечего, а я дѣло говорю. Этакая Марья Яковлевна или Авдотья Семеновна весь тебѣ міръ нашихъ фезеровъ вывернетъ изнанкой и поможетъ тебѣ ихъ въ дуракахъ оставить, а не самому быть у нихъ на побѣгушкахъ. Адюльтеръ я отвергъ; но удалиться подъ сѣнь струй съ такою Авдотьей Семеновной считаю дѣломъ не только достолюбезнымъ, но и похвальнымъ. Тутъ никакого обмана, или, лучше сказать, обманъ, до меня некасающійся. Я этого концессіонера или биржевика не знаю и знать не хочу; а отъ такой Авдотьи Семеновны не услышу ни разу никакихъ чувствительныхъ разводовъ. Она не станетъ хныкать, что я не понимаю ея душевной высоты. Она и до меня обирала своего туза, а во мнѣ найдетъ, такъ-сказать, интеллигентнаго пособника въ сугубомъ одураченіи одного изъ князей міра сего, одного изъ главныхъ хозяевъ нашей культурно-исторической сцены.

— Ври еще, уродъ!

— И какъ-бы ты думалъ, я вѣдь сегодня около четырехъ часовъ отправлюсь въ Милліонную.

— Тебя по шеѣ!

— Не только не учинятъ со мною никакого дебоширства, но примутъ немедленно, а мы явимся, какъ ни въ чемъ не бывало, съ коробкой конфектъ и станемъ завѣрять, что эта коробка оказалась на подъѣздѣ и не можетъ никому иному принадлежать, какъ обладательницѣ синихъ глазъ. А, Прасковья! Гряди! Ты съ коньякомъ?

— Не къ вамъ я, а къ Петру Николаичу.

— Что такое? — окликнулъ Петръ Николаевичъ.

— Кульеръ къ вамъ вотъ съ пакетомъ отъ генерала Саламатова.

— Подайте.

Петръ Николаевичъ нервно сорвалъ конвертъ и вынулъ оттуда двѣ бумаги. Одну изъ нихъ онъ развернулъ и тотчасъ-же бросилъ на столъ, а другую — письмо на большомъ листѣ — началъ насупившись читать.

— Прасковья, что-жь яичница?

— Батюшка Алексѣй Николаичъ, я совсѣмъ замоталась нынче, простите Христа-ради.

— А коли такъ, я самъ пойду въ кухню.

— Пожалуйте, Петръ Николаичъ, кульеръ-то тамъ дожидается, отвѣтъ, что-ли, будетъ какой?

— Мерзость, мерзость! — буркнулъ Петръ Николаевичъ и вскочилъ съ кресла. — Скажите, что я самъ сейчасъ буду.

Прасковья вышла.

— Что еще? — спросилъ Алексѣй Николаевичъ.

— Я такъ и зналъ! — продолжалъ волноваться его сожитель, суетясь по комнатѣ и путаясь въ складкахъ халата. — Эти мерзавцы не ограничатся одною пакостью. — Прасковья! чистую рубашку! Гдѣ мой черный сюртукъ?

— Да онъ, кажется, братецъ, подо мной лежитъ. Надѣвай, знаютъ попа и въ рогожкѣ. Ты идешь къ этому гранфезеру?

— Надо сейчасъ-же пресѣчь эту интригу!

— Пресѣкай, пресѣкай; а я, братъ Николаичъ, приведя себя въ достодолжное благолѣпіе, покрою ланиты свои пудрой и жестокимъ образомъ подзавьюсь. Волосы, канальство, стали лѣзть.

— Погоди, всѣ еще вылѣзутъ.

— Не раньше твоихъ. Я яичницу-то духомъ сверну, ты-бы закусилъ.

— Какая тутъ закуска — видишь, тороплюсь.

— Перекатывай, коли такъ, свой сизифовъ камень.

Алексѣй Николаевичъ ушелъ въ кухню, а сожитель его продолжалъ мыкаться по комнатѣ, отыскивая разныя части туалета. Ему никогда не удалось совершить безъ приключеній какой-бы то ни было процессъ: умываніе, одѣваніе, запечатываніе конвертовъ или разрѣзываніе книги. И тутъ, умываясь, онъ высыпалъ въ чистую водю всю почти коробочку съ зубнымъ порошкомъ, у рубашки оторвалъ пуговицу, панталоны надѣвалъ въ нѣсколько пріемовъ, издавая бранные звуки.

Наконецъ-то натянулъ онъ на себя черный, довольно-таки истертый сюртукъ и пригладилъ немножко волосы. Очки онъ никогда не протиралъ. Прасковья подала ему сѣрое, полу-военнаго покроя пальто, а на голову онъ себѣ надвинулъ круглую низкую шапку изъ желтоватаго войлока, совершенно неподходившую къ сезону.

— Алеша! — крикнулъ онъ на порогѣ передней: — ты въ самомъ дѣлѣ къ этой бабѣ?

— Непосредственно!

— Животное!

— Ладно, ступай прыгать передъ фезерами.

Петръ Николаевичъ запахнулся и побѣжалъ, спотыкаясь, внизъ по лѣстницѣ, а Алексѣй Николаевичъ торжественно пронесъ сковородку съ яичницей въ гостиную и сталъ закусывать, пройдясь предварительно по коньячкамъ.

Въ то время, какъ сожитель его поворачивалъ на Моховую, трясясь на извощикѣ, онъ приступилъ къ приданію себѣ должнаго благолѣпія передъ походомъ въ Милліонную.

VI.

Петръ Николаевичъ и Алексѣй Николаевичъ не были вовсе родные братья. Одного звали Прядильниковъ, другаго Карповъ. Они не были даже родственниками. Ихъ связывало пріятельство. Прядильниковъ былъ на нѣсколько лѣтъ старше. Когда онъ кончалъ курсъ, Карповъ поступилъ въ то-же заведеніе. Прядильниковъ и въ училищѣ былъ такой-же старообразный на видъ, неряшливый и чудной. Жилъ онъ особнякомъ, въ товарищескихъ затѣяхъ не участвовалъ и считался злючкой; но тихонькаго и благообразнаго мальчика сразу полюбилъ. Карповъ скоро вышелъ изъ училища, а Прядильниковъ надѣлъ аксельбанты и, въ каскѣ, смотрѣлъ рыцаремъ изъ комической волшебной сказки. Алешу Карпова отдали въ другой корпусъ, куда Прядильниковъ часто ходилъ, носилъ ему книги, ѣду, постоянно ворчалъ и все сильнѣе и сильнѣе къ нему привязывался. Уже тогда онъ не находилъ въ Алешѣ никакихъ изъяновъ, хотя и продолжалъ дѣлать ему замѣчанія отеческимъ тономъ. Вліяніе Прядильникова сдѣлало то, что Алеша сталъ тяготиться кадетскою долей. Потянуло его въ университетъ. «Николаичъ», какъ онъ тогда уже называлъ своего старшаго пріятеля, какъ-бы безъ умысла носилъ ему разныя книжки; но книжки были все такого-рода, что голова кадета заработала въ разныхъ направленіяхъ, а языкъ началъ протестовать все чаще и чаще. Алеша выравнивался очень быстро. И не одинъ Прядильниковъ находилъ въ немъ привлекательныя качества: милую, изящную наружность, умственную чуткость, проблески дарованій. Когда Алеша объявилъ разъ Николаичу, что онъ хочетъ «похерить» корпусъ, того это вовсе не удивило, хотя онъ и забурлилъ на него. Надо было уговаривать родителей, и Прядильниковъ положилъ на это всю свою энергію. Алешѣ предстояло браться за латынь, и родители заголосили, что онъ обманулъ всѣ ихъ надежды: вмѣсто того, чтобы сдѣлаться бравымъ уланомъ, записывается въ долгогривые студентишки. Кадетъ, подъ прикрытіемъ своего благопріятеля, сдѣлалъ-таки по своему, и за четыре мѣсяца до выпуска, сулившаго ему гвардейскую службу, сбросилъ съ себя курточку и сталъ зубрить супины и герундіи.

А его Николаичъ тѣмъ временемъ, въ каскѣ и аксельбантахъ, состоялъ при сановномъ генералѣ. Вмѣсто техническихъ работъ, ему приходилось дежурить, читать докладныя записки, докладывать о просителяхъ и покрывать гумми-арабикомъ разныя каракульки, какія начальническая рука изволитъ начертать карандашемъ на поляхъ разныхъ бумагъ. Видъ его и тогда отличался полнѣйшею несообразностью съ военнымъ одѣяніемъ. Эполеты сползали у него то на грудь, то на спину, аксельбанты оказывались въ чернилахъ, мундиръ въ пуху, а главное — волосы въ совершеннѣйшемъ неглиже.

Разъ онъ былъ дежурнымъ и въ кабинетѣ его высокопревосходительства сидѣлъ за особымъ столикомъ, покрывая карандашныя каракульки гумми-арабикомъ. Его высокопревосходительство принадлежало къ породѣ разсѣянныхъ государственныхъ людей и пользовалось репутаціей либерала. Оно не обращало до того начальническаго вниманія на внѣшній видъ поручика Прядильникова. Но тутъ взглядъ его, оторвавшись отъ какого-то проекта, упалъ сначала на носъ адъютанта, потомъ на его очки, эполеты, аксельбанты, торчащій изъ-подъ воротника узелъ галстуха и, наконецъ, на шевелюру. Шевелюра смутила его. Сановникъ былъ либеральный, но онъ все-таки завѣдывалъ вѣдомствомъ, носящимъ военную форму. Шевелюра показалась ему ни съ чѣмъ не сообразной. Сановникъ всталъ, тихо подошелъ къ адъютанту, уткнувшему носъ въ страницу, гдѣ было особенно много отмѣтокъ, и еще разъ внимательно осмотрѣлъ шевелюру.

— Господинъ Прядильниковъ, — сказалъ онъ почти торжественно: — пожалуйте сюда.

Прядильниковъ встрепенулся, капнулъ большую каплю жидкаго гумми-арабика на самую средину страницы, бросился вытирать и зацѣпился шпорой за ножку стула.

— Господинъ Прядильниковъ, — повторилъ сановникъ: — пожалуйте сюда.

Прядильниковъ послѣдовалъ за его высокопревосходительствомъ, который направился къ зеркалу.

— Что это? — спросилъ сановникъ, дотронувшись рукой до шевелюры адъютанта.

— Волосы, — проговорилъ Прядильниковъ.

— А какой видъ они имѣютъ? Сообразный-ли вашему званію?

— Неособенно, — пробормоталъ Прядильниковъ.

— Извольте отправиться подъ арестъ и привести себя въ болѣе приличный видъ.

Адъютантъ изволилъ отправиться и допустилъ даже цирюльника выстричь себя подъ гребенку. Сановникъ за это отъ должности его не отставилъ и даже, снисходительно улыбнувшись, сказалъ ему:

— Вы ужь, кажется, слишкомъ…

Но Прядпльниковъ съ того самаго дня, когда его подвели къ зеркалу, получилъ двойное отвращеніе отъ своей, какъ онъ называлъ ее, лакейской должности. Волосы его росли медленно, но исполнительность проявлялась еще медленнѣе, и сановникъ неоднократно замѣчалъ ему его небрежность. Кончилось тѣмъ, что Прядильниковъ переведенъ былъ столоначальникомъ въ департаментъ и могъ тамъ запускать волосы.

Его Алеша совладалъ кое-какъ съ супинами и герундіями и выдержалъ вступительный экзаменъ. Родители его тѣмъ временемъ умерли. Отъ нихъ осталось небольшое состояньице. Алеша кинулся съ азартомъ въ аудиторіи и первый годъ былъ самымъ пламеннымъ неофитомъ университетскаго знанія. По переходѣ во второй курсъ его потянуло проѣхаться за-границу. Тогда какъ разъ началась эпоха всеобщаго движенія на Западъ. Деньжонки были и Алеша сталъ упрашивать Николаича проѣхаться съ нимъ. Прядильниковъ взялъ отпускъ и пробылъ три мѣсяца за-границей, разъѣзжая съ Алешей по Рейну и Швейцаріи. Въ августѣ ему надо было вернуться, но его питомецъ ощутилъ неудержимое желаніе прокатиться хоть на три недѣльки въ Парижъ. Прядильниковъ службой еще тогда дорожилъ и уѣхалъ въ Россію, напутствуя Алешу всякими пріятельскими наставленіями на пути въ новѣйшій Вавилонъ. Алеша былъ еще очень юнъ. Даже его юношескіе инстинкты хоронились подъ спудомъ. Парижъ разбудилъ ихъ. На берегахъ Сенскихъ узналъ впервые Алеша, какъ его наружность уловляетъ сердца женщины. Попалъ онъ въ Латинскій кварталъ, поселился въ студенческомъ отельчикѣ и съ первыхъ дней окунулся по уши въ веселое житье, наполненное легкими любовными забавами. Онъ самъ изумлялся въ первое время, какъ это разныя Фи-фины, Титины, Лизеты и Аннеты въ такомъ количествѣ льнули къ нему. Онъ походя побѣждалъ ихъ и, не желая того, отбивалъ у сожителей, изъ которыхъ иные были смертельно влюблены въ своихъ «petites femmes». Ему ужь на роду было написано начать съ «адюльтера», хотя и въ сферѣ незаконныхъ сожительствъ. Онъ было и попробовалъ уклоняться и даже сильно началъ морализировать одну Фифиву, бѣгавшую къ нему по два раза въ день отъ своего сожителя, чахоточнаго студента, ревниваго и ослабленнаго, котораго она-же уложила въ гробъ. Но Фифина, бывшая лѣтъ на пять старше Алеши, брала его обѣими руками за голову, цѣловала, какъ ребенка, и разливалась звонкимъ хохотомъ. Послѣ того не было ему никакой возможности продолжать дальнѣйшую морализацію. Фифина сама схватила чахотку, а Алеша продолжалъ привлекать жительницъ Латинскаго квартала. Впослѣдствіи, въ Петербургъ, онъ разсказывалъ, что самъ хорошенько не помнитъ, какъ у него прошло цѣлое полугодіе. Въ этотъ періодъ онъ дѣйствительно предавался «эллинской жизни». Ему случилось даже разъ забѣжать, по ошибкѣ, въ квартиру какой-то изящной и бѣлотѣлой дѣвицы и найти ее въ кровати. Алеша помнитъ только, что въ этой квартирѣ онъ пробылъ двѣнадцать дней и столько-же ночей.

А Николаичъ, вернувшись въ Петербургъ, сталъ скучать безъ Алеши, чуть не схватилъ воспаленія мозга, сдѣлался крайне нервенъ и должностью своей тяготился непомѣрно. Онъ не ходилъ въ нее по цѣлымъ недѣлямъ. Начальство давало ему выговоры и отставка его состоялась сама собой. Акціонерная горячка находилась тогда въ самомъ разгарѣ. Человѣку знающему можно было приладиться къ какому-нибудь выгодному дѣлу; но Петръ Николаевичъ не чувствовалъ расположенія къ чисто-технической части. Онъ и не думалъ искать мѣста, гдѣ-бы можно было «объинженеривать». Онъ слѣдилъ за промышленной горячкой, и съ каждымъ днемъ желчь все накипала въ немъ. Его глубоко-честная натура, на подкладкѣ нервной тревоги и прирожденнаго пессимизма, возмущалась зрѣлищемъ безцеремонной эксплуатаціи отечественнаго легковѣрія. Въ особенности началъ онъ негодовать на заграничныхъ выходцевъ, куаферовъ и другихъ проходимцевъ, которые облѣпили все дѣло своимъ чужеяднымъ роемъ. Выйдя въ отставку, Прядильниковъ кинулся въ инженерную публицистику и попалъ въ кружокъ людей, которымъ именно надо было наложить руку на подобную личность. Кружокъ этотъ велъ мину противъ центральной администраціи и отличался какъ-бы патріотическимъ либерализмомъ. Изобличая всѣ безобразія центральной администраціи, кружокъ этотъ кричалъ о необходимости выдвинуть впередъ своихъ, русскихъ дѣятелей. Прядильниковъ сдѣлался для него запѣвалой. Его посвятили во всѣ закулисныя тайны, доставили ему нужное количество акцій, чтобы имѣть голосъ на собраніяхъ, всячески ублажали, давали ему обѣды, трубили про его статьи и замѣтки. Петръ Николаевичъ нѣсколько мѣсяцевъ былъ какъ въ чаду. Его дѣятельность казалась ему обширною и плодотворною. Въ ней находилъ онъ исходъ своей нервной тревогѣ и наклонности къ нравственнымъ изобличеніямъ. Онъ просиживалъ ночи, изготовляя ехидные протесты и громоносныя статьи. Ему некогда было присмотрѣться поближе къ кружку, который «лянсировалъ» его. Вся полемическая суматоха представлялась ему высокою миссіей, которая должна была, въ самомъ скоромъ времени, принести богатые практическіе плоды, обратить нечестивыхъ вспять и дать должное сіяніе лучезарной правдѣ. Но насталъ моментъ, когда завѣса спала съ близорукихъ глазъ желѣзно-дорожнаго полемиста. Кружокъ либеральныхъ протестантовъ началъ выясняться передъ Петромъ Николаевичемъ. Всѣ эти чистыя души вели свою кружковую мину, хотѣли овладѣть властью, обработать каждый свои дѣлишки, воспользовавшись общимъ теченіемъ тогдашняго либерализма. Прядильникова они осѣдлали, какъ довѣрчиваго малаго съ хорошимъ теоретическимъ образованіемъ и полемическою жилкой. Среди нихъ не нашлось никого подходящѣе для закидыванія бомбъ во вражій лагерь. Да имъ и удобнѣе было толкать впередъ человѣка неизвѣстнаго, нервно-смѣлаго и язвительнаго на языкъ. Побѣды они, однако, не одержали, своего запѣвалу при первомъ-же скандальномъ случаѣ выдалп, а самн ретировались. Петръ Николаевичъ приготовился къ большой баталіи и пустилъ въ ходъ всю свою нервность. Филиппики его были встрѣчены зубоскальствомъ и на другой-же день кружокъ, увидавши, что дѣло не выгорѣло, разжаловалъ его изъ запѣвалъ и главныхъ полемизаторовъ въ какіе-то прихлебатели. Урокъ былъ горькій. Прядильниковъ слегъ н нѣсколько мѣсяцевъ не могъ справиться съ полнѣйшимъ разстройствомъ нервной системы. Онъ преслѣдовалъ себя ѣдкими насмѣшками, язвилъ свою наивность и сталъ вдаваться въ діалектику мизантропическую. Не только акціонерная горячка, но и все либеральное движеніе конца пятидесятыхъ годовъ сдѣлалось ему подозрительнымъ, а вскорѣ и совсѣмъ огадилось. Онъ продолжалъ ужасно много читать и ко всему про себя придираться, на все набрасывать тѣнь личной горечи…

Алеша очнулся тоже на восьмомъ мѣсяцѣ любовной эпидеміи и набросился было на серьезный студенческій обиходъ жизни, сталъ ходить и въ Сорбону, и въ «Ecole de Droit» и въ «Collège de France», но Фифины не давали покоя. Онъ почувствовалъ, что безъ Николаича онъ пропадетъ и никакъ не направитъ себя на университетскій путь. Тутъ же сталъ онъ получать самыя мрачныя письма отъ Прядильникова, которыя одни были способны вызвать его изъ Парижа. Онъ оборвалъ нить на какой-то Леони, которая клялась ему въ самый день его отъѣзда нанюхаться окиси углерода въ должномъ количествѣ. И эта смертоубійственная угроза не удержала Алешу. Онъ полетѣлъ прямо въ Петербургъ и нашелъ Николаича въ состояніи ужаснаго нравственнаго маразма. Теплое чувство, связывавшее ихъ, сдѣлалось единственнымъ лекар-ствомъ обманутаго инженера. Въ своемъ Алешѣ онъ видѣлъ и ощущалъ, каждую минуту, красивую, даровитую, свѣтлую юность, предающуюся излишествамъ своего возраста съ такимъ оттѣнкомъ нравственнаго изящества, съ такою полнотой органическихъ силъ, что самыя эти излишества дѣлались предметомъ задушевнѣйшихъ разговоровъ и изліяній, вызывали смѣхъ въ нервномъ холерикѣ и помогали ему забывать глодавшаго его червяка. Алеша, врачуя его раны, являлся передъ нимъ блуднымъ сыномъ, прося руководительства и умственной поддержки. Начались занятія вдвоемъ, а съ ними проходила и хандра.

Университетская жизнь захватила Алешу довольно широкою волной. Занимался онъ порывами, много тратилъ времени на пріятельства, охотно покучивалъ, но также охотно сидѣлъ и дома, пристращался къ чтенію. Для него оно сопряжено было съ особымъ духовнымъ удовольствіемъ. Онъ ничего не читалъ, не поспоривъ потомъ съ Николаичемъ, не узнавши сути его взгляда, не обмѣнявшись съ нимъ самыми задушевными идеями и упованіями. На третьемъ курсѣ Алеша былъ уже гораздо начитаннѣе товарищей и въ немъ заговорила литературная жилка. Сначала Прядильниковъ давалъ ему кое-какую литературную работку: переводы статеекъ, извлеченія, своды фактовъ. Прядильниковъ самъ втянулся въ литературное дѣло, не переставая заниматься техническими вопросами. Другаго опредѣленнаго занятія у него и не нашлось. Онъ посвящалъ Алешу во всѣ свои полемическіе интересы, а полемизировалъ онъ постоянно. Кромѣ того, ихъ умственная жизнь затрогивала самые разнообразные мотивы: и беллетристику, и журнальную руготню, и новые соціальные вопросы, и проснувшуюся тогда критику. Алеша сталъ къ концу своего университетскаго ученія жить всѣми волненіями литературнаго міра. Свой юридическій факультетъ не сдѣлалъ онъ нимало цѣлью умственныхъ стремленій. Кандидатскій экзаменъ сдалъ онъ благополучно, поступилъ-было въ сенатъ, но черезъ нѣсколько времени превратился въ полулптературнаго богему.

Еще въ университетѣ «прожигалъ» онъ жизнь въ двухъ направленіяхъ: и по части пріятельскихъ пирушекъ, и по части женскаго пола. Вмѣсто Фифинъ и Титинъ явились русскія барыни, и Алеша какъ-то сразу сдѣлалъ себѣ спеціальность изъ того, что Прядильниковъ называлъ «совращеніемъ замужнихъ бабъ». Русскія барыни являлись, конечно, въ болѣе ограниченномъ количествѣ, чѣмъ Фифины; но звѣрь все-таки бѣжалъ на ловца. Алеша, возмужавъ, сдѣлался еще красивѣе и особенно борода его привлекала сердца барынь. Отдаваясь инстинктамъ и побужденіямъ своей эллинской молодости, Алеша все живѣе и разностороннѣе воспринималъ и разумѣлъ жизнь. На творческую сторону литературы отзывался онъ съ рѣдкимъ чутьемъ. Онъ способенъ былъ упиваться хорошею вещью, зачитываться ею, какъ выражался, «до изнеможенія». И внѣ книжекъ журналовъ, въ театрѣ, на выставкѣ, гдѣ только можно, Алеша искалъ эстетическихъ удовлетвореній, привязывался къ пьесѣ, къ актеру, къ картинѣ, говорилъ о нихъ горячо и, вмѣстѣ, съ тонкимъ юморомъ; равнодушнаго же критиканства терпѣть не могъ. Слогъ его сталъ выравниваться и очень скоро получилъ своеобразный пошибъ. Въ его языкѣ не попадалось вовсе вычурныхъ журнальныхъ фразъ, модныхъ иностранныхъ терминовъ, всей той рутины, которую молодые писаки переносятъ на бумагу прямо со страницъ любимыхъ журналовъ. Изъ него могъ бы выработаться не только бойкій фельетонистъ, но и весьма замѣчательный повѣствователь, еслибъ наслажденія жизни не увлекали его въ сторону и не увеличивали и безъ того порядочный запасъ лѣни. Задуманныхъ повѣстей Алеша никогда не могъ кончить. Даже для мелкихъ статеекъ Николаичу приходилось подвергать его чуть не домашнему аресту.

Строй его идей и художественныхъ симпатій отклонилъ его отъ строгой выработки своего символа вѣры и позволилъ относиться скептически къ тѣмъ толкамъ и ученіямъ, въ которые его ровесники впадали съ фанатизмомъ рьяныхъ адептовъ. Эти сверстники начали сторониться отъ него, называть «эстетикомъ», «постепеновцемъ» и разными другими отрицательными прозвищами. Алешу это не сердило; напротивъ, онъ отшучивался; самъ же сталъ все больше и больше склоняться къ народничанью, продѣлывать новое тогда петербургское ученіе о «почвѣ». Этимъ онъ, конечно, отошелъ отъ самаго характернаго движенія молодежи. Его самого не удивило и поступленіе на службу въ одну изъ «окраинъ», гдѣ онъ самъ же смѣялся надъ комедіей, посредствомъ которой замазывалась дѣйствительность, больше же занимался замужними женами да писалъ весьма дѣльныя мѣстныя корреспонденціи, за что и былъ приглашенъ выйти въ отставку. Его умъ, наблюдательность и юморъ обогатились разнообразнымъ житейскимъ матеріаломъ. Очень многіе русскіе вопросы стали ему извѣстны на корню, и еслибъ не та же лѣнь, онъ могъ бы составить себѣ почтенное имя, какъ публицистъ. Общее же міровоззрѣніе продолжало вбирать въ себя элементы невыясненнаго народнаго идеализма и теряло все больше и больше основы научной правды. Строгая формула закона природы не нравилась Алешѣ. Не любилъ онъ также сведенія всѣхъ сторонъ жизни къ труду, матеріальнымъ потре бностямъ и соціальнымъ немощамъ человѣчества…

Около своего Алеши, Николаичъ продолжалъ тянуть свое некрасное житье. Службы онъ не искалъ. Крайняя умѣренность потребностей позволяла ему проживать самую малость. Онъ только и тратился на папиросы да на чай, каторый у него не сходилъ со стола. Онъ получалъ изъ дому кое-какія деньжонки и зарабатывалъ нѣсколько сотъ рублей на своихъ статьяхъ, замѣткахъ и корреспонденціяхъ. Нервность и общая физическая слабость сдѣлали его домосѣдомъ и развили въ немъ разныя болѣзненныя свойства. Подъ вліяніемъ ихъ, онъ сталъ очень неровенъ въ расположеніи духа, обидчивъ и подозрителенъ. Привычка полемизировать придала ему язвительность даже въ обыкновенныхъ разговорахъ. Почти для всѣхъ постороннихъ Прядильниковъ былъ озлобленнымъ чудакомъ; но Алеша зналъ, какая благодушная и нѣжная натура сидѣла подъ этой оболочкой. Да и кромѣ Алеши, люди, съумѣв-шіе поладить съ впечатлительностью Петра Николаевича, очень скоро убѣждались въ томъ, что онъ преисполненъ простодушія, довѣрчивости и высокой деликатности. Его изобличительный задоръ исходилъ исключительно изъ мозга и какъ бы вовсе не касался внутренняго его существа.

Горькое испытаніе, вынесенное имъ въ началѣ своей жизненной дороги, не помѣшало ему вовсе откликнуться очень горячо на новый наплывъ тѣхъ экономическихъ интересовъ страны, по которымъ онъ не переставалъ работать. Онъ опять готовъ былъ продать свою искренность, умъ и знанія за чечевичную похлебку неисправимаго идеализма. Алеша оказывался гораздо старше его и, преклоняясь предъ чистотой его нравственной личности, смѣялся надъ его дѣтскою довѣрчивостью.

VII.

«Генералъ» Саламатовъ встрѣтилъ Прядильникова на порогѣ и сталъ шумно усаживать. Курьеръ называлъ его генераломъ. На самомъ же дѣлѣ онъ былъ дѣйствительный статскій совѣтникъ, приближающійся къ тайному, съ дѣтства посвященный гражданской карьерѣ. Гдѣ-нибудь въ захолустьѣ, дожидаясь на станціи лошадей, вы приняли бы его, особливо въ дорожномъ платьѣ, за степнаго помѣщика или купчину, брѣющаго бороду. Онъ со всѣхъ сторонъ заплылъ жиромъ. Большая, курчавая голова, вся красная и лоснящаяся, прикрѣплена была посредствомъ бычачьей шеи къ огромному туловищу. Брюхо свое онъ долженъ былъ уже носить, какъ чемоданъ, поддерживая обѣими руками. Но эта ноша какъ-то не мѣшала ему двигаться и даже выказывать юркость. Каріе глазки выглядывали изъ-подъ ожирѣлыхъ покрововъ лица и живо перебѣгали отъ предмета къ предмету. Въ нихъ не потухалъ особый искристый огонекъ. Эти глазки и показывали настоящій возрастъ генерала Саламатова. Ожирѣлость дѣлала его на нѣсколько лѣтъ старше.

— Какимъ васъ куревомъ прикажете угощать? — заговорилъ хозяинъ, держа въ своихъ бѣлыхъ и пухлыхъ рукахъ руку Прядильникова, оставшуюся съ утра неумытою.

Прядильниковъ подался въ глубь кресла и прокартавилъ:

— Папироску соблаговолите.

— Да ужь лучше сигарочку. Мнѣ же вчера Фейкъ предоставилъ такія регаліи… ума помраченіе!

Саламатовъ двинулся къ особому столику съ сигарами, который своимъ устройствомъ уже возбуждалъ нѣкоторую зависть Петра Николаевича.

Не только этотъ столикъ, но весь кабинетъ Салама-това былъ въ нѣкоторомъ родѣ «перлъ созданія». Врядъ-ли у самыхъ первыхъ жрецовъ златаго тельца имѣлась храмина внушительнѣе, богаче и комфортабельнѣе этой. Отъ каждаго кресла, отъ каждаго рѣзнаго украшенія пахло солидною роскошью. Для всевозможныхъ положеній тѣла, желающаго успокоиться, имѣлось особое вмѣстилище. Письменный столъ представлялъ собою цѣлую поэму канцелярскаго комфорта. И каждая вещь на немъ брала изящною массивностью. Книгъ оказывалось всего на два небольшихъ шкапа, за то въ какихъ переплетахъ! А кромѣ этихъ двухъ шкаповъ, были симметрически разставлены два шкаповидныхъ вмѣстилища, раздѣленныя на ящики, съ печатными золотыми этикетками, обозначающими самыя разнообразныя рубрики дѣлъ и вопросовъ. Только одинъ Эмиль де-Жирарденъ могъ бы потягаться своими картонами и ящиками съ этими блистательными дѣловыми шифоньерками. Отъ темно малиноваго фона стѣнъ пріятно отдѣлялись матовыя золотыя рамы масляныхъ картинъ. На всѣхъ изображались болѣе или менѣе раздѣтыя красавицы. Передъ каждою придѣлана была, для вечерняго освѣщенія, особая лампа.

— Вкусите, вкусите, — говорилъ Саламатовъ, тыча Прядильникову въ руку большущую сигару. — Одинъ ароматъ настроитъ васъ отличнѣйшимъ манеромъ; а вы, кажется, нынче что-то хохлитесь. Мнѣ даже и совѣстно, что я послалъ за вами.

— Я ничего-съ, — бормоталъ Прядильниковъ.

— Вы, должно быть, всю ночь просидѣли за работой?

— Такъ, немножко.

— Часиковъ, поди, до пяти? Преклоняюсь предъ вами, дорогой Петръ Николаевичъ, преклоняюсь. Я, кажется, имѣю репутацію дѣятельнаго человѣка и всегда ее поддерживалъ; но ночная работа начинаетъ ускользать отъ меня. Разумѣется, когда надо, я просижу сорокъ часовъ, не разгибая спины; но въ обыкновенное время я по этой части — французъ. Мнѣ подавай вечеръ. Онъ долженъ мнѣ придавать денную энергію. А то совсѣмъ надорвешься. Вы, я вижу, какой-то схимникъ, подвижничествомъ занимаетесь; а вамъ-бы надо хоть изрѣдка пожуировать.

— Благодарю покорно.

Прядильниковъ началъ ежиться.

— Такъ, не теряя времени, дорогой Петръ Николаевичъ, обсудимте ближайшій планъ нашей кампаніи. Изъ того, что я вамъ сегодня прислалъ съ курьеромъ, вы уже видите, куда наши враги пробираются.

— Мерзавцы, мерзавцы! — шепотомъ воскликнулъ Прядильниковъ.

— Чистой воды мерзавцы; вотъ поэтому-то и надо дѣйствовать какъ можно быстрѣе. Вы знаете, что я прежде всего земецъ. Какъ ни широка была моя дѣятельность по части центральной администраціи разныхъ предпріятій, земскіе интересы одни трогаютъ меня глубоко.

— Да, да, — бормоталъ, опустивши глаза, Прядильниковъ.

— Надо вызвать сюда мѣстныхъ представителей. Съ предсѣдателемъ губернской управы я въ самыхъ лучшихъ отношеніяхъ. Я готовъ хоть сейчасъ же ему телеграфировать.

— Надо, надо земцевъ, — вырвалось у Нрядильни-кова.

— А къ пріѣзду его мы все какъ слѣдуетъ подготовимъ. И тутъ, добрѣйшій Петръ Николаевичъ, надо будетъ запустить брандера. Ту изобличительную статейку, которую вы, вѣроятно, уже составили…

— Простите великодушно, я забылъ ее захватить.

— Время терпитъ. Я пришлю къ вамъ курьера. Къ этой статейкѣ надо будетъ придѣлать новый хвостъ.

— Въ какомъ же вкусѣ?

— Въ смѣхотворномъ-съ, если возможно, подпустивши сколько слѣдуетъ перцу.

— Подпустимъ.

— Я вамъ сообщилъ только самый главный документъ; а здѣсь вотъ у меня собраны и другіе матеріалы. Пожалуйста, захватите ихъ. Только я, право, боюсь, что вы совсѣмъ надорветесь надъ этою работой.

— Сдѣлаю, сдѣлаю.

Прядильниковъ совсѣмъ не смотрѣлъ на своего собесѣдника, а только выпускалъ дымъ и нервно сдувалъ пепелъ съ кончика сигары.

— Это дѣло, — заговорилъ Саламатовъ, всколыхнувши своимъ брюхомъ: — громаднѣйшей важности, что, разумѣется, и не ускользаетъ отъ васъ.

— Еще бы, еще бы!

— Если тутъ потерпѣть пораженіе, то мы тогда не отстоимъ ни одной линіи. Надо же, наконецъ, дать отпоръ всѣмъ этимъ піявкамъ, всей этой презрѣнной жидовѣ. Что же послѣ того мы, настоящія дѣти нашей родины, имѣющія связь съ почвой, истинные земцы, хотя и принужденные барахтаться здѣсь, въ Петербургѣ.

Прядильниковъ только мычалъ и кивалъ головой.

— Мы имъ утремъ носъ! Они думаютъ, что русскій человѣкъ сплошаетъ передъ ихъ ерусалимскою лавочкой. Нѣтъ-съ. Мы дѣти всероссійскаго кряжа. Воображенія у насъ не меньше ихняго, работать мы можемъ, коли на то пошло, дьявольски. У васъ, добрѣйшій Петръ Николаевичъ, когда вы хотите, есть особенная ѣдкость въ статейкахъ, точно нарочно для этихъ разбойниковъ. Такъ, пожалуйста, батюшка, пустите вы должную порцію ехидства.

— Хорошо, хорошо, — картавилъ Прядильниковъ.

— Вы завтракали?

— Нѣтъ, я немного поздно проснулся.

— Откушайте. У меня рѣдиска — нѣчто сверхъестественное!

И Саламатовъ, отдуваясь и прищуривая глазки, откинулся на спинку кресла, послѣ чего поднялся и позвонилъ.

Завтракъ принесли совсѣмъ готовый и поставили между двумя креслами. Пикантность и разнообразіе закусокъ показывали, какого происхожденія брюхо Саламатова. Онъ сталъ по порядку отвѣдывать отъ каждой закуски, причмокивать толстыми и влажными губами, при чемъ щекп его тряслись и сластолюбиво вздрагивали. Прядильниковъ ничего этого не видалъ, углубившись въ очищеніе рѣдиски, что у него шло крайне плохо.

— Вы какой водочки? — спросилъ Саламатовъ.

— Не употребляю, — кинулъ Петръ Николаевичъ.

— Напрасно, напрасно. Смотрите-ка, какъ холера-то-начала забирать. Такой англійской горькой вы нигдѣ не получите, кромѣ меня, и такого виски: самъ привезъ на компанейскомъ пароходѣ изъ Лондона. А коли спиртныхъ не употребляете, позвольте пугнуть красненькимъ. Рекомендую вамъ этотъ кортонъ. Такого нѣтъ и у Маньи въ Парижѣ, а у него первый кортонъ. У Рауля всего какихъ-нибудь дюжины двѣ бутылокъ осталось. Да вы посмакуйте хорошенько. Букетъ-то, букетъ-то — духи малиновые, легкость и сочность вина…

Поднося рюмку изъ тонкаго хрусталя къ своимъ лоснящимся губамъ, Саламатовъ совсѣмъ закатилъ глаза и вся утроба его получила волнообразное движеніе. Прядильниковъ тоже уткнулъ носъ въ рюмку и началъ торопливо прихлебывать, слегка поморщпваясь, какъ-будто вино было кислятина.

— Ха, ха, ха!… — разразился Саламатовъ: — да вы его глотаете, точно касторовое масло.

— Доброе вино, — заторопился выговорить Прядильниковъ.

— Малиновые духи.

Саламатовъ пропускалъ рюмку послѣ бараньей котлетки, за которою послѣдовали почки въ мадерѣ, маседуанъ изъ легюмовъ и гурьевская каша.

Прядильниковъ только тыкалъ вилкой, а ничего путемъ не ѣлъ.

— Одно мы можемъ сказать, — вскричалъ Са^лама-товъ: — что нигдѣ нельзя такъ поѣсть, какъ на святой Руси! Конечно, Парижъ по этой части первое мѣсто: Филипъ, Биньонъ, Бребанъ, Café Anglais, все это — маги и волшебники по части разныхъ сюпремовъ, въ особенности Филипъ. Тонкость, сервировка и комфортъ превыше всякаго описанія. Вы ему говорите: мнѣ нужно обѣдъ, насъ будетъ человѣкъ семь, восемь. Онъ отвѣчаетъ: прекрасно, я сервирую большой обѣдъ, un grand diner, такъ-сказать по первому разряду; стоитъ это триста франковъ, и для него все равно: будетъ-ли васъ восемь человѣкъ, десять и даже двѣнадцать. Ну, предположите, что васъ десять человѣкъ., Выходитъ по тридцати франковъ на рыло. Ну, что такое тридцать франковъ, какихъ-нибудь десять рублишекъ? Что можно имѣть за эти деньги въ богоспасаемомъ градѣ Петербургѣ? а Филипъ отведетъ подъ васъ три комнаты: столовую со всѣми принадлежностями, салонъ и курильную комнату, un fumoir. Обѣдъ въ шесть сервизовъ, не считая оръ девръ’овъ, лафитъ, бургонское и шампанея. Ну, разумѣется, для русскихъ шампанеи недостаточно; но по остальному верхъ комфорта и шика. И знаютъ они свое дѣло, какъ геніальнѣйшіе артисты. Да вотъ хоть бы тотъ же Маньи. Помню, пригласилъ меня обѣдать одинъ французъ, родомъ изъ Бургундіи, говоритъ мнѣ: «я васъ повезу къ Маньи, гдѣ, какъ парижане увѣряютъ, самое лучшее бургонское». Дорогой онъ разошелся на тотъ сюжетъ, что всѣ вообще парижане въ красномъ винѣ, особенно въ бургонскомъ, ни чорта не смыслятъ. Я ему поддакиваю. Ѣхалъ я въ первый разъ къ этому Маньи. Забираетесь вы въ какую-то трущобу. Ресторанчикъ — въ антресоляхъ, низенькій, духота смертельная. Помѣстились мы въ общей залѣ. Угощалъ меня бургундецъ; они на этотъ счетъ въ родѣ русскихъ, — какъ-разъ вломятся въ амбицію, если вы предложите заплатить за свою часть. Бургундецъ заказываетъ обѣдъ и говоритъ мнѣ: «мы начнемъ съ маленькаго винца, франка въ четыре»; но уговоръ былъ пить одно бургонское…

Саламатовъ остановился, проглотилъ нѣсколько ложекъ гурьевской каши, сладко мигнулъ правымъ глазомъ и повелъ себѣ по животу пухлою ладонью. А въ эту минуту въ головѣ Прядильникова топтался вопросъ: «Зачѣмъ онъ мнѣ все это разсказываетъ?» Глаза его полустыдливо были опущены на тарелку, въ которую онъ тыкалъ десертною ложкой, не поднося ее ко рту.

— А сырку какого прикажете? — спросилъ Саламатовъ, пододвинулся къ столу и толкнулъ его своею тушей: — вотъ въ этомъ я французомъ сдѣлался, люблю побаловаться сыркомъ послѣ сладкаго кушанья. Рекомендую вотъ этотъ стильтонъ. Духъ одинъ чего стоитъ! Наконецъ-то и у насъ начали получать камамберъ. Парижане не даромъ прозвали его царемъ сыровъ. Вотъ онъ, откушайте. Кружочекъ маленькій, а толку въ немъ не мало. Особенная какая-то маслянистая пикантность. Онъ въ какихъ-нибудь пять лѣтъ вытѣснилъ всѣ почти сыры.

— Будто-бы? — наивно спросилъ Прядильниковъ.

— По крайней мѣрѣ, въ Парижѣ. Такъ позвольте мнѣ досказать исторію у Маньи и положить вамъ кусочекъ камамбера. Даютъ намъ прекрасный ресторанный обѣдъ: бискъ, соль норманъ, филе шатобріанъ, чудеснѣйшій горошекъ съ крутонами и пулярдку. Мой бургундецъ подзываетъ къ себѣ гарсона, завѣдующаго погребомъ, sommelier, — у нихъ такіе зеленые фартуки вмѣсто бѣлыхъ, — и спрашиваетъ: «какой у васъ высокій сортъ бургонскаго?» Виночерпій отвѣчаетъ: «у насъ есть шам-бертенъ въ четырнадцать франковъ». Бургундецъ приказалъ подать его и говоритъ мнѣ: «посмотримъ, что это будетъ за шамбертенъ!» Приносятъ бутылку со всевозможными предосторожностями, въ корзиночкѣ. Скажу въ скобкахъ, что только у меня и подаютъ такъ вино во всемъ Петербургѣ. Бутылка — почтеннаго вида. Бургундецъ самъ наливаетъ и мы смакуемъ. Мнѣ вино показалось очень хорошимъ, только развѣ слишкомъ пахучимъ; но бургундецъ разсердился, доказывая, что это болтушка, un vin coupe, а не шамбертенъ! Прикаываетъ онъ попросить самого хозяина, Является господинъ Маньи, какъ у Гоголя говорится, «французъ съ открытою физіономіей», въ бѣломъ галстукѣ, и между ними происходитъ слѣдующій діалогъ: «Неужели, спрашиваетъ бургундецъ, это ваше самое лучшее вино?» — «Нѣтъ, отвѣчаетъ Маньи, не самое лучшее, а самое дорогое», и тутъ-же, какъ на ладонкѣ, выложилъ: въ которомъ году онъ его купилъ въ долѣ съ Бребаномъ и Биньономъ и почему онъ не можетъ пускать бутылку дешевле четырнадцати франковъ. «А если, говоритъ, вамъ угодно знать, какое изъ моихъ бургонскихъ винъ самое высокое, то спросите стараго Кортону. Оно всего восемь франковъ бутылка». Онъ даже облизалъ пальчики. Бургундецъ спрашиваетъ кортону. Кортовъ совершенно уконтентовалъ его. Когда подали счетъ, въ счетѣ бутылка шамбертена не значилась, а она ужь была изгажена. Бургундецъ вламывается въ амбицію и опять приказываетъ позвать Маньи. Французъ съ благородною физіономіей разсыпался въ любезностяхъ, говоря, что онъ безмѣрно счастливъ, видя у себя такихъ знатоковъ, и брать деньги за шамбертенъ рѣшительно отказался. Вотъ они чѣмъ берутъ также, и чего у насъ вы не найдете!..

«Зачѣмъ, зачѣмъ онъ все это мнѣ говоритъ?» продолжалъ думать Прядильниковъ, поморщиваясь отъ запаха сыра; онъ смертельно желалъ курить.

— Спору нѣтъ, по всѣмъ этимъ частямъ кулинарнаго искусства Парижъ — эльдорадо! Но и у насъ есть своя поэзія въ богатствѣ и разнообразіи всякаго рода ѣды. Возьмите вы наши коместибли, нашу дичь, множество блюдъ, нарочно устроенныхъ для русскаго желудка. Я въ этомъ отношеніи не переставалъ быть патріотомъ. Вѣдь у пасъ, по этой части, есть самородокъ — геній. Слыхали вы когда-нибудь про Никиту Егорова?

— Нѣтъ, не слыхалъ.

— Это — геніальнѣйшій продуктъ нашей русской почвы. Я его помню простымъ буфетчикомъ изъ вольноотпущенныхъ въ Нижнемъ, въ клубѣ. Тамъ его способности и начали развиваться. Сначала онъ снялъ буфетъ на ярмаркѣ, потомъ выстроилъ цѣлый ресторанъ и тутъ развернулся. Могу васъ увѣрить, что такой роскоши закусокъ вы не найдете въ цѣломъ мірѣ. Подходите вы къ буфету, и громаднѣйшій прилавокъ весь уставленъ. Поэтъ, я вамъ скажу, чистый поэтъ! Столько воображенія у этого человѣка! Возьмите вы одну какую-нибудь кулинарную статью, ну, хоть стерлядь. Вы себѣ представить не можете, что онъ сдѣлаетъ изъ стерляди. Онъ вамъ ее выставитъ и сушеную, и копченую, и маринованную, и залитую масломъ. Изъ дряни изъ какой-нибудь, изъ сушеныхъ карасей онъ сдѣлаетъ такую закуску, что вы языкъ проглотите. А грибы! У него они превращаются въ какой-то фантастическій міръ. Ни одна милютинская лавка, ни Смуровъ, ни Елисѣевъ не добудутъ вамъ одной десятой грибныхъ закусокъ, какія вы находите на прилавкѣ

Никиты Егорова. Теперь онъ снялъ буфетъ въ вокзалѣ Николаевской дороги въ Москвѣ. Боюсь, что испортится тамъ. Н каждый разъ, туда-ли ѣду, оттуда-ли, первымъ долгомъ къ Никитѣ Егорову, по старому пріятельству. Вида онъ колоссальнаго. Я смотрю передъ нимъ щепкой, довольно вамъ. Самъ своихъ закусокъ не ѣстъ и въ лицѣ даже худъ, а чемоданъ втрое больше моего. И я былъ такъ радъ, когда нашелъ у Бедекера, знаете, въ извѣстномъ гидѣ, подробное изложеніе всѣхъ достоинствъ Никиты Егорова, какъ трактирщика и ресторатора. Пора, наконецъ, иностранцамъ знать, что и мы умѣемъ поѣсть. И мы съ нимъ, кого онъ знаетъ по Нижнему, въ патріархальныхъ отношеніяхъ. Я, напримѣръ, питаю къ нему величайшее почтеніе и смотрю на него, какъ на геніальнѣйшаго артиста своего дѣла. Онъ теперь капиталы имѣетъ и большія дѣла ведетъ, а я ему не могу говорить вы. Пріѣдешь, облобызаешься и говоришь: «ну, что, молъ, какъ ты, Никита Егоровичъ, хорошо-ли попрыгиваешь?» И ему ловчѣе, и мнѣ хорошо. И, право, онъ-бы обидѣлся, если-бъ заговорить съ нимъ другимъ тономъ, на вы. Есть такая патріархальность, есть, и даже я вамъ доложу, что…

Саламатовъ остановился, увидавъ въ дверяхъ кабинета женскую фигуру.

— Борисъ! — окликнула она его нѣсколько въ носъ и упирая, пофранцузски, на букву о, какъ это требуется по законамъ свѣтскаго произношенія.

— Ахъ! Надина, тебѣ меня нужно? войди, войди.

Туша Саламатова заколыхалась. Прядильниковъ приподнялся и очень сконфузился. Дама сдѣлала два шага отъ портьеры и остановилась.

Она выказывала ширококостную суховатость. На ея зеленоватомъ лицѣ выставлялся длинный носъ надменнаго вида. Она прищуривала глаза и выправляла себѣ пальцы, ломая ихъ въ различныхъ направленіяхъ.

Наблюдатель, болѣе спокойный, чѣмъ Прядильниковъ, замѣтилъ-бы тотчасъ-же, что Саламатовъ при появленіи своей жены измѣнилъ выраженіе лица и на особый фасонъ засуетился.

— Позволь мнѣ, мой другъ, представить тебѣ нашего почтеннѣйшаго Петра Николаевича Прядильникова, служащаго намъ своимъ талантливымъ перомъ.

Саламатова кивнула и пропустила какой-то неосязаемый звукъ. Прядильниковъ совсѣмъ растерялся и началъ тереть салфеткой подбородокъ. Очки чуть-чуть не спали у него.

— Ты берешь экипажъ? — спросила она, не обращая никакого вниманія на гостя.

— Да, мой другъ, я-бы хотѣлъ, — отозвался Саламатовъ жиденькимъ голоскомъ.

— А, — протянула она: — ты куда-же собираешься?

— Да мнѣ нужно заѣхать въ правленіе и въ министерство, а потомъ прокачусь немного.

— А я сбираюсь пѣшкомъ въ Лѣтній садъ, такъ ты бы за мной туда заѣхалъ.

— Да, да, — заторопился Саламатовъ: — я тамъ недалеко буду.

Она кивнула опять носомъ, такъ что и на долю Прядильникова досталось немножечко, и выплыла беззвучно изъ кабинета.

Саламатовъ сдѣлалъ движеніе къ двери, какъ-бы желая проводить ее, и, по ея уходѣ, не тотчасъ-же пришелъ въ себя.

Прядильниковъ взялся за свою шапченку и началъ что-то картаво бормотать.

— Добрѣйшій Петръ Николаевичъ, такъ пожалуйста, батюшка, скорѣе строчите, а я вызову депешей земца. Онъ и безъ того собирался въ Петербургъ. Послѣ завтра вечеркомъ, такъ часовъ около возьми, жду васъ.

Опять что-то пробормоталъ Прядильниковъ и, подталкивая очки на переносицу, вышелъ изъ кабинета.

VIII.

Медленно спускался Петръ Николаевичъ по широкой, устланной ковромъ, лѣстницѣ. Завтракъ у Саламатова особенно смутилъ его.

«Экій сластолюбъ,» бормоталъ про себя Прядильни-ковъ. «Цѣлую лекцію прочелъ о бургонскомъ, камамберѣ, стерляди и Никитѣ Егоровѣ. Зачѣмъ эта болтовня? Мнѣ этотъ Саламатовъ начинаетъ казаться какимъ-то тузистымъ моншеромъ. Земецъ, говоритъ, а самъ весь ушелъ въ петербургскія аферы. А быть можетъ, и въ самомъ дѣлѣ готовъ сослужить службу настоящимъ земцамъ? И генеральша эта съ носомъ. Экій носъ, почище моего будетъ. Зачѣмъ онъ меня представлялъ? Очень нужно! Она — точно герцогиня нортумберландская какая-нибудь. Кивнула, что твоя Милитриса Кирбитьевна. Нѣтъ, я буду лучше вечеромъ ходить…»

Онъ вышелъ на улицу и инстинктивно усмѣхнулся подъ лучами веселаго солнца.

«Генеральша въ Лѣтній садъ ѣдетъ. Ужь и мнѣ не пойти-ли туда, благо недалеко? Походить хорошенько, устать да и храповицкаго часовъ до девяти; а работищи — страсть.»

Мужественно сталъ Прядильниковъ шлепать по грязи, переходя Моховую и направляясь къ Симеоновскому мосту.

«Алешку-бы взять погулять; онъ, поди, подлецъ, закатился къ этой новой бабѣ. Лютъ! и выдумалъ же фортель: адюльтеръ, говоритъ, я бросилъ, а такъ, говоритъ, начну дѣйствовать, въ разницу».

Прядильниковъ еще разъ вернулся мысленно къ кулинарному разговору за завтракомъ и никакъ не могъ установить должнаго равновѣсія въ окончательномъ сужденіи о Саламатовѣ.

А Саламатовъ, тотчасъ но уходѣ Прядильникова, сталъ приступать къ своему туалету. На немъ была коротенькая жакетка изъ желтаго, точно верблюжьяго, сукна. Животъ уходилъ въ широчайшіе домашніе шаровары изъ такой-же матеріи. Галстуха Саламатовъ у себя въ кабинетѣ не выносилъ. Камердинеръ подалъ ему вицмундирную пару необыкновеннаго изящества. Изъ-за лацкана выглядывала звѣзда. Но и въ этомъ Саламатовъ не смотрѣлъ чиновникомъ. Отложной воротничекъ рубашки, узкій галстучекъ и широчайшій вырѣзъ жилета — все это придавало ему видъ ожирѣлаго бонвивана, но не департаментской особы.

— Иванъ Пантелѣичъ, — сказалъ онъ камердинеру, когда тотъ натягивалъ на него вицмундиръ: — завтра приготовить шитый мундиръ со всею остальною сбруей.

Онъ подошелъ къ зеркалу, взъерошилъ щеткой и безъ того курчавые волосы, прыснулъ духовъ въ носовой платокъ и молодцовато понесъ свое брюхо черезъ залу въ переднюю.

— Барыня ушла? — спросилъ онъ камердинера.

— Ушли-съ.

У подъѣзда его ждала коляска съ парой караковыхъ.

Борисъ Павловичъ Саламатовъ принадлежалъ къ виднымъ особямъ новой зоологіи, народившейся на Руси. Онъ и ему подобные — настоящіе продукты бонапартова режима, только въ русскомъ вкусѣ. Такихъ людей дали цѣликомъ пятидесятые года. Въ это десятилѣтіе выработался ихъ типъ, сложился міръ ихъ интересовъ, позывовъ, инстинктовъ, организовалась вся та эксплуатація, которая нашла въ нихъ своихъ тузовъ.

Борисъ Павловичъ родился въ помѣщичьей семьѣ, не особенно богатой, но болѣе чѣмъ безбѣдной и нехудородной. Маменька своевременно озаботилась о его карьерѣ. Повезли его по двѣнадцатому году въ Петербургъ и отдали въ привиллегированное заведеніе, которое тогда имѣло все обаяніе новыхъ блистательныхъ правъ. Мальчикъ хотя и сталъ покучивать года черезъ три, но на экзаменахъ отвѣчалъ бойко и вообще выказывалъ рѣчистость, ловкость и больше «себѣ на умѣ». Вышелъ онъ девятымъ классомъ и отправился, послуживши немного въ Петербургѣ, въ свою губернію, на видное для молодаго человѣка мѣсто. Въ немъ была своего рода ширь, уживавшаяся гораздо лучше съ тогдашнею размашистою губернскою жизнью. Онъ любилъ осилить дюжину шампанскаго, любилъ лошадей, охоту, безцеремонное пріятельство, вранье съ барынями. Закваска помѣщичьяго дитяти залегала въ него раньше всѣхъ другихъ. Но Борисъ Павловичъ былъ не такой человѣкъ, чтобы опуститься и заглохнуть въ губернской жизни. Онъ только выжидалъ. Въ Петербургѣ на тѣ же средства и въ мелкихъ должностяхъ (а тогда, кромѣ службы, не было никакихъ рессурсовъ) онъ жилъ бы въ пять разъ хуже. Предаваясь губернскому привольному житью, Борисъ Павловичъ сохранялъ связь съ Петербургомъ, и не дальше, какъ черезъ два года, женился тамъ на дочери военнаго сановника, сухой, некрасивой и злючкѣ. Бракъ этотъ обезпечивалъ ему дальнѣйшій ходъ въ столицѣ, когда онъ найдетъ минуту удобною для переселенія въ Петербургъ. Женатый Борисъ Павловичъ жилъ открыто, объѣдался, душилъ шампанское, игралъ въ палки по крупной, занимался собачнпчествомъ. Всѣ его любили, въ особенности холостые люди. Онъ не отставалъ отъ нихъ въ кутежахъ; но у него въ домѣ царствовало благочиніе. Супруга сразу подчинила его домашнему контролю, въ особенности по части велпкосвѣтскости и бонтона. Сидя около нея въ своей гостиной, Борисъ Павловичъ дѣлался тихонькимъ, не иначе говорилъ какъ по-французски, и только за обѣдомъ пемного распускался. Онъ получалъ почти каждый день головомойки въ тиши алькова и никогда противъ нихъ не протестовалъ. Такъ прошло два-три года. Разразилась севастопольская буря. Борисъ Павловичъ надѣлъ ополченскій мундиръ и тотчасъ же очутился адъютантомъ у одного изъ самыхъ видныхъ начальниковъ ополченія. Уже и тогда нажилъ онъ себѣ брюшко. Наружность его была самая неподходящая, даже къ армяку ополченскаго адъютанта. Распорядительностью же и ловкостью по части личныхъ сношеній Борисъ Павловичъ отрекомендовалъ себя такъ, что прямо изъ похода, который его не довелъ, однако, до Севастополя, онъ очутился на самомъ видномъ мѣстѣ по своему вѣдомству, какое только человѣку его лѣтъ можно было занимать. Вотъ тутъ-то, въ послѣдніе годы «бонапартова десятилѣтія», нашелъ Борисъ Павловичъ свою стихію, далъ надлежащее развитіе всѣмъ органамъ своего многояднаго организма. Тутъ только показалъ онъ, что можетъ пстый сынъ своего десятилѣтія произвести для процвѣтанія собственной особы. Русскимъ обществомъ завладѣла промышленная эпидемія. Акціонерныя компаніи и всякаго рода товарищества полѣзли, какъ грибы. Борисъ Павловичъ, не бывши никогда промышленникомъ, оказался самымъ способнымъ человѣкомъ для пусканія въ ходъ разныхъ предпріятій. Какъ законникъ, излагающій бойко всякое дѣло и устно и письменно, выхлопатывалъ онъ все, что нужно, въ административныхъ сферахъ; какъ человѣкъ со связями, онъ зарекомендовывалъ предпріятіе вездѣ, гдѣ нужно, и въ свѣтѣ, и у денежныхъ людей. Къ концу пятидесятыхъ годовъ онъ былъ уже директоромъ нѣсколькихъ обществъ, а супруга тянула своего Бориса по іерархіи блистательныхъ званій, и до тѣхъ поръ не успокоилась, пока его переды и зады не скрылись подъ золотымъ шитьемъ. Дѣятельность Бориса Павловича изумляла даже самыхъ стойкихъ дѣльцовъ. По своему оффиціальному положенію, онъ пользовался кредитомъ способнѣйшаго чиновника и въ каждомъ изъ предпріятій, гдѣ онъ былъ администраторомъ, въ немъ души не чаяли и считали главнымъ воротилой. Мало того, онъ не пренебрегалъ никакими дѣлами и, за десять лѣтъ до нарожденія на Руси адвокатства, явился умѣлымъ ходатаемъ по всевозможнымъ вѣдомствамъ и родамъ дѣлъ. Эту часть своей огромной дѣятельности онъ приличнымъ образомъ маскировалъ, иначе его супруга слишкомъ точила-бы его своими аристократическими нотаціями. Все умѣлъ соглашать Борисъ Павловичъ и пи одна его доходная статья не становилась въ ущербъ другой. А сумма, доставляемая этими доходными статьями, росла не по днямъ, а по часамъ. Борисъ Павловичъ могъ съ истиннымъ самоудовлетвореніемъ сказать, что онъ своимъ личнымъ умѣньемъ добываетъ себѣ процентъ съ многомилльоннаго капитала. Ему бы, пожалуй, даже и не повѣрили люди, хорошо его знающіе, еслибы онъ показалъ годовой итогъ всѣхъ своихъ получекъ. И не смотря на это, Борисъ Павловичъ еле-еле сводилъ концы и очень часто зарывался. Кутила преобладалъ въ немъ надъ всѣмъ остальнымъ. Спустить нѣсколько десятковъ тысячъ было ему втрое легче, чѣмъ заработать ихъ. Претензіи супруги и собственная любовь къ комфорту заставляли жить совершенно соотвѣтственно своимъ расшитымъ передамъ и задамъ. А остальное довершали инстинкты барина, не имѣющаго никакого другаго завѣта, кромѣ услажденія своей утробы. И въ Петербургѣ Борисъ Павловичъ давалъ ходъ позывамъ и аппетитамъ; за-границей-же предавался колоссальному разгулу. Разсказывали, что, просадивши гдѣ-то въ Висбаденѣ или въ Монако тысячъ сто франковъ, онъ попалъ въ Парижѣ въ какой-то гостепріимный домъ, гдѣ хороводился цѣлыя двѣ недѣ іи и гдѣ каждый день стоилъ ему отъ трехъ до шести тысячъ франковъ. Супругу свою онъ не любилъ возить за-границу и отдѣлывался нѣжными подарками… Иногда приходилось совсѣмъ плохо, и даже по одной исторіи Борисъ Павловичъ чуть не сковырнулся, но тотчасъ же вышелъ сухъ изъ воды, хотя и запылилъ немножко свою чиновничью бѣлоснѣжность. Года два — три онъ вообще какъ-то постушевался. Россія заболѣла новымъ пароксизмомъ промышленной лихорадки. Желѣзнодорожное дѣло стало животрепещущимъ нервомъ русской дѣйствительности. Такіе люди, какъ Борисъ Павловичъ, опять расправили крылья и очутились настоящими хозяевами житейской арены. Размѣры предпріятій удесятерились; легкость, съ какою милліоны начали попадать къ карманы дѣльцовъ новаго сорта, сдѣлалась почти баснословною. Въ одинъ прыжокъ простой смертный могъ превратиться чуть не въ индійскаго набоба. На первомъ планѣ стояли: умѣнье, ловкость, изворотливость, дерзость. Какъ же Борису Павловичу было не пуститься въ новый водоворотъ, когда онъ видѣлъ, что всякая мелюзга, неимѣющая ни его блестящихъ способностей, ни его многолѣтней практики, не за понюхъ табаку добывала милліоны? Онъ сейчасъ же распозналъ, кто нырнетъ глубже другихъ, и сдѣлался необходимымъ человѣкомъ для нѣсколькихъ желѣзнодорожныхъ міровъ. Ждала его и другая арена — биржа. Она впервые овладѣла всѣмъ деньгостремительнымъ русскимъ людомъ въ такихъ европейскихъ размѣрахъ. Борисъ Павловичъ не могъ ограничиться ролью простаго биржевика, полегонечку спекулирующаго своими фондами. Онъ былъ капиталистомъ. Сквозь его пухлые пальцы деньги протекали, какъ вода. Ему открывалась широкая дорога баржевой агитаціи. Тутъ онъ еще разъ показалъ себя. Онъ сдѣлался воротилой въ цѣломъ биржевомъ ульѣ, гдѣ мастерили всевозможные финансовые эффекты. Въ теченіе цѣлаго года Борисъ Павловичъ, какъ гоголевскій «Утѣшительный», имѣлъ въ рукахъ своихъ «ключъ рисунка» и заработывалъ страшныя деньги помощью своихъ «зайцевъ». Конечно, и это сорвалось; но широкая желѣзнодорожная струя продолжала течь и давать пищу его дѣловому воображенію и возрастающей ловкости. Самому въ концессіонеры Борису Павловичу не удалось попасть; но паи имѣлъ онъ, гдѣ только было возможно. Онъ оставался попрежнему ходатаемъ по крупнымъ дѣламъ, и распустившаяся махровымъ цвѣткомъ адвокатура не дѣлала ему опасной конкуренціи. У него оставалась своя спеціальная практика, въ которой не произносятъ въ окружномъ судѣ рѣчей, а имѣютъ интимные кабинетные разговоры. И въэтой спеціальности Саламатовъ ничѣмъ небрезговалъ и успѣвалъ всюду, приводилъ въ восторгъ своихъ кліентовъ и поражалъ ихъ своею дѣловою изобрѣтательностью.

Жирное тѣло достигло крайняго предѣла ожирѣнія. Инстинкты обратились въ навыки. Борисъ Павловичъ не могъ уже попрежнему проводить за работой трое сутокъ сряду. На сластолюбіе и чревоугодіе шло цѣлыхъ полдня. Деньги тратилъ онъ все съ тою же быстротой; но супруга дѣлалась все уксуснѣе, и Борисъ Павловичъ все больше и больше плоховалъ въ супружескихъ стычкахъ. Все, что ей было извѣстно въ доходахъ мужа, она подвергала контролю, и Борисъ Павловичъ долженъ былъ скрывать отъ нея многія свои дѣла и дѣлишки для того, чтобы округлять суммы своихъ «карманныхъ денегъ».

Прядильникова Саламатовъ помнилъ по первой акціонерной эпохѣ, и когда ему понадобился такой именно техническій полемизаторъ, онъ сумѣлъ отыскать его и втянуть въ цѣлую агитацію. Съ нимъ онъ имѣлъ особый тонъ дѣльности съ оттѣнкомъ земскаго патріотизма и только сегодня за гурьевской кашей и смакованіемъ винъ перепустилъ мѣру чревоугодія.

IX.

Алеша Карповъ не хвастался Николаичу. По приведеніи себя въ блистательный видъ, онъ взялъ извощика, завернулъ въ кондитерскую Фаие, купилъ тамъ коробку конфектъ и поѣхалъ въ Милліонную.

Онъ нимало не задумался войти въ подъѣздъ дома съ извѣстнымъ ему нумеромъ. Также смѣло спросилъ онъ у швейцара:

— Въ какомъ номерѣ живетъ госпожа…

И онъ умышленно протянулъ это слово.

— Г-жа Бѣлаго? — отозвался швейцаръ.

— Да, — отвѣчалъ Карповъ, рѣшивши, что ему нужно именно г-жу Бѣлаго.

— Пожалуйте, въ бель-этажъ, налѣво.

Пальто свое Карповъ отдалъ швейцару и по богатой лѣстницѣ поднялся на первую площадку. Швейцаръ въ это время позвонилъ, и дверь отворилась предъ Карповымъ, какъ-бы сама собою.

— Г-жа Бѣлаго у себя? — спросилъ онъ весело, увидавъ передъ собой маленькаго грума въ коричневой курточкѣ со шнурками.

— У себя-съ, — отвѣтилъ мальчикъ, оправляя свой бѣлый галстухъ. — Какъ объ васъ доложить?

Карповъ вынулъ карточку и написалъ на ней подъ своею фамиліей: «имѣетъ вручить вамъ нѣчто».

Грумъ попросилъ его въ гостиную. Войдя въ нее, Алексѣй Николаевичъ улыбнулся. Воздухъ салона показался ему самымъ располагающимъ къ продѣлыванію сценъ любовнаго содержанія.

Его не заставили долго ждать. Свистъ шелковаго платья послышался за трельяжемъ. Быстрымъ движеніемъ руки Карповъ раздѣлилъ двѣ пряди своей бороды, обернулся на каблукѣ и отвѣсилъ низкій поклонъ.

Передъ нимъ стояла вчерашняя блондинка, въ черной кружевной косынкѣ, накинутой на шиньонъ, въ ярко-красномъ корсажѣ и темной, приподнятой сзади юпкѣ.

— Позвольте мнѣ, — заговорилъ Алексѣй Николаевичъ, не мѣняя почтительной позы: — возвратить вамъ вашу собственность.

— Какую? — спросила г-жа Бѣлаго, оглянувъ Карпова съ ногъ до головы.

Онъ протянулъ къ ней коробку съ конфектами.

— Я нашелъ ее вчера на подъѣздѣ кондитерской и разсудилъ, что обронили ее вы.

— Я? ха, ха, ха!… Да это прелестно!

Она сѣла на диванъ и рукой пригласила Карпова.

Онъ, все еще съ коробкой въ протянутой рукѣ, сѣлъ возлѣ нея и, скорчивши жалобную мину, проговорилъ:

— Я, право, не виноватъ. Прикажите получить.

Въ это время они глазами поняли другъ друга.

— Такъ вы увѣрены, — заговорила она: — что я вчера обронила эту коробку?

— Помилуйте, на подъѣздѣ.

— Хорошо, хорошо. Вы — смѣлый, я это очень люблю. Теперешніе молодые люди такія мокрыя курицы.

— Да какая-же смѣлость, — продолжалъ все такъ же жалостно Алексѣй Николаевичъ.

— Очень смѣлый и ловкій. Вчера вы меня спросили: гдѣ я живу, такъ серьезно, что я совершенно машинально отвѣтила вамъ. Молодецъ!

Они пристально глядѣли другъ на друга и многозначительно улыбались. Смѣлый брюнетъ уже нашелъ лазейку въ широкое сердце блондинки и самъ съ нескрываемымъ удовольствіемъ оглядывалъ всѣ ея контуры.

— Вы курите? — спросила опа, предлагая ему папироску.

Карповъ закурилъ, и тотчасъ-же, какъ ни въ чемъ не бывало, подсѣлъ къ ней очень близко.

— Неужели вы постоянно живете въ Петербургѣ? — спросила она.

— Почти-что постоянно. А что?

— Да какъ-же я васъ нигдѣ не встрѣчала.

— Это отъ того, — началъ шутовскимъ тономъ Алексѣй Николаевичъ: — что я спасался; а теперь хочу наверстать.

— Спасались? Это такъ на васъ похоже. Вы теперь на все лѣто здѣсь?

— Да, собираюсь на дачу.

— Куда?

— Да не знаю еще. А вы куда?

— Хотите быть моимъ жильцомъ? Я огромный домъ нанимаю.

— Еще-бы! Но позвольте мнѣ спросить васъ: какъ ваше имя и отчество? Я вчера, какъ только взглянулъ на васъ, сеичасъ-же рѣшилъ, что вы русская.

— А меня всѣ принимаютъ за нѣмку.

— Кто-же можетъ впадать на такую ересь?! Въ васъ — вся роскошь русской женщины.

— Батюшки, какая восторженность! Вы не литѳраторъ-ли?

— Что вы бранитесь!

— Какъ бранюсь?

— Да, какъ-же, сочинителемъ обзываете. Я грѣшу тайкомъ отъ самого себя. Только не въ стихахъ.

— Ну, я и говорю вамъ, что вы навѣрно литераторъ. Если-бы вы служили, у васъ-бы не было такой чудной бороды.

Карпову сдѣлалось уже совсѣмъ ловко.

— Такъ какъ-же васъ зовутъ? — спросилъ онъ, схватывая тонкую бѣлую руку съ длинными пальцами, которая какъ-то сама собою протягивалась къ нему.

— Акулина!

— Не можетъ быть.

— Лукерья!

— Пустяки.

— Хотите правду?

— Требую.

— Авдотья.

— Такъ и зналъ!

— Какъ, вы смѣли принять меня за Авдотью?

— Помилуйте, да это прекрасное русское имя. Вольно-же вамъ произносить его такъ. А вы скажите Евдокія. Вся пикантность заключается въ томъ, что я тотчасъ-же сказалъ себѣ вчера: эту даму зовутъ не Кристина Карловна и не Амалія Андреевна, а Прасковья Матвѣевна или Авдотья Степановна.

— Ай да угадчикъ! Вѣдь меня въ самомъ дѣлѣ зовутъ Авдотьей Степановной.

— А меня зовутъ просто Алешей.

— Такъ, съ перваго слова Алешей?

— Да, Алешей.

— Ну, будь по-вашему. Вѣдь, вамъ-бы, Алеша, слѣдовало оба уха до крови надрать…

— Да вѣдь вы сами говорите, что любите смѣлыхъ юношей. Ну, такъ и запишемъ, что юноша смѣлъ; а теперь, вотъ въ настоящую минуту, этому юношѣ очень легко и пріятно, и если вы не выгоните, онъ способенъ остаться здѣсь до скончанія вѣка.

— Я этому юношѣ скажу, что онъ выбралъ для своего визита не совсѣмъ подходящій часъ. Пріѣзжай онъ двадцатью минутами позднѣе, его-бы и совсѣмъ не приняли.

— А развѣ насталъ часъ Бразпльянца?

— Ха, ха, ха!… какого Бразильянца?

— Его ждете?

— Кого?

— Ну, самого?

И они оба разразились смѣхомъ.

Въ передней раздался звонокъ. Карповъ вскочилъ съ мѣста и сдѣлалъ трусливую гримасу.

— Бразильянецъ? — трагическимъ шепотомъ спросилъ юнъ.

— Да, — такъ-же отвѣтили ему.

— Прикажете провалиться въ тартарары?

— Струсили?

— Чтобъ я струсилъ! Представьте меня, какъ зубного врача.

— Ха, ха, ха!.. Ни представлять я васъ не буду, ни проваливаться вамъ не слѣдуетъ, а посидите вотъ тамъ, въ кабинетикѣ, минутъ десять, не больше.

— Въ кабинетѣ? — спросилъ все тѣмъ-же шепотомъ Карповъ, изображая на лицѣ своемъ комическій ужасъ.

Но, вмѣсто всякаго отвѣта, его взяли за плечи, повернули и тихонько вытолкнули за портьеру, позади которой онъ очутился въ миніатюрномъ женскомъ кабинетѣ, гдѣ и растянулся преспокойно на кушеткѣ.

Алексѣй Николаевичъ чувствовалъ себя болѣе, чѣмъ въ своей тарелкѣ. Онъ затѣялъ веселый пале-рояльный водевиль. Молодость подсказывала ему въ эту минуту всякій эротическій вздоръ. Бразильянецъ представлялся ему въ видѣ французскаго актера Лемениля и онъ далеко былъ не прочь сдѣлаться дѣйствующимъ лицомъ въ какомъ-нибудь любовномъ скандальчикѣ. Авдотья Степановна была какъ-разъ та особа, которую онъ вчера проектировалъ. Оказывалось, что она и добродушнѣе, и умнѣе, и игривѣе послѣдней барыни, доѣзжавшей своей любовью петербургскаго Алкивіада. Сейчасъ-же явился и комическій бра-зильянецъ, совершенно достойный того, какъ его будутъ дурачить. Отношеній къ Авдотьямъ Степановнамъ Карповъ никакъ не могъ считать за «адюльтеръ» и поздравлялъ себя съ тѣмъ, что такъ удачно началъ второй періодъ женолюбія.

Въ гостиной послышался скрипъ тяжелыхъ шаговъ и, вслѣдъ за тѣмъ, громкій желудочный голосъ. Діапазонъ этого голоса спалъ чрезъ нѣсколько секундъ. Карповъ, лежа на кушеткѣ, догадался, что Бразильянцу приказано говорить тише, что пале-рояльская сцена уже началась. Послышалось что-то похожее на паденіе какого-то тѣла, смягченное ковромъ.

«Опускается на колѣна,» разсмѣялся про себя Карповъ, «должно быть изъ грузныхъ. А у нея, разумѣется, мигрень, и она сейчасъ-же его вытуритъ».

Опять раздался шумъ, но другаго рода: съ силой отодвинули кресло. Мужской голосъ продолжалъ гудѣть.

— Убирайся! — вдругъ вырвалось у Авдотьи Степановны.

«Такъ и есть!» разсмѣялся про себя Карповъ.

Опять шумъ, точно какая-то туша поднимается съ полу.

— Борька! — сердито взвизгиваетъ Авдотья Степановна.

«Такъ его и надо,» поддакивалъ про себя Карповъ, «подпусти, матушка, нервовъ, подпусти, чтобы онъ чувствовалъ на себѣ тяжесть бразильянскихъ роговъ. Небольшую-бы истерику еще, съ задираніемъ рукъ».

Въ гостиной все стихло. Послѣ маленькаго гула, произведеннаго мужскимъ голосомъ, тяжелые шаги со скрипомъ стали удаляться къ передней.

Карповъ расхохотался и вскочилъ съ кушетки. Пале-рояльный эпизодъ произведенъ былъ по всѣмъ правиламъ искусства.

Портьеру приподняли. На порогѣ стояла Авдотья Степановна и плутовски улыбалась.

— Обращенъ въ бѣгство? — спросилъ Карповъ.

— И запрещено ему являться до послѣ-завтра.

— Такъ вотъ вы какъ прикрутили Бразильянца.

— Еще-бы! Этакій уродъ и лѣзетъ съ нѣжностями среди бѣла дня. Я, говоритъ, на минуточку къ тебѣ залетѣлъ, а меня жена дожидается въ Лѣтнемъ саду. Ну, говорю, и ступай, лобызайся съ ней. Такой вѣшалки еще Господь Богъ не производилъ другой. Однимъ носомъ выудитъ какого-угодно карася.

Карповъ протянулъ руки къ Авдотьѣ Степановнѣ, ввелъ ее въ кабинетикъ и посадилъ на кушетку.

— Бразильянецъ опускался на колѣни? — спросилъ онъ, цѣлуя обѣ руки.

— Бухнулся такъ, что и встать не могъ.

— Позвольте и мнѣ, геніальнѣйшая Авдотья Степановна, опуститься на оба колѣна.

Карповъ получилъ легкій поцѣлуй въ лобъ. Пале-рояльная сцена кончилась такъ, какъ ей слѣдовало кончиться..

Минутъ черезъ десять они хохотали, болтая взапуски.

— Я отъ васъ не уйду, — говорилъ Карповъ: — прежде, нежели вы мнѣ не разскажете по порядку своей исторіи. Для меня это первое дѣло.

— Вы ихъ записываете, что-ли, въ книжечку?

— Да-съ, веду списочекъ.

— Исторію вамъ мою? Она таки не изъ простыхъ. Я родилась на Волгѣ.

— Такъ и есть, — прервалъ Карповъ.

— Что такое?

— Я и это угадалъ. Словомъ, дѣва русская.

— Какая дѣва, ужь цѣлая баба. А вы, коли хотите слушать, такъ не перебивайте. На Волгѣ я родилась. Отецъ торговалъ мукой. Дѣла имѣлъ на милліоны. Меня отдали въ институтъ, въ Казани. Мать умерла, какъ я еще дѣвчонкой была. Насъ всего двое дѣгей осталось, братъ да я. Ну, училась, сдѣлалась барышней, училась хорошо, съ медалью вышла. И какъ только вылетѣла изъ института, такъ меня и подцѣпилъ сейчасъ уланъ. Мы сами-то жили въ Чистомъ Полѣ, а онъ въ уѣздѣ, помѣщикомъ былъ. Сильно я въ него втюрилась. Приданаго за мной дали тысячъ, что-ли, двѣсти, а то и больше, — я тогда еще была такъ глупа, что счету деньгамъ не знала, даромъ-что училась геометріи въ институтѣ. Мой уланъ и протеръ глаза этимъ денежкамъ. Хороводились мы съ нимъ и въ уѣздѣ, и въ Москвѣ года три. Сталъ онъ играть. Приданое мое утекло, а тамъ и его имѣньишко продали. Хорошо еще, что дѣтей у насъ не было. Въ Москвѣ онъ взялъ да и скрылся. Вотъ тутъ я и узнала жизнь. Отца-то уже не было въ живыхъ; а братецъ курилъ почище моего муженька, такъ курилъ, что когда я осталась одна, безъ копѣйки, отъ него я ничѣмъ не могла разживиться. А черезъ нѣсколько мѣсяцевъ и онъ волею Божіею помре. Доходила я до самой крайности, кромѣ огурцовъ и крутыхъ яицъ другой пищи не ѣла. Подвернулся студентикъ, такой-же горемыка, и говоритъ мнѣ: идите-ка вы въ бабушки.

— Въ какія бабушки? — удивленно спросилъ Карповъ.

