Боборыкин Петр Дмитриевич

В путь-дорогу! Том I

КНИГА ПЕРВАЯ

I.

Мы въ губернскомъ городѣ. —Осень. Сумерки. На улицахъ слякоть, идетъ мелкій, назойливый дождикъ. Непривѣтно и ненарядно смотритъ большой дикій домъ съ мезониномъ, на углу двухъ главныхъ улицъ города. Въ ворота видно уродливое, старинное крыльцо съ огромнымъ полукруглымъ окномъ; дальше — раскрытый сарай и въ нём голова лошади, выглядывающая изъ темноты…

На крыльцѣ дикаго дома показался лакей въ синемъ фракѣ, и жиденькимъ голосомъ крикнулъ:

— Готово, Ѳеофанъ?

— Готово, — послышалось изъ сарая, и лакей скрылся. Выѣхали дрожки. На козлахъ сидѣлъ толстоватый, бѣлый парень, въ кожаномъ кафтанѣ, и довольно неловко сдержалъ передъ крыльцомъ саврасую вятку. Лошадь замотала головой и попятилась.

Минуты черезъ двѣ вышелъ молодой баринъ, въ гимназической форменной шинели и фуражкѣ съ краснымъ околышемъ. За нимъ показался лакей.

— На Варварку! — сказалъ молодой баринъ, садясь въ дрожки.

— Если бабинька будутъ спрашивать, куда изволили поѣхать, — какъ доложить-съ? — произнесъ лакей, морщась отъ дождя.

— Скажи, что къ Абласову; къ чаю буду…

На этихъ словахъ гимназистъ завернулся въ шинель, лошадь- тронулась, и дрожки съ какимъ-то скучнымъ шумомъ повернули изъ воротъ налѣво.

Лакей постоялъ еще на дождѣ, протянулъ руку горизонтально, какъ-бы желая убѣдиться, точно ли идетъ что-нибудь сверху, и потащился черезъ весь дворъ, въ кухню.

Саврасая вятка пробѣжала половину дороги. Съ большой площади шла прямая улица къ острогу, и бѣлый кучеръ пустилъ лошадь крупной рысью.

Дождь пошелъ сильнѣе.

Въ маленькой комнаткѣ, съ широкимъ и единственнымъ окномъ, гдѣ вся мебель состояла изъ кровати, стараго комода, трехъ соломенныхъ стульевъ, у большаго письменнаго стола, покрытаго дырявымъ зеленымъ сукномъ, сидѣло двое. Одинъ былъ мальчикъ лѣтъ шестнадцати, полный, русый, съ особеннымъ добродушіемъ въ лицѣ. Лицо это улыбалось, хотя и не было на губахъ улыбки. Сѣрые, большіе глаза смотрѣли бойко и ласково. На лбуторчалъ преоригинальный вихоръ. Вся фигура юноши была немножко мѣшковата, но онъ сидѣлъ у стола съ угловатой граціей, закинувъ одну руку за спинку стула и изогнувъ правую ногу внутрь колѣномъ. Одѣтъ онъ былъ въ коротенькую сѣрую визитку изъ твина. Бѣлья не было видно. Черные панталоны не прикрывали рыжихъ голенищъ.

Противъ него помѣщался такой же юноша, только онъ былъ помужественнѣе. Большой ростъ, продолговатое, блѣдное лицо, немного нахмуренныя брови, длинные волосы пепельнаго цвѣта — все это давало ему болѣе серьезныя и сосредоточенныя видъ. Онъ прикрывался тёмненькимъ халатомъ и, опершись объ столъ, наклонилъ голову къ своему собесѣднику, какъ-бы всматриваясь въ него.

Въ комнатѣ было темновато. Они точно смолкли послѣ большаго разговора, или, просто, такъ, какъ это часто бываетъ именно въ сумерки, когда много думается.

На лѣстницѣ послышались скорые шаги.

— Должно быть, Телепневъ! — произнесъ картаво добродушный вихоръ, поднялся со стула и очень быстро шаркнулъ спичкой объ уголъ печки.

Комната освѣтилась. Вошелъ гимназистъ, пріѣхавшій на савраскѣ.

— Вы меня ждали? — спросилъ онъ звучнымъ голосомъ. — Здравствуй, Горшковъ, здравствуй, Абласовъ… — И сбросивъ шинель на кровать, гимназистъ поцѣловался снерва съ однимъ, потомъ съ другимъ товарищемъ.

— Ха-ха-ха! — разразился добродушный Горшковъ. — Да что ты цѣлуешься, давно, что ли, не видались?!..

Вошедшій былъ очень красивый молодой человѣкъ. Его уже можно было такъ назвать. И фигура, и выраженіе лица, и пріемы говорили, что онъ почти сложился. Прежде всего выдавались его глаза, большіе, синіе, что такъ рѣдко встрѣчается у мужчинъ; лобъ былъ бѣлый, ясный; очертаніе губъ и носа немного женоподобно; всматриваясь въ него пристальнѣе, всякій замѣтилъ бы что-то нервное въ игрѣ физіономіи, въ бровяхъ, во взглядѣ, въ красивомъ безпорядкѣ, въ какомъ темные волосы окаймляли лицо.

— Мы тебя не ждали, Телепневъ, — сказалъ Абласовъ.

— Да хотѣлось съ вами поговорить: какъ завтра съ этимъ Каряковымъ дѣлаться?

— Да что тутъ думать! — вскричалъ Горшковъ: — загнуть ему подлеца — вотъ тебѣ и весь сказъ.

Абласовъ улыбнулся. Телепневъ подставилъ стулъ, сѣлъ и взялъ Горшкова за руку.

— Ахъ, братъ Валерьянъ, ты какой быстрый, подлеца-то скажешь…

— Ну и кончено. Вѣдь въ этомъ вся суть состоитъ. Онъ, скотина, явился тутъ изъ Казани въ ослиныхъ воротничкахъ, да и думаетъ, что онъ съ нами какъ съ первоклассниками обращаться смѣетъ! Отлупить его и конченъ балъ!

Все это Горшковъ прокричалъ очень быстро, и на словѣ отлупить перевернулъ на одной ножкѣ соломенный стулъ, на которомъ передъ тѣмъ сидѣлъ.

— Не слѣдуетъ лупить, — сказалъ на это съ улыбкой Телепневъ и обратился взглядомъ къ Абласову.

Тотъ тоже улыбнулся и очень сознательно проговорилъ:

— Не слѣдуетъ бить.

— А по-моему такъ слѣдуетъ! — вскричалъ Горшковъ.

— Ты послушай, — началъ Телепневъ: — чего нужно теперь добиться?

— Чтобъ онъ убрался къ чорту!

— А прежде, я думаю, нужно, чтобъ онъ извинился предъ Скворцовымъ.

— Разумѣется, — проговорилъ Абласовъ и повелъ рукой по волосамъ,

— Это все полумѣры, вы всѣ —размазня! — закричалъ опять Горшковъ. — Извинится онъ, держи карманъ! Онъ іерихонцемъ смотритъ, скотина!

— Не извинится, — къ директору пойдемъ, — сказалъ Абласовъ, и посмотрѣлъ на Телепнева.

— А то заставимъ его выйти въ отставку, — прибавилъ тотъ, и лобъ его подернулся морщинами, которыя тутъ же исчезли. Онъ всталъ и, обратясь къ Горшкову, прибавилъ: —горячка! — А потомъ взялъ его рукой за талію и подставилъ свое лицо очень близко къ его лицу.

— Ты ужъ повѣрь, Валерьянъ, что такъ лучше будетъ. По крайней мѣрѣ, онъ дѣйствительно увидитъ, что имѣетъ дѣло не съ мальчишками какими-нибудь.

Все это онъ произнесъ очень мягко, и въ голосѣ слышалось сознаніе того, что онъ говоритъ умно.

— Ты правъ, — произнесъ медленно Абласовъ и, запахнувшись въ халатъ, сказалъ совсѣмъ другимъ голосомъ, какъ это часто бываетъ въ такомъ возрастѣ: — Не хочешь ли покурить, Телепневъ?

— Нѣтъ, не хочется. Я къ тебѣ, вѣдь, на минутку пріѣхалъ. Такъ, что-то взгрустнулось.

— А что? — спросилъ быстро Горшковъ.

Телепневъ опустилъ голову и какъ-будто стыдливо проговорилъ — такъ, не хорошо.

Абласовъ въ эту минуту закуривалъ папиросу и, смотря искоса на Телепнева, тоже потупился. Произошла пауза. Было что-то хорошее въ этой нѣмой сценѣ. Видно было, что у Телепнева есть что-то на сердцѣ, на что отзываются его товарищи…

Абласовъ первый прервалъ молчаніе.

— А какъ отецъ? — спросилъ онъ тихо и нѣсколько робко.

Горшковъ посмотрѣлъ на Телепнева.

Тотъ поднялъ голову и проговорилъ съ грустной разсѣянностью — Очень плохъ.

Разговоръ опять прервался.

— Такъ завтра мы передъ классомъ предложимъ всѣмъ, — началъ Телепневъ — только ты, Валерьянъ, пожалуйста, не мѣшай.

Горшковъ, съ очень кроткой миной, кивнулъ ему въ отвѣтъ головой.

— Да, что ты, въ самомъ дѣлѣ, Боря, хандришь; тебя, вѣрно, эта бабушка твоя заѣла: такъ ты ее похерь, братецъ, — вдругъ проговорилъ онъ дѣтскимъ, картавымъ голосомъ.

Телепневъ махнулъ рукой.

— А что мы завтра Шульману приготовимъ? — началъ онъ, желая перемѣнить разговоръ.

— Я, братъ, изъ Беллюстина примѣръ цѣликомъ выпишу: онъ, вѣдь, нѣмчура, не догадается. Amaturus, amatura, amaturum… sim, sis, sit!.. — заспрягалъ Горшковъ, сдѣлавъ гримасу и выгибая большой палецъ лѣвой руки. — Помните, братцы, какъ Егорка насъ мучилъ? — Дикъ видомъ!.. Стань столбомъ!.. Учить мастеръ былъ. А теперь, вотъ, какъ сдѣлали его инспекторомъ, такъ сталъ олухомъ царя небеснаго! Клянется и божится, что мнѣ, какъ своихъ ушей, не видать университета. «Возмутительный духъ», говоритъ. Ха-ха-ха!

— Какъ то у насъ этотъ годъ пройдетъ? — проговорилъ, точно про себя, Абласовъ. — Пожалуй, ничего порядочнаго не сдѣлаешь.

— А ты на какіе это подвиги готовишься? — вскричалъ Горшковъ. — Извѣстно, какъ пройдетъ: азъ-буки букашки, вѣди таракашки… будемъ географію съ Брошкой повторять. — И Горшковъ всталъ посреди комнаты, уперъ одну руку въ бокъ, а другой, съ вытянутымъ указательнымъ пальцемъ, началъ поводить по воздуху. — Вотъ, братцы, выйдетъ къ доскѣ Петръ Скворцовъ и начнетъ тыкать палочкой по картѣ и на-распѣвъ заведетъ канитель: «произведенія ри-исъ, маи-съ… хлопчатникъ, инди-и-го и табакъ.» На табакъ ткнетъ въ городъ Парижъ, а Брошка ему на это: «господинъ Скворцовъ, не ищите на картѣ табаку!»

Горшковъ произнесъ эти слова въ носъ, семинарскимъ акцентомъ и съ такой уморительной гримасой, что его товарищи покатились со смѣху…

— Вѣдь, братцы, только бы дотянуть намъ до лѣта, а тамъ въ Казань закатимся. Я ужь, такъ и быть утѣшу Егорку: студентомъ не буду, въ вольные слушатели запишусь… У меня-де артистическая натура, пирога и селедки не хочу носить; это ужъ вы надѣвайте; намъ, артистамъ, это не по шерсти…

И Горшковъ, поднявъ плечи и надувши щеки, прошелся вдоль и поперекъ по комнатѣ.

— Вы что на меня смотрите, профаны! — закричалъ онъ. — Я теперь красная говядина — гимназеръ… а дайте-ка срокъ, какъ вольнымъ слушателемъ сдѣлаюсь, волосы вотъ какіе отпущу, — и онъ указалъ на плечи: — афишу напечатаю: «Прибывшій изъ города Нижнеудинска малолѣтній пьянистъ Валерьянъ Горшковъ, изумляющій нѣжнымъ возрастомъ и громадностью таланта, будетъ имѣть честь дать инструментальный концертъ, въ коемъ исполнитъ фантазію собственнаго сочиненія, на мотивы изъ оперы: «Жизнь за царя». — Славься, славься, святая Русь… турутумтумъ! — запѣлъ онъ, и, подскочивъ къ Телепневу, ткнулъ его подъ бокъ… — Такъ-то, Борисъ, благодари Бога, что ты удостоился возсѣдать на однѣхъ скамейкахъ съ симъ сосудомъ всякихъ качествъ. — И Горшковъ, перевернувшись на одной ножкѣ, легъ на кровать, заложивъ руки назадъ…

Лицо Телепнева просвѣтлѣло отъ веселости Горшкова. Онъ подошелъ къ кровати и сказалъ ему:

— Что ты теперь пишешь, голубчикъ? Ты мнѣ давно ничего не игралъ.

Горшковъ повернулся къ нему, и физіономія его получила совсѣмъ другой оттѣнокъ.

— Какъ же, пишу, — отвѣчалъ онъ спокойно, безъ всякаго шутовства. — Задумалъ, братъ, большую вещь, да не вытанцуется, пожалуй; я попробовалъ, такъ, маленькое allegro концертное. Приходи, какъ-нибудь сыграю. Абласовъ! — крикнулъ онъ, — ты у меня умница, а въ музыкѣ, братъ, ни бельмеса не смыслишь, просто, чурбанъ, — извини, пожалуйста, а вотъ Боря на скрипищѣ своей пилитъ хоть и не ахти хорошо, а въ немъ есть толкъ. Я твоему вкусу вѣрю, — обратился онъ къ Телепневу — ты мнѣ всегда дѣло говорилъ.

Телепневъ улыбнулся.

— А, вѣдь, никто не скажетъ, Валерьянъ, что ты такой серьезный музыкантъ, — проговорилъ онъ, наклонясь къ нему.

— Мнѣ и самому иной разъ не вѣрится, чтобы во мнѣ было что-нибудь такое — знаешь, талантъ, что ли. Вотъ я чего терпѣть не могу, братцы, когда ко мнѣ барыни пристанутъ: «вы, г. Горшковъ, талантъ, вамъ нужно за границу». А имъ кромѣ мазурки Шульгофа ничего не треба; дуютъ себѣ Прюдановъ и восторгаются! Послушай: что, у твоей сестры есть наклонность къ музыкѣ?

Телепневъ весь оживился.

— Большая, — произнесъ онъ весело.

— Хочешь, я ей буду уроки давать?

— Славно бы было, да у насъ въ домѣ развѣ можно? Вѣдь ты знаешь… — и Телепневъ махнулъ рукой.

— Да, братъ, у васъ по всѣмъ комнатамъ тѣнь Гамлетова отца расхаживаетъ.

— Что дѣлать, — отозвался Телепневъ, и вздохнулъ. — И я бросилъ совсѣмъ скрипку. — Онъ сѣлъ на кровать, взялъ Горшкова за колѣни и поговорилъ — Вы, братцы, вѣрно безъ меня поѣдете лѣтомъ по Волгѣ,

— Какъ такъ? — вскрикнулъ Горшковъ.

— Мнѣ нельзя будетъ въ университетъ, я ужъ это вижу.

— Вотъ вздоръ какой! Ты, Боря, у насъ герой; не тебѣ брендить! Знаешь въ беллюстиной изреченіе о превратности… забылъ?

Брось ты скуку,

Морску суку,

А знай штуку…

— Такъ-то, мой родной, — и Горшковъ схватилъ Телепнева за шею, поднялъ его на ноги и началъ кружить.

— Мнѣ, однако, пора, — торопливо сказалъ тотъ. — До завтра.

— Да посиди! — закричалъ Горшковъ.

— Нельзя.

— Ну, такъ мы завтра вздуемъ этого Карякова. Да ты какъ-нибудь пріѣзжай къ Телянинымъ. Концерты тамъ задаютъ; барыня-то на меня глазенапы закидываетъ. Понравился! ха ха!

Абласовъ взялъ свѣчку и проводилъ Телепнева до сѣней.

Минуты съ двѣ по уходѣ его, оба они молчали. Въ широкое окно крапалъ дождь.

II.

«Откладывай», сказалъ Телепневъ кучеру, сходя съ дрожекъ. На крыльцѣ ничего не было видно, и онъ ощупью отыскалъ дверь въ переднюю.

Передняя, выкрашенная подъ мраморъ, сѣрой масляной краской, съ неизбѣжными ларями и двумя колоннами, подпиравшими антресоль, освѣщалась тонкой сальной свѣчой. У окна, на ларѣ, спала долговязая фигура; за колонной, у печки грѣлся тотъ самый лакей, который выскакивалъ на крыльцо. Это былъ рябоватый и очень глупый на видъ малый, съ осанкой портнаго. Онъ снялъ съ молодаго барина шинель и разеудилъ положить ее на столъ.

— Папенька почиваетъ? — спросилъ Телепневъ, проходя въ залу.

— Не могу знать, кажется, проснулись, — проговорилъ лакей жиденькимъ голосомъ. — Бабинька изволили проснуться.

Телепневъ прошелъ большой, темной залой въ корридоръ и сталъ подниматься по лѣстницѣ, въ совершенной темнотѣ. Взобравшись на площадку, гдѣ по обѣимъ сторонамъ было по двери, онъ отворилъ правую и очутился въ низкой и продолговатой комнатѣ съ перегородкой. Тутъ онъ и спалъ, и занимался. Телепневъ зажегъ свѣчку и точно къ чему-то прислушался. При свѣтѣ одинокой свѣчи можно было разглядѣть комнату. Въ лѣвой стѣнѣ углублялся альковъ, задернутый наполовину бѣлой занавѣской, съ старомодной красной бахромой. Прямо смотрѣли два довольно широкія окна съ такими же занавѣсками и съ такой же бахромой; между ними — старинное зеркало, въ золоченой фигурной рамѣ. Въ лѣвомъ углу столъ, покрытый синимъ сукномъ, на столѣ опрятно разставлены чернильница и другія вещи, все старенькія, точно отрытыя въ дѣдовской кладовой. Двѣ висячія этажерки съ книгами и низенькій турецкій диванъ давали этой дѣтской, ученической комнатѣ видъ дѣвственнаго пріюта.

Кто-то пошевелился за перегородкой, сколоченной въ видѣ ящика съ дверью.

— Мироновна! — почти шепотомъ проговорилъ Телепневъ, подходя къ перегородкѣ.

— Сейчасъ, — отозвался впросонкахъ женскій старый голось.

— Спп, спи, я тебя не бужу.

— Чего изволишь, батюшка? — послышалось въ отвѣтъ, и изъ ящика показалась небольшая фигура. Ее трудно было разсмотрѣть въ первую минуту.

Мироновна была маленькая старушка, съ худымъ, немножко запуганнымъ лицомъ; но это первое впечатлѣніе смѣнялось другимъ: въ лицѣ оказывался юморъ; глаза, носъ и очертаніе губъ носили на себѣ комическій оттѣнокъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ, что-то добродушно-лукавое сказывалось въ сморщенныхъ чертахъ старушки, въ положеніи ея головы и всего тѣла. Головной платокъ ея отъ спанья сбился на-бокъ, и на одномъ вискѣ видѣнъ былъ клокъ русыхъ волосъ съ сильной просѣдью.

На ней надѣтъ былъ капотъ изъ старушечьяго ситца.

Старушка стала въ дверяхъ и, щурясь отъ свѣта, пыталась разглядѣть Телепнева.

— Да зачѣмъ ты встала? — проговорилъ онъ, подходя къ ней: — мнѣ тебя совсѣмъ не нужно.

— Ну, и не нужно, а самъ безъ меня шагу не можетъ сдѣлать. Одѣваться, что-ли, тебѣ?

— Какое одѣваться, я только-что пріѣхалъ.

— Что ты стоишь? — опросила она — учиться, что-ли, хочешь, или внизъ пойдешь?

— То-то я не знаю, проснулся папенька или нѣтъ…

— А ты поди въ бильярдную, загляни потихоньку, — произнесла Мироновна, поправляя головной платокъ. — Что-то тихо внизу было…

— Да, вѣдь, ты спала?

— Ну ужь, и спала, не такъ же спала, чтобъ ничего не услыхала. — Старушка слегка зѣвнула, перекрестивъ ротъ. — Гасить, что-ли, послѣ тебя свѣчу-то? — спросила она, подходя къ столу.

— Нѣтъ, не гаси, мнѣ нужно заниматься, я сейчасъ вернусь, — сказалъ Телепневъ и вышелъ.

Спускаясь съ лѣстницы, онъ уже не былъ въ такой темнотѣ: въ залѣ, на простѣнкѣ, противъ двери въ корридоръ, горѣла лампа и освѣщала часть лѣстницы.

Телепневъ раскрылъ потихоньку большую и тяжелую дверь. Посрединѣ четвероугольной комнаты стоялъ темный бильярдъ, покрытый довольно грязной простыней. Въ двухъ противоположныхъ стѣнахъ сдѣланы были углубленія для диванчиковъ, съ колонками по бокамъ; на одной изъ колоннъ висѣла лампа и необыкновенно скучно освѣщала бильярдную. Отъ входа къ лѣвому углу примыкала дверь, подъ красное дерево; она была притворена.

Когда Телепневъ вошелъ въ бильярдную и сдѣлалъ нѣсколько шаговъ къ двери, она отворилась: вошла пожилая женщина въ длинной, сѣрой кацавейкѣ и бѣломъ чепцѣ. Трудно было бы забыть черты этой старухи. Лицо ея — сухое, съ какими-то жесткими неровностями, покрыто было непріятнымъ лоскомъ. Сдавленный, съ длинными ноздрями, носъ, сжатыя, большія губы и дряблый, острый подбородокъ не скрашивались ни выраженіемъ карихъ, подслѣповатыхъ глазъ, ни линіями лба ц головы. Виски были открыты и выказывали уголъ височной кожи рѣзкой, бѣлой линіей. Волосы на вискахъ были приглажены и зачесаны за уши. Сѣдина сливалась цвѣтомъ съ кацавейкой, въ которую старуха совсѣмъ уходила, выступая скользкой, непріятной поступью.

Женщина эта была бабушка Телепнева. Она подошла къ нему быстро; лицо ея точно передернуло, и глухимъ шепотомъ она проговорила.

— Куда это вы дѣлись, Борисъ Николаичъ? Отецъ вашъ умираетъ, а вы разъѣзжаете.

Телепневъ взглянулъ ей прямо въ лицо и сдержаннымъ голосомъ спросилъ:

— Что съ папенькой?

И, не дожидаясь отвѣта, онъ подошелъ къ красной двери, оставивъ старуху въ нерѣшительной позѣ. Старуха повернулась и пошла за внукомъ. Лицо ея опять измѣнило выраженіе: оно было очень кисло.

Удушливымъ воздухомъ больницы обдало Телепнева при входѣ въ спальню, оклеенную зелеными, тусклыми обоями. Между двумя шифоньерками стояла пустая кровать, и подлѣ нея въ большОнъ и глубокомъ креслѣ, тяжело опустившись, сидѣлъ больной отецъ его. Ему казалось лѣтъ подъ пятьдесятъ. Обвислое, водяночное лицо рѣзко отдѣлялось отъ спинки кресла и точно выглядывало изъ темнаго фона картины. Русые, рѣдкіе волосы падали болѣзненно на виски; голова свѣсилась на грудь. Черты исказились страданіемъ, но онѣ были мягки и тонки. Больной сидѣлъ съ опущенными глазами и тяжело дышалъ. Раскрытый воротъ рубашки поднимался отъ болѣзненнаго сотрясенія груди. Безпомощно и тяжко смотрѣлъ весь образъ этого человѣка въ зеленой комнатѣ, посреди стклянокъ и пузырьковъ, которыми усѣянъ былъ небольшой столикъ, стоявшій около кровати.

Зеленый зонтикъ передъ свѣчой виднѣлся въ глубинѣ спальни. Большое бюро съ часами на верху бросало тѣнь на кресло и на больнаго, и въ этой тѣни все казалось еще мертвеннѣе. Когда Телепневъ вошелъ, часы пискливо, и точно по капелькѣ, пробили три четверти.

Больной открылъ глаза и сдѣлалъ движеніе рукой, какъ бы желая подозвать сына.

Тотъ подошелъ къ креслу, взялъ руку отца и поцѣловалъ.

— Гдѣ былъ? — проговорилъ больной хриплымъ, обрывавшимся голосомъ.

— У товарища, — отвѣтилъ молодой Телепневъ.

Въ эту минуту старуха уже стояла за нимъ и своими карими, подслѣповатыми глазами ѣдко смотрѣла и на умиравшаго сына, и на молодаго внука.

— Вамъ бы, Борисъ Николаичъ — ввернула она: — можно и дома посидѣть, около отца… да, видно, скучно.

Больной поглядѣлъ на нее искоса страдальческимъ взглядомъ и кротко взглянулъ на сына. Минуты двѣ длилось молчаніе.

— Тебѣ, Николя, — начала бабинька, топчась на мѣстѣ: — тяжело приходится въ твоей болѣзни… Когда не видишь никакихъ чувствъ отъ дѣтей, и здоровому человѣку умирать захочется. — И она прошлась по спальнѣ вдоль, немного задѣвъ внука рукавомъ своей кацавейки, и помѣстилась за кресломъ, заслонивъ собой свѣчу съ абажуромъ.

Отцу и сыну было неловко; но ни одинъ изъ нихъ не сказалъ ни слова.

— И вотъ, Николя, — заговорила опять старуха: — я тебѣ при сынѣ говорю: этакъ нельзя распускать дѣвочку. Надо что-нибудь одно: или воспитывать дѣтей, или… — старуха не договорила и опять прошлась мимо внука въ другой уголъ комнаты. — Это ни на что не похоже… Вотъ онъ — (и она указала на молодаго Телепнева) — во все вмѣшивается и такъ ее избаловалъ, что она мнѣ, бабкѣ, ежесекундно грубитъ. Я не хочу дольше терпѣть отъ умничанья Бориса Николаича. Ты мой сынъ, ты этого не смѣешь допустить… ты самъ уважаешь меня, а она нагрубитъ, скверная дѣвчонка, да еще прощенія не хочетъ просить.

И бабиньку опять передернуло. Вся ея фигура, въ углу, казалось сѣрой, ночной птицей. Рукава кацавейки колыхались, наподобіе крыльевъ. Старуха непріятно переминалась на одномъ мѣстѣ. Молодой Телепневъ стоялъ, немного нагнувшись около кресла, и держался правой рукой за спинку его. На лицѣ была видна сдержанная грусть, на лбу появились маленькія морщинки и странная улыбка шевелилась на губахъ.

Больной приподнялъ голову и сильно закашлялся. Кашель этотъ обличалъ страданія печени; удушливыми раскатами раздавался онъ по спальнѣ и, уходя въ бильярдную, разносился по всему дому…

Припадокъ кашля продолжался минутъ десять. Долго послѣ того больной не могъ отдышаться, и на лбу у него выступилъ холодный потъ. Сынъ поддерживалъ ему голову. Старуха въ своемъ углу съ кислой миной ежилась и не двигалась съ мѣста.

— Гдѣ Маша? — спросилъ отецъ молодаго Телепнева. — Что она такое сдѣлала? — прибавилъ онъ шепотомъ.

— Мы на колѣни ее поставили, — проговорила бабинька. — Да развѣ ее этимъ уймешь? Вотъ ты спрашиваешь, Николинька, у твоего сынка, что она надѣлала. Извѣстно, онъ ее всегда будетъ защищать. — Онъ, вѣдь, давно отъ рукъ отбился… въ большіе люди поступилъ, умничаетъ да фыркаетъ старшимъ Этакъ миѣ житья нѣтъ, — заговорила дребезжащимъ, ѣдкимъ голосомъ старуха и начала обдергивать свой чепецъ. — Въ своемъ домѣ хуже горничной дѣвки быть… отъ дѣтокъ твоихъ каждый Божііі день гадости, грубость, своевольство. — Она начала опять переминаться на мѣстѣ.

Больной молча посмотрѣлъ на сына, спрашивая его взглядомъ, что такое случилось.

— Я не знаю, папенька, въ чемъ Маша провинилась передъ бабушкой, — проговорилъ молодой Телепневъ.

Старуха выскочила изъ своего угла.

— Вы не знаете? — вскричала она порывисто. — Вы бы больше дома сидѣли да смотрѣли за вашей сестрицей. Я тебѣ въ послѣдній разъ говорю, Николинька, терпѣть больше отъ этой дѣвчонки не хочу, слышишь — не хочу! — Оборка на чепцѣ бабиньки затряслась, рукава кацавейки разлетѣлись въ разныя стороны. — Пусть онъ приведетъ ее и заставитъ, вотъ здѣсь, при тебѣ, просить у меня прощенья.

Была минута томительнаго молчанія. Трудно было опредѣлить, больше ли физической боли жило въ этоіі зеленой спальнѣ, или накипѣвшихъ душевныхъ страданій!

— Скажи же ему что-нибудь, Николя! — зашипѣла опять старуха, подступая своей скользкой походкой къ креслу больнаго. — Вели сынку привести ее сюда, несли ты ужъ самъ не сможешь ей приказать, такъ хоть Борисъ Николаичъ научилъ бы ее просить прощенья у бабки…

Молодой Телепневъ наклонилъ голову на сторону отца и встрѣтилъ его страдальческое, умолявшее лицо.

Больной изнемогалъ отъ боли, сцена была для него невыносима.

— Боря, — проговорилъ онъ едва слышно — чтожь это такое?.. Господи!.. — И онъ упалъ на сшшку кресла. Готовился опять припадокъ страшнаго кашля.

Старуха не унялась.

— Такъ вы не вѣрите мнѣ! — Она взяла внука за бортъ сюртука, съ кошачьей уверткой. — Выдумаете, что я вру?

Юноша выпрямился и отвелъ ее рукой.

— Чего вы отъ меня хотите, бабушка? — заговорилъ онъ голосомъ, въ которомъ была и горечь, и сдержанныя молодыя слезы. — Я не знаю, что сдѣлала Маша…заставлять ее просить у васъ прощенья не буду, и при папенькѣ говорю, что я не дамъ вамъ забивать мою сестру… А если она виновата, вы сказали бы мнѣ про это не здесь… Папенька слишкомъ страдаетъ: надо его хоть немного пожалѣть…

— А!.. Вы меня носомъ тычете, что я отца вашего морю!.. Что же мнѣ остается? вонъ бѣжать!.. — И, прокричавъ это сиплымъ, удушливымъ голосомъ, бабинька повернулась и почти бѣгомъ выбѣжала изъ спальни.

Больнаго всего потрясло; онъ поднялся, хотѣлъ что-то сказать и разразился кашлемъ еще сильнѣе, чѣмъ въ первый разъ.

И долго послѣ того, какъ раздался послѣдній раскатъ этого кашля, въ умахъ сына стоялъ все одинъ звукъ, — безконечный, доводящій до холодной тоски.

Поддерживая голову отца, молодой Телепневъ опустился на колѣни.

— Боря, — проговорить больной: — не серди ты ее, ради Бога: ты, вѣдь, знаешь, каково мнѣ… — и рука его обняла шею сына съ судорожной нѣжностью… — Ты у меня славный…

Па глазахъ сына были слезы.

— Папенька… — могъ только проговорить онъ, цѣлуя бѣлую, болѣзненно-прозрачную руку больнаго, — я знаю, что она мучитъ Машу… Сестра добрая дѣвочка… И какъ ей не грѣхъ тревожить васъ…

На этихъ словахъ онъ поднялъ голову и съ какимъ-то особымъ одушевленіемъ откинулъ волосы назадъ.

— Развѣ можно прощать такія вещи?! — вырвалось у него.

— Ахъ, полно, Боря, оставь! — произнесъ больной. — Сходи къ сестрѣ, что тамъ у нихъ? Успокой меня, — выговорилъ онъ и просительно смотрѣлъ на сына. Тяжелое дыханіе его раздавалось по комнатѣ.

Молодой Телепневъ молча всталъ, поцѣловалъ руки отца и проговорилъ:

— Я иду, папенька.

Когда онъ притворилъ за собой дверь спальни, въ бильярдной ему пришлось опять столкнуться съ бабинькой: онъ измѣрилъ старуху съ ногъ до головы и прошелъ мимо ея смѣлой походкой.

Бабинька была не одна; она говорила шепотомъ съ мужчиной, въ сѣромъ фракѣ, сѣромъ жилетѣ и сѣрыхъ панталонахъ; лицо этого господина было также сѣрое; сѣдые, плотно стриженые волосы и бакенбарды, покрывавшіе щеки почти вплоть до носу, придавали этому лицу звѣриный видъ; сѣрые глаза смотрѣли упорно и жестко изъ-подъ сѣрыхъ же бровей. И бабинька, и сѣрый господинъ очень похожи были на хищныхъ ночныхъ звѣрей… Они стояли, облокотись о бильярдъ; подлѣ нихъ, въ довольно-почтительной позѣ, помѣщалась толстая и грязная женская фигура, точно колбаса, перехваченная вверху веревочкой. Рябыя щеки выпятились впередъ; носъ смотрѣлъ животненно и вмѣстѣ съ толстыми губами какъ нельзя больше шелъ ко всему корпусу. Почти лысая голова ничѣмъ не была покрыта; желтые глазки искрились и проявляли желаніе заглянуть всюду, если можно. Потасканная шаль покоилась на плечахъ этой тучной особы, а изъ-подъ шали виднѣлось желтоватое платье.

Старуха Телепнева указала головой на внука сѣрому господину, и когда дверь бильярдной затворилась, прошептала:

— Видѣли, Григорій Иванычъ, каковъ молодецъ? Онъ хоть бы поклонился вамъ!… Силъ никакихъ нѣтъ… Отца въ гробъ кладетъ, — и голосъ бабиньки началъ принимать оттѣнокъ кислой жалости, сквозь которую слышна была злость. — Посмотрите-ка на Николиньку, какой сейчасъ припадокъ былъ; я думала, кончается.

Сѣрый господинъ взглянулъ изъ-подъ своихъ звѣриныхъ бровей на красную дверь спальни и промычалъ что-то.

— Вѣдь, этакихъ скверныхъ дѣтей свѣтъ не производилъ! Вотъ Амалія Христофоровна, съ дѣвчонкой возится — просто каторга.

Та кивнула, испустивъ вздохъ.

— А все слабость отцовская… — Старуха не договорила: изъ спальни послышался раскатъ кашля, который заставилъ всѣхъ вздрогнуть.

— Ахъ, Боже мой! пойдемте къ нему, Григорій Иванычъ, — пропищала бабинька: — вотъ они его какъ уходили.

Амалія Христофоровна, выразивъ на рябыхъ щекахъ своихъ нѣкоторое сокрушеніе, проползла также въ дверь спальни.

III.

Наверху, противъ комнаты Бориса (такъ мы будемъ называть молодаго Телепнева), была другая дѣтская, такого же размѣра. Онъ быстро вошелъ въ нее. На порогѣ бросилась къ нему дѣвочка лѣтъ десяти и обняла его. Это было такъ порывисто, что Борисъ опустился на низенькій диванъ, занимавшій, какъ и въ его комнатѣ, двѣ стѣны…

Дѣвочка вся дрожала. Борисъ началъ ее цѣловать.

— Голубчикъ мой, Машенька! — говорилъ онъ тихо, смотря ей въ глаза.

— Ничего не было, Боря, — вдругъ произнесла она: — ей-богу ничего… — И поднявъ головку, дѣвочка обвила руками шею брата.

— Вѣрю, голубчикъ, вѣрю. Не бойся ты ихъ…

— Я знаю, я не боюсь, — шептала онъ сквозь слезы. — Мнѣ что… Бабушка, вѣдь, чай, папѣ насказала? — И лицо Маши при этомъ вопросѣ подернулось тревогой.

Дѣвочка была прекрасна. Въ ней поражало сходство съ братомъ; но всѣ черты, всѣ формы сложились изящнѣе, чище, привлекательнѣй. Синіе глубокіе глаза съ длинными рѣсницами, овалъ лица, губы, носъ — все просилось на картину. Въ такихъ дѣвочкахъ красота никогда не умираетъ. Закинувъ свою темнорусую головку съ густыми, крупными локонами, Маша точно не могла наглядѣться на брата.

Комната, гдѣ сидѣли братъ съ сестрой, была перегорожена ширмами. За ними виднѣлась бѣлая кроватка съ пологомъ, въ углу кіотъ съ лампадой, а въ простѣнкѣ, между окнами, небольшой туалетъ розоваго дерева; на немъ горѣла свѣча.

— За что же она на тебя взъѣлась? — сказалъ Борисъ, цѣлуя сестру въ голову.

— Это все та… толстая, — отвѣчала Маша, немного успокоившись. — Я сидѣла, училась; она мнѣ говоритъ: «ступайте къ grand maman, она проснулась, поцѣлуйте у ней ручку»; а я не пошла, мнѣ дочитать хотѣлось… да и зачѣмъ я пойду къ бабушкѣ? — Ребенокъ произнесъ эти слова съ такимъ выраженіемъ, что Борисъ нѣсколько времени, и довольно внимательно, смотрѣлъ на нее.

— Ну, толстая и накинулась на меня; тутъ пришла бабушка… Я ее ничѣмъ не обижала, а она закричала: «проси прощенья». Въ чемъ бы я стала прощенья просить, скажи ты мнѣ, Боря?

— И не проси, Маша, если чувствуешь, что невиновата, — проговорилъ онъ.

— А что папа?

— Она его растревожила.

— Очень, Боринька, очень?

— Очень, голубчикъ.

Произошло молчаніе. Дѣвочка, сидя на колѣняхъ брата, опустила головку и локоны покрыли совсѣмъ ея свѣтлое личико.

Чрезъ минуту она встряхнула ими и, обнявъ опять Бориса, тихо проговорила:

— Я попрошу у ней прощенья: она папѣ покою не дастъ… Нужно, Боря, это сдѣлать… — И скорбный, совсѣмъ не дѣтскій, вздохъ вырвался изъ груди ребенка.

— Вотъ ты у меня-какая! — сказалъ Борисъ: — ты лучше меня.

— Пойдемъ туда, внизъ, Боринька, къ папѣ. Я съ «имъ прощусь, онъ увидитъ… ему легче будетъ.

Дѣвочка встала и взяла за руку брата. Стоя она была также изящна. На ней надѣто было темненькое шерстяное платье, подпоясанное кожанымъ кушакомъ, и бѣлый воротничокъ.

— Пойдемъ, — повторила она и повела Бориса на лѣстницу.

— Погоди, голубчикъ, — отвѣтилъ ей братъ, отворяя дверь въ свою комнату: — я скажу только Мироновнѣ, чтобы она потушила у меня огонь.

— Мироновна! — крикнулъ онъ: — погаси свѣчку, я внизъ иду.

Старушка показалась въ дверяхъ.

— Куда опять, долговязый? — проговорила она, щурясь и улыбаясь.

— Да я опять внизъ, Мироновна. Ты, пожалуй, заснешь, свѣча нагоритъ.

— Ну, ужъ и засну! Ты-то, вотъ, самъ спать гораздъ, не добудишься въ немназію. — Съ послѣдними словами она обратилась къ Машѣ.

Дѣвочка весело взглянула на нее.

— Экіе вы оба пригожіе! — замѣтила Мироонзиа, какъ бы про себя — всѣ въ маменьку. Что, мамзель-то больно васъ муштруетъ, барышня?

Маша тряхнула локонами и необыкновенно-кротко в наивно отвѣчала: «муштруетъ».

— Колбаса, — проговорила старуха и, повернувшись, прибавила: — идите съ Богомъ, съ папенькой проститесь.

Маша, держась за руку брата, тихо и задумчиво спускалась съ лѣстницы.

— А вотъ у меня не было няни, — сказала она-вслухъ. Дѣвочка произнесла это не какъ упрекъ, а спокойно, точно вдумываясь грустною думой въ свою дѣтскую жизнь.

Борису сдѣлалось холодно отъ этихъ словъ. И вдругъ онъ взялъ сестру на руки и, покрывая поцѣлуями, повторялъ, спускаясь внизъ: «Маша моя добрая, Маша моя безцѣнная!»

Въ бильярдной никого не было, когда Борисъ и Маша вошли туда. Они приблизились на цыпочкахъ къ дверямъ-спальни, и Борисъ тихонько отворилъ.

Больной лежалъ уже въ кровати, на боку, подложивъ-лѣвую руку подъ маленькую подушечку. Взглядъ его неподвижно устремленъ былъ на ручку двери. Положеніе всего тѣла было такъ мертвенно-спокойно, что можно было принять его за спящаго съ открытыми глазами.

Въ креслѣ помѣщался сѣрый господинъ, въ сухой, жесткой позѣ; у печки, въ углу, стояла бабинька. Фигура Амаліи Христофоровны виднѣлась изъ-за темнаго бюро…

Маша взглянула торопливо изъ-подъ длинныхъ рѣсницъ на бабушку и подошла къ кровати. Лицо больнаго просвѣтлѣло; онъ пошевельнулся и протянулъ руку. Дѣвочка поцѣловала, и видно было, что ей хотѣлось нѣжно обнять отца, но она не смѣла.

— Ты на меня не сердишься, папа? — прошептала она, уткнувъ головку въ уголъ подушки.

Больной ничего не отвѣчалъ и опустилъ глаза.

— Я попрошу прощенья, — прибавила Маша, и смѣло-подошла къ бабушкѣ.

Та вся съежилась и завернулась, почему-то, въ свою-кацавейку.

— Простите меня, бабушка, — проговорила дѣвочка спокойнымъ, почти безстрастнымъ голосомъ.

Бабушка съ кошачьей ужимкой наклонилась впередъ и просунула въ рукавъ свою желтую руку съ кривыми, цѣпкими пальцами.

— Ты не стоишь, — прошептала она — чтобъ тебя прощали. Скверныхъ дѣвчонокъ сѣкутъ… — Старуха недоговорила…

Маша уставила на нее глубокій и смѣлый взглядъ. Амалія Христофоровна выступила изъ-за бюро, и рябое-лицо этой особы злобно смотрѣло на дѣвочку. Бабинька сунула Машѣ руку, и та беззвучно приложилась къ ней. Вся эта сцена отразилась на больномъ. Онъ съ дѣтской боязнью слѣдилъ за выраженіемъ лица матери, и когда Маша поцѣловала ея руку, продолжительно вздохнулъ. Маша бросилась къ нему отъ бабушки, и на этотъ разъ обвила его шею и нѣсколько разъ поцѣловала.

— Славная ты у меня… — прошепталъ больной. Ему еще что-то хотѣлось сказать, но онъ отъ слабости опустился на подушки.

Бабинька подскочила къ кровати и, схвативъ Машу за рукавъ, отдернула ее.

— Оставь… папеньку тревожишь… ступай на верхъ. Амалія Христофоровна, уведите ее. Николинькѣ почивать нужно. — Старуха посмотрѣла искоса на всѣхъ и особенно ѣдко на внука.

Борисъ стоялъ, облокотясь на бюро; руки его сложены были на груди. Онъ смотрѣлъ на сцену между Машей и бабинькой и, когда Маша приложилась къ рукѣ старухи, онъ вздрогнулъ. Амалія Христофоровна двинулась впередъ; «о прежде нежели она подошла къ Машѣ, та поцѣловала «ще разъ отца въ плечо, обернулась къ Борису и сказала «му полушепотомъ: «пойдемъ на-верхъ, Боря».

Борисъ взялъ Машу за обѣ руки, нагнулся и смотрѣлъ на нее.

Сѣдой господинъ всталъ съ кресла. Бабинька обратила жъ нему свои подслѣповатые глазки.

— Чрезъ два часа? — проговорила она.

— Да, по столовой, — отвѣчалъ онъ ежовымъ семинарскимъ тономъ и, взглянувъ на больнаго, прибавилъ жестко, съ какой-то скверной усмѣшкой: —Спите, да на «пину не ложитесь, а микстурку-то поакуратнѣе…

Больной не шевельнулся и лежалъ съ закрытыми глазами.

Сѣрый господинъ направился къ двери. Бабинька пошла за нимъ и, проходя, сказала внуку:

— Проститесь съ отцомъ. Его нужно оставить. Амалія Христофоровна, уведите же дѣвочку.

Нѣмка взяла Машу за руку.

— Я приду, Машенька, — сказалъ сестрѣ Борисъ и поцѣловалъ ее въ одинъ изъ длинныхъ локоновъ.

Дѣвочка, уходя изъ спальни, еще разъ взглянула на больнаго и, отнявъ руку отъ гувернантки, кивнула головой брату. Тихо, какъ-бы нехотя, вышла она изъ комнаты.

Больной былъ въ забытьи. Борисъ приблизился къ кровати, поправилъ одѣяло и, сложивъ опять руки на груди, простоялъ такъ минуты двѣ.

Вдругъ больной приподнялся. Лицо его изнывало отъ боли. Онъ бросилъ на сына тусклый взглядъ и тяжелымъ голосомъ простоналъ:

— «Изстрадался я!..»

Съ этимъ словомъ онъ повернулся на другой бокъ и впалъ опять въ прежнюю неподвижность.

Жутко было Борису, когда онъ выходилъ изъ спальни.

У бильярда стоялъ служитель съ вялой, заспанной наружностью, лѣтъ 30-ти, въ коричневомъ, потертомъ фракѣ, который придавалъ ему весьма комическій видъ. Подлѣ него помѣщалась маленькая, толстенькая фигурка — не то горничная, не то приживалка — въ грязножелтой кацавейкѣ. Сѣрые глазки этой женщины искрились; носъ былъ очень нахаленъ; скулы выдались, и на щекахъ виднѣлись красныя жилки. Жидкіе волосы, съ просѣдью, завернуты были на темени въ косичку.

— Яковъ, — сказалъ Борисъ человѣку: —если папенькѣ будетъ дурно ночью, разбудить меня.

— Я прибѣгу-съ, баринъ миленькій, — пролепетала аленькая женщина и хотѣла поцѣловать его въ плечико…

Онъ отклонился и непріятно вздрогнулъ.

Яковъ ничего не отвѣтилъ, л хлопнулъ только глазами, а маленькая женщина проговорила со вздохомъ:

— Я всю ночь-съ около папеньки… Вы не извольте безпокоиться.

Борисъ вышелъ въ корридоръ, взглянулъ на скучную лампу, бросавшую тусклый свѣтъ длинной полосой, повернулъ въ залу и началъ ходить. Звонко раздавались его шаги и половицы паркетнаго пола потрескивали тамъ и самъ. Изъ бильярдной слышалось щелканье маятника; изъ передней доходилъ чей-то однообразный храпъ… Тяжело, мертвенно-тоскливо было во всемъ этомъ домѣ…

IV.

Не въ первый разъ ходитъ онъ въ раздумьѣ по темной, пустой залѣ, перебираетъ прошлое, задаетъ себѣ все тѣ же вопросы.

Что же заключалось въ этомъ прошломъ?

Давно, лѣтъ сорокъ тому назадъ, женился дѣдушка Дмитрій Петровичъ Телепневъ — «не по любви, не по корысти, какъ разсказывала Борису нянька Мироновна, а такъ, шутъ его знаетъ, прости Господи, какъ и зачѣмъ…»

Дѣдушка былъ старичокъ — низенькій, сѣденькій, розовый такой, ходилъ тихо, говорилъ картаво и, какъ маленькій, любилъ только лакомства; а больше, кажется, никого и ничего не любилъ. А если и любилъ, такъ не смѣлъ любить… Бабинька не приказывала. И сидѣлъ онъ вѣчно въ кабинетѣ, что-то такое писалъ, что-то такое читалъ, выходилъ къ обѣду, садился возлѣ бабушки, цѣловалъ у нея ручку послѣ обѣда, и уходилъ опять къ себѣ въ кабинетъ. Иногда дѣдушка призывалъ маленькаго Борю къ себѣ, вынималъ изъ бюро крымское яблоко или пряникъ и отдавалъ ему, не говоря ни слова.

Умеръ дѣдушка такъ же незамѣтно, какъ жилъ… И кажется, что и теперь онъ сидитъ въ своемъ кабинетѣ.

Мать Бориса была высокая, блѣдная женщина съ синими глазами; она ихъ передала и ему и его безцѣнной Машѣ… Она цѣлые дни проводила на верху, въ той комнатѣ, гдѣ онъ живетъ теперь; часто плакала, часто молилась и его ставила возлѣ себя. И мальчикъ, смотря на плачущую мать, принимался рыдать и цѣловать ея руки… Не приходило ему на мысль спрашивать мать, за чѣмъ она плачетъ… Она такъ и умерла, не сказавши ему причины своихъ слезъ. Борисъ выучился у ней читать, и когда прочелъ всю азбуку, у него родилась сестра. Черезъ годъ Маша начала ходитъ; а матери ихъ не стало…

Отецъ рѣдко бывалъ дома. Онъ все ѣздилъ куда-то далеко, по службѣ, какъ послѣ узналъ Борисъ. А когда возвращался, никогда почти не сидѣлъ съ матерью. Онъ былъ такой красивый, стройный; но рѣдко бывалъ веселъ. Бориса онъ ласкалъ, но все украдкой. Когда мать умерла, отецъ долго горевалъ, и съ этого времени жизнь мальчика измѣнилась; онъ почувствовалъ впервые гнетъ бабиньки Пелагеи Сергѣвны.

А она всегда была такая же, какъ и теперь: желтая, костлявая, все въ той же сѣрой кацавейкѣ. Рано почувствовалъ маленькій Боря, что отъ Пелагеи Сергѣвны всѣмъ жизнь нерадостна въ большомъ, дикомъ домѣ. Мальчикъ видѣлъ, что съ матерью никогда почти не говорила она, и никогда не зналъ онъ отъ нея никакой ласки; цѣлый день слышался по дому шипящій голосъ старухи, и всѣ, начиная съ дѣдушки, кончая Юлькой, дѣвчонкой на побѣгушкахъ, преклонялись передъ старой барыней. Отецъ Бориса, когда живалъ дома, обращался въ маленькаго мальчика и все молчалъ, все молчалъ. Часто бабинька нашептывала ему что-то у себя, въ диванной, и онъ становился нахмуреннымъ, когда приходилъ наверхъ, къ женѣ, и мать Бориса еще больше плакала, еще сильнѣе худѣла.

На сердцѣ мальчика росло отвращеніе къ старухѣ.

И вотъ, со смерти матери, онъ остался одинъ съ нею… Отецъ сталъ больше жить дома, по-прежнему, урывками обращался къ Борису и былъ для него все тѣмъ же получужимъ человѣкомъ. Но мальчикъ начиналъ замѣчать, что не холодность отца была тому причиной, — отецъ задыхался въ этомъ домѣ и бѣгалъ отъ него.

Взяли Борису гувернера, забитаго нѣмца; начали мальчика учить; раздѣлили его день на клѣточки: утромъ уроки, вечеромъ уроки. Бабинька являлась и пронизывала мальчика своими глазками. Онъ лѣнился въ первое время; она собственноручно его наказывала и, по пріѣздѣ отца, передавала ему все съ прикрасами.

Борису былъ уже десятый годъ, когда отецъ его, въ первый разъ, серьёзно занемогъ. Тутъ сынъ приблизился къ отцу и полюбилъ его. Но бабинька не допускала и этого сближенія. Она своимъ шипящимъ голосомъ, своими костлявыми ужимками отравляла Борису тѣ минуты, когда онъ урывками прибѣгалъ къ отцу и молча садился у кровати больнаго. Его сейчасъ отправляли наверхъ, въ классную, и онъ проводилъ цѣлые часы за нѣмецкими вокабулами, ничего не видя и ничего не понимая.

Къ Машѣ приставили самую злую и ненавистную женщину въ домѣ, Авдотью, которая точно списана была съ бабиньки. Борисъ видѣлъ, что маленькую сестру его держать дурно, что она осталась безпомощной, круглой сиротой, и еще тогда, ребенкомъ, началъ защищать свою сестренку, какъ онъ ее называлъ. Всѣ свободные часы между уроками онъ проводилъ съ сестрой, игралъ съ ней, и какъ бы горько ни пришлось ему въ классной, онъ бѣжалъ къ Машѣ и, глядя на ея свѣтлое личико, на ея синіе, прекрасные глаза, мальчикъ бывалъ счастливъ. Но эта любовь давала ему всего больше страданій. Бабинька отнимала у него сестру, гоняла его отъ Маши; при немъ, точно нарочно, муштровала и доводила до слезъ, чтобъ наказать, поставить въ уголъ или собственноручно высѣчь. И Борисъ спрашивалъ себя: «чего нужно этой противной старухѣ? зачѣмъ она всюду вмѣшивается и всѣхъ язвитъ, всѣхъ давитъ?»

Только-что Борисъ сталъ привыкать къ своему забитому нѣмцу, только-что сошелся съ нимъ, и нѣмецъ полюбилъ его, понявъ тяжелое положеніе ребенка, — бабинька взъѣлась на нѣмца и прогнала. Мальчика отдали въ гимназію и приставили къ нему другаго нѣмца, нелѣпаго, грубаго, безобразнаго. Борисъ и съ нимъ ужился бы, еслибъ нѣмецъ не возмущалъ его своей подленькой натурой. Онъ поставилъ себя въ лакейское положеніе передъ бабинькой и требовалъ, чтобъ внукъ оказывалъ ей всевозможные знаки почтенія, цѣловалъ ей руки, подслуживался, говорилъ ей поздравительные стихи. Мальчикъ рѣшительно возмутился противъ такой системы. Выходили сцены; вмѣшивали отца; онъ выговаривалъ мальчику, просилъ его не рубить бабушкѣ, заставлялъ извиниться… И все это дѣлалъ онъ какимъ-то страннымъ тономъ. Мальчикъ рѣшительно не понималъ отца, но, чувствуя, что онъ тоже страдаетъ, исполнялъ его просьбы и слабыя приказанія. Онъ совсѣмъ почти потерялъ дѣтскую живость. Въ домѣ онъ ни шагу не могъ сдѣлать, не думая о томъ, чего нужно ждать отъ бабушки, какъ это отразится на отцѣ, на Машѣ… Онъ только и считалъ жизнью тѣ минуты, когда ему удавалось вечеромъ сѣсть съ Машей гдѣ-нибудь въ уголокъ, слушать ея ребяческій лепетъ, цѣловать ея густые локоны…

Въ жизни отца онъ не замѣчалъ ничего новаго. Онъ, по-прежнему, почти не жилъ дома; но чаще и чаще заболѣвалъ, и Борисъ познакомился съ его удушливымъ кашлемъ, слышнымъ по всему дому.

Грубый и подленькій нѣмецъ отошелъ: и его выжила бабинька. Маша поступила съ трехъ лѣтъ подъ вѣдѣніе Амаліи Христофоровны.

Въ двѣнадцать лѣтъ Борисъ почти осмыслилъ свое положеніе въ домѣ. Его маленькая жизнь распалась на нѣсколько полныхъ, совершенно ясныхъ для него, сферъ. Учится онъ по врожденной даровитости, и это не составляло для него долга, обузы; но когда мальчикъ возвращался домой, все принимало въ глазахъ его строгій видъ дѣйствительности, требующей, налагающей крестъ, гдѣ ничего не можетъ быть сдѣлано такъ, за все придется отвѣчать чѣмъ-нибудь, во всемъ завязано что-нибудь хватающее за сердце.

Когда бабинька хлопотала приставить къ Борису новаго гувернера, онъ спросилъ себя: зачѣмъ мнѣ гувернеръ? и отвѣтилъ: —безполезенъ. Онъ уже зналъ, какъ ему жить въ этомъ домѣ. И никакой гувернеръ не облегчилъ бы ему его задушевной жизни. Но мальчикъ радъ былъ человѣку. А новый учитель уже не пугалъ его как учитель, онъ впередъ зналъ, что могло быть между ними. Новый гувернеръ оказался французъ, старичекъ, плѣшивенькій, въ приглаженномъ паричкѣ, въ табачномъ фракѣ, съ вѣчной улыбкой и съ однѣми и тѣми же шуточками. Онъ попалъ въ гувернеры по убожеству, а прежде, лѣтъ двадцать, состоялъ въ русской службѣ, имѣлъ званіе штабъ-лекаря, почему по смерть свою получалъ даромъ изъ аптеки розовую воду, для промыванія красныхъ, вѣчно-плачущихъ глазъ. Старичекъ Богъ знаетъ чего не испыталъ въ жизни: потерялъ жену, былъ несчастнѣйшимъ отцомъ семейства, весь свой вѣкъ раздираемъ былъ на части заботами, непріятностями, дрязгами, на старости лѣтъ чуть не умеръ съ голоду и остался веселъ, невозмутимъ, игралъ на флейточкѣ, и каждый день смѣясь спрашивалъ у Бориса: «какой парикъ надѣть сегодня?» Ихъ у него было шесть штукъ, и всѣ дареные. Когда мальчикъ узналъ жизнь своего новаго гувернера, его поразила эта живучая, невозмутимая натура. Правда, ему не нравилась французская легкость въ Карлѣ Ивановичѣ; но чѣмъ-то примирительнымъ вѣяло отъ старичка. Съ французомъ у него установились совсѣмъ не ученическія отношенія. Для Бориса онъ былъ добрый, веселый старичекъ, котораго нужно жалѣть и лучше не замѣчать его слабости. А французъ подъ старость любилъ выпить. Бабинька это подмѣтила и подъ конецъ прогнала его. Онъ прожилъ всего года два, и на Борисѣ отразилось вліяніе его общества, его кроткаго, примирительнаго ума и дѣтскаго юмора. У мальчика сгладилась сосредоточенность; всѣ пріемы его сдѣлались мягче и, вмѣстѣ съ тѣмъ, сдержаннѣе. По внѣшности онъ былъ даже слишкомъ безукоризненъ…

А жизнь, съ каждымъ днемъ, задавала ему все новые вопросы. Молодой Телепневъ ясно видѣлъ, что все существованіе отца было чѣмъ-то разбито. И какъ ни старался онъ вызвать его на откровенность, узнать его задушевную повѣсть — отецъ точно убѣгалъ отъ него. Онъ былъ нѣженъ съ Борисомъ въ иныя минуты; но мальчикъ никогда не слыхалъ отъ отца никакого прямаго слова, совѣта, внушенія: онъ какъ-бы боялся завязать съ сыномъ настоящую, кровную связь. И съ каждымъ днемъ онъ становился скучнѣе, подавленнѣе; здоровье его быстро портилось; онъ уже почти не выходилъ изъ спальни и дѣлался равнодушнѣе ко всему. Его подчиненіе матери переходило въ апатическую привычку.

И вотъ случилось обстоятельство, которое освѣтило для Бориса маленькій уголокъ семейной драмы.

Борисъ зналъ, что у него есть дядя, меньшой братъ отца; онъ никогда не жилъ въ семействѣ; о немъ никогда не говорили. Какая-то тайна была связана съ этою личностью, и Борисъ могъ узнать только, что бабинька не любила меньшого сына; что онъ всегда поступалъ противъ ея воли, пропадалъ куда-то изъ Россіи на нѣсколько лѣтъ, и былъ человѣкъ вообще странный. Помнилъ Борисъ, что, когда ему было лѣтъ пять, дядя пріѣзжалъ домой. Онъ носилъ тогда большую черную бороду, былъ блѣденъ и высокъ ростомъ. Его онъ очень обласкалъ и все держалъ у себя на колѣняхъ. Борису помнилось также, что въ эти дни мать его совсѣмъ заперлась въ своей комнатѣ и почти не видалась съ дядей.

Потомъ дядя какъ въ воду канулъ.

Вскорѣ послѣ изгнанія бѣднаго Карла Ивановича отецъ Бориса вдругъ уѣхалъ въ Москву. Бабинька страшно чѣмъ-то волновалась, и внучкамъ не было отъ нея прохода. Отецъ вернулся изъ Москвы не одинъ, а съ дядей. Бориса поразила личность этого человѣка. Онъ былъ все такой же блѣдный, какъ и тогда, когда мальчикъ увидѣлъ его въ первый разъ, но печать неестественной старости лежала на лицѣ его. Что-то такое же нервное, болѣзненное виднѣлось въ немъ, какъ и въ отцѣ Бориса. Дядя прожилъ въ домѣ всего три дня. Отецъ и бабинька запирались съ ним въ кабинетѣ, и что между ними было— неизвѣстио. Отецъ долго не ложился спать и все говорилъ еъ братомъ, бабинька металась, какъ летучая мышь, по всѣмъ угламъ. Вечеромъ третьяго дня слышенъ былъ въ кабинетѣ крупный разговоръ, и визгливый голосъ бабиньки пронзительно прорывался въ общемъ гулѣ. Потомъ въ домѣ засуетились: съ бабинькой сдѣлалось дурно. Ее отвели въ спальню; дядя бросился изъ кабинета блѣдный; отецъ сперва побѣжалъ къ матери, а потомъ они оба заперлись опять въ кабинетѣ. Утромъ, на другой день, чѣмъ-свѣтъ, дядя уѣхалъ.

И еще мрачнѣе, невыносимѣе стало въ домѣ.

Отецъ Бориса ходилъ какъ тѣнь, онъ его видѣлъ только за обѣдомъ. Послѣ обѣда отецъ ложился спать, потомъ съ часъ кашлялъ, и на весь вечеръ отправлялся въ клубъ. Черезъ полгода отецъ Бориса ѣздилъ еще разъ въ Москву, и, вернувшись, слегъ въ постель… онъ не вставалъ съ нея цѣлый годъ. Послѣднимъ ударомъ для него была вѣсть о внезапной смерти брата. Бабинька похпыкала одинъ день — и зашипѣла по-прежнему. Между нею и сыномъ вспыхнуло что-то. Онъ умолялъ ее о чемъ-то нѣсколько дней — и замолкъ. Страданія сердца и печени окончательно сломали его.

Начался послѣдній періодъ скорбной жизни дикаго дома.

Борисъ не отходилъ отъ отца; тотъ сбросилъ, наконецъ, свое безмолвіе. Борись узналъ, что дядя пріѣзжалъ просить позволенія жениться: выслушалъ проклятіе старухи и женился тайкомъ. Но многаго не досказывалъ отецъ. Борисъ видѣлъ, какъ онъ таетъ съ каждымъ днемъ, и съ каждымъ днемъ строже и безвыходнѣе поднимался передъ нимъ вонросъ: «что же будетъ послѣ смерти отца?» Онъ понималъ, что со смертью отца все перейдетъ въ руки бабиньки. О состояніи онъ не думалъ; онъ думалъ только о Машѣ. Какъ онъ вырветъ у бабиньки свою сестренку, какъ отдалитъ онъ отъ кровати умирающаго этихъ скверныхъ, сухихъ людей, этого сѣраго доктора, повѣреннаго всѣхъ тайнъ бабиньки?

Послѣдній годъ развилъ его больше десяти лѣтъ. Онъ смотрѣлъ на дѣйствительность такъ трезво и строго, что даже испугался. Онъ точно самъ сбирался умирать. Точно съ жизнью отца уходила и его жизнь. А между тѣмъ, сознаніе говорило ему, что на себя только и была надежда.

V.

— Кушать угодно? — проговорилъ жиденькимъ голосомъ заспанный лакей въ синемъ фракѣ, показавшись въ дверяхъ залы.

Борисъ вздрогнулъ.

— Который часъ? — спросилъ онъ.

— Одиннадцать часовъ — двѣнадцатый.

Онъ не замѣтилъ, какъ пробѣжали четыре часа.

«Неужели это я все ходилъ по залѣ?» спросилъ онъ себя мысленно; и, обращаясь къ лакею, сказалъ громко:

— Я не хочу ужинать. Доложи Пелагеѣ Сергѣвнѣ, что я пошелъ спать.

— Слушаю-съ, — проговорилъ лакей и скрылся.

Борисъ никогда не ужиналъ съ бабинькой, и каждый разъ она посылала напоминать ему объ ужинѣ. Онъ избѣгалъ встрѣчъ съ нею, зная, что добромъ ни одна не кончится…. Въ залѣ сдѣлалось еще темнѣе: лампа погасала. Пахло копотью, и дрожь пробѣжала по всему тѣлу Бориса. Онъ окинулъ взглядомъ сумрачную залу и, потупи голову, вышелъ въ корридоръ…. Въ бильярдной не было уже свѣта, только въ углу на столикѣ мерцалъ огонекъ маленькой лампады, поставленной на тарелку. На кругломъ диванѣ спалъ камердинеръ и сильно храпѣлъ. Только-что Борисъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ, — въ углу, у столика, что-такое зашевелилось. Женская фигурка, которая порывалась поцѣловать его въ плечико, вскочила и подбѣжала.

— Почиваетъ-съ, — прошептала она, показывая на дверь спальни.

Борисъ приблизился на цыпочкахъ къ двери и сталъ слушать.

Раздавалось рѣдкое, но довольно громкое дыханіе больнаго.

— Я не сплю-съ, — прошептала маленькая женщина, и. когда Борисъ подставилъ голову къ двери, она еще разъ попыталась поцѣловать его въ плечико.

Эта женщина была наперсница бабиньки, разливательница чая и собирательница всѣхъ сплетенъ и таинствъ дворни. Борисъ зналъ ея качества, и ему противно было, что ее приставили сидѣлкой къ отцу, который точно такъ же не могъ ее терпѣть.

Подымаясь по лѣстницѣ, онъ вспомнилъ о Машѣ.

«Она спитъ,» говорилъ онъ себѣ: «а я и не сходилъ съ ней проститься. Она, чай, ждала меня, не дождалась».

И только-что онъ поднялся на площадку, его кто-то окликнулъ.

— Маша, ты не спишь, — проговорилъ онъ, протягивая руки въ темнотѣ…

Дѣвочка бросилась къ нему.

— Ты, Боря, не говори, — шептала она: — пойдемъ къ тебѣ въ комнату… Я вѣдь тихонько ушла.

— Откуда… какъ ушла?… — И съ этими словами Телепневъ вошелъ въ свою темную комнату и зажегъ свѣчку.

Сестренка его прикрывалась чьей-то мантильей. На голыя ножки надѣты были старенькіе козловые башмаки… Локоны растрепались. Она полна была смѣлой граціи.

— Я думала, Боря, — проговорила дѣвочка: — что ты уѣхалъ куда… я ждала, ждала тебя… Меня толстая укладывала спать; а я не шла… внизъ-то она меня не пускала… Папа, говоритъ, заснулъ, вамъ, говоритъ, нечего тамъ дѣлать. — Ты гдѣ же былъ?

— По залѣ все ходилъ, голубчикъ…

— Вонъ ты какой скучный. ужъ ты не боленъ-ли? — Ребенокъ произнесъ эти слова серьезно, точно съ материнской заботой.

— Нѣтъ, Машенька, съ чего ты взяла, голубчипъ… — И онъ принялся ласкать ее.

— А папа-то, вѣдь, умретъ, — вдругъ сказала дѣвочка, надорваннымъ голосомъ.

— Что ты, Маша, Господь съ тобой.

— Я вижу… что намъ тогда дѣлать, Боря?

— Папа выздоровѣетъ… Прощай, сестренка, тебя хватятся.

— Хватится толстая… да все равно. — И дѣвочка еще разъ расцѣловала брата. Уходя, она сложила руки и грустно произнесла:

— Боря!…

— Что, голубчикъ?

— Я еще разъ помолюсь о томъ, чтобъ папа не такъ кашлялъ… и остался бы жить съ нами… Ну, прощай… — И Маша задумчиво вышла изъ комнаты.

Борису стало еще больнѣе, чѣмъ было въ залѣ.

Онъ подошелъ къ столу и выбралъ одну изъ учебныхъ книгъ, — это былъ Смарагдовъ, — потомъ сталъ раздаваться.

За перегородкой, въ ящикѣ, спала Мироновна и проснулась въ эту минуту.

Старушка вышла и начала опять щуриться.

— Зачѣмъ ты встаешь? спала бы себѣ, — проговорилъ Борисъ.

— А коли не нужно, такъ я и опять залягусь, — отвѣтила старушка соннымъ и добродушнѣйшимъ голосомъ.

Мироновна няньчила Бориса и послѣ смерти его матери не оставляла своего питомца, прислуживала ему и жила въ его комнатѣ. Бабинька не допустила ее къ Машѣ, и Мироновна только урывками видѣла барышню, и долго не могла помириться съ тѣмъ, что не привелось ей выняньчить сестру Бориса, котораго она любила безъ памяти. Старушка эта владѣла очень ровнымъ характеромъ. Она переживала свои испытанія такъ же, какъ французъ, Карлъ Иванычъ; и никто не слыхалъ, чтобъ она хныкала или на что-нибудь жаловалась. Юморъ никогда ие оставлялъ ее; но она все видѣла, все понимала, и Борисъ зналъ, сколько теплоты и правды таилось въ его комической нянѣ. Онъ отводилъ съ ней душу въ самыя грустныя минуты; и всегда выносилъ изъ столкновеній съ ея натурой свѣжее, здоровое чувство. Но тратить попусту слова старушка не любила.

Въ бильярдной часы пробили половину двѣнадцатаго. Борисъ легъ въ кровать, и довольно долго еще читалъ Смарагдова. Читалось плохо. Ему хотѣлось обнять свою Машу и заснуть подъ ея дѣтскую молитву.

Въ домѣ была мертвая тишина. Только бабинька, у себя, въ такъ называемой диванной, нашептывала что-то на сонъ грядущій и, поворачиваясь съ боку на бокъ, крестила костлявыми пальцами всѣ углы комнаты.

Зала еще освѣщалась мерцаньемъ лампы. Служители забыли снять ее, и она умирала, шипя и охая.

И еслибъ кто-нибудь зашелъ въ этотъ большой дикій домъ, его бы обдало особенной атмосферой затхлаго, стараго, стоячаго… И проходя рядъ высокихъ комнатъ, поднимаясь по лѣстницамъ, заглядывая въ каморки и закоулки, онъ спросилъ бы, можетъ быть: куда же ушла отсюда жизнь, что видѣли эти стѣны; говорятъ-ли онѣ что-нибудь… Есть-ли для нихъ будущность, или онѣ обречены на вѣчный сонъ?…

И въ отвѣтъ послышался бы изъ передней тяжелый, безконечный храпъ.

VI.

Что же говорили эти стѣны, эти комнаты, каморки и переходы?

Они разсказывали все ту-же повѣсть, обыденную, длинную, несвязную, ту самую, что и вы, и я, и десятки людей заучиваемъ нехотя и повторяемъ поневолѣ.

Въ передней ничто не измѣнилось съ незапамятныхъ временъ. Масляная краска изображала тотъ же мраморъ; лари были тѣ же, какъ ихъ сколотили во дни постройки дикаго дома; висѣло въ простѣнкѣ то же сумрачное зеркальце, стоялъ все тотъ же красный столъ съ безчисленными нарѣзками — плодомъ досуговъ многочисленной лакейской братіи. Въ этой передней десятки лѣтъ не умирали громкіе разговоры и звучное общее храпѣніе. Сколько разъ Борисъ, послѣ вечернихъ уроковъ, когда во всемъ домѣ наступала мертвая тимина, слушалъ изъ залы гулъ и храпъ лакейской, съ желаніемъ прервать его и спросить себѣ у буфетчика стаканъ квасу и ломотъ чернаго хлѣба — свое любимое кушанье. И мальчикъ удерживался. Онъ зналъ, что буфетчикъ съ хмурымъ и кислымъ видомъ посмотрbтъ на барченка и отвѣтитъ: «сейчасъ» такимъ тономъ, что не въ охоту будетъ приниматься за свой любимый квасъ и черный хлѣбъ.

Были въ этой передней свои законы, нравы и привычки.

Поутру всѣ сидѣли съ ногами на ларяхъ, спала одна треть. Дворецкій Родивонъ читалъ у окна псалтырь; обучившіеся портному и сапожному ремеслу открывали свои мастерскія, не стѣсняясь пріѣздомъ гостей. Любители предавались игрѣ въ мамки и куренію самкроше и лучшаго вакштафа. Послѣ обѣда спали двѣ трети, остальные расходились — кто въ музыкантскую, кто въ кухню; оставался какой-нибудь мечтатель и, прислонясь къ горячей печкѣ, грѣлъ свои ладони и мурлыкалъ что-нибудь подъ носъ. Вечеромъ бесѣда оживлялась, являлись музыкальные инструменты, гармоніи, бандуры, мордовскія гусли, рассказывались анекдоты, и потомъ вдругъ все смолкало. Всѣ три трети погружались въ истинно-лакейскій сонъ. На столѣ нагарала девятериковая свѣча — монастырка, какъ называли ее остряки передней, — и красный свѣтъ ея утопалъ въ густомъ, спертомъ воздухѣ.

«Зачѣмъ столько дворни? — спрашивалъ себя не разъ барченокъ. — Откуда въ ней это тупое недовольство, почему неловко проходить черезъ эту переднюю?…»

Когда ему случалось провожать своего нѣмецкаго учителя или учителя музыки, онъ видѣлъ, что никто изъ служителей не поднимался съ мѣста, никто и не думалъ подать нѣмцу скромную шинель.

И что-то досадное рождалось на сердцѣ мальчика.

А передняя продолжала жить своего жизнью, и весь домъ состоялъ при ней, былъ безъ нея немыслимъ: но она не отнимала у залы ея обстановки, ея жизни и воспоминаній.

Большая желтая зала смотрѣла угрюмо. Въ задней стѣнѣ были хоры. Они казались, въ сумеркахъ, бездонной пропастью.

Сухо и жестко глядѣли эти желтые стулья и ломберные столы, разставленные въ застывшей симетріи. И цвѣты на окнахъ, и растенія въ горшкахъ — все было тускло и ненарядно. Смѣшно даже было смотрѣть на эту зелень.

«Зачѣмъ она тутъ? Неужели для украшенія?» спрашивалъ себя мальчикъ, ходя взадъ и впередъ по залѣ въ долгіе и зимніе вечера: «Неужели въ этой залѣ бывало весело?»

А мы знаемъ, что тутъ гремѣла когда-то доморощенная музыка, на стѣнахъ горѣли, въ жестяныхъ бра, сальныя свѣчи, и, подъ мазурку Хлопицкаго, бренчали шпоры и разсѣкался воздухъ скачущими парами.

Буфетчикъ Алешка, пресытившись звуками, предавался сладкому сну и обнималъ контрбаса, а мазурка шла себѣ безъ басовыхъ иотъ.

Да то-лн еще бывало!… Оркестръ въ полномъ сборѣ. Собираются играть концертъ, какъ говорятъ старые дворовые музыканты. Начали. Затрубили валторны, заработали скрипки, флейта, какъ водится, зафальшивила, все идетъ прекрасно.

Вдругъ капельмейстеръ, Карпъ Ѳедорычъ, останавливаетъ разыгравшійся хоръ и обращается съ удивленнымъ, но кроткимъ видомъ къ дворецкому, играющему съ большою важностью на кларнетѣ.

— Родивонъ Иванычъ, вѣдь вы что-то не то играете, — говоритъ Карпъ Ѳедорычъ, указывая съ нѣкоторой нерѣшительностью на ноты, лежащія предъ Родивономъ Иванычемъ.

— Нѣтъ-съ, я то играю, — отвѣчаетъ дворецкій съ глубокимъ сознаніемъ своего музыкальнаго достоинства.

— Да вы что же играете-съ? — позволяетъ, себѣ спросить Карпъ Ѳедорычъ.

— Я изъ «Калифа Багдадскаго».

— А вѣдь мы изъ «Двухъ слѣпцовъ»!

Валторнистъ Ѳедька фыркаетъ, по необузданности своего характера, Родивонъ Иванычъ сердится и объявляетъ, что у него и нотъ нѣтъ изъ «Двухъ слѣпцовъ». Играютъ «Калифа Багдадскаго».

Все это было; по оно не оставило залѣ ничего кромѣ пустоты, пыли и мертвой тишины. И только старое, добродушное фортепіано съ отдѣлкой изъ карельской березы, сокращало долгіе часы, тянувшіеся въ этой желтой, безполезной комнатѣ. Къ нему присаживался мальчикъ, бралъ тихіе аккорды, и, не зная нотъ, наигрывалъ какія-то мелодіи, неизвѣстно когда и гдѣ имъ подслушанный.

Два раза желтая зала освѣщалась погребальнымъ свѣтомъ восковыхъ свѣчъ.

Посреди ея стоялъ столъ, на столѣ гробъ, и дѣдушка, въ павловскомъ мундирѣ, выглядывалъ изъ него и точно улыбался. Маленькому Борѣ не страшно было смотрѣть на покойника. Онъ видѣлъ кругомъ тоскливыя, слезливо-сморщенныя лица дворовыхъ, старухъ и дѣвокъ, одѣтыхъ въ черныя коленкоровыя платья, съ бѣлыми платками на головахъ — и ему не хотѣлось плакать. Онъ съ любопытствомъ осматривалъ гробъ, и покровъ, и свѣчи, обвитыя флеромъ, и по нѣскольку разъ въ день подходилъ къ бархатной подушкѣ, на которой лежали очень красивые крестики… Въ залѣ было тогда такъ холодно, чѣмъ-то курили; въ форточки врывался рѣзкій мартовскій воздухъ; дверь въ переднюю безпрестанно отворялась, и къ гробу подходили разные гости, молодыя барыни, старушки, всякіе господа, толстые и худые. Одни, перекрестившись и сдѣлавъ земной поклонъ, прикладывались къ дѣдушкѣ и, постоявъ нѣсколько минутъ, уходили; другіе заговаривали съ прислугой и оставались по-получасу.

Близкіе знакомые отправлялись въ диванную, къ бабушкѣ. Она не показывалась въ залу, и мальчику было очень весело и покойно.

Въ залѣ красиво горѣли высокія свѣчи; темные углы рѣзко отдѣлялись отъ средины комнаты, гдѣ гробъ подымался высоко надъ головой Бори, и онъ все смотрѣлъ на отблески парчи, прислушивался къ треску свѣтиленъ и къ глухому чтенію дьячка.

Потомъ, въ третій день, въ залу набралось много народу; зажгли много свѣчей, и желтыхъ — и зеленыхъ; вокругъ гроба стали священники, закадили и запѣли… Зала оживилась, точно она справляла свой послѣдній пиръ.

Это было, въ самомъ дѣлѣ, послѣднее многолюдное собраніе.

Но еще разъ горѣли въ ней восковыя свѣчи, еще разъ стоялъ гробъ, и врывался холодный воздухъ въ открытыя форточки. Въ гробу лежала мать Бориса. Въ залѣ не было такъ празднично, какъ на похоронахъ дѣдушки. Мальчикъ стоялъ въ углу, въ темномъ углу, и то принимался плакать, то смотрѣлъ неподвижно на бѣлую подушку, гдѣ покоилась голова покойницы. И въ залѣ была только его Мироновна и дьячокъ, читавши такъ же глухо, какъ и у гроба розоваго дѣдушки.

Мало собралось гостей на выносъ, не было и частнаго пристава, распоряжавшагося на похоронахъ дѣдушки.

И зала зажила своей тоскливой жизнью. Она служила только для прохода прислуги изъ передней въ корридоръ. Но Борисъ привыкъ ходить въ ней по вечерамъ, и съ этой залой, съ грустнымъ фортепіано, съ темными хорами, съ одинокой, тусклой лампой — связанъ былъ весь міръ его дѣтскихъ, отроческихъ и юношескихъ думъ.

По отдѣлкѣ, зала была ровесница гостиной, куда въ послѣдніе годы никто уже больше не проникалъ. Гостиная сохранилась въ чистотѣ стараго стиля. Въ ней жила та неподвижность, та неуютность и церемонность, какими дышатъ только старыя пріемныя комнаты. Потолокъ былъ расписанъ фруктами и стрѣлами, неизвѣстно откуда и куда летящими. Синяя картонная люстра, изображавшая лодку съ головой филина, была вмѣстилищемъ пыли и давно уже потеряла всякій смыслъ въ этой комнатѣ, вѣчно темной и покинутой. Гостиная утратила свой первоначальный лазуревый цвѣтъ и казалась вымазанной чернилами. Двѣ большія печки, съ лежаночками, сдавливали заднюю стѣну; на лежанкахъ, покрытыхъ листами жести, стояли два бѣлые, запыленные бюста какихъ-то царственныхъ особъ. Обширный диванъ, покрытый голубымъ штофомъ, занималъ заднюю стѣну почти сполна, такъ-что только по угламъ оставалось мѣсто для двухъ лампъ на высокихъ деревянныхъ палкахъ. На стѣнѣ висѣлъ портретъ генерала съ суровымъ лицомъ, обращеннымъ вбокъ.

Грудь этого генерала выпячивалась и руки были растопырены кренделемъ.

На двухъ боковыхъ стѣнахъ красовались масляныя картины, въ позолоченныхъ, бурыхъ рамахъ. На одной изъ картинъ изображалось гаданье: древняя старушка, въ высокомъ, бѣломъ чепцѣ, раскладывала карты на столѣ, покрытомъ зеленымъ сукномъ, и посматривала на двухъ красавицъ, въ сарафанахъ, чрезвычайно высокихъ и худыхъ. Неизвѣстно, изъ какого сословія были эти красавицы: обѣ онѣ стояли, подперѣвъ ладонью лѣвой руки голову, покрытую высокимъ кокошникомъ; на одной былъ голубой, на другой красный сарафанъ. Изъ дверей выглядывала фигура служителя съ взъерошеннымъ хохломъ, въ желтомъ фракѣ, красномъ жилетѣ и зелёныхъ, короткихъ панталонахъ. Служитель подмигивалъ однимъ глазомъ и, улыбаясь, смотрѣлъ также на бѣлолицыхъ красавицъ въ сарафанахъ.

А подлѣ гаданья висѣла картина съ болѣе понятнымъ содержаніемъ: ратникъ отправлялся на войну, старикъ-отецъ благословлялъ его образомъ. Кругомъ стоятъ домашніе: мать — въ какомъ-то библейскомъ одѣяніи, жена — въ аломъ сарафанѣ и весьма театральной повязкѣ, пригорюнившись, и много ребятишекъ босикомъ. Надъ группой возвышалась фигура солдата, въ высочайшемъ киверѣ съ краснымъ султаномъ. Солдатъ былъ нарисованъ самъ-по-себѣ; онъ ни на кого не смотрѣлъ и ни въ чемъ, казалось, не принималъ никакого участія. Ратникъ, въ походной амуниціи, нагнулся, точно хотѣлъ что-то поднять, а отецъ, въ бѣлой рубашкѣ, простиралъ руки не надъ нимъ, а совсѣмъ въ другую сторону. Всё это происходило неизвѣстно гдѣ: въ избѣ или на полѣ, потому-что фонъ картины былъ неопредѣленно-сѣраго цвѣта, и вся она занята была фигурами. Только въ правомъ, нижнемъ углу торчала откуда-то вѣточка. А на противоположной стѣнѣ, посрединѣ, висѣла большая, очень темная картина съ загадочнымъ содержаніемъ. Не то на балконѣ, не то въ галереѣ сидѣли два господина, въ мантильяхъ, съ горностаевой опушкой; лица у нихъ были желтыя, точно лимонъ, волосы черные; одинъ сидѣлъ слѣва, обращаясь глазами къ двери въ залу, другой глядѣлъ на него в профиль; въ рукахъ держалъ свертокъ, а за ухомъ у него заткнуто было неро. На столѣ передъ нимъ — чернильница стариннаго фасона и большой исписанный листъ. Въ дверь выглядывалъ третій господинъ, совсѣмъ закоптѣлый, въ плоской черной шапкѣ. съ черной же бородой. Въ глубинѣ видѣвъ желтый горизонтъ съ жиденькими деревцами. Картина должна была изображать какихъ-нибудь итальянскихъ средневѣковыхъ мужей; но больше она ничего не поясняла. По бокамъ ея висѣли два вида, тоже весьма закоптѣлые. На одномъ слѣва. вправо тянулась совсѣмъ черная полоса, наподобіе крокодила, а въ сущности это были кустарники; они окаймляли дорогу, спускавшуюся съ горы. На другой картинѣ видѣнъ былъ такой же крокодилъ, только ужь справа влѣво.

Въ гостиной стояли три дивана и передъ среднимъ — большой овальный столъ; въ простѣнкахъ два длинныхъ зеркала съ полукружіями, на которыхъ были миѳологическія изображенія Діаны и бога солнца. Окна драпировались бѣлыми занавѣсками, съ красной бахромой. Поверхъ гардинъ привѣшены были круглые щиты изъ красной шерстяной матеріи, съ большими буфами посерединѣ. Среднее окно было вмѣстѣ и дверью на балконъ. Въ отличіе отъ другихъ оконъ, оно украшалось золотымъ полумѣсяцемъ, у котораго рога торчали вверхъ. Двери — высокія, пожелтѣвшія, съ рѣзьбой — уныло смотрѣли одна на другую и вѣчно были притворены.

И такъ стояла эта большая парадная комната; она точно застыла, по приказанію чародѣя, чтобъ повѣдать дальнему потомству о томъ, на какую жесткую мебель садились дѣдушки и бабушки, и какія странныя картины вѣшали они на стѣны.

Откуда зашли эти картины?… Кажется, никто въ домѣ не зналъ про то. Сколько разъ Боря останавливался передъ ними и спрашивалъ себя: «кто эти кормилицы, и какая это старуха? ужъ не бабинька ли?» и ему очень хотѣлось знать, о чемъ она гадаетъ. Лицо старухи ему не нравилось, и онъ бы не пошелъ гадать о своей судьбѣ. Когда ему, бывало, взгрустнется, онъ начнетъ смотрѣть на картину разставанья, и думаетъ о томъ: лучше-ли идти на войну, гдѣ убьютъ, или оставаться въ этой скучной гостиной? И часто ему хотѣлось уйти съ этимъ ратникомъ, захватить съ собой высокаго солдата и одного изъ босоногихъ ребятишекъ, бѣлокураго мальчика, который ему почему-то очень нравился. Средневѣковые итальянцы приводили его въ смущеніе: они смотрѣли такъ сумрачно и коварно, что мальчикъ только украдкой взглядывалъ на нихъ, и никакъ не могъ понять, зачѣмъ нарисовали такихъ темно-желтыхъ людей и зачѣмъ ихъ держатъ въ гостиной…

Гостиная и сама бы не отвѣтила на этотъ вопросъ; она сама не знала, что ей дѣлать съ собой, съ своими диванами и зеркалами, бюстами и средневѣковыми итальянцами. Было и у ней время, но оно давно прошло. Тогда на среднемъ диванѣ сидѣла бабинька въ высокомъ чепцѣ съ оранжевыми лентами, въ гродетуровомъ платьѣ. Дѣдушка переходилъ съ мѣста на мѣсто, встрѣчалъ и провожалъ гостей. Гости, одинъ за другимъ, появлялись въ гостиной; дамы садились на диванъ; мужчины подходили къ ручкѣ бабиньки. И случалось это четыре раза въ годъ: въ именины и рожденье бабиньки и дѣдиньки. Тогда снимали чехлы съ мебели, мыли занавѣски, стирали пыль съ итальянцевъ, гадальщицы и съ картины разставанья.

Виды съ подобіемъ крокодиловъ никогда не удостаивались такой чести и оставались вѣчно въ пыли. А вечеромъ въ эти дни и въ другіе, когда въ залѣ хлопали каблуками подъ звуки домашняго оркестра, передъ диванами ставили ломберные столы, зажигали синюю люстру, и филинъ смотрѣлъ празднично на игравшихъ въ вистъ и бостонъ.

Въ послѣднее время гостиная еще болѣе замерла, чѣмъ зала; черезъ нее никто не проходилъ; только два-три раза въ годъ бабинька принимала какую-нибудь старуху, пріѣзжавшую отдать ей визитъ, но старой памяти.

Иногда маленькій Боря отворялъ большую дверь въ гостиную и заставалъ тамъ свою мать… Она ходила взадъ и впередъ, скрестивъ руки на груди, и не замѣчала мальчика. Боря постоитъ, бывало, нѣсколько минутъ — и тихонько выскользнетъ опять въ залу.

А по смерти матери, отецъ Бориса, въ долгіе зимніе вечера, когда оставался дома, по нѣскольку часовъ ходилъ изъ залы въ темную гостиную; случалось, что бабинька запрется съ нимъ туда; онъ выйдетъ встревоженный и уѣдетъ на цѣлый день изъ дома.

Но лучшими минутами жесткой, холодной гостиной были тѣ, когда Борисъ, взявъ сестренку свою на руки, заходилъ туда тихонько и, прислушиваясь, что дѣлается у бабиньки, въ темнотѣ садился въ уголъ дивана, и оба молчали, и обоимъ хотѣлось просидѣть тутъ всю ночь, чтобъ никто не зналъ, гдѣ они, и не хватились ихъ къ ужину…

Вотъ что было въ парадныхъ комнатахъ. Пойдемте въ жилыя.

Сперва въ диванную, гдѣ сорокъ лѣтъ живетъ бабинька. Комната выкрашена зеленой краской, съ перегородкой, обтянутой зеленымъ коленкоромъ, съ длинными красными стрѣлами.

За ней помѣщается кровать бабиньки и кіотъ.

Въ диванной стоитъ особый воздухъ: пахнетъ и травами, и уксусомъ, и пылью… Только старыя комнаты и старые люди окружены такимъ воздухомъ. Все зелено въ диванной — и занавѣски, и обойка мебели, и лицо бабиньки, особенно при свѣтѣ двухъ сальныхъ свѣчъ въ высокихъ шандалахъ, которые ставятся на круглый столъ, оклеенный посрединѣ зеленымъ же сукномъ. Здѣсь тянется все одна и та же жизнь. Бабинька встаетъ рано, одѣвается скоро и тотчасъ послѣ чаю начинаетъ двигаться, распекать, бѣгать по всѣмъ угламъ, давать приказанія, все высматривать и ко всему прислушиваться. Послѣ обѣда она немножко успокоится, ляжетъ отдохнуть. Вечеромъ, къ чаю, сядетъ на диванъ и работаетъ. Тутъ является къ ней Амалія Христофоровна и съ подобострастнѣйшей миной выслушиваетъ ея ворчанье. Машу приводятъ и сажаютъ рисовать или читать. Борисъ, когда былъ помоложе, тоже проводилъ вечера въ диванной, посматривая искоса на бабиньку. Гувернеры его сидѣли въ углу и дремали. Старуха обыкновенно чѣмъ-нибудь раздражалась, и только ея голосъ слышался въ зеленой комнатѣ. Такъ проходило время до ужина. Накрывали круглый столъ, ужинали и расходились. Бабинька отправлялась за перегородку, но не засыпала до тѣхъ поръ, пока не пріѣдетъ отецъ Бориса, когда онъ живалъ въ городѣ.

Не больше было радости въ диванной, чѣмъ въ двухъ пріемныхъ комнатахъ…

Изъ диванной дверь отворялась на темную площадку. Крутая лѣстница вела наверхъ; направо была уборная, въ которой никто не убирался, а разливали чай; прямо— большая дѣвичья. Она имѣла видъ большаго чулана, заставленнаго сундуками и лавками. Грязь, въ самыхъ разнообразныхъ проявленіяхъ, украшала это вмѣстилище обширной женской прислуги, На лавкахъ и сундукахъ сидѣли старухи и пряли; кто моложе, вязалъ и; маленькія дѣвчонки торчали на. полу, босикомъ. Жужжанье веретенъ смѣшивалось съ говоромъ и ворчаньемъ старухъ. Въ 12 часовъ ставился большой столъ, происходило хлебаніе щей и тасканъе изъ нихъ солонины. Въ сумерки многія изъ старухъ пили потихоньку чаекъ на своихъ сундукахъ, а вечеромъ начинались опять пряжа и вязанье, при свѣтѣ точно такой же монастырки, какая горѣла въ передней…

Жизни человѣческой не достало бы, чтобъ разсказать все то, что говорилось въ этой дѣвичьей. она была мѣстомъ безконечныхъ толковъ и никогда неумиравшей вражды между владѣтельницами разиородныхъ сундуковъ, на которыхъ выпрялась въ сорокъ лѣтъ не одна сотня пудовъ пряжи.

Къ дѣвичьей примыкали двѣ, такъ называемый, дѣтскія; въ нихъ жилъ отецъ Бориса до смерти дѣдушки. Эти дѣтскія стояли пустыми, но Борисъ помнилъ, что дядя его помѣщался тамъ же, когда пріѣзжалъ домой.

Комнаты верхняго этажа было двухъ родовъ: однѣ въ мезонинѣ, другія въ антресоляхъ. Крутая лѣстница вела съ темной площадки въ рядъ каморокъ, гдѣ жили когда-то приживалки и воспитанницы бабушки, а потомъ помѣщались гувернеры, Амалія Христофоровна и тѣ изъ старухъ, которымъ не достало мѣста въ дѣвичьей.

Всего замѣчательнѣе была одна изъ этихъ каморокъ; изъ нея ходили въ чуланъ, черезъ узкій, совсѣмъ темный корридорчикъ, имѣющий видъ стойла. Каморка раздѣлялась на двѣ половины: одна, съ окномъ, представляла салонъ; другая, въ видѣ темной кануры, служила спальней и полна была такой грязи, которую не опишешь никакимъ перомъ. Въ этомъ помѣщеніи жила до самой смерти старая дѣвица Степанида Ѳедоровна. О ней Борисъ вспоминалъ каждый разъ съ любовью, какъ проходилъ мимо бывшей ея каморки.

Степанида Ѳедоровна была любимая фрейлина прабабушки. Та отпустила ее на волю: съ тѣхъ поръ Степанида Ѳедоровна жила на особомъ положеніи, занимала свою каморку и цѣлые дни читала. Страсть къ чтенію не давала ей ни минуты покоя. Она каждый вечеръ пробиралась внизъ и выпрашивала у камердинера барскихъ газетъ; а если этакимъ путемъ не удавалось добыть ихъ, она похищала, что можно. Не было въ домѣ ни одной русской книги, которая не побывала бы въ рукахъ Степаниды Ѳедоровны. Освѣщенія ей не полагалось, и она по всему дому собирала сальные огарки и наполняла или чайникъ съ отбитымъ горлышкомъ, онъ служилъ ей лампой. Собираніе кофейной гущи и табачныхъ окурковъ входило также въ ея спеціальность. Гущу она подваривала и пила, окурками набивала маленькую трубочку и курила.

Борисъ, мальчикомъ, часто забѣгалъ къ ней въ каморку, толковалъ съ ней объ Иванѣ Грозномъ и Наполеонѣ, просилъ иногда потихоньку затянуться, и Степанида Ѳедоровна никогда ему не отказывала, угощала даже медкомъ, который доставала изъ грязнѣйшаго шкапика. И много книжекъ перечиталъ онъ, подстрекаемый разсказами Степаниды Ѳедоровны. Вся ея личность составляла что-то отдѣльное отъ общаго строя жизни дикаго дома. До нея ничто не касалось, кромѣ газетъ, книгъ, календарей, вытверженныхъ ею наизусть, кофейной гущи и окурковъ Жукова. И съ ея смертью, каморка стала обитаема однѣми мышами.

А выше антресолей, въ мезонинѣ, въ тѣхъ комнатахъ, гдѣ мы уже были, протекло много тихой страдальческой жизни; тамъ умерла мать Бориса, тамъ же протянулось его дѣтство. Комнатки были уютнѣе и свѣтлѣе другихъ; въ нихъ было больше задушевныхъ, хоть и тяжелыхъ образовъ.

Бильярдная и спальня при дѣдушкѣ носили на себѣ оттѣнокъ стариковской наивности. Спальня была тогда кабинетомъ, и дни приходили въ ней однообразнѣе, чѣмъ во всѣхъ остальныхъ комнатахъ. А со смерти дѣдушки кабинетъ сдѣлался тоскливой спальней, гдѣ въ послѣдніе годы безпрерывно раздавался кашель больнаго Телепнева.

Только одна музыкантская за хорами не грустила и сохраняла свой первобытный юморъ, вмѣстѣ съ запахомъ, неистребимымъ вѣками. Тамъ покоились груды рукописныхъ нотъ, старыя валторны и огромный трехструнный контрбасъ съ львиной головой. Стѣны музыкантской разсказали-бы не одинъ комическій эпизодъ изъ быта доморощенныхъ артистовъ… И всѣ ея принадлежности, начиная съ ломаныхъ валторнъ и кончая прорваннымъ турецкимъ барабаномъ, составляли одну горькую усмѣшку надъ жизнью дикаго дома. Заглянувъ въ эту музыкантскую, всякій бы сказалъ: какъ это смѣшно! но, выйдя оттуда, сознался бы, что безъ валторнъ и барабана не воскреснетъ повѣсть о той жизни, въ которой, вѣроятно, былъ тоже свой смыслъ. Маленькій Борисъ забѣгалъ, бывало, въ музыкантскую, начиналъ дудѣть въ валторны и водить большимъ смычкомъ по контрбаснымъ струнамъ.

А валторны, контрбасъ и барабанъ точно говорили ему: «съ нами кончилось хорошее житье… мы перестали гудѣть, нечѣмъ уже скрасить ни желчь, ни слезы, ни тоску, ни смерть…»

VII.

Утро. Въ передней почти всѣ еще спятъ. Буфетчикъ Митька, вставъ съ войлочнаго тюфяка, постланнаго въ залѣ, около фортепіано, протиралъ глаза и позѣвывалъ.

Въ бильярдной камердинеръ Яковъ похаживалъ около диванчика. Дверь въ спальню была притворена. У бабиньки все было въ движеніи. Она распекала столяра Прошку за какія-то провинности. Наперсница стояла передъ ней и держала баулъ, для предстоящаго считанья денегъ.

Борисъ проснулся въ девятомъ часу. Мироновна подала ему чаю. Одѣвшись, онъ заглянулъ въ комнату сестры: Маша сидѣла за ширмами у кіота и держала книжку въ старенькомъ кожаномъ переплетѣ; это было евангеліе покойной матери.

— Хочешь почитать со мной, Боря? — спросила дѣвочка, поздоровавшись съ братомъ.

Борисъ сѣлъ подлѣ нея и прослушалъ главу, прочитанную Машей нетвердымъ, дѣтскимъ голосомъ.

Чтеніе было прервано Амаліей Христофоровной. Она увела дѣвочку къ себѣ на урокъ.

— Прощай, Боря, сегодня середа: ты, вѣдь, пораньше пріѣдешь, — проговорила Маша. — Амалія Христофоровна, я пойду съ Борей поздороваться къ папѣ.

— Вы не пойдете. Я сейчасъ внизу была: папенька спитъ.

Нѣмка увела Машу…

Камердинеръ Яковъ доложилъ барину, что папенька изволитъ еще почивать, а ночью просыпались и заснули только на разсвѣтѣ.

Не заходя къ бабинькѣ, Борисъ вышелъ прямо изъ бильярдной въ переднюю. Лакей съ жиденькимъ голосомъ подалъ ему шинель и выбѣжалъ на крыльцо.

Подъѣхали опять тѣ же дрожки съ бѣлымъ кучеромъ и савраской.

День разгулялся. Осенней свѣжестью вѣяло въ лицо. Улица смотрѣла повеселѣе, чѣмъ, наканунѣ. Борисъ, сидя на дрожкахъ, поглядывалъ вправо и влѣво на давно знакомые ему дома. Вотъ уже седьмой годъ онъ каждый день отправлялся по одной и той же дорогѣ въ гимназію. Прежде его возили гувернеры; тогда ему бывало потѣснѣе сидѣть на дрожкахъ и неловко держать подъ мышкой свою ученическую сумку. Много смѣнялось этихъ сумокъ. Сперва, до третьяго класса, ѣздилъ онъ съ красной сафьянной, домашняго издѣлія, съ ремнемъ черезъ плечо; она жестоко пострадала отъ перочинныхъ ножей и шалости первоклассниковъ. Ее замѣнилъ портфель большаго размѣра, подержанный и непріятный на видъ. Борисъ не любилъ его, потому-что онъ былъ найденъ бабинькой въ кладовой и подаренъ ему. Портфель, по счастью, прожилъ еще меньше красной сумки. Въ одинъ годъ онъ потерялъ всякій образъ и прорванъ былъ во всевозможныхъ мѣстахъ. Съ четвертаго класса Борисъ ѣздилъ съ очень красивымъ портфелемъ изъ коричневаго сафьяна, съ блестящимъ замкомъ и ключикомъ, на розовой тесемкѣ; его похитили въ сборной комнатѣ. До седьмаго класса перебывало еще два портфеля: одинъ онъ подарилъ маленькому гимназисту, а другой отдалъ Машѣ — класть тетрадки и прописи. Теперь онъ ѣхалъ безъ всякой сумки, съ книгой, въ которую заложена была тетрадь.

Борисъ зналъ по дорогѣ каждый домъ, каждое лицо, каждую водовозную лошадь. Длинная улица давно успѣла ему надоѣсть своимъ однообразіемъ, и нелѣпыя вывѣски уже не смѣшили: дѣтское любопытство давно притупилось, а пробуждающаяся разумная наблюдательность была еще равнодушна къ этому насущному матеріалу.

Но площадь, гдѣ стояла гимназія, ему не прискучила. Онъ часто заглядывался на башни кремля, выходившаго туда одной изъ стѣнъ. Средину площади занимала старая пятиглавая церковь. Она придавала всему этому мѣсту что-то выходящее изъ обыденной колеи губернской жизни. Какія-то воспоминанія будила она, и не одинъ гимназистикъ призадумывался, глядя на ея древнія украшенія.

Большей свѣжестью и жизнью вѣяло отъ нихъ, чѣмъ отъ историческихъ учебниковъ, предназначенныхъ къ зубренію. И Борису часто представлялось народное вѣче тутъ, передъ пятиглавой церковью. Онъ инстинктомъ понималъ, какова была эта давно-протекшая жизнь. Ему хотѣлось знать, что стояло на мѣстѣ гимназіи: гостиный ли дворъ или какая-нибудь земская изба… «Тогда, вѣрно, — не разъ думалъ онъ, подъѣзжая къ гимназіи, — не било этой несносной мостовой и казенной пестрой будки, и жидкаго, запыленнаго бульвара около кремлевской стѣны.»

За церковью, вдали, виднѣлась набережная Волги, и высоко на горизонтѣ подымалась башня, гдѣ, говорятъ, въ подвалѣ хранились орудія пытки…

Гимназія — большое двухъ-этажное зданіе съ флюгеромъ на крышѣ — обставляла площадь справа, и вмѣстѣ съ почтовой конторой стояла у въѣзда въ улицу, ведущую къ острогу. Она была выкрашена дикой, сумрачной краской, и флюгеръ ея очень внушительно торчалъ въ небесномъ пространствѣ; онъ придавалъ зданію педантскій видъ, говоря проходящимъ и проѣзжающимъ о своемъ ученомъ значеніи. Отъ палки ко всѣмъ четыремъ сторонамъ шли желѣзные прутья, на концѣ которыхъ придѣланы были быквы: Ю. В. С. 3… Одинъ изъ учителей математики, отъявленный острякъ, переводилъ эти буквы на понятный языкъ; «а это значитъ, говорилъ онъ: юношей велѣно сѣчь зѣло».

Прямо противъ церкви былъ большой подъѣздъ съ массивными фонарными столбами, выкрашенными подъ бронзу; онъ открывался только разъ въ годъ, въ день акта; боковой, ученическій выходилъ въ Острожную улицу, а директорскій, на противоположной сторонѣ, въ узкій переулокъ. Ученическій подъѣздъ очень загрязнился; ступеньки крыльца повалились; дверь полиняла, а замка давнымъ-давно не было. Ветхій сторожъ, Кутузовъ, завѣдывалъ крыльцомъ и никогда не мелъ его. Жены сторожей, учительекія кухарки, дѣвчонки и мальчишки всякаго рода — то-и-дѣло показывались въ дверяхъ; а по вечерамъ, въ хорошіе ясные дни, все крыльцо облѣплялось жителями кухонь и сторожевскихъ, и шла долгая бесѣда; всѣ учительскія, инспекторскія и директорскія тайны выплывали на свѣтъ Божій, и часто разговоры разрѣшались пѣснями; при чемъ ветхій Кутузовъ и суровый старшой Суворовъ держали баса, а унтеръ, Куртинъ, служившій въ 12-мъ году въ егеряхъ, бралъ верхи высочайшей фистулой.

Съ крыльца налѣво шелъ темный сторожевскій корридоръ, оттуда каждаго входящаго гимназистика обдавало запахомъ, въ которомъ квашеная капуста спорила съ солдатской махоркой, испаренія прачешной съ благовоніемъ избы.

Нижній корридоръ имѣлъ немалое значеніе въ школьной жизни, — это было вмѣстилище всего тайнаго и противозаконнаго. Случалось ли гимназистику убѣжать отъ урока — онъ спускался въ нижній корридоръ, и тамъ ходилъ въ темнотѣ, прислушиваясь къ тому, что дѣлается наверху. Вотъ, наконецъ, зазвонили: стукъ и голоса по лѣстницѣ; повалили изъ классовъ на дворъ; бѣглецъ смѣшивается съ толпой и входитъ въ классный корридоръ, какъ ни въ чемъ не бывало. Курили также въ глубинахъ нижняго корридора, тамъ же происходили схватки; а гимназисты, вступивъ въ юношескій возрастъ, искали въ учительскихъ кухняхъ и другихъ наслажденій. Какая-нибудь дѣвица, съ засученными локтями, не разъ увертывалась тамъ отъ семиклассниковъ.

VIII.

Борисъ прошелъ по среднему учительскому корридору и поднялся въ классы. Ему попались два мальчугана, отправлявшіеся на дворъ, вѣроятно, подраться до перваго звонка.

Только-что онъ отворилъ дверь въ классы, мимо него пролетѣлъ инспекторъ, выпятивъ животъ и ухвативъ двухъ мальчишекъ за вихры; онъ ихъ велъ и подталкивалъ впередъ. Борисъ отправился слѣдомъ за этой процессіей до шинельной комнаты, гдѣ инспекторъ поставилъ гимназистовъ въ разные углы, прикрикнувъ: «стоять столбомъ до звонка!»

Инспекторъ, рябой, съ широкимъ, какъ тарелка, лицомъ, былъ преисполненъ величайшаго самодовольства. Гимназисты звали его «Егоркой» и «вафлей» и ни на волосъ не уважали. Онъ ко всему придирался, всѣмъ надоѣдалъ и не чуждъ былъ взятокъ.

Борисъ, снимая шинель, поклонился ему.

— Здравствуйте, — проговорилъ многозначительно инспекторъ, вытягивая губы, — и точно вспомнивъ что-то, онъ подошелъ къ Борису очень близко и внушительно сказалъ ему:

— Я вами недоволенъ.

Телепневъ промолчалъ.

— Я вами недоволенъ! — повторилъ съ удареніемъ инспекторъ: — вы волнуете вашихъ товарищей.

— Чѣмъ же, Егоръ Пантелѣичъ? — спросилъ Телепневъ улыбнувшись.

— Чѣмъ, чѣмъ?.. Это не ваше дѣло спрашивать, про то я знаю. Смотрите у меня… я не посмотрю на то, что вы въ геніи мѣтите… Если я что еще узнаю, доложу Іонѣ Петровичу… Ступайте въ классъ.

Инспекторъ повернулся и пошелъ въ сборную, гдѣ сидѣли всѣ гимназисты до звонка. Тамъ онъ расхаживалъ и распекалъ за все, что случилось наканунѣ, а часто поднималъ и старое.

Телепневъ пошелъ прямо въ классъ. Семиклассникамъ дана была эта привилегія.

До звонка оставалось минутъ пять. Длинный корридоръ съ чугуннымъ поломъ смотрѣлъ сумрачно. Звонко раздавались по нему шаги входящихъ гимназистовъ. Сторожъ Куртинъ посматривалъ въ стекляную дверь 7-го класса на большіе часы. Въ рукахъ у него былъ колокольчикъ.

Онъ отворилъ дверь Телепневу.

Почти весь 7-й классъ былъ уже въ сборѣ. На первомъ мѣстѣ сидѣлъ Абласовъ и читалъ. Горшковъ расположился на столѣ съ ногами, спиной къ двери, и, размахивая руками, разсказывалъ что-то собравшейся около него кучкѣ. Взадъ и впередъ по классу ходили человѣкъ пять съ книгами. Это были, такъ называемые, зубрилы-мученики.

— А! Телепневъ! — закричалъ Горшковъ, — а я думалъ, ты не придешь сегодня.

Онъ перескочилъ черезъ парту, а за нимъ и остальные.

— Послушайте, братцы, — заговорилъ Горшковъ, — время терять ничего, надо же сговориться… Абласовъ, да полно тебѣ зубрить, успѣешь.

Всѣ собрались въ кружокъ около первой парты.

— Надо же рѣшить — что дѣлать.

— Горчицей каѳедру вымазать, — пропищалъ маленькій гимназистъ, становясь на скамейку.

Нѣкоеорые разразились хохотомъ.

— Тс! Мечковскій, — закричали другіе, — не паясничать… Ну, Скворцовъ, что же ты хочешь дѣлать съ Коряковымъ?

Скворцовъ, здоровый, долговязый малый, стоялъ и довольно глупо смотрѣлъ на товарищей.

— Да я не знаю, господа, — проговорилъ онъ невнятнымъ гнусавымъ голосомъ, — какъ вы.

Видно было, что онъ трусилъ.

— Да что жъ тутъ брендить-то, — обратился къ нему Горшковъ: — что жъ мы? особь-статья, да обругалъ-то онъ тебя, вѣдь.

— Знаю, что меня, — повторилъ Скворцовъ.

— Такъ не пяться же назадъ! — послышалось съ разныхъ сторонъ. Маленькій Мечковскій ударилъ его сверху по головѣ и пропищалъ: «огурецъ соленый!»

— Позвольте, господа… не дурачьтесь! дѣло дѣлать, такъ не школьничать, — вмѣшался Абласовъ. — Телепневъ, предложи, братецъ, что ты вчера говорилъ.

— Что, что такое? — заговорили гимназисты.

Телепневъ очень весело взглянулъ на Скворцова.

— Тутъ Скворцова не нужно самого замѣшивать, господа, — проговорилъ онъ. — Обижонъ онъ одинъ — это правда, но заступиться нужно намъ всѣмъ. Какъ придетъ Коряковъ, кто-нибудь изъ насъ переговоритъ съ нимъ.

— Да, да! — закричало нѣсколько голосовъ, — пусть извинится.

— А кто будетъ говорить? — пропищалъ маленькій Мечковскій. — Прильпне языкъ къ гортани, ха, ха!

— Кто жь, въ-самомъ-дѣлѣ, подойдетъ? — спросилъ черноволосый, плечистый гимназистъ.

— Да вотъ, Телепневъ, — сказалъ Абласовъ.

— Хорошо, — послышалось ото всѣхъ: — Телепневъ…

— А если Коряковъ заартачится? — вскричалъ Горшковъ.

— Тогда нужно къ директору, господа, — сказалъ Телепневъ. — Нужно же, въ самомъ дѣлѣ, показать ему, что у насъ дѣлается.

— Ему некогда, — вставилъ Мечковскій, — онъ бутыли съ наливкой на солнцѣ сушитъ, опытъ переливанія производитъ.

— Только, чуръ, дружно, господа! — началъ опять Горшковъ…

— Что это за сборище? На мѣста!

Всѣ обернулись. Посреди класса стоялъ инспекторъ, загнувъ большой палецъ.

— Собраніе! вѣче! Объ чемъ это? Что затѣваете? — прокричалъ онъ, махая фуляровымъ платкомъ. — И Телепневъ ужъ тутъ — ораторомъ, и Горшковъ — артистъ… виртуозъ. По мѣстамъ! Дебоширы!

Нѣкоторые изъ смѣльчаковъ фыркнули.

Инспекторъ хотѣлъ чѣмъ-то разразиться, но въ эту минуту Куртинъ произвелъ сильнѣйшій звонъ. Онъ удовольствовался гнѣвнымъ взглядомъ и прошелъ въ шестой классъ.

Когда звонокъ пересталъ, всѣ помаленьку разсѣлись по мѣстамъ.

— Такъ сейчасъ же говорить! — закричалъ еще разъ Горшковъ.

— Сейчасъ, сейчасъ! — отвѣчали всѣ.

Дверь изъ корридора отворилась.

IX.

— Читайте молитву, — сказалъ вошедшій учитель, на онъ, и прямо взлѣзъ на каѳедру.

Учителю казалось лѣтъ двадцать пять. Онъ точно проглотилъ аршинъ; ноги переставлялъ какъ полки; головы не поворачивалъ и рукъ не поднималъ. Голова его помѣщалась между двумя высокими и туго накрахмаленными воротничками. Бѣлые волосы, зачесанные назадъ, веснушки и бурыя пятна по всему лицу и желтые тупые глаза — не давали ничего представительнаго физіономіи преподавателя.

— Читайте молитву, — проговорилъ онъ еще разъ.

Всѣ обратились къ углу, гдѣ висѣлъ образъ.

Маленькій Мечковскій выскочилъ на средину класса и своимъ дѣтскимъ голосомъ отзвонилъ молитву. Только и можно было разобрать первыя два слова: «Преблаги Господи», и послѣднія: «и обществу всему на пользу». На словѣ польза Мечковскій поднялся тономъ выше и, юркнувъ подъ столъ, сѣлъ на мѣсто.

Всѣ переглядывались и смотрѣли на первую парту. Горшковъ то и дѣло поворачивался. Телепневъ и Абласовъ сидѣли очень спокойно. Скворцовъ продолжалъ трусить.

— Подайте книгу! — произнесъ Коряковъ, не обращаясь ни къ кому въ особенности.

Никто не двигался съ мѣста.

— Подайте книгу! — тѣмъ же голосомъ повторилъ Коряковъ, и однимъ глазомъ посмотрѣлъ на учениковъ.

Телепневъ всталъ и подошелъ къ каѳедрѣ. Учитель поднялъ голову и удивленно посмотрѣлъ на него. Въ классѣ точно струя какая пробѣжала по всѣмъ лавкамъ. Мечковскій уткнулъ носъ въ книгу. Скворцовъ покраснѣлъ и потупился.

— Харлампій Иванычъ, — началъ Телепневъ, положивъ одну руку на верхъ каѳедры, — вы вчера позволили себѣ такъ обойтись съ Скворцовымъ, что мы предлагаемъ вамъ извиниться предъ нимъ.

— Чего-съ? — спросилъ Коряковъ и покраснѣлъ. — Извиниться? Да вамъ какое до этого дѣло? Ступайте на мѣсто!

— Я не отъ себя лично говорю; всѣ мои товарищи этого желаютъ.

— Чего-съ? — повторилъ Коряковъ. — Какъ вы смѣете подходить ко мнѣ съ такими предложеніями? — Все это онъ произнесъ вятскимъ, грубымъ выговоромъ и безстрастнѣйшимъ тономъ.

— Такъ вамъ неугодно извиниться? — спросилъ Телепневъ и быстро взглянулъ на него.

Корякова покоробило.

— Вы его назвали дуракомъ, — проговорилъ онъ.

