Иван Оченков

Лабух

Глава 1

Новоселовка была маленькой деревушкой, находящейся в стороне от торных дорог, настолько не интересной никому кроме собственных жителей, что за все время Гражданской войны, бушевавшей на просторах некогда великой Российской империи, её ни разу не занимали ни белые, ни красные. Даже вездесущая продразверстка добралась сюда лишь раз, да и то ненадолго. Собрали все, что нашли в убогих амбарах, провели для несознательных селян митинг, в котором разъяснили требования текущего момента и неизбежность мировой революции, после чего по-быстрому собрались и уехали.

Правда, далеко они не ушли, и ближе к вечеру, когда небольшой отряд почти добрался до города, на них налетели не то бандиты, не то непонятно как сюда забравшиеся белоказаки, и больше их не видели. Впрочем, в те времена подобные истории случались сплошь и рядом, а потому никто особо не удивился.

Казалось, время в здешних местах остановилось. Где-то далеко сходились грудью конные лавы, трещали пулеметы, гремели взрывы, произносили пылкие речи ораторы, а в забытой богом и начальством деревушке все оставалось по-прежнему, как будто и не было никакой революции и войны.

Но вся эта идиллия продолжалась, пока в Новоселовку не нагрянули какие-то вооруженные люди. Большинство из них были конными, а остальные устроились на заполненных всяким скарбом телегах. Одеты кто во что горазд и точно так же вооружены. Винтовки или карабины имелись примерно у половины, у остальных обрезы. Еще двое совсем безоружны и судя по отсутствию сапог, разодранной одежде и синякам — пленные.

Главарь их — коренастый крепкий мужчина в великоватом для него френче, на плечах которого еще виднелись следы погон, объявил местным, что если ему и его людям будут добровольно предоставлены кров, продукты и самогон — никаких репрессий не последует. Ну, а если нет, то не обессудьте, граждане, времена нынче тяжелые. Селяне в ответ долго не размышляли, отдав все, что от них требовалось, попрятали заодно девок.

— Сарай у тебя крепкий, хозяин? — мрачно осведомился главарь бандитов, а никем иными эти люди быть не могли, у хозяина выбранного им для постоя дома, и не дожидаясь ответа, велел, — открывай!

Терентий, худой сорокалетний мужик с всклокоченной бородой, не стал спорить и отворил широкую створку. Внутри пахло сеном, пылью и мышами.

— Краснопузых сюда!

Подручные живо стащили с телеги двух пленников в линялых гимнастерках и без церемоний затолкали их внутрь. Один из них явно был ранен или контужен, потому что, сделав пару шагов, упал прямо на земляной пол и затих, а второй — совсем еще молодой парнишка забился в угол и сжался в комок, обхватив руками колени.

На некоторое время их оставили в покое. Откуда-то снаружи доносились людские разговоры, ржание коней, затем потянуло запахом пищи. Мальчишка все еще сидел в углу, когда его товарищ вздрогнул и резко сел.

— Ох, ё, — пробормотал он, схватившись за голову, и с удивлением обнаружил на неровно стриженой голове повязку из грязных бинтов.

— Это еще что? — удивленно спросил он, и только после этого огляделся. — Твою ж мать, а где я?

— Вы очнулись, товарищ? — робко спросил его второй пленник.

— Чего?! — удивленно протянул раненный, явно не понимая, где он находится. — А где Фельдман?

— Т-товарищ Фельдман? — переспросил, заикаясь от испуга мальчик. — Наверное, в Спасове.

— А мы где?

— В Новоселово.

— Никогда не слышал… а какой хрен нас сюда занес?

— Вы совсем ничего не помните?

— Ну, не то чтобы… ресторан помню, программу откатали, потом клиент попросил у него на хате слабать…

— Вы все еще бредите, — шмыгнул носом паренек, как будто собирался заплакать, но в последний момент сдержался.

— А почему ты весь изодран? И я, кстати, тоже…

— Нас бандиты захватили. Товарища Лукина убили, остальных тоже. А Машу… Машу… все… сразу…

Видимо последние воспоминания доконали мальчишку и он, уже не стесняясь, заревел, размазывая слезы по чумазому лицу.

— Товарища Лукина, Машу, что за бред? — недоверчиво переспросил раненый. — Слушай, а я кто по-твоему?

— Вы-вы, красноармеец демобилизованный, — сквозь всхлипывания ответил тот. — К нам случайно прибились, а фамилию я не помню!

Хм. Демобилизованным мне быть приходилось. Лет двадцать назад. Правда, армия называлась не Красной, а Российской, но это ладно. Фамилию и имя я несмотря на гудящую после вчерашних событий голову помню точно. Николай Зотов. Родился и вырос я как раз в Спасове, это такой маленький городок на… короче, вы все равно про него раньше не слышали! Отучившись для начала в школе, а потому недоучившись в институте, я угодил в армию, где получил массу «полезных» навыков и намертво прикипевшую ко мне кличку «Лабух».

Все дело в том, что я с детства любил музыку. Правда, не всякую, в чем очень скоро убедились родители, попытавшиеся отдать меня в музыкальную школу. Увы, ни Лист, ни Гайдн вместе с фортепиано с кларнетом не привлекли юного меломана. Но вот дворовые песни под гитару — это мое! Нет, на пианино я тоже немного могу и даже на аккордеоне, но главное, конечно, гитара! Именно она помогла мне пережить армию и все последующие годы.

Впрочем, это все было очень давно. С тех пор я много где побывал, много кем работал. Был менеджером, гидом, пел в ресторанах, вел корпоративы и даже как-то тренинги личностного роста, но, куда бы ни заносила меня судьба, всегда со мной был мой инструмент. Вот и после возвращения в Спасов, тоже пришлось.

Вообще, я не собирался сюда возвращаться! Просто умер мой дядя, оставивший мне в наследство свой старый домик. Я почти успел на похороны, постоял у невысокого холмика, выражая скорбь, которой нечувствовал, и конечно же не избежал встречи со старыми друзьями вроде Сени Фельдмана. Он, кстати, и предложил мне халтурку. В его ресторане праздновал свой юбилей, скажем так, один местный авторитетный руководитель. Все бы ничего, но современную музыку он не жаловал, а музыканты, подрабатывавшие у Сени, ничего другого не умели.

— Колек, — убеждал меня бывший приятель, — для тебя же это тьфу! Ты же на гитаре почти Паганини! И блатняк весь как отче наш знаешь!

— А твои что, совсем деревянные? — попробовал возразить я, помня, что школьный приятель еще отроческие годы славился никем так и не превзойденным искусством подставы.

— Ромка запил, — признался Фельдман. — Он все может, но не в таком состоянии.

— И капельницы поставить некому?

— Не, он у меня человек творческий, тут полумерами не обойдешься. Только выводить потихоньку и кодировать. В седьмой раз…

— Ого!

— Да, брат. Вот с такими людьми приходится работать.

— Сколько?

— Пять тысяч! — выдавил он из себя и с надеждой посмотрел мне в глаза.

— Сеня, это несерьезно! — поморщился я в ответ. — Мне за вечер очень давно меньше двадцатки никто не предлагает и это не считая чаевых!

— Коль, ну это тебе не Москва! — возмутился школьный приятель.

— Так и выступать надо не перед пьяными нефтяниками!

— Хорошо. Только моим не говори.

В общем, мы сговорились. Программу я составил сам, спел хорошо, на что явно указывала постоянно увеличивающаяся пачка купюр за пазухой. Юбиляр оказался человеком по своему щедрым, его гости тоже старались не отставать, песен заказывали много, а Сеня, глядя как они мне башляют морщился так, будто это были его кровные. Потом, заказчик пожелал продолжить в своем загородном доме и это, как вы понимаете, была не просьба.

Возник вопрос с аппаратурой, но мигом почуявший поживу Фельдман, тут же вызвался меня подвезти, тем более что все эти усилители и прочее добро было его собственностью.

— Талант у тебя Колек, — с ноткой легкой зависти в голосе сообщил Сеня, садясь за руль.

— А трезвого водилы нет? — С сомнением посмотрел я на его раскрасневшуюся физиономию.

— Не боись! — отмахнулся тот. — У нас все схвачено! Менты нам честь отдавать будут.

— Ну-ну.

— Что, не веришь?! — возмутился изрядно подвыпивший ресторатор. — Да ты знаешь, что я со всем здешним начальством на короткой ноге! У меня тут все вот где…

— Ладно-ладно, — усмехнулся я. — Поехали. Главное мимо дачи не промахнись, а то увезешь куда-нибудь…

— Куда?

— Ну, например в Израиль. Мы кстати, еще в школе думали, что вы туда рано или поздно отправитесь.

— Да ну его, — отмахнулся Сеня. — Был я там. Ничего интересного и одни евреи кругом!

— Это да. Но ты ведь и тут неплохо поднялся. Так?

— Наследство получил, — неожиданно признался Фельдман, всегда и всем задвигавший, что все что у него есть нажито непосильным трудом и исключительными способностями.

— От кого?

— От прадедушки. Он у меня знаешь кем был?!

— Нет.

— Купец первой гильдии! Величина по тем временам…

— И в революцию не отняли?

— Ха! Отняли, да не все. Кое-что он успел спрятать, да так что никто не знал.

— И как нашли?

— Случайно. В девяностые еще. Шкаф старинный в коридоре у нас помнишь?

— Ну да. Здоровый такой.

— Вот в нем тайник был. Только ты тс… никому!

— Да какая теперь разница, — пожал я плечами. — Ты же все ценности из него достал, так ведь?

— А то! — горделиво кивнул Фельдман и обернулся ко мне, как будто собираясь что-то сказать.

— Ты на дорогу-то смотри! — успел крикнуть я, видя, как из темноты на нас надвигаются ярко горящие фары.

Потом удар и темнота. Судя по всему мы попали в аварию… а теперь я очнулся непонятно где и черт знает в каком виде. Босые ноги успели изрядно замерзнуть, но что самое интересное они были не совсем мои. Нет, я понимаю, как это звучит, но вот реально не мои. Какие-то худые, в драных галифе… кстати, почему галифе? Я таких штанов даже в армии не видел. А что с руками? Вместо тонких и артистичных пальцев музыканта и потомственного интеллигента в третьем поколении, короткие с грубыми мозолями и грубо обкусанными ногтями хваталки… и печатки нет! Ее мне, кстати, бывшая жена подарила и чуть на дерьмо не изошла во время развода, пытаясь отсудить. Не вышло…

Пока я размышлял о странностях посетивших меня глюков, дощатая дверь распахнулась и в проеме возник некий субъект в странном наряде. На голове мохнатая папаха, чуть ниже какой-то непривычного фасона пиджак из-под которого выглядывала косоворотка. На ногах галифе вроде моих и ботинки с обмотками. Но самое главное в руках этого ряженого была самая настоящая винтовка.

— Выходи, краснопузые! — велел он и в подтверждение своих слов смачно сплюнул на землю. — Сейчас вам хана придет!

Первой посетившей меня мыслью было обматерить заигравшегося реконструктора и потребовать объяснений, но, сам не знаю почему, я воздержался. Парнишка же, имени которого я так и не успел выяснить, неожиданно успокоился и вышел вперед с ненавистью глядя на конвоира.

— Не зыркай, падлюка! — правильно оценил тот его взгляд и замахнулся прикладом, но бить не стал.

В общем, я решил раньше времени не возникать и подождать развития событий, для чего вышел вслед за своим напарником по несчастью и послушно пошагал в указанном нам направлении.

Привели нас в ближайший дом, который по справедливости следовало назвать избой. Да-да, самой настоящей! Не эти подделки под старину из оцилиндрованных бревен, покрытых для красоты лаком, а кондовый такой пятистенок, с маленькими оконцами, затянутыми какой-то мутной пленкой. Крыша и та покрыта не шифером, а тонкими досточками набитыми внахлест. Кажется, их называют «дранью».

Все это так меня впечатлило, что отсутствию электричества я уже не удивился. Впрочем, внутри было еще не так уж и темно. Посреди большой комнаты или, наверное, все-таки горницы, стоял стол, уставленный различной, но при этом довольно простой снедью. Вареная картошка, нарезанное неровными пластами сало, и немного овощей. И самое главное, посреди всего этого возвышалась огромная литра на три бутыль, наполненная примерно до середины мутной жидкостью.

За столом устроились какие-то странные личности, более всего напоминавшие махновцев в фильмах про гражданскую войну. Очевидно, до нашего прихода все они активно выпивали и закусывали, но стоило нам появиться — дружно прекратили и уставили на нас с мальчишкой взгляды, полные неприязни.

— Ну что, совдеповцы, попались? — с нехорошей усмешкой осведомился мужик в полувоенном костюме, выглядевший на фоне остальных как-то более… адекватным что ли.

Сообщники или точнее подчиненные встретили слова главаря одобрительным гулом. Мы же в ответ только промолчали. Мальчишка, очевидно, от страха, а я просто не знал, что сказать. Если честно, я до последней минуты надеялся что это какой-то розыгрыш, устроенный моими друзьями, но… люди вокруг меня ничуть не походили на артистов! Более того, они выглядели настоящими головорезами. Мне приходилось видеть людей этого сорта, но все они и в подметки не годились сидевшим перед нами бандитам. От них буквально исходил запах опасности, перемешанный с ароматом сивухи, застарелого пота и давно не стиранных портянок. Похоже, я попал…

— Что молчите? — злобно ощерился наполовину беззубым ртом, сидевший по правую руку от главаря мужик в порванной на вороте тельняшке.

— Прошу прощения, — вынужден был принять на себя обязанность переговорщика я. — Но кто вы и что от нас хотите?

Эффект от моих слов превзошел все ожидания. Сначала они молчали, как пришибленные, а потом разразились таким сатанинским хохотом, как будто услышали что-то невероятно веселое. Нашли, блин, мастера стендапа!

— Я — Нечай! — отсмеявшись, с какой-то мрачной гордостью сообщил главарь. — Слыхал, небось?

— Искренне извиняюсь, но не приходилось, — признался я, после чего зачем-то добавил. — Со многими авторитетными людьми знаком лично, но вот конкретно про вас не слышал…

— Ты что, красная сволочь, издеваешься? — опешил атаман. — Да я тебя…

— Не трогайте его, — неожиданно высказался в мою защиту второй пленник. — Он контуженный!

— Чего? — недоверчиво протянул бывший матрос.

— Точно говорю. Сам себя не помнит и какую-то ерунду постоянно говорит!

— Для контуженного он слишком складные речи ведет, — не поверил главарь, после чего уставился на меня пытливым взглядом. — Ну что, я тебе, мил человек, представился, теперь твоя очередь! Говори, кто таков?

— Зовут меня Николай Зотов и я — музыкант, — честно признался я, сразу решив, что врать себе дороже.

— А вот и неправда твоя, болезный, — ухмыльнулся тот, и достал из кармана свернутый вчетверо листок бумаги.

— Тута написано, — продолжил он, развернув документ, и начал читать по слогам. — Справка. Дана сия красноармейцу Николаю Семенову, что он есть боец Первой конной. Геройски сражался с беляками и немало порубал гадов, вследствие чего потерял здоровье и направляется для излечения по месту жительства. Подпись — командир эскадрона Максим Непейвода. Вот! И печать имеется.

— Так вот значит, какой у тебя мандат, — угрожающе прищурился главарь. — Отбрехаться думал? Шалишь, брат! Выводи его…

— Граждане уголовники, — растерялся я. — Стесняюсь спросить, а на этом с позволения сказать документе есть моя фотография? С чего вы вообще взяли, что он принадлежит мне? Да какой из меня красноармеец? Я и верхом скакать не умею и саблю в руках никогда не держал…

— Во заливает! — засмеялся моряк. — Да на тебе ж форма была кавалерийская…

— А если бы на мне был фрак, вы бы сказали, что я граф?

— Не, на графа ты не больно похож. Я их в свое время немало в расход пустил, навидался…

— Погоди, Нечай, — неожиданно вмешался помалкивающий до сих пор бандит, одетый в отличие от своих сообщников с некоторым изяществом. В костюм и рубашку с галстуком.

— Если он и впрямь музыкант, так испытай его!

— А зачем?

— После того, как Митьку подстрелили, хлопцам и сыграть некому. Пусть потешит народ, а в расход пустить мы его всегда успеем!

— Франт верно толкует! — неожиданно поддержал его бандит, которого я принял за матроса. — Пусть сыграет, а то тоска смертная!

Очевидно, они с Франтом имели вес в бандитском сообществе, поэтому Нечай не стал спорить и велел принести музыкальный инструмент. Хорошая новость была в том, что это оказалась гитара. Плохая в том, что семиструнная. Впрочем, мне приходилось играть и на такой, но главная засада заключалась отнюдь не в этом. Я уже понял, что оказался в прошлом и не в своем теле. И судя по всему, человек которому это тело принадлежало прежде, музыкантом не был. И как у меня получится сыграть непривычными к тому пальцами, я не знал…

— Ну что? — испытующе смотрели на меня бандиты. — Играй…

— Минутку, граждане, — попросил я, судорожно пытаясь настроить инструмент.

Качество его оставляло желать лучшего, к тому же в корпусе явно имелась трещина. Но выбирать было не из чего, и я провел по струнам…

— А теперь пой!

Что же, пропадать так с музыкой, — успел подумать я и запел. Голос к счастью оказался не таким уж и плохим, а вот слова сами пришли на ум…

Вот пуля просвистела, в грудь попала мне

Спасся я в степи на лихом коне

Но шашкою меня комиссар достал

Покачнулся я и с коня упал

Хэй! Ой, да конь мой вороной

Хэй! Да обрез стальной Хэй!

Да густой туман Хэй!

Ой, да батька-атаман…

Пел я как никогда прежде, стараясь вокалом компенсировать не слишком хорошую игру и инструмент. Но к счастью, среди моих слушателей не было истинных ценителей, а вот содержание им, что называется, зашло.

Стоило мне дойти до припева, как они начали покачиваться в такт аккордам и подпевать, а когда дошло до — «При Советах жить — торговать свой крест, сколько нас таких уходило в лес» и вовсе едва не пустились в пляс.

— Ишь ты, — одобрительно покачал головой Нечай. — И впрямь музыкант!

Впрочем, выступление понравилось далеко не всем. Захваченный вместе с прежним хозяином моего нынешнего тела мальчишка смотрел на меня с нескрываемым презрением. К счастью для него, остальные это не заметили.

— А чего еще можешь? — спросили обрадованные нежданным развлечением бандиты.

— Для вас, господа-граждане-товарищи, — припомнил я слышаный где-то оборот, — все что угодно! Но прежде чем я продолжу, явите божескую милость, не пожалейте бедному музыканту стопочку водки и хоть корочку хлеба для закуски, а то у нас с этим молодым человеком голодный обморок приключится!

— А он тоже музыкант?

— Говоря по чести, не знаю, — вздохнул я, поворачиваясь к парню и делая ему глазами знак, чтобы он не ляпнул какой-нибудь глупости. — Но почему-то уверен, что он прекрасно танцует!

Налитый для меня в глиняную стопку самогон вонял так, как будто его гнали, по меньшей мере, из дохлых кур. Но градусы в нем наличествовали, а это сейчас было главным. Почувствовав как в пустом желудке запекло, я уже сам подхватил с широкой деревянной миски шепотку квашеной капусты и жадно закусил.

— Возьми сальца, — предложил один из бандитов и я обнадеженный его щедростью сдуру взялся за нож.

В руках атамана тут же возник револьвер, а матрос лапнул кобуру самого настоящего маузера. Остальные тоже зашевелились демонстрируя бдительность и боеготовность и только Франт остался недвижим, хотя готов поспорить, что при надобности он выстрелил бы первым.

— Спокойнее, господа! — сглотнул я подступивший к горлу ком. — Я человек мирный и практически безобидный.

— То-то!

Как бы то ни было, мне удалось перекусить самому и даже немного накормить своего непреклонного спутника. Удержаться от сала тот не смог, хотя и заявил шепотом, что плясать для бандитов не станет.

— Станешь, если жить хочешь! — так же тихо ответил я ему.

— Они нас все равно убьют…

— Возможно. Но не сейчас!

Боже, как я играл и пел в тот злополучный день! Наши дворовые песни, блатняк, шансон… в общем все что только можно спеть под гитару. Понимая, что пока я пою, меня точно не убьют, я старался, как мог и что самое странное получилось! Вскоре вокруг нашей избы собрался весь отряд, включая часовых, и все с разинутыми ртами смотрели на мое выступление.

Народ среди них собрался самый разный. Обиженные на Советскую власть крестьяне, дезертиры, откровенные уголовники… и для каждого я сумел найти подходящую песню с нужными словами! Вероятно, старик Ницше был прав, когда сказал, что искусство есть форма власти над людьми…

Все закончилось так же внезапно, как и началось. Судя по всему, захватившие нас бандиты успели изрядно надоесть местным властям и те взялись за них всерьез. Пока я развлекал их музыкой и пением, Новоселовку окружили местные милиционеры с чоновцами и один из моих аккордов прервал нестройный залп из винтовок.

Никак не ожидавшие такого удара судьбы бандиты запаниковали и бросились врассыпную, но красные были со всех сторон и вряд ли кому из рядовых разбойников удалось уйти. А главарей блокировали в избе, но что самое противное — вместе с нами…

— Сдавайся, Нечай! — раздался чей-то властный голос.

— Мне смысла нет, начальник! — крикнул в ответ занявший позицию у окна главарь и в подтверждение своих слов выстрелил из нагана.

— Гранатами закидаем, — посулил тот же голос.

Подобная перспектива, как вы вероятно и сами понимаете, отнюдь меня не устраивала. Надо было что-то делать, но вот что? Кричать, что мы заложники и находимся тут против своей воли? Попытаться спрятаться? Или вступить в бой на стороне бандитов? Так себе варианты, если честно!

В общем, не представляя до конца что я делаю и чем все это может закончиться, я схватил со стола почти опустевшую бутыль и неожиданно для себя самого опустил его на голову Нечая.

— Ах ты, сука! — ошарашено посмотрел на меня матрос, медленно поднимая маузер.

Скажу честно, прежде мне приходилось размахивать «розочкой». В ресторанах, где я играл, случалось всякое, в том числе и пьяные драки. Но до сих пор как правило хватало лишь обозначить угрозу, а теперь… В общем, я сделал шаг и широко размахнувшись полоснул моряка по горлу. Попал, судя по хлынувшему потоку крови, удачно, но громыхнувший где-то совсем рядом выстрел обжег мне ногу. А потом…

Танцевал мой напарник откровенно плохо. Возможно потому, что не стал пить. Но вот соображал, как теперь выяснилось, довольно быстро. И пока я пускал кровь своему противнику, успел захватить наган главаря и тут же принялся палить без разбора во все стороны, отчаянно вереща при этом что-то вроде — всех порешу!

На наше счастье, чоновцы не стали закидывать нас гранатами, а быть может, у них их просто не было, и бандитов брали на понт. Услышав выстрелы в избе, они сначала думали, что это очередная уловка, но потом все же решились войти и захватили всех уцелевших. В том числе и нас.

— Мы свои! — успел заявить им мой напарник по выступлению, но, кажется, не убедил.

— Разберемся, — многообещающе заявил усатый милиционер.

— Никишка, а ты как здесь? — неожиданно узнал его руководивший всей операцией командир в блестящей кожаной куртке.

— Товарищ Фельдман! — шмыгнул носом мальчишка и бросился к нему.

Услышав знакомую фамилию, я поднял глаза и едва задохнулся от удивления. Стоявший передо мной человек был точной копией угробившего меня Сени, точнее того, каким он был сразу после окончания института. Молодой, чернявый, подтянутый…

— Товарищ Фельдман, — едва сдерживая слезы кричал парень. — Они убили товарища Лукина… И остальных… а Машу… Машу все вместе…

— Тихо-тихо, — успокаивал его клон моего одноклассника. — Мы все знаем. Нашли всех. И Машу тоже… А это кто?

— Это… это он Нечая оглушил, — решился начать все-таки с героической части наших приключений Никишка, после чего немного подумал и добавил, — и меня спас!

Судя по всему в глазах командира это было достаточной рекомендацией, потому что он прекратил смотреть на меня подозрительно и протянул руку.

— Михаил Фельдман! — представился он. — Начальник здешней милиции.

— Очень приятно, — ответил я на рукопожатие, и поскольку совсем забыл фамилию, значащуюся в отобранной бандитами справке, ограничился именем, — Николай!

Что ж, либо мир, в который я попал напрочь альтернативный, либо Сеня не слишком хорошо знал историю своей семьи!

Глава 2

С момента моего провала в прошлое прошло не так много времени, но надо сказать, жизнь потихоньку начала налаживаться. Не знаю, что стало тому причиной, найденная на месте поимки бандитов справка, героическое участие в задержании Нечая или ещё что? Но прадедушка моего одноклассника отнесся к совершенно незнакомому ему человеку с полным участием. Для начала, меня приодели и снабдили самым необходимым.

Поскольку все мои вещи ограничивались драной гимнастеркой, потертыми галифе и донельзя изношенным исподним, мне выдали кое-какое имущество из числа захваченного у бандитов. Ношеные, но ещё крепкие ботинки на толстой подошве, пиджак и фуражку, а также котелок, кружку и прочую мелочь, собранную для удобства в вещмешок. Судя по взглядам некоторых вояк, одежда и обувь в этом времени представляет из себя не малую ценность.

— Переночевать есть где? — поинтересовался тот напоследок.

В ответ я лишь красноречиво пожал плечами.

— У меня можно, — подал голос Никишка, полное имя которого оказалось не Никита, как я сначала подумал, а вовсе даже Никифор. Лукич.

— Вот и хорошо, — протянул на прощание руку начальник милиции. — А завтра приходи, подыщем тебе что-нибудь из жилья.

Проживал Никифор Лукич в маленьком домике на окраине Спасова, на улице с поэтическим названием «Гнилой угол». Если не ошибаюсь, несколько позже она получит имя пролетарского поэта Демьяна Бедного, которое не сменит и после развала Союза. К тому времени её застроят совсем другими домами, но вот асфальтом так и не зальют.

Роскошью жильё не поражало. Две комнаты, полуразвалившиеся сени, удобства во дворе. Вода, то есть колодец, в конце улицы. Но жить можно. Правда ютились там, помимо Лукича, его мать и две сестрёнки. Одна маленькая и шустрая проныра с торчащими в разные стороны косичками, а другую вполне можно было назвать девушкой. На год младше Никишки, с короткой стрижкой и пронзительным взглядом ярко-синих глаз. Звали её Глафирой, а если коротко, Глашей. Младшую, соответственно, Лукерьей или Лушей. Ещё одним жителем была тощая кошка, кличку которой я выяснять не стал.

Мать и сёстры встретили своего непутёвого родственника слезами и объятьями. Судя по всему, слухи о его пленении успели достигнуть их ушей и они не чаяли увидеть своего «кормильца» живым.

— Да ладно, маманя, все хорошо ведь закончилось, — смущенно лепетал парнишка, пытаясь вывернуться из их цепких рук, а потом, решив очевидно, что настал благоприятный момент, представил меня. — А это вот, товарищ Семенов… он у нас переночует.

— Василиса Егоровна, — представилась родительница Никифора, и, увидев протянутую мою ладонь, суетливо вытерла руки о не особо чистый передник и ответила на рукопожатие.

— Николай.

— А вы тоже в милиции служите?

— Нет. Я дембель. Ну, в смысле, демобилизованный солдат, то есть, красноармеец. Вот. Мы случайно познакомились…

— Мама он мне жизнь спас! — поспешил добавить Никишка.

Возможно, незваные гости были обычным делом в доме моего нового знакомого, а быть может, помогло то, что он назвал меня спасителем, но приняли меня со всем возможным радушием. То есть, пригласили за стол и попытались накормить. Впрочем, с последним были проблемы.

Жили хозяева, мягко говоря, небогато и в особенности чувствовалось это за столом. Пустые щи, немного зелени, очевидно, выращенной в палисаднике, и несколько сухарей… и я в качестве нахлебника!

Спать мне постелили на полу, другого лежачего места в доме просто не было. Никифор, правда, пытался уступить мне место на сундуке, но я, посмотрев на размеры этого предмета мебели, благоразумно отказался. И правильно сделал, потому что спалось мне откровенно плохо. Стоило закрыть глаза, как передо мной появлялся матрос с разодранным горлом и пристально смотрел, так что стыла кровь в жилах. Казалось, он хочет спросить — «за что ты меня так?»

А потом ко мне пришла кошка и, устроившись под боком, принялась мурлыкать. Присутствие живого существа рядом так меня обрадовало, что скоро успокоился и даже смог ненадолго забыться. Тем не менее, проснулся рано и почувствовал себя почти хорошо. Выйдя во двор, обнаружил кадушку, полную дождевой воды и наскоро умылся. Стало немного легче.

— С вами все в порядке? — поинтересовалась неслышно поднявшаяся вслед за мной Василиса Егоровна.

— Более или менее, — пожал я плечами.

— Стонали вы и ворочались, — пояснила она свое любопытство. — Должно сон дурной приснился?

— Вроде того.

— У тех, кто с фронта вернулся такое часто бывает. Отец Никишин, как с империалистической пришел, долго во сне кричал.

— А где он сейчас?

— Погиб под Царицыным.

— Простите.

— Да не за что. Вы же тут не виноваты…

Некоторое время мы молчали. Я не знал, чем помочь этой доброй женщине. Денег у меня нет, продуктов тоже. Предложить наколоть дрова? Ну, во-первых, дров во дворе не видно. А во-вторых, как ни стыдно признаваться толком и не умею. Мы жили в квартире с центральным отоплением, а когда гостили у того же дяди Паши, он мне не доверял. Говорил, что у меня руки не под то заточены, и потому несчастный случай практически неизбежен.

— Идемте чай пить, — наконец позвала она меня.

— С удовольствием. Только…

— Вам что-то нужно?

— Скажите, у вас есть зеркало?

Если Василиса Егоровна и удивилась этой просьбе, то виду не подала, а прошла на свою половину, чтобы через минуту вернуться с небольшим ручным зеркальцем в деревянной оправе. Покрытие было неважным, край треснувшим, но, по крайней мере, я впервые смог более или менее подробно рассмотреть свою новою наружность. Что же, не так уж все и плохо. Не кривой, не косой, сложен пропорционально и, кажется, не обижен силой. Возраст примерно около двадцати двух лет. То есть, вдвое моложе себя прежнего.

Лицо конечно самое рабоче-крестьянское, но нельзя сказать, чтобы совсем грубое. И если добавить к нему порядочную прическу, будет совсем хорошо. Впрочем, пока что стричь и укладывать особо нечего. Видимо в Красной армии, борясь с насекомыми всех оболванивали под машинку. Слава богу, хоть не под Котовского! Несмотря на то, что в моем времени бритая голова была в моде, мне такой стиль никогда не нравился.

— Теперь вижу, не соврал Никифор, — мягко улыбнулась хозяйка.

— Что, простите?

— Ну он мне шепнул, что вы артист…

— Не похож?

— Да, руки у вас рабочие и в мозолях. Сначала подумала было, что вы слесарь, а теперь вижу, как прихорашиваетесь…

Н-да, никогда Штирлиц не был так близок к провалу! Я вот о въевшихся в кожу частицах металла даже не подумал, а она сразу догадалась.

— Не просто артист, а музыкант, — постарался ответить как можно более спокойно. — А что до рук, так в армии никому не интересно, какой у тебя талант. Главное — чтобы с автомат… то есть, винтовкой, обращаться умел.

— Нешто в вашем полку никакого оркестра не было?

— Так я гитарист, а там все больше на духовых инструментах…

Впрочем, моя специализация совершенно не заинтересовала добрейшую Василису Егоровну. Быстро наколов лучины, она растопила плиту и поставила на неё закопчённый медный чайник. Дождавшись когда тот закипит, бросила туда полную щепоть заварки. Тем временем поднялись девчонки и растолкали сладко сопевшего Никишку. В общем, вся семья была в сборе.

Вы когда-нибудь пили морковный чай? Причем, без ничего, и в особенности без сахара. Вот я делал это в первый раз в жизни, дуя, осторожно прихлебывая и все равно обжигаясь о край жестяной кружки. Божественный напиток, чтоб его…

А потом мы с Никифором отправились на похороны погибших в стычке с бандитами. Честно говоря, поначалу в моих планах вовсе не было посещения траурной церемонии. Ведь я не знал ни товарища Лукина, ни Машу, которых с такой скорбью поминал бывший со мной в плену парень. Зато их знал и возможно даже относился с симпатией Николай Семенов, в теле которого сейчас обитал совсем другой человек.

Немного позже мне удалось привыкнуть, что все мало-мальски значимые мероприятия в этом времени начинаются с митинга, но сейчас эти речи, полные пафоса перед искренне скорбящими людьми, показались мне несколько неуместными. Однако присутствующие встретили их если не с одобрением, то уж точно с пониманием. Для них классовая борьба, о которой с жаром толковал товарищ Фельдман и другие выступающие, была повседневной реальностью. А погибшие, как ни крути, жертвами этой самой борьбы.

Особенно всем жаль было Машу, оказавшейся совсем молодой и красивой девушкой, примерно одного возраста с Никишкой. Во время боя она яростно отстреливалась, пока её не ранили и не захватили бандиты, а потом… в общем смерть её не была легкой. Так что, узнав подробности, я больше не сомневался в правильности своего выбора. И если ко мне ночью снова вздумает заявиться убитый мною матрос, найду что ему сказать. Что же касается выживших, надеюсь, Нечая и его подручных расстреляют, ибо ничего другого они не заслужили…

Потом было шествие под звуки духового оркестра, залп почетного караула, женский плач и хмурое молчание мужчин. Наконец, всё закончилось, и можно было уходить, но рядом со мной снова оказался Никифор, а вслед за ним и Фельдман.

— Как устроился, товарищ Семёнов? — вроде бы участливо спросил начальник милиции, но что-то в его тоне заставило меня насторожиться.

— Нормально, — коротко ответил я. — Не выгнали добрые люди.

— Это хорошо. Чем думаешь заниматься?

— Даже не знаю, — пожал я плечами. — Попробую найти работу, а там видно будет.

— Ты ведь, кажется, музыкант?

— Да.

— Всё хотел спросить, а что за песни ты пел бандитам? — задал, наконец, главный вопрос Фельдман и буквально впился в меня испытующим взглядом.

Идущий рядом и явно сдавший меня Никишка последовал его примеру и теперь за бедным музыкантом следили две пары недоверчивых глаз. И что в данной ситуации прикажете делать?

— Бандитские, конечно, — как можно более равнодушным тоном отвечал я. — Что же им ещё можно исполнить? Почему-то мне кажется, что «Интернационал» они не оценили бы!

— И как же это понимать? — нахмурился Фельдман, явно считавший, что Николай Семенов должен был героически погибнуть за Советскую власть, но ни в коем случае не поступиться принципами.

— А вот так, дорогой товарищ! — огрызнулся я. — С волками жить, по-волчьи выть!

— Испугался, значит!

— Не в этом дело. Я, товарищ Фельдман, не просто конником был, а ещё и разведчиком. И для выполнения заданий командования приходилось и форму вражескую надевать, и честь золотопогонникам отдавать и много чего ещё делать, о чём вам знать не положено. А потому считаю, что в сложившейся ситуации поступил правильно! Сохранил жизнь и себе и вашему юному, но при этом чрезмерно болтливому сотруднику. А когда возникла подходящая ситуация, стал действовать. В результате чего главарь бандитов по кличке Нечай был захвачен, причем без напрасных потерь со стороны представителей народной власти.

Выпалив всё это в лицо явно опешившему Фельдману, я хотел повернуться и уйти, но не получилось. Смутившийся от моей отповеди мальчишка кинулся ко мне и, по-щенячьи заглядывая в глаза, затараторил.

— А я знал, я верил, что вы свой! Советский!

— Ладно, проехали, — сухо отозвался я. — Если вы закончили, то я, пожалуй, пойду. Надо ещё работу искать. Не хотелось бы, знаете ли, всю войну пройти, чтобы в мирное время с голоду помереть.

— Знаешь что, Семенов, — рубанул рукой воздух Фельдман, — а иди ко мне в милицию! Мне такие люди как ты — во как нужны!

И в подтверждение своих слов провел ладонью по горлу.

— Вот значит как, — усмехнулся я, лихорадочно соображая как уклониться от такой чести, избежав при этом проблем в будущем. — Только что собирался в кутузку отправить, а теперь на службу зовешь!

— Ты что, обиделся? — искренне удивился тот. — Зря. Мы, конечно, иногда перегибаем, но бдительность в нашей работе — первое дело!

— Факт, первое! — горячо подтвердил его слова Никишка.

— Михаил Борисович, — припомнил, наконец, слышанное в толпе отчество начальника милиции. — Понимаешь, какое дело. Устал я от всего этого. От службы, от стрельбы, от потерь… мирной жизни хочу хоть самую чуточку ощутить. Хоть краешком зацепить. Понимаешь?

— Эх, товарищ Семенов, — кажется, искренне огорчился моей несознательностью Фельдман. — Все я понимаю, да только рано нам шашку на гвоздь вешать! Столько разных гадов изо всех щелей повылазило, что просто диву даешься… Но уж если ты все решил, неволить не стану.

— Вот и хорошо, — попытался улизнуть, но не тут-то было…

— Ты вот что, — остановил меня Фельдман. — Зайди в Исполком. Я им насчет тебя звонил…

— В смысле?

— В коромысле! — передразнил меня милиционер. — Поскольку ты есть боец Красной армии, находящийся на излечении, стало быть, имеешь право на жилплощадь и на питание. Советская власть своих не бросает!

— Что?!

— Все, ступай некогда нам.

В Исполкоме очередного просителя встретили не особо приветливо, но все же и не прогнали. Помыкавшись по коридорам, я добрался, наконец, до заместителя по хозяйственной деятельности товарища Гулина — низенького толстяка с одутловатым лицом, постоянно вытиравший с него пот.

— Здравствуйте, товарищ Семенов, — энергично пожал он мне руку. — Как же, как же, наслышан о ваших подвигах. Да вы присаживайтесь… только не на этот стул. Он сломан!

— Ничего, я пешком постою.

— Вот вам талоны на питание в нашей столовой на две недели. Если поторопитесь, то еще успеете на обед.

— Спасибо, а…

— А вот с жильем пока помочь не могу. Совершенно нет фондов. Но как только что-нибудь появится, я буду иметь вас в виду. Вы зайдите на недельке, а лучше на следующей, хорошо?

— Конечно.

— Ну, вот и славно. А сейчас извините, дела…

Интересно, он со всеми посетителями так любезен, или на него звонок из милиции повлиял? Ей богу, любопытно, что ему наговорил про меня Фельдман? С другой стороны, все-таки телефонное право не такая уж и плохая вещь, когда действует в твою сторону!

Столовая располагалась недалеко от исполкома и встретила меня отвратительным запахом кислой капусты, не слишком чистыми тарелками и равнодушными лицами персонала. Забрав талон, подавальщица поставила передо мной миски с каким-то жидким супом и кашей, к которым прилагался ломоть черного хлеба и кружка мутного варева по консистенции немного напоминавшего кисель.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— На здоровье, солдатик, — хмыкнула та. — Первый раз у нас?

— Да.

— Оно и видно. Посуду грязную вон туда отнесешь!

Найти работу по моей специальности оказалось не самым простым делом. В самом деле, куда податься бедному гитаристу, да еще и без гитары? Самое очевидное место — кабак. Благо в стране объявили Новую Экономическую Политику, и новоявленные коммерсанты бросились открывать лавки, мастерские и разного рода закусочные.

Начал я, естественно, с самого фешенебельного и тут же столкнулся с жестокой реальностью. Демобилизованный красноармеец с руками рабочего-металлиста и без инструмента выглядел в глазах потенциальных работодателей по меньшей мере подозрительно.

— Чего тебе, убогий? — без обиняков спросил рослый купчина, как будто сошедший с картины какого-нибудь передвижника.

— Работу ищу.

— И чего ты умеешь?

— Я музыкант. Играю на гитаре, аккордеоне и немного на пианино. Песен много знаю…

— Ты себя в зеркале видел, артист?

— Дайте мне инструмент, и я покажу на что способен…

— Может тебе еще и ключ от моих кладовых дать? — издал утробный мешок хозяин заведения.

— Вы делаете самую большую ошибку в своей жизни, — сделал я последнюю попытку заинтересовать его, но тщетно…

— Федот! — немного повысил голос купчина и в ответ на его зов как из-под земли вырос звероватого вида мужик в красной рубахе, явно служивший в заведении вышибалой.

— Всего доброго, — правильно понял я расклад и поспешил откланяться.

Примерно такая же история повторилась и в других точках общепита. Судя по всему, вид мой не внушал им доверия. А кое-где имелись и свои музыканты, отнесшиеся к потенциальному конкуренту без малейшей симпатии. Единственной вакансией, предложенной мне, было стать половым в одном из самых задрипанных трактиров. Но от этой чести пришлось уклониться.

Ближе к вечеру у меня даже появилось нечто вроде легкого сожаления, что отказался от предложения Фельдмана. Хотя, если подумать, всё правильно сделал. Малый он может и не плохой, но наблюдательный, да ещё и немного параноик. И что он скажет, когда поймёт, что провоевавший в Первой Конной красноармеец не умеет держаться в седле, не знает устройства винтовки и вообще многого, что положено знать здешним аборигенам. Нет-нет, надо от таких как он держаться подальше!

— Дяденька! — отвлек меня от грустных размышлений детский голос.

— А?

— Дяденька, — повторил вихрастый мальчишка примерно десяти лет от роду в драной одежде, — помогите!

— Что случилось?

— Мамке моей худо. Помирает она…

Что бы вы сделали на моем месте? Вот и я, не думая ни о чём дурном, пошёл вслед за ним во двор, и тут же попал в засаду. Налетчиков было двое. Чуть пониже меня ростом, но крепкие, с какими-то острыми, почти крысиными чертами лица и злыми глазами.

— Стой, фраер! — просипел один из них, поигрывая ножом.

— Стою, — с готовностью отозвался, одновременно делая шаг назад.

— Гони лопатник! — потребовал второй.

— Как заведу, так непременно! — продолжил отступление, чувствуя, что еще немного и упрусь спиной в стену.

— Ты что, сученыш, шутить вздумал?

— Боже упаси! И в мыслях не было… просто, в данный исторический период нахожусь некоторым образом на мели. Не то с удовольствием бы поделился с уважаемыми людьми. А вы, кстати, под кем ходите?

— Ты что, дядя, попутал?

— Да нет, ребятки, — уловил я тень сомнения в словах бандита и тут же изменил тон. — Это вы попутали. Работаете на чужой территории, а в общак не заносите…

Кажется, меня понесло. Работая по кабакам, я, хоть и довольно поверхностно, но всё же был знаком с уголовным миром. И вполне мог произвести впечатление на не слишком опытного человека. Эти были как раз из таких.

Почему мне так показалось? Ну, во-первых, выбор подсадного. Не похож он был на обычного мальчишку, и только такой фраер лопоухий как ваш покорный слуга, мог попасться на столь примитивную уловку. Во-вторых, место для засады они выбрали не слишком удачно. Двор был проходным и тут в любую минуту могли появиться посторонние. Всё это вихрем пролетело у меня в голове, пока выкатывал опешившим от моей наглости налетчикам предъяву.

— Да ты кто такой?! — с трудом вставил фразу в мой монолог Сиплый и обернулся, как бы ища поддержки к своему напарнику.

Это было ошибкой. Воспользовавшись моментом, я без затей ударил его ботинком стараясь попасть по коленной чашечке. Судя по воплю никак не ожидавшего от меня такой подлости бандита, это удалось. Отпихнув охромевшего врага в сторону, тут же бросился в сторону ворот и уже через несколько секунд мчался по улице со всей возможной скоростью.

Второй налетчик попытался за мной гнаться, но не тут-то было. Легкие Николая Семёнова, в отличие от моих в прошлой жизни, были в прекрасном состоянии, ноги длинными и потому бежать получалось ничуть не хуже, чем никому пока еще неизвестному Форресту Гампу.

Быстро добравшись до оживленных улиц и почувствовав себя в относительной безопасности, перешёл на шаг и попытался восстановить дыхание. По крайней мере, вокруг были люди и при них меня резать не станут…

— Куда так торопишься, солдатик? — кокетливо окликнула меня какая-то стрёмная женщина с сигаретой в крашеном кармином рту.

— Тебе какое дело! — огрызнулся я.

— Грубиян! — уничижительно фыркнула проститутка и отвернулась в поиске клиентов.

Оглядевшись, я вдруг понял, что нахожусь на том самом месте, где в будущем будет площадь Победы, с одноименным кинотеатром, а теперь… надо же какое совпадение! Синематограф! А люди, толпившиеся вокруг, пришли на сеанс…

— Негодяй! — донесся до меня чей-то крик. — Подлец! Ты хочешь меня разорить?

Резко оглянувшись, я заметил хорошо одетого плотного господина, ругавшегося с каким-то невзрачным длинноволосым юношей. По нелепому выражению застывшему на его лице и неловким движением было понятно, что молодой человек до того пьян, что едва стоит на ногах. В общем, ничего не обычного, ели бы не одна деталь, а именно длинные и артистичные пальцы выдававшего в нем служителя муз.

— Мерзавец! Алкоголик! — продолжал костерить его нэпман.

— В чем дело, гражданин?! — как можно более строгим голосом вмешался я.

— Что? — вздрогнул коммерсант и повернулся ко мне.

Очевидно, мой полувоенный костюм и строгий голос ввели его в заблуждение и он, решив, что перед ним представитель власти, принялся оправдываться.

— Видите ли, — срывающимся голосом начал он, — этот человек мой тапёр!

— И что?

— Но он же пьян!

— Это не преступление!

— Да как же не преступление, если сейчас начнется сеанс, и он должен играть!

— Сеанс? — все еще не понимал я.

— Да! Я владелец синематографа! — едва не завопил от возмущения тот, после чего взглянул на меня более внимательно. — А вы, позвольте осведомиться, кто?

— А тапёр это — пианист? — вспомнилось мне значение слова.

— Представьте себе! — съязвил в ответ нэпман.

— Вам повезло. Я тоже музыкант и могу сыграть за него!

— Вы? — недоверчиво взглянул на мой прикид коммерсант.

— Простите, вам шашечки или ехать?

— Что?!

— Много ли сейчас вокруг вас вокруг людей умеющих лабать на пианино?

— А вы справитесь? — уже заинтересованным тоном спросил он.

— Ну, разумеется! — постарался придать своему голосу уверенность, которой совсем не чувствовал.

Зрительный зал оказался небольшим насквозь прокуренным помещением, заставленным грубо сколоченными лавками. До отдельной будки для киномеханика и его аппарата еще не додумались, а потому стрекочущий агрегат стоял прямо в зале. Чтобы заглушать его шум, и был нужен тапёр.

Располагался его рабочий инструмент в углу перед сценой, так чтобы музыкант мог видеть происходящее на экране. С другой стороны устроился подозрительно поглядывавший на меня хозяин заведения. На моё счастье, пианино марки «August Förster» оказалось вполне исправным и хорошо настроенным.

На этом хорошие новости заканчивались, поскольку пальцы, доставшиеся мне от Николая Семенова, возможно, хорошо умели работать напильником или чем-то подобным, но вот для пианиста оказались просто деревянными. Но, даже сообразив это, решил не сдаваться. Быстро пробежавшись по клавиатуре, чтобы хоть немного восстановить навык, кивнул, дескать, готов и, успев заметить страдальческое лицо владельца кинотеатра, принялся играть.

Как это ни странно, но у меня почти — получилось. Работа ресторанного музыканта во многом полна импровизаций, так что дело оказалось мне до некоторой степени знакомым. Кроме того, кое-что в моей голове после обучения в музыкалке все-таки сохранилось. Например, небезызвестное творение Скотта Джоплина «Maple Leaf Rag», что в переводе означает «Регги кленового листа». Вы почти наверняка слышали ее…

— А вы не так плохи, как я сначала подумал, — задумчиво заявил мне нэпман после окончания работы. — Давно не было практики?

— Увы, — отозвался я, разминая уставшие пальцы. — Очень давно. Целую жизнь назад…

— Что же, понимаю вас. Хотите служить у меня?

— Что делать?!

— Ах да, сейчас принято говорить «работать», — поморщился хозяин.

— Простите, мы так и не познакомились.

— В самом деле? В таком случае позвольте представиться, меня зовут Всеволод Барский. В прошлом… а впрочем, какая разница?

— Абсолютно никакой! Николай Семёнов. К вашим услугам.

— Так мы договорились?

— Почему бы и нет, — ответил, решив, что для начала это совсем не плохо. — Но вы так и не сказали, сколько будете мне платить?

— Восемьсот тысяч за сеанс. При условии, конечно, что вы скоро восстановите свои навыки. Публика, конечно, у меня не самая притязательная, но…

— Сколько? — озадаченно переспросил, сообразив, что совершенно не представляю себе нынешних цен и даже внешнего вида денег.

— Когда сможете играть лучше, подниму до миллиона! — пообещал неправильно истолковавший мое удивление хозяин.

Глава 3

Если бы кто-то спросил меня, на что более всего походила Россия 1920-х годов, я бы сказал, что на рынок. Торговали все и всем, от спичек и предметов первой необходимости, до продуктов питания и предметов роскоши. В одном ряду можно было встретить хитрого крестьянина и благообразную старушку из бывших, флегматичного инвалида и горластую девицу, а вокруг них стайки вездесущих беспризорников, как будто сошедших со страниц Пантелеева и Белых.

Ничуть не менее разнообразными могли быть и товары, лежавшие на прилавках. Мелко порубленные листья ядрёного самосада соседствовали с салом и солёной капустой. Среди ношеной одежды попадались мундиры каких-то сановников, сплошь обшитые золотыми или серебреными позументами, а рядом с теми и другими — самодельные зажигалки, примусы, грубовато выструганные игрушки и бог знает что ещё…

Всё это немного напоминало детство, пришедшееся на времена после развала Союза, но имелись и серьёзные отличия. Окружающие люди иначе одевались, иначе говорили, полагаю даже, иначе думали, чем мои современники. Они не были от этого ни хуже, ни лучше. Просто другие.

— Солдатик, бери семечки! — наперебой зазывали покупателей устроившиеся рядком торговки.

К слову сказать, товар этот в нынешних реалиях крайне востребован. Семечки щелкали все и всегда. Рабочие и служащие, милиционеры и босяки, красноармейцы и нэпманы. Во время работы и отдыха, по пути на службу и обратно и, конечно же, в синематографе! После каждого сеанса наша уборщица тетя Маша с ворчанием выгребала из зрительного зала целую гору шелухи, но лишь для того чтобы через час она выросла там снова.

— Даром? — на всякий случай уточнил я.

— Даром — под амбаром! — хором отвечали мне женщины.

— Со всеми сразу или можно по очереди?

— С меня начнешь! — застолбила очередь Самсоньевна — шустрая дама неопределенного возраста и социального происхождения.

— А нельзя ли уступить место вашей соседке? — намекнул на сидящую подле неё вполне ещё симпатичную солдатку Аннушку.

— Да ну тебя, балабол, — устало отмахнулась она. — Хочешь, бери, а нет, так не мешайся.

Семечки, которые я покупаю у Анны, предназначены не мне, а Глаше с Лушей. Ну, и Никифору, если достанется. Что-то вроде гостинца. Жить продолжаю у них, а чтобы не быть в тягость, покупаю продукты — муку, картошку, крупу. Василиса Егоровна потом варит из этого обеды на всю семью, включая постоянно где-то пропадающего Никифора. Честно говоря, не представляю, как они обходились до моего появления. У сына, конечно, есть паёк, а сама хозяйка вместе со старшей дочерью подрабатывает прачками, но…

К слову, как скоро выяснилось, восемьсот тысяч или даже миллион, которые все называют лимонами, не такие уж большие деньги. На харчи кое-как хватает, но вот на что другое, увы. А мне надо бы приодеться, а то до сих пор все солдатом зовут, но одежда и вообще фабричный товар стоит дорого.

— Почем пиджак? — поинтересовался у замкнутой женщины с потухшим взором, перед которой лежат вещи.

— Это костюм, — еле слышно ответила она.

— Еще лучше. Покажите.

Пока я деловито щупал ткань, прикидывая, хватит ли длинны брюк и сможет ли портной подогнать мне его по фигуре, продавщица безучастно стояла рядом, совершенно не обращая внимания на мои манипуляции.

— Ничего так… Сколько?

— Сколько дадите.

— Не понял?

— Мужа это ейного! — вмешалась словоохотливая соседка. — Убили его две недели назад бандиты батьки Нечая. Слыхал про такого?

— Приходилось, — бурчу ей в ответ и тут же замечаю аккуратно заштопанную на спине дырку от пули.

— Будете брать?

— Нет, — помотал головой в ответ.

— Тогда может быть это? — так же равнодушно предложила она, показывая на лежащие перед ней личные вещи.

Моё внимание тут же привлек потертый несессер с бритвой, маленьким зеркальцем, а также щипчиками, щёточками, расческой и прочими инструментами для ухода за усами или бородой. Вещь в хозяйстве крайне необходимая. Это Никишке просто — он ещё не бреется, а я поначалу едва не зарос. Можно, конечно, обратиться к цирюльнику и стоит это не так уж и дорого, но… если за всё постоянно платить, никаких денег не напасешься!

— Триста тысяч хватит?

— Согласна, — всё также безучастно ответила вдова.

— Ты что, Семёновна?! — даже подпрыгнула любопытная соседка. — Да за такие вещи цельный лимон просить незазорно, а может и полтора…

— Мадам, — пришлось на корню пресечь попытку влезть не в своё дело. — Тут общественность интересуется, а не просрочено ли у вас разрешение на торговлю?

— Что? — сбилась с мысли незваная советчица.

— Советская милиция, извиняюсь, в курсе вашей противоправной деятельности?

— Не…

— А если нет, так и не мешайте занятым людям!

— Господи! — в голосе продавщицы впервые прорезается что-то похожее на эмоцию. — Как же я устала от всего этого! Да берите вы что хотите, только оставьте меня в покое…

В общем, через минуту я стал владельцем бритвенных принадлежностей, пульверизатора с остатками одеколона и ещё одной интересной штуковины, непонятно как оказавшейся в вещах покойного. Небольшая, сантиметров тридцать длинною рукоять из китового уса, с одной стороны которой прикреплён кожаный мешочек, заполненный свинцовой дробью. Предназначалось сие нехитрое устройство для вразумления ближних, причём так, чтобы не оставлять следов. В моём случае для самообороны.

После недавних событий я решил всерьёз озаботиться своей безопасностью. Бедного музыканта обидеть может всякий дурак, особенно если у него имеется револьвер или хотя бы нож. У меня огнестрельного оружия пока нет, и не предвидится, тыкать разного рода злодеев острыми предметами я тоже не готов, а вот благословить от всей души по загривку вполне сумею. Но главное, не повредить при этой процедуре пальцы, мне ими ещё деньги зарабатывать!

Что ж, кажется, на сегодня всё. Вообще-то, я приходил не столько за продуктами, сколько в надежде наткнуться на какой-нибудь стоящий музыкальный инструмент. Лучше всего гитару!

Вот уж без чего, как без рук. Работа тапёром помогает разрабатывать пальцы и вообще, как сказали бы геймеры из моего времени, прокачивать музыкальный скилл, но всё время заниматься этим не хочу. Я — птица вольная, мне свобода нужна!

Пока что ничего подходящего не попадалось. Либо какое-то барахло, с трещинами в корпусе и оттого с ужасным звучанием, либо… деревенские гармошки и балалайки! Впрочем, стараюсь не терять надежды и смотреть в будущее с оптимизмом, вот только получается откровенно плохо…

История никогда не была моим любимым предметом, но кое-что всё же запомнилось. Сейчас вокруг меня август 1922 года. Победившие с огромным трудом в Гражданской войне большевики немного ослабили гайки, но точно знаю, что это ненадолго. Скоро они начнут строить СССР — страну, в которой я родился. Коллективизация, Индустриализация… Репрессии…

Я, конечно, прекрасно понимаю, что тысячу пятьсот миллионов лично расстрелянных кровавым тираном — изрядное преувеличение, но проверять на себе насколько эта цифра расходится с реальностью почему-то нет ни малейшего желания… Хочется хорошо и по возможности комфортно жить, любить красивых женщин, играть любимую музыку. Как-то не очень эти мечты вписываются в «построение социализма в отдельно взятой стране», не находите?

Мне приходилось читать романы про попаданцев, угодивших в прошлое и помогающих Великому вождю строить Красную империю, но они все либо инженеры, либо военные, а я всего лишь простой музыкант. Кабацкий лабух… У вашего покорного слуги нет ни малейшего представления, как устроена атомная бомба или дизель от Т-34. Не смогу объяснить военным, почему нужно принимать на вооружение автоматы под промежуточный патрон, а на танке просто необходима командирская башенка…

Всё что я знаю и умею, касается музыки. Причём и тут мои знания не так чтобы велики. Сейчас во всём мире рулит его величество Джаз, а, ваш покорный слуга, простите, всё больше по блатняку! Хотя… во время одного из сеансов ко мне внезапно пришло осознание, что и на моей улице может перевернуться машина с пряниками. Одна из случайно пришедших в премудрую голову самозваного тапёра мелодий оказалась — «В Кейптаунском порту», во всем остальном мире известная как — «Бай мир бист ту шейн»!

Не будет преувеличением сказать, что через каких-то десять-двадцать лет эта песенка завоюет весь мир. Её исполняли Элла Фицджеральд, Бенни Гудман, Мерлин Монро. Больше того, она найдёт своего слушателя даже в нацистской Германии несмотря на то, что написал её еврей, а сделали популярной — негры. Правда обогатила она отнюдь не своего создателя, а людей, купивших на неё права. Но… я-то не буду продавать этот шедевр за жалкие тридцать долларов!

И вот тут в моей голове впервые появилась мысль об эмиграции. Где-то ведь совсем рядом есть другой мир, без разрухи и беспризорников. Красивые дома, освещенные улицы, концертные залы и шикарные рестораны, в которых не хватает только меня в смокинге и с гитарой…

— Не желаешь ли табачку, служивый? — вернул меня в реальность какой-то дед, голову которого, не смотря на жару, покрывал треух.

— Спасибо, не курю, — машинально ответил я.

— Смотри-ка ты, «пасиба»! — неожиданно ощерился представитель трудового крестьянства. — Вежливай!

— Небось из благородных, — поддакнул его сосед.

Связываться с заскучавшими от долгого стояния на базаре придурками не хотелось, поэтому, просто отвернулся и пошел по своим делам, слыша брошенные вслед сожаления вроде «мало мы вас вешали». Готов поспорить на свой дневной заработок, что оба этих хмыря всю Гражданскую просидели на печке, как можно дальше от фронта, а теперь… И с этими людьми они собираются строить социализм?!

Побриться опасной бритвой оказалось несколько сложнее, чем «Жилет-Фьюжн» из моей прошлой жизни, но, тем не менее, сегодня я шел на работу в приподнятом настроении, которому не мешали ни залепленные газетной бумагой порезы на лице, ни одеколон, воняющий так, будто его делали не на спирту, а на самогоне, где в качестве отдушки использовали перепрелое сено.

В самом деле, почему бы и не порадоваться жизни? Денёк выдался тёплый, на улицах всё чаще встречаются хорошо одетые люди, девушки опять же, улыбаются…

— Гражданин, постойте! — раздался у меня за спиной чей-то неуверенный голос.

Обернувшись, замечаю какого-то невзрачного человечка, внешность которого показалась мне смутно знакомой. Худой, с длинными, по нынешним временам давно немытыми волосами и пальцами музыканта. Ну, конечно, это тот самый тапёр…

— Чем обязан?

— Нам нужно поговорить!

— Нам?! Очень сомневаюсь. Лично мне от вас ничего не нужно.

— Но-но… вы отняли мое место!

— Не может быть!

— Ещё как может. Вы… вы воспользовались моим бедственным положением!

— Вот оно значит как! Так это я напоил вас до состояния не стояния?

— Нет, но… это неважно! Всеволод Анатольевич никогда бы не уволил меня, если бы не ваше несвоевременное появление…

— Пардон, мне кажется, или вы собираетесь набить мне морду?

— Я?! Нет, что вы… мы же интеллигентные люди…

— Мы?! Ну уж нет, у меня профессия есть!

— Но… вы тоже музыкант?

— Да. Но я не нажираюсь до скотского состояния, не прогуливаю работу и не валяюсь в канавах облеванный и обоссанный. Так что боюсь мы с вами относимся к абсолютно разным культурным и социальным стратам!