— Въ повивальныя; а то въ какія-же? — Я послушалась. Начала учиться, разумѣется, впроголодь. Всякими изворотами пробилась я до экзамена. А съ экзамена подцѣпила перваго своего покровителя. Докторъ былъ со звѣздой и большими капиталами, старый холостякъ. Мнѣ мое голодное житье такъ опостылѣло, такая на меня напала злость, что я начала этого старца обработывать, точно я этимъ дѣломъ весь свой вѣкъ занималась. Акушерство мое было только для близиру, отводъ одинъ. Такъ прожила я года три — четыре; а покровитель-то мой отправился въ Елисейскія. Онъ меня на ноги поставилъ. Послѣ его смерти я огурцовъ и крутыхъ яицъ больше ужь не ѣла. Я имѣла свой салонъ. Захотѣлось мнѣ заграницу, разумѣется, не на свои деньги. Охотники нашлись, прокатились со мной по разнымъ мѣстамъ, а послѣ того перебралась я сюда.

— И изловляли Бразильянцевъ?

— Да, смѣлый юноша, изловляла разныхъ уродовъ. А тутъ какъ-разъ, точно для меня, развелось денежныхъ людей — лопатами загребай. Дорожки желѣзныя больно ужь всѣхъ разбередили, и такіе полѣзли денежные тузы; лѣтъ-то пять тому назадъ у него и лица-то не было человѣческаго, а теперь передъ нимъ и бѣлая фуражка пасуетъ. Лучшаго времени не можетъ быть для женщинъ съ разсудкомъ…

Авдотья Степановна подняла голову, взглянула привѣтливо на Алексѣя Николаевича и добавила:

— Вотъ моя исторія.

— Да вы прелесть! — вскричалъ Карповъ, тряся ее за обѣ руки. — Вы удивительный типъ. Никогда я не слыхалъ ни отъ одной женщины такой смѣлой исповѣди. А чувствую, что вы не-удалялись отъ истины ни въ одномъ словѣ.

— Изъ-за чего-же, скажите на милость? Мы такъ скоро поняли другъ друга. Во мнѣ вы не обманулись. Такъ неужели я стала-бы жантильничать и нести вамъ всякую ерунду? Знаю я такихъ барынь: салонъ держатъ, дѣтей при себѣ воспитываютъ, гувернантки всякія и компаньонки. Въ маскарадѣ подцѣпитъ такая барыня молодаго гусарика или пріѣзжаго, съ визитами позволитъ къ себѣ явиться, а тамъ и начнетъ ему отчитывать про свои супружескія несчастія. Иной разъ и совсѣмъ никакого супруга не имѣется, а то такъ супругъ прогналъ ее за скандалъ или съ нея получаетъ помѣсячно за то, что паспортъ ей на жительство высылаетъ. И смѣхъ, и грѣхъ! Хотите, я вамъ всѣхъ этихъ барынь пересчитаю. Я еще не довольно глупа, чтобы имъ подражать. Если мнѣ захочется кого поддѣть, я это сдѣлаю безъ всякихъ рацей.

— Преклоняюсь, преклоняюсь! — вскричалъ Карповъ и привлекъ къ себѣ Авдотью Степановну.

Они, какъ ни въ чемъ не бывало, перешли на «ты».

— Я у тебя твоей исторіи не спрашиваю, — говорила Авдотья Степановна, расправляя бороду Карпова. — Я вижу, кто ты, и знаю, что мнѣ съ тобой будетъ очень весело; а надоѣдимъ мы другъ другу, церемониться не станемъ и разойдемся.

— Ты знаешь, какъ сказалъ Лермонтовъ:

«Разлука будетъ безъ печали».

— Топиться не будемъ, извѣстное дѣло. Вотъ ты сейчасъ пришелъ, увидѣлъ и побѣдилъ. А попробовалъ-бы другой такъ явиться, съ коробочкой конфектъ, я-бы ему отпѣла. И моего брюхана смѣшно окрестилъ. Бразильянецъ онъ и есть.

— А гдѣ ты его подцѣпила?

— Самъ навязался. Я съ нимъ третій годъ живу. Онъ самъ капиталовъ не имѣетъ, но ловокъ, какъ чортъ, и деньги для него все равно, что щепки. Коли съ умомъ дѣйствовать, то отъ него больше наживы, чѣмъ отъ любаго милліонщика.

— А нравомъ каковъ?

— Пузырь — одно слово. Все у него ушло въ утробу его, и голова работаетъ на эту утробу. Умный человѣкъ, иной разъ и веселый, да больно ужь плутъ, только тѣмъ и занимается, что морочитъ людей, а деньжишки свои всаживаетъ во всякія безобразія. Вѣдь, кажется, баринъ, и въ чинахъ, и всегда съ тузами водился, а безобразникъ, что твой купеческій самодуръ. Теперь онъ еще какъ-то ноосѣлъ, особливо съ тѣхъ поръ, какъ мы его въ два жгута приняли.

— Кто-же это мы?

— Законная супруга и я. Онъ ее смерть боится; она рода сановнаго и съ ней нельзя разойтись, изъ-за дѣловъ его. Та ему голову-то мылитъ, мылитъ, а потомъ и я начну. Такую поероху задамъ, что онъ у меня цѣлую недѣлю на колѣняхъ ползаетъ. До меня онъ ужь больно за-границей блудилъ. Оттуда его приходилось выручать. И теперь прорываетъ, куда-нибудь съ француженкой закатится и ввалится ночью пьяный-распьяный. Вотъ я теперь съ нимъ и взяла манеру. Теперь ужь онъ у меня не смѣетъ позднѣе такого-то часу являться, особенно при мухѣ. Ты думаешь, я его ублажаю? Какъ-бы не такъ. Все дѣло я съ нимъ на чистоту веду. Трезвый онъ или пьяный, я ему говорю всегда то-же самое: «тебѣ женщина нужна, а мнѣ деньги. И какъ ты тамъ съ француженками ни хороводишься, а все ко мнѣ вернешься, потому что всѣ твои француженки моего мизинца не стоятъ. Если-бы у васъ, скотовъ, деньги-то были не мошенническія, такъ вы-бы не кидали радужныя ассигнаціи на всякую дрянь. Всѣмъ вашимъ француженкамъ — грошъ цѣна; только не думайте, что мы глупѣе ихъ. Мы тоже себѣ цѣну знаемъ!» И такъ я его теперь вышколила, что онъ безъ меня никакого дѣла не начинаетъ. Намедни я ему говорю: «смотри, Борька, не профер-шпилься. Ты вотъ на биржѣ долго не продержался, отъ того, что слишкомъ ужь густо пустилъ разную механику. Ты меня слушайся. А очень зарвешься, все сразу можетъ рухнуть, и я тогда твою красную рожу отставлю отъ своей особы и довольствуйся твоею долгоносою вѣшалкой. Ей вѣдь нужно, чтобы мужъ ея въ расшитомъ мундирѣ ходилъ; а ты какъ сильно проворуешься, тебя изъ службы-то выгонятъ».

— И все это онъ выслушиваетъ?

— Какъ еще! Онъ когда нюни-то свои распуститъ, кричитъ: «Дуня, изъ тебя вышелъ-бы геніальнѣйшій спекуляторъ!» Ну, я и пользуюсь этимъ. Чуть какое дѣло онъ покрупнее начнетъ устраивать, я сейчасъ ему: «мнѣ-де подавай могарычъ, пай, что-ли, или единовременно, потому-де я тебя на путь истинный наставляю».

— Да ты магъ и волшебникъ! — вскричалъ вдругъ Карповъ и тутъ-же, взявшись за часы, спросилъ: — а ты голода не чувствуешь?

— Какъ не чувствую, обѣдать пора. Ты у меня оставайся.

— А если-бъ я тебѣ предложилъ отпраздновать наше знакомство за городомъ, ins Grüne?

— Гдѣ-же?

— Гдѣ-нибудь. Теперь и на островахъ ужь все въ зелени. Ты-бы мнѣ свою дачу показала.

— Идеяі — откликнулась Авдотья Степановна и приласкала еще разъ бороду Алексѣя Николаевича.

Минутъ черезъ десять они оба выходили въ переднюю. Грума Авдотья Степановна съ собой не взяла. У подъѣзда стояла двухмѣстная осьмирессорная карета.

— Позволь еще одинъ маленькій вопросъ, — сказалъ Карповъ, опуская стору каретнаго окна: — вѣдь Бразильянецъ догадался-же, что кто-нибудь у тебя былъ?

— Это какъ? — спросила Авдотья Степановна.

— Да вѣдь мое пальто… да, бишь, я его оставилъ внизу.

— Ты и тутъ поступилъ какъ умница; но если-бъ тs и снялъ въ передней, оно сейчасъ повѣшено было-бы особо. Мой мальчикъ, его зовутъ Карлушей, понятливъ, какъ обезьяна.

Восьмпрессорная карета покатила къ Троицкому мосту.

X.

Петербургская бѣлая ночь начала уже сливаться съ зарей. Двойственный бѣлесоватый свѣтъ полегоньку вытѣснялъ свѣтъ небольшой лампочки, подъ которой Прядильниковъ, согнувшись въ три погибели, писалъ мелкимъ, связнымъ почеркомъ. Около него, на столикѣ, стоялъ большой чайникъ и стаканъ съ недопитымъ чаемъ. На блюдечкѣ и кругомъ на полу валялись окурки папиросъ. Землистый цвѣтъ лица Петра Николаевича превратился въ мертвенно-блѣдный. Круги около глазъ расширились и смотрѣли глубокими впадинами. Волосы спадали на лицо. Онъ тяжело дышалъ, двигая правою рукой съ необычайною быстротой. Видно было, что онъ внутренно горячится и кого-нибудь «исчекрыживаетъ».

Только и слышался въ комнатѣ скрипъ пера вперемежку съ отрывистымъ дыханіемъ. Каждыя пять-шесть минутъ Прядильниковъ прерывалъ работу и отхлебывалъ изъ стакана холодный, крѣпкій чай. Ему хотѣлось докончить этою-же ночью или, лучше сказать, этпмъ-же разсвѣтомъ.

Безостановочно писалъ онъ болѣе десяти минутъ и не замѣчалъ, какъ въ дверь вошелъ Алеша, пододвинулся къ столу и смотрѣлъ на него съ блуждающею улыбкой.

— Сизифъ! — раздалось надъ головой Прядильникова.

Петръ Николаевичъ нервно вздрогнулъ и пугливо окликнулъ:

— Кто тутъ?

— Сизифъ! — повторилъ Карповъ, все съ тою-же блуждающею улыбкой. — Приказано тебѣ ворочать камень, ну ты его и ворочаешь. Вкатишь ты его на гору, а онъ оттуда бухъ! Ты его опять наверхъ, а онъ трахъ! И такъ до скончанія вѣка. Умно!

— Откуда ты, Алешка? Да ты, кажется, урѣзалъ!

— Урѣзалъ я весьма умѣренно и однихъ только благороднѣйшихъ напитковъ. А ты — Сизифъ, и кромѣ перекатыванія камня сверху внизъ ничего ты путнаго изъ своей жизни не сдѣлаешь.

— Ступай спать, — сказалъ ворчливо-отеческимъ тономъ Прядильниковъ, оглядывая нѣсколько румяное лицо своего Алеши. — Алкивіадъ ты этакій безпутный!

— Ну, что-жь, что Алкивіадъ? Ты, чай, помнишь у Майкова:

«Были тутъ послы, софисты,

«И архонты, и артисты;

«Онъ рѣчами овладѣлъ,

«Хохоталъ надъ мудрецами

«И безумными глазами

«На прекрасную глядѣлъ».

Слышишь: надъ мудрецами хохоталъ и надъ тобой въ томъ числѣ, какъ подобаетъ истинному цѣнителю земной юдоли. Ты божья коровка, а работаешь на пауковъ. Мудрецы собирались у кого? У Фрины. А съ кѣмъ она надъ ними хохотала? Все съ тѣмъ-же Алкивіадомъ. Ты вотъ всю ночь корпѣлъ, а я жилъ, какъ эллинъ. А кто изъ насъ мудрѣе? Хочешь ты прослушать, такъ я тебѣ это какъ на ладонкѣ выложу.

— Ступай дрыхнуть! Мнѣ докончить нужно.

— Симеонъ Столпникъ! Ты хоть-бы о томъ подумалъ, что вѣдь еще двѣ-три такихъ ночи — и тебя на «Волково» свезутъ. Сдѣлай ты передышечку хоть въ десять минутъ, а я тебѣ тѣмъ временемъ притчу разскажу.

Карповъ прилетъ на диванъ, а Прядильниковъ, съ жестомъ выбившагося изъ силъ гувернера, прихлебнулъ чаю и закурилъ папиросу.

— Такъ вотъ, Сизифъ, Алкивіадъ-то и проникъ въ самую ту паутину, куда тебя пауки затягиваютъ.

— Что ты городишь?

— Ладно. Проникли мы туда въ силу нашей эллинской натуры. Что я тебѣ говорилъ вчера или сегодня, какъ хочешь, на счетъ той блондинки, — помнишь, у кондитерской Файе? Вотъ что значитъ, другъ Николаичъ, знать жизнь не по статистическимъ сборникамъ, а подъ непосредственнымъ наитіемъ…

— Ты былъ у этой бабы? — спросилъ хмурясь и полуулыбаясь Прядильниковъ.

— Во-первыхъ, это не баба въ твоемъ смыслѣ, цѣломудренный инженерныхъ дѣлъ мастеръ. — Ты вѣдь злишься на "женскій полъ и всячески готовъ его уязвить. А попадись ты въ руки такой бабы, она тебѣ за одинъ присѣстъ дастъ смертную встряску. Даже мокренько не останется. По ты оцѣни мою-то проницательность. Сказано было тебѣ: ни Терезой, ни Амаліей тутъ не пахнетъ, а матушка Рассея. Такъ оно и вышло. Сказано было тебѣ: новѣйшаго туза обрабатываетъ. Такъ оно и вышло. А какого туза, смѣю спросить?

— Мнѣ что за дѣло!

— Мы тебѣ и не скажемъ, какого. Ты сначала, любезный другъ, покатай свой камень, выполни добросовѣстно роль Сизифа, а потомъ ужь мы и сорвемъ съ глазъ твоихъ повязку. А все это время Алкивіадъ съ Фриной будутъ хохотать и надъ божьей коровкой, и надъ пауками.

— Алешка! ты напился до чертиковъ!

— Опредѣленіе, лишенное всякой основательности. Ты прослушай лучше, какія были возліянія. За обѣдомъ выпили два крюшона. Было это въ седьмомъ часу. Потомъ катались двояко: и на рысакахъ, и на травѣ. Отъ обѣда до ужина сколько часовъ? Добрыхъ шесть. А за ужиномъ опять два крюшона. Правда, я по коньячкамъ прошелся, но самымъ деликатнымъ манеромъ. Ну, такъ ты разсуди только: что такое для меня два крюшона на протяженіи полусутокъ? Слѣдственно, я нахожусь въ обладаніи всѣмъ моимъ интеллигентнымъ естествомъ. А ты, Сизифъ, взвинчивая свою несчастную нервную систему чайнымъ отваромъ, отъ этого античеловѣческаго упражненія совсѣмъ, я вижу, одурѣлъ и не поймешь моей притчи. Поэтому нравоученія будешь получать исподоволь, по капелькамъ. Не ожидалъ я такого наслажденія, какое сегодня поднесла мнѣ волжская Фрина. Она съ Волги, Николаичъ, и зовутъ ее… нѣтъ, не скажу, какъ зовутъ… Не хочешь къ ней поѣхать?

— Убирайся!

— А тебѣ какъ-бы было полезно. Вотъ-бы ты тутъ всю механику изучилъ и увидалъ-бы, на какихъ гусей работаешь.

Прядильниковъ привсталъ и съ нѣкоторымъ любопытствомъ взглянулъ на Алешу.

— Что такое, что такое? Какую механику, что ты болтаешь?

— Сказано тебѣ: поученіе будешь получать по капелькамъ. Коли сразу тебѣ все разсказать, ты ругаться пачнешь, буркнешь, что я съ пьяныхъ глазъ тебя морочу. А ты дай срокъ. И у Фрины пройду полную выучку и тогда въ твое поученіе такой фельетонъ изображу, въ свифтовомъ родѣ. Ужь какъ я тебя ни люблю, Николаичъ, а пронять нужно.

Прядильниковъ присѣлъ на диванъ и сталъ въ упоръ глядѣть на Карпова.

— Послушай, Алеша, — заговорилъ онъ мягче: — что это за загадки? У какой ты Фрины былъ? У содержанки какой-нибудь? Чья содержанка?

— Николаичъ! Не смѣй цинически выражаться! Какая тутъ содержанка? Древне-аѳинская жрица Кпприды. И какъ я награжденъ Провидѣніемъ за то, что торжественно распрощался съ прелюбодѣяніемъ. Нѣтъ, теперь тю-тю! Третьяго дня я еще барахтался въ нечистоплотномъ корытѣ адюльтера, а вчера вступилъ въ новый періодъ…

— Ну, какой періодъ? На счетъ содержанокъ станешь прохаживаться!

— Безъ цинизма, Николаичъ, безъ цинизма; содержанки тутъ никакой нѣтъ, а есть Фрина и Алкивіадъ. Ха, ха, ха!… Божья коровка отправляется къ пауку. Курьера за нимъ присылаютъ. «Пожалуйте, молъ, трудолюбивая пчела, мы въ васъ надобность ощутили, вы намъ наши техническіе люмьеры разверните. Мы васъ хотимъ натравить на другую шайку и, доведя васъ до зеленаго змѣя, подѣлимся съ тою шайкою барышомъ!!»

— Что ты брешешь, Алешка?

— Алкивіадъ-же тѣмъ временемъ устремляется къ Фринѣ. Тамъ они, на алтарѣ любви и свѣтлыхъ утѣхъ жизни, обозрѣваютъ все коловращеніе людской суеты и взапуски хихихаютъ и надъ воротилами, и надъ ихъ наивными чернорабочими.

— Чортъ! — крикнулъ Прядильниковъ: — да ты это надо мной, что-ль, издѣваешься? Говори, у кого ты былъ, съ кѣмъ безобразничалъ, чья эта баба?

И Прядильниковъ началъ теребить Карпова за рукавъ.

— Чья баба? Эту номенклатуру я еще принимаю. Да если-бъ я тебѣ сказалъ, чья и чт0 она мнѣ повѣдала, ты бы сталъ сразу безумствовать. А ты подожди, дай мнѣ полегоньку тебя исправить; а теперь пора спать. Если ты сейчасъ-же не ляжешь, я насильно тебя уложу.

Карповъ поднялся съ дивана и подтащилъ Петра Николаевича къ кровати.

— Алешка! — кричалъ тотъ: — что за дурацкая мистификація? Разсказывай все!

Халатъ былъ стащенъ съ плечъ Прядильникова. Его фигурку взяли и положили на постель, закрыли пологъ и заставили кровать стуломъ.

— Ты разбойникъ, Алешка! — кричалъ Прядильниковъ, барахтаясь въ постели.

Ему въ отвѣтъ раздались протяжно произносимыя слова:

„Были тутъ послы, софисты, „И архонты, и артисты, „Онъ рѣчами овладѣлъ, „Хохоталъ надъ мудрецами“…

— Слышишь, Николаичъ? Хохоталъ надъ мудрецами!?

— Уродъ!

„Хохоталъ надъ мудрецами „И безумными глазами „На прекрасную глядѣлъ“.

— Выспись хорошенько, авось поумнѣешь.

И смѣхъ Карпова продлился вплоть до его комнаты, гдѣ и затихъ.

Петръ Николаевичъ старался самъ заснуть; но это ему не удавалось. Онъ началъ ежесекундно переворачиваться съ боку на бокъ. Сонъ бѣжалъ отъ его утомленныхъ глазъ. Внезапный приходъ Алеши, его веселость, его прибаутки и насмѣшки возбудили Прядильникова совершенно особеннымъ образомъ. Его любопытство было не на шутку задѣто полунамеками Карпова о той Фринѣ, съ которою онъ вступилъ въ интимыя отношенія такъ анекдотически быстро. Онъ слишкомъ хорошо зналъ, что Карповъ, при всемъ своемъ балагурствѣ, не сталъ-бы пускать такихъ язвительныхъ ногъ, если-бы онъ въ самомъ дѣлѣ не узналъ чего-нибудь такого, что Прядильниковъ долженъ былъ-бы знать раньше его.

«Что онъ брешетъ», перебиралъ Прядильниковъ въ своемъ раздраженномъ мозгу, ворочаясь въ постели: «кто эти пауки? Что могла ему разсказать эта баба? Это онъ шалитъ; я отъ него добьюсь, кого она обрабатываетъ. А, впрочемъ, чортъ съ ней! Очень мнѣ нужно! Я работаю для себя и для своей идеи…»

Онъ хотѣлъ было продолжать раздумывать на тэму служенія своей идеѣ, но нить оборвалась. Ему стало очень жутко. Какое-то оскорбляющее предчувствіе забороздило ему душу. Обрывки прежнихъ думъ начали приходить и колоть его достоинство. Невольно кинулъ онъ мысленный взглядъ на свою тревожную, безцвѣтную жизнь, и всѣ его текущіе интересы представились ему, какъ мечта, до жалости смѣшная.

«Дуракъ Алеша!» вырвалось у него послѣ часоваго метанія по постели.

Онъ забылся, наконецъ, подъ тяжестью нѣсколькихъ ночей, проведенныхъ безъ сна.

XI.

Надежда Сергѣевна Загарина ждала свою Лизу изъ гимназіи. Здоровье ея совсѣмъ поправилось, но она чувствовала еще нѣкоторую вялость и продолжительное писаніе утомляло ее сильнѣе, чѣмъ-бы она этого хотѣла. Судьба ея послѣдняго перевода показала ей, что надо, во чтобы то ни стало, добиться поденной работы. На личныя хлопоты, ходьбу, разузнаванія Надежда Сергѣевна еще не рѣшалась. Она себя не мало упрекала въ барствѣ; но неумѣнье ея было совершенно другаго происхожденія. Доживши до лѣтъ, когда слагается въ себѣ самомъ сознаніе своихъ силъ, Надежда Сергѣевна не высвободилась изъ тисковъ необычайной, почти болѣзненной скромности. Она была вполнѣ убѣждена въ томъ, что, строго говоря, ни на что не способна. Искала она дѣятельности, какъ мать ребенка, котораго надо поставить на ноги, и какъ женщина, дѣятельная умомъ. Но десятокъ разъ на дню Надежда Сергѣевна горько упрекала себя въ претензіи, неоправданной вовсе ея пригодностью къ какому-нибудь серьезному дѣлу. Въ настоящую минуту ей ничего больше не хотѣлось, кромѣ самаго обыкновеннаго заработка. Она рада была бы найти въ тяжеломъ механическомъ трудѣ забвеніе какихъ бы то ни было высшихъ порываній…

Судьба этой женщины, по внѣшности, была самая обыкновенная. Она родилась и воспиталась въ семьѣ бѣдныхъ трудолюбивыхъ людей, въ семьѣ учителя гимназіи. Лѣтъ восемнадцати пошла она въ гувернантки, а года черезъ три вышла замужъ за человѣка съ хорошими средствами, который тотчасъ послѣ свадьбы уѣхалъ за-гра-ницу, гдѣ они и жили безвыѣздно около четырнадцати лѣтъ. Мужъ Надежды Сергѣевны принадлежалъ къ нерѣдкимъ на Руси людямъ, страдающимъ какою-то роковою неумѣлостью въ подъискиваніи себѣ подходящей дѣятельности. Онъ долго и разносторонне учился, очень много зналъ, одушевленъ былъ прекраснѣйшими побужденіями и кончилъ бѣгствомъ изъ Россіи. Примкнуть ему не удалось ни къ какому движенію, а втянуться въ рутинный обиходъ какой-нибудь призрачной дѣятельности онъ не хотѣлъ. Женился онъ съ этимъ неотраднымъ итогомъ и былъ лѣтъ на десять старше жены. За-границей мужъ Надежды Сергѣевны кидался во всѣ мѣста и перепробовалъ служенія всевозможнымъ вопросамъ. Онъ не жалѣлъ ни своихъ нравственныхъ силъ, ни средствъ, продалъ все то, что у него было въ Россіи, и сталъ проживать не одни проценты, но и капиталъ. Проживалъ онъ деньги усердно; а къ дѣлу все-таки ни къ какому приладиться не могъ. Его сожигалъ лихорадочный огонь вперемежку съ періодами полнаго упадка нравственныхъ силъ. Надежда Сергѣевна, какъ ни старалась сосредоточить жизнь своего мужа, никогда не могла этого добиться. Характеромъ и послѣдовательностью ума она была крупнѣе его; во его умъ не подчинялся ея вліянію, не по самолюбію, а по чрезвычайной тревожности. Надежда Сергѣевна не могла никогда не только укрѣпить своего мужа въ преслѣдованіи одной какой-нибудь цѣли, но и утѣшить его сколько-нибудь въ періоды маразма, въ который онъ впадалъ между двумя припадками лихорадочной дѣятельности. Была минута, когда личность мужа почти возмущала ее. Она взглянула было на него, какъ на жалкаго диллетанта, кидающагося какъ угорѣлый, чтобы только наполнить чѣмъ-нибудь свое бездѣлье и свою неумѣлость. Такой взглядъ почти совсѣмъ убилъ ея довольство, но онъ вскорѣ смѣнился инымъ отношеніемъ къ личности мужа. Надежда Сергѣевна увидала, что надъ этою личностью тяготитъ роковая судьба. Натура у него была превосходная, всѣ стремленія просвѣтительныя, любовь къ человѣчеству незнающая себѣ предѣла. Но ему не дано было найти равновѣсіе своимъ душевнымъ силамъ. Въ этомъ она признала не его личную вину, а судьбу цѣлой генераціи людей. Призывать его къ дѣловой рутинѣ жизни она не могла, зная впередъ, что еслибъ онъ даже сдѣлался на время чернорабочимъ, онъ не выдержалъ бы и одного мѣсяца. Она не рѣшалась также останавливать его въ тратахъ денегъ, сопряженныхъ съ его мозговою тревожностью. Лично она не имѣла на это никакого права: мужъ взялъ ее совершенно бѣдною дѣвушкой. Правда, подростала у нихъ дочь; но Надежда Сергѣевна была, по натурѣ своей, чужда всякимъ буржуазнымъ добродѣтелямъ. Она ни разу не сказала мужу, что если трата капитала пойдетъ такимъ путемъ, то ихъ Лизокъ останется безприданницей. Послѣдніе два года до смерти мужа она думала только о томъ, чтобы онъ не впалъ окончательно въ безповоротный недугъ полнѣйшаго самоосужденія. Она даже старалась поддерживать всякими средствами его жизненные опыты. Но ему не дано было достаточной доли идеализма и самообольщенія. Смерть пришла къ нему внезапно. Онъ умеръ острою воспалительною болѣзнью, и еслибы смерть не поспѣшила, конецъ его жизни уложилъ бы въ преждевременный гробъ Надежду Сергѣевну. Самый послѣдній годъ протянулся для ея мужа въ мрачной хандрѣ. Натура надѣлила его темпераментомъ сангвиника, а трагическіе поиски задушевной дѣятельности превратили въ холерика, который сдѣлался въ тягость и себѣ и другимъ. Надежда Сергѣевна новымъ материнскимъ чувствомъ привязалась къ этому «гражданину вселенной» и, оплакивая смерть его, не могла не признать ее днемъ избавленія…

Вотъ почему въ тридцать пять лѣтъ она смотрѣла почти старухой, хотя внѣшняя сторона ея жизни была самая заурядная и нетрагическая. Жила она съ мужемъ безбѣдно, то здѣсь, то тамъ, то въ Швейцаріи, то во Франціи, то въ Англіи, то въ Италіи, то въ Бельгіи, то въ славянскихъ земляхъ, читала, знакомилась черезъ мужа со всякимъ народомъ; въ свободное время, а у ней его было довольно, припускала себя къ литературнымъ трудамъ, обмывала, обшивала, а потомъ учила и воспитывала свою Лизу.

Судьба мужа наложила и на Надежду Сергѣевну налетъ не личной, а общей грусти. И она начала уязвляться нѳумѣлостью выбрать такое дѣло, которое бы связало ее съ цѣлымъ міромъ труда и мысли. Это-то чувство и погнало ее такъ скоро на родину. И не будь у ней Лизы, она, быть можетъ, начала бы точно такъ же нравственно чахнуть, какъ и ея покойный мужъ, хотя въ ея характерѣ лежало гораздо больше задатковъ выдержки и спокойствія.

Позвонили. Кухарки не было дома. Надежда Сергѣевна сама пошла отворить. Въ переднюю вошелъ Борщовъ. Она такъ въ послѣднее время засидѣлась, что появленіе посторонняго человѣка почти сконфузило ее.

— Надежда Сергѣевна Загарина? — спросилъ Бор-щовъ, приподнимая шляпу.

— Что вамъ угодно?

Надежда Сергѣевна сдѣлала этотъ вопросъ слишкомъ тихо, даже покраснѣла.

— Я Борщовъ. Вамъ долженъ былъ сказать обо мнѣ вашъ добрый знакомый Бенескриптовъ.

— Ахъ, да, — вырвалось у Надежды Сергѣевны.

Она движеніемъ руки попросила Борщова снять пальто и войти въ комнату. Борщовъ съ перваго же взгляда показался ей симпатичнымъ человѣкомъ, но она продолжала чувствовать себя сконфуженною: ей приходилось говорить о своихъ дѣлахъ съ постороннимъ, про котораго она почти ничего не знала.

— Вы меня извините, Надежда Сергѣевна, — началъ Борщовъ, поправляя свою густую красивую бороду: — что я къ вамъ такъ являюсь, безъ рекомендацій.

— Помилуйте, — прервала Надежда Сергѣевна: — какія же тутъ церемоніи. Если вы взяли на себя трудъ пожаловать ко мнѣ, то, вѣроятно, въ моемъ же интересѣ.

Говоря, Надежда Сергѣевна слѣдила за собою и была недовольна тѣмъ, что вообще отстала отъ формъ русской вѣжливости. Ея фраза показалась ей чрезвычайно книжною.

— Господинъ Бенескриптовъ, — продолжалъ Борщовъ: — передалъ мнѣ рукопись вашего перевода. Онъ вамъ, вѣроятно, сообщилъ уже, что я издательскимъ дѣломъ не занимаюсь, но съ великою радостью готовъ буду хлопотать. Я уже передалъ трудъ вашъ одному молодому журнальному сотруднику. Вы знаете, помѣщеніе такой объемистой работы врядъ-ли сдѣлается очень скоро.

— Я и не надѣюсь, — вздохнула Надежда Сергѣевна.

— Позвольте… Еслибъ я имѣлъ только такой результатъ, я-бы не явился къ вамъ. У меня есть болѣе существенное предложеніе, которое, какъ я думаю, вы найдете исполнимымъ.

Борщовъ, по мѣрѣ того, какъ говорилъ, взглядывалъ на Надежду Сергѣевну и лицо его дѣлалось всѣ свѣтлѣе и свѣтлѣе. Онъ началъ испытывать, глядя на Надежду Сергѣевну, то же впечатлѣніе, какое она произвела въ первый разъ на Бенескриптова: впечатлѣніе необыкновеннаго нравственнаго изящества.

— Я готова… — не договорила Надежда Сергѣевна, и уже смѣлѣе взглянула на гостя.

— Угодно вамъ, — началъ дѣловымъ голосомъ Борщовъ, не переставая, однако, улыбаться: — взять на себя трудъ переводчицы съ трехъ языковъ въ редакціи одной газеты?

— Если я только съумѣю.

— О, конечно! Я читалъ ватъ переводъ. Онъ не только показываетъ, что вы прекрасно знакомы съ языкомъ, но въ немъ видѣнъ литературный талантъ.

— Полноте!

— Я хоть и не присяжный оцѣнщикъ, но это было мое впечатлѣніе съ первыхъ строкъ. Вы смѣло можете взять на себя такой трудъ, если только въ состояніи работать въ редакціонные часы.

— Какіе-же это часы?

— Надо быть часу въ двѣнадцатомъ въ редакціи и сидѣть тамъ часа три, четыре. Къ четыремъ часамъ вы можете быть дома.

— Н эти часы совершенно свободна, да и вообще у меня, кромѣ дочери, нѣтъ никакихъ занятій. Она весь день до обѣда въ гимназіи, и только вечеромъ я съ нею позаймусь.

— Вотъ и прекрасно! — вскричалъ Борщовъ. — А условія: полторы копѣйки за строчку.

Надежда Сергѣевна съ недоумѣніемъ взглянула на него.

— Вы никогда не работали построчно?

— Нѣтъ.

— Это вамъ составитъ въ день рубля четыре, рублей пять. Вы кое-что можете брать на домъ, что не къ спѣху.

— Это слишкомъ много, — проговорила Надежда Сергѣевна.

— Ну, нѣтъ-съ, я не такого мнѣнія. По-моему, у насъ переводческій трудъ въ газетѣ оплачивается мизерно… Хорошо составленный политическій отдѣлъ гораздо интереснѣе для публики, чѣмъ пухлые передовыя статьи и фельетоны; а за нихъ платятъ втрое и вчетверо дороже. Словомъ, вы легко заработаете до полутораста рублей въ мѣсяцъ. Весьма желалъ-бы доставить вамъ опредѣленное мѣсячное содержаніе; но на это господа редакторы слишкомъ неподатливы.

Надеждѣ Сергѣевнѣ показалось, что она поторопилась взять на себя предложенный трудъ. Ея скромность тутъ-же заглодала ее. Она-бы готова была уже на попятный дворъ.

— Право, — начала она нетвердо: — я боюсь взяться… Надобно знать термины. Это совсѣмъ особенный языкъ.

— Полноте, полноте, — остановилъ ее Борщовъ. — Н вижу, что въ васъ говоритъ излишняя скромность. Судя по вашему переводу, вы справитесь со всякимъ языкомъ. Завтра, если вамъ угодно, пожалуйте въ редакцію. Тамъ васъ уже будутъ ждать.

Надежда Сергѣевна привстала и протянула руку. Борщовъ крѣпко пожалъ ее и разсмѣялся.

— Что вы? — стыдливо спросила она.

— Виноватъ. Я разсмѣялся, сравнивши вашу скромность съ самонадѣянностью нѣкоторыхъ господъ и даже госпожъ.

Надежда Сергѣевна затруднилась-бы, что отвѣтить на это, но въ передней раздался очень сильный звонокъ, такой сильный, что они вздрогнули.

— Извините, — сказала улыбнувшись Надежда Сергѣевна, идя въ переднюю: — это моя Лиза такъ звонитъ.

И въ самомъ дѣлѣ Лиза вбѣжала, съ шумомъ таща за руку черноватаго мальчика ея лѣтъ, въ кэпи и сѣромъ пальто гимназиста.

— Мама, — заговорила она стремительно: — я тебѣ привела и… это мой новый пріятель, такой-же гимназистъ, какъ и я. Его зовутъ Александръ Васильевичъ Чернокопытовъ. Я не виноватъ, у него такая фамилія. Но мы съ нимъ ужь на ты. Ты его можешь накормить обѣдомъ, онъ домой не пойдетъ. Родители у него умные и ему не надо проситься… Господинъ Чернокопытовъ, можете снять ваше пальто.

Все это Лиза выболтала, снимая свои школьные аппараты и цѣлуя мимоходомъ мать.

Гимназистикъ очень смѣло снялъ пальто и, кэпи положилъ свои книжки на стулъ и бойко осмотрѣгся. Лицо у него было крупное съ красивыми сѣрыми глазами и серьезностью въ выраженіи рта. Очень курчавые черные волосы были плотно подстрижены. Опрятный сюр-тучекъ сидѣлъ ловко.

Съ Надеждой Сергѣевной онъ раскланялся, какъ большой, и протянулъ ей руку, проговоривши:

— Имѣю честь кланяться.

— Гдѣ-же это вы познакомились? — спросила Надежда Сергѣевна Лизу, переходя изъ передней въ первую комнату.

— Мы ужь больше недѣли знакомъ. Мы съ нимъ сошлись въ нашихъ… principes.

Эту фразу услыхалъ Борщовъ и съ любопытствомъ взглянулъ на входящихъ дѣтей.

— Вотъ моя дочь, — обратилась къ нему Надежда Сергѣевна: — очень ужь бойкая особа.

— Вы господинъ Борщовъ? — спросила Лиза, близко подходя къ Павлу Михайловичу и протягивая ему руку.

— А вы какъ меня знаете? — усмѣхнулся Борщовъ.

— Я васъ знай. Я знай, кто вы. Вы очень добрый и навѣрное привезли хорошій отвѣтъ для мамы. Вотъ это тоже очень хорошій гимназистъ. Я вамъ его рекомендуй; только у него очень смѣшная фамилія, но онъ не обижается. Саша, я тебя рекомендуй господину Борщову. Онъ нашъ новый другъ.

Саша Чернокопытовъ и съ Борщовымъ такъ-же раскланялся, какъ и съ Надеждой Сергѣевной, и протянулъ ему руку.

Эта пара такъ заинтересовала Борщова, что онъ, сбиравшійся уходить, самъ вступилъ съ ними въ бесѣду.

— Вѣдь правда, — сказала Лиза, глядя ему прямо въ глаза: — вы привезли мамѣ хорошій отвѣтъ?

— Лиза, — остановила Надежда Сергѣевна: — какъ-же можно такъ?..

— Отчего-же не можно? Я вижу, у тебя лицо совсѣмъ другое стало; стало быть, отвѣтъ хорошъ.

— И вы меня за это будете любить? — спросилъ Борщовъ, беря ее за руку.

— Буду. Мы устроимъ такую… coopération. Вотъ Чернокопытовъ хочетъ переводить, но я ему сказалъ, чтобы онъ подождалъ. Ариѳметику онъ знаетъ лучше меня, а по-англійски совсѣмъ не знайтъ, по-французски такъ смѣшно произноситъ. Ты, Саша, пожайста, не обижайся.

— Какая она у васъ! — сказалъ Борщовъ Надеждѣ Сергѣевнѣ, видимо любуясь Лизой. — Который-же ей годъ?

— Угадайте.

— Пятнадцать.

— Ха, ха, ха! — разразилась Лиза. — Слышишь, Саша, мнѣ даютъ пятнадцать лѣтъ, а ты еще мальчуганъ, и никто тебѣ не скажетъ, что ты старъ больше двѣнадцати лѣтъ.

Павлу Михайловичу такъ полюбилась Лиза, что онъ съ удовольствіемъ остался-бы часокъ-другой еще. Она, будто угадывая его желаніе, взяла его за обѣ руки и заговорила, закинувъ голову назадъ и выставляя свои два зуба:

— Вы мнѣ очень понравлись. Мы будемъ друзья. Только вы останьтесь обѣдать. Мама будетъ церемониться, а я вамъ скажу, что обѣдъ маленькій и мы вамъ не дадимъ… des truffés, потому что у насъ ихъ нѣтъ, а все-таки останьтесь и намъ будетъ очень весело. Вотъ и Саша останется. Онъ дорогой съѣлъ двѣ булки и я ему не позволю много ѣсть. А моего семинаристика нынче нѣтъ?

— Это какого-же? — спросилъ Борщовъ.

— Тотъ, кто былъ у васъ, Бенескриптовъ. Онъ тоже церемонится, говоритъ, что не хочетъ насъ объѣдать; а я ужь ему толковалъ, что рабочіе не смѣйтъ между собой… какъ-бы это сказать…

— Считаться, — подсказалъ очень серьезно гимназистикъ.

— Ну да, считаться, — повторила Лиза. — Мама! пора обѣдать. Вы, — обратилась она опять къ Борщову: — будьте нашъ другъ. Пожалста, безъ церемоній.

Она начала накрывать столъ и заставила помогать себѣ гимназистика.

Надежда Сергѣевна сѣла въ сторонкѣ съ Борщовымъ. Онъ продолжалъ смотрѣть на Лизу и нѣсколько разъ повторилъ:

— Вотъ такъ новый человѣкъ!

— Лиза моя, — начала Надежда Сергѣевна: — международный ребенокъ.

— Именно международный. А не боитесь вы, что здѣсь она скоро потеряетъ то, что въ ней такъ мило?

— Ей надо будетъ обрусѣть. Оставаться совершенно такою неудобно.

— Почему-же? — спросилъ Борщовъ.

— Да она и не будетъ такой, когда совсѣмъ подрастетъ.

— Вѣроятно, она, — спросилъ Борщовъ: — росла все съ большими?

— Да. У ней всегда были подруги: она скоро сходится и съдѣвочками, и съ мальчиками; но съ большими она начала очень рано болтать. Здѣсь ей пока не особенно ловко. Привыкнетъ…

Лиза пригласила садиться за столъ. Гимназистикъ оглядывалъ всѣхъ все тѣмъ-же серьезнымъ взглядомъ и супъ ѣлъ основательно, точно взапуски съ Лизой.

— Видите-лп, — сказалъ Борщовъ Надеждѣ Сергѣевнѣ, указывая на нихъ обоихъ: — какая огромная разница между нынѣшними дѣтьми и нами, когда мы еще были ребятами. Насъ супъ ничѣмъ нельзя было заставить ѣсть, а эти вонъ какъ уписываютъ.

— Зачѣмъ ты ѣшь хлѣбъ? — спросила Лиза, обращаясь къ своему пріятелю. — Это не надобно.

— Какъ-же не надобно? — откликнулся гимназистъ.

— Такъ, въ Эропъ не ѣдятъ.

— То Европа, а то Россія.

— Вѣдь въ супъ положили хлѣбъ, — растолковывала

Лиза. — Это французскій супъ. Его ѣдятъ безъ хлѣбъ.

— А мнѣ всегда говорятъ: ѣшь съ хлѣбомъ.

— Это не такъ. Надо много ѣсть послѣ-супъ, а въ Россіи совсѣмъ не трогаютъ хлѣбъ.

Борщовъ слушалъ этотъ гигіеническій разговоръ и переглядывался съ Надеждой Сергѣевной.

— А ты знаешь, что? — спросилъ гимназистъ.

— Что?

— Теперь можно конину ѣсть.

— Что такой конина? — изумленно выговорила Лиза.

— Какъ-же ты не понимаешь: лошадиное мясо.

— Что-жь такой? Вездѣ ѣдятъ. Въ Парижѣ всѣ ouvriers.

— А ты ѣла-ли?

— Меня папа водилъ.

— И ты ѣла?

— Намъ давалъ котлетъ.

— И ты это не выдумываешь?

— Я лгать не умѣй, — отвѣтила строго Лиза.

Гимназистъ взглянулъ на нее искоса и немножко покраснѣлъ.

— Ну, я тебѣ вѣрю, — солидно выговорилъ онъ.

— Въ Парижѣ всѣ ѣдятъ, а здѣсь запрещается.

— Ха, ха, ха! — разразилась Лиза: — кто-жѳ можетъ запретить?

— Запрещается. А мы все-таки будемъ ѣсть…

— Кто? — спросила Лиза.

— Да вотъ я съ товарищами.

— Развѣ это такъ вкусно? — вмѣшался въ разговоръ Борщовъ.

— Говорятъ, что вкусно, — отвѣтилъ гимназистъ. — Мы согласились, чтобы пріучать себя.

— Пріучать? — переспросила Лиза.

— Ну, да. Мы всѣ въ студенты хотимъ идти, когда кончимъ курсъ.

— А вы въ какомъ классѣ? — освѣдомился Борщовъ.

— Въ третьемъ.

— А тебѣ зачѣмъ-же ѣсть лошадь, чтобы попасть въ студенты? — разсмѣялась Лиза.

— Вотъ ты все знаешь, а объ этомъ пе можешь догадаться.

— Нѣтъ, не могу, — протянула Лиза.

— Говорятъ тебѣ, мы всѣ въ студенты пойдемъ и будемъ своимъ трудомъ жить. Отъ родителей ничѣмъ не хотимъ пользоваться. А жить дорого.

— Ты знайшь? — спросила Лиза.

— Какъ-же не знать. Говядины фунтъ, хорошей, тридцать копѣекъ и дороже. Студентамъ нельзя ѣсть такой говядины. Мы будемъ кормиться дешевле.

— Ѣсть лошадь? — откликнулась Лиза.

— Да, конину будемъ ѣсть.

— Вотъ онъ какой, — отрекомендовала Лиза своего гимназиста, потрепавъ его по плечу.

И Надежда Сергѣевна, слушая разговоръ новыхъ дѣтей, повеселѣла, а для Борщова былъ настоящій праздникъ.

Къ концу обѣда онъ уже чувствовалъ себя совершенно въ своей семьѣ. Съ Лизой и ея пріятелемъ онъ вступилъ въ самые интимные разговоры. Онъ пригласилъ ихъ къ себѣ въ гости и обѣщался отправиться съ ними въ воскресенье за городъ.

Послѣ обѣда Лиза шепнула на ушко Борщову.

— Мама не захочетъ при васъ въ кровать, а ей нужно.

— Надежда Сергѣевна, — сказалъ Борщовъ — вашъ Лизокъ выдалъ васъ. Извольте безъ всякой церемоніи лечь отдохнуть, а мы будемъ продолжать бесѣду, если только моимъ друзьямъ не нужно готовить уроковъ.

— Завтра воскресенье, — проговорилъ гимназистъ.

— Мы будемъ говорить и читать, — добавила Лиза. Раздался звонокъ.

— Это мой семинаристъ! — вскрикнула она и бросилась въ переднюю.

И въ самомъ дѣлѣ это былъ Бенескриптовъ. Ѳедоръ Дмитріевичъ вошелъ торопливо, еле поздоровался съ Лизой и, подавая руку Надеждѣ Сергѣевнѣ, проговорилъ:

— Дѣла!

Увидѣвши Борщова, онъ улыбнулся во весь ротъ.

— А я у васъ былъ сейчасъ, чтобы узнать…

— Не волнуйтесь такъ, Ѳедоръ Дмитріевичъ, — сказала ему Надежда Сергѣевна: — мнѣ сдѣлано такое предложеніе… лучше я и не мечтала.

— Ой-ли? — вскричалъ Бенескриптовъ.

— Да, семинаристикъ мой прекрасный, — вмѣшалась Лиза: — этотъ господинъ теперь нашъ другъ, Онъ отыскалъ мамѣ чудесный работъ. Я все это вамъ разскажу потомъ; а теперь вы меня оставьте въ покоѣ. Я урокъ брать не буду, у меня гости, и мы вотъ всѣ трое хотимъ говорить и читать.

— Стало быть, дружескій союзъ заключенъ? — спросилъ Бенескриптовъ, глядя на Борщова и на ребятъ. — А этотъ молодой человѣкъ откуда? — спросилъ онъ, укалывая на гимназиста.

— Это мой пріятель, — откликнулась Лиза: — я его сама нашла. Онъ очень гордъ, что онъ гимназистъ, а мы съ вами сдѣлаемъ ему examen.

— Какъ я радъ, — заговорилъ Бенескриптовъ, глядя въ одно и то же время на Надежду Сергѣевну и на Бор-щова: — что вы теперь хорошо знакомы. Люди вы подходящіе, я это сейчасъ распозналъ. И вотъ такъ кстати случилось, что Павелъ Михайловичъ здѣсь; а я прибѣжалъ сообщить одно обстоятельство…

Бенескриптовъ остановился и поглядѣлъ на дѣтей.

— Лизокъ, — окликнулъ онъ: — вы-бы начали свое чтеніе.

— Начнешь… Вы что-же насъ гонитъ? Вы не хо-ить, чтобы маленькіе слушали разговоръ большихъ? Это мнѣ не нравится. Вы имѣйте des préjugés [4]. Это не хорошо. Мы идемъ. Саша, пойдемъ ко мнѣ въ комнату, я тебѣ буду читать книжку «Самопомощь». Ты слышалъ?

— Слышалъ, — отвѣтилъ гимназистъ.

И пара удалилась.

— Присядьте-ка, Надежда Сергѣевна, — приглашалъ Бенескриптовъ: — и вы, Павелъ Михайловичъ. Я прибѣжалъ къ вамъ точно угорѣлый. Вотъ какое дѣло. Надо мнѣ было съѣздить въ Царское. На одинъ поѣздъ я опоздалъ и поѣхалъ по варшавской дорогѣ. А оттуда со станціи шелъ я вмѣстѣ съ однимъ господиномъ. Онъ тоже кого-то провожалъ, а извозчиковъ не случилось. Ну, по дорогѣ мы разговорились, тары-бары; я ему разсказалъ, что пріѣхалъ недавно изъ-за границы, и про прежнюю свою службу такъ немножко. Вижу — человѣкъ бойкій, и виду такого авантажнаго, однѣ бакенбарды чего стоитъ. Я, грѣшный человѣкъ, Надежда Сергѣевна, думаю себѣ: не можетъ-ли, дескать, оный баринъ пригодиться на счетъ литературной работы…

— Моей? — подсказала Надежда Сергѣевна.

— Ну, извѣстное дѣло. Я и начинаю ходить вокругъ да около. Какъ-де трудно нынче самымъ что ни на есть талантливымъ женщинамъ…

— Ѳедоръ Дмитріевичъ…. — остановила Надежда Сергѣевна.

— Да, самымъ что ни на есть талантливымъ. Вездѣ нужны-де кумовство и протекція. Онъ ничего, такъ либерально разсуждаетъ, чувствую я, что человѣкъ новый и бывалый. Шпре да дальше, я, простите великодушно, Надежда Сергѣевна, называю вашу фамилію и вкратцѣ излагаю… ну все, что не касается вашихъ душевныхъ дѣлъ. Какъ только я имя ваше сказалъ и фамилію, онъ останавливаетъ меня и спрашиваетъ: «какая это Загарина? Не жена-ли того, который умеръ за-границей?» Она самая, говорю. «Давно она здѣсь?» Съ такого-то, молъ, числа. «Очень, говоритъ, пріятно слышать, а я уже собирался вызывать ее черезъ газеты».

— Вызывать? — съ нѣкоторымъ безпокойствомъ спросила Надежда Сергѣевна.

— «Да, вызывать, потому я имѣю до нея дѣло, къ большой ея пользѣ клонящеееся. Пожалуйста, дайте мнѣ ея адресъ.»

— Вы дали? — спросила Надежда Сергѣевна.

— Сообщилъ, видя, что человѣкъ по всѣмъ статьямъ добропорядочный; да вдобавокъ здѣсь, въ Петербургѣ, не укроешься, на то адресный столъ есть. Я потомъ немножко и пенялъ на себя, вы ужь меня великодушно простите, Надежда Сергѣевна, быть-можетъ, скажете, что болтливость у меня чрезмѣрная, но, съ другой стороны, взять и то: для васъ непріятности изъ этого произойти не можетъ. Вы въ чистотѣ и непорочности живете, такъ-сказать. Взысканій на васъ никакихъ нѣтъ, стало быть, чего-же вамъ скрываться? Опять-же повторяю, господинъ этотъ во всѣхъ статьяхъ благоприличный, не ярыжка какой-нибудь. Перстни на немъ и цѣпочки всякія: видимое дѣло — не проходимецъ. И въ разговорѣ у него слышна основательность.

— Позвольте, — перебилъ Борщовъ: — онъ вамъ намекнулъ хоть немного на свое общественное положеніе?

— Досконально не изъяснилъ; но по разнымъ — какъ-бы это сказать? — околичностямъ, показалъ, что онъ разными дѣлами занимается, дѣлецъ стало быть.

— Адвокатъ, что-ли?

— Нужно полагать, что адвокатъ.

— И онъ сказалъ прямо, — продолжалъ Борщовъ — что дѣло, находящееся въ его рукахъ, клонится къ интересу Надежды Васильевны?

— Такъ именно и выразился.

— Вѣроятно адвокатъ, — рѣшилъ Борщовъ.

Надежда Сергѣевна, слушая все это, тревожно поглядывала на обоихъ. Она начала что-то предчувствовать, не то, чтобы непріятное, а смутное, что заставляло ее всегда болѣзненно ежиться.

— Я, право, не знаю, — заговорила она тихо — кто можетъ имѣть до меня дѣло?

— Смущаться тутъ, во всякомъ случаѣ, нечѣмъ, — обратился къ ней Борщовъ. — Кто знаетъ, вашъ покойный мужъ имѣлъ родственниковъ…

— Да, у него было родство; но ни съ кѣмъ онъ не находился въ связяхъ.

— Это ничего не значитъ. Наслѣдство какое-нибудь.

— Именно! — вскричалъ Бенескриптовъ.

— Но почему-же, — спросилъ Борщовъ: — этотъ господинъ не захотѣлъ назвать себя?

— Онъ какъ-будто уклонялся; а быть можетъ, и я сплоховалъ или разболтался ужь очень. Взявши адресъ Надежды Сергѣевны, онъ говоритъ мнѣ: «буду непремѣнно у госпожи Загариноіі на этихъ дняхъ, даже, если успѣю, завтра или послѣзавтра». Сегодня онъ врядъ-ли будетъ, а завтра ждите. Вотъ я и прибѣжалъ все вамъ это изъяснить и просить васъ не быть на меня въ претензіи за мою болтливость. Я-бы съ великою радостью сбѣгалъ къ этому господину, да какъ его теперь отыщешь; а онъ весь разговоръ такъ велъ, что не больно ловко было и спросить его: кто, молъ, вы такой, какъ ваша фамилія и какъ васъ по имени-отчеству звать? Позвольте ужь съ вами по душѣ объясниться. Если теперича этотъ самый господинъ что-нибудь стоющее объясыитъ, надо тутъ глядѣть въ оба. Такого человѣка, какъ я, напримѣръ, пускать тутъ не годится. У меня на это пороху не хватитъ. А вотъ Павелъ Михайловичъ.

Надежда Сергѣевна остановила Бенескриптова взглядомъ.

— Объ этомъ нечего безпокоиться, — заговорилъ Борщовъ. — Надежда Сергѣевна сообщитъ намъ, какое дѣло имѣетъ до нея этотъ господинъ, и если ей угодно будетъ, я — къ ея услугамъ.

— Зачѣмъ-же, зачѣмъ-же, — начала отговариваться Надежда Сергѣевна.

— Нѣтъ, ужь вы не церемоньтесь, — уговаривалъ Бенескриптовъ: — по правдѣ сказать, я къ тому и велъ рѣчь. Павелъ Михайловичъ самый подходящій человѣкъ. Если что-нибудь изъ этого выйдетъ, Павелъ Михайловичъ изъ пасъ троихъ одинъ только и съумѣетъ повести настоящую линію.

— Вы ужь, пожалуйста, не обижайте меня, — проговорилъ Борщовъ, вставая и протягивая ей руку: — буду ждать отъ васъ записочки и душевно признателенъ Ѳедору Дмитріевичу, что онъ прямо указалъ на меня.

— Я ужь, право, не знаю, — отвѣтила ему Надежда Сергѣевна, держа его за руку: — какъ и благодарить васъ. У меня сегодня столько разныхъ впечатлѣній, что, просто, голова кругомъ пошла. Съ такими друзьями, я вижу, что въ Петербургѣ не пропаду.

Борщовъ, уходя, напомнилъ Бенескрннтову, что онъ его ждетъ вечеркомъ, и пожелалъ проститься съ Лизой. Всѣ трое заглянули въ третью комнату. Она сидѣла у стола и рисовала, а пріятель ея читалъ вслухъ.

— А! — вскричала она, увидавши ихъ: — вотъ видить, вамъ скучно безъ насъ. Зачѣмъ-же вы насъ прогнали? А намъ здѣсь веселѣй было. Саша читайтъ про великаго человѣка. Въ Англіи, человѣкъ, когда хочетъ, все можетъ. И въ Америкѣ тожь. А у насъ только одинъ былъ Ломоносовъ, потому что онъ мужикъ. Да вотъ еще Сперанскій; но онъ чиновникъ. Я этого не люблю. Вотъ вы, Федъ Миччъ, сдѣлайтесь… un grand citoyen, вы все говорите, что у васъ много терпѣнья.

— Намъ ужь куда, — отозвался Борщовъ, прощаясь съ Лизой: — мы васъ подождемъ, когда вы подростете.

— Я вамъ не позволю смѣяться надъ нашей…generation.

— Кто-же смѣется, Лизокъ? вы что пыпче капризничаете? — проговорилъ наставительнымъ тономъ Бенескриптовъ.

— До свиданья, — простился еще разъ Борщовъ съ Лизой. — Если пойдете гулять съ Ѳедоромъ Дмитріевичемъ, зайдите ко мнѣ.

— Хорошо, — протянула Лиза и весьма обстоятельно пожала руку Борщова.

Проводивши гостя, Надежда Сергѣевна опустилась на кресло и тихимъ голосомъ сказала Бенескринтову:

— Ну, Ѳедоръ Дмитричъ, я нынче въ какомь-то особенномъ волненіи. Вы за меня такъ убиваетесь; а мнѣ просто страшно дѣлается.

— Да чего-жь вы боитесь?

— Боюсь выйти изъ полной безвѣстности..

— Вѣдь вы не бѣглая, а если я уже что наглупилъ, такъ я самъ и казнь буду принимать. Теперь извольте отдохнуть. Лизокъ что-то разлѣнилась; я засажу ее за урокъ, и мальчуганъ можетъ прислушать.

Бенескриптовъ, вставая, взялъ руку Надежды Сергѣевны и совершенно неожиданно поцѣловалъ ее.

Она поцѣловала его въ лобъ и не замѣтила, что лицо его, когда онъ поднялъ голову, какъ-то побурѣло.

XII.

Въ Петергофскомъ саду, на террасѣ около Монплезира, стояли дама и двое мужчинъ. Дама была Авдотья Степановна. Изъ мужчинъ, одинъ — Карповъ, другой — пріятель Авдотьи Стеановны Ипполитъ Ивановичъ Воро-тилинъ.

Вся его наружность покрыта была глянцемъ, въ особенности же щеки и бакенбарды. Полное лицо, слегк-припухшее, постоянно улыбалось. Круглые бѣлые зубы то-и-дѣло выглядывали и блестѣли. Двойной подбородокъ уже начиналъ формироваться. На высокой, коренастой фигурѣ Воротилина платье сидѣло, какъ вылитое изъ бронзы. Онъ былъ одѣтъ пестро и совершенно по лѣтнему. Русые курчавые волосы прикрывала бѣлая, лоснящаяся шляпа. Полныя руки стягивались свѣтло-лиловыми перчатками.

Авдотья Степановна стояла въ срединѣ, ближе къ Карпову.

— Какъ вы меня нашли? — спросила она Воротилина.

— Мнѣ сказали у васъ, — отвѣтилъ онъ, переминаясь на особый ладъ: — что вы пошли гулять, и не одни, ну я и сообразилъ, что вы отправитесь къ Монплезиру.

Онъ искоса поглядѣлъ на Карпова. Тотъ отвѣтилъ ему такимъ же косымъ взглядомъ, но тотчасъ же послѣ того весело улыбнулся.

Авдотья Степановна взглянула, въ свою очередь, на нихъ обоихъ и тоже усмѣхнулась.

— Вы не знакомы? — спросила она, обращаясь къ сбоимъ вмѣстѣ.

— Не имѣю чести, — проговорилъ Воротилинъ.

Карповъ сдѣлалъ только движеніе головой.

— Это Воротилинъ, — сказала Авдотья Степановна, указывая на него рукой: — мой повѣренный и несчастный обожатель. Алексѣй Николаевичъ Карповъ, — добавила она.

— Какъ вы меня рекомендуете, Авдотья Степановна. Ужъ одно что-нибудь сказали-бы: или адвокатъ, или обожатель.

— Одного мало. Вашего брата надо сейчасъ другъ другу отрекомендовать вполнѣ.

— Тогда позвольте узнать?… — спросилъ Воротилинъ.

Онъ не договорилъ и значительно взглянулъ на Карпова.

— Онъ другъ моего дѣтства.

— И только? — освѣдомился Воротилинъ.

— Нѣтъ, не только другъ — и союзникъ.

— Да вы развѣ воевать съ кѣмъ сбираетесь?

— Сбираюсь? Да я постоянно и воюю.

— Съ кѣмъ же, смѣю спросить?

— Да вы всѣ, сколько васъ ни есть — враги мои.

— Полноте, милѣйшая Авдотья Степановна, — заговорилъ игриво Воротилинъ, схватывая ея руку.

Она руки не дала, ударила его зонтикомъ и чуть замѣтно взглянула на Карпова.

— Вотъ что, Воротилинъ, — начала она: — вы чаю хотите?

— Не дурно бы.

— Съ ѣдой, конечно?

— И съ ѣдой, если позволите.

— Ну, такъ извольте отправляться ко мнѣ, бѣглымъ шагомъ, и распорядиться на счетъ чаю.

— Помилуйте, Авдотья Степановна: — вѣдь это не къ спѣху.

— Да я сама хочу ѣсть, а ждать не желаю. Кого-же мнѣ послать, кромѣ васъ? Ну, маршъ, безъ всякихъ разсужденій.

Лицо Воротилина сдѣлало жалобную гримасу. Онъ снялъ шляпу и прошелся платкомъ по лбу.

— Ну, что-жь вы стоите? — вскричала Авдотья Степановна. — Если вы сейчасъ же не двинетесь, то я васъ къ себѣ на чай не приглашаю.

Воротилинъ только крякнулъ и, круто обернувшись къ Авдотьѣ Степановнѣ, протянулъ руку и просительно проговорилъ:

— Ручку пожалуйте.

— Никакихъ ручекъ не будетъ, — отрѣзала Авдотья Степановна и толкнула его въ спину зонтикомъ.

Глядя на удаляющагося Воротилина, Карповъ тихо разсмѣялся.

— Уродъ! — говорила Авдотья Степановна. — Ты его нигдѣ не встрѣчалъ?

— Знаю по слухамъ. Онъ, кажется, изъ такихъ адвокатовъ, которымъ всѣ пути и дороги открыты.

— По этой части моему чадушкѣ не уступитъ. Они вѣдь съ нимъ пріятели.

— Пріятели? — какъ бы съ нѣкоторымъ безпокойствомъ переспросилъ Карповъ.

— Какъ же. Вмѣстѣ безобразничаютъ.

— Такъ удобно ли, что ты ему меня такъ прозрачно отрекомендовала?

— Прозрачно? Такъ и надо. Ты еще посмотри, какъ я его стану на медленномъ огнѣ поджаривать. Вѣдь онъ ко мнѣ вотъ ужь чуть не цѣлый годъ пристает…

— Хочетъ отбить у Бразильянца?

— Сначала хотѣлъ вмѣстѣ пользоваться, а йотомъ сталъ всякія условія предлагать. Я, говоритъ, коли на то пошло, могу тряхнуть мошной погуще вашего Саламатова. Какъ этотъ народишка изворовался, просто омерзе-ніе- беретъ! Пріятелями вѣдь считаются, водой не разольешь, а какую угодно гадость одинъ другому сдѣлаютъ. Ты вотъ статейки пишешь, такъ тебѣ черезъ меня сколько можно позаимствоваться.

— Ну, а ты не думаешь, — спросилъ Карповъ: — что этотъ Воротилпнъ тотчасъ же доведетъ до свѣдѣнія твоего чадушки, что явился-де нѣкоторый другъ дѣтства, съ неизвѣстной планеты?

— Эхъ вы! Всѣ-то вы трусы, я погляжу. Ты вотъ и смѣлъ, а все-таки начинаешь лебезить. Ну, чего ты боишься!

— Я ничего не боюсь, — полуобиженно отвѣтилъ Карповъ: — но и тебѣ нѣтъ разсчету слишкомъ…

— Ну что слишкомъ?

— Возбуждать подозрѣніе.

— Какой ты, я вижу, мальчуганъ, а еще женъ у мужей отбивалъ. Ты думаешь, мой Борька очень огорчится, коли узнаетъ, что у меня откуда-то другъ дѣтства явился? Вѣдь онъ потому и плутъ, что уменъ; стало быть, понимаетъ, что такая женщина, какъ я, не можетъ же довольствоваться такимъ Адонисомъ, какъ онъ. Онъ и не смѣлъ меня никогда ревновать; вѣдь я его безобразія-то слишкомъ хорошо знаю. А Воротилпнъ цѣлый годъ изнываетъ и обо мнѣ заикнуться не посмѣетъ, потому что я его сейчасъ же на свѣжую воду выведу.

— Сильно влюбленъ?

— Развѣ эти люди могутъ быть влюблены! Жадность одна къ женщинѣ, вотъ вся ихъ любовь. А потомъ — форсу задавать. Его что гложетъ? То, что у Борьки есть такая метресса, какъ я; а эти адвокатишки хотятъ теперь все въ свои руки заграбастать, чтобы никому ни въ чемъ не уступать: рысакъ-ли, женщина-ли, картина, шуба соболья или картежъ, все чтобы имъ доставалось,

Авдотья Степановна подала руку Карпову, и они пошли по направленію къ фонтану.

— Ты, кажется, господъ адвокатовъ хорошо проникла? — спросилъ Карповъ.

— Еще бы! Довольно съ ними возилась. Я вѣдь тоже дѣловой человѣкъ, люблю и посутяжничать. Мнѣ такой народъ, какъ Воротилинъ, всякую службу справляетъ. Но я его въ такомъ же послушаніи держу, какъ и Борьку, даже еще построже. Потому, видишь-ли, Алеша, Бразиль-янецъ, какой онъ ни есть, хоть онъ и великій пройдоха, все-таки, какъ бы тебѣ это сказать, не такъ противенъ. Онъ давно ужь началъ орудовать. Правда, и онъ притворяется, когда нужно, личины всякія на себя надѣваетъ, такъ вѣдь вольно же ему вѣрить: бывалый человѣкъ долженъ быть про него извѣстенъ. А вотъ эти, архангелы то, они вѣдь сами себя увѣрили, что безъ нихъ родъ христіанскій погибнетъ, что они самые что ни на есть первые люди. Мода на нихъ пошла, сутяжничать всѣ пустились, ну и стали они загребать деньжищи получше насъ грѣшныхъ.

Карповъ расхохотался.

— Ты что? — окликнула его Авдотья Степановна.

— Приводишь меня въ неописанный восторгъ этою характеристикой.

— А ты думалъ, мы глупѣе вашего брата-строчилы? Я, другъ мой, все подмѣчаю, даромъ, что статей не пишу. Вотъ видѣлъ ты этого Воротилина? Какой вѣдь круглый, упитанный, точно на выставку его готовили. Одѣтъ, что твой Пронскій. А вѣдь давно-ли замухрышка былъ. Теперь вотъ онъ меня на сожительство склоняетъ, стало быть, десятки тысячъ въ годъ готовитъ, — я вѣдь дешевле не обойдусь ему, и все это для форсу.

— Ну, полно.

— Говорю тебѣ—для форсу; онъ меня терпѣть не можетъ. У него такая душенка, что онъ ни единаго слова колкаго не проститъ, а я ужь цѣлый годъ надъ нимъ потѣшаюсь. Вотъ онъ и добивается того, чтобы склонить меня на сожительство, а потомъ и куражиться надо мной. Ты это и сообрази: каковъ, значитъ, человѣкъ! Между прочимъ, вотъ какія дѣла я про него узнала. Была я зимой, незадолго до масляницы, въ купеческомъ собраніи, въ маскарадѣ. Въ залѣ нетолченная труба, давка страшная, офицеры пристаютъ, скука смердящая. Иду въ уборную. Вижу, сидитъ у трюмо маленькое домино, бѣлокурая барынька, глазки такіе хорошенькіе, только худа очень. Я закуриваю папиросу. Она ко мнѣ обращается и говоритъ такимъ пріятнымъ голоскомъ: «Позвольте мнѣ папиросочку». Я дала. Какъ-то мы тотчасъ-же разговорились, и она мнѣ всю подноготную о себѣ разсказала. Оказывается — полячка, изъ Вильно, училась въ гимназіи. Изъ дому родительскаго бѣжала, ни съ кѣмъ инымъ, какъ съ тѣмъ же милѣйшимъ Ипполитомъ Ивановичемъ. Съ нимъ она явилась сюда, съ нимъ же прижила и двоихъ дѣтей. Это бы все ничего; но, какъ ты думаешь, что онъ съ ней сталъ выдѣлывать? Разсказываетъ она мнѣ всю свою горькую судьбину. Живетъ кое-какъ работишкой и, разумѣется, должна промышлять еще кое-чѣмъ. Но дѣвушка премилая. Я было сначала усомнилась немножко; но оказалось, что все — сущая правда. Я ей обѣщала работу дать. Она по канвѣ вышиваетъ. Отыскиваю ее. Живетъ опа на Пескахъ, въ Слоновой улицѣ, платитъ за комнатку пять рублей. Ma-шина у ней швейная. На столикѣ, гляжу, альбомъ, и карточка-то всего одна единственная. Милѣйшій Ипполитъ Ивановичъ сидитъ, расчесавши свои бакенбарды. Шьетъ по канвѣ очень мило, въ мѣсяцъ зарабатываетъ рублей двадцать пять. И стихи мнѣ показываетъ, русскіе стихи, даромъ-что полька, гдѣ она всю свою несчастную любовь описываетъ. Мнѣ ее ужасно стало жалко. Одинъ ребенокъ у ней умеръ, другаго въ воспитательный домъ отдала и только еще отъ родовъ-то немножко оправилась: одна кожа да кости. А Ипполитъ-то Ивановичъ ни единой копѣйки ей.

— Ни копѣйки?

— Да ужь коли такъ живетъ, такъ, значитъ, никакого подспорья не получаетъ. Онъ ей хоть-бы на ребенка-то далъ что-нибудь. Показываетъ она мнѣ его письма. Мерзость-то какая! Надъ ней-же издѣвается. И хоть-бы онъ ужь совсѣмъ ее бросилъ: все-бы на что-нибудь похоже. А то нѣтъ. Пріѣдетъ, вѣдь, надъ ней потѣшаться и свое заполучить, а потомъ ей билетецъ даровой въ клубъ пришлетъ. Я все это слушаю и злость меня разбираетъ; а ей, конечно, не говорю, что знаю ея милаго дружка. Съ тѣхъ поръ мнѣ Воротилпнъ еще больше огадилъ.

— Зачѣмъ-же ты его принимаешь?

— Нуженъ, для разныхъ дѣлъ. Развѣ намъ можно только водиться съ тѣми, кто намъ любъ? Эти ходатаи-то теперь въ полномъ ходу, а все, что въ модѣ, то должно намъ оброкъ платить. Такой Воротилпнъ у меня попрыгаетъ. Я отъ него все добуду, что слѣдуетъ, а онъ отъ меня такъ и отъѣдетъ, ничего не получивши.

— Ты лукавый царедворецъ! — разсмѣялся Карповъ.

— Ахъ, душа моя! Если-бъ не вести такой политики, то всѣ эти прелюбодѣи не знали-бы, куда имъ дѣть свои деньжищи. Да и потомъ злость беретъ. На нихъ нуженъ особый бичъ.

Пара поднялась къ дворцу и вскорѣ вышла изъ саду. Когда она приблизилась къ садику съ широкой полосой дерна, за которымъ виднѣлась терраса, пробило девять.

— Адвокатъ, какъ я думаю, бѣсится, — сказала Авдотья Степановна, подходя къ воротамъ.

— Да неужто ждетъ насъ? — спросилъ Карповъ.

— А ты думалъ какъ-же? Я его и чай заставлю разливать.

Они вошли на дачу, выстроенную въ видѣ готическаго домика. На крыльцѣ ихъ встрѣтилъ Воротилинъ.

— Помилуйте, Авдотья Степановна! — заговорилъ онъ, разставляя широко руки: — какъ-же это можно такъ со мной поступать? Жду четверть часа, полчаса, чай давнымъ-давно готовъ.

— Что-жь за важность? — откликнулась Авдотья Степановна, проходя мимо его.

— Да вѣдь я здѣсь изнываю въ одиночествѣ.

— Перекусили бы чего-нибудь. Иду приказали приготовить?

— Все, все готово, тамъ на террасѣ.

— Ну, я васъ оставлю, господа; пойду перемѣнить туалетъ, а вы покалякайте между собой.

Авдотья Степановна взяла изъ залы налѣво, а Карповъ съ Воротплинымъ вышли на террасу.

Теплый вечеръ съ легкимъ вѣтеркомъ пріятно щекоталъ нервы. Изъ палисадника доносился запахъ майскихъ розъ. Карповъ вдохнулъ въ себя широкую струю воздуха и, обернувшись лицомъ къ Воротилину, сказалъ добродушнымъ тономъ:

— Благораствореніе воздуховъ!

— И обиліе плодовъ земныхъ, — отвѣтилъ Воротилинъ, указывая на столъ съ чайнымъ сервизомъ и разною ѣдой.

— Не хотите-ли вотъ сюда?

Карповъ направился къ скамейкѣ, стоявшей въ глубинѣ маленькой бесѣдки изъ дикаго винограда.

Воротилинъ кивнулъ головой въ знакъ согласія. Они сѣли и оглянули другъ друга.

— Не угодно-ли? — предложилъ Воротилинъ сигару, вынувши ее изъ золотой сигарочницы.

— Некъ плюсъ ультра? — спросилъ Карповъ.

— «Регалія Упманъ». У Фейка беру. По сорока пяти рубликовъ сотенка.

И онъ аккуратно скусилъ кончикъ сигары.

Карповъ искоса глядѣлъ на него и чуть замѣтно улыбался. Онъ, видимо, изучалъ адвоката по всѣмъ подробностямъ.

— Вы другъ дѣтства Авдотьи Степановны? — спросилъ вдругъ Воротилинъ.

— Другъ, — отвѣтилъ кротко Карповъ.

— Стало быть, знаете всю ея судьбу?

— Знаю.

— Замѣчательная особа! Необыкновенныхъ дѣловыхъ способностей. Мы это цѣнимъ лучше другихъ… Я — адвокатъ, — прибавилъ онъ въ поясненіе.

— Весьма пріятно, — проговорилъ Карповъ съ наклоненіемъ головы.

— Вы, можетъ быть, не долюбливаете наше званіе? — спросилъ Воротилинъ, выпуская маленькое кольцо дыма.

— Къ чему такой вопросъ?

— Да нынче стали нашего брата изобличать на всякіе лады. Даже забавно. Такіе моралисты изыскались, доказываютъ, что мы никуда негодный народишка, слишкомъ, видите-ли, хорошо обдѣлываемъ свои дѣла.

— Не дурно-таки обдѣлываете, — проговорилъ Карповъ.

— Да почему-же это, скажите на милость, кънамъ, а не къ другому кому стали заглядывать въ карманы? Развѣ мало въ Россійскомъ государствѣ промышленниковъ, куда почище пасъ?

— Не мало, — откликнулся Карповъ: — но тѣ такъ ужь на себя и смотрятъ.

— Какъ-же это такъ?

— Да какъ на простыхъ промышленниковъ; а вы, господа защитники, совершенно иного о себѣ мнѣнія.

— Не знаю, какъ другіе, а я смотрю на свое дѣло совершенно просто. Я не раздѣляю тонкихъ соображеній нѣкоторыхъ изъ моихъ товарищей по ремеслу. Надо браться за всякое дѣло.

— Даже и за скверное? — спросилъ Карповъ.

— Скверныхъ дѣлъ нѣтъ. Есть дѣла болѣе или менѣе выгодныя. А чтобы не давать повода разнымъ краснобаямъ кричать, что вы такой-сякой, я занимаюсь исключительно гражданскими дѣлами. Я — цивилистъ.

— Но вѣдь и въ гражданскихъ дѣлахъ, — началъ Карповъ: — бываютъ разныя обстоятельства…

— Вы хотите сказать — щекотливаго свойства? Конечно бываютъ; но формальная сторона дѣла всегда на первомъ планѣ. Возьмите вы хоть вотъ такой случай. Вы узнаете, что какое-нибудь большое имѣніе ищетъ наслѣдниковъ. Этихъ наслѣдниковъ двѣ категоріи. Предположите, что съ одной стороны — вдова и сирота, какъ выражаются на чувствительномъ языкѣ, а съ другой — богатый человѣкъ или нѣсколько богатыхъ людей. Если я знаю, что и съ той и съ другой стороны будетъ очень много возни, для меня важно одно: опредѣлить процентъ моего вознагражденія. Дастъ мнѣ его несчастная вдова — я сдѣлаюсь ея защитникомъ; не дастъ — не сдѣлаюсь.

— Философія простая, — вымолвилъ Карповъ и прибавилъ про себя: «напрасно ты, мой милый, такъ торопишься отрекомендовываться.»

Воротилинъ, выпустивъ струю дыма, хотѣлъ-было продолжать, но съ террасы раздался голосъ Авдотьи Степановны:

— Гдѣ вы? куда запропастились? идите сюда!

Они оба встали и отправились къ террасѣ.

XIII.

Адвокатъ не долго насидѣлъ у Авдотьи Степановны. Сна сама начала торопить его на желѣзную дорогу. За чаемъ Воротилинъ подъѣзжалъ нѣсколько разъ съ разспросами о «другѣ дѣтства» и получалъ болѣе или менѣе обстоятельные отвѣты. Видно было, что ему очень не хотѣлось отправляться въ Петербургъ, не оставшись хоть на нѣсколько минутъ вдвоемъ съ Авдотьей Степановной.

— Вы тоже въ Петербургъ? — спросилъ онъ Карпова, берясь за шляпу.

— Нѣтъ, я живу въ здѣшнихъ мѣстахъ, — отвѣтилъ скромно Карповъ.

Воротилина проводили до вокзала. Садясь въ вагонъ, онъ шепнулъ Авдотьѣ Степановнѣ.

— Такъ-то вы. Хорошо-же!

— Ладно, — проговорила она вслухъ, переглянувшись съ Карповымъ.

Они возвращались скорыми шагами, но почему-то оба смолкли. Авдотья Степановна опустила голову и только изрѣдка поднимала глаза на Карпова. Онъ шелъ, разсѣянно глядя впередъ.

Они очень скоро дошли до садика дачи.

— Ты не утомилась-ли? — спросилъ Карповъ: — такъ я могу удалиться.

— Что за вздоръ! Я нынче всю ночь не буду спать.

— Это отчего?

— Стихъ такой напалъ. Пройдемъ опять на террасу.

Ночь стояла все такая-же свѣтлая и беззвучная.

— Да, — начала Авдотья Степановна, садясь на диванчикъ около Карпова: — на меня такой стихъ напалъ, да и ты, я вижу, раскисъ.

— Не угадала, — отозвался Карповъ.

— Или думалъ о какомъ-нибудь вздорѣ? Тебѣ ужь не скучно-ли со мной становится?

— Вотъ еще! — вскричалъ Карповъ.

— Право. У тебя, пожалуй, вотъ что въ головѣ начинаетъ бродить: что, молъ, мнѣ съ этой бабой возиться? Она тоже осѣдлаетъ, не лучше замужнихъ барынь.

— Вздоръ какой! — прервалъ Карповъ.

— Кто тебя знаетъ. Ты вотъ все веселый былъ, а то вдругъ и помутился.

Карповъ обнялъ Авдотью Степановну, откинулъ голову назадъ, пропѣлъ нервнымъ, нѣсколько дрожащимъ голосомъ:

Я любовь узналъ душой, Съ ея небесною отрадой, Съ ея мучительной тоской!

— Вь томъ-то и дѣло, что ты не узналъ любви. Ты меня никогда и не полюбишь. Да и съ какой стати. Нравлюсь, и то хорошо.

И она пропѣла такимъ-же нервнымъ голосомъ, какъ и Карповъ:

Любви роскошная звѣзда, Ты закатилась навсегда!

— Ужь не пропѣть-ли намъ всего «Руслана»? — спросилъ Карповъ и взялъ грудью:

Къ тихимъ дѣвамъ, въ сладкой нѣгѣ.

— Какихъ тебѣ еще тихихъ дѣвъ? — разсмѣялась Авдотья Степановна и дернула Карпова за бороду. — Ненасытная душа!

Карповъ пѣлъ:

Тамъ ждетъ Людмила…

— Какой тебѣ Людмилы? Довольно съ тебя и Авдотьи. Лучше прочти-ка мнѣ изъ Пушкина что-нибудь.

Карповъ, не мѣняя позы, заговорилъ тихо и протяжно:

Подъ небомъ голубымъ

страны своей родной,

Она томилась, увядала,

Увяла, наконецъ, и, вѣрно, надо мной

Младая тѣнь уже летала.