— Олухомъ, скотомъ, — раздалось съ разныхъ лавокъ.

Коряковъ поднялся, придерживаясь за столъ.

— Пошелъ на мѣсто! — отрѣзалъ онъ глухимъ голосомъ.

Борись отдернулъ руку отъ каѳедры и самъ покраснѣлъ.

— Господинъ Коряковъ, — заговорилъ онъ, и голосъ его дрожалъ: — ученикамъ 7-го класса не говорятъ ты. Если вы этого не знаете, вы можете спросить у директора… — Господа! — обратился онъ къ товарищамъ, — господинъ Коряковъ не хочетъ извиниться передъ Скворцовымъ.

— Не хочетъ, не хочетъ! — закричалъ весь классъ и повскакалъ съ мѣстъ.

Коряковъ поблѣднѣлъ и началъ застегивать вицмундиръ на всѣ пуговицы.

Мигомъ каѳедра была окружена; впереди всѣхъ очутился Горшковъ.

— Вы обругали Скворцова! — закричалъ онъ.

— Обругали, обругали! — повторили остальные хоромъ.

— Мы директору пожалуемся. Вы не смѣете! — кричали гимназисты.

Коряковъ совсѣмъ растерялся.

— Извиняйтесь! — крикнулъ выше всѣхъ Горшковъ.

Скворцова не видно было въ кучѣ. Телепневъ переглянулся съ Абласовымъ.

— Господа! — заговорилъ онъ громко: — сядемте на мѣста. Мы сдѣлали, что нужно было… остальное послѣ класса.

Голосъ его смѣшался въ общемъ гулѣ.

— Извиняйтесь! — кричали задніе, и визгливый голосокъ Мечковскаго былъ выше всѣхъ.

Коряковъ посмотрѣлъ на всѣхъ и вдругъ вскочилъ съ каѳедры и бросился вонъ изъ класса.

— Вятская харя! — крикнулъ Мечковскій; другіе подхватили, и посыпались эпитеты…

Потомъ всѣ замолчали и переглянулись.

— Къ директору удралъ, свинья! — вскрикнулъ первый Горшковъ.

— Эхъ, господа! не то, не то, — проговорилъ Абласовъ, и махнулъ рукой.

— Что, не то? — крикнулъ на него Горшковъ. — Посильнѣе надо было — вотъ что скажи.

— Зачѣмъ вы вставали, господа? — спросилъ Телепневъ. — Дали бы мнѣ одному говорить… А теперь на всѣхъ васъ падетъ. Онъ наскажетъ, что вы на него лѣзли драться.

— Пускай наскажетъ, вятская рожа! — закричало нѣсколько голосовъ.

— Ужъ шельмовать, такъ шельмовать! — заключилъ Горшковъ.

— Послушайте, господа, — перебилъ Телепневъ, — сядемте на мѣста, чтобъ тихо было. Іонка теперь спитъ; онъ инспектора приведетъ. А этакъ мы всегда будемъ виноваты..

— И все дѣло представить какъ было, — закричалъ Горшковъ: — не отпираться!…

Начали разсаживаться молча. Только-что всѣ усѣлись на мѣста, отворилась дверь и влетѣлъ пузатый инспекторъ, а за нимъ Коряковъ. Онъ такъ и остался въ застегнутомъ вицмундирѣ.

Всѣ сидѣли неподвижно.

— Встаньте столбомъ! — закричалъ педагогъ. — Что это? — Онъ подскочилъ къ Телепневу. — Какъ вы осмѣлились грубить преподавателю, угрожать ему — а? Что вы такое сказали г. Корякову? отвѣчайте!

— Харлампій Иванычъ, — отвѣчалъ Телепневъ очень спокойно, — назвалъ вчера одного изъ насъ дуракомъ, — и я отъ лица товарищей предложилъ ему извиниться.

— А, что? отъ лица товарищей! Каковъ! Да съ кѣмъ вы говорите?

— Онъ всѣхъ взбунтовалъ, — глухо проговорилъ Коряковъ, — мальчишка дерзкій.

— Знаю, знаю, — закричалъ инспекторъ. — Это язва, зараза… овца шелудивая. Такъ-то вы? — обратился онъ ко всему классу. — Вы въ студенты готовитесь! Вотъ мы вамъ дадимъ университетъ! Всѣхъ по шеямъ домой, а то выпоремъ!

— Харлампій Иванычъ, — обратился онъ къ учителю, — какъ только Іона Петровичъ проснется, я доведу до свѣдѣнія его. Телепневъ будетъ примѣрно наказанъ. Весь классъ на колѣни! — крикнулъ онъ и гнѣвно посмотрѣлъ.

Горшковъ и Мечковскій чуть не фыркнули.

— Ораторъ! мы вамъ дадимъ знать! — крикнулъ инспекторъ еще разъ и, хлопнувъ дверью, ушелъ.

X.

Въ классѣ настала тишина. Коряковъ, заключившись въ свои воротнички, тупо посмотрѣлъ на всѣхъ и точно чего-то ждалъ. Первая парта переглядывалась съ остальными, и кое-гдѣ слышенъ былъ разговоръ шепотомъ.

— Господинъ Мечковскіи, — проговорилъ наконецъ учитель: — извольте отвѣчать, — а потомъ онъ взглянулъ на Телепнева и отрѣзалъ: — на колѣни становитесь!

Борисъ посмотрѣлъ ему въ лицо, ничего не сказалъ и не двинулся съ мѣста.

— На колѣни, — вамъ говорятъ! — промычалъ опять Коряковъ и покраснѣлъ.

— Я не стану, — отвѣтилъ Борисъ.

Глаза всѣхъ учениковъ обратились на него, и видно было общее желаніе соскочить съ мѣста и обступить каѳедру. Коряковъ точно почувствовалъ возможность такой сцены и вдругъ примолкъ.

— Отвѣчайте же! — повторилъ онъ только Мечковскому.

Маленькій гимназистъ пересмѣхнулся со всѣмъ классомъ и началъ отвѣчать.

Въ теченіе цѣлаго урока Коряковъ сидѣлъ неподвижно и своимъ безстрастнымъ голосомъ выкликалъ учениковъ. Бориса онъ не вызвалъ. Минутъ за десять до звонка онъ спросилъ «Смарагдова», прочиталъ вслухъ четыре параграфа и велѣлъ ихъ выучить къ слѣдующему разу. Въ этомъ состояла лекція.

Какъ только прозвонили и Коряковъ вышелъ изъ класса, всѣ зашумѣли.

— Теперь дѣло проиграно, — кричалъ Горшковъ: — Іонка взбѣленится и всѣхъ насъ, какъ школяровъ, изругаетъ.

— Надо идти къ директору, — сказалъ Борисъ: — зтакъ нельзя оставить, — и сейчасъ же, не теряя времени.

— Кто пойдетъ? — раздалось въ кучѣ.

— Я же, конечно, и пойду, — отвѣтилъ Борисъ.

— Да какой же толкъ въ этомъ будетъ? — спросилъ кто-то изъ заднихъ.

— А тотъ толкъ, что если мы начинали, такъ нужно и продолжать. Мы въ правѣ были требовать отъ Корякова извиненія. Надо идти дальше, что бы тамъ ни было.

— Одному тебѣ нельзя идти, — заговорилъ Горшковъ. — Зачѣмъ же ты за всѣхъ станешь отвѣчать? Надо еще кому-нибудь.

— Я пойду, — сказалъ Абласовъ.

— Зачѣмъ тебѣ? — проговорилъ Горшковъ. — Ты первый ученикъ.

— Такъ что-жь, что первый? я, вѣдь, не испугаюсь.

— Еще лучше будетъ; ступай, Абласовъ! — подтвердили многіе.

— Такъ возьмите и меня, братцы! — закричалъ Горшковъ: — втроемъ пойдемъ. Я для подкрѣпленія, въ случаѣ — что Іонку придется помять!..

— Ха, ха, ха! — разразились весельчаки.

— Ну, идемте! сейчасъ будетъ звонокъ, — сказалъ Борисъ и пошелъ къ двери; за нямъ Горшковъ и Абласовъ.

А въ стекляныя двери седьмаго класса глядѣла многочисленная публика. Гимназисты, поднявшись на цыпочки, высматривали, что такое творится у семиклассниковъ. Когда инспекторъ выскочилъ оттуда, попался ему ученикъ втораго класса. Гимназистикъ, сообразивъ, что въ седьмомъ классѣ что-нибудь случилось, сейчасъ пустилъ по всему корридору вѣсть, что семиклассники взбунтовались и Корякова побили. «Бунтъ!» пронеслось въ перемѣну по всѣмъ классамъ, въ среднемъ корридорѣ, въ нижнемъ корридорѣ, на дворѣ — и всѣ бѣжали смотрѣть на семиклассниковъ.

Три друга вышли изъ класса, и кучка мальчиковъ разсыпалась. Никто изъ нихъ не смѣлъ задать вопроса большимъ.

— Куда это вы, Горшковъ? — спросилъ наконецъ черномазенькій гимназистъ, забѣгая впередъ по корридору.

— Къ директору идемъ, — отвѣчалъ Горшковъ.

И по всѣмъ классамъ пущена было вѣсть: «къ директору пошли, къ директору пошли».

Депутаты прошли длиннымъ корридоромъ до актовой залы. За залой начиналась квартира директора. Въ темномъ корридорчикѣ, передъ прихожей, они на минутку остановились.

— Кто-жь начнетъ? — спросилъ довольно громко Горшковъ.

Борисъ только кивнулъ головой и отворилъ дверь въ прихожую.

Тамъ стоялъ старшой. Онъ сурово посмотрѣлъ на нихъ.

— Чего вамъ нужно?

— Мы къ директору. — отвѣчалъ Борисъ: — доложи.

— Нельзя, тамъ инспекторъ.

Горшковъ тихонько свистнулъ и проговорилъ: «финита ля комедія».

— Пойдемте, господа! — сказалъ Борисъ и, обратившись къ старшому, прибавилъ: — доложи Іонѣ Петровичу, намъ нужно…

Только-что они показались въ пріемную, изъ директорскаго кабинета вышелъ инспекторъ, размахивая платкомъ.

— Какъ!… вы здѣсь? — закричалъ онъ, немного сдерживая свой голосъ. — Какъ вы осмѣлились ворваться сюда, къ Іонѣ Петровичу?

Инспекторъ поднялъ руки чуть не къ небу и повернулся на каблукахъ.

— За мной! предстаньте предъ Іону Петровича… за мной!

Директоръ, грязный человѣчекъ, въ буромъ халатѣ на бѣличьемъ мѣху, съ красными пятнами по лицу и съ очень подозрительнымъ носомъ, вскочилъ съ кресла и дряблой походкой подступилъ къ ученикамъ.

— Что это такое? — загнусилъ онъ

— Ворвались сюда, Іона Петровичъ, — доложилъ инспекторъ, съ потрясеніемъ живота.

— Мы къ вамъ съ жалобой, — началъ было Борисъ

— Съ жалобой! — прогнусилъ директоръ. — Я вамъ дамъ, голубчики, депутаціи отпpaалять!… Молчать!!.. Вы у меня весь классъ перепакостили. Я васъ, голубчики, высѣку — слышите? не посмотрю, что вы въ седьмомъ классѣ: — сегодня же въ сборной, при всемъ классѣ высѣку. А до васъ, милый мой, — обратился онъ къ Борису, — я давно добираюсь. У васъ отецъ умираетъ, а вы разбойничаете, голубчикъ мой. Я ему сегодня напишу, что хочу васъ высѣчь. Я, вѣдь, никого не боюсь.

Бориса передернуло. Онъ порывался отвѣтить, но гнусавый директоръ не далъ ему разинуть рта.

— И ты, Абласовъ, тутъ же смѣешь бунтовать! Да ты вспомни, милый, что я тебя въ солдаты законопачу. И тебя, Горшковъ, вышвырну; ты у меня перестанешь на фортепьянѣ барабанить.

Это было сказано такъ глупо, что депутаты переглянулись.

— Ведите ихъ въ классъ, Егоръ Пантелѣичъ… Я самъ буду. Оставить всѣхъ трехъ безъ обѣда и велѣть высѣчь.

— Да позвольте же, Іона Петровичъ, — сказалъ Борисъ и сдѣлалъ два шага впередъ.

— Ай, ай! Суворовъ! Суворовъ! Да, онъ разбойникъ, и меня бить собирается! — закричалъ директоръ, отступая за кресло.

Въ дверяхъ явился старшой.

— Выпроводи ихъ, вонъ, вонъ!

Старшой хотѣлъ буквально исполнить приказаніе, но Борисъ отвелъ его рукой, и всѣ трое вышли молча изъ кабинета.

Инспекторъ кинулся было за ними, но потомъ подлетѣлъ къ директору.

XI.

— Халдеи, халдеи! — повторялъ Горшковъ, проходя по залѣ.

— Глупо, очень глупо! — вырвалось у Бориса.

Абласовъ шелъ молча, ни на кого не глядя.

Когда прошла первая минута досады, Борису сейчасъ же представилась мысль объ отцѣ. Если директоръ пошлетъ записку, отецъ страшно встревожится. «Какъ тутъ быть?» — спрашивалъ онъ самъ себя, хмуря лобъ и ускоряя шаги.

Депутаты вернулись въ классъ послѣ звонка. Кафедру занималъ новый учитель, самая популярная личность во всей гимназіи, Ардальонъ Захарычъ Самородскій, пзъ хохловъ. Фигура Ардальона Захарыча была изъ очень невзрачныхъ. При маленькомъ ростѣ, онъ носилъ пренеуклюжее туловище на кривыхъ ножкахъ; былъ рябъ и косъ; но рябое лицо всегда сіяло, въ глазахъ и во рту сидѣлъ неистощимый юморъ. Ардальонъ Захарычъ любилъ цвѣтныя матеріи, и всѣ части его туалета, кромѣ вицмундира, поражали пестротой. Онъ былъ старшій учитель физики и математики, плохо зналъ свой предметъ, но замѣнялъ отсутствіе знаній безконечнымъ добродушіемъ. Его всѣ любили; и никто у него ничего не дѣлалъ.

— Что, крусавцы, набѣдокурили? — встрѣтилъ онъ депутатовъ, встряхнувъ своими кудрявыми волосами… — Ардальонъ Захарычъ былъ уже не первой молодости, но постоянно носилъ юношескую прическу.

— Набѣдокурили, — отвѣчалъ Горшковъ съ гримасой. — Ну, господа, — обратился онъ ко всему классу — будетъ лупка.

— Какъ, лупка? — закричало нѣсколько голосовъ.

— Да, такъ. — Горшковъ поднялъ лѣвую руку наотвѣсъ, а правой сдѣлалъ нѣсколько движеній по воздуху — вотъ этакъ, господд… въ сборной послѣ классовъ.

Многіе расхохотались.

— Перестань врать! — проговорилъ учитель. Онъ всѣхъ тыкалъ, и никто этимъ не обижался. — Телепневъ, разскажи, что у васъ тамъ было.

— Горшковъ вовсе не выдумываетъ, — отвѣтилъ Борисъ. — Директоръ приказалъ насъ высѣчь.

— Ну, крусавецъ, это больно густо что-то.

— Ужъ не знаю какъ, Ардальонъ Захарычъ: онъ съ нами не разсуждалъ.

— Эхъ вы, зеліе! — проговорилъ Самородскій, съ душевнымъ сокрушеніемъ. — Какъ же быть-то?

— Разумѣется, мы не дадимъ себя высѣчь.

— Да скверно, крусавцы, все-таки скверно?

— Что же скверно-то, Ардальонъ Захарычъ?

Самородскій не нашелся, что отвѣтить. Онъ только ударилъ ладонью о каѳедру и еще разъ проговорилъ: — скверно.

Въ классѣ поднялся говоръ. Нѣкоторые соскочили съ лавокъ и подошли къ первой партѣ; другіе окружили каѳедру.

— Шш… зеліе! — крикнулъ Ардальонъ Захарычъ. — По мѣстамъ садитесь! что за жидовская школа… слова не дадутъ сказать.

Говоръ не вдругъ унялся. Ученики медленно разсаживались, и продолжали перекидываться словами.

Ардальонъ Захарычъ снова обратился къ депутатамъ:

— Ну, послушайте, крусавцы, — заговорилъ онъ: — вы надурили; «не спросясь броду, да сунулись въ воду»: глупо, глупо!

— А что-жь нужно было дѣлать? — спросилъ Горшковъ.

— Какъ что? Вѣдь, не тебя обругали, зеліе, такъ ты что же совался?

— Помилуйте, Ардальонъ Захарычъ, — замѣтимъ съ силой Борисъ: — какъ же вы такъ разсуждаете? Вѣдь, послѣ этого всѣхъ насъ будутъ ругать походя. Надо же было показать Корякову, что онъ поступилъ скверно.

— Ну-ну, умница, ты мнѣ проповѣди не читай, я, вѣдь, не глупѣе тебя.

— Что же мы такое сдѣлали? — продолжалъ Борисъ воодушевившись. — Онъ не хотѣлъ извиняться, — мы къ директору пошли.

— Законный путь, — подтвердилъ Горшковъ, подмигнувъ Ардальону Захарычу.

— Молчи ты, балясникъ! — осадилъ его Ардадьонъ Захарычъ, погрозивъ пальцемъ. — Нѣтъ, крусавцы, — обратился онъ ко всѣмъ тремъ депутатамъ: — глупо сдѣлали! Зачѣмъ тутъ директора вмѣшивать? Не достало смекалки, что онъ оборветъ васъ, какъ Сидорову козу.

— Такъ, стало, намъ самимъ нужно было распорядиться? — ввернулъ Горшковъ.

— Не перебивай, егоза! — крикнулъ Ардальонъ Захарычъ. — Я вотъ тебя самого вздую, зеліе… Горячитесь вы всѣ, въ студенты все лѣзете… Онъ тамъ, какой ни на есть, да старшій учитель, крусавцы, а вы къ нему въ классѣ съ ножомъ къ горлу приступили… Вѣдь, онъ гусь лапчатый… онъ и съ нами-то ежъ ежомъ, а не то, что съ вашимъ братомъ… Вы бы на квартиру къ нему пришли, представили резоны…

— Да ужъ объ этомъ что же толковать теперь? — прервалъ его Абласовъ, смотря изподлобья: — попустому время тратить.

Онъ выговорилъ это такъ твердо и серьезно, что Ардальонъ Захарычъ немного стѣснился.

— Я васъ предостерегаю, крусавцы, какъ вы не хотите понять?…

— Мы понимаемъ, — сказалъ Борисъ: — и очень вамъ благодарны; да теперь дѣло-то сдѣлано.

— А все-таки вы грибъ соленый съѣли, хлопцы.

— Кто же виноватъ-то? — ввернулъ Горшковъ: — наши безмозглые… Егорка съ Іонкой.

— Тсс! егоза! Вотъ что я вамъ скажу, крусавцы, слушайте! Бросьте вы Корякова: ничего не добьетесь; и остальныхъ не толкайте… курсъ вамъ кончить нужно, а не войну съ начальствомъ затѣвать. Слышите, команда безпардонная? — Ардальонъ Захарычъ привсталъ и обратился ко всему классу.

Директора боялись, и не у многихъ было желаніе затѣвать новую исторію.

— Скажи же мнѣ, зеліе, съ чѣмъ васъ Іона-то отпустилъ? — спросилъ опять у Горшкова Ардальонъ Захарычъ.

— Да, вѣдь, я вамъ изобразилъ: выпороть и безъ обѣда оставить.

— Ну, этого не будетъ. Онъ только языкомъ почесалъ; безъ совѣта не смѣетъ! — повторилъ Ардальонъ Захарычъ, обратясь къ Борису.

Борисъ его не слушалъ и стоялъ съ поникшей головой.

— Вы не безпокойтесь! — вдругъ проговорилъ онъ: — не высѣкутъ.

Абласовъ посмотрѣлъ на Бориса и такимъ же тономъ повторилъ: «не высѣкутъ».

— Смотрите же, крусавцы! — вскричалъ Ардальонъ Захарычъ: —Рцы слово крѣпко…. Забунтите — наплюю на васъ. Садитесь по мѣстамъ! Балясничаешь съ вами… полчаса прошло. Урокъ приготовили? — вопросилъ онъ, распахнувъ борты вицмундира и заложивъ большой палецъ за выемку жилета.

— Вы обѣщали, Ардальонъ Захарычъ, въ физическій…

— Электрическую зарядить…

— Въ физическій, Ардальонъ Захарычъ! — послышалось со всѣхъ сторонъ.

— Лѣнтяи… крапивное зеліе вамъ бы только балбесничать… — проговорилъ Ардальонъ Захарычъ вставая.

— Ну, идемте, — прибавилъ онъ не безъ удовольствія. Онъ самъ радъ-радехонекъ былъ избавиться отъ спрашиванья уроковъ.

Поднялся гвалтъ. Всѣ повскакали съ мѣстъ. Отворилась дверь, и Самородскій, заложивъ руки въ карманы своихъ широчайшихъ панталонъ вишневаго цвѣта, зашагалъ кривыми ножками по корридору… За нимъ повалила толпа… Семиклассники, поюнѣе, заглядывали въ другіе классы и барабанили по стеклянымъ дверямъ…

«Въ физическій пошли», повторялось въ низшихъ классахъ, съ затаенной завистью…

И не одинъ гимназистикъ замечталъ о томъ блаженномъ времени, когда онъ начнетъ слушать физику и проникнетъ въ физическій, гдѣ не спрашиваютъ уроковъ, а потѣшаются разными штучками…

XII.

Въ физическій кабинетъ дверь вела изъ актовой залы. Кабинетъ занималъ три комнаты, и, благодаря лѣни Ардальона Захарыча, былъ въ страшномъ безнорядкѣ: ни одинъ аппаратъ, ни одно колесо не дѣйствовало, какъ слѣдуетъ. Ардальонъ Захарычъ отговаривался все тѣмъ, что занятъ метеорологическими наблюденіями. Ученики седьмаго класса знали, какъ составлялись эти наблюденія.

Толпа, ввалившись въ кабинетъ, разсыпалась по всѣмъ тремъ комнатамъ. Началась бѣготня, полѣзли въ шкапы разбирать всякую всячину. Ардальонъ Захарычъ кричалъ, остерегалъ — никто его не слушалъ. Около электрической машины собрался кружокъ. Мечковскій уже залѣзъ на скамейку и пищалъ:

— Ну, братцы, накачивайте, накачивайте сильнѣй!

Два-три гимназиста начали вертѣть, что было мочи.

— Сыплются, сыплются! — заговорили кругомъ.

Ардальонъ Захарычъ, только-что освободившій какой-то хрупкій аппаратъ изъ нецеремонныхъ рукъ учениковъ, подбѣжалъ къ электрической машинѣ,

— Зеліе! что вы тутъ мастерите?

— Заряжаютъ меня, Ардальонъ Захарычъ, — пропищалъ Мечковскій и подпрыгнулъ на скамейкѣ.

— Я вотъ заряжу тебя! прочь пошелъ! — Ардальонъ Захарычъ столкнулъ Мечковскаго со скамьи и отвелъ рукой тѣхъ, что накачивали. — Дайте срокъ… что вывертите, крусавцы… Бѣснуетесь, а ни аза не смыслите.

— Ну, такъ вы насъ научите уму-разуму, — ввернулъ Мечковский…

— Молчи, физикъ!

Всѣ фыркнули. Ардальонъ Захарычъ самъ засмѣялся своей остротѣ.

— Ну, вотъ, крусавцы, — заговорилъ онъ: — вы видите: тутъ всѣ части электрической машины…

— Нѣтъ, не видимъ, — закричалъ Мечковскій — Скворцовъ носомъ загородплъ.

Раздался опять взрывъ смѣха.

— Да провались ты, непотребный хлопецъ!..

Мечковскій юркнулъ и спрятался за огромный глобусъ, между двумя шкапами.

Ардальонъ Захарычъ началъ описывать электрическую машину, нельзя сказать, чтобъ очень вразумительно, а больше съ помощью тѣлодвиженій.

— Что ты, Борисъ, призадумался? — спросилъ Горшковъ Телепнева.

Они стояли поодаль отъ всѣхъ, у стола, на которомъ, въ безпорядкѣ, валялись разныя трубки и разбитые термометры.

— Ну что за важность, что безъ обѣда оставятъ? Не умремъ съ голоду. Неужто ты боишься, что онъ намъ сѣкуцію задастъ? — продолжалъ Горшковъ.

— Что ты глупости говоришь, Валерьянъ! Ничего я не боюсь.

— Такъ что-жь ты пріунылъ?

Борисъ съ трудомъ высказывался даже такимъ близкимъ товарищамъ, какъ Горшковъ. Его наполняла забота о томъ, какъ бы помѣшать директору растревожить отца.

— Да что же ты молчишь?

— Тотъ дуракъ… — сказалъ онъ и остановился.

— Какой? Іонка, что ли?

— Да.

— Ну что-жь? Покричалъ, да и довольно; больше, вѣдь, у него и пороху не хватитъ.

— Онъ отцу напишетъ.

— Ну такъ что же?

— Какъ что?

Борисъ такъ взглянулъ на Горшкова, что тотъ покраснѣлъ.

— Знаю, чувствую, — заговорилъ онъ — но неужто ужь къ тебѣ настолько довѣрія не имѣютъ дома… Да онъ и не напишетъ; гдѣ ему писать! у него руки отъ водки ходуномъ ходятъ.

Бориса не успокоили эти доводы. Лицо его не прояснялось.

— Ну, вотъ, крусавцы, — кричалъ, между-тѣмъ, Ардальонъ Захарычъ, пришедши въ ученый азартъ — вы знаете, что въ этой части машины… такъ сказать, вырабатывается электричество… и оно проводится, такъ сказать…

— Проведите черезъ меня, — пропищалъ Мечковскій и вскочилъ на скамейку.

Ардальонъ Захарычъ кинулся къ нему; тотъ, соскочивъ, задѣлъ за какой-то колпакъ: поднялся звонъ и хохотъ.

— Директоръ! — вдругъ крикнулъ кто-то сзади.

XIII.

Посреди суетни, смѣха и говора явился директоръ, въ архалукѣ; за нимъ инспекторъ.

Онъ вошелъ въ ту минуту, когда Ардальонъ Захарычъ погнался за Мечковскимъ.

Мальчуганъ отскочилъ и весь съежился. Ардальонъ Захарычъ, увидѣвъ директора, немножко растерялся и попятился назадъ. Всѣ притихли и обернулись лицомъ къ двери.

— Что это? — загнусилъ директоръ — Содомъ и Гоморъ! Ты, голубчикъ, въ присядку, что-ли, плясалъ? — спросилъ онъ Мечковскаго.

Гимназистикъ не нашелся что отвѣтить.

— Чѣмъ это вы занимаетесь? — обратился директоръ къ Ардальону Захарычу. — Что это у васъ за гвалтъ такой идетъ?

Самородскій оправился и, оглянувшись назадъ, отвѣтилъ:

— Опыты производилъ, описывалъ электрическую машину.

— Зачѣмъ же это они у васъ разбрелись по разнымъ угламъ? — прогнусилъ директоръ.

Учитель промолчалъ. Всѣ собрались къ одному мѣсту.

— Я пришелъ, голубчики, не сказки вамъ разсказывать. Вы, пакостники, милые мои, депутаціи вздумали посылать. Вотъ у меня заноютъ депутаты. Егоръ Пантелѣичъ, вызовите-ка ораторовъ-то.

Инспекторъ выдвинулся впередъ и проговорилъ:

— Телепневъ, Горшковъ, Абласовъ.

Они вышли впередъ.

— Я васъ сегодня высѣку — слышите? такъ-таки въ сборной отдеру, а въ поведеніи нуль поставлю; да и всѣмъ, голубчики, такія отмѣтки будутъ кондуитныя, что не только въ студенты, въ писаря не попадете.

Ардальонъ Захарычъ улыбнулся и такъ значительно, что директоръ замѣтилъ.

— Вы его все геніемъ считали, — обратился вдругъ къ нему Іона Петровичъ, показывая на Телепнева: —а изъ него первый негодяй вышелъ. Слышите же, милые мои? — загнусилъ директоръ возвышеннымъ тономъ: — попробуйте у меня еще разъ поумничать — всѣхъ выгоню.

Сцена, проектированная директоромъ, не удалась. Было мало силы въ его грозныхъ изреченіяхъ. Тонъ гнусливаго педагога только раздражилъ учениковъ; но кромѣ этого раздраженія и съеженности, оставшейся у нѣкоторыхъ по малодушію и привычкѣ, ничего не шевельнулось въ семиклассникахъ. Директора знали за человѣка злаго, способнаго на всякую гадость и сумасбродство, а потому половина класса боялась его; но на этотъ разъ никто не проникся убѣжденіемъ, что Іонка въ самомъ дѣлѣ можетъ выгнать, по своему произволу.

И директоръ, какъ-будто, это почувствовалъ: его стѣсняло также присутствіе Ардальона Захарыча, этого вѣчнаго защитника, какъ онъ его называлъ.

— Какой у васъ безпорядокъ! — проговорилъ онъ, сморщившись и посматривая на шкапы.

Ардальонъ Захарычъ покраснѣлъ, но не растерялся и очень развязно отвѣчалъ:

— Много занятій, Іона Петровичъ, по наблюденіямъ… вѣдомости… и потомъ, вамъ извѣстно, кабинетъ нуждается въ ремонтѣ.

— Ремонтъ! ремонтъ! Порядку нѣтъ-съ, чистоты нѣтъ-еъ, это не отъ ремонту, — да-съ, — и онъ обернулся къ двери.

Ардальонъ Захарычъ засунулъ одну руку въ вишневые панталоны и встряхнулъ кудрями, что у него означало раздраженіе. Хотѣлось ему отвѣтить хорошенько, но при ученикахъ онъ долженъ былъ сдержать себя.

Всѣмъ становилось очень неловко. Телепневъ, Абласовъ и Горшковъ стояли на томъ же мѣстѣ, впереди всѣхъ.

— Какъ же прикажете съ этими тремя? — ввернулъ инспекторъ, почти подъ ухомъ директора.

— Оставить безъ обѣда. — Директоръ обернулся къ нимъ. — А съ вами, мой милый, — сказалъ онъ Борису, пригрозивъ пальцемъ — мы еще раздѣлаемся какъ слѣдуетъ: мы изъ васъ фонаберію-то вышибемъ, голубчикъ мой. Отецъ вашъ узнаетъ про всѣ ваши гадости…

Больше ничего не воспослѣдовало. Педагогъ, недовольный собою, скоро зашагалъ и вышелъ изъ кабинета, оставивъ очень неполное впечатлѣніе на аудиторію.

Съ минуту всѣ молчали.

— Ну что, крусавцы, — заговорилъ первый Ардальонъ Захарычъ: — я вѣдь вамъ все впередъ расписалъ.

— А все это изъ-за скворца долгоносаго, — пропищалъ. Мечковскій, толкнувъ Скворцова впередъ.

— А онъ ни гугу, — сказалъ кто-то изъ заднихъ.

— Труса праздновалъ.

— Крусавецъ, это все изъ-за тебя исторію затѣяли, — обратился къ нему Ардальонъ Захарычъ: — ты бы вотъ за нихъ безъ обѣда-то остался — а, зеліе?

Скворцовъ заморгалъ глазами.

— Я не виноватъ-съ, Ардальонъ Захарычъ, что жъ я могу-съ? — промычалъ онъ.

— Что могу?… — ты тюря, крусавецъ! Только товарищей въ бѣду ввелъ; а самъ баба-бабой.

Ардальонъ Захарычъ и не замѣчалъ, какъ жестоко противорѣчилъ увѣщаніямъ, произнесеннымъ имъ въ классѣ.

А депутаты тѣмъ временемъ молча переглядывались.

— Побудемъ на антоніевой пищѣ, —сказалъ наконецъ Горшковъ, обратившись къ Борису и Абласову.

Абласовъ улыбнулся, а Борисъ не слыхалъ даже словъ Горшкова.

Онъ на что-то рѣшился и сдѣлалъ даже два шага къ двери.

— Куда ты? — успѣлъ спросить его Горшковъ и взялъ за полу сюртука.

— Оставь меня!

— Ты къ Іонкѣ? Полно, Борисъ, наплюй.

— Ахъ, оставь меня, ради Бога! — порывисто сказалъ Борисъ и, выскочивъ изъ кабинета, повернулъ направо, въ директорскій корридоръ.

XIV.

Директоръ пошелъ не къ себѣ, а въ классы. Борисъ дожидался его минутъ съ десять въ пріемной. Суровый старшой Суворовъ совсѣмъ-было не хотѣлъ впускать туда оштрафованнаго гимназиста.

Мало было надежды у Бориса на добрый исходъ предстоявшей сцены съ Іономъ Петровичемъ.

Онъ ходилъ вдоль одной стѣны и разсматривалъ портреты. Директоръ сочеталъ въ своей портретной коллекціи греческихъ философовъ съ поэтами юной Франціи. Подлѣ Платона висѣлъ Ламартинъ, подлѣ Сократа Викторъ Гюго, и все въ такомъ вкусѣ.

Въ Борисѣ происходила немалая борьба. Самолюбіе юноши не улеглось. Нелегко ему было просить директора.

Онъ зналъ, что тотъ никакъ не захочетъ понять его; увидитъ только одно желаніе школьника скрыть отъ отца причину наказанія. Бориса возмущала мысль, что онъ долженъ излиться передъ гнуснымъ Тонкой, говорить ему о такихъ задушевныхъ вещахъ, до которыхъ онъ никогда бы не допустилъ дотронуться грязнаго и ненавистнаго педагога.

Была минута колебанія; онъ хотѣлъ уидти, но привычка работать надъ собою взяла верхъ. «Нужно просить,» сказалъ онъ себѣ и успокоился. Когда дверь изъ передней отворилась, онъ очень внимательно смотрѣлъ на портретъ Александра Дюма и нисколько не смутился.

За то директоръ очень неспокойно подошелъ къ гимназисту. Его всего подернуло. Онъ запахнулся въ свой архалукъ и, перекосивши ротъ, загнусилъ:

— Зачѣмъ вы здѣсь — а? какъ вы осмѣлились? Эй, Суворовъ!

Старшой высунулъ голову.

— Выведи его!

Борисъ прервалъ директора.

— Іона Петровичъ, — сказалъ онъ очень твердо: — у меня до васъ есть просьба: исполните ее хоть для моего отца.

— Что, какого отца? — загнусилъ директоръ: — что вамъ нужно? Я васъ знать не хочу.

— Іона Петровичъ, — продолжалъ Борисъ: — вы знаете, что папенька очень боленъ: всякое огорченіе можетъ убить его. — Борисъ покраснѣлъ, выговоривъ это.

— Накажите меня, только не тревожьте его.

— АІ — вскричалъ педагогъ, понявъ, въ чемъ дѣло.

— Лазаря пѣть, куксить!.. Клянчить, чтобъ я ваши мерзопакостные поступки прикрывалъ!.. Прекрасно, ловко, очень ловко!

— Я бы ие просилъ васъ, — выговорилъ Борисъ: — еслибъ отецъ мой былъ здоровъ. Я отъ него ничего не скрываю. Но поймите, Іона Петровичъ, что неожиданность вашей записки…

— Ничего я не хочу понимать! — Я васъ выгоню. Если вы уморите отца, я очень радъ буду!…

Борись весь вздрогнулъ и такъ посмотрѣлъ на директора, что тотъ отшатнулся.

— Да, да, я очень радъ буду. Стану я вамъ снисхожденія дѣлать, какъ бы не такъ! Васъ безъ обѣда продержатъ, а вы тамъ наврете что-нибудь на насъ. Нѣтъ, голубчикъ, меня вы чувствительностью-то не проймете. Вы изъ себя героя не представляйте. Ступайте вонъ!..

И директоръ, хлопнувъ дверьми, ушелъ въ заднія комнаты.

Борису захотѣлось схватить его за шиворотъ, но точно невидимая рука удержала его.

Досада, горечь, раскаяніе кипѣли у него на душѣ, когда онъ проходилъ по залѣ и классному корридору.

Бориса въ первый еще разъ оставили безъ обѣда. Но самое наказаніе не раздражало его самолюбіе. Напротивъ, сознаніе, что онъ безъ вины виноватъ, позволяло ему взглянуть на это совершенно спокойно и даже съ нѣкоторымъ презрѣніемъ. Но это такъ не шло къ тому, что дѣлалось дома. Дома онъ былъ не ученикъ, не гимназистъ, а полухозяинъ, дѣйствующее лицо, боецъ ежедневной борьбы. И этотъ маленькій фактъ, это школьное наказаніе могло повести за собой много тяжелаго, много мелкихъ, но ѣдкихъ столкновеній, и прежде всего обрушиться на отцѣ.

«И какъ глупо!» повторялъ Борисъ, перебирая въ головѣ всѣ сцены и эпизоды, бывшіе въ гимназіи. «Хочешь что-нибудь порядочное сдѣлать, а всегда кончится пошлостью, по-школьнически».

Не разъ убѣждался онъ въ этомъ. Онъ не выговаривалъ только одного, что выросъ изъ своего краснаго воротника.

Горшковъ встрѣтилъ Бориса въ корридорѣ.

— Ну что, Боря?

— Ничего.

— Не добился?

— Не добился.

Борисъ больше ничего не отвѣтилъ, и вошелъ въ классъ, вслѣдъ за новымъ учителемъ.

На учениковъ напало утомленіе. Толки затихли, точно ничего не случилось особеннаго.

Классъ протянулся очень спокойно. Иванъ Егорычъ Ергачовъ, учитель русской словесности, производилъ своей личностью снотворное впечатлѣніе. Онъ былъ тихъ и невозмутимъ, словесныхъ качествъ не имѣлъ никакихъ, всегда молчалъ и давалъ записки, неглупо составленный.

На этотъ разъ онъ развернулъ томъ Пушкина на «Борисѣ Годуновѣ» и молча положилъ книгу на первую парту.

— Прочтите, — сказалъ онъ глухо Телепневу.

Борисъ считался лучшимъ чтецомъ въ классѣ и любимымъ ученикомъ Ергачева.

Онъ началъ читать неровно, спотыкался, дѣлалъ частыя паузы, но, мало-по-малу, увлекаясь музыкой стиха, одушевился и забылъ про директора, про записку и даже про большой дикій домъ,

Куртинъ прервалъ чтеніе въ четверть втораго сильнѣйшимъ звономъ. Была среда. Классы кончились.

XV.

Всѣ начали собираться. Классъ опустѣлъ. Остались только трое: Телепневъ, Абласовъ и Горшковъ. Ученики расходились въ недоумѣніи. Многимъ было совѣстно, что за весь классъ пришлось отвѣчать троимъ. Но каждый понималъ, что дѣлать больше нечего.

Наказанные сидѣли на первой партѣ. Горшковъ болталъ съ уходившими товарищами.

— Господа! — кричалъ онъ: — нѣтъ ли съ кѣмъ съѣстнаго? Не утаивайте.

— У меня крендель остался! — крикнулъ Мечковскій, и вынулъ изъ задняго кармана заварной и очень сухой кренделекъ.

— А! пичужка, съ запасомъ! Давай!

Мечковскій подошелъ къ Борису и, заглянувъ ему въ лицо, проговорилъ съ дѣтской усмѣшкой:

— Ты не бойся, Телепневъ: долго не продержатъ.

Борисъ молча улыбнулся и, вставши съ мѣста, началъ ходить по классу.

Минуты черезъ двѣ вошелъ инспекторъ. Онъ принялъ на себя важный, невозмутимый видъ.

— Разойдитесь по разнымъ классамъ. Телепневъ останется здѣсь, Горшковъ во второй, Абласовъ въ пятый классъ.

Инспектору хотѣлось покричать, но онъ удержался и вышелъ изъ класса, отдавши приказъ старшому, стоявшему въ корридорѣ.

Наказанные оставались еще нѣкоторое время вмѣстѣ: Абласовъ сталъ сбирать свои книги. Въ эту минуту высунулась изъ двери голова старшова.

— Что-жь вы не идете? — обратился онъ къ Горшкову. — Классы запрутъ сейчасъ.

— Идемъ! — отвѣтилъ Горшковъ: — не спрячемся. Ну, ты собрался, Абласовъ? Ахъ, жалко, лексикона нѣтъ латинскаго: для увеселенія сталъ-бы слова зубрить. Буду, коли такъ, стихи писать: посланіе къ Егоркѣ о благоденствіи его толстаго пуза. Прощай, Борисъ.

Абласовъ улыбнулся и пошелъ вслѣдъ за Горшковымъ.

Старшой заперъ за ними дверь, щелкнувъ два раза ключемъ.

Борисъ, оставшись одинъ, походилъ сперва позади доски; потомъ взглянулъ машинально на часы, прослушалъ, какъ они глухо и густо пробили три, потомъ подошелъ къ окну и долго смотрѣлъ на пятиглавую церковь, на кремль, на башенныя ворота. Уголокъ горизонта виднѣлся оттуда, и точно дрожалъ. каждый разъ, какъ что-нибудь въѣзжало или выѣзжало изъ кремля. Лѣвѣе отъ церкви была извощичья биржа. Длинный рядъ дрожекъ тянулся почти вплоть до бульвара. Борисъ началъ считать ихъ: разъ, два, три… на десяти онъ обернулся къ окну спиной и сталъ прислушиваться.

Въ корридорѣ кто-то перекликнулся; брякнули ключи, и раздались тяжелые сторожевскіе шаги. Потомъ все притихло, только изрѣдка точно что отдастся гдѣ-нибудь, какъ будто отдаленный гулъ, и смѣнится тяжелой тишиной, какая бываетъ въ длинныхъ корридорахъ и большихъ пустыхъ комнатахъ.

Борису вдругъ ужасно захотѣлось крикнуть. Онъ, однако, не крикнулъ; а такъ, въ вытянутой позѣ, постоялъ посрединѣ класса и сѣлъ потомъ на каѳедру, опустивши голову на сложенныя руки.

XVI.

Мы знаемъ, что его заботило, но мысли нескладно вязались. Когда человѣка запрутъ и у него есть довольно времени пораздумать, тогда-то и дѣлается въ головѣ сумбуръ.

Въ мысляхъ Бориса былъ его большой домъ — и отецъ, и Маша, и бабинька, и свое я, свои задушевныя думы… были картины дѣтства, были разныя школьничьи сцены и тревоги.

Вдали представлялся университетъ, и въ то же время его волновало какое-то досадное чувство на эту пошлую, гимназическую обстановку.

Борису сдѣлалось какъ-бы жалко своихъ 17 лѣтъ. Онъ точно съ раскаяньемъ относился къ семи годамъ, протекшимъ въ стѣнахъ этой гимназіи.

А что, въ-самомъ-дѣлѣ, сдѣлала она для него? насколько онъ въ ней выросъ?

Борисъ былъ самымъ способнымъ ученикомъ въ классѣ. Первымъ сидѣлъ Абласовъ; вторымъ онъ, но Абласовъ занималъ это мѣсто по прилежанію и по старой памяти. Онъ съ маленькихъ классовъ сидѣлъ первымъ, а отмѣтки у нихъ были всегда одинакія. Борисъ много значилъ въ классѣ; учителя его любили; начальство, т. е. директоръ съ инспекторомъ, благоволили къ нему до 5-го класса, а потомъ стали недолюбливать «за возмутительный духъ», какъ выражался Егоръ Пантелѣичъ.

Какимъ былъ Борисъ дома, такимъ и въ гимназіи. Дома вырабатывался его характеръ, и онъ приносилъ — эго готовымъ въ міръ своихъ сверстниковъ. Барченка въ немъ никогда не было. Въ гимназіи, гдѣ такое разношерстное общество, всего скорѣе скажутся зародыши чванства и сословныхъ претензій. Борисъ былъ изъ хорошаго дома, принадлежавшаго къ аристократіи города, а. товарищи его, почти поголовно, были невиднаго происхожденія: дѣти мелкихъ чиновниковъ, мѣщанъ; но онъ подошелъ подъ общій уровень, не аристократничалъ и получилъ только то преобладаніе, какое дается каждому ученику изъ отличныхъ. Правда, первые годы его возили гувернеры, его не пускали до 4-го класса одного: все это разобщало немного съ массой, но не отражалось на его развитіи. Внутренно онъ всегда тяготился такой отмѣткой, и самолюбіе его не раздувалось барствомъ, а страдало только отъ того, что онъ лишенъ былъ преимуществъ свободы, какими пользовались его товарищи. И еще тогда Борисъ, при всякомъ удобномъ случаѣ, сливался съ толпой, любилъ участвовать въ народныхъ удовольствіяхъ мальчикомъ, подраться съ ними, поиграть въ снѣжки, убѣжать на Волгу, покататься на лодкѣ, купить на гривенникъ калачей и рыбы воблы, запивать ихъ кислыми щами… Ему удавалось это рѣдко; но всѣ эти дешевыя забавы получали оттого двойную цѣну. А потомъ, когда онъ подросъ и сбросилъ съ себя гнетъ бабиньки и гувернеровъ, Борисъ былъ въ классахъ и на улицѣ такой же вольный гимназистъ, какъ и всѣ другіе. Онъ чувствовалъ себя тамъ свободно, легко, гораздо свободнѣе и легче, чѣмъ дома, и никто изъ товарищей не могъ попрекнуть его тѣмъ, что онъ зазнавался. Правда, онъ рано потерялъ живость и смотрѣлъ большимъ. Но это пришло само собой и никого не поражало, никому не казалось смѣшнымъ; оно только давало Борису нравственный перевѣсъ надъ товарищами. Какъ въ маленькихъ классахъ Борисъ не чуждался никого, сходился съ самыми темными гимназистами, такъ и въ старшихъ не выбиралъ, не пріискивалъ себѣ кружка, а былъ со всѣми ровенъ. Онъ не былъ очень сообщителенъ, его нельзя было назвать душой всего класса, но онъ считался добрымъ товарищемъ, и друзей своихъ — Горшкова и Абласова, отыскалъ также въ числѣ демократовъ.

Дома дали Борису выправку. Онъ былъ ловокъ и порядоченъ. Одиночество не придало ему дикости; въ обществѣ онъ не терялся. Гимназія оживляла его и связывала съ средой простыхъ людей, съ ихъ нуждами, съ ихъ невзрачной обстановкой, — словомъ, онъ прошелъ чрезъ ту школу, черезъ какую проходятъ только въ народныхъ заведеніяхъ.

Зналъ онъ много для ученика 7-го класса, но недоволенъ былъ тѣмъ, какъ зналъ. Въ гимназіи первые три класса — классы заучиванья. Только даровитость или болѣзненно развитое самолюбіе могутъ протолкать мальчика сквозь массу зубренья, достающагося на долю этому періоду школьной жизни. Бѣдные гимназистики низшихъ классовъ еще по сіе время не видятъ никакого смысла и занимательности въ своихъ трудахъ. Черезъ то же прошелъ и Борисъ. Но, параллельно съ уроками, онъ поглощалъ книги; конечно, не учебныя, да ихъ и не нашелъ бы онъ, помимо тѣхъ, какія проходили въ гимназіи. Перешли въ старшіе классы — измѣнился немного тонъ учителей; дали книжки потолще и но безтолковѣе, а сущность осталась та же.

Науки не было; не было даже ученья; было хожденіе въ классы и наборъ учебныхъ книгъ. Исторія представлялась въ видѣ Смарагдова, въ бѣлой оберткѣ, словесность — маленькая книжка въ сѣрой бумажкѣ, физика — толстая книга въ корешкѣ бураго цвѣта… больше ничего не поднималось въ представленіяхъ большинства гимназистовъ.

Лучшіе, какъ Борисъ, сознавали, что этого слишкомъ мало; дополняли чтеніемъ того, что было подъ рукой, но въ учителяхъ поддержки не имѣли. Выпроситъ, бывало, Борисъ книгу изъ библіотеки — дадутъ; но толковать о прочитанномъ не съ кѣмъ: учитель слишкомъ лѣнивъ, или слишкомъ грубъ для этого.

Оставалось одно отрывочное, мало-осмысленное чтеніе. Все проглатывалось съ одинаковой жаждой: и «Вѣчный Жидъ», и «Космосъ», и «Исторія» Соловьева, и «Мусташъ» Поль-де-Кока.

А если и были у учителей попытки развить учениковъ, дать имъ что-нибудь больше учебниковъ — это не удавалось — или по лѣни, или по неумѣнью.

Нѣмецъ вздумалъ было въ 6-мъ классѣ читать исторію литературы, да только насмѣшилъ компанію. Всѣ біографіи писателей и поэтовъ оказались у него на одинъ фасонъ. Каждый изъ нихъ былъ пылкій юноша, каждаго заставляли заниматься богословіемъ, но пылкій юноша обращался къ поэзіи. На Лессингѣ нѣмецъ сѣлъ и прозванъ былъ пылкимъ юношей.

Въ 7-мъ классѣ началось дотягиваніе, лѣнивое повтореніе задовъ, а новое шло черезъ пень-колоду. Всѣ уже присмотрѣлись другъ къ другу, и никто ничего порядочнаго отъ учителей не ждалъ. Знали, что Ардальонъ Захарычъ ни аза не смыслитъ въ математикѣ, что Коряковъ скотина и тупица, что нѣмецъ и французъ глупы, что латинскаго учителя интересуетъ черемисскій языкъ — и больше ничего, и что словесникъ Ергачевъ не можетъ написать складно двухъ строкъ.

А до университета оставалось нѣсколько мѣсяцевъ.

Оттого-то и жалко было Борису семи учебныхъ лѣтъ.

Въ немъ не сказывалось никакой рѣзкой наклонности къ одному предмету, къ одному занятію. Всего слабѣе былъ онъ въ математикѣ. Всего больше интересовался исторіей, и много историческихъ романовъ перечиталъ еще въ первыхъ классахъ. Съ пятаго класса онъ считался лучшимъ словесникомъ. Слава эта далась ему очень дешево. Борисъ писалъ сочиненія пограмотнѣе и посамобытнѣе упражненій товарищей, преспокойно переводившихъ описанія дикихъ звѣрей Бюффона и восходъ солнца Руссо изъ хрестоматіи Ноэля и Де Ляпляса.

Послѣдніе два года Борисъ былъ поглощенъ домашнимъ міромъ, читалъ меньше, и не могъ отдаться тѣмъ стремленіямъ, который вспыхивали въ его воспріимчивой душѣ.

Иной разъ захочется прочесть что-нибудь о томъ или другомъ предметѣ, захочется написать, придетъ удачный стихъ, забредетъ новая мысль, — а выполнить некогда: на душѣ неспокойно, жизнь не свѣтла, простору мало.

Даже мысль объ университетѣ точно уходила все на задній планъ. Борисъ какъ-бы отказывался отъ нея. А вмѣстѣ съ тѣмъ явилось сознаніе, что для университета куда какъ мало сдѣлано, и нѣтъ рѣшительнаго призванія, не скажешь себѣ: какой выбрать путь, какую спеціальность. Какъ поразобрать, такъ и математика плоха, и латынь хромаетъ, исторія и словесность — по верхамъ…

«Да, вѣдь, не я одинъ,» подумалъ Борисъ: «и другіе также. Да и трудно какъ-то выбиться. Мы-ли, не мы-ли виноваты: а все некрасиво, Абласовъ насъ тверже все знаетъ, а тоже недоволенъ; а Горшковъ тѣмъ и счастливъ, что артистъ.»

XVII.

Телепневъ рано сошелся съ Горшковымъ и Абласовымъ… Они постоянно сидѣли на первой партѣ.

По своей натурѣ, середину между ними занималъ Горшковъ. Съ виду онъ былъ веселый мальчикъ-крикунъ — и больше ничего, но въ немъ таилась искра.

Горшковъ провелъ дѣтство такъ же не радостно, какъ и Борисъ. Отецъ его, бѣдный дворянинъ, былъ несчастливъ по службѣ, прожилъ имѣньеце, и еще передъ смертью своей почти по-міру пустилъ всю семью. Она состояла тогда изъ жены и троихъ дѣтей. Мать Валерьяна, женщина очень недюжинная, билась какъ рыба объ ледъ, чтобъ чѣмъ-нибудь поддержать семейство и дать дѣтямъ какое-нибудь воспитаніе. Отъ нея наслѣдовалъ Горшковъ свой талантъ; и она же первая уставляла пальчики шестилѣтняго Валерьяна по клавишамъ. Мальчикъ родился съ неистощимой любовью къ звукамъ и гармоніи. Онъ проводилъ цѣлые дни за фортепіано, едва доставая ручейками до клавишъ; онъ прибиралъ мелодіи и подыскивалъ аккорды. Бывало, цѣлый часъ продумаетъ, достанетъ клочокъ нотной бумаги, карандашъ, и, сладивши аккордъ, сейчасъ запишетъ. Десяти лѣтъ, Валерьянъ уже владѣлъ вполнѣ гармоніей, сочинялъ серьезныя вещи, а по исполненію былъ такъ силенъ, что мать должна была отказаться учить его. Она помѣстила Валерьяна въ гимназію: дочерей приняли на казенный счетъ въ институтъ. Въ губернскомъ городѣ ничто не укроется, и музыкальныя способности Валерьяна сдѣлались извѣстны всѣмъ. Жилъ въ городѣ нѣмецъ Дорнихъ, учитель музыки, хорошій піанистъ. Онъ прельстился игрой и композиціями мальчика и сталъ учить его даромъ. Онъ далъ Горшкову строгій музыкальный закалъ, но, по дарованіямъ, ученикъ былъ гораздо выше учителя.

Въ исполненіи Горшковъ дѣлалъ быстрые успѣхи, безъ изнурительнаго труда. Онъ прошелъ черезъ всѣ мытарства механическаго приготовленія свободно, легко, и развилъ въ себѣ качество блестящаго, увлекательнаго піаниста.

Но эта сторона дарованія не удовлетворяла его; онъ смотрѣлъ на нее почти какъ на средство. Цѣль была — композиторство. Горшковъ не останавливался на легкихъ мелодіяхъ, презиралъ всякія штучки: фантазіи, морсо… Онъ рано получилъ вѣрный и строгій взглядъ на музыку, италъянщиной не увлекался; вкусъ массы его смѣшилъ, а подчасъ и возмущалъ.

Но, изучая Баха, Бетховена и Шумана, онъ не набирался замашекъ нѣмца-музыканта, не впадалъ въ исключительность, не вдавался въ музыкальную схоластику и больше вѣрилъ въ непосредственное творчество, чѣмъ во всевозможные контрапункты.

Рано началъ онъ цѣнить народный элементъ въ музыкѣ. Въ душѣ его все яснѣе и яснѣе становился идеалъ, къ которому долженъ стремиться русскій музыкантъ. Глинка прояснилъ ему этотъ путь, и его творенія были изучены Горшковымъ до тонкости…

И глядя на этого веселаго юношу, на его дѣтскую шаловливость, на его выходки и дурачество, никто-бы не подумалъ, что онъ живетъ сознательной, художественной жизнью. Борисъ особенно и полюбилъ Горшкова за то, что въ немъ не было тѣни артистическаго фатовства; онъ вездѣ былъ правдивъ.

Учился онъ нехудо; любилъ математику и хорошіе стихи; о спеціальномъ образованіи не думалъ, но въ общемъ чувствовалъ большую потребность.

Къ нему совсѣмъ не привилось раннее пренебреженіе ко всякому знанію, какое развивается у всевозможныхъ артистовъ и дѣлаетъ ихъ на всю жизнь ребятами и невѣждами.

Горшковъ поддерживалъ мать, давая уроки. Въ обществѣ его баловали, желали ему покровительствовать,

кричали о немъ. Всѣ оваціи онъ принималъ съ большимъ тактомъ. Въ немъ не было ходульнаго желанія славы; въ немъ жило только свободное чувство художника, всегда чего-то ищущее.

Таковъ былъ веселый другъ Бориса.

Серьезный Абласовъ не отличался даровитостью и былъ просто умный, прилежный гимназистъ. Онъ сидѣлъ первымъ и необыкновенно добросовѣстно учился всему, чему только можно было научиться. Онъ развивался медленнѣе обоихъ друзей своихъ, но прочнѣе. Молчаливый, скромный, тихій, онъ очень много работалъ надъ самимъ собой. Умъ его никогда не оставался празднымъ и ничего не принималъ на вѣру; но до всего допытывался… Въ Абласовѣ таился зародышъ скептицизма, и жизнь не манила его свѣтлыми образами, не родила въ немъ поэтическаго чутья, спасающаго отъ суроваго дыханія дѣйствительности.

Абласовъ былъ, въ полномъ смыслѣ слова, воспитанникъ народныхъ школъ. Родился онъ въ уѣздномъ городѣ, въ семьѣ бѣднаго ремесленника. Отецъ, мѣдныхъ дѣлъ мастеръ, отдалъ его сперва въ приходское, потомъ въ уѣздное училище, гдѣ онъ кончилъ курсъ съ отличнымъ аттестатомъ и поступилъ въ гимназію лѣтъ уже двѣнадцати, въ первый классъ, потому-что латыни не зналъ; а въ то время съ перваго класса начинали склонять mensa и спрягать amare. Разумѣется, Абласовъ оказался, по познаніямъ, гораздо выше своихъ товарищей.

Вначалѣ надъ нимъ многіе смѣялись: онъ былъ неуклюжъ, съ особымъ провинціальнымъ говоромъ, выше другихъ ростомъ, — все это давало поводъ къ насмѣшкамъ. Но скоро всѣ полюбили его и, не подчиняясь его вліянію, привыкли считать за самаго безукоризненнаго ученика. Обязанности старшаго исполнялъ онъ честно, никогда не подслуживался инспектору и защищалъ товарищей. Всѣ зиали, что онъ не ябедникъ и не корчитъ изъ себя начальствующаго.

Абласовъ жилъ трудами: онъ давалъ уроки. Отецъ первые два-три года содержалъ его, потомъ, когда дочери подросли, ничего не могъ высылать ему…

Много насмотрѣлся Абласовъ темнаго, пошленькаго въ томъ мірѣ, гдѣ прошло его дѣтство. Онъ не гнушался семьей, не стыдился говорить, что отецъ его простой мѣщанинъ, дѣлаетъ самовары; во впечатлѣнія дѣтства немного подавили его. Онъ глубоко чувствовалъ всю немощь, въ которой жила сфера мелкаго мѣщанства. Нигдѣ онъ не видалъ свѣтлаго луча; все было грязно, тупо. Въ семействѣ онъ былъ совершенно одинокъ.

Отецъ — умный мужикъ, но пьяный и угрюмый; мать — совсѣмъ простая женщина; съ сестрами онъ не могъ сойтись: слишкомъ велика была разница въ ихъ развитіи.

Предъ Абласовымъ открывалась трудовая дорога. Онъ готовился въ университетъ безъ всякихъ претензій, безъ всякихъ самообольщеній, зная, что тамъ потечетъ такая же скромная, работящая жизнь. Въ немъ было много желанія учиться, но онъ привыкъ сдерживать себя мыслью, что бѣдному человѣку и учиться-то нельзя въ свое удовольствіе, а нужно подумать о кускѣ хлѣба для себя и своей семьи, да о томъ, чтобъ судьба не затерла тебя и не забросила въ другой — уже безвыходный міръ.

XVIII

Пробило шесть часовъ. Старшой Суворовъ покоился въ своей сторожевской. Ему данъ былъ приказъ отъ инспектора выпустить гимназистовъ въ седьмомъ часу. Суворовъ курилъ трубочку, пропустивши чашекъ пять-шесть чаю.

Въ классномъ корридорѣ стояла тьма кромѣшная. Невесело было арестантамъ; даже Горшкову взгрустнулось. Онъ сидѣлъ съ ногами на окнѣ, и прислушивался къ тому, что дѣлалось на улицѣ. Тоскливо прозвенятъ извощичьи дрожки, и потомъ опять все смолкнетъ.

«Экіе скоты! — говорилъ про себя Горшковъ, — хоть бы поѣсть чего-нибудь дали.»

Въ шесть часовъ у него былъ урокъ музыки.

«Опоздаешь, да такъ и останешься не ѣвши до ужина… Ахъ, перепендеи!.» И Горшковъ ворочался на окнѣ.

Абласовъ уснулъ на лавкѣ, положивъ въ голову подушку изъ учительскаго кресла.

Ему также нужно было идти на урокъ въ иять часовъ.

Въ половинѣ седьмаго послышались голоса и тяжелые шаги въ корридорѣ; сторожа иришли топить. Показался огонь. — По стѣнамъ замелькалъ свѣтъ.

Борись въ это время ходилъ взадъ и впередъ по классу. Ему было очень не по-себѣ.

Наискосокъ, иротивъ двери, затопили иечки: стало какъ-будто повеселѣе.

Наконецъ-то Суворовъ забренчалъ ключами и подошелъ къ седьмому классу.

Борисъ торопливо взялъ со стола фуражку и книгу. Какъ школьникъ обрадовался онъ, въ иервую минуту, появленію старшова, и потомъ ему вдругъ сдѣлалось жутко, за сердце схватило, точно долженъ онъ былъ предстать предъ какое-то страшное судилище.

Большой дикій домъ промелькнулъ передъ его глазами и смотрѣлъ такъ угрюмо, непривѣтно.

Старшой щелкнулъ ключомъ и промычалъ въ дверь:

— Ступайте домой; шипекторъ приказалъ выпустить.

Грубый голоеъ старшова какъ-то особенно отозвался на душѣ Телепнева.

Въ эту минуту всплыло все самолюбіе юноши, какое было въ немъ.

Борису захотѣлось разругать всѣхъ этихъ уродовъ — и старшова и высшее начальство, и послать къ чорту гимназію. Онъ глубоко и болѣзненно чувствовалъ: какое вопіющее противорѣчіе между тѣмъ, что въ немъ живетъ, и всей этой глупой гимназической обстановкой…

Онъ могъ бы безъ всякаго фатовства смѣяться надъ этимъ; но молодость брала свое и не давала еще спокойнаго взгляда.

Борисъ встрѣтился въ сборной съ Горшковымъ и Абласовымъ; они вошли туда въ одно время изъ разныхъ дверей. Въ сборной было совсѣмъ темно, и надо было отыскивать ощупью.

— Нѣтъ, каковы скоты! — кричалъ Горшковъ, — они объ нашихъ носахъ нимало не заботятся. Гдѣ ты, Абласовъ?

— Я здѣсь, — отозвался Абласовъ изъ шкапа.

— А! ты ужъ туда залѣзъ? Боря, и ты вѣдь здѣсь?

— Здѣсь, — отвѣчалъ Телепневъ.

— Ну, что, братъ, смѣшно тебѣ?

— Очень смѣшно…

— Ты все, чай, о томъ сокрушался, что глупо кончилось? Очень, братъ, пошло, такъ пошло, что изъ рукъ вонъ! Да главное — ѣсть хочется!.. Что ты тамъ возишься, Абласовъ?

— Да калоши куда-то засѣли… — отвѣчалъ серьезнѣйшимъ тономъ Абласовъ, шаря по полу…

— Коли не найдешь, произведемъ гвалтъ. Къ Егоркѣ махнемъ. Нашелъ-ты, наконецъ, калоши, а?

— Нашелъ. Ишь, проклятыя, подъ четвертымъ классомъ очутились…

Борисъ вышелъ съ Горшковымъ и сказалъ ему тихо:

— А мнѣ, братъ Валерьянъ, завидно на тебя смотрѣть.

— А что?

— Да вотъ ты веселый какой.

— Да неужто ты, дружище, раскисъ отъ того, что тебя, дурня, на три часа заперли?..

— Ужъ я не знаю отъ чего, но мнѣ нехорошо… скверно какъ-то…

— О бабушкѣ, небось, думаешь?

— Нѣтъ, объ отцѣ…

— Ну, чтожь отецъ? — выговорилъ Горшковъ и замолчалъ. — Да оно точно, Боря, у тебя все заботы… Эй, Абласовъ, не отставай! — крикнулъ онъ.

Они проходили мимо топившейся печки. На полу сидѣлъ Кутузовъ и курилъ.

— Ну что ты, инвалидная крыса, намъ калачи ка не досталъ? — сказалъ ему Горшков…

— Калачика захотѣлъ баринъ; что не посылалъ, я бы сходилъ.

— А ты бы подарилъ мнѣ?

— Даришь-то уѣхалъ въ Парижъ, а остался братъ его — купишь. — Кутузовъ поперхнулся и сплюнулъ.

Абласовъ нагналъ товарищей на лѣстницѣ.

— У тебя урокъ былъ? — спросилъ его Горшковъ.

— Да, теперь ужъ опоздалъ.

— Да и я также, а все-таки пойтду..

— Куда? — спросилъ Борись.

— Къ Телянинымъ…

Они вышли на крыльцо. Стояла темная осенняя ночь. Накрапывалъ дождикъ.

— Ну вотъ и конецъ нашей депутаціи! — сказалъ Борисъ и невольно разсмѣялся.

— Трагическій конецъ, — сказалъ Горшковъ.

— Иначе и не могло быть, — заключилъ Абласовъ.

— Экая темень! — проговорилъ Горшковъ: — и дождь. Ну, мы еъ тобой по Варваркѣ, Абласовъ. А ты, Боря, какъ иѣшкомъ-то пойдешь? бабинька-то не прислала; пройдись ужъ разокъ, не аристократничай…

— Да извощики тутъ есть, — замѣтилъ Абласовъ.

— Нѣтъ, я пѣшкомъ. Ну, прощайте, господа.

Борисъ завернулся въ шинель и сталъ переходить улицу.

— Борисъ! — крикнулъ Горшковъ черезъ улицу.

— Что?

— Каковъ уродъ, Егорка? Сегодня, вѣдь, середа, такъ онъ насъ съ четверти втораго держалъ.

Борисъ вспомнилъ, что Маша ждала его раньше обыкновеннаго.

— Прощай, Горшковъ! — крикнулъ онъ и отправился по тротуару.

По площади мелькали фонари, и на горизонтѣ едва-едва отдѣлялись зубцы кремлевской стѣны. Надъ башенными воротами висѣла лампада передъ образомъ и бросала вокругъ себя сіяніе.

Борису рѣдко приходилось ходить иѣшкомъ въ такую пору. Онъ шелъ быстро. Ему показалось, что улица какъ-то особенно длинна. Навстрѣчу почти никто не попадался.

XIX.

Въ передней слышенъ былъ довольно дружный храпъ, когда Борись отворилъ дверь изъ сѣней. Ему точно совѣстно стало передъ лакеями. Одинъ изъ служителей вскочилъ. Борисъ снялъ шинель и, ничего не спрашивая, прошелъ въ бильярдную. Дверь въ кабинетъ была притворена. По обыкновенію, Яковъ прохаживался вдоль диванчика, и на одной изъ колоннъ горѣла одинокая, скучная лампа.

— Что папенька? — спросплъ Борисъ.

— Почиваютъ, — отвѣтилъ лѣниво Яковъ и началъ опять ходить.

Борису хотѣлось спросить: не приносили-ли какой записки изъ гимназіи, спрашивалъ объ немъ отецъ или нѣтъ, но онъ удержался.

— Докторъ былъ?

— Никакъ нѣтъ-съ, — отвѣчалъ Яковъ.

— Какъ сегодня папенька? — спросилъ помолчавъ Борисъ. Онъ боялся, что услышитъ что-нибудь непріятное.

— Ничего! — проговорилъ Яковъ. — Кашлять — мало кашляли; предъ обѣдомъ прошлись по комнатѣ. Полегче сегодня, — заключилъ онъ, не глядя на Бориса.

У Бориса отлегло на сердцѣ: — отцу легче сегодня, стало быть, онъ не встревоженъ. «Но бабинька навѣрное ужь посылала справиться у Ѳеофана, почему я не вернулся,» — разсуждалъ онъ про себя, выходя въ корридоръ.

На лѣстницѣ послышались скорые шаги, по всѣмъ ступенямъ прошелъ скрипучій звукъ, и съ площадки слетѣла внизъ Маша.

Она бросилась къ брату.

— Боринька, что это, гдѣ ты?

Борисъ расцѣловалъ ее. Ему совѣстно было, но онъ не хотѣлъ лгать передъ Машей.

— Вотъ, видишь, голубчикъ, — продолжалъ онъ, — твой братишка провинился; его и наказали.

— Какъ наказали?

— Да такъ, продержали въ классѣ до 7-ми часовъ.

— И ты ничего не ѣлъ, Боря?

— Ничего.

— Такъ пойдемъ поскорѣй… Какъ же это?… А-а, постой, я тебѣ что скажу: вѣдь, бабушка сердится: все ворчала; ждали мы тебя обѣдать — тебя нѣтъ. Она послала у кучера спросить. Говорятъ: не выходилъ; онъ постоялъ, да и уѣхалъ.

— А что папа?

— Да онъ ничего, Боря. Она, разумѣется, ему наябедничала. Да папа ничего. Я его видѣла послѣ обѣда: онъ такой веселый былъ, мало кашлялъ.

— Записки не приносили ему?

— Нѣтъ! я не знаю… да, нѣтъ, не приносили. — Маша сдѣлала пресерьезную мину. — Это объ тебѣ, что-ли?

— Да! — проговорилъ Борисъ.

— Бабушка ужъ наябедничала бы.

— Она гдѣ?

— У себя въ диванной, и толстая тамъ.

— А ты какъ это услыхала, что я пришелъ?

— Я все наверху прислушивалась, Боря. Все тихо было; вдругъ шаги — я и сбѣжала. Ну, пойдемъ же наверхъ; тебѣ обѣдать нужно.

Маша взяла его за руку и повела по лѣстницѣ.

— Вѣдь тебѣ бы нужно сегодня раньше вернуться, — говорила Маша, поднимаясь ио ступенямъ. — И за что

же это тебя, Боря, засадили? Ты такой большой… Развѣ тебя смѣютъ наказывать?

— Смѣютъ, голубчикъ.

— Да ты шалилъ, что ли?

— Нѣтъ, не шалилъ. Мы учителя просили извиниться, чтобъ не бранился: вотъ насъ за это и засадили.

— Такъ, стало, ты не одинъ?

— Горшковъ со мной, Абласовъ.

— Ахъ, и Горшковъ! — Маша покачала головой. — Только ты бабушкѣ не говори, ты ужъ лучше папѣ прямо скажи.

— Хорошо, хорошо, Машенька.

Они взобрались на площадку.

— Я сейчасъ свѣчку принесу! — сказала Маша и вбѣжала въ свою комнату.

Она явилась со свѣчей въ рукахъ.

Мироновна тоже дожидалась Бориса, но незадолго до его прихода заснула.

Борисъ вошелъ въ свою комнату объ руку съ Машей и былъ очень удивленъ: на столѣ разостлана была салфетка и стоялъ приборъ.

— Это Мироновна? — сказалъ Борисъ.

— Нѣтъ, это я, Боря, — отвѣтила съ улыбкой Маша.

— Да ты умница, Маша. Когда же это ты распорядилась!

— И кушанье въ печкѣ. Мироновна не хотѣла; все говорила, что ты гдѣ-нибудь обѣдаешь, а я ее упросила сходить.

Въ дверяхъ показалась старушка.

— А, долговязый! — проговорила она — откуда явился? гдѣ загулялъ?

— Безъ обѣда оставили, Мироновна! — отвѣчалъ улыбаясь Борисъ.

— Ишь, безстыжій какой! Заперли этакого долговязаго. Да провинился, что ли, въ самомъ дѣлѣ?

— Нѣтъ, няня, такъ.

— То-то такъ… А я думала, передумала, куда онъ запропастился? Поди-ка ты бабинькѣ покажись; она тамъ все разыскивала.

— Мироновна, — заговорила Маша, подходя къ старушкѣ: —достань-ка поѣсть Борѣ: онъ, вѣдь, голоденъ.

— Сейчасъ, сейчасъ, — отвѣтила старуха и начала доставать изъ печки тарелку.

Борисъ сѣлъ къ столу, Маша помѣстилась подлѣ него и все смотрѣла ему въ глаза.

XX.

Бабинька сидѣла въ диванной съ Амаліей Христофоровной и вязала чулокъ.

На столѣ горѣли двѣ сальныя свѣчки.

— Сашка! — крикнула Пелагея Сергѣевна.

Изъ-за нерегородки показалась дѣвчонка, очень косматая.

— Чего изволите-съ?

— Поди, узнай, пришелъ ли Борисъ Николаичъ.

— Пришли-съ.

Бабушка привстала.

— Когда пришелъ? — спросила она, мигая своими карими глазками.

— Я видѣла-съ, они сейчасъ наверхъ поднялись.

Бабинька встала и начала ходить по комнатѣ. Амалія Христофоровна слѣдила за ней глазами.

— Онъ и носу не покажетъ! — ворчала старуха: — изъ благороднаго дома мальчикъ, по улицамъ шатается

каждый день. Николинька въ него вѣритъ, а онъ таскается по сквернымъ мѣстамъ.

Бабинькѣ мало было ходить но диванной, она вышла въ корридоръ и отправилась въ бильярдную.

— Проснулся Николинька? — спросила старуха у Якова, подходя въ двери въ снальию.

— Никакъ нѣтъ-сь! — отвѣтилъ Яковъ.

Старуха, не слушая его, отворила дверь.

Больной лежалъ на лѣвомъ боку, и въ ту минуту, какъ бабинька вошла, онъ проснулся.

Комната освѣщалась, какъ и наканунѣ, лампой, стоявшей за кресломъ, на столѣ.

Бабинька подошла къ больному и съ кошачей ужимкой нагнулась. Она положила одну руку на плечо его, а другой уперлась въ подушку.

Больной не взглянулъ на нее, а только потянулся немного.

Бабинька поцѣловала его въ лобъ. Больной непріятно поморщился и перевернулся на спину.

— Ну, каково тебѣ, Николинька? — проговорила Пелагея Сергѣевна.

— Ничего, полегче… — И онъ свободно вздохнулъ.

— Не хочешь ли сѣсть?

— Нѣтъ; я еще полежу немножко.

Старуха выпрямилась и начала переминаться. Она всегда это дѣлала, когда собиралась кого-нибудь точить.

— Борисъ Николаичъ явился, — пропустила она, очень ядовито улыбнувшись.

— А-а, пришелъ! — проговорилъ больной. Видно, что ему непріятно было говорить объ этомъ съ матерью: онъ уже предчувствовалъ, какой оборотъ приметъ разговоръ.

— Не показывается! — значительно проговорила бабинька.

Больной промолчалъ.

— Ты его, Николинька, по крайней мѣрѣ, спроси: куда это онъ пропадалъ? Вѣдь это ужъ изъ рукъ вонъ какое своевольство!

— Вѣрно у кого-нибудь изъ товарищей обѣдалъ, — отвѣтилъ больной.

— Обѣдалъ! Такъ онъ бы поѣхалъ туда, а Ѳеофашка стоялъ, стоялъ, не дождался: долженъ былъ домой вернуться. Его, навѣрно, тамъ наказали.

— За что же, матушка?

— Какъ за что? Вотъ прекрасно! Это только ты считаешь его херувимомъ. Много мы съ тобой знаемъ о немъ! Онъ цѣлый день шагается. Вѣрно, успѣлъ ужъ въ гимназіи всякимъ пакостямъ научиться.

Бабинька выговорила это съ особой рѣзкостью, такъ что больной болѣзненно вздрогнулъ.

— Послушайте, матушка, — проговорилъ онъ слабымъ, но спокойнымъ голосомъ, и приподнялся на кровати: — оставьте вы, пожалуйста, Бориса въ покоѣ.

Старуха отступила назадъ и съ удивленіемъ посмотрѣла на сына.

— Вѣдь нельзя же, матушка, все нападать безпричинно, — продолжалъ больной одушевляясь. — Я его отецъ, я его знаю съ дѣтства и вижу, что онъ славный малый.

— Ты ничего не видишь, Николинька! — вставила старуха.

— Я умираю, матушка! — перебилъ онъ, голосъ его получалъ все большую и большую сплу. — Я умираю! — повторилъ онъ, смотря пристально на мать: — мнѣ какихъ-нибудь десять дней дотянуть, такъ зачѣмъ же вы меня передъ смертью стараетесь увѣрить, что изъ дѣтей моихъ выйдутъ негодяи?

Бабиньку передернуло.

— Что ты, Николинька? — ты развѣ забываешь, что я изъ одной любви къ німъ; ты развѣ забылъ, что я всегда жила для тебя? и ты мнѣ говоришь такія вещи. Я и для тебя судомойкой стала…

Пелагея Сергѣевна приступила къ кровати.

Больной, сидя, вытянулся и высоко поднялъ голову.

— Матушка! — прервалъ онъ потокъ рѣчей старухи: — я всю жизнь свою молчалъ передъ вами, неужели же и теперь, въ могилу глядя, нельзя мнѣ ва, мъ слова сказать отъ души? Вѣдь вы мнѣ всю душу вытянули. Ужь Господь васъ знаетъ, почему вы озлоблены противъ дѣтей моихъ. Какъ же мнѣ молчать-то теперь! Вѣдь, вы съ ними останетесь послѣ меня, а я вижу въ васъ какую-то злобу.

Больной воодушевился; глаза горѣли. Бабинька стояла передъ нимъ въ такой позѣ, точно она наступила на гвоздь.

— И я прошу васъ Христомъ Богомъ, какіе бы они ни были, дайте вы мнѣ хоть одну минуту покоя!

Въ послѣднихъ словахъ больнаго были слезы. Все, что долго таилось въ душѣ, вылилось съ силой, на какую часто способны самые слабые люди.

— Вы и могилу-то мою отравляете!.. — вскричалъ больной и остановился. Въ дверяхъ стоялъ Борисъ.

XXI.

Его поразила сцена между отцомъ и Пелагеей Сергѣевной. Бабинька вся съежилась. Отецъ такъ и остался съ поднятой рукой. Глаза его горѣли, грудь была полуобнажена; весь онъ волновался, губы шевелились, точно онѣ продолжали высказывать все, что накипѣло на сердцѣ.

Съ минуту длилось молчаніе. Борись почувствовалъ, что нужно прекратить эту сцену. Онъ подошелъ къ кровати и взялъ отца за руку.

— Какъ вы сегодня: получше? — сказалъ онъ, цѣлуя руку. Затѣмъ онъ повернулся немного въ сторону къ Пелагеѣ Сергѣевнѣ и проговорилъ: здравствуйте, бабушка.

Больной поцѣловалъ его съ особеннымъ чувствомъ въ лобъ.

— Да, мнѣ лучше, Боря… Соснулъ немножко… Отъ груди отлегло…

Бабинька наконецъ оправилась. Она сдѣлала такое движеніе, какъ-будто хотѣла схватить Бориса сзади за сюртукъ. Ей хотѣлось такъ же излиться, но она была слишкомъ озадачена. Она не нашла даже чѣмъ встрѣтить Бориса, хотя готовилась къ этому цѣлый день…

Помявшись на одномъ мѣстѣ, она вдругъ вышла изъ комнаты,

Борисъ посмотрѣлъ вопросительно на отца…

У больнаго вдругъ пропало его напряженное состояніе; онъ опустился на подушки и, протянувъ руку къ сыну, проговорилъ мягкимъ и довольно-спокойнымъ голосомъ:

— А ты обѣдалъ гдѣ-нибудь у товарища, Боря?…

Борису стало немножко совѣстно; но первый проблескъ юношескаго самолюбія исчезъ, и онъ очень свободно отвѣчалъ:

— Пѣтъ, папенька, меня нынче оставили въ гимназіи.

— Какъ, — проговорилъ больной и опять приподнялся: — за что — же, Боря?

— Да, видите, у насъ учитель есть Коряковъ, очень грубый. Онъ вчера одного ученика обругалъ. Мы ему

предложили извиниться; онъ отказался. Мы къ директору пошли; ну, и остались виноваты.

— Да ты-то за что же наказанъ?

— Я предлагалъ ему извиниться отъ всѣхъ товарищей, — отвѣтилъ Борисъ и немного потупился. — Я виноватъ передъ вами, папенька, что встревожилъ васъ.

— Чѣмъ же, Боря? — спросилъ больной. — Яи не думалъ тревожиться… Что бы про тебя ни наговаривали мнѣ, я знаю, что все это сплетни, злость одна…

Борись слушалъ отца и чувствовалъ, что въ немъ сегодня есть какая-то новая энергія. Для него ясно было, что между отцомъ и бабинькой былъ крупный разговоръ.

— Папенька, — вдругъ проговорилъ онъ, нагибаясь къ отцу: — вы изъ-за меня встревожились вотъ сейчасъ съ бабушкой?

Глаза больнаго опять заблистали, Онъ оперся руками о постель и поднялъ голову.

— Боря, — сказалъ онъ взволнованнымъ, отрывистымъ голосомъ: — какъ мнѣ тяжело передъ смертью, еслибъ ты только зналъ, какъ мнѣ тяжело!…

И онъ смолкъ, точно подавленный своей душевной тяжестью.

— Я, вѣдь, вижу, папенька, отчего вамъ тяжело. Но неужели же вы не сбросите съ себя… — Борисъ не договорилъ.

— Что я сброшу?… Ну, куда я теперь уйду? Ты видишь, что я такое: мертвецъ, а не живой человѣкъ. Мы убѣжимъ что ли изъ этого дома? — И онъ съ суевѣрнымъ страхомъ осмотрѣлъ кругомъ всю комнату.

— Поздно, другъ, поздно… назадъ не вернешь того, что убито… А мнѣ что же дѣлать?… Я лежу… не запрешься: все будутъ люди входить… А вѣдь она говоритъ, что любя все дѣлается… — И больной горько улыбнулся.

— Если вы мнѣ довѣряете, папенька, скажите мнѣ хоть одно слово… не бойтесь вы никого; а то, ей-богу, я путаюсь, я не знаю, что мнѣ думать, что мнѣ дѣлать… Въ этомъ домѣ я одинъ, кому вы можете повѣрить все… Мнѣ вѣдь предъ вами не хвалиться…

Борисъ былъ въ большомъ волненіи. Дѣло шло о жизни или смерти. Пропустить минуту — и пойдетъ опять та же безъисходная жизнь: никакъ уже не вырвешь у отца ни одного живаго слова.

— Я знаю, что вамъ нельзя убѣжать изъ этого дома, — продолжалъ Борисъ: — но, вѣдь, васъ мучатъ каждый день, и вы этому поддаётесь… У васъ даже нѣтъ сидѣлки порядочной, докторъ вамъ противенъ — и вы его держите… Зачѣмъ, зачѣмъ все это, папенька?

Больной взялъ сына за руку.

— Правда, Боря, все это правда, — проговорилъ онъ — да обо мнѣ нечего тужить, самъ виноватъ; но передъ вами, вотъ передъ тобой и передъ Машей… стыдно мнѣ… Постой… я вотъ сяду… кашель меня не душитъ… можетъ, въ послѣдній разъ поговорить съ тобой. Слушай.

Больной спустилъ съ кровати ноги. Борисъ помогъ ему надѣть халатъ и усадилъ въ кресло. Съ минуту больной довольно-тяжело дышалъ.

— Да, нечего обо мнѣ сокрушаться, Борисъ… Ты все понимаешь… все видѣлъ. Слабость меня погубила!… Я крѣпостной былъ, у матушки въ услуженіи… Былъ когда-то я человѣкъ, и учился, и зналъ кое-что и жить сбирался хорошо — все это рухнуло. Одинъ я виноватъ. Теперъ вотъ васъ однихъ оставлю, и то у меня силъ нѣтъ заступиться за васъ. Помоги ты мнѣ… Боря! — вскричалъ больной, и обнялъ Бориса.

— Говорите, говорите, папенька, — могъ только прошептать Борисъ.

— Я скрывалъ отъ тебя, Боря, прости мнѣ… теперь нѳ втерпежь стало; чувствую, что этакъ я весъ изподлился; все молчу, себя измучилъ, да и дѣтей на мученье отдаю… Нѣтъ, будетъ, довольно. По своему сдѣлаю, — проговорилъ больной, судорожно повернувшись въ креслѣ и взглянувъ на дверь.

— Запри дверь на задвижку, — прошепталъ онъ.

Борисъ заперъ дверь и вернулся.

— Слушай, Боря… Болѣзнь меня совсѣмъ скрутила. Завѣщаніе я написалъ, какъ ей хотѣлось… Не я писалъ… другіе, я согласился… Не вини ты меня очень. Ты да Маша одни остались въ семьѣ, только она… кому же мнѣ было поручить васъ? А теперь я знаю кому!…Эхъ, Боря! не отдавай ты никогда въ жизни своей свободы… Мужчинѣ срамъ весь свой вѣкъ мальчишкой быть. И умрешь собаченкой какой-то, а не человѣкомъ. Смотри, что я такое? я тебѣ живой примѣръ…

— Вотъ теперь мы что сдѣлаемъ, — началъ опять больной, глубоко вздохнувъ: — завтра, Боря, ты съѣздишь отъ меня къ Лапину, Ѳедору Петровичу, попроси его быть у меня до обѣда или объ эту пору, только чтобъ матушка не знала. Выносить ужъ я больше не могу, голосъ одинъ меня за душу хватаетъ.

Больной закашлялся и долго послѣ того не могъ отдышаться.

— Ну, вотъ видишь, — началъ онъ: — опять задушило, слово-то сказать нельзя. Еще — день, другой и дышать перестанешь, а ничего не сдѣлано…

— Вы хотите Лапина въ душеприкащики взять? — спросилъ Борисъ.

— Да, я ему разскажу, онъ напишетъ. Ты все узнаешь. Нѣтъ у меня секретовъ… Ты для Маши и отецъ, и мать. Тебѣ нечего говорить, ты ее больше самого себя любишь, — я вижу. Она на твоихъ рукахъ остается. Горько мнѣ, Борисъ, вспоминать старое. Ты, вѣдь, помнишь твою мать: не вини ты меня въ томъ, что жизнь ея была некрасная. Вѣдь, и я страдалъ, вѣдь, и для меня жизнь-то каторгой была.

Онъ махнулъ рукой. — Эхъ… не требуй ты отъ меня, Боря, чтобъ я себѣ сердце бередилъ… Когда-нибудь, когда меня не станетъ, все узнаешь.

Слова отца поразили Бориса. Еще никогда онъ не слыхалъ отъ него ничего о матери. Тысяча вопросовъ бродили въ его душѣ; онъ не могъ ихъ высказать; онъ видѣлъ, что отецъ страдаетъ… И вдругъ ему сдѣлалось стыдно самого себя. Выслушивая повѣсть умиравшаго, онъ точно къ одному стремился — воспользоваться послѣдними минутами; точно сама смерть для него ничего не значила.

— Зачѣмъ вы все о смерти думаете, папенька? — проговорилъ онъ, цѣлуя руку отца; и въ то же время взглянувъ въ лицо больному, онъ прочелъ на немъ смертный приговоръ.

Слова такъ и застыли на губахъ.

— Да, о смерти, Боря, — отвѣчалъ шепотомъ больной (силы уже оставляли его). — Поздно, черезчуръ поздно заговорилъ объ ней… Слушай: отыщи ключи… они вотъ тутъ… въ шифоньеркѣ, на верхней полкѣ.

Борисъ досталъ связку ключей и подалъ отцу.

— Отопри верхній ящикъ въ бюро… тамъ все лежитъ… Завѣщаніе и билеты, и деньги на мои похороны… Завѣщаніе въ правомъ углу… вотъ оно! подай.

Борисъ подалъ толстый пакетъ, запечатанный большой красной печатью.

— Ничего не будетъ, — прошепталъ больной — сжечь его нужно, да… возьми это, Боря… прочти у себя и разорви, чтобы духу его не было… другое есть, въ палатѣ лежитъ… то мы тоже уничтожимъ… Только Ѳедора Петровича ко мнѣ… мы…

Раскаты кашля опять прервали рѣчь больнаго; онъ совсѣмъ ослабъ.

— И завтра, Борисъ, — началъ онъ медленно, слабымъ голосомъ: — ты выбери минуту, когда мнѣ полегче будетъ, приди ты, бумаги принеси почтовой и перо. Много, много мнѣ нужно тебѣ сказать, — не могу… смертная слабость опять… Лечь, лечь надо, — повторялъ больной и началъ метаться. — Уложи меня, уложи.

Борисъ приподнялъ отца, уложилъ и окуталъ его.

— Слышишь, Боря, — шепталъ больной: — завтра письмо напишемъ, я продиктую; а то умру и ничего не будетъ! Господи!

И слезы потекли изъ слабыхъ, потухавшихъ глазъ страдальца.

— Не пускай никого; не хочу никого видѣть, запри меня, — слышишь, — Машу приведи… и сожги, разорви ты это, — и онъ указалъ на пакетъ, который Борисъ положилъ на кресло.

— Кому вы хотите писать, папенька? — спросилъ Борисъ?

— Увидишь, Боря… Мы ей напишемъ.

— Ей?… — вырвалось у Бориса.

— Да, да, — повторилъ больной и впалъ въ забытье.

Сынъ простоялъ минуты двѣ у кровати. Онъ не могъ прояснить своихъ впечатлѣній. Съ какимъ-то страннымъ, совершенно новымъ для него чувствомъ взялъ онъ пакетъ съ кресла и посмотрѣлъ на бюро.

Онъ чѣмъ-то былъ утѣшенъ, но на днѣ души было страданіе, свѣжая боль. И страшно ему стало глядѣть на умиравшаго отца. Онъ быстро вышелъ.

XXII.

Выходя изъ кабинета, Борисъ спряталъ пакетъ въ боковой карманъ.

— Яковъ! — сказалъ онъ камердинеру: — никого не пускай къ папенькѣ: онъ започивалъ.

— Слушаю-съ, — процѣдилъ Яковъ.

Пробило половина десятаго,

Въ корридорѣ, у лѣстницы, стояла наперсница ба-бинькп, и какъ только завидѣла Бориса, подбѣжала къ нему.

— Балинъ миленькій, — прошенелявила она: — бабинька васъ къ себѣ просятъ.

Первая мысль Бориса было — отказаться. Ему противно было смотрѣть на старуху, особенно теперь, послѣ разговора съ отцомъ. Это движеніе смѣнилось другимъ. Онъ устыдился своей слабости и, вмѣсто отвѣта наперсницѣ, отправился по корридору въ диванную.

Бабинька его встрѣтпла у самыхъ дверей…

— О чемъ ты говорилъ съ отцомъ? — начала она прямо вопросомъ.

— Какъ о чемъ-съ? — спросилъ въ свою очередь Борисъ.

— Да, о чемъ? Ты думаешь, я не знаю? все знаю: вы думаете оттереть меня отъ отца; ну, а онъ умретъ, кто же съ вами останется? Вы, вѣдь, дѣти: домъ и имѣнье есть; кто имъ будетъ управлять!

— Позвольте, бабушка, — отвѣтилъ Борисъ: — я не знаю, зачѣмъ вы заговорили объ этомъ. Что бы ни было по смерти папеньки, ни вы, ни я измѣнить этого не можемъ. У васъ какія-то подозрѣнія; я и ихъ не понимаю. Вамъ, вѣдь, извѣстны всѣ желанія папеньки?…

— Не финти ты со мной! — закричала вдругъ старуха: — скверный ты мальчишка! Вижу я, что ты тамъ творишь, что ты отцу въ ухо напѣваешь! Ты хочешь меня перехитрить, такъ это ты врешь, не доросъ еще.

Бабинька заколыхалась.

Бориса взорвало.

— Я не думаю хитрить, — сказалъ онъ громко: — А если за отца заступаться, такъ всегда заступлюсь и не стану прятаться отъ васъ. Чего вамъ отъ меня нужно… Неужели вы не видите, что я васъ ненавижу… Если бы у васъ была хоть капля доброты въ сердцѣ, вы не мучили бы отца каждый день!… Онъ весь свой вѣкъ слушался васъ, — всю жизнь вы его точили, этого вамъ мало: вы и передъ смертью хотите тиранить.

— А, такъ это ты его науськалъ? — вскричала старуха, совсѣмъ ужъ разсвирѣпѣвъ: — нѣтъ, не уйдешь отъ меня. Я буду глава и не дамъ тебѣ командовать, — ты знай это, скверный мальчишка, что отецъ сдѣлаетъ не по-твоему, а по-моему.

Борисъ хотѣлъ показать старухѣ пакетъ; но удержался.

— Такъ изъ-за чего же вы бѣснуетесь, бабушка? — прервалъ онъ: — Вы глава, вы будете командовать, вы только дожидаетесь смерти отца!… Такъ, вѣдь, вы и теперь команндуте… Я одинъ только васъ не слушаю, и никогда не буду слушать!

— Чтожь ты, убѣжишь, что-ли, изъ дому, и Машку твою уведешь? — вскричала бабушка, размахнувъ руками.

Бориса ущемило за сердце. Онъ почувствовалъ вдругъ, что положеніе Маши все-таки тяжело… Отецъ бредилъ: кому, кромѣ бабиньки, оставитъ онъ дочь?… Больно, страшно стало Борису; онъ готовъ былъ просить старуху за свою Машу.

Но это была одна минута. Онъ выпрямился и съ прежнимъ гордымъ чувствомъ взглянулъ на старуху.

— Не боюсь я васъ! — вырвалось у него: — и нечего мнѣ васъ бояться. Пока я живъ буду — вамъ не удастся тиранить сестру. Вы сами чувствуете, что въ васъ уже нѣтъ силы. Да, бабушка, васъ злость разбираетъ, а вы ничего не можете сдѣлать.

Старуха совершенно разъярилась и кинулась было на Бориса.

— Разбойникъ! — кричала она: — ты смѣешь меня ругать! Батюшки! — Бабиньку всю покоробило. — Да послѣ того ты у меня мѣста не найдешь, я тебя живаго въ гробъ уложу!

Старуха такъ взбѣсилась, что сама не знала, что говоритъ.

Борисъ расхохотался.

— Воды напейтесь, бабушка, — сказалъ онъ, и вышелъ въ корридоръ. — Кто тутъ есть? — крикнулъ онъ въ дѣвичью: — бабушка зоветъ; стаканъ воды ей!

«Кончено ея царство!!» — проговорилъ онъ, и онъ все-таки невольно вздохнулъ. Онъ выходилъ побѣдителемъ, но ему не было отъ того легче: — впереди предстояло, можетъ быть, еще больше борьбы и страданья.

Борисъ наткнулся въ корридорѣ на нѣмку и сказалъ ей:

— Бабушка васъ ждетъ, успокойте ее, пожалуйста.

Та хищно взглянула на него.

XXIII.

— Голубчикъ мой, Машенька, — говорилъ Борисъ, цѣлуя сестру, у себя въ комнатѣ, — отчего ты за меня такъ боялась? Ты думала, бабушка меня заѣстъ?

— Да, Боря, я ужъ не знала что думать. Ты ушелъ и все внизу былъ. Я боялась, что папа на тебя разсердится.

— Нѣтъ, папа ничего. Ты видишь, какъ я веселъ. Папа нынче мнѣ много хорошихъ вещей сказалъ: теперь другое пойдетъ…

— Что пойдетъ? — наивно проговорилъ ребенокъ

— Лучше жить будетъ.

— А папа долго проживетъ?

Борисъ промолчалъ.

— Ты что же молчишь, Боря? Видно, онъ скоро умретъ, — сказала дѣвочка, покачавъ головой.

Борисъ былъ въ волненіи. Онъ прошелся по комнатѣ и, глядя на сестру, призадумался. Какія надежды волновали его? Чѣмъ онъ могъ утѣшить этого ребенка?

— Маша, — проговорилъ онъ тихо…

— Что, Боря?

— А если папа, въ-самомъ-дѣлѣ, умретъ, — куда мы уйдемъ отъ бабушки?

— Не знаю, Боря. Я съ тобой… — отвѣтила дѣвочка и взглянула на брата.

— Да, Мaшeнььa… — проговорилъ Борисъ, взявъ сестру за руку… Онъ сѣлъ на диванъ, а ее посадилъ къ себѣ на колѣни… — Ты со мной, и уходить намъ не нужно; тебя бабушкѣ не отдадутъ.

— Боря, толстая все стращаетъ, что меня въ институтъ отправятъ. И зачѣмъ это она мнѣ каждый день твердитъ: «Погодите, присмирѣете вы, какъ на васъ казенное платье надѣнутъ да по звонку будутъ съ постели подымать…» А знаешь, Боря, мнѣ хочется куда-нибудь.

— И меня не жалко? — спросилъ Борисъ.

Дѣвочка зарумянилась и обняла брата.

— Ахъ, Боря! жалко; да вѣдь тебѣ изъ-за аеня все достается. Ни одного денька нѣтъ, чтобъ у насъ въ домѣ весело было.

Ребенокъ сказалъ это со слезами въ глазахъ.

— Тебя увезутъ тогда только, — проговорилъ Борисъ: — когда ни папы, ни меня на свѣтѣ не будетъ. Развѣ тебѣ хочется, чтобъ я умеръ?

— Ахъ, нѣтъ, что ты, что ты, Боря! — закричала дѣвочка и заплакала.

Борисъ не утѣшалъ ее, не удерживалъ ея слезъ.

Эти слезы были такъ хороши, что на нихъ можно было только любоваться.

— Нѣтъ, Боря, — заговорила дѣвочка, закладывая за уши свои прекрасные локоны, — не хочу я никуда; какъ меня ни брани, хоть наказывай каждый день, а я безъ тебя жить не могу. Ну, пока маленькая — потерплю; а какъ выросту, тогда ужъ толстой не будетъ, бабушка умретъ; а если и жить будетъ, такъ вѣдь-я ужь сдѣлаюсь большой. Вотъ тогда-то мы съ тобой заживемъ! — проговорила дѣвочка и лицомъ посвѣтлѣла.

Борисъ любовался своей сестренкой: выраженіемъ ея глазъ, тономъ ея простодушной рѣчи, ея дѣтскимъ говоромъ.

Она смягчила для него впечатлѣнія дня, отъ которыхъ на сердпѣ было такъ жутко.

— Маша, сходимъ внизъ, — сказалъ Борисъ, опуская ее съ колѣнъ: — посмотримъ, спитъ ли папа. Онъ велѣлъ тебя привести, да и заснулъ сейчасъ же.

— Пойдемъ, Борисъ, пойдемъ.

Они тихонько спустились съ лѣстницы и, отворивъ дверь въ бильярдную, стали приближаться на цыпочкахъ къ двери въ спальню. Она была на половину отворена.

— Войдемъ, Маша, — проговорилъ Борисъ: — къ папѣ можно.

Больной засыпалъ вторично, но, увидавъ дѣтей, приподнялъ голову и подозвалъ ихъ.

Маша бросилась цѣловать его.

— Тебѣ, папа, получше сегодня?

— Да, Маша, — освѣтилъ больной слабымъ голосомъ: — получше, голубушка моя.

— Я хотѣла придти къ тебѣ пораньше проститься, да думала что нельзя.

— Боря, — проговорилъ больной, указывая на дочь; — какая она у насъ славная дѣвочка! — И онъ взглянулъ на Бориса такъ, что онъ понялъ все въ этомъ взглядѣ.

— Ты, Маша, слушайся брата, во всемъ, что онъ скажетъ… того и я желаю.

Больной опустилъ голову и прошепталъ:

— Ну, прощайте, дѣти…

Маша поцѣловала его руку и взглянула на брата.

— Слышишь, Боря, — прошепталъ еще больной… — завтра не забудь…

Борисъ нацѣловалъ отца въ плечо и проговорилъ:

— Все будетъ исполнено, папенька.

Онъ тихо вышелъ съ сестрой изъ спальни и проводилъ ее до ея комнаты.

— Ну, пора спать, Машенька; завтра папѣ будетъ еще лучше.

Маша поднялась и, цѣлуя Бориса, перекрестила его своей ручкой,

— Прощай, Боря… Толстая у бабушки долго просидитъ.

— Прощай, голубчикъ.

XXIV.

Мироновна, по обыкновенію, спала за перегородкой… Она всегда просыпалась около одиннадцати часовъ.

Разговоръ между Борисомъ и Машей не разбудилъ ее. Она показалась въ дверяхъ только въ ту минуту, какъ Борисъ подошелъ къ столу и вынулъ изъ боковаго кармана пакетъ съ завѣщаніемъ.

— Ну, что, долговязый? — проговорила она. — Что папенька-то?

Борисъ подошелъ къ старушкѣ.

— Мироновна, — сказалъ онъ весело: — ты знаешь ли что? Теперь бабушка-то ужъ не станетъ такъ мучить папеньку.

— А что? — спросила Мироновна довольно спокойно.

— Онъ не хочетъ дѣлать все по ея приказу.

— Не выдержитъ, — проговорила значительно старушка.

— Выдержитъ; видишь вотъ, — сказалъ онъ, указывая на пакетъ — тутъ вотъ, въ этой бумагѣ папенька распорядился, какъ ей хотѣлось; а теперь онъ велѣлъ сжечь это завѣщаніе.

Старушка, въ недоумѣніи, посмотрѣла на Бориса.

— Больно ты ужъ уменъ, — сказала она: —а ужь бабиньку не перехитрить тебѣ. Папенька твой весь свой вѣкъ прожилъ какъ малый ребенокъ; а останетесь вы круглыми сиротами — на Бога только надѣяться, а больше ужь не на кого.

Борисъ сознавалъ, что няня говорить правду. Его надежда- отуманилась… Ничего нельзя было возразить старушкѣ. Онъ утѣшился только тѣмъ, что Мироновна никогда ничѣмъ не увлекалась, вѣрила всегда нослѣдняя.

— А ты, вотъ, спать ложись, — проговорила старушка. — Читать еще, поди, будёшь…

Борису все еще хотѣлось увѣрить свою няню, что будетъ лучше.

А что лучше, — онъ и самъ не зналъ. Мироновна скрылась за перегородку, а онъ сѣлъ къ свѣчкѣ и разломалъ печать на пакетѣ. Онъ съ тревожнымъ чувствомъ вынулъ изъ пакета завѣщаніе, написанное на нѣсколькихъ листахъ, сшитыхъ въ одну тетрадь.

Пробило половина перваго, а Борисъ все еще читалъ завѣщаніе.

Прежде всего поразили его подписи душеприкащиковъ. Одинъ изъ нихъ былъ докторъ, другой — старый пріятель бабиньки, какой-то подленькій старикашка, вышедшій изъ подъячихъ.

Отецъ Бориса назначалъ бабиньку опекуншей и попечительницей дѣтей своихъ; повѣрялъ ей управленіе имѣньемъ и завѣщевалъ дѣтямъ безусловное повиновеніе ея волѣ. Читая это, Борисъ какъ бы почувствовалъ на себѣ гнетъ бабинькиной личности и все повторялъ про себя, что это перемѣнится, ничего этого не будетъ.

Потомъ въ завѣщаніи упоминалось о деньгахъ, оставленныхъ также бабинькѣ съ тѣмъ, чтобъ она, по благоусмотрѣнію, наградила внуковъ, «буде они заслужатъ сіе». Далѣе говорилось о нѣкоторыхъ дворовыхъ; одни получали вольную, другіе денежную награду. Въ самомъ концѣ завѣщанія, въ послѣднемъ пунктѣ упоминалось о женѣ покойнаго дяди: ее поручалъ отецъ любви и уваженію дѣтей; но все это высказано было вскользь, и точно украдкой.

Все завѣщаніе написано было слогомъ приказнаго, и въ каждомъ словѣ видно было торжество бабушки.

Долго просидѣлъ Борисъ, облокотись объ столъ.

Послѣдній пунктъ завѣщанія какъ-то особенно заставилъ его призадуматься:

«Кто она — эта женщина? Получить ли она свою часть?» спрашивалъ себя Борисъ — «Увижу я ее когда-нибудь, или нѣтъ?»

Вспомнилъ онъ послѣдній пріѣздъ дяди, и вопросы потекли одинъ за другимъ, и трудно было разрѣшить ихъ.

Все, что привелось ему пережить въ этотъ день, наконецъ утомило его молодую натуру.

Борисъ тотчасъ заснулъ.

А бабинька въ это время еще не спала. Она шептала что-то Амаліи Христофоровнѣ, лежа въ кровати. Отданъ былъ приказъ послать утромъ на другой день за докторомъ, для совѣщанія.

Бабинька задыхалась отъ злости, но что-то ей говорило о безплодіи этой злости. Она весь вечеръ никуда не показывалась изъ диванной и даже не посылала узнавать, что дѣлается въ бильярдной и наверху.

XXV.

Рано проснулась Пелагея Сергѣевна. Она вся поглощена была одною мыслью, или лучше, она вся была полна одной лихорадочной тревоги. Обыкновенно, малѣйшій поводъ къ раздраженію былъ достаточенъ, чтобъ зарядить машину, какъ выражались про нее въ дѣвичьей. А наканунѣ онъ испытала небывалыя ощущенія. Еще никогда отецъ Бориса не возвышалъ голоса такъ энергически. Бабинька чувствовала, что оборвалось что-то такое, разорвана цѣпь, которою она всю жизнь держала сына на привязи.

Все, что въ большомъ дикомъ домѣ было тяжелаго, все это было дѣло рукъ бабинькиныхъ; но ее уже не давилъ гнетъ той жизни, которая досталась на долю ея старости. Ей точно вѣкъ хотѣлось просидѣть въ этомъ домѣ; точно она говорила, что иначе и быть не можетъ, что нужно было привести къ такому исходу свое семейство.

Пробило восемь часовъ.

Пелагея Сергѣевна напилась чаю очень поспѣшно. Она уже раза два посылала наперсницу узнать: проснулся ли Николай Дмитричъ, и каждый разъ Яковъ отвѣчалъ, что еще почиваютъ.

Около девяти часовъ Амалія Христофоровна привела Машу здороваться.

Старуха никогда не отпускала ее безъ какого-нибудь замѣчанія, но на этотъ разъ промолчала.

Амалья Христофоровна услала Машу наверхъ и подсѣла къ бабинькѣ.

— Тотъ уѣхалъ ужь, — проговорила Пелагея Сергѣевна: — рано что-то поднялся.

— Слышала-съ, — отвѣчала толстая.

— Куда-нибудь не спроста.

Нѣмка кивнула утвердительно головой.

— Фицка! — крикнула бабинька.

Явилась наперсница.

— Послала за Григорьемъ Иванычемъ?

— Ѳеофанъ барина повезъ, — прошепелявила Фицка, — такъ Епишка поѣхалъ-съ.

— Какъ проснется Николинька, сказать мнѣ.

— Слушаю-съ!

Наперсница скрылась.

Бабинька со вчерашняго вечера все еще не рѣшила вопроса: идти ей къ сыну или нѣтъ. Она поджидала доктора, и доискивалась все настоящей причины вчерашней выходки больнаго.

— Ужъ я знаю, — проговорила она, послѣ долгаго молчанія — что это ея дѣло.

— Конечно, кто же другой станетъ такія пакости дѣлать, — замѣтила Амалія Христофоровна.

— Желала бы я только знать, — продолжала Пелагея Сергѣевна: —какъ это она съ нимъ переписывается.

— Какъ переписывается? Это очень легко придумать, — отвѣтила нѣмка, щуря глаза: — навѣрно, тутъ Борисъ Николаичъ участвуетъ. Вѣдь, онъ радъ: ему только бы что-нибудь противъ васъ сдѣлать.

— Вѣру какую въ него имѣетъ; что сказалъ онъ, то И свято. — Бабинька замолчала.

— И какъ я, — заговорила она съ силой: — какъ я допустила это? Мальчишка вшивый — и что изъ себя корчитъ? Онъ скоро меня въ дѣвичью сошлетъ!

— И знаете что, Пелагея Сергѣевна, вчера, какъ я у васъ здѣсь сидѣла, онъ тамъ у себя, наверху, заперся; Вѣрка видѣла: у стола все сидѣлъ, какой-то пакетъ съ собой принесъ изъ кабинета.

— Пакетъ? — быстро спросила бабинька.

— Да-съ, пакетъ, и большую бумагу оттуда вынулъ, все читалъ, долго читалъ. Это какія-нибудь важный бумаги онъ утащилъ изъ кабинета.

Бабинька вскочила и пошла ходить по диванной. Кацавейка и чепчикъ также заходили подъ ея пальцами.

— Пакетъ! — вскричала бабинька: — на большихъ листахъ, вы говорите?

— Да-съ, на большихъ… онъ все переворачивалъ, — Вѣрка видѣла.

— Да-да, это оно… Такъ вотъ они зачѣмъ запирались! А меня прочь, долой! Меня, какъ собаку какую, вонъ изъ дому вышвырнетъ! А-а! — И Пелагея Сергѣевна заметалась по комнатѣ, издавая дикіе звуки.

Въ дверяхъ показалась Фицка.

— Проснулся баринъ, — доложила она.

Пелагея Сергѣевна подлетѣла къ ней.

— Ты что смотришь? Гдѣ нужно, тамъ тебя нѣтъ, а? — И увѣсистая пощечина досталась на утренній завтракъ наперсницѣ.

— Она мнѣ тычетъ въ носъ: «проснулся». Я и безъ тебя знаю, что проснулся, а больше-то ты ничего не знаешь.

Наперсница съежилась и молчала, Амалія Христофоровна щурила глазки.

Бабинька не могла успокоиться.

— Западню строятъ! — кричала она. — Они мерзавку эту изъ Москвы выпишутъ: она распутничать станетъ у меня въ домѣ!..

Послышались шаги въ корридорѣ.

— Матушка, барынька, — пропищала Фицка, — Григорiй Иванычъ идутъ-съ.

XXVI.

Вошелъ докторъ.

— Что вы, матушка? — пробасилъ онъ и поцѣловалъ руку Пелагеи Сергѣевны: —плохо что-ли больному?

Бабинька все еще не успокоилась, и даже не нашлась, что отвѣтить въ первую минуту.

— Какъ больной-то нашъ? — спросилъ докторъ.

— Не знаю, Григорій Иванычъ, ничего я теперь не знаю, — выговорила она, разведя руками въ разныя стороны. — Я за вами послала; вѣдь надо же этому конецъ положить. Амалія Христофоровна, скажите, чтобъ подали чаю Григорью Ивановичу.

Нѣмка поняла, что ей слѣдовало удалиться.

Когда она вышла, бабинька схватила доктора за руку и подвела къ дивану.

— Сядьте, сядьте, Григорій Иванычъ, — заговорила она: — вы не повѣрите, Николинька совсѣмъ теряется, у него отуманился разсудокъ.

— Гм! — промычалъ сѣрый господинъ.

— Да, да, омрачился разсудокъ. Онъ на меня кинулся вчера; я думала, прибьетъ меня, — ей-богу. Въ глазахъ такое выраженіе страшное…

— Да, чтожь это съ нимъ? спросилъ докторъ безстрастнымъ тономъ.

— Ума не приложу. Вы знаете его любовь ко мнѣ, повиновеніе всегдашнее: могъ-ли онъ когда подумать о томъ, чтобъ возстать на меня? Вчера, видите, этого сквернаго мальчишку, умника-то нашего, Бориса Николаича, за мерзости какія-то оставили въ гимназіи. Къ обѣду нѣтъ; пятый, шестой часъ, — все нѣтъ. Вотъ я въ седьмомъ часу иду къ Николинькѣ и въ разговорѣ, такъ, сказала, что нѣтъ его. И что бы вы думали, Григорій Иванычъ? Онъ какъ подымется на меня, и ну кричать: «вы лжете; вы клевещете на него! Я ему вѣрю больше, чѣмъ вамъ. Вы мнѣ умереть спокойно не дадите. Вы меня мучите, живымъ въ гробъ заколачиваете..» Я ушамъ своимъ не вѣрила. Точно бѣлены объѣлся, точно духъ въ него засѣлъ какой-то.

— Ничего, сударыня, осядется.

— И все это мерзкій мальчишка натворилъ. Но слушайте, это еще не все. Приподнялся онъ на кровати и кричитъ на меня; въ эту самую минуту входитъ сынокъ возлюбленный. Я не могла вытерпѣть, выбѣжала бѣгомъ изъ спальни. А они тамъ заперлись, битыхъ три часа шептались, и — что бы вы думали? — онъ ему пакетъ какой-то отдалъ; тотъ его наверху у себя читалъ. Вѣдь это завѣщаніе. Какой же можетъ бытъ другой пакетъ, скажите на милость?!..

— Можетъ бытъ, и оно, — промычалъ докторъ.

— Оно, непремѣнно оно! — Бабинька вскочила съ мѣста и заходила по комнатѣ.

— Что же это будетъ, Григорій Иванычъ? Вѣдь онъ теперь, Богъ знаетъ, что натворитъ. Умъ у него помрачился. Онъ мнѣ ничего не скажетъ.

— Можно все узнать, сударыня, — пробасилъ докторъ: — Онъ, вѣдь, не убѣжитъ отъ васъ. Ну, чтожь изъ того, что отдалъ сыну пакетъ?

— Какъ что, Григорій Иванычъ? Зачѣмъ онъ отдалъ, когда ему нужно въ бюрѣ лежать? Что они такое замышляютъ? Вѣдь, замышляютъ же они что-нибудь? — добивалась бабинька, наступая на доктора.

Онъ поднялъ на нее глаза, повелъ бровями и проговорилъ:

— Вздоръ все, матушка, нечего пустяковъ бояться. Что бы они тамъ ни замышляли, все выйдетъ одинъ болтунъ, кавардакъ. Ну что можетъ вашъ сынъ противъ васъ замыслить? Завѣщаніе, что-ли, перемѣнить? Да какъ же онъ его измѣнитъ? Васъ что-ли отстранить? Такъ кого же онъ, сударыня, при дѣтяхъ-то оставить — Мироновну или Палашку какую-нибудь?

— Вы не говорите этого, Григорій Иванычъ, я ужь чувствую, какія тутъ мины подводятся. Мое сердце чуетъ, кто тутъ всему причина.

Бабинька остановилась. Въ комнату вошла одна изъ босоногихъ дѣвицъ съ подносомъ, подала доктору чаю и стала, по обыкновенію, у притолка, опустивъ подносъ.

Бабинька взглянула на нее многозначительно; но дѣвица не поняла.

— Ступай! — сказала бабинька босоногой дѣвицѣ, и та скрылась.

— Это она, это та распутница тутъ дѣйствуетъ, — заговорила бабинька. — Вѣрьте мнѣ, Григорій Иванычъ, вѣдь вы знаете, какъ онъ всегда ея сторону бралъ, защищалъ ее всегда, въ домъ ввести хотѣлъ, дѣтей его воспитывать, — вы это все помните. Ну, вотъ онъ теперь и сдѣлаетъ штуку: онъ ее выпишетъ сюда, а меня по шеѣ, вонъ!

— Полноте, сударыня, — возразилъ докторъ.

— Нѣтъ, вы меня не утѣшайте; а поймите, какія тутъ пакости творятся. Припугните вы его, Григорій Иванычъ, чтобъ не имѣлъ онъ долгихъ разговоровъ съ сквернымъ мальчишкой…

— Вѣдь у меня, — продолжала бабинька со слезами — вся внутренность переворачивается, какъ подумаю, что такое посрамленіе я должна выносить. А будетъ это: чуетъ мое сердце, что будетъ. Такъ вы запретите ему разговоры. Они его уморятъ поскорѣй, чтобъ имъ вольнѣе было меня выгнать.

Докторъ всталъ.