Кажется, обидные слова попали в цель, и молодой человек дернулся, как будто получил оплеуху, после чего посмотрел на меня глазами незаслуженно побитой собаки. Терпеть этого не могу!

— Слышь, мужик, что ты хочешь? — со вздохом поинтересовался я вместо того, чтобы с чувством превосходства уйти в закат.

— Вы понимаете… мне… нужно, — мямлил он, явно не находя нужных слов.

— Дай угадаю. Вместе с работой тапера ты лишился заработка и теперь тебе не на что бухать?

— Нет, вы неверно поняли. То есть, у меня, действительно, нет более средств к существованию, но называть меня алкоголиком, совершенно несправедливо!

— Сейчас расплачусь!

— Если вы будете и дальше издеваться, мне придется прибегнуть к насилию!

— А здоровья хватит? — не смог удержаться от насмешки, но тут мои мысли приняли другой оборот.

— У тебя есть гитара?

— Что? — выпучил глаза от удивления бывший тапёр.

— Это такой музыкальный инструмент. Произошел от европейской цитры, в России известен, по меньшей мере, с восемнадцатого столетия…

— Да прекратите же, наконец, ваши дурацкие шутки! Я прекрасно знаю, что такое гитара и у меня она, разумеется, есть! Но к чему все эти вопросы?

— Все просто. Сейчас мы идем к тебе и если аппарат стоящий, то мы договоримся…

— Вы уступите мне свое место? — не веря своим ушам от счастья, переспросил молодой человек.

— Нет, конечно, — вернул я его на землю. — Будем работать посменно. День ты, день я. Понятно?

— И взамен вы хотите мою гитару?

— Именно! А ещё бессмертную душу, но это не срочно.

— Вы, верно, шутите?

— Только насчет души. В отличие от неё, гитара мне действительно нужна.

— Согласен, — обречённо вздохнула жертва алкогольной зависимости, и мы отправились к нему домой.

Проживал он в доходном доме купца третьей гильдии Теплякова, о чём неопровержимо свидетельствовала изрядно поржавевшая табличка перед парадным. Впрочем, вход в жилище незадачливого музыканта располагался со двора, куда мы и проследовали мимо поленницы дров, экипажа без колес и ещё какого-то хлама. Лениво махавший метлой дворник проследил за нами подозрительным взглядом, но так ничего и не сказал.

— Простите, — смущённо спохватился мой спутник уже на лестнице. — Но я так и не узнал вашего имени.

— Имя мне — легион! — пошутил я, но видя кислое выражение лица собеседника, решил больше не выпендриваться. — Николай.

— Очень приятно. Модест.

— В честь Мусоргского?

— А как вы догадались?

Квартира, в которой проживал мой новый знакомый, как и следовало ожидать, оказалось коммунальной. Вполне вероятно, раньше она принадлежала его семье целиком, но потом их уплотнили, потом проделали это ещё раз, и ещё… в общем, в распоряжении недавних хозяев осталась всего одна комната, правда, довольно большая.

— Познакомься, маменька, это Николай, — робко представил меня Модест, после чего добавил на всякий случай, — он тоже музыкант!

Судя по всему, последние слова вышедшую нам навстречу женщину не убедили. Выглядела она, к слову сказать, более чем представительно. Затянутая в корсет, придававший ей излишнюю худобу, с тщательно уложенными вверх и назад волосами, в строгой тёмной блузе с наглухо застегнутым воротом, и такого же цвета узкой юбке длинною до пола, дама вполне могла бы служить олицетворением прошлой России, той самой, которую мы потеряли.

— Мод э ст, я же просила вас не приводить в дом, э… посторонних! — Неожиданно низким голосом протрубила дама, делая ударение на букве «э».

— Прости, — горестно вздохнул незадачливый тапёр. — Но у меня не было иного выхода.

— Добрый день, сударыня, — скромно поздоровался я, тщётно пытаясь произвести хорошее впечатление. — Мы по делу…

— Мод э ст, — тут же прореагировала она. — Какие у тебя могут быть дела с этим… человеком?

О, слово «человек» из её уст не звучало гордо. Это скорее было обращением к представителю низшей расы, или, по крайней мере, лакею.

— Мадам, вам же сказали, что я, как и ваш сын, музыкант!

— Вы? — не скрывая скепсиса, посмотрела на меня дама. — И на каком же инструменте, позвольте полюбопытствовать, вы музицируете?

— На бубне!

Грубить в данной ситуации, возможно и не стоило, но этот ничем не обоснованный снобизм стал меня раздражать.

— Я так и думала!

Пока мы пикировались, Мотя, старавшийся выглядеть, как можно более незаметным, проскользнул в отгороженное ширмой пространство и вышел оттуда с гитарным футляром в руках.

— Вот, — открыл крышку и протянул мне.

Что тут скажешь, инструмент оказался роскошным. Не слишком разбираюсь в сортах древесины, но рискну предположить, что деки изготовлены из ели, корпус и гриф из клена, а декоративные накладки из чёрного дерева. Что касается звука… на какой-то миг, я даже забыл, что мы тут не одни.

— Ты что? — едва не задохнулась от возмущения мать. — Проиграл нашу гитару? Как можно, она же принадлежала твоему отцу!

Боже! Мало того, что он пьянчуга, так еще и игрок. Странно, что в этом осколке прежней роскоши вообще что-то сохранилось!

— Прости, — пролепетал Модест, — так получилось…

— Иванъ Краснощёковъ, — удалось прочитать, на вытертой от времени этикетке. — 1857 год. Однако!

— Зачем вам она? — трагически заломила руки дама, переключившись на меня. — Вы же ничего не понимаете в настоящей музыке!

В какой-то мере, её можно было понять. Какой-то странный незнакомец, крайне непрезентабельного вида, да ещё и с покоцаным лицом, уносит из дома дорогую вещь. А ведь это, помимо всего прочего, ещё и память о былых временах, явно гораздо более благополучных, нежели нынешние… но вернуть эту гитару было выше моих сил!

— Вы просто погубите этот прекрасный инструмент! — продолжала она, с ужасом глядя, как я прошелся по струнам, и начал петь:

— Пардон, мадам, снимите Ваше ожерелье,

Ну-ну, не плачьте, я ж Вас до смерти жалею!

Снимете, будьте так добры, Вас умоляю,

Прошу учесть, что два раза не повторяю!

Этого куплета оказалось вполне достаточно, чтобы прекратить бесполезную дискуссию. Все-таки Шуфутинский — гений! Хотя исполнение Розенбаума нравится мне больше.

В конце концов, всё честно. У меня теперь есть гитара, а у Модеста и его матушки будет что покушать.

— И не надо смотреть на меня как на монстра. Вы ведь не рояля работы Страдивари лишились, а всего лишь…

— Страдивари был скрипичным мастером! — попыталась оставить последнее слово за собой дама.

Ей богу, лучше бы она этого не делала.

— Это для недорезанных буржуев он делал только скрипки, — строго посмотрел на них я. — А для мирового пролетариата даже барабаны! Вам все понятно?

— Да, — выдавили из себя они.

— Вот что, Мотя, — пообещал я на прощание своему сменщику. — Если ты будешь продолжать пить и огорчать маму, я лично займусь твоим воспитанием. Нет не потому, что мне её жалко. Просто не хочу, чтобы ты подводил других людей, в особенности меня, и вынуждал менять планы. Поэтому, ты прекратишь якшаться с подозрительными личностями в выходные дни, а будешь сидеть дома и учить сольфеджио. Чтобы твои близкие были довольны, а в мире царили красота и гармония!

Глава 4

Осень принесла с собой дожди, холода, слякоть… и первые большие деньги. С тех пор как у меня появился сменщик и гитара, я стал захаживать в кабаки и трактиры, да играть для активно выпивающей и закусывающей публики. Поначалу моими гонорарами от благодарного зрителя были стакан самогона с закуской, а иногда и без таковой. Потом, по мере роста популярности, стали присылать бутылки. Ей богу, если бы я всё это выпивал, то очень скоро покатился по той самой дорожке, что едва не погубила Модеста.

Но, будучи человеком, обладающим некоторым жизненным опытом, сразу же договорился с половыми, что мне станут приносить только чистую воду, а разницу в стоимости поделим пополам.

— Так ить, самогонка-то она мутная, — резонно заметил один из работников сферы обслуживания.

— А кто тебя заставляет ставить передо мной хрусталь?

В общем, процесс пошел. Публика в кабаках встречалась разная, от приехавших на рынки крестьян, до совслужащих, а также разного рода жулики, авантюристы и просто — откровенные уголовники. Последние гулять любили с шиком, девицами и музыкой. И пусть гитаристом я пока что был не самым лучшим, но вот репертуар…

Решив для начала особо не прогрессорствовать, начал с песен показавшимися мне достаточно подходящими эпохе — «Гоп со смыком», «Цыплёнок жареный» и, конечно же, «Мурка», для людей, скажем так, не слишком склонных соблюдать законы. Мелким нэпманам лучше заходили «Бублички», «Вези меня извозчик»… но скоро выяснилось, что до меня их никто не исполнял…

Не прошло и недели, как я стал довольно популярен. Люди со всего города стремились попасть на мои выступления, а почуявшие наживу кабатчики наперебой зазывали к себе, суля бесплатный стол и выпивку. Но это было только начало…

— Коля, — шепнул во время перерыва половой Федька — шустрый кудрявый парень с нагловатой усмешкой. — Тебя просят в отдельный кабинет пройти.

— Ты меня, часом, с Корделией не перепутал? — усмехнулся ему в ответ, разминая пальцы.

— Не, — заржал тот, оценив иронию. Корделия была довольно известной проституткой, время от времени появлявшейся у нас, но чаще, работавшей по богатым клиентам. — Она уже там!

— Слушай, какого чёрта? Мне на сцену пора идти…

— Да не кобенься ты. Там с ней такой человек пришел!

— Федя, не надо делать такое лицо, будто это Ротшильд, ну, или на худой конец, Рыков[1].

— Бери выше!

— У меня скоро выход!

— Да успеешь, чёрт упрямый!

В тесном кабинете, отделённом от остального зала занавесью из какого-то плотного полотна, сидели двое. Та самая Корделия — довольно симпатичная на фоне остальных представительниц своей профессии барышня, и её кавалер — солидный нэпман, лицо которого показалось смутно знакомым.

Стол перед ними ломился от изысканных по меркам нашего заведения блюд, напитки, судя по всему, были им под стать, но, кажется, они пришли сюда вовсе не за этим.

— Здравствуйте, — постарался улыбнуться как можно обаятельней. — Рад видеть вас в нашем скромном заведении!

— Присаживайтесь, — барственным жестом предложил мужчина.

— Благодарю, — не стал чиниться я. — Но, только если на минутку. Публика ждет.

— Ничего страшного, здешняя подождет, — скривил губы коммерсант.

— Простите, но моё имя вам известно, а мне ваше нет. Неудобно как-то…

— Ты что, Коленька, — затараторила Корделия. — Это же Пётр Михайлович Грохотов, владелец «Ласточки»!

Теперь всё стало на свои места. «Ласточка» была самым фешенебельным заведением в Спасове и совмещала шикарный для нашего города ресторан с вполне приличной гостиницей. Новые власти неоднократно пытались закрыть её, но та всякий раз возрождалась. И именно с неё я начинал поиски работы…

— Я человек занятой, — благосклонно взглянул на проститутку нэпман, — а потому перейду сразу к делу. Ты — хороший музыкант. Переходи работать ко мне. Только для начала приоденься, что ли. Всё-таки у меня место приличное.

С этими словами, он извлек из-за пазухи пухлую пачку «совзнаков» миллионов примерно на пять. — На ка вот, на представительство….

Что тут говорить, предложение было щедрым, вот только…

— Увы, но как ни лестно, вынужден вам отказать!

Ей богу, если бы я встал на голову и исполнил сальто-мортале, присутствующие удивились меньше.

— Коля, ты что, с ума сошел? — пискнула Корделия.

— Молодой человек, — в голосе Грохотова прорезался металл. — Я ведь два раза не предлагаю!

— Я тоже. Помните, как приходил к вам устраиваться? Просил дать мне возможность спеть?

— Не припоминаю…

— Вы тогда ещё Федота кликнули. Очевидно, чтобы спустить меня с лестницы…

— Ах вот оно что, — вспомнил, наконец, нэпман и неожиданно стал вежливее. — А вы, стало быть, обиделись?

— Тогда я был голый, босый и голодный. Гитары не было, знакомств тоже… за харчи готов работать… Теперь — нет!

— Цену набиваете?

— Не без этого. За всё, дорогой мой Пётр Михайлович, в этой жизни надо платить. И артисты в этом смысле нисколько не исключение!

— И сколько же вы хотите?

— Десять лимонов аванса и по пять за выступление.

— Известно ли вам, что я вовсе не плачу жалованья большинству своих сотрудников? На чаевые живут, да ещё и долю метрдотелю заносят…

— Вот такие как вы, до революции народ и довели.

— А вы, значит, красный? — нехорошо прищурился собеседник.

— Ну, что вы. Я просто артист. А поскольку вы меня ещё не наняли, могу говорить правду в лицо. Это привилегия шутов и смертников.

— Ха-ха-ха, — засмеялся Грохотов. — Какой всё же прелюбопытный субъект… будь, по-вашему! Вот вам десять, — рядом со всё ещё лежащей на столе пачкой появилась вторая, пожиже, но состоящая из стотысячных купюр. — Жду вас завтра в новом костюме…

— Пётр Михайлович, — заскочил к нам с бешено сияющими глазами Федька. — Уходить вам надо!

— Что случилось?

— Облава милицейская. Давайте я вас с барышней черным ходом выведу…

— Идём, — решительно заявил нэпман, после чего обернулся ко мне, и на его губах появилось нечто вроде усмешки. — Прошу запомнить, аванс вы получили!

— Я бы согласился и на половину!

— А я дал бы вдвое больше!

Через мгновение они с Корделией исчезли, а я сгрёб деньги в охапку и рассовал относительно мелкие купюры по карманам, пачку стотысячных же запихнул в голенище сапога. Сейчас будет обыск, но вполне вероятно, что поверхностный. Глядишь, что-нибудь сохраню. А нет, значит, судьба…

Когда милиционеры во главе с Фельдманом ворвались в зал и принялись шмонать нашу публику, я уже вышел на сцену. Гитару убрал подальше, мало ли, инструмент хрупкий, а сам сел за пианино и заиграл отрывок из оперетты Оффенбаха «Орфей в аду». Под неё ещё канкан танцуют…

— Прекратить балаган! — громко крикнул командовавший облавой Фельдман.

Мне ничего не оставалось, как сменить «инфернальный галоп» на нечто более революционное…

— Вихри враждебные веют над нами, тёмные силы нас злобно гнетут…

Увы, но «Варшавянку» тот тоже не оценил.

— Семёнов, ты что творишь? — злобно прошипел начальник милиции, едва не придавив мне пальцы крышкой.

— Несу культуру в массы, товарищ Фельдман! А что, революционные гимны вам тоже не нравятся?

— Немедленно прекратить! Я приказываю!!!

— Так бы сразу и сказали!

Несмотря на риск, оно того стоило. Рядовые участники мероприятия поняли, что я знаком с начальством, и не лезли, пока бедный артист смирно сидел на винтовом табурете и не отсвечивал. В какой-то момент даже показалось, что про меня забыли, но нет. Появился насупленный Никифор и повел в кабинет, временно превращённый в допросную.

— Товарищ Семёнов! — ожег взглядом сбившегося с пути красного конника главный милиционер Спасова. — Как тебе не стыдно бывать в таких злачных заведениях? Ты же будённовец!

— Прошу прощения, но я здесь, некоторым образом тружусь, а не бухаю! Зарабатываю, так сказать, на хлеб насущный…

— Ты нам тут дурочку не валяй! — дискантом пропищал помалкивающий до сих пор Никишка. — Притворяешься трудящимся, а сам нэпманов развлекаешь!

— И кормлю на эти деньги семью квартирной хозяйки! — огрызнулся я. — От тебя ведь толку ноль.

— У меня паёк! — возмутился тот, но видимо припомнил его размеры и сконфужено замолчал.

— Товарищи…

— Ты нам теперь не товарищ!

— Хорошо. Граждане. Могу я узнать, что вы тут вообще забыли?

— Разыскиваем уголовника Говоркова, по кличке Митяй.

— Это такой тощий, со шрамом на левой щеке?

— Угу, — буркнул Никифор.

— Обычно ходит в клетчатом пиджаке и соломенной шляпе?

— Да-да! — у Фельдмана аж глаза загорелись.

— И при ходьбе немного раскачивается, как моряк?

— Точно!

— Не, не видал.

— Да ты что? — подскочил ко мне Фельдман и схватил за грудки. — Издеваешься, гад?

— Ушел он, — шепнул я, расходившемуся милиционеру. — В аккурат перед вашим появлением. И не только он, кстати…

— Правда?

— Хочешь, побожусь?

— Не надо, — отпустил меня милиционер. — Но, ведь это значит…

— Течёт у вас, граждане-товарищи, — вздохнул, поправляя видавшую виды одежонку. — Стучит кто-то на сторону, как дятел перед случкой!

— А кто?

— Вам виднее. Вы тут начальник.

— Может, всё-таки пойдёшь ко мне в милицию? Голова у тебя варит, да, и наблюдательности хоть отбавляй…

— Нет, гражданин Фельдман. Мне работать нужно, чтобы прокормиться, а теперь ещё и на квартиру гроши понадобятся. Со старой-то, поди, выгонят теперь…

— Погоди, а ты что, до сих пор у Никишки проживаешь? Я же обращался в Исполком…

— А товарищ Гулин на ваше обращение большой хрен положил!

Недаром говорят, что наглость — второе счастье! Обыскивать меня так и не стали, зато ещё раз связались с исполкомом и напомнили отдельным несознательным товарищам на разные скользкие обстоятельства. В общем, уже на следующее утро я стоял перед красным как вареный рак Гулиным и с интересом выслушивал его жалобы.

— Ну, что я могу поделать, товарищ Семёнов? — причитал он. — Нет у меня фондов! Что я, товарищу Фельдману, родить их должен?

— Скажите, а не может ли в данном случае помочь, ну скажем, лимон? Мелкими купюрами.

— Вы что, предлагаете мне взятку? — возмутился советский служащий.

— Как вы могли такое подумать! Разумеется, нет… Три!

— Восемь, — нервно сглотнул заведующий хозяйством и в очередной раз утёр вспотевший лоб платком.

— Дорогой товарищ. Не поймите меня превратно, но не треснет ли у вас лицо?

— У меня?! Неужели вы думаете, что я в этом деле один?

— Уверен, что нет, но разве ходатайство начальника милиции не стоит хотя бы пяти лимонов?

— Четыре, — назвал последнюю цифру Гулин.

— По рукам. Но комната должна быть просторная и светлая…

— Да что вы себе позволяете?

— Чулан или дровяной сарай меня не устроит! Я всё-таки не поэт, а музыкант![2]

Говорят, что при проклятом царизме без взятки нельзя было решить ни одного мало-мальски серьёзного дела. Вполне вероятно, всё именно так и было, но я не застал. Зато своими глазами видел советских чиновников в период перехода от Диктатуры пролетариата к НЭПу и могу сказать, что таких жадных, вороватых и бессовестных людей не встречал даже во времена «Святых девяностых». Брали все, за всё и всегда. А немногочисленных относительно честных людей из числа бывших революционеров и фронтовиков это болото либо отторгало, либо затягивало в свою трясину.

Нельзя сказать, чтобы с этим явлением не боролись. Попавшихся беспощадно изгоняли из партии, сажали и даже расстреливали, но… пришедшие на их место через несколько месяцев становились такими же. Потом некоторых из них объявят жертвами политических репрессий.

Но, как бы то ни было, жилплощадь я всё-таки получил. Дом, куда мы отправились вместе с ушлым чиновником, совершенно неожиданно показался мне знакомым. Трехэтажный, с мезонином и портиком над парадным подъездом и обширным двором, вход которого находился с другой улицы. Чёрт возьми, да ведь он дожил до моего времени! Более того, именно в этом доме жил Сеня Фельдман, благодаря которому я и отправился в прошлое!

— А что, товарищ Фельдман тоже тут проживает? — поинтересовался на всякий случай у провожатого.

— Нет, конечно, — даже вздрогнул от такого предположения Гулин, после чего воровато оглянулся и прошептал мне с видом заговорщика. — Вообще-то здесь живёт одна особа, которой наш начальник милиции оказывает знаки внимания. Но, распространяться об этом не рекомендую!

— Понятно.

Выделенная мне комната находилась в одной из коммунальных квартир на втором этаже. Просторная, квадратов примерно в двадцать пять, с лепниной на высоких потолках. Единственным предметом мебели в ней оказалась металлическая кровать с никелированными шишками на спинках и сеткой на пружинах. Вполне вероятно, что прежде она находилась в каком-нибудь богатом купеческом доме, а позже оказалась реквизированной народной властью.

— А кто здесь проживал ранее?

— Да так, один ответственный работник…

— Посадили?

— Ну, что вы! Выделили отдельную квартиру.

— Кучеряво!

— И не говорите, — едва не всхлипнул заведующий хозяйством. — Мне самому, поверите ли, приходиться ютиться в двух комнатках со всей семьей, а у меня мал-мала-меньше.

С этими словами расчувствовавшийся Гулин, отдал ключ от огромного навесного замка и, что называется, откланялся. То есть, вышел вон с гордо поднятой головой, оставив меня одного против насупившихся коренных обитателей.

Собственно говоря, коренными тут были только старушка, проживавшая в одной комнате вместе с внуком — хмурым тощим подростком, постоянно смотрящим исподлобья. Прежде владельцами квартиры были именно они, точнее их семья. Потом с ними проделали все тоже самое, что с семьей Модеста, и в результате их соседями оказалось еще шесть семей — ровно по числу отдельных закутков, включая ванную.

Судя по всему, здешние обитатели всерьез надеялись на присоединение освободившейся жилплощади к своей, а потому встретили моё появление без малейшего энтузиазма. Но, как говорится, человек предполагает, а совнарком располагает.

— Граждане соседи! — начал я, постаравшись придать голосу внушительность. — Торжественный митинг, посвященный моему прибытию, предлагаю считать законченным. А теперь давайте знакомиться — Николай Семёнов.

— Вы из каковских будете? — сразу же решила уточнить мое социальное происхождение и статус монументальная женщина с большой родинкой на породистом носу.

Что ж, на этот вопрос у меня всегда есть что ответить.

— Демобилизованный боец Первой конной армии!

— А гитара? — подозрительно посмотрела на футляр соседка.

— Личный подарок товарища Буденного!

— Вот и хорошо, — непонятно чему заулыбалась она. — Я уж боялась, что интеллигент какой-нибудь. Товарищ, вы как сознательный красноармеец должны войти в наше положение.

— Это вы к чему клоните? — насторожился я.

— Ну, зачем вам такая большая комната одному? Ни мебели, ни какой другой обстановки. Давайте поменяемся?

— Одну мою, на две ваши? — уточнил, подозревая какой-то подвох.

— Ой, вы всё шутите, товарищ, — осклабилась дама. — Нет, я предлагаю вам обменять эту комнату на почти такую же, но чуть поменьше. Зато с обстановкой и отдельным входом.

Предчувствия меня не обманули. Жилплощадь, предложенная мне ушлой соседкой, представляла собой бывший чулан. Маленький, узкий, без окон, но с каким-то затрёпанным диваном, рядом с которым непонятно как уместился шкаф и колченогий венский стул.

— Простите, как вас зовут?

— Алевтина Тихоновна…

— Вам, наверное, трудно живется в такой тесноте? — сочувственно поинтересовался я. — Хотите, попрошу товарища Гулина посодействовать? Он мне говорил, что в бараках мануфактуры Хлудова имеется много места. Что же касается этой комнаты, то её мне выделили по личному распоряжению начальника милиции товарища Фельдмана.

Бараки, ещё до революции принадлежавшие фабриканту Хлудову «славились» своей неустроенностью на весь Спасов и его окрестности, так что от моего любезного предложения милейшая Алевтина Тихоновна предпочла отказаться. После чего, поджала губы и ретировалась. Остальные жильцы, услышав о моих связях в правоохранительных органах, так же быстро рассосались.

Прощание с семьей Никифора вышло кратким. Василиса Егоровна посетовала, что не успела постирать моё бельё или приготовить что-нибудь на дорогу. «Глава семьи», как водится, был на службе и на церемонии прощания не присутствовал. Глаша ограничилась тем, что протянула на прощание руку.

Похоже, единственными, кто и впрямь сожалел об уходе квартиранта, были любившая слушать мои песни под гитару Луша и кот Мурзик. Предчувствуя непоправимое, зверёк растеряно тёрся об мои ноги, потом несколько раз недоумённо мявкнул, обращаясь к хозяевам, но те его не поняли.

— Приходи к нам в гости! — предложила девчонка.

«И не с пустыми руками» — добавил взглядом кот.

— Обязательно, — пообещал, прекрасно понимая, что не собираюсь этого делать.

Оставалась только одна проблема, которую я не успевал решить — концертный костюм. По улицам всё ещё можно ходить в шинели, лохматой шапке и ботинках с обмотками. В конце концов, так одевается добрая половина населения. Другая довольствуется откровенными лохмотьями и лишь немногие могут позволить себе костюмы-тройки, добротные пальто с каракулевыми воротниками и бобровые шапки.

Но, вот перед публикой надо выглядеть подобающе. Можно, конечно, заказать. При наличии денег это не такая уж и проблема, но для этого нужно время. Поэтому остается только один выход.

— Скажите, Мотя, — обратился я к сменщику. — Не возникает ли у вас благородного желания остаться единственным тапёром у Барского?

— Говоря по чести, — вздохнул молодой человек, — да. А почему вы спрашиваете?

— Как вам не стыдно, юноша, — искренне огорчился я. — После всего, что я для вас сделал, вы мечтаете только о том, чтобы я попал под трамвай?

— Но в Спасове нет трамвая! — резонно возразил Модест. — Но, если бы даже и был, я вовсе не желаю вам несчастного случая. Просто, денег теперь в два раза меньше, при том, что играю лучше. Ой, не обижайтесь, пожалуйста, но ведь это правда!

— Мой юный друг, ваш снобизм однажды вас погубит! Да, не пугайтесь так. Это случится не сейчас и не от моих рук.

— Что вы хотите от меня?

— Мон шер, — продолжил я вкрадчивым голосом, обняв незадачливого коллегу за талию. — Вы так часто меняете костюмы, что у вас почти наверняка есть лишний. Давайте меняться?

— Вам нужен костюм? Но зачем?

— Видите ли, мон ами. Я, некоторым образом, собираюсь связать себя узами Гименея.

— Вы хотите жениться?

— А почему вас это удивляет?! Я что, по-вашему, не могу претендовать на руку и сердце прекрасной дамы?

— Конечно, можете! — явно испугался Модест.

— Вот, Мотя. Даже вы сомневаетесь, а мне надо убедить в серьёзности своих чувств роскошную женщину с достойным приданным. Но, сделать это в гимнастерке несколько затруднительно.

— Так вам нужен костюм!

— Бинго! Я всегда восхищался вашей проницательностью!

— Но почему вы хотите, чтобы его вам дал именно я?

— Увы, юноша, но другие обладатели лишних костюмов мне не знакомы. Не говоря уж о том, что вы станете одним из главных выгодоприобретателей от заключения этого союза.

— Я?!

— Ну, не я же!

— Оригинально…

— Мотя, так вы хотите остаться единственным тапёром?

— Хочу!

— А мне нужен костюм!

— Скажите, — робко спросил молодо человек, когда я копался в его гардеробе, — почему вы всё время называете меня юношей, ведь я старше вас?

— Да? И на много?

— Мне двадцать девять.

— Значит, вы хорошо сохранились, мой друг. Если желаете, чтобы так продолжалось и далее — не женитесь!

Честно говоря, не представляю, зачем наплёл всё это Модесту. Просто он иногда такой наивный, что у меня не получается удержаться. Но, как бы то ни было, на сцену «Ласточки» я вышел в шикарной тройке из английской шерсти. Судя по размерам, этот роскошный лапсердак раньше принадлежал не довольно-таки субтильному Моте, а его отцу или ещё какому-нибудь родственнику. Теперь он мой, в обмен на место, которое я всё равно вынужден буду оставить. Такой вот «честный» обмен… Плевать!

Вообще, в заведении Грохотова, имеется своя звезда шансона — Мария Задунайская — весьма симпатичная брюнетка с короткой стрижкой и необычайно глубоким контральто, которым она исполняет романсы. За что пользуется совершенно заслуженным успехом. Но… недавно у неё начались проблемы с голосом, и понадобилась замена. А я-то думал…

Аккомпанирует ей маленький оркестр из пианиста Серёжи, скрипача Изи и гитариста Владимира Порфирьевича. На меня эта дружная компания смотрит как солдат на вошь, но возражать хозяину не смеют.

— А теперь, господа, — взял на себя обязанности конферансье хозяин. — Перед вами выступит молодой, но не побоюсь этого слова, весьма талантливый молодой исполнитель. Николай Северный!

Этот псевдоним пришлось назвать Грохотову, когда он заявил, что фамилия Семёнов со сцены не звучит. Прости, Аркадий Дмитриевич. Постараюсь, чтобы ты меня не стыдился.

— Встречайте!

В ответ раздались довольно жидкие аплодисменты. Почтеннейшая публика была занята тем, что жрала, пила и лапала девочек. Сытые холеные рожи. Ещё совсем недавно они были вынуждены прятаться, а теперь вылезли из своих нор и корчат из себя хозяев жизни. Думаете, это надолго? Не хочу вас разочаровывать, но нет. А пока, что ж, гуляйте! У меня есть то, что вам нужно…

— Что подыграть, маэстро? — подмигнул со своего места Сергей.

— Танго, — ответил ему и взял несколько аккордов.

Абсолютно босяцкий текст и исконно аргентинская мелодия сделали своё дело, заставив чавкающую публику оторваться от тарелок.

На Дерибасовской открылася пивная,

Там собиралася компания блатная.

Там были девочки Марина, Роза, Рая,

И с ними — Костя. Костя — шмаровоз…

Глава 5

Много ли нужно обычному человеку? Еда, одежда, крыша над головой, возможность заработать на это всё… вроде бы не так много, пока тебя мучит голод, или негде преклонить голову. Но, что происходит, когда всё это уже есть? По минимуму, конечно, но всё-таки… Тогда всё становится немного сложней. Кусок хочется послаще, одежду покрасивей, вместо комнаты квартиру, а работа была не просто любимой, но ещё и денежной.

С последним проблем не было. Петь в «Ласточке» оказалось очень выгодно. И не только из-за денег, которые мне платил Рокотов. Публика там собиралась по нынешним временам не бедная, да ещё к тому же склонная к мотовству. Дожившие до НЭПа спекулянты из мелких паразитов на теле трудового народа как-то очень быстро трансформировались в солидных коммерсантов, отрывавшихся теперь за тяготы и лишения времён Военного коммунизма.

Стоило им появиться в ресторане, как вокруг начинали виться размалёванные девицы, угодливые официанты и, конечно же, наш брат — артист. Ну, а что, достаточно объявить публике, что поёшь не просто так, а для почтеннейшего Никодима Кузьмича. К тому же ещё и сойти со сцены, да пройтись рядом с лоснящимся от удовольствия купчиной, рвя от усердия струны. Тут тебе и бокал поднесут, и купюру с большими нулями не пожалеют.

К тому же, я не только пел, но и устраивал конкурсы, о которых местные ничего не слышали. Солидным нэпманам ничего такого, конечно, не предлагал, а вот их прихлебатели у меня и гавкали, и мяукали, и пантомимы устраивали, пытаясь изобразить любимую мелодию. После чего пускались в пляс или угадывали, что нарисовано на прикрепленных ко лбу бумажках.

Так что деньги текли, можно сказать рекой, причем сквозь пальцы. Копить их, было занятием совершенно бессмысленным. Цены росли так быстро, что никто даже не пытался писать ценники, ибо уже на следующий день нужны были новые. Только что введенные Советским правительством «червонцы» до наших краёв ещё не дошли, а потому самым надежным платежным средством оставалось золото. Вот только где же его взять?

Но, так или иначе, я немного приоделся. К костюму, полученному от Моти, добавился ещё один — ядовито-жёлтой расцветки в крупную клетку, прямо как у незабвенного Олега Попова. Шинель получилось поменять на вполне приличное и тёплое пальто. С доплатой, конечно. Доставшиеся мне после разгрома бандитов ботинки, стоят в углу. На сцене лучше смотрятся лаковые туфли со штиблетами, а на заснеженных улицах — войлочные бурки.

Теперь никто не называет меня солдатом или служивым. Молодой человек, господин артист, месье Северный, а ещё господин-товарищ-барин. Последнее универсальное обращение особенно любят беспризорники. С ними труднее всего.

Искренне сочувствую детям, потерявшим в горниле Гражданской войны родителей, но помочь ничем не могу. Разве что милостыней, но стоит один раз проявить эту слабость, вокруг тебя тут же начинают кружиться толпы попрошаек, и пока ты оделяешь одних, другие пытаются тайком залезть тебе в карман, или даже отрезать полу от пальто. А могут, кстати, и просто убить. Ни за что.

— Дяденька, подай на пропитание? — жалобно просит тощий мальчишка, в драной кацавейке и невообразимо больших ботах.

— Бог подаст, — отвечаю, стараясь обойти стороной неожиданно возникшее препятствие.

— А если не дашь, я на тебя тифозную вошь брошу! — непонятно чему радуясь, обещает будущий уголовник.

— Вот если бы с атипичной пневмонией или ковидом, — беззаботно отмахиваюсь я. — Тогда бы, конечно, а так…

— Чем? — во взгляде Гавроша появляется нечто вроде растерянности.

— Болезнь такая, хуже испанки!

— Врешь, морда буржуйская, хуже испанки ничего нет! — зло бубнит он мне в спину, но все-таки отстает.

Внутри «Ласточки» тепло. С кухни доносятся умопомрачительные ароматы, официанты и уборщики суетятся, наводя лоск. Мы же, то есть музыканты, готовимся к программе. Голос у Марии ещё не восстановился, но репетиций она старается не пропускать. Сережа и Изя заняли места у инструментов, а Владимир Порфирьевич явно только что махнул стакан горячительного и подкручивает усы.

Если честно, человек он довольно своеобразный. При разговорах, кстати и некстати, старается подчеркнуть, что служил в лейб-гусарах, хотя это по нынешним временам чревато. Выпивку любит самозабвенно, но себя при этом, что называется, не пропивает. Играет, к слову, хорошо, но без фантазии. Соло исполняет романсы, которые позже назовут «белогвардейскими», безотказно действующие на вдовушек из бывших, за чей счёт он обычно и живет. Выдоив одну, бросает и плавно перемещается к следующей. Мы с ним не враждуем, но и не приятельствуем. Всё-таки, он — белый, а я сами знаете…. Боец Первой конной!

С Серёгой и Изей, который, как ни странно, вовсе не еврей, а вовсе даже Изяслав, мы, напротив, быстро подружились. Ребята они славные, нос не задирают, а когда поняли, что с моей помощью могут расширить репертуар, мы стали совсем своими.

Единственная с кем у меня натянутые отношения, это Мария. «Задунайская» — это псевдоним. На самом деле она Куницына. Барышня сколь красивая, столь же и стервозная. На репетициях не вмешивается, но смотрит так, как будто именно я отравил Моцарта, а стоит мне взять в руки инструмент, корчит такую кислую физиономию, словно только что сгрызла целый лимон. Не тот, который деньги, а фрукт из семейства цитрусовых.

— Есть что-нибудь новенькое, маэстро? — подмигивает Сережка.

— Конечно, — бурчу ему в ответ. — Я же Йозеф Гайдн[3], чтобы писать вам каждый день по симфонии! Хотя…

— Что?

— Знаете, мне только что встретился беспризорник…

— Вот уж удивительная встреча! — не может удержаться от сарказма Маша.

Кажется, она не сипит. Значит, скоро вернется на сцену…

— Минуточку, — перебираю ещё толком не отошедшими от мороза пальцами струны.

— Ночь дождлива и туманна, и темно кругом,

Мальчик маленький стоит и мечтает об одном.

Он стоит к стене прижатый,

И на вид чуть-чуть горбатый,

И поёт на языке родном.

— Послушайте, а ведь это здорово! — подхватывает Изя и берется за смычок.

— Друзья, купите папиросы,

Подходи пехота и матросы,

Подходите, не жалейте,

Сироту, меня согрейте,

Посмотрите — ноги мои босы!

— Браво! — зааплодировала зашедшая к нам Корделия. — Коленька, милый, ты такой славный!

Вообще-то они с Машей вроде как подруги. Поговаривают, что даже учились в одной гимназии, но одна сумела удержаться на краю, а вторая нырнула с головой и похоже ничуть не жалеет об этом. Когда Задунайская потеряла голос, она сама попросила бывшую одноклассницу подыскать кого-нибудь ей на замену. Причем, лучше мужчину, потому как куплетистов много, а она такая одна… Во всяком случае, в Спасове.

Такое впечатление, что именно после этого они и поссорились. Трудно сказать почему. Возможно, Мария почувствовала во мне конкурента, или всё дело в ее склочном характере.

— Благодарю, мадемуазель, — изображаю лёгкий поклон в сторону почитательницы моего таланта.

— Когда же ты и для меня что-то сочинишь?

— А ближайшем будущем, или самую малость позже!

Вообще-то подходящая песня есть, про «институтку и дочь камергера», но я ведь не Владимир Порфирьевич, чтобы гусей почем зря дразнить. Там ведь потом — «эмигранты и свободный Париж»!

— Ах, ты всё обещаешь, да обещаешь, — немного жеманно вздохнула она.

— Увы, музе, как и сердцу, не прикажешь!

— Ты чего пришла? — строго спросила Маша.

— Дело у меня к ребятам.

— К ребятам?

— Ну, ты же не можешь петь?

Дело оказалось, в общем, довольно простым. Есть некие люди, которые хотят славно погулять, но при этом не слишком светиться. Поэтому изъявили желание пригласить господ музыкантов к себе. В загородный дом…

— Бандиты, что ли? — тут же сообразил я.

— Ну, зачем ты так, Коленька? — наморщила хорошенький носик Корделия. — Просто фартовые.

— Без меня!

— Почему? — удивилась проститутка. — Здесь же ты для них поешь…

— «Ласточка» — место публичное. Кто захотел, тот и пришел. Мы им спели, они похлопали, потом разошлись как в море корабли! Никто никого не видел, никто никого не знает.

— Зря ты так, — попытался уговорить меня Изяслав. — Можно хорошие деньги поднять…

— Так я не против. Идите, зарабатывайте!

— Прости, но без тебя не получится.

— Пардон, это ещё почему?

— Ты ведь у нас главный по блатным песням. Люди тебя хотят услышать!

— Нет!

— Николай, — солидно, как ему показалось, откашлялся Владимир Порфирьевич. — Это, в конце концов, даже как-то не благородно. Публика хочет вас услышать, а… хм… коллеги, немножечко заработать.

Белогвардейца понять можно. Уркам его полковые куплеты не интересны, а денежки потихоньку выходящему в тираж Казанове нужны. С одной мадам он только что расстался, а для охмурения следующей требуются затраты.

— Неужели ты боишься? — попытался взять на слабо Сергей.

— Мон шер, в том месте, где вас учили подначивать, я преподавал. Поэтому не надо чесать меня против шерсти, я и так красивый! Просто моё кредо — не иметь дело с уголовниками. Кодекс — мы должны чтить!

— Можно подумать, тебя зовут грабить банк или что-то подобное!

— Кстати, а ты-то что суетишься? Или на малине, куда нас зовут, есть пианино?

— Не знаю, я аккордеон возьму.

— Погоди-ка, у тебя есть аккордеон?

— Как ни быть, — изобразил из себя змея искусителя пианист. — И я бы даже мог его одалживать хорошему товарищу…

Господи, зачем я согласился?! Ведь чувствовал же, что добра от этой халтуры не будет! Но… Видите ли в чем дело. Гитара — инструмент тихий, можно сказать, камерный. На ней хорошо лабать в маленькой комнате в кругу друзей, а вот в мало-мальски больших залах звук теряется, потому как никакой усилительной аппаратуры ещё нет, и не предвидится. Я, собственно, по залу потому и хожу, чтобы ближе к зрителю быть. Мелодию донести…

Гармоники — дело другое. Ими можно и в атаку поднимать. Голова внезапно заболела и в ней вдруг возникло воспоминание прошлого владельца…

Зима девятнадцатого года была лютой. Половина конского состава погибло от бескормицы, а оставшиеся лошади больше походили на обтянутые шкурой скелеты. Но война ждать не будет и наш эскадрон построенный «пешим по конному»[4] марширует к линии фронта. Впереди вышагивают сразу четыре гармониста и, яростно раздирая меха, жарят «Лезгинку», а некоторые ещё и подпевают, ревя в простуженные глотки:

— В Александровском саду

Музыка игрался.

Разным сортом барышень

Туды-сюды шлялся.

— Барышен, барышен,

Какой ты хороший!

На мою болонку ты

Личностью похожий.

В полку, конечно, есть и духовой оркестр, но по такой погоде губами к трубам лучше не прикасаться. Враз, прилипнешь!

А я иду в строю, ёжусь от холода в шинели на рыбьем меху и такой же будёновке. Бьётся об спину винтовка, а на поясе болтается шашка, чтобы все видели — идет не какой-нибудь занюханный пехотинец, а краса и гордость Красной кавалерии! Но главное, я почему-то страшно, до зубовного скрежета, завидую гармонистам. Мне тоже хочется научиться играть, чтобы развлекать на привалах товарищей, а когда вернусь домой…

— Ну что? — отвлекает от некстати нахлынувших воспоминаний Изя.

— Уговорили, черти. Только, что-то подсказывает мне, нужна солистка. Женский вокал всем хорошо заходит. А блатным так в особенности.

— Я еще не здорова! — сразу же отказалась, почувствовавшая как ней скрестились наши взгляды, Маша. — И вообще, никогда не думала, что соглашусь с Семёновым (игнорирует мой псевдоним, зараза), но эта не самая лучшая идея!

— Как хочешь, — пожала плечами её подруга. — Мы и без тебя справимся.

Дом, в котором проходил «квартирник» находился даже не на окраине, а в ближней к Спасову деревушке — Фроловке. Лет примерно через пятьдесят или около того, здесь построят ТЭЦ, давшей впоследствии название возведенному вокруг него микрорайону. Но сейчас здесь ничего не предвещает будущего. Покосившиеся домишки, кривые и ухабистые улицы. К одной из околиц близко подходит лес, и там же наш «объект».

Массивное бревенчатое строение скрывалось за высоким забором. Вероятно, поначалу здесь была одна изба, но потом к ней пристроили несколько клетей, и накрыли общей крышей. На фоне прочих домов выделялось не сильно, а вот внутри…

Жарко натопленная печь, в двух смежных комнатах уставленные разной снедью и выпивкой столы, за которыми сидят здоровые хмельные мужики, да расфуфыренные разбитные бабенки и с интересом на нас поглядывают. Корделию здесь все знают. Расцеловавшись с соратницами по нелегкому ночному труду, и удостоившись нескольких одобрительных шлепков по филейной части, она устроилась рядом с главарем. Говорю так, поскольку никем иным этот гражданин с набриолиненной причёской и тяжелым взглядом быть не может.

— Ну, сыграйте, — с кривой усмешкой велел он.

Так мы разве против?

— Заходите к нам на огонёк,

— начинаю я, одновременно делая знак Изе, после которого он начинает водить смычком по струнам.

— Пела скрипка ласково и так нежно!

В этот вечер я так одинок,

Я так промок, налей сынок…

Кажется, музыка заходит, потому что собравшиеся поглядывают на нас уже не настороженно, а с симпатией. За Розенбаумом следуют «Мальчики-налётчики» Звездинского, потом плавный переход к Кругу.

Из его репертуара, кстати, всё подряд не споёшь. Соловецкого лагеря ещё нет, а стало быть, и не появилась традиция накалывать на груди соборы. Поэтому «Золотые купола» не годятся. Зато «Заходите в мой дом» и «Владимирский централ» вполне. Правда, во Владимирском губернском изоляторе сейчас держат политических. Но среди уголовников немало бывших анархистов, эсеров и прочих разных, так что всё нормально.

Гвоздь программы, конечно же, становящаяся всё более знаменитой «Мурка». Ее любят и воры, и их «боевые подруги». Правда один подвыпивший уголовник, уперся в меня пьяным взглядом и спросил, с трудом ворочая языком.

— Ты откуда про Ростовские дела знаешь?

К счастью, его никто не слушал. Время от времени, нам подносят выпить. Тут, конечно, не то место, чтобы отказываться. Так что приходится принимать на грудь. Но мы с Изей стараемся только пригубливать, зато Владимиру Порфирьевичу, пожалуй, уже довольно.

Серёга, тоже нализался, но пока что исправно растягивает меха. Аккордеон по нынешним временам — редкость и я поглядываю на инструмент с нескрываемым вожделением, прикидывая, как и на что смогу выменять.

— Господин артист, — подкатывает ко мне во время перерыва пронырливый паренек. — Вас просят подойти.

Замолкнувшая было чуйка, закричала во весь голос — не ходи, но делать нечего. Не то место, чтобы кобениться. Идти пришлось в дальний конец дома. Стоило зайти, как за спиной лязгнул запор. Тут не отапливается, а потому в рубашке немного прохладно. Окон нет, а для освещения к одной из стен прикреплена керосинка. За столом из грубо обтесанных досок сидит какой-то человек в овчинной безрукавке мехом внутрь.

— Мое почтение!

— Здравствуй, мил человек, — поднял голову незнакомец и я едва не обмер от страха.

Мы с ним уже встречались. В Новосёловке. Правда, тогда он был одет с некоторым изяществом, и даже остальные бандиты называли его «Франт». Впрочем, теперь его облик мало соответствовал этой кличке. Побледнел, осунулся и одежда попроще. Во время боя куда-то исчез, но я почему-то был уверен, что погиб, или, на худой конец, схвачен приданными Спасовской милиции чоновцами. А вот, поди ж ты…

— Вижу, — осклабился бандит. — Узнал!

— Такое разве забудешь.

— Это, да, — вроде как сочувственно покачал головой тот, но тут же сбросил маску показного дружелюбия и вперил полный ненависти взгляд. — Молись, краснопузый!

— Полегче на поворотах, дядя! За такие слова и ответить можно!

— Ты что, — изумился уголовник. — От страха с ума сошел?

— Хорош базлать! Есть что предъявить, пошли в горницу там перед авторитетными людьми и побакланим! Пусть они решают, кто тут засланный казачок, а кто честный фраер…

— Ты о чем это, сявка? — впервые заговорил на фене озадаченный Франт.

— А ты не догоняешь? От банды Нечая только ты остался. Отчего возникает резонный вопрос, почему такой красивый и на свободе? Уж не ГПУ ли тебя сюда направило?

— На понт берёшь, мусор?

— А вот там и разберём. Но учти, даже если ты сейчас авторитетом меня задавишь, осадочек у братвы всё равно останется. Рано или поздно оступишься, тогда тебе и этот косяк припомнят!

— А не будет толковища, — покачал головой Франт. — Я за тобой давно слежу. Знаю, что язык у тебя, как у дворника помело… Сам кончу и тут же и прикопаю!

— Так тоже можно, — не стал спорить я. — Но там люди гуляют, скоро опять песен захотят. Станут меня искать, вспомнят с кем ушел…

— Ничто, побузят и перестанут, — холодно отозвался бандит и сунул руку за пазуху.

А вот этого не надо! Давно приготовленная свинчатка с неприятным чваканьем прилетела бандиту прямо в висок, после чего я подхватил его обмякшее тело и усадил обратно за стол.

Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. По всему телу холодный пот, ноги ватные, но слабости поддаваться нельзя. По-быстрому обыскал покойника. Так и думал, полный джентельменский набор. Никелированный пижонский браунинг, такая же щегольская финка с наборной рукоятью, золотой портсигар. Из этого ничего брать нельзя — вещи приметные, а вот пухлая пачка совзнаков пригодится… Господи, о чём я думаю, мне отсюда всё равно не выбраться!

Хотя… если немного прикрутить свет, становится не так заметно. Появляется что-то отдаленно напоминающее шанс. Громко, по-хозяйски постучал в дверь, вызывая охранника. Снова щёлкнула щеколда и в приоткрывшуюся щель заглядывает мой провожатый.

— Что тут у вас?

— Открывай! Мы добазарились.

Однако стоило шестерке войти внутрь, как и в его голову прилетает мешочек со свинцовой дробью, а потом в бок изъятый у Франта нож. Мертвые не кусаются… Напоследок, взял лампу и обильно полил стены керосином, после чего поставил её так, чтобы открытый огонек вскорости добрался до горючего. Пожар и без того является синонимом неразберихи, а когда вокруг множество пьяных… главное, вести себя абсолютно естественно, чтобы не вызвать раньше времени подозрений. Об остальном подумаю, если выберусь. Нет! Когда выберусь!

— Ну, где ты шлялся? — с наездом встретил меня один из подручных главаря.

— Есть такие места, — виновато развел руками, — куда даже комиссары своими ногами ходят.

— Вот оно что, — сменил гнев на милость уголовник. — Выпьешь?

— Не откажусь.

Предложенный мне самогон давно нагрелся, но я проглотил его как воду и прошел в горницу, демонстрируя профессиональную улыбку.

— Спой нам, Коленька! — просят бандитские марухи, скользя маслеными взглядами.

— Новинка сезона, для наших прекрасных дам! — объявляю, беря в руки гитару.

Стоит пальцам ощутить струны, как волнение уходит, дрожь прекращается и в груди появляется кураж. Нет, сегодня я точно не умру!

— Что ж ты, фраер, сдал назад,

Не по масти я тебе,

Ты смотри в мои глаза,

Брось трепаться о судьбе.

Ведь с тобой мой мусорок,

Я попутала рамсы,

Завязала узелок,

Как тугие две косы.

Конечно, в оригинальном тексте есть кое-какие анахронизмы, но майорский макинтош с легкостью меняется на чекистский, а картуз уже не с кокардой, а со звездочкой. Песня, как нельзя больше отвечающая моему настроению, на публику действует по-разному. Бандитские подруги едва ли не в голос ревут, размазывая по щекам слёзы, зато самих фартовых повествование от лица ссученой несколько смущает. Однако, Круг он и во времена НЭПа — Круг! Первой не выдерживает Корделия, и, вскочив со своего места, награждает слюнявым поцелуем.

— Колька! Растревожил душу, проклятый! Как тебя только земля носит!

— Сам удивляюсь, — прошептал в ответ, вытирая рукавом пот.

В этот момент, к нам вваливается какой-то всклокоченный мужик и без всяких прелюдий начинает блажить.

— Пожар! Пожар, мать вашу! Говорил, что по миру меня пустите, окаянные!

Дальше был шум, гам, неразбериха. Опьяневшие люди, не разобравшись пытались выскочить в окна и застревали. Другие ломились в двери, едва не закупорив их своими телами, но в целом всё обошлось почти без потерь, по крайней мере среди нас. Мы с Изей успели вытащить и инструменты, и отяжелевшего Владимира Порфирьевича, а разом растерявший хмель Серёга, выбрался сам, сжимая в руках драгоценный аккордеон.

Что же, кажется, и в этот раз пронесло. Но в стремительно трезвеющей голове все громче звучит мысль — надо валить отсюда! Причем, не из города, а из страны. Вот только с пустыми руками как-то не хочется…

Глава 6

— Ну, что ты за человек? — тяжело вздохнул Фельдман, откинувшись на спинку стула.

— Обычный, — пожал я в ответ плечами.

— Почему, как в Спасове что-то непонятное творится, ты тут как тут?!

На сей раз встреча с начальником милиции произошла не в ресторане или каком-либо другом месте моей работы, а в его личном кабинете, куда вашего покорного слугу пригласили повесткой. Ну, как пригласили… пришёл насупленный как сыч Никишка и велел собираться. Судя по настроению моего бывшего квартирного хозяина, он на полном серьёзе ожидал побега и даже был готов гнаться, а если понадобиться и стрелять, но не срослось!

— Гражданин-начальник, может, вы нормальным языком объясните, что вам нужно от бедного музыканта?

— Ты вчера в Фроловке был?

— Вроде, да. А что?

— Даже отрицать не будешь?

— С какой стати? Тем более что это глупо. Меня там многие видели…

— И что ты там делал?

— Играл. Пел. Даже пару раз сплясал. Работа у меня такая. Потом, когда пожар начался, помогал людей и кое-какие вещички вытаскивать… погодите, вы меня вызвали, чтобы вручить медаль за спасение погибающих? Право, не стоило…

— Семенов, мать твою! — не выдержал Фельдман. — Ты что, не понимаешь, что пел на воровской малине для уголовников?

— Вы уж простите, гражданин-начальник, но на них не написано, что они уголовники! По мне люди, как люди. Музыку любят… опять же, исполнять её наша родная Советская власть не запрещает.

— Не трогал бы ты, народную власть, — устало махнул рукой глава местной милиции, после чего выложил передо мной ряд фотографий. — Видел кого из них?

Большинство снимков были дореволюционными, на твёрдом картоне с виньетками изображали вполне благопристойных господ. Другие на тонкой фотобумаге с весёлыми мужиками, обмотанными крест-накрест пулемётными лентами и с оружием. Третьи явно сделаны в органах. На них все смирные и серьёзные, как перед расстрелом…

— Вот этого, — ткнул в фото с Франтом. На ней уголовник казался ещё совсем молодым, в военной форме с погонами прапорщика.

— Он точно там был? — напрягся Фельдман.

— А я почём знаю?

— Ты что, гад, опять Ваньку валяешь?

— Гражданин-начальник, — вздохнул я, — вы спросили, видел я кого, или нет? Отвечаю. Данного гражданина я действительно наблюдал… в Новосёловке, вместе с прочими бандитами батьки Нечая. И, если я всё правильно понял, он не убит, и не в тюрьме…

— Сбежал, — скрипнул зубами милиционер. — А там его точно не было?

— Не думаю. Если бы он меня узнал, наверняка захотел поквитаться. А я вроде до сих пор живой…

— Это ненадолго, помяни мое слово! Будешь и дальше шляться по бандитским притонам — ничем хорошим это не кончится!

— Злой вы…

— Еще кого-нибудь видел?

— Всех.

— Что?!

— Всех, говорю. Ну, кроме этого, в котелке, — откинул в сторону одну из карточек, изображавшую какого-то буржуя.

— Что делали?

— Пили, ели, тягали баб за разные места…

— Что-нибудь подозрительное заметил?

— А что там может быть подозрительного? Пьющие уголовники это как раз нормально!

— Слушай, Семёнов, — с интересом посмотрел на меня Фельдман. — У тебя в роду евреев случайно не было?

— Нет, я первый. А вы что, родственников ищете?

— Пошел вон!

— Всего доброго, гражданин-начальник.

— Погоди. Встретишь Корделию, скажи, чтобы она сама ко мне явилась.

— Она вам тоже нравится? Обязательно передам…

— Вон!!!

К слову сказать, я и сам был не прочь встретить нашу общую знакомую. Всё-таки это она нас пригласила, а значит, является нанимательницей. Но денег за выступление ни я, ни мои коллеги так и не получили… и судя по всему, не получим. После пожара проститутка пропала, как будто её и не было. Ворам тоже не предъявишь. Кругом одни убытки!

— Ну что? — почти сочувственно спросил куривший у входа в отдел Никишка.

— Ты что, смолить начал?

— Ну да.

— А мамка не заругает?

— Знаешь, что, товарищ Семёнов! — с полуоборота завелся парень.

— Ладно-ладно, не кипятись, Никифор Лукич, — сделал примиряющий жест рукой. — Просто твой начальник мне нервы натянул, вот и ёрничаю… уж больно он у тебя строгий!

— Факт! — подтвердил продолжающий смотреть на меня волком милиционер.

— А у тебя самокрутка погасла! — постарался переключить его внимание.

— Вот, чёрт, — смутился тот и полез в карман за спичками.

— Прошу, — щелкнул я зажигалкой.

— Спасибо…

— Слушай, всё хочу спросить. Ты ведь Михаила Борисовича хорошо знаешь?

— Ну да.

— Что он вообще за человек?

— Настоящий большевик!

Так и хочется спросить, а что, бывают и «ненастоящие»? Но не буду. И я, и он прекрасно знаем, что бывают. Но, Фельдман действительно пользуется непререкаемым авторитетом, причём, как среди непосредственных подчиненных, так и среди городских обывателей.

Взяток не берёт и в меру сил не позволяет делать это другим. С простыми жителями строг, к врагам беспощаден, но при этом искренне старается помочь людям. Взять хоть меня. За квартиру похлопотал, место предлагал. И даже сейчас, несмотря на негативное отношение к кабацкой музыке, лишнего не вешает.… Но я никак не могу забыть найденный его правнуком клад!

— А как он живет? Ты у него дома был?

— Был, конечно, — кивнул Никишка, но тут же вспомнил о бдительности и с подозрительным видом спросил. — А тебе зачем?

— Да просто интересно. Ты вообще знаешь, что по обстановке дома и манере одеваться, можно узнать наклонности человека? И даже понять, склонен ли он к совершению преступлений!

— Нет…

— А ещё милиционер!

В общем, после недолгого разговора выяснилось, что живёт Фельдман очень скромно, а дома практически не бывает. Обстановка у него самая спартанская — койка, письменный стол и сундук, а никаких шкафов отродясь не было.

— Ты прав, Никифор, так может жить только настоящий большевик!

— А как преступника-то отличить?

— Это я тебе в другой раз расскажу, — хлопнул парня по плечу и протянул на прощание зажигалку. — Дарю!

— Спасибо… ой, то есть, я так не могу!

— Чудак человек, я же от чистого сердца. Хотя если не хочешь в подарок давай меняться!

— А на что?

— Да все равно. Только наган не предлагай.

— Хочешь свисток? — предложил Никифор, явно задетый предположением, что может обменять оружие на безделушку.

— Годится!

Одно из неудобств работы ресторанного лабуха, необходимость поздно возвращаться домой. Во-первых, это небезопасно. Шпана на улицах так и караулит подвыпивших барыг на предмет освобождения их от излишних материальных ценностей. Что ещё хуже, бедный артист для них точно такая же добыча, как и загулявший нэпман. Пытаться решить дело миром, козыряя знакомствами среди авторитетных уголовников — дело гиблое.

Революция, вкупе с Гражданской войной, перевернули в России всё с ног на голову. Многие вчерашние бандиты стали красными командирами или даже комиссарами, а их места в преступном мире заняли «бывшие». Так теперь называют всех, кто преуспевал до Октябрьской революции. В общем, никаких понятий пока нет. Любого могут убить и ограбить, невзирая на статус, заслуги и образ жизни.

Вернувшейся на сцену Марии проще. Мадемуазель Задунайская проживает в гостинице при «Ласточке», где у неё отдельный, хотя по слухам, не сильно шикарный номер. Сергей с Изей тоже частенько ночуют на рабочем месте, довольствуясь крохотной комнаткой под лестницей на двоих. А вот Владимиру Порфирьевичу и мне надо возвращаться. Ему, потому что очередное тёплое гнездышко под боком у пышногрудой торговки может занять кто-нибудь другой, а вашему покорному слуге нужно место, чтобы иметь возможность побыть одному.

К счастью, нам по пути, и мы дружно пошагали по заснеженным улицам, не забывая бдительно поглядывать по сторонам. Точнее, я поглядывал, а подвыпивший как обычно коллега принялся повествовать о своих любовных похождениях.

— Вот помнится, в тринадцатом году, — подкручивая усы, сообщил мне бывший лейб-гусар, — случилось мне на балу танцевать с княгиней Белосельской-Белозерской. Какая, доложу вам, женщина! Просто вулкан страсти. Везувий!

— Что, прямо на балу и оприходовали? — не могу удержаться от вопроса.

— Разумеется! — расплылся в горделивой ухмылке стареющий ловелас.

— Браво! Но мне показалось, что в прошлый раз это была графиня Воронцова?

— Графиня была тремя годами ранее. Кстати, Николай, можно задать вам вопрос, несколько, хм, личного характера?

— Валяйте.

— Отчего вы сторонитесь общества хорошеньких женщин?

— У меня нет на них денег.

— Вы о дамах легкого поведения? Насколько я знаю, вы пользуетесь у них немалым успехом, а посему, могли бы рассчитывать на известную скидку…

— Чтобы потом лечить сифилис? Благодарю покорно!

