Боборыкин Петр Дмитриевич

ВѢЧНЫЙ ГОРОДЪ

ДВА СЛОВА ЧИТАТЕЛЯМЪ.

Эти очерки Рима печатались въ журналѣ въ теченіе болѣе чѣмъ двухъ лѣтъ. Такъ вышло не по винѣ автора.

Поэтому многое, о чемъ говорится, какъ о фактахъ настоящей минуты, должно быть отнесено къ тому времени, когда оно писалось т.-е. къ 1898 году.

Но съ тѣхъ поръ въ общей жизни «вѣчнаго города» не могло произойти ничего такого, что существенно мѣняло бы его физіономію, въ чемъ я убѣдился, побывавъ въ немъ еще разъ, весной этого года. Кое-что отошло назадъ — событія и люди. Среди русскихъ старожиловъ Рима, принадлежавшихъ къ артистическому міру, трое уже покойники. Убитъ король, умеръ и о. Винченцо Ванутелли.

Списокъ погрѣшностей вышелъ бы еще меньше, еслибъ я самъ имѣлъ возможность читать корректуру всѣхъ главъ. Исправлены— важнѣйшія.

Называя эти очерки «Итогами пережитого», я желалъ бы, чтобы тѣ изъ моихъ читателей, кто еще не бывалъ въ Римѣ и стремится туда, имѣли средства и досугъ: пожить въ немъ подольше и, въ свою очередь, подвести «итоги» всему, что они переживали въ этомъ единственномъ, по своему содержанію, городѣ, и для себя, и для другихъ.

П. Боборыкинъ.

Октябрь 1902 г.

С.-Петербургъ.

Вступленіе

Италія! Римъ! Вотъ два обаятельныхъ звука. Кто на нихъ не отзовется, даже изъ тѣхъ, кому привелось дожить до старости, въ глуши, и никогда не переѣзжать границы своего отечества?

Но, обращаясь къ русскимъ моего поколѣнія, т.-е. къ людямъ шестидесятыхъ годовъ, особенно къ тѣмъ, кто родился и воспитывался въ провинціи, я спрошу ихъ:

Что они вынесли изъ своего дѣтства, и даже юношескихъ лѣтъ, такого, въ чемъ Италія и Римъ, — куда имъ суждено было впослѣдствіи попасть, — назрѣвали въ ихъ душѣ? Какіе запали въ нихъ идеи, образы, впечатлѣнія отъ разговоровъ, книгъ, произведеній искусства, наконецъ, отъ встрѣчъ и знакомствъ съ людьми, которые сами видѣли страну оливъ и апельсиновъ, развалины Палатина и римскаго Форума?

У большинства всего этого было мало, очень мало. Говорю такъ увѣренно потому, что смотрю на свое воспитаніе какъ на нѣчто средне-культурное, въ періодъ отъ половины сороковыхъ до половины пятидесятыхъ годовъ.

Вотъ уже болѣе двадцати лѣтъ, какъ у насъ царитъ строгоклассическая система въ гимназіяхъ. Теперь, быть можетъ, гимназисту въ послѣднихъ классахъ гораздо ближе все, что связано съ Римомъ, съ Италіей древности, Средневѣковья и Возрожденія. Говорю «быть можетъ», хотя въ отзывахъ тѣхъ, кто хорошо знаетъ теперешнихъ гимназистовъ, преобладаютъ сѣтованія о малой общей развитости юношей, объ ихъ переутомленіи отъ чисто-формальныхъ занятій древними языками. Но, во всякомъ случаѣ, если не въ классѣ, то дома, у товарищей, изъ книгъ, газетъ, журналовъ, зрѣлищъ, выставокъ, они могутъ вобрать въ себя многое, что, съ раннихъ лѣтъ, въ состояніи возбуждать интересъ къ той странѣ, куда тянетъ всѣхъ за красотами природы и творчества, къ тому мѣсту, которое не даромъ зовутъ до сегодня «вѣчнымъ городомъ».

Мы были полуклассиками. Насъ также, съ перваго класса гимназіи, учили одному древнему языку — латинскому. Италія и Римъ могли и въ насъ вызывать особый интересъ. Но этого совсѣмъ не было. Древній Римъ заслоняли для насъ тошные уроки этимологіи и синтаксиса или подневольные переводы изъ Корнелія Непота, Тита Ливія, Цезаря, Цицерона, и въ послѣднемъ классѣ, съ великимъ грѣхомъ пополамъ, кое-какіе отрывки изъ Горація и Вергилія. Никто любовно не говорилъ намъ о римской культурѣ, о древнемъ искусствѣ, не называлъ даже именъ античныхъ художниковъ, не упоминалъ о тѣхъ памятникахъ зодчества, какіе сохранились понынѣ, о всемірно-извѣстныхъ храмахъ, статуяхъ, театрахъ, термахъ, тріумфальныхъ аркахъ, базиликахъ.

То же самое и по части христіанскаго искусства первыхъ вѣковъ. Ни одинъ учитель, — словесности, исторіи или латинскаго языка, — не разсказывалъ намъ о римскихъ катакомбахъ, объ ихъ подземной жизни, о фрескахъ, гробницахъ, криптахъ, тайномъ богослуженіи. Не было объ этомъ рѣчи и въ урокахъ церковной исторіи. Средневѣковая Италія и судьбы Рима, — до эпохи Возрожденія, — значились въ «Смарагдовѣ», зазубривались къ экзамену и только.

Не помню, чтобы когда-нибудь учитель исторіи, словесности или латинскаго языка, или же учитель рисованія (а рисовали мы до седьмого класса) принесъ какой-нибудь альбомъ или нѣсколько гравюръ и показалъ намъ Колизей, церковь св. Петра, Аполлона Бельведерскаго, Венеру Медицейскую, что-нибудь изъ огромной области изящнаго творчества, какой-нибудь хотя немудрый снимокъ съ одной изъ всемірно-прославленныхъ картинъ итальянскихъ художниковъ.

Сомнѣваюсь, чтобы кто-нибудь, даже изъ самыхъ способныхъ учениковъ, зналъ хоть нѣсколько именъ живописцевъ и архитекторовъ Ренессанса, кромѣ Рафаэля, да Микель-Анджело, да, можетъ быть, Леонардо да-Винчи.

Такая же скудость была и дома, въ обществѣ взрослыхъ, родовыхъ, знакомыхъ, домашнихъ учителей и гувернеровъ. Еще на мою долю выпала удача въ лицѣ французскаго гувернера, о которомъ, въ другомъ мѣстѣ, я говорилъ уже въ печати. Онъ былъ, въ наполеоновское время, молодымъ военнымъ врачомъ посланъ въ Италію, въ началѣ вѣка, провелъ тамъ два года, выучился немного по-итальянски и разсказывалъ мнѣ про Римъ, Венецію, Миланъ, Неаполь, но все это урывками, безъ всякаго умѣнья и даже желанія развить своего питомца въ культурно — эстетическомъ направленіи.

Разговоръ взрослыхъ, цѣлыми годами, вращался вокругъ чисторусскихъ темъ. Изрѣдка кое-что изъ политики, воспоминанія о 1812 годѣ, потомъ венгерская кампанія и толки николаевскаго времени о разныхъ строгостяхъ и экзекуціяхъ. Но Италія и Римъ стояли тамъ гдѣ-то, въ туманѣ, вдали, которая если и манила къ себѣ, то случайно, въ видѣ подвернувшагося гдѣ-нибудь рисунка, или стихотворенія, имени, отрывка.

Тогда, т.-е. съ половины сороковыхъ годовъ, въ губернскомъ городѣ, даже и въ богатой помѣщичьей средѣ, рѣдко попадались люди, побывавшіе «въ чужихъ краяхъ». И я за все свое дѣтство и отрочество, вплоть до окончанія курса въ гимназіи, не помню ни одного мѣстнаго дворянина, барыни или пріѣзжаго столичнаго жителя, которые бы разсказывали у насъ объ Италіи и Римѣ.

Римъ! Въ томъ освѣщеніи, какое мы теперь даемъ ему, «вѣчный городъ» и не могъ быть обаятельнымъ для насъ въ тѣ времена. Мы съ дѣтства узнали, что тамъ живетъ «папа». И этотъ звукъ «папа» давалъ сейчасъ же всему старорусское окрашиваніе. Папство, латинство, іезуиты, индульгенціи, инквизиція — вотъ рядъ идей, всплывавшихъ въ нашей головѣ. Рознь религіозная, при значительномъ равнодушіи къ вопросамъ вѣры, была унаслѣдована, висѣла въ воздухѣ, вошла въ обиходъ представленій о томъ городѣ, гдѣ свило себѣ главное гнѣздо католичество, «польская вѣра», искони враждебная русскому Богу».

Съ образомъ папы мы соединяли что-то и опасное, и чуждое, вродѣ Далай-Ламы, у котораго надо цѣловать туфлю. И когда я, мальчикомъ лѣтъ десяти, услыхалъ, какъ въ нашемъ домѣ, на домашнемъ спектаклѣ, въ пьесѣ Хмельницкаго «Не любо не слушай, а лгать не мѣшай», моя тетка произнесла съ комическимъ выраженіемъ лица: «И папы римскаго зеленые очки», я долго потомъ не могъ себѣ иначе представлять римскаго первосвященника, какъ курьезнымъ старикомъ въ зеленыхъ очкахъ.

Вѣковой предразсудокъ противъ латинства и его соблазновъ несомнѣнно повліялъ на то, что Римъ со всей Италіей уходили въ даль, не становились настолько предметомъ интереса, какъ Парижъ, Лондонъ, даже нѣмецкія столицы.

Вообще можно сказать, что театръ и литература владѣли нами въ ущербъ изобразительному искусству и его классической родинѣ, въ особенности театръ. Съ ранняго дѣтства я и многіе мои товарищи жили впечатлѣніями сцены, а лѣтъ тринадцати я уже могъ по-нѣмецки декламировать монологи изъ «Вильгельма Телля» и «Дѣвы Орлеанской».

Русская литература въ лицѣ Гоголя заставила меня едва ли не впервые остановиться отроческою душой надъ Римомъ, когда, послѣ перваго тома «Мертвыхъ душъ», пошли и въ провинціи толки о томъ, что Гоголь утомитъ свой талантъ, живя слишкомъ долго за границей, именно въ атомъ самомъ Римѣ. Помню, съ какимъ любопытствомъ мы разсматривали, нѣсколько позднѣе, большой листъ каррикатуры (кажется, Новаховича) съ изображеніемъ всѣхъ тогдашнихъ корифеевъ литературы, въ видѣ погребальной процессіи. Гоголя везли на томѣ «Мертвыхъ душъ».

Его отрывокъ о Римѣ,—быть можетъ первый, по времени у насъ, дифирамбъ вѣчному городу, — я могъ прочесть еще въ гимназіи, но прочелъ ли — не припомню. Думаю, что нѣть, что я съ нимъ познакомился, когда онъ уже изъ журнальной книжки перешелъ въ отдѣльное изданіе. Могу утверждать только то, что и передъ выходомъ изъ гимназіи, и въ первые годы университетскаго ученія «Римъ» Гоголя не взволновалъ меня настолько, чтобъ я сталъ мечтать о вѣчномъ городѣ.

Въ Петербургѣ, въ Москвѣ и въ сороковыхъ годахъ можно было и мальчику встрѣчаться съ художниками, видать хорошія картины, зданія, коллекціи. Въ провинціи артистовъ, кромѣ заѣзжихъ музыкантовъ и пѣвцовъ, да учителей музыки совсѣмъ почти не было; а архитекторы, для насъ, приравнивалить къ чиновникамъ, только въ вицмундирахъ другого цвѣта. Живопись существовала въ видѣ иконописанія и помѣщищьяго любительства. И не мало ходило, вокругъ насъ, разсказовъ о крѣпостныхъ живописцахъ, которые, кромѣ писанія копій, образовъ и расписыванія комнатъ, употреблялись и какъ свои театральные декораторы.

Нельзя сказать, чтобы тогдашнее дворянское общество было совершенно равнодушно къ хорошихъ картинамъ. Но этотъ интересъ не шелъ дальше случайнаго охотницкаго чувства. Въ гостиной полагалосъ повѣсить нѣсколько масляныхъ картинъ. Но откуда онѣ, какой школы — до этого не допытывались. Дворянское «дитя», мальчикъ или дѣвочка, должно было учиться рисованію, но я уже говорилъ, до какой степени учителя рисованія и въ гимназіяхъ скудно развивали насъ эстетически, мало заохочивалп къ тому, чтобы хоть немножко устыдиться своей невѣжественности по исторіи искусства.

Въ нашемъ губернскомъ городѣ проживалъ всего одинъ академикъ (кажется, мѣстный уроженецъ нѣкій Веденецкій) и успѣлъ даже нажить себѣ домъ расписываньемъ церквей, а главное — писаніемъ портретовъ, что тогда было очень въ ходу. Но этого «академика» я никогда нигдѣ не видалъ, ни у насъ, ни въ знакомыхъ домахъ. И въ видѣ какого-то гриба на тогдашней крѣпостной почвѣ выросла въ уѣздномъ городѣ нашей губерніи (въ Арзамасѣ) цѣлая школа нѣкоего Ступина, о которой впослѣдствіи писали въ журналахъ и газетахъ. Она существовала до конца пятидесятыхъ годовъ и выпустила цѣлый контингентъ иконописцевъ, декораторовъ и учителей рисованія. Этотъ Ступинъ, на свои скудныя средства, устроилъ у себя галлерею гипсовыхъ снимковъ съ античныхъ статуй, тогда какъ въ губернскомъ городѣ не было и намека на какое-либо художественное собраніе. Толковыхъ собирателей тоже не водилось даже и между богатыми людьми.

Едва ли не «Послѣдній день Помпеи» было то русское произведеніе, которое, къ началу пятидесятыхъ годовъ, заставило провинцію говорить объ искусствѣ, о личности знаменитаго живописца, о ого жизни въ Римѣ и тамошнемъ громкомъ успѣхѣ. Случилось такъ, что романъ Бульвера съ этимъ же заглавіемъ былъ раньше прочтенъ многими и въ русскомъ переводѣ.

Тогда только, т.-е. передъ самымъ моимъ поступленіемъ въ университетъ, міръ искусства и его колыбель — Италія, Римъ и наши пансіонеры, вмѣстѣ съ сильнымъ увлеченіемъ итальянской оперой, шедшимъ изъ столицъ, стали немного расшевеливать провинцію. Но Римъ, какъ вѣчный городъ, и другіе центры Италіи: Флоренція, Миланъ, Венеція, Неаполь — лично притягивали ничтожное меньшинство и почти только изъ столицъ. Тогда уже началась мода на зимніе сезоны въ Ниццѣ, Флоренціи, Неаполѣ. Стоитъ вспомнить встрѣчу героя «Тарантаса» съ княземъ, возвращающимся въ имѣніе, и ихъ разговоръ о русскихъ «львицахъ», проводящихъ сезоны въ Неаполѣ и другихъ мѣстахъ.

Тогда уже большіе баре — одни съ толкомъ и знаніемъ, другіе изъ тщеславія — стали болѣе интересоваться древностью, искусствомъ Возрожденія, жить домами въ Италіи, изучать Римъ по цѣлымъ годамъ. Но все это было тамъ гдѣ-то. Это отражалось на вкусахъ и настроеніяхъ высшаго столичнаго общества; а провинція оставалась почти въ томъ же равнодушіи и незнаніи, въ такомъ же смутномъ или несвободномъ отношеніи къ той странѣ и къ тому городу, откуда можно было вывезти:

«И папы римскаго зеленые очки».

Университетскіе мои годы начались также въ провинціи — въ Казани. Цѣлыхъ два года прошли въ пробъ своихъ силъ и способностей, въ грубоватомъ прожиганіи жизни студенческой братіи, въ выѣздахъ въ губернскій свѣтъ и въ осмысливаніи дальнѣйшей научной дороги. Италія и Римъ были такъ же далеки, какъ и въ гимназія. Къ искусству, кромѣ музыки, къ археологіи, къ исторіи культуры, вообще къ красотѣ — не хватало повода обращаться всѣмъ тѣмъ, кто попадалъ въ факультеты, кромѣ словеснаго. Словесникамъ читалось о древности. Существовало даже нѣчто вродѣ кафедры исторіи архитектуры, съ кое-какимъ собраніемъ моделей; но слушатели были, сколько помню, не словесники, а математики.

Кто оказался серьезнѣе и воспріимчивѣо ивъ моихъ ближайшихъ товарищей, тотъ увлекался точными науками, правомъ, читалъ журнальныя статьи по критикѣ и публицистикѣ; но врядъ ли кто-нибудь мечталъ о той странѣ, откуда пришла Миньона. Не думаю, чтобы на сто человѣкъ хоть одинъ читалъ «Вильгельма Мейстера» или «Italienische Reise» Гёте. Можетъ быть, «Письма изъ Франціи и Италіи» и попадались въ руки моимъ товарищамъ (Современникъ въ то время уже не выдавался ни студентамъ, ни гимназистамъ); но такія «Письма» могли возбуждать скорѣе политическій интересъ къ событіямъ до и послѣ революціи 1848 года — картинами тогдашняго римскаго движенія въ искристой и хлесткой передачѣ уже и тогда знаменитаго автора романа «Кто виноватъ».

Въ Дерптѣ, въ университетѣ съ чисто-нѣмецкими традиціями и нравами, куда я перешелъ въ 1855 году, нашлось больше поводовъ расширить свой кругозоръ по части Италіи и Рима. Не говоря уже о филологахъ, которымъ читалась исторія искусства и культуры, эстетика, какъ отдѣлъ философіи, всемірная литература (на эти лекціи можно было попадать и студентамъ другихъ факультетовъ, въ томъ числѣ и мнѣ), не трудно было встрѣтить людей развитыхъ болѣе по-европейски, читавшихъ авторитетныя тогда книги по эстетикѣ, знакомыхъ съ Винкельманомъ и Лессингомъ, знавшихъ по-итальянски, изучавшихъ Данте, Аріоста, Петрарку и Боккачіо, видавшихъ если не подлинныя статуи и картины, то хорошія копіи и цѣнныя собранія эстамповъ. Историческая начитанность обращалась часто къ классической странѣ изящнаго творчества, въ связи съ изученіемъ судебъ Рима — древняго, средневѣковаго и эпохи Возрожденія. Не даромъ же такіе нѣмцы, какъ Нибуръ и Ранке, дали, въ свое время, толчокъ научнымъ трудамъ въ этихъ двухъ направленіяхъ.

Нечего таить грѣха, въ средѣ ближайшихъ моихъ сверстниковъ по Дерпту, въ русской корпораціи, да и вообще въ буршиюзной сферѣ, на сходкахъ и «кнейпахъ», «коммерсахъ» и «шкандалахъ» — все дышало смѣшноватымъ ухарствомъ и поглощено было своими пересудами, «вицами», задорной болтовней, въ которую истые бурши погружались на цѣлые годы.

Но мнѣ лично посчастливилось — именно въ русскомъ кружкѣ— сойтись съ человѣкомъ большого образованія, учившимся когда-то въ Берлинѣ, въ ту эпоху, когда тамъ слушалъ лекціи Кудрявцевъ. Онъ выдержалъ въ Дерптѣ на магистра и доктора словеснаго факультета (съ диссертаціями на обязательномъ тогда латинскомъ языкѣ) и остался вѣчнымъ студентомъ — энтузіастомъ, вплоть до тѣхъ годовъ, когда я, въ послѣдній разъ, встрѣтилъ его — послѣ тридцатилѣтней разлуки.

Въ немъ культъ Рима и Италіи нашелъ я какъ нѣчто совершенно особенное, исключительное, даже и среди тогдашней нѣмецко — балтійской умственной культуры. Онъ уже побывалъ въ Италіи, страстно любилъ поэзію Данте и Аріосто, чувствовалъ обаяніе Рима и античнаго, и папскаго, умѣлъ, въ бесѣдахъ со мною, ббразно возстановлять цѣлыя эпохи. Изученіе античнаго мира, особенно эллинской жизни во всѣхъ ея изящныхъ проявленіяхъ, въ пластикѣ и драмѣ, придавало всѣмъ его оцѣнкамъ, характеристикамъ, указаніямъ и личнымъ воспоминаніямъ особую привлекательность и часто глубину, рядомъ съ проблесками своеобразнаго юмора, въ которомъ сказывался высококультурный русскій баринъ сороковыхъ годовъ.

Безъ знакомства съ этимъ знатокомъ и любителемъ античнаго міра и Ренессанса и мои дерптскіе годы прошли бы, быть можетъ, безъ всякой подготовки къ тому, что Италія и Римъ представляютъ собою въ дѣлѣ гармоническаго развитія человѣка. Меня затягивало въ Дерптѣ, послѣдовательно, изученіе естественныхъ наукъ и медицины; а досуги шли на слушаніе лекцій по философіи, исторіи литературы, политическимъ наукамъ, на чтеніе нѣмецкихъ классиковъ, на Шекспира, на все, что тогдашніе русскіе журналы, возродившіеся съ 1856 года, давали оживляющаго и содержательнаго.

Римъ напомнилъ о себѣ въ ту поѣздку на вакаціи, когда я попалъ въ Петербургъ, какъ разъ во время выставки картины Иванова «Явленіе Христа народу». Я очутился на Васильевскомъ островѣ въ воздухѣ рьяныхъ споровъ на студенческихъ квартирахъ и, въ особенности, въ томъ ресторанѣ, по близости университета, гдѣ былъ недорогой общій столъ. Молодежь была за картину Иванова, но болѣе университетская, чѣмъ академическая. Нападали на нее художники съ именемъ и тогдашніе присяжные критики. Личность Иванова трогала своей беззавѣтной и полумистическоЙ любовью къ «святому» искусству. Имя его было связано съ именемъ Гоголя. Черезъ него на всѣхъ насъ пахнуло Италіей и Римомъ сороковыхъ годовъ, когда тамъ заживались русскіе люди, какъ въ какомъ-то Эльдорадо, жертвуя всѣмъ счастью оставаться въ Римѣ, дышать тамошнимъ воздухомъ, видѣть тамошнее небо, наслаждаться, цѣлыми годами, сокровищами вѣчнаго города.

Но тогда въ беллетристикѣ стали уже появляться вещи изъ жизни русскихъ художниковъ, вродѣ повѣсти Григоровича «Неудавшаяся жизнь», гдѣ отмѣчались рисовка и смѣшноватое фразерство разныхъ широкихъ натуръ, въ плашкахъ Альмавивы, съ закатываньемъ глазъ и безпрестаннымъ возгласомъ: «Roma, Napoli!»

Такъ подкрались и шестидесятые года. Я выступилъ какъ писатель въ самомъ началѣ этого десятилѣтія, и Петербургъ взялъ у меня около пяти лѣтъ усиленной работы и житейскихъ испытаній, куда затягивало меня издательство журнала.

До Италіи и Рима было и изъ тогдашняго Петербурга еще далеко. Жизнь захлестнула такъ, что не привелось проѣхаться за границу даже до Берлина. Но въ Петербургѣ міръ искусства, все, что связано съ классической страной красоты и ея центромъ — вѣчнымъ городомъ — стало все-таки ближе. Это сдѣлалъ Эрмитажъ, его богатства, до сихъ поръ такъ мало воспитывающія вкусъ нашей публики, ежегодныя выставки, знакомства съ артистами, новые русскіе таланты, толки, споры, борьба русскаго гражданскою направленія съ академіей, участіе, въ качествѣ сотрудника и редактора большого журнала, во всѣхъ художественныхъ интересахъ столицы.

Италія и Римъ стали въ началѣ шестидесятыхъ годовъ ближе къ нашему обществу не потому одному, что поднялось эстетическое развитіе, и не потому также, что античная старина или эпоха Ренессанса сдѣлались предметомъ всеобщаго культа, — нѣтъ, тутъ подоспѣло политическое движеніе. Гарибальди былъ уже и для насъ легендарнымъ героемъ. Освобожденіе и единство Италіи радовало и волновало и столицу, и провинцію. Въ крестьянскихъ избахъ появились лубочные портреты «генерала» въ красной рубашкѣ. Мы всѣ ненавидѣли чужеземное иго итальянцевъ, бурбонскіе дворы, сильнѣе всего черную братію и папскій тронъ — не первосвященника, а прислужника Австріи и Наполеона III, засѣвшаго въ своемъ Ватиканѣ, подъ прикрытіемъ цѣлаго французскаго корпуса.

Тогда и потянуло въ Италію не однихъ пансіонеровъ академіи или досужихъ любителей искусства, богатыхъ и скучающихъ баръ или чахоточныхъ петербургскихъ чиновниковъ, а всякаго, кому можно было проѣхаться за границу. Дешевизна паспортовъ уже существовала. Обаяніе новой, освобождающейся Италіи было гораздо сильнѣе, чѣмъ притягательная сила вѣчнаго города и музеевъ и памятниковъ зодчества Милана, Флоренціи, Неаполя, Венеціи.

Эстетическій интересъ, даже и въ разгаръ русской кампаніи  противъ «итальянщины», антиковъ, Рафаэля и флорентійской «византійщины», все-таки поднялся. Этому помогъ, несомнѣнно, и Тэнъ — его книга объ Италіи, его первыя статьи по философіи искусства. Едва ли не тогда только русскій средній читатель сталъ зачитываться блестящей прозой, гдѣ такъ ярко и образно, горячо и многосторонне говорилось о томъ, что, до того, ученые нѣмцы, проникавшіе къ намъ — Куглеры и Любке — описывали сухоивязко, хотя и очень основательно, безъ красокъ и даровитыхъ, широкихъ обобщеній. У нѣмецкихъ историковъ искусства, вродѣ этихъ двухъ знаменитостей, развитіе изящнаго творчества во всѣхъ его областяхъ являлось слишкомъ отрѣшеннымъ отъ дѣйствительности, при всѣхъ ихъ ученыхъ указаніяхъ на связь между исторіей и искусствомъ. Тэну посчастливилось свести красоту къ живой жизни.  Даже излишняя прямолинейность его метода помогла тому, что и, тѣ, кто смотрѣлъ на искусство и красоту съ пренебреженіемъ (а такихъ тогда въ средѣ русской молодежи было не мало), поддавались обаянію его обобщающаго таланта, мирились съ красотой и творчествомъ, какъ съ яркими признаками расы и эпохи какъ со средствомъ изучать настоящую суть жизни, общественные устои и нравственныя задачи прогрессирующаго человѣчества.

Вырвавшись изъ Петербурга, я съ конца 1865 года по январь 1871 года провелъ за границей, съ однимъ только пріѣздомъ въ Россію на нѣсколько мѣсяцевъ въ 1866 году. За цѣлыя почти пять лѣтъ заграничнаго скитанья, до конца 1870 года, я не нашелъ ни времени, ни случая попасть въ Италію, а въ то же время доѣзжалъ до Кадикса и Севильи.

Почему такъ вышло? Неужели совсѣмъ не тянуло туда? Доказательство тому, что къ Италіи я не былъ равнодушенъ за этотъ періодъ — налицо. Въ Парижѣ я впервые сталъ довольно усердно заниматься итальянскимъ языкомъ. Національное возрожденіе этой страны, геройская эпопея Гарибальди, завоеваніе имъ цѣлаго королевства, дальнѣйшая судьба, война 1866 года, окончательное освобожденіе отъ нѣмецкаго ига, французская оккупація Рима — все это и волновало насъ, особенно за границей, и дѣлало итальянцевъ ближе и симпатичнѣе.

Но Парижъ, Лондонъ, Вѣна, Берлинъ тѣхъ годовъ удерживали въ центрѣ Европы. Пришлось многое заново изучать, откликаться на разныя движенія въ философской мысли, наукѣ, политикѣ, соціальныхъ вопросахъ, литературѣ и искусствѣ центральной Европы. Одинъ Парижъ захватилъ на нѣсколько зимъ. На Лондонъ пошло около двухъ лѣтнихъ сезоновъ. Къ Вѣнѣ привлекалъ театръ, музыка, приволье ея нравовъ. Берлинъ разрастался послѣ войны 1866 года и для всякаго, кто писалъ о текущей жизни Европы, дѣлался важнымъ пунктомъ. Лѣто и осень шли на разные съѣзды, конгрессы, экскурсіи по Швейцаріи, Германіи, славянскимъ странамъ. Время летѣло. И поѣздка въ Испанію, лѣтомъ 1869 года, была вызвана обязанностями корреспондента: тогда въ Мадридѣ, послѣ сентябрьской революціи предыдущаго года, разыгрывалась политическая трагикомедія съ Примомъ, Серано, новою конституціей, поверхъ болѣе скрытыхъ федеративно-республиканскихъ теченій.

Вотъ какъ и почему русскому писателю, отдавшемуся изученію среднеевропейской жизни въ постоянной работѣ публициста и беллетриста, не удавалось осуществить мечту о поѣздкѣ въ Италію. А мечта эта не замирала. Она только заслонялась пестрою вереницей событій, знакомствъ, переѣздовъ, все новыхъ и новыхъ вопросовъ, идей, книгъ, лекцій, парламентскихъ преній, знакомствомъ съ нравами, учрежденіями, свѣтлыми и темными сторонами культуры, съ упованіями тѣхъ, кто заявлялъ двигательные протесты и у себя на родинѣ, и въ изгнаніи.

Но въ эти же пять лѣтъ заграничнаго житья и въ центрѣ европейскаго материка, и въ Лондонѣ, незамѣтно происходила постоянная подготовка къ тому, что необходимо для всякаго, кто собирается въ «вѣчный» городъ. Область красоты, исторія изящнаго искусства, всѣ высшіе образцы всемірнаго творчества, собранные въ музеяхъ, коллекціяхъ, библіотекахъ, рядомъ съ памятниками архитектуры, съ продуктами музыкальнаго и драматическаго генія, на фонѣ разнообразныхъ картинъ природы — все это переплеталось съ остальными проявленіями культурной жизни. И въ этой школѣ росла и закрѣплялась потребность въ воспріятіи прекраснаго, выяснялись взгляды и симпатіи, развивалась привычка къ болѣе систематическому знакомству со всѣми областями общечеловѣческаго творчества.

Начиная съ Берлина, въ каждой столицѣ вы проходите черезъ наглядную школу. Передъ вами развиваются всѣ фазы искусства отъ самыхъ дальнихъ эпохъ. Парижъ, какъ бы онъ ни захватывалъ васъ своимъ ежедневнымъ кипѣньемъ, хранитъ такія богатства въ Луврѣ, въ Музеѣ Клюни, въ Люксанбургѣ, въ памятникахъ средневѣковаго зодчества, такъ приподнимаетъ, ежегодно, интересъ къ искусству на своихъ выставкахъ, что невозможно, живя въ немъ подолгу, не развиваться и въ этомъ направленіи. И въ немъ же раздавалось живое слово того критика-мыслителя, который и раньше сумѣлъ уже сдѣлаться для людей моего поколѣнія желаннымъ руководителемъ.

Цѣлыхъ три курса по исторіи пластики и живописи Тэна въ парижской Ecole des Beaux-Arts посчастливилось мнѣ выслушать съ 1867 по 1869 годъ. Онъ читалъ при мнѣ объ эллинскомъ искусствѣ, итальянской живописи эпохи Возрожденія и голландской школѣ. Эти лекціи, вошедшія потомъ въ его «Philosophie de l’art», получили всемірную извѣстность. Обсуждать ихъ значеніе въ исторіи критики изящнаго я здѣсь не буду. Я высказывался много разъ въ печати о методѣ и обобщеніяхъ Тэна. Если и то, и другое и не представляетъ собою совершенства, то преподаваніе Тэна было въ высшей степени привлекательно, будило въ слушателяхъ множество попутныхъ идей, позволяло, слѣдя за его изложеніемъ, чрезвычайно ярко и рельефно воображать себѣ самыя произведенія искусства и уходить въ воздухъ данной эпохи, понимать ея жизнь, чувствовать, какъ она текла, видѣть липа, костюмы, домашнюю обстановку, улицы, залы, площади, слышать тонъ и звукъ рѣчей.

Высшаго лекторскаго мастерства я никогда и нигдѣ не встрѣчалъ, а могу сказать безъ преувеличенія, что слышалъ лекціи всевозможныхъ профессоровъ и лекторовъ за цѣлыхъ сорокъ лѣтъ и въ Россіи, и на Западѣ, вплоть до самаго послѣдняго времени.

Курсы Тэна объ Элладѣ и ея творчествѣ и объ Италіи Возрожденія были самымъ благодарнымъ средствомъ войти душой въ пониманіе и чувство того, какъ происходила эволюція человѣческаго творчества, не въ формѣ метафизическихъ измышленій, общихъ мѣстъ и афоризмовъ, произвольныхъ правилъ и каноновъ академическаго совершенства, но въ выводахъ, руководимыхъ методомъ точныхъ изученій, въ характеристикахъ, полныхъ жизни и красокъ.

Элладу, въ ея драгоцѣнныхъ памятникахъ пластики находите вы, послѣ Лувра съ его Венерой Милосской, въ Британскомъ музеѣ, съ его мраморами Парфенона, въ тѣхъ тихихъ залахъ, гдѣ, бывало, ходишь, отдыхая отъ работы въ библіотечной ротондѣ надъ какою-нибудь срочною статьей.

И «Національная галлерея» Лондона внесла свой вкладъ въ знакомство съ своеобразнымъ складомъ британскаго искусства, съ тѣмъ, какъ даровитые англійскіе живописцы трактовали природу, животныхъ, человѣческое лицо, домашній бытъ, общественную жизнь.

Памятники готики и въ Англіи, и во Франціи, и въ Германіи, и въ Австріи нуждались также въ пониманіи и оцѣнкѣ. Ихъ прелесть уживалась для тѣхъ, кто связывалъ ихъ съ эпохой, рядомъ съ признаніемъ другихъ очертаній, другихъ поисковъ идеала — съ эллинскою прямотой линій, съ римскими сводами, съ куполами, арками и украшеніями итальянскаго Ренессанса.

А тѣмъ временемъ поѣздки въ разные концы Европы давали случай и досугъ знакомству съ другими хранилищами. Вѣнскій Бельведеръ, Дрезденская галлерея, Пинакотека и Глиптотека Мюнхена, галлереи и собранія Амстердама, Гаги, Брюсселя вносили свою ноту, расширяли кругозоръ, изощряли отзывчивость на всякій оттѣнокъ искуства и мастерства.

Испанія дала свой взносъ — и какой! Еъ ней каждаго изъ насъ давно уже влекла книга Боткина. Добровольная лямка корреспондента, погнавшая въ Мадридъ, лѣтомъ 1869 года, позволила видѣть то, что готика и арабское зодчество оставили великаго и своебыт-наго, а Мадридскій музей — богатѣйшее хранилище первоклассныхъ произведеній живописи — манилъ къ себѣ, и въ самые душные, нестерпимо — жаркіе дни, отъ которыхъ русскому корреспонденту приходилось страдать больше, чѣмъ его тогдашнимъ собратамъ южанамъ.

Вотъ и подползла предательски-неожиданно война 1870 года. Пришлось продѣлать ее, съ перомъ въ рукѣ, исколесить окраины Германіи, а потомъ и Франціи — съ востока на сѣверъ и съ запада на юго востокъ. Тогда было не до Италіи, не до красотъ вѣчнаго города!…

Къ ноябрю, усталый и полубольной, увидавъ, что мои письма «съ театра войны» идутъ въ явное противорѣчіе съ тономъ газеты, куда я писалъ, гдѣ стали слишкомъ сочувствовать нѣмцамъ, я, доѣхавъ до Марселя, самъ отказался продолжать свою корреспондентскую службу и тутъ увидалъ, что я въ двухъ шагахъ отъ той обѣтованной страны, къ которой жизнь долго готовила меня, вопреки всѣмъ житейскимъ передрягамъ и диверсіямъ въ сторону.

Тогда же я рѣшилъ и свое возвращеніе домой, не пугаясь зимы.

И, въ видѣ желаннаго и заслуженнаго отдыха, предстала передо мною поѣздка въ Италію, — правда, не въ то время года, какое сулило бы прелесть климата; но съ этимъ я заранѣе мирился и откладывать поѣздку въ Италію боялся. Въ Россіи жизнь могла затянуть на долгіе годы. И было бы слишкомъ обидно, послѣ пятилѣтнихъ заграничныхъ скитаній, вернуться, не видавъ ни Миланскаго собора, ни Тайной Вечери Леонарда, ни музеевъ Ватикана, ни Колизея, ни Фарнезскаго Юпитера, ни Неаполитанскаго залива, съ Везувіемъ и Помпей.

Въ Ниццѣ, тогда совсѣмъ опустѣлой, былъ я — на порогѣ Италіи.

I

По Италіи за четверть вѣка

Съ театра франко—прусской войны. — Ницца, перевалъ черезъ Корничо. — Генуя. — Флоренція. — Римъ „итальянцевъ".—Неаполь. — Итоги первой поѣздки зимой 1870 г. — Лѣтомъ 1871 г, — Озера. — Послѣ петербургскихъ сезоновъ. — Болѣзнь. — Годъ въ Тосканѣ.—Римъ въ 1874 г. — Малярія. — Позднѣйшія поѣздки по Италіи. — Частое житье во Флоренціи. — Римъ не давался» — Новое стремленіе въ вѣчный городъ.

Первая поѣздка въ Италію отошла уже въ моей памяти больше чѣмъ на четверть вѣка. Всего сильнѣе тянула туда потребность отдохнуть отъ войны, разъѣздовъ, тяжкихъ картинъ, адской погоды, грязи, переутомленія, все надвигавшейся бѣды на ту страну, которую, въ то время, я жалѣлъ почти какъ свою родину.

Шесть недѣль положилъ я на эту прогулку. Къ русскому новому году хотѣлось быть уже дома.

Изъ Ниццы путь лежалъ тогда по Корниче, во французскомъ дилижансѣ на Ментону, до которой еле доходила желѣзная дорога, на Бордигьеру, Санъ-Ремо — вплоть до Савоны, гдѣ пересаживались въ поѣздъ и ѣхали въ Геную.

Ницца, гдѣ черезъ двадцать лѣтъ я сталъ жить по зимамъ — тогда оставила по себѣ совсѣмъ непривлекательную память. Погода стояла хмурая. Городъ совсѣмъ пустой. Въ Грандъ-Отелѣ кое-какіе иностранцы-игроки, въ томъ числѣ и русскіе, жившіе для рулетки. Въ столовой блестѣлъ даже ведерный самоваръ — не знаю ужъ кѣмъ подаренный. Монте-Карло еще съ тѣсноватымъ казино — и то хмурое, какъ будто и безшабашнымъ игрокамъ было совѣстно предаваться своему безпутству тутъ, на порогѣ Франціи. Еще печальнѣе, чѣмъ игорныя залы, показался мнѣ спектакль въ самой Ниццѣ, гдѣ плохіе актеры играли «Le gendre de m-r Poirier».

Я простился съ этимъ «парадизомъ» безъ всякаго сожалѣнія. И роскошная природа казалась мнѣ тусклой, горы голыми, прибрежье плосковатымъ. Море не тѣшило. На всемъ лежала дымка чего-то тусклаго и ординарнаго. Солнце упорно не хотѣло выглянуть. Уличная жизнь отзывалась провинціей; кафе съ кое-какимъ сбродомъ мрачнаго вида, проститутки съ непріятнымъ мѣстнымъ акцентомъ.

Дилижансъ оживилъ сразу. Съ высотъ Корниши видно было, какъ море дѣлаетъ безпрестанные загибы; оно искрилось подъ проглянувшими лучами солнца. Безпрестанно мелькали городки и поселки съ итальянскими крышами. Лимонныя и апельсинныя деревья золотились отъ назрѣвающихъ плодовъ. Рыбаки въ цвѣтныхъ колпакахъ, дѣти, мулы, ослики. И надо всѣмъ небо — темносинее, бездонное, умиротворяющее. А внизу — въ заливахъ — изумруды тихаго прибоя.

Поѣздка начиналась, какъ я мечталъ. По дальше пошло не совсѣмъ такъ. Наступила скорая — въ томъ году — зима и накинула на все свой невеселый пологъ.

Ъхалъ я безъ малѣйшаго намѣренія писать объ Италіи. Я слишкомъ много работалъ перомъ, съ самаго объявленія войны. Каждый день я отправлялъ корреспонденціи и долженъ былъ съ августа каждый мѣсяцъ высылать въ Отечественныя Записки по цѣлой части романа Солидныя добродѣтели, который еще въ іюлѣ обязался доставлять на послѣднія четыре книжки 1870 г. И я выполнилъ это обязательство. Вездѣ, и по окраинамъ — въ Германіи, въ Бельгіи, и во Франціи, и въ Швейцаріи я продолжалъ писать романъ. Мнѣ предстояло его доканчивать въ Римѣ, гдѣ я разсчитывалъ пробыть болѣе трехъ недѣль, чтобы вернуться въ Россію, объѣхавъ сѣверъ Италіи — Туринъ, Миланъ, Венецію, Тріестъ, передъ обратнымъ переваломъ черезъ Альпы.

Но объ Италіи не думалъ я писать и не писалъ ни въ эту первую поѣздку, ни потомъ — на протяженіи цѣлыхъ двадцати семи лѣтъ. Никогда я не былъ корреспондентомъ изъ итальянскихъ городовъ, и если мнѣ случалось задѣвать итальянскія темы, то развѣ въ рецензіяхъ, вродѣ, напримѣръ, статьи «Генеральскія нескромности», появившейся въ Отечественныхъ Запискахъ въ началѣ 70-хъ годовъ, по поводу книги генерала Ламармора, надѣлавшей тогда много шуму. Писалъ я ее во Флоренціи.

Поэтому въ этихъ «Итогахъ пережитаго» и не рискую повторяться. Если Италія и Римъ прошлись по моему писательству, то почти исключительно въ беллетристикѣ, и я перечислю здѣсь то, что читатели могутъ найти у меня итальянскаго въ повѣстяхъ, романахъ и разсказахъ.

Это, во-первыхъ, цѣлая вторая часть романа Полжизни, гдѣ дѣйствіе происходитъ лѣтомъ, во Флоренціи и Ливорно. Весь романъ и былъ написанъ въ этихъ двухъ городахъ въ 1873 г. Потомъ одна глава въ началѣ повѣсти Въ усадьбѣ и на порядкѣ, съ картиной изъ римской жизни на Piazza di Spagna, у лѣстницы къ S.-Trinita de monti и фонтана Бернини у «барки». Есть пейзажи и штрихи въ повѣсти Презрѣнный а въ романѣ По-другому, навѣянные Неаполитанскимъ заливомъ и Капри — гораздо позднѣе, въ девяностыхъ годахъ, и цѣлый разсказъ прямо изъ флорентийской жизни, за зиму 1873 г., Вамбино, написанный болѣе десяти лѣтъ спустя. Вотъ, кажется, и все.

На мою первую поѣздку въ Италію я смотрѣлъ какъ на то, что въ оперѣ представляетъ собою увертюра. Мнѣ хотѣлось вѣрить, что я ѣду не въ первый разъ. Поѣздка могла выйти удачной или нѣтъ; я съ этимъ заранѣе мирился.

Переѣздъ по Корнишѣ до Савоны далъ сейчасъ чувство страны, непохожей ни на что остальное. Франція, Германія, Австрія, Швейцарія — все это уже успѣло примелькаться въ цѣлыя пять лѣтъ. То же было и съ картиной вечерней уличной жизни въ Генуѣ—первомъ большомъ городѣ, куда я попалъ по желѣзной дорогѣ изъ Савоны.

Разумѣется, Парижъ или Лондонъ захватываютъ въ первый разъ сильнѣе — нѣтъ никакого сравненія. Но Генуя, ночью, съ своею характерною толпой, въ улицахъ, похожихъ на проходы между дворцами, и по мостовой точно изъ бѣлаго мрамора — давала чувство «заграницы»— какъ нынче говорятъ, не меньше, чѣмъ Севилья или Барселона. Тогда ѣхать прямо въ Ливорно еще нельзя было. Приходилось нанимать «веттурино» на площади, гдѣ театръ Карло-Фличе. Мой гидъ (первый по счету гидъ, какихъ мнѣ привелось брать) посовѣтовалъ мнѣ переѣхать на пароходѣ. Погода стояла еще прекрасная. Въ одну ночь я могъ очутиться въ Ливорно. Я такъ il сдѣлалъ и проспалъ въ каютѣ безъ малѣйшей тревоги.

Приступъ къ Италіи былъ удачный. Генуя не всѣмъ нравится, но она даетъ сейчасъ же предвкусіе того, что влечетъ къ Италіи. Архитектура домовъ, палаццо съ удивительными Ванъ-Диками, оперный театръ, уличное оживленіе, типъ женщинъ, ихъ кружевныя косынки, суета порта, Кампо-Санто, воздухъ, апельсинныя деревья и оливы, садъ Паллавичини, вблизи города, морской берегъ вправо и влѣво; вы уже чувствовали себя совсѣмъ въ Италіи.

И послѣ Франціи, тогда зловонной, унылой — васъ молодила жизнь объединенной страны, только что достигшей исполненія своихъ завѣтныхъ упованій. Римъ былъ уже взятъ 20 сентября 1870 г. Во всемъ сказывалась свобода конституціоннаго государства. Дышалось полною грудью. Было какъ-то особенно отрадно и ново — проводить цѣлые дни на воздухѣ, до поздней ночи; а въ дома, церкви, театры заходить только затѣмъ, чтобы видѣть и слышать что-нибудь художественное.

Послѣ Пизы съ ея четырьмя памятниками архитектуры, выстроенными точно на большомъ подносѣ — для удобства форестьеровъ — во Флоренціи сразу измѣнилось настроеніе. Это было въ самыхъ первыхъ числахъ заграничнаго декабря. Выпалъ снѣгъ, задулъ вѣтеръ, которымъ Флоренція такъ богата зимой. Пришлось «работать» въ галлереяхъ и церквахъ — на атотъ разъ уже безъ гида ища убѣжища отъ погоды.

Но тогда Флоренція была еще столицей Италіи. Дворъ еще не переѣзжалъ окончательно въ Римъ. Тотчасъ же по пріѣздѣ, я присутствовалъ на какомъ — то патріотическомъ парадѣ, на Piazza Signoria, въ Palazzo Vecchio. И площадь, и палаццо сразу захватывали васъ и давали вамъ ноту итальянскаго средневѣковья, какъ, быть можетъ, никакой другой пунктъ старыхъ городовъ Италіи. И Уффици, и палаццо Питти, и соборъ, и бабтистерія, и другія церкви и зданія Флоренціи интересовали и нравились; но не было приволья для созерцательной жизни. Погода продолжала хмуриться. Этотъ милый городъ не могъ тогда привлекать такъ, какъ позднѣе, когда судьбѣ угодно было поселить меня въ немъ на долгій срокъ.

Флоренція была тогда гораздо люднѣе и бойчѣе. Съ тѣхъ поръ она все пустѣла и засыпала. Никогда уже потомъ не случалось мнѣ видѣть такіе блестящіе, оперные спектакли въ Pergola, какъ въ тотъ пріѣздъ. Тогда во Флоренціи жило, кромѣ свѣтскаго итальянскаго общества, много иностранцевъ, особенно русскихъ. Жило тогда и посольство, пріѣхавшее звать принца Амедея на испанскій престолъ. Въ театрѣ Никколини давали придворный спектакль, гдѣ Ристори — уже очень пожилая, въ костюмѣ театральной пастушки, выходила произносить по-испански монологъ изъ шиллеровской «Іоанны д’Аркъ».

Заживаться во Флоренціи мнѣ не хотѣлось. Тянуло въ Римъ, съ надеждой на другое небо и другой воздухъ. Римъ взялъ болѣе трехъ недѣль, и въ немъ мои дни неизмѣнно проходили такъ: все утро до двухъ — прогулки и поѣздки по городу, развалины, музеи, церкви, палаццо, Ватиканъ, Колизей, Термы. Съ двухъ до поздняго обѣда работа надъ концомъ Солидныхъ добродѣтелей въ темноватой и сыроватой комнатѣ отеля Минерва, до сихъ поръ существующаго, у камина, который надо было топить каждый день. Время продолжало стоять сѣрое, дождливое, но гораздо болѣе мягкое, чѣмъ во Флоренціи. Задавались и солнечные дни, и тогда все получало совсѣмъ другое освѣщеніе и вызывало тѣ думы и состоянія духа, черезъ какія проходишь только въ Римѣ.

Но въ это первое посѣщеніе «вѣчнаго города» въ душѣ еще не сложилось чего-нибудь цѣльнаго. Прошлое Рима чаще давило, чѣмъ восхищало. Трудно было отрѣшиться и отъ вчерашняго дня. «Итальянцы», — какъ ихъ зовутъ и до сихъ поръ римляне, — только что овладѣли Римомъ, гдѣ рѣшена была судьба папской власти. Прошло всего два съ небольшимъ мѣсяца послѣ взятія Рима. Ватиканъ облекся въ трауръ и въ добровольное затворничество папы. И, въ связи съ погодой, на всемъ городѣ тяготѣло что-то тяжеловато-сѣрое и тусклое. Хотѣлось видѣть что-нибудь болѣе яркое и оживленное. А находили вы вездѣ слѣды стараго порядка, вѣковые устои церковной власти, физіономію города, гдѣ живописность и оригинальность дворцовъ и церквей выступали на фонѣ неустройства, грязи, запущенія цѣлыхъ кварталовъ, бѣдности жизненныхъ соковъ и интересовъ. Корсо — узкая и цѣлыми часами пустая улица, съ плоховатыми лавками. Сотни и тысячи запущенныхъ каменныхъ ящиковъ-домовъ, безъ всякой архитектуры, плохіе театры, тѣсные и закопченые кафе. Никакихъ еще признаковъ обновленія національной жизни. Ничего, въ чемъ бы бился ея пульсъ.

Этому помогало и житье въ отелѣ Минерва, гдѣ, за табльдотомъ, вы были окружены пріѣзжими патерами и клерикальными иностранцами.

Доступъ къ хранилищамъ Ватикана, въ станцы Рафаэля и Сикстинскую капеллу требовалъ особыхъ разрѣшеній. И я долженъ былъ подниматься на самый верхъ дворца, — въ канцелярію кардинала Антонелли, — выправлять входные билеты. И обстановка тогдашняго «узника» не вызывала особенной симпатіи во всякомъ, кто въ первый разъ попадалъ въ Ватиканъ и проходилъ черезъ пикеты швейцарцевъ въ разноцвѣтныхъ камзолахъ и жандармовъ на каждой площадкѣ и на каждомъ дворикѣ громаднаго помѣщичьяго дома главы католичества, создававшагося на долгихъ, безъ фасада, съ пристройками и флигелями, поражающаго своею гадательною цифрой 30,000 комнатъ.

Не скажу, чтобъ и Петръ сразу поразилъ меня. Ему недоставало уже тогда торжественныхъ папскихъ служеній. Его тишина и безлюдье говорили ежедневно о томъ «non possumus», какое, съ тѣхъ поръ, все еще не сдается.

Колизей настраивалъ иначе. Безъ всякихъ, комментарій вы выносили оттуда чувство универсальности древняго Рима. И все остальное античное — Палатинъ, Форумъ, Термы Діоклетіана и Каракаллы, арки, своды отнимали у васъ охоту осматривать церкви, если и не одного и того же стиля, то, въ большинствѣ, испорченныя семнадцатымъ вѣкомъ. А религіозная жизнь куда-то ушла въ то время. Вы не видѣли ни процессій, ни богомольцевъ, ни благоговѣйныхъ службъ.

Римомъ, въ то хмурое время, трудно было наслаждаться такъ, какъ бы вы желали. Одно, что не обмануло и привлекало много разъ въ Ватиканъ и Капитолій, это — скульптура. Она какъ бы дополняла то, что навѣвали на васъ руины, говорившія о многовѣковомъ величіи. Ею можно было упиваться, забывая все остальное, отводить на ней душу за всѣ недочеты и пробѣлы того Рима, о какомъ вы мечтали.

Послѣдняя глава романа «Солидныя добродѣтели» была дописана въ сыроватой и темноватой комнатѣ отеля Минерва. Потянуло подъ болѣе чистое небо, въ тепло и блескъ Неаполитанскаго залива. Захотѣлось иной природы.

Неаполь взялъ у меня недѣлю. Но и тамъ бушевали стихіи. Въ первую же ночь, — въ отелѣ на набережной, — буря выперла двери балкона въ передней комнатѣ моего помѣщенія, и холодный, мокрый вихрь ворвался въ спальню. Поѣздка на пароходѣ въ Искію, въ Капри не манила, но Везувій и Помпея, уличная жизнь на Толедо и чудный видъ сверху на городъ, скульптура, музей, Санта-Лючія — все это было доступно и въ плоховатую погоду.

И тутъ же первая встрѣча съ русскими изъ Тамбова. Двѣ четы жуировъ, надоѣдливыхъ и пошловатыхъ. Мужья бѣгали, тайно отъ женъ, по всѣмъ притонамъ. Жены были едва ли еще не противнѣе мужей, съ своею безвкусною и трескучею болтовней, охами и ахами.

Послѣ Рима Неаполь всегда тѣшитъ своими красками, движеніемъ, напряженностью южнаго темперамента, вѣчно кишащимъ муравейникомъ. Точно вы попадаете изъ скита на яркое торжище. Нѣтъ такихъ руинъ, нѣтъ такой величавой исторіи, нѣтъ на каждомъ шагу памятниковъ творчества, неизмѣримо меньше собрано въ музеяхъ. Но есть не только народный бытъ настоящей минуты, жизнь крупнаго центра, полнаго суеты и живописной мизерной оборванности, — есть, въ двухъ шагахъ, на улицахъ Помпеи и нѣчто, чего Римъ уже не можетъ дать. Вы переживаете воображеніемъ весь обиходъ античнаго города, который былъ такъ же полонъ красокъ, звуковъ, шума и гама, какъ и теперешній Неаполь, хоть и въ меньшихъ размѣрахъ.

И черезъ нѣсколько дней, опять изъ Рима (на обратномъ пути черезъ Чивитта-Веккію) — все такого же хмураго и сырого, — я попалъ уже совсѣмъ на сѣверъ. Мой объѣздъ остальныхъ выдающихся городовъ начался съ Турина, гдѣ лежалъ снѣгъ и въ комнатахъ приходилось зябнуть не хуже, чѣмъ, бывало, въ Парижѣ, въ самыя суровыя зимы. Столица Пьемонта смотрѣла такъ, какъ ей полагалось: благоустроенная, совсѣмъ новѣйшая, парадная и дѣловая, созданная расой, которой суждено было объединить Италію.

Миланъ опять оживилъ, но далеко не такъ, какъ Неаполь. И тутъ хозяйничала зима. Въ типѣ населенія, въ уличной суетѣ чувствовалась и другая раса, и совсѣмъ иной характеръ интересовъ. Богатый, промышленный городъ, въ плоской мѣстности, заново точно обстроенный, съ сѣрымъ небомъ и туманнымъ воздухомъ. Соборъ своей глыбой узорчатаго мрамора и стилемъ болѣе изнѣженной готики выступалъ неожиданнымъ сюрпризомъ на фонѣ прозаическаго города, даже для каждаго, кто зналъ его по рисункамъ и фотографіямъ. А тамъ, гдѣ-то въ трапезѣ упраздненнаго монастыря, на облупленной стѣнѣ, еще сохранилась фреска Тайной Вечери — Леонардо-да-Винчи, и туда бѣжалъ каждый туристъ, прежде чѣмъ попадалъ въ музей Бреры.

Галлерея Виктора-Эммануила только еще строилась. Сосѣднее корсо и площадь передъ соборомъ были оживленнѣе, чѣмъ теперь, послѣ того, какъ весь Миланъ сталъ стекаться къ этой галлереѣ. Въ театрахъ, — и плохонькихъ, и получше, — чувствовалась привычка къ зрѣлищамъ, большая литературность и вкусъ. Въ одномъ нзъ маленькихъ театровъ показали мнѣ впервые молоденькую принцессу Маргариту, теперешнюю королеву. Ея мужъ командовалъ тогда отдѣльною частью въ Ломбардо-Венеціи. Его я видалъ въ Венеціи, въ театрѣ Фениче, а короля уже во Флоренціи, двумя годами, позднѣе. Молодую чету любили во вновь освобожденныхъ провинціяхъ.

И Миланъ, и Венеція переживали еще медовый мѣсяцъ національной независимости, особенно Венеція, всего четыре года передъ тѣмъ стряхнувшая съ себя австрійскій гнетъ.

Какъ смѣшно и даже дико видѣть теперешнее чувство итальянцевъ къ нѣмцамъ. Давно ли это было? Какихъ-нибудь 25–30 лѣтъ. Крикъ: «morte ai tedesehi» [1] — только что замолкъ, но его вибрація еще не улеглась въ груди каждаго патріота.

Слѣдами австрійскаго хозяйничанья была еще полна Венеція въ 1870 г., да и теперь не освободилась отъ культурнаго захвата нѣмцевъ.

Насладиться ею вполнѣ опять-таки не удалось въ началѣ января, въ туманную и дождливую погоду. Но хмурый колоритъ неба и каналовъ, въ тѣ дни, какіе я провелъ въ Венеціи, придавали ей особую прелесть вымиранья, накладывалъ налетъ грусти, быть можетъ еще болѣе своеобразный, чѣмъ блескъ и роскошь солнечнаго освѣщенія въ другіе разы, когда мнѣ приводилось заѣзжать въ нее. Тѣмъ разительнѣе, по сочности красокъ и смѣлости рисунка, выступали Тиціаны, Тинторетто и Павлы Веронезы изъ потемнѣвшихъ золотыхъ рамъ и говорили про минувшую рьяную эпоху республики, такъ долго умиравшей среди своихъ великолѣпій.

Пьяцца и Пьяцетта, съ своею однообразною суетней города, точно не имѣющаго никакого «raison d’être», кромѣ художественно-архаическаго, промелькали передо мною, съ ближайшими уличками, какихъ вы нигдѣ не найдете на свѣтѣ, съ чѣмъ-то, что васъ сейчасъ переноситъ въ міръ гольдоніевскихъ комедій, какой-нибудь «Il ventaglio» или «La bottega di caffé». Но Гольдони уже не давали. Въ народныхъ театрикахъ шли фарсы на мѣстномъ нарѣчіи, аляповатой работы. Въ оперномъ театрѣ Фениче только публика партера сохраняла еще черты мѣстнаго быта. Первыя оперныя залы Италіи — неаполитанская Санъ — Карло и миланская Скала — стояли еще запертыми, карнавалъ еще не начинался. Въ нихъ я попалъ въ другіе годы: въ первый — спустя почти пятнадцать лѣтъ, во второй — въ началѣ 90-хъ годовъ.

Но ни въ первую мою поѣздку, ни впослѣдствіи я нигдѣ не имѣлъ случая видѣть ту чуткость къ вокальному искусству, о какой привыкъ читать, — ни въ Римѣ, ни въ Неаполѣ, ни во Флоренціи, ни въ Миланѣ, ни въ Туринѣ, ни въ Венеціи. Вездѣ публика оперныхъ театровъ ведетъ себя безцеремонно. Въ ложахъ дамы громко болтаюгь съ мужчинами, которые обходятъ знакомыхъ, дѣлая свои визиты въ театрѣ. Правда, удачная фіоритура сопрано или высокое фермато тенора сейчасъ же вызываютъ рукоплесканія. Но серьезнаго вниманія и интереса въ оркестру, къ творчеству композитора, къ музыкѣ или драмѣ вы и тогда не находили, да и теперь они очень рѣдки. Зато партеръ рѣзче и даже жесточе къ пѣвцамъ, чѣмъ гдѣ-либо. Сильныхъ схватокъ между сторонниками и противниками пѣвца или композитора я и въ первую поѣздку не видалъ. Въ драматическихъ театрахъ, особенно въ дешевыхъ, публика до сихъ поръ ведетъ себя, какъ дома, на верхахъ смѣшлива и наивна. Среднее общество въ своихъ литературныхъ оцѣнкахъ нисколько не развитѣе, чѣмъ въ Германіи или Франціи. Напротивъ, на нѣсколько градусовъ ниже.

И тогда, въ эти шесть недѣль объѣзда Италіи, мнѣ не привелось увидать ни одной изъ тѣхъ сценическихъ извѣстностей, какія потомъ увлекали своей игрой русскую публику, — ни Росси, ни Сальвини, ни одной изъ актрисъ, сдѣлавшихъ себѣ громкое имя — между Ристори и Дузе.

Въ Тріестѣ двойственная физіономія города съ итальянской культурой служила преддверіемъ къ Вѣнѣ, гдѣ я не бывалъ съ весны предыдущаго года.

Первое знакомство съ Италіей и Римомъ дало менѣе того, что, быть можетъ, сулило. Но пробѣлы и недочеты этой поѣздки не отнимали у нея своего значенія. Это была одна изъ многихъ экскурсій по Италіи, какія дѣлаютъ туристы, въ томъ числѣ и русскіе. Однихъ онѣ сразу заохочиваютъ, другихъ охлаждаютъ. Меня судьба не особенно баловала, но и не отводила меня отъ возвращеній на тотъ югъ, гдѣ, кромѣ природы, хранится столько творческихъ произведеній.

Конечно, было бы гораздо отраднѣе и цѣннѣе ѣздить, впослѣдствіи, въ Италію, съ строго опредѣленной программой, безъ всякихъ стороннихъ мотивовъ, безъ исканія тепла и здоровья. Но многіе ли изъ моихъ соотечественниковъ бывали поставлены въ такія условія? Тѣ, у кого находятся въ распоряженіи и свобода, и матеріальныя средства, часто не умѣютъ ими распорядиться, равнодушны ко всему, что не пестрая перемѣна мѣста и погоня за новизной и минутными удовольствіями. А тѣ, кто ѣдутъ въ Римъ или Флоренцію, какъ спеціалисты, кого шлетъ академія или университетъ, художники и археологи — впадаютъ нерѣдко въ другую крайность. Они засядутъ гдѣ-нибудь на десятки лѣтъ и, какъ кроты, уйдутъ въ свою мурью, ничего не видятъ и не знаютъ, кромѣ своей спеціальности, и могутъ въ Римѣ, Флоренціи или Неаполѣ прожить, какъ въ Тетюшахъ или Царевококшайскѣ, нигдѣ не бывая, кромѣ студіи или своего кабинета, архива или библіотеки, да тратторіи и кафе, гдѣ они ѣдятъ и пьютъ кофе.

Такіе экземпляры водятся въ Италіи и по сіе время.

Не прошло и года, а я уже опять очутился за границей. На этотъ разъ болѣзнь погнала туда. Но я могъ бы ограничиться Парижемъ и Вѣной. Меня однако-жъ потянуло дать большой крюкъ и изъ Швейцаріи черезъ Симплонъ, въ дилижансѣ, по снѣговымъ вершинамъ, пробраться на итальянскія озера. Я на нихъ не попалъ зимой 1871 года.

Тогда всплыла передо мною Isola Bella на Лаго Маджіоре, поднимая въ душѣ вдохновенную страницу изъ «Призраковъ» Тургенева. Вся панорама озера была передо мною, когда я сидѣлъ на террасѣ отеля, въ Стрезѣ, куда дилижансъ высадилъ меня прямо и покатилъ дальше въ Миланъ.

Итальянскія озера и послѣ Швейцаріи имѣютъ въ себѣ нѣчто милое и тихо-радостное. Къ нимъ принадлежитъ и Лугано — швейцарское по географіи и чисто-итальянское по характеру своей живописности.

Тогда переѣздъ отъ Лаго Маджіоре до Лугано дѣлали въ таратайкѣ, съ веттурино, что было гораздо пріятнѣе. Вся мѣстность дышала еще памятью объ эпопеѣ гарибальдійскаго возстанія. Для меня лично это связано было съ разсказами покойнаго П. В. Берга, когда-то моего сотрудника по Библіотекѣ для чтенія. Онъ ѣздилъ къ Гарибальди въ эти именно мѣста и любилъ передавать подробности о «генералѣ», всѣхъ его повадкахъ и привычкахъ, о томъ, какъ онъ ѣздилъ верхомъ, командовалъ, исчезалъ въ горы на цѣлый день, внезапно появлялся здѣсь и тамъ.

Лугано изо всѣхъ итальянскихъ озеръ до сихъ поръ для меня самое привлекательное. Тогда оно меня восхитило особымъ освѣщеніемъ прибрежныхъ скалъ, ихъ розоватымъ колоритомъ и прозрачной дымкой воздуха. И, плывя по нему, вы испытываете гораздо больше отрады въ его тѣснинахъ, чѣмъ на Лаго Маджіоре, съ его низменными издали берегами, и на Конскомъ озерѣ, съ его вереницей виллъ и садовъ, не исключая и того прославленнаго раздѣла водъ, гдѣ стоятъ Белладжіо и Менаджіо.

Много разъ попадалъ я потомъ на тѣ же озера, ночевалъ въ Белладжіо, проводилъ цѣлыя недѣли въ городѣ Лугано, дожилъ до того времени, когда изъ Менаджіо можно уже было по узкоколейной желѣзной дорогѣ переѣзжать сквозь ущелья и крутизны прямо къ пристани озера Лугано.

Первый захватъ красокъ на итальянскихъ озерахъ ни съ чѣмъ несравнимъ и онъ уже никогда не повторяется; но полюбить ихъ можно надолго, и каждый разъ, когда я попадалъ въ Миланъ весной или ранней осенью, я ѣхалъ въ Комо за тѣмъ только, чтобы прокатиться по озеру хоть до Белладжіо, или отправлялся въ вагонѣ до пристани Лаго Маджіоре.

Въ то возвращеніе изъ Франціи въ Вѣну, лѣтомъ 1871 года, посѣтилъ я и Венецію и нашелъ ее во всей прелести ея красокъ, окутанную широкой зыбью лагунъ, безъ налета той печальной красоты, какую въ послѣднихъ страницахъ «Наканунѣ» русскій великій писатель умѣлъ схватить и передать художественными словами. Тогда можно было взять у Венеціи все, что въ ней есть самаго драгоцѣннаго. Но жить въ ней подолгу не привелось и позднѣе, вплоть до самыхъ послѣднихъ годовъ, ни въ городѣ, ни на Лидо, во время морскихъ купаній.

Проползъ въ Петербургѣ одинъ всего годъ, очень тяжелый, и болѣзнь, на этотъ разъ болѣе серьезная, погнала зимой, въ декабрѣ, лѣчиться, искать врачебной помощи, тепла и солнца. Изъ Праги и Вѣны занесло меня въ итальянскій Тироль, въ Меранъ и Боценъ, а оттуда, на конецъ зимовки, во Флоренцію.

Съ тѣхъ поръ, т.-е. съ февраля 1873 года, Флоренція сдѣлалась тѣмъ пунктомъ Италіи, гдѣ я всего больше и чаще жилъ. Тамъ провелъ я цѣлый годъ (съ сезономъ морскихъ купаній въ Ливорно), лѣчился, выздоравливалъ, много работалъ, написалъ романъ Полжизни и половину романа Докторъ Цыбулька, тамъ уходилъ въ изученіе итальянскаго языка и литературы, усердно знакомился съ искусствомъ старыхъ флорентинскихъ мастеровъ и всѣмъ, что Средневѣковье и Возрожденіе сдѣлали изъ столицы Тосканы, создавъ изъ нея нѣчто гармоническое и своеобразное, какъ бы огромный музей итальянскаго творчества по всѣмъ отраслямъ — по живописи, архитектурѣ, ваянію, мозаикѣ, литейному дѣлу, городскимъ сооруженіямъ, садамъ и отдѣлкѣ холмовъ.

Во Флоренціи завязалъ я впервые и личныя сношенія съ итальянской интеллигенціей. Тамъ испыталъ я тихое обаяніе жизни въ культурномъ городѣ, среди умнаго и тонкаго населенія, вдали отъ шума столичной суетни.

По здоровье погнало и оттуда. Слѣдующая зима стояла суровая, съ рѣзкими вѣтрами. Римъ былъ уже подъ бокомъ — не въ шести часахъ ѣзды, какъ теперь, но въ какихъ-нибудь восьми-десяти часахъ.

И вотъ я снова въ «вѣчномъ городѣ», передъ самымъ карнаваломъ 1874 года. Первые дни приласкали свѣтомъ и тепломъ. Бѣготня по улицамъ, въ поискахъ за квартирой, принесла съ собою простуду. Надо было гораздо зорче беречься коварнаго римскаго климата. На виллѣ Боргезе или въ другомъ какомъ нездоровомъ урочищѣ Рима, но микробъ лихорадки былъ проглоченъ, и малярія подкралась сначала въ видѣ зубной боли, а потомъ и съ болѣе яркими изнурительными признаками.

Всякій, кто получилъ этотъ подарокъ отъ Рима, знаетъ, какъ малярія дѣйствуетъ на душевное состояніе. Цѣлыми днями вы испытываете паденіе силъ, «простраціи», соединенную съ подавленнымъ настроеніемъ. Не хочется никого видѣть, ни читать, ни писать, ни говорить, ни двигаться. Когда бывало полегче, — обыкновенно послѣ полудня, — я дописывалъ Доктора Цыбульку. И эта единственная въ моемъ писательствѣ сатирическая вещь была дописана, когда римская лихорадка держала меня въ своихъ когтяхъ. Могу отмѣтить здѣсь мимоходомъ, что тогдашнее медицинское свѣтило, проф. Бачелли (впослѣдствіи министръ народнаго просвѣщенія), съ такимъ «легкимъ сердцемъ» приказалъ мнѣ взять три горячихъ ванны сряду, что послѣ второго раза я еле дышалъ. Вылѣчилъ меня покойный лейбъ-медикъ папы Пія IX, докторъ Мац-цони, по спеціальности хирургъ, чисто итальянскими прогрессивными дозами хинина, и не раньше отпустилъ меня на сѣверъ, какъ къ маю, давъ мнѣ письменную діагнозу, откуда я помню выраженіе: «Visceri sani», т.-е. здоровыя внутренности, всѣ, кромѣ, конечно, селезенки.

Этотъ подарокъ Рима давалъ потомъ о себѣ знать долгіе годы, въ видѣ головныхъ невралгій. Малярія наложила свою лапу на все мое тогдашнее трехмѣсячное житье въ Римѣ. Къ веснѣ я сталъ выходить, но настоящаго вкуса къ изученію памятниковъ, къ прогулкамъ и поѣздкамъ не могло быть, какъ у здороваго человѣка. Я больше смотрѣлъ на жизнь города изъ оконъ своихъ комнатъ, на «Piazza di Spagna», въ трехъэтажномъ старинномъ домѣ, наискосокъ отъ фонтана Бернини, у подошвы лѣстницы, ведущей на «Monte-Pincio». Каждая поѣздка куда-нибудь за черту города, въ катакомбы или «S. Paolo fuori le mura», оплачивалась возобновленіемъ припадковъ. И какъ на зло, апрѣль выдался свѣжій, съ сѣверо-восточными вѣтрами или удушливымъ «широкко».

Римъ, тѣмъ временемъ, оживлялся, сталъ болѣе похожъ на столицу, полегоньку утрачивалъ свою прежнюю физіономію.

Но эти новыя черты столичной жизни не особенно нравились иностранцамъ. Военные и чиновники, крупный и мелкій буржуазный людъ, принесли съ собою то, что извѣстно было по Милану и Турину. Даже и очень наблюдательному форестьеру трудно еще было схватить какія-нибудь характерныя черты столицы объединеннаго королевства, кромѣ двухъ-трехъ, скорѣе непріятныхъ, новшествъ.

Изъ русской артистической колоніи я видѣлся только съ Антокольскимъ. Онъ тогда уже вылѣпилъ своего „Связаннаго Іисуса“.

Какъ больной, жившій на такомъ бойкомъ пунктѣ, я не мало терпѣлъ отъ ѣзды и, главное, отъ неистовыхъ криковъ газетныхъ разносчиковъ. Свобода печати принесла съ собою бойкую уличную промышленность. Вечеромъ, до позднихъ часовъ, бывало, лежишь съ несносными болями въ вискахъ и жаромъ во всемъ тѣлѣ, а внизу, подъ окнами, мальчишки, вырвавшись изъ типографій, бѣгутъ одинъ за другимъ и бѣшено орутъ: Fanfulla. Тогда это была самая расхожая газета. Теперь она еле-еле дышитъ.

«Вѣчный городъ» во второй разъ подсиживалъ меня, не давалъ мнѣ воспринять его вполнѣ, полюбить, испытать на себѣ его обаятельную силу. И покидалъ я его съ понятнымъ вздохомъ облегченія, на пути къ нѣмецкимъ водамъ. На Германію и Швейцарію возлагалъ я самыя положительныя надежды, а между тѣмъ тамъ я заново разстроился здоровьемъ и еще болѣе года долженъ былъ убить, живя въ Вѣнѣ, до возвращенія въ Россію, въ сентябрѣ 1875 года.

Съ тѣхъ поръ прошло болѣе двадцати лѣтъ. Италія не переставала тянуть къ себѣ, — Италія, но не Римъ. Онъ пугалъ возможностью снова схватить малярію. До 1878 года я не ѣздилъ за границу, но съ поѣздки на Парижскую выставку 1878 года, почти каждый годъ, я отправлялся на весенній сезонъ на западъ и югъ. Флоренція стала моимъ любимымъ мѣстомъ. Тамъ, въ апрѣлѣ и маѣ, я обыкновенно начиналъ какую-нибудь беллетристическую работу. Флоренція чередовалась съ Баденомъ. На долю Рима пришлась всего одна ночевка за цѣлыхъ 23 года. И она меня снова смутила. Было это въ началѣ восьмидесятыхъ годовъ, кажется, въ 1884 году. Я жилъ въ Баденѣ въ маѣ и писалъ пьесу, данную въ слѣдующій сезонъ въ Москвѣ и Петербургѣ, Докторъ Мошковъ. Дошелъ я до четвертаго акта и почувствовалъ необходимость сдѣлать передышку. Но тамъ же узналъ я, что въ Неаполѣ будутъ праздновать открытіе водопровода, ожидаютъ королевскую чету, готовятъ празднества всякаго рода. Это меня заохотило пролетѣть туда на нѣсколько дней. Неаполемъ и его заливомъ мнѣ не удалось насладиться вполнѣ зимой 1870 года. Разстояніе не испугало меня. Безъ передышки очутился я на Кіяйѣ и три-четыре дня съ прогулкой по морю на Капри промелькнули, какъ нѣчто лучезарное. На возвратномъ пути я пріѣхалъ ночевать въ Римъ. И весь городъ, и его Корсо, въ девять часовъ вечера, показались мнѣ чѣмъ-то мертвенно провинціальнымъ. И только что я, придя въ свой номеръ Hôtel d’Europe легъ въ постель, со мной начался приступъ настоящей лихорадки. Римъ рѣшительно запрещалъ мнѣ оставаться въ немъ. Двадцатью гранами хинина и тревожной ночью поплатился я за эту остановку.

Малярія не возобновилась, по крайней мѣрѣ, въ видѣ лихорадочныхъ припадковъ, но впечатлѣніе осталось. И мнѣ было тяжело-видѣть, что Римъ отходитъ отъ меня. Охота ѣхать въ него, пожить и пополнить всѣ недочеты знакомства съ нимъ, не явлалась довольно долго. Флоренцію я опять навѣщалъ. А съ тѣхъ поръ, какъ сталъ проводить зимы на Ривьерѣ, въ Италію и изъ Италіи ѣздилъ по всѣмъ путямъ: и черезъ Монъ-Сени, и на С. Готтардъ, и по Бреннеру, и по Зиммерингу. Миланъ, Туринъ, Венеція, Болонья, Верона; вездѣ привелось побывать за вти двадцать слишкомъ лѣтъ, всего чаще въ Миланѣ и Генуѣ. Флоренція не переставала быть доброй, милой старушкой, которую каждый разъ посѣщаешь съ примиряющимъ чувствомъ.

Въ началѣ девяностыхъ годовъ, живя въ Ниццѣ и Монако, я возвращался мыслью къ Риму. Одинъ разъ, въ концѣ зимняго сезона, совсѣмъ было собрался, съ желаніемъ испытать, могу лй продержаться тамъ хоть мѣсяцъ. Эта поѣздка не состоялась. Зато Италія, кромѣ Сициліи, сдѣлалась еще болѣе знакома, и въ ней всего ближе Флоренція.

Но безъ возвращенія въ Римъ аккордъ былъ не полный. Слыша отъ многихъ туристовъ, что «aria cattiva» уже больше не хозяйничаетъ тамъ, какъ въ папское управленіе, тридцать лѣтъ назадъ, я сталъ заново мечтать попасть въ «вѣчный городъ», на осень и зиму, какъ только будетъ удобнѣе.

Прошло полное двадцатипятилѣтіе съ тѣхъ поръ, какъ я впервые переѣхалъ границу Италіи, а впереди все манилъ городъ, гдѣ, на склонѣ жизни, еще отраднѣе уйти въ даль вѣковъ, заново испытать, неторопливо и безъ помѣхи отъ нездоровья, все то, черезъ что прошли столько поколѣній изъ всѣхъ культурныхъ странъ ста рой Европы и Новаго Свѣта, гдѣ и русскіе люди жили и работали, отдаваясь обаянію природы и вѣкового творчества, гдѣ Гоголь писалъ свои «Мертвыя души», а А. Ивановъ свое «Явленіе Христа народу».

Кромѣ Флоренціи, о которой говорю отдѣльно, я не считалъ особенно стоющимъ помногу останавливаться здѣсь на томъ, что привелось видѣть въ моихъ поѣздкахъ по Италіи. Цѣнно то, что глубже пережито, что вошло, какъ прочный вкладъ, въ душевную жизнь. Впечатлѣнія заѣзжаго туриста въ разныхъ городахъ и мѣстностяхъ Италіи сдѣлались въ послѣдніе годы у насъ слишкомъ банальны, и было бы невеликодушно заставлять слушать или читать варіаціи на страницы изъ Бедекера.

II

Римъ и западная интеллигенція

Подготовка къ послѣднему пребыванію въ Римѣ.—Идея книги о „столицахъ міра“. — Лѣто 1896 г. — Романъ Э. Золя Rome. — Поднятіе интереса къ Риму, какъ центру борьбы Ватикана съ свѣтской властью. — Поѣздка осенью 1897 г. — Беллетристика на темы „вѣчнаго города“. — Романы братьевъ Гонкуръ и П. Бурже. — Научная литература о Римѣ. —Очерки знакомства съ Римомъ западной интеллигенціи съ эпохи Возрожденія. — Раблэ, Монтэнь, Вуатюръ, Бальзакъ. — XVIII вѣкъ: Монтескьё, Бюффонъ, президентъ де-Броссъ, кардиналъ Берни, Поль-Луи-Куррье; Адиссонъ, Винкельманъ, Гёте и его Italienische Reise. — XIX вѣкъ: Бонстеттенъ, Шатобріанъ и Римская Кампанья, Байронъ, г-жа Сталь, Лямартинъ, Стэндаль, Абу, Тэнъ, Гастонъ Буассье. — Новѣйшіе научные труды. — Заключеніе.

Римъ надолго пересталъ тянуть меня нъ себѣ. Такъ прошло болѣе двадцати лѣтъ со дней маляріи, схваченной тамъ, и не менѣе десяти съ той ночи, когда, въ началѣ 80-хъ годовъ, въ отелѣ, и опять на Piazza di Spagna, внезапно схватилъ меня припадокъ лихорадки.

Къ 1895 году пришла мнѣ мысль связать мои воспоминанія о заграничной жизни съ характеристикой нѣсколькихъ столицъ Европы, гдѣ я всего больше живалъ. Такіе итоги нужно было подвести, во-первыхъ, двумъ «столицамъ міра» — Парижу и Лондону. Одну тогда я зналъ уже ровно тридцать лѣтъ, другую — слишкомъ четверть вѣка.

Я задумалъ пожить еще въ двухъ столицахъ — въ Вѣнѣ (или Берлинѣ) и Римѣ. Въ Парижъ и Лондонъ ѣздилъ я весной и лѣтомъ 1895 года; но и тогда уже я сталъ готовиться къ римскому зимнему сезону; а раньше, въ Петербургѣ, доставалъ рекомендательныя письма къ иностранцамъ и русскимъ и дополнялъ потомъ эту коллекцію въ Ниццѣ, Парижѣ и Лондонѣ.

Изъ Петербурга выѣхалъ я въ началѣ зимы, съ цѣлью отправиться на Германію и Швейцарію сначала въ Римъ и попасть въ него не позднѣе февраля. Но опять Римъ точно нарочно не допускалъ до себя. Я заболѣлъ въ Висбаденѣ инфлюенціей. Зима стояла въ томъ году суровая вездѣ, вплоть до Ривьеры. Нездоровье отняло нѣсколько недѣль и, вмѣсто Рима, я очутился въ Ниццѣ, съ тѣмъ, чтобы оправиться и провести тамъ недѣль шесть до большой поѣздки въ «столицы міра». Случилось даже такъ, что я въ эти переѣзды потерялъ всю коллекцію рекомендательныхъ писемъ въ Римъ, которую такъ старательно собиралъ.

Рѣшительно не давался мнѣ вѣчный городъ! Охота заново знакомиться съ нямъ послѣ житья въ 1870 и 1874 гг. остывала. Парижъ и Лондонъ требовали усиленной работы для подведенія долголѣтнихъ итоговъ. Они могли послужить содержаніемъ цѣлой книги. Къ замыслу ея я пришелъ еще передъ отъѣздомъ изъ Петербурга и тогда уже сообщилъ о своемъ планѣ одному изъ петербургскихъ издателей. Поѣздка въ Парижъ и Лондонъ окончательно выяснила мнѣ программу этой книги. Подробный планъ ея я выработалъ къ концу лѣта; а въ ноябрѣ 1896 г., въ Петербургѣ, приступилъ къ моимъ «Столицамъ міра», гдѣ тридцать лѣтъ воспоминаній были вставлены въ рамки цѣлаго ряда характеристикъ различныхъ сторонъ жизни Парижа и Лондона, съ придачею портретовъ всѣхъ тѣхъ извѣстностей въ политикѣ, наукѣ, искусствѣ, съ какими я сталкивался во Франціи и Англіи съ конца 1865 года по 1895 годъ включительно.

Трудъ этотъ взялъ всю зиму, до марта, и нѣсколько утомилъ меня. Я разсудилъ ограничиться двумя «Столицами міра», а Римъ оставить въ видѣ pium desiderium, когда судьбѣ угодно будетъ довести меня и до него, уже безъ намѣренія писать о немъ.

Но… вышло по другому. Въ Берлинѣ, въ началѣ мая 1896 г., когда я отправился на воды въ Баденъ, Unter den Linden, во всѣхъ книжныхъ магазинахъ цѣлыми рядами желтыхъ томиковъ появился Римъ Эмиля Золя. Тамъ я купилъ его и поѣхалъ съ нимъ въ Баденъ, гдѣ читалъ его болѣе недѣли, ходя по горамъ и лѣсамъ.

Книга эта, какъ цѣльное художественное произведеніе, не захватила меня. Слушатели и читатели моихъ публичныхъ чтеній на эту тему знаютъ, какъ я смотрю на Воте, какъ на романъ, и здѣсь я не желаю повторяться. Но эта книга заохотила къ Риму, потянула туда, на то седмихолміе, откуда пошла вся исторія Европы, и потянула съ особенною силой. Ничего безусловно новаго не говорила она тому, кто зналъ Римъ не по одной наслышкѣ, а видѣлъ его и читалъ о немъ много цѣннаго и въ ученомъ, и въ литературномъ смыслѣ. Но Золя писалъ ее подъ первымъ натискомъ личныхъ настроеній, картинъ, образовъ, думъ — всего, что Римъ влилъ ему въ душу. Онъ любовно готовился къ этой поѣздкѣ, и она не обманула его. Весь свой сильный творческій темпераментъ и ясный обобщающій умъ онъ вложилъ въ тѣ мѣста книги, гдѣ Римъ— urbs, Римъ — центръ всемірнаго, сначала свѣтскаго, потомъ духовнаго властительства, выступаетъ, какъ огромное живое существо.

Эти страницы, — а ихъ чуть не цѣлая треть книги, — даже и съ длиннотами, вредящими ходу собственно романа, съ неизбѣжнымъ повтореніемъ вещей, извѣстныхъ каждому образованному читателю, — вызывали во мнѣ, все сильнѣе и сильнѣе, неудовлетворенность личнаго чувства къ Риму. Стало жаль долгихъ годовъ, проведенныхъ внѣ этого города, когда была, въ сущности, возможность пожить въ немъ. Явилась боязнь, что, быть можетъ, такъ и не удастся заплатить свою недоимку.

Одно изъ лучшихъ мѣстъ романа, и въ чисто-художественномъ смыслѣ, это — пріѣздъ аббата Пьера, первыя ощущенія вдоль римскихъ улицъ, панорама города съ террасы церкви S. Pietro in Mon-torio на Яникулѣ. Эти страницы сразу охватили меня вновь воскресшимъ интересомъ къ Риму. Я почувствовалъ, что теперь только, когда мнѣ уже минуло шестьдесятъ лѣтъ, я въ состояніи буду оцѣнить Римъ такъ, какъ онъ того заслуживаетъ, найти въ немъ все то, что онъ даетъ человѣку, долго работавшему головой, самаго цѣннаго, показывая перспективы и просвѣты, какихъ не получишь нигдѣ.

Золя, для своей задачи, вылившейся у него въ видѣ трехъ городовъ, взялъ въ романѣ Римъ и Ватиканъ такъ, какъ его неизбѣжно было взять въ концѣ XIX вѣка. Прежде руины и памятники античнаго искусства, церкви и палаццо Возрожденія, карнавалъ, Святая недѣля, ея процессіи и службы въ Петрѣ — составляли почти исключительные предметы, какими занимались тѣ, кто писалъ о Римѣ. Теперь значеніе столицы католичества, новая борьба Ватикана съ духомъ времени, его уступки и соглашенія, роль, какую онъ сталъ играть въ послѣдніе десять-пятнадцать лѣтъ — все это освѣщалось романистомъ гораздо ярче, чѣмъ когда-либо, въ книгѣ, написанной для сотни тысячъ читателей. По старому о Римѣ уже нельзя было говорить. Для насъ, русскихъ, эта сторона книги Золя получала еще болѣе новый интересъ. У насъ и вообще-то о Римѣ писано мало, а въ новѣйшее время, кажется, еще менѣе касались этого новаго Рима, двоевѣрія и двоевластія, царствующихъ въ Италіи, и всего разительнѣе — въ ея столицѣ.

Книга Золя, какъ химическое бродило, вызвала во мнѣ душевную работу на тему вѣчнаго города, и уже не для одного меня, русскаго писателя, пожелавшаго подвести итоги своимъ заграничнымъ странствіямъ. Меня стало забирать желаніе — въ связи съ освѣженнымъ изученіемъ Рима, и стараго, и новаго — посмотрѣть поближе и на то, какъ этотъ городъ прошелъ по русской интеллигенціи и душевному складу тѣхъ изъ нашихъ соотечественниковъ, которые не только живали въ немъ, но и писали о немъ, начиная съ эпохи, когда такой писатель, какъ Гоголь, сдѣлался страстнымъ поклонникомъ Рима, — шестьдесятъ лѣтъ тому назадъ.

Но чтобы говорить объ этомъ, надо было самому, еще разъ, пройти не спѣша, по крайней мѣрѣ въ теченіе цѣлаго римскаго сезона, черезъ настроенія, думы, образы, черезъ какіе могли проходить и тѣ русскіе, во всемъ, что въ Римѣ до сихъ поръ осталось стародавняго, исконнаго — и въ людяхъ, и въ природѣ, и въ памятникахъ.

Задача расширялась и стала сильно подмывать меня. Я вернулся съ нею въ Петербургъ еще на цѣлую зиму и тамъ началъ дѣлать развѣдки о тѣхъ, кто живалъ въ Римѣ и писалъ о немъ. Нѣкоторыхъ стариковъ мнѣ удалось еще захватить въ живыхъ. Одинъ изъ нихъ, À. Н. Майковъ, вдохновлявшійся Римомъ, какъ поэтъ, еще съ начала сороковыхъ годовъ, умеръ вскорѣ послѣ бесѣды со мною. Другіе два его сверстника, Д. В. Григоровичъ и Я. П. Полонскій — теперь и онъ покойникъ! — также прошли черезъ римскія впечатлѣнія, но гораздо меньше. Нашелъ я и П. М. Ковалевскаго, свѣжо помнившаго цѣлый четырехлѣтній періодъ своего житья въ Римѣ, съ зимы 1853 — 54 годовъ, и всѣхъ тѣхъ, кого онъ тамъ знавалъ изъ русскихъ, отъ художника А. Иванова до такихъ писателей, какъ Тургеневъ, Некрасовъ, Фетъ.

Обозрѣвать все, что о Римѣ или итальянскомъ искусствѣ писали у насъ художники, и какъ они жили въ Римѣ — хотя бы со времени Гоголя, т.-е. за шестьдесятъ лѣтъ, — не входитъ въ мой замыселъ. Я ограничивалъ задачу, главнымъ образомъ, русской пишущей интеллигенціей и тѣми изъ художниковъ, кто печаталъ что-нибудь о Римѣ, оставилъ мемуары, статьи и замѣтки.

Но это составитъ особую, вторую половину моего труда. Въ первую должно войти проведенное черезъ мое писательское «я» то, что русскіе, уже бывшіе въ Римѣ и попадающіе въ него теперь, могли и могутъ еще переживать. Я не хочу ограничиваться чисто-личными впечатлѣніями и замѣтками, а желалъ бы предста вить читателю нѣчто вродѣ собирательныхъ итоговъ, въ какихъ всякій русскій средняго образованія въ состояніи былъ бы участвовать. Мнѣ захотѣлось, когда я рѣшилъ новую поѣздку въ Римъ, во всѣхъ прогулкахъ, знакомствахъ, изученіяхъ, даже мимолетныхъ замѣткахъ всегда имѣть въ виду и «собирательную психію» моихъ соотечественниковъ. И то, что я на первыхъ порахъ успѣлъ собрать, перечесть и опросить въ Петербургѣ, служило подготовкой и къ первой половинѣ моей задачи. Я разузнавалъ тогда еще о тѣхъ русскихъ, какихъ я найду въ Римѣ, доставалъ письма къ нимъ, а позднѣе — къ иностранцамъ, и римлянамъ изъ Парижа, Флоренціи, Неаполя, отовсюду, откуда могъ, къ такимъ жителямъ Рима, которые могли мнѣ быть полезными.

Въ концѣ лѣта 1897 года изъ Баденъ-Бадена я двинулся — въ который разъ не помню — на С.-Готтардъ, прожилъ во Флоренціи весь сентябрь и ровно перваго октября, по нашему стилю, выѣхалъ въ Римъ, — болѣе десяти лѣтъ послѣ той ночи, когда я, по пути изъ Неаполя, остановился въ отелѣ, и внезапный припадокъ лихорадки зловѣще напомнилъ мнѣ о маляріи 1874 года, которой страдалъ не одинъ годъ.

Романъ Золя, вызвавшій охоту заново пожить въ Римѣ, не давалъ мнѣ самому желанія сдѣлать Римъ исключительнымъ сюжетомъ цѣлаго беллетристическаго произведенія. Не знаю почему, еще до переѣзда моего въ Италію, пошли слухи, что я сбираюсь писать романъ изъ римской жизни. Вѣстовщики мелкой прессы оповѣстили это. И позднѣе, въ теченіе всей зимы 1897—98 г., та же молва упорно держалась. Безпрестанно встрѣчаясь съ русскими и съ иностранцами, уже въ самомъ Римѣ, я долженъ былъ увѣрять, что вовсе не за тѣмъ пріѣхалъ въ Римъ, чтобы писать романъ. Въ Ватиканѣ такія увѣренія были особенно нужны. Тамъ, по выходѣ въ печать книги Золя, стали тревожнѣе относиться къ писателямъ, и всего больше къ романистамъ.

Мнѣ кажется, что всецѣло воспроизводить въ романѣ жизнь такого города, какъ Римъ, иностранцу, хотя бы и съ матеріаломъ за два, за три года и болѣе — рискованная задача. Золя принялся за ея выполненіе всего послѣ шестинедѣльнаго житья въ Римѣ. Поэтому онъ и написалъ многое de chic, многаго совсѣмъ не коснулся въ тшм итальянскаго общества послѣднихъ годовъ, а лица, нравы и подробности семейнаго и общественнаго быта обобщилъ слишкомъ быстро и односторонне. Но каковы бы ни были недочеты, промахи и преувеличенія этого романа, онъ все-таки представляетъ собою декорацію, захватывающую васъ силой и яркостью общей картины. Съ этой книгой необходимо считаться каждому, кто захочетъ писать о Римѣ, въ какихъ бы то ни было направленіяхъ, исключая, конечно, научно-археологическія задачи.

Изъ романовъ, писанныхъ на римскія темы, ни одинъ нельзя поставить рядомъ съ Римомъ Золя по ихъ общему содержанію и колориту. Два читаются, до сихъ поръ, международной публикой. Это — Госпожа Жервезе братьевъ Гонкуръ и Босмополисъ Поля Бурже. Ихъ нельзя ровнять. Романъ Гонкуровъ гораздо выше и по замыслу, и по художественной манерѣ, съ какой обработаны главныя лица, обстановка, психическія настроенія. И сегодня такой сюжетъ былъ бы самымъ новымъ и реальнымъ: показать, какъ Римъ производитъ въ душѣ свободомыслящаго существа переворотъ въ сторону мистицизма. Гонкуры взяли женщину, воспитанную въ воздухѣ научнаго скептицизма, и заставляютъ ее проходить черезъ рядъ вліяній римскаго «ambiente», по любимому выраженію итальянцевъ. Въ какой степени убѣдительно для мыслящаго читателя обрамленіе г-жи Жервезе — это другой вопросъ. Но Римъ, въ его воздѣйствіи на художественное чувство каждаго чуткаго человѣка, любящаго изящное, склоннаго къ впечатлѣніямъ высокаго — схваченъ во множествѣ мѣстъ романа съ артистическимъ чутьемъ и тонкостью. И до сихъ поръ цѣлый рядъ описаній и характеристикъ не устарѣлъ. Рима въ этой вещи неизмѣримо больше, чѣмъ въ Космополисѣ Поля Бурже.

Романъ этотъ сильно читался у насъ. Въ немъ не мало притязаній на «couleur locale»; но Римъ взятъ только какъ эффектная декорація, да и какъ на фонѣ картины, въ немъ нѣтъ ничего дышащаго Римомъ, что бы относило читателя (даже и бывавшаго тамъ) къ знакомымъ впечатлѣніямъ, и чисто-зрительнымъ, и болѣе интимнымъ, внутреннимъ.

Бурже, по слабости своей къ изображенію жизни того, что зовется «le monde chic», взялъ въ Римѣ такой слой общества, который онъ могъ помѣстить куда угодно — въ Біаррицъ, Монте-Карло, въ Баденъ или Трувилль. Всѣ эти «растакуэры» ни мало не характерны для римской жизни. Даже его героиня — венеціанка, почти такая же пріѣзжая, чужая, какъ еслибъ она была француженка или американка. И герой — полякъ, попавшій въ Римъ совершенно также, какъ онъ попалъ бы въ Ниццу или Баденъ-Баденъ.

Для иностранца романиста неизбѣжно играть на такихъ сюжетахъ съ переодѣваньемъ, давать читателямъ то, что имъ болѣе знакомо, или самихъ себя, или своихъ соотечественниковъ въ римской обстановкѣ. Такой типъ беллетристики идетъ съ романа г-жи Сталь Corinne ou el ltalie.

Эта кнрга построена такъ, какъ построилъ и Золя свой Римъ-, но г-жа Сталь, дѣлая изъ себя самой полуитальянскую поэтессу, вставляетъ въ рамки античнаго и католическаго Рима любовныя перипетіи связи Коринны — опять-таки съ иностранцемъ, съ англійскимъ лордомъ. У ней нѣтъ претензіи создавать настоящихъ итальянцевъ, римлянъ XIX в., отъ чего не воздержался Золя.

Ограничься онъ испытаніями своего аббата Пьера въ тѣсныхъ предѣлахъ того, что самъ видѣлъ и узналъ, — его романъ не давалъ бы законнаго повода всѣмъ знающимъ жизнь современнаго Рима указывать на его ошибки, вымыслы или легковѣріе, неточности всякаго рода.

Въ слѣдующихъ главахъ я буду не разъ имѣть случай отмѣчать всѣ эти промахи и неумышленныя «сочиненія». Римляне не скупятся на указанія всѣхъ прорухъ моего знаменитаго собрата; да и не будучи римляниномъ, если вы давно знаете Римъ и прожили въ немъ, въ послѣднее время, хоть одинъ сезонъ, изучая разныя стороны его быта, вы легко убѣдитесь въ томъ, до какой степени реальной правдѣ романа Золя вредятъ всѣ ати провинности.

Въ англійской и нѣмецкой беллетристикѣ найдутся также романы, повѣсти, разсказы изъ самоновѣйшей римской жизни. Говорить о нихъ было бы излишне. Почти всѣ они пишутся для читателей той національности, къ какой принадлежитъ авторъ. Въ нихъ на первомъ планѣ англичане или нѣмцы и дѣйствіе происходитъ или въ римскомъ «Космополисѣ», или въ своей колоніи, въ отдѣльномъ мірѣ писателей, археологовъ и, всего чаще, художниковъ.

Одна изъ самыхъ послѣднихъ вещей въ такомъ родѣ—романъ нѣмецкаго писателя Тальмана изъ жизни нѣмецкихъ же художниковъ въ послѣднее десятилѣтіе — Подъ голубымъ небомъ Рима.

Такія вещи и для своихъ соотечественниковъ имѣютъ интересъ чисто-личный. Въ нихъ ищутъ портретовъ, нескромностей всякаго рода. Если авторъ и не злоупотребитъ своимъ авторскимъ правомъ лица, чувства, нравы, подробности быта — все это вызываетъ толки, недовольства и заслоняетъ совершенно и ту долю художественныхъ и общественныхъ достоинствъ, какія могутъ быть въ такихъ произведеніяхъ.

О «вѣчномъ городѣ» писаны сотни томовъ, если начать только съ эпохи Возрожденія. Весь культурный свѣтъ прошелъ черезъ воздѣйствіе Рима и каждая раса, каждая нація, въ лицѣ своихъ самыхъ чуткихъ людей, силилась сказать свое непремѣнно новое слово.

Я далекъ отъ мысли исчерпать здѣсь обозрѣніе всей международной литературы о Римѣ. На это не хватило бы моей жизни. Но для меня, какъ и для всякаго писателя конца XIX столѣтія, ближе и значительнѣе, какъ образцы сравненія и отрывныя точки — тѣ книги или отдѣльные этюды, главы, гдѣ о Римѣ говорится во всѣхъ тѣхъ смыслахъ, которыхъ нельзя обѣжать мыслящему и сколько-нибудь воспріимчивому человѣку.

И я думаю, что во всей — не спеціально-научной — литературѣ документъ, съ которымъ надо всего больше считаться, это — та часть перваго тома Voyage en Italie Тэна, гдѣ онъ занимается Ри-иомъ. Приходится сказать тоже, что и про Флоренцію Тэна. Это не ученый трактатъ, не строго-научное изслѣдованіе. Въ немъ вы многаго не найдете. Иное и на взглядъ спеціалиста, и весьма часто — отзывается слишкомъ личными оцѣнками и односторонними приговорами. Никто и не поставитъ этихъ бѣглыхъ «писемъ» къ пріятелю-художнику наравнѣ съ такими авторитетными изслѣдованіями, какъ труды Гастона Буассье, Грегоровіуса, Бурхарда Фойгта и другихъ нѣмцевъ. Но въ тѣхъ монографіяхъ и компендіяхъ вы находите Римъ древности и Возрожденія. Нѣтъ цѣльной панорамы города, какъ она развертывалась слишкомъ тридцать лѣтъ назадъ передъ такимъ наблюдателемъ, какъ французскій высокодаровитый писатель.

Съ 1864 года, когда Танъ прожилъ нѣсколько мѣсяцевъ въ Римѣ, Италія сплотилась въ одно цѣлое. Папскому свѣтскому владычеству давно пришелъ конецъ. Столица папской области превратилась въ метрополію объединеннаго большого государства. Но и теперь, въ 1898 году, по прошествіи тридцати четырехъ лѣтъ, вы найдете у Тэна отвѣты на главные запросы и моменты, какихъ вы не избѣжите въ Римѣ. Измѣнился политическій бытъ, общество не то, нравы подчинились событіямъ, городъ сталъ во многомъ почти неузнаваемъ (кто говоритъ, къ лучшему, кто — къ худшему); но первенствующіе моменты всѣ еще на-лицо; прошлое Рима, памятники античнаго искусства, христіанство первыхъ вѣковъ, средневѣковье, Возрожденіе, искусство во всѣхъ своихъ изобразительныхъ формахъ, Ватиканъ съ его верховнымъ вождемъ двухсотъ пятидесяти милліоновъ католиковъ, борьба неподвижной традиціи и свободомыслія… На все это есть у Тэна отвѣты. И стоитъ вамъ пересмотрѣть то, что до него и послѣ писалось въ литературной формѣ о Римѣ XIX вѣка, начиная съ 20 хъ годовъ, и вы почувствуете до какой степени письма Тэна сильнѣе и оригинальнѣе всего остального — въ предѣлахъ требованій обще-образованнаго человѣка. Не считаться съ ними — нельзя.

Городъ — «urbs», какъ римляне звали Римъ, издревле вызывалъ въ людяхъ мысли краснорѣчія, изреченія оставшіяся монументальными. Горацій любилъ деревню и поля; но такіе настоящіе горожане, какъ Цицеронъ, прославляли «urbs» даже въ дружеской перепискѣ. Уцѣлѣли слова его въ письмѣ къ Руфу:

«Urbem, mi Rufi, cole, in ista luce vive» [2].

И въ самомъ дѣлѣ, вѣчный городъ надо «воздѣлывать», «вживаться» въ него, пользуясь его «свѣтомъ».

Но въ литературномъ сознаніи европейца Римъ сталъ выясняться только съ эпохи Возрожденія. Не перечесть всѣхъ выдающихся иностранцевъ, писавшихъ о Римѣ съ XVI вѣка. Нѣкоторые этапы я все-таки приведу. Каждый вѣкъ по-своему относился къ Риму, если взять, въ видѣ образчика, Францію, какъ страну и общество, всего ближе стоявшее къ центру господствующей религіи. Французъ, вобравшій въ себя протестующій юморъ скептика-язычника, носившаго черную рясу — Раблэ — точно нарочно попадалъ въ Римъ и живалъ въ немъ по-долгу. У него, быть можетъ впервые, вы найдете безцеремонное и безпощадное освѣщеніе всѣхъ тогдашнихъ порядковъ папскаго режима, распущенныхъ нравовъ и злоупотребленій. Но его влекло въ Римъ, какъ ученаго человѣка-гуманиста, но гораздо меньше, какъ археолога, способнаго восхищаться каждою античною рутиной, всякою кучей древняго мусора. Онъ поѣхалъ въ качествѣ домашняго врача при французскомъ послѣ кардиналѣ Жанѣ дю-Беллэ и жилъ въ Римѣ до трехъ разъ.

Его галльскій юморъ подсказалъ ему откровенное высмѣиваніе тѣхъ господъ, которые впадаютъ въ восторги передъ каждымъ обломкомъ. «Je ne scais, — восклицалъ онъ, — que diantu vous trouvez ici tout à louer. J’ay aussi bien contemplé comme vous et ne suys aveugle plus que vous!» [3] Но когда въ одинъ изъ его пріѣздовъ въ Римъ, для торжественнаго въѣзда Карла Пятаго стали ломать памятники для того только, чтобы очистить путь императору, — Раблэ, хоть и довольно равнодушный къ красотѣ древней архитектуры и пластики — возмущается и очень искренно. Вотъ подлинныя его слова:

«C’est pitié de voir des églises, palais, maisons que le Pape faiet démolyr et abattre poul lui dresser et complaner le chemin. Poul lequel chemin dressé et égalé on a.demoly et abatu plus de deux cens maisons et trois ou quatre églises ras-terre, ce que plusieurs interprètent en mauvais présage». [4]

Но еще больше достается отъ него Риму зато, что по его улицамъ кишмя кишитъ черная братія, что цѣлый день звонятъ колокола, и что постели до нельзя скверны, особенно съ тѣхъ поръ, какъ нѣмецкіе ландскнехты «растащили всѣ тюфяки».

Онъ не стѣснялся и прежде, когда писалъ объ «lie sonnante», подъ которой разумѣлъ Римъ, изображая этотъ островъ, какъ мѣсто, гдѣ «les cloches suspendues au dessus de leur cage font chantér les monagaux (т.-е. монаховъ) cette isle des prestergaux, des capucingaux, des évescaux, des celdingaux… cette isle au l’on montre avec grande difficultée l’oiseau merveilleux, unique, comme le phénix de l’Arabie le Papegaud».

A этотъ «Papegaud» — никто иной, какъ самъ папа. Смѣлость для того времени изумительная!

Послѣ Раблэ два знаменитыхъ француза посѣтили Римъ, одинъ во второй трети, другой — въ концѣ шестнадцатаго вѣка, Опиталь, впослѣдствіи канцлеръ, поэтъ и романистъ, и Монтэнь — скептическій сенсуалистъ-мыслитель, воспитанный на культѣ древности и литературы грековъ и римлянъ. Онъ, быть можетъ, не былъ такъ разносторонне ученъ, какъ авторъ Гаргантуа, но онъ въ своих! оцѣнкахъ тогдашняго Рима уже гораздо ближе къ намъ. Его наблюдательность обращена на все то, что и туристъ XIX вѣка отмѣтитъ непремѣнно. Ему, скептику и эпикурейцу, этотъ городъ пришелся особенно по душѣ. Онъ съ дѣтства изучалъ и латинскій языкъ, и римскіе памятники, и самъ говоритъ, что, походивъ по Риму, онъ могъ бы исполнять должность гида. Но онъ, какъ истый сынъ тогдашней эпохи, еще глухъ и нѣмъ къ впечатлѣніямъ Кампаньи, гдѣ люди XIX вѣка стали находить чарующую и меланхолическую поэзію. Для этого надо подождать цѣлыхъ два вѣка, что и показываетъ еще разъ, что психія человѣка — созданіе собирательной, а не единичной жизни.

Монтэнь мѣтко опредѣлилъ отличительную черту Рима, до сихъ поръ еще характерную для этого города, какъ для привлекательнаго центра, чужестранцевъ.

«C’est la plus commune ville du monde, — пишетъ онъ, — où l’étrangeté et la difference de nation se considère les moins, car de sa nature c’est une ville rappiècée d’étrangers chacun y vit somme chez soi». [5]

Это опредѣленіе «ville rappiecée d’étrangers» [6] выдумано точно сегодня, — до такой степени до сихъ поръ Римъ сшитъ, какъ изъ кусковъ, изъ разноязычныхъ элементовъ и безъ иностранцевъ потерялъ бы двѣ трети своего престижа и значенія.

Монтэнь провелъ въ Римѣ около полугода и все-таки долженъ былъ сознаться, что изучить его вполнѣ слишкомъ трудно, и онъ ограничился тѣмъ, что доступно иностранцу. Тогдашнее блистательное искусство, шедевры Микель Анджело и Рафаэля не нашли въ немъ почитателя, и онъ ничего о нихъ не говоритъ, не желая напускать на себя ложный энтузіазмъ. Зато онъ прямо заявляетъ, что нигдѣ въ католическихъ городахъ нѣтъ менѣе истинной вѣры и серьезнаго благочестія, какъ въ Римѣ. Онъ присутствовалъ при папскихъ торжественныхъ службахъ и отмѣтилъ, какъ папа и кардиналы, сидя во время обѣдни, болтали между собою, не обращая никакого вниманія на божественную службу.

Какъ правдивый писатель, онъ говоритъ, что узналъ Римъ «que par le visage public» [7]. И добившись того, что ему — вѣроятно, за деньги — дали званіе «римскаго гражданина», онъ вернулся домой, подсмѣиваясь надъ тѣмъ, какъ этотъ дипломъ «civis romanue» доставилъ ему удовольствіе.

На рубежѣ двухъ столѣтій и въ началѣ XVII Италія и Римъ сильно привлекали французовъ своею литературой и искусствомъ. Въ Римъ попадали даже такіе прозаики и умники, какъ Бальзакъ и Вуатюръ. Правда, Вуатюръ самъ признается въ печати, какъ онъ адски скучалъ въ Римѣ; но Бальзакъ — одинъ изъ первыхъ — попыталъ на себѣ поэтическое обаяніе вѣчнаго города; онъ хоть и восхваляетъ сладости римскаго far nientе и всего, что утонченная чувственность и легкость нравовъ той эпохи доставляли иностранцамъ, но онъ отдавался и другимъ впечатлѣніямъ, понималъ величіе памятниковъ, и его можно даже считать предвозвѣстникомъ Шатобріана по тѣмъ настроеніямъ, какія онъ переживалъ при видѣ многовѣковыхъ развалинъ. До него ни одинъ французъ не испытывалъ этихъ оттѣнковъ чувства. Онъ говорилъ своимъ друзьямъ парижанамъ, посѣтителямъ отеля Рамбулье:

«Rome est cause que vous n’étes plus barbares; elle vous a appris la civilité et la réligion» [8].

Но съ царствованіемъ Людовика XIV французскіе писатели, создавая свою классическую литературу, дѣлались равнодушными къ Италіи и Риму. Если не считать Скаррона, перваго мужа г-жи Ментенонъ, который вывезъ изъ своей поѣздки въ Италію въ 1634 году, тотъ «genre burlesque», который далъ ему имя въ литературѣ, то вѣкъ короля солнца, прошелъ вдали отъ чисто-римскихъ впечатлѣній для всей тогдашней парижской интеллигенціи. Правда, въ лучшіе годы царствованія, какъ разъ въ ту годину, когда Мольеръ поставилъ своего «Мизантропа» (1666 г.), Кольберъ основалъ въ Рвиѣ Французскую Академію, до сихъ поръ существующую, которую позднѣе одинъ изъ ея директоровъ назвалъ «le séminaire des arts»; но выдающихся французовъ во вторую половину вѣка болѣе не тянуло въ Римъ, несмотря на то, что ихъ соотечественникъ, Пуссенъ, пріобрѣлъ тамъ громкую славу.

Совсѣмъ другое принесъ съ собою XVIII вѣкъ. Тутъ мы видимъ цѣлый рядъ крупныхъ именъ: Монтескье, Бюффонъ, Дюкло, президентъ де-Броссъ, кардиналъ де-Берни, вплоть до знаменитаго сатирика П. Л. Курье, который писалъ о Римѣ въ самомъ концѣ столѣтія. И нѣкоторые изъ этихъ французовъ, раньше англичанъ и нѣмцевъ, ознакомили съ Римомъ читающую публику, а черезъ Версаль и Парижъ поднимался къ нему интересъ во всей тогдашней грамотной Европѣ.