— Гдѣ ему, сударыня, исторіи затѣвать! — проговорилъ онъ. — Онъ вотъ вчера посвѣжѣе былъ, такъ и похорохорился маленько; а какъ прикрутитъ, такъ какія тутъ распоряженія дѣлать? А этого, умника-то, выдрать бы надо. Напишите директору, чтобъ его исполосовали, такъ онъ и перестанетъ въболыніе-то лѣзть. Пойдемте, — надо провѣдать.

— Нѣтъ ужь, Григорій Иванычъ, вы меня не оставьте. Я здѣсь одна: меня задушатъ здѣсь. Всѣ людишки озлоблены… Постойте хоть вы за меня. Не дамъ я этой распутницѣ втереться въ мой домъ, осрамить меня на старости лѣтъ.

— Идемте, идемте — повторилъ докторъ. — Я, сударыня, языкомъ болтать лишняго не стану, а ужъ на меня вы можете положиться. И все обойдется, матушка; никто васъ не выгонитъ. Онъ, поди, теперь прощенья у васъ станетъ просить, что осмѣлился слово сказать.

XXVII.

Въ корридорѣ къ бабинькѣ подлетѣла наперсница и шепнула:

— Ѳеофанъ пріѣхалъ-съ.

— Узнай, гдѣ былъ.

— Баринъ не приказалъ къ себѣ пускать никого-съ.

— Какъ? — Бабинька остановилась. — Григорій Ивановичч! — крикнула она: — слышите вы?

— Что, матушка?

— Николинька никого къ себѣ впускать не велѣлъ. — Да ты врешь, скверная! — прикрикнула она на Фицку.

— Пѣтъ-съ, матушка барынька… Яковъ сейчасъ мнѣ говорилъ: не приказано-де пускать никого, и дверь на задвижкѣ-съ; я сама пробовала.

Пелагея Сергѣевна покраснѣла и двинулась впередъ за докторомъ, который вошелъ уже въ бильярдную.

Дверь была дѣйствительно заперта, Яковъ ходилъ взадъ и впередъ вдоль дивана.

Докторъ и Пелагея Сергѣевна вмѣстѣ подошли къ двери.

Оказалось, что извнутри она была на задвижкѣ.

— Яковъ, — спросила бабинька — баринъ почиваетъ?

— Не могу знать, — процѣдилъ Яковъ, не поднимая головы.

— Какъ не можешь знать?.. Баринъ самъ заперся?

— Сами-съ, я не запиралъ.

— Да, вѣдь, ему нужно лекарство принимать?

— Не могу знать-съ… Они не кликали.

— Оселъ, не кликали!.. Ты-бы долженъ быть догадаться… А съ нимъ дурно сдѣлается, что-жь тогда будетъ, — а? лѣнивая образина! Вотъ, Григорій Иванычъ, какой у насъ народъ, мерзавцы, разбойникиІ!..

Докторъ обернулся къ Пелагеѣ Сергѣевнѣ.

— Его разбудить нужно, коли спитъ, — проговорилъ онъ: — много спать ему вредно.

Онъ постучалъ въ дверь.

Отвѣта не было.

— Николай Дмитричъ, — пробасилъ докторъ: — это я. — Вы спите, что-ли, такъ проснитесь, дайте на себя взглянуть.

— Николинька, — провизжала Пелагея Сергѣевна: — Григорій Иванычъ тутъ; тебѣ лекарство нужно принимать… Я тебя еще не видала съ утра.

Отвѣта не было.

— Яковъ, — вопросила Пелагея Сергѣевна, — баринъ просыпался?

— Да-съ, — пропустилъ камердинеръ.

— Давно онъ проснулся?

— Не очень давно-съ.

— Да ты къ нему входилъ?

— Какъ-же-съ; они чай кушали.

— Значитъ, самъ заперся?

— Я вѣдь вамъ докладывалъ, сударыня, что они сами изволили запереться.

Бабиньку такъ всю и передернуло. — Что же это такое, Григорій Иванычъ? Видите вы, куда это идетъ?.. шипѣла она.

— Да пущай его, — отрѣзалъ докторъ: — не отворяетъ, такъ значитъ, не хочетъ отворить, а нужно будетъ, такъ позоветъ,

И онъ отошелъ отъ двери.

— Нѣтъ, да какъ же это его одного оставлять? Чуть живъ и лежитъ въ запертой комнатѣ… Вѣдь этого никогда съ нимъ не бывало; вѣдь у него силъ не хватитъ встать: онъ такъ и пролежитъ цѣлый день!..

— Кабы силъ не хватило, такъ не сталъ бы запираться, — изрекъ докторъ.

— Николинька, — начала опять старуха, прикладываясь лицомъ къ двери: — если можешь встать, отопри. Григорій Иванычъ здѣсь.

Прошло съ минуту. Все молчало.

Наконецъ бабинька услыхала шорохъ.

— Встаетъ, — проговорила она.

— Оставьте меня, ради Бога, — послышалось въ спальнѣ.

Старуха вздрогнула.

— Ты не хочешь насъ видѣть? — пропищала она.

— Оставьте меня, — повторилъ больной — никого не хочу видѣть.

Бабинька очень явственно разслыхала эти послѣднія слова, но она не унялась.

— Григорій Иванычъ здѣсь, — начала она опять.

Больной вздохнулъ и еще разъ громко сказалъ:

— Никого, никого.

Лицо Пелагеи Сергѣевны горѣло. Она судорожно потирала мѣдную ручку двери. Нужно было идти назадъ. Дѣло было проиграно. Она взглянула на Григорія Иваныча. Григорій Иванычъ направился уже къ двери.

— Григорій Иванычъ, — проговорила бабинька: — вѣдь его нельзя такъ оставить.

— Да что жь, сударыня, дверь что-ли топоромъ взломать? Соскучится, — отопретъ. А мнѣ пора, — заключилъ онъ очень рѣшительно.

— Вы хоть вечеркомъ-то, пожалуйста, заверните.

— Коли худо больно будетъ, такъ пришлите, — проговорилъ докторъ и направился изъ бильярдной.

Бабинька пошла его провожать, подергивая свою кацавейку.

— Сговорились, — ворчала она, — сговорились… и этотъ сѣрый тоже съ ними заодно!

Докторъ уѣхалъ. Пелагея Сергѣевна долго еще ходила по залѣ и то-и-дѣло заглядывала въ бильярдную.

— Матушка барынька, — прошептала, подбѣжавъ къ ней, наперсница — Ѳеофана спрашивали.

— Ну, что онъ?

— Говоритъ, что прямо въ немназію возилъ-съ.

— Вретъ шельмецъ, вретъ мерзавецъ, — закричала Пелагея Сергѣевна. — Стачка, всѣ за него стоятъ горой.

— Прямо, говоритъ, въ немназію; никуда не заѣзжали.

— Что ты тутъ твердишь, мерзкая. Ничего ты не умѣешь сдѣлать!.

И бабинька толкнула наперсницу въ плечо. Та съежилась и скрылась.

А дверь въ спальню была все заперта.

Пелагея Сергѣевна, полная тревоги и злости, пошла обратно въ диванную.

XXVIII.

Борисъ выѣхалъ изъ дома въ началѣ девятаго. Онъ хотѣлъ до гимназіи исполнить вчерашнее порученіе отца.

Ѳедоръ Петровичъ Лапинъ жилъ далеко, чуть не въ полѣ, и ѣхать къ нему нужно было добрые полчаса. Борисъ мало зналъ этого Ѳедора Петровича. Онъ зналъ только, что отецъ когда-то служилъ съ нимъ вмѣстѣ, что Ѳедоръ Петровичъ — старый холостякъ, ѣздитъ лѣтомъ въ таратайкѣ, на большой рыжей лошади, носитъ странный картузъ гороховаго цвѣта и считается чудакомъ.

Саврасая вятка подвезла Бориса къ небольшому домику, выкрашенному розовой краской. Домикъ стоялъ на самомъ выѣздѣ. За нимъ тянулся заборъ, а дальше видно было поле.

Крыльцо выходило на улицу. Борисъ позвонилъ.

Явился мальчикъ, очень веселой наружности, въ сѣрой курткѣ.

— Дома Ѳедоръ Петровичъ? — спросилъ Борисъ.

— Никакъ нѣтъ-съ. Гулять пошли-съ.

— Гулять? — переспросилъ Борисъ.

— Такъ точно-съ. Они по утрамъ каждый день гуляютъ.

— А назадъ скоро вернется?

— Ближе какъ черезъ часъ не будутъ-съ, — отвѣтилъ мальчикъ и встряхнулъ волосами.

— А въ которомъ часу баринъ обѣдаетъ?

— Въ двѣнадцать ровно-съ, — отвѣтилъ мальчикъ.

— Послѣ обѣда почиваетъ?

— Отдыхаютъ полчаса ровно-съ.

— Такъ ты вотъ что для меня сдѣлай: когда Ѳедоръ Петровичъ вернется съ гулянья, ты не забудь сказать ему, что пріѣзжалъ Телепневъ, сынъ Николая Дмитрича, — баринъ ужъ знаетъ.

— Понимаю-съ! — вставилъ мальчикъ.

— Папенька проситъ Ѳедора Петровича… нѣтъ… скажи лучше, что я заѣду во второмъ часу; что у меня дѣло есть важное, отъ папеньки. Понимаешь?

— Понимаю-съ! — отвѣтилъ мальчикъ очень внушительно; и на его веселомъ лицѣ видно было, что онъ, въ-самомъ-дѣлѣ, понялъ, что ему говорили.

— Вѣдь, баринъ послѣ обѣда дома бываетъ? — спросилъ Борисъ.

— Да-съ, завсегда дома; только вечеромъ въ клубъ ѣздятъ, да и то рѣдко.

— Такъ не забудь же, — повторилъ еще разъ Борисъ, садясь на дрожки.

— Какъ можно-съ! — отвѣчалъ мальчикъ, оправляя его шинель.

«Надо будетъ изъ класса уйти, — передумывалъ Борисъ дорогой, — а то опоздаешь къ обѣду, и Пелагеѣ Сергѣевнѣ подозрѣнія дашь… — Ѳедора Петровича нужно позвать послѣ обѣда, когда она спитъ. А впрочемъ, что ее бояться!.. Это малодушіе, трусость какая-то!..»

Но мысль объ отцѣ, о его слабости въ мигъ убѣдила Бориса, что нельзя теперь вести съ бабинькой открытую борьбу.

Онъ вспомнилъ также, что бабинька станетъ непремѣнно дознаваться, гдѣ онъ былъ.

Ему совѣстно стало предостеречь кучера; а надо было.

— Ѳеофанъ, — проговорилъ онъ: — если будутъ дома узнавать, куда ты меня возилъ, — скажи, что прямо въ гимназію.

Бѣлый кучеръ обернулся и съ очень серьезной миной отвѣтилъ:

— Слушаю-съ.

Борисъ былъ увѣренъ, что Ѳеофанъ ничего не разболтаетъ. Этотъ парень былъ одинъ изъ лучшихъ людей дворни и очень любилъ молодаго барина.

XXIX.

Въ гимназіи все шло по-старому, только инспекторъ свирѣпо заглядывалъ въ седьмой классъ.

Было много толковъ о вчерашнемъ днѣ. Горшковъ болталъ со всѣми учителями, передразнивалъ директора, описывалъ сцену въ физическомъ кабинетѣ и производилъ этимъ взрывы шумнаго смѣха.

Въ этотъ день были все языки; французъ и нѣмецъ, но обыкновенію, переливали изъ пустаго въ порожнее; французъ переводилъ все: «Les mines de Palmyre», a нѣмецъ — «Украинскую ночь» изъ книги Топорова.

Послѣ перемѣны, классъ раздѣлился; одна половина учениковъ осталась на урокъ законовѣдѣнія, а университетскіе пошли въ сборную, на латинскій языкъ.

У Бориса заданное сочиненіе не было написано: не до того ему было наканунѣ. Онъ извинился передъ учителемъ; а кенигсбергскому филологу, преподававшему латинскій языкъ, было все, какъ говорятъ нѣмцы, «ganz Pommade».

Онъ задалъ переводъ и, не слушая какъ ученики варварски искажаютъ смысль Гораціевыхъ одъ, углубился въ переписываніе черемисской грамматики, составляемой имъ нѣсколько лѣтъ.

Борису хотѣлось уйти после латинскаго класса. Онъ шепнулъ объ этомъ Абласову и Горшкову.

— Ступай, — сказалъ Абласовъ. — Я ужъ совру, коли Егорка хватится.

— А что, Борисъ, — спросилъ его Горшковъ: — какъ дома обошлось? Вѣдь, не было записки?

— Не было… за то много было другаго… разскажу послѣ.

— Куда же тебѣ нужно-то?

— Отецъ просилъ… надо много разсказывать.

Прозвонили. — Не выходя изъ сборной, Борисъ надѣлъ шинель; Горшковъ подсмотрѣлъ, какъ инспекторъ прошелъ въ первый классъ, и крикнулъ объ этомъ Телепневу.

Борисъ почти бѣгомъ побѣжалъ по корридору, и по улицѣ еще нескоро умѣрилъ свою походку.

Онъ взялъ бы извощика, но съ собой у него не было денегъ, а дома онъ не хотѣлъ расплачиваться съ извощикомъ… Ему хотѣлось побывать у Ѳедора Петровича и потомъ опять, если можно, поспѣть въ гимназію, въ половинѣ третьяго, и пріѣхать съ Ѳеофаномъ домой.

Отъ гимназіи до дома Ѳедора Петровича было не такъ далеко, и Борисъ шелъ усиленнымъ шагомъ.

XXX.

Ѳедоръ Петровичъ встрѣтилъ Бориса въ передней. Борисъ только въ первый разъ поближе разглядѣлъ его.

Ѳедору Петровичу было лѣтъ за сорокъ. Высокая его фигура немного сгорбилась. Крупное, довольно полное лицо было серьёзно, даже немного угрюмо, но въ карихъ глазахъ виднѣлась доброта. Волосы на головѣ и небольшихъ бакенбардахъ отливали просѣдью. Ѳедоръ Петровичъ одѣтъ былъ въ старенькій лиловый архалукъ, на бѣлыхъ мерлушкахъ.

Онъ безъ особаго выраженія поклонился Борису и лѣнивымъ тономъ сказалъ:

— Вы отъ батюшки своего? Милости прошу.

Они вошли въ свѣтлую небольшую комнату, служившую Ѳедору Петровичу и кабинетомъ, и спальней, и салономъ. У средняго окна стоялъ столикъ и большое кресло: видно было, что въ немъ постоянно сидѣлъ хозяинъ.

— Садитесь, пожалуйста, — сказалъ онъ Борису и, указывая ему на мѣсто противъ себя, опустился въ свое кресло. — Вы отъ батюшки вашего? — повторилъ онъ еще разъ.

— Да, — отвѣтилъ Борисъ. — Папенька проситъ васъ заѣхать къ нему сегодня, если можно, часу, въ пятомъ: онъ хочетъ поговорить съ вами о какомъ-то важномъ дѣлѣ, — прибавилъ онъ.

— Хорошо, я буду, — отвѣчалъ медленно Ѳедоръ Петровичъ. — А что, батюшкѣ полегче?

— Вчера онъ лучше себя чувствовалъ; но обыкновенно очень плохъ…

— Давно я его не видалъ, — проговорилъ, помолчавъ, Ѳедоръ Петровичъ. — Вы вотъ меня совсѣмъ не знаете, а мы съ вашимъ батюшкой старинные пріятели.

— Папенька служилъ вмѣстѣ съ вами, — промолвилъ Борисъ.

— Да-съ, служилъ… Немного онъ выслужилъ… только умаялся… У насъ собачья служба была; чиновниковъ при губернаторѣ всего, вѣдь, двое было; не такъ какъ нынче — шестеро ихъ. Вашъ батюшка все по слѣдствіямъ… дома ему не жилось, — прибавилъ Оедоръ Петровичъ, съ какимъ-то страннымъ выраженіемъ.

Борисъ не нашелся, что отвѣчать на это.

— А бабушка ваша все здравствуетъ? — спросилъ Ѳедоръ Петровичъ, и улыбнулся.

— Какъ-же, — отвѣтилъ Борисъ, — она здорова…

— Я ее уже съ два года не видалъ. Она, вѣдь, меня не долюбливаетъ… Я вашего дикаго дома боюсь… право, какъ мимо проѣдешь, страхъ какой-то проберетъ… Потому-то мы и съ батюшкой съ вашимъ совсѣмъ точно раззнакомились.

Ѳедоръ Петровичъ помолчалъ съ минуту.

— Такъ вы говорите, очень онъ плохъ?

— Плохъ, — отвѣтилъ Борисъ. — Надо бы консиліумъ созвать, да папенька не соглашается.

— А кто лечитъ-то? Все вотъ, поди, сѣрый?

— Да, Григорій Иванычъ.

— Бабушки вашей пріятель; а по моему, противнѣйшая особа, не только что больному, и здоровому-то на него глядѣть скверно.

При этомъ Ѳедоръ Петровичъ взглянулъ на Бориса очень мягко.

— Ну, а что же съ вами-то будетъ? — проговорилъ онъ, — Вѣдь сестра-то у васъ маленькія?… Домъ вымеръ, — проговорилъ онъ, почти шепотомъ, и всталъ.

Борисъ тоже всталъ и взялся за фуражку.

— Прикажете сказать папенькѣ, что вы будете?

— Буду, непремѣнно буду; въ началѣ пятаго часа пріѣду. До свиданья.

И Ѳедоръ Петровичъ подалъ Борису руку.

«Хорошій человѣкъ этотъ Ѳедоръ Петровичъ», подумалъ Борисъ, когда уже былъ на улицѣ. Онъ почувствовалъ какую-то поддержку. Ѳедоръ Петровичъ понималъ его положеніе, и объясняться имъ было нечего. Ему понравилась также въ немъ безцеремонная искренность тона и весь складъ его серьезной фигуры.

Время, однако, шло. Надо было торопиться въ гимназію, чтобъ попасть къ половинѣ третьяго, половчѣе зайти съ директорскаго хода или со двора и, спустившись въ нижній корридоръ, смѣшаться съ толпой. Борисъ отправлялся на крупныхъ рысяхъ. Длинная и пустая улица, полная заборовъ и грязи, вела на небольшую площадь. Нѣсколько переулковъ расходилось оттуда въ разныя стороны. Посрединѣ площади стоялъ питейный домъ, а на углу одного изъ переулковъ краснѣла вывѣска: «Парижъ — заведеніе». Виднѣлось еще два-три воза съ сѣномъ, калачная, нѣсколько ободранныхъ извощиковъ — и только. Борисъ вошелъ въ одинъ изъ переулковъ и увидалъ впереди, на тротуарѣ, синее мохнатое пальто, которое двигалось по тому же направленно, какъ и онъ. Борисъ узналъ инспектора. Надо было спасаться бѣгствомъ, на что онъ и рѣшился. Дома черезъ два открывался узенькій переулочекъ, куда онъ и юркнулъ. Оттуда онъ вышелъ опять на площадь и долженъ былъ дать большой кругъ, чтобъ обойти гимназію справа и не попасться инспектору. Борису было и смѣшно, и грустно. Во всемъ школьникъ сталкивался съ человѣкомъ. Приближаясь къ директорскому подъѣзду, онъ ощутилъ нѣкоторое безпокойство: а ну, какъ подъѣдетъ директоръ? Крыльцо и сѣни прошелъ онъ благополучно. Когда онъ спускался въ нижній корридоръ, справа изъ средняго показался писецъ директорской канцеляріи, большой, франтъ и пріятель всѣхъ семиклассниковъ. Онъ очень развязно крикнулъ: — Здравствуйте, г. Телепневъ! — и шаркнулъ даже по-семинарски, откидывая ногу назадъ. Недолго походилъ Борисъ въ нижнемъ корридорѣ: раздался звонокъ.

— А, Боря! вотъ ты откуда! — крикнулъ Горшковъ, когда Борись показался на ученическомъ крыльцѣ. — Егорка сейчасъ заглядывалъ въ классъ.

Борисъ разсказалъ ему встрѣчу съ инспекторомъ. Вышелъ Абласовъ и еще нѣсколько гимназистовъ седьмаго класса. Мечковскій попаясничалъ, послѣ чего всѣ стали расходиться. Ѳеофанъ подалъ Борису дрожки. Гимназисты потянулись въ разныя стороны, шлепая по грязи.

XXXI.

Маша всегда встрѣчала Бориса въ залѣ. Обѣдали обыкновенно у Пелагеи Сергѣевны, въ диванной.

— Папа спитъ, — сказала Маша Борису, поздоровавшись съ нимъ. — А бабушка очень сердита сегодня.

— А что такое? — спросилъ Борисъ.

— Да не знаю. Пришла наверхъ, все ворчала, тебя все бранила, Боря.

— А папа давно заснулъ?

— У него цѣлый день дверь занерта была. Бабушка все говорила, Боря: запирается, запирается, какъ смѣетъ, какъ смѣетъ!?..

Маша передавала слова бабиньки серьезнѣйшимъ топомъ. Этотъ тонъ всегда тѣшилъ ея брата.

Яковъ доложилъ Борису, что баринъ изволятъ теперь почивать, но приказали, какъ Борисъ Николаичъ откушаютъ, сейчасъ позвать его къ себѣ.

Не хотѣлось Борису идти обѣдать къ бабинькѣ: онъ предчувствовалъ, что обѣдъ пройдетъ въ самомъ томительномъ настроеніи, особенно послѣ вчерашнихъ событій; но онъ еще не зналъ, что было утромъ, безъ него.

Ему не хотѣлось и малодушествовать, какъ онъ выражался. Бабиньки онъ уже не боялся; ему непріятны были только ея присутствіе, ея фигура, ея голосъ.

— Кушать подано, — доложилъ буфетчикъ Митька, выставляясь изъ корридора иъ залу, гдѣ Борисъ ходилъ съ сестрой.

— Ну, что нынче будетъ, Боря, отгадай, котлеты или ножки? — спросила смѣясь Маша.

— Ножки, голубчикъ.

— А почемъ ты знаешь?

— Какъ же: сегодня четвергъ, простой день, только по средамъ да по пятницамъ даютъ котлеты.

Дѣвочка разсмѣялась…

— А ужъ сколько ножекъ мы съѣли! — проговорила она, идя съ Борисомъ въ диванную.

Дѣйствительно, братъ съ сестрой съѣли много телячьихъ ножекъ. Еда у бабиньки имѣла такой же застывшій, старый, потертый видъ, какъ меблировка пріемныхъ комнатъ… Супы смотрѣли болтушками; въ нихъ было всегда напичкано муки, раскиснувшихъ гренковъ, безвкуснаго шпинату. За суномъ слѣдовали котлеты, жеваныя-пережеваныя, вкусомъ похожія на какое-то тѣсто, которое потому только и можно было проглотить, что оно пережевано. Котлеты подавались поочередно съ ножками. Эти ножки были всегда скользки, жилисты. Борисъ и Маша постоянно давились ими. Соусъ къ ножкамъ состоялъ изъ тертаго шпината на красной подливкѣ, почему-то необыкновенно соленаго, точно его дѣлали съ селедкой; шпинатъ только увеличивалъ безвкусіе самыхъ ножекъ. Казенное телячье жаркое было неизбѣжно, какъ судьба. Борисъ, какъ былъ помоложе, всегда посматривалъ на блюдо, не лежитъ ли тамъ кусокъ почки, но это случалось только разъ въ недѣлю, да и то сама бабипька часто брала этотъ кусокъ. Хлѣбенное— какъ выражаются повара стараго покроя — было дѣйствительно всегда хлѣбенное: розанцы или стружки, кудри, кольца… все это очень сухое, крайне мучнистое, съ капельками варенья, стараго, засахарившагося или прокислаго. У бабиньки въ расходъ шли всегда третъегоднишніе запасы.

Когда Борисъ съ сестрой вошли въ диванную, Пелагея Сергѣевна помѣстилась уже на своемъ мѣстѣ. Столъ былъ накрытъ на четыре прибора. Амалія Христофоровна сидѣла возлѣ бабиньки. Борисъ поклонился Пелагеѣ Сергѣевнѣ, но къ ручкѣ не подошелъ. Старуха сидѣла, уткнувъ голову въ кацавейку. Она'только разъ взглянула на внука, и точно порывалась обругать его, но не издала никакого звука.

Братъ съ сестрой сѣли молча. Подали супъ-болтушку. Только слышно было, какъ работаютъ ложки…

Маша съѣла ложки двѣ-три и остановилась.

— Ѣшьте супъ, — сказала ей Амалія Христофоровна. Маша, однако, не принималась.

— Что жъ ты не ѣшь? — рѣзко спросила ее бабинька.

— Я не хочу-съ, — отвѣтила дѣвочка, и искоса взглянула на брата.

— Тебя и не спрашиваютъ, хочешь или нѣтъ. Цѣлый день жуешь все.

При этомъ старуха еще разъ взглянула на внука, и опять какъ-будто ее подмывало оборвать его.

Послѣ супа послѣдовали ножки, по предсказанію Бориса. Онѣ были безъ шпината, съ краснымъ соусомъ, тѣмъ самымъ соусомъ, который зашелъ въ Россію, какъ бичъ всѣхъ молодыхъ желудковъ.

Маша и Борисъ съ улыбкой переглянулись.

Амалія Христофоровна подслуживалась бабинькѣ и силилась завязать разговоръ, но онъ все не клеился.

Послѣ телятины Пелагея Сергѣевна взглянула евіе разъ на внука и отрывисто проговорила:

— Что такъ рано изволили уѣхать сегодня?

Борисъ поднялъ голову и посмотрѣлъ искоса на бабиньку.

— Такъ, — отвѣтилъ онъ.

Амалія Христофоровна улыбнулась, и значительно взглянула на Пелагею Сергѣевну.

Въ заключеніе обѣда были поданы розанцы, съ очень кислыми капельками смородиннаго варенья.

Маша поцѣловала у бабиньки руку и получила отъ Амаліи Христофоровны приказаніе: идти наверхъ учиться. Борисъ поклонился старухѣ и вышелъ вслѣдъ за сестрой. Обѣдъ былъ такъ скученъ и киселъ, что онъ съ ужасомъ подумалъ о завтрашнемъ, точно такомъ же, обѣдѣ.

XXXII.

Въ спальнѣ больнаго было уже почти темно, когда Борисъ вошелъ къ отцу.

Больной довольно-бодро сидѣлъ въ креслѣ. Въ глазахъ не было неподвижности тяжело-больныхъ; волосы были точно приглажены; халатъ запахнутъ и шнурокъ съ кистями завязанъ въ узелъ.

Онъ зоговорилъ съ Борисомъ очень твердымъ голосомъ:

— Заѣзжалъ ты къ Ѳедору Петровичу?

— Какъ-же; онъ обѣщался быть въ пятомъ часу.

— Славный онъ человѣкъ, всегда меня любилъ. Вотъ меня не будетъ, Борисъ, ты къ нему… Честный человѣкъ… я увѣренъ, что все онъ выполнитъ послѣ меня, о чемъ я его только попрошу…

Борисъ молчалъ.

— Я, Боря, вотъ тебѣ что скажу, — началъ опять больной: — мнѣ передъ тобой совестно… я, какъ малый ребенокъ, боюсь всѣхъ, прячусь… не могу по волѣ своей поступить… это все отъ слабости моей. Да вѣдь себя ужь не передѣлаешь… Вотъ я сегодня заперся, не пускалъ доктора, хоть нынѣшній день спокойно пожить… только силы-то бы меня не покинули…

— Вы бы, папенька, — проговорилъ Борисъ: — совсѣмъ прогнали доктора…

— Ужъ теперь никто меня не вылечитъ, другъ; а съ нимъ я прощусь… бровей его звѣриныхъ выносить не могу…

— Вы видѣли бабушку? — спросилъ Борисъ.

— Нѣтъ, не видалъ, — отвѣчалъ больной, и посмотрѣлъ на дверь. — Я никого не пускалъ. Ты смотри, Борисъ, чтобъ она не вошла сюда, когда Ѳедоръ Петровичъ пріѣдетъ… мы запремся…

Въ эту минуту дверь отворилась. Больной подался впередъ, точно желая встать; на лицѣ изобразился испугъ, но выраженіе его исчезло. Въ спальню вошелъ Лапинъ.

Въ комнатѣ было уже настолько темно, что Ѳедоръ Петровичъ едва разглядѣлъ больнаго…

— Здравствуйте, батюшка Ѳедоръ Петровичъ, — проговорилъ мягкимъ голосомъ больной, протягивая руку: — спасибо, что пріѣхали… Боря… придвинь-ка стулъ Ѳедору Петровичу да вели лампу подать.

Лапинъ пожалъ руку больнаго и, въ первую минуту, не нашелъ что сказать.

— Что вы на меня такъ смотрите, Ѳедоръ Петровичъ? Видно, ужъ я на мертвеца сталъ похожъ?

— Давненько мы съ вами не видались, — промолвилъ Лапинъ и поклонился Борису…

— Ужъ на меня за это не сердитесь… — и больной не договорилъ…

Борисъ вышелъ. Онъ чувствовалъ, что отецъ и Ѳедоръ Петровичъ стѣсняются. Онъ зналъ, что нелегко отцу приступить къ дѣлу.

Борисъ приказалъ Якову внести лампу въ спальню, и прошелъ въ залу. Въ это время бабинька спала въ диванной. Наверху Амалія Христофоровна учила Машу.

Зала еще не была освѣщена… Что-то шевельнулось, когда Борисъ прошелъ, черезъ корридоръ, изъ билліардной въ залу. Это была нaперсница, исполнявшая должность лазутчика; она видѣла, какъ вошелъ Ланинъ, и готовилась уже доложить Пелагеѣ Сергѣевнѣ, что пріѣхалъ какой-то баринъ и прошелъ къ Николаю Дмитричу. Борисъ походилъ немного по залѣ, и опять заглянулъ въ билліардную. На сердцѣ у него было тревожное чувство: онъ боялся за отца. Онъ точно все ожидалъ, что вотъ ворвется бабинька, и произойдетъ сцена, и отецъ упадетъ духомъ. «Да чего же я боюсь», спрашивалъ онъ себя, «чего добиваюсь?» И опять ему пришла мысль, что все тутъ вертится около наслѣдства, и ему стало еще разъ гадко… Страхъ смѣнился у него скоро юношеской увѣренностью. Бабушка дѣлалась въ глазахъ его все меньше и меньше. «Просто вздорная старуха», сказалъ онъ себѣ. И вся жизнь дикаго дома начала ему представляться въ другомъ свѣтѣ: краски спали, размѣры сузились… «Почему было у насъ все такъ тяжело, страшно? спрашивалъ себя Борисъ. Отецъ умираетъ измученный, всѣмъ скучно, жутко; всѣ подъ гнетомъ, а могло бы быть весело, свободно. И отчего это боялись всѣ Пелагеи Сергѣевны? И что въ ней такого страшнаго?..» Борисъ чувствовалъ также, хоть и не такъ ясно, что весь этотъ тяжелый грузъ жизни, борьбы, страданій, рабства и страха былъ, безцѣленъ, не привелъ ни къ чему, не носилъ въ себѣ ни глубокаго смысла, ни очистительной жертвы…

Часы въ билльярдной пробили половину шестаго.

Борисъ снять заглянулъ въ билліардную и, остановившись у билліарда, обратился взглядомъ къ двери въ спальню… Въ большой комнатѣ раздавались только скрипучіе шаги Якова. Въ щель между косякомъ и дверью глядѣлъ лазутческій глазъ Фицкіи..

Такъ прошло минутъ десять.

XXXIII.

Наконецъ изъ спальни вышелъ Ѳедоръ Петровичъ.

На его серьезномъ лицѣ нельзя было прочесть: взволнованъ онъ или нѣтъ. Онъ опустилъ голову внизъ и, проходя мимо Бориса, поклонился ему молча; потомъ, дошедши до дверей, оглянулся назадъ и проговорилъ:

— Прощайте.

Борисъ съ недоумѣніемъ посмотрѣлъ на него. Онъ точно ожидалъ, что Ѳедоръ Петровичъ подойдетъ и разскажете ему, въ чемъ состояла ихъ бесѣда, и что теперь будетъ онъ дѣлать, по просьбѣ отца.

— Яковъ! — послышалось изъ спальни.

Борисъ двинулся съ мѣста, и въ эту минуту вспомнилъ про почтовую бумагу для письма. Ему стыдно стало, что онъ такъ разсѣянъ, не приготовилъ того, о чемъ просилъ отецъ.

— Скажи папенькѣ, что я сейчасъ приду, — шепнулъ онъ Якову и, вбѣжавъ наверхъ, къ себѣ, досталъ тамъ бумаги и свою маленькую ученическую чернильниду, и, шагая черезъ три ступени, спустился опять внизъ.

Больной все еще сидѣлъ въ большомъ креслѣ довольно-бодро. Въ его лицѣ виднѣлось какое-то одушевленіе вмѣстѣ съ таинственностью. Онъ приказалъ вошедшему Борису, запереть дверь на задвижку и, точнб послѣ какого усилія, глубоко и звучно вздохнулъ.

— Ну вотъ, Боря, — вымолвилъ онъ: — теперь все будетъ исполнено: Ѳедоръ Петровичъ честный человѣкъ. Я ему изложилъ мою волю… — Точно съ трудомъ это слово выговорено было больнымъ.

— Тяжело мнѣ, Боря, идти противъ матушки, вдругъ такъ разомъ покончить, да нельзя, вижу, что нельзя. Ну, что-жь? Ее Богъ не обидѣлъ: у нея есть свое имѣнье, и я бы не пожалѣлъ удѣлить ей, да вѣдь она теперь отъ меня ничего не возьметъ. Ѳедора Петровича просилъ я васъ не покинуть. Онъ и опекуномъ, и попечителемъ будетъ, и въ дѣла войдетъ… Человѣкъ толковый, добрый — самъ видишь. Только бы еще хоть нѣсколько денечковъ мнѣ-то дотянуть…

Больной взглянулъ на сына и увидѣлъ въ рукахъ его почтовый листъ.

— А, спасибо, Боря, не забылъ. Время нечего терять, садись, садись, вотъ къ столику:..

Борисъ придвинулъ стулъ, положивъ на столикъ листъ бумаги, доставилъ чернильницу и приготовился писать.

— Ты знаешь ли, кому писать? — спросилъ больной, пристально посмотрѣвъ на сына.

— Нѣтъ, папенька, — отвѣтилъ Борисъ. Въ эту минуту онъ, дѣйствительно, не догадывался.

— Къ теткѣ твоей, къ Софьѣ Николаевнѣ.

— Еъ Софьѣ Николаевнѣ? — вырвалось у Бориса.

— Да, другъ, ты её совсѣмъ не знаешь. Ничего, послѣ узнаешь. Чудная она женщина..

— Она, вѣдь, въ Москвѣ живетъ, — промолвилъ Борись.

— Да, въ Москвѣ. Я хочу, Боря, выписать ее сюда. Она будетъ для васъ какъ мать. Покойный братъ Александръ много настрадался на своемъ вѣку; не задались мы съ нимъ какъ-то, и жену вотъ такъ оставилъ, между небОнъ и землей. Ну, пиши же, Боря. Не торопись, я скоро говорить не могу.

Борисъ приготовился.

— Начни такъ: «Дорогой другъ мой, Софья Николаевна. Приходится мнѣ умирать, и недолго уже ждать прихода смерти»…

Больной при этомъ вздохнулъ и опустилъ голову на грудь, закрывъ глаза.

— «Вы знаете, — продолжалъ онъ, — что я васъ люблю какъ сестру, и въ вашу привязанность вѣрю все душой…» Да братъ, Боря, ужъ эта женщина не солжетъ, для нея всякое чувство — святое дѣло.

Прошла значительная пауза. Больной вдругъ взглянулъ на дверь.

— Боря, — быстро произнесъ онъ: —мы и забыли запереть дверь,

— Я заперъ, папенька, — отвѣтилъ Борисъ.

— Ахъ, да!

— Ну, дальше пиши. «На васъ теперь вся моя надежда. На краю гроба, прошу я васъ быть матерью дѣтей моихъ. Пріѣзжайте, родная; можетъ быть, застанете меня въ живыхъ, а нѣтъ — не отвергните моей предсмертной просьбы и войдите хозяйкою въ домъ дѣтей моихъ…»

— Папенька, — проговорилъ тихо Борисъ, — пойдетъ ли она? Вѣдь она знаетъ, что бабушка такъ дурно къ ней расположена.

Больной пристально взглянулъ на него.

— Да, Боря, ты правду говоришь; но я еще не кончилъ, пиши.»Я чувствую, дорогой другъ, что не могу поручить дѣтей моихъ матушкѣ; я не хочу, чтобъ имъ жизнь такъ же тяжела была, какъ и мнѣ съ братомъ. Вспоминая о несчастной долѣ брата Александра, я вѣрю, что только вы, какъ ангелъ, принесете съ собой и жизнь и свѣтъ и этимъ поможете мнѣ искупить свою вину передъ братомъ и вами, и дѣтьми моими…»

На глазахъ больнаго были слезы. Звукъ его голоса полонъ былъ глубокой грусти, и говорилъ, что нѣтъ уже никакого исхода этому раскаянью, кромѣ смерти.

Борисъ не глядѣлъ на отца; онъ сидѣлъ, опустивъ голову, и ему, какъ маленькому, хотѣлось плакать, и долго плакать. Отцу нельзя было сказать утѣшенія, а добрыя слова, а порывы чуства не просились наружу.

— «Я умру, — продолжалъ диктовать больной: — я умру спокойно, оставляя дѣтей вамъ. Въ моемъ 'завѣщаніи вы найдете ту же просьбу, ту же волю въ отношеніи дѣтей моихъ, и я знаю, что они все выполнятъ и благословятъ васъ на вѣки.»

Больной остановился. Дыханіе его сдѣлалось прерывисто. Припадокъ кашля слѣдовалъ затѣмъ и минуть на десять прервалъ его рѣчь.

— Не отложить ли письмо? — спросилъ Борисъ, смотря съ безпокойствомъ на отца.

— Нѣтъ, Боря, — промолвилъ больной оправившись: — докончить нужно сегодня. Еще два слова. Много не зачѣмъ: она все сердцемъ своимъ пойметъ. Вотъ что допиши: «Спѣшите, дорогой другъ. Дайте взглянуть на себя, а на могилѣ моей помолитесь о грѣшномъ братѣ вашемъ Николаѣ».

— Все? — спросилъ Борисъ.

— Да. Запечатай и надпиши: Софьѣ Николаевнѣ Телепневой, въ Москву, на Арбатѣ, въ Кривоникольскомъ переулкѣ, въ домѣ Цибашевой.

— Я у себя наверху запечатаю, — проговорилъ Борись вставая.

— Ну, хорошо; завтра и отправь, какъ въ гимназію поѣдешь. ужъ не знаю, Боря, застанетъ ли она меня въ живыхъ; а если не застанетъ, когда завѣщаніе мое прочтутъ, все приготовь къ ея пріѣзду. Отдай ей свою комнату, а самъ вотъ въ моей спальнѣ поселись. Матушка здѣсь долго не наживетъ, я знаю. Она къ себѣ въ деревню отправится.

У Бориса на языкѣ было много вопросовъ; но слова какъ-то застывали.

— Какъ же вы, папенька, объявите обо всемъ этомъ бабушкѣ? — могъ онъ только проговорить.

— Какъ? Я не стану ей объявлять. Тяжело мнѣ очень будетъ, Боря; ужъ я вѣдь не могу больше выносить никакихъ сценъ. Скрывать нужно, другъ, скрывать. Воли своей я не неремѣню, а слово я теперь скажи — бурю подыму. Что дѣлать, Боря, что дѣлать… — повторилъ онъ со вздохомъ.

Борисъ не упрекнулъ отца въ слабости: ему слишкомъ было жалко его.

— Да и ей самой легче будетъ, — продолжалъ больной, — легче будетъ узнать все послѣ смерти моей.

— Папенька, — замѣтилъ Борисъ — Софья Николаевна можетъ скоро пріѣхать, и онѣ встрѣтятся…

— Ты думаешь, она меня застанетъ? Нѣтъ, Боря, мы съ ней не увидимся, — произнесъ больной съ горькой усмѣшкой: — я вѣдь чувствую. А что же ей матушка можетъ сдѣлать? Она ее не выгонитъ отсюда, я ее въ завѣщаніи попечительницей надъ дѣтьми моими назначаю.

Послѣднія слова больной выговорилъ такъ, какъ-будто онъ хотѣлъ увѣритьея, что дѣйствительно его посмертная воля будетъ свято выполнена.

Но онъ замѣтно ослабъ. Голова его совсѣмъ опустилась и весь онъ ушелъ глубоко въ кресло.

— Ну, Боря, — произнесъ онъ тихимъ. ослабшимъ голосомъ — мнѣ пора и на покой. Ты теперь все знаешь. Случится мнѣ завтра умереть, — видно, такъ Богу угодно будетъ, а все-таки я свою волю высказалъ. А до моей смерти, ты бабушку не серди, оставь ее. ужъ ее, другъ, не исправишь, и не воротишь ты того, чего нельзя воротить.

Борисъ подошелъ къ отцу и взялъ его руку.

— Я не буду ее сердить, папенька, ее ужъ нечего бояться.

— Но ты радъ за свою Машу? — спросилъ больной, обнимая сына.

— Да. И отчего это бабушка такъ не взлюбила насъ!

— Отчего? — переспросилъ больной. — Не разспрашивай меня, Боря. Послѣ узнаешь. А скажи отъ меня теткѣ, чтобъ не покидала Маши, въ институтъ бы ее не отдавала. А ты вотъ, какъ кончишь курсъ, въ Москву переѣзжайте, живите всѣ вмѣстѣ. Домъ этотъ продай, пускай онъ умретъ съ нами, вамъ ужъ не жить въ этомъ гнѣздѣ. А деньги, Боря — я вамъ съ сестрой оставляю… изъ имѣнья часть брата Александра отдали теткѣ, по смерть ея. Если этого ты не исполнишь, грѣхъ тебѣ будетъ. Нѣтъ, да ты не такой, въ тебѣ душа есть. По-міру не пойдешь, Боря, да не объ этомъ думай. Ну, да тебѣ другая жизнь предстоитъ, свободы много будетъ, никто у тебя ее не отниметъ, а коли я для тебя мало сдѣлалъ, не кляни ты меня и костей моихъ не тревожь…

Больной приподнялся и долго смотрѣлъ на сына.

— Ну, Христосъ съ тобой, — произнесъ онъ, тронутымъ торжественнымъ голосомъ.

Борисъ опустился на колѣни, отецъ перекрестилъ его.

Минуту спустя онъ выходилъ изъ спальни, съ поникшей головой, держа въ рукахъ написанное письмо.

Бываютъ мгновенья, когда жизнь какъ-то особенно ясно и осязательно выступаетъ передъ вами, даже въ годы самой первой молодости. Въ такія минуты ни о чемъ не спрашиваешь, ничему не удивляешься, и какъ бы сильна ни была боль сердца, съ непонятной рѣшимостыо хочешь идти въ даль, не пугаешься жизни и въ самой грусти чувствуешь живую струю.

То же было и на душѣ Бориса.

ХХХІѴ.

Прошло нѣсколько дней.

Новое завѣщаніе было написано. Ѳедоръ Петровичъ часто пріѣзжалъ одинъ и съ свидѣтелями. Больной все это время чувствовалъ себя дурно, и только поутру могъ говорить. Его начинало душить; онъ не могъ ни лежать, ни сидѣть. — Пелагея Сергѣевна видѣла ясно, что противъ нея ведется борьба, и ничто уже ей не помогало разбить козни ея недоброжелателей. Когда она узнала, что Николай Дмитричъ написалъ новое завѣщаніе, она такъ взволновалась, что на два дня слегла въ постель. Затѣмъ она кинулась въ спальню, но ничего не успѣла ни узнать, ни разстроить. Николай Дмитричъ почти не пускалъ ее къ себѣ; а когда она входила и начинала говорить — онъ молчалъ. Въ немъ была теперь полная холодность и рѣшимость слабохарактернаго человѣка, который отвѣчаетъ на все равнодушіемъ.

Разъ, когда Ѳедоръ Петровичъ выходилъ отъ больнаго, его попросили въ диванную, къ бабинькѣ.

— Милостивый государь, — начала старуха: — позвольте мнѣ вамъ сказать, что вы безчестно поступаете!

— Какъ же это, сударыня? — сказалъ ей въ отвѣтъ Лапинъ, своимъ спокойнымъ голосомъ.

— Вы втерлись въ наши семейныя дѣла; по вашему наущенію, Николинька унпчтожилъ завѣщаніе. Онъ не въ полномъ разумѣ теперь. Я буду жаловаться, что тутъ — обманъ, подлогъ!

Ѳедоръ Петровичъ окинулъ Пелагею Сергѣевну строгимъ взглядомъ и, немного улыбнувшись, отвѣчалъ:

— Сударыня, вы увлекаетесь… Что вашъ сынъ былъ въ полномъ разумѣ — на то свидѣтели есть, которые и подписались на завѣщаніи. А что по моему наущенію Николай Дмитричъ распорядился, такъ про то вы, видно, больше меня знаете. Вотъ что я вамъ скажу, сударыня: успокойтесь вы. Изъ-за чего вы только бьетесь? Будетъ съ васъ того, что вы живыми дѣтьми командовали; а умирающихъ-то оставьте, — право, грѣхъ. Какъ бы сынъ вашъ ни распорядился — имѣнье его, дѣти также его. У васъ своя часть есть. Лучше вамъ на покой да грѣхи отмаливать.

— Да вы скажите мнѣ: кому же онъ оставляетъ дѣтей? Я должна это знать! Развратницѣ что ли этой?

— Какой развратницѣ? — спросилъ Ѳедоръ Петровичъ.

— Вы знаете какой! — крикнула бабинька. — Ябабка внукамъ своимъ, я не могу же ихъ кинуть.

— Вашъ сынъ, сударыня, выразилъ свою волю въ завѣщаніи.

— Я не останусь здѣсь, если эта мерзкая пріѣдетъ!

— Какъ вамъ угодно. Видно, вы себя больше всѣхъ любите. Никто васъ не гонитъ, а коли для васъ вс равно, когда и какъ умретъ вашъ сынъ, такъ чего же вы ждете?

На этихъ словахъ Ѳедоръ Петровичъ раскланялся и вышелъ.

Бабинька задыхалась; но дня черезъ два она совсѣмъ притихла. Молча ходила она по корридору и по пріемнымъ комнатамъ. Если спальни не была заперта, она входила туда, садилась поодаль отъ кровати, молчала цѣлыми часами и только отъ времени до времени отрывисто взглядывала на сына. Когда являлся Борисъ, она скрывалась. Безполезно было ей придираться къ внуку. Она уже чувствовала, что царству ея положенъ конецъ, и это сознаніе ежесекундно точило ея душу, хотя наружно она и присмирѣла. Еслибъ человѣкъ со стороны вошелъ въ большой дикій домъ, его бы поразила натянутость отношеній между матерью, сыномъ и внукомъ. А между тѣмъ иначе и быть не могло. Бабинька отводила душу только съ Амаліей Христофоровнои, у себя въ диванной. И въ домѣ всѣ люди тотчасъ замѣтили, что декорація перемѣнилась, что старая барыня отставлена на задній планъ. Домъ и большая часть дворовыхъ были молодаго барина, какъ привыкли всѣ называть, по старой привычкѣ, Николая Дмитрича, и послѣ смерти его, все это переходило барченку. Пелагея Сергѣевна на своихъ дѣвкахъ выливала желчь, и наперсницѣ доставалось по тридцати разъ въ сутки. Она съ прежнимъ усердіемъ исполняла должность лазутчика и со всевозможными подробностями докладывала ежеминутно, что вотъ Лапинскій баринъ пріѣхалъ, и еще двоихъ господъ привезъ, и чернильницу въ спальню требовали, и Борисъ Николаичъ рано уѣхали, и съ Лапинымъ въ залѣ шептались… Все это бабинька знала въ подробности; но оно только раздражало ее, только еще яснѣе показывало ей, что никакія лазутничества не помогутъ, и бабинька часто награждала Фицку за все ея усердіе бранью, а подъ-часъ и пощечинами. Но Фицка уже не могла разстаться съ своей ролью, она органически въѣлась во все ея существо.

XXXV.

Григорій Иванычъ, послѣ сцены въ бильярдной, долго не показывался.

Бабинька послала за нимъ, разъ вечеромъ, когда Николаю Дмитричу сдѣлалось очень худо.

Онъ только-что вошелъ въ спальню, какъ больной обратился прямо къ нему.

— Дайте мнѣ умереть безъ вашихъ лекарствъ, — сказалъ онъ раздраженнымъ голосомъ.

— Коли не хотите, такъ не буду давать.

— Оставьте меня, ради Создателя!

— Что жь, мнѣ совсѣмъ васъ оставить? — спросилъ докторъ.

— Совсѣмъ, совсѣмъ! проговорилъ больной.

Григорій Иванычъ сердито повелъ бровями и, оборо-тясь къ Пелагеѣ Сергѣевнѣ, сказалъ:

— Мнѣ здѣсь, матушка, больше нечего дѣлать, грубости слушать я не подрядился.

Бабинька бросилась за нимъ изъ спальни и стала его упрашивать.

Николай Дмитричъ подозвалъ къ себѣ Бориса и послалъ его сказать Пелагеѣ Сергѣевнѣ, чтобы она сѣраго разочла; а если хочетъ его оставить своимъ докторомъ, то чтобы къ нему его не звала. — Борисъ исполнилъ это, и въ тотъ же день, отправился къ Ѳедору Петровичу, посовѣтоваться: какого медика взять. Ѳедоръ Петровичъ привезъ съ собой своего пріятеля, старшаго врача при больницѣ, добродушнаго нѣмца. Они съ Борисомъ убѣдили больнаго принимать средства, какія новый докторъ пропишетъ. Добродушный нѣмецъ качалъ все головой, очень кротко изъяснился съ больнымъ и на третій день созвалъ консиліумъ. На консиліумѣ, какъ водится, поговорили на очень скверномъ латинскомъ языкѣ, и рѣ-шилн, конечно, что надежды никакой нѣтъ; а остается только облегчить страданія больнаго.

— Ну что, Боря, — говорилъ Николай Дмитричъ въ день консиліума: — новаго ничего они не выдумали? Все равно, приходится умирать. А письма нѣтъ изъ Москвы?..

— Нѣтъ, папенька, не могу понять.

— Вѣрно сама выѣхала. А если письмо не дошло, подожди еще дня два, три, и пиши, и Ѳедора Петровича проси написать.

Борисъ почти цѣлые дни проводилъ у кровати отца. Только-что воротится изъ гимназіи, приходилъ въ спальню; съ бабинькой не обѣдалъ, а закусывалъ чего-нибудь у себя на верху или въ бильярдной. — Нѣсколько томительныхъ ночей провелъ онъ въ спальнѣ. Больной очень страдалъ, припадки кашля совсѣмъ задушили его. Онъ уже не въ состояніи былъ лежать ни на спинѣ, ни на боку. По цѣлымъ часамъ сидѣлъ онъ въ креслѣ, не прислоняясь къ спинкѣ, опустивъ руки на ручки креселъ, тяжело дыша и охая, съ мутными глазами. Но больной не былъ раздражителенъ. Онъ даже дѣлалъ надъ собой усилія, чтобъ не стонать, и не любилъ, чтобъ ему очень прислуживали. Борисъ, въ эти нѣсколько дней, вступилъ въ другой періодъ жизни. Прежней мелкой, но утомительной борьбы съ бабинькой уже не существовало, наступило сознаніе силъ, было на душѣ больше спокойствія; но въ настоящемъ, въ его отношеніяхъ къ отцу и бабушкѣ, въ этихъ долгихъ приготовленіяхъ къ смерти было все-таки что-то хлопотливое, можно сказать полицейское, и ничѣмъ онъ не могъ заглушить мысли, что наслѣдство, личная свобода, интересъ завязаны во всемъ этомъ. Ожидая письма изъ Москвы, Борисъ много думалъ о новомъ лицѣ его семейной драмы, объ этой теткѣ, про которую отецъ говорилъ съ такимъ глубокимъ чувствомъ. «Если она въ самомъ дѣлѣ чудная женщина, — думалъ Борисъ, «какъ славно заживемъ мы! И тотчасъ же Борисъ краснѣлъ, мысленно выговаривая это. Онъ стыдился такъ думать у кровати умиравшаго. Но напрасно онъ налагалъ на себя узы: молодость брала свое, живое объ живомъ и говорило. Съ бабушкой Борисъ сдѣлался гораздо ровнѣе; ожесточенія какъ не бывало. Ему даже было жалко ее, и онъ ни разу себѣ не позволилъ сказать ей что-нибудь рѣзкое или заикнуться о ней въ разговорахъ съ отцомъ. Борису хотѣлось только, чтобы Пелагея Сергѣевна вела себя лучше, чтобъ она поняла, наконецъ, свое положеніе, бросила подглядыванья и подслушиванья. Сколько разъ хотѣлось ему высказать это, но онъ удерживался, не желая сценъ. Послѣдніе дни еще на годъ состарили Бориса.

XXXVI.

Шестой часъ. Все тихо въ домѣ. Больной съ утра чувствовалъ себя лучше; одышка не такъ мучила его. Онъ легъ на постель часу въ третьемъ и заснулъ.

Борисъ въ этотъ день обѣдалъ въ диванной, у бабиньки, и послѣ обѣда увелъ къ себѣ въ комнату Машу на урокъ. Онъ подиктовалъ немного сестрѣ, задалъ ей задачу, но ученье какъ-то по шло. — Маша, пописавши на грифельной доскѣ, положила грифель на столъ и, поднявъ свои синіе глаза на Бориса, долго смотрѣла на него.

Борисъ въ это время сидѣлъ, опустивъ голову, и тыкалъ въ столъ перочиннымъ ножикомъ.

— Боря… — промолвила дѣвочка.

— Что?

— Ты о чемъ это такъ задумался?

— Такъ, дружокъ.

— Ты о панѣ думаешь?

— Да, о папѣ.

— И я тоже. Не хочется мнѣ учиться, въ голову ничего нейдетъ, Боря. Я какъ на папу посмотрю — мнѣ страшно становится. Вотъ и бабушка: теперь она тихая, а еще страшнѣе стала, глазами все такъ поводитъ.

И Маша показала, какъ бабушка поводитъ глазами.

— А она совсѣмъ притихла, — продолжала дѣвочка: — за столомъ слова не скажетъ. Отчего это, Боря?

— Устала, голубчикъ. Она видитъ, что понапрасну только сердилась.

— Боря, а вдругъ папа умретъ, мы съ ней съ одной останемся?

Борисъ всталъ и положилъ руки на плечи Маши.

— Тетушка къ намъ скоро пріѣдетъ.

— Какая тетушка?

— А ты помнишь дядю Александра, что изъ Москвы-то пріѣзжалъ?

— Съ бородой, Боря?

—Да.

— Онъ вѣдь умеръ? Мнѣ папа о немъ молиться велѣлъ.

— Это жена его. Ее папа сюда выписалъ.

— Что жъ, она съ нами жить останется?

— Да, дружокъ.

— Ну, а бабушка-то какъ же?

— Она къ себѣ въ деревню поѣдетъ.

— Да кто же такъ рѣшилъ, Боря?

Борисъ усмѣхнулся.

— Никто, голубчикъ, не рѣшилъ, — промолвилъ онъ — а такъ сдѣлается.

— Хорошо, кабы такъ, — сказала со вздохомъ Маша и задумалась.

— Что-то внизу? — проговорилъ Борисъ.

— Вѣдь папа спитъ, я схожу узнаю.

— Зачѣмъ, и я могу.

— Нѣтъ, нѣтъ, ты и такъ все, Боря, цѣлый день ходишь, я мигомъ сбѣгаю.

Маша встала, встряхнула своими кудрями, и черезъ секунду слышно было, какъ она тихими, но быстрыми шагами спускалась съ лѣстницы. Лицо Бориса не прояснялось. Онъ самъ себѣ замѣтилъ, разъ какъ-то утромъ, одѣваясь, что на лбу его точно кто нарочно сдѣлалъ складку и никакъ не хочетъ расправить ее.

Вошла Мироновна.

— Что, долговязый? — промолвила старушка, подходя къ нему и заглядывая искоса: — аль невесело?

— Да, Мироновна, не очень радостно.

— Много еще тебѣ на вѣку всего будетъ; ужъ такое горе, всего одно, больше не повторится. Что папенька-то? Оставила ли его старая-то барыня въ покоѣ?

— Она притихла, — отвѣтилъ Борисъ.

— Bo-время догадалась, прости Господи. А письма-то нѣтъ все отъ той-то?

Мироновнѣ были извѣстны всѣ тайны Бориса.

— Нѣтъ, няня.

— Что же за притча, ужъ не больна ли? А ты бы еще написалъ.

— Хочу писать.

— То-то, и какъ только это онѣ встрѣтятся, я знаю, что старая барыня не стерпитъ.

— Какъ-нибудь обойдется, — промолвилъ Борисъ и опять задумался.

Мироновна долго стояла молча и смотрѣла на него.

— Да что ты ужъ больно раскисъ? Ты бы куда-нибудь поѣхалъ, посидѣлъ бы съ часокъ.

— Куда же я поѣду, няня?

— Ну, къ товарищамъ, вонъ къ тому, къ бѣлокурому-то, что на музыкѣ-то играетъ. Папенькѣ нынче лучше, ну, посидѣлъ бы часокъ-другой, мысли-то бы посвѣжѣли, а то, вѣдь, этакъ ты совсѣмъ уходишь себя.

Старушка проговорила все это въ полушутливомъ, полусерьезномъ тонѣ.

Борисъ взглянулъ на нее и улыбнулся.

— Къ Горшкову развѣ на минутку съѣздить, — вымолвилъ онъ.

Въ это время вошла Маша.

— Папа все спитъ еще, — сказала она: — Яковъ говорилъ мнѣ, что онъ не просыпался.

— Ну, вотъ видишь, — вставила Мироновна: — вотъ ты пока и съѣзди.

— Куда это? — спросила Маша — куда ты это его шлешь, Мироновна?

— Проходиться ему надо, очень засидѣлся, барышня.

— А вѣдь и то правда, Боря, — произнесла Маша серьёзнѣйшимъ тономъ: — ты вонъ какой!

— Такъ я велю, чтобъ лошадь заложили? — спросила Мироновна.

— Вели, — отвѣтилъ Борисъ и, взявъ Машу за обѣ руки, поцѣловалъ ее въ лобъ.

ХХХVII.

Горшковъ жилъ на той же улицѣ, гдѣ и Абласовъ.

Борисъ подъѣхалъ къ маленькому домику, въ четыре окна. Ставни были уже заперты, и только въ трехъ окнахъ свѣтъ выходилъ изъ отверстій, вырѣзанныхъ въ видѣ сердецъ. Изъ калитки крытая голдареечка вела на крыльцо, гдѣ было очень темно. Борисъ ощупью отыскалъ дверь и вошелъ въ маленькую прихожую, куда свѣтъ падалъ изъ первой комнаты.

— Кто тамъ? — крикнулъ мягкій женскій голосъ.

— Это я, Анна Ивановна, я, Телепневъ, — отозвался Борисъ, снимая шинель.

— Ахъ, это вы, очень рада. Валеринька! Борисъ Николаичъ.

Въ дверяхъ показалась еще не очень старая женщина, довольно полная, съ бѣлокурыми волосами и родинкой на правой щекѣ, въ большомъ клѣтчатомъ платкѣ и безъ чепца.

Она держала свѣчку.

— Здравствуйте, Борисъ Николаичъ. Давненько вы къ намъ не заглядывали, — проговорила она, помогая Борису повѣсить шинель на вѣшалку. Она подала ему руку, онъ пожалъ.

— Да, я ужъ у васъ больше мѣсяца не былъ, — отвѣтилъ Борисъ, проходя съ ней въ слѣдующую комнату, оклеенную желтенькими обоями, съ фортепіано у лѣвой стѣны.

— Видно, батюшка вашъ плохъ? Слышала я отъ Валерьяна.

Выскочилъ Горшковъ и, не здороваясь съ Борисомъ, схватилъ его за плечи.

— Ну, что ты? Вотъ это, братъ, неглупо придумалъ! — вскричалъ онъ.

— Меня Мироновна моя прогнала.

— И прекрасно, братъ, сдѣлала! ты хоть минутку побудь съ людьми, а то ты совсѣмъ одурѣешь. Мамочка, велите-ка намъ дать чайку. Пойдемъ пока ко мнѣ въ комнату, Боря.

Горшковъ увелъ Бориса къ себѣ. Его каморка была въ одно окно и почти вся была занята кроватью, подлѣ которой помѣщался столъ и этажерка. На столѣ разбросаны тетрадки и нотные листы. Во всемъ большой безпорядокъ.

— Ну, вотъ садись на кровать, Боря, гость будешь. Я, братъ, тутъ кое-что писалъ, квартетъ пробую, для упражненія… Да знаешь что, у тебя лошадь дожидается?

— Да, здѣсь.

— Ты ее не отпускай. Я собирался къ Телянинымъ, мы тамъ тріо произведемъ. Ты у нихъ уже мѣсяца два не былъ — махнемъ туда.

Борисъ поморщился.

— Да я вѣдь, Валерьянъ, не надолго: отца нельзя оставить, — проговорилъ онъ.

— Полно, Боря, что это такое? Вѣдь я тебя знаю: ужь коли ты уѣхалъ, значитъ сегодня отцу лучше.

— Да, нынче онъ посвѣжѣе.

— Ну, вотъ видишь!.Мы, вѣдь, недолго, какихъ-нибудь два часа пробудемъ. Ѣдемъ, чаю напьемся — и маршъ. А чаю нужно непремѣнно напиться, а то тамъ дадутъ по чашечкѣ, да и то брандахлысту.

— Съ кѣмъ будешь играть тріо? — спросилъ Борисъ.

— На віолончели этотъ нѣмчура, Келлеръ, на скрипицѣ Петинька.

— А Надя-то не будетъ?

— Какъ же, я ее за себя посажу, она у меня посмотри какъ работаетъ.

— Славная дѣвочка!

— Толстая, братъ, какая стала, матушка-то ее все еще въ пентильмоніяхъ водитъ, а она меня головой выше. Пріятная дѣвчонка, я тебѣ скажу, какія, братъ, у ней ужь формы!

Борисъ усмѣхнулся.

— Что ты все вздоръ говоришь, Валерьянъ, — проговорилъ онъ.

— Ахъ ты, Иванъ-постный — красная дѣвица! Полни глазки-то опускать, поѣдемъ, такъ самъ, братъ, разглядишь. А я, какъ уроки ей даю по вечерамъ, такъ все грѣшныя мысли приходятъ. Ха, ха, ха!… Да, самое, братъ, это подлое званіе, уроки давать, особенно женскому полу. Равнодушіе на нихъ нападаетъ, точно подлѣ нихъ бревно какое сидитъ; а не молодой человѣкъ пріятной наружности, въ партикулярномъ платѣ!

При этомъ Горшковъ выпрямился и подперъ руки фертомъ.

— А что матушка? — спросилъ Борисъ.

— А ты лучше спроси еще про дочку. Она, братъ, о тебѣ все навѣдывается: «а что жъ Телепневъ, отчего окъ у насъ не бываетъ, онъ насъ совсѣмъ забылъ, я хочу съ нимъ дуэтъ играть», и все это, братъ, нараспѣвъ какъ-то, совсѣмъ особый тонъ принимаетъ. Такая дѣвчушка забористая. Вотъ на нашего брата вниманія не обращаетъ, а съ тобой желаетъ дуэтъ играть. Я ужь, такъ и быть, для васъ дуэтъ наваляю, и сладко будетъ, и безвкусно, и раздирательно, все за одинъ разъ! А то, коли хочешь, тряхни стариной, помнишь, какъ Надя еще кудерьки носила, ты съ ней пилилъ изъ Страньеры дуэтъ, или еще тюря какая-то есть, La plainte d'une jeune tille, что ли?

— Я съ полгода и скрипки-то въ руки не бралъ.

— Ничего, братъ; главное, Надя-то будетъ очень довольна. Вѣдь этакой ты деревянный. Для меня, братъ Боря, самое лучшее дѣло — это вотъ такіе лутики въ пятнадцать лѣтъ, свѣжа такъ, ни малѣйшей хитрости нѣтъ, не ломается еще. А ужъ мнѣ эти дѣвицы спѣлыя да дамы, тфу! претитъ; иная виляетъ, виляетъ хвостомъ… и всѣ въ музыкантши лѣзутъ!

— А что, ты съ англичанкой помирился?

— Съ миссъ Чортъ? нѣтъ, братъ, еще грызусь. Я двѣ такія фразы выучилъ: ю аръ угли, и май диръ, вотъ я ими ее и допекаю, Точно жвачку все жуетъ старушенція. Рожу-то у ней точно квасцами кто стянулъ въ клубокъ. И какъ только урокъ покончишь, она Надю сейчасъ къ себѣ, подъ юпку, въ комнату свою, куда отъ одного запаха не войдешь. Вотъ они, братъ, маменьки-то модныя: она тамъ у себя въ кабинетѣ возлежитъ да о высшихъ предметахъ толкуетъ съ губернаторскими адъютантами, а дочь кисни съ паршивой англичанкой. Старушенція ее точмя точить, просто жалость беретъ, на нее глядя. Я ужъ ей разъ хватилъ: Надежда Петровна, говорю, что вы эту старушенцію слушаете, похерьте вы ее.

— Такъ и сказалъ: похерьте?

— Ну ужъ тамъ не помню какъ. ужъ погоди, выучусь я по англійски такую штуку, что она у меня три дня чихать будетъ, какъ я ей поднесу.

— Валерьяша! — послышалось изъ нервой комнаты, — веди гостя чай кушать.

— Ну, пойдемъ, Боря; надуемся чаю — да и маршъ.

За небольшимъ столомъ, покрытымъ пестрой ярославской скатертью, сидѣла мать Горшкова. Она перемывала чашки. На столѣ кипѣлъ самоваръ и стояли двѣ свѣчки въ мѣдныхъ шандалахъ. Прислуживала высокая, немного сгорбленная женщина, совсѣмъ сѣдая, но бодрая, въ черномъ, какъ-бы церковнаго покроя, платьѣ. Она прислуживала такъ, какъ служатъ старые дворовые. Въ сущности она ничего въ эту минуту не дѣлала; но вся ея фигура носила на себѣ печать старательности.

Вся комната смотрѣла очень добродушно. Мебель старенькая изъ карельской березы, съ завитушками и бронзовыми бляхами; на стѣнахъ англійскія гравюры 20 годовъ; на окнахъ бальзамины и гераніумы; въ углу, на стѣнкѣ, часы, съ трескучимъ, домовитымъ боемъ.

Мать Бориса сидѣла на диванѣ; подлѣ нея помѣщался огромный котъ палеваго цвѣта. Котъ жмурилъ глаза отъ свѣчъ и потягивался.

— Садитесь вотъ сюда, ко мнѣ, Борисъ Наколаичъ, — проговорила мать Горшкова. — Что онъ тамъ болталъ? — прибавила она, указывая съ улыбкой на сына.

— Про ученицу свою разсказывалъ, Анна Ивановна.

— Влюбленъ онъ въ нее, уши мнѣ прожужжалъ.

— Ну, ужъ и влюбленъ, мамочка. Я только говорю, что она толстая такая.

— Вѣдь ему никто не нравится, то и дѣло ругаетъ всѣхъ барынь нашихъ; а вотъ у Теляниныхъ по цѣлымъ вечерамъ сидитъ, въ четыре руки играютъ. Да чего, со-чннилъ недавно ноктюрнъ, хочетъ ей посвятить.

Горшковъ вскочилъ.

— Ну, что вы, мамочка, выдумываете! Что за нѣжности такія! Стану я посвящать? Вѣдь это только французики — пошляки, настрочитъ дрянь какую-нибудь, да и надпишетъ: Composé et dedié a la Princesse Dourakoff.

— Ну ужъ полно, дружокъ, я выдумывать не стану, три дня цѣлыхъ за фортепіанами сидѣлъ.

— Сыграй, Валерьянъ, — вставилъ Борисъ.

— Да что сыграть-то?

— Да вотъ ноктюрнъ Надинъ.

— Ноктюрнъ! какой ноктюрнъ? Что за названіе такое! Просто такъ идейка пришла. Мамочка вѣдь все на иностранный манеръ назоветъ;—она у меня все еще на Герцѣ сидитъ. — Горшковъ подскочилъ къ матери и поцѣловалъ ее.

— Ужъ ты у меня умникъ; все у тебя устарѣло. Старое-то и хорошо.

— Вѣдь не Герцъ же да Гюнтенъ, мамочка?

— А Моцартъ? ты вотъ ужъ и о Моцартѣ какъ-то сталъ не такъ отзываться. — И мать Горшкова, улыбнувшись, покачала головой.

— Моцартъ! Ну Моцартъ— извѣстно Моцартъ! Да менуэтовъ больно много.

— Да сыграй же, Валерьянъ, — приставалъ Борисъ.

— Полно, Боря, дай чаю напиться. Мамочка, покрѣпче налейте.

— А вамъ какъ, Борисъ Николаичъ? — спросила Анна Ивановна.

— Я слабый пью.

— Его бабушка пріучила, — ввернулъ Горшковъ.

— А что Пелагея Сергѣвна? — спросила Аниа Ивановна.

— Ахъ, мамочка, что вы спрашиваете; она все въ томъ же положеніи, мафусаиловъ вѣкъ проживетъ…

Борисъ улыбнулся.

Анна Ивановна посмотрѣла на сына.

— Что ты это, Валерьяша… — промолвила она, немного стѣснившись.

— Ничего, мамочка, вы зачѣмъ же покраснѣли? Онъ вѣдь бабушку терпѣть не можетъ. И я ее терпѣть не могу, и о существованіи ея нимало не забочусь.

— А знаете, Борисъ Николаичъ, — начала Анна Ивановна: — я какъ на васъ вотъ гляжу, такъ передо мной маменька ваша, покойница, какъ живая стоитъ. Я ее всего раза три видѣла; и помню послѣдній разъ въ церкви; мы тогда еще у Николы жили, въ вашемъ приходѣ. Такая она бѣлая была, совсѣмъ бѣлая, и такъ она стояла на колѣняхъ, просто хоть картину списать съ нея.

— Да вѣдь и онъ у меня картина, — вскричалъ Горшковъ, взявши Бориса за подбородокъ.

— Я всегда, смолоду, — продолжала Анна Ивановна — красивыхъ женщинъ любила, а такого лица, какъ у вашей маменьки было, я никогда не видала. И какъ мнѣ тогда захотѣлось съ ней познакомиться! да негдѣ было, а послѣ какъ узнала я о томъ, что она скончалась, точно будто родная сестра умерла.

— А есть у тебя, Боря, портретъ матери? — спросилъ Горшковъ.

— Есть, развѣ ты никогда не видалъ?

— Да гдѣ онъ виситъ?

— У меня, надъ кроватью, въ альковѣ.

— А давно ужъ это было, — начала опять Анна Ивановна — еще мой Михаилъ Семенычъ тогда живъ былъ. Я вотъ не осмотрѣлась, а ужъ Валерьяша вытянулся, и вы, Борисъ Николаичъ, большой человѣкъ. Я вотъ часто объ васъ съ Валерьяшей говорю: какая вамъ жизнь странная выпала. Въ домѣ у васъ тишина такая, болѣзнь папеньки, все вы одни да одни; этакъ совсѣмъ и молодость потеряешь, право Вонъ у меня Валерьянъ: даромъ, что въ Бетховены норовитъ, а такой вѣдь школьникъ еще.

— Я артистъ! — закричалъ Горшковъ и выпятилъ щеки.

Борисъ разсмѣялся.

— Вотъ вѣдь онъ такъ цѣлый день паясничаетъ…

— А что жъ мнѣ, мамочка, четьи-минеи, что ли, читать и власы пепломъ посыпать?

— А не худо бы иной разъ и духовное почитать. Вотъ такъ теперь къ слову пришлось: а я скажу, что мало что-то въ васъ, господа, вѣры… Ты что на меня смотришь, Валерьяша? я дѣло говорю. Росли вы такъ же, какъ и мы, да видно ужъ ныньче это въ воздухѣ.

— Мамочка, — закричалъ Горшковъ: — вы изволите ворчать! Это совсѣмъ къ вамъ нейдетъ. — Онъ подскочилъ опять къ матери и обнялъ ее.

— Ахъ, постой, Валерьянъ, совсѣмъ задушилъ меня, — заговорила она: — какой ты сильный сталъ, просто хоть кричи, какъ стиснешь.

— Вы на насъ не ворчите, мы мальчики хорошіе, — кричалъ Горшковъ: — а вотъ Боря, такъ примѣръ добродѣтели.

— Да вѣдь скажите, — обратилась Анна Ивановна къ Борису: —дѣло я говорила, или нѣтъ?

— Дѣло, мамочка, дѣло! — закричалъ Горшковъ, — ручку пожалуйте, за китайскій чай. Ну, надулись, и довольно, пора собираться.

— Анфиса! — крикнула Анна Ивановна: — убирай-ка самоваръ.

Борисъ поблагодарилъ хозяйку и всталъ.

Явилась высокая Анфиса съ услужливымъ видомъ и унесла самоваръ.

Горшковъ подошелъ къ фортепіано, открылъ его и сѣль на низенькій, старинный табуретъ.

— Ты намъ ноктюрнъ сыграешь? — спросилъ его Борисъ.

— Нѣтъ, идейку, какъ онъ называетъ, — замѣтила смѣясь Анна Ивановна.

— Мамашенька, не задѣвайте меня, — отозвался Горшковъ и, встряхнувъ вихромъ своимъ, заигралъ.

Борисъ стоялъ около фортепіано въ темномъ углу. Анна Ивановна опустилась на стулъ, поодаль, въ выжидающей и кроткой позѣ. Она не смотрѣла на сына съ умиленіемъ; она даже вовсѳ не смотрѣла на него; но на лицѣ ея была славная, умная и вмѣстѣ съ тѣмъ, материнская улыбка. Она знала, что ея Валерьянъ, дѣйствительно, играетъ хорошую вещь; и ей вдвое было пріятнѣе оттого, что, не восхищаясь имъ громко, она внутренно сознавала глубину и силу его таланта. Ея лицо какъ-будто говорило: «ахъ, ты, Валерьяша, мальчикъ ты ощо, школьникъ, а въ какой въ тебѣ Божій даръ».

Борисъ задумался. Онъ ни о чемъ опредѣленно не думалъ; но звуки, выходившіе изъ-подъ пальцевъ Горшкова, освѣжали его и въ то же время затягивали въ даль, рождали въ немъ чувство силы и порыванія куда-то, гдѣ навѣрно будетъ лучше. Точно этотъ ноктюрнъ нарочно раздался на рубежѣ двухъ эпохъ, точно вмѣстѣ съ нимъ отходила назадъ скорбная, назойливая жизнь. Горшковъ игралъ, покачиваясь вправо и влѣво… Густая, страстная и свѣжая мелодія рвалась и какъ бы не находила себѣ довольно мѣста на фортепіанныхъ клавишахъ… Имѣлъ ли Горшковъ передъ собой образъ Нади… или это былъ гимнъ молодости, силы, вдохновенія… но звуки лились могучимъ каскадомъ… и подъ конецъ безъ треска и банальныхъ нотъ мелодія не изсякла; но перешла въ тихую не то молитву, не то заунывную пѣснь… но только на одно мгновение… Это мгновеніе разрѣшилось глубокими аккордами…

— Прекрасно! — вырвалось у Бориса, когда Горшковъ остановился. У него были слезы на глазахъ.

Анна Ивановна приподнялась и тихо проговорила: — Хорошо.

Горшковъ вскочилъ.

— Да, хорошо, знаю, что хорошо.

Онъ бросился къ матери, сталъ передъ ней наколѣни и расцѣловалъ ея руки.

— Это вы, мамочка, меня научили — говорилъ онъ пискливо: — вы меня къ клавикордамъ сажали, пальчики мои ломали… свои талантъ мнѣ подарили…

Анна Ивановна смѣялась хорошимъ, умнымъ смѣхомъ, показывая Борису глазами на сына.

— Ну, — вскричалъ Горшковъ вскакивая: — въ чувствительность не впадать… Фамильная сцена вышла первый сортъ! Едемъ, Боря, къ предмету моей страсти, какъ увѣряетъ мамашенька.

— Долго ли тамъ пробудешь, Валерьянъ? — спросила Анна Ивановна.

— Нѣтъ, мамочка, часовъ до десяти, не больше.

Борисъ простился съ Анной Ивановной и поцѣловалъ у ней руку.

— Не забывайте насъ, Борисъ Николаичъ, — промолвила она. — Часто-то вамъ нельзя, я знаю; батюшка вашъ все плохъ; а вы хоть разокъ въ мѣсяцъ къ намъ заверните вечеркомъ.

— Непремѣнно, Анна Ивановна, какъ только можно будетъ.

Горшковъ тѣмъ временемъ сбѣгалъ въ свою каморку и преобразился изъ сѣренькой затрапезной визитки въ новый сюртукъ.

— Ну, мамашенька, — заговорилъ онъ — смотрите, хорошъ я? Можно въ меня влюбиться, или нельзя?

— Хорошъ, хорошъ!.. Вотъ еще я вамъ забыла сказать, Борисъ Николаичъ: онъ у меня въ франтовство пустился, вѣдь, должно быть, не спроста?..

— Конечно, Анна Ивановна, ужъ это самый дурной признакъ.

— Самый дурной признакъ! Ахъ, ты, мудрецъ! А я вотъ васъ, мамочка, прошу третій мѣсяцъ, чтобъ вы мнѣ галстухъ съ цвѣтными концами купили, такъ вы мнѣ и этого удовольствія не хотите доставить.

— Съ цвѣтными концами, Валерьянъ, — вскричалъ Борисъ. — Что ты, постыдись!

— А какъ же, братъ; это что ни на есть самый шикъ. Мамашенька, купите?

— Куплю, куплю, — отозвалась смѣясь Анна Ивановна, — Анфиса, подай-ка имъ шинель, — прибавила она.

Анфиса надѣла шинели обоимъ друзьямъ и посвѣтила имъ въ сѣни.

— Прощайте, Борисъ Николаичъ. Такъ я тебя буду ждать, Валерьяша, — крикнула Анна Ивановна.

— Ждите, мамочка, — отвѣчалъ изъ сѣней Горшковъ.

Они вышли на тротуаръ. Свѣтилъ мѣсяцъ; мокрая мостовая во многихъ мѣстахъ блестѣла. Ѳеофанъ прикурнулъ на козлахъ. Борисъ разбудилъ его и, садясь съ Горшковымъ на дрожки, велѣлъ ѣхать къ Телянинымъ. Ѳеофанъ, проѣхавъ Варваркой, повернулъ направо въ улицу, которая шла въ гору. Ночь была яркая, теплая и влажная. Стояли послѣдніе, чисто-осенніе дни передъ сухими, жесткими морозами.

— А мать-то у тебя славная, — промолвилъ Борисъ, обратившись лицомъ къ Горшкову.

— Да, братъ, Боря; хорошій человѣкъ у меня мать; къ Гюнтену пристрастіе имѣетъ, а вообще, я тебѣ скажу, поумнѣе да подобрѣе нашихъ благотворительныхъ-то барынь, что театры-то въ пользу бѣдныхъ устраиваютъ.

— И съ ней какъ-то весело, — отозвался Борисъ.

— Оттого, что у ней царь въ головѣ есть… вѣдь она всегда говоритъ, что у ней душа молода; мнѣ, говорить, шестнадцать лѣтъ, а не сорокъ пять Ну, а скажика-ка ты мнѣ, Боря, какъ у тебя дѣла-то?.. что, отецъ покончилъ съ завѣщаніемъ?

— Да, теперь все ужъ сдѣлано, — отвѣтилъ Борисъ, какъ бы нехотя: ему не хотѣлось говорить про домашнія дѣла при кучерѣ.

Горшковъ это понялъ и позволилъ себѣ еще одинъ вопросъ:

— Ну, а бабушка-то присмирѣла?

— Присмирѣла, — отвѣтилъ Борисъ.

Прошло нѣсколько минутъ молчанія.

— А что, Валерьянъ, — началъ Борисъ, — тебѣ въ самомъ дѣлѣ Надя-то нравится?

— Лутикъ, братъ, восхитительный. Вѣдь ты, Боря, подло поступаешь.

— А что?

— Да какъ что? Небойсь, прежде ты съ ней дуэты изъ Страньеры разыгрывалъ, а теперь совсѣмъ бросилъ… этакъ, братъ, негодится поступать! Я очень радъ, что ты бросилъ, а все-таки это скверно!

— Да что же, я влюбленъ, что ли, былъ?

— Ты ужь, пожалуйста, не виляй… Ручки у ней цѣловалъ, въ горѣлки игралъ, локснчиками все восхищался… это все еще не больно давно было, въ пятомъ классѣ.

— Она славная дѣвочка… я бы и теперь у нихъ бывалъ, да когда же?..

— И не ѣзди, я очень радъ! А то маменькой займись; она любитъ красивыхъ юношей.

Ѳеофанъ въѣхалъ въ ворота длиннаго, одноэтажнаго дома.

— Ну, пріѣхали! — крикнулъ Горшковъ. — Ты отпустишь кучера, Боря?

— Отпущу, пріѣзжай за мной часа черезъ два, — приказалъ Борисъ Ѳеофану.

Они вошли въ сѣни, освѣщенныя лампой, и Горшковъ позвонилъ.

Дверь отперъ мальчикъ, одѣтый въ сѣрый ливрейный

фракъ съ свѣтлыми пуговицами, въ желтый жилетъ я сѣрые штиблеты.

— Здравствуй, Вася, — сказалъ ему Горшковъ: — нѣмецъ ужъ здѣсь, — прибавилъ онъ, увидавъ въ передней футляръ отъ віолончели.

— Какъ-же-съ, давно готовы-съ, — отвѣчалъ улыбаясь Вася.

Зала, куда вошли друзья, была освѣщена лампой, стоявшей въ углу, на высокомъ штативѣ. Дикенькіе обои смотрѣли довольно скромно. На окнахъ висѣли короткія драпировки съ кистями. Піанино у лѣвой стѣны, съ двумя этажерками, ширмочки, маскирующія двери изъ передней и заднихъ комнатъ, небольшіе диваны вперемежку со стульями — составляли мебель. Маленькая люстра, не очень модная, опускалась съ довольно низкаго потолка.

ХХХVIII.

Домъ Лидіи Михайловны Теляниной считался самымъ тоннымъ во всемъ городѣ. Кто не бывалъ у нея по воскресеньямъ, тотъ не принадлежалъ къ фешенебельному обществу. Она давно вдовствовала и занималась воспитаніемъ дѣтей, составленіемъ благотворительныхъ спектаклей и устройствомъ лотерей. Лидія Михайловна цѣлые дни принимала въ своемъ кабинетѣ, толковала о государственныхъ предметахъ съ двумя правовѣдами, объ искусствахъ съ губернаторскимъ адъютантомъ, продюизировала всѣ туземные таланты. У ней было двое дѣтей: дочь Надя и сынъ Петинька. Петенька вышелъ, за неспособностью, изъ гимназіи и готовился или въ гвардейскіе юнкера, или въ дипломаты. Лидія Михайловна еще не рѣшила этого пункта, а тѣмъ временемъ онъ игралъ на скрипкѣ и пѣлъ романъ: «Сомнѣніе».

Борись прежде довольно часто бывалъ у Теляниныхъ. Онъ въ одинъ годъ съ Петинькой поступилъ въ гимназію, въ одно время они начали учиться музыкѣ, и у Теляниныхъ Борисъ игралъ дуэты и съ Петинькой, и съ Надей. Борисъ любилъ музыку, и его замѣчанія всегда принимались Горшковымъ; въ послѣднее время, дома заниматься скрипкой было некогда, точно такъ же какъ и ѣздить къ Телянинымъ. Борисъ много слышалъ хорошей, серьезной музыки и въ этомъ домѣ, и у Горшкова, и вкусъ его образовался. Въ исполнители онъ не лѣзъ, но очень-часто жалѣлъ, что раньше не качалъ изучать законы мелодіи и гармоніи. Онъ все это оставлялъ до университета. Слухъ у него былъ хорошій; почти самоучкой онъ выучился играть на фортепіано и пѣлъ тоже самоучкой, свѣжимъ, груднымъ теноромъ. Музыка сблизила его, года два передъ тѣмъ, съ Надей. Какъ дѣти, они очень сошлись. Надя сала переписывала ему ноты и даже связала ему кошелекъ. Они выступили вмѣстѣ, на судъ, въ одно изъ воскресеній, причемъ Борисъ немилосердно вралъ, а Надя ровно на десять тактовъ кончила раньше его. Послѣ этого дебюта они уже перестали стѣсняться при публикѣ и пріобрѣли репутацію милыхъ и талантливыхъ дѣтей. Когда въ домѣ Бориса наступилъ періодъ послѣдней болѣзни отца, онъ почти никуда не ѣздилъ, и дуэты съ Надей прекратились. Она начала учиться у Горшкова, и Борисъ изрѣдка видалъ ее, каждый разъ замѣчая, что она ростетъ и ужасно хорошѣетъ. Ему было не до нѣжныхъ впечатлѣній. А Надя улыбалась ему и всегда разспрашивала о немъ Горшкова, за уроками. Борису, такъ же какъ и Горшкову, жалко было эту дѣвочку. Она жила въ совершенномъ одиночествѣ: братецъ ея Петинька умѣлъ только хохотать по-лошадиному, а гувернантка надоѣдала ей своимъ ворчаньемъ, старчествомъ и тупостью. Лпдія Михайловна занималась дѣтьми только въ возможности, а не въ суровой дѣйствительности.

XXXIX.

Когда Горшковъ вошелъ съ Борисомъ въ залу, они нашли тамъ Петиньку и нѣмца Келлера. Петинька нора-жалъ своей долговязой фигурой, огромными совиными глазами и вѣчно раскрытымъ ртомъ, откуда, какъ два клыка, торчали передніе зубы. Волосы у него были рыжіе и зачесаны въ большіе виски. Безсмѣнный костюмъ Петиньки составлялъ черный полуфракъ (какіе шьютъ барченкамъ въ періодъ отъ 13–16 лѣтъ) и жилетъ изъ желтаго пике.

Нѣмецъ Келлеръ, маленькая, сухая фигурка, въ узенькихъ панталонахъ и бѣломъ галстухѣ, былъ органистъ при лютеранской церкви; но пилилъ и на віолончели. За неимѣніемъ лучшаго, участвовалъ во всѣхъ музыкальныхъ упражненіяхъ дилетантовъ и отличался тою глупостью, какая особенно поражаетъ иногда нѣмецкихъ ремесленниковъ-музыкантовъ.

— Здравствуй, Петинька, какъ поживаешь? — крикнулъ Горшковъ и пихнулъ Петиньку въ животъ.

— Ха-ха-ха! — разразился Петинька своимъ лошадинымъ смѣхомъ. — Ахъ! Телепневъ, и ты…

— Да, и я, Петинька, — проговорилъ Борисъ, подавая ему руку — пріѣхалъ на тебя взглянуть.

— Ха-ха-ха! — отвѣчалъ Петинька. — Мы тліо сегодня!

— Знаю, знаю.

— Геръ Келлеръ, ви бефинденъ зи зихъ? — спросилъ Горшковъ органиста.

— О! ganz wohl! — отвѣтилъ тонконогий! нѣмецъ.

— Ундъ васъ вердеиъ виръ продуциренъ? — спросилъ еще разъ Горшковъ.

Нѣмецъ засмѣялся очень глупо, но ничего не отвѣчалъ.

— Петя, — крикнулъ Горшковъ: — что стоить пяти-копѣечная булка?. Не знаешь? а вѣдь это всякій дуракъ знаетъ.

— Ха-ха-ха! — разразился Петинька.

— Къ maman можно? — спросилъ его Борисъ.

— Мозно, мозно. — Петинька, къ довершенію другихъ качествъ, шепелявилъ и картавилъ на разные лады.

— Идемъ къ принципессѣ, — шепнулъ Горшковъ, Борису. Онъ всегда такъ звалъ Лидію Михайловну.

Они прошли неосвѣщенной гостиной и вступили въ кабинетъ, весь заставленный мебелью и множествомъ зелени. Въ комнатѣ было очень темно и душно. Синій фонарчикъ бросалъ тяжелый, блуждающій свѣтъ. Налѣво отъ входа, въ бесѣдкѣ изъ плюща, на диванѣ, возлежала, какъ выражался Горшковъ, Лидія Михайловна. По бокамъ дивана стояли двѣ статуи, скрывая въ зелени свои обнаженныя формы. При блуждающемъ освѣщеніи можно было все-таки разглядѣть, что цвѣтъ лица хозяйки не уступалъ въ бѣлизнѣ цвѣту стыдливыхъ статуй. Лидія Михайловна поражала громадностью формъ. Грудь ея была обширна, голова очень велика, глаза бычьи, какъ ихъ называлъ Горшковъ, вдобавокъ крупный носъ и чувственный широкій ротъ. Нетрудно было видѣть, что покрывало щеки и лобъ Лидіи Михайловны. Ея огромные черные глаза были подкрашены на углахъ и подъ нижними вѣками. Прическу

Лидія Михайловна носила взбитую, очень высокую, и покрывалась всегда косынкой, изъ-подъ которой падали довольно еще густые, черные волосы.

На этотъ разъ Лидія Михайловна драпировалась горностаевой мантильей.

Она была не одна; подлѣ нея на низкомъ креслѣ помѣщался жиденькій господинъ, съ впалыми щеками, множествомъ морщинъ, съ сильной просѣдыо на головѣ и широкихъ, коротко-подстриженныхъ бакенбардахъ. Господинъ держалъ въ правомъ глазу фиксъ. Отложные воротнички, безукоризненной бѣлизны, придавали ему видъ комической моложавости. Это былъ губернскій прокуроръ, большой умникъ и бонмотистъ, съ государственной рѣзкостью рѣчей, какъ большинство правовѣдовъ, служащихъ въ провинціи. Лидія Михайловна боялась его язычка и очень заискивала въ немъ. Это не мѣшало, однакожь, прокурору разсказывать — въ какихъ отношеніяхъ находится тонная вдова къ очень нетонному жандармскому капитану изъ нѣмцевъ, котораго она принимала только запросто.

Борисъ и Горшковъ, приблизившись къ дивану, гдѣ возлежала Телянина, поклонились скромно, какъ благовоспитанные мальчики.

— Ah! bonjour, messieurs, — пропѣла Лидія Михайловна, разбитымъ, но густымъ голосомъ. — La santé de m-r votre рёге? — обратилась она къ Борису.

— Toujours mal, — отвѣчалъ онъ, взглянувши на прокурора, который ему слегка поклонился.

— Ah! que c'est fâcheux… но я очень рада васъ ви, дѣть, вы совсѣмъ забыли моихъ дѣтей. — При этомъ вдова взглянула на красивое лицо Бориса съ тѣмъ сластолюбіемъ, съ какимъ старикашки лорнируютъ танцовщицъ. — Ну, а вы, m-r Горшковъ, что вы намъ нынче сыграете?

— Нынче Надежда Петровна будетъ играть, — отвѣтилъ Горшковъ: — она разучила бетховенское Grand trio.

— Да, я знаю, но и вы намъ сыграете что-нибудь изъ своего. Quel talent éminent! — объявила Лидія Михайловна, обратившись къ прокурору.

Горшковъ поморщился.

— Вотъ m-r Горскинъ, — продолжала Телянина — очень мало слышалъ васъ.

М-г. Горскинъ стряхнулъ свой фиксъ и взглянулъ милостиво на Горшкова.

— Я надѣюсь, что вы еще не привыкли faire lе difficile? — процѣдилъ онъ, едва разжимая губы.

— Я такъ часто играю здѣсь, что еще успѣю вамъ надоѣсть, — отвѣтилъ Горшковъ.

— А вы можете начать, — запѣла Лидія Михайловна. — Nadine кончила, я думаю, урокъ свой. Мы сперва отсюда послушаемъ. Et vous, m-r Telepneff; est-ce que vous avez totalement abandonne la musique?

— Non, madame; mais le temps me manque, — отвѣтилъ Борисъ.

Прошло секунды три въ молчаніи, послѣ чего молодые люди разсудили удалиться; а вдова, кивнувъ имъ головой, начала что-то вполголоса разсказывать прокурору.

— Аудіенція кончена, — проговорилъ Горшковъ, идя черезъ гостиную: — мальчпковъ обласкали и отпустили, только пряничка недоставало.

— И все она со своимъ французскимъ языкомъ, — замѣтилъ Борисъ.

— Нельзя, братъ; она только на парле франсе и держится; безъ этого она образъ и подобіе Божіе потеряетъ.

— Еще сильнѣе начала притираться.

— Мастодонъ, — завершилъ Горшковъ.

— Какъ, какъ, Валерьянъ?

— Мастодонъ, допотопное животное, и въ тебя-то какъ впилась. ужъ погоди, Боря, ты ей попадешься въ руки.

Въ залѣ было свѣтлѣе, на піанино стояли двѣ свѣчи; возлѣ поставленъ былъ низенькій пюпитръ, и Петинька съ Келлеромъ настраивали инструменты.

— Петя! — крикнулъ Горшковъ: — я пойду въ классную, на минутку; еще сестра твоя не готова. Пойдемъ курить, Боря.

Они вышли въ корридоръ, и Горшковъ отворилъ дверь въ продолговатую комнату, куда нужно было спуститься двѣ ступеньки.

Классная занята была большимъ столомъ и огромнымъ диваномъ. На стѣнѣ висѣли расписаніе уроковъ и похвальный листъ, который Петинька получилъ въ первомъ классѣ. Такое чудо совершилось потому, что въ этотъ годъ Лидія Михайловна принимала у себя въ домѣ попечителя округа, пріѣзжавшаго ревизовать гимназію. Надъ простенькимъ чугуннымъ каминомъ висѣла лампа. Ни Горшковъ, ни Борисъ дома не курили, не отъ того, что были стѣснены, а такъ, не приходило на умѣ. Борисъ зажегъ спичку. Въ эту минуту отворилась стекляная дверь, завѣшенная изнутри красной тафтой, которая вела въ комнату гувернантки.

Вошла Надя, а за нею миссъ Бересфордъ, или миссъ Чортъ, какъ ее называлъ Горшковъ. Борисъ потушилъ спичку. Горшковъ, немножко школьнически, спряталъ между пальцевъ папироску. Надя вышла и сейчасъ же улыбнулась, увидѣвъ двухъ друзей. Ей было лѣтъ пятнадцать, но на видъ казалось больше. Она наслѣдовала отъ матери большой ростъ, крупныя формы и черты. Лицо у ней было полное, съ немного пухлыми щеками. Цвѣтъ кожи прекрасный; большой правильный лобъ и темносѣрые глаза съ пріятнымъ разрѣзомъ вѣкъ; что-то смѣлое и вмѣстѣ очень мягкое было въ ея лицѣ. Густые темнокаштановые волосы заплетены были въ косички. На Надѣ ловко сидѣло сѣренькое платье съ пелеринкой и довольно короткой юпкой, изъ-подъ которой виднѣлась крупная, но изящная нога, въ козловой ботинкѣ.

— Здравствуйте, Борисъ Николаичъ, — сказала она удивленнымъ и радостнымъ голосомъ: — что-это-вы пропали?

— Здравствуйте, Nadine, — отвѣтилъ Борисъ и взялъ ее за руку.

Англичанка при этомъ поморщилась.

— Ну вотъ, привезъ вамъ, барышня, пріятеля вашего, — началъ Горшковъ… — Вы хотя мнѣ за это спасибо скажите… Онъ совсѣмъ затворникомъ живетъ, насилу затащилъ…

Надя опустила свои густыя рѣсницы и потомъ довольно смѣло взглянула сперва на Горшкова, потомъ на Бориса.

— Пойдемте въ залу, — сказала она…

— Will you play together? — произносила миссъ.

— Yes, my dear, — отвѣтила кротко Надя и пошла впередъ.

Горшковъ подлетѣлъ къ англичанкѣ.

— Какъ ваше драгоцѣнное здравіе, май диръ? еще изволите процвѣтать?

Старуха сморщилась и, чмокнувъ губами, что-то такое промычала. Она похожа была на сушеное яблоко: подбородокъ ея выдался, на щекахъ краснѣли жилки; ртомъ она точно жевала жвачку.

Борисъ раскланялся съ ней не такъ кавалерственно, какъ Горшковъ.

— How are you? — сказалъ онъ ей.

— Thank you, — прошамкала старуха.

Борисъ, бывая у Теляниныхъ, началъ болтать по-англійски.

— Научи ты меня, Боря, какому-нибудь ругательному слову по англійски, — шепталъ Горшковъ на уху Борису… — А замѣтилъ, какъ Надя-то обрадовалась? Ахъ ты презрѣнный рабъ!…. Рыба! — сказалъ онъ громко…

Надя сходила къ матери на аудіенцію и вернулась.

Петинька и Келлеръ уже усѣлись за пюпитръ, одинъ противъ другаго. Горшковъ раскладывалъ ноты.

Борисъ подошелъ къ Надѣ.

— Что это вы, Nadine, со мной церемониться начали? — сказалъ онъ, смотря ей въ глаза: — зачѣмъ это вы меня Борисъ Николаичъ зовете, я просто Боря.

Надя сперва молчала; а потомъ отвѣтила:

— Какъ же можно?… вы ужъ большой.

— Что же такое, и вы большая…

— Ахъ, не говорите, Борисъ… Борисъ Николаичъ…

— Да зачѣмъ же поправляться?…

— Не говорите, что я большая… maman меня каждый день все упрекатъ… que je me pose eng'rande demoiselle… А вы все дома, съ папа… Онъ очень боленъ? Мнѣ m-r '^Горшковъ про васъ разсказываетъ. — Надя немножко покраснѣла. — А играть мы ужъ не будемъ съ вами? — спросила она.

— Вотъ, какъ папенькѣ будетъ получше, тогда мы съ вами опять начнемъ музыканить…

— Пожалуйста!!.. — вырвалось у Нади, и это «пожалуйста» было такъ хорошо сказано, что Борису очень захотѣлось взять Надю за руку… Онъ было и протянулъ руку, да подошла англичанка и чмокая сказала Надѣ:

— Will you begin?

— Yes, my dear, — опять такъ же кротко отвѣчала Надя и пошла къ пианино, и за ней Борисъ.

— Ну, барышня, — заговорилъ Горшковъ — ноты я вамъ разложилъ, какъ-то у насъ сойдетъ тріо.

— Дурно сойдетъ, — отвѣтила улыбаясь Надя…

— Ну, дурно — недурно, это вы изволите скромничать. Andante пойдетъ прекрасно; финалъ похуже… слишкомъ спокойно будетъ; но все-таки хорошо. Садитесь-ка.

Надя неторопливо сѣла, всѣ ея движенія и манера говорить были довольно медленны и необыкновенно плавны.

— Ты смотри у меня, Петя, — крикнулъ Горшковъ — какъ сфальшивишь, такъ за правое ухо ущипну, канифо-лишь-ты такъ, что у тебя точно телега скрипучая…

— Ха-ха-ха! — разразился Петя.

— Геръ Келлеръ… — крикнулъ Горшковъ нѣмцу, который приноравливался къ какой-то аппликатурѣ… шпиленъ зи нихъ зо… — и онъ началъ махать пальцемъ — ви ейнъ машина… ферштейнъ зи?

— Ja, ja, — отвѣчалъ нѣмецъ съ глупѣйшей миной… Надя тихо разсмѣялась и переглянулась съ Борисомъ. — Ну, барышня, съ Богомъ! Герръ Келлеръ!… ейнъ, цвей, дрей!

Горошковъ хлопнулъ. Начали тріо. Онъ сталъ около Нади и смотрѣлъ ей въ ноты, переворачивая листы. Надя играла спокойно, но съ толкомъ, сильно, точно по-мужски, оттѣняя очень хорошо переходы изъ piano въ forte.

Келлеръ замоталъ головой и завылъ на своей желтой, пузатой віолончели, какія обыкновенно бываютъ въ странствующихъ нѣмецкихъ оркестрахъ. Петя сопѣлъ, топалъ ногой тактъ, срывался и безпрестанно передергивалъ скрыпку. Смычекъ у него, въ самомъ дѣлѣ, дралъ жестоко. Миссъ Бересфордъ усѣлась въ комокъ на стулѣ, въ углу; задремала и зачмокала. Борисъ отошелъ поодаль отъ піанино, за этажерку, и смотрѣлъ на Горшкова и на Надю. Добродушное лицо Горшкова, съ вихромъ, приняло полусерьезный видъ; но съ губъ не сходила его неистощимая улыбка. Ему пріятно было стоять около своей ученицы, поглядывать на нее лукавымъ взглядомъ и слѣдить за ея умной игрой. Когда начали andante, изъ гостиной выплыла Лидія Михайловна съ прокуроромъ. Она расположилась на одномъ изъ дивановъ, а прокуроръ подошелъ сперва къ иіанино, посмотрѣлъ въ свой фиксъ на ноты, Надю и Горшкова, и вернулся къ Лидіи Михайловнѣ. Она въ тактъ покачивала головой вправо и влѣво и покровительственно улыбалась. Лидія Михайловна имѣла неизмѣримую претензію — понимать серьезную музыку, хотя Горшковъ и увѣрялъ, что ее въ молодости учили играть на органѣ, да и то оказалась неспособной.

— Que c'est beau! — восклицала хозяйка, покачивая головой въ тактъ. — М-г Keller, n'est-се pas que c'est beau?…

— Ja, ja, — отвѣчалъ Келлеръ, также покачивая головой въ тактъ.

Лидія Михайловна ни слова не знала по-нѣмецки, а Келлеръ по-французски; и каждый разъ они дѣлились такимъ способомъ своими впечатлѣніями.

Тріо кончилось. Хозяйка вдоволь уже намоталась головой. Петинька вдоволь нафальшивился. Борисъ стоялъ, все облокотясь объ этажерку, и задумался, ни на кого не глядя.

— Баринъ, пожалуйте, — проговорилъ тихонько Вася, взявши его за рукавъ.

— Что тебѣ? — отозвался Борисъ, быстро обернувшись.

— За вами прислали, пожалуйте въ переднюю.

Борисъ пошелъ за Васей. Одинъ Горшковъ замѣтилъ это и обернулся. За нимъ обернулась и Надя и пропустила одинъ тактъ.

Вдова продолжала качать головой, а прокуроръ зѣвалъ.

Борисъ вышелъ въ переднюю.

Тамъ предстала предъ нимъ глупая физіономія буфетчика Митьки, очень встревоженная, въ шинели.

— Пожалуйте, баринъ, домой-съ, — проговорилъ онъ торопливо.

— Что случилось? — спросилъ Борисъ, и сердце у него екнуло.

— Папенькѣ дурно-съ… за батюшкой послали-съ… я вотъ за вами побѣжалъ-съ, да на дорогѣ дрожки повстрѣчалъ…

Борисомъ овладѣло ужасное безпокойство. «Можетъ быть, въ эту минуту…» мелькнуло у него. Онъ судорожно обернулся и сказалъ Васѣ:

— Вынеси мою фуражку; она тутъ около ширмъ.

Вася побѣжалъ въ залу.

— Когда папенькѣ сдѣлалось дурно?

— Какъ проснулись… сперва ничего, только кашляли; а тамъ Яковъ выбѣжал… васъ папенька хватились… Очень ужъ схватило… и за батюшкой… карету закладывать..

— Подай мнѣ шинель… Спасибо, Вася, — говорилъ отрывисто Борисъ, беря фуражку изъ рукъ мальчика.

Въ эту минуту выбѣжалъ Горшковъ.

— Что такое, Борисъ?

— Отецъ умираетъ, прощай! — отвѣтилъ Борисъ и бросился на крыльцо.

Онъ крикнулъ Ѳеофана, вскочилъ на дрожки, возлѣ него помѣстился Митька, держась въ лакейской позѣ. Саврасая вятка пустилась почти вскачь. Ночь сдѣлалась еще свѣтлѣе. Звонко отдавались рысь лошади и стукъ дрожекъ. Борисъ молчалъ; ему не хотѣлось разспрашивать; онъ точно боялся извѣстія о смерти отца. Онъ мысленно успокоивалъ себя: что можетъ быть это такъ, припадокъ, какъ часто бывало съ отцомъ… И вдругъ ему стало стыдно. — «Отецъ умираетъ, а я въ гостяхъ, музыкой занимаюсь, болтаю вздоръ,» повторялъ онъ. «Не могъ посидѣть нѣсколько часовъ дома…» И какой-то необычайной новостью показалась для него мысль о смерти, хотя онъ ее ожидалъ каждый день. «Неужели же его не будетъ?» спрашивалъ онъ: «и пойдетъ совсѣмъ другая жизнь?»…

Вотъ уже повернули на Большую улицу; вотъ красный домикъ въ три окопа… еще два шага — и пріѣхали.

Еще сильнѣе екнуло у Бориса внутри, когда савраска съ трескомъ влетѣла въ ворота.

XL.

Борисъ быстро вошелъ въ переднюю и, не замѣчая кто у него снялъ шинель, почти бѣгомъ очутился въ бильярдной; дверь въ спальню была отворена.

Тамъ была совершенная тишина.

Больной лежалъ на спинѣ, съ неподвижными глазами, и тѣло его колыхалооь… Подлѣ него, въ креслахъ, новый докторъ, въ неопредѣленной позѣ, положивши одну руку на постель. Бабинька, въ ногахъ, наклонившись. Маша и Амалія Христофоровна въ углу за бюро. У притолки — Яковъ, чего никогда не случалось съ нимъ. Борисъ на цыпочкахъ приблизился къ кровати… Бабинька сдѣлала движеніе, точно желая оттолкнуть его, и сурово на него взглянула.

Больной приподнялся и схватилъ сына за руку.

— Боря, — пробормоталъ онъ тяжело… Больше онъ ничего не могъ выговорить.

Борисъ, какъ стоялъ около кровати, такъ и застылъ въ одной позѣ. Съ напряженнымъ чувствомъ смотрѣлъ онъ на умирающаго и ловилъ слова его. Больной силился говорить; хотѣлъ, какъ будто, разсказать передъ смертью длинную повѣсть, которую хоронилъ при жизни, но было уже поздно… И Борису съ каждой минутой становилось больнѣй! Ему казалось, что весь образъ умирающаго отца, и всѣ эти люди, и вся комната — одинъ живой упрекъ ему… зато, что онъ опоздалъ, что не пришелъ вовремя услышать послѣднія слова отца. Больной опять опустился и впалъ въ полную неподвижность… Борисъ взглянулъ на доктора; тотъ сдѣлалъ ему знакъ отойти отъ кровати. Въ передней раздался шумъ, Яковъ вышелъ, и черезъ минуту вернулся доложить, что «батюшку привезли».

Всѣ вышли изъ спальной… Борисъ встрѣтилъ старичка священника, съ дарами, у дверей въ корридорѣ. Старичекъ, съ византійскимъ окладомъ лица, въ ризѣ, съ чашей въ рукахъ и освѣщенный свѣчей, которую несъ за нимъ причетникъ — распространялъ особый церковный воздухъ, и совсѣмъ новое настроеніе навѣялъ онъ на Бориса.

— Пожалуйте, батюшка, — могъ только проговорить Борисъ священнику и указалъ ему на дверь въ спальню.

Яковъ притворилъ дверь за священникомъ, и всѣ стали около билльярда, обратившись лицомъ къ спальной. Пелагея Сергѣвна стояла у одной изъ колоннъ, вся сгорбившись, и крестилась. Борисъ держалъ за руку Машу… Маша дрожала, поминутно взглядывала на брата, и потомъ вдругъ, тихо заплакавъ, опустилась на колѣни и сложила ручки на груди Вмѣстѣ съ ней сталъ и Борисъ, и, наклонивъ голову, простоялъ такъ до того момента, когда дверь изъ спальной отворилась и появился опять священникъ. Это не была молитва, это было скорѣй порываніе куда-то… растворенное состояніе молодаго сердца, которое впервые переживаетъ, вполнѣ сознательно, фактическое, а не вымышленное горе.

Бабинька что-то такое сказала священнику и ушла съ нимъ въ залу. Борисъ бросился въ кабинетъ, вмѣстѣ съ Машей и докторомъ. Больной сидѣлъ въ кровати, взглядъ былъ свѣжѣе… Какъ только показался Борисъ, онъ подозвалъ его рукой и совершенно внятно сказалъ:

— Прощай, Борисъ… Господь съ тобой… пора умирать.

Подошла Маша и бросилась цѣловать его руки.

— Ее люби, — прошепталъ умирающій и, поднявши руки, обнялъ дѣтей, опустивши на нихъ голову… Перезъ нѣсколько секундъ онъ поднялъ ее и прошепталъ:

— Гдѣ матушка… проститься съ ней…

— Яковъ, — сказалъ Борисъ: — позови. . Пелагею Сергѣевну.

Когда она вошла, умирающій долго смотрѣлъ на нее и потомъ протянулъ къ ней руку и какъ-то страшно, дико посмотрѣлъ. Не то страхъ, не то упрекъ совѣсти видѣнъ былъ въ его потухавшемъ взглядѣ…

— Николинька, — вскричала старуха, и этотъ крикъ былъ тоже какой-то дикій… Невозможно, чтобъ въ ней не говорило чувство; но звукъ голоса бабиньки напоминалъ только жесткія слова и желчныя сцены.

Старуха нѣсколько разъ поцѣловала сына и повторяла все: Николинька.

Больной молчалъ. Онъ не просилъ у матери прощенія; онъ точно молча говорилъ ей, что смерть все искупаетъ, и нельзя уже теперь измѣнить ничего. Эта нѣмая сцена вышла лучше, чѣмъ можно бы было ожидать. Прошло еще двѣ-три минуты — и больной впалъ въ безпамятство. Онъ задыхался, раздалось предсмертное хрипѣніе. Какой-то страхъ сжалъ сердце Бориса, и онъ, стоя

у кровати, вздрагивалъ и томительно оглядывался. Когда священникъ прочелъ отходную, пролетѣла еще минута молчанія, боли, агоніи, — и Николая Дмитрича не стало.

Борисъ до послѣдняго мгновенія все держалъ руку умирающаго и поддерживалъ его голову. Онъ первый почувствовалъ, что рука охладѣла и голова, отяжелѣвъ, скатилась на подушку. Докторъ взглянулъ на умершаго, покачалъ головой и сказалъ многозначительно: скончался. Пелагея Сергѣевна не заплакала; но она долго смотрѣла на сына, и потомъ бросилась вонъ изъ спальной. Борисъ остался одинъ съ Машей. Маша громко плакала и прижималась къ брату. Борись вдругъ почувствовалъ новое одиночество и безпомощность. Вошелъ Ѳедоръ Петровичъ. За нимъ послалъ еще самъ Николай Дмитричъ. Онъ опоздалъ пятью минутами и засталъ уже трупъ. Молча взглянулъ онъ и на покойника, и на Бориса, молча подалъ руку доктору.

— Ѳедоръ Петровичъ, — сказалъ ему Борись: — ради Бога, распорядитесь вы… Бабушка не можетъ ни во что вмѣшиваться, вы знаете… вотъ тутъ деньги на похороны, — и Борись указалъ на бюро.

— Хорошо, я знаю, — отвѣтилъ Ѳедоръ Петровичъ своимъ спокойнымъ голосомъ.

Онъ подалъ Борису руку и проговорилъ: — О чемъ меня просилъ вапъ батюшка — все сдѣлаю… бабушку вы оставьте въ покоѣ… надо вотъ прежде спальню очистить и запереть.

Ѳедоръ Петровичъ вынулъ изъ кармана связку ключей.

— Это отъ бюро, — сказалъ онъ. — Мы его сейчасъ припечатаемъ… Позовите женщину какую-нибудь потолковѣе…

— Яковъ, сходи за Мироновной, — сказалъ Борисъ.

Ѳедоръ Петровичъ припечаталъ бюро. Потомъ онъ простился съ докторомъ и проговорилъ: завтра ко мнѣ пріѣзжайте.

Докторъ ушелъ. Борисъ хотѣлъ что-то сказать Ѳедору Петровичу, но совсѣмъ позабылъ.

— Спокойно скончался? — спросилъ его новый опекунъ.

— Спокойно, — отвѣчалъ Борисъ и тутъ же вспомнилъ, что онъ хотѣлъ сказать. — Ѳедоръ Петровичъ, — промолвилъ онъ — какъ же вы бюро-то запечатали; вѣдь нужны будутъ деньги на похороны.

— Я изъ своихъ пока… Теперь нечего брать… Мы спальню и бюро откроемъ послѣ всего, послѣ похоронъ… тогда ужъ это сдѣлаемъ; а теперь нечего тревогу подымать… Бабушку вашу не тормошить, да и покойный такъ просилъ меня…

Борисъ промолчалъ.

Ѳедоръ Петровичъ говорилъ съ необыкновеннымъ хладнокровіемъ; но рѣчь его не была суха. Борису стало гораздо легче съ той минуты, какъ онъ пришелъ.

А Маша продолжала все плакать… Борисъ сѣдъ на кресло и посадилъ ее къ себѣ на колѣни.

— Боря… — шептала дѣвочка: — мнѣ страшно… папы нѣтъ… вотъ и ты умрешь… и я одна останусь…

Ѳедоръ Петровичъ подошелъ къ ней и погладилъ ее по головѣ.

— Не плачьте, — сказалъ онъ улыбаясь: — больше ужь никто не умретъ.

Явилась Мироновна и еще нѣсколько женщинъ, вмѣстѣ съ Яковомъ. Ѳедоръ Петровичъ приказалъ приготовить въ залѣ столъ и, одѣвши покойника, вынести его изъ спальни сейчасъ же.

Борисъ вмѣстѣ съ нимъ и съ Машей вышелъ въ бильярдную.

— Знаете что, — сказалъ ему Лапинъ: — стуеще утѣшалъ ее до тѣхъ поръ, пока она, утомленная слезами, не заснула на его рукахъ.

Долго онъ держалъ спящую сестренку; точно отеческое чувство согрѣвало его, и ему не было уже такъ страшно.

Въ своей комнатѣ Борисъ бросился на кровать одѣтый, но ни на минуту не могъ заснуть. Внизу слышались, шаги. На него начинала снова нападать тоска. Онъ пошелъ внизъ; но на площадкѣ остановился и вздрогнулъ: въ эту минуту изъ бильярдной въ залу переносили покойника на рукахъ.

Борисъ ощутилъ дѣтское чувство страха и вбѣжалъ на лѣстницу.

— Пойти къ бабушкѣ? — спросилъ онъ себя. — Не могу… я ей ненадобенъ. — И вдругъ мелькнула у него мысль, что завтра, можетъ быть, пріѣдетъ та, съ которой начнется новая жизнь… И съ этой мыслію заснулъ Борисъ въ ночь смерти своего отца.

LXI.

Утромъ рано Борисъ сошелъ въ залу. Какъ живо припомнились ему лица дѣдушки и матери! Они также лежали на этомъ столѣ. И всѣ три смерти слились для него въ одинъ образъ.