— Н-да, — вынужден был признать мой собеседник, — опасность подобного рода при общении с падшими представительницами прекрасного пола существует. Но ведь есть и честные дамы. Взять хоть мою нынешнюю… нет, не подумайте, она влюблена в меня и только. Но у неё имеется двоюродная сестра. Весьма, знаете ли, пикантная особа!

— Могу себя представить. Семь пудов весом и с пышными, как у моего бывшего командарма, усами?

— Собственный дом с лавкой, — парировал начинающий сводник. — Я имел смелость рекомендовать Любочке вас с самой лестной стороны. Мне, кажется, то есть, я уверен, что она заинтересовалась!

— А вы умеете уговаривать. Чем торгует?

— Всем понемногу, но в основном скобяным товаром. Так вы согласны?

— Простите, Владимир Порфирьевич, но кота в мешке брать не стану. Хотелось бы лично убедиться в достоинствах вашей протеже.

— Так зачем же дело стало? Приходите к нам в понедельник, там и познакомитесь.

— А, собственно, пуркуа бы и не па? Тем более что у нас выходной.

Проводив разговорчивого коллегу до дома, прибавил шаг. Дворник, разумеется, уже запер ворота, чтобы иметь возможность брать с припозднившихся жильцов мзду. Мне, впрочем, эта перспектива нисколько не угрожала. Во-первых, я время от времени подкидываю нашему Силантию полуштоф с самогонкой, отчего он относится к вашему покорному слуге с неимоверным почтением. А во-вторых, мне удалось подобрать ключ.

Замок, конечно, прицеплен с внутренней стороны, но если просунуть руки сквозь решетку, то вполне можно… а что это за шум?

В принципе, никакого шума нет. Просто двое каких-то хмырей зажали в углу женщину и неспешно освобождают её от одежды. Сильно сомневаюсь, что предполагается насилие, всё-таки на дворе отнюдь не май, но несчастная мычит и брыкается, как будто…

Если хорошенько подумать, меня происходящее не касается от слова совсем! Но и оставить женщину в беде тоже не могу, такой вот дурацкий характер… и что прикажете делать? Усовестить налётчиков точно не получится, револьвера у меня нет, поэтому завалить тоже не получится. Да, и если бы получилось, утром найдут трупы, набежит милиция во главе с Фельдманом и спросят — «а кто тут проживает поблизости»? Нафиг-нафиг!

И тут я вспомнил о подарке Никишки. Пронзительная трель разорвала морозную тишину, а я из-за угла заорал дурным голосом.

— Старший наряда ко мне! Смирнов, заходи со своими справа!

Услышав это, налетчики тут же прекратили противоправные действия и бросились наутек. Их жертва, напротив, ещё плотнее прижалась к стене, и, кажется, не понимает, что осталась одна. Тут бы мне и уйти, но…

— Мадам, с вами все в порядке?

В ответ звучит выстрел. Негромкий, явно из чего-то малокалиберного, но свист пули я ни с чем не перепутаю…

— Ты что творишь, дура?!

— Не подходи! — сдавленно пискнула несостоявшаяся жертва.

Господи, за что мне это?

— Вы что, рассчитывали на изнасилование, а я всё испортил? В таком разе, нижайше прошу пардону! Кстати, если и дальше будете тут стоять, они таки могут вернуться…

— Это вы свистели? — судя по всему, к женщине вернулась способность соображать.

— Я! И уже жалею об этом. По крайней мере, ваши обидчики не пытались меня застрелить.

— Простите… нервы…

— Что-то в них вы не стреляли!

— Не получалось нащупать, — еле слышно ответила она, и обессилено опустилась на снег.

— Встаньте. Не то отморозите себе всё на свете и не сможете рожать Родине защитников!

— Вы не могли бы помочь мне добраться до дому?

— А вы не будете стрелять?

Спасённая, оказавшаяся молодой девушкой, или точнее барышней, жила в нашем доме, но вход в её квартиру был через парадный подъезд, а не со двора. Вероятно, поэтому мы с ней прежде и не встречались. Собрав в охапку уцелевшие при грабеже вещи, я помог добраться до квартиры.

— Ключ есть?

— Стучите. Меня ждут…

И правда, стоило мне легонько прикоснуться костяшками пальцев к некогда полированной поверхности, как дверь приоткрылась, и появилось хорошенькое личико Корделии.

— Ой! — пискнула она, заметив моё присутствие, и попыталась закрыться, но я уже просунул в образовавшуюся щель ногу.

— Не так быстро! Видишь человеку плохо?

Отпихнув проститутку, почти на руках внёс спасённую внутрь квартиры, а потом и в комнату, где с облегчением опустил на диван.

— Что с ней?

— По-моему, рожает…

— Что?!

Кажется, мои слова приободрили не только работницу сферы интимных услуг, но и ее подругу. Во всяком случае, барышня вскочила и уставилась на меня с видом крайнего негодования.

— Что вы себе позволяете?!

— И это, вместо благодарности? — сокрушенно вздохнул, устраиваясь поудобнее в одном из кресел.

— Большее вам спасибо, — ничуть не смутилась барышня, с презрением поглядывая на мои залепленные снегом бурки, — но в ваших услугах я более не нуждаюсь!

— И чо? — специально обошелся без буквы «т».

— Вы можете идти…

— Верно. А могу не идти. РСФСР — страна свободная!

Судя по всему, насчет последнего утверждения у неё имелись определённые сомнения, но никаких возражений в голову не пришло.

— Что вам угодно?

— Милая барышня, — вздохнул я. — Мы не с того начали. Позвольте для начала представиться. Меня зовут Николай Семёнов, и я тоже живу в этом доме. По профессии — музыкант. Говоря откровенно, от вас мне ничего не нужно. А вот от вашей, не знаю даже как выразиться, гхм, подруги, как раз наоборот!

— От Фени? — округлила глаза девушка.

— Что? — едва не поперхнулся. — Корделия, ты Феня?

— Фёкла! — ледяным тоном пояснила проститутка.

— Ну что же, по крайней мере, одно имя мы выяснили. А как мне обращаться к вам?

— Елена Станиславовна Ланская.

— Очень приятно! Так вот, наша общая знакомая — Фёкла, некоторым образом должна мне и моим коллегам довольно-таки круглую сумму. Но вместо того, чтобы отдать бедным музыкантам честно заработанные денежки, предпочла скрыться. Я понятно, излагаю?

— Не гони туфту, фраер! Ничего я вам не должна…

— Фи! Что за выражения? И позвольте не согласится. Вы выступили посредником, а стало быть, несёте материальную ответственность. Мы свою часть договора выполнили, а обещанного вознаграждения так и не получили.

— Мне тоже ничего не заплатили!

— И вы, моя прелесть, без копейки денег пустились в бега? Охотно верю! А ещё в русалок и домовых.

— Может быть, вы обсудите это как-нибудь потом? — вмешалась Ланская.

— Да, я бы с радостью! Но, почему-то уверен, что следующая встреча может и не состояться. Фёкла, ты же сбежишь?

— Некуда мне бежать! — разозлилась проститутка. — Меня все ищут и деловые, и менты…

— Кстати, да. Фельдман меня недавно спрашивал…

Как только я произнёс фамилию начальника местный милиции, девушки многозначительно переглянулись. И если с Корделией всё понятно, то Ланская… так, стоп, по словам Гулина, именно в этом доме проживает некая девица, к которой неровно дышит…

— Браво! — едва не подпрыгнул я на своем месте.

— Что? — вздрогнула Елена.

— Спрятать проститутку от своего ухажера в том самом единственном месте, где он не станет её искать. Гениально!

— Как вы узнали?

— Это уже не важно! Но вам, так или иначе, придётся мне всё рассказать.

— А может? — вопросительно посмотрела на подругу Фёкла и та зачем-то сунула руку за отворот жакета.

— Вот это ищете? — холодно осведомился я, показывая позаимствованный у барышни пистолетик. — Кстати, зря вы на него понадеялись. Калибр смешной, убойная сила никакая, а уж на морозе, когда все при пальто или полушубках… Вообще, не вариант!

— Сволочь! — с ненавистью прошипела Корделия.

— Ближе к телу, красавицы!

В общем, история, которую мне рассказали девицы, оказалась довольно не тривиальной. Когда-то давно, то есть при старом режиме, они все вместе учились в одной гимназии. То есть, Мария Куницина, Елена Ланская и Фёкла Вострикова. Не то, чтобы были подружками, скорее просто приятельницами, но тем не менее. Гражданская война и разруха не пощадили никого, но барышни, по крайней мере, остались живы.

Придумавшая себе новое имя Феня вовсю торговала телом, но в одну далеко не прекрасную ночь, а именно — во время пожара, ей на глаза попалась шкатулка с драгоценностями. Пока я, и мои товарищи, спасали инструменты и разных упившихся личностей, ушлая маруха собрала «рыжьё»[5] в узелок и была такова. И всё могло бы получиться, но толи кто-то из воров заметил её манёвры, толи просто не поверили в человеческую честность и благородство, но девушка попала под подозрение, после чего предпочла скрыться. А поскольку все места куда она могла пойти были хорошо известны, запаниковавшая проститутка не нашла ничего лучшего, как попросить убежище у давней подруги.

— Классная история! — сдержано похвалил я. — Осталось только узнать, куда вы, Елена Станиславовна ходили на ночь глядя?

— Это никак не связано с этим делом! — вздрогнула Ланская.

— Обычно женщины умеют лгать от природы, но вы, к счастью или нет, напрочь лишены этой способности! Ходили к тайнику?

— Нет! То есть, да…

— Лена!!! — попыталась вмешаться Корделия, но было поздно.

— Послушай, Феня, — тяжело вздохнула барышня, — нам всё равно в одиночку не справиться с этим делом. А Николай мог бы нам помочь…

— Я ему не верю!

— А вот это было обидно! — постарался придать физиономии скорбь. — К тому же, ваша подруга абсолютно права. Ничего не выйдет.

— Это мы ещё посмотрим!

— Вы не сможете их ни продать, ни вывезти из России.

— Вывезти? — удивилась Ланская.

— Пардон, а вы планировали носить золотые цацки на торжественные митинги?

— Если честно, — призналась барышня, — я так далеко не заглядывала. Хотелось просто помочь Фене.

— Что, простите? Она даже не пообещала вам доли!!!

— Ну не то, чтобы… Да, я рассчитывала, что смогу получить некоторую независимость. Уехать отсюда куда-нибудь подальше.

— А какие планы у мадам Фёклы? — повернулся я к Корделии.

— Вообще-то, мадемуазель! — с видом оскорбленной невинности поправила меня работница сферы интимных услуг.

— Сорян, бэби! Так что с планами?

— Я тоже хочу уехать. Лучше всего заграницу. И забыть. Всё забыть, как страшный сон!

— Что же, цель более чем достойная. Осталось выяснить, хватит ли этой груды золота на троих?

— На троих?

— А вы, милые барышни, всерьёз думали, что я из-за ваших прекрасных глаз буду корячиться?

— Десять процентов!

— Девушки, вам не стыдно?

— По-моему так было бы честно!

— Фёкла, ваша жадность вас однажды чуть не погубила.

— Коленька, ты мне угрожаешь?

— Помилуйте, мадам… то есть, мадемуазель! Но воровать, пардон за тавтологию у воров, не только глупо, но и опасно. Как и помогать такой воровке. В общем, риск должен быть оплачен. Дамы, вы согласны?

— Да, — первой согласилась Ланская.

— А вы? — вопросительно посмотрел на Вострикову.

— Уговорил, — глухо проронила она.

— Отлично. А теперь говорите, где тайник?

Ответ, который немного помявшись, дали девушки, более впечатлительного человека мог бы вести в ступор. Почувствовавшая неладное Корделия имела неосторожность заявиться на службу к Ланской, где они не нашли ничего лучшего, как спрятать узелок с драгоценностями в старой печи, которую давно никто не топил.

— Пардон, а где вы служите?

— В Исполкоме.

— Что?! Только не говорите, что вы заведуете отделом пропаганды…

— Ну что вы, нет, конечно. Я — машинистка.

— Рад за вас. А какого черта вы поперлись к тайнику ночью?

— Днем я боюсь. Коллеги могут увидеть, как я достаю и вообще…

— А ночью, значит, не побоялись?

— Обычно там никого нет, кроме сторожа. А он спит…

— И что же пошло не так?

— Не смогла открыть дверь. Наверное, сторож запер её не на ключ, а на засов…

— Понятно. Но, почему одна?

— Коля, ты что, дурак? — возмутилась Вострикова. — Меня же в Спасове каждая собака знает! Мигом блатным донесут!

— Девки, я с вас млею. Наш девиз — слабоумие и отвага! Короче так. На сегодня всё, а завтра я приду в Исполком с саквояжем. На обратном пути унесу наш клад. В какое время там меньше всего народа?

— Во время обеда…

— Отлично!

— Но…

— Тс! — приложил палец к губам. — Командовать парадом буду я! А теперь всем спать!

Глава 7

Давно замечено, что утро в коммунальной квартире начинается не с кофе. Первыми встают женщины и тут же приступают к своим нескончаемым делам. Гремят посудой, обсуждают знакомых, ругаются между собой из-за каких-то мелочей. Следующими поднимаются их мужья, ворчат, курят вонючий самосад, после чего все вместе собираются на работу. К слову, завтрака, в привычном для меня понимании, никто не готовит. И дело тут не только в бедности, просто не принято и всё тут. Только чай, если повезёт, с хлебом, про сахар и говорить нечего. Даже «сахарин» — первый искусственный подсластитель, крайне редок и лишь иногда выдаётся по карточкам.

Перед уборной очередь, перед ванной тоже. Последнюю, кстати, некоторые несознательные личности хотели бы переоборудовать в ещё одну комнату. Ну а что, мыться можно в бане, стирать на кухне, и вообще, отдельная ванна — это буржуазная роскошь! Проталкивает эту идею, конечно же, моя монументальная соседка с родинкой на носу. Зовут её Капитолина Александровна Кривошеева, и когда-то она была женой швейцара. В Империалистическую его призвали на фронт, откуда он так и не вернулся.

Впрочем, безутешная вдова недолго предавалась своему горю. После революции, она резко стала активисткой и одной из первых переселилась из полуподвала в квартиру наверху, подвинув бывших владельцев. Потом перетащила туда же каких-то непонятных родственников, от родных сестёр, до двоюродных племянников с детьми. Затем ухитрилась расселить их по всему дому при очередном уплотнении. В общем, эдакая жилищная мафия на Средне-Русской возвышенности.

— Товарищ Семёнов! — прокаркала она, заметив мой выход. — Вы опять сегодня очень поздно вернулись!

— И во сколько?

— В четверть второго ночи!

— Какая точность! — внимательно посмотрел я на собеседницу, после чего перешел на шёпот. — А в ГПУ знают, что вы собираете информацию о местоположении ответственных работников и демобилизованных красноармейцев?

— Вы не ответственный работник! — на всякий случай отодвинулась от меня гражданка Кривошеева.

— Стало быть, слежку за бойцами Красной армии не отрицаете? Так и запишем…

Так и не нашедшая что ответить Капитолина Александровна поспешила ретироваться и освободила доступ к местам общего пользования. Я же занялся более насущными проблемами, то есть умыванием и бритьем, попутно размышляя о предстоящей операции.

Если действовать наобум, получится точно, как у моих незадачливых компаньонок. Драгоценности вроде есть, а вот доступа к ним нет, а вокруг множество людей интересующихся пропажей. Значит, надо всё как следует подготовить, и только потом действовать.

Для начала необходимо придумать правдоподобную цель визита. Всё-таки Исполком — орган государственной власти и просто так туда люди обычно не ходят. И тут нам поможет мой старый знакомый — товарищ Гулин. Его частенько осаждают просители, а значит, ещё один никого не удивит.

Следующий вопрос, в чём выносить груз? Узелок не подходит. Во-первых, не надёжно, во-вторых, в руках мужчины способен привлечь ненужное внимание. А что если… Нет, гитарный футляр слишком велик, с ним по кабинетам не походишь. В общем, надо идти на толчок.

В последнее время, обстановка на стихийных рынках немного нормализовалась. Там, конечно же, продолжают торговать всем подряд, но кое-какая специализация всё-таки потихоньку появилась…

— Что желаете? — приплясывая от холода, спросил мужичок в облезлом тулупе, за спиной которого помимо всего прочего виднелась целая груда разномастных чемоданов и сумок. Некоторые выглядели так, как будто побывали в бою, другие несколько лучше, но от идеала бесконечно далеки все.

— Портфель, или что-то в этом роде…

— Пожалуйста, — продавец принялся деловито раскладывать передо мной товар, старательно подсовывая разную дрянь. — Гляди, барин, какая красота. Ей же сносу не будет и всего за семьсот тыщ! Или вот, себе в убыток, за полтора лимона отдам…

— Нет! — поморщился, отпихивая в сторону очередной хлам.

— Николай? — отвлёк меня от этого увлекательного занятия знакомый голос.

Обернувшись, заметил Владимира Порфирьевича в сопровождении двух дам бальзаковского возраста и соответствующего телосложения. Что интересно, едва стоявший вчера на ногах лейб-гусар сегодня свеж и румян аки херувим. Вот как это у него получается? Если бы я столько сивухи вылакал, сегодня лежал как молодой и красивый труп. А ему хоть бы хны!

— Приветствую! — сухо буркнул в ответ, занятый собственными мыслями.

— Манечка, Любочка, — не унимался коллега. — Позвольте представить вам известного певца Николая Северного. Я вам о нём рассказывал…

— Бонжур, мосье Северный, — на непередаваемой смеси французского с нижегородским проворковали дамы. — Какая неожиданная встреча!

— Судьба, — мрачно ответил я, но потом спохватился и добавил чуть более любезно. — Или, как говорят в Турции — Кысмет!

— Вы были в тех краях?

— Конечно! Стамбул, Анталья, Белек. Море, солнце, древняя история. Места кровавых битв, высоких минаретов и прекрасных дворцов…

— Ах, как интересно. Быть может, вы как-нибудь расскажете нам о своих путешествиях?

— Непременно. А сейчас покорнейше прошу меня извинить — занят!

— А что вы ищите? — ничуть не смутилась моей сухостью подруга отставного ротмистра.

— Хм. Видите ли, мадам. Совсем недавно я пришёл к выводу, что мне до крайности нужен портфель или маленький чемодан. В общем, что-то подходящее для всяких мелочей, совершенно необходимых неприкаянному холостяку. Но здесь, к несчастью, нет ничего подходящего!

— Как это нет? — возмутился не потерявший надежды всучить мне какое-нибудь барахло, торгаш. — Гляди сколько всего…

— Мосье Северный, — жеманно проворковала дама, выглядевшая несколько моложе своей приятельницы и, очевидно, являющаяся Любочкой. — Но зачем вам тратить деньги, на это убожество? Пойдёмте ко мне, я уверена, что в моей лавке найдутся вещи, удовлетворяющие самому взыскательному вкусу. Здесь недалеко.

— В самом деле, Николаша, — покровительственно хлопнул по моему плечу Владимир Порфирьевич. — Заодно и узнаете друг друга поближе. Чего время тянуть?

Дом моей новой знакомой не разочаровал. Двухэтажный. Первый из которых — каменный с самым настоящим лабазом, второй — сложен из массивных брёвен, но при этом, не лишён некоторого изящества. На фасаде облупленная вывеска — «Осип Грицианов и сынъ». Стало быть, вдова у нас — Грицианова. Слава Всевышнему, хоть не Грицацуева!

Внутри всё обставлено с купеческой роскошью. Стены увешаны коврами, на окнах цветастые занавески. Кровати покрыты несколькими слоями перин, поверх которых застелены атласные покрывала, а венчают всё это «великолепие» пирамиды подушек, в свою очередь прикрытые кружевными накидками. Прочая мебель такая же тяжеловесная, но при этом добротная. Но несмотря на это, в доме вполне уютно.

— Раздевайтесь, господа, — нежно проворковала хозяйка недвижимости и удалилась.

— Что, совсем? — шепнул я отставному ротмистру, вызвав у того приступ смеха.

Пальто и шапки отправились на вешалку, а вот с обувью возникла заминка. Оставаться в бурках несколько неприлично, а разуться и того хуже. С носками, в особенности с целыми, у вашего покорного слуги напряженка. По зимнему времени спасают портянки, но…

— Вон домашние туфли, — правильно понял моё замешательство коллега.

— Неугодно ли чаю? — возникла на пороге успевшая приодеться ради такого случая хозяйка.

Выглядела она, конечно, отпадно! Помните актрису Наталью Крачковскую? Вот примерно так, разве что чуть моложе. Склонная к полноте брюнетка с модной короткой стрижкой «боб-гарсон». Добавьте к этому яркий макияж, платье с короткими рукавами из красного шелка и совершеннейший хит сезона — фильдеперсовые чулки! И, разумеется, главное украшение — непоколебимая уверенность в собственной неотразимости!

— Гхм, — едва не поперхнулся я, поглубже втискивая босые ноги в меховые тапочки.

— Отмечать знакомство чаем?! — пришел мне на выручку Владимир Порфирьевич. — Вы, как хотите, а по мне это совершеннейший моветон!

— И правда, чего это я. Давайте выпьем и закусим, чем бог послал.

После этих слов, на столе мгновенно возник штоф с рябиновой настойкой, полное блюдо холодной телятины, маринованные грибы, солёные огурчики и мелко порезанное копчёное сало.

— Я смотрю, Господь не поскупился.

— Это точно, — расплылся в улыбке лейб-гусар и наполнил рюмки.

«Рябиновая» оказалась недурна, закуска ещё лучше, так что скоро мы почувствовали себя очень близкими друзьями. В том смысле, что Любочка пожирала меня глазами, я же старательно делал вид, что в упор этого не замечаю, а родственница и её бойфренд, только посмеивались.

— Мосье Северный, что же вы совсем не пьете? Вам не нравится?

— Что вы, мадам! Всё просто восхитительно, но я вообще не очень жалую горячительные напитки, да, к тому же у меня дела, которые никак нельзя отложить. Это не говоря уж о вечерней программе.

— У вас есть что-то новенькое?

— Да так, ничего особенно…

— Ах, не скромничайте. Спойте нам!

— Просим-просим! — захлопала в ладоши Манечка.

Ну, что ещё можно было спеть в такой ситуации, кроме арии Остапа Бендера из фильма Гайдая?

— Где среди пампасов бегают бизоны,

Где над баобабами закаты словно кровь,

Жил пират угрюмый в дебрях Амазонки,

Жил пират, не верящий в любовь![6]

Что тут скажешь, успех был полный! Любочка, судя по неровному дыханию, готова была схватить меня в охапку и тащить в опочивальню, а Манечка целиком поддерживала её в этих устремлениях. В воздухе всё сильнее пахло жареным…

— Кажется, мне пора! — честно попытался я улизнуть, но не тут-то было.

— Куда так торопиться? — загадочно улыбнулась нэпманша. — Вы же ещё не посмотрели портфель!

Склад галантерейных товаров находился, разумеется, в самой дальней комнате, но как только мы в ней оказались, крепкие филенчатые двери захлопнулись, и на меня обрушился ураган страсти.

Знойная женщина — мечта поэта!

Ручной кладью я всё же обзавёлся. Правда, это оказался не портфель, а скорее саквояж. Почти новый, из блестящей тёмно-коричневой кожи, он всем своим видом показывал, что его владелец — человек целеустремлённый и преуспевающий. С таким не стыдно прийти в Исполком, чтобы навестить товарища Гулина. Внутри, для веса, поместились два кирпича и завернутая в тряпицу бутылка «Рябиновой». Первое я нашел на улице и долго отряхивал от снега, а второе позаимствовал, у своей новой знакомой. Что-то вроде моральной компенсации.

— Товарищ Семенов? — не сразу узнал меня заведующий хозяйством. — Какими судьбами? — спросил он, одновременно поглядывая на часы и, по всей видимости, предвкушая обед.

— Да вот, решил воспользоваться случаем, и пришёл поблагодарить за участие. В надежде, так сказать, на дальнейшее сотрудничество.

— Не понял!

— Ну, что вы так нервничаете? — выставил перед ним сверток. — Всего лишь, маленький презент хорошему человеку. Исключительно в знак глубочайшего уважения!

— Благодарю, но право же не стоило, — улыбнулся Гулин, тут же убрав магарыч со стола. — Я так понимаю, вам что-то нужно?

— Приятно иметь дело со столь проницательным человеком! Мебель.

— Что, мебель?

— Мне нужна. Шкаф, стол, пару стульев, можно ещё тумбочку.

— Но помилуйте, где же я вам их возьму?

— На складе конфискованного у буржуев имущества. Меня известили, что большая часть уже распределена по учреждениям, но кое-что, достойное внимания, там всё равно осталось.

— Да тихо вы! — испугался завхоз. — Да, это возможно, но, сами понимаете…

— Понимаю. Но прежде хотелось бы ознакомиться более предметно. Вдруг и там какой-нибудь активист завелся?

— Кривошеева? — внимательно посмотрел на меня Гулин. — Да, сложная женщина…

— Увы!

— Значит так. Я напишу вам записку для начальника склада. Вместе посмотрите, и, если что-нибудь подберёте, он выпишет вам ордер. Но за подписью ко мне!

— Вот это деловой разговор! — энергично пожал ему руку и, получив на руки «мандат», поспешил откланяться.

Покинув заведующего хозяйством, я отправился прямиком в отдел записи актов гражданского состояния, где, как оказалось, и трудилась мадемуазель Ланская. Прежде это просторное помещение было залом или большой гостиной, но потом его разгородили фанерными перегородками на несколько маленьких закутков, где теснились совслужащие.

Но сейчас они покинули рабочие места и дружно двинулись в направлении пищеблока. Так что скоро она останется одна, и никто не сможет нам помешать. По крайней мере, хотелось бы на это надеяться.

— Гражданин, вы куда? — требовательно посмотрела на меня особа непонятного пола и возраста в потрепанной кожаной тужурке и красным платком на давно немытой голове.

— Мне на минуточку, только спросить! — дал ей универсальный ответ и решительно прошел мимо.

Елена Станиславовна встретила меня на своем рабочем месте. То есть за рабочим столом, на котором стояло лязгающее чудовище под названием «Ундервуд». Выглядела она гораздо лучше, чем при нашей последней встрече. Строгий приталенный костюм выгодно подчёркивал достоинства её стройной фигуры, на довольно-таки милом лице минимум косметики, а волосы уложены в аккуратную, но вместе с тем женственную прическу.

— Господи, почему так долго? — прошептала она, нервно теребя свое единственное украшение — брошь на груди.

— Спокуха, я — Дубровский! — с заговорщицким видом прошептал ей в ответ.

— Вы что, пили?

— И не только, — поморщился от нахлынувших воспоминаний. — Где тайник?

— Вот, — показала она на большую голландскую печь, некогда служившую для отопления зала.

Трудно сказать, почему она не действовала. Возможно, забился дымоход, а быть может новые хозяева решили, что она будет потреблять слишком много дров. Теперь вместо нее установили «буржуйку», коленчатая труба от которой вывели прямо в окно, а лишившаяся доброй трети изразцов «голландка» превратилась в архитектурное излишество.

Открыв скрипящую железную дверцу поддувала, Елена выволокла на свет божий увесистый сверток с экспроприированной у незадачливых погорельцев ювелиркой, я же тем временем, освобождал место для драгоценностей.

— Это что? — изумилась барышня, увидев кирпичи. — Но зачем? И куда я их дену?

— Сунете на место клада, — пожал плечами в ответ, укладывая добычу в саквояж.

Честно сказать, не представляю, как довольно-таки субтильная Корделия рассовала всё это добро по телу, а потом ещё и доставила до места. В саквояж он, впрочем, поместился без каких-либо проблем, а это на данный момент главное. Ставшие ненужными стройматериалы заняли своё место в неиспользуемом подтопке, а следы заметены небольшим, почерневшим от угольной пыли веником, можно уходить…

— Ну что, идем? — вопросительно посмотрел я на соседку.

— Куда?

— На обед!

— Вот вы про что… полагаю, нас не должны видеть вместе.

— Как угодно. Не боитесь, что сбегу?

— Нет, — после недолгого колебания ответила Ланская. — Не могу объяснить почему, но вы произведите впечатление честного человека.

— Ну, спасибо. А на обед всё-таки сходите. Кормят в вашей столовке, правда, не очень, но всё же лучше, чем оставаться голодной.

Видимо последний довод показался девушке состоятельным, потому что она сняла с вешалки в углу пальто и начала одеваться. Будучи человеком, не лишенным воспитания и даже некоторой галантности, я остался, чтобы ей помочь. Вот за этим занятием нас и застал Миша Фельдман.

— Здравствуйте, Елена Станиславовна, — начал он, входя, но тут же застыл как громом пораженный.

— И вам доброе, Михаил Борисович! — растянув губы в дебильной улыбке, ответил я.

— Что ты, то есть вы, тут делаете? — спросил начальник милиции, как только к нему вернулся дар речи.

— Да вот, знаете ли, зашел по-соседски…

— С какой целью?!

— Подать заявление, разумеется.

— Какое еще заявление? — нахмурился Фельдман.

— О заключение брака…

— С кем?

— Мы с Николаем решили пожениться! — вдруг выпалила Ланская и встала между нами.

Некоторое время все присутствующие молчали. Начальник Спасовской милиции стойко принимал очередной удар судьбы, а я переваривал услышанное. О чём думала третья сторона этого любовного треугольника, доподлинно неизвестно, но судя по дальнейшим словам ни о чем хорошем…

— Я давно хотела сказать вам об этом, Михаил, — справившись с волнением, заговорила она. — И попросить оставить меня, точнее нас, в покое!

На Фельдмана было страшно смотреть. Он разом как-то почернел, сгорбился, после чего одарил меня не предвещающим ничего доброго взглядом, затем резко развернулся на каблуках и практически выбежал вон.

— Елена Станиславовна, позвольте полюбопытствовать, на хрена вы это сделали?

— Что именно? — каким-то безжизненным голосом спросила барышня.

— Назвались моей невестой!

— Даже не знаю. Вы начали врать, я вам подыграла.

— А с какой радости вы решили, что я вру? Может у меня есть подходящая кандидатура, с которой я собираюсь связать свою жизнь…

Договорив это, я вспомнил мадам Грицианову и внутренне содрогнулся.

— Тогда бы вы пришли вместе с ней, и вас просто расписали.

— Что так просто?

— А вы не знали?

— Нет, как-то пока не нужно было…

— Теперь знаете.

— Всё это очень познавательно, но что теперь с этим всем делать?

— Ничего, — пожала плечами девушка, после чего вернулась на рабочее место и напечатала свидетельство о заключении брака между гражданином Семёновым и ею. После чего так же бесстрастно внесла соответствующую запись в гроссбух, скрепила документ печатью и протянула его мне.

— Да не пугайтесь вы так. Расторгнуть брак можно в любой момент, причём даже в отсутствие одного из супругов.

— О темпора, о морес![7] — только и смог ответить.

— Да вы полны сюрпризов. Знаете латынь?

— Читаю со словарем. Вы так и не ответили на вопрос.

— Зачем это было нужно? Право, не знаю, так получилось. Дело в том, что больше всего на свете я ненавижу этого человека. Его ухаживания мне отвратительны. И вы, наверное, не поверите, но мне очень радостно от осознания, что удалось сделать ему больно!

— А теперь он сделает больно нам обоим!

— Боитесь? — презрительно посмотрела на меня Ланская.

— Конечно. Я же не дурак!

На этой ноте мы и расстались. Моя новоиспеченная супруга направилась за порцией кислых щей, ячневой кашей и компотом из сухофруктов, а я вышел из здания Исполкома размышляя о превратностях новой жизни. Надо сказать, что в прежние времена личная жизнь вашего покорного слуги бурлила так, что нередко становилась предметом зависти окружающих. Но вот чтобы в один день с особым цинизмом поимели столько разных женщин, это, пожалуй, впервые!

Впрочем, ушел я недалеко. До проходной. А там наткнулся на кого бы вы думали? Правильно. Фельдмана. Что же, кажется, я переоценил благородство начальника Спасовской милиции. Сейчас он меня пристрелит, или подвергнет аресту, а вдобавок ко всему еще и обыску… мама моя р о дная, роди меня обратно!

Рядом с ним стояла та самая неопрятная баба в кожанке, которую я встретил на входе в ЗАГС, и что-то горячо нашептывала на ухо. Вероятно, советовала, как меня лучше пытать. Держу пари, что именно она и нашептала Фельдману, что рядом с объектом его страсти шляется какой-то подозрительный музыкант…

Глава 8

Некоторое время мы стояли, молча буравя друг друга взглядами. Наверное, со стороны это выглядело даже немного трагикомично. «Несгибаемый комиссар» Фельдман в потёртой кожанке и кабацкий лабух Семёнов в нэпманском прикиде. Всё-таки повздоривших ковбоев в салуне на Диком Западе мы напоминали мало. Во всяком случае, револьвер имелся только у одного.

До настоящего кровопролития дело, впрочем, не дошло.

Послышался стук каблуков и к нам буквально выбежала Ланская. Возможно, ей кто-то сообщил о стоящим перед выходом начальнике Спасовской милиции, а может просто почуяла. Так сказать, проявила женскую интуицию.

— Как хорошо, что ты меня подождал, — лучезарно улыбнулась она, начисто игнорируя неудачливого поклонника и его спутницу. — Я отпросилась.

— Елена Станиславовна, — явно пересилил себя Фельдман. — Нам нужно с вами объясниться!

— Нам не о чем с вами разговаривать, Михаил Борисович, — отрезала барышня и, обернувшись ко мне, продемонстрировала свою самую обворожительную улыбку. — Идем домой?

Если честно, ужасно хотелось её послать. Но вместо этого, подозвал извозчика и помог новоиспечённой супруге забраться в коляску. Кажется, начинаю привыкать к семейной жизни.

— Кто это была? — поинтересовался, чтобы прервать неловкое молчание.

— Ты о ком?

— Об этой страшной бабе в кожанке, но без маузера.

— Тамара Гольцова. Всю гражданскую воевала с Фельдманом и безответно в него влюблена. Служит помощником начальника отдела, постоянно выступает на собраниях.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Всё, кроме одного. За что ты ненавидишь Фельдмана?

— Не твое дело! — отвернулась от меня супруга.

На этой позитивной ноте, мы и добрались до дома, где встретились с изнывающей от долгого ожидания Корделией.

— Наконец-то, — нервно теребя какую-то дурацкую сумочку, выпалила она. — Я уж думала, вы сбежали!

— Это именно то, что нам придётся сделать в самом скором времени.

— Мне, конечно, а вам зачем?

— Ой, Феня, лучше тебе не знать!

— Хватит терять время, — строго прервала нас хозяйка комнаты.

Осторожно открыв баул, мы начали выставлять на стоящий посреди комнаты стол узелки и коробочки с драгоценностями. Одни были аккуратно уложены, другие свалены насыпом. Золотые и серебряные броши, кольца и перстни… с бриллиантами, изумрудами и сапфирами. Была даже одна диадема и парное к ней ожерелье, достойные украсить собой какую-нибудь коронованную особу, а рядом с ними аляповатые побрякушки из дутого золота, вроде тех, что носят цыганки. Отдельно лежали несколько стопок золотых империалов, обернутых бумагой в эдакие колбаски и кожаный кисет с разменным серебром.

— Господи, какая красота! — прошептала потрясенная до глубины души Ланская, любуясь блеском драгоценных камней.

— Интересно, сколько это может стоить? — вернула нас в реальность прагматичная Вострикова.

— Достаточно, чтобы убить за них.

— Типун тебе на язык!

— Это лучше, чем пуля или нож.

— Давайте уже приступим к дележу. Есть мысли как это сделать?

— Сразу говорю, знакомых ювелиров у меня нет, да и если бы имелись, не пошёл. Опасно.

— И что же ты предлагаешь?

— Всё просто. Делим на три примерно одинаковые кучки. Потом жребий и каждый забирает то, что ему досталось. Без споров, без истерик и, самое главное, попыток убить друг друга. После чего расходимся, как в море корабли. Вы согласны?

— Да, — тут же согласилась Ланская.

Её гимназическая подруга, вполне вероятно, имела на этот счёт особое мнение, но предпочла промолчать. Я же приступил к распределению благосостояния. Проще всего было с золотыми монетами. Всего их оказалось шестнадцать «колбасок» по десять империалов в каждом. То есть, каждому по пять, плюс ещё одна разделена на три части.

— Кому-то повезет больше, — пояснил я, добавляя оставшуюся лишней монету к одной из долей.

Примерно так же поступил и с ювелиркой попроще. То есть, три кучки с кольцами, браслетами и прочими брошками. А вот с гарнитуром из диадемы и ожерелья всё оказалось сложнее. Стоимость любой из этих вещиц, была ощутимо дороже всех остальных «сокровищ», ну или хотя бы сопоставима. Но их две, а нас трое…

— Знаете, что, — немного поразмыслив, сказал я. — Забирайте!

— Что? — удивлённо посмотрели на меня барышни.

— Предлагаю вам поделить эти изделия между собой, а мне, в качестве компенсации, отдать монеты.

— Что ты задумал, Коля? — впилась вопросительным взглядом Корделия, явно подозревая какой-то подвох.

— Ничего. Считайте это приступом благородства или идиотизма. Мне всё равно. Просто вам тяжело будет таскаться с эдакой грудой золота, а я всё-таки мужчина. К тому же, мне так проще помочь тебе выбраться из города.

— Ты хочешь мне помочь?!

— Конечно. Ведь если ты попадёшься блатным, то сразу же нас сдашь. А мне нужно немного времени, чтобы исчезнуть.

На самом деле, расчёт был в другом. Добраться до границ нашей родины не такое уж простое дело. Понадобятся средства, причем немалые. И империалы тут гораздо удобнее, чем ювелирные украшения. Все знают их цену, нет надобности обращаться к разного рода маклерам и привлекать тем самым ненужное внимание.

Что же до драгоценного гарнитура, то держу пари, что эти вещицы хорошо известны среди знатоков. И я, конечно же, понятия не имею, сколько они стоят. Возможно, очень дорого! Но для того, чтобы получить их полную цену, нужно оные как-то легализовать. И вот представьте, приходит в парижский ломбард только что прибывший непонятно откуда музыкант с внешностью потомственного пролетария, и предлагает вещь. А оценщик такой — «Да это же фамильные украшения светлейшей графини Гессен-Гамбург-Захребетниковой! Не желаете ли рассказать, где вы их взяли?»

И ведь это ещё хороший вариант. Стоит засветить всю эту красоту раньше, любого из нас просто убьют. А лично мне хотелось бы довести свою голову до заграницы в целости. Потому что именно она и находящаяся внутри неё музыка и есть моё главное достояние.

— Хорошее предложение, — кивнула Вострикова, бросив взгляд на часы. — Но у меня есть лучше!

С этими словами, она вытащила из сумочки револьвер «бульдог» и направила его на бестолкового музыканта, который слишком поздно обратил внимание на ее нервозность и еще не до конца просохшую обувь. Тем не менее, пазл сложился. Правда, теперь нас разделяет стол, а подловившая меня проститутка готова в любой момент выстрелить…

— Феня, что ты делаешь? — изумилась не ожидавшая ничего подобного Елена Станиславовна.

— Стой там, где стоишь! — огрызнулась «одноклассница». — Коля с самого начала был прав. Этой кучи на троих не хватит.

— И ты решила поделить её на двоих? — понимающе заметил я.

— Вот, только не с вами!

— О чём это вы? — едва слышно спросила хозяйка квартиры, обводя нас растерянным взглядом.

— Всё просто. Пока твоя подруга сидела здесь в одиночестве, у неё созрел очередной «гениальный» план. Для начала она сбегала к кому-то из своих бывших клиентов или любовников, тут уж называй, как хочешь, и предложила тому поучаствовать в разделе преступно нажитого имущества. Теперь он, по всей вероятности за дверью, и как только ему откроют, нам с тобой конец.

— А ты умный, — констатировала Корделия, шагнув к двери. — Всё правильно понял.

— Это правда?! — никак не могла поверить в случившееся Ланская. — Я ведь просто хотела тебе помочь. Ты же рыдала, умоляла меня….

— Замолчи, дрянь! — внезапно разозлилась подруга детства. — Привыкла из себя чистенькую корчить, но как только появилась возможность, от доли не отказалась! А какое ты имеешь право? Это моё. Я своим телом заработала и никому теперь не отдам!

— Подельнику своему отдашь. А он тебя за это грохнет по-тихому и прикопает где-нибудь в сугробе. Весной оттаешь…

— Ничего-то ты не понимаешь, Коленька, — криво усмехнулась проститутка, отпирая свободной рукой засов на двери. — Он меня любит…

Я не ошибся. Стоило ей открыться, как в комнате появился верткий чернявый парень с щегольски завитыми усиками, безукоризненным пробором и парабеллумом в руке. Одет, что называется, с иголочки, с нарочитым шиком, свойственным мелким уголовникам и профессиональным жиголо. Мне приходилось видеть его раньше среди завсегдатаев ресторана, но сколько-нибудь близко до сих пор не общались.

— Если не ошибаюсь, вас зовут Константин?

— Моё почтение, маэстро, — охотно отозвался тот, не сводя глаз с кучи драгоценностей на столе. — Не смел надеяться, что вам знакомо моё имя!

— Слушай, Костя, — предложил я, — может, разойдёмся без крови?

— Не получится, — лихорадочно облизнул он губы. — Уж больно куш велик…

— Получится. Никакого понта сдавать тебя блатным у нас нет! А вот, если начнёшь стрелять, поднимется шум. Прибежит Фельдман с ментами, начнёт разбираться, что здесь случилось. Ты, кстати, знаешь, что он к хозяйке квартиры неровно дышит?

— Не гони туфту, фраер!

— И в мыслях не было. Не веришь мне, спроси у своей марухи. Она в курсе.

— Ладно, — кивнул признавший справедливость моих слов уголовник. — Собирай рыжьё в кучу, а там решим, что с тобой делать.

— Пусть сначала пистолет отдаст! — вдруг вспомнила о дамском браунинге Елены, Корделия.

— У тебя есть оружие? Отдавай!

Чёрт, совсем забыл об этом малокалиберном недоразумении…

— Сам возьми. В пальто.

— Достань! — велел подруге уголовник.

Та бросилась к вешалке и принялась шарить по карманам. Сначала обнаружила свисток, потом зажигалку, приобретённую взамен отданной Никишке. Всё это время её сердечный дружок не сводил с нас глаз.

— Нашла! — обрадовано пискнула Феня и в этот самый момент раздался стук в дверь.

— Кто там ещё? — напрягся Константин.

— Не знаю, — затравленно оглянулась Вострикова.

— Может блатные? — предположил я.

— Елена Станиславовна, откройте! — донесся снаружи голос Фельдмана.

— Час от часу не легче…

— Боже, мне почему-то кажется, что я нахожусь внутри какой-то глупой оперетки, — беспомощно прошептала Ланская, и, говоря по совести, у меня было точно такое же чувство.

Но, к сожалению, вокруг нас была не оперетта, а трагедия. Первой не выдержала Корделия, в руках которой всё ещё оставался дамский браунинг. Зажмурившись, она выставила его вперёд и несколько раз пальнула в дверь.

— Дура! — заорал потерявший самообладание жиголо и выстрелил в том же направлении.

Что оставалось делать в данной ситуации? Два быстрых шага вперед и верная свинчатка, казалось, сама скользнула мне в руку, после чего с неприятным чмоканьем опустилась на затылок Константина. Один враг был повержен, зато его подруга уже поднимала пистолет. «Твою ж мать!» — успел подумать я, прежде чем она снова нажала на спуск.

Что было потом, помню плохо. Кажется, надо мной склонилась Елена, и я что-то пытался ей сказать. Затем, в комнату ворвались какие-то люди и принялись тормошить моё тело. А потом наступило небытие…

У вас когда-нибудь было ощущение дежавю? Вот и у меня до сегодняшнего дня нет. Первым лицом, которое я увидел, после того как очнулся, была до боли знакомая физиономия Никишки. На какой-то момент даже показалось, что мы снова в том сарае в Новосёловке и сейчас придут бандиты, но… под моей спиной была не сухая земля, а матрас на скрипучей кровати, а под глазом молодого милиционера отсутствовал фингал.

— Товарищ Семёнов! — чуть не подпрыгнул Никифор. — Наконец-то вы очнулись…

— Пить! — с трудом вырвалось из пересохшего горла.

Щедро наделённый чувством сострадания молодой человек тут же подхватился и побежал на поиски воды. Вернувшись через минуту с полной кружкой, он попытался облегчить страдания и, в общем, преуспел. То есть, я всё-таки напился, но большая часть живительной влаги попала не в рот, а на постель и бельё. Но это, в сущности, уже мелочь!

— Где я? — говорить стало явно легче.

— В больнице.

— Тогда ладно. Я уж подумал, что в аду, а тебя прислали в наказание. Не знаю, правда, за какие грехи…

— Загробной жизни не бывает! — убежденно заявил юный безбожник.

— Тебе-то откуда знать?

— А я вас тут охраняю, — проигнорировал мои слова парень. — Чтобы, значит, никакая недобитая контра или уголовный элемент не добрались.

Мысль о том, что моё бренное тело нужно охранять от мировой контрреволюции показалась мне настолько бредовой, что я опять едва не отключился, но потом в палате появились медработники и вернули нерадивого постового на его законное место.

Почтенного вида старичок с бородкой клинышком в белом халате и такой же шапочке некоторое время меня осматривал, потом показал палец, и спросил сколько их.

— Сам пошёл! — едва слышно ответил я.

— А теперь? — ничуть не смутился эскулап и показал два.

— Знак козы или победы, в зависимости от ситуации или культурных традиций.

— Больной всё ещё бредит! — вынес вердикт доктор и велел меня покормить и переодеть.

В ответ на это приказание в палате появилась рослая бабища с выправкой наполеоновского гренадёра и без всякой прелюдии стащила с меня сначала одеяло, а затем и рубаху с подштанниками. Казалось, вот-вот случится непоправимое, но затем она так же сноровисто меня обмундировала.

— Пожрать то сам сможешь, убогий? — с немыслимой добротой в глазах поинтересовалась фемина, покончив с переодеванием.

— Попытаюсь…

— Ладно, покормлю, — смилостивилась служительница Асклепия. — Но смотри, чтобы без баловства! А то я вашу мужскую кобелиную натуру знаю!

На обед, впрочем, как на завтрак и ужин в этом богоугодном заведении полагалась жидкая овсяная кашица, которую почему-то именовали «габерсуп». На вкус, если не очень привередничать — невообразимая дрянь, но ничего не скажешь, питательная. Никакой возможности отказаться от приёма пищи не предусматривалось в принципе, так что я всё съел. И, как совершенно очевидно, именно поэтому не пострадал.

— Ну всё, некогда мне, — заявила санитарка и вытерев мне на прощание губы подолом не самого чистого передника, удалилась.

Стоило ей исчезнуть, как в палате снова появился Никишка. Судя по всему, парню было просто скучно. Я бы на его месте приударил за медсёстрами, но кто знает, может тут весь женский персонал таков, как только что покинувшая меня дама?

Впрочем, мне это может быть на руку. Уж не знаю, почему Фельдман назначил на пост именно его, вполне вероятно, других людей просто нет. Но раз уж так получилось, почему бы не воспользоваться?

— Никифор Лукич, — едва слышно позвал его.

— Я здесь, товарищ Семёнов, — с готовностью отозвался молодой человек.

— Расскажи, что-нибудь. Всё равно что…

Просить дважды не пришлось. Мой юный друг с удовольствие поведал про недавно закончившийся конгресс Коминтерна. Про то, что буржуи сделали всё, чтобы Московская конференция закончилась безрезультатно, но мировой капитал это не спасёт, поскольку пролетариат продолжает борьбу и даже оторвал от Британской империи Ирландию!

— Что, правда? — удивился я, пытаясь припомнить историю «Зеленого острова».

Получилось откровенно плохо, но несколько хитов из репертуара U-2 в голове возникли. Впрочем, время для них ещё не настало, чего никак нельзя сказать о «Гимне ИРА», который менее чем через двадцать лет присвоят ребята Геринга из Люфтваффе. Или «Восход Луны», что иногда пела на своих акустических концертах Хелависа. Музыка для гитары вполне подходит…[8]

— Вот увидишь, — продолжал политинформацию Никифор. — Ирландские товарищи теперь непременно устроят социалистическую революцию, и присоединятся к борьбе за освобождение трудящихся во всем мире!

— Эти могут, — поддакнул юному оратору, терпеливо дожидаясь, когда тот покончит с международной обстановкой и перейдёт к делам более приземлённым.

Например, чем закончилась вся эта история с драгоценностями? А также, что известно милиции о моём в ней участии? И Никишка не подкачал…

Вкратце, ситуация была такова. Корделии удалось скрыться, а вот её подельник получил черепно-мозговую травму, оказавшуюся смертельной. Фельдман, услышав выстрелы, успел отпрянуть в сторону и потому не пострадал. Дождавшись подкрепления, начальник милиции и его подчиненные взломали дверь, после чего обнаружили два тела на полу, рыдающую гражданку Ланскую и целую кучу драгоценностей. Последние были немедленно изъяты и переданы в Гохран.

Здравствуйте, приехали!

— Вы теперь, наверное, грамоту получите, товарищ Семёнов! — добил меня Никифор.

— Грамоту?

— Ну да. Это ведь вы отказались сотрудничать с преступниками и вступили с ними в бой.

— Ни фига не помню…

— Что, вообще ничего?

— Нет, про схватку с уголовным элементом я что-то смутно припоминаю. А вот про всё остальное…

— Ничего. Товарищ Фельдман вам всё расскажет. Я ему уже сообщил, что вы очнулись.

— Спасибо тебе, добрый человек!

— Да не за что.

— Слушай, а что с Ланской?

— С супругой-то вашей? Всё хорошо. Она уж приходила, пока вы в беспамятстве лежали, потом её на допрос увезли…

Что же, по крайней мере, кое-что прояснилось. Если бы не моё появление в прошлом, Фёкла Вострикова, она же Корделия всё равно ограбила своих клиентов и попросила помощи у гимназической подружки. Что было дальше не совсем понятно, но именно так сокровища оказались в тайнике в шкафу. Потом, много лет спустя, их найдёт мой школьный приятель — Сеня Фельдман и пустит на развитие бизнеса.

Значит, в том варианте истории, его прадедушка всё-таки дожал строптивую барышню и женился на ней, получив мебель и семейную тайну в придачу! Но что мне проку от знания событий, которым уже не суждено случиться?

Фельдман появился вечером. Хмуро поздоровавшись, он подошёл к кровати и устало опустился на колченогую табуретку.

— Как вы себя чувствуете, гражданин Семёнов?

— Вашими молитвами, начальник.

— Всё шутишь?

— А что мне остаётся?

— Говорил я тебе, допрыгаешься!

— И были правы, Михаил Борисович.

— Ладно. Что теперь об этом толковать… — вздохнул милиционер и обернулся к двери. — Никишка, иди сюда. Протокол писать будешь!

— Слушаюсь! — выскочил как чёрт из табакерки парнишка.

— Гражданин Семёнов, — начал Фельдман скучным голосом. — Расскажите, как вы оказались в комнате гражданки Ланской?

— Случайно, конечно. Как ещё можно оказаться в спальне своей жены?

— Не валяй Ваньку, Семёнов! Ну, какая она тебе жена?!

— Законная. Справку из Загса показать?

— Тьфу! Ну, что ты за человек?

— А как «тьфу» написать? — подал голос, старательно скрипевший пером Никишка.

— С мягким знаком, — начал было подсказывать я, но, напоровшись на бешенный взгляд Фельдмана, предпочёл заткнуться.

— Вот что, Никифор, иди погуляй! — решил начальник.

— Ага, — с явным сожалением в голосе отозвался юный милиционер, но всё же покинул палату.

— Ты чего добиваешься? — спросил Михаил, как только мы остались одни. — Я всё знаю.

— Везёт! А я вот так дурак дураком и помру. Не в курсе даже, почему она тебя ненавидит.

— Прошлые дела. Тогда по всей России белогвардейские заговоры шли. Ну, вот нам и пришёл приказ брать заложников из буржуев. Одним из них был её отец.

— И что?

— Как белые подошли, их всех к стенке и поставили.

— А ты, при каких делах?

— Расстрелом командовал.

— Хреново. Бабам про приказ не докажешь.

Некоторое время мы молчали. Фельдман, возможно, жалел, что разоткровенничался, а я просто не представлял, чем его ободрить. Сказать — время такое было? Так оно никуда не делось…

— Ну, я перед тобой как перед раввином открылся, — нарушил затянувшееся молчание собеседник. — Теперь твоя очередь. Откуда эти субчики с золотом появились?

— А бог его знает. По ходу, эта самая Корделия вместе со своим хахалем тиснули рыжьё, когда пожар был. Думали прокатит, но видимо блатные что-то заподозрили.

— А почему к Елене пошли?

— Не могу сказать. Может, на старую дружбу понадеялись, может, просто некуда было. Но, скорее всего, узнали, что я на гастроли собираюсь. Думали с моей помощью вывезти.

— Что-то твои коллеги из ресторана про гастроли ничего не говорили…

— Да я ними, знаешь ли, особо не делился.

— Почему?

— Как тебе сказать. Мы сейчас неплохо поднялись, это верно. Но только… музыка моя, песни тоже, а все лавэ Рокотову и Машке Задунайской.

— А Корделия, выходит, знала?

— Если совсем честно, она меня и надоумила. Поезжай, говорит, в Москву или Одессу. Большие деньги сейчас там крутятся. Ну, вот и задумался…

— Ладно. А почему ты от их предложения отказался? — выделил слово «их» Фельдман.

— А почему я, красный конник, должен был согласиться?! И не смотри на меня так, мент! Да, пою перед нэпманами и барыгами, но не граблю и не ворую. За свой труд, за талант деньги беру, не без этого…

— Врёшь ты все, Семёнов! — покачал головой милиционер. — Нутром чую, врёшь!

— А мне без разницы, можешь не верить. Но, если тебе так спокойнее, то… понимаешь, попались бы они со своим золотишком. Не вам, так блатным. И нас бы за собой потянули. А я этого не хотел.

— Вот это похоже на правду. Дальше что?

— Ничего. Ты пришел разбираться, а они запаниковали. Сначала Фёкла пару раз пальнула в дверь, потом Костя добавил, ну, а потом и я вступил…Что было после, толком не помню. Кажется, она в меня стреляла и…

— Вот-вот. Мне Порфирий Николаевич — это врач здешний, сказал, что ты чудом выжил. А я со своей стороны добавлю, продолжишь с разными мутными личностями якшаться, следующий раз могут и не спасти.

— Спасибо на добром слове!

— Кушай, не обляпайся! — поиграл желваками Фельдман.

Тяжело поднявшись, он хотел было уже выйти вон, но потом как будто вспомнил и достал из кармана копию описи найденных на месте происшествия драгоценностей.

— Посмотри всё ли на месте?

— А мне-то, откуда знать? Там рыжья разного, наверное, с полпуда, а то и более было. Разве всё упомнишь?

— Эх, товарищ Семёнов, — укоризненно посмотрел на меня Фельдман. — Посмотри на себя, куда ты — бывший красноармеец, докатился! Даже говоришь на фене, как уголовник. «Рыжьё», «лавэ»… ладно, выздоравливай. Потом потолкуем.

— И вам всего хорошего.

Фельдман ушёл, а я остался наедине со своими мыслями. В сущности, ничего непоправимого не произошло. Я жив, руки-ноги, но самое главное голова — целы. Значит, не пропаду. Немного напрягает, что женат на женщине, которую совсем не знаю, но, на самом деле, это не такая уж редкость. Как-нибудь разберусь…

Интереснее другое. Как бы бегло я не просмотрел опись, ничего похожего на диадему или ожерелье в ней не было!

Глава 9

О закрытии дела я узнал по снятому посту. Больше моё бренное тело от мировой контрреволюции никто не охранял и это радовало. Значит, у властей не осталось вопросов к бедному музыканту и можно вздохнуть спокойно, сосредоточившись на собственном здоровье. Обратной стороной монеты, стало появление в палате соседей. Сначала двух, потом ещё трёх и скоро в нашем тесном помещении стало не продохнуть от запаха лекарств, немытого тела и крепкого самосада.

Тем не менее, моё самочувствие быстро улучшалось, и под Новый год меня решили выписать. Разумеется, не долеченным, но таковы уж нынешние реалии.

— Ступайте домой, голубчик, — заявил мне после утреннего обхода Порфирий Николаевич, фамилия которого оказалась — Вознесенский. — Больше я вам всё равно ничем помочь не могу.

— Может, посоветуете что-нибудь?

— В прежние времена, молодой человек, — покачал головой явно не ожидавший такого вопроса врач, — я бы настойчиво порекомендовал вам съездить на воды. Баден-Баден слышали о таком месте?

— Это там где Достоевский проигрался? Мне туда нельзя, я — азартный!

— Для вас это единственное препятствие? — усмехнулся в усы эскулап. — В таком случае, можете ограничиться Пятигорском. Если, конечно, вас не смущает судьба Лермонтова.

— Спасибо, доктор.

— Пока не за что. Но если надумаете, могу выписать вам направление.

На самом деле, мысль о посещении Кавказских минеральных вод была не так уж дурна. Но пока ее пришлось отложить в сторону и отправляться к кастелянше.

Сухонькая сморщенная старушка смерила меня недовольным взглядом и скрылась в недрах своей коморки, чтобы через пару минут выйти с бурками в одной руке и ворохом одежды в другой. Костюм и рубашка оказались в целости и сохранности, если не обращать внимания на следы натёкшей с меня крови. Вид вышел, прямо скажем, не очень, но выбирать, в любом случае, было не из чего.

— А где пальто с шапкой? — удивился я.

— Не было, касатик.

— Как это?

— А вот так. В чем был, в том тебя и привезли.

— Мать, а нет хоть телогрейки какой? — на всякий случай поинтересовался у заведующей тряпьём.

— Иди уж, — пробурчала та сначала, но потом вроде как сжалилась. — Хочешь, посмотрю чего у усопших?

— Не понял…

— Чего ты не понял? Испанка лютует, прямо беда! Думаешь, отчего тебя выписали? Места в лазарете не хватает, а ты поначалу в цельной палате один, будто барин или комиссар какой…

— Спасибо, не надо!

Что же, кажется, начал понимать доктора Вознесенского. Старик он ещё бодрый, о пациентах в меру сил заботится. Вот меня выписал, пока я заразу не подцепил… День, впрочем, оказался относительно погожим. То есть, вовсю светило солнышко, отражаясь от снега и ещё не выбитых окон. Мороз, правда, давил, но хотя бы не было ветра. Так что до дома я всё-таки добрался.

Тут мог возникнуть вопрос, почему меня не встретила жена? Увы, но семейная жизнь вашего покорного слуги пошла под откос, не выдержав сурового послевоенного быта. Елена Станиславовна навестила меня трижды. Первый случился, когда я ещё валялся в беспамятстве. На второй раз моя благоверная, надо отдать ей должное, взяла с собой передачу и поинтересовалась моим здоровьем. Видимо узнав, что я всё-таки поправляюсь, сделала кое-какие выводы и на третью и последнюю нашу встречу принесла справку с места своей работы о том, что брак между нами расторгнут.

— Предлагаешь остаться друзьями? — поинтересовался с лёгким ехидством.

— Боже упаси! — даже вздрогнула барышня. — Давай поговорим откровенно. Заключение фиктивного брака было ошибкой, вызванной чрезвычайными обстоятельствами. И чем раньше мы её исправим, тем лучше.

— Жалеешь, наверное, что твоя подружка меня не убила?

— Отчего же?

— Ну, не знаю. Была бы сейчас не служащей из бывших, а вдовой красноармейца. Совсем другой статус в обществе.

— Пожалуйста, избавь меня от своих измышлений!

— Ладно, это всё лирика. Скажи лучше, как будем делить совместно нажитое имущество?

Последняя фраза окончательно доконала Ланскую и она покинула палату с гордо поднятой головой. К слову, надо бы выяснить, не сменила ли фамилию? Будучи работником загса это не сложно…

Кстати, о принесённой мне передаче. Очевидно, в связи с недолговечностью нашего союза так и не успевшая выяснить, что я не курю, Елена Станиславовна притарабанила в числе прочего пару пачек папирос фабрики Асмолова. Если не ошибаюсь, она вошла в трест, получивший впоследствии название — «Донской табак». Но сейчас это не самое главное, гораздо важнее, что я, хоть и на короткое время, стал обладателем очень дефицитного ресурса, который с успехом менял на хлебные пайки.