Авдотья Степановна слушала задумчиво и только слегка вздрогнула, когда Карповъ, усиливъ звукъ голоса, произнесъ:

Такъ вотъ коголюбилъ я пламенной душой!

Когда голосъ Карпова оборвался, Авдотья Степановна пристально посмотрѣла на него и сказала:

— Ты обо мнѣ и такъ говорить не станешь, если-бъ я вдругъ отправилась на тотъ свѣтъ.

— Что у тебя сегодня за сантиментальность? — спросилъ улыбнувшись Карповъ.

— Не сантиментальность, а такъ, мысли всякія.

— Какія-же?

— Вотъ тебѣ одна: погляжу я, что вокругъ меня дѣлается, какъ люди живутъ, изъ-за чего бьются, и вижу я, какъ на ладонкѣ, что заѣдаетъ всѣхъ скука, и мужчинъ и женщинъ. И меня заѣстъ. Вотъ теперь я свои дѣла веду отлично. Лѣтъ черезъ пять — шесть будетъ у меня кругленькій капиталецъ, а еще раньше этого времени станетъ и мнѣ тошно. Ты вотъ все съ барынями водился. Отчего онѣ пускаются во вся тяжкія? Отъ скуки. Да еше твоп-то больше все на счетъ чувствъ прохаживаются, а то такія выкидываютъ колѣна, какъ ни одна изъ насъ не выкинетъ. Мнѣ прошлою зимой привелось попасть въ компанію съ тремя барынями. Ихъ съ какого-то пикника взяли. Если-бъ я тебѣ фамиліи назвала и сказала, чьи онѣ жены, ты-бы не повѣрилъ.

— Всему вѣрю, — откликнулся Карповъ.

— Въ первомъ часу ихъ подхватили, а въ три надо было всѣхъ домой предоставить. Такъ вотъ въ эти два часа — то онѣ у Дюссо выдѣлывали… мнѣ будетъ совѣстно пересказывать. И которая начала къ ужинамъ пристрастіе имѣть, такъ заливаетъ, чуть не до положенія ризъ! И все это, другъ ты мой любезный, отъ того, что некуда дѣваться.

— Некуда, — повторилъ Карповъ.

— Вотъ я и боюсь, Алеша, что и меня начнетъ сосать тоска. Деньги-то будутъ, а больше и ничего. А полюби кого-нибудь, еще горше придется.

— Отчего?

— Да отъ того, что любви нѣтъ. Ну, вотъ я бы тебя полюбила. Развѣ тебя удержишь, пришьешь къ своей юпкѣ? Н тебѣ и нравпться-то буду до тѣхъ поръ, пока ты не замѣтишь, что я къ тебѣ привязку почувствовала.

— Можетъ быть, ты и права, — лѣниво выговорилъ Карповъ.

— Не можетъ быть, а навѣрно.

Авдотья Степановна смолкла. Карповъ запѣлъ:

«Ахъ, мой Ратмиръ,

«Любовь и миръ

«Въ родпой пріютъ

«Тебя зовутъ».

— Вотъ ты какой, Алешка. Ужь и теперь надо мной начинаешь издѣваться. А я тебя отъ всѣхъ прочихъ отличила. Знаешь, что: не махнуть-ли намъ на все лѣто заграницу?

— За-границу? Зачѣмъ?

— Какъ зачѣмъ? Отъ этого Петербурга уйти, отъ Чухляндіи проклятой.

— Намъ и здѣсь никто не мѣшаетъ.

— А ты, небось, все жмешься, какъ только что-нибудь я посмѣлѣе сдѣлаю. А тамъ какъ-бы хорошо! Поѣдемъ въ Швейцарію. На озерѣ на какомъ-нибудь поселимся.

— Съ милымъ рай и въ шалашѣ.

— Вотъ ты какой скверный! Какъ-же мнѣ не злобствовать на мужчинъ? И тебя приглашаю пожить вдвоемъ и такъ, чтобы никто ужъ намъ не мѣшалъ, а ты кобенишься.

— Да на что-же я поѣду? На деньги англійской королевы?

— Какіе-же счеты между нами, — нѣсколько съ сердцемъ сказала Авдотья Степановна.

— Счеты самые аптекарскіе, — разсмѣялся Карповъ.

— Ты это серьезно говоришь?

— Совершенно серьезно.

— Понимаю, понимаю, — начала Авдотья Степановна еще болѣе нервнымъ голосомъ. — Ты со мной не можешь не считаться. Mon деньги — грязныя. Я промышляю собой…

— Полно, полно, — остановилъ Карповъ: — все это глупости. За-границу ты не поѣдешь, стало быть, изъ-за чего-же нервничать!

— Нѣтъ, поѣду, — вскричала Авдотья Степановна, схватывая его за обѣ руки. — Скажи мнѣ слово, и я, не то, что на три мѣсяца, на три года убѣгу куда хочешь, хоть въ тридесятое царство!

— Да этого совсѣмъ не нужно.

— Тебѣ не нужно, а мнѣ, можетъ быть, нужно. Оттого, что я разныхъ пошляковъ обработывала — ты меня презираешь. Я твою мысль насквозь вижу; боишься, чтобы про тебя не сказали: «онъ-де у Авдотьи Степановны на содержаніи живетъ». А чѣмъ вы лучше насъ? Отчего-же насъ можно содержать, а васъ нельзя? Отчего? Я тебѣ понравилась и должна все отъ тебя принимать; а ты мнѣ нравишься, и нѣтъ у тебя денегъ поѣхать со мной въ Швейцарію, ты отъ меня двугривеннаго не примешь. Честь, видпте-ли, мужская, гоноръ! А чѣмъ-же мои деньги хуже тѣхъ, что у моего чадушки въ бумажникѣ водятся? Онъ всѣхъ обработываетъ, а имъ никто не гнушается. Подлые, подлые!

Авдотья Степановна отвернулась отъ Карпова и заплакала.

— Ну, слезы, — вздохнулъ Карповъ: — это къ тебѣ такъ нейдетъ.

— Такъ ты не хочешь ѣхать? — вскричала Авдотья Степановна, вставая съ диванчика и наклоняясь головоіі къ Карпову.

— Когда деньги будутъ, пожалуй, — спокойно отвѣтилъ онъ и протянулъ руки, какъ-бы желая взять ее за талью.

— А! — крикнула она и, быстро обернувшись, побѣжала въ залу.

Карповъ поглядѣлъ ей вслѣдъ, лѣниво поднялся съ мѣста, зѣвнулъ и сошелъ въ садикъ, откуда калиткой вышелъ въ переулочекъ. Онъ жилъ въ десяти минутахъ ходьбы отъ дачи Авдотьи Степановны, въ крошечномъ мезонинѣ деревяннаго домика, при которомъ не было ни сада, ни огорода.

Сцена, сдѣланная ему Авдотьей Степановной, была первая по счету… Карповъ удивился ей и, въ то же время, чувствовалъ, что подъ выходкой его Фрины таилось нѣчто весьма печальное…

Въ первый разъ сдѣлалось ему скучновато съ этою женщиной. Она это поняла, и поняла какъ-разъ въ тотъ моментъ, когда ей захотѣлось расшевелить въ своемъ Алкивіадѣ болѣе задушевныя струны. Слова Авдотьи Степановны подѣйствовали на Карпова сильнѣе, чѣмъ ему показалось сразу. Она, сама не зная того, разбередила ранку, которая жила чуть замѣтнымъ пятнышкомъ. Карповъ впервые созналъ, что его эллинское житье пошатнулось. Авдотья Степановна точно самымъ рокомъ была послана для того, чтобы отпраздновать съ нимъ праздникъ жизни. И въ самомъ дѣлѣ, нельзя было для него, покончившаго съ «адюльтеромъ, найти болѣе подходящее женское существо. Съ Авдотьей Степановной Карповъ могъ наслаждаться безпрепятственно, сколько душѣ угодно. И красота ея, и складъ ума, и веселость — все нравилось Карпову; но съ этой-то именно женщиной онъ и почувствовалъ уколъ той самой скукк, о которой она заговорила съ нимъ сегодня. И сдѣлалось это такъ неожиданно, безъ всякихъ приступовъ, безъ всякаго резонерства. Давно-ли онъ познакомился съ Авдотьей Степановной? Въ Петергофѣ онъ всего какихъ-нибудь десять дней — и вотъ уже приходится очень жутко.

«И съ какой стати она выдумала», говорилъ про себя Карповъ, сидя у полукруглаго окна своего мезонинчика, — что я поѣду за-границу на ея счетъ? Положимъ, я смотрю на денежныя отношенія гораздо шире, чѣмъ обыкновенная братія; но все-таки не стану я пользоваться благами всякой петербургской Фрины. И ее жаль. Она имѣетъ полнѣйшее право обижаться съ своей точки зрѣнія, особливо если завелись сантименты.»

Проблескъ чувства, какъ-бы прорвавшагося у Авдотьи Степановны, смущалъ Карпова. Онъ видѣлъ впередъ, куда это можетъ повести. Начнутся точно такія же сцены, какъ и съ барынями; но въ адюльтерѣ, какъ онъ ни сдѣлался противенъ Карпову, нѣтъ примѣси, которую сама Авдотья Степановна съ горечью отмѣтила. Придется играть роль настоящаго Артюра и ежесекундно ловить себя на грязныхъ отношеніяхъ къ женщинѣ, промышляющей грѣшнымъ тѣломъ.

«Это такъ, блажь», рѣшилъ про себя Карповъ, на сонъ грядущій.

Ему не хотѣлось вѣрить, что такой дѣловой человѣкъ, какъ Авдотья Степановна, пустится съ нимъ въ чувствительную интригу; но и разрывать съ нею связь тоже не хотѣлось. Съ нею ему все-таки будетъ хоть минутами весело. Черезъ нее онъ узнаетъ разныя курьезныя вещи. Для Николаича онъ долженъ потереться еще около того міра, гдѣ пауки забираютъ въ свои лапы божьихъ коровокъ. Авдотья Степановна ужь разсказала ему много такого, что могло бы, какъ ушатъ холодной воды, отрезвить Прядильникова. Но онъ еще не рѣшался отрезвлять своего закадыку. Онъ видѣлъ, что Николаичъ въ своей сферѣ; онъ почти завидовалъ его дѣловымъ галлюцинаціямъ.

Въ комнаткѣ, гдѣ лежалъ Карповъ, было темно отъ спущенныхъ сторъ. Онъ и не зажигалъ свѣчи. Раздумье такъ раздражило его мозгъ, что сонъ совершенно исчезъ.

Ему послышался легкій стукъ въ дверь.

— Кто тамъ? — окликнулъ онъ съ недоумѣніемъ.

Дверь отворилась, вбѣжала Авдотья Степановна и крикнула:

— Алквіадъ, я за тобой!

— Куда? — спросилъ Карповъ, и смущенный, и обрадованный ея появленіемъ.

— Ни ты, ни я спать не будемъ. Поѣдемъ на взморье кататься. Прости мнѣ мои глупости. Больше ты отъ меня ничего такого не услышишь. Ну, собирайся скорѣй!

Она начала его тормошить, смѣялась, чуть не прыгала по комнатѣ. Карповъ тоже повеселѣлъ и, минутъ черезъ десять, коляска помчала ихъ къ Ораніенбауму.

XIV.

Ипполитъ Ивановичъ Воротилинъ проснулся раньше обыкновеннаго. Поѣздка въ Петергофъ пришлась ему очень не по вкусу. Не такъ желалъ онъ кончить день. Да и вообще онъ чувствовалъ себя не въ своей тарелкѣ каждый разъ, когда наканунѣ хорошенько не поужинаетъ.

У Ипполита Ивановича была дача на Каменномъ Островѣ; но онъ долженъ былъ часто ночевать въ городѣ. У него слушались каждый почти день дѣла, то въ окружномъ судѣ, то въ судебной палатѣ, то въ кассаціонномъ департаментѣ. Практика Ипполита Ивановича все росла и росла. Онъ обладалъ особеннымъ нюхомъ — выискивать процессы казуснаго свойства, которые можно пріобрѣсти за дешевую цѣну, а выигравши, положить себѣ въ карманъ крупный кушъ.

Свою дѣловую карьеру Ипполитъ Ивановичъ подготовлялъ еще до появленія на Руси адвокатскаго сословія. По натурѣ своей онъ былъ сродни Саламатову и находился съ нимъ въ пріятельскихъ отношеніяхъ. И его выдвинула спекуляторская жажда, овладѣвшая Петербургомъ. Онъ съумѣлъ примоститься къ разнымъ обществамъ и сдѣлаться ихъ повѣрепнымъ, продолжая вести всякіе гражданскіе процессы на старинный манеръ. За ораторскою славой Ипполитъ Ивановичъ не пустился въ погоню. Онъ пребылъ вѣренъ своему типу и въ новой оболочкѣ остался тѣмъ же обрабатывателемъ своихъ дѣлишекъ. По опытности и фактическимъ познаніямъ, онъ, разумѣется, оказался цѣннѣе очень многихъ модныхъ защитниковъ. У него было и то еще общее съ Саламатовымъ, что онъ не пренебрегалъ ничѣмъ. Всякое лыко шло у него въ строку. Обстановку онъ себѣ устроилъ блистательную и крупные процессы льнули къ нему; а въ то же время съ задняго крыльца онъ принималъ всякій народъ, помогающій ему въ подысканіи дѣлъ, которыя пріобрѣтаются за ничтожную цѣну.

Ипполитъ Ивановичъ отличался многимъ отъ молодыхъ своихъ товарищей по профессіи; но въ немъ засѣли всѣ родовыя черты ея. Никто больше его, ни по наружности, ни по манерамъ, ни по языку, не смотрѣлъ повѣреннымъ. Новый міръ этотъ пришелся по мѣркѣ Ипполиту Ивановичу. Онъ нашелъ въ немъ точку опоры и санкціи всѣмъ отправленіямъ своего организма. Онъ съ удовольствіемъ замѣчалъ, какъ міръ этотъ начинаетъ усиленно сбирать отовсюду медъ и претворяетъ въ свою плоть и кровь все, что только людская глупость, невѣжество, страсти и алчность приносятъ въ видѣ посильныхъ даровъ. Ипполиту Ивановичу пріятно было сознавать, что такъ, какъ онъ мыслитъ, дѣйствуетъ и живетъ, начали мыслить, дѣйствовать и жить десятки людей, связанныхъ между собою органическою солидарностью отправленій. Прежде въ каждой лишней тысячѣ рублей, перепадавшей чиновнику, надо было отдавать отчетъ или припрятывать ее. То-же самое и въ частной службѣ. Теперь же десятки и сотни тысячъ попадаютъ въ карманы людей, ничего не создающихъ, и никого это не удивляетъ, и бѣшеныя деньги кліентовъ проживаются или копятся совершенно открыто. Жить такимъ людямъ, какъ Ипполитъ Ивановичъ, сдѣлалось неизмѣримо лучше и отраднѣе. Всѣ инстинкты и позывы-можно удовлетворять, не только не роняя себя въ глазахъ тѣхъ, кто намъ нуженъ, но даже поднимая свою репутацію.

Въ Ипполитѣ Ивановичѣ жило два человѣка и оба одновременно удовлетворялись. Онъ былъ жаденъ на деньги и могъ зашибать ихъ круглыми суммами, не утомляя себя работой. Но онъ былъ и тщеславенъ, и женолюбивъ, и охотникъ до всякаго рода удобствъ и пріятствъ. Всему этому онъ могъ давать должный ходъ. Онъ умѣлъ соблюдать равновѣсіе и каждому инстинкту отводить надлежащее мѣсто. Тратилъ онъ меньше, чѣмъ наживалъ; но и самыя траты устраивалъ такъ, чтобы посредствомъ ихъ расширить кругъ своей эксплуатаціи. Ипполитъ Ивановичъ велъ крупную игру; но она не умаляла его доходовъ. Квартира, прислуга и экипажъ стоили ему не одну тысячу; но все это вознаграждалось съ лихвой. Онъ готовъ былъ пріобрѣсти Авдотью Степановну, которая обошлась бы не въ одинъ десятокъ тысячъ, по и эта издержка, въ концѣ-концовъ, пошла бы ему въ прокъ. Съ такою метрессой онъ поднялся бы еще въ глазахъ всѣхъ тѣхъ, съ кѣмъ кутилъ, и могъ бы еще ловчѣе обработывать такія дѣла, гдѣ содѣйствіе Авдотьп Степановны было бы весьма полезно. Но опа ему сильно нравилась и какъ женщина. Сначала онъ мечталъ о томъ, чтобы подъ шумокъ сдѣлаться ея возлюбленнымъ, предоставляя своему пріятелю Саламатову считаться ея покровителемъ и тратить на нее десятки тысячъ. Увидавши, что такъ дѣло не пойдетъ, Ипполитъ Ивановичъ началъ вести другую политику; но и его болѣе существенныя предложенія позволяли только Авдотьѣ Степановнѣ обращаться съ нимъ безъ церемоніи, а вовсе не поднимали его любовныхъ акцій.

Ипполитъ Ивановичъ принималъ просителей въ одиннадцатомъ часу. Квартира его была устроена такъ, чтобы на каждаго произвести должное впечатлѣніе. Въ салонѣ и мебель, и бронза, и картины сразу ошеломляли входящаго и говорили ему, чтоонъ будетъ имѣть дѣло не съ какимъ-нибудь адвокатишкой. Провинціала, гостинодворцевъ прельщали обои, лампы, портьеры и всякая позолота. Человѣка бывалаго и со вкусомъ пикантно затрогивали художественныя вещи. Изъ салона былъ ходъ въ двѣ комнаты — оба кабинета Ипполита Ивановича; но каждый кабинетъ имѣлъ свою физіономію и предназначался для своего рода посѣтителей. Сначала строго дѣловой кабинетъ, темно-зеленаго цвѣта, съ суконными обоями, кожаною мебелью. Столъ, шкапы, конторка — все это изъ массивнаго орѣха. Ни одного лишняго украшенія. Текущія дѣла, въ зеленыхъ же рубашкахъ, лежатъ симметрически на этажеркахъ. Въ этотъ кабинетъ Ипполитъ Ивановичъ впускалъ самыхъ солидныхъ кліентовъ и такихъ, которые долженствуютъ проникнуться его собственною солидностью. Потомъ шелъ болѣе игривый и комфортабельный кабинетъ, голубаго цвѣта, со штофною мебелью. Въ глубинѣ его — альковъ съ широкою французскою кроватью. Тутъ Ипполитъ Ивановичъ принималъ кліентовъ и въ особенности кліентокъ по дѣламъ казуснаго свойства; тутъ онъ балагурилъ съ пріятелями и проводилъ время въ эротическихъ тет-а-тетахъ.

Въ десять часовъ Ипполитъ Ивановичъ отправился въ окружной судъ, а часу въ первомъ онъ приказалъ своему кучеру ѣхать на Васильевскій островъ. Онъ не употреблялъ другихъ экипажей, кромѣ кареты и, изрѣдка, коляски. Въ каретѣ всегда почти держалъ въ рукахъ газету или что-нибудь записывалъ, особенно когда проѣзжалъ по Невскому. Его вороная пара производила всего больше впечатлѣнія на заѣзжихъ кокотокъ, когда онъ съ ними состязался по Англійской набережной или между Полицейскимъ и Аничковымъ мостам.

Карета въѣхала въ десятую линію и остановилась у того самаго дома, гдѣ въ мезонинѣ жила Надежда Сергѣевна Загарина.

Ипполитъ Ивановичъ вошелъ въ калитку, заглянулъ во дворъ и сталъ искать дворника. Дворника не оказалось. Онъ остановилъ какую-то чумазую дѣвчонку и спросилъ ее:

— Загарина живетъ здѣсь?

— Какая? — откликнулась дѣвчонка, дѣлая гримасу отъ солнца.

— Барыня, изъ-за границы пріѣхала.

— Съ дочкой, что-ли?

— Сь дочкой, кажется.

— Наверхъ идите.

— Съ какого крыльца?

— Съ параднаго.

Воротилинъ поднялся въ мезонинъ и позвонилъ. Ему отворила Лиза.

— Загарина, Надежда Сергѣевна, здѣсь живетъ? — спросилъ онъ, слегка наклоняясь и осматривая дѣвочку.

Лиза въ этотъ день не ходила въ гимназію. Ей укусила губу муха, и какъ-разъ верхнюю губу, которая и безъ того нужна ей была для прикрытія машинки. Эта опухоль сильно огорчала ее и мѣшала говорить.

— Войдите, — пригласила она гостя, немного краснѣя.

Воротилинъ, продолжая осматривать ее, прошелъ въ переднюю и остановился въ первой комнатѣ.

— Мамы нѣтъ дома, — объявила Лиза, закидывая голову назадъ и уже смѣло разглядывая гостя.

— А скоро будетъ?

— Не раньше, какъ въ четыре.

Слово «четыре» Лиза произнесла съ такою иностранною картавостью, что Воротилинъ еще пристальнѣе оглядѣлъ ее и сказалъ по-французски:

— Вы дочь г-жи Загариной?

— Да, — отвѣтила Лиза по-русски и продолжала — мама работаетъ въ редакціи отъ двѣнадцати до четырехъ.

— Такъ я заѣду до двѣнадцати.

— А ваша фамилья?

Лиза пристально на него поглядѣла.

— Воротилинъ.

— Вы авокатъ?

Воротилинъ разсмѣялся и повторилъ:

— Авокатъ.

— Я это сейчасъ узнала.

— Какъ же это?

— Вы похожъ на авоката. У васъ такой лицо.

И она указала рукой на бакенбарды.

Ипполитъ Ивановичъ разсмѣялся. Дѣвочка заинтересовала его.

— Можно мнѣ выкурить папиросу, — сказалъ онъ — и написать два слова вашей maman?

— Курите, — отвѣтила серьезно Лиза: — я вамъ позволяю. А вы хотить написать мамѣ по дѣлу? Разска-жить мнѣ, что это за дѣло?

И Лиза усадила гостя на диванъ, а сама присѣла къ нему съ видимымъ желаніемъ начать допросъ. Воротилинъ закурилъ папиросу.

— Это вы ищете маму?

— А вамъ какъ это извѣстно?

— Мнѣ все извѣстно. У меня есть такой семинари-стикъ. Онъ сначала не хотѣлъ мнѣ разсказывать, а потомъ разсказалъ. Онъ съ вами познакомился въ Царскомъ. Вѣдь, правда? Вы отъ него и узнали про маму, да?

— Я узналъ про вашу maman отъ какого-то господина Бенескриптова, — проговорилъ Воротилинъ, начинавши! чувствовать себя какъ-то странно съ этою дѣвочкой.

— Ну да, ну да. Это и есть мой семинаристикъ. У него такая фамилья; но онъ очень милый. И я знаю, что онъ вамъ разсказалъ про маму, когда вы шелъ отъ одной тары къ другой.

— Совершенно вѣрно, — выговорилъ Воротилинъ. — Если вы такъ все отлично знаете, то передайте вашей maman, что я буду имѣть честь заѣхать къ ней послѣ завтра между одиннадцатью и двѣнадцатью. До свиданья!

Воротилинъ поднялся; но Лиза взяла его за руку и опять усадила на диванъ.

— Позвольте, — начала она: — я васъ хочу спросить. Вы — авокатъ и вамъ хочется познакомиться съ мамой. Зачѣмъ?

— Есть такое дѣло, — отвѣтилъ, снисходительно улыбаясь, Воротилинъ.

— Вы маму искали. Стало быть, вамъ ее нужно?

— Стало быть, — отвѣтилъ, уже не безъ нѣкотораго раздраженія, Ипполитъ Ивановичъ.

— Мама работаетъ У ней нѣтъ никакой… rente. Что-жь съ ней взять? Вы съ ней хотите что-нибудь… требовать? Intenter un procès?

— Ничуть не бывало.

— То-то. Мы съ мамой никому ничего не должны и насъ въ судъ нельзя приглашать.

— Нельзя? — переспросилъ разсмѣявшись Воротилинъ.

— Да, нельзя. Мы ничего такого не дѣлали.

— Никто васъ и не будетъ притягивать къ суду, — проговорилъ успокоительно Воротилинъ.

— Вы хотить, — продолжала Лиза: — что-нибудь сказать хорошаго мамѣ?

— Да, скажу кое-что недурное.

— Вы — авокатъ. Вамъ, можетъ быть, хочется помочь мамѣ въ каком-нибудь… une affaire quelconque, un heritage par exemple? [5]

— Почему же вы такъ думаете?

— Потому что мама ни въ чемъ не можетъ быть виновата. Какой же это héritages?

— Все будете знать, скоро состарѣетесь.

— Это не отвѣтъ, — выговорила нахмурившись Лиза, встала и прошлась по комнатѣ.

Воротилинъ все съ возрастающимъ недоумѣніемъ глядѣлъ на нее. Ему положительно дѣлалось неловко съ этою дѣвочкой.

— Я не хочу быть богатой, — разсуждала вслухъ Лиза. — Я буду работать. Я не хочу быть rentiere… Фи! И мамѣ не нужно много денегъ. Только вотъ теперь она все еще не очень здорова, и ей нельзя такъ работать. Надо имѣть маленькія деньги; а много не нужно.

— Много не нужно! — расхохотался Воротилинъ.

— Не нужно, — подтвердила Лиза совершенно серьезно.

Она подошла къ окну и увидала у воротъ карету.

— Это вашъ экипажъ? — спросила она Ипполита Ивановича.

— Мой, — отвѣтилъ онъ не безъ самодовольства.

— Вы богатъ?

— Не очень.

— У васъ такая карета. Если вы къ намъ пріѣхали, тутъ есть что-нибудь… удивительное.

— Удивительное? — переспросилъ Воротилинъ.

— Ну, да… quelque chose dextraordinaire [6].

— Что-же, по-вашему?

— Я не знаю. Вамъ нужно маму. Или вы, можетъ быть, такой добрый, vous ne plaidez que pour les veuves et les orphelines? [7]

Лиза разсмѣялась. Смѣхъ этотъ сильно покоробилъ Воротилина. Онъ всталъ, бросилъ на полъ папиросу и почти сердито сказалъ:

— Я напишу два слова вашей maman; есть бумага?

— Сейчасъ я принесу.

Лиза пошла къ себѣ въ комнатку и принесла оттуда почтовый листикъ и чернилицу съ перомъ. Ипполитъ Ивановичъ присѣлъ къ столу и написалъ нѣсколько строкъ.

— Отдайте это вашей maman, — сказалъ онъ Лизѣ строгимъ тономъ.

— Хорошо, — протянула Лиза и, противъ своего обыкновенія, руки ему не подала.

Онъ надѣлъ шляпу на порогѣ передней и не взглянулъ даже на Лизу, когда она его выпускала на лѣстницу.

«Что это за дикая дѣвчонка?» спрашивалъ себя Ипполитъ Ивановичъ, покачиваясь на мягкой подушкѣ своей кареты. «Вѣрно и мать въ такомъ же вкусѣ. Откуда это взялись такія дѣти? Навѣрно будетъ кобениться. Это какъ ей угодно. Мы сразу же увидимъ, какую повести линію и стоитъ ли вообще шкурка выдѣлки. А дѣвчонка преехидная.»

Лиза, проводивши гостя, поморщилась и подумала про себя:

«Какой poseur этотъ авокатъ. Онъ что-нибудь думаетъ нехорошее сдѣлать съ мамой.»

Она подошла къ столу и, не читая записки, сложила ее вдвое.

«Какой мои семинаристъ плохой», продолжала она думать. «Онъ говорилъ про этого господина такъ хорошо. А мнѣ онъ не нравится. И мамѣ не понравится, я знаю.»

Карета Ипполита Ивановича была въ эту минуту на Николаевскомъ мосту. Закуривая сигару, онъ почти вслухъ проговорилъ:

— Экая ехидная дѣвчонка!

XV.

Карповъ соскучился объ Николаичѣ. Онъ отправился къ нему подъ-вечеръ и ужасно досадовалъ, что не засталъ дома. Возвращаться въ Петергофъ ему не хотѣлось, а надо было какъ-нибудь убить вечеръ. Онъ сѣлъ на пароходъ и поѣхалъ въ Новую деревню — къ Излеру. Въ саду болталась обычная публика. На женщинъ Карповъ совсѣмъ не смотрѣлъ и не искалъ знакомыхъ. Ему совершенно недоставало Николаича, и всякая болтовня со встрѣчнымъ и поперечнымъ была бы ему противна.

На большой площадкѣ, передъ террасой, его окликнули. Онъ обернулся. Передъ нимъ стоялъ Борщовъ.

— Вы здѣсь? — вскричалъ удивленно Карповъ.

— Вотъ ужь съ полчаса шатаюсь.

— Съ грѣшными цѣлями?

— Какое! мнѣ хотѣлось увидать здѣсь одного адвоката; а его, кажется, не будетъ.

— Присядемте напиться чаю. Мнѣ нынче какъ-то скверно. Я пріѣхалъ съ дачи, Николаича не нашелъ дома и кинулся сюда.

Они помѣстились на террасѣ и спросили себѣ чаю.

— Какого вы адвоката ищете? — освѣдомился Карповъ.

— Есть тутъ нѣкій Воротилинъ.

— Воротилинъ, — повторилъ съ удареніемъ Карповъ. — Онъ вамъ нуженъ по дѣлу?

— Нѣтъ, не мнѣ. Сюда пріѣхала изъ-за границы одна прекрасная женщина, вдова съ дѣвочкой. Она живетъ своимъ трудомъ, пристроилась теперь переводчицей въ газетѣ. Такъ вотъ этотъ господинъ Воротилинъ заѣзжалъ къ ней вчера, но не засталъ дома. Онъ ее давно ищетъ по какому-то дѣлу. Сколько можно судить по запискѣ, которую онъ у ней вчера оставилъ, дѣло въ ея интересѣ. Наслѣдство, что-ли, какое… Вы нигдѣ не встрѣчали этого Воротилина?

— Знаю, что это за гусь, — проговорилъ Карповъ.

— Гусь?

— Даже лапчатый!

— Стало-быть, изъ породы хищниковъ?

— Уже довольно того: другъ и пріятель статскаго генерала Саламатова.

— Вы гдѣ же съ нимъ встрѣчались? — спросилъ озабоченно Борщовъ.

Карповъ улыбнулся.

— У такой дамы, которая знаетъ всю подноготную объ немъ.

— Эта дама одна изъ совращенныхъ вами женъ?

— Напротивъ, это одна изъ женъ, совратившихъ меня.

— И что же выходитъ изъ ея показаніи?

— Изъ ея показаній выходитъ, что господинъ Воротилинъ представляетъ собою блистательный тинъ всеяднаго животнаго. И кромѣ показаній женщины, знающей его и вдоль и поперекъ, я самъ имѣлъ съ онымъ субъектомъ легкій разговоренъ о его профессіи. Принципы его, по эластичности, уподобляются лежачимъ рессорамъ.

Лицо Борщова затуманилось.

— Спасибо, что предупредили, — сказалъ онъ: — надо будетъ держать ухо востро. Видимое дѣло: этотъ Воротилинъ имѣетъ въ рукахъ что-нибудь такое, съ чего онъ желаетъ содрать жесточайшій процентъ.

— И сдеретъ, — подкрѣпилъ Карповъ.

— Надо-бы узнать подъ-рукой, — продолжалъ Борщовъ: — какіе у него замыслы?

— Узнать это будетъ не легко. Да вѣдь онъ долженъ же объявить, что ему надо?

— Эта женщина чрезвычайно скромна, застѣнчива и неопытна. Ей нельзя самой вести переговоры. Я и вызвался помочь ей.

— Ну ужь позвольте, — вскричалъ Карповъ: — коли ей кто поможетъ, такъ вашъ покорнѣйшій слуга.

— Будто-бы?

— Вѣрно.

— Вѣроятно, черезъ даму, совратившую васъ.?

— Именно.

— Такъ, пожалуйста, помогите мнѣ, сдѣлайте такъ, чтобы г. Воротилинъ сократилъ свои требованія.

— Его таки держатъ въ решпектѣ. Мнѣ лично было бы очень пріятно, если-бъ этого хищника на чемъ-нибудь хорошенько изловили.

— А вы, стало быть, жуируете съ барынями, около которыхъ вертятся такіе господа?

— Жуирую! Смердящая тоска!

— Будто бы? — спросилъ насмѣшливо Борщовъ.

— А вы думали, я и въ самомъ дѣлѣ Иванъ Александрычъ Хлестаковъ?

— Иу, ужь сейчасъ и Хлестаковъ. Вы сами знаете, кто вы. Не даромъ же вы зовете себя эллиномъ и Алквіадомъ.

— Какой я эллинъ! Да и возможна-ли жизнь наслажденій въ этомъ пнгерманландскомъ болотѣ? Вы здѣсь останетесь еще?

— Да не знаю, право. Надо-бы дождаться этого Воротилина. Вы бы насъ познакомили…

— Не дожидайтесь. Лучше обождите и скажите вашей знакомой, чтобы она его раньше трехъ дней не звала, а я, тѣмъ временемъ, все вывѣдаю, что вамъ надо знать, и тогда вы отправитесь къ нему во всеоружіи. Знаете, что я вамъ предложу?

— Что?

— Излеръ наведетъ на насъ сугубую тоску.

— Весьма вѣроятно.

— Надо спѣшить на лоно природы.

— Гдѣ же ее взять въ Новой деревнѣ?

— Нѣтъ природы на сушѣ, зато есть водяная. Поѣдемте на взморье.

— Съ какой стати, у меня много работы.

— Да вѣдь вы рѣшились же потерять нѣсколько часовъ, выжидая хищника. Я вамъ доставилъ надлежащія свѣдѣнія, удовольствуйтесь ими на первый разъ и пожертвуйте мнѣ конецъ вечера.

Борщовъ согласился.

Часа черезъ три оба они сидѣли на балкончикѣ трактира «Старо-Палкинъ» и ужинали. Совсѣмъ бѣлая ночь тянулась по Невскому. Уличная жизнь еще не стихла. Съ разныхъ сторонъ раздавался дребезжащій звукъ дрожекъ.

Карповъ расположился было плотно закусить; но бесѣда приняла такой оборотъ, что кусокъ туго шелъвъ горло.

— Воля ваша, — говорилъ ему Борщовъ, теребя свою бороду: — такъ жить нельзя, какъ вы живете, любезнѣйшій Алексѣй Нико.іаепичъ. Кто вы такой въ сущности?

— Бумлеръ, — отвѣтилъ уныло Карповъ.

— Бумлеръ! Развѣ это не постыдно? Неужели въ самомъ дѣлѣ вы до сихъ поръ находитесь въ какомъ-то снѣ? Всѣ кричатъ, что людей нѣтъ, а посмотришь, молодой народъ съ умомъ, съ даровитостью тратится на чортъ-знаетъ что!

— Знаете что, Борщовъ, перебилъ его Карповъ: — вы ужь лучше не раздразнивайте меня.

— Напротивъ, мнѣ и хочется раздразнить.

Карповъ налилъ себѣ изъ графинчика рюмку коньяку, крякнулъ и закрылъ глаза.

— Наивный вы баринъ, посмотрю я, — заговорилъ онъ искренне-насмѣшливымъ тономъ. — Вы, кажись, постарше меня будете, а вѣдь совсѣмъ, голубчикъ мой, не знаете настоящей-то россійской трагедіи. Вы въ теоретическомъ чаду живете, хотя и считаетесь практикомъ, а я, бумлеръ, вижу всю подноготную. Вы вотъ меня, и Николаичъ тоже, за пристрастіе къ крѣпкимъ напиткамъ охуждаете; а я этимъ крѣпкимъ напиткамъ обязанъ особымъ знаніемъ Петербурга. Теперь я уже кончилъ свой искусъ и, благодаря женскому полу и моей эллинской натурѣ, могу только отъ времени до времени вспрыскивать праздникъ жизни, но годика два тому назадъ придерживался, и вотъ тогда-то я позналъ, что одна треть истыхъ дѣтей Петербурга въ самыхъ разнобразныхъ сферахъ — тайные пьяницы. Прежде, лѣтъ двадцать назадъ, былъ загулъ, открытое пьянство съ горя, отъ пустоты сердечной или отъ какихъ-нибудь другихъ мерзостей. Теперь-же этого рессурса нѣтъ. Топить горе въ зеленомъ винѣ сдѣлалось смѣшно и старомодно. Запою тоже перестали вѣрить. Вотъ и образовался цѣлый міръ тайныхъ потребителей хлѣбнаго вина. Вы будете годами знакомы съ человѣкомъ, и не узнаете, что онъ тайный. Человѣкъ постоянно на ногахъ и на виду, отецъ семейства, дѣлецъ, администраторъ или просто рантье, всегда приличенъ. Даже домашніе-то, жены не знаютъ. И спеціалистъ только можетъ проникнуть въ суть дѣла. Незамѣтно, въ разные часы дня, здѣсь и тамъонъ уже пропуститъ извѣстное число рюмочекъ. Войдите вы къ нему утромъ рано и застаньте его въ кровати или только-что воставшаго отъ сна, вотъ вы тутъ и увидите алкоголическую трагедію. Предъ вами ие человѣкъ, а мертвое тѣло. И будьте увѣрены, у него гдѣ-нибудь припрятанъ графинчикъ; безъ графинчика онъ погибъ. Всталъ, рюмки двѣ проглотилъ, ну и пошла опять машина на цѣлый день. Но вы спросите, какъ онъ ночь провелъ. Такой вѣдь моментъ наступаетъ, когда спать ужь больше бренному тѣлу не полагается. Вотъ тутъ-то, если онъ почтенный джентльменъ, отецъ семейства, и начинаются муки Тантала. Одинъ мнѣ признавался, чрезъ какія страданія проходилъ онъ, лежа съ открытыми глазами на кровати и не имѣя духа встать, чтобы не разбудить никого въ домѣ и не выдать своихъ безсонницъ. Наступаетъ и такая минута, когда утромъ уже нельзя сразу поставить себя на ноги. Я былъ свидѣтелемъ сцены, достойной изображенія въ гогартовскомъ вкусѣ. Сидѣлъ я утромъ въ кабинетѣ у одного тайнаго. Пріѣзжаетъ къ нему другой такого-же свойства. Входитъ. Я, какъ на него взглянулъ, говорю себѣ: «сей мужъ дошелъ до зеленаго змѣі». Хозяинъ его сейчасъ-же угощаетъ водочкой; а онъ, какъ взглянулъ на графинчикъ, и два шага назадъ. «Поэтому-то, говоритъ, я къ тебѣ и собрался такъ рано. Сегодня встаю, подхожу къ шкапчику, наливаю и только-что поднесъ къ губамъ, точно меня кто обухомъ по головѣ: не могу! Я и такъ и этакъ, и корочку чернаго хлѣба и всякую штуку, испугался, любезный другъ, и вотъ къ тебѣ; можетъ быть, вдвоемъ будетъ лучше.» Стали они выдѣлывать всякія заклинанія, и насилу-то удалось пропустить одну рюмочку. И вотъ такими-то тайными кишитъ городъ Петербургъ…

— Ну, что-жь тутъ удивительнаго, — перебилъ Борщовъ: — просто пьянчужки. Это — дѣло патологической статистики. Я не вижу въ этомъ ничего знаменательнаго.

— Отъ того, милордъ, что вы — головастикъ, прѣсный оптимистъ, если позволите мнѣ выразиться по душѣ.. Знаю все, что можно сказать въ объясненіе такого тайнаго испитія: климатъ, грубость нравовъ, остатки разнаго безобразія. Вовсе не то, государь мой. Теперь дѣловой народъ, порядочные люди предаются алкоголизму, тогда какъ не такъ давно пьющіе распадались на кутилъ и горькихъ заппвухъ. Вамъ только кажется, что жуировъ., бумлеровъ больше здѣсь, чѣмъ кого-либо. Напротивъ, настоящихъ жуировъ совсѣмъ почти нѣтъ, а тайныхъ потребителей алкоголя развелось видимо-невидимо и, повторяю, въ средѣ порядочныхъ людей. И вотъ учуялъ я, что корень, источникъ этого — сознаніе вздорности всего дѣловаго строя жизни. Каждый боится остаться съ самимъ собой, если онъ только не превратится въ какое-нибудь ископаемое. Чувствуетъ онъ, что вся его серьезность, дѣльность и порядочность выѣденнаго яйца, не стоютъ. Нѣтъ никакого нерва жизни. Мертвечина или толченіе воды въ ступѣ. Какъ славянской, пухлой натурѣ поддерживать въ себѣ внѣшнюю энергію и какъ забыться посреди ежедневной суеты? Посредствомъ поглощенія должнаго количества рюмочекъ.

— Парадоксъ! — вскричалъ Борщовъ.

— Ну, и пусть будетъ по-вашему. Спорить я съ вами не стану и защищаться также. Я только констатирую душевные факты, которые мною наблюдены. И я такой-же потребитель, только не водочки, а, такъ-сказать, жизненной амврозіи. Вы надо мной будете, конечно, издѣваться; но что-жь мнѣ дѣлать, когда первенствующій мой интересъ въ жизни искусство.

— Кто-же вамъ мѣшаетъ дѣйствовать? — спросилъ Борщовъ, нахмуривъ брови.

— Дѣйствовать? Надо спросить, гдѣ можно дѣйствовать? Я бы сейчасъ кинулся на сцену; но меня уже началъ заѣдать тотъ глистъ, который заводится въ душевныхъ внутренностяхъ, когда поживешь съ литературною братіей. Я и кончу тѣмъ, что кинусь куда-нибудь на балаганныя подмостки. Но зачѣмъ каждому избирать непремѣнно профессію? Надо, чтобы жизнь давала отвѣтъ на законные инстинкты. Я не могу быть ни крупнымъ беллетристомъ, ни поэтомъ, ни композиторомъ, ни живописцемъ; но я хочу быть человѣкомъ, живущимъ полнотой художественныхъ воспріятій. И что-жь мнѣ даетъ это чухонское болото?

— Позвольте, однако, — перебилъ его опять Борщовъ: — вы сами-же собирались издавать какой-то эстетическій листокъ и доказывали мнѣ, что единственный интересъ нашего общества — интересъ художественный.

— Доказывалъ, не спорю; и теперь скажу, что коли есть у насъ какое-нибудь движеньице, оно связано съ кое-какими проявленіями творчества. Но мнѣ-то лично некуда дѣваться, понимаете вы? Я-то долженъ быть бумле-ромъ потому, что ничѣмъ другимъ я быть не могу.

— Барство и блажь! — вскричалъ уже совершенно сердито Борщовъ. — Здѣсь не Флоренція и не Римъ. Мы народъ темный и подавленный нуждой. Намъ надо сначала добиться того, чтобы былъ вѣрный кусокъ чернаго хлѣба, а потомъ ужь и эстетика ваша явится. Вспомните только голландцевъ.

— Ха, ха, ха!.. — нервно разразился Карповъ. — Такъ вы думаете, милордъ, что если въ какомъ-нибудь Козьмодемьянскомъ уѣздѣ у каждаго пейзана будутъ каждый день щи съ говядиной, здѣсь на невскихъ берегахъ жизнь потечетъ иначе? Вы наивны, какъ дитя. Да ужь чего-же больше желать по части капитала? Поглядите вы на разныхъ промышленниковъ, имя-же имъ легіонъ. Какой дуракъ не дѣлаетъ теперь денегъ? Развѣ жизнь не давитъ всѣхъ своею трагическою скукой? Оглянитесь-ка вы, почтеннѣйшій, на эту перспективу.

Карповъ указалъ рукой вверхъ по Невскому.

— Точно заколдованный городъ, построенъ онъ за тѣмъ лишь, чтобы такіе бумлеры, какъ я, вкушали въ немъ сладости гемороидальнаго воззрѣнія.

— Спать пора, — выговорилъ рѣшительно Борщовъ, вставая изъ-за стола.

— Стойте! — крикнулъ Карповъ. — Даю вамъ годъ сроку, и если вы по прошествіи года останетесь все съ такою-же маниловщиной, я буду хлопотать о назначеніи вамъ преміи, ибо такой россіянинъ подниметъ бодрость духа цѣлаго милліона россіянъ, шатающихся вскую, какъ и я. За ваше здоровье, милордъ, еще рюмочку коньяку и ѣду продолжать ту-же тэму съ Николаичемъ, онъ еще вѣрно строчитъ.

Въ ту минуту, когда Борщовъ съ Карповымъ садились на извощиковъ, чтобы разъѣхаться въ разныя стороны, подходилъ къ Невскому по Большой Садовой Бенескриптовъ.

Обогнувши домъ публичной библіотеки, онъ прислонился къ одной изъ впадинъ и усталымъ взглядомъ посмотрѣлъ вверхъ и внизъ по Невскому.

Ѳедоръ Дмитріевичъ цѣлый день ходилъ по своимъ дѣламъ и ничего не выходилъ. Собственная судьба начинала безпокоить его. Не одна забота о кускѣ хлѣба вставала передъ нимъ. Ему дѣлалось обидно сознаніе, что онъ не можетъ ни къ чему приладиться, что ни для какого дѣла онъ не будетъ пригоденъ въ той странѣ, которая должна была-бы принять его по-матерински.

Противъ того мѣста, гдѣ остановился Бенескриптовъ, по другую сторону Невскаго, пьяная компанія, выйдя отъ Старо-Палкина, шумѣла на тротуарѣ.

— Валимъ въ Демидронъ! — хрипѣлъ маленькій, коренастый брюнетъ съ огромными бакенбардами.

— Въ Тарасовъ гартенъ! — сипѣлъ другой, съ сѣрою шляпою на затылкѣ.

— На Минерашку! — кричалъ третій, высокій брюнетъ съ французскою бородкой.

Потомъ они всѣ вдругъ залепетали и разразились хохотомъ. Отъ Гостинаго двора подъѣхало нѣсколько извощиковъ. Кутилы начали съ ними переговоры, пересыпая ихъ хохотомъ и бранью.

Бенескриптовъ смотрѣлъ на эту сцену петербургскаго разгула и говорилъ про себя:

«Экъ ихъ разбираетъ».

Двое пролетокъ поскакало съ ними по Невскому, а Бенескриптовъ все еще стоялъ, прислонившись и уныло глядя на подъѣздъ Старо-Палкина. Къ нему было подползъ извощикъ, но, видя, что онъ стоитъ неподвижно, махнулъ рукой и перебрался черезъ Невскій.

«Пьянствуютъ,» думалъ Бенескриптовъ: «съ горя или съ радости? Или по душевному помраченію? Знать, здѣсь другаго нѣтъ исхода: или безобразничай до пресыщенія, или превращайся въ чинову?»

Онъ поднялъ глаза и прочелъ на большой вывѣскѣ бѣлыя слова: «Касса ссудъ». Немного дальше виднѣлась вывѣска банкирской конторы. Потомъ, еще дальше, новая «касса».

«Вотъ оно откровеніе-то», проговорилъ про себя Бенескриптовъ: «вотъ по какому пути слѣдуетъ шествовать нашему брату батраку, а не напущать на себя гордость, не думать, что мы годны на какое-нибудь благое дѣло! Всѣ ростовщики, — и никто не указываетъ на нихъ пальцемъ. Вотъ-бы и миѣ также. У меня осталась еще сотня руб-лишекъ. На Выборгской Сторонѣ и это капиталъ. Студентиковъ обдирать, процентовъ по двадцати въ недѣлю. Право-бы, важно…»

И онъ, усмѣхнувшись, побрелъ внизъ по Невскому. Среди бѣлесоватой тишины раздавалось глухое дребезжанье. Полотно безконечной улицы сливалось съ утреннимъ туманомъ и все готово было проснуться, но не на радостное ликованіе подъ лучами яркаго солнца, а на ту-же петербургскую пыльную и душную возню.

КНИГА ВТОРАЯ

I.

Темная петербургская осень стучала рѣдкимъ, холоднымъ дождемъ въ окна просторнаго, полуосвѣщеннаго кабинета. Въ каминѣ тлѣлъ каменный уголь. Большой письменный столъ освѣщался лампой и двумя двойными подсвѣчниками съ бронзовыми абажурами. За столомъ сидѣлъ, нагнувшись надъ кипой бумагъ, человѣкъ лѣтъ тридцати-шести, съ худымъ, продолговатымъ лицомъ и длиннымъ носомъ. Его бѣлокурые волосы, съ проборомъ посрединѣ головы, были зачесаны по-англійски. Лобъ съ особенною рѣзкостью выказывалъ очертанія черепа. Скучные, довольно большіе глаза смотрѣли неподвижно. Широкій ротъ съ безцвѣтными губами и бѣлыми, крупными зубами не мѣнялъ выраженія дѣловой сосредоточенности.

Въ комнатѣ раздавался только легкій трескъ каменнаго угля и скрипъ пера, которое двигалось методически, оставляя на листахъ отмѣтки.

Мы въ кабинетѣ Александра Дмитріевича Повалишина, одного изъ самыхъ видныхъ людей новаго судебнаго міра. Онъ въ два — три года составилъ себѣ репутацію образцоваго «magistrat». Учился онъ въ привилегированномъ заведеніи, потомъ служилъ безъ перерыва въ сенатѣ и тотчасъ-же попалъ на видное мѣсто по судебной реформѣ. Александръ Дмитріевичъ принадлежитъ къ новой генераціи петербургскихъ молодыхъ людей, прикованныхъ къ служебной карьерѣ. Прямо изъ-подъ треуголки онъ превратился въ сенатскаго дѣльца, сохраняя при этомъ безукоризненную свѣтскую внѣшность. Родился и воспитывался онъ въ барской семьѣ, которая изъ деревенской глуши перевезла въ Петербургъ всѣ свои претензіи и замашки. Но въ Петербургѣ Саша Повалишинъ, поступая въ привилегированное заведеніе, очень скоро освободился отъ вліянія семьи. Онъ сдѣлался образцовымъ воспитанникомъ, совершенно петербургскаго покроя: тихимъ, прилежнымъ, безъ штатскаго юнкерства и безъ замашекъ степнаго барченка. Къ окончанію курса у него явилось даже желаніе идти по профессорской дорогѣ; но его спокойная флегматическая натура легко помирилась и съ другими житейскими рамками. Вмѣсто каоедры, онъ занялъ скромное мѣсто помощника секретаря и потянулъ лямку, какъ самый худородный и безвѣстный служака. Онъ ходилъ аккуратнѣйшимъ образомъ въ сенатъ, высиживалъ тамъ усерднѣе всякаго регистратора и набиралъ на домъ цѣлые вороха дѣла. Свѣтскія связи и знакомства шли у него своимъ чередомъ. Въ свѣтъ ѣздилъ онъ такъ-же аккуратно, какъ ходилъ въ сенатъ, и тамъ состоялъ больше при дамахъ, чѣмъ при дѣвицахъ. Съ дамами взялъ онъ шутливо-пріятельскій топъ, и всѣ опѣ считали его способнымъ на одно вранье. Такъ прошли у него десять лѣтъ, и тридцати одного года онъ явился крупнымъ magistrat. Новая должность выяснила вполнѣ типъ Повалишина. Какъ-будто онъ отъ колыбели готовился къ ней.

Безстрастно и невозмутимо велъ онъ пренія, давалъ слово сторонамъ и произносилъ заключительныя рвчи: все это съ оттѣнкомъ судейскаго благодушія, которое заставило одну изъ его знакомыхъ воскликнуть, говоря о немъ: «c’est un juge angélique!»[8] Серьезность его имѣла въ себѣ что-то отзывающееся исполненіемъ культа. Говорилъ онъ низкимъ голосомъ, нѣсколько протяжно и въ носъ, сь необычайно-отчетливымъ произношеніемъ словъ. Но въ его солидности не было того департаментскаго оттѣнка, который дѣлается обязательнымъ для каждой гражданской особы, прошедшей искусъ канцелярій. Онъ смотрѣлъ гораздо больше молодымъ протестантскимъ пасторомъ, чѣмъ русскимъ дѣйствительнымъ статскимъ совѣтникомъ…

Черезъ двѣ комнаты отъ кабинета Александра Дмитріевича. въ будуарѣ, обитомъ свѣтлымъ фрацузскимъ кретономъ, у письменнаго стола сидѣла молодая женщина и перелистывала тетрадь, переплетенную въ синій сафьянъ. Она дѣлала отмѣтки карандашомъ и безпрестанно задумывалась. Лицо этой женщины кидалось въ глаза свѣжестью и энергіей. Его овалъ былъ нѣсколько полный, особенно въ нижней части. Щеки дышали здоровьемъ. Надъ верхнею губой пробивался чуть-чуть замѣтный пушокъ. Вырѣзъ ноздрей обличалъ несомнѣнную страстность, которая сидѣла и въ выраженіи крупныхъ, сѣрыхъ, чисто-русскихъ глазъ. Густые, блестящіе, каштановые волосы, падающіе двумя локонами но плечамъ, съуживали лобъ, рѣзко отдѣлявшійся своею бѣлизной отъ яркаго румянца щекъ.

Молодая женщина закрыла тетрадь, положила ее въ столъ, слегка отодвинулась и опустила голову. Такъ просидѣла она нѣсколько секундъ, потомъ нервически потянулась и встала. Она прошлась нѣсколько разъ по комнатѣ, подошла къ окну и прислонилась лбомъ къ стеклу. Глаза ея устремились на мерцающій огонекъ фонаря. Дождь стучалъ въ окно. Она начала точно прислушиваться. Нѣсколько минутъ въ комнатѣ не было ничего слышно, кромѣ звуковъ косаго дождя и дыханія молодой женщины. Она приблизилась опять къ столу, посмотрѣла на часы и позвонила.

Вошла горничная.

— У Александра Дмитрича никою нѣтъ? — спросила ова.

— Никого-съ.

— Приготовить мнѣ черное атласное платье.

Горничная вышла. Молодая женщина опять заходила по будуару и опять смотрѣла на улицу. Черезъ четверть часа она отправилась въ кабинетъ Александра Дмитріевича. Онъ продолжалъ работать, и свѣтъ лампы съ зеленымъ абажуромъ обливалъ его сухое, скуластое лицо. На порогѣ кабинета она пріостановилась и уныло поглядѣла на это лицо.

— Ты проработаешь весь вечеръ дома? — спросила она его.

Александръ Дмитріевичъ поднялъ голову и протянулъ, прищуривая слегка глаза:

— Да, мой другъ.

— Я ѣду къ Кучину. Тамъ нынче совѣщаніе.

— И долго пробудешь?

— Нѣтъ, приглашены только les principaux personnages.

— AI — протянулъ Александръ Дмитріевичъ, причемъ нельзя было распознать, что заключалось въ этомъ «а».

— Прощай, Alexandre.

— Прощай, Catherine.

Она беззвучно вышла изъ кабинета, а онъ прозол-жалъ переворачивать листы и дѣлать отмѣтки на поляхъ. Черезъ двѣ минуты карета отъѣхала отъ крыльца, и шумъ ея заставилъ Александра Дмитріевича повернуть слегка голову въ направленіи окна.

Катерина Николаевна Повалишина была замужемъ четвертый годъ. Природа дала ей крѣпкую организацію и пылкій темпераментъ. Воспитаніе повело по пути весьма оригинальнаго развитія. Катерина Николаевна, урожденная Лушина, потеряла мать лѣтъ пяти. Сталъ ее воспитывать отецъ, богатый, степной агрономъ, долго учившійся на Западѣ сельскому хозяйству. Онъ былъ для своего времени необычайно свѣжій, гуманный и оригинальный человѣкъ. Все, что въ послѣдніе годы сдѣлалось достояніемъ русскаго прогресса, все это отецъ Катерины Николаевны предчувствовалъ и носилъ искренно свои упованія и симпатіи, за что и прославленъ былъ сумасбродомъ, полоумнымъ и опаснымъ человѣкомъ. Дочь свою началъ воспитывать самъ, одинъ, не отдавая ее въ руки гувернантокъ. Дѣвочка съ малыхъ лѣтъ выказывала бойкость и юркость, очень рано заговорила, училась шутя и радовала отца смѣлостью и благородствомъ всѣхъ своихъ дѣтскихъ побужденій. Когда ей минуло лѣтъ десять, отецъ увезъ ее за-границу. Тамъ онъ продолжалъ вести ея воспитаніе самъ. Она ходила въ разныя школы, училась весело и воспріимчиво, имѣла много подругъ; но гувернантки при ней никогда не состояло. Дѣвочка не теряла нисколько своей женственности, хотя и находилась подъ преобладающимъ вліяніемъ мужскаго ума и характера. Въ пятнадцать лѣтъ она уже совершенно сформировалась и сдѣлалась другомъ своего отца. Они зажили жизнью неугомонныхъ и любознательныхъ туристовъ. Отецъ перебывалъ съ нею вездѣ, гдѣ онъ въ молодости работалъ, наслаждался природой, наблюдалъ культурное движеніе. Все это было осмотрѣно и изучено за-ново. Катерина Николаевна, точно истая англичанка, лазила по горамъ, бѣгала по музеямъ, заглядывала въ каждый закоулокъ народныхъ кварталовъ большихъ столицъ, посѣщала больницы, школы, фабрики, пріюты, и все записывала въ свою памятную книжку. Цѣлые три года прошло у отца съ дочерью въ такомъ изученіи Европы, и ни воображеніе, ни сердце дѣвушки не имѣли времени заколобродить. Отецъ разстроился здоровьемъ и сталъ очень быстро хирѣть. Девятнадцати лѣтъ дочь его сдѣлалась круглою сиротой. Она должна была вернуться въ Россію. Въ Москвѣ у нея были родственники, и она попробовала сначала пожить у бабушки. Старуха оказалась несноснѣйшимъ созданіемъ. Она была глуха такъ, что каждое слово нужно было писать ей на грифельной доскѣ. Полуразбитая параличемъ, она сидѣла цѣлый день въ своей диванной и вслухъ разсуждала, всегда въ ворчливомъ и даже бранномъ тонѣ. Внучкѣ приходилось выносить то, къ чему она съ дѣтства не была ни малѣйшимъ образомъ пріучена. Потерпѣла она нѣсколько мѣсяцевъ и объявила бабушкѣ, что удаляется въ деревню на житье. Семейный ареопагъ возмутился; но на Катерину Николаевну никто не имѣлъ никакихъ прямыхъ правъ. Она взяла себѣ компаньонку и засѣла въ своей усадьбѣ. Тамъ, въ роли помѣщицы, она предавалась неугомонной дѣятельности. Всего она перепробовала, что только доступно женщинѣ; но, по молодости, не могла сразу найти тѣхъ пріемовъ, какіе нужны въ обращеніи съ народомъ, когда хочешь пробуждать его дремоту или услаждать его скорбную долю. Молодость сказалась также и въ чувствѣ одиночества, охватившемъ пылкую по натурѣ дѣвушку. Ее потянуло хоть на-время вонъ изъ деревенской глуши. Въ Петербургѣ у нея также нашлось родство, и болѣе подходящее, чѣмъ въ Москвѣ. Но она захотѣла и въ Петербургѣ жить сама но себѣ. Въ томъ обществѣ, куда она появлялась, имѣла она видъ и тонъ молодой женщины. Она присматривалась къ нему и очень скоро увидѣла, что между дамами и дѣвицами она не найдетъ отклика на стремленія своей дѣятельной натуры, а съ пожилыми людьми ей было также скучно, и нѣкоторые изъ нихъ то-и-дѣло возмущали ее зрѣлищемъ своей пустоты и ограниченности. Молодые люди тотчасъ замѣтили ее, и ухаживателей въ обыкновенномъ смыслѣ явилось очень много. И умнымъ, и глупымъ она нравилась своею видною наружностью, смѣлостью тона, разнообразнымъ разговоромъ и независимостью своего положенія. Очень немногихъ допустила она до посѣщенія ея гостиной, и въ томъ числѣ Александра Дмитріевича Повалишина. Во-первыхъ, онъ показался ей гораздо больше другихъ европейцемъ. Въ наружности его и въ манерѣ было что-то, напоминающее выдержку и серьезность породистыхъ англичанъ. Во-вторыхъ, онъ былъ гораздо образованнѣе остальной молодежи. Свою дѣльность и начитанность выказывалъ онъ въ легкой, небрежной формѣ, и ихъ разговоры получили скоро оттѣнокъ пріятельства. Катерина Николаевна дополняла своимъ воображеніемъ все то, чего она не находила въ человѣкѣ, который сдѣлался ей симпатиченъ своими солидными качествами. Тутъ какъ разъ Александръ Дмитріевичъ занялъ мѣсто виднаго дѣятеля по судебной реформѣ и явился въ самомъ выгодномъ для себя свѣтѣ въ глазахъ дѣвушки, начинавшей къ нему привязываться. Она ѣздила въ судъ, смотрѣла на него, слушала — и съ каждымъ новымъ засѣданіемъ выносила впечатлѣніе чего-то прочнаго, убѣжденнаго, дѣятельнаго и гуманнаго. Прежде, нежели въ ея женскихъ помыслахъ сказался намекъ на нѣжныя чувства, Повалишинъ уже зарекомендовалъ себя, какъ самый лучшій мужъ, какого только можно было выбрать въ окружавшемъ ее обществѣ, такъ что, когда онъ сдѣлалъ ей предложеніе, она взглянула на это, какъ на что-то, вытекающее логически изъ ихъ знакомства. Тогда онъ ей очень нравился; но ея сердце билось безъ особой силы въ то довольно продолжительное время, пока они оставались женихомъ и невѣстой. Пылкая натура Катерины Николаевны продолжала находиться подъ-спудомъ; а въ привязанности Новалишина не нашлось ни одной искры, которая могла бы охватить ее полною и могучею страстью. Катерина Николаевна не опредѣлила даже, въ какой степени ея женихъ привязался къ ней. А онъ полюбилъ ее глухою, затаенною страстью лимфатика, безъ всякихъ порывовъ и съ полнымъ отсутствіемъ какой-бы то пи было поэзіи. Катерина Николаевна не требовала отъ жениха ничего, кромѣ его тихой и солидной симпатіи, и думала, что это лучшій залогъ счастья ихъ будущей супружеской жизни.

Такъ они обвѣнчались. Въ мужѣ Катерина Николаевна нашла все то, что онъ выказывалъ, какъ публичный дѣятель. Онъ не оказался ни умнѣе, ни глупѣе, ни суетнѣе, ни тщательнѣе, но и не занимательнѣе. Первый годъ супружества провела Катерина Николаевна въ какомъ-то выжидательномъ настроеніи, точно будто она вѣрила, что вотъ-вотъ мужъ ея сбросить съ себя свою обычную оболочку и явится другимъ человѣкомъ. Годъ прошелъ, никакого откровенія не послѣдовало. Александръ Дмитріевичъ оставался все такимъ-же. Супружеская жизнь не скрасилась появленіемъ дѣтей. Катерина Николаевна должна была помириться съ перспективой жизни вдвоемъ, безъ заботъ и радостей материнскаго чувства. Эта неполнота семейной жизни заставила ее уйти въ самое себя и начать разбирать и свое чувство къ мужу, и его личность. Она при сматривалась и къ тому, и къ другому цѣлый годъ, и, наконецъ, убѣдилась, что ея чувство къ мужу лишено всякаго обаянія. Въ немъ не было ни одной изъ тѣхъ сладкихъ неожиданностей, изъкоторыхъ сплетаются задушевныя сближенія мужчины и женщины. Можно было впередъ предвидѣть, какой тонъ и какія формы интимности будетъ имѣть супружеская жизнь въ длинный рядъ годовъ. Катерина Николаевна распознала въ мужѣ чувство, похожее на страсть, но оно вскорѣ перестало ее трогать. Въ этой страсти жило нѣчто формальное, ограниченное, смѣсь затаенной ревности и такого-же затаеннаго самоудовлетворенія. И личность мужа со всей его дѣятельностью выяснилась передъ Катериной Николаевной въ другомъ свѣтѣ. Она видѣла передъ собою человѣка, который сохраняетъ неизмѣнно свою нравственную физіономію едва-ли не потому только, что впрегъ себя въ хомутъ дѣловой спеціальности. Онъ ей отдавался съ необычайною добросовѣстностью и солидностью не по лѣтамъ; но самое его дѣло не входило въ его плоть и кровь такъ, чтобы давать его задушевной жизни наивный, глубоко-убѣжденный оттѣнокъ. Катеринѣ Николаевнѣ начало сдаваться, что у Александра Дмитріевича есть внутри чуланъ, который онъ набиваетъ всякимъ добромъ, боясь, чтобы гдѣ-нибудь не случилось порожняго мѣста. Она начала приходить къ тому выводу, что подняться выше своей дѣловой роли мужъ ея не могъ. У него не хватало темперамента сдѣлать изъ своей дѣловой жизни матеріалъ для другаго, высшаго существованія. Онъ. хотя и безсознательно, маскировалъ ограниченность и трагическую сухость своего «я» всѣми признаками серьезной и плодотворной работы. Особое чувство неудовлетворенія и скуки запало съ тѣхъ поръ въ сердце Катерины Николаевны. Она начала съ нимъ бороться. Сперва она приняла его за доказательство собственной пустоты и неразвитости, но упреки самой себѣ не разъяснили ей ея душевнаго настроенія. Съ какою строгостью ни относилась она къ себѣ, все-таки не могла она не сознать, что не въ пей одной сидитъ причина ея нравственнаго недомогательства.

Къ половинѣ третьяго года замужней жизни, Катерина Николаевна начала тосковать. Она искала всякаго рода интересовъ внѣ своего домашняго очага. Дома ей очень часто дѣлалось тошно, не только въ отсутствіе, мужа, котораго она вообще видѣла очень мало, но и въ тѣ часы, когда онъ бывалъ дома. У нея явилась неудержимая потребность какой-нибудь дѣятельности, которая волновала-бы немножко больше, чѣмъ сожительство съ ея законнымъ и солидно-добродѣтельнымъ супругомъ. А супругъ ничего этого не замѣчалъ. Онъ слишкомъ былъ поглощенъ дѣломъ. Катеринѣ Николаевнѣ предоставлялъ онъ такую долю свободы, которая, по его мнѣнію, должна была удовлетворять всѣмъ ея душевнымъ надобностямъ. Въ немъ самомъ такъ все было подведено подъ уровень безупречности, что онъ никакъ не могъ представить себѣ, чтобы жена его отдавалась тревогамъ неудовлетворенныхъ порываній…

II.

Павел Михайловичъ Борщовъ посвящалъ свои досуги разнымъ, какъ онъ называлъ, «затѣямъ», Въ числѣ этихъ затѣй было общество, занимавшееся безпріютными дѣтьми. Какъ членъ его, онъ сошелся съ личностью, которую встрѣчалъ прежде въ нѣкоторыхъ петербургскихъ кружкахъ. Личность эта сначала чрезвычайно заинтересовала его.

Звали его Степанъ Ивановичъ Кучинъ. По положенію своему, онъ былъ довольно крупный чиновникъ. Никто хорошенько не зналъ его біографіи; но люди бывалые безъ труда узнавали въ немъ человѣка, дошедшаго своинъ умомъ до замѣчательнаго умственнаго развитія. Въ немъ незамѣтно било никакой, ни школьной, ни университетской выправки. По наружности, онъ смахивалъ на провинціальнаго чиновника съ примѣсью чего-то учительскаго. Его вытянутое, желтое лицо, такіе-же желтые волосы, большія губы, сухая шея, огромныя руки и ноги — все это лишено было какого бы то ни было намека на изящество и значительность. Но въ глазахъ сидѣлъ огонекъ и голосъ составлялъ рѣзкій контрастъ общей заурядности его типа. Борщовъ думалъ, что вта натура ошиблась оболочкой и что подъ банальною внѣшностью она таила порыванія, которымъ тѣсно было въ чиновничьихъ рамкахъ. Въ бесѣдахъ съ Борщовымъ Кучинъ выказалъ также наклонность къ особаго рода мистицизму, который уживался въ немъ какъ-то съ очень реальнымъ и даже язвительнымъ пониманіемъ окружающей среды. Борщовъ замѣтилъ, что этотъ уже весьма не молодой, некрасивый, неизящный чиновникъ вообще очень нравится женщинамъ, производитъ на нихъ сразу цѣльное впечатлѣніе и силы, и мягкости, чрезвычайно ихъ заинтересовываетъ и увлекаетъ своимъ своеобразнымъ мистицизмомъ. Кучинъ, по замѣчанію Борщова, только и принималъ участіе въ такихъ обществахъ, гдѣ женщина мог.іа-бы дѣйствовать наравнѣ съ мужчиной. Это понравилось Борщову, но онъ скоро убѣдился, что у Кучина вовсе не такіе взгляды на роль и значеніе женщины въ обществѣ, какъ у него. Кучинъ обращался съ ними по своему, чрезвычайно мягко и даже вкрадчиво, и все-таки въ немъ чувствовался наставникъ, вѣроучитель, а не товарищъ, не равноправный дѣятель. Когда заходилъ съ нимъ объ этомъ разговоръ, Кучинъ соглашался со всѣми доводами Борщова, но кончалъ проповѣдью о такомъ значеніи женщины, которое ставило-бы ее за предѣлы женскаго идеализма.

У него познакомился Борщовъ съ Катериной Николаевной Повалишиной. Онъ прожилъ годы юности и первой молодости въ строгой жизни трудоваго человѣка, казался чрезвычайно бойкимъ по тону, какой онъ усвоилъ себѣ съ женщинами; но женщинъ зналъмалои выработалъ себѣ особый кодексъ правилъ и воззрѣній, непозволявшій ему легко относиться къ сближенію съ ними. Его петербургская жизнь была переполнена всякаго рода дѣломъ. Лиризму трудно было закрасться въ задушевное «я». Просто некогда было подумать о личномъ довольствѣ и искать тревожной-ли страсти, тихой-ли пристани въ видѣ прочнаго брака.

Встрѣтившись съ Повалишиной у Кучина, Борщовъ былъ пріятно пораженъ ея наружностью. Опъ не встрѣчалъ еще болѣе типичнаго и смѣлаго русскаго лица, и съ первыхъ словъ, какія они перемолвили между собою, онъ распозналъ въ ней женскую натуру, дѣйствительно нуждающуюся въ живомъ дѣлѣ. Онъ замѣтилъ также, что Повалишина была единственная женщина, относящаяся къ Кучину по-мужски. Въ Кучинѣ она цѣнила то, что цѣнилъ въ немъ и Борщовъ, но вовсе не поддавалась обаянію его вѣроучительства и вкрадчиваго мистицизма. О Кучинѣ говорила она просто, спокойно, отличая его особенности и относясь къ нимъ подчасъ критически. Борщовъ обрадовался такой женщинѣ, какъ товарищу, и сталъ искать сближенія съ нею. Ихъ разговоры получили скоро полемическій оттѣнокъ. Катерина Николаевна оказалась менѣе смѣлою въ своихъ взглядахъ и порываніяхъ, чѣмъ это подумалъ сразу Борщовъ. Онъ началъ ей доказывать извѣстный консерватизмъ въ складѣ ея мыслей, который долженъ былъ, по его мнѣнію, ежеминутно задерживать ее въ разумной женской дѣятельности. Катерина Николаевна энергически защищалась, но начала поддаваться нѣкоторымъ доводамъ Борщова. Онъ замѣтилъ, что эта молодая женщина ищетъ внѣ своего дома задушевнаго дѣла, что супружеская жизнь становится для нея безвкусною. Катерина Николаевна ни однимъ словомъ не яроговорилась ему въ этомъ смыслѣ. Онъ самъ это помялъ и, не задавая ей никакихъ лишнихъ вопросовъ, очень скоро и вѣрно опредѣлилъ, въ какомъ душевномъ настроеніи она находится.

Это открытіе смутило Борщова. Онъ сталъ сдержаннѣе. Встрѣчаясь съ Повалишинои, онъ ограничивался дѣловыми разговорами и вмѣстѣ сътѣмъ замѣчалъ, что топъ его измѣнился. Это тоже раздражало его. Онъ чувствовалъ, что не умѣетъ соединить дѣловое содержаніе разговоровъ съ тѣмъ простымъ, добродушнымъ тономъ, который уже установился между нимъ и Повалишинои. Она дала ему разъ понять, что его сдержанность удивляетъ ее. Онъ уклонился, и даже избѣгалъ встрѣчи съ нею; а встрѣчались они, кромѣ квартиры Кучина, еще въ двухъ обществахъ. Съ началомъ новаго сезона Борщовъ долженъ былъ столкнуться съ Повалишиной, и къ этой встрѣчѣ онъ-таки готовился.

Катерина Николаевна отправлялась къ Кучину съ желаніемъ встрѣтить тамъ Борщова. Онъ тоже зналъ, что найдетъ ее тамъ. У Кучина происходили обыкновенно частныя совѣщанія самыхъ дѣятельныхъ членовъ общества. Кучинъ жилъ въ тѣсной, чисто-чиновничьей квартирѣ и съ особою, ему свойственною, улыбочкой принималъ у себя разныхъ тонныхъ барынь, искавшихъ его руководительства. Онъ былъ вдовъ. Хозяйствомъ его заправляла пожилая сестра, сухая, невзрачная особа; она никогда не показывалась при гостяхъ.

Катерина Николаевна нашла у Кучина двухъ барынь, состоявшихъ при хозяинѣ въ качествѣ безсмѣнныхъ адъютантовъ. Одна изъ нихъ постоянно молчала, другая поддакивала всему, что Кучинъ предлагалъ.

Борщовъ долженъ былъ заговорить съ Катериной Николаевной тономъ хорошаго знакомаго: оиъ видѣлся съ нею въ первый разъпослѣ промежутка въ нѣсколько мѣсяцевъ. Хозяииъ поджидалъ еще кого-то, и до начала дѣловыхъ совѣщаній нельзя было не перемолвиться хоть нѣсколькими-фразами. Катерина Николаевна замѣтила Нортону, что онъ помолодѣлъ, сталъ еще бодрѣе, и позавидовала полнотѣ его жизни.

— Я надѣюсь, — сказала она ему съ нѣкоторымъ удареніемъ: — что въ эту зиму мы съ вами будемъ видѣться чаще и что вы допустите меня до тѣхъ интересовъ, которые могли-бы помочь нашему сближенію.

Борщовъ взглянулъ на Повалишину съ улыбкой, но тотчасъ-же почувствовалъ, что немного стѣсняется.

— Очень буду радъ, — проговорилъ онъ, оправивъ, по привычкѣ, свою бороду.

— Да полноте! Въ васъ какое-то преубѣжденіе, довольно-таки оскорбительное для меня.

— Оскорбительное?

— Конечно. Я знаю, какъ вы на меня смотрите: для васъ я барыня, скучающая отъ бездѣлья, и вы такъ высоко ставите значеніе вашей дѣятельности, что не хотите профанировать ее, обращаясь ко мнѣ, какъ къ вашему сотруднику.

— Полноте! — вскричалъ Борщовъ и принужденно разсмѣялся.

— Конечно. И какъ-же послѣ этого намъ, барынямъ, какъ вы насъ называете, порываться куда-нибудь и во что-нибудь уйти, если мы сейчасъ-же наталкиваемся на мужское высокомѣріе.

— Высокомѣріе? — спросилъ Борщовъ.

— А то что-же? Я иначе не могу объяснить вашего отношенія ко мнѣ. Если это ие высокомѣріе, то какая-то непонятная боязнь…

— Боязнь, пожалуй, — отвѣтилъ, немного потупившись, Борщовъ.

— Чего-же вы боитесь? — рѣзко выговорила Катерина Николаевна.

— Фальши боюсь, вотъ чего-съ.

Борщовъ произнесъ эту фразу съ умышленною сухостью и съ такимъ-же умышленнымъ прибавленіемъ частицы <съ». Онъ чувствовалъ все большую и большую неловкость и никакъ не мотъ найти подходящую ноту для разговора съ Катериной Николаевной.

— Фальши, говорите вы. Я такъ не боюсь ея. Да н какая можеть быть фальшь въ нашихъ отношеніяхъ? Полноте, m-r Борщовъ, вы точно нарочно хотите дразнить меня, а я, право, этого пе заслуживаю. Какъ-же нам послѣ эгого жить сколько-нибудь разумно? Встрѣчаете вы человѣка молодаго, бодраго, съ прекрасными порывами, видите, что его поддержка бы.іа-бы для васъ драгоцѣнна, вы желаете искренно войти во всѣ его интересы, сдѣлаться его помощницей, и не формально только, а задушевно, вполнѣ понять его, какъ человѣка… а онъ сеіі-часъ-же на попятный дворъ, сейчасъ-же покажетъ вамъ, что вы существо низшаго разряда…

— Помилосердуйте! — вскричалъ Борщовъ.

— Дайте мнѣ высказаться. А если не мужское высокомѣріе говоритъ въ немъ, то мелочность, тщеславіе, боязнь чего-нибудь совершенно внѣшняго, совершенно неподходящаго къ его нравственному типу…

— Вы изволили кончить? — спросилъ съ тихою улыбкой Борщовъ.

— И могла бы говорить цѣлые два часа, — продолжала съ живостью Катерина Николаевна: — но сейчасъ наше совѣщаніе, поэтому я должна сократить мое обвиненіе. Повторяю: вы относитесь ко мнѣ безъ той простоты, на какую я имѣю нѣкоторое право. Если во мнѣ самой, въ моемъ тонѣ, въ чемъ-бы то ня было, вы замѣчаете что-нибудь двоедушное, фальшивое, цусгое, — скажите мнѣ это. Ес.іи-же нѣтъ, объясните мнѣ попросту: почему вы держитесь со мною такого страннаго тона?

Вышла маленькая пауза. Борщовъ взглянулъ изподлобья на Катерину Николаевну и опустилъ глаза. Она сидѣла противъ него выпрямившись, съ открытымъ, энергическимъ лицомъ и блистающими глазами. Она была особенно хороша въ эту минуту. Все въ ней вызывало искренній и смѣлый отвѣтъ. Правая рука была красивымъ жестомъ откинута на ручку кресла. Голова подалась нѣсколько назадъ. Борщовъ еще разъ вскинулъ на нее глазами, и тихое, но весьма явственное смущеніе овладѣло имъ.

— Вы меня извините, — началъ онъ медленно, стараясь придать своему голосу какъ можно больше твердости. — Я человѣкъ несвѣтскій, и въ моей манерѣ могутъ быть разныя неровности, которыя происходятъ просто отъ малаго умѣнья жить въ свѣтѣ…

— Это вовсе не то! — прервала его Катерина Николаевна.

— Есть тутъ, я признаюсь, и другая причина…

— Вотъ ее-то я и хотѣла-бы знать, съ нея-то вы-п начните.

— Вы, кажется, преувеличиваете значеніе моей дѣятельности. Я просто — чернорабочій. То, чѣмъ я добываю себѣ кусокъ хлѣба, не удовлетворяетъ меня. Я отдаюсь, всякому дѣлу, изъ котораго можетъ выйти какой-нибудь толкъ…

— Опять-таки не то! — еще съ большею живостью прервала его Катерина Николаевна. — Какъ вамъ не стыдно такъ увертываться! Неужели вамъ трудно сказать, очень простую вещь: я не хочу выказать вниманіе къ свѣтской барынѣ, чтобы она посильнѣе почувствовала всю-разницу между ею и мною.

— Полноте, полноте, — повторилъ уже совершенно смущенный Борщовъ.

— Согласитесь сами, что свѣтская женщина, преданная своему тщеславію, не стала-бы, какъ я, вызывать. васъ на такой разговоръ; но мнѣ, право, больно видѣть, что люди, какъ вы, отдаютъ дань непонятной мелочности, — извините меня, я не могу назвать иначе то, что я въ васъ вижу.

— Я не оправдываюсь, — проговорилъ Борщовъ.

— Вы считаете это ниже вашего достоинства!

— Не будемте мелочно пикироваться! Моя сдержанность имѣла дѣйствительно другую причину…

Онъ не договорилъ, и взглядъ его встрѣтился неожиданно со взглядомъ Катерины Николаевны.

Она не опустила глазъ.