Въ залѣ было холодно; Покойникъ лежалъ, весь блѣдный и прозрачный, на простой подушкѣ, и покрытъ быль ненаряднымъ покровомъ, взятымъ на время изъ церкви.

Борису сдѣлалось ужасно жалко, когда, онъ подошелъ ближе къ покойному; именно жалко, а не больно. Но плакать онъ не могъ, горе не было для него свѣжо, впечатлѣнія притупились отъ постоянной картины страданія.

Въ домѣ сдѣлалась точно праздничная суетливость… Изъ передней то и дѣло проходили лакеи… изъ корридора выглядывали старухи, крестились и болтали вполголоса…. Дьячокъ читалъ псалтырь черезчуръ громко и бойко, и поминутно встряхивалъ своими космами.

Когда Борисъ осмотрѣлся въ залѣ, онъ почувствовалъ, что сдѣлался хозяиномъ, что нужно ему распоряжаться, — а у него нѣтъ ни охоты, ни умѣнья. Борисъ думалъ и о бабушкѣ. Ему стало жалко ее. Въ эту минуту она вошла въ залу. Лицо ея очень измѣнилось: скулы еще больше выдались; она была непріятнѣе на видъ, чѣмъ прежде. Приблизившись къ покойному, она обняла его руками и, судорожно вздрогнувши, глухо заплакала, потомъ опустилась на колѣни. Борисъ подошелъ къ ней, желая ее придержать. Бабинька сухо взглянула на него и ничего не сказала. Перекрестившись нѣсколько разъ, она поднялась, отошла къ стѣнѣ и сѣла. Фицка стала передъ ней.

— Бабушка, — сказалъ Борисъ, подойдя къ Пелагеѣ Сергѣевнѣ: — вамъ тяжело будетъ распоряжаться похоронами. Ѳедоръ Петровичъ беретъ на себя.

— Оставьте меня въ покоѣ, — прошипѣла Пелагея Сергѣевна, — что я такое здѣсь?… что хотите, дѣлайте… — И она замолчала.

Борису сдѣлалось непріятно, что онъ сказалъ объ этомъ бабушкѣ. Онъ не хотѣлъ отстранять ее отъ распоряженій, но не могъ разрушить въ ней убѣжденіе, что она теперь въ домѣ ничего не значитъ. А Пелагея Сергѣевна заключилась въ свою желчь и притихла такъ, какъ могла притихнуть по своей натурѣ.

Когда явился Ѳедоръ Петровичъ, онъ очень спокойно раскланялся съ бабинькой, объявилъ ей, что чтеніе завѣщанія лучше будетъ сдѣлать послѣ похоронъ, предложилъ свои услуги, и бабинька отвѣтила ему то же, что и Борису.

Борису не хотѣлось очень шумныхъ, церемонныхъ похоронъ.

— Ѳедоръ Петровичъ, — сказалъ онъ Лапину: — нужно ли разсылать приглашенія?

— Нужно-съ, — рѣшилъ Лапинъ: —отецъ вашъ не разночинецъ какой, — сдѣлаемъ все прилично.

Борисъ не сталъ возражать ему. Онъ впдѣлъ, что Ѳедоръ Петровичъ сказалъ это не по тщеславію, а по искреннему убѣжденію.

— Ужъ вы не безпокойтесь, — добавилъ Лапинъ: — все будетъ какъ слѣдуетъ…

И дѣйствительно, все было какъ слѣдуетъ; и началась та суетня, какая обыкновенно бываетъ въ большихъ домахъ по случаю похоронъ. Явились разные гостинодворцы съ кусками парчи; разложили ихъ въ гостиной, пошелъ торгъ; а тамъ шитье покрова, платьевъ, бѣготня, уставленіе гроба… а все это длилось три дня… Во всѣ эти дни Борисъ или ходилъ по залѣ съ Машей, или читалъ вмѣсто дьячка, когда тотъ обѣдалъ, или отправлялся къ себѣ на верхъ… Онъ не обѣдалъ съ бабушкой; да и почти не присаживался… Постоянная тревога жила въ немъ… и подъ вечеръ онъ чувствовалъ ужасную усталость въ ногахъ..

Два раза въ день были панихиды.

Наканунѣ похоронъ, за вечерней панихидой, Борисъ стоялъ въ темномъ углу, ни на кого не глядя, и когда онъ поднялъ голову, онъ увидалъ, въ числѣ другихъ посѣтителей, Надю съ матерью и подлѣ нихъ Горшкова Горшковъ заходилъ къ нему нѣсколько разъ; но на службы онъ не являлся. Борисъ очень обрадовался Надѣ. По окончаніи панихиды, онъ подошелъ къ ней. Она давно его искала глазами и, не стѣсняясь даже присутствіемъ мастодона, пожала ему руку съ большимъ участіемъ.

— Спасибо, что пришли помолиться, — тихо проговорилъ ей Борисъ, и отдалъ поклонъ маменькѣ. Маменька пропѣла какую-то жалостную фразу на французскомъ діалектѣ и подошла къ бабинькѣ, которая очень сурово ее встрѣтила.

— Это вы привезли maman сюда? — спросилъ Надю Борисъ.

— Да, я попросила, — отвѣтила Надя своимъ мягкимъ голосомъ. — Я тогда такъ испугалась, когда вы отъ насъ уѣхали вдругъ…

— И тріо не кончили, — замѣтилъ Горшкомъ..

— Да, мы ужъ больше тогда не играли. — И Надя еще разъ взглянула на Бориса… — Какая ваша бабушки…

— Что, договаривайте… — вставилъ Горшковъ.

— Страшная, — выговорила Надя, и тихо прибавила: — мнѣ вашу сестру ужасно жалко… — Надѣ хотѣлось сказать, что ей жалко Бориса.

Маша стояла въ сторонкѣ и плакала. Надя, вместѣ съ Борисомъ и Горшковымъ, подошла къ ней, нагнулась и поцѣловала ее.

— Вы меня не знаете, а я васъ очень люблю, — сказала она дѣвочкѣ.

Мастодонтъ приблизился и далъ знакъ дочери удалиться. Борисъ проводилъ ихъ, и еще разъ, на прощанье, пожалъ руку Нади.

— Экая славная дѣвушка, — вырвалось у Горшкова… — Вѣдь такъ, Боря?

— Да, славная, — повторилъ съ грустной улыбкой Борисъ и, простившись съ Горшковымъ, пошелъ къ себѣ на верхъ.

XLII.

День похоронъ былъ особенно томителенъ для Бориса. Онъ хотѣлъ быть одинъ, ему хотѣлось помолиться за отца — онъ не могъ.

Набралось народу на выносъ такого, какого никогда и не бывало въ большомъ дикомъ домѣ. Тотъ же самый частный приставъ, который распоряжался на похоронахъ дѣдушки, явился опять, въ той же, кажется, треугольной шляпѣ, съ вѣчной жалостливой улыбкой и скромной лысиной. Бабиньку не водили, она сама ходила; лицо ея было кисло. На отпѣваньи она не проронила ни слезинки и смотрѣла совершенно посторонней. Еще тяжелѣе было Борису въ церкви. Онъ стоялъ у гроба, смотрѣлъ на свои плерезы и держалъ за руку Машу. Дѣвочка перестала плакать. Она успокоилась, и особенно кротко смотрѣла и на брата, и на покойника, и на все, что было вокругъ ея въ церкви. Но молиться Борисъ все-таки не могъ. Священникъ произнесъ длинное слово; Борисъ не слыхалъ этого слова. Улыбка скользила по его губамъ. Только ему одному во всей этой церкви и было извѣстно, что унесъ съ собой отецъ и что онъ оставилъ… И Борису хотѣлось сказать: «батюшка, зачѣмъ вы затрогиваете то, отъ чего уже такъ много наболѣла душа…» И почти безстрастно отдалъ Борисъ послѣдній поцѣлуй покойному. Бабинька не поѣхала на кладбище. Процессія потянулась. Былъ грязный, сумрачный день. Борисъ съ Ѳедоромъ Петровичемъ шли всю дорогу пѣшкомъ. На выносъ явились Горшковъ и Абласовъ и пошли вмѣстѣ съ Борисомъ на кладбище. Священниковъ было много, былъ и архимандритъ, и архіерейскіе пѣвчіе, и толстый соборный протодьяконъ. Дорогой Борисъ заговорилъ съ товарищами, по что онъ говорилъ — онъ самъ хорошенько не зналъ… Звуки собственнаго голоса долетали до него такъ же отрывочно, какъ пѣніе пѣвчихъ, лѣниво тянувшихъ: «Святый Боже, святый крѣпкій, святый безсмертный…» Горшковъ не старался развлекать Бориса… Только его веселая, добродушная физіономія не подходила къ похоронной процессіи. Абласовъ былъ серьезенъ, какъ всегда. На кладбищѣ у Бориса также екнуло сердце, какъ въ ту минуту, когда онъ пріѣхалъ домой отъ Теляниныхъ. Маша стояла подлѣ него на краю могилы и сильно плакала. Въ первый разъ Борисъ почувствовалъ слезы на глазахъ, и, взявши сестру, онъ почти бѣгомъ бросился съ кладбища, сѣлъ съ Машей въ карету и всю дорогу проплакалъ… Дома онъ съ отвращеніемъ посмотрѣлъ на длинный столъ, накрытый на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ стоялъ гробъ… Борисъ легъ въ своей комнатѣ на кровать, а Маша сидѣла на диванѣ и потихоньку всхлипывала.

Пришла Мироновна. Старушка въ бѣломъ коленкоровомъ платкѣ и черномъ платьѣ смотрѣла такъ же добродушно-лукаво, какъ всегда.

— Не пойдешь обѣдать? — спросила она у Бориса.

— Нѣтъ, няня, не могу я идти, — отвѣтилъ онъ… — Я и ѣсть не хочу.

— Какъ не хочешь, все надо чего-нибудь. А вамъ, барышня? — обратилась она къ Машѣ.

Маша ничего не отвѣтила, и только встала, и, подошедши къ кровати Бориса, уткнула голову въ подушку.

— Вы имъ скажите, когда захочете кушать, — сказала имъ обоимъ Мироновна: — а мнѣ еще внизъ нужно. — Мироновна ушла.

— Зачѣмъ это тамъ обѣдаютъ, Боря? — спросила дѣвочка сквозь слезы…

— Имъ ѣсть хочется, дружекъ, — проговорилъ Борись, и долго онъ ласкалъ Машу, не говоря ей никакихъ утѣшеній.

А внизу былъ говоръ. Священники вернулись съ похоронъ. Поднялась бѣготня, стукъ тарелокъ, громкіе разговоры… Въ обѣдѣ принималъ необыкновенное участіе какой-то сладкій господинъ, съ длинными височками. Съ покойнымъ онъ никогда и знакомъ не былъ, но счелъ долгомъ явиться обѣдать. Кажется, и Ѳедоръ Петровичъ не зналъ, кто это такой. Потомъ Борисъ услыхалъ громъ стульевъ… и вслѣдъ за тѣмъ, минутъ черезъ десять, пѣніе… Это ему показалось очень страшнымъ. Онъ сошелъ внялъ… Въ залѣ убирали со стола. Двери въ гостиную были отворены. Священники стояли въ дверяхъ, а посрединѣ гостиной протодьяконъ. На овальномъ столѣ, поставленномъ въ уголъ подъ образъ, помѣщалась большая миска. Всѣ черпали оттуда, пили и пѣли молитвы… Борисъ не зналъ этого обряда. Онъ сейчасъ же, незамѣченный, ушелъ опять къ себѣ на верхъ и томительно ждалъ минуты, когда все утихнетъ… Маша все сидѣла у него на диванѣ и, глядя на нее, онъ еще разъ заплакалъ такъ же горячо, какъ въ каретѣ, на дорогѣ съ кладбища.

Внизу начало стихать.

«Слава Богу», подумалъ Борисъ… Въ эту минуту вошелъ къ нему Ѳедоръ Петровичъ. Борисъ вскочилъ съ кровати.

— Я къ вамъ вотъ съ чѣмъ, — проговорилъ Лапинъ, и подалъ Борису письмо съ черной печатью.

Борисъ увидалъ на штемпелѣ: Москва. Черная печать его испугала.

— Это изъ Москвы, отъ тетушки? — спросилъ онъ… и потомъ успокоивая себя, онъ проговорилъ: —она, вѣдь, въ траурѣ.

— Прочтите, — сказалъ Ѳедоръ Петровичъ. Борисъ быстро сорвалъ печать и прочелъ громко:

«Сегодня я пишу вамъ нѣсколько строкъ, другъ мой, а завтра выѣзжаю. Я была очень больна; но какъ только силы мои немного возстановились, я хочу ѣхать къ вамъ, исполнить всѣ желанія ваши, не боясь и не смущаясь ничѣмъ. Точно новой жизнью пахнули на меня ваши теплый слова. Вы мнѣ даете высокую цѣль, за которую я, какъ сестра и другъ, благодарю васъ. Чрезъ нѣсколько дней мы увидимся, я обниму дѣтей вашихъ, горячо хотѣла бы и вамъ принести исцѣленіе… Господь съ вами. Сестра ваша Софья.»

— Она, можетъ быть, завтра пріѣдетъ, — сказалъ Ѳедоръ Петровичъ, — или, много, послѣзавтра.

— Да… я ей хочу мою комнату отдать, — сказалъ Борисъ торопливо.

— Ну, слава Богу, что она жива и здорова, а объ этомъ завтра…Мнѣ нужно внизъ… Вы оставайтесь здѣеь. — Ѳедоръ Петровичъ, уходя, очень мягко взглянулъ на Бориса.

Когда Борисъ остался одинъ съ Машей, онъ обнялъ ее и сказалъ:

— Не плачь, Маша, тетушка пріѣдетъ и будетъ тебя любить.

Маша вдругъ успокоилась. А Борисъ и съ тревогой, и съ отраднымъ чувствомъ началъ думать о Софьѣ Николаевнѣ и открывающейся новой жизни.

КНИГА ВТОРАЯ.

I.

Большой дикій домъ точно обновился на другой день послѣ похоронъ. Стояло свѣтлое, холодное утро. Солнце играло на окнахъ; стѣны смотрѣли свѣжѣе и опрятнѣе.

Часу въ двѣнадцатомъ, явился Ѳедоръ Петровичъ съ тремя свидѣтелями. Пелагея Сергѣевна, не кланяясь ему, вышла въ бильярдную и сухо взглядывала на Бориса красными, наплаканными глазами. Борисъ всю ночь продумалъ о томъ, какъ пріѣдетъ Софья Николаевна и что сдѣлается съ бабушкой. О самомъ завѣщаніи онъ мало думалъ.

Съ утра, когда онъ сошелъ сверху, имъ овладѣло опять безпокойство и даже раздраженіе. Ему попалось нѣсколько дворовыхъ, старухъ, лакеевъ. Всѣ они смотрѣли просительно, точно хотѣли его остановить и начать разсказывать о своихъ нуждахъ, и во всѣхъ ихъ взглядахъ и движеніяхъ виднѣлось то, что съ этого дня Борисъ для нихъ уже болѣе не барченокъ, а настоящій баринъ.

Съ Пелагеей Сергѣевной Борисъ почти не сказалъ ни слова.

— Приступилъ, — сказалъ Ѳедоръ Петровичъ своимъ спокойнымъ тономъ, когда всѣ собрались въ билльярдной.

Онъ подошелъ къ двери въ спальню, сломалъ печать и отперъ, пригласивъ всѣхъ рукой послѣдовать за нимъ.

Первое, что бросилось Борису въ глаза, была пустая кровать. Больной точно сейчасъ оставилъ ее. И все въ комнатѣ, до малѣйшихъ вещицъ, застыло въ одномъ положеніи.

Пелагея Сергѣевна сѣла на одинъ изъ стульевъ, около стѣны; она упорно молчала и лицо ея было такъ жестко и уязвлено, что трудно было подойти къ ней и заговорить. Борисъ сталъ въ уголъ около двери и облокотился о бюро.

Свидѣтели немножко стѣснялись. Одинъ изъ нихъ, маленькій старичекъ, толстенькій и круглый, подгородный помѣщикъ, примигивалъ все глазомъ. Двое остальныхъ — довольно молодой еще совѣтникъ палаты, съ бѣлокурыми височками, и отставной полковникъ хмураго вида — смотрѣли другъ на друга вопросительно и, по временамъ, взглядывали на Пелагею Сергѣвну.

Ѳедоръ Петровичъ отперъ верхній ящикъ бюро.

— Вотъ здѣсь, — обратился онъ къ свидѣтелямъ: — лежитъ завѣщаніе покойнаго, деньги и бумаги. Я припечаталъ его въ первый же день.

Бѣлокурый совѣтникъ съ улыбкой наклонилъ голову, а толстенькій помѣщикъ подмигнулъ.

Ѳедоръ Петровичъ выложилъ на столъ три большіе пакета.

— Тутъ, — сказалъ онъ, указывая на средній пакетъ: — завѣщаніе, въ этомъ конвертѣ деньги на погребеніе, а вотъ въ этомъ — билеты м серіи.

Бабинька при словѣ серіи подняла голову и въ упоръ посмотрѣла на Ѳедора Петровича.

— Иванъ Ивановичъ, не угодно ли вамъ будетъ прочесть завѣщаніе, — проговорилъ Лапинъ, обращаясь къ бѣлокурому совѣтнику.

Тотъ немножко поежился; подошелъ къ столу и, сломивъ печать съ конверта, вынулъ большую тетрадь въ листъ.

Началось чтеніе. Лапинъ и свидѣтели слушали стоя. Борисъ, въ углу, за бюро, стоялъ, закрывши глаза рукой: ему тяжело было слѣдить за ходомъ завѣщанія; ему хотѣлось скорѣе уйти къ себѣ, наверхъ, отъ колючихъ ощущеній. Неотвязчива была въ немъ мысль, что тутъ разыгрывается послѣдній актъ комедіи; что все это точно подготовлено и подведено.

Пелагея Сергѣевна сохраняла тотъ же суровый, неподвижный видъ; но внутренно она съ жадностью слѣдила за чтеніемъ.

И что пришлось ей услыхать?

Во-первыхъ, она отстранялась вполнѣ отъ всякаго вліянія на имѣнье и дѣтей покойнаго. Опекуномъ назначался Лапинъ, попечительницей Софья Николаевна Телепнева. Когда бѣлокурый совѣтникъ прочелъ этотъ пунктъ, бабинька вся покраснѣла, но не измѣнила себѣ, не сдѣлала ни одного движенія. Покойный завѣщалъ дѣтямъ выдѣлять изъ родоваго имѣнія бабкѣ слѣдующую ей часть, по ея выбору, и предоставить Софьѣ Николаевнѣ пожизненно имѣніе, которое должно было идти ихъ дядѣ. Борисъ узналъ, что ему съ сестрой оставляетъ отецъ шестьсотъ душъ; билетами и серіями: пятьдесятъ тысячъ рублей.

— Теперь, — сказалъ Ѳедоръ Петровичъ, когда чтеніе было кончено: — вотъ тутъ деньги, назначенныя самимъ покойнымъ на погребеніе. — Онъ обернулся къ Борису и Пелагеѣ Сергѣевнѣ. — Я истратилъ на похороны восемьсотъ рублей; тутъ тысяча. Какъ прикажете съ ними распорядился?

Пелагея Сергѣевна молчала. Борисъ взглянулъ на нее вопросительно.

— Отдать Якову, — сказалъ онъ.

— Онъ получилъ награду, — замѣтилъ Ѳедоръ Петровичъ.

— Да, но онъ право стоитъ, — проговорилъ Борисъ, и тотчасъ же прибавилъ: — можетъ быть, бабушка желаетъ…

— Я ничего не желаю, — рѣзко отвѣтила старуха и поднялась. Что-то судорожное видно было въ ней.

Быстро вышла она изъ спальни, никому не поклонившись. Всѣ посмотрѣли ей въ слѣдъ и долго молчали.

Борису стало жаль старуху. Слишкомъ крутъ былъ переходъ отъ прошлаго къ настоящему. Завѣщаніе наносило ея глубокую рану. И тотъ пунктъ его, гдѣ покойный говорилъ дѣтямъ, что они должны уважать бабушку и не дѣлать ей никакихъ непрiятностей, казался горькой насмѣшкой.

II.

Оедоръ Петровичъ взялъ Бориса за руку.

— Ну, Борисъ Николаичъ, — сказалъ онъ ему: — батюшкѣ вашему угодно было сдѣлать меня вашимъ опекуномъ. Тяжеленько, да какъ-нибудь уладимъ все.

— Вотъ бабушка… — вырвалось у Бориса.

— Что дѣлать! — сказалъ Лапинъ, пожавъ плечами — вамъ что-нибудь одно выбирать: или исполнить волю отца вашего, или все отдать въ руки Пелагеи Сергѣевны. Да вѣдь она теперь не смилуется все-равно.

Свидѣтели подошли къ Борису.

— Молодцомъ распорядился вашъ отецъ, — пробасилъ хмурый полковникъ — всегда бы такъ поступалъ.

— Хорошее состояньице получили, — проговорилъ, подмигивая, толстенькій помѣщикъ. — Знаю я вашу Ольховку: кругленькое имѣньице.

— А какъ съ домомъ распорядитесь? — мягко спросилъ бѣлокурый совѣтникъ.

Всѣмъ было очень неловко, и чрезъ нѣсколько минутъ они поспѣшили удалиться.

Борисъ и Ѳедоръ Петровичъ остались вдвоемъ.

— Ѳедоръ Петровичъ, — сказалъ Борисъ, — мнѣ очень трудно будетъ съ бабушкой, такъ вы ужъ меня поддержите, вѣдь нельзя же ей выѣхать сейчасъ же изъ дома.

— Да, любезный другъ, никто ее и не гонитъ. Развѣ батюшка вашъ въ завѣщаніи говоритъ, чтобъ она въ домѣ не смѣла жить?

— Но когда Софья Николаевна пріѣдетъ?

— А ужъ тогда, какъ ей угодно. Разумѣется, не станетъ жить въ этомъ домѣ. — Ѳедоръ Петровичъ пристально посмотрѣлъ на Бориса. — Жалко мнѣ васъ очень, — проговорилъ онъ — положеніе ваше такое чудное, да вѣдь тяжелѣе-то ужъ не будетъ, и то сказать.

Въ дверяхъ показалась Фицка.

— Барыня васъ къ себѣ просятъ-съ, — доложила она.

— Кого? — спросилъ Борисъ.

— Васъ, баринъ, и вотъ ихъ-съ, — Финка указала рукой на Ѳедора Петровича.

— Пойдемте, — сказалъ Лапинъ — надо ее хоть немножко успокоить, — прибавилъ онъ, точно про-себя. Онъ доложилъ завѣщанье л билеты въ бюро, заперъ и проговорилъ:

— Ключъ-то я съ собой возьму; а отъ комнаты — вы у себя держите.

Они нашли Пелагею Сергѣвну на диванѣ; она сидѣла, заложивъ руки за спину, въ очень странной позѣ.

— Вы опекунъ моихъ внуковъ, — начала она, обратившись къ Ѳедору Петровичу. — Я вамъ объявляю, что отказываюсь отъ седьмой части, не хочу, чтобъ мнѣ подачку подавали. Мнѣ ничего не нужно, я не нищенка, не стану христарадничать.

— Помилуйте, Пелагея Сергѣвна, — заговорилъ довольно мягкимъ тономъ Лапинъ: — ни сынъ вашъ, ни внуки никогда и не думали лишать васъ собственности.

— Я не хочу! — вскричала бабинька — слышите, я не хочу, и вы меня не заставите милостыню просить! Довольно ужъ наругались надо мной!

— Въ такомъ случаѣ, сударыня, поступайте, какъ вамъ будетъ угодно. Если вы отказываетесь отъ части, слѣдующей вамъ по закону, составьте актъ въ пользу вашихъ внуковъ, или кого вы найдете достойными.

— Вотъ! — закричала Пелагея Сергѣевна. — Вы рады— вамъ сейчасъ бумаги строчить, завѣщанія составлять, каверзы дѣлать! Никакого акта я составлять не хочу, а убѣгу я вотъ изъ этого вертепа, да! Съ меня здѣсь рады послѣднее платьишко стащить! Порадуйтесь, на меня глядя. Мнѣ въ шестьдесятъ-то пять лѣтъ надо на колѣни вотъ передъ нпмъ становиться, чтобъ онъ меня на улицу не выгналъ!

Пелагея Сергѣевна вся заколыхалась; въ голосѣ ея была слышна смѣсь желчи, слезъ и крика.

Ѳедоръ Петровичъ uepeглянулся съ Борисомъ. Его озадачила тирада бабиньки.

— Вы вѣдь все законно устроили! — закричала опять старуха — ну, и прекрасно. Устроивайте, подведите законы такъ, чтобъ меня въ желтый домъ засадить и мое имѣнье у меня все отнять.

— Бабушка, — проговорилъ Борисъ — успокоитесь.

Старуха вскочила съ мѣста.

— Молчи! — вскрикнула она. — Какая въ тебѣ кровь-то течетъ? уродился весь въ матушку!..

— Сударыня, — прервалъ громко Ѳедоръ Петровичъ: — вамъ угодно приказать мнѣ что-нибудь? — а то, вы меня извините, я долженъ ѣхать.

— Поѣзжайте, поѣзжайте! — повторяла Пелагея Сергѣевна. — Мнѣ васъ не надо, и никого мнѣ не надо. Живите вы тутъ, умрите, — я уѣду; я дня здѣсь не останусь. Что жъ мнѣ у новой-то хозяйки, у выписной-то барыни, въ холопкахъ, что ли, быть? Наверху Степанидкину конуру занимать? На что я вамъ нужна? Родной сынъ въ грязь втопталъ!..

Въ словахъ и возгласахъ старухи было что-то раздирательно-жолчное.

Она прошлась по комнатѣ и скрылась за перегородку, захлопнувъ за собой дверь.

Ѳедоръ Петровичъ переглянулся съ Борисомъ, махнулъ рукой и тихо проговорилъ:

— Пойдемте. Чего же больше ждать?

Борисъ пошелъ за нимъ слѣдомъ и молчалъ до самой залы, гдѣ они остановились.

Пелагея Сергѣевна лежала на кровати и плакала.

III.

— Что же это такое, батюшка? — спросилъ Ѳедоръ Петровичъ Бориса. — Бабушка-то наша совсѣмъ, видно, помутилась. Зачѣмъ oua насъ къ себѣ требовала, скажите вы мнѣ на милость?

— Да вы видите, Ѳедоръ Петровичъ, она такъ раздражена, вы ужъ не взыщите съ нея, вѣдь и ея-то положеніе…

— Знаю, что не очень веселое, да вѣдь дѣло-то ужь сдѣлано: она должна же это понять. Вотъ женщины, — всегда женщинами и останутся; силы нѣтъ, достоинства. Ну что-жь, не хочетъ здѣсь жить, бѣжать хочетъ? вѣдь удержать насильно нельзя; квартиру ей, что ли, подыскать, или въ. деревню… ну, да это ужъ ея дѣло. Право, къ ней и не подступишься.

Добрый Ѳедоръ Петровичъ говорилъ все это съ озабоченнымъ видомъ. Онъ совсѣмъ не сердился на старуху; онъ жалѣлъ ее и не могъ придумать, какъ бы все помягче да получше уладить, такъ, чтобъ никто не страдалъ и не было бы тяжелыхъ, безполезныхъ столкновеній.

— О дворовыхъ-то мы ужъ съ вами ужо перетолкуемъ, — сказалъ онъ Борису — надо ихъ собрать, объявить вольную, кому сказано, и награды раздать. Мнѣ пора и обѣдать, мой часъ ужъ прошелъ, — прибавилъ онъ съ улыбкой. — Вы завтра въ классы-то еще не ѣздите.

— Нѣтъ, я не поѣду.

— Распорядитесь на счетъ комнаты. Нянюшкѣ своей скажите, чтобъ у васъ тамъ, наверху, прибрали. Если что нужно будетъ, пришлите за мной пораньше… да я непремѣнно буду часу въ седьмомъ.

Борисъ проводилъ Ѳедора Петровича до передней и долго ходилъ по залѣ.

Сцена у бабиньки очень подавила его, ему жалко было старуху и досадно за нее.

«Зачѣмъ она не выдержала характера?» скрашивалъ онъ себя. «Къ чему эта безцѣльная выходка въ такой день, когда нужно было поддержать свое достоинство?»

Но Борисъ чувствовалъ, сколько бабинька пережила ѣдкаго при чтеніи завѣщанія. Онъ чуть не упрекнулъ покойнаго отца за этотъ рѣзкій переходъ, котораго онъ самъ такъ горячо желалъ. Выгнать изъ дола старуху, отнять всякое вліяніе и власть, и все это за одинъ разъ, все это какъ посмертная воля сына, сына вѣчио-нокорнаго, безмолвнаго, придавленнаго…

— Страшное наказаніе, — повторядъ Борисъ: — сильнѣе и болѣзненнѣе никто бы не выдумалъ, даже личный врагъ Пелагеи Сергѣевны… Но могу ли я винить отца? Не сама ли она все приготовила? И чего она, въ самомъ дѣлѣ, лишена? власти, — и только; а что ей до насъ? Если въ ней и живетъ къ намъ какое-нибудь чувство, много она не станетъ плакать: она всегда жила одна; блазкіе люди были для нея нужны только для того, чтобъ теребить ихъ!»

Такъ-то рассуждалъ Борисъ, забывъ, что ему нужно начать распоряжаться по дому. Вся дворня была въ ожиданіи. Всѣ знали, что завѣщаніе читалось, что кто-то на волю отпущенъ, что, вѣрно, многихъ и по оброку разгонятъ. Какіе-то порядки будутъ? передумывали челядинцы, — какъ поведетъ себя молодой баринъ?

Про то, что Пелагея Сергѣевна въ домѣ жить не останется, — было также извѣстно. Эта новость произвела необычайное волненіе въ дѣвичьей. Старухи, женщины, дѣвки и дѣвчонки, населявшія эту хоромину, всѣ волновались однимъ вопросомъ: куда ихъ дѣнутъ, куда отправятъ, не разгонятъ ли по бѣлу свѣту?

Нѣсколько женщинъ принадлежали бабинькѣ, были изъ ея приданнаго имѣнья. Эти не такъ волновались: онѣ знали, что если старая барыня изъ дома выѣдетъ, она ихъ съ собой возьметъ; по и имъ предстояла невеселая жизнь: всѣ онѣ привыкли къ городу, къ болтовнѣ, къ компаніи, къ чайку. А въ деревнѣ, не на что уже будетъ промыслить золотничекъ чайку, некому связать потихоньку чулки, некуда снести ихъ на продажу. Приданныхъ старухъ было всего двѣ —три, остальная масса принадлежала барченку.

Борисъ, въ раздумьѣ, ходилъ по залѣ и, повернувъ машинально голову къ двери въ корридоръ, увидѣлъ цѣлую толпу женщинъ, стоящихъ въ дверяхъ. Всѣ онѣ были одѣты въ черныя коленкоровыя платья и бѣлые платки, точно какія монашенки на молитвѣ.

Впереди стояли двѣ старухи: одна, худенькая съ плачущими, опухшими глазами, вся сморщенная; другая, такая же худенькая, но съ кислой улыбкой.

Только-что Борисъ подошелъ къ нимъ, онѣ всѣ бухнулись въ ноги.

— Что вы? — вырвалось у Бориса.

— Батюшка, — захныкали старухи: — мы къ вашей милости: не сдѣлайте насъ несчастными, по гоните вы насъ, дайте…

— Да встаньте, встаньте! — повторялъ молодой баринъ краснѣя. Еще въ первый разъ передъ нимъ становились па колѣни.

— Встаньте жеі прошу васъ. Что вамъ надо?

Всѣ поднялись. Слезливая старуха заговорила первая, голосъ у ней дрожалъ, и она все давилась словами.

— Вы насъ не гоните. Мы бабинькѣ и папенькѣ вашему служили, — заныла она.

— Куда же намъ дѣваться? На что мы теперь годны? — послышалось изъ заднихъ рядовъ.

— Батюшка… — заныла смѣющаяся старуха и подалась впередъ, желая взять у Бориса руку и поцѣловать ее.

Борисъ уклонился и покраснѣлъ.

— О чемъ вы хлопочете? — сказалъ онъ имъ. — Живите себѣ, какъ жили, никто васъ гнать не будетъ.

— Да вѣдь теперь новые порядки пойдутъ, батюшка, — проговорила слезливая старуха.

Борисъ усмѣхнулся.

— Полно, никакихъ новыхъ порядковъ не будетъ. Ступайте и работайте себѣ.

Успокоительный тонъ Бориса подѣйствовалъ на женскую массу; волненіе исчезло съ лицъ.

— Ужъ мы на васъ, какъ на Бога, — заговорила опять слезливая старуха.

— Хорошо, хорошо! — повторялъ Борисъ и сдѣлалъ движеніе рукой, отступая назадъ.

Женщины потянулись въ корридоръ и отправились всей толпой въ дѣвичью.

Борису стало смѣшно. «Отчего это я вдругъ сдѣлался бариномъ? — спрашивалъ онъ себя. — Что мнѣ съ ними дѣлать? Ну, пока стоитъ большой домъ, пускай ихъ доживаютъ въ дѣвичьей. Борисъ подумалъ о томъ, сколько лѣтъ бабинька царила надъ этимъ міркомъ, и ему даже не совсѣмъ вѣрилось, что все исчезло такъ быстро, такъ мгновенно.

Онъ былъ утомленъ. День похоронъ, томительный и суетливый, потомъ письмо изъ Москвы, долгая дума, тревожная ночь и сцена съ бабушкой — все это не могло пройти даромъ. Ему было очень тяжело. Только теперь онъ начиналъ чувствовать, что одиночество сдѣлалось еще сильнѣе; а образъ отца, съ его болѣзнью, слабостью, съ изнурительной и жалкой борьбой, предсталъ передъ нимъ, какъ живой, и точно дышалъ упрекомъ.

«Вотъ теперь и свободно, да что дѣлать изъ этой свободы», говорилъ онъ себѣ. И въ самомъ дѣлѣ, въ эту минуту онъ не зналъ, что ему съ ней дѣлать, да и стыдно ему было останавливаться только на своей жизни, на своемъ будущемъ.

Ночью онъ такъ много думалъ о пріѣздѣ Софьи Николаевны, что теперь совсѣмъ позабылъ о ней. Ему казалось въ эту минуту, что большой дикій домъ такъ и простоитъ цѣлую вѣчность, безъ новыхъ лицъ, безъ новой жизни, что имъ всѣмъ придется такъ же умереть, какъ умеръ отецъ. Ему вдругъ припомнились слова Маши: «папа умеръ, и ты умрешь». И горько стало ему за свою сестренку, за эту дѣвочку, которой готовилась какая-то странная судьба.

Онъ пошелъ къ ней наверхъ.

Маша сидѣла у себя въ комнаткѣ, на диванѣ, сложивъ ноги калачикомъ.

Въ траурномъ платьецѣ, съ плерезами и бѣлымъ большимъ воротничкомъ, она была еще лучше. Опустивъ головку и длинные свои локоны, она читала какую-то книжку.

Борисъ подошелъ къ ней тихо и поцѣловалъ ее въ темя. Маша подняла голову, кротко улыбнулась и молча глядѣла на брата.

Въ ея лицѣ была какая-то сосредоточенная и тихая грусть. Она вся притихла, и только ея синіе глаза глубоко свѣтились.

— Я вотъ читаю, Боря, — сказала она тономъ ребенка, присмирѣвшаго послѣ шума и рѣзвости. — Читать хочется, прибавила она, и опять опустила голову.

Борисъ заглянулъ въ книгу. Это было евангеліе.

— Читай, дружокъ, а я отдохну немножко, — сказалъонъ.

— Отдохни, — повторила Маша, не поднимая головы, и взяла его за руку. Это движеніе было полно теплоты и прелести.

— Толстая гдѣ? — спросилъ Борисъ.

— Не знаю; она, кажется, и не заглядывала сегодня, Богъ съ ней, Боря, — прибавила Маша и взглянула на брата: она какъ-будто хотѣла сказать этимъ взглядомъ, что теперь уже кончилась старая жизнь, надо было все забыть и все простить.

Борису хорошо стало на сердцѣ послѣ этого взгляда и словъ Маши.

Онъ еще разъ поцѣловалъ ее и пошелъ къ себѣ.

Мироновна была тамъ. Она прибирала комнату.

Борисъ легъ на диванъ.

— Усталъ? — спросила его няня.

— Немножко; а ты развѣ не устала?

— Нѣтъ, я ничего, — отвѣтила старушка. — Ты ночью-то не спалъ, я вѣдь слышала.

— Сегодня высплюсь.

— Ну, ужъ выспишься, знаю я тебя. Бабушка-то что? — спросила помолчавъ, Мироновна. — Бумагу-то читали?

— Читали, — отвѣтилъ Борисъ.

— Какое же распоряженіе?

— Ахъ, няня, я ужъ тебѣ послѣ разскажу, — сказалъ Борисъ взволнованнымъ голосомъ.

— Ну, инъ ладно, я только такъ, — промолвила старушка и, обернувшись, начала мести комнату.

Борисъ продолжалъ лежать на диванѣ. Старушка, убравъ комнату, подошла къ нему.

— Приказывать будешь что? — спросила она.

— Да, няня, буду, надо вѣдь вещи мои вынести, я внизу, въ спальнѣ поселюсь, а оттуда можно взять шифоньерки…

— Сегодня, что ли, перетаскивать?

— Да, чего же ждать?

— Извѣстное дѣло, неравно пріѣдетъ.

— Ты погоди, — проговорилъ Борисъ, прислушиваясь и вставая съ дивана. — Кто-то внизу.

Онъ не договорилъ и бросился изъ комнаты.

IV.

Вбѣжавъ въ залу, Борисъ остановился.

Передъ нимъ стояла молодая женщина, высокаго роста. Блѣдное, продолговатое лицо, большіе, глубокіе глаза и прекрасный ротъ, вотъ что прежде всего бросилось въ глаза Борису. На ней надѣто было суконное черное платье, съ высокимъ воротомъ и узкими рукавами. Въ рукахъ она держала маленькій дорожный мѣшокъ. Длинный, темный платокъ свалился съ ея плечъ.

Увидавъ Бориса, она сдѣлала шагъ впередъ.

Въ первую минуту Борисъ не зналъ что сказать, потомъ, взглянувъ ей прямо въ лицо, онъ кинулся къ ней, взялъ ее за руку и началъ цѣловать.

— Тетушка, это вы? — выговорилъ онъ.

— Да, это я, Борисъ. — Она остановилась и, бросивши взглядъ на его плерезы, заплакала.

— Скончался, — сказалъ Борисъ тихо — вчера мы его похоронили. Говоря это, онъ поднялъ голову и встрѣтилъ взглядъ мягкій, глубокій, прекрасный.

— И вы одни… — промолвила Софья Николаевна, держа его за руку.

Чѣмъ-то свѣжнмъ повѣяло на Бориса. Онъ никогда не слыхалъ такого прекраснаго органа, какой былъ у

Софьи Николаевны. Онъ держалъ ее за руку и чувствовалъ, что его руна дрожала и онъ весь былъ полонъ тревоги, но не томительной, не скорбной, а новой, сладкой. Онъ былъ тронутъ звукомъ голоса, взглядомъ, прекрасными слезами, всѣмъ образомъ этой женщины.

— Пойдемте сюда, присядьте, — проговорилъ онъ, увлекая ее въ гостиную. Онъ усадилъ ее на диванъ; она смотрѣла на него немного удивленная, съ тихой улыбкой и слезами на большихъ черныхъ глазахъ.

— Тетушка! — началъ Борисъ, взволнованнымъ голосомъ — у насъ съ вамп одно горе, — я знаю, что вы любили папеньку. Но мнѣ больно за васъ, вы пріѣхали сюда, въ нашъ домъ, гдѣ у васъ будутъ непріятности. Я не хочу отъ васъ скрывать, положеніе ваше при бабушкѣ…

Борисъ остановился. Онъ выговорилъ все это смущенный, съ опущенной головой, испытывая небывалое чувство робости и вмѣстѣ новое желаніе вылить передъ ней всю душу.

Софья Николаевна взяла его за руку.

— Какой вы славный, — вымолвила она тихо: —вы боитесь за меня. Я вѣдь знала, что найду здѣсь Пелагею Сергѣевну. Пойдемте къ ней, — прибавила она и встала.

— Къ ней? — вырвалось у Бориса.

— Да, развѣ вы меня хотите скрыть отъ нея?

— Вы ея не знаете, — сказалъ Борисъ, покачавъ головой.

— Узнаю, — отвѣчала Софья Николаевна спокойно, и потомъ спросила:

— Она очень убита?

— Да, убита, — промолвилъ Борисъ нерѣшительно.

— Вотъ видите ли, мой добрый, — начала Софья Николаевна, опускаясь опять на диванъ. — Вашего отца я любила, его волю я исполню свято, я это скажу и бабушкѣ вашей. Мы будемъ жить хорошо, дружно… не правда ли?

И Софья Николаевна такъ радостно взглянула на Бориса, что у него пропало и смущеніе и тревога. Въ ея тонѣ слышалась самая свѣжая молодость и какое-то правдивое спокойствіе. Движенія были необыкновенно легки и просты. Борисъ еейчасъ почувствовалъ, что они встрѣтились какъ равные, даже слово «тетушка» вдругъ зазвучало странно въ его ушахъ.

— Вы писали письмо ко мнѣ? — спросила Софья Николаевна.

— Да, — отвѣтилъ Борисъ.

— Я получила его больная, шевельнуться не могла. Я рвалась сюда. Прежде меня пугала одна мысль объ этомъ домѣ… — Софья Николаевна въ первый разъ, окинула взглядомъ гостиную. — Но тутъ всякій страхъ пропалъ, такъ мнѣ стало жаль и отца и васъ. — Она опустила голову — И вотъ, даже и взглянуть не привелось. Простите меня, — сказала она помолчавъ, — вамъ и безъ того тяжело. Вѣдь, что дѣлать: мы, женщины, болтаемъ и болтаемъ.

— Что вы говорите, тетенька, — вырвалось у Бориса — я такъ радъ…

— Чему? — спросила его Софья Николаевна, смотря ему въ глаза.

— Вашему доброму слову, тетенька.

— Ахъ, вы бѣдный. Видно, нелегко вамъ было. Вы знаете, что я о васъ много думала, и у меня сердце рвалось, когда я представляла себѣ вашу жизнь. Одиночество, болѣзнь, борьба и все это когда же?.. Бѣдный мой мальчикъ.

Она произнесла это будто про себя, но съ такой искренностью, такъ симпатично и изящно, что Бориса точно что кольнуло въ сердце. Впечатлѣніе, производимое Софьей Николаевной, съ каждой минутой вводило его въ иной, свѣтлын міръ. Самое горе, самая грусть преобразились подъ обаяніемъ ея натуры.

— Ничего, — заключила она: — будемъ жить, живымъ все сносно, только бы умершимъ было хорошо. У насъ съ вами одно существо на рукахъ… А гдѣ она, гдѣ Маша? Она на васъ похожа?

— Она похожа на maman, — промолвилъ Борись.

— Какъ это хорошо, — сказала Софья Николаевна, и встала съ этими словами. — Идемте же къбабушкѣ.

— сА если она васъ не приметъ? — тихо проговорилъ Борисъ.

— Нѣтъ, дорогой мой, этого не можетъ быть, пойдемте. — И легкой, быстрой поступью она пошла изъ гостиной. Борисъ слѣдовалъ за ней, не спуская съ нея глазъ.

V.

Борисъ и Софья Николаевна остановились у дверей въ билльярдную.

— Какой вашъ домъ странный, — сказала она оглянувшись. — Въ немъ точно нѣсколько лѣтъ никто не жилъ. А это куда красная дверь?

— Это была папенькина спальня, — проговорилъ Борисъ.

Софья Николаевна взглянула на него и тихо промолвила:

— Мы туда сходимъ послѣ.

— Тетенька, — сказалъ Борисъ, останавливая Софью Николаевну: — не лучше ли будетъ, если я сперва войду къ бабушкѣ, скажу ей..

— Полноте, добрый мой, что это какое у васъ малодушіе, — прибавила она съ улыбкой.

Борисъ покраснѣлъ и потупился.

Они вошли.

Въ диванной никого не было. Пелагея Сергѣевна лежала за перегородкой, на кровати; подлѣ нея повышалась Фицка. Она уже успѣла доложить барынькѣ, что пріѣхала московская, на извощикѣ, и молодой баринъ руку у нея поцѣловалъ и въ гостиную повелъ.

Бабинька приняла это извѣстіе молча; только еще сильнѣе нахмурилась и привстала на кровати. Она не знала, что ей дѣлать, именно въ этотъ день. Хоть она и ожидала пріѣзда Софьи Николаевны, но все-таки извѣстіе застало ее врасплохъ.

— Посмотри, кто тутъ? — шепнула она Фицкѣ, когда дверь изъ корридора отворилась.

Фицка припала глазомъ къ щели между двумя половинками ширмъ, составлявшихъ перегородку сбоку, и увидала Бориса съ Софьей Николаевной.

— Барынька, — шепнула она: — баринъ съ ней-съ.

Бабинька совсѣмъ поднялась на кровати. Волненіе ея выказывалось въ томъ, что она поправляла на себѣ чепчикъ и все отодвигалась назадъ. Въ ней крылось любопытство съ чувствомъ раздраженія. Ей захотѣлось выгнать Софью Николаевну, но потомъ она растерялась; ее поразило то, что Софья Николаевна первая пришла къ ней. «Кто же она, эта распутная?» спрашивала себя бабинька, и машинально опускала ноги съ кровати.

— Дай кацавейку, — сказала она Фицкѣ.

Наперсница накинула на нее кацавейку, и Пелагея Сергѣевна, обдергивая свой чепецъ, вышла въ диванную.

Софья Николаевна не дала бабинькѣ времени подойти къ ней.

— Пелагея Сергѣевна, — сказала она — вы меня простите, что я являюсь къ вамъ такъ просто. Между нами не можетъ быть никакихъ недоразумѣній. Я пріѣхала сюда

потому, что это была воля покойнаго. Все тяжелое прошедшее должно забыться на его могилѣ…

Софья Николаевна проговорила все это тронутымъ голосомъ и протянула бабинькѣ руку.

Пелагея Сергѣевна стояла въ нерѣшительной позѣ. Она не знала, что ей отвѣтить на слова Софьи Николаевны.

— Я прошу васъ, — начала опять Софья Николаевна: — не ставьте и себя и меня въ неловкое положеніе… и безъ того жизнь не красна, зачѣмъ же мы еще сами будемъ создавать себѣ трудности… Мнѣ очень горько, Нелагея Сергѣевна, что приходится вступать въ вашу семью въ такую тяжелую минуту, но Богъ поможетъ намъ. Моя совѣсть чиста, а если я въ чемъ виновата — скажите.

Она сдѣлала при этомъ движеніе такой теплой, сообщительной натуры, что Борисъ хотѣлъ схватить ея руку и расцѣловать.

Пелагея Сергѣвна все стояла, опустивъ глаза.

— Извините меня/— проговорила она наконецъ: — я себя нехорошо чувствую; поступайте, какъ вамъ угодно. Я противъ воли Николиньки ничего сказать не могу. А на васъ мнѣ за что жъ быть въ неудовольствіи. Мнѣ на покой пора, я стѣснять не буду. — Злая улыбка пробѣжала по губамъ Пелагеи Сергѣевны, когда она произносила послѣднія слова. Но все-таки видно было, что она сильно стѣснилась, и не хватало у ней той желчи, какую она способна была выпустить на Софью Николаевну.

— Такъ я васъ не буду больше безпокоить, отдыхайте, — сказала Софья Николаевна. — Мнѣ хотѣлось только взглянуть на васъ. Я знаю, когда есть горе, ненужно людей.

Пелагея Сергѣевна попятилась назадъ.

Софья Николаевна обернулась къ Борису и, смотря и на него и на бабиньку, сказала:

— Молиться намъ нужно за покойнаго, а ужъ о себѣ-то пока забудемъ… Какъ Богъ дастъ.

И она вышла, посмотрѣвъ еще разъ на бабиньку.

Борисъ всю эту сцену простоялъ, опершись на подзеркальникъ, и не спускалъ глазъ ни съ бабиньки, ни съ Софьи Николаевны.

Внутри у него было хорошо. Даже сухой тонъ бабиньки не возмутилъ его. Онъ ее жалѣлъ. Онъ будто вдругъ увѣрился, что все обойдется хорошо; что дѣйствительно наступила другая жизнь, и нужно только любоваться той чудной женщиной, къ которой льнуло его сердце.

Онъ пошелъ за ней и не могъ оторваться отъ ея головки.

А бабинька скрылась опять за перегородку и легла на кровать, обдергивая свой чепецъ.

Ей было досадно, скверно; она была недовольна собой и чувствовала безсиліе своего недовольства.

VI.

— Что тетенька? — спросилъ Борисъ, когда они были въ корридорѣ.

— Ничего, — отвѣтила Софья Николаевна и грустно улыбнулась. — Немножко тяжело смотрѣть на вашу бабушку. А вы думали, что она съѣстъ меня? Не за что, мой другъ. Ахъ, какъ здѣсь холодно! — сказала она съ невольнымъ вздохомъ.

— А теперь теплѣе будетъ, — проговорилъ Борисъ и опять покраснѣлъ: —вы насъ всѣхъ оживите.

— Вы думаете? Дай-то Богъ!

Въ залѣ была Маша; она кинулась прямо къ Софьѣ Николаевнѣ.

— А, вотъ Маша!… Ахъ, моя родная, здравствуй, здравствуй! — и Софья Николаевна осыпала ее поцѣлуями. — Ты меня знаешь?

— Знаю, — отвѣтила Маша и устремила на нее свои прекрасные глаза. — Мнѣ Боря про васъ разсказывалъ: говорилъ, что пріѣдетъ изъ Москвы тетушка добрая…

— Вотъ я и пріѣхала, ангелъ мой. И мы будемъ съ тобой жить… Ужъ я тебя полюбила, Маша.

— И я васъ тоже, — отвѣтила дѣвочка и обвила шею Софьи Николаевны своими ручками.

Борисъ заглядѣлся на нихъ.

— Вотъ, добрый мой, — обратилась къ нему Софья Николаевна: — смотрите, какъ будетъ легко жить съ этой славной дѣвочкой. Меня слушаться будешь, Маша?

— Буду, буду! — вскричала дѣвочка

— Ну и прекрасно, ангелъ мой…

— А вы прямо изъ Москвы, тетя? — спросила Маша.

— Да, прямо, изъ Москвы.

— Отчего же вы не ѣхали? вотъ папа-то безъ васъ и умеръ… — Маша наклонила голову и заплакала.

Софья Николаевна поцѣловала ее въ голову и тоже всплакнула.

— Вотъ у меня теперь только одинъ Боря остался, — говорила Маша сквозь слезы.

— А я-то? — спросила Софья Николаевна.

— Да, и вы. Я васъ буду любить: вы дoбраа…

— Какая она прелесть! — сказала Софья Николаевна, обратившись лицомъ къ Борису.

— Да, вотъ она у меня какая! — отвѣтилъ Борисъ, нагнувшись также къ Машѣ.

— Пойдемъ, Маша, покажи мнѣ твою комнату, — сказала Софья Николаевна.

— Ахъ, тетенька, — началъ Борисъ: — я, вѣдь, васъ не спросилъ: какъ вы сюда пріѣхали, вещи ваши гдѣ?

— Я и забыла, вотъ мы съ вами какіе юные… да, впрочемъ, это успѣется. Только бѣдная моя Аннушка тамъ ждетъ.

— Гдѣ же, тетенька?

— Въ почтовой конторѣ. Я ее тамъ оставила съ вещами.

— Такъ я сейчасъ распоряжусь, пошлю человѣка съ дрожками.

— Благодарю, пошлите.

— Да вы, вѣдь, я думаю, ужасно устали; не хотите ли отдохнуть?

— Нѣтъ, ничего; я всю ночь въ каретѣ спала. Вотъ я пойду къ Машѣ на верхъ. Пойдемъ, Маша.

— Пойдемте, тетя, — сказала дѣвочка радостно и взяла ее за руку.

— Ваша комната также наверху, — проговорилъ Борисъ: — противъ Машиной.

— Какъ, Боря, это, вѣдь, твоя? — быстро перебила его Маша, бросая на него испуганный взглядъ.

— Да, дружокъ, была моя, но въ ней теперь будетъ жить тетенька.

— Ахъ, зачѣмъ, — сказала Софья Николаевна — зачѣмъ это? пожалуйста, для меня ненужно никакихъ перемѣщеній. Вотъ видите, какъ Маша испугалась. Она не хочетъ васъ отъ себя отпускать. Маша, тебѣ, вѣдь, хочется, чтобъ Боря жилъ подлѣ тебя?

— Да, — отвѣтила Маша: — онъ всегда тутъ жилъ.

— Ну, вотъ видите, — обратилась Софья Николаевна, — не грѣхъ ли будетъ ее огорчать?

— Вѣдь это на время, тетенька, — упрашивалъ Борисъ — вамъ здѣсь, внизу, рѣшительно негдѣ.

— Отчего же? — спросила Софья Николаевна: —такой большой домъ…

— А комнатъ нѣтъ, — добавилъ Борись. — Это пріемныя, или лучше, нежилыя, а таль — передняя и спальня, а за корридоромъ живетъ бабушка; въ папенькиной спальнѣ вамъ никакъ нельзя помѣститься: эта комната совсѣмъ отдѣльная и подлѣ прихожей.

— Такъ какъ же быть-то? — спросила Софья Николаевна.

— Да очень просто, тетенька: вы ужъ поселитесь въ моей комнатѣ. Ты, Маша, дружокъ, то подумай: тетенькѣ негдѣ будетъ жить, вотъ она и уѣдетъ отъ насъ опять, и больше ужъ не вернется.

— Ахъ, нѣтъ, не надо! — закричала Маша и бросилась обнимать Софью Николаевну. — Останьтесь, тетя, съ нами, живите на верху, Боря все равно будетъ со мной.

— Ну, и прекрасно, дружокъ, — сказалъ Борисъ, цѣлуя ее.

— Уладили! — добавила Софья Николаевна. — Ну, пойдемте, а мы все ни съ мѣста.

— Я сейчасъ къ вамъ, — сказалъ Борись — только прикажу на счетъ дрожекъ.

Онъ подбѣжалъ къ двери въ прихожую и крикнулъ: — Послать Ѳеофана въ крытыхъ дрожкахъ въ почтовую контору, привезти дѣвушку Софьи Николаевны съ вещами.

Борись догналъ тетку и Машу въ корридорѣ; онѣ входили въ билльярдную.

— Спальня заперта? — спросила Софья Николаевна.

— Нѣтъ, не заперта, — отвѣтилъ Борисъ.

— Войдемте, мнѣ хочется взглянуть.

— Тамъ папа умеръ, — вымолвила Маша со вздохомъ, указывая на дверь.

VII.

Маша, какъ вошла, бросилась къ кровати и заплакала.

Софья Николаевна остановилась посреди комнаты и оглянула ее кругомъ.

— Вотъ въ этомъ креслѣ онъ всегда сидѣлъ, — промолвилъ Борисъ, указывая на кресло.

Софья Николаевна подошла къ нему и долго смотрѣла.

— Жалко мнѣ васъ, — проговорила она — много тутъ было болѣзни и горя… и, обернувшись въ уголъ, она перекрестилась.

— Я хочу тутъ поселиться, — сказалъ Борисъ.

— Нѣтъ, дорогой мой, вамъ будетъ слишкомъ тяжело.

— Я ужъ привыкъ къ этой комнатѣ: тяжелѣе не будетъ того, какъ бывало.

— И долго онъ мучился предъ кончиной? — спросила Софья Николаевна.

— Нѣтъ; онъ съ утра себя хорошо чувствовалъ…

— Странно, — произнесла, помолчавъ, Софья Николаевна: — я точно жила въ этой комнатѣ, точно вижу предъ собой отца вашего тутъ, въ креслѣ… такъ врѣзалось въ памяти лицо его. Онъ и въ Москвѣ былъ плохъ… Посмотрите же на Машу: она все плачетъ, бѣдная…

Софья Николаевна подошла къ ней.

— Маша, ангелъ мой! Что ты все плачешь. Ты думаешь, папѣ дурно? Ему хорошо.

Маша отняла голову отъ подушки и посмотрѣла на тетку.

— Я знаю, что хорошо, — проговорила она: — да такъ, плакать хочется…

— Ахъ, голубушка… ну плачь, коли хочется. Уведемъ ее, — сказала Софья Николаевна тихо Борису — мнѣ на нее такъ больно смотрѣть. Ну. Маша, пойдемъ къ тебѣ наверхъ.

Дѣвочка встала, утерла глаза платкомъ и сквозь слезы улыбнулась теткѣ.

— Такъ вы сюда перебираетесь? — спросила Бориса Софья Николаевна, выходя изъ спальни.

— Да, я сегодня же.

— А когда вамъ очень сгрустнется, вы не засиживайтесь здѣсь, ко мнѣ приходите.

— Теперь-то, тетенька, я одинъ не буду.

— Въ добрый часъ… Ну, Маша, иди впередъ по лѣстницѣ, показывай мнѣ дорогу.

Маша начала взбираться по ступенькамъ своей легкой поступью. Софья Николаевна и Борисъ слѣдовали за нею.

Поднимаясь позади, Борисъ опустилъ голову, и взглядъ его невольно упалъ на ногу Софьи Николаевны. Нога была очень хороша. Софья Николаевна ступала ровно, но съ какимъ-то чуть замѣтнымъ покачиваніемъ, въ которомъ проявлялась гибкость ея тѣла…

Борисъ былъ увлеченъ своей теткой… Впечатлѣніе первой минуты смѣнилось рядомъ новыхъ впечатлѣній, одно другаго лучше и неожиданнѣй.

Въ Софьѣ Николаевнѣ привлекала не одна красота, не одна ея стройная, роскошная фигура, но особенная прелесть пріемовъ, движеній, маленькихъ оттѣнковъ голоса, взглядовъ, улыбки… Независимость, свобода ея тона, показалась Борису чѣмъ-то невиданнымъ… Онъ не встрѣчалъ еще такихъ изящно-простыхъ женщинъ; наконецъ, съ нимъ никто въ жизни еще не говорилъ такъ задушевно, съ такой прозрачной добротой и свободой… Онъ совершенно забылъ о себѣ, забылъ даже о своемъ горѣ, онъ только прислушивался къ ея голосу и въ каждомъ новомъ словѣ, обращенномъ къ нему, находилъ новое обаятельное выраженіе, новый прекрасный звукъ…

И Борисъ чувствовалъ, что ужасно робѣетъ; краска то и дѣло проступала на щекахъ его. Ему хотѣлось сейчасъ же излиться передъ Софьей Николаевной, но слова не вязались, рѣчь не лилась, и это только усиливало его смущеніе.

Онъ сознавалъ внутренно, что превращается въ мальчика; а между тѣмъ, ему все-таки было легко и хорошо… Въ самомъ смущеніи онъ находилъ новую жизнь… Онъ видѣлъ, что этой женщинѣ можно все сказать, все повѣрить, и она пойметъ, и сама подойдетъ со своимъ прекраснымъ взглядомъ и словами, который такъ и хватаютъ за душу.

«И бабушка могла такъ назвать ее думалъ Борисъ, идя по лѣстницѣ. Онъ мысленно остановился передъ словомъ, обыкновенно употребляемымъ Пелагеей Сергѣевной. «Такую женщину?» повторилъ онъ про себя и весь вздрогнулъ. «Отчего это?.. Что за жалкая злость?»

— Вотъ мы дошли, — послышался голосъ Софьи Николаевны, на верхней площадкѣ.

Борисъ поднялся вслѣдъ за ней… Маша стояла въ дверяхъ своей комнаты и улыбалась.

— У меня хорошо, тетя, — проговорила она — воздухъ чистый, канарейка у меня есть.

Комнатка, въ самомъ дѣлѣ, смотрѣла очень чистенькой. Маша любила порядокъ, и сама каждое утро прибирала вездѣ.

— Какъ у тебя здѣсь хорошо, — сказала ей Софья Николаевна… — Вотъ и кіотъ… а этотъ туалетъ вѣрно маменькинъ? — Съ этимъ вопросомъ она обратилась къ Борису.

— Да, это матушкинъ…

— А ея портрета нѣтъ? — спросила Софья Николаевна.

— У меня виситъ, — отвѣтилъ грустно Борисъ…

— А гдѣ же твоя гувернантка, Маша? — спросила Софья Николаевна.

— Она тамъ, въ своей комнатѣ. Вамъ развѣ ее надо, тетя?

— Нѣтъ, мой ангелъ, я такъ спросила.

— Ну, тетенька, — сказалъ Борисъ: — теперь посмотрите мою комнату. Она вотъ тутъ, напротивъ.

— Здѣсь жила ваша maman? — спросила Софья Николаевна.

— Здѣсь, тетенька. У насъ во всѣхъ комнатахъ кто-нибудь жилъ и умеръ…

— И страдалъ, — прибавила тихо Софья Николаевна. — Ну, пойдемте къ вамъ.

— Тетя, — говорила Маша, переходя площадку: — вы ко мнѣ будете ходить въ гости?

— Зачѣмъ же въ гости? я съ тобой цѣлый день буду проводить.

Мироновна встрѣтила ихъ въ дверяхъ.

— Вотъ моя няня, — сказалъ Борисъ, указывая на старушку: — моя Мироновна.

— Здравствуйте, матушка, — проговорила, старушка, и съ поклономъ поцѣловала Софью Николаевну въ плечо.

— Здравствуй, нянюшка. Какъ поживаешь?

— Помаленьку, матушка, помаленьку. Какъ доѣхать изволили?

— Благодарю. Мироновна васъ обоихъ выняньчила? — спросила Софья Николаевна у Бориса.

— Нѣтъ, тетенька, только меня одного. У Маши не было няни.

— Почему такъ?

— Бабушка не хотѣла.

— Да, тетя, — отозвалась Маша: — за мной злая Авдотья ходила.

— Вотъ, матушка, — обратилась Мироновна къ Софьѣ Николаевнѣ: — какія у насъ дѣти выросли: весь свой — вѣкъ въ одиночествѣ… Ахъ, извините, сударыня, — спохватилась старушка: — я, какъ дура какая, дорогу вамъ загородила.

— Ничего, ничего, нянюшка, — отвѣтила ласково Софья Николаевна, проходя въ Борисову комнату.

Тамъ сдѣланы были перемѣны: на мѣстѣ стола помѣщался диванъ и старинный туалетъ; о существованіи его Борисъ не имѣлъ понятія. Этотъ туалетъ Мироновна отыскала въ одной изъ антресольныхъ каморокъ.

— Извините, тетенька, — сказалъ Борисъ, окинувъ комнату: — здѣсь такъ неудобно и плохо убрано.

— Ахъ, мой другъ, вы все еще извиняетесь, не стыдно ли вамъ? Да что вы думаете: я въ раззолоченныхъ будуарахъ жила? Коли не хотите со мной ссориться, такъ пожалуйста не извиняйтесь. Чего мнѣ еще лучше этого? тутъ славно. Вотъ въ этомъ ящикѣ будетъ жить моя Аннушка, а тутъ, вотъ, альковъ; въ одной комнатѣ — цѣлыхъ три: и кабинетъ, и спальня, и дѣвичья. Мироновна, — обратилась она къ старушкѣ: — мнѣ предъ тобой стыдно.

— А что, матушка?

— Да вотъ Борисъ Николаичъ непремѣнно хочетъ, чтобъ я здѣсь поселилась, а ты ужъ вѣрно привыкла здѣсь.

— И-и, матушка, я походный человѣкъ, вездѣ могу прикурнуть. Да, вѣдь, ему-то (она указала на Бориса) стыдно; чай, со мной, старухой, возиться, онъ ужъ вонъ какой долговязый!

Софья Николаевна разсмѣялась и сказала Борису:

— Какая она славная… Нянюшка, — продолжала она: — гдѣ же ты помѣстишься?

— Мало ли у насъ, сударыня, мѣста! Вопъ послѣ

Степаниды пустая каморка стоитъ, — не извольте безпокоиться. Вы, матушка, насчетъ вотъ этой-то комнаты прикажите: не нужно ли еще поставить чего?

— Ничего ненужно, нянюшка, все хорошо; а тамъ, если что понадобится, послѣ увидимъ.

— Вамъ, извѣстное дѣло, здѣсь самое удобное мѣсто, — заключила Мироновна — вотъ и барышнѣ-то весело будетъ.

— Тетя, — заговорила Маша, подбѣгая къ алькову: — вы тутъ будете спать?

— Да, мой ангелъ, — отвѣтила Софья Николаевна, и подошла также къ алькову.

Маша откинула занавѣску.

Вся ниша была выкрашена зеленой краской. Простенькая кровать, подъ орѣхъ, приставлена была къ стѣнѣ; подлѣ нея маленькій столикъ, покрытый бѣлой салфеткой.

Надъ кроватью висѣлъ небольшой портретъ, въ золотой, узкой рамѣ.

Софья Николаевна подошла ближе и стала пристально всматриваться въ портретъ.

Борисъ стоялъ за ней.

— Вотъ это портретъ maman? — спросила она.

— И очень похожій, — отозвался Борисъ. — Я вамъ его сниму.

Онъ всталъ колѣномъ на кровать, снялъ съ гвоздика портретъ, отряхнулъ его и вынесъ на свѣтъ.

Блѣдная женщина, съ пепельными волосами и синими глазами, сидѣла, опершись на столъ. Она была въ чепцѣ и голубой шали. На губахъ блуждала странная, болѣзненная улыбка.

Софья Николаевна долго и внимательно смотрѣла на портретъ. Борисъ держалъ его, и глаза его перебѣгали отъ лица тетки къ лицу матери.

Какое-то облачко пролетѣло по прекраснымъ чертамь

Софьи Николаевны; даже легкій румянецъ выступилъ на щекахъ.

Она подняла голову и быстро взглянула на Бориса, и въ эту минуту ему бросилось въ глаза сходство портрета съ живой женщиной, которая смотрѣла на него.

Это сходство его поразило.

— Какъ она хороша! — сказала Софья Николаевна, потомъ, помолчавъ, прибавила: — нельзя было ее не любить.

Въ зтихъ простыхъ словахъ Борису послышалось что-то особенное, какой-то сокровенный смыслъ, отозвавшійся на сердцѣ.

— И я ее не знала! — проговорила Софья Николаевна. — Вы очень похожи на мать, Борисъ, и Маша тоже.

— Да, оба въ маменьку, — отозвалась Мироновна.

— Отчего мама такъ мало жила? — спросила Маша, не обращаясь ни къ кому въ особенности.

— Не жилось, голубчикъ, — отвѣтила, ей Софья Николаевна.

И опять Борису послышалась какая-то особенная нота въ ея голосѣ.

Онъ пристально взглянулъ на нее, а потомъ опять на портретъ.

Все вопросы лѣзли ему въ голову, а предлагать онъ ихъ не смѣлъ. И чувство, съ которымъ онъ поемотрѣлъ на Софью Николаевну, совсѣмъ не подходило подъ тонъ разговора.

Борисъ поспѣшно унесъ въ альковъ портретъ и повѣсилъ его.

Ему почему-то захотѣлось перемѣнить разговоръ.

— Тетенька, — сказалъ онъ громко: — позвольте вамъ напомнить, что пора и кушать.

— А вы въ которомъ часу обѣдаете? — спросила она.

— Обыкновенно въ три, но это я не для себя… вѣдь вамъ съ дороги.

— Да, я хочу ѣсть, — перебила она его: — давайте обѣдать.

Софья Николаевна выговорила это съ такой простотой, что Борисъ невольно улыбнулся.

— Какой у васъ порядокъ? — добавила она. — Вы вѣрно съ бабушкой обѣдаете?

— Послѣднее время я обѣдалъ почти всегда одинъ, — отвѣчалъ Борисъ.

— Бабушка все сердилась, — вставила Маша.

— Сегодня она навѣрно не захочетъ съ нами обѣдать, — сказалъ Борисъ.

— А вы пошлите спросить, — проговорила Софья Николаевна.

— Я схожу, сударыня, узнаю, — отозвалась Мироновна. — Коли Пелагея Сергѣевна приказали себѣ подать однѣмъ или съ мадамой, такъ тогда и спрашивать нечего-съ, только гнѣваться будутъ, — прибавила она съ полуулыбкой.

— Ну, хорошо, — сказалъ Борисъ: — только ты ужь не ходи, ты и такъ все бѣгала, я самъ схожу.

— Какъ хочешь, — отвѣтила Мироновна очень спокойно и вызвала улыбку на лицѣ Софьи Николаевны.

Борисъ сошелъ внизъ. Не могъ онъ дать себѣ полнаго отчета въ ощущеніяхъ, пережитыхъ имъ въ эти два-три часа. Онъ чувствовалъ себя точно въ праздникъ, когда теряешь вдругъ свои будничныя привычки, снимаешь свое затрапезное платье, внутри испытываешь свѣтло-торжественное ощущеніе и безсознательно улыбаешься…

И Борисъ чувствовалъ, что онъ улыбался на другой день похоронъ отца. Ему даже не стало совѣстно сознаться въ этомъ: такъ проникли его свѣтлыя впечатлѣнія, принесенныя личностью Софьи Николаевны.

Онъ спросилъ у Митьки: приказывала ли бабушка накрыть у себя столъ, и получилъ отвѣтъ, что Пелагея Сергѣевна уже кушаютъ съ Амаліей Христофоровной.

Борисъ велѣлъ ему накрыть столъ наверху, у него въ комнатѣ, на троихъ. Онъ говорилъ съ буфетчикомъ въ залѣ. На дворъ въѣхали крытыя дрожки и, минуты черезъ три, въ залу внесли два чемодана, нѣсколько картонокъ, и позади всего этого добра, явилась худенькая, быстроглазая, курносенькая горничная, очень пріятная на видъ, въ шляпкѣ и въ сѣренькомъ бурнусикѣ.

Горничная поклонилась Борису.

— Ступайте за мной наверхъ, — сказалъ ей Борисъ и приказалъ людямъ нести чемоданы.

— Вотъ и ваша Аннушка, — объявилъ онъ, входя въ комнату. Софья Николаевна сидѣла на диванѣ и держала за руки Машу. Маша ей что-то разсказывала, и на лицѣ ея написано было, что ей пріятно съ теткой.

— Пріѣхала! — вскричала Софья Николаевна: — ну, разбирайся.

Аннушка стояла въ дверяхъ и скромно улыбалась.

— А я ужъ думала, что вы меня совсѣмъ забыли, — проговорила она: — Ужъ хотѣла извощика взять.

— Прости, пожалуйста. Мы здѣсь будетъ жить; ты расположишься за этой перегородкой.

— Слушаю-сь, — отвѣтила курносенькая Аннушка и скрылась.

— Мироновна! — крикнулъ Борисъ: — сходи въ дѣвичью, чтобъ кто-нибудь помогъ Аннушкѣ разобраться.

— Ну, дорогой мой! — сказала ему Софья Николаевва, когда Мироновна и Аннушка вышли: — какъ странно у васъ въ домѣ! Я до сихъ поръ осмотрѣться не могу, и хоть не маленькая, а, право, не знаю, какъ вести себя. — Она опустила голову съ дѣтской наивностью.

— Одно я знаю, — досказала Софья Николаевна — что я васъ очень полюбила и съ вами начну и жить и учиться.

— Чему же, тетенька? — спросилъ Борисъ.

— Да всему, — отвѣтила улыбаясь Софья Николаевна.

VIII.

Обѣдъ былъ такой же оісооаный, какъ и всегда. Борисъ и Маша смѣшили Софью Николаевну разсказами о ножкахъ и котлетахъ.

Послѣ обѣда пріѣхалъ Ѳедоръ Петровичъ.

Онъ долго говорилъ съ Софьей Николаевной при Борисѣ, передавалъ ей послѣднюю волю покойнаго, сказалъ, чтобъ она смотрѣла на него какъ на своего вѣрнаго помощника, и на первыхъ порахъ ни о чемъ бы не безпокоилась.

Потомъ Борисъ пошелъ съ нимъ внизъ, и они толковали о дворовыхъ. Призвали тѣхъ, кого покойный отпускалъ на волю и награждалъ. Многимъ объявлено было, чтобъ искали себѣ мѣста и жили по паспорту. Старухи опять явились съ адресомъ, и Ѳедоръ Петровичъ успокоилъ ихъ, въ свою очередь.

— Много возни будетъ съ ними, — промолвилъ Ѳедоръ Петровичъ, когда они остались вдвоемъ въ спальнѣ.

— Ну, а какъ бабушка? — спросилъ онъ.

— Тетенька прямо пошла къ ней…

— Ну, и что же?

— Бабушка стѣснялась, сказала, что нездорова.

— Ругаться не ругалась? — спросилъ улыбаясь Ѳедоръ Петровичъ.

— Нѣтъ; она была ужъ очень озадачена.

— Извѣстное дѣло, что недолго здѣсь наживетъ. А куда жъ она поѣдетъ?

— Къ себѣ въ деревню.

— Ужъ надо поскорѣе чѣмъ-нибудь покончить, а то это два царства въ одной землѣ будетъ; этакъ совсѣмъ не годится, и тетушка-то ваша измучится; вѣдь, ея положеніе пренеловкое, съ какой стороны ни оберни. Я еще удивляюсь, какъ она это такъ бодро все приняла!… Славная женщина, — прибавилъ Ѳедоръ Петровичъ помолчавъ.

Борису эти слова какъ-то особенно отозвались на сердцѣ.

— Не правда ли, — быстро заговорилъ онъ: — что въ Софьѣ Николаевнѣ есть что-то такое особенно хорошее?

— Да, добрая, должно быть, барыня. Признаться вамъ сказать, мнѣ ее маленько жалко: ужъ дѣло не обойдется безъ непріятностей. Опять взять на себя воспитывать, хоть сестру вашу… какая отвѣтственность. Да, кажется, она найдется, бойка… Батюшка-то вашъ, видно, ее хорошо зналъ…

— Какъ же, Ѳедоръ Петровичъ, папенька всегда говорилъ о ней съ такимъ чувствомъ… Только-бы вотъ съ бабушкой обошлось, а мы-то будемъ всѣ жить мирно. Она такая славная, что къ ней нельзя не привязаться.

Борисъ покраснѣлъ, говоря это.

— А вотъ что я, сударь мой, теперь сдѣлаю, — сказалъ вдругъ Ѳедоръ Петровичъ: — я пойду къ Пелагеѣ Сергѣвнѣ… Она меня, пожалуй, и выгонитъ, да все-таки нужно же ей показать, что она не съ мошенниками имѣетъ дѣло.

Доброе сердце слышно было въ словахъ Оедора Петровича. Ему хотѣлось смягчить непріязненныя отношенія къ старухѣ; ему жалко было, и онъ чувствовалъ, что слѣдуетъ подойти къ ней съ добрымъ словомъ.

— Подите, Ѳедоръ Петровичъ, — сказалъ ему Борисъ въ слѣдъ: — мнѣ, вѣдь, самому тяжело разставаться такъ съ бабушкой, да чтожь тутъ дѣлать, она слишкомъ озлоблена на меня.

— Наказаніе Божіе! — проговорилъ Ѳедоръ Петровичъ — Божье наказаніе! видно, тутъ никто не виноватъ, кромѣ самой бабушки вашей, Пелагеи Сергеевны… въ ея нравѣ крутомъ все кроется, вся исторія вашего дикаго дома…

— Да! — вырвалось со вздохомъ у Бориса.

Ѳнъ посмотрѣлъ, какъ Ѳедоръ Петровичъ отправился но корридору въ диванную и, постоявъ немного на одномъ мѣстѣ, повернулъ въ залу, опять въ ту же залу, гдѣ тысячи разъ онъ проводилъ часы раздумья.

Толки о наслѣдствѣ, о домѣ, о дворовыхъ не безпокоили его: онъ относился ко всему этому точно посторонни; затрудненій онъ уже не видалъ; ему показалось, что все это уладится какъ нельзя лучше.

Образъ Софьи Николаевны заслонялъ собой все остальное… Теперь, ходя по залѣ, онъ думалъ не о бабушкѣ и не о томъ, какъ она встрѣтитъ Ѳедора Петровича, мысль его была прикована къ Софьѣ Николаевнѣ; ему хотѣлось бѣжать наверхъ, посмотрѣть, что она дѣлаетъ, опять послушать ея голоса, который не переставалъ дрожать въ его ушахъ. «Надо подождать Ѳедора Петровича», — повторялъ онъ, а самъ все порывался на лѣстницу. Вдругъ онъ бросилъ взглядъ на середину залы… Еще вчера тутъ стоялъ гробъ… ему живо представилось лицо покойника, и вся скорбная жизнь дикаго дома промелькнула передъ нимъ.

А въ немъ, внутри его, была совсѣмъ другая жизнь.

«Отчего мнѣ не грустно?» — спрашпвалъ онъ себя, и опять начиналъ думать о тетенькѣ, и стыдно и отрадно ему было; онъ даже не упрекнулъ себя въ сухости; слишкомъ искренно было его чувство.

Въ корридорѣ заслышались шаги Ѳедора Петровича. Борисъ пошелъ къ нему на встрѣчу.

Ѳедоръ Петровичъ на ходу пожалъ ему руку и тряхнулъ головой.

— Нѣтъ, сударь мой, — сказалъ онъ скороговоркой — съ ней ничего вы не подѣлаете. Она такъ и въ могилку ляжетъ…

— Что же Ѳедоръ Петровичъ?

— Да что, батюшка, послала меня къ чорту! вотъ вамъ и весь сказъ. Самъ виноватъ: надо было ее въ покоѣ оставить, не приставать къ ней, а то она теперь еще сильнѣе разъярилась… Да и то сказать: какъ же ей меня и любить-то?

— Да, надо ее оставить, — повторилъ Борисъ.

— Назадъ ужъ больше ходу иѣтъ, только впередъ; а насъ съ вами она не послушаетъ, такъ пусть будетъ, какъ сдѣлается. Прощайте. Теперь надо въ палатѣ похлопотать, чтобъ не затягивали утвержденія. Я къ предсѣдателю завтра съѣзжу. А вы на новомъ мѣстѣ спать будете?

— Да, въ спальнѣ.

— Тамъ тетушкѣ-то вашей удобно. Я ужъ прощаться съ ней не пойду: она вѣрно ужъ легла, съ дороги-то. Передайте ей мое почтеніе, а бабушку-то оставьте въ покоѣ, а то туда же пошлетъ, куда и меня.

Ѳедоръ Петровичъ махнулъ рукой и скорыми шагами вышелъ въ переднюю.

— Завтра заѣду, — проговорилъ онъ, надѣвая шинель.

Борисъ проводилъ его и пошелъ наверхъ.

Въ корридорѣ, у лѣстницы онъ столкнулся съ Пелагеей Сергѣвной. Она была безъ чепца и безъ кацавейки, въ черномъ платьѣ съ плерезами. Увидѣвъ ее, Борись сдѣлалъ шагъ назадъ. Она его очень испугала, точно изъ земли выросла, и смотрѣла на него пристально, во всѣ глаза.

— Что вамъ угодно, бабушка? — проговорилъ Борисъ, не зная что сказать.

Пелагея Сергѣевна сдѣлала движеніе рукой и прошла въ залу, Борисъ за ней.

— Когда вы меня оставите въ покоѣ? — сказала старуха отрывисто, становясь посреди залы. — Вамъ не въ терпежь стало! вы сегодня же гнать меня хотите?

— Кто же васъ гонитъ, бабушка? — проговорилъ Борисъ.

— Зачѣмъ душеприкащикъ-то вашъ ко мнѣ приходилъ? я его развѣ звала? Убирайтесь-де поскорѣе, комнату занимаете: она для новой барыни нужна!..

Пелагея Сергѣвна вся дрожала.

— Успокойтесь, бабушка… — вымолвилъ Борисъ.

— Зовите людей! гоните меня, на ночь глядя, какъ собаку, если вы хотите… — Бабушка быстро взглянула на Бориса. — Ты радъ, тебѣ весело, голубчикъ. Отца на кладбище снесли, бабку протурятъ. Оставайтесь съ тетенькой… съ прелестницей… любоваться его будешь, ручки цѣловатъ…

Борисъ чувствовалъ, что подъ дикими взглядами Пелагеи Сергѣевны онъ краснѣетъ и мѣшается.

— Она разлетѣлась ко мнѣ, сразить хотѣла, околдовать… Отродіе проклятое! — вскричала старуха и судорожно оглянулась на дверь въ корридоръ.

Борису просто стало страшно.

— Мальчишка ты глупый!.. — вдругъ начала Пелагея Сергѣевна, схвативъ его за руку. Она подвела его къ одному изъ ломберныхъ столовъ, стоявшихъ вдоль стѣны. — Я тебѣ, какъ заноза въ глазу? ты стереть меня хочешь?

Ну, успокойся, я уѣду; оставлю васъ. Да чему же радоваться-то? Стыда въ тебѣ нѣтъ, любви-то въ тебѣ нѣтъ ни къ кому… Кто здѣсь лежалъ вчера, — а? Отецъ твой лежалъ, — да! Кто его въ гробъ уложилъ, — ты это знаешь ли? Ты думаешь, я его заморила?.. — И Пелагея Сергѣевна судорожно засмѣялась. Борисъ весь вздрогнулъ.

— Ну, положимъ, что я злодѣйка, что я эхидна, змѣя… Ты, вѣдь, не для себя мины-то подводилъ; ты больно сестру свою любишь!.. Я — видите ли — живую бы ее съѣла… Да знаешь ли, кто ее теперь воспитывать-то будетъ, — а? кто она, нимфа-то эта? Откуда явилась? Ты знать объ этомъ не знаешь, глазки тебѣ понравились, — я вижу!

И старуха опять засмѣялась.

Бориса бросало изъ холода въ жаръ; что-то ѣдкое, бурное кипѣло на душѣ. Въ голосѣ бабиньки, въ каждомъ ея словѣ была неслыханная сила; эта сила подавляла, подчиняла Бориса; а образъ Софьи Николаевны стоялъ передъ нимъ, и онъ путался и боялся точно какого роковаго извѣстія.

— Цѣлуй у нея ручки, — заговорила старуха: — она и тебя погубитъ, она и изъ тебя жизнь-то вытянетъ.

— Бабушкі!.. — вырвалось у Бориса, и онъ стремительно взялъ ея руку: — что вы говорите?

— Что я говорю? А! ты думаешь, я обезумѣла? — Пелагея Сергѣевна выпрямилась и повела глазами.

— Я знаю, что говорю, — сказала она ѣдкимъ, пронизывающимъ голосомъ. — Тебѣ разсказывалъ отецъ про тетеньку твою любезную? Разсказывалъ онъ тебѣ, на комъ женился дядя? Ну, чтожь молчишь? отвѣчай!

— Я не знаю, — проговорилъ взволнованнымъ голосомъ Борисъ.

— А, не знаешь?! Кто же она такая, эта красавица неописанная? Ты бы спросилъ у отца! Теперь нельзя, умеръ. Такъ ты у нея узнай!.. Что ты такъ на меня смотришь? Ты думаешь, бабка рехнулась, обезумѣла? Нѣтъ, она въ полномъ умѣ; она видитъ, какъ вы всѣ погибаете, ну, и погибайте, я не заплачу! Цѣлуй у ней руки. Вѣдь и дядя твой, и отецъ разумъ свои потеряли, на нее глядя, вѣдь они ей души свои, какъ дьяволу, продали.

Пелагея Сергѣевна перевела духъ; голосъ ея оборвался. Борисъ стоялъ передъ ней съ поникшей головой. Въ залѣ было тоскливо и темно. Жутко было Борису. Ему хотѣлось убѣжать, онъ съ трудомъ выносилъ эту сцену, но какое-то тревожное любопытство закралось въ его душу. И оно его удерживало, приковывало къ одному мѣсту.

— Послушай, — сказала Пелагея Сергѣевна тихимъ голосомъ, въ немъ уже не было ни желчи, ни раздраженія: — ты здѣсь хозяиномъ остаешься, сестра на твоихъ рукахъ… Не отдавай ее безпутной женщинѣ, самъ убѣги изъ этого дома. Пускай ее живетъ и другихъ въ сѣти свои ловитъ. Ну, положимъ, я дрянная старуха, я вѣдьма, ты меня совсѣмъ позабудь, не обо мнѣ тутъ рѣчь. Отецъ твой въ гробъ смотрѣлъ — она его доконала, не побоялась Бога; уморила одного брата, за другаго принялась. Она еще тогда втиралась въ домъ: Богъ не допустилъ беззаконія!

Борисъ слушалъ и хотѣлъ понять смыслъ отрывистыхъ рѣчей бабиньки. Вопросы, одинъ тяжелѣе другаго, давили его.

— Послушайте, бабушка, — выговорилъ онъ наконецъ: — въ чемъ же вы ее обвиняете?

— Въ чемъ я ее обвиняю? — переспросила старуха. — Ни въ чемъ; что было, то прошло. А я сумасшедшая, злая старуха. Только слушай, когда ты обезумѣешь отъ этой женщины, когда она и тебя сведетъ въ гробъ, какъ свела туда дядю и отца твоего, когда она изъ твоей сестры сдѣлаетъ такую же скверную, развратную женщину, какъ она сама, тогда ты вспомянешь безумную старуху. Я тебѣ мѣшать не стану. Завтра меня здѣсь не будетъ.

— Куда же вы ѣдете, бабушка? — вырвалось у Бориса.

— Это тебѣ, я думаю, все равно. Имѣнья вашего мнѣ не нужно, у меня свое есть, есть у меня и деньги, я ихъ не украла, мнѣ ихъ дѣдъ твой оставилъ; вамъ же все пойдетъ.

Пелагея Сергѣевна двинулась къ двери. Она шла спокойно; Борисъ остановилъ ее:

— Бабушка, — сказалъ онъ — неужели вы говорите правду? Кого же мнѣ слушать: васъ или папеньку? У меня нѣтъ ожесточенія, но я не могу вамъ вѣрить.

— И не вѣрь! — произнесла старуха громко и отрывисто. — Я не прошу твоей любви. Развѣ отъ тебя могла я ждать чего-нибудь, кромѣ злости?! Тебѣ напѣли въ уши, что я уморила твою мать! на этомъ ты выросъ; и теперь вотъ, когда я въ домѣ хуже всякой шавки, ты не задумаешься ножомъ меня пырнуть за то, что я тебѣ пророчу хорошее житье еъ тетенькой-красавицей. Ну, ступай же наверхъ, больше ты отъ меня ничего не услышишь. А повой барынѣ скажи, что у меня теперь нѣтъ лакеевъ, чтобъ ее вывести, если она ко мнѣ завтра носъ покажетъ. У ней безстыдства-то хватитъ и на нѣсколько разовъ.

Пелагея Сергѣевна ушла, а Борисъ все еще стоялъ посреди залы.

Послѣднія слова ея болѣзненно отозвались на сердцѣ Бориса; вся прежняя горечь, все прежнее ѣдкое чувство противъ старухи отозвалось мгновенно съ новою силой.

— Клевета, злость! — проговорилъ онъ: образъ Софьи Николаевны стоялъ передъ нимъ чистый, прекрасный…

Но, странное дѣло! онъ не могъ освободиться отъ силы словъ старухи: гнетомъ давили его эти обвиненія, эта тайная драма, это неразгаданное прошедшее.

«Кто же она, эта женщина?» спрашивалъ Борисъ, и ему сдѣлалось опять страшно. Сердце говорило, что она, эта женщина, уже привлекла его къ себѣ, уже владычествуетъ надъ нимъ. И ему слышались слова Пелагеи Сергѣевны… «Отецъ, дядя, что было между ними и Софьей Николаевной» — повторялъ онъ, ходя по залѣ скорыми шагами.

Никогда тонъ Пелагеи Сергѣевны не былъ такъ искрененъ, никогда не говорила она съ такимъ убѣжденіемъ, можно сказать, съ такимъ чувствомъ. Была минута, когда въ словахъ ея исчезла всякая желчь, что-то спокойное, глубокое слышалось въ нихъ.

Голова Бориса горѣла; ему больно было то, что онъ не могъ совладать съ своими впечатлѣніями, онъ подавленъ былъ ими. Жилы на вискахъ бились, мысли, одна другой страшнѣе, мелькали въ головѣ. И некого спросить, некому вылить душу, некуда броситься и освѣжиться!

Борису стало наконецъ до такой степени больно, что онъ дольше не выдержалъ и побѣжалъ наверхъ.

IX.

— Откуда вы, дорогой мои? — спросила его Софья Николаевна.

Она сидѣла на диванѣ. На ней надѣта была сѣренькая блуза, перетянутая кушакомъ; на головѣ черная косынка.

Въ комнатѣ стоялъ полусвѣтъ. На туалетѣ горѣли двѣ свѣчи.

Борисъ взглянулъ на Софью Николаевну и остановился въ дверяхъ.

Его волненіе усилилось. Онъ не зналъ, что ему сказать теткѣ; у него не доставало словъ, выраженій; его тревога, его боль были слишкомъ новы и порывисты.

— Что вы стоите, мой другъ? — спросила опять Софья Николаевна и подалась впередъ, точно стараясь разглядѣть его.

Каждое ея движеніе было полно неожиданнаго изящества.

Борисъ сдѣлалъ шагъ впередъ и потомъ вдругъ бросился къ ней. Она встала и протянула ему руку. Онъ началъ цѣловать эту руку и долго не могъ ничего выговорить.

— Что съ вами? — повторила Софья Николаевна — добрый мой… вы весь дрожите. — И она поцѣловала его въ голову.

Звукъ ея голоса смягчилъ тревогу Бориса.

— Простите меня, тетенька, — сказалъ онъ прерывистымъ голосомъ — я васъ испугалъ, но мнѣ слишкомъ тяжело было…

— Сядьте вотъ тутъ, — прервала Софья Николаевна, усаживая его на диванъ возлѣ себя.

Она смотрѣла на него и улыбалась своей свѣтлой, примирительной улыбкой. Онъ не поднималъ на нее глазъ.

— Вы вѣрно говорили съ бабушкой? — спросила она.

— Да, съ ней. Я не хочу, я не могу вамъ передавать того, что я слышалъ, но не могу и молчать… вы должны мнѣ что-нибудь сказать…

Борисъ чувствовалъ, что онъ путается.

— Вотъ вы какой! — промолвила Софья Николаевна — и молчать и говорить хотите за одинъ разъ. — Она взяла его руку — Одно я вижу, что у васъ прекрасное сердце; а больше мнѣ ничего не надо знать. Вѣдь вы не захотите, чтобъ я себя стала расхваливать — такъ ли, другъ мой?

— Но вы меня не оставите въ этомъ лѣсу! Я хочу вамъ вѣрить; я хочу вѣрить отцу моему, а я ничего не знаю! Какое же право имѣетъ эта женщина говорить Богъ знаетъ что?… Она знаетъ, что я не могу ее заставить молчать: у меня нѣтъ доказательствъ, я ничего не знаю!

Слезы были слышны въ словахъ Бориса. Сидя около Софьи Николаевны, онъ чувствовалъ, что съ каждымъ словомъ сердце его растетъ, что онъ готовъ все слушать отъ этой женщины и все принимать какъ чистую, святую правду.

— Не волнуйтесь, дорогой мой! — начала Софья Николаевна. — Бабушка была вѣрна себѣ. Ну, позвольте мнѣ васъ немного поисповѣдывать. Она, вѣдь, называла меня погибшей, ужасной женщиной? называла?..

— Называла, — отвѣтилъ Борисъ.

— Говорила также, что я погубила вашего дядю, мужа моего…

— Даже папеньку, — добавилъ Борисъ.

— Вотъ, видите, какъ я отгадала. И что же, по своему, она права.

— Какъ права? — вырвалось у Бориса. — Что вы говорите? — Онъ поднялъ голову и пристально взглянулъ на Софью Николаевну.

Она отвѣчала ему все той же прекрасной улыбкой; на лицѣ ея не было видно ни одного облачка; глубокіе глаза блестѣли въ полусвѣтѣ. Борисъ не выдержалъ блеска этихъ глазъ и опять опустилъ голову.

— Да, она права, другъ мой, — повторила Софья Николаевна. — Въ чемъ она видѣла погибель своихъ дѣтей, — отъ того они и погибли…

— Какъ, какъ? — прервалъ ее Борисъ.

— Отцу вашему не нужно было встрѣчаться съ вашей матерью, а мужу моему — со мной.

— Отчего же? — сказалъ тихо Борисъ.

— Отчего? Это длинная повѣсть. Я вамъ не разскажу ее теперь: вы слишкомъ взволнованы; нельзя переживать такъ много въ одинъ день. Васъ я все-таки не успокоила — знаю. Да какъ же быть-то? Я сама не отвѣчу себѣ: хорошій я человѣкъ, или дрянной? это сразу не дается…

— Вы— хорошій человѣкъ! — проговорилъ Борисъ.

— Кто это вамъ сказалъ?

— Сердце, тетенька, сердце.

— Чего же лучше на первый разъ? Я сюда пріѣхала жить съ вами и для васъ. Опротивѣю вамъ, — вы придете и скажете мнѣ. Полно объ этомъ, — прибавила она, вставая. — Что мной такъ много заниматься?

Борисъ также поднялся. Ему стало гораздо легче: скорбные вопросы отлетѣли, горечи не было. Хотѣлось только слушать Софью Николаевну. Но спокойствіе не являлось, не исчезало то чувство, которое бросало его и въ жаръ и въ холодъ.

— Мнѣ опекунъ понравился, — продолжала Софья Николаевна: — славный такой. Я вижу, что мы съ нимъ сойдемся, а съ Машей мы друзья. Что это за прелесть дѣвочка! Никогда я не видала такого прозрачнаго сердца, какъ у этого ребенка! Какіе вы оба хорошія дѣти! Право, душа надрывается, глядя на вашу судьбу…

Борисъ чувствовалъ, что у него слезы на глазахъ. Ихъ вызвалъ звукъ ея голоса.

Она дотронулась до его руки.

— Что вы, дорогой? Вы все не проясняетесь. Ужь не обо мнѣ ли вы сокрушаетесь? Полноте, какъ не стыдно! Да, впрочемъ, что же это я? Сама напоминаю о вашемъ горѣ: оно слишкомъ свѣжо. Вы только отъ меня не прячьтесь. Захочется погоревать— придите ко мнѣ поплакать, поплачемъ вдвоемъ. Помолиться захочется — помолимся.

И Борись къ замараніемъ сердца почувствовалъ, что она взяла его, какъ маленькаго, за голову и поцѣловала въ лобъ.

— Васъ никто не ласкалъ, — тихо говорила она: — безъ этого что за жизнь? Когда сердце заноетъ, когда жутко придется вамъ— придите, я, вѣдь, знаю… словъ мало, словами всего не сдѣлаешь. Кто жилъ въ такомъ одиночествѣ какъ вы, для того нужна ласка…

Нѣсколько секундъ простояла она, держа егоза голову. Ея дыханіе горѣло на его щекѣ.

— Господь съ вами! Подите спать. Отдохните хорошенько, — заговорила она опять, отпуская его голову. — Маша не хотѣла ложиться, все васъ дожидалась, даяужь ее уложила. Много, много намъ надо говорить и дѣлать… Что это вы, родной мой? — вдругъ спросила она и подняла рукой его голову, — вы плачете?

Борисъ не смѣлъ взглянуть на нее; онъ весь дрожалъ и удерживалъ слезы, катившіяся по лицу его.

— Тетенька… — могъ онъ только проговорить — благодарю васъ…

— Не скрывайте слезъ. Я вижу, что вы меня полюбили, — слава Богу! намъ легче будетъ жить. Славный вы… добрый, — говорила она съ обаятельной нѣжностью.

И опять точно струя пробѣжала по всему тѣлу Бориса. Она еще разъ поцѣловала его въ лобъ.

Слезы подступили ему подъ горло; у него закружилась голова; онъ почти бѣгомъ бросился изъ комнаты и стрѣлою слетѣлъ внизъ.

Волненіе было такъ сильно, что онъ ничего невидаль; онъ не зналъ, что съ нимъ дѣлается. Съ рыданіемъ кинулся онъ на кровать. Нѣсколько чувствъ разомъ раздирали его. Ему было страшно спросить: что же это такое? Онъ могъ только рыдать…

Долго не могъ заснуть Борисъ. Рыданія утихли; онъ лежалъ не двигаясь, ничкомъ, уткнувши голову въ подушки. Чего не передумалъ онъ!.. Въ первый еще разъ такъ возбуждены были его нервы, въ первый разъ такъ замирало сердце и напрашивались такіе вопросы…

Борисъ вспоминалъ слова бабушки; ея пророчество точно начинало сбываться. Онъ чувствовалъ еще, какъ на лбу его. горѣлъ поцѣлуй Софьи Николаевны. Эти ласки, этотъ голосъ, эти глаза — все это было слишкомъ неожиданно, слишкомъ сильно и ново для него.

Но Борисъ отогналъ отъ себя образъ бабиньки съ ѣдкими словами, съ темными обвиненіями; онъ отдался весь Софьѣ Николаевнѣ…

X.

Рано проснулся Борисъ и увидалъ, что онъ спалъ не раздѣваясь. Голова его была свѣжа. Вчерашнія впечатлѣнія пролетѣли какъ сонъ. На душѣ было что-то доброе/

Онъ осмотрѣлся. Странной показалась ему эта комната, гдѣ за четыре дня еще жилъ отецъ. Борисъ сѣлъ въ большое кресло и такъ просидѣлъ минутъ десять. Въ билльярдной слышались чьи-то шаги. Борисъ отворилъ дверь: Яковъ, по старой привычкѣ, прохаживался вдоль дивана. Онъ съ удивленіемъ посмотрѣлъ на молодаго барина.

— Виноватъ-съ, — проговорилъ онъ своимъ глухимъ голосомъ: — я думалъ, что никого нѣтъ.

— Яковъ, — сказалъ ему Борисъ: — ты вчера слышалъ отъ Ѳедора Петровича, какъ папенькѣ угодно было распорядиться на счетъ тебя.

— Много доволенъ-съ, — отвѣтилъ Яковъ, отвѣшивая низкій поклонъ.

— Ты получишь еще двѣсти рублей.

— Много доволенъ-съ, — повторилъ Яковъ съ поклономъ и двинулся, чтобъ поцѣловать руку Бориса.

— Нѣтъ, пожалуйста, не нужно! И вотъ что я хотѣлъ тебѣ сказать еще, Яковъ: ты теперь вольный, стало, можешь идти куда знаешь; но если ты желаешь остаться здѣсь, я тебѣ положу хорошее жалованье: ты будешь за мной ходить. Впрочемъ, какъ для тебя лучше.

Яковъ захлопалъ глазами и скоро заговорилъ:

— Помилуйте, Борисъ Николаевичъ, коли милость ваша будетъ, куда же мнѣ идти-съ? лучше мнѣ мѣста не надо.

— Ну и прекрасно, — прибавилъ. Борисъ — Я буду жить здѣсь, въ спальнѣ, убирай эту комнату и чисти мое платье, больше дѣла у тебя не будетъ.

— Слушаю-съ, — отвѣтилъ Яковъ своимъ обыкновеннымъ тономъ.

И точно съ этимъ словомъ онъ опять вошелъ въ прежнюю колею.

— Принеси мнѣ умыться, — сказалъ ему Борисъ, возвращаясь въ спальню.

Онъ первый еще разъ приказывалъ и чувствовалъ себя бариномъ.

«А гдѣ-то моя Мироновна?» подумалъ онъ: «надо будетъ съ ней разлучиться… помѣстить ее на верху». Ему жалко было своей комнатки съ перегородкой, гдѣ добродушная няня такъ много спала, будила его по утрамъ, одѣвала его и называла долговязымъ.

И тотчасъ же онъ перешелъ къ мысли, что въ той же самой комнатѣ живетъ теперь Софья Николаевна; лежитъ теперь въ альковѣ, на его кровати.

Ему было пріятно говорить себѣ, что она останется навсегда въ его домѣ. И слово бабинька, непріятное слово, такъ часто повторявшееся въ былое время, замѣнится словомъ тетенька.

«Какъ могъ я хоть минуту вѣрить этой злой старухѣ?» спрашивалъ онъ себя, думая о вчерашней сценѣ въ залѣ. Онъ однако чувствовалъ, что краснѣетъ, вспоминая все, что онъ пережилъ наверху, въ разговорѣ съ нею; но ему не было уже страшно, какъ вчера, когда онъ кинулся на кровать: ласкающій голосъ Софьи Николаевны точно звучалъ около него… и онъ улыбался. Онъ повторялъ мысленно всѣ ея ласковыя слова, которыя были для него такъ новы и обаятельны.

«Что это за чудесная женщина! что за жизнь будетъ возлѣ нея!.. возлѣ нея,» повторилъ онъ мысленно и опять покраснѣлъ. «Однако, какъ я былъ разстроенъ вчера», продолжалъ онъ думать: «нервы у меня расходились. Изъ чего было такъ волноваться?»

Борисъ задумался. Онъ не могъ отвѣтить на этотъ вопросъ. Ему было легко и онъ былъ слишкомъ молодъ еще, чтобъ залѣзать въ глубь своей душевной жизни и мучить себя въ минуты, когда мрачныя и тоскливыя впечатлѣнія смѣнились другими, здоровыми и свѣтлыми.

Кто-то постучалъ въ дверь.

— Можно войдти? — спросилъ женскій голосъ.

Борисъ узналъ Мироновну.

— Войди, няня, войди, — крикнулъ онъ, и подошелъ къ двери.

— Что ты, долговязый, что съ тобой вчера-то было?— спрашивала старушка, входя къ нему, съ улыбкой. — Да ты, никакъ и не раздѣвался совсѣмъ?

— Нѣтъ, няня, я прилегъ, да и не замѣтилъ, какъ заснулъ. — Борисъ немного смутился, говоря это.

— Ну, какъ не теперь, — продолжала старушка: — мнѣ за тобой ходить-то ужъ не приходится: ты вѣдь здѣсь поселишься?

— Да, няня, я ужъ здѣсь; а тебѣ и негдѣ возлѣ меня-то.

— Довольно баловался, теперь самъ большой баринъ сталъ, одинъ живи, не все съ бабами возиться.

Старушка говорила это полушутливымъ тономъ; но видно было, что ей нелегко разставаться со своей прежней жизнью.

Борисъ смотрѣлъ на нее и грустно улыбался.

— Привыкъ я къ тебѣ, Мироновна, — сказалъ онъ.

— Знаю, что привыкъ, я и сама привыкла, да гдѣ же я здѣсь жить-то буду; не на билльярдѣ же мнѣ спать?

— Разумѣется. Я ужъ Якову сказалъ, чтобъ онъ за мной ходилъ.

— Извѣстное дѣло — Якову, онъ въ люди не пойдетъ. Да какая тутъ служба? самая пустая. Онъ надежный человѣкъ.

— Гдѣ же ты помѣстишься, Мироновна? — спросилъ Борисъ.

— Я-то? Да въ Степанидиной.

— Зачѣмъ же? Тамъ вѣдь еще есть комнаты.

— Какія? Мамзель, вѣдь, тамъ живетъ. Ну, она, вѣрно, скоро очистится: мамзель отойдетъ. — Она ужь чуетъ, что вѣтеръ изъ другаго мѣста подулъ… сидитъ у себя въ комнатѣ и носу не показываетъ. Разочтете что ли ее?

— Да она, я думаю, сама догадается, — сказалъ Борисъ.

— Ее бабушка съ собой возьметъ.

— Куда?

— Какъ куда? Ты тутъ сидишь, ничего не знаешь: бабушка сегодня выѣзжаетъ. Степану объ лошадяхъ приказано.

— Что ты?

— А какъ ты думаешь? Въ каретѣ ѣдетъ, въ большой-, съ собой Финку да Ульяну беретъ. Сегодня съ утра возню подняла.

Мироновна сѣла на стулъ около бюро.

— Приходилось отъ нея жутко, — продолжала она: — да ужъ теперь и жалко становится… Какъ ни поверни: старуха старая, седьмой десятокъ пошелъ, и вдругъ этакимъ манеромъ вонъ изъ дома…

Мироновна покачала головой.

Борисъ стоялъ передъ ней задумавшись.

— Да какъ же быть-то, няня? — проговорилъ онъ. — Тенерь ужъ дѣла не поправишь.

— Знаю, что не поправишь, это не отъ тебя. Сама посѣяла, теперь вотъ оно и сказывается. Даромъ ничего не бываетъ. Да все-таки жалко. И той-то, чай, не весело.

— Кому? — спросилъ Борисъ.

— Да Софьѣ-то Николаевнѣ. Это у всякаго голова кругомъ пойдетъ. Въ чужой домъ пріѣхать… прямо хозяйкой, да тещу изъ дому выжить. Бабочка-то какая молоденькая… Я думала, она постарше.

— А какъ она тебѣ понравилась, няня? — сказалъ Борисъ, взглянувъ какъ-то урывкомъ на старушку.

— Да что? добрая должна быть. Голосъ такой ласковый у нея. Вѣдь и дядюшка-то ее, покойникъ, слышь, за доброту взялъ. Роду-то она, вѣдь, не больно знатнаго…

Старушка замялась немножко.

— Какого же она рода? — быстро спросилъ Борисъ.

— Да не знаю ужъ я… что-то такое такъ… говорили… Я, вѣдь, пересудъ-то этихъ не больно люблю. Кто ихъ знаетъ? Пелагея-то Сергѣевна въ тѣ поры и рвала, и метала, самъ, чай, помнишь. А барыня, должно быть, хорошая. Съ тобой-то она какъ?

— Со мной она какъ родная.

— Понравилась, значить, тебѣ? — спросила с тарушка, взглянувъ пристально на Бориса

Онъ опять почувствовалъ смущеніе.

— Какъ же, няня. Мы съ ней будемъ дружно жить.

— Извѣстное дѣло, повеселѣе тебѣ будетъ; тебѣ не съ кѣмъ будетъ воевать. Машу-то свою пригрѣешь. Въ домѣ самъ хозяинъ. Такъ это мнѣ чудно, какъ подумаешь, что, кромѣ тебя, нàбольшихъ нѣтъ въ домѣ.

— А тетенька?

— Ну, да она на время только… вѣдь это все твое. Старушка встала и подошла къ Борису. — Ты хоть и настоящій баринъ теперь, а вѣдь я тебя не боюсь, такъ-таки, ни капельки не боюсь.

Она разсмѣялась, и Борисъ вмѣстѣ съ нею.

— Какой же я для тебя баринъ? — сказалъ онъ.

— То-то же и есть. Ты командовать надо мной не вздумай. А какъ же съ Машенькой-то теперь; новую мамзель возьмете, что-ли, или сама Софья Николавна учить ее будетъ?

— Не говорилъ еще я объ этомь, няня. Да зачѣмъ брать мамзель; она сама ею будетъ заниматься, учителя ходить станутъ.

— Такъ вы втроемъ и будете проживать, точно молодой баринъ съ барыней, — проговорила старушка шутливо. — Ты смотри, Боря, тетка-то видишь какая красавица… ты больно-то на нее не засматривайся: ученье-то на умъ не пойдетъ.

— Что же, няня, — отвѣтилъ Борисъ улыбаясь: — вѣдь поневолѣ заглядишься, коли хорошенькая… И потомъ, точно испугавшись, оьъ прибавилъ: — мы Машей будемъ вдвоемъ заниматься. Вотъ что я тебѣ хотѣлъ сказать: чтобы тебѣ теперь за Машей не присмотрѣть? Какъ бы это хорошо было! Ты какъ объ этомъ думаешь?

— Я-то? Я, пожалуй, съ моимъ удовольствіемъ: на ногахъ еще хожу бодро, да какъ Софья-то Николавна…

— Помилуй, она будетъ очень рада. Вѣдь ты сама знаешь, при Машѣ никого нѣтъ; дѣвчонка при ней, Варька… все это безпорядокъ… Тебѣ, вѣдь, всегда хотѣлось нянчить Мяшу?

— Какъ же не хотѣться, извѣстно хотѣлось. Вотъ ты меня и гонишь отъ себя, — прибавила она улыбаясь: — только въ гости къ тебѣ буду ходить.

— Да это еще не все, няня, я ня тебя еще должность взвалю…

— Это какую?

— Ты у насъ и экономкой будешь.

— Когда же я успѣю, что ты! Какъ же можно одному человѣку?

— Да какое у насъ хозяйство, всего-то двое. Нѣтъ, ты уже не отказывайся. Мнѣ изъ тѣхъ старухъ никто не нравится. Пожалуйста.

Борисъ началъ цѣловать старуху.

— Да ну, инъ Богъ съ тобой! Какъ прикажешь, ты вѣдь теперь баринъ у меня, — говорила старушка веселымъ голосомъ, пятясь назадъ.

Послышался стукъ.

— Это ты, Яковъ? — спросилъ Борисъ.

— Я-съ, — отозвался Яковъ за дверью: — умываться прикажете?

— Войди, войди. Ну, няня, ты сходила бы туда, къ Софьѣ Николаевнѣ; узнай, что она пьетъ по утрамъ: чай или кофе?

— Хорошо. Только вотъ что, долговязый: Фицка-то теперь такъ запыхалась, что у ней ничего не допросишься.

— Ну, ужъ ты тамъ какъ-нибудь распорядись.

Мироновна ушла. Явился Яковъ съ умывальникомъ и полотенцемъ. Борисъ, умывшись и оправившись, подумалъ о бабушкѣ.

Яковъ доложилъ ему также, что Пелагея Сергѣевна приказывала на счетъ кареты и почтовыхъ лошадей.

Борису казалось все невозможнымъ, что она такъ скоро соберется, да ему этого совсѣмъ и не хотѣлось.

«Пускай-бы себѣ жила,» думалъ онъ. Онъ боялся также какой-нибудь сцены, боялся не за себя, а опять за Софью Николаевну. Ему было-бы очень больно, еслибъ бабинька какъ-нибудь уколола ее; а этого онъ непремѣнно ждалъ, зная, что Пелагея Сергѣевна потому только не оборвала Софью Нпколавну, что сама стѣснилась.

«А впрочемъ что же,» прибавилъ онъ: «пускай себѣ поругается напослѣдокъ, вреда уже она никакого никому не сдѣлаетъ».

Въ окно спальни Борисъ увидалъ, что сарай былъ отворенъ и выдвинута большая четверомѣстная карета, желтаго цвѣта, въ которой еще покойникъ дѣдушка ѣзжалъ съ бабинькой въ деревню. Огромные козлы торчали въ высотѣ, покрытые кожанымъ чехломъ. Вокругъ кареты ходили кучера и осматривали ее.

Это напомнило Борису лѣто, когда весь домъ перебирался въ подгородную деревню, доставшуюся ему съ Машей.

Онъ подумалъ о томъ: какъ они будутъ тамъ жить лѣтомъ, какъ онъ кончитъ къ этому времени курсъ и, въ ожиданіи университета, проживетъ два-три мѣсяца со своей Машей и тетенькой, — будутъ ходить за грибами, кататься верхомъ. А тамъ. Москва, товарищи, полная, разнообразная жизнь. Все будетъ свѣтло, ново и заманчиво!…

— Чай будете кушать? — спросилъ его сзади глухой голосъ Якова.

Борисъ очнулся точно отъ сна. Голосъ Якова перенесъ его въ другой міръ, онъ оглянулся, и опять на этомъ креслѣ, на этой кровати предсталъ передъ нимъ образъ отца. Его мутные глаза, его дрожавшій, удушливый голосъ, его предсмертныя признанія — исповѣдь слабости… все воскресло въ этой комнатѣ. Вотъ тутъ, у кресла Борисъ писалъ письмо ей, этой чудной женщинѣ, какъ ее назвалъ отецъ и какъ Борису нравилось называть ее.

А Яковъ стоялъ въ выжидающей позѣ, не получая отвѣта.

— Спасибо, я послѣ напьюсь, — проговорилъ наконецъ Боритъ. — Прибери здѣсь, и ключъ отъ комнаты принеси ко мнѣ. Я буду наверху у Марьи Николаевны.

Борисъ заглянулъ сперва въ корридоръ. Онъ былъ-бы непрочь зайти къ бабинькѣ, но не рѣшился на это. Слишкомъ часто были, въ послѣдніе дни, безполезныя попытки смягчить отношенія. Вчерашняя сцена между нею и Софьей Николаевной была еще очень свѣжа. И теперь Борисъ нашелъ, что Софьѣ Николаевнѣ и не слѣдовало такъ прямо отправляться къ бабинькѣ.

«А какая она все-таки добрая», заключилъ онъ мысленно, и началъ подыматься наверхъ. Было еще рано Часы въ билльярдной пробили половину девятаго.

XI.

На площадкѣ онъ столкнулся съ Аннушкой; она несла платья въ комнату Софьи Николаевны.

— Тетенька проснулась? — спросилъ Борисъ.

— Давно-съ; онѣ одѣлись, пожалуйте, — отвѣтила Аннушка.

— А Маша здѣсь?

— У насъ, — отвѣтила Аннушка и посторонилась.

Борисъ вошелъ довольно нерѣшительно и остановился въ дверяхъ перегородки.

На диванѣ сидѣла Софья Николаевна, въ черномъ суконномъ платьѣ. На головѣ не было косынки. Волосы были зачесаны гладко и за уши заложено по одному большому локону. Только теперь Борисъ вполнѣ разсмотрѣлъ свою тетеньку. Ее нельзя было назвать брюнеткой, въ строгомъ смыслѣ. Волосы только на первый разъ казались совсѣмъ черными, и то спереди; коса была темнорусая, съ пріятнымъ отливомъ, густая, и свѣшивалась низко. Цвѣтъ кожи, бѣлизна лба, нѣжность и прозрачность ушей, — все это отнимало у ней ту рѣзкость типа, какая отличаетъ сильныхъ брюнетокъ. Но глаза были черные, глубокіе, такіе, что на нихъ нелегко было взглянуть пристально, а между тѣмъ они не смотрѣли строго. Ихъ выраженіе было необыкновенно молодое, отрадное, точно будто эти глаза говорили, что человѣку легко утѣшиться, когда они на него смотрятъ.

И Борисъ въ эту минуту дѣйствительно смотрѣлъ на нихъ и чувствовалъ себя утѣшеннымъ.

Когда онъ вошелъ, Маша стояла около Софьи Николаевны и показывала ей какую-то тетрадку.

Обѣ онѣ разомъ обернулись и увидѣли Бориса.

Маша сейчасъ бросилась къ нему. Софья Николаевна встала.

— Ахъ, Боря… здравствуй, — закричала дѣвочка, цѣлуя брата. — Вотъ ты какъ рано нынче! Хорошо спалъ тамъ, на новомъ мѣстѣ?

— Прекрасно, голубчикъ, — отвѣчалъ Борисъ и подошелъ къ Софьѣ Николаевнѣ, поцѣловать у ней руку.

— А вы какъ почивали, тетенька? — спросилъ онъ.

— Я вездѣ хорошо; я, какъ маленькая, — только-что прикурнула, сейчасъ какъ убитая… И сновъ никогда не вижу, — прибавила она улыбаясь.