В общем, сил добраться до квартиры мне хватило, но там бедного музыканта подстерегал очередной удар судьбы. Мою комнату заняли! Да, вот так, сорвали замок и вселились.

— Нам сказали, что вы погибли! — не подумав, брякнула Капитолина Александровна.

— Как видите, сведения о моей безвременной кончине не соответствуют действительности, так что извольте выметаться! — не желая вступать в бесполезную дискуссию, отрезал я.

— Позвольте, товарищ Семёнов, — в первый раз за всё время нашего совместного проживания на этой жилплощади подал голос нынешний сожитель Кривошеевой. — Но вы состоите в законном браке с гражданкой Ланской, а у неё имеется своя комната с отдельным входом! И вы должны…

И тут ваш покорный слуга возможно в первый раз после попадания в прошлое действительно почувствовал себя представителем победившего в жестокой войне пролетариата. Героическим красноармейцем Первой товарища Будённого конной армии…

— Слушай, буржуй недорезанный! — схватил за ухо лысоватого полного мужичка с неожиданно высоким голосом. — Если ты, контра недобитая, в пять секунд не освободишь мою кровью заработанную жилплощадь, я тебя прямо здесь кончу! Понял?!

Здоровья после ранения у меня немного, но вот пальцами мой предшественник, похоже, подковы гнул. Так что мало соседу не показалось. Ударить в ответ он так и не решился, а попытки вырваться приводили лишь к тому, что после каждого неудачного движения его колени подгибались, пока не опустился на них совсем.

— Понял, — донёсся откуда-то снизу его писк.

— Тогда действуй! Но учти, если из тех вещей, что имелись у меня, пропадёт хоть нитка….

— Не извольте беспокоиться, товарищ…

Пяти секунд им, конечно же, не хватило, но справились довольно быстро, и я смог занять отбитую у противника территорию, где обнаружил, что кое-чего всё-таки не хватает.

— Гитара где?!

— Ешевская прибрала инструмент ваш, — не скрывая злорадства, ответил сосед. — Захватила, так сказать…

Нелли Владимировна Ешевская являлась последним осколком прежней старорежимной жизни в нашей квартире. Потерявшая в горниле Гражданской войны всех родных не старая ещё женщина тихо существовала в отведенной ей комнатке, стараясь не вступать не то что в конфликты, но даже в разговоры со своими новыми соседями. Как-то так получилось, что мы с ней почти не встречались. Лишь иногда, возвращаясь или уходя на работу, мне попадалось её отрешённое лицо, и я машинально кивал, дескать, здравствуйте.

Что-то в этой истории было не так, но сил разбираться уже не было. Поэтому просто подошел к комнате в конце коридора и принялся без особой деликатности тарабанить.

— У вас моя гитара, — угрюмо буркнул, как только открылась дверь.

— Благоволите подождать, — невозмутимо отозвалась Ешевская и через минуту вынесла мне футляр.

Взяв в руки, я не смог сдержаться и открыл его, после чего погладил отвыкшими от игры пальцами по деке, грифу, струнам…

— Вас уже выписали? — проявила интерес соседка.

— Как видите.

— Мне, вероятно, не следовало вмешиваться, но они могли испортить ваш инструмент.

Слово «они» Нелли Владимировна произнесла с таким непередаваемым выражением, что я до мельчайших подробностей представил себе эту мизансцену. Вот соседи вскрыли мою комнату. Вот Кривошеева роется в моих скудных пожитках, а её дегенеративный племянник дерёт струны гитары, невесть что из себя строя. И только эта худощавая женщина решилась встать на пути мародеров…

— Благодарю, — непроизвольно вырвалось у меня.

— Не стоит, — отозвалась Ешевская и затворила дверь.

— Товарищ Семёнов, — снова подал голос сосед. — Очень обидно было слышать от вас про буржуев! Я ведь тоже из трудящихся. Жертва эксплуатации…

— Слушай сюда, ты — жертва… аборта! Ещё раз кто-то из вас подойдёт к моей комнате, до построения развитого социализма точно не доживёт! Это первое! За попытку присвоения моей собственности и сломанный замок, на всю вашу семейку будет наложено суровое взыскание, о размерах которого я сообщу позже. Это второе. Потом придумаю и третье, а сейчас пошел вон, и не дай бог мне хоть один писк помешает!

Жизнь артиста полна взлётов и падений. Ещё вчера публика тебе аплодировала и готова была носить на руках, а стоит пропасть на несколько дней и те же самые люди недоумённо морщат лбы, пытаясь вспомнить, кто ты такой. При таком раскладе стоит ли удивляться, что недавнего кумира не узнал даже швейцар.

— Куда прешь, убогий?! — рыкнул на меня здоровый детина в бараньем тулупчике поверх ливреи.

— На службу, Федот, на службу…

— Господин Северный? — чуть сбавил тон вышибала. — А я вас и не признал…

— Значит, богатым буду. Ты дверь-то открывай.

— Петр Михайлович про вас ничего не говорили…

— Значит, пропусти меня внутрь и доложи!

Рокотов встретил вашего покорного слугу без особого радушия, как, впрочем, и неприязни.

— Уж не чаял увидеть вас живым, Николай.

— Слухи о моей смерти несколько преувеличены!

— Ха-ха! По крайней мере, чувство юмора вас не покинуло.

— Как и чувство голода.

— Я так понимаю, вы хотели бы вернуться к выступлениям?

— Есть такое желание.

— А здоровье позволит?

— Спасибо, что спросили. Стоять смогу, значит, и петь тоже. Хотя, наверное, не так интенсивно, как раньше. Но это ненадолго. Силы ко мне возвращаются.

— Вот как вернутся, так и поговорим. Простите, Николай, но вы выглядите так, будто только что вышли из тифозного барака. А публика, сами понимаете…

Что же, отказ хозяина «Ласточки» был хоть и обиден, но вполне прогнозируем.

— Могу я просить об авансе?

— К сожалению, при нынешнем положении дел, не могу себе этого позволить.

— Я вас услышал, Пётр Михайлович.

Ответом мне был удивлённый взгляд нэпмана, очевидно, ещё никогда не слышавшего эту расхожую в будущем фразу. Интересно, как он её воспринял?

Собратья музыканты, к которым я заглянул перед уходом, встретили меня гораздо теплее. Серёжа с Изей бросились обнимать, Владимир Порфирьевич тоже похлопал по спине, и даже обычно безразличная Мария снизошла до вежливой улыбки.

— Ну как ты? — спрашивали друзья.

— Спасибо, хреново. Рокотов выступать не разрешил, но тут он, наверное, даже прав. Видок у меня ещё тот…

— Жаль, — без особой, впрочем, грусти хмыкнул бывший ротмистр.

— Это ненадолго, но беда в том, что я на мели. Граждане-господа-товарищи, подайте, кто сколько может бедному коллеге?

— Прости, друг, — замялся Изя, — я бы с радостью, но…

— Держи, — сунул, не считая тоненькую пачку совзнаков Серёжа. — Больше пока нет, но даст бог, сегодня ещё заработаю!

— Вот, — добавил к ним несколько банкнот гусар. — И не оскорбляйте нас обещанием вернуть.

— Обещать не буду. Просто верну.

— Николай, — неожиданно вступила в разговор помалкивавшая до сих пор Задунайская, — нам нужно с вами переговорить. Наедине.

— За вами хоть на край света! — не смог удержаться я.

— Так далеко не надо, — второй раз за встречу улыбнулась певица и пригласила жестом следовать за ней.

Вместе мы поднялись по чёрной лестнице на второй этаж и оказались в узком коридоре, в который выходили одинаковые двери без номеров. Отперев одну из них, Мария пригласила меня внутрь.

— Входите, это мои «апартаменты». Здесь нам никто не помешает и не подслушает.

Слухи не врали. Особой роскошью место обитания нашей примы не отличалось. Простенькие обои и занавески. Большой шкаф во всю стену для сценических нарядов и маленькая оттоманка с другой стороны. Кровать, очевидно, за ширмой, но разглядеть её не получалось.

— Вы собираетесь обсуждать со мной государственную тайну? — с интересом осматривал комнату и её хозяйку.

К слову сказать, выглядела Мария прекрасно. Хорошо сшитое платье подчёркивало достоинства фигуры, а накинутая на плечи шаль делала её какой-то домашней что ли. Во всяком случае, высокомерной стервой наша прима сегодня не выглядела. Добавьте к этому густые каштановые волосы, которые она, к счастью, не стал стричь по последней моде, а заплела в тяжелую косу. Красиво очерченные чувственные губы, бездонные карие глаза, чистую свежую кожу и всё это без грамма косметики. Ей богу, еще минута и я бы влюбился…

— Скорее коммерческую, — вернула меня на землю наша прима, прежде чем перейти к делу.

— Звучит интригующе, — постарался сохранить хладнокровие.

— Пожалуй, Рокотов прав, — не обращая внимания на мои слова, продолжила Задунайская. — На сцену вам рано. Если уж на лестнице запыхались… да вы присаживайтесь!

— Благодарю, — примостился на диван.

— Пётр Михайлович предложил вам денег?

— Напротив. Категорически отказал.

— Скупердяй! — презрительно поморщилась барышня.

— Согласен.

— Однако не обижайтесь на него. Он несколько взвинчен после вчерашних событий.

— Антанта идет на нас войной?

— Нет.

— Тогда в чём дело?

— А вы разве не слышали? — немного удивилась певица. — Съезд этих, не знаю, как их правильно называть, депутатов объявил о создании Союза ССР. На Рокотова подобные известия действуют угнетающе.

— Скорблю вместе с ним!

— Бросьте, вы же красный, — отмахнулась бывшая гимназистка.

— Простите, вы позвали меня, чтобы выяснить политическую ориентацию?

— Нет. Просто постаралась объяснить… впрочем, это действительно не важно. На самом деле, я хотела бы узнать, не откажетесь ли принять от меня некоторую сумму?

— Странный вопрос. Не прошло и пяти минут, как я об этом прямо просил.

— Ну не знаю, мужчинам бывает стыдно брать деньги от женщин.

— Маша, вы меня ни с кем не перепутали? Я вам что, граф или бывший гвардеец вроде Порфирьевича? Хотя он, кстати, деньгами своих пассий не просто не брезгует, а живёт на них. Как, впрочем, довольно многие…

— Прелюбопытный вы человек, Николай. Иногда до ужаса расчётливый, а иной раз просто наивный как дитя. Но в любом случае, я рада, что вы свободны от предрассудков.

С этими словами, она выложила на стол пачку денег, после чего смерила испытующим взглядом.

— Сколько здесь?

— Пять лимонов.

— Я верну.

— Не стоит. Это не в долг и уж тем более не благотворительность.

— А что же?

— Вклад в наше будущее предприятие.

— О чем это вы?

— Я слышала, что вы собираетесь отправиться на гастроли и хотела бы поехать вместе с вами.

— Зачем вам это? — искренне удивился я.

— Вы всерьёз полагаете, что жизнь, которую я веду в Спасове, является пределом моих мечтаний? — пристально посмотрела на меня певица.

— Отчего же. Все мы, так или иначе, желаем для себя лучшей жизни.

— Разве это плохо?

— Хорошо, задам этот вопрос иначе. Зачем это мне?

В ответ она смерила меня внимательным взглядом, как будто оценивая, смогу ли я принять её слова или нет. Потом подвинула к себе стул и присела напротив. Говоря по чести, начал уже надеяться, что она устроится рядом, но…

— Давайте начистоту, — без обиняков начала барышня и тут же, выражаясь фигурально, вылила на меня ушат холодной воды. — Музыкант вы весьма посредственный, хотя не могу не отметить, что быстро растёте. Певец тоже довольно средний. Не спорьте, я разбираюсь в нашем ремесле и могу судить непредвзято.

— Но, несмотря на это, вы хотите уехать со мной? — немного удивился такой характеристике.

— Так я же не в любовницы к вам набиваюсь! Послушайте, Николай, в вас есть, то, что прежде называли «искрой божией»! Вы — талант! Хотя, возможно, сами того не понимаете. И я могу помочь вам. У меня остались кое-какие связи, наконец, я хорошо пою и знаю ваш репертуар. Мы можем быть полезны друг другу!

— Интересное предложение…

— Так вы согласны?

— Нет!

— Но почему?!

— Откровенность за откровенность, — устроившись на диване поудобнее, начал я. — Певиц в России много. Хорошеньких женщин еще больше. А вот я у себя один. Голос у вас, конечно, шикарный. Даже слишком. Но он хорош для оперы или классических романсов. А у меня, сами знаете, «шансон», «блатняк». Тут нужны не вокальные данные, а душа, интонации, чувства!

— По-вашему мне не справится? — оскорбилась Мария.

— Отчего же. С пением-то справитесь, а вот со своим характером… боюсь, что с вами будет слишком много проблем.

— Но почему?

— Знаете, после знакомства с вашими «одноклассницами» у меня стойкое отвращение к бывшим гимназисткам.

— Постойте, вы сейчас о Фене Востриковой или Елене Ланской?

— Об обеих.

— Сами виноваты. Кстати, это правда, что вы женаты на Лене?

— Уже нет.

— Значит, всё-таки правда… что же, поймите меня правильно. Я совсем не такая как они!

— Знаете, Мария…?

— Георгиевна. Но вы можете продолжать звать меня Машей.

— Хорошо. Вы очень помогли мне сейчас, а ваше предложение просто шикарно, но… дайте мне немного времени. Надо всё хорошенько обдумать.

— Конечно.

Попрощавшись, я вновь спустился по лестнице, где меня поджидал Владимир Порфирьевич. Вид у него был при этом серьёзный до комичности. Кажется, бывший гусар тоже желает поговорить наедине. Если дело пойдёт так и дальше, в Москву мы отправимся целым оркестром. Но, к счастью, речь пошла о другом.

— Мон шер, вы очень сильно обидели одну нашу общую знакомую.

— Честно говоря, не припомню такого. А чем именно?

— Тем, что женились на другой!

— Да, неловко получилось. Но может оно и к лучшему?

— Но ведь женщина страдает, что же в том хорошего?

— Куда вы клоните?

— Да что ж тут непонятного! — разозлился гвардеец. — Извольте немедля пойти и извиниться.

— Стоит ли бередить незажившую ещё рану? Тем паче, что я уже в разводе…

— Вы серьезно?!

— Вам справку из загса показать или достаточно моего честного и благородного слова?

— Но это же всё меняет… Послушайте, Николя, вам просто необходимо встретиться с Любочкой! Она, конечно, всё ещё сердита на вас, но, если проявите хотя бы десятую часть своего обаяния, простит!

— И на кой чёрт мне это нужно?

— Странный вопрос. Скажите, чем вы сегодня завтракали? Осмелюсь предположить, что пустым чаем. Так?

— Ошибаетесь. Просто кипятком.

— Вот видите! А если бы рядом была такая женщина, неужели вы думаете, её затруднило бы сварить вам куриного супчика? А на обед нажарить котлеток!

В этот момент, с кухни донеслись просто умопомрачительные ароматы и в животе предательски заурчало.

— Чёрт бы вас подрал!

— Так вы согласны?

— Нет. Спасибо, конечно, но мне сейчас не до того. Ну, ей богу, какой из меня герой-любовник?

— Вздор! Вот таким и идите. Худым, бледным, небритым и в шинели! Чтобы слёзы от жалости сами на глаза наворачивались!

Скорее всего, Владимир Порфирьевич был абсолютно прав, и мне следовало прислониться к тёплому бочку благополучной вдовушки, но я всё же отказался. В прошлой жизни я уже встречал таких «Любочек». Сначала она окружит вас вниманием и заботой, будет искренне интересоваться делами, стараться быть всегда рядом, а потом начнёт вытеснять друзей, контролировать каждый шаг и, наконец, от неё станет просто не продохнуть. Нет уж, такие отношения не для меня!

* * *

Возвращаясь домой, я изрядно продрог и, вероятно поэтому решил заглянуть к Ланской. Нет, мне не хотелось предъявлять претензии или расставлять точки над i, просто забрать пальто. Во-первых, без него холодно, а во-вторых, вы знаете, сколько оно стоило? В общем, поднявшись по парадной лестнице, позвонил в знакомую дверь и непроизвольно задумался. Совсем недавно я убил здесь человека. Нельзя, конечно, назвать его достойным членом общества, но все же он был живым, дышал, разговаривал, смеялся, возможно, даже любил…

И вот стою рядом, но ничего не чувствую. Даже не знаю почему. Оттого ли что он и сам хотел меня застрелить, а может, потому что время вокруг такое. И люди. Своя жизнь копейка, а чужая так и вовсе полушка!

— Вы? — удивилась открывшая мне Елена.

— Так мы вроде на ты, — постарался придать своей улыбке максимум обаяния, но судя по всему не получилось.

— Что тебе от меня нужно?

— Пальто.

— Какое?

— Драповое, с барашковым воротником! И шапка-пирожок. На улице, знаешь ли, довольно прохладно, а мне надо себя беречь. Особенно горло.

— Ты верно о своих вещах? Прости, я совсем забыла…

— Кто там? — донесся подозрительно знакомый голос и за спиной «бывшей супруги» возник Фельдман.

— Здравствуйте, Михаил Борисович! — вяло помахал ему рукой.

— Что тебе здесь нужно, Семенов?

— Соли хотел попросить, но видимо не вовремя…

— Что?! — взвился глава местной милиции, но Ланская резко захлопнула дверь, оставив меня снаружи.

Некоторое время до меня доносились звуки разговора на повышенных тонах, но потом они стихли, а еще через пару минут показался Фельдман. В руках у него были мои вещи.

— Держи, — сунул он их мне.

— Благодарствуйте, товарищ начальник.

— Не ёрничай!

— Как скажете.

— Курить будешь? — открыл портсигар милиционер.

— Асмоловские не люблю, — узнал знакомые папиросы. — Мелкобуржуазные они какие-то!

— Слушай, пролетарий. Уехал бы ты отсюда!

— Обязательно. Только чуть поправлюсь. Не поможете с путевкой в Пятигорск?

Глава 10

Встреча нового 1923 года прошла без особых торжеств. Большинство людей еще не успели привыкнуть к этому празднику и ждали Рождества, а ваш покорный слуга попытался приготовить себе что-нибудь эдакое.

Докторскую колбасу еще не производили, так что пришлось ограничиться вареной говядиной. Яйца, соленые огурцы, картошка и морковь на рынке имелись. Майонез или как его сейчас называют «Майонский соус» пока не производят, попрошайничать на кухне отказавшегося от моих услуг ресторана не хотелось, так что пришлось ограничиться сметаной. А вот аналога зеленого горошка так и не нашлось. Но суровые времена требуют трудных решений, а потому в ход пошло то, что есть.

— Что это? — заинтересовалась воспользовавшаяся отсутствием на кухне других соседей Ешевская.

— Чудо кулинарной мысли, Нелли Владимировна! — хмыкнул в ответ, мелко нарезая части будущего шедевра. — Салат «Оливье»!

— Вы уверены? — скептически посмотрела на ингредиенты соседка. — Мне кажется, у вас кое-что отсутствует. Мясо рябчика, раковые шейки, икра…

— Это рабоче-крестьянский вариант! — отозвался я, перемешивая содержимое. После чего попробовал конечный продукт. Что ж, в «Ласточке» определенно готовили лучше, но мне сейчас туда путь заказан, а потому все более чем недурно.

— Будете? — вопросительно посмотрел на Ешевскую.

— Благодарю, — не стала отказываться та и зачерпнула ложкой. — А вкусно!

— Пусть будет скатерть белой

И пусть гостит в семье

Бутылок запотелых красавец оливье

И мы чтоб до рассвета за дружеским столом

Сидели с песней этой, которую поем

Пропел я, вызвав грустную улыбку женщины.[9]

— Красивая песня. Вы сочинили?

Я в ответ лишь развел руками. Ну не рассказывать же соседке о Шуфутинском.

— Хотите коньяку? — неожиданно предложила Нелли Владимировна. — У меня осталось немного Шустовского…

— С удовольствием!

Говоря по совести, коньяк я никогда не любил, предпочитая, как всякий русский и «истинно верующий» водку, но в этот вечер он оказался как нельзя кстати. Быстрее побежала кровь по жилам, улучшилось настроение. Даже захотелось взять в руки гитару. Потом подтянулись соседи. Сначала дети. Потом племянник Кривошеевой, от которого Ешевская едва спасла мой инструмент. Вроде бы, его зовут Мишкой.

Устроившись в дверях, чтобы иметь возможность смыться, парнишка внимательно прислушивался к моей игре и, кажется, старался запоминать аккорды. Дождавшись окончания одной из песен, он набрался храбрости и попросил.

— Дядя Коля, научи меня!

В ответ мне снова захотелось надрать юному наглецу уши, но… в глазах его светилось такое неподдельное восхищение, что я не выдержал и согласился.

— Найдешь гитару, приходи.

— А…

— А если еще хоть раз дотронешься до моей — башку оторву!

Вслед за младшими появились и старшие. Из развлечений в этом времени только кино и цирк, а тут на кухне совершенно бесплатно поет один из самых популярных артистов города. Как такое пропустить?

На столе появилось пару бутылок самогона, а к нему нарезанное сало, соленые огурчики и еще какая-то немудрящая снедь. Я больше не пил, не желая перебивать вкус благородного напитка, но соседи, включая конченую хабалку Капитолину, все равно воспринимались как-то лучше. Да, они плохо воспитаны, иной раз вороваты и обожают сплетни, но при этом способны и на хорошие поступки. Тот же Мишка прошлой зимой бегал по морозу за врачом для захворавшей Ешевской. Если честно, никогда бы не подумал…

В общем, мы неплохо посидели. Выпили, поговорили. Слушали, как пою я, потом все вместе исполняли «про светлые денечки, когда служил на почте ямщиком». Пока мы так драли горло, кто-то начисто сожрал приготовленный мною оливье. В общем, все как говорил классик — просто люди, которых немного испортил квартирный вопрос.

В конце первой недели января я снова встретил Марию Задунайскую. Точнее, она пришла ко мне, вызвав своим появлением настоящий ажиотаж. То, что она певица из «Ласточки» никто из обитателей квартиры, конечно же, не знал, но сам факт прихода к соседу хорошо одетой и привлекательной барышни дал пищу для пересудов.

— Добрый день, — поприветствовал я ее и поспешил завести к себе в комнату. — Чем обязан такой чести?

— Неужели вы совсем не рады меня видеть? — тонко улыбнулась Маша, скептически оглядывая спартанскую обстановку моего пристанища.

— Конечно, рад. Но все же?

— Для вас есть работа.

— Пётр Михайлович понял, что теряет деньги?

— При чем здесь Рокотов? — пожала плечами певица. — Нет. Просто один мой знакомый играет свадьбу и ему нужен тапёр.

— У вашего друга нет граммофона?

— Отчего же. Есть. Но мне почему-то подумалось, что заработать нужно вам. Однако если это предложение не подходит…

— Подходит. Но хотелось бы узнать условия.

— Полтора миллиона за вечер. Плюс вас, конечно же, покормят.

— Шикарные условия. А хотя бы пианино там есть?

— Берите выше. Рояль фирмы «Беккер». Но, боюсь, немного расстроенный. Сможете исправить? Камертон я вам найду.

— Беккер? Даже пытаться не стану! Для такого инструмента нужен мастер!

— Вы правы, — удовлетворенно улыбнулась девушка, и мне почему-то показалось, что я прошел проверку. — Настройщик будет. Еще возьмете с собой гитару. Впрочем, не мне вас учить.

— Это точно. Можно узнать, отчего вы не предложили эту халтуру своему коллективу?

— Как вы сказали? Халтуру… подходящее название. В общем, если не вдаваться в подробности, мой знакомый вполне мог бы снять «Ласточку» на вечер, но не хочет привлекать к себе внимание. Поэтому все будет достаточно скромно. Но вместе с тем, нужно чтобы все было прилично. Поэтому тщательней подбирайте репертуар.

— Ладно, уговорили.

— Не подведите меня, я за вас поручилась!

«Знакомым» Марии оказался один ответственный товарищ. Фамилия его была Зантруд, звали Львом Иосифовичем, а организация, которой он руководил, именовалась «Рабкрин». Рабоче-Крестьянская инспекция. Иными словами, вся хозяйственная жизнь нашего уезда находилась в руках этого невысокого склонного к полноте человека с хитрыми глазами навыкате.

Слово «номенклатура» еще не вошло в советский лексикон, но достаточно точно обозначало гостей отца невесты. Начальники отделов и замы, ответственные работники и всякого рода заведующие. Некоторых я знал лично, как например Гулина, других приходилось видеть в ресторане. Искал глазами Фельдмана, но кажется, начальник Спасовской милиции не входил в круг избранных.

Несмотря на показную «скромность» поставленные буквой «П» столы ломились от дефицитных по нынешним временам продуктов. Молодой — рыжий паренек лет примерно двадцати пяти, приходившийся племянником главе городского исполкома, сидел с таким видом, будто выиграл джек-пот, но его тут же украли. Его избранница — высокая, как минимум на полголовы выше жениха, сильно накрашенная девица напротив то и дело расплывалась в улыбке и поглаживала уже заметный животик.

— Дорогие гости! — сделал проигрыш на рояле, мгновенно завладев вниманием аудитории. — Сегодня мы собрались по крайне знаменательному событию. Бракосочетанию Ефима и Ады…

Ни хозяева, ни гости, конечно же, не подозревали, сколько свадеб и юбилеев я провел в своей прошлой жизни! Для каждого мужчины у меня нашлась шутка, для каждой женщины комплимент. Причем, могу ручаться, раньше они никогда их не слышали. В общем, ваш покорный слуга быстро взял ведение праздника в свои руки. Давал слово родителям, друзьям и сослуживцам. Потом устраивал музыкальную паузу и начинал играть, а подвыпившие гости, топоча, как стадо слонов, лихо отплясывали, чтобы через несколько минут вернуться к столу и продолжать есть.

Что же касается репертуара, то можете поверить мне на слово, шансон для русско-еврейской интеллигенции самый любимый жанр! Поэтому, когда я запел, аккомпанируя себе на рояле:

— Ужасно шумно в доме Шнеерсона, из окон прямо дым идёт

Там женят сына Соломона, который служит в Губтрансмот.

Невеста Сонька с финотдела — сегодня разоделась в пух и прах,

Фату мешковую надела и деревяшки на ногах.[10]

Это был не просто успех, а целый фейерверк. Взрыв эмоций! Одни хохотали так, что не могли больше жевать. Другие танцевали, третьи пытались подпевать, а я продолжал петь куплет за куплетом. Невеста, правда, хотела обидеться, но порядком наклюкавшийся жених так и не сообразил, почему она поджала губы и тогда она разозлилась уже на него.

Не придумав ничего лучшего, «мужняя» теперь уже жена пригласила танцевать первого встречного, а у того, как на грех, уже плохо слушались руки и постоянно соскальзывали с талии на довольно таки тощую филейную часть молодой. Впрочем, этим трудно было кого-нибудь удивить. Перебравшие гости давно забыли, кто с кем пришел, и позволяли себе и не такие вольности.

К несчастью, новоиспечённый член семьи Зантрудов все же заметил происходящее, а возможно, ему кто-нибудь подсказал. Заревев, как бычок перед бойней, он подскочил к танцующей паре и влепил покусившемуся на самое святое негодяю затрещину. Тот, разумеется, упал, но перед этим вцепился в партнершу по танцу и увлек ее за собой.

Сначала все присутствующие оцепенели, потом раздался истошный женский визг… а дальше подвыпивших гостей было не остановить. Бросив играть, я пробился между дерущимися, подхватил с пола отчаянно брыкавшуюся молодую и отволок ее в сторону. Впрочем, поцарапать физиономию Фиме она все же успела.

В общем и целом, свадьба удалась на славу! Что еще более важно, никто особо не пострадал. Щеку Фимы помазали йодом, а разошедшуюся Аду ваш покорный слуга вовремя вытащил, за что удостоился отдельной благодарности от председателя Рабкрина.

— Спасибо вам, Николай, — вздохнул Лев Иосифович, отсчитывая купюры. — Кажется, вы спасли моего будущего внука! Ведь это черт знает что могло произойти, если бы Адочку толкнули или ударили.

— Это было бы очень печально.

— И не говорите! Ну вот, извольте пересчитать…

— Я вам верю, — улыбнулся в ответ, засовывая полученную пачку купюр за пазуху, — если что-нибудь будет нужно. Праздник там или еще что-то в этом роде, всегда к вашим услугам!

— Не премину. Вы тоже, если возникнет какая-нибудь нужда, обращайтесь без стеснения. Чем смогу — помогу!

— А вы знаете, пожалуй, нужда у меня есть. Врачи рекомендовали мне съездить в Пятигорск, попить тамошней водички… Нет ли возможности, выделить, как демобилизованному красноармейцу, бесплатную путевку?

— Хм. Вы и впрямь не очень хорошо выглядите… Знаете, если бы доктор посоветовал вам что-то такое летом или на худой конец ранней осенью, боюсь, ничего бы не вышло. Но вот сейчас… Зайдите ко мне денька через три. Посмотрим, что можно сделать.

Как выяснилось, пустомелей Зантруд не был и ровно через три дня у меня на руках появился прелюбопытный документ. Назывался он почему-то «Предписанием» и с первой же строчки прямо и недвусмысленно указывал всем ознакомившимся с ним ответственным товарищам, оказать содействие в излечении от ран героическому бойцу Первой конной Николаю Семенову. То есть, мне!

— Скажите, — поинтересовался напоследок Лев Иосифович, — а у вас хватит средств на такой вояж?

— Не беспокойтесь. Пока со мной моя гитара с голоду не умру. Но если хотите поддержать материально, не откажусь!

— Шутник вы, батенька, — как-то очень по-доброму улыбнулся мне председатель уездной Рабкрин.

Оставалось лишь закрыть комнату, предупредив на всякий случай соседей о недопустимости вторжения на чужую жилплощадь и неизбежности неприятностей, если таковое последует. Кажется, они прониклись.

Ну и, конечно же, предупредить Задунайскую. Несмотря на то, что при первой встрече девушка показалась мне редкостной стервой, в действительности все обстояло совсем не так. Все же она крепко выручила меня в трудную минуту, да и предложение о совместных гастролях, если подумать, довольно стоящее.

— Надолго? — прикусила губу Маша, узнав о моем отъезде.

— Не очень. Недели две, максимум месяц. Когда вернусь, поговорим о наших планах предметно.

— Уверен, что вернешься?

— Конечно, — ответил, сам веря в то, что сказал. Но в воздухе все равно повисла какая-то неловкость. Как будто треснуло и надломилось что-то очень важное…

— Хочешь со мной? — неожиданно предложил я.

— Не сейчас, — взор певицы явно потеплел. — Возвращайся и тогда поговорим.

В прежней жизни я даже любил поездки по железной дороге. В купе тепло и уютно, проводницы разносят чай. Можно спать, или вести бесконечные разговоры с попутчиками, а если среди последних окажется красивая женщина, то и приударить за ней… Увы, но в с суровые двадцатые все не так. Вагонов мало, а те что есть, находятся в ужасном состоянии. Отопление отсутствует как явление. Даже если имеются печи, их никто не топит. Про чай и говорить нечего, хочешь попить горяченького — хватай котелок и на станции беги к «кубовой». Вагоны-рестораны остались в буржуазном прошлом.

С билетами тоже все не просто. Во время Гражданской войны их вообще не было. Беженцы от Белых или Красных, а также многочисленные спекулянты-мешочники буквально штурмом брали вагоны, всеми правдами и неправдами занимая места в купе, общих вагонах или даже тамбурах. В пути могло случиться все что угодно: налететь шайка очередного атамана, накрыть залп бронепоезда. В конце концов, просто кончиться топливо посреди заснеженного поля…

Но в 1921 году, когда наркомом путей сообщения стал Дзержинский, все изменилось. Введены тарифы на перевозку пассажиров и багажа и проезд понемногу стал становиться более или менее цивилизованным. До настоящего комфорта, конечно же, бесконечно далеко, но до Пятигорска я все-таки добрался.

— Держи пять, братуха! — протянул мне крепкую лапищу попутчик — здоровяк в выглядывающей из ворота потрепанного бушлата тельняшке, по имени Вася. — Даст бог, еще свидимся!

— Обязательно!

— Погоди-ка, — остановил меня бывший матрос. — Как там начиналось?

Что же, мне для хорошего человека не жалко. Взяв в руки гитару, исполняю немного переделанный шлягер своего детства

— Едет поезд номер восемь Москва — Пятигорск

Я лежу на третьей полке и не морщу нос

В темноте вдруг замечаю чей-то чемодан

Сердце радостно забилось, что же будет там?![11]

— Точно, — радостно осклабился Василий. — Теперь не забуду. — И помахав на прощание рукой вернулся в вагон, горланя во всю мощь своих легких.

— Гадом буду, не забуду этот паровоз! От Москвы до Пятигорска на карачках полз!

Кажется, еще одна песня ушла в народ…

Пятигорск мне понравился. Вокруг горы, прекрасная, несмотря на зимнее время, природа. На улицах масса колоритных личностей. Гордые кавказские джигиты в лохматых и не очень папахах соседствовали с простыми русскими мужичками в полушубках и треухах. Скромные горянки в платках с расфуфыренными по последней парижской моде нэпманшами. Ну и беспризорники, куда же без них. Приходилось слышать, что власть открывает все новые и новые детские дома, чтобы решить эту проблему, но до полной победы еще как до Китая пешком.

Что интересно, люди в основном общительные и отзывчивые. То ли дело в знаменитом кавказском гостеприимстве, то ли ещё в чем, но первый же человек, которого я спросил о дороге, не просто показал мне направление, но подробно объяснил каждый шаг, а потом на всякий случай еще и проводил до места!

Санаторий, в котором мне предстояло поправлять здоровье, был устроен на базе нескольких частных дач, конфискованных у прежних владельцев. Одна из них — самая большая, служила административным корпусом, в остальных устроены палаты для пациентов. Называлось это богоугодное заведение «Баксан».

— На что жалуетесь? — поинтересовался проводивший мой осмотр заведующий и одновременно главврач санатория доктор Владимир Митрофанович Семигин.

— На мировую контрреволюцию! — брякнул я, вызвав недоуменный взгляд эскулапа.

— А еще?

Спохватившись, перестал ерничать и сообщил медику обо всех своих проблемах. Главной из которых было недавнее ранение.

— Я смотрю, вы и прежде в переделках бывали, — нашел несколько отметин на теле Николая Семенова врач.

— Так это когда было!

— А в детстве чем болели?

На языке вертелась ветрянка и болезнь Боткина, но буквально чудом удалось сдержаться. Кто знает, умеют сейчас лечить желтуху или нет?

— Не припомню, — развел руками.

— Понятно. Я так понимаю, из армии вы демобилизованы?

— Так точно!

— Чем занимаетесь?

— Музыкой.

— Что, простите?

— Играю на гитаре и пою. Могу еще немного на фортепиано и баяне.

— Какие, однако, прелюбопытные умения у крестьян в Костромской губернии случаются!

— Так уж получилось.

— Продемонстрировать сможете? Тем паче, что инструмент у вас, как вижу, с собой…

А вот это мы завсегда, со всем нашим удовольствием! И раз уж передо мною врач, то и песня должна быть соответствующая

— Труд врача напряженно-тяжелый, отвечая за нас головой

Средь больных он не самый здоровый, средь здоровых он самый больной,

От профессора и до медбрата, нас должны все жалеть и любить

И поклявшися в том Гиппократу, нам не могут в ответ нахамить.

Хороший врач природы ученик, а путь познания тернист и долог

Но если окулист для вас глазник, но если окулист для вас глазник,

То кто тогда, простите, гинеколог?[12]

Внимательно слушавший меня доктор после первого куплета начал хихикать, а когда очередь дошла до проктолога, просто заржал аки конь.

— Это вы, сочинили, молодой человек? — кое-как успокоившись, спросил Семигин.

Я в ответ лишь скромно развел руки.

— Скажите, а вас не затруднит исполнить что-нибудь эдакое на одном маленьком мероприятии?

— Профессор, я полностью в вашем распоряжении!

Умение петь и играть на гитаре уже неоднократно помогало мне в жизни. Так случилось и на этот раз. Сначала я немного спел на небольшом междусобойчике, потом развлек больных в нашем заведении, а еще через несколько дней собрал полный зал в местном Клубе. Потом пришла очередь для ресторанов, которых в административном центре Терской губернии оказалось не так уж и мало.

С одной стороны, чем вам не гастроли? С другой…

Это был обычный вечер. Закончив с процедурами и испив из всех бюветов, я отправился в ресторан, с дореволюционных пор принадлежавший купцу Троякову, рядом с «Провалом». Да-да, речь о той самой достопримечательности, где Остап Бендер брал деньги с доверчивых туристов.

Сейчас, конечно, не сезон и посетителей не так много, но, как говорится, копейка рубль бережет. Главное, что в зале неплохая акустика и чудом спасшееся от печки фортепиано. Исполнив в очередной раз «Мурку», «Бублички» и прочий репертуар, я обратил внимание на одного странного гражданина. То, что это был именно «гражданин», а не «товарищ», стало понятно сразу.

Несмотря на снятый с какого-то офицера френч, военного он ничуть не напоминал. Судя по одежде, мелкий нэпман или разбогатевший приказчик. Но острый пронизывающий взгляд выдавал в нем человека совсем другой профессии. И что самое главное, мне как будто приходилось видеть его раньше. Более того, он меня тоже узнал. Дождавшись окончания выступления, незнакомец с ленцой подошел к эстраде и небрежно положил в гитарный футляр крупную купюру.

— Благодарю.

— Николка! — расплылся в улыбке тот, блеснув золотой фиксой во рту. — Смотрю и думаю, ты это или нет?

— Митяй… — вырвалось у меня, и сразу же сильно заболела голова.

Глава 11

Странно, но раньше меня воспоминания прежнего хозяина тела не беспокоили. Вот не было и все тут! Потерял сознание Зотовым, очнулся, как потом выяснилось Семеновым, но никакого раздвоения сознания или чего-то подобного не случалось. Несвойственные эмоции, когда хотелось порубать в капусту зажравшегося чинушу или поставить к стенке обнаглевшего спекулянта, случались, не без этого. Но до сих пор я списывал это на родовую память гражданина СССР, привыкшего видеть в этих людях врагов. А оно видишь как…

Оказывается, красный конник Николай Семенов не ушел в небытие, а сидит где-то там глубоко внутри и присматривается к изменившейся действительности. Причем, и память и рефлексы никуда не делись, просто спят до поры до времени. Вот взять хоть милую привычку махать свинчаткой. Думаете, это навык ресторанного певца из начала XXI века? Нет уж, в прежней жизни как-то получалось без этого…

— Митяй, — снова повторил и закашлялся из-за мгновенно пересохшего горла.

— Узнал, — удовлетворенно кивнул незнакомец, или в данном случае точнее старый, но забытый знакомый. — Ты что же в лабухи подался?

— Есть-пить надо…

— Хорошо поёшь. Раньше так не мог.

— Революция, — пожал плечами в ответ. — Кто был ничем, тот стал всем.

— Ну не скажи, Николаша. Раньше ты шнифером[13] был не из последних, а сейчас кто? Халдей! Тьфу!

— Полегче! — вырвалось у меня и я едва не задохнулся от злости. Ужасно захотелось забить эти обидные (почему?) слова Митяю в глотку, но вовремя подоспевшие всполохи воспоминаний подсказали, что делать этого не стоит. Уж слишком опасный и злопамятный стоял передо мной человек.

— Вот теперь вижу, что точно ты, — осклабился незваный гость из прошлого. — Характер все тот же, его так просто под маской не спрячешь. Работаешь тут?

— Как видишь, — кивнул в ответ, но тут же сообразил, что меня спрашивают не о музыке.

Если ничего не путаю, то «шнифер» это из уголовного жаргона. Что-то вроде медвежатника, хотя, есть разница, которую я сейчас не могу вспомнить. Но главное-то не в этом. Оказывается, костромской крестьянин Николай Семенов не всегда был идейным борцом за власть народа. Интересненькое дело…

— Кассу, какую приглядел? — продолжил расспросы уголовник.

— Я в твои дела лезу?!

— Базара нет, — сдал назад Митяй.

— Тогда прощай.

— До скорого, Николаша, до скорого, — многообещающе поправил он и поспешил отойти.

«Вот, черт» — как водится, с опозданием мелькнуло в одной умной задним числом голове. — «Надо было ему сразу сказать, что с прежними делами завязал!»

Спал я в последующие ночи плохо. Из памяти то и дело выплывали не слишком связанные друг с другом картинки, в которых мы с Митяем и еще какие-то мутные личности участвовали в явно незаконных делах. То и дело звучали выстрелы, крики, стоны…

— Ты что, братка? — разбудил меня сосед по палате Костя Гайворон.

Еще совсем недавно он был лихим командиром ЧОНа и гонял по степям и плавням разного рода несознательных личностей, нежелающих примириться с Советской властью и жить мирной жизнью. Теперь, после очередного тяжелого ранения, Константин кочевал по госпиталям и очень боялся, что его спишут вчистую.

Наши с ним отношения довольно двойственные. С одной стороны, он видел во мне такого же фронтовика как сам, с другой не очень одобрял публичные выступления по ресторанам. Впрочем, есть еще и третья. Песни в исполнении вашего покорного слуги вызывали у него прямо таки невероятный восторг. Особенно «Марш Буденного» и «Несе Галя воду».

— Бои снятся? — понимающе вздохнул Константин.

— Типа того.

— Знакомое дело. Я сам, бывало, по ночам в атаку ходил. Эскадрон марш-марш!

— Извини, не хотел беспокоить…

— Ничего. Мне не трудно. Тем более тоже не спится. Может споем?

— Ночь же кругом…

— А мы тихонько.

К слову сказать, не такая уж и плохая мысль. Чтобы успокоиться и мысли в порядок привести…

Как родная меня мать провожала,

Тут и вся моя родня набежала.

А куда ж ты, паренек, а куда ты?

Не ходил бы ты Ванек во солдаты.

В Красной армии штыки, чай, найдутся.

Без тебя большевики обойдутся![14]

Пел и играл совсем тихо, чтобы никого не потревожить, благо в палате нас, несмотря на четыре койки, только двое, а в голову лезли разные мысли. Например, о предполагаемом бегстве на Запад и красивой жизни, которую я собираюсь там вести. Правда, денег или иных ценностей у меня так и не появилось, а значит, исполнение мечты на какое-то время откладывается. К тому же, очень скоро начнется Великая депрессия… может, ну его к черту, эту заграницу?

И вообще, если хорошенько подумать в СССР тоже можно неплохо устроиться. В том числе и музыканту. Песни ведь можно петь разные. Скажем «Шел отряд по берегу…»[15]. Или еще что-нибудь идеологически выдержанное. Утесов вон жил и не тужил, джаз играл, а я чем хуже?

Господи, какие все-таки глупые мысли! Тут совсем рядом непонятный уголовник, явно что-то знающий о прошлом Семенова и способный испортить мне жизнь. Об этом думать надо…

— Костя ты спишь? — прошептал неугомонному соседу, но в ответ донесся лишь его храп. Ну да, практически ж колыбельную ему спел…

Следующие два дня вообще никуда из санатория не отлучался. Строго исполнял предписания врачей, проходил положенные процедуры, а минералки выпил столько, что в животе стало булькать. Всё было тихо, стало казаться, будто опасность миновала, но не тут-то было. В один прекрасный вечер в палату зашла санитарка и сказала, что меня просит зайти главврач.

— Возвращайся быстрей, — попросил Костя. — Посидим, выпьем. Я у местных чихиря[16] купил…

— Лады, — отозвался я, накидывая пальто.

Прошагав по мягко поскрипывающему снежку, почти добрался до административного корпуса и только тогда сообразил, что Семигин должен быть давно дома. Замедлив ход, стал прислушиваться и понял, что за ближайшим углом кто-то сдерживает дыхание.

— Кто там?!

— Свои, — отозвался вышедший мне навстречу Митяй. — Потолковать надо.

— Раз надо, говори!

— Не здесь, Николаша.

— И не сейчас!

— Что так?

— Хватиться меня могут. Потом начнут спрашивать. Оно нам надо?

— Ладно, — неожиданно согласился тот. — Тогда давай завтрева в том же ресторане, где в первый раз свиделись. И не надо таиться, мы про тебя все знаем. Отыщем, если что…

В голосе бандита прозвучала явная угроза. Да и «мы» он не просто так сказал. Пару человек с ним точно были. Сопели с разных сторон.

Когда я вернулся, Костя уже раздобыл два разных стакана и наполнил их молодым вином.

— Что так долго? — нетерпеливо поинтересовался он.

Ничего ему, не ответив, присел на свою кровать и машинально принял в руки поданную посуду.

— Вздрогнули? — предложил бывший чоновец и я выпил, не почувствовав вкуса.

— Что с тобой? — заподозрил неладное сосед. — Лекарь дурного сказал?

— Нет, все нормально.

— Тогда еще по одной?

— Слушай, а водки нету?

— Нет. Но если хочешь можно сбегать. Правда, поздно уже…

— Забей. Это я так, не подумав, — поспешил успокоить шебутного товарища. — Давай я лучше спою.

— Вот это дело! — обрадовался Гайворон, а я тронул струны и начал тихонько напевать:

Ты ждешь, Лизавета,

От друга привета.

Ты не спишь до рассвета,

Все грустишь обо мне.

Одержим победу,

К тебе я приеду

Hа горячем боевом коне.[17]

— Яка гарна писня! — в голосе Кости от волнения стал сильнее слышаться украинский говор. — Дай я тоби поцелую…

— Только без языка! — усмехнулся в ответ.

— Тю, дурной! — обиделся тот и демонстративно отвернулся.

— Константин, — позвал я через минуту.

— Я не слухаю!

— Ну и ладно. Не больно-то и хотелось…

— Врешь!

— У тебя наган есть?

— А как же!

— Это хорошо.

— Случилось чего? — повернулся ко мне сосед.

— Пока нет, — поспешил успокоить товарища. — Просто слухи ходят, что налетчики озоровать стали.

— А ты по шалманам не ходи, все ладно и будет!

— Тоже вариант, — согласился я, и отложил гитару в сторону. — Тогда, отбой!

На самом деле, совет был не плох. Вот только выполнить его не имелось никакой возможности! Если Митяй знает, где меня искать, и раз уж решился прийти, стало быть, не отстанет. Как ни крути, а придется с ним встретиться. С другой стороны, ничего непоправимого пока не случилось. Послушаем, что он скажет. В крайнем случае, если запахнет жареным, станция недалеко. Заскочу в любой поезд только меня и видели!

— Хорошо, что вы пришли, — обрадованно встретил меня Трояков. — Вас уже несколько раз спрашивали…

— Кто?

— Одна дама, — с таинственным видом сообщил мне нэпман.

— Только одна? Старею…

— Шутник вы, Николай.

Дама, о которой мне сказал хозяин, оказалась не лишенной привлекательности прилично одетой женщиной, сидевшей в одиночестве за столиком в углу и, печально попивая из бокала вино, бросала на вашего покорного слугу томные взгляды. Кажется, я ее уже видел, но раньше она интереса ко мне не проявляла. Несколько местных завсегдатаев с роскошными усами настойчиво пытались оказать ей знаки внимания, а когда поняли, что это не действует, пошли в атаку.

— Зачем такой красивый барышня сидит один? — громко на весь зал осведомился джигит в лохматой папахе.

— Вах, какой красивый! — подтвердил его товарищ в кубанке из каракуля.

— Пошли вон! — четко выговаривая каждое слово, сообщила ухажерам дама.

— Э… ты как с мужчинами разговариваешь?! — начали было возмущаться горцы, но потом резко замолчали и так же быстро ретировались. Такое впечатление, что барышня показала им пулемет.

— А теперь! — громко сказал я, отложив гитару и устраиваясь за роялем, — прозвучит небольшая песня, для нашей очаровательной и храброй гостьи!

Где Вы теперь? Кто Вам целует пальцы?

Куда ушел Ваш китайчонок Ли?..

Вы, кажется, потом любили португальца,

А может быть, с малайцем Вы ушли.

В последний раз я видел Вас так близко.

В пролеты улиц Вас умчал авто.

И снится мне — в притонах Сан-Франциско

Лиловый негр Вам подает манто.[18]

Кажется, таинственной поклоннице понравилось. Во всяком случае, она похлопала и одарила исполнителя улыбкой. А еще через минуту подозвала официанта и что-то прошептала ему на ухо.

— Коля, она тебя за столик зовет, — передал тут же подбежавший ко мне парнишка, после чего, окинув завистливым взглядом, добавил, — бабец — первый сорт!

Ну, пока Митяя не видно, почему бы и нет. Тем более что у меня перерыв. По залу шел, раскланиваясь с посетителями. Большинство из них предлагали выпить, но я отказывался. И вот, наконец, и незнакомка.

При ближайшем рассмотрении дама оказалась немного старше, но все еще красивой. Был в ней такой, знаете ли, шарм.

— Обожаю Вертинского! — с тонкой усмешкой сообщила она мне. — Но, признаться, никогда не слышала такой интерпретации.

Ну, ещё бы, до выхода «Места встречи», где его именно так исполняет Высоцкий еще почти шестьдесят лет.

— Рад, что вам понравилось.

— Хотите, что-нибудь выпить?

— Благодарю, но мне нужно беречь горло.

— Зря отказываетесь. Впрочем, как знаете.

— Можно задать вопрос?

— Смотря какой.

— Интимный.

— Даже так? Что же, извольте.

— Что вы сказали этим абрекам?

— Ха-ха-ха! — искренне развеселилась женщина. — Я уж многогрешная невесть что успела подумать, а вас вон что интересует!

— И все-таки? Они так быстро ретировались…

— Пусть это останется моей маленькой тайной. Но если вы все же захотите ее разгадать, навестите меня как-нибудь. Я остановилась в «Эрмитаже».

— Не премину!

Блин! Я уж думал, что это одна из участниц банды Митяя, а оказалось скучающая барынька. Интересно кто она? «Эрмитаж» — это большой четырехэтажный дом из желтого кирпича на пересечении улиц Армянской и Старо-Гостиной. Прежде в нем располагалась самая шикарная в Пятигорске гостиница, а теперь большую часть занял Губком ВКП(б). Часть номеров, впрочем, до сих пор сдается внаем, но случайные люди там не живут…

Правильно говорили предки — «помяни чёрта он и появится!» Стоило мне подумать о Митяе, как вестник из темного прошлого тут же нарисовался. Только на сей раз не стал маячить в зале, а попросил у метрдотеля отдельный кабинет. Зайдя в который, помахал мне рукой и тут же задернул занавеску. Делать нечего, пришлось идти вслед за ним.

— Здравствуй, Николаша! — блеснул золотой фиксой уголовник.

— Наше вам с кисточкой, — буркнул в ответ, присаживаясь напротив него. — Говори, зачем звал?

— Торопишься куда?

— Если не заметил, то я при деле!

— Да какое это дело, — пренебрежительно махнул рукой Митяй.

— Какое ни есть, а свой лимон в день имею! — перефразировал известный в будущем анекдот.

— Да ладно! — кажется, искренне удивился собеседник. — Я что не той кассой интересуюсь?

— Какой еще кассой?

— Не придуривайся, Коля! Ты мою специализацию знаешь. Я по мелочам не работаю.

— Попутного тебе ветра в горбатую спину, транспарант в руки и паровоз на встречу! Мне какой до этого интерес?

— Обычный, Николаша, обычный. Нас в деле четверо, плюс наводчик, ему тоже доля полагается. Остальное поровну!

— Не будет дела, Митяй! Потому как с прошлой жизнью покончено. А все грехи, что на мне были, я в первой конной кровью смыл!

— Ой, ли, — нехорошо ухмыльнулся уголовник. — А не забыл, как комиссара порешил, когда мы в 1918 году буржуев шерстили?

Голова снова начала раскалываться, а вместе с болью пришло воспоминание, которое прежний Николай Семенов очень хотел забыть. Это случилось первой послереволюционной зимой в Питере. Митяй, а если точнее Дмитрий Хворостов, собрал тогда шайку, промышлявшую грабежами под видом обысков у потенциальных контрреволюционеров.

Действовали просто и нагло. Выбирали дом побогаче, предъявляли липовый мандат, отпечатанный на «ундервуде», и пока ошарашенные хозяева не пришли в себя, выгребали все самое ценное. Если имелся сейф — требовали отдать ключи, а если нет, то взламывали. Николай — в ту пору еще молодой рабочий с Обуховского завода, нужен был как раз на такой случай. Будучи толковым слесарем, он с легкостью вскрывал практически любые замки, какие только могли встретиться в частном доме или квартире.

Но однажды, что называется, нашла коса на камень. В доме, выбранном Хворостовым для очередной акции, проживал старенький генерал, у которого помимо всего прочего имелось несколько сыновей-офицеров без восторга воспринявших октябрьский переворот. И когда липовые красногвардейцы принялись за незаконный обыск, туда явились настоящие с той же самой целью.

— Это какое-то недоразумение, товарищи! — попытался вывернуться всегда быстро соображавший Митяй. — В штабе как всегда все напутали и послали две группы на один адрес.

— А кто вас сюда направил? — удивился командовавший красногвардейцами комиссар.

— Товарищ Розенблюм! — уверенно отвечал ему уголовник, хорошо знавший, что среди революционеров много евреев.

В этот момент, из соседней комнаты вышел Николай, только что закончивший возиться с секретером.

— Готово, — сообщил он подельникам.

— Колька! — ахнул при виде его один из красногвардейцев. — Ты что же это, курицын сын, тут делаешь?

— Дядя Илья, — растеряно улыбнулся парень. — А мы тут это…

— Так говорите, вас прислал товарищ Розенблюм? — задумчиво спросил комиссар.

— Факт! — подтвердил все еще не потерявший надежду выкрутиться Хворостов.

— Абрам Аронович?

— Он самый!

— Розеблюма зовут Лев Израилевич, а вы арестованы!

Ответом ему были выстрелы. Конечно, рабочие и солдаты, пришедшие с обыском, тоже были вооружены, но у каждого налетчика помимо винтовки имелся револьвер или пистолет. Так что огневая мощь оказалась на их стороне. Впервые попавший в подобный переплет Колька сначала растерялся, а потом тоже взялся за наган и несколько раз пальнул в белый свет как в копеечку. Потом они сбежали, оставив несколько погибших товарищей и большую часть добычи.

— Ловко ты краснопузого подстрелил! — похвалил Митяй, когда им все-такиудалось уйти.

— Я?! — изумился Семенов.

— Ну не я же! — резонно возразил главарь. — Но ты не пугайся. Мы там всех положили, не только жиденка.

— И дядю Илью? — ахнул никак не ожидавший подобного Николай.

— Конечно! Нельзя было допустить, чтобы он тебя опознал…

— Не может быть!

— Ты вот что, — продолжил Хворостов, не обращая внимания на душевные терзания младшего товарища. — Укройся где-нибудь, пока все не уляжется. Меня не ищи, я сам тебя найду!

Вот после этого случая в душе молодого человека и произошел надлом, в конце концов, приведший его в Красную армию. Почти четыре года он яростно сражался не щадя ни себя, ни других, пока нелегкая судьба не занесла его в захолустный Спасов.

— Стало быть, припоминаешь? — осклабился уголовник, сообразивший, что случилось с его собеседником. — То-то!

— Твоя правда, — ответил я, с трудом ворочая языком. — Все вспомнил! И то, сколько мы тогда награбили тоже. А еще на память пришло, что долю мою ты так и не отдал!

— Так это, Николаша, — завилял не ожидавший предъявы Митяй. — Добро-то наше, краснопузые нашли и реквизировали… Ей богу, пра…

— Врешь, крыса! Но даже если это правда, мне все равно. Общак до времени припрятать ты придумал. Стало быть, тебе за него и ответ держать!

— Вот значит, как заговорил! — злобно посмотрел на меня Хворостов.

— Да, так!

Глава 12

— Так что мне в ГПУ сходить? — откинувшись на спинку стула, спросил уголовник.

— Ты туда сам не пойдешь. Анонимку подкинешь или еще какую мерзость придумаешь.

— Для тебя никакой разницы!

— А ты меня не пугай! Говори что задумал.

— Давно бы так, Николаша! — осклабился Митяй. — В общем, слушай сюда.

Если совсем честно, ничего экстраординарного я не ожидал. Налет или ограбление кассы какого-нибудь советского учреждения или еще что-то в этом роде. Однако действительность оказалась ярче самой буйной фантазии.

— Ты про командарма Сорокина[19] слышал?

— Не припоминаю.

— Ты что, контуженный? — искренне удивился бандит. — Да в восемнадцатом году его имя на всю Россию гремело!

— И что с того?

— Да теперь-то уж ничего. Расстреляли его комиссары.

— За дело, небось?

— В общем да, — неожиданно не стал спорить мой собеседник. — Мятеж поднял против советской власти. Жидов к стенке ставил…

— Ближе к телу!

— Да куда уж ближе. В общем, узнал он, что Красные ценности собирают, чтобы с немцами за мир расплатиться. Без малого цельный вагон собрали, а это ж, сам понимаешь, какие деньжищи! Рыжья немерено. Слитки, монеты, ювелирка…

— И он на них лапу наложил?

— Не совсем. Приказал задержать отправку. Мол, армия голая и босая, ни снарядов, ни патронов, а тут такие средства без дела пропадают…

— Дальше.

— А чего дальше? Рубин[20] на фронтовом съездевместе со своими дружками хотели обвинить Сорокина во всех этих делах, да не тут-то было. Депутаты все как один своего командарма поддержали. Поэтому комиссаров арестовали, и повезли в тюрьму, а по дороге шлепнули!

— Вагон куда дели? — вычленил я из рассказа главное.

— В Россию отправили. Только не весь. Адъютант главкома по его приказу успел немного укрыть в надежном месте.

— А ты тут, каким боком?

— Тебе не все равно?

— Нет. Уж больно история странная.

— Твоя правда, Николай. Мне бы кто рассказал такое, ни в жизнь не купился… но я сам видел!

— Ладно, допустим, я тебе поверил. Остается два вопроса: сколько там золота и где оно находится?

— Так ты в деле?

— А у меня есть выбор? И рад бы в рай, да грехи не пускают…

— Хе-хе, — расплылся в мерзкой улыбке Митяй. — Не боись, паря! С такими деньжищами мы себе, где хочешь рай купим!

— Так сколько?

— Пуда три не меньше!

— Неплохой куш, — согласно покивал, после чего задал главный вопрос. — Так где?

— А вот это тебе знать рано. Скажу только — здесь, в городе. В подвале одного большого дома. За железными дверями с хитрым замком.

— Так вот зачем я тебе…

— Все верно, Коленька! Нужен мне твой талант, чтобы открыть эти запоры. Шуметь, сам понимаешь, нельзя. Ни взрывать, ни ломать. Думал уж подкоп делать, да тебя увидал. Сам бог нас друг другу навстречу послал.

— Ну да, можно подумать, Всевышнему больше заняться нечем. Тут, скорее, рогатый постарался…

— Может и так, — отмахнулся уголовник. — Мне без разницы.

Что же, диспозиция прояснилась. Есть клад и группа несознательных личностей, желающая его получить. И им нужны мои услуги, как взломщика. Но Митяй понятия не имеет, что парнишка, которого он подставил с убийством комиссара, начисто потерял навык. А замки там, судя по всему серьезные. Иначе бы он сам справился…

— Господин артист, — подал голос из-за занавеси метрдотель. — Публика ждет-с!

— Уже иду!

Публика и впрямь ждала. За то время что мы толковали с Митяем, зал заведения заполнился почти до отказа. Между тесно расставленных столиков сновали официанты, которых по старой памяти до сих пор именовали половыми, разносившие заказы. В основном это был шашлык из баранины и всё тот же чихирь. Ничего не поделаешь, страна лежала в разрухе, и особых разносолов в ней не водилось, но праздника людям уже хотелось.

Мрачное настроение дало себя знать, и я запел:

— Как грустно, туманно кругом,

Тосклив, безотраден мой путь,

А прошлое кажется сном,

Томит наболевшую грудь!

Ямщик не гони лошадей…[21]

Кажется, не угадал. Собравшаяся в ресторане публика хотела веселья. То есть, некоторые, конечно, похлопали, но… Не хотите грусти? Будь, по-вашему!

— На Кавказе есть гора

Самая высокая.

А под ней течет река

Самая глубокая!

Если на гору залезть и с неё бросаться

Очень много шансов есть

С жизнью распрощаться![22]

Вот эта мелодия зрителям зашла! И подпевали, и танцевали и смеялись так, что стекла в окнах дребезжали. Многие присылали со своего стола угощение и конечно вино. В течение вечера, я еще раза три спел им ее на бис, то есть за отдельную плату. Но чем громче я пел, тем сильнее меня грызла тоска.