— Право, — заговорила она шутливымъ тономъ: — вы готовы разыграть роль одного изъ тѣхъ салонныхъ героевъ, надъ которыми вы обыкновенно смѣетесь. Или вы такъ дорожите вашею репутаціей, что боитесь скомпрометироваться въ глазахъ серьезныхъ людей… Впрочемъ, оставимъ зто. Я жалѣю, что обратилась къ вамъ такъ… необдуманно…

Борщовъ тревожно взглянулъ на нее и поблѣднѣлъ.

— Простите меня! — заговорилъ онъ. — Вѣрьте, я вполнѣ понимаю васъ, и если во мнѣ была какая-нибудь неловкость или сдержанность, то ея не будетъ больше!

— Въ добрый часъ!

Катерина Николаевна протянула ему руку. Онъ пожалъ и все еще не могъ справиться съ своимъ смущеніемъ.

Началось совѣщаніе… Хозяинъ велъ себя такъ тихо и уклончиво, точно будто онъ не игралъ никакой роли, и только въ иныя минуты поднималъ онъ слегка голосъ и говорилъ такъ же мягко, но съ оттѣнкомъ особой внутренней авторитетности. Катерина Николаевна слушала на этотъ разъ разсѣянно, и когда ей нужно было отдать отчетъ въ одномъ порученіи комитета, она спѣшно и въ короткихъ фразахъ покончила свой рапортъ.

— Въ слѣдующее наше собраніе, — сказалъ Борщовъ: — я предложу новаго члена, женщину, въ высшей степени подходящую къ потребностямъ нашего общества. Я съ ней познакомился нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ и достаточно изучилъ ея натуру и побужденія.

Когда совѣщаніе кончилось, Катерина Николаевна подошла къ Борщову, собиравшемуся уходить, и спросила его:

— Кто эта женщина, о которой вы говорили?

— Прекраснѣйшее существо.

— Молода?

— О, нѣтъ! У нея уже дочь лѣтъ тринадцати. Она долго жила за-границей и теперь живетъ здѣсь въ одиночествѣ; а натура у ней чрезвычайно дѣятельная. Вотъ, когда она попадетъ къ намъ, вы навѣрно ею заинтересуетесь.

— Съ ней вы, конечно, проще, чѣмъ со мной? — спросила Катерина Николаевна, попадая опять въ тонъ ихъ перваго разговора.

Борщовъ ничего не отвѣтилъ; но все лицо его тихо улыбалось.

— Смотрите же, — промолвила Катерина Николаевна, подавая ему руку: — отнынѣ всякія стѣсненія нужно бросить; а то я, право, буду думать, что вы на словахъ только радикалъ.

Борщовъ проводилъ ее до передней и, потолковавши съ хозяиномъ, поторопился уйти.

III.

Катерина Николаевна вернулась домой въ такомъ настроеніи, какого она еще не испытывала. Когда она сѣла въ карету, ей сдѣлалось совѣстно. Весь разговоръ съ Борщовымъ показался еіі заигрываніемъ дурнаго тона. Она даже покраснѣла.

«Чего мнѣ нужно?» спрашивала она себя. «Чего я ищу въ этомъ человѣкѣ? И не все-ли мнѣ равно, какъ онъ ко мнѣ относится?»

На эти вопросы она медлила отвѣтомъ. Но ея недовольство собой очень быстро улеглось. Борщовъ выяснялся передъ нею самою симпатичною личностью. Она невольно начала разбирать его наружность и находила все въ этой наружности привлекательнымъ. Сдержанность этого человѣка. подъ которою она чувствовала присутствіе прочныхъ принциповъ, чрезвычайно пріятно раздражала ее. Въ этомъ человѣкѣ она видѣла исходъ своей супружеской хандры, но боялась еще опредѣлить себѣ совершенно ясно такой выводъ. Что ее подзадоривало, это — присутствіе въ Борщевѣ особой нравственной брезгливости. Впервые охватило ее желаніе убѣдиться въ томъ: дѣйствителыіо-ли этотъ человѣкъ такъ простъ и строгъ по своимъ принципамъ, чтобы отдѣлить малѣйшую примѣсь фразы и мужскаго тщеславія отъ своихъ отношеній къ женщинѣ-дѣятелю. По дальше, какъ сейчасъ, она увидала въ немъ внезапное смущеніе, и это смущеніе чрезвычайно ей понравилось. Она даже закрыла глаза и улыбалась въ темнотѣ кареты, которая какъ-разь въ эту минуту подъѣхала къ крыльцу.

Катерина Николаевна прошла прямо къ себѣ, о мужѣ ничего не спросила, по раздѣваться сейчасъ не стала, отослала горничную и начала ходить по комнатѣ. Въ этомъ занятіи засталъ се Александръ Дмитріевичъ.

— Ты давно вернулась, Catherine? — спросилъ онъ своимъ медленнымъ, носовымъ голосомъ.

— Съ четверть часа.

Она къ нему не подошла и продолжала ходить.

— Ты точно будто въ волненіи?

— Нисколько!

Глаза Александра Дмитріевича прослѣдили за ней съ затаеннымъ безпокойствомъ, но на лицѣ его не выразилось никакой тревоги.

— Кто-же былъ?

— Двѣ барыни и нашъ секретарь.

— Кто такой?

— Борщовъ.

— Ты мнѣ, кажется, о немъ говорила какъ-то…

Катерина Николаевна остановилась въ эту минуту у окна и окинула мужа скорымъ взглядомъ.

— Это очень интересная личность, — сказала она — и тебѣ-бы слѣдовало съ нимъ познакомиться.

— Зачѣмъ?

— Ахъ, Боже мой! У насъ такъ мало людей, что каждая личность поумнѣе — пріятна.

— Пригласи его, если онъ тебѣ нравится.

Интонація фразы нѣсколько удивила Катерину Николаевну: въ ней заслышалось такое раздраженіе, какого мужъ ея обыкновенно не выказывалъ.

— Да, онъ мнѣ очень нравится, — выговорила Катерина Николаевна и подсѣла на диванъ къ мужу.

Она оглянула всю его сухую, безстрастную фигуру съ большимъ носомъ и блѣдными, топкими губами, откинуласъ нѣсколько назадъ, ва спинку дивана, и, протягивая больше въ воздухъ, чѣмъ къ нему, руку, заговорила точно сама съ собою:

— Знаешь, что, Alexandre, я вотъ присматриваюсь къ тебѣ не первый годъ и нахожу, что ты себя забиваешь.

— Что ты хочешь этимъ сказать? — спросилъ Александръ Дмитріевичъ выпрямляясь.

Онъ заслышалъ новые звуки.

— Скажи мнѣ откровенно: неужели ты никогда почувствуешь потребности отдаться чему-нибудь, кромѣ твоего суда, бумагъ и засѣданій?

— Къ чему этотъ вопросъ?

— Ахъ, Alexandre! Вѣдь ты здѣсь не предсѣдательствуешь. Вмѣсто прямыхъ отвѣтовъ, ты мнѣ ставишь какіе-то вопросные пункты. Въ эту минуту я нахожусь въ особомъ настроеніи. Оно не даромъ нашло на меня. Я отъ тебя не скрою, Alexandre, что мнѣ хотѣлось бы видѣть въ твоей жизни больше… какъ это тебѣ сказать… больше содержанія….

— Какъ ты стала книжно выражаться, Catherine, — неребилъ ее Александръ Дмитріевичъ, съ короткимъ, непріятнымъ смѣхомъ.

— Я выражаюсь, какъ умѣю. Если бы ты, Alexandre, предавался твоему дѣлу съ полнѣйшимъ abandon, я была бы за тебя довольнѣе; но мнѣ кажется, что ты исполняешь свою обязанность такъ усердно затѣмъ только, чтобы чѣмъ-нибудь набить твою жизнь. Можетъ быть, я ошибаюсь.

— Будто это тебя такъ безпокоитъ? — перебилъ ее опять Александръ Дмитріевичъ все съ тѣмъ же короткимъ смѣхомъ.

— Какіе странные вопросы! Повѣрь мнѣ, что я не нервничаю. Мнѣ захотѣлось въ эту минуту поговорить съ тобой о цѣлой полосѣ жизни. Вѣдь тебѣ самому было бы непріятно, еслибы ты нашелъ недостатокъ искренности.

— Конечно, конечно, — пробормоталъ Александръ Дмитріевичъ.

— Вотъ я тебѣ и говорю всѣ мои недоумѣнія. Задушевно ты не принадлежишь твоему дѣлу.

— Полно, Catherine, это все такія тонкости, которыя я отказываюсь разбирать.

— Вовсе, не тонкости, Alexandre, — вскричала съ живостью Катерина Николаевна. — Эго очень простая и очень серьезная вещь. Для меня она жизненный вопросъ.

— Какъ громко!

— Не говори со мной такимъ тономъ, Alexandre!

— Я, право, не знаю, мой другъ, чего ты отъ меня добиваешься. Ты мнѣ все толкуешь о томъ, что я не удовлетворяюсь своею дѣятельностью… Право, мой другъ, не слѣдуетъ предаваться такому тонкому анализу. Каждаго изъ насъ вставили въ извѣстныя рамки. И воспитаніе, и служба, все привело къ тому, чтобы…

— Надѣть на себя извѣстный мундиръ? — добавила съ горечью Катерина Николаевна.

— Да, извѣстный мундиръ. Какъ же иначе?

— Я въ первый разъ слышу отъ тебя такую фразу.

— Я, Catherine, никогда не заносился въ своей жизни. На что нибудь очень высокое я не считаю себя призваннымъ. Да и гдѣ у насъ такія поприща? У насъ нужно служить, стараясь дѣйствовать, какъ прилично порядочному человѣку.

— Я совсѣмъ не о томъ говорю. Я не упрекаю тебя въ томъ, что ты служишь. Я хочу только выяснить: вполнѣ-.іи поглощаетъ тебя твое дѣло, отдаешься ли ты ему съ полною искренностью, или ты пользуешься имъ, какъ средствомъ уйти какъ-нибудь отъ скуки и пустоты?

— Да кь чему все это, Catherine? Довольно и того, что человѣкъ не мечется по пустому, не волнуется, не тратитъ своихъ силъ даромъ.

— Пѣтъ, этого недовольно!

— Страдать за все человѣчество я опять таки не призванъ. Ты знаешь, какъ я смотрю на своихъ ближнихъ. Что я могу дѣлать въ моемъ званіи, то я и дѣлаю. Сказать, что выше моихъ обязанностей я ничего не нахожу, что онѣ меня страстно увлекаютъ, это была бы фраза; но, право, довольно и того, что я дѣлаю. А затѣмъ у меня есть другой міръ, свое личное довольство.

Говоря это, Александръ Дмитріевичъ поглядѣлъ па-жену и протянулъ ей руку. Она сидѣла съ опущенною-головой и не обратила вниманія на это движеніе.

— Catherine, — продолжалъ онъ, и голосъ его дрогнулъ: — ты не цѣнишь, какъ нужно, семейнаго счастья, ты слишкомъ волнуешься и рвешься къ какимъ-то идеаламъ. Довольно и тихаго уголка, довольно и взаимной симпатіи, которая держится за такое же взаимное уваженіе.

Катерина Николаевна все еще не поднимала головы, лицо ея хранило выраженіе нервной тревоги.

— Не хочу мѣщанскаго счастья.

— Это все твои книжки и разные новые люди. Если ты не можешь обойтись безъ нихъ, я тебѣ, мой другъ, не препятствую, только я, лично, не большой до нихъ охотникъ.

— Что это, — спросила, быстро поднимая голову, Катерина Николаевна: — намекъ?

— Простое заявленіе.

— Ты хотѣлъ этимъ сказать, что не желаешь знакомиться съ тѣмъ, о комъ я тебѣ говорила?

— Особеннаго желанія не имѣю.

— Но если ты будешь бѣгать дѣйствительно свѣжихъ людей, ты совершенно высохнешь и уйдешь въ бездушную дѣльность. Самъ ты не отдашься другимъ интересамъ. Весь твой день проходитъ вдали отъ живой жизни…

— Перестань, Catherine, — прервалъ съ горечью Александръ Дмитріевичъ: — въ в ту минуту ты заботишься вовсе не обо мнѣ. Тебя увлекаетъ встрѣча съ человѣкомъ, который предается тѣмъ же туманнымъ порывамъ, какъ и ты.

— Ты его совсѣмъ не знаешь!

— Не знаю, но вижу отсюда.

— О немъ нечего теперь говорить, Alexandre, въ такомъ тонѣ.

Съ этими словами Катерина Николаевна сдѣлала движеніе, какъ бы желая встать. Александръ Дмитріевичъ удержалъ ее за руку, присѣлъ къ ней и взялъ ее за талію. Она не отодвинулась, но не глядѣла на него и сидѣла неподвижно, все съ тою же тревожною миной.

— Catherine, — прошепталъ онъ: — ты меня не любишь!

Она молчала.

— Ты не можешь не видѣть, какъ ты мнѣ дорога!

Она продолжала молчать.

— Не обращай вниманія на мою оболочку. Я равнодушенъ ко всему, кромѣ тебя!

Она высвободилась и встала съ дивана.

— Александръ Дмитріевичъ, — сказала опа строгимъ голосомъ: — неужели это правда? Неужели вы равнодушны ко всему, кромѣ меня? — Но ваша любовь мертва. Она не двигаетъ васъ, не побуждаетъ васъ ни къ чему. Это жалкая и эгоистическая страсть.

Мужъ слушалъ ее и глядѣлъ на нее большими, изумленными глазами, блѣднѣя съ каждою минутой все больше и больше.

— Что ты говоришь, Catherine?

— Вы сами произнесли себѣ приговоръ.

— Какой же?

— Наше чувство ко мнѣ мертво.

Опа стояла передъ нимъ выпрямившись. Взглядъ ея былъ быстрый и короткій. Волненіе исчезло съ лица и замѣнилось чѣмъ-то новымъ: смѣсью горечи съ насмѣшкой.

— Catherine, — вскричалъ Александръ Дмитріевичъ, хватая ея за руки и опускаясь на полъ: — ты убиваешь меня! Скажи мнѣ, чего ты хочешь, чего недостаетъ тебѣ?

— Благодарю васъ, — отвѣчала она почти безстрастнымъ голосомъ: — за ваше признаніе. Вамъ ничего больше не нужно!

Она разсмѣялась. Отъ этого смѣха Александръ Дмитріевичъ сталъ еще блѣднѣе.

— Ты больна. — выговорилъ онч, съ усиліемъ н поднялся.

— Да, я больна. На меня блажь нашла! Чего еще мнѣ недостаетъ: у меня есть мужъ, умный, на видномъ мѣстѣ, добродѣтельный, исполняющій свято свои обязанности. Меня онъ любитъ. Только меня и любитъ; а ко всему остальному совершенно равнодушенъ. И я недовольна! Въ самомъ дѣлѣ, я больна!

И она начала ходить скорыми шагами по комнатѣ. Мужъ застылъ на одномъ мѣстѣ и слѣдилъ за нею глазами, въ которыхъ глухая страсть вспыхивала томительною тревогой.

Катерина Николаевна начала потирая, себѣ руки, потомъ какъ-то выламывать ихъ и вытягиваться всѣмъ тѣломъ, потомъ явился истерическій смѣхъ…

Черезъ минуту она лежала на диванѣ, схваченная сильнѣйшимъ припадкомъ. Мужъ, испуганный, хлопоталъ около нея вмѣстѣ съ горничной. Когда она пришла немного въ себя, она не сказала ему ни одного слова; только жестомъ показала ему, что опа желаетъ остаться одна.

Въ эту ночь Александръ Дмитріевичъ ночевалъ въ своемъ кабинетѣ. Заснуть онъ не могъ. Нѣсколько разъ еиу страстно хотѣлось узнать, что дѣлается съ женой, но онъ боялся идти къ ней. Голова его работала въ такихъ-направленіяхъ, по которымъ онъ не привыкъ пускать свою мысль. Онъ объяснилъ поведеніе своей жены нервнымъ разстройствомъ, по только въ первыя минуты, а потомъ тотчасъ же всталъ передъ нимъ вопросъ: что будетъ, если душевный анализъ его жены не уймется? Вопросъ этотъ испугалъ его; онъ чувствовалъ даже, какъ холодный потъ выступаетъ у него на лбу отъ трагическаго сознанія, что такую женщину, какъ Катерина Николаевна, обманутъ нельзя, что она распознаетъ и впослѣдствіи, и подъ личиной, которую онъ могъ бы надѣть на себя, настоящую сущность его житейской доли. Передѣлать себя ему не было никакой возможности.

Къ разсвѣту Александръ Дмитріевичъ произнесъ безпощадныя слова: «я выдохся для жены своей», и какъ только онъ сказалъ ихъ про себя, онъ точно успокоился, тревожная дума оборвалась; дальше идти было некуда.

Часу въ одиннадцатомъ онъ послалъ спросить, про-снулась-ли Катерина Николаевна. Ему доложили, что опа еще не просыпалась. Въ одиннадцать онъ нашелъ ее за письменнымъ столомъ, нѣсколько блѣдною, по бодрою и даже улыбающеюся.

Ни въ какія объясненія о вчерашнемъ Александръ. Дмитріевичъ не вступалъ.

— Какъ ты себя чувствуешь? — спросилъ онъ.

— Очень хорошо, — мягко отвѣтила она.

— Думаешь выѣхать?

— Да, думаю.

Больше они ничего другъ другу не сказали. Онъ отправился въ судъ, она записала что-то въ свою тетрадь и прилегла на кушеткѣ съ книгой. Читала она очень невнимательно, нѣсколько разъ вскакивала и начинала ходить по комнатѣ, потомъ присѣла опять къ письменному столу и написала записку. Записка была къ Борщову. Въ ней стояло:

«Такъ-какъ вы больше не боитесь фальши въ нашихъ отношеніяхъ, то вамъ надобно доказать ваше желаніе сблизиться со мною во имя общихъ интересовъ. Скука и прѣснота такъ меня гложутъ, что мнѣ нельзя удаляться отъ свѣжихъ людей изъ какихъ-нибудь буржуазныхъ соображеніи. Мнѣ кажется, вы одинъ изъ тѣхъ людей, въ которыхъ ошибиться трудно. Остальное мы увидимъ. Мнѣ хочется поскорѣе бросить съ вами тотъ тонъ, котораго мы до сихъ поръ держались. Пріѣзжайте ко мнѣ, и поскорѣе. Если вамъ нуженъ для этого предлогъ, вспомните, что вы секретарь нашего общества. Между двѣнадцатый и тремя вы меня застанете каждый день.»

Катерина Николаевна перечла два раза записку, задумалась надъ нею на нѣсколько секундъ и потомъ энергическимъ движеніемъ положила ее въ конвертъ, наклеила марку, позвала горничную и приказала ей отдать письмо человѣку.

Въ ея записной тетради, утромъ, до прихода мужа, было написано цѣлыхъ четыре страницы. Послѣдняя фраза была точно отвѣтъ на тотъ выводъ, которымъ мужъ закончилъ свою думу:

«Александръ Дмитріевичъ для меня выдохся!»

IV.

Борщовъ былъ цѣлый день въ волненіи. Щелкая на счетахъ, онъ чувствовалъ, что мысли его бѣгутъ куда-то, гораздо дальше его конторы. Онъ былъ такъ разсѣянъ, что чуть-чуть не забылъ про свиданіе, назначенное имъ наканунѣ, въ «Знаменской» гостиницѣ, пріѣзжему изъ провинціи.

Онъ заторопился; но дорогой думалъ не о томъ, к кому онъ ѣдетъ, а о вчерашнемъ разговорѣ съ Катериной Николаевной.

У швейцара гостиницы спросилъ онъ, дома-ли госпо динъ Ерофѣевъ, и поднялся во второй этажъ. Въ про сторномъ нумерѣ онъ нашелъ двухъ господъ: одного сухощаваго, черноватаго, съ бородкой и нахальными глазами, въ цвѣтномъ галстухѣ, на видъ весьма моложаваго другой былъ коренастый господинъ, лѣтъ подъ сорокъ Лицо его смотрѣло заспанно. Рыжеватые, курчавые волосы и длинные усы придавали его лицу хмурый и нѣсколько воинственный оттѣнокъ; но глаза улыбались, и добродушная улыбка губъ очень часто скрашивала его ненарядную наружность. Одѣтъ онъ быль очень невзрачно, в поношенную визитку, и курилъ трубку изъ короткаго черешневаго чубука. Вообще вся его внѣшность дышала провинціей. Это и былъ Ерофѣевъ, предсѣдатель управы из N-ской губерніи. Борщовъ знавалъ его прежде, когда жилъ на Волгѣ.

— А я думалъ, батюшка, — встрѣтилъ его Ерофѣевъ: — что вы меня сегодня поднадуете. Вы не знакомы? — спросилъ онъ, указывая Борщову рукой на своего гостя.

— Нѣтъ-съ, — отвѣтилъ Борщовъ, которому фигура господина сь нахальными глазами сразу не понравилась.

— Какъ же это такъ? вы оба такіе дѣльцы, а не знакомы.

— Это васъ удивляетъ, — отозвался гость рѣзкими скрипучимъ голосомъ, весьма непріятно выпятивъ нижнюю губу и развалившись на креслѣ: — а въ Петербургѣ это сплощь да рядомъ бываетъ. Мы здѣсь работаемъ, так сказать, каждый въ своей лавочкѣ.

Борщовъ промолчалъ.

— Малявскій, Иларіонъ Семеновичъ, — выговорилъ хозяинъ, показывая на гостя: — а объ васъ, Павелъ Михайловичъ, я ужь сейчасъ говорилъ. Теперь, небось, знаете другъ друга. Конечно, читали статейки Иларіона Семеновича?

— Читалъ-съ, — отвѣтилъ сухо Борцовъ.

— Вотъ вы вдвоемъ, — заговорилъ хозяинъ: — меня, дурака, обучите уму-разуму, а то я совсѣмъ какъ въ лѣсу.

— Помилуйте, — перебилъ его Малявскііі:— вы знаете такихъ людей, какъ Саламатовъ! Онъ мнѣ не такъ еце давно говорилъ, что готовъ сдѣлать для васъ все на свѣтѣ.

— Эхъ, батюшка! Мы съ нимъ дѣйствительно когда-то хлѣбъ-соль водили. Баринъ онъ ловкій. Ужь такъ шустеръ, что только въ изумленіе приходишь: какъ это онъ вездѣ поспѣваетъ. Мы съ нимъ въ перепискѣ состояли и телеграммы пускали другъ другу. И было совсѣмъ собрался весной сюда, да заболѣлъ. Проваландался чуть не цѣлыхъ три мѣсяца. Тогда онъ въ большой охотѣ былъ наше дѣло должнымъ манеромъ провести. Въ ту пору и слѣдовало ковать желѣзо. А теперь я ужь вижу, что выходитъ другой оборотъ.

— Да вѣдь вы съ нимъ еце хорошенько не видались? — замѣтилъ Малявскій, осматривая въ бокъ Борщова, который тоже поглядывалъ на него отъ времени до времени.

— Это точно, что мелькомъ видѣлъ, да мнѣ сдается такъ. Мы вчера съ нимъ кое-о-чемъ покалякали. Ему куда-то къ спѣху нужно было. Вѣдь онъ въ семидесятп-пяти мѣстахъ воротилой. Ему надо поднести что-нибудь готовенькое. А я желалъ бы вотъ съ вами, господа, со свежими людьми перемолвиться. Вы и работать-то больше работаете, и книжекъ больше читаете, и жиру-то себѣ столько не нагуляли!

— Вы, Иванъ Иванычъ, — началъ Малявскій: — совершенно напрасно волнуетесь. Тутъ никакихъ теоретическихъ разсужденій не надо. Все, что можно привести въ защиту вашего проекта, то мы сдѣлаемъ. Вы знаете, что во мнѣ вы найдете всегда поддержку, какъ только въ какомъ-нибудь предпріятіи задѣты кровные русскіе интересы.

— Такъ-то такъ, почтеннѣйшій Иларіонъ Семенычъ, по все-таки желательно обставить дѣло посолиднѣе. Я вѣдь, батюшка, право, дуракъ-дуракомъ, когда нужно пускать въ ходъ разныя мины. Вы пишете и знаете разныхъ тузовъ. Вотъ Павелъ Михайловичъ тоже человѣкъ передовой, пріятно было бы послушать: какъ вы на наше земское хозяйство смотрите?

Борщовъ сидѣлъ съ опущенною головой. Ему что-то-неловко дѣлалось отъ оборота, который получалъ разговоръ.

— Мы съ господиномъ Борщовымъ, — возгласилъ Малявскій: — находимся въ разныхъ лагеряхъ. Онъ проповѣдуетъ фритредерскіе принципы, а я стою за охраненіе отечественной промышленности.

— Растяжимое слово, — откликнулся, не поднимая головы, Борщовъ.

— Менѣе растяжимое, — окрысился Малявскій: — чѣмъ принципы свободной торговли. Вотъ возьмите вы Ивана Ивановича. Онъ представитель цѣлаго земства. Изъ-за чего онъ бьется? Изъ-за того, чтобы отстоять линію, которая нужна для мѣстныхъ промышленниковъ. Ни для чего больше. Всѣ эти мѣстные промышленники погибнутъ во цвѣтѣ лѣтъ, если мы станемъ предаваться теоретическимъ мечтаніямъ. Пора, Иванъ Иванычъ, стать па свои ноги. Вы это прекрасно понимаете, потому что вы обломокъ земскаго кряжа. Мы дѣлаемъ русское дѣло, и никакіе лже-радикалы намъ не указъ!

Ерофѣевъ насасывалъ свою трубку и поглядывалъ, сидя бочкомъ, на обоихъ своихъ гостей.

— Что скажете на это, батюшка? — спросилъ онъ улыбаясь Борщова.

— Да ничего не скажу, Иванъ Иванычъ. Вѣдь вы пріѣхали сюда не для препирательствъ…

— Совершенно вѣрно, — заговорилъ Малявскій: — и меня даже удивляетъ, какъ такой бытовой, практическій человѣкъ можетъ интересоваться тѣмъ, что всѣмъ намъ здѣсь набило оскомину. Довольно всякой печатной и устной болтовни. И вамъ прямо про себя скажу, если я что-нибудь и печатаю, то ужь, конечно, не изъ-за удовольствія теоретическихъ споровъ. Я смотрю на газету, какъ на средство привлечь извѣстныя силы къ тому, что я защищаю. Я заявляю о себѣ кому слѣдуетъ.

— Дѣлаете себѣ рекламу, — подсказалъ Борщовъ.

— Да, рекламу! Какже иначе? Вся публицистика сводится къ этому. Пора, наконецъ, понять, что интересы страны стоятъ на первомъ планѣ. Они должны руководить мнѣніями, а не наоборотъ. У васъ, у цѣлой группы людей есть извѣстные интересы. Мы защищаемъ ихъ всякими путями.

— Даже всякими? — повторилъ Борщовъ.

— Да-съ, всякими! И я думаю, что въ этой борьбѣ теоретики не заслуживаютъ ни малѣйшаго снисхожденія. Спрашиваю я васъ: что они теряютъ, чѣмъ они рискуютъ, съ чьимъ благосостояніемъ солидарны они? Своими чистоголовными утопіями они поддерживаютъ только умничанье чиновниковъ. Имъ кажется, что они ужасно либеральны, а на повѣрку-то выходитъ, что ими пользуются, какъ запѣвалами, наши доморощенные Тюрго, чтобы поднимать кредитъ своихъ вздорныхъ бюрократическихъ мѣропріятій, идущихъ въ разрѣзъ съ интересами цѣлой страны.

Малявскій, проговоря всю эту тираду, всталъ, застегнулъ свой двубортный сюртукъ и взялся за шляпу.

— Что-же это вы, батюшка! — вскричалъ Ерофѣевъ, удерживая его.

— Мнѣ пора, — отвѣтилъ Малявскій, улыбаясь особою гримасой.

— Ау меня только немножко стало въ мысляхъ проясняться.

— Во многоглаголаніи нѣсть спасенія. О дѣлѣ мьь поговоримъ въ другой разъ, а обращать вашего гостя въ. вѣру истинную я не желаю!

Малявскій раскланялся съ Борщовымъ короткимъ кивкомъ головы и шумно вышелъ. Ерофѣевъ проводилъ его-до корридора, откуда еще цѣлую минуту раздавался въ ушахъ Борщова рѣжущій звукъ его голоса.

Вернувшись въ нумеръ, земецъ подошелъ къ Борщову, взялъ его за обѣ руки и улыбнулся совершенно иначе, чѣмъ онъ улыбался при Малявскомъ.

— Батюшка, Павелъ Михайловичъ, — заговорилъ онъ. добродушно и весело: — вы не пожелали вступать въ препирательство съ этимъ петербургскимъ хлыщемъ.

— А вы раскусили, что онъ хлыщъ?

— Еще-бы. Особая, батенька, народилась порода вотъ такихъ мусьяковъ. И вѣдь что всего досаднѣе: безъ нихъ нынче не обойдешься. Вѣдь вы подите-ка, раскусите его… Въ немъ все подвохи сидятъ, и на мякинѣ его не проведешь.

— Нѣтъ, не проведешь, — повторилъ Борщовъ.

— И вотъ помню, лѣтъ десять тому назадъ объ этакихъ мусьякахъ и слуху не было. Онъ, батюшка, знаетъ, гдѣ раки зимуютъ. Посмотрите-ка: всѣ тузы къ нему обращаются, чуть что-нибудь надо публикѣ представить въ приличномъ мундирѣ. И каждая статейка ему: сторицею отдается.

— Онъ хочетъ писать по вашему дѣлу?

— Обѣщалъ, да меня, признаюсь вамъ, смущеніе беретъ. Вѣдь я уже вамъ говорилъ, что здѣсь, въ Питерѣ, совсѣмъ одурѣлъ…

— Полноте, Иванъ Иванычъ, — прервалъ его Борщовъ: — васъ тоже вѣдь на мякинѣ не проведешь. Вы прекрасно понимаете всѣхъ этихъ господъ.

— Быть можетъ, и раскусываю понемножечку, да толку въ этомъ мало. Просто становится противно, когда вспомнишь, какъ мы тамъ, у себя, въ губерніи-то лясы точимъ и думаемъ, что довольно намъ что-нибуть пожелать, и все пойдетъ, какъ по писанному. Вотъ мы и толковали цѣлыхъ почти два года. Я, грѣшный человѣкъ, самъ размечтался: писалъ проектъ, рѣчи произносилъ на собраніяхъ и сюда въ газеты присылалъ всякія замѣтки. Одно слово: на всѣхъ парахъ шли. Весной собрался я въ Питеръ и переписывался съ ѳнараломъ Саламатовымъ. Знаете его?

— Видалъ.

— Ну, что скажете*?

— По части обработыванія своихъ дѣлишекъ мастеръ первой руки!

— Крупенъ, что и говорить. Вотъ этотъ мусьякъ-то теперь у него въ адъютантахъ состоитъ. Ему съ Саламатовымъ куда-же тягаться. Со мной енаралъ все за панибрата норовитъ и даже въ этакую чувствительность впадаетъ: готовъ, говоритъ, стоять за земское дѣло, ибо-де я не чиновникъ какой-нибудь, а въ душѣ своей земецъ наипаче всего.

— И вы этому вѣрите?

— Къ нимъ развѣ можно въ душу залѣзть? Ужь гдѣ ему съ такимъ жиромъ стоять за земское дѣло. Такъ все это больше для форсу говорится. Я, извѣстно, помалчиваю. Вчера заѣхалъ я къ енаралу въ первый разъ. Толковать пространно нельзя было. Только онъ мнѣ одну загвоздку запустилъ…

— Какую это? — спросилъ оживленнѣе Борщовъ

— Бы, говоритъ, пастоящую-то минуту пропустили, такъ теперь одной публицистикой не выѣдешь. Какъ этэ разумѣть, батюшка?

— Я полагаю, что разумѣть слѣдуетъ въ самомъ реальномъ смыслѣ.

— То-есть, на счетъ презрѣннаго метала, что-ли?

— Вѣроятно.

— И мнѣ такъ показалось.

— А вы какъ насчетъ этого?

— Нищъ и убогъ! Разумѣется, есть кое-какія деньжонки для необходимыхъ расходовъ, но такъ, чтобы кушъ былъ отъ цѣлаго обчества, ни Боже мой!

— Да, я думаю, — спросилъ Борщовъ — вамъ и противно было-бы…

— Помилуйте, батюшка Павелъ Михайловичъ: дѣло, сами знаете, чистое, мало-мальски грамотный человѣкъ уразумѣетъ, что вести линію по другому пути пряное мошенничество. Вотъ меня Саламатовъ-то на эту удочку и поймалъ больше. Онъ съ перваго слова, когда я съ нимъ началъ переписываться, вошелъ въ самую суть и такъ душевно отвѣчалъ мнѣ, что я, признаюсь, совсѣмъ размякъ.

— Вѣроятно, ему въ это время нужно было поддержать вашу линію?

— Вотъ это мы разглядимъ. Ужь вы меня, Павелъ Михайловичъ, не оставьте. Съ вами я только и умѣю говорить нараспашку. Вы сами-то по этимъ дѣламъ ие ходите, а все, я думаю, могли-бы мнѣ указать на честнаго человѣка, который-бы мнѣ всю механику распуталъ.

Борщовъ сдѣлалъ движеніе рукой, какъ-бы желая показать, что онъ что-то такое нашелъ.

— Погодите, — заговорилъ онъ: — я вамъ такого человѣка подыщу.

— Будьте отецъ-благодѣтель.

— Давно я оъ нимъ не видался, но онъ для васъ будетъ самый подходящій человѣкъ.

— Кто такой?

— Онъ водился съ тѣмъ-же генераломъ Саламатовымъ.

— Значитъ, того-же поля ягода?

— Ну нѣтъ, совсѣмъ не того. Онъ чудакъ, человѣкъ безкорыстный, только больно ужь наивенъ.

— Не понимаетъ, что его руками жаръ загребаютъ?

— Именно.

— Такъ вотъ вы меня, батюшка, къ нему и препроводите. Ужь если ничего изъ нашего дѣла не выгоритъ, такъ я, покрайности, не желаю въ дуракахъ остаться. Признаться сказать, мнѣ и теперь сдается, что ничего не вытанцуется, я-бы радъ во-своясп убраться, претитъ мнѣ здѣсь, въ этой Чухляндіи, да нельзя-же, надо міру послужить, очень ужь мы тамъ размечтались, просто зазорно будетъ сейчасъ-же спасовать и явиться съ пустыми руками. И долженъ всѣ завѣсы приподнять и убѣдитьихъ тамъ, что дѣйствительно имѣлъ хожденіе по всякимъ трущобамъ.

— А противно вамъ здѣсь? — спросилъ Борщовъ.

— Ужь и не говорите. Такъ измошенничался народъ, что просто удержу нѣтъ. Сидишь тамъ у себя въ губерніи, читаешь ваши газеты, передовыя статьи всякія, и думаешь, что вамъ здѣсь до всего есть дѣло, что все-то вы принимаете къ сердцу, за всѣхъ насъ ратуете не на животъ, а на смерть. Даже совѣстно сдѣлается, глядя на собственную спячку. Ну и встрепенешься маленько. Начнешь другихъ увѣщевать: что-де сидите сложа руки, посмотрите, что въ газетахъ пишутъ; всѣ-де на насъ смотрятъ и ждутъ отъ насъ дружной, горячей работы. И этакъ долго звонишь, а самъ кинешься во всякую возню: матеріалы собирать, проекты писать, чего-чего не наплетешь. Во всемъ тѣлѣ зудъ какой-то. И голова работаетъ не по-русски, а по-иностранному, по-аглицки. Подготовишься къ съѣзду. Загалдимъ мы тоже. Начнешь читать и свое писаніе защищать всячески, точно на тебя вся Европа смотритъ, и все въ головѣ держишь, что ваши петербургскія газеты очень ужь объ насъ скорбятъ и за-каждую нашу доблесть будутъ насъ по головкѣ гладить. А тутъ пріѣдешь и восчувствуешь: въ чемъ состоитъ все это питерское радѣніе. И восчувствуешь, какъ мы тамъ у себя глупы. Никому здѣсь до насъ никакого дѣла нѣтъ, а расписывать всѣ горазды потому только, что надо-же о чемъ-нибудь гуторить и себя благодѣтелями отечества выставлять. Вѣдь вотъ этотъ хлыщъ, господинъ-то Малявскій, дѣло говоритъ, что рацеями-то нечего насъ морочить. Наши кровныя нужды надобно разбирать и стоять за нихъ. Только онъ самъ-то за нихъ стоитъ облыжно. Это онъ себѣ мундиръ такой построилъ и выгодно ему около тузовъ тереться. А случись по другому, ему все единственно. И онъ еще помоложе! Все еще есть какое-нибудь зазрѣніе. А кто въ воротилы попалъ. тотъ, кромѣ собственной утробы, ничего и знать не хочетъ. Куда ни оглянешься — мертвечина!

Борщовъ слушалъ земца и грустно улыбался. Онъ сочувствовалъ тому, что говорилъ Ерофѣевъ, но не находилъ въ себѣ въ эту минуту настоящаго отзыва. Онъ думалъ о другомъ. И ему даже стало совѣстно, что Иванъ Иванычъ изливаетъ передъ нимъ такъ искренно свою гражданскую скорбь, а онъ внутренно поглощенъ совсѣмъ другимъ.

— Правду-ли я говорю? — спросилъ Ерофѣевъ, беря его за руку.

— Правду и нѣтъ.

— Какъ, нѣтъ? Помилуйте, батюшка. Вы развѣ хуже мевя знаете здѣшній-то Вавилонъ? Вѣдь это зараза какая-то! Очумѣли всѣ! Всѣ хватаютъ, только лѣнивые не кидаются на куши. Такъ гдѣ-же имъ заниматься нами грѣшными? Ихъ точно огнемъ палитъ алчность.

— Но въ томъ-же Петербургѣ, — возразилъ Борщовъ: — только и найдете вы какое-нибудь движеніе мысли.

— Не хочу вамъ противорѣчить, батюшка Павелъ Михайловичъ, а говорю только по душѣ то, что самъ чувствую. Да вотъ и васъ я давненько не видалъ и нахожу, что вы сильно перемѣнились.

— Въ чемъ-же? — живо спросилъ Борщовъ.

— Замѣчаю въ васъ какую-то задумчивость. Затуманены что-то. Видно, и на васъ Питеръ-то наложилъ свою печать.

Борщовъ немножко потупился. Онъ чувствовалъ на себѣ взглядъ Ивана Иваныча, и ему сдѣлалось жутко.

— На одной ножкѣ нельзя все прыгать, — отвѣтилъ онъ.

— Извѣстное дѣло. Только мекаю я, что и вы начинаете глядѣть на Питеръ моими глазами. Пли не зазноба-ли какая?

— Гдѣ намъ этимъ заниматься! — вскричалъ Борщовъ и поднялся. — Я думалъ о томъ, слушая васъ, что вамъ какъ можно поскорѣе нужно познакомиться съ Прядильниковымъ.

— Съ кѣмъ это, батюшка?

— Сь тѣмъ самымъ господиномъ, который разскажетъ вамъ всякую штуку.

— Да вѣдь вы говорили, что онъ придурковат.

— Ну, нѣтъ. Онъ наивенъ и довѣрчивъ; но я надѣюсь, что теперь его наивности насталъ колецъ. Хотите къ нему ѣхать сеіічасъ-же?

— Не поздно-ли будетъ?

— Самое время. Онъ по ночамъ не спитъ. Онъ теперь только всталъ.

— Этакъ-то у васъ дѣльцы прохлаждаются?

— Онъ какой-же дѣлецъ!

— Ну, ужь, батюшка, я васъ и въ толкъ не возьму. А везти везите. Хоть на одного честнаго человѣка поглядѣть. все будетъ полегче.

— Только вы у генерала не говорите, что знакомы со мною, это вамъ очень повредитъ. Впрочемъ, его адъютантъ доложитъ.

— Шутъ съ ними, совсѣмъ! — заключилъ Иванъ Ивановичъ, и оба они вышли изъ нумера.

V.

Борщовъ зналъ, что Прядильниковъ, попрежнему, живетъ въ Коломнѣ; но онъ очень давно, съ самой весны, не видалъ его. Привезъ онъ земца часу во второмъ. Оказалось, что Прядильниковъ измѣнилъ родъ жизни и вставалъ рано. Онъ уже собирался куда-то ѣхать. Борщовъ нашелъ въ немъ большую перемѣну. Прежде всего бросилась ему въ глаза опрятность и даже нѣкоторая чопорность туалета Петра Николаевича. Па немъ былъ весьма приличный сюртукъ, хорошо вычищенный. Воротнички и манжеты — чистые. Голова не представляла, какъ прежде птичьяго гнѣзда, ногти знакомы уже были со щеткой. Онъ весь какъ-то подобрался, и на его пыльномъ лицѣ замѣтно было что-то похожее на румянецъ.

Своихъ гостей Петръ Николаевичъ начала усаживать съ обычною, но менѣе нервною суетливостью.

— Привезъ къ вамъ земскаго дѣятеля, — началъ Борщовъ, отрекомендовывая Ивана Ивановича.

Когда Прядильниковъ услыхалъ фамилію Ерофѣева, онъ подсѣлъ къ нему съ особеннымъ интересомъ и началъ его-разспрашивать весьма подробно и заявлять сожалѣніе, что теперь уже потеряно иного времени.

— Да скажите мнѣ, батюшка, — прервалъ его Иванъ Ивановичъ: — какъ вы сами-то разумѣете хоть бы того же-Саламатова?

— Какъ я разумѣю? — спросилъ нахмурившись Прядильниковъ.

— Ну, да. Вѣрите-ли вы всѣмъ этимъ господамъ?

— И нахожу, — отвѣтилъ Прядильниковъ: — что надо всѣхъ этихъ людей эксплуатировать.

— Что? Вы ли это говорите? — прервалъ изумленно Борщовъ.

— Да, я.

— Полноте, Петръ Николаевичъ, мнѣ что-то не вѣрится.

— До сихъ поръ, — перебилъ Прядильниковъ: — я былъ очень наивенъ; но теперь я ужь больше не страдаю этою болѣзнью. И не хочу, чтобы наши прожектеры загребали жаръ моими руками. Вотъ вы меня спрашиваете о Саламатовѣ. Какой бы онъ ни былъ, мы его будемъ употреблять въ пользу того дѣла, которому сочувствуемъ.

Борщовъ слушалъ и не могъ воздержаться отъ улыбки, глядя на маленькую фигуру Прядильникова, которая какъ-то особенно выпрямлялась, и на его длинный носъ, придающій всему лицу что-то необыкновенно дисгармоническое.

— Такъ вы ужь насъ, дураковъ, обучите уму-разуму, — обратился къ Прядильникову Иванъ Ивановичъ.

— Радъ служить, радъ служить, — повторялъ Петръ Николаевичъ, подталкивая очки на переносицу.

— Вы въ какихъ же отношеніяхъ находитесь съ Саламатовымъ? — спросилъ его Борщовъ.

— Я ему нуженъ.

— Ну, а Малявскій?

— Мнѣ до него дѣла нѣтъ. Это фолликюлеръ.

Борщовъ разсмѣялся.

— Можетъ строчить съ одинаковою легкостью и за, и противъ, — продолжалъ Прядильниковъ. — Если вы его не задобрите, онъ пуститъ какую-нибудь мерзость, но это не особенно важно. Фактъ тотъ, что вамъ безъ такихъ господъ, какъ все тотъ же статскій генералъ Саламатовъ, обойтись нельзя.

— Чувствую это, чувствую, — выговорилъ со вздохомъ Иванъ Ивановичъ.

— Если вамъ угодно, — продолжалъ Прядильниковъ: — я буду всячески дѣйствовать на Саламатова и не дамъ ему возможности вилять направо и налѣво.

Разговоръ продолжался еще добрыхъ полчаса. Борщовъ окончательно убѣдился въ томъ, что Петръ Николаевичъ не только измѣнилъ свой внѣшній видъ, по и выказывалъ совершенно другое отношеніе къ тому міру, который давалъ пищу его нервной неугомонности. Онъ подмѣтилъ даже черты если не самодовольства, то, по крайней мѣрѣ, какого-то «себѣ на умѣ», совершенно неподходящаго къ складу личности Петра Николаевича.

Земецъ остался тоже въ какомъ-то недоумѣніи. Онъ видѣлъ, что Прядильниковъ знаетъ, какъ дѣйствовать, и даже сочувствуетъ самому дѣлу, по земцу хотѣлось-бы видѣть въ немъ болѣе простоты и опредѣленности въ мнѣніяхъ. Борщовъ не былъ на столько близокъ съ Прядильниковымъ, чтобы вдаваться съ нимъ въ интимныя объясненія. Уходя, онъ спросилъ его, гдѣ Карповъ, и узналъ, что Карповъ уѣхалъ недѣли на двѣ въ Москву.

Какъ-же произошла въ Петрѣ Николаевичѣ и наружная и внутренняя перемѣна?

Алеша познакомилъ его со своимъ Рубенсомъ. Петръ Николаевичъ сначала очень дичился и отплевывался, но къ концу лѣта привыкъ къ веселому обществу Авдотьи Степановны. Огъ нея, какъ ему и предсказывалъ Карповъ, узналъ онъ всевозможныя подробности о Саламатовѣ и разныхъ другихъ «гранъ-фезерахъ». Авдотья Степановна съ юморомъ и безпощаднымъ реализмомъ выложила передъ нимъ, какъ на ладонкѣ, всю подноготную про своего бразильянца и заставила очень скоро смѣяться надъ собственною наивностью.

Петръ Николаевичъ сталъ частенько посѣщать ее, а Карповъ тѣмъ временемъ пропадалъ по цѣлымъ днямъ. Преобразованіе Прядильникова началось съ его внѣшности. Онъ самъ замѣтиль, что нельзя быть такимъ неряхой и посѣщать такую роскошную женщину, какъ Авдотья Степановна. И платье, и бѣлье, и прическа — все это поручило нѣкоторое благообразіе. Авдотья Степановна такъ ловко надъ нимъ подсмѣивалась, что и онъ самъ сталъ подтрунивать надъ комизмомъ своей наружности. Такое-же сильное вліяніе возъимѣла она и на душевный складъ Петра Николаевича. Его болѣзненная нервность значительно поулеглась. Петръ Николаевичъ иначе распредѣлялъ свой день, пересталъ работать по ночамъ, вставалъ рано и занимался безъ лихорадочной поспѣшности. Сознаніе того, что его дѣятельность была, въ сущности, орудіемъ въ рукахъ крупныхъ обработывателей своихъ дѣлъ, уязвило Прядильникова, но не отняло у него энергіи. И опягь-такн, онъ этимъ былъ обязанъ Авдотьѣ Степановнѣ. Она-же внушала ему, что, если-бы онъ хотѣлъ, онъ могъ бы играть видную роль въ мірѣ дѣльцовъ и нажить очень скоро большое состояніе. Петръ Николаевичъ не расходился съ содержателемъ Авдотьи Степановны, но уже совершенію иначе поставилъ себя къ нему. Въ немъ зашевелилось неиспытанное еще имъ чувство личности, сознающей, что пора перестать работать только на другихъ.

Петру Николаевичу стало вообще легче жить. Онъ измѣнилъ тонъ своихъ разговоровъ, сдѣлался гораздо менѣе желченъ, меньше сидѣлъ дома и выказывалъ во всемъ большую ровность и мягкость. Его отношенія къ Карпову вошли также въ новый фазисъ. Карповъ прожилъ лѣто около Авдотьи Степановны и къ возвращенію въ городъ началъ уже сильно тяготиться ролью «amant decoeur»[9], которую онъ завоевалъ себѣ съ такою быстротой. По цѣлымъ днямъ пропадалъ онъ изъ Петергофа, и Николаичъ очень хорошо зналъ, что Алеша съ кѣмъ-нибудь кутитъ. Сначала онъ журилъ слегка Карпова за его безпутство и удивлялся, какъ это ему можетъ быть тоскливо съ такою женщиной, какъ Авдотья Степановна, которая не накладываетъ на него никакихъ узъ и способна всякаго смертнаго привести въ веселое настроеніе. Карповъ объяснялъ ему подробно, почему и въ его любовныя отношенія съ Авдотьей Степановной закралась петербургская хандра. Прядильниковъ слушалъ и недоумѣвалъ. Авдотья Степановна вскорѣ сдѣлала его своимъ наперсникомъ и повѣряла ему все, что только касалось Алеши. Сначала ему пріятно было видѣть въ Авдотьѣ Степановнѣ женщину, увлеченную его Алешей. Они вмѣстѣ придумывали средства, какъ остепенить его, какъ придать ему больше сердечнаго довольства. Въ такихъ разговорахъ проходили у нихъ цѣлые вечера. И тутъ-то, около этой красивой, веселой женщины почувствовалъ Прядильниковъ внервые, какъ некрасна была его молодость, какъ безцвѣтно прожилъ онъ лучшіе годы, безъ женской ласки, безъ малѣйшаго проблеска утѣхъ и радости. Мало-по-малу Петръ Николаевичъ такъ втянулся въ общество возлюбленной своего-Алеши, что ему былъ день не въ день, если онъ не заѣдетъ въ Милліонную. Авдотья Степановна не укрывала его отъ Саламатова, который долженъ былъ по необходимости распахнуться передъ тѣмъ, кого онъ долгое время заговаривалъ, считая своею дойной коровой по части технической публицистики.

Вотъ и сегодня, но уходѣ гостей, Петръ Николаевичъ чувствовалъ неудержимое влеченіе взять извощика и поѣхать въ Милліонную, Онъ это и сдѣлалъ.

Авдотью Степановну заставалъ онъ обыкновенно передъ обѣдомъ. Она приняла его на этотъ разъ въ томъ самомъ маленькомъ кабинетикѣ, гдѣ Карповъ слушалъ комическую сцену съ бразильянцемъ. Она лежала на кушеткѣ. Ноги ея были покрыты плэдомъ. Противъ того, какою она была весной, въ наружности Авдотьи Степановны сказывалась большая перемѣна. Она сильно похудѣла и побледнела; сдѣлалась даже прозрачною. Глаза смотрѣли утомленно, носъ заострился, губы потеряли прежнюю яркость. И въ туалетѣ, и въ прическѣ замѣчалась небрежность.

— Что съ вами? — проговорилъ съ безпокойствомъ Прядильниковъ, беря ее за руку, которую и поцѣловалъ.

— Расхворалась, Петръ Николаевичъ. Отъ погоды, должно быть.

— Пожалуй, и отъ погоды…

— Если не отъ другихъ причинъ, — прибавила она съ горькою усмѣшкой.

Тутъ только Прядильниковъ замѣтилъ, что у нея красны глаза.

— А что такое?

Авдотья Степановна приподнялась немного и достала изъ столика письмо.

— На-те, полюбуйтесь, — сказала она, подавая его Прядильникову.

Онъ торопливо развернулъ и вскричалъ:

— Отъ Алешки!

— Да, отъ Алешки. Прочтите, прочтите.

Прядильниковъ прочелъ слѣдующее:

«Милый другъ мой Дунечка!

«Ты, можетъ быть, ждешь меня дня черезъ два назадъ въ Петербургъ. Врядъ-ли я вернусь такъ скоро; но прежде, нежели я надумаю пуститься въ путь, мнѣ хочется, мой другъ, побесѣдовать съ тобой, и прошу тебя понять меня хорошенько. Не скрою отъ тебя того, что поѣздку въ Москву я проектировалъ съ цѣлью подвергнуть себя испытанію. Ты знала меня до сихъ поръ за прожигателя жизни, за Алквіада, какъ я себя самъ называлъ. И, дѣйствительно, мнѣ и самому сдавалось, что рожденъ я неизлѣчимымъ жуиромъ. Ты-же такая женщина, лучше которой нельзя себѣ вообразить россійскому Алквіаду. Говорю это къ тому, чтобы ты не объяснила моихъ поступковъ обыкновеннымъ легкомысліемъ. Ты вѣдь очень умна, Дуня, умнѣе всѣхъ насъ. Объясни же, почему едва-ли не съ первыхъ дней нашего знакомства началъ я зашибаться хандрой. Все лѣто прошло въ такихъ же припадкахъ. Ты ихъ замѣчала, старалась всячески меня развлекать, но и сама страдала, въ сущности, тѣмъ-же недугомъ, хотя и не признавалась въ этомъ. Если-бы я тяготился тобой, именно тобой, я-бы не преминулъ найти утѣшеніе на сторонѣ. Этого утѣшенія я не искалъ и теперь не ищу. Меня просто подавляло особое неудовлетворенное чувство. И вотъ я отправился въ Москву, чтобы остаться одному и рѣшить наконецъ, чего мнѣ нужно. Я знаю теперь, что это такое. Мнѣ нужно обабиться. Ты сейчасъ воспрянешь и закричишь, что я надувалъ тебя и давно сосваталъ себѣ невѣсту, за которою и отправился въ первопрестольный градъ Москву. Клянусь тебѣ, что ничего подобнаго нѣтъ въ дѣйствительности. Никакой невѣсты у меня не имѣется. Я рѣшился только покончить съ преж-шею жизнію и сказать тебѣ это откровенно. Если ты выкажешь себя умницей, въ чемъ я не сомнѣваюсь, то мы встрѣтимся добрыми друзьями и не станемъ шпиговагь другъ друга совершенно лишними упреками. Согласись сама, мои другъ, что моя хандра черезчуръ тебя разстраивала и лишала тебя той счастливой жизненности, которая должна скрашивать твои путь въ сей земной юдоли. Вотъ моя исповѣдь. Покажи ее, если хочешь, Николаичу и, главное, пойми меня хорошенько».

«Твой Алеша».

— Что скажете? — спросила Авдотья Степановна, когда Прядильниковъ положилъ письмо на столъ.

— Бѣлены объѣлся! — глухо вскричалъ онъ.

— Ничего не объѣлся; а просто прописываетъ мнѣ чистую отставку.

— Это сдуру!

— Его дѣло. Хоть и за то спасибо, что- не хотѣлъ дольше обманывать. Никто въ своемъ чувствѣ не воленъ. Ему тошно сдѣлалось со мной. Кто-жь виноватъ!

— Разумѣется, онъ.

— Нѣтъ, я. У меня у самой явились всякія лихія болѣсти. И я въ задумчивость начала впадать, вмѣсто того, чтобы жить въ свое удовольствіе. Не во-время втюрилась я въ вашего Алешку, а вотъ это-то и наводитъ сейчасъ уныніе на вашего брата.

— Чего-же ему больше, — бормоталъ Прядильниковъ.

— Сами видите, чего-то другаго захотѣлось, въ законный бракъ, вишь, желаетъ вступить.

— Шутъ онъ гороховой! Кто за него пойдетъ?

— Почему-же и не пойти? Одной мордочкой своей какую угодно невѣсту подцѣпитъ. Кто-жь его знаетъ! Женится, и въ самомъ дѣлѣ станетъ другимъ человѣкомъ.

Одно я вижу: со мной ему утѣхи никакой нѣтъ, а въ законныя супруги я ему не гожусь.

Авдотья Степановна силилась говорить сдержанно, но нервное вздрагиванье голоса показывало, какъ всю ее передергиваетъ. Прядильниковъ сидѣлъ смущенный, отведя отъ нея взглядъ въ сторону. Онъ рѣшительно не зналъ, какой взять тонъ: защищать или обвинять Алешу. Въ немъ самомъ заговорила вдругъ пробудившаяся тревога, смѣсь довольства съ недоумѣніемъ.

— Что-же, — продолжала Авдотья Степановна, откинувшись на подушку. — Съ Богомъ! Ему хочется, чтобы я поступила, какъ умница. Останемся, говоритъ, друзьями. Я и на это согласна. Коли желаетъ, могу ему высватать хорошую невѣсту…

Она крѣпилась, крѣпилась и зарыдала.

Прядильниковъ совершенно растерялся и только издавалъ смутные звуки.

Авдотья Степановна сдержала свои рыданія, утерла слезы, встала съ кушетки, прошлась нѣсколько разъ по кабинету и потомъ присѣла къ Прядильннкову.

— Я ему сегодня нанишу, — сказала она кротко: — онъ будетъ доволенъ.

— Вы, Авдотья Степановна…

Онъ не договорилъ и опять отвернулся.

— Да ужь вы полноте. Вы Алешку любите больше меня, такъ, стало быть, что-же вамъ особенно-то сокрушаться. Я ужь давно готовилась къ такому сюрпризу. На Алешку я смотрю, точно на брата маленькаго, а то и какъ на сына. Ну, женимъ его, коли такъ, и завьемъ горе веревочкой.

— Какое-же горе, — бормоталъ Прядильниковъ. — Онъ этого не стоить.

— Полноте, Петръ Николаичъ. Вѣдь вы должны радоваться про себя. Видите, онъ своимъ умомъ дошелъ до — степенной жизни. Противно ему стало его окаянство. Довольно ужь онъ на своемъ вѣку покурилъ и женскаго пола перепортилъ. Всѣ мы ему осадили. Что-жь, я это понимаю. Ему теперь надобно дѣвушку чистую, ангела во плоти, чтобы она его самого отъ всякаго безобразія отвела однимъ только своимъ видомъ ангельскимъ, чтобы ему никогда и на память не пришли такія грѣшницы, какъ я…

— Вретъ, вретъ! Не способенъ онъ жениться.

— Вретъ или не вретъ, одно то я понимаю, что ему со мною прохлаждаться нежелательно. Я на него злоб-ствовать не стану, да и вы, Николаичъ, ворчите только для видимости. Онъ — наше дитя. А между прочимъ это — самое письмо Алешкино и во мнѣ перемѣну сдѣлало. Сегодняшній день столько на меня разныхъ мыслей нахлынуло. Данте срокъ, и я все это приведу въ порядокъ.

— Успокоитесь, Авдотья Степановна. Онъ не стоитъ того.

Говоря это, Прядильниковъ замѣтно краснѣлъ. Ему самому дѣлался противенъ собственный тонъ. Онъ не находилъ въ эту минуту всегдашняго своего чувства въ Алешѣ.

— Вотъ завтра начну толковать о своихъ дѣлахъ. Напишу нашему чадушкѣ насчетъ любви, поставлю на немъ крестъ, да и сама успокоюсь.

Авдотья Степановна легла на кушетку. Лихорадочное возбужденіе смѣнилось упадкомъ силъ. Петръ Николаевичъ взглядывалъ на нее тревожно и крутилъ усъ. Она закрыла глаза. Прошла пауза въ нѣсколько секундъ.

— За докторомъ не прикажеге-ли? — спросилъ онъ шепотомъ, стыдливо дотрогиваясь до ея руки.

Она раскрыла глаза и улыбнулась.

— Вотъ еще. Вы думаете, я заболѣю? Какъ-бы не такъ. Не таковская. Голова только трещитъ. Завтра пройдетъ. Милый гость, я васъ больше не задерживаю. Завтра… а то такъ подождите, я вамъ записочку пришлю. Алешѣ чуръ ничего не писать. Я ему напишу.

Она протянула ему руку. Прядильниковъ поцѣловалъ и вышелъ изъ кабинета.

VI.

Прядильниковъ вернулся домой и долго не могъ присѣсть ни къ какой работѣ. Онъ думалъ гораздо больше объ Авдотьѣ Степановнѣ, чѣмъ объ Алешѣ. Она запретила ему писать къ Карпову, и онъ не смѣлъ ея ослушаться. Въ этой женщинѣ все ему нравилось. Сколько разъ, глядя на Карпова, онъ спрашивалъ себя тайно, за что ему самому выпала такая доля? Чѣмъ онъ провинился?" Неужели весь свой вѣкъ проведетъ онъ въ одиночествѣ, глядя на то, какъ другіе, и впереди всѣхъ Алеша, наслаждаются жизнью по-своему?

Авдотья Степановна была едва-ли не первая женщина, около которой Прядильниковъ немного сбросилъ съ себя-свою аскетически-дѣловую оболочку. На всѣхъ «бабъ», какъ онъ называлъ женщинъ, Прядильниковъ смотрѣлъ, до знакомства своего съ Авдотьей Степановной, сквозь-особую, имъ самимъ сдѣланную, призму. Онъ считалъ ихъ совершенно ненужнымъ осложненіемъ въ жизни, по-крайней мѣрѣ для людей, на которыхъ онъ смотрѣлъ не такъ, какъ на Алешу. Едва-ли не изъ всего рода скаго дѣлалъ онъ исключеніе для одного Алеши, видя, что тотъ не можетъ существовать иначе, какъ въ воздухѣ женолюбія. Прежде онъ не задавалъ себѣ вопроса: желаетъ-ли онъ самъ усладить жизнь свою хоть-какую-нибудь женскою привязанностью. Вопросъ этотъ всталъ передъ нимъ только съ того времени, когда онъ началъ сходиться пріятельски съ Авдотьей Степановной.

Письмо Карпова взволновало и тайно порадовало его.

Вотъ ты какъ Алешка, — разбиралъ онъ про себя — пожелалъ законнаго брака, отказываешься отъ такой женщины, какъ Авдотья Степановна. У тебя никогда не было такого Рубенса, самъ-же ты мнѣ говорилъ. Тебя всячески ублажали, ничего отъ тебя не требовали, а ты убѣжалъ и хочешь теперь совсѣмъ обабиться. Дуракъ!»

Если-бы Прядильниковъ сѣлъ писать Алешѣ, онъ почти то-же самое сказалъ-бы и въ письмѣ. Па него находилъ новый задоръ. Алеша представлялся ему въ видѣ мальчугана, ничего неемыслящаго по женской части. Онъ не безъ злорадства представлялъ себѣ картину, какъ Алеша, подъ вліяніемъ теперешнихъ своихъ мыслей, женится на какой-нибудь дѣвчонкѣ, невзрачной, глуповатой, мозглявой, какъ онъ пріѣдетъ съ нею въ Петербургъ и станетъ играть роль примѣрнаго мужа, какъ тутъ-же очутится Авдотья Степановна, роскошная, ловкая, умная, веселая, какъ они съ ней будутъ вышучивать Алешу, какъ онъ станетъ мало-по-малу прегрѣшать противъ супружеской вѣрности и превращаться въ прежняго Алквіада.

«Она его ужасно любитъ!» вдругъ вскричалъ про себя Прядильниковъ, вспомнивъ всю сцену въ кабинетѣ Авдотьи Степановны.

Ему стало противно и гадко за самого себя. Онъ не могъ отдать себѣ хорошенько отчета, какое чувство преобладало въ немъ въ эту минуту: удовольствіе-ли, или надежда, или жажда неизвѣданныхъ ощущеній? Одно онъ зналъ: съ тѣхъ поръ, какъ онъ познакомился съ Авдотьей Степановной, онъ началъ сильнѣе сознавать свое внутреннее достоинство, какъ человѣка способнаго и знающаго, началъ желать — дать своимъ способностямъ и знанію совершенно другой ходъ, показать людямъ, которые до сихъ норъ эксплуатировали его, что не имъ, а ему слѣдуетъ играть роль. И во всѣхъ этихъ соображеніяхъ Авдотья Степановна стояла на первомъ планѣ. Были минуты, когда Прядильниковъ представлялъ себѣ эту женщину своимъ главнымъ помощникомъ, — больше того, какъ-бы своимъ хозяиномъ.

И вотъ теперь женщина эта брошена Алешей. Въ ней происходитъ сильный душевный кризисъ. Она впервые почувствовала уязвленную страсть и находилась, быть можетъ, на рубежѣ совершенно другаго существованія.

Прядильниковъ не могъ оторваться отъ Авдотьи Степановны, и его разгоряченный мозгъ перескакивалъ отъ одной картины къ другой, переплетая соображенія и образы въ раздражающій сумбуръ.

Послѣ продолжительной ходьбы по комнатѣ, усиленнаго куренія и, разумѣется, питья, Прядильниковъ взялъ большой листъ почтовой бумаги и началъ писать. Писалъ онъ скоро, порывисто и безпрестанно перечеркивалъ. Дописавши большое письмо, онъ нѣсколько разъ перечиталъ его, потомъ началъ старательно переписывать. Переписываніе продолжалось добрыхъ полтора часа. Кончивши эту тяжелую для него операцію, онъ запечаталъ конвертъ и отправилъ его опустить въ ящикъ. Весь вечеръ онъ пробылъ дома, но ничѣмъ хорошенько заняться не могъ.

На другой день утромъ онъ находился въ такомъ-же волненіи. Часу въ двѣнадцатомъ принесли ему записку. Черезъ полчаса онъ входилъ опять въ кабинетъ Авдотьи Степановны.

Она смотрѣла гораздо свѣжѣе. Только-что Прядильниковъ сѣлъ около нея, Авдотья Степановна расхохоталась. Этотѣ смѣхъ заставилъ его вздрогнуть.

— Что вы за люди, посмотрю я на васъ! — воскляк-аула она и стала его теребить за руку. — Просто какіе-то оглашенные. Что вы такое мнѣ написали?

— Простите великодушно, — бормоталъ Прядильниковъ. — Я хотѣлъ только высказать вамъ… какъ мнѣ представляется все это дѣло.

— Вы, милѣйшій Петръ Николаичъ, быть можетъ, и хотѣли очень многое высказать, но у васъ, хоть убейте меня, ничего понять нельзя. Читала я, читала… и почеркъ у васъ такой связный, Господь съ вами.

Прядильникова начало подергивать.

— Рука дурацкая!

— Одно я увидала, что вы обо мнѣ сокрушаетесь. Напрасно. Я вѣдь человѣкъ прочный, меня скоро не свалишь. Вы Алешкѣ ничего не писали?

— Нѣтъ, зачѣмъ-же?

— Ну, то-то же.

— Онъ васъ не стоитъ!

— Вы-ли это говорите, Петръ Николаичъ?

— Пускай его тамъ въ Москвѣ женится хоть на козѣ. Что-жь объ немъ сокрушаться.

— Сокрушаться, нечего. Я вѣдь съ вами хочу о своихъ дѣлахъ говорить. Будьте моимъ другомъ и главнымъ совѣтникомъ.

Она протянула ему руку и вдругъ подняла ее и погладила его по головкѣ, какъ маленькаго мальчика.

Прядильниковъ весь вспыхнулъ и не зналъ, въ какую сторону ему смотрѣть.

— Я на васъ погляжу, Петръ Николаичъ, — заговорила Авдотья Степановна какимъ-то материнскимъ тономъ: — вы чудный человѣкъ. Ну, какъ это до сихъ поръ не умѣете вы составить себѣ ничего существеннаго? Вамъ прекрасно извѣстно, какъ люди обдѣлываютъ дѣла… Черезъ меня вы узнали всякую подноготную.

— Узналъ, — повторилъ Прядильниковъ, нѣсколько оправившись.

— Пора намъ взимать процентъ съ того, что мы съ вами знаемъ.

— Пора.

— Мнѣ мой Саламатовъ такъ сталъ противенъ, что я его не нынче, завтра — по боку.

— Вотъ какъ? — спросилъ оживленно Прядильниковъ.

— Слава тебѣ, Создателю, обойдемся и безъ него. Я вамъ по душѣ скажу, Петръ Николаичъ, что мой Борька и вся эта братія великую во мнѣ злость посѣяли. Неужели не выдумаемъ мы съ вами такого фортеля, чтобы хорошенько вывести ихъ на свѣжую воду?

— Очень легко вывести.

— А коли легко, валяйте.

— Всѣ они, — заговорилъ Прядильниковъ болѣе желчнымъ тономъ: — мерзавцы. Если изобличать, такъ надо всѣхъ, отъ перваго до послѣдняго. Мнѣ это надоѣло хуже горькой рѣдьки. Батракомъ ихъ я уже больше не буду.

— Однако, что-же вы себѣ пріобрѣли? Есть-ли у васъ паи какіе?

— Нѣтъ, паевъ у меня никакихъ не имѣется.

— Процентъ, что-ли, вы получаете?

— И процента никакого нѣтъ.

— Стало-быть, что-же?

— Теперь я ужь для дѣла работаю. Я знаю, что они меня боятся.

— Катя въ этомъ сласть! Надо ихъ заставить платить.

— Помилуйте, Авдотья Степановна, развѣ я перомъ своимъ торгую?

— Кто вамъ это говоритъ. Вы только не волнуйтесь, а слушайте меня. Я мекаю такимъ образомъ. До тѣхъ поръ, пока вы сами не заявите себя человѣкомъ съ деньгами, ничего вы вашимъ строченіемъ не добьетесь. Натуру-то вашу я ужь знаю. Залучатъ васъ въ одну шайку и начнутъ ублажать. Вы ихъ, но довѣрчивости вашей, примете за порядочныхъ людей и начнете на ихъ лавочку работать. Потомъ сами догадаетесь или вамъ откроютъ глаза. Расплюетесь вы съ ними. Противно вамъ станетъ; а безъ дѣла вы остаться не можете: возиться вамъ надо и строчить о чемъ-нибудь также. Поскучаете вы, посердитесь, пожалуй, заболѣете, и, глядишь, какая-нибудь другая шайка къ вамъ примостится- и заполонитъ васъ. И начнется опять та-же музыка. Правду я говорю или нѣтъ?

— Пожалуй, и правду, — отвѣтилъ, кисло улыбаясь, Прядильниковъ.

— А коли правду, такъ и выходитъ по-моему: до тѣхъ поръ, пока вы сами въ дѣлахъ не будете, вы только на побѣгушкахъ у тѣхъ, кого вы обзываете мерзавцами.

— Но гдѣ-же мнѣ взять капиталовъ?

— Пускайте въ ходъ мои.

— Ваши?

Прядильниковъ почти сурово взглянулъ на Авдотью Степановну.

— Что-же это васъ такъ испугало?

— Помилуйте, съ какой-же стати?

— Какъ съ какой стати? мы съ вами пріятели, да или нѣтъ?

— Разумѣется… но… согласитесь сами… мое положеніе.

— Физикусъ вы этакой! Зачѣмъ вы слова-то нанизываете. Я вѣдь вамъ не дарю своихъ капиталовъ. Я только предлагаю вамъ иначе поставить себя.

— Да я совсѣмъ не гожусь на это, я человѣкъ теоретическій.

— Знаю. По не забывайте, что я человѣкъ практическій. Глупостей я вамъ дѣлать не дамъ я не отказываюсь вовсе отъ своихъ денегъ. Я себѣ не врагъ, и повѣрьте, если-бы вы мнѣ что-нибудь присовѣтовали неподходящее, я васъ сейчасъ окорочу. Нужно только сдѣлать такъ, чтобы вы имѣли голосъ…

— Авдотья Степановна, — перебилъ ее Прядильниковъ: — я очень тронутъ вашимъ предложеніемъ; но, извините меня Бога-ради, принять я его не могу.

— Бы серьезно говорите? — нѣсколько построже спросила Авдотья Степановна.

— Серьезно-съ.

— Что вы за уродъ!

— Поймите…

Прядильниковъ не договорилъ и началъ болѣзненно ёжиться въ креслѣ.

— Да чего тутъ понимать? Какъ вамъ не стыдно такъ кобениться!

— Авдотья Степановна, — заговорилъ онъ съ дрожаніемъ въ голосѣ: — я самъ думаю устроить иначе свои дѣла; мнѣ такая жизнь надоѣла, я не хочу больше, чтобы моими руками загребали жаръ, я не желаю играть роль какого-то полусумасшедшаго строчилы. Дайте срокъ, я съумѣю найти возможности….

— Ничего вы не найдете! Не съ вашимъ характеромъ получить крупное мѣсто. Если васъ не толкнуть такъ, какъ я вамъ предлагаю, вы весь свой вѣкъ останетесь строчилой.

— Не буду съ вами спорить, — возразилъ Прядильниковъ глухо и вдругъ замолчалъ.

Авдотья Степановна взглянула на него и увидала, что блѣдное съ землистымъ оттѣнкомъ лицо Прядильникова подергиваетъ.

— Вы никакъ обидѣлись? — живо спросила она.

— Помилуйте, нисколько, — вымолвилъ онъ съусиліемъ.

— Обидѣлись, обидѣлись. Экой вы чудной, право. Вамъ надо лѣчиться. Вы развѣ не знаете, что я вашъ первый другъ. Почему-же я не могу сдѣлать вамъ такого предложенія?

— Извините, — бормоталъ Прядильниковъ: —я…

— Ну, что вы, говорить что-ли не умѣете?

— Мнѣ слишкомъ трудно.

— Ну, Богъ съ вами. Авось утро вечера мудренѣе будетъ. Пораздумайте о томъ, что я вамъ сказала, а теперь потолкуемъ на счетъ сердечныхъ дѣлъ.

Прядильникова точно что-то ужалило. Онъ весь выпрямился и сидѣлъ нецодвижно, удерживая дыханіе.

— Я написала Алешкѣ.

— Написали? — беззвучно повторилъ Прядильниковъ.

— Или не вѣрите? Онъ будетъ доволенъ. Никакихъ выговоровъ, ни нѣжностей въ моемъ письмѣ нѣтъ. Пишу ему какъ старшая сестра.

— Будто! — вырвалось у Прядильникова,

— А вы думаете, я весь вѣкъ буду по немъ изнывать? Какъ бы не такъ. Пишу ему: любезный другъ, то, что ты теперь почувствовалъ — твое дѣло, и вмѣшиваться въ это я не хочу, да и не могу. Коли на тебя напалъ такой стихъ, принимайся за новую жизнь. Мы-же тебя и оженимъ, когда настанетъ твой часъ. Только теперь не совѣтую я тебѣ кидаться въ супружескій омутъ. Поживи еще здѣсь, оглядись, распознай: доподлинно ли тебя тянетъ жить въ законѣ. И тогда съ Богомъ!

— Такъ вы ему это все и описали?

— Лгать что-ли буду вамъ. Такое письмо изобразила, что лучше-бы и мать родная не написала…

Авдотья Степановна остановилась и, глядя на Прядильникова, спросила:

— А вы думаете, онъ вернется?

— Вернется, — отвѣтилъ Прядильниковъ, наморщивъ лобъ: — что ему тамъ дѣлать, да у него и деньги, я думаю, подвелись.

— А то не обручится-ли онъ тамъ съ какою-нибудь кисейною барышней.

— Не можетъ быть, — выговорилъ увѣренно Прядильниковъ и украдкой взглянулъ на Авдотью Степановну.

Этотъ взглядъ не укрылся отъ нея.

— Вы ему не будете писать? — спросила она.

— Да вѣдь онъ, кажется, не желаетъ, чтобъ я зналъ…

— Какіе пустяки! Ужь коли я ему такъ отвѣтила, такъ что-же можетъ его смущать?

— Скажите мнѣ, Авдотья Степановна, — заговорилъ Прядильниковъ другимъ голосомъ, не смѣя взглянуть на нее — какое чувство имѣете вы къ нему?

— Самое христіанское.

— Вы допросите-ка себя.

— Зачѣмъ мнѣ себя допрашивать. Говорю вамъ: самое христіанское. Никакой злобы къ нему не чувствую, и не ревную его, и не требую отъ него ничего. Всѣ мужчины, милый мой Петръ Николаичъ, на одинъ покрой. Словъ моихъ на свой счетъ вамъ не слѣдуетъ брать. Вы — особь статья, человѣкъ не отъ міра сего.

— Какъ вы прикажете это разумѣть?

— Въ самомъ лучшемъ смыслѣ. Вы Алешкой никогда не были, и для васъ женскій полъ точно и не существуетъ совсѣмъ. А про Алешку я скажу, что онъ все-таки лучше другихъ. По крайней мѣрѣ, смѣлость имѣетъ и не станетъ васъ безъ надобности надувать. Онъ женись хоть сегодня, я на него все-таки буду смотрѣть какъ на свое балованное дитя. Онъ единственный человѣкъ, съ которымъ мнѣ никогда скучно не бывало. Нужды нѣтъ, что онъ никакимъ дѣломъ порядочнымъ не занимается, а голова-то у него — золото. Всякую онъ вещь разберетъ на тонкость, и все это пересыпаетъ балагурствомъ. Меня, напримѣръ, никто еще такъ хорошо не понималъ, какъ онъ.

По мѣрѣ того, какъ Авдотья Степановна говорила о Карповѣ, глаза ея разгорались, а голосъ дѣлался оживленнѣе и звучнѣе. Прядильниковъ замѣтилъ эго и совершенно насупился.

— Вы себя обманываете, — чуть слышно выговорилъ онъ.

— Такихъ людей, — продолжала Авдотья Степановна, не обративъ вниманія на его фразу: — я ставлю выше самыхъ первыхъ умниковъ. Нужды нѣтъ, что они безпутны. Вотъ и теперь: какъ онъ себя показалъ, коли на дѣло взглянуть со стороны? Почувствовалъ онъ въ себѣ переворотъ, онъ не сталъ дожидаться, пока я его сама брошу.

— Ничего онъ не почувствовалъ, — подсказалъ Прядильниковъ.

— Что это вы, Петръ Николаичъ? Да вы въ самомъ дѣлѣ собрались злобствовать на свое собственное дѣтище? Я вижу, что на счетъ чувствъ сь вами сегодня не сговоришься.

— Да, извините меня, — проговорилъ Прядильниковъ и вскочилъ съ кресла — я очень глупъ.

— Вовсе не глупы, а очень ужь разнервничались. Погодите, я васъ успокою. Будемъ поджидать Алешу, а вы тѣмъ временемъ пораздумайте о моемъ предложеніи.

Прядильниковъ пожалъ руку Авдотьи Степановны и стремительно вышелъ изъ кабинета.

По уходѣ его, она, сидя на кушеткѣ, закрыла лицо руками и такъ просидѣла нѣсколько мниутъ. Когда она отняла руки, лицо было заплакано.

Прядильниковъ, сѣвши на извощика, долго не могъ ничего выговорить; наконецъ онъ крикнулъ:

— На телеграфъ!

Черезъ десять минутъ, онъ писалъ телеграмму въ Москву такого содержанія:

«Заклинаю тебя, Алешка, вернуться скорѣе сюда. Если ты не послушаешься, ты поступишь подло.»

Еслибъ ужь не было поздно, Прязильниковъ способенъ былъ самъ отправиться въ этотъ день въ Москву.

VII.

Получивъ записку отъ Катерины Николаевны, Борщовъ долго не могъ настолько успокоиться, чтобы засѣсть за свою обычную работу.

«Чего-же, однако, я волнуюсь, — спросилъ онъ про себя: — это, наконецъ, глупо!»

И онъ началъ себя успокоивать, говоря, что въ Катеринѣ Николаевнѣ слѣдуетъ ему признать простое желаніе свѣтской женщины какъ-нибудь наполнить свою скуку. Такое толкованіе не удовлетворило его. Онъ чувствовалъ, что въ ея топѣ, когда она съ нимъ въ послѣдній разъ говорила, было нѣчто большее простаго любопытства.

И разныя другія мысли начали одолѣвать его голову, — мысли, въ которыхъ онъ почти не узнавалъ себя. Вся его жизнь, съ урочными часами занятіи, съ-идеей долга, съ погоней за всякимъ сколько-нибудь осмысленнымъ трудомъ, представлялась ему въ совершенно другомъ свѣтѣ. Точно будто онъ совсѣмъ не жил до этой минуты, и являлся въ собственныхъ глазахъ какимъ-то скучнымъ и наивнымъ филистеромъ.

«Чего-же я боюсь? — спрашивалъ онъ себя. — Неужели я проживу весь свой вѣкъ точно по какой прописи? Жизнь сама предлагаетъ мнѣ извѣдать настоящую борьбу, а я трушу. Я вижу въ молодой, одаренной женской натурѣ симпатичное броженіе. Она обращается ко мнѣ просто, открыто, человѣчно. А я прежде всего думаю о своемъ спокойствіи и смущаюсь разными филистерскими соображеніями.»

Въ тотъ-же день Борщовъ отправился съ визитомъ къ Катеринѣ Николаевнѣ.

Случилось такъ, что Александръ Дмитріевичъ былъ у жены въ ту минуту, когда доложили о Борщовѣ.

Онъ взглянулъ украдкой на жену, чуть замѣтно поморщился и выговорилъ:

— Кто это?