— И вы всегда рано встаете?

— Всегда въ восемь я уже на ногахъ; а лѣтомъ гораздо раньше, часу въ шестомъ.

— А я вотъ лѣнюсь, — сказалъ Борисъ. — Вы меня отучите, пожалуйста. Мнѣ бы надо въ семь вставать, а меня Мироновна будитъ, будитъ и въ восемь насилу добудится.

— Ну, полно Боря, а вотъ, какъ папа боленъ былъ, ты совсѣмъ не спалъ. Онъ все сидѣлъ около папы, — проговорила Маша, обратившись глазами къ Софьѣ Николаев нѣ.

— Вы вѣдь очень утомлены, — сказала ему Софья Николаевна, держа его за руку. — Я вижу это по вашимъ глазамъ и по блѣдности.

— Да, тетя, онъ такой розовый былъ, — замѣтила Маша съ своей комически-серьезной миной. — У него щеки такія красненькія были, а теперь вонъ онъ какой!

И она полѣзла обнимать его. Софья Николаевна улыбаясь смотрѣла на своихъ новыхъ дѣтей.

— Что вы кушаете, тетенька, по утрамъ? — спросилъ Борисъ.

— Ахъ, мой добрый, зачѣмъ это вы изъ-за меня такъ хлопочете; точно я какая пріѣзжая принцесса. Пью то, что и другіе. Я вамъ запрещаю тормошиться изъ-за меня. — Она потрясла его руку. — Вамъ теперь нужно отдохнуть и о другихъ не заботиться.

— А чаю-то вамъ все-таки не даютъ! — возразилъ Борисъ.

— Дадутъ, дадутъ, безъ васъ все сдѣлается.

Софья Николаевна сдѣлала шагъ назадъ, все держа руку Бориса въ своей рукѣ.

— Ну, а какъ няня Мироновна? — спросила она.

— Съ Мироновной я долго толковалъ сегодня, — отвѣтилъ Борисъ, садясь около Софьи Николаевны и сажая Машу къ себѣ на колѣна. — Я вотъ что думалъ, тетенька, не знаю, какого вы будете мнѣнія…

— Ахъ, какъ это оффиціально что-то! — прервала его Софья Николаевна и довольно-громко разсмѣялась.

Борисъ покраснѣлъ.

— Отчего же оффиціально? — промолвилъ онъ.

— Да такъ, вы точно пришли ко мнѣ доложить по начальству. Ахъ, я, вѣдь, такая же молодая, какъ и вы. Посовѣтоваться со мной можете; но въ бабушки меня не производите. — И она положила руку на его плечо. — А что вы хотѣли сказать?

— Да вотъ что, тетенька: Мироновна теперь не можетъ ужъ быть при мнѣ. Она сама находитъ это неудобнымъ.

— А что же она говоритъ? — весело спросила Софья Николаевна.

— Да говоритъ, что я долговязый и мнѣ стыдно съ бабами возиться.

Софья Николаевна и Маша разсмѣялись.

— Она его все долговязымъ зоветъ, — обратилась Маша къ теткѣ, указывая на Бориса.

— Ахъ, какая милая старушка. — сказала Софья Николаевна.

— Я къ ней очень привыкъ, — продолжалъ Борисъ.

— И прекрасно, — прервала его Софья Николаевна: — развѣ вамъ стыдно въ этомъ признаться?

— Нисколько, тетенька… но ей неудобно ходить внизъ.

— Такъ что же вы надумали? — спросила Софья Николаевна.

— Я хочу оставить Якова при себѣ камердинеромъ. Его папенька на волю отпустилъ, но онъ очень радъ остаться, а Мироновнѣ я предложилъ двѣ должности.

— Какія же эти должности? — спросила его Маша, устремивъ на него свои большіе синіе глаза.

— За тобой ходить, голубчикъ… тебѣ вѣдь всегда хотѣлось, чтобъ у тебя была няня… — сказалъ Борисъ, цѣлуя сестру въ лобъ.

— Да, Борисъ, какъ это будетъ славно! — Дѣвочка вскочила на полъ и забила въ ладоши. Но въ мигъ она одумалась.

— Да вѣдь она ужъ старенькая, — сказала она, подходя къ Борису и кладя ему руки на плечи. — Мнѣ совѣстно… какъ же она будетъ мнѣ служить?…

— Служить она тебѣ не будетъ, — говорилъ Борисъ: — ты сама все дѣлаешь; а она присмотритъ за твоимъ платьемъ, чтобъ у тебя порядку больше было.

— Ахъ/ это славно, Борисъ. Я ее, вѣдь, очень люблю, тетя, — обратилась она опять съ объясненіемъ къ теткѣ.

— Ну, прекрасно, это первая должность, — отозвалась Софья Николаевна — а вторая-то какая же?

— А вторая вотъ какая, тетенька: она будетъ у насъ экономкой. Наше хозяйство не велико… А она самая лучшая женщина во всемъ домѣ.

— Вы это лучше меня знаете, я вѣдь здѣсь какъ въ лѣсу… ваша няня мнѣ очень нравится, она славная старушка, только вы меня въ командиры не произвoдитe… дайте мнѣ осмотрѣться, а то вы меня запугаете.

Борисъ поцѣловалъ у ней руку, въ то время, какъ она говорила это.

— Вы хотите, тетенька, — сказалъ онъ: — чтобы наши отношенія были совершенно равныя?

— А какъ же иначе? Вы меня этакъ сейчасъ въ генералы произведете.

— Въ генералы! — повторила Маша и разсмѣялась.

— Я совершенно согласна на все, — начала опять Софья Николаевна: — если мое согласіе необходимо; но вотъ что вы мнѣ скажите… вѣдь здѣсь въ домѣ, вѣрно, была экономка?

— Была, тетя, — отвѣтила Маша: — бабушкина Фицка.

— Какъ, какъ? — спросила Софья Николаевна.

— Фицка, — повторилъ Борисъ. — Такъ ее бабушка звала. Имя ея Фелицата. Она, дѣйствительно, была ключницей, но бабушка ѣдетъ сегодня и беретъ ее съ собой.

— Какъ, бабушка ѣдстъ сегодня? — быстро спросила Софья Николаевна и приподнялась.

За ней всталъ и Борисъ.

— Да, она распорядилась уже на счетъ лошадей. Я видѣлъ дорожную карету на дворѣ.

— Такъ скоро! — проговорила будто про-себя Софья Николаевна и немного затуманилась.

— Совсѣмъ уѣдетъ бабушка? — спросила Маша.

— Совсѣмъ, дружокъ, — отвѣтилъ Борисъ и взглянулъ на тетку, желая угадать, что она думаетъ.

— Такъ пойдемте съ ней прощаться, — заговорила. Маша. — Да, можетъ, это неправда, я вотъ пойду, узнаю.

И прежде, нежели Борисъ и Софья Николаевна сказали слово, Маша выбѣжала изъ комнаты.

XII

— Неужели она ѣдетъ? — сказала, помолчавъ, Софья Николаевна.

— Развѣ это васъ удивляетъ, тетенька? — отвѣтилъ Борисъ, и еще разъ взглянулъ на нее.

— Нѣтъ… а странно какъ-то!

— Вотъ то же самое чувство было и у меня сегодня утромъ, когда Мироновна пришла сказать мнѣ объ этомъ.

— Да какъ же теперь, въ глухую осень, куда она поѣдетъ?

— Къ себѣ, въ деревню, — отвѣтилъ Борисъ. — Она беретъ съ собой и Амалію Христофоровну.

— А кто это Амалія Христофоровна?

— Гувернантка Маши, — очень грязное созданіе.

— Ну, стало-быть, нужно радоваться, что она беретъ ее, — замѣтила Софья Николаевна. — Давно она при Машѣ?

— Больше трехъ лѣтъ. Вотъ, тетенька, и объ этомъ намъ надо съ вами разсудить. Разумѣется, эта нѣмка никакой пользы Машѣ не приносила, она только раздражала ее. Но какъ вы думаете, нужно будетъ взять кого-нибудь къ ней?

Софья Николаевна помолчала.

— Погодите, добрый мой, — начала она: — теперь вы меня не торопите, а то я совсѣмъ запутаюсь. Я думаю, Машѣ пока не понадобится гувернантка. Что же я-то буду дѣлать?

Она сказала это съ такимъ добрымъ взглядомъ, что Борисъ не утерпѣлъ, взялъ ея руку и поцѣловалъ.

— Я только объ этомъ и мечталъ, тетенька, — проговорилъ онъ радостно. — Зачѣмъ намъ чужое лицо? зачѣмъ Машѣ лучшую наставницу?

— А вы знаете ли, Борисъ, что я была гувернанткой, настоящей гувернанткой?

— Нѣтъ, не знаю, тетенька. Когда же это было?

— До замужства моего. Это я вамъ все разскажу.

— Да, вы мнѣ обѣщали сказать многое…

— И не обману, — добавила улыбаясь Софья Николаевна.

Она была особенно-хороша въ эту минуту. На лицо ея падалъ свѣтъ изъ небольшаго окна, выходившаго на дворъ. День былъ ясный, солнечный и морозный. Свѣжестью и молодостью дышало все существо этой женщины.

Борисъ опять начиналъ чувствовать вчерашнее смущеніе и невольно опустилъ глаза.

«А отчего,» подумалъ онъ: «она со мной церемонится, говоритъ мнѣ вы?»

— Тетенька, — сказалъ онъ вслѣдъ затѣмъ: — я о чемъ у васъ попрошу.

— Просите, пожалуйста просите!

— Мнѣ неловко, что вы мнѣ не говорите ты, точно я вамъ посторонній.

Онъ краснѣлъ, говоря это.

Софья Николаевна тоже немножко смутилась.

— Вѣдь вонъ вы какой большой! мнѣ совѣстно будетъ немножко: вы ужъ и такъ меня произвели въ генералы какіе-то.

— Полноте, тетенька, — промолвилъ Борисъ: — и вамъ, и мнѣ легче будетъ.

— Легче-то, разумѣется, легче… Только вы какой быстрый, хотите за разъ сдѣлать. А, впрочемъ, я это все сама люблю: у васъ натура славная.

И она протянула ему руку.

— Только какъ же это будетъ? Вы видите: я вѣдь какая-же тетка вамъ? Я слишкомъ юна для этого; вы мнѣ станете говорить вы, а я вамъ — ты: это опять выйдетъ генеральство.

— Да вѣдь не могу же я вамъ говорить ты, тетенька? — сказалъ смущенный Борисъ.

— А что? неприлично?… Devant les gens, какъ обыкновенно выражаются при людяхъ.

Они оба разсмѣялись.

— Ну, такъ вы вотъ что сдѣлайте: мнѣ очень не нравится этотъ титулъ тетенька, тетушка также нехорошо.

— Да, тетушка еще хуже, — прибавилъ Борисъ.

— Зовите меня какъ Маша.

— Тетя? — сказалъ Борисъ вопросительно, и въ первый разъ посмотрѣлъ на нее во всѣ глаза, а Софья Николаевна, приблизивши свое лицо къ нему, улыбнулась в отвѣтила:

— Да, тетя… это вамъ не нравится?

— Ахъ, очень, очень! — вскричалъ Борисъ и пожалъ ея руку.

— Хорошо… теперь ты…

— Ты, тетенька, — перебилъ ее Борисъ.

— Да не тетенька же, а тетя.

И они опять расхохотались.

Вошла Аннушка съ чаемъ. Они обернулись и притихли.

— Какъ же съ бабушкой-то? — спросила Софья Николаевна.

— Надо пойти проститься, — промолвилъ Борисъ.

— Надо, — повторила она. — Ужъ самолюбіе-то отложимъ въ сторону. Напьемся вотъ чаю и сойдемъ внизъ.

Они начали пить чай и очень ласково поглядывали другъ на друга.

Борисъ чувствовалъ уже полную свободу въ обращеніи съ теткой, но сердце билось неровно и краска не сходила съ лица.

Оба они были такъ молоды и хороши, что посторонній принялъ бы ихъ за жениха съ невѣстой.

XIII.

Пелагея Сергѣевна съ ранняго утра возилась въ диванной.

Фицка, то и дѣло, перебѣгала изъ чайной въ диванную, изъ диванной въ дѣвичью и наверхъ въ чуланъ, въ каморки, укладывала и доставала разныя разности изъ сундуковъ.

Бабинька приказала, чтобы лошади были готовы къ одиннадцати часамъ. Она брала съ собой, кромѣ Фицки, старуху Ульяну и дворецкаго Степана. Долго разбирала она свои бумаги, счеты и деньги, бормотала себѣ подъ носъ и часто вставала съ мѣста.

Амалія Христофоровна совсѣмъ и не показывалась на глаза Борису и ни разу не заглянула въ комнату Маши.

Она не желала выдерживать характеръ и, прежде всего, выпросила у бабиньки позволеніе отправиться съ ней въ деревню, на что Пелагея Сергѣевна охотно согласилась. Въ послѣдніе дни своего паденія, бабинька привыкла къ наперсничеству нѣмки. Наконецъ старость брала свое; Пелагея Сергѣевна боялась остаться совершенно одна.

Амалія Христофоровна укладывала свое добро и думала о томъ, что будетъ платить ей Пелагея Сергѣевна въ деревнѣ.

Фицка только-что отправила наверхъ чай, какъ побѣжала опять въ диванную.

— Фицка, — крикнула ей бабинька, отнимая голову отъ бумагъ, который она разбирала — позови Бориса Николаича.

— Слушаю-съ, — отвѣчала Фицка, и пустилась на рысяхъ наверхъ.

Пелагея Сергѣевна, при всемъ своемъ озлобленіи, начала принизить серьезный и умѣренный тонъ, говоря о внукѣ и звала его: «Борисъ Николаичъ».

Фицка вдругъ появилась въ дверяхъ Борисовой комнаты, точно выросла изъ земли, такъ что и Борисъ и Софья Николаевна невольно вздрогнули.

— Что тебѣ? — спросилъ Борисъ.

— Бабинька васъ просятъ-съ, — прошепелявила Фицка и скрылась.

Борисъ всталъ и вопросительно посмотрѣлъ на тетку.

Она тоже взглянула на него.

— Зоветъ тебя, — проговорила Софья Николаевна.

— Не понимаю я ее, тетя, — сказалъ онъ.

— Иди, это прекрасно.

— Ахъ, тетя, вы не знаете, всѣ сцены съ ней такъ тяжелы.

Онъ вспомнилъ тутъ про вчерашній разговоръ.

Софья Николаевна точно угадала его мысль.

— Ты не боишься-ли, что она опять примется бранить меня?… Ничего, вѣдь сегодня — послѣдній день. Надо же ей высказать, что накипѣло на сердцѣ.

— Да что же могло у ней накипѣть? Вѣдь это все выдумано, все одна злость! — сказалъ порывисто Борисъ.

— Злостью нельзя же все объяснять; она вѣдь тоже прожила цѣлый вѣкъ; вся натура, всѣ ея мысли и убѣжденія сложились. Мы въ шестьдесятъ-то лѣтъ, пожалуй, не лучше будемъ.

Борисъ махнулъ нетерпѣливо рукой.

— Да, да, нечего рукой махать, — продолжала Софья Николаевна. — Если у насъ не достанетъ снисхожденія, такъ, значить, въ насъ гораздо больше эгоизма, чѣмъ в бабушкѣ. Однако, ступай-ка къ ней, съ Богомъ.

Она взяла его за руку и подвела къ двери.

Борисъ, уходя, улыбнулся и сказалъ съ наивной миной:

— Разругаетъ.

— Ничего, — отвѣчала Софья Николаевна — я буду тебя ждать.

Она вышла на площадку и смотрѣла, какъ онъ сходилъ по лѣстницѣ внизъ.

Борисъ глядѣлъ все на верхъ и видѣлъ, что къ Софьѣ Николаевнѣ подбѣжала Маша.

— Уѣзжаетъ, — говорила она — и Амалія Христофоровна…

Дальше онъ уже не слыхалъ и прошелъ по корридору.

Бабинька приняла его, сидя за портфелемъ.

Борисъ первый не начиналъ говорить. Онъ остановился передъ Пелагеей Сергѣевной, въ очень скромной позѣ.

— Борисъ Николаичъ, — начала бабинька: — я черезъ два часа ѣду; ужъ больше мы, можетъ быть, и не увидимся.

— Отчего-же, бабушка? — промолвилъ Борисъ.

— Ко мнѣ въ гости не пожалуете; да не о томъ я хочу и говорить съ вами: совѣтовъ больше давать не буду… Пускай мои слова на вѣтеръ пойдутъ, это ваше дѣло, вы — большой человѣкъ теперь, помѣщикъ, хозяинъ… Такъ я должна вамъ домъ этотъ сдать, съ рукъ на руки… вѣдь я хозяйствомъ завѣдывала.

— Да зачѣмъ же счеты?…

— Какъ какіе счеты? Что же я, ваши деньги, что-ли, украду? Мнѣ слѣдовало бы опекуну вашему счеты всѣ представить да попечительницѣ; такъ ужъ увольте меня отъ этого. Вы не маленькій, вы имъ послѣ скажете, что я васъ не обсчитала.

Кислая улыбка искривила ротъ Пелагеи Сергѣевны. Она говорила съ жесткимъ спокойствіемъ, точно отчеканивая каждое слово.

Борисъ стоялъ, наклонивъ голову. Видно было, что онъ рѣшился выслушать все, что только ни будетъ говорить бабинька, спокойно, ничѣмъ не возмущаясь.

— Да-съ, Борисъ Николаичъ, — продолжала старуха — вы сами хозяинъ. Вотъ извольте взглянуть, — она указала на книги: — тутъ счеты по дому за нынѣшній годъ. Съ имѣнія деньги я получала, вы это знаете. У отца вашего не было расхожихъ денегъ. У меня осталось отъ нынѣшняго года четыре тысячи слишкомъ — вотъ онѣ.

Старуха развернула пачку и начала считать ассигнаціи. Послѣ того, она еще раскрыла свои книги и счеты и заставила Бориса все это повѣрить.

— Это еще не все, — сказала она, вручая ему пачку: —у меня отъ прежнихъ годовъ оставались деньги — вотъ онѣ, здѣсь. — Она взяла съ дивана зелененькій ящикъ, со стальной отдѣлкой.

— Бабушка, — проговорилъ Борисъ — вѣдь эти деньги ваши, какъ же ихъ учесть? имѣніе не было раздѣлено.

— Я чужихъ денегъ не хочу-съ, — прервала его рѣзко старуха. — Какой я доходъ получала съ моего имѣнья, тотъ мои, а деньги на расходъ по дому шли изъ Николинькина имѣнья. ужъ позвольте мнѣ это знать…

Она отперла зелененькій ящикъ и вынула оттуда большую пачку ассигнацій и серій.

— Вотъ тутъ, — продолжала она: — на ассигнаціи двадцать тысячъ; можете ихъ взять… пересчитайте… за нѣсколько лѣтъ тутъ остатокъ.

Считаніе денегъ продолжалось довольно-долго. Бабинька каждую бумажку пересматривала и передавала Борису.

Когда это кончилось, она закрыла книги и встала.

— Ну-съ, Борисъ Николаичъ, — сказала она: — что въ домѣ остается, — все ваше. Я съ собой беру только свои вещи. Вотъ вамъ ключи отъ чулана и погреба. Серебру счетъ вотъ тутъ, у меня. Мнѣ въ деревню ненужно этого.

— Но какъ же вы соберетесь въ одинъ день, бабушка? — спросилъ Борисъ.

— Такъ и соберусь: сяду въ карету, да и поѣду.

— Вѣдь зимой въ Андроповой домъ холоденъ будетъ.

— Ужъ объ этомъ не безпокойтесь, — отвѣтила ѣдко старуха и движеніемъ показала, что Борисъ могъ удалиться.

— Вы и кушать не будете? — спросилъ Борисъ.

— Нѣтъ, я къ вечеру туда. Ну, прощайте, Борисъ Николаичъ, живите и веселитесь. Вы теперь на свободѣ, можете заняться воспитаніемъ сестрицы вашей… Амалія Христофоровна будетъ со мной. Да теперь зачѣмъ ей гувернантка?

Старуха, при этомъ, такъ сжала губы и такъ повела всѣмъ своимъ тѣломъ, что Борисъ покраснѣлъ.

— Мы придемъ проститься съ вами, — проговорилъ онъ.

— Кто проститься? — переспросила старуха.

— Я и Маша, — отвѣтилъ Борисъ.

— Какъ вамъ угодно, только ужъ не взыщите съ меня: тетушки вашей я видѣть не желаю, вы это можете передать ей, а то я съ задняго крыльца уѣду. Возьмите же съ собой деньги и счеты всѣ… можете такъ, со всѣмъ портфелемъ, мнѣ его не нужно, и ящичекъ вотъ этотъ.

Борисъ взялъ портфель, книги и ящичекъ, и повернулъ къ двери.

— Да вотъ еще что: старухи у меня тутъ остаются да двѣ дѣвчонки: ужъ вы покормите ихъ, я за ними подводу пришлю.

— Помилуйте, бабушка, — проговорилъ Борисъ и, смущенный, вышелъ. — Ему было не то стыдно, не то досадно.

Онъ зашелъ къ себѣ въ спальню, спряталъ все въ бюро и взбѣжалъ наверхъ.

Не хотѣлось Борису представить въ подробностяхъ всю сцену съ бабушкой; но отъ Софьи Николаевны онъ не могъ ничего скрыть.

— Такъ она не желаетъ прощаться со мной? — спросила Софья Николаевна съ грустной, но добродушной улыбкой. — Ну, что жъ дѣлать! Въ этомъ она свободна… п, знаешь что, Борисъ? — прибавила она: — поведеніе бабушки мнѣ очень нравится. Оно меня нисколько не возмущаетъ въ настоящую минуту.

Борисъ видѣлъ, что лицо тети было ясно, и впечатлѣніе сцены съ бабушкой смягчилось. Простота и прямота Софьи Николаевны упрощали и его самого.

Въ 11 часовъ карета была заложена шестерикомъ. Поднялась суетня въ дѣвичьей. Дворня вся высыпала въ залу.

Борисъ сошелъ внизъ съ Машей. Пелагея Сергѣевна простилась съ ними холодно. Амалія Христофоровна имѣла угнетенный видъ и желала даже прослезиться, цѣлуя Машу.

Въ дворнѣ было какое-то недоумѣніе, точно готовились всѣ къ чему-торжественному. Бабинька зашла въ спальню, оглянула ее, перекрестилась и, нп съ кѣмъ больше не прощаясь, отправилась на крыльцо и сѣла въ карету.

Маша стояла на колѣняхъ, на стулѣ и смотрѣла въ окно.

— Вотъ бабушка и уѣхала, — сказала она Борису, вернувшемуся съ крыльца, куда онъ ее не пустилъ. — Жалко мнѣ ее, Боря; а уже лучше пусть она назадъ-то не пріѣзжаетъ, — прибавила дѣвочка, покачавъ головой.

Борисъ невольно улыбнулся и, поднявшись съ ней наверхъ, объявилъ теткѣ, что бабинька уѣхала.

И долго всѣ трое молчали.

XIV.

Уѣхала бабинька.

Большой, дикій домъ потерялъ своихъ старыхъ господъ. Новымъ было теперь много простора, даже черезчуръ много. Трудно было наполнить жизнью эти пустыя, высокія комнаты; этимъ комнатамъ точно становилось жалко, что не жпвутъ въ нихъ ни дѣдушка, ни бабушка… остались одни внучки.

Ѳедоръ Петровичъ пріѣхалъ часу въ двѣнадцатомъ; онъ очень удивился, узнавъ, что Пелагея Сергѣевна такъ скоро собралась въ дорогу.

— Знаете что, Ѳедоръ Петровпчъ, — говорила ему Софья Николаевна — они сидѣли наверху втроемъ: — мнѣ нравится ея поведеніе.

— А что-съ? — спросилъ флегматически опекунъ.

— Она, по крайней-мѣрѣ, открыто дѣйствуетъ…

— Ахъ, матушка Софья Николаевна, — прервалъ ее Лапннъ — я вижу, у васъ добрая душа; вы всякаго готовы извинить. Да я про себя скажу, что не долюбливаю я Пелагею Сергѣевну, не потому не долюбливаю, что она меня ругательски разругала, когда я къ ней сунулся… оно тогда и слѣдовало меня, — замѣтилъ онъ улыбаясь — а такъ, натура у ней жесткая… отталкиваетъ отъ себя. Вотъ, хоть бы въ дѣлѣ наслѣдства… Безспорно, она безкорыстно поступила… да язвительно все. «На-те, подавитесь!» — вѣдь это вотъ что другими словами значитъ…

— Что же дѣлать, Ѳедоръ Петровичъ? — сказала Софья Николаевна — вѣдь вы сами говорите: натура… а натуру ужъ не передѣлаешь.

— Конечно, — промолвилъ добродушный опекунъ и, обращаясь къ Борису, сказалъ: — намъ съ вамп еще на счетъ дворовыхъ-то…

— Я отдалъ Якову тѣ двѣсти рублей, какъ мы говорили.

— Ну, это ваша воля. Вотъ не придумаете ли, Софья Николаевна, что намъ дѣлать со старухами?

Она разсмѣялась.

— Это ужъ неизбѣжное зло, — сказала она. — Ихъ нужно держатъ… только не мѣшало бы, кажется, почистить ихъ обиталище.

— Да и весь-то домъ, — замѣтилъ Борисъ.

Разговоръ перешелъ на то, какія перемѣны сдѣлать въ домѣ. Пошли осматривать всѣ комнаты. Софья Николаевна удивлялась неудобности и непомѣститильности дома. Пустота и неуютность пріемныхъ комнатъ подавляли ее.

— Въ диванной мы будемъ сидѣть иногда по вечерамъ, — сказала она — а то внизу будетъ необитаемое аббатство.

— Именно, аббатство, — повторилъ Лаппнъ, качая головой.

— Диванную можно отдѣлать немножко поуютнѣе, — говорила Софья Николаевна, осматривая бывшую обитель бабиньки, откуда еще не вышелъ старушечій запахъ.

— Какъ странно становится, — замѣтила она — когда подумаешь, что здѣсь, въ этой комнатѣ протекла цѣлая жизнь… нѣсколько десятковъ лѣтъ проси дѣла тутъ бабинька!

— У ьасъ комнаты, — проговорилъ Борись: — точно настыли въ томъ видѣ, какъ онѣ были пятьдесятъ лѣтъ назадъ.

Оьъ началъ разсказывать Софьѣ Николаевичѣ исторію каждаго дивана, каждой картины и зеркала.

Въ дѣвичьей они нашли многочисленное общество; тамъ происходили большіе толки по случаю отъѣзда старой барыни.

Всѣ съ любопытствомъ осматривали Софью Николаевну, потомъ толпа двинулась, предводительствуемая опять двумя старухами съ плачущимъ и смѣющимся лицомъ.

Онѣ пожелали получить ручку Софьи Николаевны и начали изъявлять ей свою любовь и радость, что она пожаловала въ добромъ здоровьѣ.

— А вамъ здѣсь, я думаю, холодно? — спросила она нхъ, и получила отвѣтъ что дѣйствительно изъ сѣней страшно дуетъ, и изъ подвала тоже; а въ подвалъ ходъ тутъ же изъ дѣвичьей. Софья Николаевна разспросила ихъ: какое онѣ получали жалованье и содержаніе. Оказалось, что онѣ получали въ годъ по ситцевому платью и деревенскаго холста 20 аршинъ, а на прочее, какъ-то на башмаки и другія вещи, имъ ничего барыня не выдавала.

Борису стыдно стало за бабиньку. Ѳедоръ Петровичъ переписалъ всѣхъ старухъ и всю дворню, и перетолковалъ съ Софьей Николаевной и съ Борисомъ, кому какое назначить содержаніе.

Онъ остался обѣдать. Обѣдали наверху, а послѣ опять начались толки о дѣлахъ. Борисъ передалъ ему деньги, полученныя отъ бабушки, и попросилъ взять къ себѣ вмѣстѣ съ остальными билетами и серіями, которые лежали въ бюро.

— Смотрите, — говорилъ ему Лапинъ, собираясь домой… — я у васъ денежки-то возьму, да и былъ таковъ.

Вечеръ провели къ комнатѣ Софьи Николаевны. Борисъ еще не привыкъ къ мысли, что ему надо будетъ сидѣть внизу, въ спальнѣ отца, и проводить тамъ по цѣлымъ часамъ.

Софья Николаевна разспрашивала все Машу объ урокахъ, о томъ, что она любитъ, играетъ ли она въ куклы, бываетъ ли ей скучно одной.

Маша была чрезвычайно мила, вспоминала разныя подробности изъ грустной жизни большаго дома, говорила больше про своего Борю, чѣмъ про себя… и подъ конецъ объявила, что она — «недурная дѣвочка», и что если ее бабушка и посекала, «такъ совершенно понапрасну, и Богъ ее за это накажетъ.»

Послѣ ужина Маша ушла, сказавъ теткѣ, что она ее совершенно не боится, и чему бы тетка ни стала ее учить, она все вытерпитъ, потому-что: «тетя того заслуживаетъ».

XV.

Борисъ и Софья Николаевна опять остались вдвоемъ. Странно чувствовалъ онъ себя въ этой комнатѣ. Въ ней стоялъ совсѣмъ другой воздухъ; она ему казалась новымъ мѣстомъ, гдѣ все вызывало интересъ и получало такую привлекательность, какой прежде не было.

— Ты, можетъ быть, усталъ? — спросила его Софья Николаевна — лягъ нынче пораньше.

Опа говорила съ нимъ такимъ задушевнымъ тономъ, точно будто онъ выросъ на ея рукахъ. Онъ самъ просилъ ее бросить церемонное вы… А между тѣмъ ты звучало странно, оно волновало его; оно его даже страшило. Но еслибъ Софья Николаевна перешла опять на вы, ему стало бы непріятно.

— Нѣтъ, тетя, — поспѣшилъ отвѣтить Борнсъ — напротивъ, мнѣ совсѣмъ не хочется спать. Если я вамъ мѣшаю, прогоните меня внизъ.

— Да я развѣ бы стала съ тобой стѣсняться? И со мной ты, пожалуйста… попроще… забудь мой титулъ… ми друзья, и ничего больше. — Она уютно усѣлась въ углу дивана… — Садись вот тутъ. Насъ судьба свела, значитъ, недаромъ… — проговорила она послѣ маленькой паузы. И могла ли я когда-нибудь думать, что попаду въ такую жизнь и буду здѣсь?… никогда, никогда…

— Отчего же? — спросилъ Борисъ.

— Какъ отчего? Да отъ всего, — отвѣтила Софья Николаевна и грустно улыбнулась… — Во-первыхъ, оттого, что я была замужемъ за твоимъ дядей… — Она опустила голову, немного помолчала и потомъ вдругъ взглянула на Бориса. Нѣсколько секундъ смотрѣла она на него и тихо проговорила:

— Ты помнишь Александра?

— Какъ же, тетя, не помнить, когда онъ былъ здѣсь года два тому назадъ… Да и въ первый разъ, какъ онъ пріѣзжалъ… его лицo…такь врѣзалось мнѣ въ память… Онъ меня, кажется, полюбилъ.. — прибавилъ Борисъ.

— Да… онъ говорилъ о тебѣ… Но ты совсѣмъ его не зналъ, мало слышалъ о немъ.

— Очень мало. У насъ все было скрыто. Только въ послѣднее время отецъ разсказывалъ…

— Что?

Борисъ немножко помолчалъ.

— Что онъ пріѣзжалъ просить у бабушки позволения.

— Жениться на мнѣ, — добавила Софья Николаевна — и она его прокляла. Я уже тебѣ сказала, кажется, вчера, что Александръ не долженъ былъ встрѣчаться со мной. Я окончательно доконала его жизнь.

— Что вы, тетя? — проговорилъ Борисъ, взглянувъ на Софью Николаевну во всѣ глаза.

— Да, дорогой мой… жизнь сложилась такъ… Еслибъ ты былъ немножко постарше, ты бы, пожалуй, подумалъ, что я рисуюсь.

Борисъ сдѣлалъ движеніе.

— Да, да, непремѣнно бы подумалъ; но, къ счастью, ты молодъ и съ тобой можно говорить такъ же, какъ съ своей совѣстью.

Борисъ все продолжалъ смотрѣть на Софью Николаевну. Она казалась совершенно спокойною и точно говорила самой себѣ. Ему, въ первый еще разъ, приводилось слышать, чтобъ кто-нибудь съ такой простотой высказывалъ такія задушевный вещи.

— Хорошій человѣкъ былъ твой дядя Александръ, — продолжала она — я никогда не встрѣчала человѣка честнѣе… за то и страннѣе не встрѣчала. Послушай, тебѣ должно быть очень тяжело, что до-сихъ-поръ около тебя была какая-то тайна?…

Софья Николаевна попала на чувствительное мѣсто.

— Да, тетенька, — заговорилъ Борисъ: — не мало я думалъ о прошедшемъ; только не у кого мнѣ было спрашивать… Въ послѣдніе дни отецъ былъ со мной откровененъ… но ему не хотѣлось высказываться; ему тяжело было… онъ только повторялъ: «послѣ все узнаешь, не вини меня».

— И не вини его, — сказала Софья Николаевна и протянула ему руку… — Люди никогда ни въ чемъ невиноваты: виновато время, и натуры наши, и прошедшее…

Да вотъ тебѣ, чего же лучше: дядя твои прожилъ свой вѣкъ дико, безполезно, губительно для себя, и былъ все-таки прекрасный человѣкъ.

Бориса охватило желаніе узнать все и, главное, побольше о ней самой, даже больше, чѣмъ объ отцѣ и дядѣ. Онъ ясно видѣлъ, что она говоритъ о покойномъ мужѣ не такъ, какъ бы можно было ожидать отъ молодой женщины, которая страстно любила его. Что-то ему шептало, что тутъ кроются какія-нибудь особыя отношенія.

— Отчего дядя никогда не жилъ здѣсь? — спросилъ Борисъ.

— Оттого, мой другъ, что… — и она вдругъ остановилась.

— Что же вы не продолжаете, тетя, развѣ вы находите, что я не долженъ знать?…

— Вотъ что, голубчикъ мой… Я вижу, ты не ребенокъ, и скрывать отъ тебя нечего… Для того только, чтобъ быть съ тобой свободно и просто, я бы коснулась всѣхъ тяжелыхъ и щекотливыхъ вопросовъ… но я невольно остановилась; мнѣ показалось вдругъ, что ты можешь мнѣ и не вѣрить, и тогда это было бы очень, очень дурно.

— Что вы, тетя, полноте, какъ вамъ не стыдно, вдругъ заговорилъ Борисъ, цѣлуя ея руку — у меня ни одной минуты не было никакого сомнѣнія… всякое ваше слово… прямо идетъ въ душу. До сихъ поръ мнѣ было такъ трудно… Точно у меня языкъ былъ связанъ. Намъ съ вами черезчуръ тяжело было бы жить, скрывая то, что таится въ душѣ. А я никого обвинять не стану, — кротко прибавилъ онъ.

XVI.

— Видишь ли, — начала Софья Николаевна: — твой дядя Александръ былъ студентомъ въ Москвѣ давно, лѣтъ двадцать тому назадъ. Онъ былъ такой пылкій, причудливый, увлекающійся… Воображеніе у него играло первую роль… и это ты не долженъ забывать… Студентомъ еще онъ встрѣтилъ дѣвушку, красавицу, съ очень странной судьбой. Она была сиротка, жила въ семействѣ родственниковъ… ее держали гувернанткой. Состояніемъ ея завладѣли и ея положеніе въ домѣ было очень жалкое; Александръ полюбилъ ее и рѣшился жениться. Разумѣется, встрѣтились препятствія… онъ написалъ сюда, ему пригрозили… На его натуру все чрезвычайно сильно дѣйствовало, и онъ заболѣлъ, заболѣлъ опасно. Это было передъ тѣмъ, какъ ему кончить курсъ… Твой отецъ прискакалъ въ Москву… долго онъ ухаживалъ за Александромъ… Александръ оправился, кончилъ курсъ и уѣхалъ тотчасъ же за границу: его услали доктора для поправленія здоровья.

— Да, я все это слыхалъ, — проговорилъ Борисъ, вспоминая, что няня ему что-то такое разсказывала.

— Ну, вотъ видишь-ли, отецъ твой, живя въ Москвѣ, сблизился съ дѣвушкой, которую полюбилъ Александръ, и чрезъ полгода онъ на ней женился.

— Какъ, тетя… она была?..

— Твоя мать, Лизавета Павловна. Бабушка твоя приняла её очень дурно. Во-первыхъ, она была бѣдна, а во-вторыхъ, она никогда не могла ей простить любви Александра, его болѣзни и его поѣздки за границу.

— Стало быть, и папенька женился безъ согласія бабушки? — спросилъ Борисъ.

— И да, и нѣтъ. Разумѣется, Пелагея Сергѣевна хотѣла этого брака, но отца твоего она больше любила, и согласилась на его женитьбу. И вотъ тебѣ ключъ къ той нѣмой драмѣ, которая разыгрывалась въ нашемъ семействѣ. Я не знала твоей матери, Борисъ; я тебѣ разсказываю то, что я слышала отъ отца твоего и Александра. Тебя, можетъ, удивляетъ ея выходъ замужъ. Она не имѣла къ твоему отцу сильнаго, глубокаго чувства, но ея положеніе въ домѣ было слишкомъ тяжело; наконецъ она видѣла его любовь, его хорошую, добрую натуру. Когда Александръ узналъ объ этомъ, это его поразило, и такъ поразило, что подѣйствовало на его разсудокъ. Онъ одно время совсѣмъ помутился и долго страдалъ. За границей онъ прожилъ около десяти лѣтъ; тамъ онъ очень развился… это былъ замѣчательный умъ…3а многое брался онъ, чему не учился — одинъ Богъ знаетъ, но ничто его не вылѣчило отъ любви, ни на чемъ онъ не могъ остановиться и успокоиться… А дома, у васъ, была другая драма… твоя мать, вышедши замужъ, не была несчастлива… отецъ твой горячо ее любилъ; но прежняя любовь воскресла, до нея доходили вѣсти объ Александрѣ, о его несчастной судьбѣ, о его болѣзни… и твоя бабушка явилась между нею и мужемъ, какъ духъ-искуситель… Она подозрѣвала её; она твердила твоему отцу, что жена его любить Александра и порывается бѣжать къ нему… словомъ, ты самъ можешь понять, что между ними было.

— А зачѣмъ дядя пріѣзжалъ сюда, когда мнѣ было лѣтъ пять? — сказалъ Борись, подавленный всѣмъ этимъ разсказомъ.

— Онъ пріѣхалъ, просто, повидаться, онъ хотѣлъ переломить себя, покончить съ своей прежней страстью, наконецъ, смягчить свои отношенія съ семействомъ.

— Я помню, что мама не показывалась внизъ, не видала дядю Александра.

— Да, она не надѣялась на себя… И этотъ пріѣздъ принесъ только больше горечи и страданій. Александръ уѣхалъ съ такой же раной, какъ и прежде… Въ домѣ у васъ пошло еще хуже… Пелагея Сергѣевна построила на этомъ цѣлый романъ… она считала пріѣздъ Александра условленнымъ между нимъ и твоей матерью. Отецъ твой началъ мучиться подозрѣніями, Лизавета Павловна страдала… въ ней чувство не умерло, но она хотѣла его заморить. Мать твоя, какъ ты знаешь, умерла чахоткой.

— А дядя? — спросилъ опять Борисъ.

— А дядя опять ѣздилъ по свѣту, опять былъ боленъ, опять лѣчился… и наконецъ немного выздоровѣлъ… прежняя страсть притихла. Онъ вернулся въ Москву, и тутъ начинается нашъ романъ, — прибавила улыбаясь Софья Николаевна… и остановилась.

— Теперь для меня ясна вся прошлая жизнь нашего дома, — промолвилъ Борисъ — теперь я понимаю, почему бабушка не любила меня и Машу.

— Потому, что вы были дѣти Лизаветы Павловны, которую она ненавидѣла и подозрѣвала весь вѣкъ.

— Но въ чемъ же, тетя?

— Твоя мать была чиста, какъ ангелъ; но прежняя любовь къ Александру жила въ ней… и отецъ твой это чувствовалъ, и это было причиной тому, что онъ не могъ освободиться отъ деспотическаго вліянія Пелагеи Сергѣевны. По натурѣ онъ былъ слабый человѣкъ… въ него вкоренилась привычка покоряться матери, а въ этихъ обстоятельствахъ, при постоянныхъ подозрѣніяхъ… онъ невольно выслушивалъ все, что ему нашептывала бабушка, вѣрилъ ей, и все страдалъ, мучилъ себя и бѣгалъ изъ дома, гдѣ ему приходилось слишкомъ больно.

Прошла значительная пауза. Софья Николаевна точно припоминала разные эпизоды своей жизни. Борисъ не торопилъ ее, хотя внутренно онъ горѣлъ нетерпѣніемъ выслушать ея повѣсть. Когда-то няня Мироновна, въ этой самой комнатѣ, разсказывала ему сказки, и не думалъ онъ тогда, что ему придется выслушать эту послѣднюю грустную повѣсть, съ которой такъ тѣсно было связано все его прошлое.

— Я немного назадъ отойду, — заговорила вдругъ Софья Николаевна… — ты меня видишь, Борисъ… я всегда такая была… юная, шалая, какъ меня называла мать, очень дикая дѣвица, — прибавила она съ комической миной. — Я всѣ испытанія жизни принимала смѣясь; я точно всегда дразнила свою судьбу, и жила всегда хорошо… Но это только маленькое вступленіе. Ты, можетъ быть, не знаешь, что мой отецъ и мать живы… И вотъ съ матери-то я и начну. Ея повѣсть вотъ какая: выдали ее замужъ молоденькую, лѣтъ десяти, за одного полковника, какъ-то… ну, бурбона, грязнаго, отвратительнаго. Она съ нимъ пожила годъ, другой, т. е. лучше сказать, помучилась, помучилась… дольше не вытерпѣла и убѣжала отъ него. Хлопотали они о разводѣ, — ничего не выхлопотали; длилось это нѣсколько лѣтъ. Въ ея судьбѣ принималъ участіе одинъ докторъ, товарищъ твоего дяди по университету. Они полюбили другъ друга, и онъ ее назвалъ своей женой… Они никогда не скрывали, что они не вѣнчаны. У нихъ родилось нѣсколько человѣкъ дѣтей, въ томъ числѣ и твоя тетенька, Софья Николаевна… Жили мы небогато, у отца была небольшая практика… матушка часто прихварывала; ее не переставала тяготить мысль о нашей будущности, о томъ, что у насъ нѣтъ имени. Мужъ ея, бурбонъ, часто ее пугалъ, писалъ ей отвратительныя письма… Богъ знаетъ, что дѣлалъ… Все это дѣйствовало на ея здоровье; но духомъ она не падала, по-крайней-мѣрѣ, наружно, и въ нашемъ домѣ никогда не было унынія. Я росла свободно, мной занимался отецъ, давалъ мнѣ все читать, выучилъ меня анатоміи, выучилъ меня по-англійски, далъ мнѣ въ руки Пушкина, Шекспира, — и онъ не высушилъ меня; я никогда не слыхала отъ него ни одной сентенціи, ни одной сухой мысли. Онъ всегда говорилъ мнѣ: «Софья, хочется тебѣ плакать— плачь, хочется тебѣ молиться — молись, полюбить захочется — полюби… и что бы ты нп сдѣлала, все это можно искупить, было бы только чувство правды». И мнѣ хорошо было жить… я выросла; на воспитаніе мое хоть мало тратили, но все-таки отецъ ничего не жалѣлъ: нанималъ мнѣ учителей музыки, языкамъ я выучилась дома… Но практика его шла плохо… средства дѣлались все меньше и меньше, а кромѣ меня былъ еще братъ, Николай, въ гимназіи, и двѣ сестры… Мнѣ стало совѣстно, что я большая дѣвушка, 17 лѣтъ, ѣмъ даромъ хлѣбъ, живу въ домѣ какъ малолѣтняя, и ничего не зарабатываю… Я пришла къ отцу и объявила, что хочу идти въ гувернантки… Онъ меня не сталъ отговаривать, только сказалъ: «смотри, Соня, не испорти твоего характера… такая жизнь затираетъ человѣка; а впрочемъ, съ Богомъ». Матери было непріятно; но она согласилась. Я не выбирала; я взяла первое мѣсто, какое мнѣ попалось. Ты не знаешь Москвы, Борисъ. Въ Москвѣ живутъ вѣдь предикіе люди; тамъ на каждомъ шагу все огорченные судьбой бары, у которыхъ накипѣло внутри цѣлое море неудовлетворенныхъ претензій. Вотъ въ такое-то семейство и попала я. Maman… жирная барыня, племянница какого-то сенатора… ѣздила все къ нему по воскресеньямъ прикладываться къ ручкѣ… старшая дочь прочла «Пропилеи» Леонтьева и ѣздила къ Старому Вознесенью высматривать жениховъ… да еще двѣ дѣвочки, въ самомъ дурномъ возрастѣ: 14 и 15 лѣтъ; съ ними-то я и должна была заниматься и учить ихъ всѣмъ наукамъ и всѣмъ искусствамъ, какія только знала. Скучно мнѣ было, ничего не вдолбишь имъ, только и думаютъ о томъ, когда придетъ масленица да повезутъ ихъ кататься подъ Новинское. Тяжеленько мнѣ было и вотъ еще почему: жирная maman узнала о томъ, что я не имѣю имени, и не разъ кольнула меня этимъ… я, разумѣется, сперва плакала, а потомъ думаю себѣ: «глупо дѣлать изъ себя жертву», взяла да и напѣла ей очень скромно, но сильно. Барыня моя стихла, и съ-тѣхъ-поръ мнѣ было покойно. Я помирилась съ своей долей, очень много читала, отца и мать видѣла часто, и отецъ мой всегда говорилъ: «вижу, Софья, что ты все такой же молодецъ… натура твоя выдерживаетъ напоръ жизни, прекрасно, дитя мое.» — Разъ я пришла къ нему и увидала твоего дядю. Его лицо сейчасъ же меня заинтересовало. Онъ тогда только-что вернулся изъ второй поѣздки за границу..

— Вы говорили, тетя, — прервалъ ее Борисъ, — что дядя былъ товарищъ вашего отца?

— Какже, голубчикъ, они вмѣстѣ и поступили… Тогда у нихъ было хорошее время; мнѣ отецъ и Александръ разсказывали много про это время… какой духъ былъ славный… направленіе философское… не черствое, а радостное какое-то, примирительное… я это видѣла на отцѣ. Онъ всегда говорилъ: «нѣтъ вещи на землѣ, нѣтъ такого явленія, которое бы не сливалось въ общей гармоніи». И все, что мы теперь читаемъ въ журналахъ, Бѣлинскій да и всѣ другіе, это все изъ Москвы, изъ того кружка… Мнѣ вотъ и теперь даже пріятно, когда я припоминаю ихъ бесѣды… Честные, чистые люди, съ глубокой любовью… Вотъ ужъ они знали, что такое красота и поэзія въ жизни. Но я ударилась въ сторону, прости меня, голубчикъ… Знаешь, Борисъ, я вотъ тебѣ разсказываю, и точно заново все это переживаю… у меня воображенія-то тоже не меньше, чѣмъ у твоего дяди Александра.

— Такъ вы его увидали, — подсказалъ ей Борисъ.

— Да, да… увидала и очень заинтересовалась. Отецъ ему разсказалъ обо мнѣ; я съ нимъ разговорилась… онъ былъ такой занимательный, говорилъ прекрасно, вездѣ у него проглядывало чувство, замѣчанія о заграничной жизни такія свѣтлыя… Я ему понравилась. На другой день я опять была у своихъ. Александръ прямо подходитъ ко мнѣ, беретъ меня за руку и говорить: вы будете моей женой: васъ самъ Богъ послалъ ко мигъ на встрѣчу, и потомъ все повторялъ: «какое сходство, Боже мой!..» и нѣсколько разъ спросилъ жш, точно ли я гувернантка? Все это меня ужасно поразило; я сперва думала, что онъ шутилъ. Прошло двѣ недѣли; Александръ продолжалъ говорить, что я одна спасу его, что наша встрѣча не случайная. И дѣйствительно, онъ привязался ко мнѣ… этого мало… онъ меня полюбилъ готовою любовью… Тогда еще я не могла этого хорошенько понять, но я видѣла чувство, я видѣла также, что онъ страдаетъ, что это человѣкъ съ разбитой душой. Чрезъ полгода я ему сказала, что иду за него замужъ. Хочешь ты знать мою полную исповѣдь, Борисъ? У меня не было къ нему страстной любви, и не могло быть. Онъ меня трогалъ и поражалъ, но это чувство было сродни тому, съ которымъ я относилась къ отцу… Голубчикъ мой, вотъ ты поживешь на свѣтѣ, ты узнаешь, что значитъ натура, молодость, гармонія силъ и надеждъ, черезъ это никакъ не перескочишь. Никогда женщина въ 20 лѣтъ не полюбитъ страстно человѣка, который годится ей въ отцы…

Она остановилась. Борисъ взглянулъ на нее, и ему точно хотѣлось что-то сказать.

— Что ты на меня смотришь? — спросила она. — Тебѣ кажется рѣзкимъ, не женственнымъ то, что я сейчасъ сказала? Это святая правда; она честнѣе напускныхъ чувствъ. А я все-таки вышла за Александра. Онъ меня увлекъ и тронулъ своей прекрасной, хотя дикой и сумасбродной, натурой. Я въ самомъ дѣлѣ была для него какимъ-то елеемъ, онъ оживалъ со мною; и когда я узнала повѣсть его любви — все мнѣ открылось. Ты помнишь, вчера какъ я пристально смотрѣла на портретъ твоей матери… Александра поразило мое сходство съ ней, по-крайней-мѣрѣ ему такъ казалось; потомъ, мое положеніе въ гувернанткахъ; все это дополняло образъ, который все еще жилъ у него въ сердцѣ, и онъ перенесъ на меня всю свою любовь; я, т. е. Софья Николаевна, для него почти не существовала во мнѣ жила для него другая женщина. Когда я это почувствовала, меня оно не оскорбляло, я не имѣла никакихъ требованій, мнѣ было жалко Александра; но хорошо жалко, это была почти любовь, но любовь теплой сестры, матери. Прежде, до встрѣчи съ Александромъ, я не жаждала любви, какъ многія русскія дѣвы, я не ожидала отъ жизни и отъ людей ничего крупнаго и не говорила: я отдамъ свое сердце только тогда, когда оно запылаешь страстью — нѣтъ! у меня былъ на это какой-то спокойный взглядъ, несмотря на то, что отецъ мой находилъ во мнѣ страстную натуру. Вотъ почему я и вышла за него.

— Дядя вамъ разсказывалъ про бабушку и папеньку? — спросилъ Борисъ.

— Онъ мнѣ разсказалъ про свою любовь до свадьбы… онъ каждый день обращался къ этому. Но о семействѣ онъ молчалъ; говорилъ, что у него нѣтъ связей, что онъ свободенъ. Когда я его спросила: будетъ ли его мать согласна на его бракъ, онъ отвѣтилъ: мать меня давно прогнала изъ дома.

— И однако онъ пріѣзжалъ сюда.

— Ты знаешь, какъ его приняла Пелагея Сергѣевна?

— Знаю, тетя.

— Вернувшись, онъ мнѣ ничего не сказалъ, точно будто ничего не произошло. Но ты видишь, какъ сильны были и въ немъ домашнія преданія; онъ долженъ былъ впередъ знать, что мать слышать не захочетъ о женитьбѣ на мнѣ: кто я такое въ глазахъ твоей бабушки? Я — отверженное созданіе, незаконная дочь… я мѣщанка…Но дядя твой весь былъ изъ странностей и увлеченій. У него было затаенное желаніе видѣть еще разъ тотъ домъ, гдѣ жила твоя мать, — я въ этомъ увѣрена. Онъ поѣхалъ сюда съ твоимъ отцомъ.

— Вы тогда видѣли папеньку?

— Нѣтъ, Александръ не познакомилъ его… и ты понимаешь почему. Скоро послѣ нашей свадьбы онъ страшно измѣнился… Точно, побывавши здѣсь, онъ привезъ съ собой образъ твоей матери, и совершенно охладѣлъ ко мнѣ. Меня это не поразило, мнѣ только стало еще вдвое жаль его. Я видѣла, что съ каждымъ днемъ онъ теряетъ то, что для него было во мнѣ дорого… исчезалъ призракъ, созданный имъ, и съ каждымъ днемъ онъ все слабѣлъ и слабѣлъ; подъ конецъ я замѣчала даже, что ему тяжело со мной, онъ хотѣлъ бы быть одинъ… не легко было и мнѣ! И такъ мы прожили цѣлый годъ. Тутъ я познакомилась съ твоимъ отцомъ; мы сошлись какъ-то вдругъ; намъ не нужно было объясняться: мы все знали и понимали. Я не знаю, кого мнѣ было болѣе жалко: Александра, или отца твоего; я видѣла передъ собою двѣ разбитыя жизни; а помочь ничѣмъ нельзя было. Ихъ отношенія были очень хороши. Въ то время, какъ твой отецъ жилъ въ Москвѣ, Александръ немножко посвѣжѣлъ; но послѣ него, черезъ мѣсяцъ, онъ умеръ воспаленіемъ легкихъ. Я тогда только съ новой силой почувствовала, что этотъ человѣкъ былъ мое любимое дитя, но не страстно любимый мужъ.

Борисъ, смотря на Софью Николаевну, думалъ то же самое.

— Съ папенькой вы переписывались? — спросилъ онъ.

— Какъ же, и тутъ какое онъ показалъ ко мнѣ участіе! Я знаю: онъ тогда хотѣлъ, чтобъ я пріѣхала сюда, но при Пелагеѣ Сергѣевнѣ это было невозможно. Ты можешь теперь понять, Борисъ, что чувствовала она ко мнѣ, и что еще теперь чувствуетъ. Я, въ глазахъ ея, женщина темнаго происхожденія, которая завлекла въ свои сѣти и уморила ея сына и втиралась въ ея домъ. Да вѣрно она тебѣ это сама говорила.

— Да, да, — повторилъ тихо Борисъ, вспоминая сцену съ бабушкой въ залѣ. —И послѣ пзвѣетія о смерти дяди, папенька уже больше не вставалъ, — промолвилъ онъ.

— Да; я перестала получать его- письма. Мои старики захотѣли, чтобы я съ ними жила; они меня уже ни за что не отпускали опять въ гувернантки. Сестра Вѣра вышла замужъ и уѣхала съ мужемъ въ Сибирь; Коля поступилъ въ университетъ казеннымъ; семья паша сдѣлалась маленькой; и старики мои обвѣнчались, — бурбонъ умеръ наконецъ. Такъ прошелъ еще годъ. Я заболѣла, и не на шутку, да такъ раза два; и въ послѣднее мое нездоровье получила письмо, писанное твоей рукой. Отвѣтъ мой ты знаешь — я здѣсь: этимъ я все сказала. Старички мои поплакали да отпустили меня. Вотъ моя повѣсть, Борисъ, не большая, но и не маленькая.

Прошло нѣсколько минутъ молчанія.

— Благодарю васъ, тетя, — проговорилъ Борисъ, цѣлуя ея руку. — Вы мнѣ все, все разсказали; я точно вышелъ на свѣтъ теперь.

— И никого не обвиняешь?

— Никого.

— Я вотъ тебѣ сказала, что не нужно было Александру встрѣчаться со мной; это, въ самомъ дѣлѣ, правда, и его доконала, хоть и безъ причины; одинъ онъ прожилъ бы дольше. Можетъ быть, бабушка Пелагея Сергѣевна и чувствовала это безсознательно, но опять, кто виноватъ? — никто.

— Да, какъ я выслушалъ васъ, тетя, — проговорилъ Борисъ — трудно сказать, какъ нужно было жить, чтобъ быть всѣхъ счастливѣй… только какія вы…

— Что я? — быстро спросила она.

— Какія вы славныя, какъ вы все кротко принимали…

Онъ не окончилъ фразы и взглянулъ на нее, слегка покраснѣвъ.

— Ахъ, дорогой мой, какъ же иначе-то? Вотъ ты видѣлъ: какъ мнѣ ни приходилось въ жизни, — я вѣрила только въ одно, что не созданы же люди затѣмъ, чтобъ вѣкъ мучиться, этакъ бы и Бога и свѣта не было. У меня было горе, у тебя тоже есть горе и большое… а будемъ жить, и Богъ дастъ хорошо проживемъ. Она наклонилась и поцѣловала его въ голову. — Мнѣ здѣсь теперь очень привольно: ты вонъ какой хорошій, Маша твоя прелесть… неужели весь вѣкъ будемъ страдать?

— Нѣтъ, не будемъ, — повторилъ Борисъ.

— Однако, ты знаешь ли который часъ? Второй; этакъ нельзя, это совершенно по-женски… какъ институтки изливаются до пѣтуховъ. Я тебѣ все разсказала, Борисъ, больше у меня нѣтъ ничего задушевнаго, Вотъ ты мнѣ въ другой разъ разскaжeшь… Да я знаю, не слыхавши, твою жизнь. У тебя есть, можетъ быть, другія какія тайны? — сказала она улыбаясь.

— Нѣтъ, тетя, никакихъ, — проговорилъ Борисъ. — Отъ васъ я ничего бы не скрылъ.

— Спасибо, добрый мой мальчикъ, Господь съ тобой. Прощай. — Она поцѣловала его въ лобъ и проводила до лѣстницы.

Онъ долго не могъ заснуть, передумывая о томъ, что онъ слышалъ, и мысленно любовался лицомъ Софьи Николаевны, вспоминалъ каждое движеніе этого лица.

XVII.

Борисъ ѣхалъ въ гимназію точно послѣ вакаціи. Ему казалось, что прошло по крайней мѣрѣ мѣсяцъ, а еще недѣли не было съ-тѣхъ-поръ, какъ онъ въ послѣдній разъ вернулся оттуда, въ день смерти отца.

Съ ночи выпалъ снѣгъ. Улица смотрѣла веселѣе обыкновеннаго. Въ саняхъ было покойнѣе сидѣть, чѣмъ въ тряскихъ дрожкахъ; саврасая вятка бѣжала бойчѣе; дорога была мягкая, и снѣгъ блестѣлъ па солнцѣ.

Большая площадь, точно бѣлая скатерть, уходила вдоль набережной, и сливалась цвѣтомъ съ стѣнами и башнями кремля.

Подъѣзжая къ гимназіи, Борисъ опять перенесся въ свои прежній ученическій міръ: вспомнилъ, какъ его оставили безъ обѣда. Все это казалось ему смѣшнымъ; ему даже не вѣрилось, что онъ такой же гимназистъ, ученикъ седьмого класса, какъ и недѣлю тому назадъ. Онъ чувствовалъ также, что прежде ему пріятнѣе было приближаться къ гимназіи; онъ тамъ отдыхалъ отъ тоски и тягости большаго дома; теперь совсѣмъ не то: его манило домой; его наполняла дума объ всемъ, что онъ выслушалъ отъ тетки. Ея разсказъ, ея воспоминанія расширили какъ-то его жизнь, прояснили ему прошедшее, примирили съ нимъ. И еще дороже стало для него все существо Софьи Николаевны.

Мелочности и барства было очень мало въ натурѣ Бориса, но все-таки въ немъ явилось сознаніе, что онъ теперь почти полный господинъ въ домѣ, не такъ, какъ въ этой гимназіи, гдѣ все пахнетъ Егоромъ Пантелѣичемъ и разными другими уродами.

Шумно встрѣтили Бориса въ классѣ. Даже серьезный Абласовъ просіялъ и долго держалъ его за руку.

— Ну, братъ, Боря, — кричалъ Горшковъ: — мы безъ тебя тутъ совсѣмъ пропали. Іонка насъ грызетъ… «Я, говоритъ, знаю: у васъ тайное общество есть, на жизнь мою покушаетесь… Я, говоритъ, васъ всѣхъ въ кантонисты, а Телепнева въ фельдшера, говоритъ, отдамъ.»

Всѣ расхохотались, а потомъ притихли. Флеръ, нашитый на рукавѣ Бориса, сдержалъ общій взрывъ веселости. Самъ Горшковъ немножко смутился.

И всѣмъ сдѣлалось неловко. Разспрашивать Бориса о смерти отца никто не сталъ; утѣшать его никто не умѣлъ.

Борисъ сѣлъ на свое мѣсто, между Абласовымъ и Горшковымъ.

Абласовъ съ любовью смотрѣлъ на него и даже улыбался.

— Одинъ теперь въ домѣ,—спросилъ онъ — съ бабушкой остался?

— Она уѣхала.

— Какъ уѣхала? — закричалъ Горшковъ и вскочилъ съ мѣста. — Ура!…

— Уѣхала? — переспросилъ Абласовъ и придвинулся къ Борису: — когда же?

— Вчера. Собралась въ одно утро, взяла съ собой нѣмку и двухъ женщинъ, и отправилась къ себѣ въ деревню.

— Такъ тебѣ лафа! — вскричалъ Горшковъ.

— Такъ вы вдвоемъ съ Машей, — сказалъ Абласовъ — совсѣмъ хозяиномъ.

— Ахъ! я вамъ и не сказалъ… вѣдь Софья Николаевна пріѣхала.

И, не замѣчая того, Борисъ краснѣлъ.

— Это тетка-то изъ Москвы? — спросилъ Абласовъ, и посмотрѣлъ на Бориса своимъ спокойнымъ взглядомъ, немного из подлобья.

Борисъ потупился.

— Кабы вы знали, — заговорилъ онъ скоро — какъ мнѣ теперь хорошо. Это такая женщина, какой, конечно, мы съ вами не видали. — И онъ оглянулъ ихъ быстрымъ и ласкающимъ взглядомъ.

— Собой хороша? — спросилъ Горшковъ.

— Да не одна красота, прервалъ Борисъ, какъ добра, какое у ней обращеніе! Мы съ ней точно вѣкъ жили вмѣстѣ… и какъ только она пріѣхала, мнѣ точно и отца не жаль… никакой во мнѣ горечи нѣтъ, и все это въ два дня сдѣлалось, такъ, что и не вѣрится даже.

Раздался звонокъ и Борисъ не досказалъ того, что наполняло его душу.

«Вотъ я и школьникъ» подумалъ онъ: «и учиться надо по звонку, наверхъ ужъ не пойдешь.»

Абласовъ и Горшковъ привстали, но продолжали смотрѣть на Бориса. Тонъ его показался имъ чѣмъ-то новымъ.

— Такъ вотъ какъ, — тихо проговорилъ Абласовъ — ну и прекрасно!

— Ты все разскажи, какъ слѣдуетъ, — шепнулъ Борису Горшковъ, когда дверь отворилась и вошелъ Самородскій.

— Хорошо, въ перемѣну, — отвѣтилъ Борисъ и обернулся въ уголъ на молитву.

Самородскій, какъ только увидѣлъ Бориса, подозвалъ его. Смерть Николая Дмитрича была, конечно, извѣстна всѣмъ въ гимназіи. У Ардальона Захарыча сердце было доброе; онъ съ истиннымъ участіемъ началъ разспрашивать Бориса объ отцѣ, о наслѣдствѣ, о томъ, куда онъ сбирается въ университетъ, и проболталъ съ нимъ съ полчаса.

Борисъ чувствовалъ, что ему легко теперь говорить о своихъ домашнихъ дѣлахъ; прежнее безпокойство прошло и замѣнилось другимъ душевнымъ состояніемъ, правда, немного возбужденнымъ, но съ пріятными ожиданіями, съ большей внутренней силой и возмужалостью. Онъ видѣлъ также, что и съ нимъ начинаютъ говорить другимъ тономъ. Ардальонъ Захарычъ обращался къ нему не какъ къ ученику своему, безъ менторскаго и даже безъ шутливаго тона, а просто, серьезно, не употреблялъ даже ни разу крусавецъ и зеліе.

«Неужели это отъ того, что я получилъ наслѣдство?» мелькнуло въ мысляхъ Бориса: «отъ того, что у меня домъ?»

Онъ замѣтилъ, между прочимъ, и то, что Самородскій немного стѣсняется, говоря ему «ты».

Сидя на своемъ мѣстѣ и слушая, какъ монотонно отвѣчаютъ уроки, Борисъ задумался и опять все-таки же о тетѣ.

XVIII.

Прозвонили еще разъ, Самородскій смѣнился Коряковымъ. Коряковъ послѣ исторіи, хотя она и кончилась невыгодно для учениковъ, сталъ приличнѣе и просидѣлъ цѣлый классъ, не двигаясь, безстрастно вызывая учениковъ и никого не награждая эпитетами.

Бориса онъ вызвалъ и спокойно выслушалъ его извиненіе.

Въ перемѣну Горшковъ, Абласовъ и Борисъ зашли за доску, свое любимое мѣсто.

— Вы, пожалуйста, господа, приходите ко мнѣ, — сказалъ Борисъ, смотря на нихъ обоихъ: — теперь у насъ въ домѣ свободно.

И онъ покраснѣлъ, говоря это. — Точно будто онъ обрадовался смерти отца.

— Ты хозяинъ теперь, — замѣтилъ Абласовъ.

— Помѣщикъ, ввернулъ Горшковъ и потрепалъ Бориса по плечу. — Ну, ты разскажи-ка, Боря, какъ же вы тамъ размѣстились… опекунъ какъ…

— Прекрасный, братъ, человѣкъ; онъ теперь хлопочетъ о завѣщаніи; въ домѣ еще будетъ много возни. Я тетенькѣ отдалъ мою комнату а самъ помѣстился внизу.

— Гдѣ отецъ жилъ? — спросилъ Абласовъ.

— Да, въ его спальнѣ; неудобно ей тамъ поселиться. Теперь и диванная стоитъ пустая; да тетенькѣ наверху больше нравится.

— Не вѣрится мнѣ, Боря, — началъ Горшковъ — что бабушка твоя псчезла; это она только пошутила. Я себѣ и представить не могу: какъ это вдругъ въ вашемъ дикомъ домѣ да не будетъ бабушки.

— Видно, не будетъ. Страшная она какая. Я ее право не понимаю.

— А что? — спросилъ Абласовъ.

— Да вотъ, передъ отъѣздомъ. Вѣдь вы знаете, что она тетеньку терпѣть не можетъ: дядя женился безъ позволенія. Ну и третьяго дня ее поразилъ пріѣздъ тетеньки. Та къ ней прямо пришла, а вечеромъ бабушка рѣшила уже уѣхать на другой день утромъ… и меня поймала, и такія мнѣ вещи говорила, что просто, братцы, у меня голова кругомъ пошла. Да еще передъ тѣмъ, призвала Ѳедора Петровича и меня. «Я имѣнья, говоритъ, не хочу чужаго». Ей вѣдь седьмая часть шла изъ дѣдушкинаго…

— Отказалась? — спросилъ Абласовъ.

— Вретъ, такъ пошутила! — вскричалъ Горшковъ. — Какъ пошутила! Не хочу, да и кончено. А на другой день меня опять призвала; отдала мнѣ деньги какія-то: это, говоритъ, экономія отъ годоваго расхода; а тамъ двадцать тысячъ: «возьмите, говоритъ, я чужимъ не пользуюсь.»

— Ну, значитъ, такой стихъ напалъ, великодушничала, — сказалъ Горшковъ съ гримасой: — дай-молъ, удивлю.

— Все это прекрасно Валерьянъ, — возразилъ Борисъ: — да тонъ-то у ней совсѣмъ другой былъ, она точно съ чувствомъ все это говорила.

— Да, что жъ тутъ мудренаго, промолвилъ Абласовъ, вѣдь ей нелегко, чай, было изъ дома-то выѣзжать; какова она ни была, не безчувственная вовсе, ну, вотъ она такъ и показала себя…

— Мнѣ ее жаль было, братцы, — перебилъ Борисъ — ей-богу жаль! Пускай-бы жила-себѣ, да вѣдь ее ужъ ничѣмъ не передѣлаешь, а съ тетенькой бы она ни за что не ужилась; она съ ней и проститься не хотѣла.

Видно было, что Борисъ гораздо сообщительнѣе съ товарищами; слова такъ и лились у него, чего прежде не бывало.

— А очень молода тетка-то? — сцросилъ Горшковъ.

— Ей двадцать-пятый годъ всего, а на впдъ она еще моложе.

— Такъ она теперь попечительница надъ вами, — промолвилъ Абласовъ — имѣніемъ и всѣмъ будетъ завѣдывать?

— Ну, по имѣнью-то больше будетъ Ѳедоръ Петровичъ. Маша поступитъ подъ ея начальство. Она, вѣдь, братцы, гувернанткой была. Да, ея жизнь замѣчательная… лучше для Маши и придумать нельзя; и какъ она ее любитъ! Только говоритъ все, чтобъ мы ее не считали теткой; «это, говоритъ, черезчуръ важно; ты, говоритъ, меня въ генералы производишь».

Какъ-то особенно пріятно было Борису передавать друзьямъ своимъ всѣ эти маленькія подробности.

— Такъ тетка-то твоя, выходитъ, молодецъ, Боря! — вскричалъ Горшкооъ. — Я очень радъ. Мы, этакъ, значитъ, заживемъ.

— Вотъ теперь-то, Валерьянъ, ты можешь начать съ Машей.

— Ахъ! и въ самомъ дѣлѣ; ладно, братъ, идетъ. Ну, а тетка-то какъ насчетъ музыки?

— Не знаю, не спрашивалъ; да вѣрно музыкантша.

— Это ты почему знаешь?

— Да такъ ужъ видно.

Абласовъ тихо улыбнулся.

— Ты, Телепневъ, смотри, проговорилъ онъ медленно, не влюбись въ тетку-то; что-то ты ужъ очень тово…

Борисъ вдругъ покраснѣлъ.

— Ай-ай-ай! — закричалъ Горшковъ: — смотри-ка, какъ онъ разрумянился. Вотъ ты куда махнул!..

Онъ его взялъ въ сторонку.

— Надя-то все плакала… о тебѣ, знаешь ли ты это, безчувственное животное?

— Она добрая дѣвочка.

— Дѣвочка!.. Какъ ты это говоришь! Хамъ ты послѣ этого.

— Не сердись, Валерьянъ, — сказалъ Борисъ ласково. — Ты непремѣнно желаешь, чтобъ я къ ней пылалъ… — Абласовъ, разсуди насъ… Валерьянъ хочетъ, чтобъ я былъ влюбленъ въ Надю.

— Ничего я не хочу. Я объявляю только, что ты эзопъ африканскій!

— Ты оставь его въ покоѣ, —сказалъ Абласовъ Горшкову, указывая на Бориса… — ты видишь, онъ теперь совсѣмъ другой человѣкъ сталъ.

— Какъ другой? — спросилъ Борись.

— Разумѣется, — отвѣчалъ Абласовъ съ тихой улыбкой — итакъ ты гораздо лучше.

— Въ самомъ дѣлѣ? — спросилъ Борисъ съ разстановкой.

— Я тебѣ говорю, ужъ вѣрь мнѣ.

— А въ самомъ дѣлѣ, — вскричалъ Горшковъ, — ты мнѣ больше нравишься, уродъ!

— Такъ когда же вы ко мнѣ, братцы? — спросилъ Борисъ: — соберитесь послѣ-завтра вечеромъ.

— Тетка-то твоя важная, поди, — сказалъ Абласовъ.

— Да ты видишь какая… полно, Абласовъ, совсѣмъ простая — никого ужъ не стѣснитъ, повѣрьте. Да мнѣ съ тобой нужно еще объ дѣлѣ переговорить.

— Что такое? — спросилъ Абласовъ.

— Мы съ тетенькой еще не рѣшили на счетъ Машиныхъ уроковъ… а я думаю, она тебя попроситъ помочь ей.

— Какимъ же это наукамъ? — проговорилъ Абласовъ.

— Да тамъ увидишь… ариѳметикѣ.

— Вѣрно ариѳметикѣ, — ввернулъ Горшковъ… — Тамъ тетка, хоть и первый сортъ, а все, чай, слаба на счетъ десятичныхъ дробей; эта премудрость имъ не дается.

Горшковъ вдругъ остановился. За доской въ классѣ послышался голосъ инспектора.

— Журналъ подать, гдѣ старшій? — кричалъ Егоръ Пантелѣичъ.

— Абласовъ, слышишь! — шепнулъ Горшковъ, — тебя кличетъ. — Всѣ трое вышли изъ-за доски.

Инспекторъ немного попятился, увидавъ Бориса.

— Телепневъ, — закричалъ онъ, — когда изволили пожаловать?

— Сегодня, Егоръ Пантелѣичъ, — отвѣчалъ Борисъ.

— Что такъ долго?

Борисъ ничего не отвѣчалъ.

— Я васъ спрашиваю, — повторилъ пнспекторъ.

— Нельзя было. Я отца хоронилъ.

— Надо было записку.

— Отъ кого же, Егоръ Пантелѣечъ? — спросилъ улыбаясь Борисъ.

— Какъ отъ кого?.. Почемъ я знаю, кто у васъ тамъ родственники?

— Бабушка моя уѣхала… я одинъ съ маленькой сестрой, такъ отъ нея, что ли, прикажете записку? -

Инспекторъ покраснѣлъ и проворчалъ:

— Глупости все говорите, у васъ все отговорки. Развѣ вы одни теперь остались? — спросилъ онъ, перемѣнивши нѣсколько тонъ.

— Одинъ, — отвѣтилъ Борисъ.

— Вѣдь вы еще несовершеннолѣтній… какъ же вы будете управлять пмѣніемъ?

— Опекунъ есть.

Борисъ говорилъ такимъ голосомъ, что Егоръ Пантелѣичъ не продолжалъ дальше разспросовъ.

Онъ придрался сейчасъ же къ Абласову.

— Никогда васъ нѣтъ, — заворчалъ онъ — никогда не придете съ журналомъ… покажите мнѣ.

Абласовъ подалъ.

— Не явившихся никогда не записываете. Все стачка, товарищество глупое! Я знаю, что у васъ теперь завелось шатанье, отлыниванье отъ классовъ… по трактирамъ, по харчевнямъ сидите… дебоширите. Погодите: поймаю я кого-нибудь вотъ послѣ звонка… будете вы у меня гулять!.. Вѣрно кто-нибудь не пришелъ?

— Всѣ въ классѣ, — проговорилъ сумрачно Абласовъ.

— Знаю я васъ!.. Я вотъ загляну въ третью лекцію.

Егоръ Пантелѣичъ, по старинной семинарской привычкѣ, любилъ называть классы лекціями.

Помявшись на одномъ мѣстѣ и перелистовавши, для контенансу, журналъ, инспекторъ потекъ изъ класса.

— Тумба тротуарная — крикнулъ ему вслѣдъ Горшковъ. — Господа! составимте подписку, лотерею устроимте, въ пользу умалишенныхъ… посадимте Егорку на общій счетъ въ желтый домъ, моченьки нѣтъ слушать его нелѣпости!

Выскочилъ Мечковскій, и ни съ того, ни съ сего прошелся колесомъ по залѣ.

Это почти всегда бывало послѣ всякой сцены съ начальствомъ. Мечковскій исполнялъ эту роль очень добросовѣстно.

— Браво, Мечковскій! еще, bis! — закричали всѣ… Мечковскій повторилъ, къ общему удовольствію, и сейчасъ же перешелъ къ другой роли.

XIX.

Вошелъ Ергачевъ, учитель словесности. — Мечковскій выскочилъ опять на средину класса и началъ пищать: Преблагій Господи!

Ергачевъ очень любилъ Бориса. На этотъ разъ онъ его подозвалъ къ каѳедрѣ, и долго говорилъ съ нимъ, что случалось чрезвычайно рѣдко.

— Я вотъ всѣмъ сочиненія задалъ, — сказалъ онъ между прочимъ — такъ вы можете и подождать, теперь у васъ такое время.

— Нѣтъ, я постараюсь написать, — отвѣтилъ Борисъ — мнѣ теперь хотѣлось бы что-нибудь получше, да знаете, Иванъ Егорычъ, а… вѣдь намъ, гимназистамъ, ужасно трудно писать: размышленія — все антимонію на водѣ разводишь, ничего мы порядкомъ не видали, да и думали-то мало; описанія… — опять вода…

— Вамъ разсказы надо писать, — сказалъ Ергачевъ — у васъ тонъ вѣрный, языкъ сжатый… наблюдательность есть… что видѣли да слышали, то и пишите, а чужаго- то не надо.

— Вотъ именно мнѣ бы и хотѣлось… знаете изъ себя что-нибудь, только ужъ вы повремените, Иванъ Егорычъ, я въ срокъ-то, пожалуй, и не представлю.

— И не нужно, — проговорилъ Ергачевъ, — это не такое дѣло. Вѣдь насъ заставляютъ… Да вотъ, если у васъ что-нибудь порядочное выйдетъ — бесѣду надо литературную сдѣлать… И директоръ все толкуетъ… ну хоть черезъ мѣсяцъ.

— Черезъ мѣсяцъ я напишу, — сказалъ Борисъ.

— Хорошо, а сегодня вотъ почитайте вслухъ. «Демона» прочтите.

Борисъ сѣлъ на мѣсто и началъ читать.

Особенно пріятно звучалъ стнхъ въ его чтеніи. Онъ увлекся и замечтался… Ему живо представилась эта Тамара, съ черными, глубокими какъ ночь, глазами, «такими, какъ у тети,» досказалъ онъ мысленно. И каждый стихъ, каждый поэтическій образъ отзывался у него на сердцѣ, находилъ мѣсто въ его внутреннемъ мірѣ, точно что-то родное, знакомое. Вся прекрасная жизнь, воздвигнутая передъ глазами могучимъ дарованіемъ поэта, воспринималась Бориеомъ сознательнѣе, живѣе, съ тѣмъ сострастіемъ, какое является въ молодыхъ натурахъ, начинающихъ болѣе полную, болѣе свѣтлую жизнь.

И то, по чему прежде только скользила мысль, что только щекотало ухо, получало теперь настоящій смыслъ, живой, обаятельный образъ, рождало новыя чувства, уносило въ чудный міръ, гдѣ все стройно, все прекрасно и такъ правдиво и возможно.

Борисъ уже позабылъ, что онъ въ классѣ, онъ не замѣтилъ, что вдоль и поперекъ ходитъ сухая, прозаическая фигура Ергачева, что Мечковскій играетъ въ дурачки со Скворцовымъ, что въ дверь смотритъ сморщенная, желтая рожа Куртина. Онъ читалъ:

И улыбается она.

Веселья дѣтскаго полна:

Но лучъ луны во влагѣ зыбкой

Слегка играющій, порой,

Едва-ль сравнится съ той улыбкой,

Какъ жизнь, какъ молодость живой.

И ему вспомнилась эта улыбка, онъ зналъ ее такъ же хорошо, какъ и поэтъ, она улыбалась ему и будетъ еще улыбаться, и будетъ еще краше, радостнѣе.

Точно изъ себя самого лились звуки, вязались слова такъ, какъ того просила душа.

«Развѣ это неправда?» спрашивалъ Борисъ, читая:

Но были всѣ ея движенья.

Такъ стройны, полны выраженья,

Такъ полны милой простоты.

Что если бъ Демонъ, пролетая,

Въ то время на нее взглянулъ,

То, прежнихъ братій вспоминая,

Онъ отвернулся-бъ и вздохнулъ.

И все глубже и глубже затягивалъ Бориса міръ красоты и силы, все прозрачнѣе становилась для него каждая строчка… Тотъ ли это Демонъ, который, онъ еще тринадцати лѣтъ, въ засаленныхъ тетрадкахъ, читалъ и заучивалъ наизусть… Онъ, кажется, самъ переживалъ каждый моментъ душевной драмы; онъ радовался каждому слову, которое выражало его новую жизнь. Онъ начиналъ чувствовать, почему поэты дѣйствительно поэты, а не простые люди.

И вмѣстѣ съ тѣмъ, росло его волненіе; драма, кипящая въ чудной поэмѣ, захватывала его дыханіе, будила въ немъ какія-то страшныя предчувствія… и вызывала снова ту тревогу, отъ которой онъ уже прорыдалъ цѣлую ночь.

Все затихло въ классѣ. Горшковъ сидѣлъ, закрывши лицо руками; Абласовъ смотрѣлъ на Бориса мягкимъ взглядомъ; прочіе слушали, приподнявшись на мѣстахъ, подчиняясь силѣ и чувству, которыми полно было чтеніе. Ергачевъ стоялъ по срединѣ класса, заложивъ руки въ карманы.

— Браво! — крикнулъ Горшковъ и взглянулъ быстро на Бориса. Тотъ, весь разгорѣвшись, перевернулъ страницу и читалъ дальше. Онъ не могъ уже остановиться. Его влекло, точно будто онъ не зналъ, чѣмъ кончится эта повѣсть.

И въ судьбѣ Тамары онъ видѣлъ чью-то близкую судьбу. Читая картину прекрасной смерти, онъ не могъ отогнать отъ себя мысли, что, вѣдь, и она можетъ умереть… «Въ нашемъ домѣ всѣ умираютъ,» повторялъ онъ… «А вѣдь и мертвая она будетъ улыбаться.» И въ отвѣтъ на свою странную мысль, — онъ читалъ:

Но теменъ, какъ сама могила,

Печальный смыслъ улыбки той.

Что въ ней? насмѣшка-ль надъ судьбой,

Непобѣдимое-ль сомнѣнье,

Иль къ жизни хладное презрѣнье,

Иль съ небомъ гордая вражда?

Если-бъ когда-нибудь, въ другое время, ему пришли такія странныя мечты, онъ бы разсмѣялся или удивился, какъ чему-то неприличному въ его лѣта и въ его положеніи. Борисъ, съ дѣтства привыкшій сдерживать себя, не находилъ теперь дикой такую впечатлительность; онъ не задавалъ себѣ благоразумныхъ вопросовъ; теперь въ глазахъ его все было возможно и естественно.

Когда онъ кончилъ, на лбу его показался потъ; онъ почувствовалъ утомленіе — и ему стало немного стыдно за свой пафосъ.

— Славно прочелъ! — вскричалъ Горшковъ — никогда еще на меня лермонтовскіе стихи такъ не дѣйствовали.

Многіе пзъ учениковъ захлопали.

Борисъ долго не могъ ничего сказать; ему хотѣлось уйти изъ класса, остаться одному, не показывать всѣмъ товарищамъ, что онъ тронутъ.

— Повтори послѣднія строфы! — кричалъ Горшковъ. — Иванъ Егорычъ, позвольте еще разъ повторить.

Ергачевъ кивнулъ головой.

— Боря, пожалуйста повтори, — приставалъ Горшковъ.

— Нѣтъ, Валерьянъ, — отвѣтилъ Борисъ — я усталъ.

— Ну, маточка, пожалуйста, не кобенься, коли просятъ тебя.

Борисъ началъ опять читать, и снова передъ нимъ проходили прекрасные образы, тайное, страстное свиданье и поцѣлуй и крикъ, въ которомъ было:

Любовь, страданье,

Упрекъ съ послѣднею мольбой,

В безнадежное прощанье

Прощанье съ жизнью молодой.

И картина прекрасной смерти, гробъ изукрашенный цвѣтами и чудное лицо съ вѣчной и неразгаданной улыбкой, и свѣтлый рай съ легкокрылымъ ангеломъ, несущимъ грѣшную душу, и встрѣча съ мрачнымъ демономъ.

Точно какой внутренній голосъ подсказывалъ ему чудныя слова:

Узнай! давно ее мы ждали!

Ему пришла мысль, что еслибъ тотъ же ангелъ несъ душу ея, онъ сказалъ бы тѣ же слова и такъ же бы кончилъ:

Она страдала и любила—

И рай открылся для любви!

Звонокъ не далъ Борису докончить самыхъ послѣднихъ строкъ поэмы.

Слѣдующій урокъ, у француза, онъ ничего не дѣлалъ, немножко поболталъ съ учителемъ и стало ему ужасно скучно въ этой однообразной, пошлой гимназіи. Только тутъ онъ впервые почувствовалъ, какъ безцвѣтно проходитъ у всѣхъ цѣлая половина дня, тогда какъ она могла быть наполнена настоящей жизнью.

Еслибъ ему не было совѣстно, онъ сейчасъ убѣжалъ бы, рискуя даже попасться инспектору и просидѣгь еще разъ безъ обѣда.

«А что, если меня теперь какъ-нибудь оставятъ, — подумалъ онъ: — какъ я явлюсь къ тетѣ? Ничего!» отвѣтилъ онъ.

И не обманывалъ себя; онъ не чувствовалъ при этой мысли никакого особеннаго смущенія. Ихъ отношенія были уже настолько просты и задушевны, что онъ не боялся явиться передъ ней школьникомъ. Борисъ чувствовалъ, что она его уже знаетъ, и нечего ему драпироваться, казаться большимъ, когда онъ, въ самомъ-дѣлѣ, былъ не маленъкій.

— Нѣтъ, послушай, Абласовъ, — говорилъ Горшковъ: — согласись, что у Телепнева нынче было что-то особенное… чувство какое… глубина, братецъ, какая… вѣдь я не изъ слезливыхъ, а просто меня прошибло. Послушай, Боря, Боря, да проснись.

— Что? спросилъ Борисъ, поднимая голову, которую онъ держалъ опущенной на сложенный руки.

— Что? Ты куда занесся? Богъ знаетъ, что съ нимъ такое… — И потомъ, точно вспомнивъ, что три дня передъ тѣмъ были похороны Борисова отца, Горшковъ проговорилъ — съ тобой ничего не случилось вотъ на этихъ дняхъ?

— Ничего, — отвѣтилъ Борисъ разсѣянно: — а что?

— Ахъ, какъ ты надоѣлъ съ своимъ: «а что!» А то, что ты, должно быть, влюбился въ кого-нибудь… Ты вѣдь нынче всѣхъ насъ въ чувствіе привелъ, просто — Мочаловъ какой-то!… Хоть сейчасъ ручьи слезъ проливай!.. Вотъ и дѣдушка Абласовъ изрекъ, что это не спроста.

— Влюбленъ, должно быть, — проговорилъ Абласовъ, поглядывая пскоса на Бориса.

— Ужъ не въ Надю-ли опять? — шепнулъ Горшковъ на ухо: — давно бы пора, неблагодарный эѳіопъ!

Борисъ ничего почти не слыхалъ, что ему говорилъ Горшковъ, и когда прозвонили, онъ, точно первоклассникъ, бросился въ шинельную.

XX.

Съ особеннымъ удовольствіемъ садился Борисъ въ сани и думалъ о возвращеніи домой. Онъ зналъ, что его тамъ ждали, и будутъ встрѣчать, и скажутъ ласковое слово. Дорогой онъ перетолковалъ съ Ѳеофаномъ насчетъ лошадей. Въ послѣднее время на конюшнѣ стояло до десяти лошадей; но порядочныхъ не было и четверки. Всѣ онѣ, отъ долгаго стоянья, сѣли на ноги; надо было ихъ продать и завести нѣсколько молодыхъ, хорошихъ лошадей.

Борисъ толковалъ о лошадяхъ, а самъ думалъ совсѣмъ о другомъ.

— Я тебя позову какъ-нибудь, Ѳеофанъ, — сказалъ онъ кучеру: — мы съ Ѳедоръ Петровичемъ переговоримъ объ этомъ.

— Слушаю-съ, — отвѣтилъ Ѳеофанъ: — только, батюшка Борись Николаичъ, вотъ эту савраску надо ужъ оставить при домѣ, лошаденка надежная, послать за кѣмъ или другое что…

— Хорошо, хорошо, — отвѣтилъ скороговоркой Борисъ.

Въ эту минуту сани въѣхали въ ворота.

Борисъ не обманулся: его ждали: Софья Николаевна и Маша ходили по залѣ и вмѣстѣ подошли къ нему.

— Вотъ ты опять гимназистъ! — кричала Маша, дергая его за полы сюртука.

— Ахъ, вотъ ты какой, въ красномъ воротникѣ, — сказала Софья Николаевна, протягивая ему руку.

Дома Борисъ носилъ партикулярное платье.

Ему сдѣлалось немного стыдно своего красиваго воротника.

— Ну, какъ ты въ гимназіи? — продолжала Софья Николаевна.

— Все по старому пошло; съ инспекторомъ немножко побранился.

— За что же?

— Требовалъ, чтобъ я непремѣнно записку представилъ, почему не былъ. Я предложилъ вотъ отъ Маши привезти записку.

— Полно, полно, не пиши! — сказала ласково Софья Николаевна: — начальство надо уважать; этакъ ты и со мной затѣешь войну.

— Да вѣдь у насъ съ нимъ давнишняя борьба: онъ меня за революціонныя мысли не долюбливаетъ.

— Вы не знаете, тетя, — заговорили Маша — егоэтогъ инспекторъ на той недѣлѣ вдругъ взялъ, да и оставилъ безъ обѣда.

— Какъ это? — спросила Софья Николаевна, и во всѣ глаза поглядѣла на Бориса.

— Очень просто, тетя, взялъ да и велѣлъ запе-реть, — отвѣтилъ онъ.

— Вотъ тебѣ и стыдно теперь, — сказала она смѣясь: — вонъ какъ покраснѣлъ.

Борису въ-самомъ-дѣлѣ было стыдно, но не потому, что онъ сидѣлъ безъ обѣда, а потому, что онъ вдругъ покраснѣлъ.

Онъ разсмѣялся довольно-непринужденно и проговорилъ:

— Что жъ дѣлать, тетя, наше дѣло подначальное, я еще школьникъ, ну, и наказанія школьныя.

Софья Николаевна подарила его улыбкой.

— И слава Богу, — сказала она.

— Его, тетя, тогда не за лѣность наказали, — вмѣшалась Маша: — онъ вѣдь умный; Борисъ, заступился за какого-то гимназиста. Инспекторъ у нихъ злой такой!

— Правда ли? — спросила Софья Николаевна.

— Правда, — отвѣтилъ Борисъ, скромно опуская глаза.

— Прощаю и разрѣшаю на будущее время оставаться безъ обѣда, — сказала Софья Николаевна и, помолчавъ, прибавила — неужели у васъ въ ходу такія глупыя наказанія? Нѣтъ, ужъ лучше не оставайся, Борисъ, въ другой разъ, а то мнѣ будетъ за тебя досадно.

Борисъ поглядѣлъ на нее, и выраженіе ея лица особенно понравилось ему въ эту минуту. Что-то говорило ему, что она дѣйствительно не считаетъ его школьникомъ.

— А что вы сегодня дѣлали, тетя? — проговорилъ онъ.

— Ахъ, очень многое! Опекунъ былъ; мы съ нимъ протолковали часа два, все о дѣлахъ; онъ мнѣ показывалъ вѣдомости разныя, сказки, крѣпости и разныя разности… Это для меня все ново, но я кой-что понимаю, и мы съ тобой, Борисъ, все это еще разъ пересмотримъ.

Онъ говорилъ, что самъ отправится скоро по деревнямъ, чтобъ все на мѣстѣ осмотрѣть.

— Разумѣется, нужно осмотрѣть, — отвѣтилъ Борисъ — въ болѣзнь папеньки все заглазно дѣлалось. Ну, а съ Машей вы какъ условились?

— Тетя со мной ужъ занималась, — заговорила Маша: — у насъ былъ урокъ грамматики; тетя сказала, что я мало дѣлаю ошибокъ.

— Мы съ ней будемъ заниматься по утрамъ каждый день.

Борисъ хотѣлъ переговорить съ Софьей Николаевной объ урокахъ музыки, о Горшковѣ и Абласовѣ, но человѣкъ пришелъ доложить, что кушать подано.

— Ахъ, Борисъ! — сказала Софья Николаевна — ты знаешь, что мы обѣдаемъ въ бильярдной?

— Какъ при дѣдушкѣ, — замѣтилъ Борисъ — это всего удобнѣе. Но что намъ теперь дѣлать съ диванной?

— Я бы туда перешла, отозвалась Софья Николаевна, только я такъ далеко буду отъ Маши. Тебѣ, Борисъ, можетъ, хочется перейти наверхъ?

— Нѣтъ, тетя, пожалуйста, оставайтесь тамъ; мы будемъ сидѣть въ диванной по вечерамъ, сдѣлаемъ изъ нея хорошенькую гостиную…

— И вотъ я тебѣ еще что скажу. — продолжала Софья Николаевна: я нынче сама обѣдъ заказывала, ты увидишь, много ли у меня воображенія.

— Ахъ, какъ радъ! — вскричалъ Борисъ — ужь вѣрно не будетъ ножекъ и жеваныхъ котлетъ.

Маша разсмѣялась.

— Я знаю, что будетъ, — говорила она — да не скажу тебѣ, Борисъ.

Столъ былъ накрытъ по сю сторону билльярда. Борисъ не узналъ большаго дикаго дома въ сервировкѣ стола. Скатерть и салфетки поражали своей чистотой, тарелки были точно другія, затрапезные ножи и вилки замѣнены новыми. Митька буфетчикъ стоялъ въ новомъ фракѣ, и его физіономія не была такъ грязна, какъ обыкновенно.

— Я вижу, что вы теперь хозяйка, — шепнулъ Борисъ.

Ножки и жеванныя котлеты уже болѣе не появлялись. Заказанъ былъ очень хорошій обѣдъ. Его точно готовили совсѣмъ другіе повара. Супъ смотрѣлъ супомъ, а не болтушкой; все было вкусно; Маша ѣла улыбаясь, поглядывала на тетку, и передъ каждымъ блюдомъ спрашивала Бориса — а что теперь подадутъ, отгадай, Боря?

— Вы чудеса творите, тетя, — говорилъ Борисъ Софьѣ Николаевнѣ:—я не узнаю нашихъ поваровъ.

— Да они совсѣмъ не такъ дурны, — отвѣчала она — только ихъ пріучили готовить жеванное… Я ужъ ихъ призывала…

— И вѣрно находите, что довольно будетъ и одного, а не трехъ?

— Конечно, — отвѣтила она — здѣсь все было съ излишкомъ…

— И все дурно, — промолвилъ тихо Борисъ.

Послѣ обѣда всѣ отправились наверхъ.

— Тетя, я пойду урокъ учить, что вы задали къ завтрему, — сказала Маша и прошла къ себѣ въ комнату.

Борисъ вошелъ къ Софьѣ Николаевнѣ и поторопился заговорить съ ней.

— Вотъ, тетя, — началъ онъ: — что я хотѣлъ вамъ сказать на счетъ Маши: я бы могъ попросить одного изъ моихъ товарищей раздѣлить съ вами занятія, напримѣръ учить ее ариѳметикѣ; да я и самъ, у меня время есть.

— Нѣтъ ужъ, голубчикъ, вы на себя не берите. Что же я-то стану дѣлать? Сложа ручки сидѣть? Машу я немножко проэкзаменовала и вижу, чему и какъ ее учили. Вы теперь кончаете курсъ: вамъ время дорого. Ариѳметику я, пожалуй, уступлю. Кого же вы думаете просить?

— Одного изъ самыхъ близкихъ товарищей, Абласова, славный малый! а другой мой товарищъ, Горшковъ — прекрасный музыкантъ, талантъ огромный; онъ бы могъ учить Машу музыкѣ. У нея слухъ хорошій, а до-сихъ-поръ она еще не начинала, въ домѣ была всегда тишина…

— Ты меня обижаешь, Борисъ: никакихъ во мнѣ дарованій не признаешь…

— А вы музыкантша? — быстро спросилъ онъ.

— Ну, не музыкантша, это слишкомъ громко, а играю.

— И поете, тетя?

— И это тоже.

— Какъ это хорошо! Мы будемъ пѣть дуэты?

— Будемъ, будемъ! Вотъ видишь, сколько у меня талантовъ, — продолжала она. — А твой товарищъ хорошій музыкантъ?

— Какъ же, тетя, помилуйте, это огромный талантъ; онъ композиторъ, потому-то я и думалъ…

— Что же, и прекрасно! мужское ученье всегда лучше, особенно въ музыкѣ: строже и серьёзнѣе. Только какъ же мы все это распредѣлимъ?

Они сѣли на диванъ и долго толковали объ урокахъ Маши.

— Вы мнѣ позвольте, тетя, представить вамъ моихъ товарищей, — сказалъ послѣ того Борисъ: — они обѣщались ко мнѣ завтра вечеромъ.

— Пожалуйста, голубчикъ, мнѣ хочется войти въ твою жизнь, познакомиться со всѣми твоими интересами… Тебѣ не нужно ли заниматься? — вдругъ спросила она.

Борисъ сейчасъ же почувствовалъ себя ученикомъ.

— Вы хотите, тетя, сказать: не нужно ли мнѣ уроки готовить?

— Вѣдь нужно? — сказала она улыбаясь.

— Разумѣется, нужно. Я все это время еовеѣмъ позабылъ о своей гимназіи. Когда же было заниматься? я уроки готовилъ урывками, между классовъ.

— А ты изъ хорошихъ учениковъ? — спросила она.

— Я сижу вторымъ, — отвѣтилъ Борисъ и немножко потупился…

— Такъ, значитъ, ты очень хорошо учишься?

Слово учишься непріятно зазвучало въ ушахъ Бориса.

— Нѣтъ, тетя, — промолвилъ онъ: — вѣдь кабы вы знали, что у насъ такое гимназія… Право, стыдно сказать, что учимся… такъ все идетъ, какъ говорится, черезъ пень колоду. Я, вотъ, считаюсь лучшимъ ученикомъ, а ничего порядочно не знаю, все по верхамъ. Да и трудно ли у насъ бытъ на хорошемъ счету? Въ послѣднее время мнѣ и въ книгу-то заглянуть некогда было, а я все сидѣлъ вторымъ.

Софья Николаевна слушала его внимательно и съ любопытствомъ глядѣла на его оживленное лицо.

— А много ты читалъ? — спросила она.

— Теперь ничего не читаю, тетя; прежде читалъ много, да все такъ, безъ порядка, что попадется.

— Будемъ читать вмѣстѣ по вечерамъ, — сказала Софья Николаевна. — Я привезла съ собой свои любимыя книги. Знаешь, книги, какъ люди, только тогда онѣ и хороши, когда ихъ полюбишь. Ты по-англійски знаешь?

— Нѣтъ, тетя, начиналъ учиться, и кое-что болтаю, но хорошенько не знаю.

— Хочешь учиться у меня?..

— Ахъ, голубушка! — вырвалось у Бориса, и онъ вдругъ остановился; ему сдѣлалось совѣстно, что онъ такъ назвалъ тетку.

— Что жъ ты остановился? ты думаешь, я обидѣлась, что ты меня назвалъ голубушкой? Отчего же, если я тебя зову голубчикъ, ты мнѣ не можешь сказать голубушка?

И она разсмѣялась.

— Я, тетя, о томъ только и мечталъ, — заговорилъ Борисъ: — чтобы мнѣ выучиться по-англійски.

— Вотъ и прекрасно! Я тебѣ буду давать уроки три раза въ недѣлю: по вторникамъ, по четвергамъ и по субботамъ, послѣ чая. Ты умѣешь читать и говоритъ даже?

— Такъ, немножко. Я выучился у Теляниныхъ, въ семействѣ одного моего товарища.

Софья Николаевна встала.

— Ну, голубчикъ мой, — сказала она: —ступай заниматься, я тебя прогоню… Ненужно раскисать: жизнь-то такъ и плыветъ, кусочекъ за кусочкомъ, а тамъ, глядишь, и ничего не сдѣлано. Только вотъ что: мнѣ тебя жаль, ты тамъ внизу, одинъ въ спальнѣ… Она помолчала. — Тяжело тебѣ, —спросила она, взявши его за руку: — право, лучше ты опять сюда переселись.

— Нѣтъ, тетя, надо же привыкнуть, надо работать получше, да вотъ бѣда-то: совсѣмъ это меня не удовлетворяетъ.

Она улыбнулась.

— Ты въ большіе ужъ очень глядишь, Борисъ.

Борисъ покраснѣлъ.

— Нѣтъ, тетя, я совсѣмъ…

— Знаю, вижу, что не рисуешься. Да вотъ что я тебѣ скажу: ты вообрази, что ты не гимназистъ, а студентъ; вѣдь и имъ приходится учить не все занимательныя вещи… Ну, прощай. Мнѣ надо также письмо написать въ. Москву. Чай будемъ у меня здѣсь пить.

Борисъ поцѣловалъ у тетки руку и медленно началъ спускаться внизъ.

Яковъ, по обыкновенно, ходилъ въ билльярдной. Борисъ отперъ дверь, спросилъ свѣчу и сѣлъ къ своему старому столу, перенесенному сверху.

Долго не могъ онъ заглянуть въ книгу; нѣсколько разъ садился и вставалъ.

Странное вліяніе производила на него Софья Николаевна. Еще впервыѣ почувствовалъ онъ себя мальчикомъ, ученикомъ въ такой степени, какъ теперь, въ разговорѣ съ нею, но это не раздражило его: она говорила съ нимъ скорѣе, какъ съ товарищемъ, а не какъ съ ребенкомъ, котораго она сбирается увѣщевать. И повторяя всѣ ея слова, онъ всмотрѣлся назадъ, на всю свою ученическую жизнь — и ему сильнѣе, чѣмъ когда-либо, захотѣлось учиться съ толкомъ; въ немъ зашевелилось не простое самолюбіе гимназиста, а что-то покрупнѣе, посерьезнѣе, что-то такое, отъ чего его грудь дышала порывистѣе, отъ чего онъ лакалъ на своей постели.

Въ большіе онъ не лѣзъ, но хотѣлъ больше развиться, полнѣе жить, привести въ гармонію свое прошедшее съ своимъ настоящимъ.

Повѣсть Софьи Николаевны все еще наполняла душу его живымъ интересомъ, но ему хотѣлось проникнуть глубже, самому узнать эту натуру, это сердце, которое оставалось для него неразъяснимымъ. Онъ вѣрилъ ей, но обаяніе, производимое Софьей Николаевной, вызывало въ немъ вмѣстѣ и недовѣріе, безпокойство, желаніе совладать во всѣмъ этимъ, не скрывать новыхъ ощущеній, мыслей, образовъ…

Нескоро принялся Борисъ за свои учебныя книги, да и нечего было съ ними дѣлать. Опять все тотъ же Смарагдовъ, тотъ же Устряловъ и тѣ же тетрадки съ клочками латинскихъ переводовъ.

Не было у него подъ-рукой никакой любимой книги, и онъ въ первый разъ опросилъ себя: отчего у него нѣтъ любимаго поэта, задушевнаго друга, съ которымъ бы онъ отдыхалъ, у котораго онъ учился бы жизни, красотѣ и правдѣ? «А вѣдь я много читалъ,» думалъ про себя Борисъ: «сколько стиховъ знаю наизусть! и многое мнѣ нравилось, а все это проскользнуло, не сжилось со мной, не осѣлось. Видно, я еще не жилъ настоящей-то жизнью, оттого такъ холодно все и принималъ — и мысли, и стихи, и прозу. А надо, вѣдь, выйти изъ такого дѣтскаго состоянія.»

Борисъ всталъ, и долго ходилъ по комнатѣ; потомъ нѣсколько разъ присаживался къ столу, бралъ книгу въ руки, пробѣгалъ машинально нѣсколько строкъ, и бросалъ.

«Я думаю, что бы мнѣ написать для Ергачева…» сказалъ онъ, и началъ опять ходить взадъ и впередъ. Ему бы хотѣлось описать то, что въ немъ самомъ происходило. «Не начать ли дневникъ?» спросилъ онъ. И какой-то тайный голосъ шепталъ ему: «начни, у тебя есть что записывать, ты каждый часъ переживаешь все новыя чувства, и мысли приходятъ не такія, какъ прежде.»

Но, не знаю почему, Борисъ боялся написать свой дневникъ; онъ боялся оставаться одинъ самъ съ собой, раскрывать свою душу и читать въ ней.

Когда часы пробили семь, Борисъ чувствовалъ боль въ головѣ и усталость во всемъ тѣлѣ. «А вѣдь ничего не сдѣлалъ путнаго» проговорилъ онъ.

Маша пришла звать его пить чай; онъ обрадовался этому, какъ ребенокъ; но когда напился чаю, тотчасъ же опять ушелъ и просидѣлъ у себя до ужина; — и опять ничего не дѣлалъ. «Я только выдерживаю характеръ», сказалъ онъ съ усмѣшкой, въ которой была внутренняя грусть.

XXI.

На другой день, часу въ седьмомъ, Горшковъ и Абласовъ были у Бориса. Онъ ихъ принялъ сперва у себя въ спальнѣ. Прежде, при бабушкѣ, Борисъ никогда почти не звалъ товарищей; это его стѣсняло: ему нужно было сидѣть съ ними наверху, а сойдешь внизъ, — столкнешься съ бабушкой.

— Это отцовская комната? — спросилъ Горшковъ, осматривая спальню. — Я здѣсь въ первый разъ, Борисъ.

— Ты теперь бариномъ, — замѣтилъ Абласовъ, тихо улыбаясь.

— Да, бариномъ, — повторилъ Борисъ со вздохомъ. — Одинъ бы я и не справился со всѣмъ этимъ домомъ. Опекунъ-то у меня хорошъ.

Борисъ принималъ теперь товарищей какъ хозяинъ, и ему было это очень странно.

Онъ предложилъ имъ покурить и сказалъ, что тетенька будетъ съ ними пить чай въ диванной.

Горшковъ засѣлъ, по своей привычкѣ, на кровать и закурилъ папиросу.

— Скажи-ка, Борисъ, — началъ онъ — это диванная-то угольная комната, гдѣ бабушка всегда сидѣла?

— Да; ты тамъ тоже никогда не бывалъ?

— Не бывалъ, братъ, да я твою бабушку одинъ разъ всего и видѣлъ. Схожу я отъ тебя, сверху, и мурлычу что-то подъ-носъ, вдругъ она внизу, въ корридорѣ, какъ дастъ на меня окликъ: «кто это тамъ распѣлся?» Я давай Богъ ноги, бросился въ переднюю.

— А какъ ты съ челядинцами? — спросилъ Абласовъ: — вставилъ всю эту араву?

— Нѣтъ, много по билету пойдутъ; ну, а старухъ надо оставить: имъ некуда дѣваться.

— Фабрику открой, Борисъ, — закричалъ Горшковъ — заставьихъ цыновки плести, какъ въ богоугодныхъ домахъ, и намъ въ гимназію поставляй.

Часы на бюро пробили семь.

— Ну! пойдемте пить чай, — проговорилъ Борисъ — тетенька насъ ждетъ.

Въ залѣ горѣла лампа свѣтлѣе обыкновеннаго. Дверь въ гостиную была отворена. Гостиная тоже освѣщалась лампой. Давно Борисъ не видалъ ее при вечернемъ освѣщеніи; на него она произвела почти такое же впечатлѣніе, какъ и на его товарищей.

Въ диванной, на столѣ, горѣли двѣ свѣчи, но тамъ было все-таки довольно темно.

Софья Николаевна встрѣтила гостей посрединѣ комнаты. Борисъ хотѣлъ ихъ представить, но она не дала ему начать.

— Я ужъ васъ знаю, господа, — сказала она съ улыбкой: — вотъ вы — Горшковъ, а вотъ вы — Абласовъ, вѣдь я не ошиблась?

— Нѣтъ угадали, — отозвался Горшковъ — вамъ Боря вѣрно сказалъ про мой вихоръ. Вотъ вы и узнали.

Абласовъ молчалъ; онъ стѣснялся и нахмурилъ брови.

— Садитесь, господа, — сказала Софья Николаевна — будемъ пить чай.

Она сама разливала. Въ дверяхъ показалось вымытое лицо Митьки и тотчасъ же скрылось. Маша сидѣла на боковомъ диванѣ, сложа ручки, очень кротко и съ любопытствомъ посматривала на гимназистовъ.

— Нѣтъ, о вихрѣ я ничего не слыхала, — продолжала Софья Николаевна.

Всѣ разсмѣялись.

— Вся ваша фигура показываетъ, что вы художникъ; въ васъ что-то такое есть свободиоо…

— Даже черезчуръ свободное, — добавилъ Горшковъ. — Мнѣ ужъ не мало говорятъ, что я дѣлаю слишкомъ много движеній.

— Я еще не замѣчала этого.

Софья Николаевна, разговаривая, наливала чай; Борись слѣдилъ за ней глазами и каждый разъ, какъ она обращала лицо въ его сторону, онъ потуплялся.

— Садитесь поближе, — говорила она, показывая Абласову мѣсто на диванѣ. — Сладко вамъ?

— Сладко, — отвѣтилъ Абласовъ спокойнымъ тономъ.

Борису хотѣлось втравить его въ разговоръ, но Софья Николаевна предупредила.

— Скажите пожалуйста, — начала она, больше относясь къ Абласову — вы съ первыхъ классовъ составляете такой тріумвиратъ?

— Какъ же! — отвѣтилъ Абласовъ: — мы всегда сидѣли вмѣстѣ и сошлись потому, можетъ быть, что у насъ такіе характеры: Горшковъ свѣтлый такой…

— Какъ это хорошо сказано, — замѣтила Софья Николаевна — именно свѣтлый.

— Телепневъ ровенъ очень; у него какъ-то все это въ мѣру дѣлается, а я больше молчу, — заключилъ Абласовъ съ добродушнѣйшей улыбкой.

Софья Николаевна значительно посмотрѣла на него:

«Какой онъ умный, мальчикъ», — подумала она и сказала вслухъ:

— Будто вы все молчите?

— Немного говоритъ, — отвѣтилъ за него Горшковъ: — это оттого, что онъ у насъ философъ; въ каждую штуку вдумывается, а мы больше скользимъ…

— Я за то люблю Абласова, — отозвался Борись — что онъ никогда не лжетъ и ничѣмъ безъ толку не восторгается…

— Ужъ полноте, господа, вы меня очень захвалили, — проговорилъ Абласовъ, посматривая на своихъ друзей.

— И вы, вѣрно, сидите первымъ въ классѣ? — спросила его Софья Николаевна.

— Первымъ, самымъ первымъ! — крикнулъ Горшковъ.

— Вы меня конфузите, — промолвилъ Абласовъ, обращаясь къ Софьѣ Николаевнѣ: — точно у меня такая казенная физіономія, сейчасъ можно увидать, что я первый ученикъ.

— Нѣтъ, не потому, — отвѣтила она: — но у васъ лицо серьезнѣе, вы, вѣрно, прилежнѣе вотъ ихъ обоихъ?

И она указала на Горшкова и Бориса.

А Борисъ пилъ чай и съ улыбкой посматривалъ на Абласова. «Вонъ какъ начинаетъ», думалъ онъ: «браво, Абласовъ!» Борису пріятно было слѣдить за разговоромъ, любоваться теткой и наблюдать надъ своимъ серьезнымъ товарищемъ, который все помаленьку сбрасывалъ съ себя свою сдержанность и одушевлялся.

— Я только и беру прилежаніемъ, — проговорилъ Абласовъ — въ этомъ проку мало… Телепневъ подаровитѣе меня будетъ. Да учиться-та у насъ съ толкомъ трудно…

— Вотъ то же самое твердитъ и Борисъ, — замѣтила Софья Николаевна: — да я какъ-то это дурно понимаю, господа; мнѣ кажется, вездѣ можно учиться…

— Конечно вездѣ, — вмѣшался Горшковъ: — да дѣло-то въ томъ, что мы не геніи, а просто гимназисты; и радъ бы приняться, да не знаешь какъ. Неужто мы всѣ такія тупицы? а вотъ прошло семь лѣтъ — мы по-латыни аза въ глаза не знаемъ! Отчего? оттого, что въ первыхъ классахъ, когда глупы были, по книжкѣ читали, да вмѣсто перевода писали: хоть весною и тепленько, а зимою холодненько, и все это сходило съ рукъ; а вотъ какъ до 7-го класса мы добрались, оглянулись — да поздно ужъ локти-то кусать…

— Да и это еще не все, — прервалъ его Абласовъ. Онъ поставилъ чашку на столъ и выпрямился. — Позвольте мнѣ васъ спросить, Софья Николаевна, — сказалъ онъ смѣлымъ, мужественнымъ голосомъ — есть-ли возможность дѣлать какое-бы то ни было дѣло, когда вы видите, что это дѣло никто не любитъ. На каѳедрѣ сидитъ учитель; мнѣ только и видно, что на немъ вицмундиръ надѣтъ, что онъ чиновникъ, а больше ничего, да каждый изъ нихъ чиновникъ и есть… Часъ свой отсидѣлъ, и довольно. Вѣдь, коли семь лѣтъ фигуру-то этакую передъ собой видишь, такъ какая же любовь къ наукѣ родится?

Абласовъ остановился, быстро оглянулъ всѣхъ и точно самъ испугался своего краснорѣчія.

— Браво, Абласовъ! — сказалъ Борисъ приподнимаясь: — такъ, такъ, совершенно справедливо. «Откуда это у него берется?» спрашивалъ онъ себя: «это все тетя вызвала…»

— Вотъ это-то, — продолжалъ Абласовъ съ новою силой, — вотъ это-то и есть, корень всего зла. Кабы учителя-то наши были не начальство, не чиновники, такъ они насъ знали бы и указывали бы намъ, на что каждый изъ насъ годенъ… Вотъ я первымъ сижу, такъ и аттестуюсь и по успѣхамъ, и по способностямъ, а кто изъ нихъ знаетъ, что на послѣдней партѣ не сидитъ какой-нибудь Кильдія-ровъ — лѣнтяй, съ самой свѣтлой головой; онъ сложенія не знаетъ, да, можетъ быть, къ языкамъ имѣетъ талантъ. Оттого-то мы всѣ и ходимъ какъ овцы…

— Безъ пастыря, — крикнулъ Горшковъ: — да начальство наше ругаемъ…

— Въ томъ у насъ и время проходитъ, — добавилъ Абласовъ. — Вамъ Борисъ разсказывалъ, за что насъ безъ обѣда оставили?

— Да, я знаю, — отвѣтила Софья Николаевна.

— Вѣдь глупо, очень глупо. Такъ, вѣдь, и въ ученьи то же самое. Радъ бы и прочесть и потолковать, да не знаешь что. А тутъ еще глупость, да гадости на каждомъ шагу, человѣческаго слова не услышишь… директоръ-то богдыханомъ какимъ-то является… Одно недовольство въ насъ живетъ, по пустякамъ время тратимъ, смѣемся, а оно, выходитъ, совсѣмъ не такъ смѣшно.

И Абласовъ очень энергически махнулъ рукой.

Софья Николаевна все время глядѣла на него съ интересомъ; ее удивили энергія, умъ и простота его тона. Скромная фигура и лицо Абласова еще усиливали впечатлѣніе его рѣчи.

Когда онъ остановился, она подвинулась къ нему, положила одну руку на столъ и, наклонивши голову, проговорила:

— Вы правы, я теперь понимаю. Какъ же это грустно, однако, а вы ужъ всѣ кончаете курсъ, назадъ ужь не пойдешь.

