Анджей Земяньский

Запах стекла

Сборник

Запах стекла

Совершенно неожиданно трава начала терять цвет. Нет, она вовсе не увядала. Вовсе даже наоборот — делалась буйной, ходила волнами, словно стебли двигали какие-то дуновения ветра, которых находящиеся рядом люди не были в состоянии почувствовать. Она просто теряла цвет. Серела молниеносно, причем так, что на нее трудно было глядеть: идеально единообразная, серая поверхность, без теней, без рефлексов высоко стоящего солнца. Кто бы не глянул в центр изменений, у него возникли бы серьезные проблемы с аккомодацией глаз.

— Что это? — спросил пожилой, грузный господин в «трениках», едва держащихся на громадном брюхе. — Вы все видите то же, что и я?

— Господи, — молодая женщина в купальном костюме, типичном для семидесятых годов (громадные труселя, закрывающие все, что только можно было закрыть, и такой же огромный лифчик), приподнялась на одеяле, разложенном у самого крыльца пансионата. — Что это?

Громадное серое пятно увеличивалось постепенно, все медленнее и медленнее, образуя не не слишком правильный, рваный круг. Сложно было оценить его диаметр по причине проблем с аккомодацией глаз. Скорее всего — метров тридцать. А через мгновение начали сереть деревья. Словно бы это «нечто» высасывало зеленый и коричневый цвета. Оставляя только серость.

Полтора десятка человек, отпускников-обитателей пансионата «Поруда», не могли оторвать глаз от зоны серости. Было в этом нечто беспокоящее, но пока что страха никто не испытывал. Явление было слишком странным, слишком уже необыденным, чтобы вот так, сразу перепугаться. Две студентки в каких-то кошмарных полотняных купальных костюмах в цветочек, едва-едва приподняли головы с подушек на изголовьях деревянных лежаков. Ладонями они прикрывали глаза от солнца.

— А это расширяется? — спросил пожилой мужчина профессорского вида, поправляя очки.

— Не знаю, — ответил ему тот, что был в «трениках». — Похоже, уже нет.

— Нужно вызвать милицию! — сказала женщина, что готовила бутерброды на веранде.

— И по какой такой причине?

— Ну… полагается вызывать милицию.

— И что мы им скажем? Что трава серая?

— Ну… может это какое-то отравление. Или чего-то.

— Отравления окружающей среды, проше пани, это на Западе, — похвастался своими знаниями «профессор». — У нас, в социалистическом обществе, все чисто.

— К сожалению, — прибавил «частник» если не «зеленщик»[1], судя по «форду таунусу», которым он бессовестно хвастался, паркуя у самого входа в пансионат, чтобы машина всем бросалась в глаза.

— Что «к сожалению»?

— «К сожалению» в том смысле, что в социализме все «чисто». Потому что здесь ничего и не происходит.

— А вы бы хотели отравленные пляжи, как в Италии?

Какая-то женщина, ведущая за руку ребенка, одетого в неумелый «самопал», изображающий «моряцкую форму», встала в дверях пансионата.

— И перестань, наконец, тереть глаза! — кричала она на мальчишку. — Слепым хочешь стать?! Газ себе выковырять хочешь?! Слыхал, что говорил пан доктор? Что нужно сдерживаться силой воли!

Пацану не повезло. Перелом шестидесятых и семидесятых годов был периодом, когда практически не существовало каких-либо лекарств от аллергии. Чаще всего, эту болезнь даже и не диагностировали. Детей, чувствительных к пыльце, врачи летом отсылали в деревню, чтобы они «сменили климат», прямиком в самую кошмарную концентрацию аллергенов. Дети, уже погруженные в депрессию, отодвигаемые окружением и собственной семьей — по причине вечно красных глаз, кашля, чихания, соплей из носа — таким образом перековывали в калек, провоцируя развитие болезни, вплоть до бронхиальной астмы.

— Ну, и вот что ты делаешь?! — вопила женщина. — Я же тебе говорю: не три глаза!!! — тут она резко остановилась и поглядела на остров идеальной серости в полутора десятках шагов… — О… А что это за странное пятно?

— А его здесь нет, — с издевкой бросил частник. — Отравления окружающей среды бывает только на Западе.

— И как раз вы будете об этом говорить! — «Профессор» взял в руку длинную заостренную палку, на которой вчера кто-то жарил на костре колбасу. Решительным шагом он подошел к границе серой зоны. Какое-то время внимательно приглядывался к ней, после чего поковырялся палкой в траве. — Она не сгоревшая. Это не зола.

— Тогда почему невозможно сконцентрировать взгляд? — спросила одна из студенток.

— Не знаю. Словно бы совсем не было тени.

«Профессор» вытащил из-за резинки «треников» платок, сложил его, прижал ко рту и чихнул, продолжая копаться палкой.

— Но ведь даже от стебля должна быть какая-никакая тень, — сказала одна из студенток.

— Ну, не знаю, — они едва понимали голос, заглушаемый платком у рта. — Если что-то является идеально серым…

— Но ведь это случилось так неожиданно. Это…

Парнишка с нераспознанной аллергией, освободившись на миг от опеки сверхзаботливой мамаши, рванул вперед. Он подбежал к «профессору» и сорвал горсть серой травы.

— Брось!!!

— Назад, сопляк!

— Не прикасайся к этому!

Мальчишка поднес свою добычу к глазам. «Профессор» пытался выбить ее палкой, но через несколько секунд от своего намерения отказался. Сам он склонился над маленькой ладошкой, а после колебания даже взял в руку маленький, серый стебелек. — А на моей ладони она тень оставляет.

Обе студентки и частник тоже подошли поближе. Осторожно, словно боясь ошпариться, они сорвали по несколько горстей серой травы.

— Это необходимо смыть водой! — отчаянно размахивала руками мать мальчишки, который как раз снова начал тереть глаза. Именно благодаря выезду «н природу», «на воздух», его болезнь усиливалась. В городе, в закрытой комнате, о которой он вечно просил родителей, он чувствовал себя намного лучше. Только кто там в семидесятые годы слушал короедов? Всем ведь известно, что ребенок летом обязан «выехать на природу». И как раз эта природа, этот воздух сейчас его убивали. — К врачу нужно обратиться!

— Нужно вызвать милицию, — повторила женщина в громадном купальном костюме.

Еще несколько человек приблизились к неровному серому кругу. Кто-то коснулся его обувтю, кто-то еще, чуточку поколебавшись, вошел в серую траву, пытаясь растереть ее подошвами. Все время казалось, будто бы трава сгорела. Но нет, не сгорела.

— А есть тут какой-нибудь телефон? — «профессор» тоже отважился подойти к посеревшему дереву. Он отломил небольшую веточку, убрал платок от рта. Никакого запаха, вони, испарений не чувствовал…

— По-моему, в пансионате есть.

— Да, есть, — подтвердила одна из студенток. — Только слышно слабо.

— Собственно говоря, вообще ничего не слышно, — прибавила другая. — Ну и хозяйка требует платить, как за питание.

— Но она же не возьмет денег, если мы позвоним в милицию.

— Наконец-то кто-то чего-то решил, — типично по-польски полная женщина поправила громадный лифчик.

У всей этой сцены имелся еще один свидетель. Маленький мальчик, которому еще не исполнилось пяти лет, лежал, спрятавшись в кустах, шагах в тридцати дальше. Приятели накрыли его мхом, дерном и мелкими ветками. Спрятан он был хорошо, никто и не подозревал о его присутствии.

Пацану чертовски не везло. Эти чертовы «почти что» пять лет. И его приятеля, с которыми он приехал отдыхать, были гораздо старше. Вот по этой причине он постоянно и проигрывал. Когда играли в «Четырех танкистов», он должен был быть Григорием, и только и управлять построенным из веток танком. Когда они формировали харцерский отряд, только ему доставалась роль разведчика. Приятели явно желали выгнать его из банды. Для них он попросту был слишком маленьким. Ежеминутно они придумывали какие-то задания для малолетки, лишь бы избавиться от него, лишь бы тот не мешал приставать к девчонкам или курить тайком. В группе он был никем. И как раз сейчас ему назначили очередное задание, чтобы избавиться от «почти что пятилетнего» пацана.

Дружки тщательно спрятали его возле «конкурентного» пансионата. Посмотрев накануне фильм, снятый по книге Брошкевича «Большая, побольше и самая большая», мальчишке внушили, что наверняка сегодня появятся пришельцы с иной планеты. Он же обязан все проследить, а потом сдать отчет. Несмотря на свои «почти» пять лет, в пришельцев из космоса он не очень-то верил. Но вот теперь…

Маленький мальчик, открыв рот, следил за образованием странного пятна серости. Он видел шок у отдыхающих, бездарные попытки выяснить, что это такое. Он видел приезд вызванного по телефону милиционера. Тот и сам не очень понимал, что творится: свой мотоцикл он отставил под стену дома, а потом, исключительно для уверенности, проверил документы у тех, кто стоял ближе всего, записывая все данные себе в блокнот. Было заметно, что он понятия не имеет, что делать. Милицейская рация на его мотоцикле действовала плохо, поэтому он воспользовался телефоном, желая доложить начальству о странном, сером пятне.

Матысик нажал на педаль газа новенького советского «ГАЗ» а. Хренова машина! На выбоинах их мотало так, что у Томецкого имелись большие трудности с тем, чтобы попасть в рот собственным бутербродом с яйцом вкрутую, приготовленным ему женой. Яйца, размещенные между двумя кусками хлеба, были обогащены не только хреном, но к сожалению, еще и чесноком, поэтому Томецкий распространял вокруг себя запах, поражающая сила которого с легкостью превышала иприт.

— И что? — спросил он, засыпая колени хлебными крошками.

— Попробую заехать вот на тот холм, — Матысик указал на небольшое возвышение. — Может быть там радиостанция, наконец-то, сработает?

К счастью, то были окрестности Быдгощи, где было полно холмов и долин. Не то, что Вроцлав — чертова равнина, на которой ни одна радиостанция не действовала так, как следует. Он прибавил еще газу, съехал с неровного асфальта и остановился посреди сосен, на песчаном пятачке. Матисик поднес микрофон ко рту.

— Патруль семь «Балаболке». Слышишь меня?

— Громко и четко, — дошел до них искаженный аппаратурой ВЧ молодой женский голос. Понятное дело, что у «Балаболки» имелся совсем другой кодовый позывной — «Висла 3» — но все, кто имел когда-либо дело с ее изливающимся из динамика тарахтением, никогда не пользовались официальным наименованием. Впрочем, пани Беата и сама быстро привыкла к новому имени.

«Балаболка» патрулю семь. Почему вы меня не принимаете? Прием.

— Все претензии прошу направлять к производителю этих пиз… чертовых радиостанций. Прием.

— «Балаболка» — патрулю семь. Я вас совершенно не слышу. Почему исчезаете? Прием.

— Приняли искаженный сигнал. Только сейчас я обнаружил какую-то возвышенность, чтобы соединиться. Прием.

— «Балаболка» семерке, повторая сообщение. В зоне вашего дежурства — Эффект. Прием с подтверждением.

Томецкий выругался настолько нехорошо, что Матысик даже обрадовался тому, что кнопка передачи не была нажата. Он глядел на то, как напарник выбрасывает в окно недоеденный бутерброд с яйцом и вытирает губы.

— Курва ёбаная в жопу мать! — сказал Томецкий уже более по-людски, благоухая запахом чеснока.

— Патруль семь. Подтверждаю получение сообщения об Эффекте, — сказал Матысик. — Прием.

— «Балаболка» семерке. Печиска. Повторяю: Печиска. Это в вашей округе, господа. Прием.

— Так ведь нас всего двое, — у Матысика не выдержали нервы, но тут же, хотя и частично, он перешел на официальную процедуру. — Семерка «Балаболке». Нас только двое. Господи иисусе! Прием.

«Балаболка» от процедуры отказалась.

— Пан Фелек! Я подошлю кого-нибудь из Быдгощи, но это только часа через два. Группа из Варшавы, возможно, будет вечером. У меня нет ничего. Ничего, пан Фелек. Прием.

— Пани Беата, нас здесь всего двое!!! Прием.

Томецкий вытащил карту из бардачка. Ругался он так, что уши давным-давно должны были завянуть и отвалиться. — Пан Фелек, около двух десятков человек. Пансионат отделен от остальных. Звонил какой-то милиционер. Эффект максимальный. Сделайте что-нибудь. Пожалуйста, пан Фелек. Прием.

— Балаболка»… Нас здесь только двое!!! Ты что, не понимаешь? Всего двое! Господи… Боже, Боже, Боже… Прием.

— Чтоб ты сдохла, блядь старая, — буркнул Томецкий, отирая пот с лица. К счастью, кнопка передачи снова не была нажата. Его палец блуждал по карте и как раз напал на нужную точку.

— Но ведь так быть не может!!!! Прием. Бляааа… — завел было Матысик.

— Ну а что я сделаю, пан Фелек? Божечки, ну ничего не могу. Прием.

— Пани Беата, Эффект, до двух десятков человек, а нас двое?! Ну а охранение территории, обстава? Вот что мы можем сделать? Прием.

Похоже, он ее достал. Воцарилась длительная тишина, прерываемая тресками в динамике.

— «Балаболка» семерке. Прошу дать подтверждение Эффекта и применения процедуры. Прием, — отозвалась женщина официальным тоном.

— Подтверждаю Эффект. Ответственности на себя не принимаю. Прошу записать, что нас всего лишь двое. Прием.

— «Балаболка» семерке. Подтверждаю запись численности патруля. Подтверждаю приказ о применении исключительной процедуры. Подтверждаю… — голос замялся. — Пан Фелек, неожиданно сменил тон голос. — Я на самом деле сочувствую. Быдгоскую группу пришлю часа через два. На голову встану, чтобы это сделать. Варшава вечером, возможно… Прием и конец.

— Отбой, — подтвердил Матысик.

— Курва ёбаная в жопу мать! — процитировал сам себя Томецкий и указал пальцем точку на карте.

«Почти пятилетний» мальчишка в зарослях видел все. Сначала подъехал русский газик. Он дважды окружил пансионат «Поруда», тщательно избегая серого пятна, совершенно как будто бы пассажиры внедорожника желали проверить ситуацию, не контактируя с кем-либо или чем-либо. Потом, рассыпая песок из-под колес, «газик» остановился, блокируя единственную дорогу, ведущую на шоссе до Быдгощи. Из автомобиля вышла пара широко улыбавшихся мужчин. Они тут же размотали веревку и воткнули в землю две заостренные палки.

— Добрый день, господа, — сказал один из них.

— Добрый день, господа, — произнес Матысик, завязывая веревку вокруг палки. Самое главное, отгородиться от «контакта». Веревка была единственным действующим методом. В противном случае, все подойдут ближе, и… — Мы из секции ликвидации утечек, — указал он на табличку с соответствующими надписями, прикрепленную к бортам автомобиля. — Я попрошу всех собраться в холле пансионата…

— Это зачем? — спросил «профессор».

Боже… Польский народ. Если бы это были немцы, англичане, американцы или русские, все пошло бы как по маслу. Но здесь вечно кто-то должен был спросить: «А зачем?». Вечно здесь кто-то не выполнял процедур и задавал вопросы. Все расползались, ни о какой дисциплине не было и речи — понятное дело, поляки. Для них не было и не будет никаких авторитетов, никакой власти, которую следует слушать, никаких правил, которые было бы невозможно нарушить. Установление контроля над группой отдыхающих только лишь вдвоем граничило с чудом. В Америке наверняка хватило бы всего одного полицейского. Там люди с органами власти сотрудничали. Здесь — нет. Никогда. И ни под каким предлогом. Всякий знал свое гораздо лучше, чем какая-либо власть. К счастью, после десятка предыдущих обломов, процедуру разработали достаточно хорошо.

Обучение на собственных ошибках. Чертовски дорогостоящее обучение.

— Прошу минутку внимания, Матысик усмехнулся еще шире. — Произошел пробой идущего под землей трубопровода. К нашему автомобилю прошу не подходить. Там у нас весьма опасные химикалии из Белхатува, — произносил он предложения из Инструкции по Проведению. — Автомобиль заражен. Мы приехали прямо после операции в шахте.

Никто не ассоциировал расстояния между Печисками и Белхатувом. «Белхатув» — это было слово-ключ. Чисто психологический трюк. Это название знал каждый[2]. Вот только, понятное дело, поведение поляков, как обычно, предвидеть было невозможно.

— Это какой здесь трубопровод? — отозвалась одна из студенток. — Я изучаю водное строительство. Какой кретин мог выдумать трубопровод под озером? — указала она в сторону видневшейся за соснами голубой водной поверхности.

— Не знаю, какие там у нас выдумывают идиотизмы, — без малейшего смущения ответил Матысик. Вот в «идиотизмы» как раз все сразу поверили. — У меня имеется своя карта, и я знаю, что случилось.

— И что случилось? — будто эхо повторил «профессор».

— Пробой трубопровода, проше пана. Все вы обязаны собраться в холле пансионата.

— А зачем?

Самый сложный момент. Блядски трудный. Вот как убедить поляков собраться в одном месте, а не расползаться по сторонам. К счастью, ребята, занимающиеся написанием процедуры, выдали из себя все.

— Я обязан переписать все ваши удостоверения. Это основание для выплаты компенсации. Переписаны должны быть абсолютно все.

— Будут компенсации? А за что?

Никто в Польше не поверил бы в какие-либо компенсации, выплачиваемые за что угодно. Хотя сами деньги манили, но и наивным никто не был. Вот только спецы по процедуре были настоящими профи…

— Видите ли, обычно никто за испорченный отпуск не заплатит, но мы получили бешенные кредиты из министерства. Если до конца года мы их не потратим, то в следующем новых не получим. Поэтому мы и выплачиваем компенсации где только можно, потому что нам нужно потратить все эти бабки. Иначе финансирование на будущий год пойдет в ноль…

Вот в это поверили. Несколько человек даже направилось в сторону пансионата, потому что на их глазах случалось чудо. Остальные стояли на месте, пялясь на двух пришельцев. Милиционер был занят серьезными размышлениями: проверить у этих двоих документы или нет?

Второй чертовски трудный момент. Матысик с Томецким подошел к багажнику, оба вытащили две громадные сумки. Все-таки спецы по процедуре были гениальными. Оба, и Матысик, и Томецкий, начали жаловаться.

— Вот же дурацкие правила…

— И какой придурок это вообще написал?

— Господи, для того, чтобы проверить пятно от загрязненной нефти, надо напяливать ОП-1.

— Да на такой жаре мы же сваримся.

Но «профессор» все же был подозрителен.

— А зачем вам комбинезоны противохимической защиты? — спросил он.

— Ну вы же знаете, — Матысяк сражался с неподдающимся костюмом из толстой резины. — В противном случае, у нас полетят премии. Вот такие вот дурацкие предписания. Кто-нибудь из вас звякнет в нашу контору, и хана премиям. И будем нищенствовать, потому что какой-то идиот написал нам такой вот регламент.

Это как раз тоже поняли.

— Так никто ведь не позвонит.

— Ладно, ладно… — Матысик закончил одеваться и завязывать все тесемки. Хотя это и было похоже на чудо, но никто, видя двух мужиков в боевых противохимических костюмах, ни удирал, ни даже просто проявлял беспокойство. А все благодаря тщательному следованию процедуры. — Лично я ничего сказать не хочу. Вот только с чего я стану содержать жену и детей без премий?

— Но нам точно ничего не угрожает?

— Нашествие марсиан, — буркнул Томецкий.

— Угрожает, угрожает… — прибавил Матысик. — Я дам вам почитать наш регламент — триста страниц мелким шрифтом. Почитаете, сразу поседеете.

Оба надели противогазы и завязали на них резиновые капюшоны. Теперь они почти что потеряли способность общения с окружающими. Голос из-за противогаза был настолько нечетким, что можно было бы петь гимн, а слушатели воспринимали бы это как «Литва, моя отчизна…»[3].

Еще один сложный момент. Теперь уже следовало действовать чертовски быстро.

«Почти пятилетний» мальчишка, спрятанный в кустах совсем рядом, видел все, словно на ладони. Один из мужчин прошел к задней части «газика» и вынул автомат Калашникова. Находясь в укрытии, он стал прикручивать к стволу огромный глушитель. Второй мужчина открыл дверки и вынул из укрытия пистолет-пулемет. Мальчишка не знал, что это РM-63, называемый «RAK».

— Будьте добры, приготовьте удостоверения личности. Сейчас начнем переписывать.

Томецкий вышел из-за борта автомобиля, держа «калаш» с глушителем за спиной.

— Приготовьте, пожалуйста, документы. Сейчас начнем переписывать.

У двух человек удостоверения имелись тут же. Матычик перезарядил РМ-63, Томецкий тоже перевел затвор. Какой-то ребенок вытащил из кармана несколько злотых.

— Мама, можно мне сбегать в деревню за мороженым?

— Иди, иди, а мне нужно остаться. У нас будут списывать данные для возмещения.

Господи, как же паршиво целиться, когда на голове противогаз. Чеерез эти два чертовых, кругленьких стеклышка. Как настроить прицел? Но Томецкий был мастером. Из своего «калаша», да еще и с глушителем, он застрелил пацана одной пулей.

Отдыхающие стояли неподвижно, они были слишком шокированы, чтобы хоть как-то реагировать. Томецкий застрелил мать парнишки, предле чем та успела набрать воздуха, чтобы завизжать, а Матысик — милиционера, который даже не успел расстегнуть кобуру. Лишь бы только не нажать на спусковой крючок слишком сильно и не перейти на автоматический огонь. Он высунул рукоять из-под ствола. Целиться, целиться, целиться! На «просто так» ничего оставлять нельзя.

Томецкий застрелил «профессора» и женщину в грандиозном купальном костюме; Матысик — обеих студенток. Блин, ну как же можно целиться в этом противогазе!

«Почти пятилетний» мальчик, лежащий в кустах неподалеку, глядел на все это, раскрыв рот. Двое мужчин в космических костюмах, с какими-то трубками, торчащими из ртов, как раз убивали отдыхающих. Молниеносно. Быстро. Умело… Потом эти двое побежали в пансионат. Один споткнулся, оба столкнулись в двери. Мальчик слышал изнутри тихое «прррыт» калаша и громкое «бум-бум-бум» Рака.

Буквально через мгновение они выбежали назад. Один побежал к газику и начал раскладывать что-то странное — похожее на душ — на боку машины. Второй ходил по кругу, проверяя окрестные заросли.

Мальчишка закрыл рот. Он не мог поверить в то, что видит. Его знания, ничтожные по сравнению с опытом взрослого человека, не предлагали ему никакого решения. Или это ему только снится? Может, это всего лишь сон? Или какая-то игра? Что это? Что это? Что это такое?

Мальчик стиснул веки точно в тот момент, когда рослый мужчина в костюме противохимической защиты ОП-1 развернул над ним ветки и нацелился из пулемета RAK.

Услышав телефонный звонок, Хофман проснулся с громким вздохом. Он заснул за письменным столом? Вот же черт! Наверное, так. Последняя ночь и вправду была тяжелой. Ссора с женой, не очень хорошие снотворные порошки, потом кошмары. Он чувствовал себя выжатым. А что самое паршивое: простуженным. Теоретически, в июле простудиться сложно, но Хофман был способен совершить даже такое. Он вытер нос бумажным платком, затем поднял мобильный телефон и нажал на зеленую трубку.

— Да? — он не был уверен в собственном голосе. — Слушаю? — повторил громче.

— Пан Марек, — услышал он голос молодой женщины. — Болото на всю катушку.

— О Господи… только не сегодня. Плиииссс…

— Сообщение мы получили по радио, — женщина, по крайней мере, сэкономила дурацкие замечания на тему предполагаемое похмелье. — Имеем стрельбу. Мужик из ТТ застрелил трех других с калашами.

— «Алка Прим». «Алка Прим»…. Где-то же должна была валяться в столе. Но где? Хофман обыскивал ящики.

— Пан Марек? Вы там?

— Тут я…

«Алка Прим» не было. Зато нашлась старая пачка одноразовых платков. Хофман быстро развернул один из них.

— Дело очень странно. Поначалу все шло нормально, вы же знаете, какая процедура разработана. Как только мы получили вызов по радио, дежурный SWD направил на место происшествия людей из уголовного отдела, сообщил дежурному из следственного отдела и вызвал техника-криминалиста.

Этого всего она могла и не говорить. Хофман прекрасно знал, что было дальше. Группа из уголовного отдела поехала на место происшествия. Кто-то сообщил дежурному из воеводской комендатуры и самому коменданту. На месте, наверняка, уже была аналогичная группа из комиссариата, на территории которого вся эта стрельба и случилась. SWD, то есть Пост Вспомоществования Командованию (или же, попросту, народ, сидящий на номерах 997 и 112, а так же дежурный Городской Комендатуры), не спали, чтобы в любой момент предоставить поддержку. Под началом SWD были все дежурные в комиссариатах и патрульные машины, а так же автомобили дорожной полиции, оборудованные компьютерными терминалами.

— Помимо того, мы сообщили прокурору, — продолжал голос в трубке, — но… Случилось нечто странное.

— Что случилось?

— Поначалу, ничего. Ребята захватили виновного, провели осмотр. Явное нападение, хотя и непонятно, в чем там дело. И… вот тут началась лажа.

— Что началось?

— Ну, точно я не знаю. Во всяком случае, следственный офицер покончил с собой.

— Блииин…

— Какая-то чудовищная невезуха. Два унтер-офицера погибли в ДТП. И Ягельский скончался от сердечного приступа, и…

— Да что это такое? Какая-то мафия? — Хофману срочно требовалась пара таблеток «алка прим», и только это для него было сейчас важно.

— Неее… все несчастья натуральные. Но, в любом случае, дело достается вам.

— Оооо, Иисууууусе…

Где же эти чертовы таблетки?! Он же помнил, что те у него были. Выслушав, где находятся все собранные по делу материалы, все бумаги, а так же то, что пациент еще КПЗ, но прокурор тут же его выпустит, поскольку то офицер Войска Польского, Хофман нажал на крсную кнопку отключения. Потом подошел к окну, открыл его и долгое время глядел на величественные гитлеровские строения на улице Лонковей. Теперь здесь размещалось управление вроцлавской полиции.

Более тридцати лет ранее «почти пятилетний» мальчишка бежал через лес, роняя капли крови. Он ревел во всю катушку, а слезы едва позволяли ему видеть что-либо. Что это было? Что?

Он выскочил на небольшую поляну. Шатаясь, мальчик свернул в узкую песчаную тропку, вьющуюся среди сосен. Через минуту он добежал до виллы, в которой родители снимали комнату.

Заметили его сразу же — так громко парнишка ревел. Сначала троица дружков: «Янек», «Густлик», «Томек» из экипажа танка «Рыжий»; затем мать и остальные отдыхающие.

— О Боже!!! — взвизгнула мать. — Ты же весь в крови!

— Мама… мама…

_ Господи Иисусе, дева Мария!!! Помогите!!! Сынок!!!

Несколько отдыхающих бросилось, чтобы взять мальчишку на руки. Кто-то метнулся за аптечкой; другой, более разумный, крикнул, что бежит к телефону, чтобы вызвать скорую помощь. Тут всего пара километров…

— Что случилось? — мать бессознательно повторяла вопрос сына. — Что произошло?

Отдыхающие пытались снять с пацана окровавленную рубашку. Кто-то вынул из аптечки йод, пиоктанин и бинты.

— Прилетело НЛО!!! — ревел мальчишка. — Пришельцы из космоса!!!

— Это он на сучок налетел или на какую-то сломанную ветку, — заметил мужчина, который лучше всех играл в бадминтон. — А вот рана… Будто огнестрельная.

— Прилетели космические пришельцы. Вначале все сделалось серым. Такой вот шар серого. Вот вроде как. А потом они вышли из такого аппарата, на боку которого был такой душ. И они были переодеты людьми. А потом надели свои космические скафандры…

— Матерь Божья! Господи Иисусе! Дева Мария! Боже, боже, боже… Сынок!

— Это шок. Его нужно доставить в скорую.

— Матерь Божья, да малой кровью истечет. Сделайте же что-нибудь!

— И у них были такие трубы, которые выходили изо рта. И ои так громко дышали. И они убили всех людей! Они их убили!!!

— Нет смысла ждать скорую, — крикнул тот пан, который лучше всех играл в бадминтон. — Закутайте его чем-нибудь и заносите в мою «сиренку». Мы поедем в Быдгощ!

— У-у-ууубили, всех людей убили! У них были такие трубки, которые выходили изо рта!!! Такие трубы!!!

— Боже, да сделайте же что-нибудь!

— Перевяжите малого бинтом и в машину. Мама едет с нами. И кто-нибудь еще, для верности.

— Я поеду, — вызвался мужчина с внешностью адвоката. — Это самая лучшая идея. Через полчаса будем в Быдгощи. В какой-нибудь приличной больнице.

— У нииих быыылиии трубкиии!!! Трубки, которые выходили изо рта…

Трое пацанов постарше осторожненько отошло от сборища. Они глядели один на другого, испытывая все больший страх.

— Ну… похоже с теми рассказами про пришельцев мы пересолили, — буркнул «Густлик», пряча зачитанный экземпляр «Большой, побольше и самой большой», который таскал за поясом.

— Черт, — тихо произнес «Янек». — Как думаешь, сдаст?

«Томек» проверил, хорошо ли спрятана в кармане пачка сигарет «Спорт».

— Тогда родители устроят нам допрос. Это железно. Все курево отберут.

— А если в милицию сдадут?

— Поплюй через левое плечо!

Хофман бессмысленно копался в полицейских бумагах. Ситуация, казалось, была ясной. Пан Фелициан Матысик, возраст семьдесят два года, офицер Войска Польского на пенсии, взял из дома легальный ТТ и поехал с семьей в лес, на шашлыки. Жена (старая, между нами говоря), дочка, зять, внучата. Где-то так… А чего, каждый же на шашлыки ездит с волыной. Это же совершенно нормально, разве нет? В ходе жарения животной плоти к ним подошли четверо. У троих были автоматы Калашникова, у четвертого никакого оружия не было. Он только спросил: действительно ли Матысик — это Матысик. Затем события покатились быстрее. Этот четвертый, без оружия, сказал, что ему неприятно по причине присутствия семьи, но ведь Матысик и сам должен понимать… На что офицер Войска Польского на пенсии вытащил ТТ и застрелил тех трех, с калашами.

Аааа…хмелья сегодня работали не самым лучшим образом. И чем тут заниматься? Нормальные такие польские шашлыки в лесу. Внук вырвал у одной из жертв автомат Калашникова и начал пулять по убегающему гражданскому, единственному спасшемуся из мясорубки. Выстрелил тридцать два патрона, но всего лишь попал в щиколотку мужчине, который менял колесо своего «шевроле матиз». Беглеца не нашли, у жертв не было документов, их отпечатков пальцев в картотеке не было.

Просто так, обычное воскресное утро. Три трупа, один раненный, пенсионеры и дети пуляют во все, что только шевелится… Нормалек.

Хофман выпил минеральной воды.

— Господи! — произнес он вслух. И кто написал эту чушь? Что это за хрень, блин? Что это?

Жертвы: три плюс одна. Мужик из полицейской группы повесился, двое погибло в аварии, у четвертого сердечный приступ. А это что? Что это такое?

Хофман закусил губу. Ему вспомнился кошмар из детства. Он пытался успокоить затрясшиеся неожиданно руки. Еще раз поглядел в дело."Это вы Фелициан Матысик?», — спросил нападавший без оружия. «Да», — прозвучал ответ.

Шашлыки получились неудачными. Леса под Вроцлавом, которые частенько патрулировали инспекторы в служебных «малышах», сами по себе отвращали от подобной формы воскресного отдыха. А еще тучи, угрожающие возможностью неожиданного душа. Матысик еще раз проверил оружие. ОН никогда не ошибался. ОН стоял сейчас под деревом — туманный силуэт, невидимый для других — и беспрерывно смеялся. Но семидесятидвухлетний офицер на пенсии свое знал. Он тяжело поднялся, игнорируя вопросы внуков, идет ли он отлить в кустики, а так же вопрос дочки: не надо ли в чем помочь.

Сейчас. Это произойдет сейчас.

Четверо мужчин вышло из-за деревьев. У троих были калаши, которые они держали так, чтобы быстро ими воспользоваться. Дебилизм. Десантники из спецотряда. Такие себе чертовски натренированные парни, которых часто можно увидеть в телевизоре, как они идут гуськом, каждый с рукой на плече идущего впереди коллеги, с готовым к выстрелу оружием. По телевидению они выглядели чертовски грозными. Вся их проблема заключалась в том, что в своей жизни они никого никогда не убили. Одни только учения. И ноль трупов.

— Это вы пан Фелициан Матысик? — спросил четвертый, безоружный.

— Да.

— Мне весьма жаль, что в присутствии семьи, но… вы же сами знаете.

— Знаю.

Матысик вытащил из кобуры заранее перезаряженный ТТ и выстрелил одному из десантников прямо в голову. Практически в упор.

Направляя оружие в другого, пришлось уже определять линию прицела. На кровь, которая брызнула в лицо, вн имания не обращал. Выстрел. Перевод линии прицела на третьего. Выдох. Выстрел. Пуля 7.62 Токарева идеально прошла через череп. И никакой реакции у кого-либо из жертв. Они и вправду были хорошо натренированы, вот только никто не научил их убивать. В этом у них не было никакой практики.

Матысик опустил оружие. Подошел к четвертому.

— Да? Слушаю вас.

— Аааааа… — громко и четко произнес гражданский.

— Не совсем понял.

— Аааааа…. — повторил тот и сглотнул слюну.

— Ну да. Теперь все ясно, — с издевкой произнес Матысик. — Застрелить тебя не могу, урод, потому что дело о превышении пределов необходимой обороны будет тянуться в суде три года.

Гражданский, скорее всего, не поверил. Он повернулся и начал убегать. И вот тогда случилось то, чего никто не планировал. Внук Матысика, одиннадцатилетний пацан, схватил Калашникова одной из жертв и выпалил всю обойму. Тридцать два патрона. Ни одна из них в беглеца не попала. Автомат дергался так сильно, что, собственно, палил он в белый свет, как в к опеечку. В основном, дырявил тучи и, похоже, эффективно, потому что начал падать дождь. Но какого-то эффекта достиг — мужик, который метрах в пятидесяти ремонтировал свой «шевроле матиз», неожиданно заорал и начал хромать. Из щиколотки правой ноги пошла кровь.

Матысик мельком глянул на туманный силуэт, смеющийся под деревом. ОН всегда был прав. Фелициан научился это ценить.

Тридцать лет назад группа по расследованию, состоящая из отдыхавших и трех пацанов, сующих повсюду нос, пошла выяснять, что же на самом деле произошло в пансионате «Поруда» в Печисках. И это привело к тому, что «почти пятилетний» мальчишка очутился в одной из быдгощских больниц в полном шоке и с гадкой раной на плече.

К сожалению, метрах в трехстах от виллы, в которой все они проживали, детективам перегородила дорогу старая, чуть ли не разваливающаяся «ниса», стоящая поперек песчаной дороги. Увидав группу, двое мужчин и женщина широко улыбнулись.

— Добрый день, — сказала женщина. — Мы из быдгощской аварийной газовой службы. А дальше идти нельзя.

— Почему?

— Авария. А собственно говоря, даже катастрофа, — молодая женщина указала на клубы дыма, поднимающиеся над верхушками деревьев. — Нууу… именно так заканчивается неумелое применение газовых баллонов.

— Жертвы взрыва имеются?

— Вы простите, только я не знаю. Нм лишь приказали перекрыть дорогу.

— Так что произошло?

— Нееее знааааю… — зевнула та. — Бахнуло так, что загорелся кусок леса. Я здесь слежу за тем, чтобы больше не случилось жертв. Ну а там гасят пожарники.

— Вы же понимаете, мы ужасно перепугались, — не уступал отдыхающий, похожий на адвоката. — Оттуда прибежал мальчик и рассказывал, ха-ха-ха, про космических пришельцев в скафандрах и…

— А как того мальчика зовут? — молодая женщина отбросила только-только прикуренную сигарету и вынула из кармана блокнот.

— Маречек. Маречек Хофман.

Женщина записала.

— Вы понимаете. Мне нужно знать. Потому что мы будем выплачивать компенсации. Обычно, никто такого не делает, но мы получили громадные кредиты из министерства, и, вы понимаете, если эти деньги до конца года не потратим, то они пропадут, и новых в следующем году не получим. Вы же понимаете…

— Да заткнись, «Балаболка»! — буркнул один из молчавших до сих пор мужчин, одетый в комбинезон с надписью «Быдгощская аварийная газовая служба».

— Эээеее… да кто бы там слушал пятилетнего мальчишку? — «адвокат» лишь махнул рукой.

— Так вы говорите «Хофман»? Марек Хофман? Одно или два «н»?

— Заткнись же, «Балаболка»!

Отдыхающим крайне не нравилось столь хамское отношение к женщине. Так ведь понятное дело… рабочие. Если кто закончил только начальную школу, откуда такому знать, что такое культура и уважение к женщинам…

Тем временем, в быдгощской больнице спасали «почти пятилетнего» Марка Хофмана (через одно «ф» и одно «н»). Мальчик не знал, что после возвращения отдыхающих из неудачной разведки из радиостанции в ржавой «нисе» раздалось зловещее сообщение: «Расширяется! Все ко мне!!!». Маленький Хофман и понятия не имел, что за собственную жизнь обязан благодарить ужасной невезухе «Балаболки», и тому, что ее сожгли в разорванном на спине комбинезоне ОП-1 вместе с блокнотом, который лежал у нее в кармане.

У каждого полицейского имеются свои неофициальные источники информации, но это было абсолютно исключительным. Он называл ее «Ключиком[4]». «Ключика» звали Аней, которая прожила на свете двадцать семь весен. Когда-то они были безумно влюблены один в другого, потом все как-то попортилось, а точнее — выгорело. Но, что редко, все же, случается в таких отношениях, они остались добрыми друзьями, помогали друг другу, поддерживали, оказывали мелкие услуги. Приятель и приятельница. Близкие, сердечные. Вообще-то говоря, в любой момент они могли свернуть на тропу любви. Они привыкли друг к другу, понимали себя взаимно, не ревновали из-за любой мелочи. Но формат, в котором они в данный момент находились, устраивал обоих. Она давала ему все сведения, которые были ему нужны. Он доставал и устраивал все, что было ей нужно, а у хорошего полицейского в данной сфере имелись большие возможности.

«Ключик» была строго законспирирована. Никто, кроме Хофмана, даже понятия не имел, что ее зовут Аней, хотя многие видели ее каждый день в управлении. Даже его последняя любовница, как он сам говорил «женщина моей жизни», с которой связывал очень серьезные планы, не знала, кем «Ключик» является. Эту тайну он охранял более, чем что-либо на свете.

«Ключик» была помощницей самого «Биг Босса» по вопросам контактов с другими службами. То есть, у Ани имелся доступ, причем, с наивысшего уровня, ко всем данным, архивам и картотекам — и не одной только полиции, но еще разведки, контрразведки, гражданских и военных служб, Центрального Бюро Расследований, Агентства Внутренней Безопасности, Пограничной Стражи, армии, Отдела Спецслужб, Бюро Охраны Правительства, таможенных агентов, Пожарной Охраны (в том числе и добровольной), скорой помощи, Института Национальной Памяти и всех служб, занимающихся архивизацией информации. Она была просто бесценной. Она была гениальной. Еще она была прекрасным IT-специалистом. Как сама утверждала, она не оставляла каких-либо следов от своих посещений в различных картотеках и архивах. И Хофман свято ей верил. Потому-то никто и никогда не узнал, кем таинственный «Ключик» является. Никто и никогда.

Но вот теперь Аня подвела. Похоже, впервые с того момента, как они познакомились.

— Ну вот абсолютно ничего нет! Фелициан Матысик, 72 года. Образцовая военная служба, закончил которую в чине капитана. Оружие у него легальное. Несколько экземпляров. Никаких несчастных случаев, никаких служебных замечаний. Ну прямо тебе какой-то странный идеал… Я проверила все в Силезском Военном Округе и в Варшаве. Ну… просто глазам своим не верю, но абсолютно ничего. Ничего! Словно бы этот тип никогда и не существовал. Словно бы его вообще никогда не было на свете.

— Что-то быть должно.

— Но ничего нет.

— Господи! Что-то должно быть! Дай-ка мне его фото.

Как раз с этим у «Ключика» проблем не было. Лицо семидесятилетнего мужчины заняло весь экран.

— Черт… у меня такое впечатление, будто бы когда-то его уже видел.

— Дать тебе более ранний снимок?