— Секретарь нашего общества, — отвѣтила Катерина Николаевна и тотчасъ-же встала.

— Дѣловой визитъ? — спросилъ Александръ Дмитріевичъ, кисло улыбнувшись.

— Дѣловой… вѣроятно, — добавила она и какъ будто бы слегка покраснѣла.

— Я удалюсь, — промолвилъ Александръ Дмитріевичъ, оглядываясь на дверь.

— Ты развѣ не хочешь познакомиться съ нимъ?

Вопросъ этотъ Катерина Николаевна сдѣлала, обернувшись къ столу.

— Съ какой-же стати!

— Онъ очень интересный человѣкъ.

Александръ Дмитріевичъ промолчалъ.

Борщовъ войдя увидѣлъ сначала фигуру Александра Дмитріевича, поклонился ему съ нѣкоторымъ недоумѣніемъ и, подойдя къ Катеринѣ Николаевнѣ, остановился въ несмѣлой позѣ.

Ему протянули руку, онъ пожалъ ее торопливо и неловко.

— Очень, очень рада васъ видѣть, — заговорила Катерина Николаевна не такимъ голосомъ, къ которому привыкъ Борщовъ. — Наконецъ-то вы ко мнѣ явились. Alexandre! Позволь мнѣ васъ познакомить: мои мужъ, Павелъ Михайловичъ Борщовъ.

Они молча подали другъ другу руки и, наклоняясь, скорымъ, но внимательнымъ взглядомъ оглядѣли другъ друга. Повалишинъ произвелъ на Борщова тутъ-же впечатлѣніе чего-то деревяннаго, самодовольнаго и чиновничья™. Борщовъ лицомъ своимъ понравился Повалишину.

Катерина Николаевна взглянула на мужа, какъ-бы желая спросить его: хочетъ-ли онъ посидѣть немного или пѣтъ? Александръ Дмитріевичъ опустился въ кресло и сдѣлалъ движеніе рукой, приглашавшее Борщова сѣсть на диванъ.

— Вы сотрудникъ моей жены, — началъ Повалишинъ такимъ-же тономъ, какимъ онъ задавалъ вопросы на судебныхъ засѣданіяхъ.

— Скажи лучше, Alexandre, — перебила его Катерина Николаевна: — что я желала-бы сдѣлаться настоящею сотрудницей Павла Михайловича.

Борщовъ улыбнулся и промолчалъ. Онъ все еще не могь справиться съ неловкостью, какую ощутилъ при входѣ въ кабинетъ Катерины Николаевны.

— И очень жалѣю, — продолжалъ все тѣмъ-же тономъ Повалишинъ: — что мои занятія не позволяютъ мнѣ принять участіе въ вашихъ трудахъ.

«А я такъ совсѣмъ не жалѣю», промелькнуло въ головѣ Борщова.

— По мнѣ очень пріятно было-бы, отъ времени до времени, знакомиться съ результатами вашей совмѣстной дѣятельности.

«Ну, что ты тутъ процѣживаешь, — началъ сердиться про себя Борщовъ — что мнѣ за дѣло до того, желаешь ты или нѣтъ знакомиться съ результатами нашей дѣятельности».

Катерина Николаевна поглядѣла на Борщова, и ему показалось, что этотъ взглядъ хотѣлъ сказать: «Вы, пожалуйста, не смущайтесь. Послѣ приличныхъ случаю прелиминаріи супругъ мои удалится.»

Такъ оно и случилось.

Супругъ послѣ нѣсколькихъ подходящихъ общихъ мѣстъ удалился.

— Скажите мнѣ, — начала Катерина Николаевна, садясь около Борщова на диванъ: — но безъ малѣйшей утайки: васъ удивила моя записка? Неправда-ли?

— Удивила? Нѣтъ.

— Ну, и прекрасно. Значить, вы посмотрѣли на меня гораздо проще. Вы не считаете меня барыней, которая отъ бездѣлья позволяетъ себѣ разныя эксцентричности. Видите-ли, Павелъ Михайлович я веду себя съ вами совершенно особеннымъ какимъ-то манеромъ. Мнѣ хотѣлось, чтобъ вы были у меня и взглянули, какъ я жпву. Мой мужъ, конечно, вамъ не понравился…

— Я мелькомъ видѣлъ его… — началъ-было Борщовъ.

— Вы, пожалуйста, не отвертывайтесь. Вамъ это не удастся. Вы слишкомъ искренній человѣкъ. Онъ и не могъ вамъ понравиться. Вѣдь вотъ вы оба — люди дѣла, а какая громадная разница! Мой мужъ вылился въ готовую форму. Все въ немъ солидно и послѣдовательно. Работу доставляетъ ему должность. Ему нечего, какъ намъ съ вами, искать задушевнаго дѣла. Онъ беретъ то, что накопилось, что требуетъ обыкновенныхъ, несложныхъ усилій. Вылился онъ въ форму, которая на людей, какъ вы, не можетъ производить особенно пріятнаго впечатлѣнія. Но онъ, въ сущности, вовсе не такъ сухъ, какъ кажется. Умъ-его способенъ откликнуться на всякую дѣльную мысль…

Борщовъ слушалъ Катерину Николаевну и думалъ: «зачѣмъ она мнѣ все это говоритъ?»

И сама Катерина Николаевна, говоря о мужѣ, чувствовала, что она вязнетъ въ болотѣ. Она должна была округлять свои фразы, замѣчая, что говоритъ точно для очистки совѣсти, потому только, что нельзя не сказать-нѣсколько словъ объ Александрѣ Дмитріевичѣ.

«А что мнѣ за дѣло, — вдругъ спросила она себя — понравился ему мои мужъ, или нѣтъ?»

— Когда вы присмотритесь къ нему, — продолжала она однакоже на ту же тему: — вы найдете, конечно, что онъ вовсе не такой безстрастный magistrat, какимъ кажется съ перваго взгляда.

«А это зачѣмъ? — спросила она про себя. — Неужели я буду продолжать такъ до безконечности?»

— Я не привыкъ, — началъ Борщовъ: — отдаваться первому впечатлѣнію, но мнѣ кажется, что вашъ мужъ-вылился именно въ такую форму…

Борщовъ не договорилъ.

— Оставимте его! — вскричала Катерина Николаевна и тотчасъ-же обрадовалась тому, что такъ рѣзко перемѣнила тему разговора.

Борщовъ сидѣлъ какъ-бы въ выжидающей позѣ. Его неловкость все еще не прошла.

— Вы видите, — начала Катерина Николаевна: — что я страдаю отсутствіемъ всякихъ домашнихъ заботъ.

— У васъ нѣтъ дѣтей? — спросилъ Борщовъ.

— А вы этого не знали?

— Нѣтъ.

— Моему мужу ничего не надобно, никакихъ мелкихъ ухаживаній и попеченій. Онъ цѣлый день занятъ: до обѣда въ судѣ и вечеромъ у себя въ кабинетѣ. Онъ готовъ всегда оставить свои занятія и проводить время со мною; но въ мои идеи, въ мои интересы онъ не можетъ войти, опять-таки потому, что вылился въ такую законченную форму. Времени у меня страшно много. Выѣзжать я не люблю. Принимать у себя барынь — значитъ наводить на себя еще большую хандру. Я съ дѣтства привыкла къ мужскому уму; но все, что я здѣсь находила и въ молодыхъ людяхъ, и въ пожилыхъ, дышало такой — безцѣльною и скучною ярмаркой тщеславія и пустоты. Я знаю, слова мои могутъ показаться вамъ банальными фразами. Одно изъ двухъ: или вы отнесетесь ко мнѣ довѣрчиво и широко, или вы отретируетесь, если я не — съумѣю побѣдить ваше предубѣжденіе.

— Какое? — спросилъ Борщовъ.

— Предубѣжденіе свѣжаго и трудоваго человѣка. Оно совершенно понятно. То, что въ васъ душевная потребность, то во мнѣ можетъ быть хандрой. Но мнѣ сдается, что мы съвами будемъ поддерживать другъ друга лучше, чѣмъ вы, можетъ быть, думаете.

«Зачѣмъ она все это говоритъ?» промелькнуло въ головѣ Борщова.

— Вы скучаете, это несомнѣнно, — сказалъ онъ, и фраза вышла у него рѣзче, чѣмъ онъ самъ желалъ.

— Положимъ, что и скучаю, — возразила съ живостью Катерина Николаевна, и щеки ея заалѣли. — Васъ это удивляетъ?

— Нисколько. Такія натуры, какъ ваша, не могутъ довольствоваться буржуазнымъ счастьемъ; но странно…

— Что странно?

— Вы позволите мнѣ быть совершенно откровеннымъ?

— Усердно прошу объ этомъ.

— Странно, что вы такъ устроили вашу жизнь.

— Что вы хотите сказать этимъ? вы намекаете на мое замужество?

— Если хотите, да. Вы сами, конечно, располагала вашею судьбой?

— Сама. И сдѣлала выборъ уже не дѣвочкой, неребенкомъ, а очень взрослою дѣвицей. Сдѣлала я его-совершенно сознательно.

— Стало-быть, вы должны быть счастливы.

— Разговоръ о счастіи мы пока оставимъ. Вы, пожалуйста, не думайте, что сдѣлали нескромный намекъ. Этотъ вопросъ долженъ былъ прежде всего вамъ представиться. Мужъ мой выдѣлялся изъ массы молодыхъ людей, которые за мною ухаживали. Въ немъ я увидѣла или думала видѣть человѣка, нашедшаго то, что по-французски называется: son assiette fixe. Это всегда правится такимъ натурамъ, какъ я, въ которыхъ больше волненій, чѣмъ настоящаго дѣла. Я съ дѣтства боялась ужасно пустоты, и каждый человѣкъ, проникнутый какою-нибудь идеей, преданный какой-нибудь дѣятельности, былъ мнѣ симпатиченъ. Я довольно долго присматривалась къ моему мужу, и онъ мнѣ показался именно такимъ человѣкомъ.

— Развѣ вы ошиблись? — спросилъ твердо Борщовъ.

— И да, и нѣтъ. Мой мужъ вовсе не надѣвалъ на себя маски и не старался выказаться не тѣмъ, что онъ-есть. Онъ меня нисколько не обманывалъ, но я приняла его совсѣмъ за другой типъ… Однакожъ, какъ это странно, — какъ-бы спохватилась Катерина Николаевна. — Мы опять свели рѣчь на моего мужа

— Вѣроятно, не даромъ, — сказалъ Борщовъ. — Зачѣмъ-же вамъ сдерживаться. Я вижу, что для васъ этотъ-вопросъ, въ настоящую минуту, важнѣе всего остальнаго.

— Нѣтъ, не такъ, — перебила его Катерина Николаевна. — Не важнѣе всего, а если говорить откровенно то нельзя скрыть извѣстныхъ результатовъ, къ которымъ приходишь…

Она начала смущаться. Борщовъ взглянулъ на нее гораздо смѣлѣе и даже немного нахмурился.

— Вы совершенно напрасно, — заговорилъ онъ: — какъ-бы стыдитесь своей откровенности. Въ эту минуту у васъ есть потребность высказаться. Говорите-же, не какъ накрахмаленная барыня, а какъ живой человѣкъ. Сколько я вижу, вы переживаете кризисъ. Вы думали, что жизнь васъ удовлетворитъ — ошиблись, или, лучшо сказать, пошли дальше. Дѣтей у васъ нѣтъ, изливать ежедневно свою заботливость вамъ не на кого, умъ вашъ бродитъ, и смѣлая натура рвется впередъ.

— Ну, къ чему весь этотъ анализъ? — сказала все еще смушенная Катерина Николаевна.

— Трудно на это отвѣтить. Такъ, даромъ ничего не является. И вашъ кризисъ явился не даромъ.

— Кризисъ! Зачѣмъ вы употребляете именно это слово?

— А развѣ оно васъ пугаетъ?

— Настоящее-ли оно?

— Мнѣ кажется, что да.

Она откинула голову нѣсколько назадъ и на нѣсколько секундъ закрыла глаза.

— Кризисъ, — повторила она почти шепотомъ. — Вы, пожалуй, правы.

— Вы не пугаетесь? — спросилъ Борщовъ.

— Я ничего не боюсь!

Катерина Николаевна встала и прошлась по комнатѣ.

— Видите что, Павел Михайловичъ, — заговорила она, сѣвши опять около него. — Я боюсь одного, того-же, чего и вы боялись: фальши, фразы, рисовки. Но мнѣ кажется, я не обманываю себя: я долго слѣдила за собою, и если теперь я чувствую бѣдность жизни, это, право, не блажь и не капризъ. Къ вамъ я такъ обратилась потому, что вы дѣйствительно убѣжденный человѣкъ, преданный добру. Въ васъ та жизненность, безъ которой всякое дѣло превращается въ мертвечину и формализмъ. Безъ такихъ людей, право, не стоитъ жить на свѣтѣ, а намъ, женщинамъ, здѣсь, въ Петербургѣ, нечего и мечтать выйти на настоящую дорогу безъ ихъ помощи и поддержки.

Она протянула ему руку, глаза ея разгорѣлись, на яркихъ губахъбыла какая-то особенная, не столько восторженная, сколько энергическая улыбка. Голосъ ея точно по струнамъ игралъ по нервамъ Борщова.

— Мнѣ все не вѣрится, — промолвилъ тихо Борщовъ: — что вы рѣшитесь, когда нужно будетъ, жить такъ, какь вамъ говорятъ ваши лучшія порыванія…

— Посмотрите, — сказала она. — Мой отецъ всегда мнѣ говорилъ, что если въ голову мою засйлт кікаи-ни-будь идея, то она, такъ или иначе, прорвется наружу.

— А воображеніе…

— Вы думаете, что оно играетъ?

— Глядя на васъ, невольно придетъ на умъ, что съ воображеніемъ вамъ надо прежде всего бороться.

— Вотъ видите, — вскричала Катерина Николаевна: — какъ всѣ мужчины, и даже самые лучшіе, способны расхолаживать нашъ женскій протестъ.

— Нисколько, — живо возразить Борщовъ. — Я потому такъ и говорю вамъ, что не считаю васъ дюжинною барыней, на которую нашелъ извѣстный стихъ. Лучше-же теперь поэкзаменовать себя, чѣмъ потомъ начинать опять мелкую борьбу съ тщеславіемъ, барствомъ или личнымъ характеромъ.

— Довольно, довольно! — вскричала Катерина Николаевна. — Теоретическіе разговоры я поканчиваю. Вы должны хоть сколько-нибудь облегчить мнѣ мою задачу. Надо людей, а людей между женщинами такъ мало. Въ пашемъ обществѣ все барыни, которымъ рѣшительно все равно, съ чѣмъ ни возиться, только-бы налъ чѣмъ-нибудь охать. Вы хотѣли предложить къ намъ въ члены какую-то вашу знакомую.

— Да, я очень-бы желалъ.

— Начните съ того, чго познакомьте ее со мной.

— Когда вамъ будетъ угодно?

— Мнѣ угодно хоть завтра.

— Но какъ-же это сдѣлать?

— Ахъ, Боже мой, очень просто. Скажите ей, что я ищу людей, вотъ и все. Какихъ-же еще рекомендацій? Я-бы желала услыхать отъ васъ ея исторію; но вы — дѣловой человѣкъ, а я и такъ слишкомъ долго задерживала васъ. Вы знаете, что я выѣзжаю очень мало и вечера мои совершенно свободны. Визитовъ я отъ васъ не требую, да вамъ и некогда, но вечеромъ не забывайте меня. Я вамъ даже буду говорить, въ какіе дни вы меня навѣрно найдете дома и не встрѣтите у меня никакихь ненужныхъ и скучныхъ народовъ.

«А супруга?» — спросилъ про себя Борщовъ.

— Мой мужъ, — продолжала Катерина Николаевна, точно отвѣчая на этотъ вопросъ: — занятъ по вечерамъ своею судейской работой.

— Неужели васъ никуда не тянетъ поблистать, потѣшить свое тщеславіе, повеселиться?

— Теперь никуда; но я замѣчаю, что вы опять начинаете вашъ скептическій допросъ. Прощайте.

Борщовъ всталъ и, смиренно улыбаясь, пожалъ ей руку. Но ему такъ захотѣлось посидѣть еще около нея, даже ничего не говоря или ведя самый пустой разговоръ.

— Прощайте, — повторила она: — смотрите-же познакомьте меня скорѣе съ женщиной-человѣкомъ.

Онъ, незамѣтно для себя, еще разъ пожалъ руку Катерины Николаевны и вышелъ, сдѣлавъ надъ собою усиліе, чтобы не обернуться и не взглянуть на нее.

А Катерина Николаевна просидѣла нѣсколько минуть на диванѣ, съ закрытыми глазами, и тихо улыбалась.

VIII.

Прядильниковъ послалъ еще телеграмму въ Москву и получилъ, наконецъ, отвѣтъ: «буду». Карповъ пріѣхалъ черезъ два дня послѣ своего отвѣта.

— Что съ тобой? — вскричалъ онъ, вваливаясь въ комнату Прядильникова. — Или ты мнѣ сюрпризъ закатилъ? Кто этакія телеграммы посылаетъ? Ты хоть-бы постыдился передъ телеграфистками: и пріѣзжай, коли не хочешь быть такимъ-сякимъ». А я, можетъ быть, въ телеграфномъ вѣдомствѣ обрѣлъ нѣкую дѣвицу, наклонную къ законному браку. И вдругъ она читаетъ… Ты только это сообрази!

— Ну, ну, полно орать, — перебилъ его Прядильниковъ, цѣлуя его. — Коли послалъ телеграмму, значить нужно было.

— Ну, такъ разсказывай. Ты живъ, здоровъ, Европа не провалилась. Изъ-за чего-же было гнать меня?..

— Хочешь ѣсть? — спросилъ вдругъ смягченнымъ тономъ Прядильниковъ.

— Да ты не заговаривай, а отвѣчай мнѣ прямо безъ увертокъ. Ну, говори: это Евдокія тебя зарядила?

— Ты сними сумку-то.

— Сумку-то я сниму, да ты-то мнѣ отвѣчай: это дѣло рукъ Евдокіи?

— Тебѣ слѣдуетъ быть здѣсь, — строго выговорилъ Прядильниковъ и весь нахмурился.

— Слѣдуетъ… Это почему?

— Алешка, ты подло поступаешь.

— Не бранись, Николаичъ, прибью!

— Да, ты поступаешь подло. Ты, какъ трусъ, далъ бѣжку въ Москву и тамъ напустилъ на себя блажь…

— Такъ и зналъ! Евдокія изволила прочесть тебѣ мое посланіе.

— Ну, такъ что-жь?

— И ты, вмѣсто того, чтобы погладить меня по головкѣ, вызываешь меня изъ Москвы такими дурацкими телеграммами? Ха, ха, ха! да вѣдь это курамъ на смѣхъ!

Прядильниковъ взялъ Карпова за обѣ руки, подвелъ его къ дивану, усадилъ и самъ сѣлъ рядомъ съ нимъ.

— Послушай, Алешка, — началъ отъ менѣе сердитымъ голосомъ: — ну, развѣ я повѣрю, что ты серьезно женишься.

— Вѣрь, не вѣрь, это къ дѣлу не относится. Жениться я не собрался, вотъ сейчасъ-же никакой нареченной у меня не имѣется, но я покапчиваю свое бумлерство, слышишь ты?

— Слышу, но не вѣрю.

— Не вѣрь, чортъ съ тобой! Изъ-за чего-же мнѣ передъ тобой распинаться! Ужь коли ты не сочувствуешь-моимъ новымъ стремленіямъ къ добродѣтели, такъ что-жъ мнѣ остается дѣлать? Ну, посмотри, какая все это ерунда: я живу себѣ въ Москвѣ, благодушествую, заканчиваю цѣлый періодъ своей жизни; готовлю себя въ отцы семейства, а ты здѣсь, подъ тлетворнымъ вліяніемъ петербургской Фрины, безумствуешь, волнуешься, глупишь и посылаешь мнѣ безсмысленныя депеши. Сколько я наблюдалъ за тобою въ послѣднее время, ты сталъ гораздо большепохожъ на человѣка, раскусилъ тѣхъ, кто загребалъ жаръ, твоими руками, думаешь сколько-нибудь о себѣ, не изображаешь собою божьей коровки…

— Ну, такъ что-жь? — прервалъ его Прядильниковъ.

— Изъ всѣхъ посылокъ я был въ правѣ вывести то заключеніе, что ты и въ другихъ обстоятельствахъ жизни станешь поступать почеловѣчески. И что-же? Сдѣлавши глупость, ты еще упорствуешь, какъ-будто и въ самомъ дѣлѣ оказалъ маѣ благодѣяніе, вырвавши меня съ бухту-барахту изъ Москвы.

— Перестань болтать- крикнулъ Прядильниковъ, энергически запахнувшись въ халатъ. — Эта женщина тебя такъ любитъ, ты обязанъ поступать относительно ея съ полнѣйшею деликатностью и искренностью. Она смотритъ на тебя, точно на сына или на брата. У тебя явилась какая-то блажь, и вдругъ ты, вмѣсто того, чтобы обойтись съ нею, какъ она этого заслуживаетъ, пишешь ей циническое письмо.

— Какое? — переспросилъ Карповъ.

— Циническое, говорю я. Вь этомъ письмѣ нѣтъ ничего, кромѣ вздора, сумасбродства, безпутнаго эгоизма!

— Прибавь еще мизерабельности и соціабельности, какъ выражался нѣкоторый россійскій цензоръ.

— Да, — горячился Прядильниковъ. — Ничего нѣтъ, кромѣ твоей глупой блажи. И повторяю еще, какъ-бы ты нисмотрѣіъ на эту женщину, ты не смѣешь съ нею такъ обращаться. Она въ тысячу разъ лучше тебя, и умнѣе, и благороднѣе, и великодушнѣе.

— И еще что?

— Довольно и этого. И ты не имѣешь никакого права смотрѣть на нее свысока. Ты самь безпутный забулдыга и больше ничего. Она тебя полюбила, какъ порядочнаго человѣка…

— Николаичъ, пощади! Какая это женщина когда-нибудь полюбила меня, какъ порядочнаго человѣка!

— Ну, да ужь ты какъ тамъ ни болтай, какъ ни увертывайся, а не можешь ты не сказать, что она тебя, урода, любитъ чортъ знаетъ какъ.

— Ну, любитъ, а потомъ что?

— И ты смѣешь такъ цинически отвѣчать мнѣ! Да ты, Алешка, дошелъ до геркулесовыхъ столбовъ нахальства и бездушія! И кто тебѣ, послѣ того, повѣритъ, что ты хочешь измѣнить родъ жизни? Ты и въ любовныхъ-то твоихъ дѣлахъ поступаешь, какъ самый послѣдній хлыщъ.

Карповъ все время глядѣлъ на Прядильникова и улыбался.

— Ты кончилъ? — спросилъ онъ его, вставая съ дивана и становясь противъ него со сложенными на груди руками.

— Тебѣ хоть колъ на головѣ теши. Я съ такими нравственными уродами говорить не намѣренъ!

— Послушай, Николаичъ, — началъ Карповъ болѣе серьезнымъ тономъ — полно-же говорить глупости. Все, что ты прибиралъ тутъ, до такой степени дико, что не вѣришь даже своимъ ушамъ. Ты ли говоришь это? Ты мнѣ дѣлаешь сцену за то, что я хочу покончить связь, которая начинаетъ мнѣ претить. Вотъ они цѣломудренные-то аскеты! Имъ непонятны лучшія побужденія душевнаго изящества. Молодой малый, зря прожигающій свою жизнь, сталкивается съ русскою камеліей, убѣгая отъ прелестей совращенія чужихъ женъ, и она, разумѣется, въ очень скоромъ времени ему пріѣдается. Съ ней позналъ онъ неопрятную тщету своихъ холостыхъ похожденій и рѣшился разорвать связь. И вдругъ цѣломудренные Іосифы кричатъ: ты негодяй, ты надругался надъ чувствомъ женщины и долженъ остаться на вѣки-вѣчные ея рабомъ! Гдѣ же-тутъ логика? Гдѣ же тутъ самая элементарная мораль?

— Ты врешь! — крикнулъ Прядильниковъ.

— Да ты мвѣ отвѣть: связь съ такою женщиной, какъ Евдокія, чистоплотна она или нѣтъ, въ нравственномъ смыслѣ?

— Ты такъ не разсуждалъ прежде.

— Нѣтъ, ты мнѣ отвѣть, пожалуйста. Вѣдь не станешь же ты доказывать, что съ такими барынями, какъ Авдотья Степановна, особенно лестно нахоіиться въ интимныхъ отношеніяхъ человѣку сколько-нибудь щекотливому? Она сача по себѣ пріятная и бойкая баба. Допускаю, что можно даже ею увлечься и прохороводиться съ нею два, три мѣсяца… Но оставаться на вѣки-вѣчные въ качествѣ ея Артюра — слуга покорный. Кто она такая? Чѣмъ она живетъ? Услажденіемъ любыхъ досуговъ такого гуся, какъ Саламатовъ?…

— Но почемъ ты знаешь, — перебилъ блѣднѣя, Прядильниковъ: — что она неспособна бросить свою теперешнюю жизнь? Для тебя женщина существуетъ только въ ту минуту, когда ты предаешься твоимъ презрѣннымъ инстинктамъ. Ты и не замѣтилъ вовсе, что въ ней происходило. Какъ она все больше и больше привязывалась къ себѣ, ничего ты этого не замѣтилъ. И вотъ теперь, когда въ женщинѣ произошелъ нравственный переломъ, ты плюешь на нее. Ты становишься на какія-то ходули, которыя тебѣ идутъ такъ же, какъ коровѣ сѣдло. Ты ломаешься и толкуешь о нравственности, Кого ты морочишь? Ты все тотъ же забулдыга и развратникъ. Только прежде ты бытъ искреннѣе и моложе, а теперь прикрываешь твои мерзостные инстинкты фразой. Вотъ что!

— Такъ Фрина желаетъ бросить своего генерала?

— А тебѣ какое до этого дѣло?

— И превратиться въ кающуюся Магдалину или предложить свою руку и сердце нѣкоторому Алквіаду; этакъ, что-ли?…

— Ты не смѣешь издѣваться надъ ней! — крикнулъ уже совершенно сердито и даже злобно Прядильниковъ.

Карповъ взялъ его за руку, глядя на него съ возрастающимъ недоумѣніемъ.

— Николаичъ, душа моя, полно. За что на меня накидываешься? Я совершенно вѣренъ своей роли и говорю вещи простыя и понятныя. Если тебѣ непріятно, то, вѣроятно, оттого, что то слишкомъ горячо преданъ интересамъ этой женщины. Извини меня. Коли такъ, я умолкну.

— Горячо преданъ, горячо преданъ, — бормоталъ Прядильниковъ. — Ты самъ долженъ бы быть преданъ…

— Да обо мнѣ что толковать. Я вижу, что ты такъ волнуешься… Право, это меня совсѣмъ съ панталыку сбиваетъ. Только ты, пожалуйста, дай разрѣшить этотъ гордіевъ узелъ мнѣ самому.

— Ты поѣдешь къ ней? — быстро спросилъ Прядильниковъ.

— Не стану же я отъ нея прятаться.

— Что-жь ты ей скажешь?

— Да ужь предоставь моей опытности.

— Ты будешь ей лгать?

— Право, Николаичъ, — заговорилъ Карповъ, глядя иа Прядильникова еъ недоумѣвающею усмѣшкой: — ты меня приводишь въ совершенную конфузію. Теперь мнѣ слѣдуетъ допросить тебя досконально: что въ тебѣ самомъ происходитъ? почему ты такъ на меня накинулся? Это совсѣмъ на тебя непохоже. Неужели это все изъ дружбы къ Евдокіи?

Прядильниковъ началъ ежиться и хмуриться, не подымая глазъ на Карпова.

— Каковъ бы я ни былъ, дружище, — продолжалъ Карповъ все задушевнѣе: — по мнѣ наши отношенія слишкомъ дороги, и я не хочу ихъ портить ни изъ-за какой — бабы, а тѣмъ менѣе изъ-за Евдокіи.

— Вотъ ты опять ее оскорбляешь! — закричалъ Прядільниковъ.

— Слушай, Николаичъ, одно изъ двухъ: или ты совсѣмъ рехнулся отъ нервнаго разстройства, или ты начинаешь чувствовать самъ сердечное дрожаніе…

— Какое дрожаніе? — спросилъ, еще больше нахмурившись, Прядильниковъ, но Карповъ такъ засмѣялся, что щеки Николаича какъ-будто зардѣлись.

— Да. такое, братецъ. Вѣдь ты, Николаичъ, прожилъ весь свой вѣкъ настоящимъ уродомъ, женщинъ совсѣмъ не зналъ, убивалъ свою плоть надъ разнымъ инженернымъ вздоромъ, а натура у тебя страстная.

— У меня-то?

— Да, у тебя. Ужь, извѣстное дѣло, не чета моей. Я эллинъ. У меня натура аттическая, такъ сказать. Я ищу наслажденья или нравственнаго комфорта и вовсе неспособенъ сгарать на медленномъ или быстромъ огнѣ, страсти. Ты же рьянъ и наклоненъ къ затаеннымъ душевнымъ процессамъ. Дифференціалы дифференціалами, а ты долженъ былъ не разъ тосковать, чувствуя огромный пробѣлъ въ твоей жизни.

— Зачѣмъ ты все мнѣ говоришь? — прервалъ его Прядильниковъ.

— А затѣмъ, душа Николаичъ, чтобы поставить тебя самого въ извѣстность, что дѣйствуетъ въ тебѣ въ настоящую минуту — дружеское ли расположеніе къ мнѣ или что другое.

— Что-жь другое?

— Дай мнѣ изложить тебѣ по пунктамъ. Видимое дѣло: если ты меня такъ встрѣтилъ и говоришь мнѣ такую нервическую белиберду, то ты дѣйствуешь подъ вліяніемъ Евдокіи. Но, въ сущности, ты, конечно, обрадованъ тѣмъ, что я желаю покончить съ ней.

— Обрадованъ!…

— Долженъ быть обрадованъ; но въ то же время возмущаешься моимъ поведеніемъ, потому что оно оскорбляетъ въ тебѣ чувство человѣка увлеченнаго…

— Ха, ха, ха! — разразился Прядильниковъ. — Экая чушь!

— Смѣйся, братецъ, смѣйся. Если я ошибся, тогда твои выходки противъ меня не имѣютъ никакого смысла.

— Но что же ты намѣренъ дѣлать? — спросилъ, оправившись отъ смущенія, Прядильниковъ, — Ты поѣдешь къ ней?

— Поѣду.

— И будешь ее такъ же третировать, какъ въ твоемъ письмѣ?

— Повѣрь мнѣ, Николаичъ, что мы съ нею объяснимся гораздо толковѣе, чѣмъ ты воображаешь.

— Умоляю тебя, Алеша, — вдругъ вскричалъ Прядильниковъ, поднимаясь съ дивана и схватывая Карпова за обѣ руки: — не оскорбляй еяі

— Ну тебя совсѣмъ! — отрѣзалъ Карповъ. — Ты и прежде былъ шалый, а теперь совсѣмъ помутился. Больше я нё хочу переливать изъ пустаго въ порожнее.

И съ этими словами Карповъ отправился въ свою комнату.

Черезъ четверть часа онъ ѣхалъ къ Авдотьѣ Степановнѣ и думалъ о Николаичѣ:

«Евдокія подцѣпила его, и даже очень! Ну, что-жь! Отчего ему и не попробовать утѣхъ любви, если таковыя явятся. Бѣдный Николаичъ, весь свой вѣкъ ты тормошился и не зналъ никакихъ радостей, кромѣ удовлетворенія полемическаго задора. И вотъ теперь овладѣваетъ тобою страсть…»

Карпову сдѣлалось сразу совершенно ясно, что въ Николаичѣ заговорило неизвѣданное имъ чувство. Онъ не могъ не улыбнуться, представляя себѣ всю фигуру Прядильникова въ любовной сценѣ. Начавши почти съ грустныхъ соображеній о своемъ другѣ, онъ кончилъ смѣшными образами, которые его воображеніе начало возбуждать съ особою яркостью, такъ что, когда онъ подъѣхалъ къ дому Авдотьи Степановны, онъ былъ въ смѣхотворномъ настроеніи…

А но уходѣ его, Прядильниковъ долго сидѣлъ на диванѣ, опустивши низко голову и нервически покручивая то правый, то лѣвый усъ.

IX.

— А, Алквіадъ! — вскричала Авдотья Степановна, встрѣчая Карпова на порогѣ гостиной.

Она поцѣловала его въ лобъ.

— Не ждала такъ скоро? — спросилъ Карповъ.

— Сегодня никакъ не ждала. Неужели это ты меня послушался?

— Нѣтъ, это меня Николаичъ взбаламутилъ.

— Какъ такъ?

— Прислалъ мнѣ самую жалостную телеграмму.

— Ишь ты…

— Пріѣзжай, говоритъ, немедленно, иначе ты такой сякой!

— Этакій чудодѣй.

— А то-бы я еще пожилъ въ Москвѣ.

— Нашелъ, стало быть, невѣсту?

— Ну, невѣсты еще нѣтъ…

— А охота большая?

— Да обо миѣ-то что разспрашивать, еще успѣемъ; поговоримъ лучше о Николаичѣ.

— Н его выбраню, что онъ не можетъ ничего въ секретѣ держать.

— Не въ томъ тутъ дѣло. Вы, сударыня моя, его совсѣмъ помутили.

— Это какъ?

— Или не замѣчаете, что въ немъ теперь забродило?

— Что такое?

— Я его нашелъ въ какомъ-то умопомраченіи. Говоритъ мнѣ вещи ни съ чѣмъ несообразныя, всячески язвилъ меня изъ-за тебя и такъ о тебѣ сокрушается, что я сначала подумалъ: не ломаетъ-ли онъ со мною комедіи? Но вижу: нѣтъ, все это онъ въ серьезъ продѣлываетъ.

— Я-то при чемъ тутъ?

— Онъ въ тебя втюрился.

— Убирайся ты!

— Это вѣрно. И ты не могла этого не замѣтить.

— И въ помышленіи не было.

— Не вѣрю. Ты слишкомъ умна и наблюдательна, чтобы этого не замѣтить. Онъ теперь борется между чувствомъ къ тебѣ и расположеніемъ ко мнѣ. Онъ радъ тому, что я надумалъ въ Москвѣ, и въ то же время оскорбляется за тебя.

— Ничего я не пойму, да и зачѣмъ объ этомъ толковать. Твой Николаичъ не малолѣтній и самъ за себя похлопочетъ, а ты вотъ себя-то дай оглядѣть. Садись. Стопло-бы тебѣ хорошенько надрать уши за твое письмо. Такой женщинѣ, какъ я, не слѣдъ тебѣ писать такихъ писемъ. Что это у тебя за вычуры, что за извороты разные? Сказалъ бы попросту: я, дескать, теперь хочу на своей волѣ пожить. Вотъ и кончено. Тебѣ иначе нельзя. Какъ-будто я этого не понимаю. Я сама такой-же человѣкъ. Не считаться же намъ тѣмъ, кто скорѣе, кому пріѣстся: я-ли тебѣ, ты-ли мнѣ. А пріятелями мы съ тобой останемся. Я тебя теперь хорошо узнала и не дамъ тебѣ

очень-то глупить, ужь ты извини. Живи-себѣ въ свое удовольствіе, пока живется такъ, а въ самомъ дѣлѣ захочется жениться, приди моего же совѣта послушать…

Авдотья Степановна говорила все это, оглядывая Карпова ласковыми глазами. Онъ слушалъ и прислушивался къ ея голосу. Тонъ былъ дружественный, бойкій, добродушный. Совсѣмъ не того онъ ожидалъ.

— Ты что на меня такъ смотришь? — спросила Авдотья Степанова. — Развѣ ты очень удивляешься тому, какъ я съ тобой говорю?

— Умница, умница!

— Вотъ то-то вы всѣ противные фатишки. А ты думалъ, что я изъ-за тебя сейчасъ же наѣмся мышьяку или брошусь съ Николаевскаго моста? Нѣтъ, мой милый другъ! такой трагедіи я разыгрывать не буду. Все пошло такъ, какъ тому и быть слѣдовало: ты перебѣсился, и прекрасно. Теперь потолкуемъ мы съ тобой по душѣ. Ну, какъ же ты думаешь: здѣсь ли останешься, или вернешься опять въ Москву?

— Да я посмотрю, — заговорилъ Карповъ, чувствуя, что онъ пе то-что конфузится, а теряетъ настоящій тонъ — вотъ вѣдъ Николаичъ меня въ самомъ дѣлѣ смущаетъ.

— Такъ ты хочешь меня увѣрить, что я его поразила въ самое сердце?

— Серьезно, въ немъ что-то дѣлается необыкновенное. Я въ сущности былъ бы очень радъ…

— Чему же бы это былъ радъ, скажи на милость?

— Да тому, что человѣкъ начнетъ хоть жить полюдски.

— Влюбившись въ меня?

— А почему же не въ тебя?

— Съ ума ты сошелъ, Алешка! Ну такая-ли я женщина, чтобы Николаичъ могъ находиться со мною въ амурахъ?

— Развѣ тутъ разсуждаютъ! Ты приглядись-ка къ нему: вѣдь онъ страстный человѣкъ. Нужды нѣтъ, что до сихъ поръ жизнь его прошла такъ дурацки. Дурацки она шла только по части женскаго пола. А за что ни принимался, все онъ дѣлалъ со страстью. Бывало, я сижу у него въ кабинетѣ и смотрю, какъ онъ высчитываетъ свою цифирь. Точно онъ какой страстный монологъ произноситъ: лицо совсѣмъ позеленѣетъ, губы судорожно вздрагиваютъ, глаза такъ и пожираютъ листокъ бумаги, грудь тяжело дышетъ…

— Да онъ просто блаженный!

— Вовсе не блаженный, а страстной натуры человѣкъ. Такъ ты и сообрази, что этотъ человѣкъ вложитъ въ свою любовь, какой внутренній огонь. Нашъ братъ, безпутный жуиръ, когда начинаетъ помышлять о законномъ бракѣ, о тихой пристани, лучшія-то силы свои растратилъ; а этакій человѣкъ хранилъ священный огонь…

— Ахъ, полно, Алеша! — перебила опять Авдотья Степановна съ гримасой. — Ну что ты все безъ толку прибираешь?

— Это вопросъ очень важный. Ты знаешь, какъ я люблю Николаича. Его душевная жизнь для меня поважнѣе моей собственной.

— Ну, такъ что жь? Ты-то что можешь сдѣлать? Коли ко мпѣ онъ началъ пристращаться, такъ я же іі должна его успокоить.

— Вотъ объ томъ-то я и хотѣлъ бы съ тобой перетолковать.

— Что-же тутъ толковать-то! Не начать-же мнѣ пылать къ нему изъ-за того только, что опъ болящій человѣкъ. Я, мой милый другъ, сама все разгляжу и съумѣю его успокоить; для этого у меня будетъ самое лучшее средство.

— Какое?

— Онъ теперь вѣдь моего чадушку-то раскусилъ и больше ужь не усердствуетъ. Такъ вотъ я и хочу его въ дѣло втянуть. Вѣдь разсуди ты самъ, съ какой стати ему перебиваться изъ кулька въ рогожку, когда нынче всякая, съ позволенія сказать, мразь капиталы наживаетъ.

— Гдѣ ему! — вскричалъ Карповъ.

— Знаю я, что онъ больше на счетъ писанья, да это ничего не значитъ. До сихъ поръ, какъ ты говоришь, цифирью больше занимался: ну, а теперь можетъ перейти и къ практикѣ. Ужь дай срокъ. Я его поставлю на ноги.

— Да мнѣ, пожалуй. Только какой ужь толкъ изъ этого выйдетъ, не знаю, особливо теперь, когда стрѣла любви уязвила его сердце.

— Не безпокойся. Я, какъ ты самъ знаешь, тертый калачъ. Теперь же я сама хочу другой политики держаться…

Авдотья Степановна не договорила, услыхавши звонокъ въ передней.

— Это генералъ? — спросилъ Карповъ.

— Должно быть, онъ. О немъ швейцаръ звонитъ два раза.

— Желаете укрыть меня?

— Это еще зачѣмъ! Я его теперь, голубчикъ, на такомъ положеніи держу, что церемониться мнѣ съ нимъ нечего.

— Однако…

— Сиди. Надо же вамъ съ нимъ познакомиться; а теперь и не зазорно будетъ: мы съ тобой простые пріятели.

Въ залѣ раздались тяжелые шаги съ легкимъ скрипомъ. Авдотья Степановна не мѣняла позы. Карповъ пересѣлъ съ дивана на кресло.

Въ дверяхъ показался Саламатовъ въ вицъ-мундирѣ и при звѣздѣ. Онъ остановился, увидавши Карпова, и сейчасъ же измѣнилъ выраженіе лица: нижняя губа у него опустилась, и въ карихъ глазкахъ промелькнуло недоумѣніе.

— Здравствуйте, — кинула ему Авдотья Степановна, протягивая руку, которую Саламатовъ поцѣловалъ, съ трудомъ нагнувшись всѣмъ корпусомъ.

Авдотья Степановна перезнакомила пхъ.

— Алексѣй Николаевичъ, — сказала она, указывая рукой на Карпова: — закадычный другъ Петра Николаича.

— Какого Петра Николаича? — спросилъ Саламатовъ.

— Прядильникова!

— Вотъ какъ… Очень радъ-съ, — заговорилъ Саламатовъ. — Другъ вашъ — рѣдкій человѣкъ. Мы всѣ, сколько насъ пи есть, мизинца его не стоимъ. Онъ — олицетворенное безкорыстіе. И что мнѣ въ немъ особенно нравится, это его постоянный протестъ противъ здѣшняго чиновничьяго, мертвящаго режима. Я, какъ вы видите, тоже ношу вицъ-мундиръ, но въ душѣ я земецъ. Ужь такъ меня Господь Богъ уродилъ. И натура-то моя вылилась, какъ вамъ, конечно, замѣтно, въ такую форму. Что-жь дѣлать, надо барахтаться поневолѣ въ этомъ болотѣ, потому что здѣсь самая гога и магога, ну вотъ мы всѣ и должны орудовать въ этомъ центрѣ Чухляндіи. А не будь этого, я-бы двухъ дней здѣсь не выжилъ. Вашъ другъ стоитъ всегда за правое дѣло, и будь у насъ другіе порядки, онъ, конечно, занялъ бы весьма видное мѣсто въ ряду нашихъ дѣятелей…

— Вы куда это собрались? — спросила вдругъ Авдотья Степановна, перебивая Саламатова.

— Никуда не собрался; напротивъ, являюсь къ вамъ изъ нѣкотораго злачнаго мѣста, гдѣ мнѣ бываетъ всегда отмѣнно скучно.

— А, — протянула съ гримасой Авдотья Степановна.

Глаза ея обратились къ Карпову и спросили его: желаешь ты, чтобъ я выпроводила генерала?

Карповъ опредѣленнаго отвѣта на это ue далъ.

— Вы тоже получили техническое образованіе? — спросилъ Саламатовъ, наклоняясь въ сторону Карпова.

— КакоеІ — отозвалась Авдотья Степановна. — Онъ сочинитель. Да что это вы, господа, объ ученыхъ-то матеріяхъ начали толковать: тошно слушать. Вы, пожалуйста, Алексѣй Николаичъ, — продолжала она, указывая на Саламатова: — не больно вѣрьте тому, что его превосходительство изволилъ расписывать. Это все онъ такъ, для близиру. Онъ у меня совсѣмъ не такой…

Авдотья Степановна потрепала Саламатова рукой по плечу. Того немного покоробило. Карповъ смотрѣлъ съ недоумѣніемъ.

— Какъ-же это, для близиру? — спросилъ Саламатовъ не то обиженно, не то игривымъ тономъ.

— Да такъ-же, душа моя: вы полноте съ нами ломаться. Алексѣй Николаичъ — человѣкъ свой, и хотя въ дѣлахъ не находится, но Господь Богъ его разсудкомъ пе обдѣлилъ. Вотъ такихъ-бы молодыхъ людей надо было впередъ выдвигать, а ваша братія давно уже позапылилась.

Саламатовъ, нѣсколько кисло улыбаясь, взглядывалъ па Авдотью Степановну какъ-то съ боку и въ то-же время озирался на Карпова. Его все сильнѣе и сильнѣе коробило.

— Да, позапылились, — повторила Авдотья Степановна. — А вотъ этакіе молодые люди, какъ Алексѣи Николаичъ, вмѣсто того, чтобы вамъ ножку подставлять, тѣмъ занимаются, что стихи вслухъ читаютъ.

— Что-жь, хорошее занятіе, — проговорилъ усмѣхаясь Саламатовъ.

— Вы, разумѣется, будете похваливать. Вамъ этова руку. Вы вотъ такихъ молодыхъ людей, какъ Алексѣй Николаичъ, бѣгаете. А они почище будутъ всякихъ Воротилиныхъ, съ которыми вы, ваше превосходительство, пзволите предаваться разнымъ утѣхамъ.

«Что это она разыгралась», подумалъ Карповъ. Онъ почувствовалъ себя положительно неловко, хотя разговоръ начиналъ занимать его.

— Супруга ваша какъ изволитъ поживать? — спросила Авдотья Степановна, обращаясь къ Саламатову.

— Находится въ вожделѣнномъ здравіи, — отвѣтилъ Саламатовъ шутливымъ тономъ, подъ которымъ слышалось весьма явственное раздраженіе.

— Вотъ, Алексѣй Николаичъ, какой генералъ примѣрный мужъ, такъ просто умилительно глядѣть на него. Къ супругѣ своей чувствуетъ глубочайшій решпектъ, а вѣдь, кажется, могъ-бы взять и ростомъ, и дородствомъ. Если-бъ онъ меня чѣмъ-нибудь обидѣлъ, я-бы сейчасъ къ супружницѣ. И она-бы его превосходительство за вихоръ!

«Нѣтъ, баба что-то начинаетъ сильно дурить», подумалъ Карповъ и взялся за шляпу.

— Куда-же вы? — остановила его Авдотья Степановна.

— Утѣшать несчастнаго, — отвѣтилъ онъ улыбаясь.

— Полноте, посидите: его превосходительству нужно сейчасъ-же ѣхать по должности.

— Мнѣ никуда не нужно, — отозвался Саламатовъ.

Карповъ рѣшительно всталъ и подалъ руку Авдотьѣ Степановнѣ.

— Противный, — проговорила она, надувши губки. — Смотрите-же, завтра я васъ жду. Приходите обѣдать.

Карповъ молча поклонился. Саламатовъ слегка приподнялся на креслѣ, протянулъ ему руку и выговорилъ:

— Очень пріятно-съ.

По уходѣ Карпова вышла маленькая пауза. Авдотья Степановна потянулась и прищурила глаза. Саламатовъ громко вздохнулъ.

— Что-жь это такое? — спросилъ онъ, наконецъ, не безъ усилія.

— А что? — откликнулась она.

— Съ какой стати ты берешь со мною такой тонъ?

— Какой такой тонъ?

— Помилуй, матушка, ты меня при какомъ-то мальчишкѣ третируешь чортъ-знаетъ какъ.

Саламатовъ заколыхался въ креслѣ и тяжело задышалъ.

— Какъ я тебя третирую?

— Чортъ-зиаетъ какъ! И кто этотъ брадатый ферлакуръ?

— Я тебѣ сказала, кто,

— Когда ты съ нимъ познакомилась?

— Давно еще.

— Какъ давно?

— Еще весной.

— И принимала его постоянно?

— Видѣлась съ нимъ каждый день.

— Гдѣ-же это на дачѣ, что-ли?

— Да, на дачѣ.

— Какъ-же такъ случилось, что я не видалъ никогда его у тебя?

— Въ другіе часы ходилъ, — отвѣтила Авдотья Степановна и зѣвнула.

— То-есть, ты его припрятывала?

— Что-жь его прятать: онъ не иголка.

— Послушай, Дуня, — заговорилъ Саламатовъ обиженно-нѣжнымъ тономъ. — Ты знаешь, что я тебя не стѣсняю, не устраиваю надъ тобою контроля; но вѣдь во всемъ нужна мѣра. Ты съ этимъ господиномъ Карповымъ обращаешься, какъ со своимъ возлюбленнымъ, и тутъ-же, при немъ, третируешь меня чортъ-знаетъ какъ!

— Затвердила сорока Якова одно про всякаго.

— Этого никто не вытерпитъ!

— Да ты мнѣ скажи по-просту: амбицію я твою раззадорила, или ты ревнуешь меня?

— Да помилуй, и такъ, и эдакъ, я всячески имѣю право…

— Что ты обидѣлся, — перебила его Авдотья Степановна — такъ мнѣ до этого нѣтъ дѣла. Я вольна съ своими гостьми обходиться, какъ знаю. Разсуди ты: этотъ самый Карповъ былъ-бы у меня въ первый разъ, а ты-бы пріѣхалъ посидѣть, какъ добрый пріятель мой, — почему-же мнѣ не обращаться съ тобой за панибрата? Я не бонтонная барыня. Мнѣ все позволяется. А если бъ такой Карповъ и подумалъ, что этотъ-де баринъ — ея бразильянецъ, такъ что-жь за бѣда такая!

— Бразильянецъ! Какой бразильянецъ? Кто тебя выучилъ этому слову?

— Кто-бы ни выучплъ. Что ты, мальтійскій рыцарь, что-ли? Или о своей репутаціи заботишься? Молодой человѣкъ, видя тебя въ моей гостиной, и самъ догадается, зачѣмъ ты ѣздишь. А оборвала я тебя на первыхъ порахъ потому, что ты больно форсисто началъ расписывать. Ну, кого ты этимъ обморочить хочешь? Точно будто этакій Карповъ не знаетъ, что ты за гусь; а ты ему сейчасъ: я-де такой-сякой, душевный человѣкъ, за земство распинаюсь и Петербурга терпѣть не могу. Тошно слушать!

— Однакожь, позволь, не могу-же я, въ угоду тебѣ, болтать одинъ вздоръ.

— Тебѣ ужь не разъ было говорено, что я терпѣть не могу, когда ты прикидываешься благодѣтелемъ рода человѣческаго. Вотъ тебѣ и весь сказъ. Обижайся или не обижайся, какъ тебѣ угодно.

— Наконецъ, — вскричалъ Саламатовъ, красный, какъ ракъ: — этотъ Адонисъ не можетъ-же такъ пребывать здѣсь по цѣлымъ днямъ и обѣдать съ тобой… Эго чортъ-знаетъ что такое! Какъ я ни добръ, но всему есть предѣлъ!

— Послушай, Борька, — начала Авдотья Степановна, совершенно сухимъ, безстрастнымъ тономъ — ты, пожалуйста, закрои клапанъ и не бурли. Я, мой милый другъ, давно сбираюсь сказать тебѣ, что мнѣ… противно хороводиться сь тобой. Коли ты недоволенъ, можешь искать какую-нибудь Дульцинею, а меня оставь въ покоѣ.

Въ карихъ глазахъ Саламатова промелькнулъ испугъ. Онъ еще тяжелѣе задышалъ и весьма комически разставилъ руки.

— Дуня, душа моя, — заговорилъ онъ слащаво. — Ты напрасно такъ все принимаешь; но согласись сама, что не могу-же я облизываться, когда другіе на моихъ глазахъ пользуются…

— Ты что этимъ хочешь сказать? — гнѣвно спросила Авдотья Степановна. — Ты, молъ, принадлежишь мнѣ, я тебя за такую-то сумму пріобрѣлъ, и потому ты должна выказывать, хоть для видимости, уваженіе. Такъ, вѣдь? Коли такъ, такъ знайте, ваше превосходительство, что я въ вашихъ серебряныхъ рубляхъ не нуждаюсь.

Саламатовъ грузно приподнялся и бухнулся на диванъ, схвативши за руку Авдотью Степановну.

— Прости меня, голубчикъ мой. Это у тебя все нервы.

— Нѣтъ, не нервы. Заруби на носу, что я тебѣ скажу: сюда, ко мнѣ въ квартиру, ты больше въ качествѣ бразильянца являться не будешь. Можешь пріѣзжать ко мнѣ по старому знакомству, но я для тебя Авдотья Степановна, слышишь, а не Дунечка.

— Что-же это такое? — вскричалъ Саламатовъ. — Эго нахальство! Такъ поступать можетъ только…

— Тсъ, — остановила Авдотья Степановна. — Если вы будете такъ орать, я прикажу человѣку спустить васъ. У меня голова разболѣлась отъ разговора съ вами. Я хочу кататься. Я васъ больше не удерживаю, генералъ..

Саламатовъ сдѣлалъ-было движеніе, но Авдотья Степановна встала и ушла въ кабинетикъ. Онъпочуствовалъ, что ему надо сократиться.

X.

То, что услыхалъ Прядильниковъ отъ Карпова, какъ-будто успокоило его нѣсколько. Карповъ сталъ надъ нимъ наблюдать и рѣшилъ про себя, что ему слѣдуетъ привести Николаича къ какой-нибудь пристани. Прядильниковъ умолчалъ о своемъ разговорѣ съ Авдотьей Степановной и вообще избѣгалъ новыхъ подробностей, которыя могли-бы дать поводъ Карпову предлагать ему разные интимные вопросы.

Предложеніе Авдотьп Степановны, отъ котораго Прядильниковъ такъ стыдливо и нервно увертывался, начала безпокоить его, по уже въ другомъ смыслѣ. Онъ, перебирая въ головѣ доводы Авдотьи Степановны, приближался къ тому заключенію, что дѣйствительно пора ему покончить съ ролью платоническаго дѣльца.

«Вѣдь если такъ взять — разсуждалъ онъ, — эта-женщина, посвоему, гораздо честнѣе всѣхъ тѣхъ мірскихъ надувалъ, съ которыми я находился какъ-бы въ сообщничествѣ. Правда, если у ней водятся теперь капиталы, то эти капиталы происхожденія чортъ-знаетъ какого. По какъ-же ей иначе было дѣйствовать? Неужели не воспользоваться тѣмъ, что ея красота даетъ ей? Она только умнѣе насъ. Я, разумѣется, никогда не соглашусь сдѣлаться ея настоящимъ компаньономъ, по войти въ ея дѣла, коли она считаетъ меня способнымъ… отчего-же нѣтъ?»

Такія разсужденія повели Прядильникова къ тому, что онъ написалъ Авдотьѣ Степановнѣ записку, гдѣ спрашивалъ ее, когда ей всего удобнѣе будетъ перетолковать съ симъ о дѣлѣ.

Она попросила его къ себѣ въ тотъ-же день вечеромъ.

— Вы знаете, — встрѣтила она его, весело протягивая ему руку: — я съ своимъ енараломъ покончила.

— Не можетъ быть! — вскричалъ изумленно Прядильииковъ и тутъ-же почувствовалъ, какъ это извѣстіе ему пріятно.

— Да вамъ развѣ Алеша ничего не разсказывалъ, какъ я при немъ обработывала енарала?

— Нѣтъ, ничего не говорилъ,

— Что-жь это онъ за меня, что-ли, устыдился или испугался?

— Вы совсѣмъ покончили съ Саламатовымъ? — стыдливо проговорилъ Прядильниковъ.

— Я ему сказала, что никакихъ отнынѣ хозяйскихъ правъ онъ на меня не имѣетъ.

— Это рѣшено и подписано?

— Вы меня еще мало знаете, Петръ Николаичъ. Я человѣкъ рѣшительный. Вамъ вотъ надоѣло-же находиться въ добровольномъ услуженіи у этихъ мазуриковъ, и я почувствовала, что пора и самой начать хозяйствовать. Только вы вотъ все со мною, попросту сказать, кобенитесь.

— Помилуйте, Авдотья Степановна, — заговорилъ съ нѣкоторымъ смущеніемъ Прядильниковъ: — если дѣло идетъ о вашемъ устройствѣ, я готовъ всей душой…

— Полноте увертываться. Другая-бы на моемъ мѣстѣ такого феферу вамъ задала. Да я ужь, по добротѣ своей, прощаю. Въ васъ больно много всякой деликатности. Къ самому простому дѣлу вы и то и се, и пятое и десятое примѣшаете. Теперь, вы видите, я хочу совсѣмъ по другому жить. Надо-же мнѣ сдѣлать такъ, чтобы мои деньжонки приносили порядочный процентъ. Вы видите, я про васъ самихъ и про ваши дѣла совсѣмъ не говорю. Коли не хотите служить самому себѣ, такъ поусердствуйте немножко въ моемъ интересѣ.

— Я готовъ! — вскричалъ Прядильниковъ.

— Вотъ если будете заниматься сколько-нибудь моими дѣлами, вы и сами втянетесь. А тамъ ваша добрая воля: извлечь для себя какую-нибудь пользу изъ своихъ способностей или зарывать ихъ въ землю.

Прядильниковъ слушалъ Авдотью Степановну безъ всякихъ признаковъ нетерпѣнія. Напротивъ, то, что она ему говорила, совершенно отвѣчало на его соображенія.

— Я готовъ, я готовъ, — повторялъ онъ, слегка нахмуриваясь.

— А коли готовы, такъ, стало быть, и дѣло въ шляпѣ! Mo я не одного васъ желала-бы запречь въ хомутъ надо отыскать какое-нибудь занятіе и нашему Алквіаду.

— Алешкѣ?

— Да.

— Неужели будете хлопотать о его женитьбѣ?

— Да я вижу, онъ вамъ ничего не говорилъ про наше объясненіе.

— Говорилъ, да какъ-то глухо.

— Доволенъ онъ?

— Да шутъ его знаетъ!

— Развѣ онъ скрытничаетъ съ вами?

— Не знаю ужь, скрытничаетъ-ли; но что-то онъ сократилъ свою болтливость. Это на него непохоже…

— А вообще веселъ?

— Веселъ.

Прядильниковъ начиналъ чувствовать неловкость, вспомнивъ то, какъ Алеша доказывалъ ему, что онъ влюбился.

— Мной онъ долженъ былъ остаться доволенъ, — продолжала Авдотья Степановна. — Если-бъ вы присутствовали при пашемъ объясненіи, вы-бы, конечно, погладили меня по головкѣ. И, право, я вамъ скажу, Петръ Николаичъ, пора ужь и мнѣ выкинуть дурь изъ головы. Такой человѣкъ, какъ пашъ Алеша, не можетъ любить постоянно. Онъ и въ женитьбѣ-то останется такой-же.

— Еще-бы, — вырвалось у Прядильникова.

— Дайте срокъ, и эта блажь выйдетъ у него изъ головы. А все-таки я не такая женщина, чтобы могла долго привлекать его. Онъ безпутенъ, да голова-то у него свѣтлая. Постоянно опа работаетъ; хотя и по пустякамъ, а все работаетъ. А ужь по женской-то части онъ такіе видалъ виды, что ему не то, что я, а принцесса какая какъ разъ пріѣстся. Вотъ я и разсудила все это и стала съ нимъ говорить вовсе не въ любовномъ тонѣ. Это его, кажется, и ошеломило. Мужчина, каковъ-бы онъ ни былъ, не можетъ прожить безъ фатовства. Охладѣть-то онъ ко мвѣ охладѣлъ, а все-бы ему не впримѣръ пріятнѣе было, если-бы я безумствовала.

— Разумѣется, разумѣется, — говорилъ Прядильниковъ, кидая на Авдотью Степановну недоумѣвающій взглядъ.

— Вѣдь и тогда, Петръ Николаичъ, какъ я съ вами Алешкино письмо разбирала, во мнѣ больше нервы дѣйствовали, а не то, чтобы горечь ужь такая непомѣрная. Вы на него, пожалуйста, теперь не серчайте. Какой онъ ни на есть, мы съ вами должны быть его пѣстунами. Во мнѣ все перегорѣло, и осталась одна жалость, точно будто сестра я его была, старшая, а то и мать. Такъ вотъ я и говорю, что нужно его къ чему-нибудь пристроить.

— Ничего съ нимъ не подѣлаешь, — отозвался со вздохомъ Прядильниковъ. — За серьезное дѣло его не засадишь. Я ужь пробовалъ.

— Да вѣдь онъ къ сочинительству большую склонность имѣетъ?

— Да, вздоръ какой-нибудь. Весной онъ носился тутъ съ журналомъ.

— Съ какимъ журналомъ?

— Хотѣлъ журналъ издавать.

— Ну, и что-жь?

— Разумѣется, изъ этого ничего не вышло. Надобны деньги. Ему пообѣщали, такоіі-же все серьезный народъ, какъ и онъ. Да теперь у него опять изъ головы вылетѣло.

— Но вѣдь если его ни къ какому дѣлу не пристроить, онъ, пожалуй, и вправду женится. Вы, Петръ Николаичъ, пожалуйста, на него ужь больше не ворчите. Вотъ посмотримъ, какъ онъ себя покажетъ: захандритъ или во что-нибудь ударится.

— Какъ вы о немъ сокрушаетесь, — выговорилъ вполголоса Прялильниковъ и слегка смутился.

— Я вѣдь, на старости лѣтъ, спасаться хотѣла. Ну, вотъ теперь и начинаю. Ужь если я къ Алешѣ такія добродѣтельныя чувства возъимѣла, такъ недалеко мнѣ и до настоящего спасенія.

Она разсмѣялась и поглядѣла на Прядильникова, какъ-бы желая узнать: вѣрить онъ этому смѣху или нѣтъ.

— Будьте увѣрены, — сказалъ онъ: —Алешки я нп однимъ словомъ не потревожу,

— Мнѣ сдается, Петръ Николаичъ, — продолжала Авдотья Степановна: — что мы съ вами еще долгонько будемъ ухаживать около Алеши. Всякому свое. Онъ, видно, въ сорочкѣ родился. А я ему много благодарна.

— За что-же? — спросилъ удивленно Прядильниковъ.

— Какъ за что! Онъ первый заставилъ меня на себя оглянуться. Правда, мнѣ и до знакомства съ нимъ противны были людишки, которые около меня прыгали; а онъ во мнѣ это чувство еще сильнѣе разбередилъ. Онъ мнѣ проповѣдей никакихъ не читалъ, а все-таки добился того, что я теперь жизнь свою совсѣмъ мѣняю. Онъ этимъ не попользуется. Что-жь дѣлать!

Авдотья Степановна умолкла, и лицо ея сильно затуманилось. Прядильниковъ не зналъ, что ему сказать въ отвѣтъ на такія рѣчи.

А предметъ разговора, самъ Карповъ, лежалъ въ эту минуту на кушеткѣ въ своей комнатѣ и бранилъ себя за то, что поддался первому впечатлѣнію и прилетѣлъ изъ Москвы богъ знаетъ зачѣмъ. Его начинало глодать недовольство бездѣлья. Разрывъ съ Авдотьей Степановной, точно будто заканчивалъ цѣлый періодъ жизни, гдѣ у него не было другихъ заботъ, кромѣ любовныхъ похожденій. Въ Москвѣ онъ впервые оглянулся, и то, что писалъ Авдотьѣ Степановнѣ, было совершенно искренне. Но усталость отъ безпорядочной жизни вызвала въ немъ одну минутную реакцію. Какъ ни настраивалъ онъ себя въ супружескомъ направленіи, онъ очень скоро почувствовалъ, что все это — пустая игра. Настоящаго желанія вкусить женатаго довольства не было, потому что не было никакихъ жизненныхъ итоговъ, которые-бы давали возможность прочно успокоиться.

«Что-же мнѣ, наконецъ, дѣлать?» спрашивалъ себя Карповъ, теребя свою красивую бороду. «Мнѣ ужь подъ тридцать лѣтъ, наивныхъ самообольщеній мнѣ больше не ждать, карьеры я не составлю, да и нѣтъ во мнѣ никакого для этого зуда. Жить около Николаича я готовъ очень долго, но и онъ-то точно замотался. И зачѣмъ только я хлопоталъ о томъ, чтобы вывести его изъ міра наивныхъ увлеченій? Оставить-бы его на вѣки-вѣчные все такимъ-же младенцемъ. Куда онъ дѣнется безъ своей полемической возни? Настоящаго дѣльца изъ него никогда не выйдетъ. И пройдетъ еще мѣсяцъ, другой, онъ адски захандритъ. Развѣ тайная страсть къ Евдокіи…

Дойдя до этой мысли, Карповъ улыбнулся и началъ рисовать въ своемъ воображеніи картины, въ которыхъ Прядильниковъ занималъ роль перваго любовника.

«А что, если-бъ онъ такъ втюрился въ Евдокію, что готовъ былъ-бы возложить на себя вѣнецъ? Кто знаетъ! Быть можетъ, такое супружество сочетало-бы въ себѣ всѣ элементы довольства и благоденствія. Строго говоря, чѣмъ эта самая Евдокія хуже тѣхъ барынь, съ которыми я удалялся подъ сѣнь струй? Не только не хуже, но во всѣхъ отношеніяхъ авантажнѣе. Красива, очень не глупа, добрая баба и съ своею особою честностью, которая стоитъ честности барыпь, ищущихъ незаконныхъ привязанностей. У нея есть множество оправданій въ ея прошедшемъ. И если она теперь скажетъ «прости» штатскому генералу и ему подобнымъ, она ужь не вернется къ нимъ. Придется признать, что такая Авдотья Степановна окажется въ супружескомъ быту гораздо прочнѣе, чѣмъ любая изъ тѣхъ отроковицъ, которыя способны были-бы склонить меня къ браку.»

Движеніе мыслей Карпова дѣлалось все тоскливѣе. Женитьба представилась ему уже совершенною глупостью. Но на первый вопросъ: что ему дѣлать съ собой, онъ все-таки не находилъ отвѣта и чувствовалъ, какъ совершенно новое раздраженіе овладѣваетъ имъ. Въ этихъ думахъ засталъ его приходъ Прядильникова, который прямо подсѣлъ къ нему на кушетку, съ улыбающимся, очень довольнымъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, возбужденнымъ лицомъ.

— Что ты валяешься, Алешка? — говорилъ онъ, трепля его по плечу.

— А что-же мнѣ дѣлать, дифференцировать, что-ли?

Я, братецъ, позналъ тщету всего, даже пріятностей брака, не вкусивши ихъ.

— А ты полно вздоръ-то молоть. Ты мнѣ лучше скажи: что-же твои журналъ?

— Какой? — протянулъ удивленно Карповъ.

— Какъ какой! Твой еженедѣльный журналъ?

— Ты о немъ вспомнилъ?

— А ты развѣ совсѣмъ его похоронилъ?

— Какіе, братецъ, журналы теперь! Кому они нужны? И гдѣ такіе Митрофаны, кто-бы раскошелился на презрѣнный металлъ?

— Вотъ я объ этомъ-то и хотѣлъ съ тобой потолковать.

— О презрѣнномъ-то металлѣ?

— Да. Сколько тебѣ нужно?

— Тысячъ пять, шесть. Да ты подарить ихъ мнѣ хочешь? Гдѣ-же ты ихъ, примѣрно, добылъ? Многогрѣшную свою душу заложилъ, что-ли?

— Вотъ видишь, Алеша, — заговорилъ Прядильниковъ какъ-бы нѣсколько сконфуженно: — я думаю, что такія деньжата еще не богъ знаетъ какъ трудно достать. Ты только стряхни свою лѣнь, а мы тебѣ денегъ достанемъ.

— Да ты серьезно говоришь? — вскричалъ Карповъ, приподнимаясь на кушеткѣ.

— Да что-жь мнѣ тебя морочить.

— И ты обѣщаешь мнѣ, что къ новому году деньги будутъ?

— Будутъ. Будутъ раньше.

— Ой-ли! — взвизгнулъ Карповъ и вскочилъ съ кушетки, чуть не поваливши Прядильникова на полъ. — Коли ты въ сурьезъ говоришь, тогда мы начнемъ орудовать. Да! Если еще стоитъ изъ-за чего-нибудь тормошиться, такъ это изъ-за одного искусства! Если я и не подберу очень талантливымъ сотрудниковъ, я все-таки поведу дѣло на настоящей объективной почвѣ. Да ты, Николаичъ, не морочишь меня?

— Тьфу ты пропасть! — выбранился Прядильниковъ и даже сплюнулъ. — Говорятъ тебѣ толкомъ, что такую сумму можно будетъ достать, коли хочешь, и раньше новаго года.

— А коли такъ, веселися, вѣрный Россъ!

Карповъ схватилъ Прядильникова за обѣ руки и началъ съ нимъ вертѣться по комнатѣ. Покружившись, онъ посадилъ его на кушетку, а самъ сталъ одѣваться.

— Сейчасъ-же, — говорилъ оживленно Карповъ, охорашиваясь передъ зеркаломъ: — валю къ нѣкоторымъ мудрецамъ и заново составляю съ ними программу.

— И сейчасъ-жѳ съ ними напьешься.

— Это глядя по разсмотрѣнію. Но въ обитель скорби я внесу животворящій духъ извѣстіемъ о томъ, что ты, Николаичъ, клянешься твоимъ смѣхотворнымъ носомъ достать нужное количество дублоновъ еще раньше новаго года.

Карповъ не переставалъ болтать, надѣвая на себя различныя части туалета, а Прядильниковъ глядѣлъ на того съ улыбочкой и думалъ:

«Чѣмъ-бы дитя ни тѣшилось, только-бы не плакало».

— Спасибо, Николаичъ, спасибо, голубчикъ! — вскричалъ Карповъ и расцѣловалъ Прядильникова въ обѣ щеки. — Ты меня зарядилъ такимъ зарядомъ, что теперь весь женскій полъ вкупѣ для меня — мѣдь звенящая и больше ничего!

— Надолго-ли? — спросилъ Прядильниковъ.

— Самъ увидишь. Только вотъ что ты мнѣ скажи, Николаичъ. Гдѣ ты слимонишь эти шесть тысячъ? Ужь не заполучилъ-ли ты пая, аль опять концессіи?

— Заполучилъ, — разсмѣялся Прядильниковъ.

— Такъ возьми, братецъ, въ долю. Это будетъ почище всякаго журнала.

Онъ надѣлъ шляпу набекрень и вышелъ съ шумомъ.

XI.

Карповъ отправился на Вознесенскій. Онъ остановился у воротъ дома, гдѣ петербургская грязь и всякая черная работа такъ и кидались въ глаза. Поднялся онъ по грязной и вонючей лѣстницѣ со двора въ третій этажъ и вошелъ въ одну изъ тѣхъ квартиръ, гдѣ испоконъ вѣку отдаются комнаты жильцамъ. Его обдало паромъ и запахомъ кухни. Растерзанная кухарка, полоскавшая что-то въ корытѣ, окликнула его.

— Ермолаевъ дома? — спросилъ онъ.

— Идите, — отвѣчала кухарка.

— А Бубликовъ все еще здѣсь живетъ?

— Свезли его.

— Куда свезли?

— Въ больницу.

— Давно-ли?

— Недѣли двѣ никакъ будетъ.

Онъ прошелъ темнымъ корридорчикомъ и отворилъ, угловую дверь налѣво.

Въ большой, совершенно почти пустой комнатѣ кто-то лежалъ на желѣзной кровати лицомъ къ стѣнѣ. Убогій ломберный столъ была заваленъ книгами. Между двумя стульями валялся на полу чемоданъ. Въ комнатѣ пахло табакомъ и водкой.

— Антонъ Антонычъ, — окликнулъ Карповъ: — спите вы?

— Нѣтъ, не сплю, — отвѣчалъ лежавшій на кровати хрипло и медленно. — Это вы, Карповъ?

— Н, батюшка, и съ радостною вѣстью.

— Ужь навѣрно до меня не касающейся…

— До васъ-то она и имѣетъ прямое касательство.

— Брешете!

— Вотъ-те крестъ!

Лежавшій на кровати обернулся лицомъ къ Карпову. Лицо это было заспано, красно и измято. Крупный носъ и сѣрые крупные-же глаза имѣли комическое выраженіе. На лобъ спускалась вьющаяся прядь русыхъ волосъ.

— Откуда васъ нелегкая принесла, — спросилъ онъ, поднимая голову: — вѣдь васъ и въ Питерѣ-то не было?»

— Ѣздилъ въ Москву. И только-что ввалился сюда, сейчасъ-же былъ оживленъ нѣкоторымъ сюрпризомъ.

— Какимъ такимъ?

— Вы, чай, не позабыли про нашъ художественный еженедѣльникъ.

— Улита ѣдетъ, скоро-ли будетъ…

— Вотъ въ томъ-то и статья, что Улита пріѣхала.

— Брешете.

— Да полно вамъ, Антонъ Антонычъ! вы еще все глазъ хорошенько не продрали. Приподнимитесь, дайте себя встряхнуть.

Анторъ Антонычъ потянулся, громко зѣвнулъ, запахнулся въ грязный бухарскій халатъ, который не покрывалъ ему ногъ, и облокотившись о подушку, измѣнилъ лежачее положеніе на полулежачее.

— Ну-съ, — спросилъ онъ: —какой-же супризъ изготовили?

— Да вотъ сегодня Николаичъ объясняетъ мнѣ, что овъ найдетъ надлежащіе финансы.

— Укралъ, что-ли?

— Онъ-то украдетъ!

— А то гдѣ-же раздобылся?

— Онъ нынче за дѣло взялся; міроѣдовъ-то своихъ сталъ, должно быть, къ рукамъ прибирать.

— И сколько же презрѣннаго металла отсыпаетъ?

— Да сколько намъ понадобится.

— Ой-ли!

Антонъ Антоновичъ совсѣмъ спустилъ ноги и весело взглянулъ на Карпова.

— Экой вы Ѳома невѣрный! — вскричалъ Карповъ.

— Не вѣрится, чтобы какой-нибудь оглашенный далъ на такое дѣло не токмо-что нѣсколько тысячъ, а и нѣсколько сотъ рублей!…

— Почему-же такъ?

— Потому, не то въ воздухѣ…

— Какъ не то въ воздухѣ?

— Теперь никого вы не проймете созерцаніемъ и оцѣнкой прекраснаго.

— Вы-ли это говорите, Антонъ Антонычъ, вы, который поддерживали во мнѣ священный пламень!

— Поддерживалъ!… Ну, такъ что-жь, что поддерживалъ? Глупъ былъ, оттого и поддерживалъ.

Антонъ Антоновичъ всталъ и, взъерошивъ волосы, началъ расхаживать по комнатѣ. Ноги его болтались въ стоптанныхъ шлепальцахъ. Карповъ стоялъ у кровати, разводя руками.

— Да, глупъ былъ, — повторилъ Антонъ Антоновичъ: — а вы что думали? Ну, какая теперь и въ комъ есть любовь къ прекрасному? Да вы-то сами, что вы думаете: эстетикъ вы? Какъ бы не такъ! Нѣтъ, душенька моя, такъ нельзя предаваться культу. Вы — презрѣнный диллетантъ, позвольте вамъ доложить.

— Ну, диллетантъ, что-жь изъ этого слѣдуетъ?

— А то, что въ васъ не найдется не только пламени, а порядочной головешки, чтобы подогрѣть общее «скопленіе умовъ и сердецъ.

— Да я и не берусь одинъ, Антонъ Антонычъ, — заговорилъ жалобнымъ тономъ Карповъ: — потому-то я и хочу сплотить цѣлый кружокъ.

— Какой кружокъ’ — закричалъ Антонъ Антоновичъ. — Никакого кружка нѣтъ и быть не можетъ. Вы помните, что говоритъ Гамлетъ Щигровскаго уѣзда о кружкѣ «in der Stadt Moskau». To же можно сказать и о кружкѣ «in der Stadt Petersburg», еслибъ въ Петербургѣ возможенъ былъ какой-нибудь кружокъ. Околѣвать надо! Вотъ что!

— Антонъ Антонычъ! Зачѣмъ же такъ мрачно?

— Завидую душевно Бубликову. Вотъ онъ благую часть избралъ! Седьмую бѣлую горячку претерпѣваетъ.

— Ну, это искусство не трудное…

— Вамъ такъ кажется, ибо вы, страха ради іудейска, и отъ бытоваго-то питія отшатнулись. Есть двоякія натуры: однѣ допиваются до бѣлой, а другія только припиваются и въ утробахъ своихъ уязвляются сугубо…

— И вы принадлежите къ ихъ числу?

— И я принадлежу къ ихъ числу! Завидую Бубликову чрезвычайно!

— Однако, нельзя же всѣмъ допиться до портиковъ?

— Другаго занятія не остается нашему брату.

Слушая Антона Антоновича, Карповъ не могъ брать серьезно его возгласовъ. Улыбка не сходила съ его красиваго рта, а руками онъ продолжалъ разводить, дѣлая свою жестикуляцію все болѣе и болѣе комичною.

— Да давайте же объ дѣлѣ толковать! — наконецъ вырвалось у Карпова.

— Никакого дѣла пѣтъ и быть не можетъ!

— Однако, позвольте, Антонъ Антонычъ, — началъ Карповъ дѣловымъ тономъ, садясь на кровать: — вѣдь надо же вамъ припомнить все то, о чемъ мы съ вами уговаривались. Съ тѣхъ поръ прошло какихъ-нибудь четыре, много пять мѣсяцевъ. Что же измѣнилось? Вѣдь не перевернулась же святая Русь вверхъ тормашками? У насъ съ вами могла уйти энергія, мы раскисли, но нельзя же вѣкъ киснуть, надо встряхнуть себя. Теперь денегъ намъ даютъ, времени у насъ до новаго года довольно. Мы соорудимъ знатную программу и будемъ исподволь подбирать сотрудниковъ.

— Да мнѣ что! — крикнулъ Антонъ Антоновичъ, остановившись передъ Карповымъ. — Я достаточно испод-лился и манжакать мнѣ тоже хочется. Если будутъ карбованцы, я стану строчить; но поймите, что все это — плѣнъ! Всѣ мы изъерничались… а впрочемъ, что тутъ за упокой-то сводить, коли вашей милости завгодно въ этотъ самый хомутъ лѣзть, такъ пойдемте первымъ дѣломъ къ Бубликову.

— Да вѣдь онъ въ бѣлой горячкѣ?!

— Эгоистъ вы петербургскій! Значитъ, отъ человѣка, какъ отъ бѣшеной собаки, нужно бѣгать, колп онъ литературную болѣзнь схватилъ?

— Да я вовсе не то хотѣлъ сказать, Антонъ Антонычъ. Коли у человѣка бѣлая горячка, гдѣ же ему толковать о журналѣ.

— Сначала навѣстите его, потомъ ужь и резонируйте. Онъ и въ бѣлой горячкѣ — мужъ совѣта.

— Идемъ, я очень радъ буду его видѣть.

Антонъ Антоновичъ поуспокоился и началъ одѣваться

— Что-же вы дѣлаете теперь? пишете, что-ли, что-нибудь? — спросилъ его Карповъ.

— Лапу сосу, валяюсь на кровати и этимъ самымъ занятіемъ опохмѣляюсь. Я до такой точки теперь дошелъ, что мнѣ и пить-то не хочется, стало у меня и побужденія никакого нѣтъ къ маранію бумаги.

— Вы лучше скажите, что вамъ негдѣ писать.

— Это все единственно… Ну, вотъ и я готов, ѣдемте.

Одѣваніе Антона Антоновича продолжалось всего какихъ-нибудь двѣ минуты. Вмѣсто полотняной, онъ носилъ фланелевую рубашку, безъ галстуха, панталоны перетягивалъ ремнемъ и запахивался въ сакъ-пальто, которое служило ему и верхнимъ, и нижнимъ одѣяніемъ.

— На Выборгскую! — крикнулъ онъ извощику, когда они вышли на улицу.

Сторговавшись за три гривенника, Антспъ Антоновичъ пригласилъ Карпова комическимъ жестомъ сѣсть на пролетку.

Тащились они адски-долго, и разговоръ у нихъ не клеился. Карповъ вспоминалъ, какъ онъ познакомился съ Ермолаевымъ, и спрашивалъ себя: дѣйствительно-ли съ этимъ человѣкомъ можно будетъ повести задуманный имъ критическій журналъ?