— Въ томъ-то мобѣда, — началъ опять Абласовъ. — Вотъ шесть лѣтъ прошло, я ни по-французски, ни по-нѣмецки не знаю, вѣдь, не оттого-же, что изъ рукъ вонъ лѣнился; я въ это время читалъ же книги, мудрость не большая… а университетъ — на носу. Куда ни сунься, вездѣ книги— нѣмецкіе источники нужны — вотъ и начинай опять съ азбуки, и начнешь.

— Языки у васъ плохи? — спросила Софья Николаевна.

— Шестой годъ les ruines de Palmyre переводимъ, — отвѣтилъ Горшковъ — къ маю кончимъ.

— Да, все это ужасно грустно, проговорила Софья Николаевна: —но коль-скоро вы разъ это сознали, вамъ ужь можно теперь работать самимъ.

— Да мы и читаемъ, — грустно отвѣтилъ Абласовъ— а для класса все по казенному пдетъ, по учебникамъ, да иначе и быть не можетъ; выбора въ чтеніи у насъ нѣтъ… такъ, бурда какая-то.

«Вотъ онъ ей то же говоритъ», думалъ въ это время Борисъ: «а она ему точно больше повѣрила, чѣмъ мнѣ». И, подумавши это, онъ тотчасъ покраснѣлъ.

— Я вамъ скажу откровенно, Абласовъ, — начала Софья Николаевна — въ вашемъ тонѣ много правды и искренности; только одно мнѣ не нравится… — Она остановилась и вскинула на него глазами.

— Что же? — тихо спросилъ онъ, точно оробѣвъ.

— Въ васъ слышится какое-то затаенное недовольство; не развивайте вы въ себѣ этого, это нехорошо.

— Я васъ не совсѣмъ понимаю, — проговорилъ онъ — вы хотите сказать, что я нахожу много дурнымъ…

— Не одно это; я вотъ чего боюсь: вы останетесь съ постояннымъ протестомъ противъ того, что дѣлается вокругъ васъ.

— Не знаю-съ. Видно, это въ моемъ характерѣ; нельзя быть довольнымъ тѣмъ, что дурно. Разумѣется, я желалъ бы быть такимъ же беззаботнымъ, какъ былъ въ первомъ классѣ, да нельзя. Намъ наше начальство, да и вся наша обстановка послѣ не заплатятъ того, что они въ насъ на вѣкъ попортили, такъ поневолѣ поймешь, каково приходится жить на свѣтѣ…

Все это Абласовъ произнесъ спокойно, напирая на каждое слово. Въ его тонѣ чувствовалось сильное, глубокое убѣжденіе, какое трудно было предположить въ молодомъ маломъ.

Борисъ все смотрѣлъ на Абласова и не могъ узнать его; никогда еще онъ не говорилъ такъ много и съ такимъ одушевленіемъ. Даже Горшковъ удивленными глазами поглядывалъ на молчаливаго товарища.

— Онъ у насъ скептикъ, — сказалъ онъ, обращаясь къ Софьѣ Николаевнѣ.

— Да, господа, — отвѣтила она: — вы что-то рано начинаете жить умомъ… Я почти увѣрена, что вы смѣетесь уже надъ многимъ… напримѣръ, надъ поэзіей…

— Помилуйте, почему же? — вскричалъ Горшковъ. — Да вотъ не дальше, какъ вчера, Борисъ читалъ намъ вслухъ «Демона» и съ такимъ чувствомъ, такъ хорошо, что мы всѣ были увлечены… Я вамъ долженъ сказать, Софья Николаевна, что онъ никогда такъ хорошо не читалъ… просто въ слезы меня ввелъ.

Софья Николаевна взглянула на Бориса. Онъ немного потупился.

— Что же это съ тобой такое было? — проговорила она.

— Не знаю, тетя, на меня какъ-то особенно дѣйствовалъ стихъ… Я никогда еще такъ не понималъ и не чувствовалъ того, что читалъ въ этотъ разъ.

— Жить начинаетъ, — замѣтилъ Абласовъ и тихо улыбнулся.

Борисъ встрѣтилъ взглядъ Софьи Николаевны, неопредѣлённый, загадочный взглядъ и смутился. Ему очень хотѣлось, чтобъ перемѣнили разговоръ.

— И я увѣрена также, — сказала она, опять обращаясь въ сторону Абласова: — что всѣмъ вамъ гораздо больше нравится Лермонтовъ, чѣмъ Пушкинъ.

— Разумѣется такъ, — вскричалъ Горшковъ: — сила-то какая! Мысль!..

— А въ Пушкинѣ-то, значитъ, и мысли нѣтъ? — возразила Софья Николаевна, смотря на Абласова.

— Этого никто не говоритъ, — промолвилъ онъ, опуская глаза.

— Вотъ вамъ Пушкинъ, — крикнулъ Горшковъ:

Играй, Адель,

Не знай печали.

Хариты, Лель

Тебя вѣнчали

И колыбель

Твою качали!

Ха-ха-хаа!..

— Ты паясничаешь, Горшковъ, — прервалъ его Борись — точно будто во всемъ Пушкинѣ и есть только, что одна Адель?

— Какъ вамъ не стыдно, Горшковъ, — вскричала Софья Николаевна: — вы артистъ, художникъ и забываете «Бориса Годунова», «Каменнаго Гостя», «Моцарта и Сальери», «Скупаго рыцаря«?…

— Вы его не вините, — отозвался Абласовъ — онъ это такъ, онъ всѣмъ этимъ восхищается, что вы сейчасъ назвали; но, вѣдь, это все художество… хорошо, спору нѣтъ, да какъ-то мало оно за сердце хватаетъ; мы чего-то другаго ищемъ. Я дурно выражаюсь, но говорю дѣйствительно то, что въ насъ есть… Вы возьмите-ка лирическіе стихи у Пушкина, учили мы всѣ ихъ, пока доберешься до одного слова, что задѣнетъ тебя за живое… все цвѣточки, да дѣвы, да посланія, да вакханки, да пиры какіе-то.

Горшковъ привскочилъ на мѣстѣ и, останавливая рукой Абласова, — закричалъ:

— Помнишь ты это?

Образъ Елены

Въ сердцѣ пылалъ!

Ахъ, возвратися,

Радость очей,

Хладно тронися

Грустью моей!…

Ха-ха-ха а…

— Ахъ, какой несносный Горшковъ! — воскликнула Софья Николаевна. — Да вы вспомните, когда это писано? сколько было ему лѣтъ?

— Да ужъ коли на лѣта пошло, — возразилъ Абласовъ: — такъ вотъ какой стихъ былъ у Лермонтова въ шестнадцать лѣтъ, тоже въ нѣжномъ родѣ…

— Знаю, что ты хочешь привести, — прервалъ его Борисъ. — «Она поетъ»?

— Да, да. Прочти, прочти — ты лучше меня прочтешь…

Борисъ, не отрывая глазъ отъ Софьи Николаевны, прочелъ:

Она поетъ, и звуки таютъ

Какъ поцѣлуи на устахъ;

Глядитъ — и небеса играютъ

Въ ея божественныхъ, глазахъ.

Идетъ ли — всѣ ея движенья,

Иль молвитъ слово — всѣ черты

Такъ полны чувства, выраженья,

Такъ полны дивной простоты…

Всѣ притихли подъ обаяніемъ музыки стиха.

— Хорошо, прекрасно! — сказала Софья Николаевна. — Да какъ ты славно читаешь, Борисъ!

— Онъ у насъ первый чтецъ, — провозгласилъ Горшковъ.

Борису пріятно было, что она его похвалила. Онъ ничего на это не сказалъ и только улыбнулся.

— Да все-таки это не доказательство, господа, — начала опять Софья. Николаевна. — Вы забываете эпоху, вы забываете то, кому труднѣе было создавать новый стихъ.

— Совершенно справедливо, — возразилъ Абласовъ — но не въ этомъ дѣло-съ. — Не о стихѣ я и говорилъ. Содержанія больше такого, которое пасъ всѣхъ волнуетъ… Вы возьмите у Лермонтова любое маленькое стихотвореніе: вездѣ что-то живое, кровное… онъ страдаетъ, онъ возмущенъ; его тѣснятъ и давятъ… онъ нашъ, принадлежитъ нашему времени, — вотъ что дорого-съ.

И точно въ отвѣтъ на это Борисъ прочелъ вполголоса:

Какое дѣло намъ, страдалъ ты или нѣтъ?

На что намъ знать твои волненья,

Надежды глупыя первоначальныхъ лѣтъ,

Разсудка злыя сожалѣнья?

— Слышите? — проговорилъ Абласовъ. — А эти помните слова:

О, какъ мнѣ хочется смутить веселость ихъ

И дерзко бросить имъ въ глаза желѣзный стихъ,

Облитый горестью и злостью?!…

Отъ этого защемитъ на сердцѣ — намъ то и нравится, Софья Николаевна, что намъ ближе. Назадъ, вѣдь, ужь не пойдешь… Вы посмотрите въ журналахъ: одно направленіе, одинъ духъ — не пушкинскій духъ… насущныя нужды есть… Вотъ въ Некрасовѣ какія все струны задѣваются: вся наша жизнь тутъ, не цвѣточки, не амуры да эроты какіе-нибудь, не сладкія элегіи…

На лицѣ Софьи Николаевны выразилось нетерпѣніе; она раскраснѣлась, и только-что Абласовъ немного остановился, прервала его:

— Что вы говорите, Абласовъ, — начала она еъ силой, но сдержанно. — Я понимаю, что вамъ всѣмъ нравится это направленіе, и слава Богу; видно, что вы и думаете и хотите жить, отзываясь на все, что у насъ есть тяжелаго и возмутительнаго; но вы всѣ, господа, схватили только верхи, вамъ дали это готовое, и вы забываете, черезъ что прошло общество; вы забываете, кто былъ нашъ учитель, кто далъ намъ почувствовать, что такая русская жизнь и русскій человѣкъ. Пушкинъ сдѣлалъ это, друзья мои. Когда «Онѣгинъ» вышелъ, мы прозрѣли; да, мы увидѣли все, что только есть, и высокаго, и визкаго и пустаго въ нашей натурѣ и въ нашей судьбѣ… Я увѣрена, что вы не разъ прочли «Онѣгина», да какъ: первый разъ, когда были дѣти, вы только скользили по стиху, а теперь, въ седьмомъ классѣ, — прибавила она съ улыбкой: — вы прочли его съ заранѣе составленнымъ убѣжденіемъ, что все это цвѣточки и пустячки передъ Некрасовымъ.

Борисъ не отрывалъ взгляда отъ лица Софьи Николаевны. Онъ слышалъ опять тотъ же задушевный, увлекательный тонъ, который такъ обаятельно дѣйствовалъ на него, когда она ему разсказывала свое прошлое.

Абласовъ сидѣлъ потупившись; Горшковъ подался впередъ и потряхивалъ вихромъ.

Борисъ слушалъ, и новая гордость наполняла его; ему было оттого еще отрадно, что онъ саиъ понималъ Пушкина почти такъ же, какъ говорила теперь Софья Николаевна.

— Да, когда я сама, — продолжала она: — начала разгадывать немножко дѣйствительность, я открыла «Онѣгина», и впервые нашла въ немъ поэзію и правду жизни. Что таилось во мнѣ непонятнаго для меня самой — все это улеглось, разъяснилось, и нѣтъ такой стороны нашего житья-бытья, которую бы все тотъ же «Онѣгинъ» не разрѣшилъ… Вы говорите, что содержанія мало, правды… Послушайте, господа: вы молоды, начинаете жить; не нынче, такъ завтра, не черезъ годъ, такъ черезъ два, вы полюбите… Задумывались ли вы надъ идеаломъ русской женщины? Кто создалъ намъ образъ Татьяны? И гдѣ найдется другая Татьяна? И не живая ли она стоитъ передъ вами, не дышетъ-ли она правдой, натурой?… Какого же вамъ еще содержанія? какихъ еще интересовъ? Вамъ семнадцать лѣтъ, и вы не любите прекраснаго, когда это прекрасное взято изъ родной вамъ жизни!

Она смолкла, отодвинулась назадъ и, какъ бы желая приласкать ихъ всѣхъ, улыбнулась…

— Вотъ мои убѣжденія, — добавила она: — я ихъ не вычитала, а пережила.

Борисъ кинулся бы расцѣловать ея руки, но ихъ раздѣлялъ столъ. Онъ всталъ и подошелъ къ дивану съ той стороны, гдѣ она сидѣла.

— Тетя, — шепнулъ онъ ей: — дайте мнѣ вашу ручку, — вы ангелъ!

Она обернулась, и съ глубокой нѣжностью потрепала его по щекѣ.

— Вы, можетъ, и правы, Софья Николаевна, — проговорилъ наконецъ Абласовъ, поднимая голову: — вы все это сами по себѣ испытали, а мы какъ-то прошли мимо, значитъ въ насъ самихъ есть что-нибудь другое.

— Правда ли это? — спросила она Бориса, давая ему цѣловать свою руку и ласково смотря на него.

— Не знаю, тетя, — отвѣчалъ онъ: — я самъ не отвѣчу, кто ближе мнѣ: тотъ или другой поэтъ; но если они поэты, ихъ нельзя не любить.

— Вотъ это такъ, — сказала она и поцѣловала его въ голову.

— А я скажу, — отозвался Горшковъ: — что для меня стихъ Лермонтова — чистая музыка! Я гармонію люблю. Что за страсть! какіе переливы! Романсы только и можно писать на его слова: это я самъ испробовалъ.

— Вы много писали для пѣнія? — спросила его Софья Николаевна.

— Нѣтъ, очень мало; я больше для оркестра, да фортепіанное.

Разговоръ перешелъ на музыку. Софья Николаевна, чрезвычайно умно и деликатно затронула всѣ пункты, на которые могъ откликнуться Горшковъ. Онъ очень радъ былъ помѣняться съ ней мыслями и вкусами, потому что сейчасъ же увидѣлъ въ ней не барыню, заучившую нѣсколько десятковъ фразъ, а любительницу, съ чувствомъ и смысломъ.

Видно было, что она много слышала и во многое вдумывалась. Она не судила рѣзко; но всѣ ея вопросы и замѣчанія были оригинальны, серьезны, съ особеннымъ оттѣнкомъ тонкаго вкуса.

— Я, — сказала она, между прочимъ: — не признаю дѣленій въ музыкѣ, клѣточекъ, черезъ которыя точно и перескочить нельзя, я чувствую звуки, я слушаю мелодію — нѣмецкая она или итальянская — мнѣ все равно.

— А глубина, содержаніе? —вскричалъ Горшковъ. — Развѣ можно поставить на одну точку семигривенныя конфекты какого-нибудь маэстро Верди съ мелодіей, вотъ, напримѣръ, въ цемольной симфоніи Бетховена?

— Да я и не ставлю ихъ на одну доску, — отвѣтила она. — Итальянецъ весь въ своей музыкѣ, зачѣмъ же вы требуете отъ него глубины? Онъ не можетъ быть глубокъ, онъ поетъ о томъ, что поражаетъ его чувства…

— Оттого-то, — подхватилъ Горшковъ: — у нѣмцевъ чувства, а у итальянцевъ одна чувственность.

— Да хоть бы и чувственность, — повторила Софья Николаевна — когда это искренно, значитъ тутъ есть и смыслъ, и своя доля красоты…

— Однако, есть же, вѣдь, мѣрило, по которому мы находимъ одно высокимъ, а другое посредственнымъ?

— А развѣ я его отвергаю? — отвѣтила она улыбаясь… — Сила, глубина., вдохновенные звуки всегда будутъ велики и прекрасны, но зачѣмъ уничтожать все остальное, что живетъ и въ чемъ есть также доля хорошаго? Вы немножко всѣ теоретики, доктринеры какіе-то; это, конечно, пройдетъ.

Потомъ зашла рѣчь о Глинкѣ и русской музыкѣ. Горшковъ говорилъ долго и съ большимъ одушевленіемъ. Его тонъ и юморъ очень понравились Софьѣ Николаевнѣ.

— Да, вы русскій музыкантъ, — промолвила она: — въ васъ есть что-то такое самобытное…

— Я то же скажу, — отвѣтилъ Горшковъ — не потому люблю Глинку, что русскій..

— А потому, что онъ Глинка, — добавила Софья Николаевна.

Борисъ слушалъ ихъ, нарочно не вступая въ разговоръ; онъ находилъ особое удовольствіе слѣдитъ за выраженіемъ лица тетки, а иногда зажмуривалъ глаза и прислушивался къ звуку ея голоса.

Обернувшись въ ту сторону, гдѣ стоялъ диванъ, онъ увидѣлъ, что Маша лежитъ и спитъ…

— Посмотрите, тетя, — сказалъ онъ, тихонько вставая: — она уснула подъ наши разговоры.

Всѣ на минуту притихли.

— Ахъ, голубушка! — промолвила Софья Николаевна — ну пускай ее спитъ, не буди ее, Борисъ… Ахъ, вотъ, господа, она напомнила, что о ней нужно перетолковать. Вы не откажетесь помочь намъ? Вамъ Борисъ уже говорилъ?

Горшковъ и Абласовъ отвѣчали наклоненіемъ головы.

— Я очень буду счастливъ, — началъ Горшковъ: — чему-нибудь ее научить…

— Мы составамъ такимъ образомъ цѣлое педагогическое общество, — сказала весело Софья Николаевна: — и вы, Абласовъ, намъ поможете?

— Чѣмъ могу, — скромно отвѣтилъ онъ.

— Только вотъ что, Борисъ, надо позаботиться объ инструментѣ, вѣдь здѣсь — въ родѣ цимбалъ. Мы также можемъ играть съ вами, Горшковъ… если вамъ не очень надоѣло… разумѣется, серьезныя вещи.

— И Боря съ нами можетъ, — проговорилъ Горшковъ.

— Да развѣ ты играешь? — спросила она Бориса.

— Как же, тетя, я пилю на скрипкѣ.

— И очень солидно, — прибавилъ Горшковъ.

— Какъ это славно! такъ мы будемъ съ тобой играть дуэты.

— Да онъ и на фортепіано лѣвую руку можетъ изобразить! — вскричалъ Горшковъ. — Онъ у насъ на всѣ руки.

— Это все новыя удовольствія.

— Мнѣ бы хотѣлось послушать что-нибудь хорошенькое, — промолвилъ Борисъ, подходя къ Горшкову. — Валерьяна, у сыграй хоть на нашихъ на цимбалахъ.

— Да есть ли возможность? — спросилъ Горшковъ.

— Возможность-то есть. — И, обращаясь въ теткѣ, Борисъ тихо проговорилъ: — музыки что-то ужасно хочется.

Она отвѣчала ему глазами, что раздѣляетъ его желаніе, и пожала ему руку. Онъ весь вспыхнулъ.

— Пойдемте тише, — проговорила Софья Николаевна, опираясь на руку Бориса — пусть ее спитъ, — прибавила она, указывая на Машу.

Всѣ тихо вышли изъ диванной, и Горшковъ притворилъ за собою дверь.

Лицо Абласова было очень оживлено, точно будто разговоръ съ Софьей. Николаевной развязалъ ему языкъ и всю его натуру.

Горшковъ, проходя сзади, удержалъ его на минуту и шепнулъ:

— Что ты, Пиѳагоръ, откуда у тебя медоточивая струя полилась?.

На это Абласовъ улыбнулся и отвѣчалъ:

— Барыня больно хороша.

Горшковъ догналъ Софью Николаевну съ Борисомъ.

Онъ сѣлъ за фортепіано, открылъ крышку и обмахнулъ платкомъ пыль съ клавишъ, къ которымъ уже болѣе полгода никто не прикасался.

Дрожащій, наивный звукъ издало старое добродушное фортепіано. Этотъ звукъ, напоминая Моцартовскіе менуэты и сонаты Гайдена, напоминалъ бабушекъ въ робронахъ и пудренныхъ парикахъ…

— Какая древность! — произнесла Софья Николаевна, наклоняясь надъ фортепіано.

Горшковъ взялъ нѣсколько аккордовъ и заигралъ, заигралъ свое. Это была торжественная мелодія, но глубокая и страстная. Борисъ, слушая ее, перенесся душою къ образу отца, и ощутилъ новую грусть и новыя слезы… Онъ былъ растроганъ и весь ушелъ въ свою грусть, забылъ на мигъ то, что его окружало, забылъ и чудный голосъ, и сладкія рѣчи, и огненные глаза женщины, которая явилась послѣ смерти отца и такъ скоро, такъ всецѣло овладѣла его молодой натурой.

— Это ваше? — спросила Софья Николаевна, также тронутая, когда Горшковъ кончилъ.

— Да-съ, — отвѣчалъ онъ: — это мнѣ пришло дня три назадъ. Хочу теперь духовной музыкой заняться; я хорошенько надъ нею еще не задумывался, а такъ только, юлилъ вокругъ да около.

— Борисъ, не правда ли, какъ хорошо! — сказала Софья Николаевна, обратившись въ ту сторону, гдѣ онъ стоялъ.

Борисъ обернулся и встрѣтилъ ея взглядъ, на глазахъ его блестѣли слезы.

— Да, — чуть слышно промолвилъ онъ.

— А что бы вы спѣли что-нибудь? — проговорилъ Горшковъ: — вы, вѣдь, вѣрно поете, Софья Николаевна?

— Почему-же вы такъ увѣрены въ этомъ?

— Да у васъ голосъ такой, что должны пѣть. Вѣдь

у Бориса очень недурной тенорочекъ… коли поете, вѣрно знаете что-нибудь наизусть, дуэтъ какой-нибудь.

— Послушай, Борисъ, — сказала она: — у тебя рѣшительно открываются всѣ таланты: ты и поешь — это меня еще болѣе утѣшаетъ, чѣмъ твоя скрипка. Что бы такое спеть? не знаешь ли элегію Яковлева?

— Аранжированную Глинкой? — вмѣшался Горшковъ, — знаетъ, знаетъ!.

— Знаю, — отозвался Борисъ: — «Когда душа просилась ты»? Дельвига слова?

— Да, да, — отвѣтила Софья Николаевна.

Они начали. Горшковъ имъ акомпанировалъ.

Борисъ какъ-бы впередъ зналъ, что у Софьи Николаевны такой головъ: контральтовый, полный, страстный, съ оттѣнками ласкающей нѣжности.

Борисъ пѣлъ съ особымъ одушевленіемъ, и когда его голосъ сливался съ голосомъ Софьи Николаевны, ему все не вѣрилось, что они дѣйствительно поютъ вмѣстѣ.

Точно въ этомъ пѣніи она еще ближе подходила къ нему, и сердце его открывало ей свою затаенную исповѣдь.

Долго были они у фортепіано. Софья Николаевна спѣла нѣсколько Глинкиныхъ романсовъ, пѣла изъ «Жизни за Царя». Горшковъ игралъ по ея просьбѣ Шопена, потомъ сыгралъ andante одной ея любимой Бетховенской сонаты.

Время затянулось за полночь.

Софья Николаевна замѣтила наконецъ, что пора поужинать. Ужинали въ диванной.

Машу разбудили, она спросила наивнѣйшимъ образомъ: «который часъ», и начала кушать, поглядывая на Бориса и улыбаясь.

Послѣ ужина Софья Николаевна увела ее, простившись съ Горшковымъ и Абласовымъ.

Борису сказала она тихо, взглянувъ на него:

— Ты такой грустный сталъ; приди наверхъ проститься, я тебя такъ не отпущу спать.

Онъ улыбнулся и пожалъ ея руку.

— Ну, у тебя тетка первый сортъ! — вскричалъ Горшковъ, когда они всѣ трое пришли въ спальню. — Нѣть… Абласовъ-то какъ расходился, прошу покорно, что съ тобой сдѣлалось?

— Да что сдѣлалось, — отвѣчалъ Абласовъ: — ничего… Ну, вижу — хорошая такая дама, проста и понимаетъ, что говоритъ, я ей и высказалъ.

— То-то, проста! а ты еъ нами-то отчего же больше молчкомъ отбояриваешься? — приставалъ къ нему Горшковъ.

— Да отвяжись! что мнѣ съ вами разводы разводить, и безъ того меня знаете. Ну, прощай, Телепневъ, — сказалъ онъ: — тебѣ, я вижу, спать хочется.

— Такъ какъ же мнѣ учительствовать-то начинать? — спросилъ Горшковъ, взявшись за фуражку.

— Я тебѣ скажу. Вотъ фортепіано достанемъ, на этихъ цимбалахъ нельзя.

Онъихъ проводилъ въ залу.

— Тебѣ житье съ теткой, — шепнулъ Горшковъ.

Борисъ весь вздрогнулъ отъ этихъ словъ.

— Первую такую барыню вижу, — проговорилъ спокойно Абласовъ и, пожимая Борису руку, прибавилъ: — есть-таки содержаніе.

Борисъ, простившись съ ними, постоялъ одинъ въ залѣ. Тяжело что-то, грустно ему было; онъ внутренно упрекалъ себя: «пою, веселюсь», проговорилъ онъ, «а давно ли тутъ гробъ стоялъ?»

И съ поникшей головой сталъ онъ подниматься наверхъ; ему тоже страшно было пдти туда; съ каждой новой ступенькой становилось ему тягостнѣе.

Онъ увидѣлъ Софью Николаевну и чуть не закрылъ глаза.

Она была въ бѣломъ пенью арѣ, и прямо подошла къ нему близко… близко.

— Я ужъ видѣла, — тихо сказала она: — что ты затуманился что-то….

— Нѣтъ, тетя, я ничего… мнѣ очень хорошо.

— Что ты меня дичишься, какъ-будто я не вижу… вижу, отъ чего тебѣ грустно. — Она взяла его за голову. — Я за то тебя и люблю, что въ тебѣ душа прозрачная.

И, говоря это, она подвела его къ дивану.

— Станемъ вотъ тутъ, да и. помолимся.

Она опустилась на колѣни, и его увлекла за собой.

Онъ не понималъ, что онъ говорилъ, что онъ думалъ, произносилъ ли онъ какія-нибудь молитвенный слова или нѣтъ. Когда онъ очнулся, слезы градомъ текли изъ глазъ, а голова его была на ея плечѣ, и онъ слышалъ ея тихія рѣчи:

— Отецъ твой видитъ тебя, — шептала она ему: — молись всегда такъ, не приготовляйся, не смущай себя — а только люби, и все будетъ свѣтло, и все примирится въ твоей жизни…

Онъ не сказалъ ни одного слова, а только цѣловалъ ея руки; волненіе его облегчилось слезами, стихло, и онъ готовъ былъ заснуть тутъ же, на ея рукахъ.

— Славный, безцѣнный мой мальчикъ, — сказала она, — какъ много въ тебѣ теплоты! Кто тебя полюбитъ, будетъ счастливъ.

Эти слова точно кольнули его. Борисъ всталъ, но ему не хотѣлось пдти изъ этой комнаты, гдѣ было такъ хорошо.

На площадкѣ она перекрестила его.

«Боже!» — думалъ онъ, сходя внизъ: «что-же это за женщина? одинъ звукъ ея — цѣлый рай! И нѣтъ подлѣ нея ни горя, ни страданія!»

XXII.

Въ гимназіи много было толковъ между Горшковымъ, Абласовымъ и Борисомъ. Гимназистамъ Софья Николаевна очень понравилась; видно было, что они вынесли изъ вчерашняго вечера какое-то новое ощущеніе.

— Мы съ твоей теткой поладимъ, — говорйлъ Горшковъ Борису: — это не то, что другія барыни; это, братъ, и Шульгофомъ не прельстишь… только вотъ что, Борисъ, я хотѣлъ тебѣ сказать: ты бы хоть сегодня завернулъ, хоть на минуточку, къ Телянинымъ…

— Зачѣмъ? — спросилъ Борисъ разсѣянно.

— Какъ зачѣмъ? Ахъ ты, презрѣнный этакой… Да что ты, въ самомъ-дѣлѣ, зарылся, сдѣлался бариномъ, такъ и никого и знать не хочешь! Ты постыдись, Борисъ, ты Надѣ-то хоть бы слово сказалъ, хоть бы плюнулъ, съ позволенія сказать. Она о тебѣ сокрушается… пріѣзжала сама… Ты хоть поблагодарить съѣзди.

— Да, я поѣду, — проговорилъ Борисъ; ему, въ самомъ дѣлѣ, сдѣлалось стыдно: — какъ-нибудь на-дняхъ…

— Да нѣтъ, не на-дняхъ, а сегодня. Я за тобой зайду и не отстану, пока въ сани не посажу.

Борисъ разсмѣялся, но внутренно онъ сознавалъ, что Горшковъ былъ правъ.

Дома Борисъ все молчалъ. Софья Николаевна разсказывала ему за обѣдомъ, какія она думаетъ дѣлать распоряженія по дому; онъ ее слушалъ, но его мысли были гдѣ-то далеко.

Послѣ обѣда онъ нарочно не пошелъ за ней наверхъ. «Что же это я, точно хвостомъ, хожу за ней», сказалъ онъ про-себя.

— Ты что нынче собираешься дѣлать? — спросила его Софья Николаевна и, разглаживая рукой лобъ его, прибавила: — вотъ нынче опять нахмурился, въ пространство смотришь.

— Я немножко позаймусь, — отвѣчалъ Борисъ: — а тамъ хочу съѣздить.

— Куда?

— Къ Телянинымъ. Они ко мнѣ такъ добры всегда; надо у нихъ побывать. За мной заѣдетъ Горшковъ.

— А изъ кого состоитъ ихъ семейство?

— Мать и двое дѣтей: сынъ моихъ лѣтъ и дочь Надя…

— Какихъ? — спросила Софья Николаевна и улыбнулась.

— Пятнадцати, — отвѣчалъ очень серьезно Борисъ.

— Ну, ступай, голубчикъ, это тебя немножко разсѣетъ, — проговорила она и пошла наверхъ.

А Борису не хотѣлось ѣхать. Каждый шагъ изъ дома былъ для него непріятенъ.

Часу въ седьмомъ явился Горшковъ и повезъ его къ Телянинымъ,

Дорогой Борисъ мало говорилъ, за то Горшковъ болталъ безъ умолку.

— Я тебя скоро оттуда не выпущу, Борисъ, мы тамъ музыку затѣемъ.

— Мнѣ бы хотѣлось домой..

— Да успѣешь еще насидѣться — экій медвѣдь! Ты посмотри только, какъ Надя-то тебѣ обрадуется! Что это за прелесть, братъ; просто, я тебѣ признаюсь, смотрю, смотрю на нее, да, кажется, въ одно прекрасное утро какъ кпнусь, да и ну ее цѣловать.

— Тебя но шеѣ и выгонятъ.

— Кто это? Матрона у себя въ кабинетѣ, а англичанкѣ я самъ сдачи дамъ.

У Теляниныхъ они не нашли никого въ залѣ, и отправились наверхъ къ Петинькѣ. Петинька лежалъ на кровати и плевалъ въ потолокъ, что составляло его обыкновенное послѣобѣденное занятіе.

Надя еще не кончила урока съ англичанкой; но когда мальчики сошли внизъ, черезъ полчаса, она была уже тамъ.

Всѣ сидѣли въ классной. Надя съ радостной улыбкой подошла къ Борису и долго пожимала его руку.

— Ахъ, какъ вы хорошо сдѣлали, что пріѣхали къ намъ, — проговорила она. — Вы еще не видали maman, пойдемте къ ней.

И она повела Бориса, употребляя маленькую хитрость, чтобъ не оставаться въ классной, чего не позволяла англичанка, и быть вмѣстѣ съ Борисомъ.

«Какая она славная дѣвочка!» подумалъ Борисъ, глядя на нее, и онъ подумалъ это такъ спокойно, что Горшковъ, еслибъ могъ это почувствовать, непремѣнно обозвалъ бы его «презрѣннымъ рабомъ».

«Мастодонъ» что-то такое читала возлежа, когда Надя и Борисъ вошли въ ея кабинетъ.

Лидія Николаевна приподнялась, улыбнулась и даже протянула руку Борису, — мальчика надо было обласкать, онъ дѣлался первымъ будущимъ женихомъ въ городѣ.

— Bonjour, cherm-r Telepneff, — запѣла она.. — enchantée… я много о васъ думала… Садитесь вотъ тутъ, на кресло… Nadine, вели мнѣ подать мантилью.

Борисъ сѣлъ.

— Ну, какъ вы, — продолжала она — я воображаю, какъ вамъ трудно одному въ большомъ домѣ. Ваша grande maman уѣхала.

— Я не совсѣмъ одинъ, — отвѣтилъ Борисъ.

— Ахъ! да! я слыхала… кто бишь мнѣ говорилъ? — да, Горшковъ, что къ вамъ пріѣхала ваша тетка изъ Москвы… — И Лидія Михайловна поморщилась.

Борисъ покраснѣлъ, и готовъ былъ обругать эту крашеную статую.

— Она здѣсь не жила? — спросила вдова.

— Нѣтъ-съ, — отвѣтилъ Борисъ сухо, и минутъ чрезъ десять ушелъ изъ кабинета, сказавъ, что не хочетъ мѣшать Лидіи Михайловнѣ заниматься чтеніемъ.

— Какъ я за васъ рада, — сказала ему Надя въ залѣ:— вамъ теперь полегче; ваша тетушка живетъ теперь съ вами. Знаете, Боря, — сказала чуть слышно Надя: — мнѣ бы очень хотѣлось съ ней познакомиться, и съ вашей сестрой; она мнѣ такъ понравилась. Разскажите мнѣ про вашу тетушку, она молода?

— Молода, — отвѣтилъ Борисъ, глядя на Надю съ улыбкой.

— И хорошенькая?

— Очень, — сказалъ онъ, и ему почему-то сдѣлалось жалко Нади.

— Она не пріѣдетъ къ намъ?

— Видите, Nadine, — отвѣчалъ Борисъ: — я не думаю, чтобъ тетенька стала знакомиться здѣсь въ городѣ.

— Отчего же?

— Она не можетъ выѣзжать.

Борисъ самъ не зналъ, почему онъ отвѣчаетъ за Софью Николаевну такъ утвердительно.

— Съ нами-то можно, только съ нами, — проговорила Надя, опуская глаза.

— Да/ вѣдь, если тетенька познакомится съ вашей maman, опа должна будетъ ко всѣмъ ѣхать.

Ему дѣйствительно не хотѣлось, чтобъ Софья Николаевна знакомилась съ Теляниной.

Надя немножко огорчилась.

— Вотъ вы какой нехорошій, — тихо промолвила она. — А наша музыка?

— Будемъ играть, — отвѣтилъ Борисъ, а самъ въ эту минуту думалъ о своихъ дуэтахъ съ Софьей Николаевной.

— Тетушка ваша музыкантша? — спросила Надя, краснѣя и поглядывая на Бориса сбоку.

— Она играетъ и поетъ.

— И даже очень хорошо, — вмѣшался Горшковъ, подходя къ нимъ. — Мы ужъ вчера музыканили.

— Такъ вы этакъ насъ совсѣмъ забудете, — проговорила Надя, и вся затуманилась.

Горшковъ силился одушевить общество, но ему не удавалось.

Онъ игралъ, и одинъ, и съ Надей, заставлялъ Бориса играть дуэтъ съ Надей, былъ даже любезенъ съ миссъ и не дразнилъ Петиньку, но все не клеилось. Часу въ десятомъ Борисъ взялъ фуражку, и распрощался.

— Прощайте, Борисъ Николаичъ, — сказала ему Надя: — я знаю, что вы у насъ не будете теперь нѣсколько мѣсяцевъ.

И въ голосѣ бѣдной дѣвочки были чуть не слезы…

Борисъ пожалъ ей руку и промолчалъ.

— Ты со мной ѣдешь, Валерьянъ? — сказалъ онъ Горшкову.

Горшковъ сердито тряхнулъ своимъ вихромъ и проворчалъ:

— Убирайся, я съ тобой говорить не хочуі Я здѣсь еще остаюсь.

Борисъ улыбнулся, и вышелъ.

Дорогой онъ все думалъ о Надѣ. «А вѣдь я дѣйстви

тельно скверно веду себя. Какъ она добра со мной, какое участіе — и такая миленькая, а я хоть бы одно теплое слово…» И ему стало стыдно.

«Неужели я такъ поглощенъ однимь…» Онъ не досказалъ, чѣмъ… «Точно будто я потерялъ всѣ чувства и забылъ про всѣхъ для того, чтобы знать и думать только объ одномъ…»

Упреки, одинъ за другимъ, начали всплывать въ его душѣ, и ему становилось все грустнѣе и грустнѣе.

Пріѣхавъ домой, Борисъ пришелъ къ себѣ въ спальню, отпустилъ Якова и хотѣлъ запереть дверь извнутри.

Вдругъ вошла Маша. Она подбѣжала къ нему и крѣпко его обняла.

— Ты развѣ не придешь къ намъ?

— Нѣтъ, мнѣ что-то спать хочется.

Онъ сѣлъ въ большое кресло, посадилъ ее на колѣна.

— Ты и проститься не хотѣлъ придти? — спросила дѣвочка, и прибавила грустнымъ голосомъ — ты меня разлюбилъ, Борисъ…

— Что ты, Машенька! Господь съ тобой…

— Я ужъ вижу, — продолжала она — ты ужъ не тотъ; я тебя совсѣмъ не вижу, Борисъ… — И она заплакала.

Борисъ началъ ее цѣловать.

— Ты тетю больше любишь, чѣмъ меня, — говорила Маша, продолжая плакать — ты только на нее и смотришь, и ручки у ней цѣлуешь…

— Развѣ тебѣ завидно, Маша?

— Нѣтъ, не завидно. А какъ ты меня разлюбишь… ты такой сталъ мудреный, Борисъ… мнѣ страшно на тебя смотрѣть… Что съ тобой тетя дѣлаетъ? — спросила она, глядя на него своими синими прозрачными глазами.

Борисъ невольно усмѣхнулся.

— Да ты не смѣйся, Борисъ, мнѣ тебя жалко очень… не знаю почему.

И она обняла его шею.

— Тебѣ грѣшно будетъ, коли ты меня разлюбишь; папа узнаетъ — и ему больно будетъ.

Въ словахъ ребенка была чудная смѣсь дѣтскаго лепета со словами глубокой правды; каждое слово Маши проникало въ его душу. Борисъ чувствовалъ себя подавленнымъ, онъ не смѣлъ взглянуть на нее, и цѣловалъ только ея худенькіе, холодные пальчики.

Онъ вынесъ Машу на рукахъ изъ спальни — и поднялся съ ней наверхъ. На площадкѣ онъ ее перекрестилъ и жарко поцѣловалъ.

— Полно, голубчикъ, — сказалъ онъ ей — я немножко грустилъ, а ты меня совсѣмъ разогорчишь, если будешь говорить, что я тебя разлюбилъ.

— Не буду, не буду, Борянька. — И она кинулась обнимать его. — Ты не зайдешь къ тетѣ? — спросила она.

— Нѣтъ, Маша, она ужь, вѣрно, раздѣлась.

— Мы ждали тебя ужинать.

— Скажи, что я очень усталъ. Прощай.

Онъ сбѣжалъ съ лѣстницы. Въ корридорѣ взяла его за руку Мироновна.

— Что, долговязый, тебя не видно цѣлый день? Ты нынче баринъ: съ тобой надо о дѣлѣ толковать… теперь вотъ въ кладовой…

— Ахъ, няня! завтра объ этомъ…

— Да когда же завтра? завтра съ тетенькой наверху засядешь… Эхъ, Боря! ты у меня что-то совсѣмъ развихлялся, и меня, старуху, совсѣмъ забылъ: ни разочка не заглянешь…

— Полно, голубушка Мироновна, ты знаешь, я все еще такъ как-то…

Онъ не докончилъ, поцѣловалъ ее и ушелъ къ себѣ.

А старушка долго еще стояла на одномъ мѣстѣ.

«Всѣ, всѣ говорятъ одно», думалъ Борисъ, сидя на кровати, — «неужели мнѣ до нихъ больше дѣла нѣтъ?… Маша моя безцѣнная! какія слова! я, должно быть, для нея все, все забылъ!.

«Тетя!..» прошепталъ онъ, и заплакалъ.

Минуты черезъ двѣ онъ вскочилъ съ кровати. О! какъ ему захотѣлось бѣжать къ ней, наверхъ. «Вѣдь она ждетъ меня: она огорчится!» повторялъ онъ и порывался уже къ двери; но вдругъ бросился на подушку, и зарыдалъ еще болѣзненнѣе, чѣмъ въ первый разъ на этой самой кровати…

XXIII.

Стала зима. Полетѣли дни за днями. — Въ большомъ дикомъ домѣ сложился новый міръ. Незамѣтно, но съ каждымъ часомъ, все больше и больше росло и проникало всюду вліяніе молодой хозяйки. Во всѣ мысли, привычки, занятія Бориса, Софья Николаевна внесла полноту, опредѣленность, придала имъ живой интересъ, смягчила и осмыслила малѣйшую подробность будничной жизни. Отношенія ихъ были совершенно братскія; но въ сердцѣ Бориса жила тревога, съ которой не легко ему было справиться. И странно: Софья Николаевна какъ-будто ничего не замѣчала… Въ ея тонѣ была прозрачная задушевность… Каждое ея слово дышало простотой, она говорила съ Борисомъ, какъ съ меньшимъ братомъ, точно забывая, что она почти такъ же молода, какъ онъ, не понимая точно, что ея голосъ, взглядъ, движенія, ласки, все — какъ электрическая искра зажигало натуру молодаго мальчика. Онъ боролся… и подъ конецъ немного успокоился, или, лучше, помирился съ своимъ новымъ чувством… онъ притихъ. Борисъ гналъ отъ себя тревожныя мысли и вопросы; онъ пріучалъ себя къ Софьѣ Николаевнѣ, и весь день проводилъ подлѣ нея. Съ новою силой принялся онъ за свои занятія; сталъ много читать и много думать о прочитанномъ. Они читали почти всегда вмѣстѣ… Все, что было ей извѣстно, надъ чѣмъ она задумывалась прежде, что было ея задушевнымъ чтеніемъ, она съ женской мягкостью переливала въ душу Бориса; она возбуждала въ немъ работу ума спорами, замѣтками, самобытными мыслями, — онѣ у нея такъ и сыпались.

Самолюбіе Бориса было возбуждено. Онъ видѣлъ, что Софья Николаевна развитѣе его, и ему захотѣлось стать въ уровень съ нею, захотѣлось перечитать всѣ книги, извѣстныя ей, получить на все свой взглядъ. И Софья Николаевна, при всемъ своемъ вліяніи на Бориса, не подавляла его самостоятельности… Она не учила его, не давала ему ни наставленій, ни готовыхъ мыслей, не побуждала его брать ея взгляды на вѣру. Она всегда говорила какъ бы для себя, точно удовлетворяла только потребности высказаться… и все у ней выходило свѣтло, мягко, примирительно… Для нея точно не существовало въ жизни ни мрачнаго зла, ни безвыходныхъ положеній, ни глубокихъ ударовъ. И происходило это не отъ сухости, не отъ жесткости натуры… напротивъ, теплота прорывалась у ней въ каждомъ словѣ… Но она умѣла сглаживать противорѣчія, изъ всего извлекать смыслъ, ко всему обращаться съ любовью…

О томъ, что Борисъ перечиталъ до Софьи Николаевны, они переговорили… Многое уже забылось имъ, или не было хорошенько понято… Она перечла съ нимъ это старое, пріохотила его къ нѣмецкой поэзіи, дала ему нѣсколько серьезпыхъ французскихъ книгъ, и освѣтила ему взглядъ на то, что онъ проглотилъ изъ обширной французской беллетристики. День Бориса проходилъ, какъ одна минута. Возвратившись изъ гимназіи, онъ обѣдалъ, потомъ уходилъ къ себѣ въ комнату и занимался классными уроками…

Послѣ чаю начиналась его жизнь съ тетей. Она садилась на диванъ и читала. Три раза въ недѣлю Софья Николаевна давала ему уроки англійскаго языка. Ученье шло очень быстро. Въ два мѣсяца Борисъ началъ уже свободно понимать все, что читалъ. Бесѣды, споры, чтенія и уроки сдѣлались для Бориса до того необходимы, что онъ дня бы не могъ провести безъ нихъ. Вечеромъ, передъ ужиномъ, почти всегда, была музыка: играли дуэты, Софья Николаевна пѣла, или учила Бориса пѣть; онъ пробовалъ съ ней въ два голоса; часто они заигрывались въ четыре руки часа по два, по три. Абласовъ и Горшковъ принимали участіе во всѣхъ этихъ занятіяхъ, и видно было, что ихъ тянуло въ большой дикій домъ… Абласовъ тамъ перерождался, говорилъ много и всегда съ особеннымъ одушевленіемъ; Горшковъ то и дѣло приносилъ свои композиціи и показывалъ ихъ Софьѣ Николаевнѣ, выслушивалъ ея мнѣнія и очень ими дорожилъ.

Они оба учили Машу по послѣ-обѣдамъ, и эти уроки такъ ихъ занимали, что они всегда засиживались съ милой ученицей. А Маша, въ самомъ дѣлѣ, становилась все милѣе и милѣе. Она, точно маленькая хозяйка большаго дома, одушевляла общество. Ея грація, веселость и необыкновенный тактъ всѣхъ проводили въ восхищеніе. Софья Николаевна занималась съ нею все утро; потомъ, послѣ обѣда приходили ея учителя, а по вечерамъ она присаживалась къ большимъ и тихо слушала ихъ разговоры, изрѣдка вставляя свое словцо, всегда наивное и умное. Когда вечеромъ являлись гимназисты — она каждому скажетъ что-нибудь пріятное, попросить Горшкова поиграть, уведетъ Абласова въ залу и бѣгаетъ съ нимъ; всѣхъ проситъ за обѣдомъ кушать и съ серьезнѣйшей миной разливаетъ вечерній чай. Дѣвочка тотчасъ поняла, что жизнь ея Бори стала иная, что ему пріятно бытъ постоянно съ тетей. Она всплакнула разъ-другой, и больше уже не позволяла себѣ упрекать Бориса. Онъ ее любилъ все также тепло; но она не была уже его исключительной привязанностью… За то, какъ сіяло прелестное личико Маши, когда Борисъ уводилъ ее къ себѣ, или заходилъ къ ней въ комнатку, разспрашивалъ ее про всѣ ея дѣтскія заботы и желанія, ласкалъ ее и называлъ своей «милой, безцѣнной Машей»… Она понимала, что Боря ужь большой, и нельзя же ему сидѣть по цѣлымъ днямъ съ ней, маленькой и глупой дѣвочкой… Не разъ она говорила ему: «вотъ, Боря, какъ мы славно теперь живемъ… если бы еще папу… такъ лучше ничего не нужно… Тетя тебя любитъ… и ты ее тоже… больше меня, Боринька; да я не сержусь… вотъ кабы она не тетя твоя была… ты бы могъ на ней жениться!»

ХХIV.

Измѣнилась жизнь людей, измѣнилась и обстановка: жилыя комнаты большаго дома получили другой видъ. Въ одинъ мѣсяцъ ихъ нельзя было узнать. Диванная превратилась въ уютный рабочій кабинетъ и оживленную гостиную. Ее оклеили обоями, поставили новую мебель, наполнили ее цвѣтами и зеленью. На мѣстѣ стараго жесткаго дивана, гдѣ бабушка сидѣла десятки лѣтъ, стоялъ мягкій, глубокій диванъ, на которомъ Борисъ и Софья Николаевна просиживали цѣлые вечера. У стѣны, примыкавшей къ гостиной, стояло піанино, выписанное изъ Москвы; у противоположной стѣны помѣщался маленькій диванчикъ, тутъ ставился по вечерамъ чайный столъ, и Маша всегда хлопотала около него. Софья Николаевна придала этой сухой комнатѣ такую привлекательность, что вся вечерняя жизнь большаго дома сосредоточивалась въ ней. Она обставила ее разными бездѣлушками, съ которыми входитъ въ комнату жизнь. На столѣ, передъ диваномъ, лежали книги и журналы, Машины книжки и картинки; вездѣ видно было пріятное для глазъ разнообразіе, все дышало мыслью, работой, свѣжестью… Каждый вечеръ эта прежде суровая, старческая диванная наполнялась молодыми голосами…. и въ одинъ такой вечеръ больше слетало звуковъ и роилось мыслей, чѣмъ въ цѣлые годы владычества бабиньки.

Въ чайной помѣщался буфетъ. Тутъ было теперь царство Мироновны. Она разливала въ этой комнатѣ поутру чай, присматривала за столовымъ бѣльемъ и серебромъ и сидѣла иногда по вечерамъ съ чулкомъ. Старушка была очень довольна своимъ положеніемъ. По натурѣ дѣятельная, она имѣла теперь на рукахъ гораздо больше дѣла; занималась хозяйствомъ и Машей, и вездѣ поспѣвала. На Бориса она смотрѣла все такъ же, по-прежнему называла его долговязымъ, но привычка ходить за нимъ была такъ сильна въ Мироновнѣ, что каждое утро она подходила къ его спальнѣ и будила его. Тутъ у нихъ происходили всегда разговоры о разныхъ разностяхъ, и Борисъ видѣлъ съ удовольствіемъ, что Мироновнѣ пришлась по сердцу Софья Николаевна, что она не нахвалится ея добротой и «смышленностью», какъ выражалась старушка.

Дѣвичья и верхнія каморки были также почищены. Въ нихъ размѣщены старухи, отъ которыхъ нельзя было избавиться. Комнаты Софьи Николаевны и Маши сдѣлались еще уютнѣе и свѣжѣе. Свѣтленкіе обои и простая мебель въ бѣлыхъ чехлахъ придавали имъ видъ необыкновенной чистоты… Это были два пріюта изящной женственности: въ одномъ распускался прекрасный цвѣтокъ, — а въ другомъ онъ жилъ уже въ полной красотѣ и энергіи. Борисъ рѣдко бывалъ въ комнатѣ Софьи Николаевны, его каждый разъ что-то удерживало. Онъ инстинктивно боялся чего-то. Когда ихъ бесѣды заходили далеко за полночь, онъ провожалъ ее наверхъ и тамъ оставался иногда нѣсколько минутъ; но рѣдко присаживался на диванъ. Ему не хотѣлось тогда оставлять этой комнатки, гдѣ все дышало Софьей Николаевной, но онъ торопилъ себя, наноминалъ теткѣ, что пора спать, и быстро спускался внизъ къ себѣ, въ свою одинокую спальню.

А его спальня, хоть и была обновлена, но все носила на себѣ грустный отпечатокъ, по крайней мѣрѣ такъ казалось Борису, можетъ быть оттого, что тамъ онъ бывалъ одинъ съ воспоминаніями прежней скорбной жизни.

Бильярдная превратилась въ столовую. Въ ней было слишкомъ много мѣста для маленькой семьи въ три человѣка. Обѣдъ, всегда прекрасно сервированный, заказывался Софьей Николаевной. Она въ одну недѣлю измѣнила весь порядокъ въ домѣ, распустила лишнихъ людей, во все вошла сама, все привела въ приличный видъ и съ постояннымъ вниманіемъ слѣдила за всѣми мелочами. Но ничего она не дѣлала, ничѣмъ не распоряжалась, не переговоривши съ Ѳедоромъ Петровичемъ и Борисомъ. Ѳедоръ Петровичъ почти каждый день заѣзжалъ къ нимъ, больше по утрамъ; иногда обѣдалъ, вечеромъ бывалъ рѣдко, повторяя съ улыбкой «больно умно ужъ вы говорите, молодые люди; вамъ со мной скучно». Но онъ любилъ слушать пѣніе Софьи Николаевны, и разъ въ недѣлю доставлялъ себѣ это удовольствіе.

Ѳедоръ Петровичъ продолжать хлопотать по дѣламъ своей опеки. Онъ помѣстилъ капиталъ и ѣздилъ осмотрѣть деревни; привелъ тамъ все въ порядокъ, смѣнилъ прикащиковъ и строго слѣдилъ за ходомъ работъ по донесеніямъ и деревенскимъ вѣдомостямъ.

Всѣ въ домѣ такъ привыкли къ нему, что смотрѣли какъ на роднаго; даже Горшковъ и Абласовъ сошлись съ нимъ, шутили; онъ имъ разсказывалъ анекдоты изъ; своей школьной жизни. Ѳедоръ Петровичъ былъ воспитанникъ московскаго университетскаго пансіона, и любилъ заводить объ немъ рѣчь, вспоминая времена, когда Мерзляковъ училъ ихъ поэзіи, а директоръ, старичекъ Актонскій, спрашивалъ на экзаменѣ изъ сельскаго хозяйства: «по скольку яицъ несетъ курица въ день».

Итакъ, каждая жилая комната большаго дома получила теперь смыслъ и жизнь. Но пріемная зала и гостиная стояли пустыя и холодныя, въ прежнемъ оледенѣломъ видѣ. Только въ залѣ было новое фортепіано, на которомъ Маша каждый день перебирала по клавишамъ своими прозрачными пальчиками.

Даже въ службахъ и на дворѣ все было подновлено и вычищено. Особенно кухня нуждалась въ этомъ. Безполезныя и безногія лошади были проданы и замѣнены тропкой прекрасныхъ сѣрыхъ лошадей. Савраска, по убѣжденію Ѳеофила, осталась при домѣ, но лишилась уже чести служить молодому барину: она назначена была учителямъ: каждое послѣ-обѣда она привозила ихъ на урокъ и отвозила домой.

XXV.

Наступили святки. Гимназистовъ распустили до 8-го января. Борисъ обрадовался зимней вакаціи. Не нужно было каждое утро отправляться въ классы; можно цѣлый день проводить дома.

Борисъ, вернувшись изъ гимназіи, объявилъ Софьѣ Николаевнѣ и Машѣ, что ни на минуту не разстанется съ ними цѣлыхъ двѣ недѣли.

Маша захлопала въ ладоши и весь обѣдъ проболтала.

Вечеромъ, она рано ушла спать, и Борисъ остался съ теткой въ диванной.

— Тетя, — сказалъ Борисъ: — мы можемъ удвоить наши англійскіе уроки… теперь я цѣлый день буду дома.

— Хорошо, Борисъ, я стану тебѣ задавать переводы… — Софья Николаевна прошлась по комнатѣ и взглянула въ окно. — Какая сегодня славная, звѣздная ночь, не поѣхать-ли намъ покататься?

— Поѣдемте, въ маленькихъ санкахъ, я буду править… Сейчасъ велю заложить!…

Борисъ быстро вышелъ, и черезъ двадцать минутъ они уже ѣхали по площади.

Сильный морозъ хрустѣлъ подъ копытами и полозьями саней. Савраска бѣжала бойко. Борисъ сидѣлъ, плотно прижавшись къ Софьѣ Николаевнѣ. Мягкій пухъ ея собольяго воротника щекоталъ его лѣвую щеку и обдавалъ пріятной теплотой. Въ полусвѣтѣ снѣжной ночи, глаза ея блистали яркими звѣздами. Блѣдное лицо выглядывало изъ чернаго атласнаго капора, точно изъ ниши, и дышало страстной красотой, среди холоднаго бѣлаго снѣга…

На поворотѣ съ площади въ Острожную улицу сани подскочили въ довольно глубокомъ ухабѣ. Софья Николаевна слегка вскрикнула и правой рукой схватилась за Бориса.

Онъ остановилъ лошадь.

— Не бойтесь, тетя, не выпадемъ.

— Я буду за тебя держаться, — сказала Софья Николаевна и обняла Бориса.

— Да я васъ стѣснилъ… садитесь хорошенько… подальше отъ краю… Вотъ такъ… — Борисъ самъ подвинулся. Она крѣпко охватила его рукой и улыбалась, глядя на него…

— Намъ надо чаще кататься, — сказала она: — мы съ тобой, Боря, очень много сидимъ…

— Да, тетя, особенно вы; я-то еще въ гимназію ѣзжу…

— А отчего ты не бываешь у Теляниныхъ?

Борисъ помолчалъ.

— Да оттого, тетя, — началъ онъ: — что мнѣ дома хорошо, меня никуда не тянетъ…

— Такъ-таки никуда? — повторила она, бросивъ на него быстрый и ласкающій взглядъ.

— Никуда, — отвѣтилъ Борисъ, и обратился къ ней всѣмъ лицомъ. Щеки его горѣли; онъ молча глядѣлъ на нее съ затаеннымъ трепетомъ. Возжи выпали у него изъ рукъ; Савраска своротила въ сторону и чуть не стукнулась о фонарный столбъ.

— Боря, — вдругъ вскрикнула Софья Николаевна: — что-жь ты не правишь?

Боря встрепенулся и дернулъ лошадь.

— Простите, тетя, — проговорилъ онъ: — я засмотрѣлся…

— На кого?

— На васъ… — вырвалось у него. Боря испугался. Онъ никакъ не ожидалъ, что отвѣтитъ этими словами.

Но вопросъ былъ такъ простъ, и такъ глубоко былъ онъ поглощенъ красотой своей тети, что истина сказалась…

Прошла минута молчанія.

— На меня? — промолвила Софья Николаевна. — Такъ мнѣ съ тобой ѣздить нельзя, голубчикъ… ты меня непремѣнно вывалишь.

И она громко засмѣялась.

Борису было и неловко, и хорошо. Онъ смутился сначала; но смѣхъ Софьи Николаевны привелъ его въ небывалое настроеніе. Ему захотѣлось говорить, говорить про то, какъ онъ ее любитъ.

— Поѣдемъ по набережной, — сказала она. — Что ты задумался?… Да полно на меня глядѣть! — И она опять разсмѣялась.

Борису сдѣлалось больно. Въ смѣхѣ Софьи Николаевны онъ слышалъ равнодушный приговор…

Молча ударилъ онъ лошадь; Савраска побѣжала крупной рысью. Сани выѣхали на набережную. Тамъ дулъ довольно сильный вѣтеръ. Морозная пыль искрилась въ глазахъ. Отъ быстрой ѣзды и вѣтра лицо горѣло, грудь дышала порывисто. Борисъ ни разу не взглянулъ на тетку. Она сидѣла прямо, подставивъ лицо вѣтру; глаза ея все больше и больше разгорались и пронизывали даль…

— Домой? — спросилъ Борисъ, доѣхавъ до угловой башни, при поворотѣ на площадь.

— Нѣтъ, Боря, проѣзжай еще разъ по набережной… славная ночь…

— Дуетъ, тетя, не простудитесь!..

— Ахъ, полно…

Савраска сдѣлала еще два конца по набережной. Вѣтеръ крѣпчалъ и гудѣлъ, поднималась вьюга. Мелкій и острый снѣгъ лѣпилъ глаза, холодъ рѣзкій и пронзительный забирался подъ шубы… Борисъ погонялъ Савраску и сжимался отъ холоду.

— Озябли, тетя? — спросилъ онъ.

— Нѣтъ, нисколько, — весело отвѣчала Софья Николаевна.

Вернулись домой. Софья Николаевна пришла на верхъ въ салопѣ. Борисъ остановилъ ее у лѣстницы.

— Прощайте, тетя, — проговорилъ онъ.

— Ты развѣ не придешь ко мнѣ?

— Спать хочется, — отвѣтилъ Борисъ, не глядя на тетку.

— Да что ты какой? Ты точно на меня разсердился?… — И Софья Николаевна взяла его за обѣ руки — Да взгляни же на меня!… Что это: стоишь, точно къ смерти приговоренный. Дорогой возжи растерялъ… такъ на меня заглядѣлся… а теперь смотрѣть не хочетъ…

Борисъ поднялъ голову.

— Какія у васъ руки холодныя, тетя, — проговорилъ онъ: — вы продрогли?

— Немножко… да это не бѣда; а ты-то вотъ за что на меня разсердился?… Ты, Борисъ, нѣтъ-нѣтъ, да и пошелъ хандрить; я вѣдь все замѣчаю… ты не смѣешь хандрить, слышишь? — сказала она, пригрозивъ ему пальцемъ — ты мнѣ долженъ все сказать, что у тебя тамъ, внутри происходитъ… Вотъ теперь вакація… мы читать буде, мъ меньше — станемъ больше говорить… Вѣдь ты прекрасный… ты знаешь-ли это?… А это нехорошо… у меня душа на распашку съ тобой..

— А вы развѣ не видите, тетя, что у меня на душѣ? — сказалъ Бориеъ, смотря прямо ей въ глаза.

— Я еще не заглядывала, — отвѣтила она.

— Я въ самомъ дѣлѣ скрытенъ, — замѣтилъ Борисъ, точно про себя: — вы меня исправите, тетя… — Онъ поцѣловалъ ея руку. — Прощайте, голубyшка…

— Ну, прощай… Завтра приходи чай пить ко мнѣ. Софья Николаевна нагнулась и поцѣловала его въ лобъ.

Ея лицо еще не согрѣлось. Зимней свѣжестью вѣяло отъ нея…

Она начала подниматься. Борисъ смотрѣлъ вверхъ, и еще разъ они улыбнулись другъ другу.

«Что я отъ нея скрываю? — подумалъ Борисъ, входя въ свою спальню. — Что могу я ей сказать? Развѣ она не видитъ?…»

Ему припомнился ея смѣхъ, ея взгляды, ласкающіе звуки ея голоса. «Неужели она смѣется надо мною, какъ надъ глупымъ, сквернымъ мальчишкой?…»

И опять прежняя буря поднялась въ сердцѣ… Опять Борисъ запутался въ тучѣ вопросовъ, опять онъ задыхался въ знойномъ воздухѣ страсти.

«Чего-же тебѣ надо?» шепталъ ему какой-то голосъ… «Развѣ она не возлѣ тебя, развѣ ты не можешь ежеминутно любоваться ею, говорить про свою любовь, развѣ она запрещала тебѣ любить?… Не волнуйся и будь счастливъ… Ты любишь и тебѣ можно любить…»

Не скоро заснулъ Борисъ, и ему снилось, что онъ катается съ нею по необозримой снѣжной равнинѣ… ему холодно, но онъ чувствуетъ на щекѣ ея жаркое дыханьt… и черные глаза блещутъ… и смотрятъ па него такъ сладко, сладко…

XXVI

Борисъ проснулся позднѣе обыкновеннаго.

Въ тѣ дни, когда не было классовъ, онъ всегда пилъ по утрамъ чай въ комнатѣ Софьи Николаевны.

Пробило половина десятаго. Борисъ пошелъ наверхъ и встрѣтилъ на площадкѣ Аннушку.

— Что, тетенька? — спросилъ онъ.

— Одѣлись… да имъ что-то не можется… Ночью дурно почивали…

Борисъ отворилъ дверь, Софья Николаевна сидѣла закутавшись въ мѣховую мантилью.

— Что съ вами, тетя? — проговорилъ онъ встревоженнымъ голосомъ, беря ее за руку…

— Ничего, Борисъ, а что?

— Да у васъ жаръ, посмотрите, глаза красные, руки какъ огонь… это вы вчера, тетя, простудилcя… И ночь дурно почивали?

Онъ глядѣлъ на нее съ такимъ учаясіемъ, что она пожала ему руку…

— Да, я дурно спала, — промолвила она… — голова у меня не свѣжа… да это ничего.

— Вы бы лучше легли, тётя… напились-бы чего-нибудь теплаго…

— Что ты, Борисъ… съ утра… этакъ разваляешься, а я вотъ съ тобой чаю напьюсь.

Явилась Маша.

— Здравствуй, Борисъ, — сказала она, цѣлуя брата. Тетя нездорова, за докторомъ надо… Тетя, лягьте… — Она подошла къ дивану и стала на колѣна передъ Соьфей Николаевной… — Борисъ, пошли за докторомъ.

— Полноте, дѣти, — промолвила она, — давайте лучше пить чай.

Она встала и подошла къ чайному столику. Маша и Борисъ сѣли на диванъ. Борисъ все глядѣлъ на тетку Щеки Софьи Николаевны горѣли. Въ глазахъ ея свѣтился лихорадочный блескъ. Видно было, что ей очень не можется. Волосы въ безпорядкѣ падали на лобъ. Въ рукахъ чувствовалась чуть замѣтная дрожь. Она начала наливать чай, выпила чашку, ей стало очень жарко; она сняла мантилью, вернулась опять на прежнее мѣсто и прилегла.

— Нѣтъ, тетя, голубушка, вы не превозмогайте себя, — заговорилъ Борисъ, подбѣгая къ ней… — Лягьте вы, ради Бога… Я съѣзжу за Эдуардомъ Иванычемъ.

— Да ничего, — вымолвила она и взялась рукой за голову.

— Какъ ничего… умоляю васъ… приложите уксусу къ головѣ, поставьте горчичникъ… Аннушкк!… — Борисъ выбѣжалъ въ корридоръ, позвалъ Аннушку, приказалъ ей раздѣть барыню и уложить въ кровать.

Софья Николаевна ничего не говорила. Она лежала, закрывши глаза. Маша стояла передъ ней на колѣняхъ. На глазахъ ея были слезы.

— Тетя, милая, — повторяла она — что съ вами?…

Борисъ вернулся еще разъ къ дивану. Софья Николаевна приподнялась и взяла его за руку.

— Я лягу, — проговорила она — ты успокойся, добрый мой Борисъ… просто у меня разболѣлась голова… — Она встала; Аннушка поддерживала и довела ее до кровати…

Борисъ смотрѣлъ на тетку и медлилъ выйдти изъ комнаты. Жутко ему было. При одной мысли, что она можетъ опасно занемочь, захватывало у него дыханіе.

Наконецъ онъ спустился съ лѣстницы, велѣлъ человѣку привести извощика, и черезъ пять минутъ скакалъ въ больницу, гдѣ надѣялся застать Эдуарда Иваныча.

Старичокъ докторъ, дѣйствительно, обходилъ въ это время больничныя палаты. Онъ выслушалъ Бориса, кивнулъ головой и проговорилъ:

— Сейчасъ буду… — посмотрѣвши на часы, онъ прибавилъ — черезъ двадцать минутъ.

Борису это показалось ужасно долго…

— А вамъ нельзя со мной, Эдуардъ Иванычъ? — промолвилъ онъ.

— Нѣтъ, не могу, долженъ кончить, — лаконически отвѣтилъ аккуратный немец…

Борисъ покорился и проговорилъ только:

— Пожалуйста не забудьте, прошу васъ.

Эдуардъ Иванычъ слегка усмѣхнулся.

— Вы не волнуйтесь такъ, это только маленькая простуда… — сказалъ онъ, и распростился.

«Поѣду къ Ѳедору Петровичу», подумалъ Борисъ, и полетѣлъ въ Новую улицу къ Лапину.

Ѳедоръ Петровичъ встревожился.

— Да гдѣ же она простудилась? — спрашивалъ онъ. — Вѣдь она все дома!

— Вчера ей захотѣлось прокатиться въ саняхъ, вотъ мы и поѣхали; на набережной сильный вѣтеръ былъ.

— Эхъ, батюшка, что за радость кататься… въ нашемъ медвѣжьемъ климатѣ… Тамъ на горѣ-то адскіе вѣтры!… — Ѳедоръ Петровичъ нахмурился и началъ отыскивать шапку. — Поѣдемте, — проговорилъ онъ, — вы тамъ одни-то голову потеряете…

— Я боюсь, — говорилъ Борисъ дорогой — чтобъ воспаленія не было… ужасный жаръ… у тетеньки.

— Ну, сейчасъ и воспаленіе! Простуда сильная, можетъ быть…

— Эдуардъ-то Иванычъ-бы поскорѣе пріѣхалъ.

— Не обманетъ, батюшка; а вѣдь ему нельзя-же бросить больницу… вѣдь они, медики, не такъ все къ сердцу принимают, какъ мы; знаетъ, что ничего опаснаго теперь быть не можетъ…

Ѳедоръ Петровичъ видимо волновался, и оставшуюся часть дороги промолчалъ. Борисъ сидѣлъ въ саняхъ, закутавшись въ мѣховую шинель свою и думая только о томъ, что теперь чувствуетъ она, какъ у ней болитъ голова; а можетъ быть начался уже бредъ и воcпaлeнie…

На дворѣ дикаго дома стояли докторскія сани, когда Борисъ и Ѳедоръ Петровичъ подъѣхали къ крыльцу. Борисъ успокоился и взбѣжалъ сейчаеъ же на верхъ.

Онъ взошелъ къ Софьѣ Николаевнѣ въ минуту, когда Эдуардъ Иванычъ сидѣлъ у стола и прописывалъ рецепты. Мироновна стояла противъ него. Видно было, что онъ ей давалъ передъ тѣмъ какія-то наставленія.

Одна половина алькова была открыта. У изголовья кровати стояла Аннушка, а Маша сидѣла въ ногахъ, на скамейкѣ. Аннушка прикладывала бѣлый, мокрый платокъ къ головѣ Софьи Николаевны. Все это показалось Борису чѣмъ-то нехорошимъ, зловѣщимъ. Въ коинатѣ уже чувствовался особый воздухъ, сопутникъ болѣзни… очень хорошо ему знакомый.

Тихо, на цыпочкахъ, приблизился Борисъ къ алькову… Имъ овладѣла робость и нѣкоторый стыдъ; ему хотѣлось спросить: можно-ли видѣть Софью Николаевну въ кровати.

Но въ эту минуту больная сдѣлала движеніе, и онъ увидалъ ея лицо, на половину закрытое платкомъ. Глаза были опущены, щеки горѣли, вокругъ глазъ точно уходили внутрь большіе синеватые круги. Борисъ подошелъ еще ближе къ кровати. Софья Николаевна лежала на спинѣ, склонивши голову на бокъ; что-то утомленное, страдающее чувствовалось во всемъ положеніи тѣла. Она покрыта была темнымъ одѣяломъ. Рѣзко отдѣлялась отъ него бѣлая кофта и бѣлыя, прозрачныя руки, опущенныя внизъ безъ всякаго движенія.

Борисъ молчалъ. Онъ боялся сдѣлать вопросъ Аннушкѣ, Машѣ; онъ боялся потревожить больную малѣйшимъ шорохомъ.

Она открыла глаза, увидала Бориса, взглянула на его синіе глаза, полные заботы и любви, и улыбнулась….

Медленно приподняла она лѣвую руку и протянула ему. Онъ схватилъ ее и горячо поцѣловалъ.

— Добрый мой… — тихо проговорила она… — не волнуйся, пожалуйста…

— Что вы чувствуете, тетя? — спросилъ Борисъ, нагнувшись къ ней.

— Боль въ головѣ и вотъ здѣсь. — Она указала на грудь, приподнялась на кровати и закашлялась.

Борису этотъ кашель показался очень нехорошимъ.

— Грудь болитъ? — спросилъ онъ.

— Да, — отвѣтила Софья Николаевна и опустилась на подушки.

Глаза опять закрылись, на губахъ осталась улыбка.

Борисъ обернулся въ сторону Маши. Маша приподнялась со скамейки, бросила на него глубокій взглядъ, тихонько прижалась къ нему и схватила его руку. Онъ поцѣловалъ ее въ голову.

— Тетя… бѣдная… — прошептала Маша…

Софья Николаевна раскрыла глаза и взглянула молча на Машу.

Борису сдѣлалось тяжело. Онъ подошелъ къ Эдуарду Ивановичу. Докторъ дописывалъ другой рецептъ. Дописавши, онъ всталъ и отдалъ его Мироновнѣ.

— Однѣ тутъ капли, дать когда принесутъ и на ночь; а микстуру черезъ часъ по столовой ложкѣ, —проговорилъ онъ съ разстановкой.

— Наружнаго ничего не дадите? — спросилъ тихо Борисъ…

— Не знаю, что будетъ вечеромъ…

Эдуардъ Ивановичъ подошелъ еще разъ къ кровати. Онъ вынулъ трубку чернаго дерева и приложилъ ее къ груди больной. Потомъ постукалъ; еще разъ приставилъ трубку и слушалъ нѣсколько минутъ, сморщивъ одинъ глазъ.

— Что вы маѣ прописали? — спросила Софья Николаевна.

— Микстуру… будьте такъ добры… черезъ часъ… васъ успокоитъ… и груди будетъ легче…

Все это Эдуардъ Ивановичъ выговорилъ очень кротко, и долго смотрѣлъ на больную; точно онъ по лицу ея хотѣлъ опредѣлить развивающуюся болѣзнь.

— Вечеромъ я буду непремѣнно, — добавилъ старичекъ и тихими шагами вышелъ изъ комнаты.

Борисъ бросился за нимъ.

— Эдуардъ Ивановичъ, ради Бога, — просилъ онъ, спускаясь съ лѣетницы… — скажите мнѣ: что у тетеньки?.. Ничего опаснаго?…

— Нѣтъ, ничего… пока еще не ясно…

— Да вы, пожалуйста, отъ меня не скрывайте. . если болѣзнь серьезная, лучше же сказать…

Они остановились на площадкѣ. Снизу поднялся Ѳедоръ Петровичъ.

— Ну, что? —спросилъ онъ тихо, подавая руку доктору — Здравствуйте, батюшка Эдуардъ Ивановичъ. Что такое случилось у нашей барыни?

— Сильная простуда… воспалительное состояніе… въ легкихъ не совсѣмъ хорошо… — прошепталъ старичекъ отрывисто.

— Но что же можетъ развиться? — спросилъ Борисъ, впившись глазами въ старичка, какъ бы желая проглотить у него въ душѣ всю его медицинскую мудрость.

— Не знаю; если къ вечеру груди не будетъ легче, — тогда можетъ быть воспаленіе.

— Въ легкихъ? — досказалъ Борисъ.

— Да, — отвѣтилъ кратко старичекъ. — Я прописалъ средство противъ пневмоніи… мы захватимъ болѣзнь, натура хорошая.

— Микстуру прописали? — проговорилъ Борисъ.

— Да, порядочную дозу Tartari emetici. Надо теперь слѣдитъ… Если послѣ обѣда будетъ хуже, пришлите за мною.

— Піявокъ не будете ставить? — спросилъ Ѳедоръ.

Петровичъ — у меня тоже было разъ воспаленіе: такъ мнѣ шестьдесятъ штукъ закатили.

Эдуардъ Ивановичъ поморщился.

— Безъ нужды зачѣмъ… изнурять не надо, — проговорилъ онъ внушительно.

Они спустились въ залу.

— Вы послѣ обѣда домой? — сказалъ Борисъ.

— Да, весь вечеръ; пришлите прямо ко мнѣ на квартиру… — Взглянувши на Бориса, старичекъ улыбнулся и проговорилъ — вы, пожалуйста, не бойтесь такъ… за вашу тетушку…

— Извѣстное дѣло, — замѣтилъ Ѳедоръ Петровичъ… — Это не то что старый человѣкъ… Вѣдь вотъ, климатъ-то у насъ жестокій, суровость какая… Долго-ли воспаленіе схватить!

— Вчера она себя хорошо чувствовала? — спросилъ докторъ, обращаясь къ Борису.

— Да-съ, она была совершенна здорова… — промолвилъ грустнымъ голосомъ Борисъ.

Въ эту минуту ему представлялась все вчерашняя поѣздка.

— Вотъ ѣздили кататься, — вставилъ Ѳедоръ Петровичь — на набережной и прохватило.

Звучали эти слова тяжелымъ упрекомъ. Борисъ чувствовалъ, какъ нѣсколько свѣтлыхъ минутъ совершенно поглотились новымъ страданіемъ.

Старичекъ скоренько распрощался и уѣхалъ.

Долго Борисъ молча ходилъ съ Ѳедоромъ Петровичемъ по залѣ.

— Ну, что вы, батюшка, раскисли такъ? — договорилъ наконецъ опекунъ.

Борисъ поднялъ голову.

— Я не раскисъ, Ѳедоръ Петровичъ, а жалко мнѣ и… въ нашемъ домѣ все болѣзнь… и смерть.

— Ну, и смерть… что вы, перекреститесь! Болѣзнь захвачена; да можетъ и не будетъ ничего… Кто тамъ около нея?

— Мироновна и Аннушка… Да я стану тамъ сидѣть…

— Можно ее видѣть-то?

— Можно, Ѳедоръ Петровичъ; только она не говоритъ и почти не открываетъ глазъ.

— Ну, такъ я не стану ее безпокоитъ. Ступайте туда, а я домой поѣду… Послѣ обѣда явлюсь… Не бойтесь; она у насъ барыня добрая, какъ разъ будетъ здоровехонька.

— Ахъ, кабы вашими устами да медъ пить! — промолвилъ Борисъ, провожая Ѳедора Петровича въ лакейскую.

«Воспаленіе, пневмонія… Tartarus emeticus!» повторилъ онъ, ходя по залѣ. «Что-то будетъ? Воспаленіе вѣдь можетъ скрутить въ три дня!»

И онъ чувствовалъ, какъ на лбу его выступалъ холодный потъ. Любовь, страхъ, тоска смѣшивались въ душѣ его съ досадой; онъ сердился на медика; Эдуардъ Ивановичъ казался ему сухимъ, слишкомъ равнодушнымъ: «Онъ пропустилъ время! онъ ее погубитъ!»» повторялъ Борисъ. «Зачѣмъ не поставилъ онъ піявокъ? Чего онъ ждетъ?»…

Неутолимая, жгучая тревога такъ и обдавала его трепетнымъ жаромъ, и рой черныхъ думъ все сильнѣе и сильнѣе осаждалъ сердце бѣднаго мальчика. И въ эту минуту онъ не повторялъ, какъ любитъ прекрасную свою тетю.

Въ корридорѣ Борисъ столкнулся съ Мироновной.

Старушка шла на верхъ.

— Послала за лекарствомъ? — быстро спросилъ ее Борисъ.

— Послала.

— Кого?

— Ѳеофана, верхомъ… Ты ужъ больно-то не тревожься, долговязый; ты погляди-ка, на тебѣ лица нѣтъ..

— Да что, няня… докторъ, вишь, сказалъ, что воспаленіе можетъ быть…

— Мало-ли что они говорятъ, они завсегда пугаютъ… всякую лихую болѣсть выдумываютъ…

Старушка смотрѣла на Бориса съ заботой и недоумѣніемъ.

— Ты у меня совсѣмъ изведешься, — говорила она.

— Пойдемъ на верхъ, — сказалъ ей въ отвѣтъ Борисъ, и началъ подниматься по лѣстницѣ.

Больная все лежала съ закрытыми глазами. Борисъ взглянулъ на нее и тихо опустился на диванъ.

Томительно считалъ онъ минуты и прислушивался къ дыханію больной и смотрѣлъ на дверь, думая: «скоро-ли принесутъ лекарство».

Лекарство принесли. Софья Николаевна приняла его. Съ полчаса она была пободрѣе, говорила съ Машей и Борисомъ, шутила съ ними; но потомъ опять стихла и заснула. Послѣ обѣда, часу въ четвертомъ, она почувствовала себя хуже: кашель усилился, дыханіе захватило, жаръ сталъ знойнымъ — начался даже бредъ.

Борисъ тотчасъ послалъ за докторомъ, и въ тревогѣ ходилъ по залѣ. Ему представлялась уже вся картина болѣзни, всѣ страданія Софьи Николаевны; онъ ясно видѣлъ, что опасность близко и съ каждымъ днемъ будетъ все сильнѣй и сильнѣй.

Эдуардъ Ивановичъ пріѣхалъ и очень призадумался. Онъ никакъ не ожидалъ такого быстраго хода болѣзни. Онъ прописалъ усиленную микстуру, послалъ за піявками, самъ ставилъ ихъ, пробылъ около больной до самаго вечера, просилъ прислать за нимъ даже ночью, если будетъ нужно, и вообще выказалъ большую внимательность.

Вечеромъ заѣзжалъ и Ѳедоръ Петровичъ, началъ было развлекать Бориса; да это ему не удалось. Бѣдный мальчикъ слушалъ опустя голову и ничего не слыхалъ изъ того, что ему говорилъ опекунъ.

Всю ночь Борись провелъ безъ сна на верху, въ комнатѣ Маши. Софья Николаевна спала тревожно, безпрестанно просыпалась; жаръ не переставалъ; сознаніе терялось.

Смотря на нее, Борисъ вспоминалъ умирающаго отца.

ХХVІІ.

Протянулось десять дней. Болѣзнь Софьи Николаевны росла. Воспаленіе легкихъ энергически боролось со свѣжею натурой. Произошелъ наконецъ сильный, рѣшительный кризисъ. На одиннадцатый день сознаніе вернулось, кончился бредъ, жаръ ослабъ, больная открыла глаза и заговорила.

Не малыхъ душевныхъ страданій стоили Борису эти десять дней. Онъ провелъ ихъ у кровати своей безцѣнной тети; не спалъ ни одной ночи, не позволялъ никому давать ей лекарства, слѣдилъ за малѣйшимъ движеніемъ ея страдающаго тѣла.

Эдуардъ Ивановичъ тоже измаялся. Онъ ѣздилъ по три раза въ день, и такъ привязался къ своей паціенткѣ, что опаздывалъ даже на визитацію въ больницу.

Большой дикій домъ жилъ въ эти дни безмолвною тоскливою жизнью. Всѣ ходили на цыпочкахъ, шептались. На верху было еще тоскливѣе, чѣмъ внизу.

Слышенъ былъ только сухой кашель больной; а иногда шепотъ и тихія ласки Маши, сидящей гдѣ-нибудь въ уголкѣ, съ своимъ Борей. Дѣвочка сперва сильно плакала, потомъ перестала, подсмотрѣвши разъ, что Борисъ лежалъ въ ея комнатѣ на диванѣ и удерживалъ рыданія, Съ того дня она стала слѣдить за нимъ, точно старшая сестра, и утѣшала его своими теплыми ласками. Ея уроки прекратились. Раза два приходили учителя; но ей было не до ученья. Нѣсколько ночей просидѣли съ Борисомъ Горшковъ и Абласовъ. Они съ участіемъ наблюдали за нимъ, и видно было, что серьезная болѣзнь Софьи Николаевны ихъ всѣхъ задѣла за живое.

Ѳедоръ Петровичъ такъ затуманился, что совсѣмъ замолкъ. Онъ являлся разъ по пяти на день; и разъ ночевалъ даже въ спальнѣ Бориса. Какъ ни былъ онъ расположенъ къ Эдуарду Ивановичу, какъ ни вѣровалъ въ его лекарство, но когда болѣзнь Софьи Николаевны разыгралась, дня за два до кризиса, онъ предложилъ консиліумъ.

Борисъ желалъ того же; но добродушный нѣмецъ не согласился, повторяя, что до этой минуты онъ еще можетъ взять болѣзнь на свою отвѣтственность. И онъ не обманулся.

Съ радостнымъ, сіяющимъ лицомъ повторялъ онъ Ѳедору Петровичу и Борису:

— Я говорилъ, натура хорошая; прекрасный переломъ, опасности нѣтъ.

Домъ оживился. У всѣхъ на сердцѣ стало легче, и прежде всего у Бориса.

ХХVIII.

Вечеромъ того дня, какъ Софьѣ Николаевнѣ сдѣлалось лучше, часу въ девятомъ, Борись сидѣлъ около ея кровати.

Въ комнатѣ никого больше не было. Больная спала тихимъ, укрѣпляющимъ сномъ. Ея ровное, медленное дыханіе успокоивало нервы Бориса: въ этомъ дыханіи уже чувствовалось здоровье. На столикѣ, въ простѣнкѣ, горѣла свѣча съ низкимъ, зеленымъ абажуромъ. Свѣтъ ея почти не проникалъ въ альковъ.

Борису было легко, точно онъ самъ выздоравливалъ отъ какой-нибудь изнурительной болѣзни.

Долго смотрѣлъ онъ въ полуночи на блѣдное, прекрасное лицо Софьи Николаевны. Въ первый разъ сознался онъ со всею силою, что такое для него тетя, и чувство радости охватило его… Любовь, прежде смутная, робкая, говорила теперь такъ ясно, такъ видимо. Онъ не смущался уже болѣе, онъ не пугалъ себя, не сдерживалъ. Тутъ, у кровати, выстрадалъ онъ эту любовь.

Тихо, почти безсознательно опустился Борисъ со стула на колѣна, и такъ стоялъ, то всматриваясь въ ея лицо, то прикасаясь губами къ одѣялу.

Что-то неиспытанное еще, но глубоко-радостное и вмѣстѣ страстное, молодое овладѣло имъ.

Софья Николаевна открыла глаза.

— Боря, — прошептала она.

Онъ быстро поднялъ голову. Она тоже приподнялась и протянула ему руки.

Борисъ взглянулъ ей въ лицо, гдѣ начиналась уже жизнь. Глаза Софьи Николаевны отвѣчали ему глубокой нѣжностью.

Ничего не могъ выговорить Борисъ. Слезы подступили ему подъ горло и полились. Онъ громко зарыдалъ. Софья Николаевна была поражена этимъ сильнымъ, порывистымъ голосомъ любви. Нѣсколько минутъ она молчала, не прикасалась къ Борису, только глядѣла на него сосредоточенно; на лицѣ ея играла мягкая улыбка.

— Милый мой, — проговорила она, наконецъ, и положила руку ему на голову. — О чемъ же ты плачешь?

— Тетя; ангелъ! — вырвалось у него. И онъ сталъ страстно цѣловать ея руки.

— Мнѣ лучше, — продолжала она, лаская Бориса.

Онъ пересталъ плакать и молча глядѣлъ на нее.

— Тебѣ меня жалко было? — спросила она, и не дожидаясь отвѣта, она промолвила: — такъ вотъ ты меня какъ любишь!

— Да, люблю, люблю, — шепталъ Борисъ, самъ не зная, что онъ говоритъ.

— О чемъ же ты плачешь? — повторила она.

— О чемъ? — спросилъ Борисъ порывисто… — Какъ о чемъ?.. я плачу… отъ радости, тетя… вѣдь вы спасены… вѣдь вы будете жить… здѣсь, съ нами, со мной…

И онъ покрывалъ поцѣлуями ея тонкіе, прозрачные пальцы.

И вдругъ, точно испугавшись, онъ выпустилъ изъ своихъ рукъ ея руки и привсталъ. Въ его чертахъ проскользнуло что-то темное; ѣдкое чувство покоробило его.

Она подняла на него свои блестящіе, утомленные болѣзнью глаза, и взглядомъ спрашивала: что съ нимъ?

Потомъ взяла его за руку, пожала и проговорила:

— Что съ тобой, Боря, голубчикъ?

Въ голосѣ Софьи Николаевны дрожало столько мягкости и сдержанной, тихой нѣги, что, видно, на сердцѣ Бориса опять все просіяло.

Онъ весь вспыхнулъ, опустился на колѣна и, точно обезумѣвъ отъ радости и счастья, началъ осыпать ее горячими ласками.

Софья Николаевна отдавалась имъ. Она вся затихла, но глаза ея говорили. Она поняла, какая страсть жила передъ нею. Ей было все ясно.

— Вы мнѣ не запретите любить васъ? — шепталъ Борисъ… — я не могу безъ васъ жить, — тетя… вы для меня все… и мать и сестра… нѣтъ! вы больше матери… вы дороже мнѣ Маши… я давно, еъ первыхъ дней… мучился и любилъ васъ… Какъ? вы сами видите… Мнѣ не стыдно вамъ это говорить. Прежде было стыдно, а теперь нѣтъ… Мнѣ ничего не нужно; только не гоните меня, дайте мнѣ глядѣть на васъ, слушать васъ не покидайте меня…

Все это Борисъ выговорилъ отрывисто, со слезами на глазахъ, откинувъ голову назадъ и впиваясь глазами въ блѣдное, нервное лицо Софьи Николаевны.

Въ словахъ его ключемъ била молодая, первобытная страсть, а на лицѣ горѣлъ стыдъ, стыдъ разоблаченной сердечной тайны, трепетъ свѣжей души, бьющейся въ первыхъ мукахъ и въ первомъ наслажденіи любви.

Она его слушала и улыбалась. Что было въ этой улыбкѣ?.. трудно сказать. Не то жалость, не то страхъ, не то любовь.

— Полно, Боря, — вдругъ произнесла она, прерывая его порывистую рѣчь. — Ты слишкомъ страдаешь… Я вижу, какъ ты любишь, и люби… Я не буду осуждать тебя!

Съ этимъ словомъ она взяла его обѣими руками за голову и долго, долго на него глядѣла.

— Люби меня, — повторила она — и не мучься… я хочу, чтобъ ты былъ счастливъ… добрый, дорогой мой Боря.

Больше ужъ ничего не слыхалъ Борисъ. На губахъ его горѣлъ поцѣлуй.

Дверь тихонько отворилась. Вошла Маша.

Борись все еще стоялъ, у кровати на колѣнахъ.

Маша бросилась къ теткѣ и стала ее цѣловать.

— Тетя, тетя, — повторяла дѣвочка радостнымъ голосомъ… — Теперь вы здоровы… Только вы не смѣйте говорить со мной… вредно вамъ… Боря, — сказала она брату — пойдемъ, простимся съ тетей, она устала, видишь, какіе глаза-то… — И Маша поцѣловала тетку сперва въ лѣвый, а потомъ въ правый глазъ…

Борисъ всталъ и глядѣлъ все на Софью. Николаевну. Сколько радости было на его лицѣ. Съ какимъ-то торжественнымъ чувствомъ приложился онъ къ ея рукѣ.

— Ну, пойдемъ-же, Боря, — повторила Маша.

— Прощайте… голубушка… — тихо, почти съ благоговѣніемъ произнесъ Борисъ.

— Прощай, — отвѣтила она, и приподнявшись, перекрестила его. Спокойно, свѣтло было выраженіе ея похудѣвшаго, блѣднаго лица. — Прощай, Маша, — прибавила она и поцѣловала ее.

— Я къ вамъ пришлю Аннушку, — промолвила Маша, уводя Бориса изъ алькова.

Когда они перешли въ Машину комнату, Борисъ точно очнулся отъ сна. Онъ вдругъ схватилъ свою сестренку, и началъ горячо ласкать ее. Вся сила чувства, впервые заговорившаго свободно, была въ этихъ ласкахъ. Маша удивленно смотрѣла на него. Давно онъ не ласкалъ ее такъ горячо.

— Ты радъ за тетю? — сказала она,

— Да, да, голубчикъ мой, — повторилъ Борисъ; и на душѣ его было сладкое, неизмѣримо сладкое ощущеніе. Она позволила ему любить. Вотъ что наполняло его свѣтлой радостью, какой никогда еще не приводилось ему испытать.

Онъ почти ничего не могъ связать въ головѣ, онъ не могъ говорить Машѣ о томъ, что захватывало ему духъ отъ наслажденія. Онъ только улыбался и цѣловал ее.

И все въ эту ночь было полно для него новой жизни, все благоухало надеждой, всему вѣрилось.

Даже къ Мироновнѣ бросился онъ чуть не на шею, и старушка поняла, отчего такъ веселъ ея долговязый.

Долго ходилъ по своей спальнѣ Борисъ и тихо повторялъ ея слова, точно завѣряя себя, что онъ дѣйствительно ихъ слышалъ…

Эти минуты вознаградили его за все: за недавнюю тревогу, за муки и слезы, которыя лились въ тѣ безсонныя ночи, когда онъ рыдалъ на своей одинокой кровати.

Все въ домѣ уже спало, Борисъ поднялся еще разъ на верхъ. У Софьи Николаевны мерцалъ огонекъ лампады. Въ креслахъ сидѣла и дремала Аннушка. Тихо раздавалось дыханіе больной. Альковъ не былъ задернутъ; Борисъ подошелъ къ нему. Софья Николаевна лежала на спинѣ, руки были сложены на груди. Лицо почти не отдѣлялось отъ бѣлой подушки, только брови и двѣ пряди волосъ чернѣлись въ темнотѣ алькова.

Неподвижно стоялъ Борисъ, всматриваясь въ дорогія черты. Какое-то отрадное спокойствіе разлилось по нему. Онъ благодарилъ, онъ вѣрилъ, онъ любилъ.

XXIX.

Выздоровленіе Софьи Николаевны шло быстро. Она уже вставала съ постели, и сидѣла подолгу на диванѣ, окруженная своими дѣтьми. Съ каждымъ днемъ здоровье все больше оживляло ея лицо, щеки начинали теплиться румянцемъ, глаза опять заблистали глубокимъ блескомъ. Она еще похорошѣла; лицо ея получило нервный оттѣнокъ, болѣзнь дала ей новую силу взгляда и улыбки.

Сидя возлѣ тети и не отрывая отъ нея глазъ, Борисъ былъ счастливь. Онъ говорилъ себѣ, что между нимъ и ею — другая жизнь, другая связь. Но ни однимъ словомъ, ни однимъ порывомъ не вызывалъ онъ наружу любовь свою. Онъ думалъ теперь только о ней, объ ея выздоровленіи; онъ боялся нарушить ея покой и былъ счастливъ уже тѣмъ, что можетъ свободно любить, безъ ѣдкой внутренней борьбы.

Они рѣдко оставались одни. Всегда между ними была Маша. Софья Николаевна засыпала рано, часу въ десятомъ, и поздно просыпалась. Борисъ приходилъ къ ней въ одно время съ сестрой, садился у кровати, болталъ, читалъ вслухъ, обѣдалъ на верху же; но по вечерамъ сидѣлъ у себя, боясь утомлять ее разговорами. Ея тонъ не измѣнился. Она все также его ласкала, какъ и прежде, безъ всякой сдержанности, безъ малѣйшаго новаго взгляда, мысли, слова.

Если бы Борисъ не былъ упоенъ радостнымъ чувствомъ свободы: любить такъ, какъ того хотѣло его сердце, онъ сейчасъ бы замѣтилъ, что въ Софьѣ Николаевнѣ видно слишкомъ много спокойствія. Она улыбалась такъ безразлично, такимъ смѣющимся глазомъ смотрѣла на Бориса, что каждый бы увидалъ въ этихъ взглядахъ и улыбкѣ женщину, которой точно совсѣмъ и неизвѣстна буря, разыгрывающаяся въ душѣ молодаго мальчика.

Но онъ еще не замѣтилъ этого. Софья Николаевна совсѣмъ оправилась. Она сошла внизъ въ тотъ день, какъ Борису пришлось опять ѣхать въ гимназію. Три недѣли зимней вакаціи были для него цѣлымъ періодомъ полной жизни: для него занялась новая заря; онъ уже чувствовалъ себя вполнѣ человѣкомъ; ничего не давалось ему даромъ; первая любовь его просіяла сквозь тяжелую бурю душевную.

А на немъ опять былъ сюртукъ съ краснымъ воротникомъ; опять виднѣлась впереди вереница дней, однообразная нить мальчишеской жизни, съ уроками, перемѣнами, звонками, Егоромъ Пантелѣичемъ и всѣми уродами большаго сѣраго зданія, куда нужно было отправляться въ тѣ же неизбѣжные часы.

XXX.

Въ тотъ же день, вечеромъ, прежнее молодое общество собралось въ диванной.

Маша опять сѣла за свой столикъ и разливала чай…

Софья Николаевна помѣщалась на диванѣ, возлѣ нея Борисъ; противъ нихъ Абласовъ и Горшковъ.

Какъ-будто ничто не прерывало ихъ вечернихъ бесѣдъ; тѣ же веселыя лица были тутъ, тѣ же голоса раздавались звонко и оживленно. Облачко пронеслось надъ большимъ дикимъ домомъ точно затѣмъ только, чтобы молодая жизнь заиграла въ стѣнахъ его еще ярче и радостнѣе.

— Вы на меня не сердитесь, пожалуйста, — обратилась Софья Николаевна къ гимназистамъ.

— За что же? — спросилъ Абласовъ, улыбаясь, по обыкновенно, своей тихой улыбкой.

— Да какже? Развѣ я не знаю… вы просиживали здѣсь по цѣлымъ ночамъ. Вы могли бы провести праздники такъ хорошо; а вышло, что я все испортила своей глупой болѣзнью. Посмотрите, вонъ у меня Боря-то какой, — даже щеки у него впали.

Она разсмѣялась и взглянула на Бориса искоса.

— Да, Борисъ дѣйствительно похудѣлъ, — заговорилъ Горшковъ: — ну да объ этомъ что же вспоминать, Софья Николаевна. Я вакацій не жалѣю… Онѣ всегда вѣдь проходятъ глупо! Лучше всего то, что вы теперь здоровы и мы опять всѣ вмѣстѣ.

— Ну, а что вы дѣлали въ эти три недѣли? — спросила она.

— Да ничего, — проговорилъ добродушно Абласовъ. — Кое-что читали… спали много, — добавилъ онъ съ комическимъ вздохомъ.

— Ну, и прекрасно… значитъ, вы теперь будете посвѣжѣе.

— Да, ужъ конечно такъ, прервалъ Горшковъ… — Въ праздники, знаете, Софья Николаевна, и лѣнь-то нападаетъ праздничная, часовъ во дню много… одинъ за другимъ проходятъ… а ты себѣ лежишь да думаешь: что торопиться, вѣдь вакаціи, день-то великъ.

— Ахъ, Горшковъ, вамъ-то бы ужъ грѣхъ лѣниться.

— Да онъ, кажется, что-то написалъ, — вполголоса промолвилъ Абласовъ.

— Правда? — спросила Софья Николаевна.

— Согрѣшилъ нѣмножко… Это вотъ на послѣднихъ дняхъ — послѣ новаго года… Да какъ-то стало плохо писаться, прежде легче шло.

— Отчего же такъ?

— Больше, видно, мудритъ, — проговорилъ Абласовъ, и тихо засмѣялся.

— Увидимъ, увидимъ, послѣ чаю вы намъ сыграете.

— Непремѣнно-съ. — Гoршковъ перѣвѣрнулся на креслѣ, и всѣ черты его вдругъ оживились. Ему, видно, очень хотѣлось опять грѣшить для Софьи Николаевны.

Маша поднесла чаю своимъ учителямъ.

— Вотъ эта чашка вамъ, Валерьянъ Михайловичъ… вамъ послаще, а вы, Абласовъ, съ лимономъ пейте. Если не сладко, я еще дамъ сахару… Какъ я давно ужъ чаемъ не поила, — сказала она весело… — а вотъ мы въ диванной на прежнихъ мѣстахъ.

Она подошла потомъ къ брату.

— Вотъ Борисъ-то у насъ веселый сталъ… Онъ хоть и молчитъ, а улыбается… Тебѣ покрѣпче или по-слабже, Боринька?

— Покрѣпче, дружокъ, — проговорилъ Борисъ, погладивъ ее по волосамъ.

— Ну, а мнѣ какого чаю дашь? — спросила Софья Николаевна.

— Вамъ, тетя, крѣпкаго никакъ нельзя, — проговорила Маша, наморщивъ свой хорошенькій лобикъ.

— Отчего же такъ?

— Эдуардъ Иванычъ запретилъ, развѣ вы не помните?

— А ты не позволишь?

— Нѣтъ, не позволю.

— Вотъ кто меня вылечилъ, — сказала Софья Николаевна гимназистамъ, указывая на Машу.

Борисъ точно ожидалъ, что тетка укажетъ и на него, или, по-крайней мѣрѣ, взглянетъ; но она этого не сдѣлала.

Что-то въ родѣ упрека зашевелилось въ немъ, но тотчасъ же улетѣло; онъ только немного покраснѣлъ.

— Да, крѣпкаго чаю не дамъ, тетя, — повторила Маша, — у васъ голова разбoличся… и начнете опять кашлять.

— Ахъ, ты моя хозяйка! Ну, дай хоть слабенькаго.

— Сейчасъ, сейчасъ, — отвѣтила Маша и отправилась къ своему столику.

— Ну, а какже наши экзерциціи, Марья Николаевна? — спросилъ Горшковъ.

— Ничего не забыла, — откликнулась Маша изъ-за самовара: — все помню, вотъ завтра приходите, такъ я васъ удивлю.

— А десятичныя дроби? — спросилъ въ свою очередь Абласовъ.

— Ну, вотъ это плохо… очень плохо… — отозвалась она, комйчески-грустнымъ тономъ.

— Отчего же такъ, дружокъ? — спросилъ Борисъ.

— Да оттого, Боренька, что очень ужъ мудрено, ничего я не понимаю.

— Какъ же это не стыдно, математикъ! — вскричалъ Горшковъ, обращаясь къ Абласову.

— Да вѣдь это не онъ виноватъ, — откликнулась Маша и выставила свое личико изъ-за самовара: — это я такая глупая… Онъ такъ толкуетъ мнѣ, что просто жалость смотрѣть.

Всѣ разсмѣялись.

— Право, — заключила Маша, и поднесла чаю брату и теткѣ.

— Такъ ты и не будешь знать десятичныхъ дробей? — спросилъ ее Борисъ.

— Нѣтъ, ужъ видно буду…Онъ вѣдь не оставитъ… — Маша указала головой на Абласова.

Послѣ того Маша отправилась пить чай; и начала это дѣлать пресерьезно и такъ аккуратно, какъ-будто она работала какую-нибудь работу.

Всѣ долго смотрѣли на нее, и потомъ переглянулись между собою молча.

— Не прочитать-ли чего? — тихо сказалъ Борисъ, почти на ухо Софьѣ Николаевнѣ.

— А? — спросила она протяжно.

— Не почитать-ли? — повторилъ онъ громче.

— Нѣтъ, не теперь, — отвѣтила она, и, почти не взглянувъ на него, обратилась къ Горшкову:

— Пойдемте въ залу, — сказала она и приподнялась.

Горшковъ вскочилъ съ своего кресла, и отправился вслѣдъ за ней.

— А здѣсь развѣ нельзя? — крикнулъ Борисъ.

Софья Николаевна обернулась и проговорила:

— Нѣтъ, онъ будетъ играть новое, а здѣсь слишкомъ мало резонансу.

И не дожидаясь его отвѣта, она скрылась въ дверяхъ.

Борисъ остался на диванѣ; на одну минуту онъ опустилъ голову; но тотчасъ же ее поднялъ и встрѣтилъ взглядъ Абласова.

Абласовъ сидѣлъ противъ него, подперши голову обѣими руками. Его лицо не то улыбалось, не то хмурилось.

— Что, Боря? — спросилъ онъ тихо.

Въ этомъ простомъ вопросѣ слышалось что-то новое.

— Да ничего, братъ, — отвѣчалъ Борисъ.

И голова его машинально обратилась къ двери въ гостиную.

Абласовъ слѣдилъ за нимъ взглядами. Потомъ онъ привсталъ и подошелъ къ нему.

— Ты все на нее не насмотришься, — проговорилъ онъ почти шепотомъ.

Борисъ слегка вздрогнулъ.

— Я, братъ, за тебя радъ, — продолжалъ Абласовъ задушевнымъ голосомъ, — ты совсѣмъ переродился теперь.

— Да, — отвѣтилъ Борисъ неопредѣленно, не зная самъ, на что онъ отвѣчаетъ.

— Я тебѣ не завидую… но твоя жизнь теперь… настоящая жизнь… всякому свое: мы такъ, въ темномъ уголкѣ останемся; а ты поживeшь… потому у тебя душа-то не будничная.

— Ты развѣ видишь, что во мнѣ дѣлается? — вдругъ спросилъ Борисъ.

— Вижу, — проговорилъ Абласовъ тихо и серьезно… — А тебѣ развѣ это не нравится?

И онъ пристально посмотрѣлъ на Бориса.

— Нѣтъ, отчего же? — отвѣтилъ тотъ и остановился.

— Я тебя на откровенность не вызываю, — прервалъ его Абласооъ… — ты все про себя держишь… это ужь такой характеръ, я только за тебя радъ.

И онъ умолкъ.

Борисъ также не нашелъ, что ему сказать. Въ эту минуту ему было какъ-то жутко, что-то его тревожило. Слова Абласова вызывали его на длинный, задушевный разговоръ; но онъ не чувствовалъ въ себѣ ни силы, ни желанія начать его. Въ натурѣ его жила постоянная привычка хоронить въ себѣ всѣ свои душевныя движенія. Она только въ послѣднее время поддалась вліянію тетки. Но обратись къ нему Абласовъ не въ этотъ вечеръ, онъ отозвался бы на его теплое слово, которое въ немъ оцѣнилъ бы больше, чѣмъ въ комъ другомъ; въ эту минуту онъ только съежился.

Маша допила свой чай и подошла къ нимъ.

— Пойдемте въ залу, — сказала она: — послушать. Горшкова.

Оттуда доносились уже раскатистые звуки фортепіано.

Всѣ трое молча прошли темную гостиную и остановились въ дверяхъ залы.

Горшковъ игралъ, поваливаясь изъ стороны въ сторону и по-временамъ взглядывая на Софью Николаевну.

Она стояла возлѣ него, одна рука лежала на спинкѣ, стула, другой она упиралась о фортепіано.

— Хорошо, хорошо, — повторяла она вполголоса.

— Вотъ эта мысль мнѣ самому нравится больше всего остальнаго… — вскричалъ Горшковъ и началъ мелодію.

— Да, она очень свѣжа, — отвѣтила Софья Николаевна.

Они были такъ поглощены музыкой, что и не заметили, какъ вошли Борисъ съ Абласовымъ и Маша.

— Повторите, пожалуйста, еще разъ, — громко сказала она, когда Горшковъ кончилъ.

И снова полились звуки. Только уже ни самъ композиторъ, ни слушательница не прерывали ихъ замѣчаніями. Горшковъ сыгралъ всю піесу однимъ духомъ. Лицо его улыбалось. Въ самомъ покачиваніи его замѣчалось довольство. Онъ оттѣнялъ лучшія мѣста, и только обращался взглядомъ къ Софьѣ Николаевнѣ. Она одобрительно кивала ему головой,

Борисъ почти не слушалъ музыки Горшкова. Онъ только смотрѣлъ на него и на тетку. Ея поза, ея улыбка, не нравились ему въ эту минуту. Въ Горшковѣ видѣлъ онъ непріятное самодовольство, въ Софьѣ Николаевнѣ сладкій диллетантизмъ. Что-то досадное зашевелилось въ немъ и съ каждой минутой росло и росло.

Когда Горшковъ кончилъ въ другой разъ, Софья Николаевна нагнулась къ нему и захлопала въ ладоши.

Онъ привсталъ; она протянула ему руку и сильно пожала.

— Прекрасно, — повторила она… — какія чудныя мысли… Это какой-то радостный гимнъ. Что вамъ внушило такое настроеніе?

Горшковъ тряхнулъ вихрами и смѣясь отвѣтилъ:

— Я написалъ это… на ваше выздоровленіе.

— Какъ, на мое выздоровленіе?

— Да-съ… если это гимнъ… то гимнъ радости и здоровья.

— Ахъ, какой вы славный… я рада, что была больна… вы мнѣ подарили прекрасный подарокъ.

— Нѣтъ, еще не вполнѣ подарилъ, Софня Николаевна, но вы позволите… — и Горшковъ остановился.

— Что, что такое? все позволю!

— Посвятить вамъ.

— Это слишкомъ много! — Неужели только за то, что я была больна?

— Нѣтъ-съ… не за то, а за то, что вы здоровы, за то, что вы такъ добры ко мнѣ.

— И къ вашимъ грѣшкамъ, — прибавила она весело и еще разъ протянула ему руку.

Онъ пожалъ ее, а потомъ вдругъ нагнулся и поцѣловалъ.

Борисъ слышалъ весь этотъ разговоръ. Когда Горшковъ прикоснулся къ рукѣ Софии Николаевны, онъ вздрогнулъ и двинулся впередъ.

— А, Боря, — заговорила Софiя Николаевна: — мы васъ и не замѣтили, вы все тутъ были?

— Да-съ, — отвѣтилъ Абласовъ.

Борисъ промолчалъ и бокомъ отошелъ отъ фортепіано.

— Вы все слышали, — продолжала Софья Николаевна, обращаясь къ Абласову.

— Какже… все.

— Ну, что ты скажешь, мудрецъ? — вскричалъ Горшковъ, прищуривая глазъ.

— Хорошо, братъ… да вѣдь ты меня за профана считаешь… да я, въ самомъ дѣлѣ, мало смыслю.

— Нѣтъ, ты исправляешься, значительно исправляешься… а вонъ Боря что-то молчитъ, ему, должно быть, не по вкусу пришлось.

Горшковъ подошелъ къ Борису и взялъ его за руку.

— Что ты такой хмурый? На тебя, видно, мой гимнъ навелъ уныніе?

— Нисколько, — отвѣтилъ Борисъ и слегка улыбнулся.

— Боря, — обратилась къ нему Софья Николаевна — вѣдь это гимнъ на мое выздоровленіе.

— Я слышалъ, тетя, — проговорилъ онъ; и помолчавъ прибавилъ: — очень свѣтлая музыка.

Софья Николаевна взглянула на него.

— Что это ты какой строгій сегодня?

— У него, видно, голова болитъ, — проговорила. Маша, подходя къ брату… — Болитъ, Боря?

— Нѣтъ, мой дружокъ, съ чего это ты взяла?

— Я вижу, что болитъ… а то-бы ты веселый былъ. — Нѣтъ, это вѣрно моя музыка! — вскричалъ Горшковъ. — Вѣдь это иногда бываетъ: пишешь въ свѣтломъ духѣ… на одного мелодія дѣйствуетъ радостно, а на другаго грусть наводить. Я нисколько за это на тебя не въ претензіи, — добавилъ онъ съ легкой гримасой: — вотъ. если бъ ты зѣвать началъ — я бы сильно обидѣлся; а такъ— ничего… только бы было впечатлѣніе!

— Ахъ, какой ты сталъ самолюбивый, — замѣтилъ вполголоса Абласовъ: — смотри, Горшковъ, заразишься какъ разъ.

Горшковъ расхохотался.

— Полно тебѣ, — вскричалъ онъ: — вѣдь я только вотъ здѣсь нараспашку: что на душѣ, то и на языкѣ. Коли вижу, что удалось, не скрываю этого, а коли гадость, — ругайте меня, мнѣ комплиментовъ не надо… ты со мной не хитри, Боря… я этого не люблю.

— Съ какой стати, — отвѣтилъ тихо Борись — я просто задумался подъ твою музыку.

— Ну, и прекрасно… развѣ я требую, чтобъ ты пустился плясать?

— Полно вамъ объясняться, — прервалъ Абласовъ: — лучше сыграй-ка еще что-нибудь.

Софья Николаевна стояла поодаль и смотрѣла пристально на Бориса и Горшкова.

— Горшковъ, — сказала она, подходя ближе: — хотите — сыграемъ со мной что-нибудь изъ стараго, чтобы вотъ подходило подъ расположеніе духа Бори?

— Извольте, — быстро отвѣтилъ Горшковъ — что вамъ угодно будетъ?

— Ну, хоть Les sept paroles Гайдена?

— Хорошо-съ, давайте.

Борисъ украдкой взглянулъ на тетку, въ ту минуту, какъ она пошла къ этажеркѣ отыскивать ноты. Софья Николаевна тотчасъ почувствовала его взглядъ и оглянулась. На губахъ ея была улыбка, непріятная для Бориса. Ему показалось, что и глаза ея смѣялись. Онъ испытывалъ большую неловкость. Въ его поведеніи было что-то угловатое, что его дивило; но онъ не переламывалъ себя, онъ отдавался своимъ ощущеніямъ.

Абласовъ молча глядѣлъ на него, Маша взяла его руку и положила вокругъ шеи. Ей хотѣлось приласкать Борю. Онъ это чувствовалъ, и еще жутче стало ему отъ того.

А Горшковъ усѣлся за фортепіано. Софья Николаевна разложила ноты, и они начали.

Тихая, торжественная музыка немного успокоила нервы Бориса; онъ ушелъ въ уголъ, и все время просидѣлъ въ темнотѣ, держа Машу на колѣнахъ. Машинально обрывалъ онъ листокъ пожелтѣлаго растенія, стоявшаго подлѣ него въ большомъ горшкѣ. Абласовъ облокотился о фортепіано и задумался.

Звуки раздавались съ какимъ-то сладкимъ гуломъ, который уходилъ на хоры и тамъ замиралъ. Лампа горѣла одиноко; на стѣнѣ блуждали тѣни, когда Горшковъ качалъ головой и переворачивалъ листы.

Борису чудилось, что онъ, какъ и въ былое время, одинъ съ Машей въ этой пустой залѣ. Такъ же жутко и холодно ему было. То же недовольство подымалось на душѣ… Но дѣйствительно ли недовольство было то же?…

Нѣтъ, это была другая дума, другая тревожная горечь…

Маша молчала; но слушала музыку разсѣянно. Она думала о братѣ. Ей хотѣлось его развеселить; но она точно боялась заговорить съ Борисомъ, и не двигаясь смотрѣла на него.

Пьесу кончили. Прошла маленькая пауза. Никто не заговорилъ. Борисъ не трогался. Онъ точно сквозь сонъ видѣлъ, какъ Софья Николаевна приподнялась, достала съ этажерки другія ноты, и опять началась музыка.

Долго они играли. Маша успѣла заснуть на колѣнахъ Бориса. Онъ самъ чуть не заснулъ; но когда вслѣдъ за послѣднимъ аккордомъ настала непріятная тишина, онъ встрепенулся и быстрымъ, испытующимъ взглядомъ окинулъ группу у фортепіано.

Софья Николаевна что-то говорила Горшкову. Борисъ не старался вслушиваться; онъ только глядѣлъ.

Минуты черезъ двѣ онъ спустилъ съ колѣнъ Машу, не замѣтивъ, что она спитъ, и подошелъ къ фортепіано.

Софья Николаевна и Горшковъ стояли близко другъ къ другу. За ними виднѣлась фигура Абласова.

— Вы мнѣ пришлете вашъ гимнъ, — говорила Софья Николаевна — онъ у васъ написанъ?

— Вчернѣ, — отвѣтилъ Горшковъ: — завтра я его перепишу.

— Я готова еще разъ заболѣть, — продолжала она — чтобъ только давать вамъ такія чудныя мысли…

Маша подошла вмѣстѣ съ Борисомъ.

— Тетя, — проговорила она полусоннымъголосомъ — вамъ вѣдь пора бай-бай… Вы забыли?

— А ты, Маша, кажется, ужъ присоснула?… — спросила Софья Николаевна.

— Это другое дѣло, — отвѣтила Маша серьезнымъ тономъ, щуря глаза отъ свѣту.

Всѣ разсмѣялись.

Борисъ только улыбнулся.

— Ну, нечего дѣлать, надо разойтись, — сказала Софья Николаевна, обращаясь больше къ Горшкову. — Я васъ, господа, не приглашаю ужинать. Совсѣмъ забыла распорядиться; а съ моей болѣзнью мы перестали ужинать… но я велю сейчасъ подать чего-нибудь…

— Не безпокойтесь, — отозвался Абласовъ — поздно ужь, намъ и по домамъ пора…

— Да мы никогда и не ѣдимъ на ночь, — добавилъ Горшковъ.

Гимназисты распрощались. Борисъ молча пожалъ имъ руки, Горшковъ кивнулъ ему вихромъ; Абласовъ исподлобья, но съ участьемъ взглянулъ на него.

Софья Николаевна на прощаньи подала Горшкову руку.

— Благодарю, благодарю, — повторяла она — вы мнѣ дали сегодня такъ много наслажденья, что я, право, не знаю, чѣмъ мнѣ вамъ заплатить.

— Ужъ какъ-нибудь сочтемся! — вскричалъ Горшковъ съ громкимъ смѣхомъ.

Борисъ наморщился.

Когда дверь передней затворилась за гимназистами, Софья Николаевна, обернувшись къ Борису, весело сказала:

— Ну, и намъ пора бай-бай… — Взглянувъ на него пристальнѣе, она вдругъ остановилась… — Что, ты боленъ? — спросила она.