— Если можно…

Быстрый стук пальцев по клавишам. Через мгновение на экране появляется лицо сорокалетнего мужчины в мундире.

— Держи, мастер. — Аня улыбнулась и потерла руки. — Соответствует?

«Почти пятилетний» мальчик, лежащий в кустах неподалеку, глядел на все это, раскрыв рот. Двое мужчин в космических костюмах, с какими-то трубками, торчащими из ртов, как раз убивали отдыхающих. Молниеносно. Быстро. Умело… Потом эти двое побежали в пансионат. Один споткнулся, оба столкнулись в двери. Мальчик слышал изнутри тихое «прррыт» калаша и громкое «бум-бум-бум» Рака.

Буквально через мгновение они выбежали назад. Один побежал к газику и начал раскладывать что-то странное — похожее на душ — на боку машины. Второй ходил по кругу, проверяя окрестные заросли.

Мальчишка закрыл рот. Он не мог поверить в то, что видит. Его знания, ничтожные по сравнению с опытом взрослого человека, не предлагали ему никакого решения. Или это ему только снится? Может, это всего лишь сон? Или какая-то игра? Что это? Что это? Что это такое?

Мальчик стиснул веки точно в тот момент, когда рослый мужчина в костюме противохимической защиты ОП-1 развернул над ним ветки и нацелился из пулемета RAK.

Это был не сон, это не были кошмары. Это не были фантазии перекормленного страшными рассказами мальчишки. Это была явь. Явь! Явь! Боже милосердный!

— Марек! Марек? С тобой что-то случилось? — «Ключик» держала его за руку, она была явно напугана. — Марек, что происходит?

Тот сглотнул слюну.

— То был не сон. Не сон… О, Боже!

— Марек. Маречек… Может вызвать врача?

С Хофман ом творилось нечто странное, мужчину буквально трясло от страха. Ведь он же все уже давным-давно рационально объяснил! Это было то же самое, когда он, тоже будучи ребенком, как-то увидел на лице комбайн. Огромную, красную, невероятную конструкцию. Ему казалось, что подобная машина просто не может существовать. Уж слишком она была огромная. Н о он внимательно глядел на лица окружавших е го людей и никаких признаков страха не видел. «Самый обычный комбайн», — объяснил ему кто-то, заметив смущение мальчика.

И точно так же было и с этим рассказом. За многие годы он позволил себя убедить, что то были обычные фантазии. Не было никаких пришельцев, убивающих в Печисках отдыхавших. Самый банальный взрыв газа. «Почти пять» лет — это решительно мало, чтобы видеть мир рационально. Ему приснилось. Слишком много наслушался фантастических баек от приятелей. Солнечный удар, пожар, газ, грохот и научная фантастика, подаваемая в кино. Руку распанахал, когда бежал через лес, потому что наткнулся на сломанную ветку. Не было никаких космических пришельцев, убивавших людей в Печисках. Не было никаких существ с трубками, торчащими из лица, стрелявших в отдыхающих. Не было их!!!

Господи Иисусе и дева Мария. Были!!!

Хофман глядел в лицо мужчины, который развел кусты и нацелил в него пистолет-пулемет. Сейчас на нем не было маски с длинной трубкой, ведущей к емкости с поглотителем. Лицо, прекрасно запомненное из всякого кошмара, который снился ему в течение сотен ночей.

Боже! Именно для этого он и стал полицейским, именно по причине кошмаров. Он помнил застреленного милиционера, помнил, что тот даже не успел протянуть руку к кобуре с оружием. Хофман был лучше — всегда при нем было два пистолета и маленький револьвер. Этот кошмар повлиял на всю его жизнь. Только лишь потому он и стал полицейским: чтобы иметь возможность защититься. Будучи еще зеленым щенком, он завербовался в наемники в Чад во время французской интервенции. Правда, тогда ими ни для чего и не воспользовались, зато, по крайней мере, его научили убивать: ножом, кулаками, зубами, вязальным крючком собственной жены, даже ее кружевным чулком.

Но он не мог защититься перед кошмарами, хотя и все время объяснил себе, что это неправда. Что все это только обычные сны.

А теперь кошмар оказался правдой. Более того, он был блядски реальным! Он глядел в лицо, которое снилось ему сотнями ночей. Он прекрасно помнил его.

Господи Иисусе… Это не плохой сон. Это правда! Людей в Печисках убивали! Этот вот тип. Тот самый, который, уже без противогаза, развел рукой закрывающие пацана кусты. В другой его руке был готовый к выстрелу пистолет-пулемет RAK.

— Марек? Марек, что творится? — повторяла «Ключик». — Марек! Очнись!

Мужчина спрятал лицо в руках. Он пытался прийти в себя.

— Вода у тебя есть?

— Господи, а может вызвать врача? Давай, я отвезу тебя в скорую помощь.

— Нет, — Марек отпил несколько глотков воды из поданного ему стакана. — Знаешь, почему ты не нашла о нем никакой информации? — пытался он вновь быть рациональным.

— Почему? — девушка была явно заинтригована.

— Мы сделали ошибку, разыскивая данные во Вроцлаве и в Варшаве.

— Где же мне тогда его искать? — Аня тоже отпила воды из стакана. Она знала, а точнее — чувствовала, что они попали на что-то совершенно необычное.

Хофман одарил девушку бледной улыбкой.

— Ищи в Быдгощи. Конкретно же — в Печисках. Это километрах в тридцати в сторону. Попытайся как-то связать эти две местности и этого типа. Ранние семидесятые годы.

— Почему именно в Быдгощи? Откуда ты об этом знаешь?

Марек усмехнулся. На сей раз более твердо.

— Так уже складывается, что я единственный полицейский офицер в Польше, который знает, где искать данные относительно этого мужика. Вот так, просто, складывается…

Матысика из «обезьянника» вывел дежурный. К семидесятидвухлетнему старику — к тому же, бывшему военному — он относился с определенным уважением. Он провел его в кабинет следственного офицера.

За письменным столом сидел рослый, худощавый мужчина. В его лице можно было заметить одну странную отмету — у него были совершенно недвижимые, холодные глаза. Глаза змеи. Матысику на миг даже показалось, будто бы он когда-то его уже видел… Но это было только мгновение. У пожилого человека была прекрасная память на лица, и он со всей уверенностью не знал офицера с холодными, словно лед, глазами.

А тот поднялся со стула.

— Меня зовут Марек Хофман, — протянул он руку. — Приветствую вас.

Матысик легко пожал протянутую руку. Садясь перед письменным столом, он уже знал, почему этот офицер казался похожим на кого-то из прошлого. «Да у него точно такие же глаза, как у меня», — усмехнулся он в мыслях сам себе. — «Глаз змеи». Он ведь и сам видел их в зеркале ежедневно, во время бритья.

«Ключик» свою работу делала на пять. К сожалению, резюме результатов этой тяжелой пахоты можно было определить всего лишь одним словом: нихрена! Фелициан Матысик. Печиска. Быдгощ. Девушка глянула на оставленный Хофманом листок. «Балаболка», пансионат «Поруда». И ничего, просто-напросто, ничего! Она взяла телефон. Когда-то этот номер был записан исключительно в записной книжке Биг Босса — по причине максимальной степени секретности. Когда-то…

— Привет, жопа.

— Ну, привет, телка, — ответила Кася, ее соответствие в быдгощской полицейской комендатуре. — И чем тебе помочь?

— Имеется одна заноза. Семидесятые годы, ранние. Печиска. Быдгощ. Фелициан Матысик. Куча смертей. Дела засекречены. Найдешь чего-нибудь, милая Жопка? Да, еще слова: «Балаболка», «Поруда».

— Оки-доки. И тут же звякну, — короткий вздох. — Да, при случае: какой-то тип пизданул большегруз с куревом. Мой Биг Богг на ушах! Дай-ка мне какого-нибудь рецидивиста из Вроцлава, чтобы я могла бы его подставить.

— Оки-доки. Сейчас подыщу из картотеки.

— Будет классно, телка. До звоночка.

Хофман закурил сигарету.

— Можете ли вы мне пояснить одно дело? Вы ведь были офицером Войска Польского?

— Да. Был.

— И из вас сделали снайпера?

— Не понял?

— Вы выстрелили три патрона. У нас три трупа. Ваш внук вырвал из рук одного из покойничков автомат Калашникова. Выстрелил тридцать два патрона, и попал только лишь в щиколотку какого-то мужика, менявшего колесо в машине..

— Ну, это ведь еще дитя. Он не умеет стрелять, — насмешливо прокомментировал Матысик.

— А вы умеете?

— Я знаю… В конце концов, я же офицер…

— В среднем, вы выстреливали шесть патронов в год. В рамках учений. А вы? Три выстрела — три трупа. Откуда такая специализация?

— Только не надо демонизировать. Одного я бахнул, считай, в упор. Двух — с пары шагов.

— Вы всегда берете ТТ, когда едете на шашлыки с семьей?

— Нет. Только лишь тогда, когда на меня нападают три типа с калашами.

Хофман погасил сигарету. Слегка улыбнулся.

— Нет, ну… Мне бы хотелось нормально поговорить. Нет смысла, чтобы мы тут просто балаболили…

Две пару чертовски холодных глаз тут же и встретились. Они глядели друг на друга охрененно долго. «Нет смысла, чтобы мы тут просто балаболили». «Балаболка». Shit!

Матысик в первый раз подумал о ведущем следствие офицере с серьезностью. Хофман же понял, что ничего из старика не вытянет.

«Ключик» подняла телефонную трубку. С черного аппарата — особого значения. Оборудование в комендатуре было старым, было достаточно придержать одну из катушек большого магнитофона, и ничего уже не записывалось.

— Привет, телка.

— Ну что там, жопа? — ответила «Ключик», все так же придерживая катушку пальцем.

— У дела имеется номер SWW/12382/72. Секретно, особого значения. И я нихуя не врубаюсь. Практически ничего не написали, зато у меня, телка, имеется для тебя кино. Любительское на восьмерке. Перешлю тебе с курьером.

— Спасибо.

— Никаких проблем. Спасибо за рецидивиста.

— Не проблема. Подкинь чего-нибудь для записи.

— Ты знаешь, нихрена не имею. Свяжись с той дамой из столицы, я подкинула тебе номер.

— Оки-доки. Стей ин тач.

— Ясно! Я еще покопаюсь, но ты свяжись со штучкой из Варшавы. У нее больше вруба.

— Экстра! Thanks!

— Но проблемо, телка. Номер дела у тебя уже имеется. Чао какао!

— Чао какао, жопа!

— Хей, хей!

Матысик мельком глянул на туманную фигуру, появившуюся у двери комнаты для допросов. Хотя выражение на его лице не изменилось, Хофман перехватил взгляд. Он тоже зыркнул влево, в сторону. Ничего. Стенка с текущими бумажками, слегка оцарапанная дверь, старый линолеум. Через короткое мгновение два холодных взгляда снова встретились. Глаза Матысика не были уже такими спокойными, как раньше.

— Можете ли вы пояснить мне кое-какие события? — Хофман закурил следующую сигарету.

— Так вот, один из следственных офицеров, работающих над вашим делом, повесился.

— Вы как-то не похожи на такого, кто сегодня повесится, — перебил его Матысик.

Он вытащил из кармана одноразовую салфетку и тщательно вытер слезящиеся глаза.

— Два члена группы погибло в ДТП, еще у одного — сердечный приступ…

— Не похоже, чтобы у вас было больное сердце.

— Аааа… выходит, случайность? Это какая-то мафия?

— Мене кажется, что машину вы водите хорошо. Не думаю, чтобы вы попали в аварию.

Хофман сбил пепел в переполненную пепельницу. Язвительно усмехнулся.

— Я если бы вы угадали, что угрожает мне?

Матысик быстро глянул на туманную фигуру у двери.

— Я не предсказательница. Нет такой возможности.

— Черт… наша беседа, похоже, хотя культурная и тихая, все-таки превращается в такое себе балабольство.

Матысик снова протер глаза. Балабольство, «Балаболка». Он начал оценивать сидящего напротив офицера более объективно. Натиск воспоминаний. Неужто он чего-то знает? Да нет, нет у него таких возможностей. Но что-то комбинирует и держит в тайне. Явно. И сколько смог он узнать? И чего? Ладно, это не имеет значения. Ему не угрожал ни инфаркт, ни авария, и уж наверняка не собственноручно сделанная виселица. Крутой парень. Но ведь он не мог иметь понятия о том, что ему угрожало на самом деле, в противном случае, он не вел бы допрос таким вот образом. Тогда откуда он выдрал какие-то клочки информации? Как связал допрашиваемого с делом? Блин… Все начинало выглядеть по-настоящему кисло…

«Ключик», придерживая пальцем магнитофонную бобину, сделала следующий звонок.

— Привет, Штучка.

— Привет, телка. Что заставляет тебя колупаться в столице?

— Дай мне все, что у тебя есть по SWW/12382/72. Оки?

— Оки доки, телка. У тебя уже на терминале. Биг Босс запрашивал?

— Нет, это личный заказ.

— Оки доки. Мне-то оно все равно. Это что, твоему парню нужны данные?

— Ну.

— Ну?… Ну тогда спокуха! Сейчас подошлю. Сколько угодно. — Минута тишины. — Детка…

— Ну?

— А ведь это блядски секретно! Специального значения!

— Тогда выдавай на линию.

— Так я и выдаю. Хи-хи-хи… Какие классные данные. Желаю много-много хорошего секса с парнем.

— Ну, спасибо!

— Нормаль. Да, там еще фильм в приложении. Только, курва, не запускай на людях.

— Сними напряг, Штучка.

— Спокуха, телка. Мне это до лампочки. Все уже должно быть у тебя в компе. Прошло?

— Угу. Спасибо.

— Спокуха. К вашим услугам, писька глупая.

— Дрочи, потаскушка. Благодарю за помощь.

— Для того мы тут и сидим, телка. Как раз для этого. Именно затем наши папаши трахали наших мамаш, чтобы мы могли помогать одна другой.

Во всей процедуре самое паршивое это заполнение всех документов от руки. Факты были такими: На Матысика напали люди с автоматическим оружием, они обладали значительным перевесом. Это не были не официальные лица, поскольку не предъявили свои документы, и они, как единогласно признают все свидетели, не кричали «полиция». Короче, кто это был, неизвестно. Зато было известно, что оружие Матысика было легальным, а угроза — самая неподдельная, так что отставного офицера следовало освободить. Дело, естественно, будет еще вестись, но стрелок-пенсионер будет отвечать уже по другой статье. Это если доживет до судебного разбирательства. Семьдесят два года для мужчины — это вам не фунт изюму.

Заполнение бумажек все тянулось и тянулось, грозя перерасти в бесконечность. Потом подписи, проверка изъятых вещей… Домой Матысик вернулся лишь к вечеру. Он даже не прикоснулся к приготовленному ужину, зато попросил у жены телефонную карточку.

— Но ведь ты же можешь позвонить из дому, — удивилась та.

— Телефон наверняка уже на прослушке.

— Тогда позвони с моего мобильного.

— Это решение еще хуже.

Он взял карту и спустился к телефонной будке АО «ПТ», поставленной прямо напротив его подворотни. Матысик прекрасно знал запутанность дел и стиль работы конторы. Ему было известно, что у них нет денег на установку подслушек в будках. Ну а если даже бабки откуда-то и нашлись, то наверняка не сегодня.

Он быстро набрал номер на клавиатуре.

— Томецкий, слушаю.

— Готовься. Фамилия мужика — Хофман. Что-то он знает.

— Боже…

— Да не паникуй.

— И что у него есть.

— Он знает слово «Балаболка».

— Блииииин… Быдгощ. Печиска — шестидесятисемилетний разум Томецкого работал исключительно по делу. У крутых чуваков склероза не бывает. — Вот кууур… — запел он.

— Не паникуй, — повторил Матысик. — Прекращаем разговоры с домашних телефонов и мобилок. Связь держим через телефонные будки. Через одну налево.

План был приготовлен уже давно. Каждый из них, выйдя из дома, мог идти или направо, или налево. То есть, «налево» означало направление, а «через одну» — какие будки можно пропустить. Номера телефонов в будках были записаны уже давно. Равно как и время контактов. Встречаться же, временно, они и не собирались.

— Тогда пока…

— Пока, зомби.

— Не произноси этого слова.

Матысик положил трубку, затем поднял ее снова и набрал номер службы точного времени, затем вызова такси и банка, чтобы затереть память телефона-автомата. Это так, на тот случай, если бы за ним кто-нибудь следил. Биллингом будки он не заморачивался; Томецкий, наверняка, как раз решал эту проблему.

Времени пока что было много.

Хофман сделал себе самокрутку из ароматного табака «RedBull». С собой он принес бутылку хорошего белого французского полусладкого вина, любимый напиток «Ключика». Он как раз разлил первую порцию по бокалам.

Аня готовила восьмимиллиметровый проектор. Ни у кого в комендатуре такого предмета старины уже не было — пришлось попросить на время у тестя. Довольно умело, хотя и сверяясь с инструкцией, она зарядила пленку, присланную специальным курьером из Быдгощи.

— Ну что? Пускать?

— Хочешь пускаться во все тяжкие? — буркнул Марек. — Если со мной, так я всегда «за».

Аня рассмеялась. Она взяла бокал с вином, присела рядом и поцеловала Хофмана в щеку.

— Ууух ты мой, альфа-самец… — погладила она мужчину по шее. — Боже, как же я ненавижу мужиков.

— А как я не люблю баб…

— Всегда приятно услышать комплимент, — отпила Аня глоток вина. — Пускаю. Но вот «во все тяжкие не пускаюсь». У меня месячные и асексуальное белье. Попросту, громадные труселя.

— Мне это не мешает.

Аня включила чудовищно тарахтящий проектор. На простынке, развешенной на двери самого Биг Босса, поначалу появились смазанные, скачущие линии, потом номера производителя пленки. Только лишь потом они увидели картинку.

Матысик в военном шлеме парашютиста, внутри какого-то самолета. Звук рассинхронизировался моментально. Было видно, как он что-то кричал, и только потом услышали не совсем четкое: «Документацию назад!». Камеру повело в сторону. Опущенная грузовая рампа самолета, который уже потихоньку катился. На покрытой травой поверхности аэропорта отступали десантники, стреляя в какие-то находящиеся за границами кадра цели. Четверо несло огромный ящик, пытаясь забросить ее на рампу движущегося самолета. Двое рядом бежало с раненным товарищем, висящим у них на плечах. Еще услышали какие-то непонятные голоса, в стрекотании проектора ничего разобрать было невозможно. Четверка солдат в шлемах парашютистов наконец-то добралась до рампы. Ящик перебросить было непросто, а пилот ни на миг не снижал скорости Голос Матысика, запаздывающий, словно при паршивой рассинхронизации, где-то на пару секунд: «Дальше! Дальше!».

— То ли у меня что-то с глазами, то ли я вижу пальмы? — Хофман глянул на «Ключика».

— С глазами все в порядке. Видишь.

— Тогда что это, черт подери? Куба?

— Аэродром с травяным покрытием? На Кубе?

— А черт их знает… Что это?

— Понятия не имею, что это.

Матысик помог солдатам втащить ящик на рампу катящегося самолета. Два десантника забросили следом раненного товарища. Остальные перестали обстреливать невидимого противника и с паническим страхом бросились к готовящейся взлететь машине.

Камера скакала просто чудовищно, сложно было отметить какие-либо подробности — оператор, похоже, сел, когда рампа закрылась. Что-то конкретное увидели в тот момент, когда внутри корпуса загорелись лампы. Какой-то военный, сидящий возле Матысика, открыл бутылку пива. Четко была видна этикетка: «Живец». Видели и шевелящиеся губы военного. Только лишь через какое-то время донеслись искаженные воем двигателя слова: «Вот это везуха! Вот это везуха! Граната взорвалась рядом, а мне ничего…». Неожиданно мужчина обмяк и свалился на пол; в груди у него блестел клинок десантного ножа. Матысик вынул бутылку из руки мертвого коллеги, который только что хвастался собственным везением, и отпил большой глоток.

Склейка.

Новые номера пленки и новый кадр. Пилотская кабина. Оба пилота кричат. Голос еще сильнее отстает от картинки, к тому же — совершенно неразборчивый. Первый пилот вопил, похоже, что он никак не сядет на этой подстреленной корове, а Матысик, с руганью, заставлял его садиться именно здесь. Какие-то странные маневры, крики, абсолютно непонятные голоса из радио. Вой машины. Матысик что-то говорит, первый пилот совершенно потерял голову от страха. Почти что ничего не видно. Вероятнее всего, они садились, камера прыгала, как в «Jumpin'JackFlash». Снова пробег по взлетно-посадочной, хотя, хрен его знает. Все тряслось, вся картинка представляла собой один огромный коктейль из света и теней. Наконец-то остановились. Первый пилот что-то сказал, это было видно по движению губ. Матысик вытащил ТТ и застрельл его, а через секунду — и второго летчика.

Только потом они услышали запоздавший от рассинхронизации звука и изображения голос первого пилота.

«Блин, вот это везуха сегодня. Наверное, я в сорочке родился! Теперь можно и в спортлото сыграть…»

Отзвук выстрела из пистолета Матысика окончательно расстроил проектор. Склейка. Простынка на двери Биг Босса сделалась черной, а потом и белой.

Пленка кончилась.

— Что это было? — спросил Хофман.

— О Боже, — шепнула «Ключик». — Не знаю!

— Блин поймешь… Какая-то стрелянина, пальмы, наши спиздили у кого-то здоровый ящик и убрали свидетелей… Я хорошо видел или чего-то до меня не дошло?

— Ты хорошо видел, Марек. Дева Мария!

— Так что это было?

— Не знаю. Во что мы влезли, Марек? В какое дерьмо?

— Погоди, погоди… Успокойся.

— Господи Иисусе! Ведь тот тип застрелил обоих пилотов! Я хорошо видела, или чего-то пропустила?

— Хорошо видела, «Ключик». Успокойся.

— Так в какое дерьмо мы вступили?!

— Плиииисссс… Успокойся.

— Ну как я могу успокоиться?! — вскрикнула девушка. — У меня месячные, а тут какой-то хрен убивает наших солдат, и я, похоже, уже во все это запутана! Так как мне успокоиться?!

Марек налил Ане вина. Потом прищурил свои вредные глаза.

— В этом деле, похоже, будут номера и получше, — буркнул он.

К счастью, Аня не услышала, потому что, наверняка, закатила бы истерику. Долгое время Марек говорил с ней шепотом. И, вроде как, чего-то добился. Возможно, девушка и не успокоилась, но, по крайней мере, сидела неподвижно, в полном смятении.

— Откуда у тебя эта кинопленка? — начал Марек расспрашивать.

— Из комендатуры в Быдгощи.

— В Быдгощи хранят нечто подобное?

— Нет… То были годы, когда из кинопленки извлекали серебро. Все ехало в Варшаву, часть пленок уничтожали, а часть — утилизировали. А в «народ» пошли сплетни про то серебро, и кто-то из сотрудников комендатуры вертанул несколько сотен кило пленки. Понятное дело, что в домашних условиях он не получил и грамма серебра. Недавно мужик попался на каком-то скандале с грузовиком, забитом сигаретами, мне пришлось подсунуть им какого-нибудь нашего рецидивиста, чтобы не получилось так, что полиция грабит собственные склады. Наши при случае получили эти пленки, забили сигнатуры в компьютер и… отсюда и имею.

— Хорошо. Ну а этот номер дела? SWW дробь сколько-то там. Откуда ты его знаешь?

— Так, как ты и говорил: Печиска, Быдгощ, «Балаболка», куча смертей, ранние семидесятые год. Пансионат «Поруда» сгорел по причине взрыва газового баллона. Первыми на месте прибыли сотрудники Аварийной газовой бригады из Быдгощи. Так написали в деле. Вся штука в том, что там нет фирмы с таким названием, и никогда не было. Настоящая аварийная газовая служба называется иначе. Но самым смешным тут является другое…

— Что же?

— Слушай, погибло около двух десятков человек, сгорел приличный шмат соснового леса. А знаешь сколько было вызвано пожарных машин?

— И сколько же?

— Одна.

— Уй, бляааа!

— Ну.

— Я еб…

— Неплохо, да?

Аня отпила вина.

— Я тебе еще более интересную вещь скажу. Два десятка жертв, а сколько вызвали карет скорой помощи?

— И сколько же?

— Ноль!

Хофман глотком допил свое вино, отставил бокал на стол.

— Тогда мы их имеем.

— Кого?

— Пана Фелициана Матысика и того второго, что был с ним.

— О Господи! Где был?

— В Печисках. Они там убивали людей.

— Как тех пилотов? Боже… — Аня замялась. — А откуда все это можешь знать ты?

— Я был там.

— Не звизди. Тогда тебе было лет шесть или семь!

— «Почти пять», — сладко улыбнулся он девушке.

— Да что ты несешь хрень?! Как это: убивали людей… Погоди… — собралась с мыслями Аня. — Погоди. Какой еще второй? Ведь зацапали только одного.

Хофман взял в руки металлическую коробочку, в которой хранилась кинопленка. Как он и предполагал, оператор расписался на приклеенной к крышке бумажке.

— Думаю, речь идет о Дариуше Томецком, — проверил он, правильно ли прочитал сделанную от руки подпись. Это один из очень немногих известных мне людей, у которых рука не дрогнет даже тогда, когда при них убивают других людей.

Он снова усмехнулся. И на сей раз, вредно и язвительно.

Фелициан Матысик сидел за столом в кухне. Он ел бутерброды, приготовленные на ужин своей пожилой супругой, и запивал все это крепким чаем. «Блядь, — подумал он. — «Ну же блядь».

Вообще-то говоря, жизнь ему не была так уж и дорога. Когда-то он согласился со всем. Согласится с тем, что пальнет себе в голову, если что-то не выйдет. А вот теперь эта чертова старость. Это отвратительное, гадкое состояние, когда человек — вопреки всему, вопреки рассудку — неожиданно начинает цепляться за жизнь. За жизнь, переполненную болью; за жизнь, переполненную отсутствием возможностей; жизнь серую, глупую, без перспектив. Старость нас всех дегенерирует. Неожиданно для человека становится важным только одно: сама жизнь. Лишь бы какая, только бы была. Все это так, как если бы у свободного человека потихоньку отбирали все: деньги, любовь, секс, женщин, спокойные размышления о будущем, какие-либо надежды. И тебя превращают в какого-то ужасного, трясущегося старикана, не способного сдержать мочеиспускание в постели, забывающего, куда спрятал ключи от дома; отрыгивающего, если слишком много поест на обед; пердящего при каждом случае. У тебя ничего уже нет. Трясущиеся руки, покрытые печеночными пятнами. Закисающие глаза. Непонятная, по причине искусственной челюсти, речь. Ни одна из молодых женщин не увидит в нем объекта желания. Но вот вожделения все так же имеются, только судьба отобрала возможность их реализации.

Блядь… Когда он наденет свой первый памперс? Первый в жизни, потому что, будучи молокососом, с этим изделием встретиться никак не мог. Когда обратиться в службу социальной помощи за первыми кальсонами из клеенки?

И все же, нет. Он был другим. Жизнь жизнью, но имеется еще и дело. Когда будет нужно, пальнет себе в лоб. Но не раньше. Наверняка.

Он глянул на туманную фигуру, стоящую в углу кухни.

— И что делать с этим долбанным офицериком, — буркнул он, — покрывая столешницу крошками. — Мы им займемся.

Хофман просматривал CD с данными, который «Ключику» прислала Штучка из Варшавы. Данных было немного. И, что самое паршивое, без звука. Сначала он просмотрел фильм, переведенный с классических 8 мм в формат mpeg. Тут ужде не было металлической коробочки, чтобы увидеть, а кто является оператором. Впрочем, фильм был точно так же паршиво сделан, что и предыдущий. Поначалу какой-то танк, выставленный посреди шоссе. По его мнению… вроде как Т-55, Хофман плохо разбирался в этом. Солдаты, торчащие из люков. Нельзя было сказать, что в состоянии стресса, скорее — скучающие. Шесть человек в ОП-1 с огнеметами на спинах. Они обрабатывают огнем какой-то газон. Неспешно, тщательно, прямо-таки: сонно. Офицер в парадном мундире метах в сорока дальше. «Рваные», не плавные кадры. Ничего не происходит. И вдруг — перемена. Офицер подносит к губам свисток, он явно паникует. Мужики в ОП-1, те, что с огнеметами, бросаются бежать, один падает. Что-то хлестнуло его — какая-то проволока при дороге, которую он не заметил в маленькие очочки противогаза, какая-то ветка? Танк на заднем ходу (гусеницы скользят по асфальту шоссе) влетел в столб с каким-то знаком. Оба танкиста в башенках тут же спрятали головы и закрыли люки. Танк каким-то макаром вывернул, и теперь сваливает задом. Офицер со свистком убегает словно заяц, перепрыгивая низенькие оградки на поле. Оператор отступал, картинка все сильнее тряслась. Рваные, нечеткие кадры. Какой-то газик, пытающийся вывернуть и развернуться на узкой дороге. Два солдатв, пробующих отступать в соответствии с уставом: отпрыгивали спиной, с калашами, нацеленными в нечто до сих пор невидимое, находящееся за границами кадра. Танк, врезающийся задом в электрическую ферму. Обрыв гусениц. Искры.

Склейка.

Другое время дня, судя по смене освещения. Несколько мужчин в костюмах ОП-1, сжигающих другого мужика в таком же костюме. Похоже, того самого, кто свалился в канаву во время бегства. На сей раз четко видна проволока, обмотавшаяся вокруг запястья. Разорванный комбинезон. Языки пламени.

Конец.

Что это такое? Что это, черт подери?!

Хофман просматривал сканированные документы. Ничего. Одни только обрывки информации, фрагменты тщательно препарированных кем-то бумаг. «SWW/233991/69 — Эффект в Шклярах». И что означает этот их «Эффект»? Хофман искал дальше. Есть! «SWW/1238272/72 — Эффект в Печисках. Взрыв газа. Вызван патруль номер семь».

— Эээеее… Подобного рода дешевку можете впаривать любителям. Взорвался газ, а разводящий из Быдгощи вызывает патруль? Это вообще не милицейские термины. А помимо того Матысик служит в армии, а не в милиции. И армию вызвали по причине взрыва газа? Все это было шито слишком грубыми нитками — на место вызвали всего одну пожарную машину. Без следственной группы, без кареты скорой помощи? Что-то все это пованивает!

Хорошо. Нужно идти дальше. «Вроцлав!» — тихо свистнул Марек. SRT/2456/3001. Откуда-то эта аббревиатура была ему известна. Господи… SRT? У него была абсолютная память на имена и названия. Но вот SRT? К чему относится серия SRT? Погоди, это какие-то архивные материалы. Нет, никак не удавалось вспомнить.

SRT? Через компьютер он вошел в сеть комендатуры. Находясь на своем уровне, он имел возможность лишь общего просмотра информации. Серия SRT: взрывы газа, неожиданные порывы ветра, горные катастрофы…

Господи Иисусе!!!

Он уже вспомнил. Серия SRT. Взрыв газа в Ротонде варшавского автовокзала. Порыв ветра завалил незавершенную конструкцию здания Сельскохозяйственной Академии во Вроцлаве, чуть ли не четыре десятка жертв. Террикон сползает на мост в Валбржихе — почти тридцать жертв. А ведь об этом говорили в ВУЗе — пример плохо организованной работы милиции.

Боже… Теперь он же понимал. Все это не было плохо организованной милицейской операцией. Это была прекрасно организованная армейская операция, в ходе которой было убито почти три десятка человек!

Но, погодите… Хофман закурил сигарету и подошел к окну. Летняя ночь пахла разогретым асфальтом, стенами домов, отросшими плющом; цветами из недалекого парка. Насупившись, Марек глядел на фонари, создающие фантастические тени на улицы, на стоящую напротив виллу, на насекомых, клубящихся вокруг источников света. В чудном домике рядом кто-то играл на пианино. Еще он слышал отзвуки как минимум нескольких телевизоров, доносящиеся из открытых окон, какую-то ссору. Городская жизнь… Телевизор в его собственной гостиной тоже работал. Жена просматривала ежедневную порцию сообщений о взломах, нападениях, преступлениях с применением оружия, изнасилованиях…

Как такое возможно, что они содержали громадную организацию, убивающую людей по всей стране?! Ведь это же сотни патрулей, центры связи, какой-то штаб и связь. Имелся ли у них хоть какой-то шанс сохранить тайну? Ответ был прост: не было у них никаких шансов. А из этого делаем вывод, что ячейка была крайне маленькой, со строго отобранным персоналом. Но… а имелась ли у них в таком случае возможность мгновенного реагирования в различных регионвх страны и проведения молниеносных операций по экстерминации? И ответ вновь был простой: не было у них никаких шансов. Какой их этого вывод?

Хофман затянулся дымом. Раз у них имелась маленькая, практически микроскопическая группа с поддержкой на самом верху, и в то же время была в состоянии проконтролировать все, как они сами называли это, Эффекты, то… Заключение было простым. Откуда-то они знали, по крайней мере, более-менее, где и с каким опережением Эффект наступит. И предварительно высылали людей в тот район. А вот это уже воняло очень гадко. Блин!

В его доме неожиданно погас свет.

Хофман высунулся з окна и глянул на стену дома.

— Да нет, гавкнуло во всем подъезде.

— Господи… Ну ладно, пошли спать.

Марек буркнул что-то на это предложение и поднял телефонную трубку. Но звонил он не в аварийную службу электросети.

— Привет, старик. Не разбудил?

Знакомый архитектор душераздирающе зевнул.

— Нет, — вежливо соврал он.

— А вот скажи-ка мне одну вещь: трудно ли взорвать жилой дом?

— Какой жилой дом?

— Да какой угодно. Например, такой в каком живу я. Крупноблочный. И я сразу же могу предположить, что возникнут трудности с доставкой большого количества взрывчатки. Ну, ты же знаешь… Секрет.

— Хорошо. Так вот взорвать твой дом — это никаких проблем. И обойдемся без семтекса.

— А что бы тебе для этого понадобилось?

Новый чудовищный зевок архитектора.

— Ключ номер четырнадцать.

— Чегооо?!

— Ключ номер четырнадцать. — Погоди, погоди… только не рассказвай, что с помощью одного ключа взорвешь мой дом.

— Понятное дело, что взорву.

— Как? Погоди, какой еще ключ, черт подери?

— Ну, самый обычный ключ на четырнадцать. Достаточно пройти в подвал. Как архитектор я имею право, чтобы дворник меня туда запустил. И будет достаточно, если я выявлю строительную катастрофу.

— Какую катастрофу? Я же предполагаю, что дом еще целый.

— Господи… Ты же не знаешь нашего жаргона. «Строительная катастрофа» — это может быть, к примеру, нечто такое, что мне будет только казаться, что я заметил, например, трещинку на фундаменте. И будет достаточно, что мне это будет лишь казаться, понимаешь? И меня обязаны впустить повсюду, потому что я, в свою очередь, обязан оповестить соответствующие службы. Банальная процедура.

— Ну ладно. И что ты сделаешь с эти ключом?

— Откручу в подвале газовый затвор. Метрах в двадцати оставлю зажженную сигарету или свечку и смоюсь зигзагами. Только быстро.

— Господи, это настолько просто?

— Просто, как кочерга, — новый зевок. — Ты знаешь, что такое крупные блоки?

Какую-то минуту он объяснял, что у бетонных домов имеется одно достоинство. Если бы случилась бомбардировка, как во время Второй мировой войны, потери были бы гораздо меньше, чем в Третьем Рейхе. Спущенная сверху бомба мало что сделает бетонным бункерам, которыми, по сути своей, блочные дома и являются. Но вот взрыв снизу приведет к тому, что они сам сложатся. Ключ на четырнадцать и свечка — гораздо более эффективное оружие, чем бомбы типа «блокбастер» или самолеты,3бьющиеся о стены ВТЦ. Гораздо более дешевое, более сподручное, гораздо более легкое в транспортировке, дружелюбное в применении… Ключ на четырнадцать — это соответствие пары добрых тонн тротила. Понятное дело, что еще нужен газ и свечка или сигарета. Ну да, еще спички.

«Ключик» шла на остановку по улице Подвале. Прямая, короткая, прекрасно освещенная дорога от Лонковой на Швидницкую, на остановку под ПэДэТом[5]. С одной стороны офисы, крупные магазины, жилые дома, а с другой стороны пустое пространство, городской ров, зелень. И все жеЪ что-то было не так. Понятное дело, два часа ночи не самое подходящее время для прогулок женщин-одиночек, но сейчас что-то и вправду было не так. У «Ключика» в сумочке не было служебного оружия, а только маленький баллончик с перечным газом. Краем глаза она видела туманный силуэт в одной из подворотен. Выглядел он… словно нереальный человек, сотканный из тумана. Аня никогда не поддавалась типично женской панике, за ней было парочка тренинингов, и она знала, что делать в подобной ситуации. Она ускорила шаг, чтобы выглядеть весьма решительной. Мерный ритм шагов, выстукиваемый каблуками. Ведь человек из тумана существовать не мог; Аня не верила в духов, на свете ведь никак не было частично прозрачных мужчин?

Легкий уход влево, проходя мимо подворотни «Ключик» произнесла:

— Ах, вечер добрый. Пан Михальский, ведь правда?

Еще один уход, еще больше влево. Правая рука на баллончике, левая на мобилке. Той же рукой она сунула себе в рот металлическое, выгнутое дугой шило (это так, à propos будущего судебного разбирательства в отношении тяжелых телесных повреждений — если бы у нее был нож, суд мог бы посчитать, что это она атаковала. Но шилом?… Ха-ха-ха… А в голову вонзалось лучше, чем нож). Аня была готова к нападению и защите, все те тренинги ей и вправду кое-что дали. Быстрый, решительный шаг. Никаких взглядов назад. Ну и, понятно, если не считать тех, которые она симулировала, будто бы что-то не в порядке с ее правым каблуком.

Туманная фигура, похоже, шла за ней. Хорошо она не видела. Но, похоже… Господи!!! Силуэт был все ближе!

Девушка спрятала мобилку под блузку, чтобы нападающий не заметил подсветки экрана и клавиш. На ощупь набрала 997. Быстрый шаг, но не бег. Когда светодиоды погасли, она вынула телефон из-под блузки и прижала к уху.

— Это старший аспирант Анна Новицкая. Нападение! Мне нужна помощь. Остановка под ПэДэТом. Полицейский в опасности!!!

Боже!!! Два часа ночи. Всего две женщины и какой-то пьяница. Помощи ждать ниоткуда.

— Полицейский в опасности! Дайте все, что у вас имеется в округе! Слышишь меня?!

— Сейчас будут, — отозвался голос в трубке. — Стреляй! Стреляй!!!

— Не из чего!

— Сейчас будут! Буквально несколько секунд. Держись!!!

К Ане пристал пьяница.

— А ммможжжет позажимаемся, дамочка?

К счастью, комендатура была в паре сотен шагов отсюда. Три патрульные машины зарылись рядом, буквально сжигая асфальт шинами. Несколько полицейских с оружием выскочили из машин. Аня подняла руку.

— Это я!!!

Во второй руке уже было ее служебное удостоверение.

Ее окружили. Сваленный на тротуар пьяница даже не вякнул под напором двух напакованных мышцами и адреналином тел. — Это не тот, — крикнула, указывая рукой на улицу Подвале.

Два полицейских с оружием и фонариками побежали в том направлении. Женщины на остановке были в шоке. Лежащий на тротуаре пьяница чего-то мямлил:

— Целых три патрульных машины за обычное приставание?… Мир перевернулся, — пытался подняться он. — Это же хуже, чем в Аушвице.

К сожалению, через несколько минут полицейские вернулись ни с чем. Но в руках их были ее туфли — это все, чо они смогли найти. Аня закурила сигарету.

— Ребята, завезете меня домой?

— Понятное дело.

— Конечно. А потом еще постоим немножко под домом. На всякий пожарный.

— Ну кто мог бы отказать секретарше самого Биг Босса?

Уже сидя в патрульной машине, «Ключик» выбрала из списка контактов номер коллеги.

— Марек, — сказала она. — Что-то идет очень не так, как следует. Совершенно не так, — повторила она. Ожидай самого худшего.