Монтескьё ѣздилъ въ Италію не какъ поэтъ или страстный любитель искусства. Въ немъ публицистъ и экономистъ преобладали надъ всѣми прочими частями его умственнаго склада. Онъ поѣхалъ въ Италію, главнымъ образомъ, для того, чтобы изучить конституцію старыхъ республикъ. Для него, по выраженію Вильмэна, итальянскіе города представлялись какъ «музеи маленькихъ республикъ». И въ своемъ «Esprit des lois» онъ пишетъ (кн. ХXIII, гл. XXIX): А Rome, les hôpitaux font qne tout le monde est à son aise, excepté ceux qui travaillent, excepté ceux qui ont de l’industrie, excepté ceux qui cultivent les arts, excepté ceux qui ont des terres, excepté ceux, qui font le commerce» [9].

Одна эта цитата достаточно говоритъ о томъ, какъ трезво и смѣло онъ смотрѣлъ на тогдашнее папство. Онъ разсказывалъ, что ему принесли, въ бытность его въ Римѣ, индульгенцію, разрѣшающую ему цикогда не поститься, требуя за это бездѣлицу… въ пять тысячъ скуди, что, по тогдашнему времени, равнялось цѣнности въ пятьдесятъ тысячъ франковъ, если не больше. Монтескьё отказался на отрѣзъ и обошелся безъ индульгенціи.

Не за наблюденіями и фактами по государственной наукѣ ѣздилъ въ Римъ и Бюффонъ. Онъ былъ тогда еще очень молодъ и въ Римѣ, какъ и въ Венеціи, давалъ ходъ своему темпераменту въ обществѣ куртизанокъ и врядъ ли вынесъ что-нибудь изъ посѣщенія римскихъ памятниковъ. Онъ ничего и не оставилъ въ памяти о пребываніи своемъ въ Римѣ.

Не такъ поступилъ другой французъ, очень мало у насъ извѣстный, едва ли не первый туристъ, оставившій объ Италіи и Римѣ книгу, которая можетъ поспорить со всѣмъ, что о нихъ было писано въ теченіе цѣлаго столѣтія. Это Voyage en Italie ou Considérions sur l'Italie [10], составляющее седьмой томъ полнаго собранія сочиненій этого наблюдательнаго, умнаго и прекрасно писавшаго француза, попавшаго въ Римъ старымъ человѣкомъ, лѣтъ шестидесяти, какъ и тотъ, кто бесѣдуетъ съ вами въ эту минуту. Книга эта стоитъ рядомъ съ знаменитыми письмами другого француза, президента de Brossen, но гораздо менѣе извѣстна даже и во Франціи.

Дюкло не задавался задачей толковать о древностяхъ и изящныхъ искусствахъ и предаваться напускному энтузіазму, которымъ уже тогда, въ половинѣ XVII вѣка, туристы стали злоупотреблять. Онъ очень правдиво и просто говоритъ на эту тему: «Je ne sius guère admirateur sur paroles, j’ai eu tant de fois à rabattre les exclamations des voyageurs, qu’elles me sont toujours suspectes» [11].

Онъ никакъ не желаетъ, наприм., раздѣлять восторговъ всѣхъ, кто въѣзжалъ въ Римъ черезъ Piazza del Popolo, находя, что она обстроена плохими домишками и сараями и не стоитъ тогдашней Place Vendôme Парижа.

Онъ толково изучалъ Римъ, не столько древности, сколько тогдашній порядокъ вещей, общество и папское правительство. Ему доступны и настроенія, какія древній Римъ внушаетъ каждому чуткому человѣку. Онъ сознаетъ, что руины jettent dans l'ame une sorte de mélancolie, qui n’est pas la tristesse [12]. Это замѣчаніе очень мѣтко; именно тихая грусть, но не огорченность, выражающаяся французскимъ словомъ «tristesse». Папское правительство онъ находилъ однимъ изъ самыхъ плохихъ въ «Европѣ», когда на материкѣ царилъ вездѣ обсолютизмъ. Въ Римѣ уже знали, какихъ онъ взглядовъ на папство, и поставили въ Index одну изъ его книгъ; но все-таки вездѣ его принимали благосклонно, въ самомъ высшемъ тогдашнемъ обществѣ. И ему жизнь въ Римѣ, несмотря на его свободныя мысли, казалась чрезвычайно пріятной и онъ раздѣлялъ желаніе Монтескьё — удалиться именно въ этотъ городъ на конецъ своихъ дней. И папа (Климентъ VII) принималъ его благосклонно, подарилъ четки, за что Дюкло поцѣловалъ у него… не туфлю, а руну, что смутило окружающихъ.

Другой наблюдательный и тонкій французъ, президентъ де-Броссъ, въ свои Lettres écrites d’Italie en 1739 -40 вложилъ живость и точность описаній и характеристикъ истаго сына благодатной Бургундіи. Онъ пробылъ въ Римѣ около года, жилъ тамъ домомъ, вхожъ былъ во всѣ слои общества, начиная съ самаго высшаго рижскаго и иностраннаго. Тогда Римъ былъ городомъ легкихъ нравовъ, удовольствій, пріемовъ, созданныхъ нарочно для иностранцевъ, желающихъ прожигать жизнь — въ самыхъ утонченныхъ и оригинальныхъ формахъ. Ботъ такой Римъ де-Броссъ и описываетъ со множествомъ подробностей, въ легкомъ объективномъ тонѣ, безъ ворчанья и банальностей. Но его чувственный и веселый нравъ не понѣшалъ ему найти, для своихъ писемъ, и болѣе серьезныя идеи и настроенія. И онъ понималъ величіе и обаяніе остатковъ древности и чудесъ искусства Возрожденія. Когда онъ смотрѣлъ на Колизей или на Термы, и ему приводилось, какъ онъ самъ выражается: «réssentir dans l’âme quelque petit saisissement à la vue de la vieille majesté de lurs antiques masses révérées et abandonnées» [13]. И когда онъ достаточно вобралъ въ себя впечатлѣній античныхъ названій и ихъ несокрушимой красоты, у него вырываются такія слова:

«On peut dire qu’en France, nous ne savons presque ce que e’est que des marbres, et qu’on n’en a point vu, si l’on n’est pas venu dans ce pays-là» [14].

Это сказано пятнадцать лѣтъ до пріѣзда Винкельмана въ Римъ Но де-Броссъ, доросшій до пониманія антиковъ, былъ еще слишкомъ человѣкомъ своего столѣтія, чтобы отозваться лирическимъ чувствомъ на пустынныя низины Римской Кампаньи, находить въ нихъ ту поэтическую прелесть, которую Шатобріанъ первый, какъ мы увидимъ, выразилъ въ самомъ началѣ ХІХ-го вѣка. Остроумный и жизнеобильный президентъ такъ выражается не притворяясь нисколько туристомъ, находящимъ особую прелесть въ тѣхъ пустыряхъ и болотахъ, которые, въ то время, были еще заброшеннѣе и зловреднѣе, чѣмъ въ концѣ нашего вѣка.

«Pour aller aux maisons de campagne, пишетъ онъ, — il faut toujours traverser cette desolée campagne de Home, ou l’on n’aperçoit d’autre objet satisfaisant, que les ruines des anciens aequeducs. Il allait que Romulus pût ivre quand il songea à bâtir une ville dans un terrain aussi laidl» [15]

Какъ мы тутъ далеки отъ обязательныхъ меланхолическихъ описаній людей ХІХ-го вѣка, послѣ того, какъ Шатобріанъ далъ ноту своимъ комертономъ.

Жизнерадостный президентъ находилъ, что и такія мѣста въ окрестностяхъ Рима, какъ Фраскати и Тиволи, seraient plus admirables, si cette campagne était ornée, bâtie, peuplée comme elle pourrait l’être. Mais qu’est ce qu’une longue vue sur une plaine déserte»! [16] Какъ это дышитъ эстетикой, французовъ просвѣтительнаго вѣка, когда природу любили украшенной и приспособленной къ удобствамъ человѣка! Да вѣдь и древніе, не исключая и эллиновъ, не умѣли еще восторгаться дикостью природы, горами, пропастями, пустынями. Они также цѣнили, прежде всего, благодѣтельность природы, а не ея живописные ужасы или поэтическую грусть. Потому-то де- Броссъ и не стыдится своего возгласа: «Cela fait peur»! [17]

Также искренно передаетъ онъ и то, какъ на него подѣйствовалъ Петръ. И теперь, если не впадать въ напускной тонъ, — придется повторить это «свидѣтельское показаніе» умнаго бургундца особенно въ первой его половинѣ. Когда онъ въ первый разъ глядѣлъ на Петра, у него не было никакого опредѣленнаго впечатлѣнія. «il ne parait ni grand, ni petit, ni baut, ni large, ni bas, ni étroit» [18]. И онъ нарочно не оставался никогда подолгу внутри церкви, чтобы она не теряла для него свѣжести впечатлѣнія и чтобы, изучая его въ деталяхъ, оцѣнить и почувствовать его громадность.

Но онъ же остается данникомъ вкусовъ своей эпохи, непомѣрно восхищаясь фонтаномъ Бернини, а еще болѣе, какъ онъ находитъ, что Jésus — церковь іезуитовъ-памятникъ пошловатаго, принаряженнаго и разоблаченнаго стиля барбкко «est tout à fait belle tant au dedans qu’au dehors» [19].

При немъ умеръ папа Климентъ VII, и веселый президентъ зажился въ вѣчномъ городѣ. Ему было тамъ такъ же хорошо, какъ его соотечественникамъ Дюкло и даже Монтескьё. «On у est si bien, — воскликнулъ онъ, — si doucement, il у а tant à voir, que ce n’èst jamais fait» [20]. Какъ это вѣрно! Каждый, прощаясь съ Римомъ, оттягиваетъ день своего отъѣзда, — столько еще остается недосмотрѣннаго или недостаточно изученнаго! Вдобавокъ, въ новые папы попалъ его пріятель, кардиналъ Просперо Ламбертини (Бенедиктъ XIV), извѣстный своими нескромными рѣчами, пристрастіемъ къ скоромнымъ анекдотамъ и, для своего сана, весьма свободныхъ мыслей, — не даромъ Вольтеръ посвятилъ ему своего «Магомета».

Приближалась грозная година революціи. Римъ продолжалъ веселиться и благодушно засыпать среди чудесъ искусства. И ровно за двадцать лѣтъ до парижскаго взрыва, въ Римъ пріѣхалъ посланникомъ французскаго короля кардиналъ Berni. Онъ былъ идеальный посолъ той неунывающей эпохи. Всѣ, кто только былъ въ Римѣ, въ томъ числѣ и г-жа Жанлисъ, хвалятъ его умъ, любезность, необычайное гостепріимство и ласковость большого барина. Жанлисъ пишетъ: «On l’appelait le roi de Rome et il était en éffet par sa magnificence et la considération, dont il jouissait [21]. Также говоритъ про него извѣстная художнице г-жа Lebrun въ своихъ мемуарахъ, которую онъ угощалъ въ посольскомъ палаццо, когда посадилъ ее и другую художницу Кауфманъ около себя. Нагрянула буря, и великолѣпный кардиналъ-посолъ, отказавшійся присягнуть новой конституціи, былъ лишенъ должности и, три года спустя, умеръ въ Римѣ, наканунѣ прихода французовъ, когда Римъ постигла участь завоеваннаго города, съ которымъ якобинцы не церемонились. Въ его глазахъ этотъ захватъ былъ бы величайшей профанаціей не только священныхъ правъ Римскаго престола, но и святыни искусства.

Такъ чувствовалъ за Римъ и молодой французскій офицеръ, впослѣдствіи уже совсѣмъ не защитникъ абсолютизма, а, напротивъ, ѣдкій, свободно — мыслящій сатирикъ эпохи реставраціи и іюльской монархіи, Поль Луи Куррье. Онъ попалъ въ Римъ въ началѣ 1799 года, когда Директорія производила довольно таки циническое разграбленіе художественныхъ сокровищъ. Въ письмѣ къ другу своему онъ говоритъ:

Dites à ceux qui veulent voir Rome, qu’ils se hâtent, car chaque jour le fer du soldat et la serre des agente français flétrissent ses beautés naturrelles et la dépouillent de sa parure. Maintenant il n’y reste que ceux qui n’ont pu fuir ou qui, le poignard à la main, cherchent encore dans les haillons d’un peuple mourant de faim quelque pièce échappée a tant d’extorsions et de rapine» [22].

Для француза такая правдивость въ высокой степени замѣчательна, если сообразить еще, что Куррье былъ на службѣ той же Директоріи. И не одно населеніе было въ жалкомъ положеніи. Памятники искусства подверглись безпощадному грабежу. Куррье перечисляетъ виллы и музеи, откуда все расхищено, увезено или продано. Будущій сатирикъ обожалъ античное искусство. И для него ХVIII вѣкъ кончался въ вѣчномъ городѣ самыми возмутительными насиліемъ и варварствомъ, въ которыхъ онъ прямо обвиняетъ агентовъ правительства Французской республики — эту вакханалію военщины!

Англичане, за цѣлыхъ два столѣтія, оставили о Римѣ мало цѣннаго, что дополняло бы характеристику того, какъ мыслящая и пишущая Европа понимала и цѣнила его. Но въ ХVIII-мъ вѣкѣ Мильтонъ посѣтилъ Римъ молодымъ человѣкомъ, въ такую эпоху, когда такая поѣздка изъ Англіи была не легкимъ предпріятіемъ. Онъ жилъ тамъ въ самомъ избранномъ обществѣ; но никакихъ за — мѣтокъ, писемъ къ друзьямъ или воспоминаній не оставилъ. Извѣстно только его стихотвореніе на латинскомъ языкѣ въ честь римской пѣвицы: «Ad Leonoram Romae canentem», и ода, обращенная къ одному больному римскому поэту.

Въ самомъ началѣ ХVIII-го вѣка Адиссонъ жилъ въ Римѣ, спеціально занимался даже не искусствомъ, а только древними авторами, но не упускалъ случая наблюдать и жизнь. Поэтъ Томасъ Грей бывалъ въ Римѣ въ концѣ тридцатыхъ годовъ ХVIII-го вѣка; но вмѣсто того, чтобы оставить что — нибудь существенное о тогдашнемъ Римѣ, онъ удовольствовался сочиненіемъ восторженнаго стихотворенія на свой въѣздъ въ Римъ, куда онъ ѣздилъ вмѣстѣ съ извѣстнымъ Горасомъ Вальполемъ.

Очередь стояла за нѣмцами, и два изъ нихъ всего больше помогли тому культу Рима и античнаго творчества, который, съ тѣхъ поръ, сдѣлался какъ бы обязательнымъ сначала у нѣмцевъ, а черезъ нихъ и въ остальной Европѣ.

Это были Вилькельманъ и «Олимпіецъ» Гёте.

До того времени писавшіе о Римѣ не являлись туда съ такой страстью къ изслѣдованію античной красоты. Это были больше знатные, богатые или достаточные иностранцы, пріѣзжавшіе повеселиться или набраться разнохарактерныхъ впечатлѣній. А тутъ, быть можетъ, впервые, попадалъ скромный труженикъ, съ большой подготовкой, съ жаждой знанія — не книжнаго, а живого — всѣхъ тѣхъ драгоцѣнностей древняго творчества, которыя онъ зналъ только издали, по снимкамъ и рисункамъ. Онъ былъ бѣденъ, искалъ устроиться въ Римѣ съ заработкомъ, позволяющимъ ему имѣть достаточно досуговъ. И онъ добился этого благодаря своимъ покровителямъ, въ особенности, кардиналу Альбани, такому же страстному любителю античнаго искусства. Тотъ взялъ его къ себѣ, и Винкельманъ блаженствовалъ, проводя зиму въ городскомъ палаццо кардинала, а лѣто на загородной виллѣ.

Винкельманъ пріѣхалъ въ Римъ въ 1755 году. Папа Ламбертини сидѣлъ на престолѣ уже пятнадцать лѣтъ, и римляне тяготились такимъ долгимъ царствованіемъ. И Винкельманъ находилъ, что пора святому отцу отправляться ad patres. Ему хотѣлось бы папу, способнаго больше дѣлать для его святыни — античнаго искусства. Въ этомъ онъ слишкомъ строгъ. Бенедиктъ XIV и его министръ, кардиналъ Сильва Валенти, сдѣлали не мало: собрали въ Капитоліи цѣлый музей съ Венерой, открытой тогда уже цѣлое столѣтіе. Папа въ первыя десять-двѣнадцать лѣтъ своего царствованія — дѣлалъ каждый годъ цѣнныя пріобрѣтенія, и при немъ впервые начались работы по сохраненію Колизея. Но само итальянское искусство въ ХѴIII столѣтіи приходило въ упадокъ, таланты перевелись, и Винкельианъ не нашелъ ни одною живописца или скульптора, который стоялъ бы на высотѣ, не то что уже мастеровъ Возрожденія, но даже и XVII вѣка. Римскую школу представлялъ собою едва ли не единственный крупный художникъ; но не итальянецъ, а объитальянившійся саксонецъ Рафаэль Менгсъ. Онъ-то и руководилъ Винкельмана по пріѣздѣ въ Римъ, о чемъ добросовѣстный эстетикъ сообщаетъ въ письмахъ къ своему другу Франке. Онъ прямо говоритъ, что домъ Менгса сдѣлался для него «убѣжищемъ». И тогда уже, на первыхъ порахъ, онъ почувствовалъ, какая громадная разница говорить о древностяхъ по книгамъ, или самому ихъ оглядывать и осязать. И любовь къ антикамъ сливалась въ его душѣ съ чувствомъ природы. Римскія прогулки, на городскихъ виллахъ и въ окрестностяхъ — восхищали его. Поступивъ къ кардиналу Альбани въ качествѣ библіотекаря и хранителя антиковъ его виллы къ 1759 году, онъ описывалъ тому же другу Франке, какъ ему пріятно живется.

Его обязанности сводились къ тону, чтобы провожать кардинала, когда тотъ обходилъ свою виллу, въ послѣобѣденные часы. У него были четыре комнаты, которыя онъ однако отдѣлалъ на свой счетъ. Изъ оконъ его открывался чудесный видъ на сады и развалины Рима, и горизонтъ доходилъ до видовъ на Фраскати и Кастель Гандольфо.

«Чѣмъ больше узнаешь Римъ, — восклицаетъ Винкельманъ, — тѣмъ сильнѣе онъ васъ чаруетъ. Мнѣ хотѣлось бы остаться въ немъ на всю «кизнь». Но судьба распорядилась иначе и послала ему насильственную смерть въ комнатѣ гостиницы въ Тріестѣ отъ руки лакея! И онъ прибавляетъ въ томъ же письмѣ: «Нигдѣ не можетъ быть лучше, чѣмъ здѣсь, тому, кто ничего не добивается, и кому ничего не нужно», конечно, кромѣ досуга, свободы и обезпеченнаго куска хлѣба, — прибавимъ мы.

Съ патрономъ, кардиналомъ Альбани, связывала Винкельмана и одинаковая любовь къ античному искусству, и любознательность археологовъ, производившихъ вмѣстѣ раскопки и разслѣдованія въ ближайшихъ окрестностяхъ Рима въ Тиволи, въ Альбано, въ Джен-цано и другихъ урочищахъ римской Кампаньи.

Винкельманъ — въ исторіи европейскихъ идей и вкусовъ, вызванныхъ культомъ античнаго искусства — былъ продуктомъ Рима. Въ его время не были еще найдены нѣкоторыя древнезллинскія произведенія скульптуры, которыя дали другія перспективы исторіи развитія пластики. То, что онъ считалъ недосягаемымъ совершенствомъ, то мы теперь вправѣ отставлять на другіе планы эллинскаго творчества. Но можно ли винить въ атомъ отца нѣмецкой эстетической критики ХVIII вѣка? Онъ цѣнилъ все самое цѣнное, что только нашелъ въ тогдашнемъ Римѣ, а нашелъ онъ въ немъ и тогда такія произведенія, какихъ нигдѣ въ Европѣ не было. Онъ видѣлъ Венеру, Ніобею, Аріану, Аполлона Ватиканскаго, торсъ Лаокоона.

Отъ него по прямой линіи пошла эстетическая культура тѣхъ нѣмцевъ, которые, болѣе ста лѣтъ назадъ, стали разрабатывать область прекраснаго. Безъ него и Лессингъ не написалъ бы своего «Лаокоона», безъ него, его писемъ и устныхъ бесѣдъ о Римѣ и его сокровищахъ, не назрѣло бы въ Гёте неудержимое желаніе «обновить» свою душу, очиститься, какъ въ купели, въ томъ морѣ изящнаго творчества, которое ждало его въ Италіи, и первѣе всего— въ Римѣ.

Почти тайное бѣгство Гёте въ Италію, само по себѣ крупнѣйшій фактъ въ исторіи освобожденія писателей отъ тѣхъ условій среды, которыя временно мѣшаютъ имъ быть самими собою. Въ этомъ бѣгствѣ вліяніе Винкельмана — несомнѣнно. И мы можемъ вѣрить бѣглецу, скрывшемуся изъ Карлсбада, осенью 1786 года, когда онъ изъ Рима пишетъ подъ 3-мъ декабря того же года:

«…ich zahle einen zweiten Geburtstag, eine wahre Wiedergeburt von dem Tage, da ich Rom betrat» [23].

Все, что оставилъ въ печати Гёте, предполагается общеизвѣстнымъ; а если опросить, хоть у насъ въ Россіи, большинство образованныхъ людей, развѣ многіе читали въ подлинникѣ и даже въ переводѣ его Italienische Heise? Врядъ ли!

Въ этомъ сборникѣ пріятельскихъ писемъ и летучихъ замѣтокъ мы находимъ римскій дневникъ Гёте за первую половину его житья въ Рнмѣ, съ 1 ноября 1786 г. по 21 февраля 1787 г. Остальное въ книгѣ занимаютъ поѣздки по другимъ мѣстамъ Италіи, экскурсія въ Сицилію и пребываніе въ Неаполѣ, въ два пріема. Въ видѣ приложенія очеркъ Римскаго — карнавала. И второе житье въ Римѣ было для него такъ же привлекательно, какъ и первый періодъ.

Тѣхъ итоговъ, къ какимъ пришелъ Гёте, вернувшись опять въ Римъ, мы въ Italienische Heise не находимъ. Но задолго до возвращенія его въ Веймаръ въ немъ произошелъ тотъ душевный переломъ, который казался его знакомымъ и даже нѣкоторымъ друзьямъ расцвѣтомъ его олимпійскаго себялюбія. Италія, и всего больше Римъ дали ему такой зарядъ эстетическихъ наслажденій и такую возможность углубляться въ свое я, что онъ, дѣйствительно, нашелъ опять себя послѣ дилетантскаго расходованія* по мелочамъ, въ придворномъ воздухѣ, своихъ творческихъ силъ.

Гёте жилъ въ Римѣ за какихъ-нибудь два съ половиной года до Революціи 1789 г. И какъ онъ далекъ былъ отъ предвидѣнья катаклизмы, которая потрясла весь старый укладъ Европы! Для него существовало только искусство, и притомъ античное, по тѣмъ оцѣнкамъ, какія пастилъ въ ходъ Винкельманъ. Даже и въ Италіи ко многому онъ былъ равнодушенъ, готику не признавалъ, христіанское искусство первыхъ вѣковъ не влекло его усиленно въ катакомбы, даже и Микель-Анджело онъ ставилъ высоко настолько, насколько въ немъ жилъ духъ возрожденія эллинизма. Его скульптурныя произведенія были ближе ему, чѣмъ фрески Сикстинской капеллы.

Его эстетизму многаго не доставало, на болѣе широкій новѣйшій взглядъ. Но безъ такого культа древней красоты въ твореніяхъ пластики, идеи и вкусы европейской публики не прошли бы черезъ ту Фазу, безъ которой условность и искусственность царили бы и внѣ Франціи, какъ онѣ господствовали въ Парижѣ, въ теченіе всего XVIII вѣка. Почитатель Винкельмана и другъ Гердера, Гете уже не способенъ былъ восхищаться такими памятниками зодчества, какъ іезуитская церковь и капелла св. Игнатія, на что былъ очень способенъ, какъ мы видѣлп, умнѣйшій президентъ де-Броссъ.

Жизнь Гёте въ Римѣ, тогда уже приближеннаго министра нѣмецкаго герцога и писателя съ громкой славой въ своемъ отечествѣ и за границей, автора Фауста, по своему свободному художническому складу была тоже совсѣмъ новымъ моментомъ для тогдашней Германіи. Онъ довольно строго хранилъ свое инкогнито, водился почти исключительно съ художниками, избѣгалъ всякихъ пріемовъ и представленій, отклонилъ церемонію вѣнчанія лавровымъ вѣнкомъ въ Капитоліи и если принялъ званіе члена «Аркадіи» (литературной академіи, существующей понынѣ), то никогда не появлялся на ея засѣданіяхъ.

Близкимъ къ нему человѣкомъ въ Римѣ былъ Тишбейнъ и другіе художники изъ Германіи и нѣмецкой Швейцаріи: Ангелика Кауфманъ (которой не удавался никакъ его портретъ), а изъ тогдашняго общества совѣтникъ Рейффенштейнъ и графъ Фриссъ. Въ его дневникѣ, въ видѣ писемъ веймарскимъ друзьямъ, мы видимъ жизнь свободнаго туриста, желающаго какъ можно больше видѣть и знать по античному искусству и по живописному быту Рима. По утрамъ онъ пишетъ Торквато Тассо и Ифигенію, Эгмонта и Вильгельма Мейстера, потомъ ходитъ одинъ или съ Тишбейномъ или Кауфманомъ по руинамъ и музеямъ, церквамъ, палаццо, смотритъ папскую службу въ св. Петрѣ и Ватиканѣ, бродитъ по улицамъ, наблюдая народные нравы. Онъ такъ поглощенъ собственно городомъ, что цѣлый мѣсяцъ въ первый пріѣздъ не собрался съѣздить въ Тиволи и въ Альбано. И, вообще, онъ ищетъ гораздо менѣе природы, чѣмъ творчества великихъ эпохъ. Не выдавая себя за археолога и спеціалиста по чему-либо, онъ учится, пользуясь всѣми указаніями художниковъ своего кружка, — кромѣ Тишбейна и Кауфмана, — Мейера, Гекерта, Кайзера, Ганау, Шютца, Моритца.

И при эллинскихъ взглядахъ на любовь олимпіецъ не бѣгалъ легкихъ связей. Въ оба его пріѣзда у него были любовныя приключенія, что такъ отразилось на окисленіи его платонической (?) связи съ г-жею Штейнъ. Ни та, ни другая итальянки въ Германію съ нимъ не возвратились. Но не эти любовныя утѣхи произвели въ Гёте обновленіе. Онъ окончательно стряхнулъ съ себя въ Италіи ту эффектную игру въ интересность и героизмъ, которую замѣчали за нимъ съ юныхъ лѣтъ. До Рима онъ не только въ литературѣ, но и въ жизни былъ или хотѣлъ казаться романтикомъ, а вернулся классикомъ. Сталъ ли онъ отъ этого новее — это вопросъ. Тотъ прежній, доитальянскій Гёте представлялъ собою, конечно, идейную и творческую личность, создавшуюся на своей почвѣ. Въ атомъ смыслѣ онъ былъ оригинальнѣе и новѣе. Но въ Римѣ въ немъ достигъ высшаго культа формы тотъ поэтъ, который раньше вдохновлялся въ шекспировскомъ творчествѣ болѣе силой и яркостью реальной поэтической правды, чѣмъ совершенствомъ выполненія. Если на романтизмъ молодого Гёте позволительно смотрѣть какъ на искусъ, черезъ который онъ долженъ былъ пройти, то Римъ, безъ сомнѣнія, довершилъ его развитіе. Но, могутъ возразить всѣ, кому дорогъ Гёте Фауста и Вильгельма Мейстера, — культъ формы и колорита удалилъ его отъ живой жизни и даже его эстетическому любительству придалъ оттѣнокъ исключительности.

Но за весь XVIII вѣкъ вы все-таки не найдете такого другого документа, какъ дневникъ Гёте за первый періодъ его жизни въ Римѣ.

И въ немъ Гёте является передъ вами вовсе не тѣмъ себялюбцемъ и самодовольнымъ «олимпійцемъ», какимъ принято считать автора Фауста. Тогда Гёте было уже подъ сорокъ лѣтъ, а тонъ его писемъ-дневниковъ — самый молодой, скромный, изліятельный, говорящій намъ, въ каждой строкѣ, объ искреннемъ интересѣ ко всему, что можетъ трогать душу живо чувствующаго и разносторонне развитого человѣка.

Особенно цѣнны, во всѣхъ этихъ смыслахъ, нѣкоторыя изъ его записей, незадолго до перваго отъѣзда изъ Рима, гдѣ онъ прожилъ, въ первый разъ, около четырехъ мѣсяцевъ съ 1 ноября 1786 г. по двадцатыя числа февраля 1787 г. Припомню тѣ письма-записи, которыя помѣчены 25 и 28 января и потомъ, недѣли черезъ двѣ, въ дни карнавала — послѣднія письма, съ 13 февраля и до отъѣзда. Вы, какъ бы въ экстрактѣ, видите все содержаніе жизни Гёте и его интимный тонъ, — тонъ какъ бы устной бесѣды съ друзьями, придаетъ этимъ записямъ особенную искренность. И тутъ кстати будетъ замѣтить, что Гёте выступаетъ передъ нами очень хорошимъ пріятелемъ, обязательнымъ и готовымъ на всякое вниманіе. Онъ только избѣгаетъ лишнихъ знакомствъ и приставаній къ нему, какъ къ всемірной знаменитости. Писательскую свободу онъ ревниво оберегаетъ, но когда его просятъ въ дружескомъ кружкѣ, онъ охотно прочтетъ то, что у него есть готоваго. Такъ, передъ отъѣздомъ въ Неаполь, онъ во второй разъ читалъ свою Лишенію Ангеликѣ Кауфманъ и Рейффенштейну. Онъ передѣлывалъ въ Римѣ своего Тассо, и говоритъ въ одномъ мѣстѣ, что здѣсь идеи, образы, связанные съ этою вещью, тонъ, колоритъ — радикально измѣнились подъ воздѣйствіемъ всего, что онъ пережилъ и узналъ въ Римѣ.

То, что онъ пишетъ друзьямъ отъ 28 января 1787 года о томъ, какъ дѣлать успѣхи въ изученіи антиковъ, поучительно и теперь для каждаго, кто стремится къ выработкѣ болѣе тонкаго пониманія. Гёте останавливается на двухъ Betrachtungen — различеніе эпохъ (въ чемъ Винкельманъ далъ ему и его сверстникамъ столько драгоцѣнныхъ указаній), и проникновеніе въ то, какъ эллины, въ своихъ высшихъ созданіяхъ, умѣли схватывать божественную красоту, работая надъ человѣческими формами.

«Ich habe eine Vermuthung, — заканчиваетъ Гёте, — dass sie nach eben den Gesetzen verfuhren, nach denen die Natur verfährt und denen ich auf der Spur bin» [24].

Вы видите, какъ онъ каждый день искалъ и находилъ красоту и занимательность и въ мелочахъ пользовался луннымъ или солнечнымъ свѣтомъ, чтобы любоваться Римомъ, на извѣстныхъ пунктахъ, отмѣчалъ красивый расцвѣтъ плодовыхъ деревьевъ, каждый луговой цвѣтокъ, вплоть до тѣхъ кустовъ съ фіолетовыми цвѣтами, являющимися раньше листьевъ, которые нѣмцы зовутъ «Judenbaum», а въ ботаникѣ называется— Cercis siliquastrum. Это стоитъ въ одномъ изъ послѣднихъ писемъ отъ 16 февраля, когда онъ, вернувшись домой, развелъ огонь въ каминѣ и написалъ длинное письмо друзьямъ. Въ немъ его любовь къ природѣ, во всѣхъ ей проявленіяхъ, звучитъ особенно сильно. «Es ist mit natürlichen Dingen wie mit der Kunst, — говоритъ онъ, — es ist so viel drüber geschrieben und jeder, der sie sieht, kann sie doch wieder in neue Kombinationen setzen» [25].

Это писалось въ той квартирѣ, которую Гёте занималъ на Корсо, въ домѣ, противъ теперешняго русскаго посольства, подъ № 18, и на немъ мраморная доска, вдѣланная въ 1822 году, напомина етъ, что поэтъ: «In questa casa imagine) e scrisse cose immortal!», и что поставилъ эту доску нѣкто Wolfpit.

Послѣднія двѣ недѣли, передъ отъѣздомъ въ Неаполь и Сицилію, онъ цѣлыми днями усиленно ходилъ по Риму и многое осматривалъ по нѣскольку разъ, пользуясь всегда указаніями своихъ пріятелей — художниковъ Тишбейна и швейцарца Мейера, который, вѣроятно, при его посредствѣ получилъ въ Веймарѣ мѣсто директора рисовальной школы и сдѣлался впослѣдствіи издателемъ-комментаторомъ полнаго собранія сочиненій Винкельмана. Тогда февраль былъ чудесный, и Гёте отправлялся на виллы и за городскія стѣны рисовать виды. Онъ долго мечталъ быть живописцемъ, и его любительство помогало ему и въ изученіи антиковъ, и красотъ римскаго пейзажа. Ангеликѣ Кауфманъ, часто ходившей съ нимъ, такъ и не удался его портретъ; но Тишбейнъ былъ удачнѣе. Къ нему Гёте вездѣ относится съ большимъ уваженіемъ и, вообще, любитъ и цѣнитъ артистовъ.

Künstler belehren mich genau, — пишетъ онъ подъ 17 февраля, — denn ich fasse geschwind. Wenn ist aber, — скромно прибавляетъ онъ, — das Gefasste nicht gleich geleistet — etwas schnell zu begreifen ist ohnehin die Eigenschaft des Geistes, aber etwas nicht zu thun, dazu gehört die Uebung des ganzen Lebens» [26]. И, смотря на себя только какъ на любителя (Liebhaber), Гёте настаиваетъ на томъ, что «mit dem Künstler nur muss mann sich nicht vergleichen, sondern nach seiner eignen Art verfahren» [27].

И вездѣ вы находите у него вѣрную и правдивую ноту. Какъ протестантъ, онъ не можетъ приходить въ умиленіе отъ папской торжественной службы въ св. Петрѣ и въ Ватиканѣ. На карнавалъ смотритъ онъ съ художническимъ чувствомъ — и позднѣе описалъ его подробно; но онъ подмѣтилъ и тогда, когда всѣ туристы обязательно восхищались карнаваломъ, что настоящей веселости было мало, что не хватало и матеріальныхъ средствъ для роскошнаго веселья. Дворянство уже и тогда жило прижимисто, средній классъ былъ бѣденъ, а народъ и совсѣмъ «lahm», какъ онъ мѣтко выразился. О папской власти Гёте не распространяется, но его трезвый умъ одинаково вѣрно оцѣнивалъ и первобытность нравовъ римской черни, и печальную суть всѣхъ тогдашнихъ правительственныхъ и общественныхъ порядковъ. Вотъ фраза, которая одна даетъ вѣрное понятіе о взглядахъ Гёте:

«Der Staat des Papstes… scheint sich nur zu erhalten, weil ihn die Erde nicht verschlungen will» [28].

Это было написано еще на первыхъ порахъ, отъ 25 ноября 1786 года.

Нѣмцамъ стоило только идти по слѣдамъ своего великаго писателя въ томъ, что ихъ интеллигенція дѣлала по изученію Рима въ разныхъ направленіяхъ и на всемъ протяженіи XIX вѣка. Научная разработка Рима древности и Возрожденія дала имъ огромную литературу. И въ дѣлѣ археологія, топографіи, исторіи культуры и общества средневѣковой и новой эпохъ они стояли всегда на большой высотѣ, соперничая съ тѣми изъ итальянцевъ, которые сдѣлали себѣ крупное имя въ недавнее время, какъ Роза и Росси. Отбитъ только привести имена Момзена, Ранке, Нибура и его сотрудниковъ — Бунзена, Платнера, Гергарда, Ростеля и Ульриха, и позднѣе — Фридлэндеръ, Грегоровіусъ, Реймонтъ, вплоть до семидесятыхъ годовъ, издавали книги о Римѣ, считающіяся классическими.

Но послѣ Гёте ни одинъ нѣмецкій писатель, равнаго ему ранга, не оставилъ о Римѣ страницъ, показывающихъ, что вѣчный городъ вложилъ въ его «я». Другого Гёте не народилось; но и крупнѣйшія имена нѣмецкой поэзіи и беллетристики въ XIX вѣкѣ сравнительно мало связаны съ Римомъ. Но, вообще, нѣмцами написано достаточно книгъ, въ легкой формѣ, безъ научныхъ притязаній о Римѣ разныхъ эпохъ нашего вѣка. Ихъ совсѣмъ не знаютъ у насъ. А кто пожелаетъ составить себѣ вѣрное понятіе о томъ, каковъ былъ тотъ Римъ, который еще застали наши художники 20-хъ годовъ и Гоголь въ концѣ 30-хъ, найдетъ у нѣмцевъ совсѣмъ не знаменитыхъ, а даже и анонимахъ, прекрасныя характеристики Рима во всевозможныхъ смыслахъ.

Вотъ, напримѣръ, книга, которую не легко сразу найти въ Германіи — стихотворца и художника съ хорошимъ литературнымъ образованіемъ, вышедшая въ Берлинѣ въ 1820 году. Авторъ ея — нѣкій Вильгельмъ Мюллеръ — тотъ самый Мюллеръ, который написалъ цѣлый циклъ пѣсенъ, положенныхъ Шубертомъ на музыку. Онъ жилъ въ Римѣ и Альбано и любовно изучалъ и городъ съ его окрестностями, и нравы римскаго общества и народа, его повѣрья, языкъ, обычаи, зрѣлища. До сихъ поръ эти два томика, написанные бойкимъ, Образнымъ языкомъ, въ видѣ писемъ къ другу, читаются съ живымъ интересомъ. И многое, очень многое, въ коренной физіономіи города и его ближайшихъ урочищъ и мѣстечекъ, въ духѣ народа и даже высшихъ классовъ римскаго населенія остается тѣмъ же.

И другая книжка, еще менѣе извѣстная, Вот im Jahre 1833» анонима (кажется, нѣмецкаго дипломата тѣхъ временъ), изданная въ Штудтгардѣ и Тюбингенѣ, въ слѣдующемъ 1834 году, на какихъ-нибудь двухъ стахъ страницахъ въ мелкую осьмушку, даетъ вамъ цѣлый рядъ главокъ (ихъ 64), гдѣ кратко, дѣльно, объективно и часто остроумно авторъ касается рѣшительно всего, о чемъ стбитъ говорить. И опять коренныя*черты вѣчнаго города за цѣлыхъ пятьдесятъ лѣтъ удержались во многомъ, почти что безъ измѣненія.

Нѣмцы, по выраженію А. И. Герцена, «вѣчные провинціалы» — легко всѣмъ восхищаются и падки на казенные восторги; но среди нихъ вы найдете людей истинно любознательныхъ, и привычныхъ къ серьезному изученію чего-бы то ни было. Италію они знаютъ, конечно, лучше другихъ, и въ Германіи предпринимались даже цѣлые систематическіе сборники по всѣмъ крупнымъ вопросамъ итальянской жизни и культуры, исключительно нѣмецкими силами. Въ послѣдніе полвѣка нѣмцевъ перебывало въ Италіи и Римѣ едва ли не больше, чѣмъ англичанъ; но разница та, что большинство нѣмцевъ непремѣнно что-нибудь изучаетъ спеціально. Объ археологіи и исторіи искусства, объ изслѣдованіи письменныхъ памятниковъ средневѣковья и эпохи Ренессанса нечего и говорить. Нѣмцы, раньше французовъ, имѣли въ Римѣ научное учрежденіе, а теперь и цѣлыхъ два. Нѣмецкіе художники никогда не переводились въ Римѣ и въ гораздо большемъ числѣ, чѣмъ англичане, французы или русскіе. Въ Берлинѣ существуетъ даже «итальянское общество», исключительно преданное изученію Италіи и Рима, гдѣ, на сборищахъ, всѣ обязаны говорить по-итальянски.

Словомъ, тягаться съ ними по фактическому знакомству съ Римомъ во всѣхъ направленіяхъ очень трудно. Но въ XIX вѣкѣ Римъ не былъ связанъ съ ихъ крупнѣйшими литературными именами настолько, чтобы память объ атомъ сдѣлалась общеевропейскимъ достояніемъ. Гораздо больше посчастливилось англичанамъ, особенно въ первой четверти XIX вѣка.

«Властитель думъ» — Байронъ, раздѣлявшій съ Шатобріаномъ литературное господство на зарѣ романтизма, любилъ больше всего Венецію и не выбиралъ Римъ мѣстомъ болѣе постояннаго житья. Но онъ восторгался имъ не менѣе, чѣмъ царицей Адріатики. Онъ, въ патетическихъ возгласахъ, называетъ его «городомъ своей души». Если онъ не заживался въ Римѣ, то, главнымъ образомъ, потому, что и тогда англичане уже наводняли всю Италію, а онъ бѣгалъ отъ нихъ отовсюду. Въ письмѣ къ своему пріятелю Мюррею онъ говоритъ, что нарочно медлитъ ѣхать въ Римъ до тѣхъ поръ, пока не кончится тамъ англійскій сезонъ. Онъ не желалъ, чтобы они изгадили ему видъ Пантеона, св. Петра и Капитолія. И въ Римѣ Байронъ жилъ такъ же эксцентрично, какъ и въ Венеціи, отдавался своимъ любовнымъ увлеченіямъ, ѣздилъ верхомъ въ Альбано, въ Фраскати, въ Ариццію, по городу и за чертой его. Все, что онъ воспринялъ въ Римѣ, какъ поэтъ и вольнолюбивый, протестующій умъ, выражено въ извѣстной пѣснѣ «Чайльдъ-Гарольда», которая считается лучшей въ поэмѣ. Онъ описываетъ только то, что видѣлъ и на что откликался душой. Но и при созерцаніи антиковъ, онъ не могъ воздерживаться отъ сравненій съ тѣми, кѣмъ увлекался: такъ, въ письмѣ къ пріятелю, онъ говоритъ, что Аполлонъ Бельведерскій поразилъ его своимъ сходствомъ съ лэди Аделаидой Форбсъ.

Съ Байрономъ въ Римѣ жили и вскорѣ отошли въ вѣчность два британскихъ поэта — Далонъ Китсъ и Шелли, съ которыми его связывала та же страсть къ свободѣ и смѣлость протестовъ противъ того, что тогда, въ началѣ реставраціи, стало опять царить въ Европѣ. Китсъ былъ безнадежно боленъ; но Байронъ не хотѣлъ навѣстить его изъ-за личныхъ счетовъ. Его похоронилъ Шелли, котораго уже ждала внезапная кончина въ волнахъ Адріатическаго моря. Байронъ съ двумя другими англичанами сожгли его тѣло на берегу и перевезли пепелъ въ Римъ, гдѣ онъ и хранится, до сихъ поръ, около пирамиды Кайю-Сехсту. А лѣтъ семь-восемь спустя Вальтеръ Скоттъ пріѣхалъ въ Римъ уже паралитикомъ и приказалъ привезти себя къ могиламъ обоихъ безвременно погибшихъ поэтовъ.

Мы вернемся теперь опять къ тому, что французами или по-французски было пущено о Римѣ новыхъ идей, впечатлѣній, оцѣнокъ и «состояній души», слѣдуя новому термину французскихъ беллетристовъ.

Девятнадцатый вѣкъ открылся книгой швейцарца Бонстеттена, писавшаго по-французски. Онъ жилъ въ Римѣ еще въ 70-хъ годахъ XVIII вѣка и вернулся туда тридцать лѣтъ спустя, въ 1802 году, уже какъ извѣстный экономистъ и археологъ, занявшійся спеціально тѣмъ, что зовутъ Agro Romano, и напечаталъ замѣчательную для своего времени книгу: Le latium ancien et moderne, которая и теперь, послѣ столькихъ другихъ изслѣдованій, считается довольно цѣнной. Онъ задался идеей — описать самому все, что есть на мѣстахъ, упоминаемыхъ въ шести послѣднихъ книгахъ Энеиды, Виргилія. И тутъ (книга вышла въ 1804 году) онъ одновременно съ Шатобріаномъ выступилъ съ такимъ отношеніемъ къ одичанію римской Кампаніи, какого не знали люди XVIII вѣка, т.-е. съ оттѣнкомъ субъективнаго романтизма.

Онъ писалъ:

«А Rome on а le sentiment qu’on domine le temps et la mort avec laquelle on a cessé à vivre. En voyant ce qui n’est plus, on est tenté de se croire immortel. Tout le reste de la vie de Rome est voué à l’avenir et au ciel, qui semble s’y ouvrir dans toute sa splendeur; le présent seul n’existe pas dans la sainte cité» [29]. Такихъ лирическихъ изліяній не зналъ предыдущій, трезвый, просвѣтительный вѣкъ.

Шатобріанъ приписывалъ, однако, себѣ починъ такого новаго поэтическаго трактованія пустынныхъ окрестностей Рима. Онъ правъ въ томъ смыслѣ, что его знаменитое письмо къ другу его Фонтану напечатано было въ Mercure въ концѣ 1803 года, а книга Бонстеттена появилась годъ спустя; но онъ могъ написать то, что я здѣсь цитировалъ годомъ раньше. Какъ бы тамъ ни было, но Шатобріаиъ далъ новое душевное окрашиваніе развалинамъ и болотистымъ равнинамъ, окружающимъ вѣчный городъ, на которыя трезвые люди ХVIII вѣка смотрѣли съ другимъ совсѣмъ чувствомъ. Авторъ Рене и Мучениковъ провелъ въ Римѣ два періода своей жизни, — сначала, молодымъ человѣкомъ, на дипломатической службѣ перваго консула, въ самомъ началѣ вѣка; потомъ, уже пожилымъ, посломъ, въ послѣдніе годы царствованія Карла X. Онъ остался для французовъ, да и для всей остальной литературной Европы «поэтомъ Рима», какъ Ламартинъ — «поэтомъ Неаполя». И въ первое свое житье онъ уже былъ знамеиитостью, и папа Пій VII принялъ его съ особенной любезностью, показывая ему на развернутую книгу, которую онъ только-что читалъ— Le génie du christianisme. Его письма съ описаніемъ римской Кампаньи были развитіемъ того новаго пониманія природы, которое уже, до него, выказали Бернарденъ де С. Пьеръ и Руссо.

И старымъ дипломатомъ Шатобріанъ, вернувшись въ Римъ, сохранилъ въ себѣ еще достаточно воспріимчивости, чтобы отдаваться поэтическимъ настроеніямъ и выражать ихъ прекраснымъ языкомъ, въ письмахъ къ предмету своей старинной любви, г-жѣ Рекамье, которая раньше жила въ Римѣ, еще при Наполеонѣ, въ 1812 году, влюбила въ себя скульптора Канову и окружена была большимъ обществомъ поклонниковъ.

Между этими двумя эпохами, другая женщина, съ сильнымъ писательскимъ темпераментомъ, также жертва преслѣдованій Наполеона, какъ и прелестная Жюльетта (такъ вездѣ звали Рекамье), знаменитая г-жа Сталь, проведя сезонъ въ Римѣ, пустила въ свѣтъ свой романъ Corinne ou l’Italie, о которомъ я уже говорилъ выше. Она тоже старается о живописно-поэтическомъ изображеніи Рима; но по натурѣ она была не художникомъ, а резонирующею женскою головой. Все, что она говоритъ о памятникахъ искусства, отзывается разсудочностью, а не лирическимъ настроеніемъ или оригинальностью вкуса. Стоитъ привести, напримѣръ, такія строки о св. Петрѣ: «C’est le seul travail de l’art sur notre terre actuelle, qui ait le genre de grandeur, qui caractérise les oeuvres immédiates de la création» [30]. Это — общо, фразисто и выражено стилемъ газетной передовой статьи.

Другіе акценты находитъ въ своей душѣ Ламартинъ, такъ часто ѣздившій въ Италію. Совсѣмъ еще юнымъ пріѣхалъ онъ въ первый разъ въ Римъ, въ 1811 году, и, влюбленный въ нѣкую «Камиллу», предавался обаянію римской жизни съ такой же свободой, какъ Гёте. Потомъ дипломатомъ, десять лѣтъ спустя, онъ изъ Флоренціи сдѣлалъ наѣздъ на Римъ и остался тамъ цѣлую зиму. Въ его Méditations и въ Nouvelles Méditations есть чудесныя стихотворенія изъ римскихъ мотивовъ; а старикомъ, въ своихъ Confidences онъ говорить также о Римѣ безъ сладости, съ опредѣленно выраженными оцѣнками и мнѣніями. Но его всегда влекла въ блестящую, радостную природу итальянскаго юга, на прибрежье Неаполитанскаго залива.

Въ началѣ 20-хъ годовъ, во все время царствованія Пія VII, въ Римѣ не переводилось блестящее французское общество. Кромѣ Рекамье и герцогини Девонширской (подруги кардинала Консальви), наша піэтистка Свѣчина, графиня Нессельроде и другія иностранки привлекали къ Риму на зиму. И когда Шатобріанъ пріѣхалъ туда посломъ, въ 1829 году, предметъ его запоздалой нѣжности «la belle Juliette» жила уже во Франціи, въ своей деревенской усадьбѣ «L’abbaye au bord». Онъ писалъ ей: «Enfin Rome m’a laissé froid: ses monuments, après ceux d’Athènes, comme je le craignais, m’ont paru grossiers» [31]. Это опять дата. Шатобріанъ былъ уже авторъ своего Itinéraire и первый, въ европейской литературѣ, оставилъ образцы художественныхъ описаній природы и памятниковъ творчества древней Эллады. Его эстетическое чувство утончилось, и онъ не хотѣлъ насиловать его, говорить неправду, восторгаться тѣмъ, что казалось ему уже «грубымъ» послѣ эллинскаго искусства. Только въ одномъ письмѣ къ той же «belle Juliette» онъ восторгается пѣніемъ въ Сикстинской капеллѣ, въ вечеръ подъ великій четвергъ Страстной недѣли.

Всѣ эти романтики, отдаваясь впечатлѣніямъ мертваго Рима, весьма мало интересовались тогдашнею римскою дѣйствительностью. Вопросы жизни и свободы, политическія и соціальныя идеи, народъ и его нужда, нравы и ихъ испорченность подъ отеческою властью папы — всего этого они почти не касались, живя въ обособленномъ, замкнутомъ обществѣ, въ высшаго полета космополисѣ.

Но наѣзжали въ Римъ и другіе французы, которыхъ интересовала и самая страна, связанная съ судьбой Рима, ея почва, экономическіе рессурсы, вопросы администраціи и народнаго быта, изслѣдователи вродѣ Турнона, Шатовьё, извѣстнаго Сисмонди. Явился и писатель, придавшій беллетристическую форму своему знанію римской городской и сельской жизни. Это былъ Шарль Дидье. Онъ еще въ 1802 году въ своей Campagne de Воте далъ полную картину тѣхъ мѣстъ, которымъ Шатобріаиъ и Ламартинъ посвящали только поэтическія описанія и размышленія. И въ его Воте souterraine онъ въ бойкой литературной формѣ воспроизводитъ всѣ подонки Рима, жизнь его народа въ темныхъ, грязныхъ закутахъ, среди развалинъ и памятниковъ античнаго міра.

Другой французъ переходной эпохи— отъ Наполеонова времени къ іюльской монархіи — романистъ Бэль-Стеидаль сдѣлался восторженнымъ поклонникомъ Италіи вообще. Онъ провелъ въ ней двѣ трети жизни взрослаго человѣка и приказалъ назвать себя на могилѣ Arrigo Beyle — milanese. Миланъ впустилъ въ него эту струю италоманіи; тамъ онъ жилъ во всю, влюбляясь, слушая музыку Россини, изучая языкъ и нравы общества, которое онъ находилъ гораздо оригинальнѣе, веселѣе и проще французскаго.

Съ Римомъ Бэль могъ хорошо знакомиться въ два періода своихъ итальянскихъ похожденій, въ началѣ вѣка и въ 30-хъ годахъ, когда онъ получилъ мѣсто консула въ Чивитта-Веккіа и безпрестанно наѣзжалъ въ теченіе цѣлыхъ двадцати лѣтъ въ Римъ.

Все, что Бэль записалъ о Римѣ, находится въ двухъ книжкахъ: Воте, Naples et Florence и Promenades dans Воте. Онѣ обнимаютъ собою болѣе четверти вѣка и написаны въ видѣ летучихъ замѣтокъ дневника. Римъ, какъ идеалъ пріятной жизни, для Бэля занималъ второе мѣсто. Эстетическое развитіе автора Bouge et Noir уступаетъ его наблюдательности, какъ знатока людей и итальянцевъ въ особенности. Врядъ ли онъ понималъ глубоко античное искусство, и даже такое творчество, какъ у Микель-Анджело. Но онъ чувствовалъ себя достаточно язычникомъ, чтобы цѣнить красивую чувственность древнихъ. Всего же больше Бэлю нравился темпераментъ итальянскихъ женщинъ, свободная игра въ любовь, простота и безыскусственность всѣхъ отношеній между женщиной и мужчиной и въ свѣтскомъ обществѣ, и въ народѣ.

Римскаго простолюдина онъ ставилъ очень высоко и не находилъ интереснымъ распространяться о томъ низменномъ уровнѣ, на которомъ его держали папскіе порядки. Для Бэля высшій идеалъ былъ всегда Бонапартъ, и онъ желалъ для Италіи вообще и для Рима такого именно человѣка, чтобы поднять ихъ и возродить.

Въ дневникахъ Бэля не мало мѣткихъ мыслей и обобщеній; но нѣтъ ничего цѣльнаго, нѣтъ крупной содержательности, которан сказывается не въ фактическомъ перечисленіи того, что онъ видѣлъ, а въ своеобразныхъ испытаніяхъ автора. Даже у весьма зрѣлаго человѣка, въ книгѣ Promenades dans Ноте вы не находите настоящей оригинальности и очень часто на васъ непріятно дѣйствуетъ склонность Баля къ анекдоту, къ остроумничанью, къ фатоватому жуирству стараго холостяка, желающаго быть постоянно въ избранномъ обществѣ. Но у него, за первую половину вѣка, вы найдете большое знакомство съ итальянскими нравами и въ другихъ городахъ, и въ Римѣ. Въ общемъ это сводится къ тѣмъ кореннымъ чертамъ римскаго быта — сверху до низу, которыя сложились нѣсколько столѣтій раньше и только измельчали подъ вліяніемъ тѣхъ событій, какія надвинулись изъ Франціи на Италію и сдѣлали Римъ на цѣлыхъ двадцать лѣтъ гарнизономъ наполеоновской арміи.

Бэль былъ слишкомъ упоренъ въ своемъ пристрастіи ко всему итальянскому; поэтому, несмотря на свой скептицизмъ и осторожное себѣ на умѣ, онъ безпрестанно впадаетъ въ банально-хвалебный тонъ. Въ немъ одно оставалось нетронутымъ — искренній или напускной культъ языческаго искусства и его воскрешенія въ лучшихъ созданіяхъ Ренессанса. Христіанское творчество, проникнутое духомъ первыхъ вѣковъ, — ни катакомбъ, ни готики онъ какъ бы не признавалъ. Въ этомъ онъ былъ солидаренъ съ Гёте. Восхищается онъ только тѣмъ, что проникнуто античнымъ духомъ красоты, и при этомъ всегда побаивается, чтобы ему не попасть впросакъ. Гораздо цѣннѣе для него все то, что онъ наблюдалъ въ нравахъ Рима первой четверти вѣка. И врядъ ли имѣлъ онъ право сказать про себя: «Je serai peut-être le dernier voyageur en Italie. Les autres pourront voir les monuments. J’avais vu et étudié les hommes» [32]. И послѣ него — даже и среди французовъ — многіе изучали нравы; но, въ свое время, онъ занимался ими гораздо больше, только въ отрывочной и часто слишкомъ личной формѣ.

Сѣ Шатобріана до конца службы Бэля Стендаля по близости Рима прошло больше сорока лѣтъ. Какъ же жила Римская область за все это время? Смѣнились цѣлыхъ четыре папы; но система оставалась та же. Послѣ изгнанія Пія VII, и возвращенія абсолютной папской власти съ поддержкой Священнаго Союза и австрійскаго войска — потянулись долгіе годы охранительной политики съ девизомъ все того же «non possumus».

Кардиналъ Консальви смягчалъ режимъ безусловнаго владычества черной братіи. Народъ жилъ въ томъ же пассивномъ подчиненіи; средній классъ питался подачками Ватикана; знать застыла въ своей сословной неподвижности и политическомъ безсиліи.

Послѣ безцвѣтныхъ царствованій Льва XII и Пія VIII, носившаго тіару всего одинъ годъ, кардиналъ Капелляри, вступившій на престолъ подъ именемъ Григорія XVI, цѣлыхъ пятнадцать лѣтъ предавался полной реакціи, вѣшалъ и разстрѣливалъ, ѣлъ и пилъ— и держался опять-таки австрійскими штыками, не смущаясь тѣмъ, что и римляне еле-еле выносятъ его. Чтобъ имѣть объ этомъ понятіе, стбитъ ознакомиться только съ сонетами Велли, которыми Гоголь зачитывался. Они ходили по рукамъ въ спискахъ. Авторъ, мелкій чиновникъ папскаго управленія, цѣлыхъ двадцать лѣтъ могъ анонимно обличать папскіе порядки и то, что Ватиканъ дѣлалъ изъ общества и народа, — вплоть до того подъема освободительныхъ идей, которыя нашли выразителя въ новомъ папѣ Мастаи Феретти, въ 1847 году. Послѣ революціи 1848 года опять настала еще болѣе тупая и трусливая реакція. Къ австрійскимъ штыкамъ присоединились и французскіе.

Въ эти двадцать пять лѣтъ, — съ начала тридцатыхъ и до конца пятидесятыхъ годовъ, — французскіе писатели продолжали попадать въ Римъ и писать не объ однихъ только руинахъ и чудесахъ искусства, а также и о жизни папскаго государства, общества и народа. Изъ нихъ будущій радикалъ и республиканецъ, Эдгаръ Кине, въ первый свой пріѣздъ, въ половинѣ тридцатыхъ годовъ, отдалъ дань обязательныхъ описаній и размышленій о древнемъ величіи Рима, и даже поигралъ на тему всемірной духовной власти римскаго папы, желая, вѣроятно, показаться безпристрастнымъ и широко смотрящимъ на вещи либераломъ.

Прошло еще двадцать лѣтъ, и бойкій публицистъ съ беллетристическимъ талантомъ, Эдмонъ Абу, посланный, какъ бывшій ученикъ Нормальной школы, въ Афины, въ тамошнюю французскую школу, на обратномъ пути заѣхалъ въ Римъ и прожилъ полгода на самой Villa Medici, гдѣ уже помѣщалась французская академія художествъ. Какъ истый «homme de lettres», Абу не могъ не воспользоваться этимъ для составленія цѣлыхъ двухъ книгъ. Сначала онъ выпустилъ La Question Romaine — чисто-публицистическій этюдъ о Папской области и возможности для правительства Пія IX измѣнить систему. Книга имѣла громкій успѣхъ. Она написана въ духѣ очень умѣреннаго либерализма; во Франціи на нее смотрѣли благосклонно и въ Тюльери; а въ Римѣ, разумѣется, внесли въ Index. За ней слѣдовалъ довольно большой томъ подъ заглавіемъ Rome contemporaine, гдѣ Абу, идя по стопамъ своего предшественника Веля, собралъ въ видѣ отдѣльныхъ главъ все, что онъ записывалъ, живя на Villa Medici, интересуясь Римомъ, какъ бойкій туристъ, любитель искусства, наблюдатель нравовъ народа и высшаго общества, порядковъ папскаго режима и всего, чѣмъ могли интересоваться его читатели. Книга эта гораздо менѣе удачна, чѣмъ La Question Romaine. Если «римскій вопросъ», какъ онъ теперь представляется намъ, устарѣлъ, то все-таки въ этюдѣ Абу онъ поставленъ ясно и въ симпатичномъ направленіи. А книга писательскихъ замѣтокъ о Римѣ пятидесятыхъ годовъ страдаетъ еще большею легкостью, непріятной пестротой анекдотической болтовни и написана банальнымъ языкомъ хлесткаго газетнаго сотрудника. Но все-таки обѣ книги — документъ той эпохи.

Прошло еще нѣсколько лѣтъ. Гарибальдійское движеніе измѣнило карту Италіи. Существовало уже Итальянское королевство, и столицу перенесли во Флоренцію, откуда герцогъ бѣжалъ, какъ и Франческо изъ своего Неаполя. Вотъ въ эту-то новую эру Тэнъ и совершилъ свою поѣздку по Италіи и нашелъ Римъ все еще подъ прикрытіемъ французскаго корпуса, подъ всесильнымъ произволомъ кардинала Антонелли, попрежнему городомъ туристовъ, художниковъ и археологовъ.

Какъ я сказалъ выше, та часть Поѣздки Тэна, которую онъ отдаетъ Риму, отзывается прошлымъ только въ томъ, что онъ говоритъ про тогдашніе порядки папскаго режима. Но и тутъ наблюденія надъ обществомъ Рима, уличной жизнью, нравами народа, духовнымъ складомъ римлянъ — все это сохраняетъ еще необычайную свѣжесть. А въ описательной долѣ, посвященной Риму, какъ огромному хранилищу творчества древности и Возрожденія — у Тэна до сихъ поръ врядъ ли есть соперники. Одинъ главный упрекъ можно ему сдѣлать, — тотъ, который высказалъ въ осторожной формѣ и Сенъ-Бёвъ, — это то, что его характеристики произведеній искусства, не только въ главѣ о Римѣ, но и во всей книгѣ, часто слишкомъ обильны діалектикой, черезчуръ богатымъ наборомъ доводовъ, опредѣленій, сближеній, пріемовъ краснорѣчія. То и дѣло, читая его, хотѣлось бы замѣнить это болѣе простымъ фактическимъ изложеніемъ и, вмѣсто великолѣпныхъ тирадъ, находить почаще отмѣтки наблюдателя, дорожащаго своимъ текстомъ. Вездѣ, гдѣ Тэнъ описываетъ городскую жизнь, нравы, встрѣчи, подробности народ-: наго быта, онъ такъ и поступаетъ; и эти страницы, — а ихъ не мало! — ничего не утратили до настоящей минуты. Въ чисто же эстетическихъ оцѣнкахъ и художественно-культурныхъ обобщеніяхъ его частенько покидаетъ чувство мѣры. И Сенъ-Бёвъ былъ совершенно правъ, говоря ему въ печати: «J’aimerais en littérature à proportionner toujours notre méthode à notre sujet» [33].

Рядомъ съ Тономъ, Теофиль Готье создалъ новѣйшую, описательную прозу французовъ. Ему, болѣе чѣмъ яому-либо, слѣдовало оставить нѣсколько великолѣпныхъ описаній Рима, послѣ Константинополя, Венеціи, Египта. Онъ и заѣхалъ въ Римъ; незадолго до событій 1870 года, затѣмъ, чтобы посѣтить раскопки Палатина. Онъ описалъ это позднѣе, въ 1876 году, но больше ничего не печаталъ о Римѣ, гдѣ онъ жилъ еще въ 1850 году, почти въ эпоху Стендаля.

Haряду съ тѣмъ, что нѣмцы дали за цѣлое столѣтіе по части научныхъ обслѣдованій и описаній Рима, французы окажутся полегковѣснѣе; но не нужно забывать, что и у нихъ есть нѣсколько сочиненій, гдѣ серьезный интересъ къ дѣлу и мастерство изложенія стоять на одинаковой высотѣ. Еще въ двадцатыхъ годахъ два французскихъ писателя съ научной подготовкой — Амперъ и Валлантъ, состоявшій въ числѣ друзей и поклонниковъ Рекамье, — задумывали книгу о Римѣ, которая бы исчерпывала всѣ стороны его жизни. Въ 1824 году, вышелъ альбомъ превосходныхъ картинокъ изъ римской жизни — Thomas — одинъ изъ лучшихъ живописныхъ комментарій на Римъ той эпохи.

Позднѣе Дежарденъ взялъ предметомъ докторскаго разсужденія топографію Лаціума. Въ половинѣ 70-хъ годовъ академикъ Гастонъ Буассье въ своихъ пріятно написанныхъ Прогулкахъ по Риму и его окрестностямъ, облекъ свою эрудицію въ общедоступную форму. А нѣсколько лѣтъ спустя, къ 80-мъ годамъ, явился прекрасный и по художественному выполненію трудъ Wey’я Rome — descriptions et souvenirs, какихъ не много во всей литературѣ предмета. Онъ ограничился воспроизведеніемъ того, что есть самаго драгоцѣннаго и живописнаго въ древностяхъ, природѣ и жизни Рима, не уходя въ тонкости эрудиціи или въ избитыя общія мѣста дешеваго резонерства.

И съ тѣхъ поръ прошло опять около двадцати лѣтъ. Римъ — болѣе четверти вѣка не резиденція папы-государя, а великолѣпная темница ватиканскаго узника. Перечесть и даже цитировать заглавія всего того, что было, на разныхъ языкахъ, писано не то что уже по исторіи Рима, его памятникамъ и художественнымъ хранилищамъ, а только по его новѣйшей жизни, какъ столицы объединеннаго государства, — было бы слишкомъ широкой задачей, и я ею не задавался.

Во я хотѣлъ на этихъ страницахъ напомнить тѣмъ, кто будетъ меня читать, какая масса идей, знаній, впечатлѣній, жизненныхъ итоговъ накопилась въ общеевропейской литературѣ о Римѣ, если брать только самыя крупныя имена, за пятьсотъ лѣтъ. Объ этомъ нельзя забывать никому, кто собрался подводить свои итоги.

Тутъ нѣтъ еще ничего, что русскіе XIX вѣка, хотя бы за послѣднія шестьдесятъ лѣтъ (съ Гоголевскаго времени), писали о Римѣ. Каръ онъ прошелъ по русской интеллигенціи, я обозрю во второй половинѣ этого труда. А здѣсь я счелъ нужнымъ оговориться и за себя, и за всякаго пишущаго на ту же тему. О Римѣ писали столько, что сказать о немъ что-либо абсолютно-новое — врядъ ли возможно. Мнѣ же лично хотѣлось посѣтить Римъ на болѣе продолжительный срокъ, чтобы пройти черезъ все то, чѣмъ онъ могъ дѣйствовать и на душу моихъ соотечественниковъ за послѣднія десятилѣтія.

Если такъ богата литература о Римѣ до 1870 года, то характеристики новаго итальянскаго Рима не сложились еще въ такую книгу (или нѣсколько книгъ), гдѣ каждый изъ насъ могъ бы черпать обильный матеріалъ. И тѣмъ лучше, что мы такой книги не знаемъ, — она слишкомъ бы вліяла на насъ. Между концомъ вѣка и тѣмъ временемъ, когда путешественники послѣ Тэна писали о Римѣ (наприм. покойный Laveiey, въ его Lettres d'Italie, писанныхъ въ 1878—89 гг.), прошло опять около двадцати лѣтъ.

Но нельзя было не ознакомиться съ тѣмъ, что я бѣгло обозрѣлъ въ этой главѣ. И я это сдѣлалъ, благодаря вновв проснувшемуся во мнѣ желанію посѣтить вѣчный городъ и пожить въ немъ. Болѣе двухъ третей этихъ книгъ, дневниковъ, писемъ и воспоминаній я читалъ или пересматривалъ въ Римѣ, въ часы свободные отъ прогулокъ и поѣздокъ по городу, посѣщеній памятниковъ и музеевъ, экскурсій въ окрестности или же тотчасъ по возвращеніи оттуда.

И за это скажу спасибо Риму, кромѣ всего того, что онъ мнѣ доставилъ какъ бы заново.

Теперь, не мудрствуя лукаво и помня, какое море чернилъ уже излилось на вѣчный городъ, приступлю къ моимъ личнымъ римскимъ «итогамъ».

III

Въ стѣнахъ Рима и внѣ ихъ

Новая тяга въ вѣчный городъ къ осени 1897 г. — Подготовка въ Петербургѣ и Б.-Баденѣ.—Въ ожиданіи „настроенія“. — Прославленныя панорамы Рима. — Нѣсколько изреченій. — Гарибальди на высотахъ Яникула. — Объѣздъ города внутри стѣнъ. — Ворота и урочища. — Ядро Рима. — Новые кварталы. — Римъ „итальянцевъ“. — „Fuori le mura“. — Аппіевы дороги. — Римская „Кампанья“. — Какъ на нее смотрѣли до ХІХ-го вѣка? — Castelli Romani. — Bussa Адріана. — Тиволи. — На Альбанскихъ высотахъ. — Озера. — Память о творцѣ „Мертвыхъ душъ“. —Фраскати. — Монастырь Гротта-Ферpâma. — Городскія виллы. — Сады Доріа Памфили. — Прощаніе съ весеннимъ Римомъ.

Когда, съ мая 1896 года, мною заново овладѣло желаніе непремѣнно пожить въ Римѣ еще разъ — послѣ поѣздокъ 1870 и 1874 годовъ — меня смущала, по временамъ, мысль, что тамъ ждетъ меня, быть можетъ, то чувство, которое приходится часто испытывать на склонѣ лѣтъ… Не окажется вдругъ того подъема, какой даетъ молодость, и «вѣчный городъ» будетъ, пожалуй, мертвенно глядѣть на тебя. Протянулась вся зима. Я началъ готовиться къ своей поѣздкѣ въ Петербургѣ; больше однако для дополнительной темы, связанной съ Римомъ: разспрашивалъ стариковъ-писателей и справлялся у всѣхъ, кто могъ мнѣ поразсказать о русскихъ, живавшихъ въ Римѣ за цѣлые полвѣка.

Но для личныхъ испытаній, для того какъ я самъ найду Римъ, я еще не настраивалъ себя. И только лѣтомъ 1897 года я обратился опять къ вѣчному городу памятью и воображеніемъ. Было бы обидно, если бы внутренній интересъ совсѣмъ замеръ. Этого однако не случилось.

У меня нашлась, въ старыхъ книгахъ, красная книжка — неизбѣжный и достопочтенный Бэдекеръ — тотъ самый экземпляръ, который я купилъ въ Ниццѣ, въ 1870 году, наканунѣ отъѣзда въ Италію. Онъ былъ изданъ въ 1869 году; стало быть, составленъ тридцать лѣтъ назадъ. Въ Баденъ-Баденѣ купилъ я послѣднее изданіе, 1896 года, и началъ ихъ свѣрять.

И съ каждымъ днемъ все сильнѣе Римъ — самъ по себѣ, какъ огромный собирательный памятникъ человѣческихъ судебъ — притягивалъ меня къ себѣ. То, что я видѣлъ въ 1870 году, было уже слишкомъ далеко; а въ 1874 году жизнь больного не позволяла ничему отдаваться такъ, какъ бы я хотѣлъ. Тутъ же я почувствовалъ, что попаду въ стѣны Рима съ обновленной душой…

Держа передъ собою, каждый день, маленькую схематическую карту еще стараго, папскаго Рима, раздѣленную на клѣточки, я съ особеннымъ удовольствіемъ сознавалъ, что многое, очень многое совсѣмъ вылетѣло изъ памяти, что побывалъ я въ тѣ разы далеко не вездѣ. И вся топографія Рима сдѣлалась, на особый ладъ, завлекательной. Хотѣлось посѣтить каждое урочище, въѣхать и выѣхать изъ каждыхъ воротъ городской стѣны, знать всякій старинный палаццо и всякую замѣчательную церковь…

Такого чувства у меня положительно не было, когда я впервые попалъ въ Римъ. Для этого надо пожить на свѣтѣ. Года, — я это испыталъ теперь — дѣлаютъ васъ гораздо чутче ко многому, въ жизни и творчествѣ. Молодой человѣкъ не можетъ такъ всецѣло воспринимать, потому что слишкомъ торопится жить и полонъ еще разныхъ личныхъ мотивовъ, мѣшающихъ уходить во что либо съ забвеніемъ своего «я».

Въ такомъ настроеніи и поѣхалъ я въ Италію. За цѣлый мѣсяцъ, проведенный сначала во Флоренціи, гдѣ я освѣжалъ свои былыя впечатлѣнія, это настроеніе оставалось нетронутымъ и даже наростало.

Ровно перваго октября, по русскому счету, въ яркій полдень, скорый поѣздъ, идущій отъ Флоренціи до Рима всего шесть часовъ, высадилъ меня подъ своды станціи на площади «Пятисотъ».

Такъ же, какъ и въ хмурое ноябрьское утро 1870 года, когда я впервые попалъ въ Римъ, высились передо мною развалины Термъ Діоклетіана. Но вся площадь и цѣлая часть города вокругъ станціи теперь неузнаваемы. На этихъ высотахъ Виминкла, Квиринала и Пинчіо и разросся новый Римъ.

Тутъ вы ждете, вѣроятно, отъ меня обязательныхъ воздыханій о папскомъ старомъ Римѣ? И ихъ не будетъ. То, что металось въ глаза новаго — огромные отели, многоэтажные дома, скверы, трамъ, прямыя, широкія улицы съ электрическими фонарями — нисколько не мѣшали мнѣ почувствовать себя все въ томъ же Римѣ. И этотъ нарядный кварталъ, со всѣмъ своимъ налетомъ европеизма, дѣлалъ еще дороже то, что древній и папскій Римъ хранили въ своихъ стѣнахъ, и что останется на вѣка и будетъ охраняемо тѣми самыми «итальянцами», которыхъ такъ походя бранятъ всѣ—и римляне, и иностранцы.

Еще въ Петербургѣ, въ началѣ 1897 года, я разспрашивалъ у старожила Рима П. М. Ковалевскаго, знающаго его съ 50-хъ годовъ, какой кварталъ считать теперь самымъ здоровымъ. Онъ назвалъ мнѣ: «Quartiere Ludovisi» и совѣтовалъ остановиться въ новомъ отелѣ Эденъ, который онъ называлъ «Paradis», напирая на то, что въ этой гостиницѣ коридоры и лѣстницы зимой отапливаются.

Гдѣ прежде шли пустыри и раскинуты были угодья виллы Людовизи, теперь цѣлая шахматная доска улицъ, и главная изъ нихъ «Ludovisi — Buon Compagni», широкая и уже совсѣмъ почти обстроенная, идетъ внизъ не очень крутымъ спускомъ къ высотамъ Монте-Пинчіо. Отъ прежняго парка фамиліи Людовизи остались только два сада. Стариннаго маленькаго Казино съ головой Юноны уме нѣтъ, а высится на спускѣ по Via Veneto новый палаццо фамиліи Піомбино, представляющей собой соединенные роды Людовизи и Буонъ-Компаньи.

Свѣтъ обливалъ рядъ новыхъ громадныхъ домовъ, по дорогѣ къ отелю Эденъ, стоящему на самомъ углу у подъема къ Porta-Pinсіапа, наискосокъ отъ извѣстной Villa-Malta, гдѣ бывалъ еще Гёте и гдѣ теперь возвышаются палаты русскихъ баръ, графовъ Б-скихъ.

Меня потянуло, сейчасъ же послѣ завтрака, на улицу, точно я боялся, что вотъ что-нибудь помѣшаетъ мнѣ въ первый же день налюбоваться Римомъ. Тянуло туда — на высоты Палатина, а главное на террасу церкви S. Pietro in Montorіо, — пройти черезъ то, что охватило героя романа «Римъ». За это надо поблагодарить Золя: онъ сумѣлъ — вѣроятно, и не во мнѣ одномъ — воскресить жажду впечатлѣній, черезъ которыя и онъ самъ проходилъ въ первые часы, проведенные въ Римѣ.

Но я сначала очутился у Форума, — что-то такое пересилило… Времени было еще довольно до захода солнца. Показались справа изъ той улицы, по которой везъ меня извозчикъ, желтые мраморы у подножія Капитолія — три колонны храма Веспасіана, грузная арка Септимія Севёра, и вотъ мы на проѣздѣ между двумя впадинами Форума.

Нѣтъ, въ 1870 году я не испытывалъ ничего подобнаго! А позднѣе, двадцать четыре года назадъ, не могъ изъ-за нездоровья искать по Риму душевнаго подъема…

Форумъ остался въ моей памяти довольно отчетливо, но безъ красокъ, не живой, а окаменѣлый, и главное — совсѣмъ сѣрый, безъ колорита я свѣтотѣни. Онъ не показался мнѣ теперь такимъ узкимъ и тѣснымъ, какъ когда-то, вѣроятно, оттого, что я уже не предъявлялъ ему никакихъ ненужныхъ запросовъ.

Мой извозчикъ повернулъ на ту сторону, вдоль Via delle Grazie.

Я поспѣшилъ на высоты Яникула.

«Лучшая ли это панорама Рима», спросятъ меня? Она прославлена и моимъ знаменитымъ собратомъ. Не знаю. Есть нѣсколько пунктовъ, съ которыхъ кругозоръ шире. Кто хочетъ лазать на куполъ св. Петра или на мавзолей Адріана — Castel S. Angelo, тотъ, конечно, будетъ имѣть передъ собою всю равнину Римской Кампаньи, съ семью холмами. И съ другой прославленной террасы, на возвышеніи, гдѣ только часть города лежитъ подъ вами, прекрасный видъ, — это съ площадки Монте — Пинчіо. И еще съ другой вышки, менѣе извѣстной, передъ Palazzo Caffarelli, гдѣ помѣщается нѣмецкое посольство. Или изъ сада Мальтійской виллы надъ Тибромъ… Мало ли откуда!

Но дѣло не въ этомъ, а въ вашемъ собственномъ настроеніи, въ вашемъ желаніи смотрѣть и воспринимать въ себя то обаяніе, какое даетъ масса зданій, составляющихъ ядро города, — когда вы себя подготовили къ такимъ зрѣлищамъ, когда вы можете называть мысленно многіе изъ этихъ памятниковъ, куполовъ, колоколенъ, фасадовъ, садовъ, мостовъ, подъемовъ и спусковъ.

Не безусловная красота вида съ любой изъ этихъ вышекъ дѣйствуетъ на васъ, а то, что это — Римъ, вѣковѣчный пріемникъ самой могучей и продолжительной человѣческой культуры, на материкѣ Европы. Вы не можете отрѣшиться отъ того, что въ васъ самихъ уже созданъ этотъ Римъ: какую игру идей и образовъ, какое сочетаніе душевныхъ элементовъ!… Вотъ главный источникъ впечатлѣній…

И я радовался тому, что заново воспринималъ Римъ, что маѣ особенно отрадно было, стоя тутъ на террасѣ S.-Pietro in Monte-rio, искать глазами тотъ или иной пунктъ, узнавать церкви, соображать, что вонъ тотъ фасадъ принадлежитъ такому-то строенію, а та глыба, темнѣющая вдали— такія-то развалины античнаго Рима.

Повѣрьте, это всегда будетъ нѣчто самое привлекательное и возвышающее вашъ духъ… Именно — возвышающее, а не гнетущее. По крайней мѣрѣ, я испытывалъ это все время, до послѣднихъ дней моего житья въ Римѣ, т.-е. почти полгода.

Писатели съ громкимъ именемъ, съ талантомъ и стилемъ любили вдаваться въ элегическую фразеологію. Припомните хоть два изреченія двухъ французовъ, такъ несходныхъ между собою — Шатобріана и Бэля Стендаля. Одинъ былъ вѣрующій романтикъ, другой скептикъ и эпикуреецъ.

Вотъ знаменитыя слова Шатобріана:

«Rome! C’est le plus grand appui aux lassitudes de Pâme» [34].

Это, быть можетъ, и вѣрно, но Римъ даетъ поддержку не однимъ только «утомленіямъ» души. Онъ замолаживаетъ васъ, позволяетъ переживать душой точно цѣлый милліонъ существованій, а это не одно и то же.

Восклицаніе. Бэля фразисто, хотя и звучитъ красиво: «Tout est décadence ici, tout est souvenir, tout est mort» [35].

Это, пожалуй, и такъ въ извѣстномъ смыслѣ; но что же изъ того? И распаденіе, и память прошлаго, и повсюдная смерть облечены въ такой покровъ, въ который вы сами облекаетесь, — не какъ въ саванъ, а какъ въ освѣжающую пелену…

Гораздо глубже, правдивѣе и проще чувствовалъ Гёте, когда написалъ, подъ 26 декабря 1786 г., слѣдующія слова:

«Rom ist eine Welt, und inan braucht Jahre, um sich nur erst drinnen Gewahr zu werden» [36].

Отовсюду, съ каждаго возвышеннаго пункта, Римъ, и въ яркое солнце, и подъ смягченнымъ свѣтомъ, плѣняетъ васъ своимъ окрашиваніемъ. Онъ какъ бы розовый, розовѣе Флоренціи. А Парижъ сравнительно съ нимъ — совсѣмъ сѣрый, почти грифельный.

Эта окраска всего, что камень — а Римъ весь каменный — особенно оттѣняетъ и синеву неба. На ней и дымчатый флёръ воздушной дали получаетъ розоватый оттѣнокъ.

Ко мнѣ начали приставать продавцы альбомовъ и дешевыхъ мозаикъ, коверкая англійскія и нѣмецкія слова; а я все стоялъ, глядя справа клѣву, на разставленную панораму скученныхъ внизу зданій. Тибра не видать и обѣ прирѣчныя части города сливаются въ одну, уходя въ ширь и въ даль, покрываютъ стародавніе холмы на пространствѣ въ двѣ трети всего жилого Рима. А тамъ, правѣе, въ голубоватой дымкѣ, шли низины римской Кампаньи, до полоски моря. Лѣвѣе выдѣлялись по небу нѣжныя очертанія Альбанскихъ горъ…

Мнѣ сдавалось, что я тутъ въ первый разъ въ жизни. И это болѣе чѣмъ вѣроятно. Зимой 1870 года я врядъ ли попадалъ сюда. У меня не осталось въ памяти ни крутого подъема къ церкви S. Pietro in Montorio, ни ея фасада. А въ тѣ мѣсяцы 1876 года, когда я страдалъ маляріей, я только по пріѣздѣ бывалъ по ту сторону рѣки, въ Ватиканѣ, да разъ доѣзжалъ до виллы «Фариезина». Трастевере пугало меня…

Теперь при «итальянцахъ» всѣ эти высоты превратились въ прекрасную прогулку. Вы ѣдете, или идете, дальше, вь сторону Петра, и справа и слѣва передъ вами открывается кругозоръ. Тамъ ряды фасадовъ, куполовъ, башенъ и колоколенъ; здѣсь, влѣво, лощина и, дальше, невысокіе холмы, а поближе — сады Ватикана. По обрыву, который смотритъ на зарѣчный городъ, не доѣзжая виллы Ланте, передъ вами въ воздухѣ вздымается легкая, очень высоко поставленная конная статуя.

Это — Гарибальди! Ее отовсюду видно, нуда бы вы ни поѣхали, со всѣхъ холмовъ вѣчнаго города, и съ низинъ, и съ подъемовъ, и за стѣнами по направленію нъ горамъ, изъ Фраскати, Альбано, отовсюду. Народный герой сидитъ на нонѣ въ свободной позѣ, съ накинутымъ на плечи пледомъ, въ своей легендарной шапочкѣ, и смотритъ влѣво, на куполъ Петра. Въ этой посадкѣ, въ этомъ взглядѣ — глубокій символъ.

Подойдите къ подножію памятника и посмотрите оттуда на Римъ. Вы поймете тогда не головой только, а всей душой вашей, могутъ ли тѣ, кто въ сентябрѣ 1870 года бралъ Римъ, отдать его обратно папѣ? Этотъ памятникъ — самый смѣлый вызовъ, брошенный Ватикану. И до тѣхъ поръ, пока онъ стоитъ тутъ, на прогулкѣ Яникула, около виллы Ланте, освободительный духъ лучшихъ сыновъ вѣка не уступитъ средневѣковому абсолютизму, чѣмъ бы онъ ни прикрывался.

Спускался я въ сторону Петра и долго еще не могъ оторваться отъ стройной статуи съ небольшой головой, въ шапочкѣ — бойца за свободу, который воззрился въ куполъ и въ тотъ каменный ящикъ, что примостился къ Петру, гдѣ живетъ римскій первосвященникъ.

Трастёвере потянулось мимо меня вплоть до площади Петра. Она открылась предо мною какъ нѣчто давно знакомое. Въ такой прочности впечатлѣній есть тоже нѣчто отрадное. Глядишь на фонтаны, на порталъ собора, на коллонаду Бернини, на подъѣздъ, куда хаживалъ въ музей и залы Ватикана, и мысленно говоришь: «до скораго свиданія».

Въ глубинѣ площади, вдоль дома, смотрящаго прямо на Петра, уже не прежнія лавчонки и остеріи, а ресторанъ съ навѣсомъ надъ тротуаромъ и рядомъ столовъ, по-парижски. Ближе желтѣютъ вагоны конки, освѣжающія брызги фонтановъ долетаютъ до васъ.

По набережной замокъ св. Ангела высится передъ вами съ той же вѣковой несокрушимостью императорскаго мавзолея. И смотритъ онъ на новые мосты, на свѣжую обшивку рѣки, на все, что сдѣлано въ послѣднюю четверть вѣка. Дальше въ Prati-Castello поднялись ряды каменныхъ ящиковъ. Тутъ готовился къ жизни цѣлый городъ, и когда строительная горячка оборвалась и наступилъ крахъ, этотъ новоявленный городъ застылъ, недостроенный, съ домами безъ крышъ, съ голыми стѣнами, выведенными насколько хватало денегъ, съ населеніемъ пришлаго, трудового люда, оставшагося совсѣмъ безъ заработка.

Но все-таки это кадры будущихъ прекрасныхъ кварталовъ. До итальянцевъ Prati Castello тянулись безлюдные и безполезные, покрытые кое-какими огородами и виноградниками. Теперь они уже не превратятся больше въ пустыню. Даже «Новая Церковь» во имя угодника папы, св. Іоакима, достраивается тутъ же, въ этой части города. А когда громадное зданіе министерства юстиціи будетъ докончено, вся набережная туда, дальше, до новаго моста Маргариты, оживится. Да и теперь Тибръ вставленъ въ другія рамки. Нѣтъ уже и въ поминѣ прежней, быть можетъ, живописной грязи и запущенности.

Черезъ мостъ Маргариты вы попадете на Piazza del Popolo. На ней все по-старому и передъ вами выступаютъ подъемы Monte Ріпсіо съ тѣми же скульптурными орнаментами, а направо — два купола одноформенныхъ церквей, открывающихъ въѣздъ на Корсо.

Это былъ мой первый конецъ по Риму. Такихъ сдѣлалъ я сотни, въ теченіе цѣлаго почти полугодія, во всѣхъ направленіяхъ, внутри стѣнъ. Весь октябрь я жилъ на воздухѣ цѣлыми днями. Надо было воспользоваться чудесной, чисто-лѣтней погодой. И вотъ мой совѣтъ каждому, кто соберется провести «сезонъ» въ Римѣ до ранней весны: не откладывать до февраля или марта поѣздокъ за городъ, а дѣлать ихъ осенью, въ октябрѣ или началѣ ноября. Можетъ случиться, что въ февралѣ пойдутъ дожди и трудно будетъ выбрать ясный день съ прочной погодой для выѣзда въ пригородныя мѣста: Фраскати, Альбано, Тиволи, Остіу, Порто д’Анціо, или подальше, въ Витербо и Субіако.

Первыя три — четыре недѣли я распредѣлялъ свой день такъ: утромъ посѣщеніе памятниковъ и музеевъ, послѣ завтрака — концы по городу, а когда ѣздилъ «fuori le mura», то дѣлалъ это съ утра; послѣ обѣда — вечернія прогулки по нѣкоторымъ пунктамъ Рима, зрѣлища, кафе. Знакомства я нарочно откладывалъ до ноября и въ первыя недѣли дѣлалъ исключенія только для нѣкоторыхъ русскихъ художниковъ.

Римъ, въ своей совокупности, привлекалъ меня съ неослабѣвающимъ интересомъ. Хотѣлось исходить и изъѣздить его, чтобы получить полное чувство цѣлаго, прежде чѣмъ останавливаться надъ отдѣльными произведеніями искусства, надъ творческими памятниками древности, средневѣковья и Ренессанса.

Спросите бывалаго туриста, хорошо знающаго Парижъ: что для него въ этой «столицѣ міра» остается самымъ привлекательнымъ? Онъ навѣрно отвѣтитъ: «оживленіе на бульварахъ» и въ Елисейскихъ поляхъ. Покойный М. Е. Салтыковъ, когда я живалъ съ нимъ въ одно время въ Парижѣ, въ маѣ или сентябрѣ, вообще тяготился тамошней жизнью и обыкновенно ворчалъ на все, но когда, въ теплый вечеръ, попадетъ онъ, бывало, на бульваръ, особенно въ болѣе поздніе часы послѣ театровъ, лицо его сейчасъ же прояснится, и онъ непремѣнно скажетъ:

— Вотъ ато славно! Изъ-за этого только и стоитъ ѣздить въ Парижъ.

Въ Римѣ нѣтъ ничего похожаго на красивое оживленіе ночного-Парижа или въ тѣ часы, когда изъ Булонскаго лѣса катятся къ Тріумфальной аркѣ тысячи экипажей, а пестрая, веселая толпа плыветъ по обѣимъ сторонамъ аллеи. Но и въ «вѣчномъ городѣ» самое прочное и поднимающее духъ впечатлѣніе доставляютъ вамъ прогулки и поѣздки во всѣ концы, различные пункты, откуда от врываются панорамы его урочищъ съ древними развалинами и совсѣмъ тѣмъ, что христіанскій Римъ создалъ въ камнѣ. Это ни съ чѣмъ не сравнимо и никогда не можетъ пріѣсться, если только вы хоть сколько-нибудь готовили свое воображеніе и внутреннее чувство къ такимъ настроеніямъ. Прежде, въ оба моихъ первыхъ пріѣзда, я былъ равнодушнѣе потому именно, что не достаточно готовилъ себя къ Риму. Лѣтомъ 1897 года, вплоть до октября, въ Германіи и во Флоренціи всѣ мои досуги шли на чтеніе, не только на чтеніе монографій описательнаго характера съ археологической подкладкой (и ими пренебрегать не слѣдуетъ), а также на освѣженіе въ своей памяти того, что даетъ лучшее средство: проникать въ духъ древней жизни, чѣмъ Римъ наполнялъ свое всемірное существованіе какъ разъ въ ту эпоху (отъ конца республики до упадка имперіи), отъ которой сохранилось всего больше письменныхъ памятниковъ всякаго рода. Я перечитывалъ или заново читалъ Цицерона, Сенеку, Тацита, Светонія, сатириковъ Плавта, Теренція, Виргилія, пѣвца загородныхъ тихихъ радостей, доставляемыхъ жизнью въ поляхъ Лаціума.

Когда голова полна образами, чувствами, событіями, подвигами, Пороками и вкусами тѣхъ людей, которые все это создавали, каждый пунктъ Рима получаетъ для васъ особое обаяніе. Безъ такого психическаго грунта уйдетъ половина душевнаго удовлетворенія. Останется только внѣшній интересъ, красивость или внушительность размѣровъ, и все это въ зависимости отъ личнаго вкуса и минутнаго расположенія.

Стѣны Рима, сохранившіяся по всей окружности и теперешняго города, со своими воротами, если ихъ не одинъ разъ объѣздить, помогаютъ вамъ закруглять ваше знаніе о Римѣ. Начните съ сѣвера, съ Porta del Popolo, и всѣ урочища Рима откроются со своими характерными особенностями, холмами и лощинами, спусками и подъемами, съ античной древностью и христіанской культурой, стародавнимъ бытомъ и новѣйшими формами городского комфорта. За Porta Ріпсіапа разстилается, идя книзу, вилла Боргезе, куда публика стремится слишкомъ мало, забывая, что зто Прекраснѣйшая, единственная въ своемъ родѣ, римская прогулка. По сю сторону стѣны, отъ Porta Satara и Porta Ріа (сдѣлавшаяся легендарной для всякаго итальянскаго патріота послѣ 1870 года) расположились новые кварталы на прежнихъ пустыряхъ. Тутъ и campo Militare, и вся мѣстность, окружающая первый Діоклетіанъ. Оттуда идутъ внизъ новыя артеріи города — via Cavour и via Nazionale, а ближе къ стѣнамъ, по направленію къ Porta В. Lorenzo и Porta Maggiore, цѣлая шахматная доска новыхъ широкихъ, прекрасно обстроенныхъ улицъ, на прежнихъ пустопорожнихъ мѣстахъ. Между Porta Maggiore и S. Giovanni залегло урочище въ видѣ поляны, съ открытымъ видомъ на даль Кампаньи и горъ. И обѣ древнія церкви: Santa Croce in Gerusalemme и Латеранскій соборъ замыкаютъ собой ато пространство. Вы ѣдете дальше по малолюднымъ и малозастроеннымъ отлогостямъ Целія до Porta S. Sebastiano, откуда за стѣной идетъ античная дорога via Appia vecchia. И опять пустыри, виноградники, подъемы и спуски въ окрестностяхъ термъ Каракаллы и дальше по волнистымъ склонамъ Авентина съ его вышками, мимо кургана Тестаччіо, по ту сторону Porta S. Paoulo, куда теперь идетъ электрическій трамъ, также какъ и къ Латеранскому собору.

Вотъ мы и уперлись въ Тибръ, а на другомъ берегу и, гораздо выше, выступитъ опять стѣна съ Porta Portese, и мѣстность будетъ круто подниматься на высоты Яникула. За Porta S. Pancrazio зеленѣетъ вилла Доріа Памфили. А по сю сторону стѣны, на высотахъ, — та прогулка, гдѣ я былъ въ первый день, а внизу Трастевере, вдоль рѣки, загибающей круто вправо. Стѣна съ двумя воротами дѣлаетъ острый уголъ позади Петра и огибаетъ владѣнія «св. отца», гдѣ значится опять двое воротъ — вплоть до замка св. Ангела. А дальше уже нѣтъ стѣны и начинаются кварталы новаго зарѣчнаго города до моста Маргариты.

Какъ видите, ядро Рима и при «итальянцахъ» осталось то же самое. Измѣнилось только направленіе нѣкоторыхъ артерій городской жизни. Сдѣлали это, главнымъ образомъ, двѣ улицы: via Cavour и via Nazionale. Новые кварталы и въ зарѣчной части, и по лѣвому берегу Тибра, и вокругъ главнаго вокзала покрыли пустопорожнія мѣста, но ничего не замаскировали и никакихъ цѣнныхъ остатковъ старины не обидѣли.

Возгласы туристовъ и римлянъ, вздыхающихъ по старымъ порядкамъ — будто Римъ потерялъ для любителей и знатоковъ половину своей прежней чарующей физіономія — до крайности преувеличены. Если вамъ не нравятся новые кварталы, не ходите въ нихъ. Вы и теперь можете прожить не то что два-три мѣсяца, а всю вашу жизнь, не выѣзжая изъ того Рима, гдѣ все по-старому, т.-е. то, что было своеобразнаго и живописнаго до 1870 года. Надо, прежде всего, спрашивать: что было когда-то на тѣхъ мѣстахъ, гдѣ теперь огромные дома и цѣлыя улицы, застроенныя по новому плану? Это были пустыри, огороды, иногда виноградники и сады. Если не считать угодій прежней виллы Людовизи, врядъ ли найдется другое урочище, которое потеряло свою живописность отъ новыхъ построекъ. Но какое же количество квадратныхъ десятинъ найдете вы и теперь въ нѣкоторыхъ частяхъ Рима совершенно незастроенными? Все пространство ниже Целія, весь Авентинъ съ своими пологостями лощинъ и подъемовъ, мѣстность около Тестаччіо, широкая полоса вдоль стѣнъ отъ Авентина мимо воротъ Санъ-Себастіано до Санъ-Джіованни и дальше — все ато еще «урочища» въ полномъ смыслѣ, т.-е. земли подъ огородами, садами, виноградниками, или залежи и пустыри.

Центръ города до сихъ поръ въ старомъ Римѣ, между Тибромъ, Монте Пинчіо, Квириналомъ, Виминаломъ, Эсквилиномъ и Палатиномъ и сохранилъ почти нетронутой свою физіономію. Тутъ всѣ старыя улицы, площади, перекрестки, церкви, по которымъ вы будете оріентироваться, — стоятъ недвижно или идутъ все въ тѣхъ же направленіяхъ. И теперь Корсо — все та же соединительная линія между Piazza del Popolo и Piazza di Vennezia; и самая оживленная, узкая улица via del Trifone, и вся старая, населенная и набитая церквами и дряхлыми зданіями часть вокругъ Пантеона, и тѣ мелкія артеріи, что тянутся отъ Корсо къ рѣкѣ и мостамъ въ одну сторону, и къ Piazza di Spagna — въ другую. Какъ было тридцать лѣтъ назадъ, такъ и сегодня Piazza di Spagna — центръ жизни туристовъ, съ своей пестрой колоритностью, лѣстницей, фонтаномъ, башнями, церквями — Sanfa Trinità dé Monfi и тяжелымъ бурокраснымъ корпусомъ Пропаганды.

Говорить ли о тѣхъ прославленныхъ пунктахъ Рима, куда каждый иностранецъ идетъ или ѣдетъ на поклоненіе? Капитолій, Палатинъ, Колизей, Форумъ, Термы Діоклетіана и Каракаллы, храмы Весты и Минервы, Форумъ Траяна, театръ Марцелла, арка Октавіи и т. д., и т. д., — всѣ эти мѣста не пострадали нимало. Напротивъ, позднѣйшія работы по раскопкамъ и реставраціямъ даютъ теперь гораздо большую возможность знакомиться съ тѣмъ, чѣмъ могли быть тѣ или иные развалины и обломки.

Если слушать всѣхъ недовольныхъ, то надо, пожалуй, раздѣлять сѣтованія тѣхъ, кто вздыхаетъ о томъ времени, когда Форумъ представлялъ изъ себя «Campo vacciono»— былъ засыпанъ до краевъ и на немъ росли деревья и зеленѣлъ дернъ. Но теперешній видъ придали Форуму археологи еще и до итальянцевъ, и я его нашелъ такимъ же, всего два мѣсяца спустя послѣ взятія Рима въ сентябрѣ 1870 года.

Мало того, что въ теперешнемъ Римѣ есть огромныя полосы земли совсѣмъ незастроенныя, но и тѣ характерные пункты, гдѣ городскіе виды окружены почти деревенскимъ просторомъ, все еще налицо. Когда вы пойдете или поѣдете въ тотъ кварталъ, гдѣ было прежде еврейское гетто (и до сихъ поръ еще полный евреевъ), то около Piazza Montanara съ народнымъ рынкомъ, куда собирается и масса сельскаго люда по извѣстнымъ днямъ, отъ руинъ арки Октавіи сейчасъ же откроется передъ вами пустырь вплоть до Тибра. А вдаль на противоположномъ, нагорномъ берегу высятся кипарисы и пиніи монастыря и Мальтійской виллы. Тутъ же сохранился старый кварталъ на островкѣ, образуемомъ рѣкою, а дальше въ Затиборьѣ идутъ народныя улицы Імпдага и Lungaria вплоть до Borgo S. Spirito съ внутренними воротами.

И въ такъ называемой Citta Веопіпа, — вы по старому, о Ватиканѣ и говорить смѣшно! Если тамъ завелось что-нибудь новое внутри строеній, въ саду, по части свѣтскихъ построекъ, то все это сдѣлано по повелѣнію «державнаго узника»; а итальянцы, пробравшіеся когда-то въ брешь около Porta Ріа, въ этомъ нимало не виноваты.

Словомъ, любителю Рима можно на полномъ раздольѣ вбирать въ себя все неизмѣнно крупное, внушительное, красивое, своеобразное, что представляется ему во всѣхъ концахъ Рима, въ центрѣ и на окраинахъ.

Не только въ первыя недѣли, по и позднѣе, даже когда вы уже хорошо узнали Римъ и станете прощаться съ нимъ, пріятнѣе и цѣннѣе всего: пользоваться общимъ видомъ, схватывать очертанія и колоритъ, освѣщеніе и свѣтотѣни, перспективу и цѣлыя картины, гдѣ бы это ни было, въ стѣнахъ Рима или внѣ ихъ, на Капитоліи, или передъ Колизеемъ, на Яникулѣ, или на какой-нибудь площадкѣ передъ остатками древняго храма, среди домишекъ и бытовыхъ сценъ народной бѣдноты.

Ловить минуту, пользоваться настроеніемъ, смотря по тому, что его вызываетъ въ томъ или иномъ пунктѣ, это лучше, чѣмъ добиваться непремѣнно извѣстнаго впечатлѣнія заранѣе; подыскивать аффекты, ожидать ихъ, какъ дѣлаютъ туристы, заказывая себѣ лунныя дочи въ Колизеѣ или при освѣщеніи бенгальскимъ огнемъ по двѣ лиры за входъ.

Надо много ходить и ѣздить по Риму, не пренебрегая пикакиии его углами и сохранять въ себѣ способность отзываться на тысячу неожиданныхъ оттѣнковъ, которые дадутся не сразу и зависятъ отъ вашего внутренняго чувства.

Можно и въ новомъ Римѣ находить много красиваго, стоющаго болѣе сочувственнаго вниманія. И при дневномъ свѣтѣ, и ночью съ электричествомъ, которымъ освѣщены разныя улицы, площади и проѣзды, есть пункты, созданные уже «итальянцами», какихъ прежде не было. Они каждаго непредубѣжденнаго иностранца заставятъ полюбоваться. На томъ, напримѣръ, мѣстѣ, гдѣ Via Nationale сливается съ улицей идущей отъ Квиринала и гдѣ высится стѣна виллы Альдебрандина, все наполовину новое. И этотъ перекрестокъ даже и по новымъ постройкамъ красивъ, — красивъ не банально, а въ стилѣ. Точно также и скверъ позади Квиринала, съ монументальной лѣстницей внизъ къ Via Nationale и зданіемъ художественной выставки. Или та улица, что круто спускается къ церкви S. Nicolo Tolentino. Ночью, залитая электрическимъ свѣтомъ съ своими грандіозными новыми домами, она особенно красива; или площадка предъ Грандъ Отелемъ, или обширная площадь Виктора Эммануила и еще много пунктовъ, гдѣ и у новаго Рима больше архитектурнаго пошиба, чѣмъ у Парижа, Лондона и даже Вѣны. Итальянцы до сихъ поръ умѣютъ и обыкновеннымъ доходнымъ домамъ придавать стиль, напоминающій старинный палаццо, а не выводить вдоль улицъ стѣны ящиковъ, съ казарменными фасадами, или кирпичныхъ сараевъ, продырявленныхъ тремя рядами оконъ, какъ въ Лондонѣ. Да и самыя старыя улицы и площади, Корсо, Тритоне, площадь у Пантеона Piatta del Popolo, Piatta di Vennetia ночью чрезвычайно выигрываютъ отъ электрическаго свѣта.

Площадь Барберини съ фонтаномъ Тритона выступаетъ въ этомъ свѣтѣ особенно живописно, да и днемъ она нисколько не попорчена тѣмъ, что въ глубинѣ ея около террасы стараго палаццо (на которой когда-то любилъ сидѣть Гоголь), выросъ новый домъ въ старинномъ стилѣ, гдѣ помѣщается отель Бристоль; прежде тутъ стояли лачуги и подъемъ на террасу шелъ мимо всякой дряни. А налѣво бульваръ, носящій имя Via Veneto, мимо монастыря капуцинъ, сохраняетъ тѣ же очертанія; но онъ заново отдѣланъ, и на подъемѣ вправо красуется совсѣмъ новое палаццо Піомбино на перекресткѣ, откуда вы попадаете на улицу Людовизи.

И въ другомъ направленіи старинная улица Sistina, идущая отъ площадки передъ церковью S. Trinita dé Monti, съ ея продолженіемъ (которая прежде, когда тамъ жилъ Гоголь, называлась via Felice) приводитъ къ улицѣ «Четырехъ Фонтановъ», къ Эсквилину и подножію холма, гдѣ стоитъ S. Maria Maggiore. Тутъ опять старый Римъ перемѣшанъ съ новымъ и вовсе не въ ущербъ тому, что было прежде. По другую сторону S. Maria Maggiore площадь обставлена прекрасными домами, а дальше новая же улица Карла Альберта ведетъ къ площади Виктора Эммануила, а потомъ бъ тому урочищу, гдѣ стоятъ Санта Крочіа и Латеранскій соборъ.

Недовольные обновленіемъ Рима находятъ, что и за стѣнами— «fuori le mura» многія мѣстности испорчены ненужнымъ строительствомъ, которое не такъ давно кончилось всеобщимъ крахомъ и оставило по себѣ слѣды въ видѣ огромныхъ запущенныхъ домовъ съ нищенскимъ населеніемъ.

Дѣйствительно, за воротами Санъ Лоренцо и Санъ Себастіана вы найдете такіе кварталы; но все, что за стѣнами было истинно римскаго, еще стоитъ на своихъ мѣстахъ: и церкви, и виллы, и мосты, и акведуки, и могильные памятники. Да и въ чертѣ города такія виллы, какъ Маттеи или вилла Мальтійскихъ рыцарей, сохраняются неприкосновенно. Въ нихъ до сихъ поръ вы находите все по-старому: аллеи, лужайки, скульптурныя украшенія, лавры и пиніи, пальмы и вѣчно зеленые дубы съ тѣмъ стилемъ садовой архитектуры, какой отличаетъ итальянскіе вкусы XVI и XVII вѣковъ.

«Fuori le Mura» и такой прелестный памятникъ, какъ вилла Альбани за Porta 8alara поддерживается фамиліей Торлони. Прежде, даже и въ первые года по взятіи Рима итальянцами входъ туда былъ свободенъ по извѣстнымъ днямъ. Я и посѣщалъ ее тогда, т.-е. въ 1870 и 1874 годахъ. Теперь въ нее очень трудно проникнуть. По нельзя же винить нынѣшнее правительство въ томъ, что неримскіе нобили стали менѣе гостепріимны. И вилла Альбани, какъ и музеи Піомбино (бывшіе Людовизи) и Торлонья почти что недоступны публикѣ. Теперь вы по дорогѣ отъ Porta Satara можете только въ ворота оглядѣть кусокъ виллы Альбани. Я бывалъ тамъ нѣсколько разъ въ оба первые мои пріѣзда. Ни на какой виллѣ вы не найдете такого изящнаго культа античной красоты, какъ въ» томъ загородномъ пріютѣ знаменитаго кардинала, любителя древности, и его ученаго библіотекаря и хранителя Винкельмана, жившаго у него секретаремъ.

За стѣнами — не во всѣ стороны открывается просторъ. Изъ такихъ воротъ, какъ Porta del Popolo, или Salara, или Ріа, вы ѣдете по предмѣстью, заставленному домами. Прежде они были помельче и погрязнѣе, теперь выше и почище; но дорога одинаково лишена всякой красоты. Когда же вы, миновавъ Porta del Popolo и заѣхавъ на милую по своему стилю виллу папы Юлія, пойдете или поѣдете дальше къ Ponte Molle, откуда передъ вами откроется классическій римскій видъ, напоминающій пейзажъ Клода Лоррена, умѣвшаго схватывать колоритъ и настроенія этихъ мѣстностей.

Надъ Ponte Molle — черезъ него, до введенія желѣзныхъ дорогъ, въѣзжали въ Римъ всѣ знатные иностранцы, писавшіе о вѣчномъ городѣ — полотно шоссе идетъ въ гору. Налѣво высится извѣстный трактирчикъ, до сихъ поръ любимый художниками. Оттуда виденъ куполъ Петра; слѣва — высоты Монте Пинчіо, правѣе Монте Маріо съ бастіономъ и вилла Мадана, памятникъ конца XV вѣка, очень стильный въ своей запущенности.

Пейзажъ не заключаетъ въ себѣ, повидимому, никакихъ особенныхъ красотъ. Но почему же онъ дѣйствуетъ на вашу душу? Потому что онъ полонъ для васъ образовъ, будитъ думы о великомъ прошломъ и въ своей простотѣ и даже бѣдности дышитъ чѣмъ-то величаво-задумчивымъ. Небо и воздухъ набрасываютъ особый колеръ на ближніе холмы и дальнія горы. Одинокая пинія, кипарисы на подъемѣ, здѣсь и тамъ, извилины Тибра, обросшій мхомъ деревенскій домъ, часть стѣны, а противъ васъ — розоватое каменное море, Римъ и бѣлѣющая въ синемъ небѣ чашка Петра.

Только около вѣчнаго города находите вы это сліяніе некрикливыхъ эффектовъ, быть можетъ, единственное сочетаніе линій и красокъ природы съ человѣческимъ творчествомъ на фонѣ уходящихъ въ глубь вѣковъ.

Вѣдь и по другую сторону Рима, когда вы черезъ Porta S. Giovanni или S. Sebastiano попадаете на античную, новую или старую Аппіеву дорогу, пейзажъ не богатый самъ по себѣ…

Вообразите, что вы ѣдете по шоссе вдоль однообразной, слегка волнистой мѣстности, гдѣ тянутся пустыри и пожелтѣлыя пастбища. Не правда ли, вы бы ничего не испытывали, кромѣ однообразія и скуки? Что же придаетъ этому пути и всему окрестному «agro romano» его обаяніе? Остатки древности, скажете вы, этотъ рядъ могилъ, саркофаговъ, могилъ, обломковъ… Безъ сомнѣнія, но не одно это. Двѣ-три подробности, безъ которыхъ обаяніе панорамы исчезло бы сейчасъ же: античный віадукъ, идущій издалека, съ его полуразрушенными арками, и слѣва синева горъ. Все вмѣстѣ вызываетъ въ васъ самихъ творческое настроеніе…

«Fuori le Mura!…» въ этомъ звукѣ лежитъ что-то подмыва — тельное и бодрящее, а вѣдь оно значитъ: туда, гдѣ разстилаются пустыри и болота, въ царство маляріи, въ мѣста, уподобляемыя на библейскомъ языкѣ: «мерзости запустѣнія».

Стояло радостное октябрьское утро. Такія въ окрестностяхъ Москвы бываютъ въ маѣ или въ самомъ началѣ сентября. Я условился съ извозчикомъ нашего перекрестка, бойкимъ, полнымъ человѣчкомъ, по имени Карло, кореннымъ римляниномъ, но, съ особымъ выраженіемъ, добавлялъ онъ: «испанской крови». Его лошадка, бѣлая съ темными крапинами (чубарая, какъ у насъ называютъ), старая и очень добрая, покатила внизъ съ Монте Пинчіо черезъ весь городъ къ Порта С.-Себастіано.

Мы сторговались на цѣлый день: продѣлать всю Via Appia vecchia вплоть до могильной башни Цециліи Метеллы и дальше на нѣсколько верстъ, а на обратномъ пути переѣхать поля и попасть на Via nuova, ведущую къ Порта С.-Джіованни для возвращенія домой.

Въ моей памяти отъ прежняго житья въ Римѣ Via Appia сохранилась довольно смутно. Тогда врядъ ли я доѣзжалъ дальше катакомбъ въ первое мое пребываніе въ Римѣ, а во второе житье по болѣзни и совсѣмъ почти не ѣздилъ за черту города.

И въ головѣ моей стало проноситься то, что было пущено болѣе чуткими иностранцами о римской Кампаньѣ. Шатобріанъ удержалъ за собою славу перваго по времени писателя, сумѣвшаго отыскать величіе и красу въ пустыряхъ и болотахъ, окружающихъ вѣчный городъ.

Тогда онъ былъ молодъ (въ 1804 г.) и его знаменитое описаніе римской Кампаньи вылилось у него въ письмѣ къ пріятелю искренно, безъ напыщенныхъ фразъ и умышленнаго франтовства.