Три пуда золота и впрямь очень хороший куш, у которого только один недостаток. Он очень плохо делится на пятерых! В то, что Митяй сдержит слово и честно разделит добытое, не верилось совершенно. Не тот это человек…

Сдать его в ГПУ? Тоже не вариант. Он там молчать не станет, и тогда чекисты возьмутся за вашего покорного слугу. А оно мне надо? Нет, я, конечно, искренне верю в гуманность и беспристрастность советской Фемиды! А еще в русалок, домовых и никому пока что неизвестного Бэтмена.

Кстати, золотой век комиксов еще не наступил, но, в общем, не за горами. На графических романах заработают очень многие, так почему бы мне не быть в их числе? Рисовать я, конечно, не умею, но нанять художника точно смогу… Черт, опять какие-то глупые мысли в голову лезут!

Так ничего и не придумав, решил прогуляться. По нынешним временам, не самое безопасное занятие в ночном Пятигорске. И как-то так само собой получилось, что ноги принесли меня к «Эрмитажу». Кажется, именно здесь должна проживать та скучающая дама. Как говорится, отчего бы благородному дону и не…. Но на входе, как и следовало ожидать, меня встретила охрана.

— Вы к кому? — подозрительно встопорщил усы старший караула — кривоногий крепыш в буденовке и одним треугольником в петлицах.

— Пардон, — отозвался я, сообразив, что сглупил. — Кажется, ошибся адресом.

— Погоди ка, — еще больше насторожился бдительный охранник. — Покажь документы!

— Да я вроде никуда не иду. Хотя если угодно…

— Хлопцы, а ну-ка задержите этого ферта!

— Братцы, вы что?

— Какие мы тебе братцы, гад!

В общем, не прошло и минуты, как вашего покорного слугу окружили со всех сторон и готовы были определить под арест.

— Что за шум, Нечипоренко? — выглянул из соседнего кабинета какой-то краском.

— Да вот, товарищ Плахов, контру поймали. Хотел на охраняемую территорию проникнуть с неизвестными целями. У него тут гитара и корзинка…

— С бомбой?

— Кажись, нет!

— Простите, это какое-то недоразумение! — попытался возразить я, но получив тычок в бок, предпочел затихнуть. В следующий раз, могут ведь и прикладом…

— Документы! — потребовал начальник и, получив требуемое, углубился в чтение.

— Демобилизованный красноармеец, находящийся на излечении? — не скрывая скепсиса, посмотрел он на меня.

— Да какой он красноармеец, товарищ Плахов! — возмутился Нечипоренко. — По одной роже видать, что нэпман…

— Фамилия, Имя? — продолжился допрос.

— Николай Семенов.

— Где служил?

— В первой конной товарища Буденного.

— Шо!? — возмутился начкар. — Да быть такого не может, чтобы этот франт красным конником был!

— В какой дивизии? — не обращая внимания на ретивого подчиненного, осведомился краском.

— В четвертой Петроградской, — совершенно не задумываясь, отвечал я, непонятно как выудив эти сведенья из памяти предшественника.

— Кто был начдивом?

— Сначала, Думенко, потом сам Семен Михайлович. Затем, Городовиков…

— Ты что же, с девятнадцатого года в РККА?

— Так точно.

— Врет он всё! — никак не мог угомониться Нечипоренко. — Спросите, кто комиссаром был?

— В каком году? — вопросом на вопрос ответил я, почувствовав, что допрашивающие меня люди стали колебаться. — Их только в девятнадцатом году пятеро сменилось!

— Тот, который в боях с «мамонтовцами» погиб, — коварно, как ему показалось, спросил начкар.

— Мусин!

— Имя, отчество?

— Простите, я с ним чаи не водил. Да он и комиссаром то был всего ничего. Месяц или полтора…

— Правильно? — обернулся к Нечипоренко Плахов.

— Да я и сам не знаю! — неожиданно признался тот. — Я же из второй дивизии. Помню, что у петроградцев тогда комиссар погиб, а кто он, бес его ведает?!

— Блиновец?[23] — усмехнулся я, тайком переводя дух.

— Ну не похож он на красного конника! — все еще не сдавался бывший буденовец.

— Что тут у вас происходит, товарищи? — раздался совсем рядом знакомый голос, на который мы разом обернулись.

Перед нами стояла моя таинственная поклонница и с явным интересом наблюдала за нами.

— Да вот, товарищ Целинская, разбираемся с гражданином.

— Николай? — воскликнула она, узнав меня.

— Вы его знаете?

— Конечно. Это Николай Северный — известный певец и музыкант.

— А по документам, его фамилия Семенов, — снова насторожился краском.

— Это псевдоним, — поспешил пояснить я. — Вымышленное имя.

— Как это?

— Ну, вот, к примеру, пролетарского писателя Максима Горького на самом деле зовут Алексей Максимович Пешков.

— Ишь ты как, — озадачено, вздохнул Нечипоренко, но потом подкрутил себе усы и назидательно добавил, — так то Горький! А тебе на что?

— Товарищи, — решила прекратить дискуссию моя таинственная поклонница, — Николай Северный или если вам угодно Семенов, пришел навестить меня. И если у вас больше нет к нему вопросов, то…

— Конечно, — тут же согласилось с ней местное начальство и меня, наконец-то, отпустили, после чего я проследовал за своей спасительницей.

Для того чтобы добраться до ее апартаментов, пришлось подняться на второй этаж по отделанной мрамором лестнице, потом пройти по довольно длинному коридору до двери из мореного дуба.

— Вот здесь я и остановилась, — сообщила хозяйка, вставляя ключ в скважину.

Кажется, замок заедал, но через мгновение она справилась и пригласила меня внутрь. — Проходите!

— Благодарю.

— За что?

— Ну, за гостеприимство и за то, что отбила меня у этих церберов.

— Пустяки, — отмахнулась дама, так же легко перейдя на «ты». — Тебе следовало сказать, что пришел ко мне, и никто бы не осмелился помешать.

— Дело в том, что в тот момент я еще не знал твою фамилию.

— Серьезно? — искренне удивилась Целинская.

— Хочешь, побожусь?

— Не стоит, хотя это выглядело бы крайне забавно! — нервно хохотнула та. — А что это у тебя в корзине? — Обратила внимание на мою поклажу.

— Часть гонорара, — честно признался. — Шашлык, домашний сыр и баклага с вином.

— Невероятно!

— А почему это тебя удивляет? По-моему, для мужчины прийти к красивой женщине с бутылкой вина вполне нормально. Что же до прочего… ну не найти сейчас в Пятигорске шоколада!

— Никак не могу понять, — с задумчивым видом поинтересовалась хозяйка номера, кто ты, невероятный наглец, или же столь же невозможный болван?

— Второе ближе к истине. Так ты будешь пить?

— С удовольствием!

Если помните, я упоминал, что моя таинственная поклонница при ближайшем рассмотрении оказалась не так уж молода. Но ведь и мне совсем недавно было сорок с небольшим лишком. Стоит ли говорить, что эту ночь мы провели вместе? Пили вино, занимались любовью, разговаривали о разной ерунде, чтобы потом снова слиться в объятиях… А потом наступило утро. Бросать женщин в гостинице не слишком прилично, но это ведь был её номер?

— Тебе нужно поехать в Москву! — безапелляционно заявила Целинская, разглядывавшая как я одеваюсь. — Ты молод, талантлив, можешь многого добиться. Хочешь, поехать со мной?

— Пока нет.

— Ты, что, мне отказываешь?! — в голосе моей новой знакомой в очередной раз прозвучало изумление.

— Да не то чтобы… просто у меня еще есть кое-какие дела. Но я действительно подумываю о поездке в столицу. Что-то вроде гастролей.

— Что же, — поморщилась та. — Поступай, как знаешь.

— До скорого. Буду в тех краях, обязательно тебя найду и приглашу на свой концерт.

— Не стоит, — откинулась на подушку обиженная женщина. — Я к тому времени совсем забуду о твоем существовании!

— А сможешь?

— Наглец!

— Ты права, — поцеловал на прощание любовницу и отправился к себе в санаторий.

Несмотря на раннее утро, мой сосед не спал. Накинув на плечи бекешу, Гайворон вышел на крыльцо и с удовольствием дымил папиросой.

— Явился, не запылился? — криво усмехнулся он. — Хреновый из тебя друг, Семенов!

— Это почему?

— Потому что как чихирь пить, так вместе, а как по бабам, так сам!

— Как вам не стыдно подозревать своего боевого товарища в аморальном поведении? Я может политзанятия вел!

— Та я вижу, — заржал бывший чоновец. — Весь помятый, а рожа довольная как у кота после сметаны!

— Все нормально?

— А что мне сделается!

— Семигин еще не пришел?

— Так ему же политзанятиев не вести, чего ж торопиться?

— То же верно. Но ты, кстати, зря зубы скалишь. Я вчера, можно сказать, однополчанина встретил. Тоже в Первой конной служил, только в соседней дивизии. Посидели, выпили, старое вспомнили, вот и…

— Так это он тебе засос поставил?

— Где?!

— Ха-ха-ха! — едва не закис от хохота сосед. — Попался!!!

— Да как вам не стыдно, оглашенные?! — вышла из соседнего корпуса повариха тетя Глаша. — Ни свет, ни заря, а они ржут точно жеребцы стоялые! Люди ж спят еще. Как только зенки бесстыжие не повылазили?!

— Все-все-все! — замахал руками Гайворон. — Уже уходим!

Вернувшись к себе, мы занялись привычными утренними делами. Умыванием, бритьем и тому подобным.

— Слушай, — как бы невзначай поинтересовался я у соседа, взбивая помазком пену — Не приходилось, слышать такую фамилию как Целинская?

— Откуда ты её знаешь? — выпучил глаза тот.

— Да не то чтобы, — равнодушно пожал плечами, намыливая подбородок и щеки. — Просто слышал в городе от кого-то.

— Вот и радуйся, что только слышал!

— Погоди, она кто вообще?

— Если та о ком думаю — бывшая заведующая отделом по борьбе с контрреволюцией в местном Губчека. Страшная баба!

— В смысле, некрасивая?

— В смысле, такой лучше не попадаться! Там вообще ангелов не было, но она и вовсе — зверь лютый! Я, конечно, понимаю, что с врагами по-другому нельзя, но…

Твою ж мать, куда я опять вляпался?!

Как это частенько бывает на Северном Кавказе, легкая оттепель сменилась резким похолоданием и снегом с дождем. Дороги и немногочисленные тротуары покрылись ледяной коркой, присыпанной сверху легким снежком. То же самое случилось и с деревьями, у многих из которых под навалившейся тяжестью обломались ветви. Люди в такую погоду старались сидеть по домам, а не шляться по ресторациям, а потому культурная жизнь почти заглохла. И я, наверное, порадовался небольшим каникулам, если бы не Митяй…

— Завтра идем на дело! — Сообщил он мне при следующей нашей встрече.

— С ума сошел?

— Не понял! — нехорошо прищурился уголовник.

— Чего тут понимать? Мне нужно место осмотреть, прикинуть, с чем придется работать. Может быть, инструмент подобрать…

— Не мельтеши! Найдется для тебя «балерина».

«Балериной» на блатном жаргоне зовут набор приспособлений для вскрытия замков — вовремя припомнил я и поспешил заткнуться.

— Люди хоть надежные? — спросил после затянувшегося молчания.

— Для такого дела в самый раз! — расплылся в людоедской улыбке главарь.

Местом, где соратники или сообщники опального командарма спрятали «сокровища», оказался трехэтажным особняком, отделанным, как и множество других строений в городе желтым камнем. У парадного входа стоял кутавшийся в шинель милиционер. Над ним висел потрепанный транспарант с выцветшей надписью «Экспроприируй экспроприаторов». Сбоку к основному корпусу притулилось здание поменьше. Одноэтажное, но с полуподвалом в цоколе.

— Стесняюсь спросить, что сейчас располагается в этом здании? — поинтересовался у Митяя.

— Народный суд, — усмехнулся уголовник. — Не столбей, нам не сюда!

— Удобно. Если поймают, далеко не повезут…

— Не каркай!

Зайдя в соседний дом, мы спустились в подвал и оказались в узком коридоре. Большинство выходивших в него дверей были заколочены, и лишь из-под одной в самом конце выбивался свет.

Добравшись до нее, Митяй несколько раз особым образом стукнул костяшками пальцев по доскам, после чего послышался шум шагов, затем металлический лязг, потом протяжный скрип и в образовавшимся проеме возникло небритое встревоженное лицо.

— Почему так долго? — прошипел обладатель физиономии.

— Не бухти, — пренебрежительно отозвался Хворостов, и подвинулся, пропуская меня.

Встретивший нас, оказался человеком, что называется, невзрачным. Среднего роста и такого же телосложения, невыразительное лицо и тусклые глаза. Неровно подстриженные редкие волосы цвета прелой соломы, выбивавшиеся из-под фуражки. Одет, правда, в потрепанную кожанку, что намекало на некую близость к власти. Два других субъекта, находившихся внутри, напротив, выглядели довольно примечательно. Один молодой, субтильный и низкого роста, в приличном хоть и не совсем по фигуре костюме. Брюнет с идеальным пробором на голове и цепким взглядом.

«Марвихер или форточник»[24] — почему-то мелькнуло у меня в голове.

Второй, напротив, оказался высоким и крепким мужиком лет сорока с непомерно длинными руками. Одежда, что называется, простонародная. То есть, под пиджаком косоворотка, на голове картуз, брюки заправлены в сапоги бутылками. Волосы подстрижены в скобку, давно небритая щетина отросла так, что впору называть бородой. Но самое главное глаза. Спокойные и равнодушные. Такой придушит и не поморщится…

«Громила» — так определил я его специализацию. А тот, кто встретил, очевидно, наводчик.

— Салам алейкум, православные! — поприветствовал я будущих подельников, намеренно не став употреблять жаргон.

— И вам не хворать! — расплылся в улыбке мелкий.

— Это ты что ли шнифер? — хмыкнул второй.

— Не похож?

— Тихо! — пресек разговоры Митяй. — Это, Николай. — Представил он меня, потом перешел к остальным.

— Мелкого так и зови, он не обижается. Тот, что повыше — Егор. Кличка — Оглобля. Ну, а встретил нас Мефодий…

— Попрошу без лишних подробностей, — дернулся тот.

— Афанасьевич, — закончил главарь, одарив наводчика недобрым взглядом.

— Полагаю, церемония окончена? Тогда, хотя бы вкратце, где работаем и что надо делать? Я так понимаю, наиболее полная информация у вас?

С этими словами я обернулся к человеку в кожанке и понял, что не ошибся. Судя по всему, уголовники обращались с ним не слишком почтительно, и это ранило его тонкую натуру. Услышав же вежливый вопрос, он приободрился и начал свое повествование.

— До революции, в соседнем здании располагалось отделение «Азово-Донского коммерческого банка», — начал он. — После известных событий…

— Ну что ты воду льешь без толку! — грубо прервал его Егор, толи хорошо знавший всю эту историю, толи считавший подробности несущественными. — Дело говори!

— Любезнейший! — ледяным тоном возразил я. — если вам не интересно, можете выйти прогуляться. А мне нужны все возможные детали!

— Ты что в натуре? — изумился Оглобля.

— Никшни! — буркнул подручному Митяй. — Николай дело говорит!

— Так вот, — продолжил приободрившийся наводчик. — После известных событий банк закрыли, ценности большей частью вывезли, остальное разграбили. Во время войны здание занимали различные штабы и другие учреждения, как белых, так и красных. В конце 1918 тут располагался командующий Северо-Кавказской армией Сорокин.

— Почему не в гостинице?

— Это очень любопытная история, — еще больше оживился Мефодий Афанасьевич. — Дело в том, что все мало-мальски приличные гостиницы оказались заняты. В частности, в Эрмитаже заседал Совет. В «Бристоле» остановился Рубин с другими товарищами…

— Дальше!

— Что? Ах, да, конечно. Так вот, именно туда адъютант Крутоголов принес конфискованные ценности.

— Кем вы тогда служили?

— О чем вы?!

— Какого черта вы отирались при штабе?

— Видите ли…

— Это не должность.

— Я был начальником госпиталя.

— Вы врач?

— Нет. Просто так сложились обстоятельства…

— Послушайте, почему мне приходится вытаскивать из вас информацию клещами? Чем быстрее вы все расскажете, тем раньше мы покончим с этим делом и разойдемся довольные друг другом.

— Меня хотели расстрелять и держали в подвале! — выпалил тот.

— Но не успели.

— Совершенно справедливо. Сорокин вместе со своим штабом покинул Пятигорск, а я еще некоторое время провел в заключении. Потом меня освободили. Но это все не важно. Главное, что я видел, как подручные командарма прятали золото!

— В одном из уцелевших сейфов?

— А как вы догадались?

— Работа такая, — вроде бы благодушно улыбнулся и тут же повысил голос. — А теперь быстро, с чего ты взял, что рыжье все еще там?!

— Там оно! — нервно дёрнулся, расслабившийся было наводчик. — Я точно знаю! И почему вы на меня кричите?!

— Коля, мы проверяли, — вмешался Митяй. — Если бы такие деньжища обнаружили, кто-нибудь бы да узнал. А тут тишина…

— Ладно. Допустим, ты прав. Но клад в соседнем здании, а мы здесь… Погоди-ка, так вот о каком подкопе ты говорил?

— Верно мыслишь, — ухмыльнулся главарь. — До банка мы дорылись. Теперь дело за тобой. Только вот времени в обрез!

— Что за спешка.

— Видите ли, — вынужден был снова подать голос обиженный Мефодий. — Здесь много пустующих помещений. Горком требует, чтобы расселили нуждающихся. И я больше не могу задерживать выполнение этого постановления.

— Еще раз прошу прощения, а сейчас вы какую должность занимаете? Интересуюсь только чтобы понимать масштаб бедствия!

— Заведующий городским хозяйством…

— Умеют же люди устраиваться! — искренне восхитился я, и обернулся к Митяю и остальным участникам нашего опасного предприятия. — Учитесь, а то так и будете до конца жизни мелочь по карманам тырить!

Глава 13

Подкоп, о котором говорил Хворостов, оказался в соседней комнате. Ничего особенного, большая дыра в сгнившем от времени деревянном настиле, под которым его подручные выкопали яму, обнажившую фундамент, служивший одновременно стеной банковского подземелья. Разобрав кирпич, они проделали узкий лаз в соседнее здание, а там, как я понимаю, и находится заброшенный сейф.

— Отверстие слишком маленькое, — заявил я, осмотревшись.

— Не боись, пролезешь! — осклабился Оглобля.

— Речь не обо мне. Вдруг там что-то объёмное, но при этом довольно ценное. Оставите до лучших времён?

— Да, не было там ничего большого! — не очень уверенно возразил Мефодий.

— Базара ноль, — не стал спорить. — Но, если там всё же что-то такое есть, это и будет твоя доля!

От такой перспективы нашего наводчика едва не накрыл приступ, а Мелкий заметив выражение его лица противно захихикал.

— Шнифер дело говорит! — обрадованно пихнул он подельника.

— Поздно уже расширять, — мрачно заметил Митяй.

— Ничего похожего, — возразил я ему. — Сейф дело серьёзное. Пока буду с ним возиться, пусть твои орлы тоже чуть-чуть поработают. Тут не так много надо. Десятка два кирпичей выломать. Лучше сейчас, чем потом впопыхах…

— Ладно, полезай вперед. Мы тут пока всё сделаем.

— Пардон, а нет ли у вас, во что переодеться?

— Ты чего Ваньку валяешь, фраер?! — вскипел Егор, явно не собиравшийся сегодня больше трудиться.

— Вы как хотите, а я свои вещи пачкать не собираюсь! Мне в них ещё выступать…

— Да я тебя!

— Тихо! — поспешил прервать перебранку главарь. — Дайте ему что-нибудь накинуть. А то и впрямь, изгваздается в земле.

В качестве спецодежды мне достались грязные штаны и рубаха, принадлежавшие, судя по размеру, человеку вдвое крупнее Оглобли.

— Где инструмент? — деловито осведомился, натягивая полученные шмотки прямо поверх своей одежды.

— Держи! — протянули мне небольшой кожаный свёрток.

Внутри обнаружилось несколько наборных отмычек, ручная дрель, ножовка по металлу, маслёнка и причудливо изогнутая фомка. Причём, для каждого предмета был сделан особый кармашек как раз по его форме. В результате всё лежало очень компактно, но, не соприкасаясь друг с другом, чтобы ненароком не звякнуть.

— Годится? — ухмыльнулся Хворостов.

— Голову бы тебе оторвать за такое хранение! — пробурчал я в ответ, подковырнув ногтем пятнышко ржавчины на одном из приспособлений.

Получив всё необходимое, мы отправились в неизвестность. Мы — это ваш покорный слуга, Мефодий Афанасьевич в качестве проводника и также переодевшийся в какую-то рвань Мелкий. Митяй же с Оглоблей остались у лаза. Здоровяк, остервенело ругаясь, принялся выламывать из стены кирпичи, которые передавал главарю.

В качестве источника света при нас имелась керосиновая лампа, которую нёс в руках наводчик. Быстро сориентировавшись, он довёл нас до оббитой железом двери с маленьким зарешёченным окошком.

— Дайте угадаю, — улыбнулся я. — Именно здесь вас и держали!

В окружавшей нас темноте мои слова прозвучали как-то особенно гулко, вызвав у чиновника приступ паники.

— Тише! — взмолился он шепотом. — Нас ведь услышат!

— Не егози! — прервал его причитания Мелкий. — Где медведь?

— Что?!

— Наш друг интересуется большим железным ящиком, внутри которого много денег!

— Ах вот вы про что, — вытер со лба пот Мефодий, и показал на узкий проход. — Вот здесь…

Внутри соседнего помещения и впрямь оказался сейф. Причем не один, а целых четыре. Первый лежал на боку, как будто, его собирались вынести, но потом бросили. Остальные всё ещё занимали свои места.

— И который из них нужно вскрыть?

— Я… я не знаю, — пролепетал чиновник. — Мне не было видно из камеры!

— Ч у дно!

— Сможешь? — озабочено поинтересовался Мелкий.

— Если хватит времени.

— Тогда приступай.

— Давайте лампу, — велел я. — Сами отойдите в сторону. Не люблю, когда над душой стоят!

Разложив инструменты, перед крайним справа железным шкафом, приступил к работе. Точнее к её имитации. Честно говоря, была слабая надежда, что из глубин памяти придёт понимание, что и как делать, после чего руки сами собой найдут правильный алгоритм… фиг там! Нет, я, конечно, залил в замочную скважину масло, дал ему растечься по деталям механизма, после чего вставил отмычку и даже попытался подобрать правильное положение сувальд…[25]

Разумеется, у меня ни черта не вышло! Но отчаиваться было рано, и ваш покорный слуга продолжал возиться, как ни в чём не бывало. Наконец, в замке что-то щёлкнуло. Причём, так звонко, что едва не выронил от неожиданности инструмент.

— Ну что? — подскочили ко мне внимательно наблюдавшие за манипуляциями подельники.

— Кажись всё! — прохрипел в ответ, вытирая грязным рукавом вспотевший лоб.

— Открывай! — потребовал Мелкий, алчно сверкнув в темноте глазами.

— Помогите штурвал провернуть.

— Какой ещё штурвал?

— Вот эту хреновину с ручками.

Разгоряченные перспективой скорого обогащения сообщники схватились за сохранившее остатки хромирования колесо привода ригелей и пытались его прокрутить.

— Не получается! — пискнул Мефодий.

— Сейчас помогу, — как можно спокойнее пообещал я, вставая у них за спиной.

Мелкий в последний момент что-то почуял и резко повернулся, но это его не спасло. Тяжелому свинцовому грузику по большому счету всё равно затылок перед ним или лоб. Раздался противный чвакающий звук и уголовник стал заваливаться вниз.

— Зачем вы это сделали? — прошептал дрожащими губами наводчик.

Увы, у меня не было ни времени, ни желания рассказывать ему о причинах своих поступков. Я не мог открыть сейф, Митяй не мог отпустить меня живым. Да и если бы замок поддался… три пуда золота это меньше пятидесяти килограмм. Такой груз может унести и один человек! Мы все стали бы ему не нужны. А дрожавший передо мной «ответственный работник» меньше всех…

Сделав ещё один взмах свинчаткой, положил его рядом. После чего оттащил обоих к стене и по-быстрому обшарил карманы. У Мелкого при себе оказались только часы и отточенный до бритвенной остроты медный царский пятак. Значит, всё-таки карманник. А вот у наводчика помимо кошелька обнаружился пистолет. Похоже, он всё-таки чуял опасность и принял кое-какие меры предосторожности. Возможно, даже оставил записку с описанием бандитов на случай своей пропажи. К счастью, Митяй познакомил нас только сегодня…

— Ну, что там у вас? — раздался из темноты знакомый бас Оглобли.

— Не ори! — шепотом отозвался я. — Помоги лучше…

— Что ещё случилось? — протиснулся в освещенный участок Егор и тут же насторожился. — Где все?

— А Митяй?

— Здесь я!

Ответом им были выстрелы из позаимствованного у Гайворона нагана. Главным достоинством этого револьвера является его постоянная готовность к бою. Курок, правда, тяжёлый, но тут дело привычки. Зато с такого расстояния не промажешь!

— А! — завопил здоровый уголовник и бросился вперёд.

Если бы он до меня добрался, то почти наверняка переломал бы все кости. Но между нами лежал сейф и пока громила пытался его обойти, я нашпиговал его свинцом.

— Гад! — успел прохрипеть он перед смертью.

— Может и так, — пожал плечами в ответ, напряженно вглядываясь в темноту.

— Ах, Николаша — Николаша! — крикнул мне укрывшийся где-то рядом Митяй. — Так вот ты зачем нас разделил! Решил всё сам заграбастать?

Акустика в подземельях своеобразная, потому, откуда доносится его голос не ясно. По идее, хотя бы одна пуля должна была угодить в главаря, но точно не уверен. Затем как минимум четыре всадил в Оглоблю. Нет, пять. Одну сразу и четыре раза в упор, когда тот пытался меня достать. Погодите-ка, значит у меня только один патрон в барабане?

В этот момент Хворостов выстрелил, а затем сразу ещё раз. Обе пули сначала свистнули у меня над головой, и тут же обдали кирпичной крошкой. Выставив руку вперед, я на автомате пальнул в ответ, только после этого сообразил, что остался безоружен. Ну, почти…

Митяй, судя по всему, тоже считал выстрелы. Потому что сразу же вышел из своего укрытия, выставив вперёд ствол своего револьвера. На левом рукаве бандита выступила кровь, но, как видно, моя пуля прошла по касательной и большого урона не причинила.

— Ну что, Коля, поговорим? — прошипел он, не сводя с меня глаз. — И не шути, всё одно перезарядиться не успеешь!

— Твоя взяла! — отозвался, кинув ему под ноги наган, а второй рукой потихоньку снимая браунинг с предохранителя.

Судя по размерам, пистолет был под слабый патрон, что называется, дамский, но в моём положении привередничать не приходилось. Сейчас он подойдёт поближе… Но Хворостов продолжал держаться настороже.

— Что же ты делиться не захотел? — осклабился главарь. — А ещё меня крысой называл…

— Только не говори, что собирался всё по-честному разделить!

— Тебе-то откуда это знать?

— Ниоткуда. Просто натура у тебя такая. Не можешь не кинуть.

— А ты, как посмотрю, всю работу за меня сделал? Глянь-ка, ведь всех положил!

— Тебя только не сумел…

— Это потому, что ты супротив меня ещё щенок! Но, ничего не скажешь, зубастый! Ещё бы немного и заматерел. Жаль только не успеешь… где рыжье?

— А нет никакого золота!

— Врёшь!

— Сам посмотри! Ошибся твой наводчик. Пустые сейфы стоят. Вынесли, наверное, ещё во время Гражданской и вся недолга. Может белые, может красные, или серо-буро-малиновые в крапинку!

Никак не ожидавший такого афронта Митяй, дёрнулся, но тут же взял себя в руки.

— Зачем же ты тогда всех убил?

— Кто здесь? — раздался чей-то голос совсем рядом и через минуту в ближайшем проеме появился какой-то человек с винтовкой в одной руке и фонарём в другой. Судя по фуражке и оружию, это оказался милиционер охранявший здание суда.

Его приход был настолько неожиданным, что мы оба на какое-то время зависли, не представляя, что предпринять. Между тем представитель правоохранительных органов всё же сообразил, что под охраняемым объектом творится что-то неладное и, отставив «летучую мышь»[26] в сторону, передернул затвор.

— Стойте там, а то пальну! — посулил он.

Отмерший, наконец, Митяй вскинул свой наган и выстрелил в так некстати зашедшего на шум бедолагу. Кажется, попал. Во всяком случае, шума от незадачливого милиционера больше не было. Впрочем, меня это особо не интересовало. Пока мой противник был занят, я поднял отобранный у Мефодия пистолет и несколько раз выстрелил Митяю в спину. Особо при этом не целился, но, кажется, одна из пуль угодила в печень. Сейчас такое не лечат…

Итак, что мы имеем. Замкнутое помещение с заброшенными сейфами и в нём пять трупов, один из которых принадлежит сотруднику милиции. Расклад и так не очень, а если сейчас появятся коллеги охранника, то у кое-кого возникнут очень серьёзные проблемы! Оно мне надо?

Но прежде следует избавиться от улик. Для начала вернул Мефодию его пистолет, затем подобрал наган, позаимствованный у Гайворона. Заодно, пошарил по карманам Митяя, в которых разжился патронами. Кажется всё, но нет! Нужно вытереть отпечатки пальцев. Пока протирал поверхность сейфа, там, где я мог хотя бы чисто теоритически дотронуться, взгляд упал на инструменты. Чёрт, их слишком много, а совсем рядом слышится какой-то шум. В общем, дело кончилось тем, что я по-быстрому запихал все предметы в футляр и поспешил покинуть негостеприимное подземелье. Пробравшись в соседний дом, стянул с себя грязную хламиду и бросил её на кучу такого же тряпья.

Затем закрыл дверь найденным на столе замком и вышел на улицу. Убедившись, что вокруг тихо, выкинул к чёртовой матери ключ и направился в сторону вокзала. Уже потом сообразил, что там всегда многолюдно и можно затеряться в толпе, но в тот момент такие умные мысли до моей премудрой головы просто не добирались.

Но постепенно, уровень адреналина в крови снизился, и к вашему покорному слуге вернулась способность соображать. Итак, даже если мне показалось, и никто в подвал под зданием суда не пришёл, все равно утром начнут искать незадачливого охранника и, разумеется, найдут. Пять трупов внезапно образовавшихся в подземелье — достаточно громкое дело, чтобы его расследовала местная милиция. Наверняка позовут чекистов или как сейчас говорят гепеушников. Что, как говорится, хрен редьки не слаще!

Тамошние следаки своё дело знают, и враз поймут, что перестрелкой, в которой все участники убили другу друга, дело не ограничилось. Значит, был ещё кто-то. Но смогут ли они дознаться, что этот таинственный «некто» именно я? Сомнительно. Даже если найдут специалиста по дактилоскопии, или как там наука об отпечатках пальцев сейчас называется, флаг ему в руки, моих он не найдёт. Ни с кем из участников событий я раньше не пересекался кроме разве что Митяя.

Вот это плохо. Нас с ним видели… Хотя, не факт… Сейчас хоть и не сезон, но людей в Пятигорске много. Ну, а то, что мы беседовали, ещё ничего не доказывает! Мало ли, песня понравилась человеку. Ко мне вообще многие подходят, восхищение выразить. Больше бедному артисту и предъявить нечего, кроме… воровского инструмента под мышкой! Чёрт, надо от него избавиться. Потом потихоньку верну Гайворону его револьвер, и всё будет шито-крыто! Купите меня за рупь, за двадцать!

Говорят, что спокойный сон — признак чистой совести. Если так, то со мной явно что-то не так, ибо проспал до обеда.

— Здоров же ты дрыхнуть! — ухмыльнулся сосед, наблюдая за моей измятой физиономией.

— Устал, — ответил, едва не разорвав рот от зевка. — А что?

— Нет, ничего. Семигин сегодня задержался, а остальным до нас нет никакого дела. Так что никто тебя на процедуры будить не стал.

— И на том спасибо.

— Завтрак ты проворонил. На обед пойдешь?

— А как же. Жрать хочется больше, чем в Америку.

— А зачем тебе к буржуям? — удивился Гайворон.

— К каким ещё буржуям! — чертыхнулся я про себя. — Это поговорка такая. Когда пацанами были, нам всё казалось, что там молочные реки в кисельных берегах текут.

— Глупости это! — решительно возразил бывший чоновец. — Капиталисты рабочему человеку нигде жизни не дадут. Такая уж подлючая у них натура!

— Факт!

— Хотя, кто знает, — продолжал разглагольствовать оседлавший своего любимого конька сосед. — Может, в Америку мы ещё и поедем…

— Зачем?

— Мировую революцию устраивать! Трудящихся от гнёта освобождать. Особенно негров. Я слышал, что их уж больно там притесняют.

— Ну-ну…

— Ты что не веришь?!

— Верю-верю.

— Эх, только дожить бы, — мечтательно добавил Гайворон. — Это ж какая замечательная жизнь начнётся…

— Просто песня!

— Это, да. Только не такая, как ты в ресторанах лабаешь. Без блатной нечисти и всякого такого. Настоящее пролетарское искусство!

— Типа этого? — усмехнулся я и напел:

А ну-ка песню нам пропой, весёлый ветер,

Весёлый ветер, весёлый ветер!

Моря и горы ты обшарил все на свете,

И все на свете песенки слыхал.[27]

— Ну, вот можешь же когда захочешь! — расплылся в довольной улыбке сосед, которому очень понравился последний куплет. — Кто ищет — тот всегда найдет!

Семигин появился только вечером и какой-то озабоченный. По городу уже пронеслись слухи, что на здание краевого суда напали какие-то бандиты. Причем, подробности с каждым часом становились всё более кровавыми, а число жертв росло в геометрической прогрессии. А поскольку никто не понимал, зачем было устраивать этот налет, предположения строились самые дикие…

— Добрый вечер, Владимир Митрофанович, — поприветствовал я главврача.

— Здравствуйте, Семёнов, — нехотя буркнул эскулап. — Вам что-то нужно?

— Да, хотел узнать, долго ли я ещё у вас задержусь?

— Торопитесь нас покинуть?

— Если честно, надоела здешняя вода. Я понимаю, что она полезна, но, ей богу, с души воротит!

— И выступления в ресторанах не компенсирует неудобств? — проявил нечто вроде иронии доктор.

— Да, какие там выступления, одни слёзы. Только чтобы ноги не протянуть, от здешней кормёжки… прошу прощения, я это не в качестве претензии!

— Да ладно, — отмахнулся доктор. — Думаете мне пшёнка не обрыдла? Но что делать, кругом разруха…

— Особенно в головах!

— Как вы сказали? — удивился Семигин. — Хотя, чертовски верно!

— Вы плохо выглядите. Устали?

— Хм. Мне казалось, что я ваш лечащий врач, а не наоборот. Впрочем, вы правы. Пришлось участвовать в нескольких вскрытиях, потом отвечать на целую кучу дурацких вопросов…

— А причем тут вскрытия и вы?

— Как говорит товарищ Целинская, имеет значение не специализация, а только лишь революционная целесообразность!

— Целинская?

— Вы знакомы?

— Нет, что вы… Просто наслышан.

— А я вот имел такое, с позволения сказать, удовольствие… вы, наверное, уже осведомлены о перестрелке в подвале здания суда?

— Так, кое-что. Бродят какие-то совершенно невероятные слухи, причём с каждым часом всё более кровавые. Десятки убитых, столько же раненных…

— Это у нас любят, — усмехнулся Семигин. — На самом деле всё не так страшно. И даже трупов всего пять, включая моего бывшего руководителя.

— Кого?!

— Астрова Мефодия Афанасьевича. Был у меня начальником госпиталя во время войны. Редкая, доложу вам, сволочь! Пару раз едва под трибунал не попал, но всегда каким-то чудом выкручивался.

— Его тоже застрелили?

— Нет. Пробили голову и зачем-то вложили в руку пистолет.

— Мертвому? Почему вы так решили?

— На руке нет следов пороха. Так что он из него точно не стрелял. Ещё одна жертва — охранявший здание суда милиционер, а остальные пока неизвестны… Вам, наверное, неинтересно?

— Это точно. Насмотрелся на смерть во время войны, знаете ли. Ничего интересного в ней нет!

— Тогда вернёмся к нашим баранам. В фигуральном смысле, разумеется! Итак, если я правильно понял, вы хотите нас покинуть?

— Хотелось бы.

— А если найдутся медицинские показания для такой задержки?

— Тогда мне от вас вообще не уехать, ибо нет здоровых, а есть не дообследованные.

— И снова вы, батенька, правы. Но поскольку я и впрямь немного устал, предлагаю устроить осмотр завтра. И уже по его результатам принимать решение. Хорошо?

— Как скажете.

Как ни странно, но всё так и случилось. Утром отдохнувший и повеселевший Семигин вызвал меня к себе, после чего подверг самому дотошному изучению. Считал пульс, слушал через трубку дыхание, стучал по коленям молоточком, заглянул во все отверстия, причем даже в те, о которых в приличном обществе не упоминают.

— Скажите, доктор, я буду жить? — не смог удержаться от шутки, когда он, наконец, закончил.

— Будете, — в том же духе отвечал мне эскулап. — Но только в том случае, если прекратите встревать в разные неприятности.

— В смысле? — насторожился я.

— Ну как же. Война кончилась, так зачем же продолжать ловить пули? Нет, я понимаю, что времена неспокойные. Но вы ведь человек сугубо мирной профессии, не так ли? Вот и занимайтесь своей музыкой. Тем паче, у вас весьма недурно получается.

— Обязательно воспользуюсь вашим советом.

— Свежо предание, — отмахнулся Владимир Митрофанович и протянул мне на прощание руку.

Еще через несколько часов, я навсегда покинул Пятигорск на московском поезде. Гайворон куда-то пропал, так что провожать меня было некому. Да, в общем, оно и к лучшему. Как говорят в народе, долгие проводы — лишние слёзы. Направляясь сюда, надеялся, что удастся поправить здоровье, а на самом деле угодил в кровавую передрягу. Ну, кто бы мог подумать, что у демобилизованного красноармейца может быть такая бурная биография?

Что же, по крайней мере, стало понятно, кем был раньше Николай Семёнов. В другой раз буду готов. Но доктор прав. Война давно закончилась, и мне надо задуматься о своём будущем…

— Сто тыщь царских империалов! — донесся до меня чей-то голос.

Обернувшись, заметил в соседней плацкарте невысокого мужичка, судя по всему севшему со мной на одной станции, и теперь что-то увлеченно рассказывавшему своему соседу.

— Не может быть! — качал головой тот.

— Да как же не может, — кипятился попутчик. — Говорю тебе, нашли в подвале под зданием суда целую груду золота!

— Откуда там столько?

— Дурья голова, сказано тебе, что там при царе банк был!

— И что, неужто денежки до сих пор лежали?

— Этого уж я не знаю, а только мне кум рассказывал, что золотишко на трёх телегах вывозили. Бандиты их забрать хотели, да замок, вишь, хитрый попался. Открыть не смогли, вот и перестреляли друг дружку!

— Да ну!

— Вот тебе и ну!

— В наших краях, таких деньжищ отродясь не видывали!

— А вы, к примеру, откуда будете?

— С тех мест, где не холодно не жарко!

— Станция Прохладная, что ли?

— Она самая!

Выходит, Мефодий не врал и кое-какие ценности в сейфе имелись… и ваш покорный слуга, хоть и невольно, снова оказал Советскому государству материальную помощь! Насчет трёх телег, конечно, сильно сомневаюсь, но раз слухи пошли, значит что-то всё-таки было…

Глава 14

Хорошо, когда есть место, куда ты можешь вернуться. Туда где примут, не задавая лишних вопросов. Поздороваются, может быть, даже похлопают по спине и тут же вернутся к своим обыденным делам, после чего всё пойдёт как прежде. Как будто ты никуда и не уезжал. Так уж случилось, что и в этой и в прошлой жизни для меня таким стал наш маленький Спасов.

Странно, не правда ли? Всегда казалось, что я не люблю этот захолустный город с его кривыми, заросшими сорной травой, которую никто и не думает косить, улочками. С обшарпанными домами, какие могли бы помнить Наполеона, если бы великому корсиканцу взбрела в голову блажь забрести в наши едреня…

И вроде бы никто меня не ждёт, а вот, поди ж, ты. Слез с поезда, вздохнул полной грудью воздух и понял — я дома!

— Явился, не запылился, — сварливо пробурчала при виде меня Кривошеева.

— И вам доброе, Капитолина Александровна! Рассказывайте, что новенького в наших палестинах?

— Всё было хорошо… пока вас не было!

— Что ж отсутствие новостей уже само по себе хорошая новость.

— Дядя Коля, наконец-то вы приехали! — бросился ко мне, как к родному, Мишка и тут же начал хвастаться. — Я себе новую гитару раздобыл. И даже уже немного получается играть. Хотите, покажу?

— Не так быстро! Концерт по заявкам зрителей немного откладывается. И не кукси рожу, я же не сказал — отменяется? Сейчас немного отдохну с дороги, а потом будешь мучать нас своим исполнением. Лады?

— Договорились, — солидно, как ему показалось, отвечал парень и исчез в глубине коридора.

— Здравствуйте, Нелли Владимировна, — заметил выглянувшую из своей комнатки Ешевскую. — Нижайше прошу прощения, но сувенира я вам не привёз. Открытками с видами Пятигорска никто не торгует, а тащить вам камень из Провала мне показалось неудобным.

— Добрый день, Николай, — отреагировала соседка, — как ваше здоровье?

— Спасибо, что спросили. Всё очень хорошо, можно даже сказать — прекрасно!

В комнате практически ничего не изменилось, если не считать появление толстого слоя пыли на полу и немногочисленной мебели. Ну, и чёрт с ним, потом уберу, а сейчас просто необходимо рухнуть на кровать и немного расслабиться.

Обстановка у меня, конечно, самая спартанская, но менять её смысла нет. Ещё в поезде решил, что приму предложение Маши и отправлюсь с ней в Москву. Как бы то ни было, а в столице нашей родины возможностей всегда больше! Туда стекаются все деньги, там, несмотря на разруху и голод продолжает теплиться хоть какая-то культурная жизнь.

Вон, если газеты не врут, была даже выставка «Художников Московской школы» в помещении бывшего салона Михайловой. Более трёхсот работ четырёх десятков художников, это вам не кот чихнул! Имена нынешних корифеев мне, в правду сказать, ни о чём не говорили, но сам факт проведения мероприятия показывал, страна потихоньку оживает…

Увы, но спокойно полежать утомленному дорогой путнику, было не суждено! Не прошло и десяти минут, как кто-то деликатно поскрёбся в дверь, а когда ваш покорный слуга попытался это проигнорировать, постучал уже требовательно, после чего сразу же просунул в дверь голову.

— Дядя Коля, вы не спите?

— Мишка я тебя убью!

— Вот и хорошо, — протиснулся в дверь нахальный пацан, таща за собой невесть где добытую гитару.

— Ладно, — пришлось смилостивиться. — Лабай, раз уж пришел!

— Ага! — расплылся в счастливой улыбке парень и, пристроив пятую точку на табурет, взял аккорд.

— Стоп машина! Какой мерзавец настраивал тебе инструмент? Это же чёрт знает что такое! Дай сюда…

Пока натягивал струны, успел оценить приобретение моего юного падавана. Гитара оказалась очень недурственной. Я бы даже сказал, что ненамного хуже моей.

— Где украл? — поинтересовался у подпрыгивающего от нетерпения мальчишки.

— Скажете тоже, — оскорбился в лучших чувствах Мишка. — Сменял на махорку у одного малахольного.

— А табак где взял?

— Где взял, там уже нет, — беспечно отвечал парень, не усматривая ни малейшей связи связи между явно криминальным источником курева и приобретением гитары.

— Всё-таки откуда инструмент?

— Да Вовка с Извощичьей улицы, вы его не знаете, нашёл в одном чулане. Там полно всякой музыки. Только гитар уже не осталось, я и то едва успел перехватить.

— И что, вот так просто на махорку меняет?

— Так он же дурачок!

— Понятно. А ещё осталось что-то интересное?

— Ну, так, — задумался начинающий музыкант. — Трубы всякие, но на них не поиграешь. Духу не хватает. Потом, здоровая такая скрипка. Выше меня ростом.

— Виолончель?

— Наверное.

— Это всё?

— Ещё гармошка какая-то чудная была. С клавишами, как на пианино!

— Аккордеон! — едва не подпрыгнул я.

— Ага.

— Значит так. Мне просто необходимо встретиться с этим, как его?..

— Вовкой?

— Вот-вот.

— Лимон!

— Не понял!

— Ну, за посредничество!

— Ах ты, паразит! — схватил несостоявшегося маклера за ухо и принялся выкручивать.

— Дядя Коля, вы что шуток совсем не понимаете?!

— Когда пойдем?

— Да хоть сейчас…. но лучше завтра утром. У него махра всё одно закончится. Что сам не выкурит — раздаст другим! Ну, и будет сидеть с опухшими ушами!

— Смотри мне! — пригрозил сорванцу пальцем и провёл пальцами по струнам.

— Как услышал дедушка, про бабушкины штучки.

Ох, не вынес старый, эдакий позор!

Взял он нашу бабушку за беленькие ручки

И с седьмого этажа, кинул на забор![28]

— Оц-тоц-перевертоц… — подхватил, потирая опухшее ухо, Мишка.

— Теперь ты, — отдал инструмент юному прохиндею и вернулся на кровать.

Ну, что тут скажешь. Умений мальчишке явно не хватает, а вот энтузиазма и харизмы в избытке. Если с ним хорошенько поработать, со временем может выйти неплохой музыкант. Если, конечно, раньше не посадят. Впрочем, в нынешние времена угодить в тюрьму ещё надо суметь. Самый гуманный суд в мире вполне может освободить от уголовной ответственности в связи с рабоче-крестьянским происхождением, а представители народной милиции шлёпнуть прямо на месте преступления, не заморачиваясь такими отвлечёнными понятиями, как законность. Такая вот лотерея!

Вечером ваш покорный слуга отправился в «Ласточку». Хотелось встретиться с Машей и остальными, после чего определяться с дальнейшими планами. Но чёрный вход, как на грех, оказался закрытым, а вышедший на мой требовательный стук помощник повара оказался из новичков и меня не знал.

— Ступайте себе, подобру-поздорову, господин хороший, — пробубнил здоровенный детина в не слишком чистом колпаке и таком же переднике. — Хотите с кем потолковать, так и ступайте через парадный, а тут нечего шастать!

Собственно говоря, а почему бы и нет? Имею я, в конце концов, право на культурный отдых…

— Николай Афанасьевич, — с легким поклоном принял пальто гардеробщик Никитка. — Какими судьбами?

Если честно, не думал, что он помнит мое отчество. Федот на входе вообще сделал вид, что не узнал и отвернул рожу.

— Да вот, дружище, — пожал молодому человеку руку. — Решил заглянуть по старой памяти.

Метрдотель Платоныч, если и удивился, то виду не подал и усадил меня за хороший столик, недалеко от сцены.

— Чего изволите? — вырос рядом Васька-официант. — Водочки или…

— Нет, брат. Изволь что-нибудь полегче…

— Сделаем! — Кивнул тот, и собрался было бежать дальше.

— Погоди-ка. — Остановил я его. — Мария Георгиевна сегодня выступает?

— Конечно!

Никогда не думал, что я соскучусь по нашему маленькому коллективу. Изя с Серёжкой, заметив меня, приветливо помахали рукой. Владимир Порфирьевич чинно поклонился, а Маша… просто улыбнулась, но пела так, как будто в зале ресторана больше никого не было! Вот как это у неё получается?

Надо сказать, что моё появление не осталось незамеченным. Завсегдатаи кивали, некоторые подходили осведомиться, не собираюсь ли вернуться на сцену? Ну и, конечно же, не обошлось без Рокотова.

— Николай Афанасьевич, — прошептал Васька. — Петр Михайлович просят вас зайти…

— Непременно, — с рассеянным видом отвечал я, — только немного позже.

— Ты чего? — изумился никак не ожидавший такого демонстративного пренебрежения к хозяину половой. — Ополоумел?

— Ещё раз тыкнешь, — как можно обаятельней улыбнулся ему в ответ, — останешься без зубов! Сказано тебе, занят я!

После чего встал и отправился прямиком за кулисы.

— Во даёт! — потрясенно ответил работник сферы обслуживания.

Если честно, я вовсе не собирался хамить бывшему работодателю. Просто, прежде чем дать ему ответ, хотел сам кое-что выяснить.

Мария, как обычно между выступлениями, сидела в своей гримёрке. В принципе, я её понимал. Спустишься в зал — поклонники доконают. Тому спой, с этим выпей, третьему угодно знать, не желает ли барышня покататься на тройке с бубенцами…

— Привет! — прошептал, встав у неё за спиной.

— Здравствуй, — не оборачиваясь, ответила она. — Всё-таки вернулся?

— Как видишь.

— Вижу. Ты изменился.

— Разве?

— Взгляд стал какой-то… совсем другой. Я уже видела такое, когда знакомые молодые люди приезжали с фронта на побывку. Человек вроде тот же, а глаза, будто пеплом присыпаны…

— Это от минеральной воды, — мрачно пошутил в ответ, невольно припомнив подвал под зданием Пятигорского суда. — Точнее, от её количества!

— Ты что-то хотел мне сказать?

— Верно. Хочу знать, твоё предложение о поездке в Москву ещё в силе?

Некоторое время девушка сидела неподвижно, потом медленно обернулась и спросила:

— Ты всё-таки решился?

— Да. Думаю, это хороший план. И он может сработать.

— В таком случае, я готова!

— Отлично. Когда выезжаем?

Кажется, моя решимость немного её смутила. Всё-таки, мы давно не виделись, толком не объяснились, а теперь стоим друг перед другом, как в мелодраме и… В этот момент дверь в гримерку распахнулась и на пороге возник Рокотов.

— Вы здесь? — отшатнулся он, увидев меня.

— И вам здравствуйте, Пётр Михайлович!

— Что здесь происходит?

— Ничего особенного. Обсуждаем творческие планы!

— Вот как? — окинул нас недоверчивым взглядом нэпман. — Боюсь, это пустая трата времени!

— И почему же?

— Потому что вы не будете у меня работать!

— Какое совпадение, как раз об этом я и собирался вам сказать!

Некоторое время хозяин ресторана молчал, очевидно, собираясь с мыслями. После чего бросил на меня уничижающий взгляд и обратился к молчавшей до сих пор певице.

— Мария Георгиевна, нам надобно переговорить!

— Пётр Михайлович, — решилась барышня. — Я много думала над вашим великодушным предложением и, наконец, пришла к выводу, что не могу его принять. Простите меня, если сможете!

— Что?! Вы предпочли меня этому паяцу?

— Нет. Между мной и Николаем ничего нет. Только деловые отношения…

— И вы всерьёз полагаете, что я в это поверю?!

— Ёлы палы! — изумился бедный артист, ставший невольным свидетелем этого скандала. — А что здесь вообще происходит?

Увы, но никто из главных участников этой трагедии или фарса, тут уж как посмотреть, не хотел меня слышать.

— Ничтожная падшая женщина! — ревел Рокотов, целиком и полностью оправдывая свою фамилию. — Обманщица!

— Не смейте на меня кричать! — возмутилась Маша. — Я ничего вам не обещала и уж конечно не заслужила подобных упрёков!

— Но вы называли меня другом! Покровителем!

— И что с того?!

— Вон из моего ресторана! — не выдержал Пётр Михайлович. — Чтобы духу вашего здесь не было!

— Господа-товарищи, — попытался вмешаться в их плодотворную дискуссию. — Быть может, вы сможете решить свои проблемы как цивилизованные люди?

— Подлец! — нашёл новую мишень для своего раздражения нэпман. — Негодяй! Морду тебе набью…

— Вот это вряд ли!

Как выяснилось немного позже, в этом ваш покорный слуга слегка ошибся. Нет, Рокотов не полез в драку. У него для этой цели был Федот…. А я в очередной раз пожалел, что, избавляясь от улик, выкинул в горную речку Подкумок не только воровской инструмент, но и свинчатку!

Как-то так получилось, что я ещё ни разу не приводил в нашу коммунальную квартиру женщин. Не то чтобы вёл монашеский образ жизни, но прежде все встречи происходили на их территории. Впрочем, всё когда-то случается в первый раз…

— Простите, а вы кто будете? — вылупилась на мою спутницу гражданка Кривошеева.

— Капитолина Александровна, — огрызнулся, затаскивая увесистый чемодан. — Не поймите меня превратно, но какое ваше собачье дело?

— Хам! — возмутилась соседка, после чего удалилась на кухню, чтобы оповестить всех о моем моральном падении и весьма живописной ссадине на лице.

— Вот здесь и находится моя берлога, — распахнул дверь перед барышней. — Пару дней перекантуемся, а потом…

— Кровать только одна? — Вопросительно посмотрела на меня гостья.

— Увы!

— Но…

— Не спешите с выводами, мадемуазель! — ухмыльнулся я и отправился прямиком к двери Ешевской.

— Кто там? — осторожно выглянула в приоткрывшуюся щёлку соседка.

— Нижайше прошу простить мне столь поздний визит. Если бы не крайние обстоятельства…

— Что-то случилось?

— Пока нет, но… не могли бы вы оказать гостеприимство одной барышне? Бедняжке совсем некуда пойти!

— Да-да, конечно. Но…

— Благодарю! Отныне и навсегда я ваш вечный должник!

— Но кто она?

— Позвольте вас познакомить. Это Маша — очень хорошая девушка, попавшая, однако, в сложную жизненную ситуацию. А это…

— Нелли Владимировна? — узнала ее Куницына.

— Вы что знакомы?

— Видите ли, я была классной дамой у вашей…. — замялась соседка, не зная какое слово употребить.

— В гимназии? — уточнил на всякий случай.

— Конечно.

— Вот оно в чём дело. Санта-Барбара какая-то… Проклятое место. Аномальная зона на территории нашего несчастного города!

— Извините, но я вас не понимаю…

— Ничего-ничего, не обращайте внимания. Это так, мысли в слух… Значит, вы согласны?

— Разумеется, но что происходит?

— Видите ли, — с видом заговорщика наклонился к соседке. — Так случилось, что я очень опасаюсь за свою нравственность!

— Что?! — в один голос воскликнули женщины.

С чего начинается утро у нормальных людей? Поскольку с кофе сейчас проблемы, очевидно, с чая или на худой конец, ватерклозета. Моё началось со стука в дверь.

— Чего надо? — поинтересовался у стоящего за дверью Мишки.

— Дядя Коля, пора к Вовке идти! — сообщил пацан.

— Куда?!

— Ну, как же…

— Ах, да. Совсем забыл… Сейчас!

Когда-то в Извозщичьей слободке и впрямь жили перебравшиеся в Спасов крестьяне, промышлявшие извозом. В основном, конечно, ломовым. Но потом построили железную дорогу и количество работы у них сильно уменьшилось. На опустевшем без работников гужевого транспорта месте стали заселяться торговцы средней руки, их приказчики, а также мелкие чиновники и прочие обыватели. В общем, почти что чистая публика!

Революция и Гражданская война не слишком ласково обошлась с обитателями этих небольших, но ладных домиков. То и дело встречались заколоченные окна и двери, или прохудившиеся крыши. Но в основном на улице сохранялся какой-то неуловимый налет прежней благополучной жизни.

В одном из таких, лишившихся хозяев домов, и проживал тот самый Вовка. Сразу скажу, совсем уж дурачком он не выглядел. Правда, человеком разумным его тоже было не назвать. Молодой человек ростом несколько выше среднего с таким растерянным выражением на лице, что всякому встречному прохиндею хотелось тут же его облапошить.

— Здорово! — поприветствовал его Мишка.

— Чего надо? — смачно зевнул в ответ парень.

— Володька, помнишь, ты в кладовке много всякой музыки нашел?

— Нет.

— Как это, нет?!

— Доброе утро, молодой человек! — отодвинул я в сторону посредника.

— Привет.

— Закуривай, — протянул ему папиросы.

— Спасибо, — оживился пацан и аккуратно вытащил одну из пачки.

— А можно мне тоже? — протянул руку Мишка.

— Молодо выглядишь!

— Ну, дядь Коль!

— Ладно, не канючь!

— Ну, как вообще жизнь? — поинтересовался я, дождавшись, когда юные собеседники затянутся дымом.

— Нормально. А вы что же не курите?

— Не люблю.

— Понятно. Мне мама тоже не разрешала. А отец курил…

— Где они?

— Не знаю. Пропали во время войны.

— Инструменты от них остались?

— Ага. Папаша хотел оркестр собрать, но не успел…

— Бывает… послушай, Володя, мне очень нужен аккордеон. У тебя есть?

— Есть. Но я его не продам. Память о родителях.

— Это правильно! А как вообще, инструмент хороший?

— Наверное.

— Дашь попробовать поиграть?

— Пойдёмте, — неожиданно согласился юноша и через минуту вынес футляр, при одном взгляде на который у меня загорелись глаза.

«HOHNER» — фирма, что называется, солидная.

Растянув меха, попробовал наиграть что-нибудь эдакое, но получилось откровенно неважно. Я — разучился, а Семенов никогда и не умел…

— Видал! — пихнул хозяина аккордеона Мишка.

Ну, да, для него и это за гранью… Но Вовка, видимо, понимал в музыке чуть больше, а потому лишь флегматично пожал плечами. Мол, видали мы карликов и покрупнее!

— Давно не играл, — пришлось честно признаться. — Нужна практика, а у меня инструмента нет.

— Все равно не продам!

— Тогда давай меняться.

— На что?

— На что хочешь!

— Не знаю…

— Хочешь, часы?

— А какие?

Прикупленные ещё осенью карманные часы говоря, по совести, безбожно врали, но других пока что не попадалось. Но глаза у паренька загорелись.

— На вот, послушай, тикают!

— Ага, — расплылся в улыбке Володя. — У папеньки такие были…

Если честно, мне было немного стыдно. Но, как ни крути, инструмент мне нужен, а у парня его всё равно кто-нибудь отберёт. А тут вроде даже и насилия нет.

— Это тебе в придачу! — добавил прихваченные с собой папиросы и вопрос решился.

— Дядя Коля, зря ты ему котлы отдал! — задумчиво заметил на обратном пути Мишка. — Всё одно или сломает, или потеряет…

— Или прохиндеи вроде тебя отберут!

— Не, — пошёл в отказ юный гешефтмахер. — Я если только выменяю.

— Пошли уже!

Пока мы занимались торговой операцией, город стал потихоньку просыпаться. Улицы заполнились людьми. Открылись лавки, магазины и, конечно же, трактиры. От одного из них донёсся просто умопомрачительный запах пирожков с ливером, и мы сразу же вспомнили о том, что пропустили завтрак.

— Шамать хоца, — громко сглотнул слюну Мишка.

— Ну их к чё рту. Никогда не угадаешь, что они могли использовать для начинки.

— Собака, что ж ещё?

— Это если хороший вариант.

— А что плохой?

— Поверь, мой юный друг, есть вещи, которые лучше не знать. Пойдём лучше ситного купим.

— Он же дорогой! — выпучил глаза мальчишка.

— Но при его изготовлении, по крайней мере, обошлись без невинно убиенных котиков!

Наше возвращение домой не прошло незамеченным. Мишку тут же арестовала тетка, а меня перехватила Ешевская.

— Николай, вы не могли бы пройти в мою комнату?

— С удовольствием. Вот только чайник поставлю…

— Нет нужды. У нас всё готово.

В обители соседки оказалось неожиданно уютно. На накрытом чистой скатертью столе стояло блюдо с какими-то пышками и несколько фарфоровых чашек с блюдцами. Мне тоже подали одну, после чего терпеливо дожидались, пока я напьюсь.

До сих пор мне приходилось видеть Машу только в концертных нарядах. То есть, длинных платьях из дорогой ткани. С красиво уложенной причёской и тем, что впоследствии назовут макияжем. Но сейчас, в какой-то домашней кофточке и без накрашенных, как у Веры Холодной глаз, она выглядела гораздо привлекательнее. По крайней мере, для меня.

— Вы купили аккордеон? — первой нарушила молчание Ешевская. — Не знала, что вы можете играть и на нём.

— Я и сам не знал. А тут попробовал и получилось. Почему-бы не взять?