Хофман отложил телефонную трубку. Он прекрасно понимал, что что-то идет не так. И дело было даже не в том, что электричество погасло во всем подъезде. Его разум змеи, разум скорпиона, давно уже подсказывал ему, что приближается опасность. Марек вынул из сейфа оружие, которое было наиболее безопасным в квартире с бетонными стенами. Прецизионный револьвер с шестидюймовым стволом, калибр.22. В первую камеру барабана зарядил заряженный дробью патрон CCI Shotshell — такой, который лишал противника глаз, а в следующие — Eleye со свинцовыми пулями, чтобы не было рикошетов. Это и на самом деле был по-настоящему безопасный выбор, если придется стрелять в замкнутом помещении — Мареку не хотелось перестрелять собственную семью. Затем забычковал окурок и начал переодеваться в пижаму. Выбор был подходящий — ствол 6 дюймов, небольшой калибр, «безопасные» пули, дефлектор подброса… Прецизионная цацка, которая не сделает ничего плохого никому, кроме нападающего. Опять же, после выстрела в комнате можно будет вернуть слух уже минут через пятнадцать. Дробь и свинцовые пули. Если такая штука, случаем, бахнет в стенку, то вопьется в нее, а не будет рикошетом метаться по помещению.

Во всем доме, даже во всем квартале, царила тьма египетская (невероятное ощущение!), совершенно непредставимое для горожанина. Хофман, размышляя над сообщениями от «Ключика», взял револьвер «безопасным» образом и направился в спальню. Даже если бы на темную грохнулся, при таком способе держать оружие выстрел бы не наступил.

А в спальне он увидел нечто совершенно невероятное. Его жена — очень даже классная блондинистая телка — стояла голяком. В одной руке у нее был мобильный телефон, в другой — трубка обычного телефона. Из нее был слышен звук «бип, бип, бип…» — супруга держала ее слишком долго, не набирая номера. Инстинктивно, насколько мог хоть что-то увидеть в темноте, Марек сконцентрировал взгляд на ее бедрах.

— Проверь, закрыта ли дверь, — сказала она.

— Что?

— Проверь, закрыта ли дверь.

Хофман отступил в прихожую, проверил оба огромных замка и цепочку. У жены был бзик на этом пункте. С тех пор, как убили ее самую лучшую подругу; ту пинали и били настолько профессионально, что женщина умирала четыре часа, прежде чем удавиться собственной кровью.

Марек вернулся в спальню.

— Все в порядке.

— Что-то должно случиться.

— У меня еще есть пиво в холодильнике. Хочешь?

— До кухни уже не дойдешь, — сообщила жена довольно-таки спокойным голосом.

Собственно говоря, он пока что и не нервничал. Понятное дело, что держал в мыслях все рассказы «Ключика» и виденные по телевизору взломы на районе, но держал газовую трубу под кроватью (это с того времени, когда подругу жены забили пинками насмерть; на нем это тоже произвело впечатление — женщина, вроде как, вопила, а соседи думали, что это семейная ссора), ну и пока что чувствовал себя словно мачо с револьвером.

— Спокойно. Пошли спать.

— Повернись, — сказала его голая жена.

Только тогда он что-то почувствовал. Марек перевел волыну из безопасного положения в «чертовски опасное», то есть: рукоять в ладони, палец на спусковом крючке, а большой палец на курке. Хофман обернулся, чувствуя парализующий страх. Но мысли все время действовали, как следует: «Что они могут мне сделать? В случае чего, заскакиваю за кровать и начинаю пулять. Через секунду появляется идиотская мысль: «Боеприпасы в сейфе! У меня всего шесть патронов!!!». И тут же потом успокоение. «Или я справлюсь с двумя, либо меня пришьют, потому что и так не будет времени на перезарядку». Мысли в голове мчались одна за другой: жаль, что не взял пистолет калибром побольше, чтобы создать «стену огня», и в то же время облегчение, что повел себя рационально, как его обучили — из пистолета легче перестрелять собственную семью, а револьвер небольшого калибра в сотню раз безопаснее, он действует более точно. Но вот точно ли он проверил двери (блин, ведь только что же глядел!)? Почему нет свечки? Где химическая светящаяся трубка? До газовой трубы не дойдет, потому что жена блокирует дорогу… Совершеннейший дебилизм, перемешанный с парализующим страхом… К счастью, разум продолжал действовать более-менее рационально, можно было полагаться и на инстинктах — Хофман успокоил дыхание, размышляя над тем, как улучшить тактическую ситуацию. Он стащил одеяло с кровати, подошел к двери спальник.

— Не выходи.

— Спокойно.

И внезапно нечто совершенно невероятное — кто-то проходил сквозь двери! Жена издала из себя какой-то писк. Совершенно жуткий звук, скорее, какой-то хрип. Марек чувствовал, что от страха прямо сейчас начнет стрелять на ощупь, в темноту, вслепую. Кто-то проходил сквозь двери. Дверь в квартиру. Никто не скребся, не стучал, не было отзвуков взлома. Все было так, словно бы… кто-то протискивался в них. В двери, запертые на два здоровенных замка и цепочку.

Парализующий страх… и снова инстинкты. Хофман успокоил дыхание, взбил одеяло у двери в спальню, занял позицию.

Сцена словно из итальянского фильма. Мужик в подштаниках, с револьвером; голая женщина с двумя телефонами в руках, и ребенок, начавший сходить с ума во сне, словно бы ему снился кошмар: бросался, стонал, попискивал. Их дочка спала на двухэтажной кровати. Хофман хотел подняться по лесенке, но до него сразу же дошло, что поступит плохо: он был правшой, так что собственным телом закрывал оружие от «нападающего». Марек какое-то время стоял на месте, не зная, что делать. И… неожиданно они УСЛЫШАЛИ, как кто-то идет по прихожей. И то был не отзвук шагов. Что-то там перемещалось? Ползло? Булькало? Жена заплакала. Хофман снова подумал про пистолет, который оставил в сейфе. Он подошел к двери (сердце колотилось, волосы и вправду поднимались дыбом).

— Не выходи!!!

— Я погляжу, что это такое. Ничего ведь не происходит. Спокойно, двери я проверял…

— Нет!!!

Хофман не мог успокоить дыхание.

— Сейчас я ему жопу отстрелю.

Хофман нервничал и совершил ошибку. Он повернулся к жене передом, а к двери спиной.

Неожиданно его голая супруга сказалу, совершенно спокойно.

— Он стоит в двери.

Две самые паршивые секунды. Марек в панике повернулся, отвел курок. В двери никого. Но он знал, что кто-то там стоит. Ребенок плакал во сне, крутясь с боку на бок.

Супруга повторила идеально спокойным тоном:

— Он стоит в двери.

Хофман никого не видел, но ЗНАЛ что кто-то — или что-то — в двери стояло. Темнота полнейшая, ничего не видать…

— Я стреляю!

— Не стреляй, — тот же самый абсурдно спокойный тон.

Ребенок бушевал на своей кровати, но никто не мог и пошевельнуться. Хофман не знал, как долго еще они стояли так на нервах и страхе, прерываемом дурацкими репликами:

— Стреляю!

— Не стреляй. Это ничего не даст.

— Что там с ребенком?

— Боже, не знаю…

— Звонишь?

— Куда?

— За помощью, в полицию. Набери хотя бы номер!

— Я не могу избавиться от этого пикания.

— Набери на мобилке.

— Господи! Какой номер?

— 997. Нет, блин, наверное 112…

— Где там единица? Я не вижу клавишей.

— Нажми на что-нибудь, они подсветятся.

И они вели это идиотскую беседу, полностью понимая, что этот… некто стоит в двери спальни. Из дочка орала во весь голос, время от времени ненадолго замолкая — и никто не пошевелился, чтобы проверить: а что там с ней. И внезапно пришелец сдался. Ребенок успокоился и погрузился в спокойный сон. Хофман почувствовал, что чертов револьвер сделался тяжеленным, жена отложила телефоны. Неожиданно. Ни с того, ни с сего. Было как-то совершенно странно. Марек пошел в кухню за тем пивом (с абсолютной уверенностью, что ничего вокруг уже нет), но пить ему не хотелось. Он уселся на полу, холодный металл банки холодил лоб.

И в тот же самый момент «Ключик» засыпала в собственной постели. С полицейскими в патрульной машине, бодрствующими под подворотней дома, со служебным пистолетом, перезаряженным и снятым с предохранителя, лежащим рядом, на ночной тумбочке. За мгновение до того, как погрузиться в сон, когда мысли бесконтрольно клубились в голове, в уме все еще была история одной американки. Та держала под подушкой две вещи: револьвер и ингалятор против астмы. Как-то ночью что-то помешалось, и, вместо ингалятора она сунула в рот ствол револьвера. Вместо кнопки, высвобождающей дозу беротека, она нажала на спусковой крючок… Перед самым сном мысли вечно мешаются.

Свой ингалятор «Ключик» выставила на кухню. Пан или пропал. А интересно, будет ли помнить об этом в случае приступа болезни? Нафиг, пан или пропал. Живой ее не получат. Один черт. «Ключик» была чертовски одинокой, поэтому знала, что начнет пулять из своей волыны во все, что только появится в ее спальне, или же в саму себя. Ей было все равно. Она была чертовски одинокой. Еще один глоток водки и можно спать. Лишь бы только не спутать бутылку со стволом, а закрутку со спусковым крючком Ну а помимо того — один черт…

Туманная фигура появилась снова, но на сей раз это не сопровождалось какими-либо эффектами. Хофман сидел на полу в кухне и с трудом заглатывал уже теплое пиво. Совершенно бевкусное. Он поглядел на человека, сотканного из тумана и лениво поднял ствол револьвера, чтобы тут же его опустить. Ему было все равно.

— Ммммм? — буркнул он.

— Ты меня знаешь, — сказала туманная фигура.

Хофман не знал, действительно ли он слышал звук, или это говорилось в голове.

— Так? — сам он, по крайней мере, говорил вслух. Хотя и тихо.

— Да. Ты слышал мое прозвище. Из вторых рук. Из рассказов.

Марек поднял голову. Кошмарные воспоминания из детства.

— «Балаболка»?

— Да, Марек, — шепнула фигура, а через мгновение прибавила. — Привет, Змей. Поговорим?

— Почему ты называешь меня «змеем»?

— Глянь в зеркале на свои глаза, хищник. Они охренительно гадкие.

Два полицейских из патрульной машины уже в пятый раз клялись ведущему расследование офицеру:

— Честное слово даю, что никто из нас не спал! Как только мы услышали выстрелы, Кшисек ломанул на лестницу, а я вызвал подмогу и побежал за ним. Никто из дома ны выходил, никто не заходил.

— У этого здания временно только один вход. Второй, во двор, заставлен шкафом.

— Я знаю. Никто из нас не спал! Как только прибыли патрульные автомобили поддержки, я сразу побежал к тому второму входу. Он так же и был заставлен шкафом.

— Как такое возможно, что два полицейских спокойно спят в паре шагов от входа — и это после такой операции, что имела место ночью?

— Да не спали мы!

— Все разговоры записаны. Кто-то преследует секретаршу шефа, приезжают три машины. Одна отвозит ее домой. И, мать ее ёб, заснули на посту?!

— Не засыпали мы! Как только услышали выстрелы, Кшисек…

«Ключик» успела выстрелить пять раз. Четыре выстрела распанахали стены, гуляя рикошетами во все стороны, потому что то были дешевые чешские боеприпасы. Пятый выстрел был более точен: «Ключик» выстрелила себе в голов. И это вовсе не было ошибкой — она на самом деле не спутала ингалятор с волыной. За это ей следовало бы дать медаль посмертно.

— Что, Змей?

Они ходили по Южному Парку, было пять утра. Никаких людей, только ежи, пробегающие по пустым тропкам, белки, иногда видимый вдалеке кролик. Никто не мог увидеть мужика, разговаривающего с сотканной из тумана женщиной.

— Слушай, «балаболка», ведь тебя нет в живых уже три десятка лет!

— И почему это тебя так смущает?

— Ну… не каждый день разговариваешь с покойником.

— Не надо относиться к этому толь серьезно. Живой, не живой… Какая разница?

— Слушай, туп, не надо меня доставать! — усмехнулся Хофман.

Она тоже рассмеялась. Только Марк до сих пор не был уверен, сделала ли она это «всдух», или только он один мог ее слышать.

— Змей, — шепнула она. — Ты мне нравишься.

Марек глянул на нее, если только словом «она» можно было определить клубок мглы.

— Скажи… Как такое возможно, что ты… — он замялся. — Даже не знаю, как это сказать… Что ты… живешь? По крайней мере, в каком-то смысле.

— Это чертовски сложно объяснить. Я и сама толком не знаю.

— Но ведь хоть что-то ты мне сказать можешь?

— Послушай, все это не так просто. Это…

— Это ты меня послушай, некий труп. У меня возникает странное впечатление, что ты фантастически классная девушка, — Марек остановился и закурил. — Но еще я абсолютно уверен, — выдул он клуб дыма, — будто бы что-то ты передо мной скрываешь.

— За первое предложение — спасибо. Что же касается второго… Ты прав.

— Скажешь мне?

Та печально усмехнулась, если, конечно, можно было отметить печаль в клубке тумана.

— Скажу. Потому что знаю, как отреагируешь.

— И причем здесь моя реакция? — спросил Хофман.

— Потому что сообщение неприятное, — она остановилась возле маленькой лавочки. — Но ты справишься.

— И что произошло?

— «Ключик» мертва.

Черт! Что-то стиснуло его в низу живота. Какое-то мгновение Марек чувствовал парализующее одиночество, страх, полнейшую потерянность, в голову пришли какие-то туманные воспоминания из детства, когда ему бывало паршиво. Когда он все еще боялся всего вокруг.

Хофман устроился на лавке, затянулся дымом, вот только сигарета явно утратила вкус; он выбросил ее на средину дорожки. Потом поднял голову. Снова он был собой.

— Кто? — спросил он.

Духи, вроде как, страха не испытывают, но «Балаболка» инстинктивно отступила на шаг. Хофман тихо повторил:

— Кто это сделал?

Та усмехнулась.

— Я так и знала, что отреагируешь подобным образом. Знала, что тебе можно сказать об этом совершенно спокойно.

— Ты можешь ответить на простой вопрос?

— Я не знаю: кто. Но помогу тебе его найти.

Хофман отчаянно нуждался в бутылке пива или хотя бы чашке крепкого кофе. В чем-то, что его успокоило бы.

— Этот тип уже труп, — тихо произнес он.

— Знаю, — рассмеялась «Балаболка». — Потому-то обратилась к тебе, а не к какому-нибудь Ковальскому из телефонной книги.

— Помоги мне добраться до него, существо из иного мира.

— Оки доки, — «Балаболка» повторила любимую фразу «Ключика». — Но тебя тоже собираются убить. Уж слишком много ты знаешь. «Ключика» мы пытались предупредить, но не удалось. И… и скажи мне одну вещь.

— Ну?

0 Когда мы найдем того типа… Ты его убьешь? Сумеешь?

Хофман усмехнулся, искривив губы. Поглядел ей прямо в глаза. Даже если те и были частично прозрачными, она явно перехватила его взгляд.

— Let's roll — повторил Марек знаменитую фразу[6]. Совершенно на автомате он сунул сигарету в рот, хотя курить ему не хотелось. Он выплюнул ее на дорожку. — Let'sroll!

«Балаболка» тоже нехорошо усмехнулась.

— Оки доки. Летс ролл!!! Змей…

Стоящий в телефонной будке Матысик делал вид, будто бы читает газету, в которой были помечены объявления с предложениями работы для пенсионеров. Это на тот случай, если бы за ним кто-то следил. Никакой работы он не разыскивал, ем и так было довольно-таки хорошо.

Томецкий, в другой будке, ответил сразу же. Расписание они разработали уже давно.

— Ну?

— ТО снова увеличивает активность.

— Вижу.

— И они будут хотеть ТО ликвидировать. Вновь…

— И нас при случае. Что предлагаешь?

— В полиции имеется один такой офицер… — Матысик водил пальцем по объявлениям в газете. — Хофман, я тебе говорил в последний раз. — Откуда-то, блин, я его знаю.

— Вот только не надо ля-ля. Ты, и не помнишь? Ведь у тебя самая лучшая память на лица среди всех, кого я видел.

— Все так. И вот не могу вспомнить.

— Тогда видел по телевизору. Может, он там выступал в каком-нибудь телетурнире. Или в заметке про храбрых полицейских, которые разгромили банду, и так приложили мафиози, что у бандитов карандаши из ранцев выпали.

— Нет, я серьезно. Я его знаю. Помню эти глаза.

Томецкий лишь вздохнул.

— И на кой хрен нам какой-то офицерик?

— Это Змей.

— Эээее…

— Серьезно.

Мгновение тишины.

— Ну тогда ладно, бери его, — снова длительная пауза с сомнениями. — Слушай, а вдруг как при случае станут известными и наши делишки?

— Тогда следующую встречу назначим в аду, Дарек.

Биг Босс сидел в своем кабинете. Он буквально с ума сходил. Собранные здесь же высшие чины вроцлавской полиции ежились от страха. Они еще не видели своего начальника в таком состоянии.

— И что это должно быть?! — орал тот. — Что это должно быть, черт подери?!

Никто не отважился произнести хотя бы слово.

— Моя личная секретарша, измученная работой, возвращается домой. В два часа, бляаааадь!!! ночи. Сообщает в SWD, что стала объектом нападения! Сообщает это ВАМ, придурки! И что происходит? Какие-то два придурка отвозят ее домой, а потом засырп. т в патрульной машине! И мне ее убивают!!! Убивают! Полицейского, мою секретаршу, связника со спецслуж…. — тут даже Биг Босс прервался. — Ее убили! — продолжил он через мгновение.

— Это было самоубийство, — шепнул кто-то наиболее храбрый.

Биг Босса будто кто-то плетью перетянул. Шеф моментально успокоился, подошел к двери, открыл ее и вышел коридор.

— Следуйте, пожалуйста, за мной, — донеслось до собравшихся уже снаружи.

Все послушно вышли, не слишком поспешно. Они пытались не глядеть в глаза Биг Боссу, но тот был совершенно спокоен.

— Здесь ступени, — сообщил он. — Осторожно. Я спускаюсь по лестнице, — изображал он театральные жесты. — Топ, топ, топ… — совершенно спокойным голосом приговаривал он на каждом шагу. — И вот по этой лестнице я спущу ваши головы. Они будут подскакивать на ступенях, будкт катиться, перекатываться, спадать… — тут он резко завернул и вернулся наверх… — Самоубийца, скажу вам, не стреляет четыре раза в стенки, прежде чем пальнуть себе в башку. Как сами знаете, сам грохот патрона девять миллиметров, выстреливаемого в закрытом помещении, даже самых рьяных самоубийц эффективно заставляет отказаться от своих намерений.

Офицеры не до конца были склонны согласиться с ним. Наиболее частые случаи самоубийств в армии — это как раз два-три выстрела в воздух из калаша, а только потом в себя. Но факт: натренированные охранники, ну и открытая территория. Анна Новицкая хорошим стрелком не была. Помимо «начальной» в тире, в очках и наушниках, никакой дополнительной подготовки она не получала.

— Идите со мной, господа, — Биг Босс, казалось бы, совершенно спокойный, направился вдоль по коридору.

Большинство офицеров знало, куда он их ведет — в сторону «еврейского перехода», о котором ходили легенды. Исключительно крутая лестница, с очень узкими ступенями, в самом углу здания. Старики рассказывали, что, вроде как, гестаповцы ставили заключенного-еврея на самом верху, а потом пинок ему в спину! И действительно, у валящегося вниз не было ни малейшего шанса остановиться на этой лестнице. Только внизу. К сожалению, единственным фактом, подтверждающим легенду, была Звезда Давида, увековеченная на стекле двери в оставшемся от гитлеровцев здании.

Биг Босс открыл именно эту дверь. Он склонился и коснулся ступеней пальцем.

— Во, тут вот первая ступенька. Вот тут — вторая, — палец перемещался все ниже, — а тут и третья. И по этим ступеням тоже покатятся головы. Но у вас имеется и альтернативное решение.

Биг Босс тяжело выпрямился.

— Я хочу иметь голову убийцы пани Новицкой, поданную мне на золотом подносе, у меня, на письменном столе, в моем кабинете.

Он повернулся и вновь пошел по коридору.

— И, ребята, на золотой поднос начинайте сбрасываться уже сейчас, — прибавил он, не глядя назад. — Если, естественно, свое будущее вы как-то соединяете с работой в этой конторе.

Биг Босс был известен своей экстравагантностью и шутками. Но на этот раз как-то никто не рассмеялся.

На входе в морг Хофману пришлось заполнить не менее полутонны бланков. Понятное же дело: свистнет у кого-то из покойничков часы, и полиция тут же будет знать, где искать. Правда, у собранных в морге трупов часов не имелось, но, кто знает — а вдруг такой офицер вырвет у кого-нибудь золотые зубы? И его сразу можно будет взять на цугундер, потому что ему нужно было расписаться в трехстах бумажках.

Они шли среди столов с трупами. «Туманная «Балаболка» вдруг рассмеялась.

— Здесь я чувствую себя, как дома, — сообщила она. — Как на приеме среди старых друзей.

Хофман фыркнул.

Ведущий их патологоанатом строго глянул на него.

— И чего, курва, тебя так смешит в морге?

«Балаболки» он, понятное дело, не видел и не слышал.

— Ну… понимаешь, хотя бы то, что я здесь… но живой. Все-таки, отличие, а?

Врач даже в сторону не глянул. Он вытащил из холодильника три ящика, открыл ноги покойников.

— Узнал я мало чего. Но, к счастью, имеется одна характерная подробность. Обрати внимание, что у всех троих, напавших на пана… — он попытался припомнить, — пана Фелициана Матысика, имелась одна общая черта.

— Все они обрезанные, у них рыжие волосы, и все когда-то были парикмахерами или велосипедистами?

— Что это ты такой веселый сегодня?

— Я всегда такой, когда у меня убивают ближайшую коллегу по работе, — Хофман положил руку на рукояти пистолета. — Обожаю запах сгоревшей нитроцеллюлозы по утра.

Патологоанатом этот запах знал. Он прекрасно узнал эту вонь патронов, отстреливаемых из полуавтоматического оружия — она впиталась во множество тел, которые ему нужно было обследовать. Вонь, которую не спутаешь с какой-то другой.

— У тех троих, что напали на Матысика, имелась одна странная особенность. У всех у них имеются мозоли на пятках, очень похожие. Вот такие, — указал он пальцем.

— Военные ботинки.

— Парашютистские. Это десантники.

— Знаю.

— О! Что, видел уже когда-нибудь такие?

В Чаде вовсе не было хорошо… В Чаде было ужасно. Молокосос Хофман записался в наемники через вербовочный пункт в Италии, на каникулах — на злость своим родителям, которые не разрешили ему поработать на нефтедобывающих платформах Норвегии.

На выходе из морга их ожидало двое мужчин. «Балаболка» смеялась, танцуя между ними. Те ее не видели, поэтому она громко пела, поскольку только один человек мог ее услышать.

— Они здесь, Змей. Ожидают тебя. Один с моей правой стороны, второй — несколько сзади, на седьмом часу. Прием.

Хофман перезарядил пистолет.

— Если ошибешься, они тебя убьют, Змей. Прием.

Он кивнул.

— Справишься? Они и вправду хотят тебя убить. Прием.

— Yeah. Overandout, — сказал Хофман, поднимая оружие. И побежал, громко вопя: — Полиция!!! Руки вверх!!!

В Чаде было ужасно. Молокосос Хофман записался в наемники через вербовочный пункт в Италии, на каникулах — на злость своим родителям, которые не разрешили ему поработать на нефтедобывающих платформах Норвегии. «Потому что слишком опасно». Ну тогда, им на злость, он завербовался к «более безопасным» наемникам в Чаде. Хе-хе-хе… Зарабатывать он должен был три тысячи долларов ежемесячно. К счастью для него, ничего серьезного там и не случилось. Все эти придурочные формирования были довольно скоро распущены и отослали назад в Италию, где паспорта солдат хоть чего-то стоили.

В Чаде было ужасно. И дело было даже не в кошмарном климате, грязи, вони, паникерских рассказах новых коллег… К примеру, у одного типа, что спал на нарах рядом с ним, появилась какая-то сыпь. Прыщи один возле другого, через миллиметр, буквально по всему телу. Коллеги поначалу мазали его вазелином, потому что у них имелся только он. Хофман боялся заразиться, так что мазал его через носовой платок. А потом несчастного направили в «санитариат» — для поляка это звучало как непроизносимое «сэнитххххххххееееухххххр» или как-то так. Это был то ли французский перевязочный пункт, то ли сортир. В этом никто не был уверен, поскольку его оснащение своим богатством могло сравниться разве что с публичным европейским туалетом среднего уровня. Там парня помазали другой мазью… а может, жидкостью для пробивания клозетных труб, не известно. Во всяком случае, типа в предсмертном состоянии на следующий день отправили самолетом во Францию.

Еще было клево, когда один тип наступил на мину. Слетелась чуть ли не половина лагеря, и все чего-то говорили. Хофман с двумя немцами обвязал раненого, чем только удалось. Так как в это время все ходили в одних подштанниках, под рукой даже не оказалось тряпок, чтобы сделать перевязку. Личным вкладом Хофмана в развитие мировой медицины было первое в мире проведение перевязки с применением старой газеты в качестве бинта. Даже нельзя было сказать, что парень потерял много крови. Не держащийся на ногах врач, который пришел позднее, едва глянул на пострадавшего, полностью уничтожая все шансы Хофмана на получение Нобелевской премии в сфере медицины за открытие экстремальных видов перевязочных материалов.

— Ыыыэээ… ноги я отрежу ему вечером, — сказал тот и поплыл в известном только лишь ему одному направлении, оставляя обсуждавших случай солдат.

Такого бардака Марек в жизни никогда не видело, а про обещанные три тысячи баксов ежемесячно мог только помечтать. Правда, бабок, по сравнению с местными, у него было, как грязи. Он был столь же богат, как царь Навуходоносор, как самый богатый житель города Сибарис. Он мог все: бухать, развлекаться, покупать все нелегальные товары — и все за копейки. В лагере наемников по вечерам царила расслабуха. Каждый желающий мог идти и разбрасываться своими «чаевыми», как их называли, которые в глазах местных вырастали до размеров гор золота, до миллионов долларов, и именно такой потребительской стоимостью они здесь обладали. Говорили, что вроде как два ужравшихся поляка вытащили в баре по две горсти местных денег. Бармену сказали следующее:

— Пускай сюда придет твоя дочка и при нас порежет себя ножом. А мы даем вот это! — и показали на кипу банкнот.

Та, вроде как, пришла и порезала себя. Вроде как. Вот только кто бы верил в рассказы наемников? Вроде бы как один немец по пьянке пальнул в одного типа, а когда сбежались зеваки, заткнул рану жертвы свитком банкнот и спокойно ушел. Единственное, чего он боялся, что желающие стать богатыми сейчас его затопчут. Вроде бы как. Рассказы наемников лучше всего серьезно не рассматривать. То, что Хофман видел на следующий день в госпитале (или чем-то с таким названием) порезанную ножом девчонку и подстреленного типа, ни о чем еще не свидетельствует. Ничего не случилось.

Никогда потом не рассказывал он про Чад, в основном, по паре причин. В основном, чтобы его не наказали за службу в иностранной армии. Только ведь человек всегда остается человеком — всегда чего-нибудь ляпнет на пьянке или любимой девушке. И его всегда спрашивали, почему так, раз он был во французской армии, он ни слова не знает на этом языке. А ведь было совсем даже наоборот — французские слова он знал, и даже много. К примеру: «уи», «вулеву куше авек муа сескуа» (ну и парочку других свинств) и «йебббисссь ты квупппый ллягггвушатттник» (все это следовало произносить с соответствующим акцентом). А других слов и не требовалось. Наемниками были сплошные поляки, немцы, несколько югославов, парочка чехов и один то ли «лайми», то ли новозеландец, то ли хрен знает вообще. Все команды отдавались по-польски или по-немецки (например: «Stillgestanden, сукин сын! А еждели нет, то я тебе schissen по морде!»). Местного наречия и так никто не понимал. Негритосам достаточно было пошелестеть банкнотами, и ты уже имел все, что только хотел. Например, банку «колы», купленную на базаре калек и инвалидов. Хофман купил такую за соответствие, вроде бы, пары американских центов. Выпил на месте, потому что безрукий тип именно этого, похоже, и ожидал. Потом однополчане его спасали, утвепрждая, что местные способны подделать даже фабрично закрытую банку, и хрен его знает, какие там бактерии. Его хотели дезинфицировать спиртом, но не вышло, потому что спирта не было, опять же, кто-то сказал, что спирт при такой температуре европейца просто прикончит. Оставалась водяра! И все вышло очень даже клево, и вечеринка по причине появления в отряде «совершенно новенького трупа» очень даже удалась.

Но вот учения были блядски тяжелыми. Наказания тоже — напритмер, очистка резервуара с нефтью или сидение, в самую жару, в металлической бочке. Люди выли, буквально выли! Но перелом наступил значительно позднее. Во время полевых учений разведка перехватила какого-то негра. Царила паника по причине возможного визита журналистов и фотографов, так что отнеслись к нему соответственно. Только негр не был похож ни на журналиста, ни на фотографа, разведчики обработали его уже значительно раньше. У него были связаны руки, лицо в крови; текло из носа и из уха. Сержант приказал четко: «Допросить пленного!». Вот же, блин… А по какому? По-польски?! Что ему сказать?

Но намерения сержанта были ясными. «Допросить» — ткнул он пальцем в какого-то солдата. Тот понял немедленно и бахнул негра кулаком в лицо.

— Окей, — сержант не вникал в эффекты допроса. — Следующий.

Второй приложил пленнику в солнечное сплетение так, что тот свалился на землю.

— Теперь ты! — указал сержант на Хофмана.

Ах! Нужно было выставить себя в наилучшем свете. Показать перед коллегами, что ты не пушечное мясо, а мужчина. Хофман вытащил из кармана кусок кабеля с нанизанными металлическими трубками. Такая штука производила впечатление в казарменном баре. Кабель с трубками зловеще свистнул в воздухе.

И вот как раз тогда Хофман почувствовал нечто такое, что в его жизни появилось в первый раз. Во всей этой усталости, отупении, среди ужасной вони пота какая-то мысль упрямо сверлила его мысли.

— Нет! — сказал он, пряча кусок кабеля назад в карман.

— Что «нет»?

— Не стану я бить связанного человека! — крикнул он чересчур громко.

— Чегоооо?!

— Я не стану бить безоружного типа! И зверя из меня не сделаешь!

Какое-то время сержант пучил глаза, а у Хофмана перед глазами стояли все наказания, которые на него могут навесить. Чистка резервуара с нефтью, карцер или металлическая бочка в жару…

— Не сделаешь из меня зверя, — повторил Марек.

Старый сержант, пускай хам и примитив, помнящий еще армию Андерса, как утверждали некоторые, подошел поближе с другим выражением на лице. Долгое время он что-то пережевывал внутри себя; чмокал, чавкал, прикусывал губу. С этими типами из Второго Корпуса что-то было не так. Слишком давно в армии. В конце концов он произнес:

— Собственно, сделал, — глянул он прямо в глаза Хофману. — Только что я и сделал из тебя зверя. Ха-ха-ха… Хищника.

Он смеялся и сыпал шутками, а окружавшие его солдаты ничего не понимали. Но потом сержант пришел в себя.

— Ну ладно, — буркнул. — Это ты выпендрился. Разведка. Один. Сотка. Пошел.

Слово «разведка» означало, что Хофман обязан снять шляпу с узкими полями и надеть стальной шлем, который здесь называли «печкой для выжигания мозгов», а потом побежать перед отрядом. Слово «сотка» означало, что он обязан пробежать сто метров (ну ладно, скажем, сто шагов — метров в этом бардаке отмерить никак не удавалось). А кроме того, идти он обязан сам.

Теоретически все не было так уж паршиво. Мареку, вроде как, угрожали мины, но во время всего «тура» только два типа дали себя ими ранить, так что частта была небольшой. Теоретическую угрозу представляли туземцы, но и эта опасность была такой себе. Теоретически действовал запрет на стрельбу, но и так каждую минуту кто-то из местных гибнул. У европейцев с собой были не только устаревшие американские укороченные винтовки. У них имелась масса опасных цацек, а кроме того, они превосходили местных массой тела, хорошим питанием, физической формой, хамством, ростом и всеобщим образованием, которое обучило их, что наилучшим способом защиты является опережающее нападение.

С другой стороны, примитивный человек в нападении обладает значительным преимуществом над образованным, а наемники довольно часто вербовались из явно неплохо образованных. В особенности тех, что помоложе.

Одного из этих молодых как раз окружило трое негров — точнехонько в тот момент, когда во время разведывательного бега тот уже ничего заметить не мг; глаза ему заливал пот, текущий ручьями из-под металлического шлема.

Это летучее мгновение… Что перевесит? У парня была американская винтовка, у них — ничего. К сожалению, их было трое, и эти трое как раз парня окружали. Каждый слышал про убитых наемников, о том, что с ними вытворяли. С другой стороны, имелся строгий запрет на стрельбу. Впрочем, а как стрелять в людей, которые только лишь окружают солдата и широко при этом лыбятся?

Но в отношении того, что они собираются молодого убить, не было ни малейших сомнений.

Что перевесит? Европейская техника и тренинг, либо дикая жажда добычи всех тех ништяков и богатств, что, по их мнению, парень при себе имел? Винтовка М-1 или короткие кинжалы дхирри? Чтобы применить винтовку, не было места. Огромный, угловатый, чудовищно вспотевший европеец или три маленьких негра, которые, с усмешками на лицах, вытаскивали свои ножи?

Все же тренировка.

Хофман тоже усмехнулся. Он надел винтовку на плечо, что местных даже удивило, апотом коснулся ближайшего нападавшего. Коснулся его лица.

Он делал все так, как повторяли инструкторы. Чисто психологический трюк.

И тот повел себя совершенно иррационально. Хотя это и было вершиной глупости, обеими ладонями он вцепился в руку европейцу. Тогда Хофман вытащил старый английский револьвер и выстрелил негру между ног.

Нет, ни в коей мере не в яйца. В дыру, в воздух между ногами.

И хватило.

Офицер, который бежал с криком: «Полиция!!! Руки вверх!!!», уже не был тем молодым наемником. Но запомнил все хорошо. Два десантника из специального подразделения застуамли ему дорогу, оба с волынами в руках, уверенные в себе и в своем, убежденные в том, что у жертвы нет никаких шансов… Одного из них Хофман коснулся рукой. Коснулся его лица.

И хотя это было совершенно иррационально, глупо и бессмысленно, десантник схватил обеими руками его ладонь, упуская собственное оружие. Оки доки, как говаривала «Ключик». Хофман выстрелил ему между ног.

И десантник повел себя точно так же, как негр в Чаде. Вопя от страха, он упал навзничь, держась за совершенно целехонькие яйца. Второй, будучи в шоке, заработал выстрел прямо в кевларовый пуленепробиваемый жилет. С потрескавшимися ребрами он полетел назад, разбивая вдребезги стеклянную дверь морга. Совершенно не так, как в кино. Он не поднялся, не отряхнул костюм и не расстегнул пиджак, чтобы показать пули, впрессованные в жилет. В этот момент он и выл, и блевал одновременно. Все было не так, как в американском экшене. Здесь была реальность. Один блевал, другой — в шоке, без оружия — все щупал свою промежность. Потом поднялся и врезался головой в подоконник окна дежурки с такой силой, что отломил кусок мрамора. После чего снова свалился.

Второй перестал блевать и два раза выстрелил. Хофман тоже выстрелил дважды.

Все и на самом деле было не так, как в кино. Хотя их разделяло всего несколько шагов, оба не попали. Страх, выжигающий мозги адреналин, трясущиеся руки, паника в мыслях, шок… Десантник снова выстрелил. Хофман тоже. Промах. Нападающий двинул назад через разбитую стеклянную дверь. Выстрелил — промах! Его снова начало рвать. Хофман послал в его сторону пять пуль, но попала только одна. Снова в пуленепробиваемый жилет, только теперь на плече. Его развернуло, и он рухнул, теряя оружие.

У второго, который развалил мраморный парапет, все лицо было в крови, но он пытался встать. Хофман приковал его наручниками к батарее. Тем временем, первый десантник зигзагом добрался до фургона, стоящего с открытой дверью, заполз вовнутрь и улетучился, когда водила нажал педаль газа до упора.

— Рок-н-ролл! — прокомментировала все это «Балаболка» и начала смеяться, явно чем-то довольная. — С момента, как умерла, нравятся мне такие забавы!

Биг Босс мешал гадкий кофе, который сварила ему новая секретарша. При этом он глядел на своих офицеров. И глядел так, словно бы видел их первый раз в жизни.

— Мне и правда следует поверить в то, будто бы два десантника хотело застрелить моего офицера?

Кто-то громко сглотнул слюну. Некто, совсем уже отчаянный, отважился произнести:

— Из документов не следует, будто бы то были десантники.

— О?

Биг Босс скорчил свою знаменитую мину в стиле: «Не может быть… Так мурашки и вправду не создали атомную бомбу? Честное слово? Я не желаю верить в подобное». Он сделал глоток кофе, скривился.

— У меня тут снимок нашивки с кевларового пуленепробиваемого жилета, снятого с задержанного нападающего. Господа… То ли глаза меня обманывают, то ли это жилетка польской полиции?

На этот вопрос никто не отвечал, так что Биг Босс продолжал.

— Лимитированная серия, не доступная в коммерческой продаже. Неужто снова антитеррористическая бригада?

Никакой реакции. Во Вроцлаве у антитеррористической бригады слава была та еще после памятной операции в клубе «Редут». По приказу властей коммандос отправились лупить посетителей клуба — в частном порядке. В балаклавах, но в гражданской одежде. И то, что они покрыли себя позором, решило не участие в подозрительных, до сих пор не выясненных делишках. Антитеррористы позволили дать себя избить охранникам клуба и обычным посетителям. Таковы уж эти коммандос, способные доставлять в комиссариаты разве что шестилетних девочек. Ну или пулять друг в друга, потому что, время от времени, кто-то из них погибал в казармах.

Новая секретарша прервала мрачное молчание, царящее в кабинете шефа. Она еще не слишком знала, как себя повести, поэтому подсунула письмо Боссу прямо под нос. Тот прочитал несколько строк текста и поднял глаза. Те, которые его знали, начали бояться по-настоящему.

— Господа, — сказал Биг Босс, — как по-вашему, я работаю в Воеводской Комендатуре Полиции или в борделе?

Тишина была буквально осязаемой. Никто не смел поднять глаз.

— Так мог бы кто-либо ответить на этот простой вопрос?

Тишина.

— Нападавший, арестованный Хофманом, повесился в камере! Так что, я работаю в борделе? Я что, похож на бордель-маму?!

Офицеры чуть ли не начали толкать друг друга, лишь бы только вытолкнуть кого-то.

— Так я, что, в борделе работаю? — повторял здоровый мужик за письменным столом.

— Нет, пан комендант, — отважился, наконец, кто-то. — Вы работаете в Воеводской Комендатуре Полиции.

Биг Босс отодвинул от себя остывший кофе.

— Ну тогда в течение пары дней я желаю иметь объяснение этого дела. Или, возможно, рапорта о вашей отставке. Можете принести мне или одно, или другое, — мрачно пошутил он.

Матысик обставил военный госпиталь, Томецкий дежурил возле железнодорожной больницы. Оба старичка ни у кого не будили каких-либо подозрений, поскольку как раз такие вечно крутятся возле травматологических отделений. Это они пристают, жалуются, цепляются к персоналу, спрашивают лекарства от миллиона болячек, которые их мучают. Истинный кошмар, но кошмар игнорируемый, не замечаемый, прозрачный словно воздух.

Повезло Томецкому. Ангелы сообщили четко: «Либо тут, либо тут». Ангелы вечно были правы. Но в этот раз выиграл Томецкий.

Обвязанный эластичным бинтом тип с трудом проковылял к входной двери. Сзади, на правой лопатке, у него была дополнительная повязка. Долбаные спецназначенцы. Могли бы отвезти мужика на перевязку в Познань или Люблин. Так нет же… Все они делали рутинно.

Мужчина в бинтах поглядел на старичка, который, не спеша, доедал свой любимый бутерброд с яйцами вкрутую и хреном, распространяя вокруг чудовищный запах переваренного чеснока. На мгновения их взгляды встретились: жесткие глаза тщательно обученного коммандос и водянистые глаза старика. Коммандосу следовало начинать бояться, но он не начал, поскольку не знал, что этот размытый взгляд бросает на него именно Дариуш Томецкий. Не знал он и того, что в сумке с бутербродами спрятан маленький револьвер, работающий на патронах.22 Short. Оружие говенное, слишком слабое, чтобы что-либо сделать противнику. Но… Жертве кое-что сделать им можно. В особенности, когда палец на спусковом крючке держит пан Томецкий.