«Vous croyez peut-être, mon cher ami, — говоритъ онъ въ этомъ письмѣ, — d’après cette description (письмо начинается картиной мертвенности и запустѣнія) qu’il n’y а rien de plus affreux que les Campagnes romaines? Vous vous trompez beaucoup, elles ont une inconcevable grandeur; on est toujours prêt en les regardant à s’écrier avec Virgile:

«Salve, magna parens frugum, Saturnia tellus, Magna virum».

Si vous les voyez en économiste, elles vous désoleront; si vous les contemplez en artiste, en poète et même en philosophe vous ne voudriez, peut être, pas qu'elles fussent autres». [37]

Это вѣрно! И онъ сумѣлъ первый отмѣтить всѣ оттѣнки свѣта на этихъ волнистыхъ равнинахъ, схватить все обаяніе ихъ колорита и дальнихъ горизонтовъ.

Послѣ Шатобріана другіе только повторяли его: г-жа Сталь, Ламартинъ, даже скептическій Бэль Стендаль, пустившійся на этотъ разъ въ лиризмъ. «J'ai eu, — разсказываетъ онъ, — trois heures de l’émotion la plus singulière: le respect y entrait pour beaucoup» [38].

Почтительное чувство, это вѣрно, проникаетъ въ васъ опять-таки отъ тѣхъ идей и образовъ, какіе вызываетъ въ васъ прошлое Рима.

И другъ свободы, французъ Кинё находитъ въ самыхъ очертаніяхъ этого грунта: «une sorte d’analogie avec les magestés des formes romaines» [39]. И восторженный романтикъ Мишле восклицаетъ: «au milieu de cette grandeur et de cette désolation la contrée conserve un caractère singulièrement imposant et grandiose» [40].

Но другой романтикъ, Жоржъ Зандъ, гораздо позднѣе, не нашла въ римской Кампаньѣ ничего привлекательнаго, вопреки своему прославленному чутью къ природѣ и ея красотамъ. «La campagne de Rome si vantée, — пишетъ она съ полною откровенностью, — est en effet d’une immensité singulière (?), mais si nue, si platte, si déserte, si monotone, si triste; des lieues de pays en prairies, dans tous les sens, qu’il y a de quoi se brûler le peu de cervelle, qu’on a conservé après avoir vu la ville». Это уже слишкомъ трезво и разсудочно для такой души, которая жила въ Жоржъ-Зандъ, я все-таки тутъ вкралось преувеличеніе. Какая же тутъ immensité singulière, когда все то «agro гошапо», отъ горъ до моря, идетъ на нѣсколько десятковъ верстъ не больше.

И вѣская, звонкая и содержательная проза Тэна раздавалась въ моей головѣ. У него картина реальная, безъ всякой меланхоліи и красивой реторики, но полная своеобычной образности. Припомню хоть этотъ кусокъ описанія:

«А perte de vue, de toutes parts, la solitude ondule en collines d’une bizarrerie monotone, et l’on cherche longtemps en soi-même, à quelles formes connues ces formes étranges peuvent se rappeler» [41].

И онъ сравниваетъ эту волнистую землю съ громаднымъ кладбищемъ, гдѣ похоронены разрушенные города. Но и Тэнъ отдаетъ нѣкоторую стилистическую дань духу своего родного языка въ слѣдующей тирадѣ: «Quand on contemple le cercle immense de l’horizon peuplé tout entier par les entassements de collines et par le pêle-mêle des creux funéraires, on sent tomber sur son coeur un découragement sans espérance» [42]. Эта фраза мало похожа на него: «immensité» этихъ пустырей сводится къ довольно мелкой пустоши, если ее поставить рядомъ съ дѣйствительно безконечными великорусскими, украинскими и новороссійскими степями и нивами.

Такой же ученый, какъ Тэнъ, но менѣе талантливый, какъ писатель, профессоръ и академикъ Гастонъ Буассье, въ своей книгѣ Promenades archéologiques, написанной лѣтъ двѣнадцать тону назадъ, чувствуетъ себя въ римской Кампаньѣ какъ истый почитатель древней жизни и говоритъ:

«Je ne connais pas de lieu au monde, où l’on ne se laisse plus entraîner à ses pensées (это глубоко вѣрно!), où l’on échappe mieux à son temps (и это также!), où selon la belle expression de Tite Live il soit plus aise à l’âme de se faire antique et de devenir contemporain des monuments qu’on contemple» [43].

Олимпіецъ Гёте въ первое свое пребываніе въ Римѣ, когда велъ переписку съ друзьями въ видѣ дневника, кажется, не объѣзжалъ римской Кампаньи съ цѣлью набираться ощущеній, идей и образовъ. Но подъ 25 января 1787 года и онъ говоритъ о положеніи Рима среди пустыря, который при Ромулѣ и Ремѣ былъ, конечно, еще болѣе дивимъ и нездоровымъ:

«… Hirten und Gesindel haben sich hier zuerst eine Stätte bereitet, ein paar rüstige Jünglinge haben auf dem Hügel den Grund zu Palästen der Herren der Welt gelegt»  [44]. И немного дальше въ томъ же письмѣ: «Ich kenne noch venig von der Gegen aber ich binn überzeugt, kein Ort der altern Völker lag so schlecht, als Rom». [45].

Тутъ нѣтъ и намека на тѣ настроенія и оцѣнки, какія въ XIX вѣкѣ стали какъ бы обязательными у каждаго, кто писалъ о пустыряхъ, окружавшихъ Римъ съ самыхъ первыхъ дней его бытія.

И оцѣнки новѣйшихъ географовъ и экономистовъ припоминались мнѣ: описанія Элизё Реклю, полныя сочувствія тому несчастному люду, который долженъ дышать болотными испареніями, и той запущенности болѣе здоровыхъ луговинъ близъ Рима, гдѣ когда-то красовались роскошные сады загородныхъ домовъ римскихъ патриціевъ, а послѣ нашествія варваровъ все замерло, превратилось въ необитаемыя пустоши и попало въ руки духовенства и римскаго дворянства, запустившаго всѣ эти угодья въ конецъ.

И странный вопросъ покойнаго Лавеле приходилъ на память, когда онъ, говоря объ agro romano, какъ экономистъ, о тѣхъ работахъ, какія при итальянскомъ правительствѣ продолжаются и теперь, спрашивалъ съ игривостью сомнительнаго вкуса насчетъ лихорадки:

«Cependant après tout, est-il désirable, que la malaria disparaisse? N’est-ce pas un bonheur pour l’Italie que sa capitale soit inhabitable pendant une partie de l’année?» [46]

Мы не раздѣляли этого смѣлаго мнѣнія — ни я, ни мой извозчикъ Карлъ, когда, указывая вправо отъ дороги, въ сторону моря, съ оживленной миной своего смуглаго лица вздыхалъ о тѣхъ болотистыхъ низинахъ, гдѣ пастухи, гуртовщики и жнецы не выходятъ изъ маляріи.

Но печальныя мысли бѣжали отъ меня… Надо мною высился лазурный сводъ. Лучи радостнаго непалящаго солнца мягко золотили все вокругъ. Было такъ тепло, что пришлось скинуть съ себя лѣтнее пальто. Чубарая лошадка Карла весело бѣжала, потряхивая умной головой съ чолкой, украшенной перомъ фазана. Ея хозяинъ то и дѣло оборачивался на козлахъ и музыкально выкрикивалъ мѣста, мимо которыхъ мы поѣхали за Порто Санъ-Себастіано.

— Domine, quo vadis! — вкусно выговорилъ онъ и ткнулъ въ воздухѣ бичомъ, показывая церквушку по лѣвую руку отъ дороги.

Это «Камо грядеши» звучало такъ современно теперь, послѣ романа Сенкевича, и наивная католическая легенда представлялась воображенію въ лицахъ: старый апостолъ съ ученикомъ и навстрѣчу ему учитель въ бѣломъ хитонѣ и съ сіяніемъ вокругъ…

Миновали мы и катакомбы Калликста. Впереди уже виднѣлась церковь св. Севастьяна, одна изъ семи старѣйшихъ въ Римѣ, съ самыми обширными катакомбами, куда я и раньше спускался.

Мистическаго настроенія не давали мнѣ эти воспоминанія о первыхъ вѣкахъ христіанскаго благочестія. Не смущало теперь я то, что говорилось и писалось когда-то о маляріи римской Кампаньи. Болота и зловѣщія низины тамъ далеко, вправо къ морю. Вблизи кругомъ шли по обѣ руки выгоны съ желтоватой травой, сухіе, волнистые подъемы и спуски. И вправо, и влѣво, когда строенія перестали загораживать видъ, глазъ свободно уходилъ во всѣ концы, любуясь и остатками античной жизни вдоль дороги, и небомъ, и воздухомъ, и буроватыми арками Клавдіева водопровода, и даже одинокими стогами потемнѣлаго сѣна или свѣтло-дымчатымъ абрисомъ вола съ дугообразными рогами, задумчиво лежащаго близъ изгороди.

На этой «царицѣ дорогъ», которой считается теперь болѣе двухъ тысячъ двухсотъ лѣтъ, широкіе, булыжные камни, здѣсь и тамъ, лежатъ на тѣхъ же мѣстахъ, какъ и триста лѣтъ до P. X. Здѣсь порицатели новаго Рима могутъ успокоиться. Никакихъ нѣтъ по сторонамъ построекъ, нарушающихъ стиль картины. Только въ началѣ древній путь переѣхало полотно желѣзной дороги. Но какъ же быть? Въ свое время и эта Via Appia съ ея каменной мостовой, а еще болѣе віадукъ, проводившій воду въ Римъ, были также новшествами.

Настроеніе держалось въ душѣ совсѣмъ не меланхолическое, — не кладбищенское, сказалъ бы мой покойный собратъ Помяловскій, — напротивъ. Давно я уже не переживалъ такого бодрящаго чувства, проникнутаго совершеннымъ отрѣшеніемъ отъ всего, что копошится внутри личнаго и помѣшало бы отдаваться чему-то единственному въ своемъ родѣ… Да и въ пейзажѣ не было ничего ни печальнаго, ни сумрачнаго. Слѣва, немного взадъ, глядѣли на насъ Сабинскія горы, а дальше, въ томъ же направленіи, Альбанскія.

Карлъ помахивалъ бичомъ и, поворачиваясь ко мнѣ, выкрикивалъ все такъ же вкусно:

— Frascati!… Monte Caro! Marino, Albano, Castel-Gondolfo!…

Я еще тогда не былъ въ горахъ, но зналъ, что скоро попаду туда. Сквозь голубую дымку, облекавшую бархатистыя отлогости горъ, прорѣзывались розоватыя пятна каменныхъ домовъ. Одно изъ мѣстечекъ Восса di Papa — залегло во впадинѣ между двумя склонами у подножія самой высокой Голой горы.

Мы обгоняли вьючныхъ осликовъ, крестьянскія одноколки, иногда гуртовщика, похожаго на русскаго мужика, на такой же мохнатой лошади, въ глубокомъ сѣдлѣ, въ зипунѣ изъ чернаго сукна и въ. поярковой высокой шляпѣ, напоминающей «гречуш-никъ» нашихъ нижегородцевъ.

Обгоняли насъ и форестьеры, разумѣется, англичане. Если ужъ что нарушаетъ обаяніе этой дороги, то, конечно, всесвѣтный туристъ, сдѣлавшій изъ Рима постоянную ярмарку обязательнаго осматриванья всего, что значится въ гидахъ.

Даже пара англійскихъ пасторовъ съ необычайно некрасивыми женами не лишила меня ясности духа. Мы гуськомъ доѣхали до гробницы Цециліи Метеллы и дальше до Casale Botondo, древняя гробница, на которой выросла средневѣковая башня.

У Золя въ его романѣ надгробный памятникъ жены молодого Красса, этой ничѣмъ не прославившей себя въ исторіи Цециліи Метеллы, и вся Аппіева дорога выходитъ, какъ вы припомните, очень колоритно; все это написано горячо и съ хорошимъ лирическимъ подъемомъ. Но вѣрна ли нота и тотъ ли именно колоритъ слѣдовало пустить? Придираться я не хочу; но и въ этомъ описаніи, и во множествѣ другихъ, вы, поживя въ Римѣ, находите слишкомъ очевидную подвинченность. Это — и то, и не то. Для того, чтобы дать вамъ предвкусіе, — оно прекрасно. Такой пошибъ письма заохотитъ васъ, что и произошло со мною при первомъ чтеніи романа Воте. При повѣркѣ вы желали бы больше простоты, строгости или мягкости линій, меньшаго натиска обобщеній и выводовъ — «разводовъ», сказалъ бы иной русскій человѣкъ. Это слишкомъ ярко, хотя и одушевлено вѣрнымъ чувствомъ и будитъ въ душѣ читателя много образовъ и колоритныхъ мыслей.

Круглой башнѣ Цециліи Метеллы съ придѣланными къ ней въ варварскую эпоху зубцами по верхней обшивкѣ, особенно посчастливилось и раньше появленія книги французскаго романиста. Возьмите любой пейзажъ, акварель или почтовую карточку съ Via Appia — непремѣнно могила Цециліи Метеллы слѣва, на подъемѣ дороги и немного ближе къ зрителю кусокъ луга съ одинокимъ стогомъ сѣна. Правда, въ этомъ, слишкомъ крупномъ для женщины монументѣ есть что-то сильное, законченное и ясное, чисто-римское… Но сколько же вы — на нѣсколько верстъ слѣва и справа и на старой Аппіевой дорогѣ, и на новой — видите могильныхъ изваяній, колоннъ, капителій, фигуръ, которыя говорятъ вамъ больше, чѣмъ этотъ бастіонъ. Они васъ держатъ въ воздухѣ грандіозныхъ воспоминаній и заново живутъ въ самой своей смерти, въ самомъ своемъ разрушеніи.

И тутъ еще разъ надо помянуть добрымъ словомъ тѣхъ «итальянцевъ», которые и по древнимъ дорогамъ, и вездѣ въ стѣнахъ Рима, и въ его окрестностяхъ такъ благоговѣйно ограждаютъ всѣ останки древности.

Между усыпальницей Цециліи и Casale Rotondo мой Карлъ предложилъ мнѣ закусить въ остеріи, расписанной поблеклыми фресками, въ родѣ какого-то заброшеннаго казино, гдѣ беременная баба съ толстымъ шерстянымъ платкомъ на головѣ, сложеннымъ въ видѣ подушки, угостила насъ мѣстнымъ краснымъ винцомъ и до-нельзя соленымъ овечьимъ сыромъ.

Перебрались мы полевымъ проселкомъ на Via Latina и дальше на новую Аппіеву дорогу, а около часа дня подъѣхали къ остеріи, гдѣ пара англиканскихъ пасторовъ со своими женами уже сидѣли надъ блюдомъ спагетти— римскія макароны въ родѣ крупнаго вермишеля съ соусомъ изъ помидоровъ. Хозяинъ и его старуха жена, съ загорѣлымъ строгимъ профилемъ, накормили меня не плохо и бѣлое винцо изъ Castelli Romani дѣйствовало освѣжительно. Взбирался я потомъ и на холмъ близъ гробницы, откуда добывали капители саркофага Александра Севера. Видъ на всю окрестность считается особенно красивымъ. Арки Клавдіева акведука подступаютъ ближе къ дорогѣ. Солнце все такъ же грѣло и розоватыя пятна «римскихъ замковъ» отчетливѣе сквозили въ нѣжно-голубой, дымковатой дали.

Не вылѣзайте безпрестанно изъ коляски, какъ только попадутся склепъ или обломки. Археологіей вы займитесь въ другое время, если хотите и въ два, и въ три пріема, но не разбрасывайте вашихъ впечатлѣній, сохраните цѣльность картины, смотрите по сторонамъ и вдаль, дышите и предавайтесь думамъ, какихъ ни одна другая дорога не навѣетъ на васъ.

То и дѣло стали попадаться намъ двухколесныя телѣги, очень высокія, окрашенныя въ ярко-голубой цвѣтъ, съ сидѣньемъ, покрытымъ такой же голубой кибиткой изъ холстины. Лошадь вся убрана сѣтками и цвѣтными помпонами. Это — винодѣлы изъ Марино и Альбано или ихъ «батраки» возвращаются изъ города съ бочонками. И непремѣнно такой маринецъ и альбанецъ храпитъ, сидя въ своей кибиткѣ. Мой извозчикъ, подмигивая, укажетъ на него бичомъ и непремѣнно прибавитъ:

— Налижется въ Римѣ, вытянетъ пять-шесть литровъ и всю дорогу продрыхнетъ. Случается, что грохнется о дорогу, да такъ и не встанетъ. Спасаютъ ихъ лошади. Довезетъ до дому сохранно! Первые пьянчуги въ мірѣ!

Недаромъ Кастелли Романи славятся своимъ виномъ. Весь Римъ, преисполненный шинками, пьетъ ихъ почти исключительно. У Карла блеснули глаза, когда онъ сталъ расхваливать бѣлое Фраскати и красное Марино. Онъ предложилъ мнѣ — благо крюкъ маленькій — заѣхать освѣжиться стаканомъ aqua Santa, минеральной воды около дороги между Via Appia nuova и древней Strada Militare — въ овражкѣ, съ открытымъ портикомъ, куда мой возница спускался, принесъ мнѣ стаканъ воды, а самъ выпилъ цѣлыхъ три, похваливая эту дѣйствительно вкусную и въ Римѣ очень популярную воду.

Вся эта первая прогулка въ Ftori le mura оставила по себѣ ясный радостный слѣдъ. И когда мы стали приближаться къ Порта Санъ-Джіованни при яркомъ закатѣ, я повторялъ все изреченіе романиста Стендаля: «Tout est souvenir ici, tout est décadence, tout est mort» [47], и мое настроеніе никакъ не могло признать его вѣрнымъ: souvenir — да, но «décadence» и «mort» имѣютъ въ себѣ на этихъ древнихъ путяхъ нѣчто необычайно бодрящее.

— А вотъ тутъ было послѣднее покушеніе на короля, — показалъ мнѣ рукой Карлъ на канаву около шоссе, ведущаго къ скаковому гипподрому.

Мѣсто смотрѣло уже по-новому, съ чахлыми деревцами аллеей. Это — едва ли не единственный диссонансъ, отзывающійся банальными окрестностями любого города у насъ или за границей.

«Dietro le mura» — въ каменной оградѣ Рима — оставалось еще слишкомъ много такого, куда тянуло заново, такъ что прошло больше четырехъ мѣсяцевъ, прежде чѣмъ я собрался въ Альбано, а потомъ во Фраскати, откуда аббатъ Пьеръ, въ романѣ Золя, пріѣхалъ въ обществѣ того деревенскаго «курато», который везъ отравленныя фиги кардиналу Бокканера. Для экскурсій въ римскомъ сезонѣ времени не мало. Въ октябрѣ и до конца ноября стоятъ ясные и теплые дни. Задаются цѣлыя недѣли въ декабрѣ и январѣ съ хорошимъ освѣщеніемъ, но свѣжія и съ днями недостаточно длинными. Надо пользоваться до наступленія весны всѣми такими поворотами къ мягкой погодѣ, а тамъ къ февралю пойдутъ дожди, потянутся сырые дни съ мистралемъ или растлѣвающимъ удушливымъ широкко.

Вотъ и со мной случилось такъ, что я въ февралѣ не могъ выбрать совсѣмъ хорошаго дня для поѣздокъ въ Фраскати и Альбано; но въ Тиволи я вырвался изъ Рима еще осенью и въ чудесную, теплую, почти жаркую погоду. Но я не знаю, что лучше для посѣщенія горныхъ мѣстностей: осень или ранняя весна. Осенью все еще въ густой зелени, зато со второй половины марта воздухъ живительнѣе и прозрачнѣе, колоритъ горъ нѣжнѣе, пахнетъ свѣжею травой; только прорѣзываются въ ней полевые цвѣты…

Для прогулокъ въ Тиволи и, по пути, на виллу Адріана, хорошій осенній день, пожалуй, выгоднѣе. И здѣсь, — на виллѣ, — в тамъ, въ чудной котловинѣ, надъ которой примостилось Тиволи, для такихъ картинъ нужна самая богатая рама.

Въ Тиволи возили, въ Гоголевское время, веттурины, а теперь, вы можете попадать двумя способами по рельсамъ въ разныхъ направленіяхъ: желѣзною дорогой изъ центральной станціи или же по «паровой копкѣ», какъ у насъ принято говорить вопреки всякому смыслу. Этотъ трамъ идетъ отъ особой станціи за Порто Санъ-Лоренцо и пролегаетъ себѣ путь по римской Кампаньѣ съ другой стороны. Вы потеряете больше времени; зато вагончикъ, — весь въ окнахъ спереди и сзади, — позволяетъ оглядывать дорогу во всѣ стороны, и поѣздъ не идетъ такъ скоро. Потянутся холмистые пустыри съ кое-какими остатками старины, и только могильный памятникъ семейства Ллавтіевъ вродѣ того, какой воздвигли надъ тѣломъ Цециліи Метеллы, накладываетъ античный мазокъ на ату неприглядную низину. Тутъ Жоржъ-Зандъ, отправляясь въ 1858 г. въ Тиволи, была права въ своихъ обличеньяхъ римской Кампаньи. Но тотчасъ же она добавляетъ:

«Mais! mais quand on est sorti de cette immensité (?) platte, quand on arrive aux pieds des montagnes, c’est autre chose. On entre dans le paradis, dans le treizième ciel. C’est là, que nous sommes»… [48]

«Рай» этотъ на оцѣнку знаменитой писательницы и есть Тиволи.

Въ него вы не сразу попадаете, если захотите сначала осмотрѣть виллу Адріана. Трамъ высадитъ васъ у маленькой остеріи. Тутъ, навѣрное, ждутъ васъ извозчичьи коляски и въ пять минутъ вы можете доѣхать до виллы. Я пошелъ пѣшкомъ въ обществѣ молодого англичанина, археолога-художника, и до одного изъ слѣдующихъ поѣздовъ успѣлъ съ помощью кустода продѣлать все пространство, которое занимала когда-то грандіозная и роскошнѣйшая загородная усадьба Цезаря — эстета и чувственннка, знатока широкой жизни, который могъ съ полнымъ правомъ сказать о себѣ, что онъ испыталъ все, что доставляетъ всесильному повелителю его положеніе.

Отъ кустода нигдѣ нельзя уйти! Зато онъ избавляетъ васъ отъ попутнаго чтенія вашей красной книжки. Надо раньше освѣжить свою память, всего лучше прочесть передъ поѣздкой главу объ Адріановой виллѣ въ книгѣ академика Гастона Пуассье Promenades archéologiques.

О памятникахъ и остаткахъ античной жизни и творчества говорю я въ особой главѣ. Здѣсь — одни лишь итоги и впечатлѣнія отъ прогулокъ по Риму и его ближайшимъ окрестностямъ. Адріанова вилла настраиваетъ вродѣ того, какъ Помпеи. Но здѣсь все было грандіознѣе, все преисполнено было роскошной художественной отдѣлки. Самое положеніе виллы не такое живописное, какъ высоты Тиволи, отъ котораго рукой подать; но дайте ходъ вашему воображенію, и передъ вами предстанетъ нѣчто вами никогда и нигдѣ не виданное по сочетанію природы съ искусствомъ. Это волнистое урочище было покрыто растительностью великолѣпныхъ садовъ, а въ тѣни магнолій, зеленыхъ дубовъ, кипарисовъ, кедровъ выступали мраморные чертоги, портики, цѣлыя базилики, нимфеи (водоемы), театры, стадіи для ристаній, блестѣли разноцвѣтною мозаикой и позолотой. Бѣломраморныя статуи выглядывали изъ нишъ и изъ-подъ купъ деревьевъ десятками, сотнями…

Такъ уже никто и никогда не будетъ услаждать свою жизнь, какъ римскіе владыки и ихъ любимцы. Ихъ тянуло всего больше сюда, въ этотъ Tibur, еще съ эпохи Августа, на его высоты и отлогости горъ, гдѣ сикулы заложили свой городъ раньше Рима, если вѣрить преданію. И въ самомъ дѣлѣ, Тиволи (имя опошленное увеселительпыми заведеніями по Европѣ), блещетъ до сихъ поръ своею красивостью. Жоржъ-Зандъ, пожалуй, права, находя, что природа въ Тиволи съ его окрестною панорамой: не столько «прекрасная», сколько «красивая» («La nature у est belle, surtout jolie»). Она находитъ также, что «C’est tout petit», съ чѣмъ нельзя согласиться ни для Тиволи, ни для Альбано, ни для Фраскати. Конечно, это не альпійскіе виды Тироля и Швейцаріи, но нельзя сказать, что котловина Тиволи съ ея водопадами «мила» — и только. Это красиво, безъ слащавости и безъ всякаго мрачнаго величія. Это — «рай, по свидѣтельскому показанію самой Жоржъ-Зандъ, и рай съ памятниками древнихъ искусствъ, тутъ же на самомъ открытомъ пунктѣ надъ котловиной, въ видѣ подлиннаго храма Весты. И котловина съ каскадами, и всѣ террасы, по которымъ поднимается городокъ, при яркомъ освѣщеніи, тѣшатъ взглядъ, смѣются и приглашаютъ подъ тѣнь своихъ виллъ и садовъ.

Если вы попадете завтракать въ Café Restaurant des Cascades (какъ значится на вывѣскѣ), гдѣ такъ пріятно сидѣть на воздухѣ подъ развѣсистыми деревьями, васъ непремѣнно изловятъ, предложивъ спуститься внизъ, на самое дно того ущелья, куда слетаются серебристыя струи водопадовъ. Не дѣлайте этого. Вы только изустанете. Возьмите извозчика и объѣзжайте кругомъ всю котловину. Это — прелестнѣйшая прогулка. Вы увидите панораму Тиволи со всѣхъ сторонъ: дорога огибаетъ высоты подковой.

Трудно вѣрить, когда ѣдешь тутъ, что васъ отдѣляетъ отъ Рима скучная, вызженная степь безъ малѣйшей отрады для глазъ. И самый городокъ, по своему положенію и стилю построекъ, подходить къ живописности пейзажа. Улицы узки, съ горы на гору, съ высокими, темно-бурыми домами. Но новѣйшая культура даетъ о себѣ знать: электрическіе фонари, пестрыя афиши и яркія рекламы на стѣнахъ. Всего чаще попадалась огненнаго цвѣта реклама романа Золя Parigi, отъ газеты Tribuna, гдѣ онъ сталъ появляться одновременно съ парижскимъ изданіемъ въ переводѣ.

И тотчасъ послѣ такой архисовременной ноты вы вступите въ тишину и прохладу виллы Дзете и тамъ окунетесь въ прелестный стиль Ренессанса, начала XVI вѣка, будете ходить по этимъ заламъ и галлереямъ съ художественными фресками и любоваться съ террасы сада на панораму, которая покажется вамъ еще красивѣе, все съ новыми оттѣнками, которые навѣваютъ формы и колоритъ самой виллы.

Трамъ возьметъ васъ обратно и вы угодите домой еще къ обѣду.

Поѣздку въ горы, гдѣ пріютились Фраскати и Альбано, я оставилъ до ранней весны, когда буду прощаться съ вѣчнымъ городомъ.

Въ числѣ моихъ знакомыхъ нашелся въ Римѣ молодй словесникъ, коренной римлянинъ родомъ, знатокъ быта и языка трастеверинцевъ: того, что называется здѣсь: «il romanesco», сонетовъ Белли, поэта, писавшаго на этомъ нарѣчіи, и всей литературы о римскомъ плебсѣ. Въ послѣдній мѣсяцъ моего житья въ Римѣ, мы видались по два, по три раза въ недѣлю. Это были бесѣды по опредѣленной программѣ, родъ лекцій, къ которымъ онъ готовился. Нѣкоторыя происходили у меня въ отелѣ, а другія во время прогулокъ по разнымъ концамъ и урочищамъ Рима. Для загородныхъ экскурсій мы брали воскресенье, вполнѣ свободный день для моего чичероне, по профессіи учителя гимназіи со степенью доктора «іп lettere».

Въ Альбано и дальше мы поѣхали раннимъ утромъ. Долго ждали мы ясной погоды, и я сталъ уже сомнѣваться, удастся ли мнѣ побывать въ горахъ до отъѣзда изъ Рима.

Изъ оконъ вагона, подъ лучами ранняго солнца, глядѣлъ я на Альбанское озеро, когда-то кратеръ вулкана. Оно лежало внизу, обставленное кругомъ отлогостями котловины, съ розовато-сизымъ колеромъ подъ чистымъ темно-голубымъ небомъ. Его краситъ куполъ церкви въ Кастель-Гондольфо. Въ Альбано мы сдѣлали привалъ. Линейка довезла насъ до Дженцано, а оттуда пѣшкомъ мы двинулись вокругъ озерка Неми, такого же упраздненнаго вулканическаго кратера, какъ и озеро Альбано. Дорога идетъ, огибая озерко справа влѣво, до городка Неми. гдѣ, набравшись аппетита, всего вкуснѣе сдѣлать второй привалъ и позавтракать въ недурномъ трактирчикѣ, хозяинъ котораго ни болѣе, ни менѣе какъ «signor sindaco», т.-е. городской голова этой муниципіи. За завтракомъ была встрѣча съ однимъ берлинскимъ гехеймъ-ратомъ, страстнымъ любителемъ Италіи, и оживленная бесѣда о всѣхъ красивыхъ мѣстахъ въ римскихъ окрестностяхъ. Въ Пени мой докторъ словесности добылъ мнѣ ослика, а самъ, какъ неутомимый ходокъ, пошелъ пѣшкомъ, и мы по плоскимъ высотамъ, «скрозь», какъ говоритъ народъ, черезъ поросли и овражки, добрались до Кастель-Гондольфо, осмотрѣли папскій загородный домъ и пѣшкомъ по красивой дорогѣ, обсаженной деревьями, не теряющими круглый годъ своей зелени, дошли безъ утомленія до Марино. Тамъ мы успѣли побродить по городку; приглядывались къ мѣстнымъ типамъ на улицахъ и въ остеріяхъ, въ такихъ остеріяхъ, гдѣ продаютъ за два сольда полъ-литра вина, которое въ Римѣ стоитъ шесть и семь сольди.

Дожидаясь подъ вечеръ поѣзда желѣзной дороги въ дымномъ, закоптѣломъ кафе со сводами, полномъ мелкихъ торговцевъ и солдатъ, игравшихъ въ карты и домино, я вспоминалъ разсказъ Гоголя: какъ онъ въ такомъ же вотъ кабачкѣ, среди шума и гама, между Альбано и Дженцано, вдругъ почувствовалъ приливъ творчества и написалъ, не отрываясь, цѣлую сцену для Мертвыхъ душъ.

На такую прогулку и паромъ, и на спинѣ библейскаго животнаго, и пѣшкомъ довольно одного дня. Вечеромъ, и не поздно, вы будете дома. И когда вы подведете итогъ тому, что вы видѣли, вы врядъ ли станете восторгаться, потому что не встрѣтили никакихъ особенныхъ «чудесъ» природы и необычайныхъ картинъ ея. Но тамъ, изъ Альбано въ Дженцано, и къ Неми, и къ Кастель-Гондольфо, всего больше на первомъ перевалѣ, передъ вами открывалась плѣнительная, римская даль, — та античная пустыня, которая идетъ до самаго моря, отливающаго оттуда перламутровою полосой.

Съ другимъ спеціалистомъ, — молодымъ русскимъ археологомъ, уже нѣсколько лѣтъ работавшимъ въ Римѣ,—собрались мы въ Фраскати и Гротта-Феррата. Это было почти наканунѣ моего прощанья съ Римомъ. День не простоялъ весь ясный и теплый; но мы успѣли съѣздить изъ Фраскати въ Гротта-Феррата, въ монастырь съ греческой школой и библіотекой, гдѣ хранится не мало цѣнныхъ рукописей. Монахи, всѣ почти итальянцы родомъ, служатъ по греческому обряду нашу обѣдню, и мы какъ разъ попали къ тому моменту обѣдни, когда царскія врата стоятъ закрытыми и съ затянутою завѣсой.

Этотъ когда-то совсѣмъ греческій монастырь все больше и больше облатинивался, иконостасы снимались, а стѣны расписывали чисто — католическими фресками художники съ именемъ, въ томъ числѣ и Доминикино.

Папа Левъ XIII, мечтая о соединеніи церквей, сталъ сочувственно относиться къ возстановленію греческаго обряда, гдѣ онъ былъ запущенъ или совсѣмъ оставленъ. И въ монастырской церкви Гротта-Феррата главный алтарь закрытъ уже иконостасомъ, а боковыя капеллы остаются еще открытыми. Обѣдню служатъ исключительно по-гречески, хотя монахи, даже и библіотекари, знаютъ этотъ языкъ плоховато и говорятъ между собою только по-итальянски.

Фраскати, — лѣтомъ и раннею осенью, — бываетъ полонъ римлянъ, переѣзжающихъ туда на дачу. Старинныя виллы титулованныхъ фамилій занимаютъ цѣлыя угодья. Я нашелъ Тиволи красивѣе, а съ высотъ Альбано видъ на римскую Кампанью такой, какого вы не найдете съ высотъ Фраскати. Любителя древности ждетъ здѣсь зато цѣлый рядъ урочищъ, повитыхъ историческими именами или событіями, вплоть до развалинъ Тускулума.

Оставалось всего нѣсколько дней до отъѣзда изъ Рима. Послѣ хмурой и сырой погоды солнце стало нагрѣвать съ утра. На мою послѣднюю недѣлю пришлись концы по городу, особенно на тѣ виллы, куда еще не привелось заглянуть.

Такою, совсѣмъ послѣднею прогулкой вышло посѣщеніе виллы Доріа-Памфили, куда доступъ бываетъ всего два раза въ недѣлю или непремѣнно въ двуконномъ экипажѣ. Но обѣжать этотъ поборъ легко. Вы берете простой фіакръ по часамъ и доѣзжаете до Порта Санъ-Панкраціо, а потомъ и до воротъ виллы, худа входите пѣшкомъ.

Раннею весной паркъ этой виллы, съ вѣчно зелеными аллеями, купами деревьевъ и луговинами со множествомъ полевыхъ цвѣтовъ, чаруетъ васъ просторомъ, воздухомъ и видами.

Это — отраднѣйшій оазисъ Тутъ еще привольнѣе, чѣмъ на виллѣ Боргезе, и вся пышность римской барской жизни прежняго времени встаетъ передъ вами не какъ блѣдная копія или поблеклая фреска, а въ подлинныхъ формахъ и краскахъ.

И въ послѣдній разъ попалъ я оттуда на вышку, гдѣ легендарный герой, сидя на своемъ бронзовомъ конѣ, смотритъ со спокойнымъ мужествомъ на шапку Петра.

IV

Памятники и хранилища

Что влечетъ въ Римъ? — Мерила оценки. — Объѣздъ памятниковъ древности, Средневѣковья и Возрожденія. — Пантеонъ. — На вышкѣ Палатина. — Четыре типа римскихъ сооруженій. — Красочныя и мозаичныя изображенія. — Археологи и реставраторы. — Нѣмцы въ Palazzo Caffarelli. — Тонкости спеціалистовъ и ученыхъ гидовъ. — Древняя пластика, эллинская и римская. — Портретная скульптура. — Христіанское искусство. — Катакомбы. — Два русскихъ труженика. — Образцы первыхъ христіанскихъ храмовъ. — Смѣшеніе стилей, — Порча XVII вѣка. — Прославленныя базилики: S. Paolo, S. Giovanni, S. Maria Maggiore, S. Pietro in Vaticano. — Стиль Бернини. — Живопись. — Римъ— „давалецъ“ заѣзжихъ художниковъ. — Государство въ дѣлѣ искусства. — Частная галлереи я собранія. — Ватиканъ — хранителъ языческаго творчества.

Что влечетъ въ Римъ тысячи и тысячи туристовъ?

Вотъ вопросъ, котораго обѣжать нельзя.

Одни ѣдутъ отъ скуки и бездѣлья — и такихъ не мало. Другіе — ищутъ теплой зимовки и свѣтской суеты римскаго «космополиса». Большинство — подчиняясь общему толку, что неприлично не знать тамошнихъ чудесъ искусства; вѣрующіе католики, чтобы поклониться святынѣ и видѣть папу; охотники до торжествъ и церемоній — побывать на службѣ въ Петрѣ и въ Сикстинской капеллѣ. Еще недавно большою приманкой считался и римскій карнавалъ; но онъ умеръ и, кажется, навѣки погребенъ.

Что же однако неизмѣнно влечетъ въ Римъ, помимо религіи, празднаго скитальчества и скучающаго любопытства?

Выучка европейца, классическая школа, которая, до сихъ поръ, вездѣ еще царитъ, особенно въ Англіи, въ тамошнихъ средневѣковыхъ колледжахъ. И Германія, и Франція, и скандинавскія страны, и наше отечество — всѣ держатся ея. У насъ подготовка хуже; культъ античной красоты и культуры западаетъ мало въ души нашихъ гимназистовъ, но все-таки кое-что западаетъ: Римъ, его исторія, всемірное могущество, литература, его дальнѣйшая судьба, папство, средневѣковая смута, Возрожденіе наукъ и творчества, Микель Анджело, Рафаэль.

Отъ всего этого освободиться нельзя. И самый плохонькій «интеллигентъ», откуда бы онъ ни прибылъ въ Римъ, не уйдетъ отъ его притягательной силы, какъ всесвѣтнаго мѣста памятниковъ и хранилищъ. Развѣ уже какой-нибудь отпѣтый русскій шатунъ— равнодушный ко всему, кромѣ ресторановъ, рулетки и кокотокъ, или такая же барынька — завернувъ въ вѣчный городъ, удовольствуются тѣмъ, что проѣдутъ по городу разокъ-другой и убѣгутъ отъ «скучищи» хожденія по музеямъ и церквамъ.

Въ Римъ сразу не въѣшься. Я это испыталъ на себѣ. И навѣрно не я одинъ. Кромѣ подготовки и настроенія, нужны еще и годы, какъ я уже замѣтилъ въ другомъ мѣстѣ. Вы можете старательно ходить и ѣздить по Риму, истрепать своего Бедекера, все знать и помнить — и все-таки не испытать тѣхъ настроеній, безъ которыхъ многое останется для васъ мертвою буквой.

Возьмите вы двухъ заѣзжихъ иностранцевъ. Оба они одинаково развиты, съ одинаковымъ культомъ красоты, съ пониманіемъ всего прошлаго Рима. Но одинъ пріѣхалъ въ него отъ себя, изъ Парижа или Берлина, Лондона или Оксфорда, Варшавы или Одессы. А другой приплылъ въ Италію прямо изъ Эллады, только что посѣтивъ развалины Акрополя и Олимпіи.

Оцѣнка будетъ не одна и та же. Припомните, когда Шатобріанъ впервые попалъ въ Римъ, въ 1801 году, онъ восторгался не одной только грандіозною поэзіей пустырей вокругъ города, но и всѣмъ, что древность и Возрожденіе оставили въ стѣнахъ его — въ памятникахъ зодчества, ваянія и живописи.

А послѣ своего путешествія въ Грецію и Палестину, написавъ знаменитый «Itinéraire» онъ находитъ античное римское искусство уже «грубымъ». Для него, вкусившаго отъ первоисточника красоты, римское зодчество было уже чѣмъ-то второсортнымъ. Вмѣсто мрамора — кирпичъ, вмѣсто воздушныхъ чистыхъ линій — римскіе своды, склепы, клоаки и акведуки, дѣловыя постройки всякаго рода или же дворцы и термы, которые и въ своей первоначальной отдѣлкѣ брали больше громадностью и роскошью, разноцвѣтнымъ мраморомъ, мозаикой, пестротой украшеній, фресокъ, бронзовыхъ карнизовъ и раззолоченыхъ колоссальныхъ статуй.

И не одинъ отецъ французской поэтической прозы XIX вѣка такъ чувствуетъ. Всякій, кто побывалъ въ Элладѣ — уноситъ оттуда особое заостренное чутье «божественной» красоты. Вы, навѣрно, встрѣчали и такихъ русскихъ. И я ихъ знаю, и не могу считать это въ нихъ претензіей.

Но кто дѣйствительно любитъ античный міръ во всѣхъ видахъ его творчества, тотъ и послѣ Акрополя и Парфенона, и олимпійскихъ или пергамскихъ раскопокъ все-таки не будетъ брезгливо отворачиваться отъ того, что есть въ Римѣ — и своего, переработаннаго, а не прямо перевезеннаго изъ Греціи хищными повелителями древняго міра, съ тѣхъ поръ, какъ они стали доступны потребностямъ изящнаго.

И самая эта исторія превращенія разбойниковъ, а потомъ солдатъ, дѣльцовъ, юристовъ и чиновниковъ, въ болѣе утонченныхъ арійцевъ, которыхъ начала обрабатывать высшая культура элливовъ, развѣ она не въ высшей степени интересна? Римляне сохраняли свои коренныя свойства, создавая изъ себя повелителей всего міра; но они волей-неволей сдѣлались преемниками грековъ въ томъ, въ чемъ сами не могли съ ними соперничать. Изъ подражателей и они превратились въ преемниковъ творческаго духа Эллады. И эта эволюція произошла здѣсь, на семи холмахъ города, засиженныхъ атаманами разбойничьихъ шаекъ — въ грандіозныхъ размѣрахъ.

А вѣдь только эволюціонная точка зрѣнія и есть настоящая и плодотворная въ дѣлѣ пониманія и оцѣнки искусства. Римъ не Эллада; Форумъ и Палатинъ не Акрополь и не Парфенонъ; но и они даютъ вамъ то, чего вы нигдѣ не найдете въ остальной, хотя бы и очень старой, Европѣ. А то, что создала Греція — произведенія античной скульптуры — опять-таки нигдѣ не найдутся въ такомъ количествѣ, какъ въ Римѣ, если цѣнить только то, что захвачено было римлянами по городамъ и храмамъ Греціи и привезено въ столпцу всесвѣтнаго государства.

И тутъ являются ученые археологи и оцѣнщики антиковъ и говорятъ вамъ:

— Смотрите! Не будьте наивны! Не поддавайтесь обману. Вѣдь всѣ эти антики, и даже самые подлинные и высоко-художественные — испорчены реставраціей. Ихъ скоблили, чистили, подклеивали, наводили на нихъ глянцъ, переиначивали на свой ладъ, придѣлывали имъ головы, носы, руки, ноги, прилаживали имъ аттрибуты совсѣмъ другихъ мифологическихъ фигуръ.

Какъ тутъ быть?! И то же, въ разной степени, происходило и съ памятниками зодчества, съ тѣми произведеніями, которыя стоятъ тутъ съ поконъ вѣка и не были цѣликомъ, какъ статуи, привозимы изъ Сиракузъ, Афинъ, Коринфа, Дельфъ, Олимпіи, острововъ Архипелага. Много ли сохранилось зданій въ неискаженномъ видѣ? Два, три, много пять — да и обчелся. И сколько вѣковъ протекло, когда всѣ эти памятники зодчества временъ республики и имперіи шли на добываніе строительнаго матеріала или просто разносились варварами по всему свѣту.

Та же археологическая мудрость въ лицѣ своихъ корифеевъ и тутъ будетъ предостерегать васъ:

— Берегитесь! Не предавайтесь восторгамъ! Вѣдь то, что было самаго цѣннаго въ самобытномъ творчествѣ римлянъ — въ области архитектуры — большею частью погибло безвозвратно. Сохранились, да и то въ обрывкахъ и обломкахъ, памятники изъ позднѣйшихъ эпохъ, худшаго стиля, упадочнаго времени.

Каждому хочется заручиться какимъ-нибудь прочнымъ, безусловнымъ мѣриломъ совершенства, особенно въ дѣлѣ ваянія. Самый терминъ «антикъ» или «классическій стиль» предполагаетъ уже что-то абсолютно-прекрасное. Нѣмцы съ конца прошлаго вѣка философски установляютъ ати эстетическіе абсолюты. Они пользовались трудами Винкельмана, его сверстниковъ и послѣдователей. И дѣйствительно нѣмецкимъ поклонникамъ античнаго творчества исторія искусства премного обязана. Но вѣдь мѣрило совершенства Винкельмана и Гёте, да и всѣхъ эстетиковъ конца XVIII и начала вашего вѣка, было основано на тогда извѣстныхъ антикахъ высшаго достоинства. Съ тѣхъ поръ не мало воды утекло. Археологія пошла впередъ, раскопки доставили памятники еще болѣе совершеннаго стиля изъ эпохи высшаго творческаго наитія эллинскаго духа.

Теперь самый заурядный туристъ-любитель предъявляетъ уже антикамъ другія, высшія требованія. Но если онъ всюду будетъ совать свой безусловный аршинъ, ему придется часто пренебрежительно гримасничать, ходя по музеямъ и собраніямъ Рима. Съ культомъ абсолютной красоты онъ лишитъ себя того духовнаго наслажденія, которое заключается въ зрѣлищѣ развитія, а иногда и паденія, извѣстныхъ пріемовъ мастерства, въ преобладаніи тѣхъ или иныхъ идей, въ направленіяхъ вкуса.

И на первыхъ порахъ, всего цѣннѣе и привлекательнѣе: не детально смаковать памятники скульптуры, фрески и мозаики, барельефы и орнаменты, а вбирать въ себя сначала то, что доставляютъ непредубѣжденному чувству памятники чисто-римскаго искусства — зодчества. Да и тутъ каждый истинный поклонникъ древняго искусства подастъ вамъ благой совѣтъ:

— Схватывайте общій обликъ, отдавайтесь своему настроенію, цѣните не въ деталяхъ, а въ совокупности.

Это самое лучшее средство; наслаждаться и создавать себѣ саюбытное художественное чутье.

И вотъ, въ первыя двѣ недѣли, когда я обходилъ и объѣзжалъ Римъ, въ третій мой пріѣздъ, я сначала смотрѣлъ только памятники архитектуры, освѣжая въ памяти прежде видѣнное, и почти все выступало въ другомъ свѣтѣ и будило настроенія, которыя испытываешь только въ Римѣ.

Да, здѣсь тотъ, кто видѣлъ Акрополь, не найдетъ эллинской чистоты стиля среди тамошняго пейзажа; но творческій духъ римлянъ воспитался на греческихъ же образцахъ и въ зодчествѣ проявилъ ширь замысловъ, силу и смѣлость выполненія колоссальныхъ зданій.

Это величіе строительнаго искусства туристы прежде всего ищутъ въ Форумѣ и — не находятъ его. Сколько разъ приходилось вамъ, навѣрно, слышать такія восклицанія, особенно отъ русскихъ:

— Это-то хваленый Форумъ? Да онъ съ подносъ величиной. Какъ могъ caput mundi, какимъ Римъ былъ въ древности, довольствоваться такою площадкой, гдѣ храмы и дворцы были напиханы безъ малѣйшаго простора и перспективы?

И теперь, когда Форумъ смотритъ скорѣе пустыремъ, особенно въ той его части, которая идетъ вверхъ, къ аркѣ Тита, въ нежь нѣтъ ничего истинно-грандіознаго, по размѣрамъ. Но представьте себѣ его въ самое цвѣтущее время, хотя по тѣмъ рисункамъ ученыхъ археологовъ, какіе — въ послѣдніе годы — появились въ эстампныхъ магазинахъ, и васъ охватитъ чувство созидательной мощи римлянъ. Это было нагроможденіе храмовъ, базиликъ, портиковъ, арокъ — для насъ непонятное, почти нелѣпое, но легко объяснимое тѣмъ культомъ, какой воздавался центральному пункту города, полному исторіи и святыни, куда каждый «квиритъ» шелъ съ утра, гдѣ онъ жилъ цѣлыми днями, на открытомъ воздухѣ, приносилъ жертвы, засѣдалъ, судилъ, торговалъ, гдѣ бился пульсъ всего «urbis», т.-е. всего тогдашняго міра.

Не снизу, а сверху, съ площадки Капитолія или съ террасы виллы Фарнезе на Палатинѣ, надо глядѣть на Форумъ — вдаль, туда, откуда откроется Колизей и за аркой Тита — арка Константина. А сзади васъ будутъ развалины палатинскихъ дворцовъ. И куда вы ни взглянете, передъ вами — подлинные образцы того зодчества, которое римляне завѣщали всему культурному свѣту. Греческій стиль, въ его чистотѣ, остался идеальнымъ завѣтомъ искусства; но римляне наложили свою печать на все, что и съ христіанской эры облекалось въ камень, кирпичъ и мраморъ. Вонъ своды базилики Константина и тріумфальныя ворота, и амфитеатръ Флавія. Изъ нихъ не только брали строительные матеріалы въ теченіе нѣсколькихъ вѣковъ, но и подражали ихъ складу. Если не базилика, то римскій древній домъ служилъ образцомъ первыхъ христіанскихъ церквей. Колоссальные своды римскихъ бань оставались прототипомъ внутренняго расположенія и духовныхъ, и свѣтскихъ строеній Ренессанса.

Мнѣ вспомнилось, когда я съ палатинской вышки глядѣлъ на Колизей — восклицаніе одного петербуржца, впервые попавшаго въ амфитеатръ Флавія:

— Вотъ откуда все пошло!

Здѣсь только, обходя и объѣзжая памятники римскаго зодчества, чувствуешь: въ какой степени наша культура во всемъ, что строительство, идетъ отъ этихъ даровитыхъ и смѣлыхъ предпринимателей, проникнутыхъ духомъ благоустройства, порядка, гигіены, комфорта, вмѣстѣ съ высокимъ сознаніемъ своей исторической миссіи, съ проникающимъ ихъ вождей и повелителей стремленіемъ: увѣковѣчивать свое имя въ памяти потомства — на что такъ талантливо указываетъ и Золя въ своемъ романѣ.

Трудно въ походахъ по Риму строго держаться сначала однихъ античныхъ памятниковъ; но это необходимо для цѣльности впечатлѣнія. Иначе вы непремѣнно нарушите строй своего знакомства съ тѣмъ, что Римъ сохранилъ самаго коренного въ своемъ творчествѣ все то, что попадется.

Отправляйтесь прямо къ Пантеону. Вотъ самый цѣльный и характерный образецъ римскаго творчества. Онъ не такъ поражаетъ, какъ Колизей; но Колизей все-таки же руины, да еще попорченныя разными подпорками; а Пантеонъ, съ тѣхъ поръ, какъ съ угловъ его крыши сняли безобразныя католическія колокольни («ослиныя уши», какъ ихъ прозвали римляне) и снаружи и въ особенности внутри, дастъ вамъ живое пониманіе того, какъ римскій строитель достигалъ высокаго художественнаго настроенія въ каждомъ, входившемъ подъ этотъ куполъ, съ отверстіемъ вверху, не прибѣгая ни къ какой сложной орнаментаціи. Сверху — кусокъ голубого неба, сводъ и стѣны, образующія гармоническій кругъ — и только!

Кто бы ни ходилъ по древнимъ архитектурнымъ памятникамъ Рима — археологъ, историкъ культуры, теоретическій эстетикъ, мыслитель — соціологъ, профессіональный художникъ — его голова будетъ работать въ разныхъ смыслахъ; но непремѣнно въ томъ приподнятомъ настроеніи, какое доставляетъ только эта обще-европейская колыбель зодчества. Эллада покорила красотой хищное могущество Рима, она передала свои завѣты этимъ грандіознымъ строителямъ, у которыхъ пошелъ въ ходъ больше кирпичъ и туфъ, чѣмъ мраморъ, но позволила имъ создавать и свое, менѣе изящное и прозрачно — чистое въ линіяхъ и общемъ тонѣ, зато такое, что отвѣчало разросшимся до громадности государственно-народнымъ запросамъ и аппетитамъ. И дѣло ихъ рукъ до сихъ поръ, до послѣднихъ годовъ XIX столѣтія христіанской эры, сказывается во всемъ, что остальная Европа строила и строитъ въ какомъ бы то ни было направленіи. Эта вѣчная дань Риму можетъ возмущать тѣхъ, кто оплакиваетъ скудость своеобразнаго пошиба въ зодчествѣ различныхъ странъ Европы. Готика, такъ пышно развившаяся было на почвѣ сѣвернаго религіознаго чувства, не пошла дальше извѣстнаго рубежа. И что бы ни возводилось въ настоящую минуту, крупныхъ размѣровъ: театръ или парламентъ, желѣзнодорожный вокзалъ или биржа, образцовая водолѣчебница или тюрьма, — во всемъ зодчество Рима даетъ себя знать.

Станьте на площадкѣ Палатинскаго холма, откуда вы можете охватывать взглядомъ и руины цезарскихъ чертоговъ, вмѣстѣ съ болѣе скромнымъ староримскимъ домомъ Ливіи, и весь Форумъ, и Колизей, съ его проходами и арками, и передъ вами весь строительный складъ того, что Европа повторяетъ до послѣднихъ дней.

Изъ римскаго обывательскаго дома вышла, — какъ утверждаютъ археологи, — и первоначальная христіанская божница, хотя слово «базилика» и стало обозначать церковь съ античнымъ складомъ постройки и христіанскимъ богослуженіемъ.

Базилика, въ настоящемъ своемъ древнемъ смыслѣ, т.-е. публичное зданіе, куда римляне собирались для своихъ денежныхъ и служебныхъ дѣлъ — осталась типомъ большихъ построекъ всякаго рода, начиная съ тѣхъ католическихъ храмовъ, которые, если не внѣшнимъ видомъ, то внутреннимъ, всего больше напоминаютъ античныя биржи и судебныя трибуны, какъ, наприм., S. Maria Maggiore или S. Paolo fuori le Mura.

И вездѣ, по Европѣ, въ безчисленныхъ варіантахъ, находите вы эти базилики — уже не однѣ церкви, а всякаго рода зданія, съ залами и проходами, разсчитанными на толпу.

Термы — третій типъ зодчества, уже болѣе коренной римскій, разработанный тутъ, въ этомъ caput mundi гдѣ и плебсъ былъ пріученъ проводить жаркіе часы дня въ великолѣпныхъ баняхъ, на иждивеніи цезарей и богачей патриціевъ. Что бы вы ни припомнили изъ грандіозныхъ и самыхъ удачныхъ построекъ, вплоть до послѣднихъ дней — никто не пошелъ дальше этихъ римскихъ сводовъ, гигантскихъ площадокъ, арокъ, проходовъ, верхнихъ галлерей надъ громадными внутренними бассейнами и залами.

Когда я въ первый разъ попалъ въ термы Каракаллы, въ 1870 году, публику еще пускали на верхнія площадки арокъ съ ихъ ничѣмъ тогда не огороженными обрывами. Теперь туда ходу уже нѣтъ. А сверху можно было еще нагляднѣе оцѣнить все высокое мастерство римскаго строительства и широту замысла, внушительную красоту… чего? — бань, прозаическихъ бань, внушающихъ намъ нѣчто брезгливо-щепетильное.

И вспомните самыя роскошныя по фасаду, размѣрамъ и внутреннему устройству современныя заведенія, вродѣ Friedrichbad’a въ Баденѣ или Victoriabad’a въ Висбаденѣ. Все это кажется мизернымъ, при всемъ своемъ новѣйшемъ комфортѣ. А главное, во всемъ чувствуется строительная традиція того же Рима. Снаружи, внутри — бассейны, залы, лѣстницы, колоннады, арки, перистили — все это переработанное римское зодчество, его починъ и творческій полетъ, только размѣненное на менѣе цѣнную монету современности.

Четвертый типъ — амфитеатръ. Въ атомъ у римлянъ соперники только греки. Но эллинскій театръ требуетъ открытаго неба и воздуха со всѣхъ сторонъ, горной котловины съ видомъ на изумрудныя волны ласкающаго залива. А римлянинъ далъ всей средней и сѣверной Европѣ образцы вмѣстилища для толпы, жадной до зрѣлищъ, въ такихъ зданіяхъ, гдѣ нѣсколько ярусовъ высятся одни надъ другими и есть защита отъ солнца, и отъ дождя, и отъ снѣга, еслибъ ему вздумалось пойти.

Колизей былъ только ареной для боя звѣрей и гладіаторовъ. Но возьмите вы театръ Парцелла, сохранившійся настолько, что можно и теперь видѣть, какъ онъ былъ построенъ. Онъ годился бы для любого опернаго и драматическаго театра. Въ немъ, до сихъ поръ, въ его ярусахъ, живетъ римскій бѣдный людъ, на окраинѣ еврейскаго Гетто. И внизу, и наверху, въ настоящихъ квартирахъ, родится и множится, маклачитъ и работаетъ всякое дрянцо.

Изъ каждаго римскаго фасада, — храма или базилики, — можно было смастерить жилой домъ. Доказательства на лицо: такъ называемый храмъ Антонина Пія, гдѣ, при папскомъ режимѣ, помѣщалась сухопутная таможня, а теперь тамъ комерческая палата. Или домъ Пилата, носящій также имя дома Кола ди Ріенци, неподалеку отъ круглаго храма, съ колоннами, неправильно (какъ думаютъ археологи) носящаго имя храма Весты. На оба эти дома похожи сотни и тысячи домовъ конца прошлаго и первой трети нашего вѣка, вплоть до русскихъ губерпскихъ городовъ и помѣщичьихъ усадьбь; только тамъ дерево, тесъ, краска, самодѣльные столбы подъ античный стиль, а здѣсь мраморъ, тесовый камень и туфъ, которымъ около двухъ тысячъ лѣтъ.

И въ другихъ сооруженіяхъ Римъ caput mundi — центръ всей древней вселенной — доработался до образцовъ, съ которыми до сихъ поръ надо считаться. Віадуки и акведуки все еще, на рубежѣ XX вѣка, хранятъ римскую форму. Нужды нѣтъ, что ихъ клали изъ кирпича, а не изъ мрамора. Но ихъ обрывки — въ стѣнахъ Рима и за городской чертой — говорятъ нашему воображенію и эстетическому чувству. Всякая другая форма стала для насъ чужда. И проѣзжая, гдѣ-нибудь въ Альпахъ, по віадуку, мы изъ окна вагона смотримъ съ почтеніемъ на сооруженіе современныхъ инженеровъ; но тотчасъ же наша мысль переносится къ Aqua Claudia, къ тѣмъ бурокраснымъ обвалившимся сводамъ и столбамъ, безъ которыхъ римская Кампанья потеряла бы половину своего живописнаго обаянія.

Нимфеи — все, что связано было съ прохладой садовъ и увеселительныхъ чертоговъ — водоемы, каскады, бассейны — опять такія руины, по которымъ можно легко возстановить размѣры и формы, стоятъ передъ нами и въ самомъ- Римѣ, и въ его ближайшихъ окрестностяхъ. Одна вилла Адріана — огромное сборище всевозможныхъ образцовъ увеселительной прохлады, гдѣ зодчество императорской эпохи доходило до послѣдняго слова, если не строгой красоты, то роскоши и выдумки, утонченной нѣги и виртуознаго мастерства.

Чтобы архитекторамъ нашего времени, — у насъ ли, въ Западной ли Европѣ, — творить заново, надо имъ вытравить изъ своей памяти все, что ихъ наука и ихъ искусство унаслѣдовали отъ Рима. А развѣ ато возможно? Можетъ быть, черезъ тысячу лѣтъ, да и тогда основы останутся тѣ же въ такихъ сооруженіяхъ, гдѣ надо громаднымъ вмѣстилищамъ городской жизни придавать величавую стройность и простоту.

Отъ зодчества не отдѣлимо и все то, что сохранилось отъ Рима цезарей, въ видѣ красочныхъ и мозаичныхъ изображеній.

Иная фреска, гдѣ-нибудь въ развалинахъ Палатина, — головка, торсъ или ваза, или цвѣтокъ, — дѣйствуетъ на васъ сильнѣе, чѣмъ огромный сводъ: до того она дышитъ красотой и мирить васъ съ той эпохой кровавой чувственности. Была же у этихъ хищниковъ потребность въ такомъ изящномъ и глубоко-вѣрномъ возсозданім всего, что само по себѣ красиво? На нѣкоторыхъ фрескахъ нѣжность и мастерство работы — и сквозь многовѣковый налетъ древности — поражаютъ васъ. Точно также и въ фигурахъ на «стукко», въ колумбаріяхъ, на обломкахъ стѣнъ и сводовъ, откуда ихъ извлекаютъ и собираютъ въ музеяхъ и коллекціяхъ.

А мозаика? Послѣ такой роскоши мозаической отдѣлки стѣнъ и половъ, какая была въ термахъ и дворцахъ Рима, все покажется скуднымъ и подражательнымъ. Вспомните любую мозаику въ Капитолійскомъ музеѣ, или тотъ полъ, что перенесенъ изъ термъ Каракаллы въ музей S. Giovanni in Laterаnо, гдѣ въ каждой клѣткѣ какъ бы огромной шахматной доски — по изображенію какого-нибудь знаменитаго атлета. Этихъ темнокрасныхъ образцовыхъ торсовъ, этихъ большею частью животныхъ лицъ вы никогда не забудете. Вамъ, когда вы стоите на хорахъ и смотрите на эту гигантскую шахматную доску, дѣлается подъ конецъ жутко отъ такого обожанія тѣла, мышцъ, физической силы и звѣриной сноровки. Но удивительная правда и мастерство возсозданія покроютъ ото жуткое чувство. Кто умѣлъ кусочками камня такъ изображать человѣческое тѣло и лица, тѣмъ было доступно все въ природѣ и твореніяхъ рукъ человѣческихъ.

Въ тернахъ Каракаллы и въ виллѣ Адріана казенные кустоды, желая получить съ васъ сорокъ чентезимовъ, не пропустятъ ни одного красиваго рисунка на томъ полу, по которому вы идете, или въ отдѣльныхъ уголкахъ и закоулкахъ. Эти мозаичныя работы посыпаны рыхлой землей. Кустодъ расчиститъ вамъ ее и покажетъ мотивъ завитка или весь рисунокъ. Васъ восхищаетъ разнообразіе и вкусъ этой орнаментаціи, состоящей изъ самыхъ простыхъ элементовъ. И, въ то же время, васъ преслѣдуетъ мысль, что ничего-то нашъ ученый и культурный XIX вѣкъ не выдумалъ своего, такого, что затмевало бы не то что уже все зодчество, а хоть одни украшенія, наружныя и внутреннія, какія римляне, побывавъ въ школѣ у эллиновъ, перенесли въ свои зданія всякаго рода, отъ громадныхъ и роскошныхъ до самыхъ простыхъ. Вездѣ — они. И конецъ нашего вѣка, вернувшійся къ фрескамъ и мозаичнымъ изображеніямъ съ особой охотницкой любовью, платитъ только запоздалую дань вѣчному городу.

Никакое народничество не устоитъ противъ этого. Пускай будутъ изображать на стѣнахъ вмѣсто нимфъ богинь и полубогинь, вакханокъ и сатировъ — московскихъ боярынь, или шутовь, или русалокъ съ оборотнями, но если національные мастера Ап de siècle захотятъ хоть немножко приблизиться къ правдѣ и красотѣ творческой работы, — передъ ними будутъ стоять все тѣ же безсмертные образцы, гдѣ тѣло человѣка было источникомъ самыхъ высокихъ проявленій мастерства. А краски, а грунтъ — этотъ античный краевый колеръ — и совсѣмъ пропали. Никто не отыскалъ секрета древнихъ-писать такъ, чтобы стѣнныя изображенія, бывшія тысячу и больше лѣтъ подъ землей, сохранили краски и могли вызывать восторги цѣнителей.

Тоже и мозаика. Сюжеты берутъ свои, архинаціональные и бытовые или же въ наинародномъ благочестивомъ стилѣ, а выполненіе-традиція того же, что дали Греція и Римъ въ тысячѣ образцовъ. Даже если и техника двинулась впередъ въ выборѣ матеріаловъ и разныхъ приспособленій, то изначальные образцы стоятъ передъ нами тѣ же, говоря намъ: какое развитое художническое чувство и умѣнье можно было имѣть въ тѣ времена, когда наука еще дѣтски лепетала и даже сами владыки тогдашняго міра — римскіе цезари — не имѣли ни рессорныхъ экипажей, ни печатныхъ книгъ, ни телефоновъ, ни даже велосипедовъ.

Въ Римѣ каждый дилетантъ можетъ вообразить себя археологомъ. И археологія, дѣйствительно, если не мѣстный спортъ, то нѣкотораго рода «contenance». Игра въ археологію завелась и у насъ. Раскапывать курганы много охотниковъ. Водятся и свѣтскія дамы, любящія пройтись насчетъ какой-нибудь вновь отысканной «фибулы». Но разговоры объ античномъ искусствѣ, о новыхъ наход кахъ въ нашихъ салонахъ чрезвычайно рѣдки. А въ Римѣ и въ салонахъ считается «distingué» — бросить хоть нѣсколько словъ, показывающихъ, что вы не профанъ, что вы не даромъ проводите здѣсь сезонъ.

Одна изъ теперешнихъ римскихъ «матронъ» хорошо знаетъ по-латыни и печатаетъ спеціальныя работы по бытовой античной жизни. Какъ разъ въ мою бытность много говорили объ ея статьѣ, появившейся въ одномъ обозрѣніи, гдѣ она занялась ни больше, ни меньше какъ устройствомъ пожарной команды въ древнемъ Римѣ.

У разныхъ любознательныхъ иностранокъ бываютъ утра, гдѣ какой-нибудь молодой ученый, желающій выдвинуться впередъ, демонстрируетъ составленныя имъ картины римскаго Форума, въ такомъ видѣ, какъ онъ долженъ былъ существовать въ цвѣтущую эпоху имперіи или республики. Такія «возстановленія» продаются въ эстампныхъ магазинахъ на Via Condotti и въ другихъ мѣстахъ. Это тоже своего рода игра, требующая кропотливой эрудиціи, когда она претендуетъ на что-нибудь серьезное. Археологи, сдѣлавшіе себѣ имя, снисходительно усмѣхаясь, допускаютъ, что кое-что въ такихъ возсозданіяхъ недурно прилажено.

На засѣданіяхъ, особенно у нѣмцевъ, въ Palazzo Caffarelli въ теченіе сезона читаются постоянно рефераты. Тамъ все арене-полнено учености. Вы тамъ дышите воздухомъ спеціальнаго любованья всѣмъ, что оставила послѣ себя античная жизнь. Но къ красотѣ далеко не все относится, что тамъ разбираютъ до тонкости. Археологія обнимаетъ собою всю совокупность древней культуры. Однѣ «надписи» — цѣлый кладезь учености. Сколько догадокъ, предположеній, тонкостей и споровъ, чтобъ опредѣлить, что такое-то имя на обломкѣ плиты, у котораго вдобавокъ не хватаетъ нѣсколькихъ буквъ, — принадлежало ли оно консулу или просто богатому булочнику, и нужно ли его отнести къ концу второго вѣка по P. X., или же къ первымъ годамъ третьяго? Иногда изъ-за этого никому не нужнаго имени ведутся ожесточенныя полемики.

Мнѣ приводилось присутствовать на нѣкоторыхъ изъ этихъ за сѣданій. Самыя простыя вещи, мимо которыхъ вы проходите, принимая ихъ такъ, какъ онѣ теперь представляются вамъ, — для археолога предметъ тяжелыхъ разслѣдованій. Положимъ, что мраморныя плиты на Форумѣ, съ изображеніемъ жертвенныхъ животныхъ, гдѣ были когда-то «rostra», стоятъ въ одномъ направленіи. Вы ихъ осматриваете. Для васъ, прежде всего, важно ваше художественное настроеніе — насколько эти рельефы говорятъ вамъ объ эпохѣ и показываютъ степень пластическаго мастерства. А для ученаго археолога этого мало! Онъ долго будетъ добираться до того: тамъ ли подлинно были самыя «rostra», гдѣ плиты поставлены теперь? — и придетъ къ выводу, что плиты слѣдовало поставить не поперекъ, а вдоль, или вкось. У него найдется цѣлый рядъ доводовъ въ защиту своего утвержденія. Онъ составитъ особенный чертежъ Форума и точно опредѣлитъ, въ какомъ именно направленіи стояли эти изображенія.

Конечно, всякая удачная находка и каждое болѣе основатель вое разъясненіе помогаютъ въ наблюденіи, и профанамъ вѣрнѣе представлять себѣ, какъ все это было при римлянахъ той или иной эпохи. Но для простого смертнаго суть не въ этомъ. Для него до статоченъ общій грунтъ, тѣ выводы, которые наука установила въ концѣ XIX вѣка. Прогулка съ досужимъ археологомъ по Риму — дѣло весьма желательное, но такое, гдѣ вы изъ за деревьевъ не просмотрѣли бы всего лѣса! У каждаго ученаго есть свои коньки и кунштюки. А для того, чтобы не смѣшивать эпохъ, не принимать посредственныхъ произведеній искусства за первоклассныя, достаточно и того, что всякій изъ насъ можетъ извлечь изъ хорошихъ книгъ и указателей. Да и археологъ, и ученый знатокъ исторіи античнаго творчества если онъ чуждъ педантизма, скажетъ вамъ:

— Не разбрасывайтесь! Не отмѣчайте мелочей, не увлекайтесь желаніемъ знать всевозможныя подробности о такомъ-то или такомъ-то памятникѣ, или произведеніи пластики. Идите прямо къ тому, что званіе и опытъ установили, какъ высшіе продукты тѣхъ или иныхъ эпохъ. Схватывайте общій духъ произведенія, дорожите, первѣе всего, вашимъ личнымъ впечатлѣніемъ. И что бы васъ ни остановило, не смущайтесь тѣмъ, что это не первосортный антикъ, берите отовсюду впечатлѣнія красоты, духа эпохи, дорожите настроеніемъ, откуда бы оно ни шло.

Объясненія спеціалиста иногда, при всей ихъ интересности, лишаютъ васъ свѣжести и цѣльности внутренняго чувства. Мнѣ не разъ случалось испытывать это въ Римѣ.

Открытъ гдѣ-нибудь новый антикъ, положимъ, женская голова прекрасной греческой работы. Гипсовый снимокъ стоитъ передъ публикой ученаго засѣданія и фотографіи съ нея раздаются слушателямъ. Референтъ — итальянецъ или нѣмецъ, обязательно говорящій по-итальянски (за прононсъ не взыщите!), подробно излагаетъ всѣ свои соображенія, подлинная ли это голова, или копія, эллинской или римской работы? Отъ какой статуи отломлена, была ли это Афродита или просто нимфа; а если работа эллинская, то какой эпохи, и принадлежала ли рѣзцу Апеллеса, или Скопоса,или Лизиппа, или Мирона?

Все это — вопросы первой важности для археолога и историка искусства. Грубыя ошибки непростительны и для хорошаго любителя, но весьма возможны большіе промахи, что и доказываетъ ходъ эрудиціи за цѣлое столѣтіе, съ тѣхъ поръ, какъ Винкельманъ и его послѣдователи стали научнѣе заниматься древней пластикой. Сидитъ любознательный слушатель, смотритъ, вникаетъ въ то, что референтъ старается внѣдрить въ его мозгъ; голова его, черезъ двадцать минутъ, уже отяжелѣла отъ всѣхъ этихъ именъ, цитатъ, указаній, соображеній, сравненій всякихъ подробностей работы — экспрессіи, пріемовъ и традицій античной пластики.

Для него достаточно бы было знать, что голова, найденная тамъ-то, свѣдущими людьми признана подлинной эллинской работы, не раньше примѣрно такой-то эпохи. Иди онъ по залѣ музея и остановись передъ этой самой головой въ мраморѣ, не зная ни гдѣ она найдена, ни кому она приписывается, — будетъ большой для него побѣдой въ смыслѣ его эстетическаго развитія, если онъ сразу почувствуетъ, что это нѣчто прекрасное и въ лицѣ безъ носа или съ отколотой частью подбородка распознаетъ «божественный» мраморъ. Это распознаваніе дастъ ему не одно набиваніе своей головы разными архаическими деталями, а всего больше частое любованіе высокими образцами, наглядное сравненіе мастерства въ произведеніяхъ послѣдовательныхъ эпохъ; а все это, при порядочной общей подготовкѣ, достигается опытнымъ знакомствомъ.

Или еще приглашаютъ васъ на посѣщеніе какого нибудь частнаго музея, изъ тѣхъ, что теперь нѣкоторые римскіе нобили заперли для публики. И вожакомъ такого обзора какой-нибудь наи-ученый археологъ. Если вы и не видали антиковъ этого собранія раньше, лѣтъ двадцать пять назадъ, когда оно еще было доступно каждому туристу, но подготовили себя по хорошему путеводителю или даровито написанной книгѣ, вродѣ писемъ Тэна, то археологъ кожетъ быть выкопаетъ что-нибудь совсѣмъ новое, неслыханное о шедеврахъ этого музея, наприм., о той головѣ Юноны, которая прежде стояла въ садовомъ казино виллы Людовизи, а теперь, вмѣстѣ съ остальными изваяніями, перешла въ нижній этажъ палаццо Буонкомпаньи — Піомбйно, Но эти тонкости не дадутъ вамъ ничего равнаго прямому воспріятію, чувству, какое охватываетъ васъ, какъ только красота на васъ подѣйствовала.

А попадете вы сюда не въ первый разъ и вамъ вспомнится все то, что вы испытали передъ ликомъ богини, когда вы проникли въ тѣсный павильонъ, гдѣ сохранялась голова Юноны, на виллѣ Людовизи, вамъ будетъ жутко стоять въ группѣ «знатныхъ иностранцевъ», приглашенныхъ на это посѣщеніе труднодоступнаго музея и слушать профессорскія объясненія, очень дѣльныя, и быть можетъ, глубокія, но отнимающія у васъ возможность созерцать чудный мраморъ и находить въ себѣ то настроеніе, какое на васъ слетало прежде.

Обаяніе неизбѣжно пропадаетъ отъ этихъ разъясненій и подробностей, особенно если они произносятся на извѣстный ладъ, часто съ непріятнымъ нѣмецкимъ акцентомъ, съ интонаціями, которыя васъ сейчасъ же отнесутъ къ скучной аудиторіи или къ тѣмъ несноснѣйшимъ часамъ, когда вы еще не освободились отъ тиранніи гидовъ, хватающихъ васъ вездѣ за полы и въ Римѣ, и въ другихъ городахъ Италіи.

Эти гиды — чистая египетская казнь! Когда-то и я, въ первую мою поѣздку по Италіи, добровольно поступалъ къ нимъ въ рабство, начиная съ перваго города Генуи, куда я попалъ, и вплоть до Неаполя. Теперь я, за всѣ почти шесть мѣсяцевъ житья въ Римѣ, не потратилъ ни одной лиры на этихъ наемныхъ своего рода археологовъ, зазубрившихъ наизусть все, что гораздо толковѣе и грамотнѣе значится въ Бедекерѣ. Только какъ простые вожаки они и допустимы, когда вы не хотите терять времени и, на каждомъ поворотѣ, справляться съ планомъ, наприм., въ термахъ Каракаллы, на виллѣ Адріана, на Палатинѣ, въ Ватиканѣ, въ катакомбахъ, если попадаете туда въ первый разъ.

И ихъ расплодилось теперь видимо-невидимо, потому что форестьеровъ стало наѣзжать, въ послѣдніе годы, въ нѣсколько разъ больше, чѣмъ въ папское время.

Довольно и того, что и на вольномъ воздухѣ, гдѣ только можно на что-нибудь смотрѣть, передъ вами всплываетъ или гидъ, или продавецъ альбомовъ, карточекъ, плановъ, мозаикъ и разной поддѣльной дряни.

Въ первый же день, когда я очутился передъ закатомъ солнца, на площадкѣ S. Pietro in Montorio и сталъ любоваться видомъ, сдѣлавшимся теперь «классическимъ», послѣ романа «Римъ», тотчасъ же раздались зазыванья и приставанья по-итальянски или на ломаномъ иностранномъ діалектѣ. Прежде всѣ эти мелкіе промышленники коверкали непремѣнно французскій языкъ или англійскій, а теперь развелось много мѣстныхъ (изъ Гетто) или пріѣзжихъ евреевъ, пристающихъ къ вамъ не иначе, какъ по-нѣмецки или, по крайней мѣрѣ, какими-то нѣмецкими звуками. Это одно показываетъ, какая масса нѣмцевъ-туристовъ перебываетъ въ Римѣ за цѣлый годъ. Французскій языкъ уступаетъ нѣмецкому даже въ универсальной области искусства.

Какъ же, однако, всего лучше было бы пользоваться художественнымъ богатствомъ изъ античнаго Рима тѣмъ, кто не имѣетъ претензіи на спеціальность археолога, и въ особенности въ области скульптуры, въ богатѣйшей житницѣ, какая когда либо существовала въ Европѣ, и послѣ теперешней Эллады?

Вопросъ этотъ, навѣрно, задавалъ себѣ не одинъ русскій, отправляясь въ Римъ, съ исключительной цѣлью смотрѣть, ѣздить по городу, ходить по его хранилищамъ. Первое знакомство, если оно безъ подготовки, хотя бы и общей, всегда смутно и часто томительно. Когда я, въ первый разъ, попалъ въ Римъ, съ тѣмъ запасомъ начитанности и нагляднаго изученія, какой дала мнѣ жизнь въ Парижѣ, Берлинѣ, Лондонѣ, Мюнхенѣ, Вѣнѣ, съ свѣжей памятью о лекціяхъ Тэна по эллинской скульптурѣ, посѣщеніе музеевъ не давало мнѣ еще того, что я находилъ въ Ватиканѣ и Капитоліи позднѣе, въ 1874 году и въ особенности въ послѣдній пріѣздъ, т.-е. въ 1897—98 гг.

Въ первую поѣздку хотѣлось какъ можно больше видѣть, не пропустить ничего, что считается первокласснымъ. И только пять-шесть эллинскихъ антиковъ оставили память на цѣлую четверть вѣка, какъ, наприм., голова Юноны на тогдашней виллѣ Людовизи. Въ безконечныхъ галлереяхъ Ватикана я, въ первые ихъ обходы въ 1870 году, какъ, вѣроятно, и многіе изъ моихъ соотечественниковъ, былъ скорѣе подавленъ обиліемъ изваяній всякаго рода, статуй, бюстовъ, изображеній животныхъ, саркофаговъ, жертвенниковъ, торсовъ, обломковъ, не утратившихъ своего архаическаго значенія.

И въ то время, однакожъ, нельзя было не вобрать въ себя, подъ конецъ, общаго духа античнаго ваянія и не убѣдиться воочію, что безъ Рима никто не можетъ воспитать свое чувство на антикахъ и пріобрѣсти такого нагляднаго знанія въ этой именно области творчества.

Раньше, отдѣльные шедёвры находите вы и внѣ Рима. Стоитъ вспомнить только Венеру Милосскую или мраморы Парфенона въ Британскомъ музеѣ, или то, что есть самаго цѣннаго въ античныхъ изваяніяхъ Берлинскаго музея. Но все это не дастъ того, что даетъ только Римъ.

И тутъ я еще разъ скажу: всего важнѣе — схватывать проявленіе красоты въ высочайшихъ продуктахъ древней пластики; съ нихъ начинать свое эстетическое воспитаніе, нигдѣ не жертвуя цѣлымъ впечатлѣнія отдѣльнымъ деталямъ. А потомъ, чтобы не вдаваться въ излишнее правовѣріе, прослѣдить по типичнымъ образцамъ, какъ ваяніе развивалось сначала на своей коренной родинѣ, въ Элладѣ, а потомъ нашло и въ Римѣ такую богатую почву.

Когда постоишь передъ бронзовымъ мальчикомъ, вынимающимъ занозу, въ Капитолійскомъ музеѣ, передъ женской головой въ Національномъ музеѣ или безголовымъ тѣломъ юноши, въ томъ же музеѣ, или капитолійской Венерой, или совершенными мраморами Ватикана, особое настроеніе овладѣваетъ тобою. Безъ этого настроенія нельзя дойти до познанія того, Какъ красота медленно выдѣлялась творчествомъ человѣка изъ всѣхъ формъ бытія и нашла себѣ въ человѣческомъ тѣлѣ такой неизсякаемый источникъ.

Разсказывали мнѣ, что покойный О. И. Буслаевъ говаривалъ:

— Накиньте на статую покрывало такъ, чтобъ я не видалъ ее раньше, и дайте мнѣ пройтись руками по мрамору, я вамъ сейчасъ скажу, антикъ это или нѣтъ, однимъ осязаніемъ формъ.

Очень можетъ быть, что не одинъ знатокъ доходитъ до такого тонкаго распознаванія въ высокихъ твореніяхъ античнаго ваянія, несмотря на то, что самыя великія произведенія пострадали отъ тяжести вѣковъ, слишкомъ большого усердія реставраторовъ или ихъ невѣжественности.

Грекъ тѣхъ вѣковъ, въ которые ваяніе достигло высшаго развитія, умѣлъ вдыхать въ мраморъ и бронзу дуновеніе нревраснаго. Что-бы ни изображалъ онъ — бога, богиню, героя или просто мальчика, атлета, воина — все случайное, все грубо-животненное отпадало, даже и умственная, мозговая жизнь — и та не смѣла нарушать общей ясности и гармоніи; а страсть помогала только лишь экспрессія, но опять-таки безъ того придатка, который нарушилъ бы ваше любованіе.

Тэнъ, на своихъ лекціяхъ, любилъ повторять, что греческіе боги и богини ни о немъ не думаютъ, — до такой степени ихъ лица ясны и безмятежны. Да, не думаютъ ни о чемъ такомъ, что насъ заботитъ и мучитъ. Потому они и боги. И тогда, когда ваятель изображаетъ страданіе, какъ, наприм., въ умирающемъ Галлѣ Капитолійскаго музея, — правда выраженія, реальная неприкрашен-ность грубоватаго лица не даютъ вамъ никакого жуткаго настроенія. Почему? Потому что совершенство формы «покрываетъ» все, «снимаетъ», какъ говорили когда-то наши гегеліанцы, любившіе нѣмецкіе философскіе термины.

На дворикѣ Бельведера въ Ватиканскомъ музеѣ, въ угловыхъ кабинетахъ, находишь только одного ваятеля XIX вѣка — Канову, удостоившагося высокой чести соперничать съ эллинами, рѣзцу которыхъ мы обязаны Аполлономъ, Гермесомъ, Лаокоономъ. Его Персей и кулачные бойцы — превосходныя вещи. Но вглядитесь въ этихъ двухъ атлетовъ, собирающихся напасть другъ на друга. Ихъ торсы и конечности скомпанованы античными выпуклостями. Но лица слишкомъ отзываются животненной злобой. Несмотря на свой культъ античныхъ образцовъ, даровитый венеціанецъ, увлеченный когда-то г-жей Рекамье, не могъ подняться въ этихъ бойцахъ до чего то высшаго, что даетъ и обезображенная временемъ ржавая бронзовая статуя съ выковыренными глазами, и также кулачнаго бойца, въ Національномъ музеѣ, въ термахъ Діоклетіана.

Мнѣ приводилось видѣть психическое воздѣйствіе античнаго ваянія на нѣкоторыя воспріимчивыя натуры изъ русскихъ, особенно на женщинъ, что между ними, не въ обиду имъ будь сказано, рѣже, чѣмъ среди мужчинъ. Онѣ говорили мнѣ, что посѣщеніе Капитолія, или Ватикана, или музея Термъ оставляло въ ихъ душѣ особое настроеніе, которое можно сравнить развѣ съ вдохновенно исполненной симфоніей. Онѣ, безъ философскихъ объясненій, понимаютъ въ чемъ сила и обаяніе красоты, сведенной къ совершенству формъ и линій, свободной отъ всякаго усилія, достигшей прозрачной чистоты творчества.

Послѣ образцовъ эллинскаго ваянія многое, чисто-римское, кажется только подражательнымъ и грубоватымъ. Однако, въ городѣ, гдѣ цѣлые вѣка греческая скульптура была предметомъ такого усерднаго поклоненія, куда сотнями и тысячами везли статуи изъ ограбленныхъ городовъ Эллады и Великой Греціи, гдѣ каждый богатый человѣкъ хотѣлъ непремѣнно имѣть у себя художественно выполненныя копіи съ великихъ образцовъ, — въ томъ всемірномъ городѣ не могло не явиться собственнаго мастерства.

Отъ своихъ учителей аллиновъ римляне усвоили всего больше реальную правду пластическихъ изображеній всего, что только поддается скульптурѣ: люди и животныя, подробности быта, цѣлые ряды фигуръ въ процессіяхъ, рельефы на тріумальныхъ аркахъ, колоннахъ, саркофагахъ. И въ области того, что мы называемъ портретами, они достигали высокаго мастерства.

Еще въ первый мой пріѣздъ въ Римъ, когда я продѣлывалъ мою программу туриста, съ гидомъ въ рукахъ, и старательно сдавалъ въ архивъ памяти обзоръ всѣхъ залъ и галлерей Ватикана, въ разныхъ его музеяхъ, меня, какъ воскресшіе изъ мертвыхъ покойники, обступали всѣ ати безчисленные статуи и бюсты когда-то вившихъ людей, извѣстныхъ каждому образованному человѣку, съ такимъ разнообразіемъ типовъ, физіономій, выраженій, посадокъ, облаченій, и ряды головъ и цѣлыя фигуры въ стоячемъ, сидячемъ и полулежачемъ положеніи.

Нѣкоторые — и не пять, не десять, а тридцать, пятьдесятъ — такъ знакомы вамъ, точно вы ихъ вчера еще видѣли на улицѣ или въ гостиной. Вы знаете этого толстяка, съ круглыми утолщенными чертами и выраженіемъ довольнаго собою генерала. И это окажется императоръ Веспасіанъ. Извѣстна вамъ и эта голова сановника честолюбца, прошедшаго высшую школу сдержанности въ экспрессіи лица, привыкшаго къ красиво-внушительнымъ позамъ на торжественныхъ засѣданіяхъ. Это Октавіанъ Августъ. Вы видали и вонъ того чувственника, съ развратнымъ, актерскимъ бритымъ лицомъ, говорящимъ о полубезумномъ тщеславіи. Да это Неронъ! Тоже и въ женскихъ типахъ и фигурахъ. До сихъ поръ еще вы встрѣчаете римскихъ княгинь и простыхъ трастеверинокъ, или мужичекъ изъ Альбано или Неми, какъ вотъ та Агриппина старшая или младшая, или Ливія, или Поппея, или Юлія-Домна, жена Септимія Севера, или Плотина, жена Траяна.

И этотъ высокохудожественный портретный, т.-е. конкретный, элементъ въ творчествѣ римскіе скульпторы умѣли переносить и въ изваянія, предназначенныя украшать площади и громадныя базилики. Портреты, въ видѣ бюстовъ Траяна и въ особенности Марка-Аврелія вы найдете и въ ихъ статуяхъ, которыя дѣлались въ размѣрахъ, превышающихъ натуральную величину.

Голову умнаго русскаго мужика, съ нѣсколько мясистымъ носомъ, взглядомъ какого-нибудь начетчика, живущаго «по-божески», съ такой же курчавостью, голову цезаря-стоика вы узнаете изъ тысячи бюстовъ, и она же у него въ конной фигурѣ Капитолія, съ приподнятой рукой, какъ будто онъ кротко и значительно говоритъ что-то своимъ воинамъ.

И типичныя фигуры скифовъ, въ кафтанахъ и лаптяхъ, напо минающихъ вѣковую одежу русскихъ мужиковъ, находите вы въ рельефныхъ изображеніямъ, извивающихся вокругъ колонны другого цезаря — полководца Траяна съ его чолкой волосъ на лбу и благообразными чертами испанца.

И вдругъ, изъ великолѣпныхъ хранилищъ Ватикана, полныхъ свѣта и художественной пластики, попадаешь въ подземелья, гдѣ все знаменуетъ собою отрѣшеніе отъ земной жизни, отъ тѣлесной красоты, роскоши и суеты.

Катакомбы остаются пикантною приманкой Рима даже для самыхъ равнодушныхъ форестьеровъ. Когда — то посѣщеніе ихъ не было такимъ банальнымъ, какъ теперь. Стоитъ попасть, наприм., въ катакомбы Калликста въ праздничный день, чтобы видѣть, какая это ярмарка. Тогда въ «мрачныхъ пропастяхъ земли», по выраженію нашего поэта, зажигаютъ цѣлую иллюминацію, вплоть до электрическихъ лампочекъ, толпа снуетъ вверхъ и внизъ, въ большихъ пещерахъ, гдѣ идетъ служба и говорятъ проповѣди, приличныя случаю, толкается, точно на какомъ-нибудь гуляньи иля смотру. Вся таинственность пропадаетъ, вмѣстѣ съ возможностью представить себѣ внутреннюю жизнь этихъ подземелій, гдѣ первобытные христіане хоронили своихъ покойниковъ, совершали свои требы, бесѣдовали и пѣли.

Но не всѣ катакомбы — такія ярмарки и не всегда. Ихъ много въ Римѣ, и у кого есть склонность къ подземнымъ прогулкамъ, есть хорошія ноги и зрѣніе, для того посѣщеніе ихъ — источникъ живого интереса, особенно если его занимаетъ вопросъ о происхожденіи христіанскаго искусства.

Скоро и русская публика ознакомится со стѣнной живописью римскихъ катакомбъ по акварельнымъ снимкамъ, которые нашъ художникъ, живущій въ Римѣ, уже давно дѣлаетъ для Московскаго художественнаго музея, при университетѣ.

Это — въ высшей степени почтенный трудъ, требующій, кромѣ мастерства, и большой любви къ дѣлу. Нашъ соотечественникъ отдался ему всецѣло. Послѣ катакомбъ, извѣстныхъ всякому туристу, онъ сталъ продѣлывать и другія, болѣе отдаленныя, куда доступъ не легкій, такъ какъ духовное начальство, завѣдующее ими, не очень-то сладко смотритъ на работу чужестранца, да еще не католика. Да и вообще мѣстные археологи ревниво ограждаютъ свое право на разработку всякаго рода древностей и античныхъ, и христіанскихъ.

Московскій университетскій музей будетъ имѣть богатѣйшую и художественно выполненную коллекцію, гдѣ ходъ, развитія стѣнной живописи христіанскихъ подземелій предстанетъ во всей своей полнотѣ. И надо знать, какого напряженія требуетъ такая работа въ сырыхъ подвалахъ, при искусственномъ освѣщеніи, часто лежа на спинѣ или приспособляясь въ невозможныхъ позахъ. Надо при атомъ сохранять пошибъ изображенія, его колоритъ, всѣ оттѣнки порчи отъ плѣсени, отъ отвалившейся штукатурки. Тѣ снимки, какіе мнѣ удалось видѣть въ мастерской художника, даютъ понятіе о выполненіи всего остального. Трудъ, повторяю, огромный и тѣмъ болѣе цѣнный, что до сихъ поръ ни одинъ изъ иностранныхъ или итальянскихъ живописцевъ не предпринималъ его въ такихъ размѣрахъ.

Эти первые шаги христіанскаго искусства занимаютъ собою триста слишкомъ лѣтъ. И тотъ, кто способенъ отрѣшиться отъ предвзятыхъ пристрастій и всякаго рода напускного или болѣе искренняго мистицизма, не будетъ считать катакомбы цѣликомъ, безъ разбора, нагляднымъ доказательствомъ того, что христіане римскихъ общинъ сразу стали скрываться въ нѣдрахъ земли, вырывая подъ языческимъ городомъ другой — подземельный. Преслѣдованія были сильны въ III вѣкѣ, и тогда сектанты должны были хорониться въ нѣдрахъ земли. Но въ первые два вѣка катакомбы были кладбища и мѣста религіозныхъ сходокъ, оффиціозно признанныя правительствомъ. Свѣдущіе люди указываютъ въ особенности на нѣкоторыя катакомбы, какъ на такія дозволенныя усыпальницы. Но не это важно для всякаго, интересующагося исторіей искусства, а то, что новая вѣра долго пользовалась старою классическою традиціей. Языческое искусство накопило образы, формы, пріемы, которыми христіане, украшавшіе свои подземелья, и пользовались. Дознано, что чѣмъ древнѣе живопись въ катакомбахъ, тѣмъ она художественнѣе, тѣмъ больше въ ней заимствованныхъ изъ античнаго искусства мотивовъ и орнаментовъ. Христосъ является еще какъ «добрый пастырь» в для его изображенія берется готовый образъ мифологическаго Орфея. Въ первомъ вѣкѣ всѣ эти благочестивые сектанты, вѣрные болѣе свѣтлому настроенію, брезгливо избѣгали воспроизведенія страстей Господнихъ. Въ нихъ арійскій духъ побѣдоносно боролся съ семитическимъ, съ жизнебоязненностью, съ изувѣрствомъ, со всѣмъ, что некрасиво, отзывается страданіемъ и умерщвленіемъ плоти.

А потомъ пошло все подъ гору. Художественныя преданія уступили мѣсто дѣтскому, грубоватому письму, рисунки становятся наивно-неумѣлыми, символы пріобрѣтаютъ сектантское значеніе: агнецъ, рыба, другія аллегоріи и эмблемы — вмѣстѣ съ мотивами украшеній.

Въ русской литературѣ, бѣдной самостоятельными трудами по исторіи искусства, давно уже есть почтенный трудъ Фриккева о римскихъ катакомбахъ. Этотъ скромный труженикъ, живущій теперь во Флоренціи, въ 60-хъ годахъ, по совѣту В. Боткина, занялся христіанскими подземельями Рима. Но его сочиненіе, изданное въ Москвѣ Солдатенковымъ, не пошло въ большую публику.

До сихъ поръ у насъ, съ легкой руки романистовъ и драматурговъ, на катакомбы смотрятъ сквозь романтическую дымку. Всего менѣе занимаетъ и туристовъ самое цѣнное въ этихъ памятникахъ: то, какъ творческая потребность въ нѣдрахъ христіанской общины, несмотря на иконоборный духъ ученія, пришедшаго отъ іудеевъ, все-таки сказывалась сначала во фрескахъ и рельефахъ на могильныхъ саркофагахъ и плитахъ, беря готовые формы и пріемы античнаго мастерства, а потомъ стала строже подчиняться духу новой религіи и искать своихъ путей.

Но Римъ, наслѣдникъ эллинской красоты, не переставалъ жить во всей исторіи развитія христіанскаго искусства. Куда вы ни пойдете, во что ни всмотритесь, вездѣ вы его находите, вплоть до той эпохи, когда папская столица перестала уже созидать что-нибудь свое и въ церковной архитектурѣ.

Да иначе и не могло быть. Развѣ ученіе, пришедшее готовымъ изъ Палестины, въ состояніи было сразу уничтожить все то, что античное творчество накопляло вѣками? И никогда, даже въ расцвѣтъ готики, на сѣверѣ Европы, христіанское искусство не могло, отрѣшиться отъ эллино-римскихъ преданій и пріемовъ мастерства.

Но изъ этого еще не слѣдуетъ, чтобы первыя церкви, открыто возводимыя въ Римѣ, съ тѣхъ поръ, какъ Константинъ Миланскимъ эдиктомъ 313 года призналъ за христіанскою религіей право гражданства, строились по образцу базиликъ. Я уже говорилъ объ этомъ выше. Нельзя увлекаться и тѣмъ, что языческіе храмы будто бы только переиначивали въ христіанскіе. Не нужно быть ученымъ археологомъ, чтобы находить преувеличеніе въ томъ, какъ Золя изображаетъ это въ своемъ романѣ. Изъ сохранившихся превращеній языческаго храма въ христіанскую церковь, самое извѣстное туристамъ и характерное, — церковь Св. Восьми и Даміана, на Форумѣ, передѣланная изъ храма Sacrae Urbis. Но церковь эта не самая древняя. Она VI вѣка. Гораздо характернѣе считается S. Clemente, съ подобіемъ катакомбъ, на которую ученые смотрятъ какъ на типъ древне — римскихъ церковныхъ построекъ, причемъ они указываютъ на то, что образцомъ служила для христіанъ не базилика, т.-е. публичное зданіе — биржа, трибуналъ, а простой, такъ сказать, обывательскій домъ.

Въ приходскій праздникъ, когда церковь Св. Климента освѣщаетъ свои крипты и темные проходы, мнѣ случилось посѣтить ее. И дѣйствительно, вы находите въ ней части античнаго domus: портикъ, служащій входомъ на площадку, соотвѣтствующую древ нему atrium, окруженный колоннами, съ водоемомъ посрединѣ (cantharus), а потомъ, къ востоку, ходъ внутрь церкви, изъ трехъ кораблей, съ рядомъ колоннъ; средній проходъ выше крайнихъ, а въ концѣ полукруглое углубленіе (absis) для алтаря и мѣсто для хора, сь двумя амвонами для чтенія Евангелія и апостольскихъ посланій.

Не мало походилъ я по самымъ старымъ церквамъ Рима. Но ни въ одной изъ нихъ нельзя найти цѣликомъ чистоту первоначальнаго стиля. Слишкомъ много произошло наслоеній и передѣлокъ, черезчуръ много частей доставлялъ древній Римъ. Храмы боговъ и чертоги цезарей, термы, арки, портики — все это вѣками грабили, брали цѣликомъ колонны, доски, мозаику, бронзу. Но мнѣ бросалось въ глаза въ церквахъ, несомнѣнно, строенныхъ въ XI вѣкѣ и раньше, — въ ихъ внутреннемъ расположеніи, — что въ нихъ сохранились слѣды греческаго алтаря, т.-е. съ перегородкой и двумя дверками, стало быть, въ нихъ былъ иконостасъ. Но среднихъ (царскихъ) дверей уже нигдѣ въ такихъ церквахъ нѣтъ, и алтарь стоитъ свободно, какъ вездѣ у католиковъ.

Трудненько и для ученыхъ археологовъ опредѣлить, въ чемъ заключалось несомнѣнно своеобразное христіанское искусство и въ украшеніяхъ, начиная съ мозаикъ. Римъ далъ и въ атомъ образцы, также какъ и въ бронзовыхъ, серебряныхъ и золотыхъ сосудахъ, подсвѣчникахъ, люстрахъ, фонаряхъ. Но мозаика приняла въ христіанскихъ церквахъ другой пошибъ, съ тѣхъ поръ, какъ античныя преданія стали уступать мѣсто болѣе суровому восточному стилю, который правильно или нѣтъ — зовется «византійскимъ». И матеріалъ измѣнился — изъ стеклянныхъ кусочковъ въ IV вѣкѣ появились изображенія вродѣ тѣхъ, какія находятся и теперь въ церкви S. Pudentiana, а позднѣе изъ V вѣка сохранились въ церквахъ S. Maria Maggiore и Sabina.

Но какое бы mixtum compositum не представляло изъ себя зодчество и на рубежѣ двухъ эпохъ, и позднѣе — опять-таки въ Римѣ — для всей Западной Европы, оно — закваска христіанскаго искусства. Папы, вплоть до XIX вѣка, не переставали возводить новые храмы. Но сказывался ли новый духъ въ этомъ зодчествѣ со всѣми дополнительными видами церковнаго искусства, это — вопросъ? И тутъ наука отвѣчаетъ скорѣе отрицательно.

Если тѣ, кто меня читаетъ, въ эту минуту, сохранили свѣжую память о своихъ экскурсіяхъ по римскимъ церквамъ, они помо гутъ мнѣ подтвердить то, что ни въ одной изъ нихъ — изъ самыхъ древнихъ — они не находили той цѣльности пошиба, о какой меч таютъ любители зодчества.

Даже такія церкви, какъ S. Clemente, S. Pudentiana, S. Maria in Trastevere или S. Cecilia, S. Prassede или S. Maria in Cosmedin — только намекаютъ на стиль тѣхъ эпохъ, когда ихъ возводили. Мнѣ лично едва ли не церковь S. Agnese fuori le mura кажется, по внутреннему расположенію, одной изъ самыхъ цѣльныхъ, но и она полна новѣйшихъ реставрацій, надстроекъ, украшеній позднѣйшаго фасона. Ту же участь раздѣляютъ и церкви, считающіяся патріаршими, т.-е. кромѣ Петра и Латерана: S. Paolo, S. Lorenzo, S. Maria Maggiore, къ которымъ позднѣе присоединены были еще двѣ: S. Croce in Jerusalemme и S. Sebastiano.

И самая коренная патріаршая церковь въ Римѣ — Латеранскій соборъ — не сохранила въ чистотѣ своего древняго пошиба — ни снаружи, ни внутри. Тоже и сосѣдняя, такая же древле-чтимая церковь Св. Креста Іерусалимскаго. Нѣтъ въ нихъ и средневѣкового стиля, въ его характерныхъ особенностяхъ. А роскошный въ своемъ родѣ и такой же древній храмъ S. Maria Maggiore — какая-то архитектурная хрестоматія изъ тесоваго камня и мрамора. Чего-чего только нѣтъ въ ней, особенно въ ея обоихъ фасадахъ, да и внутри? Она, на первый взглядъ, обдаетъ васъ Ренессансомъ — съ главнаго ли фасада, похожаго на чисто-свѣтское зданіе, сзади ли съ другого фаса, противъ площади Эсквилина, гдѣ выступаютъ двѣ округлости низкихъ куполовъ. Но сбоку высится колокольня уже прямо средневѣкового пошиба, какія стали возводить въ XI и ХII вѣкахъ, въ нѣсколько этажей, съ пролетными окнами и колонками, напоминающія бащни городскихъ палаццо Флоренціи, Болоньи и Сьены. Такихъ средневѣковыхъ кампанеллъ въ Римѣ — нѣсколько, въ томъ числѣ и при церкви S. Giovanni е Paolo, но тамъ колокольня не современна самой церкви, а позднѣйшей постройки, такъ какъ, по преданію, церковь была заложена въ 400 г. по Р. Хр.

И то-же смѣшеніе стилей и эпохъ находите вы во всѣхъ извѣстныхъ церквахъ Рима. Но врядъ ли хоть одна знаменитая римская «базилика» (беря это слово въ христіанскомъ смыслѣ) перешла черезъ столько пороговъ строительства, какъ S. Paolo faori le mura.

Въ первый мой пріѣздъ, въ 1870 г., она и снаружи и внутри отдѣлывалась; но уже и тогда пускали внутрь. Судя по наружному виду, вы никакъ не представите себѣ, что попадете въ такую роскошнѣйшую залу, въ пять проходовъ, съ колоннами изъ разноцвѣтнаго камня. Эта зала будетъ когда-нибудь служить музыкальнымъ и всякимъ другимъ торжествамъ свѣтскаго характера. Ничего въ ней нѣтъ духовнаго, настраивающаго васъ на благочестивый ладъ. И все въ ней лоснится въ своей новизнѣ: стѣны, полъ, колонны, мозаика, скульптурныя украшенія, разноцвѣтная обшив и, вплоть до малахитовыхъ алтарей изъ камня, подареннаго русскимъ императоромъ.

Съ трудомъ вѣришь, что эта церковь построена въ концѣ IV вѣка, и то уже не впервые, а на мѣстѣ болѣе старой церквушки временъ Константина. И съ тѣхъ поръ, сколько разъ ее возобновляли и передѣлывали, въ разныя эпохи, и до того пожара, который уничтожилъ ее, почти цѣликомъ, и пощадилъ только часть алтаря. И потомъ пошла новая работа; но вся забота и всѣ огромные расходы обращены были на внутреннюю отдѣлку, а наружный видъ остается и теперь какъ бы недодѣланнымъ и слишкомъ простымъ и не величественнымъ для такой роскошной базилики.

По отдѣльнымъ остаткамъ старины, по нѣкоторымъ мозаикамъ вы еще можете возстановить въ своемъ воображеніи пошибъ древняго храма. Но все это пропадаетъ въ общемъ складѣ великолѣпной концертной залы на нѣсколько тысячъ слушателей.

И зала эта всегда пустая, даже и въ тѣ часы, когда идетъ служба.

Стояло теплое ноябрьское утро, когда мы вдвоемъ поѣхали въ послѣдній разъ въ вагонѣ электрическаго трама къ Porta S. Paolo, имо кургана Testaccio и пирамиды Сестія, гдѣ лежитъ тѣло поэта Шелли.

Къ намъ сѣла старуха-нищенка, калѣка, вся въ болячкахъ, страшная и съ собственнымъ складнымъ стуломъ. Она отправляется такъ ежедневно изъ центра Рима на практику, подъ портикомъ С. Паоло, разсчитывая на порядочный заработокъ отъ форестьеровъ: ей одинъ проѣздъ взадъ и впередъ обойдется въ полфранка. Ѣхали еще и два нѣмецкихъ семинариста, англичанка, священникъ и старикъ барскаго вида. Въ портикѣ нѣсколько торгашей разнымъ благочестивымъ дрянцомъ и коллекція нищихъ, къ которымъ сейчасъ же присоединилась и наша ужасная старуха.

Базилика отливала мягкимъ свѣтомъ — вся нѣжно бѣловатая, царственная, но совершенно современная и отнюдь не церковь, а залъ для фестивалей. Въ одной изъ капеллъ шла обѣдня съ пѣні емъ и музыкой. Человѣкъ десять молящихся, нѣсколько туристовъ и съ дюжину монаховъ той общины, которая состоитъ при соборѣ. Органъ — вродѣ фисгармоніи. Все похоже было на службу въ какой-нибудь домовой капеллѣ при дворцѣ.

Но мы знали и помнили, что къ базиликѣ примыкаетъ часть когда-то бывшаго тутъ бенедиктинскаго монастыря, съ дворикомъ, сохранившимъ весь духъ XII вѣка. Этотъ дворикъ извѣстный всѣмъ собирателямъ римскихъ видовъ, послѣ того какъ вы пройдете по нѣсколькимъ сводчатымъ капелламъ съ подмалеванными фресками, пахнетъ на васъ чѣмъ-то милымъ и наивно-затѣйливымъ, полный самобытнаго стиля и въ постройкѣ, и въ орнаментахъ. Другого такого «chiostro» не найдешь въ Римѣ. Посрединѣ его, какъ всегда, заглохшій садикъ. Подъ аркадами съ извилистыми колоннами, по стѣнамъ, античныя и древне-христіанскія надписи и скульптурные обломки. А вокругъ, надъ этими квадратными галлереями— ожерелье мозаичныхъ украшеній той римской работы, которая въ ХII столѣтіи создала свой пошибъ, послѣ того, какъ научились распиливать мраморныя доски, которыя добывали изъ античныхъ развалинъ, и дѣлать изъ разноцвѣтныхъ кусочковъ красивые орнаменты. Съ того времени и прославилась такъ называемая косматическая работа — по имени цѣлой фамиліи мастеровъ, дошедшихъ до высокаго совершенства въ этихъ украшеніяхъ.

Но такіе остатки средневѣковья — рѣдкость въ Римѣ, если требовать совокупности и чистоты стиля той или иной эпохи. Рѣдки и тѣ церковныя постройки, въ которыхъ античный духъ сохранился во всемъ складѣ зданія и оно сейчасъ же говоритъ о своемъ чисто-римскомъ происхожденіи, какъ, наприм., церковь S. Stéphane Rotondo — вся круглая, съ колоннами въ нѣсколько рядовъ, не имѣющая ничего общаго съ пошибомъ другихъ древнѣйшихъ христіанскихъ храмовъ. Ее мы знаемъ уже обновленную при папѣ Николаѣ V; но она создана въ V вѣкѣ и другой такой вамъ врядъ ли случалось видѣть.

А тому, кто желалъ бы найти въ Римѣ крупные, въ художественномъ смыслѣ, памятники церковной готики, — придется отказаться отъ, своей безплодной задачи. Въ одной только S. Maria Sopra Minerva оживальные своды средняго корабля плохо ладятъ со всѣмъ остальнымъ расположеніемъ этой церкви, гдѣ общій типъ отзывается смѣсью Ренессанса со всѣмъ, что дальнѣйшія передѣлки прибавили къ пестротѣ и разнокалиберности стиля.

Ренессансъ! Эта великая эпоха, когда умъ и чувства арійцевъ стали стряхивать съ себя узы средневѣковаго мистическаго гнета, можетъ въ Римѣ доводить иного любителя зодчества почти до негодованія. Папы, съ тѣхъ поръ, какъ они вернулись изъ Авиньона, т.-е. съ конца XIV вѣка, послѣ средневѣковаго одичанія и разоренія вѣчнаго города, начали строить и украшать свою столицу. Изъ нихъ Николай V и Сикстъ V, Юлій II и Левъ X дали Риму то обиліе, которое дошло до насъ и вставило его церковную и гражданскую архитектуру въ извѣстныя рамки. Но куріа, прежде всего, была духовной державой христіанства и къ Риму все приливали дары и приношенія всего крещенаго міра. И въ два-три столѣтія онъ былъ переполненъ церквами, въ которыхъ стиль Возрожденія, самъ по себѣ величавый и красивый, дѣлался слишкомъ обязательнымъ и перешелъ потомъ въ барокко, въ концѣ XVI вѣка, въ ту условную, чувственно-манерную красивость, какую пустилъ въ ходъ архитекторъ Vignola: вы и находите ее въ прототипѣ такихъ церквей, въ Jesu, построенной имъ, и въ десяткѣ другихъ ejusdem farinae [49].

При мнѣ русскіе попадали въ первый разъ въ эту іезуитскую церковь, перлъ стиля барокко. Они не могли потомъ долго освободиться отъ ощущенія чего-то прянаго, намѣренно эффектнаго, разсчитаннаго, въ своей слащавой граціи и салонной франтоватости, на особаго рода психическое воздѣйствіе. Вездѣ позолота, карнизы, капители, статуи съ откинутыми ногами и манерными позами. А снаружи это — барскій домъ семнадцатаго вѣка съ неизбѣжнымъ куполомъ и фасадомъ, вродѣ иконостасной стѣны, съ завитушками по бокамъ.

И припомните: этотъ стиль самые умные и тонкіе французы попадавшіе въ Римъ, сто лѣтъ тому назадъ, считали послѣднимъ словомъ зодчества. Такихъ «Jesu» расплодилось по всей Европѣ, куда только проникало «Общество Іисуса».

Въ томъ-то и бѣда, что Римъ церковной и гражданской архитектуры запруженъ строеніями гораздо меньше изъ эпохи настоящаго Ренессанса, чѣмъ XVII вѣка. Это столѣтіе наложило свою печать и на то, что возводилось повсюду далево отъ стѣнъ вѣчнаго города. Развѣ наши храмы александровской и даже николаевской эпохъ, и въ столицахъ, и въ городахъ, и селахъ, съ ихъ итальянскимъ куполомъ надъ «лѣтней» церковью, не прямое подражаніе римскому пошибу, утратившему въ XVII вѣкѣ то, что было въ Возрожденіи величаваго и смѣлаго?

Панорама Рима, откуда бы она передъ вами ни разстилалась, слишкомъ богата этими куполами, почти одной и той же формы, такъ что и опытному глазу трудно сразу различить: какимъ церквамъ они принадлежатъ, не говоря уже о томъ, что церквей этихъ черезчуръ много. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ, онѣ, безъ всякой эстетической мѣры, поставлены чуть не рядомъ, напримѣръ, на форумѣ Траяна или на Piazza del Popolo, по бокамъ въѣзда на Корсо. И непремѣнно онѣ одного и того же стиля, а если и разнятся въ чемъ, то однообразіе формы придаетъ имъ этотъ неизбѣжный римскій куполъ. Глазъ вашъ ищетъ чего-нибудь иного — башню, порталъ другой формы, чего-нибудь подревнѣе, хотя бы одинъ изъ тѣхъ средневѣковыхъ темнобурыхъ ящиковъ, оставшихся неприкосновенными отъ столѣтій до позднѣйшаго Ренессанса, какъ во Флоренціи, Фьезолэ, Сьенѣ, Орвьето, Перуджіи, во многихъ другихъ старыхъ итальянскихъ городахъ.