Познакомился онъ съ Ермолаевымъ въ ту эпоху своего шатанья по Петербургу, когда въ него начало забираться эстетическое народничапье. Одинъ университетскій товарищъ свелъ его съ кружкомъ, гдѣ Антонъ Антоновичъ Ермолаевъ былъ запѣвалой. Карповъ возъимѣлъ къ нему, сразу, большое почтеніе. Онъ призналъ въ немъ натуру, своеобразный пошибъ, смѣлость, новизну отношенія къ явленіямъ русской жизни и искусства. Въ его странномъ, спутанномъ, угловатомъ языкѣ онъ находилъ особую образность и силу. Въ его парадоксальныхъ выходкахъ онъ чуялъ новое слово… Безалаберность и безпутность Ермолаева тоже приходились Карпову по душѣ. Онъ по цѣлымъ днямъ хороводился съ нимъ и съ его пріятелями, такими же забулдыгами. Ермолаевъ, ругаясь и фыркая, сталъ пріятно щекотать тотъ литературный и художественный червячекъ, который хоронился въКарповѣ. Безпрестанно говорилъ онъ ему по поводу какой-нибудь статейки, написанной отъ нечего дѣлать:

— Неблагодарный и лѣнивый рабъ! Вы зарываете свой талантъ! Да у васъ анаѳемское чутье! Вы рождены съ пониманіемъ художественныхъ красотъ!

Или Карповъ прочтетъ ему, бывало, какое-нибудь стихотвореніе или монологъ, а онъ начнетъ кричать: — Шалопай вы атакой! Вамъ надо на сцену! Въ васъ живетъ духъ высокихъ лицедѣевъ.

Подъ эти возгласы и бранныя похвалы Карповъ питалъ въ сердцѣ своемъ особаго рода диллетантское тщеславіе. И только въ кружкѣ Ермолаева находилъ онъ отзывы своимъ взглядамъ на пустоту и призрачность всѣхъ тѣхъ затѣй, которымъ предаются убѣжденные люди, въ родѣ Борщова. Ему казалось, что Ермолаевъ «съ товарищи», пьянствуя, болтая и строча о вещахъ, считающихся вздоромъ людьми такъ называемаго «движенія», гораздо глубже понимаютъ жизнь, становятся выше мелкаго либеральничанья и филистерской благонамѣренности. Ихъ цинизмъ и добровольное юродство принималъ Карповъ за особый видъ протеста скучному, разсудочному, утилитарному направленію. Вечера и цѣлые дни проходили въ разборѣ, подробностей разныхъ художественныхъ вещей, именно тѣхъ, которыя кружкомъ были облюблены. Пересыпалось это взаимными похвалами и опредѣленіями пріятельскихъ талантовъ. Это куреніе оиміами сначала претило Карпову, но потомъ онъ къ нему примѣнился. Въ каждомъ изъ пріятелей Антона Антоновича онъ признавалъ если не талантъ, то культъ таланта, и это мирило его со всѣми ихъ дикими особенностями. Въ Антона же Антоновича онъ положительно вѣровалъ, и то настроеніе, въ которомъ онъ нашелъ Ермолаева, смущало его.

«Вдругъ какъ онъ въ самомъ дѣлѣ такъ заблажитъ, — думалъ Карповъ, — что совсѣмъ отъ рукъ отобьется? Съ кѣмъ же я тогда журналъ затѣю?»

Извощичья пролетка качала его неистово изъ стороны въ сторону. Подъ эту качку, мысли его направились больше и больше въ сторону самоосужденья.

«Экій я прохвостъ! — внутренно ругался онъ — ну, куда я лѣзу? Изъ-за какого чорта бьюсь! Одна дурацкая блажь, блажь бумлера, котерый не знаетъ, что ему дѣлать съ своимъ безпутствомъ!»

Ермолаевъ, покрытый шляпенкой, въ видѣ какого-то треуха, посвистывалъ и отъ времени до времени сплевывалъ. Карповъ началъ смотрѣть на него, и недовольство его стало полегоньку пропадать.

«А впрочемъ, — разсуждалъ онъ про себя, — занимательно будетъ, какъ это я съ этими народами стану дѣлать дѣло. Право, скучно не будетъ! Намъ, безпутнымъ сынамъ земли нашей, и слѣдуетъ мѣшать шутку съ сурьезомъ. Быть можетъ, въ этомъ-то и заключается самая суть…»

— Карповъ! — крикнулъ Антонъ Антоновичъ и прервалъ нить его обобщеній.

— Что, Антонъ Антонычъ?

— Вы теперь путаетесь съ кѣмъ-нибудь?

— Изъ женскаго пола?

— Да.

— Нѣтъ, ни съ кѣмъ.

— То-то.

Это «то-то» было произнесено многозначительно.

«Знаю, — подумалъ Карповъ, — что ты хочешь сказать. Коли у меня бабы нѣтъ, значитъ мнѣ какая-нибудь другая игрушка нужна. Что-жь! пожалуй, такъ и выходитъ. За какимъ чертомъ лѣзу я въ литературщики, въ редакторы, въ издатели? Смѣху подобно! Да мнѣ это черезъ два, три мѣсяца такъ пріѣстся, что я, пожалуй, мертвую запью!»

А пролетка продолжала качать и подбрасывать его. Антонъ Антоновичъ молчалъ и поплевывалъ. Переѣхали рѣку.

— Вотъ и прибыли въ юдоль недуговъ! — выговорилъ Антоновичъ.

ХII.

Пролетка въѣхала во дворъ казеннаго зданія и взяла направо. Она остановилась около длиннаго деревяннаго корпуса. Съ крылечка Карповъ, идя за Ермолаевымъ, вошелъ въ большую залу, имѣющую видъ аудиторіи, и потомъ очутился въ свѣтломъ корридорѣ. Ермолаевъ прошелъ въ самый уголъ и отворилъ дверь въ довольно просторную палату, гдѣ стояло всего четыре кровати.

— Здравствуй, старина! — крикнулъ онъ одному изъ больныхъ, высокому, черноволосому, широкоплечему малому, сидѣвшему на первой отъ входа кровати.

— Вотъ вы гдѣ, Бубликовъ! — обратился къ нему и Карповъ, протягивая руку.

— Да, другъ милый, въ мѣстѣ злачномъ и прохладномъ, — просипѣлъ больной басомъ.

Лицо у него было широкое, жирное и лоснящееся, съ желтоватымъ общимъ тономъ. Безпорядочная, черная, изрытая борода курчавилась въ разныя стороны. Глаза смотрѣли удивленно и простовато.

— Ну, что ты, на какомъ находишься градусѣ? — спросилъ его Ермолаевъ, садясь къ нему на кровать: — можешь ты разсуждать о матеріяхъ важныхъ?

— Обо всемъ могу, — выговорилъ съ гримасой Бубликовъ, протягивая въ воздухъ правую руку.

— О Шиллерѣ, о славѣ, о любви? — разсмѣялся Карповъ.

— Именно, — подкрѣпилъ Бубликовъ. — Вы что, Карповъ, на меня, что на дикаго звѣря, взираете! Садитесь… Эхъ, стула-то пѣтъ. Вонъ тамъ, въ углу, табуретъ стоитъ! Très faciunt collegium. Какъ вамъ здѣсь нравится, Карповъ? Всѣ мы здѣсь будемъ…

— Это точно, — подтвердилъ Ермолаевъ.

Бубликовъ говорилъ очень громко, не обращая вниманія на своихъ товарищей по палатѣ. Въ эту минуту всѣ трое спали и всѣ трое лицомъ къ стѣнѣ.

— И общество самое подходящее, — продолжалъ Бубликовъ — единство недуговъ, такъ сказать… тотъ вонъ налѣво — alcoholisraus acutus, этотъ направо — alcoholismus chronicus, а тотъ, у дальней стѣны, только-что освободился отъ моего обиходнаго недуга.

— Отъ delirium tremens? — вставилъ Ермолаевъ.

— Именно. Всѣ стадіи прошли мы вкупѣ. И теперь вотъ мнѣ какъ вольготно здѣсь прохлаждаться. Меня отсюда никакимъ куревомъ не выкуришь.

— Будто-бы, — отозвался Карповъ.

— Куда-же я пойду? — спросилъ Бубликовъ. — Зачѣмъ покину сіе убѣжище? Пустаго мѣста искать! Вотъ и хорошій человѣкъ ко мнѣ зайдетъ. Такъ ли, Антонъ?

— А ты спроси ка, — откликнулся Ермолаевъ, указывая на Карпова: — какимъ прельщеніемъ онъ насъ прельщать хочетъ?

— Хлѣбнымъ виномъ, что-ли? Такъ начальство воспрещаетъ въ храминѣ сей вливать въ утробу свою что-либо, исходящее не изъ латинской кухни.

— Журналъ затѣваетъ!

— Взаправду? — спросилъ Бубликовъ, обращаясь къ Карпову.

— Взаправду, — подтвердилъ тотъ. — Мы вотъ къ вамъ и пріѣхали потолковать…

— Ну, это вы врете, баринъ, — перебилъ Ермолаевъ: — мы къ Бубликову ѣхали вовсе не за тѣмъ. Я думалъ, что онъ еще на первомъ взводѣ…

— А такъ какъ онъ здоровъ, — вскричалъ Карповъ — то почему же намъ не сотворить совѣтъ?

— Сотворимъ, — согласился Бубликовъ: — я этому препятствовать не буду. Други мои милые, мнѣ теперича весь вертоградъ россійской словестности представляется въ аллегорическомъ видѣ. Все идетъ къ тому, чтобъ эту самую аллегорію разыграть какъ можно поуморнѣе. Поэтому, напослѣдяхъ — дерзай! Деньжопки-ли у тебя завелись, просаживай ихъ, не мудрствуя лукаво, во славу россійской словесности. Что изъ этого выйдетъ — намъ все единственно, мы за это отвѣчать не будемъ. Такъ-ли я говорю, милый человѣкъ?

Послѣдній вопросъ относился къ Карпову.

— Да ужь не отложить-ли намъ, въ самомъ дѣлѣ, до другаго раза бесѣду о журналѣ?

Ему сдѣлалось вдругъ неловко, и опять расхолаживающія мысли, какія бродили у него въ головѣ дорогой, начали его безпокоить.

— Зачѣмъ откладывать? — засинѣлъ Бубликовъ: — я въ аллегорическомъ вкусѣ выражаюсь; но въ немъ-то и заключается главный сурьезъ. Вы Антона не слушайте. Онъ теперь предается злѣйшему грѣху: унынію и самогрызенію; а все оттого, что пить разучился.

— Это точно, — подтвердилъ Ермолаевъ.

— Не слушайте вы его, милый человѣкъ, а слушайте собственнаго наитія. Въ васъ молодость дѣйствуетъ, хоша, быть можетъ, вы и считаете себя уже трепаннымъ жизнью!

Идите напроломъ. Раздобудетесь презрѣннаго металла — всаживайте его въ журналъ. Все веселѣе. Тотъ же Антонъ воспрянетъ духомъ и начнетъ такіе артикулы отмахивать, что тѣнь самого Аполлона предстанетъ живою предъ нашими духовными очесами…

Бубликовъ еще долго болталъ. Карповъ почти не слушалъ его. Ермолаевъ не мѣнялъ своего хмураго выраженія. Трое больныхъ проснулись, но не встали съ своихъ кроватей.

— Ба чемъ же стоять? — спросилъ Бубликовъ. — Коли дѣло дѣлать, такъ я здѣсь начну строчить, но для этого нужна смазка. Капиталы имѣются ли у васъ въ настоящую хоть бы минуту?

На этотъ вопросъ Карповъ отвѣтилъ.

— Деньги только обѣщаны.

— Такъ вы, милый человѣкъ, спервоначалу заполучите ихъ и въ наискорѣишемъ времени. Антона я знаю: онъ все благородствомъ чувствъ хочетъ взять, а жрать ему не на что. Оттого онъ и самую эту меланхолію на себя напущаетъ. А нашему брату радужную ассигнацію покажи — ну, и прольется елей, не по любостяжанію, а потому, что мозгами только и можно двигать, когда есть на что манжакать. А я еще экономію здѣсь сдѣлаю, просижу недѣлекъ шесть на пищѣ святаго Антонія.

— Это онъ дѣло говоритъ, — отозвался, наконецъ, Ермолаевъ. — Что безъ пути мы лясы-то точить станемъ. Доставайте денегъ, а тогда и разговоръ пойдетъ. А ты, Бубликовъ, хотя и вылечился — говоришь, а все-же ни съ чѣмъ несообразное болтаешь. Я хотѣлъ у тебя душу отвести, а на меня еще пущее уныніе напало. Едемте, Карповъ.

— Погоди, чайкомъ побалуемся, — удерживалъ Бубликовъ: — и съ архіерейскими сливками.

— На что ты ихъ купишь-то?

— А издатель-то на что?

А у будущаго «издателя» лежала въ портмоне синяя ассигнація.

— Не хочу я чаю. Ѣдемте, Карповъ, — торопилъ Ермолаевъ.

— Какъ же, издатель, — остановилъ Карпова Бубликовъ: — на счетъ презрѣннаго металла?

— Да вотъ заѣду надняхъ, — отвѣтилъ Карповъ нѣсколько даже сконфуженно.

— А теперь-бы малую толику…

— Теперь я самъ на экваторѣ.

— Ну, такъ за вами будетъ!…

Очутившись опять на пролеткѣ возлѣ Ермолаева, Карповъ расхохотался.

— Экъ васъ разбираетъ. — вскричалъ Ермолаевъ.

— Высокій комизмъ! ха, ха, ха! — разражался Карповъ.

— Въ чемъ?

— Да вотъ во всемъ, что мы продѣлывали.

— Что-жь тутъ смѣшнаго? Навѣстили страждущаго.

— Высокій комизмъ! Тысячу разъ вы правы, Антонъ Антонычъ: все это блажь и ничего больше. Съ какого чорта я журналъ затѣвалъ? Умирать надо…

— Ну, это позвольте, — перебилъ Ермолаевъ. — Бубликова-то я хоть и обругалъ, а вѣдь онъ дѣло, въ сущности, говорилъ. Коли есть такія шальныя деньги, отчего же ихъ и не всадить. Знаете что, Карповъ? Во мнѣ накопилась особая такая злость и ей надо вылиться. Будемте отрицать; это гораздо забористѣе, чѣмъ подыскивать художественныя красоты.

— Антонъ Антонычъ, что вы! Ужь коли вы приметесь отрицать, такъ кому же придется полагать?… Нѣтъ, воля ваша, все это область высокаго комизма. Мы всѣ бродимъ, какъ мухи, опившіяся зелья; встряхнуть бы насъ чѣмъ-нибудь или въ самомъ дѣлѣ етереть съ лица земли. Воину, что-ли, хорошенькую…

— Стой! — крикнулъ Ермолаевъ. — Зайдемте водки выпить.

Извощикъ остановился у гостиницы «Шухардина».

— Геніальная мысль, Антонъ Антонычъ. На это у меня финансовъ хватитъ.

Они вошли въ гостиницу и выцили у буфета по двѣ рюмки водки. Но дальше пути не продолжали, а присѣли къ столу и велѣли подать себѣ три бутылки пива.

Антонъ Антоновичъ, находившійся передъ тѣмъ въ періодѣ трезвости по абсолютному безденежью, очень скоро захмѣлѣлъ, и Карпову пришлось отвезти его домой въ сумеркахъ и сдать кухаркѣ.

Когда онъ вышелъ на улицу и весь день, проведенный съ будущими его «сотрудниками», прошелъ передъ нимъ, ему стало такъ тошно, что онъ искренно пожалѣлъ зачѣмъ не напился такъ-же, какъ Ермолаевъ.

И все его литературное дилетантство представилось ему въ жалкомъ видѣ. Онъ изумился, съ какими людьми могъ дѣлить свои художественные идеалы, толковать по цѣлымъ ночамъ, ожидать отъ нихъ новаго слова. Карповъ почувствовалъ вдругъ, что онъ постарѣлъ на нѣсколько лѣтъ. Не больше, какъ пять мѣсяцевъ тому назадъ, онъ могъ, лежа у себя на кушеткѣ, проникаться необходимостью эстетическаго органа, гдѣ-бы каждая художественная вещь была разобрана до тонкости; ему казалось тогда, что онъ имѣетъ подъ рукой такихъ цѣновщиковъ прекраснаго… И вотъ теперь Ермолаевы и Бубликовы наводятъ на него истерическій смѣхъ и вся его затѣя принимаетъ въ его глазах видъ глупой мистификаціи.

Но ему не хотѣлось идти домой къ Николаичу и признаваться, что никакихъ денегъ ему не надо, что ничего онъ создать не можетъ, что на него напала тоска без-

дѣлья и шутовства. Напротивъ, онъ рѣшилъ ничего не говорить Николаичу о своихъ сегодняшнихъ впечатлѣніяхъ и предоставить ему доставаніе денегъ.

«Что-нибудь да надо, — повторялъ Карповъ, — не журналъ, такъ табачную лавочку, хоть кассу ссудъ, только-бы не такъ болтаться!»

КНИГА ТРЕТЬЯ

I.

В Михайловскомъ театрѣ шелъ бенефисъ.

Зала, освѣщенная, кромѣ пука газовыхъ рожковъ въ потолкѣ, двумя рядами бра со свѣчами, смотрѣла наряднѣе обыкновеннаго: съ нея сошелъ тотъ оттѣнокъ скучныхъ потемокъ, который придаетъ ей что-то сонное и двуличное. Лица женщинъ выставлялись рельефнѣе и не казались бѣлесоватыми пятнами. Въ ложахъ бельетажа и бенуарахъ сидѣло все, что Петербургъ заключаетъ въ себѣ наряднаго и тоннаго. Выписныя кокотки были всѣ налицо, — и венгерки, и нѣмки, и француженки. Ярче другихъ бросались въ глаза двѣ женщины, обѣ съ золотистыми шиньонами: одна — англичанка съ натуральнымъ цвѣтомъ волосъ; другая — француженка съ искусственнымъ. Француженка, статная и полногрудая, съ открытымъ, улыбающимся лицомъ, весело оглядывала залу, и при каждомъ поворотѣ ея головы бриллліанты переливались и искрились на ея бѣлой и твердой шеѣ. Англичанка держалась неловко и сладковато улыбалась, выставляя крупные, чисто-британскіе зубы; брилліантовъ на ней было не менѣе, чѣмъ на француженкѣ. Кромѣ этихъ двухъ, дѣйствительно красивыхъ женщинъ, остальное представляло собою разновидности невзрачнаго типа, въ которомъ анемія играетъ роль главнаго жизненнаго признака. Тамъ и сямъ выставлялись головки посвѣжѣе, но и въ нихъ не сказывалось расы: носы и губы, лбы и подбородки, все это было грубовато, не докончено, недоразвито или черезчуръ развито къ какую-нибудь одну сторону. Человѣку, воспитавшему въ себѣ вкусъ къ изящнымъ формамъ и очертаніямъ, трудно было-бы выбрать хоть одну женскую фигуру, на которой отдохнулъ-бы вполнѣ. Въ туалетахъ преобладало тоже что-то тусклое, нетипичное, плохо продуманное, съ полнымъ отсутствіемъ настоящей оригинальности, каприза, смѣлости, личнаго вкуса.

Изъ креселъ фрачники и военные смотрѣли усиленно на бенуары и ложи бель-этажа, и видѣли въ нихъ все тѣ-же лица и фигуры. Смотрѣть на нихъ они привыкли каждую субботу. Безъ задиранія головы вверхъ и направленія биноклей эти фрачники и. военные рѣшительно не знали-бы, что дѣлать.

Спектакль двигался среди равнодушной и разсѣянной тишины. Видно было, что для этой публики пьеса и даже-игра актеровъ — вещи второстепенныя, что для нея Михайловскій театръ — сборный пунктъ условной свѣтскости, что ничье сердце не бьется отъ впечатлѣній сцены, никому не хочется плакать, никому не хочется и смѣяться…

На подмосткахъ шла драма; но но лицамъ женщинъ и мужчинъ вы никакъ-бы не догадались, какой характеръ имѣетъ дѣйствіе. Героиня убивалась, бѣгала по сценѣ, плакала, ломала руки и произносила длиннѣйшія тирады. Нѣкоторые возгласы и жесты вызывали рукоплесканія, довольно шумныя, слишкомъ даже шумныя для такой мертвенной публики; но эти аплодисменты по своей отрывчатости похожи были на хлопанье клакеровъ. Они не связывались съ общимъ настроеніемъ зрителей, они не были проявленіями искренняго и осмысленнаго удовольствія.

И только-что актъ кончился, всѣ бросились изъ залы вонъ, точно будто обгоняя другъ друга взапуски. Тутъ только сказались настоящіе жизненные признаки этой публики. Она жила гораздо больше между актами, чѣмъ во время дѣйствія. Въ ложахъ появились посѣтители, лица дамъ распустились, поднялся гулъ разговоровъ вполголоса, среди котораго прорывались отрывки болѣе громкихъ фразъ. Кокотки, по разъ заведенному обычаю петербургской свѣтской морали, отправились на пороги своихъ ложъ, чтобы тамъ «блягировать» съ своими habitués, которые ни за что-бы не рѣшились показаться у нихъ въ ложахъ, хотя и сгорали желаніемъ пріобрѣсти ихъ на болѣе или менѣе продолжительный срокъ. Оставшіеся въ креслахъ мужчины столпились въ проходѣ и, толкаясь, не двигались ни взадъ, ни впередъ.

По фойе зашагали, въ антрактѣ, фраки, визитки и военные сюртуки. Загудѣли разговоры, въ которыхъ о пьесѣ и главной актрисѣ перебрасывались вялыми и готовыми фразами. Изъ буфета и въ буфетъ былъ приливъ, и на всѣхъ лицахъ, стремящихся къ буфету, ничего не стояло кромѣ воскліцанія: «батюшки, какъ мнѣ хочется курить!»

Въ малой комнатѣ фойе, тамъ, гдѣ знаменитое зеркало во весь широкій простѣнокъ, сидѣло и стояло нѣсколько трупъ. Въ одной изъ нихъ раздавался скрипучій, рѣзкій голосъ, разлетавшійся и по большой залѣ. Разговаривалъ Малявскій, одѣтый во фракъ съ широчайшими лацканами, въ бѣлый галстухъ и жилетъ съ яйцевиднымъ вырѣзомъ. Онъ такъ громко говорилъ, что многіе оглядывались и смотрѣли на него съ недоумѣніемъ.

— Пустое дѣло! — кричалъ онъ, покачиваясь на каблукахъ и держа свой клякъ пониже спины и какъ-бы садяся на него.

Онъ обращался къ Воротилину, тоже во фракѣ, но при черномъ галстухѣ. Ипполитъ Ивановичъ съ весны еще раздобрѣлъ, и бакенбарды его лежали чуть не на груди.

— И Саламатовъ въ него не войдетъ? — спросилъ онъ.

— Не такъ глупъ! — отрѣзалъ Малявскій. — Онъ, конечно, не прочь порадѣть за земство, да не такъ-же, помилуйте! Вѣдь это маниловщина какая-то. Пришлютъ сюда ходока безъ всякихъ связей и…

— Вещественныхъ приложеній, — подсказалъ Ropo-тилинъ.

— Они тамъ воображаютъ, — продолжалъ Малявскій — что мы здѣсь всѣ только на то созданы, чтобы у нихъ на побѣгушкахъ состоять. Каждый изъ насъ не прочь поддержать порядочное предпріятіе, по тогда только, когда шкура стоитъ выдѣлки.

Раздался звонокъ. Всѣ двинулись вонъ изъ фойе. Въ группѣ, гдѣ кричалъ Малявскій, кромѣ Воротилина, были еще два господина изъ адвокатовъ. Заслышавши звонокъ, они поспѣшили удалиться. Воротилинъ взялъ Малявскаго за руку и сказалъ:

— Васъ не очень интересуетъ водевиль?

— А что?

— Мнѣ-бы надо было перетолковать съ вами.

— Возсядемъ.

Воротилинъ взялъ его подъ руку и повелъ къ одному изъ бархатныхъ диванчиковъ. Малявскій растянулся и высоко задралъ ногу на ногу.

— Саламатовъ здѣсь? — спросилъ Воротилинъ.

— Какъ-же, онъ въ ложѣ съ женой.

— Я что-то не замѣтилъ.

— Съ женой; онъ сзади сидитъ. Вѣдь вы знаете, Борисъ Павловичъ, какъ только при супругѣ, сейчасъ тихонькой-претихонькій…

— Экая досада! А я хотѣлъ сегодня учинить дебошъ и звать его съ Авдотьей Степановной…

— Съ Авдотьей Степановной? — переспросилъ Малявскій.

— Ну-да.

— Да вы развѣ не знаете, что Саламатову прописана чистая отставка?

— Какъ такъ?

— ЧистаяI онъ только скрываетъ это для поддержки прежняго кредита по женской части. Авдотья Степановна объявила ему, что она хочетъ жить сама по себѣ.

Глаза Воротилина заискрились.

— Быть не можетъ! — вскричалъ онъ, откидываясь на спинку дивана: — а я ничего этого не зналъ съ моими адвокатскими разъѣздами. Это пикантная новость!

— Пріобрѣсти, что-ли, хотите одалиску его превосходительства?

Малявскій подмигнулъ.

— Лакомый кусокъ! Это однако досадно, что Авдотья Степановна не будетъ сегодня съ вами, — выговорилъ Воротилинъ: — она на ужинахъ сверхъестественный бабецъ.

— Его-то превосходительство все-таки закатится. Я его поймаю въ корридорѣ. У васъ есть какая-нибудь мамзель?

— Есть, конечно; мы къ ней заѣдемъ. А вы тоже въ цѣломудренности обрѣтаетесь?

— Коли желаете, я бы могъ отсюда, изъ театра, увлечь одну дѣвицу.

— Бѣдныхъ, но благородныхъ родителей?

— Именно. Она немного дика, но пора ее развивать какъ слѣдуетъ.

— У Огюста, что-ли? — спросилъ Воротилинъ.

— У Огюста, разумѣется; Борель надоѣлъ хуже горькой полыни!

— Значитъ, дѣло сдѣлали; но это только, такъ-сказать, гарниръ, а суть-то вотъ въ чемъ, любезнѣйшій Иларіонъ Семенычъ: вы ужь насъ поддержите въ одной компаніи, въ которую надо, во чтобы то ни стало, втянуть Саламатова…

— Надоѣло ужь маѣ строчитъ желѣзно-дорожныя статьи, — перебилъ съ гримасой Малявскій.

— Не дорогами тутъ пахнетъ; тутъ просто граждански искъ… и надо подготовить хорошенько общественное мнѣніе… Вы не юристъ, но у васъ такая есть наме-танность… а тутъ какъ разъ и нужно, чтобы общественное мнѣніе было подготовлено не нашимъ братомъ, а людьми со стороны.

— Н что-то въ толкъ не могу взять…

— Дѣло очень простое и вдобавокъ правое. Огромное состояніе можетъ достаться чортъ-знаетъ въ какія руки потому только, что не выищется порядочнаго человѣка, который бы далъ ему настоящее направленіе… Мнѣ удалось напасть на наслѣдницу, только она не совсѣмъ удобна. Ею надо воспользоваться умѣючи, и тутъ, Иларіонъ Семенычъ, вы тоже могли-бы оказать мнѣ немалую услугу.

— Въ чемъ?

— У васъ болѣе подходящія формы, есть эта прямота и рѣзкость тона… а женщина, о которой я вамъ говорю, съ нигилистическимъ оттѣнкомъ. Ну, да объ этомъ мы съ вами послѣ, въ подробностяхъ, потолкуемъ… скажу вамъ только, что милльоннаго наслѣдства упускать не слѣдуетъ. Это дѣло требуетъ большихъ расходовъ. Если Саламатовъ не очень раскисъ оттого, что Авдотья Степановна прописала ему чистую отставку, онъ долженъ войти въ эту комбинацію и составить товарищество на. паяхъ.

— На паяхъ?

— А васъ это удивляетъ? Помилуйте! въ Англіи и въ Америкѣ давнымъ-давно ведутся такъ дѣла… Я одинъ не могу орудовать большимъ капиталовъ, да и потомъ мнѣ необходима нравственная солидарность съ настоящими дѣльцами!

— Это что-то занимательное! — вскричалъ Малявскій и поднялся съ мѣста. — Утилизируйте меня, если я тутъ па что-нибудь годенъ. Значитъ, послѣ спектакля, къ Огюсту?

— Да, да, я васъ тамъ буду ждать, а теперь отправлюсь къ своей барынѣ… Саламатову скажите, чтобы, проводивши свою супружницу… Красную комнату я ужь заказалъ…

— Ладно!

Они вышли изъ фойе. Воротилинъ спустился внизъ, а Малявскій поднялся наверхъ, въ тотъ ярусъ, гдѣ балконъ. Онъ дождался слѣдующаго антракта, вошелъ въ балконъ и сдѣлалъ знакъ молоденькой брюнеткѣ, сидѣвшей па крайнемъ мѣстѣ. Они вышли имѣетъ въ корридоръ.

— Хотите ѣхать ужинать? — спросилъ онъ, прищуриваясь на нее и покачиваясь всѣмъ корпусомъ.

— Ужинать? — переспросила она.

— Ну-да, испугались?

— Съ вами вдвоемъ?

— Пѣтъ, цѣлая компанія…

— Ахъ, нѣтъ…

Она не договорила.

— Полноте кобениться. Пора-ба, кажется, перестать изображать изъ себя оскорбленную невинность!

Онъ непріятно захохоталъ и махнулъ своей складной шляпой.

— П, право, не знаю… — выговорила, опустивъ голову, брюнетка.

— Да чего тутъ знать: съ порядочными людьми будете ужинать, а не съ прохвостами… Вѣдь смѣшно же такъ интересничать.

— И вовсе не интересничаю, — перебила съ живостью брюнетка: — я только хотѣла-бы знать, будутъ ли тамъ еще женщины?

— А если и будутъ? что за бѣда! Вѣдь вы все хотите изучать женскіе типы. Вотъ вамъ прекрасный случай!

Онъ взялъ ее за руку.

— Вы хотите непремѣнно, чтобъ я ѣхала? — тихо спросила она.

— Да не двадцать же разъ вамъ повторять.

— Извольте, я поѣду.

— Ну, такъ внизу, въ сѣняхъ, я васъ подожду…

— Куда же мы ѣдемъ?

— Къ Огюсту.

Малявскій кивнулъ ей головой и спустился внизъ; а она опустила голову, съ минуту постояла на мѣстѣ и потомъ вошла въ балконъ.

Лицо этой женщины затуманенное смотрѣло чрезвычайно мпло. Въ особенности подбородокъ, нѣсколько выдающій впередъ, съ полоской ярко-бѣлыхъ зубовъ, привлекалъ къ себѣ выраженіемъ добродушнаго юмора. Яркія губы, когда ротъ раскрывался, складывались въ игривую усмѣшку, а полная улыбка вызывала на одной только щекѣ веселую ямочку. Глаза, длинные, но небольшіе, часто мѣняли выраженіе и охотно улыбались. Гладкіе черные волосы были приподняты на вискахъ и выказывали тонкія очертанія маленькихъ ушей. Вздернутый носикъ съ изящно-вырѣзанными ноздрями дополнялъ обликъ заключительнымъ штрихомъ. Гибкую фигуру ея плотно облекало черное шелковое платье съ узкими рукавами и съ узкою же юпкой.

II.

Женщина эта была молодая дѣвушка. Ее звали Зинаида Алексѣевна Тимоѳеева. Она, мѣсяцъ передъ тѣмъ, познакомилась съ Малявскимъ въ маскарадѣ купеческаго клуба, поѣхала съ желаніемъ узнать, что такое петербургскіе маскарады… Въ Петербургъ попала она весной, изъ провинціи, гдѣ воспитывалась у родственниковъ, рано оставшись сиротой. Училась она хорошо. Очень рано стала читать всякія книжки и пристрастилась къ музыкѣ. Въ натурѣ ея лежалъ непочатый уголъ неугомонной любезности и всякихъ подмывательныхъ женскихъ инстинктовъ. Ей хотѣлось все узнать и все испытать. Воспринимала она необычайно быстро всякія идеи и впечатлѣнія; но, не смотря на свой бойкій умокъ, оставалась и наивной, и довѣрчивой.

Изъ провинціи перебралась она въ Москву, и тамъ попала въ кружокъ университетской молодежи, гдѣ, въ спорахъ и благодушествѣ, провела два года. Она развилась умственно, но испугалась праздности и пошла въ гувернантки въ отъѣздъ. Она уже привыкла къ такой свободѣ, которая не уживалась въ рамкахъ наемной зависимости. У ней были еще кое-какія деньжонки, и она отправилась въ Петербургъ, сказавши себѣ, что до тѣхъ поръ не пойдетъ опять въ гувернантки, пока не проѣстъ свой послѣдній грошъ. Она. разсчитывала также, живя на волѣ, давать уроки музыки и, быть можетъ, достать какую-нибудь литературную работу. Для нея дороже всего была воля, хотя она ею и не злоупотребляла. Ее не покидала способность сдерживать себя, когда она находила, что за такой-то предѣлъ заходить нельзя. Но въ Петербургѣ впервые стала посѣщать ее холостая хандра. Въ Москвѣ она привыкла жить въ кружкѣ молодыхъ людей и женщинъ; тамъ было привольнѣе и уютнѣе, не чувствовалось заброшенности, какую она тотчасъ же зазнала въ Петербургѣ. По журналамъ и устнымъ толкамъ она воображала, что въ Петербургѣ продолжается вся та же жизнь въ кружкахъ; а нашла усталость и мертвенность, съ трудомъ отыскала два, три знакомства, которыя успѣли наскучить ей въ двѣ-три недѣли, и еще съ большимъ трудомъ добилась музыкальныхъ уроковъ за ничтожную плату.

Она жила, разумѣется, какъ бобыль, въ меблированныхъ комнатахъ, и одиночество начало давить ее съ каждымъ днемъ все больше и больше. Какъ только начался петербургскій сезонъ, Зинаида Алексѣевна бросилась въ театры, на публичныя лекціи, потомъ въ клубы. Изъ театровъ привлекалъ ее исключительно Михайловскій. Въ клубахъ у ней было слишкомъ мало знакомыхъ, да и все смотрѣло такимъ убиваньемъ времени, что, вмѣсто удовольствія, она выносила оттуда одну скуку…

Поѣхала она и въ маскарадъ. Живя въ Москвѣ, она частенько съ молодыми людьми, изъ знакомыхъ ей кружковъ, болтала и хохотала съ ними, ѣздила даже ужинать; все это не заходило за предѣлы шалости. Никто изъ московскихъ не вскружилъ ей головки, хотя всѣ безъ исключенія ухаживали за ней. Попавши въ Петербургъ, въ маскарадъ купеческаго клуба, она была охвачена совсѣмъ инымъ воздухомъ. Въ ней проснулись инстинкты молодой женщины, которая не можетъ уже жить дѣвочкой. Въ одной изъ гостиныхъ заговорила она съ Малявскпмъ, который самъ обратился къ ней съ какою-то рѣзкостью. Она обидѣлась. Онъ оборвалъ ее; но его нахальный тонъ заинтересовалъ ее и она проболтала съ нимъ до двухъ часовъ. Принявши его, сразу, за пошлаго петербуржца, она увидала черезъ десять минутъ, что онъ очень неглупъ, начитанъ, боекъ и зубастъ. Въ особенности заняло ее то, что онъ не пустился въ извиненія, какъ только увидалъ, что имѣетъ дѣло съ порядочной женщиной, а сталъ продолжать рѣзкій разговоръ съ оттѣнкомъ такого реализма, который дѣвушку долженъ былъ бы коробить. Этотъ реализмъ и коробилъ Зинаиду Алексѣевну, но вмѣстѣ съ тѣмъ представлялъ собою нѣчто новое, неизвѣданное. Малявскій долго говорилъ ей на ту тему, что петербургскія женщины вообще не умѣютъ жить, что онѣ только киснутъ и вдаются въ глупое и тоскливое лицемѣріе, что, являясь въ маскарады, цѣль которыхъ — любовныя интриги, онѣ ведутъ скучнѣйшіе разговоры о литературѣ или о чувствахъ, тогда какъ имъ бы слѣдовало наслаждаться, что не мѣшаетъ, какъ объяснялъ Малявскій, работать, коли имѣется на то умъ, талантъ и энергія.

Зинаида Алексѣевна слушала и внутренно соглашалась съ маскараднымъ незнакомцемъ. Онъ ее настолько заинтересовалъ, что она обѣщала ему пріѣхать въ слѣдующій маскарадъ. Малявскій подтянулъ себя, показался еще умнѣе, говорилъ также рѣзко, но вкрадчиво. Маска заинтриговала его. Губки, зубы и подбородокъ Зинаиды Алексѣевны сдѣлали свое. Къ концу втораго маскараднаго разговора, Малявскій принялъ болѣе добродушный тонъ, назвалъ себя и сказалъ маскѣ, что если она желаетъ продолжать мистификацію до безконечности, онъ уклонится…

На третій маскарадъ онъ не пріѣхалъ. Зинаида Алексѣевна искала его и даже всплакнула. На четвертый она сама его пригласила запиской, узнавши его адресъ въ адресномъ столѣ. Малявскій явился и велъ себя гораздо проще и пріятнѣе; былъ, видимо, польщенъ запиской, занималъ маску разнообразной болтовней, и вдругъ, часу во второмъ, безъ всякихъ прелименарій, предложилъ поѣхать ужинать.

Зинаида Алексѣевна, долго не думая, согласилась. Она не боялась за себя. Въ ресторанѣ она сняла маску и только-что ея красота начала дѣйствовать на инстинкты Малявскаго, она очень смѣло осадила его, сказавъ, что свобода, которой она пользуется, позволяетъ ей дѣлать что угодно, но если онъ станетъ ее третировать, какъ кокотку, онъ ея больше не увидитъ. Малявскій догадался, что предъ нимъ дѣвушка. Онъ взялъ пріятельскій тонъ и сталъ доказывать, что такъ или иначе имъ нельзя не сойдтись, хотя-бы въ формѣ американскаго «flirt’a». Зинаида Алексѣевна смѣялась и въ принципѣ отъ «flirt’a> не отказывалась. Чрезъ двѣ недѣли они уже такъ сблизились, что Малявскій говорилъ ей съ глазу на глазъ «ты» и старался прибрать къ рукамъ.

Зинаида Алексѣевна вовсе не увлекалась имъ, но онъ былъ гораздо, старше ея въ житейскомъ смыслѣ и въ немъ оца видѣла ту энергичность, которой не доставало всѣмъ знакомымъ ей мужчинамъ. Въ Малявскомъ она распознавала дѣльца, человѣка, способнаго проложить себѣ дорогу, играть роль, пользоваться жизнью, не теряя времени на безполезное недовольство и безцѣльные разговоры… Сердцемъ она ему еще не отдалась, когда характеръ ихъ отношеній сдѣлался уже самымъ близкимъ и американскій flirt уже начался. Малявскій сталъ добиваться большаго, но Зинаида Алексѣевна сдерживала его порывы.

Спектакль кончился. Изъ креселъ, съ бряцаньемъ палашей и звяканьемъ шпоръ, побѣжали молодые офицеры, точно спѣша на пожаръ. Въ сѣняхъ при хлопаньи дверей стоялъ гулъ отъ отрывочныхъ фразъ съ напускными интонаціями французскаго языка. Дамы, укутанныя въ шубки съ опушкой изъ тибетскаго барана, стояли въ нетерпѣливыхъ позахъ, поглядывая въ сторону подъѣзда. Лицеисты и правовѣды въ треуголкахъ шныряли между группами. Грузно спускался Саламатовъ позади своей Надины, въ легкой ваточной шинели съ бобрами. Лицо у него было сонное и хмурое. Видно было, что онъ страшно проскучалъ въ ложѣ и даже, по всей вѣроятности, вздремнулъ.

На лѣсенкѣ, ведущей изъ креселъ въ сѣни, его остановилъ сзади Малявскій въ коротенькомъ пальто съ куньимъ воротникомъ.

— На два слова, — шепнулъ онъ ему.

Саламатовъ обернулся и отвелъ его къ лампѣ.

— Что такое? — нѣсколько даже тревожно спросилъ онъ.

— Ипполитъ Иванычъ проситъ къ Огюсту.

— Съ женскимъ?

— Съ женскимъ. А вы развѣ одни явитесь?

— И холостой.

— Boris! — раздалось изъ дверей въ сѣни.

— Жена зоветъ. И явлюсь черезъ полчаса.

— Въ красную комнату.

— Bon!

Саламатовъ скатился шаромъ въ сѣни и заботливо сталъ закутывать жену; Малявскій взялъ другимъ ходомъ, чтобы не идти мимо ихъ. Въ темномъ углу сѣней, у послѣдней вѣшалки, его ждала женская фигура, въ салопѣ съ капюшономъ, закутанная плотно въ платокъ.

— Ѣдемъ, — сказалъ онъ ей громко.

Они вышли молча на улицу и молча-же прошли тротуаромъ до угла Итальянской.

— Извощикъ! — крикнулъ Малявскііі: — на Мойку, двугривенный.

— Погодите, — остановила его Зинаида Алексѣевна.

— Что еще?

— Право, мнѣ не хочется…

— Ну, ужь это просто капризы. Извольте садиться.

Онъ взялъ ее за руку, отстегнулъ полость саней и почти насильно посадилъ ее. Она повиновалась; но внутренно ей было почти пріятно, что съ ней такъ обращались. Если ей что нравилось въ Малявскомъ, такъ это именно его рѣзкость.

— Я васъ познакомлю, — заговорилъ Малявскііі, когда сани тронулись: — съ двумя занимательными петербуржцами. Вы до сихъ поръ прохлаждались все съ мелюзгой, со студентами, нимало не интересными; тутъ вы увидите настоящихъ людей дѣла.

— Но какъ они на меня посмотрятъ?

— Ахъ, Боже мои, да скажите на милость, зачѣмъ вы себя выдаете за самостоятельную особу? Вы хуже всякой уѣздной барышни.

— Я хочу жить, но не опошливать своихъ впечатлѣній.

— Все это фразы, выписанныя изъ книжекъ. Хотите жить, такъ и берите жизнь такъ, какъ она представляется вамъ. Противно сдѣлается, удалитесь въ дебри… Однако, какъ стало разбирать, разговаривать неудобно.

Онъ поднялъ воротникъ пальто и уткнулъ носъ въ cache-nez.

Зинаиду Алексѣевну это не разсердило. Ей хотѣлось взглянуть на людей, которыхъ Малявскій рекомендовалъ такъ сочувственно. Никакихъ сюпризовъ она не боялась: въ ней жила напускная смѣлость дѣвушки, уберегшей себя отъ послѣдняго, роковаго шага.

Сани ползли по-черепашыі, а ночь стояла лунная. Первый снѣгъ только-что окрѣпъ и слегка взвизгивалъ подъ полозьями. Зинаида Алексѣевна взглядывала на широкую скатерть Невскаго и на линію газовыхъ рожковъ. Ее подмывало куда-нибудь улетѣть, подальше отъ Петербурга, гдѣ жизнь не будетъ такъ разорвана на кусочки, гдѣ не нужно будетъ чего-то все искать и убѣждаться ежесекундно, что это все не то…

— Какъ-бы хорошо было на тройкѣ! — вырвалось у ней.

— На тройкѣ? — отозвался Малявскій, не поднимая головы.

— Да!

— Послѣ ужина, извольте. Прокатиться можно къ Дороту.

— Куда?

— Къ Дороту: такое есть убѣжище за Нарвской заставой. Никогда не бывали?

— Нѣтъ.

— Зимній садъ тамъ. Вотъ послѣ ужина и двинемся чай пить или шампанею, глядя по разсмотрѣнію.

— Все пить…

— Да вѣдь вы хотѣли шампанеи?

— Вино — забвеніе.

— Ну, нельзя-ли безъ поззіп. Стой, дуракъ, куда тебя несетъ?!

Съ этимъ окрикомъ Малявскій высадилъ Зинаиду Алексѣевну на подъѣздъ Огюста.

III.

Во второй разъ попадала Зинаида Алексѣевна въресто-ранъ на холостой ужинъ. Ей было нѣсколько зазорно, хотя она и сознавала, что, разъ пожелавши «изучать Петербургъ», бы. ю-бы не логично проявлять особую щепетильность. Она прошла вслѣдъ за Малявскимъ наверхъ, кинувши бѣглый взглядъ на нижнее помѣщеніе, откуда изъ корридора выставились двѣ круглыхъ татарскихъ головы. Особый, душный воздухъ, смѣсь кухонныхъ испареній съ пылью и запахомъ газа, охватилъ ее, и кровъ сеіічасъ-же бросилась въ лицо.

— Воротилинъ здѣсь? — крикнулъ Малявскій татарину, когда они поднялись въ верхній корридоръ.

— Здѣсь, — отвѣтилъ татаринъ.

— Въ красной комнатѣ?

— Да-съ, пожалуйте..

— Вы раздѣньтесь тамъ! — кинулъ Малявскій Зинаидѣ Алексѣевнѣ и съ шумомъ вошелъ въ красную комнату.

Въ лѣвомъ углу, на диванѣ, около стола, гдѣ татары суетились и уставляли закуску, помѣщался Ипполитъ Ивановичъ и полулежа курилъ сигару. Больше въ комнатѣ никого не было. И Малявскій, и Зинаида Алексѣевна въ одно время оглядѣлись и по лицамъ ихъ промелькнули совершенно противоположныя выраженія: онъ сдѣлалъ недовольную гримасу, опа почти улыбнулась.

— Вы одни? — вскричалъ Малявскій, обращаясь къ Воротилину.

Тотъ всталъ и поклонился въ сторону Зинаиды Алексѣевны.

— Одинъ! увы и ахъ!

— Да какъ-же это?

— Да такъ-же: обѣщала адать, а уѣхала съ какими-то кавалергардами.

— Экой вы плохой! ну, вы-бы къ другой какой заѣхали…

— Я ужь очень взбѣсился.

— Что-же вы не раздѣваетесь, — обратился Малявскій къ Зинаидѣ Алексѣевнѣ: — вамъ такъ жарко будетъ.

Она, довольно-таки сконфуженная, начала развязывать свой платокъ.

— Позвольте мнѣ помочь вамъ, — разлетѣлся Воротилинъ и началъ развязывать ей узелъ. — Иларіонъ Семенычъ, представьте меня.

— Сейчасъ, сейчасъ, дайте срокъ, я еще не успѣлъ снять пальто! Человѣкъ! Возьми!

Татаринъ стащилъ съ него пальто.

— Ну-съ, надо васъ перезнакомить: Ипполитъ Ивановичъ Воротилинъ, Зинаида Алексѣевна Тимоѳеева, желающая изучать петербургскую жизнь во всѣхъ ея фазисахъ и проявленіяхъ. Зинаида Алексѣевна будетъ единственная дама на нашемъ ужинѣ. Я хотѣлъ ей показать и женскій полъ, да вы, Ипполитъ Иванычъ, сплоховали! Пожалуйста, ие стѣсняйтесь, Зинаида Алексѣевна, а то вы насъ заморозите. Вотъ закуска. Не хотите-ли немножко водочки?

— Не желаю, — отвѣтила все еще сконфуженная Зинаида Алексѣевна.

— Напрасно, четверть рюмочки куда ни безполезно, особенно въ началѣ зимы, когда надо съизнова привыкать къ холоду.

— Не желаю, — повторила Зинаида Алексѣевна и отошла къ зеркалу поправить волосы.

— Кто такая? — спросилъ Воротилинъ на ухо Ма-лявскаго.

— Дочь бѣдныхъ, но честныхъ…

— Препикантная особа.

— Еще-бы!

— Обработали, злодѣй!

— Не совсѣмъ еще.

— Неужели насчетъ платонизма?

— Середка на половинкѣ.

— Ну, ужь это, батенька, больно швахъ…

— Попробуйте, добейтесь….

И Малявскій, самодовольно усмѣхнувшись, налилъ себѣ померанцевой горькой, проглотилъ, поморщился и сталъ закусывать какой-то маринованной рыбой.

— А вы позволяете пробовать? — спросилъ Воротилинъ, нагибаясь надъ столомъ.

— Пріударьте, — кивнулъ Малявскій, прожовывая закуску съ непріятнымъ причмокиваньемъ.

Зинаида Алексѣевна стояла у зеркала и, оправляя свою прическу, думала:

«Однако, я себя глупо веду. Ужь если я согласилась пріѣхать сюда, такъ надо держать себя посмѣлѣе. Ко мнѣ ничего не пристанетъ. Посмотрю я, что за народы — интимные пріятели Иларіона Семеныча? Они, можетъ быть, и занимательны. Этотъ Воротилинъ похожъ на откормленнаго швейцара, гдѣ-нибудь на Англійской набережной. Должно быть, пзъ адвокатовъ. Женщинъ не будетъ, видно. А и на нихъ было-бы ново посмотрѣть».

— Пожалуйте къ закускѣ, — крикнулъ ей Малявскій. — Если водочки не желаете, такъ закуской, по крайности, закусите.

— Закуской закушу, — отвѣтила она ему въ тонъ и подошла къ столу. — Вы кого-же ждете еще, господа?

— Самаго толстаго человѣка, какого вы когда-либо видали, — отозвался Воротилинъ: — знаменитаго Бориса Павловича Саламатова.

— А чѣмъ-же онъ знаменитъ? — освѣдомилась Зинаида Алексѣевна.

— Первый нашъ дѣлецъ во всемъ Петербургѣ, — объяснилъ Малявскій полушутливо — если это только васъ интересуетъ.

— А что-жь онъ дѣлаетъ?

— Все, — откликнулся Воротилинъ.

— Именно все, — повторилъ Малявскій. — Чѣмъ больше вглядываешься въ Бориса Пивловича, тѣмъ сильнѣе изумляешься его необычайнымъ, такъ-сказать, творческимъ талантамъ. Чего только этотъ человѣкъ не способенъ достать и сдѣлать, если захочетъ. Гомерическая натура! Не подходитъ она размѣрами подъ мизерный Петербургъ. Пить-ли начнетъ…

— Два ушата надо влить! — крикнулъ съ хохотомъ Воротилинъ.

— Есть-ли примется, — продолжалъ Малявскій: — цѣлаго быка уберетъ. Работать можетъ по сорока-восьми часовъ съ ряду, не разгибая спины…

— Ну, теперь-то врядъ-ли, — вставилъ Воротилинъ.

— Да и теперь еще можетъ. Вы представьте себѣ, Зинаида Алексѣевна, какія силы у этаго человѣка: проиграетъ онъ всю ночь напролетъ въ карты, ну, и притомъ, разумѣется, выпито бываетъ безъ мѣры, вернется домой въ восьмомъ часу утра, ему на голову ушатъ воды, и онъ тутъ-же становится къ конторкѣ и пишетъ проектъ какого-нибудь общества, который сторговалъ за двадцать, тридцать тысячъ рублей. И въ двѣнадцать часовъ — проектъ готовъ!.. Привозятъ ему двадцать тысячъ, онъ ихъ кладетъ въ карманъ, отдаетъ проектъ, и потомъ ѣдетъ по службѣ, какъ встрепанный, а вечеромъ начинается та-же исторія.

— Неужели за три часа работы можно получить двадцать тысячъ? — изумленно спросила Зинаида Алексѣевна.

— Такимъ людямъ, какъ Саламатовъ, можно, — подтвердилъ многозначительно Малявскій. — Даромъ не будутъ платить. Видите-ли, сударыня моя. на свѣтѣ за то только и даютъ большія деньги, что можетъ быть сейчасъ приведено въ исполненіе, а Борисъ Павловичъ какъ-разъ и съѣлъ собаку на фабрикованіи такихъ прожетковъ, къ которымъ-бы никакія чины и власти никоимъ образомъ не придрались, иголочки-бы не подточили; а между строками можно было-бы въ оныхъ прожектахъ читать все, что угодно, и на основаніи разныхъ пунктовъ позволить себѣ то, чего въ уставѣ совсѣмъ и не значится…

— Полноте, Иларіонъ Семенычъ? — вскричалъ Воротилинъ, останавливая Малявскаго: — вашей знакомой вовсе не весело слушать такія подробности о свѣтилѣ петербургскаго спекуляторскаго міра…

— Напротивъ, — отозвалась Зинаида Алексѣевна: — меня люди только и интересуютъ, когда они что-нибудь значатъ. Вы ждете вашего пріятеля; когда онъ войдетъ въ эту комнату, я ужь буду знать, что это за личность… Вы вѣдь навѣрно адвокатъ? — обратилась она вдругъ къ Воротилину.

— А какъ вы это отгадали? — спросилъ Ипполитъ Ивановичъ и воспомнилъ при этомъ сцену у Загариной когда Лиза спрашивала его, «авокатъ» онъ или нѣтъ.

— У васъ такое лицо типическое.

— Ха, ха, ха! — разразился Малявскій. — Это васъ баки выдаютъ, Ипполитъ Ивановичъ: самаго адвокатскаго покроя.

— Будто-бы? — спросилъ Воротилинъ и взялся рукой за конецъ лѣваго бакенбарда.

— Именно такъ, — весело заговорила Зинаида Алексеѣвна, съ которой спала уже неловкость. — У васъ самая адвокатская наружность…

«Ну, и эта тоже, — подумалъ Ипполитъ Ивановичъ, — и поди сейчасъ начнетъ допрашивать, по какимъ я дѣламъ и какихъ я держусь цивическихъ принциповъ?»

— Зинаида Алексѣевна, — перервалъ Малявскій: — бѣдовая, когда она расходится, предупреждаю васъ, Ипполитъ Ивановичъ.

— Вы больше вдовъ и сиротъ защищаете? — спросила Зинаида Алексѣевна, обращаясь къ Воротилину.

«Такъ и есть! — вскричалъ онъ про себя: —добралась и до вдовъ и сиротъ».

— Нѣтъ-съ, — сказалъ онъ громко: — я такими чувствительностями не занимаюсь. Н по гражданскимъ дѣламъ. Но, Боже мои! зачѣмъ это мы все о дѣлахъ? Да и ужинъ еще не заказанъ. Иларіонъ Семенычъ, будетъ-ли Саламатовъ?

— Обѣщалъ, непремѣнно будетъ.

— Мнѣ ѣсть ужасно хочется. Нельзя-же все закуской пробавляться. Пора и за столъ; но никто еще ничего не заказывалъ. Вамъ что угодно? — спросилъ онъ Зинаиду Алексѣевну.

— Мнѣ все равно…

— Да подождемъ Саламатова! — крикнулъ Малявскій — онъ долженъ сейчасъ быть.

— По крайней мѣрѣ распорядимся насчетъ винъ. Ваша знакомая какое пьетъ шампанское?

— Къ сожалѣнію, очень мало еще пьетъ, — отозвался Малявскій: — надо заказать полдюжины монополя. Слышишь? — обратился онъ къ татарину, накрывавшему на столъ: — мы будемъ пить монополь.

Воротилину становилось неловко. Его стѣсняла эта дѣвушка, съ которой селадонской тонъ не удавался, а серьезный велъ къ такимъ вопросамъ, на которые Ипполитъ Ивановичъ не могъ-бы отвѣчать категорически.

— Какъ это жаль! — вскричалъ онъ: — что при Борисѣ Павловичѣ не будетъ Авдотьи Степановны; она такая веселая баба, стоитъ двухъ француженокъ.

— Кто эго Авдотья Степановна? — полюбопытствовала Зинаида Алексѣевна.

— Вы не слыхали про madame Бѣлаго! — спросилъ Воротилинъ.

— Никогда.

— Это одна изъ самыхъ видныхъ женщинъ петербургскаго деми-монда.

— Деми-монда? — повторила Зинаида Алексѣевна. — Вотъ какъ!

— А вамъ хотѣлось развѣ принцессъ? — оборвалъ ее Малявскій.

— Нисколько. Вѣдь вы знаете, что я согласилась ѣхать сюда безъ всякихъ условій.

— Да вы, — обратился Малявскій къ Воротилину: — я думаю, рады-радешеньки, что Авдотья Степановна обрѣтается теперь во вдовствѣ.

— На такое злорадство я неспособенъ.

— Полноте, я вѣдь знаю, что вы давнымъ-давно питаете къ ней жалость…

— Жалость? ха, ха, ха!:.

— Ну да, только она васъ все въ черномъ тѣлѣ держала. А теперь открытое поле для всякихъ наступательныхъ дѣйствій. Такъ и слѣдуетъ по законамъ общественной іерархіи: сначала такіе денежные дѣльцы, какъ Борисъ Павловичъ, а потомъ такіе адвокаты, какъ Ипполитъ Ивановичъ!…

Ипполиту Ивановичу и это не совсѣмъ понравилось.

— Право, давайте ужинать! — вскричалъ онъ. — Ждать больше нечего!.

Въ корридорѣ раздался зычный голосъ.

— Да вотъ и его превосходительство, — объявилъ Малявскій, обертываясь къ двери: — навѣрно онъ.

— Они-съ, — доложилъ татаринъ осклабясь.

Борисъ Павловичъ былъ у Огюста какъ въ своемъ собственномъ домѣ; каждый татаринъ питалъ къ нему необычайное уваженіе, и всѣ они служили ему съ лихорадочнымъ рвеніемъ.

— Пожалуйте! — крикнулъ Малявскій.

Зинаида Алексѣевна тоже обернулась къ двери, чтобы увидать «свѣтило».

IV.

«Свѣтило» показалось ей гиппопотамомъ. Впереди всего виднѣлось брюхо. Когда татаринъ снялъ съ Саламатова шинель и онъ остался во фракѣ съ широко вырѣзанною грудью, Зинаида Алексѣевна оглядѣла его съ ногъ до головы бѣглымъ взглядомъ и сказала про себя:

«Что и говорить — крупенъ!»

Умные глазки Саламатова заиграли при видѣ хорошенькой женщины. Онъ улыбнулся и переминаясь отвѣсилъ ей поклонъ.

— Всѣ въ сборѣ? — громко спросилъ онъ.

— Всѣ, — отвѣтилъ Воротилинъ.

— А остальныя дамы?

— Остальныхъ нѣтъ, — вставилъ Малввскій. — Мы думали, что вы привезете,

— Кого-же мнѣ? Я теперь холостъ.

Саламатовъ опять улыбнулся и, ни къ кому особенно не обращаясь, сказалъ:

— Представьте меня.

— Борисъ Павловичъ Саламатовъ, — отрекомендовалъ его Малявскій Зинаидѣ Алексѣевнѣ, но ея не назвалъ.

— Я васъ уже знаю, — заговорила Зинаида Алексѣевна, весело подавая ему руку: — мы объ васъ только-что толковали, и я вамъ откровенно скажу: ваша личность меня заинтересовала.

— Много польщенъ, — отозвался Саламатовъ, подходя къ закускѣ: — но боюсь, что эти господа успѣли отдѣлать меня по пріятельски.

— Напротивъ, — возразила Зинаида Алексѣевна: — они васъ выставили какпмъ-то универсальнымъ геніемъ.

— Ну, признаюсь, это медвѣжья услуга. Господа, ужинъ еще не заказанъ?

— Васъ дожидались, — откликнулся Малявскій, который при Саламатовѣ значительно измѣнилъ тонъ, что не ускользнуло отъ Зинаиды Алексѣевны.

— Что-же терять время! Сыны степей! — крикнулъ Саламатовъ двумъ татарамъ, которые смотрѣли ему въ въ глаза: —живо ужинъ! Только, пожалуйста, не вашу будничную стряпню: саладъ-ерши да лангетъ де-бефъ.

— Что прикажете? — отвѣчали татары хоромъ.

— Позвать хозяина.

Явился хозяинъ. Саламатовъ заказалъ ему ужинъ обстоятельно. Сервированъ онъ былъ съ необыкновенной быстротой. Зинаида Алексѣевна сѣла рядомъ съ Саламатовымъ. Онъ тотчасъ-же смекнулъ, что это не русская кокотка, и заговарилъ съ ней игривымъ, но приличнымъ тономъ.

— Правда-ли — спросила она его: — что вы за одинъ какой-нибудь проектъ получаете по двадцати тысячъ и болѣе?

— Правда, — отвѣчалъ Саламатовъ, шутовски опустивъ глаза.

— Да куда-же вы дѣваете такія деньги?

— Куда? — перепросилъ Саламатовъ и, подмигнувъ правымъ глазомъ, выговорилъ со вздохомъ — мнози страсти мя борятъ.

— Страсти, какія-же? — допрашивала Зинаида Алексѣевна.

— Имя-же имъ легіонъ… Вотъ, начиная съ чревоугодья.

— Съ чего?

Она расхохоталась.

— Съ чревоугодья. Вѣдь вы оглядите-ка меня хорошенько, сколько въ меня можно вмѣстить съѣстнаго и влить всякихъ напитковъ.

— Да! — наивно согласилась Зинаида Алексѣевна.

— Вотъ валъ первая страсть и какая! Удовлетворить моимъ аппетитамъ, дѣло нелегкое. Но я не только самъ много ѣмъ и пью, я люблю, чтобъ и всѣ около меня много ѣли и пили!

— Что-жь, вы всѣхъ спаиваете, что-ли? — спросила Зинаида Алексѣевна.

— Зачѣмъ спаивать? Люблю въ особенности подпоить, при случаѣ, хорошенькую женщину…

— А вторая страсть? — продолжала допрашивать Зинаида Алексѣевна.

— Вторая страсть зеленый столъ.

— Будто вы картежникъ?

— Водится грѣшокъ, и ужь вы по моей фигурѣ видите, какихъ онъ размѣровъ. Теперь вы не станете спрашивать больше, куда у меня деньги идутъ.

— А третья страсть?

— Третья… это вопросъ щекотливаго свойства…

Воротилинъ и Малявскій разразились громкимъ смѣхомъ: и въ самомъ дѣлѣ Саламатовъ состроилъ пресмѣшную гримасу… Они чувствовали оба, что Борисъ Павловичъ въ ударѣ и будетъ гораздо удачнѣе ихъ занимать Зинаиду Алексѣевну. А Саламатовъ положительно занималъ ее. Она видѣла, что онъ дурачится и нимало не стѣсняется говорить съ нею на распашку о своихъ страстяхъ и инстинктахъ. Въ этомъ было много генеральства, которое она хорошо понимала; по она, въ то-же время, чувствовала, на сколько личность Саламатова крупнѣе личности Малявскаго. Еіі было весело.

— Какая-же третья страсть? — спросила она, наклоняясь къ нему.

— Женскій полъ, — прошепталъ онъ ей на ухо, съ такой комической интонаціей, что она опять расхохоталась.

— Которая страсть дороже?

— Всѣ три не дешевы! — громко вздохнулъ Саламатовъ и приказалъ подать «жидкаго», что на его жаргонѣ обозначало шампанское.

— И вы имъ каждый день предаетесь?

— Да, почитай, что каждый.

— Когда-же вы успѣваете дѣло дѣлать и загребать куши?

— Въ этомъ-то и состоитъ искусство, — вмѣшался Воротилинъ. — Корпятъ люди заурядные, темные труженики; а люди съ талантомъ только прикладываются къ дѣламъ, и живутъ полной жизнью. Вотъ къ такимъ-то талантамъ и принадлежитъ Борисъ Павловичъ.

Фраза вышла плоской и натянутой и подъ ней Зинаида Алексѣевна учуяла зависть. Воротилинъ съ его лакейскими бакенбардами показался ей противнымъ донельзя.

— Никакихъ у меня особенныхъ талантовъ нѣтъ, — заговорилъ Саламатовъ: — а есть простая смекалка. Вольно-же людямъ быть такими безграмотными, что всякій мало-мальски грамотный человѣкъ дѣлается для нихъ статьей первой необходимости. Вѣдь вы знаете, — обратился онъ къ Зинаидѣ Алексѣевнѣ: — въ деревнѣ заведется какой-нибудь отставной солдатъ, унтеръ или писарь изъ бывшихъ дворовыхъ; онъ только одинъ и можетъ кара-кульки ставить. Ну, и ходятъ къ нему бабы письма писать къ мужьямъ и сыновьямъ: «тетушка Арина кланяется, дядюшка Нароенъ желаетъ всякаго благополучія; а мое благословеніе по гробъ жизни, на вѣки нерушимо». Вотъ я такой унтеръ или земскій. Больше во мнѣ никакихъ талантовъ не имѣется. А изобрѣтательность является отъ моихъ инстинктовъ: мнѣ всего нужно много — и ѣды, и питья, и азартной игры, и… женскаго пола. Вотъ, смотрите, у меня какая шея: въ полвершка съ небольшимъ

Стало, мнѣ маѳусаилова вѣка не прожить. То, что другому хватитъ на тридцать лѣтъ, то мнѣ надо заработать и просадить въ какихъ-нибудь десять… Сгущеніе производительныхъ силъ совершается во мнѣ, но опять-таки не сверхъестественныхъ какихъ-нибудь, а простои грамотности…

— Униженіе паче гордости, — остановилъ его съ кислой усмѣшкой Малявскій. — Всѣ-бы желали имѣть вашу простую грамотность.

— Дайте срокъ, любезнѣйшій Иларіонъ Семенычъ, вы ее будете имѣть, только не слишкомъ усердствуйте, батюшка; выжидайте минуту, завязывайте личныя знакомства; учености у насъ совсѣмъ не надо. Надо только одно, чтобы васъ безграмотный людъ облюбовалъ и считалъ немного своего поля ягодой. Какъ это сдѣлано, ну и потекутъ рѣки медовыя въ кисельныхъ берегахъ… Ай-да Огюстъ! — перебилъ себя Борисъ Павловичъ, отправляя въ горло огромный кусокъ. — Экая богатая ше-врель! И соусъ на славу! Что вы ничего не кушаете? — обратился онъ къ Зинаидѣ Алексѣевнѣ: —еще кусочекъ, вотъ хоть маленькій… И не пьете ничего! Со мной такъ ужинать нельзя.

— Да я васъ все слушаю.

— Зинаида Алексѣевна, — вмѣшался Малявскій: — всѣхъ насъ перехитрить хочетъ, вмѣстѣ съ вами, Борисъ Павловичъ; у ней наклонности къ сочинительству, безстрастному наблюденію.

— Отчего-же безстрастному? — рѣзко отозвалась Зинаида Алексѣевна. — Я пользуюсь минутой. Борисъ Павловичъ, я этого не скрываю, очень занимательный для меня экземпляръ…

— Ха, ха, ха! — разразился Саламатовъ: — вы обо мнѣ изволите говорить, точно о звѣрѣ какомъ!

— Вовсе нѣтъ.

— Да право такъ! Но я пе обижаюсь.

— Вы мнѣ открываете цѣлый новый міръ, — продолжала Зинаида Алексѣевна: — о которомъ я не имѣла ни малѣйшаго понятія. Въ васъ я вижу самый, кажется, крупный экземпляръ!

— Да что это вы все бранитесь: экземпляръ да экземпляръ!

Саламатовъ пустился хохотать. Смѣхъ его заразительно дѣйствовалъ на молодую дѣвушку. Она выпила уже два бокала шампанскаго, щеки ея разгорѣлись. Къ концу ужина она совершенно овладѣла разговоромъ, и Малявскій, глядя на нее, началъ злиться. Онъ какъ ни старался присосаться къ ихъ шумной бесѣдѣ, все это выходило у него неловко, съ претензіей, скучно, зло или грубо. Воротилинъ, не отличавшійся остроуміемъ, по крайней мѣрѣ смѣялся и не натуживался говорить остроумно и значительно. Но и въ Воротилинѣ было что-то дѣланное. Для него этотъ ужинъ и болтовня съ женскимъ поломъ служили прелиминаріями къ обдѣлыванію дѣльца; но онъ видѣлъ, что Саламатову сильно начинаетъ нравиться Зинаида Алексѣевна и что дѣловаго разговора не заведешь. Одинъ только Саламатовъ жилъ.

Малявскій сѣлъ на диванъ, въ противоположномъ углу комнаты, и думалъ:

«Этакіе два подлеца! Вѣдь какъ ржутъ! А отчего? оттого, что куши загребаютъ. Неужели я глупѣе васъ, и безграмотнѣе, и наивнѣе? Отчего-же я не загребаю такихъ кушей? Неужели только по молодости? Коли такъ, дайте срокъ, я вамъ покажу, чего я могу добиться. И вы же, дураки, будете меня всячески толкать впередъ, да и теперь толкаете».

Нижняя губа его язвительно вытягивалась, и онъ злобно прищуривалъ глаза. Онъ остановилъ свой взглядъ на Саламатовѣ, который, развалившись въ креслѣ и совсѣмъ почти разстегнувъ жилетъ, гоготалъ.

«Что въ этомъ брюхѣ заключается? — спрашивалъ про себя Малявскій, глядя на Саламатова: — какія такія необыкновенныя способности? А въ одинъ день по тридцати тысячъ зашибаетъ. Именно, какъ онъ говоритъ: взялъ грамотностью среди моря ословъ и мелкихъ плутишекъ, которые не могутъ написать складно трехъ параграфовъ устава. — Ты теперь мнѣ отеческіе сов! ты подаешь, что я-де слишкомъ усердствую. Погоди, придетъ такая минута, когда твое тугонабитое чрево совсѣмъ тебя одолѣетъ. Тогда-то мы и покажемъ себя! А до тѣхъ поръ вливай въ свою глотку хоть по ушату шампанскаго!»

Малявскій злобно скривилъ ротъ и, подойдя къ столу, крикнулъ:

— Что-же, господа, намъ въ этой жарѣ киснуть? хватимъ, что-ли, къ Дороту!

— Не уйдетъ и Доротъ! — отозвался Саламатовъ, смотрѣвшій маслянными глазками иа Зинаиду Алексѣевну: — распорядитесь, любезнѣйшій Иларіонъ Семенычъ, на счетъ тройки и возьмите-ка вотъ стаканчикъ жиденькаго.

Малявскій взялъ стаканъ п, приказавши татарину привести тройку, сѣлъ опять въ уголъ, смотря на группу у стола.

«Бойкая можетъ выйти бабенка, — думалъ онъ, искривляя ротъ и глядя на Зинаиду Алексѣевну. — Вотъ она какъ Саламатова вопросными пунктами закидываетъ. Скромничала, не хотѣла ѣхать, а небось точно сыръ въ маслѣ катается».

Дѣвушки этой онъ совсѣмъ не любилъ. Онъ просто надѣялся сдѣлать ее своей «подругой», разсчитывая на ея натуру, петербургскую скуку и матеріальное стѣсненіе. Въ эту минуту, видя ее въ веселой болтовнѣ съ Саламатовымъ, онъ не испытывалъ ни малѣйшей ревности. Ему было только досадно, что онъ какъ-то стушевался и она точно забыла совсѣмъ о его присутствіи.

«А вѣдь это въ сущности парочка, — говорилъ онъ про себя, глядя на Зинаиду Алексѣевну: — генералъ способенъ сильно въ нее врѣзаться и дѣлать для нея всевозможныя безумства. Если она раскуситъ его, то можетъ прибрать его къ рукамъ почище Авдотьи Степановны. У этой умственной смѣлости больше, да и тоньше она по натурѣ. Какой-же еще лучше желать союзницы, какъ не такую мамзель? Она все пойметъ, когда уразумѣетъ суть земной юдоли. Только-бы посбить съ нея спѣсь но части высшихъ взглядовъ и благородства чувствъ. Да и кто ее знаетъ: можетъ взгляды и чувства хорошо развивать съ нашимъ братомъ, а какъ учуетъ капиталы во образѣ саламатовской утробы, такъ и припрячетъ ихъ для особыхъ оказій и будетъ лучше насъ, грѣшныхъ, обработывать свои дѣлишки.»

— Тройка готова! — доложилъ татаринъ.

Всѣ съ шумомъ встали. Зинаида Алексѣевна вся раскраснѣлась и даже глазки ея немножко посоловѣли. Воротилинъ приторно улыбался. Но Саламатовъ смотрѣлъ на всѣхъ, какъ встрепанный.

— Вы un diamant à dix facettes![10] — вскричалъ онъ, цѣлуя руку Зинаиды Алексѣевны, и засуетился, отыскивая ея вещи.

«Какъ-бы этотъ діамантъ не вошелъ тебѣ въ копѣйку», подумалъ Малявскій, застегивая пальто.

V.

Сѣли въ сани. Зинаида Алексѣевна помѣстилась рядомъ съ Саламатовымъ; Воротилинъ и Малявскій напротивъ, на передней лавочкѣ. Свѣжій вѣтерокъ пахнулъ въ лицо Зинаиды Алексѣевны, разгоряченное виномъ и душнымъ воздухомъ красной комнаты.

«А вѣдь этотъ Саламатовъ, — думала она — очень милый и забавный человѣкъ. Онъ, можетъ быть, порядочный плутъ, но куда же занимательнѣе своихъ адъютантовъ».

Она взглянула на сухопарую и непріятную фигуру Малявскаго и не могла воздержаться отъ насмѣшливой улыбки.

«Саламатовъ, — продолжала она, — называетъ Малявскаго: любезнѣйшій Иларіонъ Семенычъ и говоритъ съ нимъ отеческимъ тономъ. Тотъ кажется предъ нимъ такимъ мизернымъ. Да и что въ немъ есть, когда посмотришь на него со стороны? Онъ уменъ, видно, тогда только, когда останется съ вами съ глазу на глазъ. Мнѣ вотъ теперь очень весело, а ни разу не было весело такъ съ нимъ: значитъ, въ Саламатовѣ есть что-нибудь»…

— Пошелъ! — вдругъ вскрикнула Зинаида Алексѣевна.

— Вотъ вы какъ! — отозвался Малявскій. — Да вы, кажется, не на шутку собрались кутить!

— Vous êtes une femme de race! — проговорилъ, наклоняясь къ ней, Саламатовъ.

Тройка понеслась, подъѣзжая къ Нарвской заставѣ.

Воротилину было очень неловко на передней скамейкѣ, но онъ вообще былъ доволенъ ужиномъ, разсчитывая улучить минуту и воспользоваться настроеніемъ духа Саламатова, чтобы втянуть въ задуманное дѣльце. Его мысли тоже перешли къ Занаидѣ Алексѣовнѣ.

«Вотъ и преемница нашлась для Авдотьи Степановны, — разбиралъ онъ: — и, кажется, изъ нея выйдетъ золотая бабенка, добрый союзникъ въ походахъ противъ страстей Бориса Павловича. Изъ нея выработается отмѣнный дѣлецъ. Вотъ-бы теперь поддѣлаться къ Авдотьѣ Степановнѣ и сдѣлать ее ручной! Вѣдь не останется же она весталкой, и жадность у нея большая. Будетъ и на нашей улицѣ праздникъ. Познакомить-бы надо этихъ двухъ бабенокъ, бывшую метресу съ будущей, и вступить въ тріумвиратъ. Мессиръ Малявскій пожелаетъ, разумѣется, втереться; безъ него, пожалуй, не обойдешься. Надо и ему кинуть могарычъ. Онъ мнѣ нуженъ и для дѣла по наслѣдству…

Нить соображеній Ипполита Ивановича была прервана сильными толчками при поворотѣ; онъ чуть не выскочилъ изъ саней, хотя и былъ застегнутъ полостью.

— Славно! Ухъ! — крикнула Зинаида Алексѣевна.

— Ха, ха, ха! — разразился Саламатовъ.

Сани подкатили къ крыльцу. Опять татары высадили компанію, точно чутьемъ узнавъ, что «генералъ» Саламатовъ находится тутъ самолично. Борисъ Павловичъ заказалъ особую комнату и велѣлъ подать «жиденькаго». Зинаида Алексѣевна, увидавши зимній садъ, пожелала пройтись по иему. Тогда Саламатовъ перемѣнилъ приказаніе и «жиденькое» было принесено въ садъ, въ одну изъ бесѣдокъ.

Воротилинъ взялъ Малявскаго за руку и нарочно увлекъ съ собой въ залу, чтобы оставить Саламатова одного съ Зинаидой Алексѣевной въ бесѣдкѣ.

— Ахъ, какъ здѣсь славно! — заговорила Зинаида Алексѣевна, оглядываясь, во всѣ стороны. — Посмотрите, Борисъ Павловичъ, какъ отсюда видно вонъ въ ту бесѣдку, и свѣтъ какой выходитъ странный! Только сыро здѣсь немного…

— Согрѣемъ васъ; не хотите-ли ликеру?

— Вы что-же это меня спаиваете?

— Да вѣдь въ нашемъ климатѣ иначе нельзя.

— А куда-же эти господа ушли?

— Кто, Малявскій?

— Да, и тотъ, какъ его фамилья, я забыла?

— А вамъ скучно безъ Малявскаго? — спросилъ Саламатовъ, подсаживаясь къ ней поближе.

— Нѣтъ, теперь совсѣмъ не скучно.

— Признайтесь, что юный публицистъ таки-зацѣпилъ ваше сердечко?

— Ахъ, полноте, Борисъ Павловичъ, не говорите такимъ тономъ. Это къ вамъ вовсе нейдетъ. Вы точно нарочно хотите выказаться какъ можно банальнѣе; а вы нѣсколькими головами выше вашихъ, какъ я ихъ назвала про себя, адъютантовъ.

— Вы мнѣ нравоученіе хотите читать? — спросилъ Саламатовъ, слегка нахмурившись.

— Вовсе нѣтъ! Мнѣ хочется показать вамъ только, что я васъ понимаю.

— Вотъ за это дайте ручку. Я уже вамъ сказалъ, что вы une femme de race [11], съ вами пріятно потолковать. Наконецъ-то нарождается у насъ на Руси такая генерація женщинъ: умныхъ, бойкихъ, веселыхъ, безъ pruderie [12], желающихъ наслаждаться! Вѣдь я вамъ попросту скажу: отчего нашъ братъ, послѣ адской работы, пускается во вся тяжкія, безъ разбору, глотаетъ что попало, пьянствуетъ, просиживаетъ ночи напролетъ за зеленымъ столомъ, отчего? Оттого, что женщинъ нѣтъ!

— Вы, быть можетъ, и правы, — проговорила Зинаида Алексѣевна.

— Да какъ же не правъ! во мнѣ, коли вы захотите знать, два человѣка сидятъ. Вотъ это (в онъ указалъ на свой животъ) каждый видитъ; а мои лучшіе инстинкты, художественные, если я могу такъ выразиться, это все подъ спудомъ находится…

— Послушайте, — перебила Зинаида Алексѣевна: — вѣдь вы вашихъ адъютантовъ должны хорошо понимать?

Саламатовъ усмѣхнулся и громко перевелъ духъ.

— Какъ не понимать. Имъ всѣмъ мои денежные успѣхи поперекъ горла сидятъ. Но безъ такого народа намъ нельзя быть. Всѣ разница между ними и мной вотъ какая: я артистъ, я дѣйствую по вдохновенію, я никогда не знаю, что у меня выйдетъ путнаго изъ головы завтра; я просто живу и хочу жить; а жить такому человѣку, какъ я, очень дорого. Когда же мнѣ удается сдѣлать какой-нибудь дѣловой tour de force, это мнѣ доставляетъ артистическое удовольствіе. Они же непремѣнно думаютъ: какъ имъ выкарабкаться и попасть въ денежные люди. Ихъ жизнь постоянное разбереживанье себя, постоянный зудъ…

— А вамъ они нужны? — перебила опять Зинаида Алексѣевна.

— Конечно, нужны… Да ужь позвольте и васъ на откровенность вызвать… Вы возлагаете какія-нибудь надежды на Малявскаго?

— Вы думаете, что я въ него сильно влюблена?

— Однако, entre nous… я по-товарищески съ вами говорю; вы бы не пріѣхали съ нимъ ужинать, еслибъ…

— Еслибъ что?

— Ну, еслибъ не были съ нимъ болѣе или менѣе близки.

— Онъ меня заинтересовалъ и я съ нимъ сблизилась немножко… такъ… по-дѣвичьи.

Зинаида Алексѣевна выговорила это слово не конфузясь. Въ головѣ у ней начинало уже шумѣть.