— Николай Афанасьевич шутит, — мягко улыбнулась Мария.

— По крайней мере, после моих шуток никто никому не бьёт морду!

— Кажется, я должна извиниться перед вами, — порозовела Куницына.

— За что же? — удивилась хозяйка комнаты. — Разве вступиться за женщину не есть долг каждого порядочного мужчины!

— Ладно, проехали, — отмахнулся я, чтобы не заострять внимания, на том, что неприличные предложения поступают кабацким певицам с завидной регулярностью. — Давайте обсудим более насущные проблемы.

Итак, на данный момент, мы оба остались без работы. Имеющихся накоплений на какое-то время хватит, но явно ненадолго. Поэтому, нужно как можно скорее определиться с планом дальнейших действий.

— Что вы предлагаете?

— Здесь нам работать всё равно не дадут, да и чёрт с ним! Так что, самым разумным будет как можно скорее перебираться в Москву и покорять тамошнюю публику.

— Согласна. — Кивнула Маша. — У меня остались кое-какие связи, так что полагаю, за площадкой для выступлений дело не станет. Остальное, как вы частенько говорите — дело техники.

— Вот-вот, — кивнул я. — Именно поэтому, нам нужно как можно скорее начинать репетировать. Мы давно не работали вместе, поэтому наш дуэт будет не слишком хорош даже для провинциального Спасова, что уж говорить о столице.

— Вы, разумеется, правы. Но мне показалось, что это не всё, о чём вы хотели сказать…

— Точно. Прежде чем мы с вами начнем работать, объясните мне, отчего вы отвергли ухаживания Рокотова? Он человек состоятельный, солидный…

— Николай! — вспыхнула Ешевская. — Как вам не совестно спрашивать такие вещи у барышни? В конце концов, это, по меньшей мере, неприлично!

— Нет-нет, Нелли Владимировна, я отвечу. Видите ли, мне хорошо известно, каков Пётр Михайлович в обычной жизни. За его внешне любезной и даже щедрой личиной прячется самый настоящий тиран и сластолюбец. Поэтому, несмотря на своё довольно-таки бедственное положение, я не видела никакой возможности жить с ним.

— Я так понимаю, «чувства» проснулись в Рокотове не так давно?

— После пропажи Корделии. Прежде ему было довольно осознания, что я во всем завишу от него. Но когда она исчезла, внимание становилось всё более назойливым. А недавно он сделал мне предложение, которое, по его мнению, было просто невозможно не принять. Твое возвращение буквально спасло меня. Ей богу, если бы не это… не знаю, чтобы сделала!

— Прошу прощения, а кто такая Корделия? — не удержалась от вопроса Ешевская.

— Самая известная проститутка в городе, — охотно пояснил я. — И по совместительству, тоже ваша бывшая ученица!

— Как? — едва не подавилась новой информацией соседка.

— Это Феня Вострикова. — призналась Маша.

— Но это же невозможно!

— Человек от природы многогранен, Нелли Владимировна, — сочувственно вздохнул. — В старших классах гимназии она демонстрировала вам одну сторону своего таланта, в ресторанах другую.

— Невероятно!

— Бог с ней, давайте поговорим о живых. В данном случае, о нас с Машей. Необходимо определиться, в каких мы отношениях? Если чисто деловых, это одно…

— Вы были бы прекрасной парой, — снова подала голос Ешевская.

— Простите великодушно, но вопрос был не вам.

— Я полагаю, — напряжённо ответила Куницына, — между нами могут быть только деловые отношения. По крайней мере, пока…

— Отлично, Марья Георгиевна. Это как раз то, что я хотел услышать. Кстати, чудесные пышки! Это ты их пекла?

Глава 15

Первопрестольная встретила нас шумом, гамом и толпами народа. К слову сказать, никто её сейчас так не называет, уж больно старорежимно звучит. Но всё равно, передо мной город, который в моей прошлой жизни все так ненавидели, но при этом очень хотели в нём жить. Сказать, что он отличается от своего будущего тёзки, значит не сказать ничего! И дело даже не в отсутствии асфальта, метро и высоток. Народ кругом другой. Вместо гастарбайтеров из ближнего и дальнего зарубежья — бородатые мужички из деревень. Вместо хипстеров — нэпманы. Вместо девчонок в мини — разновозрастные брюнетки с короткими стрижками и лицами изможденными от водки и кокаина. И беспризорники. Просто дикое количество потерявших родителей, кров и всякую надежду на нормальную жизнь детей!

— Вещички доставить, гражданин-товарищ-барин? — скороговоркой проговорил рослый детина в примятом картузе и светло-сером фартуке.

Предложение как нельзя кстати. Даже у меня, помимо двух футляров с музыкальными инструментами есть увесистый чемодан с запасным костюмом, рубашками, бельём и ещё какими-то мелочами. Что уж тут говорить о Маше. Мадемуазель Куницына, разумеется, взяла с собой только самое необходимое, которое с трудом уместилось в двух больших чемоданах, паре саквояжей поменьше и ещё нескольких коробках непонятного назначения.

— Валяй!

Говорят, до Империалистической войны в Москве имелось более двухсот наёмных моторных экипажей. Но потом их мобилизовали в армию, а то немногое, что уцелело, национализировали уже новые власти. Так что такси в столице отсутствуют как класс. Зато есть извозчики. И именно к ним и направился носильщик.

— Куда ехать? — поинтересовался у нас стоявший первым.

— На Якиманку, — отозвалась Маша. — Это в Замоскворечье…

— Небось, знаю, — фыркнул водитель кобылы. — Два червонца!

— А харя не треснет? — не смог сдержаться.

— У Зорьки-то? — с интересом взглянул на тягловую силу ямщик. — Не должна!

Тем временем, грузчик сноровисто погрузил в пролётку чемоданы, и хотел было взяться за аккордеон, но не тут-то было.

— Полегче, дядя! — отпихнул я его и аккуратно уложил громоздкий футляр с музыкальным инструментом на сиденье, после чего пристроил рядом гитару.

— Как скажешь, племянничек! — ухмыльнулся тот и протянул руку за платой.

Получив всё, что ему причиталось, пролетарий весело почесал назад в поисках новых клиентов, а мы стали устраиваться дальше. Места на пассажирском сидении оставалось немного. Но Маша устроилась вполне удобно, а мне пришлось присесть на облучок рядом с кучером.

— Но, мёртвая! — с каким-то надрывом выдавил из себя ямщик и наш экипаж тронулся.

Несмотря на отсутствие пробок, добирались мы довольно долго. Ну а что вы хотите, от экипажа мощностью в одну лошадиную силу? Впрочем, я не скучал, в некотором обалдении разглядывая вроде бы знакомые места. Кажется, только что ехали по вполне приличной мощенной улице с трамвайными путями посредине, но стоило свернуть в переулок, как вместо каменных домов появились деревянные усадьбы с дощатыми заборами, точно такие же как в покинутом нами Спасове. Разве что стояли теснее.

— Тпру! — натянул поводья кучер, после чего лениво обернувшись ко мне сообщил. — Приехали.

Дом, к которому он нас доставил, мало чем отличался от своих соседей. Одноэтажный, бревенчатый, с мезонином над крыльцом. Въезд во внутренний двор закрывали слегка покосившиеся, но всё ещё крепкие, окованные железом ворота. Большая часть окон закрыта ставнями. Тем не менее, наше появление не осталось незамеченным. Не успел я подойти к высокому крыльцу, чтобы постучать, двери распахнулись, и на пороге появился коренастый мужчина, в накинутом на плечи полушубке.

— Чего надо? — без особого дружелюбия в голосе осведомился он.

— Дядя Петя, — подала голос явно нервничающая Куницына. — Здравствуйте…

— Машка? — хмыкнул тот. — Явилась, не запылилась!

Судя по всему, теплых чувств к «любимой» племяннице он не испытывал. Тётка, впрочем, встретила родственницу куда сердечней.

— Ну, наконец-то, — распахнула она объятия.

— Здравствуйте, тётя Лара, — бросилась к ней моя спутница, после чего последовали многочисленные поцелуи, а также охи и ахи, во время которых женщины плавно переместились внутрь.

Я же, расплатившись с водителем кобылы, принялся заносить вещи. Как и следовало ожидать, помогать мне никто не кинулся.

— Надолго к нам? — поинтересовался хозяин дома, когда весь багаж оказался в доме.

— Как получится, — пожал в ответ плечами и открыл один из саквояжей.

Внутри него покоились несколько пластов солёного сала, завернутого в пергаментную бумагу и четверть самого крепкого самогона, которого только удалось достать.

— Ух ты, — только и смог сказать сразу же подобревший дядя Петя и опасливо покосился в ту сторону, куда скрылись женщины.

— Ну, что, за встречу?

— Это можно! — сглотнул он.

В общем, когда тётка с любимой племянницей вернулись, мы уже почти подружились. То есть, ваш покорный слуга из разряда «понаехавших дармоедов» был произведен в «приличного молодого человека из провинции». Что же касается мадемуазель Куницыной, то она хоть и полная дура, но всё же смогла найти себе нормального хахаля. О чем глава семьи и поспешил сообщить прибывшим в горницу дамам.

Однако их это умозаключение ничуть не фраппировало, поскольку ничего иного они и не ожидали. Судя по рассказам Маши, дядя Петя был из коренных москвичей. Начинал приказчиком, потом сам стал хозяином и даже женился на барышне из благородных, но потом дела пошли хуже, а кончилось всё и вовсе революцией. Детей им бог тоже не дал.

Племянница уже какое-то время у них жила, но потом родственники толи разругались, толи ещё что, но она вернулась в Спасов. А вот теперь попросила ненадолго приютить, на что тетушка ответила согласием, а дядю, кажется, никто и не спрашивал. Он, в общем, тоже не слишком интересовался нашими планами, предпочитая семейным разговорам дегустацию свалившейся на него благодати в бутыли из мутного стекла.

Лариса Николаевна — так звучало полное имя супруги, впрочем, недолго терпела нарушение дисциплины, и как только благоверный стал клевать носом, без всяких сантиментов отправила спать. Как ни странно, тот сразу же подчинился.

— Николай! — не терпящим возражений голосом сообщила она мне, после того как дядя Петя угомонился. — Если вы хотите добиться успеха в Москве, вам следует воздерживаться от подобных возлияний! В особенности, с Петром Кузьмичом!

И хотя у вашего покорного слуги вертелось на языке, что для устройства в столице умение жрать в три горла водку просто необходимо, я поспешил заверить, что всё произошедшее просто досадная случайность и никогда больше не повторится!

— Зря ты его напоил, — шепнула Маша, когда мы остались одни.

— Никто ему силой в рот не заливал!

— Не сомневаюсь. Ладно, поговорим об этом завтра, а теперь пора спать.

— Как скажешь. Где мне упасть?

— Пойдем, покажу, — как-то странно улыбнулась девушка.

Как оказалось, тётушка не стала вникать в особенности наших отношений и отвела одну комнату с широкой поистине купеческой кроватью.

— Не пожалеешь? — удивленно посмотрел я на неё.

— Не знаю, — тряхнула она гривой уже распущенных волос. — Но сейчас, я не хочу оставаться она, а потому умоляю, помолчи!

Наверное, рано или поздно это должно было случиться. Профессиональные отношения на сцене частенько переходят в горизонтальную плоскость. Правда, из этого редко получается что-нибудь хорошее. Вероятно, поэтому я и не форсировал события. Как уже говорил, Маша очень красива, к тому же хорошо поёт и обладает природной грацией. В неё невозможно не влюбиться, в особенности, когда смотришь на сцену из глубины зала. Как, впрочем, и вблизи.

А потом наступило утро. Выскользнувшая из-под одеяла Куницына быстро оделась и снова превратилась в неприступную звезду, к которой можно испытывать страсть, но нет способа дотянуться руками…

— Вставай, Семёнов, у нас много дел!

Что же, следовало признать, что когда Мария рассказывала о своих знакомствах в столице, она нисколько не погрешила против истины. Её и впрямь знали многие антрепренеры, театралы и, конечно же, рестораторы. Нет, о сольном концерте в Большом театре она, конечно же, не договорилась. Но слухи о прибытии известного автора и исполнителя Николая Северного среди москвичей поползли, а потом появились и заметки в газетах. Не на первых страницах, конечно же, там сейчас всё больше о международном положении. Но всё же…

В общем, как и следовало ожидать, нашими концертными площадками снова стали рестораны и тому подобные заведения. Публика в них ходила самая разная. Были и «ответственные работники», которые ещё не стали номенклатурой, но уже чувствовали себя элитой. Случались и откровенные уголовники. Но по большей части, всё же нэпманы. Впрочем, последние только на первый взгляд кажутся какой-то монолитной группой. А так, среди них есть и солидные бизнесмены, ворочающие серьёзными капиталами, и вчерашние спекулянты, обрадованные возможностью свободно торговать всякой всячиной.

Маша, которую я уговорил отказаться от дурацкого псевдонима «Задунайская», пела «Бублички», «Фраера» и, конечно же, романсы. Я аккомпанировал ей на гитаре или обменянном на три пачки папирос и часы аккордеоне. Потом делали перерыв, и выступал уже я. «Друзья купите папиросы», «Мурка», «Гоп со смыком»… Успех был полный!

После первого же выступления, мы стали хорошо зарабатывать. И что куда более важно, в самой твердой на нынешний день валюте — червонцах! Нет, старые совзнаки всё ещё имели хождение, но теперь их, по крайней мере, можно было обменять на что-то стабильное. Впрочем, до стадии накопления пока что не дошли. Для начала моя партнёрша потащила меня в модное ателье.

— Семёнов, ты просто обязан заказать себе хороший костюм!

— Ты уверена? — с сомнением посмотрел на своё отражение.

— В том, что пиджак не подходит к брюкам, а жилетка к ним обоим?

— Да уж, — вынужден был согласиться. — Пожалуй ты права. Но может мы сначала найдем себе квартиру получше?

— Где мы живём, никто не знает, а вот твой, как ты выражаешься, лапсердак видят все!

— Уговорила, — кивнул я и повернулся к застывшему в позе ожидания портному.

— Валяйте, мастер!

— Очень правильное решение, молодой человек, — обрадовался тот, берясь за портновский метр. — Какую ткань предпочитаете?

— Лучшее, что у вас есть. Только не слишком тёмное. Все-таки весна…

В общем, не прошло и недели, как у меня появился прикид, в котором не стыдно появляться в приличном обществе.

Приличное общество, как вы вероятно поняли, это — интеллигенция. Известные журналисты, популярные писатели и поэты, а так же их потасканные музы. Больших квартир у них нет, соответственно нет и возможности устраивать «квартирники». Но есть связи среди руководителей разного рода учреждений, преподавателей рабфаков и тому подобных деятелей. В ведении этих лиц, помимо всего прочего, есть конференц-залы или аудитории, где можно устраивать сборища под разными благовидными предлогами.

То есть, сначала поговорить о международном положении и о влиянии марксизма на засуху в Африке. Потом какие-то странные личности читали лекции по самым разным вопросам, от исследования космоса, до профилактики заболеваний сифилисом, после чего подходило время и для культурной программы. Поэты, писатели, ну и мы с Машей… Денег на этом не заработать, а вот популярность вполне!

Публика, надо сказать, довольно непосредственная. Если им не нравилось, могли и освистать, а если наоборот, подхватить и качать. К нам с Куницыной отношение двойственное. Она из бывших, зато у меня безупречное рабоче-крестьянское происхождение, не говоря уж о героической службе в Красной армии. Репертуар, конечно, не всегда идеологически выдержанный, но зато на любой вкус.

Некоторые, правда, не верят что автор всех этих песен стоит перед ними. По их глубокому убеждению, чтобы такое сочинять, нужно родиться в Одессе или, на худой конец, в местечке под Бердичевым. Но уж никак не в Костромской губернии, как ваш покорный слуга. Но я на такие подковырки только доброжелательно улыбался.

Главным образом потому, что, в принципе, они, конечно, правы. Только кроме меня об этом всё равно никому неизвестно. Не говоря уж о том, что об авторских отчислениях в СССР никто и не задумывался!

И вот, на одном из таких мероприятий и случилось событие, в очередной раз перевернувшее всю мою жизнь. Выступить надо было, кажется, в каком-то рабфаке. Во всяком случае, большинство зрителей оказались молодыми людьми. Не слишком хорошо одетые, кто в потёртую военную форму, кто в потрёпанные пиджаки и косоворотки, они, тем не менее, держались очень уверенно, и я бы даже сказал, с достоинством.

В средине, немного диссонируя с ними, расположилась группа, как мне показалось, «золотой молодежи». В отличие от первых, на них были костюмы, а на головах не кепки или фуражки, а шляпы. А пришедшие с ними девушки щеголяли в нарядных платьях.

Они о чём-то яростно спорили, и даже не заметили моего появления.

— Товарищи! — попытался отвлечь их от назревавшего мордобоя ведущий. — Позвольте представить вашему вниманию, популярного автора и исполнителя Николая Северного!

— Блатняк будет петь? — трубным голосом крикнул высокий и крепкий парень с короткой стрижкой на непокрытой голове.

— За ваши деньги любой каприз! Хоть «Марш кавалеристов»…

— А нельзя ли что-нибудь на стихи современных поэтов? — пискнула какая-то девушка и тут же спряталась за плечами своего приятеля.

— Отчего же. Есенин подойдёт?

Ответом мне было молчание, после чего явно помрачневший «крепыш», махнул рукой, дескать, валяй!

— Семёнов, ты что творишь, мы же это не репетировали?! — прошипела мне Маша.

— Прости, милая, это соло! — отозвался я и взял первый аккорд.

Я обманывать себя не стану,

Залегла забота в сердце мглистом.

Отчего прослыл я шарлатаном?

Отчего прослыл я скандалистом?

Не злодей я и не грабил лесом,

Не расстреливал несчастных по темницам.

Я всего лишь уличный повеса,

Улыбающийся встречным лицам.

Стоило мне закончить, как все присутствующие начали хлопать и даже «высокий» криво усмехнулся и покосился на парня, с которым только что жарко спорил. Тот был куда ниже ростом, в хорошо пошитой тройке и в котелке. Лицо его мне показалось смутно знакомым, но людей по ресторанам ходит много…

— А вы сами знакомы с Есениным? — снова подала голос та же самая девушка.

— Видел один раз, а что?

— И где же? — не унималась поклонница поэзии.

И тут чёрт меня дернул рассказать, один старый, в моем, разумеется, времени, анекдот.

— Да, как-то выходим мы из ресторана с Маяковским.

— С кем?

— С Владимиром Владимировичем! — строго посмотрел я на любопытную, как будто речь шла совсем о другом человеке. — Так вот, вокруг него, как водится, поклонницы щебечут. Дескать, правда ли вы можете на любую тему стихи написать? Ну, а ему что, он же гений! Видит, на дороге пьяный валяется, остановился и декламирует — «Вот человек лежит в канаве, на нашем жизненном пути!» А мужик поднимает голову и в ответ — «Ну, а тебе какое дело? Идёшь с бл@дями и иди!»

— Пойдёмте девушки, это Есенин! — закончил, под всеобщий хохот.

Причём, громче всех смеялся невысокий парень в котелке, зато его оппонент, сначала бурно покраснел, а затем неожиданно попер на меня, как лось во время гона.

— Да я тебя! — ревел он, раскидывая по сторонам мешавшие ему стулья.

— Семёнов, ты — идиот! — простонала Машка. — Это же и есть Маяковский с Есениным!

— Да ладно! — только и смог ответить я.

Глава 16

Одним из самых популярных заведений в Замоскворечье был трактир со странным названием «Три ступеньки». То есть, официальное наименование у него совсем другое, но его никто не помнил, а называли по числу ступеней ведущих в полуподвальное помещение. Дом этот, некогда принадлежал одному из монастырей и предназначался для сдачи в наём. Но, с тех пор утекло много воды, и о монахах напоминала только поржавевшая табличка, которую никто так и не удосужился снять.

В первое время мы с Машей частенько здесь выступали, и сюда же привели пить мировую наших литераторов и их спутников. В личном общении Маяковский с Есениным оказались очень приятными ребятами, но… по отдельности. Когда они встречались, между ними сразу же возникало напряжение. Очевидно, каждый считал себя первым поэтом в Новой России и имел для того все основания, но, как ни крути, а двоим на постаменте тесно. Добавьте к этому окружение, всячески старавшееся столкнуть своих кумиров, и картина станет полной!

— Скажите, Николай, — никак не унималась, спровоцировавшая меня на анекдот девица, — а чьи стихи вам больше нравятся?

— Пушкина, — мгновенно отреагировал я.

— А из более современных авторов? — ничуть не смутилась поклонница поэзии.

— Классика всегда современна.

— Хорошо, но вы ведь ещё и музыкант. На чьи стихи вам легче сочинять музыку?

— Видите ли, милая барышня, музыка тоже бывает разная. Для серенады под окнами любимой женщины и для марша чтобы идти в атаку, нужны разные мелодии.

— А под Маяковского вы сможете спеть? — видимо устала играть словами, и пошла ва-банк.

— Легко, — пожал плечами и снова взял в руки гитару.

Дым табачный воздух выел.

Комната —

глава в крученыховском аде.

Вспомни —

за этим окном

впервые

руки твои, исступленный, гладил.

Стихи у революционного поэта и впрямь не самые гладкие. Но чувства и ритм в них есть. Правда, услышать его не просто. Но Мулявин и Васильев смогли, а я просто повторил то, что слышал у «сплинов».[29] Не всё, конечно. Сколько помнил. Но и этого хватило. Большинство присутствующих замолчали, а окаменевший автор и вовсе сидел как пришибленный.

— Очень не привычная для тебя манера исполнения, — удивилась Маша. — Но стихи хорошие и даже очень. Только я их никогда не слышала прежде.[30] Они точно ваши?

— Что? — вздрогнул Маяковский. — Да, мои. Простите, мне пора!

С этими словами он подскочил и почти бегом направился к выходу.

— Погодите, Владимир Владимирович! — догнал я его уже на улице.

— Ну, говорил же, не надо мне выкать, — поморщился Маяковский, уже позабывший про бланш под глазом.

— Простите… прости, Володя, — машинально потер ссадину на лице. — Тебе песня не понравилась?

— Нет, — упрямо мотнул головой поэт. — Не в этом дело. Просто… я ведь эти стихи почти никому не показывал. Понимаешь, они только мои и её… Ну, вот откуда ты их знаешь?

— Да уже и не припомню. Услышал где-то…

— Ладно, не хочешь говорить, не надо. Только я пойду. Разбередил ты мне душу. Один хочу побыть.

— Слушай, раз такое дело… торжественно обещаю, что больше никогда не буду её петь!

— Отчего же. Ты думаешь, мне хочется остаться в памяти певцом гигиены и кипячённой воды? Нет уж, пусть все слышат…

— Хорошо.

— И про музыку ты всё верно сказал, барышням петь — одна нужна, на пулеметы идти — другая! Правильный ты человек Коля! А сейчас ступай, а то пока мы тут беседуем, Серёга всё сам выпьет!

Договорив, поэт резко развернулся и решительно пошагал по мостовой. Что же, насильно мил не будешь. К тому же, нахальная девица права, мои симпатии однозначно на стороне Есенина. И именно потому, что его стихи петь можно, пусть даже и в ресторанах.

И на счёт пьянства соперника он не прав. То есть, от выпивки Сергей, конечно, не отказывался, но и алкашом его не назовёшь. Просто весёлый парень! И мы очень здорово провели время. Он читал стихи, я играл, Маша пела, а хозяйка трактира, довольная тем, что нам не придётся платить за выступление, приказала подавать к нашему столу самое лучшее. Однако всё когда-нибудь кончается, а потому подошел к концу и наш сабантуй.

— Всё! — помотал головой Есенин. — Хватит на сегодня.

— Может ещё по маленькой?

— Нет!

— Ну, как знаешь. Давай я тебя провожу до извозчика, А то мало ли…

Дело это, кстати, очень серьёзное. Уголовников в Замоскворечье может и не так много, как в Марьиной роще, но всё же. И ограбить подгулявшего лоха никто из них не откажется.

— Куда ехать? — поинтересовался кучер.

— На Пречистенку! — пьяно покачнулся Сергей.

— Как прикажете! — ухмыльнулся в кудлатую бороденку водитель кобылы.

— Тебя ведь Пантелей зовут? — вроде как невзначай спросил я.

— Так точно!

— Доставь человека до места в целости и сохранности. Очень прошу!

— Ты, барин, про чего это?

— Про то самое!

— Ладно. Только зря ты, господин хороший, про Пантюху дурное думаешь. Мы таким делами сроду не занимались.

— Вот и ладушки. Значит, и беспокоиться тебе не о чем!

— Слушай, — подал голос ничего не понявший из наших переговоров Есенин. — А приезжай завтра ко мне. Я тебя с Аськой познакомлю…

— С Айседорой Дункан что ли?

— Ну да.

— Договорились, — кивнул я и запел на дорожку.

Вези меня извозчик, по гулкой мостовой

А если я засну — шмонать меня не надо!

Я сам тебе отдам, ты парень в доску свой

И тоже пьёшь когда-то до упада![31]

— Колька! — вытаращил на меня глаза поэт. — Ну, вот как ты это делаешь?!

— Езжай, давай, — усмехнулся ему в след и добавил тихонько, — Я-то тут при чём…

Кому-то может показаться странным, что опекая одного поэта, совершенно не озаботился сохранностью другого? Но, во-первых, Маяковский ушёл раньше, а во-вторых… Вы его видели? Здоровенный парняга с пудовыми кулаками и решительным лицом. Если на него кто сдуру наедет, то и царствие ему небесное!

Откровенно говоря, я не воспринял приглашение Есенина слишком серьёзно. Мало ли что может наболтать не слишком трезвый человек, когда все люди кажутся братьями, а весь мир одной большой семьей. Но вот Маша, которой ваш покорный слуга имел неосторожность рассказать об этом, восприняла всё совершенно иначе.

— Собирайся, у нас мало времени, — заявила она утром, вертясь перед зеркалом в новом платье.

— До вечернего выступления ещё далеко, — едва не разорвал рот от зевка ваш покорный слуга.

— Ты что забыл? Нас пригласил Есенин! И, пожалуйста, надень сегодня тёмный костюм и вот эту шляпу.

— Вообще-то не нас, а меня. И в кепке удобнее…

— Семёнов! — от голоса певицы повеяло могильным холодом.

— Ну, правда, Машенька, — попытался урезонить партнершу. — Сергей пришёл вчера на рогах, наверняка получил от своей американки втык и теперь тихо страдает от похмелья. А тут припрутся непосредственные виновники этого загула…

— Виновник только один! — вернула должок Куницына. — Лично я ему не подливала!

— А если кто-то рассказал Айседоре про то, как одна талантливая певица строила её мужу глазки?

— Ты что, ревнуешь?

— Нет.

— Врёшь!

— Немного. Да, я помню, мы свободные люди, и ты не моя собственность, но…

— Перестань. Во-первых, это просто глупо…

— А во-вторых?

— Во-вторых, ты ничего не понимаешь. Среди богемы приняты совсем другие отношения. И разного рода интрижки, и даже самые настоящие любовные треугольники никого не фраппируют…

— Ну, да. Барыня живёт с кучером, а кучер с барином!

— Боже, Семёнов, какой же ты всё-таки пошляк!

— Увы, нет. На самом деле я горячий поборник духовных скреп и семейных ценностей. Поэтому, если вдруг тебе придет в голову блажь завести интрижку, настоятельно рекомендую прежде порвать со мной.

— Никогда бы не подумала, что ты такой Отелло.

— Ничего похожего. Он был черный, а я — красный! Так что душить не буду, а сразу шашкой… Ладно, давай посмотрим, как живут представители богемы в стране ещё не победившего социализма.

— Не перестаю удивляться, как ловко ты строишь трескучие фразы. Тебе бы в пропагандисты пойти.

— Если потеряю голос так и сделаю! Ты готова?

Если честно, спрашивать было совершенно излишне. Пока мы пикировались, Маша успела завершить создание образа и выглядела теперь совершенно отпадно. Всё было продумано до последней мелочи, от макияжа и перчаток, до туфель и невидимых застёжек на чулках. Ради такой женщины хотелось совершить подвиг или на худой конец, достать звезду с неба. Ну, а я побежал за извозчиком…

Сразу скажу, что мои опасения не оправдались. Айседора встретила нас вполне любезно, а когда узнала, что мы друзья Есенина, недолго думая потащила показывать свою танцевальную школу. Устроена она была в том же доме, где была их квартира. К слову, до революции эта жилплощадь принадлежала известной балерине Балашовой, которая сейчас… жила в парижском доме Дункан!

Ученицы хореографической школы — худенькие разновозрастные девочки немного испуганно косились на нас и свою строгую наставницу, и старательно выполняли упражнения. Им было явно холодно в тонких простых платьицах, напоминавших древнегреческие хитоны, но Моссовет на дровах явно экономил, а собственных средств знаменитой танцовщицы едва хватало, чтобы кормить воспитанниц. Обо всём этом она поведала нам сама, постоянно перескакивая с ломанного русского на английский, а потом на французский, которым, к счастью, неплохо владела Маша.

— Я приехала танцевать для револьюшен! — не то жалуясь, не то злясь восклицала Айседора. — Учить чилдрен быть свободными от, как это по-русски… преджедес…

— Предрассудков, — подсказал я.

— Ты знаешь английский? — округлила глаза никак не ожидавшая этого Куницына.

— Угу. Читаю со словарем!

Это была чистая правда. Всё что сумела добиться от меня учительница в школе, это — «Лондон ис кэпитал оф Грейт Британ». Потом заучил ещё несколько расхожих фраз, так чтобы было можно заказать кофе в какой-нибудь забегаловке за границей, или купить бутылку виски в супермаркете. Ну и «Love me tender»[32] могу спеть, почти без ошибок. Просто, в прошлой жизни язык англосаксов постоянно где-то звучал и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы запомнить значение хотя бы некоторых слов.

Скоро к нам присоединился всё ещё немного помятый Сергей. Завидев нас, он крепко пожал мне руку, приветливо поздоровался с Машей.

— Как хорошо, что вы пришли!

— Надо же было узнать, как протекает твоя семейная жизнь. Глядишь, посмотрю и сам надумаю.

— Да ладно, — отмахнулся поэт. — Вроде год женат, а никак не привыкну. Аська, конечно, золото, а не баба, но…

— Голова болит? — сочувственно посмотрел на него.

— Немного.

— Будешь? — незаметно показал предусмотрительно прихваченную с собой фляжку, но тут же спрятал ее в карман.

— Серж, твой друг музыкант? — вмешалась не сводившая глаз с мужа Айседора. — Возможно, мог бы оказать нам помощь?

— Он гитарист, — попытался отмазать меня Есенин, но не тут-то было.

— Николай — самый настоящий универсал! — непонятно чему радуясь, заявила Машка. — Прекрасно играет не только на гитаре, но и фортепиано, а также аккордеоне.

— Ол райт, — кивнула американка. — Нам нужен кто-то плей де пиано во время упражнений…

— Аккомпаниатор, — кивнул я, и незаметно сунув заветную емкость страдающему поэту, отправился к инструменту.

— Вы есть готовы?

— Ес мэм. Ноу проблем мэм!

— Окей! — радостно ощерилась она. — Сыграть нам что-нибудь не слишком быстро!

Блин, какая-то фантасмагория кругом. Я в прошлом, сижу за роялем, а рядом мировая звезда и один из самых лучших за всю историю России поэтов. И что тут можно сыграть?

Да теперь решено без возврата

Я покинул родные края

Уж не будут листвою крылатой

Надо мною звенеть тополя.

Низкий дом мой давно уж ссутулился

Старый пес мой давно издох.

На московских изогнутых улицах

Помереть знать судил мне бог

— Колька, брат! — расчувствовался Есенин. — Дай я тебя поцелую!

— Лучше жену поцелуй, вон как смотрит…

— Ася, ты слышала? Это ведь на мои стихи песня!

— Ес, оф косс. Мне очень понравилось, но…

— А может нам пластинку записать? — как бы невзначай предложил я. — Сначала ты читаешь стихи, потом мы с Машей поём. Можно, кстати, целое шоу придумать.

— О! — заинтересовалась танцовщица, услышав знакомое слово. — Это может быть интересно.

— За музыку отвечаю я, за хореографию вы! Идёт?

— Отличная идея, — восторженно выкрикнул Сергей. — За это следует немедленно выпить!

— Серж, — принюхалась Айседора, — ты что, опять пил?

— Нет! — с самым честным видом ответил Сергей.

— Гот демет, скорее бы уехать из этой страны водки и черного хлеба, — печально вздохнула мисс Дункан.

— Вы куда-то собираетесь? — удивилась Маша.

— Да, уже скоро. Сначала в Берлин, потом Париж и обязательно в США. Сержу просто необходимо увидеть Америку.

— Отличный маршрут! — не смог удержаться. — Я бы тоже съездил.

— А давай с нами! — сразу же предложил Есенин. — Тем более, если есть идея этого, как его, шоу…

— Ты же знаешь, что получить разрешение было совсем не просто, — как-то по-особому посмотрела в мою сторону Айседора. — Не думаю, что мы успеем.

— Жаль, — немного подумав, согласился поэт. — Но всё равно было бы здорово.

— Давай начнём с пластинки, а там будет видно, — решил не форсировать события.

— Договорились!

Общаться с представителями культурной элиты молодой Советской республики было интересно и поучительно, но нам уже пора возвращаться. Как говорится, работа сама себя не сделает. А в нашем случае, это монотонный чёс по ресторанам, трактирам и прочим «культурным» заведениям столицы. Почти каждый вечер, мы с Машей выходим на сцену и отрабатываем программу. Публике она нравится, и мы постепенно превращаемся в знаменитостей. И стоит ли удивляться, что у мадемуазель Куницыной появились поклонники?

Цветы сейчас не достать даже в Москве, но вот сладости, уже появились. Так что иногда среди презентов встречаются мосельпромовские шоколадные конфеты или пирожные. Но это редкость. Публика у нас по большей части простая. Шлют водку, закуску, иногда какие-нибудь украшения. Особенно этим грешат блатные. Не принимать подобные знаки внимания опасно, могут смертельно обидеться. Но брать ещё хуже…

Иногда мне кажется, что именно для таких случаев я ей и понадобился. Для всех мы пара и потому любой, у кого есть желание приударить за певицей, натыкается на вашего покорного слугу. Для нэпманов это обычно достаточно. Здесь они так и не смогли превратиться в хозяев жизни, как в «святые девяностые». Деньги, конечно, есть, но всё на них не купишь, даже несмотря на невероятную коррупцию. И дело даже не в идейности, таких, как Фельдман. Просто среди правоохранителей большинство — вчерашние краскомы или революционеры. Для них нэпманы безусловные враги и если есть возможность, их безжалостно давят!

С блатными сложнее. Им как раз на лабуха, будь он трижды красноармейцем, наплевать, но… популярность имеет значение! Песни мои нравятся многим, в том числе и авторитетным ворам, которых всё ещё называют «Иванами». Не бог весть, какая защита, но всё же.

И вот однажды в нашу с ней гримерную принесли конверт.

— Любовное послание? — устало поинтересовался я, повертев послание в руках.

Довольно увесистый, из плотной бумаги. Ни штемпеля, ни сургуча как на пакетах, нет, обратного адреса тоже. Только надпись — «Похитительнице моего сердца — Марии Куницыной»!

— Ревнуешь? — отозвалась из-за ширмы девушка.

— Конечно! Молилась ли ты на ночь, Дездемона?

— О да, мой сударь! — подыграла Маша. — Ну, что же ты, дальше не помнишь?

— Если честно, нет.

— Всегда подозревала, что образование у тебя весьма посредственное! Ладно, Отелло, читай.

Развернув пакет, я вытащил на свет старинную фотографию на толстом картоне. Изображены на ней оказались молодой офицер и столь же юная барышня, в которой я без труда узнал Машу. Вверху подпись от руки — Жорж и Мари. 1916 год. А на обороте красивая виньетка — «Фотографiя Бычкова и Жданова» въ Москве. Это я и прочитал.

— Что ты сказал? — переменившимся голосом переспросила Куницына.

— Тут так написано, — пожав плечами, передал ей портрет.

— Этого не может быть, — прошептала она.

— Привет из прошлого?

Ответом мне было молчание.

— Это твой муж, или жених? — продолжал гадать. — Любовник?

— Жених. Во всяком случае, мне так казалось.

— И где же он был всё это время?

— Понятия не имею. Это была наша последняя встреча. Он только что вышел из Александровского училища и оправился на фронт. Некоторое время писал, потом сообщили, что он погиб…

— Бывает…

— Как ты думаешь, что это может значить?

— Всё что угодно! Во-первых, твой жених мог не погибнуть. Плен или тяжёлое ранение, в котором он потерял память и не был опознан. Теперь память вернулась, и он тебя нашел. Не смотри на меня, такое хоть и не часто, но случается. Во-вторых, эта фото могло остаться у кого-то из его друзей. Он тебя увидел, узнал и таким образом пытается привлечь внимание.

— Прости, но звучит немного бредово.

— Ты права. Но в жизни бывает и не такое…

— Но, что мне делать?

— Ничего! Точнее — ждать развития событий. Кстати, нам скоро на сцену. Последний выход на сегодня.

— Да, конечно…

Мы вышли, раскланялись. Публика, как водится, похлопала. Некоторые не переставали при этом жевать, но многие всё-таки пришли послушать Машу. Я ведь говорил — голос у нее шикарный.

— Это он! — схватила меня за руку девушка. — Вон там, в самом углу!

В полутемном зале было трудно кого-нибудь разглядеть, но кто я такой, чтобы спорить с женским сердцем?

— Держи себя в руках. Всё будет хорошо. Сможешь петь?

— Да. То есть, не знаю…

— Помнишь романс, что мы с тобой заучивали? Мне кажется, ты сейчас сможешь.

Усадив партнершу на стул, встал рядом и сделал несколько аккордов. Публика, почуяв новинку, заинтересовалась и в зале наступила относительная тишина. Казалось, даже перебравшие купчики перестали чавкать. Маша, собираясь с силами, вздохнула и начала:

А напоследок я скажу

А напоследок я скажу

Прощай, любить не обязуйся

С ума схожу иль восхожу

К высокой степени безумства

Как ты любил ты пригубил погибели

Не в этом дело, как ты любил

Ты погубил, но погубил так неумело

Стихи еще не родившейся Беллы Ахмадулиной, музыка Петрова и проникновенный голос Куницыной, что называется, произвели впечатление. После окончания ещё некоторое время царила тишина, а потом целый взрыв аплодисментов. Люди хлопали, кричали браво, просили ещё. И как ни крути, я причастен к этому триумфу. Просто невероятное ощущение, ради которого стоит жить!

«Всё проходит» — было написано на кольце Соломона. Закончилось и наше выступление. Поклонившись, мы вернулись в гримерку. Надо было переодеться и возвращаться к себе. Время всё же позднее. Однако бессильно опустившаяся на стул Маша не могла или не хотела никуда идти. Очевидно, ждала своего Жоржа…

Стук в хлипкую дверцу не заставил себя ждать.

— Кто там ещё? — поинтересовался, примерно предполагая ответ.

— Разрешите войти?

— Сделайте такое одолжение.

В человеке вошедшем в нашу каморку трудно было признать того блестящего юного офицера со снимка. Фигура окрепла, черты лица стали резче и грубее. Да и вообще чувствовалось, что жизнь человека потрепала.

— Чем обязан?

— Мне хотелось бы переговорить с Марией Георгиевной.

— Говорите, если так хочется. Жорж.

— Что ж, — нахмурился незнакомец. — Кажется, вы меня знаете, а я вас нет.

— Николай. Фамилия вам ничего не скажет, но можете называть Северным.

— Весьма рад, — без особой теплоты в голосе произнёс тот.

Пока мы говорили, Маша сидела, не подавая признаков жизни, отчего у меня сложилось впечатление, что общаться она не жаждет. Что же, буду отдуваться сам.

— Откуда прибыли? Берлин, Париж или быть может Константинополь?

— Почему вы так решили? — дернулся Жорж. — Я советский гражданин…

— Ещё скажете — у вас паспорт имеется![33]

— Нет! — дернулся незваный гость.

Стоп. Что-то с этим кренделем не так! — успел подумать я, но тут вмешалась всё-таки вышедшая из анабиоза Маша.

— Коля, пожалуйста, оставь свои шуточки. Юрий скажи, зачем ты пришел?

— Машенька, милая, — срывающимся голосом взмолился посетитель. — Какое счастье, что мы встретились! Мы теперь никогда не расстанемся. Уедем вместе, подальше от этой дикости…

— Куда?

— Куда захочешь. Я ведь теперь богат, точнее скоро стану, но это всё неважно, если ты откажешь мне…

Кажется, у парня и впрямь снесло голову. Моя партнёрша, похоже, тоже вспомнила о своих чувствах и готова отдаться им со всей не совсем еще растраченной страстью. В другое время следовало проявить деликатность и тихонько уйти, но… интересно, как это он собирается разбогатеть?

Глава 17

Говорят, что есть люди умеющие расставаться и сохранять хорошие отношения с бывшими. Возможно и так. Но у меня такой способности нет, и не предвидится. То, что Маша уйдёт с непонятно откуда взявшимся Жоржем, я понял сразу. Да, что там пойдёт! Побежит, а если надо будет босиком, то и по снегу. За призраком первой любви, а всего вернее, за иллюзией возможности прежней счастливой жизни. В которой выпускницам гимназии нет надобности терпеть выходки пьяных нэпманов и видеть возле себя демобилизованных красноармейцев.

Не отпуская извозчика, поднялся наверх и быстро собрал вещи.

— Что-то случилось? — недоуменно посмотрела на меня Лариса Николаевна.

— Ну, что вы, — жизнерадостно улыбнулся ей в ответ. — Просто не буду больше вас стеснять.

— С Машкой поссорились? — нахмурился хозяин дома, сообразивший, что вместе со мной исчезнет источник халявной выпивки. — Вот же тварь…

— Прощайте, господа, граждане и, если есть, товарищи! — закончил я, укладывая вещи, после чего сел сам и велел кучеру трогать.

Чем хороша Москва времён НЭПа, так это обилием гостиниц на любой кошелёк или вкус. Для партийных деятелей и заграничных гостей имелись «Метрополь» и «Националь», ставшие «Домами Советов». Для приезжих на заработки крестьян — ночлежки, а представителей среднего класса и творческой интеллигенции ждали различные заведения от превратившейся чёрт знает во что «Савойи», до небольших частных гостиниц. В одной из таких я и остановился.

В провинциальном Спасове этот трёхэтажный доходный дом, несомненно, назвали бы особняком, но в столице нашей родины он до такого звания не дотягивал. Тем не менее, недвижимость являлась вполне приличной, с водопроводом, канализацией и печным отоплением. Каким-то невероятным образом этот осколок прежней жизни не был не то что конфискован властью победившего пролетариата, но даже не подвергся уплотнению трудовым элементом и теперь в нём располагались «Меблированные комнаты Сахарова». Во всяком случае, на вывеске было написано именно так.

— Чего изволите? — изобразил почтительный поклон рослый швейцар в самой настоящей, хотя и изрядно потёртой ливрее.

— Номера есть?

— Как ни быть, — воскликнул работник сферы обслуживания, с первого взгляда оценив мою платёжеспособность, и тут же подхватил одной рукой чемодан, второй — саквояж и непременно нашёл бы, чем взять футляры с музыкальными инструментами, если бы я его не остановил.

— Аккуратнее!

— Как будет угодно!

Внутри нас встретил не менее любезный портье и, узнав о цели визита, тут же вызвал коридорного, чтобы тот показал мне будущее пристанище.

Самые лучшие состояли из двух комнат, обставленных хорошей мебелью и отдельным санузлом. Стоило это великолепие полтора червонца в день. Однокомнатные, с туалетом и душевыми в коридоре, обходились в два раза дешевле. Были и совсем простые, в мансарде, но туда я даже не пошёл.

— Как с насекомыми? — строго посмотрел на сопровождавшего меня человека.

— У нас такого не водится! — поспешил заверить меня слуга.

В общем, после недолгого раздумья, пришлось остановиться на среднем ценовом сегменте. Если дела пойдут лучше, можно будет подумать о переезде в другие апартаменты. Лучше всего в другой гостинице.

А пока, надо было позаботиться о хлебе насущном. То есть, о сольной карьере. Денег, конечно, будет меньше. Всё же мадемуазель Куницына обладает прекрасным голосом, не говоря уж о том, что красива. С другой стороны, трат тоже меньше.

— А как же Марья Георгиевна? — удивленно поинтересовался управляющий одного из ресторанов, когда я пришёл договариваться о выступлении в их ресторане.

— Скоропостижно, — подержал драматическую паузу, — вышла замуж!

— Шутник вы! — облегчённо вздохнул тот. — Но всё же, согласитесь, досадно. Публика у нас в основном мужская, им было бы приятно видеть на сцене даму. Тем более такую!

— Увы, чего нет, того нет!

— Что же поделаешь. В таком случае, могу предложить вам ближайшие среду и четверг. Если ваше сольное выступление понравится посетителям, то можно будет поговорить о более длительном контракте.

— А вы, значит, сомневаетесь, причём настолько, что не дадите выходных?

— Кто, я?! Да, боже упаси! Нисколько не сомневаюсь. Однако же, к негативному варианту готов быть должен. Профессиональная, знаете ли, обязанность.

— Сколько за выступление?

— А сколько соберете с публики — всё ваше! Ну, и стол, конечно же, самый наилучший.

— Вы издеваетесь?

— Никоим образом!

— Всего доброго.

— Погодите, — смешался на мгновение никак не ожидавший моего ухода управляющий, фамилию которого я так и не запомнил. — Вы куда?

И поняв, что я не собираюсь возвращаться и униженно просить, заорал вслед уже безо всякой вежливости.

— Ну, и ступай себе! Много вас тут таких…

Чтобы сообщить мне об этом, он даже не поленился выбежать из скрытого за стойкой «личного кабинета» и, продолжая брызгать слюной, достиг выхода…

— Товарищ Северный? — узнали меня в собиравшейся зайти компании молодых людей и сопровождавших их барышень. — Вы будете здесь выступать?

— Никогда! — принял картинную позу. — Слышите, вы? Никогда моя нога не переступит более порог этого гадюшника!

— Да что случилось то?

— Вы ещё спрашиваете?! Раньше я всходил на сцену как на Парнас, а теперь как на Голгофу!

Если честно, хотелось добавить, что внутри этого заведения окопались, по меньшей мере, агенты Антанты, но в последний момент всё же сдержался. Сейчас, конечно, время не такое суровое, как в Гражданскую, но всё же не совсем травоядное. Так что, я просто ушёл, всем своим видом показывая, как мне неприятно дышать одним воздухом, с… этими нехорошими людьми!

Судя по тому, что молодежь отправилась вслед за мной, демарш вполне удался, и, по крайней мере, части клиентов они лишились. С другой стороны, ваш покорный слуга тоже больше сюда не попадёт. Впрочем, трактир этот, к счастью, далеко не единственный. До ближайших выходных всё равно, что-нибудь найдется.

Как бы ни хотелось мне обойтись без серьёзного разговора с Машей, избежать его всё же не получилось. И встретились мы, как и следовало ожидать, в одном из ресторанов, где я всё-таки нашел работу. Так, ничего особенного. Два червонца за вечер, плюс чаевые и, разумеется, кормёжка. Ну, и непонятно как вспомнившаяся песня:

Моя Марусечка,

Танцуют все кругом,

Моя Марусечка,

Попляшем мы с тобой.

Моя Марусечка,

А всё так кружится,

И так приятно, хорошо

Мне танцевать с тобой одной.[34]

Никакого особенного подтекста я не вкладывал, просто вспомнилась песня, подходившая по стилю. Не знаю, написал ли её уже Пётр Лещенко, но в Советской России он практически неизвестен. Так что…

Песенка, что называется, публике зашла. Фокстроты сейчас в моде, а уж если ещё и про любовь… кроме того, немного добавляет пикантности мой разрыв с Куницыной. Что произошло в действительности, никто не знал, а потому изощрялись в распространении слухов разной степени бредовости. К слову сказать, дамы меня не просто жалели, но и готовы были утешить. Вот и сейчас.

— Господин, Северный, — нарисовался рядом со сценой официант. — Вас просят подойти в отдельный кабинет.

— А пуркуа бы собственно и не па? — задумался бедный артист, представляя себе отдельные апартаменты, в которых его ждёт «знойная женщина — мечта поэта». — Надеюсь, она не станет драть с бедного музыканта полтора червонца в день за возможность пользования клозетом?

На лице халдея было написано — «иди уж, балабол»!

— Добрейшего вам вечера, дорогие мои зрители! — немного развязано заявил я, но тут же осёкся, поскольку внутри кабинета находилась Маша.

Говоря откровенно, наше расставание пошло моей бывшей партнёрше на пользу. Немного вычурные концертные платья сменил строгий английский костюм, вместо броских украшений из дутого золота — скромное жемчужное ожерелье и брошка на лацкане жакета, но самое главное — лицо. Не каменная маска, которой она прикрывалась в Спасове и не загадочная улыбка для сцены, а… не знаю даже как объяснить! В общем, кажется, она счастлива со своим Жоржем и это даже немного обидно.

— Здравствуй, — вроде бы вполне искренне улыбнулась она.

— Привет.

— Ты так быстро исчез, что у нас не было возможности поговорить.

— А зачем?

— Но мы ведь…

— Машенька, милая, к чему все эти разговоры? Скажи мне честно, ты ведь хочешь уехать отсюда вместе с ним?

— Да.

— Так в чём проблема?

— Понимаешь, — задумалась девушка. — Не знаю, как это выразить, но у меня такое чувство, как будто я перед тобой виновата.

— Забей!

— Что?

— Тебе не в чем себя винить.

— Но, ты сочинил такую песню. А её теперь распевают на всех углах…

— Ты случайно не про «Марусечку»? — изумленно воскликнул я и, сообразив, что всё именно так и есть, захохотал.

— Прекрати, — кажется, немного обиделась Маша. — Это, в конце концов, неприлично!

— Прости, но я никак не ожидал… к тому же это не моя песня.

— А чья же?

— Да так, одного парня из Румынии. Вряд ли ты о нём слышала. Хотя, скорее всего ещё услышишь. Где-нибудь в Европе. Кстати, вы скоро уезжаете?

— Это ещё один вопрос, который мне хотелось бы обсудить.

— А почему со мной?! Впрочем, я тебя слушаю.

— У Жоржа ещё есть некоторые дела здесь. Завершение их потребует какого-то времени и…

Договорив это, Маша замолчала, как будто ожидая моей реакции, но так ничего и не дождавшись, продолжила.

— Мы могли бы продолжить совместные выступления!

— Зачем тебе это?

— Странный вопрос. Я всё-таки — певица, и вообще…

— Поправь меня, если ошибаюсь. Твой Жорж говорил, что он богат и просто жаждет бросить своё состояние к ногам внезапно обретённой возлюбленной. Так?

— Не совсем. Он получит средства, о которых говорил, но для этого нужно завершить дела. Потом мы сможем уехать, но до той поры, мне не хотелось быть ему в тягость.

— Машенька, мы можем говорить откровенно?

— Разумеется!

— Твой Жорж, альфонс?

— Что?! — вспыхнула девушка, после чего отчеканила мне в лицо. — Ты не смеешь так говорить о нём!

— А что я ещё должен был подумать?

— Он хороший, добрый и любит меня!

— Но, это совершенно не помешало ему отправить тебя ко мне, в надежде жить на твой счёт!

— Ты ничего о нём не знаешь!

— И не хочу знать.

— Всё совсем не так. Жорж был против, и я пришла без его ведома…

«Идеальное сочетание, хитрожопый альфонс и влюблённая дурочка» — мелькнуло в моей голове, но вслух сказал совсем иное.

— Если так хочешь зарабатывать пением, можешь прекрасно делать это и без меня. Репертуар у тебя есть, известность тоже. На первое время хватит, а потом любовь всей твоей жизни разбогатеет. Или нет…

— Так вот в чём дело! Ты ревнуешь?

— Просто не хочу, чтобы тебе испортили жизнь…

— Что ж, понимаю твои чувства, — вскочила со своего места не желавшая слушать меня Маша. — И прости, что не смогла ответить на них взаимностью. Прощай!

— Пока, — с сожалением посмотрел ей в след.

Распорядок дня ресторанных музыкантов почти такой же, как у вампиров. Вечером и ночью мы работаем, чтобы, добравшись к утру до кровати, попытаться выспаться. И так день за днём, пока не придёт какой-нибудь Ван Хельсинг. В моём случае, этим самым «охотником на нечисть» оказался вполне дружелюбно улыбающийся человек среднего роста лет тридцати, в хорошо пошитом костюме. Густые и непослушные волосы зачесаны назад, плюс аккуратные усы и бородка клинышком.

— Добрый день, товарищ Семёнов, — приветливо поздоровался он.

— И вам не хворать, — почему-то насторожился я.

— Мы можем переговорить?

— Если о выступлении, обратитесь к моему импресарио.

— Николай Афанасьевич, — с легкой укоризной посмотрел на меня незнакомец. — Нет у вас никакого импресарио!

И тут стало понятно, что меня смутило. В Москве не так уж много людей знали мою настоящую фамилию и отчество.

— Ну, ведь когда-нибудь будет…

— Очень на это надеюсь! Ну, так что?

— Давайте поговорим, раз такое дело.

— Рад, что мы пришли к общему знаменателю. Да, вы присаживайтесь.

— Может, обойдёмся условным сроком?

— Ха-ха-ха, — буквально залился смехом таинственный гость. — А вы мне положительно нравитесь!

— Весьма польщён! Кстати, как мне вас называть?

— Артур Христианович.

— Очень приятно! Итак, что привлекло ваше высокое внимание, к моей скромной особе?

— Отчего вы решили, что высокое?

— Да, как вам сказать. Мне почему-то кажется, что из вашего кабинета Соловки видно.

— Ну, а вам-то что? — снова хохотнул посетитель. — Вы — бывший красноармеец и человек, насколько я знаю, честный. Или нет?

— Очень честный. Сколько живу в гостинице, ещё ни разу ничего не украл!

— Это, конечно, странно, — на сей раз, он остался невозмутимым, — но ненаказуемо!

— Что вам от меня нужно?

— Вот это деловой разговор. Вам знаком Юрий Андреевич Болховский?

— Честно говоря, не припоминаю! — облегченно вздохнул я.

Говоря откровенно, ожидал, что компетентные органы заинтересуют мои знакомства с Есениным, Дункан или, на худой конец, Маяковским, но про этого человека действительно ничего не знал.

— Ну, как же, — усмехнулся незваный гость. — Он у вас барышню увёл, а вы…

— Погодите-ка, — щелкнуло у меня в голове. — Это вы, вероятно, про некоего Жоржа?

— Именно!

— В таком случае, прошу прощения. Но, я видел его всего раз и эту мимолётную встречу трудно назвать знакомством.

— Пусть так. Что вы можете сказать о нём?

— Ничего.

— Совсем?

— Практически. Впрочем, если угодно… он — бывший офицер, но вряд ли в высоких чинах. В 1915 был прапорщиком, потом куда-то исчез. Чем занимался во время Гражданской войны, сказать не могу, но сейчас он, скорее всего, мелкий жулик. Альфонс, живущий за счёт состоятельных дамочек.

— Почему вы так решили? Ах, да. Вероятно из-за Марии Георгиевны…

Я в ответ лишь красноречиво промолчал, дескать, думайте что хотите.

— А можно узнать, отчего вы так легко уступили свою женщину классовому врагу?

— Не ваше дело!

— Ну, а всё-таки?

— Она никогда не была моей в том смысле, который вы подразумеваете. Гражданка Куницына — девушка свободная и может располагать собой, как ей вздумается.

— Вы ошиблись, — усмехнулся Артур. — Болховский не мелкий жулик. Он — враг. Если точнее, шпион!

— Да ладно! Вы его видели? Опереточный злодей…

— Лично возможности не имел. Но, за свои слова отвечаю.

— Хотите его арестовать?

— Пока не за что. К тому же, нам гораздо более интересно, с какой целью он прибыл?

— Это понятно. Но зачем вам я?

— Товарищ Целинская, — со значением в голосе ответил чекист, — вас очень рекомендовала. Сказала, вы — человек неординарный, изобретательный, но при этом не лишённый морального стержня. Правда, не очень предусмотрительный, но от вас этого и не требуется.

— Польщён её оценкой, но не понимаю…

— Когда вернули револьвер своему товарищу, забыли его почистить! Но поскольку, стреляли из него во врагов советской власти, претензий к вам лично нет. Поэтому, давайте пропустим все эти словесные игры и сразу перейдём к делу.

— Что вам от меня нужно?

— Да, ничего особенного! Возобновить знакомство с гражданином Болховским, а потом, как бы невзначай, представить ему нашего человека. Как видите, ничего сложного.

— И впрямь…

— Вас что-то смущает?

— Да, не то чтобы. Просто, недавно мы с Машей, то есть, гражданкой Куницыной, окончательно разругались. Так что даже не знаю, чем вам помочь.

— Да, при чём тут мы, Николай Афанасьевич? Вы себе помогите!

— Вот как…

— Именно!

— Ладно. Но мне нужно знать, где они бывают и возможность выступить там.

— Вот видите, стоило немного подумать, и сразу же появились идеи!

— Но, сразу говорю, что успеха я не гарантирую!

— Не надо ничего гарантировать. Просто сделайте.

— Хорошо.

Выступать в этом ресторане вашему покорному слуге ещё не приходилось. В качестве музыкантов там подвязались артисты «Мосэстрады», а этих ребят так просто не подвинешь. Если, конечно, за тебя не попросили из ГПУ. Впрочем, встретили меня без особой враждебности. Скорее, даже с почётом.

— Что будете исполнять, маэстро? — с непередаваемой смесью фамильярности и уважения поинтересовался дирижёр оркестра Михаил Маркович Шумин.

— А вы что-нибудь играете из моего?

— Обижаете! «Бублички», «Гоп со смыком», «Извозчика»… публика вас любит.

— Н-да. Специфический репертуар. Но выбирать не из чего… хотя.

— Есть новиночка? — сделал стойку почуявший прибыль Шумин.

— Вы позволите? — обратился к пианисту — худенькому парню с явно семитской внешностью.

— Конечно, — с готовностью отозвался тот, освобождая место за инструментом.

— Значит так, товарищи. Нот нет, так что я начинаю, а вы подхватываете. Мелодия — типичное танго. Ничего сложного…

Вдыхая розы аромат,

Тенистый вспоминаю сад

И слово нежное «люблю»,

Что вы сказали мне тогда.[35]

Первый раз я играл сам, во второй пианист решительно меня подвинул и подхватил, будто знал эту мелодию всю жизнь. Мне же оставалось только петь, а когда закончили, музыканты отставили инструменты и наградили вашего покорного слугу дружной овацией.

— Прекрасно! Просто прекрасно! — подвел итог Шумин. — Я не пророк, но уверен, что это произведение ждёт большой успех!

— Вы думаете? — рассеяно отвечал я, занятый своими невесёлыми мыслями.

— Конечно! — пискнул из-за рояля отодвинувший меня пианист. — Она как будто из сердца льется…

— Спасибо.

— Прошу прощения, маэстро, — спросил меня этот парень во время перерыва. — Я тоже пытаюсь сочинять музыку. Не согласились бы вы послушать?

Такие просьбы совсем не редкость. Множество непризнанных гениев желают показать свои творения «именитым мастерам», с тайно надеждой, что после этого последует немедленное признание. С недавних пор это стало происходить и со мной. Сначала было приятно, потом начало раздражать. Тем не менее, стараюсь не обижать юные дарования.

— С удовольствием. Только теперь совершенно нет времени. Что если на следующей неделе?

— Конечно-конечно, — закивал тот, довольный, что вообще не отказали.

— Кстати, как вас зовут?

— Фима Розенфельд…[36]

Наконец, наступил вечер, и зал ресторана стал заполняться прилично одетыми людьми. Поскольку при виде меня, Маша с Жоржем могли развернуться и уйти, пришлось первую часть представления отсиживаться за сценой. Но, примерно через час, когда посетители насытились и захотели потанцевать, подошел официант с неприметной внешностью и шепнул — Пора!

— Уважаемая публика! — с помпой объявил Шумин, намеренно избегая слов «господа», «граждане» и «товарищи». — Сегодня для вас будет петь наш особый гость — автор и, не побоюсь этого слова гениальный исполнитель собственных песен — Николай Северный! Прошу приветствовать!