Точно то-же даетъ вамъ и внутренній складъ этихъ безчисленныхъ церквей, даже и старой постройки, но подновленной во вкусѣ XVII вѣка. Онъ скоро начинаетъ пріѣдаться иностранцамъ, ищущимъ разнообразія въ старинѣ. Войдешь и сейчасъ же всюду повторяющееся распредѣленіе: овальный или квадратный залъ съ рядомъ капеллъ по бокамъ, съ сводами пріятнаго изгиба, скульптурными орнаментами и балкончиками по бокамъ, ближе къ углубленію абсиды, съ той же пестрой отдѣлкой алтаря, съ тѣми же круглыми или широкими оконцами. Вездѣ — скорѣе салонъ, чѣмъ храмъ.

И это впечатлѣніе преслѣдуетъ васъ и въ св. Петрѣ. Сколько банальныхъ возгласовъ раздалось съ тѣхъ поръ, какъ туристы, устно и печатно, выражаютъ свои восторги передъ «чудомъ», римскаго церковнаго зодчества. Кажется, романистъ Бэль-Стендаль, несмотря на свое обожаніе Италіи и Рима, первый имѣлъ мужество сказать въ своемъ дневникѣ, что фасадъ портала онъ находитъ неудачнымъ, слишкомъ приземистымъ, лишеннымъ величія и простоты. Всѣ видятъ также, что онъ маскируетъ куполъ, — это главное чудо всей постройки. Внутренность храма всѣхъ поражаетъ своими размѣрами и гармоніей частей; но кто захочетъ быть поискреннѣе, тотъ навѣрно скажетъ, что «храма» онъ не находитъ въ «Петрѣ», что это великолѣпный «чертогъ», какъ выражались ваши дѣды — и только. А если разбирать въ частности отдѣлку внутренняго убранства, «храмъ» и совсѣмъ исчезнетъ; и останется нѣчто вродѣ колоссальнаго музея католическаго искусства, на почвѣ языческаго зодчества, языческаго ваянія и декоративнаго мастерства.

Мнѣ невольно вспомнились разсказы о томъ, какъ Гоголь водилъ своихъ друзей по Риму, заставляя ихъ обязательно изумляться въ Петрѣ всѣмъ безъ исключенія, даже тѣмъ, что скульптурные ангелы, внизу столбовъ, кажутся, на разстояніи, въ ростъ младенцевъ; а подойдешь — они больше натуральной величины. Онъ подводилъ къ нимъ по нѣсколько разъ Погодина, не переставая ахать и похваливать.

Такое обожаніе не разовьетъ болѣе тонкаго вкуса. Оно симпатично только, какъ выраженіе потребности преклоняться передъ тѣмъ, что кажется необычайно прекраснымъ. Но не знаю, какъ Гоголь, съ его мистической душой, искавшей спасенія въ молитвѣ и борьбѣ съ плотскимъ, могъ чувствовать себя духовно въ этомъ музеѣ, преисполненномъ самаго яркаго сенсуализма и прославленія не Христа, а римскихъ первосвященниковъ. Можно сказать, что церковь эта посвящена даже и не Петру (его статуя — плоховатое изображеніе языческаго Зевса), а только его намѣстникамъ, со всею помпой и льстивой реторикой низкопоклонства, въ видѣ алтарей, саркофаговъ, статуй, бюстовъ, аллегорій, эмблемъ, портретовъ и фіоритуръ всякаго рода.

Такое впечатлѣніе испытываетъ большинство туристовъ, ожидающихъ не того, что они находятъ. Но, вѣдь, есть и другая точка зрѣнія, иное мѣрило. Абсолютностью не добьешься ничего въ исторіи человѣческаго творчества. Храмъ св. Петра, какимъ онъ сложился во всей своей совокупности — единственный въ культурномъ мірѣ памятникъ, показывающій: что можетъ создать стремленіе человѣка къ лучшему бытію, если этой психической силой воспользуется духовная власть и въ теченіе долгихъ вѣковъ сумѣетъ направлять эту силу въ одну сторону, бить въ одну точку. И могъ ли соборъ св. Петра выдти другимъ, когда въ Римѣ глава западнаго христіанства сдѣлался какъ бы преемникомъ всесвѣтныхъ владыкъ, римскихъ цезарей? Развѣ тутъ мѣсто умиленію, кротости, полету въ небо, сокрушенію души? Тутъ все власть, торжество, прославленіе владыки, золото, бронза, разноцвѣтный мраморъ, тѣлесная пластика. И все это свое, римское, исконное, только переиначенное въ духѣ церковно-латинской условности.

Представьте себѣ, что вы не въ христіанскомъ храмѣ, а въ римской базиликѣ или въ чертогахъ Цезаря. Выньте нѣкоторыя эмблемы новаго культа, остальное все можетъ остаться. Другія чувства, другія идеи создало христіанство, — это правда, но вѣдь Римъ велъ свою линію, онъ только пользовался душевнымъ переломомъ въ человѣчествѣ, чтобы возстановить власть, носителемъ которой явился опять pontifex maximus— великій строитель, въ первоначальномъ, древне-латинскомъ смыслѣ.

Посмотрите на храмъ св. Петра съ эволюціонной точки зрѣнія — и тогда этотъ колоссальный памятникъ многовѣковаго творчества станетъ еще интереснѣе. Не забираясь вглубь средневѣковья, когда Римъ былъ своего рода «мерзостью запустѣнія» — съ эпохи возрождающагося эллино-римскаго духа въ искусствѣ — три имени даютъ вамъ всю гамму созданія Петра: Браманте, МикельАнджело, Бернини.

Основной планъ геніальнаго зодчаго сохранился въ чертежахъ. Онъ не былъ выполненъ цѣликомъ въ его первоначальномъ замыслѣ греческаго креста, надъ которымъ возвышается куполъ, но общій духъ сохранился. И для замысловъ Браманте нуженъ былъ такой папа, какъ Юлій II, умѣвшій ладить даже съ взрывчатой и суровохолерической натурой великаго флорентинца, которому и папа Левъ X долженъ былъ уступать. И оба они — Браманте и Микель-Анджело — воспитали свое дарованіе на античныхъ образцахъ. Они не могли придать св. Петру ничего не арійскаго, скорбно-мистическаго, отрѣшеннаго отъ красотъ архитектурныхъ линій и пластическихъ формъ. Это былъ моментъ самаго совершеннаго Ренессанса — на рубежѣ двухъ столѣтій, XV и XVI. Микель-Анджело и дожилъ свой долгій вѣкъ, надзирая, какъ главный строитель, надъ работами въ св. Петрѣ.

Съ тѣхъ поръ, т.-е. со смерти великаго тосканца (1564 г.) прошло цѣлое столѣтіе и стиль «барокко», пущенный такими архитекторами, какъ Виньола и Карло Мадерна, нашелъ себѣ самаго блестящаго выразителя на весь XVII вѣкъ въ лицѣ неаполитанца Бернини — идола тогдашней Европы, носившей фижмы и парики, котораго французы той эпохи съ особымъ почтеніемъ звали «Monsieur le chevalier Bernini». Этотъ «кавалеръ» и далъ послѣднюю ноту пандемоніуму папскаго величія — св. Петру. Внутри онъ сработалъ главный алтарь съ его витыми колоннами изъ античной языческой бронзы, а снаружи — колоннаду на площади, которая до сихъ поръ почти всѣмъ нравится гораздо больше, чѣмъ порталъ собора.

Строгіе классики, поборники высокаго искусства, смотрятъ на произведенія Бернини свысока, особенно нѣмецкіе археологи и профессора эстетики. Но исторіи не передѣлаешь, и колоннада св. Петра стоитъ и будетъ стоять цѣлые вѣка. Вкусы и взгляды мѣняются, и къ атому самому Бернини новые «эстеты» въ Парижѣ, Лондонѣ и въ Италіи относятся теперь совершенно иначе, находятъ его чрезвычайно даровитымъ и оригинальнымъ — во всемъ, что онъ оставилъ послѣ себя въ Римѣ; а работалъ онъ много. Эти эстеты находятъ, что въ архитектурѣ, созданной Бернини, есть особая грація и «morbidezza» (по любимому термину итальянцевъ) и смѣлость, что онъ какъ нельзя больше отвѣчаетъ духу той эпохи, когда искусство, оставаясь языческимъ, не перешло еще въ жесткость подражательнаго стиля, въ казенный классицизмъ конца ХIII и начала нашего вѣка.

Несомнѣнно, во всякомъ случаѣ, что послѣ Бернини Римъ уже пересталъ создавать что-либо свое, не только въ зодчествѣ, но и въ другихъ отрасляхъ. Съ концомъ XVII вѣка пресѣклось его творчество. Да и въ блистательную эпоху, длившуюся два вѣка, Римъ, самъ по себѣ, не творилъ, а только воспринималъ, уподоблялъ, слѣдуя научному термину. Чтобы не идти дальше этихъ трехъ именъ въ зодчествѣ, — Браманте, Микель-Анджело, Бернини, — ни одинъ изъ нихъ не былъ римлянинъ. Всѣ пріѣхали туда уже готовыми художниками; первые два — уже съ громкой славой, хотя Микель-Анджело былъ еще совсѣмъ юнымъ, когда одинъ кардиналъ пріобрѣлъ его «Амура», считая это изваяніе за антикъ. Всегда и во всемъ Римъ привлекалъ и уподоблялъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ давалъ болѣе широкую, часто грандіозную арену творчеству художника, а иногда стѣснялъ его и заставлялъ работать не то и не такъ, какъ онъ замышлялъ первоначально.

Три главныхъ момента въ римской архитектурѣ и внѣ св. Петра связаны съ этими именами. И тѣ зодчіе, кто украсилъ Римъ самыми выдающимися памятниками въ эпоху Возрожденія, были больше пришельцы, какъ Petrus Borbus, Альберти, Росселино, плодовитый Caprino при Сикстѣ IV, который столько строилъ, а раньше Перуцци и другіе. Отъ построекъ Браманте — круглая капелла на дворѣ S. Pietro in Montorio, дворъ S. Damaso въ Ватиканѣ, палаццо Giraud (теперь Торлонья) и Cancelleria — перейдите къ такому зданію, какъ палаццо Фарнезе, гдѣ чувствуется мощь Микель-Анджело, и кончите фонтанами Бернини на Piazza di Spagna и Piazza Navona или скульптурными украшеніями моста S. Angelo — я вы, безъ долгихъ объясненій, почувствуете, какъ эллиноримскій духъ Возрожденія перешелъ въ стиль, любезный европейцу конца XVII вѣка.

Какъ многіе, я въ Римѣ испытывалъ постоянную потребность послѣ гражданскаго зодчества Флоренціи и Венеціи отдыхать зрѣніемъ на чемъ-нибудь говорящемъ о жизни Рима не какъ мѣстонахожденія куріи, а какъ города, который столько пережилъ испытаній на протяженіи средневѣковья, а потомъ успокоился въ пышности барской жизни.

Но гдѣ же въ Римѣ палаццо, которые можно бы было поставить рядомъ съ Palazzo vecchio Флоренціи или такимъ же дворцомъ (Palazzo Communale) въ Сьенѣ? Ничего подобнаго вы не найдете. Единственное зданіе, отзывающееся болѣе средневѣковьемъ, чѣмъ Ренессансомъ — Palazzo di Venezia — памятникъ XV вѣка. Онъ не можетъ идти въ сравненіе съ тѣми чудесными произведеніями тосканскаго творчества. Въ немъ нѣтъ ихъ благороднаго стиля съ готическими орнаментами. Все въ немъ тяжелѣе, ординарнѣе, бѣднѣе отдѣлкой фасадовъ. И все-таки онъ производитъ впечатлѣніе больше цѣлыхъ десятковъ тѣхъ старыхъ домовъ, какіе римляне такъ привыкли звать «дворцами». Тамъ что ни господскій (или обывательскій) домъ, побольше калибромъ, то и «палаццо».

Случалось мнѣ бесѣдовать съ художниками-спеціалистами на эту тему. Если они иностранцы, то рѣдко кто изъ нихъ особенно восхищается зданіями Рима. Исключеніе дѣлается обыкновенно для Ванчелеріи, палаццо Фарнезе, палаццо Торлонья (бывшій Жиро), еще для двухъ-трехъ домовъ хорошаго стиля. Корсо полно «дворцовъ» и, поживя въ Римѣ, кончаешь тѣмъ, что знаешь ихъ поименно. Архитекторы рѣдко бываютъ довольны стилемъ самаго отдѣланнаго снаружи дома на Корсо — палаццо Доріа. У другихъ больше правъ давности, чѣмъ права на наше эстетическое наслажденіе, какъ, наприм., у палаццо Шіарра, или Виджи, или Симонетти, или Бонапарте. Палаццо Барберини считается продуктомъ стиля «барокко»; но онъ стильнѣе многихъ. Если бы не почтенная закоптѣлость такого дома, какъ палаццо Миссими, вы бы не сочли своей обязанностью туриста отмѣчать его, какъ нѣчто достойное вниманія. Да и другія большія сооруженія папскаго времени — Монте-Читоріо (палата), палаццо Мадама (сенатъ) и самый Квириналъ — берутъ больше своей давностью. Этого нельзя, однако-жъ, сказать ни о Инсультѣ (гдѣ министерство иностранныхъ дѣлъ), ни о нѣсколькихъ виллахъ въ чертѣ города, какъ виллы: Медичи, Боргезе, Колонна, Альдобрандини. Послѣднія двѣ берутъ больше своими террасами, чѣмъ самыми домами.

Барскимъ просторомъ и красивостью пошиба дышитъ дворъ съ крытымъ проходомъ запущеннаго теперь палаццо Боргезе; но тотъ фасадъ его, что выходитъ на площадку, всегда былъ бѣдный и лишенный всякой красивости.

Но, въ общемъ, римская городская архитектура, даже и новѣйшая, послѣдней четверти вѣка, имѣетъ въ себѣ нѣчто крупное, величавое, не впадающее въ казарменность, царящую вездѣ въ Европѣ, внѣ Италіи. Правда, въ папскомъ Римѣ только князья, кардиналы и самые богатые банкиры и купцы барски обстраивались, а весь остальной людъ ютился въ домахъ безъ всякаго стиля, и даже древній Тибръ римская курія никогда не старалась обставить красивыми набережными. И все-таки, послѣ римскихъ улицъ, площадей, фонтановъ, отдѣльныхъ дворцовъ и крупныхъ обывательскихъ домовъ, ваши требованія непремѣнно поднимутся, и вы, попадая въ другую столицу Европы, непремѣнно вспомянете о настроеніи, въ какое приводило васъ римское зодчество.

Всего менѣе красоты пошиба во внѣшности Ватикана, даже какъ въ комплексѣ строеній разныхъ эпохъ. Отъ этого комплекса каменныхъ ящиковъ вѣетъ скопидомствомъ и затѣями старой владѣльческой усадьбы. Съ какой стороны вы на него ни смотрите, нѣтъ! въ немъ ни особой величавости, ни изящества. Только внутри вы находите болѣе художественные образцы разныхъ стилей, начиная съ Scala Regia, во всѣхъ этажахъ и покояхъ, вплоть до внутреннихъ аппартаментовъ папы. Въ одномъ Ватиканѣ сохранилась такая драгоцѣнность для любителей комнатной отдѣлки, изъ эпохи, на рубежѣ Возрожденія, какъ покои Борджіевъ, доступъ куда сталъ совершенно свободенъ при Львѣ XIII.

И все характерно въ этой владѣльческой усадьбѣ, даже и то, что, па строгій вкусъ, отзывается слишкомъ «барочнымъ» стилемъ: и лѣстницы, и капеллы, и пріемные чертоги, и отдѣлка библіотечныхъ залъ, и садъ съ его казино. Общій тонъ, все-таки XVI и даже XVII вѣкъ. Кавальеро Бернини далъ послѣднюю ноту. А XVIII и XIX вѣка только подновляли комнатную отдѣлку и придали больше блеска, комфорта и нарядности галлереямъ и заламъ разноплеменныхъ музеевъ и собраній. То, что не эллинскіе антики, что не древній Римъ, то единственное въ своемъ родѣ тогда лишь, если оно завѣщано старымъ итальянскимъ искусствомъ, не только въ зодчествѣ, скульптурѣ и живописи, но и въ декоративномъ мастерствѣ: въ мозаикѣ, художественныхъ коврахъ (arazzi), издѣліяхъ ювелирнаго и токарнаго дѣла.

Въ Римѣ нельзя отдѣлить ваянія и живописи отъ зодчества. По какъ древняя скульптура подавляетъ своимъ превосходствомъ! И тутъ опять повторяется тотъ же фактъ: папскій Римъ не создавалъ своихъ скульпторовъ, какъ Флоренція; онъ лишь притягивалъ ихъ и заставлялъ работать. Какого римскаго уроженца можно поставить рядомъ съ Донателло, Гиберти, даже Перуцци, не говоря уже о Микель-Анджело? Насколько античное ваяніе захватываетъ васъ своею геніальною плодовитостью, разнообразіемъ мотивовъ и задачъ, на* столько бѣдна скульптура папскаго Рима. Церковь слишкомъ вбирала въ себя все творчество. Исключеніе дѣлалось только для подражаній древнимъ сюжетамъ. А жизнь современная не входила въ обиходъ скульптуры, какъ это было у древнихъ.

Что привлекаетъ васъ въ Римъ въ огромномъ выборѣ церковной пластики? Три-четыре произведенія и болѣе всего два мрамора Микель-Анджело Pietà и Моисей въ S. Pietro in Vincoli. к всѣ эти безчисленные папы, епископы, мадонны, ангелы, библейскіе и евангельскіе символы и эмблемы, конечно, оставляли васъ холодными. Это все декоративные мотивы, не проникнутые внутреннимъ чувствомъ, торжественные, оффиціальные.

И если вы привыкли, попадая къ фонтану Trevi, остановиться и лишній разъ посмотрѣть на главную фигуру мифическаго бога и группировку всей этой композиціи, то вѣдь это-отголоски эллиноримской пластики, сдѣлано по рисункамъ все того же Бернини, а не Римъ средневѣковья и Возрожденія въ самыхъ характерныхъ чертахъ эпохи.

А живопись?

Въ Римѣ не сложилось издавна своей школы, какъ въ Тосканѣ, Ломбардіи, Венеціи, Умбріи, въ особенности же во Флоренціи съ ея пригородомъ Фьезолэ. Римъ давалъ работу готовымъ художникамъ другихъ странъ. Вы не можете, какъ въ галлереѣ Уффицій, во Флоренціи, прослѣдить развитіе религіозной живописи, въ теченіе трехъ столѣтій, когда всѣ мастера кисти были только иконописцами. Благочестіе богатыхъ городовъ Италіи шло снизу, отъ горожанъ, а не сверху, отъ куріи и богатыхъ баръ и кардиналовъ, какъ въ Римѣ. Поэтому такъ мало въ немъ произведеній, которыя были созданы на мѣстѣ, въ связи съ тѣми зданіями, гдѣ мы до сихъ поръ находимъ ихъ. Такихъ цѣльныхъ римсыхъ продуктовъ, какъ станцы Рафаэля, фрески Сикстинской капеллы или Фаряезины — очень не много. Главные, считающіеся безспорными, какъ разъ тѣ, что я сейчасъ перечислилъ. Но вѣдь и ихъ создатели — не римляне. Ихъ только привлекалъ папскій престолъ, въ чемъ и состоитъ великая эстетическая заслуга папъ, которые въ теченіе двухсотъ-трехсотъ лѣтъ своимъ главнымъ призваніемъ считали поощреніе искусства, культъ гуманизма, а когда настроеніе повернулось въ сторону католической проганды въ концѣ XVII вѣка, въ Римѣ искусство уже упало.

Только въ этомъ смыслѣ и можно связывать имена МикельАнджело и Рафаэля съ Римомъ, который и тому, и другому позволилъ проявить свою творческую мощь.

Но возьмите вы фрески Сикстинской капеллы. Въ нихъ дѣло Микель-Анджело какъ бы подавляетъ все остальное: его «Страшный судъ», и то, что изображено имъ на плафонѣ. А другіе мастера, привлеченные папой Сикстомъ II для расписыванія его капеллы, больше всего на сюжеты Моисеевой эпопеи, всѣ эти высокодаровитые тосканцы и родственные имъ по манерѣ мастера — Перуджи — но, Ботичелли, а также, Гирляндайо, Лука Синьорелли, Пацци, прозванный Пинтуриккіо? И ихъ фрески созданы были тутъ же, прямо, въ связи съ самымъ мѣстомъ. Нѣкоторыя изъ нихъ, напри-иѣръ, фрески Ботичелли, восхищаютъ теперь новѣйшихъ эстетовъ больше, чѣмъ работа Микель-Анджелло, и Золя не выдумалъ своего французика-дипломата, который указываетъ аббату Пьеру на всѣ тонкости экспрессіи лицъ у Ботичелли особенно въ его фрескѣ, уже не изъ жизни Моисея, а Христа — «Искушеніе Спасителя». Ею восхищаются и всѣ знатоки, воспитанные на старыхъ вкусахъ и оцѣнкахъ.

Сикстинская капелла, станцы и ложи Рафаэля, Ватиканская Пинакотека — четыре мѣста, гдѣ восторги обязательны… не для всѣхъ. У насъ, среди художниковъ и «интеллигентовъ», еще не такъ давно было принято не признавать Рафаэля и вообще акаде-ннческой «казенщины». Даже и въ Римѣ, сказывали мнѣ, еще водятся русскіе художники, не желающіе посѣщать Ватиканъ изъ «принципа». Такихъ мы оставимъ въ покоѣ. Но впадаютъ ли въ ересь, спрошу, тѣ, кто не хочетъ повторять избитыхъ фразъ, не можетъ безусловно преклоняться передъ всѣмъ, что вышло изъ-подъ кисти великихъ мастеровъ Возрожденія? Развѣ не позволительно смотрѣть и на величайшіе шедевры, какъ на ступени безконечной эволюціи человѣческаго творчества, не признавая стоячихъ абсолютовъ?

Прежде всего вадо быть правдивымъ.

Въ Сикстинской капеллѣ, когда вы въ нее ни взойдете, въ часы, доступные публикѣ, на васъ скорѣе непріятно дѣйствуетъ самое вмѣстилище работъ великаго тосканца и его сверстниковъ. Капелла слишкомъ прямолинейна и гола, безъ всякаго архитектурнаго стиля, точно сундукъ, изнутри расписанный. Вдобавокъ, для папскихъ церемоній, въ первой половинѣ ея, устроены двѣ трибуны, обтянутыя зеленымъ коленкоромъ съ позументомъ и красною обшивкой перилъ, самаго грубаго вкуса, прямо оскорбляющія ваше зрѣніе. Трудно сосредоточиться и уйти въ созерцаніе всѣхъ фресокъ и оттого, что кругомъ ходьба туристовъ съ ихъ Бедекерами, биноклями и зеркалами, которыя предлагаютъ кустоды. Безъ этихъ складныхъ зеркалъ многое очень трудно разглядѣть, какъ надо, особенно на закоптѣлой запрестольной стѣнѣ, гдѣ изображенъ «Страшный Судъ» Микель-Анджело.

Сомнѣваюсь, чтобы кто-либо, кромѣ тѣхъ, кто раньше изучилъ эту громадную поэму въ краскахъ, могъ сразу получить то настроеніе, какое желалъ имѣть, стоя передъ нею. Надо изучать эту фреску по частямъ и много дней, чтобъ оцѣнить и мощь фантазіи, и мастерство пластическаго изображенія массы голыхъ тѣлъ. Воздержитесь отъ эстетическихъ абсолютовъ и тогда вы кончите пониканіемъ того, какой моментъ въ развитіи изобразительнаго искусства представляетъ это чудо творческой силы одного человѣка, законченное въ преклонныхъ лѣтахъ.

То же и съ Рафаэлемъ. Только относительный аршинъ и спасаетъ отъ банальныхъ похвалъ или слишкомъ субъективныхъ протестовъ, особенно если былъ знакомъ, передъ посѣщеніемъ Ватикана, съ величайшими созданіями Санціо по музеямъ Европы» Такой мадонны, какъ Сикстинская, не найдете ни въ Ватиканѣ, ни въ св. Петра; Для этого надо ѣхать въ Дрезденъ. Если послѣ нея, Рафаэли Пинакотеки и другіе его образа, не исключая Мадонны di Foligno и Преображенія, не восхитятъ васъ въ такой же степени, не грѣшно будетъ въ этомъ признаться, какъ не грѣшно и въ ставцахъ Ватикана оцѣнивать больше всего успѣхи изобразительнаго искусства въ расширеніи задачъ, въ благородствѣ замысловъ и стремленій къ прекрасной правдѣ. Какъ извѣстно, далеко не все въ этихъ прославленныхъ фрескахъ — работы самого мастера. И къ его ближайшимъ ученикамъ, Джуліо Романо и Пенни позволительно относиться съ большими оговорками и сожалѣть о томъ, что римская школа не пошла дальше ихъ произведеній и всего, что впослѣдствіи оставили болѣе цѣннаго, вплоть до начала XVII вѣка, Бараваджіо, Караччи, Гвидо-Рени, Доминикино, Сассаферато.

На римской живописи лежала печать тѣхъ давальцевъ, которые  заказывали артистамъ писать для церквей, залъ и галлерей, т.-е. папъ, кардиналовъ, римскихъ баръ. Два элемента почти исключительно поглощаютъ содержаніе всѣхъ этихъ полотенъ, картинъ аl fresco и орнаментовъ: церковный обиходъ — запрестольныя и всякія другія иконы, расписываніе на религіозные сюжеты стѣнъ и потолковъ; а затѣмъ — такіе же стѣнные орнаменты на мифологическіе сюжеты, пока гуманизмъ и культъ античнаго міра еще господствовали. Изрѣдка, отрывочно, кисть художника воспроизводила что-либо болѣе реальное, современное — почти исключительно портреты, и, разумѣется, всего чаще папъ, кардиналовъ, знатныхъ и богатыхъ заказчиковъ. Природа точно совсѣмъ не привлекала артистовъ, кромѣ какъ въ видѣ фоновъ для ихъ библейскихъ, евангельскихъ или мифологическихъ композицій.

Кто сталъ искать въ римской природѣ, въ видахъ внутри и внѣ стѣнъ вѣчнаго города мотивовъ своего творчества, да и то уже позднѣе? Два француза — Пуссенъ и Клодъ Лоррэнъ, а еще позднѣе Сальваторъ Роза. И это уже въ періодъ такъ называемаго «упадка». Но во всѣхъ истыхъ художникахъ Ренессанса не переставалъ жить духъ языческой жизненной энергіи. Въ нихъ — ни капли мистицизма и отреченія отъ земли. Микель Анджело, какъ и Рафаэль, только пользовались заказами религіозныхъ сюжетовъ, чтобы проявлять свои идеи и свой культъ прекраснаго тѣла и высшихъ выраженій человѣческой физіономіи. Да и тѣ папы, которые давали имъ заказы, не имѣли также ничего болѣе завѣтнаго на душѣ, какъ желаніе прославиться, поощряя культъ античной красоты. Въ портретахъ изобразитель мадоннъ — чистый реалистъ. Его папы, его Форнарины на-лицо, чтобы въ этомъ убѣждаться сразу.

А когда Рафаэлю можно было совсѣмъ уйти въ свѣтлый міръ античныхъ мифовъ, гдѣ все дышало жизнерадостью и поэтическими образами, онъ превращался въ истаго эллина. Вы это всего больше чувствуете, когда попадете въ Фарнезину, въ ту виллу, гдѣ его кисти принадлежатъ фрески съ приключеніями Галатеи и гдѣ, по его сюжету, Джуліо Романо расписывалъ рядомъ въ открытой (теперь закрытой) галлереѣ исторію «Душеньки», какъ называли Психею наши прадѣды, любившіе эротическую сказку Богдановича.

И позднѣе, артисты второго ранга — и Караччи и Гвидо-Рени — достигали высшаго мастерства, когда они могли быть язычниками, а не иконописцами по заказу, за исключеніемъ, быть можетъ, Доминикино. Побывайте въ палаццо Фарнезе, гдѣ плафонъ расписанъ Караччи, и въ особенности въ казино Роспильози, куда толпы англичанъ ходятъ смотрѣть (также въ зеркало) фреску Авроры — лучшее произведеніе Гвидо-Рени — и вы опять-таки убѣдитесь въ этомъ. Эту фреску не даромъ ставятъ выше всѣхъ его слащаворомантическихъ Марій и Іисусовъ и всѣхъ мадоннъ его сверстника Сассаферато, которыя такъ нравились публикѣ той эпохи, и въ Римѣ, и за границей.

Возвращаюсь въ послѣдній разъ къ Микель-Анджело… Онъ и какъ зодчій воздалъ дань античному творчеству своей геніальной передѣлкой части термъ Діоклетіана въ церковь S. Maria degli Angeli. Онъ превратилъ tepidarium, т.-е. громадное теплое помѣщеніе, въ одну изъ самыхъ характерныхъ церквей Рима, ко торая во многихъ туристахъ оставляетъ неизгладимую память ве личавостью и красотой своихъ архитектурныхъ линій, завѣщанныхъ древностью, несмотря на то, что ХѴIII вѣкъ постарался значительно испортить этотъ храмъ, переиначивъ его на свой ладъ.

Коренная живопись Рима — церковная и декоративная — звучитъ какъ доминанта. Пинакотека Ватикана — исключительно религіозная, а всѣ церкви Рима — имя же имъ легіонъ — такія же точно Пинакотеки, только далеко не во всѣхъ картины первоклассныхъ мастеровъ. По здѣсь нѣтъ ни одного хранилища, не исключая и другой, бывшей папской Пинакотеки въ палаццо Консерватора — на Капитоліи, гдѣ бы вы, какъ въ музеяхъ Флоренціи и другихъ тосканскихъ городовъ, могли прослѣдить ходъ развитія изобразительнаго творчества въ послѣдовательномъ порядкѣ. И спеціальные любители «примитивныхъ» мастеровъ не найдутъ здѣсь такого богатства образцовъ, какое имѣетъ одна Флоренція. И въ религіозной живописи конца XVI и XVII вѣка все тотъ-же преобладаетъ — въ реndant къ стилю барокко — духъ постройки и орнаментаціи церквей.

Новый Іерусалимъ католичества, въ лицѣ своихъ владыкъ — духовенства и патриціевъ — по-своему долго и усердно служилъ искусству. Одни — съ примѣсью заботы о церковномъ благолѣпіи, другіе — изъ аматёрской склонности къ поощренію художниковъ и болѣе искренняго культа красоты, въ видѣ пріобрѣтенія картинъ в статуй.

Римскіе баре только то и могутъ сказать въ свое оправданіе, что многіе изъ нихъ были меценатами, изъ тщеславія или изъ болѣе серьезной любви къ прекрасному. Безъ частныхъ галлерей и собраній Римъ былъ бы гораздо бѣднѣе художественными хранилищами внѣ Ватикана, Капитолія и церквей. Городская община, муниципалитетъ— не существовалъ при папахъ, какъ самобытное представительство. Все шло отъ куріи и до сихъ поръ ей принадлежатъ самыя драгоцѣнныя коллекціи, стоимостью на десятки милліоновъ и больше. Государство, т.-е. объединенная Италія не имѣло еще ни времени, ни средствъ создать что-либо совсѣмъ свое, кромѣ музея въ виллѣ папы Юлія, археологическаго собранія Целія, музея современнаго искусства, далеко не дающаго понятія о новой итальянской школѣ, и отчасти Національнаго Музея, который какъ бы заново организованъ въ теперешнемъ своемъ видѣ. Остальное взято у папъ. Но власть ревниво ограждаетъ теперь національныя художественныя достоянія, и парламентъ издалъ законъ, по которому владѣльцы антиковъ и вообще произведеній искусства, имѣющихъ всемірную извѣстность, не могутъ продавать ихъ на вывозъ за границу.

Не знаю, изъ за этой мѣры или потому, что прежняя барствен-ноетъ пропадаетъ у римскихъ патриціевъ, но два дома заперли свои музеи: Буонкомпаньи-Піомбино, гдѣ стоитъ голова Юноны, и фамилія Торлонья, кому принадлежитъ и картинная галлерея въ одномъ изъ ея палаццо, и вилла Альбани. Въ палаццо Піомбино еще можно, по рекомендаціи, проникнуть, и мнѣ случилось посѣтить эту скульптурную галлерею въ январѣ 1898 года — двадцать слишкомъ лѣтъ спустя послѣ того, какъ я бывалъ въ казино виллы Людовизи, въ прежніе раза. Въ хранилища фамиліи Торлонья доступъ еще труднѣе. Виллу Альбани вы можете видѣть только изъ воротъ, когда поѣдете кататься за Porta Salara. Когда-то я тамъ бывалъ— и не разъ. Ея садъ и казино остаются единственнымъ въ своемъ родѣ памятникомъ той эпохи, когда къ половинѣ XVIII вѣка снова началось болѣе просвѣщенное изученіе античной красоты. Имя Альбани будетъ всегда соединено съ памятью о Винкельманѣ и его беззавѣтной любви къ древне-эллинскому творчеству.

Въ кружкахъ археологовъ и любителей частенько поговариваютъ, что, подъ шумокъ, обѣднѣвшіе римскіе принчипе спускаютъ за границу шедёвры своихъ галлерей и что нѣкоторые изъ-за этого будто бы и прекратили въ нихъ доступъ публикѣ. Римъ, до сихъ поръ, биржа антикварщиковъ и агентовъ, промышляющихъ исполненіемъ заказовъ для богачей-любителей. Нѣкоторые ученые, какъ слышно, не брезгаютъ такимъ заработкомъ и состоятъ на постоянномъ жалованьи у англійскихъ, американскихъ и нѣмецкихъ собирателей.

Но большинство остальныхъ частныхъ собраній все еще доступно публикѣ. Въ виллѣ Боргезе собрано теперь все, что было цѣннаго въ эстетическомъ наслѣдствѣ этой, тоже разстроенной въ своихъ дѣлахъ, фамиліи. Галлерея Корсини, противъ Фарнезины уже государственная собственность. И музей S. Lucca содержится въ томъ же видѣ, подъ своимъ стариннымъ именемъ «Академіи». Галлереи Доріа и Колонна открыты по-прежнему; и казино Роспильози, и галлерея Барберини въ томъ же дворцѣ, на террасѣ котораго Гоголь любилъ сидѣть и читать, живя по близости, въ via Felice.

Частныя галлереи Рима и случайные туристы, и болѣе серьезные любители посѣщаютъ всего чаще для живописи. Ни одна англичанка, ни одинъ нѣмецъ не пропустятъ вамъ тѣхъ дней, когда, по расписанію, слѣдуетъ быть тамъ-то, и тамъ-то. Они ходятъ по всѣмъ этимъ заламъ и добросовѣстно смотрятъ на картины, изъ которыхъ только извѣстный процентъ представляютъ собою произведенія, «дѣлающія эпоху». Внѣ религіозныхъ и мифологическихъ сюжетовъ, римскія собранія, даже въ самыхъ богатыхъ галлереяхъ, носятъ на себѣ скорѣе дилетантскій характеръ меценатства. Есть чудесныя полотна, всемірнаго значенія въ искусствѣ, и рядомъ десятки картинъ, которыхъ нѣтъ никакого преступленія и не знать совсѣмъ, по крайней мѣрѣ не спеціалисту или не кандидату въ антикварщики. Въ Римѣ вы не найдете ни одного музея, какъ, наприм., Берлинскій, гдѣ исторія развитія человѣческаго творчества представлена была бы по эпохамъ и въ достаточномъ разнообразіи. Даже и для живописи итальянскихъ школъ ни одна галлерея не годится въ этомъ смыслѣ. Нѣтъ ни одного хранилища такого разнообразія и художественной цѣнности, какъ флорентійскіе Уффиція и галлерея палаццо Питти, ни для живописи до-рафаэлевской, ни для новѣйшихъ эпохъ. Нѣкоторыми школами и мастерами галлереи Рима особенно бѣдны. Послѣ нихъ Мадридъ, Петербургъ, Парижъ, Дрезденъ — цѣлыя сокровищницы. Надо идти смотрѣть извѣстныя картины въ палаццо Доріа, или Колонна, или Корсики, но ни одна изъ этихъ галлерей не представляетъ собою ничего цѣльнаго. Вы знаете, что вотъ такихъ-то пейзажей Клода Лоррена и Пуссена вы не найдете иначе, какъ въ Римѣ, и пользуйтесь этимъ, тѣмъ болѣе, что это — вещи, связанныя съ артистической карьерой обоихъ живописцевъ, воспитавшихся на римской природѣ. Но и палаццо, куда вы попадаете въ галлереи, сами по себѣ интересны по архитектурѣ залъ, по ихъ убранству; не всѣ одинаково. Въ палаццо Барберини коллекція картинъ помѣщается внизу, въ нѣсколькихъ, весьма не роскошныхъ, комнатахъ.

Чтобы видѣть, какъ сравнительно мало среди шедевровъ римских галлерей картинъ не религіознаго и не мифологическаго содержанія, особенно по нѣкоторымъ школамъ — фламандской, новой французской, нѣмецкой, испанской, — стоитъ вамъ, перебрать тѣ фотографіи, гдѣ на одномъ листкѣ представлены всѣ замѣчательныя картины разныхъ собраній. Фламандская, наприм., живопись такъ не богата представлена въ Римѣ, что вы рѣшительно всюду, во всякой эстампной лавочкѣ, найдете за витриной копіи съ головки шотландской принцессы изъ фамиліи Стюартъ, рисованной пастелью Ванъ-Дикомъ, изъ академіи S. Lucca. Сомнительной подлинности Беатриче Ченьчи, якобы работы Гвидо-Ренн, надоѣстъ вамъ до нельзя своими безчисленными копіями, вмѣстѣ съ Форнариной Рафаэля изъ галлереи Барберини.

Римскіе меценаты покупали больше картины мѣстныхъ художниковъ, а городъ не имѣлъ, при папахъ, центральнаго музея, кромѣ богатой Капитолійской Пинакотеки, куда бы попадали произведенія всякихъ школъ на свѣтскіе сюжеты, историческіе, жанровые полотна и пейзажи. Блестящее исключеніе дѣлали римскіе первосвященники для всего, что античное искуство, и христіанскій Ватиканъ сталъ первымъ въ мірѣ хранилищемъ языческаго творчества.

Развѣ не полна значенія такая судьба римской куріи, если на нее посмотритъ историкъ культуры? Созидая новую вселенскую державу, укрѣпители духовнаго владычества надъ христіанскимъ міромъ, въ теченіе долгихъ вѣковъ, папы въ сущности служили торжеству и прославленію красоты, какъ ее понимали вдохновенные эллины, нашедшіе въ итальянцахъ Возрожденія своихъ прямыхъ послѣдователей подъ эгидой всѣхъ этихъ Николаевъ, Сикстовъ, Юліевъ и Львовъ!

Въ этой главѣ я старался воздерживаться отъ подробностей дачнаго характера. Мнѣ хотѣлось только отозваться на всѣ главные моменты, черезъ какіе каждый русскій можетъ проходить у подножія памятниковъ и внутри хранилищъ вѣчнаго города. Если знать чего искать въ Римѣ, какихъ эстетическихъ настроеній, — въ накладѣ никто не будетъ. При всѣхъ пробѣлахъ своихъ галлерей, по части живописи, Римъ способенъ дать такой основной тонъ вкусу и пониманію каждаго, кто сумѣетъ взять съ него дань, какого ни одинъ городъ Европы не дастъ во всемъ — что пластическая красота, завѣщанная всѣмъ намъ эллинами.

Мнѣ припомнилось изреченіе Стендаля, щеголяющаго парадоксами въ своихъ книжкахъ объ Италіи и Римѣ. Вотъ это мѣсто:

«C’est par amour pour les beaux-arts, que l' on vient à Rome et là cet amour vous abandonne et, comme à l’ordinaire, la haine est sur le point de le remplacer». [50]

Ничего такого я лично не испыталъ. Напротивъ, въ третій мой пріѣздъ, я пережилъ въ Римѣ все то, что есть самаго высокаго въ уразумѣніи судебъ человѣческаго творчества.

V

Вселенская сила. (Ватиканъ въ концѣ вѣка)

Послѣднія двадцать лѣтъ римской куріи. — Отпошеніе къ ней русскихъ. — Мои экскурсіи въ ея область. — Наша миссія. — Русскій католическій патеръ — старожилъ Рима. — У Доминиканцевъ. — Отецъ Ванутелли. — У іезуитовъ. — Префектъ Пропаганды. — Мои чтецъ-репетиторъ. — Аудіенція у статсъ-секретаря, кардинала Рамполла. — Визитъ кардиналу Винченцо Ванутелли. — Его воспоминанія о Москвѣ.—Служба въ 60-ю годовщину священства папы. — Торжество въ св. Петрѣ.—Публика и ея поведеніе. — Частная аудіенція у его святѣйшества. — Внутренніе покои папы. — Церемоніалъ. — Любимыя темы Льва XIII. — Содержаніе нашей бесѣды. — Юбилейное торжество въ Сикстинской капеллѣ.—Церковный бытъ Рима. — Унія восточныхъ церквей. — Разноязычныя службы въ недѣлю „Befana*.—Заключительные выводы.

Ватиканъ сдѣлался для всѣхъ и внѣ католичества чѣмъ-то совсѣмъ инымъ, въ послѣднія десять — пятнадцать лѣтъ. И достигъ этого тотъ первосвященникъ, который передъ отъѣздомъ монмъ изъ Рима, въ мартѣ 1898 года, праздновалъ двадцатилѣтній юбилей своего восшествія на папскій престолъ.

Кто бы подумалъ въ ноябрѣ 1870 года, когда я въ первый разъ пріѣхалъ въ Римъ, два мѣсяца послѣ вступленія итальянскихъ войскъ, что не пройдетъ и тридцати лѣтъ, и не въ одномъ Римѣ, а по всей Италіи, въ Миланѣ, гдѣ когда*то восторженно встрѣчали Виктора — Эммануила съ Гарибальди, даже въ Туринѣ, бывшей резиденціи Савойскаго дома, подниметъ голову движеніе во имя папы, какъ непримиримаго противника теперешняго режима единой я освобожденной Италіи.

Тогда, въ первые мѣсяцы добровольнаго «плѣненія» папы Пiя IX, только одна черная братія и ея кліенты, присмирѣвъ до поры до времени, предавала пришельцевъ — иновѣрныхъ всѣмъ духамъ тьмы. Не надо забывать, что плебисцитъ, утвердившій власть короля Италіи, произведенъ былъ безъ всякаго внѣшняго давленія. Онъ далъ почти единогласное признаніе жителями Рима новаго правительства. Противъ было ничтожное до смѣшного число голосовъ. Тѣ, кто не желалъ мириться, не участвовали въ голосованіи. Но ядро такихъ приверженцевъ папскаго режима все росло. Не мѣшаетъ припомнить и то, что когда итальянцы проломили брешь около Porta Ріа и вошли въ Римъ, то командиръ отряда, вѣрный соглашенію съ папой, не занималъ праваго берега Тибра, предоставляя этимъ всю зарѣчную часть: Трастеверэ и citta Leonina папскому правительству. Коренные жители Рима, самые стародавніе подданные его святѣйшества, возмутились противъ него, и кардиналъ Антонелли принужденъ былъ, отъ имени папы, обратиться самъ къ начальнику итальянскихъ войскъ съ форменной бумагой и призвать его на защиту Ватикана.

Вотъ что несомнѣнно было. Но это скоро вывѣтрилось изъ общей памяти. Та свобода и то единство, къ которымъ вся Италія такъ долго и такъ, по видимому, пламенно стремилась, все блѣднѣли и блѣднѣли. И съ конца 70-хъ годовъ, когда папскую тіару возложилъ на себя кардиналъ графъ Джоакино Печчи, обаяніе ватиканскаго плѣнника начало все расти.

При Піѣ ІХ-мъ Ватиканъ, упершись въ свое «non possumus» [51] — политически притихъ, но не сдавался, и послѣ догмата непорочнаго зачатія утвердилъ и непогрѣшимость папы, какъ такой же основной догматъ католичества, хотя оно жило осьмнадцать вѣковъ и безъ него.

Но еще въ половинѣ 70-хъ годовъ обѣ державы Рима, послѣ смерти короля «galantuomo», отлученнаго отъ церкви, при всей напряженности этого сожительства, всетаки кое-какъ уживались. Папа не хотѣлъ мириться; но и не умѣлъ создать себѣ особаго положенія въ Европѣ, не умѣлъ или не хотѣлъ и пользоваться разладомъ политическихъ и соціальныхъ интересовъ.

Я хорошо помню тогдашнее настроеніе. Молодая королевская чета была популярна въ Римѣ. Вся страна тѣшилась сознаніемъ того, что Римъ достался наконецъ объединенной націи. Къ столицѣ Италіи приливали со всѣхъ сторонъ и люди, и денежныя средства. Только что начинали обстраивать городъ, проводить новыя улицы, очищать Тибръ, проектировать цѣлые кварталы, приступать къ продолжительнымъ монументальнымъ работамъ. Впереди стоялъ миражъ большой столицы, быть можетъ, въ милліонъ жителей.

Тогда Ватиканъ и въ самомъ Римѣ, и внѣ его, по Италіи и во всей остальной Европѣ, кромѣ клерикальныхъ сферъ, казалось, доживалъ свой вѣкъ, какъ твердыня свѣтской власти папы. Серьезно объ этомъ никто не думалъ и не говорилъ ни въ частныхъ бесѣдахъ, ни въ печати. Папа, уже болѣзненный старикъ, съ тихимъ упорствомъ игралъ свою роль узника. Онъ не показывался нигдѣ и на торжественныхъ службахъ; Ватиканъ вмѣстѣ со св. Петромъ теряли для туристовъ прежній интересъ. Совсѣмъ и не тянуло изъ простого любопытства попасть въ Сикстинскую капеллу, на обѣдню, когда будетъ присутствовать папа или санъ служить ее.

Къ этой сторонѣ тогдашней Римской жизни я — какъ навѣрно и большинство русскихъ — оставался равнодушенъ. И вплоть до второй половины 80-хъ годовъ Ватиканъ, или лучше сказать, личность папы, его идеи, стремленія, внутренняя и внѣшняя политика не захватывали всеобщаго интереса, какъ это сдѣлалось въ послѣдніе десять лѣтъ.

И тутъ надо воздать должное автору романа «Римъ» за то, что онъ схватилъ, въ своей трилогіи городовъ, новый поворотъ борьбы между католичествомъ и освободительными идеями въ наукѣ, политикѣ, философіи, между громадной организаціей вселенской іерархіи и тѣмъ, что XIX вѣкъ выработалъ и укрѣпилъ въ самыхъ просвѣтленныхъ умахъ и энергическихъ характерахъ.

Ватиканъ никогда еще не былъ такъ силенъ, какъ въ послѣднія десять лѣтъ, воспользовавшись всѣмъ, что только могло служить ему по доброй волѣ или не желая того.

У насъ къ католичеству, до самаго послѣдняго времени, принято было относиться или съ полнымъ пренебреженіемъ, или въ закоренѣло — охранительномъ — чтобы не сказать враждебномъ духѣ. Та статья русскаго уголовнаго уложенія находится до сихъ поръ въ — силѣ, по которой каждый, производящій совращеніе православнаго въ какое — либо другое христіанское исповѣданіе, подвергается лишенію особенныхъ правъ и ссылкѣ въ мѣста достаточно отдаленныя. И нечего удивляться тому, что въ природномъ русскомъ обществѣ, состоящемъ исключительно изъ православныхъ, не было никогда интереса къ «инославнымъ» исповѣданіямъ, какъ принято у насъ переводить слово «ετεςοδοξος», вопреки прямому его смыслу «иновѣрный», такъ какъ тутъ коренное слово «δσςα» значитъ «вѣрованіе», «мнѣніе», а не «слава», на что не разъ указывалъ въ печати покойный Н. С. Лѣсковъ — знатокъ церковнаго быта.

Обращенія въ католичество бывали у насъ крайне рѣдко, и почти исключительно въ высшемъ барскомъ обществѣ: за цѣлое столѣтіе нѣсколько барынь, вродѣ княгини Зинаиды Волхонской и другихъ, да дюжина — другая мужчинъ. Изъ нихъ стали извѣстны тѣ, кто пошелъ въ іезуиты, вродѣ Балабина и Гагарина, или того старичка, котораго я нашелъ въ Римѣ, въ званіи капеллана польскаго костела, принадлежащаго нашему правительству.

Не мало я живу на свѣтѣ, а, право, не припомню, чтобы гдѣ-нибудь, въ свѣтской гостиной, или въ кабинетѣ крупнаго чиновника, въ редакціи журнала или на сходкѣ молодыхъ людей, въ женскихъ или мужскихъ кружкахъ, заходилъ серьезный разговоръ на тему свободы совѣсти, государственной церкви, обязательнаго для русскихъ подданныхъ православія, а главное — католичества, его розни отъ греческаго закона, его дѣйствительнаго значенія въ христіанствѣ, или еще менѣе о возможности того «соединенія вѣры», о которомъ молятся каждый день за обѣдней.

Мнѣ кажется, что огромное большинство нашей «интеллигенціи» остается, на всю жизнь, съ тѣми свѣдѣніями и аргументами, какіе имъ преподаютъ въ школахъ изъ церковной исторіи, въ «билетѣ» объ отпаденіи западной церкви отъ восточнаго исповѣданія. Сохранилось въ памяти слово «filioque», какъ вставка въ символъ вѣры, и того довольно. А потомъ кое-какіе обрывки изъ всеобщей исторіи объ индульгенціяхъ, объ инквизиціи, о безпутствѣ такихъ папъ, какъ Александръ VI, о нравахъ холостыхъ священниковъ, а главное объ іезуитахъ.

Никто какъ будто не задумывался у насъ хоть надъ тѣмъ фактомъ, что въ предѣлахъ имперіи постоянно живетъ до двѣнадцати милліоновъ католиковъ — русскихъ подданныхъ. Изъ нихъ многіе женятся на православныхъ и обязаны крестить своихъ дѣтей по православному обряду. Въ народѣ несомнѣнно русскаго происхожденія, признавшемъ унію, это возсоединеніе съ католичествомъ до сихъ поръ тайно исповѣдуется и ведетъ за собою преслѣдованія и тяжкія наказанія. Господствующему племени, въ лицѣ его интеллигенціи, точно и въ голову не приходитъ вопросъ объ освобожденіи совѣсти, въ первую голову не иновѣрческой, а собственной, коренной, православной. Католикъ, или лютеранинъ, или кальвинистъ можетъ мѣнять свою вѣру, сколько ему угодно, до того момента, когда попадетъ въ православные. И какъ бы кто ни смотрѣлъ на чистоту христіанской традиціи въ той или иной церкви, врядъ ли достойно образованнаго общества быть до такой степени равнодушнымъ къ дѣлу такой важности. Развѣ это не показываетъ, что наше общество едва ли не самое индифферентное въ духовномъ смыслѣ? Народъ — другое дѣло! Въ немъ сильна потребность вѣры. Ояъ не перестаетъ искать правды, и даже въ послѣдніе тридцать-сорокъ лѣтъ создалъ нѣсколько исповѣданій въ сторону раціонализма. И тотъ же народъ не отсталъ еще вполнѣ отъ уніи, т.-е. оть признанія римскаго первосвященника главой вселенской церкви. Если народу не грозитъ пропаганда со стороны котоличества, то потому только, что внѣшнее давленіе слишкомъ строго и абсолютно. Въ Польше и западномъ краѣ слѣдитъ за этимъ не одна духовная, а точно такъ же ревниво и свѣтская власть; изъ-за границы къ намъ ни одного католическаго патера не пустятъ или за самыми малыми исключеніями; а іезуитъ не проберется ни подъ какимъ предлогомъ, развѣ съ фальшивымъ паспортомъ, совершенно на одномъ положеніи съ евреями-иностранцами.

Но это равнодушіе не можетъ быть вѣчно и стало извѣстно, даже въ печати, что съ нѣкоторыхъ поръ замѣчается движеніе идей по направленію къ Риму. Одинъ изъ нашихъ извѣстныхъ публицистовъ, любимецъ читающей публики, давно уже отдавался вполнѣ искренно вопросу «единенія вѣры», напечаталъ за границей книгу рѣшительныхъ итоговъ по атому вопросу и ни отъ кого не скрываетъ своего взгляда на значеніе римскаго первосвященника, совершенно несогласимое съ тѣмъ, что въ государственной церкви считается ненарушимымъ догматомъ. Извѣстны и другія «оказательства», вродѣ книги на такую же тему русской княгини, жены сановника, недавно похороненной въ Петербургѣ по католическому обряду. Разнеслась повсюду и молва о томъ русскомъ священникѣ дворянскаго происхожденія, который въ самомъ Римѣ, служа православную обѣдню, молился за «епископа римскаго». Его лишили сана и онъ живетъ теперь за границей, какъ уніатскій священникъ. Этотъ сторонникъ «возсоединенія» дѣлалъ попытку и въ Иосквѣ собрать около себя паству, признающую главенство папы, даже среди простого народа и, кажется, не безуспѣшно. Вѣдь наши начетчики, и внѣ раскола, знающіе хорошо «Прологъ», могутъ останавливаться на вопросѣ: что же сталось теперь съ папами и почему послѣ столькихъ папъ, признаваемыхъ святыми и православной церковью, вдругъ какъ отрѣзало и никто о нихъ никогда даже и не упоминаетъ?

И вотъ какъ разъ въ послѣднее двадцатилѣтіе отживающаго вѣка папа Левъ XIII, своей личностью, идеями и заявленіями съ пастырской кафедры, поднялъ обаяніе духовной власти до небывалой высоты. Наше общество также не осталось равнодушнымъ къ тому, что исходило изъ Ватикана. Въ особенности двѣ энциклики— объ единеніи церквей и объ отношеніи къ трудовой массѣ—вывели нашу публику изъ ея индифферентизма или враждебности. Небывалый у насъ фактъ: тексты энцикликъ появились въ переводѣ не только въ газетахъ, но и въ толстыхъ журналахъ. Сколько я себя помню грамотнымъ, ничего подобнаго еще не случалось.

Признаюсь, и я до самыхъ послѣднихъ годовъ не присматривался поближе къ вопросу о теперешнемъ католичествѣ. Я знаю Италію болѣе двадцати пяти лѣтъ, жилъ въ Римѣ два раза до послѣдней моей поѣздки, но не дѣлалъ изъ Ватикана предмета изученія, — настолько же, насколько интересовался памятниками, обществомъ или уличной жизнью. Во Флоренціи, гдѣ я жилъ всего больше, за тридцать почти лѣтъ, съ 1870 года, католическій міръ стоялъ отъ меня вдали, и только посѣщая церкви, я присутствовалъ на службахъ, видалъ погребальныя шествія и крестные ходы; но съ духовными не имѣлъ случая да и охоты знакомиться и проникать въ ихъ сферу.

Обдумывая программу послѣдней поѣздки въ Римъ, я ввелъ въ нее Ватиканъ, какъ одну изъ главныхъ статей. Она имѣла для меня, во все мое почти полугодовое житье въ Римѣ, едва ли не первенствующій интересъ. Мнѣ хотѣлось не по слухамъ и по газетамъ, а воочію ознакомиться съ тѣмъ, какъ живетъ Ватиканъ; если возможно будетъ, видѣть папу и на церковныхъ торжествахъ, и въ его внутреннихъ покояхъ, имѣть случай бесѣдовать съ выдающимися кардиналами, начиная съ кардинала статсъ-секретаря, присмотрѣться къ тому, что составляетъ Пропаганду, проповѣдующую за границей, включая сюда и вопросъ о соединеніи церквей. Надо было лично познакомиться и съ тѣми духовными, кто больше занимался Россіей и ея церковью. Нельзя было и оставить безъ вниманія то, какъ Ватиканъ и его сторонники дѣйствуютъ внутри страны и въ самомъ Римѣ, и въ церквахъ, и внѣ ихъ, въ школѣ и обществѣ. Религіозный духъ въ Римѣ, какъ центрѣ католичества, въ простомъ народѣ и образованныхъ классахъ, среди иностранцевъ, просто туристовъ и паломниковъ, характеръ благочестія, бытъ церквей, высшее и низшее духовенство, то, въ чемъ проявляется обыденная набожность, — все это входило въ мою программу. И я выполнялъ ее за все время моего житья, насколько позволяли мнѣ мои силы, средства и знакомства.

Проникать въ католическія сферы, т.-е. въ то, что стоитъ внѣ обыкновенной церковной жизни, всѣмъ доступной, — и чужимъ, и своинъ, — есть два пути: дипломатическое представительство и ходы черезъ духовныхъ. Я пользовался и тѣмъ, и другимъ. Еще до пріѣзда въ Римъ, живя въ Германіи, я запасся нѣсколькими письмами къ патерамъ отъ одного парижскаго ученаго іезуита и одного русскаго профессора. Добылъ я письма и къ полякамъ, у которыхъ всегда есть сношенія съ Ватиканомъ, и они мнѣ пригодились для аудіенціи у того кардинала, къ которому и русская миссія не могла бы мнѣ дать рекомендаціи. Читатели увидятъ дальше: кто этотъ кардиналъ.

Наша миссія при Ватиканѣ существуетъ опатъ съ царствованія Александра III. При Піѣ IX сношенія были рѣзко оборваны. Предшественнику теперешняго министра-резидента удалось установить modus vivendi, разумѣется, и благодаря характеру и общему тону куріи, съ тѣхъ поръ, какъ во главѣ ея стоитъ Левъ XIII и его любимецъ, усердный исполнитель всѣхъ его предначертаній, кардиналъ Рамполла.

У меня были рекомендаціи и въ миссію, и въ посольство. Въ Римѣ это два вѣдомства совершенно раздѣльныя и какъ бы игнорирующія другъ друга. Такъ повелось у всѣхъ правительствъ, имѣющихъ въ Римѣ двоякое представительство; а при Ватиканѣ акредитованы дипломаты отъ всѣхъ большихъ странъ и государствъ Европы и Новаго Свѣта. Обычай требуетъ, чтобы, наприм., русскій (или другой какой) посолъ при королѣ не встрѣчался нигдѣ на оффиціальныхъ пріемахъ или обѣдахъ, вечерахъ съ министромъ-резидентомъ при Ватиканѣ. Они видаются только какъ знакомые, интимно или на вечерахъ чисто-свѣтскихъ; да и то министръ при папѣ не приметъ приглашенія на вечеръ или обѣдъ, гдѣ можетъ встрѣтиться съ министромъ короля. Ватиканскіе дипломаты, составляя особый міръ, всего больше видятся между собою и старательно избѣгаютъ всякой встрѣчи съ лицами, прикосновенными къ Квириналу. Они вѣдь (если говорить попросту) акредитованы при главѣ крамольной (и притомъ фиктивной) власти, находящейся въ постоянномъ государственномъ заговорѣ противъ существующаго, всѣми признаннаго правительства страны. Всѣ эти китайскія тонкости — въ Римѣ необходимыя — на свѣжаго человѣка производятъ, на первый взглядъ, довольно забавное впечатлѣніе.

Въ первые два мѣсяца по пріѣздѣ моемъ я не могъ еще воспользоваться любезностью нашего резидента. Онъ пріѣхалъ только къ Новому году. Секретарь миссіи, исполнявшій должность повѣреннаго въ дѣлахъ, первый облегчилъ мнѣ доступъ въ Ватиканъ, переговоривъ обо мнѣ съ кардиналомъ Рамполлой.

Но сначала я пошелъ по патерамъ съ моими письмами изъ разныхъ источниковъ.

Раньше другихъ видѣлся я съ тѣмъ русскимъ патеромъ, который вотъ уже нѣсколько десятковъ лѣтъ живетъ въ Римѣ, былъ долго іезуитомъ, преподавалъ въ ихъ школахъ, потомъ сталъ не ладить съ орденомъ и попалъ въ опальные, прошелъ черезъ большую нужду и теперь коротаетъ вѣкъ безбѣдно, благодаря мѣсту капеллана при польской церкви св. Станислава, находящейся подъ русскимъ начальствомъ.

Объ этомъ эксъ-іезуитѣ писали не танъ давно въ русскихъ газетахъ, и въ весьма сочувственномъ тонѣ, объ его искренности и религіозномъ пылѣ. Онъ перешелъ въ католичество еще въ Россіи, когда только что кончилъ курсъ въ университетѣ (а ему теперь за семьдесятъ лѣтъ), около того же времени, какъ и русскіе, сдѣлавшіеся болѣе извѣстными своимъ обращеніемъ, вродѣ отцовъ Балабина, Гагарина, Мартынова.

При церкви св. Станислава (Via delle Botteghe Oscure) вблизи Капитолія, находится и домъ, на доходы съ котораго и содержится, кажется, причтъ, въ лицѣ единственнаго священнослужителя. Каждый день тамъ идетъ обѣдня, но безъ прихожанъ. Поляки не ходятъ въ ату церковь, такъ какъ она оффиціально русская, а у мѣстнаго люда и безъ того много мѣстъ куда идти молиться.

Судя по тому, что я читалъ объ этомъ русскомъ патерѣ, я ожидалъ найти старца съ наружностью аскета-мистика. А когда я вошелъ во дворикъ церковнаго дома и какой-то малый окликнулъ его, изъ оконца надъ дверью выглянуло лицо довольно сохранившейся старушки съ совсѣмъ еще темными волосами. Я назвалъ себя, и патеръ А. попросилъ меня пройти въ ризницу, куда и сбѣжалъ самъ по крутой лѣстницѣ, очень быстро для своихъ преклонныхъ лѣтъ.

Наши бесѣды и происходили всегда въ этой ризницѣ, подъ портретомъ кардинала поляка, строителя церкви. Отецъ А. и въ сорокъ съ лишкомъ лѣтъ заграничной жизни не забылъ русскаго языка. У него очень отчетливая дикція и говоръ, напоминающій манеру нѣкоторыхъ московскихъ стариковъ изъ англійскаго клуба, въ особенности одного старожила, не такъ давно умершаго.

Принципіальныхъ преній о вѣрѣ я съ нимъ не имѣлъ. Я ознакомился съ его катехизисомъ, изданнымъ за границей на русскомъ языкѣ, съ цѣлью показать основное единство православной и римской церкви; зналъ и объ его сочиненіяхъ по догматамъ непорочнаго зачатія и непогрѣшимости папы (терминъ этотъ о. А. произноситъ «безошибочность» и настаиваетъ на немъ) и не нахожу себя достаточно компетентнымъ въ богословіи, чтобы вступать въ какую-либо полемику. Предупреждаю только тѣхъ изъ моихъ соотечественниковъ, кто хотѣлъ бы найти въ такомъ русскомъ патерѣ полезнаго собесѣдника въ вопросѣ о соединеніи церквей, что его ждетъ разочарованіе. Отецъ А. — католикъ, такъ сказать, крайней правой. Такимъ онъ долженъ показаться каждому, кто бесѣдовалъ съ нимъ. Онъ считаетъ себя стражемъ самой чистѣйшей римско-католической доктрины, по Ѳомѣ Аквинату, убѣжденъ, что едва ли не онъ одинъ безошибочно толкуетъ новые догматы непорочнаго зачатія и непогрѣшимости папы, и я сомнѣваюсь, чтобъ ему было по душѣ многое, исходящее изъ Ватикана, подъ непосредственнымъ вліяніемъ куріи. Поэтому онъ не можетъ сочувствовать и тому, чему въ Ватиканѣ постоянно сочувствуютъ, т.-е. единенію двухъ церквей. Папа Левъ XIII съ каждымъ годомъ своего царствованія все чаще и чаще заявляетъ о своемъ желаніи, чтобы всѣ исповѣданія греческаго закона сохраняли свои мѣстныя традиціи. Онъ совсѣмъ не добивается обращенія итальянскихъ грековъ, армяно-грегоріанъ, сирохалдеевъ, малороссовъ-уніатовъ или коптовъ въ правовѣрныхъ латинцевъ. И эта терпимость, эта широта отношенія къ восточному обряду врядъ ли можетъ быть любезна сердцу такихъ латинцевъ, как о. А. Ему слишкомъ дорога вся внѣшность латинскаго культа, одежды, обличья.

Припомню маленькій эпизодъ одной изъ нашихъ бесѣдъ въ ризницѣ церкви св. Станислава. Надъ тѣмъ мѣстомъ, гдѣ сидѣлъ о. А., противъ меня, висѣлъ портретъ кардинала — основателя церкви. Когда мой собесѣдникъ ужъ очень брезгливо выразился о «бородахъ» греческо-русскаго духовенства, я указалъ ему головой на кардинала въ красномъ облаченіи и съ окладистой бородой, по модѣ XVII вѣка, когда ни папы, ни простые священники — никто не пренебрегалъ этимъ украшеніемъ мужского лица.

Такіе прозелиты латинства не опасны въ дѣлѣ соединенія церквей, т.-е. признанія главенства папы. Если они о чемъ мечтаютъ или чему вѣрятъ въ будущихъ судьбахъ католичества, такъ это чему-нибудь вродѣ обращенія цѣлаго народа авторитетомъ высшей власти (какъ при императорѣ Константинѣ), — обращенія полнаго и нераздѣльнаго, съ принятіемъ самаго строгаго латинства, безъ всякихъ уступокъ традиціямъ греческо-русскаго христіанства.

Ихъ роль въ сущности совершенно безобидная. Они могутъ полвѣка выжить въ центрѣ католичества и врядъ ли обратятъ въ чистое латинство больше дюжины православныхъ, да и въ такой цифрѣ я сомнѣваюсь. Ихъ будутъ приглашать русскія барыни въ гости, оказывать имъ уваженіе, выслушивать повѣсть ихъ мытарствъ и гоненій, но едва ли въ состояніи будутъ одолѣть такой «Катехизисъ», какъ тотъ, который отецъ А, — изъ чистѣйшей пре данности католицизму, — сочинялъ долгіе годы и напечаталъ отъ своихъ скудныхъ средствъ. Всякій, кто стоитъ за свободу совѣсти, долженъ почтительно относиться къ такимъ русскимъ, сдѣлавшимъ исканіе религіозной истины идеаломъ всей своей жизни; но въ вопросѣ отношеній между двумя церквами такіе поборники латинства, повторяю, совершенно не опасны. Напротивъ, они — противники всякаго соглашенія, внѣ самаго абсолютнаго перехода въ латинство. Ихъ личная жизнь можетъ быть интересна для хроникера или беллетриста; но ихъ пребываніе въ Римѣ не представляетъ для васъ серьезнаго интереса.

Совсѣмъ другое нашелъ я у отца Винченцо Ванутелли, котораго называю полнымъ именемъ, потому что его положеніе иное, чѣмъ русскаго католическаго патера, отца А. Къ Ванутелли я имѣлъ два письма: отъ парижскаго іезуита и отъ одного знатока Рима, русскаго ученаго, живавшаго тамъ подолгу:

О. Ванутелли — двоюродный братъ двухъ братьевъ кардиналовъ. Изъ нихъ одного многіе прочатъ въ будущіе папы. Онъ считается въ Римѣ знатокомъ греческой церкви, ѣздилъ на востокъ, пробирался и по Россіи, живалъ на Афонѣ, много читалъ и слышалъ о нашихъ церковныхъ дѣлахъ, русскомъ обществѣ и народѣ, издалъ два большихъ тома съ заглавіемъ Россія, русскими буквами (вмѣсто я стоитъ подъ конецъ буква а, потому что въ Римѣ, даже въ многоязычной типографіи Пропаганды не нашлось буквы я) и брошюрки, составляющія второе приложеніе къ его огромной серіи этюдовъ, подъ общимъ заглавіемъ Sguardi d’Oriente. Чего только тутъ нѣтъ: Св. Земля, гора Афонъ, Корея, Константинополь, Патмосъ, Іерусалимъ, гора Ливанъ, берега Дуная, Архипелагъ, Албанія, Черногорія, Карпатскія горы, греко итальянскія колоніи, евхаристическій конгрессъ въ Іерусалимѣ въ 1893 году, религіозный вопросъ на востокѣ, миссія латинцевъ на востокѣ и, наконецъ, послѣдній этюдъ: La Russia е la chiesa cattolica.

И по наружности о. Ванутелли — полный контрастъ съ капелланомъ церкви Св. Станислава. Это — рослый, широкій въ плечахъ доминиканецъ, съ очень большою сѣдѣющею бородой, немного уже павшій на ноги и стѣсненный въ своей походкѣ, но бодрый, оживленный, чрезвычайно обходительный и тароватый на бесѣду. Онъ живетъ въ домѣ, принадлежащемъ ордену, на площади, противъ церкви S. Maria Maggiore. Говоритъ онъ свободно по-французски и наша бесѣда велась на обоихъ языкахъ.

Кому попадется въ руки книжка La Russia е la chiesa cattolica (изданіе 1895 г.), тотъ найдетъ въ ней выраженіе идей, желаній, выводовъ и оцѣнокъ, которые этотъ подвижный и плодовитый доминиканецъ нисколько не скрываетъ и въ разговорѣ съ русскимъ, даже если онъ и видитъ въ немъ настоящаго «схизматика», ни мало не склоннаго къ латинству. Отецъ Ванутелли — монахъ пропагандистъ новаго типа. Онъ проникнутъ духомъ теперешняго Ватикана, терпимаго и гостепріимнаго къ вопросу о греческомъ обрядѣ и даже различіи нѣкоторыхъ существенныхъ догматовъ.

— Бойтесь этихъ нынѣшнихъ! — скажетъ вамъ иной ревнитель государственной религіи. — Они опаснѣе всякихъ іезуитовъ! Съ точки зрѣнія государственнаго исповѣданія, пожалуй! Такіе сыны западной католической церкви могутъ вполнѣ искренно желать «единенія вѣры» и всячески уравнивать всѣ шероховатости, устранять и болѣе существенныя препятствія, и ихъ объединительныя ріа desideriа [52], разумѣется, не могутъ быть пріятны поборникамъ ни самостоятельнаго православія, ни строгаго латинства.

Книжечка отца Ванутелли трактуетъ, въ сжатой формѣ, о всѣхъ самыхъ коренныхъ вопросахъ, важныхъ для всякаго, кто мечтаетъ о присоединеніи многомилліонной массы русскаго народа къ тѣмъ послѣдователямъ восточныхъ исповѣданій, которые уже признаютъ вселенское главенство папы. Онъ кратко, но, такъ сказать, «выразительно» касается сути (entita) православной Руси, ея религіозности и набожности, національнаго развитія нашего народа, греческаго обряда, раздѣленія церквей, теперешней степени культуры народа господствующей церкви, раскола и сектантства; разбираетъ роль Россіи на востокѣ и передъ Западной Европой и кончаетъ вопросомъ о католическомъ единеніи, т.-е. уніи.

На унію о. Ванутелли смотритъ, разумѣется, какъ католическій, монахъ во всемъ, что касается ея исторіи, въ предѣлахъ. Россіи. Въ мою программу совсѣмъ не входило вдаваться съ римскими духовными въ пренія. Въ лицѣ этого бывалаго и живого доминиканца передо мной былъ поборникъ «единенія», который и въ своихъ книжкахъ, и въ бесѣдѣ смотритъ на Россію безъ малѣйшаго предубѣжденія, говоритъ искреннимъ тономъ о ея могуществѣ, о ея культурѣ, о ея миссіи, какъ христіанской державы, которая «призвана» просвѣтить весь востокъ, о необычайной религіозности нашего народа, его евангельскихъ чувствахъ и традиціяхъ. Прежде такъ не смотрѣли на наше отечество сторонники латинства. Да и теперь сомнѣваюсь, чтобы, наприм., префектъ Пропаганды, о ко торомъ рѣчь будетъ ниже, раздѣлялъ такое отношеніе къ русскому народу, исповѣдующему православіе.

О. Ванутелли не употребляетъ даже слова «схизма». Онъ за мѣняетъ его словомъ «dissidio» — разномысліе, — и утверждаетъ, что формальной «схизмы» никогда и не было, а только отчужденіе, въ которомъ, по его толкованію, народъ ни въ чемъ не повиненъ, а виноваты были нѣкоторые его пастыри.

По-русски онъ, кажется, не знаетъ, по крайней мѣрѣ, не выказывалъ знанія русскаго языка въ нашихъ бесѣдахъ. Отъ него я впослѣдствіи отъ другихъ я узналъ, что изъ итальянскихъ духовныхъ, въ Ватиканѣ или въ Пропагандѣ, никто не считается знающимъ по-русски. Есть два ученыхъ, состоящихъ при библіотекѣ, а въ католическихъ высшихъ школахъ, — и спеціально въ Пропагандѣ, — все русское проходитъ черезъ руки польскихъ патеровъ или настоятеля уніатской церкви — руссина, т.-е. по нашему малоросса изъ Галиціи.

Такой сторонникъ уніи, какъ о. Ванутелли слишкомъ хорошо знаетъ, какія препятствія лежатъ на пути къ «соединенію вѣры». Но служители католичества никогда не теряютъ надежды, тѣмъ болѣе, что за послѣднее время имъ извѣстны стали факты, указывающіе на поворотъ въ церковныхъ идеяхъ нѣкоторыхъ русскихъ, склонныхъ видѣть въ папѣ вселенскаго главу христіанства. А вѣдь вся суть вопроса въ атомъ и сидитъ, гораздо больше, чѣмъ въ новыхъ догматахъ. Вамъ это скажетъ всякій понимающій дѣло, и въ Ватиканѣ, и гдѣ хотите, вплоть до русскихъ чиновниковъ, прикосновенныхъ къ этимъ сферамъ. Съ русской, государственно — церковной точки зрѣнія, служители римской церкви, какъ о. Ванутелли, всего менѣе желательны. Его обвиняютъ въ томъ, наприм. что онъ способствовалъ священнику Толстому въ его переходѣ въ унію. Съ нимъ водятъ знакомство всѣ, кто склоненъ къ принятію главенства папы. Можетъ быть, оно и такъ. Но это вполнѣ естественно и понятно. Стоитъ только перевернуть дѣло, предположить, что въ Москвѣ или Петербургѣ живетъ и дѣйствуетъ духовный, много ѣзжавшій за границу, изучавшій латинство изъ первыхъ рукъ, и съ нимъ будутъ водить знакомство католики, склонные къ принятію греческаго обряда. Развѣ онъ не началъ бы дѣйствовать въ духѣ «обращенія» въ православіе? И всѣ бы его одобряли. И про о. Ванутелли, кажется мнѣ, никакъ уже нельзя сказать, что онъ производитъ тайную пропаганду. Онъ такъ много пишетъ и публично говоритъ, что тутъ нѣтъ и подобія чего-нибудь келейнаго. Кромѣ своихъ книгъ и брошюръ, онъ каждую зиму читаетъ публичныя лекціи въ залѣ академіи «Arcadia», той старинной академіи, куда и Гёте попалъ въ почетные члены. Доступъ на ежедневныя лекціи (лекторы или духовные, или преданные Ватикану педагоги и писатели), вполнѣ свободный и безплатный. По средамъ Ванутелли бесѣдуетъ о востокѣ въ разныхъ смыслахъ, въ томъ числѣ и о церковныхъ вопросахъ, связанныхъ и съ русскимъ православіемъ. Но и на этихъ публичныхъ бесѣдахъ онъ все также сочувственно говоритъ о Россіи и нашей народной массѣ. Въ его аудиторію могутъ попадать и русскіе, мужчины и женщины. Его любятъ. Говорить онъ свободно, горячо, не читаетъ, а импровизируетъ и скрашиваетъ свои лекціи картинками и анекдотами изъ своихъ поѣздокъ на востокъ, на Афонъ и въ Палестину, Грецію и Константинополь.

Не отъ него одного знаю я, что греческое высшее духовенство, да и простые священники и монахи, только формально держатся съ нами заодно; но въ сущности весьма недолюбливаютъ русскую самостоятельную церковь, находятъ ее полной разныхъ новшествъ, не одобряютъ обрядовыхъ особенностей, часто возстаютъ противъ нашего «концертнаго» пѣнія.

— Если бы греческіе іерархи, — говорятъ вамъ католическіе патеры, побывавшіе на Востокѣ,—не заискивали въ вашемъ отечествѣ, какъ въ самой могучей державѣ, отдѣлившейся отъ Рима въ своемъ исповѣданіи, они бы трактовали васъ едва ли лучше, чѣмъ своего рода схизматиковъ.

Провѣрить этого я не могъ, потому что не ѣзжалъ на Востокъ и не допытывался, какъ греческое православное духовенство смотритъ на русскую церковь. Но развѣ еще въ Московской Руси наши предки, бывая на Востокѣ, не находили, что греки, подъ турецкимъ игомъ, отпали отъ строгихъ обрядовъ греко-русскаго православія? Они называли ихъ даже «обливанцами».

Отъ парижскаго іезуита, ученаго о. Пирлинга, извѣстнаго и русской публикѣ, уроженца Петербурга, съ рожденія католика, я имѣлъ рекомендацію къ отцу Г., французскому іезуиту, занимавшему въ разныхъ городахъ Франціи кафедры въ коллегіяхъ своего ордена. Отецъ Г. жилъ года два въ австрійской Польшѣ, выучился тамъ по-польски, можетъ читать и по-русски. Когда я въ первый разъ посѣтилъ его, въ домѣ на улицѣ Ripetta недалеко отъ Piazza del Popolo, гдѣ живетъ много іезуитовъ (и въ томъ числѣ тѣ, кто составляютъ редакцію журналовъ Ватикана), на его письмен номъ столѣ лежала извѣстная книга священника Морошкина Іезуиты въ Россіи. Онъ жилъ въ Римѣ временно, работая въ архивѣ Ватикана по исторіи своего ордена. Предметъ его особенныхъ изученій: исторія изгнанія іезуитовъ изъ разныхъ европейскихъ странъ въ XVIII вѣкѣ и въ началѣ ХІХ-го. Стало быть, ояъ изслѣдуетъ и судьбы ордена въ Русской Имперіи, съ Екатерины до Александра I включительно.

Входя къ нему въ скромный номеръ, гдѣ стояли желѣзная кровать и простого дерева столъ, я вспомнилъ невольно всѣ тѣ ужасы, какіе Золя напустилъ въ свой Римъ насчетъ ордена, прибѣгающаго будто бы и къ отравленіямъ, даже въ послѣдніе годы XIX вѣка. Ко мнѣ навстрѣчу съ пріятнѣйшею улыбкой и протянутою рукой подходилъ одинъ изъ этихъ пугалъ, благообразный, съ открытымъ, гладко выбритымъ лицомъ, рослый, одѣтый въ сутану, съ беретомъ на головѣ,—въ комнатѣ было свѣжо, — съ тономъ и манерами говорить свѣтски воспитаннаго француза, профессора или прелата.

Съ іезуитами, — насколько я къ нимъ присматривался, — сношенія всегда очень пріятныя. По нѣкоторымъ вопросамъ нельзя отъ нихъ требовать полной откровенности. Они осторожны и, когда нужно, уклончивы, необычайно вѣжливы и обходительны, окажутъ вамъ всякую услугу въ предѣлахъ дозволеннаго, сообщатъ вамъ все то, что васъ интересуетъ.

Съ особымъ оживленіемъ всей своей физіономіи скажетъ вамъ такой умный іезуитъ какъ ихъ орденъ благословляетъ память великой императрицы. Екатерина II приняла ихъ въ предѣлы Русской имперіи, когда ихъ гнали отовсюду. Ея личныя слабости и грѣхи они прекрасно знаютъ; но какъ же имъ обличать ее, какъ грѣшницу, когда она такъ благоволила къ ордену, какъ и ея сынъ императоръ Павелъ? Они вамъ сообщатъ, что въ ватиканскомъ архивѣ есть подлинные документы, показывающіе, что не только Павелъ, но и Петръ Великій готовы были, будто бы, признать главенство папы.

От. Г. ознакомилъ меня съ тѣмъ, какъ ведется въ Римѣ высшее духовное преподаваніе на богословскихъ факультетахъ, руководимыхъ каждый особенно: іезуитами (Gregorianum) и доминиканцами. Онъ водилъ меня въ архивъ Ватикана, познакомилъ съ монсиньоромъ-директоромъ изъ нѣмцевъ и съ нѣсколькими учеными французами и поляками, съ которыми при мнѣ довольно свободно объяснялся на ихъ языкѣ.

Домъ, гдѣ онъ проживаетъ, старинное палаццо съ внутреннимъ садикомъ. Въ одинъ ясный январский день мы прогуливались по немъ. От. Г. не допустилъ меня подниматься наверхъ и даже ожидалъ моего прихода внизу, въ сѣняхъ, выказывая и въ этомъ, и во многомъ другомъ такую вѣжливость, какую вы рѣшительно ни у кого не найдете, даже въ Римѣ, гдѣ вообще всѣ гораздо вѣжливѣе, чѣмъ въ другихъ столицахъ Европы.

Мы прогуливались вокругъ площадки, приподнятой надъ почвой, съ запущенными деревцами и кустами. Надъ нами по раз-вымъ комнатамъ жили и работали служители всесильнаго ордена. Вся публицистика Ватикана въ ихъ рукахъ, а также и проповѣдь на самыя животрепещущія темы, въ духѣ теперешняго соціально католическаго движенія.

— Вонъ тамъ живетъ патеръ Дцокки, — указалъ мнѣ мой хозяинъ на одно изъ оконъ, выходившихъ въ садикъ.

Какъ и что проповѣдуетъ этотъ краснорѣчивый іезуитъ, мы еще увидимъ ниже.

И разговоръ перешелъ на новыя идеи Ватикана, исходящія съ высоты папскаго престола. Іезуитовъ считаютъ закорузлыми фанатиками латинства, тайными руководителями всего, что дѣлается въ католичествѣ реакціоннаго и нетерпимаго. А въ словахъ моего собесѣдника я слышалъ нѣчто совсѣмъ другое. И какъ говорилъ онъ, должны говорить болѣе или менѣе всѣ члены ордена. Имъ не полагается мудрствовать на свой салтыкъ.

Онъ изумлялся Душевной бодрости верховнаго главы католичества.

— Le souverain pontif est une nature extraordinaire! [53] — повторялъ онъ съ блескомъ въ глазахъ. — Въ тѣ года, когда другіе уже застыли въ неподвижныхъ взглядахъ, онъ все идетъ впередъ и нельзя поставить предѣла развитію его идей.

И всѣ эти идеи іезуиты поддерживаютъ. Они дѣятельно отзываются на запросы дня, не боятся того, что ихъ будутъ уличать въ соціализмѣ или въ опасныхъ новшествахъ чисто-церковнаго характера. Когда такой отецъ Г. говоритъ о широкомъ отношеніи папы къ восточной церкви, его лицо, жесты и интонація, все дышитъ сочувствіемъ такой удивительной эволюціи въ воззрѣніяхъ «святого отца».

Рѣчь заходила у насъ, конечно, и о соединеніи церквей. Отецъ Г. далъ мнѣ понять, что это pium desiderium каждаго католика нуждается въ болѣе дѣятельномъ участіи всѣхъ, кому «то вѣдать надлежитъ», какъ говорятъ у насъ, намекая на то, что въ ближайшемъ антуражѣ его святѣйшества довольствуются больше выраженіемъ своего сочувствія его «мечтѣ», но на этомъ дѣло и стоитъ.

Поживя въ Римѣ, я сталъ и самъ приходить къ такому же выводу.

Кромѣ этихъ представителей двухъ самыхъ вліятельныхъ орденовъ, іезуитскаго и доминиканскаго, у меня нашлись и еще ходы въ міръ «черной братіи». Одинъ собратъ по перу, давно живущій въ Италіи, обратилъ меня къ русской дамѣ съ обширнымъ знакомствомъ въ этихъ сферахъ. Она еще недавно жила въ Россіи, открыто приняла католичество, сдѣлалась даже въ статьяхъ и публичныхъ лекціяхъ защитницей всѣхъ интересовъ римской куріи.

Мы съ нею до сихъ поръ не встрѣчались. Въ Римъ она не пріѣзжала, но, зная меня только по имени, какъ писателя, она, безъ всякихъ цѣлей пропаганды, старалась всячески помочь мнѣ въ расширеніи моихъ знакомствъ съ духовными, присылала мнѣ рекомендаціи и къ сторонникамъ Ватикана (въ томъ числѣ къ одному командору «di spada е di сара», какъ называютъ патеры кавалеровъ при церемоніяхъ), и къ проповѣднику папы, и къ духовнику королевы, и къ кардиналу-викарію, и въ дома, гдѣ собираются «черные», какъ въ Римѣ зовутъ тѣ стародворянскія фамиліи, которыя остались вѣрны Ватикану. И все это, повторяю, безъ всякой задней мысли. За долгую практику заграничнаго шатуна я еще не знавалъ такой истинно-обязательной соотечественницы.

Она, въ своихъ письмахъ, давала мнѣ характеристики тѣхъ лицъ, съ какими я сбирался знакомиться, указанія и совѣты съ какою, такъ сказать, «contenance» къ нимъ являться.

— Il faut choisir une contenance! [54] — повторяла она въ своихъ письмахъ. — Это народъ занятой, вставленный въ извѣстныя рамки; своимъ положеніемъ, надо имѣть подходящую тему для бесѣдъ съ ними.

И моя корреспондентка указывала мнѣ, опять-таки на вопросъ «соединенія церквей», какъ на тему всего болѣе умѣстную. Но я не скажу, чтобы эта тема была всегда самая желанная, рас-врывающая уста. Кое-гдѣ она оказывалась даже щекотливою и заставляла моихъ собесѣдниковъ уходить въ свое оффиціальное «я».

Это случилось со мною въ разговорѣ съ префектомъ Пропаганды, кардиналомъ Ледоховскимъ. Я попалъ къ нему раньше, чѣмъ въ Ватиканъ, къ кардиналу статсъ-секретарю и потомъ къ папѣ.

Пріемъ этотъ доставилъ мнѣ полякъ. При кардиналѣ состоитъ правой его рукой монсиньоръ М-кій. Онъ и вводилъ меня къ его эминенціи.

Положеніе этого духовнаго сановника, какъ префекта Пропаганды, одно изъ самыхъ вліятельныхъ. Но ни для кого не тайна, въ Римѣ, что между направленіемъ Ватикана и его взглядами и сиипатіями есть значительный антагонизмъ. Врядъ ли папа съ особеннымъ удовольствіемъ видитъ гр. Ледоховскаго на такомъ посту; но тотъ держится за него крѣпко. Да и для внѣшней политики такой преданный теперь слуга германской имперіи, когда-то посаженный Бисмаркомъ въ тюрьму, въ разгаръ Kultur-Kampf а, не можетъ быть persona grata. И все-таки кардиналъ, единственный славянинъ во всей св. коллегіи, руководитъ самымъ важнымъ учрежденіемъ латинства.

Для каждаго, кто интересуется вопросомъ взаимнаго соглашеніе между западной и восточной церковью, было бы весьма цѣнно ознакомиться съ порядками Пропаганды. Но простому смертному, да еще не принадлежащему къ лону католичества, это мудреная задача. Я не пытался проникать въ школу, гдѣ готовятся миссіонеры для разныхъ экзотическихъ странъ. Меня предупредили, что этого добиться очень трудно. Но и разговоръ на тему, въ какой степени глава Пропаганды сочувствуетъ духу знаменитой энциклики о восточныхъ церквахъ показалъ мнѣ, что кардиналъ Ледоховскій уклоняется отъ того обмѣна мнѣній и желаній, какого не избѣгаютъ другіе его коллеги. Конечно, въ его спеціальномъ положеніи такая дипломатическая осторожность понятна. Позволительно, однако, предположить, что онъ и не можетъ сочувственно смотрѣть на широкое отношеніе къ иновѣрческимъ исповѣданіямъ, даже если ихъ послѣдователи и будутъ признавать главенство папы.

Кардиналъ, изъ всѣхъ видѣнныхъ мною «porpprati» — самаго осанистаго, барственнаго вида. Въ немъ чувствуется польскій аристократъ, между тѣмъ, какъ многіе его коллеги вида весьма демократическаго. Въ св. коллегіи нѣтъ теперь, кажется, и ни одного римскаго знатнаго «nobile». И Золя взялъ на свсю писательскую душу грѣхъ, сочинивъ кардинала Бокканера. Такихъ «князей церкви» въ настоящее время не имѣется. Не знаю, попадетъ ли префектъ Пропаганды въ намѣстники св. Петра; но онъ былъ бы очень представителенъ въ тіарѣ и папскомъ облаченіи. Это большого роста старикъ, свѣжій въ лицѣ, съ тонкой, неискренней усмѣшкой, красивыми сѣдинами подъ красной шапочкой, весьма старательно одѣтый, и у себя дома, въ изящную сутану. Его лаковые башмаки съ пряжками такъ и лоснились.

Онъ живетъ въ самомъ зданіи «Propaganda fidae», на углу Piazza di Spagna и двухъ небольшихъ улицъ, идущихъ къ подъему Porta Pinciana. Этотъ буро-красный огромный домъ, тяжелой архитектуры, прекрасно знаютъ всѣ туристы, жившіе въ кварталѣ иностранцевъ. Занимаетъ кардиналъ верхній этажъ, съ парадной лѣстницы. Двери кардинальскихъ помѣщеній всегда обиты краснымъ сукномъ или кожей, иногда и тѣмъ, и другимъ. У него анфилада просторныхъ комнатъ, богато отдѣланныхъ, лакеи, какъ въ свѣтскихъ барскихъ домахъ, но безъ ливреи. Вообще, обстановка гораздо наряднѣе и въ большемъ стилѣ, чѣмъ, наприм., у самого — перваго, послѣ папы, лица, кардинала Рамполлы, живущаго въ Ватиканѣ, надъ повѣщеніемъ папы.

Принималъ меня хозяинъ утромъ, въ 11 часовъ, въ воскресенье, въ небольшомъ кабинетѣ, съ очень оригинальной отдѣлкой. Ему, вѣроятно, сообщили уже о томъ, что я давно изучаю польскую литературу и читалъ лекціи о «Панѣ Тадеушѣ» Мицкевича. Тонъ его былъ очень любезный и совершенно свѣтскій. По французски говорилъ онъ прекрасно и еслибъ не его сутана съ красной выпушкой, красная шапочка и такіе же чулки, то его никакъ бы нельзя было принять за «владыку», какъ привыкли звать у насъ архипастырей. И встати будетъ замѣтить вотъ что: никто изъ этихъ «князей церкви» не носитъ никакихъ «знаковъ отличія», кромѣ наперснаго креста. Ихъ одежда, по покрою, та же священническая сутана съ нѣкоторыми маленькими отличіями. Пурпуръ надѣваютъ они только при церковныхъ торжествахъ и большихъ выходахъ въ Ватиканѣ.

Бесѣда шла чрезвычайно гладко до того момента, когда русскій писатель повернулъ ее въ сторону нѣкотораго вопроса, — того самаго, какой моя обязательная соотечественница считаетъ самымъ подходящимъ «pour avoir une contenance». Тутъ сейчасъ же я зачуялъ не высшаго сановника римской куріи, а католика той славянской расы, для которой рознь религіи до сихъ поръ сливается съ національно-политической враждебностью.

Говоря такъ, я знаю, что меня не заподозрятъ ни въ какой расовой нетерпимости. Польскому народу, лучшимъ его сторонамъ, я всегда сочувствовалъ и искренно желалъ бы видѣть поскорѣе другія времена, когда въ предѣлахъ нашего отечества два родственныхъ славянскихъ племени будутъ жить въ ладу. Но что же дѣлать! Такъ оно было. Въ кабинетѣ префекта Пропаганды не клеится такая бесѣда, которая весьма и весьма свободно потечетъ въ кабинетахъ другихъ эминенцій, такь же легко, какъ и въ томъ кабинетѣ, куда я входилъ уже мѣсяца три спустя и гдѣ глава всего католичества удостоилъ меня частной аудіенціи.

Разумѣется, я не сталъ настаивать и удовольствовался дипломатически-любезнымъ пріемомъ польскаго магната.

«Il faut choisir une contenance!»

Эта формула обязательной русской дамы навела меня въ Римѣ на вопросъ, который едва ли многіе мои соотечественники задавали себѣ.

Неужели только изъ «контепанса» позволительно вглядѣться попристальнѣе въ дѣло вѣры сотенъ милліоновъ своихъ ближнихъ? Мы всѣ, за ничтожными исключеніями, слишкомъ равнодушны къ нему. И я также, какъ и другіе русскіе долгіе годы и въ Россіи, и въ Италіи, и въ самомъ Римѣ, гдѣ жилъ раньше два раза, никогда не останавливался на такихъ темахъ.

Соединеніе церквей!… Довольно и того, что дьяконъ на обѣднѣ помолится объ этомъ; но это «до насъ не касается». И вотъ старецъ, живущій въ Ватиканѣ, пустилъ, нѣсколько лѣтъ назадъ, свою энциклику, обращенную ко всему христіанству; ее прочли всѢ грамотные и у насъ, ею взволновалась восточная церковь и черезъ годъ константинопольскій патріархъ (вскорѣ смѣщенный) отвѣчалъ на нее въ духѣ стародавней распри, повторяя всѣ общеизвѣстные доводы противъ главенства папы, не удостоивая его даже титула «святѣйшества», тогда какъ всѣ патріархи, вроиѣ іерусалимскаго, величаютъ себя «всесвятостью».

Не всѣ богословы, чтобы рѣшать безповоротно, кто правъ, кто виноватъ въ этомъ дѣлѣ. Но мнѣ кажется, всякій развитой человѣкъ, кому дорога, первѣе всего, свобода совѣсти, можетъ, не желая нисколько для самого себя подчиненія главенству римскаго первосвященника, — допускать, что въ дѣлѣ вѣры не должно быть никакихъ стѣсненій.

Сколько разъ во время моего житья въ Римѣ, я слышалъ такіе русскіе возгласы:

— Помилуйте! Развѣ тутъ дѣло въ истинѣ, въ несомнѣнности тѣхъ или иныхъ догматовъ? Тутъ только захватъ Рима, порабощеніе всего міра папѣ! Развѣ мыслимо такое плѣненіе для стомилліонаго русскаго народа?

Вопросъ, однако, не въ томъ, господа! Ни вы, ни сотни тысячъ и даже милліоновъ не пожелаютъ уніи, т.-е. признанія верховнаго главенства непогрѣшимаго папы. Не всѣ будутъ доказывать, что такое возсоединеніе (желательное имъ) необходимо, коли держаться истинной традиціи вселенской церкви. Но завелись уже несомнѣнно русскіе, если не въ народѣ, то въ нашей интеллигенціи, которые склонны къ такой уніи. Сколько ихъ — это не существенно. Можетъ быть, десять человѣкъ, а можетъ и сто, и тысяча — мы съ вами проникать въ чужую душу не будемъ. Въ самомъ Римѣ, за исключеніемъ того священника, который былъ недавно лишенъ въ Россіи своего сана — я такихъ русскихъ не встрѣчалъ. Но они могутъ впослѣдствіи объявиться. И предположите, что образуется небольшая, на первыхъ порахъ, община православныхъ, признающихъ главенство римскаго епископа. Для Рима въ этомъ не будетъ ничего необычайнаго. Здѣсь живутъ служители чуть не цѣлыхъ десяти разноязычныхъ церквей по восточному обряду, вплоть до южнорусско-уніатской церкви. Такая община великороссовъ могла бы открыто и безпрепятственно отправлять въ Римѣ публичное богослуженіе въ какой угодно католической церкви и въ своей моленной, устроенной по греческому образцу, çъ иконостасомъ. Но по возвращеніи членовъ такой общины на родину, что ждетъ ихъ, и въ особенности тѣхъ, кто будетъ заподозрѣнъ въ совращеніи въ унію? Каждый знаетъ это.

Вотъ въ этомъ-то и состоитъ весь вопросъ. Моя точка зрѣнія чисто объективная, въ интересахъ свободы совѣсти. Я такъ и велъ всѣ свои бесѣды на эту тему и съ русскими, и съ католическими духовными, вплоть до самыхъ высшихъ сановниковъ куріи и до главы католичества. Не всѣ русскіе соглашались съ этой точкой зрѣнія; но католики рѣшительно всѣ, кромѣ развѣ тѣхъ, кто требуетъ полнѣйшаго отреченія отъ всякихъ преданій и обрядовъ восточной церкви и безусловнаго перехода въ латинство.

Теперь надѣюсь, мои читатели поймутъ, на какой почвѣ я стою. Да и внѣ вопросовъ чисто-церковныхъ — развѣ не правда, что мы, русскіе, слишкомъ узко и нетерпимо смотримъ на всякое «инославное» исповѣданіе, въ особенности же на католичество?

Мы, русскіе, можемъ попадать въ Римъ, разъѣзжать по нему, входить въ церкви, изучать ихъ архитектуру, убранство, религіозныя картины знаменитыхъ мастеровъ, добиваться билетовъ на торжественныя службы въ Ватиканѣ и въ св. Петрѣ. Но очень рѣдкій изъ насъ пожелалъ посмотрѣть на Римъ, какъ на центръ духовной жизни двухсотъ милліоновъ христіанъ, признающихъ главою своей церкви папу. Можно быть совершенно свободнымъ отъ всякаго налета католическихъ взглядовъ, быть даже свободнымъ мыслителемъ, ревниво охранять свое научно-философское міросозерцаніе и все-таки войти мыслью и пониманіемъ въ цѣлый огромный міръ человѣческихъ чувствъ, упованій, традицій, учрежденій. Памъ ни оправдывать, ни обличать не приходится. Гораздо пристойнѣе и занимательнѣе оглядѣть съ разныхъ сторонъ то, что Римъ, какъ всемірный религіозный центръ, представляетъ характернаго, не потерявшаго силы и значенія до послѣднихъ дней.

Разъ вы стали на такую почву, вы будете свободны въ вашихъ изученіяхъ католическаго Рима. Вамъ легче будетъ распознавать. въ чемъ, до сихъ поръ, состоитъ сила этой организаціи, захватившей половину христіанскаго населенія земли, чѣмъ она держится и почему, въ послѣднія двадцать лѣтъ, она и въ другихъ частяхъ свѣта привлекаетъ къ себѣ, и въ Европѣ пользуется политической и соціальной борьбой, общимъ недовольствомъ и паденіемъ идеаловъ, чтобы увеличивать ряды сторонниковъ римской куріи, возлагающихъ на нее всяческія надежды. Тутъ теперь окажутся и патріоты объединенной Италіи, и соціалисты, и республиканцы.

Чтобы быть возможно болѣе au courant того, что дѣлается въ столицѣ католичества — я подыскалъ себѣ репетитора изъ духов ныхъ, молодого приходскаго священника, — un rettore, какъ называютъ здѣсь настоятеля церкви. Мнѣ рекомендовалъ его одинъ нѣмецъ-книгопродавецъ, добродушный хозяинъ магазина, куда много ходитъ всякаго народа. Я предложилъ моему аббатису освѣжить мой латинскій языкъ, главнымъ образомъ на текстахъ св. Писанія, а также на трактатахъ, какіе преподаютъ въ семинаріяхъ и на богословскихъ факультетахъ. Онъ говорилъ свободно по французски, читалъ по-нѣмецки, спеціально изучалъ греческій языкъ (не осо бенно процвѣтающій въ итальянскомъ духовенствѣ) и даже интересовался русскимъ языкомъ. Домъ Д. (такъ титулуются въ Римѣ священники) оказался кореннымъ римляниномъ, передъ богословской своей выучкой былъ въ свѣтскомъ пансіонѣ, хорошо знаетъ городъ, и внѣ его религіозной жизни, любознательный и живой, еще очень молодой для званія настоятеля. Онъ ходилъ ко мнѣ цѣ лые пять мѣсяцевъ по два раза въ недѣлю, рано утромъ, послѣ своей обѣдни; а по вечерамъ я просилъ его, довольно часто, читать мнѣ вслухъ итальянскія книги. Наши утренніе уроки состояли въ чтеніи текстовъ Вульгаты, богословскихъ трактатовъ, энцикликъ папы и тѣхъ документовъ о восточной церкви, которые печатаетъ спеціальный журналъ Bessarione, гдѣ энциклики появляются и въ греческихъ переводахъ. Читали мы и всѣ латинскія стихотворенія Льва XIII вплоть до самаго послѣдняго, появившагося также въ Bessarione.

Мой репетиторъ-чтецъ, каждый разъ, и во время утреннихъ занятій, и за вечернимъ чтеніемъ, знакомилъ меня со всѣми сторонами церковнаго быта, школьнаго обученія, порядковъ въ различныхъ конгрегаціяхъ епархіальнаго управленія, сообщалъ какія гдѣ будутъ службы, проповѣди, юбилеи, торжества или сборища. Все, что вращалось вокругъ хроники Ватикана, входило также въ наши бесѣды.

Прошло уже около мѣсяца съ тѣхъ поръ, какъ я былъ принятъ префектомъ Пропаганды. Секретарь нашей миссіи еще до пріѣзда министра — резидента предложилъ мнѣ быть представленнымъ кардиналу статсъ-секретарю, а черезъ него имѣть доступъ въ Ватиканъ, въ тѣ дни, когда папа самъ служить обѣдню, а когда будетъ удобное время, то и для частной аудіенціи.

Меня многіе предупреждали, что кардиналъ статсъ-секретарь не особенно разговорчивъ. Иные называютъ его «сфинксомъ». О его наружности я могъ только судить по карточкамъ, до того вечера, когда я попалъ къ нему. На фотографическихъ кабинетныхъ; портретахъ, какіе продаются въ эстампныхъ и книжныхъ магази нахъ, на Piàzza di Spagna и Via Condotti, кардиналъ Рамполла снятъ нѣсколько лѣтъ назадъ; лицо на нихъ совсѣмъ еще молодое, неправильное, но вдумчивое, интересное. Судить по нимъ о его теперешней наружности и, главное, о фигурѣ и ростѣ—трудно.

Репутація «сфинкса» и «молчальника» могла смущать передъ визитомъ къ первому сановнику римской куріи, Веніамину Льва XIII.

Но та же русская дама, которая такъ заботилась о моихъ римскихъ знакомствахъ, писала мнѣ: «Кардиналъ Рамполла кажется замкнутымъ и почти суровымъ; но это человѣкъ мягкій и добрый, отзывчивый на все хорошее».

Пріемный часъ его — вечеромъ, передъ обѣдомъ, отъ 6 до 7 часовъ. Секретарь миссіи сообщилъ мнѣ, что въ такой-то день кардиналъ будетъ меня ждать у себя. Никакихъ формальностей для доступа не нужно, а надо только у калитки тѣхъ воротъ, которыя ведутъ къ Cortile S. Damaso, сказать часовому, что вы имѣете аудіенцію у кардинала статсъ-секретаря.

Кто бывалъ въ Ватиканѣ только съ двухъ сторонъ — тамъ, гдѣ бронзовыя двери ведутъ вверхъ въ Станцы, Сикстинскую капеллу и Пинакотеку, и особый проѣздъ, позади Петра вверхъ къ музею скульптуры, тотъ видалъ внутренній квадратъ двора S. Damaso, гдѣ подъѣздъ къ папѣ, только сь галлереи рафаэлевскихъ ложъ. Оттуда весь этотъ дворъ какъ на ладони. И къ нему ѣдутъ сначала по тому же пути, какъ и къ музею. И когда поворачиваютъ влѣво, чтобы подняться на пригорокъ — вправо большія ворота, къ вечеру затворенныя, и рядомъ маленькая кордегардія.

Фіакръ остановился. Подошелъ унтеръ-офицеръ, швейцарецъ, въ фуражкѣ блиномъ (вродѣ нашихъ солдатскихъ) и въ сѣрой шинели — въ видѣ халата.

Отъ него шелъ довольно явственный спиртной запахъ. Разговоръ произошелъ, разумѣется, по-нѣмецки.

— Есть у васъ билетъ дипломата? — спрашиваетъ унтеръ, держа въ рукѣ фонарь.

Никакого у меня билета не было. Я объяснилъ, что имѣю аудіенцію у кардинала Рамполлы черезъ русскую миссію.

— Какъ же безъ билета? Мы не можемъ пропустить.

Я повторилъ, что его эминенція назначилъ мнѣ быть у него отъ 6 до 7 вечера.

Унтеръ помялся. Но видя, что я съ нимъ шутить не буду, сказалъ, смягчая тонъ.

— Извините… Это наша обязанность.

Фіакръ надо было оставить за воротами; на Cortile S. Damaso пускаютъ только двуконные экипажи, безъ извозчичьихъ номеровъ.

Унтеръ отрядилъ со мною солдата безъ ружья, въ такомъ же сѣромъ балахонѣ поверхъ разнокусочнаго своего мундира, по рисунку Микель Анджело. Верзила швейцарецъ, съ такимъ же граубюнденскимъ акцентомъ, какъ и у унтера, предложилъ мнѣ подняться на лифтѣ. Я отказался и сталъ подниматься по мраморнымъ лѣстницамъ папскаго подъѣзда. На каждой площадкѣ расхаживалъ швейцарецъ съ алебардой и его шаги звонко раздавались среди могильной тишины стѣнъ Ватикана. По лѣстницѣ стоитъ умѣренный свѣтъ, отражающійся на блескѣ желтоватыхъ стѣнъ. На каждой площадкѣ я говорилъ часовому:

— Я иду къ кардиналу статсъ-секретарю.

И швейцарецъ указывалъ рукой наверхъ и говорилъ, сколько еще поворотовъ.

Вотъ и стеклянная дверь въ парадную кордегардію папы. Отъ нея надо продѣлать еще два длинныхъ поворота. Все тё же тишина, почти жуткая.

Въ передней кардинала одинъ жандармъ и старичокъ служитель въ ливрейномъ фракѣ.

Старичокъ, когда я ему отдалъ карточку, проговорилъ мнѣ, какъ вездѣ, въ «хорошихъ» домахъ:

— Si accomodi, signore! [55]

И пошелъ въ пріемную, куда, сейчасъ же вернувшись, пригласилъ и меня. Тамъ, за большимъ столомъ, подъ лампой, дежурилъ кругленькій, благообразный молодой брюнетъ въ сутанѣ. Онъ очень любезно попросилъ подождать и скорой, легкой походкой, точно женщина въ черной юбкѣ, скрылся налѣво, гдѣ начинается такая же анфилада залъ, какъ и у префекта Пропаганды.

Меня попросили подождать въ одной изъ залъ, гдѣ происходятъ засѣданія вокругъ овальнаго стола, покрытаго сукномъ, съ цѣлымъ рядомъ чернильницъ на клеенчатыхъ подножкахъ. Отдѣлка этой и другихъ комнатъ отзывалась началомъ вѣка: суховатая мебель, потемнѣлыя картины, распятіе.

Черный попикъ стушевался. На порогѣ гостиной, со штофной мебелью, не обширной и не высокой комнаты, какъ и всѣ остальныя пріемныя, стоялъ кардиналъ статсъ-секретарь, протягивая мнѣ руку.

По портретамъ нельзя видѣть, что онъ большаго роста, по крайней мѣрѣ, такого же, какъ префектъ Пропаганды кардиналъ Ледоховскій, съ лицомъ неопредѣленныхъ лѣтъ, съ темными, совсѣмъ еще не сѣдѣющими волосами, скорѣе худой, чѣмъ полный.

Черты лица, съ годами, раздались и вообще крупныя, на щекахъ какъ будто слѣды оспинокъ. Взглядъ ласковый и немного улыбающійся. Типъ южный, а не римскій.

Кардиналъ ввелъ меня въ гостиную и усадилъ рядомъ съ собою на диванъ, противъ двери. Онъ былъ въ подержаной сутанѣ, какъ трудовой, необычайно — занятой человѣкъ, про котораго говорятъ всѣ, что онъ занимается цѣлый день, съ пяти часовъ утра до поздней ночи.

Говоритъ онъ молодымъ голосомъ, по-французски, своеобразно, съ акцентомъ. Съ первыхъ его фразъ я, прислушиваясь и взглядывая на него сбоку, все ждалъ «сфинкса» и «молчальника», но ни того, ни другого что-то не являлось.

Со мной бесѣдовалъ тихо, просто, благосклонно очень обходительный и скорѣе разговорчивый хозяинъ. И я себя сразу почувствовалъ съ нимъ гораздо свободнѣе и уютнѣе, чѣмъ съ любымъ изъ «особъ» военнаго и гражданскаго вѣдомствъ, удостоивающимъ васъ «пріема», даже если вы къ этимъ особамъ находитесь въ отношеніяхъ равнаго къ равному.

Уже и то было очень мило, что первое лицо послѣ папы не требуетъ вовсе, чтобы къ нему являлись непремѣнно во фракѣ и бѣломъ галстукѣ. Въ миссіи мнѣ сказали, что это не нужно, и сюртука совершенно достаточно.

Кардиналъ заговорилъ со мной сейчасъ же, какъ съ писателемъ, и въ своемъ любезномъ обращеніи ко мнѣ нѣсколько разъ повторилъ, что «работники умственнаго труда служатъ своему отечеству не менѣе другихъ и что ему особенно было бы пріятно, чтобы я, поживъ въ Римѣ, вынесъ вѣрное представленіе о желаніи Римской куріи сохранить съ моимъ отечествомъ самыя лучшія отношенія».

Конечно, рѣчь сама собою коснулась «св. отца», его энцикликъ, его широкихъ взглядовъ на восточныя церкви.

Какъ разъ въ это время случился въ Петербургѣ одинъ инцидентъ. Сдержанно, но безъ всякой лишней уклончивости, кардиналъ говорилъ о томъ, какъ св. отцу прискорбны всѣ такіе факты и какъ Ватиканъ не перестаетъ внушать своему духовенству, въ предѣлахъ Россіи, что не слѣдуетъ къ вопросамъ вѣры и культа примѣшивать антагонизмъ расовый и политическій.

Мнѣ было такъ легко бесѣдовать съ молчальникомъ, что я рѣшительно недоумѣвалъ, почему у него такая репутація. «Сфинксъ» тоже отсутствовалъ. Вѣроятно, онъ выступаетъ тогда, когда надо чего-нибудь добиться опредѣленнаго на дѣловыхъ пріемахъ, но въ разговорѣ общаго характера ничего напоминающаго это мифическое существо я не находилъ.

Все съ той же улыбкой во взглядѣ, дѣлая мягкое движеніе рукой, сверху внизъ, кардиналъ самъ предложилъ устроить мнѣ все то, что могло бы меня интересовать въ Ватиканѣ, напомнилъ, — спросивъ сколько я еще пробуду въ Римѣ, — что 3 марта его святѣйшество будетъ праздновать двадцатилѣтній юбилей своего восшествія на папскій престолъ и обѣщалъ мнѣ билетъ, прибавивъ, что и о частной аудіенціи онъ постарается.

На это я замѣтилъ, что не считаю себя вправѣ просить о ней, такъ какъ я совершенно частный человѣкъ.

Кардиналъ опять выразился чрезвычайно лестно о званіи писателя. Въ глазахъ его мелькнула тонкая усмѣшка, которая могла значить приблизительно слѣдующее: «Его свѣтѣйшество затруднился бы принять романиста, отъ котораго вправѣ былъ бы ждать неумѣстныхъ нескромностей пли принципіально враждебнаго отношенія къ св. Престолу».