— Не больше? — спросилъ шопотомъ Саламатовъ.

— Не больше, — твердо выговорила она.

— И вы имѣете на него серьезные виды?

— Виды? Нѣтъ! Онъ не глупъ, у него есть бойкость, онъ хорошо говоритъ, когда захочетъ.

— Онъ пойдетъ впередъ, — добавилъ Саламатовъ: — карьеру свою сдѣлаетъ.

— Да вы развѣ думаете, что меня человѣкъ можетъ увлечь только тѣмъ, что выкарабкается?

— А какъ же вы говорили за ужиномъ, что для васъ только и занимательны тѣ, кто покрупнѣе?

— Ну-да; но врядъ-ли Иларіонъ Семенычъ изъ очень крупныхъ. Онъ весь свой вѣкъ будетъ адъютантомъ. У него и наружность такая. Безъ васъ онъ какъ разглагольствовалъ, а явились вы, вотъ онъ и стушевался… А отчего? оттого, что вы просто живете, а онъ пыжится, кобенится, старается… оттого, что у него зудъ, какъ вы говорите…

И она разсмѣялась. Саламатовъ вторилъ ей, и ея рука незамѣтно очутилась въ его бѣлыхъ, пухлыхъ рукахъ. Его жаркое дыханіе, пропитанное винными испареніями, доходило до ея лица, но ей не дѣлалось противно… ей захотѣлось даже подурачиться съ этой тушей, заставить ее выдѣлывать какія-нибудь глупости.

— Да, вы занимательный экземпляръ, — заговорила она замедленнымъ голосомъ.

— Опять экземпляръ! И, право, обижусь!

— У меня это хвалебное слово! Экземпляръ, это больше, чѣмъ обыкновенный смертный.

— Занимательности одной мало…

— На первый разъ очень довольно, — игриво отвѣтила Зинаида Алексѣевна и вдругъ задумалась.

Ей представился Малявскій. Что-то похожее на симпатію всплыло въ ея сердцѣ, и она спросила себя: «что-же я это выдѣлываю?» но сейчасъ же улыбка явилась на ея яркихъ, насмѣшливыхъ губкахъ и мысль ея отлетѣла отъ Малявскаго, который въ эту минуту стоялъ съ Воротилинымъ наверху, на террасѣ, выходящей въ зимній садъ.

— Вы сильно втюрились въ эту мамзель? — спросилъ Ипполитъ Ивановичъ у него.

— Эхъ! всѣ онѣ на одинъ подборъ, — зѣвая отвѣчалъ онъ и потянулся: — такъ, заинтересовала меня немножко въ маскарадѣ, оттого, что болтать умѣетъ.

— А его превосходительство, кажется, сильно пріударилъ.

— Ну, да тутъ сразу не добьешься ничего.

— Это его только раззадоритъ.

— Ужь если такая дѣвица согласится заступить мѣсто Авдотьи Степановны, такъ она дастъ себя знать.

— И я такъ же смекаю… Только жаль, что оная мамзель отняла у насъ слишкомъ много времени сегодня. Вотъ француженки на это лучше: перепьются и начнутъ между собою ругаться, а тутъ можно вольнѣе дѣловые разговоры вести. Его превосходительство чувствуетъ себя въ малинѣ и навѣрно войдетъ въ наше дѣло.

— Это отчего?…

— Выторговать у васъ мамзель!

Малявскій хотѣлъ было сдѣлать негодующее движеніе, но воздержался.

— Товаръ этотъ не моя собственность…

— Ну, ужь вы, пожалуйста, не заговаривайте… Кто-жь этому повѣритъ?

— Не вѣрьте. Если его превосходительству удастся вкусить отъ древа познанія добра и зла, тѣмъ лучше для него.

— Да вы развѣ питаете къ этой дѣвицѣ большую жалость?

— Мало-ли ихъ по Петербургу шатается… Она меня немножко заинтересовала… болтать умѣетъ и умишко кое-какой есть; но уже бильно много претензій, ей надо чего-то необыкновеннаго.

— Вотъ она и подцѣпитъ необыкновеннаго дѣльца…

Малявскій поморщился.

— Знаете что, Ипполитъ Ивановичъ, — заговорилъ онъ: — мы слишкомъ ужь балуемъ генерала; онъ и въ самомъ дѣлѣ возмечтаетъ о себѣ богъ-знаетъ что!

Воротилинъ поглядѣлъ на него вопросительно.

— Право, — продолжалъ Малявскій: — мы ему гораздо болѣе нужны, чѣмъ онъ самъ воображаетъ, и надо ему это давать чувствовать. Вѣдь онъ становится плохъ: жиръ беретъ свое, чревоугодье и зеленый столъ одолѣваютъ. Онъ давеча дѣвицѣ о страстяхъ своихъ въ юмористической формѣ расписывалъ, а вѣдь страсти-то въ самомъ дѣлѣ гнетутъ его: вотъ такъ, наскокомъ, онъ послѣ пьянственной ночи и ушата воды еще способенъ написать проектъ устава, за которой безграмотное дурачье выложитъ ему двадцать, тридцать тысячъ, а на полемическую дѣятельность онъ неспособенъ; что-нибудь послѣдовательно провести и поддержать — еще менѣе. Тутъ ему не обойдтись безъ такихъ людей, какъ я, напримѣръ. А по части дѣлъ юридическихъ, которыя онъ тоже не желаетъ упускать изъ рукъ, люди, какъ вы, ему въ той же точно мѣрѣ нужны… Для меня такой фактъ, какъ напримѣръ, отставка, прописанная ему Авдотьей Степановной, весьма и весьма знаменателенъ. Повѣрьте, эта баба чутьемъ своимъ разнюхала, что генералъ Саламатовъ долго не продержится на теперешней высотѣ. Вотъ она и освободила себя отъ его покровительства.

— Просто, другой кто-нибудь отбилъ.

— Ошибаетесь, никто не отбивалъ. Я это доподлинно знаю. Она теперь живетъ одна.

— Ну, надоѣлъ.

— Нѣтъ, это все не то. Не надоѣлъ, а чутьемъ распознала, что Саламатовъ не можетъ уже производить свои гигантскіе tours de force! Вѣдь для каждаго поколѣнія свой періодъ долженъ быть. Было ихъ десятилѣтіе, теперь наше десятилѣтіе наступаетъ.

— Да многимъ-ли онъ старше меня? Этакъ вы будете доказывать, что и мое десятилѣтіе прошло, а я, любезнѣйшій Иларіонъ Семенычъ, вовсе не отказываюсь отъ того куска пирога, какой мнѣ можно ухватить зубами!

— Вы особь статья. Ваше дѣло вновѣ. Вы теперь только расправляете крылья; да опять же вы моложе Саламатова, если не лѣтами, то всѣмъ складомъ. Ваша органическая машина другимъ образомъ сколочена, и вы гораздо больше бережете ее, чѣмъ онъ…

— Поглядите-ка, — перебилъ Малявскаго Воротилинъ: — отсюда какъ отлично видно. Борисъ Павловичъ, кажется, совсѣмъ растаялъ. Такъ и заслонилъ своей тушей фигурку вашей дѣвицы.

Дѣйствительно, съ того мѣста, гдѣ они стояли, видно было Саламатова въ полоборота. Правую руку онъ положилъ на спинку дивана, и изъ-подъ этой руки поднималась головка Зинаиды Алексѣевны.

— А вѣдь онъ ее чмокнетъ! — вскричалъ Воротилинъ.

— Нѣтъ, не чмокнетъ, — почти съ сердцемъ отвѣтилъ Малявскій.

— Чмокнетъ, непремѣнно чмокнетъ!

И Воротилинъ, нагнувшись надъ перилами, захохоталъ. Его смѣхъ раздражалъ Малявскаго настолько, что онъ отвернулся въ другую сторону и что-то замурлыкалъ подъ носъ. Малявскому сдѣлалось наконецъ противно. Онъ не могъ не сознаться, что во весь этотъ вечеръ поведеніе его болѣе, чѣмъ странно. Онъ началъ также побаиваться, что Зинаида Алексѣевна ускользнетъ отъ него. Любви не жило въ немъ, но самолюбіе не позволяло допустить, чтобы въ одинъ вечеръ то обаяніе, какое онъ имѣлъ въ ея глазахъ, совершенно испарилось.

«Вотъ онѣ, новыя-то дѣвушки, — злился онъ про себя, закусывая нижнюю губу. — Какъ только учуяла капиталы, такъ и начала прибирать къ рукамъ первое попавшееся ожирѣлое брюхо. Но вы, сударыня, шалите, думая, что мы васъ выпустимъ такъ, не заставивъ предварительно попрыгать по нашей дудкѣ!»

— Сегодня, — перервалъ Воротилинъ его раздраженныя соображенія: — мы никакого пива не сваримъ, ужь три часа скоро. Его превосходительство вѣрно захочетъ отправиться къ дѣвицѣ.

— Да вы въ самомъ дѣлѣ думаете, — окрысился Малявскій: — что она легкаго поведенія?

— Ну, полноте, вы ужь сейчасъ и пѣтушиться! Мы съ вами не менторы ея… Если она вамъ не особенно нравится и нѣтъ между вами совершенно интимныхъ отношеній, такъ изъ-за чего-же вамъ волноваться, скажите на милость? Довольно и того, что Саламатовъ увлеченъ. Когда онъ на любовномъ взводѣ, изъ него хоть веревки вей!… Сегодня ужь, конечно, нечего толковать о дѣлѣ, но фундаментъ заложенъ отличный!…

Малявскій почти не слушалъ Воротилина. Изъ боковой комнаты доносилось цыганское пѣніе съ бряцаньемъ гитары.

— Это гдѣ цыгане? — спросилъ Малявскій.

— Здѣсь кто-нибудь заставилъ пѣть…

— Что за вытье подлое! — выругался Малявскій и пошелъ скорыми шагами къ пуску въ зимній садъ.

А въ бесѣдкѣ Зинаида Алексѣевна говорила Саламатову:

— Послушайте, Борисъ Павловичъ, не дѣлайтесь сладкимъ селадономъ, это васъ сейчасъ же уронитъ въ моихъ глазахъ. Неужели умный человѣкъ, какъ вы, не можетъ выпить лишній бокалъ шампанскаго безъ того, чтобы сейчасъ же не разомлѣть передъ женщиной?

— Вы умница, умница! — повторялъ Саламатовъ, держа ее за руку,

— Можетъ быть, и умница, да вы-то будьте поумнѣе.

— Развѣ я дѣлаю глупости?

— Намѣреваетесь. Это видно, что вы имѣете дѣло богъ-знаетъ съ какими женщинами. А вы должны быть рады, что васъ сбираются изучать.

— Это правда, — согласился Саламатовъ: — я вожусь богъ-знаетъ съ какими женщинами; а въ васъ я вижу что-то особенное, какой-то air fixe, который мнѣ очень нравится, я отъ васъ не скрою…

Она высвободила руку и сказала:

— Пора ѣхать, у меня голова заболѣла.

— Полноте, — упрашивалъ Саламатовъ. — Еще хоть одинъ флакончикъ. Вотъ подойдутъ тѣ господа!

— Нѣтъ, начнется попойка, я этого не хочу. Я выпью, пожалуй, стаканъ чаю…

Малявскій показался у входа въ будку.

— Можно нарушить сладкій tete-a-tete? — спросилъ онъ.

— Нарушайте, — откликнулась Зинаида Алексѣевна. — Куда вы пропадали? А гдѣ адвокатъ?

— Онъ идетъ за мной.

Показался и Воротилинъ. Саламатовъ прошелся съ нимъ на счетъ «жидкаго», а Зинаида Алексѣевна пила чай.

— Пора по домамъ— крикнула она и встала.

Саламатовъ началъ опять упрашивать; но она не соглашалась остаться дольше.

Дорогой въ саняхъ одинъ только Саламатовъ и говорилъ. Воротилинъ и Малявскій отмалчивались. Когда въѣхали въ городъ, Малявскій спросилъ Зинаиду Алексѣевну:

— Довольны-ли вы вечеромъ?

— Очень, — отвѣчала она весело: —но вы, кажется, совсѣмъ раскисли?

— Раскисъ! Что это за выраженіе?

— Самое подходящее.

— Я и не думалъ раскисать; но занимать васъ я не считалъ нужнымъ.

— Никто васъ и не просилъ.

Оба они почувствовали, какъ далеки они другъ отъ друга. Зинаидѣ Алексѣевнѣ сдѣлалось сначала жутко: ея тонъ показался ей черезчуръ бездушнымъ. Но тотчасъ же она нашла ему оправданіе; въ тонѣ самого Малявскаго слышалась раздраженная мелочность, а вовсе не ревность.

«Ему рѣшительно все равно, — говорила она про себя: — начнетъ за мной ухаживать Саламатовъ или нѣтъ, можетъ быть, даже это ему будетъ и на руку. Его бѣситъ только то, что тотъ оказался, въ моихъ глазахъ, крупнѣе и занимательнѣе его, и Саламатовъ въ самомъ дѣлѣ занимательнѣе. Я вижу его насквозь и очень рада, что такъ скоро разглядѣла. Онъ меня ни капельки не любитъ. Онъ совершеннѣйшій сухарь. Онъ бьется только изъ-за того, чтобы свое «я» обставить повыгоднѣе.»

Малявскій, получивши рѣзкій отвѣтъ отъ Зинаиды Алексѣевны, совсѣмъ насупился, и его мысли вторили тому, что бродило въ ея головкѣ.

«Ты смѣешь такъ мнѣ отвѣчать, — злился онъ. — Ты расчухала окончательно, что генералъ Саламатовъ возъимѣлъ къ тебѣ нѣжныя чувства. Хорошо-же! Я для тебя мелокъ. Тебѣ крупныхъ надо! Посмотримъ: куда дѣнутся твои гражданскіе принципы, когда ты поступишь въ преемницы къ Авдотьѣ Степановнѣ? Тогда мы съ тобой потолкуемъ на эту тему, а до тѣхъ поръ мы тебя-же запряжемъ везти нашу колесницу, ужь коли на то пошло!»

Саламатовъ, поглядывая искоса на красивую дѣвушку, тоже размышлялъ, но въ другомъ вкусѣ:

«Господинъ Малявскій не будетъ большой помѣхой: это сейчасъ видно. Она имъ если и увлечена немножко, то это какъ-разъ улетучится. Она чуетъ, что онъ для нея мелокъ. И я готовъ пари держать, что на вино и на елей она еще не разрѣшала…»

При этой мысли Саламатовъ даже облизнулся.

«Нѣтъ, не разрѣшала, — повторилъ онъ еще разъ про себя: — стало… тугъ есть особая пикантность… Разумѣется, такой дѣвочкѣ не надо давать сразу слишкомъ большой воли: она кусаться начнетъ. У ней есть особая любознательность: людей, видите-ли, изучаетъ. Значитъ, передъ ней нельзя очень-то на распашку; пускай только туда проникаетъ, куда мы ее сами пустить пожелаемъ. Господину Малявскому спасибо за такой бутонъ, хотя онъ, кажется, смекнулъ, что она какъ-разъ ускользнетъ у него изъ рукъ. Ну, да онъ жаденъ превыше всякой мѣры, а такихъ людишекъ всегда можно купить».

Адвокатъ, оглядывая всѣхъ, велъ также свою линію про себя:

«И прекрасно, что такъ прошелъ вечеръ: теперь Борисъ Павловичъ размякнетъ и не заломитъ іудейскаго куша за свое участіе, только въ этакіе періоды и можно пріобрѣтать его по сходной цѣнѣ. Господинъ Малявскій думаетъ взять крупный могарычъ за пріятное знакомство его превосходительства съ этой дѣвицей; но онъ сильно профершпилится, пожалуй, совсѣмъ обозлитъ противъ себя Саламатова, что будетъ весьма пріятно: надоѣлъ этотъ стрекулистъ; надо поскорѣй пустить его для газетной рекламы, а тамъ и по боку»…

Только одинъ извощикъ ничего не замышлялъ и думалъ на тему: какъ-бы хорошо залечь спать, содравши съ господъ рублика два на водку.

— Гдѣ вы живете? — спросилъ Саламатовъ Зинаиду Алексѣевну полушопотомъ.

— Въ Моховой, въ меблированныхъ комнатахъ.

— Какая судьба! это въ двухъ шагахъ отъ меня. Когда-же я васъ увижу?

— Когда мнѣ скучно будетъ, я вамъ дамъ знать. Къ себѣ не приглашаю: у меня всего одна клѣтушка.

— Съ милымъ рай и въ шалашѣ! — разразился Малявскій.

— Вы сердиты, да несильны, — отрѣзала въ отвѣтъ Зинаида Алексѣевна и, не подавая ему руки, вышла изъ саней, когда тройка остановилась у подъѣзда.

Саламатовъ вылѣзъ тоже изъ саней и началъ просить у ней позволенія заѣхать на другой день.

— Нѣтъ, ваше превосходительство, — отвѣтила она и скрылась подъ ворота.

VI.

Зинаида Алексѣевна занимала всего одну комнатку. Содержала она ее чистенько. Въ ней не чувствовалось пустоты и заброшенности трактирнаго номера. На комодѣ лежали кое-какія вещицы, купленныя видимо для комнатки.

Раздѣвалась Зинаида Алексѣевна медленно, и когда легла въ постель, надѣвши кофточку и ночной чепчикъ, то не задула тотчасъ-же свѣчи, а оставила ее горѣть подъ абажуромъ. Лицо у ней продолжало пылать отъ выпитаго вина и мороза. Въ головѣ особенно не шумѣло, но мысли никакъ не могли улечься. Онѣ ветрѣлись около Саламатова. «Онъ большой грѣшникъ, — разсуждала Зинаида

Алексѣевна: — даже больше того: видно, какъ его увлекаютъ животныя страсти; но все-таки въ немъ есть что-то такое пикантное. Съ такимъ человѣкомъ очень занимательно сойтись…» Слово «занимательно» заставило Зинаиду Алексѣевну остановиться на вопросѣ: чего-же она ждетъ въ жизни, куда идетъ, на что надѣется? То, что она видѣла и испытала, возбуждало въ ней одно главное опасеніе: не остаться безъ какого пибудь, хотя-бы чисто внѣшняго, интереса, закиснуть въ прѣсной — житейской обстановкѣ, тянуть безвкусное будничное тягло. Она какъ-то особенно ясно чувствовала, что скоро скоро можетъ наступить эта минута. Любовь не владѣла ею. Ея встрѣчасъ Малявскимъ не заключала въ себѣ никакихъ задатковъ задушевнаго сближенія. Онъ не сумѣлъ и подчинить ее своему вліянію. Ужинъ и поѣздка къ Дороту показали ей, что она ни мало не стѣсняется проявленіями его удовольствія или неудовольствія. Настоящаго благородства идей и побужденій она въ немъ не чуяла. Напротивъ, задавши себѣ вопросъ: «способенъ-ли былъ-бы Малявскій хлопотать о ея дальнѣйшемъ сближеніи съ Саламатовымъ?» — она отвѣтила: «да, способенъ былъ бы, еслибъ находилъ, что это ему выгодно». Она видѣла, что Малявскій состоитъ у Саламатова въ адъютантахъ, хотя и старается показать, что онъ для Саламатова человѣкъ необходимый. Если-же онъ такъ или иначе связываетъ свою карьеру съ добрыми отношеніями къ Саламатову, то онъ, конечно, не станетъ препятствовать ея сближенію съ своимъ патрономъ.

И тутъ незамѣтно въ головѣ Зинаиды Алексѣевны стала проводиться параллель между патрономъ и его адъютантомъ.

«Что такое, въ сущности, Малявскій? — спросила она себя. — Мелкій спутникъ большой планеты. Онъ моложе годами и сухопарѣе, но въ немъ гораздо больше старчества и бездушія, чѣмъ въ Саламатовѣ. Саламатовъ хватаетъ, гдѣ можно, огромные куши и тотчасъ-же пропиваетъ ихъ: въ немъ есть, стало быть, ширь, какая-нибудь, хоть и грубая, поэзія; а Малавскій будетъ копить, добиваться мѣстъ и окладовъ, какъ истинный жрецъ златаго тельца и какъ истый карьеристъ».

Зинаида Алексѣевна очень обрадовалась слову «карьеристъ», которое она внервые услыхала отъ кого-то въ Петербургѣ. Оно какъ нельзя лучше подходило къ Малявскому.

«И что-же могу я ждать отъ такого карьеціста? На самоотверженную, горячую привязанность онъ не способенъ. Законнаго брака онъ мнѣ не предложитъ. Еслибъ онъ хотѣлъ, то уже предложилъ-бы его. Да я и сама не желаю связать съ нимъ судьбу свою. Если теперь въ нашихъ отношеніяхъ онъ такъ непривлекателенъ, то что-же будетъ, когда онъ сдѣлается мужемъ? Онъ будетъ дожидаться, когда я проживу мои послѣднія деньжонки, и тогда перестанетъ уже церемониться со мной и потребуетъ чего-нибудь реальнаго за ту поддержку, какую онъ согласится мнѣ оказывать… Быть содержанкой Иларіона Семеныча!.. Никогда!..»

Слово это Зинаида Алексѣевна выговорила вслухъ, послѣ чего задула свѣчу и перевернулась на боку, но продолжала думать на ту же тему.

«Неспособна я сдѣлаться его содержанкой, а жить сь такимъ сухаремъ и эгоистомъ… невозможно, да онъ и не захочетъ. Это можетъ повредить его карьерѣ.»

И чѣмъ дальше шли соображенія Зинаиды Алексѣевны, тѣмъ все безвкуснѣе становилась для нея перспектива интимныхъ отношеній съ Малявскимъ. Когда она забылась, въ сердцѣ ея не было уже ни капли, увлеченія его личностью.

А Иларіонъ Семенычъ, вернувшись домой, тотчасъ-же заснулъ. Онъ не имѣлъ привычки предаваться ночнымъ размышленіямъ. Онъ не подумалъ ни одной секунды о Зинаидѣ Алексѣевнѣ. Соображенія его ограничились только тѣмъ, что ему надо сдѣлать на другой день. Зинаида Алексѣевна недаромъ назвала его «карьеристомъ». Малявскій хотя и не шелъ по настоящей чиновничьей дорогѣ, но врядъ въ какой петербургской канцеляріи водился болѣе чистый типъ карьериста.

Въ ранней юности у Малявскаго проявились литературныя наклонности. Онъ писалъ рѣшительно обо всемъ. Учился онъ бойко, но раскусилъ ту истину, что чистая наука питаетъ плохо. Нахватавши какъ можно больше всякихъ энциклопедическихъ познаній по техникѣ и экономическимъ вопросамъ, онъ началъ дѣйствовать перомъ уже съ разборомъ, зная, въ какую сторону выгоднѣе обращать свой умственный интересъ и аргументы своей полемики. Онъ понялъ, что въ мірѣ двигательныхъ идей онъ шубы себѣ не сошьетъ; за то въ мірѣ желѣзнодорожныхъ и всякихъ другихъ «двигателей» онъ въ скоромъ времени пріобрѣтетъ подходящую практику. И дѣйствительно, въ въ какихъ-нибудь три, четыре года онъ сталъ извѣстенъ разнымъ тузамъ въ русской промышленности и сдѣлался публицистомъ охранительныхъ началъ. На него позднѣе другихъ обратилъ вниманіе Саламатовъ; Малявскій-же съ первыхъ шагогъ слѣдилъ за нимъ и ядовито завидовалъ ему. Саламатовъ былъ для него идеаломъ пріобрѣтенія и житейской ловкости. Онъ чувствовалъ, что никогда ему не пріобрѣсти талантовъ Бориса Павловича, его смѣлости и дерзости, его умѣнья обращаться съ людьми. Природа отказала ему въ тѣхъ свойствахъ, которыя у Саламатова точно лежали въ его необъятомъ брюхѣ. Но тѣмъ язвительнѣе было чувство зависти, какую Саламатовъ возбуждалъ въ немъ. Онъ долженъ былъ искать его вниманія и сталъ работать въ его интересахъ какъ-разъ въ то время, когда Прядильниковъ началъ уже отрезвляться насчетъ «штатскаго генерала». Въ Малявскоиъ жила сатанинская гордость самомнѣнія, гордость настоящаго выскочки, которая заставляла его безпрестанно поднимать тонъ и голову тамъ, гдѣ ему слѣдовало-бы держать ихъ пониже. Онъ постоянно старался держаться съ Саламатовымъ на равной ногѣ. И каждый разъ, какъ онъ только попадалъ въ кабинетъ Бориса Павловича, онъ съ затаеннымъ злорадствомъ подмѣчалъ все, что могло дать ему точку опоры, когда настанетъ благопріятная мянута. Малявскій былъ совершенной противностью Прядильникову. Полнѣйшее отсутствіе наивности и искренности составляло главный фондъ его личности. За каждый шагъ, за каждое печатное слово, за каждую справку и дѣловой разговоръ онъ требовалъ, прямо или косвенно, соотвѣтственнаго гонорарія, и уже начиналъ находить, что ему недостаточно платятъ, считалъ, очень часто, свои заработки нищенскими и съ особымъ сладострастіемъ выжидалъ того момента, когда ему удастся схватить кушъ «по-салама-товски».

По его сооображеніямъ, моментъ этотъ долженъ скоро былъ наступить. Саламатовъ не давалъ уже никакого удержа своимъ «тремъ страстямъ», и ихъ удовлетвореніе требовало все большихъ и большихъ расходовъ. Кредитъ его не падалъ; всякаго рода предложенія и заказы льнули къ нему, и его умѣнье привлекать къ себѣ людей и предпріятія не ослабло; но матеріальная сторона труда начинала сильно хромать. Безобразно-проводимыя ночи не позволяли работать попрежнему. Уже нѣсколько разъ Саламатовъ не выполнялъ въ срокъ своихъ обѣщаній. Главная его спеціальность, писаніе всевозможныхъ уставовъ, начинала сильно страдать отъ «сластолюбія и чревоугодія», какъ выражался самъ Саламатовъ. Зачастую, утромъ того дня, когда къ нему должны были явиться для полученія проекта устава и внесенія выговореннаго куша, ниодной строки этого проекта не было еще написано. Вотъ тутъ-то и разсчитывалъ Малявскій, первѣе всего, сдѣлаться пайщикомъ Саламатова; а дешево свои услуги продавать онъ не желалъ, почему и не соглашался на секретарскія обязанности, которыя Саламатовъ предлагалъ ему. Онъ писалъ статьи въ пользу того или иного предпріятія, за что, чрезъ Саламатова, получалъ крупный гонорарій, исполнялъ отдѣльныя порученія разныхъ обществъ, но ревниво охранялъ положеніе самостоятельнаго дѣятеля, который не нынче-завтра можетъ самъ превратиться въ Саламатова. Борисъ Павловичъ смотрѣлъ на Малявскаго менѣе проницательно, чѣмъ-бы ему слѣдовало. Онъ зналъ хорошо, на что Малявскій годенъ, онъ распозналъ его «себе на умѣ», его стремленіе къ карьерѣ, любовь къ наживѣ и злобное самолюбіе, но Саламатовъ не догадывался, что этотъ «фолликюлеръ» изучаетъ его такъ старательно, такъ зорко выжидаетъ минуты, когда придется волей-неволей взять его въ равноправные помощники.

Малявскій очень хорошо понялъ, въ чемъ заключается искусство Бориса Николаевича по писанію проектовъ. Онъ чувствовалъ себя способнымъ замѣнить его въ этой спеціальности; у него не было только личнаго кредита. Чуть не со слезами ярости видѣлъ онъ, какъ капиталисты, затѣявъ предпріятіе, являлись къ Саламатову съ униженной просьбой «изобразить» имъ уставъ и войти учредителемъ въ общество, и все это потому только, что онъ получилъ репутацію удачнаго пускателя въ ходъ дѣлъ и дѣлишекъ, потому только, что онъ обладаетъ извѣстной сметкой и грамотностью. Внимательно просматривалъ Малявскій параграфы уставовъ, сочиненныхъ Саламатовымъ, и проникался умѣньемъ составлять ихъ такъ, чтобы можно было «читать между строкъ». Ему казалось, что онъ постигъ это искусство не хуже Саламатова, и, въ то же время, убѣдился въ томъ, что кромѣ общей сметки у Саламатова нѣтъ никакихъ серьезныхъ познаній, ни по экономическимъ вопросамъ, ни по техникѣ. Подъ рукой началъ Малявскій толковать на ту тему, что одной общей наметанности недостаточно, что пора промышленникамъ дѣлать своими фактотумами людей съ подходящими свѣдѣніями, болѣе молодыхъ и работящихъ: стоящихъ на одномъ уровнѣ спеціальнаго развитія съ дѣльцами западной индустріи. И онъ крѣпко вѣрилъ въ то, что часъ его близокъ, что брюхо и короткая шея Саламатова помогутъ ему скорѣе, чѣмъ онъ даже ожидаетъ. Въ себѣ самомъ онъ Сознавалъ ту устойчивость карьериста, которая въ такомъ рыхломъ обществѣ, какъ русское, должна привести къ желанной цѣли. Онъ сознавалъ также сильно преимущество того поколѣнія, къ которому онъ принадлежалъ. Надъ нимъ ни брюхо, ни кароткая шея не возьмутъ верхъ и не сдѣлаютъ его рабами темперамента. Впереди, по всёмъ его разсчетамъ, алмазными буквами блистало магическое слово «милліонъ».

VII.

Дѣло, къ которому Воротилинъ хотѣлъ привлечь Саламатова, было наслѣдство Екатерины Сергѣевны Загарп-ной. Съ того визига, когда Лиза приняла его и подвергла допросу, Ипполитъ Ивановичъ не былъ на Васильевскомъ Острову. Онъ тотчасъ-же разсудилъ, чго невыгодно, не узнавши обстоятельно, кто такая эта женщина и въ какой степени она отвѣчаетъ его соображеніямъ, — начать съ ней непосредственные переговоры. Ему сдавалось, что онъ напалъ на личность, весьма мало подходящую подъ его-практику, и онъ второй разъ въ десятую линію не поѣхалъ.

Прошло нѣсколько мѣсяцевъ. Екатерина Сергѣевна узнала чрезъ Борщова, что Воротилинъ имѣлъ цѣлью втянуть ее въ процессъ и повыгоднѣе купить у нея искъ. Ей разсказали, какой репутаціей пользуется Ипполитъ Ивановичъ, и, разумѣется, она не стала разыскивать его.

Такъ все дѣло и кануло въ воду. Но въ началѣ зимы Ипполитъ Ивановичъ узналъ, что Загарина имѣетъ гораздо больше правъ на наслѣдство, чѣмъ онъ думалъ первоначально, и что выискались другіе наслѣдники, изъ категоріи «седьмой воды на киселѣ», которые оттягиваютъ имѣніе и дѣйствуютъ весьма энергически. Состояніе было крупное. Ипполитъ Ивановичъ задумалъ повести дѣло en grand: ни больше, ни меньше, какъ составить цѣлую компанію па паяхъ, съ капиталомъ въ нѣсколько десятковъ тысячъ. Для скораго успѣха содѣйствіе Саламатова было безусловно необходимо. А огласить это половчѣе въ печати долженъ былъ Малявскій. Его-же Воротилинъ думалъ употребить для личныхъ переговоровъ съ Загариной, при чемъ самому остаться совершенно въ сторонѣ. Онъ уже пронюхалъ, что о немъ наводили справки, и догадывался, что его лично примутъ не особенно благосклонно.

А Екатерина Сергѣевна тѣмъ временемъ опять заболѣла и работа ея въ редакціи должна была остановиться.

Про это Воротилинъ слышалъ и разсчитывалъ на моментъ «психическаго принужденія», какъ онъ выражался.

Прежде, чѣмъ отправиться къ Саламатову излагать въ подробностяхъ дѣло, онъ заѣхалъ, на другой же день поѣздки къ Дороту, перетолковать съ Малявскимъ.

Онъ нашелъ Малявскаго за письменнымъ столомъ, въ его тѣсномъ, но опрятномъ кабинетѣ съ большой библіотекой. Лицо у Малявскаго какъ-то особенно улыбалось; видно было, что онъ доволенъ своими соображеніями.

— Что скажете, почтеннѣйшій Ипполитъ Иванычъ? — встрѣтилъ онъ Воротилина съ полушутливой вѣжливостью.

— Да я вотъ на счетъ вчерашняго, — заговорилъ Воротилинъ, разсаживаясь на диванѣ: — хотѣлъ ѣхать къ Саламатову, да разсудилъ, что сегодня онъ сонный: вчера вѣдь, батенька, мы довезли васъ, да отправились еще въ одно злачное мѣсто, откуда я уѣхалъ черезъ часъ, а Борисъ Ивановичъ навѣрняка до свѣту просидѣлъ за зеленымъ столомъ.

— Вотъ какъ; ну, да вѣдь ему это не въ диковинку.

— Однако, я хочу дѣло обставить и вести серьезно…

— Да какой-же вы серьезности ждете отъ Саламатова? — спросилъ съ гримасой Малявскій.

— Имя его нужно и умѣнье втянуть въ дѣло, кого следуетъ, вотъ что дорого стоитъ…

— А въ чемъ-же мое содѣйствіе вамъ необходимо?

Вопросъ этотъ Малявскій сдѣлалъ, стоя и глядя въ упоръ на Воротилина, которому тонъ вопроса не понравился; но онъ продолжалъ все съ той-же улыбкой, съ какой повелъ рѣчь:

— Я ужь говорилъ вамъ вчера, любезнѣйшій Иларіонъ Семенычъ, что вы были-бы въ высшей степени полезны дѣлу вашимъ личнымъ участіемъ.

— Объяснитесь, — отчеканилъ громко Малявскій и присѣлъ къ гостю.

— Вотъ видите, какое обстоятельство… Наслѣдство можетъ достаться малолѣтней дочери одной женщины, знаете, изъ такъ-называемыхъ новыхъ людей. Я было-хо-тѣлъ начать съ ней переговоры еще весной, но воздержался… Она, какъ мнѣ говорили, имѣетъ уже какое-то предубѣжденіе противъ меня… Надо къ пей явиться человѣку, не принадлежащему вовсе къ адвокатской профессіи, и самаго имени моего не упоминать.

— И вотъ это-то порученіе вы и хотѣли-бы возложить на меня?

— Именно. Вы скажете ей, что вы объ ней много наслышаны, а познакомиться постарайтесь черезъ кого-нибудь изъ такихъ-же, какъ она, новыхъ людей…

— Да я съ ними не якшаюсь.

— Поищите, батенька: шкура стоитъ выдѣлки.

— Ну, положимъ, я подъищу такого новаго человѣка, который познакомитъ меня съ этой… какъ ея фамилія?

— Госпожа Загарина!

— Прекрасно; а потомъ что?

— Войдете въ интимность: — вѣдь вы человѣкъ начитанный и, когда хотите, можете либеральничать не хуже другаго…

— Положимъ, что могу…

— Ну, то-то же. Вотъ вы и вступите въ интимную бесѣду, вывѣдайте половчѣе: думаетъ-ли она еще получить большое состояніе, и начните полегоньку запускать зондъ: вотъ-де до свѣдѣнія моего дошло, что васъ хочетъ эксплуатировать нѣкій Воротилинъ…

— Какъ?

— Вы дайте досказать: эксплуатировать-де желалъ онъ васъ самымъ возмутительнымъ образомъ и даже вступилъ уже въ переговоры съ другими соискателями вашего состоянія, такъ, чтобы васъ заманить и обѣ стороны ободрать, какъ Сидорову козу…

— Хитро!

— Очень просто, голубчикъ, чрезвычайно просто. Вамъ-де, продолжаете вы ей нащипывать, никакъ не слѣдуетъ отдаваться этому волку; вы его къ себѣ на порогъ не пускайте; дѣло ваше можетъ взять на себя всякій порядочный человѣкъ; выиграть его не трудно, только нужны деньги; а я-де знаю, что у васъ денегъ нѣтъ. Вамъ всего выгоднѣе продать вашъ искъ за извѣстную сумму. Вотъ тутъ вы и должны будете вызваться найти людей, которые дадутъ ей хорошую цѣну, избавивъ ее отъ издержекъ процесса. Неправда-ли, любезнѣйшій Иларіонъ Семенычъ, что мой планъ весьма немудренъ?

Воротилинъ откинулся на спинку дивана и поглядѣлъ вопросительно на Малявскаго, продолжавшаго двойственно усмѣхаться.

— Не дуренъ, это правда, — повторилъ Малявскій: — только подловатъ.

— Ну, ужь пожалуйста, — перебилъ Воротилинъ, нѣсколько сконфуженный: — не говорите жалкихъ словъ. Тутъ, правда, есть подходъ, но самый, въ сущности, невинный.

— Невинный? Ха, ха. ха! — разразился Малявскій.

— А то какъ-же? Вѣдь если мы ей не предложимъ такой сдѣлки., она ничего не получитъ. Еще полгода тому назадъ она могла-бы выиграть дѣло, тогда не было другихъ соискателей; а теперь явились охотники и начали дѣйствовать на всѣхъ парахъ; одинъ изъ моихъ коллегъ готовъ сейчасъ купить этотъ процессъ за двѣсти тысячъ. Онъ получитъ двадцать-пять процентовъ со стоимости имѣнья, если возьмется защищать, а это пахнетъ тоже не одной сотенкой тысячъ. Такъ вотъ какія батареи наведены уже съ непріятельской стороны. Если эта Загарина не окончательная идіотка, она не можетъ не согласиться. Гдѣ-же тутъ подловатость?

— Ну, хорошо, хорошо, — хихикалъ Малявскій: — извольте развивать вашъ планъ, а мнѣ ужь предоставьте называть вещи ихъ именами.

— И его развилъ. Если вы хотите принять участіе въ этой операціи, вы видите ясно, что вамъ слѣдуетъ продѣлать…

— Ипполитъ Иванычъ, вы серьезно мнѣ это говорите? — вдругъ спросилъ строгимъ голосомъ Малявскій и поднялся съ дивана,

— Разумѣется, серьезно; а то какъ-же?

— Вы стало быть, желаете, чтобы я принялъ на себя роль агента, надѣвающаго личину и продѣлывающаго комедію?

— Полноте, батенька, придираться! — вскричалъ Воротилинъ и тоже вскочилъ съ дивана: — вѣдь я къ вамъ обратился по-пріятельски, какъ къ человѣку толковому и отлично-умному; а вы сейчасъ какой-то инквизиторскій допросъ учиняете. Нехорошо-съ.

— Я только разъясняю дѣло, — продолжалъ отчеканивать Малявскій: — и желаю показать вамъ, что за него взяться можно только въ такомъ случаѣ, если завязанъ непосредственный интересъ…

— То-есть, это вы насчетъ вознагражденія… такъ будьте покойны… развѣ мы сквалыги какіе-нибудь…

— Вознагражденіе! — подчеркнулъ Малявскій: — вы говорите со мной точно съ какимъ.іонъ-лакеемъ…

— Да полноте, Иларіонъ Семенычъ, придираться… я по душѣ… Присядьте.

Воротилинъ сѣлъ. Ему было такъ-же неловко, какъ было неловко у Загариной въ разговорѣ съ Лизой.

— Вы Ипполитъ Иванычъ, — началъ шутливо-ласковымъ фальцетомъ Малявскій: — ошибаетесь насчетъ моего удѣльнаго вѣса.

— Какого вѣса?

— Да насчетъ удѣльнаго вѣса моей личности. Вы привыкли смотрѣть на меня, какъ на дешеваго строчилу, которому отъ времени до времени можно дать заработать малую толику.

— Вовсе нѣтъ!

— Позвольте. Вы мнѣ предлагаете главную роль въ этой, какъ вы выражаетесь, «операціи». Такъ или нѣтъ?

— Ну, не совсѣмъ…

— Какъ не совсѣмъ?

— Вѣдь главное деньги. Ихъ надо собрать, и потомъ веденіе процесса. Вотъ два главныхъ, такъ сказать, момента.

— Я съ этимъ не согласенъ. Деньги и искусство адвоката тогда только пойдутъ въ ходъ, когда эта женщина ввѣрится тому лицу, которое вы къ ней подсылаете.

— Конечно, но…

— Это безусловно вѣрно. Лицо это буду я. Такъ или нѣтъ?

— Иу, и прекрасно.

— Стало быть, главный дѣятель тутъ буду я-же?..

— Да вѣдь я вамъ говорилъ, что ваше…

— Вознагражденіе, хотите вы сказать. Я по найму въ такомъ дѣлѣ дѣйствовать не могу. Если я въ него войду, то только, какъ пайщикъ.

Воротилинъ поморщился.

— Вѣдь паи будутъ денежные на веденіе процесса, — выговорилъ онъ: — пайщики понесутъ рискъ и убытки.

— Ну, а Саламатовъ внесетъ денежный пай?

— Онъ особь статья! Его имя нужно. Онъ привлечетъ другихъ.

— Во-первыхъ, его имя гораздо менѣе нужно, чѣмъ вы думаете: да еслибъ оно и такъ было, то степень его участія ужь никакъ не больше того, что вы желаете возложить на меня.

— Но согласитесь…

— Полноте. Ипполитъ Иванычъ, намъ съ вами неприлично такъ, съ позволенья сказать, холуйствовать передъ дешевыми репутаціями… Я распространяться много не стану и резюмирую такъ: если вамъ угодно воспользоваться моимъ участіемъ, я предъявляю право на пай или на два…

— На два?

— Да, смотря потому, какой капиталъ у васъ предполагается вмести въ дѣло.

— Я проектировалъ, на первое время, пятьдесятъ тысячъ.

— Ну, значитъ, я буду изображать собою десять тысячъ, и по окончаніи процесса имѣть право на соотвѣтственный барышъ, конечно, за вычетомъ того, что будетъ впередъ заплачено этой Загариной.

Нѣсколько секундъ молчалъ Воротилинъ и весьма замѣтно морщился.

— Вы находите мои требованія чрезвычайными? — спросилъ Малявскій.

— Да, признаюсь… я думалъ, что по пріятельству…

— А вы-бы предложили Борису Павловичу, тоже по пріятельству, ограничиться обѣдомъ у Огюста?.. Я вѣдь его знаю, онъ навѣрно, кромѣ пая, возьметъ еще кушъ изъ этихъ самыхъ пятидесяти тысячъ…

— Вѣдь вы знаете, онъ всегда нуждается…

— Всякому, почтеннѣйшій Иннолитъ Иванычъ, пирожка съ начиночкой хочется.

Чрезъ пять минутъ пріятели ударили по рукамъ, и когда Малявскій, проводивши Воротилина до передней, вернулся къ письменному столу, лицо его долго хранило бездушную улыбку; онъ даже запѣлъ какой-то офенбаховскій мотивъ.

VIII.

Тотчасъ по уходѣ Воротилина, Малявскій получилъ записку отъ Саламатова такого содержанія:

«Добрѣйшій Иларіонъ Семенычъ».

«Убѣдительно прошу васъ зайди ко мнѣ, по возможности, сейчасъ-же. Мнѣ необходимо видѣться съ вами по весьма спѣшному дѣлу».

«Вашъ Саламатовъ».

Малявскій сказалъ на словахъ посланному, что сейчасъ будетъ, и, собираясь въ Моховую, соображалъ: какое это дѣло такъ приспичило Саламатова.

Ему хотѣлось какъ можно скорѣе «поставить на видъ» Саламатову, что на побѣгушкахъ онъ у него быть не желаетъ, а пріятельскія порученія исполнять согласенъ на извѣстныхъ только условіяхъ…

Борисъ Павловичъ встрѣтилъ его съ соннымъ, но очень заискивающимъ видомъ. Малявскій тотчасъ-же подумалъ:

«Минута наступила».

И онъ не могъ сдержать самодовольную улыбку, вспомнивъ, какъ онъ осадилъ Воротилина и заставилъ сдѣлать себя пайщикомъ.

— Вы нездоровы? — спросилъ Малявскій умышленнонебрежнымъ тономъ.

— Чего, добрѣйшій Иларіонъ Семенычъ, вчера я попалъ еще кое-куда…

— И просидѣли до утра?

— Это мнѣ не въ диковину; но чего со мной до сихъ поръ никогда не бывало, такая адская головная боль. Ужь я и такъ и сякъ, и окачивалъ голову, и душъ взялъ, и спирты всякіе нюхалъ, ничего не беретъ. Вотъ теперь уже третій часъ, а я сижу какъ чурбанъ какой; ни единой мысли не вытянешь.

— Надъ чѣмъ-же вы сидите, Борисъ Павловичъ? — спросилъ наивно Малявскій.

— Спѣшная работа и какая еще! Вы вѣдь знаете, что вся наша жидова безъ меня шагу не можетъ сдѣлать.

— Знаю-съ…

— Ну, вотъ на той недѣлѣ являются ко мнѣ какіе-то іерусалимскіе дворяне: одинъ прибывшій сюда изъ Берлина банкиръ, и другой тоже іерусалимскій тузъ, уже туземный, съ юга, и просятъ изобразить имъ уставъ новой компаніи, сочинить для оной компаніи кличку и приготовить все это въ шесть дней.

— Вы согласились?

— Нѣтъ, точно предчувствіе было какое, я — было имъ отказалъ, говорю: «столько у меня, господа, всякой работы накопилось, что я въ такой срокъ не могу взяться». Они чуть не въ ножки: «бери, батюшка, что хочешь»… Ну, сторговались мы.

— За сколько?

Саламатовъ точно зачуялъ что то недоброе въ вопросѣ Малявскаго, прищурился и съ оттяжкой проговорилъ:

— Да за порядочный кушъ.

— Тысячъ тридцать?

— Ну, немножко побольше…

— Пятьдесятъ?

У Малинскаго въ горлѣ точно что передернуло, когда онъ выговаривалъ эту цифру.

— Положимъ, пятьдесятъ.

— И, разумѣется, предложили вамъ участіе въ предпріятіи, званіе члена-учредителя и должное количество акцій?

— Какъ водится.

— И все это въ размѣрахъ, соотвѣтственныхъ вознагражденію за проектъ устава?

— Конечно.

— Вы, многоуважаемый Борисъ Павловичъ, отложили писаніе его до сегодняшняго дня?

— Да, я всегда такъ привыкъ работать… Развѣ мнѣ въ диковинку не спать по нѣскольку ночей сряду? Но этотъ проклятый мигрень… вѣдь и теперь еле-еле я говорю съ вами.

— И у васъ не написано ни единой строчки? — допрашивалъ Малявскій съ затаеннымъ злорадствомъ.

— Ни единой!… Сегодня вечеромъ въ восемь часовъ жидова должна явиться, вручить мнѣ выговоренную сумму и получить отъ меня проектъ…

— Извинитесь!

— Нельзя, дружище; я только и держусь тѣмъ, что я человѣкъ слова: сказалъ такого-то числа, въ такомъ-то часу купля-продажа будетъ порѣшена — и кончено! Не исполни я разъ своего обѣщанія, у этихъ людей мой кредитъ палъ. Вы это прекрасно понимаете… Да к тому-же…

Борисъ Павловичъ не досказалъ, тяжело всталъ съ кресла и прошелся по кабинету.

«Поймался на чемъ-нибудь, — пронеслось въ головѣ Малявскаго, — профершпилился!»

— Деньги до зарѣзу, нужны — вырвалось у Сала-матова.

— Должны быть вчера… — началъ вкрадчиво Малявскій.

— Именно. И не хотѣлъ совсѣмъ пграть. . Все суевѣріе проклятое!

— Какое суевѣріе?

— У каждаго игрока есть свои примѣты…

— Я не знаю; я картъ въ руки не беру.

— Честь и хвала вамъ… Мнѣ какъ-то повезло въ субботу, въ баккара, вотъ я и сѣлъ: думаю, суббота…

— Да это ужь воскресенье было…

— И въ самомъ дѣлѣ! Вотъ подите вы…

— Много проиграли?

— Долженъ былъ отложить платежи на сегодняшній вечеръ…

«Что-же это ты мнѣ разсказываешь, — подумалъ Малявскій, — чудакъ-же ты! Или думаешь, что передъ тобой какой-нибудь идіотъ Прядильниковъ сидитъ?»

— Понимаете вы теперь, — заговорилъ уже весьма плаксиво Саламатовъ: — въ какомъ я нахожусь положеніи? Я вамъ откровенно все разсказалъ, какъ человѣку, котораго я всячески желаю поставить на широкую дорогу успѣха и извѣстности…

«Жалостныя слова пошли», подумалъ Малявскій и скорчилъ серьезно-недоумѣвающую физіономію.

— Все, что вамъ угодно, Борисъ Павловичъ, — выговорилъ онъ вслухъ и поднялся съ мѣста.

— Вотъ я за вами, дружище, и послалъ, въ полной увѣренности, что вы меня выручите. Самъ я сегодня ни на какую письменную работу неспособенъ, даже диктовать не могу. Я вамъ разскажу, въ чемъ заключается главная суть; вы засаживайтесь вотъ у меня здѣсь, валяйте, и когда будетъ готово, прочтите мнѣ; а я тѣмъ временемъ, чтобы вечеромъ-то іерусалимскимъ дворянамъ самому прочесть проектъ и подготовиться къ представленію, постараюсь задать храповицкаго… Общество я выдумалъ назвать «Сберегатель».. Цѣль его… да вотъ тутъ вы найдете; у меня отложена цѣлая докладная записка, ими составленная, въ сущности очень дѣльная. Изъ нея вы безъ всякаго труда выкроите уставъ… Этимъ дуракамъ нужно только, чтобы непремѣнно я сварганилъ уставъ, а нѳкто другой… Вотъ вы сами увидите.

Малявскій переждалъ, когда Саламатовъ вернется отъ письменнаго стола къ креслу.

— Вотъ, добрѣйшій Иларіонъ Семенычъ… — началъ Саламатовъ ослабѣвшимъ голосомъ: видно было, что головная боль дѣйствительно мучила его.

— Позвольте, Борисъ Павловичъ — перебилъ его Малявскій — я вижу что вамъ угодно поручить мнѣ; и я далеко не прочь оказать вамъ подобную услугу… Но…

— Повѣрьте, дружище, что вы въ накладѣ не будете. Всякій трудъ требуетъ поощренія…

— Покорно васъ благодарю, — выговорилъ Малявскій: — поощрять меня особенно нечего; а я-бы желалъ только, Борисъ Павловичъ, чтобы вы третировали меня, какъ совершенно равнаго…

— Да какъ-же я васъ третирую? Вы видите, я вамъ разсказалъ всякую штуку…

— Такъ будемте-же говорить на чистоту..

— Сдѣлайте милость…

— Вы считаете меня способнымъ оборудовать въ два-три часа цѣлый уставъ?

— Считаю; коли-бы не считалъ, такъ и не обратился-бы.

— Есть-ли у васъ, въ настоящую минуту, кто ни-будь подъ рукой, способный на такой-же tour de force?

— Въ томъ-то и дѣло, что нѣтъ; повѣрьте, я не сталъ-бы васъ безпокоить.

— Слѣдовательно, я вправѣ смотрѣть на себя, въ настоящую минуту, какъ на силу, совершенно равную вамъ, и вдобавокъ на такую, безъ которой вы обойтись не можете. Да или нѣтъ?

— Ну, положимъ, положимъ, — съ нѣкоторымъ нетерпѣніемъ выговорилъ Саламатовъ.

— Борисъ Павловичъ, я предаюсь не пустой игрѣ словъ. Если вамъ не угодно поставить вопросъ правильно и ясно, я замолчу.

— Да что-жь тутъ тянуть, батюшка? Неужели вы боитесь, что даромъ будете работать? Кажется, вы меня довольно знаете. Не даромъ прозванъ широкой русской натурой.

— Никакой тутъ особенной шири не требуется, Борисъ Павловичъ; я хочу отнынѣ во всѣхъ дѣлахъ, гдѣ я вамъ буду полезенъ, установить извѣстный, такъ-сказать, режимъ.

— Не понимаю, батюшка…

— Понять, кажется, нетрудно. Разъ признавши, что я въ такомъ-то дѣлѣ помогаю вамъ въ поддержаніи вашего кредита и беру всю работу на себя, я вправѣ считать себя вашимъ компаньономъ. Да или нѣтъ?

«Да или нѣтъ?» Малявскаго начинало сильно раздражать Саламатова; но онъ сдерживался, да и головная боль ужь очень его донимала.

— Да, да, — выговорилъ онъ съ болѣзненной интонаціей.

— А если да, то остальная часть нашей конференціи будетъ покончена въ двѣ минуты. Вы говорите, что вамъ жидова платитъ за уставъ пятьдесятъ тысячъ. Я въ вашъ карманъ лѣзть не хочу и вѣрю вамъ: пускай пятьдесятъ. Треть вы заплатите мнѣ.

Опухшіе глаза Саламатова уставились на Малявскаго и тотчасъ-же усиленно замигали.

— Треть — выговорилъ онъ съ усиліемъ: — то есть шестнадцать тысячъ…

— Шестьсотъ шестьдесятъ рублей съ дробью, точно такъ. Неужели это васъ коробитъ, Борисъ Павловичъ? Вѣдь вся работа будетъ моя. Вы только вручите свертокъ вашимъ іерусалимскимъ дворянамъ. Но это еще на все.

— Не все?

— Они вамъ предложили акцій. Одну треть вы удѣлите мнѣ въ качествѣ директора.

— Иларіонъ Семеновичъ!… Да вы, кажется, шутите?

— Ни мало. Вы, положимъ, можете извиниться передъ ними и написать проектъ завтра, это-бы еще не особенно подорвало вашъ кредитъ; но вотъ бѣда: съ вами такіе сюрпризы будутъ случаться все чаще и чаще, я я это вамъ говорю ужь совершенно попріятельски, съ глазу-на-глазъ. Тѣлесная-то механика разстраивается, Борисъ Павловичъ; а сокращать ваши инстинкты вы не желаете. Стало-быть, безъ компаньона обойтись нельзя, — именно безъ компаньона, потому что простои секрета-ришка вамъ никакой службы не сослужитъ. Болѣе подходящаго человѣка, какъ я, вы не найдете. Прямой для васъ разсчетъ: не теряя кредита, зашибая огромные куши, участвуя во всѣхъ крупныхъ предпріятіяхъ, быть застраховану отъ случайностей, сопряженныхъ съ немощью собственной природы. Вы мнѣ будете уступать треть вашихъ капиталовъ, это правда, за то вы заработаете вдвое больше. Да или нѣтъ?

Саламатовъ молчалъ добрую минуту, потомъ поднялся, подошелъ къ столу и выговорилъ еще болѣе осипшимъ голосомъ:

— Ты побѣдилъ, Галилеянинъ! Я согласенъ. Угодно росписку?

— Не откажусь и отъ росписки, — невозмутимо отвѣтилъ Малявскій и подошелъ тоже къ столу.

IX.

Сильно бранился про себя Воротилинъ послѣ условія, заключеннаго съ Малявскимъ. Онъ никакъ не ожидалъ, что Иларіонъ Семеновичъ развернется передъ нимъ въ такихъ размѣрахъ.

«Да этакъ онъ насъ перещеголяетъ», говорилъ онъ на другой день, возвращаясь къ тому-же сюжету: — и я себѣ никогда не прощу такого безтактнаго поведенія. Надо было совсѣмъ иначе подоити къ нему и воспользоваться имъ за умѣренный гонорарійі».

Онъ морщился, покачиваясь въ каретѣ, которая везла его въ Милліонную, къ Авдотьѣ Степановнѣ Бѣлаго.

Получивъ извѣстіе отъ Маляпскаго, что Саламатову прописана чистая отставка, онъ-было сильно обрадовался; но потомъ Авдотья Степановна начала представляться ему въ другомъ свѣтѣ. Для его тщеславія было-бы неизмѣримо пріятнѣе, еслибъ онъ отбилъ ее у Саламатова. Теперь-же она сама распрощалась съ Борисомъ Павловичемъ. Стало быть, если онъ и «пріобрѣтетъ» ее, то не у соперника, а у нея самой. По, съ другой стороны, разрывъ Авдотьи Степановны съ Саламатовымъ показывалъ, что она въ немъ не нуждается, что она почувствовала свою силу и настолько обезпечила себя матеріально. Ближе явился другой тузъ, болѣе капитальный, и у него отбить ее будетъ еще труднѣе, за то вдвое пріятнѣе.

Съ такими мыслями поднялся Воротилинъ въ квартиру Авдотьи Степановны. Его приняли. Онъ подошелъ къ ручкѣ и придалъ своему лакированному лицу полу-насмѣшливое выраженіе.

— Гдѣ вы пропадала? — спросила его Авдотья Степановна.

— Ѣздилъ въ Харьковъ и Кіевъ — защищать.

— Зашибли копѣйку?

— Зашибъ. А вы, красавица моя, все вкушаете миръ въ объятіяхъ вашего Бори?

— Я-то? Вотъ угадалъ! Да полноте со мной хитрить. Вы отлично все знаете.

— Ничего, положительно, не знаю. Слышалъ мелькомъ, будто-бы его превосходительству изволили пропивать отставку.

— Прописала; пу такъ что-жь?

— Стало, нашли какого-нибудь другого покровителя, покрупнѣе Бориса Павлыча?

— И не думала находить.

— Не вѣрится… Изловилъ что-ли съ тѣмъ черноокимъ юношей, котораго я видѣлъ въ Петергофѣ?

— И не думалъ изловлять.

— Такъ изъ-за чего-же, скажите на милость?

— Ахъ! Боже мой, чтожь вы меня допрашиваете?.. Надоѣлъ, вотъ вамъ и весь сказъі

— Но позвольте, безцѣнная моя, въдь такого человѣка, какъ Борисъ Павлычъ, на дорогѣ не найдешь. Вѣдь этотъ человѣкъ самимъ Господомъ Богомъ устроенъ для того, чтобы походя хватать денежные куши и пропускать ихъ сквозь пальцы.

— Знаю…

— Стало-быть…

— Полноте, Воротилинъ, — заговорила Авдотья Степановна серьезнѣе: — вы все финты пускаете: вижу я васъ насквозь, — вы рады-радешеньки были, что Борисъ Павлычъ уволенъ. Не то, чтобы я вамъ особенно нравилась, а васъ просто разжигало, почему это такая женщина, какъ я, пе у васъ, а у него обрѣтается.

— Ну, такъ и вы тоже со мной не хитрите, — заговорилъ порѣзче Воротилинъ: — не станете-же вы увѣрять меня, что вы бросили Саламатова такъ, съ бухту-барахту, не имѣя въ виду чего-нибудь болѣе существеннаго: покровителя еще потароватѣе или, наконецъ, законный бракъ.

— Ни того, ни другаго…

— Не вѣрю! — вскричалъ Воротолинъ: — вы слишкомъ умная женщина.

— Вы, значитъ, не можете допустить, чтобы я захотѣла перемѣнить жизнь?

— Въ добродѣтели упражняться?

— Въ добродѣтели или нѣтъ, это тамъ мое ужь дѣло, а главное то, что я теперь желаю быть сама себѣ барыня.

— Да будто Борисъ Павлычъ васъ въ чемъ-нибудь стѣснялъ?

— Объ немъ, пожалуйста, не поминайте! — вскричала Авдотья Степановна: — попросту я вамъ говорю: я теперь Авдотья Степановна Бѣлаго, а не метреса штатскаго енарала Саламатова. И если вы, любезнѣйшій Ипполитъ Иванычъ, изволили явиться ко мнѣ съ цѣлью-занять мѣсто его превосходительства, то можете отложить попеченіе.

Въ тонѣ Авдотьи Степановны Воротилинъ заслышалъ что-то совсѣмъ новое; это не прежняя манера, которой она любила муштровать его. Онъ почувствовалъ, что въ Авдотьѣ Степановнѣ заговорило дѣйствительно сознаніе своей личности.

— Гдѣ-же мнѣ, — началъ онъ, скорчивъ жалостную гримасу: — соваться въ калачный рядъ? Я по пріятельству спрашиваю.

— Ужь какой вы мнѣ пріятель; вы меня терпѣть не можете.

— Господь съ вами!

— Вѣрьте моему слову! Или. по крайней мѣрѣ, терпѣть меня не могли за то, что я васъ въ черномъ тѣлѣ держала. Ну, теперь я добрая буду; кто старое помянетъ, тому глазъ вовъ! Только вотъ что вы мнѣ скажите: со штатскимъ-то генераломъ вы продолжаете дружбу водить?

— Какже.

— Зачѣмъ-же онъ вамъ нуженъ?

— Да вотъ я вамъ хотѣлъ радсказать про одно дѣльце, въ которое Борисъ Павлычъ долженъ воііти… Можетъ быть, и вы захотите въ немъ участвовать.

Воротилинъ изложилъ Авдотьѣ Степановнѣ, въ общихъ чертахъ, планъ товарпщесдва на паяхъ по наслѣдству За-гариной, конечно, не называя ея. Она слушала внимательно, и когда онъ кончилъ, то спросила его въ упоръ:

— Такъ это вы хотите, чтобъ я пайщицей сдѣлалась, вмѣстѣ съ Борькой?

— Почему-же нѣтъ? Онъ не будетъ и знать этого. Нужно только его имя, а орудовать будетъ не онъ.

— Да вѣдь вы мошенничать собираетесь?

— Полноте, красавица моя! — воскликнулъ Воротилинъ: — вы, я думаю, не малое дитя: понимаете, что въ этомъ дѣлѣ нѣтъ никакой надувастики, а есть только одинъ рискъ.

— Да я не о пайщикахъ говорю, а объ наслѣдницѣ, которую вы ободрать хотите.

— Какъ-же это?

— Да такъ-же. Вѣдь ея-то наслѣдство пойдетъ въ ваши карманы?

— Поймите-же, что ей мы куплю предложимъ.

— По грошу за рубль?

— Да по скольку-бы ни было, все для нея лучше, чѣмъ ничего; а сама она никогда ни одной полушки не получитъ. Чтобы выиграть процессъ, надо капиталъ положить, да еще при такихъ шансахъ, какіе у насъ будутъ. Я кладу, что неизбѣжныхъ расходовъ будетъ не меньше, какъ на пятьдесятъ тысячъ, такъ куда-же ей соваться.

— Да вѣдь на такое дѣло найдутся охотники и кромѣ васъ…

— Пускай находятся. Потому-то я и предлагаю вамъ войти въ него, что надо ковать желѣзо, пока горячо, Я на васъ, прелестная моя Авдотья Степановна, смотрю какъ на дѣловаго человѣка. Если у васъ есть деньги, а снѣ у васъ должны быть — иначе-бы вы не бросили Саламатова, — то лучше жь рискнуть небольшой суммой, чтобы заполучить вдесятеро больше, чѣмъ барахтаться въ мизерныхъ дѣлишкахъ. Повѣрьте, еслибъ я не хотѣлъ вамъ угодить, я-бы не предложилъ вамъ подобной операціи. Угодно, я сдѣлаю такъ, что вы ничего не заплатите до-поры до-времени, а получите свой пай, если дѣло будетъ рѣшено въ нашу пользу. Подумайте.

Пока Воротилинъ говорилъ, въ головѣ Авдотьи Степановны мелькала, въ разныхъ формахъ, мысль: какъ-бы обойтись съ нимъ половчѣе и воспользоваться тѣмъ, что онъ ей разсказалъ, для того чтобы подставить ножку всей саламатовскоіі кликѣ, начиная съ самаго Воротилина.

— Вамъ развѣ нуженъ сейчасъ-же отвѣтъ? — спросила она, помолчавъ.

— Мѣшкать нечего, тѣмъ болѣе, что его превосходительство Борисъ Павлычъ находится теперь въ наилучшемъ настроеніи.

— Что такъ?

— Это, быть можетъ, не особенно деликатно, что я сообщу вамъ, но Борисъ Павлычъ обрѣлъ нѣкоторую мамзель…

— Теперь только? Неужели онъ до сихъ поръ находился въ холостомъ званіи?

— Должно полагать.

— Какъ это лестно для меня! Кто-же эта мамзель?

— Вы знаете Малявскаго?

— Бывалъ у меня. Это одинъ изъ прихвостней Борьки.

— Какъ онъ вамъ нравится?

— Да такъ-себѣ. Ищетъ, гдѣ-бы поживиться, какъ и всѣ вы; только плаваетъ еще мелко.

— Ну. а какъ человѣкъ?

— Кто его знаетъ!

— Развѣ вы не находите, что онъ препротивный? Одинъ его нахальный тонъ чего стоитъ…

— Порядочный ломака… да что-жь это вы меня допрашиваете на счетъ Малявскаго: мнѣ съ нимъ не дѣтей крестить.

— Такъ вотъ этотъ господинъ Малявскій привезъ на ужинъ одну дѣвицу, и его превосходптальство изволили сразу втюриться. Я полагаю, что она состоитъ съ Малявскимъ въ интимости, но онъ, конечно, будетъ радъ, если ему удастся преподнести Саламатову метресу.

— Вы его считаете такимъ негодяемъ?

— Не поручусь за бѣлоснѣжность его принциповъ.

— Что за дѣвица?

— А вы ревнуете?

— Уродъ! Я съ вами говорить не хочу!

— Дѣвица — недурна. Даже большая есть пикантность. Бойка чрезвычайно. И съ перваго раза, кажется, раскусила, что такого барина, какъ Борисъ Павлычъ, стоитъ прибрать къ рукамъ.

— Изъ какихъ она, изъ француженокъ?

— Нѣтъ, изъ гувернантокъ, должно быть. Есть турнюра, и видно, что до сихъ поръ соблюдала себя довольно строго. Словомъ, совсѣмъ еще изъ начинающихъ, но съ очень большими задатками.

— Что-жь, Борька отбилъ ужь ее?

— Нѣтъ еще; но дѣло, кажется, на мази, и вотъ теперь-то онъ и будетъ всего сговорчивѣе. Его можно заполучить дешевле обыкновеннаго.

Воротилинъ всталъ.

— Такъ по рукамъ, что-ли, красавица моя? — спросилъ онъ.

— Дайте подумать, — отвѣтила серьезно Авдотья Степановна.

— Да вѣдь съ васъ ничего не требуютъ.

— Знаю; а все-таки такъ, наобумъ, отвѣта вамъ не дамъ.

— Когда-же прикажете явиться?

— Какъ-нибудь на дняхъ.

Воротилинъ хотѣлъ-было остаться и еще позондировать Авдотью Степановну на счетъ ея «холостаго положенія», но она тотчасъ-же объявила, что ей нужно выѣхать до обѣда. Гость стушевался.

Оставшись одна, Авдотья Степановна соображала, что значитъ визитъ Воротилпна и его предложеніе. Она прекрасно знала, что Ипполптъ Ивановичъ ничего даромъ не говоритъ и не дѣлаетъ. Предлагая ей даровое участіе въ дѣлѣ, гдѣ можно получить большой барышъ, Воротилинъ все-таки разсчитывалъ склонить ее на сожительство съ собой или сдѣлать ее своей пособницей въ разныхъ аферахъ, гдѣ ея личное вліяніе было-бы полезно.

«Этого бакенбардиста, — рѣшила она, — я все-таки попридержу; онъ мнѣ можетъ быть полезенъ; а объ дѣлѣ наведу справки. Если они хотятъ облапошить эту наслѣдницу, то я найду людей вырвать у нихъ изъ-подъ носу лакомый кусокъ. Да вотъ хоть-бы тотъ-же Ма-лявскій, благо его ругаетъ Воротилинъ. Его я и употреблю на это.»

X.

Какъ-разъ въ то время, когда Авдотья Степановна думала о Малявскомъ, онъ сидѣлъ у Прядильникова.

Петръ Николаевичъ принялъ его неохотно; скорчилъ даже гримасу, которую Малявскій проглотилъ не поморщившись. Онъ очень хорошо зналъ, какъ Прядильниковъ смотрѣлъ на него, по въ головѣ его сложился новый планъ дѣйствій, направленныхъ все къ той-же цѣли: къ ограниченію вездѣприсутствія и всеядности Саламатова.

Поводомъ къ визиту была справка о томъ «земцѣ», котораго Борщовъ свезъ къ Прядильникову. Малявскій пріѣхалъ какъ-будто за тѣмъ, чтобы изложить свои соображенія на счетъ того, какъ бы помочь «честному дѣлу». Онъ такъ и выразился. Прядильниковъ слушалъ его, не проясняя своего хмураго лица.

— Позвольте мнѣ,—заговорилъ наконецъ Малявскій, мѣняя тонъ: — вызвать васъ на откровенность.

Прядильниковъ что-то промычалъ.

— Я знаю, — продолжалъ Малявскій, — что вы больше уже не пишете для Саламатова…

— Извините, — прервалъ Прядильниковъ: — я никогда ни для кого не писалъ: я работаю для дѣла.

— Конечно, конечно вы меня дурно поняли. Я никогда не сомнѣвайся въ томъ… Я хотѣлъ только сказать, что вы раскусили, наконецъ, любезнѣйшаго Бориса Повловича…

И Малявскій при этомъ многозначительно улыбнулся.

— Да, раскусилъ-съ, — выговорилъ, точно съ трудомъ, Прядильниковъ.

— Стало-быть, я могу говорить съ вами откровенно. Вы, быть можетъ, смотрите на меня, какъ на какого-то ординарца, состоящаго при Саламатовѣ. Если да, то это чистая напраслина. Мнѣ хотѣлось-бы, Петръ Николаевичь, выяснить вамъ мой взглядъ на положенія нашей дѣловой интеллигенціи. Вотъ поэтому то я и обращаюсь къ вамъ такъ откровенно. Между нами разницы никакой нѣтъ. По крайней мѣрѣ, я ея не вижу. И вы, и я одного поля ягода…

Прядильникова отъ этихъ словъ замѣтно покоробило.

— Именно, одного поля ягода, — повторилъ Малявскій: — въ самомъ лучшемъ смыслѣ этого слова. Кто такой вы? Человѣкъ спеціальныхъ свѣдѣній, владѣющій перомъ. И точно то-же. И вы, и я преданы нашимъ идеямъ. Если между нами и есть какая-нибудь разница въ теоретическомъ смыслѣ, то самая ничтожная. Ни въ одной изъ вашихъ статей вы не выступали яркимъ защитникомъ фритредерства; напротивъ, во многихъ статьяхъ вашихъ я видѣлъ желаніе отстаивать интересы русской промышленности, да вы и не занимаетесь чисто-промышленными вопросами. Оба мы работники, пролетаріи умственнаго труда, и должны облизываться, глядя на то, какъ разные тузы спекуляціи, у которыхъ нѣтъ ни нашихъ знаній, ни нашего таланта, служатъ всласть мамонѣ, морочатъ народъ православный и положительно не даютъ намъ ходу. Мнѣ не нужно разсказывать вамъ, что такое Саламатовъ. Изучивши его, я возмутился глубиной ерничества подобныхъ личностей. И вѣдь вамъ прекрасно извѣстно, что безъ нихъ не дѣлается никакого крупнаго дѣла въ городѣ Санкт-Петербургѣ, а стало-быть и во всей Россійской имперіи. Пора-же, наконецъ, сорвать съ нихъ маску, и сдѣлать это надо намъ.

По мѣрѣ того, какъ Малявскій говорилъ, въ головѣ Прядильникова перебывало много вопросовъ.

«Чего ему отъ меня нужно? — думалъ онъ — Что онъ лѣзетъ? Вѣдь я тебя знаю, любезный другъ. Ты презрѣнный фолликюлеръ. Мнѣ вѣрные люди сказывали, какъ ты отъ разныхъ промышленниковъ по сту, по двѣсти рублей биралъ за газетныя передовыя статьи, да за рекламы. Не хочешь-ли ты меня поддѣть на удочку? Саламатовъ-то покрупнѣе тебя будетъ, да и то я его раскусилъ. И какъ ты смѣешь говорить, что я одного съ тобою поля ягода?»

Но Малявскій продолжалъ:

— Я желаю одного, добрѣйшій Петръ Николаевичъ! — вскричалъ онъ: — чтобы вы съ такой-же откровенностью отнеслись и ко мнѣ. Если у васъ есть какое-нибудь предубѣжденіе противъ вашего покорнаго слуги, изложите егс, даже въ самыхъ рѣзкихъ выраженіяхъ. Но я глубоко убѣжденъ въ томъ, что между нами можетъ и должна быть полнѣйшая солидарность.

— Что-же вамъ отъ меня угодно? — вдругъ оборвалъ Прядильниковъ.

— Позволить мнѣ подвергать вашему разсмотрѣнію все, что я найду достойнымъ его. Напримѣръ, вотъ, хоть-бы это дѣло о дорогѣ, изъ-за котораго проживаетъ здѣсь Ерофѣевъ. Саламатовъ ласкалъ его, переписывался, вызвалъ сюда и, разумѣется, посадилъ и водитъ теперь за носъ самымъ возмутительнымъ образомъ.

— Ну, онъ тоже не дуракъ, этотъ земецъ. Онъ прекрасно понимаетъ, что за гусь господинъ Саламатовъ.

— Но этого недостаточно. Саламатовъ совершенно предался жидовѣ. Не такъ давно онъ еще могъ отводить глаза наивнымъ людямъ своей земской солидарностью и ругать вслухъ іерусалимскихъ дворянъ, но теперь онъ этого не можетъ. Вотъ на это-то и слѣдуетъ напереть. Роль Саламатова въ дѣлѣ о дорогѣ Н-скаго земства даетъ прекраснѣйшій матеріалъ для статьи, которую я задумалъ и желалъ-бы подбросить вашему вниманію.

Полемическая жилка заговорила въ Прядильниковѣ. Онъ началъ двигать усами и расправилъ нѣсколько морщины на лбу.

— Буду очень радъ! — выговорилъ онъ.

— Вы, — продолжалъ все мягче и мягче Малявскій: — болѣе, чѣмъ кто-либо, сумѣете объяснить вѣрность пріемовъ полемики. Бы, по этой части, мастеръ первой степени. И повѣрьте, не пройдетъ полугода, и всѣ махинаціи этихъ дѣловыхъ фокусниковъ будутъ предметомъ всеобщаго презрѣнія.

— Конечно, конечно!

— Стоитъ только разсказать послѣдовательно исторію развитія этихъ фокусниковъ. И кто-же лучше васъ могъ-бы выполнить такую задачу?

— Я теперь очень занятъ!

— Время найдется, Петръ Николаичъ. Позвольте мнѣ заходить къ вамъ, хоть разокъ въ недѣлю, побесѣдовать на эту тему. Я стану набрасывать на бумагу все, что порельефнѣе, а. вы только посмотрите и прибавите тамъ и сямъ нѣсколько ядовитыхъ шпилекъ.

Прядильниковъ не могъ удержаться отъ самодовольной усмѣшки.

— А чтобы слишкомъ не забѣгать впередъ, — продолжалъ Малявскій: — я на этой-же недѣлѣ представлю вамъ мою первую статью о земской дорогѣ. Это будетъ брандеръ, пущенный въ міръ дѣловыхъ Рокамболей.

— Ха, ха, ха! — вдругъ разразился Прядильниковъ.

Ему очень понравилось слово «Рокамболь».

— А то какъ-же назвать ихъ, Петръ Николаичъ? — спросилъ Малявскій шутливо-наивнымъ тономъ.

— Именно Рокамболи, — подтвердилъ Прядильниковъ.

— Пользуясь веселой минутой, Малявскій сказалъ нѣсколько льстивыхъ, по умныхъ фразъ и распрощался съ хозяиномъ.

Прядилыіиковъ, проводивши его, находился въ пріятномъ возбужденіи.

«Каковъ-бы ни былъ этотъ фолликюлеръ, — подумалъ онъ: — пускай его травитъ Рокамболей. Я съ нимъ охотно повистую въ этихъ изобличеніяхъ. Только съ нимъ надо держать камень за пазухой и не вдаваться въ слишкомъ большія откровенности, а то и онъ какъ-разъ осѣдлаетъ».

Малявскій былъ доволенъ результатомъ своего визита Прядильникову. Петръ Николаевичъ, какъ ни хмурился, какъ ни бранился про себя, но «фолликюлеръ» таки-успѣлъ закинуть удочку, если не въ сердце его, то въ особаго рода самолюбіе, начинавшее развиваться въ немъ.

«Онъ дѣло говоритъ, — продолжалъ думать Прядиль-никовъ, и каковъ бы онъ тамъ ни былъ, можно, при случаѣ, употребить его въ нѣкоторыхъ комбинаціяхъ…»

Петръ Николаевичъ при этомъ злобно ухмыльнулся. Онъ еще разъ почувствовалъ, что то время, когда эксплуатировали его наивность, прошло.

А «фолликюлеръ», выходя отъ него, соображалъ, слѣдуетъ или нѣтъ завернуть къ г-жѣ Бѣлаго, и рѣшилъ, что слѣдуетъ. Онъ у ней былъ нѣсколько разъ осенью, до разрыва ея съ Саламатовымъ; раза два-три участвовалъ онъ въ ужинахъ, и даже разъ Борисъ Павловичъ послалъ его въ поздній часъ за Авдотьей Степановной, причемъ она не поѣхала и посланнаго порядкомъ отдѣлала.

Малявскій не нравился ей своей наружностью и манерой говорить, но она смотрѣла на него какъ на человѣка, въ которомъ есть нѣкоторая личная самостоятельность. Она предполагала въ немъ меньше ерничества и больше настоящей дѣльности, чѣмъ было въ Саламатовѣ. Ей приходило на мысль, что этого господина не мѣшаетъ приберечь на черный день и приручить его, чтобы имѣть энергическаго помощника, разумѣющаго дѣльцовъ въ родѣ Саламатова и Воротилина не хуже ея самой, а Авдотья Степановна подмѣтила уже, что Малявскій только наружно преклоняется передъ авторитетомъ Бориса Павловича, внутренно-же разжигаемъ завистью и сознаніемъ собственныхъ способностей, неполучившихъ еще такого хода, какъ «таланты» штатскаго генерала.

XI.

Къ Авдотьѣ Степановнѣ Малявскій попалъ послѣ Воротилина. Она его приняла ласково. Тонъ его съ ней былъ самый приличный.

— Надѣюсь, — сказала она ему, выслушавши двѣ-три фразы: — что вы не подосланы Борисомъ Павловичемъ, а сами вы на меня любовныхъ видовъ не имѣете. Васъ генералъ врядъ-ли долюбливаетъ, да и вы, сколько мнѣ кажется, нѣжныхъ чувствъ къ нему не питаете.

— Я имъ пользуюсь до-поры до времени.

— Такъ-то и лучше. Вы не то, что бывшій его адъютантъ Прядильниковъ, Петръ Николаичъ. Тотъ потянулъ таки лямку, а ужь, кажется, не дуракъ.

— Прекрасный человѣкъ.

— Вы находите? — спросила радостно Авдотья Степановна.

— Я сейчасъ отъ него.

— По дѣлу ѣздили?

— Не то, чтобы за особеннымъ дѣломъ, а мнѣ хотѣлось столковаться съ почтеннѣйшимъ Петромъ Николаевичемъ. Онъ до сихъ поръ смотрѣлъ на меня съ величайшимъ предубѣжденіемъ и думалъ, что я клевретъ Саламатова. Ну, сегодня онъ долженъ былъ убѣдиться въ противномъ. Я ему старался доказать, что мы, въ сущности, одного поля ягода.

— Ну, не совсѣмъ.

— Конечно, мы не похожи по характерамъ: онъ гораздо выше меня по своему безкорыстію, я объ этомъ и толковать не хочу. Но мы одного поля ягода въ томъ смыслѣ, что оба прекрасно понимаемъ патроновъ въ родѣ Бориса Павловича и способны гораздо больше ихъ на серьезную работу.

— Извѣстное дѣло.

— И онъ согласился со мной. Я съ своей стороны готовъ помогать ему во всемъ, что только поведетъ къ разоблаченію нашихъ тузовъ. Довольно быть ихъ батраками!..

— Вы дѣло говорите! — вскричала Авдотья Степановна. — Вотъ Прядильникову давно-бы слѣдовало такъ разсуждать. Вы, небось, дорогу себѣ проложите…

«Теплый ты парень!» прибавила опа про себя, не мѣняя выраженія въ лицѣ.