Коммандос с трудом садился в автомобиль, ожидавший его на стоянке, игнорируя старичка. А вот не надо было игнорировать. Первая пуля.22 Short вошла ему в позвоночник, а вторая, добивающая, в затылок. Не было никакого грохота, никто не вызывал срочно полицию, никто не бегал в панике вокруг. 22 Short — оружие для профессионалов. К тому же, револьвер, который не разбрасывает гильзы во все стороны.

Томецкий наклонился, чтобы проверить, наверняка ли пришит тип. Шокированный водитель автомобиля вытаращил глаза.

— Ну, и чего это ты так пялишься? — очередной кусок любимого бутерброда с яйцом вкрутую, хреном и чесноком.

— Аааааа… — паникующий разум водилы выдал из себя все возможное. — При… при… приятного аппетита!

— А! Спасибо, — Томецкий, не спеша, повернулся. — Привет от пана Хофмана. И доброго вечера.

Так как никто его уже не беспокоил, он ушел в ночь, слегка прихрамывая — нарушенное ревматизмом бедро давало о себе знать.

Полиция сходила с ума. Убитая секретарша самого Биг Босса, покушение на Хофмана… Во всем городе не было ни единого информатора, которого бы не вытащили из его берлоги и жестоко прижали. Тонны бумаг проходили через факсы, интернет переправлял миллионы электронных писем, телефонные трубки практически не ложились на свое место. «Внутренний город», укрытый где-то под поверхностью нормальной жизни, кипел. Всякий — и преступники, и сотрудники полиции — прекрасно знал, что нужна голова. Нужна чья-то голова. И что жалости не будет. Точно так же, как в случае извращенца, который почти два десятка лет назад раздевал догола несовершеннолетних мальчишек, а потом насиловал их и убивал. Поскольку на его совести было слишком многое, и он компрометировал правоохранительные органы… Пресс-атташе полиции признался тогда журналистам: «Мы не попустим. Никакого процесса не будет. Этот тип погибнет». Никто из собравшихся журналистов не верил.

Извращенца схватили парой месяцев спустя. И до процесса, и вправду, случаем не дошло. Мужчина повесился в камере. И это не правда, будто бы к нему получили доступ рецидивисты. Повесился он сам, не сообщая каких-либо причин — просто так повесился.

Все знали, что сейчас будет точно так же. Тот сукин сын, который заказал эти преступления, повесится, не предоставляя причин.

Полиция сходила с ума с пеной на губах. Все людские отбросы, преступники, бандиты и даже мафиози попрятались в мышиные норы. Для всех стало ясно, что вот сейчас можно получить по голове очень даже серьезно.

Хофман сорвал полицейские пломбы и открыл двери квартиры «Ключика» своим ключом, который остался еще со времен большей близости с девушкой. После целого дня заполнения бумаг, касающихся происшествия под моргом, он не был в полном сознании. Адреналин смениплся обезоруживающей усталостью, усиленной еще и простудой. Глаза мало чего видели, сам Марек ежесекундно вытирал пот со лба, с волос и с шеи.

Здесь долго пребывать Марек не собирался. Чувствовал он себя паршиво, его мутило. Злость и печаль — все в одном флаконе — вызывали то, что он едва мог дышать. Просто ему необходимо было найти кое-что такое, чего во время контроля и обыска следственная группа не обнаружила.

Боже, как же все просто! Марек открыл тайничок, который сам же для «Ключика» и сделал. Ему были известны методы и процедуры следственной группы, поэтому тайник сконструировал так, чтобы «спецы» его не обнаружили. Теперь Марек усмехнулся сам себе.

В средине был только лишь маленький блокнотик. Но именно он и был нужен.

Хофман сел за письменный стол «Ключика». Новая волна тошноты. «Ты, таинственный хрен, который это сделал, — подумал он. — Ты, хуй, считай, что уже не живешь!». Блокнотик он открыл на нужной странице. Ему было известно, какая это страница, знал он и то, как прочитать зашифрованные номера. Один из них он и набрал с аппарата «Ключика». Этот телефон никак не мог находиться на прослушке, поскольку принадлежал покойнику. В отличие от его мобилки.

— Крутницкая, слушаю?

— Придержи пленку пальцем, — сказал Марек.

— Чегоооо? Да ты знаешь куда ты позвонил? Знаешь, кто тебе сейчас задницу смажет?!

— Придержи пленку. «Телки» нет в живых.

Очень длительное молчание. Потом тихий скрип останавливаемой пленки, отзвуки ручной перемотки и колебание в голосе.

— А какое прозвище у меня?

— Штучка».

— Ты бывший парень «Телки»?

— Да.

Девушка спросила про парочку мелочей. А потом уже расспросила про всю историю. Под конец Марек был абсолютно уверен, что пленка варшавского регистрирующего устройства придерживается крепко и даже не смеет шевельнуться.

— Чего тебе нужно? — спросила «Штучка».

— Помощи. Всего.

— Оки доки. Я на голову встану, чтобы тебе все достать.

Марек знал их жаргон.

— Стей ин тач.

— Оки доки. Плиииисссс, пристрели его. Хорошо?

— Хорошо.

Хофман расключился и набрал номер в Быдгощи.

— Старший аспирант Василевская, слушаю?

— Держи пленку пальцем.

— Чтоооо?! Да ты знаешь, по какому номеру…. Блин! Спецгруппа за тобой уже выехапа.

— «Телка» мертва. Обнули тревогу и держи пленку пальцем.

Тишина. Едва слышимый отзвук задерживаемой пленки и ручной обратной перемотки, чтобы стерпеть первые записанные слова.

— Ну? Какой у меня псевдоним?

— «Жопка».

— Чтоб ты сдох!!!

Она спросила пару мелочей, которые могли Марка идентифицировать. Потом он услышал что-то вроде вздоха, затем еще один, потом звуки вытираемого носа.

— Я знаю, зачем звонишь. На ушах встану, но доставлю тебе все, что найду. Только у меня одна просьба: застрели его.

— Оки доки, — ответил Марек.

— Старик… застрели его, пожалуйста! «Телка» была моей близкой подружкой. И этот… этот… этот хер, который ее убил, не имеет права ходить по свету.

— Пленку держишь?

— Да.

— Слово?

— Ну.

— Тогда обещание, как в банке. Пристрелю урода.

— Ну, тогда оки доки… А сейчас ты увидишь, как я встаю на уши. Завтра у тебя будет все, что мне удастся выкопать.

— Стей ин тач. Овер энд аут.

«Балаболка», стоящая на подоконнике, сладко улыбнулась.

— Обе остановили пленки. Спокуха майонез.

Матысику и Томецкому следовало бы сняться в каком-нибудь кино; любительская «восьмерка» об их достижениях где-то среди пальм — этого было мало. Один вышел из-за зада какого-то большегрузного прицепа, припаркованного на бензозаправке возле жилого комплекса «Полянка», второй — спереди. Они прилапали бы Хофмана, если бы не «Балаболка», которая как раз вытанцовывала на капоте этого грузового тягача в такт веселой мелодии из радиоприемника. Оба, несмотря на возраст, выглядели профессионально. Словно гериатрическая мафия.

Хофман встал со спрятанным под курткой «глауберитом» в таком месте, где его не могли выявить телекамеры заправки, под самым навесом магазинчика, за колонной. Матысик с Томецким не были этим особенно удивлены. Скорее всего, они и не собирались на него нападать. Просто это был вошедший в привычку стиль устраивать дела. Ну а как эти двое привыкли устраивать свои дела, Хофман уже успел узнать, имея «почти что пять» лет.

— Откуда у тебя взялся Ангел-хранитель? — Матыски первым подошел поближе.

— Ммммм?

— Во-первых, — вмешался Томецкий, — спрячь это автоматическое дерьмо, а то вдруг кто-то увидит.

— Ну, не такое уже и дерьмо, по сравнению с вашим RAK…

Они обменялись взглядами. Слишком быстро, слишком нервно.

Хофман поставил свой пулемет на предохранитель и спрятал его в сумку. Он уже верил, что нападать на него не собираются — уж слишком они нервничали для карательной акции с четко поставленной целью. Скорее всего, они хотели договориться. Интересно, и что скажут?

— Так откуда у тебя Ангел-хранитель? — повторил Матысик. Его с трудом можно было понять по причине дефекта дикции, вызванного искусственной челюстью.

— Кого?

— Откуда ты знал, что мы здесь будем? Откуда тебе известно, что у нас RAK?

Хофман глянул на «Балаболку», танцующую в ритм развеселого хита.

— Почему это вас так интересует? — он предпочитал не отвечать на второй вопрос. Просто он помнил события тридцатилетней давности. Ему хотелось, чтобы эти двое не донца понимали, в чем дело.

— Давай-ка не перебрасываться словами, иначе ни до чего не договоримся.

Марек приблизительно понимал, что они имеют в виду.

— Это «Балаболка», — сказал он.

— Блин! Буркнул Матысик, тот самый тип, который застрелил двух студентов в Печисках.

У Хофмана все это стояло перед глазами; он видел, как тот стреляет с близкого расстояния в двух молодых, совершенно безоружных девушек. «Почти пять лет». Это он застрелил обеих студенток — и у него изо рта торчала какая-то трубка… Марек стряхнукл с себя кошмар детства.

— Курва ебаная в жопу мать, — вмешался Томецкий.

Тоже экземплярчик — тип, застреливший маленького мальчика и его мать. И у него изо рта тоже торчала трубка. Замечательные воспоминания, разве не так? А можно ли каким-то образом стереть память?

Хофман мотнул головой. Он, полицейский, и разговаривает с такими вот типами? Да он обязан их арестовать. Обязан их арестовать! Он должен защищать общество от подобных гадов! Арестовать или… застрелить. Ведь это именно он призван для защиты этой вот женщины, которая как раз входила в магазин при заправке, разыскивая в сумке кредитную карточку. А он… должен был с ними разговаривать.

— Но ведь «Балаболка» от Эффекта ничего не должна помнить, — сказал Томецкий.

— Потому и не помнит. Что-то знает. Что-то таит. Но откуда у этого офицерика какое-то понятие про RAKа?

— А кто это может знать?

— Ладно. Договоримся.

Матысик направился в сторону небольшого, освещенного фонарями садика при заправочной станции. Там он заказал себе чай; Хофман купил пиво. Томецкий ничего не заказывал; он вынул из бумажного пакета бутерброд с яйцом вкрутую, хреном и чесноком. Все трое погрузились в теплый, летний вечер, меряясь взглядами.

— Того второго мы пришили, — неожиданно произнес Томецкий, плюясь крошками.

— Кого?

— Ну, того типа, который напал на тебя.

Хофман от неожиданности чуть не упустил покрытый изморосью стакан. Он мотнул головой, какое-то время интенсивно размышлял, в то же время ища бумажную салфетку. Он был безнадежно простужен, и у него текло из носа.

— Вы только что сообщили полицейскому о том, что совершили убийство, — прикурил он сигарету. — И вы арестованы! — Марек положил ладонь на «глауберите» в сумке. — Еще вы арестованы за убийство людей в Печисках. Кроме того, вам будут предъявлены обвинения во взрыве здания Сельскохозяйственной Академии во Вроцлаве, Ротонды автовокзала в Варшаве, жилого дома в Гданьске и…

— Погоди, погоди, — осадил полицейского Матысик. — Нам ты так просто ничего не сделаешь. Да тебе тоже теперь уже мало чего сделают.

— Это я что же: дома взрывал? — прибавил Томецкий. — Тоннами семтекса?

— Ключ на четырнадцать, свечка или тлеющий окурок…

— Да перестань ты. Все мы в одном и том же дерьме.

Хофман сидел напряженно, держа руку на рукояти спрятанного в сумке пистолеа-пулемета. Он ничего не понимал.

— Ты понимаешь, — Матысик отпил чаю, — Дарек, когда стрелял в того типа, сказал водиле, что это по твоему приказу.

— Зачем?

— Чтобы знали, что тебя следует бояться, а не подсылать двух придурков, которых чему-то научили на полигоне.

Хофман все так же держал руку на оружии. Второй рукой он поднес к губам стакан с пивом.

— Спасибо за то, что предупредили противника, — буркнул он.

— А о чем мы его предупредили? — удивился Матысик. — То, что тебя хотят убить, для тебя было ясно еще раньше, ведь правда?

— Тут дело в том, чтобы они знали, — вмешался Томецкий.

— Что знали?

— Что у тебя имеется нечто такое, как «Балаболка», — слегка усмехнулся шестидесятисемилетний экзекутор.

В ремонт расстрелянного самолета никто и не игрался, только сжечь эту чертову кучу алюминия никак не удалось. Чтобы взорвать чертову машину, не было достаточного количества взрывчатки, поэтому Томецкий выслал переводчика в ближайшую деревню. Тот четко и ясно сообщил, что чертовы белые оставляют самолет на травяной полосе неподалеку. Правда, охранять его никто не станет, но за любую попытку кражи какой-либо части всякий местный будет расстрелян на месте. Ближайшие семь дней ни под каким предлогом даже подходить к самолету НЕЛЬЗЯ. После этого переводчик бегом вернулся на место аварийной посадки. Теперь Томецкий был уверен, что местные разберут и разграбят никем не охраняемую машину до последнего винтика в течение ближайшей же недели. Здесь была масса хорошего металла и множество полезных для деревенских вещей, так что, по крайней мере, об одной проблеме можно было не думать.

— Раздевайся! — кричал Матысик десантникам. — Немедленно раздеваться!

Шлемы, ремни, форма и снаряжение бросали прямо под пальмы. У них не было времени, чтобы собрать в кучи и хотя бы сжечь форму. После того, что произошло, никто практически ситуацию не контролировал. Практически в панике все переодевались в гражданские тряпки. Оружие удалось спрятать в специальных контейнерах под рамой гражданского автобуса, только никакой организованной акцией назвать это было нельзя. Это была паника. Это было отчаяние, разрыв сознания и чудовищный страх. Матысик пытался что-то делать, только его приказы никакого результата, собственно, не приносили. То, что несколько десятков «туристов» в цветастых одежках, в конце концов, запаковалось в громадную машину, можно благодарить, в основном, лишь тому, что все они чертовски боялись.

Размалеванный яркими красками автобус двинулся по грунтовой дороге, затененной десятком пальм. С собой они везли таинственный ящик, несколько сотен килограммов оружия и боеприпасов, а так же самихз туристов — в том числе, трех убитых и двух раненных. Ах, и чему тут удивляться? Обычная экскурсия из Польши. А в Аргентине никто не цеплялся, тем более, что всем по дороге платили.

— В Аргентине никто не цеплялся, тем более, что всем по дороге платили, — сказал Матысик. Чай ему явно не нравился. — Но раз уже мы везли то, что везли… — он замялся. — Чуть не обосрались в подштанники.

— И что же вы везли? — спросил Хофман.

— Блин, курва, — отшатнулся Томецкий. — Думаешь, нам, курва, сказали? Или чего?

— Нет смысла обращать внимание на его словарный запас, — вмешался Матысик. — Он был сержантом.

— Но хоть что-то, я надеюсь, вы знаете?

— Кое-что знаем. Кое-что странное.

— А конкретно?

— Во-первых, Аргентина. Страна, где после войны очутилось больше всего беженцев из гитлеровской Германии. Во-втиорых, очень сильно охраняемое имение в совершенно безлюдной местности. Два аэродрома рядом, огромная стена вокруг, сторожевые башни, посты тяжелых пулеметов и огнеметов. В-третьих, кроме переводчика, который знал местный язык, у нас имелись трое в совершенстве владеющих немецким языком.

— Высадились мы словно коровьи задницы, — прибавил Томецкий. — Под самым их носом. Ну мы, блин, и напахались. Курва, солдаты и сами выгружались плюс куча всякого барахла и снаряжения. Один за другим. Курва… Все это тянулось и тянулось. Вылезает, просто-напросто, один долбоеб за другим долбоебом, каждый нагруженный, что твой верблюд. В общем, сплошной долбоебизм, а не военная операция.

— А должен был быть молниеносный удар. — Матысик отставил недопитый чай. — Но, к счастью, был предусмотрен другой план — психологической атаки. И тогда я сказал: «Работаем второй вариант».

Солдаты, нагруженные словно верблюды, один за другим тащились в сторону недалекого имения. Выглядели все они не слишком по-боевому. Маршировали, нога за ногу, не имея даже свободных рук, чтобы стереть пот со лба. С огромным трудом они добрались до исходных позиций, определенных разведкой. Наверняка их заметили со сторожевых башен, но их вялость могла и не вызвать панической реакции. Потому-то Матысик и сказал:

— Работаем второй вариант.

Солдаты начали расставлять минометы. В идеальных позициях, вычисленных ранее разведкой и обозначенных флуоресцентными прутками. В ходе выставления прицельных приборов в соответствии с указаниями из ранее напечатанных таблиц, один из переводчиков взял мегафон и стал говорить по-немецки:

— Уважаемые дамы и господа! Это Войско Польское. К сожалению, вы вынуждены атаковать ваше имение. Заранее приносим свои извинения за все связанные с этим неудобства. К тому же мы сожалеем о материальных потерях, которые, вероятно, случатся…

Толпа солдат (или охранников) с винтовками, как раз появилась во дворе. Люди натыкались один на другого, бардак нарастал, а толпа делалась плотнее.

Переводчик не отводил мегафон от рта.

— Атака произойдет через три секунды. Eins, zwei, drei…

Пять мин полетело в направлении двора. Идеальные расчеты разведки, без всяких поправок и корректировок. Все пять снарядов разорвались в самой плотной толпе защитников.

— Повторяем залп, — теплым тоном известил переводчик. — Eins, zwei, drei… Упс, пардон! Наши солдаты выстрелили быстрее, чем заявляли. Ужасно извиняюсь за эту неточность. Мне страшно неловко. Прошу прощения еще раз — эти наши артиллеристы стреляют без всякого порядка. Слишком быстро, чтобы предупреждать заранее… Следует ли мне выслать санитара к тому господину, что ползет с кишками наружу?

Еще три молниеносных залпа, затем наступление. Разведка спрятала под травой дымовые гранаты и фугасы. В имение удалось попасть без потерь, сразу же после того, как погасли огненные полосы. Все хлопоты начались потом.

— Привет, это «Штучка», — раздалось в телефонной трубке.

— Хейка, а здесь «Жопка», — палец пани старшего аспиранта с ногтем, покрашенным перламутровым лаком, тут же остановил пленку полицейского регистратора. Катушка перестала вращаться. Воеводские комендатуры полиции в Варшаве и Быдгощи явно говорили о чем-то таком, что никак не могло быть записано.

— Ты нашла что-нибудь по делу смерти «телки»?

— Абсолютно ничего.

— И я тоже ничего. Как ты думаешь, о чем это свидетельствует?

— Ммммм… Ну, не знаю…

— А вот что ты думаешь о таком: «Телка» нам позвонила, и мы обе практически сразу же нашли ей материалы. А вот сейчас мы на уши встали — и ничего. Абсолютно ничего!

— Да, ты права. Это заебательски странно.

— Не странно это, а заранее подстроено.

— Понимаю. Нас завели в тупик, подсунув старинный материал.

— Именно. Нам все подсунули. Вот не кажется ли тебе глупым, что в Быдгощи я неожиданно нашла старый фильм только лишь потому, будто бы кто-то, якобы, хотел извлекать из пленок серебро, и фильм чудесным образом обнаружился в тот самый момент, когда «Телке» требовался материалы?

— Тут ты совершенно права. Нам все это сунули прямо в руки. Зачем?

— Чтобы напустить Хофмана на Матысика.

— Во, курва… Именно так. Я звоню в Абвер.

— У тебя там есть кто-то?

— Ну конечно. Стей ин тач.

— Оки доки. Рассчитывай на меня, ежели чего.

Аргентинское имение было поднято на воздух десятками килограммов превосходного чешского семтекса. Собственно говоря, это не была организованная воинская операция — это была обычная резня. Встречаясь с какой-либо проблемой, десантники попросту грузили семтекс на всю катушку… и поехали! Взорвано было все, что можно было взорвать; ящик удалось перехватить без потерь. Слишком много взрывчатки, слишком много принесенных из самолета боеприпасов. Сегодня РПГ ассоциируется с аббревиатурой, относящейся с ролевыми играми, а тогда РПГ — это были исключительно русские гранатометы. Теоретически — противотанковыми, практически же разбивающими любые двери, с чудовищными побочными эффектами. Чудовищными для защитников.

Неприятности начались чуть позднее. Раненный снайпер умирал, вопя что-то непонятное; двое других боялось высунуть голову из-за остатков стены.

— Он видит мою позицию!!! — кричал тот, что боялся отклеиться от дерева. — Он видит!!!

— Не пизди! — крикнул в ответ Томецкий. — Не может он видеть.

— Он предвидит все, что я сделаю!

— Как же. Стреляй, курва!

Снайпер отклеился от дерева, но, прежде чем успел поглядеть в оптический прицел, получил пулю точно между глаз.

— Блин! — Томецкий все дергался с камерой. Он указал на следующего снайпера. — Теперь ты. Стреляй.

— Он видит мою позицию, — этот солдат был еще спокоен. — Совершенно так, будто бы кто-то стоит рядом и сообщает ему координаты.

— Опупел? Кто-то из наших?

— Или кто-то невидимый, — снайпер глянул на труп коллеги. — Это некто такой, кто рядом!

Томецкого чуть не разорвало.

— Ни у кого из наших нет даже передатчика!!! Так что никто не может соотбщать о позиции тому типу!!!

Снайпер прикусил губу.

— Этот кто-то стоит рядом со мной, — спокойно сообщил он.

— Ну тогда он точно невидимый. Стреляй, мать твою так!

Солдат выглянул из-за укрытия. Чистую пулю в голову он получил еще до того, как глянул в прицел.

— Чтоб ты… — Томецкий долгое время глядел на это как парализованный. — Дайте побольше семтекса!

— Сколько? — рявкнул кто-то сзади.

— Лучше всего, целую тонну…

Шутка, похоже, не была удачной, так ведь и старший сержант не был в настроении.

— Это Кирпичный завод, — в трубке раздался голос женщины, которую достали все и все. «Кирпичный завод» — это кодовое наименование воеводской комендатуры — просто-напросто, здание, где было много глины. А точнее — «глин»[7]. В межконторских разговорах применялись другие кодовые названия, ну и, опять же, момент тишины был значительно длиннее. Телефонный регистратор здесь был гораздо лучше, и уже было недостаточно прижать пленку пальцем. Нужно было выполнить больше действий.

— Это Абвер. Слушаю уже в расслабухе — то есть, уже без записи. «Абвер» — это попросту Агентство Внутренней Безопасности, давний UOP, ну а сокращение ABW[8] само просилось, чтобы его «творчески» интерпретировать…

— Кирпичный Завод просит поддержки. Убили нашу коллегу, женщину-полицейского. Имеется вероятность внутреннего натравливания по определенному делу…

— Чтооооо?!

— Вероятно, дело внутреннее. Не знаю. Возможно, армия, может, разведка, а может, полиция. Во всяком случае, кто-то из наших убил нашего. Нашу, курва!

Пани Анете Беляк, которая ответила на звонок, казалось, что она ослышалась. Но кружок ассистенток Биг Боссов действовал безупречно.

— Оки доки. Абвер предоставит вам полную поддержку.

— Хорошо, благодарю. Запускаю тебе дело на терминал.

— Только не на терминал. Тут все регистрируется!

— Оки доки. Личная встреча. Я из Варшавы.

— Знаю. А я из Вроцлава.

— Хорошо. Буду часов через шесть.

— Оки доки. Мобилку отключаю. Звони на номер телефонной будки. Сейчас продиктую.

— Спасибо, баба, за помощь.

— Для того мы и существуем. Для того мы здесь, «Штучка». Для того наши отцы трахали наших матерей, чтобы сейчас мы могли помочь одна другой — повторила «родовой» клич круга из нескольких десятков женщин, которые умели переносить горы, хотя официально не могли почти ничего. Девушки уже знали, что вот сейчас случится «неофициальный» перенос горы с места на место. Но зато — и это абсолютно надежно — перенос вместе с протоколом происшествия и полнейшей документацией.

Матысик зыркнул на Томецкого. Садик бара при заправке был уже совершенно пуст. Хофман чувствовал, что у него дрожат руки.

— У меня с вами странная проблема, — произнес он, закуривая. Глубоко затянулся. — То ли вы гоните какую-то хрень, то ли говорите правду. Но тогда следовало бы признать существование сверхъестественных сил.

— А с «Балаболкой» разговаривал?

— А это дух?

— Не знаю. Не знаю, курва, что это такое, — признал Томецкий — распространяя в округу запах чеснока. — Никто, курва, не знает, что это такое.

— А говоря более культурно, — вмешался Матысик, — мы не знаем ничего больше, чем то, что нам сказали. А сказали, скажем, мало чего.

— А что конкретно вы знаете?

— «Балаболка» это некто такой… ну, не знаю… — бывший капитан Войска Польского на миг замялся. — Мы называем это Ангелом-Хранителем. Это странная такая форма, какая-то эманация или чего-то такое. Наверняка, не человек…

— Наверняка, не человек?

— Как раз это мы знаем на все сто. У Ангелов почти что нет памяти. Они не в состоянии вспомнить слишком много подробностей из своей «настоящей» жизни. Собственно говоря, это… даже не знаю, как сказать… Сгусток чувств. Это уплотнение чувств, которые когда-то управляли живым человеком — немного знаний о нем, только совершенно общих. Но вот могут они много чего. «Балаболка» наверняка уже тебе помогла. Ангелы-хранители всегда появляются в такие мгновения, когда тебе что-то угрожает.

— Ну да. Помогла мне, — перебил его Хофман. — Спасла меня от двух наемных убийц.

— Именно. Ангелы для того и существуют. Потому когда-то я и говорил, что нам тяжело что-нибудь сделать. Чертовски трудно, например, нас застрелить. Чертовски трудно исполнить на нас приговор. Ангелы видят то, что хотят. Они не всеведующие, но, например, могут выявить двух убийц, спрятавшихся за углом. Они в состоянии увидеть, а придержала ли катушку регистратора дамочка в варшавской полиции. Поэтому не стоит посылать против нас платных убийц. Вся забава заключается в том, чтобы натравить другие службы.

— Не понял!

— Чего ты не понял? — рассердился Матысик. Ты способен представить кретина, который желает меня ликвидировать и посылает для этого трех десантников с калашами и гражданского, Бог его ведает откуда? Такого ты себе не представляешь? Ведь столь дурацкого нападения невозможно увидеть в самом дурацком кошмарном сне.

— Вот это как раз правда, — согласился Хофман.

— В этом вся и закавыка. Ангел не является всеведущим. Всего он не знает. Это не Бог!

— А что он может?

— Он может мгновенно проверить — причем, в нескольких местах одновременно — а не ждет ли кто тебя со снайперской винтовкой. Зато он не в состоянии предусмотреть, что на тебя натравят человека, которого он не знает. Да, он увидит стрелков вокруг, он даже может тебя предупредить, но заранее не способен предусмотреть, что такая операция вообще будет иметь место. Он не умеет найти заказчика.

— Подводим итог, — Хофман краем глаза глянул на «Балаболку», продолжающую танцевать на капоте его автомобиля. — Ангел способен увидеть все вокруг. Его можно послать в Варшаву, чтобы увидеть, придерживает ли кто регистратор пальцем, но он не в состоянии узнать, кто выслал убийц ради исполнения приговора?

— В точку.

— Нас тяжеловато, курва, убить, — вмешался Томецкий, но, курва, на нас можно натравить другие службы, и тогда, курва, Ангелы слетают с катушек. И вот так оно и было с Фелеком. Выслали какую-то там антитеррористическую бригаду или чего-то подобное. Предоставив им фальшивые доказательства или чего-то еще. Не знаю. Ангел хорош на поле боя, а не в следствии.

— О'кей, — Хофман затянулся сигаретным дымом. — А вот скажите мне, господа, такую вещь, — поглядел он на собеседников из-за клубов дыма. — Кто такие Ангелы?

Матысик сделал последний глоток чая. Томецкий съел последний кусок воняющего чесноком бутерброда.

— Это Абвер. Сверхсрочно. — Анета, теоретически всего лишь секретарша, а практически — Бог, потому что обладала доступом к соответствующим каналам, прикусила губу. — Дай-ка мне наколку на какого-нибудь убека[9], который бы мог иметь понятие про дела из серии SWW.

— На кой ляд тебе убек? — слегка зевнула коллега-архивистка.

— Серия SWW.

Несколько минут тишины, пока та искала в компьютере.

— О Боооожееее…

— Ну, давай кого-нибудь.

— В странных делах ты копаешься.

— Без комментариев. Имеется кто-то?

Девушка с другой стороны вздохнула.

— Выбирай, кого желаешь. Внутренние дела, разведка, контрразведка?

— Давай из контрразведки. Частный номер.

— У меня нет никого, кто был бы конкретно связан с SWW. Я дам тебе кое-кого, кто в тот период исполнял по-настоящему важные функции.

— Ок доки. Записываю.

— Не записывай. Передам тебе лично.

Стук клавиш интеркома, девушка из архива явно с кем-то разговаривала:

— Мне нужен убек из контрразведки. Абвер просит.

Минутка тишины…

— Ну давай же! Абвер просит!

И через какое-то время Аниту Беляк соединяют с пожилым, культурным мужчиной, который когда-то занимался контрразведкой, Вроцлавом, и который по-настоящему многое мог. Вот как-то так. Девочки, если хотели, всегда умели найти соответствующего типа — был у них такой дар.

— Добрый день, — Анета собрана и спокойна. — Вы меня не знаете. Я из Абвера.

— Понимаю, — с другой стороны слышен мягкий голос немолодого мужчины. Скорее всего, коды нынешних служб ему были известны. — В чем я мог бы вам помочь?

Голос Матысика, хотя — по причине искусственной челюсти — нечеткий, действовал гипнотизирующе. Неспешные, медленно текущие слова. Кашель, типичный для много курящего человека. И этот взгляд. Те чертовы глаза. Иногда лишь поднимаемые над чашкой с чаем. Чертовки гадкие глаза. Несмотря на возраст, несмотря на совершенно иные времена, несмотря на старческую слезливость… То были глаза змеи. Они умели гипнотизировать, усыплять, пугать и парализовать одновременно. То был мужчина. То был альфа-самец. То был тип, которого все так же следовало в максимальной степени опасаться. Если он находился поблизости, лучше всего было бежать. Ну а если бежать не удавалось, то, по крайней мере, отдать душу Богу.

А второй был еще лучше. Могло показаться, будто бы у Томецкого вообще нет глаз, всего лишь две темные щелки. Но в этих щелках таился огонь. И это был не тип, выполняющий подозрительные заказы. Это был атомный огонь, временно замкнутый в теле шестидесятисемилетнего человека.

— Ты, сукин сын, — произнес Огонь. — Чего-то ты утаиваешь. Откуда зщнаешь?

Змей-Матысик слегка усмехнулся.

— Я знаю его глаза. Знаю их, — откашлялся он. — Когда-то я их уже видел. Точно видел.

— Не заливай.

— Они точно такие же, как и мои. Я их знаю, — Матысик слегка скривился. — Глаза хищника.

Хофман поднял глаза. У него были глаза, похожие на женские, с длинными ресницами. Как-то раз, когда он еще был ребенком, даже обрезал себе ресницы ножничками, потому что продавщица в магазине сказала, что он похож на девочку. И что с того? То, что скрывалось ПОД ресницами, не обещало ничего хорошего сидящим напротив двум типам. И они это прекрасно знали и понимали.

— Было так, — Матысик вытер губы бумажной салфеткой. — Ящик мы привезли. Сам полет через океан был сплошным кошмаром. Мы влезли во все радарные ловушки, в каким могли влезть. Кубинский самолет с польским экипажем. У нас сложилось впечатление, будто бы кто-то стоит в пилотской кабине и диктует данные…

— К счастью, ОНИ не обладали такой властью, чтобы послать против нас истребители, — вмешался Томецкий. — Но все только возможные придирки и домогательства мы получили.

— Да. К счастью, наши дипломаты были предупреждены и действовали умело.

— И что было в ящике? — спросил Хофман.

— Мы не знаем. ю Боялись даже заглянуть.

— Вы? Вы боялись?

— Двух вещей. Невидимых людей вокруг нас и… И служебных последствий нарушения тайны. Приказы были четкими.

Анета Беляк из Абвера не могла отойти от изумления. Бывший убек как раз объяснял ей, как Управлениме узнало про операцию ЦРУ в Аргентине. Американцы выявили останки польского самолета. А конкретно: тридцать восемь тысяч частей, переделанных деревенскими в нужные для жизни предметы, которыми торговали настолько рьяно, что кое-какие из них были обнаружены даже под самой столицей страны. Операция была засекречена в наивысшей степени. Были найдены польские шлемы, форма, элементы снаряжения (ремни, фляжки, вещмешки, жилеты, тысячи гильз от чешских патронов, кители, военные ботинки, и даже несколько полотенец с надписью на нашивке: «FrotexPrudnik»). Был найден брошенный автобус со спрятанными под рамой минометами и советскими боеприпасами для них. Была найдена сожженная гасиенда, причем, сожженная так, что ни одного из тел идентифицировать не удалось. Помимо ничего не понимающих селян был найден даже свидетель, археолог, который, перепуганный пальбой, лежал в зарослях и клялся-божился, что те господа, что сожгли громадное имение, через мегафон говорили по-немецки: «Это Войско Польское. Приносим извинение за понесенные убытки. Желаем хорошего дня!».

Управление Безопасности с ума сходило, пытаясь узнать, чья это провокация, и для чего ею воспользуются американцы. Они ничего не выяснили, ну а Штаты результаты следствия засекретили. Тем не менее, стало известно, что Джон Донован, главный агент ЦРУ в Аргентине, покончил с собой. Марк Хаймен, его преемник, застрелился в своем автомобиле. Джейк Келли, очередная агентесса, выпругнула с семнадцатого этажа. Потом был еще Кристиан Бержеман — на маленькой легковой машине он въехал под разогнавшийся большегрузный автомобиль. Американцы не установили ничего конкретного, а результаты следствия засекретили и не использовали их с пропагандистскими целями. А как раз это и начинало смердеть по-настоящему.

Все можно было изложить в паре слов: паника и дезориентация, причем, с обеих сторон. Никто ничего не знал. Но самым паршивым было то, что если это и должна была быть провокация, то почему американцы ею не воспользовались?

— Вся штука заключалась в том, что мы должны были доставить ящик во Вроцлав, — сказал Матысик. — Мы и доставили. И вот тут нас, собственно говоря, отсекли от каких-либо сведений. До определенного времени.

Снова он вытер салфеткой слезящиеся глаза.

— Начали появляться «не до конца умершие».

— Что стало появляться? — Хофман чуть е разлил остатки пива.

— Люди, которые не уерли до конца. Даже и не знаю, как это сказать. Они делали какие-то эксперименты.

— Они? Это кто такие?

— Не знаю. Наши командиры. Псякрев, я был всего лишь солдатом, выполнял приказы.

— Те, из Нюрнберга, тоже так оправдывались, — рявкнул Хофман. — А вы убивали своих!

— Ох ты же и остроумный, — Матысик и веком не моргнул.

Анета Беляк из Абвера глядела в окно перед собой, но не видела даже темного здания комендатуры на другой стороне улицы. Сейчас она находилась в состоянии полнейшего ступора. Женщина не могла поверить в то, что слышит.

Бывший убек пояснял все не спеша. В семидесятые годы он занимался слежкой за агентами западногерманской разведки BND. Агенты появлялись непонятно за чем. Они не вербовали шпионов, не следили за военными установками, не фотографировали аэродромов, не пытались прогрызться в польскую сеть связи. Контрразведка попросту дурела, видя их необъяснимые действия. Агенты только лишь желали попасть в бункеры. Во Вроцлаве, помимо сотен видимых и до настоящего времени, только в виде поросших травой холмиков, имелось пять прекрасно сохранившихся бункеров. Это были многоэтажные конструкции, с небольшими отверстиями в стенах. Никто не знал, для чего они служили. Во-первых, построили их в 1942 году. То был год величайших успехов Гитлера, так что зачем возводили бункеры в городе, находящемся в самом центре Рейха? Вплоть до 1945 года этот город даже не бомбардировали. Почему эти бункеры были такими громадными? Почему они не выполняют никаких оборонных функций? Когда-то даже снайпера привлекали, чтобы тт проверил, можно ли стрелять сквозь те отверстия — он сказал, что такой возможности нет, по массе различных причин. Опять же, их размещение было совершенно хаотическим. Впрочем… оборона Бреслау, планируемая в 1941 году, когда те проекты появлялись? От кого? Зачем? Ради чего? Хорошо, может, противовоздушная оборона? В 1941 году? А какие бомбардировщики могли тогда долететь до Вроцлава? Первым машинам союзников это удалось спустя лишь четыре года. Впрочем, бункеры были слишком слабыми, чтобы предпринять активную борьбу с авиацией. Чудовищные, огромные, непонятно чему служащие конструкции. Ни для чего не пригодные, возведенные без цели, без склада и лада, без каких-либо функций, что и следует из всей их документации.

Только ведь немцев нельзя назвать глупцами, которые строят лишь бы что и лишь бы где. Ведь какая-то цель в затрате столь громадных средств у них была. К сожалению, ни в одном из архивов не нашлось какого-либо упоминания, касающегося назначения этих громадных строений. А после того, никакой стратег, военный, архитектор или строитель не мог представить какой-либо цели постройки этих «современных пирамид». Поначалу считалось, будто бы это конструкции для «сохранения» советских военнопленных, которые строили метро. Да, существовала сеть специальных каналов, соединяющих бункеры. Но тут снова появляется вопрос: а зачем? Все можно было устроить дешевле, легче, быстрее и с меньшими затратами.

Предполагая, что немцы не были глупцами, строящими мегапесочницы из бетона, цель их усилий все так же оставалась скрытой.

Подземный город существовал. Были известны документированные рассказы о подземных дорогах, на которых могли разъехаться даже два крупных автомобиля. Когда при строительстве автовокзала в полу сделали дыру и заливали туда бетон, так шел один грузовик за другим, и конца-края не было — куда-то этот бетон пропадал… В конце концов, пришлось поставить специальную пробку.

И вновь появляется вопрос: а зачем?

Исследования бункеров ничего не давали, все проходы вниз были залиты бетоном. Тогда начали бурить. К сожалению, по причине ограниченных размеров помещений бурения закончились на двух десятках метров ниже уровня. Согнанные на консультации архитекторы были беспомощны. Никто из них понятия не имел, на кой черт кому-нибудь более чем двадцатиметровой толщины покрытие из неармированного бетона. Никто, находящийся в здравом уме, не выливает гигантских объемов бетона куда-то, к тому же — без армирования. Эта штука, возможно, срабатывает на верхушках американских небоскребов — ветер дует, башня качается, отклоняясь даже на несколько метров в сторону, так что сверху необходимо нагрузить. Но, во-первых, на это не нужно уж столько бетона, а во-вторых, он должен быть армирован. А тут? Зачем? Неизвестно…

А что надо сделать, чтобы узнать? Архитекторы дали простой ответ: расконсервировать целый бункер и выкопать землю вокруг — тогда узнаем. Возможно, взорвать, но этого сделать не удастся, поскольку это означало бы поднять на воздух половину Вроцлава. А каковы будут расходы? Архитекторы начали, говоря переносно, «уходить зигзагом». Расходы? Божееееее… Опять же, в паре случаев нужно было бы сносить сколько-то там окружающих домов.

Подводя итоги: сделать это невозможно. Конечно, можно было бы пробивать штольни, но, вот так, по-честному, так… зачем? Ну и… кто за все это заплатит?

Поскольку дело не было приоритетным, а каким-то странным и сложным для реализации, проект, в конце концов, забросили.

Очень вежливый и культурный мужчина, который когда-то работал в УБ, продолжал пояснять далее. Его заставляло задуматься одно: агенты BND пошли даже на убийства. Они убили трех местных, но никого не арестовали, поскольку Управление было заинтересовано ответом на простой вопрос: чего же они ищут в тех чертовых бункерах? Что могло быть там такого интересного после нескольких десятков лет? Они хотели забрать / украсть / заново получить в свои руки какую-то технологию? Это после нескольких десятков лет? Смеетесь? Там спрятаны золото / драгоценности / документы? И что, ради какой-то горстки золота правительственные агенты убивали людей? Глупость! Там спрятана Янтарная комната (потому что ходили и такие концепции)? Но, даже предположив, что им удастся ее обнаружить и по кусочкам перевезти в ФРГ, то что они с ней сделают? Разместят в музее в Западной Германии? Продадут в Бразилию? Или выставят в своей разведывательной штаб-квартире, чтобы осматривать? Снова чушь!