Но ни однимъ словомъ онъ не намекнулъ на автора романа «Римъ». Со стороны мнѣ безпрестанно говорили, что Ватиканъ сторонился господъ романистовъ и раньше появленія этой книги, а теперь и подавно. Этого нельзя однако было замѣтить ни въ тонѣ кардинала, ни въ какомъ-либо намекѣ. Напротивъ, все его обхожденіе и весь смыслъ его рѣчей значили: «мы здѣсь, въ Ватиканѣ, будемъ рады, если русскій писатель самъ увидитъ, въ какихъ мы чувствахъ и намѣреніяхъ находимся во всемъ, что касается Россіи».

Французскій языкъ у него, какъ я сказалъ, очень характерный. И въ особенности одна фраза, которой онъ васъ все хочетъ успокоивать. Онъ любитъ повторять:

— Laissez faire! Laissez faire!

Эта формула экономистовъ имѣетъ у него смыслъ: «дайте срокъ, не безпокойтесь, мы все уладимъ».

Было уже около семи, когда я сталъ откланиваться. Кардиналъ, пожимая мнѣ руку, довелъ меня до пріемной, гдѣ сидѣлъ кругленькій брюнетъ, и на прощаніе сказалъ:

— Вы видите сами, какъ мы желаемъ здѣсь мира и согласія съ вашимъ отечествомъ.

Меня попросили записать свое имя и адресъ и сановитый метръ д’отель въ черномъ фракѣ, появившійся изъ дальнихъ покоевъ, подалъ мнѣ пальто.

И опять, на безконечной лѣстницѣ, тишина обхватила меня. Тамъ гдѣ-то, въ первомъ этажѣ, старецъ, весь въ бѣломъ, сидя въ своей рабочей комнатѣ, пишетъ или читаетъ, одинъ въ этихъ сотняхъ старинныхъ залъ и переходовъ. И только грузные шаги швейцарцевъ на площадкахъ также звонко раздаются снизу вверхъ.

Дворъ S. Damaso стоялъ совсѣмъ пустой, ни одной кареты. Изъ полутьмы выставлялись двѣ треугольныя шляпы жандармовъ. Бъ одному изъ нихъ я обратился, чтобы онъ мнѣ указалъ выходъ въ той калиткѣ, гдѣ стоялъ мой фіакръ.

«Этотъ Ватиканъ съ десяткомъ тысячъ покоевъ, развѣ онъ не тюрьма, гдѣ содержатъ взаперти главу католичества?» можетъ спросить меня вѣрный сынъ римской куріи.

Что на это отвѣтить? Тихо, почти мертвенно во дворцѣ его святѣйшества, даже и въ ранніе вечерніе часы. Въ этотъ часъ, когда я спускался по мраморнымъ лѣстницамъ въ полномъ безмолвіи въ городѣ—жизнь. Корсо залито электрическимъ свѣтомъ, вездѣ ѣзда и движеніе столицы. Живи тутъ, въ Ватиканѣ, какъ прежде, до 1870 года, глава правительства цѣлой области въ четыре милліона подданныхъ, развѣ такой парадной темницей смотрѣлъ бы этотъ дворецъ въ такой непоздній часъ?

Не знаю, я не попадалъ въ Римъ, когда Пій IX еще царствовалъ. Но и при немъ, въ Ватиканѣ, объ эту пору, могло бы быть такъ же тихо. Да и теперь, возстанови папа Левъ XIII свою свѣтскую власть, въ его лѣта, при его скромныхъ привычкахъ, нелюбви къ роскоши и пышнымъ празднествамъ было бы такъ же тихо, въ тѣ часы, когда нѣтъ пріемовъ, депутацій, министерскихъ докладовъ.

Плѣненіе папы — фикція или добровольное заключеніе. Онъ в теперь, въ Ватиканѣ, не просто епископъ римскій и глава всего католичества, а государь. Никто у него не отнялъ аттрибутовъ независимой, неприкосновенной особы. То обширное мѣсто, гдѣ стоитъ его усадьба — государство въ государствѣ, въ полномъ смыслѣ: у него свои министерства, свой придворный штатъ, своя стража, свои финансы. При немъ акредитованы, какъ при государѣ, дипломаты всѣхъ странъ, гдѣ есть католики. Мало того, зданія въ городѣ, гдѣ помѣщаются разныя части его духовной администраціи и его матеріальнаго хозяйства, пользуются гарантіей эксъ-территоріальности, совершенно такъ, какъ дома иностранныхъ посольствъ и миссій.

Нѣтъ! Ватиканъ не тюрьма, а твердыня, подъ которую надо подкапываться вѣками, и она рухнетъ только тогда, когда сотни милліоновъ католиковъ повернутъ въ другую сторону свою потребность въ духовномъ идеалѣ, свою жажду искупленія и вѣчнаго блаженства — не раньше!

И это тюремное положеніе, совершенно добровольное, только подняло обаяніе папы на весь католическій міръ, сдѣлало его царство гораздо болѣе «не отъ міра сего», освободило его отъ всякихъ нареканій, которыя тяготѣли на его предшественникахъ, указало ему верховное мѣсто всемірнаго посредника и примирителя, подняло и его международный авторитетъ до небывалаго уровня. Ни какого болѣе драгоцѣннаго подарка никто не могъ сдѣлать куріи, какъ тотъ, который сдѣлалъ ей отлученный отъ церкви король Викторъ-Эммануилъ, пославшій своихъ солдатъ брать вѣчный городъ, но, не забывайте, только одного лѣваго, а не праваго берега Тибра!

Кардиналъ Рамполла, узнавъ въ нашемъ разговорѣ о моемъ желаніи познакомиться съ его коллегой, кардиналомъ Винченцо Ван-нутелли, бывшимъ въ Россіи, предложилъ мнѣ предупредить его при первомъ же свиданіи съ нимъ. Какъ разъ этотъ Ваннутелли (другого многіе въ Римѣ прочатъ въ папы) былъ въ Россіи въ качествѣ папскаго если не нунція въ тѣсномъ смыслѣ, то легата или чрезвычайнаго посла, на коронаціи Александра III, послѣ того, какъ сношенія съ Ватиканомъ опять стали налаживаться.

Живетъ онъ вмѣстѣ съ другимъ кардиналомъ, занимающихъ бель-этажъ, въ домѣ, принадлежащемъ куріи (Palazzo Falconieri) въ самомъ концѣ той улицы Julia, гдѣ Золя помѣстилъ палаццо фамиліи Бокканера. Эта узковатая, но прямая (когда-то считав шаяся великолѣпной) улица идетъ параллельно съ набережной Тибра, по сю сторону рѣки, отъ церкви S. Jovanni dei Fiorentini. Я и раньше обошелъ ее, взадъ и впередъ, отыскивая тотъ старинный домъ, который могъ послужить моделью романисту, и нашелъ его. Теперь онъ принадлежитъ фамиліи Саккети (въ Петербургѣ живетъ преподаватель эстетики того же имени), а былъ когда-то построенъ Antonio da Sangallo для себя. По обѣимъ сторонамъ воротъ я узналъ барельефы, описанные Золя. По той же сторонѣ улицы, которую папа Юлій II провелъ и обстраивалъ, стояла и тюрьма Сагсегі Nuovi, возведенная Инокентіемъ X.

Кардиналъ Винченцо Ванутелли занимаетъ должность администратора Пропаганды, но въ его рукахъ только матеріальная часть.

На видъ онъ такой же моложавый, какъ и Рамполла, и такого же крупнаго роста, и съ такимъ же отсутствіемъ изысканности въ своемъ костюмѣ. Живетъ онъ въ довольно большомъ помѣщеніи, обычнаго итальянскаго типа, съ пріемными комнатами, обставленными парадной мебелью. Въ одной изъ нихъ въ шкафахъ стоятъ разныя цѣнныя подношеній. Я ихъ разсматривалъ, пока лакей ходилъ докладывать обо мнѣ. Было это днемъ. Принялъ меня кардиналъ очень радушно и заговорилъ зычнымъ голосомъ, весело и шумно. У него есть въ манерѣ говорить и въ жестахъ что-то родственное съ его двоюроднымъ братомъ доминиканцемъ. Лицо простое, демократическое, некрасивое, похожее по типу на много физіономій патеровъ, видѣнныхъ много въ Италіи. Разговоръ шелъ по-французски и объясняется онъ на этомъ языкѣ свободно, но съ чисто итальянскимъ привкусомъ.

Я не счелъ удобнымъ спрашивать у этого хозяйственнаго администратора Пропаганды, въ какой степени онъ сходится или расходится во взглядахъ съ префектомъ, но и безъ всякихъ подходовъ можно было сейчасъ же распознать въ немъ сторонника идей Ватикана по вопросу восточныхъ исповѣданій. Кардиналъ Винченцо, какъ и его тезка доминиканецъ, говорилъ со мной о Россіи, государствѣ, обществѣ, религіозныхъ преданіяхъ и духѣ христіанской морали съ весьма изліятельной симпатіей. Его дипломатическая миссія въ Москвѣ, на коронаціи, оставила въ немъ самыя отрадныя и лестныя воспоминанія. Онъ разсказывалъ мнѣ съ выразительной миной лица и широкими жестами, какъ онъ въ Москвѣ видѣлъ вездѣ, даже въ простомъ народѣ, неизмѣнно почтительное отношеніе къ нему, какъ къ духовной особѣ. Его трогала набожность нашей народной массы и духъ, проникающій его благочестіе. Въ памяти его остались и подробности пріема, оказаннаго ему въ одномъ изъ женскихъ монастырей.

По-русски кардиналъ Винченцо совсѣмъ не знаетъ. Въ Москву онъ бралъ съ собою одного изъ тѣхъ библіотечныхъ ученыхъ, которые считаются знатоками нашего языка. Но ученый этотъ оказался чистымъ теоретикомъ и для объясненій по разнымъ житейскимъ надобностямъ, на нашемъ языкѣ, совершенно неподготовленнымъ. Кардиналъ добродушно разсмѣялся, разсказывая мнѣ это. Вообще, я въ первый разъ видѣлъ такого веселаго и. оживленнаго «князя церкви», свободнаго отъ какой-либо условной важности или святости, такъ знакомыхъ намъ съ дѣтства.

Время шло. Въ концѣ 1897 года я еще не имѣлъ случая видѣть папу, хотя бы только во время службы. Онъ по воскресеньямъ, рано утромъ, служилъ самъ, въ маленькой капеллѣ, куда допускается и публика, по особымъ билетамъ, въ самомъ ограниченномъ числѣ. Секретарь нашей миссіи еще до пріѣзда министра далъ мнѣ письмо къ тому прелату, который завѣдуетъ всѣмъ, что относится къ пріемамъ, аудіенціямъ и допущеніямъ. Онъ носитъ титулъ «maestro di casa» и живетъ въ Ватиканѣ, въ той части зданія, куда надо подниматься сейчасъ справа, если вы входите черезъ бронзовыя двери. Утромъ, часу въ десятомъ, онъ принимаетъ ежедневно. Но мнѣ не было удачи. Какъ разъ въ этотъ часъ случилась аудіенція у папы, при которыхъ онъ долженъ состоять. Я долго ждалъ, и его секретарь, аббатъ-французъ, совѣтуя мнѣ придти въ другой день, замѣтилъ, не безъ интонаціи, что мѣстъ въ той капеллѣ, гдѣ служитъ его святѣйшество, мало и католики, разумѣется, имѣютъ предпочтеніе передъ «схизматиками».

Мнѣ сталъ немного надоѣдать неизбѣжный вопросъ русскихъ, съ какими я встрѣчался за это время:

— Вы видѣли папу? Васъ принималъ папа?

Точно будто я обязанъ былъ непремѣнно добиваться этого. Кто-то еще изъ Петербурга пустилъ слухъ, что я пишу романъ изъ римской жизни, гдѣ Ватиканъ «будетъ выведенъ», — какъ говорятъ еще нѣкоторые читатели.

На частную аудіенцію у папы я не разсчитывалъ и не домогался ея, не признавая за собою никакого права на это. А изъ простого любопытства проникать въ пріемную гостиную главы католичества считалъ совершенно непристойнымъ. Другое дѣло, видѣть такое историческое лицо, какъ Левъ XIII, наравнѣ съ сотнями и тысячами его духовныхъ подданныхъ и иностранцевъ, желающихъ доставить себѣ это развлеченіе.

Къ этому времени одна русская дама прислала мнѣ письмецо къ командору А. кавалеру «di сара е di spada», на торжествахъ Ватикана и св. Петра. Я сдѣлалъ ему визитъ и черезъ два дня онъ при слалъ мнѣ билетъ на новогоднюю службу въ Ватиканѣ, въ залѣ Беатификацій, гдѣ папа будетъ самъ «говорить» обѣдню. Этотъ розовый билетъ давалъ входъ въ особыя мѣста членовъ общества «Gioventù cattolica» (и я попадъ въ число такихъ «юношей») и былъ за подписью того «maestro di casa» монсиньора ди Адцеведо, котораго я лично узналъ уже два мѣсяца спустя, во внутреннихъ покояхъ Льва XIII.

На эту новогоднюю службу въ залѣ, описанной въ романѣ Золя эффектно, но не совсѣмъ вѣрно (она гораздо уже и бѣднѣе отдѣлкой) набралось множество народа — разныя общества и братства, вся клерикальная знать и буржуазная, депутаціи изъ провинцій и, разумѣется, иностранцы изъ всѣхъ отелей Рима. Билетами всегда промышляютъ и даже поддѣлываютъ ихъ, по увѣренію знатоковъ здѣшней жизни. Тутъ я впервые видѣлъ папу и довольно близко, и когда его несли на креслѣ красные служители и во время всей первой обѣдни, которую онъ служилъ. Во время второй (такъ всегда бываетъ) онъ только сидѣлъ на креслѣ и съ той именно стороны слѣва, гдѣ я стоялъ среди «Gioventu cattolica», во фракахъ и бѣлыхъ галстухахъ. Въ остальной публикѣ всѣ почти были въ сюртукахъ и даже визиткахъ. И мой commendatore предупредилъ меня, что фрака не нужно.

Отъ нѣсколькихъ духовныхъ слышалъ я, до этой новогодней службы, что папа часто бываетъ очень слабъ, такъ что тѣ, кто; помогаетъ ему въ службѣ, держатъ его крѣпко за обѣ руки. И отъ дипломатовъ узналъ я за нѣсколько дней до новаго года, что лейбъ медикъ Льва XIII боялся за него, если онъ будетъ служить обѣдню съ колѣнопреклоненіемъ, боялся и головокруженія, когда его понесуть въ креслѣ. Но его святѣйшеству угодно было настоять на своемъ желаніи, также какъ и на тѣхъ двухъ торжествахъ, куда я попалъ позднѣе: пріемѣ богомольцевъ въ св. Петрѣ и празднованіи двадцатилѣтняго юбилея въ Сикстинской капеллѣ.

Показались носилки, и надъ толпой, кричавшей «Viva il papa», а въ нѣкоторыхъ группахъ и «il paparè», при рукоплесканіяхъ, которыя намъ русскимъ кажутся всегда неприличными, высилась голова старца, съ пергаментнымъ лицомъ и рѣзкимъ профилемъ, въ бархатной скуфьѣ и пелеринѣ такого же темно-краснаго цвѣта, опушенной горностаемъ. Этой службой праздновалась и 60 ти лѣтняя годовщина священства Льва XIII. Онъ кончалъ свой 88-й годъ жизни. Въ такой возрастъ старость уже теряетъ свои оттѣнки. Но противъ того, какое лицо у него на фотографіяхъ и большихъ въ натуральную величину, и альбомныхъ — разница огромная. Вы ожидаете также, судя по портретамъ, что папа порядочнаго роста; а въ дѣйствительности онъ оказался сгорбленнымъ отъ лѣтъ старичкомъ, роста менѣе средняго, когда его облачили тутъ же, передъ публикой, и онъ поднялся къ алтарю, придѣланному къ стѣнѣ залы, на нѣкоторомъ возвышеніи. Служилъ онъ въ обыкновенномъ священническомъ облаченіи изъ бѣлаго глазета и безъ тіары, а въ бѣлой шапочкѣ, которую одинъ изъ ассистентовъ въ фіолетовыхъ сутанахъ и рубашкахъ безпрестанно то снималъ, то надѣвалъ, ловко беря за кисточку. Обѣдня была такъ называемая у французовъ «messe basse», т.-е. обыкновенная, произносимая священникомъ вполголоса, а не нараспѣвъ, безъ діаконовъ, музыки мнѣнія. Только при вносѣ папы и по окончаніи службы пѣлъ хоръ, помѣщённый на балконѣ, по одной изъ боковыхъ стѣнъ.

Съ того мѣста, гдѣ я стоялъ, была очень хорошо видна вся фигура папы во время первой обѣдни. Она длилась немного больше получаса и началась въ три четверти девятаго утра. Папа двигался передъ алтаремъ, согбенный, маленькими шажками, дѣлалъ всѣ повороты и опусканія колѣнъ, какъ заурядный священникъ. Я зорко слѣдилъ за тѣмъ, держатъ ли его ассистенты за руку или подъ локоть; заполненнаго пространства между его плечомъ и фигурой ассистента — справа и слѣва — не было замѣтно. Его нисколько не придерживали, даже и тогда, когда онъ въ концѣ обѣдни произнесъ молитву, стоя на обоихъ колѣнахъ, и довольно долго. Для 88-ми лѣтняго старика это. изумительно! И свою «тихую» обѣдню произносилъ онъ, въ нѣсколькихъ мѣстахъ, довольно громко, глухимъ, низкимъ голосомъ, сь характерными интонаціями гласныхъ, причемъ у него въ нихъ слышится какое-то придыханіе. Мнѣ говорили, что онъ и латинскіе стихи декламируетъ также.

Этотъ подъемъ силъ для исполненія самыхъ скромныхъ обязанностей священника въ такой преклонной старости долженъ былъ бы вызывать въ вѣрующихъ гораздо болѣе умиленное чувство. А публика, не считая разноплеменныхъ иностранцевъ, присутствовала на этой годовщинѣ 60-ти лѣтняго священства папы — просто какъ на зрѣлищѣ. Не хотѣлось бы мнѣ поправлять моего знаменитаго собрата — автора романа «Римъ». Можетъ быть, на томъ пріемѣ богомольцевъ изъ Франціи, въ той самой залѣ «Беатификаціи» онъ и видѣлъ пароксизмы восторженной вѣры и поклоненія главѣ католичества; но тутъ ничего такого не было. Аплодисменты и крики «Viva il paparè» отзывались спектаклемъ и много-много политической демонстраціей. Нигдѣ я не замѣтилъ ни одного умиленнаго лица: ни въ членахъ разныхъ католическихъ обществъ, ни въ патерахъ, ни даже въ женщинахъ изъ мелкой буржуазіи, плоховато одѣтыхъ. А кажется времени для наблюденій было довольно: я пріѣхалъ еще до восьми часовъ, служба началась въ три четверти девятаго и съ церемоніей послѣ второй обѣдни все длилось добрыхъ два часа.

Отслуживъ обѣдню, папа скрылся на минуту за драпировку слѣва. Ему послѣ принятія причастія можно подкрѣпиться. Люди, знакомые хорошо съ порядками Ватикана, разсказываютъ, что онъ въ этихъ случаяхъ вывиваетъ чашку бульона и рюмку вина. Вторую обѣдню служилъ молодой каноникъ. Папа сидѣлъ въ креслѣ.

Потомъ началось представленіе депутацій и обществъ, съ цѣлованіемъ туфли. Почти каждому онъ что-нибудь говорилъ.

Понесли его обратно тѣмъ же путемъ черезъ всю залу и дальше по sala Regia во внутренніе покои. Онъ смотрѣлъ еще очень бодро, лицо улыбалось; благословляетъ онъ не такъ, какъ нашъ владыко, а округленнымъ движеніемъ обѣихъ рукъ, въ бѣлыхъ вязаныхъ полуперчаткахъ (митенахъ) съ огромнымъ камнемъ на перстнѣ правой руки. Отъ времени до времени онъ привѣтствовалъ публику и одной рукой, какъ дѣлаютъ вообще итальянцы, ото рта кнаружи. На немъ не было уже короткой мантильи и скуфьи съ оторочкой, а сверхъ бѣлой сутаны длинная красная мантія съ пелериной, накинутая на плечи.

Только это несеніе и красиво. Въ остальномъ торжествѣ не было ничего внушительнаго. Зала слишкомъ узка, въ видѣ длиннѣйшаго коридора, и съ плоховатымъ свѣтомъ. Дворъ и стража вблизи производятъ впечатлѣніе чего-то не «всамдѣлишнаго», какъ говорятъ обыкновенно дѣти. Guardia nobile и въ этотъ разъ, и въ другія два торжества, не надѣвала самыхъ парадныхъ мундировъ. «Кавалеры шпаги и мантіи», надзирающіе за порядкомъ и одѣтые испанцами XVI вѣка, съ фрезами вокругъ шеи и цѣпями, смахиваютъ на театральныхъ кавалеровъ, хотя костюмы сами по себѣ и живописны.

И расходилась публика совершенно какъ изъ театра. Жандар-иы, въ треуголкахъ, а не въ мѣховыхъ шапкахъ (какъ они были потомъ въ св. Петрѣ) образовали цѣпь и стали полегоньку выпирать публику изъ залы, а потомъ къ лѣстницѣ, изъ той проходной залы, откуда слѣва ходъ въ Сикстинскую капеллу. Внизу, въ огромномъ проходѣ сѣней, у вѣшалокъ, была такая же толкотня, какъ въ нашихъ концертахъ и театрахъ. И служители при нихъ напоминали тѣхъ обшарканныхъ артельщиковъ, какіе бываютъ въ плохихъ зрѣлищахъ.

Къ тому дню, когда незадолго до торжества двадцатилѣтней годовщины царствованія Льва XIII была большая служба съ пріемомъ богомольцевъ со всей Италіи, собравшихся поздравить его, пріѣхалъ въ Римъ нашъ министръ-резидентъ при Ватиканѣ. Онъ прислалъ мнѣ билетъ на торжество въ св. Петрѣ. Часъ былъ назначенъ менѣе ранній, чѣмъ въ тотъ разъ, въ залѣ Беатификацій, къ 10 часамъ; но началось, конечно, по-итальянски (или по-русски, если хотите) часомъ позднѣе. Богомольцевъ насчитывали до пятнадцати, а римской публики впущено было, конечно, до сорока тысячъ. Во всѣхъ отеляхъ можно было свободно доставать билеты, кромѣ тѣхъ, которые давали ходъ въ трибуны, вблизи главнаго алтаря. Мелкій людъ промышляетъ такими билетами, подлинники и поддѣльными.

Когда я подъѣхалъ къ возвышенію, ведущему къ Петру, весь этотъ обширный полукругъ между фонтанами Бернини былъ оцѣпленъ двумя баталіонами королевской пѣхоты. Это зрѣлище не лишено было пикантности: папское торжество охраняло войско ненавистнаго и отлученнаго Квиринала. И масса полиціи разнаго сорта виднѣлась на площади и у колонады справа. Подъ порталомъ церкви, въ дверяхъ, устроена была загородка для билетовъ разныхъ цвѣтовъ. Весь полъ былъ усѣянъ грудами рваныхъ билетовъ, ихъ сейчасъ же отбирали. Отдѣльно впускали имѣющихъ доступъ въ трибуны богомольцевъ, и два разряда публики; въ первый изъ нихъ и я попалъ съ моимъ билетомъ свѣтло-персиковаго цвѣта.

Церковь такъ велика, что когда я вошелъ въ нее, конечно, набралось уже болѣе тридцати тысячъ человѣкъ, а первый сегцентъ— поперекъ — былъ еще совсѣмъ свободенъ. Я нарочно смѣшался съ толпой въ лѣвомъ проходѣ, чтобъ еще разъ оцѣнить настроеніе массы, гдѣ на одного иностранца не католика приходилось, конечно, десять, а то и больше духовныхъ подданныхъ его святѣйшества. Сбѣжался весь Римъ улицы и отелей съ преобладаніемъ мелкой буржуазіи. Множество мальчишекъ, какіе пристаютъ къ вамъ на Корсо. Гдѣ они добывали свои билеты — это ихъ дѣло. Но они вели себя совершенно какъ на улицѣ. Даже хуже: взбирались на пьедесталы колоннъ, карабкались одни на другихъ, болтали, пихали другъ друга, не смущаясь мѣховыми гренадерскими шапками жандармовъ и проходившихъ мимо церковнослужителей. Масса была итальянская, но иностранные языки слышались отовсюду. И настроеніе еще менѣе благоговѣйное, чѣмъ въ Ватиканѣ, на папской обѣднѣ. Тутъ уже ясно было, что всѣ сбѣжались смотрѣть на зрѣлище, ничего больше.

Правый проходъ отъ серединнаго корабля былъ затянутъ цвѣтнымъ коленкоромъ. Оттуда должны были идти процессіи. Сначала пилигримы, потомъ папская стража, кардиналы, чины двора, весь персоналъ такихъ торжествъ. Надъ средними дверьми въ трибунѣ помѣстились трубачи, которые грянули старинную фанфару, когда изъ-за перегородки показались носилки съкреслами папы. Фанфара эта архаическая, но не особенно пріятная.

Несли папу въ концѣ процессіи тѣ же служители въ короткихъ красныхъ кафтанахъ изъ рытаго бархата и въ тѣхъ же креслахъ, что и въ Ватиканѣ, но подъ опахаломъ изъ страусовыхъ перьевъ, въ ризѣ и въ епископской бѣлой митрѣ, а не въ тіарѣ, такъ какъ торжество это было всенароднымъ празднованіемъ его священства, а не царствованія.

Папа самъ не служилъ, а только присутствовалъ при службѣ, послѣ которой началась церемонія его чествованія.

Но какъ только пронесли его по церкви и масса публики наглядѣлась на это шествіе, сейчасъ же начался отливъ и продолжался все время, пока тамъ, у алтаря, служили. Тутъ уже мотивъ одного любопытства слишкомъ рѣзко бросался въ глаза. И въ втой отиынувшей къ дверямъ волнѣ народа католики безусловно преобладали. Я не — подмѣтилъ ничего похожаго даже на политическую демонстрацію, кромѣ криковъ «Viva il раре-ге!»— когда папу вносили. Просто праздная, разноязычная толпа, желающая поскорѣе уйти до давки, какъ на любомъ сборищѣ, гдѣ тысячи народа. По бужденіе понятное, но уже отнюдь не благоговѣйное. Даже тѣ, кто бросился вонъ тотчасъ послѣ прохода процессіи, должны были двигаться густою вереницей и не прямо на площадь, а черезъ ватиканскія сѣни, въ обходъ.

Нашъ министръ при Ватиканѣ еще въ концѣ января спросилъ кардинала Рамполла, когда будетъ удобное время для моей аудіенціи у папы. Они условились на послѣднія числа февраля, за недѣлю до торжества двадцатилѣтней годовщины восшествія на престолъ, причемъ онъ нашелъ полезнымъ еще разъ успокоить его эминенцію насчетъ моихъ плановъ, говоря, что я не собираюсь писать романа изъ ватиканской жизни. Впрочемъ, онъ нашелъ, что Рамполла крайне расположенъ сдѣлать для меня все, что онъ можетъ, и обѣщалъ дать знать прямо въ миссію, когда его святѣйшеству угодно будетъ принять меня.

Кардиналъ статсъ-секретарь ни о чемъ не забылъ и выполнилъ свое обѣщаніе въ точности. Я получилъ отъ нашего министра письмо съ извѣщеніемъ, что папа приметъ меня 25 (13) февраля въ своихъ внутреннихъ покояхъ, въ 127«часовъ дня.

Старый привратникъ отеля Beau-Site, гдѣ я жилъ въ Римѣ до самаго отъѣзда, когда я, наканунѣ, поручалъ ему нанять двуконный экипажъ, хотѣлъ сдѣлать для меня экономію и, вмѣсто того, чтобы подрядить карету, какія можно имѣть въ «ремизахъ» безъ извозчичьихъ номеровъ, со всѣми признаками барскаго экипажа, удовольствовался парнымъ ландо съ биржи.

Извозчикъ, услыхавъ, что надо ѣхать въ Ватиканъ «dall’Papa», а у него на фонаряхъ и на кузовѣ номера, изъ-за которыхъ насъ могутъ и не пустить на дворъ S. Damaso, сейчасъ же досталъ изъподъ своего сидѣнья горшечекъ съ черной краской и замазалъ номеръ, а переднія стекла изъ фонарей вынулъ. Все ато было продѣ лано быстро, какъ тому и быть слѣдуетъ. Мы со старикомъ привратникомъ невольно разсмѣялись.

Сталъ накрапывать дождь. Верхъ спереди и сзади подняли и превратили коляску въ четырехмѣстную карету. Одна лошадь прихрамывала. Можно было опасаться, что мы опоздаемъ. Безъ номеровъ ландо не возбудило въ стражѣ никакогЬ подозрѣнія, и часовой взялъ даже ружьемъ «на караулъ». Ландо въѣхало во дворъ, гдѣ у папскаго подъѣзда стояли двѣ кардинальскія кареты. Прежде «князья церкви» ѣздили въ раззолоченныхъ колымагахъ, а теперь въ скромномъ ландо и двумѣстныхъ купе. Но ихъ легко узнавать по обязательному трауру: лошади непремѣнно вороныя, какъ и кучера въ черныхъ сюртукахъ и цилиндрахъ.

Весь пріемъ у папы я, вернувшись, записалъ въ тотъ дневникъ, который велъ все время житья въ Римѣ. Но другими записями я только пользовался, дополняя или сокращая ихъ; а ату приведу цѣликомъ.

Истина — прежде всего! Не желая придираться къ автору романа Rome, долженъ буду и тутъ дѣлать поправки по адресу моего собрата. Онъ не виноватъ, что не былъ у папы. Его туда не допустили, хотя онъ и хлопоталъ объ этомъ даже черезъ одного вліятельнаго кардинала. А разъ онъ не проникалъ во внутренніе покои, все его описаніе вечерней аудіенціи аббата Пьера написано, какъ выражаются итальянскіе художники, «di maniera», а французы говорятъ «de chic», т.-е. по-русски — «отъ себя». Вся сцена папы съ аббатомъ прекрасно написана въ смыслѣ изображенія и красокъ, хотя она и грѣшитъ невѣрностью деталей. Но мы теперь не въ области романа, а въ трезвой дѣйствительности.

Мое ландо съ замазаннымъ номеромъ подъѣхало къ крыльцу. На ступенькахъ никого. Швейцара въ обыкновенномъ смыслѣ съ булавой и въ ливреѣ у св. отца, должно быть, не было. Сейчасъ, на узкой площадкѣ, гдѣ справа и слѣва по чуланчику, стоитъ жандармъ въ шинели. И какой-то индивидъ въ штатскомъ выглянулъ изъ одного чуланчика. Я сказалъ жандарму, что у меня аудіенція у его святѣйшества и этого было довольно. Никакихъ билетовъ у меня никто не спрашивалъ — ни внизу, ни наверху, въ самыхъ покояхъ. Папскіе жандармы — не швейцарцы, а чистокровные итальянцы — рослый, красивый, чрезвычайно вышколенный народъ, говорящій на хорошемъ итальянскомъ языкѣ.

Я уже зналъ, на какой площадкѣ входъ къ папѣ. Огромная стеклянная дверь ведетъ въ первую залу, съ высокимъ расписан-вымъ плафономъ, въ стилѣ Возрожденія, съ нѣкоторыйь средневѣковымъ оттѣнкомъ. Тутъ стоятъ швейцарцы съ алебардами. Вы и и проходите вправо и попадаете въ обширную переднюю съ монументальнымъ каминомъ, около котораго на очень простыхъ, самыхъ дешевыхъ соломенныхъ стульяхъ сидятъ нѣсколько служителей, тѣхъ самыхъ, что носятъ папу, въ свѣтло-малиновыхъ короткихъ кафтанахъ, чулкахъ и башмакахъ.

Одинъ изъ нихъ, старикъ, спросилъ меня, что мнѣ угодно, и когда я сказалъ, что имѣю у папы аудіенцію, то онъ, съ нѣкоторымъ недоумѣніемъ, переглянулся съ остальными, попросилъ мою карточку и пошелъ съ ней налѣво. Остальные встали съ обычнымъ возгласомъ:

— Si accomodi, signore!

Это все заслуженные лакеи, напоминающіе нашихъ театральныхъ капельдинеровъ своими бритыми лицами. Пальто, шляпу и трость они тутъ же положили на высокій столъ.

Въ миссіи меня предупредили, что этикетъ требуетъ только одну руку имѣть въ перчаткѣ. Но потомъ оказалось, что перчатокъ совсѣмъ не полагается, вопреки всякому другому этикету въ соотвѣтственныхъ пріемахъ.

Малиновый служитель вернулся и попросилъ меня въ слѣдующую комнату небольшихъ размѣровъ, съ прекрасными гобеленами. Въ третьей залѣ встрѣтилъ меня дежурный камергеръ — «cameriere participante» — въ фіолетовомъ подрясникѣ съ точно такими длинными помочами, какія носятъ въ Римѣ семинаристы разноязычныхъ коллегій. Здѣсь, у окна, дожидался усатый господинъ во фракѣ и маленькаго роста кардиналъ. Въ залѣ—балдахинъ и посрединѣ покоемъ составлены были диваны.

Бамергеръ объяснилъ мнѣ, что это — тронная зала, гдѣ папѣ вручаютъ посланники свои вѣрительныя грамоты и бываютъ болѣе торжественные пріемы. Но частныя аудіенціи и дипломатамъ, и высокимъ особамъ, даже и коронованнымъ, папа даетъ въ той гостиной, куда меня должны были ввести. Этотъ фіолетовый придворный отрекомендовался въ разговорѣ. Онъ — маркизъ X. и, кажется, духовнаго сана не носитъ, молодой человѣкъ, свѣтскаго тона и манеръ, успѣлъ сообщить мнѣ, что его братъ женатъ на русской графинѣ Б. изъ семейства, давно живущаго во Флоренціи. Сегодня въ этой самой залѣ была великопостная проповѣдь. Папа слушаетъ своего проповѣдника и на диванахъ сидятъ кардиналы.

Показался «maestro di casa», тотъ самый, у кого я былъ и не дождался, — монсиньоръ, въ сутанѣ съ темно-малиновой выпушкой и такимъ же кушакомъ. Онъ долженъ быть при всѣхъ аудіенціяхъ, но къ лапѣ не вводитъ и въ гостиной его не остается, а только слѣдитъ за очередью. Вышло маленькое замѣшательство. Хотѣли впустить меня, но тотчасъ пригласили кардинала съ плотнымъ господиномъ въ усахъ, смахивавшимъ на нѣмца. Аудіенція ихъ продолжалась не больше пяти минутъ. Maestro di casa я cameriere participante дожидались со мной въ послѣдней проходной гостиной, около того покоя, гдѣ былъ папа. Въ этотъ салонъ вводятъ не всѣхъ. Обыкновенно дожидаются своей очереди въ тронной залѣ.

Не знаю, кто давалъ автору романа Римъ подробное описаніе тѣхъ покоевъ, черезъ которые проникъ въ рабочую комнату папы аббатъ Пьеръ; но въ дѣйствительности этихъ залъ совсѣмъ не такъ много и онѣ не производятъ такого впечатлѣнія, даже если бы дѣло происходило и вечеромъ, при слабомъ освѣщеніи. Тутъ опять работа «de chic».

Еще въ тронной залѣ фіолетовый камергеръ попросилъ меня снять перчатку и съ лѣвой руки. Дожидаясь конца первой аудіенціи, мы втроемъ разговорились по-французски. Они меня разспрашивали, какъ я себя чувствую въ Римѣ, говорили о маляріи и объ инфлуенцѣ, особенно сильной въ эту зиму. Maestro di casa поразилъ меня своимъ сходствомъ съ однимъ — теперь покойнымъ — цензоромъ (Кейзеромъ), который десятки лѣтъ цензировалъ въ Петербургѣ наши пьесы. Усатый господинъ и маленькій кардиналъ вылетѣли отъ папы съ возбужденно-радостными лицами и простились съ обоими придворными. Пришла и моя очередь.

Фіолетовый повелъ меня вслѣдъ за maestro di casa, который у двери стушевался; а камергеръ отворилъ двойную легкую дверь съ обивкой, сталъ разомъ на оба колѣна и потомъ пропустилъ меня, а самъ исчезъ.

Русскому можно ограничиться тѣмъ, что прй входѣ и посрединѣ комнаты сдѣлать по низкому поклону, безъ преклоненія колѣнъ. Папа этого не требуетъ и даже не дѣлаетъ никакого жеста, похожаго на благословеніе.

Гостиная — въ два окна, узковатая, не очень высокая, съ отдѣлкой, какая бываетъ въ любомъ палаццо. Полъ у правой стѣны отъ входа возвышенъ и на немъ ставится въ нѣкоторые пріемы его кресло. Но въ этотъ разъ кресло — обыкновенное, штофное съ позолотой — приставлено было къ камину, занимающему глубину комнаты. По бокамъ его драпировки. На каминѣ канделябръ, вазы и много разныхъ экрановъ и коробокъ. Отъ большого кресла въ два ряда идутъ золотыя низкія креслеца.

Дверь, противъ входной, ведетъ въ спальню, около которой молельня, библіотека и комната прислуги: такъ говорили мнѣ люди свѣдущіе, но туда я не попадалъ.

Папа сидѣлъ одинъ въ креслѣ и поклонился мнѣ издали; а когда я подошелъ къ нему, указалъ мнѣ на ближайшее креслецо, отъ себя вправо.

Одѣтъ онъ былъ такъ: на головѣ бархатная скуфья съ мѣховой оторочкой, ниже и шире, чѣмъ обыкновенная папская скуфья, всѣмъ извѣстная по портретамъ Льва X и Юлія II, и цвѣтъ бархата алый, а не темно-красный. Какъ будто скуфья покрывала бѣлую шапочку, которая надѣвается назадъ. Изъ подъ скуфьи выступали двѣ волнистыхъ пряди совсѣмъ бѣлыхъ волосъ. На немъ, снизу, бѣлая сутана, такого почти покроя, какъ у кардиналовъ, а сверхъ сутаны родъ пальто съ отворотами и длинными обшлагами изъ бѣлаго муаръ-антика. На плечи слегка накинута та красная мантія, какою облачали его, когда несли обратно изъ церкви, когда онъ служилъ обѣдню въ залѣ Беатификацій. Внизу мантія эта, изъ шерстяной матеріи, ложилась красивыми складками, съ подбоемъ краеваго атласа. Ноги въ шитыхъ золотомъ туфляхъ, темно-малиноваго бархата. Поверхъ чулокъ надѣтъ еще родъ вязаныхъ бѣлыхъ штиблетъ для тепла. На рукахъ бѣлыя митени и огромный перстень на одномъ изъ пальцевъ правой руки. Въ ней онъ держалъ фуляровый платокъ, темнозолотистаго цвѣта, большой и смятый, и короткую бочковатую табакерку. На шеѣ золотой епископскій крестъ и никакихъ другихъ украшеній.

Не знаю, можетъ быть, у себя запросто, въ спальнѣ, да еще вечеромъ (когда аббатъ Пьеръ былъ принятъ папой) Левъ XIII и не отличается безупречностью своихъ сутанъ, будто бы часто со слѣдами нюхательнаго табаку; но на этотъ разъ все на немъ было точно съ иголочки, новое и весьма изящное, можно бы даже сказать франтоватое, особенно эти отвороты и обшлага изъ бѣлаго муаръ-антика.

Первое впечатлѣніе при взглядѣ на него: очень древній старецъ; старше мнѣ и не случалось видѣть вблизи, кромѣ императора Вильгельма I, въ Эмсѣ, въ курзалѣ. Но лицо его менѣе восковое и кожа менѣе похожа на пергаментъ, чѣмъ казалось издали, хоть и не на очень большомъ разстояніи. Черты не такъ рѣзки и крупны, какъ на большинствѣ портретовъ, и нѣтъ совсѣмъ той слишкомъ напряженной улыбки его широкаго рта. Вообще лицо болѣе интересное и подходящее къ его сану. Глаза черные, но совсѣмъ не такіе, какихъ ждешь, если вѣрить описанію Золя. У него они выходятъ огромные. Ничего этого нѣтъ, глаза маленькіе, узкіе, ио, правда, живые и моложавые, съ острымъ взглядомъ, когда онъ блеснетъ ими и приподниметъ брови. Улыбка во весь ротъ; сбоку она даетъ очень характерную складку при такомъ крупномъ носѣ. Брови, почти голыя, часто движутся и тогда взглядъ сейчасъ же дѣлается строгимъ. Зубы еще есть. Въ голосѣ нѣтъ старческаго шамканья. Голосъ низкій, слабый, въ началѣ разговора нѣсколько вздрагивающій. Нервный трепетъ замѣчается и въ рукахъ, привыкшихъ къ широкимъ, круглымъ жестамъ.

Вначалѣ, минуты такъ три-четыре, онъ произносилъ слова тихо и медленно, съ паузами, какъ бы затрудняясь въ выраженіяхъ, хотя по-французски говоритъ свободно и съ умѣреннымъ акцентомъ, почти безъ ошибокъ, кое-когда съ возгласами по-итальянски: «е altro!» или «e'giàl». Въ эти первыя минуты онъ мнѣ показался гораздо дряхлѣе, чѣмъ я ожидалъ. Но прошло еще нѣсколько минутъ, и онъ одушевился, все почти время говорилъ самъ, съ болѣе ускореннымъ темпомъ и безъ длинныхъ паузъ. Онъ спросилъ меня о моемъ писательствѣ, занимаюсь ли я исключительно беллетристикой или и другими отраслями литературы. Узнавъ, что я не исключительно беллетристъ, онъ освѣдомился, не нужно ли мнѣ бывать въ архивѣ Ватикана, на что я отвѣтилъ, что работаю вотъ уже болѣе семи лѣтъ надъ книгой по исторіи европейскаго романа въ XIX столѣтіи, считая и русскій.

Попавъ на тему Россіи, Левъ XIII еще замѣтнѣе оживился и сталъ говорить быстрѣе и характернѣе по выбору словъ и выраженій.

— Вотъ вчера, — началъ онъ, — вашъ министръ-резидентъ (онъ произноситъ его имя по-итальянски) сидѣлъ тутъ, и я ему говорилъ о моемъ неизмѣнномъ желаніи поддерживать съ Россіей самыя дружественныя отношенія. Никогда я не упускаю случая внушать католическимъ духовнымъ въ предѣлахъ вашего отечества, что не надо смѣшивать вопросовъ вѣры съ политикой, а слѣдуетъ держаться наставленій церкви. Сколько, есть на востокѣ іерарховъ, признающихъ главу католичества, — при этомъ папа улыбнулся, — и я имъ всегда внушаю, что всякая власть отъ Бога и что они обязаны повиноваться своему законному государю — султану.

При этомъ онъ привелъ сейчасъ же текстъ изъ посланія апостола Павла о повиновеніи властямъ, разумѣется, на латинскомъ языкѣ.

Незамѣтно онъ попадалъ на одну изъ своихъ любимыхъ темъ съ русскими: о томъ, какъ было бы желательно соглашеніе двухъ высочайшихъ авторитетовъ въ старомъ свѣтѣ—духовной власти (при этомъ на словахъ «moi, comme chef de la catholicité» онъ опять неожиданно и очень добродушно улыбнулся) и единственно твердой въ Европѣ свѣтской власти русскаго государя.

Видно, что это одна изъ тѣхъ сладкихъ грезъ, съ которыми онъ кончитъ свое земное поприще.

— О, тогда, — продолжалъ онъ, одушевляясь и широко разводя руками, — можно было бы побѣдоносно бороться со всѣми разрушительными движеніями: и съ нигилизмомъ, — выговорилъ онъ строже и глаза его блеснули, — и съ соціализмомъ… нѣмецкимъ, — многозначительно прибавилъ онъ и брови его сдвинулись. Это слово— «allemand» пришло ему не сразу.

«А соединеніе церквей? — подумалъ я. — Неужели о немъ не зайдетъ рѣчь?» Я зналъ, что Левъ XIII не пропускаетъ никогда случая поговорить на эту тему, причемъ съ грустью замѣчаетъ:

— Moi, je n’entrerai pas dans le pays de Chanaan! Je suis trop vieux pour cela! [56]

Другими словами: я не доживу до вожделѣнной минуты, когда то «соединеніе вѣры», о которомъ провозглашаютъ у насъ во время обѣдни, осуществится!

Задавать его святѣйшеству вопросы не полагается и я не сбирался играть роль репортера. Можно было только незамѣтно навести его на эту тему, что я и попробовалъ, воспользовавшись направленіемъ разговора въ сторону Россіи и отношеній куріи къ русской власти.

Было умѣстно упомянуть о томъ интересѣ, какой въ русской публикѣ вызвали двѣ его знаменитыхъ энциклики: и та, гдѣ онъ призываетъ западное христіанство къ болѣе великодушнымъ чувствамъ во всемъ, что касается трудовой, меньшой братіи, и та, гдѣ онъ обращается къ восточнымъ церквамъ съ словами примиренія.

Это замѣтно понравилось ему, въ особенности, когда я упомянулъ о тѣхъ фактахъ, которые прямо показываютъ, что папѣ принадлежитъ починъ возстановленія греческаго обряда въ Италіи, въ самомъ Римѣ и его окрестностяхъ, какъ, напримѣръ, въ монастырѣ Grotta Ferrata, гдѣ онъ приказалъ вернуться и къ преподаванію въ школѣ на греческомъ языкѣ, и къ древнему богослуженію, даже настоялъ на передѣлкѣ церкви по православному типу, съ иконостасомъ, тогда какъ она еще недавно была совсѣмъ латинская.

Рѣчь его потекла еще оживленнѣе. Видно, что ему особенно пріятно говорить объ этой «землѣ Ханаанской», куда онъ не надѣется самъ войти.

Для него это дѣло вполнѣ осуществимое.

— Конечно, есть разногласія, — соглашается онъ. И онъ перечислилъ извѣстные намъ со школьной скамьи пункты, которые греческая церковь ставила въ вину латинской. Но все это не составляетъ неодолимаго препятствія по его мнѣнію. Всякая церковь, держащаяся христіанскихъ преданій, можетъ сохранять свои особенности, только бы она не отвергала самаго принципа іерархіи.

Тутъ онъ улыбнулся глазами и сдѣлалъ маленькую паузу.

— Съ удовольствіемъ, — продолжалъ папа, — замѣчаю я, что даже Англія въ послѣднее время совсѣмъ иначе относится къ римской церкви. Конечно, съ протестантизмомъ соглашеніе не возиож но, потому что онъ отрицаетъ іерархію, преемственность благодати. А гдѣ этого нѣтъ, тамъ нѣтъ и принципіальной невозможности.

Каждый знакомый съ нашей дѣйствительностью могъ бы поставить передъ главой католичества тѣ преграды, которыя дѣлаютъ соединеніе немыслимымъ до тѣхъ поръ, пока Римъ не откажется отъ своего вселенскаго главенства.

Левъ ХIII прекрасно сознаетъ, что въ этомъ вся суть, но врядъ ли онъ можетъ войти анализомъ въ коренную несогласимость такого принципа съ тѣмъ, какъ сложилась русская церковь и въ какомъ она положеніи стоитъ къ государству.

О новыхъ догматахъ, созданныхъ при его предшественникѣ, папа не упомянулъ, перечисляя пункты того, что отецъ Ванну-телли называетъ «il dissidio». Развѣ онъ можетъ отказаться отъ догмата непогрѣшимости иначе, какъ если самъ ex cathedra отмѣнитъ его? Но каждый разъ, какъ онъ называлъ себя «le chef de la catholicité», его улыбка имѣла весьма своеобразный и очень милый оттѣнокъ. Она какъ бы говорила:

«Вѣдь я не виноватъ, что облеченъ такой властью. Не я самъ это установилъ».

Аудіенція длилась около получаса. Когда я откланивался папѣ и отдавалъ поклонъ, наклонившись къ нему (у нашихъ дипломатовъ въ обычаѣ цѣловать руку), онъ сказалъ мнѣ, опять безъ всякаго благословляющаго жеста:

— Je vous serre la main, monsieur! [57]

Есть обычай послѣ аудіенціи идти наверхъ къ кардиналу статсъ-секретарю. Онъ меня сейчасъ же принялъ. Я поблагодарилъ его за вниманіе ко мнѣ: безъ его участія такой пріемъ не обходится. Онъ обѣщалъ прислать мнѣ прямо билетъ на юбилейное торжество 3 марта, въ Сикстинской капеллѣ и, провожая меня опять до передней, повторилъ свою любимую фразу:

— Вы видите, какія чувства мы имѣемъ къ Россіи и русскимъ.

Дорогой, перебирая въ головѣ ато путешествіе въ Ватиканъ, я воображалъ себя въ кожѣ русскаго писателя передъ какой-нибудь «особой» въ предѣлахъ нашего отечества. Меня сейчасъ принималъ какъ — никакъ глава двухсотъ милліоновъ католиковъ, для которыхъ онъ чуть не «земной богъ», и не только первосвященникъ, вѣщающій безусловную истину, но и государь. Какъ къ государю относятся къ нему представители иностранныхъ державъ, въ томъ числѣ и наши. Не знаю, всѣмъ ли извѣстно, что пакеты, идущіе отъ русскаго правительства въ Ватиканъ, надписываются (на русскомъ языкѣ) такъ: «Его святѣйшеству, епископу Римскія церкви, Державному Папѣ». Какъ ни оберните, духовный властелинъ чуть нс половины христіанскаго населенія земнего шара — и онъ такъ простъ въ обращеніи, бесѣдуетъ съ такой искренностью, ведетъ себя съ вами такъ, точно вы его младшій по лѣтамъ собратъ.

Припомнились мнѣ пріемы разныхъ особъ, ихъ важничанье, сухость и гримасы, ихъ умышленное пренебреженіе къ званію писателя. Да что ужъ говорить о себѣ. Случалось мнѣ слышать отъ И. С. Тургенева разсказы о томъ, какихъ «пріемовъ» удостоивали его особы, власть имѣющія на оффиціальныхъ аудіенціяхъ. Слышалъ я и передачу, въ лицахъ, сцены у одного петербургскаго правителя съ А. Г. Рубинштейномъ, явившимся къ нему сообщить о томъ кружкѣ, который, въ началѣ 70 хъ годовъ, затѣвался по иниціативѣ его и Тургенева.

— Что вамъ угодно? — сурово кинулъ ему правитель. Чуть не спросилъ: «Да вы кто такой?»

— Такъ-то и такъ-то, ваше превосходительство.

— Хорошо-съ!… Я приму къ свѣдѣнію.

И повернулъ направо кругомъ.

Имъ бы всѣмъ — вотъ такимъ — поступить въ выучку къ его святѣйшеству, епископу «Римскія церкви!».

Въ моемъ дневникѣ бесѣда въ гостиной папы записана возможно точно. Во взглядахъ на союзъ духовной и свѣтской власти онъ. остается вѣрнымъ традиціямъ своего сана. Нельзя и ждать отъ римскаго папы чего-то гораздо болѣе передового, радикальнаго. И энциклика «меньшей братіи» вовсе не манифестъ соціалистической морали. А о «единеніи вѣры» папа мечтаетъ съ неизмѣнной увѣренностью въ томъ, что все можетъ быть улажено, если только признаютъ главенство римскаго первосвященника.

Льву XIII пошелъ тогда восемьдесятъ девятый годъ. Въ такія лѣта, въ его положеніи, со множествомъ дѣлъ, которыя онъ желаетъ всегда дѣлать самъ, въ высшей степени любезно и благодушно удѣлить изъ своего времени хотя бы и полчаса на совершенно частную бесѣду.

Черезъ недѣлю я получилъ отъ кардинала статсъ — секретаря билетъ на торжество двадцатилѣтней годовщины восшествія Льва ХIII на папскій престолъ.

Опять съ утра потянулись кареты и изящные фаэтоны къ Тибру изо всѣхъ концовъ Рима. Съѣздъ былъ еще больше, чѣмъ тогда, въ юбилей 60-лѣтняго священства папы. Но войска на плошади передъ Тибромъ уже Не было, а только большой нарядъ полиціи. Я уже впередъ зналъ, что придется ждать долго до начала церемоніи. Но надо было занять мѣсто. Сикстинская капелла — довольно просторный ящикъ; но въ ней не помѣстить свободно болѣе тысячи человѣкъ. Въ пространствѣ до рѣшетки устроены двѣ временныя трибуны, въ видѣ площадокъ на столбахъ, и подъ ними стоячія мѣста для мужчинъ. Наверхъ допускаются только дамы. Между трибунами проходъ, по которому пойдетъ кортежъ и понесутъ папу. Далѣе идутъ скамьи вплоть до возвышенія, гдѣ алтарь, подъ адомъ Микель — Анджело, для кардиналовъ, придворнаго штата дипломатовъ, римскаго дворянства и «знатныхъ иностранцевъ».

Уже съ девятаго часа Sala Regia была набита публикой, которая не допускалась въ Сикстинскую капеллу, весьма разношерстной, смахивающей на богомольцевъ. Ее сдерживали загородки и ряды «guardia palatina», въ старомодныхъ мундирахъ николаевскаго покроя, съ фалдами. Вся эта масса дожидалась только процессіи. Дверь въ капеллу держали прикрытой все время, и до проноса папы, и послѣ него. Билеты отбирали камергеры и для порядка топтались cavalieri di сара е di spada, въ томъ числѣ и мой благообразный командоръ съ орденомъ на шеѣ.

Трибуны и подклѣти подъ ними быстро наполнились. Мужчинъ пускали налѣво и часамъ къ десяти все уже такъ набилось, что нельзя было двигаться. Дамы прибывали и скоро имъ уже не достало мѣста.

Для папскихъ аудіенцій и службъ дамы являются, какъ извѣстно, въ черномъ, съ головой, покрытой кружевнымъ вуалекъ. Во не воображайте себѣ, что женскій полъ, допускаемый на такія торжества, отличается изяществомъ. Туалеты кое-какіе, первое попавшееся червое или темное платье и тряпочка на головѣ. Не скажу, чтобъ и жены римскихъ принчипе и дипломатовъ поражали въ этотъ разъ благообразіемъ и стилемъ туалетовъ. Да и мужская половина почетныхъ гостей не блистала особенной представительностью. Во второй разъ видѣлъ я церемоніи въ Ватиканѣ и находилъ ихъ лишенными чего-либо грандіознаго. Для процессій нѣтъ достаточно мѣста, слишкомъ тѣсно, нѣтъ стройности и блеска. Есть только усердіе стражи и придворныхъ въ сутанахъ и мундирахъ, не допускать туда, куда билетъ не даетъ права проникать.

До самой процессіи дальняя половина капеллы туго наполнялась привилегированными гостями. Во у насъ, подъ лѣвой трибуной, въ мужскомъ курятникѣ дѣлалось уже нестерпимо душно. Стоять приходилось плечо къ плечу. Недовольство было всеобщее, особенно у иностранцевъ, англичанъ и нѣмцевъ, явившихся, разумѣется, со всѣми своими регаліями.

Раздаются клики «Viva il рареге> и рукоплесканія въ Sala Regia. Кортежъ двинулся изъ внутреннихъ покоевъ. Тутъ лишь раскрыли двери. Показался отрядъ швейцарцевъ, красныя облаченія кардиналовъ, а потомъ и носилки, все съ тѣмъ же кресломъ. Кто-то захлопалъ; но ему шикнули. Но въ самой капеллѣ никакихъ кликовъ не было. Папу несли, какъ и въ Петрѣ, подъ опахалами. Онъ казался бодрымъ, но не улыбался такъ, какъ въ первый юбилей, въ залѣ Беатификацій. Вмѣсто епископской митры голову его покрывала, немного впередъ, тіара. Разсказываютъ, что у Льва XIII тіара особенная, только позолоченная и самая легкая.

Пѣвчіе на балконѣ правой стѣны грянули гимнъ.

Въ третій разъ слушалъ я папскую капеллу (не считая ватиканскаго хора въ Петрѣ, во время большихъ службъ) и позволю себѣ не восхищаться ею. Я не стану входить въ разборъ достоинствъ старинной церковной музыки, употребительной въ Римѣ,— говорю только объ исполненіи. Оно положительно ниже пѣнія пѣвческой капеллы, митрополичьихъ или синодальныхъ хоровъ Москвы и Петербурга. Пѣніе униссонное и совсѣмъ намъ русскимъ не по вкусу; но и хоровое-концертное рѣзче, крикливѣе, съ опернымъ, страстнымъ оттѣнкомъ. Дисканты не имѣютъ нашей мягкости и воздушности, а альты отзываются чѣмъ-то прямо жуткимъ для слуха русскихъ. Здѣсь еще царитъ традиція кастратовъ и они еще водятся въ Римѣ. Это — мужскіе альты съ женскимъ оттѣнкомъ звука, довольно-таки непріятнымъ, не по фальши, а по примѣси чего-то совсѣмъ не божественнаго и не благоговѣйнаго. И какъ это. дико кажется каждому русскому: въ его отечествѣ ссылаютъ въ Сибирь за оскопленіе другихъ, а въ Римѣ кастрированіе всегда поощрялось папами, и обычай скопческаго пѣнія прошелъ споконъ вѣку изъ церкви въ оперный театръ, гдѣ еще держался въ началѣ XIX вѣка.

Началась служба. Папа сидѣлъ на тронѣ, вбокъ отъ алтаря, почти спиной. Одинъ русскій, бывшій на этомъ торжествѣ, говорилъ мнѣ потомъ, при встрѣчѣ:

— Замѣтили вы: всѣ кардиналы, монсиньоры, каноники передъ распятіемъ подгибаютъ одно колѣно, а передъ его святѣйшествомъ становятся на оба.

Духота и давка все усиливались въ капеллѣ, а снаружи, бъ Sala Regia, тотчасъ по проходѣ шествія, начался отливъ публика къ лѣстницѣ. И тутъ опять все сводилось къ зрѣлищу: поглядѣли на папу, на кардиналовъ, на гвардейцевъ, крикнули «Ѵіѵа», в по домамъ. Энтузіазма къ самой особѣ папы, который такъ вкусно описываетъ Золя, я рѣшительно не видалъ ни въ залѣ Беатификацій, ни въ Петрѣ, ни тутъ.

Въ нашемъ курятникѣ такъ стало тѣсно, что я съ трудомъ протискался, въ глубинѣ, къ лѣсенкѣ на трибуну, гдѣ на всѣхъ ступенькахъ торчало по дамѣ. Небольшая дверка вела черезъ сѣнцы на главную лѣстницу; но черезъ нее впускали только ватиканскую публику. Два дежурныхъ аллебардиста (по-старинному, протазанъщика) стояли для охраны. Съ однимъ изъ нихъ, молодымъ малымъ изъ Граубюндена я, въ ожиданіи пропуска, разговорился. Онъ мнѣ отвѣчалъ сначала съ оттяжкой, потомъ довольно свободно сталъ разсказывать про ихъ службу. Ихъ сто человѣкъ; жандармовъ до шестидесяти; еще рота Guardia Palatina человѣкъ въ триста, не считая Guardia Nobile. Изъ своихъ кантоновъ швейцарцы уходятъ въ Римъ свободно, уклоняясь отъ военной службы.!

— Какъ же это? — спросилъ я.

— Wir sind doch freie Schweizer! [58] — выразилъ съ вызывающей усмѣшкой глуповатый протазаньщикъ.

Служба у нихъ скучная, но легкая, черезъ день они свободны и ходятъ по городу въ партикулярномъ платьѣ.

Служба все шла. Въ ней не было ничего особенно занимательнаго. Предвидѣлась еще большая духота. Я спросилъ у швейцарца, нельзя ли скрыться черезъ маленькую дверку? Онъ кивнулъ головой въ каскѣ съ бѣлымъ султаномъ совершенно такой формы, какія носили у насъ въ кавалеріи при Николаѣ. Я попалъ прямо на лѣстницу и спустился по ней къ большимъ сѣнямъ, гдѣ у вѣшалокъ было уже множество народа, дожидавшагося пропуска въ Sala Regia.

На площади, послѣ дождя, все блестѣло отъ утренняго, уже вешняго солнца. Толпа стояла подъ колоннами. И теперь еще входили въ бронзовыя ворота. Тутъ опять сказывалось отсутствіе порядка: впускали и выпускали въ одно время.

Папскія торжества въ Ватиканѣ и Петрѣ дополнили для меня пеструю картину римской церковной жизни. Она раскинулась по вѣчному городу въ видѣ сотенъ храмовъ всякихъ эпохъ и стилей. Я не мало ходилъ по нимъ съ пріѣзда до самыхъ послѣднихъ дней моего житья въ Римъ. Черезъ моего репетитора Дома Д. я своевременно зналъ, гдѣ будетъ какая служба въ разные праздники и не пропустилъ, кажется, ни одного такого дня съ октября по конецъ марта. На Пасху я не остался. Теперь, когда папа считаетъ себя плѣнникомъ, служба въ Петрѣ не привлекаетъ уже такъ иностранцевъ, какъ въ былое время, когда Святая и Карнавалъ были альфа и омега римскаго сезона.

О службахъ на Святой (по нашему Страстной) недѣлѣ много писали на разныхъ языкахъ. Но грѣшный человѣкъ: я не очень-то довѣряю авторамъ слишкомъ красивыхъ или умиленныхъ описаній. Я достаточно видѣлъ всякихъ торжественныхъ службъ и въ Ватиканѣ, и въ Петрѣ, и въ другихъ самыхъ значительныхъ церквахъ Рима. Всѣ онѣ на одинъ ладъ. Въ нихъ декоративная часть преобладаетъ и она, право, весьма сомнительной красоты и истовости. Начать съ того, что въ дни празднованія святыхъ или крупныхъ праздниковъ (я былъ даже на торжествѣ прославленія двухъ новыхъ святыхъ, канонизированныхъ папой Львомъ XIII) внутренность церкви обтягиваютъ красной матеріей съ позументомъ и глазетовою бахромой, и это неизбѣжное украшеніе прямо дурного вкуса. Множество канделябръ, паникадилъ, лампадъ, золоченое «око» позади алтаря, искусственные цвѣты, драпировки, декораціи, раскрашенныя фигуры Богоматери, Христа, святыхъ — все это дѣйствуетъ нехудожественно и врядъ ли можетъ и вѣрующаго настраивать въ духѣ проникновеннаго благочестія.

Не знаю, какъ это могла героиня романа братьевъ Гонкуръ, г-жа Жервезе, отъ свободомыслія обратиться къ католичеству подъ обаяніемъ здѣшнихъ церковныхъ службъ. Дѣйствіе ихъ на русскихъ барынь сомнительно, почему, вѣроятно, такъ мало у насъ и переходитъ въ латинство. Извѣстная помпа церемоній въ Петрѣ, вродѣ того юбилея, на которомъ я былъ, въ роскошной рамкѣ собора не лишена красивости, но чисто религіознаго настроенія она не даетъ. Нѣтъ ничего удивительнаго, что вы и не видите въ многотысячной толпѣ, сбѣжавшейся отовсюду, никакого умиленнаго или восторженнаго чувства.

Думаю, что и всегда такъ было или очень-очень издавна. Не только Гёте въ концѣ XVIII вѣка, но еще Монтань на рубежѣ XVI и XVII уже находили, что въ Римѣ нечего искать религіознаго чувства на его церковныхъ торжествахъ. Праздники, прославленные по всему католическому міру, всѣ похожи на гулянья въ стѣнахъ церкви. Большія обѣдни, съ хоровымъ пѣніемъ и музыкой, въ богатыхъ церквахъ обставлены пышно, съ большимъ персоналомъ служащихъ, иногда съ хорошими голосами и талантливою игрой органиста. Но и тутъ зрѣлище на первомъ планѣ, а въ характерѣ пѣнія — куплетный стиль съ запѣвалой-теноромъ, который беретъ ноты точно въ «Трубадурѣ» или «Травіатѣ».

Для любителя старины, для художника-жанриста, для иностранца, жаднаго до всякой couleur locale — въ Римѣ въ теченіе года бываютъ службы съ мѣстнымъ букетомъ; но опять-таки онѣ не могутъ настраивать васъ такъ, какъ бы вамъ хотѣлось, если вы ищете въ церкви не спектакля, а убѣжища для души.

На Рождествѣ, въ древней церкви Ara Codi, я слышалъ, какъ дѣти съ четырехлѣтняго возраста проповѣдовали передъ капеллой, отдѣланной «вертепомъ», съ яслями и декоративными фигурами Богоматери, Іосифа, волхвовъ. Это — древній обычай, очень курьезный, но совсѣмъ уже не помогающій обаянію латинскаго культа. Иной мальчикъ, лѣтъ двѣнадцати, еще прокричитъ довольно эффектно вызубренную имъ тираду, но дѣвчурки пяти — четырехъ лѣтъ, — когда ихъ поднимутъ на эстраду, — конфузятся, сбиваются и толпа кругомъ добродушно хохочетъ и остритъ.

Иди въ S. Maria Maggiore — тамъ на святкахъ вы видите, какъ изъ будочекъ-исповѣдаленъ протягиваются длинныя палки. Патеръ сидитъ и изъ нея ткнетъ кого-нибудь изъ проходящихъ, особенно тѣхъ, кто становится на колѣни. Это полная индульгенція на извѣстный срокъ.

Неужели г-жа Жервезе этого не видала, а если видѣла, то неужели такіе традиціи и пріемы спасенія души не разстраивали ея религіозныхъ настроеній?

Въ Римѣ вы не попадаете нигдѣ въ воздухъ горячей, беззавѣтной молитвы народной толпы, съ ея страданіями и немощами, какъ, наприм., гдѣ-нибудь у насъ, у Троицы, около раки угодника.

По крайней мѣрѣ мнѣ не приходилось находить въ Римѣ такихъ богомольцевъ. На парадныхъ службахъ бываетъ много народа; но это — гульбища, и рѣшительно вездѣ. Въ простые дни, когда служатъ тихія обѣдни, въ церкви обыкновенно нѣсколько человѣкъ или кучка у алтаря, гдѣ священникъ въ облаченіи. Такая обѣдня не дѣлаетъ прихожанина участникомъ литургіи, потому что она глухая. Изрѣдка въ нѣкоторыхъ службахъ есть обычай отвѣчать священнику въ униссонъ латинскія слова. Новообще католическая паства живетъ богослуженіемъ гораздо меньше, чѣмъ православная, гдѣ и обыкновенная обѣдня вся громко произносится и поется или протестантская, гдѣ толпа сама участвуетъ въ пѣніи молитвъ и псалмовъ.

Церковный бытъ латинства (и въ Римѣ болѣе, чѣмъ гдѣ-либо) гораздо менѣе строгъ, чѣмъ въ православіи и евангелизмѣ. Войдите въ любую церковь, въ праздникъ или будни, въ парадную службу или въ «messe basse», и вы сейчасъ почувствуете, какъ здѣсь все «вольготнѣе», по выраженію нашихъ простолюдиновъ. Приходятъ, разговариваютъ, садятся куда попало; спиной къ алтарямъ, приводятъ собакъ. Только въ Петрѣ видѣлъ я запрещеніе приводить собакъ, но во всѣ другія церкви имъ свободный ходъ.

Но въ этой «вольготности» заключается также и эластичность католицизма. Онъ снисходительнѣе, мягче, даетъ разрѣшеніе грѣхамъ сколько угодно, постъ — умѣренный, множество всякаго рода послабленій. Священники не только могутъ нюхать табакъ, но и курить; имъ разрѣшается ходить въ концерты въ сутанѣ, а въ театры въ партикулярномъ платьѣ. Свѣдущіе люди увѣряютъ, что ямъ даются индульгенціи и по части седьмой заповѣди.

Цѣлыхъ почти полгода присматривался я въ Римѣ къ клерикальному міру. Постоянно занимаясь и бесѣдуя съ приходскимъ священникомъ, я могу хоть и не въ видѣ окончательнаго приговора опредѣлить главныя черты «черной братіи».

Безбрачіе — дѣло рискованное, и за абсолютную чистоту католическихъ духовныхъ никто поручиться не можетъ. Сами патеры, въ разговорѣ на эту тему, скажутъ вамъ, что, наприм., въ Испаніи и Мексикѣ священники открыто живутъ съ подругами, и епископы и самъ папа это прекрасно знаютъ и смотрятъ на такіе правы снисходительно. А въ Бразиліи даже такъ повелось: деревня до тѣхъ поръ не пуститъ къ себѣ новаго священника, пока онъ не приведетъ съ собою конкубины.

Въ Римѣ, да и вообще въ Италіи, ничего подобнаго нѣтъ. По всему тому, что писалось о Римѣ въ прошломъ столѣтіи и раньше— нравы и высшаго и низшаго духовенства стали чище и строже. Обѣтъ безбрачія не даромъ введенъ такимъ умнымъ папой, какъ Гильдебрандтъ. Если у католическаго патера хоть капля вѣры и преданности церкви и ея главѣ, онъ въ силу этого безбрачія — въ десять разъ болѣе усердный слуга и той и другого. Его личныя потребности сводятся къ очень малому. Онъ все свое время можетъ отдавать паствѣ и, главное, работать надъ majorem ecclesiae gloriam. Судя по тѣмъ образчикамъ римскаго духовенства, съ какимъ я водился — они гораздо болѣе, чѣмъ въ восточной церкви, входятъ въ жизнь общества, вліяютъ на воспитаніе, на семейный бытъ и не представляютъ собою замкнутой касты. Всѣ они по необходимости— дѣти прихожанъ, а не людъ духовнаго званія. Нѣтъ пропасти между бѣлымъ и чернымъ духовенствомъ. Епископомъ и папой можетъ сдѣлаться только бывшій священникъ, а не монахъ. Іезуитъ не попадетъ никогда въ епископы, пока онъ завѣдомый членъ ордена. Ихъ честолюбіе — крупнѣе размѣромъ, потому что Римъ дѣйствительно правитъ доброю половиной всего христіанства. Не только въ монсиньорѣ, дѣлающемъ карьеру, и въ простомъ священникѣ вы находите человѣка, гораздо ближе стоящаго къ вамъ по своему умственному развитію, вкусамъ, привычкамъ, языку, понятіямъ.

Занимаясь съ моимъ аббатикомъ, я приглядывался къ нему и спрашивалъ себя: къ кому можно его приравнять у насъ, не то, что уже въ провинціи, а въ столицахъ? Ни къ какому духовному, хотя бы тотъ былъ и ученый «магистръ». Это молодой человѣкъ, прекрасно воспитанный, чрезвычайно живой и любознательный, безъ малѣйшаго фанатизма, интересующійся всѣми общественными вопросами, литературно-начитанный, свободно говорящій о всѣхъ вопросахъ религіи, іерархіи, порядкахъ своей церкви, безъ малѣйшей забитости или подобострастности. И такихъ, вѣроятно, не пять, не десять, а сотни и въ Римѣ, и внѣ его.

Но — скажутъ: если въ массѣ народа не замѣтно ни глубокой набожности, на даже внѣшнихъ формъ благочестія — развѣ это не вина священниковъ? Ихъ вліяніе до сихъ поръ въ силѣ, но оно совсѣмъ другое, чѣмъ, наприм., въ протестантизмѣ. Тамъ религія входитъ въ интимную жизнь прихожанъ. Каждый читаетъ Евангеліе и разсуждаетъ о религіи. А въ латинскомъ культѣ народъ не понимаетъ языка службы и чтеніе библіи «in vernaculo», т.-е. на доступномъ языкѣ не поощряется.

Римъ — центръ латинства, силенъ не тѣмъ, какъ народъ или буржуазія подготовлена для истинно-религіозной жизни, а тѣмъ, что отсюда идетъ жизненный духъ іерархіи, пріемовъ пропаганды, единообразіе обряда и навыка; здѣсь генеральный штабъ и высшая школа всемірной рати служителей католической церкви.

Если вы хоть недолго прожили въ Ринѣ, навѣрно вы встрѣчали въ извѣстные часы студентовъ богословія и семинаристовъ, попарно, длинными рядами, въ сутанахъ всякихъ покроевъ съ разноцвѣтными выпушками, красными, малиновыми, голубыми, съ мантильками и безъ мантилекъ. Прислушайтесь къ ихъ говору: это французы, нѣмцы, англичане, испанцы, поляки, наши хохлы (уніаты, русины), копты, сирохалдеи, болгары, армяне. Вы помните, конечно, и студентовъ въ красныхъ балахонахъ. Ихъ рисуютъ на всевозможныхъ картинкахъ изъ римскаго быта. Это воспитанники нѣмецкой коллегіи изъ католическихъ странъ: Австро-Венгріи, Рейнскихъ провинцій, нѣмецкихъ кантоновъ Швейцаріи. Это все будущіе епископы, архіепископы, всего лучше подготовленные у себя дома, до пріѣзда сюда, въ Римъ.

Сообразите, какая цѣпь накинута на весь христіанскій людъ въ видѣ этихъ разсадниковъ латинства, работающихъ потомъ по всему міру — по строго установленнымъ правиламъ, съ безусловнымъ повиновеніемъ верховному владыкѣ.

Вотъ гдѣ вселенская сила католичества и его универсальное положеніе, которое скорѣе возрастаетъ, чѣмъ падаетъ. И восточные культы Римъ давно пріурочилъ себѣ, а при Львѣ XIII, съ его широкимъ отношеніемъ къ «инославнымъ» обрядамъ — это можетъ пойти еще дальше.

Чтобы въ этомъ убѣдиться, надо въ недѣлю Богоявленія (Befana) походить въ церковь S. Andrea della Valle, на Corso Vittorio-Emanuele. Тамъ цѣлыхъ восемь дней сряду бываетъ рано утромъ служба какого-нибудь восточнаго обряда на національномъ языкѣ; а позднѣе проповѣдь на пяти или шести европейскихъ языкахъ. Проповѣди говорятъ нѣмцы, французы, ирландцы, испанцы, поляки; но эти священники (иногда и епископы) всѣ католики. А по утрамъ служба — исключительно восточная, со всѣми особенностями мѣстнаго богослуженія.

Въ январѣ 1898 года обѣдни эти происходили въ такомъ порядкѣ: сиро-маронитская, сирійская, халдейская (съ епископомъ), греческая (торжественная архіерейская) епископская болгарская, коптская, греко-русинская (на церковно-славянскомъ языкѣ, литургія нашего обряда), армянская — епископская. Изъ нихъ я не попалъ только на двѣ — сиро-маронитскую и сирійскую. А остальныя всѣ шесть выстоялъ, послѣ чего оставался и на проповѣди.

Каждый изъ туристовъ можетъ наглядно убѣдиться въ томъ, что къ Риму присоединились въ разное время и церкви, сохранившія свой обрядъ. И куріи какъ бы дѣла нѣтъ до того, какъ онѣ молятся, только бы онѣ не представляли изъ себя схизмы въ смыслѣ протеста противъ главенства римскаго первосвященника.

Въ церкви S. Andrea della Valle — одной изъ самыхъ посѣщаемыхъ въ Римѣ, всѣ эти обѣдни служатъ у главнаго алтаря, разумѣется, открытаго. По случаю праздниковъ Рождества Христова за алтаремъ — декоративная картина съ фигурами, въ человѣческій ростъ, изображающими поклоненіе царей и волхвовъ въ вертепѣ; декорація совершенно театральная, грубовато сдѣланная. Этотъ рядъ служеній называется, въ особыхъ афишахъ: «святой осьмидневницей Богоявленія Господа нашего Іисуса Христа» — «dell’Epifania di N. S. lesu Cristo». Внизу, на листѣ значится, что его святѣйшество, бравомъ отъ 11 августа 1887 года, даруетъ «Indulgenza Plenaria», т.-е. полное отпущеніе грѣховъ тому, кто будетъ присутствовать на пяти изъ этихъ обѣденъ, исповѣдуется и причастится.

Собиралось на ати службы всегда человѣкъ сто-двѣсти разнаго народа: иностранцы, въ особенности англичанки, патеры, монахи, семинаристы и случайная уличная публика, мелкіе лавочники, старухи, типа нашихъ салопницъ, подростки. Эта публика, ничего не понимая, выражала свое любопытство вставаньемъ на стулья и разглядываньемъ того, что дѣлается передъ алтаремъ, какъ дарового зрѣлища. Но для итальянцевъ все это было, въ то же время, какъ бы нѣчто свое. Не понимать службы католики привыкли. Не все ли равно: латынь или греческій языкъ, или церковно-славянскій. Служатъ у большого алтаря; и въ этотъ же часъ, въ капеллахъ, справа и слѣва, идутъ свои обѣдни, безпрестанно раздается звонъ колокольчика, и по церкви, туда и сюда, проходятъ священники въ облаченіи, а гдѣ идетъ служба, видны молящіеся.

«Вселенскій» характеръ такихъ службъ несомнѣненъ. Другое дѣло — какъ толковать ихъ съ точки зрѣнія чистаго православія или протестантства; но и сама по себѣ такая серія разноязычныхъ обѣденъ по восточному обряду любопытна и характерна.

Всего ярче выступаетъ разница богослуженія противъ латинскаго обряда въ такихъ службахъ, какъ халдейская или коптская. Допустить ее въ католическомъ храмѣ—доказательство большой терпимости или тонкой политики. Копты (а стало быть и абиссинцы) поютъ свою обѣдню до такой степени дико для европейскаго уха, что мѣстами мнѣ и вчужѣ дѣлалось жутко, почти какъ бы неприлично за мѣсто служенія. Такъ вѣдь должны служить ж абиссинцы, которыхъ вѣра сходна съ коптской. Недурно выходитъ и у халдейцевъі Дальше нельзя идти въ соблюденіи полной обрядовой обстановки разныхъ восточныхъ церквей, какъ дѣлаетъ ото Римъ.

Армянское духовенство, отъ епископа до причетниковъ и служекъ (ихъ было много) красиво облачается, въ стихаряхъ съ наплечниками, вродѣ бармъ русскихъ царей. Но пѣніе не далеко ушло отъ халдейскаго. На востокѣ чѣмъ своеобразнѣе служеніе обѣдни, тѣмъ вокальный элементъ его — обязательнѣе. Поэтому, выраженіе итальянскихъ католиковъ « пѣть обѣдню» гораздо вѣрнѣе, чѣмъ французскій терминъ «dire la messe», который, впрочемъ, примѣняется больше къ «messe basse».

Русскій простолюдинъ или баринъ (русскій языкъ я слышалъ на нѣкоторыхъ службахъ) долженъ былъ всего «чуднѣе» чувствовать себя, когда шли два служенія: греческое архіерейское и уніатское на церковно-славянскомъ языкѣ.

Греческіе уніаты живутъ издавна въ Италіи, въ Неаполитанской области и Сицилія. Это или потомки настоящихъ грековъ, или албанцевъ, употребляющихъ въ богослуженіи греческій языкъ. Въ Римѣ есть и особое духовное училище для такихъ «возсоединенныхъ» православныхъ.

Служба, съ которой я началъ, была наша архіерейская служба съ епископомъ въ сакосѣ и митрѣ, съ дикиріями и трикиріями, съ иподьяконами и протодьякономъ, съ пѣніемъ на клиросѣ хора, съ облаченіемъ владыки, какъ оно у насъ происходитъ. Есть, вѣроятно, кое-какія измѣненія, но они не бросаются въ глаза и русскому, знакомому съ литургіей. И произношеніе наше, какое употребляется въ семинаріяхъ, близкое къ новогреческому, съ этой звучащей какъ «и съ бэтой какъ «вэ». Когда епископъ выговаривалъ молитвенныя слова, съ крестообразнымъ движеніемъ своихъ свѣтильниковъ, хоръ пѣлъ ему, какъ у насъ: исъ поля итй, dècnoma! возгласъ, сохранившійся въ греческомъ текстѣ и въ русскомъ архіерейскомъ служеніи. Просто глазамъ и ушамъ своимъ можно было не повѣрить, что вы въ Римѣ, въ католической приходской церкви, среди толпы латинскихъ католиковъ.

Стало быть, здѣсь фактически существуетъ православная община, пріемлющая главенство папы, не уніатская, въ нашемъ (т.-е. польскомъ) смыслѣ, а коренная «грекокафолическая», удержавшая всѣ преданія восточной церкви, между тѣмъ какъ южнорусскіе уніаты много утратили подъ давленіемъ іерархіи, въ культурныхъ условіяхъ, какія существуютъ въ Галиціи.

У русиновъ (т.-е. по-просту австрійскихъ хохловъ) я уже побывалъ гораздо раньше, въ ихъ церкви, при уніатскомъ духовномъ коллегіи. Церковь эта какъ бы домовая, но ходъ въ нее съ улицы. Она во имя S. Sergio е Вассо. При Львѣ XIII въ ней уладили иконостасъ, но общій пошибъ остался латинскій. Настоятель коллегія, отецъ Л., галиційскій хохолъ. Мы съ нимъ объяснялись такъ: онъ по-малорусски, я — по-русски. Но и у него, и у другихъ священниковъ, уніатовъ и семинаристовъ видъ латинскій. Они носятъ сутаны, брѣются и подъ гребенку стригутъ волосы, что уже совсѣмъ нейдетъ въ греческому облаченію. Обѣдню, при мнѣ, въ ихъ церкви служилъ молодой священникъ, «префектъ» коллегія. Служба, хотя и греческая по уставу, но съ общимъ латинскимъ налетомъ. Священникъ оставался въ католическомъ беретѣ, и даже фелонь сидѣла на немъ не по нашему. Произносилъ онъ всѣ молитвй и возгласы за себя и за дьякона съ разными, странными для нашего уха акцентами и перемѣнами гласныхъ, вмѣсто «Дѣво» — «Диво», вмѣсто «помолимся» — «помолймся». Также пѣлъ и хоръ, помѣщавшійся на балкончикѣ, надъ входными дверьми. Эти галиційскіе южно-русскіе парни, одѣтые въ римскихъ семинаристовъ, поютъ совершенно такъ, какъ въ пьесахъ изъ малорусскаго репертуара, въ труппахъ Кропивницкаго и Саксаганскаго. Напѣвы ничего общаго съ йцпими не имѣютъ и звучатъ чѣмъ-то пѣсеннымъ, даже обыкновенный «Господи помилуй». Частенько они и сбивались, когда пѣли концертъ передъ раскрытіемъ царскихъ вратъ.

To-же случилось съ ними и на обѣднѣ, которая шла въ S. Andrea «соборне». Служилъ настоятель Л. съ двумя, если не тремя, священниками и двумя дьяконами. Дьяконы съ ораремъ обращаются не по нашему, не препоясываются крестъ на крестъ, а только перехватываютъ ихъ съ одного плеча на другое. Хоръ помѣщался на эстрадѣ подъ органомъ, а церковь очень просторная, съ большой соборъ въ губернскомъ городѣ. Семинаристы то и дѣло опаздывали на полминуты, а въ концертѣ фальшивили, сильно кричали и, когда у нихъ не хватило текста, стали распѣвать «алл и луня», совершенно на пѣсенный ладъ, точно хоръ парубковъ изъ «Не ходы Грицю та на вечерныци».

Но все-таки православному заѣзжему человѣку чуднб было слышать въ Римѣ, въ католической церкви, у открытаго алтаря, съ цвѣтами и скульптурными фигурами, голосъ священника, произносящій привычныя слова: «Благословеніе Господне на васъ» или возгласы дьякона: «Паки, паки миромъ Господу помолимся». Дьяконы говорятъ нараспѣвъ, какъ и священники, и высокимъ голосомъ, а не басовыми нотами.

Публика смотрѣла и на эту службу съ тѣмъ же любопытствомъ и бросилась по окончаніи къ проходу причта въ ризницу. Въ фелоняхъ и стихаряхъ эти священники и дьяконы смотрѣли несомнѣнно латинянами, бритые, въ беретахъ, вмѣсто камилавокъ. У настоятеля Л. беретъ былъ свѣтло-малиновый.

Но всѣ эти «овазательства» латинства идутъ отъ польскаго духовенства, а не отъ папы Льва XIII. Онъ, напротивъ, стоитъ за чистоту восточнаго обряда и ужъ никакъ не сталъ бы требовать бритья бородъ. Обратись къ нему, сегодня или завтра, община православныхъ, желающихъ служить обѣдню на церковно-славянскомъ языкѣ такъ, какъ ее служатъ каждое воскресенье въ русской посольской церкви, онъ, конечно, далъ бы на это разрѣшеніе съ полнымъ удовольствіемъ и даже приказалъ бы отдѣлать одну изъ капеллъ въ S. Andrea delle Valle или въ другой церкви по восточному образцу, съ иконами византійскаго пошиба.

И болгарскій архіерей служилъ при мнѣ, но не «соборне», а одинъ, съ дьякономъ и псаломщикомъ и, какъ мнѣ казалось, обѣдню вродѣ «messe basse», почти безъ пѣнія. Онъ пришелъ въ монашескомъ облаченіи, какъ бы нашъ іеромонахъ, и облачился потомъ передъ алтаремъ въ сакосъ и митру.

Да, универсальность римскаго «захвата», — окажутъ у насъ, — очевидна! Вѣдь не силой же тащили всѣхъ этихъ коптовъ, болгаръ, грековъ, халдейцевъ и армянъ въ Римъ. Ихъ, на иной взглядъ, «соблазнили»,т.-е. умѣли добиться отъ нихъ признанія главенства папы, но отсюда до насилія очень далеко.

Насиліе можетъ быть лишь тамъ, гдѣ церковь прибѣгаетъ къ силѣ, исходящей отъ государственной власти. Еще прежде у папы она была, да и то въ предѣлахъ папской области, т.-е. распространялась на четыре не полныхъ милліона итальянцевъ. Но теперь сила сдѣлалась чисто духовной и въ самомъ Римѣ. Ватиканъ ни отъ кого не зависитъ и все, что дѣлается въ католичествѣ, происходитъ въ лонѣ церкви, не признающей никакого другого авторитета, кромѣ главенства папы. Въ этомъ основная пружина латинства. И съ тѣхъ поръ, какъ въ Римѣ бокъ-о-бокъ живутъ двѣ враждебныя власти: національно — государственная и ватиканская, папа свободенъ отъ всякихъ привязокъ мірского характера. Если въ Ватиканѣ не перестаютъ стремиться къ востановленію свѣтской власти, это— «aus Prinzip», какъ говорятъ нѣмцы. Но о большей свободѣ внутри государства, къ которому курія стоитъ въ положеніи чистой крамольницы — и мечтать нельзя.

Въ послѣднія десять лѣтъ антиправительственная пропаганда подъ разными флагами: федерализма, республиканства, даже соціализма, приняла огромные размѣры. Подъ предлогомъ обсужденія своихъ интересовъ, духовно-нравственныхъ, въ церквахъ, по всей Италіи, просто-на-просто происходятъ революціонныя сходки клерикаловъ, произносятся возмутительныя воззванія. Дошло до того, что въ Миланѣ архіепископъ запретилъ выставлять флаги въ дни національныхъ торжествъ. При мнѣ въ день Статута, въ мартѣ, когда вся патріотическая Италія праздновала иллюмипаціей новую вру конституціонной Италіи, зданія, принадлежащія куріи, всѣ умышленно стояли темными. А попробуйте, зайдите на проповѣдь или «конференцію» иного проповѣдника хотя бы, наприм., въ церковь іезуитовъ, и вы тамъ убѣдитесь, какой свободой пользуется духовенство, всенародно, на глазахъ полиціи, которая прогуливается тутъ же, для порядка, такъ какъ церкви, кромѣ Петра и еще нѣкоторыхъ, объявлены «національной собственностью».

Попалъ я на конференцію іезуита Zocchi, въ Gesu, въ дообѣденное время. Вся обширная церковь была биткомъ набита. Іезуитъ краснорѣчивъ, импровизируетъ свободно, говоритъ съ пафосомъ и обиліемъ жестовъ. Тема его была: празднованье воскресенья въ интересахъ трудового люда. Патеръ Дзокки считается соціалистомъ въ неокатолическомъ духѣ.

Вначалѣ онъ цѣлую четверть часа взывалъ къ своимъ слушателямъ, изображая имъ картину «постыднаго плѣненія и рабства», въ которомъ находится церковь, и такъ «костилъ» правительство, что его не то что ужъ въ странѣ съ абсолютной властью, а въ любомъ католическомъ государствѣ съ республиканскимъ правленіемъ, конечно, притянули бы къ отвѣтственности.

И такихъ «конференцій» и проповѣдей произносится и въ Римѣ, и въ остальной Италіи безъ конца. Вселенская сила католичества не боится свѣтской власти. Она боится одного — духа времени, свободнаго мышленія, отрицанія ея традицій. Не даромъ каждый сторонникъ Ватикана считается, прежде всего, съ масонствомъ. Намъ ото кажется страннымъ. А въ Италіи и Франція масонство также сила, и прямо антиклерикальная, и черная братія знаетъ, что она для нея всего опаснѣе.

Тѣ, кто видитъ въ папствѣ прямое продолженіе римской имперіи съ захватомъ всего міра (въ томъ числѣ и авторъ романа «Римъ»), правы только на половину. Владычество куріи твердо до тѣхъ поръ, пока она пользуется психическимъ настроеніемъ темной массы, а въ руководящихъ классахъ находить себѣ союзниковъ, отстаивающихъ старый порядокъ или же желающихъ разрушенія новаго.

Мнѣ будутъ долго памятны слова знаменитаго историка, профессора Вйлляри, во Флоренціи, когда мы говорили о возрастающемъ обаяніи Ватикана:

— Тѣ, кто сохраняетъ еще христіанскія вѣрованія, начинаютъ находить, что лучше имѣть одного духовнаго главу, чѣмъ ударяться въ сектантство.

Но и это еще не главное. Человѣкъ, его творческая способность еще долго будутъ нуждаться въ томъ, что позволило папамъ создать въ Римѣ всесвѣтное учрежденіе, сила котораго — въ воздѣйствіи на духовныя потребности массъ, не нашедшія еще себѣ другого русла.

VI

Римѣ—столица Италіи

Римъ до и послѣ 1870 г. — Чѣмъ была столица папской области. — Обличители новаго Рима. — Правы ли они во всемъ? — Крахи и пролетаріатъ. — Квириналъ. — Дворъ и его жизнь. — „Circolo“ королевы. — Придворные бал. — Есть ли въ Римѣ милитаризмъ? — Дворянство, чиновничество, буржуазія. — Римская дума. — Парламентъ. — Трагическая смерть радикала Кавалотти. — Печать. — Соціальные вопросы. — Аграрное движеніе. — Настроеніе молодежи. — Книга Europa Giovane. — Подвохи клерикаловъ. — Чѣмъ кончится борьба. — Отдадутъ ли папѣ обратно его столицу?

Съ высотъ Яникула смотритъ на Римъ — въ сторону Петра м Ватикана — легендарный герой Италіи. Его сверстники брали когда-то вѣчный городъ при Піѣ IX, послѣ февральской революціи, и провозгласили въ немъ республику; а король-объединитель, также его соратникъ, снова овладѣлъ Римомъ въ 1870 г.

Постойте у подошвы памятника Гарибальди. Если даже вы любите Римъ самъ по себѣ, а не только какъ теперешнюю столицу объединеннаго королевства, то и тогда вы, по доброй волѣ, не отдадите его Ватикану.

Съ тѣхъ поръ, какъ онъ въ рукахъ «итальянцев», которыхъ коренные римляне такъ не долюбливаютъ, развѣ его всемірное и вселенское значеніе упало — или ослабло? Римъ католичества и Римъ, хранилище античной культуры, памятниковъ древности, средневѣковья и Возрожденія — что онъ потерялъ и что онъ выигралъ?

Ужъ въ чемъ другомъ, а въ равнодушіи къ памятникамъ Рима никакъ нельзя упрекнуть правительство объединенной страны. Мы это видѣли въ нашихъ прогулкахъ внутри стѣнъ Рима и внѣ ихъ. Если сами итальянцы разныхъ провинцій, и въ томъ числѣ уроженцы Рима, имѣютъ поводъ и право жаловаться на теперешніе порядки, то ужъ никакъ не иностранцы, проживающіе въ вѣчномъ городѣ «по своимъ надобностямъ».

Лучшее доказательство того, что Римъ — столица Италіи — привлекаетъ сильнѣе прежняго весь свѣтъ, это возрастающій наплывъ ихъ, изъ года въ годъ. Римъ съ 1870 г. не сталъ городомъ съ милліоннымъ населеніемъ, какъ объ этомъ мечтали пылкіе патріоты; но и помимо прилива итальянцевъ, войска, чиновниковъ, рабочихъ, купцовъ, ремесленниковъ (теперь въ Римѣ слишкомъ 400,000 жителей противъ прежнихъ не полныхъ 200,000 при Піѣ IX) — иностранцевъ стало приливать гораздо больше прежняго.

И раньше, въ 1874 году, и въ сезонъ 1897—98 г., въ разговорахъ не съ одними римлянами, а также и съ иностранцами, я выслушивалъ охи и ахи насчетъ прежняго Рима, — Рима папъ. И русскіе также повторяютъ эти сѣтованія.

Но чѣмъ же Римъ папъ, Римъ тридцать, сорокъ и шестьдесятъ лѣтъ назадъ (гоголевское время) былъ такъ привлекателенъ для пріѣзжаю люда? Своей заброшенностью? Она дѣйствительно была налицо. Своими порядками? Для кого же эти порядки были пріятны? Даже не для иностранцевъ, хотя имъ жилось свободнѣе, чѣмъ подданнымъ его святѣйшества.

Почитайте лучшія книжки о старомъ Римѣ, написанныя иностранцами, безъ всякаго партійнаго духа. Возьмите въ особенности книжку анонимнаго нѣмца Rom im Jahre 1833, вы найдете тамъ, въ сжатой формѣ, весь Римъ гоголевскаго времени, т.-е. тридцатыхъ годовъ.

— Вольнѣе жилось!… Было больше поэзіи!… Какъ же можно сравнить!…

«Вольнѣе»? Въ какомъ смыслѣ? Да, можно было ходить по улицамъ въ чемъ попало, жить въ захолустьяхъ, если угодно — чуть не въ звѣриномъ образѣ. Но и только. Дешевизна была тогда не въ одномъ Римѣ, а по всей Италіи. А попробовали бы вы тогда жить въ Римѣ съ такимъ же комфортомъ, съ какимъ вы живете теперь въ отелѣ, за десять лиръ въ день: вы бы тратили никакъ не меньше.

Я нарочно разспрашивалъ у русскихъ старожиловъ, знающихъ Римъ болѣе сорока лѣтъ. Одинъ изъ нихъ, извѣстный художникъ, совсѣмъ поселившійся здѣсь, безъ всякихъ преувеличеній нарисовалъ мнѣ картину тогдашней жизни въ Римѣ. Привольно жилось иностранцамъ — художникамъ, потому что они знали только свои прогулки, работу, моделей и товарищескія пирушки. А каково было всему остальному населенію? Да и каждому иностранцу, кто пожелалъ бы жить такъ, какъ онъ привыкъ тогда чувствовать себя въ Лондонѣ, Парижѣ, Берлинѣ, даже Вѣнѣ?

— Ни одной порядочной газеты нельзя было достать, — передавалъ мнѣ русскій старожилъ. — Въ кафе, въ каждомъ, засѣдали шпіоны. Такъ съ утра приходятъ и слушаютъ. Намъ-то было хорошо: громко балакаемъ себѣ по-русски; а итальянцы ни о чемъ, кромѣ самыхъ пустяковъ, и не разговаривали.

И ото только цвѣточки… А порядки управленія? Полнѣйшій запреть всему, что отзывалось гарантіей свободы личности. Никакого подобія общественной иниціативы, ни промышленности, ни заботъ о сельскомъ бытѣ, ни правильно организованной школы, непомѣрное взяточничество, казнокрадство, тайная распущенность нравовъ, ростовщичество, принудительное говѣнье, полнѣйшій произволъ полиціи разныхъ вѣдомствъ и наименованій, сѣченье розгами и веревками, даже за шумъ въ театрѣ, каторжныя работы за малѣйшій политическій проступокъ, разстрѣливанья, эшафотъ…

Неужели все ото — атрибуты райскаго житья? И нельзя не удивляться, что нашъ великій сатирикъ, въ своемъ обожаніи тогдашняго Рима, закрывалъ на все ото глаза и въ знаменитомъ отрывкѣ изъ римской жизни до такой степени превознесъ его надъ Парижемъ.

Созерцательную, научно — артистическую жизнь можно вести здѣсь, и теперь никакъ не хуже чѣмъ сорокъ лѣтъ назадъ. Рессурсовъ для изученія чего бы то ни было гораздо больше. Даже и Ватиканъ шире раскрылъ двери своихъ архивовъ всѣмъ иностранцамъ въ послѣдніе годы, при Львѣ XIII, т.-е. съ тѣхъ поръ, какъ Римъ— столица Италіи.

И какое право имѣемъ мы, иностранцы, умничать: слѣдуетъ ли Риму быть столицей объединеннаго королевства, когда къ осуществленію этой мечты стремилась громадная масса итальянцевъ? Да и теперь, открой правительство плебисцитъ по этому вопросу— за Римъ — столицу очутится большинство. Но окажется и меньшинство — противъ? Конечно. И за послѣдніе десять лѣтъ это меньшинсгво разрослось. Въ рядахъ недовольныхъ найдутся, кромѣ папистовъ, и республиканцы, и соціалисты, и даже анархисты.

«Итальянцевъ»,т.-е. всѣхъ, кто овладѣлъ Римомъ въ 1870 г., не любятъ не одни уроженцы его: и неаполитанцы, и сицилійцы, и всякіе другіе провинціальные туземцы, склонные къ мѣстному патріотизму, мечтающіе о федеральной республикѣ или союзѣ отдѣльныхъ штатовъ.

Но пока это случится — нація живетъ: она сплотилась, ея правительство признано народнымъ голосованьемъ вездѣ, куда пьемонтцы вошли побѣдителями, въ томъ числѣ и въ Римѣ.

Предположимъ, что федерація, даже республиканская, сдѣлается фактомъ. Но если Римъ отдадутъ папѣ съ полосой земли до моря (самый теперь любимый проектъ патеровъ), то каково будетъ жителямъ этого всемірнаго города? Вѣдь онъ и тогда останется многолюднымъ. И тогда, кромѣ иностранцевъ, въ немъ будутъ итальянцы римскаго и не римскаго происхожденія, въ званіи вѣрноподданныхъ его святѣйшества. Стало, они добровольно согласятся на абсолютный режимъ? Другою при папахъ и быть нс можетъ.

Сочувствовать атому, кромѣ крайнихъ клерикаловъ, никто не въ состояніи, и я сильно сомнѣваюсь, чтобы и самое духовенство, особенно внѣ Рима, было сплошь полно сторонниковъ свѣтской власти папы. Еслибъ я хотѣлъ привести нѣкоторые разговоры на эту тему, читатели увидали бы, что и черная братія, въ молодомъ поколѣніи, совсѣмъ не мечтаетъ о возстановленіи прежней куріи.

У Рима, какъ столицы Италіи въ тѣсномъ смыслѣ, есть не мало изъяновъ по его положенію. Городъ окруженъ пустырями на десятки верстъ, въ немъ нѣтъ никакихъ своихъ производительныхъ силъ. Онъ расположенъ такъ, что въ немъ не можетъ быть удобствъ другихъ столицъ Европы. Въ немъ цѣлые обширные кварталы надо застроить и множество самыхъ настоятельныхъ работъ произвести на счетъ государства или муниципалитета.

Но теперешнее правительство всего менѣе виновато передъ старымъ Римомъ. Оно увлеклось своими планами, вмѣстѣ съ представительствомъ страны, впало въ «манію величія, какъ нынче выражаются объ Италіи. Въ этой манги Римъ игралъ также значительную роль. Мечтали о милліонномъ населеніи; но оно не явилось. Началась строительная лихорадка, эпидемія грюндерства, какъ бывало вездѣ: въ Парижѣ, въ Вѣнѣ, еще болѣе въ Берлинѣ. Но тамъ, въ каждой столицѣ и около нея, разрослась промышленность; а въ Римѣ она отсутствовала, и въ десять-двадцать лѣтъ не создашь ее изъ ничего.

Каждый обличитель «итальянскихъ» порядковъ, указывая вамъ на крахъ строительной лихорадки, на заброшенные или недостроенные дома въ Prati Castello или около Porta S. Giovanni, или за Porta S. Lorenzo, будетъ навѣрно повторять:

— Ничего подобнаго при папахъ не было! Въ Римѣ теперь пролетаріатъ, а прежде народъ жилъ, хоть и бѣдно, но всетаки жилъ.

Въ чемъ же однако дѣло? Припомните. Строительство вызвало спекуляціи. Сотни домовъ остались на рукахъ банковъ и некому ихъ было достраивать. До сихъ поръ тянется домовый и квартирный кризисъ. Въ Римѣ, сравнительно съ папской эпохой, много чиновниковъ, купцовъ, военныхъ, ремесленниковъ и чернорабочихъ, не мало и рантьеровъ. Но домовъ настроили больше, чѣмъ нужно теперь, и домъ въ пять-шесть этажей, дающій въ Петербургѣ не одинъ десятокъ тысячъ рублей доходу, не дастъ и 30% такой суммы въ Римѣ.

Не это одно печально. Рантье будутъ побѣднѣе — вотъ и все. Но строительство потянуло въ Римъ рабочихъ изъ крестьянъ разныхъ мѣстностей, больше съ юга. Разразился крахъ. Было это уже около десяти лѣтъ тому назадъ. Работы стали. Нѣсколько тысячъ пришельцевъ остались безъ заработка. Водворяться на родину имъ не на что. Они и перебиваются кое-чѣмъ изо дня въ день. Вотъ пролетаріи новаго Рима — столицы Италіи. За нихъ теперешній режимъ и несетъ нравственную отвѣтственность — и только за нихъ. А прежде, цѣлыми вѣками, римскій черный народъ, въ сущности, не переставалъ быть «гольтепой», жилъ кое-чѣмъ, не правильной работой, а работишкой, мелкимъ торгашествомъ, прихлебатель-ствомъ, шляньемъ по улицамъ, попрошайствомъ, ниществомъ. Въ тѣ «благословенныя» времена, о которыхъ вздыхаютъ любители стараго Рима, народомъ никто не занимался, оставляли его въ грубѣйшемъ невѣжествѣ, не открывали для него никакихъ постоянныхъ источниковъ заработка; но не давали ему умирать съ голоду, и въ безчисленныхъ богадѣльняхъ, монастыряхъ, госпиталяхъ раздавали ему милостыню пищей, одеждой, а то и деньгами.

Римское простонародье унаслѣдовало всѣ характерныя свойства того plebs’a, который вѣками жилъ на счетъ цезарей и тріумфаторовъ. Всегда, при имперіи, было въ Римѣ до двухсотъ тысячъ человѣкъ, живущихъ на подачку правительства.

Новый пролетаріатъ, вызванный строительнымъ крахомъ, сводится всего къ нѣсколькимъ тысячамъ пришлыхъ рабочихъ. Статистика показываетъ не больше восьми-девяти тысячъ. Они-то и наполняютъ тѣ недодѣланные (даже безъ крышъ) дома, которые живописно описаны Зола въ главѣ, гдѣ его герой попадаетъ въ Prati Castello. Но и тутъ мой парижскій собратъ погрѣшилъ противъ настоящей дѣйствительности. -

Сколько разъ римляне говорили мнѣ, что настоящіе трастеверинцы, коренные уроженцы Рима, не живутъ въ этихъ домахъ. У Золя молодой малый, братъ дѣвушки, влюбившейся въ князя, называеть себя съ гордостью: «Romano di Roma»[59]. А въ этихъ-то домахъ и ютятся пришлые рабочіе.

Съ членомъ одного Общества, занимающагося именно этими пролетаріями, я обходилъ и дома бѣдныхъ, въ кварталѣ за воротами S. Lorenzo, и то, что я тамъ видѣлъ, по увѣренію моего спутника, можетъ служить мѣриломъ и для двухъ другихъ мѣстностей, гдѣ живутъ пришлыя жертвы безработицы, квартала около кургана Testaccio и въ Prati Castello.

Обществу этому банки уступаютъ въ наемъ дома, оставшіеся на ихъ рукахъ, почти даромъ, за уплату городскихъ поборовъ. Мы обошли нѣсколько такихъ домовъ. Всѣ квартиры, въ которыя мы входили, состоятъ изъ одной или двухъ комнатъ съ кухней. Мѣсячная наемная плата — 6–8 франковъ. Это показалось мнѣ поразительно дешево. Квартиры въ 8 франковъ такія, что въ Петербургѣ большинство мелкихъ служащихъ помѣщается хуже, к мягкость климата позволяетъ обходиться безъ топки. Заработокъ такихъ пролетаріевъ съ семействами никогда не больше двухъ франковъ въ день, а чаще и въ недѣлю они не заработаютъ больше четырехъ лиръ. По они всетаки живутъ гораздо лучше десятковъ тысячъ нашихъ чернорабочихъ Петербурга и Москвы. Даже и сравнивать нельзя!

Членъ Общества, водившій меня по домамъ пролетаріевъ, жаловался не на правительство, а на римскій муниципалитетъ, который не желаетъ оказать этому люду болѣе прочную поддержку или дать хоть небольшую субсидію Обществу.

Въ муниципалитетѣ почти половина гласныхъ — консерваторы; а немало и явныхъ папистовъ. И въ этомъ они вѣрны порядкамъ блаженной памяти папской эпохи. Тогдашній режимъ тратилъ много на благотворительность, какъ на средство церковнаго подчиненія. Такого рода милостыня всегда неразлучна съ нищенствомъ; а оно, до сихъ поръ, въ крови римлянъ. Здѣсь, кому хотите, плохо одѣтому, дайте су, на улицѣ—онъ возьметъ навѣрно.

Пролетаріевъ же въ лондонскомъ, парижскомъ или берлинскомъ смыслѣ, т.-е. рабочихъ на фабрикахъ и заводахъ — здѣсь и при папахъ не было, да и теперь почти нѣтъ. Стоитъ вамъ только объѣхать Римъ вокругъ стѣнъ, чтобы убѣдиться, что около него нѣтъ почти фабричныхъ строеній. Стало-быть и по этой части любителямъ стараго Рима нечего особенно сокрушаться. Правительство не можетъ своей властью создавать индустрію, но во всякомъ случаѣ перенесеніе столицы Италіи въ Римъ уже вызвало и будетъ еще сильнѣе вызывать промысловое движеніе.

Главный поводъ къ недовольству — подати, тяжесть налоговъ. Они, дѣйствительно, велики. Стоитъ ваиъ только поразспросить любого кабатчика, лавочника, владѣльца лачуги или огорода, чтобы видѣть, какой процентъ дохода поглощаютъ налоги и поборы всякаго рода.

И въ самыхъ передовыхъ странахъ Европы — во Франціи, Англія — налоги также велики; но жить легче, потому что заработокъ доступнѣе и выше. Желаніе занять мѣсто великой державы, огромное войско, расходы на флотъ и колоніальныя экспедиціи дѣлаютъ то, что Италія тратитъ на вооруженіе четыреста милліоновъ; а на два министерства — земледѣлія и народнаго образованія — сорока. Этихъ двухъ цифръ вполнѣ достаточно безъ всякихъ комментарій. Съ римлянъ, т.-е. съ тѣхъ, кто были подданными папы, не такъ брали много налоговъ — ato точно; но зато папское правительство еле-еле справлялось съ своей областью; его поддерживали австрійскіе и французскіе штыки, оно тратило еще меньше на поднятіе матеріальнаго уровня, на промышленность, земледѣліе и школы. Не надо забывать, что духовенство владѣло собственностью всякаго рода, чуть не на пятьсотъ милліоновъ лиръ. Съ такимъ капиталомъ можно было кое-что удѣлять на Римъ и его населеніе. А вѣдь курія весьма мало дѣлала собственно для городского благоустройства и благосостоянія трудовой массы.

Городъ Римъ, потерялъ ли онъ съ тѣхъ поръ, какъ папа считаетъ себя плѣнникомъ въ Ватиканѣ? Нисколько, и тѣмъ, кто зналъ его въ 1870 г., хорошо памятно, какою была тогда столица папской области и какою представлялась столица Италіи въ сезонъ 1897—98 г.

Правительству объединенной Италіи выпала небывалая и весьма трудная доля: управлять страной изъ столицы, гдѣ двѣ власти— одна новая, неокрѣпшая, играющая, противъ воли, роль хищницы, узурпаторши, и другая — древняя, освященная святостью преданій, историческимъ правомъ. И вторая власть какъ разъ въ по слѣднія двадцать лѣтъ, изъ своей темницы, получала все сильнѣйшее обаяніе во всемъ католическомъ мірѣ; больше того: ея представитель сумѣлъ занять мѣсто высшаго миротворца и суперарбитра въ международныхъ политическихъ осложненіяхъ.

Положеніе необычайно трудное и надо еще удивляться, что итальянское правительство до сихъ поръ держится. А тутъ еще подоспѣли скорпіоны внутренней политики: финансовый крахъ, разоблаченіе своей итальянской Панамы, взрывъ недовольства диктатурой того министра, бывшаго гарибальдійца, передъ которымъ такъ долго всѣ преклонялись.

Двору въ Римѣ нельзя соперничать съ Ватиканомъ, не даромъ онъ живетъ въ захваченномъ папскомъ дворцѣ, въ томъ Бвири-налѣ, гдѣ умеръ папа Пій VIII и собирались цѣлыхъ три конклава сряду. Квириналъ, какъ королевская резиденція, не имѣетъ ни размѣровъ, ни великолѣпія и резиденцій второстепенныхъ европейскихъ державъ. Маргарита Савойская популярна, и даже заядлые паписты должны признать, что она развитая женщина, съ серьезной начитанностью, искренно интересуется всѣмъ, что относится къ умственной и художественной области, стоитъ во главѣ многихъ учрежденій и обществъ, бываетъ на всякихъ лекціяхъ, концертахъ, засѣданіяхъ, принимаетъ запросто ученыхъ, художниковъ, писателей, виртуозовъ. Покойный мужъ ея былъ только конституціонный король и военный. Дворъ очень доступный, съ демократическимъ оттѣнкомъ; но онъ не даетъ тона, тратитъ мало на то, чтобы поднять свой престижъ, не имѣетъ даже ни одного своего театра, не даетъ крупныхъ субсидій такимъ учрежденіямъ, которыя помогаютъ блеску столицы, какъ центра національной жизни, во всѣхъ смыслахъ я направленіяхъ.

Въ теченіе зимняго сезона даютъ два-три бала. У королевы бываютъ вечерніе пріемы. Доступъ къ ней для иностранцевъ черезъ посольство довольно легкій. Королевѣ представляются обыкновенно передъ балами, кромѣ простыхъ пріемовъ въ ея внутреннихъ покояхъ.

Парадные залы и салоны Квиринала были бы достаточно обширны для всякаго частнаго дома, но для толпы, какая бываетъ на балахъ, помѣщеніе тѣсновато. Отдѣлка богатая, въ самыхъ просторныхъ комнатахъ; а въ другихъ, проходныхъ — ординарнѣе, чѣмъ въ любомъ старинномъ palazzo какой-нибудь княжеской фамилія. Цѣнныхъ картинъ и очень рѣдкихъ objets d’art почти что незамѣтно. Одна только гостиная съ гобеленами въ хорошемъ стилѣ. Танцовальная зала съ краснымъ штофомъ превращается въ столовую — на парадныхъ обѣдахъ.