— Нѣтъ, — отвѣтилъ Борисъ громко и съ дрожью въ голосѣ.

— Такъ что же это съ тобой?… Маша, поди спать, мой ангелъ, я сейчасъ сама пойду.

Она поцѣловала Машу и отправила ее на верхъ.

Борисъ стоялъ, прислонившись спиной къ одному изъ ломберныхъ столовъ, онъ держался за него обѣими руками и судорожно вытягивался.

Софья Николаевна повторила еще разъ свой вопросъ.

Отвѣта не было.

— Да что же это ты все хандришь, Боря? ты впечатлителенъ, какъ нервная барышня, — проговорилаона… — стыдно, стыдно… — И она взяла его за ухо.

Борисъ отвелъ ея руку довольно сильно и, глядя ей прямо въ глаза, тихо произнесъ:

— Еслибы я былъ артистъ, еслибы у меня былъ талантъ, вы бы меня считали за человѣка и не играли бы мной…

Софья Николаевна отступила шагъ назадъ и окинула его удивленнымъ взглядомъ съ головы до ногъ.

— Что ты говоришь, Боря?… — вырвалось унея… — что за странныя мысли?… ты разстроенъ сегодня, дитя мое… или ты капризничаешь…

Она приблизилась къ нему опять, взяла за оба плеча, и улыбаясь поцѣловала въ лобъ.

Онъ вздрогнулъ, высвободился отъ ея ласкъ и отрывисто сказалъ:

— Покойной ночи, тетенька… — И точно про себя прибавилъ — Вы смѣетесь; а я не хочу больше плакать.

Съ этими словами онъ вышелъ въ корридоръ.

Софья Николаевна двинулась было за нимъ, но осталась на мѣстѣ. Долго стояла она; потомъ тихо пошла на верхъ, и на лѣстницѣ еще разъ остановилась, глядя на красную дверь, въ комнату Бориса.

XXXI.

Струна была слишкомъ натянута… Въ душѣ мальчика вспыхнула реакція.

Борисъ, у себя въ комнатѣ, ни ходилъ взадъ и впередъ, ни падалъ на кровать, ни плакалъ… Онъ довольно спокойно раздѣлся, взялъ со стола книгу, почиталъ минутъ десять и легъ.

Сонъ его былъ тихъ, дыханіе ровно. Видѣлъ-ли онъ что?..

Утромъ глаза его были ясны, въ лицѣ не замѣчалось утомленія; онъ бодрымъ шагомъ прошелъ нѣсколько разъ по билльярдной и уѣхалъ въ гимназію, раньше обыкновеннаго.

Вернулся онъ веселый, щеки его такъ и рдѣли отъ мороза; взглядъ прямой, въ голосѣ никакого волненія.

Софья Николаевна встрѣтила его въ залѣ.

Онъ поздоровался съ ней очень развязно, поцѣловалъ ея руку, началъ бѣгать съ Машей по залѣ; за обѣдомъ говорилъ все о гимназіи и послѣ обѣда тотчасъ же отправился къ себѣ.

— Что это ты такъ торопишься? — спросила его Софья Николаевна.

— Много работы, тетенька, — отвѣтилъ онъ очень ровнымъ голосомъ.

— Какой это?

— За мной давно уже есть сочиненіе, а я его еще не написалъ…

— Ахъ… сочиненіе… что же ты думаешь… начать? разскажи-ка мнѣ… мы бы обдумали вмѣстѣ.

— Нѣтъ, писать нужно одному, а то не пойдетъ…

— Ну, какъ знаешь, — отвѣтила она и пошла въ корридоръ.

Борисъ заперъ за собою дверь. Чуть замѣтная улыбка скользила по губамъ Софьи Николаевны. — Что она думала?.. Она думала, — можетъ быть, — мальчикъ капризничаетъ, разыгрываетъ героя, ломается… Можетъ быть, ей сдѣлалось жаль этого мальчика. — Не задѣлъ-ли онъ ее за живое? Не возбудилъ-ли онъ въ ней какихъ-нибудь новыхъ струнъ?..

Кто знаетъ?!..

А мальчикъ, тѣмъ временемъ, сидѣлъ у себя и писалъ. Онъ, дѣйствительно, писалъ сочиненіе для Ергачева…

Не долго думалъ онъ о тэмѣ. —Ему пришло на мысль разсказать что-нибудь изъ своего прошлаго.

Онъ задумалъ маленькій разсказецъ. — Героемъ разсказца былъ мальчикъ, у котораго перебывало нѣсколько гувернеровъ. — Борису хотѣлось высказать все, что этотъ мальчикъ пережилъ со своими наставниками, что онъ въ нихъ замѣчалъ дурнаго и хорошаго, чему научился и какое сужденіе создалось въ немъ о своей отроческой жизни.

Борисъ прописалъ весь вечеръ. Чаю потребовалъ къ себѣ; въ десять часовъ пошелъ онъ на верхъ къ теткѣ, простился съ ней и съ Машей, и тотчасъ же вернулся назадъ.

Софья Николаевна его не удерживала. Она смотрѣла на него съ недоумѣніемъ, и точно не рѣшалась заговорить. Въ ней было слишкомъ много такту, чтобъ приставать къ нему, вызывать наружу его душевную борьбу. Неужели она, въ самомъ дѣлѣ, не понимала, что въ немъ происходитъ? — Неужели мальчикъ дѣлался для нея загадкой?.

Что же говорило въ немъ? Ревность, укоры совѣсти, оскорбленное самолюбіе, неудовлетворенная страсть…

Лицо было спокойно; онъ писалъ почти не останавливаясь. Часы пробили двѣнадцать, когда Борисъ закрылъ тетрадку и сталъ раздѣваться.

Слѣдующій день прошелъ точно такъ же.

Въ гимназіи Борисъ весело переговаривался съ товарищами. Его обращеніе съ Горшковымъ нисколько не измѣнилось. Онъ былъ съ нимъ очень хорошъ, мягокъ, даже сообщительнѣе, чѣмъ обыкновенно. Точно онъ хотѣлъ загладить передъ нимъ какую-то вину.

Абласовъ по-временамъ взглядывалъ на Бориса, но ничего не могъ отыскать на его свѣтломъ, спокойномъ лицѣ.

Ергачевъ былъ очень доволенъ, узнавъ, что Борисъ готовитъ сочиненіе.

— Когда кончите? — спросилъ онъ его.

— Послѣ-завтра непремѣнно… Я, Иванъ Егорычъ, пишу изъ своихъ дѣтскихъ воспоминаній.

— Ну, и прекрасно… вотъ, въ середу бесѣду устроимъ…

— Только ужъ начальство будетъ недовольно, — сказалъ съ улыбкой Борисъ.

— Почему такъ?

— Рѣзкія мысли есть…

— Ну, вотъ увидимъ…

Два дня просидѣлъ Борисъ въ своей комнатѣ. Сочиненіе было кончено; случилось это въ субботу.

Въ воскресенье Борисъ уѣхадъ въ гимназическую церковь; оттуда завернулъ къ Горшкову и цѣлый день просидѣлъ тамъ.

Горшкова это немного удивило; но онъ ничего не сказалъ Борису.

Вернувшись домой, Борисъ прошелъ прямо въ свою комнату.

XXXII.

Насталъ день литературной бесѣды.

Для этихъ собраній выбирали всегда среду, когда классы оканчивались въ четверть втораго.

Ергачевъ просмотрѣлъ сочиненіе Бориса и остался имъ доволенъ. Онъ нигдѣ не поправлялъ и сдѣлалъ только отмѣтки въ нѣкоторыхъ мѣстахъ.

Въ седьмомъ классѣ замѣтно было волненіе. Никто не приготовлялся возражать; всѣ скорѣе боялись за автора. Обыкновенно, замѣчанія дѣлали директоръ, инспекторъ и учителя; съ ними нужно было спорить и отстаивать свои мысли и выраженія. Изъ учениковъ немногіе, кто побойчѣе, осмѣливались поднимать голосъ. Очень рѣдко это были одноклассники, а кто-нибудь изъ смѣлыхъ и задорныхъ учениковъ низшихъ классовъ, изъ шестаго, пятаго и даже четвертаго.

Еще наканунѣ разнеслась вѣсть, что будетъ «бесѣда». По нѣскольку учениковъ отъ каждаго класса собирались отправиться туда; изъ маленькихъ, кого назначить инспекторъ, изъ старшихъ — по собственному желанію.

Седьмой классъ обставили приличной мебелью. По лѣвую сторону каѳедры помѣщалось два кресла; для начальства; противъ нея нѣсколько стульевъ для учителей.

Послѣ звонка, въ четверть втораго, въ седьмомъ классѣ всѣ остались на мѣстахъ.

Ергачевъ вышелъ на нѣсколько минуть.

Явились ученики изъ разныхъ классовъ. Всѣ парты были биткомъ набиты. Поднялась болтовня. Только маленькіе гимназистики, помѣстившись на окнахъ, любопытно озирались и молчали.

Не стѣсняясь чужими, Мечковскій выкидывалъ передъ публикой колѣна. На первой партѣ тихо переговаривались. Горшковъ волновался за Бориса и, для очистки совѣсти, ругалъ, на чемъ свѣтъ стоитъ, Егорку и Іонку. Абласовъ мало говорилъ; только изрѣдка посматривалъ на Телепнева.

Борисъ перелистывалъ свое сочиненіе. Онъ былъ спокоенъ. Врядъ-ли занимало его очень то, что будетъ происходить во время литературной бесѣды.

— Что, Боря, — сказалъ ему Горшковъ, заглядывая въ лицо: — будешь спорить съ учителями?

— Буду, — отвѣтилъ Борисъ разсѣянно.

— Пробери ихъ, перепендѣевъ этакихъ. Только жаль, Ергачъ-то у насъ больно плохъ: знай себѣ въ носу ковыряетъ; а на словесность-то куда ужъ не боекъ…

Абласовъ пододвинулся къ Борису и шепнулъ ему:

— Не очень ругайся… ну, ихъ… что ихъ раздразнивать.

Отворились двери.

Все притихло. Вошли три учителя: Самородскій, Коряковъ и учитель грамматики въ низшихъ классахъ, грязный, косматый, курносый, въ серебряныхъ очкахъ, съ длиннѣйшими фалдами. Въ рукахъ держалъ онъ пестрый ситцевый платокъ и табакерку. Онъ безпрестанно повертывалъ голову то вправо, то влѣво, и освобождалъ ее изъ-подъ галстуха, обмотаннаго вокругъ шеи, точно дорожный шарфъ.

Фамилія его была Геліодорскій. Бурса оставила на немъ неизгладимые слѣды въ каждомъ словѣ и движеніи. Толстыя губы, раздутость носа, и выпуклыя скулы несли также свидѣтельство его породы. Онъ падалъ ницъ предъ грамматиками Востокова и Греча, и заставлялъ учениковъ зубрить и ту и другую. Поэзія для него не существовала: выше Посланія о полъѣ стекла онъ ничего не признавалъ; билъ гимназистовъ линейкой за слово русская грамматика, какъ за величайшее вольнодумство, и свято вѣрилъ, что слогъ бываетъ образцовый и подлый… Знаки препинанія, грамматическій разборъ, подлежащія и сказуемыя были для него священнымъ культомъ. Говорилъ онъ красно, съ какимъ-то завываньемъ, причмокивая губами и ероша волосы. Къ ученикамъ старшихъ классовъ Геліодорскій питалъ затаенную, но жгучую ненависть. Во-первыхъ, онъ зналъ, что они смѣются надъ нимъ жестоко, даже подучаютъ маленькихъ рисовать на него карикатуры, пришпиливать къ фалдамъ бумажки и никогда ему не кланяются. Во-вторыхъ, онъ зналъ, что съ четвертаго класса начинается словесная ересь, слабое преподаваніе Ергачева, начинаются богохульные толки о безполезности риторики Кошанскаго, отвергается глубина хрій, синекдохъ, метонимій, единоокончаній, умолчаній, единоначатій и прочихъ плодовъ словеснаго вертограда. Мало того: тамъ начиналось писаніе сочиненій въ возмутительномъ духѣ. Тэмы выбирали себѣ сами ученики; ни размышленій о величіи природы, ни описаній восхода солнца, кораблекрушенія, сельской тишины и вечерней зари — ничего этого не задавалось къ ужасу г. Геліодорскаго; тамъ же читались: Гоголь, Пушкинъ, Лермонтовъ, «Отечественный Записки», неуважающія Греча и Булгарина; тамъ впивали въ себя ядъ Бѣлинскаго! тамъ съ хохотомъ издѣвались надъ Херасковымъ и Сумароковым! Г. Геліодорскій лѣтъ уже пятнадцать въ гимназіи — и весь седьмой классъ его бывшіе ученики. Каждый разъ появляется онъ на бесѣдѣ и на экзаменѣ словесности. И злорадно улыбается курносый педагогъ, какъ и въ этотъ разъ улыбался онъ, приготовляясь зарѣзать мальчишку, проникнутаго ересью седмиклащины.

Учителя вошли и разсѣлись по стульямъ. Геліодорскій не вдругъ успокоился… Онъ раза два вставалъ со стула и подходилъ къ первой партѣ, посматривая искоса на Бориса. Заговорить съ нимъ онъ не рѣшался. Онъ точно нюхалъ въ воздухѣ, чѣмъ пахнетъ отъ его сочиненія, и заранѣе сбирался излить на него всю свою грамматическую желчь.

Говоръ, смолкнувшій при появленіи учителей, поднялся опять. Но всѣ были возбуждены и то и дѣло поглядывали на стекляную дверь.

Наконецъ она еще разъ отворилась. Всѣ встали, завидѣвъ директора. Онъ надѣлъ вицмундиръ и анненский крестъ на шею. Его красное, угрявое лицо смотрѣло торжественно. Туго накрахмаленная манишка торчала впередъ; галстухъ съ пряжкой лоснился; крестъ былъ свѣшенъ низко. За директоромъ двигалась толстая фигура Егора Пантелѣича. Егоръ Пантелѣичъ изображалъ на рябыхъ своихъ щекахъ смѣсь скромнаго достоинства съ педагогической глубиной, и, заложивъ правую руку за жилетъ, выступалъ сдержаннымъ, но важнымъ шагомъ. За нимъ шелъ Ергачевъ, какъ и всегда, хмурый и сонный. Для приличія онъ немножко причесался; а обыкновенно прядь волосъ завѣшивала ему глаза и носъ.

Шествіе замыкалъ учитель рисованія, Семенъ Трофимычъ Чижиковъ. Семенъ Трофимычъ вмѣнялъ себѣ въ священнѣйшую обязанность присутствовать при всѣхъ церемоніяхъ и сборищахъ, куда только пускали его. Онъ носилъ въ себѣ убѣжденіе, что гдѣ его нѣтъ, тамъ не можетъ быть порядку. По воскресеньямъ онъ водилъ гимназистовъ въ церковь; на торжественныхъ актахъ уставлялъ ихъ въ ранжиръ, раскладывалъ на столѣ наградныя книги и похвальные листы, заботился о благовоніи корридоровъ и за все это не получалъ и спасиба. Голова Чижикова украшалась хохломъ изъ рѣдкихъ свѣтлорусыхъ волосъ; щеки у него были розовый; носъ длинный и бѣлый; онъ сладко улыбался и носилъ узенькіе сѣрые панталоны по щиколку.

Директоръ кивнулъ головой въ отвѣтъ на общій поклонъ и произнесъ:

— Здравствуйте.

Затѣмъ онъ обратился къ учителямъ и, не подавая имъ руки, поклонился, и проговорилъ:

— Здравствуйте, господа.

Коряковъ только хлопнулъ глазами, Самородскій непріятно поморщился, Геліодорскій весь перегнулся. Директоръ сѣлъ и указалъ инспектору на мѣсто подлѣ себя. Ергачевъ взошелъ на каѳедру. Чижиковъ притворилъ дверь; и такъ какъ ему не хватило стула, то онъ помѣстился у дверей, стоя.

Іона Петровичъ являлся на литературныя бесѣды почти съ такими же чувствами, какъ и Геліодорскій. Онъ былъ когда-то учителемъ словесности. Въ его время реторика Кошанскаго только-что вводилась въ гимназіяхъ. Онъ такъ и остался риторомъ, и преподаваніемъ Ергачева былъ недоволенъ.

— Кто будетъ читать? — вопросилъ онъ, оборачиваясь къ Ергачеву.

— Телепневъ, — отвѣтилъ тотъ глухо и взглянулъ на Бориса.

Директоръ и инспекторъ въ одно время повернули шеи и устремили свои начальничьи взгляды на первую парту.

Борисъ всталъ, взялъ съ парты тетрадь и подошелъ къ каѳедрѣ. Ергачевъ сказалъ ему вполголоса:

— Сами хотите читать?

— Какъ вамъ угодно, — отвѣтилъ Борисъ.

— Прочтите сами, — рѣшилъ Ергачевъ и, обратившись къ директору, спросилъ:

— Начинать?

— Пускай начнетъ, — прогнусавилъ Іона Петровичъ.

Геліодорскаго передернуло. Онъ нюхнулъ изъ табакерки на весь классъ, поправилъ очки, чмокнулъ губами и приподнялся.

— А позвольте узнать, — заговорилъ онъ съ сильнѣйшимъ удареніемъ на букву а: —позвольте узнать, какъ заголовокъ предстоящаго упражненія?

Борисъ, не смотря на Геліодорскаго, разложилъ тетрадь и прочелъ:

«Кое-что о гувернерахъ. Отрывокъ изъ дѣтскихъ воспоминаній».

— Какъ? — вопросилъ Іона Петровичъ, и весь выпрямился.

— Повторите, — сказалъ Ергачевъ Борису.

Борисъ повторилъ заглавіе.

— Кое-что!… — вскричалъ Іона Петровичъ. — Это небрежно, фамильярной… въ этомъ мысли нѣтъ никакой…

Егоръ Пантелѣичъ кивнулъ головой въ знакъ согласія.

Геліодорскій весь заходилъ на стулѣ и два раза сморкнулся съ шумомъ,

— Позвольте-съ, — вскричалъ онъ. — Этотъ заголовокъ не токмо небреженъ, какъ изволилъ замѣтить господинъ директоръ, но онъ сугубо — противенъ законамъ отечественнаго языка… Въ началѣ у васъ стоитъ кое-что, употребленное въ качествѣ существительнаго, и потомъ вы продолжаете — отрывокъ… Такое согласованіе есть погрѣшность вопіющая.

— Какъ же это такъ? — спросилъ Борисъ съ улыбкой. — Развѣ существительныя согласуются между собою? Вѣдь тутъ двѣ отдѣльныя фразы.

— Не въ томъ дѣло, — возразилъ директоръ. — Я нахожу заглавіе неточнымъ и для упражненія ученика гимназіи неприличнымъ.

— Почему же, Іона Петровичъ? — спросилъ тихо Ергачевъ.

— Потому что въ этомъ заглавіи пренебреженіе какое-то, насмѣшки-съ… да и вообще такая тэма не можетъ быть допущена… Что же это такое? Трактатъ педагогическій? О гувернерахъ!… въ насмѣшливомъ, значить, тонѣ?

Іона Петровичъ перевернулся въ креслахъ и поправилъ на шеѣ крестъ.

Геліодорскій внималъ словамъ начальника, и его курносое лицо изображало радость. Онъ глоталъ слова Іоны Петровича и самъ порывался напасть на Бориса, какъ только директоръ докончитъ свою рѣчь.

Но Ергачевъ не далъ ему начать.

— Продолжайте, — сказалъ онъ Борису.

Борисъ прочелъ эпиграфъ:

«Это самимъ Богомъ устроено, и вольтерьянцы напрасно противъ этого говорятъ.»

— Какъ? — прогнусавилъ опять директоръ.

Борисъ повторилъ.

— Что это за эпиграфъ! — закричалъ Іона Петровичъ. Это безсмыслица! это выходка мальчишеская… Вы, голубчикъ, шутить съ нами вздумали? — обратился онъ къ Борису, и его угревастыя щеки еще больше покраснѣли.

— Эпиграфъ изъ Гоголя, — проговорилъ Борисъ безъ всякаго измѣненія въ голосѣ…

— Откуда это — изъ Гоголя?…

— Изъ «Ревизора», — сказалъ удареніемъ Ергачевъ, и въ упоръ посмотрѣлъ на директора.

— Изъ «Ревизора»! — закричалъ Іона Петровичъ. — Что это за выборъ?!… Ученики должны брать образцовыя сочиненія, а не «Ревизора»! Нельзя позволять ученикамъ читать чортъ знаетъ что! Дался имъ Гоголь… Сальностямъ они научаются; языкъ — тривіяльный, ни одного правильнаго предложенія.

Директоръ даже привсталъ и замахалъ руками. Ергачевъ слушалъ и хмурилъ брови. Геліодорскаго такъ и подмывало. Наконецъ онъ не вытерпѣлъ и, только-что директоръ перевелъ духъ, заговорилъ:

— Это есть прямое извращеніе отечественнаго языка!.. Вульгарная проза господина Гоголя не токмо не выдерживаетъ разбора грамматическаго, но пріучаетъ юношей мыслить праздно издѣваться надъ божественною природою человѣковъ, надъ властями и чинами общества…

— Позвольте, Викторъ Иванычъ, — прервалъ его Самородскій, который до того времени только поглядывалъ на всѣхъ и чуть замѣтно улыбался — это заведетъ насъ слишкомъ далеко… Мы здѣсь не за тѣмъ, чтобъ Гоголя (Самородскій произносилъ Гохоля) критиковать, а за тѣмъ, чтобъ слушать и разбирать сочиненіе г. Телепнева. Позвольте ему начать читать. Вѣдь его сочиненіе пропущено Иваномъ Егорычемъ, значитъ, оно того достойно…

Геліодорскій вытянулся, поправилъ очки и ничего не возразилъ. Директоръ сурово взглянулъ на Самородскаго и многозначительно повелъ губами. Рябой обликъ Егора Пантелѣича сохранилъ невозмутимую важность.

Въ классѣ наступила мертвая тишина. Гимназисты такъ и пристали къ своимъ мѣстамъ. Маленькіе со страхомъ взглядывали на директора и жались другъ къ другу. Большіе всѣ были возбуждены. Горшкомъ раскраснѣлся и глазами перебѣгалъ отъ Бориса къ Ергачеву, отъ Ергачева къ директору, отъ директора къ Геліодорскому. Абласовъ закрылся книгой и оттуда посматривалъ на все собраніе. Два бойкихъ шестиклассника, сильно желавшіе возражать, съ недоумѣніемъ переглядывались. На лицахъ ихъ можно было прочесть: «куда ужъ намъ соваться; тутъ вонъ начальство ругается».

Послѣ небольшой паузы, Борисъ повернулъ заглавный листъ и началъ читать.

Его разсказъ былъ очень простъ. Въ началѣ онъ сдѣлалъ обращеніе къ своимъ товарищамъ и развилъ мысль, что каждый изъ нихъ болѣе или менѣе предоставленъ самовоспитанію, не смотря на обиліе гувернеровъ и учителей. Мысль была развита толково, простымъ языкомъ, мѣстами очень остроумно. Начальство слушало и морщилось. Борисъ воодушевлялся по мѣрѣ того, какъ читалъ, Ергачевъ отъ времени до времени поправлялъ свои волосы, лѣзшіе ему на глаза, и одобрительно улыбался. На лицѣ Самородскаго также была улыбка. Геліодорскій выставилъ впередъ лѣвое ухо и все нюхалъ носомъ.

— Позвольте-съ, — крикнулъ онъ, когда Борисъ оканчивалъ вступленіе. — Имѣя многое сказать противъ незрѣлости и неблаговидности мыслей, выражаемыхъ въ этомъ упражненіи, я остановлю васъ на послѣднемъ предложеніи. Не угодно-ли вамъ его повторить.

Борисъ прочелъ.

Директоръ опять вскочилъ съ мѣста.

— И какъ могла быть пропущена такая мысль въ ученическомъ упражненіи? — вскричалъ онъ и обернулся къ Ергачеву.

Ергачевъ покраснѣлъ и вскинулъ волосами.

— Позвольте ему дочитать, — проговорилъ онъ: — онъ развиваетъ ее. Отрывками все покажется дурно и безсмысленно, Продолжайте, — сказалъ онъ Борису.

Чтеніе опять началось.

Послѣ вступленія слѣдовалъ самый разсказъ. Борисъ описывалъ личности своихъ гувернеровъ. Онъ говорилъ не отъ себя, героемъ былъ представленъ мальчикъ въ барской семьѣ. Гувернеры смѣнялись одинъ за другимъ. И въ каждомъ изъ нихъ были крупные и мелкіе недостатки, которые прежде всего поражали мальчика. Ни одинъ изъ нихъ не имѣлъ любви ни къ своему дѣлу, ни къ своему воспитаннику. Нѣсколько сценъ и подробностей, очень ловко набросанныхъ, показывали, какъ мальчикъ долженъ былъ въ каждой своей мысли, въ каждомъ поступкѣ спрашивать самого себя, по той простой причинѣ, что гувернеры и не догадывались, какая жизнь кроется въ его молодой душѣ.

Въ концѣ былъ сдѣланъ итогъ тѣхъ свѣдѣній, какія воспитанникъ получилъ отъ гувернеровъ, и авторъ приходилъ къ заключенію, что видно такъ и долго будетъ дѣлаться на русской землѣ, и опять повторилъ эпиграфъ-изъ «Ревизора».

Когда Борисъ кончилъ, минуты съ двѣ была глубокая тишина. Никто его не прерывалъ во время чтенія: никто больше не придирался къ словамъ; даже Геліодорскій успокоился, только безпрестанно нюхалъ и отиралъ съ лица клѣтчатымъ платкомъ крупный потъ. Начальство сидѣло безмолвно. Оно морщилось; но видно было, что содержаніе занимало и Іону Петровича, и Егора Пантелѣича. На гимназистовъ сочиненіе сильно подѣйствовало. Задорные гимназистики, явившіеся съ цѣлью возражать, были спутаны. Сюжетъ былъ такъ близокъ къ сердцу, что они и не подумали замѣчать отдѣльныя фразы, цѣпляться за слова и грамматическія ошибки. Всѣ лица свѣтились. Казенныя, натянутыя позы исчезли; всѣ подались впередъ какъ кому ловчѣе: тотъ подперши голову ладонью, другой обнявши за шею товарища.

Ергачевъ обвелъ глазами весь классъ и проговорилъ:

— Не угодно-ли кому возражать?

Геліодорскій пробудился.

— Хотя, — закричалъ онъ, — изложеніе и заключаетъ въ себѣ относительное достоинство, но оно отрывочно, нѣтъ приличныхъ украшеній, долженствующихъ доказать, что ученику знакомы риторическіе законы, безъ коихъ не можетъ быть образцоваго слога…

Директоръ сдѣлалъ движеніе, показывая, что онъ желаетъ говорить. Геліодорскій проглотилъ слово и умилился.

Іона Петровичъ опять всталъ.

— Языкъ туда-сюда; но все сочиненіе вздоръ, болтовня, умничаніе! Что вы хотѣли доказать? — вопросилъ онъ, тыча пальцемъ по направленію къ каѳедрѣ.

— Я ничего не хотѣлъ доказывать, — отвѣтилъ Борисъ — это не разсужденіе. Я просто разсказалъ нѣсколько случаевъ изъ дѣтской жизни.

— Чья-же это такая жизнь, ваша что-ли?

— Это все равно, Іона Петровичъ, моя ли или чужая…

— А если я васъ спрашиваю.

— Есть нѣкоторыя черты и изъ моей…

— Прекрасно!.. Похвальныя у васъ чувства къ вашимъ наставникамъ!.. Этого еще недоставало!.. Что-же вы, доказываете, я васъ опять спрашиваю?.. Что никого не воспитываютъ, а портятъ. Мало они васъ сѣкли, голубчикъ; еслибъ больше сѣкли, такъ вы бы не посмѣли умничать!..

Директоръ прошелся по классу, и съ шумомъ опустился въ кресло.

— Мнѣ кажется, — началъ вдругъ Самородскій, ни къ кому въ особенности не обращаясь, — что г. Телепневъ нарисовалъ очень правдивую картину… Чему-же насъ учатъ нѣмцы и французы?.. Я нахожу это очень вѣрнымъ… я вижу талантъ литературный… и весьма серьезную мысль… Тутъ нѣтъ ничего дерзкаго и вольнодумнаго.

Ардальонъ Захарычъ повелъ по волосамъ, улыбнулся и заложилъ руку въ карманъ.

Инспекторъ значительно поглядѣлъ на него и тотчасъ же обратился лицомъ къ директору. Егоръ Пантелѣичъ вообще помалчивалъ и только взглядами и тѣлодвиженіями выражалъ свое единомысліе съ директоромъ.

Іона Петровичъ поморщился и проворчалъ.

— Очень жаль-съ… аы можете полагать… что вамъ угодно… Это сочиненіе, — продолжалъ онъ громогласно — не можетъ быть представлено въ округъ.

Ергачевъ покраснѣлъ и приподнялся.

— По какой причинѣ? — отрывисто спросилъ онъ.

— По его духу не можетъ быть!.. Вамъ угодно развѣ получить выговоръ!..

— Я считаю его совершенно удовлетворительнымъ, — отвѣчалъ Ергачевъ и взялъ у Бориса тетрадку.

Іона Петровичъ побагровѣлъ, какъ ракъ, всталъ и двинулся къ двери.

— Прощайте, господа, — проговорилъ онъ и вышелъ, хлопнувъ дверью; инспекторъ пошелъ за нимъ.

Чижиковъ отворилъ дверь и скрылся за начальствомъ. Во время бесѣды онъ ничего не слыхалъ и только наблюдалъ за тѣмъ, въ какихъ позахъ сидятъ ученики. Коряковъ также ушелъ, ни съ кѣмъ не раскланявшись.

Онъ не проронилъ ни слова; ни разу даже не повернулъ шеи, заключенной въ высочайшіе воротнички.

Геліодорскій вскочилъ, чтобы поклониться директору, и какъ тотъ вышелъ, подлетѣлъ къ каѳедрѣ. Онъ еще не вполнѣ излился; директоръ не давалъ ему говорить. Борисъ въ это время подходилъ къ партѣ. Геліодорскій взялъ его за руку.

— Позвольте, г. Телепневъ, — закричалъ онъ: — я не могу не замѣтить вамъ, что вы показали пренебреженіе всѣхъ правилъ изящной прозы!.. Ваше сочиненіе похоже на записную книжку… веденную рукой неискусной…

— Полноте вамъ, Викторъ Иванычъ… пустяки-то говорить, — прервалъ его Самородскій… — какую вамъ еще изящную прозу?… Что вамъ лучше для гимназиста седьмаго класса?… — И Самородскій ударилъ грамматика по плечу…

Геліодорскій окрысился; но, видя, что на него никто нѳ обращаетъ вниманія, нюхнулъ табаку и отправился къ двери.

Въ классѣ уже поднялся шумъ. Гимназистики повыскакали съ мѣстъ и собрались кучей около первой парты.

— Ну, крусавецъ, — говорилъ Самородскій, держа Бориса за руку: — молодецъ, зеліе… славно… Только смотри у меня — за вольныя мысли какъ разъ попадешься…

— Попадется, непремѣнно попадется! — подхватилъ со смѣхомъ Горшковъ. — Молодецъ, Борисъ! Ура!..

— Ура! — крикнуло нѣсколько человѣкъ.

— Тише, буйные народы! — закричалъ Самороддкій… и обратился къ Ергачеву.

— Ну, Иванъ Егорычъ, — писака у васъ славный… только вотъ добромъ-то не кончилась бесѣда!… Что прикажете дѣлать?..

Ергачевъ тряхнулъ головой и глухо проговорилъ:

— Много они смыслятъ… Телепневъ, — продолжалъ онъ: —я возьму съ собой ваше сочиненіе…

— Возьмите, Иванъ Егорычъ, — отозвался Борисъ.

— Ну, прощайте, крусавцы! — крикнулъ Ардальонъ Захарычъ и, взявши Ергачева подъ руку, вышелъ изъ класса.

Тутъ начался шумъ и гамъ. Всѣ точно праздновали побѣду. Мечковскій разъ пять прошелся колесомъ. Даже лупоглазый Скворцовъ почему-то ощутилъ радость и прискакивалъ на одной ножкѣ.

На Бориса лились похвалы товарищей. Задорные шестиклассники поглядывали на него съ завистью, сильно раскраснѣвшись. На ученикахъ 7-го класса можно было прочесть гордое сознаніе: «вотъ-де у насъ какіе есть таланты; не чета вамъ, мальчуганамъ». Маленькіе окружали Бориса и во всѣ глаза глядѣли на него.

Онъ собрался домой.

— Ну, Телепневъ, — сказалъ ему Абласовъ, увязывая книги — за сочиненіе тебѣ — спасибо; а еще больше за то, что не лѣзъ ругаться съ учителями… это, братъ, лучше всего!…

— Лучше всего! — крикнулъ Горшковъ, — Ахъ, ты, пиѳагоровы штаны! Надо бы bмъ… такого феферу показать!…

— Хочешь ко мнѣ обѣдать? — сказалъ ему Борись.

Горшкова это точно удивило почему-то.

— Очень бы радъ, Боря, — заговорилъ онъ, — да никакъ нельзя: Телянины просили, — я ужъ къ тебѣ въ воскресенье.

— Ну, какъ знаешь…

— А вотъ я Надѣ разскажу, какъ ты нынче воевалъ!… Она будетъ въ восхищеніи.

— Поклонись ей отъ меня, — весело проговорилъ онъ и, подумавши немного, прибавилъ — я нынче туда пріѣду вечеромъ, подожди меня!…

— Ну, и ладно, братъ!… буду ждать!.. Прощай!..

Горшковъ крѣпко пожалъ ему руку и перескочилъ черезъ скамью.

— Ну, такъ ты, Абласовъ, поѣдешь ко мнѣ? — сказалъ Борисъ…

— Согласенъ, братъ, вези… послѣ обѣда у меня кстати урокъ…

Они вышли въ корридоръ, окруженные толпой маленькихъ и большихъ гимназистовъ. Это было какое-то торжественное шествіе!…

— Что за процессія! крикнулъ вдругъ Егоръ Пантелѣичъ, возвращавшійся отъ директооа… — Разсыпьтесь!..

XXXIII.

Било уже три часа въ билльярдной, а Борисъ все еще не возвращался. Софья Николаевна сошла съ верху и прохаживалась по залѣ.

Маша играла гаммы и часто посматривала на дверь въ переднюю. Пальчики ея довольно лѣниво перебѣгали no клавишамъ.

— Вотъ и Боря пріѣхалъ! вдругъ вскричала она и вскочила съ табурета.

Въ эту минуту Борисъ въѣзжалъ въ ворота. Большая сѣрая лошадь, круто загнувъ голову, выступала гордо на тугихъ возжахъ. Ѳеофанъ въ нарядномъ армякѣ и красной бархатной шапкѣ сидѣлъ молодцовато. Въ саняхъ были двое: Борисъ и Абласовъ.

Маша подбѣжала къ окну.

— Смотри, тетя, — крикнула она — и Абласовъ съ Борей!…

Софья Николаевна подошла также и смотрѣла, какъ Борисъ слѣзалъ съ саней и что-то такое приказывалъ кучеру. За нимъ вышелъ и Абласовъ, въ коротенькой сѣрой шинелькѣ.

Черезъ минуту они вошли въ залу.

— Здравствуйте, тетя, — сказалъ весело Борисъ, цѣлуя у ней руку… — Извините, что заставилъ васъ ждать.

— Нынче у насъ бесѣда была, проговорилъ Абласовъ, кланяясь Софьѣ Николаевнѣ. Она подала ему руку.

— Какая бесѣда? вскричала Маша, обнимая Бориса. — Боря, какая это бесѣда?

— Я, голубчикъ, свое сочиненіе читалъ вслухъ, — отвѣтилъ Борисъ… — пойдемъ-ка въ столовую… закусить хочется… Абласовъ, не хочешь-ли сырку?…

И Борисъ, не ожидая отвѣта, отправился еъ Машей въ билльярдную. Софья Николаевна и Абласовъ пошли за ними.

Въ билльярдной у входа стоялъ небольшой столъ съ закусками. Борисъ принялся забивать себѣ за обѣ щеки. Маша смотрѣла на него и смѣялась.

— Тетя, — вскричала она: — вонъ какъ Боря-то проголодался!…

— Поневолѣ проголодаешься, коли тебя съ половины девятаго до половины четвертаго проморятъ, — говорилъ Борисъ, отрѣзывая себѣ огромной кусокъ сыру.

— Что же такое у васъ было? — обратилась къ нему Софья Николаевна.

— Ахъ, тетя, разспросите вонъ Абласова; онъ былъ благороднымъ наблюдателемъ… онъ лучше разскажетъ… — И Борисъ продолжалъ ѣсть.

— Мнѣ его сочиненіе очень нравится, сказалъ Абласовъ — читалъ онъ хорошо… и кромѣ начальства и нашего знаменитаго Виктора Иваныча ему никто не возражалъ.

— А кто это Викторъ Иванычъ? — спросила Софья Николаевна.

— Учитель грамматики, г. Геліодорскій, курьезная личность. Онъ нападалъ на него, а директоръ просто убѣжалъ.

— Когда же ты мнѣ покажешь твое сочиненіе, — проговорила Софья Николаевна, подходя къ Борису… — Ты мне хоть послѣ всѣхъ дай почитать.

— Съ радостью бы, тетенька; да его нѣтъ со мной, — Ергачевъ взялъ.

— Ахъ, какой ты, право. — Софья Николаевна сдѣлала маленькую гримасу.

Сѣли за столъ.

Разговоръ все шелъ о бесѣдѣ. Абласовъ разсказывалъ содержаніе того, что читалъ Борисъ, передавалъ выходки

Іоны Петровича, и дѣлалъ это съ такимъ тихимъ, невозмутимымъ комизмомъ, что Маша весь обѣдъ прохохотала.

Софья Николаевна тоже смѣялаеь, но какимъ-то полусмѣхомъ. По лбу у ней мелькали морщинки. Она, отъ времени до времени, взглядывала на Бориса и говорила мало. Абласовъ это замѣтилъ, и старался самъ больше говорить.

На этотъ разъ онъ занималъ все общество. Борисъ слушалъ его, очень много ѣлъ, изрѣдка вставлялъ свое словцо; но не вдавался ни въ какія подробности о томъ, что было въ гимназіи. Точно будто не про него говорили.

Видно было, что ему не совсѣмъ ловко; но онъ велъ себя какъ проголодавшійся мальчикъ, которому ни до чего дѣла нѣтъ.

Послѣ обѣда посидѣли въ диванной, напились кофе, немножко поговорили, но разговоръ что-то не клеился.

Абласовъ и Маша ушли на верхъ заниматься ариѳметикой, Борисъ пошелъ вслѣдъ за ними. Софья Николаевна, взглянувъ на него, сдѣлала также движеніе, но остановилась.

— Борисъ, — крикнула она.

— Что? — спросилъ онъ отрывисто.

— Ты заниматься?

— Да, тетя.

И онъ вышелъ.

Софья Николаевна опустилась въ кресло и закрыла глаза рукой, съ полчаса сидѣла она въ такомъ положеніи.

Потомъ она встала и нѣсколько разъ прошлась по диванной. Еслибъ въ комнатѣ былъ свѣтъ, можно было бы видѣть, что щеки ея горѣли и на губахъ лежала полунасмѣшливая, полугрустная улыбка. Она машинально взяла со стола книгу, точно собираясь читать въ потемкахъ, подержала ее и бросила опять на столъ. Быстрыми шагами отправилась она наверхъ и легла на кровать…

Въ седьмомъ часу кончился урокъ Маши. Абласовъ сходилъ внизъ, и увидалъ, что въ освѣщенной залѣ кто-то ходитъ. Онъ заглянулъ въ билльярдную. Дверь Борисовой комнаты была затворена.

Въ залѣ онъ столкнулся съ Софьей Николаевной. Это его удивило. Онъ взглянулъ на нее, и хотя она стояла спиной къ лампѣ, но ему показалось, что у ней заплаканные глаза. Онъ, однако, не стѣснился и очень развязно сказалъ ей.

— Вы гуляете, Софья Николаевна?

— Да. Кончили урокъ?

— Кончили-съ… а Боря, должно быть, заснулъ отъ давишнихъ волненій?

— Нѣтъ, онъ уѣхалъ, отвѣтила она тихо.

— Какъ, куда? Ахъ, вспомнилъ.

— Куда же? — спросила въ свою очередь Софья Николаевна.

— Къ Телянинымъ. Тамъ Горшковъ обѣдалъ. Боря его звалъ къ себѣ; да онъ отказался; они и согласились вечеръ провести вмѣстѣ; вѣрно тамъ музыканятъ… — прибавилъ Абласовъ.

Софья Николаевна слегка улыбнулась.

— Походимте немного до чаю, — сказала она.

Абласовъ довольно пристально взглянулъ на нее и промолчалъ. Онъ хотя и смутно, но понималъ, что есть какая-то перемѣна въ тонѣ Софьи Николаевны. Въ Борисѣ онъ тоже замѣтилъ что-то новое. Онъ боялся сдѣлать нескромность, предложить какой-нибудь вопросъ, но не чувствовалъ никакой особенной неловкости.

— Абласовъ! — вдругъ спросила Софья Николаевна. — Борису не можетъ быть никакихъ непріятностей за сесегодняшнюю сцену съ директоромъ?

— Разумѣется, хорошаго нельзя ожидать…. да оно не очень страшно… развѣ поставитъ четыре въ поведеніи, вотъ и не поступишь въ университетъ безъ экзамена.

— Да онъ самъ, кажется, раздражаетъ ихъ.

— Сегодня онъ велъ себя прекрасно.

— Не говорилъ онъ имъ грубостей?

— Грубостей? нѣтъ, никогда… онъ и въ гимназіи такой же, какъ и дома.

— Вы его хорошо знаете, — проговорила она, и остановилась посреди залы.

— Какъ сказать, Софья Николаевна, — и да, и нѣтъ. Онъ вѣдь скрытенъ, но онъ прежде ровнѣе былъ, теперь въ немъ точно внутренняя передѣлка какая-то.

Абласовъ опустилъ голову, говоря это. Софья Николаевна слегка покраснѣла.

— А съ кѣмъ изъ васъ онъ ближе? — спросила она.

— Да и на это трудно отвѣтить. Одно я скажу, что мнѣ эти дни почему-то его жалко. Еслибъ къ нему можно было легко подходить, я бы подошелъ. — Помолчавъ, онъ проговорилъ: — Вы его, конечно, лучше насъ узнали; отъ васъ онъ врядъ-ли что скрываетъ.

Софья Николаевна промолчала.

— Онъ странный, — выговорила она, наконецъ, не двигаясь съ мѣста.

Шумно вбѣжала въ эту минуту Маша.

— Пойдемте чай пить, — крикнула она. — Что вы тутъ стоите? А Боря гдѣ?

Она огорчилась, когда ей сказали, что Боря уѣхалъ въ гости. Въ диванной она разлила чай, но мало болтала. Абласовъ посидѣлъ съ полчаса, и распрощался. Софья Николаевна его не удерживала.

— Не почитать-ли чего? — спросила ее Маша, когда онѣ остались однѣ. —Мнѣ хочется вамъ вслухъ по-французски почитать.

— Почитай, мой ангелъ, — проговорила разсѣянно Софья Николаевна, и взяла со стола работу.

Тихо, медленно читала Маша какую-то дѣтскую исторію. Она не глядѣла на тетку. Софья Николаевна сперва поработала, а тамъ откинулась на спинку дивана и закрыла лицо руками, точно желая смягчить жаръ своего лица. Въ комнатѣ было темно, и каждое слово Маши звонко раздавалось, какъ отчеканенное. Прошло часа полтора, она дочла до конца свою исторію, подняла голову и увидала, что Софья Николаевна смотритъ въ уголъ и точно плачетъ.

— Тетя, — проговорила она: — я кончила.

— А, — отозвалась Софья Николаевна.

— Бори-то все нѣтъ.

— Нѣтъ, — отвѣтила Софья Николаевна и вздохнула.

Прошла еще пауза.

XXXIV.

— Что вы тутъ дѣлаете? — раздался вдругъ голосъ Бориса.

Софья Николаевна встрепенулась. Маша вскочила съ дивана.

— Боря! Боря!… — закричала oнa и бросилась его цѣловать.

Софья Николаевна смотрѣла на Бориса съ любопытствомъ. Онъ сѣлъ подлѣ нея въ кресла и посадилъ къ себѣ Машу. Разсказывалъ онъ, что было у Теляниныхъ, какъ они съ Надей и Горшковымъ играли мендельсоновское тріо… посмѣялся надъ мастодономъ, сказалъ, что Надя все хорошѣетъ, и, помолчавъ, зѣвнулъ.

— Мы ужинать не будемъ, — проговорилъ онъ вставая… — Я нынче немножко усталь; такъ пора и спать… да и тебѣ ужъ пора, Маша, — добавилъ онъ, наклонившись къ сестрѣ…

— Я пойду, — отвѣтила она съ кроткой миной…

— Ну, я тебя провожу… прощайте, тетя.

Софья Николаевна встала.

— Пойдемте всѣ вмѣстѣ, я здѣсь одна не останусь… — промолвила она.

Всѣ трое вышли въ корридоръ. — У лѣстницы Борисъ сталъ съ ними прощаться.

— Проведи меня до моей комнаты… Боря, миленькій, — начала упрашивать Маша, держа его за руку, — ну, не лѣнись… успѣешь уснуть…

Борись сталь подниматься. На верхней площадкѣ онъ еще разъ поцѣловалъ Машу. Она ушла къ себѣ въ комнату. Софья Николаевна стояла противъ него и молчала. Онъ тоже молчалъ, не прощался съ ней, не протягивалъ ей руки… Пролетѣла томительная минута… Онъ сдѣлалъ шагъ назадъ, къ лѣстницѣ.

— Зайди ко мнѣ, —вдругъ сказала она. Въ голосѣ ея не слышно было волненія; но фраза произнесена была торопливо, нетвердо.

И, не дожидаясь отвѣта, она вошла къ себѣ.

Борисъ не сейчасъ двинулся. Съ минуту онъ еще помедлилъ, точно дожидаясь, когда у Софьи Николаевны покажется свѣтъ.

Она стояла посреди комнаты, когда Борись вошелъ туда. Онъ взглянулъ на нее смѣло, такъ смѣло, что она невольно потупилась. Прежней застѣнчивости, краски въ Борисѣ, какъ не бывало. Онъ выжидалъ, что она скажетъ.

Софья Николаевна быстро подошла къ нему и положила ему руку на плечо.

Онъ немножко отшатнулся.

— Борисъ, — начала она скоро, но тихимъ голосомъ… — этакъ нельзя намъ жить… скажи же мнѣ, наконецъ, что съ тобою сдѣлалось?…

И она замолкла. Ее удержало что-то; она точно боялась выговорить одно рѣшительное слово.

Борисъ ничего не отвѣтилъ. Онъ весь вспыхнулъ отъ внезапнаго взрыва внутренней борьбы.

— Что я тебѣ сдѣлала? — начала она опять, почти со слезами: — развѣ я заслуживаю такой скрытности, развѣ ты не можешь придти и сказать мнѣ все, все? Зачѣмъ ты мучишь и себя и меня?…

— Да, — вдругъ прервалъ ее Борисъ, и опустился на диванъ. — Вы правду сказали… намъ нельзя жить вмѣстѣ. Зачѣмъ вы меня спрашиваете, что со мной дѣлается? вы это видите, вы это знаете… Я не могу оставаться въ этомъ домѣ… я задыхаюсь. Вы что думаете, я капризничаю… послѣ того вечера, что я…

И онъ смолкъ. Ему также было трудно сказать рѣшительное слово.

Она сѣла подлѣ него на диванъ.

— Ничего я не думаю… не обвиняю тебя ни въ чемъ… я хочу только знать, отчего ты страдаешь?

— Какъ отчего? — почти вскрикнулъ Борисъ. — Я васъ люблю… я говорилъ вамъ это… Боже мой!…

Онъ всталъ и ушелъ въ другой уголъ.

Она сидѣла на диванѣ, опустивъ голову.

— Ты меня любишь? — промолвила она тихо… — ну, и люби.

— Люби… — повторилъ онъ ѣдкимъ звукомъ… — Люби, говорите вы. — Онъ опять очутился передъ ней. — Но вѣдь я не двухлѣтній, за что же вы меня мучите?…

Вы позволили любить васъ… и тѣшитесь мной, какъ куклой!… Я знаю, что я негодяй, что я скверный мальчишка… такъ вы бы прогнали меня, мнѣ легче бы было; а зачѣмъ же вы меня дразнили; вѣдь у меня силъ больше нѣтъ… Довольно мнѣ краснѣть, плакать, мучиться… это гадко, это отвратительно… знаю, но вѣдь отъ этого легче не станетъ! вы видите, что я не мaльчишкa… Я вамъ прямо говорю: нельзя намъ такъ жить… въ этомъ домѣ.

Онъ проговорилъ это, стоя и смотря на нее твердымъ, почти суровымъ взглядомъ; слова звучали гордо; въ нихъ не было слезъ; въ нихъ была сила, новая сила, неизвѣстная еще самому Борису.

— Чего же ты требуешь? — прервала его она. — Дитя, ты не знаешь, что говоришь; я тебя дразнила? Чѣмъ, когда?… — Она приподнялась… — Я тебя любила, какъ брата… твоя… страсть ко мнѣ… поразила меня… не теперь… я это не скрываю… но что же мнѣ оставалось дѣлать?. Я хотѣла тихой лаской смягчить тебя, — я жалѣла тебя, Боря.

— Я не хочу жалости! — почти съ гнѣвомъ вскрикнулъ онъ.

— Я не вѣрила вполнѣ… что ты меня такъ любишь… — промолвила она… — Я и не хотѣла этому вѣрить…

— А теперь вы вѣрите? — спросилъ онъ громко.

Онъ взялъ ее за обѣ руки и посадилъ опять на диванъ.

— Я вѣрю, — проговорила она…

— Вы вѣрите, — вскричалъ онъ… — что же мнѣ вамъ больше говорить?. — Онъ упалъ передъ ней на колѣни… — Не жалѣйте меня, не утѣшайте… ради Создателя… скажите мнѣ, чтобъ я ушелъ вонъ, но не ласкайте, какъ мальчика, если вы не любите меня такъ, какъ я васъ люблю…

Слезы уже дрожали въ этихъ звукахъ. Онъ не глядѣлъ на нее. Онъ пряталъ голову въ ея колѣнахъ. Она сидѣла тихо, не двигаясь. На глазахъ ея были двѣ крупныя слезы…

— Нѣтъ, я не могу… — вырвалось у него. Онъ поднялъ голову. Все лицо его вдругъ поблѣднѣло… Точно въ одну минуту назойливое, ѣдкое страданіе переполнило его… — Я не могу васъ не любить… Куда я отъ васъ уйду!… Я не хочу никуда идти!… я хочу васъ любить!…

Онъ повелѣвалъ и просилъ пощады, плакалъ, и отдавался страсти, которую уже ничто не сдерживало; съ жестомъ истиннаго отчаянія заложилъ онъ руки за голову и бросился цѣловать ея колѣна.

Софья Николаевна вся дрожала. Ни одного звука не промолвила она. Ей нечего было говорить… Она его любила…

XXXV.

Какъ сказалась любовь Софьи Николаевны? Въ первые дни, она была точно въ туманѣ. Ее поразила страсть мальчика, этого Бори, котораго она думала смирить тихими ласками сестры. Потомъ чувство такъ сильно и быстро овладѣло ею, что ея некогда было думать, нельзя было больше сдержать Бориса. На нее обаятельно, неотразимо дѣйствовала свѣжесть, искренность всѣхъ проявленій юношеской страсти. Нельзя ей было не отдаться этому потоку. Въ ней также играли молодыя силы, жажда любви горѣла въ ней. Замужество оставило ее неудовлетворительное порываніе, отношенія къ покойному мужу были слишкомъ исключительны; они заключали въ себѣ много самоотверженія и свѣтлой дружбы; но любви не было въ нихъ. Чувство Софьи Николаевны къ Борису было не одна жалость, не одно умиленіе надъ бѣднымъ мальчикомъ, не награда только за его душевную борьбу и горечь, а свой, самобытный, горячій порывъ. Поэзія юности заразительна. Нужно было не имѣть ни капли крови въ жилахъ, ни одного нерва, способнаго принять впечатлѣніе, — заморозить себя и заставить стучать сердце по своему приказу, чтобъ оставаться спокойной, твердой, холодной около свѣжаго, нетронутаго, только-что распустившагося сердца, въ которомъ любовь ключомъ бьетъ и охватываетъ васъ своей первобытной правдой и простотой.

А онъ отдался ей весь, безъ раздѣленія, какъ любовникъ, какъ братъ, какъ сынъ, съ покорностію и съ тѣмъ чувствомъ счастія, какое возможно въ семнадцать лѣтъ. Онъ самъ не сознавалъ, какая прелесть была въ его чувствѣ, какъ сильно онъ овладѣлъ сердцемъ Софьи Николаевны. Въ первые дни она жила однимъ желаніемъ, чтобы Борисъ забылъ всю горечь своей борьбы и былъ безконечно счастливъ.

Тонъ ихъ измѣнился. Полное равенство чувствовалось между ними. Она не давала ему совѣтовъ, ни однимъ словомъ не выказывала своего превосходства въ чемъ-либо, какъ-то сократилась; но стала еще свѣтлѣе, еще примирительнѣе въ своихъ взглядахъ. Она гнала всякую темную мысль, малѣйшій упрекъ, малѣйшій вопросъ, который бы могъ нарушить ихъ тихій миръ. И Борисъ такъ привыкъ къ этому, что, дѣйствительно, ничто тревожное не поднималось на его душѣ. Онъ былъ съ ней свободенъ, какъ птица; ласки его были не сдержаны, смѣхъ, разговоръ, все въ немъ преобразилось. Онъ сталъ мужчиной, а думалъ, что онъ по-прежнему юноша — преклоняющійся, рабскій, благоговѣющій предъ своей теткой.

Положеніе ихъ въ домѣ, около Маши, среди людей, какъ-то не тяготило ихъ. Въ первое время, имъ ни разу и въ голову не пришло скрываться. Стѣснило Бориса то, что онъ говорить Софьѣ Николаевнѣ вы; онъ началъ вслухъ говорить ей ты и совсѣмъ пересталъ звать ее тетя. Маша послѣдовала его примѣру, и это сравнилось, никому ни бросилось въ глаза. Въ теченіе дня, онъ подойдетъ, приласкаетъ Софью Николаевну, она его, и оба при этомъ и не думаютъ, что они злоупотребляютъ своей родственной связью, играютъ комедію… Слишкомъ много было въ нихъ молодости и жажды счастія, чтобы любовь съ перваго же дня принесла съ собою угрызенія совѣсти, тревогу, постоянную маскировку… Они были какъ дѣти, и въ сущности никого не обманывали — ни себя, ни другихъ.

Жизнь пошла тѣмъ же ровнымъ путемъ, съ тою разницею, что Борису еще невыносимѣе стало высиживать шесть часовъ въ гимназіи. Онъ думалъ даже выйти до окончанія курса; но Софья Николаевна упросила его не дѣлать этого. Горшковъ и Абласовъ ходили давать уроки; Маша, по-прежнему, занимала всѣхъ; ихъ собственно она не стѣсняла. Замѣчали-ли товарищи Бориса что-нибудь, трудно было сказать; да и врядъ-ли. Конечно, свѣжему человѣку не трудно было увидать, какой огонь зажигался, когда встрѣчались ихъ взгляды; но молодость невнимательна и не любитъ подозрѣвалъ… Одно замѣтили Горшковъ и Абласовъ, что Борисъ сталъ необыкновенно ровенъ, мягокъ, веселъ; но они могли приписать это вліянію Софьи Николаевны вообще, не давая никакого другаго смысла.

Ѳедоръ Петровичъ, когда пріѣзжалъ, заставалъ всегда семейную картину, всѣхъ въ диванной, за чаемъ или съ книжкой… Врядъ-ли и ему что западало на умъ. Только Мироновна какъ-то странно посматривала на парочку, когда эта парочка ходила по залѣ, послѣ обѣда, въ сумеркахъ.

Съ той минуты, какъ Софья Николаевна отдалась Борису, она перестала быть для него прежней тетей; но не потому, что онъ взглянулъ на нее, какъ побѣдитель, а потому, что она преобразилась въ страстную, молодую, наивную женщину, такую же молодую, какъ онъ. Она переживала съ нимъ одну и туже эпоху жизни; инаго и быть не могло. Но тутъ только Борисъ почувствовалъ, какъ холодно, неполно, тревожно было все то, что онъ испытывалъ прежде; только теперь, съ мыслью о Софьѣ Николаевнѣ, соединялось для него какое-то неизмѣримое и никогда не умирающее счастье… Называя ее «дорогая моя, радость моя», онъ зналъ, какъ она ему дорога и какою радостью зачинается каждый день, который для всѣхъ вокругъ него проходилъ такъ дюжинно, такъ кисло и безцвѣтно.

А она тѣшилась имъ, забыла всѣхъ, дышала на него, какъ на свое безцѣнное дитя, призванное къ наслажденію и свѣтлой будущности…

XXXVI.

Насталъ великій постъ. Уныло загудѣли колокола. Ранняя оттепель загрязнила улицы. Дни стояли пасмурные, скучные. Все пряталось по домамъ, притихла и безъ того нешумная жизнь губернскаго города.

У Телепневыхъ изстари велось говѣть на Страстной недѣлѣ. Борисъ не замѣтилъ, какъ пронеслись шесть недѣль поста. Ему было такъ легко, такъ полна была тайной прелести его юношеская жизнь, что въ иныя минуты онъ рѣшительно забывалъ, какъ живутъ остальные люди вокругъ него, въ домахъ и на улицахъ, — движется ли время къ Свѣтлому празднику или идетъ назадъ, къ осени, кончаютъ его товарищи курсъ, или только переходятъ въ слѣдующій классъ.

Въ пятницу, на шестой недѣлѣ, Мироновна, встрѣтившись съ Борисомъ наверчу, сказала ему внушительно:

— Вотъ, долговязый… Вербное воскресенье послѣзавтра… чай, служба будетъ.

— Гдѣ? — спросилъ онъ.

— Какъ гдѣ? у насъ, чай, знаешь… Этихъ порядковъ-то не слѣдуетъ мѣнять. Надо, инъ, батюшкѣ дать знать… вотъ и говѣнье начнется… приходъ-то большой, не у однихъ у насъ на дому служба бываетъ, ты скажи Софьѣ-то Николавнѣ.

— Хорошо, хорошо, — отвѣтилъ Борисъ и пошелъ къ теткѣ.

— Мы будемъ говѣть? — спросилъ онъ.

Этотъ вопросъ точно удивилъ ее.

— Тебѣ развѣ не хочется? — проговорилъ онъ.

— Нѣтъ. милый, я хотѣла говѣть на четвертой недѣлѣ, да поджидала тебя.

— У насъ всегда служба на дому бывала.

— И прекрасно… это и для Маши будетъ удобно.

— Мнѣ все не вѣрится, — сказалъ Борисъ: — что постъ прошелъ… и Страстная недѣля черезъ два дня…

— И надо во всемъ каяться, — съ тихой улыбкой промолвила Софья Никoлaeени… — Тебѣ страшно, Боря?

— Нѣтъ, — отвѣтилъ онъ и смѣло взглянулъ на нее…

Послѣ всенощной на вербное воскресенье, которую отслужилъ отецъ Павелъ, старый духовникъ ихъ дома, старикъ съ византійскимъ окладомъ лица, — въ понедѣльникъ на Страстной недѣлѣ, въ восемь часовъ утра, въ залѣ раздался однообразный, то возвышающійся, то упадающій звукъ. Его производилъ древній дьячокъ Сергѣичъ. Онъ выработалъ себѣ такую дикцію, такую быстроту и связность въ произнесеніи словъ, что не было никакой возможности слѣдить за нимъ. И вездѣ былъ онъ неизмѣненъ: и въ домовой службѣ, и на клиросѣ, и въ чтеніи псалтыря у богатыхъ и бѣдныхъ покойниковъ. Самыя тяжелыя минуты жизни Бориса связаны были съ монотоннымъ, спутаннымъ чтеніемъ дьячка Сергѣича. Стоило ему досмотрѣть на его фигуру и услыхать звукъ его голоса, чтобъ предъ нимъ прошли картины смерти, похороны дѣдушки, матери и отца. Но самъ Сергѣичъ не смотрѣлъ сумрачно; на лицѣ его жила всегдашняя, плутовато-добродушная улыбка.

Одѣваясь у себя въ спальной, Борисъ заслышалъ чтеніе дьячка и вспомнилъ былые годы, когда, на верху, Мироновна будила его, торопила всегда молиться, и онъ съ сонными глазами сходилъ съ лѣстницы и глядѣлъ на Сергѣича, который помѣщался всегда у окна противъ дверей въ корридорѣ и, потряхивая своими сѣдыми кудрями, каталъ безъ малѣйшихъ паузъ. Вдоль правой стѣны, въ дверяхъ изъ передней и корридора стояли лакеи и горничныя съ постными лицами; старухи усердно и истово крестились и клали частые земные поклоны, молодыя дѣвки молились по-модному. У дверей въ гостиную, за стуломъ помѣщалась бабушка, отецъ стоялъ всегда въ гостиной, такъ что его не было видно. Борисъ, бывало, прижмется въ уголъ, у двери; а подлѣ него станетъ Маша и все молится на колѣняхъ. А теперь дворни уже не было. Сошла Мироновна да Аннушка, да еще двѣ старухи; а изъ передней выглядывала только фигура Якова. Софья Николаевна и Борисъ стояли рядомъ, недалеко отъ дверей въ гостиную; Маша въ уголкѣ опустилась на колѣна и шептала свои молитвы. Она говѣла въ первый разъ.

Въ залѣ было свѣжо и темновато. Отецъ Павелъ, въ старинной фіолетовой ризѣ, осанисто занималъ мѣсто передъ столомъ, установленнымъ образами. Онъ медленно нагибался, кладя на себя крестъ, а сѣдая его голова, съ небольшой лысиной оставалась совсѣмъ неподвижной.

Когда онъ прерывалъ чтеніе дьячка словами великопостной молитвы, онъ произносилъ ее плавно, старческимъ, но еще звучнымъ голосомъ, съ особой торжественно-грустной интонаціей и становился на колѣни, почти не производя шуму.

Борисъ повторялъ слова за священникомъ и, взглядывая украдкой на Софью Николаевну, клалъ земные поклоны.

А ея лицо было безмятежно, безъ всякаго постнаго выраженія. Она молилась, но безъ сокрушенія, съ неподходящей къ Страстной недѣлѣ радостью…

И такъ прошло три дня. Каждое утро и каждое послѣ обѣда являлись «священники» (по выраженію старыхъ дворовыхъ). Въ одиннадцатомъ часу Телепневы ѣздили въ церковь, къ обѣднѣ; потомъ вмѣстѣ читали евангеліе и проповѣди Іоанна Златоуста. Вечеръ проходилъ въ тихихъ общихъ разговорахъ. Маша предлагала разные божественные вопросы. У ней было большое расположеніе къ духовнымъ бесѣдамъ. Всѣ эти дни она притихла, дѣтская важность видна была въ ея чистыхъ, прекрасныхъ глазкахъ. Ее наполняло чувство говѣнья, и минутами лицо ея точно хотѣло сказать: «что это тетя и Боря какіе веселые; вѣдь они говѣютъ, такъ, какъ и я?…»

Въ Страстную среду, въ гостиной приготовили столъ съ образами. Тутъ батюшка долженъ былъ исповѣдовать. Послѣ обѣда Софья Николаевна и Борисъ ушли въ диванную, а Маша побѣжала по всему дому просить прощенія у людей. Съ Мироновной у нихъ вышѳлъ такой умилительный разговоръ, что обѣ заплакали. Яковъ даже просіялъ, когда Маша подбѣжала къ нему и, сложивши ручки на груди, проговорила:

— Ты меня, пожалуйста, прости, Яковъ, въ чемъ я предъ тобой согрѣшила.

— Матушка! — вскрикнулъ хмурый Яковъ, и кинулся цѣловать ея руку.

Она руку отдернула.

— Нѣтъ, ты, пожалуйста, прости меня, — кротко повторила она.

— Богъ васъ проститъ, барышня. Добрая барышня, — прибавилъ онъ, смотря въ слѣдъ удаляющейся Маши.

Когда она вошла въ диванную, Софья Николаевна и Борисъ сидѣли у окна и смотрѣли на улицу.

— Тетя, милая, — заговорила Маша, бросаясь къ Софьѣ Николаевнѣ: —я предъ тобой да предъ Борей всего больше грѣшна…

— Въ чемъ-же? — спросилъ Борисъ, привлекая ее къ себѣ.

— Какъ въ чемъ?… Съ вами я всегда была вмѣстѣ, мнѣ самой теперь не вспомнить всего… а много я грѣшила… вѣдь грѣхи-то вольные и невольные бываютъ.

— Прощаю, прощаю тебя, голубушка моя, — промолвила Софья Николаевна, цѣлуя ее.

— И ты прощаешь, Боря? — быстро спросила дѣвочка.

— Нѣтъ, никакъ не прощаю, — отвѣтилъ онъ смѣясь; посадилъ ее на колѣна и началъ играть ея локонами.

— А ужъ у меня вы не просите прощенья, — говорила Маша, обращаясь къ нимъ обоимъ: — я маленькая: противъ меня никто грѣшить не можетъ.

— Отчего-же это? — спросилъ улыбаясь Борисъ.

— Да такъ, вы меня учите, любите меня, все для меня дѣлаете и игрушки и книги мнѣ дарите… какъ же вы согрѣшите противъ меня?

Борисъ и Софья Николаевна расхохотались, а Маша сохранила свою серьезную, кроткую физіономію.

— Вотъ я говѣю въ первый разъ, — продолжала она: — а мнѣ совсѣмъ не страшно… я много грѣшила… да я батюшки не боюсь; онъ добрый…

— Зачѣмъ-же его бояться, — сказалъ Борисъ.

— Прежде меня пугали, Боря… что онъ заставить себя по комнатѣ возить… да это такъ… пустыя слова., надо Богу каятся… а батюшка ничего самъ не можетъ сдѣлать.

Въ дверяхъ показалась Мироновна.

— Священники пришли, — проговорила она.

Всѣ трое отправились въ залъ. Сергѣичъ читалъ немножко повнятнѣе. Отецъ Павелъ служилъ особенно тихо. Кончилась вечерня. Онъ снялъ ризу, остался въ эпитрахили, и съ небольшимъ поклономъ пошелъ въ гостиную. Сергѣичъ началъ читать правило.

Ближе къ двери въ гостиную стояла Софья Николаевна. Она пристально галдѣла въ уголъ, на средній образъ, стоявшій на столѣ. Трудно было прочесть что-нибудь на ея лицѣ. Лицо казалось спокойнымъ; только она немного поблѣднѣла и глаза разгорѣлись.

Борисъ не смотрѣлъ на нее. Онъ потупился и опустилъ голову. Запустивши правую руку за жилетъ, онъ стоялъ неподвижно, не слушая и Сергѣича, перенесенный въ міръ своего дѣтства. Его также пугали, какъ и Машу, что батюшка сядетъ въ кресла и заставитъ себя возить по гостиной. И какъ тогда жутко было подходить къ двери и, отворивъ ее, приближаться къ священнику. Торжественнымъ страхомъ наполнялась дѣтская душа, и губы дрожали, и колѣна тряслись.

— Пожалуйте, — тихо проговорилъ отецъ Павелъ, показываясь изъ-за двери.

Софья Николаевна чуть-чуть дрогнула и, перекрестившись, скорыми шагами пошла къ двери; а онъ все глядѣлъ ей въ слѣдъ. Лицо его горѣло. Мгновенно вспыхнуло въ немъ чувство грѣха, ему стыдно стало всѣхъ, кто стоялъ тутъ, — и Маши, и Мироновны, и Сергѣича; онъ закрылъ даже глаза. Но это продолжалось нѣсколько секундъ.

Софья Николаевна вышла изъ гостиной минутъ черезъ пять; и онъ, прошедши мимо нея, увѣренно затворилъ за собою дверь.

Какъ онъ въ свой чередъ показался въ залу, Софья Николаевна встрѣтила его недоумѣвающимъ взглядомъ.

— Хорошо тебѣ? — прошептала она.

Онъ въ отвѣтъ поцѣловалъ у нея руку.

Маша еще разъ просила у нихъ прощенія, и тихотихо отворила дверь въ гостиную. Вернулась она оттуда вся въ слезахъ, и бросилась цѣловать Бориса.

— Деньги-то и забыла отдать, — вдругъ вскрикнула она… — Можно пойти опять, Боря?

— Отдай, голубчик…

И она отправилась еще разъ въ гостиную, а Борисъ съ Софьей Николаевной не могли удержаться отъ улыбки.

На другой день всѣ трое пріобщились; а вечеромъ было у нихъ чтеніе двѣнадцати евангелій. Маша бѣгала послѣ каждаго евангелія и зажигала всѣмъ свѣчи…

ХХХVІІ.

По улицамъ не проходило ни одного пѣшехода. — Двѣнадцатый часъ ночи сковалъ городъ сномъ. Только кое-гдѣ запоздалыя дрожки подпрыгивали по жесткой, подмерзшей мостовой. Апрѣльская весенняя свѣжесть смѣнилась легкимъ морозомъ.

Въ дикомъ домѣ было темно и тихо. Изрѣдка кто-нибудь пройдетъ по залѣ со свѣчей, да въ дѣвичьей хлопнутъ тяжелой дверью. Наверху свѣтъ былъ только въ комнатѣ Софьи Николаевны.

Она сидѣла на диванѣ, свернувшись въ комочекъ. Борисъ помѣщался на полу, положилъ руки на диванъ и смотрѣлъ на нее пристально. Свѣтъ отъ свѣчи падалъ съ туалета и оставлялъ всю фигуру Бориса въ тѣни. Тѣнь ложилась и на нижнюю часть лица Софьи Николаевны. Глаза ея не смотрѣли на Бориса; они были опущены; одна рука падала съ дивана, другой она подпирала щеку.

Въ комнатѣ замѣтно было приготовленіе къ чему-то. На туалетѣ парюръ, на большомъ турецкомъ диванѣ бѣлое платье и мантилья. Самый полусвѣтъ намекалъ на какое-то бдѣніе, на необычное ожиданіе чего-то.

Они говорили. Разговоръ былъ вполголоса.

— Какъ ты проводилъ прежде эту ночь? — спросила Софья Николаевна.

— Ложился всегда спать, — отвѣчалъ Борисъ, придвигаясь къ дивану. — Мироновна меня будила. Я надѣвалъ мундиръ, сходилъ внизъ, бабушка въ залѣ — вся въ бѣломъ. Посадятъ въ карету и повезутъ. А какъ помоложе былъ, я никогда всей заутрени не выстаивалъ…

— А что?

— Дурно сдѣлается, отъ жару, отъ свѣчъ. Меня, бывало, выведутъ въ придѣлъ, гдѣ купель стоитъ.

— Вотъ ты какой слабенькій былъ, — проговорила Софья Николаевна и подняла лѣвую руку, какъ-будто желая дотронуться до головы Бориса.

— Слабенькій, — тихо повторилъ онъ.

— А теперь?

— Ну, теперь въ обморокъ не упаду.

— Знаешь что, Борисъ, — начала она, послѣ маленькой паузы — мнѣ эта ночь напомнила мое дѣтство, моихъ стариковъ… хорошо они молились… Они и сегодня, я думаю, вспоминаютъ меня… и мнѣ…

Она остановилась.

— Что же тебѣ? — быстро спросилъ Борисъ.

— Стыдно, Боря.

Софья Николаевна положила ему руку на плечо. Онъ промолчалъ.

— Вотъ мы въ церковь собираемся, — продолжала она, — будемъ стоять, свѣчку въ рукахъ держать, слушать такую радостную пѣснь… кругомъ торжество и примиреніе, а я боюсь, что въ сердцѣ его не будетъ.

— Почему же нѣтъ?

Софья Николаевна обвила его шею руками.

— Потому, мальчикъ ты мой безцѣнный, что я люблю тебя… Когда передо мною Богъ, когда все вызываетъ въ душѣ вѣру, молитву… сердце мнѣ сжимаетъ ѣдкое чувство… На меня, на меня на грѣшную ты тратишь свою молодость, я точно украла твою чистоту… и нечѣмъ мнѣ искупить этого!..

Борисъ молчалъ.

— Я счастлива, а ты? — Въ иныя минуты я не смѣю за тебя молиться… Вѣдь я взяла у тебя все лучшее, мучила, раздувала страсть въ ребенкѣ… и что же я дамъ въ замѣну…

Слезы слышались въ голосѣ. Софья Николаевна говорила отрывисто, точно будто каждое слово съ силой вырывалось изъ груди. Она подняла голову, посмотрѣла на Бориса и потомъ тотчасъ же опустила глаза.

— И если когда-нибудь ты охладѣешь ко мнѣ… ни одной минуты не скрывай этого… обо мнѣ не думай, не смущайся, у тебя цѣлая жизнь впереди, лови ее, а меня забудь… Тебѣ нельзя идти со мною всю жизнь, рука объ руку… ты будешь цвѣсти, я увядать… и потомъ, если ты меня заклеймишь упрекомъ, если ты даже скажешь, что я испортила, погубила твою жизнь — я роптать не стану… я заслужила это.

Софья Николаевна произнесла послѣднія слова громче, тверже, но грустно, почти болѣзненно-горько.

Борисъ схватилъ ея руку и началъ горячо цѣловать.

— Голубушка моя, радость моя, — шепталъ онъ: — что это съ тобой! Что за мысли!… Какого же мнѣ счастья? Да и кто же можетъ быть счастливѣй меня?… Я каждый день, каждый мигъ благодарю Бога за то…

— Нѣтъ, не благодари за меня, — прервала его Софья Николаевна: — я тѣшусь тобой… вотъ почему я великая грѣшница…

Борись съ какимъ-то удивленіемъ взглянулъ на неё.

— Зачѣмъ такъ говорить? — повторилъ онъ. — Это не твои чувства, радость моя. Откуда они у тебя?…

Его поразило настроеніе Софьи Николаевны. Онъ силился высказаться, спросить ее, отчего у ней пѣтъ въ эту минуту ея свѣтлаго взгляда, съ которымъ онъ такъ сжился…

— Зачѣмъ я такъ говорю? Я не знаю, Борисъ. Это у меня накипало и сказалось именно теперь, именно въ эту ночь, передъ Свѣтлымъ праздникомъ. — Я всегда весела, на все ясно смотрю и со всѣмъ примиряюсь… а тутъ вдругъ другой голосъ… строгій, горькій, но онъ явился же…

— Ты меня не хочешь-ли бросить? — вдругъ сказалъ Борисъ, и съ дѣтской живостью опустилъ голову на ея колѣни. — Какъ же я безъ тебя-то буду жить?…

— Бросить! — вскричала оиа и взяла его обѣими руками за голову. — Нѣтъ, нѣтъ! прекрасный мой мальчикъ. Жить для тебя хочу! Только прости меня, грѣшную, гадкую!…

— Не прощу, если хоть слово грустное скажешь…

Но лицо Софьи Николаевны просвѣтлѣло. Она съ увлеченіемъ цѣловала его глаза, волосы, губы…

Ударилъ колоколъ и загудѣлъ. — Борисъ и Софья Николаевна отскочили другъ отъ друга и перекрестились. Нѣсколько секундъ они какъ-то странно озирались кругомъ и молчали.

XXXVIII.

Первая прервала молчаніе Софья Николаевна.

— Надо будить Машу, — проговорила она.

Борисъ всталъ, поцѣловалъ ее въ лобъ и еще разъ, нагнувшись, поглядѣлъ ей въ глаза.

— Больше ничего не скажешь такого? — спросилъ онъ.

— Пѣтъ, дитя мое, нѣтъ. Позови Аннушку.

— Ты вся въ бѣломъ будешь?

— Да, какъ бабушка… иди же; мы этакъ опоздаемъ.

Борисъ вышелъ.

Оставшись одна, Софья Николаевна закрыла лицо руками, потомъ быстро приподнялась, ушла въ альковъ, тамъ упала на колѣни передъ кроватью и оставалась такъ до прихода Аннушки.

Аннушка ее окликнула. Когда Софья Николаевна вышла изъ алькова, лицо ея было свѣтло, радостно даже. И она начала одѣваться молча, съ какой-то торжественностью.

Борисъ разбудилъ Мироновну и Машу и пошелъ къ себѣ внизъ одѣваться. Наканунѣ ему принесли новое партикулярное платье. Онъ хотѣлъ-было заказать себѣ и фракъ, но удержался. Съ нѣкотораго времени онъ сталъ больше заниматься своимъ туалетомъ, хотя и прежде былъ всегда опрятенъ и порядоченъ и давно, чуть-ли не съ третьяго класса, дома и въ гостяхъ не носилъ гимназической формы.

Яковъ, сонный и хмурый, подалъ ему очень узкіе свѣтлые панталоны, сапоги, бѣлый жилетъ и модный, по тому времени, однобортный пиджакъ съ бархатнымъ чернымъ воротникомъ. Платье сидѣло на немъ ловко, обливало его стройную фигуру. Борисъ пополнѣлъ за послѣдніе три-четыре мѣсяца; лицо стало немного длиннѣе, цвѣтъ лица пересталъ бросаться въ глаза своей свѣжестью, но сдѣлался ровнѣе; усы пробивались очень сильно, а бороду Борисъ началъ брить со смерти отца. Движенія его пріобрѣли большую увѣренность; съ перваго взгляда онъ смотрѣлъ бариномъ, хозяиномъ дома, и прокралось это незамѣтно для него самого. Никто бы и не сказалъ, вошедши въ кабинетъ въ ту минуту, когда Яковъ подавалъ ему новый пиджакъ, что это гимназистъ, семнадцатилѣтній мальчикъ, который полгода тому назадъ не могъ въ домѣ безъ спросу распорядиться Савраской или приказать освѣтить гостиную лампой.

Минутъ черезъ двадцать въ залу влетѣла сверху Маша, въ бѣломъ платьецѣ, съ длинными локонами, въ шитыхъ панталончикахъ, пышная, прозрачная, шумя своими юпками, съ блестящими глазами и свѣтлымъ личикомъ, на которомъ виднѣлась еще слѣды жаркой подушки, оставленной не въ урочное время.

Маша никого не нашла въ залѣ, заглянула въ бильярдную и постучалась въ спальню брата.

— Можно войти, Боря? — крикнула она.

— Войди, — отозвался Борисъ.

Онъ былъ уже совсѣмъ одѣтъ, причесанъ и немножко поддушенъ. Яковъ подавалъ ему платокъ, перчатки и новую партикулярную фуражку.

— Боренька, какъ ты расфрантился! — заговорила Маша, осматривая его со всѣхъ сторонъ. — Покажись-ка, покажись-ка къ свѣту… какой галстухъ… а жилетка бѣлѣе моего платья… ты совсѣмъ большой, Боря, точно помѣщикъ какой. — Маша не прибавила другаго сравненія.

— Помѣщикъ, — повторилъ Борисъ и разсмѣялся.

— Право, — точно помѣщикъ…. А пора ужъ ѣхать, Боря, давно ужъ благовѣстятъ… тѣсно, я думаю, какъ въ церкви.

— Сейчасъ, голубчикъ, — отвѣтилъ Борисъ и нагнулся къ своей сестренкѣ. — Ну-ка, покажись и ты мнѣ… платье новое?

— Новое, Боря… тетя подарила… Ахъ! — вскричала дѣвочка: — ахъ, какая я гадкая… Боренька, милый мой, прости меня.

И она бросилась цѣловать его.

— За что, что такое? — говорилъ Борисъ, отвѣчая на ея ласки.

— Я и не поблагодарила тебя! — И она вдругъ вытянула изъ-подъ своего корсажа большой золотой крестъ, на золотой же тоненькой цѣпочкѣ.

— Это кто мнѣ подарилъ! — вскричала она. — А я и забыла поблагодарить; ахъ, какая я гадкая!

Маша даже огорчилась.

— Это я ужъ на тебя — заглядѣлась, — добавила дѣвочка, точно схватившись за оправданіе — а мнѣ твой подарокъ дороже всѣхъ будетъ.

И она опять бросилась къ брату.

— Ну, пойдемъ, ѣдемъ, — сказала она, беря его за руку. — Тетя совсѣмъ готова… Какая она хорошенькая,

Боря. Никогда я ее такой не видала…. Во всемъ свѣтѣ только два хорошенькихъ и есть: ты да она.

Они нашли Софью Николаевну въ залѣ. Дѣйствительно, Маша была права: Софья Николаевна, въ легкомъ, бѣломъ платьѣ и длинной мантильѣ, съ небольшой наколкой на головѣ, казалась молодой, чуть не семнадцатилѣтней дѣвушкой; румянецъ игралъ на щекахъ, волосы, съ особенною роскошью, падали на лобъ и щеки; вся ея фигура въ бѣломъ казалась еще стройнѣе, еще изящнѣе. Именно такой должна она была явиться на Свѣтлый праздникъ.

Борисъ не удержался, чтобъ не взять ее за руку. Она взглянула на него мягко, ласково, но съ какимъ-то особымъ оттѣнкомъ, который подходилъ къ характеру этой ночи.

— Тетя! — закричала Маша — ты точно невѣста! Мнѣ хочется съ тобой христосоваться…

— А спать тебѣ не хочется? — спросила ее смѣясь Софья Николаевна.

— Нѣтъ, нѣтъ, я хочу Богу молиться; поѣдемте.

Борисъ подалъ салопъ Софьѣ Николаевнѣ и, въ то время, какъ Маша проходила въ переднюю, поцѣловалъ ее въ шею и шепнулъ — «радость моя!»

XXXIX.

Приходская церковь Николая Чудотворца горѣла шкаликами. Вся колокольня была залита свѣтомъ. Звѣзды и разныя фигуры размѣщены были между окнами; а на колоннахъ, поддерживающихъ карнизъ портика, висѣли треугольники. Надъ папертью картина на прозрачной бумагѣ изображала Воскресеніе Христово. Экипажей было много; пародъ входилъ густою вереницей; нищіе въ два ряда обступили паперть.

Борисъ съ трудомъ протискался, очищая дорогу для Софьи Николаевны и Маши. Приходъ былъ богатый, дворянскій; народу набралось полна церковь. Семейство Телепневыхъ всегда становилось направо отъ входа, противъ праваго придѣла, во имя великомученицы Варвары, гдѣ въ Свѣтлый праздникъ и служили, обыкновенно, заутреню; а раннюю обѣдню переходили служить въ холодную церковь, отдѣленную отъ теплой большою аркою, сквозь которую видѣнъ былъ богатый иконостасъ, освѣщенный сотнею свѣчъ въ паникадилахъ. Въ лѣвомъ придѣлѣ весь полъ былъ установленъ пасхами и куличами, на большихъ блюдахъ и тарелкахъ. Тонкія свѣчки были прилѣплены къ каждому блюду и свѣтъ ихъ, сливаясь съ освѣщеньемъ отъ паникадилъ, производилъ особенный красноватый отливъ.

Служба только-что началась. Въ церкви было очень душно. Запахъ ладана и воску наполнялъ воздухъ; но лица сіяли, смотрѣли празднично, молились мало; но точно чего-то всѣ ожидали… Бѣлыя платья женщинъ сплошною стѣною обступали амвонъ и клиросы.

Телепневы помѣстились въ углу за печкою и ограждены были отъ толчковъ и давки. Только-что они стали на мѣсто, народъ хлынулъ къ выходу: пошли ходомъ вокругъ церкви. Настала тишина, прерываемая то тамъ, то сямъ кашлемъ, шепотомъ, шарканьемъ. На минуту всѣ какъ-будто совсѣмъ притихли… послышалось пѣніе на паперти; потомъ ближе и ближе, и радостно ворвался наконецъ и загудѣлъ по церкви гимнъ:

«— Христосъ воскресе!» — раздался голосъ священника. — «Воистину воскресе», — отвѣтили дружнымъ гуломъ сотни голосовъ, и пошло всеобщее цѣлованье.

Почти въ одинъ мигъ Борисъ и Софья Николаевна обратились лицомъ къ другъ другу и похристосовались. Она пожала ему руку и тихо проговорила: — «мнѣ хорошо».

Борисъ долго держалъ ее за руку. Со свѣчей, въ своемъ бѣломъ нарядѣ, въ этомъ мірѣ свѣта и торжественныхъ звуковъ, она была чудно хороша. И онъ почувствовалъ, какъ что-то мягкое, глубоко-умиляющее входило ему въ сердце и точно еще больше сливало всю его жизнь съ жизнью любимой женщины. Не однимъ страстнымъ чувствомъ былъ онъ полонъ; въ эту минуту, онъ сливался съ нею въ порывъ къ чему-то, что казалось выше и прекраснѣе ихъ любви и жизни, съ ея радостями и угрызеніями! Онъ преклонялся предъ той любовью, которая проститъ ему все: и молодость, и первую страсть, и всякую немощь духа и плоти.

А съ клироса долетали свѣтлые звуки: «и другъ друга обымемъ», радостно пѣли молодые голоса: «рцемъ, братіе, и ненавидящимъ насъ, простимъ вся воскресеніемъ!»

По нѣскольку разъ Маша принималась христосоваться съ теткой и братомъ. Но она не ограничилась ими одними. Со всѣми, кто стоялъ около, она съ наивной торжественностью перецѣловалась, аккуратно, по три раза.

Кончилась заутреня. Въ теплой церкви стало попросторнѣе. Толпа подвигалась въ холодную. Поднялся гулъ, всѣ говорили, переходили съ мѣста на мѣсто, христосовались. Пріѣхали мужья губернскихъ дамъ изъ собора въ мундирахъ и бѣлыхъ галстухахъ, съ праздничными лицами, зажужжали поздравленія, заболталъ французскій языкъ.

— Здѣсь долженъ быть Абласовъ, — сказалъ Борись, осматриваясь кругомъ.

— Я его видѣла, — подхватила Маша: — онъ тамъ. впереди стоитъ, у лѣваго клироса… Достань его, Боря, я хочу съ нимъ христосоваться, я ему яичко приготовила.

— Придетъ самъ, онъ знаетъ наше мѣсто.

— Ты его пригласилъ къ намъ? — спросила Софья. Николаевна.

— Какъ же.

Абласовъ стоялъ впереди и также высматривалъ Телепневыхъ. Онъ жилъ въ другомъ приходѣ, но пришелъ сюда. Борисъ приглашалъ его разговѣться съ ними вмѣстѣ. Въ самой гимназія церкви не было; по воскресеньямъ гимназистовъ водили въ старый соборъ, стоявшій на площади, а по праздникамъ имъ дозволялось ходить въ приходскія церкви. Абласовъ, наконецъ, увидалъ Бориса и сталъ пробираться. Первая похристосовалась съ нимъ Маша.

— Вотъ вамъ я яичко; а вы-то мнѣ что дадите? — спрашивала она своего учителя, держа его за пуговицу мундира.

— Простите, Машенька, ничего не дамъ… — проговорилъ онъ своимъ спокойнымъ голосомъ, и немного по-краснѣлъ.

Онъ поцѣловалъ Бориса. Софья Николаевна протянула ему руку. Они не начинали говорить. Имъ даже неловко было отъ всеобщей болтовни. Борисъ предложилъ перемѣнить мѣсто, стать поближе къ холодной церкви, чтобы слушать службу.

На лѣвомъ придѣлѣ былъ еще большой шумъ. Уставлялись пасхи и куличи. Одинъ изъ дьячковъ распоряжался и смирялъ возникающіе споры между служителями обоего пола, которые все прибывали, неся блюда, завязанныя въ бѣлыхъ и цвѣтныхъ салфеткахъ.

— Какъ хорошо! — вскричала Маша, проходя мимо насохъ, съ зажженными свѣчками.

Борисъ и Софья Николаевна взглянули на эту картину и промолчали.

— Какая суета, — проговорилъ съ полуулыбкой Абласовъ.

Софья Николаевна вскинула на него глазами. Онъ немножко потупился и, пропустивши ее впередъ, сталъ за колонну.

XL.

Борисъ прислушивался къ службѣ. Началось чтеніе евангелія. Сначала гудѣлъ густой, но надорванный голосъ дьякона. Каждое слово обрывалось и слетало точно съ высоты Потомъ раздавался нѣсколько дребезжащій, но пріятный тенористый голосъ отца Павла. Онъ читалъ порусски. Младшій священникъ повторялъ жиденькимъ фальцетомъ по-латыни и кто-то еще хрипло и нетвердо выговаривалъ по-гречески.

И вспомнились Борису разсказы Мироновны, какъ въ соборѣ евангеліе читаютъ на двѣнадцати языкахъ. Онъ вотъ и въ эту минуту не зналъ доподлинно, правда это или нѣтъ, хоть и былъ уже большой, и могъ бы, еслибъ захотѣлъ, попасть и въ соборъ на Свѣтлую заутреню.

Передъ Борисомъ стояли Софья Николаевна и Маша, и тихо молились. Онъ взглянулъ на нихъ, на свои живыя привязанности, и невольно опустился на колѣна.

Обѣдня отошла. Церковь начинала пустѣть. Телепневы двинулись къ двери. Абласовъ шелъ отъ нихъ поодаль.

— «Хрнстосъ воскреее», Боря! — крикнулъ вдругъ кто-то позади Бориса.

Онъ обернулся. Передъ нимъ стоялъ Горшковъ сіяющій, припомаженный, въ пестромъ галстухѣ и коричневой визиткѣ. Горшковъ расцѣловалъ его громко; а потомъ полѣзъ къ Абласову. Съ шумомъ раскланялся онъ съ Софьей Николаевной и Машей, и по-очереди перецѣловалъ у нихъ руки.

— Ты какъ здѣсь? — почти въ одинъ голосъ спросили Борисъ и Абласовъ.

— Мамочка притащила, — громко отвѣчалъ Горшковъ, тряхнувъ при этомъ своимъ вихромъ.

— А ваша maman здѣсь? — спросила Софья Николаевна, пододвинувшись къ нимъ.

Маша услыхала ея вопросъ.

— Гдѣ ваша мамаша, Валерьянъ Михайлычъ, покажите мнѣ, пожалуйста, — проговорила она, беря Горшкова за руку.

Въ эту минуту, мать его, Анна Ивановна, подошла къ группѣ. Она была также въ бѣломъ батистовомъ платьѣ, бѣлой шали съ турецкими цвѣтами по каймамъ и въ большомъ, нѣсколько старомодномъ, воротничкѣ, обшитомъ мелкимъ кружевцомъ. Анна Ивановна кротко улыбалась. Лицо ея точно помолодѣло; глаза были такіе свѣтлые; бѣлокурые волосы, гладко лежавшіе на вискахъ, придавали ей необыкновенно опрятный видъ.

— Здравствуйте, Борисъ Николаичъ, — плавно проговорила она, слегка наклоняясь впередъ: — со мной можно и похристосоваться.

Они облобызались. Послѣ того, Анна Ивановна взглянула мелькомъ на Софью Николаевну и Машу. Борисъ, обратившись къ нимъ, также весело сказалъ:

— Тетенька, — Анна Ивановна Горшкова.

Софья Николаевна дружески протянула ей руку.

— Какъ я рада съ вами встрѣтиться, Анна Ивановна, — проговорила она: — мы такъ любимъ вашего сына, право, какъ роднаго.

Горшковъ подскочилъ къ нимъ.

— Богъ, Софья Николаевна, моя мамочка. Я объ ней вамъ говорилъ. Имѣетъ слабость меня баловать… А васъ всѣхъ она прекрасно знаетъ, что вы меня не меньше ея балуете.

Анна Ивановна взглянула такъ на своего Валерьяшу, что во взглядѣ ея можно было прочесть: «полно ты тараторить, егоза».

— Благодарю васъ, — отвѣтила она Софьѣ Николаевнѣ съ ясной улыбкой… — Я такъ рада, когда, вотъ, мой-то болтунъ бываетъ у васъ…

— А какъ это вы къ намъ въ приходъ попали, Анна Ивановна? — спросилъ Борисъ.

— По старой памяти, Борисъ Николаичъ, по старой памяти. Прежде мы здѣсь, у Николы, жили… еще при Михаилѣ Семёнычѣ, вся моя молодость прошла въ этой церкви. Ботъ, я вчера и говорю Валерьяшѣ: «отстоимъ мы свѣтлую заутреню у Николая Чудотворца». Здѣсь и говѣть изволили? — обратилась она къ Софье Николаевнѣ.

— Какъ же… Здѣсь прекрасный священникъ.

— Отецъ Павелъ… старенекъ сталъ; вотъ вѣдь ихъ обоихъ крестилъ, — она указала головой на Бориса и Горшкова, — да и васъ также, — обратилась она къ Машѣ, которая, немножко въ сторонѣ, любопытно высматривала ее… — Я сейчасъ бы узнала, Борисъ Николаичъ, что это ваша сестрица… что за красавица, — проговорила она вполголоса. — «Христосъ воскресе!» — сказала она съ улыбкою Машѣ, и та радостно бросилась цѣловать ее.

— Я Валерьяна Николаича люблю очень, — говорила дѣвочка, не выпуская изъ своихъ рукъ руки Анны Ивановны — онъ меня такъ славно учитъ, добрый такой.

— Милая вы моя, — отвѣтила ей Анна Ивановна, не отрывая отъ нея глазъ. — Какъ она похожа па маменьку, — обратилась она къ Софьѣ Николаевнѣ. — Вотъ здѣсь, въ этой церкви ее видала не одинъ разъ. И въ Свѣтлую заутреню приводилось стоять вмѣстѣ… Въ бѣломъ-то платьѣ… бывало, какъ ангелъ какой… Все прошло… Ну, Богъ не оставилъ… вы имъ вторая мать, — заключила Анна Ивановна и дружески, съ какой-то неотразимой искренностью, поглядѣла на Софью Николаевну.

Борисъ немного смутился, и въ глазахъ его тетки промелькнуло что-то, чего, впрочемъ, никто не замѣтилъ, кромѣ, можетъ быть, Абласова, который, въ сторонкѣ, какъ-то особенно смотрѣлъ на Софью Николаевну.

— Не смѣю васъ удерживать, — проговорила Анна Ивановна: — домой вамъ пора. Весело будетъ съ молодежью разгавливаться; вотъ и мы съ Валерьяшей разговѣемся въ одинокой бесѣдѣ. Пойдемъ, — обратилась она къ сыну.

Софья Николаевна подала ей руку.

— Посѣтите насъ когда-нибудь, — сказала она ей привѣтливо.

— Благодарю васъ, — отвѣтила Анна Ивановна съ радостной улыбкой… — я вѣдь нынче никуда… а очень-бы хотѣлось воспользоваться вашимъ приглашеніемъ.

— Приходите яйца катать! — крикнула Маша Горшкову.

XLI.

Телепневы отправились домой съ Абласовымъ. Его посадили на козлы. Ѳедоръ Петровичъ ждалъ ихъ и встрѣтилъ въ залѣ. Онъ поочередно со всѣми перецѣловался, а Машѣ поднесъ большое фарфоровое яйцо. Она получила много подарковъ. Софья Николаевна, и Борись вынесли ей цѣлый возъ игрушекъ и всякихъ сахарныхъ яицъ. Она половину ихъ сейчасъ раздѣлила, и непремѣнно требовала, чтобы Абласовъ тутъ же началъ катать съ ней яйца…

Столъ былъ накрыть въ гостиной, которая точно удивлена была, что попала опять въ почетъ. Пасхи, куличи, окорокъ, масло и красныя яйца, все это блестѣло и пестрѣло при свѣчахъ. За отдѣльнымъ столикомъ Мироновна въ нарядномъ платьѣ разливала чай.

— Отчего вы не пріѣхали въ нашу церковь? — говорила Софья Николаевна, подавая Лапину кусокъ кулича.

— Не люблю, я, сударыня, вашего прихода…

— Отчего это?

— Ужъ больно люденъ, народу набьется, барынь всякихъ…

— Ахъ, какъ вы любезны, — перебила она его со смѣхомъ.

— Извините, я не къ тому; а не люблю толкотни… У меня приходъ тихій… купцы… все это починнѣе…

— А какая радостная служба въ Свѣтлую заутреню, — проговорила Софья Николаевна, послѣ маленькой паузы: — не правда ли, Ѳедоръ Петровичъ?

— Да-съ, именно радостная.

— Я думаю, — отозвался Абласовъ: — оно только такъ кажется оттого, что мы готовимся къ празднику; а въ сущности-то все равно…

Софья Николаевна быстро взглянула на него…

— Ахъ, какой вы, Абласовъ, вѣчно спорите… Да какже не радостная служба? Когда поютъ такіе примирительные, свѣтлые гимны?…

— Да это все, какъ себя человѣкъ настроитъ, — возразилъ Абласовъ. — Вотъ вѣдь возьмите вы самое это разговѣніе… Какъ бы вы себя не подготовляли къ празднику, такъ что бы значили всѣ эти куличи и пасхи? зачѣмъ бы ихъ ѣсть ночью ни съ того, ни съ сего, когда вовсе и не хочется ѣсть?… А настроили себя, и ѣдимъ: кусокъ творогу особенное значеніе получаетъ, яйца крутыя… вѣдь совершенно смыслу не пмѣетъ…

— Какъ смыслу не имѣетъ? — спросила Софья Николаевна.

— То есть, я хочу сказать, само-то по себѣ… Вѣдь, согласитесь, что мы не станемъ ѣсть въ обыкновенное время крутыхъ яицъ.

— Все это прекрасно, — возразила она: —положимъ, здѣсь играетъ роль настроеніе, а тамъ само торжество воодушевляетъ насъ.

— Не знаю-съ, — тихо промолвилъ Абласовъ, и чуть замѣтно улыбнулся.

Софьѣ Николаевнѣ были непріятны замѣчанія Абласова… Они не подходили ко всему празднику. Борису также стало неловко; онъ хотѣлъ даже шепнуть товарищу, чтобъ тотъ немножко промолчалъ.

Ѳедоръ Петровичъ долго смотрѣлъ на Абласова, прихлебывая изъ чашки; потомъ повернулся къ нему бокомъ и началъ намазывать себѣ тартинку.

— Хорошо вы разсуждаете, — вдругъ заговорилъ онъ: — вы юноша умный… и дѣлаете это не для близиру, а потому, что таково ваше мнѣніе, — вѣрю; но позвольте мнѣ вотъ что вамъ сказать: если вы полагаете, что все зависитъ отъ настроенія, такъ значитъ настроеніе-то въ насъ очень сильно… Оно для насъ все скрашиваетъ… Вѣдь хоть бы и въ эту минуту. Такъ зачѣмъ же намъ разбирать-то все по ниточкѣ? Тогда лучше совсѣмъ ни въ церковь не ходить, ни резгавливаться!

Абласовъ промолчалъ и немножко покраснѣлъ. Онъ почувствовалъ, что его разсужденія были неумѣстны. Маша вывела его изъ неловкаго положенія и увлекла за собой въ залу.

— Охъ, ужъ вы, юноши, — промолвилъ Ланинъ, махнувъ рукой… — Взглядъ на все такой язвительный имѣютъ, — прибавилъ онъ и разсмѣялся.

— Молодо-зелено, — сказала Софья Николаевна: — что есть лучшаго въ жизни, того не берутъ…

— Именно, — подтвердилъ Ѳедоръ Петровичъ.

— А ты, Боря, — спросила она съ улыбкой: — ты не мудрствуя берешь то, что хорошо?

— Да, голубушка, — отвѣтилъ онъ зарумянившись и поцѣловалъ ея руку.

Часу въ шестомъ всѣ разошлись; но Борисъ отправился еще на розговѣнье дворовыхъ, которое совершалось, съ незапамятныхъ временъ, въ бильярдной. Онъ каждому поднесъ по стакану вина и перецѣловался по три раза. Странно ему было занимать мѣсто дѣдушки и отца и настоящимъ бариномъ угощать свою дворню.

Яковъ выпилъ на порядкахъ, но раздѣлъ Бориса съ особенной старательностью. — Совсѣмъ уже разсвѣло, какъ все улеглось въ домѣ; и Машѣ снились раскрашенный яички, съ розовыми херувимами… Только Мироновна хлопотала еще въ чайной, и заглянула разокъ, какъ спитъ Маша. Такъ встрѣтили свѣтлый праздникъ въ дикомъ домѣ.

XLII.

Широко, какъ море, разлилась Волга. Низменный, луговой берегъ совсѣмъ потонулъ, и только красная крыша мельницы, на одномъ изъ островковъ, виднѣлась какъ одинокая точка. Съ набережной открывался чудный видъ на весь разливъ рѣки. Отъ угольной башни кремля, стоявшей надъ крутымъ обрывомъ, слѣва уходила длинная полоса воды и сливалась съ розовымъ небомъ, на которомъ догорали лучи весенняго, нежаркаго солнца; справа виднѣлась часть высокаго берега. На мысу, упиравшемъ въ рѣку, вверхъ по горкѣ расположенъ былъ живописный монастырь. Зелень только-что пробивалась, листья еще не распустились; но издали башенки и главы монастырскихъ церквей точно выглядывали изъ-за чащи деревъ. Чѣмъ-то чисто-русскимъ отзывалась вся эта картина шири и раздолья, небогатая красками, но полная привольной и вмѣстѣ строгой красоты. Внизу, подъ набережной, берегъ былъ заставленъ пристанями, баржами, пароходами. Свистѣлъ паръ, и, точно робѣя, проходили мимо неуклюжія бѣляны, расшивы и коноводныя машины, чуя будто, что не долго имъ гулять верхъ и внизъ по Волгѣ и будить ея тихіе берега безконечной и жалкой пѣснью своихъ сѣрыхъ бурлаковъ.

День былъ славный. Солнце не жарило; а точно любовалось расцвѣтающей жизнью. Въ воздухѣ стало что-то мягкое; чуть слышный вѣтерокъ приносилъ съ рѣки живительную свѣжесть; пыль еще не поднималась на улицахъ; яркая зелень дерна, покрывавшаго откосъ набережной, смягчала видъ рѣки.

Былъ часъ седьмой. По набережной двигались гуляющіе. Больше все шли отъ кремля къ саду, расположенному на скатѣ крутаго нагорнаго берега. День былъ праздничный, воскресенье, послѣдній день Святой недѣли. Всѣ высыпали погулять и посмотрѣть на разливъ, а съ Ѳоминой опять засѣсть и не отзываться на призывъ природы, которая, для жителей губернскихъ городовъ, существуетъ вѣдь только въ видѣ губернаторскихъ садовъ, бульваровъ и набережныхъ гуляній.

У башни, на самомъ юру, стояла небольшая группа, Телепневы, Горшковъ и Абласовъ. Всѣ смотрѣли въ даль, на разливъ, на заходящее солнце, на синевато — розовый отблескъ воды… Софья Николаевна, опираясь на руку Бориса, вся наклонилась впередъ, и, казалось, сдѣлай она еще шагъ — земля непремѣнно обвалится и унесетъ внизъ. На ней была темная шляпа и сѣрый бурнусъ. Онъ падалъ прямыми, красивыми складками съ ея высокой, стройной фигуры. Борисъ былъ въ статскомъ платьѣ, модномъ пальто безъ таліи и сѣрой пуховой шляпѣ. Маша, взявши его за руку, тоже вытянулась и заглядѣлась на воду, заслоняя себя немножко зонтикомъ. Ея длинные, роскошные локоны падали на плечики изъ-подъ соломенной шляпки съ большими полями. Горшковъ перегнулся и смотрѣлъ изъ-за Бориса, сдѣлавши изъ руки зонтикъ. На его румяномъ лицѣ отражено было впечатлѣніе прекраснаго вида рѣки. Онъ прищуривалъ правый глазъ и немного подергивался, часто перемѣняя положеніе своего тѣла. Абласовъ стоялъ позади всѣхъ, и смотрѣлъ совсѣмъ въ другую сторону, внизъ на берегъ. Взглядъ его блуждалъ отъ одной пароходной трубы къ другой. Видно было, что онъ съ большимъ равнодушіемъ относится ко всей этой картинѣ, а можетъ быть, не чувствуетъ въ ней никакой красоты. Оба были въ гимназическихъ сюртукахъ.

— Какъ здѣсь хорошо! — вырвалось у Софьи Николаевны. — Посмотри, Борись, на эту даль.

И она указала зонтикомъ на полосу воды, сливающуюся сь далекимъ горизонтомъ.

— Прекрасной… Здѣсь всегда славный видъ… вотъ на монастырь также, когда берегъ покроется зеленью.

— А вѣдь монахи-то, — вмѣшался Горшковъ: — были, видно, художественный народъ… Посмотрите, какія чудныя мѣста выбирали… всегда гдѣ-нибудь на берегу… въ поэтической мѣстности, въ лѣсу, на пригоркѣ…

— А я такъ думаю, — отозвался тихимъ голосомъ Абласовъ — селились тамъ, гдѣ повыгоднѣе, здѣсь вотъ мѣсто бойкое, судоходство, подъ городомъ…

— Ну, а въ лѣсахъ-то? — быстро спросилъ Горшковъ.

— Ну, въ лѣсахъ… угодья… десятинъ тысячъ по cтy къ монастырямъ приписывали, чай, знаешь… монахамъ, извѣстно, было получше въ глуши… лихой человѣкъ не зайдетъ… ну и таинственность, чудеса, — прибавплъ онъ съ усмѣшкою.

— Нѣтъ, ты не художникъ! — вскричалъ Горшковъ — у тебя, братъ, какой-то сухой, мертвящій взглядъ.

Софья Николаевна обернулась къ Абласову. Она слышала его замѣчанія.

— Вы, — сказала она, немного вспыхнувъ: — отвергаете то, что люди, собравшіеся съ цѣлью уединиться отъ міра, выбирали такую мѣстность, которая бы настраивала къ молитвѣ…

— Можетъ быть, это было въ первые вѣка христіанства, — отвѣчалъ съ тихой усмѣшкой Абласовъ — а у насъ, на святой Руси… я, право, не знаю, зачѣмъ соединялись и соединяются на тихое житье.

— Ну, это другое дѣло, — проговорила Софья Николаевна и стала опять смотрѣть на синѣющую даль разлива.

— Только пѣсни не достаетъ… — указалъ Борисъ, и окинулъ взглядомъ всю бойкую картину волжской жизни… — Свистъ слышенъ, а голосу нѣтъ… Прежде бывало, особенно подъ вечеръ, такъ и разливаются бурлацкія пѣсни…

— Горшковъ, — начала Софья Николаевна: — изучаете-ли вы здѣшнія пѣсни? Вотъ вамъ богатый матеріалъ.

— Какъ-же-съ, Софья Николаевна, я вотъ съ весны все по Волгѣ катаюсь, пою съ рыбаками и бурлацкія пѣсни подслушиваю… Больше всего люблю разбойничьи. Сила какая, что за богатство звуковъ… да и гамма какая-то особенная.

— Какая же? — спросилъ Борисъ.

— Греческая, братъ, у грековъ такая была.

— Мнѣ, —начала опять Софья Николаевна: — здѣсь все ново… я въ первый разъ въ жизни на большой рѣкѣ. Сюда надо ходить чаще. Мнѣ хотѣлось бы послушавъ, какъ поютъ эти бурлаки.

— Не веселыя пѣсни, — замѣтилъ Абласовъ: — я, можетъ быть, профанъ… но, право, что же въ нихъ поэтическаго? Тянется, тянется, безъ начала, безъ конца… вѣдь это они ноютъ, да и нельзя не ныть… они, какъ скоты какіе, запряжены въ лямку… А со стороны-то, разумѣется, хорошо восхищаться. — Абласовъ выговорилъ это съ нѣкоторой желчью.

— Такъ по твоему значитъ, — прервалъ его Горшковъ, круто повернувшись на одной ногѣ: —что въ нашихъ пѣсняхъ ничего нѣтъ: ни поэзіи, ни музыки?

Софья Николаевна и Борисъ пристально взглянули на Аблаева.

— Я этого не говорю, — отвѣтилъ онъ Горшкову спокойно: —я не говорю вообще о пѣсняхъ, мало-ли хорошихъ пѣсенъ.

— Во саду-ли въ огородѣ? — вставилъ Горшковъ.

— Я не знаю… ужъ это твое дѣло разбирать, ты на то композиторѣ… я о бурлацкихъ собственно… Это и насъ заставь камни ворочать, — и мы начнемъ понукать себя… Меня за душу тянетъ, когда я слышу ихъ. И восхищаться тутъ, право, нечѣмъ.

— Зачѣмъ же вы такъ жестко на это смотрите? — проговорила Софья Николаевна.

— На что-съ? — спросилъ из подлобья Абласовъ.

— Да вотъ, на эти пѣсни… на этихъ бурлаковъ…

Абласовъ немного покраснѣлъ и сдѣлалъ движеніе головой.

— Оттого-то я такъ и говорю, — началъ онъ: — что въ заунывной пѣснѣ вся ихъ жалкая жизнь… Что за поэзія, когда вы видите, какъ они волочатъ барку, шагъ за шагомъ, хуже лошадей или воловъ какихъ… Меня это не восхищаетъ: мнѣ тяжело дѣлается… а впрочемъ оно, можетъ быть, и очень хорошо съ музыкальной точки.

Всѣ вдругъ притихли. Софья Николаевна опустила голову. Борисъ свѣтлымъ взглядомъ посмотрѣлъ на Абласова.

— Это ты дѣло говоришь, — сказалъ онъ ему: — разумѣется, красиваго ничего нѣтъ, а все-таки поэзія.

— Можетъ быть, — скромно проговорилъ Абласовъ.

— Мыслитель! глубокая душа! — вскричалъ со смѣхомъ Горшковъ и ударилъ Абласова по плечу.

— Послушайте, Абласовъ, — проговорила Софья Николаевна, поднимая голову — въ васъ нѣтъ поэзіи; но за то и прозы нѣтъ.

Онъ усмѣхнулся.

— Совершенно правда! — подхватилъ Горшковъ.

— Боря, Боря! — крикнула Маша, хватая брата за руку — смотри, пароходъ пдетъ, какъ скоро, какъ скоро и какой маленькій!

Всѣ стали смотрѣть на пароходъ, который бѣжалъ, судорожно выпуская маленькіе клубы дыму и пару.

— Тетя, — просила Маша — пойдемъ по набережной, посмотришь, куда пароходъ пристанетъ.

— Пойдемъ, дружокъ, — сказала Софья Николаевна и, бросивши еще разъ взглядъ на рѣку, прибавила: — такъ бы и не сошелъ съ этого мѣста.

Всѣ двинулись. Впереди шла маленькими шагами Маша, выступая съ перевалочной своими изящными ножками въ свѣтлыхъ ботинкахъ. За ней Борисъ, подъ руку съ Софьей Николаевной. Съ боку, по мостовой, шелъ Горшковъ, а нѣсколько поодаль Абласовъ. Маша все глядѣла внизъ черезъ перила, куда пристанетъ пароходъ, и дѣлала замѣчанія о томъ, что красивѣе: красная труба на пароходѣ или черная. Она разбирала названіе пароходовъ и каждый разъ очень радовалась, когда пмя было какое-нибудь знакомое.

— А что это такое Эолина? — вдругъ спросила она, обернувшись къ теткѣ.

— Это такая богиня была, — отвѣтилъ ей Горшковъ — былъ богъ Эолъ, вѣтрами управлялъ; а это его жена.

Борисъ разсмѣялся.

— Ну это, кажется, твоя собственная миѳологія, Валерьянъ, — сказалъ онъ Горшкову,

— Есть немножко, — замѣтилъ сзади Абласовъ.

Горшковъ разразился хохотомъ и вдругъ остановился.

— Посмотри-ка, Боря, — заговорилъ онъ — узнаешь, кто къ намъ на встрѣчу шествуетъ, каковъ видъ у сего юноши?…

— Кто это? — спросила Софья Николаевна у Бориса.

Онъ посмотрѣлъ впередъ, и ему, прежде всего, бросилась въ глаза долговязая и нескладная фигура Петеньки Телянина. Петенька выступалъ въ своемъ неизмѣнномъ полуфракѣ и желтомъ жилетѣ. На затылкѣ надѣта была кожаная круглая фуражка; въ рукахъ держалъ онъ тросточку и помахивалъ ею. — Подлѣ него шла Надя, въ пестромъ бурнусикѣ и круглой шляпѣ. Сзади ихъ тащилась миссъ Березфортъ въ безобразной шляпкѣ, имѣвшей видъ капора. Шествіе завершалъ Васька, въ сѣрыхъ штиблетахъ и картузѣ съ серебрянымъ галуномъ.

— Кто это, Боря? — повторила вопросъ Маша.

— Это Телянины.

— Каковъ мой Петя! — вскричалъ Горшковъ.

— Такъ это Надя? — спросила улыбаясь Софья Николаевна.

— Да, это она, — отвѣчалъ Борисъ и ласково взглянулъ на тетку.

— Она очень мила, — проговорила Софья Николаевна — ваша ученица премиленькая, — повторила она, обращаясь къ Горшкову.

— Какъ же, помилуйте, она просто лутикъ.

— Что такое?

— Лутикъ!!.. Прелесть просто! — завершилъ Горшковъ, издали улыбаясь Надѣ.

Онъ началъ какъ-то подпрыгивать и, опередивши остальныхъ, подлетѣлъ къ своей ученицѣ.

Софья Николаевна и Борисъ остановились, чтобъ пропустить Теляниныхъ. Борисъ освободилъ свою руку и поклонился Надѣ, когда она прошла мимо. Надя взглянула на него очень привѣтливо, потомъ бросила быстрый взглядъ на Софью Николаевну и, кивнувши головой Борису, громко сказала:.

— Здравствуйте, Борисъ Николаевичъ.

— Телепневъ, какъ позиваесъ! — крикнулъ Петенька и осклабилъ свои клыки.

Борису стало немножко совѣстно. Во взглядѣ Нади онъ прочелъ упрекъ; по крайней мѣрѣ ему такъ показалось. Онъ чувствовалъ, что надо что-нибудь сказать ей. Уже больше двухъ мѣсяцевъ онъ и глазъ не казалъ къ Телянинымъ.

— Идите, я васъ догоню, — проговорилъ онъ, обращаясь къ Софьѣ Николаевнѣ и Абласову, и почти бѣгомъ догналъ Теляниныхъ.

Они стояли на мѣстѣ. Горшковъ кричалъ и размахивалъ руками. Надя смѣялась, Петенька скалилъ зубы; англичанка морщилась и чмокала.

— Поздравляю васъ съ праздникомъ, Nadine, — сказалъ онъ весело, подавая ей руку.

Надя слегка зарумянилась.

— И васъ также. Я думала, что вы къ намъ хоть на Святой недѣлѣ будете, а вы насъ совсѣмъ забыли, — произнесла она кротко: — мы васъ ждали яйца катать… Вамъ развѣ Горшковъ не говорилъ?