Никто понятия не имел, что тем нужно. Была проведена операция по слежке, но и она не дала каких-либо заключений. Господа из BND приезжали и уезжали. Зачем? Неизвестно.

Милый старичок из Управления Безопасности добрался лишь до некоего документа, да и то — в рамках частных заинтересованностей. Он задал себе вопросы: почему Вроцлав защищался до конца? Почему во время войны Вроцлав сдался последним? Ведь никакой стратегической цели боев за этот город не было — даже Берлин был уже занят! Более того, половину города сравняли с землей, чтобы построить посреди огромный аэродром. В соответствии с легендами и документами, с него взлетел только один малюсенький самолет, FieselerStorch, в котором бежал гауляйтер Ханке, которого впоследствии убили чехи. Так ведь такое малое говно могло взлететь с любой более-менее широкой улицы. Тогда почему же комендант Негофф защищался до конца, до последней возможности, буквально: до последнего солдата, до последнего патрона?

Трудно дать ответ на эти вопросы. К счастью, сохранились воспоминания очевидца, записанные на маленьком клочке бумаги. Так вот: с аэродрома взлетел не один самолет, а два. Второй был громадным, военным транспортником. Взлетал он ночью, с неосвещенной полосы. Самолет вез какой-то ящик и немецких ученых. Бункеры и штольни залили морем бетона.

А потом Вроцлав сдался. Последним.

— Нас убрали из проекта, — сказал Матысик и неожиданно раскашлялся. Тем не менее, он вытащил очередную сигарету, сразу же глубоко затянувшись. — Но очень быстро оказалось, что специальные силы чертовски нужны. Нам объясняли, что все это ради добра народа, что чего-то столь особенного на всем свете никто и никогда еще не создавал. Что мы обретем власть, которой Польша за всю свою историю никогда еще не имела. Ну а после опыта 1939 года каждый хотел что-то сделать, чтобы мы были в безопасности. Ты тех времен не помнишь. По телевизору постоянно военные фильмы; в прессе — война, война и война. Воспоминания, обиды, лечение ран.

— Помню, — перебил его Хофман. — Еще ребенком рыгать хотелось от той войны.

— Ну, тогда сам знаешь. Умонастроение осажденной страны, осознание поражения. И столько жертв! Российское превосходство. И даже то, что в других странах к нам относились, как к «тем худшим». А они сказали нам…

— Что сказали?

Хофман сидел на своем пластиковом стульчике с пустым стаканом в одной руке; вторая лежала на скрытом оружии. Что самое паршивое, сидящий напротив Томецкий тоже держал руку в сумке. Быть может, его пистолет-пулемет был и хуже, старшего поколения, но Хофман знал, что в случае чего, с противником он может и не совладать. Мужик с щербинами вместо глаз был чертовски хорош, даже в свои шестьдесят семь лет. Просто он был практик в деле убийства.

— Это сложно определить словами, — Матысик прикусил губу. — В общем, они могли сделать нечто такое, что… человек после смерти не умирал до конца. Они могли создать армию упырей.

Их беседу прервало шестеро молокососов, которые, явно после спиртного, подошли, чтобы грабить.

— Нравится мне твой бумажник, — обратился главарь к Хофману. — Могу я получить себе на память?

Тут подошедшие вытащили из рукавов короткие свинцовые трубы. Самое паршивое из возможных видов режущего — или, точнее, «забивающего» — оружия. Но, к сожалению… не в случае этих людей, сидящих за пластмассовым столом.

— А не нравится ли тебе, сынок, мой автомат? — Хофман вытащил «глауберит» из сумки и нацелил в хулиганов. — Пару пулек могу подарить запросто так.

— А может мой даже и лучше, Томецкий вытащил и свою пушку. — Тоже могу продать парочку. Дешево, в рамках, курва, рекламной акции!

Нападавшие окаменели. Один дернулся было назад, но Томецкий был на своем месте. Легкий удар в щиколотку, и парень уже лежал на мостовой плитке, пытаясь нащупать то место, где когда-то был нос.

— Мы тут весьма серьезно дискутируем, — сообщил Матысик. — И прошу нам не мешать. Мы и вправду заняты.

— Именно, — прибавил Томецкий. — Так что снимайте портки и валите. И мигом!

— О Господи, — Хофман следил за нервными движениями при расстегивании ширинок, исполняемые горе-нападавшими. — А на что нам шесть пар штанов?

— А… пускай лежат, — Томецкий спрятал свой RAK. — Может обслуге станции понадобятся тряпки, чтобы смыть то, что эти тут наделали?

Матысик лишь покачал головой. Сам он даже не коснулся собственной волыны, спрятанной в кобуре на бедре — у него имелся собственный сержант. А кроме того, он был стар для подобного рода операций. И ему нужно было обдумать одну проблему. Причем, крупную.

Анета Беляк из Абвера все так же не могла прийти в себя. После встречи, на углу улиц Вита Ствоша и Шевской, с коллегой из Варшавы, она просто-напросто не могла взять себя в руки. «Телку убили», — то было главной темой беседы. И «теперь мы им покажем». Можем показать. Можем даже юбку подтянуть. К сожалению, на сей раз запахло кровью. Причем, сильно. Несколько десятков девушек, работающих в комендатурах, рассеянных по территории всей страны, и в самом деле решили покончить с типом, который убил «Телку». Это не был суд, только лишь приговор. Палач уже был назначен, не было известно только место казни… И того, на ком эта казнь будет исполнена.

«Господи Иисусе, они его убьют!» — сотрудница Абвера паниковала, куря одну за другой сигареты, в ходе быстрого марша в сторону Рынка. «Не будет жалости, не будет прощения. Они прибьют этого типа, кем бы тот ни был. Где бы ни находился. Он… он уже мертв».

Анета Беляк вошла в пивную и заказала «бешеного пса». Выпила одним глотком, чувствуя вкус сока, а потом табаско. После этого она заказала «камикадзе». В соответствии с ритуалом, ей предложили сразу же шесть рюмок.

«Они его прибьют. Они прикончат его», — Аета выпила первую рюмку с голубой жидкостью. «Мужик, считай, уже неживой!».

Она закурила сигарету, взяла следующую рюмку, потом вынула из сумки ноутбук. Пара движений, минутка ожидания, подключение кабелей, соединение с мобилкой. И…

И нужные данные уже имелись у нее. Собранные нечеловеческими усилиями нескольких десятков девушек, рассеянных по всей стране, которые на сей раз выдали из себя все. Действительно все.

«Уууу… Ты уже сдох, урод. Приговор тебе имеется!». Остается тебя только нацелить. Следующая рюмка. «Ты уже мертвец, чувак. Несколько десятков женщин в этой стране устроили против тебя заговор. И женщин не первых попавшихся, а обладающих властью. И сейчас ты увидишь!».

И снеова «камикадзе». Ну да ладно, пускай спиртное бушует в крови! «Телку убил, свинюка! Этого мы тебе не простим».

Анета Беляк из Абвера быстро стучала по клавишам. И хотя это противозаконно, она знала, что приложит руку к этому предприятию.

— Вся проблема была в том, что появлялись Эффекты, — сообщил Матысик.

— Какие еще, черт подери, Эффекты? — Хофман все так же держал руку в сумке.

— Ну, на самом-то деле мы не знаем, что это такое. Во Вроцлаве проводили какие-то эксперименты. Убивали людей, которые не умирали до самого конца. Только чуть-чуть. Только немножечко умирали.

— Боже, то ли я псих, то ли…

— А что такое «Балаболка»? А, что это такое? Нечеловек, живой труп. Невидимый. Мыслящий. Способный перенестись на тысячи километров, в то место, которое ты укажешь — в момент.

— Господи… или все это мне снится?

— Не снится, — буркнул Томецкий.

— Проблема заключалась несколько в другом, — сказал Матысик. — Мы поверили, что подобная технология, если это технология, даст Польше ужасную власть. Мы делали это ради народа, ради добра нашей страны. Чтобы она существовала, чтобы никогда не повторился 1939 год.

— Ладно, хватит толкать пропаганду. Что за Эффекты?

— Вот именно. Да, производить «не до конца» умерших было можно, но оказалось, что чертова аппаратура вызывает чудовищные побочные эффекты. Появлялись странные такие шары серости. И знаешь… каждый, кто ЭТОГО касался, например, серой травы, уже был заражен. Такой умирал, но не до конца. Сплошной ужас! Эти люди приходили к живым, посещали всех, кто был связан с проектом. Не знаю, что это было. Может, какое-то излучение, которое коснулось и нас, и их? Не знаю, я не ученый. Вот только зомби, как мы их называли, творили страшные вещи.

— Такие же страшные, как вы в Печисках, — перебил его Хофман. — Или менее страшные, более страшные? — рассмеялся он, хотя ему было чертовски паршиво. Он обязан был разговаривать с этими двумя убийцами. — Как вы оцените ВАШИ действия на шкале ужасности?

— Не насмехайся. Зомби убивали людей, — сказал Матысик. — Так же, как они убили твою девушку, «Ключика».

Хофман подавился слюной. Теперь они его имели. Сейчас они могли его застрелить. Мгновение дурацкой невнимательности.

Но Томецкий только лишь усмехнулся. Он вынул руку из сумки, в которой у него лежал автомат. Матысик тоже не сделал ни единого жеста, но тоже усмехнулся.

Господи Иисусе… Да если бы только началось, и оба, Хофман с Томецким, начали бы хренячить один в другого, они скосили бы половину народа на заправке, прежде чем убили бы друг друга. Господи!

— Откуда вы знаете про «Ключика»?

— Мы и на самом деле много чего знаем, — буркнул Матысик. — Все в соответствии с принципом: прикрывай свою задницу, пока ее не отстрелили.

— Оки, — инстинктивно Хофман произнес любимую фразу «Ключика». — А зачем вы убивали людей?

— Ну, блин! — У Матысика начали дрожать руки. — Ну, блин! Они были зараженными. Потом появились бы как духи, или как там их назвать, и делали бы массу зла. Но оказалось, что мы облажались уже с самого начала. Каждый, кто находился возле серых шаров, каким-то образом оказывался под их влиянием. Мы, к сожалению, тоже.

— Так что огораживание веревкой ничего не дало, — вмешался Томецкий. — Нихрена не помогали и ОП-1. Все это оснащение можно было в задницу сунуть. И дезинфекцию, кстати, тоже. Что-то нас заразило, но как-то по-другому.

— По-другому?

— Ну, курва ебаная, к нам прицепились все погибшие в операциях.

— Скажу по-другому, — сказал Матысик. — Пока аппаратура действовала, делалось все паршивей. Мы убивали, сжигали останки…

Старый офицер неожиданно замолк. Он поглядел прямо в глаза сидящего напротив полицейского.

— Марек, обратился он к Хофману. — Я на самом деле делал это ради своей страны! Я верил в то, что обязан. Что должен!

— А вот знаешь, что сделаю я ради своей страны? — рявкнул Хофман. — Убью! Убью вас!

Абвер, это такая контора, у которой нет проблем с информацией и поисками данных. Анета Беляк набрала номер телефона, высветившийся на экране ноутбука.

— Добрый день, — произнесла она сладким голосом. — Я из Абвера… тьфу, прошу прощения. Я из Агентства Внутренней Безопасности. Это Польское Эксплуатационное Общество?

— Да. Чем могу быть полезен?

— Я хочу спросить о бункерах.

Голос мужчины на другой стороне линии был тихий, спокойный и баюкающий. Собеседник не спрашивал, какие бункеры имеются в виду. Он прекрасно знал, о чем говорит девушка из ABW.

И он постепенно начал объяснять. В самих строениях ничего обнаружить нельзя. Сейчас там сидят оптовики, там оборудованы склады, там сидит Гражданская Оборона — одним словом, ничего там нет. Но за какие-либо серьезные исследования взяться невозможно, потому что мешают самые различные государственные учреждения. Нет возможности просверлить бетонные крышки толщиной в несколько десятков метров, поскольку тут же появляется какой-нибудь чиновник и запрещает, выгоняет, мотивируя свое упорство сотнями страниц ненужных документов.

Ведь бункеры — это вам не парочка отдельно стоящих зданий. Они образуют систему. Достаточно глянуть на план подземных коммуникаций, который можно выкопать в архиве. Обязательно следует глянуть на «список Врубля» — это перечень секретных германских предприятий. Все это необходимо тщательно изучить, потому что бункеры — это не просто несколько зданий, поставленные лишь бы как и лишь бы где.

Все это одно громадное устройство. Одно чудовищной величины устройство, спрятанное глубоко под землей. Нечто вроде ускорителя, который растянулся под всем Вроцлавом. Похоже, что агенты BND убивали ради того, чтобы получить в него доступ. Никто сегодня не разрешает просверлить те гигантские бетонные шапки, вечно найдется запрет — пускай даже из санэпидемстанции. Но разрешения нет, и его никогда не будет. Никто не дает согласия на проникновение в подземелья Вроцлава. Любой директор предприятия, на территории которого высверлили дыру и докопались до подземелий, вдруг начинает темнить, и сразу же приказывает своим немедленно закопать то, что они выкопали. Это штука опасная, к подземельям лучше и не приближаться. И так оно тянется уже много лет.

Во всяком случае, имеется несколько описаний свидетелей. Все это одно громадное устройство, которое неизвестно для чего служило. Служит? Там что-то есть. Возможно, какой-то невероятной величины ускоритель. Никто не знает. Все это система, многокилометровое «что-то». Достаточно глянуть на широкие тоннели рядом, по которым могут ездить грузовики, и даже разъезжаться. К сожалению, проше пани, войти туда нелегко.

— Ну а под конец, — сказала Анета Беляк, — могли бы вы мне сказать, так, в частном порядке… Даже не знаю, как сформулировать вопрос.

— Валяйте прямо.

— Ну, прозвучит же глупо. Вы ведь не сотрудник, но…

— Спрашивайте.

Анета замялась.

— Аааа… а это вот устройство, по вашему мнению… Черт, не знаю, как и сказать. Ну вот его, как вы считаете, кто-нибудь… включает?

Голос мужчины в трубке был спокойным и успокаивающим.

— Проше пани, где-то с полгода назад его включили.

— О Боже!.. А откуда пан это знает?

— Проше пана, нас постоянно посещают городские сумасшедшие по вопросам духов. Я даже график уже стал вычерчивать. Сколько и когда придет идиотов, помесячно. Показатель колебался в пределах процента, но вот полгода назад он возрос в пять раз.

— А почему пан соединяет эти два дела?

— Я не объединяю. Я не функционер. Я хотел бы добраться до тех бункеров, но не имею ни малейшего шанса.

— В правовом государстве? Не имеете шансов?

— В правовом государстве. Не имею.

Анета была потрясена.

— А откуда вы столько знаете?

— Из тех же самых источников, которыми пользовалась и пани.

— Но ведь такое невозможно. У вас нет таких возможностей, как у меня!

— Достаточно приложить чуточку стараний, — рассмеялся тот. — И не забывайте… Устройство включено. И никто не знает, что произойдет.

Матысику все сильнее хотелось спать. Семьдесят два года все-таки давали свое, но если говорить про «дух», все указывало на то, что бывший десантник до сих пор находится на заводской гарантии.

Он терпеливо излагал Хофману очередные сведения.

В результате эксперимента удалось сотворить «не до конца умерших», но результаты его распространялись даже на три сотни километров. Как-то раз Эффект был зарегистрирован в самой Чехословакии, и то была труднейшая операция, в ходе которой они чуть не провалились. Нужно было ликвидировать всех, кто столкнулся с серым шаром, потому что последствия были чудовищными. Что же касается зомби, то они поддавались контролю с огромным трудом. Созданных на месте еще как-то удавалось держать в рамках, чего-то им приказывать — например, убить «Ключик». К сожалению, существа, появившиеся в результате «заражения» находились под влиянием неконтролируемого бешенства, потому людей, столкнувшихся с «серостью» необходимо было ликвидировать. И это было гораздо лучше, чем духи, которые не знали, чего они хотят, зато много чего могли. Ведь это были не люди — а сгустки чувств. Довольно-таки властные сгустки.

А потом выяснилось еще кое-что. ОП-1, костюмы противохимической защиты, не были эффективными. У них самих, у Матысика с Томецким, тоже имелись какие-то странные, невозможные предвидеть побочные эффекты — к ним цеплялись «частично умершие» люди. Их называли Ангелами-хранителями, иногда они помогали. У «Ключика» Ангела не было, потому-то ее и было возможно легко убить. Похоже, Хофман когда-то «частично заразился», поэтому его убить не удалось. «Балаболка» помогла в соответствующий момент.

Ну а теперь самое главное: видя чудовищные побочные эффекты, эксперименты были прекращены. И тогда все зомби словно бы замерли. Да, язык и в самом деле не в состоянии описать те состояния; в нем нет понятий, которыми можно описать, что тогда творилось.

Но вот сейчас кто-то заново предпринял проведение экспериментов. Вот уже с полгода зомби активны… Мираж власти и могущества оказался сильнее доводов разума. Но этот вот «некто», кто это сделал, похоже, не знал, каким будет финал. Через полгода начнут появляться Эффекты, серые шары, грозящие людям смертью и безумием. Результаты могут проявиться даже и в трех сотнях километрах от Вроцлава. Это может случиться в Германии, может быть в Чехии…

На вопрос, откуда у немцев несколько десятков лет назад могла иметься такая технология, ответа не было. Может быть, они нашли кусок НЛО? Возможно, там сидел какой-то гений? Черт его знает. Во всяком случае, до конца все это никогда не доходит, эксперимент не удается. Вечно что-то лажает, всегда появляются чудовищные побочные эффекты.

— И кто это делает? — спросил Хофман.

— Не знаю, — ответил Матысик. — Не имею ни малейшего понятия.

И в этот момент зазвенел телефон.

— Пан Марек, вы меня не знаете, — голос принадлежал женщине, явно «подшофе». — Я Анета Беляк из Абвера.

— Да, слушаю…

— Вы знаете? Несколько десятков девушек в этой стране, в рассеянных повсюду комендатурах, только что показали, что умеют встать на ушах.

— Не понял?

— Они показали, что способны встать на уши. Они способны совершить невозможное.

Только теперь до Хофмана дошло.

— У вас есть имя убийцы «Ключика»?

— Да. Оно у меня есть.

Мгновение тишины. Матысик и Томецкий напряженно глядели на него. Он же закусил губу. А потом поднял глаза. Оба явно вздрогнули, хотя подобные виды им нравились.

— А пани известно, с чем это связано? Пани известно, что произойдет, если вы передадите мне координаты? — спросил Марек.

— Да. Знаю? — без тени испуга сказала та. — Потому-то, собственно, и звоню.

— Оки доки, — буркнул Хофман. — Я еду к вам.

— Отлично. Могу ли я уже сказать: «Телка, ты будешь отомщена?!».

В голосе Марека не было ни тени сомнений.

— Можете.

А потом прибавил:

— Будьте добры, предупредите комендатуру.

— Вы уверены? — на какой-то миг в ее голосе прозвучало колебание.

— Уверен.

Вызвали такси, потому что Хофман был после пива и садиться за руль не хотел. Вот это инстинкты! В перспективе могла случиться стрельба, но предписаний нарушать не следует… Во всяком случае, правил дорожного движения. Хофман собирался убить кого-то конкретного, а не случайного прохожего. Вот и разница.

Полиция, которая безумствовала в городе, после одного-единственного звонка безумствовать перестала. Полиция начала готовиться к прыжку. Ради одного, решающего удара. Точно так же, как охотник, который, увидев добычу, успокаивается и начинает планировать. Точно так же, как снайпер перед выстрелом задерживает дыхание.

Полиция намеревалась нанести кому-то сложный для отражения, исключительно тяжелый удар.

Люди собрались возле бункера, расположенного на улице Милой. Замечательное название. То была улица Милая. Просто-напросто — Миля.

Трех мужчин, вышедших из бункера, нацелили и идентифицироали сразу же, на основании информации, полученной по телефону. Нпротив них встал всего один человек. Крупный, мускулистый, ужасно злой.

— Полиция, — сообщил он. — Все вы арестованы.

— И что ты можешь мне сделать, сопляк? — спросил самый старший из мужчин. — Да ты знаешь, какие у меня связи? Ты знаешь, кто финансирует мои дела? И кто получает из них выгоду?

— Я не сопляк, — спокойно ответил Биг Босс. — Я начальник Воеводской Комендатуры Полиции ао Вроцлаве.

И предъявил удостоверение. И он ни в малейшей степени не злился.

— О-о, какая честь! Альфонсов ты тоже лично арестовываешь?

— Сейчас я зачитаю вам ваши права.

— Слушай, мудило! Я стою чуточку повыше тебя. Предоставь мне хотя бы один аргумент на то, чтобы с тобой вообще разговаривать.

Биг Босс вежливо улыбнулся.

— Хочешь иметь аргумент? — спросил он. — О'Кей. — Затем чуть громче: — Марек!

Из подворотни вышел Хофман с «глауберитом» в руке.

— Вот это, как раз, и есть мой аргумент, — пожал плечами Биг Босс. — И вокруг, за окнами, еще больше аргументов. Но вы же хотели предоставить вам один.

— Послушай, ты…

— Не буду я слушать. Я зачитаю вам ваши права. Остальное скажете в прокуратуре.

— Да ты понятия не имеешь, с кем задрался! — мужчина совершил ошибку, протянув руку к карману пиджака, где у него, скорее всего, был телефон.

А Биг Босс сумел этим воспользоваться.

— У него оружие!!! — заорал он.

Хофман выстрелил, попав точно в лоб. Второй мужчина сделал резкое движение, и Хофман застрелил его тремя пулями. Вся штука была в том, что прицел был сбит.

Третий, наиболее молодой, был самым шустрым. Он рванул назад, за залом стены. И, черт подери, возможно ему бы и удалось, потому что полицейские в окнах всего не предусмотрели — у них было очень мало времени на подготовку операции — если бы мужчина не совершил самой большой шибки в своей жизни: пренебрег старичком, который стоял под стеной, и от которого нещадно несло чесноком.

А не следовало им пренебрегать. Нельзя пренебрегать Дариушем Томецким — не выгодно.

Томецкий лишь глянул на лежащее тело и вытащил из бумажного пакета бутерброд с яйцом вкрутую. Блин, просто он их ужасно любил.

Хофман подошел к Матысику, нацелив в того «глауберит». Офицер Войска Польского слегка усмехнулся.

— Теперь я? — руки к кобуре он не протягивал. Возможно, такое решение ему нравилось даже больше. В его змеиных глазах не было видно ни тени страха.

— Ты убивал людей, сучий потрох. А я — полицейский. Я здесь для того, чтобы их защищать. От тебя защищать.

«Балаболка» хихикала, сидя под стеной. Биг Босс созывал людей. Бардак нарастал.

— Убивал, — спокойно ответил Матысик. Без тени страха. Два змея глядели друг на друга. — Я делал это ради добра государства. Ради того, чтобы не повторился 1939 год. Я не убивал ради удовольствия.

— Right or wrong, my country. Определение шовинизма. Я с тобой не согласен.

— Тогда стреляй.

— Я не соглашаюсь с этим!

— Хорошо. Но поверь хотя бы в такое: я убивал из убеждений, не ради удовольствия.

— Я тебе не верю. — Хофман неожиданно опустил нацеленный в голову офицера автомат. — Я это знаю.

Он отвернулся и пошел вдоль улицы. И настолько изумил этим Матысика, что тот едва смог выдавить из себя:

— Откуда ты знаешь?

— Я был там, — Хофман на миг отвернулся. — Тогда, в Печисках.

— Господи Иисусе… Я же знал, что твои глаза мне откуда-то известны. Это и вправду ты?

Тридцатью гдами ранее, в Печисках, Фелициан Матысик Отвернул ветки рукой. В другой руке у него был автомат. Палец на спусковом крючке.

Но не мог. Он весь дрожал.

— Пацан! К серой траве прикасался?

«Почти пятилетний» Маек Хофман раскрыл сжатые от страха глаза.

— Нет, проше пана.

Матысик тяжело дышал. Было видно, что еще немного, и он начнет блевать.

— Господи Боже, Боже… Тогда беги!

— Да, проше пана.

— Убегай! И ничего никому не говори!

Марек схватился на ноги и побежал. Он плакал от страха. Потом упал на дерево и накололся на сломанную ветку, что могло выглядеть как огнестрельная рана. А потом вопил: «У них были трубки! У них были трубки, которые выходили изо рта!».

Ему исключительно повезло.

Взрослый Марек Хофман шел в пуленепробиваемом жилете, с автоматом в руке, по одной из вроцлавских улиц. Среди прохожих началась паника. Сам же он был в шоке.

Все время мать ему твердила: «В Печисках пришельцев не было!». Она вынимала стекло с фотографии деда и давала ему понюхать.

— Вот скажи. Ты запах стекла чувствуешь?

— Нет. Ничего не чувствую.

— Вот точно так же, как нет запаха стекла, так и пришельцев в Печисках не было. Никто там людей не убивал! Это только наваждения.

Хофман, с автоматом в руке и в пуленепробиваемом жилете, подошел к ближайшей трамвайной остановке. Люди начали убегать.

Поскольку на руках были боевые перчатки, он трахнул кулаком в стекло. Поднял один из осколков и понюхал.

Запах у стекла был! Сейчас он его чувствовал. Теперь уже знал!

Вот сейчас он уже с собой примирился.

Примирился со всеми кошмарами детства.

У стекла имеется запах. Теперь он его чувствовал! М не важно, что он находился в состоянии шока — он примирился сам с собой. Такое странное, мимолетное мгновение, когда все, казалось, было в порядке. Когда все прощаешь самому себе.

Он еще раз понюхал обломок в ладони.

Стекло обладало запахом! Сейчас он это чувствовал…

Матысик, похоже, гнался за ним, потому что запыхался. Но смог сказать:

— Они запустили аппаратуру. Даже если и выключат, то, все равно, через полгода появятся Эффекты, — он с трудом хватал воздух. — Кто будет их ликвидировать? — Еще одна попытка вздохнуть поглубже. — Ты?

Бомба Гейзенберга

«Огненноглазая», которую солдаты прозвали «Сортиром», добралась на вершину холма, скрежеща гусеницами, которые давили деревья, деревенские хижины, рисовые посевы и любые конструкции, возведенные человеком в этом забытом всеми закутке мира. Практически двухсоттонное самоходное орудие Королевских Интервенционных Сил оставляло после себя лишь быстро набирающиеся водой колеи.

Вишневецкий открыл люк и выставил голову и приложил к глазам бинокль. Следующий холм находился на расстоянии километра три.

— Нормально, Юрас. — Вишневецкий заменил бинокль на дальномер. — Давай пристрелочные.

— Уже делаю, шеф… — Оруженосец у массивного зарядного устройства трехсотмиллиметровой пушки включил подачу. — Сколько?

— Давай-ка три.

«Пинг, пинг, пинг»… Это был единственный звук, который услышал Вишневецкий. Прерыватель в его шлеме короткими тресками в нужный момент свернул в его ушах барабанные перепонки, чтобы не допустить абсолютной потери слуха. Правда, этого чуда техники, сохранявшего уши в целости, не имела рота обслуживания, окружавшая броневого монстра. Пехотинцы в маскировочных мундирах хватались за уши, блевали, кричали что-то, чего Вишневецкий со свернутыми перепонками все равно слышать не мог.

Он подтянулся на руках и выбрался на панцирный корпус самоходного орудия. Блин! Долбаный Тонкин! Или Вьетнам, как называли эту страну американцы. Долбаная, никому не нужная война. Лишь бы задобрить долбаных швабов! Долбаная жара! Долбаный… а, блин… В последнее время он все посылал к известной матери. Подключился к интеркому и включил радио.

— …С громадным сожалением принял это сообщение главнокомандующий Войска Польского, генерал Розвадовский. Известие о смерти в бою воздушного аса, князя Мачех Любомирского разошлось по всему миру. Королю Генриху XI Ягеллону, потомку по прямой линии победителей Грюнвальда, поступают телеграммы с соболезнованиями от наших приятелей: канцлера Адольфа «Фюрера» Гитлера, Бенито «Дуче» Муссолини, императора Хирохито, генерала Франсиско Багамонде Франко… Император Австро-Венгрии приказал опустить флаги на правительственных зданиях…

Вишневецкий переключился на другой канал. Голос с явным американским акцентом тут же известил:

— Польские, литовские и еврейские солдаты! Вы не надо сражаться за прогнилая так называемая Жечь Посполитая Трех Народов! Вам самое милое дело сдаваться. Мы для вам пускаем Ханку Ордонку, чтобы вы подумать, что делаете…

Шикарно вражеская пропагандистская радиостанция, по крайней мере, крутила Ганну Ордонувну вместо траурных маршей по причине смерти Любомирского, как официальные станции, или союзной «Лили Марлен», которая уже проела плешь на немецких станциях.

— Любовь тебе все простит… — зазвучали аккорды новейшего шлягера польской певицы.

Вишневецкий вынул золотой портсигар. Сигарета была совершенно безвкусной, как и всегда в этой чертовой сырости, сраной температуре, в долбаном Тонкине… он мечтал лишь о глотке холодного пива. Сейчас глядел на три дымовых столба, которые сам же и вызвал на противоположном холме. Те уже упирались в небо. Сраный американский Вьетнам!!! Сраная, никому не нужная война.

— Прерываем слушать музыку, чтобы передавать военные сообщения, — объявил голос с сильным американским акцентом. — Германский войска понесли ряд поражений и бть отброшены за сто миль от Пекина. Генерал Хайнричи убегать быстрее, чем его штаб…

«Блин… — подумал Вишневецкий. — Наши уже под Пекином?»

— Войска польский понесли поражение в воздушной войне над Сайгон-Сити. Лоси VII понесли огромные потери, бомбардируя госпитали, детские сады, аптеки и невинные люди. Сбито более сто машин…

«Значит… наши сравняли Сайгон с землей».

— Литовцы как зайцы бегут из-под Дьен Бьен Фу.

«Литовская пехота наконец-то заняла эту дыру… теперь остается только…»

— Теперь остается только ждать дня окончательного поражения! Предыдущего ведущего заменила женщина, намного лучше справляющаяся с польским языком. — Силы ВьетДем сконцентрировались в портах дельты Меконга! Лоси VII в таких условиях совершенно неэффективны. Этот произведенный в умеренной климатической зоне бомбардировщик во влажном климате оказался ненадежным. Неспособный к каким-либо эффективным действиям, он пробуждает только смех и сочувствие у пилотов Морской пехоты Вьетнама! Ваша пропаганда скажет вам, будто бы Да Нанг был уничтожен «Зубрами». Это совершенная ложь! Японские истребители не обладают таким радиусом действия, чтобы прикрывать несчастных польских самоубийц… Даже захватив Гаваи, Япония не в состоянии обеспечить вам какую-либо поддержку!

Вишневецкий раздавил окурок на броневом борту орудия, отключил интерном из гнезда у люка сквозь узкое отверстие влез во внутренности «Огненноглазой». Боооооже… «Огненноглазой», совершенно точно называемой солдатами «Сортиром». Внутри царил настолько неправдоподобный смрад, что кишки полезли к горлу.

Экипаж тоже слушал враждебную пропагандистскую радиостанцию. Сообщения с фронтов сменились шлягером Александра Жабчиньского «Ах, как приятно». Один только старший оруженосец Исаак Ронштейн жаловался вслух на свое еврейское происхождение:

— …Ну, ясен перец, у меня имеется дядя в Ванкувере. Когда туда доберутся «Зубры» и разбомбят его насмерть, что я смогу сказать семье?…

— Ага, так у тебя дядя в Ванкувере! — рявкнул Вишневецкий. — А водяра где?

Кронштейн, не говоря ни слова, подал ему фляжку.

— «Зубры» туда не долетят… — успокаивал Исака Юрек Жук. — Ни за что в жизни! Японцы не позволят нам воспользоваться базами в Перл-Харборе.

— Дерьмо… — Вишневецкий взял из холодильника банку с хлебным квасом. «Если вышлешь нам три крышечки, примешь участие в розыгрыше новейших граммофонов!» — звучала надпись на упаковке. Вишневецкий осторожно сорвал бандероль, чтобы не порвать ее, и бросил в общую банку. За эти смешные бумажки у туземцев можно было получить марихуану. Их, вроде бы, использовали для подделки акцизов на фальшивом саке для японцев.

Раздался рокот двигателя, а затем сильный удар в броню «Сортира». Банка с квасом упала на консоль командира. Господи! Снова все будет липнуть. Чужой двигатель завыл на высоких оборотах, раздался визг гусениц, после чего орудие достало новый удар в корпус.

— Приехала наша машина с боеприпасами, — по-казенному отрапортовал Кронштейн.

— Слышу! — рявкнул Борковский.

— А я так даже жопой чувствую… — Жук массировал нижнюю часть спины.

Через какое-то время до тех, кто был способен нормально слышать, дошли неразличимые ругательства, а потом — удары ломом в броню.

— Пополнение! — орал кто-то наружи. — Слушайте, вы, клозетные работники… Может, как-нибудь проветрили бы свой любименький сортирчик?

Как же, как же. «Сортир» просто невозможно было проветрить в этом климате. Пару раз они уже открывали все люки, даже вместе с аварийным лазом, но… Злые языки утверждали, что вонь после этой операции сделалась даже сильнее. Присутствие вечно потных мужиков и бессмертного дезинфекционного средства (производимого, похоже, из собачьего дерьма) приводило к тому, что в средине можно было выдержать, не облевав никого, только после длительных тренировок.

— Командир машины снабжения командиру Первого Клозета Жечипосполитей! — Вавржинович, хотя и полностью разбил им задние огни, явно веселился на всю катушку. — Эй, дерьмоныряльщики, вылезайте!!! Приехало пополнение и… доложилось вам прямиком в зад.

Все знали, что Вавржинович был явным стукачом отдела внутренней безопасности — строчащим отчеты сукиным сыном. Тем не менее, все его любили, потому что он делал замечательные фотки (не то что немецкими идиотенкамерами) и раздавал карточки, в связи с чем боевой путь «Сортира» был документирован лучше, чем у других. На гражданке стукач, должно быть, был профессиональным фотографом. Его снимки создавали легенду. Семьи солдат исходили пеной от восхищения в обратных письмах, видя своих «завоевателей» на останках тростниковых хижин, во время форсирования реки (Жук тогда чуть не утонул(или во время пацификации Пхеньяна. Снимки Вавржиновича часто появлялись в прессе, а ему самому даже удалось поменять у немцев три захваченных вьетнамских шлема на три ящика рейнского полу сладкого, так что, несмотря на свое доносительство, для экипажа он был человеком совершенно необходимым.

Жук не выдержал и первым выскочил через амуниционный лаз. Солдаты из этого мужичья были ни в дугу. Большинство, вроде бы добровольцы. Освобождаемые от барщины уже в возрасте двадцати лет… Но… Вишневецкий сам слышал, как Жук молился однажды вечером: «Господи Боже, за что же ты послал меня в это дерьмо? Сидел бы я себе спокойнехонько в сельском клубе или выглядывал конца барщины в комбайне… А здесь эти сволочи убьют меня в мои девятнадцать лет! Господи Боже, сделай что-нибудь так, чтобы что-нибудь раздолбало бы все это Войско Польское. Очень тебя прошу…»

— Имеется штурмовой нож и трое ушей, — услышали они из-за броневого борта.

— Нож американский?

— Ну.

— За него получишь водяры, сколько влезет. — Вавржинович и вправду был хорошим торговцем. Никто не вникал, сколько тот зарабатывал на этом сам. — А вот уши… Почему только три штуки?

— Ну, бля… Ну, того… У одного из них было только одно ухо!

— Ты, Жук… Сам торговать хочешь? Может, и немецкий язык знаешь?

— Да нет же, пан офицер, у него и вправду было только одно ухо… ну, урод…

— Ладно, давай…

Жук шморгнул носом.

— Оно, только… слиганца завонялись.

— Нормалек. Впиндюрю им и такие…. Блииииин… Юзеф-Мария! Ты чего, их в платке хранишь?… В кармане??? Господи-Боже, царю небесный… сунь-ка это говно в полиэтиленовый пакет… Я касаться не стану!

— Три чинука над холмом. — Из люка стрелка появилась голова Раппапорта.

— Чьи???!!! — одновременно крикнули Борковский и Вишневецкий. Американские чинуки использовались обеими воюющими сторонами.

— Вай мей… щоб я так знал…

Жук припал к своей противовоздушной пятидесятке.

— О, матерь Божья… Юзеф-Мария и сын их Иисус…

— Два чинука на одиннадцать часов! — доложил Ронштейн.

Лидылло подскочил к совмещенному орудию Гном-Роун.

— Я, блин, тебя…

— Вызывай вельтхальтеров!

Борковский занял место у командирской консоли.

— Прошу поддержку с воздуха, прошу поддержку с воздуха! — орал оруженосец Дембек в микрофон. — Где эти долбаные вельтхальтеры?

— Шестерка чинуков сбрасывает зайцев на два часа, — доложил Раппапорт.

— Вали их, Жук!!! — заорал Борковский.

Все-так, пяти десятка шикарно пела, даже если имелась в виду цель на расстоянии в три километра. Десант высаживался сменно там, где это предусматривал в своих планах вражеский штаб.

— Где вельтхальтеры?

«Гном-Роун» заклинило на первой же очереди. Лидилло схватил двадцати килограммовый молот и начал валить в замки.

— Курваааа!!! Прервать загрузку боезапаса! — орал Вавржинович. — Машину снабжения подать в заааад!

— Иисусе — Мария святая…

— Шлемы надень! — скомандовал Борковский.

Вавржинович со своей командой пытался вытащить машину снабжения боезапасом из грязи.

— По последним координатам… огонь! — Борковский большими пальцами отключал ограничители спусков для всего экипажа.

«Пинг», — услышал Вишневецкий на своем посту наблюдателя. Через какое-то время на месте высадки десанта вырос стремящийся в самое небо дымный столб. «Ринг» — еще один столб вырос рядом с первым.

— Езус-Мария, да где же вельтхальтеры? — Жук явно не доверял способностям радиотелеграфиста Дембека.

— Отъебись!

— Сам отъебись!!!

— Мясом не бросаться! — Это был Борковский. — Давай шесть штук вокруг зоны высадки!

— Так у нас ничего не останется!

— Исполнять!

Пинг, пинг, пинг… пинг… — произнесло трехсотмиллиметровое орудие «Сортира», а точнее, прерыватели у них в шлемах. Вишневецкий напялил противогаз, потому что тем чем-то, что возвышенно называли «воздух», внутри «Огненноглазой» дышать было уже невозможно.

Пинг, пинг…

— Я голый!!! — завопил Раппапорт в интерном. То есть, противопехотных снарядов у них уже не было.

— Давай фугасные. — Борковский в дыму пытался найти консоль связи. — Вавржинович, курва… перегружай!!!

— А хрен там! — раздалось в наушниках. — Меня выгнали на предполье… долбаные «Семинолы»…

Из-за прерывателей они не слышали ничего, что происходило снаружи. По-видимому, вьетнамские «Семинолы» хорошенько подготовили сброс, раз Вавржинович опасался выставлять нос из кустов.

Пинг, пинг, пинг…

«Сортир» тяжело двинулся назад, пытаясь увернуться от ракет вьетнамцев. Пинг, пинг… Один вертолет был буквально распылен в воздухе трехсот миллиметровым фугасом. Примитивный компьютер «Сортира» справлялся на удивление хорошо.

— Ouyeeeeesss… Tonkinboys! Isn't?

— Раппапорт… прекрати болтать по-еврейски.

— Это был американский, пан офицер!

— Тогда говори по-еврейски… Лишь бы я хоть чего-нибудь понимал.

— Ваааааааааааааааа!!! — завыл Дембек у консоли связи. — Вельтхальтеры!!!

— Никогда я еще так не радовался при виде немцев.

— Швабы, мать их ёб… Welcomehere! Yes, yes, yes!!!

Над холмом появилось шесть германских вертолетов в идеальном строю. Пара из них тут же были сбиты к чертовой матери вьетнамскими «Семинолами». Третий жестоко получил в топливный бак, но каким-то образом еще держался. Остальные выпустили ракеты.

— Да поможет Господь Люфтваффе!!! — орал Дембек в микрофон. — Боже, помоги Люфтваффе!!!

«Семинолы» даже не притормозили. Очередной «Вельтхальтер» свалился в огне на рисовое поле. Это была транспортно-штурмовая машина. В связи с этим, она не была ни хорошим транспортником, как «Чинук», ни хорошим штурмовиком, как «Семинолы»… Это был «Вельтхальтер» — «Держатель мира», как звучало его шумное наименование, или же «Бюстгальтер», как называли его польские солдаты — потому что только для этого он, более-менее, мог пригодиться.