Лѣстница, по которой поднимаются во время баловъ — голая, безъ фресокъ я мраморныхъ украшеній; но ее обставляютъ растеніями, и тогда она красива. Парадность сводится къ нѣсколькимъ кирасирамъ громаднаго роста и лакеямъ въ красныхъ ливреяхъ съ серебрянымъ галуномъ, нѣсколько тяжелаго покроя и — сколько я замѣтилъ — не первой свѣжести.

То, что называется «сігсоіо» королевы, т.-е. вечернія аудіенціи, происходятъ въ девять часовъ, въ двухъ парадныхъ гостиныхъ. Входъ по другой, винтовой лѣстницѣ, съ меньшимъ нарядомъ стражи и прислуги. Мужчины собираются въ гостиную поменьше, дамы или мужчины съ дамами въ большой салонъ. Камергеры и гофмейстеры — въ вицмундирныхъ фракахъ и орденахъ.

Все вмѣстѣ—довольно просто, безъ излишней напыщенности и строгости. Тѣхъ, кто получилъ приглашеніемъ спискомъ въ рукѣ, камергеръ разставляетъ по націямъ, соблюдая старшинство пословъ, отрекомендовавшихъ своихъ соотечественниковъ.

Въ мужской гостиной, когда я представлялся, стояло человѣкъ до семидесяти. Столько же и въ гостиной рядомъ, гдѣ ждали королеву дамы — однѣ или въ сопровожденіи мужей, отцовъ и братьевъ. Королева обходила сначала ту гостиную отъ одного конца круга до другого. Оттуда и терминъ «circolo» [60].

Королева славится своимъ умѣньемъ вести непрерывную бесѣду, переходя отъ одного лица къ другому. Она говоритъ на нѣсколькихъ языкахъ, въ томъ числѣ свободно и съ пріятнымъ акцентомъ по-нѣмецки. Утомленіе подобныхъ «круговъ» (ихъ всегда два) она выноситъ чрезвычайно легко. Всѣмъ, кто ждетъ, приходится потяжелѣе, и на моихъ глазахъ какой-то старикъ, итальянецъ, не выдержалъ — упалъ въ обморокъ отъ духоты или стоянья на ногахъ больше часа.

И случилось это минуты три-четыре послѣ того, какъ дошла очередь и до меня. Я сталъ между американцемъ и нѣмцемъ. Королева, въ сопровожденіи камергера медленно обходила кругъ. Она еще очень сохранилась. Никто не скажетъ, что это мать взрослаго, женатаго сына. На первый взглядъ, судя по портретамъ, она кажется очень рослой, если судить по таліи и головѣ; но росту она средняго, въ послѣдніе годы пополнѣла, но еще не потеряла таліи. Въ бѣломъ платьѣ съ серебромъ и съ традиціоннымъ жемчужнымъ колье, она весьма эффектна, красивѣе и свѣжѣе очень многихъ молодыхъ женщинъ и дѣвицъ, итальянокъ и иностранокъ, какія представлялись ей и въ тотъ вечеръ, и потомъ на балу.

Она, подойдя ко мнѣ, заговорила со мною, какъ бы продолжая все тотъ же разговоръ, тихо, пріятными, низковатыми нотами, по-французски, быстро, немного кидая слова. Послѣ двухъ — трехъ вопросовъ о моемъ пріѣздѣ въ Римъ, она сназала мнѣ, что ее въ особенности интересуетъ одинъ изъ моихъ романовъ, который она перевела «Cité chinoise» — вѣрный переводъ «Китай-города». Русскій языкъ она все еще надѣется изучить, на что нельзя было не отвѣтить ей, что кнѣ будетъ это вдвойнѣ лестно, и какъ русскому, и какъ романисту.

Когда со старичкомъ на противоположномъ концѣ сдѣлалось дурно, королева повернулась въ ту сторону и заботливо послала туда одного изъ придворныхъ. Ей тотчасъ же пришли сказать, что старичокъ оправился. Она сказала мнѣ еще нѣсколько очень любезныхъ словъ и перешла къ нѣмецкому разговору съ моимъ сосѣдомъ справа, который самъ ей доложилъ, что онъ не просто «Geheimrath» [61], а «Wirklicher Geheimrath» [62], иногда она была уже далеко, шепнулъ мнѣ, показывая глазами, сколько ея величеству пришлось продѣлать представленій въ обѣихъ гостиныхъ:

— Sehr anstrengend für die Dame! [63]

Это «für die Dame» было архи-нѣмецкое.

На балы въ Квириналѣ въ Римѣ, въ болѣе избранномъ обществѣ, смотрятъ какъ на то, что у насъ зовется «толчея». Тутъ весь оффиціальный міръ, вплоть до средней руки чиновниковъ съ женами и дочерьми. Римская знать — та, которая держится еще Ватикана— совсѣмъ не бываетъ въ Квириналѣ, а та, что сдѣлалась «бѣлой», тоже какъ бы сторонится отъ такихъ слишкомъ доступныхъ пріемовъ. Тѣмъ, кто не танцуетъ, не особенно занимательно на придворныхъ балахъ. Мужчинъ, пріѣхавшихъ въ одиночку, отдѣляютъ и они должны ждать въ небольшой гостиной, откуда входъ въ галлерею, ведущую въ танцовальный залъ. Ждать приходится съ добрый часъ. Лакей стоитъ у двери и не пускаетъ до тѣхъ поръ, пока не начнутся танцы. Никого изъ дежурныхъ придворныхъ не видно. Это похоже на жданье у кассы театра. Гостиная вся набита, до краевъ, и всѣ должны стоять на ногахъ. Когда отворяютъ наконецъ дверь, всѣ бросаются въ коридоръ, многіе бѣгомъ. А въ залу долго нельзя проникнуть — въ дверяхъ стоитъ стѣна. И чтобы пройти въ гостиныя, надо знать, что справа холодный коридорчикъ, вдоль стѣнъ танцовальной залы, приведетъ васъ туда. Танцуютъ на коврѣ, офицерики, молодые люди во фракахъ. Въ мундирахъ только нѣсколько придворныхъ. Королевская чета стоитъ посрединѣ залы, около двухъ большихъ креселъ. Король — сѣдой, какъ лунь, съ возбужденнымъ, загорѣлымъ лицомъ и огромными усами, во фракѣ и бѣломъ галстукѣ. Въ антракты и онъ, и королева обходятъ кругъ и разговариваютъ съ тѣми, кто имъ представляется. Обиліе черныхъ фраковъ и скромныя формы офицеровъ, даже и кавалерійскихъ полковъ, даютъ балу самую обыкновенную физіономію. Дипломатическій корпусъ — также не въ мундирахъ. Гостиныя рядомъ съ танцовальной залой всегда оживленнѣе. Тутъ только можно разглядѣть туалеты и поискать красивые лица и бюсты. Въ одномъ азъ тѣсноватыхъ салоновъ — буфетъ съ прохладительнымъ и сластями, безъ шампанскаго. Позднѣе сервируютъ въ двухъ другихъ залахъ ужинъ, за отдѣльными столиками. Ихъ берутъ приступомъ и больше половины приглашенныхъ остаются безъ ужина. Въ антракты между танцами разносятъ мороженое, пуншъ и конфеты — все довольно бѣдновато.

Въ конституціонномъ государствѣ дворъ не обязанъ разоряться свыше своей «liste civile»; но онъ могъ бы держаться на извѣстной высотѣ и привлекать столичное общество всѣхъ слоевъ и оттѣнковъ, еслибъ король былъ такихъ же интеллигентныхъ свойствъ, какъ королева.

Онъ былъ всей душой преданъ идеѣ внѣшняго могущества своей отчизны, и солдатъ заслонялъ въ немъ все остальное.

Войско стоитъ непомѣрно много для бюджета такой небогатой страны, какъ Италія. Армія утратила свой престижъ съ абиссинской катастрофы. Но все-таки нація не можетъ отказаться отъ претензіи быть первоклассной державой и несетъ тяжести налоговъ.

Нельзя сказать, чтобы въ Римѣ (да и въ остальной Италіи) чувствовался милитаризмъ. Офицеры на видъ — бравый народъ, солдаты хорошо одѣты и обучены. И тѣ, и другіе держатъ себя вездѣ — на улицѣ, въ кафе, въ театрѣ — чрезвычайно порядочно и скромно. Я не военный, но на меня давно итальянская армія производитъ лучшее впечатлѣніе, чѣмъ французская. И солдаты, и офицеры красивѣе, болѣе рослые, съ хорошей выправкой, молодцеватѣе.

Римская толпа охотно смотритъ на военные церемоніи и парады; но вы никогда и нигдѣ не замѣтите той сантиментальной нѣжности къ военщинѣ, какъ въ парижской публикѣ. Я видѣлъ двѣ церемоніи: въ 20-ю годовщину смерти Виктора-Эммануила и въ день празднованія статута. Энтузіазма нѣтъ, крики умѣренные, больше любопытства, чѣмъ патріотическаго одушевленія. Но вѣдь энтузіазма незамѣтно и при процессіяхъ въ Петрѣ и Ватиканѣ. Римъ — городъ разноязычный, полный иностранцевъ; а коренное населеніе всегда отличалось скептицизмомъ, тѣмъ, что выражается прибауткой: «на насъ не подивй». Патріотическое чувство у коренного римлянина при папахъ не могло развиваться. Онъ его утратилъ съ незапамятныхъ временъ.

Столицѣ объединенной Италіи могло бы придавать блескъ дворянство. Его не мало въ Римѣ — и чужого, т.-е. со всѣхъ концовъ Италіи, и своего — природнаго. Не враждебное идеѣ единой Италіи дворянство правительство привлекаетъ, какъ умѣетъ: даетъ почетныя званія — сенаторовъ и придворныхъ чиновъ; наполняетъ ряды дипломатовъ, генералитета, высшей администраціи. Римскіе бары — тѣ, кто помирился съ «захватомъ» Папской области — не привыкли къ дѣятельной и общественной жизни, многія семья обѣднѣли, живутъ прижимисто, своими «латифундіями» занимаются по-старому, т.-е. ничего не дѣлаютъ для народа; онъ до сихъ поръ въ рукахъ съемщиковъ, того класса кулаковъ, которыхъ зовутъ здѣсь «mercanii di campagne». Чиновничество нахлынуло въ Римъ и его такъ же много, какъ вездѣ въ европейскихъ столицахъ. Оно живетъ на маленькія жалованья и само ничего не производитъ, — также какъ и масса буржуазіи. До «итальянцевъ» Римъ еще болѣе прозябалъ; въ немъ не было никакихъ собственныхъ жизненныхъ силъ. Съ наплывомъ всякаго служилаго, торговаго и рабочаго люда всетаки есть гораздо большій обмѣнъ труда и цѣнностей, многое должно производиться на мѣстѣ. Но настоящаго матеріальнаго довольства быть не можетъ, потому что нѣтъ крупной поддержки. Доходы в заработки малые, а жизнь стала дороже и налоги все растутъ.

Все это было бы налицо и во всякомъ другомъ городѣ, превращенномъ въ столицу Италіи, — во Флоренціи или Неаполѣ. Тутъ не званіе столицы виновато, а весь экономическій отрой страны.

Развѣ недовольство порядками въ бывшей Папской области не было хроническимъ? Десятни лѣтъ — до взятія Рима въ 1870 г. — вспыхивали то здѣсь, то тамъ бунты и цѣлыя возстанія. Папское правительство могло держаться только гарнизонами австрійцевъ и французовъ. Что же мудренаго, при теперешнемъ броженіи, политическомъ и соціальномъ, при упорной пропагандѣ папистовъ, враждебности партій и возрастающихъ потребностяхъ дерякавы, желающей играть роль въ Европѣ, если государственная и общественная машина движется безъ должной смазки и что Римъ не превратился еще въ настоящій центръ національной жизни. Но съ тѣхъ поръ, какъ онъ — столица, онъ всетаки поднялся во много разъ. И случись такъ, что въ немъ опять будетъ царствовать папа, онъ уже не въ состояніи будетъ опуститься на тотъ уровень, какой его жизнь имѣла до 1870 года.

У теперешней столицы Итальянскаго королевства есть свое городское представительство, пользующееся такой свободой дѣйствій, о какой слыхомъ не было слышно при папахъ. Но муниципалитетъ Рима подкашиваетъ двоевѣріе, свившее себѣ здѣсь главное гнѣздо, подкопы папистовъ; а значительная доля гласныхъ состоитъ иэъ нихъ, коренные домовладѣльцы всѣ, кто наживались когда-то, благодаря ватиканскимъ порядкамъ, принадлежатъ къ открытой крамолѣ противъ конституціонной власти. Навѣрно, три четверти ихъ отцовъ и старшихъ братьевъ давали свои голоса за Виктора-Эммануила… А теперь старыя дрожжи опятъ поднялись.

Но есть не мало и гласныхъ, вѣрныхъ идеѣ самоуправленія. Во главѣ городского представительства стоялъ одинъ изъ коренныхъ римскихъ жителей, князь Господи, тогдашній «синдикъ», т.-е. по нашему «голова».

Римская «дума» помѣщается въ Капитоліи, въ томъ зданіи, которое видно въ глубинѣ площадки. Его зовутъ и. теперь «Домъ Сенатора».

Къ синдику я имѣлъ поводъ обратиться лично вотъ по какому дѣлу:

Мнѣ пришла въ Римѣ мысль сохранить память о томъ времени, когда Гоголь жилъ здѣсь, въ концѣ 30-хъ годовъ, и работалъ надъ первымъ томомъ «Мертвыхъ душъ». Послѣ поисковъ и справокъ, я пришелъ къ тому выводу, что въ домѣ подъ № 126, въ улицѣ Sistine (называвшейся при Гоголѣ Felice), въ верхнемъ отажѣ и жилъ нашъ сатирикъ съ 1837 года. При посредствѣ русскаго посла, я обратился къ синдику, а потомъ и къ хозяину дома и получилъ ихъ согласіе на то, чтобы мраморная доска съ надписью на двухъ языкахъ была вдѣлана въ наружную стѣну дома.

Всякихъ такихъ увѣковѣченій, — не скромныхъ досокъ, а въ видѣ дорогихъ массивныхъ статуй, — не мало воздвигну ль римскій муниципалитетъ и на городскія, и на національныя деньги. Можетъ быть, памятниковъ слугамъ новаго правительства. наставили слишкомъ много и черезчуръ поспѣшно. Довольно сильно въ городѣ недовольство и колоссальнымъ монументомъ Виктору-Эммануилу на вышкѣ Капитолійскаго холма. Онъ самъ по себѣ обойдется въ нѣсколько милліоновъ, да еще потребуетъ ломки цѣлаго квартала, чтобы очистить мѣсто для улицы, которая будетъ идти оттуда внизъ. До сихъ поръ и то, что уже готово и служитъ только подножіемъ монументу — огромное сооруженіе, родъ колоссальнаго редута, нельзя сказать, чтобы въ отмѣнно красивомъ стилѣ.

Конечно, сторонники Ватикана шипятъ противъ всѣхъ такихъ монументовъ. И всего противнѣе для нихъ самая удачная и по идеѣ, и по выполненію статуя Джордано Бруно, на площади Campo dé Fiori, гдѣ помѣщается рынокъ, по дорогѣ къ Palazzo Farnese. Тутъ былъ когда-то живымъ сожженъ монахъ-мыслитель, ученикъ Галилея, свѣточъ эпохи Возрожденія, одинъ изъ отцовъ современной философіи. Статуя Бруно такъ же претитъ черной братіи, как и всадникъ въ шапочкѣ и пледѣ на высотахъ Яникула.

Въ странѣ съ національнымъ представительствомъ нельзя дѣлать одно правительство отвѣтчикомъ за всѣ недуги родины. Квириналъ ведетъ себя конституціонно, и у палаты депутатовъ всегда есть полная возможность повалить любое министерство, отказать въ излишнихъ расходахъ на войско, обратить налога на истинныя нужды отечества. Тѣмъ хуже для всей націи, имѣющей палату депутатовъ, если такой «диктаторъ», какъ Криспи, могъ нѣсколько лѣтъ дѣлать со страной, что ему угодно. Онъ держался тѣмъ, что умѣлъ льстить «маніи величія» и развращать депутатовъ и чиновниковъ системой подачекъ, спекуляцій, маклачества и подкуповъ. Будь у представительства страны, у администраціи и у прессы побольше гражданскихъ чувствъ — и Криспи оказался бы другимъ министромъ. Тутъ опять дѣло не въ томъ, что столица Италіи — Римъ,» въ нравственныхъ и матеріальныхъ силахъ всей страны.

Парламентская жизнь, насколько я къ ней присматривался, поражаетъ своей вялостью. И министерства, и депутаты тянутъ свою лямку кое-какъ. Соберется палата, посидитъ недѣлю-другую, много мѣсяцъ и глядишь — уже разошлась. Пріѣзжіе депутаты норовятъ какъ можно меньше жить въ Римѣ, нѣкоторые только наѣзжаютъ на извѣстныя засѣданія, когда нужно поддержать министерство или оппозицію.

Monte Citorio совсѣмъ не «пупъ» римской жизни. Очень рѣдко бываетъ движеніе на площади передъ парламентомъ. При мнѣ, раза два были соціалистскія манифестаціи, да и тѣ оказались фальшивой тревогой. Зала засѣданій изрѣдка привлекаетъ въ трибуны много публики. Но вообще сессія идетъ до крайности вяло, съ явнымъ равнодушіемъ большинства къ интересамъ страны.

Министръ-президентъ былъ тогда Рудини (какъ его произносятъ итальянцы, съ удареніемъ на второе «и»). Ни въ комъ не вызывалъ онъ никакихъ опредѣленныхъ чувствъ. Это — благообразный баринъ, съ большой сѣдой бородой и моноклемъ въ глазу, не ораторъ, безъ собственныхъ идей, ординарный оппортунистъ, уцѣпившійся, изъ мелкаго тщеславія, за свой постъ. Нѣкоторыхъ его коллегъ я встрѣчалъ въ обществѣ. Познакомился и съ дюжиной депутатовъ разныхъ партій, былъ отрекомендованъ изъ Флоренціи и депутату Кавалотти, такъ глупо погибшему на сабельной дуэли. Это было-слишкомъ за мѣсяцъ до моего отъѣзда. Я слышалъ его въ палатѣ. Онъ говорилъ не красиво, сиплымъ голосомъ, но обильно и рѣзко. Его ненавидѣли всѣ тѣ, кому желательно примоститься къ «пироту». Кампанія, какую Кавалотти велъ въ газетѣ Secolo, во имя поднятія общественной совѣсти, хоть немного прочищала воздухъ.

Его внезапная смерть вызвала крупную манифестацію всего, что въ Римѣ нашлось оппозиціоннаго, внѣ папистовъ. Когда везли его тѣло на желѣзную дорогу, правительство могло сосчитать всѣхъ своихъ враговъ — отъ радикаловъ до анархистовъ. И во всей странѣ личность Кавалотти стала еще популярнѣе. Его портреты съ трауромъ находилъ я вездѣ, по пути ивъ Рима, въ самыхъ захолустныхъ мѣстечкахъ. Во всетаки и ати похороны прошли тихо. Элементы волненій и даже бунтовъ въ Римѣ водятся; но правительство пугливѣе, чѣмъ бы слѣдовало, и способно изъ трусости производить такія экзекуціи, какъ схватка съ толпами народа, на Piazza Navona, вскорѣ послѣ моего пріѣзда, когда группа патріотовъ отправилась на ату площадь изъ Капитолія и собралась около министерства внутреннихъ дѣлъ въ Palazzo Braschi. Безъ команды, солдаты, раздраженные напоромъ и бросаньемъ камней, выстрѣлили, ранили и убили нѣсколькихъ. Это былъ, если хотите, маленькій бунтъ; но изъ него не вышло никакого революціоннаго движенія.

Главными агитаторами считаютъ соціалистовъ. Въ палатѣ насчитываютъ до шестнадцати депутатовъ этой партіи.

Среди нихъ выдается Ферри, адвокатъ и профессоръ римскаго университета, сторонникъ Ломброзо въ теоріи уголовнаго права.

У меня были съ нимъ разговоры о внутреннемъ положеніи страны.

— Насъ всего шестнадцать человѣкъ въ палатѣ, — говорилъ онъ мнѣ, — и столько же республиканцевъ, не раздѣляющихъ соціалистическихъ идей. Какъ видите, количественно наша партія очень скромная.

— А между тѣмъ, — замѣтилъ я, — васъ боятся всѣ гораздо больше, чѣмъ бы можно было ожидать. Почему?

— Потому, — отвѣтилъ онъ, — что въ Италіи соціалистическое движеніе, если оно начнется въ сельскомъ людѣ, не найдетъ себѣ отпора въ буржуазіи, какъ было и до сихъ поръ есть во Франціи. У насъ городской классъ бѣдный, не сплоченный, и нѣтъ того антагонизма труда и капитала, какъ въ промышленныхъ странахъ.

И это вѣрно. Пролетаріи въ столицѣ Италіи не представляютъ собою такой внушительной, массы, какъ въ Лондонѣ, Парижѣ и Берлинѣ. Найдется десятокъ-другой тысячъ бѣднаго люда, чтобы произвести уличный безпорядокъ; но сколько-нибудь организованной трудовой арміи еще не существуетъ. Нельзя указать ни на одного вожака народной массы, который игралъ бы въ Римѣ первую роль. И Кавалотти стали восхвалять больше послѣ смерти. Да онъ и не былъ ни соціалистомъ, ни еще менѣе анархистомъ.

Идею анархизма считаютъ опаснѣе въ Италіи, чѣмъ во Франціи. Но она пробиваетъ себѣ путь не въ Римѣ, а въ провинціи: на сѣверѣ, въ Миланѣ, и на югѣ, въ Неаполѣ и Сициліи. Въ Римѣ есть газета завѣдомыхъ анархистовъ Avanti. Главный редакторъ ея — депутатъ. Около нея группируются сторонники всѣхъ крайнихъ идей. Она находитъ себѣ читателей. Но ея голосъ пропадаетъ въ общемъ тонѣ прессы.

Столичная печать очень оживляетъ ежедневную физіономію города Воскресни кто-нибудь, пролежавъ въ гробу тридцать лѣтъ, онъ былъ бы пораженъ тѣмъ, какъ газеты печатаются и продаются на улицахъ Рима. Правительство объединенной Италіи, утвердившись въ резиденціи папъ, принесло съ собою свободу слова, вмѣстѣ съ гарантіями личности. Теперь это уже насущный хлѣбъ общественной жизни. Римская пресса, на болѣе серьезный взглядъ, до сихъ поръ еще не имѣетъ настоящей силы, выдающихся талантовъ, благотворнаго вліянія на внутреннія дѣла, она отражаетъ собою только то, что страна можетъ доставить. Римъ, попавъ въ столицы, не могъ дать печати жизненныхъ соковъ. Онъ долженъ питаться тѣмъ, что ему принесли «итальянцы». Надо еще удивляться, что столичная пресса не болѣе подкупна и безсодержательна. Одинъ Криспи могъ окончательно развратить ее. Но она была бы гораздо крупнѣе, если бы Римъ, всѣмъ своимъ, прошлымъ, готовился къ роли государственнаго центра Италіи, чего не было.

Изъ Рима нельзя еще до сихъ поръ руководить никакимъ крупнымъ движеніемъ, работать надъ разрѣшеніемъ самыхъ коренныхъ вопросовъ, потому что представительство страны— «не на высотѣ своего призванія», — употребляя обычное клише. Много воды утечетъ, прежде чѣмъ въ столицѣ Италіи будетъ биться пульсъ всей страны.

Живете вы въ Римѣ нѣсколько мѣсяцевъ, цѣлый зимній сезонъ, и вамъ безпрестанно приходитъ вопросъ: какъ это, при темпераментѣ итальянцевъ, общественная жизнь не проявляется въ болѣе яркой формѣ, почему такъ мало иниціативы и солидарности? Взять хоть бы ту же прессу. Ея персоналъ значительный, никакъ не менѣе, чѣмъ, наприм. въ Петербургѣ и Москвѣ. Существуетъ уже много лѣтъ учрежденіе, вродѣ нашего «Союза писателей» — «Stamра». У него есть прекрасное помѣщеніе, родъ клуба; оно можетъ давать въ своихъ залахъ вечера, устраивать лекціи, бесѣды всякаго рода. И въ немъ вы никогда никого не найдете. Сдѣлавшись членомъ, я много разъ захаживалъ туда и утромъ, и вечеромъ, и всегда находилъ чисто русскую мертвенность.

И въ другихъ сферахъ та же бѣдность почина, точно будто воздухъ Рима, его прошлое, индиферентность его коренныхъ жителей тормозятъ всякое дѣло, лишаютъ энергіи, притупляютъ интересъ.

Государство въ этомъ винить нельзя. Оно, — хоть и меньше, чѣмъ бы слѣдовало, — открыло пути для общественной дѣятельности. Сравнительно съ прежнимъ, папскимъ Римомъ, въ столицѣ Италіи есть все, что составляетъ главнѣйшіе элементы свободнаго развитія націи: есть національное и городское представительство, свобода печатнаго слова и ассоціацій, свобода преподаванія, университетъ, открытый каждому входящему, лицеи и гимназіи, высшіе женскіе курсы, школы, доступныя народной массѣ.

Въ теперешней Италіи, и спеціально въ Римѣ, вы чувствуете себя, жакэ въ республикѣ. И этой свободѣ нельзя ставить иа счетъ печальные нравы столичнаго общества. Прежде было никакъ не лучше; только оно оставалось «шито-крыто». Гласный судъ раскрываетъ эти болячки. Нѣсколько процессовъ — гражданскихъ и уголовныхъ, бывшихъ при мнѣ, обнажали распущенность высшаго класса, самаго стараго и родовитаго римскаго дворянства, испорченность буржуазіи, отсутствіе идеаловъ и нравственной порядочности, вырожденіе высокопоставленныхъ семей. Судъ не отвѣтственъ за все это. Онъ только исполняетъ свое дѣло.

Столичная жизнь, при всѣхъ своихъ отрицательныхъ сторонахъ, въ каждой странѣ дѣлаетъ то, что въ пріобрѣтеніяхъ гражданственности нельзя уже идти назадъ. Она вбираетъ въ себя все, что есть самаго жизненнаго, ставитъ вопросы, вырабатываетъ сознаніе націи, указываетъ ей пути. Но Риму не достаетъ многаго для истинной роли національной столицы. Все въ чемъ Миланъ и Неаполь жизненнѣе. Произошло неизбѣжное скопленіе въ городѣ, безъ своихъ экономическихъ рессурсовъ, цѣлой арміи чиновниковъ и мелкихъ служащихъ всякаго рода, не говоря уже о значительномъ гарнизонѣ. Но вмѣстѣ съ тѣмъ прилило къ столицѣ и множество трудового люда изъ всѣхъ концовъ Италіи. Съ наплывомъ людей, уже знавшихъ другіе порядки и запросы, мертвенная спячка папскаго Рима подалась, и впервые дрогнула инертная масса того люда, который изъ вѣка въ вѣкъ довольствовался своей долей.

Это сказалось въ самое послѣднее время и въ движеніи аграрномъ, въ ближайшихъ окрестностяхъ Рима, въ такъ называемыхъ «Castelli Romani».

Сельскій людъ Италіи почти совсѣмъ еще не тронутъ движеніемъ, которое вездѣ въ Европѣ превратило крестьянъ изъ средневѣковыхъ вассаловъ и батраковъ въ собственниковъ.

У меня было не мало разговоровъ по атому вопросу съ профессорами, депутатами, публицистами.

Помню одну бесѣду въ салонѣ ученой графини Л. съ профессоромъ Римскаго университета. Я выражалъ ему удивленіе тому, что въ Италіи, въ особенности въ римской Кампаньи, довольствуются такимъ положеніемъ, на которое не согласился бы ни французскій, ни нѣмецкій, ни русскій мужикъ. Аграрныя права до сихъ поръ у римскихъ нобилей такъ же исключительны, какъ у англійскихъ лордовъ; но съ тою разницей, что лорды гораздо болѣе дѣлаютъ для крестьянъ, которые снимаютъ ихъ неприкосновенныя угодья.

— Но вѣдь у насъ, особенно въ Тосканѣ и Ломбардіи, господствуетъ система половиннаго хозяйства, — успокоительно говорилъ профессоръ.

Половники (mezzaiole по-итальянски) живутъ испоконъ вѣка на одномъ и томъ же положеніи: получаютъ отъ владѣльца поселка (podere) домъ и инвентарь на подворное хозяйство, работаютъ сами и приглашаютъ батраковъ; а урожай хлѣба, винограда, плодовъ, сборъ съ шелковичныхъ деревьевъ дѣлятъ съ владѣльцемъ пополамъ.

— Многіе наши экономисты считаютъ такое пользованіе землей еще самымъ выгоднымъ для народа.

— Но ваши полбвники хорошо живутъ только въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ Италіи. Да и тамъ, гдѣ они пользуются довольствомъ, напримѣръ, въ Тосканѣ, развѣ они составляютъ все сельское населеніе? Вездѣ множество деревенскихъ пролетаріевъ — тѣхъ, что зовутъ у васъ braccianti [64].

И я ему напомнилъ, какъ въ окрестностяхъ Флоренціи и въ другихъ мѣстахъ Тосканы, не говоря уже объ остальныхъ провинціяхъ Италіи, вы попадаете въ большія мѣстечки, гдѣ, что ни домъ, то жильцы, платящіе за постой, народъ, не имѣющій ни клочка земли, ни сада, ни огорода, и пробивается онъ поденной работой, а то такъ и нищенствомъ.

Профессоръ поморщился.

— Что же дѣлать?! — выговорилъ онъ, разведя руками.

Его, кажется, удивило мое недоумѣніе, какъ это въ Италіи народъ, даже въ самыхъ культурныхъ провинціяхъ, не додумался до болѣе радикальной постановки вопроса о земельной собственности и мирится съ порядками, напоминающими средневѣковье.

Вотъ поэтому-то всѣ имущіе классы, а главное землевладѣльцы, такъ и боится соціализма. Когда сельскій людъ перестанетъ иириться съ своей земельной обездоленностью, можетъ быть плохо.

Не только въ дѣловыхъ сферахъ, на сходкахъ, въ бесѣдахъ молодыхъ людей, сочувствующихъ положенію народа, и въ свѣтскихъ салонахъ Рима слышатся теперь горячіе разговоры и даже пренія на экономическія темы.

Одна изъ занимающихся политикой дамъ, гр. П., приглашаетъ къ себѣ профессоровъ и публицистовъ и сама пишетъ этюды по изученію сельскаго быта. И ото сдѣлало перенесеніе въ Римъ столицы государства. Такіе салоны завелись здѣсь, прежде всего, въ фамиліяхъ изъ другихъ провинцій Италіи, привлеченныхъ сюда гражданской и военной службой, парламентомъ, дѣлами, столичной свѣтской жизнью. Прежде и слыхомъ не слыхать было въ старомъ римскомъ обществѣ о женщинахъ, интересующихся общественными вопросами. Правда, такія дамы, какъ графиня П. и нѣкоторыя другія, нейдутъ дальше умѣреннаго сочувствія нуждамъ трудового люда; еслибъ имъ предложили, въ видѣ программы, то, что сдѣлалось, напримѣръ, въ Россіи, когда вся масса крѣпостныхъ была освобождена съ землей, онѣ бы пришли въ крайнее смущеніе, и пожалуй, стали бы кричать объ анархіи. Такія благожелательныя владѣтельницы и ихъ мужья очень хорошо сознаютъ, что надо что-то сдѣлать. Тутъ, подъ стѣнами Рима, крестьяне-винодѣлы Альбано и окрестныхъ мѣстностей впервые стали серьезно волноваться. Они не хотятъ быть вѣчно наемщиками и даже половниками, а начали требовать себѣ землю въ собственность. Хроническія волненія въ Сициліи, тамошніе крестьянскіе союзы, успѣхъ пропаганды анархистовъ, — все это еще болѣе сильныя предостереженія.

Между помѣстнымъ дворянствомъ Ломбардіи, Тосканы, Màpховъ, Абруццъ, Эмиліи найдутся, можетъ быть, люди, способные пойти на уступки, когда правительство увидитъ крайнюю необходимость дать массѣ сельскаго люда хоть какую-нибудь собственность.

И это сдѣлаетъ Римъ — столица Италіи, а не тотъ Римъ, о которомъ вздыхаютъ дилетанты, пропитанные своимъ собственнымъ эстетизмомъ, и стая папистовъ въ его стѣнахъ и внѣ ихъ. Прежній Римъ — ватиканскій и застывшій въ сословномъ ретроградствѣ аристократіи знать не звалъ о нуждахъ сельскаго люда, упорно поддерживая порядки средневѣковаго вотчиннаго права. Папское дворянство только теперь, съ тѣхъ поръ какъ «итальянцы» завладѣли Римомъ, начинаетъ глухо сознавать, что такъ дальше идти нельзя. Въ теченіе вѣковъ весь земельный поясъ, окружающій городъ — вся Campagna до береговъ моря — оставался въ томъ же положеніи: крестьяне пребывали въ батрачествѣ, жили въ лачугахъ, умирали отъ болотной лихорадки. Плодородная земля, еслибъ ее дренировать, могла бы давать богатыя жатвы — и она оставалась въ залежѣ, потому что римскимъ князьямъ менѣе рисковано пускать ее подъ луга и выгоны. И все было въ рукахъ съемщиковъ — «mercanti di campagne». Такъ стоить дѣло, въ общихъ чертахъ, и по сіе время. Если въ послѣднія двадцать лѣтъ самыя заразныя пустоши римской Кампаньи стали оздоровляться, то благодаря иниціативѣ государства, а не частныхъ владѣльцевъ. Потрачено уже не мало денегъ на осушеніе болотъ и насажденіе рощъ эквалиптуса — самаго противолихорадочнаго дерева. Но римскіе нобили, послѣ того, какъ нѣкоторые изъ нихъ «признали» итальянское правительство, ударились въ спекуляціи. Вмѣсто того, чтобы заняться своими латифундіями и что-нибудь сдѣлать для сельскаго люда, они стали, какъ самые азартные биржевики, играть, маклачить своими городскими угодьями, чтобы сразу хищнически хапать милліоны. Крахъ разорилъ двѣ-три самыхъ бога — тыхъ фамиліи, но врядъ ли сдѣлалъ ихъ болѣе великодушными въ сторону своихъ сельскихъ владѣній.

Найдутся, пожалуй, обличители, которые и тутъ будутъ кричать:

— Спекуляціи, хищничество, крахъ — это принесла съ собою столица Италіи!..

Но тогда надо будетъ припомнить, что и казна Ватикана поймалась на спекуляціяхъ. Это всѣмъ и каждому извѣстно было и до романа Золя; и не дальше, какъ въ прошломъ году, монснньоръ, который велъ постройку новой папской церкви (св. Іоахима), заподозрѣвъ былъ въ чуть не милліонной «передержкѣ».

Это показываетъ только, что ни въ папской духовной командѣ, ни въ старомъ римскомъ дворянствѣ не было никакихъ нравственныхъ устоевъ въ борьбѣ съ приманками, которыя принесла съ собою неизбѣжно жизнь столичнаго города, гдѣ населеніе удвоилось въ первые же десять лѣтъ.

Повторяю: если средневѣковые вотчинники, которые довели сельскій людъ римской Кампаньи до полной простраціи, одумаются — это сдѣлается подъ давленіемъ государства, другими словами — въ силу того, что Римъ сталъ столицей объединенной Италіи.

— А развѣ въ Ватиканѣ не сочувствуютъ давно трудовой массѣ? — предвижу я вопросъ.

Маѣ вспомнились проповѣди, вродѣ той, какую я слышалъ въ Jesu. Какого еще желать соціализма? Отецъ Zocchi при мнѣ, обращаясь къ тысячѣ слушателей, зычнымъ голосомъ, съ жестами стаго революціонера на баррикадѣ, называлъ жадныхъ собственниковъ:

— Questi Sardanapali di capitalisme! [65]

И, конечно, еслибъ въ Ватиканѣ не пожелали такихъ выходокъ, то давно бы и патеру Дзокки, и всѣмъ «католическимъ соціалистамъ» сказали одно слово: «цыцъ!»

Но во всемъ этомъ есть весьма большое и наивное недоразумѣніе. Читатель припомнитъ слова Льва XIII, записанныя мною по возвращеніи изъ Ватикана, 25 (13) февраля 1898 г. Глава католичества сочувствуетъ меньшей братіи всего христіанскаго міра; но онъ же мечтаетъ о томъ, какъ двѣ самыя могущественныя въ Европѣ власти — духовная и свѣтская — соединятся для борьбы съ соціализмомъ.

— «Нѣмецкимъ», — прибавилъ святой отецъ послѣ маленькой паузы.

Не съ однимъ нѣмецкимъ (вѣроятно, марксизмомъ?), а и со всякимъ. Іезуиты, вродѣ патера Дзокки, и всѣ истинные служители куріи громятъ жадныхъ собственниковъ, плачутся о нищетѣ и безпомощности пролетаріевъ; но они, конечно, не посмѣютъ проповѣдовать соціальную революцію, они не выступятъ противъ римскихъ вотчинниковъ и всѣхъ остальныхъ крупныхъ итальянскихъ землевладѣльцевъ съ безусловнымъ требованіемъ отдачи земли тѣмъ, кто ее фактически обрабатываетъ.

А тѣ «католическіе соціалисты» въ Италіи и въ другихъ странахъ, духовные и свѣтскіе, кто идетъ дальше — кокетничаетъ съ настоящимъ нѣмецкимъ ли, французскимъ ли соціализмомъ и даже съ анархизмомъ — всѣ они дѣйствуютъ «на свой страхъ» и когда они зарвутся, римская курія сейчасъ же ихъ осадитъ или выдастъ головой.

Не въ этихъ сферахъ произойдетъ что-нибудь существенное въ соціально-экономическомъ быту Италіи. Старшая генерація депутатовъ боится такихъ вопросовъ, какъ пугала. Но въ молодежи замѣтно движеніе въ эту сторону. И Римъ, столица Италіи, опять-таки сказался въ направленіи идей и симпатій учащейся молодежи. Не мало въ дворянствѣ, крупной и мелкой буржуазіи юношей, щеголяющихъ теперь своимъ консерватизмомъ и преданныхъ «святому престолу». Они записываются въ разныя обществами патеровъ, учатся въ клерикальныхъ школахъ и пансіонахъ, ходятъ потомъ слушать лекціи на высшіе курсы — родъ частнаго университета католическаго направленія.

Этимъ не слѣдуетъ одиако смущаться. Такіе юноши не будутъ производить соціальной революціи, не въ состояніи поставить ребромъ никакого общественно-политическаго вопроса. Они будутъ только играть въ антилиберальную крамолу, изображать изъ себя подданныхъ Ватикана, въ ожиданіи такого переворота, который посадитъ Льва XIII или его преемника на святой престолъ съ городомъ Римомъ, въ видѣ государства, или съ придачею полоски земли, до берега моря, на случай бѣгства.

«Итальянцы», принеся съ собою освобожденіе отъ папскаго гнета, тяготѣвшаго надъ умомъ и волей подданныхъ его святѣйшества, передѣлали на свой ладъ тотъ университетъ — Sapienza, гдѣ даже самая консервативная политическая экономія не допускалась (мнѣ это подтвердили тѣ, кто еще учился въ Сапіенцѣ) и ввели такую свободу слова на кафедрахъ, какой я не находилъ нигдѣ въ Европѣ: ни въ Англіи, ни во Франціи, ни въ Германіи, ни въ Австро-Венгріи.

Тотъ соціалистъ Ферри, о которомъ я уже говорилъ, читаетъ уголовное право, но на своихъ лекціяхъ онъ нимало не стѣсняется въ защитѣ своихъ идей и въ нападкахъ на существующій соціальный порядокъ. Его коллега — также депутатъ — Лябріоля, читающій курсъ по соціологіи, въ каждой своей лекціи нападаетъ на правительство и торжествующее буржуазное общество такъ, какъ это дѣлается въ Парижѣ и Лондонѣ только на сходкахъ крайнихъ партій. Другой вопросъ: желательно ли, чтобы въ университетѣ производилась пропаганда марксизма или революціи? По для насъ важно въ эту минуту знать: въ какой степени защитники самыхъ радикальныхъ реформъ находятъ себѣ сочувствіе въ большинствѣ своихъ слушателей.

Я часто захаживалъ въ университетъ, слушалъ лекціи по философіи, исторіи литературы, римскимъ древностямъ. И посѣщалъ также аудиторіи обоихъ этихъ профессоровъ Ферри и Лябріоля, съ обоими былъ знакомъ.

И что-жъ? Они первые любимцы молодежи. У нихъ всегда набитыя биткомъ залы. Ихъ встрѣчаютъ и провожаютъ рукоплесканіями и кликами. Всегда въ рядахъ слушателей есть и молодыя женщины-итальянки, изъ тѣхъ, кого теперь допускаютъ здѣсь въ студенты, если у нихъ дипломъ баккалавра. Но общій доступъ въ теперешній Sapienza свободный. Вы всегда найдете даже у Ферри м Лябріоля молодыхъ аббатовъ и семинаристовъ.

Большинство молодежи и въ стѣнахъ университета, и въ журнализмѣ, стоитъ за радикальную передѣлку теперешняго statu quo. И только кружки символистовъ и декадентовъ, очень малочисленные, равнодушны къ политикѣ, не признаютъ «соціальнаго вопроса». Всѣ они почитатели и подражатели моднаго романиста Габріеля д’Анунціо.

Но они не въ счетъ въ дѣлѣ общественнаго обновленія страны.

Мнѣ случилось жить въ Римѣ какъ разъ во время процесса Золя. Вся не клерикальная итальянская пресса была на его сторонѣ. Адресы летѣли къ нему изъ всѣхъ городовъ. Въ Римѣ, въ обществѣ «Stampa» вышелъ, правда, инцидентъ изъ-за депеши, посланной однимъ изъ членовъ бюро безъ согласія общаго собранія. Зато въ университетскихъ аудиторіяхъ молодежь каждый день кричала «Еvviva Zola!» — и устроила разъ большую манифестацію.

Въ этомъ сказался также антагонизмъ Рима, столицы Италіи, в Рима, сторонника Ватикана. Тамъ, въ папскомъ дворцѣ, все время были, конечно, противъ Золя, капитана Дрейфуса и всего, что не сочувствуетъ французскому шовинизму и милитаризму. Иначе в быть не могло. Но, спрашивается, кто больше мыслилъ, чувствовалъ и проявлялъ свои симпатіи въ униссонъ съ большинствомъ итальянцевъ: Римъ — столица или Римъ — Ватиканъ? Разумѣется, первый.

Парижская журналистика кричала, что Италія (какъ и воѣ другіе враги Франціи) обрадовались процессу Золя, чтобы дать ходъ своей ненависти къ той странѣ, которая ее облагодѣтельствовала.

Между двумя латинскими расами-сестрами долго еще будетъ, во нашему простонародному выраженію, «драная грамота». Но кто кого больше ненавидитъ? Итальянцы, увлекшись «маніей величія», завязали себя въ тройственный союзъ. Этого французы никогда имъ не простятъ. И они систематически мстятъ итальянцамъ, держатъ ихъ въ черномъ тѣлѣ, не даютъ ходу ихъ отпускной торговлѣ. Италія кряхтитъ и не можетъ помочь дѣлу, не отказываясь отъ своей внѣшней политики.

Но есть ли между двумя расами такое ненавистное чувство? Врядъ ли оно сильнѣе у итальянцевъ, чѣмъ у французовъ. Не мало итальянцевъ — патріотовъ, стоящихъ за добрыя отношенія съ Франціей. Такимъ сталъ и Кавалотти и, къ чести французовъ, его смерть вызвала въ парижской прессѣ сочувственныя заявленія. Сколько я могъ присмотрѣться къ этому и прежде, въ мои поѣздки по Италіи, и теперь, во время житья въ Римѣ, итальянцы ладили бы съ французами гораздо больше, если бы не видѣли въ нихъ постоянной претензіи на роль ихъ благодѣтелей и высокомѣрнаго сознанія своего превосходства.

Въ Римѣ почти всѣ безъ исключенія французы, съ какими я былъ знакомъ, бранили итальянцевъ или не иначе говорили о нихъ, какъ съ брезгливымъ чувствомъ. Въ палатѣ, въ трибунѣ прессы, гдѣ бываютъ корреспонденты всякихъ иностранныхъ газетъ, никогда ни одинъ англичанинъ, американецъ, нѣмецъ или испанецъ пе будетъ сразу отзываться такъ объ Италіи и итальянцахъ, какъ любой французскій репортерикъ.

Увлеченіе Пруссіей и нѣмцами, въ которое итальянцы ударились послѣ войны 1870—71 гг., покончило съ своимъ острымъ періодомъ. Нѣмецкій наплывъ чувствуется одпако вездѣ сильнѣе, чѣмъ это было двадцать и больше лѣтъ назадъ. Французы дразнятъ Италію тѣмъ, что союзъ съ нѣмцами не придалъ ихъ дѣламъ лучшаго оборота, что нѣмцы норовятъ запруднть итальянскій рынокъ своими товарами; а сами, какъ нація бѣдная, покупаютъ у ней мало. Вина и масла, главныхъ продуктовъ вывоза, некуда дѣвать.

Намъ русскимъ довольно-таки странно видѣть дружбу итальянцевъ, какъ націи, съ австрійскими нѣмцами, которые были вѣковыми тираннами и утѣснителями ихъ національной независимости. Слишкомъ скоро забылось прошлое. Крикъ «Morte ai Tedeschi!» [66] — теперь архаическое общее мѣсто. Правда, итальянцы стали во всемъ подражать не австрійцамъ, а германскимъ нѣмцамъ или, лучше сказать, Пруссіи и пруссакамъ, признавая ихъ культурное превосходство. До сихъ поръ вы безпрестанно находите въ печати, въ статьяхъ и цѣлыхъ книгахъ молодыхъ итальянцевъ обличеніе своей родины за ея вялость, равнодушіе, лѣнь, отсталость во всемъ.

Его полюбонытствуетъ. заглянуть въ такія книги, какъ, напримѣръ, «Europa giovane», тотъ увидитъ какъ мыслящая молодежь, требующая радикальныхъ перемѣнъ въ теперешнемъ statu quo, трезво и даже сурово относится къ своей родинѣ и какъ смѣло и искренно признаетъ превосходство германско-саксонской расы, нѣмцевъ, англичанъ, американцевъ.

Въ Римѣ, столицѣ Италіи (возвращаясь къ нашей темѣ), германское вліяніе поддерживаетъ все, что дорого тѣмъ, кто стоитъ за свободу мысли, слова и совѣсти. Прежде, при папскомъ правительствѣ, ни одно христіанское исповѣданіе не могло имѣть публичнаго богослуженія. Терпѣлась только одна староитальянская секта вальдейцевъ (Chiesa Valdese), да и то безъ всякаго внѣшняго «обязательства». А теперь вездѣ кирки и молельни всякихъ протестантскихъ толковъ. Ѣдете вы къ Ватикану или возвращаетесь оттуда и на набережной вы читаете на дверяхъ дона скромнаго вида: «Chiesa Christiana libera». Это евангелисты, не признающіе никакой обрядности. И такихъ молеленъ уже нѣсколько, съ нрихо-анами итальянцами и даже коренными римлянами.

И католическая Франція пустила, не меньше протестантскихъ странъ, духъ массонства, который нашелъ въ Римѣ очень благодарную почву. Не удивительно, что іезуиты, какъ самые ревностные слуга Ватикана, своимъ главнымъ объектомъ избрали массоновъ, какъ единственную сплоченную ассоціацію, принципіально враждебную клерикализму.

Они врядъ ли ошибаются. Массонство — безсильное прежде, при папахъ, теперь сила, съ которой Ватикану надо, въ первую голову, считаться.

Съ его главой, синьоромъ Н., я имѣлъ случай бесѣдовать. И онъ, я самые вліятельные его коллеги считаются послѣдователями Маццини. Они республиканцы, съ нѣкоторымъ мистическимъ оттѣнкомъ, но на совершенно другой, не католической, основѣ. Самъ Н. еврейскаго происхожденія, свободный мыслитель. Римское массонство, какъ и парижское, проникло въ администрацію, представительство, армію, дѣлечесвій міръ, школу, по свидѣтельству и не однихъ его враговъ. Самая значительная ложа помѣщалась въ Palazzo Borghese, нанимала цѣлый этажъ въ палатахъ одной изъ тѣхъ княжескихъ фамилій, которыя увлеклись спекуляціями и обѣднѣли.

Клерикальная партія готова все сваливать на массонство, но и внѣ его духъ времени дѣлаетъ свое дѣло, в Римъ уже полонъ противниковъ папскаго режима. Ихъ будетъ все больше, хотя бы въ остальныхъ крупныхъ городахъ Италіи католическая партія и усиливала свою пропаганду. Правительство слишкомъ боязливо, но стоило бы допустить хорошенькій реакціонный бунтъ, а еще лучше вооруженную попытку возвратить папѣ свѣтскую власть, чтобы произвести патріотическій отпоръ отъ всей націи.

Иные скептики толкуютъ:

— Папъ нѣсколько разъ прогоняли изъ Рима. Первая французская республика правила имъ, потомъ Наполеонъ I, Пій VII былъ и плѣнникомъ, и бѣглецомъ, а также и Пій IX. А потомъ опять курія возстановляла свои вѣковыя права.

На это люди, вѣрующіе въ духъ времени и въ патріотизмъ своихъ соотчичей, возражаютъ:

— То, что было возможно въ началѣ XIX вѣка, немыслимо теверь. Папы Пій VII и Пій IX возвращались на царство, но какъ? Съ поддержкой австрійцевъ и французовъ. Въ Реставрацію вся остальная Италія была въ рукахъ бурбоновъ и австрійцевъ. Теперь ничего подобнаго уже не вернется!

Поживемъ — увидимъ. Намъ русскимъ можно быть безпристрастными въ этой распрѣ. Мы находимъ, что папская духовная власть выиграла съ тѣхъ поръ, какъ Римъ — столица объединенной Италіи.

По моимъ личнымъ наблюденіямъ, за цѣлыя 28 лѣтъ, я позволю себѣ не соглашаться съ тѣмъ доводомъ сторонниковъ свѣтской власти папы, что, видите-ли, ему нельзя показаться на улицахъ Рима, что онъ рискуетъ не найти должнаго почета. И почетъ, и преклоненіе, какъ передъ «непогрѣшимымъ» главой церкви, будутъ точно такіе же, какъ и теперь, въ Петрѣ, когда тамъ бываютъ торжества или въ Ватиканѣ. Вселенская сила останется та же, если папа рѣшился бы даже бросить Римъ и переселиться… ну хоть въ Америку.

А Римъ, тѣмъ временемъ, останется сердцемъ Италія, даже если рухнетъ теперешній строй и образуется республиканская федерація.

VII

Какъ живется въ Римѣ?

Римъ, какъ зимняя станція. — Климатъ» — Погода четырехъ временъ года. — Новые кварталы и ихъ отели. — Расходы иностранца. — Какъ проходитъ римскій день. — Міръ удовольствій. — Театръ. — Его недочеты. — Публика. — Бѣдность музыкальной жизни. — Итальянское искусство.—Живописцы Маккѣри и Микетти. — Скульпторъ Монтеверде. — Чисто-умственныя развлеченія. — Смерть карнавала. — Къ чему сводится карнавальная недѣля? — Общество туземцевъ. — Знакомства въ разныхъ слояхъ его. — Пріемы въ знатныхъ домахъ. — Литературный міръ. — Жалобы самихъ итальянцевъ. — Недовольство русскихъ.—Любятъ ли насъ въ Италіи? — Высшая интеллигенцій въ сенатѣ и университетѣ.—Старое и молодое поколѣніе въ беллетристикѣ.—Капуана и Габріеле д’Анунціо. — Литературные салоны въ свѣтѣ.—Обаяніе языка и общаго склада римской жизни.

Не берусь отвѣчать на вопросъ, поставленный въ заголовкѣ, за всѣхъ, еще менѣе за коренныхъ римлянъ или только проживающихъ въ немъ итальянцевъ.

Въ Римѣ,— какъ вы знаете, — я, что называется, «жилъ» два раза. Первая моя поѣздка въ 1870 г. — не въ счетъ. Вторая половина сезона 1874 г., проведенная мною въ Римѣ, была слишкомъ неудачна— я почти все время проболѣлъ. По всетаки я могу, прикидывая тогдашній Римъ къ теперешнему, къ Риму зимы 1897—98 гг. поставить вторичную, высшую отмѣтку.

Для житья въ смыслѣ удобствъ, какъ въ другихъ столицахъ и крупныхъ городахъ Европы, Римъ сталъ удобнѣе и пріятнѣе — во всемъ, что составляетъ привычки культурнаго европейца. Какъ къ нему ни придирайся за то, что онъ попалъ въ столицы Италіи, жить въ немъ положительно лучше, чѣмъ было еще двадцать пять лѣтъ назадъ. О жизни папскаго времени, пятидесятыхъ и тридцатыхъ годовъ — вздыхать нечего. Ея нигдѣ уже нѣтъ и въ остальной Италіи. Но въ этомъ отношеніи и теперешній Римъ, если только въ немъ устроиться, окажется дешевле Парижа, — и на много, — и Берлина, и Вѣны, и Петербурга съ Москвой.

Куда, въ какую столицу Европы, поѣдете вы проводить зиму съ достаточно мягкимъ климатомъ? Такой, какъ Римъ — поищете! Съ тѣхъ поръ, какъ онъ столица, маляріи — осенью, зимой и даже весной — нѣтъ, или, по крайней мѣрѣ, она не гнѣздится, какъ въ доброе старое время, когда нельзя было въ сумерки показать носу въ извѣстныхъ улицахъ, чтобы не схватить лихорадки.

Я ѣхалъ въ октябрѣ 1897 г. съ вопросомъ: не воскреснутъ ли микробы моей маляріи 1874 г. на римской почвѣ? Но ничего не случилось, если не считать за нѣкоторое предостереженіе испарину головы по ночамъ, которая прошла отъ нѣсколькихъ пріемовъ хины съ мышьякомъ. И потомъ — въ моихъ ежедневныхъ экскурсіяхъ по городу и за стѣнами его — я не схватывалъ никакихъ припадковъ. Иностранцы прежде фатально попадали въ тотъ кварталъ, гдѣ Piazza di Spagna. Его признавали еще болѣе здоровымъ; но его нельзя и сравнивать съ той высокой мѣстностью Рима, гдѣ теперь цѣлый новый городъ, въ окрестностяхъ центральнаго вокзала и по той артеріи, которая ведетъ сначала отъ Porta Ріа, мимо министерства финансовъ и, заворачивая вправо, ведетъ на прекрасную, широкую, залитую свѣтомъ Via Buoncompagni-Ludovisi, гдѣ я прожилъ весь сезонъ, сначала въ Hôtel Eden, а потомъ въ Hôtel Beau-Site.

Источникъ тѣлесной, а стало и душевной, бодрости — климатъ, въ Римѣ, мягкій, менѣе теплый, чѣмъ на Ривьерѣ; зато лишенный тѣхъ вѣтровъ, которые васъ донимаютъ въ Ниццѣ.

Мнѣ привелось, — за всѣ мои пребыванія въ Римѣ,—жить во всѣ четыре времени года. Главный сезонъ для пріѣзжихъ — зима, здѣсь не такая благодатная, какъ въ Сициліи или на самыхъ защищенныхъ пунктахъ Ривьеры; но, въ общемъ, равняется нашей хорошей ранней осени, съ рѣдкими и слабыми морозами. При мнѣ, въ зиму 1897—98 г., не выпало ни одной порошинки снѣгу. Въ бассейнахъ Виллы Боргезе раза два утромъ я видѣлъ замерзшую воду. Но не слѣдуетъ думать, что римская зима безусловно пріятна. Перемѣны температуры быстры; въ сумерки дѣлается сыровато; мостовая часто влажная. Южный вѣтеръ, — широкко, — иногда чуть замѣтенъ; но на нервныхъ людей дѣйствуетъ подавляюще. Сѣверный и сѣверо-восточный безпокоятъ немного; но послѣ Петербурга покажутся зефиромъ. До второй половины ноября стоитъ прекрасная погода; потомъ перепадаютъ дожди; декабрь и январь довольно ясные, февраль уже похожъ часто на нашъ апрѣль; въ началѣ марта можетъ опять дождить. Весна считается лучшимъ сезономъ Рима. Въ прежнія времена богатые Римляне оставались въ городѣ до конца іюля и только на нестерпимыя жары, — августъ и сентябрь, — переѣзжали на свои виллы.

Всю зиму вы видите въ паркахъ и скверахъ зелень деревьевъ: пиній, перцоваго дерева, кипарисовъ оливъ, дубовъ (Querens ilex) эвкалиптусовъ, апельсинныхъ и лимонныхъ деревьевъ, кактусы всѣхъ тѣхъ породъ, какія разводятъ на Ривьерѣ. Пальмъ въ Римѣ мало; но онѣ сохраняются очень хорошо и ихъ вѣтви зеленѣе, чѣмъ въ Пиццѣ, гдѣ ихъ сушитъ и желтитъ вѣтеръ. Съ января уже зацвѣтаютъ миндальныя деревья, и эти фіолетовые цвѣты радостно тѣшатъ взглядъ на всѣхъ склонахъ, гдѣ пріютились сады и огороды.

По климатъ Рима для нетуземцевъ можетъ оказаться и «предательскимъ», если не быть на сторожѣ. Сумерки — вездѣ на югѣ опасное времй. И нѣтъ ничего легче какъ схватить простуду только отъ того, что вы, послѣ ходьбы по музею, взяли извозчика и проѣхались въ легкомъ пальто. Вопросъ верхняго платья для насъ, русскихъ, цѣлая наука въ Римѣ. До послѣдняго житья, я еще не попадалъ въ Римъ ранней осенью. Пріѣхалъ я 1-го нашего октября и весь октябрь, до пяти часовъ, стояли яркіе, теплые, иногда даже жаркіе дни, но съ быстрымъ охлажденіемъ., Вы — въ постоянной транспираціи и заходите домой, съ 9-ти часовъ утра до 5-ти пополудни, раза два перемѣнить бѣлье. И въ первыя недѣли вамъ будетъ трудно примѣниться къ тому, — въ чемъ выйти изъ дому, — въ одномъ ли пиджакѣ, или въ пальто, и какое пальто надѣть послѣ обѣда — легкое или толстое драповое.

Римляне, и вообще всѣ итальянцы (особенно пьемонтцы) поражаютъ насъ своей выносливостью: и въ дождь, и въ сырость, и въ морозъ они ходятъ и даже ѣздятъ налегкѣ. Зимой не только днемъ, а и ночью мнѣ сотни разъ случалось видѣть на улицахъ не простолюдиновъ, а изящно одѣтыхъ молодыхъ и пожилыхъ господь въ одномъ пиджакѣ или сюртукѣ. А вы ѣдете въ каретѣ, на васъ мѣховое пальто — и вамъ, какъ у насъ говорится: «только что такъ». Но и туземцы ловятся. Зима 1897—98 г. выдалась обильная болѣзнями. Инфлюэнцей переболѣло полгорода, и во всѣхъ слояхъ общества; иностранцы въ отеляхъ заболѣвали цѣлыми серіями. Это можетъ всегда случиться, даже и на благословенной Ривьерѣ. Поводовъ къ простудѣ особенно много въ Римѣ — для туриста, отъ рысканья по городу въ экипажѣ, усиленной ходьбы, испарины, холодныхъ залъ въ галлереяхъ, отъ катакомбъ и развалинъ, отъ всего обихода каждаго любознательнаго иностранца.

Но и болѣть въ Римѣ стало менѣе опасно, чѣмъ прежде. Я помню, какъ мнѣ приходилось, когда я схватилъ малярію. Къ итальянскимъ врачамъ обращались поневолѣ, а иностранныхъ было еще мало. Теперь все это гораздо болѣе на европейскій ладъ. Нѣмцы, овладѣвающіе Италіей, наслали своихъ докторовъ и аптекарей. Нѣтъ уже той первобытности и небрежности, отъ которыхъ мы всѣ когда-то терпѣли. Кто, бывало, искалъ тепла въ комнатахъ, долженъ былъ, скрѣпя сердце, мириться съ плохими каминишками и съ холодными корридорами и сѣнями не однихъ квартиръ и меблировокъ, а и самыхъ лучшихъ отелей. Теперь во многихъ и недорогихъ гостиницахъ отопляютъ сѣни и корридоры и ставятъ въ номера печки, вродѣ нѣмецкихъ, или болѣе глубокіе камины, удерживающіе тепло.

Нѣсколько зимъ провелъ я въ Ниццѣ, и ни одна не сошла для меня такъ легко и пріятно, какъ въ Римѣ, по части комнатнаго тепла. Въ Ниццѣ приводилось цѣлыми днями растапливать каминъ, даже въ квартирахъ «en plein midi» [67]. А въ Римѣ, въ комнатахъ на юго-западъ мы топили такъ рѣдко, что во весь сезонъ врядъ ли потратили больше трехъ-четырехъ корзинъ дровъ.

И тридцать лѣтъ назадъ, и двадцать пять, кромѣ двухъ-трехъ отелей съ европейскимъ комфортомъ, вы должны были мириться съ итальянскимъ «albergo» [68], съ его грязцею и холодомъ, плохими постелями и ѣдой на постномъ маслѣ. Квартиры и меблированныя комнаты, кромѣ самыхъ дорогихъ, у иностранцевъ — только и брали, что дешевизной. Но устроиться можно было съ большими уступками мѣстной первобытности: темныя сѣни, крутыя, грязныя лѣстницы, спальни безъ каминовъ, отсутствіе ватерклозетовъ, безпорядочная прислуга, трудность найти сносную кухарку. Все это еще преобладало, ногда мы явили квартирой въ 1874 году.

Теперь вы можете поселиться въ любомъ отелѣ, изъ второстепенныхъ, въ новомъ кварталѣ, на высотахъ Пинчіо, и за 10 ф. въ день — жить гораздо лучше, чѣмъ въ Парижѣ и Петербургѣ. И квартирку или комнату вы найдете съ большими удобствами. Завтракать и обѣдать безъ претензій можно, до сихъ поръ, не дорого въ ресторанахъ средней руки. А тѣ, кто хочетъ тратить много — найдетъ въ нынѣшнемъ Римѣ роскошные отели, вродѣ Grand-Hôtel, Continental, Quirinale — гдѣ царствуетъ міръ титулованныхъ и финансовыхъ «растакуэровъ». Но по части кулинарнаго искусства Римъ все еще стоитъ ниже другихъ столицъ, въ томъ числѣ Берлина. Лучшая ѣда — въ дорогихъ отеляхъ. А ресторановъ, вродѣ парижскихъ и даже петербургскихъ — всего-то два-три, и ни одинъ изъ нихъ, даже и Café de Rome, считающійся лучшимъ, нельзя и сравнивать ни съ парижскими ресторанами, ни съ нашимъ Донономъ, ни съ московскимъ Эрмитажемъ или Тѣстовымъ.

Для человѣка скромнаго, который цѣнитъ въ Римѣ то, что не даетъ никакой другой городъ, можно всетаки устроиться положительно дешевле, чѣмъ въ любой большой столицѣ. Я бывалъ у художниковъ и молодыхъ ученыхъ, живущихъ не въ гостиницахъ и не въ пансіонахъ по нѣскольку лѣтъ. У нихъ обыкновенно одна просторная комната, — она же служитъ и мастерской, — порядочно меблированная, цѣной отъ 40 до 50 франковъ въ мѣсяцъ; часто съ чудеснымъ видомъ, гдѣ-нибудь на высотахъ Капитолія, или Квиринала, или другихъ холмовъ. Цѣны въ кафе и простенькихъ ресторанахъ до сихъ поръ такія, какихъ уже давно нѣтъ въ Парижѣ. Есть не мало такъ называемыхъ «pasticerie»[69] и bottiglierie [70], гдѣ все, что вы спрашиваете, въ томъ числѣ стаканчики разнаго вина, — марсалы, вермута, — стоитъ два су. Для отдѣльныхъ порцій въ тратторіяхъ, гдѣ недурно кормятъ, 60–70 сантимовъ — хорошая цѣна. Когда-то въ Римѣ у иностранцевъ славились два кабачка — Lepre и Falcone. Ни того, ни другого уже нѣтъ. Лепре помѣщался въ Via Condotti, близъ Cafe Greco, гдѣ цѣлыми десятками собирались художники; а теперь это кафе мало посѣщается; русскіе совсѣмъ не ходятъ туда; а бываютъ поляки, и даже устроили тамъ родъ читальни съ польскими газетами. Falcone былъ на площади S.Eustachio и имя «Сокола» дали ему изъ-за одного bottegh’и, т.-е. гарсона, съ глазами на выкатъ, какъ у хищной птицы.

Съ бумажкой въ пять франковъ, въ Римѣ и теперь можно очень пріятно провести вечеръ: пообѣдать, выпить поллитра вина, сходить въ кафе, купить мѣсто въ креслахъ какого-нибудь театра (даже не изъ самыхъ дешевыхъ), съѣздить туда и назадъ въ омнибусѣ или электрическомъ трамѣ.

По части передвиженія Римъ (гдѣ какъ разъ надо такъ много двигаться и дѣлать большіе концы), съ тѣхъ поръ какъ онъ метрополія, можетъ соперничать съ любой столицей, исключая развѣ Лондонъ. Въ немъ гораздо привольнѣе для людей съ небольшими средствами, чѣмъ въ Парижѣ, гдѣ омнибусы всегда биткомъ набиты и ходятъ въ нѣкоторыхъ направленіяхъ недостаточно часто. Электрическій трамъ, существующій уже нѣсколько лѣтъ, положительное благодѣяніе для всѣхъ жителей, въ томъ числѣ и для туристовъ. За два, три, пять су вы дѣлаете такіе концы, какъ отъ почты до вокзала и внизъ до Piazza di Venezia или отъ этой площади до S. Paulo fuori le mura и S. Giovanni. Бромѣ трама болѣе десятка конокъ и простыхъ омнибусовъ бороздятъ Римъ во всѣ концы. Съѣздить за рѣку къ Петру стоитъ всего два су. Прежде извозчики, — въ папское время, — находились еще въ примитивномъ видѣ; были только коляски, а одноконныхъ купе — почти не водилось. Теперь, — открытыхъ фіакровъ, — сколько хотите, конецъ стоитъ всего 80 сантимовъ; въ закрытой каретѣ — одинъ франкъ, за часъ — два. А захотите поторговаться, на нѣсколько часовъ по городу или за городъ, римскій cocchiere — человѣкъ покладливый, и много нѣмцевъ умудряются дѣлать порядочные концы ниже таксы, за пятьдесятъ сантимовъ. Извозчики гораздо лучше нашихъ, особенно московскихъ, экипажи довольно просторные, на хорошихъ рессорахъ, лошади часто съ побѣжкой.

Прибавьте къ этому, что всякій, туристъ ли, туземецъ ли, любящій подкрѣпить свои силы или просто настроить себя стаканомъ вина, вездѣ, въ каждой изъ безчисленныхъ остерій, найдетъ его за пять, много за семь или восемь су полъ-литра, а такое вино у насъ, даже свое, кахетинское или бессарабское — въ трактирѣ въ четыре раза дороже.

Всего блаженнѣе состояніе пріѣзжаго, котораго Римъ охватитъ сразу своимъ обаяніемъ, первыя четыре-шесть недѣль, когда онъ съ утра до вечера ходитъ и ѣздитъ, смотритъ и восхищается. Но настанетъ такой моментъ, когда чувствуется потребность передышки, и вы оглядываетесь кругомъ на то, какъ идетъ жизнь этого «столичнаго» города, съ чѣмъ его сравнивать, какую дать ему аттестацію к помимо того, что онъ вмѣщаетъ въ себѣ драгоцѣннаго, въ своихъ памятникахъ старины и художественныхъ хранилищахъ.

На вопросъ уже отчасти поставленный мною выше, въ какой столицѣ Европы пріятнѣе провести зиму изъ-за климата — всякій, вѣроятно, скажетъ — въ Римѣ. Прикиньте его къ другимъ городамъ, съ такой же цифрой населенія, къ столицамъ второго ранга — этотъ аршинъ будетъ самый вѣрный. Тягаться съ Лондономъ, Парижемъ, Берлиномъ, Вѣной и Петербургомъ ему нельзя — какъ столицѣ. Но онъ окажется, при теперешнемъ городскомъ хозяйствѣ, никакъ не многимъ менѣе культурнымъ, чѣмъ второстепенныя столицы Европы и другіе города съ населеніемъ въ 400,000. Стараго Рима ещё слишкомъ довольно до сихъ поръ. Сотни улицъ, переулковъ, площадокъ, съѣздовъ — все еще отзываются папской эпохой. Но цѣлыя части города, и самыя оживленныя, нужныя и кореннымъ жителямъ и иностранцамъ, полны капитальныхъ домовъ, съ прекрасной мостовой, многія — съ электрическимъ свѣтомъ. Римъ этихъ кварталовъ гораздо чище и благоустроеннѣе Москвы, если взять ее «на кругъ», какъ выражаются москвичи. Въ Парижѣ, въ послѣдніе годы, воздухъ сталъ куда хуже — по улицамъ; чистоты меньше, даже и на бульварахъ, чѣмъ на самыхъ проѣзжихъ улицахъ Рима.

По оживленію, ѣздѣ, массѣ пѣшеходовъ, вечерней публикѣ на улицахъ, прогулкахъ и въ кафе — Римъ болѣе столица, чѣмъ Мюнхенъ, Штутгардтъ, Дрезденъ. Изъ итальянскихъ городовъ только Неаполь, и, въ извѣстныхъ пунктахъ, Миланъ — живутъ бойчѣе, Москва въ одномъ лишь «городѣ» — болѣе столица, чѣмъ Римъ, и не столько столица, какъ торговый центръ. Петербургъ — несмотря на суровость климата — зимой ведетъ гульливую жизнь, до позднихъ часовъ ночи; но въ извѣстные часы я не скажу, что онъ болѣе столица, чѣмъ Римъ.

Когда вы обживетесь въ Римѣ и войдете въ колею его деннаго обихода, римскій день въ самый бойкій періодъ — отъ декабря по конецъ апрѣля — проходитъ передъ вами въ слѣдующихъ картинахъ.

Римъ просыпается такъ же рано, какъ Вѣна и Берлинъ, ранѣе Парижа. Въ семь часовъ уже двинулись вагоны электрическаго трама. Въ первые дни, когда я жилъ въ Hôtel Eden, мимо котораго вагоны поднимаются по направленію къ вокзалу — меня будило особое гудѣнье, появляющееся всегда при усиленномъ токѣ въ гору. И движеніе трамовъ кругомъ половины всего города, сверху внизъ и обратно, оживляетъ улицы до одиннадцати часовъ ночи, когда городъ вездѣ замираетъ. Все утро и за полдень — вплоть до обѣда, самой бойкой артеріей Рима остается старинная улица Tritone — узкая, довольно грязноватая въ дождливую погоду, освѣщенная съ вечера и на всю ночь электрическими шарами. Ея вы не избѣгнете, куда бы вы ни ѣхали изъ верхняго города въ нижній, къ Piazza di Venezia и дальше. Самое шумное движеніе отъ Piazza Barberini до Corso. По ней ѣдутъ и ломовые, фургоны, телѣги винодѣловъ, телѣжки, запряженныя ослами, весь почти промысловой людъ, всѣ поставщики Рима — крупные и мелкіе. Она же внизу, въ томъ кускѣ, который поближе къ Корсо, полна магазиновъ дамскихъ модъ и матерій, гастрономическихъ лавокъ и со всякимъ другимъ товаромъ. И пѣшеходами она всегда набита днемъ, до двухъ, больше простымъ людомъ; къ вечеру, при яркомъ освѣщеніи, барынями и хорошо одѣтыми господами. Послѣ обѣда, по-римски, т.-е. съ девятаго часа, Via Tritone пустѣетъ, какъ и вообще весь Римъ; но гораздо меньше, чѣмъ Корсо, которую иностранцы, не бывавшіе въ Римѣ, все еще считаютъ главной жизненной артеріей Рима.

Этого вовсе нѣтъ, Корсо немного пошире, чѣмъ Via Tritone, кромѣ двухъ-трехъ площадокъ, уже Гороховой въ Петербургѣ и Тверской въ Москвѣ, не шире Rue Richelieu въ Парижѣ. Когда-то, во времена реставраціи въ 20-хъ годахъ, Бэль-Стендаль провозгласилъ ее самой великолѣпной улицей въ «Европѣ». Тогда, быть можетъ, она и могла на это претендовать. Но теперь она и въ самомъ Римѣ должна уступить, по ширинѣ и даже оживленію, такимъ улицамъ, какъ Cavour, Nationale, Corso-Vittorio Emanuele. За ней осталась традиція «corso» въ тѣсномъ смыслѣ, т.-е. гулянья, по-нашему, пѣшаго и въ экипажахъ. Оно зимой начинается съ четырехъ, когда барская публика, своя, и иностранный людъ движутся, въ коляскахъ и ландо, къ Monte Ріnсіо и обратно. Тогда бываетъ тѣсно и на тротуарахъ и на самой улицѣ. Но это длится до шестого часа. Днемъ, до полудня, только Piazza Colonna довольно оживлена. На ней собирается разный людъ — мелкіе промышленники, всякіе маклаки и факины. Въ той же части, что идетъ отъ Piazza del Popolo до Piazza Colonna, внѣ часовъ гулянья и катанья — очень пусто; вечеромъ къ 10-ти часамъ, хоть шаромъ покати — ни ѣзды, ни ходьбы. Тоже и въ утренніе часы. Удивляться нечего: Корсо вовсе не городская артерія; но ней вверхъ дорога за городъ; и только книзу, къ Piazza di Venezia — обычный конецъ экипажей, да поперекъ во всѣхъ направленіяхъ. Поэтому и въ этой нижней половинѣ Корсо съ десяти часовъ совсѣмъ лишено ѣзды. Пѣшеходы движутся посрединѣ улицы, подъ волнами электрическаго свѣта.

Въ дообѣденные часы ѣзда фіакровъ питается иностранцами. Чиновники, всякій трудовой людъ ѣздятъ въ конкахъ и въ особенности въ трамѣ. Движеніе отъ почты (площадь S.Silvestro) вверхъ къ вокзалу всегда больше до вечернихъ часовъ. Столичное оживленіе вы находите, кромѣ Via Tritone, на Piazza Venezia, на той площади, гдѣ стоитъ Palazzo квестуры и театръ Nazionale, и дальше по Via Proconsolo и Vittorio Emanuele. Тутъ никакъ нельзя сказать, что это провинціальный городъ. Столичную и очень броскую физіономію имѣетъ Римъ и въ часы катанья — и по Корсо, и на Monte Ріпсіо. Здѣшніе баре и вся богатая буржуазія щеголяютъ лошадьми и экипажами. Это — старинный видъ чисто-римскаго тщеславія, и въ Римѣ, конечно, больше барскихъ запряжекъ (по числу жителей), чѣмъ въ Берлинѣ, если не въ Вѣнѣ.

Ничего подобнаго парижскимъ бульварамъ римская жизнь еще не выработала. Кафе и кабачковъ великое множество; но нѣтъ подходящихъ тротуаровъ и аллей. Самый «бульварный» пунктъ это— на тротуарѣ передъ Cafe Nazionale. Тутъ и зимой сидятъ за столиками, и цѣлыми большими группами стоять мужчины — офицеры, статскіе всякаго званія, и разговариваютъ часами. Эта привычка стоять на площадяхъ и перекресткахъ — общая всѣмъ итальянцамъ— придаетъ уличной жизни всего больше оригинальности. Послѣ завтрака, передъ обѣдомъ и до девяти часовъ, кафе Nationale — «пупъ» Рима, и внутри, и снаружи. Въ залахъ его, до позднихъ часовъ, идетъ гулъ разговоровъ. Тутъ сборный пунктъ журналистовъ, депутатовъ, чиновниковъ, офицеровъ, дѣльцовъ и туристовъ. Кокотокъ вы почти что не видите ни тутъ, ни въ другихъ кафе. И уличные нравы гораздо скромнѣе и приличнѣе, чѣмъ гдѣ-либо, не то, что ужъ въ сравненіи съ Парижемъ и Лондономъ, а даже съ Берлиномъ и Петербургомъ.

Съ десяти вечера Римъ вымираетъ. Я уже не говорю про разныя захолустья или новыя улицы, или бѣдные кварталы и пустыри. Ѣзды чрезвычайно мало. Пѣшеходы попадаются только на самыхъ бойкихъ улицахъ. Такъ какъ ни Корсо, ни какая другая улица не сдѣлалась центромъ вечернихъ увеселеній, то и не можетъ быть такого движенія, какъ на парижскихъ бульварахъ или на лондонскомъ Piccadilly Circus, или въ Берлинѣ на Friedrichstrasse. Театры и кафе-шантаны разбросаны по городу. Не существуетъ ничего похожаго на «sortie de théâtre». И вы возвращаетесь домой по нѣкоторымъ новымъ красивымъ улицамъ, полнымъ электрическаго свѣта, и совершенно пустымъ. А между тѣмъ, зрѣлища кончаются поздно и не начинаются никогда ранѣе девяти. Это противорѣчіе бросается въ глаза каждому иностранцу: поздніе часы театровъ и мертвенность улицъ — въ такіе часы, когда еще такъ оживленно не то, что на парижскихъ бульварахъ, а даже въ Берлинѣ, въ бойкихъ кварталахъ.

За рѣкой, на набережной, въ Трастеверо, на улицахъ Borgo, ведущихъ къ Ватикану и Петру —ѣ зда только днемъ довольно большая и почти исключительно поддерживается пріѣзжими. Кореннымъ жителямъ — чиновникамъ, дѣловому люду, не зачѣмъ туда ходить и ѣздить.

По обиходу цѣлаго римскаго дня, поживъ здѣсь мѣсяцъ-другой, и въ разгаръ сезона можно безошибочно опредѣлить его составные элементы: столица довольно большого государства, но безъ собственныхъ экономическихъ рессурсовъ, безъ крупной промышленности и бойкой торговли, безъ большихъ дѣлъ, съ бѣдной буржуазіей и служилымъ людомъ на маленькихъ жалованьяхъ, съ барскими замашками высшаго класса и съ очень большимъ наплывомъ иностранцевъ всякаго рода: и бѣдныхъ, и богатыхъ, и любознательныхъ туристовъ, и свѣтскихъ виверов, тузистыхъ «растакуэровъ», и семейныхъ домовъ, проживающихъ здѣсь цѣлыми сезонами, образуя то, что называется «cosmopolis’омъ».

Своихъ производительныхъ соковъ у этого города мало; но какъ мѣсто сбора итальянцевъ и чужеземцевъ, онъ и со всѣми своими недочетами, по части столичной интенсивной жизни, всетаки — послѣ Парижа, Лондона, Берлина и Вѣны — самый характерный и оживленный. И онъ съ тѣхъ поръ, какъ сдѣлался столицей, не утратилъ своей универсальности, все также сборный пунктъ и исходная высшая инстанція для всего христіанства, признающаго папу главой католической церкви.

Прежнему Риму придавалъ живописность религіозный его видъ. Теперь — жалуются любители уличныхъ церемоній и торжествъ, — не видно никакихъ процессій. Это правда. Крестныхъ ходовъ по улицамъ не бываетъ, какъ когда-то. Но процессіи — похоронныя и приходскія, сплошь и рядомъ. Всѣ праздники въ церквахъ остаются въ силѣ. Кто ими интересуется, можетъ цѣлый годъ свой распредѣлить по святцамъ. И народныя сборища попрежнему дозволены; только они теряютъ свою стародавнюю живописность. Народная жизнь, попрежнему, сгустилась въ бѣдныхъ кварталахъ, въ Трастевере, въ бывшемъ Ghetto, на нѣкоторыхъ площадяхъ. Но въ Римѣ нѣтъ такихъ кварталовъ, гдѣ бы трудовой людъ своими массами придавалъ особенную жизнь и движеніе цѣлымъ мѣстностямъ.

Но вотъ кончаетъ свой римскій день туристъ или иностранецъ, который обжился здѣсь, а не пріобрѣлъ знакомыхъ, и такихъ не мало. Большая часть пріѣзжихъ ограничиваются жизнью чужихъ, т.-е. не ищутъ знакомствъ съ итальянцами, не бываютъ въ обществѣ, проводятъ время «сами по себѣ». И такъ проводятъ время не одни только отельные путешественники, кто бы они ни были — англичане, нѣмцы, американцы, русскіе. Въ особенности русскіе, изъ тѣхъ, кто живетъ въ Римѣ, учится чему-нибудь, работаетъ. Тѣ и по городу уже не ходятъ, дѣлаются равнодушными къ древностямъ и музеямъ и ведутъ самую однообразную жизнь, какую вели бы на Васильевскомъ островѣ или на Патріаршихъ прудахъ.

Я возьму средняго европейскаго «интеллигента», какой бы онъ ни былъ націи, включая сюда и русскихъ.

Свое утро такой любознательный пріѣзжій наполнитъ до краевъ прогулками по городу, посѣщеніемъ музеевъ и развалинъ или поѣздками въ окрестности. Позавтракаетъ онъ у себя въ отелѣ, а если живетъ на квартирѣ — въ ресторанѣ, смотря по средствамъ: въ Café di Roma или гораздо проще у «Фазана», или въ ресторанѣ «Венето» или «Умберто», или въ трактирчикѣ съ тосканской кухней, противъ колонны Марка Аврелія, гдѣ можно очень недурно поѣсть по картѣ и выпить Кіанти за 10 су полъ-литра. Потомъ онъ идетъ пить кофе въ «Aragno», какъ сокращенно зовутъ римляне Café Nazionale. Зимой до сумерекъ останется немного времени. Онъ сходитъ еще на что-нибудь посмотрѣть, а въ четвертомъ часу поднимется на Monte Ріnсіо или пойдетъ пѣшкомъ въ виллу Боргезе, оттуда на Корсо поглядѣть на катанье.

Куда дѣваться отъ пяти до семи, если у него нѣтъ знакомыхъ? Это — часы визитовъ, и раньше пяти въ Римѣ заставать кого-нибудь трудно. Всѣ свѣтскія гостиныя, гдѣ принимаютъ, открываются къ пяти часамъ. Пріѣзжій безъ знакомствъ въ городѣ, опять зайдетъ въ кафе или отправится къ себѣ въ номеръ гостиницы. Такъ и дѣлаетъ масса иностранцевъ; особенно цѣлыя толпы англичанокъ, живущихъ по отелямъ и пансіонамъ. Онѣ напьются чаю въ кафе или въ модномъ «Tea-Room» на Piazza de Spagna — и домой, почитаютъ, непремѣнно переодѣнутся къ обѣду и спускаются въ гостиную, гдѣ будутъ писать письма до звонка къ обѣду.

Чѣмъ же питается въ Римѣ духовная потребность?

Вопросъ звучитъ странно, не правда ли? Стоитъ вамъ сказать любому нѣмцу, что вы собираетесь ѣхать въ Римъ, онъ сейчасъ же воскликнетъ съ пафосомъ:

— Was für ein geistliches Leben! [71]

И это — не фраза. «Духовныя» наслажденія Рима, какъ огромнаго хранилища человѣческой культуры и изящнаго творчества, ни съ чѣмъ не сравнимы. Но вѣдь не всякій пріѣзжій — археологъ или художникъ, или спеціальный знатокъ искусства. Мы беремъ средняго европейскаго заѣзжаго туриста или человѣка, пріѣхавшаго пріятно и занимательно прожить въ Римѣ зиму. Тутъ у всякаго француза, нѣмца, англичанина, русскаго является сейчасъ же свой критерій. Они непремѣнно сравниваютъ столицу итальянскаго государства съ своими столицами и, конечно, не находятъ здѣсь и одной десятой того, что имъ даютъ Парижъ, Лондонъ, Берлинъ, Вѣна, Петербургъ.

Русскіе всего чаще недовольны бѣдностью Рима по части умственныхъ и художественныхъ впечатлѣній внѣ памятниковъ и хранилищъ. Но и менѣе требовательные иностранцы находятъ, что въ Римѣ трудновато хорошо наполнить вечеръ.

Въ разгаръ сезона, до обѣда, отъ четырехъ до шести, бываютъ концерты, и то не особенно часто, да разъ въ недѣлю публичныя чтенія въ Collegio Romano для свѣтскаго общества. На тѣхъ и другихъ иногда присутствовала королева. Но этимъ, кажется, и ограничивается программа интеллигентныхъ «удовольствій» для тѣхъ, кто не бываетъ въ обществѣ.

Идете вы но Корсо и на заборѣ, вдоль большой витрины, около Palazzo Sciarra, видите цѣлое море яркихъ огромныхъ афишъ, въ крикливыхъ краскахъ, съ портретами артистовъ и даже сценами изъ пьесъ. Глаза разбѣгутся. Но это болѣе обманъ зрѣнія, чѣмъ что-либо дѣйствительно стоющее.

Зрѣлищъ въ Римѣ не мало, но сорта они всѣ невысокаго. До «карнавала», т.-е. до января, главный оперный театръ Argentina— старый, еще папскихъ временъ, получающій субсидію — закрытъ. Прежній «Apollo», гдѣ я еще бывалъ въ 1870 году, давно срыть. До карнавала бываютъ оперные спектакли и балеты въ театрѣ Соstanzi, близъ вокзала, построенномъ уже при итальянцахъ. Театръ этотъ весьма большой и красивый, при немъ концертная зала. То, что тамъ даютъ, отъ балетовъ и оперетокъ до представленій мима Фреголи, прославившагося и у насъ, все это — посредственное. Зайдете разъ-другой за весь сезонъ, и больше васъ туда не потянетъ.

Видитъ иностранецъ, любящій театръ, на разноцвѣтныхъ афишахъ заглавія драмъ и комедій на нѣсколькихъ сценахъ. Постоянно дѣйствуютъ, по крайней мѣрѣ, четыре сцены: Valle, Nazionale (самый красивый фасадъ), Metastasio, Manzoni. Читаетъ онъ и вникаетъ во всѣ эти заглавія. Да все это знакомыя ему вещи, исключительно французскія? Тутъ идетъ пьеса Сарду, или Онё, тамъ фарсъ изъ Пале-Рояля, въ остальныхъ — бульварныя парижскія мелодрамы. И такъ можетъ тянуться недѣлями и мѣсяцами.

Въ театры я ходилъ много, и всегда съ надеждою что-нибудь найти стоющее, если не въ репертуарѣ, то хоть въ исполненіи. Репертуаръ приводитъ въ неизбѣжное недовольство, если не раздраженіе, оттого, что онъ вамъ вдоль и поперекъ извѣстенъ. За шесть почти мѣсяцевъ моего житья въ Римѣ я видѣлъ всего двѣ или три новыя итальянскія пьесы на двухъ порядочныхъ драматическихъ театрахъ, Valle и Nazionale. Остальное были или старыя, уже заигранныя вещи, или же переводы съ французскаго. А въ двухъ дешевыхъ театрахъ, Metastasio и Manzoni, гдѣ спектакли идутъ ежедневно, рядомъ съ избитыми парижскими драмами, вродѣ «Двухъ сиротокъ», или новинками для Рима вродѣ «Les deux gosses», ставятся драмы собственнаго производства изъ столичной жизни, иныя съ соціалистической подкладкой. Это были еще самые интересные спектакли. Остальное — того сорта, что зовется въ Римѣ самими итальянцами: «dramacci», т.-е. «драмищи», жестокія пьесы дешеваго издѣлія.

Иностранецъ можетъ просто придти въ ражъ, видя какъ рѣшительно на всѣхъ театрахъ, въ теченіе цѣлой недѣли, даютъ только обглодки парижской драматургіи. Онъ хочетъ знакомиться съ итальянской драматической литературой; онъ знаетъ, что у итальянцевъ есть же свой репертуаръ и послѣ Альфьери и Гольдони, есть пьесы Косты, Феррари, Кавалотти, новыхъ писателей, какъ Брага, Роветто и др. Онъ видѣлъ переводы нѣкоторыхъ въ Петербургѣ и Берлинѣ. Наконецъ, онъ жаждетъ знать игру такихъ артистовъ, какъ Дузе, Дзакони, Новелли, Густавъ Сальвини, Эмануэль, Лейгебъ, Тина ди Лоренцо, Виталіани.

И ничего-то или почти ничего не получаетъ за цѣлый сезонъ. Не лучше окажется и вокально-драматическая часть вечернихъ удовольствій. Ни одного изъ тѣхъ артистовъ, какихъ онъ слыхалъ въ Петербургѣ и Лондонѣ, онъ не услышитъ въ Римѣ. Они поютъ за границей. Въ Argentina вамъ поставятъ одну новинку (въ этотъ карнавалъ шла «La Bohême» моднаго композитора Пуччини); но персоналъ первыхъ силъ только что сносный; постановка средней руки. Точно то же и въ балетахъ. Одна балерина изъ второстепенныхъ, остальное все годно только для массовыхъ эффектовъ. Тутъ уже вы совсѣмъ не чувствуете, что это столица. Сравненіе не то, что съ Берлиномъ или Вѣной, а съ любой второстепенной резиденціей, подавляющее. Въ такой мелкой столицѣ, какъ Карлсруэ, оперный сезонъ, по репертуару, всегда богатѣйшій: идутъ до пятидесяти и больше оперъ, и въ томъ числѣ весь Вагнеръ, кромѣ «Пареиваля», потому что его даютъ только въ Байрейтѣ.

И оперетка такого же сорта. Собственнаго творчества въ области легкой музыки въ Италіи что-то не является, кромѣ тѣхъ представленій съ пѣніемъ, которыя ставятся на увеселительныхъ театрикахъ, вродѣ римскаго Teatro Nuwo. Это полуфееріи, полуоперетки, съ грубымъ обнаженіемъ женскаго тѣла, съ такой же грубой погоней за дешевыми эффектами. Въ такихъ самодѣльныхъ вокальныхъ представленіяхъ участвуетъ и традиціонное лицо старой итальянской комедіи Пульчинелло. Онъ выходитъ въ маскѣ, съ горбатымъ носомъ, въ бѣломъ балахонѣ Пьеро, и безъ всякой связи съ ходомъ дѣйствія, смѣшитъ публику болтовней, съ разными прибаутками и остротами на текущую «злобу дня».

Иностранцу было бы интересно попадать въ такіе спектакли, гдѣ дѣйствовали бы еще мискеры (какъ произносятъ итальянцы), давались бы веселыя комедіи Гольдони или импровизаціи, такъ называемыя commedie dell’arte, или пантомимы безъ рѣчей, или же хорошій театръ маріонетокъ.

Ничего этого онъ не нашелъ бы во весь сезонъ, проведенный мною въ Римѣ. Тѣхъ милыхъ маріонетокъ, которыя такъ подробно описываетъ Стендаль изъ эпохи Реставраціи, съ изображеніемъ похожденій молодящагося старика и съ остротами и обличеніями сильныхъ міра, давнымъ давно нѣть въ Римѣ. Сохранилась только память о томъ, что самый лучшій театръ тогдашнихъ маріонетокъ помѣщался на Еорсо, въ Palazzo Piano, гдѣ когда-то жила madame Récamier.

Мнѣ еще случалось видать прежде, во Флоренціи, въ Миланѣ, въ Неаполѣ цѣлыя пьесы съ куклами въ полроста человѣческаго и съ голосами изъ-за кулисъ искусниковъ, ведущихъ діалогъ. Давались и цѣлые балеты маленькихъ куколъ, красиво одѣтыхъ и чрезвычайно ловко выдѣлывающихъ всякія па.

Такихъ традиціонныхъ итальянскихъ зрѣлищъ не бываетъ уже въ Римѣ но цѣлымъ сезонамъ. Обще-европейскіе вкусы захватили театральную толпу, и вездѣ сталъ господствовать парижско-вѣнскій увеселительный жанръ. Я еще не былъ ни въ одномъ опереточномъ спектаклѣ, который бы по исполненію былъ выше того, что самыя ординарныя труппы даютъ у насъ, въ столицахъ и въ провинціи. У первыхъ сюжетовъ голоса обыкновенно больше, чѣмъ во французскихъ труппахъ; но поютъ они «въ серьезъ», рѣзко, крикливо; примадонны толстыя, безъ граціи, съ плохой игрой, въ безвкусныхъ костюмахъ. Хоры, оркестръ, постановка вродѣ тѣхъ, какіе вы можете найти у насъ на ярмаркахъ, да и то не «у Макарія». И каково бѣдному иностранцу питаться всѣми этими «Боккачіо», «Цыганскими баронами» и «Дочерьми тамбуръ-мажоровъ», которыя онъ на своемъ вѣку слышалъ десятки разъ и въ хорошемъ исполненіи?…

Лучше зайти лишній разъ въ дешевый театръ Meiastasio или Manzoni, посмотрѣть на dramaccio мѣстнаго производства, иногда на какую-нибудь болѣе литературную пьесу, оригинальную или переводную. Тамъ даютъ иногда и Зудермана, и Ибсена. Если выбирать изъ двухъ сортовъ вечернихъ зрѣлищъ, то ужъ, конечно, надо ходить въ такіе драматическіе театры. Тамъ вы видите, по крайней, мѣрѣ, образчики своей дешевой драматургіи. Есть поставщики и у этихъ театровъ, гдѣ вы за кресло платите съ ingresso (право входа) какую-нибудь лиру, много полторы. Въ труппѣ случаются два-три человѣка съ талантомъ. Суфлера, правда, адски слышно, при постоянной перемѣнѣ афишъ; но темпераментъ дѣлаетъ игру менѣе скучной и банальной, чѣмъ это было бы, наприм., у насъ. Въ такихъ театрахъ верхи и задніе ряды партера самые демократическіе. Сверху внизъ публика переговаривается, смѣется, кричитъ, остритъ или ругаетъ злодѣя драмы. Курятъ во всѣхъ ярусахъ, и внизу также. Зимой тамъ сидятъ въ шляпахъ и въ теплыхъ пальто; и когда занавѣсъ поднимается, со сцены на васъ пахнетъ холодомъ и сыростью, источникъ простуды въ Римѣ. И то же самое, въ холодныя ночи, вы испытываете и въ болѣе благоустроенныхъ театрахъ.

Хорошаго театра на діалектѣ Римъ еще не выработалъ, и въ этомъ «столица» Италіи врядъ ли виновата. Папское правительство только терпѣло зрѣлища. Народу оно давало развлеченія въ видѣ церковныхъ церемоній и карнавала. Трастеверинскій народъ, коренные жители вѣчнаго города, считающіе себя потомками «квиритовъ», наравнѣ съ такими фамиліями, какъ Массими, Орсини или Колонна, съ незапамятныхъ временъ говорятъ своимъ, если не діалектомъ, то жаргономъ, «il romanesco», какъ они сами называютъ его. Чего же бы естественнѣе ожидать, что на этомъ истинно-римскомъ нарѣчіи создастся и цѣлый театръ; но онъ не создался, и когда «итальянцы» взяли Римъ, не было сцены, гдѣ бы давались настоящія пьесы на «romanesco». Вѣдь существуетъ же въ Вѣнѣ театръ на вѣнскомъ діалектѣ, съ своимъ мѣстнымъ репертуаромъ. Въ каждомъ большомъ областномъ городѣ Италіи — Миланѣ, Венеціи, Туринѣ, Неаполѣ — есть театры на мѣстномъ нарѣчіи, и они вездѣ держатся. Въ Неаполѣ есть даже импрессаріо, главный актеръ и поставщикъ всего репертуара, какъ Мольеръ и Шекспиръ. Онъ пріѣзжалъ въ Римъ на конецъ сезона и его пьесы изъ бытовой неаполитанской жизни буржуазіи и чернаго народа, довольно наивныя, но реальныя по замыслу, лицамъ, а главное по игрѣ, находили и въ Римѣ зрителей. Пьесы эти шли въ театрѣ Valle и публика собиралась та же, что ходитъ смотрѣть и общій репертуаръ, и платила цѣны болѣе дорогихъ театровъ.

Тому, кто любитъ Италію, цѣнитъ литературу, искусство, даровитость итальянцевъ, въ особенности ихъ способность къ сценической игрѣ, балету, оперному пѣнію, музыкѣ, обидно бываетъ, живя въ Римѣ, находить въ сферѣ театра такое отсутствіе иниціативы, такой посредственный уровень исполненія и репертуаръ, почти совсѣмъ лишенный оригинальнаго творчества.

На это есть два ряда причинъ: общія и мѣстно-историческія.

Заставьте разговориться съ вами итальянца, знающаго дѣло драматурга, журналиста, образованнаго свѣтскаго человѣка, онъ вамъ приблизительно скажетъ слѣдующее:

— Мы въ Италіи, до сихъ поръ, не можемъ поднять нашего сценическаго дѣла. Національной поддержки у насъ нѣтъ, потому что государство бѣдно и мы подавлены тяжестью налоговъ. Для того, чтобы привлечь литературныя силы къ театру, надо, чтобы авторы могли житъ сценой; а для этого нужна большая публика столицы, какъ въ остальной Европѣ. У насъ этого нѣтъ и долго не будетъ. Необходима хоть одна образцовая сцена съ государственной или подворной субсидіей. Ея также нѣтъ. Была попытка создать такую сцепу въ Римѣ — Teatro Nationale. И она не удалась, потому что не было средствъ ее поддерживать. Надъ всѣмъ театральнымъ дѣломъ тяготѣетъ, до сихъ поръ, рутина нашей системы антрепренерства. У насъ каждый актеръ, какъ только онъ немного выдвинулся впередъ, сейчасъ становится «cаро-соmісо», набираетъ труппу и начинаетъ кочевать изъ города въ городъ. И ставятъ пьесы или такія, гдѣ они на первомъ планѣ, или же такія, на которыя ловится толпа. Вотъ почему ваши сцены запружены французскими пьесами. Конкурировать съ огромной производительностью Парижа намъ нельзя. Французы мастера писать эффектно, заставлять плакать въ мелодрамахъ и хохотать въ фарсахъ. Итальянская пьеса, если она талантлива, оцѣнится вездѣ; но она стоитъ дороже антрепренеру и онъ всегда предпочтетъ французскій фарсъ, за который заплатитъ небольшой процентъ иностранному агенту и гроши переводчику. У насъ нѣтъ еще большой платящей публики и только при дешевыхъ цѣнахъ можно разсчитывать на сборы. Въ послѣдніе десять-двадцать лѣтъ всѣ наши крупнѣйшіе артист отправляются за границу съ своими труппами, въ объѣзды по Старому и Новому свѣту, а мы должны довольствоваться кое-чѣмъ. Разъ не существуетъ ни одного образцоваго-театра, съ постоянной дирекціей, съ труппой, играющей на ней годами — не можетъ быть и рѣчи о художественной постановкѣ. На одной и той же сценѣ въ сезонъ переиграетъ нѣсколько труппъ. Декораціи, аксессуары — все это кое-какое, составляетъ инвентарь хозяина театра, и никогда вы не увидите, чтобы у насъ, — въ какомъ угодно городѣ,—поставили вамъ драму или комедію совсѣмъ заново, какъ это дѣлается всюду въ Европѣ въ хорошихъ театрахъ.

Все это общія причины и тотъ, кто давно знаетъ Италію, согласится, что такъ оно и есть и не предвидится улучшенія до тѣхъ лоръ, пока страна не станетъ богаче, вока государство и муниципалитеты не будутъ создавать образцовыхъ сценъ, пока не рухнетъ теперешняя система антрепризъ и публика, въ столицѣ и большихъ городахъ, не станетъ поддерживать отечественныхъ авторовъ, а не бѣгать только смотрѣть парижскіе мелодрамы и фарсы.

Французы не ладятъ съ итальянцами. Вы не видите нигдѣ никакой духовной и матеріальной солидарности между этими двумя націями. Но въ театрѣ (и значительно въ беллетристикѣ) Италія — данница Франціи, и въ такихъ размѣрахъ, что вчужѣ дѣлается досадно за нее.

Не одни плохіе театришни и труппы итальянскихъ городовъ питаются парижскими продуктами. Возьмите вы репертуаръ сценическихъ звѣздъ Италіи — первыхъ актрисъ: Дузе, и ея предшественницъ Пеццано-Гвальтьери, Тессеро, Марини, и дѣйствующихъ еще и теперь: Мйджи-Мйрки, Виталіани, Тины-ди-Лоренцо — всѣ онѣ выѣзжаютъ и выѣзжали на героиняхъ Дюма-сына, Сарду, Мельяка, Оне, съ прибавкою, въ послѣдніе годы, Зудермана и Ибсена.

Нѣмцы — друзья и союзники итальянцевъ; но ихъ дружба и вліяніе, до сихъ поръ, не сказываются на поднятіи уровня театральнаго дѣла, ни въ драмѣ, ни въ оперѣ, ни даже въ распространеніи общедоступныхъ музыкальныхъ удовольствій. Несмотря на дружбу съ нѣмцами, вы, — живя весь сезонъ въ столицѣ Италіи, — не увидите ни драматической нѣмецкой труппы, ни опереточной, ни даже хорошаго оркестра. Прежде французы объѣзжали Италію, при Викторѣ-Эмануилѣ и позднѣе, а теперь вы и французской-то труппы нигдѣ не найдете.

Въ сценической игрѣ итальянцы могли бы занимать первѣйшее мѣсто въ Европѣ. Отдѣльные таланты рождаются и даже развиваются на итальянской почвѣ, какъ нигдѣ. Такихъ артистовъ, какъ Сальвини или Дузе не было въ остальной Европѣ въ послѣднюю четверть вѣка… И безпрестанно выдвигаются дарованія, совершенно оригинальныя — и въ мужчинахъ и въ женщинахъ. Тина-ди-Лоренцо не считалась звѣздой первой величины, когда я ее видѣлъ во Флоренціи, въ сентябрѣ 1897 года (платя 1 фр. 50 сант. за стулъ), а Москву она сразу заполонила и превознесена была до небесъ. Всѣ знатоки находятъ Дзакони, Новелли и еще нѣсколько актеровъ — совершенно изъ ряда вонъ. Но общій уровень исполненія ниже того, что вы найдете даже въ большихъ провинціальныхъ городахъ Германіи, Франціи, Россіи, Австріи. Около саро-comico, — мужчины или женщины, — собрана кое-какая команда; «читка», съ нестерпимой скороговоркой, рѣзкость тона, неумѣренная жестикуляція. А въ дешевыхъ демократическихъ театрахъ ко всему этому присоединяется нищенская обстановка и жалкіе костюмы, даже въ пьесахъ изъ современнаго быта.

Нельзя сказать, чтобы правительство ничего не дѣлало для сценическаго искусства. И во Флоренціи, и въ Римѣ есть курсы декламаціи; тамъ завѣдуетъ ими бывшій актеръ и писатель Рази; здѣсь директриса, когда-то очень извѣстная актриса Марини, и при ней еще три преподавателя. Съ Марини я лично познакомился и былъ у ней въ консерваторіи (Accademia S. Cecilia), гдѣ есть цѣлый сценическій отдѣлъ.

Причины мѣстныя, чисто римскія, дѣйствующія отрицательно на театральное дѣло, тоть же итальянецъ, — критикъ или драматургъ, знатокъ или дилетантъ — изложилъ бы въ такихъ доводахъ:

— Римская публика бѣднѣе, чѣмъ, напр., въ Миланѣ или въ Туринѣ. Она, въ папскія времена, увлекалась только оперой и балетомъ. Тогда аристократія была богата и любила ѣздить въ театръ. Но драма и комедія и тогда не процвѣтали. У двора, съ тѣхъ поръ какъ Римъ — столица Италіи, нѣть своей королевской сцены, а муниципалитетъ платитъ плоховатую субсидію театру Argentina, драматическія сцены предоставлены сами себѣ. Сборы даютъ французскія пьесы — и только по обыкновеннымъ цѣнамъ, а при такихъ сборахъ нельзя имѣть знаменитостей. Онѣ не охотно ѣдутъ въ Римъ и предпочитаютъ играть или за границей, или въ Миланѣ, Неаполѣ, Туринѣ, даже Флоренціи и Венеціи.

Вотъ почему, — прибавляю я отъ себя, — вы можете прожить въ Римѣ весь сезонъ и не видать ни одного актера, который васъ интересуетъ. Такъ это случилось и въ сезонъ 1897—98 г. Всего на двѣ, на три недѣли пріѣзжала Дузе, послѣ долгаго отсутствія, выступила въ своихъ неизбѣжныхъ «выигрышныхъ» роляхъ — въ «Дамѣ съ камеліями», «Адріеннѣ», «Женѣ Клода», и въ одноактовой пьесѣ д'Анунціо «Сонъ въ лѣтнюю ночь». Попавъ во всемірные таланты послѣ парижскихъ успѣховъ предыдущаго года, Дузе наложила на итальянцевъ усиленную контрибуцію. Еще лѣтъ пять назадъ вы могли ее видѣть въ итальянскихъ городахъ за два, за три франка; а въ этотъ пріѣздъ кресло стоило десять и пятнадцать лиръ. Римляне не любятъ такихъ цѣнъ, и всетаки театръ Valle бывалъ полонъ.

Но вернемся къ нашему иностранцу. Если онъ видалъ ту же Дузе во всѣхъ ея лучшихъ роляхъ и по нѣсколько разъ — ему врядъ ли было особенно привлекательно идти на «Даму съ камеліями» въ столицѣ Италіи и платить пятнадцать лиръ за свое мѣсто. Къ чему же свелись его сценическія впечатлѣнія за весь сезонъ? Посредственное исполненіе двухъ-трехъ оперъ, плохой балетъ (всегда одинъ и тотъ же на цѣлый мѣсяцъ), нѣсколько такихъ же плохихъ опереточныхъ труппъ, двѣ-три драматическихъ труппы, съ переводнымъ репертуаромъ и съ полнымъ отсутствіемъ крупныхъ артистовъ. Изъ актрисъ съ именемъ играла Мѣдяш-Мирки; но она уже отяжелѣла для молодыхъ ролей, и опять-таки выѣзжала на героиняхъ Дюма и Сарду.

Куда же ему идти еще — въ какія увеселительныя мѣста? Въ самомъ концѣ сезона заново открылся очень красивенькій театрикъ Quirino, въ двухъ шагахъ отъ Корсо, позади Palazzo Seiarra. И тутъ опять сказалась бѣдность Рима средствами, вкусомъ, предпріимчивостью и персоналомъ. Стали давать кое-какія оперетки и полуфееріи немного лучше, чѣмъ въ Teatro Nuovo.

Холостыхъ мужчинъ въ Римѣ множество и помимо иностранцевъ: чиновниковъ, приказчиковъ, офицеровъ. Какъ же они коротаютъ вечеръ? Кромѣ театровъ, есть нѣсколько кафе-концертовъ. Для туриста, любящаго «couleur locale» интереснѣе, на первыхъ порахъ, самые дешевые, около разныхъ воротъ, близъ вокзала, и въ другихъ урочищахъ. Но все это, увы, опять-таки характерно только развѣ по публикѣ, а по тому, что поется и дѣлается на эстрадѣ — самаго избитаго, общеевропейскаго пошиба и крайне низменно, въ особенности музыка. Даже въ большихъ театрахъ, какъ Valle или Nationale, оркестръ, играющій въ антрактахъ, состоитъ всегда изъ фортепіанъ, двухъ скрипокъ, контрбаса и флейты, съ прибавкою пистона. Потому-то, быть можетъ, и цѣны въ этихъ театрахъ, куда ходитъ весь Римъ, даже довольно элегантный, ниже нашихъ въ три и четыре раза, т.-е., напр., кресло не стоитъ никогда больше трехъ лиръ.

Кафе-шантаны подороже, — Olympia и Variété, — вблизи Корсо — сколки съ парижскихъ «шантановъ», съ такимъ же репертуаромъ циническихъ пѣсенокъ, разныхъ нелѣпостей или аглицкихъ зрѣлищъ съ клоунами и эквилибристами. Да и тутъ главной приманкой всегда какая-нибудь парижская «звѣзда». И чѣмъ неприличнѣе ея репертуаръ, тѣмъ сборъ больше. И тутъ, стало быть, Франція побиваетъ Италію. Прибавьте къ этому плохой циркъ — тамъ, гдѣ-то въ Prati Castello, и вы исчерпаете весь запасъ вечернихъ римскихъ развлеченій. Иностранецъ, ищущій «couleur locale», будетъ не мало огорченъ, не находя въ кафе или ресторанахъ никакихъ національныхъ пѣвцовъ, какъ, наприм., въ Неаполѣ. Только въ самыхъ демократическихъ остеріяхъ или кофейняхъ мнѣ случалось находить уличныхъ артистовъ, исполняющихъ цѣлыя комическія сцены съ пѣніемъ и приплясываніемъ.

Друзья Италіи въ Германіи и Австріи не веселятъ римскую публику и оркестрами, какихъ столько у нѣмцевъ. Въ Римѣ я не нашелъ ни одного зала, гдѣ бы играла порядочная музыка за дешевую входную плату. Только пивная-ресторанъ Gambrinus, устроенная въ нѣмецкомъ вкусѣ (она занимаетъ палаццо Русполи на Корсо) выписала не важный оркестръ «вѣнскихъ дамъ», играющій два раза въ день, во время сезона.

Серьезная симфоническая музыка не наполняетъ вечера любителей ея, какъ въ Петербургѣ. Всѣ концерты идутъ днемъ, передъ обѣдомъ и никогда не длятся больше двухъ часовъ. Римскимъ барынямъ (а женщины составляютъ подавляющее большинство) надо къ пяти часамъ быть свободными, дѣлать визиты или принимать у себя. Концерты совсѣмъ не общедоступны по цѣнамъ. Стулья стоятъ 10 лиръ въ залѣ консерваторіи, гдѣ не раньше января даютъ концерты, вродѣ нашихъ симфоническихъ, съ участіемъ иностранныхъ солистовъ. Другое оркестровое общество устраиваетъ музыкальныя утра въ Sala Dante, въ томъ домѣ, къ которому придѣланъ знаменитый фонтанъ Треви, такой эффектный по ночамъ, при свѣтѣ электрическихъ шаровъ. Въ теченіе всего сезона, шли четыре концерта съ произведеніями современныхъ композиторовъ четырехъ національностей: нѣмецкой, французской, русской, итальянской. Русскій концертъ былъ едва ли не первый въ такомъ родѣ. Итальянскіе композиторы оркестровой музыки не плодовиты и ни одинъ изъ нихъ не настолько извѣстенъ въ Европѣ, какъ Брамсъ изъ нѣмцевъ, Сенъ-Сансъ изъ французовъ, Чайковскій, Рубинштейнъ, Римскій-Корсаковъ — изъ русскихъ. Въ залѣ театра Costanzi, довольно тѣсной и некрасивой, общество Севастьяна Баха пропагандируетъ его музыку и вообще классическіе вкусы. Имъ руководить молодой композиторъ итальянецъ, исполняющій тамъ и свои сочиненія. Тамъ же, въ самомъ концѣ музыкальнаго сезона, французы-пансіонеры Виллы Медичи дали два интересныхъ утра, исключительно французской музыки, и двое изъ нихъ дирижировали. Изъ парижскихъ композиторовъ-виртуозовъ въ консерваторіи (Academia di S. Cecilia) съ большимъ успѣхомъ выступилъ передъ самой избранной римской публикой парижскій профессоръ органа Видоръ, исполнявшій и свои комнозиціи, какъ дирижеръ оркестра и органистъ.