Дождавшись, пока я раскланяюсь, и стихнут аплодисменты, он продолжил.

— Но, это не единственный сюрприз. Сегодня вашему благосклонному вниманию, представляется совершенно новая мелодия, которая, как я надеюсь, придётся вам по вкусу. Кстати, под неё вполне можно танцевать!

Оркестр заиграл, и первые же аккорды заставили меня забыть о ГПУ, Жорже и окружающей действительности. В будущем, Георгий Виноградов, так, кажется, звали самого известного исполнителя этой песни, будет петь её несколько отстраненно, как, собственно, и принято в это время, демонстрируя только одну эмоцию. Но я-то не он, и это, черт возьми, танго!

Моя любовь — не струйка дыма,

Что тает вдруг в сиянье дня.

Но, вы прошли с улыбкой мимо

И не заметили меня.

И только после этого куплета, получилось немного успокоиться и закончить с тихой грустью.

Вам возвращая ваш портрет,

Я о любви вас не молю.

В моем письме упрека нет,

Я вас по-прежнему люблю.

Последние слова, и вовсе сказал почти шёпотом, но тишина в зале стояла такая, что их услышали во всех концах. И первое, что я увидел, когда морок спал, были глаза Маши.

Затем снова грянули аплодисменты, раздались крики — бис! А она стояла и смотрела на меня, как будто рядом вообще никого не было. Даже Жоржа. После этого мы, то есть оркестр и ваш покорный слуга, исполнили песню ещё раз. Потом отработали и остальной репертуар. Ни Куницыной, ни Болховского больше видно не было. Очевидно, моё первое и последнее задание от компетентных органов с треском провалилось. Может, оно и к лучшему.

— Маэстро, — раздался рядом восторженный шёпот пианиста. — Каюсь, мне не приходилось слышать ваших выступлений прежде, но я уверен, что сегодня вы превзошли сами себя!

— В самом деле?

— Конечно. Скажу больше, работа с вами неимоверно обогатила нас!

— И вас тоже?

— Ну, разумеется.

— Фима, боюсь, вы даже представить себе не можете насколько… Но всё равно, спасибо!

— Николай Афанасьевич, — оттер от меня восторженного фаната Шумин. — Нам надобно поговорить.

— Слушаю вас внимательнейшим образом, Михаил Маркович.

— Наедине.

— Любой каприз за ваши деньги!

— Вы совершенно правильно меня поняли, — таинственно улыбаясь, продолжил дирижёр, как только мы остались одни. — Речь пойдёт о деньгах.

— Обожаю такие разговоры!

— Ваш бенефис прошёл весьма удачно. И нам всем удалось на этом хорошо заработать, — скороговоркой протараторил он, протягивая тоненькую пачку денег. — Вот ваш гонорар!

— Спасибо! — искренне поблагодарил я, поскольку об оплате речь не шла от слова совсем, и это оказалось до крайности приятным бонусом.

— И это может быть только началом!

— Что?

— Как вы смотрите на то, чтобы вступить в «Мосэстраду»?

— Вы серьёзно?

— Более чем. Нам нужен такой человек! К тому же, у вас сейчас нет партнёрши…

— Даже не знаю. Привык, знаете ли, жить свободным художником…

— Боитесь, не отпустят? — со значением показал пальцем вверх Шумин.

— С этой конторой у меня нет контракта!

— Ну, и прекрасно! Соглашайтесь.

— Очень благодарен за предложение. У меня сейчас действительно не самые лучшие времена. Но, нужно подумать.

— Конечно-конечно! Где вас найти?

— В «Меблированных комнатах Сахарова» на Ордынке.

— Вот оно что…

— Вы знаете это место?

— Скорее знавал его хозяина. Причём, ещё в те далёкие времена, когда он был не то что Сахаровичем, но просто Цукерманом. Знаете что, могу гарантировать, как только станете членом «Мосэстрады» мгновенно получите комнату в общежитии работников культуры! Там возможно, не так комфортно, но никто не станет драть с вас три шкуры.

На самом деле, это было и впрямь очень привлекательное предложение. И его стоило принять, если, конечно, сегодняшняя неудача не озлобит компетентные органы. А пока…

— Постойте, господин артист! — остановил меня на улице плотный субъект в надвинутой на глаза кепке. — С вами хотят поговорить…

Глава 18

Можно было, конечно, сказать, что не хочу никого видеть и уж тем более разговаривать, но упершийся в бок ствол нагана почему-то отбил всякое желание возражать. Пришлось дойти вместе с незнакомцем до извозчика и отправляться в полную неизвестность.

Дом, куда меня привезли, оказался чем-то похож на жилище родственников Куницыной. Такие же бревенчатые стены на кирпичном основании, маленькие окошки со ставнями, крытая железом крыша. Разве что внутри тесных комнат не радушные родственники, а крепкие мужики с угрюмыми лицами, в фигурах которых ещё можно было угадать военную выправку.

— Добрый вечер, господин Семёнов, — без особой радости в голосе поприветствовал меня Болховский. — Или предпочитаете именоваться Северным?

— Вы пригласили меня, чтобы это выяснить?

— Нет, разумеется, — чуть скривил губы Жорж. — Нам нужно поговорить.

— О чём?

— В первую очередь, о Марье Георгиевне и наших с вами непростых отношениях.

— Нет у нас с вами никаких отношений!

— Хорошо бы, если так. Но вы зачем-то сочиняете и поёте жалостные песни, да так, что на всех московских углах только и говорят о вашем расставании. Полагаете, Маше приятно слышать все эти разглагольствования и сплетни?

— О, господи! Скажите, Юрий, как вас там…

— Андреевич!

— Вы, правда, думаете, что эта планета крутится исключительно вокруг вас и мне больше нечего делать, как страдать по покинувшей меня мадемуазель Куницыной? Это просто песня. Очень хорошая и просто обречённая стать популярной! Но не более…

— Не знаю, — смешался бывший офицер. — Может вы и правы. Однако мне почему-то кажется, что у Марьи Георгиевна ещё имеются к вам чувства. Оно и неудивительно, я долго отсутствовал, а вы, напротив, были рядом…

— Предлагаете жить втроём?

— Слушай, ты… — дёрнулся оскорблённый в лучших чувствах Болховский.

— Для тебя, морда белогвардейская, Николай Афанасьевич!

— Если бы я не обещался Маше, то пристрелил теперь же, как бешеную собаку!

— Не гони, фраер! Если со мной что-то случится, начнутся поиски. Станут шерстить ближайшее окружение и выйдут на Куницыну. А там и до тебя недалеко…

Некоторое время мы мерялись взглядами, категорически не желая уступать друг другу. Но тут открылась дверь, и в неё заглянул человек привезший меня. Жорж на минуту вышел и о чём-то с ним пошептался, после чего вернулся совсем другим человеком. У него даже изменилось выражение лица.

— Николай Афанасьевич, мы не с того начали и, кажется, наговорили друг другу лишнего.

— А теперь поцелуемся и расстанемся друзьями?

— Скажите, вы, правда, хотели бы покинуть СССР? — не обращая внимания на издёвку, спросил Болховский.

— О чём это вы?

— Бросьте! Мне Маша рассказала о вас всё.

— Да ладно!

— Ну, или почти всё. Просто мне интересно, вы воевали на стороне красных, а теперь не желаете жить в стране, которую сами создали?

— Что-то я не помню, чтобы делился с мадемуазель Куницыной подобными идеями, — осторожно ответил я, и вдруг вспомнил, что Маша была довольно-таки близка с Фимой Востриковой, более известной под псевдонимом Корделия.

Чёрт возьми, у этих подружек между собой вообще секретов не было?!

— Тем не менее, такие планы у вас есть.

— Боюсь, вас неправильно информировали. Пока мои намерения не идут дальше гастролей.

— Позвольте осведомиться, зачем?

— Странный вопрос. Людей посмотреть, себя показать. Денег заработать…

— Отлично. А что, если мы можем быть полезны друг другу?

— Сомневаюсь.

— Напрасно.

— Может быть, вы перестанете ходить вокруг, да около и, наконец, скажете, что вам от меня нужно?

— Видите ли, — помялся Жорж. — У нас, точнее у меня, сейчас некоторые затруднения со средствами. Мария Георгиевна вызвалась помочь, но, к сожалению, ей для этой цели необходимы вы. Надеюсь, вполне понятно, что если бы не эти щекотливые обстоятельства обстоятельства, наша встреча никогда не состоялась?

— Вы так и не ответили на самый главный вопрос.

— Какой?

— Мне это всё зачем?

— Сразу после окончания дел мы с Машей покинем совдепию… и можем поспособствовать вашему отъезду.

— В чемодан положите?

— Более того, — снова проигнорировал ехидство Жорж. — У нас есть кое-какие связи в среде эмиграции. С их помощью вполне возможно, как организовать ваши концерты, так и сорвать их. Понимаете, о чём я?

— Не совсем.

— На каком языке планируете петь за рубежом? Полагаю, всё-таки на русском. Так что большинство ваших зрителей составят люди, вынужденные бежать от ужасов большевизма. Полагаете, им будет приятно узнать, что для них поёт красный конник?

— Так всё равно узнают…

— Всякое дело можно представить по-разному. Если искренне заблуждавшийся человек вынужден покинуть бывших товарищей и родину, это одно. И совсем другое, если фанатичный враг прибыл с целью пропаганды…

— Допустим, я соглашусь. Дальше что?

— Да ничего особенного. Вы с Марьей Георгиевной дадите какое-то количество концертов концертов, возможно, посетите с ними несколько городов. Я же, тем временем, разберусь со своими финансовыми вопросами и организую нам всем выезд.

— Десять тысяч.

— Что, простите?

— Вам это будет стоить десять тысяч долларов. Не хотелось бы, знаете ли, оказаться за границей без гроша в кармане.

— Откуда они у меня?

— Так вы всё-таки врали Маше на счёт своего богатства?

— Я имею ввиду, что у меня нет американской валюты, — ледяным тоном пояснил Жорж.

— Фунты стерлингов тоже подойдут.

— Это будет совсем уж несуразная сумма.

— Вы так мало цените возможность выбраться из СССР с Машей?

— Хорошо, — с каменным выражением лица ответил Жорж. — Вы получите свои деньги. Французские франки вас устроят?

— Годится!

Что же, несмотря на все трудности, первая часть задания от людей с горячим сердцем и холодной головой выполнена. Контакт установлен, осталось подвести к ним специально обученного человека и вуаля! Можно чувствовать себя свободным. На какое-то время…

Вернувшись к себе в гостиницу, я завалился спать, а утром, как и следовало ожидать, меня навестил Артур Христианович.

— Как спалось? — благожелательно улыбаясь, осведомился он.

— Как младенцу. Всю ночь кричал и под утро обкакался! — хмуро буркнул ему в ответ.

— Что? — изумился тот, а когда до него дошёл смысл, жизнерадостно рассмеялся. — А вы весёлый человек!

— Обхохочешься!

— Куда пропали после концерта?

— А вы, точнее ваши люди, разве не следили за мной?

— Нет. Опасались раскрыть вас.

— Подошел какой-то хмырь с револьвером и отвёз меня на встречу с Жоржем.

— Значит, ваш план удался! Что было дальше?

Выслушав рассказ о моих приключениях в логове шпионов, чекист на минуту задумался, после чего спросил.

— Как вы думаете, зачем им это нужно?

— Даже не знаю. Поначалу думал, что этот Жорж — обычный альфонс, а теперь мне кажется, что ему и впрямь нужно проехаться по России, не привлекая к себе внимания.

— По-вашему, этих поездок никто не заметит?

— Нам с Машей внимания не избежать, а вот он и его сообщники будут как в шапке невидимке.

— А ведь вы правы.

— Артур Христианович, — решился я. — Можно вас кое о чём попросить?

— Смотря, что вам нужно. Впрочем, дайте угадаю. Хотите просить снисхождения к гражданке Куницыной?

— Если это возможно.

— Отчего же, невозможно? Мы же не звери какие! Нас интересуют связи Болховского, а не ресторанные певички. Так что, завершится операция, получите свою дамочку в целости и сохранности.

— И чем же, а самое главное, когда, она закончится?

— Николай Афанасьевич, не задавайте наивных вопросов, не получите уклончивых ответов!

— Ладно. Кого я должен свести с Жоржем?

— Скоро узнаете. Кстати, а почему вы попросили именно доллары?

— Да так, — постарался придать своему лицу как можно более невинное выражение. — Название красивое…

— Ну-ну. Ладно, о месте и времени следующей встречи вам сообщат дополнительно. Пока же, ведите свой обычный образ жизни…

— Что делать, если мне понадобится связаться с вами?

— Хм… я дам вам номер связного телефона. Если возникнет срочная необходимость, позвоните и оставьте сообщение для товарища Артузова. Мне передадут. Но помните, это на самый крайний случай… что с вами?

— Ничего, — после небольшой заминки отвечал я. — Перенервничал вчера, теперь голова болит.

— Понимаю. Выздоравливайте.

С этими словами чекист вышел, оставив меня с воспоминаниями о просмотренном ещё в детстве фильме — «Операция „Трест“». Кажется, этого парня играл Джигарханян…

Примерно через час после ухода представителя компетентных органов в гостинице появился Шумин.

— Добрейшего вам утречка! — пожелал он мне, обаятельно улыбнувшись.

— Вообще-то уже не утро, но и вам того же.

— Ваша правда, — не стал спорить дирижёр. — Впрочем, я только поднялся.

— Тогда другое дело. Хотите что-нибудь выпить? Правда, в номере у меня ничего нет, но внизу имеется недурной буфет. Чай в нём почти что не морковный.

— С удовольствием, — не стал отказываться работник культуры, после чего мазнув равнодушным взглядом по номеру, счёл необходимым его похвалить. — А у вас тут довольно мило! Даже пейзаж на стене…

— Надеюсь, в обещанной мне комнате будет не хуже.

— Так вы согласны?

— Пойдемте, нам нужно многое обсудить.

Находившееся рядом с гостиницей предприятие общепита не принадлежало к числу шикарных. Длинный, во всю стену прилавок, за которым выстроились в ряд стеллажи со всякой всячиной. В углу большой двухвёдерный самовар, в зале несколько столиков в окружении венских стульев. Говорят, по торжественным случаям эти столы накрывали скатертями, но при мне ничего подобного не случалось.

— Чего изволите? — лениво поинтересовался буфетчик.

— Чаю с бубликами.

— И всё?

— Мой друг шутит, — вмешался Шумин. — Сообрази-ка, любезный, нам наливочки и что-нибудь закусить.

— Не рановато? — удивился я.

— Сами же говорили давеча, что уже белый день на дворе. Стало быть, адмиральский час на подходе.

— Как угодно, но мне только чай.

Через минуту на прилавке оказался поднос с графином и парой чарок, а так же чайник с только что залитой кипятком заваркой. В качестве закуски тонко нарезанный сыр и пара заказанных мною хлебобулочных изделий.

— Не передумаете? — с надеждой посмотрел на меня дирижер.

— Нет.

— Жаль. Новое дело, нужно, прежде всего, хорошенько вспрыснуть.

— Полагаю, ближайшим вечером такая возможность ещё представится. К тому же, если обмывать, то водкой, а не этим вишнёвым недоразумением.

— Ваша правда, только где же её взять, настоящую водку?

Надо сказать, что с выпивкой и впрямь имелись проблемы. Одним из пережитков «проклятого царского режима» доставшегося большевикам, оказался введённый еще Николаем II «Сухой закон». Временное правительство попыталось его отменить, но ненадолго. Советская власть приравнивала изготовление любых горячительных напитков к контрреволюционной деятельности, и нещадно карало, тех, кто имел неосторожность попасться.

Впрочем, с началом НЭП ситуация стала меняться. Первым делом разрешили наливки, одну из которых сейчас со смаком поглощал мой гость. Если мне не изменяет память, скоро появится знаменитая «рыковка». Ну, а пока, даже в крутых ресторанах подают из-под полы самогон, разведённый спирт или всю ту же наливку.

— Так значит, вы согласны? — подцепил кусок сыра вилкой мой собеседник.

— В принципе, возражений нет. Но, во-первых, хотелось бы большей конкретики, а во-вторых…

— Внимательно вас слушаю.

— Есть возможность дать несколько выступлений с мадемуазель Куницыной.

— Да это же прекрасная новость! Я имею в виду то, что вы помирились…

— Мы, собственно, и не ссорились. Просто…

— Понимаю-понимаю, просто разошлись во взглядах на творчество. Такое случается среди нашего брата.

— Ну… типа того.

— Итак, вам нужен оркестр!

— Не совсем. То есть, оркестр, да ещё такой хороший как у вас, это замечательно. Но, есть мысль организовать небольшое турне по городам и весям нашей необъятной родины. И, как вы сами понимаете, наличие слишком уж большого коллектива, может принести неудобства. Поэтому, нужен небольшой джаз-банд. Ударник, клавишник…

— Как вы сказали?

— Пианист.

— Да, я понял, просто слово необычное, хотя довольно точное.

— Кроме того, саксофонист или трубач, а так же, пожалуй, скрипач или виолончелист. Вообще, хорошо бы привлечь музыкантов универсалов.

— Вроде вас?

— Именно. В зависимости от репертуара я могу взять на себя гитару или аккордеон. Ну, и пианино, конечно…

— Клавиши?

— Точно!

— Любопытный проект. — Без особого, впрочем, энтузиазма заметил Шумин. — Тут надо всё хорошенько обдумать, посоветоваться с нужными людьми… Знаете что… Приходите после пяти в «Савой». Мы там работаем несколько вечеров. Заодно и программу обкатаем… кстати, а где здесь места общего пользования?

— Вон там.

— Благодарю.

В принципе, скепсис Михаила Марковича можно было понять. В этом предложении всё было прекрасно кроме одного. Маленькому коллективу не нужен дирижер…

— Не угодно ли расплатиться, господин хороший? — отвлек меня от рассуждений буфетчик.

— А…

— Ушел ваш приятель!

— Получите.

Такой мелочности, говоря по совести, не ожидал. Но раз так, незазорно прибегнуть к тяжелой артиллерии. Добравшись до телефона, а это в Москве не самая простая задача, покрутил ручку и, дождавшись ответа, назвал номер.

— Товарища Артузова, пожалуйста! Нет на месте? Тогда передайте ему, что звонил Семёнов. Да-да, он знает.

До начала Империалистической войны этот модный ресторан носил гордое название — «Берлин», но в связи с охватившим страну «патриотическим» угаром, хозяева поспешили переименовать его в «Савой». Возможно для того, чтобы польстить союзникам. Надо сказать, что ребрендинг этот далеко не последний. Кажется, в 60-е он снова станет называться в честь столицы теперь уже ГДР, а в 90-е вернет себе название, данное в честь французского городка у подножья Альп.

При новой власти в здании успели разместить общежитие наркомата иностранных дел, совета депутатов и ещё бог знает кого. Также ходили слухи, что здесь жила уже знакомая нам Айседора Дункан, но сбежала, испугавшись крыс.

Как бы то ни было, ресторан при гостинице продолжал работать и оставался довольно популярным. А значит, в нём имелась сцена…

Успевший протрезветь Шумин встретил нас, то есть меня и Машу, с большим почетом.

— Уважаемые коллеги, позвольте представить вам восходящую звезду Московской эстрады — Марию Куницыну! Прошу, как говорится, любить и жаловать.

Договорив, он с чувством приложился к ручке певицы, после чего продолжил с уже меньшим воодушевлением.

— С её спутником, товарищем Северным вы уже знакомы. Сейчас пять минут перерыв, а потом начинаем работать. Мария Георгиевна, голубушка, садитесь, где вам будет удобно, пока мы кое-что обсудим…

— Николай Афанасьевич, — зашептал дирижер, как только мы оказались наедине. — Что же вы сразу не сказали, что эти гастроли согласованы на самом верху?

— Михаил Маркович, есть вещи, которые лучше не знать. Я вот, например, совершенно не интересуюсь, куда вы испарились сегодня?

— Возникло срочное дело, — немного смутился работник культуры.

«Ну-да, смску получил» — подумал я, но не стал заострять. Пусть чувствует себя виноватым. Пригодится.

— Значит так, давайте мы сегодня отработаем по имеющейся у нас схеме. Наша будущая звезда присмотрится к музыкантам, они к ней. По окончании концерта определимся с составом будущих гастролеров.

— То есть, Мария Георгиевна сегодня петь не будет?

— Без репетиций? Ни в коем случае!

— Понимаю…

— А вот я с вашим коллективом уже, что называется, спелся, так что… осталось только определиться с размером гонорара!

За этим дело не стало, и уже через час ваш покорный слуга снова вышел на сцену. Маша после начала представления перешла в зал, где её уже ждал Болховский. Настроение сразу же ухнуло вниз…

— Все наши думали, что вы помирились, — сочувственно вздохнул во время очередного перерыва Фима Розенфельд.

— Увы, друг мой. Женская душа в принципе непостижима для нашего брата. Вы что-то хотели?

— Да. Слышал, что вы набираете джаз-банд для гастролей и вам нужны люди.

— Всё верно. Хотите с нами поработать?

— Если это возможно.

— Боюсь, Шумин вас не отпустит.

— Это так. Но я надеялся на вашу протекцию. К тому же, музыкантов он вам подобрал… как бы это помягче…

— На убоже, что нам негоже?

— Примерно так. Особенно пианист. Такое впечатление, что он пару лет не касался клавиш.

— Понятно, — кивнул я. — Посмотрим, что можно сделать.

Не объяснять же парню, что тут на самом деле происходит…

— Дмитрий Могилевский, — протянул мне руку крепкий молодой мужчина. — Я от Артура Христиановича.

С первого взгляда он мне понравился. Открытая улыбка, располагающая к себе внешность, цепкий взгляд. Одет скромно, но вполне прилично, к тому же, не скован. Грамотная речь…

— Очень приятно. Вы — пианист?

— Так точно, — по-военному четко ответил новый знакомый.

— Служили?

— И даже воевал. А это важно?

— Чёрт его знает, главное, чтобы с бывшими сослуживцами не встретились. Покажите, как играете.

— А что именно? — спросил Могилевский, не обнаружив нот.

— Все что придет в голову. Хоть собачий вальс!

Дмитрий в ответ пожал плечами и ударил по клавишам…

Ну, что тут можно сказать. Розенфельд оказался прав. Довольно посредственный базовый уровень, плюс долгое отсутствие практики… почти как у меня, с полгода назад. Может, чуть лучше.

— Плохо? — правильно понял выражение моего лица чекист.

— Ничего страшного. Бетховена никто и не ожидал. Просто учтите, что Куницына профессиональная певица и мгновенно поймет, что вы дилетант. Господа офицеры тоже люди образованные и нечуждые культуре… Хотя, сейчас везде такой бардак, что может и получиться. Где учились музыке?

— Отец служил швейцаром при консерватории. Хотел, чтобы я стал музыкантом, упросил одного студента стать моим наставником.

— А потом?

— Потом началась война. Призвали в музыкальную команду запасного полка. Но поскольку рояля там не было, стал литавристом. Дальше революция, гражданская война…

— Понятно. Теперь слушайте меня. Болховский отнюдь не дурак, но занят другим. Влюблён, ревнив и, кажется, контужен. Его подручный — Котов. Эдакий верзила с грубыми чертами лица. Очень силён, но при этом начисто лишён фантазии. Такому человека придавить, что высморкаться! С остальными я мало контактировал.

— Спасибо. Буду знать…

Впрочем, довольно скоро выяснилось, что опасался я совершенно зря. Остальные музыканты, выделенные нам Шуминым, оказались немногим лучше, так что на общем фоне Могилевский особо не выделялся. Болховскому и его сообщникам похоже было вообще плевать. Что же касается Маши…

— Вот уж не думала, что в Москве буду с сожалением вспоминать наших друзей из «Ласточки», — заметила она после очередной репетиции. — Серёжу, Изю, Владимира Порфирьевича… интересно, как они там?

— Всё с ними нормально. А хочешь выступать с настоящим оркестром, давай отложим этот дурацкий тур и поработаем в «Мосэстраде».

— Ты же знаешь, это невозможно.

— Тогда не жалуйся.

Наконец, всё было готово к отъезду. Коллектив собран, маршрут намечен, репертуар утвержден. Но, накануне мне пришлось снова встретиться с Артузовым.

— Добрый день, Николай Афанасьевич, — вполне благожелательно начал он.

— И вам не хворать.

— У вас всё хорошо?

— Как ни странно, да.

— Не слышу энтузиазма в голосе.

— Не обращайте внимания. У меня так часто бывает. Перед каждой новой песней кажется, что она никому не понравится. Что мелодия дурацкая, а слова просто глупые!

— Зря вы так. И то и другое у вас более чем хорошо… может, вы просто не хотите принимать участие в предстоящих гастролях?

— Это так заметно?

— Есть немного, — улыбнулся чекист. — Но позвольте узнать, почему?

— Чувствую себя героем водевиля.

— В какой-то мере так оно и есть. Впрочем, если не хотите, можете отказаться.

— Серьезно?

— Вполне. Свою часть договора вы исполнили. На Болховского вышли, нашего человека с ним свели. Кстати, Дмитрий очень хорошо о вас отзывался. Говорит, что очень серьёзно подошли к делу. Проверили легенду, дали исчерпывающую характеристику всем фигурантам. Не хотите поменять профессию?

— Предлагаете работать на ГПУ?

— А почему нет?

— Могу себе представить, — вспомнил один приключенческий фильм. — Шпионское гнездо под видом кабаре в самом фешенебельном районе Буэнос-Айреса! Пароль — шлимазл бессаме мучо!

— Прекрасная идея! — расхохотался Артур Христианович. — Ну, так что?

— Каждый должен заниматься своим делом, — покачал я головой. — Одни ловить врагов советской власти, другие играть музыку.

— Ладно. К этому разговору мы ещё вернемся. Но теперь надо определиться, будете вы работать дальше по Болховскому, или отойдете в сторону?

Глава 19

Нежданные встречи бывают разные. Иной раз не виделись, бог знает сколько лет, а как довелось, понимаешь, что твой знакомый ничуть не изменился. А случается, что времени прошло всего ничего, а перед тобой — другой человек!

— Ты всё-таки решил последовать моему совету, — без тени какой-либо эмоции на усталом лице заметила Целинская. — И приехал в Москву…

В Пятигорске она выглядела женщиной. Да, в возрасте, но ещё не растерявшей былой шарм, умеющей любить и радоваться жизни. Теперь же казалось, что передо мной какой-то бездушный механизм. И только в глазах иногда проявлялись отблески прежнего, но тут же гасли, как будто хозяйка не хотела себя выдать…

— Как видишь, — стараясь выглядеть как можно естественнее, отвечал я. — Кстати, у меня скоро большой концерт. Придешь?

— Нет.

— Жаль. У меня появились новые песни. Хотел узнать твоё мнение.

— Врешь ты всё, Семёнов! — на её губах впервые появилось что-то вроде усмешки.

— Ладно. Не хочешь идти на концерт, слушай здесь. В этом богоугодном заведении найдется гитара?

— Прекрати ломать комедию! И забудь всё, что между нами было, как сделала это я.

— Так ты рассказала обо мне Артузову, чтобы забыть?

— Радуйся, что не Агранову. Он, кстати, уже пенял мне. Творческая интеллигенция по его части. На самом деле, это случайно получилось. Шла разработка Болховского, и при этом всплыли ваши имена.

— Наши?

— Не притворяйся! Понял же, что речь о твоей Куницыной.

— Она не моя…

— Мне всё равно, можешь не оправдываться. Хотя, признаюсь, было забавно услышать, что тебя бросила певичка…

— Да уж, — хмыкнул я. — Распался наш дуэт. Хотя, может оно и к лучшему. Буду работать сольно.

— Хочешь сказать, что для тебя она всего лишь деловой партнёр? — нехорошо прищурилась, начавшая было оттаивать Целинская.

— Нет, конечно. Но в воду прыгать от тоски не буду.

— На этот раз вроде не врёшь. Ненавижу лжецов!

Договорив, чекистка вытащила из-за пазухи портсигар с зажигалкой и закурила.

— Будешь? — после небольшого колебания предложила мне.

— Нет, — помотал головой. — От этой гадости голос портится.

— Как хочешь…

— Военная форма тебя старит, — негромко заметил я присмотревшись.

— Знаю, — небрежно отмахнулась она. — При моей должности так лучше.

— Жаль.

— Себя пожалей.

— Кстати, за что меня арестовали?

— Поверь мне, если бы тебя задержали, мы бы сейчас разговаривали совсем иначе. А это так, беседа…

Да. Так уж случилось, что после очередного разговора с Артузовым, ко мне подошли два неброско одетых товарища и вежливо попросили пройти с ними, после чего я оказался в неприметном особняке на Никольской. С одной стороны, конечно, хорошо, что не доставили прямиком на Лубянку. С другой, она не так уж и далеко…

— Проходите, — велели мне после недолгого ожидания в коридоре. Я вошел и увидел сидящую за столом Целинскую…

— Что тебе нужно?

— Ничего особенного. Расскажи, что знаешь об операции, в которой участвуешь.

Вот, блин! Кажется, у товарищей чекистов начались очередные тёрки, и ваш покорный слуга угодил между жерновов. Впрочем, скрывать мне особо нечего, если не считать того факта, что мне прекрасно известно что собой представляет, и самое главное чем закончится операция «Трест».[37] И вот тут никак нельзя проболтаться, ибо товарищи с горячим сердцем и холодной головой тут же решат, что знание это совершенно излишне. После чего мгновенно придут к выводу, нет человека — нет проблемы!

Поэтому отвечать надо чётко, подробно и по существу, но так, чтобы все видели, что перед ними бестолковый лабух. Впрочем, Целинскую на мякине не проведёшь. Это не просто стреляный воробей, а куда более опасная птица! Коршун в женском обличье…

— Почему ты думаешь, что Болховский прибыл из-за границы? — в очередной раз уточнила она.

— Артузов сказал.

— Нет! Ты сам спросил, не из Парижа ли он?

— Да, я его на понт взял! Потом выяснилось, что угадал.

— Но может быть, он себя странно вёл? Или не знал каких-то элементарных вещей?

— Чёрт его знает! Я после контузии тоже иной раз ничего понять не могу.

— А ведь верно. Ладно, а что ты думаешь, про историю с его исчезновением?

— Ничего не думаю. Может, ранен был и память потерял. Или другую бабу себе нашёл, а с невестой не хотел объясняться. Вариантов масса!

— Или служил в разведке.

— Только что выпущенный из училища прапорщик? Сильно вряд ли.

— Пожалуй, что так, — кивнула Целинская. — А про ожидающее его богатство?

— Гонит! — убеждённо заявил я. — Нет у него никаких денег и взять их неоткуда.

— Ты уверен?

— Более чем. Будь у него капитал, сидел бы в своём Париже и в ус не дул.

— А что ты знаешь о его семье?

— Вообще ничего. До чудесного воскрешения Куницына о своём пропавшем возлюбленном не рассказывала, а потом мы расстались, и стало вообще не до того.

— Тогда слушай. Род Болховских довольно древний, но, что называется, захиревший. Поместья растеряли ещё до освободительной реформы, жили службой, особой карьеры никто из них не сделал. Так, провинциальные дворянчики… Поэтому никто не удивился, что одна из тёток тогда ещё не родившегося Жоржа выскочила замуж за купца.

— Неравный брак?

— Понятия не имею. Главное в том, что у Болховского имелся богатый дядя.

— Миллионщик?

— Почти. Собственный дом с магазином, небольшая фабрика, паи в нескольких предприятиях и… коллекция драгоценных камней!

— И где это всё сейчас?

— А вот тут начинается самое интересное. Сам дядя расстрелян по приговору Московского ЧК, после покушения на Урицкого. Всё имущество, разумеется, конфисковано. Но вот, что любопытно. При обыске никаких особых ценностей в его доме не обнаружено. Мебель, библиотека, несколько картин, личные вещи, но больше ничего.

— Облом вышел.

— Что, прости?

— Нет, ничего. Просто подумал, а зачем ты мне об этом рассказываешь?

— Тебе разве не интересно?

— Нет!

— Отчего же?

— Не везёт мне с чужими сокровищами.

— Ты про события в Пятигорске или в Спасове? — хитро прищурилась Целинская.

В принципе, никакой неожиданности в её вопросе не было. Раз чекисты дознались о моём участии в налете на подземелье бывшего банка, выяснить остальные эпизоды жизни после демобилизации никаких трудностей не представляло.

— На Кавказе хотя бы не подстрелили.

— Действительно. Но главное ведь не в этом, а то, что Советская власть получила значительные средства. Разве не так?

— Что тебе от меня нужно? — вздохнул я.

— Понимаешь, — перешла на доверительный тон моя собеседница. — Очень важно, чтобы Болховский не смог вывезти эти драгоценности из России.

— Так в чём проблема, арестуйте его.

— Ты не понимаешь. Его арест сорвёт всю операцию, а этого допустить никак нельзя.

— А ты уверена, что клад существует?

— Я же говорила, что при обыске ценности не найдены…

— Не найдены, или не попали в протокол?

— Хочешь сказать, что наши товарищи могли их присвоить?

— Ничего я не хочу. Просто чекисты тоже люди, а значит, у них есть семьи, дети, любовницы, наконец!

— Я понимаю, о чём ты, но нет. При составлении описей присутствовало слишком много людей. Попытка утаить обнаруженное богатство просто не могла увенчаться успехом. Но даже если произошло невозможное, рано или поздно хоть что-нибудь, да всплыло.

— Понятно. Но ты так и не сказала, что нужно конкретно от меня?

— Останься с Болховским. Следи за ним. Если он всё-таки найдёт сокровища, дай знать нам.

— Чтобы пополнить Гохран?

— И это тоже. Но главное, чтобы не смогли пойти на финансирование белогвардейских и монархических организаций. В сложившейся международной обстановке это просто архиважно…

— Вы справитесь! — пришлось прервать, начавшую говорить лозунгами Целинскую. — Я в вас верю!

— Ты что, отказываешься? — изумилась женщина, явно не ожидавшая такого поворота.

— А зачем мне это нужно? И, умоляю, не нужно давить на сознательность. Благодаря мне Советская власть уже стала богаче.

— Что ты хочешь?

— Почётную грамоту.

— Серьёзно?

— Нет, конечно.

— Тогда что?

— Разрешение выехать за рубеж на гастроли.

— Зачем тебе это?

— Как зачем? Мир посмотреть, себя показать. Если получиться, заработать мировую известность. Ну, и денег, конечно.

— Боже, какое мещанство, — поморщилась она. — Честно говоря, даже не ожидала.

— Никто не совершенен.

— Хорошо, — решилась Целинская. — Найдёшь ценности — будет тебе разрешение!

— Так не пойдет. А если никакого клада нет?

— Тогда музыкальный мир не узнает о твоём существовании.

— А может мне с Артузовым поделиться?

— Не играй со мной, мальчик!

— Мне пора, — сделав вид, что поднимаюсь, ответил я.

— Чёрт с тобой, — сдалась чекистка. — Выбью тебе разрешение. Моих связей на это хватит. Но ты тоже должен постараться. От этого зависит слишком многое.

— Договорились. Но мне нужно ещё кое-что…

— Например?

— Необходимо знать, не имелось ли у таинственного дядюшки ещё какой-нибудь недвижимости. Допустим, острова посреди Средиземного моря или домика в маленьком городке типа Спасова…

— Постараюсь выяснить, — кивнула мгновенно сообразившая, в чём дело Целинская.

В общем, нравится, не нравится — терпи моя красавица! Мне всё же пришлось отправиться в путь дорогу с маленьким оркестром, Машей и шпионами-белогвардейцами. Артузов, конечно, покривился, но запрещать не стал. Вероятно подумал, что дело в моих чувствах к Куницыной… Ну, и ладно.

Судя по всему, сама Маша пришла к точно такому же выводу. Поэтому старалась держаться как можно более нейтрально, но смотрела иногда с такой жалостью, что, казалось вот-вот заплачет. Особенно, когда слышала «Я возвращаю вам портрет», а рядом не было Жоржа.

С ним вообще всё было не просто. В нашем маленьком коллективе он играл роль администратора, но именно что играл. Все организационные и хозяйственные вопросы легли на меня и Могилёвского, а Болховский казалось вообще ничем не заморачивался. Его подручный — Котов и тот оказался полезнее. По крайней мере, он всегда был готов помочь с переноской вещей и реквизита!

Очередная остановка пришлась на Тверь. Наплевав на график, поезд добрался туда поздно ночью. Посмотрев на пустынный перрон, Маша поёжилась и несмело спросила своего спутника.

— Может, мы пропустим этот старинный город?

— Нет-нет, — нервно дернул головой тот. — Мне нужно встретиться с важными людьми.

— Тогда не будем терять время, — отозвался я и первым шагнул из вагона.

Реакция Болховского вполне предсказуема. По сведениям, переданным мне Целинской, именно здесь у его дяди был небольшой лабаз.

— Интересно, тут есть приличная гостиница? — вздохнула Куницына.

— В крайнем случае, имеется мост через Волгу, — вполголоса буркнул Могилевский, но никто кроме меня его не расслышал.

Немногочисленные попутчики, сошедшие с поезда вместе с нами, мгновенно рассосались, а, ни носильщиков, ни извозчиков, ни кого-либо ещё на вокзале не наблюдалось. Только заспанный железнодорожник, помахал машинисту поезда фонарём и собрался уходить.

— Любезный, — попытался обратиться к нему Жорж. — Где тут у вас можно остановиться?

— Чаво? — удивлённо разинул рот тот.

— Я спрашиваю, гостиница тут есть?

— Как не быть.

— И где же она?

— Барсуковка то? Туда ступайте, — махнул он в сторону Волги.

— А далеко?

— Версты четыре.

— Ты что, скотина, издеваешься?

— Вы, гражданин, тут мне не ругайтесь! — возмутился работник транспорта. — Чай не при старом режиме!

— Да, я тебя!

— Прошу прощения, товарищ, — поспешил вмешаться Могилевский. — Вы на нашего друга, пожалуйста, не обижайтесь. Он у нас контуженый.

— А морда лица сердитая, как у исправника, — подозрительно заметил железнодорожник.

— Да какое там, — пришел я на помощь чекисту. — Самые, что ни на есть пролетарии!

— Что-то вы больше на нэпманов смахиваете.

— Мы, отец, артисты.

— А документы у вас, к примеру, имеются?

— Сколько угодно. Только тут темно, всё равно ничего не разберёшь…

— Кому положено, разберут, — не унимался трудящийся. — Где-то тут Васька милиционер должен быть. Василий, ты где, язви, тя?!

— Чего тебе, дядь Мить? — вразвалочку подошел представитель правоохранительных органов. — Опять шум не по делу поднимаешь?

— Да вот, люди тут непонятные. Шумят, ругаются…

— Товарищ милиционер, тут какое-то недоразумение. Нас неправильно поняли…

— Документы есть?

— Вот, пожалуйста. Красноармейская книжка и справка из «Мосэстрады». Мы артисты, приехали на гастроли…

Читать при свете железнодорожного фонаря и впрямь было не просто, но постовой справился. Поводив пальцем по неровным строчкам моих бумаг, он на минуту задумался, потом перевел взгляд на меня и неуверенно спросил.

— Колька, ты что ли?

— Э…

— Я же Василий Строгов! Мы с тобой в одном эскадроне служили!

Вот чёрт! Лицо парня и впрямь кажется знакомым, но больше ничего о нем не помню. Разве что…

— Строгий?!

— Точно, так меня наш комэск звал! — блеснули в темноте зубы расплывшегося в улыбке милиционера, после чего он раскрыл объятия и крепко меня сжал.

— Ну, здорово, брат! Ты вообще как здесь оказался?

— Да вот… приехали, а остановиться негде.

— Не вопрос. Поживи у меня!

— Я же не один.

— И друзей пристроим! Сейчас всё будет!

Неожиданно встреченный мною сослуживец оказался человеком деловым. Окинув наш дружный коллектив взглядом, он решительно взялся за самый большой чемодан и велел нам идти за собой.

— Тут недалеко гражданка Суботина меблированные комнаты сдаёт. Да вы шевелитесь, я на службе.

— Идём, — отозвался я, тщетно пытаясь припомнить хоть какие-нибудь подробности нашей совместной службы.

Увы, память отставного красноармейца Семёнова решила, что прозвища будет достаточно и замолчала, как партизан на допросе. Зато сам бывший однополчанин болтал без умолку, рассказывая об общих знакомых, своем устройстве в мирной жизни и семейном положении.

— Максима помнишь? Ну, взводным в соседнем эскадроне был. Большим начальником стал. К нему сейчас на хромой козе не подъедешь. Я, было, сунулся по одному делу, так целый час в коридоре ожидал, пока принять соизволит.

— Что, так и не принял?

— Почему же? Всё честь по чести. За стол усадил, чаем напоил, даже бумажку написал. Дескать, надо помочь… А я после демобилизации долго не думал. Вижу, что хоть мы контру и победили, а всё равно много всякой сволочи осталось. Сидят как крысы по норам, ждут, когда народной власти ловчее будет нож воткнуть! Вот и пошел в органы…

— Бандитов ловить?

— Всех подряд! Ворьё, бандитов, недобитков белогвардейских, спекулянтов… А ты сам чем занимаешься?

— Музыкой.

— Это как?

— Играю, пою, песни для народа сочиняю.

— Да ладно! Что-то я тебя с балалайкой не припомню…

— Тогда не до того было. Война!

— Это точно. А я, знаешь ли женился. Ага. Родители её, правда, против были, но ничто. Уводом увёл.

— Поздравляю.

— Ну, вот и пришли, — с облегчением поставил он чемодан на землю и застучал кулаком в дверь.

Поначалу на стук никто не обращал внимания, но милиционер, как и положено представителю победившего класса, оказался настойчив.

— Чего надо?! — высунулась из открывшегося на втором этаже окошка голова в каком-то невообразимом чепце. — Ходют тут всякие!

— Тихо, Ильинична! Я тебе постояльцев привёл!

— Василий Егорович, — сбавила тон хозяйка. — Что ж ты так стучишь. Всех клиентов перепугаешь.

— Ничто! Пусть знают, что народная милиция завсегда на страже!

— А что за люди хоть?

— Хорошие люди. Правильные!

— Да, я не о том, — поморщилась нэпманша.

— И деньги у нас тоже есть, — выступил вперёд Могилевский. — Простите, мадам, нас не представили…

— Василиса Ильинична, — разом подобрела почуявшая доход дама. — Ой, что же вы там стоите. Я сейчас отопру.

Прошло ещё пару минут, прежде чем щёлкнул замок, затем лязгнул засов и дверь в импровизированную гостиницу отворилась.

— Проходите, граждане. Располагайтесь!

О наступлении утра нам возвестил самый настоящий петух. Казалось, зловредная птица устроилась где-то совсем рядом с окном и сладострастно завопила — кукареку! В принципе, ничего странного в этом не было. Даже в Москве многие жители продолжают держать хозяйство. Что уж тут говорить о провинциальных городках вроде Твери. Но зачем же это делать рядом с гостиницей?!

— Вот сволочь! — пробормотал я сквозь сон и попытался накрыть голову подушкой, но не тут-то было.

Почувствовавший себя звездой пернатый негодяй заорал снова, так что мне захотелось пристрелить его из нагана. К счастью для вокалиста, огнестрельным оружием ваш покорный слуга так и не обзавёлся. А на кастет и свинчатку ему было плевать. Да. Время вокруг не простое и в моём арсенале снова появились средства, позволяющие наставить на путь истинный окружающих.

— Вставай, соня! — до отвращения жизнерадостным тоном заявил мне Могилевский.

Комнат в заведении милейшей Василисы Ильиничны оказалось немного, так что нам пришлось потесниться. Более или менее удобно устроились Болховский с Куницыной. Остальным повезло меньше. В нашей, к примеру, расположились трое. То есть я, Дмитрий и Котов. Правда, третьего соседа уже не было.

— Где их благородие? — поинтересовался я у чекиста.

— К Жоржу пошёл, — так же тихо ответил мне подставной пианист. — Что-то обсуждают и, похоже, ругаются.

— Ну и чёрт с ними.

— По этому поводу возражений нет, — усмехнулся Могилевский, но тут же сменил тон на более серьёзный. — Надо определиться с местом выступления.

— Может, пусть Болховский поработает для разнообразия?

— Тогда нам точно жрать нечего будет.

— Кстати, о хлебе насущном. Случайно не помнишь, завтрака нам хозяйка не обещала?

— Вроде нет.

— Хреновато!

— Это точно.

— Тогда пойдём, поищем какой-нибудь общепит. Заодно посмотрим, есть ли там сцена.

Подходящий ресторанчик нашёлся быстро. Несмотря на ранее время, заведение братьев Непреловых оказалось открыто. Разнообразием предложенное меню не баловало, но место для выступления имелось.

— Хотите свежего, — едва сдержав зевок предложил официант, — приходите вечером. А сейчас щи суточные, пироги вчерашние. Самоварчик если угодно можем поставить.

— А что, братец, хозяин или управляющий у вас имеется.

— Как ни быть. Только они сейчас спят. Попозже появятся. А они вам для какой надобности?

— Для коммерческой. Ты уж, будь любезен, передай, что мы позже ещё зайдем. А сейчас принеси нам чаю, пирогов… кстати, какие они у вас?

— Расстегай, курник, кулебяка…

— Пожалуй, курник.

— Сей секунд.

Получив задание, халдей исчез, а мы остались с Могилевским один на один.

— Ну, спрашивай, — усмехнулся я. — Не просто так ведь меня подальше от наших увёл…

— Тут, такое дело, — помялся чекист. — Не могу понять, что мы здесь делаем…

— Не было этого пункта в маршруте?

— Точно! Причём, для Котова это тоже сюрприз. Вы вчера все спать завалились, а я слышал, как они с Болховским разговаривали.

— Ругались?

— Ну, не то чтобы. Так поговорили на басах.

— От меня что нужно?

— Обычно за ними местные товарищи присматривают, а я так, для связи. Но тут наших нет. Понимаешь?

— Что уж тут непонятного. Но они ведь шляются, когда у нас концерт.

— То-то и оно! Может, прикроешь меня?

— В смысле?

— В коромысле! Скажусь больным, останусь, вроде как в гостинице, а сам присмотрю за «благородиями».

— Не пойдёт. Они тебя враз срисуют.

— И что же делать?

— Думать надо. Время до вечера ещё есть…

Глава 20

Мальчишка был в меру чумаз, босоног, одет в до крайности потрёпанные штаны и рубаху. На голове его красовался какой-то невероятный колпак, более всего напоминавший монашеский клобук. А ещё… он зачем-то за мной следил. Не могу похвастаться особой чувствительностью, но взгляд пацана буквально жёг мою спину. Сначала подумал, что показалось, потом сделал вид, что развязался шнурок и, наклонившись, посмотрел назад. Затем полюбовался собой в чудом уцелевшую во время катаклизмов Гражданской войны зеркальную витрину. В общем, ошибки не было. За мной шпионил самый настоящий, просто вот классический беспризорник, так что пришлось действовать.

Зайдя в первую попавшуюся подворотню, дождался своего преследователя и когда он сунулся вслед, без лишних церемоний схватил его за ухо.

— Ай-яй-яй! — заверещал парнишка и попытался вырваться, но не тут-то было. — Пусти, гад!

— И не подумаю. Ты зачем за мной следишь, поганец?

— Ой, больно!

— Погоди немного, сейчас ухо отвалится, и ты истечешь кровью!

— Порежу! — посулил тот, и даже попытался ткнуть меня какой-то заточенной железякой.

— Успокойся, душегуб малолетний, — фыркнул я, отобрав у него «оружие», — лучше говори, зачем за мной таскаешься?

— В карты проиграл, — после недолгого молчания выдал «преследователь».

— В каком смысле?

— В простом. Забились, кто проиграет — пойдёт и у первого встречного кошелек подрежет.

— Офигеть! А если у него нет кошелька?

— Тогда хоть что-нибудь. Платок, кепку с головы сбить и принести, всё равно. Не получится, тогда заточкой ткнуть…

— О времена, о нравы!

— Пусти, дяденька…

— А смысл? На тебе всё равно карточный долг висит. Не представляю даже, как ты его погашать будешь…

— Сбегу, — шмыгнул носом неудачливый картежник. — Не впервой.

— Хочешь быть «фуфлыжником»[38], твоё дело. Но у меня есть предложение получше. Хочешь денег заработать?

— Я не по этому делу, — насупился «гаврош».

— Размечтался… Короче, так, — снял с головы кепку и нахлобучил её прямо на колпак беспризорника. — Вот твой приз. Для «лахмана» хватит.

Получивший свободу шкет отпрыгнул в сторону, но вместо того, чтобы припустить со всех ног, вопросительно посмотрел на меня.

— Чего надо-то?

— Проследить кое за кем. Возможно, что-нибудь стащить.

— Сколько?

— Пол лимона за день.

— И что за них купишь, коробку спичек? — фыркнул беспризорник.

— Говори свою цену.

— Червонец!

— А харя не треснет?

— Не-а.

— Лимон или расходимся.

— Ладно. Говори, кого обнести хочешь?

— Где «Меблированные комнаты мадам Суботиной» знаешь?

— А то!

— Приходи туда, как со своими рассчитаешься. Только прихвати кого-нибудь посмышлёней. Дело для двоих.

— Тогда по лимону за каждого!

— Шустрее, коммерсант, блин!

Дальнейшее было делом техники. Мой новый знакомый, носивший как оказалось кличку — Муха, через какие-то четверть часа примчался к гостинице вместе со столь же колоритно одетым товарищем. Отличавшимся разве что треухом на голове и большой зелёной соплей под носом, которым он периодически шмыгал.

— Надёжный кореш? — с сомнением посмотрел я на кандидата в шпики.

— Будьте покойны, дядя, — поспешил заверить меня в благонадёжности компаньона Муха. — Зубарь, он шустрый.

Второй беспризорник наконец-то догадался вытереть своё «богатство» на верхней губе и растянул грязные губы в улыбке, отчего наружу вылезли необычайно крупные для его возраста, прямо-таки лошадиные зубы. Очевидно, и послужившие поводом для погоняла.

— Вон видите этого типа? — показал я им на выходящего из гостиницы Котова. — Нужно у него портфель стащить.

— И принести тебе?

— Нет. Тот, кто будет бежать, должен попасться вон тому длинному в косоворотке.

— Мы так не договаривались, — насторожился Муха.

— Не дрейфь! Он только поклажу отберёт и всё. Максимум подзатыльник отвесит.

— У меня голова не казенная!

— Все неудобства будут компенсированы. Главное, чтобы всё выглядело натурально. Усекли?

— Ага, — ещё раз хлюпнул содержимым носа зубастый гаврош. — А зачем?

— Много будешь знать, скоро состаришься!

— Задаток бы, дяденька. А то от голодухи живот сводит.

— Бог подаст, племянничек! Сначала дело, потом расчёт.

— Ладно. Готовьте ваши денежки, господин-товарищ-барин!

Увы. Как не жалко мне угодивших в трудную жизненную ситуацию детей, но давать им хоть какую-нибудь сумму вперёд было бы непростительной глупостью. Возьмут деньги, и поминай как звали. Обмануть лоха, или точнее фраера для них дело чести, доблести и геройства. Так что придётся им ещё немножко попоститься.

Пока мы болтали, Котов и следящий за ним Могилевский успели удалиться, и беспризорники вприпрыжку побежали за ними. План был прост. Малолетние преступники попытаются ограбить незадачливого шпиона, а чекист придёт ему на помощь. Глядишь, на этой почве и сойдутся. Шито, конечно, белыми нитками, но помощник Болховского интеллектуалом не выглядел.

Тут может возникнуть вопрос, а почему жертвой подставы не стал Жорж? Ну, во-первых, он явно умнее сообщника. Во-вторых, обычно обходится без поклажи. Ну, и в-третьих, у меня к внезапно воскресшему жениху свой интерес. Личный.

Вернувшись в гостиницу, в очередной раз убедился, что сюрпризы редко бывают хорошими. В маленьком дворике вашего покорного слугу дожидался бывший однополчанин.

— Ну, где ты ходишь? — с упреком посмотрел успевший заскучать Строгов. — Я уж все жданки прождал.

— Прости, Василий. Но волка ноги кормят. Нужно найти место для выступления, обо всём договориться…

— Так я же, как раз по этому поводу.

— Даже так? Излагай.

— Это мы запросто, — ухмыльнулся в усы милиционер. — Значится, как сменился, первым делом маханул в наш клуб.

— Какой ещё клуб?

— Так это, железнодорожников. Но ты слушай. В общем, говорю, прибыл на гастроли всемирно известный артист, да к тому же ещё мой лучший друг и героический рубака из Первой, товарища Будённого, Конной армии. Желает выступить для здешнего пролетариата. Приобщить, так сказать, к искусству!

— И?

— Всё в лучшем виде! Будет вам и сцена и зрители. Ни хуже, чем в Москве или там, к примеру, в Петрограде. Сегодня вечером!

— Отлично! А как с оплатой?

— Чего? — улыбка боевого товарища несколько потускнела.

— Понимаешь, Строгий, — присел напротив работника милиции. — Посмотри на наш дружный коллектив. Что ты видишь?

— Что?

— Правильно. Музыкальных пролетариев. Виртуозных работников сцены. И что интересно, все хотят кушать. Хорошо бы пару раз в день, а лучше три. Потому как на пустой желудок ноты плохо берутся. И хотя некоторые ревизионисты и скрытые враги советской власти смеют утверждать, что — талант должен быть голодным, я тебе как специалист в этой области могу авторитетно заявить, всё это враки и контрреволюционная пропаганда!

— Так это, обед мы организуем….

— Погоди, я не закончил! Идём далее. Посмотри хоть, к примеру, на мадам Суботину. Она, конечно, женщина сознательная, но всё же думаю, не настолько, чтобы не брать с нас денег за постой. Кстати, ты не помнишь, кто нас сюда привёл?

— Вот чёрт, — сдвинул на бок шлем милиционер. — А что же делать?

— Железнодорожный клуб кому подчиняется?

— Так это, Железной, стал быть, дороге…

— Ну, так и пойдём к его начальству. Может, что и порешаем…

Да. Концертная деятельность в Советской России дело не самое простое. Победивший пролетариат и примкнувшее к нему трудовое крестьянство совершенно не против приобщиться к культуре. Руководящая обеими социальными группами партия, в общем и целом, их в этом стремлении горячо поддерживает. Но вот беда, никто не хочет за эту самую культуру платить!

— Поймите, дорогие товарищи железнодорожники, — вот уже битый час распинался я перед руководством. — Артисты тоже люди и не могут работать забесплатно! Вот скажите, выйдут ваши стрелочники или обходчики на работу, если вы зажмёте им паек?

— Сравнил! — хмыкнул здоровенный детина в косоворотке, представлявший комсомол. — Это ж совсем другое!

— К тому же, товарищ Северный, — поддакнул седенький старичок в потёртом костюмчике и нарукавниках, судя по всему, бухгалтер. — Никто не отказывает вам и вашим коллегам в пайке! Вас будут кормить обедами в столовой для работников станции совершенно бесплатно.

— Пшёнка и селёдка?

— Уж простите. Буржуйских разносолов не завезли! — снова влез вожак РКСМ.

— А постой? Вы знаете, сколько стоит проживание в гостинице?

— Можем временно разместить вас в общежитии.

— Вот спасибо! Вы, значит, будете держать нас в чёрном теле, зато потом во всех отчётах напишите, как высоко поставлена культурная работа с массами!

— Ша! — пресёк прения секретарь партийной организации. — Значит… решим так. Вы, товарищи артисты, дадите три концерта для наших работников. Мы вас кормим и предоставляем документы на проезд и провоз багажа до любой станции на нашей Железной дороге. Что до всего прочего, заработаете сами. Вы же, небось, с кабаками уже договорились? Вот и ладушки!

— Ловкач! Ну да, где наша не пропадала…

Скрепив договор крепким рукопожатием, разошлись довольные друг другом. Они, потому что не потратили лишнего, а я, честно говоря, на билеты даже не рассчитывал. Вообще, бесплатные выступления для трудящихся, в сложившихся вокруг реалия, дело совершенно естественное. Главное, чтобы потом партийные работники не вставляли палки в колёса. А они могут…

Участники нашего дружного коллектива отреагировали по-разному. Простые музыканты в курсе того как делаются дела, а потому, если и возмущались, то недолго. Куницыной не до возражений. Её очень беспокоит Жорж, а тот после приезда ведёт себя, мягко говоря, странно. Нервничает, много курит. Сегодня утром наорал на своего подручного, отчего тот и поспешил уйти.

Кстати, кажется, затея с беспризорниками удалась. Котов с Могилевским почти подружились. Во всяком случае, бывший белогвардеец не смотрит на подставного пианиста волком. Значит, моя задача выполнена. До сих пор понять не могу, как Артузов ухитрился выбрать на роль подсадного такого некоммуникабельного человека? По большому счету, Дмитрий сумел завязать хоть какой-то контакт только со мной, да и то только потому, что я знал, кто он такой самом деле.

Ну, а пока можно расслабиться. Концерт для трудящихся днём, выступление в кабаке вечером…

— Расплатиться бы, дяденька! — вернул меня к реальности голос Мухи.

— Не вопрос, — вытащил из кармана загодя приготовленную пачку совзнаков и протянул беспризорнику. — Сделал дело, получи. Всё как завещал Карл Маркс, от каждого по способностям, каждому по его труду!

— Не обманул? — подозрительно посмотрел на меня парнишка.

— Считать не умеешь?

— Сам ты неграмотный!

— Нет. Там всё правильно. Даже с небольшой премией.

— С чего такая щедрость?

— Ещё есть работенка.

— Рассказывайте, — солидно, как ему показалось, ответил Муха и подвинулся поближе.

— Помнишь рядом с Котовым франт стоял?

— Офицер?

— Почему ты решил, что он военный?

— Что я, беляков не видел? — фыркнул мальчишка.

— Ладно. Это не важно. Так вот, сегодня и завтра у меня с утра до вечера концерты. Надо бы приглядеть за ним. Куда будет ходить, что делать и всё такое. Сможешь?

— Запросто.

— Оплата та же, каждый вечер после доклада.

— Добавить бы, гражданин-товарищ-барин…

— Бог подаст!

День пролетел незаметно. Первый концерт отыграли на площадке перед рабочим клубом. Народа на бесплатное зрелище собралось не так уж много, в основном представительницы прекрасной половины человечества. Петь мне пришлось одному. Маша заявила, что она не в голосе и ей надо беречь себя для «настоящего выступления», после чего с величественным видом ушуршала по каким-то своим неотложным девичьим делам. Но зрительницы совсем не выглядели разочарованными. Наоборот, песни о любви в исполнении молодого, талантливого и не побоюсь этого слова — красивого солиста вызвали самый настоящий ажиотаж. Не как у «Ласкового мая» в пору моей юности, но вполне эмоционально. Слава богу, мода швырять на сцену нижнее бельё ещё не появилась, иначе…

— Это всё? — немного разочарованно поинтересовались самые бойкие, когда мы отработали программу.

— Ну что вы, милые барышни, — как можно обаятельнее улыбнулся им в ответ. — Мы здесь до среды. — Приходите завтра, приводите подруг и молодых людей. Можно будет даже устроить танцы.

После этого, подхватили инструменты и бегом в ресторан. Там нас уже ждала злая как черт Куницына.

— Что так долго?

— Не нервничай. Время ещё есть. А где Жорж?

— В том-то и дело, что не знаю! Ушел, ничего не сказав.

— А Котов?

— Он тоже, правда, несколько позднее. И Могилевский вместе с ним. Кто теперь сядет за рояль?

— Не переживай, он успеет. В крайнем случае, я могу подменить.

— Не представляю, зачем ты взял этого человека? Играть толком не умеет, обязанностями манкирует, и вообще, весь какой-то неприятный…

— Успокойся, тебе ещё выступать.

— Коля, я боюсь, — неожиданно призналась мне девушка.

— Вот тебе раз! И чего же?

— Что с Болховским что-нибудь случится, что мир вокруг нас рухнет, что… вообще всего!

— Всё будет хорошо.

— Ты думаешь?

— Уверен.

Честно говоря, я ей не врал. Судя по тому, что я знал об операции «Трест» она только началась. Значит эмиссару белогвардейцев, а никем другим её Жорж быть не мог, позволят уехать. И, разумеется, не станут препятствовать в вывозе «невесты». Наличие драгоценностей, если таковые всё же имеются, тоже не помешает. Рубль за сто, если Артузов узнает о замыслах Целинской, ей не поздоровится. В конце концов, что стоят несколько бриллиантов, когда на кону такой куш? Не корона же Российской империи там, в самом деле!