— И и васъ о томъ-же буду просить, Авдотья Степановна, — продолжалъ Малявскій. — Мнѣ всегда казалось, что въ васъ сидитъ крупный дѣлецъ. Позвольте и васъ пріобщить также къ нашему союзу.

— Пріобщите, пріобщите… Пу, а вы вотъ что мнѣ скажите по душѣ: какъ вы разумѣете Воротилина?

— Слабая копія съ генерала, безъ его талантовъ, но съ двойной долей мошенничества.

— Да вѣдь онъ пріятель вашъ; какъ-же вы объ немъ такъ отзываетесь?

— Пріятель, пріятель! Вы знаете, какое съ такими людьми можно водить пріятельство?

— Такъ вотъ я вамъ хотѣла что разсказать… только, пожалуйста, между нами.

— Не безпокойтесь. я поскромнѣе моихъ пріятелей.

— Воротилинъ затѣваетъ какую-то компанію на паяхъ… процессъ хочетъ вести и выиграть милліонъ, а наслѣдницу-то, разумѣется, надуть: купить у ней дѣло за безцѣнокъ.

— Скажите, пожалуйста! — вскричалъ Малявскій и даже бровью не повелъ.

— Я вамъ это все разсказываю потому, что онъ васъ не долюбливаегь, а мнѣ не хочется допустить его до лакомаго куска; надо ему ножку подставить и раскрыть глаза этой наслѣдницѣ, которую онъ старался обработать.

— Воротилинъ обращался къ вамъ за совѣтомъ?

— Какое! Предлагаетъ пай, просто съ ножомъ къ горлу лѣзетъ. Даромъ, говоритъ, кушъ получите, только согласитесь быть участницей.

— Вотъ какъ!

Издавая восклицанія, Малявскій внутренно посмѣивался, но глаза его избѣгали глазъ Авдотьи Степановны. Онъ видѣлъ, что ведетъ себя чрезвычайно ловко, и ухо его было довольно собственными интонаціями.

— Такъ вотъ о чемъ я хотѣла просить васъ, — продолжала Авдотья Степановна: — узнайте вы мнѣ хорошенько, кого именно хочетъ обработать милѣйшій Ипполитъ Ивановичъ, и возьмите на себя перетолковать съ ней и передать мое искреннее желаніе помочь ей всѣмъ, чѣмъ я только могу.

— Такъ сильно въ васъ желаніе угодить милѣйшему Ипполиту Ивановичу?

— Это во-первыхъ, а во-вторыхъ мнѣ просто іль эту наслѣдницу, хотя я и незнакома съ нею.

— Добрыя дѣла желаете творить.

— Да, голубчикъ, хочу грѣхи замаливать, А если, при этомъ, можно подкузьмить такого кавалера, какъ Ипполитъ Ивановичъ, то выходитъ двойное удовольствіе.

— «И Богу свѣчка, и чорту кочерга.»

— Ну-да!

— И вы хотите, чтобы я взялъ на себя переговоры?..

«Да она не нарочно-ли? — подумалъ Малявскій: —неужели она, въ самомъ дѣлѣ, ничего не подозрѣваетъ?»

Ему показалось, что онъ какъ-будто краснѣетъ; но онъ, наклонивъ голову, поставилъ на полъ шляпу.

— Я именно васъ и выбираю, — продолжала Авдотья Степановна, отодвигаясь къ спинкѣ дивана. — Я могла-бы попросить Прядильникова, но онъ на такія дѣла не годится. У него разговора нѣтъ, какой слѣдуетъ въ этакомъ обстоятельствѣ вести, да и наружность у него не подходящая: человѣкъ онъ честнѣйшій, а потёма, и къ себѣ сразу не возбудитъ довѣрія.

— И Воротилину, разумѣется, обо всемъ этомъ ни гу-гу? — спросилъ Малявскій, сдѣлавши плутовскую, но вмѣстѣ съ тѣмъ пріятельскую мину.

— Что за наивный вопросъ! Разумѣется, ни гу-гу.

— Прикажете начать дѣйствовать съ завтрашняго дня?

— Конечно, чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше. Вы ужь, пожалуйста, притворитесь, поддѣлайтесь къ пріятелю и вывѣдайте отъ него все, что нужно.

«Право, она нарочно!» повторилъ про себя Малявскій и опять опустилъ голову.

— Мпѣ хотѣлось-бы не только подставить ножку Воротилину, но и одурачить его хорошенько, ускаіі его явится къ этой барынѣ. Надо во-время ес предупредить и настроить ее такъ, чтобы она приняла его, какъ слѣдуетъ. Онъ опять кинется ко мнѣ и Саламатова къ этому времени втянетъ въ дѣло. Вотъ тутъ-то мы имъ и поднесемъ дулю!

И Авдотья Степановна разсмѣялась. Смѣхъ этотъ со. общился и Малявскому. Онъ хохоталъ и думалъ:

«Пѣтъ, звѣзда моя положительно начинаетъ всходить».

— Вашъ пріятель Воротилпнъ, — заговорила Авдотья Степановна: — на вашъ счетъ такъ прошелся… коли-бы я насплетничала, вы-бы разъярились на него.

— Что такое, что такое? — встрепенулся Малявскій.

— Сосплетничать?

— Пожалуйста! Вы видите, какія чувства я къ нему питаю.

— Онъ мнѣ разсказалъ, что вы привезли на ужинъ какую-то мамзель, которая прельстила моего бывшаго супруга.

— Привезъ, это точно.

— И Воротилинъ добавилъ, что Малявскій-де былъ-бы очень радъ доставить его превосходительству метресу…

«Ахъ онъ такой-сякой! — выругался про себя Малявскій, — если онъ сказалъ безъ умысла»

— Вы никакъ покраснѣли? — спросила его Авдотья Степановна.

— Я? Нисколько… Такъ онъ вамъ и сказалъ?

— Я врать не люблю. Да вамъ что-же обижаться. По крайней мѣрѣ будете знать, какъ благопріятели васъ за глаза отдѣлываютъ. Почище вашего!

«Тѣмъ лучше!» рѣшилъ ХСълявскій и, вставая, улыбнулся.

— Вашъ слуга, — сказалъ онъ громко и кланяясь Авдотьѣ Степановнѣ.

— Черезъ два дня вы должны мнѣ привезти самыя вѣрныя свѣдѣнія.

— Положитесь на меня — закончилъ онъ и подумалъ уходя: — звѣзда поднимается!»

XII.

Въ Зинаидѣ Алексѣевнѣ происходилъ особый нравственный процессъ… Никакихъ безусловныхъ «запретовъ» она въ себѣ не чувствовала. Она готова была-бы и своимъ бойкимъ умомъ, и неиспорченнымъ еще сердцемъ отдаться какому-гибудь жизненному идеалу… Но гдѣ было взять его? Прѣснота, сухость, будничность всего, что она встрѣчала, раздражали ее и отнимали всякую охоту искать какихъ-нибудь «высокихъ задачъ»! Мужчинами она была ужасно недовольна. Не то, чтобы они не обращали на нее вниманія. Напротивъ, ея наружность, молодость, своеобразная манера бойкость въ рѣчахъ — все это подзадоривало ихъ и заставляла ухаживать. Но ихъ личности, размѣры ихъ характеровъ, вялость, хандроватость — вотъ что раздражало Зинаиду Алексѣевну и приводило къ такому выводу, что ни одинъ изъ нихъ никакой «новой» жизни ей не укажетъ.

«Все это кислятина!» повторяла она и вовсе не удивлялась тому, что Малявскій такъ выцвѣлъ въ ея глазахъ въ одну какую-нибудь ночь. Она даже обрадовалась этому. По крайней мѣрѣ въ Саламатовѣ было что-то положительно новое, ею еще невиданное. Ей надоѣло копаться въ самой себѣ и надѣяться на то, чго одно личное чувство наполнитъ ея жизнь. Съ Саламатовымъ она забудется, поближе поглядитъ на людей, которые умѣютъ жить въ свое удовольствіе и представляютъ собою цѣлый міръ, гдѣ страсти, аппетиты, самолюбіе, умъ, сметка — все находитъ себѣ удовлетвореніе и даетъ тысячный процентъ…

Зинаида Алексѣевна боялась дойти очень скоро до того состоянія, когда будничность жизни является намъ ужь безъ малѣйшихъ прикрасъ. Въ Петербургѣ она узнала совершенно особаго свойства скептицизмъ. Ей сдавалось, что все вокругъ нея дѣлается для одного набиванія времени какой-нибудь возней, что люди тяготятся своей не-умѣлостью изобрѣтать возню позанимательнѣе и поновѣе, что никому не дороги ни мысли, ни убѣжденія, ни даже предразсудки. Всѣ болтались и шатались, томимые отсутствіемъ идеи и темперамента. Въ молодыхъ людяхъ Зинаиду Алексѣевну поражало это всего сильнѣе, поэтому-то Саламатовъ и показался ей такимъ богатыремъ.

Она такъ и назвала его про себя. А «богатырь» чувствовалъ себя, въ то время, когда она о немъ думала, вовсе не по-богатырски. Еслибъ она заглянула въ нутро Саламатова въ то самое утро, когда она сравнивала его съ петербургской «кислятиной», она-бы убѣдилась, что богатырь тоже раскисъ, и сильнѣе, чѣмъ самъ, быть можетъ, ожидалъ.

Наканунѣ онъ долженъ былъ подѣлиться съ бывшимъ своимъ «писулькой», какъ онъ презрительно называлъ, про себя, Малявскаго. Онъ долженъ былъ также ввести его въ новое общество и предвидѣлъ/ какъ этотъ «писулька» будетъ важничать и подрывать его кредитъ, и рѣзать его на разныхъ техническихъ вопросахъ.

И все это изъ-за того, что просидѣлъ цѣлую ночь за картами и ослабъ физически. Года два тому назадъ. и даже менѣе, подобный случай былъ немыслимъ для Бориса Павловича. Онъ могъ послѣ двухъ ночей, проведенныхъ въ кутежѣ, проработать еще сорокъ восемь часовъ, выливъ на голову ушатъ воды. Значитъ, органическая машина начинала расклеиваться и требовала другаго образа жизни. Но если жить иначе, то зачѣмъ-же извлекать куши изъ людскихъ глупостей?

Отъ Малявскаго мысль его перешла къ Авдотьѣ Степановиѣ. До сихъ поръ Борисъ Павловичъ не могъ смириться съ фактомъ своей отставки. Онъ, ио натурѣ, не былъ ни ехиденъ, ни злопамятенъ. Стало быть, онъ уже давно проетилъ-бы ей, еслибы онъ не увидалъ въ отставкѣ, прописанной ему, чего-то зловѣщаго.

«Вѣдь если она меня выгнала — значитъ, разсудила, что я пересталъ быть первымъ нумеромъ» — вотъ какой выводъ сдѣлалъ онъ, и еще сильнѣе призадумался, нежели отъ соображеній о Малявскомъ.

Но тутъ-же воображенію его представилось личико Зинаиды Алексѣевны. Оно дразнило его, подзадоривало и возбуждало его жизненные аппетиты.

«Чѣмъ-же она хуже этой подлой Дуньки? — спросилъ онъ. — Не только ничѣмъ не хуже, но гораздо моложе, пикантнѣе и элегантнѣе. И какой игривый умокъ у нея! Даже черезчуръ игривый! Ей пальца въ ротъ не клади, не распоясывайся, а то какъ-разъ осѣдлаетъ. И на нее подѣйствовалъ моими размѣрами, и надо теперь укрѣпить ее въ этомъ. Она, небось, догадалась, что съ нашимъ братомъ компанію водить пріятнѣе и выгоднѣе, чѣмъ съ господами Малявскими. Онъ около нея какъ видно, долго ходилъ, можетъ, и ручепки-ноженки у нихъ были; но до настоящаго дѣло не доходило — это вѣрно…

Глазки Бориса Павловича заискрились. Онъ перешелъ рѣшительно къ эротическимъ соображеніямъ и забылъ про Малявскаго.

«Поѣхать къ этой дѣвчоночкѣ: неждать-же мнѣ, когда она позволитъ явиться.»

Борисъ Павловичъ позвонилъ, и черезъ полчаса караковые уже везли его, взбивая снѣговую пыль подъ синюю сѣтку.

Спросивъ корридорную служительницу: живетъ-ли тутъ госпожа Тимофеева, Борисъ Павловичъ не велѣлъ о себѣ докладывать, а, подойдя тихонько къ двери, постучался по-европейски.

Ему отвѣтилъ знакомый голосокъ:

— Войдите.

Онъ еіва вползъ въ узенькую номерную дверь.

— Это вы? — какъ-бы съ удивленіемъ вскричала Зинаида Алексѣевна.

— Прикажете отретироваться? — спросилъ онъ, вытягиваясь во фрунтъ и прикладывая руку къ виску,

— Пожалуйте, только ужь не знаю, гдѣвасъ усадить.

— Не извольте ругаться.

— Это какъ?

— Вы изволили сдѣлать злостный намекъ на мои сверхъестественные размѣры. А а вотъ, на зло вамъ, помѣщусь на этомъ стульчикѣ.

Саламатовъ, дѣйствительно, помѣстился на соломенномъ, очень узкомъ, стулѣ около стола, за которымъ сидѣла Зинаида Алексѣевна, когда онъ вошелъ.

— Такъ прикажите отретироваться? — спросилъ онъ еще разъ.

— Да вѣдь что-же съ вами дѣлать. Вы во всей формѣ генералъ: захотѣли пріѣхать — и пріѣхали…

— Ради Создателя, не извольте ругаться — генералъ да генералъ. Право-слово — обидно.

Зинаида Алексѣевна смотрѣла на него, слегка нахмурившись, а внутренно была довольна тѣмъ, что Саламатовъ нарушилъ ея приказаніе.

— Вы, въ самомъ дѣлѣ, генералъ, — заговорила опа, становясь передъ гостемъ.

«Экая эластичная!» подумалъ Саламатовъ и про себя облизнулся.

— Почему-же такъ? — спросилъ онъ, прищуриваясь.

— Да по всему. Впрочемъ, это къ вамъ идетъ. Знаете, я объ васъ много думала.

Она выговорила послѣднюю фразу безъ всякаго смущенія и манерности, а съ какой-то особой небрежностью.

— Хорошо или дурно думали?

— Реально.

— То-есть какъ-же это?

— То, что слѣдуетъ о васъ думать.

— А что-же именно?

— Это другая исторія. Я пришла къ такому заключенію, что съ вами знакомство продолжать слѣдуетъ.

— Будто?

— Слѣдуетъ. Только вы напередъ знайте, что я желаю васъ эксплуатировать.

— Какъ это?

— Вы должны ввести меня въ цѣлый міръ такихъ-же вотъ господъ, вакъ вы, разсказывать мнѣ всякую подноготную и заинтересовать меня… слышите, заинтересовать меня!

— Зачѣмъ вамъ все это? Развѣ это женское дѣло?

— Ахъ, какой ретроградъ. Не женское дѣло! А что-же, позвольте узнать, женское дѣло?

— То, что относится къ женственности.

— Та-та-та! Пожалуйста, не повторяйте вы избитыхъ фразъ. Зачѣмъ вы хотите себя изъ генераловъ въ прапорщики производить?

— Вы все притчами изъясянетесь… Vous êtes une femme de race…

— Вы ужь мнѣ это разъ сказали, и довольно. А притча моя очень проста. Вы хотите изъ генераловъ попасть въ прапорщики, потому что торопитесь отрекомендоваться Сердечкинымъ. Что ихъ мало, что-ли, Сердечкиныхъ, шатается по Петербургу? Выйди я на Невскій, и навѣрно отъ Аничкова до Полицейскаго моста нѣсколько ферлакуровъ прошепчетъ мнѣ: «сударыня, позвольте проводить васъ». Что тутъ новаго, спрашиваю я, ваше преводсходительство!

И она, комически сложивши руки на груди, приблизилась къ нему.

— Очень вы оригинальны! — вскричалъ Саламатовъ и протянулъ руку.

— Оригинальна или нѣтъ, это другой вопросъ, но я вамъ, ваше превосходительство, дѣло говорю. Заинтересуйте меня вашимъ міромъ. Мнѣ скучно, ужасно скучно, и если вы будете вести себя, какъ обыкновенный ухаживатель, вы мнѣ опротивѣете съ сегодняшняго-же визита.

— Угодно вамъ поступить въ кассирши въ одно изъ обществъ, гдѣ я директоромъ?

— Нѣтъ, не угодно, и вы очень хорошо понимаете, что я не о томъ вовсе и рѣчь веду. Мнѣ впечатлѣній хочется, да не такихъ, какія барышнямъ правятся, а совсѣмъ особенныхъ. Вы мнѣ по этому и понравились, что въ васъ я увидала заправителя цѣлаго житейскаго водоворота…

— Мудреную вы мнѣ задачу задаете, — перебилъ ее со вздохомъ Саламатовъ.

— Вы очень хорошо понимаете меня, генералъ.

«Надо пустить тонъ bon enfant, — подумалъ Салама-товъ: — продолжать такъ-же, какъ за ужиномъ».

— Вы требуете откровенности? — спросилъ онъ.

— Полной. Если вы начнете рисоваться, я тотчасъ-же раскушу это.

— Да чѣмъ-же, скажите на милость, мнѣ рисоваться? И самый простой епископъ. Вы присмотритесь-ка хорошенько ко мнѣ и увидите, что я самаго малаго о своей персонѣ мнѣнія. Я человѣкъ не той совсѣмъ породы, какъ нынѣшніе, начинающіе дѣльцы. Тѣ все пыжатся, изъ кожи лѣзутъ, чтобъ какъ-нибудь персону свою въ авантажѣ выставить. Зачѣмъ все это? На свѣтѣ только то и удается, что не стоитъ усилій.

— Какъ-же это такъ? — возразила, нахмуримшись, Зинаида Алексѣевна.

— Да такъ-же. Смотрите только на вашего покорнаго слугу. Развѣ я когда-нибудь корпѣлъ надъ чѣмъ-нибудь? Никогда! Есть кой-какой умишка и снаровка, которую ученые люди, пожалуй, талантомъ назовутъ. И если вамъ угодно заняться моей особой, вы увидите, что все у меня дѣлается по какому-то наитію, по инстинкту. Для меня проекты сочинять или организовать какую-нибудь компанію все равно, что пить, ѣсть или спать.

— Вотъ это-то и есть натура! — вскричала Зинаида Алексѣевна.

— Однако мы съ вами не станемъ-же все вести философическіе разговоры. Вамъ не угодно, чтобы я былъ Сердечкинымъ, извольте. Вотъ сейчасъ-же покажу вамъ, что я не могу тратить много времени даже на пріятную бесѣду съ вами. Черезъ пять минутъ я долженъ васъ оставить. Сважите-же мнѣ: какъ и гдѣ мы съ вами будемъ видѣться? Вѣдь если вы дѣйствительно хотите изучать со мной петербургскій водоворотъ, то надо пускаться во вся тяжкая.

— Какъ во вся тяжкая?

— Да такъ-же: обѣдать, ужинать со мной и съ тѣми, кого я вамъ буду показывать.

— Развѣ иначе нельзя?

— Какимъ-же способомъ, сами разсудите. Вѣдь не могу-же я вамъ лекціи читать, да мнѣ и некогда. Все свободное время у меня, это часы трапезъ съ продолженіями, то-есть съ ночными бдѣніями. Возить къ вамъ разныхъ народовъ было-бы, согласитесь, неудобно. А бесѣды вдвоемъ, еслибъ у меня и было на то время, сейчасъ-же бы перешли въ то, чего вы не допускаете.

— Какой вы милый!

— Вотъ вамъ мой планъ. Приходится его взять. А впрочемъ, быть можетъ, Малявскій предложитъ вамъ другую комбинацію.

— Не хочу я его!

— Зачѣмъ такая немилость?

— Выдохся, выдохся и выдохся!

— Да хорошо-ли вы его разсмотрѣли? Онъ, пожалуй, занимательнѣе, чѣмъ вамъ теперь кажется.

— Только не для меня!

— Этакъ и я для васъ выдохнусь въ два пріема.

— Ну, нѣтъ, вы не тѣхъ размѣровъ!

— Опять размѣры! Прощайте; въ ручкѣ-то вы мнѣ, надѣюсь, не откажете? Прикажете заѣхать за вами на-дняхъ?

— Заѣзжайте.

— Даже и въ поздній часъ?

— Пожалуй, и въ поздній.

— Экскурсія, значитъ, начинается?

— Начинается!

Онъ нагнулся и поцѣловалъ ея руку. Ей было очень весело и опа-бы начала его удерживать, еслибъ онъ прямо не сказалъ, что засиживаться онъ не можетъ.

«Обомнется, — проговорилъ про себя Саламатовъ, спускаясь съ лѣстницы: — дай ей должный ходъ, и чрезъ три недѣли она у насъ такъ начнетъ ужинать, что никакой француженкѣ не уступитъ!»

XIII.

По уходѣ Саламатова, Зинаида Алексѣевна перебирала въ умѣ все имъ сказанное, и опять сравненіе его личности съ личностью Малявскаго представилось ей. Не только она не любила Малявскаго въ эту минуту, но она чувствовала къ нему почти отвращеніе.

«Какое добродушіе у этого толстяка, — думала она, вспоминая тонъ и отдѣльныя фразы Саламатова. — Какъ онъ чистосердеченъ! Про себя онъ разсказываетъ, точно про посторонняго человѣка. Онъ, разумѣется, весь состоитъ изъ страстей; но что за бѣда! За то онъ и не скрываетъ ихъ, и не хвалится ими особенно, а просто живетъ широко, какъ ему диктуетъ его натура.»

Но дѣвичье чувство подсказало ей: «чего-же добивается отъ меня этотъ толстякъ? Неужели я соглашусь быть его… содержанкой? Содержанкой?!»

На этомъ словѣ она невольно запнулась. Саламатовъ будетъ къ ней ѣздить съ любовной цѣлью. Какъ она не замазывай сути дѣла, эта суть обнаружится, не нынче— завтра…

Въ дверь постучали.

— Войдите! — крикнула Занаида Алексѣевна, думая, что Саламатовъ вернулся, и весело улыбнулась.

Но вошелъ не Саламатовъ, а Малявскій.

Она отступила назадъ. Его приходъ въ эту минуту былъ ей особенно непріятенъ. Малявскій стоялъ у двери, ухмыляясь своей жесткой усмѣшкой и выпрямившись, точно будто онъ собирался объявить что-нибудь особенно торжественное.

— Васъ можно видѣть? — проговорилъ онъ, приближаясь къ ней.

— Садитесь, — сказала она ему сухо.

Малявскій сѣлъ и положилъ шляпу на колѣна.

— Какъ изволите попрыгивать? — спросилъ онъ, улыбаясь глазами.

— Какъ видите.

— Находились въ размышленіяхъ о суетѣ мірской. Я васъ нарочно оставилъ въ покоѣ въ теченіе трехъ дней.

— Къ чему вы это говорите? — перебила рѣзко Зинаида Алексѣевна. — Мнѣ вашъ тонъ вовсе не нравится, Иларіонъ Семенычъ, и я не знаю, что вы…

— Та-та-та! — заговорилъ Малявскій и поднялъ голосъ: — пожалуйста, безъ репримандовъ, Зинаида Алексѣевна, безъ репримандовъ. Не вамъ мнѣ замѣчанія дѣлать, а мнѣ спрашивать: что значитъ вашъ тонъ со мною? Вамъ, быть можетъ, кажется, что такъ и быть слѣдуетъ, какъ вы поступаете?

— Я никому не обязана отчетомъ! — вскричала Зинаида Алексѣевна.

— Предъ собственной порядочностью отвѣчать должны. Во мнѣ говоритъ ужь, конечно, не ревность; еслибъ я ревновалъ васъ, я-бі.і на другой-же день послѣ знаменитаго ужина явился и произвелъ вамъ сцену.

— Вы на это не имѣете никакого права!

— О правахъ и обязанностяхъ мы промолчимъ. Я говорилъ про ревность, а ревность, какъ вамъ, быть можетъ, извѣстно, не право и не обязанность, а чувство или, правильнѣе, ощущеніе. Стало быть, если-бъ я чувствовалъ что-либо похожее на ревность, я-бы явился объясниться съ вами. Не будеге-же вы отвергать того, что мы состояли въ интимныхъ отношеніяхъ, да или нѣтъ?

— Что это за допросъ?!…

— Не допросъ, а простая справка. Межлу нами ничего непріятнаго не произошло; но я увидалъ, что вы изволили такъ заинтересоваться личностью его превосходительства Бориса Павловича Салаватова, что меня, грѣшнаго, совсѣмъ нохѣрилн. Вотъ я и пришелъ освѣдолиться: продолжаете-ли вы увлекаться царемъ нашихъ дѣльцовъ или сдѣлали уже маленькую передышку и сообразили, что и болѣе простые смертные имѣютъ маленькій въ глазахъ нашихъ интересъ?

Пока Малявскій говорилъ, точно процѣживая слова сквозь сито, Зинаида Алексѣевна ходила скорыми шагами по комнатѣ, отъ времени до времени озираясь на него. Она сознавала, что онъ, по-своему, нравъ, что неловко и какъ-бы неблаговидно было обходиться съ нимъ въ такомъ тонѣ, но заговорить иначе она рѣшительно не могла.

— Вы кончили? — спросила она, останавливаясь у стола.

— Нѣтъ еще: но и того, что я сказалъ, кажется, довольно…

— Слишкомъ даже довольно, Иларіонъ Семенычъ. Мы съ вами люди свободные, и никто не смѣетъ контролировать наше поведеніе. Вы меня заинтересовали, я сошлась съ вами въ извѣстной степени, но потомъ…

— Я въ одинъ вечеръ потерялъ для васъ всякій интересъ? Положимъ, я только и хотѣлъ, чтобы вы объяснились со мной на чистоту. Хорошо-съ. Я для васъ выдохся. Вы натолкнулись на другую, титаническую натуру. Вы позволите мнѣ потолковать съ вами на эту тему, по-пріятельски, или уже я такъ вамъ опротивѣлъ, что вы не можете со мною и спокойнаго разговора вести?

Зинаида Алексѣевна сдѣлала равнодушный жестъ головой, говорящій: «мнѣ все равно, болтайте сколько угодно».

— Итакъ, — продолжалъ Малявскій: — вы увлеклись нѣкіимъ Юпитеромъ Громовержцемъ, котораго я-же вамъ поднесъ. Мню, что онъ прельстилъ васъ не красотой, не пластикой своего тѣла и даже не идеальными очертаніями своей физіономіи. Онъ васъ увлекъ шириной натуры, молодецкимъ пошибомъ, силой, удалью и чистосердечіемъ младенца. Не такъ-ли?

— Ну, а еслибъ и такъ? — вскричала вызывающимъ голосомъ Зинаида Алексѣевна.

— Прекрасно. Мнѣ только и нужно было констатировать этотъ фактъ. Не забывайте, что мы говоримъ попріятельски. Вы хотите изучать жизнь въ самыхъ яркихъ ея проявленіяхъ и берете Саламатова, какъ самый крупный экземпляръ, созданный россійскимъ Вавилономъ. Но увѣрены-ли вы въ томъ, что этотъ экземпляръ имѣетъ какъ разъ тѣ свойства, какія вы теперь ему приписываете?

— Увѣрена или нѣтъ, вамъ отъ того ни тепло, ни холодно.

— Пожалуйста, не нервничайте; если не хотите говорить по-человѣчески, тавъ я сейчасъ-же удалюсь… Я васъ считалъ вовсе не такой вздорной. Насильно милъ не будешь, поэтому я и не пристаю къ вамъ съ нѣжностями, съ упреками и возгласами. Я съ вами разговариваю о новомъ объектѣ вашего интереса. Такъ вѣдь я выражаюсь?

— Ну, давайте разговаривать, если вы ужь этого непремѣнно желаете.

Выговоривъ это, Зинаида Алексѣевна сѣла и даже немного придвинула стулъ.

— Кому-же начинать? — спросилъ усмѣхнувшись Малявскій.

— Да хоть я начну. Вы были правы, говоря, что топъ мой съ вами нехорошъ. Я сознаю это. Но вы человѣкъ очень рѣзкій и потому вамъ можно все въ глаза высказать. По крайней мѣрѣ, вы должны выслушать безъ гримасы, если желаете быть послѣдовательны. Мое сближеніе съ вами произошло оттого, что мпѣ было скучно…

— Покорно васъ благодарю…

— Вы меня заинтересовали очень скоро, но еще скорѣе потеряли для меня prestige. Зачѣмъ возили вы меня на этотъ ужинъ съ вашими дѣльцами? Я тамъ увидала, что вы какой-то адъютантъ у настоящаго генерала и только пыжитесь, выбиваетесь изъ силъ: какъ-бы вамъ въ его присутствіи поддержать свое достоинство. Ваши мелкіе размѣры я тутъ разглядѣла прекрасно, да и мое женское-то чувство сильно задѣло отъ того, какъ вы вели себя въ эту ночь… вамъ точно будто понравилось сначала, что генералъ мной заинтересовался…

— Этого еще недоставало!..

— Ну, да ужь объ этомъ я распространяться не стану. Повторяю, вы потеряли для меня prestige, и сами въ этомъ виноваты.

— И prestige этотъ получилъ теперь въ вашихъ глазахъ его превосходительство Борисъ Павловичъ?

— Любовныхъ чувствъ я къ нему, конечно, не имѣю; но онъ для меня новъ и по размѣрамъ во сто разъ крупнѣе васъ. Ужь взять одно то, какъ вы объ немъ говорите, и какъ онъ объ васъ говоритъ: вы злитесь, вы уязвлены завистью и сознаніемъ его превосходства, а онъ отзывается объ васъ спокойно, просто, понимаетъ васъ прекрасно, а о своихъ талантахъ говоритъ не иначе, какъ шутя…

— Куда-жь заведутъ васъ бесѣды съ генераломъ Са-ламатовымъ?

— Не знаю.

— Будто-бы вы не понимаете, что онъ желаетъ сдѣлать изъ васъ метресу?

— Ну, а вы, почтеннѣйшій Иларіонъ Семенычъ, не желали того-же?

— Я, я?

— Да, вы? Если у васъ дѣло остановилось на американскомъ flirté, такъ это благодаря моей сдержанности. Законнаго брака вы мнѣ не предлагали, да я и не взяла-бы его. Значитъ, еслибы я немного больше распустила себя, я очутилась-бы вашей возлюбленной. Спрашиваю я васъ, почему быть возлюбленной господина Малявскаго доблестнѣе, чѣмъ метресой господина Саламатова, когда этотъ Саламатовъ интересуетъ васъ гораздо, болѣе, чѣмъ вышеозначенный Малявскій?

— Вотъ какъ! — вскричалъ Малявскій и вскочилъ со стула. — Молодаго человѣка вы можете полюбить, въ связи съ нимъ есть хоть какая-нибудь доля поэзіи, увлеченіе, наконецъ, что-нибудь, а не плоскій разсчетъ, сожительство съ грязной, животненной натурой…

— Та-та-та! Куда это вы понеслись? Это что такое? Развѣ я вамъ объявила, что дѣлаюсь метресой Саламатова? Я только провела параллель. Опа вамъ не понравилась. Очень жалѣю. Я прекрасно понимаю, что Саламатовъ будетъ ѣздить ко мнѣ не за тѣмъ, чтобы толковать со мною о желѣзнодорожныхъ концессіяхъ. Но я ужь его предупредила, что селадонствомъ онъ ничего не добьется. Онъ такъ уменъ, что будетъ знать, какъ вести себя, а остальное укажетъ время. Вотъ, любезнѣйшій Иларіонъ Семенычъ, моя краткая исповѣдь. Совѣтую вамъ удовольствоваться ею.

Она опять заходила по комнатѣ. Малявскій нѣсколько секундъ молчалъ.

— Прекрасно, очень хорошо, — заговорилъ онъ болѣе глухимъ голосомъ: — благодарю васъ за исповѣдь. Любовный вопросъ мы совершенно устранимъ. Положимъ, вы ие согласитесь сдѣлаться метресой Саламатова. Но вы увлечены теперь его натурой, умомъ, размѣрами, какъ вы изволите выражаться. Вотъ на эту то тэму я и хотѣлъ-бы побесѣдовать съ вами маленько. Вы говорите, что я въ сравненіи съ Борисомъ Павловичемъ червь ползущій, уязвленный злобой и завистью, сознаніемъ своего самолюбиваго ничтожества и его великодушнаго превосходства. Такъ-ли-съ? Прекрасно! Теперь позвольте мнѣ поставить нѣсколько вопросовъ, самымъ добродушнымъ тономъ. Саламатовъ говорилъ вамъ обо мнѣ?

— Говорилъ.

— Съ высоты своего величія? Смотрите, молъ, какъ я добръ и благодушенъ. Я поощряю Малявскаго, хотя и знаю, что онъ мнѣ страшно завидуетъ. А почему? Потому, что онъ въ сравненіи со мною червь ползущій. Вы, увлекшись размѣрами Юпитера Громовержца, не распознали, что все это одни наносныя слова, которыми его превосходительство изволилъ маскировать свое недовольство.

— На кого, на васъ, что-ли?

— Да, любезнѣйшая Зинаида Алексѣевна, на меня, червя ползущаго.

— За что, про что?

— Объ этомъ будутъ пункты далѣе, а теперь позвольте мнѣ продолжать мою бесѣду. Борисъ Павловичъ ломался передъ вами своей натурой и благодушіемъ, а небось не сказалъ вамъ, какъ тотъ-же господинъ Малявскій началъ дѣйствовать съ нимъ. Разумѣется, ему не пристало накидываться, потому что этимъ самымъ онъ выдалъ-бы себя, показалъ-бы, что ему теперь приходится, волей-неволей, любезничать съ червемъ ползущимъ.

— Ничего не понимаю изъ вашего разглагольствованья! — отрѣзала Зинаида Алексѣевна.

— Дайте срокъ, поймете!

— Что вы хотите, наконецъ, сказать?

— А вотъ что-съ!

И съ этими словами Малявскій вынулъ изъ боковаго кармана бумагу и поднесъ ее Зинаидѣ Алексѣевнѣ.

— Что это такое? — спросила она, отступая шагъ назадъ.

— Прочтите, грамотѣ знаете.

Она развернула. Вышла продолжительная пауза. Глаза Малявскаго съ злорадствомъ слѣдили за тѣмъ, какъ Зинаида Алексѣевна читала.

— Поняли? — спросилъ онъ громко.

— Поняла! — отвѣтила она и, подавая ему бумагу, прибавила — на чемъ-же вы его поддѣли?

— Присядьте. Мое резюме будетъ по возможности кратко. Что вытекаетъ изъ этой бумаги, Зинаида Алексѣевна? То, что вашъ Юпитеръ Громовержець начинаетъ брендить, какъ выражаются русскіе остряки. Согласитесь сами, что онъ не сталъ-бы предоставлять мнѣ такіе магарычи, еслибъ онъ могъ, въ данную минусу, обэйдтись безъ меня. Вотъ вы теперь и провели-бы параллель. Она будетъ, мнѣ кажется, повѣрнѣе. Положимъ, я червь ползущій; но кто-же, послѣ того, самъ Юпитеръ Громовержецъ? Онъ пріѣзжаетъ къ вамъ расписывать про свою богатырскую натуру, а самъ прибѣгаетъ къ помощи нашего брата и, разумѣется, скрываетъ то, что мы его отлично понимаемъ и даромъ служить ему не намѣрены.

— Вы все-таки ему служите-же! — вскричала Зинаида Алексѣевна.

— Ни мало! Я служу самому себѣ и пролагаю свою дорогу. По такой Саламатовъ внугренно злобствуетъ на меня гораздо посильнѣе, чѣмъ я на него. Онъ почувствовалъ, что наступило время новыхъ дѣльцовъ, и не такихъ, какъ онъ, берущихъ не однимъ брюхомъ и не однимъ нахальствомъ, а выдержкой и знаніями. Гдѣ-же, любезная Зинаида Алексѣевна, грандіозность размѣровъ? Развѣ это не мелко, не пошло замаскировать свою собственную немощь фразами или, попросту сказать, безстыднымъ враньемъ? Небось, я не явился къ вамъ хвалиться моими подвигами…

— А что-жь вы дѣлаете въ эту минуту?

— Я нисколько не хвастаюсь. Я только помогаю вамъ проводить параллель. Вы восхитились богатырскими размѣрами, вы увлеклись prestige’eMb Бориса Павловича, а па повѣрку-то выходитъ, что мелочность, слабость, рабство передъ немощами своего брюха вовсе не на нашей сторонѣ. Вы слишкомъ поторопились, Зинаида Алексѣевна, выдавать дипломы…

— Пожалуйста, безъ нравоученій!

— Во мнѣ говоритъ вовсе не покинутый любовникъ. Я не прошу у васъ пи взаимности, ни даже дружескаго чувства. Я только открываю вамъ глаза. Вы хотите изучать міръ, вамъ неизвѣстный, и думаете, что Саламатовъ такая звѣзда, которая освѣтитъ вамъ путь, что онъ одинъ заинтересуетъ васъ надолго! Я-же вамъ показываю, что это за баринъ. Онъ только и держится своей старой репутаціей; его грѣшное тѣло скомкало его въ своихъ когтяхъ, и съ каждымъ днемъ онъ долженъ все больше и больше пасовать… Онъ выдохнется для васъ въ нѣсколько дней, если вы будете знать закулисную сторону его богатырской дѣятельности. Вотъ вамъ и мое резюме. Согласитесь, что оно не было особенно длинно.

Зинаида Алексѣевна опустила голову и долго не смотрѣла на Малявскаго.

— Затѣмъ, — началъ онъ полушутливо: — поручаю себя вашему доброму вниманію. Когда вамъ понадобятся новыя справочки о генералѣ Саламатовѣ, дайте мнѣ знать, я явлюсь и сообщу вамъ всякую штуку. Вы видите, ка-ковы-бы мы ни были, крупныхъ или мелкихъ размѣровъ, но мы ведемъ всякое дѣло на чистоту. И повѣрьте, изучать съ нами неизвѣданные вами міры будетъ не менѣе занимательно, чѣмъ съ Саламатовыми. А впрочемъ, какъ вамъ будетъ угодно.

Онъ всталъ и протянулъ ей руку.

— До свиданія, Зинаида Алексѣевна, дайте ручку по-пріятельски. Согласитесь, что я никакъ ужь не менѣе благодушенъ, чѣмъ его превосходительство. Обижаться было-бы глупо. Вы приняли миражъ за настоящее дѣло и насъ грѣшныхъ поторопились смѣшать съ грязью.

Зинаида Алексѣевна подала ему руку и точно про себя выговорила:

— Все это подходъ!

— Факты, факты-съ, а не подходъ. Вамъ, съ вашимъ самолюбіемъ, конечно, тяжело сознаться, что вы промахнулись, но умъ вашъ перетянетъ и не позволитъ вамъ слишкомъ долго нервничать.

Не давъ ей времени одуматься, Малявскій вышелъ изъ комнаты и кивнулъ весело головой.

«Теперь, — подумалъ онъ, выходя на улицу: — пожалуйте, ваше превосходительство. Вамъ остается одно орудіе: деньги; а если она падка на деньги такъ и чортъ съ пей!»

А Зинаида Алексѣевна, стоя посрединѣ комнаты, выговорила про себя:

«Нѣтъ, онъ не такъ мелокъ!»

XIV.

Зинаида Алексѣевна не выходила никуда три дня. Писать Малявскому опа не желала, хотя три длинныхъ дня, проведенныхъ больше лежа на кровати, привели ее къ выводамъ, скорѣе благопріятнымъ дли личности молодаго бойца, разоблачившаго передъ ней Саламатова. На «свѣтило» она начала глядѣть, какъ на звѣзду, отливающую мишурнымъ блескомъ.

Въ комнатѣ у нею стояла темнота. Только съ улицы проникалъ дрожащій свѣтъ газоваго рожка. Слишкомъ тошно сдѣлалось Зинаидѣ Алексѣевнѣ все валяться на кровати. Ея холостая обстановка и бездѣйствіе въ этотъ день особенно давили ее. Она наскоро одѣлась и пошла «шатаіься». Ей никуда не хотѣлось, въ театръ не та-яуло, да и лишнихъ денегъ не было; къ кое-какимъ знакомымъ тоже не тянуло. Дойдя до Аничкова моста, она остановилась у перилъ и долго глядѣла внизъ по Фонтанкѣ на извивающійся рядъ фонарей и вечернюю морозную мглу. Былъ въ исходѣ восьмой часъ, самое бойкое вечернее время въ Петербургѣ. Позади ея, по тротуару моста, слышенъ былъ топотъ шаговъ и гулъ пересѣкающихся разговоровъ, въ перемежку съ ерзганьемъ саней по убитому снѣгу. На другомъ тротуарѣ жалобная шарманка играла:

«Гусаръ, на саблю опираясь»…

и перекусывала каждую фразу мелодіи нестерпимымъ для уха сапомъ.

Зинаида Алексѣевна обернулась и поглядѣла на слѣпаго солдата безъ лѣвой руки, въ порыжѣлой шинели и бараньей шапкѣ черкесскаго покроя. Онъ, мигая впадинами глазъ, водилъ еле-еле правой рукой, причемъ лѣвый рукавъ, засунутый въ карманъ, вздрагивалъ при каждомъ поворотѣ. Тутъ-же рядомъ бойкій паренекъ, въ крытомъ полушубкѣ, опустилъ на панель лотокъ и покрикивалъ свѣжимъ, но охриплымъ голосомъ:

— Бергамоты, груши хороши.

Мимо Зинаиды Алексѣевны, задѣвъ ее раздутой юбкой, сверхъ которой надѣто было красивое короткое пальтецо, прошла особой какой-то походкой коренастая, пухлая лицомъ женщина въ высоки бѣлой шляпкѣ съ цвѣтами. Ея туалетъ и походка заставили Зинаиду Алексѣевну обернуться и проводить ее глазами. У схода съ моста, около книжной лавочки, шагахъ въ трехъ отътого мѣста, гдѣ стояла Зинаида Алексѣевна, бѣлая шляпка повстрѣчалась съ розовой, не менѣе украшенной цвѣтами. То была сухая высокая женщина съ блѣднымъ лицомъ и плоскими черными волосами. На ней некрасиво болталось сѣрое пальто, пзъ-подъ котораго виднѣлось желтое съ разводами платье, повидимому съ отсутствіемъ юбокъ.

— Ты куда, Сонька? — спросила она бѣлую шляпку.

— Въ Пассажъ

— Ни единой души христіанской тамъ нѣтъ!

— Ишь-ты. А юнкеръ?

— И юнкера нѣтъ.

— Можетъ, Миша съ телеграфнымъ?

— Не видала.

— Ну, такъ изъ берейторовъ кто есть?

— Пи одной души, говорятъ тебѣ

— А топографъ нашъ?

— Ну, иди пустаго мѣста искать, я иззябла — смерть!.. До Владимірской дойду, коли ничего не выхожу, такъ въ трактиръ забѣгу хоть парочку чайку пропустить.

— Ну, и я инъ туда спущусь, по Пассажу походимши. Да что-же это они, черти! По какимъ норамъ растыканы? Все, чай, въ Буфъ бѣгаютъ, на Щнейершу смотрѣть. Прощай, божья душа?

Бѣлая шляпка весело затопала по ступенькамъ, посматривая вправо и влѣво; а розовая пошла лѣнивой, но тоже своеобразной походкой внизъ по Невскому. Вслѣдъ за бѣлой двинулась и Зинаида Алексѣевна. Опа смотрѣла на фигуру этой женщины, на ея походку, передергиваніе плечами и повертываніе головы въ разныя стороны. Въ особенности виляніе юбки занимало ее и даже смѣшило. Она слышала весь разговоръ двухъ шляпокъ, и хотя нѣсколько смутно, по поняла его значеніе. Съ самаго пріѣзда въ Петербургъ она, гуляя по Невскому, обратила вниманіе на этихъ женщинъ, появляющихся вмѣстѣ съ газомъ и расхаживающихъ поодиночкѣ и попарно отъ Аничкова до Полицейскаго мосга. Она сразу догадалась, кто онѣ, но до сихъ норъ, сталкиваясь съ ними на тротуарѣ, Зинаида Алексѣевна торопливо проходила мимо и не имѣла охоты разсматривать ихъ въ подробностяхъ. Въ этотъ вечеръ, кромѣ скуки безцѣльнаго шатанія, явилось и любопытство. Она ускорила шагъ и не отставала отъ бѣлой шляпки. На встрѣчу шелъ разный народъ: офицеры, статскіе въ франтоватыхъ, короткихъ пальто съ куньими воротниками, чуйки, зипуны. На углахъ разносчики предлагали остатки газетъ осипшими голосами. Никто не остановилъ бѣлой шляпки и никого она не задѣла. Дойдя до Пассажа, она короткими шажками взбѣжала по ступенькамъ и вошла туда, какъ входятъ въ зданіе, куда ходишь каждый день, гдѣ служишь или занимаешься какимъ-нибудь спеціальнымъ дѣломъ. Зинаида Алексѣевна вспомнила, что худая брюнетка назвала бѣлую шляпку Сонькой.

Въ Пассажѣ, при тускломъ газовомъ освѣщеніи, точно топталась на одномъ мѣстѣ, безпорядочная толпа мужчинъ, въ которой шныряли, больше все попарно, женщины такого-же типа, какъ и «Сонька». Зинаида Алексѣевна нашла, что слова розовой шляпки были не совсѣмъ вѣрны. Она говорила, что въ Пассажѣ «пи души христіанской», а гуляющихъ было очень много.

«Вѣроятно, тѣхъ, кого имъ нужно, нѣтъ», подумала Зинаида Алексѣевна и стала, держась правой стороны у самыхъ магазиновъ, пробираться вверхъ по Пассажу, не упуская изъ виду бѣлой шляпки. Ей (хоть она и была по природѣ изъ очень бойкихъ) начало дѣлаться неловко отъ взглядовъ, какіе кидали на нее мужчины. На лицѣ одного усатаго господина въ поношеномъ военномъ польто она прочитала удивленіе, вмѣстѣ съ пошлой усмѣшкой. Его красныя щеки точно хотѣли сказать: «откуда это такая бабеночка явилась?! Очень мы этому рады». Зинаида Алексѣевна даже остановилась передъ магазиномъ, гдѣ выставлены раскрашенныя фотографическія карточки разныхъ знаменитостей. Головки актрисъ, нѣвицъ, танцовщицъ и дамъ полусвѣта смотрѣли на нее всѣ такія обнаженныя и пестрыя, съ улыбающимися лицами, въ чувственныхъ или кокетливо-жантильныхъ позахъ.

«Вотъ кому хорошо и весело живется, — думала Зинаида Алексѣевна: — стоитъ только быть красивой или просто умѣть ловко гримасничать и махнуть рукой на условную мораль и вся Европа будетъ глазѣть на твои фотографическія карточки…»

А бѣлая шляпка, тѣмъ временемъ, повернула ужь назадъ и присоединилась къ маленькой женской фигуркѣ въ коричневомъ пальтецѣ, съ пукомъ рыжихъ взбитыхъ волосъ на затылкѣ. Зинаида Алексѣевна, двигаясь медленно, слѣдила за нею глазами. Въ Пассажѣ предметъ ея наблюденій держалъ себя бойчѣе другихъ своихъ товарокъ: то-и-дѣло поворачивался въ сторону мужчинъ и заговаривалъ съ ними походя. Нѣкоторые останавливались, брали ее за руку или кидали ей нѣсколько словъ; но никто не присталъ вплотную; а она уже сдѣлала три конца по Пассажу.

Зинаида Алексѣевна замѣчала, что и другія женщины съ такимъ-же успѣхомъ ходятъ взадъ и впередъ. Иныя двигались, какъ куклы, или усиленно болтали между собою, какъ-бы не обращая никакого вниманія на мужчинъ, но, дойдя до конца, обертывались и пускали вопросительный взглядъ въ толпу желаетъ или нѣтъ кто-нибудь идти за ними. Этотъ маневръ нѣкоторыя прикрывали довольно искусно, дѣлая видъ, что имъ рѣшительно все равно и что раньше онѣ не уйдутъ изъ Пассажа, пока не нагуляются всласть. Во всѣ эти тонкости Зинаида Алексѣевна проникла очень скоро. Ей было и смѣшно и жалко видѣть, какъ столько женщинъ, молодыхъ, здоровыхъ на видъ, нѣкоторыя даже съ неглупыми лицами исполняли такую глупую комедію, точно воображая, что кто-нибудь не понимаетъ, чего имъ надобно.

У одной изъ лѣстницъ, ведущихъ въ верхнюю галлерею, Зинаида Алексеѣвна умышленно пріостановилась: она замѣтила, что бѣлая шляпка тоже направляется къ этой лѣстницѣ, вмѣстѣ съ своей подругой.

Она выслушала ихъ разговоръ.

— Сонька, — говорила подруга — что-жь твой топографъ?

— Шутъ его дери! Вотъ третій разъ надуваетъ.

— И мой Карлушка что-то носу не кажетъ.

— Пойдемъ наверхъ.

— Вотъ еще: ничего тамъ не выходишь.

— Пойдемъ. Разъ обернемъ, да и въ Палермо.

— Ты съ кѣмъ-же?

— Да ужь какой ни на есть замухрышка выищется.

И онѣ стали подниматься наверхъ. Зинаида Алексѣевна пошла къ тому концу, который выходитъ на Итальянскую.

«Какая жизнь! — выговорила она про себя, но почувствовала, что ей не жаль этихъ женщинъ. — Неужели это называется разгуломъ? Кромѣ томительнѣйшей скуки, я ничего не вижу. Еслибъ еще всѣ эти Соньки хоть по-своему грубо, да веселились, а то и того нѣтъ; видно, что имъ Пассажъ опостылѣлъ донельзя.»

«Что это за Палермо, про которое онѣ говорили?» вдругъ спросила она себя, спускаясь по ступенямъ плохо освѣщенной лѣстницы сѣней.

И ей точно захотѣлось побывать въ такомъ Палермо, испытать ощущенія женщины, которая ускоренными шагами поднимется по задней лѣстницѣ трактирныхъ нумеровъ, слыша за собою шаги какого-нибудь Миши, или Карлуши, или топографа, или юнкера, или гостинодворца йодъ хмѣлькомъ. Вотъ онъ зоветъ коррпдорнаго и спра-ши ваетъ номеръ. Замокъ щелкнулъ, она входитъ въ комнату съ однимъ окномъ. За перегородкой кровать съ грязнымъ бѣльемъ, въ комнатѣ зеленый клеенчатый диванъ и облѣзлый, весь испачканный столъ. Она какъ-будто видитъ и корридорнаго, и перегородку, и кровать, и зеленый диванъ, ощущаетъ удушливый запахъ комнаты и замѣчаетъ, какъ отпотѣли окна и какъ въ углахъ стоятъ пятна отъ сырости.

«А, можетъ быть, это гораздо заниматильнѣе?» спросила она, остановившись на крыльцѣ. Взглядъ ея упалъ на освѣщенныя окна сосѣдняго дома. Она прочла «Гостиница Палермо» и улыбнулась злобной усмѣшкой…

— Мадмуазель, — послышался позади хриплый, басистый голосъ — вы въ нерѣшительности…

Зинаида Алексѣевна быстро обернулась. Къ ней наклонился бокомъ тотъ самый усастый господинъ въ поношенномъ военномъ пальто, который поглядѣлъ на нее въ Писсажѣ такимъ взглядомъ, что она стѣснилась и начала разсматривать фотографическія карточки.

Опа промолчала и только пристально поглядѣла на него.

— Вы въ нерѣшительности, — повторилъ усастый господинъ и избоченился. — Позвольте предложить вамъ чего-нибудь прохладительнаго..

— Теперь-то? — спросила опа и разсмѣялась.

Угощеніе господина показалось ей ужасно смѣшнымъ.

— Не угодно-ли вотъ въ Баварію, лучшаго пива…

— Я пива не хочу, — продолжала она все въ томъ-же тонѣ, а сама думала: «что это я дѣлаю! Отвѣчаю на такія пошлости! Вѣдь онъ меня богъ-знаетъ за кого принимаетъ!»

— Такъ не угодно-ли порцію чаю съ лимономъ, или портеру, или лимонадъ-газесу? Вы не безпокойтесь. Мы все это можемъ. Мадмуазель, я благородный офицеръ.

Струя воздуха пахнула на щеку Зинаиды Алексѣевны: отъ офицера шелъ спиртной запахъ. Она испугалась, скорыми шагами спустилась съ лѣстницы и взяла налѣво, по направленію къ Михайловской улицѣ.

— Мадмуазель, — слышалось ей подъ самымъ ухомъ, и спиртной запахъ обдавалъ ее: — вы напрасно такъ спѣ-сивитесь. Шампанскаго я вамъ не поставлю, а портеру лучшаго могу. Я вамъ впередъ говорю. По этой части я благороднѣйшій человѣкъ… Вамъ не угодно-ли въ гостиницу Палермо?

Зинаида Алексѣевна уже совсѣмъ перетрусила и прибавила еще шагу.

— Да не бѣгите такъ, — гудѣлъ сзади нея голосъ: — это ни съ чѣмъ несообразно, позвольте мнѣ вамъ доложить… Вѣдь вотъ поіідете-же на Невскій мерзнуть и съ одной ножки на другую перепрыгивать; такъ тамъ какіе-же кавалеры: со Щукина двора да юнкеришки; они съ васъ-же на угощенье сдерутъ, ужь вы на этотъ счетъ будьте благонадежны…

— Оставьте меняі — почти крикнула Зинаида Алексѣевна, рѣзко обернувшись и тотчасъ-же, чуть не бѣгомъ, обогнула уголъ Михайловской улицы.

— Ха, ха, ха! — разразился господинъ въ усахъ. — Скажите, пожалуйста. Пардоне, мадмуазель, что осмѣлился…

Но она уже не слыхала и переходила улпцу. На противоположномъ тротуарѣ она остановилась и не безъ любопытства поглядѣла на темнѣющуюся фигуру «благороднаго* офицера. Онъ махнулъ очень смѣшно рукой, а потомъ поплелся опять къ Пассажу. Зинаидѣ Алексѣевнѣ сдѣлалось досадно на самое себя:

«Зачѣмъ я такъ глупо обошлась съ нимъ? — спросила она себя. — Вѣдь я ему дала говорить и даже вступила въ разговоръ. Ну, и слѣдовало кончить въ шутливомъ тонѣ…»

Но красныя, прыщеватыя щеки офицера и его пахучій ротъ представились ея воображенію и она сдѣлалась тотчасъ-же серьезною…

Говоръ молодыхъ женскихъ голосовъ вывелъ ее изъ задумчивости. По тротуару бѣжали, кутаясь въ старенькіе платки, двѣ дѣвочки лѣтъ йодъ пятнадцать, въ косичкахъ, съ непокрытыми головами.

«Вотъ кто стремится жить» — мелькнуло въ головѣ. Зинаиды Алексѣевны, и она пошла за ними слѣдомъ.

— Ишь ты какая теплая, — пищала дѣвочка пониже ростомъ — чай, уговоръ былъ — поровну дѣлить.

— Да вѣдь я тебѣ отдала.

— Врешь.

— Вотъ-те Христосъ. Какъ уговоръ былъ, такъ и отдала тебѣ.

— Ну, смотри, мадама другой разъ будетъ спрашивать, есть охота мнѣ изъ-за тебя пинки получать…

— Что-жь, ябедничать, что-ли?

— Не ябедничать; а это не порядокъ, коли разъ уговоръ былъ.

— Да не разорваться-же мнѣ! Что это, Катька, ты ненасытное горло какое!

— Ненасытное! Тебѣ, небось, душенька твой третьягодня пастилы два фунта купилъ, а ты одна все слопала.

— Анъ не одна!

— Ну, Ѳешку угощала; а мнѣ небось ни гугу!… Самая безчувственная ты скотина.

— Ну, коли ты ругаться, такъ прощай.

— Иди своей дорогой!… Только ужь на меня не разсчитывай.

И, расплевавшись, дѣвчонки разошлись въ разныя стороны, на углу Невскаго. Опятъ весь разговоръ ихъ былъ выслушанъ Зинаидой Алексѣевной, — отъ слова до слова.

«Вотъ какъ онѣ живутъ, на зарѣ дней своихъ, труженицы иголки, петербургскія Лизеты!» говорила она себѣ, и ей сдѣлалось еще тошнѣе, чѣмъ въ Пассажѣ.

«Все то-же, все то-же», повторила она и подняла голову на зеркальное стекло моднаго магазина, гдѣ виднѣлись двѣ дѣвицы, въ черныхъ платьяхъ и красивыхъ шиньонахъ. Одна наклонилась надъ счетной книгой, другая сидѣла, облокотись о прилавокъ и поддерживая рукой голову. Зинаидѣ Алексѣевнѣ было прекрасно видно выраженіе ихъ лицъ. И та, что писала, и та что ничего не дѣлала, одинаково скучали. У пишущей на переносицѣ собрались морщины и придавали лицу дѣловое выраженіе; но глаза бѣгали по книгѣ затуманеннымъ взглядомъ, являющимся послѣ цѣлаго дня однообразной, безвкусной дѣятельности. У сидящей за прилавкомъ глаза, устремленные куда-то, говорили по-французски: «Dieu! que je m’embête!»[13]

A въ магазинѣ было такъ элегантно. Шкапы блистали, газъ отражался въ зеркалахъ; даже съ улицы можно было распознать какой благоуханный воздухъ стоитъ въ этомъ пріютѣ моды, какъ тамъ тепло и тихо, какъ тамъ пріятно сидѣть и оглядывать себя въ зеркалахъ. И обѣ дѣвицы смотрѣли такъ солидно, ихъ фигуры дышали такимъ довольствомъ и изяществомъ, что не одинъ бѣднякъ, проходя мимо, сказалъ-бы про себя:

«Вотъ жизнь-то: сидятъ себѣ цѣлый день расфуфыренныя, да въ зеркала смотрятся».

Бѣднякъ сказалъ-бы, пожалуй, эти слова, но Зинаида Алексѣевна ихъ не повторила; для нея сразу стало ясно, какъ эти дѣвицы чувствуютъ себя прикованными на десятки лѣтъ къ своему прилавку, гдѣ онѣ утратятъ и молодость, и свѣжесть, и веселость, и надежды, гдѣ въ сердцѣ у нихъ образуется мѣдный пятакъ, и онѣ умрутъ съ жолчью неисполненнаго буржуазнаго мечтанія: открыть свой магазинъ, забастовать пятидесяти лѣтъ, вернуться въ свой незабвенный Парижъ и тамъ купить себѣ «proprieté» въ какомъ-иибудь Nogent sur Marne, величиной въ скворешницу, на клочкѣ дряблой землицы.

Зинаида Алексѣевна не могла представить себѣ всего этого въ такихъ житейскихъ подробностяхъ; но она ощущала, какъ тоска безцвѣтнаго «отбыванія» жизни гложетъ этихъ француженокъ, какъ «честный трудъ» въ самой изящной формѣ сосетъ ихъ своей непробудной монотонностью и сушью.

Ей сдѣлалось еще тошнѣе, чѣмъ отъ перебранки двухъ магазинныхъ дѣвчонокъ и отъ двухъ разговоровъ Соньки съ подругами. Ничего она не могла извлечь ни изъ груди своей, ни изъ мозга, что бы позволило ей стряхнуть съ себя подавлявшую ее безъисходную хандру. Образы не являлись изъ прошедшаго, которые-бы будили дѣвичье серзце и казали въ будущемъ приманку свѣтлаго чувства, съ порывомъ, жертвами, слезами умиленія, поэзіей подвига. Идеи, принципы представлялись въ видѣ отрывочныхъ фразъ, азбучныхъ правилъ, совсѣмъ не переваренныхъ афоризмовъ. Вспоминались книжки, обертки, страницы толстыхъ журналовъ; разговоры, долгіе, шумные, безтолковые, вязкіе, какъ клейстеръ;но сліянія ихъ съ жизнью не было ни въ чемъ, дѣла ие вставали во всей ихъ высокой простотѣ, съ настоящей и торжествующей правдой, цѣлыми полосами стремленій и живыхъ попытокъ, укрѣпляющихъ въ молодой душѣ безконечный культъ идеала…

«Батюшки! куда мнѣ дѣться!» чуть не крикнула Зинаида Алексѣевна, поднимаясь по Невскому, и заговори съ ней, въ эту минуту, «благородный кавалеръ», она, быть можетъ, отвѣтила-бы ему на его деликатныя предложенія насчетъ портера и лимонадъ-газеса, и мысль проникнуть въ «Палермо», чтобъ посмотрѣть, что тамъ дѣлается, не показалась-бы ей чудовищной.

— Барышня, на шведочкѣ! — разбудилъ ее окрикъ извощика.

Она очнулась и увидала вередъ собой полотно освѣщеннаго подъѣзда, около котораго похаживалъ городовой.

— Что здѣсь? — спросила она его машинально.

— Клубъ купеческій, — отвѣчалъ городовой съ нѣкоторымъ недоумѣніемъ.

— Концертъ?

— Маскарадъ, — уныло выговорилъ городовой и тутъ-же осадилъ извощика: — куда лѣзешь, розиняі

«Маскарадъ!» пронеслось какой-то искрой въ мозгу ея.

— Извощикъ! — крикнула она особенно энергично, и безъ торгу сѣла въ сани того самаго возницы, который предлагалъ ей прокатиться на шведочкѣ.

Торопливо сказала она ему свой адресъ, безпрестанно понукала его, торопливо заплатила ему вдвое противъ того, что стоилъ конецъ, и бѣгомъ вбѣжала въ свои меблированныя комнаты. Она кинулась къ шкапу и стала вынимать оттуда юбки и черное платье съ капюшономъ, уже не разъ служившее ей для маскарадовъ. Все это она дѣлала съ такой стремительностью, точно будто опоздать на четверть часа было для нея вопросомъ жизни или смерти.

Въ воловинѣ двѣнадцатаго она подъѣхала къ дому Ольхина и такъ-же лихорадочно вбѣжала но знакомой ей лѣстницѣ, мимо благообразнаго швейцара.

XV.

Маскарадъ былъ изъ самыхъ удачныхъ. Съ первой-же комнаты обдало Зинаиду Алексѣевну душной атмосферой толпы, тискающейся въ тѣсноватыхъ комнатахъ. Она взглянула направо, налѣво: ниодпого знакомаго мужскаго лица.

Сѣла она въ первомъ салончикѣ, подлѣ двери. Мимо нея шли пары густою вереницей. Она начала напряженно прислушиваться къ разговорамъ и зорко осматривать масокъ. То, что прежде она оставляла безъ всякаго вниманія, бросилось ей теперь сразу-же въ глаза. Половина масокъ смахивала, въ сущности, на бвлую шляпку, разгуливающую по Пассажу. Въ нихъ замѣчалась та-же тревога, тѣ-же вилянья юбкой, та-же отрывистая болтовня, подъ которой сидѣла одна цѣль: уѣхать съ кѣмъ-нибудь изъ маскарада, И тутъ только Зинаида Алексѣевна поняла впервые, какъ грубъ и пошлъ былъ тонъ мужчинъ, разгуливающихъ подъ ручку съ масками.

— Что ты городишь! — доносился до нея возгласъ брюнета съ роскошными бакенбардами, весьма изящной внѣшности.

И маска отвѣчала ему въ тонъ.

— Все это ерунда! — говорилъ убѣжденно офицеръ съ аксельбантами, наклоняя голову въ сторону своей маски, въ богатомъ кружевномъ домино.

— Пѣтъ, не ерунда, — отвѣчала ему маска, еще рѣзче его.

— Маточка ты моя, — шепталъ тучный генералъ, изъ молодыхъ, прижимаясь къ худенькой маскѣ съ большимъ бантомъ на груди: — огурчикъ ты мой!

«Огурчикъ» хихикалъ.

— Que t’es bête! [14]— просипѣла француженка въ желтыхъ локонахъ высокому кавалергарду.

— Je m’en f..![15] — вскричала другая француженка, въ поношенномъ бархатномъ платьѣ, подъ руку съ бѣлобрысымъ франтикомъ въ высочайшихъ скомканныхъ воротничкахъ

— Нѣтъ, я тебя знаю, — приставала къ краснощекому франтику истрепанная маска съ фруктами на головѣ.

— Я уже тебѣ говорилъ, — прохрипѣлъ фрачникъ: — что я съ порядочными женщинами незнакомъ.

И тотъ расхохотался на всю залу.

«И въ этакомъ-то мірѣ,—думала Зпнаида Алексѣевна, — я не хочу показать себя, пустить въ ходъ свою молодость, бойкость, умъ, натуру! Неужели я не занимательнѣе всѣхъ этихъ масокъ? Оттого и мужчины такъ нестерпимо пошлы и грубы, что имъ нечего стѣсняться съ такими женщинами… Сама виновата! Кто мѣшаетъ мнѣ выбрать въ этой массѣ мужчинъ двухъ трехъ, съ которыми хоть одну зиму проживу я безъ скуки и тяжести… Они мнѣ укажутъ какой-нибудь уголокъ жизни, куда мое воображеніе никогда не залетало, гдѣ мнѣ некогда будетъ тормошить себя и безъ телку волноваться… Надо только имѣть чутье и непремѣнно найдешь кого вужно..»

Она встала и пробралась въ большую залу, гдѣ было просторнѣе. На встрѣчу ей шли пары, въ разныхъ направленіяхъ пересѣкая залу и сталкиваясь одна съ другой.

«Который-же? — спрашивала себя Зинаида Алексѣевна, вглядываясь въ мужчинъ. Много было смѣющихся физіономій, розовыхъ щекъ, блистающихъ бакенбардъ, модныхъ проборовъ, круглыхъ подбородковъ, вздернутыхъ и прямыхъ носовъ; но типы всѣ давно приглядѣлись Зинаидѣ Алексѣевнѣ. Она не могла назвать поименно этихъ маска радвыхъ героевъ, но она знала ихъ и на ихъ лицахъ она не читала ни бойкаго ума, ни веселости, ни оригинальности, ни даже занимательнаго задора.

Ходить одной ей сдѣлалось неловко. Она тутъ только поняла, почему бѣлыя и розовыя шляпки Пассажа не любятъ ходить по одиночкѣ, почему имъ нужны, во что-бы то ни стало, подруги. Когда съ хожденіемъ связано выжиданіе и высматриваніе, всякая женщина ищетъ мнимую собесѣдницу, чтобы какъ-нибудь замаскировать свой томительный маневръ.

Изъ большой залы Зинаида Алексѣевна отправилась во вторую, гдѣ ее оглушила полковая музыка. Тамъ сидѣли въ разныхъ углахъ пары, занятыя разговоромъ.

«Притворяются! — думала Зинаида Алексѣевна: — имъ вовсе не такъ весело, они совсѣмъ не интересуютъ другъ друга, а только подзадориваютъ себя или говорятъ грубости».

Табачнымъ дымомъ и испареніями кухни обдало ее въ столовыхъ. Она прошла мимо нѣсколькихъ столовъ, оглядывая быстрымъ взглядомъ и масокъ и мужчинъ, усѣвшихся ужинать.

Въ саномъ концѣ столовыхъ, у выхода въ библіотеку, Зинаида Алексѣевна увидѣла двоихъ мужчинъ, сидѣвшихъ къ ней спинами. Они пили шампанское. Противъ нихъ помѣстились два женскихъ домино: одна блондинка съ взбитыми на лбу волосами, другая — брюнетка съ прилизанными. Обѣ эти женщины курили и подняли очень высоко свои маски.

— Человѣкъ! — крикнулъ одинъ изъ мужчинъ и обернулся.

Зинаида Алексѣевна вспомнила Воротилина. Она подошла къ столу и по широчайшей спинѣ и головѣ узнала въ другомъ истребителѣ шампанскаго — Саламатова.

«Говорить или пѣтъ?» промелькнуло въ ея головѣ.

— Саламатовъ! — окликнула она его, слегка измѣнивъ голосъ.

Столъ съ громомъ отодвинулся. Саламатовъ оглянулъ ее съ ногъ до головы и протянулъ лапу.

Онъ сразу не узналъ ее.

— Все за тѣмъ-же занятіемъ, — сказала ему Зинаида Алексѣевна.

— За какимъ?

— За услажденіемъ своей утробы. Одинъ изъ смертныхъ грѣховъ, которые погубятъ тебя.

— А! — крикнулъ Саламатовъ, узнавъ Зинаиду Алексѣевну, и шумно всталъ. — Садись, маска, садись; шампанскаго хочешь?

— Не хочу, — отвѣтила Зинаида Алексѣевна, но присѣла.

Оба домино нахально посмотрѣли на нее.

— Это милѣйшій человѣкъ! — указалъ на нее Саламатовъ, обращаясь къ маскамъ.

— Кто такая? — спросилъ его шопотомъ Воротилинъ.

— Угадайте!

Саламатову не хотѣлось, чтобы Воротилинъ сразу узналъ Зинаиду Алексѣевну.

— Мы сейчасъ придемъ, — протянула блондинка, поднимаясь. — Саламатовъ, ты можешь нѣжничать съ твоимъ милѣйшимъ человѣкомъ.

— Смотри-же, не надуй, адвокатъ! — крикнула подруга ея Воротилину и тоже поднялась.

— Кто эти маски? — спросила Саламатова Зинаида Алексѣевна.

— Такъ, шлюхи! — отвѣтилъ онъ.

— Зачѣмъ-же ты съ ними сидѣлъ?

— Надо-же съ кѣмъ-нибудь отпить жидкаго… А ты хороша, нечего сказать: ни слуху, ни духу, и никого не принимаешь.

— Развѣ ты былъ у меня?

— Былъ.

— Не вѣрю. Мнѣ-бы сказали.

— Ты опять, видно, обрѣтаешься въ сантиментахъ съ господиномъ Малявскимъ.

— А1 узналъ маску! — крикнулъ Вовотилинъ и сдѣлалъ ручкой Зинаидѣ Алексѣевнѣ.

Онъ показался ей, въ эту минуту, такимъ противнымъ, что опа чуіь-чуть не высунула ему языкъ.

— Я его столько-же времени не видала, сколько и тебя, — отвѣтила небрежно Зинаида Алексѣевна. — Онъ былъ какъ-разъ послѣ тебя.

— Говорилъ обо мнѣ? — спросилъ съ живостью Саламатовъ.

— Говорилъ, — протянула Зинаида Алексѣевна.

— Въ какомъ-же вкусѣ?

— Угадай!

— Что-жь мнѣ угадывать?! Ты развѣ воображаешь, что я очень интересуюсь твоимъ возлюбленнымъ…

— Не такая особа! — ввернулъ Воротилинъ, слышавшій всю фразу Саламатова.

Зинаида Алексѣевна покраснѣла подъ маской.

— Послушай, Саламатовъ, — начала она — я-бы тебѣ совѣтовала больше заботиться о твоей репутаціи первоклассной петербургской умницы.

— Что такое, что такое, — загоготалъ Саламатовъ: — нельзя-ли попроще! Повтори, пожалуйста.

— Изволь; веди себя поумнѣе. Кажется, просто?

— Да чѣмъ-же я провинился?

— Ты сердишься на Малявскаго и изъ-за него говоришь мнѣ вещи, на которыя я потому только отвѣчаю, что мнѣ хочется посбить съ тебя твоей спѣси…

— Ого! вотъ какъ грозно! Пожалуйте ручку!

— Ну, я вижу, что ты пьянъ. Прощай.

Зинаида Алексѣевна встала.

— Постой, постой! — закричалъ Саламатовъ и схватилъ ее за край капюшона: — не сердись, Бога ради! Вѣдь здѣсь маскарадъ. Зачѣмъ же быть такой накрахмаленной!.. Присядь на минуточку. Мнѣ такъ хочется поговорить съ тобой… Мы вѣдь ужь старые друзья.

— Друзья… не знаю… Дружба можетъ быть только при какой-впбудь искренности, а ты, я вижу, совершенно изолгался.

Зинаида Алексѣевна выговорила всю эту фразу особенно рѣзко и отчетливо. Она не сѣла, а только облокотилась на стулъ.

— Въ чемъ-же такъ изолгался? — спросилъ съ живостью Саламатовъ.

— Да вотъ ты сейчасъ сказалъ, что ты совсѣмъ не интересуешься Малявскимъ. Ты былъ увѣренъ, что я такъ тебѣ и повѣрю сейчасъ.

— Чего-жь тутъ не вѣрить, — вмѣшался Воротилинъ: — такая-ли особа Малявскій, чтобы имъ очень-то интересовались.

— Я не съ тобой говорю, — отрѣзала его Зинаида Алексѣевна.

Адвокатъ прикусилъ языкъ.

— Продолжай, — вымолвилъ Саламатовъ, берясь за стаканъ.

— Ты очень наивенъ, — продолжала Зинаиіа Алексѣевна: — если полагаешь, что я стану защищать Малявскаго. Тебѣ, какъ селадону, непростительно такъ долго не замѣчать, что я вовсе не смотрю на него снизу вверхъ; но мнѣ жалко за тебя… ты мельчаешь, если вообще былъ когда-нибудь очень крупенъ.

— Ого! — вскричалъ Воротилинъ и глупо расхохотался.

— Оставьте, — шепнулъ Саламатовъ, котораго начинало забирать за живое.

— Ты теперь сердишься на Малявскаго, — заговорила все тѣм-же тономъ Зинаида Алексѣевна. — Онъ, кажется, тебя очепь ловко поддѣлъ, и будетъ требовать все чаще и чаще дѣлежа… Вмѣсто того, чтобы съ этимъ помириться, ты надѣлъ на себя маску и очень неискусно. Сначала игралъ въ добродушіе, а сегодня началъ пускать, ни къ селу, ни къ городу, презрительныя фразы.

— Такъ не думаешь-ли ты, — вскричалъ Саламатовъ: — что я боюсь твоего Малявскаго?

— Во-первыхъ, онъ не мой; а во-вторыхъ имѣю честь тебѣ доложить, что ты все больше и больше себя компрометируешь…

— Да что-жь ты ко мнѣ, наконецъ, пристала? Это совсѣмъ не маскарадный разговоръ!…

Саламатовъ отодвинулъ стулъ и такъ неосторожно махнулъ рукой, что уронилъ стаканъ.

— До этого разговора, — окончила Зинаида Алексѣевна: — я могла не вѣрить Малявскому, но теперь вижу, что онъ не лгалъ и что ты только размѣрами утробы твоей крупенъ, а во всемъ остальномъ не только мелокъ, но и просто грязенъ..-.

— Браво! — крикнулъ Воротилинъ.

Саламатовъ что-то тоже заговорилъ, но Зинаида Алексѣевна не хотѣла слушать и пошла по направленію къ библіотекѣ. Она сознавала, что повела себя грубо, но она этой грубостью казнила сама себя. Ей казалось непростительнымъ, какъ могла она такъ увлечься Саламатовымъ, повѣрить его вранью и не различить сразу, что подъ слоемъ лжедобродушія сидѣли въ немъ самые низменные инстинкты не одного обдѣлыванія дѣлъ, но и мелкаго тщеславія.

И личность Малявскаго стала выясняться передъ нею въ пномъ свѣтѣ. Со всей своей черствостью онъ началъ казаться ей единственнымъ человѣкомъ — типомъ, какого ова встрѣчала на своемъ вѣку, выше головой тѣхъ, кто злится на него и считаетъ его мелкимъ, хоть и опаснымъ пройдохой.

Домино толкали ее, мужчины нахально заглядывали подъ маску. Ей стало жарко, усталость клонила ее, а голова была раскалена. Ѣдкое недовольство глодало ее нестерпимо. Ѣхать домой не хотѣлось. Она чего-то искала, на что-то надѣялась.

И вдругъ, въ дверяхъ между двумя высокими домино, увидала оі.а сухощавую фигуру Малявскаго, въ бѣломъ галстухѣ. Она споссбна была броситься къ нему. Не то, чтобы она такъ обрадовалась ему — нѣтъ, по въ немъ увидала она хоть кого-нибудь, стоющаго четверти часа разговора. Ее потянуло начать опять заново свои отношенія, бороться, нападать, защищаться, изучать его хоть за тѣмъ только, чтобъ окончательно бросить.

Малявскаго такъ стиснули съ двухъ сторонъ маски, что подойти къ нему прямо было неловко. Зинаида Алексѣевна остановилась въ амбразурѣ окна и стала пристально смотрѣть на него. Лицо было все то-же: рѣзкое, само довольное, съ выпяченной нижней губой. Ничего не будило оно въ сердцѣ ея; но оно не казалось ^ей банальнымъ.

«Это все-таки человѣкъ, хотя-бы изъ него и вышелъ злодѣи!» подумала Зинаида Алексѣевна.

— Идемъ? — визжала одна изъ масокъ, таща его съ собою.

— Отстаньте! — упирался Малявскій.

— Да тебѣ вѣдь не съ кѣмъ ходить! такъ лучше-же поужинать съ нами.

— Я не хочу ужинать.

— Жидъ! Жалко зелененькую истратить…

— Съ вами жалко.

Говоря грубую фразу, Малявскій усмѣхнулся, перекосивъ ротъ. Зинаиду Алексѣевну покоробило отъ этой усмѣшки; но она была ужасна радо, что Малявскій не соглашается идти ужинать.

— Ну, полно, миленькій, — начала приставать другая маска: — не упрямься, только по пожарской котлеткѣ да одинъ флакончикъ усидимъ.

— Идите съ Богомъ! — отрѣзалъ онъ сухо и скучно, и обернулся.

Глаза его упали на Зинаиду Алексѣевну. Онъ сразу-же узналъ ее.

Она внутренно почувствовала, что вздрогнула. Малявскій почти оттолкнулъ отъ себя обѣихъ масокъ и пошелъ прямо къ амбразурѣ, въ которой Зинаида Алексѣевна держалась, стоя между двумя креслами.

— Здравствуй, — проговорилъ онъ тихо и крадчиво, протягивая ей руку. — Ты одна?

— Одна, — отвѣтила она медленно, боясь, что голосъ ея также дрогнетъ.

— Видѣла Саламатова?

— Видѣла.

— Ужинала съ нимъ?

— Нѣтъ.

— И долго думаешь остаться?

— О, нѣтъ! Мнѣ такъ скучно, такъ скучно!

Слезы заслышались въ этомъ возгласѣ. Она опустилась въ кресло, разбитая усталостью и хандрою.

Онъ тоже сѣлъ и еще разъ протянулъ руку. Когда рука Зинаиды Алексѣевны очутилась въ его рукѣ, онъ наклонилъ голову и тихо выговорилъ:

— Вдвоемъ намъ будетъ веселѣе, быть можетъ; поѣдемте.

Она встала, взглянула на него сквозь маску такимъ взглядом, что онъ покраснѣлъ отъ удовольствія и прошепталъ:

— Ѣдемте ужинать.

И все у ней пошло передъ глазами кругомъ. Она должна была сильно опереться объ его руку, когда онъ повелъ ее въ переднюю.

«Поскорѣй, поскорѣй!» повторяла она про себя; «что-нибудь, но только не эта адская тоска!»

Примечания

1

Ничто так не помогает понять страдания людей, как размышления об истинной причине вечных потрясений, в которых они проводят всю свою жизнь

2

Рабочих эксплуатируют

3

А кредит

4

предрассудки

5

каком-нибудь деле, например, о наследстве?

6

нечто необычное

7

вы защищаете только вдов и сирот?

8

Это ангельский судья

9

любовник сердца

10

Бриллиант с десятью гранями

11

Женщина с характером

12

Ханжество

13

Боже! Мне так скучно

14

Какой же ты глупый

15

Мне все равно

Content

Боборыкин Петр Дмитриевич Дельцы.Том I. Книги I-III

ДЕЛЬЦЫ ТОМ I

КНИГА ПЕРВАЯ

КНИГА ВТОРАЯ

КНИГА ТРЕТЬЯ

Примечания