Общій строй исполненія, сравнительно съ тѣмъ, что можно имѣть въ Парижѣ, Берлинѣ, Вѣнѣ, Петербургѣ и Москвѣ — приличный, но не больше, безъ тонкаго пониманія, часто съ невѣрными темпами. Профессіональныхъ музыкантовъ въ Италіи вездѣ много и ничего нѣтъ, легче, какъ собрать оркестръ въ 50–60 человѣкъ для оперъ или симфоній. Нѣкоторые инструменты до сихъ поръ вездѣ въ Европѣ — итальянская спеціальность, напр., арфа, контрбасъ, деревяннодуховые инструменты. А уровень всетаки невысокій. Нѣтъ иниціативы, соперничества, поощренія, нѣтъ достаточно вкуса къ серьезной музыкѣ въ массѣ публики, мало музыкальной грамотности и, въ концѣ концовъ, мало лишнихъ денегъ.

Походите вы на римскіе концерты, включая сюда и виртуозные (ихъ несравненно меньше дается, чѣмъ у насъ) и вы убѣдитесь, что почти только свѣтское общество посѣщаетъ ихъ, гораздо болѣе женщины, чѣмъ мужчины, и среди нихъ множество иностранокъ. Мужчины въ пропорціи одного на шесть, на семь дамъ. Итальянцы, по природѣ считаются музыкальными. И вы, даже въ простомъ народѣ, всегда замѣчаете, какъ легко схватывается любая мелодія, какъ всѣ умѣютъ пѣть, не учась. А въ культурномъ классѣ эта прирожденная музыкальность остается въ зародышѣ, не проявляется все большей и большей потребностью слушать хорошую музыку, дѣлать ее доступной всѣмъ и каждому. Мужчины, особенно въ Римѣ — заняты службой или дѣлами, поэтому ходятъ въ концерты только совсѣмъ свободные, праздные люди. И при дешевизнѣ спектаклей, музыкальныя удовольствія дороги даже сравнительно съ вашими столицами, гдѣ все-таки есть множество болѣе дешевыхъ мѣстъ на хорахъ и за колоннами.

Вагнеризмъ сдѣлался въ Италіи такой же свѣтской модой, какъ и во Франціи. Но парижане, ударившись въ культъ Вагнера и вообще нѣмецкой музыки, производятъ сильную пропаганду — организовали нѣсколько концертныхъ предпріятій en grand, ставятъ вагнеровскія оперы, предаются любительству во всѣхъ слояхъ общества. Ничего подобнаго нѣтъ еще въ Римѣ. И что особенно досадно иностранцу (да и всякому туземцу, ищущему провести вечеръ поизящнѣе въ художественномъ смыслѣ), это — отсутствіе хорошихъ музыкальныхъ удовольствій вечеромъ, въ тѣ часы, когда онъ долженъ довольствоваться плохими театрами и разной дребеденью кафе-шантановъ.

Что же остается для духовной пищи тому, кто проводитъ сезонъ въ Римѣ и пользуется большимъ досугомъ?

Ученыхъ и художниковъ мы выдѣлимъ. Ученые — особенный классъ. Для нихъ Римъ — предметъ культа и въ области археологіи, и въ области исторіи. Они пріѣзжаютъ сюда не за общеевропейскимъ времяпровожденіемъ. И художники, которые поселяются въ Римѣ для работы, могутъ быть менѣе требовательны, чѣмъ обыкновенные туристы. Но вѣдь и тѣмъ и другимъ нуженъ отдыхъ, а отдыхать имъ тоже не очень-то лестно на чемъ-нибудь слишкомъ ординарномъ.

Мы продолжаемъ имѣть въ виду свободнаго чужестранца, пользующагося только тѣмъ, что доступно всякому, имѣющему досугъ и порядочныя средства, безъ знакомствъ, безъ приглашеній на вечера и балы, безъ посѣщеній свѣтскихъ салоновъ.

Кромѣ зрѣлищъ и музыки есть еще художественная жизнь Рима въ тѣсномъ смыслѣ, т.-е. выставки и мастерскія артистовъ — своихъ и иностранныхъ. Когда-то день путешественника, особенно знатнаго я богатаго — былъ наполовину посвящаемъ студіямъ художниковъ,т.-е. мастерскимъ картинъ и objets d’art. И теперь, стоитъ вамъ пожить въ порядочномъ отелѣ дней десять, вы получите по почтѣ печатныя приглашенія посѣтить такую-то галлерею или коллекцію. Хозяева ихь — купцы. Они торгуютъ и антиками, и старыми картинами, и новыми. Но это входитъ уже въ общую программу туриста: посѣщеніе памятниковъ и хранилищъ. Мастерскихъ живописцевъ и скульпторовъ — множество въ Римѣ; иностранныхъ художниковъ больше, чѣмъ итальянцевъ. И тотъ, кто ищетъ только первоклассныхъ дарованій, ограничится посѣщеніемъ дюжины студій.

Изъ итальянскихъ современныхъ живописцевъ двое выдвинулись въ послѣдніе годы: Маккари и Микетти. Маккари — тосканецъ, религіозный и декоративный живописецъ, получившій большую извѣстность своими фресками, въ одной изъ залъ сената, изображающими разные моменты исторіи римской республики. Самая сложная изъ этихъ композицій — сцена, когда Цицеронъ обличаетъ Каталину и тотъ сидитъ, всѣми оставленный, съ лицомъ, искаженнымъ яростью я смущеніемъ. У Маккари прекрасная студія, въ видѣ отдѣльнаго павильона, на пустырѣ, гдѣ были когда-то сады Лукулла. Тамъ онъ работаетъ надъ своими картинами и этюдами для церквей въ Сьенѣ и Лоретто. Этотъ тосканецъ производитъ впечатлѣніе мастеровъ времени Возрожденія своей наружностью и тономъ, скромный, полный любви къ своему дѣлу, разносторонне развитой въ мастерствѣ; онъ для своихъ картоновъ приготовляетъ и архитектурныя модели, и скульптурные орнаменты.

Въ музеѣ современной живописи (въ зданіи выставки, на Via Nazionale) самое крупное произведеніе Микетти «Il voto» — изъ бытовой жизни абруццскихъ крестьянъ — реальная вещь, напоминающая стиль нашего Рѣпина. Самъ Микетти нелюдимъ и рѣдко бываетъ въ Римѣ.

Изъ иностранныхъ живописцевъ самый интересный Вильегосъ, испанецъ изъ Севильи, давно поселившійся въ Римѣ. За Porta Salara у него вилла въ андалузскомъ вкусѣ, и тамъ, въ обширной мастерской, вы всегда найдете нѣсколько картинъ и портретовъ, недоконченныхъ или готовыхъ. Свой домъ съ изящной мастерской и у нашего Семирадскаго, совсѣмъ осѣвшаго въ Римѣ. Нѣмцы, англичане, американцы, скандинавы, венгерцы, поляки — вы найдете десятками студіи художниковъ всѣхъ этихъ расъ и національностей; но въ Римѣ, въ теченіе осенняго сезона, не бываетъ выставокъ, какъ въ Петербургѣ, въ мартѣ. Если не искать случая попасть въ ту или иную студію, вы можете прожить здѣсь съ октября до конца марта и не имѣть понятія о томъ, въ чемъ состоитъ балансъ всего годового творчества своихъ и чужихъ артистовъ.

То же самое и съ скульптурой. Надо знать, что есть цѣннаго и стоящаго въ студіяхъ скульпторовъ и отправляться туда съ карточкой общаго знакомаго или же разсчитывать на любезность хозяина.

Среди итальянскихъ скульпторовъ, первое, какъ національно офиціальное, положеніе занимаетъ Монтеверде, возведенный въ званіе сенатора, членъ associé парижскаго института, наравнѣ съ нашимъ Антокольскимъ. Его студія помѣщается въ собственномъ домѣ, въ новомъ кварталѣ, близь вокзала, на Piazza delfIndepedenza, и одни ея размѣры покажутъ вамъ, что хозяинъ ея — «монументальный» художникъ, по преимуществу, много работавшій по заказамъ государства и муниципалитетовъ. Одна изъ удачнѣйшихъ его статуй — статуя министра Мингетти, говорящаго на митингѣ, со шляпой въ рукахъ. Разумѣется, черезъ его руки прошло нѣсколько Викторовъ-Эмануиловъ и разныхъ членовъ королевской фамиліи. Но онъ способенъ и на характерно-бытовые замыслы, какова, наприм., фигура, въ гипсѣ, рабочаго въ блузѣ ткача, съ челнокомъ въ рукѣ.

Самъ Монтеверде — старше лѣтами Маккари — старикъ съ пріятной сѣдой головой, красивыми глазами и мягкимъ тономъ. У себя, въ студіи, онъ носитъ беретъ à Іа Леонардо да Винчи и длинную живописную блузу той же эпохи.

Кромѣ студій, передобѣденные досуги можно въ Римѣ употребитъ на посѣщеніе разныхъ засѣданій и лекцій въ академіи художествъ, въ нѣсколькихъ ученыхъ обществахъ, въ Аркадіи (гдѣ читаютъ лекціи каждый день съ 5 ½ до 6 ½), въ университетѣ. Все это доступно, особенно университетъ, куда вы входите прямо съ улицы, поднимаетесь, на внутреннемъ дворѣ (atrium) во вторую галлерею и входите въ любую аудиторію, выбирая какой угодно факультетъ. Университетъ съ тѣхъ поръ, какъ Римъ — столица Италіи, не чета старому, папскому. Въ немъ наука, духъ положительнаго изслѣдованія царятъ безусловно. Я уже говорилъ, что свобода преподаванія идеальная, нигдѣ не существующая въ Европѣ, въ такихъ размѣрахъ.

И не будучи спеціалистами, всякій иностранецъ или иностранка могутъ наполнить свои утра и часы пополудни, вплоть до 7, на лекціяхъ естественныхъ наукъ, филологіи, исторіи, политическихъ и философскихъ кафедръ. Всего больше посѣщаются чтенія Анджело де-Губернатисъ, по исторіи итальянской литературы, и двухъ другихъ профессоровъ по той же наукѣ, Бардзелотти, читающаго исторію философіи, Лябріоля и Ферри, о которыхъ я уже говорилъ. Много иностранцевъ ходятъ и на засѣданія ученыхъ обществъ, въ томъ числѣ и къ нѣмцамъ, въ Palazzo Caffarelli, гдѣ помѣщается германскій археологическій институтъ. Засѣданія бываютъ разъ въ двѣ недѣли, въ три часа, и добросовѣстные нѣмцы читаютъ свои рефераты непремѣнно по-итальянски.

Словомъ, для человѣка любознательнаго и серьезнаго нѣтъ ничего легче какъ наполнить въ Римѣ свой день. Но повторяю, вечерами онъ будетъ тяготиться, если не пріобрѣтетъ знакомствъ въ обществѣ.

Вечеромъ мало въ Римѣ тѣхъ «интеллигентныхъ» развлеченій, какими, полонъ, наприм., Петербургъ въ зимній сезонъ, особенно въ посту. Артистическіе клубы существуютъ. И два — изъ самыхъ бойкихъ: международный и нѣмецкій. И тотъ, и другой даютъ вечера праздники, но рѣдко. Пресса, въ своемъ прекрасномъ помѣщеніи общества Siampa, скупа на собранія. Лекцій по вечерамъ тамъ почти что не бываетъ. И нѣтъ въ Римѣ ничего подобнаго нашему Соляному городку или аудиторіямъ Политехническаго и Историческаго музеевъ въ Москвѣ. Цѣлыми недѣлями и мѣсяцами будете вы ждать интереснаго вечера, лекціи или «conférence», или сборища въ какомъ-нибудь обществѣ. Клубы не живутъ совсѣмъ увеселительной жизнью. Два самыхъ свѣтскихъ черный и бѣлый — карточные клубы римскаго свѣтскаго общества и дипломатовъ. Попадать туда надо по особой рекомендаціи, да если вы не желаете заводить свѣтскихъ знакомствъ, они вамъ и не представляютъ ничего занимательнаго.

И выходитъ, что безъ знакомствъ проводить въ Римѣ вечера съ «пользой и удовольствіемъ» — задача менѣе благодарная, чѣмъ въ какой-либо другой столицѣ Европы.

Прежде, карнавалъ былъ для иностранцевъ главной зимней приманкой. Противники теперешнихъ хозяевъ Рима любятъ тыкать въ это пальцемъ и приговаривать:

— Даже этого итальянцы не могли поддержать! Гдѣ карнавалъ? Онъ умеръ. Его похоронили.

Карнавалъ, дѣйствительно, умеръ; но умиралъ онъ понемногу и задолго до взятія Рима итальянскими войсками. Жилъ онъ, по преданію, на свою стародавнюю репутацію. Уже болѣе ста лѣтъ тому назадъ, въ 1787 году, когда его описывалъ Гёте, въ немъ, для болѣе тонкаго и наблюдательнаго иностранца не было той волшебной прелести и красивости, какую любили расхваливать романисты и поэты— по рутинѣ или изъ позы. Но тогда, при папахъ, веселость, дурачество, полная уличная свобода, уничтоженіе всякихъ сословныхъ различій на почвѣ римскихъ сатурналій, представляли изъ себя какъ бы отдушину обычному затхлому строю жизни, церковной опекѣ, теократическимъ порядкамъ. Тогда Римъ состоялъ изъ высшаго класса, кое-какой буржуазіи и народа, гдѣ прислуга и приживальщики всякаго рода составляли двѣ трети всей цифры бѣднаго и зависимаго класса. Господа съ тѣхъ поръ стали бѣднѣть, народъ терялъ свою безпечность и умѣнье веселиться. Никто въ этомъ не виноватъ, кромѣ «духа времени». Въ концѣ царствованія Пія IX карнавалъ ухе падалъ; на это есть прямыя указанія у тѣхъ, кто о немъ писалъ. Въ началѣ 70-хъ годовъ онъ еще кое-какъ держался. Карнавалъ 1874 г. я видѣлъ въ Римѣ. Онъ уже потерялъ свою прежнюю обрядность: шумъ, пестроту, толпы ряженыхъ; но на Корсо еще собирались, ѣздили въ маскахъ, сидѣли на балконахъ, кидали конфетти, тушили мокколи.

Съ каждой зимой карнавалъ уходилъ въ прошлое. Въ послѣдніе годы старались его воскресить, городъ давалъ субсидіи, устраивались процессіи, какъ въ Ниццѣ; но это служило только рекламой разнымъ фирмамъ, а карнавала не воскресило. Въ прошлую зиму еще ѣздили колесницы. А въ карнавалѣ 1898 года не было ровно ничего. И вы могли только по кое-какимъ маскамъ, пѣшимъ и въ коляскахъ, по уличнымъ пѣвцамъ и акробатамъ, догадаться, что идетъ римская масляница.

Ночью, карнавальная недѣля еще не потеряла совсѣмъ своей прежней физіономіи. Въ театрахъ и въ разныхъ залахъ даются костюмированные балы, «veglioni», какъ здѣсь называютъ. Мелкій трудовой людъ веселится, какъ умѣетъ, находитъ вездѣ мѣсто, куда входъ стоитъ 50 сантимовъ, много — лира. По улицамъ до поздней ночи — раздаются смѣхъ, крики, пѣніе; но никакъ нельзя сказать, что весь городъ справляетъ это ночное веселье.

Во весь карнавалъ даютъ два-три большихъ велъоне, въ театрахъ Costanzi и Argentina. Ложи всѣ заняты дамами изъ общества, иностранной колоніей, свѣтскими молодыми людьми, богатой буржуазіей. Внизу пестрая толпа масокъ и мужчинъ шумитъ и толкается, танцуютъ плохонькія гризетки и приказчики. Красивыхъ костюмовъ мало; блеску, остроумія, изящества — не особенно больше. Когда-то не только въ Парижѣ, на оперныхъ балахъ, но и въ Вѣнѣ публичные балы «фашинга» были гораздо веселѣе и богаче женской красивостью и граціей.

Одно можно сказать въ пользу такихъ ночныхъ сборищъ въ карнавалъ — въ нихъ нѣтъ цинизма парижскихъ и берлинскихъ маскарадныхъ баловъ и они все-таки гораздо живописнѣе и богаче темпераментомъ, чѣмъ наши маскарады, въ послѣдніе годы совсѣмъ упавшіе и въ Петербургѣ, и въ Москвѣ.

Художникъ и писатель, проводя въ Римѣ зиму, сумѣетъ и теперь найти множество бытовыхъ чертъ, лицъ, фигуръ, подслушать разговоры и видѣть сцены во всѣхъ ночныхъ увеселеніяхъ карнавальной недѣли. Но не того классическаго карнавала, когда каждый день отъ Piazza di Venezia по Корсо пускали лошадей на перегонки, такъ называемыхъ «barberi», и ряженыя толпы бѣсновались съ конфетти и мокколи. На тотъ карнавалъ надо поставить крестъ… надолго, быть можетъ навсегда, если не суждено сбыться мечтамъ о возстановленіи папской власти, и тогда надо будетъ вмѣстѣ съ торжественными религіозными процессіями возродить и сатурналіи.

Чтобы знать жизнь разныхъ слоевъ общества въ Римѣ, надо знакомиться. Такъ, случайно, даже если жить и въ бойкомъ отелѣ, а не въ квартирѣ — знакомиться нигдѣ не легко. Вы и въ Парижѣ проживете десять лѣтъ и рискуете такимъ путемъ не завести и десятка стоящихъ знакомствъ. Точно тоже и въ Римѣ. И такихъ пріѣзжихъ, совсѣмъ не проникающихъ въ общество, здѣсь каждый сезонъ множество. Сто человѣкъ на одного или двухъ, которые являются сюда съ рекомендательными письмами.

По моей программѣ, мнѣ нельзя было ограничиться обыкновенной жизнью римскаго туриста. Собранную мною коллекцію писемъ и затерянную въ дорогѣ въ 1895 г. я, къ отъѣзду въ Римъ, осенью 1897 года, возстановилъ и прибавилъ къ ней еще много рекомендацій отъ русскихъ, французовъ, итальянцевъ, нѣмцевъ. И въ Римѣ она еще разрослась, благодаря любезности моихъ знакомыхъ, въ томъ числѣ и той особенно обязательной русской дамы, съ которой я познакомился на письмахъ.

Когда я, наканунѣ отъѣзда, въ концѣ марта, пересмотрѣлъ коллекцію всѣхъ визитныхъ карточекъ, то ихъ оказалось больше сотни, въ томъ числѣ до 30 % русскихъ. Но меня интересовали главнымъ образомъ итальянцы: и коренные римляне папскаго времени, и тѣ, что населили городъ съ 1870 г.

У меня были письма или рекоментальныя «petits mots» во всѣ сферы: въ ватиканскую — въ довольно большомъ выборѣ (какъ читатели видѣли по главѣ о Ватиканѣ), въ придворную, въ міръ высшаго и средняго чиновничества, къ сенаторамъ и депутатамъ, въ университетъ, въ ученыя общества, въ литературные кружки, въ артистическій міръ, считая и театръ, въ прессу, въ салоны — въ болѣе серьезные и просто свѣтскіе, и, наконецъ, въ Космополисъ, къ иностранцамъ всякихъ національностей, въ томъ числѣ и ко многимъ русскимъ, опять-таки принадлежащимъ къ разнымъ сферамъ.

Изъ нихъ и наши дипломаты обоихъ цвѣтовъ — при Квириналѣ и Ватиканѣ — были мнѣ полезны для знакомства и съ офиціальными лицами обоихъ міровъ — чернаго и бѣлаго — и съ свѣтскимъ обществомъ Рима. И черезъ другихъ русскихъ мужчинъ и дамъ, я попадалъ въ итальянскіе дома и заводилъ сношенія съ разными выдающимися личностями.

Какъ я сказалъ выше, мнѣ хотѣлось, въ предѣлахъ цѣлаго римскаго сезона, пройти чрезъ разнообразныя впечатлѣнія «вѣчнаго города», черезъ какія въ другіе годы, проходили или могли проходить русскіе — и писатели, и художники, и просто образованные люди.

Разсказывать во всѣхъ подробностяхъ о моихъ знакомствахъ и встрѣчахъ было бы излишне. Все, что нашлось болѣе интереснаго для моихъ читателей о ватиканской сферѣ, я сообщилъ въ одной изъ предыдущихъ главъ. Въ концѣ этой главы и въ послѣднихъ я при-.веду мои «итоги» и о жизни теперешняго римскаго общества, и о коренныхъ римлянахъ, и объ иностранныхъ колоніяхъ, называя по именамъ только лицъ съ большой извѣстностью, и воздерживаясь отъ ненужныхъ обозначеній именъ и итальянцевъ, и всѣхъ другихъ.

Но прежде чѣмъ набрасывать здѣсь мои «отмѣтки», я долженъ оговориться. Трудно иностранцу въ какой-нибудь одинъ сезонъ представить что-нибудь вполнѣ вѣрно и обстоятельно о жизни цѣлаго большого города и въ немъ разныхъ слоевъ общества, да еще такого единственнаго въ своемъ родѣ города, какъ Римъ. Для этого мало и пяти зимъ! Сколько мнѣ приводилось читать воспоминаній и этюдовъ о Римѣ, нравахъ его жителей, жизни его общества за цѣлыхъ два столѣтія, на нѣсколькихъ языкахъ — все это оставляетъ много пробѣловъ и часто сводится къ анекдотамъ и чисто-личнымъ впечатлѣніямъ. Всѣ писатели слишкомъ склонны обобщать и произносить приговоры надъ чужой національностью.

Но изъ этой литературы наблюденій надъ итальянскимъ и спеціально римскимъ обществомъ всетаки же вытекаютъ нѣкоторые итоги. Особенности расы, воспитанія, соціальнаго склада, долгихъ порядковъ управленія, ума, темперамента, привычекъ — кристаллизуются вѣками и вы ихъ находите и теперь, по прошествіи ста и двухъ сотъ лѣтъ. Это черты основныя, генерическія, и тутъ вы врядъ ли что скажете новаго, неизвѣстнаго. Для всякаго иностранца, пріѣхавшаго въ Римъ пожить, поглядѣть, поразспросить и поразузнать, первый вопросъ: въ какой степени трудно или легко будетъ ему войти въ общество, въ разныхъ его слояхъ, какъ вообще чувствуетъ онъ себя, сравнительно съ другими столицами Европы?

Сравненіе здѣсь необходимо. Вы ѣдете въ первый разъ въ Лондонъ на «season». У васъ въ бумажникѣ лежитъ дюжина писемъ къ англичанамъ разныхъ сферъ. Если вы сами не лѣнитесь и выборъ вашихъ будущихъ крестныхъ отцовъ по части изученія Лондона удачный, то вы, навѣрно, къ концу сезона, получите все, что вамъ было нужно, проникните всюду, гдѣ вамъ интересно или нужно бывать.

Въ Парижѣ это будетъ потуже, несмотря на хваленую любезность французовъ. Парижане менѣе точны въ исполненіи правилъ гостепріимства, менѣе широки въ приглашеніяхъ, не считаютъ себя обязанными указывать, съ кѣмъ вамъ слѣдуетъ еще познакомиться. У нѣмцевъ, германскихъ и австрійцевъ, у венгерцевъ, у испанцевъ— иностранецъ находитъ очень скорый и легкій доступъ всюду, разумѣется, если онъ рекомендованъ. Все это я въ теченіе тридцати лѣтъ заграничныхъ скитаній испыталъ на самомъ себѣ.

Когда-то Римъ считался Эльдорадо пріѣзжихъ. Перечитайте дневникъ Стендаля и вы увидите тамъ, какъ всякій иностранецъ, даже и не очень богатый, входилъ сейчасъ въ свѣтскій кругъ Рима. Стоило ему пріѣхать съ письмомъ къ своему банкиру (всего чаще князю Торлонья или Кйджи) и тотъ его «лянсировалъ», во всѣ дома, гдѣ принимали. То же говорятъ и нѣмцы двадцатыхъ годовъ, наприм., Миллеръ, авторъ интересной книги, составленной изъ писемъ друзьямъ. Тогда «иностранецъ» — forestière — было уже само по себѣ званіе, почетный титулъ, и онъ въ Римѣ изображалъ изъ себя гораздо болѣе видную особу, чѣмъ у себя дома. Тогда во многихъ барскихъ домахъ каждый день давались conversazioni, т.-е. разговорные вечера и academie, т.-е. вечера съ музыкой и пѣніемъ, кромѣ баловъ у самыхъ богатыхъ принчипе. На всѣ эти сборища иностранецъ могъ являться, какъ ходятъ въ театръ. Представили его въ два-три дома, въ остальные онъ шелъ уже смѣло. Очень часто хозяйка не могла даже назвать его имени своимъ гостямъ. И всѣ вечера онъ проводилъ среди красивыхъ женщинъ, въ изящномъ обществѣ туземцевъ и форестьеровъ.

Теперь это — не совсѣмъ такъ. Рекомендательнаго письма къ одному банкиру уже недостаточно. Надо хлопотать о знакомствахъ, если имѣть ходы въ разные слои общества, во всякіе мірки. И проникать въ Cosmopolis, т.-е. въ иностранныя колоніи, окажется легче, чѣмъ къ итальянцамъ, въ ихъ дома, въ ихъ болѣе интимную жизнь, чтобы самому хоть сколько-нибудь наблюдать ихъ нравы, ихъ быть, ихъ идеи, вкусы и привычки, характеръ ихъ общежитія.

Въ этомъ случаѣ не мѣшаетъ поразспросить тѣхъ изъ иностранцевъ разныхъ національностей, которые живали и живутъ въ Римѣ и относятся къ итальянцамъ безъ предубѣжденія. Всего менѣе пригодны на это французы. Но дѣльные и болѣе тонко развитые нѣмцы, англичане или русскіе дадутъ вамъ средніе оцѣнки и выводы изъ своего знакомства и съ итальянскимъ обществомъ вообще, и съ болѣе характерными чертами чисто-римской жизни.

Эти оцѣнки и выводы большею частью бываютъ въ такомъ родѣ: съ итальянцами сходиться довольно трудно. Они кажутся вамъ со стороны очень бойкими и общительными, много говорятъ, еще больше жестикулируютъ. Они живутъ много на улицѣ и въ кафе; но къ себѣ домой приглашаютъ неохотно. И между собою они менѣе общительны, чѣмъ англичане, французы, нѣмцы, славяне. Въ Римѣ это особенно замѣтно. Здѣсь и высшіе классы, и буржуазія — депутаты, чиновники, ученые, художники — живутъ прижимисто, мало принимаютъ у себя, не привыкли угощать, не любятъ посѣщеній за-просто. Иностранецъ, если онъ не очень богатъ и не сбирается кормить и поить «весь Римъ», или не попадетъ въ обширный кругъ здѣшняго космополиса — не можетъ разсчитывать на вполнѣ свободные ходы въ итальянскія сферы. Онъ привезетъ рекомендательное письмо, сдѣлаетъ визитъ, ему его отдадутъ, можетъ быть, пригласятъ бывать въ такой-то день передъ обѣдомъ; но на этомъ знакомство и покончится. Того, что французы зовутъ «urbanité», а русскіе «радушіе»— мало въ характерѣ итальянцевъ, еще менѣе у римлянъ. Прежде, когда здѣшніе аристократы живали широко, они принимали всякаго порядочнаго forestière-, но теперь въ очень немногихъ домахъ пріемы — и то какіе: въ пять часовъ или вечеромъ, безъ всякаго угощенія.

Одна остроумная иностранка говорила мнѣ разъ на эту тему:

— Здѣсь угощеніе самое разнообразное въ барскихъ салонахъ: сегодня подаютъ aqua Felice, завтра — aqua Marcia, послѣ завтра— aqua Paula — благо Римъ богать отличной ключевой водой.

Отъ людей серьзныхъ, проживающихъ здѣсь въ интересахъ науки или работающихъ какъ художники — въ теченіе сезона вы наслушаетесь довольно разнообразныхъ мнѣній. Иные изъ тѣхъ, что являются сюда съ крупнымъ европейскимъ именемъ, готовы находить здѣшнее общество необычайно любезнымъ, интереснымъ и развитымъ. Нѣмцы, вообще, благодушнѣе и мягче въ своихъ оцѣнкахъ. И ихъ, и нѣкоторыхъ англичанъ слишкомъ подкупаетъ Римъ, самъ по себѣ, его исторія, памятники, художественныя сокровища, и они поэтому настраиваютъ себя на восторженный или хвалебный ладъ. У иныхъ любителей итальянской жизни есть прямо неизсякаемая нѣжность ко всему, что они видятъ въ Римѣ, и чѣмъ оно болѣе архиримское, тѣмъ они сильнѣе восхищаются. Въ этой категоріи иностранцевъ принадлежалъ когда-то и Гоголь. Онъ приходилъ въ умиленіе отъ всякаго долгополаго патера въ шляпѣ съ широкими полями, отъ каждаго оборванца или ослика, навьюченнаго разной дрянью. Не даромъ поэтъ Языковъ, гостившій у него въ Римѣ, въ письмахъ домой, изумляется такому обожанію всего римскаго.

Далеко не всѣ трудовые иностранцы, подолгу живущіе въ Римѣ такъ настроены. Они любятъ Римъ, но не его жителей.

Станете вы разспрашивать иного археолога, историка, художника о его знакомствахъ въ Римѣ — онъ вамъ отвѣтитъ:

— Да я не бываю въ здѣшнемъ обществѣ.

— Почему?

— Въ итальянцахъ, и пришлыхъ, и уроженцахъ Рима нѣть ничего для меня пріятнаго. Мужчины сухи, ограничены въ своихъ взглядахъ, равнодушны къ тому, что внѣ ихъ прямыхъ интересовъ. Иностранцевъ они не любятъ и часто не понимаютъ ихъ. Женщины мало развиты, безъ граціи и безъ тонкости въ разговорѣ — въ кружкахъ интеллигенціи; а свѣтской жизни я не веду.

Въ особенности вы услышите такіе отзывы отъ русскихъ.

Вовсе не рѣдкость такой русскій молодой ученый или художникъ, который годами не бываетъ нигдѣ, кромѣ ватиканскаго архива, библіотеки, засѣданій ученыхъ обществъ, своей студіи, кофейни, тратторіи и вечеромъ, театра или кафе-шантана.

И вы отъ него почти всегда услышите одно и то же:

— Бывалъ я прежде въ обществѣ. Но итальянцы мнѣ не интересны. У нихъ нѣтъ пріятной жизни въ ихъ семействахъ. Съ ними скучно — и съ мужчинами, и съ женщинами. Въ интеллигенціи жизнь вялая, нѣтъ ни сборищъ, ни бесѣдъ, ни вечеровъ съ интересной программой. Нѣтъ умственныхъ центровъ, ни въ прессѣ, ни въ писательскомъ мірѣ, ни въ профессорскомъ, ни въ художественномъ. То, что и оживляетъ сезонъ — идетъ больше отъ иностранцевъ.

Вы можете и не повѣрить такимъ оцѣнкамъ, найти ихъ слишкомъ строгими и брезгливыми. Поживя и расширивъ свои знакомства среди итальянцевъ, вы станете бесѣдовать о римской жизни, обращаясь къ туземцамъ, съ болѣе свѣжей головой, съ болѣе развитымъ вкусомъ и запросами, которые нигдѣ не были бы слишкомъ требовательны.

Какой-нибудь коренной римлянинъ — баринъ съ титуломъ, считающійся здѣсь знатокомъ литературы и искусства, съ большими связями въ парижскомъ мірѣ писателей, романистовъ и драматурговъ, у котораго бываетъ «весь Римъ», принадлежащій къ свѣтской интеллигенціи — скажетъ вамъ, иностранцу, чуть не съ перваго слова:

— Вещи здѣсь интересны; но люди — нѣтъ. У насъ бѣдная, мало занимательная жизнь. Нѣтъ талантовъ, мало интересныхъ женщинъ, никто не умѣетъ ничего устроить и оживить сезонъ.

Это уже «свидѣтельскія показанія» римлянъ, а не брезгливыхъ иноземцевъ.

Разспросите самыхъ молодыхъ ученыхъ, педагоговъ, чиновниковъ, депутатовъ, литераторовъ, художниковъ, — исключительно итальянцевъ, — и отзывы все съ этой же окраской:

— Римъ не живетъ, а прозябаетъ. Здѣсь нѣтъ литературной среды. Лучшіе наши писатели живутъ внѣ столицы. Здѣсь очень мало пишется, и еще менѣе издается. Редакціи — лавочки. Салоновъ, гдѣ бы собиралась такъ называемая «république des lettres», два-три; да и то въ нихъ порядочная скука. Нѣтъ внутренней жизни. Пресса — мелкая и не разнообразная. Вы найдете журналистовъ въ кафе, но они не сходятся ни въ клубѣ, ни въ гостиныхъ. У художниковъ есть общества; но человѣкъ болѣе развитой, съ болѣе тонкими запросами не найдетъ въ ихъ обществахъ ничего занимательнаго. Еще болѣе оживлено на вечерахъ и обѣдахъ въ нѣкоторыхъ домахъ, гдѣ интересуются политикой, гдѣ бываютъ депутаты, сенаторы и министры. Но такъ, запросто, вамъ почти некуда дѣваться, если вы желаете находить пріятное и развитое общество, живущее высшими интересами.

Молодые писатели съ новыми идеями и вкусами, какихъ вы заставите говорить на эту тему — будутъ повторять вамъ, что въ Римѣ они чувствуютъ себя одинокими и живутъ вразсыпную, что до сихъ поръ нѣтъ такихъ кружковъ, гдѣ бы интересъ къ литературѣ, театру, искусствамъ — поднимался надъ общимъ банальнымъ уровнемъ.

О жизни свѣтскаго римскаго общества, — не cosmopolis’a, а итальянскаго, — вы наслушаетесь отзывовъ въ такомъ же родѣ и вовсе не отъ иностранцевъ, а отъ своихъ. Кто изъ коренныхъ римлянъ проводилъ сезоны въ Парижѣ, Лондонѣ, Вѣнѣ, Берлинѣ или Петербургѣ— нисколько не стѣсняясь, станетъ сѣтовать на то, что въ Римѣ свое общество не умѣетъ или не хочетъ бойко жить, обѣднѣло, сжалось, что безъ богатыхъ форестьеровъ и дипломатическаго корпуса въ Римѣ было бы чрезвычайно тихо и провинціально, что пріятныхъ салоновъ не то что уже для вечеровъ, а хоть для five о’сіоск’овъ въ чисто итальянскомъ обществѣ не насчитать и полдюжины.

Къ концу сезона, я слышалъ въ одной гостиной, у иностранцевъ, блестящую и безпощадную характеристику римскихъ свѣтскихъ женщинъ и вообще женщинъ здѣшняго высшаго класса. И эту прокурорскую обвинительную рѣчь произносилъ не французъ, не русскій и не англичанинъ, а итальянецъ — титулованный, свѣтскій человѣкъ, холостякъ, очень развитой, много ѣзжавшій по Европѣ. Онъ пріѣхалъ въ Римъ на весь сезонъ и до того времени не живалъ здѣсь по долгу. Поселился онъ въ одномъ изъ тѣхъ отелей Рима, гдѣ проводятъ зиму иностранныя колоніи. Онъ сошелся всего больше съ русскими фамиліями, и въ его оцѣнкѣ римскихъ салоновъ и дамъ мѣриломъ служили мои соотечественники и ихъ жены, дочери и сестры.

Произнесъ онъ какъ бы цѣлую «конференцію», очень образно, со множествомъ фактовъ, наблюденій, именъ, деталей. Свое время онъ биткомъ набивалъ, цѣлыхъ полгода, вечерними пріемами, визитами, балами, чайными журфиксами, перезнакомился со всѣми, что только есть въ Римѣ сколько-нибудь интересныхъ мужчинъ и женщинъ и продолжалъ постоянно сравнивать римскій свѣтъ съ космополисомъ разныхъ націй.

Эта картина, разыгранная въ лицахъ очень ярко и образно, показывала всѣ недочеты и изъяны римской свѣтской жизни. Бывалый холостякъ, сравнивая здѣшнихъ дамъ съ иностранками, особенно съ русскими, находилъ ихъ очень мало развитыми, и чѣмъ онѣ болѣе кичатся древностью своего рода, тѣмъ менѣе образованы. Не прощалъ онъ имъ отсутствіе блеска и граціи въ разговорѣ, ихъ малую привѣтливость и умственную ординарность. Представлялъ въ забавныхъ фразахъ — какую монотонную, скучную и безсодержательную жизнь онѣ ведутъ.

— Помилуйте! — восклицалъ онъ, расходившись. — Онѣ ничего ровно не дѣлаютъ! Ничѣмъ не интересуются, сидятъ по цѣлымъ днямъ у себя, въ холодныхъ, запыленныхъ своихъ палаццо. Вся ихъ жизнь сводится къ тому, чтобы одѣться къ четыремъ часамъ и ѣхать на Борсо и Монте-Пинчіо. Вотъ и все! Ихъ и сравнивать нельзя съ тѣми милыми англичанками и русскими, какихъ встрѣчаешь здѣсь въ обществѣ. Съ иностранцами римскій свѣтъ любезенъ тогда только, если они очень богаты. О! тогда онъ забываетъ о своихъ родословныхъ и бросается на обѣды и балы всякаго авантюриста, только бы онъ хорошо кормилъ и тратилъ сотни тысячъ на свои пріемы. И всѣ здѣшніе молодые люди только о томъ и мечтаютъ, чтобы подцѣпить милліонщицу-американку, чтобы позолотить свой гербъ.

Обращаясь ко мнѣ, этотъ строгій и смѣлый итальянецъ назвалъ имена двухъ русскихъ дамъ, съ которыми онъ всего чаще проводилъ время. Случилось такъ, что я ихъ встрѣчалъ. Такихъ барынь у насъ есть десятки и сотни въ такъ называемомъ «порядочномъ» кругу.

Не разъ случалось мнѣ выслушивать и болѣе интимныя мнѣнія иностранокъ, знающихъ давно Римъ. Ихъ оцѣнки были, — хоть и въ болѣе мягкихъ формахъ, — близки къ обличительной рѣчи бывалаго итальянца. О мужчинахъ римскаго салона одна изъ такихъ дамъ говорила:

— Или они ищутъ богатыхъ невѣстъ, или же ѣздятъ съ самымъ явнымъ намѣреніемъ добиться… вы понимаете чего. Разговора, такого, какого съ умнымъ и воспитаннымъ русскимъ, англичаниномъ, нѣмцемъ, даже французомъ здѣсь трудно имѣть. Они будутъ къ вамъ ѣздить, если вы очень открыто живете, даете обѣды и балы. Но съ глазу-на-глазъ, во второй же разъ, они сейчасъ же приступаютъ къ объясненію. А если видятъ, что ничего не добьются — прекращаютъ свои посѣщенія или дѣлаются совершенно неинтересными.

Провѣрить такія болѣе интимныя «свидѣтельскія показанія» — довольно трудно. Но въ правдивости тѣхъ, отъ кого приводилось ихъ получать, нѣтъ никакого повода сомнѣваться.

Послѣ такого «опроса» приведу и нѣсколько своихъ наблюденій, воздерживаясь отъ рѣшительныхъ приговоровъ.

Прежде всего не надо забывать, что иностранецъ не можетъ судить вполнѣ объективно, т.-е. отрѣшаясь отъ своего особеннаго мѣрила, и судить разносторонне и безпристрастно, о чужой жизни, и въ цѣломъ, и въ подробностяхъ. Но онъ можетъ провѣрять въ предѣлахъ своего знанія города и общества то, что другіе до него высказывали и что, въ голосъ, говорятъ сами туземцы.

Многое изъ того, что я привелъ выше, кажется очень похожимъ на правду. И, чтобы не повторять одного и того же, скажемъ: римская жизнь, въ смыслѣ столичнаго оживленія и рессурсовъ общества — не можетъ тягаться не только съ Парижемъ или Лондономъ, но даже, во многомъ, съ Берлиномъ и съ Петербургомъ.

Ничего нѣтъ удивительнаго, что русскія семьи, попавъ сюда на всю зиму, скоро начинаютъ тосковать и повторяютъ на разные лады, что у себя, въ Петербургѣ, онѣ имѣли бы неизмѣримо больше всякаго рода развлеченій, и не однихъ только пустыхъ выѣздовъ и баловъ, а всякихъ лекцій, засѣданій, концертовъ, оперныхъ и драматическихъ спектаклей, на разныхъ языкахъ.

Но вѣдь въ чужомъ городѣ, да еще такомъ, какъ Римъ, надо искать совсѣмъ не того, что даетъ петербургская зима. Если вы составили разнообразную программу вашего римскаго сезона и, кромѣ вещей, видѣли и не мало людей — вы врядъ ли имѣли время много скучать.

Изъ моихъ личныхъ отношеній съ людьми всякихъ сословій, профессій, сферъ и кружковъ вынесъ я, во-первыхъ, преобладающее впечатлѣніе неизмѣнной вѣжливости, культурной обходительности жителей Рима, кто бы они ни были и куда бы вы ни пошли. Нельзя требовать непремѣнно, чтобы всѣ принимали васъ съ распростертыми объятіями. Но весьма пріятно нигдѣ не наталкиваться на безцеремонность и колкость, что очень часто приходится испытывать не то что въ Берлинѣ, но и въ Парижѣ. Французы, въ послѣднюю четверть вѣка, особенно въ Парижѣ, стали въ массѣ гораздо менѣе вѣжливы и обходительны, чѣмъ итальянцы, и римляне, въ томъ же числѣ.

Затѣмъ, въ Римѣ, ни въ какой сферѣ, вы не чувствуете такъ слащавой приторности, прикрывающей сухость и пустоту содержанія. Нѣтъ особаго радушія, но нѣтъ и банальной трескотни ничего не стбящихъ любезностей. Тонъ разговора проще, если хотите рѣзче, горячность звука и живость жестовъ не вводятъ васъ въ обманъ. Васъ не будутъ водить безъ надобности и не откажутъ вамъ въ услугѣ; только все это будетъ потуже, чѣмъ, напр., у англичанъ и воспитанныхъ нѣмцевъ. Добродушія въ интеллигенціи, — въ служебномъ, дѣловомъ мірѣ и въ свѣтѣ,— немного, того добродушія, которымъ мы, славяне, черезчуръ уже кичимся.

Русскому нельзя разсчитывать на широкое гостепріимство. Мнѣ многіе повторяли, что насъ здѣсь очень не любятъ, особенно съ абиссинской катастрофы. Умышленной сухости или желанія сказать что-нибудь непріятное я не замѣчалъ, а бывалъ во всякихъ обществахъ. Мы для нихъ — слишкомъ чужіе. Они насъ, до сихъ поръ, очень мало знаютъ, а, главное, весьма мало интересуются нами. Конечно, среди очень образованныхъ людей, вы встрѣтите такихъ, кто можетъ свободно говорить о Толстомъ и Достоевскомъ, но слишкомъ многаго не ждите. Гоголь для нихъ, — пустой звукъ, — я въ томъ убѣдился! И Пушкинъ — почти тоже. Вы чувствуете, что между нами и ими гораздо болѣе толстая заслонка. Но, право, лучше видѣть въ нихъ отсутствіе напускного русофильства парижанъ, подъ которымъ сидитъ только «реваншъ» и возгласъ: «Prenez mon ours!» [72]

Я нѣсколько разъ испытывалъ огромную разницу въ сношеніяхъ съ ними, и съ англичанами, и всего больше съ нѣмцами. Когда мнѣ приходилось попадать въ нѣмецкое общество (а нѣмцами Римъ кишитъ), обѣдать съ молодыми художниками, учеными, писателями — сейчасъ же установится общій тонъ, образуется атмосфера одного давленія. Это отъ того, что мы связаны съ ними нашимъ ученьемъ, университетскими порядками, знаніемъ ихъ жизни, литературы, науки. А итальянцы отъ насъ еще очень далеки и тутъ нельзя сваливать всю вину на нихъ. Но русскому, любящему Италію, бываетъ дѣйствительно грустно видѣть, что здѣсь какъ бы совсѣмъ не знаютъ, что всѣ лучшія стремленія итальянцевъ, за послѣднія тридцать-сорокъ лѣтъ, находили въ русскомъ передовомъ обществѣ полнѣйшее сочувствіе. Они знаютъ точно одну офиціальную Россію и «патріотовъ», желающихъ всѣхъ покорить «подъ нози» [73].

Въ какія я сферы ни попадалъ въ Римѣ — я вездѣ находилъ людей природно умныхъ, культурныхъ, прекрасно говорящихъ, почти всегда знающихъ по-французски. По наукамъ и творчеству вообще, Италія конца XIX вѣка — уступаетъ другимъ странамъ Европы; но не слѣдуетъ забывать, что въ ней на тридцать съ небольшимъ милліоновъ жителей — тридцать университетовъ. Положимъ, многіе изъ нихъ еле дышатъ, а все-таки число университетски-образованныхъ людей — сравнительно не малое. Да и вся вѣковая культура этой страны просачивается еще до сихъ поръ.

Перебирая въ памяти моей встрѣчи, знакомства и сношенія всякаго рода я не могу жаловаться на тѣхъ, къ кому имѣлъ поводъ обращаться, съ той оговоркой, что при общихъ свойствахъ итальянцевъ и складѣ ихъ жизни, надо было довольствоваться меньшимъ, чѣмъ въ другой странѣ и въ другой столицѣ.

Вмѣсто обобщеній, я приведу здѣсь отдѣльные эпизоды изъ моихъ экскурсій, отмѣчая знакомства съ выдающимися личностями.

Въ интеллигенціи, — среди профессоровъ, писателей, журналистовъ и художниковъ, — я познакомился не съ однимъ десяткомъ итальянцевъ, постоянно живущихъ въ Римѣ.

Изъ университетскихъ профессоровъ одинъ оказался моимъ старымъ знакомымъ по Флоренціи. У его жены бываютъ пріемы днемъ, каждую недѣлю. Тамъ я всегда находилъ больше женщинъ, чѣмъ мужчинъ (какъ во всѣхъ гостиныхъ Рима отъ 5-ти до 7-ми), и въ этой гостиной иностранецъ можетъ встрѣчать болѣе серьезное общество, интересующееся не одними слухами и сплетнями. Въ этомъ домѣ, при мнѣ, чествовали за обѣдомъ критика Брандеса, пріѣзжавшаго въ Римъ уже не въ первый: разъ. На обѣдѣ было нѣсколько сенаторовъ, что въ Италіи, какъ извѣстно, совсѣмъ не обозначаетъ судебныхъ чиновниковъ и даже не политическихъ только представителей, а больше людей, сдѣлавшихъ себѣ имя въ наукѣ, преподаваніи, искусствѣ, литературѣ. Тутъ я, между прочимъ, познакомился и съ скульпторомъ Монтеверде.

Сѣли мы поздно, потому что хозяева просили подождать Кардуч-чи — маститаго поэта Италіи. Онъ часто бывалъ въ Римѣ; но мнѣ еще не случилось съ нимъ встрѣтиться; а когда я проѣзжалъ Болоньей, гдѣ онъ читаетъ въ университетѣ—его не было. Поджидая его, гости пересмѣивались между собою. Отъ хозяевъ они узнали, что поэтъ поѣхалъ утромъ въ Альбано или Фраскати, а Castelli Romani славятся своими дешевыми и довольно-таки забористыми винами, особенно Фраскати. Ни для кого не тайна по всей Италіи, что Кардуччи — поклонникъ Бахуса, и въ. такихъ размѣрахъ, что это вошло чуть не въ пословицу. Итальянцы скорѣе трезвый народъ, и встрѣтить сильно пьянаго — не легко, даже и въ Римѣ, гдѣ буквально каждые двадцать шаговъ — остерія или трактиръ съ продажею этого самаго «Vino di Castelli». Популярнѣйшій поэтъ Италіи — свой человѣкъ и у королевы въ Квириналѣ, и у тѣхъ римскихъ матронъ, которыя собираютъ у себя знаменитостей. И тамъ ему непремѣнно ставятъ бутылку краснаго, и каждый вечеръ онъ неизмѣнно веселъ. При общей трезвости или привычкѣ къ виноградному вину — какъ хотите — такая нѣмецко-славянская слабость Кардуччи — предметъ постоянныхъ, но добродушныхъ шутокъ. Такъ и тутъ, ждали его въ очень веселомъ настроеніи, зная впередъ, что онъ явится уже «на взводѣ». Но прошелъ часъ прихода послѣдняго поѣзда. Кардуччи нѣтъ и въ восемь часовъ. Тогда сѣли за столъ и не сразу прекратился разговоръ о немъ. Такъ мнѣ и не привелось его видѣть.

Чествованіе Брандеса на этомъ обѣдѣ, послѣ котораго принта и депутація студентовъ и поднесла критику адресъ — показывало, что его достаточно знаютъ и цѣнятъ, по крайней мѣрѣ въ университетской и литературной сферахъ. Но французовъ всетаки знаютъ гораздо больше, и когда Брюнетьеръ или виконтъ Мельхіоръ де-Вогюэ заѣдутъ въ Римъ (Брюнетьеръ былъ въ началѣ сезона), то въ свѣтскихъ, особенно черныхъ, салонахъ съ ними носятся. И тотъ, и другой заигрываютъ съ Ватиканомъ и проповѣдуютъ возрожденіе католичества. Та среда, гдѣ я познакомился съ Брандесомъ, совсѣмъ другая: либеральная въ политикѣ, патріотическая и свободомыслящая.

Въ ней всего удобнѣе было знакомиться и съ «свѣтилами» науки. Но свѣтилъ въ Римѣ немного. Есть очень почтенныя имена на разныхъ спеціальностяхъ: археологи, историки литературы, натуралисты, члены медицинскаго факультета. Но напримѣръ, писателя-историка съ репутаціей старика Вилляри въ Римѣ что-то нѣтъ. Онъ, если хотите, сенаторъ и даже вице-президентъ сената — стало принадлежитъ столицѣ; но почти никогда не живетъ въ Римѣ, а сидитъ постоянно въ своемъ виллино, во Флоренціи.

Отъ него получилъ я нѣсколько рекомендацій къ людямъ, выдающимся по своей интеллигенціи — сенаторамъ изъ ученыхъ и публицистамъ, стоящимъ на виду, масонамъ, свѣтскимъ людямъ изъ дворянскаго круга, занимающимся наукой. Все эти люди серьезные, по-своему интересные; но живутъ они плохо, нѣкоторые очень заняты, если принимаютъ, то небольшой кружокъ. Самые талантливые лекторы въ Сапіенцѣ тѣ, о которыхъ я уже упоминалъ, съ прибавкою профессора Вентури, читающаго исторію живописи. Онъ недавно ѣздилъ въ Россію изучать нашъ Эрмитажъ, музеи и частныя коллекціи Петербурга и Москвы. Въ свѣтскихъ салонахъ и въ гостиныхъ средняго общества профессоровъ вы видите гораздо больше, чѣмъ, напримѣръ, въ нашихъ столицахъ, хотя университетскія лекціи мало интересуютъ публику, имѣющую вездѣ свободный доступъ.

Дамы ѣздятъ на чтенія въ Coliegio Romano, потому что тамъ бываетъ королева и туда приглашаются часто писатели съ репутаціей.

Писателей, сколько-нибудь крупныхъ, вы долго поищете въ Римѣ. Я старался знакомиться съ персоналомъ извѣстностей и съ кружками молодыхъ людей, стремящихся образовать новую школу. Въ Римѣ не живутъ тѣ романисты и драматурги, какихъ знаютъ за границей и у насъ. Римъ — совсѣмъ не центръ изящной литературы. Даже любимецъ парижскаго общества, увлекающій и нашихъ читателей, Габріэле д’Аннунціо — только тогда сталъ подольше оставаться въ столицѣ, какъ попалъ въ депутаты.

Съ нимъ меня познакомилъ одинъ изъ его ближайшихъ пріятелей, издававшій нѣсколько лѣтъ періодическій литературно-художественный сборникъ: «Convito» — де-Бозисъ — переводчикъ Шелли и греческихъ трагиковъ, самый убѣжденный защитникъ новыхъ идей, расширенія области литературы въ сторону, если не декадентства, то символизма и идейнаго творчества. Къ сторонникамъ этой школы и почитателямъ д’Аннунціо принадлежитъ и молодой писатель Ojetti, желающій создать себѣ имя и какъ критикъ, и какъ беллетристъ. Онъ природный римлянинъ, началъ съ портретовъ современныхъ итальянскихъ писателей и поддерживалъ полемику съ представителемъ школы реалистовъ — старикомъ Капуёна, романистомъ школы Золя и критикомъ того же направленія. Такихъ романистовъ въ Италіи зовутъ веристами.

Д’Аннунціо и Капуана судьба свела въ Римѣ точно затѣмъ, чтобы представить въ образѣ живыхъ писателей два лагеря: одинъ съ знаменемъ субъективнаго искусства, на подкладкѣ чувственнаго спиритуализма; другой — съ лозунгомъ трезвой художественной объективности, не льстящей ни моднымъ увлеченіямъ, ни извращеннымъ инстинктамъ всякихъ неврастениковъ и психопатовъ духа и плоти.

И личности этихъ писателей двухъ эпохъ и направленій очень похожи на ихъ произведенія.

Д’Аннунціо — литературный фешенебль, долго слывшій за опаснаго мужчину, въ жизни котораго было и будетъ много романовъ. Наружность его красивенькая, но испорченная фатоватыми усами, прической и всей манерой держаться — еще очень моложавой, кромѣ сильно порѣдѣвшихъ волосъ на лбу. Онъ небольшого роста, русый, всегда улыбающійся, говоритъ тихо, почти безъ жестовъ и безъ той энергіи и простоты, какая есть у большинства итальянцевъ. Обхожденіе его — вѣжливо-суховатое. Онъ очень избалованъ своей «всемірной» репутаціей, особенно тогда, послѣ пріема, какой ему сдѣлали въ Парижѣ, куда онъ ѣздилъ ставить свою пьесу «Мертвый городъ». Пьеса успѣха не имѣла; но автора ея «фетировали», какъ бы въ пику всѣмъ тѣмъ итальянцамъ, которые не любятъ д’Аннунціо. Въ Парижѣ теперь всѣ, въ свѣтѣ и въ академическихъ салонахъ, въ Figaro и въ кружкахъ декадентской молодежи сочувствуютъ всякой охранительной фразѣ и рисовкѣ; а д’Аннунціо и въ депутаты пошелъ съ желаніемъ засѣдать среди крайней правой. Въ Римѣ имъ занимаются вездѣ — и въ прессѣ, и въ салонахъ; но не любятъ его. Къ нему относятся съ явной брезгливостью, не столько къ писателю, сколько къ частному человѣку. Большинство критиковъ и рецензентовъ не признаютъ его. Въ прессѣ злорадно ликовали, когда получились депеши и корреспонденціи изъ Парижа о томъ, что его «Мертвый городъ» показался парижской публикѣ скучной, если не совсѣмъ нелѣпой вещью.

Ни у кого вѣдь нѣтъ безусловнаго мѣрила въ дѣлѣ творчества и художественнаго совершенства. Я не стану здѣсь ни оспаривать таланта д’Аннунціо, ни восторгаться имъ. Его писательское «profession de foi» [74] можетъ еще нѣсколько разъ измѣниться. То, что онъ дѣлаетъ изъ своего таланта, во всякомъ случаѣ, достойно и другого употребленія. Всякій любящій правду въ творчествѣ не станетъ въ ряды поклонниковъ этого «льва» современной европейской беллетристики.

Его антиподъ — Капуана, постоянно живущій въ Римѣ, быть можетъ и не пойдетъ уже дальше въ своей работѣ романиста; но, какъ критикъ, онъ стоитъ на прочной почвѣ. Въ своей книжкѣ о разныхъ «измахъ» современной литературы, онъ высказалъ нѣсколько чрезвычайно вѣрныхъ замѣчаній о романахъ д’Аннунціо, о вліяніи на него Достоевскаго, Толстого, француза Вилье де-Лиль-Аданъ и даже пресловутаго Саръ Пеладана.

Капуана, имѣвшій довольно крупный успѣхъ и какъ повѣствователь, и какъ драматургъ, живетъ теперь очень скромно; его мало знаютъ и въ Римѣ. Онъ южанинъ, сѣдой старикъ, ласковый и радушный, не огорченный и не слащавый, охотно вступающій съ вами въ бесѣду, и гораздо менѣе о себѣ, чѣмъ о своихъ молодыхъ сверстникахъ, о школѣ символистовъ, о тѣхъ молодыхъ критикахъ, которые съ нимъ воюютъ.

Въ ихъ рядахъ, впереди многихъ — Ойетти. Черезъ одного из его пріятелей я попалъ и къ Капуана. Старикъ говоритъ о ихъ нападкахъ на его взгляды просто, безъ раздраженія, тихо и съ твердымъ убѣжденіемъ въ преимуществахъ хорошаго творческаго реализма. Не желая ему поддакивать, я — въ тѣ бесѣды, какія имѣлъ съ нимъ — соглашался со всѣми его доводами.

Живетъ онъ одинъ, въ небольшой чистенькой квартиркѣ, и пишетъ полегоньку, не гоняясь за громкимъ успѣхомъ.

Я мало видалъ на своемъ вѣку пожилыхъ писателей, такъ честно и достойно доживающихъ свой вѣкъ, не бросая пера. Капуана читаетъ эстетику на римскихъ высшихъ курсахъ для молодыхъ женщинъ — учрежденіи вродѣ нашего петербургскаго.

Его противникъ по литературнымъ принципамъ и идеямъ — Ойетти, когда былъ еще репортеромъ, составилъ очень интересную книжку съ «интервью» у всѣхъ извѣстныхъ писателей Италіи, и въ этой коллекціи Капуана — едва ли не самый симпатичный старый боецъ веризма.

Молодыхъ людей кружка «Convito» я видалъ довольно часто. Ихъ еще мало и они постоянно жалуются на то, что въ Римѣ нѣть литературнаго «ambiente», то-есть по нашему «среды». Они пописываютъ въ журналахъ и газетахъ, но считаютъ преобладающій складъ всего, что появляется въ беллетристикѣ и критикѣ, отжившимъ, рутиннымъ, тенденціознымъ. Они равнодушны къ политикѣ и общественнымъ нуждамъ, о соціализмѣ говорятъ съ брезгливой миной, однако, не всѣ: опять тотъ же Ойетти, несмотря на защиту «д’аннунціады», стоитъ за необходимость коренныхъ реформъ. Въ тѣхъ салонахъ, гдѣ бываютъ старыя извѣстности, они не любятъ показываться. Къ такимъ «столпамъ» поэзіи, какъ Еардуччи и его поэтикѣ, взглядамъ и приговорамъ они относятся весьма отрицательно. Кардуччи когда-то пустилъ въ ходъ стихотворенія д’Аннунціо, а теперь не выноситъ его всесвѣтной славы.

Редакціи газетъ и журналовъ не играютъ въ Римѣ роли литературныхъ салоновъ. Теперешній издатель самаго лучшаго еженедѣльнаго обозрѣнія Nuova Antologia, бывшій министръ, теперь депутатъ, долго жившій въ Германіи и Англіи, серьезный и разносторонне образованный публицистъ, не держитъ салона. Онъ принималъ даже не въ помѣщеніи журнала, а въ библіотечной залѣ палаты.

Еуда я попадалъ въ редакціи — я находилъ тѣсноватые кабинеты редакторовъ и обычную спѣшную работу. Про что-нибудь похожее на пріемы парижскихъ богатыхъ газетъ — здѣсь и не слышно. Своимъ клубомъ «Stampa» пишущая братія Рима совсѣмъ не пользуется и свободные часы проводитъ въ кафе. Вообще пресса въ Римѣ еще не добилась почетнаго положенія. Средства газеты какъ Миланское Secolo врядъ имѣетъ хотъ одна римская. Соціалисты крайняго лагеря издаютъ Avanti. Tribuna играетъ ту роль, что въ Парижѣ Figaro. Есть и демократическій листокъ — въ рукахъ всѣхъ извозчиковъ и факкино. Литературнѣе издается Донъ-Кихотъ — одна изъ тѣхъ римскихъ газетъ, которыя послѣ паденія Криспи быстро превратились въ органы, занимающіеся травлей эксъ-диктатора. Выдающихся именъ въ римской прессѣ мало, заработай не могутъ быть такіе, какъ въ Парижѣ, Лондонѣ, Берлинѣ, даже Петербургѣ. И въ обществѣ представители ежедневной прессы не играютъ роли. Очень рѣдко видите вы ихъ въ тѣхъ гостиныхъ, гдѣ принимаютъ интеллигенцію. Сближаться съ этой средой иностранцу, даже при его искреннемъ желаніи — вовсе нелегко, потому что нѣтъ центровъ, нѣтъ «ambiente», беря опять это всеобъемлющее итальянское слово.

Теперь пойдемте въ два-три дома изъ тѣхъ, гдѣ постоянно принимаютъ. Возьму одинъ домъ изъ круга высшей администраціи и представительства, съ прибавкою учено-литературныхъ элементовъ. Хозяинъ — очень старый человѣкъ, титулованный, изъ хорошаго провинціальнаго дворянства, но небогатый, женатъ на женщинѣ средняго крута, очень бойкой и рѣчистой. Они принимаютъ каждую недѣлю, по вечерамъ, и въ тотъ же день у нихъ бываютъ званые обѣды. Хозяинъ — бывшій министръ, патріотъ, преданный династіи, либеральный, еще очень свѣжій умомъ, несмотря на свой преклонный возрасть. За обѣдомъ вы непремѣнно познакомитесь съ парой министровъ и нѣсколькими сенаторами и депутатами. Вечеромъ бываютъ профессора, пожилые военные, редакторы, заслуженные артисты. Свѣтскихъ дамъ — мало. Всегда какая-нибудь писательница или женщина, участвующая въ общественной жизни. И за обѣдомъ, и вечеромъ разговоръ шумный, иногда даже очень шумный, несмолкаемый; общій тонъ непринужденный, съ буржуазнымъ оттѣнкомъ. Хозяйка своимъ темпераментомъ держитъ высокую температуру бесѣды. Обѣдъ — сытный, безъ тонкостей сервировки. Комнаты съ приличной отдѣлкой, но безъ барскаго пошиба старыхъ палаццо. И вечеромъ, вмѣсто aqua Marcia или aqna Felice — въ столовой чай, пуншъ, вино, сладости. Расходятся — послѣ одиннадцати, какъ вездѣ въ Римѣ, съ простыхъ вечеровъ. Для иностранца, желающаго знать серьезный Римъ, такіе дома полезнѣе, чѣмъ тѣ салоны, гдѣ бываетъ болѣе блестящій «мондъ», на половину состоящій изъ иностранцевъ.

Всякому, кто будетъ интересоваться въ Римѣ умными салонами навѣрно укажутъ два самыхъ извѣстныхъ.

Хозяйка одного — жена титулованнаго сенатора, не изъ римской аристократіи, но стариннаго дворянства, съ репутаціей очень образованнаго, даже ученаго человѣка. Но онъ не бываетъ на пріемахъ своей супруги, на ея пятичасовомъ «чаѣ». Она считается самою развитою свѣтской женщиной, любитъ на своихъ пріемахъ вести бойкія бесѣды на всякія темы, даже экономическія, занимается благотворительностью, пишетъ брошюры, распространяетъ въ народѣ евангеліе на итальянскомъ языкѣ, что до сихъ поръ не въ особенномъ ходу у тѣхъ, кто считаетъ себя добрыми католиками. Пріемы — въ барскихъ покояхъ одного изъ самыхъ старыхъ палаццо. Вы на этихъ five о’сіоск’ахъ увидите и разныхъ дековъ и принчипе, и дамъ благотворительницъ, сенаторовъ, депутатовъ, а въ особенности иностранную колонію, особенно англичанокъ и американокъ. Разговоръ ведетъ хозяйка на трехъ языкахъ, говоритъ обо всемъ, горячо отстаиваетъ свои взгляды, au courant всего, что пишется въ Европѣ, защищаетъ романы, даже пьесы д’Аннунціо, одна изъ страстныхъ почитательницъ Дузе — и во время ея спектаклей разговоръ объ этихъ двухъ итальянскихъ знаменитостяхъ былъ неизбѣженъ.

Второй умный салонъ — болѣе установившійся и авторитетный. Каждаго пріѣзжаго въ Римѣ иностранца съ репутаціей въ литературѣ и наукѣ — туда везутъ. Хозяйка — вдова, изъ герцогской фамиліи, сама титулованная, съ остатками большого благообразія, при двухъ дочеряхъ. По вечерамъ она постоянно дома. Это — старая традиція римскихъ барскихъ домовъ. Больше къ ней ѣздятъ въ извѣстные дни недѣли; но она принимаетъ всякій вечеръ къ девяти. Въ Римѣ собираются гораздо раньше, чѣмъ въ Петербургѣ. Эта дама живетъ въ собственномъ старинномъ домѣ. Прислуга старая, передняя въ старомъ вкусѣ, обширная. Двѣ гостиныхъ, но сидятъ и стоятъ во второй. Вообще, на многолюдныхъ пріемахъ въ Римѣ, въ обычаѣ стоять, группами по цѣлымъ вечерамъ, что русскіе считаютъ очень утомительнымъ. По воскресеньямь и четвергамъ — больше народу. Дамъ мало, пять-шесть, и мало замѣтныхъ, кромѣ нѣкоторыхъ, болѣе молодыхъ и изящныхъ иностранокъ. Мужчины — интеллигенція: старые археологи (хозяйка сама занимается римскими древностями), поэтъ Кардуччи, когда пріѣзжаетъ въ Римъ, профессора, иностранные писатели и даже корреспонденты, старые сенаторы изъ ученыхъ и художниковъ, молодые люди изъ стариннаго римскаго дворянства, особенно тѣ, кто интересуется искусствомъ или что-нибудь пописываетъ. Словомъ, «сборъ всѣмъ частямъ», какъ острятъ въ Петербургѣ, говоря о гостиныхъ въ такомъ вкусѣ. Но у насъ, ни въ старой, ни въ новой столицѣ нѣтъ такой гостиной, въ высшемъ свѣтѣ. Прежде бывали и въ Петербургѣ, и въ Москвѣ, а теперь не водятся.

Общій разговоръ въ этомъ салонѣ завязывается рѣдко, больше въ отдѣльныхъ группахъ. Кто ищетъ блеска, туалетовъ, веселой болтовни — тому покажется здѣсь слишкомъ серьезно. Зато всякій трудовой человѣкъ съ репутаціей, котораго представятъ хозяйкѣ, свой или иностранецъ — можетъ являться и не во фракѣ, при бѣломъ галстукѣ, а въ сюртукѣ к даже въ визиткѣ, чѣмъ нѣкоторые, особенно заѣзжіе нѣмцы, и пользуются. Угощенія въ этихъ тихихъ ноляхъ почти никогда не бываетъ.

Чисто свѣтскихъ салоновъ, въ разгарѣ сезона — сотни и стоитъ только впрячь себя въ хомутъ дѣланья визитовъ — каждый день, къ пяти часамъ, вы будете дѣлать концы по Риму — на пріемы съ чашкой чаю. Вечерніе пріемы въ римскихъ старыхъ домахъ, — по общему отзыву, — стали нынче рѣдки. О такихъ балахъ, какъ въ былое время у Торлонья и другихъ очень богатыхъ людей — совсѣмъ не слышно. Оживляется свѣтская жизнь не римлянами, а иностранцами. И балы, и обѣды задаютъ почти всегда американскія фамиліи. Рауты и «ricevimenti», гдѣ вы увидите такъ называемые «сливки» общества— всего чаще у дипломатовъ, если они женаты и «держатъ салонъ».

Высидите вы два часа на любомъ дообѣденномъ пріемѣ, даже въ итальянскомъ домѣ и считайте про себя тѣхъ, кто входитъ — мужчинъ и женщинъ; навѣрно вторыхъ будетъ больше, чѣмъ первыхъ. Мужчины, — и штатскіе, и военные, — гораздо меньше посѣщаютъ такіе пріемы, чѣмъ въ Парижѣ, Лондонѣ и Петербургѣ. À изъ дамъ двѣ трети окажутся иностранками англо-саксонской и славянской расъ. Француженокъ меньше всего въ римскомъ Космополисѣ.

Тому, кто желаетъ сколько-нибудь изучить общество, надо бывать вездѣ. И на вопросъ, какой вамъ часто задаютъ русскіе передъ вашимъ отъѣздомъ:

— Скажите откровенно: развѣ васъ тянуло здѣсь бывать въ однихъ и тѣхъ же гостиныхъ? — отвѣчать приходится такъ:

Въ свѣтской жизни Рима, какъ итальянскаго города, нѣтъ той привлекательности, какую находятъ въ Парижѣ и Лондонѣ, блеска и живости французовъ и широкаго гостепріимства англичанъ, даже и въ буржуазій. Въ женщинахъ больше красоты, чѣмъ граціи, нѣтъ обаятельной красивости англичанокъ и экспансивной живости умной и развитой русской. Но все-таки почти во всѣхъ чувствуется раса. Онѣ не изломаны, какъ парижанки; а когда горделивы, то ужъ на римскій ладъ. Но такія принчипессы почти и не ѣздятъ въ теперешній свѣтъ; онѣ принадлежатъ фамиліямъ, оставшимся вѣрными Ватикану.

Мужчины, въ общемъ, красивѣе, барственнѣе и образованнѣе женщинъ, сказалъ бы я, еслибъ не боялся обобщать. Всѣ тѣ знатные римляне, съ какими я встрѣчался, были люди тонкіе, много ѣзжавшіе, начитанные, съ тѣмъ оттѣнкомъ наслѣдственной независимости, какая замѣчается только у англійскихъ лордовъ.

На строгій аршинъ иностранца, избалованнаго лондонскимъ сизономъ я парижскимъ сезономъ — въ римскихъ гостиныхъ, пожалуй, и очень не много притягательнаго. Мнѣ что-то совсѣмъ не попадались такіе форестъеры, кто бы, какъ бывало Стендаль, восторгались всѣмъ въ итальянскомъ обществѣ, а превыше всего женщинами.

Но послѣ Рима, его палаццо съ фамильными галлереями, старинныхъ гостиныхъ, пріемовъ, въ извѣстномъ тонѣ, выправки прислуги, сотни подробностей культуры, отъ которой пошло на всю Европу умѣнье красиво и барственно жить, — вамъ и самые роскошные свѣтскіе дома Парижа покажутся чѣмъ-то слишкомъ растаквэрскимъ, — употребляя уже избитый жаргонный терминъ. Это все равно, что впечатлѣніе отъ Парижа послѣ Лондона. Онъ вамъ непремѣнно покажется мелкимъ, несмотря на претензію быть первой «столицей міра».

А ужъ не въ обиду будь сказано намъ, русскимъ, — послѣ римскихъ домовъ и гостиныхъ, — наша комнатная элегантность будетъ отзываться магазиномъ Кумберга, за самыми небольшими исключеніями. Но и въ чертогахъ нашихъ баръ и богачей нѣтъ наслоеній вѣковой культуры и культа красоты, того стиля, который вырабатывался тутъ же, на мѣстѣ, а не сдѣланъ по заказу.

А языкъ? Развѣ итальянская рѣчь, да еще «in bocca romana» [75]— не придаетъ изящества, музыкальности и вѣскости каждому разговору, даже не очень занимательному? Приходится пожалѣть лишь о томъ, что нынче въ Римѣ,—и въ свѣтѣ, и въ буржуазіи, — слишкомъ многіе знаютъ иностранные языки и балуютъ форестьеровъ и въ своихъ гостиныхъ, и въ гостяхъ, черезчуръ охотно говоря и по-французски, и по-англійски. Это удобно для иностранцевъ; но лишаетъ римскую гостиную ея главной прелести.

VIII

Коренные римляне

Титулъ „Romano di Roma“. — Кого считать коренными римлянами? — Историческія справки. — Римскій типъ и его разновидности. — Родовое дворянство. — Самые древніе дома. — Князья папскаго происхожденія. — Сословный духъ нобилей. — Ихъ теперешній складъ жизни. — Духовные. — Прелаты. — Либеральныя профессіи. — Классъ „mercanti di campagna“. — Челядь. — Плебсъ Затиберья. — „Romanesco“ и что обнимаетъ собою это слово. — Творчество, юморъ и діалектика трастеверинца. — Что дѣлало папство для своего плебса? — Нравы теперешнихъ обитателей Трастевере.—Поэтъ-сатирикъ Белли и его сонеты. — Поговорки и прибаутки римскаго народа. — Какъ онъ коротаетъ круглый годъ по своему календарю? — Мои личныя впечатлѣнія среди римскаго простонародья.

Извѣстно, что уроженецъ Рима, кто бы онъ ни былъ — князь или простой факкино — всего болѣе гордится тѣмъ, что онъ «romano di Roma» [76]. Этой фразой Золя освѣтилъ одну изъ лучшихъ сценъ своей книги, хотя и ошибся той мѣстностью, куда слѣдовало ему помѣстить семью бѣдняковъ.

«Іо sono romano di Roma!» [77] Вторая половина этого горделиваго возгласа кажется совершенно лишней. Ужъ если римлянинъ, то, конечно, изъ Рима. Но такъ кажется издали, а не здѣсь, не въ стѣнахъ Рима. Фраза значитъ: «я родомъ не изъ римской провинціи, или бывшей папской области, или изъ ближайшихъ окрестностей: изъ Альбано, Марино, Фраскати, Неми или Кастель-Гандольфо; а я изъ самаго Рима».

До сихъ поръ это чувство своей особности необычайно живуче въ римскомъ простонародьѣ. И всякій иностранецъ усвоиваетъ этотъ взглядъ, если осядется въ Римѣ и женится. Старый французъ-привратникъ на Villa Medici, разсказывая мнѣ свое житье-бытье въ Римѣ, гдѣ онъ уже болѣе тридцати лѣтъ, дошелъ и до того, какъ онъ обзавелся семьей.

— Ваша жена итальянка? — спросилъ я его.

— Une romaine, — отвѣтилъ онъ съ внушительнымъ жестомъ. — Pas italienne, une romaine, monsieur [78].

Точно онъ взялъ въ жены принцессу крови, а не дочь какой-нибудь прачки.

Часто бесѣдовали мы съ моимъ спутникомъ, докторомъ словесности объ этой фразѣ: «romano di Roma», ходя по урочищамъ, гдѣ кишитъ простой народъ, и отправляясь за городъ.

— Видите ли, — говаривалъ онъ мнѣ,—корень лежитъ въ томъ, что городъ Римъ отдѣленъ своей Кампаньей даже отъ ближайшихъ пригородовъ. Ни одно изъ этихъ мѣстечекъ — Альбано, Фраскати и др., не примыкаетъ къ нему. И такъ было съ незапамятныхъ временъ. Житель Рима, считающій себя кореннымъ римляниномъ, и привыкъ смотрѣть на свой городъ, какъ на особое государство, особую страну, всемірный пунктъ, единственный въ мірѣ caput orbi.

И что же въ этомъ удивительнаго? — скажемъ мы отъ себя. — Ужъ если всякій коренной москвичъ кичится своимъ роднымъ городомъ, «первопрестольной», «бѣлокаменной», ея Кремлемъ и урочищами; то что такое Москва въ глазахъ римлянина? Поселокъ, который сдѣлался главнымъ становищемъ полудикаго народа, и на него въ Европѣ XIV вѣка смотрѣли приблизительно такъ, какъ смотрятъ теперь на «имперію» абиссинскаго негуса.

А тутъ, что ни ступилъ, все тѣни предковъ — и какихъ предковъ! Вонъ тамъ Сервій-Туллій обнесъ городъ стѣной, и ея камни еще сохранились. Тамъ Муцій Сцевола совершилъ свой геройскій подвить. Къ тому мѣсту набережной присталъ Регулъ, вернувшись изъ Карфагена. И цѣлая вереница героевъ проходила по вереницѣ вѣковъ. А потомъ — столица императоровъ, всесвѣтное государство, тріумфы, игры Колизея, даровая жизнь плебса на счетъ всего міра. Всѣ данники Рима — рабы его и кормильцы. Какъ бы ни былъ невѣжественъ римскій простолюдинъ, но онъ обо всемъ этомъ слыхалъ, онъ съ пеленокъ увѣренъ въ томъ, что въ его жилахъ течетъ кровь «квиритовъ».

Пала имперія, поднялся папскій тронъ. И опять весь свѣтъ у ногъ Рима. Черезъ что только не прошелъ городъ, черезъ какія напасти, разоренія, одичаніе — и живетъ, красуется, притягиваетъ всѣхъ до послѣднихъ дней XIX вѣка! Развѣ онъ не духовная отрада всѣхъ вѣрующихъ римской церкви съ ея двумя стами пятьюдесятью милліонами вѣрныхъ католиковъ, кромѣ того и ученыхъ, и любителей искусства, и каждаго уважающаго себя форестьера?

Вотъ что питаетъ горделивое чувство коренного римлянина, по сей день.

Но вопросъ: кого считать коренными жителями вѣчнаго города? Развѣ иностранцу не позволительно добраться до сути? Теперь въ Римѣ до четырехъ сотъ пятидесяти тысячъ жителей. Когда итальянцы брали его въ 1870 году, Римъ считался городомъ съ постояннымъ населеніемъ въ полтораста съ небольшимъ тысячъ. Стало быть, двѣ трети теперешняго Рима — не римляне или, по крайней мѣрѣ, ихъ отцы были пришельцами. Но и при папахъ, если вѣрить самымъ дѣльнымъ этюдамъ о тогдашнемъ Римѣ, во все средневѣковье и съ эпохи Возрожденія до прихода французовъ въ концѣ XVIII вѣка, въ Римъ постоянно, изъ года въ годъ, переселялись изъ другихъ городовъ и государствъ Италіи. Жить въ немъ всякому, кто искалъ работы, считалось легче, потому что не было ни муниципальнаго самоуправленія съ его неизбѣжными поборами, ни цеховъ, ни правильныхъ налоговъ на собственность. И одинъ изъ самыхъ серьезныхъ наблюдателей римской жизни въ тридцатыхъ годахъ прямо говоритъ, что и тогда трудно было отыскать жителя съ четырьмя восходящими колѣнами предковъ, родившихся въ Римѣ. И тогда уже оставалось мало древнихъ фамилій въ дворянствѣ, побольше въ среднемъ классѣ и довольно много въ классѣ ремесленниковъ и рабочихъ, особенно среди дубильщиковъ, мелкихъ торговцевъ и возчиковъ бочекъ съ виномъ. Среди этого люда тогда еще толковали о предкахъ, восходя чуть не до Троянской войны.

Но масса уже переполнилась пришельцами, всего больше неаполитанцами, пьемонтцами, генуэзцами и тосканцами. И тогда тоть же наблюдатель считалъ большинство жителей не римскаго происхожденія и указываетъ на торговыя и ремесленныя спеціальности разныхъ пришлыхъ итальянцевъ, а также иностранцевъ, осѣвшихъ въ Римѣ: нѣмцевъ, французовъ, голландцевъ, испанцевъ, португальцевъ. Всѣ эти чужіе и даже чужеродные элементы сливались съ природными римлянами, т.-е. съ тѣми, кто жилъ въ немъ пятьсотъ и больше лѣтъ. Особнякомъ держались только евреи въ Гетто. Но ихъ никогда не бывало больше четырехъ тысячъ. Эта цифра и до сихъ поръ не на много возросла.

Все это несомнѣнно. А все-таки всякій, родившійся въ Римѣ не отъ завѣдомо иностранныхъ родителей, готовъ титуловать себя «un romano di Roma». И всего болѣе кичится своимъ происхожденіемъ народъ Трастевере, въ обоихъ Borgo, въ Lungara и Lungaretta. Тамъ и теперь любители народнаго быта, писатели и художники привыкли искать типичныя черты тѣлеснаго склада и стародавнія свойства характера римскаго народа, забывая, что и древній плебсъ, чуть не съ самаго основанія поселка Ромула и Рема (буде они существовали), былъ смѣшанной расы — съ сабинской и всякой другой кровью. А о средневѣковьи и говорить нечего!

Неужели, однако, спросятъ меня, нѣтъ у теперешнихъ римлянъ въ дворянствѣ, буржуазіи и простолюдьи выдающагося типа? Вѣдь говоримъ же мы всѣ о римскомъ профилѣ.

Не мало ходилъ и ѣздилъ я по Риму, видалъ и народныя массы, всматривался въ фигуры и лица средняго люда и высшаго класса. Распознавать, кто происходитъ отъ древнихъ квиритовъ, никто на себя не возьметъ; даже изъ самыхъ бывалыхъ подготовленныхъ римлянъ. Смѣсь расъ со всей Италіи сдѣлалась теперь еще чаще и больше. И всетаки, поживя въ Римѣ нѣсколько мѣсяцевъ, вы начинаете различать типовыя черты во всѣхъ классахъ, несходныя съ тѣмъ, что вы находите во Флоренціи, Миланѣ, Туринѣ, Неаполѣ.

Мнѣ кажется, что въ Римѣ и его ближайшихъ окрестностяхъ не одинъ, а два типа; и всего замѣтнѣе это въ обличьи, въ складѣ лица, отчасти и въ сложеніи. Первый болѣе рѣзкій типъ: крупныя черты, продолговатое или овальное лицо, длинный носъ съ классической горбинкой, меньшая смуглость кожи, болѣе черные волосы, круглые глаза, широкій ротъ и выдающійся подбородокъ; ростъ большой или выше средняго, крутыя плечи у мужчины и у женщины. Въ женщинахъ этого типа сказывается и теперь мужественность. Онѣ часто съ усиками, черты-жестковато-правильныя, грудь высокая, ростъ видный, наклонны къ полнотѣ. Такія попадаются и въ дворянствѣ, и въ самомъ простомъ классѣ, и въ городѣ, и за городомъ.

Другой типъ, отличный также отъ тосканскаго или ломбардскаго, — ростъ мельче, складъ широкій и короткій; а главное, лицо шире, съ выдающимися щеками, и очень характерный короткій носъ, глаза часто съ поволокой у женщинъ; мужчины менѣе красивы, чѣмъ въ первомъ типѣ, смуглы, курчавы, цвѣтъ волосъ нерѣдко темнорусый и рыжій. Попадаются въ народныхъ кварталахъ (а особенно въ Альбано и Марино) совсѣмъ бѣлокурые, «кудельные» дѣвочки и мальчики.

Хотя тѣ, кто величаетъ себя «romano di Roma», и не признаютъ римлянами окрестныхъ жителей; но въ этихъ пригородахъ и во всей Кампаньи сохранилось много образцовъ римскаго благообразія, съ типическими особенностями лица, стана, всей повадки. Вамъ скажетъ это вснкій художникъ. Пойдите на Piazza di Spagna, и вы каждый день найдете тамъ цѣлый наборъ натурщиковъ, и они болѣе изъ окрестностей Рима, чѣмъ изъ города. Это сельскій людъ, хотя своей профессіей уже испорченный и пріученный къ позировкѣ, тунеядству и попрошайству. Но мы теперь говоримъ не о нравственныхъ свойствахъ. И въ нихъ не одинъ типъ, но ихъ лица чище по складу, чѣмъ въ массѣ римскаго простого народа, особенно у молодыхъ подростковъ, и дѣвчурокъ, и мальчиковъ. Нѣкоторые подростки, извѣстные всей артистической колонія Рима, поражаютъ тонкостью линій лица, стройностью тѣла, живописностью всей головы. Нѣсколько мальчиковъ (они нарасхватъ у художниковъ) кажутся какими-то принцами крови, а они — дѣти крестьянъ или поденщиковъ. Точно также и взрослые натурщики, въ костюмѣ подгороднихъ прасоловъ и винодѣловъ, сохранили еще типическія черты тѣлеснаго склада и экспрессіи лица. Въ ближайшихъ окрестностяхъ Рима раса осталась чище, потому что туда не переселялись пришлые итальянцы такъ много и часто, какъ въ самый городъ. И тамъ я различалъ разновидности тѣхъ же двухъ типовъ: одного сухого, болѣе крупнаго, съ удлиненнымъ оваломъ лица и носомъ съ горбинкой, другой — средняго и малаго роста, съ короткимъ носомъ, глазами помельче, часто съ бѣлокуростью и рыжиной волосъ. У женщинъ второго типа, въ Castelli Romani, попадаются очень тонкія лица, но репутація альбанокъ преувеличена, и гоголевская Аннунціата въ отрывкѣ «Римъ» отошла въ область романтическихъ грёзъ. Въ Римѣ же вы безпрестанно встрѣчаете женщинъ — и въ свѣтѣ, и въ театрѣ, и на улицѣ, и въ лавкѣ—напоминающихъ нашихъ болѣе красивыхъ хохлушекъ.

Мужчину-уроженца Рима въ обществѣ я, подъ конецъ сезона, сталъ довольно легко распознавать, особенно если это молодой человѣкъ. Я бы сказалъ, что у такихъ прирожденныхъ римлянъ (если ихъ матери не иностранки) есть что-то похожее на испанскій типъ, овалъ лица мягкій, закругленный, матовая бѣлизна, нѣкоторая припухлость щекъ, круглые каріе или черные глаза, съ широкими вѣками, гладкіе волосы, мягко лежащіе на небольшой головѣ, хорошій ростъ и длинныя кисти рукъ, съ очень выразительными жестами не одной ладони, а и пальцевъ въ отдѣльности, при разговорѣ.

Такіе типичные римляне даже и въ старомъ дворянствѣ, опять совсѣмъ не древнеримскаго происхожденія. И при папахъ, шестьдесятъ и больше лѣтъ тому назадъ, свѣдущіе люди (особеинно изъ нѣмецкихъ ученыхъ путешественниковъ) считали претензіи многихъ родовъ совершенно пустыми. Извѣстно, что двѣ фамиліи (теперь о нихъ въ Римѣ что-то и не слышно) Сантакроче и Маттинео вели свой родъ, первая отъ Валерія Публиколы, а вторая — отъ Фабіевъ. Да еще фамилія Франджипани считается потомками рода Андіевъ. Въ самой высшей княжеской аристократіи папской эпохи наизнатнѣйшіе роды — ломбардцы, а не римляне. До сихъ поръ дома: Колонна, Орсини и Массими (ихъ склоняютъ: говоря объ одномъ лицѣ произносятъ Massimo, а не Massimi), слывутъ за древнѣйшіе. А знаменитый родъ Конти вымеръ. Большинство теперешнихъ «принчипе» — жалованные, возведенные въ княжеское достоинство папами или же посредствомъ браковъ. Фамилія Торлонья — разбогатѣвшіе банкиры, родомъ изъ Равенны. Такой же разжившійся денежный человѣкъ былъ и предокъ фамиліи Киджи; еще въ двадцатыхъ годахъ этотъ аристократъ занимался банковскими гешефтами.

Въ Римѣ каждый извозчикъ, говоря объ одной изъ этихъ фамилій денежнаго происхожденія, намекаетъ на то, что предокъ ихъ былъ: «un ebreo».

Затѣмъ пойдутъ фамиліи изъ папскихъ племянниковъ, другими словами, продукты непотизма, въ тѣсномъ смыслѣ: Людовизи, Шомбино, Доріа-Памфили, Боргезе, Барберини, Альбани, Одескальки, Оттобуови, Альдобрандиви, Корсики, Роспильози. Всѣ они сплошь — пришлые роды и возведены въ княжество изъ-за родства съ папами. До сихъ поръ въ ватиканскомъ мірѣ племянники царствующаго папы считаются наравнѣ съ самыми первыми римскими домами. Всѣ жалованные папами роды старше XVIII вѣка, за исключеніемъ двухъ, а въ XIX столѣтіи папы создавали князей (на что имѣютъ право и теперь): уже по другимъ мотивамъ. Такъ Торлонья — за богатство и гешефты съ папской казной, Капино — изъ-за родства съ Наполеономъ I.

Къ высшему дворянству причисляютъ и двѣ фамиліи съ титуломъ маркизовъ (Теодоли и Патрици) и называютъ ихъ: Marchesi del Bal-dachino, и одна фамилія Фальконьери, очень древняя, не должна брать никакого титула. При папскомъ дворѣ изъ фамилій, имѣвшихъ высшія наслѣдственныя должности, Орсини и Колонна назывались «Principi assistent! al seggio», Киджи имѣли званіе маршаловъ Конклава, а Русполи (голова въ зиму 1897—98 гг. былъ изъ этого рода) — Maestro di sagro ospizio, Патрици — знаменоносцы его святѣйшества.

Среднее дворянство, внесенное въ родословную книгу, состояло изъ нѣсколькихъ сотъ фамилій. Изъ нихъ нѣкоторыя очень стараго рода. Ведренные ли они римляне — это опять вопросъ, который знающими людьми разрѣшается часто отрицательно.

Но такъ или иначе, всѣ тѣ дворяне, какихъ застали въ Римѣ событія 1870 года, имѣютъ право считаться коренными жителями, не меньше чѣмъ буржуазія или трастеверинскій простой людъ. Только самые старые роды и въ римскомъ дворянствѣ становятся все болѣе и болѣе смѣшанной крови. Безпрестанно вы встрѣчаете въ гостинныхъ князей и другихъ титулованныхъ баръ, у которыхъ матери англичанки и американки. У нѣкоторыхъ молодыхъ людей и дѣвушекъ даже британскія лица, иногда и акцентъ, если не по-итальянски, то по-французски, по которому вамъ легко принять ихъ за англичанъ и англичанокъ.

Въ старомъ дворянствѣ коренныя черты римскаго быта держатся еще въ тѣхъ фамиліяхъ, которыя остались вѣрны Ватикану. Но ихъ дѣлается все меньше. Остальное примиряется съ савойскимъ домомъ и втягивается въ жизнь общеитальянскихъ жителей Рима.

Родовитыя и когда-то богатыя фамиліи обѣднѣли: однѣ оттого, что не хотятъ мириться съ теперешнимъ режимомъ; другія оттого, что ударились въ спекуляціи. Тѣ дома, гдѣ еще тянется прежняя традиціонная жизнь, доживаютъ свой вѣкъ въ старыхъ палаццо, въ бездѣйствіи, сословномъ фрондерствѣ и архиклерикальномъ консерватизмѣ. Но и при папахъ, къ половинѣ XIX вѣка, этотъ коренной римскій мондъ уже не могъ жить такъ же, какъ въ прошломъ вѣкѣ, когда въ каждомъ домѣ была «тронная» зала, держали огромный штатъ прислуги съ «cavalière» во главѣ, родъ церемоніймейстера, когда каждая римская дама имѣла при себѣ чичисбея, когда мужъ ея кромѣ церемоній въ Ватиканѣ не зналъ никакой другой службы, имѣніемъ своимъ самъ не управлялъ, вставалъ поздно, передъ обѣдомъ спалъ, дѣлалъ визиты, катался ежедневно въ раззолоченной каретѣ съ гайдукомъ и выѣзднымъ лакеемъ.

Папскіе порядки не давали большого хода и старому дворянству въ управленіи страной и городомъ Римомъ. Власть была въ рукахъ «князей церкви», кардиналовъ и всякихъ монсиньоровъ. Знатныя фамиліи уже съ конца XVIII вѣка стали менѣе стремиться на папский престолъ, и послѣдній папа изъ барскаго римскаго рода былъ Пій VI (1775–1795 гг.) изъ фамиліи Браски, а послѣдній князь Корсини былъ папа Климентъ VII Теперь нѣтъ ни одного кардинала съ княжескимъ титуломъ. Пій IX происходилъ изъ провинціальной графской фамиліи, вышедшей. изъ мелкой буржуазіи. Левъ XIII также графъ, но не римскій, а провинціальный.

Но если вы присмотритесь сколько-нибудь къ образу жизни, преданіямъ и повадкамъ тѣхъ фамилій, которыя считаютъ себя «del primo cartello» [79], то старый укладъ всетаки еще не исчезъ, подъ давленіемъ духа времени, особенно въ домахъ, оставшихся вѣрными папѣ, гдѣ мужчины — главы семейства; а ихъ дѣти имѣютъ почетныя званія въ Ватиканѣ.

Поразспросите тѣхъ иностранцевъ, кто вхожъ въ ихъ общество; они вамъ разскажутъ, что весь складъ ихъ чувствъ, идей, предубѣжденій и понятій, образъ жизни и привычки отзываются тѣмъ временемъ, когда только они и задавали тонъ. До сихъ поръ еще фамиліи, считающія себя равными по древности царствующимъ домамъ, преисполнены той же гордыни. Они не ѣздятъ даже къ родственницамъ, вышедшимъ замужъ за дворянъ менѣе знатныхъ. Они, обѣднѣвъ, будутъ всетаки держаться своего княжескаго декорума, имѣть экипажъ, лакеевъ въ ливреѣ, одѣваться нарядно на прогулкахъ, а дома вести самую мизерную, просто скаредную жизнь, Богъ знаетъ чѣмъ питаться.

Супружескіе нравы въ XVIII вѣкѣ отличались большой распущенностью. Браки по разсчету были правиломъ. Мужъ предоставлялъ женѣ полную свободу. Теперь чичисбеевъ нѣтъ, но женятся также на приданомъ, съ тою только разницей, что не пренебрегаютъ уже и американками съ милліоннымъ состояніемъ. Какъ и прежде, семейная связь — весьма рыхлая между родителями и дѣтьми, и родственники очень рѣдко видаются между собою. Также часты тяжбы, раздоры, скандалы, разные подвохи и цѣлая система шантажа, какимъ промышляютъ всякіе прихвостни барскихъ домовъ.

Ужъ не по разсказамъ, а въ залѣ трибунала можно было ознакомиться съ однимъ процессомъ, надѣлавшимъ шуму при мнѣ, въ сезонъ 1897–1898 гг., — съ подкладкой аристократическихъ семейныхъ нравовъ, съ тѣмъ, какъ происходятъ свадьбы, до какой тайной мизеріи могутъ доходить молодыя женщины, продающія себя, вмѣстѣ съ приданымъ, за княжескій титулъ. И сколько грязи накопилось въ этихъ родовитыхъ домахъ!

Сословный духъ поддается только духу наживы и спекуляціи, но онъ можетъ еще задавать тонъ и въ нынѣшнемъ Римѣ. Вѣдь теперь вездѣ, по примѣру Парижа, гоняются за титуломъ, за знатными иностранцами, князьями и герцогами. А въ Римѣ два-три десятка фамилій — если и не коренные римляне, то несомнѣнные баре. За ними и прежде ухаживали форестьеры, да и сами они знались, кромѣ людей своего круга, только съ богатыми и знатными иностранцами.

Надо слышать, какъ и теперь въ салонахъ римскаго космополиса, у дипломатовъ, въ гостиныхъ иностранцевъ, задающихъ тонъ, смакуютъ разныя тонкости старо-дворянскаго быта, какъ добиваются знакомства съ домами, куда попасть особенно трудно, какъ разбираютъ: чья фамилія древнѣе и почетнѣе. Обо всѣхъ обычаяхъ сословности говорятъ какъ о чемъ-то чуть не священномъ.

Иной дипломатикъ или барынька средней руки, знакомясь съ вами въ римскомъ Космополисѣ, будетъ васъ сейчасъ же просвѣщать насчетъ того: какъ старшіе сыновья княжескихъ фамилій, когда женятся, получаютъ отдѣльный титулъ. Сынъ князя Киджи, напрпм., зовется principe di Cämpagnano, князя Доріа — Valmonti, а князя Торлонья — Poli; хотя прекрасно они знаютъ, что эти Торлонья — и теперь едва ли не самый богатый домъ — вышли чуть не изъ простонародья, и не такъ давно, о чемъ вамъ разскажетъ всю подноготную любой лавочникъ или извозчикъ.

Которыя изъ старинныхъ римскихъ фамилій держатся Ватикана, тѣ, разумѣется и до сихъ поръ продолжаютъ считать свои обычаи, взгляды и привычки единственно допустимыми. Прежде дѣтей воспитывали дома, при мальчикахъ жилъ аббатъ, дѣвочекъ отдавали въ монастыри-пансіоны, держали сыновей скупо, внѣшній надзоръ былъ строгій, а воспитаніе сводилось къ манерамъ и разнымъ talents d’agrément; физическія упражненія, кромѣ фехтованія, были въ забросѣ. Такъ шло при папскомъ режимѣ. Теперь все это уже поддалось напору времени, даже и въ черныхъ домахъ, но складъ жизни — все еще напоминающій нашъ дореформенный дворянскій бытъ.

Сколько разъ мнѣ приходили на память, когда я смотрѣлъ на катанье вдоль Корсо и на Монте-Пинчіо, картинки изъ нашей крѣпостной эпохи, въ Москвѣ и въ губернскихъ городахъ! Такъ и видишь по лицамъ и выраженіямъ этихъ титулованныхъ римлянокъ, ихъ мужей и друзей дома, что они еще въ тискахъ того же быта, какой царилъ и у насъ еще въ сороковыхъ и пятидесятыхъ годахъ, что ничего-то ихъ не волнуетъ и не занимаетъ, кромѣ барскаго тщеславія, чванства, разсчетовъ сватовства, любовныхъ интригъ, долговъ, желанія пускать пыль въ глаза, туалетовъ, чопорныхъ визитовъ и показыванья себя на катаньи, въ коляскахъ и каретахъ, на тысячныхъ или плоховатыхъ лошадяхъ я съ ливрейной прислугой, кормленной впроголодь.

Въ Паршкѣ и въ Лондонѣ — развѣ не тоже въ Булонскомъ лѣсу и въ Гайдъ-Паркѣ? Тамъ, однако, водоворотъ жизни сытыхъ и праздныхъ классовъ общества — пестрѣе и разнообразнѣе; тамъ нельзя уже держаться только титуломъ, гербомъ и старыми наслѣдственными палатами. Тамъ надо работать и наживать, пуская въ ходъ свои мозговыя силы. Здѣсь и настоящимъ князьямъ вѣчнаго города пріятно прозябать въ такой дореформенной жизни; а когда они ударяются въ спекуляціи — это часто ведетъ къ постыдному краху.

Коренными римлянами должны бы быть и духовные. Въ католичествѣ нѣтъ духовнаго сословія. Римъ былъ всегда, да и до сихъ поръ переполненъ патерами и монахами; но они стекались со всѣхъ концовъ свѣта и изъ разныхъ провинцій Италіи. Избирательное начало и церковная іерархія могутъ возвести въ санъ епископа, кардинала или папы всякаго, кто добьется этого. Мѣстное духовенство, то-есть священники и прелаты собственно римской епархіи (викаріатъ) и тѣ состоятъ далеко не изъ однихъ коренныхъ уроженцевъ города. Ихъ бытовой складъ, жаргонъ, привычки, кромѣ дисциплины семинарій и церковнаго чинопочитанія — связаны съ ихъ происхожденіемъ. Аристократовъ здѣсь очень мало; буржуазія и мелкій людъ доставляютъ новобранцевъ въ эту рать. По своему духовному credo они должны стоять за прежній Римъ; а если они, притомъ еще, родомъ изъ старой семьи, хотя бы и изъ простолюдиновъ Трастевере, то въ нихъ, конечно, живетъ и традиціонное чувство всемірнаго значенія вѣчнаго города. Тѣ приходскіе священники или приписанные къ церквамъ, которые живутъ въ постоянномъ сношеніи съ простымъ народомъ и мелкимъ мѣщанствомъ, говорятъ непремѣнно «romanesсо» — на жаргонѣ римскаго коренного простонародья, даже если они и изъ другихъ кварталовъ, близкихъ или дальнихъ. Этотъ жаргонъ уже самъ по себѣ пріучаетъ къ чувству обособленности. Онъ указываетъ на цѣлый складъ наслѣдственной психіи, на чувства, нравы, оттѣнки ума и характера, которые складывались въ чертѣ города, на этихъ семи холмахъ, а не привезены готовыми изъ Абруцць, или съ Неаполитанскаго залива, изъ Тосканы, или Пьемонта, даже не изъ ближнихъ пригородовъ Рима.

Средній классъ не менѣе кичится своимъ чисто-римскимъ происхожденіемъ, хотя и знаетъ, что онъ изъ вѣка въ вѣкъ пополнялся пришельцами; а съ 1870 года, если въ него включить чиновниковъ, купцовъ, военныхъ, промышленниковъ и служащихъ всякаго рода, то рожденныхъ въ Римѣ до 1870 года обывателей не-дворянъ окажется всего какихъ-нибудь пять, много десять процентовъ теперешняго населенія.

И коренные римляне-буржуа до 1870 года были далеко не римскаго происхожденія; но средній классъ, который застали «итальянцы», вполнѣ сложился на римской почвѣ, при старыхъ порядкахъ.

Въ столицѣ тогдашняго папскаго государства все держалось за патріархально-абсолютную власть куріи и ея чиновниковъ духовнаго званія и за разбогатѣвшее, подъ сѣнью Ватикана, дворянское сословіе. Настоящей индустріи не было; ничего созидающаго, такого, гдѣ проявлялась бы трудовая энергія на началахъ свободы, частной конкуренціи, добросовѣстнаго труда.

Самыми видными буржуа были mercanti di campagna — фермеры или лучше съемщики латифундій у римской знати, по нашему «кулаки», «прасолы», «міроѣды». Они жестоко энсплоатировали сельскихъ батраковъ, богатѣли, иногда банкрутились, дѣлались домовладѣльцами, выдавали дочерей за прожившихся дворянъ и офицеровъ папскаго войска. Этотъ классъ до сихъ поръ существуетъ, и онъ по своему происхожденію всего ближе стоитъ къ сельскому и городскому простонародью. Есть еще старожилы, которые помнятъ, какъ такіе mercanti di campagna утромъ ѣздили верхомъ, въ мужицкой одежѣ, въ кожаныхъ штанахъ мѣхомъ вверхъ, въ длинномъ кафтанѣ изъ дерюжнаго сукна, въ поярковой шляпѣ (вродѣ нашихъ «гречушниковъ») и съ длинной палкой у стремени; а вечеромъ, въ театрѣ, преображались въ господъ, а ихъ жены и дочери сидѣли въ ложахъ разряженныя и въ брилліантахъ. До французовъ, во время первой республики, и при Наполеонѣ I, въ Римѣ держалось внѣшнее отличіе классовъ. Тогда только дворяне носили пудреный парикъ и шпагу, ученые, врачи, адвокаты одѣвались какъ аббаты, а все остальное носило камзолъ. Но уже съ начала XIX вѣка средній классъ, обогащаясь, сталъ тянуться за господами, много тратить на обстановку, скоро разживался, но скоро и прогоралъ. Одинъ любознательный хроникеръ стараго Рима приводитъ такой фактъ, изъ богатыхъ буржуа, которые подносили цѣнные подарки Пію VI въ 1797 году и были поименно переписаны, — всѣ почти обѣднѣли.

Съемщики земель и угодій очень часто, въ папскомъ Римѣ, выходили изъ пекарей и владѣтелей хлѣбопекаренъ (forni), что составляло привилегію. И до сихъ поръ еще эти форни— «очаги» — попадаются вамъ въ разныхъ мѣстностяхъ Рима. Кромѣ сельскаго барышничества — «мерканти» занимались подрядами у казны и всякихъ духовныхъ учрежденій. Вмѣстѣ съ ними наживались и «агенты», какъ звали въ папскомъ Римѣ всякихъ маклаковъ и крупныхъ, и мелкихъ, которые хлопотали по дѣланъ какого — нибудь «князя церкви», капитула, монастыря или цѣлыхъ учрежденій Ватикана. При такихъ порядкахъ процвѣтали, конечно, и ростовщики, и ростовщичествомъ не пренебрегали даже крупные банкиры и дворяне, водъ шумокъ, черезъ подставныя лица.

Торговыя солидныя фирмы отъ отца къ сыну въ старомъ Римѣ считались рѣдкостью. Иностранцевъ, даже евреевъ, предпочитали въ дѣлахъ «добрымъ» католикамъ. У кого заводились деньжонки — ударялся сейчасъ въ барышничество, бралъ въ аренду земли, спекулировалъ, на что придется, или покупалъ доходные дома.

Буржуазія, считавшая себя коренными римлянами, жила гораздо тщеславнѣе, чѣмъ во Франціи или Германіи. Экипажъ, ложа въ оперѣ, а то и вилла за городомъ: безъ этого ихъ семейства не могли бы подражать большимъ господамъ; а всѣ тогда тянулись за барскими фасонами. Молодежь въ буржуазіи все больше и больше фрондировала противъ папскаго гнета. Ни іевуитскія школы, ни запретъ, лежавшій на газетахъ и книгахъ, ничто не могло бороться съ духомъ времени, такъ что теперешніе приверженцы Ватикана, производящіе клерикальную пропаганду, съ цѣлью повалить итальянское правительство, были тогда — тридцать и больше лѣтъ назадъ — либералами и продолжали считать себя потомками «квиритовъ», мечтать о древнеримской свободѣ или, по крайней мѣрѣ, о временахъ Коло ди-Ріенци.

Между промышленнымъ классомъ и массой мелкаго люда стояли профессіи судейскихъ дѣльцовъ и врачей — болѣе независимые отъ духовнаго міра, державшаго подъ своей ферулой педагогію во всѣхъ заведеніяхъ, отъ Сапгенцы до народныхъ школъ. Были два сорта судейскихъ дѣльцовъ — стряпчіе, которыхъ звали куріали, и правовѣды, т.-е. адвокаты, въ теперешнемъ смыслѣ. При общей тогдашней страсти къ сутяжничеству въ дворянствѣ и богатой буржуазіи, и особенно въ нѣкоторыхъ титулованныхъ фамиліяхъ, папскій Римъ былъ полонъ стряпчихъ и присяжныхъ повѣренныхъ. Тяжбы велись годами и десятками лѣтъ, въ разныхъ трибуналахъ, гдѣ царила секретная процедура, гдѣ взятка и волокита держались не менѣе упорно, чѣмъ въ московскихъ приказахъ XVII вѣка. Нѣкоторые законники и крючкотворы славились тѣмъ, что никто не могъ вести съ успѣхомъ никакого процесса съ папской казной, если дѣло попадало въ ихъ руки. Въ тридцатыхъ годахъ умеръ въ званіи начальника того хозяйственнаго папскаго учрежденія, которое и до сихъ поръ зовется Dateria — аббатъ Доменико Сала. Его звали за всесильное крючкотворство чернымъ папой, какъ теперь зовутъ иногда генерала іезуитовъ.

И классъ нотаріусовъ въ старомъ Римѣ имѣлъ сомнительную репутацію. Ихъ было слишкомъ много — все изъ-за страсти коренныхъ римлянъ къ сутяжничеству, къ составленію актовъ и скрѣпленію документовъ.

Но ни въ чемъ такъ не сказывалась барски-церковная суть жизни стараго Рима, какъ въ обиліи челяди, лакеевъ, посыльныхъ, кучеровъ, конюховъ и всякихъ приживальщиковъ, изъ того класса, который поляки зовутъ «офиціалистами». Изъ народной массы и мелкаго мѣщанскаго люда набирали этотъ громадный классъ прислуги въ папскомъ Римѣ. И она, еще и до сихъ поръ, проникнута характерными свойствами римскаго плебса, отшлифованнаго въ палаццо баръ и кардиналовъ, испорченнаго погоней за подачками (mancia); по своимъ замашкамъ, жаргону, умственной бойкости, пронырству и безпорядочности — подобіе того плебса, который жилъ вѣками на счетъ цезарей и честолюбивыхъ богачей.

И теперь всякій, кто объявитъ въ газетахъ, что даетъ за мѣсто выѣздного сто лиръ — получитъ нѣсколько сотъ предложеній; а въ папское время довольно было и десяти скуди. Коренные признаки прислуги мало измѣнились съ той эпохи. Природный римлянинъ, служащій въ «хорошихъ домахъ» — ловокъ, услужливъ, льстивъ, когда желаетъ подслужиться, очень самолюбивъ и обидчивъ, а потому легко можетъ перейти и въ грубый тонъ, весьма широкихъ взглядовъ на барское добро, интриганъ, франтоватъ, но не чистоплотенъ. Теперь, въ свѣтскомъ домѣ, особенно у иностранцевъ, вы уже не увидите старыхъ лакеевъ съ плохо бритымъ подбородкомъ и сомнительнымъ бѣльемъ, но тридцать и сорокъ лѣтъ назадъ, при обиліи лакейства, и за кардинальскими раззолоченными каретами стаивали лакеи, напоминавшіе наши порядки временъ Фамусова.

Въ лакейскихъ семьяхъ, служившихъ изъ рода въ родъ князьямъ и кардиналамъ, сохранились традиціонные пріемы, какихъ теперь уже нигдѣ не сыщешь, развѣ у англійской прислуги въ аристократическихъ домахъ. Но вы вездѣ чувствуете, отъ Ватикана до буржуазной квартиры, что надо совать въ руку такъ же часто, какъ и въ Россіи. Существуютъ еще термины вродѣ Саррапеге и Decano — мя обозначенія разныхъ обязанностей прислуги. Ея всегда больше въ домахъ, гдѣ принимаютъ, чѣмъ въ Германіи и во Франціи. А у кардиналовъ и до сихъ поръ камердинеръ имѣетъ доходъ со всѣхъ кліентовъ его эминенціи, обращающейся къ ней по дѣлу. Въ барскихъ домахъ служители поздравляютъ господъ съ разрѣшеніемъ отъ бремени синьоры, и въ прежнее время награда шла на весь штатъ прислуга. И въ прислугѣ додерживается отъ поколѣнія къ поколѣнію тотъ насмѣшливый, скептическій духъ, которымъ полно трастеверинское простонародье, — остротъ надъ господами за глаза — наслѣдіе плебса, который и тріумфатора вышучивалъ тутъ se, толпясь около его побѣдной колесницы.

Что же, наконецъ, считать коренной народной массой Рима?

Въ послѣднюю четверть вѣка былъ такой приливъ трудового населенія въ стѣны вѣчнаго города, что потомки если не квиритовъ, то плебса составляютъ въ ней еще меньшій процентъ, чѣмъ стародавній средній классъ.

Да и что такое народъ въ теперешней столицѣ Италіи? Мелкій подъ всякаго рода. Его — на наше мѣряло — нельзя считать «рабочимъ классомъ». Онъ скорѣе подходитъ къ нашему термину: посадскіе, мѣщане. Пролетаріи, страдающіе безработицей, какъ мы видѣли, почти исключительно изъ пришлаго люда. Иностранецъ можетъ, пожалуй, принять ихъ за римское простонародье, но мѣстный житель сейчасъ отличитъ настоящаго трастеверинца. Тамъ, въ кварталахъ по ту сторону Тибра, живетъ населеніе, издавна говорящее на «гоmanesco». Тамъ сохрашілись и нравы, и типъ римскаго горожанина. Нужды нѣтъ, что любой подгородный обыватель, изъ Альбано или Фраскати, сельскій батракъ или пастухъ изъ римской Кампаньи говоритъ также на жаргонѣ и по своему типу, быту и нравамъ мало отличается отъ городского населенія. Трастеверииецъ считаетъ себя создателемъ истиннаго римскаго діалекта. Знатоки увѣряютъ, что даже діалекты разныхъ урочищъ Рима и окрестностей отличны одинъ отъ другого. Но такія тонкости трудно доступны пріѣзжимъ.