— Мадемуазель Куницына, пианист так и не пришёл, а скоро начало, — отвлек меня от размышлений владелец ресторана, заглянувший в гримерку. Увидев, что певица не одна, он, разумеется, истолковал это по-своему, и расплылся в гаденькой улыбочке. — Не хотел вам мешать!

— Мы уже выходим, — сухо отозвался я и повернулся к Маше. — Соберись. Что бы ни случилось, нас ждёт сцена, и мы не можем подвести публику.

— Тоже мне, публика, — горько усмехнулась Куницына. — Нувориши с жирными пальцами и сальными взглядами. Пьют, жрут и пялятся, как будто уже купили… Ненавижу!

Впрочем, девушка недолго отдавалась охватившей её мизантропии. Через минуту её лицо стало спокойным, спина с достоинством выпрямилась, а в движениях появилась какая-то величавость.

— Королева! — почти благоговейно прошептал кто-то в зале.

— Уважаемые дамы и господа, почтеннейшая публика и, разумеется, граждане и товарищи! — начал я. — Сегодня для вас будет петь несравненная Мария Куницына!

— И её блистательный партнер, — подхватила Маша, — Николай Северный!

Договорив, мы раскланялись, после чего мне пришлось занять место за роялем, а она встала рядом, слегка облокотившись на инструмент. Со стороны это выглядело необычайно эффектно, и публика наградила нас пока ещё скупыми, но довольно громкими аплодисментами. Потом прозвучали первые аккорды и…

Когда простым и нежным взором

Ласкаешь ты меня, мой друг,

Необычайным, цветным узором

Земля и небо вспыхивают вдруг.

Веселья час и боль разлуки,

Готов делить с тобой всегда,

Давай пожмём друг другу руки,

И в дальний путь на долгие года.[39]

Песня эта пользуется неизменным успехом. Иногда её пою я, случается, исполняем дуэтом, но чаще всё-таки Маша. Её голос идеально ложится на музыку, и когда она поёт, каждому хочется, чтобы слова про «нежность и дружбу» относились именно к нему.

Отработав первый номер, Куницына окончательно пришла в себя и дальше концерт шёл как по накатанной. Песня, другая, короткий перерыв, потом чаще всего что-нибудь на бис. Публика тоже раскрепостилась…

— Барышня, извольте ещё «бублички»! — развязано потребовал полный субъект, качаясь при этом от плескавшегося внутри самогона.

В руках у местного туза несколько банкнот по десять червонцев, которые он попытался положить на рояль, но в последний момент споткнулся, и едва не расшиб физиономию об угол инструмента.

— Сей секунд, — помог я ему, одновременно избавляя от слишком тяжелых денежных знаков. — Будьте любезны, вернитесь в зал, сейчас всё сделаем в лучшем виде!

Вот так и живём. Возможно, где-то далеко и высоко обитают артисты, которых носят на руках, и им не приходится касаться ничего низменного. Но у нас, кабацких лабухов, всё вот так.

Наконец, вечер подошёл к концу. Как обычно, нашлись люди, желающие продолжить пьянку в другом месте. Ничего не имею против, но им всегда почему-то кажется, что Куницына просто мечтает отправиться вместе с ними. В принципе, теперь это должно быть заботой Жоржа. Но бывший золотопогонник так и не появился, а значит…

— Господа, Марья Алексеевна устала и не может уделить вам внимание, — пришлось встать на пути особенно разгоряченных поклонников. — Приходите завтра.

— А ты кто такой! — не сумел оценить вежливости самый наглый из них.

— Пошел вон, быдло! — материализовался рядом с нами Котов, после чего схватил брыкающегося купчика за шиворот и выволок, как котенка прочь. Второго взял под микитки Могилевский и отправил следом. Остальные прониклись судьбой товарищей, и решили больше не возбухать.

— А вы вовремя, — констатировал я, обращаясь, главным образом, к бывшему офицеру. — Хорошо погуляли?

— Да так, возникло одно дело, — помялся Дмитрий, явно не желая говорить о нем вслух.

— Надеюсь прибыльное, — хмыкнул в ответ. — Потому как своими прямыми обязанностями ничего не заработали.

— Коль, ты чего?

— Кто не работает, тот не ест! К вам, господин Котов последнее не относится. Вы-то со своей задачей как раз справились. А где гуляли — не мое дело!

— Но…

— Ребята, найдите извозчиков. Надо отправляться домой, причём лучше всем вместе. Пока ещё какой-нибудь придурок не пристал… всё, закрыта тема! Цигель-цигель!

— А причем здесь кирпич? — устало спросила Маша.[40]

— Какой ещё кирпич? Нет никаких кирпичей! Все езжайте в гостиницу, всё остальное потом.

Пока мои подопечные добирались к месту ночлега, я отправился на встречу со своим «агентом». То есть, с Мухой, который уже несколько раз нетерпеливо выглядывал из-за ближайшего угла.

— Докладывай, — велел я ему. — Только по порядку!

Рассказ мальчишки не занял много времени. Объект, в смысле, Болховский, целый день прошлялся по городу. Точнее, по одному из его районов, примыкающему к пристани. Там его, явно заинтересовал один из лабазов, но днем он туда лезть не решился. Только обошёл с разных сторон. Зато, как только стемнело, перебрался через забор и попытался проникнуть внутрь.

Причем, это я вам описываю всё нормальным человеческим языком. Муха же, так активно использовал блатной жаргон, что мне, время от времени, приходилось его переспрашивать. Но как бы то ни было, мы добрались до конца повествования.

— Нашёл он там что-нибудь? — на всякий случай спросил у соглядатая.

— Не, — ухмыльнулся чумазый Гаврош. — Его сторожа поймали.

— Как это?

— Да вот так. Там по ночам охрана дежурит. Вот его и схватили.

— И где он сейчас?

— Так в милиции…

— Черт! Что же ты сразу не сказал, паршивец!

— Гля на него! — возмутился оскорбленный в лучших чувствах беспризорник. — Сам же сказал, «по порядку»!

— Чёрт! Твоя правда. А в каком отделении?

— Сначала деньги!

— На, держи, вымогатель! — сунул ему загодя приготовленную купюру.

— Добавить бы, — привычно заканючил мальчишка.

— Говори какое отделение!

— А я почем знаю? Показать могу…

Глава 21

Кто-то из классиков писал, что если человек — дурак, то это надолго! И представителя древнего рода Болховских сие касалось в полной мере. Полез без подготовки на охраняемую территорию и попался. Сидит теперь в кутузке и молчит как рыба об лёд. Что ещё хуже, навёл на некоторые подозрения Могилевского.

— Интересно, зачем он полез в лабазы? — спросил Дмитрий, как только узнал о похождениях нашего белогвардейца.

— А мне почём знать? Это ты должен был за ним следить.

— Я был с Котовым.

— Совет да любовь!

— Что?!

— Да по хрен, если честно! Артузову будешь рассказывать, что вы там с ним делали. Меня это вообще никак не колышет. А если нашего горе-администратора посадят на пару-тройку лет, я только рад буду!

— Вон оно что, — сообразил чекист. — Ну да, он на нары, Машка с тобой, а то, что важнейшая операция может провалиться, тебе и горя мало!

— Примерно так. Но, если хочешь всё исправить, то проблем ноль. Пойди к начальнику милиции и посвети корочкой.

— Чего освятить?!

— Мандат, говорю, покажи!

— Нельзя мне себя раскрывать, — покачал головой сотрудник ГПУ. — Слушай, может, через твоего друга будённовца действовать?

— Попробуй…

— Коля, — пристально посмотрел на меня Могилевский, — выручай! Надо, понимаешь?

— Для Советской власти?

— И Мировой революции!

— Ладно, посмотрю, что можно сделать. Завтра. Прямо с утра…

— Сейчас!

— С хрена ли?

— Чтобы остальные не узнали.

— Ты издеваешься? Менты тоже люди и по ночам спать хотят.

— Какое-то у тебя, товарищ Семёнов, превратное представление о сотрудниках советской милиции.

— Чёрт с тобой!

В чем-то чекист оказался прав. Василий действительно не спал и находился на дежурстве. Правда, на сей раз не шлялся по прилегающей к вокзалу территории, а сидел у себя в отделении и скрипел пером.

— Вам чего, гражданин? — строго поинтересовался из-за перегородки дежурный.

— Мне бы товарища Строгова.

— А зачем он вам?

— Очень нужен.

— Чего тут? — вышел к нам милиционер, с досадой поглядывая на пальцы перепачканные чернилами.

— Да вот, гражданин интересуется…

— Николай? — улыбнулся, узнав меня, однополчанин и тут же встревожено спросил. — Случилось чего?

— Можно и так сказать.

— Ладно, пойдём, потолкуем. Хоть отдохну от писанины, будь она неладна.

Выслушав меня, бывший будённовец, на минуту задумался.

— Какой чёрт его туда понес?

— Самому интересно.

— Пьяный?

— Наверное.

— Так и пёс с ним! Переночует в отделении, проспится, а утром его выставят.

— Думаешь?

— Ежели он ничего не украл и не набезобразничал, то и думать нечего. В крайнем случае, штраф выпишут. Оплатите и вся недолга!

— Понимаешь, тут такое дело. В общем, жена у него артистка. Солистка наша. Она пока не в курсе, но если узнает, то начнёт нервничать, может голос потерять. Тогда все наши гастроли медным тазом накроются. С грохотом!

— Дела! — покачал головой Василий. — Ладно. Пошли, может, и помогу твоему горю!

Начальник отделения, куда угодил незадачливый шпион, принял нас без особой радости. Понять его можно, человек уже вернулся домой, к семье, а тут пришёл какой-то непонятный тип и что-то хочет…

— Удивляюсь тебе, Строгов! — раздражённо заявил он Василию. — Неужели такому опытному сотруднику нужно объяснять про порядок?

— Я всё понимаю, товарищ Фокин, но тут случай особый…

— Да какой ещё особый! Ты, как погляжу, совсем бдительность потерял! За нэпманов ходатайствуешь…

— Я не нэпман! — пришлось возмутиться.

— Факт! — подтвердил уже жалевший, что связался со мной однополчанин. — Музыкант.

— А какая разница?

— Юра, что тут у вас происходит? — вышла на шум супруга начальника отделения — довольно миловидная женщина, в халате и с папильотками на голове, выглядевшая минимум на двенадцать лет младше своего мужа.

— Зося, я же просил не вмешиваться в мои дела! — раздраженно буркнул ей в ответ милиционер, но она не обратила на его слова ни малейшего внимания.

— Простите, — с обезоруживающей непосредственностью поинтересовалась у меня дама. — Ваше лицо кажется мне знакомым, но никак не могу припомнить…

— Вы, вероятно, побывали на нашем концерте…

— Не может быть, — взвизгнула та и едва не запрыгала от восторга по прихожей. — Вы — Николай Северный?!

— Увы, — изобразил легкий поклон и постарался улыбнуться. Кажется, получилось. Ибо новая знакомая едва не упала в обморок от счастья.

— Товарищи, что всё это значит? — растерялся никак не ожидавший подобного начальник отделения.

— Да ты что, — напустилась на своего необразованного супруга Зося. — Это же самый гениальный музыкант и исполнитель во всей России!

— Неужели? — не смог скрыть скепсиса милиционер.

— Ты мне не веришь?!

— Кстати, Софья, как вас? — снова переключил внимание на себя.

— Пална, — почти простонала, снова услышав мой голос дама.

— Софья Павловна. Голубушка. Безмерно рад счастливой возможности пригласить вас и вашего уважаемого супруга на наш концерт! Не часто, знаете ли, встречаются истинные любители музыки.

— Нас? — все ещё слабым голосом переспросила женщина.

— Вас! — подтвердил я, всем своим видом показывая, что именно её и никого более.

— Котик, ты слышал? Нас пригласили на концерт…

— Зося, я же просил, не называй меня так на людях!

— Товарищ Фокин, вы тоже непременно должны быть!

— Вот же чёрт! Ладно, буду….

— Правда, для организации концерта нам совершенно необходим наш коллега…

— О чём речь? — снова навострила уши поклонница моего таланта.

— Да так, сидит у нас один…

— Котик, ты арестовал музыканта?!

— Зося!

Правду говорят — любовь зла! Видимо строгий товарищ Фокин питал к своей молодой супруге самые искренние чувства, поскольку решил не расстраивать её более и, взяв в руки карандаш и листок бумаги, коротко набросал на нём распоряжение освободить задержанного Болховского. Потом многообещающе посмотрел на Строгова, очевидно полагая именно его главным виновником свалившихся проблем. Но как бы то ни было, мы сумели получить заветный мандат с размашистой надписью — «категорически приказываю отпустить музыканта Болховского на поруки гражданина Северного! Фокин».

— Семёнова же? — вопросительно посмотрел я на Василия.

— Пошли уже, — поторопил меня однополчанин. — Никто не будет придираться.

Бывший будённовец оказался прав. Ознакомившийся с запиской мрачный дежурный, ни слова не говоря, послал за арестованным администратором и ещё через пару минут помятый Жорж предстал предо мной.

— Вы? — удивился он.

— Не ожидали?

— Говоря по чести, нет.

— Ну и ладно. Пойдёмте, извозчик ждёт.

— Как вы узнали о моем… положении? — задал явно интересовавший его вопрос Болховский, как только коляска тронулась.

— Случайно.

— И всё-таки?

— Послушайте, Жорж. Пока вы шлялись неизвестно где, я отработал два концерта и чертовски устал. Но вместо того, чтобы отдыхать, отправился вам на выручку.

— Моя благодарность не знает пределов, но…

— Да засуньте свою благодарность себе… в панталоны! Я сделал это не для вас, а для Маши. Поэтому будьте любезны, ведите себя как можно естественней и, ради всего святого, не посвящайте её в ваши шашни.

— Шашни? Вы что, всерьёз думаете, что я был с дамой?

— Ну, что вы! — мой голос просто сочился сарказмом. — Ваше благородие навещали свою любимую тетушку! Бросьте валять дурака. Эта часть города, где вас взяли за филей, вплотную примыкает к нахаловке, «славящийся» легкостью нравов её обитательниц.

— Вы правы, — вздохнул бывший офицер, пришедший после недолгих размышлений к выводу, что эта легенда подходит ему наилучшим образом. — Могу я рассчитывать на вашу скромность?

— Честное благородное слово!

Судя по всему, Болховский не слишком верил в возвышенные чувства красных конников. Но, если подумать, никакого другого выхода не оставалось.

Единственным кто по настоящему был рад возвращению Жоржа, оказалась, конечно же, Куницына! Барышня ещё не ложилась и, увидев возникшего на пороге номера возлюбленного, бросилась ему на шею. Потом дверь за ними закрылась, а ваш покорный слуга поплелся к себе. Оба моих соседа, как ни в чём не бывало, дрыхли, причем Котов ещё и храпел. Ей богу, хотелось разбудить этих двух хмырей, наорать, после чего спросить, кто, собственно говоря, здесь агент, я или они? Увы, нельзя было позволить себе даже такой малости…

Утро возвестило о себе яркими солнечными лучами, падающими через лишенное занавесок окно прямо на мою физиономию. Пока пытался отвернуться и накрыться одеялом сон окончательно пропал. Соседи тоже испарились, и я остался наедине со своими мыслями и скверным от бессонницы настроением.

— Где все? — поинтересовался у встреченного внизу музыканта. Кажется, его зовут Лёва. Трубач он, прямо скажем, весьма посредственный. Зато всегда всё и про всех знает, причём с удовольствием делится этой информацией со всеми кому «повезло» встретиться на его пути. Иначе говоря, жуткий сплетник.

— Юрий Андреевич с Марией Георгиевной отправились на прогулку. Господин Котов тоже куда-то ушёл, а вслед за ним Могилевский. Остальные на месте. Пока.

— Трезвые?

— Конечно!

— Ладно, отдыхайте раз есть время.

— Николай Афанасьевич, давно хотел с вами переговорить, — не желал отстать от меня добровольный информатор. — Позволите буквально пару слов?

— Чего тебе?

— Видите ли, для меня большая честь работать с вами! Наш коллектив создан совсем недавно, но я успел очень многому научиться. Иногда даже кажется, что мы всю жизнь работали вместе.

— Устал что ли?

— Э… нет, конечно. Скажу больше, мне хотелось бы и дальше работать с вами!

— Только тебе или ещё есть желающие?

— Конечно! Весь джаз банд просто мечтает об этом, но… Николай Афанасьевич, вы позволите быть откровенным?

— Валяй!

— Маэстро! — прочувствованным голосом начал Лёва, — разве это музыканты? Нет, конечно, кое-что могут и они, но это же ни разу не ваш уровень! Рядом с вами должны быть настоящие профессионалы…

— Такие, как ты?

— Я ещё учусь, — дипломатично ответил не совсем ещё потерявший совесть интриган. — Но есть те, кто гораздо не хуже… то есть я хотел сказать…

— Лёва, вы тратите моё время и нервы! — спародировал акцент свойственный некоторым его соплеменникам. — Если у вас есть что предложить, так не томите! Хотел уже сказать, становитесь на колени и гоните кольцо, но таки вспомнил о своем поле…

— Вы всё шутите.

— Смелее, тореадор!

— Например, есть Яша Рубинштейн — прекрасный пианист. Или Соломон Гершевич, который играет, может быть чуточку хуже самого Паганини!

— Они твои родственники?

— Нет. То есть, я хотел сказать, весьма дальние. А как вы догадались?

— Знаешь, Лёва. Давно хотел спросить. Обычно еврейских мальчиков учат играть на скрипках или пианино. А почему ты стал трубачом?

— Это всё моя мама. Она считала, что я слишком много разговариваю, поэтому нашла инструмент, при игре на котором у меня закрыт рот.

— Боже, какая умная женщина! Если она будет искать место, дай мне знать. Тут же возьму её администратором!

— Правда?

— Ну конечно!

Беспризорники, как и следовало ожидать, расположились в чаянии заработка неподалеку от заведения мадам Субботиной и ждали выхода спонсора. То есть меня. Зубарик при этом меланхолично что-то напевал, шмыгая в такт носом, а пригревшийся на солнышке Муха дремал, надвинув на глаза некогда принадлежавшую мне кепку.

Однако стоило вашему покорному слуге выйти из калитки, молодые люди сбросили с себя апатию и с независимым видом двинулись вслед за мной. Пройдя несколько кварталов, я остановил разносчика с пирожками и приобрел парочку.

— Держите, — протянул сверток.

— Благодарствуйте, гражданин-товарищ-барин, — скороговоркой ответили мальчишки и вцепились зубами в угощение.

— Шамайте, бродяги, — добродушно усмехнулся, глядя, как они уминают угощение.

— Кусно! — облизал давно немытые пальцы Зубарик и с сожалением посмотрел вслед торговцу.

— Работа есть? — без обиняков спросил Муха.

— А то, как же. Например, надо было проследить за…

— Офицериком с барышней? Я за ними Дохлого послал!

— А…

— А за фраерами Сяпу.

— Молодец!

— Молодцы на конюшне стоят!

— Не хами. А сам тогда зачем тут трёшься?

— Ты же вчера просил показать, где те лабазы?

— Точно! Совсем забыл. Далеко это?

— Не. За час дойдём.

— Вот еще, ноги бить. Извозчик!

До места мы добрались с комфортом. То есть, я на диване в пролетке, а молодые люди, прицепившись сзади, но, как говорится — плохо ехать лучше, чем хорошо идти!

— Вот тут, — шмыгнул носом Зубарик, показывая на большие склады.

Судя по всему, покойный дядюшка Болховского при жизни был человеком весьма основательным. Сложенный из кирпича лабаз, крытая тесом крыша, окованные железом ворота. Впрочем, кое-где и на нём лежала печать разрухи. Стёкла на маленьких оконцах выбиты, трава вокруг здания не кошена, а на стенах следы пуль.

— Это что?

— Не знаю. С Гражданской, должно, осталось.

— Понятно. Что-то охраны не видно.

— Так её днём и нету. По ночам только…

— Господи, и этот идиот ухитрился попасться! Кстати, где это случилось?

— Вон там. Замок ломал, его и услышали.

— Тьфу!

— Ага. Дурик!

Амбарный замок, висевший на воротах, и впрямь внушал. Несмотря на царапины оставленные незадачливым взломщиком он не сдался и сохранил внутренние помещения в неприкосновенности.

— А кому это все сейчас принадлежит?

— Чёрт его знает, дяденька. Вон там контора есть. Может они знают?

Велев мальчишкам спрятаться, чтобы не мозолить глаза возможным свидетелям, я решил навестить местную администрацию.

— Лабаз купца Пестрякова? — почесал голову сидевший за столом служащий, узнав чем я интересуюсь. — Сейчас свободен. А вам он, извиняюсь, на какой предмет?

— Арендовать хочу на некоторый срок. А что?

— Надолго?

— Пока на месяц, а там как пойдёт.

— Даже не знаю, — задумался тот. — Приходил один гражданин тоже интересовался, но денег при себе не имел. Обещался сегодня зайти, но пока не появился.

— И как он выглядел?

— Обыкновенно, — пожал плечами молодой человек и после некоторого раздумья описал кого-то весьма похожего на Болховского.

— Может вам другой склад предложить? Есть не хуже и к пристани поближе…

— Мне нужен либо этот, либо никакой.

— А, допустим, средства у вас имеются?

— Ну разумеется!

Глава 22

Внутри лабаз выглядел откровенно убого. Земляной пол, грубо сколоченные стеллажи вдоль стен, потолок, если так можно назвать приколоченный с большими зазорами к балкам горбыль, закрывал менее половины помещения. С остальной части он то ли отвалился и пошел на дрова, то ли его вообще не было. В углу крепкая на вид лестница. Странно, что её никто не украл…

Судя по всему, здесь давно не было никаких товаров. Только пыль, паутина и всеобщее запустение. В углу отгорожено нечто вроде конторки. Заглянув во внутрь, увидел покосившийся стол, на котором валялись счёты и просто огромная книга. Такие ещё называют амбарными. Не без труда открыв её посредине, смог прочитать внизу «дебет» и «кредит» с ятями и твёрдым знаком в конце.

— Чего тут, дяденька? — шмыгнул носом Зубарик.

— Вот и мне интересно.

— Пошамать бы, — мечтательно протянул Муха.

— Пошли, — решился я. — Что-нибудь придумаем.

Будь у меня больше времени, стоило бы было здесь всё вдумчиво обыскать. Простучать стены, проверить укромные уголки, поковырять землю… можно даже попробовать раздобыть металлоискатель, если их, конечно, уже изобрели. Хотя нет, главное богатство купца состояло из драгоценных камней… Надеюсь, Болховский лучше знает, где искать дядюшкино наследство.

Не без труда закрыв тяжелые ворота, я вернул на место замок и расплатился с беспризорниками.

— С вами приятно иметь дело! — карикатурно раскланялся Муха и шаркнул босой ногой по заросшей земле.

— Если что-то понадобится, только свистните, — добавил его товарищ.

— Обязательно. Но не сегодня. Приходите завтра к гостинице, потолкуем.

Шагая по пыльной улице к дому, ломал голову, что дальше делать. Как ни вертел, всё выходило мимо. Вот чёрт, куда не кинь всюду клин. Что сделает Болховский, когда найдёт наследство? Уедет заграницу и увезёт с собой Машу. Что лично мне совершенно не хотелось бы. Артузов не даст его задержать, чтобы не сорвать операцию. А ваш покорный слуга останется наедине с донельзя разочарованной Целинской.

Не стану скрывать. Как только узнал, что Болховский ищет сокровища дяди, меня не оставляла мысль о возможности ими завладеть… но в этом случае одна очень целеустремлённая чекистка быстро сложит два и два, после чего станет охотиться уже за мной! Тогда прощай возможность легального выезда заграницу. А это будет уже катастрофа…

Как ни крути, но для СССР, да ещё и в этой эпохе — я чужой. Всё-таки сто лет разницы, это не фунт изюму! Странно, что на меня люди до сих пор не косятся. Хотя после Революции и Гражданской войны много чудиков развелось и на их фоне получается не слишком выделяться. Но постоянно сочиняя шлягеры в тени удержаться не получится, и значит, скоро за бедного музыканта возьмутся всерьёз…

Немножко даже жаль. Народ вокруг реально хороший, искренне стремится к новой лучшей жизни, вот только мне известно, чем это кончится. Вот не дай бог, похвалит меня Троцкий или ещё кто-нибудь из этого отряда. Ведь до конца жизни не отмоешься…Да и вообще, как там говорил Остап Бендер? Советская власть хочет строить социализм, а я не хочу! Долг перед Родиной, если он у меня и был, вернул сторицей. Всё-таки, два клада в доход государства. Теперь можно позаботиться и о себе любимом.

И если подумать хорошенько, так ли уж нужны мне эти бриллианты? Я ведь не банкир, не ювелир и не биржевой игрок. Я — лабух! Моё дело — музыка! Главное богатство в голове, которая помнит множество популярнейших мелодий. И в отличие от драгоценностей, это никто не сможет у меня отнять.

В общем, ваш покорный слуга отправился на телеграф и отправил послание на известный мне адрес. «Маша скоро родит. Возможен выкидыш. Срочно приезжайте. Марк».

Вообще-то это не шифр. Согласно полученным инструкциям, следовало просто отправить телеграмму с подписью — Марк. И так уж случилось, что ничего другого в мою голову не пришло.

— Всё так плохо? — высунулась из окошка любопытная девушка с усеянным веснушками лицом.

— Увы! — сделал в ответ скорбное лицо.

— Простите, что вмешиваюсь, но вы обращались к доктору Розовичу?

— Нет. А он что, большой специалист?

— Конечно. Лучший акушер на всю губернию!

— Ах, да. Припоминаю. Не напомните, где он проживает?

— Неподалеку от Соборной площади, — принялась рассказывать телеграфистка. — Там ещё небольшой толчок, ну рынок…

— Барышня! — вмешалась сварливым голосом, стоящая за мной дама. — Во-первых, на службе не следует вести посторонних бесед. А во-вторых, зачем вы молодого человека вводите в заблуждение? Ведь всем известно, что лучший в этой области — Либерштейн!

— Да что вы говорите! — возмутилась работница связи. — Ваш Либерштейн только гонорары брать умеет, а Розович, он…

— Пардон, мадемуазель, — вмешался я. — Благодарю за совет и обещаю непременно им воспользоваться. Сколько с меня?

— Вам молнию?

— Пожалуй.

— Не слушайте её, — не унималась дама. — Либерштейн гораздо лучше этого коновала…

— И где он живет?

— Если вам будет угодно меня подождать, я провожу. Это мой муж!

— Э… к несчастью, совершенно не располагаю временем. Так что лучше дайте адрес.

Расплатившись и сунув в карман визитку, поспешил ретироваться. Кто же знал, что в Твери такие отзывчивые и всегда готовые прийти на помощь люди. А сам и впрямь пошёл на Соборную площадь. Но не для того, чтобы искать совершенно ненужного мне доктора, а на толчок.

Так уж сложилось что, избавившись после бурных приключений в Пятигорске от свинчатки, ваш покорный слуга твёрдо решил стать на путь исправления и более не участвовать ни в каких противоправных деяниях. Но в последнее время, вокруг меня так и пахнет жареным. Так что, надо быть наготове. Револьвер для самозащиты мне, конечно, никто не продаст, но…

Базар мало чем отличался от тысяч таких же в постреволюционной России. Плохо одетые люди, принадлежавшие к самым разным слоям общества, толпились на маленьком пятачке. Одни продавали последнее, чтобы прокормиться, другие искали необходимое, чтобы выжить, третьи искали, чем поживиться…

Признав во мне состоятельного клиента, торговцы наперебой кинулись хвалить свой товар. Продукты меня не интересовали. Поношенные вещи тоже. Но вот мимо непонятно как оказавшейся здесь испанской гитары пройти просто не смог. Ухоженная как куколка, в прекрасном состоянии, да ещё и с клеймом Антонио де Торреса на деке.

— Почём? — с равнодушным видом поинтересовался у стоявшего с потерянным видом продавца.

— Пять червонцев! — отрезал тот.

— Шутить изволите?

— Этот инструмент стоит гораздо дороже, — горько вздохнул худой как жердь старик, в потрёпанном парусиновом пиджаке. — И если бы не крайняя нужда, никогда бы с ним не расстался!

В его словах было столько боли, что я поневоле растрогался, а когда он любовно провел по струнам кривыми узловатыми пальцами…

— Что у вас с руками?

— Артрит. Не могу играть.

— Вот оно что. Сейчас у меня нет при себе таких денег. Приходите вечером к ресторану «Волга» и спросите Николая Северного. Я предупрежу.

— Благодарю, — с чувством отозвался тот и принялся укладывать свою драгоценность в футляр, как заботливая мать укутывает дитя.

— Молодой человек! — бочком притиснулась ко мне странная женщина в старомодной одежде и с безумным взглядом. — Не интересуетесь ли ценными бумагами?

— Только если с лондонской биржи! — ответил я, старательно отодвигаясь от неё.

Вполне вероятно, чудаковатая дама работает в паре с карманником и старается запудрить мозги потенциальному лоху.

— Иностранных нет, — горестно вздохнула незадачливая брокерша и показала мне целую кипу каких-то странных бумаг. — Но это тоже очень хорошее вложение…

— Калерия Андреевна, — вмешался продавец гитары. — Оставьте этого господина в покое! Он не станет покупать ваши облигации…

— Вы думаете? — с неподражаемым изумлением воскликнула дама. — Странно! А мне он показался весьма перспективным клиентом.

— Простите её, — повернулся ко мне старик. — Она давно не в себе, но совершенно безвредна.

— Понятно. А что это за бумаги? Какие-нибудь фантики?

— Почти. Облигации «Займа свободы».[41]

Только в следующем ряду, нашлось то, что мне было нужно. Словоохотливый мужичок в кепке разложил перед собой несколько ножей самых разных размеров, от обычного кухонного, до страхолюдного вида разделочного тесака, и активно зазывал к себе клиентов.

— Возьми ножичек, хозяюшка! Острый, как бритва! Бери, не пожалеешь… эх, глупая ты баба, ничего не понимаешь! А вы, господин хороший, не желаете ли?

— Прости, любезный, — как можно равнодушнее ответил я. — Не люблю крови.

— Что же вы раньше молчали, гражданин-товарищ? — ничуть не смутился продавец. — Со всем нашим удовольствием…

С этими словами, он выложил на стол несколько кастетов и тут же накрыл их чистой тряпицей, чтобы не привлекать излишнего внимания.

— Свинчатка есть?

— Как не быть!

Подобрав по руке орудие, хотел было уже расплатиться, но торгаш не унимался.

— Позвольте предложить, — жестом фокусника взмахнул он рукой и на открытой ладони оказался узкий и слегка изогнутый складной нож с перламутровыми накладками на рукояти. Просто какой-то испанский день сегодня…

— Наваха?

— Она самая! Не желаете ли?

Отщелкнув лезвие и потрогав пальцем острие, я решил, что лишним в хозяйстве такой предмет точно не будет и согласился.

В последнее время мы с Куницыной общались довольно редко. Бывает такое, человек вроде всё время рядом, но на самом деле между вами стена, сквозь которую изредка доносится несколько слов. Да и о чём нам с ней говорить, если рядом постоянно крутится Жорж? Но сегодня наша прима пришла сама и без кавалера.

— Николай Афанасьевич, — немного помявшись, начала она. — Нам с вами надобно переговорить.

— Всегда, пожалуйста. Но почему так официально? Я думал, что мы — друзья!

— Прости, но мне хотелось, чтобы наши отношения впредь были только деловыми.

— Ладно. Да ты садись.

— Благодарю.

На какое-то время в воздухе повисло неловкое молчание. Маша не знала с чего начать, а в мои планы не входило ей помогать.

— Мне нужны деньги, — наконец решилась она.

— Сколько?

Как и ожидалось, названная мне сумма несколько превышала стоимость аренды склада. Очевидно, господин Болховский поиздержался…

— У меня сейчас столько нет.

— Я отработаю…

— Ты не дослушала, — мягко прервал её. — Деньги будут, просто не сию минуту.

— А когда?

— В воскресенье вечером. Сможешь немного подождать?

— Думаю, да.

— Отлично. Что-нибудь ещё?

— Нет, — покачала головой барышня, после чего хотела встать, но в последний момент передумала. — И не спросишь, зачем мне столько?

— Это не моё дело.

— Что ж… в любом случае, спасибо.

— Не за что. Ты ведь мне помогла в своё время. Теперь моя очередь.

— Да, конечно.

— Подойди после вечернего выступления. Полагаю, сборов будет достаточно.

— Я думала, у нас хороший доход.

— И да, и нет. Содержание даже такого небольшого коллектива, как наш джаз-банд стоит немалых денег. Гостиница, питание, прочие расходы. К тому же, мы скоро уезжаем, так что пришлось заранее оплатить все счета.

— Прости, в последнее время совсем забыла обо всех этих заботах.

— Тебе и не нужно помнить. Для таких вещей существуют специально обученные люди. Твоё дело петь и приносить людям радость.

— Пожалуй, мне пора.

— Маша, — остановил собиравшуюся уходить девушку.

— Что?

— У тебя всё хорошо?

— Конечно, — не слишком уверено ответила она и поспешила выйти.

Время пролетело незаметно. В выходные дни выступлений было больше обычного и сами они длились дольше, так что, когда прозвучал последний аккорд и мы вышли на поклон, я чувствовал себя выжатым как лимон. Но мои заботы ещё не закончились. Нужно проследить за подчиненными, чтобы они, прежде чем напиться напоследок, хотя бы собрали инструменты и отправили их в гостиницу. Завтра у нас день отдыха, а потом отправимся дальше. Так что времени у Болховского в обрез…

— Держи, — протянул пачку денег Маше.

— Не знаю даже как тебя благодарить. Обещаю, что всё верну до последней копеечки!

— Перестань. Какие между нами счеты?

— Спасибо, — еще немного помялась певица и почти побежала к ждущему её с извозчиком Жоржу. Оставив меня наедине со своими мыслями.

— Всё нормально? — спросил заметивший мой взгляд Могилевский.

— Более-менее. А у тебя?

— Отлично.

— Что-то вы с Котовым в последнее время довольные, как будто в лотерею выиграли.

— Так и есть, — усмехнулся чекист. — Представляешь, он нашёл здесь целую организацию недобитых белогвардейцев!

— Серьёзно?

— Вполне. Всё больше нэпманы, но имеются и «бывшие». Два офицера, чиновник по особым поручениям при губернаторе и даже уездный предводитель дворянства! Сначала, конечно, сторожились, но когда узнали, что такая сеть по всей стране, оживились и решили организоваться. Представляешь?

— Союз меча и орала, блин.

— Что?

— Да я так, прости. Устал что-то.

— Ничего, скоро отдохнём.

Таким образом, нашего «куратора» можно было поздравить. Обнаружить реальных заговорщиков это не баран чихнул. Ну, а то, что их деятельность до появления эмиссара сводилась к недовольному бурчанию по углам, никого не интересует. Что ж, по крайней мере, понятно, где пропадали мои соседи по комнате.

Могилевского просто распирало от радости, так что он физически не смог не поделиться своей удачей. Теперь наверняка получит повышение. Наверное… Чёрт с ними со всеми! Уже собирался уходить, когда вспомнил об одном незаконченном деле.

— А что, любезный, — осведомился я у швейцара, — меня так никто и не спрашивал?

— Да, был один убогий, — смачно зевнул привратник. — Только таких не велено пускать?

— А мои слова для тебя, значит, пустой звук?

— Уж извините, но жалованье мне хозяин платит!

— Ах ты, скотина!

— Вы, гражданин артист, меня не сволочите! Чай не при старом режиме! Что до вашего посетителя, так вон он, сидит. Идите и потолкуйте, раз такую надобность имеете. Только не в ресторане. Нечего там оборванцам делать!

Старик и впрямь дожидался меня на скамеечке, прижимая к себе драгоценный инструмент.

— Простите, — повинился перед продавцом. — Никак не мог предполагать, что этот держиморда не позволит вам зайти.

— Ничего, я уже привык, — бесстрастно отозвался тот. — Вы не передумали?

— Ни в коем случае. Позвольте?

Взяв в руки гитару, прошелся по струнам и убедился, что в мои руки попало настоящее сокровище.

— Браво, — сдержано похвалил бывший хозяин. — Кажется, мой инструмент теперь в хороших руках.

— Держите, — протянул ему деньги.

— Благодарю.

— Извините, за личный вопрос, — неожиданно для себя самого поинтересовался я. — а сколько вам лет?

— Зачем вам это знать? — удивился тот. — Впрочем, никакого секрета тут нет. Сорок семь.

— Не может быть! — вырвалось у меня, но мой собеседник уже уходил, шаркая подгибающимися ногами по неровной мостовой.

Несмотря на то, что я уже много дней не прикасался к спиртному, утро понедельника выдалось для меня тяжелым. Проснулся рано с предчувствием какой-то совершенно неминуемых неприятностей. Невзирая на загодя отправленную телеграмму, ни Целинская, ни её люди не объявились.

Между тем, скоро проснётся Болховский и первым делом отправится в складскую контору, где и узнает, что заветный лабаз арендовал кто-то другой, и времени у него осталось в обрез. Завтра мы покинем Тверь, а другого такого случая может и не подвернуться. Умение ждать явно не относится к числу сильных сторон Жоржа, поэтому он начнет действовать… Стало быть и мне нельзя сидеть без дела!

Стоило покинуть гостиницу, как рядом нарисовались знакомые беспризорники. Странно, но за последние несколько дней я стал воспринимать эту парочку как свою команду. Доверять им, конечно, до конца нельзя, но, ей богу, ребята не плохие.

— Замерзли?

— Немного, — шмыгнул носом Зубарик.

— И шамать хотим, — добавил Муха.

— Такая же фигня, — кивнул я. — Пошли чем-нибудь позавтракаем…

Как ни странно, лоточника с одуряюще пахнущими пирогами мы нашли буквально за следующим углом. Здоровый бородатый дядька с большим коробом за плечами деловито шагал в сторону станции, надеясь успеть к утреннему поезду.

— Не торопись, уважаемый! — остановили мы его. — С чем пирожки?

Тот хоть подозрительно покосился на моих спутников, но грубить не стал.

— С капустой, с потрохами, с зайчатиной. Сладкие ещё есть.

— Будьте любезны, парочку с капустой… а вам, молодые люди?

— Мне с требухой! — сглотнул заполонившую рот слюну Зубарик. — Тоже два.

— А с кошатиной сегодня пекли? — состроил невинную физию Муха.

— Этому юноше с зайчатиной, — пресек я попытку торговца возмутиться.

— Как прикажете! Ещё морс имеется. Неугодно ли?

— В бутылках или на розлив?

— И так и так.

— Тогда бутылку. И, пожалуй, ещё по сладкому пирожку.

Мгновенно умяв угощение и выдув содержимое бутылки, молодые люди почувствовали в себе силы для дальнейших свершений.

— Куда пойдём?

— На Кудыкину гору.

— К складам что ли?

— Догадливый.

— Мы за ними присматривали, — немного подумав, заявил Муха.

— И как?

— Днём никто не лез, а ночью там охрана.

— Понятно.

— Может, извозчика поискать? — предложил Зубарик.

— Не надо. Так дойдем.

— А зачем мешок? — обратили внимание на мою поклажу.

— Много будете знать, скоро состаритесь!

До места наша странная компания добралась довольно быстро. Следов взлома или чего-то подобного пока не наблюдалось. Из этого следовали две вещи. Мосье Болховского здесь ещё не было, но он появится в самое ближайшее время!

— Значит так. Я зайду внутрь, а вы меня закроете. Вот ключ. Сами спрячетесь и будете сидеть, как мыши под веником. Все понятно?

— Что тут неясного? Стоим на шухере.

— Типа того. Если до вечера никто не придёт, выпустите меня.

— А если придет?

— Тогда по обстановке. Но на рожон не лезьте. Вам платят не за это.

— Да, поняли мы!

Тяжелые ворота со скрипом закрылись за мной, после чего проскрежетал ключ в скважине, и наступила тишина. Свет с трудом пробивался сквозь запыленные оконца под потолком, отчего в помещении царил загадочный полумрак. Теперь оставалось лишь найти укромное местечко для засады и ждать. Если всё правильно рассчитал, скоро появится наш непутёвый администратор. Интересно, он опять будет ломать замок, или придумает что-то поумнее?

Первым делом, я, чтобы не испачкаться, переоделся в предусмотрительно прихваченную с собой одежду. Да, именно она и находилась в том мешке. Затем, приставив лестницу к балке, попробовал её на прочность. После чего, осторожно забрался на чердак. Как уже упоминалось, потолок неведомые мне строители подшили с большим огрехами. Так что сквозь щели можно было наблюдать за происходящим внизу, самому оставаясь незамеченным.

Ждать пришлось довольно долго. Я успел проклясть свой коварный замысел, ГПУ, всех белогвардейцев разом, и неоднократно пожалеть, что вообще связался с этим делом, когда, наконец, послышался звук отпираемого замка. Черт! Неужели пацаны потеряли всякое терпение и…

Но нет. Сквозь приоткрывшиеся ворота внутрь проникли Болховский с Котовым. Это, говоря по совести, было немного неожиданно.

— Вы уверены? — тихо спросил белогвардеец. — Как-то это место мало напоминает пещеру Али-Бабы.

— Вполне, — не очень уверенно ответил Жорж. — Дядюшка слыл человеком оригинальным, но такими вещами не шутил.

— В таком случае, вам и карты в руки.

Подробностей поисков я не видел. Очевидно, Болховский знал какие-то ориентиры, потому что вскоре определил нужное ему место и принялся за работу. Котов время от времени ему помогал. Наконец, шум стих. Судя по всему, их усилия увенчались успехом, потому что оба шпиона склонились над своей находкой.

Все это время, я боялся не то что шевелиться, но даже дышать. Стоило мне привлечь внимание «кладоискателей» и эта авантюра стала бы последней в моей не такой уж и длинной новой жизни. Оставалось надеяться, что получив желаемое, они скоро уйдут, после чего можно будет последовать их примеру. Но, увы…

Сначала внизу кто-то восхищенно присвистнул. Кажется, это был Котов.

— Черт меня раздери! Сколько это может стоить?

— До революции не менее ста пятидесяти тысяч золотых рублей. Сейчас даже не рискну предполагать.

— Изрядно!

— Вы правы. Осталось лишь вывезти их из Совдепии. И тогда для нас с Машей наступит новая жизнь.

— Только для вас?

— Вы получите свою долю, как мы и уговаривались.

— Да-да. Помню, десять процентов…

— Вы чем-то недовольны?

— Ну что вы, милостивый государь…

Что происходило дальше, я точно не знаю. Очевидно, первый удар Котов нанес, ещё не закончив говорить. Затем послышался шум борьбы, не продлившейся слишком долго. Сквозь щель в полу было видно, что Болховский лежит на полу, а его убийца сидит рядом с ним. И тут до меня донёсся смех. Такой резкий и отвратительный, каким, судя по виденным мною фильмам, смеются пациенты психиатрических лечебниц. Похоже, он сошел с ума…

Хохот оборвался так же внезапно, как и начался, но в этот момент, как на грех, под моей ногой хрустнула щепка.

— Кто здесь? — подскочил Котов. — Выходи, стрелять буду!

Глава 23

Казалось, что выпущенная из нагана пуля просвистела совсем рядом. Буквально, еще чуть-чуть и задела бы. Но что еще хуже, от поднятой ей пыли ужасно засвербело в носу. Тем не менее, каким-то невероятным усилием воли мне удалось сдержаться и не чихнуть, а совсем потерявший разум белогвардеец продолжал вглядываться по очереди во все темные углы, потом резко оборачиваться, пока его нервы окончательно не выдержали и он, рыча при этом, как дикий зверь, выбежал вон.

Прошло немало времени, прежде чем я смог успокоить сердцебиение и решился спуститься вниз. Казалось, что все кончено. В особенности для одного весьма самонадеянного музыканта. На руках труп, отбившего у меня девушку человека, причем не просто на улице, а в арендованном мною же складе. Милиция будет просто в восторге, а ГПУ и не подумает защищать. Артузов никогда не простит провала его хитроумной комбинации, Целинская исчезнувшего клада, а Маша, ради которой я и влез в эту авантюру, того, что я ей врал… впрочем, последнее теперь уже совершенно не важно! И что прикажете делать в такой ситуации? Остается только одно — бежать…

Я уже почти решился, когда мне показалось, что рядом с лежащим на полу Болховским что-то зеленовато блеснуло. Первой мыслью было, что это стекляшка, но потом все же решил его рассмотреть. Нет, у бутылочных осколков не бывает такой правильной формы размером с хороший такой желудь! Черт мне подери, этот сумасшедший мерзавец так волновался, что рассыпал часть своей добычи и даже не заметил этого! А может тут есть что-нибудь еще?

Увы, но тщательный осмотр места происшествия так ничего и не дал. Изумруд, а мне очень хотелось, чтобы этот красиво огранённый камень оказался именно им, был только один. Разве, что-нибудь могло закатиться под незадачливого наследника?

Но когда ваш покорный слуга попытался повернуть бренное тело Жоржа, тот издал нечто вроде слабого стона.

— Ты что жив?!

Ответом мне был еще более слабый звук, но сомнений уже не оставалось.

— Эй, пацаны! — что было сил, заорал я, пряча драгоценный камешек в карман.

— Чего тут? — осторожно заглянул внутрь через время Муха.

— Найди извозчика быстро!

— Найти-то найду. Только кто же за мной поедет…

— Черт! Тогда посиди с этим человеком.

— Это мы запросто!

— А где Зубарик?

— Так он за тем побежал…

Еще в прошлой жизни заметил, если такси не нужно, вокруг просто рябит от канареечного цвета машин. Зато когда на кону вопрос жизни и смерти… с конными экипажами та же история! Но, так или иначе, транспорт нашелся, и мы повезли едва живого шпиона к врачу.

— Что тут у нас? — склонился над ним старорежимного вида дед в пенсне. Как немного позже выяснилось, довольно-таки сердитый.

— Упал неудачно, — буркнул ему в ответ, после чего произнес довольно-таки банальную фразу. — Скажите, доктор, он будет жить?

— Молодой человек, — укоризненно посмотрел на меня эскулап. — Вы понимаете, что при таких травмах, просто необходимо вызывать милицию?

— Без них совсем не справитесь?

— Если это шутка, то в высшей степени дурацкая!

— Простите. Но что все-таки с его здоровьем?

— Да нормально все! Асфиксия никому на пользу не идет, но, слава богу, ничего непоправимого не случилось. Но все-таки вынужден повторить вопрос, что между вами произошло?

— Э… вы решили, что это моя работа? Нет, он повздорил с одним нашим общим знакомым.

— Очень может быть. У него есть родные?

— Да. Невеста.

— Чудно. Ему понадобится уход.

— Но мы завтра уезжаем.

— Что за глупости?! И речи быть не может, слышите вы? Больной нуждается в покое!

Следующий час своей единственной и неповторимой жизни вашему покорному слуге пришлось потратить на рассказы о происшедшем. Сначала с составлявшим протокол милиционером, затем с непонятно как узнавшей о трагедии Куницыной. Потом прибежал Могилевский.

— Как это произошло? — зло глядя на меня, прошипел чекист.

— Понятия не имею. Это ты в последнее время с Котовым не разлей вода.

— Хочешь сказать, это моя вина?

— Да успокойся, наконец! Все в порядке…

— О чем ты говоришь? Ведь если Болховский умрет, нам всем крышка!

— Ни черта с ним не сделается. А тебя еще и наградят. Шутка ли, настоящих заговорщиков нашел.

— Как говорили при старом режиме, твои бы слова, да богу в уши!

На какой-то краткий миг мне показалось, что все закончилось и можно будет хоть немного отдохнуть, но тут передо мной возникла Целинская.

В отличие от нашей прошлой встречи, она была одета не в форму, а в светло-серый английский костюм и шляпку с узкими полями, отчего выглядела настоящей леди. Особенно если не знать, что за монстр скрывается под этой довольно-таки симпатичной оболочкой.

— Добрый день, — неожиданно приветливо поздоровалась она.

— И вам не хворать, — внутренне поежился, предчувствуя неприятности.

— Что с Болховским?

— Вы уже все знаете…

— Ну, не все. Я ведь здесь неофициально.

— Жить будет. По крайней мере, мне этого очень бы хотелось.

— Отчего так? Мне, казалось, что вы соперники в любви.

— Если он сдохнет, Артузов съест нас всех с потрохами!

— Артур Христианович может… так что случилось?

— Если коротко, Котов был в курсе сокровищ и даже должен был получить долю.

— Как любопытно. А дальше?

— Клад они нашли, а вот дележки не получилось. Поэтому один бывший офицер при смерти, а второй сбежал с украденными у него бриллиантами. Хотя вам это, наверное, на руку?

— Почему?

— Ну, он теперь — преступник! И вы можете искать его вместе с ценностями совершенно официально, не рискуя при этом перейти дорожку коллегам.

— А ты гораздо умнее, чем кажетесь. Не думал о смене деятельности?

— Был бы такой умный, как сам о себе думаю, помалкивал бы.

— Тоже верно. Ну, так что, не хотел бы стать сотрудником ГПУ?

— Нет!

— Напрасно. Впрочем, не настаиваю.

— Извините, Клара Иосифовна, — пристально посмотрел на свою давнюю знакомую. — Отчего вы в таком прекрасном расположении духа? Ведь камешки-то тю-тю!

— Вовсе нет, — очаровательно улыбнулась Целинская. — Не поверишь, но Котов попался.

— Черт возьми! Но как?

— Нервы не выдержали. Решил, что за ним следит беспризорник и открыл стрельбу на перроне. А я со своими сотрудниками как раз прибыла на Московском поезде. В общем, ваш работник в морге, а бывший при нем груз… у нас!

— Твою ж дивизию!

— Да, такой вот странный поворот событий. Я, собственно, что пришла. Твоя часть уговора выполнена и если планы не изменились, за мной дело не станет. Так что думай, время есть. Но запомни самое главное. О нашем уговоре никто знать не должен.

— Конечно.

— Тогда, до свидания.

— Одну минутку…

— Ну, что еще?

— Вы сказали, Котов стрелял по беспризорнику?

— Верно, — в голосе Целинской мелькнуло нечто вроде жалости. — Бедный мальчишка. Совсем еще ребенок…

Одних смерть меняет до неузнаваемости, да так, что родственники не могут узнать близкого человека, другие лежат в гробу как живые. Зубарик принадлежал как раз к последним. Казалось, что он просто уснул, но сейчас проснется и встанет. Улыбнется, выставив на всеобщее обозрение свои выдающиеся резцы…

Похороны никому не известного мальчишки не привлекли к себе никакого внимания. Не было ни прощальных речей, ни оркестра, а из провожающих только я, зареванный Муха и несколько таких же, как он беспризорников, держащихся, впрочем, поодаль.

— Попрощались? — равнодушно спросил один из копачей и, не дождавшись ответа, принялся заколачивать крышку.

Потом еще несколько томительных минут, пока опускали и закапывали и от весёлого и озорного мальчишки остался только невысокий холмик с деревянным крестом.

— Как его хоть звали? — зачем-то поинтересовался артельщик — вертлявый мужичок с пронырливым взглядом, получая деньги за работу.

— Не знаю.

— Вона как. А гроб хороший купил и одежу… ну и ладно. Как оно при старом режиме говорили — имя его господь ведает! Прощевайте, гражданин-товарищ.

— Колькой его звали, — хмуро буркнул Муха, после чего добавил. — А меня Мишка.

— Значит, тезки. Вы вот что, ребятки, — махнул рукой беспризорникам. — Тут в мешке кое-какие харчи. Поешьте, товарища помяните…

Услышав о еде, вечно голодные мальчишки оживились, но не накинулись на колбасу, хлеб и пирожки, а принялись за дележку, чтобы всем досталось поровну.

— Дядь, — неожиданно поинтересовался один парень постарше. — А ты, правда, Николай Северный?

— Да.

— Тот самый, что «Гоп со смыком» сочинил?

— Угу.

— Врешь!

— Гитара есть?

Как ни странно, инструмент у них нашелся. Состояние, конечно, ужасающее, не смотря на то, что беспризорники определенно им дорожили. Но, тем не менее, играть было можно.

— Кто ж так настраивает, — пробурчал я, устраиваясь поудобнее. — Головы бы вам по отрывать за такое!

Я начал жизнь в трущобах городских

И добрых слов я не слыхал.

Когда ласкали вы детей своих,

Я есть просил, я замерзал.

Вы, увидав меня, не прячьте взгляд

Ведь я ни в чем, ни в чем не виноват.[42]

Мелодия, написанная в 1957 году в далекой Бразилии, произвела неизгладимое впечатление на русских мальчишек, потерявших свои семьи во время войны. Когда прозвучал последний аккорд, мало кто из них мог сдержать слезы.

— Вот что, Мишка, — повинуясь какому-то безотчетному порыву, шепнул я. — Хочешь в нашу джаз-банду?

— На кой я вам? — скептически хмыкнул тот. — Ни петь, ни играть не умею.

— Это дело наживное. Пока же просто помогать будешь. Инструменты грузить, афиши клеить. Работы хватит…

— А на гитаре играть научишь? — загорелся Муха.

— Запросто. И вообще, если есть хоть капелька таланта, сделаю из тебя классного музыканта.

— А если нет? — проявил никак не свойственную его возрасту самокритичность мальчишка.

— Тогда будешь лабухом. Как я!

Эпилог

На том наши гастроли едва не завершились. Маша, ни в какую не желала оставлять своего возлюбленного одного, а без нее выступления были немыслимы. Но, к счастью, вскоре Болховскому стало лучше, и мы продолжили бомбить по городам и весям необъятной советской родины. Могилевский, считая себя ответственным за едва не случившийся провал, удвоил рвение и принялся так плотно его опекать, что будь на месте бывшего белогвардейца более проницательный человек, он наверняка заподозрил бы неладное. Но переживавшему потерю богатства Жоржу было не до того. Как, впрочем, и мне.

В Москву вернулись в конце сентября. Куницына и ее избранник поселились в доме родственников, где ожидают разрешения на выезд. Ходят слухи, что Лариса Николаевна от потенциального зятя в полном восторге, а вот Пётр Кузьмич его недолюбливает.

Мне, как и обещали дали комнату в общежитии работников культуры, где мы с Мишкой и поселились. За время гастролей он научился бодро бряцать на гитаре три блатных аккорда и нахватался от меня разных жалостных песенок, которые с успехом исполняет местным девчонкам. Те млеют, ведь остальные мальчики в нашем доме если и музицируют, то на скрипках или фортепиано. А это, согласитесь, совсем не тот коленкор! В школе его успехи не так велики, но выручает участие в самодеятельности.

В общем, жизнь стала потихоньку налаживаться…

На сей раз не было никаких частных встреч. За мной прибыл курьер в фуражке с синим околышем и револьвером в кобуре, который и проводил меня на Лубянку. За большим столом сидели трое. Незнакомый мне человек в очках, Артузов и Целинская. Все в форме и даже с наградами. У Клары орден Красного Знамени на кумачовой розетке, а у Артура серебряный овальный знак с мечом, и римской цифрой пять.[43]

— Здравствуйте, товарищ Семенов, — радушно пригласил хозяин кабинета. Надеюсь, мы не оторвали вас от творчества?

— Нет. Что вы… простите, не имею чести…

— Меер Абрамович.

— Очень приятно!

— Взаимно. Да вы присаживайтесь.

— Благодарю.

— Николай Афанасьевич, — не стали водить вокруг да около чекисты. — У нас есть для вас интересное предложение.

— Нужно где-нибудь выступить?

Ответом мне был всеобщий смех.

— В общем, да. Кажется, вам хотелось отправиться на гастроли заграницу?

— Да. Очень.

— Можно узнать, зачем?

— Даже не знаю, что вам ответить. Мир посмотреть, себя показать. Ну и играть там, конечно… для мирового пролетариата.

— Похвальное желание. Наша организация могла бы помочь вам с реализацией этого намерения.

— Что я должен сделать?

— Вот это деловой подход!

Примечания

1

Рыков Алексей Иванович — революционер, советский партийный и хозяйственный деятель.

2

Намек на Демьяна Бедного, писавшего, что ему приходилось жить в дровяном сарае с фанерными стенами. На самом деле, в описываемое время у пролетарского поэта была квартира в Кремле.

3

Гайдн Йозеф — австрийский композитор. Считается самым продуктивным из классиков. Известно около 340 его произведений.

4

В колонну по четыре.

5

Маруха — подруга или любовница уголовника. (жарг.).

Рыжьё — золото (жарг.).

6

Песня из кинофильма «Двенадцать стульев» муз. Зацепина. сл. Дербенёва.

7

Otempora, omores! — О времена, о нравы (лат.).

8

Кто не понял о чем речь:

Гимн ИРА — https://www.youtube.com/watch?v=v9l0MwuO9v4.

«Восход луны» — https://www.youtube.com/watch?v=2ogjWwnVxgY

9

«Красавец Оливье» Муз. И. Зубков сл. А. Тимофеевский. https://www.youtube.com/watch?v=qLNMywT1yF0

10

«Одесская свадьба» Муз. и сл. М. Ямпольского. https://www.youtube.com/watch?v=kc0XgiyvZqc

11

Народная шуточная песня. Поезд в оригинале — «Ереван — Баку». https://www.youtube.com/watch?v=QQdSWyJGb0g (осторожно, мат!)

12

«Песня о врачах». Авторы Андрей Беркут и Александр Медведев. https://www.youtube.com/watch?v=zjQRISEpEWE

13

Шнифер — взломщик сейфов отмычками. Вероятно, происходит от «снифер» (иврит), что значит «выламывающий».

14

«Проводы» Сл. Демьяна Бедного. Муз. Народная.

15

«Песня о товарище Щорсе» Сл. Михаила Голодного. Муз. Матвея Блантера

16

Чихирь — красное молодое вино.

17

Песня из кинофильма «Александр Пархоменко» (1942). Сл. Е. Долматовского. Муз. Н. Богословского.

18

«Лиловый негр» муз. и сл. Александра Вертинского.

19

Сорокин Иван Лукич — кубанский казак. Главнокомандующий Красной армией Северного Кавказа.

20

Рубин Абрам Израилевич — Председатель ЦИК Северо-Кавказской Светской республики.

21

«Ямщик не гони лошадей» Сл. Николай фон Риттера Муз. Якова Фельдмана.

22

Шуточная песня. Муз. и сл. народные.

23

2-й Ставропольской кавалерийской дивизией командовал М. Ф. Блинов.

24

Марвихер — карманник. Форточник — квартирный вор, проникающий в помещение через незакрытую форточку.

25

Сувальды — пластины в замке с фигурными вырезами. При открытии эти вырезы подталкиваются выступами на бородке ключа.

26

Летучая мышь — разновидность керосиновой лампы в ветрозащитном исполнении.

27

«Песенка Роберта» из кинофильма «Дети капитана Гранта». Сл. Лебедев-Кумач. Муз. И. Дунаевский.

28

https://www.youtube.com/watch?v=CWBAsY8-ZRE

29

https://www.youtube.com/watch?v=1fY9Hx4uDu8&t=31s

30

Стихи «Лиличке» впервые опубликованы после смерти поэта.

31

«Вези меня извозчик» Муз. и сл. Новиков А. В.

32

«Love me tender» Элвис Пресли.

33

Паспортизация в СССР началась в конце 1932 года.

34

«Моя Марусечка» Муз. Герда Вильнова сл. Петра Лещенко.

35

«Я возвращаю вам портрет» Муз. Е. Розенфельда. Сл. Н. Венгерского.

36

В нашей истории Розенфельд написал эту мелодию в 1939 году.

37

Если кто не знает, в ходе этой операции, чекисты сумели убедить укрывшихся за границей белогвардейцев, что в Советской России существует глубоко законспирированное монархическое подполье. В числе прочего, удалось заманить в СССР британского агента Сиднея Рейли и видного эсера Бориса Савинкова.

38

Фуфлыжник — человек отказывающийся гасить карточный долг. Лахман — прощение карточного долга.

39

«Веселья час и боль разлуки» сл. Андрей Шмульян муз. Поль-Марсель Русаков.

40

Ziegel — кирпич (нем.) А вовсе не время, как некоторые думают.

41

Заём Свободы — государственный заём Временного правительства.

42

Песня их кинофильма «Генералы песчаных карьеров» Муз. Доривал Каими русский текст Юрий Цейтлин. Оригинальное название — «Marchа dos Реsсаdores» (Марш рыбаков).

43

Знак «Почетный работник ВЧК-ГПУ» 1922.

Content

Иван Оченков
Лабух

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог

Примечания