— Сейчас им надают по заднице! — прошипел Борковский.

Пинг, — сообщили прерыватели у них в шлемах. Фигня! Промах! Пинг! Промах! Пинг… Боеприпасов у них больше не осталось.

— Господи Иисусе, Езус-Мария!…

— Кто тут вызывал скорую помощь? — раздалось неожиданно в наушниках. — Запорчик? Аппендицитик замучил?

Эскадрон «Лосей Ф», называемых «Косинерами» спускался из-под редких облаков.

— Ай-вай… красотки вы мои, — шепнул Раппапорт. — Да я вам даже пиво поставлю!

— Ты, курва… — наушники заорали с удвоенной силой. — Одинм пивом, жидок, не отделаешься!

— За короля, сейм и Жечпосполиту! — кто-то из пилотов произнес обязательную формулу, запуская свои пулеметы и пушки.

— Ты чего? — Раппапорт рассмеялся. — У тебя и вправду запор?

Лоси, бросая бомбы, прошли над долиной. Каждый, кто имел доступ к перископам в «Сортире», не мог оторвать глаз от визиров.

— Скорая помощь отбывает, желая приятного дня, — раздалось в наушниках. — Напоминаем, что всякий вызов кареты скорой помощи без серьезной причины оплачивается дополнительно!

— Понял, не дурак. — Борковский отвернулся от командирской консоли. — Сбрасываемся на водяру для летчиков. — Он снял шлем и потряс им в качестве копилки. — Давайте, давайте, скидываемся, artillerymen. — Этим он доказал, что английский для него язык не чужой.

Вишневецкий открыл люк и подтянулся на руках. Немецкий пилот со сбитого «вельтхальтера», прихрамывая, бежал в их сторону.

— HeilHitler! — крикнул он, видя польского офицера, и вытянул руку в фашистском приветствии.

— Виват король! — крикнул в ответ Вишневецкий, подбросив свой шлем, потому что немец явно ожидал какого-то идиотского жеста. — Как ты, здоров? Du… sehr gut?

— Jawohl!

— O'kay… Водка? Рейнское полусладкое?

— Nicht ferstein…

— Шнапс?

— Jawohl!

Немец с трудом вскарабкался на панцирь «Сортира». Вишневецкий дал ему фляжку Ронштейна. Еще дал ему собственный пакет с перевязочными материалами. Левая рука летчика подгорела прилично.

— Danke. Ich…

— Это мы danke.

Из своего люка выглянул Раппапорт.

— Пан офицер… Так вы-таки знаете что?…

— Ты перестань со своими еврейскими предубеждениями… Он же желал нашу сраку спасти.

— Ой… если бы не те ваши гои в Лосях, нам была бы жопа… А этого, — Раппапорт указал на немца в мундире Люфтваффе, — вы бы лучше штыком поприветствовали, а не кошерной водочкой…

— Слышишь, Ицик, отвали? — Вишневецкий надеялся на то, что немец ни слова не понимает по-польски.

— Вездеход на шесть часов! — дорожил Дембек, выставив голову из эвакуационного лаза.

— Выходи… — скомандовал Борковский.

Весь экипаж покинул «Сортир» быстрее, чем на тренировках. Вишнвецкий в спешке застегнул пуговицы мундира, глянул, все ли встали в шеренгу, и надел шлем. Американский вездеход одним колесом попал в колею, оставленную «Сортиром», забуксовал и резко остановился, не имея возможности выехать. Бойцы услышали скрип дверей в задней части машины, чьи-то ругательства, что ему прийдется идти по грязи, а потом… Елки зеленые! Появился сам и/о воеводы с офицерской свитой.

Вишнвевецкий пружиной отдал салют и заорал, как можно громче:

— Докладывает старший конюший коронный князь Иеремия Шестнадцатый Вишневецкий! Экипаж самоходного орудия «Сорт…»… «Огненноглазая» из семнадцатой хоругви королевской тяжелой артиллерии построен!!!

Исполняющий обязанности воеводы, отвечая на приветствие, лишь кивнул и едва глянул на остальную часть экипажа, всех остальных конюших, старших и обычных оруженосцев.

— Вы отзываетесь с позиций, — сообщил и/о. — Мы переправим вас в Пхеньян, а оттуда полетите в Токио. В наше посольство.

— Так точно!!!

И/о воеводы неожиданно наступил на что-то и опустил взгляд. Носком сапога коснулся пластикового мешочка с отрезанными ушами, которые бросил Вавржинович.

— Хорошо еще, что немцы не покупают скальпов, — буркнул он. — Иначе вы бы в индейцев превратились… — Он поднял голову, открывая лишенное выражения лицо. — А потом пресса лает о польских зверствах.

Вишневецкий проснулся, не имея понятия, где находится. Свет резал ему глаза.

— О, Боже… — простонал он. И тут все вспомнил. — Юзеф-Мария!..

Он находился в Вроцлаве. В своем собственном времени. Испытывал устройство для «украшения снов». Погодите… Если это должно быть «украшение»…

Техник глянул на экран компьютера, потом снял электроды с головы Вишневецкого.

— И что? — спросил Боровский. — Как сон?

— Это кошмар!

Борковский обменялся взглядом с техником. Тот вынул диск из анализатора. Сделанная фломастером надпись гласила: «Милые приключения в экзотической стране».

— Чтоб вы сдохли!..

— Так что? — Борковский присел на краешке стола. — Милых приключений в экзотической стране не было?

— Да были!!! Только… Это Вьетнам! В меня стрелял, кто-то кому-то обрезал уши, я и сам убил, блин, не знаю, сколько человек, бабахая из трехсотмиллиметровой пушки… И еще эта вонь, страх, война, чудовищный идиотизм с этими Королевскими Интервенционными Силами, жара, блевотина… Нет, это был сущий кошмар!

— Ты сражался в американской армии во Вьетнаме? — заинтересовался Борковский.

— Нет. Американцы готовили Морских пехотинцев Вьетнама, а мы хотели всех их прижучить.

— Хмм. Так в какой армии ты был?

— В польской! Немцы были нашими союзниками. Какой-то урод вопил мне Heil Hitler, а я ему отвечал…

Борковский снова обменялся взглядом с техником.

— И еще вся эта ругань, ну, знаете… Все в этом сне так ужасно выражались.

— Ну, это как раз можно поправить. — Техник склонился над анализатором. — Все ругательства сейчас сотру.

Вишневецкий поднялся, разминая онемевшие мышцы. Он подошел к стулу со своими вещами и начал одеваться.

— Спасибочки вам за такой украшатель снов! — рявкнул он. — «Любой может видеть сон о то, о чем желает мечтать» — с издевкой процитировал он планируемый рекламный слоган. — Война, страх, вонь, вульгарные выражения, отрезанные уши и убийства… Теперь уже доступно для всей семьи!

Техник захихикал. Борковский закусил губу.

— Кстати, ты там тоже был. — Вишневецкий наконец-то справился с рубашкой.

— И кем же я был?

— Конюшим, оперативным командиром двухсоттонной самоходной пушки.

— Слушай, Ярема…

— Не Ярема, а Иеремия. — Вишневецкий надел ботинки. — Можно, Джереми. Князь Иеремия Шестнадцатый Вишневецкий. — С довольным выражением на лице он направился к двери. — Только одно это вам и удалось, ребята…

— Погоди… Вечером придешь? — Борковский кинулся за приятелем, схватив новый диск. — Сегодня будет «Эротический сон о красивейшей в мире женщине».

Австро-венгерский транспортный самолет с четырьмя двигателями, шкода «Брамбор» сел в токийском аэропорту на удивление легко. Японцы явно не знали, что представляют собой самоходные тапы, поэтому всем пассажирам пришлось сойти на бетонные плиты по лестничке, выдвинутой чешским пилотом из-под двери. Вишневецкий надел рогатывку (форменный головной убор польских военных в межвоенный период, да и сейчас используется в парадной форме — прим. перевод) и пешком направился в сторону здания аэровокзала. Боже… Средневековье! Он никак не мог представить себе, чтобы толпы гражданских свободно шлялись по краковским Балицам!

Таможенник отнесся к нему очень мягко. Он даже не дрогнул, увидав богатую коллекцию военных «сувениров» в чемодане. Он только постучал пальцем в кобуру у пояса.

— Извлеките обойму из своего «виса», — попросил он, даже на вполне приличном польском языке.

Вишневецкий закрыл чемодан и направился дальше. Экскурсия маленьких девочек из японской школы, увидав его мундир, начала вопить: «Виват, Жечь! Виват, Жечь!» Выговорить «Жечь Посполитая» — явно превышало их возможности. Тот браво ответил им салютом, желая доставить девочкам удовольствие. Ему было известно, что, несмотря на официальную пропаганду, японцы ненавидели поляков за то, что Королевство — единственное среди государств Оси — не объявило войну Соединенным Штатам. К сожалению, в этом случае Польше было много чего терять. Она предпочитала набивать карман на торговле с США, чем дурацки махать сабелькой (ведь ничего другого ей Америке пока что сделать не удавалось). Понятное дело, в американской пропаганде, поляк — это придурок, сволочь и свинья, а в польской, американец — это осклизлый, жирный импотент. Но за рамками официального обливания грязью оба государства яро торговали, что, как раз, и стояло костью в горле остальным союзникам.

У самого выхода их аэропорта Вишневецкого перехватил рослый охранник в безупречном костюме.

— Прошу за мной. — Он указал дорогу. — Пани посол ожидает вас.

— Пани посол? Лично???

Охранник больше не проронил ни слова. Вишневецкий шел за ним, ничего не понимая. Кто-то явно строил на нем какие-то большие планы.

Когда они подошли к громадному лимузину с польскими флажками у фар, водитель в ливрее забрал у Вишневецкого чемодан. Охранник открыл двери.

— Приветствую вас, князь. — Девушка… и прекрасная девушка в блестящем жакете и несколько коротковатой юбке, открывающей кружева чулок, подала ему руку для поцелуя.

— Пани посол… — Вишневецкий со всем уважением отдал поклон.

— Я — Анка Потоцкая. — Госпожа посол явно расслабилась, когда Вишневецкий занял место рядом с ней и закрыл дверку. — Поехали, приказала она водителю. — Наверное, мы может перейти на «ты», князь.

— С огромным удовольствием. Меня зовут Иеремия…

— Знаю. — Девушка дерзко усмехнулась. — Слушай… По-моему, моя прапрабабка родила твою прабабку.

— Где-то около того, — охотно согласился тот. — Аня… А ты красавица.

— Спасибо, котик. — Пани посол широко улыбнулась, открывая идеально ровные, блестящие белые зубки. Какой-то немецкий или еврейский дантист должен был поработать над ними несколько месяцев. — Послушай, котик… Сейчас мы должны говорить о всякой чуши, пока не доберемся до посольства. Что касается подслушки, автомобиль ненадежен.

— С громадным удовольствие поболтаю с тобой о всяких пустяках, Анечка.

Та захихикала. Обтянула на себе (короткую, короткую, короткую!!!) юбочку, но так и не прикрыла кружев на чулках. Это была самая красивая женщина, которую Вишневецкий видел в своей жизни.

— Эх ты… комплиментщик! Из дипломатических рапортов мне известно, что бабы просто писаются, увидав тебя!

— Дипломатия занимается моими женщинами? Какая честь…

— Я знаю о тебе больше, чем ты сам знаешь о себе, — резко ответила девушка. У меня даже есть снимки по всем приключениям, что случались у тебя во время отпусков.

Вишневецкий попытался не покраснеть. Что, разведка копалась в подобных делишках? Отчаянно, он попробовал сменить тему.

— Зачем меня так срочно вызывали? Если, конечно, можешь сказать здесь по этой теме…

— Кое-что могу. — Анна открыла секретное отделение в дверце и вынула небольшой конверт. — В нашей политике произошла определенная переоценка. — Она вынула из конверта снимок, на котором был изображен самолет. — Знаешь, что это такое?

— Нет.

— Это Grumann F11F Hellcat/Cougar 3. А вот это? — Она показала следующую фотографию. — Это североамериканский Р-151 Мустанг 6. А вот здесь… Это «Рипаблик Р-97 Тундерболт 2». Все это новые американские истребители. Японские «ZekeIII» они размалывают в воздухе без какого-либо труда. И это никак не последняя американская карта. Сейчас они как раз конструируют «Сейбр». Реактивное чудо. Единственным ответом могло бы стать вот это… — Девушка вынула из конверта последний снимок. На сей раз на нем был изображен реактивный самолет с нарисованными на крыльях красно-белыми шахматками — Это PZL» Пулавский» П-92. Настоящая доминирующая машина. Небольшой, удобный истребитель, который был сконструирован исключительно для того, чтобы выбороть господство в небесах! Только понимаешь… зная наших играющихся в политику краковских кунктаторов… Японцы не получат П-92, пока Пулавский не создаст П-93. Но к тому времени у американцев уже будет «Сейбр». И… и наступит конец японской экспансии. Япония — это битая карта. Немцы не дадут им своего «Мессершмита 362», потому что пану Гитлеру как раз стукнуло в голову, что желтая раса — это тоже унтерменши. Итальянцы тоже не дадут им своей «Савойи «Джет» Маркетри», потому что на все заказы лапу наложила их армия после поражений в Африке. Австро-Венгрия, а конкретно, чехи, ничего нового не имеют И что? Старый, потрепанный «ZekeIII» против Sabre? Это конец Японии на Гавайских островах!

— А Польша?

— Мы не дадим им ничего лучше «Лося Ф». Именно так мы собираемся поблагодарить за то, что они вляпали нас в этот гадкий Вьетнам! Но, заверяю тебя, «Сейбр» будет сбивать японских «Лосей» словно уток. Это и так уже несколько устаревшая машинка…

— Ты не преувеличиваешь?

— А ты как считаешь, почему король назначил меня послом? Анку Потоцкую… Во всех отношениях — женщину! Первым бабским послом в Японии? Это политическая пощечина, нанесенная императору.

— Зачем ты все это мне рассказываешь?

Та ненадолго задумалась. Затем вновь показала свои белоснежные зубки.

— Япония — это битая карта, — повторила она. — Мы собираемся разрешить американцам получить Гаваи назад. Может, Мидуэй, возможно, даже позволим уцепиться за Окинаву… Слишком много выгод мы получаем от торговли, чтобы не подлизаться. Итальянцы в игру не входят. Австро-Венгрия слишком боится собственной тени и чешской революции. — Она глянула на Вишневецкого, но тут же отвела взгляд. — Сейчас Жечь Посполитая собирается поставить на Германию. И потому тебя вызвали в Токио.

— Меня?

— Тииииии…. — Анка положила палец на губах. — Все остальное в специальном помещении в посольстве.

Иеремия только пожал плечами. Полицейские на перекрестках покорно отдавали им салют. Толпа на тротуаре время от времени кричала «Виват!»

— У японцев нет собственных реактивных самолетов? — спросил Вишневецкий.

— Имеется… «Тойота «Хирию». Из шести прототипов шесть загорелось во время попытки запустить двигатель. Имеется еще «HondaV7» по краденой германской технологии BMW и «Субару «Хоккай». Знаешь… — подмигнула девушка. — Это японское нечто летает слишком медленно и слишком низко. — Она захихикала. — У «Сейбр» с ними не будет особых хлопот.

Наконец-то автомобиль добрался до помещения посольства. Морские пехотинцы в парадных мундирах спешно открывали ворота. Лимузин бесшумно подкатил к подъезду. Тут же подскочил лакей и открыл дверцу. Вишневецкий помог Анке выбраться, стараясь не глядеть вниз… Это требовало громадных усилий. Не говоря ни слова, они направились в специальную комнату. Потоцкая лично закрыла и проверила двери. После этого включила генератор колебаний.

— Вино? Коньяк? — Она подошла к передвижному бару. — Тут у меня имеется настоящий немецкий бренди из провинции Коньяк! — с улыбкой похвалилась она. — Так как?

— Okay.

— О, Езус… только не говори с этим еврейским жаргоном, прошу тебя.

— Это американский… — Вишневецкий с удовольствием припомнил все штучки Раппапорта из «Сортира». — Но, если ты предпочитаешь мертвый французский или такую же мертвую латынь…

— Не издевайся надо мной… несчастной девочкой. — Анка подала громадный бокал, заполненный коньяком. — Присаживайся, пожалуйста.

Сама она присела напротив. Коленка при коленке, так что даже лезвия американского штурмового ножа невозможно было протиснуть между бедер. Блин!

— Твое здоровье! — Сама она едва намочила губы. — Знаешь, зачем тебя вызвали?

— Рассчитываю на то, что ты меня, Аня, просветишь.

— Okay… — повторила та его словечко и заговорщически подмигнула. — Ты же смеешься надо мной, правда? Это по-китайски? Наверняка какое-то свинство…

— Естественно… На восточно-тонкинском наречии okay означает «снимай трусы».

— Ах ты шовинистическая мужская свинья! — воскликнула девушка, но при этом усмехнулась. Она опустила голову, затем вновь подняла. Глаза у нее блестели. — Теперь я понимаю, почему именно тебе доверили это задание…

— Какое?

— Ты должен жениться на Монике Гитлер.

— Чегоооо??? На ком???

— Моника Гитлер — это дочка Адольфа Гитлера и Евы Браун.

— Да знаю я, кто такая Моника Гитлер, — не сдержался Вишневецкий. — Газеты читаю… — Он упал на спинку кресла. — Что вы еще выдумали???

— Сейчас я тебе все объясню, по порядку… — Девушка подняла свою рюмку. Свой бокал Вишневецкий выпил одним духом. — Как я уже говорила, Жечь Посполитая намеревается сейчас поставить на Германию. Для этой цели следует, чтобы Монечку, извини за вульгарность, трахал наш человек. Лучше всего, если это будет покоритель женских сердец, как ты… Но не задаром! В твоих жилах течет ведь кровь Гогенцоллернов, правда?

— Я знаю историю собственного рода, — взбешенный, перебил тот.

— Вот именно… Вишневецкий… Какая фамилия! Пришло время покончить с Ягеллонами. Пора уже прекратить подкалывать немцев этой дурацкой битвой под Грюнвальдом! А Вишневецкие? Вы же сражались только на востоке, правда? Никаких тебе стычек между поляками и крестоносцами, никакого вмешательства в покушение на Бисмарка. Идеально чистые руки. Хотя, естественно, русские по данному вопросу имеют другое мнение. Только кто бы там обращал внимание на остатки Сибири?

— Быть может, перейдем к делу?

— Можно. И даже нужно… План был таков. Мы посылаем пятерку представителей наилучшей шляхты на фронт. Немцы отличаются пунктиком относительно военной службы. Не бывало такого, чтобы их предводитель нормально не служил, чем-то не отличился, по-настоящему не принимал участия в боях. Потому мы и выслали пятерых княжичей; ты же понимаешь, если бы кто-то случайно погиб, надо было иметь что-то в загашнике. Так?

Она не стал ожидать подтверждения.

— Впрочем, ты был чуть ли не в самом конце списка. Наибольшие надежды возлагались на Мачека Любомирского, настоящего летчика-аса, но… Эти свиньи его сбили. Ромек Конецпольский был вторым по очереди. Но во время службы на крейсере, по ходу той страшной битвы под Лейте, подхватил, бедняга, страшную болезнь. Теперь у него нервный тик. Левое веко все время дрожит. Сам понимаешь, как это плохо смотрелось бы в пропагандистских фильмах. Еще имеется Гжесь Радзивилл, служащий в отделении тяжелых танков. Только, черт подери… Ты можешь представить себе немцев, орущих «Heil Гжегож!»? Опять же, и фамилию «Радзивилл» они не произнесут без трехлетних тренировок. А самое главное, сука, он же литвин! Так что обратились к тебе, Еремия. Твое имя гитлеровцы как-то произнесут.

Анка вскочила на ноги, встала по стойке «смирно» и выпрямила руку в фашистском приветствии.

— Heil Иеремия!!! — воскликнула она.

— Ну… Анка вновь уселась в кресле, вновь стиснув колени. — Ну… ничего… как-то звучит.

— Ты, гляжу, веселишься по полной? — спросил Вишневецкий.

— К сожалению, котик, я говорю совершенно серьезно. Трахнешь Монюсю и женишься на ней. Но, как я и говорила, не задаром!

— С ума сошла?

Анка отрицательно покачала головой.

— Польша нуждается в новом короле. Так почему бы и не Вишневецкий? Почему бы и не муж пани Гитлер? Почему бы не кто-то, кто прошел боевой путь с «Огненноглазой»? В избирательных рекламных листовках будешь выглядеть превосходно…

— Прекрати!

Та вновь отрицательно покачала головой. Девушка поднялась, вынула из сейфа толстый конверт и начала выкладывать на стол снимки.

— Вот это и есть Моника…

Вишневецкий узнал фотографию, которая чаще всего появлялась в прессе.

— А вот тебе Моника с папочкой, тут — с мамулей, вот это — с собачкой… Вот тебе голенькая Моня в ванной…

— Езус-Мария! Наша разведка занимается фотографированием голых задниц!???

— А почему бы и нет. Мы не отпускаем собственных агентов в полную неизвестность. — Анка Потоцкая веселилась на всю катушку, выкладывая на стол очередные снимки. — Ты просто обязан знать ситуацию. Вот тебе голая попка Моники, вот ее… ну… та часть тела, которую каждая женщина предпочитает прятать… Вот тебе снимок, на котором Моня занимается онанизмом… Тут тебе ее бюст, а ведь грудки у нее даже и ничего, как тебе? Девочка для тебя чуточку низковата, но… Для официальных торжеств можно надеть туфли на высоком каблуке, а для потребностей кино можно ее даже поставить на табуреточку… Вот здесь Моня голенькая сзади, здесь — голенькая спереди…

Теперь Вишневецкий уже сам налил себе коньяку.

— Представляю себе агентов, которые делали эти фотографии…

Анка только кивнула.

— Выходит, мне нужно будет трахнуть Монику Гитлер и сделаться ее мужем, а потом — королем Польши???

Потоцкая сползла с кресла и встала перед Иеремией на колени.

— Да, о славный король Жечипосполитой Трех Народов, мой повелитель!

— Боже, Боже, Боже…

— Что-то не так? — Анка поднялась с коленей и бросила на стол последний снимок. — Ведь сладкая же попочка…

Вишневецкий пытался вновь не покраснеть.

— О, блииииин…

— Ну. — Пани посол тоже пыталась не глядеть на последнюю фотографию. Хотя… было видно, что ранее ей пришлось изучать ее весьма даже тщательно. Уж слишком плотный румянец расцвел на ее щеках, когда она делала вид, что рассматривает оригинал Каналетто, висящий на стене.

Вишневецкий закурил. Он собрал все снимки со стола и сунул их назад в конверт.

— В этом имеется какой-то крючок? — вернулся он в свое кресло.

— Имеется. — Потоцкая тоже уселась. Она закинула ногу на ногу. Вот это был один из прекраснейших видов, которые только можно было себе представить. Как обычно, сейм достиг желаемого ему. Нет, это была даже не пощечина, нанесенная императору Хирохито. Это было так, словно кто-то помочился на стол в его присутствии. Мало того, что женщина, так еще и настолько красивая, что официальные лица при японском дворе, увидав ее, должны были массово падать от апоплексического удара.

Вишневецкий решил рискнуть.

— А не предусматривал ли сейм такой возможности, что… ты подставишь мне задницу, если это должно будет ускорить мое решение?

Девушка явно разнервничалась. Попросила сигарету, которую сунула в длинный, женский мундштук.

— Раз уж у нас такой откровенный разговор, — глубоко затянулась она, — то… я готова к подобной «возможности».

Пани посол глянула своему гостю прямо в глаза. Тот, сконфузившись, отвел взгляд.

— Только, знаешь… — добила она его окончательно, — долго не раздумывай. Потому что в запасе у нас еще имеется Стефчик, номера не помню, Чарнецкий, из морской пехоты.

Вишневецкий тяжело вздохнул.

— Ювелирная работа. — Он глянул на дорогие кружева ее чулок, выступающие из-под юбки. — Обязательно повтори это маршалку сейма.

— Не надо грубостей…

— Бедный Мацюсь Любомирский, — съязвил Иеремия, — сбитый вражескими истребителями; у Конецпольского нервный тик, а Радзивилл — чертов литвин. У любимой Отчизны остались только я и Чарнецкий… Впрочем, как и всегда. — Он рассмеялся. — Вечно оно так. Как Польше туго, так Чарнецкие и Вишневецкие должны вытаскивать ее из сортира… — Он почесал подбородок. — Погоди, но ведь не хватает Януша Собеского.

— Ясь Собеский сломал ногу во время первого прыжка с парашютом в курсе начальной подготовки. Мамаша вытащила его из армии.

— Насколько я понимаю, если бы не это… он был бы первым в списке?

Анка кивнула.

— Стефка я знаю. Он бы подошел.

Потоцкая еще раз затянулась дымом.

— Ему отказывают пять женщин из десяти. А тебе — одна из сотни, — прошипела она.

— А, это правда… — Вишневецкий уже хохотал. — Прошу прощения. Я только представил седенького маршалка сейма, который изучает рапорты типа: «Совершенно секретно. Число эрекций, достигнутых Вишневецким по отношению к среднему значению по всей армии, за период…»

— Прекрати! — Румянец на щеках пани посол явно не был искусственным. Вот этим она спешила своего гостя полностью.

— Извини, — прошептал тот.

— Если так хочешь, я подставлю тебе задницу! — рявкнула Потоцкая. — Но… Позволь мне сохранить хоть немного уважения к самой себе!

— Прошу прощения, — повторил Иеремия. — Я ляпнул глупость. Sorry.

Какое-то время в комнате царила зловещая тишина.

— Что, снова по-еврейски? — но при этом легонько усмехнулась. — Или какая-то китайская гадость?

— Sorry по-тонкински означает «снимай…» — Вишневецкий только махнул рукой. — А какой-нибудь другой крючок во всем этом деле имеется?

Анка разлила коньяк по бокалам.

— La bombe de Heisenberg, — перешла она вдруг на мертвый французский.

— Que? Dequoituparle?

— Бомба Гейзенберга, — повторила та по-польски. — Ты же на гражданке был физиком. Знаешь, кто такой Вернер Гейзенберг, правда?

— Это тот, что принцип неопределенности?

— Угу.

— Но он же не химик. Какую же бомбу мог он сделать?

— Не сделал, а делает… Это какой-то чертов конец света. А немцы, во-первых, непредсказуемые, а во-вторых, ненавидят нас, поляков, за то, что мы не покончили со своими евреями. Хуже того, мы дали убежище евреям из Германии. Теперь же у них пена на губах выступает, когда видят, как наши евреи торгуют с Америкой… И они здорово дадут нам по заднице, если только Моня Гитлер в твоих объятиях их не остановит, и если… не мы первыми будем иметь бомбу Гейзенберга.

— Что такое бомба Гейзенберга?

— Армагеддон. Конец света. Окончательное решение для всех народов… — Пани посол печально улыбнулась. — Это и есть та самая гадкая атомная бомба.

— Какая?

— Ладно, не будем. Наш лучший специалист по физике утверждает, что мы сделаем ее быстрее, если только добудем планы. Или, по крайней мере, общую информацию. Уран в Сибири уже добывают. Но нам следует иметь хотя бы общее понятие, в чем тут дело. Тебя, как муженька Монечки, пропустят куда угодно. Так что съездите в Висбаден. Глянешь, что за штука их реактор. Ты же физик. Должен понять, что и как…

— Насколько я понял, в связи с этим, у Чарнецкого никаких шансов… просто не было, — вновь съязвил Иеремия. — Насколько мне известно, он у нас архитектор.

Потоцкая усмехнулась, затем скорчила гримасу.

— Наш лучший человек утверждает, что мы сделаем все быстрее. Нужно только иметь какую-то точку отсчета. Какие-нибудь планы, чертежи, идеи.

— А сам он что, не может смотаться в Висбаден?

— Нет, во-первых, он беженец из Германии, во-вторых, он еврей.

— Езус-Мария… Так кто же этот наш лучший спец по физике?

— А ты не знаешь? — Потоцкая удивленно подняла брови. — Альберт Эйнштейн.

Вишневецкий проснулся на лежанке в лаборатории. Теперь он сразу же знал, где находится. Сам снял электроды с головы.

— Господи Боже мой… — простонал он. — И это должен быть «Эротический сон о красивейшей в мире женщине»? Спасибо вам с кисточкой!

— Что? — обеспокоился Борковский — Красивейшей в мире женщины не было?

— Была… — Вишневецкий ругнулся про себя. — И даже хотела снять для меня трусы. Только ни до чего так и не дошло.

— И что же помешало?

— Бомба Гейзенберга.

— Чего?

— Атомная бомба, которую в Польше реконструировал Альберт Эйнштейн. Знакома вам такая фамилия? — насмешливо спросил он. — Это было продолжением предыдущего сна!

— Невозможно…

— Тем не менее, было! Было!!!

— Невозможно! Предыдущий сон на наших кассетах продолжить нельзя! — Борковский глянул на техника, тот кивнул и склонился над компьютером.

— Ругательства? — спросил Борковский.

— На сей раз не было.

— Ага… Выходит, ситуацию мы контролируем.

— Мы дома, — буркнул Борковский. — Погоди, так что такое эта бомба Гейзенберга?

— Не знаю. Это их атомная бомба или нечто подобное… В жизни не было более дурацкого сна. Мне нужно было жениться на Монике Гитлер…

— О Боже… Серьезно?

— Ну.

— А кто это — Моника Гитлер?

— А ты как думаешь? — Вишневецкий начал одеваться. — Чья это доченька?… Уверяю, что не Ковальского.

— Погоди… И что, действительно с самой красивой женщиной ни до чего не дошло?

— Ни до чего. Хотя, обезьянка и вправду была красивая… Посол Польской Республики в Японии.

— Чего???

— Ну. — Вишневецкий обулся и уже собирался выйти. — Надоело мне быть вашим бета-тестером. Эти ваши сны… просто хрень.

— Ну а вечером еще придешь? — Борковский выскочил за приятелем на лестницу. — Сегодня трестируем «Успех в профессиональной деятельности»…

Вишневецкий не отвечал. Из душного подъезда он вышел на улицу Подвале. Земнул и протер глаза. Покрытый зелеными деревьями Холм Партизан напротив когда-то был защитным бастионом города; вместе с защитным рвом он представлял собой часть оборонных конструкций, которые как-то и не пригодились. Брат Наполеона заставил Вроцлав капитулировать, прусскому гарнизону пришлось сдаться, а построенные с таким трудом укрепления необходимо было разобрать. Правда, пушечные бастионы так легко уничтожить не удалось. Поэтому, в самом центре города до нынешнего времени торчали заросшие деревьями возвышенности, сейчас являющиеся всего лишь приманкой для туристов.

Вишневецкий прошел мимо германского консульства, размещающегося в здании прошлого века. Нашел собственный автомобиль, припаркованный над крепостным рвом. Хорошо, в это время пробок еще не должно быть. Свернул на улицу Петра Скарги, проехал Доминиканскую площадь, оставив в стороне воздушные эстакады, и через Грюнвальдский мост попал на площадь, носящую то же самое имя. Площадь… слишком сильно сказано. Просто-напросто, это был гигантский аэродром, построенный немцами в сорок пятом году, в самом центре города. Даже и сейчас здесь могли бы садиться межконтинентальные самолеты, если бы только кто-то демонтировал трамвайные рельсы и выровнял взлетно-посадочные полосы.

Вдруг Вишневецкий почувствовал, что он голоден. Свернул налево, погрузился в лабиринт узких улочек, проехал мимо многоэтажного бункера времен войны, свернул направо, а потом, нарушая правила, снова налево. Игнорируя запрещающие знаки, он проехал через остров, названный Тумским Островом, затем снова налево, проехал рядом с резиденцией германского штаба обороны FestungBreslau, превращенной в библиотеку. На Рынок не было смысла ехать. Несмотря на наилучший выбор забегаловок, в это время мало какая из них могла быть открыта. Он свернул направо, проехал через несколько мостов и вновь нарушил правила, въезжая под Университет точно в том самом месте, где французские солдаты сломили оборону пруссаков. Машину он поставил на улице Кужничей. Интернет-Таверна была уже открыта. Вишневецкий заказал пиво, кофе, жареный картофель по-французски и жареные на решетке колбаски.

Он купил абонемент на вход в Интернет и сразу же вошел в Сеть. Сделал глоток пива. Альтависта. «Heisenberg, Wiesbaden, a-bomb» — быстро ввел он. Блин! В ответ было получено четыреста тридцать одна тысяча девятьсот шестьдесят адресов www-страниц, соответствующим вышеуказанным критериям. Онначалпоочереднопроверятьпервыедесять.

1. No Title

Physicist Jonothan Logan tells a strange tale that begins in 1946, soon after Germany surrendered. Fifteen of Germany's greatest physicists have been… URL: terra.msrc.sunysb.edu/~dmyers/engines/the_bomb

2. The World at War

Books — Bibliography. «Who burns books will burn people, too» New reviews. The Story of a U-Boat Nco 1940–1946 by Wolfgang Hirschfeld The diary of a… URL: worldatwar.net/books/list.html

3. The Critical Mass

From 1939 onward physicists understood that a neutron chain reaction in uranium was a possible way to liberate nuclear energy for research or for engines.. URL: www.sigmaxi.org/Amsci/captions/captions9…Logan-cap2.html

4. Heisenberg and the Nazi Atomic Bomb Project

THE UNIVERSITY OF California PRESS. Click on price to purchase: $35.00. Rose, Paul Lawrence Heisenberg and the Nazi Atomic Bomb Project. No one better… URL: www.ucpress.edu/books/pages/8006.html

5. If You Like this Book: Heinsenberg and the Nazi Atomic Bomb Project: A Study

Text Only. at a glance. reviews. customer comments. if you like this book… table of contents. Keyword Search. Books. Popular Music. Classical Music…. URL: www.amazon.co.hu/exec/obidos/ts/book-sim…ref=sim_m_books

6. Amazon.com: A Glance: Heisenberg and the Nazi Atomic Bomb Project: A Study in

at a glance. reviews. customer comments. if you like this book… table of contents. e-mail a friend about this book… Keyword Search. Books. All… URL: wwwb244.test4040.yi.org/exec/obidos/ASIN/0520210778

7. Amazon.com: A Glance: Heinsenberg Probably Slept Here: The Lives, Times, and I

at a glance. reviews. customer comments. if you like this book… table of contents. e-mail a friend about this book… Keyword Search. Books. All… URL: www1.test4041.yi.org/exec/obidos/ASIN/0471157090/wowprices

8. Amazon.com: A Glance: Heisenberg Probably Slept Here: The Lives, Times, and I

at a glance. reviews. customer comments. if you like this book… table of contents. e-mail a friend about this book… Keyword Search. Books. All… URL: www.amazon.com/exec/obidos/ASIN/0471157090/wowprices

9. Heisenberg

Werner Heisenberg. In addition to his pivitol role in the development of atomic theory, Heisenberg was a firm German patriot. Although he did not… URL: www.chem.uidaho.edu/~honors/heisen.html

10. Heisenberg Interview

Parts of an Interview with Werner Heisenberg on Nuclear Energy Development in Germany during World War II. Conducted and edited by Joseph J. Ermenc…. URL: www.acslink.aone.net.au/bclancy/haigerloch/int.htm

Мамочки мои… Там было все. Планы, рисунки, расчеты. Гейзенберг и вправду конструировал атомную бомбу в Висбадене. Впрочем, это был только один из центров. Лиз Мейтнер, Отто Ган, Густав Артек, Карл-Фридрих фон Виезсакер… Громадный, двухэтажный реактор с высоченной трубой. Фотографии, планы, рисунки, расчеты, воспоминания ученых вместе со схематическими эскизами. В Сети было все. В том числе, и тщательное описание состояния исследований в тот момент, когда реакторы были захвачены войсками союзников.

Вишневецкий заказал еще одно пиво. Тем временем справился с картошкой, колбасками и кофе.

Он набрал на клавиатуре «LosAlamos, a-bomb». Альтависта обнаружила семьсот девяносто тысяч семьсот пятьдесят пять Интернет-страниц, соответствующих заданным критериям. Вишневецкий вновь быстро пробежал первые десять.

После этого он набрал: «LosAlamos, a-bomb, Oppenheimer». Более шестнадцати миллионов ссылок. Блииин, Сеть — это мусорная куча. Онперешелна Sciense Search Index: «Los Alamos [and] a-bomb [and] Oppenheimer [and] concrete plans [and] mathematics calculations [and] physical research [and] hardware photos'… Enter.

«Всего лишь» восемнадцать тысяч ссылок. Вишневецкий заказал третий бокал пива и начал просмотр. В Сети имелось все. Даже модная лет десять назад «Сделай сам у себя в подвале собственную атомную бомбу». Счастье еще, что никому в подвале сделать ее так и не удалось… Он пытался понять, почему Оппенгеймер, а не Гейзенберг. Что стало причиной, что американские еврейские немцы, а не германские арийские немцы… в чем таилась ошибка? Где была разница?

Официантка подошла специально, чтобы спросить, не желает ли он купить дискеты (раз просматривает столько данных…). Вишневецкий не желал. Тогда она подала ему обед. Она видела множество подобных маньяков. Раз ничего не собирался записывать, значит — это всего лишь забава. Все равно, лучше, чем безумные игры, которые скачивала молодежь. Расчеты, фотоснимки, схемы устройств, по крайней мере, не выли, не стреляли и не пищали, используя всю мощность звуковых карт.

Закончил Вишневецкий уже поздно вечером, с запухшими глазами и больной головой. Господи Иисусе… Неужто он и вправду столько проторчал перед монитором? Заплатил кредитной картой, потому что столько наличных в карманах не было. Пришлось подождать, пока официантка обслужит «утюжок», что явно доставляло ей сложности. Он вынул из кармана телефон и вызвал такси, не рискуя ехать на своей машине после стольких бокалов пива. Таксист совершенно не удивился тому, что ехать так близко. «Успех в профессиональной деятельности»… Вишневецкий решил, что это будет последний тестируемый им сон. Последний и точка. Оппнгеймер и Гейзенберг… Только это у него в голове и было. Оппи и Вилли, почти как Том и Джерри.

Японский Mitsubishi» Dolly» перебросил его из Токио в Манджоу-Го. Там, в аэропорту «Хинте Три» двух рослых охранников заменила Оля Бжозовска, миленькая агент разведки сейма. Все время она слушала музыку из подвешенного к поясу радиоприемника, непрерывно щебеча с чудовищным львовским акцентом — Вишневецкому казалось, что все службы сейма призываются исключительно из центральных воеводств, правильный польский язык можно было встретить только в армии и на телевидении. Только ему не хотелось бы повстречаться с Олей в тот момент, когда она держит свой револьвер в руке, тот самый, что торчал в кобуре под крупным бюстом женщины. Она вызывала впечатление, что знает, как этой штукой пользоваться, и что она им воспользуется, если по каким-то причинам ей это будет казаться наилучшим решением. Во всяком случае, люди на «Хинте Три» спешно расступались, когда она вела Вишневецкого к билетным кассам.

Здесь они успели на австро-венгерскую шкоду «Храдец», которая летела в Томск. Там, уже совершенно разбитые и измученные, они пересели в реактивный Тур компании LOT, гражданскую версию знаменитого бомбардировщика. Наконец-то удалось съесть чего-нибудь горячего и ненадолго вздремнуть. К сожалению, пилот разбудил их громким сообщением, что они пролетели границу московского воеводства. Самой Москвы они не увидели, к огромному отчаянию Оли. Та явно желала показать ему Бело-Красную Площадь и мавзолей императора Наполеона в стенах Кремля. Только сейчас Вишневецкий понял, почему столь красивую девушку направили в охрану — скорее всего она годилась быть экскурсоводом, чем агентом разведки.

Им раздали конфетки, после чего они сели в Киеве, где наконец-то можно было прилично выспаться в элегантном отеле Жоржа, расположенном возле самого аэропорта. В гостинице не было окон со стороны взлетно-посадочной полосы, зато имелись специальные, звукоизолированные стены. Только лишь благодаря этому можно было хоть как-то вынести рычание разгонявшихся реактивных машин.

На следующий день Оля посадила Вишневецкого в правительственный «локхид». Тут уже охрана была ему не нужна. Два пилота, казалось, спали над рычагами управления. Стюард лишь спросил, какую настроить для него радиостанцию. Вишневецкий не желал никакой.