«Romanesco» не одинъ только жаргонъ (діалектомъ его назвать врядъ ли можно), но все чисто-римское, мѣстное, бытовое, народное, все, что идетъ не отъ государства, не отъ власти, сената или куріи, а снизу, отъ массы народа: языкъ, обычаи, вино, всякіе сельскіе порядки, продукты, производство. Говорить по простонародному пріучаются дѣти всѣхъ римлянъ, даже и дѣти князей, если у нихъ кормилицы и няньки изъ народныхъ кварталовъ города или изъ его ближайшихъ окрестностей. Въ жаргонѣ римскаго обывателя буква R играетъ огромную роль. Онъ замѣняетъ ею вездѣ букву L. Онъ произносить «er (и даже ar) papa», вмѣсто «il papa». Но это не мѣшаетъ ему, когда онъ начинаетъ говорить на господскомъ языкѣ, проявлять необычайную звучность говора, музыкальность и пріятную вибрацію гласныхъ и согласныхъ. У него нѣтъ и въ поминѣ тосканскаго х вмѣсто к въ такихъ словахъ, какъ casa, poco, cotto. Онъ — поэтъ на своемъ діалектѣ, создатель пѣсенъ, прибаутокъ и даже цѣлыхъ былинъ, напр., изъ жизни трибуна Коло ди-Ріенци. И на его жаргонѣ оставилъ послѣ себя огромный литературный памятникъ народный поэтъ-сатирикъ Рима — Белли. Его имя, до сихъ поръ, мало у насъ извѣстно. Но намъ тѣмъ интереснѣе этотъ создатель цѣлой сатирической эпопеи, что Гоголь, съ конца тридцатыхъ годовъ, ознакомился съ его «сонетами», когда еще они ходили по рукамъ, въ запрещенныхъ тетрадкахъ. Можно предположить даже, что Гоголь былъ лично знакомъ съ этимъ характернымъ римляниномъ папской эпохи, который цѣлыя пятнадцать лѣтъ, до революціи 1848 года, безпощадно изображалъ въ своихъ сонетахъ (онъ оставилъ ихъ болѣе двухъ тысячъ) тогдашніе ватиканскіе порядки, ихъ вліяніе на нравственность народа, выкапывая всю подноготную трастеверинскаго быта. Онъ любилъ народъ; но показывалъ его такимъ, каковъ онъ есть. Всѣ его сонеты написаны какъ бы отъ лица простолюдиновъ въ разговорной формѣ. Въ нихъ и можно найти богатѣйшій бытовой и психическій матеріалъ для знакомства съ тѣмъ, что и въ дурномъ, и въ хорошемъ составляетъ «romanesco». Белли-сатирикъ не переставалъ быть либераломъ и даже противникомъ куріи все время, какъ сочинялъ свои сонеты. Но событія послѣ бѣгства Пія IX въ Гаету, провозглашеніе въ Римѣ республики испугали его, и онъ кончилъ піэтизмомъ, на службѣ у куріи, и съ тѣхъ поръ писалъ только безвкусныя оды.

Народъ старыхъ римскихъ урочищъ, и прежде всего зарѣчныхъ кварталовъ, въ своихъ коренныхъ свойствахъ — почти тотъ же, какимъ описывалъ его Белли. И до сихъ поръ любой трастеверинецъ считаетъ себя гораздо болѣе древнимъ римляниномъ, чѣмъ какой-либо простолюдинъ, даже изъ тѣхъ мѣстностей, гдѣ говорятъ провинціальными діалектами, въ которыхъ гораздо больше древне-латинскаго, чѣмъ въ его жаргонѣ. Онъ и по латыни-то произноситъ (когда молится на церковномъ языкѣ) по своему: Dèussè вмѣсто Deus.

Нужды нѣть! Онъ еще мнитъ себя квиритомъ. И въ этомъ нѣть ничего удивительнаго. Онъ живетъ съ незапамятныхъ временъ въ городѣ, гдѣ все говорить о его всемірномъ величіи и славѣ, гдѣ слѣды древности на каждомъ шагу, гдѣ буквы S. P. Q. R. все еще видны на всѣхъ зданіяхъ, надписяхъ, афишахъ, объявленіяхъ городской управы. Истый трастеверинецъ еще считаетъ весь городъ своей собственностью. Улицы, церкви, ворота, внутренніе дворы домовъ, даже виллы богачей — все это должно быть къ его услугамъ, какъ нѣкогда весь Римъ доставлялъ ему и ѣду, и развлеченія. И въ его жизни многое указываетъ, по сіе время, на древніе обычаи римлянъ. Всякій, кто хоть немножко присмотрится, увидитъ эти пережитки, длящіеся тысячелѣтія. Народъ, до сихъ поръ, считаетъ смертельной обидой выраженіе «лишить огня и воды», онъ все еще разукрашиваетъ свои лавчонки на античный ладъ, все еще у каменьщиковъ, когда они шабашатъ вечеромъ, мальчикъ, котораго зовутъ «шегіо», поетъ особую пѣсню древняго напѣва, все еще держится обычай особымъ образомъ обращаться съ тяжестью, при постройкахъ, ставить лѣса, носить все на головахъ — и воду, и бѣлье, и дрова. И также простолюдинъ драпируется въ свой плащъ, напоминающій тогу, и носить обувь, напоминающую сандаліи. Этотъ перижитокъ одежды еще характернѣе у поселянъ римской Кампаньи, чѣмъ у самыхъ истыхъ римлянъ въ городѣ. А психическіе пережитки — всѣ налицо у римскаго простолюдія, даже у тѣхъ, кто въ послѣднюю четверть вѣка сталъ уже мелкимъ буржуа, значительно утратилъ народный складъ въ одеждѣ, комнатной обстановкѣ, образѣ жизни, развлеченіяхъ.

Это, во-первыхъ, при скептическомъ и насмѣшливомъ умѣ — сухая страстность, задоръ самолюбія, склонность къ кровавой расправѣ и отсутствіе состраданія къ животнымъ, которыхъ дѣти мучатъ съ утонченной жестокостью, а взрослые, походя и злобно, бьютъ. Нравы квиритовъ, абсолютная власть родителей, повиновеніе власти, выдержка, непоколебимая стойкая храбрость — все это утратилось;-а болѣе низменные инстинкты и склонность къ горделивому приниженію всего того, что не римское, — еще живутъ, вмѣстѣ съ положительнымъ оттѣнкомъ религіознаго чувства. Римскій простолюдинъ ни мало не мистикъ. Онъ — прямое отродье того плебса, который жилъ въ тенетахъ культа, основаннаго на суевѣріи и замаливаніи боговъ, не вызывая высшихъ этическихъ порывовъ души. И теперь онъ почти такъ же суевѣренъ. Онъ вѣритъ сонникамъ, кабаллѣ; гадаетъ о выигрышныхъ номерахъ лотб, у него сотня примѣтъ, въ особенности дурной глазъ, и слово «jettatore» совсѣмъ не пустой звукъ, не толь-во у простого люда, но и въ богатой буржуазіи, и въ барскихъ салонахъ. Мнѣ указывали на жену одного сановника, которая считается такимъ «jettatore», приносящимъ всюду неудачу и бѣду.

Что же еще составляетъ отличительныя черты «romanesco» въ быту римскаго простолюдья?

Яркость одежды, огромныя пряжки и серьги, у мужчинъ — короткие штаны, на колѣняхъ непремѣнно незастегнутые на одну пуговицу, шнуровки корсетовъ, отдѣлки шляпъ и цѣлыя одѣяла на головахъ женщинъ, сложенныя въ видѣ пакетовъ, длинныя булавки въ волосахъ и гребни — все это romanesco. Теперь всѣ эти народныя моды переходятъ болѣе къ подгороднымъ крестьянамъ, батракамъ, винодѣламъ, натурщикамъ и натурщицамъ; но идутъ всѣ эти повадки отъ коренныхъ римлянъ. Во всемъ этомъ есть оттѣнки, по зажиточности и положенію, въ извѣстной градаціи, отъ того, кого зовутъ «Eminente» (или Minente) до простыхъ «Vignaioli», и вверхъ до чистогородского щеголя Раіпо — слово, до сей поры самое характерное въ римскомъ жаргонѣ, даже и въ буржуазіи, и въ интеллигенціи. Женщины въ Трастевере и въ ближайшихъ подгородныхъ мѣстностяхъ, при всей ихъ любви къ яркимъ цвѣтамъ, умѣютъ носить свои платья, юбки, передники. И римскіе шарфы и одѣяла не даромъ такъ восхищаютъ, до сихъ поръ, форестьеровъ.

Romanesco — въ образѣ жизни и поведеніи: шлянье по остёріямъ, долгіе разговоры за виномъ, самолюбіе, горделивость, склонность сейчасъ же трактовать каждаго свысока (soverchiare), чуть что — пускать въ ходъ ножи; но вмѣстѣ съ тѣмъ — особаго рода учтивость, рыцарство, отзывчивость на каждое ласковое слово или угощеніе, быстрый отвѣтъ на всякое замѣчаніе, издѣвательство или болѣе легкая граціозная шутка — все это «romanesco».

Работать надъ однимъ и тѣмъ же, копить, терпѣть несносный надзоръ — этого римляне не любятъ. Они во всемъ и всегда — сами по себѣ. Нищій, попрошайка, но съ чувствомъ независимости. Посмотрите на любого оборванца — какъ онъ стоитъ у стѣны, съ грязной курткой, непремѣнно на одномъ плечѣ, или лежитъ на солнцѣ, въ продранныхъ штанахъ и босой, какъ его жена на улицѣ вяжетъ или что-нибудь варитъ, или возится съ ребятишками, или болтаетъ безконечно съ сосѣдками, или бранится съ ними — есть что-то въ нихъ неугомонно-задорное, и чуть вы имъ не понравитесь — они васъ осмѣютъ, тутъ же. А художники находятъ въ этомъ современномъ плебеѣ и пластическія наслѣдственныя черты, какъ ни у какого простонародья. Живописность посадокъ тѣла, движеній, одежды происходитъ главнымъ образомъ отъ того, что они не желаютъ дѣлать усилій. Римскій простолюдинъ, — что бы онъ ни принялся дѣлать, — сохраняетъ въ движеніяхъ многое, что срослось съ нимъ, и это даетъ его позамъ и жестамъ красоту и благородство.

На то, чтобы знать жизнь римскаго простолюдина до тонкости — надо потратить нѣсколько лѣтъ, проводить круглый годъ на улицѣ, на рынкѣ, въ остеріяхъ, въ лавчонкахъ и квартирахъ обывателей старыхъ народныхъ кварталовъ, въ зарѣчной части города, въ окрестностяхъ Piazza Montanarla, въ бывшемъ Гетто, на разныхъ окраинахъ и въ безчисленныхъ уличкахъ и закоулкахъ старыхъ центральныхъ мѣстностей Рима, гдѣ также кишитъ муравейникъ бѣднаго и еле-еле достаточнаго люда.

По счастію, мнѣ удалось пріобрѣсти въ спутникахъ и собесѣдникахъ, одномъ природномъ римлянинѣ, другомъ иностранцѣ — двухъ драгоцѣнныхъ руководителей и знатоковъ «romanesco». О нихъ я уже упоминалъ. Одинъ изъ нихъ — педагогъ, «dottore іи lottere» — читалъ мнѣ родъ лекцій о римскомъ простолюдинѣ. И онъ, и его пріятель — швейцарецъ Б., лекторъ римскаго университета, — считаются спеціалистами по сонетамъ Белли, на-ряду съ тѣмъ итальянскимъ ученымъ критикомъ, который впервые издалъ Белли съ своимъ біографическимъ предисловіемъ и комментаріями. Мой римлянинъ, интереснѣйшій спутникъ въ экскурсіяхъ по городу и его окрестностямъ, читалъ нѣсколько публичныхъ лекцій о простонародьѣ, какимъ оно является у Белли, и сталъ готовить большую монографію, гдѣ впервые распредѣлилъ богатѣйшій матеріалъ сатиръ Белли на множество отдѣловъ, исчерпывающихъ всю римскую жизнь при папахъ Григоріи XVI и Піи IX до 1848 г. Его пріятель — швейцарецъ — сдѣлался его соперникомъ по тому же «argomento», какъ выражаются итальянцы. Онъ для поправленія здоровья пріѣхалъ почти юношей, студентомъ одного изъ университетовъ французской Швейцаріи, остался здѣсь, напалъ на тему о Белли, сталъ изучать его сонеты и римскій діалектъ, провелъ нѣсколько сезоновъ среди населенія Трастевере. Результатомъ всего этого явилась цѣлая докторская диссертація (на французскомъ языкѣ), гдѣ онъ беретъ своей темой нравы римскаго простолюдина, придерживаясь содержанія тѣхъ сонетовъ Белли, которые посвящены народу въ тѣсномъ смыслѣ.

Съ этимъ швейцарцемъ мы ходили въ тѣ дома, гдѣ живутъ пролетаріи, изъ пришлыхъ рабочихъ, оставшихся въ безпомощномъ состояніи, послѣ краха. Онъ — самый дѣятельный членъ общества, призрѣвающаго этотъ людъ и самъ, на маленькія средства, завелъ столярную мастерскую, гдѣ каждый получаетъ въ день минимальную плату въ полторы лиры.

Какъ протестантъ, человѣкъ другой расы, болѣе трудовой и чистой по своимъ нравамъ, онъ строже относится къ исконнымъ сторонамъ быта тѣхъ коренныхъ трастеверинцевъ, съ которыми жилъ, когда готовилъ свою диссертацію. Мой римлянинъ не находить столько темныхъ сторонъ въ этомъ быту. Онъ — не пуританинъ; но и не клерикалъ. И тотъ, и другой того мнѣнія, что отъ римскаго простонародья, при его наслѣдственномъ темераментѣ — нельзя и требовать другихъ качествъ, при томъ долгомъ режимѣ, подъ которымъ онъ жилъ. Швейцарецъ, безпощадный къ «попамъ», доказывалъ, что они развращали народъ, дѣлая своими любовницами множество молодыхъ дѣвушекъ, которыхъ они потомъ отдавали замужъ, что ханжеская благотворительность пріучала народъ къ тунеядству, а привычка шататься на разныя церемоніи и праздники развивала въ женахъ и дочеряхъ тщеславіе, страсть къ нарядамъ и вела, конечно, къ продажности. Насчетъ прошлаго и мой римлянинъ допускалъ все это; но онъ находитъ, что теперь нравы стали чище, что нѣтъ такого сообщничества мужей съ женами, тайно промышляющими собою, о какомъ говорятъ всѣ иностранцы, вплоть до конца пятидесятыхъ годовъ, до книги Эдмона Абу и его нѣмецкихъ и англійскихъ современниковъ. Но дѣвушки — до сихъ поръ подъ надзоромъ. Обычай, по которому старшій братъ слѣдитъ за поведеніемъ сестры, еще въ силѣ. И если у брата нравъ холерическій — ей не сдобровать, или ея соблазнителю, или обоимъ вмѣстѣ. Швейцарецъ напираетъ на то, что народъ самыхъ ближайшихъ къ Ватикану кварталовъ держали въ постоянномъ невѣжествѣ, не открывали никакихъ техническихъ школъ, не создавали фабрикъ съ прочнымъ источникомъ заработка.

И въ этомъ онъ, конечно, правъ. Защитникамъ папскихъ порядковъ стоитъ только пройтись по такой улицѣ какъ Via dei Penitenzieri, ведущей отъ Lungara и Lungaretta (гдѣ тоже коренное трастеверинское населеніе) къ Borgo S. Spirito, мимо госпиталя, гдѣ и при папахъ бывало слишкомъ по тысячѣ кроватей.

Казалось бы, тутъ, въ двухъ шагахъ отъ дворца его святѣйшества и св. Петра, — чего же бы стоило заняться, хоть малость, этими пролетаріями? Вѣдь у нихъ тогда было немногимъ больше вѣрныхъ заработковъ, чѣмъ теперь. Кто мѣшалъ пріучать ихъ дѣтей къ школѣ, создавать изъ нихъ ремесленниковъ, а не вагабундовъ, нищихъ и уличныхъ торгашей со всякимъ дрянцомъ?

До сихъ поръ эта «Улица кающихся» и множество другихъ переулковъ и закоулковъ зарѣчной части города полны грязныхъ конуръ: изъ всѣхъ оконъ висятъ тряпки; босые, чумазые ребятишки, безъ призора, въ школу не ходятъ, даже и при теперешнемъ даровомъ и какъ бы обязательномъ обученіи. Такая улица кающихся грѣшниковъ — живая вывѣска той заброшенности, въ какой были ближайшіе къ Ватикану подданные его святѣйшества. Городское представительство, гдѣ столько клерикаловъ, весьма равнодушно къ нуждамъ народа; но всетаки теперь нѣтъ уже той грязи и той заброшенности цѣлыхъ кварталовъ, какъ въ былое время, столь восхваляемое сторонниками Ватикана.

Одна русская дама, съ поддержкой богатыхъ американокъ, устроила лѣчебницу для приходящихъ въ Трастевере, и надо походить туда, по утрамъ, чтобы видѣть, въ какихъ условіяхъ растутъ тамъ дѣти, сколько чахлыхъ, золотушныхъ, съ ужасными кожными болѣзнями и какой видъ у ихъ матерей, хотя онѣ еще и на ногахъ.

Швейцарецъ, говоря со мною о римскомъ мелкомъ людѣ, указывалъ мнѣ на то, что всѣ народные кварталы кишатъ не работниками, даже не мастеровыми, а торгашами. Что ни дворъ — то лавчонка, что ни десять шаговъ — то васъ останавливаетъ попрошайка, торгующая всякой дрянью. И въ этомъ опять-таки протестантъ видитъ прямое слѣдствіе вѣкового растлѣвающаго режима. Бѣдный народъ жилъ только около поповъ и баръ. Прислуги, факиновъ, приживальщиковъ и кліентовъ всякаго рода полонъ бывалъ папскій Римъ. И вѣками въѣдалась привычка къ болѣе легкому заработку, къ торговлѣ и всякаго рода гешефту. Потомки евреевъ въ Гетто, до сихъ поръ, промышляютъ старымъ платьемъ, и въ ихъ кварталѣ лавчоки со всякой дрянью — на каждомъ шагу. Но вѣдь тоже вы видите въ Трастевере, вдоль Lnngara и Lungaretta, и во всѣхъ Borgo. Это почти сплошной рядъ лавокъ и лавчонокъ. А что не торгуетъ — пробавляется сдачей комнатъ или поденной работой. И то больше около господъ — прачки, кухарки, посыльные, носильщики. Врядъ ли есть городъ въ мірѣ, гдѣ было бы больше прачекъ, чѣмъ въ Римѣ, и гдѣ полиція позволяла бы такъ безвозбранно вывѣшивать мокрое бѣлье изъ оконъ всѣхъ этажей — даже и у очень достаточныхъ лицъ. Казалось бы, при такой всеобщей домашней стиркѣ—прачкамъ нечего дѣлать; а онѣ кишатъ по вѣчному городу и его пригородамъ.

При мягкомъ климатѣ римскому простолюдину, его женѣ и дѣтямъ живется всетаки легче и пріятнѣе, чѣмъ въ Лондонѣ, Берлинѣ или въ Петербургѣ и Москвѣ. Такихъ ужасныхъ пролетаріевъ вы не увидите здѣсь, какъ на лондонскихъ улицахъ и докахъ. До сихъ поръ семья можетъ жить въ порядочной высокой комнатѣ за два рубля въ недѣлю, полъ-литра вина стоитъ 3–5 су, въ кабачкѣ, гдѣ и кормятъ — «cucina romana» — совсѣмъ не плохо, хотя въ ѣдѣималомяса. Въ лавкахъ, гдѣ дѣлаютъ фриттуру за нѣсколько су, римскій пролетарій наѣстся жареныхъ въ тѣстѣ овощей и мозговъ, упишетъ цѣлую миску спагетти, а чуть у него завелся лишній билетикъ въ одну лиру, онъ спрашиваетъ себѣ вкуснаго ягненка или козленка, какъ его умѣютъ дѣлать только въ Римѣ. А сидитъ онъ на пищѣ св. Антонія — довольствуется финоками и грызетъ желтые бобы.

Вина онъ пьетъ больше, чѣмъ гдѣ-либо. Надо видѣть самому, какое количество боченковъ (объемомъ въ 10–15 литровъ) привозятъ ежедневно въ Римъ изъ его окрестностей. Водка не въ такомъ ходу. И слава Богу! И безъ того въ остеріяхъ ежедневно происходятъ схватки, и ножъ идетъ въ ходъ почти такъ же, какъ во времена Гёте, сто пятнадцать лѣтъ назадъ, когда онъ въ своемъ дневникѣ отмѣчалъ, что дня не проходитъ, чтобы не зарѣзали кого-нибудь, а то и двоихъ, и троихъ.

Вы выходите изъ дому, послѣ зявтрава, и вдругъ на тротуарѣ — большія красныя пятна, еще не совсѣмъ высохшія.

— Пролитое вино! — говорите вы, вновѣ.

— Это кровавая лужа, — спокойно объяснитъ вамъ римлянинъ.

Въ зиму, при мнѣ, было нѣсколько такихъ убійствъ. И что не дѣлаетъ чести характеру народа — удары ножомъ очень часто наносятся сзади, въ спину. И рѣдко когда прохожіе ловятъ убійцу. Это вое еще остатокъ разбойничества, когда съ атаманами шаекъ папское правительство вступало въ сдѣлки, и тѣ выговаривали себѣ свободу и кончали жизнь на службѣ святого престола. Еще не такъ давно, въ пятидесятыхъ годахъ, каждый туристъ, любитель рѣдкостей, попадалъ въ ту тюрьму, гдѣ содержался бывшій атаманъ разбойниковъ и съ гордостью давалъ читать форестьеру списокъ душъ, отправленныхъ имъ на тотъ свѣтъ. Въ его спискѣ значилось 168 душъ. И всѣ сторожа и сами посѣтители, изъ простонародья, съ великимъ почтеніемъ взирали на него.

Эти предательскіе удары въ спину даются совсѣмъ не въ пьяномъ видѣ. На via Tritone въ сезонъ 1897–1898 гг. какой-то лакей безъ мѣста подбѣжалъ къ своему сопернику по ухаживанью и всадилъ ему ножъ въ спину, среди бѣлаго дня, и успѣлъ скрыться.

При такихъ традиціонныхъ повадкахъ — огромное потребленіе вина усиливаетъ любовный темпераментъ. Римлянка также влюбчива, а, главное, ищетъ пристроиться во всѣхъ слояхъ общества — и въ палаццо, и въ закоулкахъ Трастевере. Нѣкоторые наблюдатели мелкаго мѣщанскаго и рабочаго люда утверждаютъ, что первобытность семейныхъ узъ въ немъ патріархальная. И мой добросовѣстный и строгій швейцарецъ, жившій не мало съ простонародьемъ, склоненъ считать кровосмѣшеніе возможнымъ фактомъ, и даже не братьевъ съ сестрами, а отцовъ съ дочерьми. И будто бы даже, если вы станете усовѣщевать такого отца, онъ наивно-звѣрски отвѣтить вамъ:

— У меня нѣтъ денегъ на любовницъ. Я пользуюсь чѣмъ могу. Какъ видите, это посильнѣе нашего крестьянскаго снохачества! Если даже въ иныхъ семьяхъ и существуютъ такіе библейскіе нравы, зато и мужчины и женщины совсѣмъ не бездушные и суровые отцы и матери. Они не умѣютъ воспитывать дѣтей, ведутъ ихъ грязно, не хлопочатъ о ихъ грамотности или ремеслѣ, но рѣдко бьютъ ихъ, готовые всегда накормить, и обходятся довольно мягко. Итальянцы вообще дѣтолюбивы и часто въ подчиненіи у женъ. И женщина Трастевере не лишена домовитости. Да и въ буржуазіи, и въ интеллигенціи она скорѣе хорошая, чѣмъ дурная жена. И давно уже наблюдательные иностранцы, писавшіе о римскихъ женщинахъ, полвѣка и больше назадъ, находили, что римлянкамъ недостаетъ, кромѣ образованія, болѣе достойныхъ и любящихъ мужей. Но въ простонародьѣ и тогда было меньше супружествъ, на манеръ барскихъ, съ полнымъ равнодушіемъ супруговъ.

Чтобы судить сколько-нибудь вѣрно о томъ, какъ голова римскаго простолюдина, создавшаго «romanesco», всегда играла — надо ознакомиться съ сонетами Белли. Жаргонъ, на какомъ эти стихи всѣ написаны, нажегся труднымъ только съ перваго раза. Грамматика остается общеитальянская, съ нѣкоторыми вольностями произношенія и окончаній. Главная трудность — обиліе бытовыхъ словъ, существующихъ въ «romanesco», какъ настоящая его приправа.

И вотъ въ этомъ-то языкѣ, прибауткахъ, остротахъ, окладѣ юмора и саркастическомъ настроеніи и сказывается одаренность расы, тотъ особый воздухъ Рима, который перерабатываетъ по-своему всякаго пришельца. Въ два-три поколѣнія онъ уже римлянинъ и говорятъ на діалектѣ. До сихъ поръ молодые люди, чтобы показать, что они уроженцы вѣчнаго города, болтаютъ между собою на романеске, хотя они учились въ лицеяхъ (гимназіяхъ), университетѣ, и родители ихъ — богатые буржуа, чиновники, даже дворяне. Это — особый шикъ и какъ бы почетное отличіе, какого нигдѣ, въ остальныхъ столицахъ Европы, нѣтъ, кромѣ развѣ Вѣны, гдѣ и эрцъ-герцоги, случается, говорятъ нарочно вѣнскимъ народнымъ нарѣчіемъ.

Со временъ республики и имперіи идетъ слава плебса по части сатиры и ядовитаго юмора. Въ папское время, до конца XVIII вѣка, римскій Pasquino не переставалъ быть собирательнымъ выразителемъ римскаго язвительнаго ума. Такъ, какъ извѣстно, прозвали обломокъ античнаго торса, стоявшій на углу перекрестка, около Piazza Navona. На немъ, по утрамъ, появлялись памфлеты. И Пасквино (объясненіе этого имени до сихъ поръ занимаетъ археологовъ) отвѣчалъ Marforio: такъ звали фигуру какой-то рѣки (Дуная или Рейна), въ видѣ водяного бога. Теперь это скульптурное изображеніе — въ нижнемъ этажѣ Капитолійскаго музея.

Пасквино пріобрѣлъ всесвѣтную славу. Его эпиграммы на протяженіи цѣлаго вѣка и больше освѣщали отблескомъ настоящей народной правды сладости папскаго режима. Когда Римъ сталъ республикой, Пасквино говорилъ гораздо меньше. Но и изъ той эпохи сохранилось въ народной памяти много остротъ, въ томъ числѣ такая: въ театрѣ давали республиканское торжественное представленіе; двѣ гипсовыя статуи изображали французскую и римскую республики. Подъ первой была надпись: Magna mater, подъ второй — Filia grata. Трастеверпнецъ произноситъ mangia (ѣстъ) какъ magna (манья). И сейчасъ пущенъ отвѣтъ одного римлянина другому на вопросъ, что это значитъ: Mangia la madré, la figlia si gratta (мать ѣстъ, а дочь почесывается).

И при папахъ Григоріи XVI и Піи IX Пасквино еще дѣйствовалъ; но теперь на торсѣ неизвѣстнаго бога или героя (кто говоритъ Геркулеса, кто Аполлона) уже не появляется бумажекъ со строчками сатирическихъ стиховъ. Простонародье, конечно, менѣе участвовало въ этомъ обличительномъ стихотворствѣ, чѣмъ другіе классы. Но въ немъ не умирало сатирическое настроеніе и теперь еще на каждомъ шагу даетъ себя знать. Всего безпощаднѣе римскій уличный плебсъ ко всякаго рода безвкуснымъ претензіямъ; каждый оборванецъ, если вы скажете ему противъ шерсти, сейчасъ же найдется отвѣтить вамъ ѣдко и забавно. Даже нищенки-дѣвчонки и мальчишки острятъ и отвѣчаютъ вамъ «въ контру», какъ говоритъ нашъ простой народъ въ городахъ.

Кто любитъ народныя поговорки и прибаутки, найдетъ ихъ цѣлый коробъ у римлянъ разныхъ урочищъ и въ Трастевере, и въ другихъ мѣстностяхъ. И многіе изъ этихъ выводовъ народной мудрости показываютъ, что римлянинъ никогда нѣжно не относился къ своей прекрасной половинѣ, хотя и часто обуреваемъ влеченіемъ къ женскому полу. Вотъ вамъ на выборъ нѣсколько поговорокъ, которыя ъы услышите часта въ Римѣ и его пригородахъ — и всѣ противъ женщинъ:

«Le donne non danno altro in dono ch’il danno» [80] (игра словъ: danno — даютъ и danno — ущербъ, зло).

Или:

«Tre cose imbrantanno la casa: galline, cani, donne». [81]

Или еще:

«Femina, vino e cavallo, mercanzia di faite» [82] («проховый товаръ», какъ говоритъ нашъ народъ).

И вотъ этотъ плебсъ, считающій себя коренными римлянами, живетъ, изъ года въ годъ, пробавляясь все тѣми же дѣлишками, торговлишкой, попрошайствомъ, а также и черной работой всякаго рода, ничему не удивляясь, ожидая все чего-то въ будущемъ, равнодушный къ политикѣ и къ тому, кто имъ правитъ, но мнящій себя равнымъ кому угодно, хотя онъ и оборванъ, и грязенъ, и невѣжественъ, и пріученъ къ нищенству. Настоящаго чувства достоинства трудового и стойкаго парода онъ не можетъ имѣть; но горделивости, задора и язвительныхъ остротъ у него всегда будетъ довольно. Онъ вѣками привыкъ смотрѣть на круглый годъ, какъ на чередованіе разныхъ дешевыхъ и даровыхъ зрѣлищъ и праздниковъ. Придетъ новый годъ, будетъ Befand, съ разными службами въ церквахъ, съ выставкой вертеповъ. Карнавала теперь нѣтъ, но онъ всетаки рядится и ходитъ по остеріямъ и пьетъ свое «vino di Castelli». А постомъ заходитъ послушать проповѣди. Въ день св. Іосифа будетъ ѣсть особый папушникъ — испеченный на постномъ маслѣ, то, что у насъ называется «кокурки». На святой, въ папское время, были церковныя зрѣдища и иллюминація; да и теперь они есть, хотя и не такія нарядныя. Подойдетъ лѣто, онъ будетъ ходить за разныя городскія ворота, сидѣть по кабачкамъ и пить свое винцо. На Piazza Navona еще недавно выпускали воду и можно было кататься на лодкахъ. Подоспѣваютъ всякіе ягоды, плоды, въ особенности арбузы. А тамъ глядишь и поминанье покойниковъ на кладбищѣ Campo Vesano за Porta S. Lorenzo, а раньше такой же кутежъ на Monte Testaccio. Придетъ Рождество и покажутся на улицахъ пифферари. И круглый годъ онъ играетъ въ карты, въ отгадку на пальцахъ (тога) и въ шары (Ьоссіе).

Когда я припоминаю свое житье въ Римѣ, и весь сезонъ 1897— 98 гг., съ октября по конецъ марта, проходитъ передо мною, я долженъ сознаться, что нигдѣ мнѣ не было жутко среди римскаго простонародья: не видалъ я никакихъ грязныхъ сценъ, всегда находилъ мужчинъ и женщинъ, изъ этого класса, чрезвычайно вѣжливыми и обязательными, и за всю зиму встрѣтилъ на моемъ пути лишь одною дѣйствительно пьянаго рабочаго. Но я не знаю: былъ ли онъ потомокъ квиритовъ нлп нѣтъ.

IX

Римскій «Космополисъ»

Зимній сезонъ и наплывъ иностранцевъ. — Потерялъ ли свой интересъ папскій Римъ? — Вселенскій приливъ вѣрующихъ. — Комфортъ и свобода жизни въ Римѣ.—Кварталы иностранцевъ. — Англо-американская колонія. — Нѣмцы и ихъ захваты. — Играютъ ли роль французы? — Вилла Медичи и ея директоръ. — Салонъ директора французской археологической школы. — Русская колонія. — Наши римскіе старожилы. — Мірокъ художниковъ. — Постоянные жители и заѣзжій народъ. — Какъ пользуются вообще русскіе Римомъ. — Вопросъ: что можетъ доставить Римъ русскому художнику? — Мастерскія. — Отсутствіе русскаго художественно-интеллигентнаго центра. — Пережитки русскаго нигилизма. — Барскіе дома и салоны. — Прощальныя пожеланія.

«Cosmopolis» — озаглавилъ свой романъ, изъ жизни международной свѣтской колоніи въ Римѣ, Поль Бурже. Но и раньше его за вѣчнымъ городомъ уже значилось это прозвище.

Прежде, напримѣръ, хоть бы въ 1874 году, я еще не могъ достаточно оцѣнить: въ какой степени Римъ — столица Италіи — сдѣлался зимней станціей и стараго и новаго свѣта. И тогда, конечно было не мало иностранцевъ. Еще доживалъ свой вѣкъ уличный карнавалъ. Изъ оконъ моей квартиры, гдѣ мнѣ приходилось сидѣть больнымъ, я видѣлъ каждый день, какъ на Piazza di Spagna, передъ витринами магазиновъ, толкутся англичане и англичанки, какъ извозчики зазываютъ ихъ, нищіе и модели пристаютъ къ нимъ. И почти всѣ, кто ѣхалъ и шелъ мимо, по площади, смотрѣли больше форестьерами, чѣмъ туземцами.

Но только въ послѣдній мой пріѣздъ мнѣ было легче опредѣлить: до какой степени, съ ноября, великъ наплывъ космополитической публики. Тогда, въ 1874 году, не было и половины отелей, пансіоновъ, меблированыхъ квартиръ и домовъ, какъ въ концѣ послѣдняго десятилѣтія XIX вѣка. Цѣлый городъ выросъ на высотахъ Пинчіо и Квиринала. А каждый большой отель — изъ новыхъ — полонъ не итальянцевъ, а форестьеровъ.

Утренняя жизнь Рима или, лучше сказать, ѣзда въ коляскахъ и каретахъ, поддерживается всего больше ими. Поразспросите любого «rochiere» и онъ вамъ сейчасъ же объявитъ, что безъ форестьеровь не было бы и одной трети теперешнихъ фіакровъ, особенно двухкон-ныхъ ландо и тѣхъ наемныхъ экипажей, которые берутъ у хозяевъ, въ ремизахъ.

Я уже говорилъ въ другой главѣ, что Римъ съ тѣхъ поръ, какъ онъ столпца Италіи, привлекаетъ международную публику еще больше, чѣмъ это было при папахъ. И не потому только, что онъ сталъ центромъ государственной жизни, а потому еще, что въ остальной Европѣ и Америкѣ разрослось число свободныхъ людей со средствами, легче и удобнѣе стало ѣздить; даже мелкая буржуазія хочетъ непремѣнно проводить зиму на югѣ, а изъ европейскихъ столицъ Римъ, за исключеніемъ Парижа, самый интересный и привлекательный зимній городъ, съ мягкимъ климатомъ.

Статистическихъ цифръ я приводить не буду; но если читатель повѣритъ моему долголѣтнему опыту по части жизни въ западныхъ столицахъ: кромѣ, разумѣется, Парижа, отъ ноября до мая, нѣтъ въ Европѣ столицы, гдѣ бы вы находили такой огромный наплывъ иностранцевъ, и на короткіе сроки, и на весь сезонъ, и на продолжительное жптье, съ постоянными квартирами и собственными домами и виллами.

И папскій Римъ нисколько не потерялъ въ количествѣ пріѣзжихъ, для которыхъ Ватиканъ — источникъ религіозной власти и божественной истины. Церковныя торжества въ Петрѣ уже не даются съ публичной службой самого папы, какъ тридцать лѣтъ назадъ; но итальянскихъ богомольцевъ, разноязычныхъ пилигримовъ стекается еще больше, чѣмъ прежде, потому что католиковъ теперь не полтораста, а двѣсти пятьдесятъ милліоновъ. И самое «плѣненіе» Св. Отца только поднимаетъ обаяніе его власти и святости. Нѣтъ того пылкаго энтузіазма и фанатическаго обожанія, какое изображаетъ Золя; но внѣшній интересъ очень сильный. Каждое торжественное служеніе въ Ватиканѣ или св. Петрѣ притекаетъ тысячи и десятки тысячъ желающихъ пріобрѣтать даровые билеты.

Я говорю о свѣтской толпѣ. А черной братіи всякаго рода въ Римъ наѣзжаетъ уже, конечно, больше, чѣмъ пятьдесятъ и сто лѣтъ назадъ, съ теперешними путями сообщенія. Какихъ-какихъ духовныхъ не встрѣтите вы въ Римѣ, особенно монаховъ и монахинь! Кто-то изъ наблюдателей римской жизни, въ тридцатыхъ годахъ, говорилъ, что если вы будете, сидя у окна, считать пѣшеходовъ по улицѣ, то на пятнадцать человѣкъ пройдетъ непремѣнно одинъ священникъ или монахъ. Если теперь ихъ придется одинъ на двадцать пять, то потому только, что въ Римѣ слишкомъ четыреста тысячъ жителей.

Ни въ какой столицѣ міра вы не найдете такой разноязычной толпы, въ иные дни, когда стекаются богомольцы.

Идете вы по улицѣ и на лѣстницѣ какой-нибудь монастырской церкви видите сидятъ женщины въ кацавейкахъ и черныхъ платкахъ — ни дать, ни взять наши «кумушки».

Прислушиваетесь, говоръ вамъ очень знакомый, славянскій. Подходите и заговариваете съ одной изъ нихъ.

— Изъ-подъ Вильны мы, батюшка, — отвѣчаетъ вамъ нараспѣвъ кумушка, — изъ-подъ Вильны.

И отвѣчаетъ на очень чистомъ русскомъ языкѣ.

— Пришли помолиться небось?

— Какъ же, сударь… Благолѣпіе здѣсь на рѣдкость. И-и Господи!

— Гдѣ же вы живете?

— Въ успиціи, милый баринъ, въ успиціи.

«Успиція» — это, вѣроятно, богодѣльня или страннопріимный домъ какой-нибудь монастырской общииы.

И сколько нашихъ народныхъ типовъ встрѣчалъ я гдѣ-нибудь на паперти св. Петра, прямо изъ тѣхъ уѣздовъ Привислинскаго края, гдѣ хохлы — тайные уніаты. Или какой-нибудь литвинъ, бѣлоруссъ попадется — точно сейчасъ выхваченъ изъ нашего русскаго захолустья— грязный, въ картузѣ, лохматый, бородатый, въ тяжелыхъ сапогахъ и балахонѣ, вродѣ свиты.

Такіе типы всего сильнѣе говорятъ вамъ о вселенскомъ значеніи и теперешняго Рима.

Никогда еще — съ тѣхъ поръ, какъ стоитъ власть папы — не наѣзжало столько англичанъ и американцевъ-католиков какъ въ послѣдніе десять лѣтъ. Цѣлые отели полны ими и вы въ гостиныхъ у итальянокъ безпрестанно знакомитесь съ дамами британской крови, самыми преданными сторонницами Ватикана.

Да и въ англиканской церкви въ такъ называемомъ «high church» замѣчается заигрываніе съ католицизмомъ. Въ своихъ обрядахъ она-все больше и больше переходитъ къ римскому ритуалу. Но и тѣ иностранцы, кто держится своихъ исповѣданій, чувствуетъ себя въ теперешнемъ Римѣ, какъ у себя дома. У всѣхъ сектъ есть свои церкви, не кое-какія домашнія молельни, какъ при папскомъ правительствѣ, а большіе храмы и всевозможныя капеллы. Они свободно производятъ свою пропаганду, читаютъ лекціи, открываютъ залы, гдѣ по вечерамъ поютъ и говорятъ проповѣди. Библейское лондонское общество держитъ здѣсь свою лавку и ежегодно пускаетъ въ обращеніе огромное количество дешевыхъ библій и новыхъ завѣтовъ. Однихъ евангелій на итальянскомъ языкѣ въ прошломъ году лавка эта продала нѣсколько десятковъ тысячъ экземпляровъ.

Полнѣйшей свободой и комфортомъ пользуются иностранцы въ Римѣ во всемъ, что входитъ въ ихъ общительныя и интеллектуальныя привычки. И англичане, и американцы, и нѣмцы (это три самыя обширныя иностранныя колоніи) живутъ въ Римѣ, забывая, что они на семи холмахъ вѣчнаго города, а не у себя въ Лондонѣ, Брайтонѣ, Нью-Йоркѣ, Берлинѣ или Франкфуртѣ. Вся римская розничная торговля держится форестьерами. Всѣ ихъ вкусы и требованія, въ особенности англичанъ и американцевъ, взяты въ разсчетъ. Стоить вамъ только походить по бойкимъ пунктамъ Рима — по Корсо, по Piazza di Spagna, Via del Tritone, площади около Piazza di Venezia, Via Condotti и около св. Петра, чтобы признать огромную универсальность Рима и то, какъ всѣ торговцы, трактирщики, извозчики, хозяева гарни и отелей, книжныя торговли и библіотеки живутъ ими. Англійскія вывѣски или рекламы мечутся вамъ въ глаза. Конторы Кука, Гааза и всякія другія дѣйствуютъ почти такъ же бойко, какъ у себя. Въ нѣкоторыхъ магазинахъ картинъ и objets d’art, у ювелировъ, мраморщиковъ, въ книжныхъ лавкахъ и кабинетахъ для чтенія только и слышатся иностранные языки и больше всѣхъ остальныхъ англійскій. Зайдите къ Piale, на углу Babuino и Piazza di Spagna, или къ Spithöver’y или къ Lösclier у на Корсо — вездѣ форестьеры. Отъ пяти до семи въ Tea-room, англійской чайной на Piazza di Spagna, не услышите почти ни одного итальянскаго звука. Это rendez-vous всѣхъ элегантныхъ форестьеровъ. Да и туристы средней руки всюду кишатъ. Вы ихъ встрѣчаете цѣлыми партіями, точно у насъ артели плотниковъ или вереницы богомолокъ, отправляющихся въ Кіевъ и Воронежъ.

Прежде, тридцать-сорокъ лѣтъ назадъ, все было если и подешевле, то съ грязцей, неудобно, стѣснительно при тогдашнихъ полицейскихъ порядкахъ; вездѣ — начиная съ почты и таможни — чувствовался гнетъ. Теперь ни паспортовъ, ни надзора, ни запрещеній журналовъ и газетъ. Главная почта (на площади S. Silvestro), выстроенная итальянцами въ стилѣ палаццо съ внутренней галлереей и атріумомъ, полнымъ растеній — самый оживленный пунктъ Рима, и тутъ всякій форестьеръ чувствуетъ себя гораздо болѣе «gemüthlich», чѣмъ нѣмецъ у себя въ Берлинѣ и парижанинъ въ своемъ Hôtel des Postes. Тутъ и продажа газетъ, и зала для иностранныхъ корреспондентовъ, и комната для писанія писемъ и упаковки посылокъ. До десяти часовъ вечера можете вы отправить и получить заказное письмо. Чиновники гораздо любезнѣе парижскихъ и нашихъ.

Когда-то иностранецъ путался въ римской монетѣ — во всѣхъ этихъ байокахъ, пиоли (60 сантимовъ), скуди (около 6 франковъ), піастрахъ. Было время, когда въ народѣ ходили наши мѣдные пятаки прежняго образца, почему старую дешевую мѣдную монету римляне звали Patacche — очевидно отъ слова пятакъ. Да и до сихъ поръ всякій итальянецъ говоритъ «Quattrini», когда хочетъ сказать вообще «деньги», а кватрино была дробная единица одного байока, который весь стоилъ около 6 сантимовъ. Десятичная французская система все это упразднила. Правда, въ Италіи нѣтъ пока въ обращеніи ни серебра, ни золота; но съ бумажками можно легко освоиться, точно такъ же, какъ и съ возобновленнымъ обычаемъ считать всѣ 24 часа сутокъ и печатать въ афишахъ: «начало въ 21 часъ», съ прибавкою, однако, въ скобкахъ цифры 9. А прежде, еще въ тридцатыхъ годахъ, римскій счетъ времени былъ совсѣмъ тарабарской грамотой для иностранца. Тогда часы прогулки на Корсо (теперь отъ 3 до 5 ч.) значились отъ 22 до 24 ч. Расходились вечеромъ (т.-е. до полуночи) въ 5 часовъ.

Все приняло общеевропейскій пошибъ, и Римъ — на цѣлые семь мѣсяцевъ — превращается въ настоящую космополитическую столицу.

Британская раса Стараго и Новаго свѣта запруживаетъ римскіе отели и пансіоны до размѣровъ, приводящихъ самихъ иностранцевъ въ отчаяніе.

— Помилуйте, — жалуется вамъ всего чаще русскій, — я пріѣхалъ сюда видѣть итальянцевъ, быть въ ихъ обществѣ, слышать разговоръ на языкѣ, который я такъ люблю. Поселился я въ хорошемъ отелѣ-пансіонѣ и всѣмъ доволенъ, еслибъ не такое нашествіе британцевъ. Въ столовой завтракаетъ и обѣдаетъ до пятидесяти человѣкъ, и все либо англичане, либо американцы. Цѣлая фаланга зрѣлыхъ дѣвъ и старушенцій! И зачѣмъ они прутъ сюда цѣлой ордой? Ни одного итальянскаго звука я не слышу цѣлый мѣсяцъ! Отвращеніе!

И это совсѣмъ не преувеличеніе. Слышать итальянскій языкъ надо въ кафе, на улицѣ, въ театрѣ, въ церкви; но не во множествѣ отелей и пансіоновъ, биткомъ набитыхъ британскими подданными и гражданами Сѣверо-Американскихъ Штатовъ.

Итальянцы не живутъ семьями въ отеляхъ и пансіонахъ, за исключеніемъ пріѣзжихъ изъ провинцій. А одинокіе итальянцы — депутаты, чиновники, купцы, промышленники — останавливаются въ другихъ отеляхъ, большей частью поплоше, и табльдотовъ не любятъ, а ходятъ ѣсть въ рестораны и тратторіи средней руки.

То же самое во всѣхъ музеяхъ, развалинахъ, церквахъ, торжествахъ, пріемахъ, на виллахъ, въ чертѣ города и въ окрестностяхъ Рима. Британско-американское нашествіе все покрываетъ. Вездѣ бѣдный русскій слышитъ птичью болтовню старыхъ дѣвъ и картавую хриплость джентльменовъ, свѣтскихъ и духовныхъ. Когда-то въ Римъ ѣзжали только лорды и сэры. Въ концѣ XIX вѣка повалилъ средній обыватель, всякій сѣрый и весьма пе занимательный, часто мало воспитанный, людъ дешевыхъ поѣздовъ, снаряжаемыхъ конторой Кукъ и К°. «Куки» — ихъ такъ зовутъ римляне — засиживаютъ, какъ мухи, вѣчный городъ.

Но есть и болѣе спокойные русскіе, — хотя они и рѣдки, — которые будутъ вамъ говорить въ такомъ родѣ;

— Англичане сдѣлали то, что теперь во всякомъ порядочномъ отелѣ за десять лиръ въ день у васъ и электрическій свѣтъ, и теплыя дѣстницы, и ванны, и свѣжее масло, яйца, хорошій чай, ростбифъ и mutton-chops перваго сорта, что прислуга вездѣ говоритъ на трехъ языкахъ, что можно все достать въ лавкахъ.

Въ свѣтской жизни римскаго сезона англо-американская колонія участвуетъ больше всѣхъ остальныхъ. Нѣтъ ни одного открытаго салона, гдѣ бы вы не встрѣчали англичанокъ и американокъ. Безъ нихъ римлянамъ, — охотникамъ до богатыхъ невѣстъ, — приходилось бы плохо. А теперь, — не такъ, какъ при папскомъ режимѣ—жениться на еретичкѣ очень легко; даже и въ Ватиканѣ стали смотрѣть на такіе браки снисходительно и «разрѣшенія» не Богъ знаетъ во что обходятся.

Многія леди и просто мистриссъ изъ новаго свѣта даютъ блестящіе вечера и роскошные обѣды, и римская знать очень на нихъ падка.

Лишись Римъ, по зимамъ, англо-американской колоніи — стало бы очень тускло и тихо въ Космополисѣ.

Замѣчательно однако, что у англичанъ нѣть здѣсь ни одного общества или учрежденія — научнаго или художественнаго; нѣтъ даже клуба. У американцевъ въ послѣднее время существуегь родъ археологическаго института. Есть мастерскія, гдѣ англійскіе и американскіе художники допускаютъ всѣхъ желающихъ работать за умѣренную цѣну: но все это — по частному почину. Правительства обоихъ государствъ ничего еще не заводятъ такого, что есть у нѣмцевъ и у французовъ; а вѣдь англо-американская раса подвержена дилетантскому культу изящныхъ искусствъ и древностей. Никто такъ усердно и методично не изучаетъ Рима, такъ много не говоритъ о видѣнномъ въ теченіе дня, какъ англичане и американцы. Въ столовыхъ отелей они часами болтаютъ о диковинкахъ Рима, всѣмъ извѣстныхъ. И тутъ умѣстно будетъ замѣтить, что репутація молчаливости англичанъ — совершенный вздоръ. Нѣтъ ни одной націи такой болтливой между собою, способной безконечно говорить о самыхъ извѣстныхъ вещахъ.

Еще до заключенія тройственнаго союза нѣмцы уже наводняли Италію, какъ туристы. Изъ Германіи попадать туда ближе, чѣмъ изъ Англіи или изъ Россіи. Нѣмцы давнымъ давно свили себѣ гнѣздо въ Римѣ — нѣмцы-археологи, историки, художники. Уже десятками лѣтъ держится память о тѣхъ славныхъ ученыхъ, которые обогатили науку по исторіи и древности Рима, и тѣхъ художникахъ, что задавали здѣсь тонъ всему артистическому міру, какъ когда-то Корнеліусъ и Овербекъ.

Нѣмцевъ ежегодно перебываетъ въ Римѣ не многимъ меньше, чѣмъ англо-американцевъ. Но очень много ихъ дѣлается осѣдлыми. Художниковъ-нѣмцевъ больше, чѣмъ какой-либо другой расы. У нихъ давно клубъ и еще другой кружокъ художниковъ. На засѣданіяхъ Германскаго археологическаго института, въ Palazzo Caffarelli — rendezvous всего, что есть въ Римѣ, во время сезона, самаго серьезнаго въ иностранной колоніи вообще. На вечеринкахъ ихъ клуба собирается огромная масса гостей. Въ разгарѣ сезона былъ я приглашенъ къ директору другого ихъ ученаго учрежденія — Прусскаго Историческаго Института, я нашелъ на этомъ вечерѣ очень большое общество, — человѣкъ до полутораста мужчинъ и дамъ, — отъ посланниковъ и членовъ посольствъ и миссій до заѣзжихъ туристовъ всякихъ слоевъ общества. Нѣмецкая колонія не придаетъ блеска свѣтскимъ салонамъ, Космополису въ смыслѣ Поля Бурже. Внѣ дипломатіи мало слышно о нѣмецкихъ салонахъ. Но вы встрѣтите нѣмцевъ повсюду — начиная съ Квиринала и Ватикана до дешевыхъ пивныхъ. Они гораздо дѣльнѣе англичанъ въ своей любознательности, почти всегда говорятъ по-итальянски или понимаютъ этотъ языкъ, тогда какъ сыны Британіи и Сѣверной Америки очень часто ни на одномъ чужомъ языкѣ ни тпру, ни ну. Если вы чѣмъ-нибудь интересуетесь по части Рима — обратитесь къ подходящему нѣмцу; онъ скорѣе римлянина дастъ вамъ всевозможныя указанія. Въ музеяхъ, въ церквахъ, по библіотекамъ и архивамъ, въ загородныхъ экскурсіяхъ — вы почти также часто натолкнетесь на нѣмцевъ. Въ нѣкоторыхъ гостиницахъ, наир., въ томъ отелѣ, что стоитъ на площади, передъ Monte-Pincio, — какъ говорятъ у насъ, — «скрозь» нѣмецъ, и вы, сидя въ столовой, почувствуете себя сейчасъ въ Гейдельбергѣ, Баденѣ или Берлинѣ. Дешевые пансіоны полны нѣмецкихъ туристовъ средней руки. И если нѣмецкая семья остается на зиму, каждый членъ ея непремѣнно чему-нибудь учится, рѣже всего музыкѣ, потому что они музыкально достаточно грамотны; а англійскія миссъ донимаютъ своихъ сосѣдей по номерамъ уроками пѣнія и фортепіано — благо здѣсь все это втрое дешевле, чѣмъ у нихъ дома.

Французы, когда-то игравшіе такую первенствующую роль въ Римѣ — совсѣмъ какъ бы отхлынули отъ вѣчнаго города, кромѣ ревностныхъ католиковъ, духовныхъ и пилигримовъ. Французское вліяніе, такъ сильное еще въ репертуарѣ итальянскихъ театровъ, въ беллетристикѣ, въ модахъ, въ разныхъ articles de Paris — въ жизни международнаго Рима почти что не замѣтно. Даже французскихъ магазиновъ почти нѣтъ въ Римѣ. Едва ли не на весь городъ два-три куафера съ французскимъ именемъ, въ городѣ, гдѣ цирюленъ едва ли не столько же, какъ остерій, и гдѣ еще не такъ давно вывѣски брадобреевъ были выкрашены въ бѣлую и голубую краску, съ лиліями королевскаго дома, такъ какъ патрономъ парикмахеровъ считается св. Людовикъ, король французскій.

Французы-туристы, на улицахъ, въ отеляхъ, кафе, церквахъ, музеяхъ — въ абсолютномъ меньшинствѣ. Буржуазный классъ во Франціи богатъ; но слишкомъ домосѣдъ. Французы вообще — плохіе путешественники. Они слишкомъ преисполнены самодовольства, черезчуръ мало интересуются чѣмъ бы и кѣмъ бы то ни было, что не французы, ихъ языкъ, ихъ литература, ихъ нравы и обычаи. Въ Парижскомъ обществѣ, особенно въ свѣтскихъ франтоватыхъ сферахъ, «tout le monde se pique d’art» [83], каждый желаетъ прослыть за знатока искусства. Казалось бы, всѣмъ этимъ снобамъ диллетантиз-ма былъ бы рай земной въ Римѣ, гдѣ такое раздолье для поклонниковъ творческой красоты. Изъ всѣхъ иностранцевъ французамъ, въ смыслѣ легкихъ сношеній съ туземцами, всего удобнѣе. Во-первыхъ, французскій языкъ ближе къ итальянскому, а, во-вторыхъ, въ теперешнемъ, по-реформенномъ Римѣ по-французски говоритъ всякій образованный итальянецъ, каждый магазинщикъ и рестораторъ, и хозяинъ отеля, и коммиссіонеръ, и даже бывалый извозчикъ.

Въ римскомъ свѣтскомъ Космополисѣ вы встрѣчаете французовъ, больше мужчинъ, чѣмъ дамъ; но они пропадаютъ среди другихъ иностранцевъ. Дипломаты ихъ въ обоихъ посольствахъ: при королѣ и лапѣ — не задаютъ тона. Palazzo Farnese, гдѣ помѣщается посольство при королѣ, долго стояло почти безъ пріемовъ. Совѣтники и секретари — не богатый и не знатный народъ. Они попадаютъ на свои посты по старшинству и конкурсу; а не выбираются, какъ прежде, по родовитости и состоянію. Ко всему этому присоединялись и теперешнія кислыя отношенія къ Италіи и временный поворотъ къ клерикализму руководящихъ сферъ во Франціи. Каждый французъ, за исключеніемъ радикаловъ, кокетничаетъ съ Ватиканомъ и съ кондачка относится къ Италіи, послѣ взятія Рима въ 1870 году. Они находятъ, до сихъ поръ, итальянцевъ возмутительно неблагодарными за оказанное имъ благодѣяніе; а того не хотятъ вспомнить, что французскій гарнизонъ поддерживалъ здѣсь, — долгіе годы, — режимъ, который тогда былъ ненавистенъ и римлянамъ.

У Франціи есть въ Римѣ два крупныхъ и почтенныхъ учрежденія, какъ всегда, государственныхъ, одно уже очень старое, другое новѣйшее: Académie de France, въ виллѣ Медичи, и Ecole de Rome, которое помѣщается въ домѣ посольства.

Вилла Медичи — одинъ изъ самыхъ характерныхъ памятниковъ Ренессанса. Ея фасадъ красивѣе и художественнѣе, нежели со стороны проѣзда, туда, къ парку виллы Боргезе, гдѣ чудесный видъ на римскія окрестности. Когда-то въ ней жили представители флорентинскихъ владыкъ. Французская академія перешла сюда уже черезъ сто лѣтъ послѣ своего основанія, въ 1666 году, изъ палаццо на Корсо. Ып у одного изъ европейскихъ государствъ въ Римѣ нѣтъ такого стараго и повитаго славой художественнаго учрежденія, какъ у Франціи. Цѣлый рядъ поколѣній артистовъ — скульпторовъ, живописцевъ, архитекторовъ, медальеровъ, граверовъ и музыкантовъ — вышелъ изъ «Ecole de Rome», послѣ того, какъ Николай Пуссенъ, въ первой трети XVII вѣка, прославилъ французское искусство въ тогдашнемъ Римѣ, вмѣстѣ съ пейзажистомъ Желе, прозваннымъ Клодомъ Лотарингцемъ — Claude Lorrain. Директорами академіи перебывали нѣсколько знаменитыхъ художниковъ, въ томъ числѣ Жиберъ, Верне и Энгръ. Самое блестящее и веселое время пріемныхъ салоновъ французской академіи связано съ памятью о директорствѣ Ж. Верне, при Людовикѣ-Филиппѣ, въ началѣ тридцатыхъ годовъ. Тогда все, что въ Римѣ было даровитаго, изящнаго и знатнаго, — въ старомъ дворянствѣ и въ иностранной колоніи, — посѣщало четверги виллы Медичи, гдѣ встрѣчались такіе даровитые люди, какъ Берліозъ, Мендельсонъ, Торвальдсенъ, Стендаль, Адамъ Мицкевичъ. При Энгрѣ, съ его тяжелымъ характеромъ, оживленіе и блескъ этихъ вечеровъ пропали, но онъ, — восторженный поклонникъ античной эпохи и Возрожденія, преданный своему искусству до фанатизма, — руководилъ пансіонерами академіи съ большимъ авторитетомъ и рвеніемъ.

Теперешній директоръ — извѣстный скульпторъ Гильомъ — находился уже въ началѣ семидесятыхъ годовъ во главѣ парижской художественной школы. Онъ тогда сразу оцѣнилъ нашего Антокольскаго и, какъ членъ института, стоялъ за его избраніе, сначала въ члены-корреспонденты, а потомъ и въ «associé» — званіе, дающее право носить мундиръ академика.

Къ Гильому у меня были два письма изъ Парижа — отъ члена французской академіи и отъ профессора Сорбонны. Долго я справлялся на виллѣ Медичи — не вернулся ли директоръ изъ Парижа? Онъ пріѣхалъ недѣли на двѣ, на три и опять уѣхалъ въ Парижъ, гдѣ болѣзнь и задержала его до весны. Въ тотъ короткій промежутокъ, когда онъ возвращался изъ Парижа — мнѣ удалось захватить его. Онъ уже очень пожилой человѣкъ, лѣтъ подъ восемьдесятъ, смотритъ скорѣе профессоромъ или должностнымъ лицомъ, высокій, сѣдой какъ лунь, сухой въ лицѣ и станѣ, вѣжливо сдержанный въ своемъ обхожденіи. Онъ живетъ одинъ и принимаетъ въ парадныхъ покояхъ бельэтажа, гдѣ въ одной изъ гостиныхъ стѣны обтянуты старинными гобеленами. Директоръ виллы Медичи, конечно, убѣжденный сторонникъ традиціи, по которой ученики консерваторіи и Ecole des Beaux-Arts, получившіе медали, дѣлаются «prix de Rome» и ихъ отправляютъ на казенный счетъ, кого на два, кого на четыре года, въ Римъ; они поселяются въ даровыхъ комнатахъ академіи и платятъ только за свой коштъ изъ того содержанія, какое получаютъ отъ казны.

Какъ авторъ извѣстной книги о Микель Анджело — теперешній директоръ не можегь не стоять за «grand art» и, какъ скульпторъ, онъ не можетъ не считать Рима богатѣйшимъ хранилищемъ самыхъ высокихъ произведеній ваянія. Но онъ и не для однихъ скульпторовъ считаетъ пребываніе въ Римѣ въ высокой степени полезнымъ. На эту тему онъ говорилъ со мною въ очень убѣжденномъ тонѣ, приводя всѣ аргументы въ защиту учрежденія «prix de Rome».

Въ Парижѣ давно уже раздаются, и въ прессѣ, и среди артистовъ, голоса противъ этого обычая: непремѣнно отправлять всѣхъ пансіонеровъ художественной школы и музыкальной консерваторіи въ Римъ, даже и музыкантовъ, которымъ въ этомъ городѣ, гдѣ музыка вовсе не процвѣтаетъ — нечему учиться. Да и про живописцевъ давно говорятъ, что обязательное житье въ Римѣ гораздо менѣе развиваетъ въ нихъ оригинальность, чѣмъ усиленная работа въ Парижѣ, что римская академія слишкомъ долго вліяла на вкусы и направленіе пансіонеровъ, пріучала ихъ къ «казенщинѣ» — какъ выражаются у насъ, къ академизму, къ условности пріемовъ.

Съ такими протестами Гильомъ, разумѣется, не согласенъ. Онъ находитъ, что не только художникамъ, въ тѣсномъ смыслѣ, но и музыкантамъ жизнь въ Римѣ, въ обществѣ товарищей, работающихъ по другимъ спеціальностямъ, на полной свободѣ, съ отсутствіемъ заботъ о заработкѣ, въ воздухѣ высокаго творчества, съ поѣздками въ города Германіи, куда они непремѣнно отправляются, ни съ чѣмъ несравнимое преимущество и право того, кто зовется «un prix de Rome». И онъ указываетъ на всѣхъ композиторовъ, продавившихъ французскую музыку, бывшихъ пансіонеровъ виллы Медичи, отъ Берліоза и до новѣйшихъ музыкантовъ, создателей парижской школы.

Спорить я не сталъ со старцемъ. Со многими изъ его доводовъ трудно не согласиться. Цѣль моего визита къ нему была — возможность ознакомиться съ бытомъ молодежи, находящейся подъ его надзоромъ. Еще до его пріѣзда, я обращался къ секретарю, который завѣдуетъ и библіотекой академіи, занимающей прекрасную залу. Отъ него и отъ самого директора я получилъ нѣкоторыя свѣдѣнія о порядкахъ виллы; но г. Гильомъ вскорѣ уѣхалъ; а пока оставался въ Римѣ, не приглашалъ меня обойти мастерскія пансіонеровъ и ихъ общія комнаты, гдѣ они обѣдаютъ вмѣстѣ и проводятъ вечера.

Мнѣ только отчасти удалось это, но уже къ концу сезона, черезъ французовъ, которыхъ присылаютъ сюда, въ Ecole de Rome, для работъ по исторіи и археологіи. Одинъ изъ нихъ водилъ меня къ своимъ пріятелямъ на Впллѣ Медичи, къ одному живописцу и къ одному архитектору.

Сначала я думалъ попасть къ этимъ «prix de Rome» черезъ иностранныхъ художниковъ и, прежде всего, черезъ русскихъ. Но несмотря на пресловутую «alliance franco-russe», никто изъ нашихъ не могъ быть моимъ чичероне.

Русскіе художники совсѣмъ не бываютъ на Виллѣ Медичи. Всѣ они говорили мнѣ,что французскіе «prix de Rome», даже близкіе имъ по своей спеціальности, нигдѣ съ ними не встрѣчаются, въ тѣ кафе, гдѣ они бываютъ, совсѣмъ не ходятъ и проводятъ все время въ своемъ «общежитіи», днемъ въ мастерскихъ, за ѣдой — въ столовой, вечеромъ — въ общей комнатѣ, гдѣ они курятъ, играютъ въ домино, бесѣдуютъ, иногда музицируютъ.

Ничего не было бы удивительнаго, если бы французскіе пансіонеры виллы Медичи не якшались совсѣмъ съ нѣмцами и даже съ англичанами. Но гдѣ же тѣ русскія симпатіи, о которыхъ кричатъ наши «друзья»? Не видѣлъ я ихъ и со стороны русскихъ. Если имъ вѣрить, то съ французскими живописцами и вообще съ молодыми артистами, живущими на казенный счетъ въ Римѣ — не легко сходиться, что они держатся въ сторонѣ, крайне самолюбивы, никѣмъ и ничѣмъ внѣ своего кружка не интересуются. То же слыхалъ я о нихъ и отъ другихъ иностранцевъ.

Тѣ молодые люди, къ кому я попадалъ въ ихъ жилыя комнаты, служащія и мастерскими, принимали меня вѣжливо, но очень сдержанно. Къ себѣ, на товарищескія вечеринки, они, кажется, не охотно приглашаютъ постороннихъ. Я въ этихъ пансіонерахъ Виллы Медичи и въ молодыхъ ученыхъ, которые присылаются сюда изъ Парижа, въ Ecole de Rome, постоянно замѣчалъ какую-то искусственность, что-то неискреннее и чопорное, мало отзывающееся тѣмъ, что прежде отличало студентовъ и учениковъ художественной школы. Они всѣ какіе-то чиновники, которые стушевываются въ салонѣ своего начальника.

Такими казались мнѣ въ особенности «члены» Ecole de Rome, какъ эти пансіонеры историко-археологическаго французскаго института любятъ величать себя.

Ихъ также посылаютъ на опредѣленный срокъ въ Римъ работать модъ руководствомъ директора; но число ихъ меньше, чѣмъ пансіонеровъ Виллы Мёдичи. Тѣхъ всего до 18 человѣкъ, а этихъ, кажется, не больше десяти.

Они также живутъ въ казенномъ помѣщеніи; но вмѣстѣ не ѣдятъ м не имѣютъ такой привольной обстановки, какъ на Виллѣ Медичи. Ихъ комнаты занимаютъ верхній этажъ посольскаго дома въ Palazzo Farnese — огромнаго зданія, считающаго и Микель — Анджело въ числѣ своихъ строителей.

Тамъ же, наверху, и обширная квартира директора, извѣстнаго ученаго по средневѣковью, преимущественно по церковной исторіи — аббата Дюшена. Этотъ французскій патеръ очень любимъ въ римскомъ обществѣ всѣхъ оттѣнковъ: и въ ватиканскихъ сферахъ, и въ бѣлыхъ салонахъ, за свой острый языкъ, отсутствіе фанатизма и умѣнье сохранять независимое положеніе между двумя лагерями. Онъ состоитъ на службѣ правительства республики, и въ Римѣ, его — хоть и косвенное — начальство — посольство при Квириналѣ, а не при Ватиканѣ. Но это не мѣшаетъ ему быть «persona grata» и въ Куріи, и когда надо было отвѣчать на пастырское посланіе константинопольскаго патріарха, по поводу знаменитой энциклики о соединеніи церквей, — отвѣть этотъ поручили аббату Дюшену.

Пріемы этого свѣтскаго патера — едва ли не самый бойкій и интересный французскій салонъ Рима. Онъ принималъ каждый четвергъ въ дообѣденные часы. Съ нимъ я познакомился еще въ началѣ сезона и довольно часто посѣщалъ эти четверги. Къ нему являются на поклонъ пріѣзжіе французы, молодые ученые, аббаты и монсиньоры, и много свѣтскихъ итальянцевъ. Дамъ бываетъ часто больше, чѣмъ мужчинъ, и толстенькій аббатъ, подбирая свою сутану и разсыпая искры своего саркастическаго языка, — самъ наливаетъ имъ чай и угощаетъ пирожнымъ.

Между французами обоихъ посольствъ есть люди, пріятные въ обществѣ, и всѣ ихъ охотно приглашаютъ;—но, повторяю, французскихъ семействъ живетъ въ Римѣ мало, и большихъ пріемовъ у нихъ не бываетъ. Изъ аристократическихъ домовъ французскихъ считаютъ до сихъ поръ домъ Бонапартовъ, но онъ уже давно объитальянился.

И сколько еще разныхъ «растакуэровъ» проводитъ сезонъ въ вѣчномъ городѣ: всякіе румыны, испанцы, мексиканцы, бразильцы, поляки. Какихъ-какихъ дипломатическихъ агентовъ не встрѣтите вы здѣсь, отъ разныхъ южно-американскихъ республикъ, даже отъ тран-свальской республики; агентъ, который при мнѣ представлялся королевѣ, былъ ужасно похожъ на нашего штатскаго генерала, и даже лента у него — черезъ плечо — была похожа на Станислава: красная съ бѣлыми краями.

Вотъ я и подошелъ въ этомъ обзорѣ римскаго «космополиса» къ русской колоніи.

Еще въ Петербургѣ, въ зиму 1896—97 гг., я старался узнавать оть стариковъ, давно знающихъ Римъ, про русскихъ ихъ времени, какихъ они заставали тамъ. Тоже продолжалъ я дѣлать и въ Римѣ въ сезонъ 1897—98 годовъ. Ко многимъ русскимъ имѣлъ я письма. Нашелъ тамъ и старыхъ знакомыхъ по Петербургу, и за долго до отъѣзда изъ Рима, въ концѣ марта 1898 года, былъ знакомъ почти со всѣми, кто живетъ здѣсь постоянно: съ посольскими, просто обывателями, и свѣтскаго, и болѣе скромнаго типа, археологами, художниками, съ барами и простецами. Не считаю тѣхъ пріѣзжихъ, которые могли за это время перебывать въ римскихъ гостиныхъ и пансіонахъ; но и въ тѣ отели, гдѣ особенно много водится русскихъ, я попадалъ.

Воспоминанія о русской колоніи, съ сороковыхъ годовъ, можно было услыхать только отъ двоихъ художниковъ старожиловъ Рима: одинъ жилъ въ немъ болѣе сорока лѣтъ, другой слишкомъ тридцать. Кое-что они помнили, но изъ разспросовъ ихъ и другихъ русскихъ, пріѣзжающихъ сюда каждую зиму (одинъ, пансіонеръ академіи, зналъ Римъ около 50 лѣтъ), нельзя, къ сожалѣнію, составить сколько-нибудь цѣльную картину житья русскихъ въ послѣдовательномъ порядкѣ. Гоголя уже никто здѣсь не засталъ. Сохранилась память о пребываніи здѣсь Тургенева, Некрасова, Фета, графа Л. Толстого, но все это отрывочно, въ самыхъ общихъ чертахъ пли незначительныхъ деталяхъ. О художникахъ-пансіонерахъ вы получите больше подробностей, разговорившись о старинѣ. Но съ тѣхъ поръ, какъ академія перестала посылать каждый годъ своихъ пансіонеровъ, которыми здѣсь завѣдывалъ особый чиновникъ, кружокъ артистовъ становился все меньше. А тѣ, кто жилъ подолгу, сходились рѣже, жили вразсыпную. Никогда и прежде не было ни читальни, ни общества съ цѣлью взаимной поддержки. Сходились когда-то въ кабачкахъ Лепре и Фальконе, и въ Cafe Greco, но все это относится ко времени, по крайней мѣрѣ, тридцать лѣтъ назадъ. О Брюлловѣ и А. Ивановѣ хорошо помнилъ самый пожилой русскій художникъ; а въ особенности наѣзжавшій тогда въ Римъ, еще молодымъ человѣкомъ, К. Т. Солдатенковъ, съ которымъ мнѣ привелось встрѣтиться здѣсь, въ октябрѣ 1897 года, какъ читатель уже знаетъ.

Ни одного семейнаго, русскаго дома изъ помѣщиковъ или бывшихъ дипломатовъ, или даже художниковъ, не сохранилось съ тѣхъ временъ въ Римѣ. Одна старая фамилія, кн. В-скихъ, связанная съ исторіей русской колоніи въ Римѣ, до сихъ поръ владѣетъ виллой; но ея послѣдняя представительница — только усыновленная отрасль этого рода и замужемъ за итальянскимъ маркизомъ. Два остальныхъ барскихъ титулованныхъ дома, сравнительно недавняго времени. У гр. Б — скихъ прекрасная вилла, на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ бывалъ часто Гёте; а у гр. С-ва небольшой отель, полный разныхъ цѣнныхъ коллекцій. Едва ли эти три дома, т.-е. собственныя палаццо и виллы, не единственныя во всей русской колоніи.

Къ чему же она сводилась въ зиму 1897—98 годовъ? могутъ поинтересоваться мои читатели.

Изъ болѣе осѣдлыхъ русскихъ, кромѣ этихъ трехъ домовъ, жило еще нѣсколько фамилій, въ квартирахъ, проводя здѣсь цѣлые сезоны; да въ отеляхъ дюжина-другая семействъ «изъ общества». Это — максимальная цифра. Остальные пріѣзжаютъ на мѣсяцъ или многомного на одну зиму.

Потомъ, посольскіе обоихъ міровъ, бѣлаго и чернаго. Посолъ при Квириналѣ пріѣхалъ только около Новаго года, и пріемы въ посольскомъ домѣ начались къ самому концу сезона, такъ какъ все помѣщеніе нуждалось въ огромномъ ремонтѣ. У одного изъ членовъ посольства при Квириналѣ бываютъ постоянные вечерніе пріемы, гдѣ вы можете встрѣтить сливки римскаго космополиса. Въ ту зиму это былъ самый оживленный русскій свѣтскій домъ. Послѣ посольствъ и миссій, идетъ церковь съ причтомъ. Въ ней бываетъ по воскресеньямъ очень тѣсно. И кажется это единственное мѣсто, гдѣ русскіе разныхъ сферъ сходятся. До сихъ поръ у насъ нѣтъ никакого центра, вродѣ тѣхъ, какіе завели себѣ нѣмцы и французы. А чтобъ помимо правительственной поддержки что-нибудь устроилось, нуженъ гораздо большій постоянный персоналъ людей работающихъ: ученыхъ, писателей, художниковъ.

Этотъ персоналъ очень малъ, можно сказать, ничтоженъ, если его сравнить съ интеллигенціей другихъ національностей, осѣвшихъ въ Римѣ. Самые коренные русскіе жители Рима — художники. Традиція держалась прежде посылкой изъ академіи. Теперь, хоть и даются субсидіи на поѣздку за границу, но Римъ уже не привлекаетъ такъ исключительно, какъ прежде. За весь сезонъ, проведенный мною, постоянно живущихъ здѣсь художниковъ было всего человѣкъ шесть-восемь не больше, да къ концу сезона наѣхало еще нѣсколько. Кромѣ тѣхъ двухъ старожиловъ, о которыхъ я говорилъ выше, и одного бывшаго пансіонера времени Брюллова, архитектора, пріѣхавшаго въ преклонныхъ лѣтахъ доканчивать съ семействомъ свой вѣкъ въ городѣ, особенно ему дорогомъ, — есть группа человѣкъ въ пять-шесть; два брата живописцы, проводящіе здѣсь зимы уже около 20 лѣтъ, знакомые и Петербургу; еще художникъ, работающій давно въ катакомбахъ, гдѣ снимаетъ акварелью копіи съ фресокъ и два его пріятеля, изъ которыхъ одинъ болѣе любитель, чѣмъ профессіональный живописецъ. Я что-то не знаю другихъ осѣдлыхъ русскихъ изъ художественнаго міра.

Остальные — случайные любители или начинающіе изъ богатенькихъ молодыхъ людей, или дѣвицъ на возрастѣ. Они берутъ уроки или рисуютъ съ натуры въ тѣхъ мастерскихъ, гдѣ принимаютъ всѣхъ за плату.

Изъ шішущей братіи одного только корреспондента большой петербургской газеты видалъ я въ кружкѣ русскихъ художниковъ, въ двухъ кафе — днемъ за завтракомъ, и вечеромъ — въ другой кондитерской, гдѣ кружокъ этотъ сидитъ часовъ съ девяти. Можетъ быть, водятся и еще корреспонденты изъ русскихъ, но ихъ никто не знаетъ. Беллетриста съ именемъ или виднаго сотрудника журналовъ не встрѣчалъ, ни въ русскихъ, ни въ итальянскихъ гостиныхъ, ни единаго. О какомъ-нибудь литературномъ русскомъ домѣ не сохранилось даже и воспоминаній. За весь сезонъ видѣлъ я здѣсь двоихъ профессоровъ провинціальнаго университета: одинъ проѣзжалъ въ Неаполь, другой жилъ сначала въ городѣ, потомъ въ окрестностяхъ. И не случись общаго знакомаго, мы съ ними нигдѣ не встрѣтились бы, ни въ какомъ русскомъ или итальянскомъ домѣ. Слышалъ еще о двухъ-трехъ «интеллигентахъ», заѣзжавшихъ сюда ненадолго, въ томъ числѣ и объ одномъ молодомъ титулованномъ баринѣ съ литературными наклонностями. При отсутствіи сборнаго мѣста, встрѣчи съ такими русскими — совершенно случайныя и только въ свѣтскихъ гостиныхъ знаютъ, болѣе пли менѣе, всѣхъ тѣхъ, кто «изъ общества».

Молодыхъ нашихъ ученыхъ, магистрантовъ, оставленныхъ при университетахъ — весьма мало привлекаетъ Римъ. Во весь сезонъ я довольно часто встрѣчался всего съ однимъ магистрантомъ, жившимъ здѣсь болѣе двухъ лѣтъ, для работъ по исторіи римской культуры. Несмотря на классическую систему гимназій — поразительно бѣдно число общеобразованныхъ людей, съ культомъ всего античнаго, съ живымъ интересомъ къ искусству, къ Риму, какъ хранилищу художественныхъ богатствъ. Тщетно искалъ я хоть небольшого кружка русскихъ, гдѣ бы чувствовалась серьезная подготовка къ изученію Рима, а среди нѣмцевъ я сейчасъ же нашелъ его и провелъ нѣсколько оживленныхъ вечеровъ въ одномъ изъ недорогихъ ресторановъ, куда, по воскресеньямъ, сходились обѣдать молодые филологи, историки искусства, художники изъ разныхъ городовъ Германіи. Во всѣхъ нихъ я находилъ искреннюю любовь къ Риму, много свѣдѣній, безъ педантства, студенческую веселость, охоту къ экскурсіямъ, потребность дѣлиться своими впечатлѣніями и знаніями. Съ римлянами и другими иностранцами нѣмцы знакомятся больше, чѣмъ наши. Еще у нашихъ старыхъ художниковъ была кое-какая связь съ городомъ и его жизнью, съ мѣстными собратами по искусству; но теперешніе — при такомъ бѣдномъ персоналѣ — отличаются большимъ равнодушіемъ ко всему, что не ихъ ежедневный обиходъ.

За цѣлые полгода, всего одинъ разъ, художникъ, изъ старыхъ, свелъ меня къ итальянскому живописцу. Ни одного знакомства съ римской интеллигенціей — въ литературномъ, политическомъ или ученомъ мірѣ — не сдѣлалъ я у нашихъ живописцевъ. Одинъ лишь старикъ, архитекторъ-пансіонеръ 40-хъ годовъ — съ нѣкоторыхъ поръ жившій здѣсь домомъ, составлялъ, по этой части, рѣзкое исключеніе. У него бывало много народа и онъ готовъ былъ всегда знакомить васъ со всѣмъ выдающимся въ артистическомъ мірѣ — и международномъ, и чисто римскомъ.

И такихъ русскихъ, кто бы серьезно интересовался римской куріей и вопросомъ отношеній русской церкви къ латинству, я не встрѣчалъ ни въ осѣдлыхъ, ни въ пріѣзжихъ, кромѣ посольскихъ при Ватиканѣ и одного изъ тѣхъ заѣзжихъ профессоровъ, о которыхъ я упомянулъ сейчасъ. Говорили мнѣ іезуиты про русскаго молодого барина, который будто бы привозилъ въ Римъ брошюру о возможности соединенія церквей. Я съ нимъ случайно столкнулся въ кафе, но никакой бесѣды на эту тему онъ со мною не имѣлъ. У нашихъ барынь, въ нѣкоторыхъ домахъ съ оттѣнкомъ піетизма, говорятъ о папѣ и о католичествѣ; но общо, съ обыкновенными православными оговорками, принимаютъ о. А. и слушаютъ повѣсть его житейскихъ испытаній. Но никакого ядра религіознаго движенія, противъ или за соединеніе церквей, я не нашелъ. Про явныя обращенія въ латинство тоже не слышно, кромѣ одной русской кухарки, которая влюбилась въ итальянскаго факкино и пожелала, ставъ его женой, быть съ нимъ одной вѣры. Той русской дамы, которая давно уже перешла въ католичество и ратовала за него даже въ публичныхъ лекціяхъ — въ Римѣ я не нашелъ въ этотъ сезонъ. Бывшій православный священникъ, теперь уніатскій, о. Толстой, заѣзжалъ сюда; но вокругъ него нѣтъ ничего похожаго на какой-нибудь сплоченный кружокъ, сочувствующій его роли убѣжденнаго сторонника вселенскаго архипастырства папы.

Разныя барыни и дѣвицы «изъ общества» не идутъ дальше простого любопытства: попасть въ Ватиканъ на воскресную службу его святѣйшества, пли прогуляться по его саду, или получить билетъ на юбилейное торжество въ Сикстинской капеллѣ, или въ Св. Петрѣ. По этой части даже нѣмцы-протестанты и англикане — всетаки основательнѣе, не говоря уже о католикахъ, особенно изъ англійскихъ лэди и миссъ, которыя, когда онѣ принадлежатъ римской церкви (такихъ теперь не мало) отличаются большимъ рвеніемъ ко всему, что папскій престолъ и жизнь Ватикана.

Не такъ давно одинъ изъ моихъ предшественниковъ по римскимъ «итогамъ», извѣстный профессоръ классической философіи, говоря о русскихъ въ своихъ очеркахъ и письмахъ, не одобрялъ ихъ отношенія къ Риму и его вѣчному, многостороннему содержанію.

Они, — по его наблюденіямъ, — только и умѣютъ, что жаловаться на римскую скуку. Имъ рѣшительно «некуда дѣваться», тогда какъ для него — человѣка серьезнаго и подготовленнаго — Римъ — неистощимый источникъ высокаго научнаго и художественнаго интереса. — «Сколько исторіи!» — восклицалъ онъ, преисполненный искренняго восторга передъ сокровищами надписей, руинъ, музеевъ, архивовъ.

Отъ простыхъ туристовъ нельзя требовать такого особеннаго подъема духа. Не всѣ археологи и историки искусства. Но нашъ соотечественникъ никакъ не могъ согласиться съ тѣмъ, что въ Римѣ и просто образованному человѣку «некуда дѣваться» послѣ посѣщенія галлерей, развалинъ и церквей. Онъ перечисляетъ подробно тѣ засѣданія, лекціи, конференціи — почти всѣ безплатныя — которыя бываютъ въ Римѣ въ зимніе сезоны. Ихъ не мало — прибавлю и я отъ себя; а вечера дѣйствительно бѣдны хорошими спектаклями и музыкой. Но тѣ изъ русскихъ, кто считаетъ себя образованнымъ, могутъ дополнить этотъ пробѣлъ въ развлеченіяхъ знакомствомъ въ итальянскомъ обществѣ, чего мы и не видимъ внѣ міра свѣтскихъ людей, которые разъѣзжаютъ по баламъ, обѣдамъ и раутамъ.

Да и къ художественнымъ богатствамъ Рима, къ его памятникамъ, живописнымъ сторонамъ уличной жизни — русскіе чрезвычайно скоро охладѣваютъ. А на засѣданіяхъ ученыхъ обществъ, на публичныхъ лекціяхъ, въ университетскихъ аудиторіяхъ — вы почти что ихъ не встрѣчаете. Сомнѣваюсь, чтобы нѣкоторые старожилы изъ русскихъ хорошо знали, гдѣ стоитъ зданіе, называемое Sapienza, и могли хоть поименно назвать трехъ-четырехъ профессоровъ. И это не только художники, а даже молодые люди съ университетской подготовкой. На лекціяхъ итальянской литературы профессора Губернатисъ я еще видалъ двухъ-трехъ дамъ, лично знакомыхъ съ его семействомъ. Но въ другихъ аудиторіяхъ — никого и никогда. А вѣдь въ Сапіенцѣ читаются постоянно курсы по археологіи и топографіи Рима, по исторіи искусства, по предметамъ, которые должны бы особенно интересовать артистовъ и вообще людей образованныхъ. Мнѣ сдается, что это равнодушіе — наша народная, антикультурная черта. Мы на всѣхъ и на все любимъ смотрѣть свысока. И тѣ русскіе, которые подолгу живали въ Римѣ, не иначе говорятъ объ Италіи, итальянскомъ обществѣ, политикѣ, соціальной жизни, образованіи, какъ съ разными презрительными кличками. Исключеніе составляютъ старики; у тѣхъ есть связь хоть съ дореформеннымъ Римомъ, они его любили, имъ нравится и раса, народъ, его языкъ, умъ, характеръ.

А для тѣхъ, кто помоложе это все — «итальяшки». Ихъ любимый разговоръ — трактовать итальянцевъ, какъ выродившуюся, никуда негодную націю.

«Вырожденіе!» — вотъ конекъ почти каждаго заграничнаго русскаго — славянофила или нѣтъ. Почему итальянцы болѣе выродившійся народъ, чѣмъ, наприм., французы — я не знаю. Физіологически ужъ, конечно, нѣтъ. Они плодятся не меньше нѣмѣвъ и русскихъ. Работать они умѣютъ, особенно въ центрѣ и въ горахъ и знамениты своей выносливостью въ самыхъ тяжелыхъ земляныхъ работахъ. Даже трастеверинецъ, при своей вѣковой привычкѣ къ жизни на хлѣбахъ изъ милости, и нравахъ, напоминающихъ библейскую первобытность, вовсе не близокъ къ вырожденію.

Но каковы бы ни были «итальяшки», владѣющіе теперь Римомъ, городъ самъ по себѣ не утратилъ своего высокаго интереса. И какъ столица Италіи заслуживаетъ онъ хоть какого-нибудь желанія: ознакомиться съ нимъ, не сидя въ кафе или ресторанѣ, не читая только газеты; бывая вездѣ, куда можно проникнуть, а проникнуть любознательному иностранцу можно всюду, при небольшомъ стараніи.

Художникамъ и современный Римъ, его уличная и домашняя жизнь, его бытовыя картинки и сценки должны давать богатый матеріалъ. А мы этого совсѣмъ не видимъ на произведеніяхъ тѣхъ артистовъ, кто живетъ здѣсь подолгу. Старики — тѣ пользовались Римомъ гораздо больше. Но они уже сказали свое слово и теперь уже не идутъ дальше въ своей наблюдательности и мастерствѣ. Въ болѣе молодыхъ поколѣніяхъ что-то не видно, чтобы Римъ былъ для нихъ привлекателенъ, какъ творческій матеріалъ, кромѣ чисто античнаго и историческаго жанра, чѣмъ они больше и занимаются. Было время, когда иностранные и отчасти русскіе художники черпали и содержаніе, и тонъ своихъ полотенъ изъ бытовой, чисто римской жизни. Стоитъ вспомнить о французскомъ художникѣ Л. Роберѣ, который пустилъ, въ свое время, въ ходъ римскихъ поселянъ, бандитовъ, пастуховъ и пиффераровъ.

И онъ, и тѣ, у кого былъ такой же живой интересъ къ «couleur locale» — цѣлыми годами жили со всѣмъ этимъ живописнымъ людомъ, дружили съ разбойниками, влюблялись въ дочерей и сестеръ атамановъ. Теперь этихъ атамановъ уже нѣтъ и мода на нихъ прошла. Но народъ продолжаетъ жить вездѣ — и въ самомъ. Римѣ, и на горахъ, и низинахъ римской Кампаньи. Писать его никому не запрещается; но надо брать цѣликомъ его жизнь, а не довольствоваться только натурщиками и натурщицами Piazza di Spagna, съ ихъ извѣстнѣйшими экспрессіями и полутеатральной одеждой.

Тутъ нельзя избѣжать вопроса, который въ Петербургѣ и Москвѣ многіе противники академіи и заграничныхъ поѣздокъ давно ставятъ ребромъ: что можетъ дать житье въ Римѣ русскому художнику?

Къ этому надо прибавить: кому именно — живописцу, скульптору или архитектору?

О живописцахъ мнѣ всего больше приводилось бесѣдовать въ самомъ Римѣ, и вотъ что вамъ скажутъ тѣ, кто находитъ жизнь въ Римѣ, даже и для готоваго художника привольной: живешь въ мягкомъ климатѣ, всегда есть свѣтъ, за небольшую цѣну — удобная мастерская, натурщиковъ сколько хотите, полная свобода, работать можно съ ранняго утра до сумерекъ, никто не помѣшаетъ, нѣтъ никакихъ дрязгъ, чиновничьихъ физіономій, пересудовъ, формализма; прогулки, живописный городъ, полный всего того, что говоритъ чувству художника.

Противъ этого трудно что-либо возразить. Но вѣдь и при такомъ привольѣ можно уйти въ жизнь мастерового, никуда не ходить, ни съ кѣмъ не знакомиться, ничѣмъ не интересоваться и постепенно удаляться отъ своей страны, природы, быта, идей, вкусовъ — не пріобрѣтая взамѣнъ той общеевропейской лабораторіи художественнаго мастерства, какую имѣетъ современный живописецъ въ Парижѣ.

И въ Римѣ живутъ крупные иностранные художники, какъ, напримѣръ, испанецъ Вильегасъ, который здѣсь доработался до громкаго имени. Но про нихъ нельзя сказать, что они застыли въ извѣстной узкой римской спеціальности. Они — испанцы съ головы до пятокъ. Ихъ портреты, бытовыя и историческія картины — даже изъ итальянской жизни — дышатъ реальной поэзіей и правдой, какая дается въ удѣлъ тѣмъ, кто не замыкается въ однообразный обиходъ чужестранца, знающаго только мастерскія, моделей и свой кружокъ.

Для такихъ же художниковъ, какъ, напримѣръ, нашъ соотечественникъ, работающій много лѣтъ въ катакомбахъ — Римъ указанъ самой судьбою. Другого города для древне-христіанскаго искусства въ Европѣ они не найдутъ. Но это совершенно исключительная спеціальность.

Скульптору, довершить свое развитіе на римской почвѣ — превосходная школа. Не знаю, какъ можно было бы это отрицать? Но вотъ бѣда, скульпторовъ-то всего меньше среди русскихъ художниковъ. Ни въ одну мастерскую русскаго ваятеля меня не водили за весь сезонъ. Если наѣзжаютъ еще начинающіе изъ Петербурга и Москвы, они могутъ взять не малую дань съ вѣчнаго города; но опять-таки живя всѣми воспріятіями чуткой души, любовно изучая сокровища Рима.

Тоже и для архитекторовъ, но въ меньшей степени, если желать выработки своихъ оригинальныхъ идей. Зодчество — не ваяніе, оно не имѣетъ столько «божественныхъ» памятниковъ въ Римѣ и по натурѣ своей требуетъ все новыхъ и новыхъ творческихъ формъ.

И въ Римѣ, среди русскихъ, желательно было бы имѣть какой-нибудь центръ, въ видѣ института, хотя бы для разработки всего, чѣмъ русская наука можетъ обогатиться въ архивахъ Ватикана. Эта мысль, какъ слышно, была у одного изъ нашихъ дипломатовъ. Осуществить ее трудно будетъ безъ правительственной поддержки. Тогда и уровень умственныхъ интересовъ русской колоніи поднимется полегоньку. Тогда будетъ и та связь съ итальянцами, какая есть у нѣмцевъ и даже у французовъ, съ ихъ научно — художественными учрежденіями.

Противъ Рима «чистаго» искусства, классической традиціи, академической «муштры» у насъ много накопилось обличеній и гнѣвныхъ возгласовъ. Съ тѣхъ поръ, какъ даровитѣйшій нашъ живописецъ, съѣздивъ въ послѣдній разъ въ Италію, сталъ печатно высказывать свои взгляды на искусство и красоту — на Римъ могутъ обратиться новыя анафемы. Но его теперешнее эстетическое «credo» не помѣшало ему выставить, сначала въ Россіи, потомъ въ Венеціи, въ 1897 г., свою картину «Дуэль», написанную, какъ разъ уже послѣ того, какъ онъ считался «отступникомъ». И эта вещь сдѣлалась «гвоздемъ» всей выставки, гдѣ съ нимъ конкурировали, кромѣ такого мастера, какъ Микетти, французы, испанцы, англичане съ громкими именами и живописецъ, считающійся за границей русскимъ, съ своимъ огромнымъ полотномъ, которое такъ привлекало публику на предпослѣдней выставкѣ «Петербургскихъ художниковъ».

Авторъ «Свѣточей христіанства» и «Дирцеи», былъ единственный художникъ, получившій свое образованіе въ Россіи, въ нашей академіи, у котораго въ Римѣ была своя вилла, роскошная мастерская, большая извѣстность. Но русскій кружокъ держался отъ него какъ бы въ сторонѣ. По крайней мѣрѣ, я не помню, чтобы когда-нибудь видалъ его въ той компаніи, которая собирается почти каждый день по вечерамъ, въ одной кондитерской, на Корсо. Точно такъ же и другой полякъ, воспитанный нашей же академіей, каждый годъ выставляющій свои вещи въ Петербургѣ, держится особо. На нихъ обоихъ Римъ отлинялъ всего больше тѣмъ, что они сдѣлали себѣ спеціальность изъ древне-римскаго жанра: одинъ для картішъ интимной жизни среднихъ и небольшихъ размѣровъ, другой для огромныхъ полотенъ. Къ этой спеціальности (она можетъ быть и выгодна для артиста, въ смыслѣ постояннаго успѣха) почти фатально приходятъ тѣ, кто заживается здѣсь. Тутъ «высокое» искусство — не причемъ. Кто проникается божественными мраморами античной пластики, кто уходитъ въ изученіе старыхъ итальянскихъ мастеровъ до и послѣ Возрожденія, тотъ врядъ ли будетъ сидѣть на однихъ, хотя бы и очень мастерскихъ, композиціяхъ изъ римской древней жизни.

Культомъ Рафаэля, Микель-Анджело, мраморовъ Ватикана не отличаются нѣкоторые изъ тѣхъ русскихъ, кто проживаетъ въ Римѣ потому, что имъ тамъ удобнѣе жить. Почему-нибудь да повторяется здѣсь прибаутка, чисто русскаго происхожденія, одного изъ такихъ старожиловъ Рима:

— Есть, говорятъ, какой-то Рафаэль? Не знаю. Не видалъ! И въ Ватиканъ не намѣренъ лазить.

Если это и выдумка — то характерная. Она можетъ утѣшить тѣхъ ревнителей русской школы живописи, которые боятся, до сихъ поръ, тлетворнаго вліянія антиковъ и образцовыхъ твореній итальянскихъ мастеровъ.

Нашихъ художниковъ не привлекаетъ нисколько итальянское общество, но въ нѣкоторыхъ русскихъ гостиныхъ они могли бы бывать, а ихъ почти нигдѣ не видишь. Съ посольскимъ міромъ они, кажется, совсѣмъ не знаются. Въ тѣхъ домахъ, какіе здѣсь принимаютъ у себя, зимой, тоже не бываютъ, вѣроятно, потому, что туда, вечеромъ, надо иначе одѣваться, а фракъ внушаетъ имъ священный ужасъ. Нельзя сказать, чтобы въ русской колоніи никто не интересовался ими. Но у насъ между трудовымъ людомъ, включая сюда писателей, ученыхъ, художниковъ, и такъ называемымъ «мондомъ», всегда лежитъ демаркаціонная линія. Тѣ, кто «изъ общества» — и у себя дома, и за границей — составляютъ своего рода «масонство», съ барскими повадками, съ придворно-чиновничьимъ или придворно-военнымъ тономъ. Есть однако въ Римѣ три-четыре дома или совсѣмъ русскихъ, или полурусскихъ, гдѣ наша интеллигенція могла бы сходиться и знакомиться съ другими иностранцами и римскимъ обществомъ. Это, во-первыхъ, семейство того профессора, который женатъ на русской; у нихъ каждую недѣлю пріемъ передъ обѣдомъ, и русскій, не фыркающій на «итальяшекъ», могъ бы завязывать тамъ сношенія съ очень развитыми людьми разныхъ націй. Другой домъ — давно уже очень извѣстный въ Римѣ и какъ центръ космополиса съ болѣе серьезнымъ оттѣнкомъ, семейство нѣмецкаго археолога, женатаго на русской княжнѣ, музыкантшѣ, благотворительницѣ. Найдутся еще два-три русскихъ дома, гдѣ хозяйки интересуются искусствомъ и живутъ въ Римѣ каждый годъ, водятъ большое знакомство и съ итальянскимъ обществомъ.

Въ чисто свѣтской барской сферѣ русскіе живутъ, какъ вездѣ, гдѣ они проводятъ зимы, какъ въ Ниццѣ или Парижѣ. Тутъ все время поглощено визитами, вечерами, туалетами, и чтобы вести такую жизнь нѣть надобности переѣзжать непремѣнно на берега Тибра. И на Шпрее, и даже на рѣкѣ Казанкѣ есть полная возможность предаваться тому же свѣтскому спорту.

Но Римъ — c’est distingué! [84] Это даже «plus chic» [85], чѣмъ сезонъ въ Парижѣ. Тамъ уже слишкомъ много растакуэровъ, въ салонахъ смѣсь всякаго народа, нѣтъ двора, нѣтъ такого архаическаго оттѣнка въ мѣстной аристократіи, а главное, нѣтъ Ватикана. Дипломатія здѣсь двойная: при двухъ тронахъ и дворахъ; избранный Космополисъ сплоченнѣе. Пріѣзжимъ легче попадать черезъ своихъ посольскихъ въ самый лучшій кругъ.

При мнѣ разъ двѣ русскихъ дамы разсуждали на эту тему. Онѣ считали свѣтскій сезонъ въ Римѣ самымъ привлекательнымъ именно потому, что здѣсь кто «изъ общества», тотъ можетъ быть увѣренъ, что онъ вращается среди сливокъ свѣтскаго Рима.

Подкладка тутъ еще и такая:

Какая-нибудь русская молодая дамочка, богатенькая, но не знатнаго рода, жена офицера или помѣщика, въ Петербургѣ не будетъ имѣть доступъ туда, гдѣ бываютъ только тѣ, кому разрѣшенъ пріѣздъ «за кавалергардовъ», выражаясь на придворномъ жаргонѣ. А въ Римѣ, если она ставитъ на карточкѣ частицу «де» и черезъ посольскихъ войдетъ въ свѣтскій Космополисъ, да вдобавокъ можетъ давать обѣды и вечера, она нроникнетъ всюду, будетъ представлена я ко двору и даже — что потруднѣе — въ старые римскіе дома.

Ей и «лестно», какъ говорятъ бытовые москвичи.

И вотъ она таскаетъ своего мужа, отставного офицера съ маленькимъ чиномъ, но богатенькаго. Ему здѣсь «тоска смертная», а она все идетъ въ гору, итальянцы за ней ухаживаютъ, она заискиваетъ у старыхъ римскихъ матронъ, рядится, какъ кукла, танцуетъ, играетъ въ лаунъ-теннисъ, продѣлываетъ всѣ виды международнаго фешена, и въ полномъ блаженствѣ.

Для такихъ русскихъ Римъ — вѣчный городъ — только декорація, и когда онѣ восклицяютъ: «J’adore Rome!» знайте, что голова Юноны, Лаокоонъ, Страшный судъ Микель-Анджело и даже Аврора Гвидо Рени, совсѣмъ не входятъ въ это обожаніе. Онѣ также бы обожали и всякій другой городъ, даже Тамбовъ и Пензу, если бы только были тамъ налицо всѣ элементы наряднаго космополиса съ барскими претензіями.

Въ смѣшанныхъ бракахъ, гдѣ есть русскіе жены или мужья, обрусеніе идетъ плохо. Въ двухъ семействахъ, мнѣ извѣстныхъ, дѣти — въ одномъ совсѣмъ иностранцы, въ другомъ — дочь еще понимаетъ по-русски, а сынъ итальянецъ безъ всякаго русскаго оттѣнка.

Разсказываютъ, что въ семьѣ одного изъ членовъ здѣшняго причта, гдѣ и отецъ, и мать, разумѣется, и коренные русскіе, и обязательно православные, дѣтей итальянская школа передѣлала совсѣмъ на римскій ладъ и они объясняются на родномъ языкѣ съ итальянскимъ акцентомъ. Зато ихъ отецъ извѣстенъ въ русскихъ кружкахъ тѣмъ, что до сихъ поръ, когда приходитъ въ кафе и спрашиваетъ чаю:

— Abémè-mè? съ русскимъ «е», то гарсонъ, не понимая, отвѣчаетъ часто:

— No, signor.

До сихъ поръ нѣтъ во всемъ городѣ ни лавки съ русскими товарами, какъ въ Парижѣ, Пиццѣ, Дрезденѣ, ни конторы, ни читальни, даже хоть такой, какъ у поляковъ, въ Café Greco, гдѣ они держатъ свои газеты.

Какъ бы ни безсодержательна была римская жизнь тѣхъ русскихъ, кто бьется только изъ-за титулованныхъ знакомствъ и снуетъ по свѣтскимъ гостинымъ, всетаки и мужчины, и женщины хоть что-нибудь да вынесутъ изъ вѣчнаго города, кромѣ франтовства, болтовни и услажденія своего тщеславія. И имъ въ души западутъ хоть два-три настроенія, какія даетъ только Римъ, на всемъ свѣтѣ. И въ его Космополисѣ, даже самомъ суетномъ и праздномъ, они не дышать воздухомъ Парижа, съ продажностью его женщинъ, съ цинической чувственностью всякихъ модныхъ приманокъ, съ погоней за «petite bagatelle», игорными и другими притонами. Въ Римѣ кокотка не царитъ, и въ свѣтскомъ обществѣ нѣтъ такой смѣси подозрительныхъ маркизъ и графовъ, у которыхъ наши дамочка и наши виверы учатся высшей школѣ безпутства.

Прощаясь съ Римомъ, каждый изъ насъ, кто пожилъ и поработалъ на своемъ вѣку, пожелаетъ, чтобы въ русскомъ среднемъ кругу и между людьми съ высшимъ образованіемъ возрастало число тѣхъ, кого тянетъ въ вѣчный городъ, кто не выноситъ изъ классическихъ гимназій только отвращеніе къ античной жизни, къ вдохновенному творчеству грековъ и римлянъ. Прежде, у отцовъ и дѣдовъ, у самыхъ чуткихъ, было это стремленіе туда, на родину всемірныхъ воспоминаній и чудесъ искусства, въ страну, воспѣтую гётевской Миньоной. Дѣти считаются гораздо суше и равнодушнѣе. Но время и ходъ культуры возьмутъ свое. Кто теперь не ѣдетъ въ Италію прокатиться? И въ Римъ стали ѣздить гораздо больше, чѣмъ это было тридцать лѣтъ назадъ. Всякій, кто изъ этихъ случайныхъ посѣтителей Рима хоть немного подготовитъ себя къ нему, навѣрно унесетъ душевную отраду и расширитъ свой кругозоръ. Онъ не будетъ повторять слова Шатобріана, любившаго рисоваться своей міровой скорбью: «C’est une belle chose que Rome pour tout oublier, tout mépriser et pour mourir» [86], a напротивъ, найдетъ въ себѣ новыя силы жить и забвеніе того тяжелаго, что мѣшало ему идти впередъ.

Такъ и я, въ мои годы, послѣ сорока лѣтъ житейскихъ испытаній и мозговой работы, шлю вѣчному городу мой сердечный привѣтъ?

Примечания

1

Смерть немцам

2

лат. Поклоняйся городу, мой Руфус, живи в этом свете

3

Я не знаю, что вы находите здесь похвального. Я размышлял так же хорошо, как и вы, и я не более слеп, чем вы

4

Жаль видеть церкви, дворцы и дома, снесенные и разрушенные Папой Римским для строительства и завершения дороги. На этой дороге было снесено более двухсот домов и три или четыре церкви, что многие трактуют как дурное предзнаменование

5

Это самый обычный город в мире, где меньше всего обращают внимание на странности и различие наций, ведь по своей природе это город, полный иностранцев, каждый из которых живет в нем как дома

6

город, полный иностранцев

7

Не по внешнему облику

8

Именно благодаря Риму вы перестали быть варварами; он научил вас цивилизованности и религии

9

В Риме больницы обеспечивают комфорт всем, кроме тех, кто работает, кроме тех, кто трудолюбив, кроме тех, кто занимается искусством, кроме тех, кто владеет землей, кроме тех, кто занимается торговлей, и т. д.

10

Путешествие в Италию или размышления об Италии

11

Я не очень люблю восторги о нем передаваемые молвой, и мне столько раз приходилось отбиваться от восклицаний путешественников, что я всегда отношусь к ним с подозрением

12

Некая грусть в душе, которая не тождественна печали

13

Чтобы почувствовать небольшой трепет в душе при виде былого величия их древних почитаемых и покинутых мест

14

Можно сказать, что во Франции мы почти не знаем, что такое мрамор, и не видели его, если не были в этой стране

15

Чтобы добраться до загородных домов - нужно все время пересекать эту пустынную сельскую местность, где не видно никакого другого отрадного объекта, кроме развалин древних акведуков. Ромул был пьян, когда задумал построить город на таком безобразном грунте

16

Было бы более восхитительным, если бы эта сельская местность была так богато украшена, так хорошо построена и так населена, как только возможно. Но что такое панорама пустынной равнины

17

Это страшно

18

Он не кажется ни большим, ни маленьким, ни высоким, ни широким, ни низким, ни узким

19

Очень красиво и внутри и снаружи

20

Он так хорош, так красив, здесь так много интересного,  такого еще не было

21

Его называли королем Рима, а его великолепие и уважение, которым он пользовался, сделали его известным в народе

22

Скажите тем, кто хочет увидеть Рим, чтобы они поторопились, потому что каждый день железо солдата и когти французских агентов уничтожают его естественные красоты и лишают его украшений. Теперь остались только те, кто не смог бежать или кто с кинжалом в руке все еще ищет в лохмотьях умирающего от голода народа какой-то кусочек, уцелевший от стольких поборов и грабежей

23

…Я отмечаю второй день рождения, настоящее возрождение с того дня, как я ступил в Рим

24

У меня есть подозрение, что они действовали по тем самым законам, которым следует природа, и я иду по следу

25

Природные вещи подобны искусству: о них написано так много, и каждый, кто видит их, может снова соединить их в новые комбинаци.

26

Художники приучают меня к точности, ибо я быстро все понимаю. Но если не получается сразу быстро что-то понять, это все равно качество ума, а не делать что-то требует упражнений всей жизни

27

Но не надо сравнивать себя с художником, а идти своим путем

28

Государство Папы... кажется, выживает только потому, что земля не хочет его поглотить

29

В Риме возникает ощущение, что человек властвует над временем и смертью, с которой он перестал жить. Видя то, чего больше нет, возникает соблазн поверить в свое бессмертие. Вся остальная жизнь в Риме посвящена будущему и небесам, которые, кажется, открываются там во всем своем великолепии; одного настоящего в святом городе не существует

30

На сегодняшний день это единственное произведение искусства на нашей планете, обладающее той грандиозностью, которая характерна для непосредственных творений

31

В итоге Рим оставил меня равнодушным: его памятники, после афинских, как я и опасался, показались мне грубыми

32

Возможно, я буду последним путешественником в Италии. Остальные смогут увидеть памятники. Я видел и изучал людей

33

Мне бы хотелось, чтобы в литературе наш метод всегда соответствовал нашему предмету

34

Рим! Это лучшая поддержка для уставшей души

35

Здесь все - упадок, все - воспоминания, все - смерть

36

Рим — это целый мир, и чтобы осознать его, нужны годы

37

Вы, наверное, полагаете, мой дорогой друг, исходя из этого описания, что нет ничего ужаснее римской Кампаньи? Мы всегда готовы, увидев ее, воскликнуть вместе с Вергилием:

«Славься, великая родительница зерна, Сатурния земля, великий муж».

Если вы думаете о ней как экономист, вы будете огорчены; если же вы смотрите на нее как художник, поэт или даже философ, вы не можете желать ничего другого

38

Я пережил три часа самых ярких эмоций: в них большую роль сыграло восхищение

39

Cвоего рода аналогия с магией римских форм

40

Посреди этого величия и запустения регион сохраняет необычайно внушительный и грандиозный характер

41

А со всех сторон, насколько хватает глаз, уединение сменяется холмами однообразных странностей, и долго ищешь в себе, какие известные формы могут напоминать эти странные очертания.

42

Когда созерцаешь необъятный круг горизонта, сплошь заполненный холмами и множеством погребальных впадин, на сердце опускается безнадежное уныние.

43

Я не знаю ни одного места в мире, где бы вам не мешали предаваться своим мыслям, где бы вы легче могли вырваться из времени, где, говоря прекрасными словами Тита Ливия, душе легче стать древней и стать современниками памятников, которые мы созерцаем

44

Пастухи и чернь сначала подготовили себе место здесь, несколько энергичных юношей заложили на холме фундаменты дворцов для владык мира

45

Я до сих пор мало знаю об этой местности, но убежден, что ни одно место среди древних народов не располагалось так неудачно, как Рим.

46

Но, в конце концов, так ли уж необходимо, чтобы малярия исчезла? Разве это не благословение для Италии, что ее столица часть года непригодна для жизни?

47

Все здесь - воспоминания, все - декаданс, все - смерть.

48

Но когда вы выходите из этой плоской безбрежности, когда вы достигаете подножия гор, это нечто иное. Вы попадаете в рай, на тринадцатое небо. Именно там мы находимся

49

лат.Того же сорта

50

Из любви к изящным искусствам вы приезжаете в Рим, и там эта любовь покидает вас, и на смену ей, как обычно, вот-вот придет ненависть.

51

лат. Мы не можемъ

52

желания

53

Суверенный понтифик - необыкновенная личность

54

выбери образ

55

Пожалуйста, присядьте, сударь

56

Я не войду в землю Ханаанскую! Я слишком стар для этого

57

Жму вашу руку, сударь!

58

В конце концов, мы свободные швейцарцы

59

Римлянин из Рима

60

Круг

61

тайный советник

62

действительный тайный советник

63

Очень утомительно для дамы

64

разнорабочие

65

Эти сарданапалы капитализма

66

Смерть немцам

67

в середине дня

68

Отель

69

кондитерские

70

винный погребок

71

Какая духовная жизнь

72

Забирайте своего медведя

73

окончательно, полностью

74

кредо

75

в римских устах

76

римлянин

77

я римлянин из Рима

78

Не итальянка, а римлянка, сударь

79

первого ранга

80

Женщины не приносят ничего, кроме вреда

81

Три вещи захламляют дом: куры, собаки, женщины

82

Женщина, вино и лошадь, товары для дома

83

все увлекаются искусством

84

выделяется

85

более шикарный

86

Это прекрасно, что в Риме все забывают, все презирают и умирают

Content

Боборыкин Петр Дмитриевич ВѢЧНЫЙ ГОРОДЪ

ДВА СЛОВА ЧИТАТЕЛЯМЪ.

Вступленіе

I По Италіи за четверть вѣка

II Римъ и западная интеллигенція

III Въ стѣнахъ Рима и внѣ ихъ

IV Памятники и хранилища

V Вселенская сила. (Ватиканъ въ концѣ вѣка)

VI Римѣ—столица Италіи

VII Какъ живется въ Римѣ?

VIII Коренные римляне

IX Римскій «Космополисъ»

Примечания