— Говорилъ я, — закричалъ Горшковъ: — да его, презрѣннаго раба, ничѣмъ изъ дому не выкуришь. Точно онъ тамъ у себя, въ дикомъ аббатствѣ, земной рай обрѣлъ.

Петинька оскалилъ зубы, а Борисъ какъ-будто смутился.

— Я много виноватъ передъ вами, — проговорилъ онъ: — это правда, меня трудно вытащить.

— Вамъ такъ весело съ тетушкой, — сказала Надя, смотря въ ту сторону, куда шла Софья Николаевна. — Какая ваша тетушка хорошенькая, — прибавила она почти со вздохомъ.

Борисъ промолчалъ.

— Come, let us go, — прошамкала англичанка.

— Заѣзжайте же, Борисъ Николаевичъ, — говорила Надя, протягивая ему руку.

— Непремѣнно, — повторилъ Борисъ.

— Обманетъ, обманетъ, рабъ коварный! — кричалъ Горшковъ — а я сегодня къ вамъ заверну, барышня.

Они поклонились еще разъ удаляющейся Надѣ и стали догонять своихъ.

— Совсѣмъ ты похерилъ ее, бѣдную? — спросилъ Горшковъ, толкнувъ Бориса въ спину кулакомъ.

Тотъ только усмѣхнулся.

— Эхъ, ты, неблагодарный эѳіопъ!

Они догнали Софью Николаевну уже въ саду. Она сидѣла на скамейкѣ и смотрѣла на рѣку. Абласовъ и Маша стояли на краю дорожки, надъ обрывомъ.

— Такъ вамъ моя ученица нравится? — сиро силъ Горшковъ Софью Николаевну.

— Очень, очень, я отъ нея въ восхищеніи!..

Борисъ подсѣлъ на скамейку.

— Извинялся? — шепнула Софья Николаевна.

— Извинялся…

— И, вѣдь, обманешь, не поѣдешь?

— Обману, — отвѣчалъ онъ улыбаясь.

— Стыдно.

— Нѣтъ, не стыдно…

И еслибъ это не было въ саду и при чужихъ, Борисъ непремѣнно расцѣловалъ бы глаза, которые смотрѣли на него съ любовью и радостью'.

Минутъ черезъ двадцать все общество возвращалось изъ саду домой, опять по набережной, въ томъ же порядкѣ. Подходили къ башнѣ. Борисъ и Софья Николаевна глядѣли больше на рѣку, изрѣдка отвѣчая на возгласы и замѣчанія Горшкова. Абласовъ молчалъ.

— Боря, берегись, — вскрикнулъ вдругъ Горшковъ и даже схватилъ его за руку — Егорка катитъ!

— Ну, такъ что-жь? — спросилъ Борисъ.

— Да вѣдь ты не въ формѣ… Полѣзай, братъ, черезъ перила… и въ Волгу!

— Это пнспекторъ, — съ нѣкоторымъ безпокойствомъ проговорила Софья Николаевна.

— Ну, да что-жь за бѣда такая, — нетерпѣливо замѣтилъ Борисъ и сморщилъ лобъ. Краски на лицѣ не выступило.

Дѣйствительно, на встрѣчу имъ, переваливаясь съ боку на бокъ, шелъ Егоръ Пантелѣичъ, въ шляпѣ и красноватой, камлотовой шинели.

Бориса немножко покоробило. Мелькнула мысль: а вдругъ, какъ онъ меня тутъ же, при ней, оборветъ за партикулярное платье? Неловко было. Онъ не хотѣлъ взглянуть на Софью Николаевну, но чувствовалъ, что она на него смотритъ. «Вѣдь не съ насмѣшкой же?» спрашивалъ онъ себя, и потомъ вдругъ ему стало все равно, хоть бы не только Егорка, самъ Іонка упалъ съ неба и принялся кричать на него. Борисъ обратился лицомъ къ Софьѣ Николаевнѣ, и, въ одной улыбкѣ, они насмѣялись надъ всѣмъ, что не принадлежало ихъ міру.

А Егоръ Пантелѣичъ былъ уже въ двухъ шагахъ. Завидѣвши гимназистовъ, онъ укутался въ шинель и замедлилъ шагъ свой.

Горшковъ съ комической развязностью поклонился ему. Борисъ приподнялъ свою сѣрую шляпу, на которую педагогъ пустилъ испытующій взглядъ, и тотчасъ же, придавъ своей рябой физіономіи игриво-ѣдкое выраженіе, стиснулъ губы и какимъ-то начальническимъ шепотомъ проговорилъ:

— Здравствуйте, господа.

Онъ долженъ былъ сойти съ тротуара, не желая толкнуть даму. Отойдя нѣсколько шаговъ, Егоръ Пантелѣичъ обернулся и не могъ оторваться отъ сѣрой Борисовой шляпы. Она видимо его поразила.

— Пронеслась гроза, — сказалъ тихо Абласовъ.

— Ну, Боря, — заговорилъ Горшковъ, — губы стиснулъ съ улыбкой Талейрана. Завтра будетъ тебѣ гонка!

— Какой смѣшной вашъ инспекторъ, — промолвила Софья Николаевна.

— А ты пріунылъ, Борисъ? — вскричалъ Горшковъ: — ничего, братъ, завтра за то весело будетъ въ классѣ.

— Очень, — отвѣтилъ Борисъ.

— Этотъ рябой господинъ васъ тогда безъ обѣда оставилъ? — спросила Маша, обращаясь къ Борису.

— Да, голубчикъ…

— Сія встрѣча, — началъ Горшковъ: — многозначительна… особенно здѣсь на берегу Волги… Она напоминаетъ намъ, какъ мы бѣгали, бывало, изъ класса сюда на рѣку; укатимъ на боръ, воблы купимъ… Помнишь, какъ ты было чуть не утонулъ, Борисъ?

— Неужели? — спросила Софья Николаевна.

— Помню, — отозвался Борисъ. — Я плавать не умълъ, да и зашелъ на средину рѣки, а плыла доска изъ расшивъ съ гвоздями, я на гвоздь-то и наскочилъ… упалъ… спасибо вытащили…

— А кто вытащилъ?

— Сибиряковъ… умеръ онъ въ прошломъ году.

— Какъ это ужасно однако, — тихо промолвила Софья Николаевна и замолкла.

Вплоть до дому общество шло молча. Встрѣча-ли съ Егоромъ Пантелѣичемъ, или другое что, но разговоръ не клеился.

XLIII.

На другой день надо было ѣхать въ гимназію. Она въ послѣднее время страшно пріѣлась Борису. Правда, онъ очень мало объ ней думалъ, онъ жплъ совершенно въ иномъ мірѣ; но все-таки дѣйствительность брала свое.

На носу висѣлъ экзаменъ. Всѣ его ждали, а Борисъ больше всѣхъ. Съ экзаменомъ кончалась его школьная жизнь, и въ ней ничего не было кромѣ переливанья изъ пустаго въ порожнее, глупаго сидѣнья на лавкахъ, повторенія скучныхъ задовъ, по тѣмъ же книжкамъ и выпискамъ.

Послѣ двухнедѣльной вакаціи, ученики рано собрались, точно обрадовались празднику. Для многихъ гимназія, на самомъ дѣлѣ, была веселымъ мѣстомъ, сравнительно съ тѣмъ, что ихъ окружало дома. Здѣсь они были въ обществѣ, могли пошутить, посмѣяться, пошкольничать, устроить возню и драку. Сборная комната была почти полна еще въ половинѣ девятаго. Егоръ Пантелѣичъ въ свѣтломъ пикейномъ жилетѣ, на лѣтнемъ положеніи, расхаживалъ между партами, чинилъ судъ и расправу.

— Скверный Воскресенскій! — кричалъ онъ взъерошенному гимназисту, въ оборванномъ сюртукѣ: — скверный Воскресенскій, сынъ столь-же сквернаго секретаришки… иди, сюда, вотъ сюда, вперед!..

Воскресенскій, покачивая головой и ухмыляясь, вышелъ почти на средину класса.

— И ухмыляется! ухмыляется вдобавокъ!.. Посѣдѣлъ отъ мерзостей и дебоширрсва!.. Какъ ты проводилъ Святую недѣлю? а?

— Никакъ-съ, — отвѣчалъ Воскресенскій съ шутовской рожей.

Вся сборная засмѣялась.

— Никакъ?.. Стой-же здѣсь столбомъ до звонка!.. Кто въ орлянку игралъ подъ Егорьевской башней? Кто дрался съ семинаристами при выходѣ изъ церкви Варвары Великомученицы?..

— Не я-съ, — промычалъ Воскресенскій…

— Замолчи, скверный секретаришка! Воробьевскій! явись сюда; что-жь деньги за слушаніе лекціи, а?

Выѣхалъ впередъ крошечный гимназистъ съ огромнѣйшей сплюснутой вдоль головой, въ какихъ-то невозможныхъ панталонахъ по щиколку.

— Маменька принесутъ-съ, прошепталъ онъ: — мнѣ въ руки денегъ не даютъ-съ.

— Маменьки твоей я не хочу знать; вотъ она бы лучше штаны тебѣ заштопала! Будешь исключенъ и обратишься въ невѣжество! завтра чтобъ были деньги.

— Маменька принесутъ-съ, — пропищалъ опять гимназистъ и исчезъ между партами.

На Егора Пантелѣича начинало находить шутливое настроеніе.

— Трусовъ! — крикнулъ онъ.

Съ одной изъ заднихъ партъ поднялся сутуловатый, черноватый гимназистъ, съ купеческимъ лицомъ.

— У твоего отца есть пароходъ?

— Есть-съ, — отвѣчалъ уныло Трусовъ, точно ему ужасно было жалко, что у его отца есть пароходъ.

— Кильдіаровъ! — крикнулъ Егоръ Пантелѣичъ и улыбнулся.

Всталъ толстый гимназистъ, съ угрями, взъерошенный, съ приподнятымъ вверхъ правымъ плечомъ и масляной улыбкой.

— Трусовъ, — провозгласилъ опять Егоръ Пантелѣичъ… — посади Кильдіарова на пароходъ и свези ты его внизъ по Волгѣ, въ Казань, онъ собирается въ студенты!

Кильдіаровъ тупо усмѣхнулся; а вся сборная громко захохотала.

— Да, въ студенты его!… А то вотъ мы ждемъ ревизора… Такое пугало показать нельзя… Который ты годъ сидишь въ первомъ классѣ?

— Седьмой-съ, — отвѣтилъ Кильдіаровъ и чуть не прыснулъ.

— Ну, кончилъ курсъ! Садись, братъ, на пароходъ! Трусовъ, свези его даромъ, по долгу дружбы свези даромъ.

И Егоръ Пантелѣичъ, очень довольный эфектомъ сцены, заходилъ по сборной.

Вдругъ онъ остановился, вынулъ платокъ, растопыривъ ноги, расправилъ платокъ въ видѣ паруса, и рябая его физіономія заиграла. Онъ видимо собрался чихнуть; но точно нарочно сдерживалъ этотъ актъ, предвкушая наслажденіе, сопровождающее его. Всѣ ученики знали, что произойдетъ чиханіе, и приготовились отвѣчать громкимъ шарканьемъ. Наконецъ, передернувъ носъ и ротъ на разные фасоны, инспекторъ разразился громчайшимъ, трескучимъ звукомъ. Зашаркала сотня ногъ. Егоръ Пантелѣичъ снисходительно раскланялся и начальнически прошепталъ:

— Благодарствуйте!

Послѣ чиха, его лицо надолго удерживало благороднодовольное выраженіе. Но на этотъ разъ, онъ тотчасъ же нахмурился и круто повернулся на одномъ мѣстѣ. Онъ вспомнилъ что-то и скорыми шагами пошелъ изъ сборной. Всѣ ученики прочли на его лбу, что онъ отправился кого-нибудь распекать.

Только-что онъ скрылся, поднялся крикъ, болтовня. Воскресенскій, подбѣжавъ къ доскѣ, однимъ взмахомъ изобразилъ на ней мѣломъ неправильный кругъ; а потомъ истыкалъ его точками. Всѣ захохотали. Это былъ портретъ Егора Пантелѣича.

А, между тѣмъ, Егоръ Пантелѣичъ направился, по корридору, въ седьмой классъ. Тамъ тоже было шумное вѣче. Кричалъ, разумѣется, Горшковъ. Онъ потѣшалъ братію разсказомъ о томъ, какъ два семинариста купили на общій счетъ колбасу и ухитрялись половчѣе надуть одинъ другаго.

— Вотъ, братцы, — разсказывалъ онъ, когда Егоръ Пантелѣичъ былъ уже около двери: — одинъ-то Вертоградскій и говоритъ Виноградскому: ты принеси-ка водочки да уксусу захвати, а я, говоритъ, тѣмъ временемъ облуплю колбасу и на кусочки ее нарѣжу. А Виноградскій былъ паренъ тоже не промахъ…

— Что жъ Виноградскій? — вопросилъ громогласно Егоръ Пантелѣичъ, становясь посреди класса.

Горшковъ спустился съ парты, на которой сидѣлъ, и бойко отвѣчалъ:

— А онъ самъ хотѣлъ облупитъ колбасу, Егоръ Пантелѣичъ.

— На мѣсто садитесь, — оборвалъ его пнспекторъ. — Все скоморошествомъ занимаетесь! публику тѣшите!

Потомъ, поднявшись къ первой партѣ, онъ стиснулъ губы и устремилъ молніеносный взглядъ на Бориса.

— Что жъ вы, наконецъ? Вы думаете, что вы геніальный сочинителъ, такъ вамъ все даромъ съ рукъ сойдетъ? — проговорилъ онъ чувствительнымъ тономъ.

Отступивъ два шага назадъ, онъ широко развелъ руками и поднялъ голову

— Добро-бы, — закричалъ онъ — простую шляпу надѣлъ, а то пастушескую!

Мечковскій прыснулъ и спрятался подъ лавку.

— Да встанъте же, съ вами вѣдь говорятъ, — крикнулъ Егоръ Пантелѣичъ и ткнулъ пальцемъ по направленію, гдѣ сидѣлъ Борисъ.

Борисъ приподнялся.

— Такъ вы ничего моднѣе не нашли? — продолжалъ инспекторъ, размахивая руками: — пастушескую шляпу! — (это слово такъ его привлекало, что онъ не могъ съ нимъ разстаться). — А какъ вы смѣете показываться на публичныхъ гуляньяхъ въ неформенномъ платьѣ.

— Всѣ ходятъ, — отвѣчалъ Борисъ.

— А кто позволилъ? Есть ли на это позволеніе? — И отступивши еще на два шага, Егоръ Пантелѣичъ опять заговорилъ: — Мало того, что онъ еебѣ пальто-сакъ заказалъ балахономъ; пѣтъ, онъ не унялся: онъ въ пастушеской шляпѣ явился, чтобъ вездѣ на него любовались!

На этотъ разъ уже не одинъ Мечковскій, а нѣсколько человѣкъ разомъ громко прыснули, и Борисъ, какъ ему ни была противна эта глупая сцена, не могъ воздержаться отъ улыбки.

— А онъ еще смѣется? Не видать вамъ университета, какъ своего носа! Я доведу до свѣдѣнія Іоны Петровича про всѣ ваши дебоширства! Мы вамъ покажемъ, какъ по набережной въ пастушескихъ шляпахъ разгуливать.

И долго бы кричалъ Егоръ Пантелѣичъ, на потѣху всему классу, еслибъ его не прервалъ звонокъ.

— Говорилъ я тебѣ, Борисъ, — со смѣхомъ сказалъ Горшковъ по уходѣ инспектора: — будетъ тебѣ гонка за шляпу! и прибралъ же слово! этакая рябая тумба.

— Пастушеская, — повторилъ Абласовъ съ странной своей улыбкой.

— Пастушеская шляпа! — крикнулъ Мечковскій, надѣвъ на голову старый изодранный портфель и прошелъ по классу, подперши себѣ руки фертомъ.

— Дуракъ, — проговорилъ съ гримасой Борисъ и махнулъ рукой.

Ему была противна вся эта возня — и глупые возгласы инспектора, и школьныя выходки Мечковскаго, а главное мысль о томъ, что онъ все-таки еще гимназистъ и его могутъ распекать за шляпу.

XLIV.

Былъ теплый, яркій майскій вечеръ. Все уже зеленѣло. Пахло ландышемъ. Цвѣла черемуха и сирень. За городомъ дышалось вольно.

Улица, гдѣ стоялъ домъ Телепневыхъ, вела къ заставѣ. Два огромныхъ оврага отдѣляли край города отъ большаго поля. Вдали виднѣлась бѣлая, кирпичная ограда кладбища. Маленькая, четыреугольная церковь съ одной главой выглядывала изъ-за деревьевъ. Лучи солнца падали на ея зеленую крышу… Мѣстность смотрѣла просто и нарядно.

Изъ глубины оврага, по крутой тропинкѣ, поднимались Борисъ и Софья Николаевна; она въ своемъ сѣромъ бурнусѣ, онъ въ пастушеской шляпѣ. Поднявшись, они пошли полемъ къ кладбищу. Отъ сквозной калитки до церкви положены были доски. Звонко отдавались ихъ шаги по доскамъ, среди невозмутимой тишины кладбища. Вотъ они повернули налѣво и стали пробираться между могилами. Шагахъ въ пятидесяти отъ церкви, высокая, чугунная рѣшетка отдѣляла довольно большой четырехъугольникъ. Тамъ стояло два памятника: одинъ чугунный, массивный, въ видѣ урны, другой бѣлый мраморный, съ золотымъ крестомъ на верху. Подлѣ мраморнаго памятника возвышалась свѣжая насыпь съ золотымъ крестомъ. Это была могила Борисова отца. Они остановились у рѣшетки, подъ самымъ крестомъ, стали на колѣни и долго молились…

Первая поднялась Софья Николаевна.

Она облокотилась о рѣшетку и долго-долго смотрѣла на Бориса. Наконецъ онъ всталъ, приблизился къ ней и взялъ ее за обѣ руки.

— Тутъ вся исторія нашего дома, — проговорилъ онъ, указывая рукой на памятники… — Тяжело было имъ… намъ лучше…

— Боря, милый мой, здѣсь лежатъ твои родители… они смотрятъ на насъ. Имъ, я думаю, хочется сказать: «живите, любите другъ друга, но не бросайте Машу; помните, что она васъ соединила и вы должны замѣнить ей отца и матъ…»

— Ахъ, моя радость, — перебилъ ее Борисъ: — ты такъ говоришь, точно Маша у насъ въ забросѣ…

— Нѣтъ, Боря, мы ее любимъ, но мы себя любитъ больше ея.

И она поникла головой…

— Развѣ это дурно? — тихо спросилъ онъ.

— Не знаю… Я вотъ здѣсь, передъ Богомъ скажу, что я люблю тебя больше всѣхъ… меня до сихъ поръ ничего не тревожило: я была невозмутима…

— А теперь? — робко спросилъ Борисъ.

— Съ нѣкотораго времени я начала чувствовать свою вину… Я не должна бы тебѣ этого говорить; но я ничего отъ тебя скрыть не могу… И знаешь, это не угрызеніе совѣсти; мнѣ просто жалко тебя, милый мой. — Она взяла его за руку. — Я ужасно счастлива; но я самой себѣ дѣлаюсь противна, когда чувствую, что ты долженъ принадлежать только мнѣ, что безъ тебя не соглашусь прожить одного дня… Этотъ эгоизмъ овладѣваетъ мной сильнѣй и сильнѣй…

— Это любовь, — проговорилъ онъ.

— Вотъ видишь, даже здѣсь, у могилы… я говорю только о себѣ… и что я говорю?… Все у меня такія грѣшныя, мятежныя страсти… За то я недолго проживу, — вдругъ сказала она…

— Какъ? — вырвалось у Бориса.

— Я всегда въ это вѣрила… Да и къ чему долгая жизнь?… Мнѣ такъ хорошо съ тобой… лучше того, какъ мы проживаемъ вотъ еще мѣсяца два, — не будетъ никогда. За что-же меня награждать долгимъ счастіемъ?… Довольно съ меня…

— А Маша?

— Маша… вотъ тебѣ доказательство, что я не люблю ее такъ, какъ отецъ твой просилъ…

— Полно, радость моя! — вскричалъ Борисъ, лаская ее… — что ты на себя напускаешь… Куда мы безъ тебя дѣнемся… А вотъ приведемъ послѣ-завтра сюда Машу и Мироновну… И намъ будетъ хороню…

Они еще разъ помолились. На возвратномъ пути Софья Николаевна повеселѣла. Борисъ съ удивленіемъ сталъ замѣчать, что у ней все чаще и чаще стало появляться грустное настроеніе. Правда, оно продолжалось всегда нѣсколько минутъ, и потомъ Софья Николаевна все забывала, становилась такой-же молодой и радостной, какъ въ первые дни любви. Ему было неловко и тяжело въ такія минуты; онъ точно слушалъ другую женщину, точно чуялъ какое-то приближающееся страданіе; но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ находилъ въ себѣ живую силу и не отдавался тревогѣ, а напротивъ, смягчалъ и успокаивалъ ее. Такой избытокъ счастья и упованій переполнялъ сердце Бориса, что онъ одной лаской, однимъ словомъ, вырвавшимся изъ груди, возстановлялъ гармонію. И ему это даже было пріятно; онъ чувствовалъ, что Софья Николаевна нуждается, въ эти минуты, въ обновленіи, въ поддержкѣ.

Вечеръ былъ такъ хорошъ, что съ кладбища они не пошли прямо домой, а обогнули весь городъ. Вернувшись домой, имъ захотѣлось доставить удовольствіе Машѣ, и всѣ трое еще разъ отправились гулять на бульваръ около стѣнъ кремля. Маша были въ полномъ восхищеніи.

XLV.

Переѣздъ въ Липки назначенъ былъ черезъ два дня, въ субботу. Маша всего больше была рада деревнѣ. Она цѣлый день возилась съ Мироновной; по нѣскольку разъ перекладывала свои платья, воротнички, книги, тетрадки. Ее очень пнтересовало то, въ какомъ экипажѣ поѣдетъ она. Въ карелѣ ей ужасно не хотѣлось. Борисъ позволилъ ей ѣхать въ фаэтонѣ.

Въ субботу, послѣ обѣда, отправились Телепневы въ двухъ экипажахъ: впередъ Борисъ съ Софьей Николаевной, въ двумѣстной маленькой каретѣ, сзади Маша съ Мироновной въ коляскѣ. Утромъ отправлены были люди съ кухней, мебелью, сундуками, на подводахъ…

Дорога сперва шла полями, мимо маленькаго подгороднаго хутора. За этимъ хуторомъ начинался изволокъ не очень крутой, окаймленный справа и слѣва орѣшникомъ. Лошади бойко бѣжали; пыли почти не было; утромъ шелъ дождикъ. Борисъ и Софья Николаевна глядѣли по сторонамъ въ открытыя окна, оглядывались на Машу, махали ей платкомъ и радостно улыбались. Имъ было очень легко. Не хотѣлось говорить; а на душѣ чувствовали они полноту, силу, наслажденіе своей молодостью, любовью, воздухомъ, запахомъ полей, всѣмъ, всѣмъ…

Поглядятъ-поглядятъ въ окно, опустятся въ глубь кареты, взглянуть другъ другу прямо въ глаза и улыбнутся…

— Милый, — шепнетъ она, и поцѣлуетъ его…

А потомъ опять впивали въ себя воздухъ, смотрѣли на зеленые кусты и рѣпейники и одинокія елки… и сладко молчали…

Въѣхали въ лѣсъ; дорога пошла дурная; колеи, выбоины, корни — ежеминутно качали карету изъ стороны въ сторону. Они велѣли остановиться и вышли. Карета поѣхала впередъ шагомъ. Маша выскочила изъ коляски и подбѣжала къ нимъ. Она была въ полномъ восхищеніи. Мироновна, въ шелковомъ головномъ платкѣ и темномъ шерстяномъ салопѣ, съ узелкомъ въ рукахъ, тихонько шла позади. Маша побѣжала по кустамъ, увлекая за собой брата и тетку. Они перекликались, рвали ландыши и желтые позвонки, срывали вѣтки; Борисъ бѣгаль взапуски съ Машей, ловилъ ее, пугалъ… Больше получаса шли они такимъ путемъ по лѣсу вдоль дороги. Борису припоминались былыя времена, когда, при жизни дѣдушки, совершалось путешествіе въ деревню. Посадятъ, бывало, его противъ бабушки: душно ему въ каретѣ, полинялый сафьянъ разгорится на солнцѣ, запахъ отъ него такой непріятный; въ лѣсу хочется выпрыгнуть, — не пускаютъ… сиди и гляди, какъ мелькаютъ передъ глазами веселые кустики и яркіе полевые цвѣтки. А дворня отправлялась цѣлой ордой, чуть-ли не на десяти телегахъ. На одной всегда помѣщали письменный столъ, изъ кабинета дѣдушки, и торчалъ онъ своими четырьмя ногами вверхъ. На кухонной телегѣ засѣдалъ пузатый Михайло Ивановъ, съ жирнымъ, поварскимъ лицомъ. Горничныя въ затрапезныхъ платьяхъ, взобравшись на возы, хихикали оттуда на остроты кого-нибудь изъ лакеевъ. Дворецкій шелъ всегда пѣшкомъ. Ему поручалось нести въ салфеткѣ часы изъ кабинета.

И все это прошло… Борису уже казалось, что онъ никогда не былъ мальчикомъ, что онъ давно баринъ, что давнымъ-давно никто не смѣетъ посадить его въ желтую карету…

Тотчасъ за лѣсомъ открывалась деревня. Карета въѣхала въ околицу или, лучше сказать, въ ворота съ барскими затѣями, съ двумя большими столбами, на верху которыхъ красовалось по деревянному шару. Порядокъ былъ расположенъ въ одну линію. Избы новыя, съ тесовыми крышами и балкончиками. Почти предъ каждой избой колодезь съ длиннѣйшей жердью. Домъ въ Липкахъ былъ двухэтажный, высокій, съ четырьмя балконами и бельведеромъ.

На крыльцѣ Бориса и Софью Николаевну встрѣтила Аннушка. Они выскочили, взяли подъ руки Машу и побѣжали по комнатамъ. Сперва осмотрѣли нижній этажъ, нѣсколько темноватый, съ деревенской желтой мебелью, обитою какимъ-то замысловатымъ ситцемъ, съ охотничьими сценами… Потомъ взбѣжали на верхъ. Большая бѣлая зала, съ хорами, уставлена была высокими миртами, лимонами и олеандрами. Свѣту было много, — съ двухъ сторонъ по балкону. Особый запахъ свѣжести и пустоты стоялъ по всѣмъ комнатамъ. Софья Николаевна рѣшила, что наверху прохладно и хорошо гулять, но жить уютнѣе внизу.

Осмотрѣвши домъ, всѣ трое спустились по терассѣ въ цвѣтникъ, разбитый въ видѣ арфы. Передъ терассой — большой дерновый кругъ, съ клумбой посрединѣ, открывалъ видъ на высокія красныя качели съ флагами и ярко-зеленымъ кресломъ. Вдоль дорожки, шедшей вокругъ дерна, зеленѣли кусты жимолостей, розъ; лиловый и бѣлый цвѣтъ сирени мѣшался съ серебристымъ отливомъ дрожащихъ листьевъ тополя.

Маша побѣжала по дорожкамъ къ качелямъ, взлѣзла на сидѣнье и начала сама раскачивать; Софья Николаевна и Борисъ остались одни и, какъ дѣти, пустились также бѣжать, внизъ, по липовой аллеѣ, къ сквозной калиткѣ, откуда открывался далекій видъ съ горы. Садъ былъ расположенъ на крутой, выпуклой горѣ. Вдали, по лѣвую руку, виднѣлось большое село съ красной церковью; подъ горой вилась рѣка, съ жиденькимъ мостикомъ и бѣлой купальней. Справа, спускалась внизъ долина съ яркимъ лугомъ и кудрявыми дубками по окраинамъ. Еще подальше зеленѣлъ темный сосновый боръ и уходилъ въ глубь горизонта. Въ воздухѣ было невозмутимо покойно. Простой, не эфектной красотой дышала вокругъ сельская картина; но на нее можно было засмотрѣться…

Долго, Долго бродили они по садамъ. Ихъ было цѣлыхъ три. Большой фруктовый садъ примыкалъ къ старинному саду, какіе нынче уже выводятся и вырубаются. Четыре длинныя аллеи изъ клена, березы и липы составляли огромный четырехугольникъ, почти заросшій всякой дичью. На углу одной изъ этихъ темныхъ аллей, широкая дерновая скамья приглашала подъ тѣни черемухи и густой рябины, съ извилистыми переплетенными стволами.

Часу до десятаго засидѣлись они на этой скамьѣ, въ тихихъ разговорахъ, въ воспоминаніяхъ былаго, вдыхая въ себя привольную жизнь, полную красоты, здоровья, природы и горячей, безотвѣтной любви съ ея вѣчными радостями…

И вдругъ, при первомъ яркомъ лучѣ восходящаго свѣтлаго мѣсяца, въ кустахъ черемухи, загремѣлъ соловей, можетъ быть, въ первый еще разъ. «Тю, тю!…» разнеслась по глубокимъ аллеямъ молчаливаго сада и раскатисто, стремительно-страстно полилась пѣсни чудной птицы…

Внизу, разговоръ смолкъ; слышались только тихія ласки, прерываемыя поцѣлуями.

XLVI.

На другой день рано проснулись обитатели липкинскаго дома. Они собрались къ обѣднѣ, въ село Худяково. Сѣли въ большую линейку, взяли съ собой Аннушку, Мироновну; по дорогѣ подсадили двухъ мальчиковъ и трехъ крестьянскихъ дѣвочекъ, въ цвѣтныхъ сарафанахъ, пестрѣйшихъ передникахъ, подвязанныхъ подъ мышки, и свѣтлыхъ головныхъ платкахъ съ распущенными концами.

Худяково, довольно большое казенное село, лежало на пригоркѣ. Почти вся дорога шла косогоромъ, и Маша боялась упасть съ линейки. Дѣвчонки хихикали, а мальчики спрыгивали и бѣжали, придерживаясь за крылья линейки. Обѣдня шла по-деревенски, безъ дьякона; дьячки и два-три молодыхъ парня пѣли ужасно.

Телепневы, вернувшись отъ обѣдни, позавтракали на открытомъ воздухѣ. Часу во второмъ Борисъ ходилъ купаться. Обѣдали рано; въ два часа Телепневы ждали Ѳедора Петровича. Онъ обѣщался непремѣнно пріѣхать, но не сказалъ, въ какое именно время.

День былъ славный, яркій и прохладный. Послѣ обѣда, въ бесѣдкѣ изъ дикаго плюща, на диванчикѣ, сидѣла Софья Николаевна, а въ ногахъ ея помѣстился Борисъ. Онъ положилъ голову на ея колѣна и зажмурилъ глаза. Въ свѣтломъ пальто, съ отложными воротничками, безъ фуражки, въ непринужденной, ласковой позѣ, онъ былъ очень милъ. Волосы его разсыпались и красиво падали на лѣвую щеку; тонкія черты казались еще изящнѣе въ радостной, живой зелени… Она была въ бѣломъ платьѣ, сшитомъ, какъ блуза, безъ шляпки, съ прозрачной косынкой на черныхъ локонахъ…

— Какъ же ты безъ меня будешь жить въ городѣ? — весело говорила она, расправляя его волосы…

— Ну, и буду… не умру…

— Такъ ты и оставайся… со своимъ Яковомъ; а сюда не смѣй глазъ показывать…

— Ну, и не покажусь, не умру, — повторилъ онъ полусоннымъ, дѣтскимъ голосомъ…

— А на недѣлѣ пріѣдешь?

— Нѣтъ, не пріѣду, — отвѣтилъ Борись, и вдругъ поднялся, схватилъ ея руку и началъ цѣловать каждый палецъ…

— Ты безъ меня, смотри, не излѣнись, Боря… съ кѣмъ ты станешь читать, — ты совсѣмъ разучился читать одинъ…

— Разучился, — повторилъ онъ тѣмъ же дѣтскимъ голосомъ.

— Да не дурачься, глупый… экзаменъ твой черезъ двѣ недѣли… Смотри, не лѣнись; сюда пріѣзжать можешь два раза въ недѣлю… — Она остановилась и взглянула на него… — Больше нельзя, милый… ты этакъ курса не кончишь… Вѣдь я хочу, чтобъ ты поступилъ безъ экзамена: слышишь: я хочу…

И она стала его гладить по головѣ…

— Что-жь, ты хочешь, чтобъ я промѣнялъ тебя на вафлю… влюбился въ него и думалъ только о гимназіи?..

— Думай обо мнѣ здѣсь, слышишь, здѣсь… когда ты возлѣ меня, а больше никогда…

— Радость моя, мнѣ ужъ очень опротивѣла гимназія… Ну, что я сижу тамъ каждый день, по шести часовъ… Развѣ ты не умнѣе, не выше всей этой школьной премудрости?…

— А я тебѣ все-таки аттестата не могу дать… Мало мы съ тобой читали… теперь, напослѣдокъ, ты можешь подумать объ учебныхъ книжкахъ, школьникомъ сдѣлайся, — прибавила она съ улыбкой… — Ну, притворись, ты вѣдь большой баринъ… ты только доиграй роль гимназиста.

Оба громко разсмѣялись. Веселая, сіяющая природа глядѣла на нихъ привѣтливымъ взоромъ. Они говорили объ ученьи, о книжкахъ, о гимназіи; а въ глазахъ была любовь и радость, въ звукахъ опять любовь и радость, въ каждомъ мимолетномъ движеніи нѣга и любовь…

— Гдѣ Маша? — спросила вдругъ Софья Николаевна.

— Ушла съ Мироновной и Аннушкой въ рощу искать земляники, которой нѣтъ…

— Гадкія» мы съ тобой, — проговорила Софья Николаевна, и немного затуманилась.

— А что?

— Совсѣмъ ее забываемъ — вотъ она одна; а мы только для себя живемъ… развѣ это хорошо?

— Нѣтъ, не хорошо, моя радость, да вѣдь ты съ ней цѣлую недѣлю будешь; а я на одинъ денекъ.

— И надо тобой наслаждаться… Ахъ, ты, негодный этакій…

Она сорвала вѣтку и ударила его по лицу.

— Она маленькая, ей и безъ тебя весело.

— Да, правда, Боря, ей весело… а когда ты меня бросишь… я останусь съ Машей… та будетъ моя утѣха, всю любовь ей отдамъ, которую ты укралъ, глупый.

— Ну, а когда я тебя брошу?

— Не знаю…

— Скоро, завтра же признаюсь въ любви Егору Пантелѣичу… — Она поцѣловала его въ лобъ… Борисъ сѣлъ на скамейку, обнялъ ее и началъ цѣловать въ бѣлую, прозрачную шейку… Вдругъ она встрепенулась и отвела его руки. Онъ обомлѣлъ. Въ дверяхъ бесѣдки стоялъ Лапинъ, немного бочкомъ, но смотрѣлъ на нихъ не прямо, а куда-то въ зелень. Софья Николаевна приподнялась и пришла въ себя. Она весело подала ему руку и попеняла за то, что не пріѣхалъ обѣдать. Борисъ все сидѣлъ на скамейкѣ и машинально поправлялъ волосы. Щеки его горѣли; онъ чувствовалъ большую неловкость и даже дрожь въ колѣнахъ.

— Здравствуйте, баринъ, — сказалъ ему громко Лапинъ: — что вы разсѣлись тутъ, — вы мнѣ совсѣмъ не рады?

Борисъ вскочилъ и началъ жать руку Ѳедора Петровича; но рѣшительно не нашелъ, что ему сказать.

— Вы обѣдали? — спросила Софья Николаевна.

— Вотъ еще, развѣ вы забыли, что я съ тѣхъ поръ, какъ себя помню, обѣдаю въ 12 часовъ.

— Ну, такъ вы теперь опять голодны. Я велю вамъ дать кислаго молока… приходите на терассу.

И она удалилась скорыми шагами.

Борисъ остался вдвоемъ съ Ѳедоромъ Петровичемъ, но не могъ, въ первую минуту, совладать съ своимъ смущеніемъ. Ему хотѣлось выйти изъ бесѣдки; но Лапинъ загораживалъ дорогу, и какъ-то странно, прищуривая правый глазъ, смотрѣлъ на него. Взгляды ихъ встрѣтились. Борисъ почувствовалъ, какъ краска разлилась по всему лицу его, покрыла даже носъ и уши.

Вдругъ, Ѳедоръ Петровичъ подалъ ему еще разъ свою широкую ладонь, присѣлъ на скамейку и его посадилъ.

— Посмотрю я на васъ, — началъ онъ добродушнымъ, но серьезнымъ тономъ: — вы юноша хорошій, неиспорченный..

Борисъ смотрѣлъ на него во всѣ глаза и не зналъ, что отвѣтить.

— Вы успокойтесь, — продолжалъ Лапинъ тѣмъ же тономъ: — если я и увидѣлъ это… меня не бойтесь…. Я вамъ не дядька, не гувернеръ… подошелъ немножко не впопадъ, — извините меня.

Борису очень хотѣлось сказать, чго онъ не боится и, конечно, не считаетъ своего опекуна гувернеромъ, но онъ промолчалъ.

— Я не хочу задѣвать васъ, — продолжалъ Лапинъ. — Только послушайте меня, старика: коли можете удержать свое чувство, не вводите вы ее, Софью-то Николаевну, въ лишній грѣхъ… У ней обязанности есть къ Машенькѣ. Вы хоть и мальчикъ, юноша; но я вамъ это говорю потому, что вы все-таки мужчина, а мужчина всегда виноватъ… я такъ разсуждаю.

— Вы, Ѳедоръ Петровичъ, думаете, — началъ-было Борисъ, но Ланинъ остановилъ его взглядомъ.

— Не оправдывайтесь передо мной, вы ни въ чемъ не виноваты… я не дядька вашъ… Вы смущены, значитъ въ васъ есть хорошее, молодое… маски на себя не умѣете еще надѣть…. Да вы поймите, что я вамъ говорю. Не запрещаю я вамъ любите… этого заказать нельзя… только не забывайте, что на вашихъ рукахъ сестра, не отдавайтесь такъ, очертя голову, не помня ни Бога, ни отца покойнаго, никого на свѣтѣ… Этакая любовь васъ высушитъ, вѣрьте мнѣ. Да и женщину-то такая необузданная любовь испортитъ. Я опять повторяю: вы вѣдь мужчина и должны это помнитъ…

Борисъ взглянулъ на доброе и серьезное лицо Ѳедора Петровича, и на душѣ его шевельнулось что-то хорошее.

— Благодарю васъ, — тихо проговорилъ онъ: — вы честный, благородный человѣкъ, вы — мой лучшій другъ…

— Другъ-то я вашъ — другъ, это истинно, ну, такъ вы такъ и поступайте… меня не бойтесь, и позвольте иногда вамъ правду-матку отрѣзать.

Ѳедоръ Петровичъ помолчалъ. Улыбка освѣтила его сжатыя губы.

— А впрочемъ, — сказалъ онъ: — пользуйтесь тѣмъ, что есть лучшаго въ жизни… благодарите Бога, что силы ваши, молодость ваша въ рукахъ такой прекрасной женщины… я вамъ вотъ нравоученія читаю, а вы въ правѣ надо мной смѣяться… Два раза молодость не приходитъ… Я по глазамъ вашимъ вижу, что вы счастливы. А вотъ бѣда-то настоящая, когда человѣка въ три погибели согнетъ отъ глупой, злополучной любви, на которую онъ все потратитъ, — а въ концѣ-то концовъ — кукишъ ему покажутъ…

Ѳедоръ Петровичъ чуть слышно вздохнулъ и проговорилъ:

— Пойдемте ѣсть кислое молоко; да вы ужъ полноте стѣсняться…

Борису стало совѣстно своего малодушія. Онъ встрепенулся, пожалъ Лапину руку и довольно бодро пошелъ съ нимъ къ терассѣ. Доброе слово Ѳедора Петровича отогнало отъ него тяжелую, назойливую мысль, что тайна его открыта. Онъ чувствовалъ въ немъ вѣрнаго друга, ему сдѣлалось совсѣмъ легко. Только послѣднія слова и вздохъ Лапина заставили его задуматься: «Видно онъ любилъ несчастно?» спрашивалъ онъ себя, «вотъ оттого-то онъ такой добрый».

Они нашли на терассѣ Софью Николаевну за круглымъ столомъ, на которомъ стоялъ горшокъ съ простоквашей. Ланинъ началъ ѣсть и похваливать. Разговоръ оживился; не чувствовалось никакой натянутости. Софья Николаевна была очень любезна; повела опекуна по саду, показывала ему лучшія мѣста, гдѣ можно посидѣть, почитать и помечтать. Борись ходилъ также съ ними. Потомъ прибѣжала Маша и объявила съ сокрушеннымъ сердцемъ, что земляники во всей рощѣ не оказалось…

За чаемъ на терассѣ былъ опять большой хозяйственный разговоръ. Ѳедоръ Петровичъ, съ обычной своей заботливостью, спрашивалъ, все ли есть въ деревнѣ, не нужно-ли чего привезти изъ города или что покрасить, починить, передѣлать… Все было въ порядкѣ. Софья Николаевна успокаивала его, и чтобъ угостить его вполнѣ, повела наверхъ, въ залу, и пропѣла ему любимые его романсы. Ѳедоръ Петровичъ сидѣлъ у окна и тихо улыбался. Стемнѣло, былъ уже часъ девятый. Борисъ стоялъ у фортепіано, и въ антрактахъ между пѣніемъ успѣдъ разсказать содержаніе своего разговора съ Лапинымъ.

— Прости меня, Боря, — прошептала она: — я гадкая…

— А вѣдь онъ славный? — сказалъ Борисъ.

— Да, добрый, хорошій человѣкъ… но какъ онъ смѣтъ такъ подкрадываться… я вотъ заставлю его влюбиться въ меня… и согну его въ три погибели.

Они тихо засмѣялись, послѣ чего Софья Николаевна опять запѣла.

— Спасибо, спасибо, барыня, — говорилъ Ѳедоръ Петровичъ, прощаясь съ ней. — Мнѣ пора и ѣхать… А вы, баринъ, не со мной ли? завтра вѣдь въ классы пора.

Борисъ съ недоумѣніемъ посмотрѣлъ на тетку.

— Поезжай, Борисъ, — отвечала она, и посмотрѣла на него.

Онъ понялъ этотъ взглядъ и собрался ѣхать.

Маша начала его удерживать; но онъ ее утѣшилъ тѣмъ, что непремѣнно пріѣдетъ въ среду.

Дорогой, сидя съ Лапинымъ, въ дрожкахъ, онъ много думалъ о прожитомъ днѣ. Ночь была чудная, свѣтлая и благоуханная. Они оба молчали, только Лапинъ дѣлалъ односложный замѣчанія лошади и кучеру.

XLVII.

Прошли еще двѣ недѣли. Гимназическое начальство вывѣсило въ корридорѣ расписаніе выпускныхъ экзаменовъ. Мальчуганы первыхъ классовъ всего больше заглядывались на это роковое росписаніе. Все, что связано было съ судьбой седьмого класса, занимало ихъ до лихорадки.

На приготовленіе къ первому экзамену дали три дня. Борисъ, бродя въ пустомъ домѣ, какъ тѣнь, только и думалъ о Липкахъ. Онъ не чувствовалъ никакого смущенія отъ предстоящихъ испытаній. Не то, чтобы въ немъ была тихая увѣренность, а онъ просто не жилъ своими школьными заботами. Горшковъ и Абласовъ ходили къ нему готовиться каждое послѣ-обѣда. Три раза въ недѣлю онъ отправлялся въ Липки и каждый разъ возвращался въ городъ раннимъ утромъ.

Первый экзаменъ былъ изъ Закона Божія. Онъ совершался всегда съ нѣкоторымъ торжествомъ. Приглашали архіерея и ректора семинаріи; большой столъ въ седьмомъ классѣ покрывался краснымъ сукномъ. Мина Егора Пантелѣича принимала благочестивое выраженіе; Іонка украшался Анной и поражалъ всѣхъ знаніемъ текстовъ. — Законоучитель, веселый протоіерей, Василій Ивановичъ, надѣвалъ зеленую рясу съ разводами, кудри свои расчесывалъ тщательно и съ тревогой въ лицѣ похаживалъ около партъ. Ученики любили его за добродушіе. Онъ ничего обыкновенно не спрашивалъ и только въ концѣ года начиналъ умолять, чтобы не выдали его предъ начальствомъ. Программу составляли сами ученики и выкидывали болѣе половины билетовъ. Въ этомъ году всѣ учителя, кромѣ Корякова, оказались такъ же милостивы, какъ батюшка. Трудные билеты были выброшены…

Законъ Божій сошелъ благополучно. Борисъ отвѣчалъ архіерею изъ всѣхъ исторій и катихизиса. Сѣдой, худощавый старикъ все поддакивалъ ему и остался чрезвычайно доволенъ. Іонка злобно смотрѣлъ на Бориса, но оборвать его было неумѣстно. А тѣмъ временемъ вафля пробиралъ Горшкова изъ катихизиса. Горшковъ путался, и на счетъ текстовъ оказался плохъ. Егоръ Пантелѣичъ, самодовольно ухмыляясь, понукалъ бѣднаго Горшкова, который только пыхтѣлъ.

— Ну-съ, — говорилъ инспекторъ, сжимая губы: — какъ же этотъ текстъ: вѣра есть…

— Вѣра есть, — повторилъ заикаясь Горшковъ.

— Ну-съ, вѣра есть… вы въ зубъ толкнуть не умѣете ни одного текста.

Съ полчаса экзаменовался Горшковъ, но добился таки того, что Егорка поставилъ ему четыре. Онъ удовлетворилъ инспектора знаніями церковной исторій, причемъ перевиралъ страшно года, но тотъ въ хронологіи не былъ силенъ.

Послѣ Закона Божія дали два дня отдохнуть. Борисъ уѣхалъ въ Липки и вернулся оттуда вечеромъ, наканунѣ экзамена изъ предметовъ Ардаліона Захарыча. Въ математическихъ наукахъ начальство было вообще плохо; а потому представлялась возможность врать, не боясь быть обрѣзаннымъ. Іонка совался только въ физику, причемъ обыкновенно спрашивалъ:

«Вотъ, объясните-ка феноменъ, отчего у меня наливки въ бутылкахъ, какъ на окна поставишь, высыхаютъ?» — А изъ математической географіи задавалъ вопросъ: «что такое истинный горизонтъ?» — Егоръ Пантелѣичъ совсѣмъ стушевывался; но все-таки лѣзъ въ экзаменаторы. Ему несли ужасную дичь, а онъ только повторялъ — «ну-съ, извольте доказать эту теорему?»

Борису достался изъ математической географіи билетъ о златомъ числѣ. Іонка выслушалъ всю статью съ недоумѣніемъ и придирался къ словамъ; но и на этотъ разъ не обрывалъ Бориса, чего тотъ ожидалъ ежеминутно.

Послѣ математики явилась географія, которую слѣдовало повторять въ теченіе послѣдняго года. Но она была въ совершенномъ забросѣ у семиклассниковъ. Разъ въ недѣлю являлся къ нимъ учитель географіи, по прозванію Ерошка, забитая, чахоточная, безъ голоса личность. Его убѣдили, что повторять географію — вздоръ; а потому весь классъ проходилъ въ болтовнѣ; Ерошка же, засунувъ руки въ карманы, ходилъ взадъ и впередъ и качалъ головою изъ стороны въ сторону, какъ медвѣдь. Результатъ вышелъ тотъ, что никто географіи не зналъ.

Борисъ вытянулъ изъ политической географіи: Пруссію. Въ спискѣ, по старымъ годамъ, ему стояло пять. Началъ онъ отвѣчать Пруссію, экспромтомъ, что приходило на память; Іонка, остановпвъ его, спросилъ какой-то заливъ; онъ совралъ. Іонкѣ только это и надо было.

— Депутаціи вы составлять мастеръ, — загнусавилъ онъ — въ сакъ-пальто щеголять, въ геніи лѣзть; а географіи не знаете!… Мерзости только отъ васъ и слышались, голубчикъ мой!… Вотъ онъ, геній-то… онъ залива не знаетъ; за то по набережнымъ шляется!.. Въ поведеніи ноль поставлю, аттестата не дамъ! Ну, отвѣчайте.

Въ какой-то рейнской провинціи Борисъ забылъ городъ. Іонка опять загремѣлъ.

— Куда, въ какой университетъ, по какому факультету сбираешься? — спросилъ онъ грубѣйшимъ тономъ, перемѣняя вдругъ вы на ты.

Борисъ весь вспыхнулъ.

— По словесному факультету… — отвѣтилъ онъ отрывисто.

Его душилъ оскорбительный тонъ директора.

— Да, поступишь ты, вилалъ какъ лягушки скачутъ…? Дамъ я тебѣ знать, что такое въ геніи мѣтить!… увидишь ты университета…. фигу не хочешь-ли? Пошелъ на мѣсто; двойку тебѣ влѣплю.

Борисъ задрожалъ. Рябое лицо Егора Пантелѣича злобно улыбалось. Всѣ ученики были возмущены этой сценой; Горшковъ и Абласовъ покраснѣли и переглянулись. Имъ было ужасно больно за Бориса.

Директоръ замаралъ пять въ спискѣ и поставилъ огромное два.

— Позвольте мнѣ взять другой билетъ, — проговорилъ Борисъ взволнованнымъ голосомъ.

— Какъ бы не такъ, на мѣсто садись.

Ерошка не взглянулъ даже на Бориса. Онъ трусилъ директора, да и вообще не любилъ седьмаго класса. Стыдно было Борису идти отъ стола къ партамъ. Противъ его воли, имъ овладѣло чувство униженія. Онъ созналъ, какъ безпомощенъ былъ онъ въ эту минуту, какъ насмѣялись надъ его претензіями быть большимъ человѣкомъ. Онъ тотчасъ же ушелъ изъ класса и уѣхалъ въ Липки. Дорогой онъ передумывалъ: разсказать ему объ экзаменѣ Софьѣ Николаевнѣ, или не разсказывать? «Нѣтъ, она встревожится», рѣшилъ Борисъ, и объявилъ теткѣ и Машѣ, что все прошло хорошо.

Черезъ два дня нужно было являться на экзаменъ словесности. На словесность Борисъ надѣялся. Въ деревнѣ онъ пробѣжалъ теорію прозы и поэзіи, посмотрѣлъ записки Ергачева изъ исторіи литературы, и въ день экзамена, утромъ, часовъ въ пять, по холоду отправился въ городъ, прямо на квартиру Абласова. Долго стучался онъ, такъ что хотѣлъ даже уйти.

— Кто тутъ? — спросилъ наконецъ сонный голосъ Абласова.

— Я, Телепневъ, отопри, Николай.

— Что это ты съ пѣтухами? — проговорилъ Абласовъ, отпирая дверь. — Здоровъ, дружище, откуда?

— Да прямо изъ деревни… Я къ тебѣ забрался почитать кое-что изъ риторики, одному-то претитъ…

Они расположились на кровати. Солнце красноватымъ свѣтомъ освѣщало маленькую, желтенькую комнату. На улицѣ слышенъ былъ рогъ пастуха. Не хотѣлось читать, глаза слипались, утренній холодокъ пробѣгалъ по тѣлу легкой дрожью.

— Послушай, Телепневъ, — сказалъ Абласовъ, облокачиваясь на подушку: — вѣдь это свинство съ тобой сдѣлалъ Іонка… онъ тебѣ аттестатъ замараетъ.

— Ну, и чортъ съ нимъ.

— Ты готовился-ли къ словесности?

И онъ посмотрѣлъ на Бориса исподлобья, съ тихой улыбкой.

— Читалъ…

— Немного, чай! въ деревнѣ плохое приготовленіе.

— Разумѣется.

— Ты, Телепневъ, на меня не сердись, а я тебѣ вотъ что скажу: тебя тянетъ туда, въ Липки, ты очень ужь ее любишь.

И онъ остановился. Борисъ быстро на него взглянулъ и зарумянился.

— Я, вѣдь, не изъ любопытства, — началъ опять Абласовъ… — Вижу я, дружище, какъ ты ее любишь; ну, и она тебя также, и будьте счастливы; да ты хоть на это-то время пріудержись… ну, что же за радость… аттестатъ испортить, вѣдь эти скоты на все способны… безъ экзамена нельзя поступить…

— Да я въ Москву, братъ, мнѣ все равно… придется держать.

— Тебѣ медаль слѣдуетъ, зачѣмъ же не пользоваться… Да вѣдь это и досадно…

— Къ чему ты это ведешь, мудрецъ?

— Да къ тому, что не ѣзди ты въ деревню, — позубрить надо; оно хоть и глупо, а дѣлать-то нечего. Вотъ я и за сегодняшній экзаменъ боюсь.

— Хорошо, хорошо, — заговорилъ Борись: — успокойтесь, дѣдушка Абласовъ, буду примѣрный мальчикъ; извольте читать объ источникахъ изобрѣтенія.

— Ты меня не считай такимъ сухаремъ, — началъ опять Абласовъ и взялъ его руку — я, братъ, радъ за тебя, ты меня понимаешь… житье тебѣ хорошее… счастливецъ ты… я хочу, чтобъ ты и курсъ-то кончилъ счастливо.

Борисъ взглянулъ на доброе, умное лицо Абласова и сильно пожалъ ему руку. Ему не было непріятно, что Абласовъ дотронулся до его тайны; онъ видѣлъ, что хорошее, товарищеское чувство влекло Абласова къ нему.

Начали читать. Пошли фигуры и тропы и безчисленные примѣры достолюбезнаго Кошанскаго… Борисъ слушалъ-слушалъ, и черезъ полчаса заснулъ сладкимъ сномъ…

— Телепневъ, ты спишь! — разбудилъ его Абласовъ.

— Нѣтъ, а что? — спросилъ Борисъ, раскрывая глаза.

— Какъ что? пора на экзаменъ идти! Ты, братъ, всего Кошанскаго прогулялъ. А что видѣлъ во снѣ?

— Славный видѣлъ сонъ, — отвѣтилъ Борисъ и сладко зѣвнулъ.

— Неисправимъ, — проговорилъ Абласовъ и началъ одѣваться.

XLVIII.

Угрястыя щеки Іоны Петровича лоснились; красный носъ сіялъ. Директоръ былъ въ своей сферѣ. Старый словесникъ съ наслажденіемъ ожидалъ случая выказать свои познанія… Хмурый Ергачевъ сидѣлъ подлѣ него и, по обыкновенію, ковырялъ въ носу. Онъ не ладилъ съ директоромъ, и ни одинъ экзаменъ изъ его предмета не проходилъ безъ исторіи.

Когда Борисъ вышелъ къ столу, директоръ, скорчивъ рожу и протянувши руку къ билетамъ, прогнусавилъ отрывисто:

— Берите билетъ сразу, не швыряйте…

Надо было отвѣтить изъ четырехъ предметовъ, и прежде всего язъ риторики. Борису досталась цѣлая дюжина фигуръ. Онъ ихъ сказалъ твердо; но только директоръ съумѣлъ-таки его поддѣть.

— Примѣръ не тотъ, — отрѣзалъ онъ.

— Примѣръ годится, — проговорилъ Борисъ.

— Не тотъ… что вы умничаете… Я Кошанскаго-то знаю какъ «Отче нашъ». Подайте книгу: на страницѣ 93-й, десятая строка снизу… читайте примѣръ… на строку не ошибусь… мы учились-то не по вашему, фантазировать-то намъ не позволяли, — прибавилъ онъ и взглянулъ искоса на Ергачева.

Егоръ Пантелѣичъ съ умиленіемъ обратилъ взоръ къ директору. Ергачевъ усмѣхнулся въ галстухъ, Борисъ тоже не могъ удержаться отъ улыбки.

Теорія прозы прошла благополучно. Надъ піитикой собиралась гроза.

Борисъ отвѣтилъ на билетъ; но Іона Петровичъ этимъ не удовольствовался.

— Ну, — загнусавилъ онъ: — скажите, какой вотъ это размѣръ: ту-ту, ту-ту, тамъ-тамъ, тамъ-тамъ, тамъ-тамъ, ту-ту! а?

Онъ всегда такъ экзаменовалъ изъ стихосложенія.

— Это ямбъ, — отвѣтилъ Борисъ.

— Ну, а вотъ на этотъ размѣръ скажите стихи: та-та, та-та, та-та, та-та.

— «Блещутъ волны Флегетона», — началъ Борисъ.

— Такъ, а вотъ на этотъ: тамъ-тимъ-тамъ-та-та, тамъ-тимъ-тамъ-та-та.

— Не припомню, — отвѣтилъ Борисъ.

— Хорошъ словесникъ, — вскричалъ Іонка и началъ читать:

Юная роза

Лишь развернула

Алой шинокъ!

Ужь этого не знаетъ!

— А вотъ на этотъ: бумъ-бумъ-бимъ, бумъ-бумъ, бумъ-бумъ-бумъ…

— Не знаю, — отвѣтилъ рѣзко Борисъ.

— Ну, скажите на анапестъ или на дактиль? А на дактиль не можете, такъ на амфибрахій приберите.

И такимъ образомъ производилъ онъ піитическую гимнастику минутъ двадцать. Подъ конецъ досада разобрала Бориса, онъ совсѣмъ пересталъ отвѣчать на всѣ: бумъ-бумъ, тимъ-тимъ и та-та директорій… Іонка злился.

— Ну, а это какой размѣръ, — закричалъ онъ.

Се Воска Флакка зракъ,

Се тотъ, кто какъ и онъ?

— Ямбъ, — проговорилъ сквозь зубы Борисъ… и еслибъ Іонка еще продолжалъ піитическую гимнастику, онъ непремѣнно сказалъ бы ему какую-нибудь дерзость.

Экзаменъ довершался исторіей литературы. Билетъ о Жуковскомъ не возбудилъ никакихъ преній… Надо было ставить отмѣтки.

— Слѣдуетъ уменьшить, — прогнусавилъ Іонка, смотря искоса на Ергачева.

— Отчего? — лѣниво спросилъ Ергачевъ.

— Вы сами видѣли, въ піитикѣ не твердъ… примѣровъ не знаетъ.

— Этакъ спрашивать нельзя, онъ не обязанъ знать стихи, какіе вы потребуете, я доволенъ и уменьшать отмѣтку не согласенъ…

— А я недоволенъ, — закричалъ директоръ и угри его покраснѣли.

— Какъ вамъ угодно, — сказалъ спокойно Ергачевъ… — Я имѣю право экзаменовать, а не вы… Садитесь, господинъТелепневъ, — обратился онъ къ Борису: — очень хорошо-съ…

Іонка закусилъ губы…

— Вѣдь это ему не повредит… Изъ піитики только будетъ четыре, — проговорилъ онъ было мягкимъ тономъ.

— Да и этого не слѣдуетъ, — отвѣтилъ Ергачевъ. — Онъ самый способный ученикъ, а не зубрило…

Сіяющія щеки Горшкова встрѣтили Бориса, когда онъ подходилъ къ партѣ.

— Крѣпись, Боря, — шепнулъ онъ… — Грибъ съѣлъ!

Абласовъ также взглянулъ съ участіемъ на Бориса. Они скоро отъэкзаменовались и всѣ трое вышли. Абласовъ и Горшковъ отправились въ сборную за шинелями, а Борисъ поджидалъ ихъ въ корридорѣ. Вдругъ отворилась стекляная дверь седьмаго класса и предстали предъ нимъ угрястыя щеки директора.

— Телепневъ! — тихо крикнулъ онъ, подзывая его рукой.

Борисъ приблизился. Директоръ пошелъ по направленію къ актовой залѣ.

— У васъ въ деревнѣ, — началъ онъ: — оранжерея есть?

— Есть, — отвѣчалъ глухо Борисъ.

— Ну, такъ вы тово… кактусы у васъ были всегда бѣлые и красные… Мнѣ горшечка четыре…

Борисъ взглянулъ на Іонку во всѣ глаза; тотъ и ухомъ не повелъ.

— Пришлите на подводѣ… хорошеньких… фуксій также горшечка два… А изъ географіи переэкзаменовку назначу.

И не дожидаясь отвѣта, директоръ отправился къ себѣ чрезъ залу.

Въ это время подошли къ Борису товарищи. Онъ имъ передалъ слова Іонки. Горшковъ расхохотался на весь корридоръ. Абласовъ покачалъ головой.

— Но это гадость! — вырвалось у Бориса.

— Ахъ, онъ животное! — закричалъ Горшковъ во весь духъ. — Крапивы ему да репейнику пошли!., да куриной слѣпоты на придачу!

— Нужно послать, — сказалъ со вздохомъ Абласовъ.

— Да вѣдь это взятка? — вскричалъ Борисъ.

— Не ты ее навязывалъ, — началъ Абласовъ убѣждающимъ тономъ. — Тебѣ не портить же аттестата. Онъ такая скотина, что, пожалуй, вовсе безъ аттестата выпустить.

— Животное, — подтвердилъ Горшковъ: —фуксій захотѣлъ, кактусовъ!.

— Что за подлость! — повторилъ Борисъ, спускаясь съ лѣстницы, и дорогой все думалъ о томъ, въ какое гнусное положеніе ставить его школьная жизнь. Былъ часъ второй. Онъ велѣлъ закладывать коляску и поѣхалъ въ деревню.

Маша выбѣжала къ нему на встрѣчу и сейчасъ же повела въ цвѣтникъ.

— Я тебѣ тетю покажу, — говорила она со смѣхомъ — ты ее такъ никогда не видалъ.

Они сошли съ терассы. Подъ кустомъ сирени, Софья Николаевна варила варенье. Она сидѣла на стулѣ, передъ жаровней, и мѣшала ложкой въ мѣдномъ тазикѣ.

— Ахъ, Боря, — вскрикнула она и приподнялась, чтобъ поцѣловать его.

— Что же это ты дѣлаешь? — спросилъ Борись.

— Варю для тебя землянику.

— Милая… въ такую жару, дыму нанюхаешься, голова у тебя заболитъ… и все это для меня!

И онъ началъ цѣловать ея руки.

— Пѣночекъ не хочешь-ли, Боря? — вскричала Маша, поднося ему блюдечко.

— Погоди, дружокъ, послѣ обѣда, тогда мнѣ и вареньица дадутъ.

— Ну, такъ я велю столъ накрывать, ты голоденъ, — говорила Маша, держа его за обѣ руки. — Экзаменъ хорошо выдержалъ?

— Хорошо, голубчикъ.

— Я сейчасъ вернусь, — и Маша побѣжала въ домъ.

— Сядь-ка вотъ тутъ, въ тѣнь, — сказала Софья Николаевна, лаская Бориса. — Опять прискакалъ. А кто проситъ? Вѣдь прямо съ экзамена?

— Да, моя радость, прямо… Знаешь, какое дѣло случилось? Право, даже совѣстно разсказывать тебѣ.

Въ немъ происходила борьба. Не хотѣлось ему передавать сцену съ Іонкой; но тяжело было и скрывать что-либо отъ Софьи Николаевны. Потолковавши съ минуту, онъ таки все разсказалъ.

— Такъ онъ кактусовъ просить? — проговорила она съ улыбкой.

— Ну, да, и фуксій… да гадко это такъ, ничего я ему не пошлю… за меня никогда взятокъ не давали.

— Постой, постой, — прервала она — какую переэкзаменовку онъ тебѣ назначилъ… Развѣ ты не выдержалъ изъ чего-нибуддь…

Борисъ вдругъ покраснѣлъ. «Пруссія…» мелькнула у него передъ глазами.

— Ты скрылъ отъ меня, Боря?… Случилось что-нибудь I… Какъ тебѣ не грѣхъ!

И слезы показались у Софьи Николаевны.

Борисъ опять все разсказалъ ей.

— Вотъ видишь, — начала она, закрывая лицо руками — видишь, какая я гадкая, я всему причиной… Ты забываешь обо всемъ, каждый день ѣздишь… чтобъ быть со мной… И вотъ ты не кончишь курса… Боря, ради Бога, не дѣлай этого, брось меня на все это время, вѣдь ты меня очень, очень огорчилъ… Я себѣ оправданія не найду!

Онъ началъ ее успокоивать. Она опять его прервала.

— Напротивъ, нужно отправить, цѣлый возъ и сегодня же.

— Радость моя, вѣдь это будетъ взятка…

— Да, взятка, глупый! но кто ее вызвалъ?.. я? Я и должна быть наказана… саму повезу, если ты еще слово скажешь… Мнѣ горько, обидно за тебя… но ты не виноватъ; это не на твою совѣсть ляжетъ, а на мою.

Она схватила его за руку.

— Пойдемъ сейчасъ-же въ оранжерею, — сказала она, увлекая его за собой.

Борисъ повиновался.

Изъ цвѣтника дорожка вела въ особое отдѣленіе сада, гдѣ помѣщался грунтовый сарай, теплица и оранжерея, въ дверяхъ которой ихъ встрѣтила сухопарая, рыжая фигурка, въ длиннѣйшемъ нанковомъ сюртукѣ. Это былъ главный садовникъ Панфилъ, большой плутъ и святоша.

Онъ пмѣлъ обыкновеніе продавать въ городъ цвѣты, фрукты и овощи, а деньги клалъ себѣ въ карманъ. За то цѣлый день читалъ духовныя книги.

— Покажи, гдѣ у тебя кактусы, — сказала ему Софья Николаевна, и начала ходить по оранжереѣ, высматривая цвѣты. — Этотъ къ директору, — указала она на огромный красный кактусъ, и улыбнулась Борису: — да ты не смѣйся, пожалуйста, вотъ и этотъ и этотъ…

Она насчитала горшковъ десять, и потомъ принялась такимъ-же образомъ за фуксіи.

— Да это цѣлый возъ, — проговорилъ смѣясь Борисъ.

— Не твое дѣло… Онъ перемѣнитъ на какую-нибудь гадость, — сказала она Борису по-французски, указывая глазами на садовника. — Панфилъ, — обратилась она къ садовнику: — ты всѣ эти горшки увяжи, они пойдутъ послѣ обѣда въ городъ. Я сама приду посмотрѣть, какъ ихъ будутъ укладывать…

И долго Софья Николаевна не могла успокоиться. Ее мучила мысль, что изъ-за нея Борисъ лишится хорошаго аттестата. Онъ насилу немножко ее успокоилъ; но она требовала, чтобы онъ отправился въ городъ тотчасъ послѣ обѣда, и не являлся-бы прежде, нежели выдержитъ изъ всѣхъ главныхъ предметовъ.

За обѣдомъ, Маша угощала брата земляникой со сливками, разсказывала ему, какая у ней славная коза и два маленькихъ зайца, какъ она ихъ кормитъ салатомъ; а въ садъ, гдѣ малина, боится ходить, потону что тамъ змѣй много.

Только-что кончился обѣдъ, коляска была уже подана.

— Что-же ты меня гонишь? — прошіщалъ Борисъ жалобно, цѣлуя руку у Софьи Николаевны.

— Поѣзжай, поѣзжай и носу показывать не смѣй безъ аттестата…

— Прощай, Боря, — залепетала Маша, обнимая его: — тебѣ правду говорятъ; учись хорошенько.

Борисъ не могъ не разсмѣяться, и нехотя сѣлъ въ коляску. Обѣ онѣ стояли на крыльцѣ и кланялись ему.

— Кактусы сейчасъ пойдутъ въ городъ! — крикнула Софья Николаевна.

«Проклятая гимназія!» выругался онъ внутренне; но на губахъ его явилась радостная улыбка. Онъ чувствовалъ, сколько любви окружало его: какъ эта чудная женщина жила малѣйшими его интересами. И какъ ему захотѣлось выскочить изъ коляски и броситься къ ногамъ ея.

XLIX.

Кактусы произвели надлежащее дѣйствіе. Латинскій языкъ, котораго всѣ трусили, потому что никто у Шульмана ничего не дѣлалъ, прошелъ такъ гладко, что Борису стало даже скверно. Ему то и дѣло представлялись фуксіи и кактусы, какъ очистительный жертвы его незнанія. Іона Петровичъ съ довольной миной вызвалъ его; но самъ спрашивать не сталъ, а поручилъ Ергачеву, принимавшему всегда участіе въ латинскихъ экзаменахъ. Борисъ выбралъ одну изъ рѣчей Цицерона, полегче, и сталъ переводить, зная, что Ергачевъ дурной отмѣтки не поставитъ.

Но многимъ было не такъ легко, какъ ему. Человѣкъ шесть попались въ лапы Егора Пантелѣича. Онъ торжествовалъ. Загнувъ большой паленъ правой руки и выпятивъ свой животъ, инспекторъ душилъ несчастныхъ семиклассниковъ безпрерывными вопросами. Горшковъ чуть-чуть не схватилъ у него двойки.

— Вы піанистъ, — провозглашалъ Егоръ Пантелѣичъ: —вы виртуозъ, а невѣжественны, какъ школьникъ приходскаго училища. Гдѣ вамъ Горація переводить… вы съ баснями не совладаете. Ну, переводите мнѣ хоть басню, что въ первомъ классѣ я васъ заставлялъ учить наизусть… Ну-съ слушайте: «Cancrum retrogradum…» Что такое cancrum? Какое начало этого слова?

— Cancer — ракъ, — отвѣтилъ Горшковъ съ гримасой, потряхивая своими вихрями.

— Ну-съ, a retrogradura, что это?

— Retrogradum, это отъ retrogrado…

— Ха-ха-ха, retrogrado, да что-жь это такое retrogrado?… хорошъ! хорошъ піанистъ; ну, a monebat?

— Отъ moneo.

— A moneo, что значитъ?

— Moneo, — отвѣчалъ Горшковъ, съ увѣренностью — значить — бранить.

— Бранить!… — и Егоръ Пантелѣичъ залился хохотомъ.

Несчастный Горшковъ получилъ тройку.

Послѣ латинскаго языка Борисъ порывался въ деревню; но просьба Софьи Николаевны его удержала. Онъ написалъ ей длинное письмо, въ которомъ, во-первыхъ, просилъ позволенія явиться въ Липки, во-вторыхъ, поздравлялъ ее съ благополучнымъ окончаніемъ латинскаго экзамена; а конецъ письма былъ наполненъ изліяніями, какія тысячу разъ говорилъ онъ своей ненаглядной тетѣ.

Дней пять дано было на исторію. Борисъ, зная, что Коряковъ его не любитъ и на экзаменѣ ни въ какомъ случаѣ не поддержитъ, подзубрилъ-таки три толстыя книги Смарагдова и миніатюрную книжку Устрялова. Іонка находился все еще подъ вліяніемъ кактусовъ. Онъ снис

ходительно слушалъ Бориса, це дѣлая никакихъ замѣчаній. Только изъ новой исторіи, когда Борисъ разсказывалъ революцію 89 года и упомянулъ о герцогѣ Орлеанскомъ, директоръ, обратившись къ Корякову, спросилъ:

— А какой это герцогъ Орлеанскій?

— Этотъ тотъ, котораго звали егалите, — проговорилъ ежевымъ акцентомъ Коряковъ, погруженный въ свои воротнички.

Переэкзаменовка назначена была Борису на другой день. Ему было очень гадко, когда онъ явился одинъ въ пустой классъ и началъ отвѣчать Іонкѣ опять ту же Пруссію. Онъ участвовалъ съ директоромъ въ обманѣ, въ сдѣлкѣ, основанной на взяточничествѣ. Эта мысль мѣшала ему говорить, и такъ дурно у него было на сердцѣ, когда Іонка переправилъ въ спискѣ двойку на прежнюю пятерку.

Вечеромъ въ Липкахъ, Борисъ передалъ всѣ свои ощущенія Софьѣ Николаевнѣ, и на этотъ разъ уже она начала его успокаивать. За то, что онъ явился, она его не бранила. Главные предметы были сданы и съ отличными отмѣтками; оставались только пустяки, невинные французскій и нѣмецкій языки…

Изъ нѣмецкаго директоръ всегда экзаменовалъ и даже заявлялъ нѣкоторую претензію на знаніе грамматическаго разбора. Егоръ Пантелѣичъ велъ себя слѣдующимъ образомъ: Съ незапамятныхъ временъ выучилъ онъ нѣсколько изреченій въ переводѣ на нѣмецкій языкъ, и задавалъ ихъ каждый разъ. Ему можно было плести чепуху, какую угодно; онъ ничего не понималъ и ни однимъ звукомъ не выражалъ своего мнѣнія; но не ставилъ порядочной отмѣтки до тѣхъ поръ, пока экзаменующійся не переведетъ ему одного изъ изреченій.

На этотъ разъ достался ему лупоглазый Скворцовъ, крайне слабый въ нѣмецкомъ языкѣ.

— Ну, —изрекъ Егоръ Пантелѣичъ — переведите мнѣ слѣдующую фразу: «не все то золото, что блеститъ».

— Словъ не знаю, — промычалъ Скворцовъ.

— Я тамъ скажу слова: не — нихтъ, все — алесъ, золото — гольдъ, — что — дасъ, то — васъ, блеститъ— блицтъ; какъ же будетъ вся фраза?

И тщетно дожидался Егоръ Пантелѣичъ, Скворцовъ никакимъ образомъ не могъ вообразить какъ выйдетъ все изреченіе на нѣмецкомъ языкѣ.

На французскій экзаменъ директоръ обыкновенно не являлся, онъ поручалъ свое предсѣдательское мѣсто Егору Пантелѣичу, который по-французски, какъ говорится, ни уха, ни рыла не смыслилъ. — Онъ сидѣлъ величественно на креслѣ и вызывалъ учениковъ. Тѣмъ и ограничивалась его роль. Учитель, плотно стриженный, съ просѣдью, французъ, вертѣлся на своемъ стулѣ и громко поправлялъ ошибки переводившихъ ему изъ большой христоматіи Ноэля. Сочиненія, какія полагается, по закону, писать на экзаменѣ, были заранѣе приготовлены и лежали у каждаго на столѣ.

Когда Борисъ, отвѣтивъ, шелъ на мѣсто, французъ сказалъ ему:

— Transcrivez votre tème,

Егоръ Пантелѣичъ понялъ фразу и внушительно проговорилъ.

— Ну-съ, на заданную вамъ сейчасъ тему извольте писать сочиненіе.

Мечковскій, услыхавъ это, прыснулъ, а Борисъ улыбнувшись сталъ переписывать свое сочиненіе «о причинахъ крестовыхъ походовъ».

Свободно вздохнули семиклассники, когда всѣ предметы были сданы. Изъ двадцати пяти человѣкъ никто не остался: человѣкъ десять получили право поступить въ университетъ, безъ экзамена. Оставалось только выправить аттестаты.

Борисъ съ радостнымъ чувствомъ отправлялся въ Липки, зная, что никто больше не заставитъ его думать о гимназіи и учебныхъ книгахъ. Онъ могъ утѣшить Софью Николаевну и тѣмъ, что получить прекрасный аттестатъ и медаль. Горшковъ и Абласовъ ѣхали съ нимъ отпраздновать окончаніе курса. На другой день Абласовъ собирался въ свой уѣздный городокъ, а Горшковъ думалъ провести лѣто у Теляниныхъ.

L.

Шумно влетѣли наши юноши въ залу липкинскаго дома. Большою радостію для Софьи Николаевны было все, что она услыхала отъ Бориса и его товарищей о результатѣ экзаменовъ. Маша прыгала и обнимала своего Борю, а потомъ подбѣжала къ Мироновнѣ и начала ей въ подробности разсказывать, изъ какихъ наукъ Боря экзаменовался и какую медаль ему за это дадутъ.

День провели на воздухѣ. Гостямъ показывали домъ и сады; ѣздили въ линейкѣ, ходили въ лѣсъ, очень много ѣли, а вечеромъ предались музыкѣ. Софья Николаевна пѣла безъ устали; Горшковъ импровизировалъ. Онъ былъ въ такомъ ударѣ, что клавиши звучали, какъ очарованные подъ его пальцами… Абласовъ тоже расходился. За ужиномъ онъ вступилъ въ большой разговоръ съ Софьей Николаевной. Они всегда спорили. Абласовъ не раздѣлялъ ея свѣтлаго, идеальнаго взгляда на жизнь. Въ немъ чувствовался ранній реализмъ.

— Неужели мы кончили нашу школу жизни? — спрашивала Софья Николаевна. — Я говорю нашу, потому что и я считаю себя гимназистомъ.

— Да-съ, кончили, — отвѣтилъ Абласовъ со вздохомъ. — Оно хорошо, а очень радоваться нечему… впереди много всякихъ терній… да вѣдь и въ университетѣ, какъ послушаешь, такое же почти школьничество… А нашему брату придется выбирать хлѣбную дорогу.

— Что вы это какъ разсуждаете, Абласовъ, — сказала Софья Николаевна.

— Да какже-съ… я по медицинскому пойду, призванія нѣтъ, а пойду… да и какъ можно теперь сказать: вотъ, молъ, какое у меня призваніе… Бѣдному человѣку о такихъ тонкостяхъ и думать нечего.

— Вы куда же собираетесь, въ Казань?

— Да-съ, въ Казань.

— Отчего же не въ Москву?

— Безъ экзамена во-первыхъ, во-вторыхъ, ближе, да и въ казенные скорѣе попадешь. Я, вѣдь, на это долженъ разсчитывать.

— А вы, Горшковъ?

— Не знаю еще, Софья Николаевна, куда потянетъ. Я въ вольные слушатели хочу, такъ мнѣ экзаменъ ничего… Въ Москву дальше какъ-то.

— Полноте, поѣдемте съ нами… какже вамъ можно зарываться въ губернскомъ городѣ? для васъ главное не университетъ, а общество, поощреніе.

— Въ самомъ дѣлѣ, братцы, заговорилъ Борисъ, обращаясь къ товарищамъ, — какже это мы въ разныя стороны разбредемся, этого я не могу допустить! Надо вмѣстѣ идти.

— Нечего, братъ, дѣлать, противъ рожна нельзя прать, — проговорилъ съ улыбкой Абласовъ.

— Мы это устроимъ, — перебилъ егоБорисъ… — всѣ очутимся въ Москвѣ, и славно заживемъ.

— Заживемъ! — крикнулъ Горшковъ.

И начали они строить планы, какъ пойдетъ ихъ студенческая жизнь. Одинъ Абласовъ не увлекался и говорилъ, что все то же будетъ, только потруднѣе. Еще цѣлый день пробыли Горшковъ и Абласовъ въ Липкахъ и отправились ночью, простившись на три недѣли. Черезъ три недѣли всѣ должны были опять соединиться и рѣшить, куда ѣхать: въ Казань или въ Москву.

— Поклониться Надѣ, Борисъ? — шепнулъ Горшковъ, выходя на крыльцо.

— Поклонись.

— Больше ничего не сказать?

— Ничего.

— Эфіопъ ты… такъ и загубилъ ее… Ну погоди, я въ деревнѣ поселюсь… покорю ея сердце, а тебѣ кукишъ покажемъ.

Горшковъ, въ своей простотѣ, не замѣчалъ ничего, что произошло между Борисомъ и Софьей Николаевной. Абласовъ же видѣлъ все, но не проронилъ объ этомъ ни одного слова, кромѣ того, что было въ разговорѣ его съ Борисомъ.

Обитатели Липковъ остались одни. Борисъ и Софья Николаевна чувствовали себя такъ легко и радостно, точно насталъ новый, свѣтлый переходъ ихъ молодой жизни. Первый день они занимались до обѣда Машей, а потомъ пошли гулять.

За горой, влѣво отъ деревни, тянулась долина съ мелкимъ лѣскомъ и холмиками, покрытыми прекраснымъ лугомъ… Между двумя такими холмами, въ ущельи, протекалъ ручей студеной, чистой воды. Простая колода стояла подъ желобомъ, откуда лилась свѣтлая струя, разбрасывая брыізги. Часу въ шестомъ вечера, Софья Николаевна, облокотись объ эту колоду, подставила ладонь подъ струю воды и громко смѣялась. Борисъ брызгалъ на нее и не давалъ ей напиться… Они играли, какъ дѣти.

— Полно, Боря, — вскрикнула она — разсержусь!

— Сердись, а я все-таки не дамъ.

— Ну, такъ я напьюсь прямо.

И она нагнулась, подставила свой ротъ подъ струю воды и начала глотать.

Борисъ зашелъ съ боку, взялъ ее за талью и потянулъ назадъ.

— Ай, — крикнула она: — все лицо забрызгалъ!… Глупый!… и платье.

Онъ бросился обнимать ее, и привлекъ опять къ ручью.

— Ну, посмотрись въ воду, моя радость, посмотрись… вотъ тебѣ зеркало… вѣдь это ангелъ смотритъ съ неба… Прелесть ты моя!

Она смѣялась въ отвѣтъ на его ласки, и долго они тутъ барахтались у ручья, потомъ взобрались на пригорокъ и сѣли подъ дубокъ.

— Ты что думаешь, — говорила она — здѣсь въ деревнѣ я съ тобой все цѣловаться буду?.. Такъ цѣлые дни нѣжничать? Нѣтъ, мой милый… я тебя засажу за книжки. Нужды нѣтъ, что ты съ серебряной медалью… Мы съ тобой почти два мѣсяца ничего не читали… какъ это можно? Этакъ совсѣмъ облѣнишься.

— Да вѣдь, голубушка, всего-то три недѣльки намъ пожить здѣсь.

— Все равно… ты въ студенты готовишься… какже тебѣ можно время терять… Тамъ тебя не про Софью Николаевну спросятъ. Я хочу, чтобъ ты былъ самый развитой студентъ. Цѣлый день у насъ наполнится работой. И Машей надо больше заняться.

Онъ не слушалъ, и думалъ про себя: «все-таки ты меня любишь и приласкаешь меня, и вотъ, сюда, къ ручью, мы прибѣжимъ не одинъ разъ.»

Поговорили они о товарищахъ.

— Абласовъ гордъ, я вижу, — сказала Софья Николаевна: — но я его люблю, надо его въ Москву. Помогай ему, Борисъ: отъ тебя онъ можетъ все принять.

— Я объ этомъ только и думалъ, голубушка. Мнѣ грѣхъ не по дѣлиться съ ними.

Софья Николаевна никогда не разспрашивала Бориса о томъ, замѣчаютъ-ли что его товарищи. Онъ не утаилъ отъ нея сцены своей съ Лапинымъ и нѣсколькихъ словъ Абласова; но въ этотъ вечеръ имъ не приходило тревожныхъ мыслей. Они не хотѣли знать, догадывается-ли кто объ ихъ любви или нѣтъ, они просто были счастливы. И Софья Николаевна была чистосердечна, какъ младенецъ. Угрызенія совѣсти, вопросы, борьба въ этотъ день для нея не существовали… Она, какъ въ первое время своей любви, относилась къ Борису съ страстной привязанностью и заботой старшей сестры или матери. Она забывала о себѣ; она любовалась глупымъ мальчикомъ, но въ то же время думала: какъ бы ему было лучше, какъ бы его поддержать, направить, развить и утѣшить.

Тихо возвращались они къ дому, по крутой дорогѣ, между двумя полосами ржи, уже начинавшей переливать серебристыми волнами. Они шли рука въ руку, молодые, смѣлые, смѣющіеся.

На встрѣчу попалась имъ крестьянка босая, но съ башмаками въ рукахъ. Они ей поклонились. Баба остановилась, отвѣсила имъ низкій поклонъ и проговорила:

— Здравствуйте, дружки.

Это слово разсмѣшило ихъ.

— Изъ какой деревни, матушка? — спросилъ ее Борисъ.

— Изъ Грабилова, кормилецъ, — весело отвѣчала баба: — въ городъ ходила… а вы Липкинскіе?

— Да, Липкинскіе, — сказала Софья Николаевна.

— Ишь ты… эка парочка… пригожи больно оба…молодые, знать… баринъ съ барыней, вотъ и милуетесь… любо на васъ глядѣть-то… Ну, прощайте.

— Прощай, голубушка! — крикнули они ей… и опять разсмѣялись.

Дорогой они долго болтали объ этой встрѣчѣ.

— Баринъ молодой, — повторяла Софья Николаевна: — вотъ мы на кого похожи!

— Это и Маша говоритъ, и Мироновна.

А Мироновна, дѣйствительно, не разъ дѣлала шутливыя замѣчанія на счетъ Бориса и Софьи Николаевны. Вечеромъ Борисъ столкнулся съ ней на дворѣ, у дѣвичьяго крыльца. Старушка мало его видѣла, особливо въ послѣднее время. Ея прирожденная сдержанность не позволяла ей высказывать всего, что таилось на душѣ. А она многое подмѣчала.

— Ну, что, нянюшка, — весело сказалъ ей Борисъ: — какъ ты, — я тебя съ экзаменами-то совсѣмъ забылъ.

— Ничего, брожу… кончилъ, слышь, науку-то?

— Какже; теперь вотъ въ деревнѣ поживу.

— Отдохни, отдохни… только смотри, долговязый, не больно ужь закруживайся… о Машенькѣ не забывай.

Борисъ понялъ, что хотѣла сказать Мироновна, и немного покраснѣлъ… Она больше не стала его смущать.

— Ступай къ нимъ… а мнѣ, вотъ, съ поваромъ надо въ чуланъ. Отдохни, отдохни, — заключила старушка и потрепала его по плечу.

Борисъ пошелъ отъ нея съ поникшей головой. На терассѣ онъ нашелъ Машу и крѣпко обнялъ ее. «Неужели всѣ боятся, что я ее брошу? — подумалъ онъ. — Развѣ наши общія заботы не охраняютъ ее? Или мы уже очень отдались своей страсти? Вонъ и тетя говоритъ, что мы забываемъ ее, бѣдную дѣвочку. И Борисъ, перенесся къ тому недавнему времени, когда эта Маша была его другомъ, существомъ, для котораго онъ жилъ.

И въ отвѣтъ на эти мысли, онъ началъ ласкать Машу. Маша говорила ему про то, что ей хорошо въ деревнѣ, какъ въ раю. Ее занимало все: и лѣсъ, и горы, и цвѣты, и коза, и садовникъ Панфилъ, и скотница Лукерья, и звѣзды, и красныя качели. Слушая ее, Борисъ думалъ: «вотъ она какъ счастлива, дорогое мое дитя! А съ какихъ поръ? Съ тетей, съ ней пришло это счастіе, эта всеобщая радость». Онъ поднялъ глаза; возлѣ стояла Софья Николаевна и, какъ мать, съ тихою нѣжностью глядѣла на нихъ. «Все, все ей отдамъ!» — шевельнулось въ сердцѣ Бориса, и онъ прильнулъ губами къ ея рукѣ.

LI.

Недѣля пролетѣла, какъ одинъ день. Софья Николаевна хотѣла строго слѣдовать своей программѣ: раздѣлить утро и вечеръ на клѣточки; но все ей какъ-то не удавалось. Правда, они много читали съ Борисомъ; но много и гуляли. Положенные часы часто нарушались. Вечера обыкновенно проводили на воздухѣ.

Въ одинъ изъ такихъ вечеровъ, часу въ десятомъ, сидѣли они на своей любимой дерновой скамейкѣ, подъ черемухой. Они говорили о томъ, когда надо будетъ собираться въ путь.

— Ты не получала еще отвѣта отъ стариковъ своихъ? — спросилъ Борисъ.

— Нѣтъ, милый: завтра приходитъ почта. Они намъ наймутъ славную квартиру.

— Да не переселить-ли ихъ къ себѣ? Такъ всѣ бы вмѣстѣ и жили.

— Нѣтъ, Боря, это ихъ стѣснитъ, они пускай себѣ живутъ особо. Я каждый день буду съ ними видѣться.

— Какую же мы жизнь создадимъ въ Москвѣ? — проговорилъ онъ, ласкаясь къ ней: — хорошую?

— Конечно, не плохую. У тебя университетъ, наука, товарищи, и потомъ дома чтеніе, музыка, театръ, мало ли жизни. Только ты не начни кутить, Боря.

— Ну, а если начну?

— Я съ горя умру; а впрочемъ, нѣтъ; вѣдь это скоро пройдетъ, ты не изъ такихъ. Я хотѣла бы также, чтобъ ты выѣзжалъ, Боря. Ты такой у меня нарядный.

— Зачѣмъ это я стану выѣзжать? Съ барышнями болтать! Экое веселье!

— Нельзя же тебѣ сидѣть со мной дѣлый день… смотри на людей, знакомься съ ними, узнавай жизнь; дѣлай хоть побѣды, я не разсержусь.

И она разсмѣялась.

— А ты что будешь дѣлать?

— Ахъ, какой противный фатъ, — вскричала она: — думаетъ, что я безъ него умру. Развѣ у меня мало дѣла? А Маша? Я ею буду гораздо больше заниматься, чѣмъ тобой!

— И занимайся, радость моя, — проговорилъ Борисъ, опускаясь передъ ней на колѣни. — Ты ужъ слишкомъ любишь Борю: все для него, а у другихъ отнимаешь.

— А вотъ и Маша, вотъ и Маша! — вскричала Софья Николаевна.

Борисъ приподнялся и увидѣлъ, что въ темнотѣ аллеи бѣлѣлось платьеце Маши. Она подбѣжала къ нимъ и сѣла теткѣ на колѣни.

— Я васъ искала, — лепетала она: — а вы вотъ куда забились. Здѣсь славно.

— А что это у тебя голова мокрая? — спросила Софья Николаевна.

— Ахъ, я вѣдь купалась.

— Кто позволилъ? — сказалъ Борисъ, нахмуривъ брови. — Безъ спросу убѣжала, простудишься ты, Маша!

— Нѣтъ, въ водѣ такъ славно, ты не сердись, Боря, вѣдь лѣто: тетя сама поздно купается, да и ты также.

— Вотъ и поймала насъ, — проговорила смѣясь Софья Николаевна: — только въ другой разъ ты скажи, когда захочешь купаться, сегодня свѣжо. Пойдемте-ка въ комнаты.

На другой день Борису надо было ѣхать въ городъ, узнать на счетъ аттестата. Онъ отправился послѣ утренняго чая. День былъ славный; на душѣ у него жило спокойствіе и надежда, въ головѣ молодые планы. Онъ ѣхалъ въ своемъ покойномъ фаэтонѣ и думалъ, какъ хорошо ему будетъ въ Москвѣ, среди разнообразныхъ трудовъ и удовольствій, съ ней, безъ горя и нужды, въ жизни, полной здоровья, силъ и энергіи… Никогда не сознавалъ онъ себя такимъ довольнымъ и невозмутимымъ

Въ гимназіи онъ побывалъ у Ергачева, простился съ нимъ, потолковалъ объ университетѣ и зашелъ въ канцелярію. Отъ письмоводителя узналъ онъ, что аттестаты не будутъ готовы раньше конца августа, но что можно ему выдать свидѣтельство, которое замѣнитъ аттестатъ. Борисъ попросилъ письмоводителя таковое свидѣтельство ему написать, и вручилъ ему пятирублевую ассигнацію, за что письмоводитель согнулся въ три погибели и обѣщался доставить свидѣтельство самолично; тутъ же поздравивъ Бориса съ предстоящимъ полученіемъ серебряной медали, даже прибавилъ ухмыляясь, что по всѣмъ бы правиламъ слѣдовало ему золотую; а Абласову-де «неприлично, такъ какъ онъ изъ мѣщанскаго званія».

Изъ гимназіи Борисъ завернулъ къ нѣкоторымъ товарищамъ; засталъ Мечковскаго, играющаго на дворѣ въ свайку съ мальчишками; отъ него прошелъ къ братьямъ Бисеровымъ, отличавшимся рыболовствомъ и голубиной охотой. Юноши были здоровые, коренастые, суровые въ своихъ нравахъ. Одинъ желалъ идти въ землемѣры, а другой таилъ наклонность къ военной службѣ. Они теперь предавались со страстію рыбной ловлѣ и увлекли Бориса погулять на рѣку. Тамъ всѣ трое сѣли въ лодку, переѣхали Волгу, отправились въ село Боръ, накупили калачей и квасу и пѣли бурлацкія пѣсни. Послѣ троекратнаго купанья вернулись они на городской берегъ, и Борисъ возвращался въ гору пѣшкомъ. Былъ уже часъ шестой. Онъ немножко попенялъ себѣ, что такъ зажился въ городѣ, и какъ ни усталъ, а скорыми шагами шелъ къ дикому дому.

Только-что онъ вступилъ въ пустую залу, къ нему кинулась одна изъ старухъ, оставленныхъ на лѣто въ городѣ.

— Батюшка, Борисъ Николаевичъ, а мы съ ногъ сбились, васъ искамши.

— Что случилось?

— Изъ деревни прискакалъ Андрюшкк… еще въ два часа это было… Ѳедоръ Петровичъ уѣхали съ докторомъ.

Лихорадка забила Бориса.

— Кто заболѣлъ? — спросилъ онъ задыхающимся голосомъ.

— Да не разслыхала я хорошенько, барыня либо барышня; а больно схватило…

— Лошадей! — крикнулъ Борисъ и бросился на дворъ.

— Готовы, давно готовы… — шамкала старуха, слѣдуя за нимъ.

Съ страшной тревогой скакалъ Борисъ по дорогѣ въ Липки. Онъ не хотѣлъ разспрашивать у кучера, кто заболѣлъ. Онъ не могъ себя успокоивать, въ головѣ ходилъ туманъ; все путалось; въ глазахъ рябило; то и дѣло бросало его въ жаръ; онъ снялъ фуражку, развязалъ галстухъ и все озирался безумными глазами. Лѣсъ показался ему безконечнымъ. Подъѣзжая къ деревнѣ, онъ почувствовалъ вдругъ такую невыносимую тоску, что готовъ былъ выскочить изъ коляски и пуститься бѣжать къ дому.

Въ залѣ, куда онъ вбѣжалъ въ пальто и фуражкѣ, на шею къ нему бросилась Софья Николаевна, вся въ слезахъ. Онъ обомлѣлъ отъ радости и зарыдалъ. Ему не вѣрилось, что онъ держалъ ее въ своихъ объятіяхъ, онъ не могъ слова выговорить и такъ былъ потрясенъ, что почти упалъ на стулъ,

— Маша больна? — быстро проговорилъ онъ, немножко оправившись.

— Боря, милый… она задыхается… она умираетъ…

И слезы заглушили ея слова.

Онъ вскочилъ и бросился черезъ гостиную въ комнату Маши, отдѣленную отъ спальни Софьи Николаевны перегородкой. Около кровати сидѣлъ Эдуардъ Ивановичъ и Мироновна. Облокотись о комодъ, стоялъ Ѳедоръ Петровичъ. Борисъ подбѣжалъ къ Машиной кроваткѣ и, какъ вкопанный, остановился на мѣстѣ. Дѣвочка, вся блѣдная, съ синеватыми кругами вокругъ глазъ, лежала навзничь и тяжело, порывисто дышала. Судорожная дрожь пробѣгала по ея нѣжной, дѣтской груди. Горло ея было увязано. Острый свистъ слышался, когда она, съ усиліемъ, съ судорогами въ лицѣ, хватаясь за горло, вдыхала въ себя воздухъ. Она взглянула на Бориса, протянула-было руку, но сейчасъ же схватилась за бортъ кровати и вся судорожно поднялась, съ хрипѣніемъ въ горлѣ. Что-то ужасное, безпомощное, раздирающее было въ выраженіи ея потухнувшихъ глазъ.

Борисъ не могъ вынести больше трехъ минутъ; онъ бросился вонъ и упалъ въ гостиной на диванъ. Съ нимъ сдѣлался обморокъ. Когда онъ очнулся, около него сидѣла Софья Николаевна, а Лапинъ стоялъ и тыкалъ ему что-то въ носъ.

— Что она? — было его первое слово. — Пошлите еще за докторами, спасите ее, — просилъ онъ, хватая за руку Ѳедора Петровича. — У того тоже были слезы на глазахъ.

— Послалъ, — отвѣтилъ Лапинъ, — успокойтесь… все сдѣлаемъ.

— Прилягъ, Боря, милый, — говорила Софья Николаевна, укладывая его — не тревожься, ради Бога.

— Не успокаивай меня, — прервалъ онъ ее, взглянувъ прямо въ лицо. — Ты сама дрожишь… Что у ней, у ней крупъ?

— Но мы захватили, Боря, ей полегче…

— А какъ онъ ее задушитъ?

— Да зачѣмъ же бѣду-то накликать, что это у васъ, батюшка, за малодушіе! — почти съ сердцемъ сказалъ Лапинъ.

Борисъ точно устыдился своего малодушія, довольно бодро всталъ и пошелъ опять въ комнату Маши. Софья Николаевна крѣпилась; но видно было, что она вся потрясена. Она глотала свои слезы и разрывалась между Машей и Борисомъ.

Эдуардъ Ивановичъ сказалъ Борису, что отчаиваться нечего, но припадки очень сильны. Вчерашнее купанье было причиной такой простуды. И какъ горько отозвалась въ сердцѣ Бориса мысль, что онъ и Софья Николаевна не берегли Машу, не смотрѣли за ней, нѣжничали въ то время, какъ она рисковала своимъ здоровьемъ.

Черезъ два часа привезли изъ города двухъ докторовъ и фельдшера; ставили піявки, давали рвотное, употребили всевозможныя средства, но Машѣ лучше не было.

Софья Николаевна и Мироновна слѣдили за каждымъ ея движеніемъ, Борисъ сидѣлъ за перегородкой. Его не пускали къ кровати. Видъ Маши слишкомъ на него дѣйствовалъ. Въ ночи хрипѣніе немного стало легче. Два доктора послѣ консиліума отправились въ городъ. Эдуардъ Ивановичъ остался съ Лапинымъ ночевать. Борисъ не хотѣлъ ложиться; но Софья Николаевна его уговорила. Только что онъ началъ забываться, до слуха его долетѣли шаги внизу. Онъ спустился по лѣстницѣ, безъ сюртука; въ гостиной было темно, заря только-что занималась. Въ спальнѣ Софьи Николаевны слышалось истерическое рыданіе. Борисъ едва не упалъ на мѣстѣ. Въ этомъ рыданіи онъ почувствовалъ смерть сестры. Въ туманѣ, не видя и не замѣчая никого, подбѣжалъ онъ къ кроваткѣ Маши, схватилъ ее, приподнялъ и началъ осыпать поцѣлуями. Въ рукахъ его лежало холодѣющее тѣло.

LII.

На маленькомъ столѣ, на бѣлой глазетовой подушкѣ, окруженная цвѣтами, съ распущенными кудрями по плечамъ, лежала Маша въ верхней залѣ Липкинскаго дома. Смерти не было въ выраженіи ея младенческаго лица. Оно было свѣтло, прозрачно, прекрасно, какъ то утро, которое благоухало и блистало вокругъ ея ложа. Бѣдная дѣвочка! Она умерла посреди такой молодой, кипучей жизни, точно не захотѣла она смѣшивать свой дѣтскій, чистый, непорочный міръ съ міромъ ихъ страстныхъ наслажденій.

Весь домъ былъ погруженъ въ уныніе. Борисъ и Софья Николаевна цѣлый день стояли у гроба Маши и горячо молились. Они почти ничего не говорили другъ другу. Имъ было слишкомъ тяжело. Они даже пробовали утѣшать Мироновну.

Старушка сидѣла въ залѣ и горько плакала.

— Въ одинъ денекъ, моя голубушка, — повторяла она — безъ святаго причастія отошла… Господи Іисусе!..

Въ тотъ день, когда отпѣвали тѣло Маши, Борисъ впалъ въ безчувственное состояніе. Онъ сидѣлъ на терассѣ и смотрѣлъ вдаль. Софья Николаевна держала его за руку.

— Неужели это наказаніе? — вдругъ прошепталъ онъ, устремляя на нее блуждающій взглядъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, это слишкомъ! — вскричала она и, рыдая, бросилась обнимать его.

Ее терзали угрызенія. У ней не было живаго мѣста въ сердцѣ, на языкѣ не было ни одного примирительнаго слова. Она, какъ преступница, сознавшая свою вину, просила только пощады у Бога, у совѣсти и молила только о томъ, чтобъ не загубить ей жизнь мальчика, отдавшагося ей всей душой.

— Ты мнѣ осталась, — сказалъ Борисъ, и мгновенный блескъ заигралъ въ его глазахъ.

Эти слова какъ ножомъ рѣзнули Софью Николаевну. И сладко, и раздирательно было ихъ слышать въ эту минуту. Они звучали и отрадой, и кощунствомъ передъ гробомъ чистаго младенца, которому оба они хотѣли посвятить свою жизнь.

— Живи, живи, мой милый, дорогой, — шептала она — брось меня, я принесла смерть, я погублю тебя…

— Что ты, Соня, — вдругъ сказалъ онъ громко, поднимая голову. — Я одинъ… мы одни… Богъ у насъ отнялъ Машу; но неужели Онъ хочетъ, чтобъ мы разстались?.. Только не живыми! Онъ убьетъ меня, сквернаго… Я первый обманулъ тебя… въ меня закралооь… — Онъ не докончилъ и закрылъ лицо руками. — Но пока я живъ, — заговорилъ онъ опять: —кто же отниметъ тебя?.. Маша тамъ, на небѣ… она чиста, какъ ангелъ; она молится за насъ… Пойдемъ къ ней…

И они пошли молча, тихими шагами, и еще разъ склонились передъ гробомъ, откуда Маша какъ-будто прощала имъ все и изливала свою чистую, прекрасную любовь въ ихъ мятежныя сердца.

Послѣ отпѣванья, гробъ повезли въ городъ, чтобъ положить Машу вмѣстѣ съ отцомъ и матерью. Ѳедоръ Петровичъ, разстроенный, нервный, хлопоталъ за всѣхъ и раза по три въ день ѣздилъ въ городъ. Онъ боялся очень за Софью Николаевну. На свѣжія силы Бориса онъ больше надѣялся. Эдуардъ Ивановичъ первый подалъ мысль, что нужно имъ переѣхать совсѣмъ въ городъ, на что они сейчасъ же согласились. Имъ самимъ невыносимо было оставаться въ домѣ, гдѣ умерла и лежала въ гробу Маша. Но и въ дикомъ большомъ домѣ имъ было немногимъ легче. Они мѣста себѣ не находили и черезъ недѣлю собирались въ Москву. Каждый день, вмѣстѣ съ Мироновной, ѣздили они на кладбище и молились у свѣжей могилы. Всѣ платья, шляпки, игрушки и книги Машины собраны были въ ея комнатѣ и разложены, какъ дорогіе остатки. По нѣскольку разъ приходили они въ эту комнатку и цѣловали все, что носила Маша и держала когда-либо въ рукахъ. И не оставляло ихъ жгучее чувство, что Маша умерла отъ ихъ нерадѣнія. Теперь только въ этомъ холодномъ, пустОнъ домѣ томительно почувствовали они, сколько жизни, прелести, поэзіи унесъ съ собою дорогой ребенокъ, какъ пусто и холодно безъ него, какъ ихъ собственное существованіе становится узкимъ, эгоистичнымъ безъ этой дѣвочки, которую умирающій отецъ поручилъ имъ съ такимъ горячимъ упованіемъ. Тяжко страдали они.

LIII.

Въ городѣ начиналась большая ярмарка. За рѣкой, гдѣ построены были лавки, кипѣла жизнь и въ воздухѣ стоялъ шумъ и трескъ. Торговый и черный людъ толпился на мосту и по рядамъ. Рѣка запружена была судами. Длинныя вереницы возовъ съ товарами тянулись по всѣмъ направленіямъ.

Разъ, подъ вечеръ, Борисъ поѣхалъ съ Софьей Николаевной прокатиться. Они спустились съ горы на ярмарку. Объѣхавъ ряды, велѣли они кучеру остановиться у собора и вошли туда. Имъ было немножко полегче. Софья Николаевна оживилась, замѣтивъ, что Борисъ смотритъ на нее не болѣзненнымъ, блуждающимъ взглядомъ, а съ тихой улыбкой. Назадъ ѣхали они почти шагомъ и вели разговоръ о томъ, какъ возьмутъ съ собой въ Москву Мироновну и станутъ ухаживать за ней, потомъ стали разбирать Ѳедора Петровича и вычислять всѣ его добродѣтели…

— Не взять-ли и его въ Москву? — спросилъ Борисъ.

— Не поѣдетъ, — отвѣтила Софья Николаевна, и разсмѣялась.

Отъѣздъ ихъ былъ назначенъ черезъ три дня. Эдуардъ Иванычъ утромъ завернулъ къ нимъ и между прочимъ сказалъ, что въ городѣ холера, и довольно сильно разбираетъ. Софья Николаевна этого не слыхала, но Борисъ подумалъ, что скорѣй-бы уѣхать, сказалъ даже Ѳедору Петровичу; но тотъ объявилъ, что дорожная карета еще не готова, въ дилижансѣ онъ ихъ не пуститъ.

Вернувшись съ прогулки, Софья Николаевна читала

Борису, потомъ положила книгу и начала его какъ-то особенно горячо ласкать.

— Отчего это, Боря, — говорила она: — чудится мнѣ, что для насъ уже невозможна та жизнь, о которой мы мечтали такъ недавно въ Липкахъ?…

— Не знаю, — отвѣчалъ тихо Борисъ.

— И страхъ какой-то нападаетъ на меня, Боря… точно будто мы съ тобой живемъ теперь до сроку…. а вотъ скоро-скоро настанетъ день — и все кончено.

И все въ такомъ тонѣ говорила она; а потомъ перешла къ шумной веселости, смѣялась, разсказывала ему разныя исторіи изъ своего дѣтства, дѣлала планы на будущее лѣто: какъ они поѣдутъ за границу и возьмутъ непремѣнно Мироновну и какъ Боря будетъ современемъ извѣстнымъ писателемъ, а она беззубой старухой, станетъ читать его повѣсти и восхищаться…

Прощаясь, она крѣпко прижалась къ нему; потомъ перекрестила и нѣсколько разъ прошептала:

— Живи и будь счастливъ, слышишь, — ну, Господь съ тобой.

Онъ долго не могъ уйти отъ нея.

Ночью его разбудили. Софья Николаевна заболѣла. У ней открылась холера. Черезъ два дня ея не стало. Борисъ былъ какъ безумный. Онъ ничего не понималъ, что вокругъ него дѣлается. Что-то жгучее, тяжелое, какъ камень, стояло у него въ груди; голова горѣла и точно хотѣла лопнуть. Предъ глазами носился образъ Софьи Николаевны, слышались ему слова ея, и все это утопало въ хаосѣ страданія, невыносимой тоски. Слезъ не было.

Его не пускали къ умирающей. Среди предсмертныхъ мукъ, она звала его къ себѣ, просила беречь, спасти отъ смерти, если онъ заболѣетъ такъ же, какъ она. Ѳедоръ Петровичъ и докторъ, оба плакали, глядя не нее. Мироновна слегла. Она утѣшена была тѣмъ, что Софья Ни

колаевна причастилась. Какъ полонъ былъ взглядъ умирающей горячей мольбы объ искупленіи… и какъ трогательно просила она хоть на одинъ мигъ взглянуть на своего Бориса.

Тутъ, въ когтяхъ смерти, сказалась еще разъ ея страстная, всеобъемлющая любовь къ «милому мальчику»…

Эдуардъ Иванычъ боялся за состояніе Бориса, и не напрасно. За день до похоронъ, съ нимъ сдѣлалась нервная горячка. Въ дикомъ, большомъ домѣ лежалъ онъ безъ сознанія, одинъ обитатель этого убѣжища тишины и смерти. Онъ былъ очень плохъ. Лапинъ совсѣмъ переселился въ дикій домъ. Мироновна опять поднялась, чтобъ ходить за своимъ питомцемъ. Воротились Горшковъ и Абласовъ, и поочередно сидѣли у кровати больнаго. Горшковъ, какъ въ первый разъ пришелъ, такъ и зарыдалъ… Мать его, Анна Ивановна захотѣла непремѣнно ходить за Борисомъ, и также совсѣмъ поселилась въ домѣ Телепневыхъ.

И не вѣрилось юношамъ, сидѣвшимъ у кровати больнаго товарища, что дѣйствительно въ этомъ самомъ домѣ начиналась веселая, молодая жизнь… Софья Николаевна промелькнула, какъ свѣтлая звѣзда ихъ озарила немножко, а Бориса только затѣмъ осчастливила, чтобъ оставить его на перепутьи, съ тоской, безъ цѣли и помощи, бросить его опять въ такую жизнь, которая была бы еще тяжелѣе, чѣмъ его отрочество и юность до смерти отца…

И еслибъ бабинька Пелагея Сергѣевна явилась вдругъ, какое чувство заговорило бы въ ней? Стала-ли бы она радоваться смерти ненавистной ей женщины, стала-ли бы радоваться страданіямъ своего внука, которому она пророчила, на прощаньи, сѣти прелестницы. Пророчество ея почти сбывалось, и сама она точно невидимо, ходила по пустымъ комнатамъ дикаго дома и призывала смерть на новую, безвинную жертву.

Жутко было всѣмъ, кто ходилъ за Борисомъ; а его спасала горячка отъ сознанія своей молодой, но непримиримой муки…

LIV.

Въ послѣднихъ числахъ августа, въ самый полдень, пара сѣрыхъ спускала подъ гору, на ярмарочный мостъ, небольшую коляску, на плоскихъ рессорахъ. На козлахъ, возлѣ кучера, въ гимназической шинели и бѣлой фуражкѣ, сидѣлъ Абласовъ. Въ коляскѣ помѣщались Горшковъ, бочкомъ, въ коричневомъ пальто, и Борисъ, закутанный въ теплую шинель. Его трудно было узнать. Глаза впали, щеки, опустились, волосы были плотно острижены. Усталый взглядъ его почти неподвижно былъ устремленъ на одну точку. Все, что мимо шло и ѣхало, не развлекало его. Коляска обогнула нѣсколько рядовъ. Много криковъ слышалось съ разныхъ сторонъ, громъ желѣза смѣшивался съ скрипомъ возовъ; пыль, стукъ, суетня!… Купцы въ сибиркахъ, татары, персіяне, казаки съ нагайками, все это пестрѣло въ глазахъ.

— Много жизни! — сказалъ Горшковъ Борису…

— Да, — глухо отвѣтилъ тотъ: — но меня это утомляетъ; мнѣ этотъ шумъ противенъ… пошелъ скорѣе, Ѳеофанъ! — крикнулъ онъ кучеру…

«А чтобы было у меня на душѣ, — думалъ онъ: — пока сѣрые катили коляску по пыльнымъ рядамъ — еслибъ тутъ, около меня, сидѣла она, моя радость… Какъ бы хорошо мнѣ все казалось… а теперь…» И невольная слеза скатилась по молодому, исхудалому лицу.

— Баринъ, подай копѣечку, — запищалъ вдругъ босоногій мальчишка, догоняя коляску.

— Стой! — крикнулъ Борисъ и началъ доставать кошелекъ.

— Сколько ихъ здѣсь шляется… промышленность открыли, — проговорилъ съ козелъ Абласовъ.

Борисъ взглянулъ на него съ укоризною, и, подумалъ, подавая нищему гривенникъ: «она любила подавать бѣднымъ… и Маша тоже».

Проѣхали ряды; потянулись заборы, склады и сараи. Не разъ дорогу загораживали возы съ товаромъ. Татарскіе поденщики то и дѣло сновали въ своихъ безконечныхъ рубашкахъ и сѣрыхъ колпакахъ. У пристани коляска остановилась.

Бориса встрѣтили Лапинъ, Мироновна и Яковъ.

— Билетъ вамъ взятъ, — проговорилъ Ѳедоръ Петровичъ: — въ первомъ классѣ… Каюта славная, я ходилъ… Ну, на счетъ людей и лошадей не безпокойтесь; все это, батюшка, будетъ у васъ черезъ недѣлю.

— Благодарю васъ, Ѳедоръ Петровичъ, — сказалъ Борисъ, пожимая ему руку: —вы добры, какъ ангелъ..

— Ну, полноте, — прервалъ его Лапинъ и чуть-чуть не прослезился: — вотъ со старухой-то проститесь…

Борисъ обнялъ Мироновну.

— Отчего ты не ѣдешь со мной, няня? — говорилъ онъ ей взволнованнымъ голосомъ… — Тебѣ вѣдь скучно будетъ…

— Нѣтъ, голубчикъ, — отвѣчала она тихо, утирая платкомъ слезу съ своего старушечьяго лица: — я здѣсь жила, здѣсь и умру… Мое мѣсто тамъ, на могилкааъ… — И она показала рукой на городъ… — Христосъ съ тобой… Мнѣ хорошо будетъ… зимой на побывку пріѣдешь… вотъ и увидимся.

— Молись за нихъ, — прошепталъ Борисъ и, удерживая рыданія, еще разъ поцѣловалъ Мироновну. — Прощай, прощай… Жди меня!

Раздался свистокъ. Пассажиры вошли на палубу. Было довольно много народу. Какая-то толстая барыня съ очень простымъ лицомъ сидѣла подъ зонтикомъ и безпрестанно обращалась къ двумъ мальчикамъ въ бархатныхъ фуражкахъ, должно быть сыновьямъ ея, на французскомъ языкѣ:

— N’approchez pas! — кричала она имъ, когда они подходили къ борту…

Нѣсколько купцовъ, лѣсной офицеръ и толстый помѣщикъ въ славянофильскомъ нарядѣ стояли кучей и разсуждали о томъ, какъ пойдетъ пароходъ.

А пароходъ «Луна» шипѣлъ и выпускалъ паръ. Раздался второй свистокъ. Капитанъ — дюжій штурманъ, съ бородой и въ гуттаперчевомъ пальто, закричалъ машинисту — Впередъ?!.. Колеса зашумѣли. Канаты были опущены. Пароходъ двинулся. Борисъ стоялъ у борта и перекидывался словами съ Лапинымъ и няней. Они махали ему платками и въ десятый разъ кричали: Прощайте, голубчикъ!

Пароходъ повернулъ, прибавилъ ходу, обогнулъ мысъ и пошелъ внизъ по рѣкѣ, пыхтя и взбивая пѣну на тихой водѣ. Высоко на горѣ красовался городъ, съ кремлемъ, башнями и колокольнями. Яркими лучами окрашены были и облака, и вода, и бѣлыя стѣны кремля, и пестрая вереница домовъ вдоль набережное…

— Посмотри, какъ хорошо… Боря, проснись?!.. — крикнулъ Горшковъ.

Но Борисъ не поднялъ головы. Этотъ отъѣздъ, этотъ пароходъ, это начало новой жизни, погрузили его въ надрывающую сердце думу… «Боже, — говорилъ онъ — какое ужасное наказаніе?!.. Почему-же я не умеръ? За чѣмъ онѣ обѣ погибли за меня?… И куда я ѣду?…

Что сулитъ мнѣ эта жизнь?… Тоску и одиночество!… За одинъ мигъ радости!»

Дико, почти то злобой осмотрѣлся онъ и закрылъ глаза… Онъ хотѣлъ плакать и не могъ…

«Одинъ, совсѣмъ одинъ!» шепталъ онъ, судорожно вздрагивая…

А солнце играло въ пѣнистой ряби парохода, раздавались веселые голоса, зеленые берега улыбались и осе тянули вдаль, на новыя мѣста.

Content

Боборыкин Петр Дмитриевич В путь-дорогу! Том I

КНИГА ПЕРВАЯ

КНИГА ВТОРАЯ.