Салились они не в аэропорту «Балицы», а на маленьком военном аэродроме, спрятанном среди гор в предместьях столицы. Служебный автомобиль сейма с тонированными стеклами вез его по путанице объездных дорог Кракова, потом затерялся в узких улочках. Вишневецкий узнал только современный отель — «Патрию» Кепуры. Господи! Выходит, его завезли на самый край города, в Крыницу. Ему казалось, что если проедут хотя бы пару десятков метров, то им встретится табличка извещающая, что именно здесь проходит административная граница столицы.

И в паре сотнях метров автомобиль наконец-то остановился. Вишневецкого провели в небольшую виллу под названием «Казимира». Наконец-то он смог выкупаться. Затем его переодели в элегантный выходной костюм. Тип, пришедший чуть позже, не должен был представляться… Болеслав Земяньский, сотрудник Второго Отделения, начальник охраны Маршалка Сейма. Крепкий, сбитый, с отвисшей нижней губой. Сын человека, застрелившего Бисмарка. Вишневецкий инстинктивно отступил на шаг.

— Прошу, указал тот дорогу. — Это приватный дом моего брата, — пояснил мужчина. — Мы предпочли встретиться на нейтральной территории.

— Мы?

— Сейчас вы увидите. — Мужчина открыл дверь, ведущую в небольшой салон. — Прошу.

В комнате сидели два старичка. Один за громадным письменным столом, второй на кресле у окна. У одного были седые, пышные усы; у другого — старая, изношенная трубка во рту.

— Господа, позвольте представить… Пан Веремия Шестнадцатый Вишневецкий… — Рука главного охранника Жечипосполитой указала в другую сторону. — Маршалек Сейма, пан Юзеф Клеменс Киневич-Пилсудский. Главный научный консультант сейма, пан Альберт Эйнштейн.

Пилсудский пригладил усы.

— Прошу, прошу… Он указал Вишневецкому стул. Его явно беспокоило бедро. На столе перед ним россыпью валялись противоревматические таблетки. Он только что принял две штуки и запил кофе из небольшой чашки. Эйнштейн пока что ничего не говорил. — Чувствуйте себя как дома… Пилсудский говорил с сильным виленским акцентом, водя по сторонам маленькими глазками.

Вишневецкий вспомнил описание Норма на Дэвиса из книжки, описывающей битву в сейме двадцатого года, когда легационисты разбили социалистическую партию. Появляется искушение сравнить его с носорогом: неистребимым, близоруким и непредсказуемым. Как только он добывал для себя поляну, подозрительно поглядывал своими маленькими глазками на всякого потенциального чужака. Если хоть раз был спровоцирован, всегда существовала опасность его новой атаки.

Вишневецкий занял указанный стул. Он налил себе коньяку, взял сигару… Девис ошибался. Это не носорог. Если бы не усы, Пилсудский, скорее, походил на кобру. На змею с маленькими глазками и головой, поднятой для того, чтобы атаковать. Один его укус был более убийственен, чем атака целой хоругви тяжелых бомбардировщиков…

— Мы обязаны объяснить вам этот необычайный вызов, — с виленским акцентом прошипела кобра.

— Езус-Мария… Видеть эти просверливающие глазки и быть его врагом… Похоже, у Пилсудского уже не было врагов. Живых.

Маршалек Сейма слегка пошевелился. Он явно не мог справиться с собственным бедром. Похоже, что боль была ужасная, потому что он даже не мог сменить позы. Гремучая змея с ревматизмом в погремушке… Зато ядовитые зубы были в полном порядке.

— Дипломаты накормили вас всякой чушью…

— Знаю. Я должен был жениться на Монике Гитлер.

— Ну да. Это пока что еще актуально… Все же остальные глупости, о которых говорила пани Потоцкая, можете спокойно забыть. — Маршалек улыбнулся, но выглядело это так, словно тигр оскалил клыки, словно скорпион поднял свой хвост, чтобы напасть, как будто бы сама смерть приготовила свою косу… — Нас интересует бомба Гейзенберга…

— Знаю. Я должен добраться до Висбадена…

— Только не повторяйте слов той идиотки, — сказал Пилсудский. — Муж пани Гитлер, шпионящий в Висбадене… Такую чушь могли выдумать только дипломаты.

Эйнштейн вынул трубку изо рта и слегка усмехнулся.

— Я должен быть вашим агентом?

— А вы уже и так наш агент, — ответил Эйнштейн на кошмарном польском языке. — Вы уже выполнили свое задание… Но, как говорила пани Потоцки, не задаром.

— Похоже, я ничего не понимаю.

Пилсудский снова усмехнулся. Господи Иисусе! Словно сама смерть усмехалась. Как будто бы могильщик оскалил искусственную челюсть над чьей-то могилой.

— Проблема вот в чем… Пан Альберт утверждает, что мы изготовим бомбу Гейзенберга даже скорее, чем они. А тогда… Пан Альберт произведет ее для нас…

— Но тогда она должна называться бомбой Эйнштейна? — отважился перебить Вишневецкий.

Эйнштейн вдруг рассмеялся. Пилсудский только покачал головой.

— Бомба Эйнштейна уже имеется, — сказал он. — Имеется и уже действует.

— Не понял?

— Видите ли… Немцы смеются над нами из-за того, что у нас все открыто. Повсюду можно зайти, все можно увидеть. А у них полнейшая тайна. Деревенская пекарня является строго охраняемым военным объектом… Что же… Вам известно, что такое принцип неопределенности Гейзенберга. Но никто на свете не знает, что такое вторая теория относительности Эйнштейна! Потому что мы охраняем только по-настоящему серьезные вещи. А не деревенскую пекарню. Мы храним вторую теорию относительности.

— Что такое теория относительности? — спросил Вишневецкий.

— Вы физик. Но вам пришлось бы потратить несколько лет, чтобы это понять.

— До сих пор не понимаю.

— Видите ли, — ужасный виленский акцент едва позволял понять слова Маршалка Сейма. — Пан Альберт вместе с панами Раевским, Зыгальским и Ружицким сконструировал машину Эйнштейна. В обиходе названную «Энигмой».

— А, знаю… Слышал сплетни. Якобы, какая-то германская машина для шифрования.

Пилсудский тепло улыбнулся. Так тепло, как только может смерть.

— Мы распространяем слухи, что это немецкая машина для шифрования. На самом же деле имеется в виду машина относительных реальностей…

— Не понял?

— Машина, которая позволяет нашим агентам проникать в относительные реальности. — Пилсудский глотнул очередную таблетку и запил остатками кофе. — Нас интересует бомба Гейзенберга. Но нам известно, что это двухэтажное устройство с громадной трубой. И как прикажете такое нечто использовать? Подвезти на поезде к вражескому городу? Нет… А не лучше ли выслать агента в такую относительную реальность, где атомная бомба уже имеется? Маленькая, практичная, готовая к применению? Как это сказал бы ваш Раппапорт из «Сортира»… small, friendly, readytouse.

Пилсудский начал смеяться. Выглядело это так, будто бы стадо гиен скалило клыки.

— Езус-Мария… И это я являюсь таким вот агентом?

Пилсудский кивнул.

— Боже… — Неожиданно Вищшневецкий кое-что вспомнил. — Я… Но ведь вы мне только снитесь! Это должно было быть тестовой проверкой сна «Успех в профессиональной деятельности»!

— Ну, что тут поделаешь, — буркнул Эйнштейн. Вообще-то, он мог говорить и на идише, Вишневецкий едва его понимал. — Это побочный эффект нашей технологии. Всем агентам кажется, будто бы они видят сон…

— Но это пройдет через несколько месяцев, — прибавил Пилсудский.

— Только… вот это название, «Успех в профессиональной деятельности» мне очень даже нравится. — Эйнштейн рассмеялся. Этот, по крайней мере, смеялся нормально. Походил на человека, а не на клубок пауков над выпотрошенной мухой.

— Сейчас сюда прибудет гипнотизер, — буркнул Маршалек Сейма. Он поможет вам вспомнить все из того… так называемого «сна». А вы… Вы начертите нам все планы, воспроизведете все расчеты. Понимаете?

— Да. Нет… — простонал Вишневецкий. Господи. Выходит, вся та реальность мне только снилась? Та реальность, где я видел сон об этой???

— Ну да.

— Матка Боска… — Веремия потряс головой. Даже великолепный коньяк не приносил облегчения. — Но ведь такая технология — это же власть над всем миром.

Пилсудский пригладил усы.

— А вы как думаете? — тихо произнес он. — К чему мы стремимся?

— Но ведь там… там имеется столько чудесных вещей… Ведь… Вы других агентов не высылали?

— Естественно. Это ваше 200-тонное самоходное орудие, ваш 300-миллиметровый «Сортирчик»… В иной относительной реальности эта машина смерти называется «Конфуций» и производится в Китае. Ваша машина снабжения — в иной реальности сверхтяжелый танк «Иосиф Сталин 6». ПЗЛ «Пулавский П-92» в ином мире — это Ф-16 «Боевой Сокол». — Пилсудский глянул на таблетки, рассыпанные по столу. — Противоревматик где-то называют «Вольт арен». И, благодаря нему, я, похоже, до сих пор живу… Вот вас ранили под Пхеньяном… Было заражение, правда? И выжили вы только благодаря антибиотикам. В этом случае мы даже название не сменили, потому что приятно звучит по-польски. Бомбардировщик «Тур» — это попросту Б-52. «Зубр» — это СУ-26… «Лося Ф2» где-то называют «Торнадо». Мне и дальше перечислять?

— Нет.

— Да. Кстати… А кто в том мире, про который вы «видели сон», сконструировал атомную бомбу?

— Оппенгеймер.

— О… даже и ничего звучит. Вместо «бомбы Гейзенберга» мы можем это «нечто» назвать «бомбой Оппенгеймера». И пускай немецкая разведка побегает, разыскивая не существующего человека…

Эйнштейн кивнул.

— Вот и хорошо. — Пилсудский взял палку, с явным трудом поднялся и подошел к окну. Поглядел на «Патрию» Кепуры, затем повернулся и оперся на подоконник.

— Хорошо… вы нам все нарисуете, а потом отправитесь в Бреслау познакомиться с Моникой Гитлер.

— В Бреслау? — Вишневецкий даже подскочил. — Почему именно туда?

Пилсудский устало глянул на него.

— В Бреслау имеется наше консульство. Напротив одного такого бастиона, а точнее, горки, поросшей деревьями. Милое, романтическое местечко. Мы организуем прием, потому что Моника часто посещает Бреслау. У Хануссена, официального астролога Гитлера, там имеется собственная вилла.

— Знаю… — Вишневецкий никак не мог собрать мысли. — В той относительной реальности, о которой я видел сон… Я родился во Вроцлаве.

— Что такое Вроцлав?

— Польский Бреслау.

Пилсудский глянул своими глазками на Эйнштейна. Тот вынул трубку изо рта и, не говоря ни слова, только пожал плечами.

Легенда или пьянствуя водку во Вроцлаве в 1999 году

Иван «Зепп» Дитрих сидел с «Полковником» Гусевым в небольшом кафе, устроенном в подземном переходе. Переход был довольно-таки особенным. Наклонные стены из обработанного вручную камня поддерживали железобетонный потолок толщиной в пару метров. Одну из стен «исчезли», и через громадный вырез можно было видеть террасу, выходящую над обрамленный морем зелени городской ров[10]. Собственно говоря, это был старый бункер, который использовали еще и в качестве подземного перехода — по его поверхности, называемой площадью Первого Мая[11], ездили автомобили и трамваи, ниже работали магазины и кафе и панели платных телефонов. Еще ниже находились терраса и городской ров.

Стоял поздний летний вечер. Гусев с Дитрихом играли в карты, потихоньку попивая пиво за столиком, заслоненным огромным зонтиком. Дитрих раздавал по пять карт для игры в покер. Гусев положил десять злотых «в темную».

— А не перегибаешь палку?

— Знаю, что выиграю.

— Это и я знаю. Ты вечно во все выигрываешь.

Гусев слегка усмехнулся.

— А знаешь почему?

— Потому что тебе всегда везет, придурок. Ты вечно у меня выигрывал. В любую игру, при каждом розыгрыше: в моряка, при бросках монеткой и в «пички под мостом»…

— А знаешь почему? — повторил Гусев.

— Потому что ты чертов счастливчик.

— Неправда. Я самый обычный неудачник.

— Давай, чеши языком…

— Видишь ли… Здесь проблема даже и не в этом. Я льщу себе, утверждая, будто бы писатель — это такой тип, у которого имеется необычное чувство наблюдательности. — Гусев и вправду был писателем. Помимо должности в учебном заведении, он занимался тем, что писал рассказы и повести. — Всякий раз, когда я еду через Вроцлав, вижу миллион историй. И если расскажу одну из них знакомым, все тут же считают меня обманщиком и треплом.

— А разве это не так?

— Я все это вижу на самом деле. Если у кого-нибудь нет чувства наблюдательности, то за писательство пускай и не берется.

— И как ты это соединишь с выигрышами в карты?

Гусев сложил руки, словно собираясь молиться.

— Ты чувствовал ту вибрацию реальности мгновение назад?

— Блин! Какую еще вибрацию?

— Не чувствовал? Не почувствовал того, что выиграешь?

Дитрих пожал плечами. Он сделал глоточек пива, которое уже делалось теплым.

— Хорошо, тогда выиграю я.

Гусев выложил открытые карты на столешницу. У него были пара валетов, девятка, тройка и двойка.

— Ты… Это же не американский покер. Зачем раскрылся?

Гусев положил на стол двадцать злотых.

— Хочу дать тебе шанс. Только ты и так не выиграешь.

Дитрих глянул в свои карты. У него было три туза, король и шестерка.

— Как же, выиграешь, — буркнул он, докладывая свою двадцатку. — Сколько?

Гусев подвинул к нему девятку, тройку и двойку.

— Три. Нет у тебя шансов.

— Посмотрим. — Дитрих поменял свои две карты. Глянул. У него были те же три туза и две двойки. Фулл. — Ну и как, приятель? Думаю, что и полтинник сейчас пересолом не был бы.

— Не бросайся бабками. — Гусев поднял голову, глядя на бетонные балки. Он на ощупь перевернул свои карты, даже не глядя на них. — И как? — спросил он, все так же смотря вверх. — Что там?

Дитрих в бешенстве сунул в рот сигарету.

— Четыре валета, — глубоко затянулся он. — Черт подери! Вечно ты выигрываешь. Черт… Когда нужно было выбрать книгу на аукционе, и мы бросали монетку… Когда покупали себе револьверы в магазине, и нужно было тянуть жребий, кому достанется модель «Steel Blue»…

— Тут дело совершенно не в том. — Гусев вынул из кармана монету. — Орел или решка?

— Орел.

Гусев бросил. Он так же не отводил глаз от расположенных выше балок.

— Что вышло?

— Решка! Блин!

Гусев вынул из кармана авторучку, положил ее на столе и закрутил.

— Уже и не спрашиваю, на кого покажет…

— Обязательно на тебя.

— Ну.

— Авторучка вертелась на мокрой столешнице. Через какое-то время вращение начало замедляться. Когда ручка остановилась, кончик указывал строго в живот Гусева. Дитрих громко выругался.

— Как ты это делаешь?

— Не делаю я этого. — Гусев допил остаток пива. — Оно само делается.

— Вот только не надо мне тут звиздеть на голодный желудок!

— Ты же сам сказал, что я всегда и во все выигрываю. Я же считаю себя самым большим неудачником, которого только носила земля. Я кошмарный неудачник, Иван.

— Насчет посрать — эт'точно. Но вот неудачник — нет!

— Смеешься. Это ты зря.

— Сам же помнишь, как во время кризиса мы стояли в очереди за бензином. Час три стояли. Уже подъезжали к станции, когда приехала цистерна. Ну и пошел мужик с объявлением про запрет въезда в руках. Три сотни машин в кошмарной, социалистической очереди. А он… он поставил стойку с запетом как раз за твоей машиной. Тебе уже не нужно было ожидать еще пару часов, потому что тогда именно столько все это и длилось. Он выбрал именно твой задний бампер. Именно твой, среди трех сотен автомобилей.

— Вибрация реальности, — Гусев тоже закурил.

— Что?

— Не чувствуешь? Когда ты должен будешь выиграть, то испытываешь вибрацию действительности.

— Чтоб ты скис! Что?

— Погляди, — «Полковник» вынул из кармана две игральные кости. Бросил. Тройка и пятерка. — Вот сейчас проиграю, — сказал он.

У Дитриха выпало пять и четыре. Еще раз. У Гусева: тройка и двойка. «Зепп»: четыре и пять.

— А вот сейчас выиграю.

Гусев выбросил две шестерки. У Дитриха только лишь единица и двойка.

— Я ебу! Как ты это делаешь?

— Не делаю я ничего. Это само делается. Я же только наблюдаю за реальностью.

— Как ты, черт подери, следишь за реальностью.

— Видишь ли… — Гусев жестом подозвал официантку и заказал еще два замечательно охлажденных «Окочима». — Неоднократно я обращал внимание на то, что игра, в которую мы играем, пытается нам помочь. Понятное дело, если игра встретится с исключительным болваном, или же обстоятельства тебе не способствуют, тогда ничего из этого не выйдет, но…

— Ну спасибо, что назвал меня болваном, — Дитрих усмехнулся на все тридцать два зуба.

— И не говори. Игра желает, чтобы ее выиграли, и потому помогает игроку. Как раз это и есть вибрацией реальности. Хороший наблюдатель это чувствует.

Дитрих прикусил губу. Он долго знал Гусева, так что знал: коллега над ним не насмехается.

— О'кей. Покажи мне эту «вибрацию реальности», — он вытащил из кармана горсть монет. — Сколько у меня в горсти? Тот, кто укажет наиболее близкую сумму — выигрывает! — он анализировал про себя свои сегодняшние расходы, чувствовал тяжесть монет в ладони. Вот теперь он должен был выиграть. — Двадцать злотых. Нет… — тряхнул он рукой, словно бы желая взвесить мелочь. — Пятнадцать. Ммммм… Тринадцать. Двенадцать. Около двенадцати злотых

— Семь пятьдесят, — буркнул Гусев.

— А вот хренушки! — Дитрих высыпал монеты на столешницу. Начал считать. Возбужденный развлечением, отпил два глотка пива. — Пять, шесть, шесть девяносто… Господи… Семь девяносто! — Семь, холера ясна, девяносто! Ну, откуда ты знал?!

— Не знал я.

— Тогда почему ляпнул: семь пятьдесят?

— Не ляпал. То была вибрация реальности.

Дитрих сделал два больших глотка.

— И это значит?

— Я знал, сколько там у тебя в горсти. Более-менее.

— Это игра тебе подсказала?

— Нет. Чувствовал. Даже не знаю, как это тебе сказать…

Жаркий летний день в подземном убежище-переходе, под парочкой метров бетона, с огромным «окном», впускающим дующий из-под городского рва ветерок и с холодным пивом на столе был таким уж докучливым. Немногочисленные прохожие двигались неспешно, солнце отражалось на поверхности воды все более багровыми рефлексами. В очередной раз за этот день Гусев поглядел на элегантный конверт, содержащий результаты его больничных исследований. После этого перенес взгляд на вырезанное из газеты фото, изображающее девочку трех-четырех лет, сидящую в одиночестве на плоской крыше какой-то пристройки. Девочка, задумавшись, глядела в пустое, затуманенное пространство прямо перед собой.

Ему сделалось грустно. Уинстон Черчилль называл это «черным псом». Люди ведь называют депрессию по-разному. Его собственный, Гусева, черный пес, таился где-то поблизости. Еще не подходил, но уже скалил зубы в укрытии, неспешно кружа где-то рядом. «Ты еще будешь моим, старик», — казалось, говорил он на своем собачьем языке. — «Ты еще достанешься мне…».

«Зепп» Дитрих потянул приличный глоток пива.

— Что это ты так задумался, старик? — спросил он.

«Старик»… Точно так же говорил и черный пес.

— А… фигня.

— Я просто обязан у тебя выиграть.

— Так выиграй.

— Во что?

— В моряка? — ответил Гусев вопросом на вопрос. Черный пес был опасно близко.

— Нет проблем…

Иван поднес бокал к губам, но закончить не успел. Что-то дернуло им. Гусев тоже почувствовал это, причем, гораздо лучше.

— Господи Иисусе! — Дитрих отставил пиво. — Дева Мария! Почувствовал!!!

— Да нуууу?

— Я почувствовал вибрацию реальности! Теперь выиграю.

— Нет. Не выиграешь.

— Но я же почувствовал, как дрогнула действительность.

— Ну да?! — Гусев все так же улыбался. Для него, для вдохновенного наблюдателя, это было как оргазм. Он чувствовал это всей своей сутью, всеми фибрами. И сейчас не мог отойти от шока. — Только что началась какая-то игра. Большая. Чудовищно огромная. Совершенно невероятная!

— Звиздишь.

— Она желает нм помочь. И это будет чудовищно невероятное чувство, — Гусев спрятал конверт из больницы и снимок девочки в папку. — Никогда я еще не чувствовал чего-то такого.

— Неправда. Я сейчас выиграю. Я же почувствовал!

— Нет.

Дитрих вытянул над столом кулак, сжатый как для игры в моряка.

— Ладно. Гляди, как я выигрываю. Считаем, начиная с меня. Раз, два, три…

Гусев показал два пальца, Дитрих тоже два.

— Блин! — даже не пересчитывал. — Снова ты выиграл!

Гусев начал смеяться.

— Это не та игра, — буркнул он. — Сейчас что-то произойдет.

— Что? — «Зепп», ничего не понимая, глядел на него.

— Наблюдай. Учись. Потому что дар наблюдения в тебе имеется. — Гусев допил свое пиво. — Я всегда говорил, что тебе следует стать писателем.

Дитрих лишь качал головой. Он никак не мог справиться с совершенно иррациональным чувством беспокойства, которое неожиданно охватило его.

— Сейчас что-то произойдет, — повторил Гусев.

Сбоку к ним подошла симпатичная девушка с бокалом вина в руке.

— Я извиняться пан, — обратилась она на ломаном польском. — Я венгерка из Венгрии. Польски говорить слабо, потому что тут училась.

— Присаживайтесь, если желаете.

Гусев указал на стул. Сам он чувствовал дрожь в спине. Черный пес удирал, поджав хвост. А девица и вправду была ничего.

— Я — Ирмина, — девушка уселась и поставила бокал на столе. — Фамилию не скажу, потому что и так ее вы не сказать никогда. Слишком трудная.

Оба наших героя вежливо назвали себя.

— Я так вот себе думала, — продолжала девушка, — почему вы сидите на столике с зонтом. Ведь солнца нет. Над вам метров пятнадцать до зубов армейского бетона.

— Ну, может и не столоько, — усмехнулся Иван. — Но… погляди-ка, детка, вверх. Что там видишь?

— Ну… такое, — девушка послушно подняла голову. — Такие вот… Такие… балки?

— Фермы. А на них что сидит?

— Ну, эти… голуби. И что?

— Они срут словно снайперы, — вмешался Гусев.

— Так нет же… Зонт ведь не обделан. На зонте нет говна, — с лучистой улыбкой сообщила девушка. Скорее всего, польскому языку ее обучал некто с большим… талантом.

— А зачем же напрасно тратить боеприпас. Гляди вон туда.

Дитрих показал на обвешанного аппаратами германского туриста, который как раз попробовал пива. Сейчас он поудобнее устраивался на пластмассовом стульчике. Долго ожидать не пришлось. Голуби наверху уже его нацелили. Паць! Хлюп! И в пиво туриста ляпнулся заряд, которого никому бы не хотелось там иметь.

— Ну вот, Ирмина Со-Слишком-Трудной-Фамилией, — рассмеялся Гусев. — Для местных имеются столики с зонтами, а для приезжих — без зонтов. Так они потратят больше денег.

— Думаешь, владелец забегаловки сам дрессирует голубей? — спросил Иван.

— А хрен его знает. — Гусев отвел взгляд от немца, который как раз бежал к бару, чтобы купить новое пиво. — Но… «венгерка из Венгрии» здесь не совсем чужая. Место под зонтом имеется.

— Ну дааа… — прибавил Дитрих. — К вам, венграм, здесь относятся по-особому.

Девушка громко рассмеялась. Была красивая, симпатичная, обрезанные «под мальчика» ры-жие волосы, на ней были обтягивающие белые леггинсы и такая же обтягивающая футболка.

— Хрен вас забери, — сказала она. — Поможете мне найти Институт Исследований Сна?

Дитрих подавился пивом. Гусев, хотя и ожидал самых странных вещей, упустил сигарету, которую как раз подносил ко рту.

— Ну что, видишь? — толкнул он коллегу. — Игра только что началась. Большая, совершенно невероятная…

— Ага, ты говорил, — мотнув головой, согласился совершенно обескураженный Иван. — Боже… — впервые в жизни он почувствовал это состояние столь интенсивно. — Ведь во Вроцлаве и окрестностях где-то тысяч восемьсот человек. И все они, теоретически, могли бы здесь появиться!

— А она выбрала именно нас.

Девушка с удивлением глянула на них.

— О чем это вы говорите? — спросила она.

— Так уж складывается, что… — Гусев только вздохнул, — что мы оба работаем в Институте Исследований Сна.

— Мы завезем тебя туда, — Дитрих вынул из кармана бумажник и кивнул официанту. При этом он глянул на Гусева, но тот смотрел на свою незакрытую папку с результатами в заклеенном элегантном конверте и вырезанным из газеты снимком. Тем не менее, черный пес ненадолго удрал и пока что предпочитал не появляться.

— Я не сейчас, — сообщила девушка. — Я завтра привезем материалы из отеля. О'Кей?

— Мы?

— Я. О'Кей?

— О'Кей, детка. Ну а так, собственно, в чем дело?

Девушка пригладила свои короткие волосы.

— Насмехаетесь, что? — усмехнулась она. — Вы не из Института Исследований Снов. Хотите меня снять на жопа, так?

— Это тоже, — буркнул Гусев. — Но у нас документ имеется, — и оба показали свои служебные удостоверения.

Девушка отпила вина.

— Потому что, знайте, ребята, меня очень интересует ваш институт. Потому что было так. В пятидесятых годах и поляки, и венгры проводили исследования над снами. В смысле шпионажа. Это НКВД хотело, потому что у самих русских результаты не было, врубаешь одно с другим?

Дитрих с Гусевым согласно кивнули. Им обоим Ирмина ужасно нравилась.

— В обще, было так, — продолжала та на своем ломаном польском языке. — Поляки первыми напали на идею. Ну, это ваше Управление Безопасности, так? Врубаетесь?

— Мы во все врубаемся, — сказал «Зепп» с каменной миной.

— Ну! И… И этот безопасность отдал материалы русским, потому что Венгрия очень пошла далеко. Разве нет?

— Так, — подтвердил «Полковник» Гусев, хотя ничего не понимал.

— Ну, потому что речь здесь идет про шпионаж во сне. Русские страшно хотели это получить. И забрали все копий материалы из Польши и упаковали в такие ящики. Это повезли в Будапешт в этих ящиках. В Венгрию, в наш институт, чтобы Венгрия могла воспользоваться вашими материалами, потому что методика была другая.

— Какая методика? — буркнул Дитрих.

— Шпионажа во сне, — ответила Ирмина. — Ну, но они съелись.

— Господи Иисусе! Кто себя съел?

— Про русских по-разному говорят, но чтобы сразу каннибалы? — прибавил Иван.

— Русские съели себя сами, — девушка допила свое вино. — Ну, потому что подвезли это в пятьдесят шестом, а там сделалось восстание. И все сгорело в нашем институте. Все венгерские материалы превратились в дым! Все! А вот польские были в металлических ящиках. И часть сохранилась. Малая часть. Кто-то сохранил. Думал, будто бы золото, или что-то подобное. И я напала на них. На клочки бумаги. Напала и прочитала.

— Все о том, что Управление Безопасности знало про шпионаж во сне. — Развеселившийся Гусев глянул на улыбающегося Дитриха. Ему не хотелось оскорблять девушку чистой воды насмешкой.

Ирмина и сама слегка улыбнулась.

— Это хорошие материалы, — сказала она. — Я уже шпионила во сне.

— И чего выследила, детка? — Дитрих пытался не рассмеяться.

— И видела сон про наш разговор. Но не знала, что здесь и с вами. Но мне снилось, — девушка отставила пустой бокал и указала на Гусева. — Тебя называют «Полковник», — после этого перевела руку в сторону Дитриха, целясь в него пальцем, — а тебя «Зепп». Правда?

Оба мужчины поглядели один на другого, на сей раз с изумлением — когда представлялись, своих прозвищ не называли. Девушка глядела на них с чувством удовлетворения.

— У вас должны быть оригиналы тех документов, — сказала Ирмина. — Будем их разыскивать. Завтра мы выявим, до чего вы дошли в проекте «Кал».

— В чем?

— Проект «Уал», — пояснила та, но они все равно ничего не поняли. — Так это назвало Управление Безопасности.

— Ты думаешь, что в нашем институте имеются бумаги чуть ли не пятидесятилетней давности? — спросил Гусев.

— Я знаю, что они есть. Я уже шпионила во сне, — усмехнулась Ирмина, показывая красивые зубы. — Проект «Кал» действует, только он очень опасный. Очень.

Дитрих с Гусевым снова поглядели друг на друга.

— Ты говорил, будто бы началась какая-то игра, — шепнул «Зепп».

— Большая. Ты чувствуешь?

Губной помадой на салфетке Ирмина накаляла им адрес, откуда ее должны были завтра забрать. После этого поднялась заказать для себя еще один бокал вина.

— Ты говорил, что каждая игра желает, чтобы ее выиграли, — сказал Дитрих, когда девушка направилась к бару.

— Вопрос лишь в том, что является выигрышем, — буркнул Гусев.

К счастью, черный пес удирал с поджатым хвостом. Вырезанная из газеты фотография маленькой девочки пока что не очаровывало своей злой силой.

Наступал вечер, прибавляя понемногу багрянца к окружающему морю зелени. Гусев сидел в своем автомобиле на стоянке неподалеку от Народного Зала. Радиоприемник, выставленный на максимум, чего-то выл, сквозь открытые окна вовнутрь попадал вечерний летний ветерок. «Jahrhundredhalle». Гусев глядел на выцветший купол напротив, возведенный из старого доброго немецкого бетона — собственно говоря, конструкция Берга могла быть Вроцлавом будущего. По крайней мере, именно такое производила впечатление, едва выступая над верхушками деревьев.

Гусев, заканчивая уже вторую банку пива, огляделся по стоянке. Мужик в renault scenic бросал мячик двум маленьким пуделям, которые суматошно приносили ему его обратно. Мужчина в «старой стирке», то есть в «ford sierra», глушил водку из фляжки. Тип из небольшого фиатика сосал вино, перелитое в бутылку из-под минеральной воды. Двое молодых, один в «пежо», другой в «дэву» — пили баночное пиво, как и он сам. Боже! Цивилизация бухающих в собственных машинах одиноких мужчин. Гусев знал их всех, хотя ни с кем ни разу не разговаривал. Все знали друг друга. Они даже уже имели «собственные» места на этой стоянке. Радиоприемник на всю катушку, спиртное, а потом поездка по боковым дорогам и тропкам, чтобы избежать полиции. У каждого имелись «надежные» проезды, давным-давно отработанные пути, по которым можно было добраться домой, где их ожидала супруга и все остальное дерьмо. Цивилизация одиноких мужчин, почитателей Бахуса, из которых каждый имел жену, любовницу, случайных телок… Только все это псу под хвост — все они были чертовски одинокими. Пытались не глядеть на других. Прятали глаза за стеклами темных очков. Делали вид, будто у их стоянки имеется какая-то иная цель. Такой мужик мог выпустить собак и заставлять таскать себе мячик или ветку, мог выслушать известия по радио, да хотя бы вымыть стекла в машине. Лишь бы только не возвращаться домой… Гусев знал множество подобных мест. Над Видавой располагались «дачники»: лопата на багажник и уже можно бухать, не объясняясь перед женой. На Грюнвальдской площади стояли «ученые», которые никогда не поднимались на кафедру, чтобы прочесть лекцию. На Криках «гуляющие», которые никогда не высаживались из своих машин. На Лётничей — «бизнесмены», объясняющие свое отсутствие дома навалом обязанностей.

Цивилизация мужчин-одиночек с радио на full и спиртным в руке. А вот интересно, а вот другой уроженец Вроцлава, «Красный Барон» Манфред фон Рихтхофен, тоже парковался здесь, глядя на Jahrhundredhalle, и в перерывах между вылетами, в ходе которых крошил англичан, стоял здесь и бухал, не желая возвращаться домой трезвым?

Все было не так, как обычно. «Полковник» Гусев весь дергался, буквально трясся, так как не мог справиться с нервами. Что-то случится. Что-то произойдет. Что-то еще будет! Только это одно было у него в голове. Словно вдохновенный наблюдатель он чувствовал эту приближающуюся странность всеми клеточками тела. Что-то случится…

Он закурил и поглядел на вершину «Народного Зала». Здесь выступали и Гитлер, и папа римский — оба, что ни говори, почетные граждане Вроцлава. Где-то здесь, неподалеку, в 1936 году фирма IBM продала немцам автоматическую систему распознавания перфорированных карт, идеально подходящую для учета в Auslandorganisation евреев, которых впоследствии всех должны были истребить. Где-то отсюда ХХХ пехотная дивизия отправилась на войну с Польшей, атакуя стоявшие близко от границы войска генерала Роммеля, дальнего родственника Эрвина Роммеля. Фельдмаршал тренировался на полигоне под Вроцлавом, но позднее, перед экспедицией в Африку. Что ни говори, семейные дела — это семейные дела; мальчишки все устроили между собой, как родственник с родственником, в особенности, в ходе обороны Варшавы. А точно в том месте, где стоял Гусев, гарнизон Festung Breslau сложил оружие перед войсками советского поляка, генерала Глуздовского…

Взгляд Гусева скользил по идеально уложенной плитке современной автомобильной стоянки. Соль хорошего, как он, наблюдателя, новое покрытие обмануть не могло. Он знал, как шла старая дорога, где еще остались столбы с немецкими фонарями, которые можно увидеть в любом фильме про Аушвиц. Гусев знал, где находятся самые нижние точки бетонного поля, и как их подсоединили немецкой мелиорационной сети. У него было впечатление, будто бы целые поколения архитекторов, возводящих этот город, желали ему что-то сказать. Что в ткани агломерации заколдована некая мысль. Что все это чему-то служит. Правда, ему никак не удавалось об этом догадаться, но «Полковник» знал, что, в конце концов, до решения доберется. Ибо что-то здесь находилось, нечто на границы между полным непониманием, энтропией, и наводящей порядок идеей. Гусев глянул на идеально подстриженный газон. Достаточно было взять лопату, чтобы в любом месте докопаться до человеческих костей и каких-нибудь камней с немецкими или еврейскими надписями, несущих свое мрачное послание — куда-то туда, сквозь невообразимые бездны времени. Еще ему было известно, что именно он откроет это послание, узнает, что хотели сказать Старые Мастера.

Но еще не сегодня. Сегодня ему никак не удавалось сконцентрироваться. Что-то произойдет. Что-то случится. Сто-то будет… Эти слова колотились в голове. Одной радостью было то, что Дитрих тоже бухает в своей машине, правда, в совершенно другом районе города.

Дитрих закончил чекушку «Зубровки» в тот самый момент, когда Гусев отправлялся по боковым дорогам в свое путешествие, назад домой, куда он вовсе не желал возвращаться. Он запустил двигатель автомобиля, спрятанного в бетонной нише крупнопанельного дома. Отсбда до своего охраняемого паркинга ему было несколько сотен метров, но сегодня он остановился перед своей подворотней. Что-то произойдет. Что-то станется, что-то случится… Весь на нервах, войдя в лифт, он сунул в рот половину пачки жевательной резинки. И зря. Оказалось, что жены с детьми дома нет. Он поставил чайник на газ, пустил воду в ванную, после чего уселся за письменный стол в своей маленькой комнатке и затянулся сигаретой. И тут же зажег свечку, чтобы избавиться от запаха никотина. Потом вынул из сейфа громадный револьвер.357 Магнум и начал его чистить — исключительно затем, чтобы занять чем-то руки. Что-то случится… От этой настырной мысли никак не удавалось избавиться. Громадный розовый перс открыл дверь в кабинет и мяукнул на пробу, проверяя, а не удастся ли оторвать хозяина от чистки этого дурацкого оружия, которое делало столько грохота. А вдруг получится завести его в кухню, где имеется такой замечательный холодильник и несколько коробок с кошачьими вкусностями! Только на этот раз Иван «Зепп» Дитрих не реагировал. Он медленно размазывал Remington Oil внутри ствола, а потом вытирал масло чулком жены, намотанным на строе шильце.

Что-то произойдет. Что-то случится… Дитрих никак не мог сконцентрироваться на смазке сложных механизмов, не отмечал он и уходящее время. Скучающий перс вскочил на стол, его пушистый хвост моментально занялся от свечки. Кот встал и с некоторым изумлением глядел на свое горящее тело. И в этот момент раздался щелчок замка. В квартиру вошла жена с детьми.

Дитрих схватил кота и выскочил в прихожую.

— Тадам, тадам! — крикнул он. — Первый на свете горящий кот!!! — пытался он рубашкой погасить горящий хвост.

Только жена веселья никак не разделила. В шоке она глядела на выливающуюся в прихожую воду из ванны, на мечущегося кота и на почерневший на огне чайник.

— Все это весьма странно, — говорил Гусев «венгерке из Венгрии». — Мы проводили исследования над повторяющимися снами, но так ни до чего не дошли.

— Не пизди, Гусев, — заметила Ирмина, давая очередное доказательство тому, что польскому языку ее обучал некто, обладающим громадным талантом, к тому же — без каких-либо тормозов. — Я уже шпионила во сне и уже знаю, что сейчас скажешь мне что-то важное.

— Ничего я тебе не скажу!

— Гусев! — практически крикнула, одновременно смеясь, девушка. — Скажешь!

«Полковник» лишь пожал плечами.

— Повторяющиеся сны? — закурил он. — Тааааа… Борковский вел исследования по этой теме. Он даже выдумал «штуку, чтобы делать сны более приятными». И испытывал его с одним техником на Яреке Вишневецком. Вся штука в том, что Ярека нет в живых, во время эксперимента с ним случился инфаркт. А Борковского полиция и дирекция института затравили так, что он повесился. Хочешь с ним переговорить? Нет проблем, завезу тебя на кладбище!

— Гусев, вот не пизди, хорошо? — повторила Ирмина. — Где тут комната Борковского?

— Вот тут! — Гусев откинулся на стуле, открыл дверь, указал на что-то в глубине коридора. — Вот здесь! Даже полицейские печати, детка, до сих пор на двери имеются. Оригинальные.

— Ключ!

— В полиции, детка!

— Гусев, вот только не задалбывай меня. Ключ!

Дитрих не выдержал. Он тоже откинулся на стуле, выставляя голов в коридор.

— Пани Аня, — крикнул он вахтерше. — Дайте, пожалуйста, ключ от сто шестнадцатой! Ну, вы знаете, запасной, для уборщиц.

— Нет проблем, — услышали они приятный женский голос, а потом и отзвук шаркания слишком больших башмаков. — Вы только туда не заходите, панове доктора. Там атомы летают. Уборщицы мне рассказывали.

— Ага. Все три, — согласился с ней Иван. — На прошлой неделе мы пробовали схватить одного, так быстрый, зараза! Смылся!

Ирмина усмехнулась.

— Ну. И я же говорю, — пани Анна ногтем убрала полицейские пломбы и листочки с печатями. — Вот только не включайте аппараты, господа доктора. Уж слишком много покойников было. Доктор Борковский, упокой Господь его душу, и…

— Магистр, — исправил Дитрих, уточняя научную степень коллеги.

Пани Анна, шаркая, удалилась в свою охранную будку напротив стоянки, на которой постоянно воровали радиоприемники из всех машин. Через минуту она будет сидеть рядом с храпящим охранником, а чужие приемники она видела в заднице.

Гусев, неожиданно разволновавшись, открыл дверь и запустил всех вовнутрь. Затем вышел, вытащил из ящика письменного стола три пива, поставил бутылки под стеной, словно осужденных, и прошелся по ним струей из углекислотного огнетушителя — старый студенческий способ.

— Ну вот, теперь имеете холодненькое, — складным ножом он вскрыл пробки. — И что ты хочешь здесь найти?

Ирмина приняла пиво с благодарностью. Солнце за окнами поднималось все выше — и только лишь в толстых, оставшихся от немцев стенах можно было еще как-то дышать.

— Где его заметки?

— Чьи?

— Пан Борковский. Писал что-то. Или нет?

— Все его работы ты обнаружишь в библиотеке.

— Вот не доставай меня, «Зепп»! — Неожиданно девушка закатила рукав, показывая исколотые, словно у наркоманки, вены. — Это ваше Управление Безопасности в пятидесятых годах изобрело производное скополамина! Я уже шпионила во сне! — крикнула она. — Я уже ходила рядом со смертью, но знаю, что у Борковского имелся более лучший метод.

— Вот же ж курва… — шепнул Гусев. — Он мотнул головой, затем снова вытащил складной нож. Одним движением вскрыл ящик письменного стола, поддев защелку паршивенького замка. — Ты этого хочешь? — бросил он на столешницу пачку листков, покрытых мелкими буквами. — Этого? Но не забывай, что из-за этих листков погибло два человека!

— Этого хочу, — тепло усмехнулась Ирмина. Она опустила рукав, закрывая следы уколов. — Этого хочу, — повторила девушка.

— А почему полиция не захапала эти бумаги? — спросил Дитрих.

— Ты чего? Дурак? — Гусев сунул сигарету в рот. — Их интересовало лишь то, было ли все это легальным. А схемы до сих пор валяются в суде. А года через три будешь уже чего-нибудь знать.

— Например, что?

— Г… бум, бум, бум! О!

— Погоди, — Иван рукавом вытер пыль на устройствах, занимающих почти половину помещения. — Выходит, мы не знаем, как все это запустить?

— Вот же ж кур… — остальную часть ругательства Гусев приглушил. — Знаем! Знаем, потому что мы сами это гов… конструировали! — он разложил руки и сделал глубокую затяжку. — Хочешь включить? Хочешь?!Тогда ложись на кушетку, а я врублю! Будешь очередным трупом в очереди на кладбище!

— Так то был приступ?

— Не знаю я, что то было! Но знаю, что ТО имеется! — указал он на подключенную к компьютера аппаратуру. — Все это одна громадная куча дерьма!!!

Дитрих тоже закурил. Гусев метался от стены к стене.

— Все это — одно громадное дерьмо! Эта штука убивает людей!!! — кричал он. — Если желаешь, так давай, бля…, врубай!!! А еще лучше — сунь голову в микроволновку! Эта штука убивает! Пойми, она убивает людей.

— Я и не знал, что это ты конструировал.

— Потому что не конструировал! Потому что устроил Борковскому техника из университета. И все. Но кое-чего знаю…

— А Ярек?

— Ярек сдыхал три дня! Борковский повесился. Полиция с прокурором психически совершенно задолбали его. Ты и дальше желаешь продолжать? Желаешь?!

Иван «Зепп» Дитрих присел на краю стола. Поднес ко рту горлышко бутылки, покрытой инеем от углекислотного огнетушителя.

— Погоди, погоди, погоди, — неожиданно улыбнулся он. — Мне это начинает нравиться. Выходит, два трупа по причине этой вот электроники? — указал он запыленный лом под стеной.

Гусев рукавом оттер пот со лба.

— Если бы ты знал Ярека, то не радовался бы.

— Я и сейчас не радуюсь! Но меня заинтересовало. Два трупа?

— Укладывайся, а я включу устройство. Будет третий!

— Погодите, — вмешалась Ирмина. — Я буду третьей, — отложила она заметки.

Гусев уселся под стеной, спрятал лицо в ладонях.

— Никогда в жизни! — заявил он. — Без меня вы не справитесь. А я эту штуку не включу.

— Включишь, — очень спокойно сказала девушка.

— Лишь бы ты не удивлялась, детка. Лишь бы только не проспала момента, когда стану включать! Хочешь встать в очередь на кладбище? А у нас во Вроцлаве они красивые. На разный вкус и цвет. В нашем распоряжении полтора десятка некрополей…

Ирмина подошла к нему и отвернула оба рукава рубашки, показывая многочисленные следы уколов на сгибах рук.

— Вот это смерть. И это — смерть. Борковский нашел методику лучше, чем мы и Управление!

— Хочешь быть следующей в очереди на кладбище? — еще раз спросил ее Гусев. — Хочешь?

— А какой я была в Венгрии? — подсунула она ему под нос следы от уколов. — Как ты думаешь? Какой я была? Сколько народу передо мной отправилось, в ежовую задницу, нюхать травку снизу?

— Господи! Ты это серьезно?

— Говорю!

— Нет, нет, нет… Все это не так! — Гусев поднялся у себя под стенкой и начал жадно вливать в себя пиво. — Никогда в жизни! Я не включу эту штуку!

— Включишь, Гусев. Поверь мне. Включишь. Или… — Ирмина подсунула ему свое предплечье под самые глаза. Отступить тот не мог, потому что стоял под стеной. — Врубишь, или ищи для меня местечко на каком-нибудь из ваших милых кладбищ. Следующей серии уколов я просто не переживу.

Девушка лучилась теплой улыбкой. Она прищурила глаза, наклонила голову.

— Вот же курва!

Гусев даже не мог стереть пота с лица. Ирмина стояла слишком близко.

— Ну… Пару раз в жизни дала, — Ирмина вновь приоткрыла свои красивые зубы. — Но вот чтобы сразу «курва»?

Дитрих тихо рассмеялся и выругался. Гусев ругался во весь голос.

— Ну ладно? — Иван открыл окно и уселся на подоконнике с ногами наружу. — Врубаем?

— Сам врубай! Я человека убивать не стану.

— Тогда зачем же купил пистолет?

— А ради хохмы! Но вот ее я убивать не стану.

Ирмина взяла со стола брошенные заметки Борковского.

— А если я скажу тебе, что Ярек Вишневецкий жив?

Гусев расхохотался.

— Я сам был на похоронах! Так что перестань уже молоть чепуху!

— Послушайте меня, парни, — Ирмина стала перелистывать бумажки. — Только послушайте.

И она начала медленно читать, водя пальцем по мелким буковкам. То были описания снов, которые собирал Борковский. Бумаги, которые инициировали его работу.

— «Женщина, 36 лет. Рассказывала так: Что-то бежало целых четыреста километров. Все были заинтригованы. Нашли следы в таком огромном парке. Следы тянулись и тянулись. Они были страшно удивлены. Мне сказали, что я могу стать агентом. Я проснулась…».

Ирмина взяла следующий листок.

— «Мужчина, 23 года. В себя я пришел в таком огромном парке. И мне казалось, будто бы это не сон. Что все происходит наяву. Ко мне подошла полиция Они сказали, что что-то бежало почти что четыреста километров за одну ночь. Нашли следы. У этого чего-то ноги расходились сантиметров на тридцать. Полицейский спрашивал, могу ли я на них работать, стану ли их агентом».

— «Женщина, 23 года. Я думала, что это не сон, что все это происходит на самом деле. Вокруг было много военных и полиции. Ко мне подошел один такой офицер в конфедератке. Сказал, что Вроцлав был давным-давно засыпан, и сейчас над ним один огромный парк. Но там, снизу, что-то происходит. Что-то за ночь пробежало почти четыреста километров. Офицер спросил, стану ли я их агентом. Я проснулась перепуганная!».

— «Мужчина, 44 года. Никогда мне не снилось ничего подобного. Сам я, как правило, все свои сны забываю, но этого не забуду. Мне казалось, будто бы я и не сплю. Все то было ужасно реальным. Знаю, что я боялся, весь трясся от страха, хотя вокруг была куча полиции. Они обнаружили какие-то следы, тянущиеся от горизонта до горизонта. То был какой-то парк. Вокруг было полно деревья. Один из полицейских подошел ко мне и спросил, стану ли я их агентом. Я проснулся весь в поту…».

— «Мужчина, 56 лет. То было совершенно невероятное чувство. Мне казалось, что я совсем не сплю. Помню газоны, деревья и парк. Вокруг было много военных и полиции. Ко мне подошел какой-то офицер. На нем был польский мундир, но выглядел весьма странно. Помню, что в том сне я трясся от страха. Тот офицер сказал, что под низом, под землей, значит, находится Вроцлав. Засыпанный, хотя и не до конца. Офицер спрашивал, не соглашусь ли я стать их агентом. Я проснулся с криком. Жена хотела вызвать врача или даже скорую помощь».

— «Мужчина, 34 года. То было что-то совершенно невероятное. Никогда в жизни я не был столь чертовски уверенным, что все это происходит на самом деле. То был какой-то странный мир. Помню громадный парк. Ко мне подошел какой-то мужчина. Выглядел он странно. У него была коса. Сказал, что меня хотят послать вниз. Во Вроцлав. Это значит, под землю. Что-то бежало и бежало, и бежало… За одну ночь много километров. Когда проснулся, то принял снотворное, но той ночью заснуть уже не мог. На работу пошел совершенно разбитый, потому что все время помнил, будто бы Вроцлав находится под землей. Глубоко. А наверху — такой парк. Но я не мог туда пойти, пан доктор. Я страшно боялся…».

— «Женщина, 26 лет. Никогда еще ничего подобного во сне я не видела. То было словно реальность. У меня было такое впечатление, будто бы заснула на одеяле, на солнце, а потом неожиданно очнулась. Вокруг было полно людей в польских мундирах. Один из них подошел ко мне. То было… словно бы происходило взаправду. На нем был польский мундир, но выглядел как-то так… как-то весьма странно. У него были черные волосы и косичка, как у девочки, только он был не девочкой. Сообщил, будто бы что-то бежало через парк, и они обнаружили следы. Правда, это им как-то было до лампочки. Он спросил меня, спущусь ли я… вот вы не поверите, пан доктор… спущусь ли я под землю, во Вроцлав. Я проснулась с криком, так что даже мать прибежала из другой комнаты с вопросом: что со мной. А я уже той ночью заснуть не могла».

— Зачем ты нам это читаешь? — спросил Гусев.

Ирмина шелестела бумажками. Отложила все, кроме последней.

— «26 августа. Ко мне пришел Ярек Вишневецкий. Хихикая, он рассказал мне свой сон. Схема была уже известная. Заявил, что никогда не испытывал чего-то столь реального. Словно бы неожиданно пришел в себя в обширном парке. Вокруг были люди в польских мундирах. Ярек — все так же смеясь — утверждал, что выглядели они странно. Косичек не помнил. К нему подошел какой-то офицер, отдал салют и сказал, что те, кто послал сюда Вишневецкого, обманывают в какой-то игре. Для них он здесь не желателен, ну да ладно — им на все это наплевать. Может исполнять свою миссию и возвращаться, откуда пришел. Они не уговаривали его сделаться их агентом. Единственные элементы, общие с остальными сообщениями — это парк, закопанный Вроцлав, о котором упоминал кто-то из военных, и совершенно странное чувство реальности сна».

— И что? — спросил Гусев.

— Мне кажется, что Вишневецкий жив, — ответила на это Ирмина.

— Ага! А в гробу мы похоронили песика?

— Он не отсюда, «Полковник». Его послали типы, которые махлюют из совершенно другого, чем это, места. Мне кажется, что он жив, — девушка присела на краешке письменного стола. — Только где-то в ином месте.

— Дитрих, — повернул голову Гусев. — Слышал когда-нибудь большую чушь?

— Да, — «Зепп» болтал опущенными за подоконник ногами. — Вчера по телику запустили речь премьера.

И он рассмеялся собственной шутке.

— Иван, перестань нести хрень, а только скажи, что будем делать?

Дитрих коротко глянул на Ирмину.

— Вызываем скорую помощь? Хотя, черт подери, красивая же, чтобы вот так, сразу сделать донором органов…

— Ладно, — венгерка соскочила со стола. — Сейчас я иду чего-нибудь поесть, но вечером встречаемся. Здесь.

Вместе с Дитрихом на черной хонде они мчались через водоносные территории. Это был самый лучший способ подъезда к стрелковому полигону.

— И что ты думаешь об этой телке?

Гусев, с доброй сотней на спидометре, чудом вписался в небольшой деревянный мостик над шлюзом.

— Во-первых, регулярная наркоманка. Ты ее лапы видел?

— Она не наркоманка. Ты ее глаза видел?

— Влюбился?

— Что-то сделать нужно, — он припарковался с писком шин, в тумане пыли, перед полигоном.

— Что, например? — Дитрих вышел первым.

Сначала им нужно было идти на проходную. Господи Иисусе! Нужно написать фамилию, номер разрешения, время прихода, номера оружия… Не хватало только рубрики с размером перца.

— Ты включишь те устройства?

Они шли по коридору, который, казалось, имел пару километров длины. А он просто обязан был быть очень длинным, потому что сбоку, за стеной, у них были стрелковые поля для винтовок. На стенах висели давным-давно известные им фотографии Рени Мауэр[12].

— С ума сошел?

— Но ведь ради чего-то ты с ней разговариваешь?…

Дитрих открыл дверь в зал «25 метров». Тут же их окутал запах сожженной нитроцеллюлозы, который въелся во все окружающее. «Запах Вьетнама», как говаривал Гусев.

— Так что сделаем?

— Лично я иду повесить мишени, — Иван открыл дверь, ведущую в коридор бункера. — Только не стрельни мне в задницу, хорошо?

Гусев подготовил две позиции: столики, стулья, щиты. Через несколько секунд они уже могли надеть очки и наушники. С этого момента единственным действенным методом общения был крик.

Начали с «двадцати двоек», но у тех было ужасное рассеивание; пули едва помещались в мишени. В черное попадал, хорошо еще, если каждый третий выстрел.

Гусев вытащил «зиг зауэр» и валил из девяти миллиметров.

— А ты что посоветуешь, — тут он вынул из сумки уже тэтэшку и начал заряжать патронами плоскую обойму.

— Так мы можем часами говорить. — Иван взвесил в руке револьвер.357 Магнум, который носил в кобуре на заду. — Вот почему, блин, в романах не пишут, что оружие всегда нужно чистить? Даже после одного единственного выстрела.

— Потому что было бы чертовски скучно. — Гусев указал на отражатель толчков в револьвере коллеги. — Впрочем, это устройство вообще невозможно вычистить, так что это все были бы экзистенциальные рОманы о всеобщей невезухе.

— Эт'точно, — прикусил губу Иван. — Что с ней сделаем?

— Не знаю.

— Так мы можем часами говорить, — повторил Дитрих. — Включишь устройства?

— Нет.

— Тогда, что ты ей скажешь?

Гусев вложил «зиг» и тэтэшку в кобуры при поясе.

— Я в сортир, — прервал он тему.

Туалет на стрельбище является одним из опаснейших мест в мире. Оружие в кобурах ужасно тяжелая, и если вы не желаете вычистить спущенными штанами всего пола, то, сидя на унитазе, их необходимо придерживать руками. А поскольку производитель так изготавливает пистолеты, чтобы соответствующие пальцы сразу же попадали в соответственные места, ты сидишь, держа обе волыны со стволами, нацеленными в двери, и с двумя пальцами на спусковых крючках. Туалет на стрельбище это единственное во всем свете место, где никто, никогда и ни по какой причине не дернет резко за ручку, чтобы проверить: а свободна ли кабинка. Тут удивляться нечему, каждому жизнь дорога…

Только «Полковник» Гусев вовсе не думал о последствиях рывка за ручку. Все время у него перед глазами была Ирмина, которая показывает исколотые иглами руки. Боже, что же нужно этим венграм? Чего они хотели достичь? Это если вообще примем, что ее рассказ был правдивым. Только девушка никак не походила на сумасшедшую, вопреки всему тому, что говорила. Не похожа она была и на агента венгерской разведки. А даже если и была… Венгры были «своими», это не враги. Им можно было помочь, какие бы планы они не связывали с аппаратурой Борковского. Господи! Запустить все те устройства? Гоооспооди… Нет. Никогда в жизни.

Ну а с другой стороны… В кошмарной тесноте кабины «Полковник» как-то справился с брюками и оружием, которое держал в руках. На самом деле он никогда полковником не был. Прозвище взялось оттуда, что как-то, еще студентом, во время военного положения, он как-то наступил декану на мозоль. Тот решил его наказать и вывесил в на доске огромное объявление: «Настоящим назначаю кол. Гусева ответственным за поддержание порядка в коридоре». К сожалению, уже через мгновение студенты сверху приклеили свое собственное объявление: «Сегодня доклад. Вся правда о том, как выглядит поддержание силой строя в Советско Союзе». Понятное дело, что какой-то активист оппозиционный плакат содрал, но сделал это неровно, так что появилась «комбинированная» надпись: «Настоящим назначаю кол. Гусева ответственным за поддержание силой строя в Советском Союзе», а под всем этим печать и роспись декана… Понятное дело, что, что сразу же сокращение «кол.» («kol.»= коллега) было переделано в «Col. = colonel», и так вот он стал «Полковником». И если сопоставить с этим званием его фамилию, то для всех сразу становилось ясно, что он советский офицер, и напоминание ему об этом при всяком случае сделалось ритуалом. Иногда он задумывался над тем: а помнит ли кто из соучеников его настоящее имя.

Когда он возвратился в зал «25 метров», Дитрих стрелял из короткоствольного револьвера.38 Special, поднимая клубы пыли за мишенями.

— И как? — крикнул он. — Дошел до чего-нибудь в храме мышления?

— Да, — решил удивить его Гусев.

Из кобуры под мышкой он достал Кольт.45 и выстрелил, вызывая извержение гейзеров земли на опоясывающем валу.

— Господи! А это что такое? — подскочил к Гусеву Иван. — Это что такое?

— Кольт.45 А-Це-Пе.

— Так ведь на такой калибр у нас нет разрешения.

— Коллега из Варшавы купил мне «нелегала», — усмехнулся Гусев.

— Ну а патроны откуда?

— От продавца, — пояснил тот. — Если у тебя имеется разрешение на 9 миллиметро и на.38 Special, то продаст тебе и.45…

— Дай пострелять, — «Зепп» буквально вырвал оружие из рук «Полковника». — Ух тыыы…

— Аппаратуру я запущу, — сообщил Гусев.

Приятель не слушал его, устраивая бойню металлической двери бункера, что было еще более нелегальным, чем само оружие, из которого он это делал.

— Я запущу все те устройства, — повторил «Полковник». — И это не ради нее. Ради Борковского. И ради Ярека…

— Блиииин, вот же кайф! — кричал Дитрих. — Вот же дает!!! Глянь! — подсунул он под глаза друга обожженную нитроцеллюлозой ладонь. — Гляди как жжет!

Как и в прошлый раз, Ирмина сидела на краю письменного стола Борковского, показывая ноги в обтягивающих леггинсах. Ноги притягивали взгляды мужчин, словно магнит. Вечером в Институте не было никого, кроме охранника, застывшего в состоянии вечной спячки. Даже консьержки…

Но кто-то стучал в дверь.

— Да? — Дитрих открыл дверь.

Он увидел мужчину в пижаме и наброшенном на плечи халате. Институт был соединен старым немецким противовоздушным тоннелем с находившейся поблизости небольшой больницей, и все те, у кого имелись проблемы со сном, таскались здесь по ночам, пытаясь даром получить совет «настоящих специалистов».

— Снова вы, пан Вызго?

— Ну да, пан доктор. Ну, вы же знаете, все время мне снится одно и то же. Захожу в супермаркет, на рынок, да куда угодно, где имеется толпа. И… И в руках у меня ручной пулемет, а на спине — три цинка с лентами. И я начинаю стрелять. В людей! И там сотни трупов!..

— Примите чего-нибудь успокоительного и идите спать.

— Что я должен принять?

— Аспирин, ну, не знаю… Чаю выпейте, — пытаясь сохранить, по крайней мере, видимость вежливости, Дитрих вытолкал мужчину в пижаме в коридор и закрыл дверь. — Блин, что за придурок, — шепнул он, блокируя замок. — Уже почти что месяц лежит, потому что снится одно и тоже. Из ночи в ночь перемалывает толпу из ручного пулемета…

Ирмина даже не подняла голову.

— Ты включишь оборудование? — спросила она у Гусева.

— Да.

Девушка поглядела прямо в глаза «Полковнику».

— Где мне следует лечь?

— Нигде. Это я буду объектом эксперимента.

— Почему?

Тот бросил ей элегантный конверт, который получил в больнице. Какое-то время девушка разбиралась с жесткой бумагой, вынула лист с текстом и печатями, но из латинских названий ничего не поняла. Листок она подала Дитриху.

— Ой, курва! — прошипел Иван. — Господи Иисусе!!! Почему ничего не сказал?

— Всего лишь рак. От него не умирают, — буркнул Гусев.

— Старик! Ну почему не сказал?

— И что бы это изменило?

— Черт… Черт! Старик… Курва!!! Давай поедем лечить тебя в Швейцарию! Ведь что-то сделать можно!

— От этого не умирают, — усмехнулся Гусев Ирмине. — По крайней мере, еще не сегодня.

Девушка повела себя весьма рационально: положила ему руку на плечо, поцеловала в щеку.

— Ты должен включить все это на холостой ход.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Поверь. Никаких приятных снов. Все должно работать на холостом ходу.

— Люди! — крикнул Дитрих. — Да о чем вы говорите?! Химиотерапия, облучения, курва, операция!!! А не всякая хрень…

— Он уже принял решение, — сказала Ирмина. — Говори, что мне следует делать.

— Лично я на это не подписываюсь, — Иван открыл дверь и выскочил в коридор.

— Пан Вызго! — крикнул в темноту Гусев. — Задержите его и не дайте выйти. — А я пропишу вам приличное снотворное и без рецепта!

Через несколько секунд они увидели спину Дитриха, отступающего перед мужчиной в пижаме. Мужик был вооружен металлической пепельницей на длинном металлическом пруте, которая до сих пор стояла возле консьержки. Гусев вытащил из кармана пластиковый блистер с таблетками и бросил агрессивному охраннику.

— И постойте еще несколько минут под дверью. Чтобы этот не смылся.

— Хорошо, пан доктор, — Вызго занял пост.

— Ты придурок, идиот, кретин, псих и шизик, — спокойно заявил «Зепп».

— Он уже принял решение, — повторила Ирмина. — Принял вызов.

Гусев лег на лежанку.

— Сначала подключите ЭКГ, потом датчики на наиболее важные мышцы. К уголку левого глаза приклейте красный светодиод.

— Про светодиод я не слышала, — вмешалась Ирмина.

— Это мое приложение. Как только я войду в фазу REM[13], буду знать, что это сон.

— Старик, — включился Дитрих. — Давай сходим к какому-нибудь хорошему врачу.

Движением головы Гусев указал на лежащий на письменном толе конверт.

— Подпись на листке видел? Или знаешь какого-нибудь лучшего врача во Вроцлаве?

— Тогда поехали в Варшаву! Поедем в Швейцарию! Курва, сбросимся с ребятами и махнем в Штаты!

— Ты бумагу читал? Хочешь сделать мне резекцию мозга?

Ирмина не обращала внимания на Ивана, сидевшего под стенка с лицом в ладонях.

— Ладно. Кабеля я уже подключила. Что теперь?

— Сейчас включи все комплексы. Поосторожнее со стабилизатором напряжения. У Борковского с ним были проблемы.

— О'Кей. Все включено. И я все контролирую.

— А ты классная жопка.

— Спасибо, Гусев, — снова улыбнулась девушка. — А эта вторая холера подойдет помочь?

Дитрих поднялся и подошел поближе.

— Слушай, а может тебя пристрелить? Будет быстрее.

— Тогда бы ты снял с меня кучу проблем, но сам посадил бы себя за решетку.

— А мы можем поговорить серьезно?

— Потом. Слушай. Здесь у тебя анализатор работы мышц. Скорее всего, тобудут лишь микросокращения. У меня здесь имеется такой выключатель, который позволяет мне вырваться из любого кошмара. Будет достаточно, если во сне я присяду на корточки и стисну веки. Как только считаешь нечто подобное, немедленно буди меня. Но может быть и обратное — я начну просыпаться, а во сне как раз в этот момент может происходить нечто интересное. Тогда вколешь мне успокоительное или снотворное.

— Придурок, — резюмировал Дитрих.

— Ты все понял?

— Идиот!

— Слушай, ведь Борковский разработал весьма неплохую концепцию…

— Ага. И убил Ярека.

— Если боишься, то выйди, — буркнул Гусев. — Так что все свалится на ее голову, — указал он на девушку. — А Вызго будет свидетелем, что ты хотел удирать.

Он улегся на лежанке максимально удобно. Не хотелось, чтобы утром болели все мышцы.

— Ладно, включай, — обратился он к венгерке. — А ты, — глянул он на Дитриха, — если хочешь мне помочь, вырви из сна, когда график покажет, что я присаживаюсь на корточки.

Так что такое сон? Собственно говоря — неизвестно. Ученые предпочитают сокращения, которые пишутся заглавными буквами: REM. EEG, HXDC, SNR… Ладно, давайте признаем, что у Гусева была фаза HXDC, если кто-то знает, что это означает. Он лежал под тротуарной плитой из листового металла с дырками и вставками. Такой вот решеткой, на которой народ чистит обувь перед тем, как зайти в магазин. Пошевелиться почти что не удавалось. Пыль и песчинки падали ему на лицо, как только прохожие ставили свои башмаки в паре сантиметров от его носа. Гусев был на Рынке, на углу, где находится старинный дом «Под Золотой Короной» — но теперь здесь стоял «Феникс». Каким-то образом он выбрался из-под решетки, вошел в вестибюль, где помещались лифты, и вошел в один из них: чугунный, резной, истинную куколку довоенной работы. Этажи медленно перемещались вниз. Несмотря на толпу на лестница, в лифте он находился один. Но потом лестничные пролеты закончились, вниз ехали какие-то другие лифтовые кабины. В одном из них он увидел Борковского.

— Не иди туда!!! — кричал тот. — Не иди, прошу тебя!

— Что?

— Не иди туда! — орал Борковский, спускаясь все ниже. — Ты же был моим другом, «Полковник»! Не иди туда… Умоляю!

Лифт выбрался из здания — держался он только лишь на тонюсеньком, колеблющемся и нацеленном в небо тросе. Все хозяйство тряслось, рассыпалось, становилось нереальным.

Гусев проснулся в кабинете Борковского так резко, что даже уселся на лежанке.

— Чтоб вы все сдохли, — протирая глаза, он опустил ноги на холодный пол. У-у, словно лед. Черт! Веки открыть не удавалось. Гусев широко зевнул. — В жопу такое устройство!

— Не понял?

— Полнейший шайс. И снилось какое-то дерьмо.

Он подошел к окну. Туман едва-едва позволял видеть очертания деревьев ниже. Довольно частое явление во Вроцлаве, состоявшем из бесчисленного количества рек, каналов, шлюзов, маленьких озер и прудов.

— А башка трещит, — буркнул Гусев. — Ирмина, Иван, дайте какого-нибудь аспирина, что ли…

— Слушаю, пан посол?

Гусев резко обернулся. В комнате стояли два офицера Войска Польского. На обоих были парадные мундиры с орденскими планками, портупеи, ремни с закрепленными на них кобурами и конфедератки с гербовыми орлами. Боже!!! У обоих была желтая кожа и раскосые глаза; когда же они поглядели друг на друга, Гусев заметил… косички, выступающие из-под конфедераток. Это китайцы!

— Пан разрешит представиться, — сказал майор. — Я Михал Донг-Бей. А это поручик Гуи-Хау Шливиньский.

Поручик отдал уставный салют.

До Гусева дошло, что он видит пульсацию красного света в левом глазу. Господи Иисусе!!! Светодиод! Светодиод!!! Я в фазе REM! Это всего лишь сон… Но все было таким ужасно реальным… Он лизнул собственную ладонь. Чувствовал вкус кожи, чувствовал влажность слюны, прохладу на пальцах. Он даже мог прикоснуться к ткани элегантного костюма, что висел на стуле. Он чувствовал ее фактуру, видел подробности — вещь, невозможная во сне.

— Пан посол, — сообщил майор. — Мы получили задание. Мы должны провести пана к пани президент Речи Посполитой. Вы наденете костюм?

Шокированный реальностью событий Гусев послушно надел пиджак. С помощью маленькой щеточки поручик попытался удалить невидимые пылинки с черной ткани.

— И где пани президент?

— Ну как это, где? — удивился майор. — Ведь только что РП Number One приземлился.

— Что, что приземлилось?

— Хмм… Крейсер «Лех Валенса».

Гусев выругался. Он позволил вывести себя в коридор, солдаты по бокам салютовали ему оружием. Реальность всего происходящего заставляла его дрожать. Только лишь благодаря пульсирующему в уголке левого глаза огоньку, он знал, что все это ему только снится.

— Прошу прощения, пан посол, — отозвался ведущий его майор. — Еще раз, прошу прощения… Что-то не в пордке с вашим левым глазом. Может, это кровоизлияние? Быть может, следует вызвать врача?

Гусев инстинктивно коснулся виска. Чистая, гладкая кожа. Ведь светодиод существовал только в реальном мире. Как они могли подозревать, что он видит красный огонек в левом глазу?!

— Быть может, то всего лишь сосудик лопнул, — сказал поручик Гуи-Хау Шливиньский. — Тем не менее, нужно быть поосторожнее.

Гусева вывели наружу, прямиком в туман. Он видел очертания какого-то монструозного космического корабля. Оба офицера провели его к пандусу, на котором спокойно могла бы расположиться войсковая дивизия.

— Вот это как раз и есть РП Number One, — сообщил поручик. — Крейсер «Лех Валенса».

— Боже, — шепнул Гусев. Красный огонек пульсировал в левом глазу, но ведь вокруг все было таким реальным! Он чувствовал порывы ветерка, излучение тепла от нагретого металла, через подошвы мягеньких туфель он даже различал структуру ступеней, по которым как раз шел.

Оба китайца завели его в огромную приемную, сотканную из свет и каких-то еще материалов — чертовски дорогих, как догадывался. В самой средине помещения ожидало несколько мужчин.

— Господа разрешат, если я их представлю, — указал майор ладонью. — Это пан посол Речи Посполитой Польши при Ватикане, пан полковник Гусев. А это господа… — повернул он ладонь в другую сторону. Он начал представлять нескольких китайцев с осами и, возможно, пару мужчин, выглядящих по-европейски. Все в блестящих костюмах. Ни одной фамилии Гусев не запомнил.

— А вы откуда родом? — заинтересовался один из китайцев.

— Из Вроцлава.

— Оу? А где это?

— Пан посол смеется над нами, — вмешался один из «европейцев». — Вроцлавский парк располагается на предместьях столицы. Без пары сотен миллионов на счету вы там себе виллу не построите.

— Ах, — усмехнулся китаец. — То есть, вы из Варшавы? Тогда откуда же вы так хорошо знаете польский язык?

Остальные начали смеяться, словно бы от рассказал анекдот.

— Прошу прощения, господа, — перебил их беседу майор. — Пани президент ждет.

Он указал Гусеву направление. Когда тот двинулся за офицером, у которого из-под конфедератки выглядывала косичка, услышал комментарии идущих за ним людей:

— Вот видишь?! Без виллы во вроцлавском парке будешь ожидать здесь до усыр… гмм… смерти!

— Опять же, нужно быть еще и послом в Ватикане. Даже минуты с нами не отстоял.

Красный огонек пульсировал в левом глазу Гусева. Майор завел его в громадный лифт.

— Прошу, — произнес офицер, когда появилась дверь. Они не придвинулись, не опали вниз, не закрылись… Попросту появились. — Прошу прощения, но во время аудиенции ни в коем случае вам нельзя присаживаться на корточки!

Господи Иисуууусе!.. «Как только я во сне опущусь на корточки, все прерываешь!», — сказал он Дитриху. Но ведь они же не могли об это знать!

— Почему именно меня вы решили информировать про опускание на корточки? — спросил он по возможности спокойно.

— Я всего лишь офицер для особых поручений. И хотел всего лишь сказать вам, что в ходе аудиенции абсолютно нельзя опускаться на корточки. Лучше и не садиться, для верности.

Двери исчезли. Майор ввел Гусева в зал, в котором ожидала девочка-подросток и какой-то генерал, судя по орденам, звездам и лампасам. И он, и она походили на славян. У них были русые волосы и голубые, совершенно не раскосые глаза.

— Это посол РП при Ватикане, — начал презентацию майор, — пан полковник Гусев. А это, — повернул он ладонь в другую сторону, — пани Президент Речи Посполитой, Королева Польши, Матерь Божья Ченстоховская, Асия Мацейчук.

Гусев инстинктивно склонил голову, но при этом не отрывал взгляд от красивой, не имеющей еще двадцати лет пани президент. Та заметила это.

— Ладно, ладно, — подошла к нему и положила руку ему на плечо. — Вообще-то, на самом деле мне 96 лет и зовут меня Хуи-Чон. Га эту внешность и фамилию нужно было потратить множество труда, и я потратила по-настоящему много денег… Так что не перегибай палку с этим своим восхищением, Гусев. Аплодисменты следуют хирургам.

— Пани президент…

— Похоже, мы можем разговаривать менее официально, — движением руки она отправила майора. — Гусев, с твоим левым глазом что-то не так.

Тот вновь вздрогнул. Ну не могла она видеть светодиода, пульсирующего в реальном мире.

— Пани президент?… — осторожно спросил он.

— Знаешь… Когда человек рождается в управляемом триадами предместье Пекина, то вырабатывает в себе инстинкт к выживанию. Я и вправду сама заработала на это славянское лицо, — провела она рукой по щеке. — И сама заработала на свою славянскую фамилию! Тяжким трудом, по-настоящему тяжелым. И я не хочу все это растратить, посылая вниз какого-то придурка.

— Вниз? — спросил Гусев. — В закопанный под землей Вроцлав?

Женщина усмехнулась.

— Ты приготовился. Уже не словно дитя в тумане, ты не такой, как те, другие…

Неяркий огонек пульсировал в уголке глаза все время. Гусев не мог понять, почему все вокруг кажется ему таким реальным. Пани президент Мацейчук, внешне девица семнадцати лет, сделала жест пальцем, и словно из-под земли появился лакей с подносом. Оба взяли по бокалу вина; стоящий рядом генерал явно не признавал подобного рода напитков. Боже… Он чувствовал запах и вкус превосходного напитка, прохладу замечательно остуженного бокала. Пальцы увлажнились от капельки росы, стекшей с запотевшего хрусталя. Во сне это было просто невозможным. Гусев не чувствовал бы ее дыхания, когда приблизила лицо, не заметил бы перстней на ее пальцах, у одного из которых в бриллианте был вырезан герб Речи Посполитой. Все это во сне было просто невозможным. И все же… Светодиод, приклеенный в уголке левого глаза где-то там, в реальном мире — а здесь просто невидимый — говорил ему, что как раз переживает фазу REM. Но ведь это же невозможно. Такое невозможно! Графики ЭКГ в реальной действительности не могли лгать, но ведь он не мог чувствовать всего этого. Это был сон!!! Всего лишь сон…

Асия Мацейчук приблизилась еще сильнее.

— Я дам тебе сорок десантников для прикрытия при спуске, — сообщила она. — Но, понятное дело, там, внизу, тебе придется действовать самому. Проблема кое в чем другом: как тебя оттуда эвакуировать? Ты знаешь, как выглядит теперь Вроцлав, более-менее?

— Скорее: нет.

— О'Кей. Много лет там возвели здание высотой более четырех километров. Это предел прочности тогдашнего железобетона. В его холле размещался практически весь центр исторического Вроцлава, который, естественно, был сохранен. Вся проблема заключается в том, что после того, как все было засыпано, нам нужно пройти четыре с половиной километра. Хуже всего то, что во вроцлавском парке трудно дышать, потому что, черт подери, располагается он слишком высоко, но мы уже начали увеличение содержания кислорода. Впрочем, это неважно. Десантники спустят тебя вниз и спустят на какое-то строение, приблизительно, на крышу костела Святого Креста. Знаешь, где это?

— Да.

— О'Кей. Перед самым костелом имеется памятник.

— Знаю. Святого Яна Непомуцена.

— А ты и вправду хорошо подготовился, — вновь улыбнулась пани президент, на сей раз — с удивлением. — Замечательно! Солдаты демонтируют памятник, а на его месте поставят муляж, который не отличить от оригинала. В средине же его будет космический корабль.

— Какой? — спросил Гусев.

— Обычная ракета. Если бы ты оказался в опасности, достаточно сесть и запустить. К сожалению, ты моментально погибнешь, но тут нет никаких проблем. Ракета будет обладать таким ускорением, что даже спрессованная пробьет все те четыре с половиной километра бетона и взлетит в космос. На орбите ее перехватят наши корабли; мы тебя извлечем и воспроизведем заново. Опасаться не надо, технология проверенная.

— Я не опасаюсь, пани президент, — сказал Гусев, инстинктивно щуря левый глаз, потому что светодиод из реального мира все время давал о себе знать.

— Наконец-то настоящий мужчина, — и пани президент подала Гусеву бокал с вином.

— Что я обязан узнать?

— А ты не знаешь? — какое-то время Гусеву казалось, что женщина разочарована.

— Нет.

— Не читал источников?

— Прошу прощения, пани президент. Какие это источники?

— Ну, из твоих времен. Из твоей эпохи.

— Аааа… — мало чего понял он. — Эеее… наверное, нет.

— Ладно, меньше об этом, — пани президент мельком глянула на своего генерала в лампасах. — Ты должен найти фальшивое кладбище. А на кладбище — посредника, — тут она подала Гусеву запечатанный сургучом конверт. — Когда нужно будет вскрыть, узнаешь сам. Удачи, полковник!

Гусев инстинктивно приложил руку к пустой голове. Пани президент Мацейчук ответила салютом, генерал тоже; «Полковник» и девяностошестилетняя девушка-президент сделали это, скорее, ради забавы, а вот генерал — на полном серьезе.

— Прошу прощения, мог бы я на прощание задать вопрос?

Пани президент отставила пустой бокал, едва заметно прикусила губу.

— Видишь ли, с вами, поляками, у меня вечно проблема. Это тебе не китаец, который сразу же делает то, что ему сказали… — пани президент приостановилась перед сияющей стеклянной панелью, которая моментально исчезла, показывая громадное помещение, заполненное людьми, занятыми какими-то устройствами. Но оттуда все так же не доходило ни единого звука. — Поляк вечно должен задать вопрос.

Она отвернулась и поглядела Гусеву прямо в глаза, жестом руки удержав, когда тот хотел что-то сказать.

— Меня зовут Асия. Фамилию себе сменила, но вот имя настоящее, — вздохнула она. — Так вы называли девочек, желая показать имперскую силу… Асия. Асия… То есть, АЗИЯ!!! — крикнула она. — Власть над Азией, — и совершенно неожиданно улыбнулась. — Только вы никогда не предвидели, что, идя в Азию, сделаетесь ею…

Она подошла к Гусеву и положила ему руку на плечо.

— Я отвечу тебе.

Поглядела прямо в глаза и ответила, хотя никакого вопроса он не задавал:

— Да. Он жив.

Гусев проснулся с криком. Дергая провода, он отклеил все датчики ЭКГ и сорвал пластырь, придерживающий мертвый теперь светодиод.

— У, курва!!!

— Что случилось? — спросил «Зепп».

— Ты был там? — спросила Ирмина.

— Черт подери! Был!!! — заорал Гусев, срываясь с лежанки. — Ну, был! Был!

Из висящего на спинке стула пиджака он извлек пачку сигарет. Господи Иисусе! Пиджак на стуле! Почти такой же, как ТАМ! Он горячечно начал проверять, не приклеился ли светодиод к щеке, хотя ведь только что он сам его снял; какое-то время косил глаза, чтобы убедиться в том, что в левом уголке не пульсирует красный огонек.

— Так что случилось? — Дитрих был явно обеспокоен.

До сих пор не могущий собраться Гусев уселся на письменный стол и закурил.

— Это… — он глубоко затянулся, затем выпустил дым под потолок. — Это было настолько чудовищно реально!

— Этот сон?

— Это был не сон, — Гусев затянулся чуть ли не до пупка. — Там ты испытываешь тепло и холод, чувствуешь запахи, ветер, вода там мокрая, ты чувствуешь вкус, прикосновение, даже чье-то дыхание. А помимо того, ты можешь рационально мыслить! Все это чертовски реально!

— Не заливай, — Дитрих тоже закурил. Он указал на основной компонент аппарата Борковского. — Похоже, это какое-то электрическое соответствие ЛСД или сего-то в том же духе.

Гусев глянул на Ирмину.

— Ты была там?

Венгерка кивнула.

— Была.

— Тебе приказывали спуститься под землю?

— Нет. Наша методика намного хуже. У меня были только… — она замялась, — ммм… определенные ощущения.

— Погоди, погоди. А как такое возможно, что люди, у которых не имелось никакого метода, никакой аппаратуры, — указал он на листки с записками Борковского, которые все так же лежали на письменном столе, — тоже очутились там?

— Это они.

— Так, — вмешался Дитрих. — Какие еще они?

— В этом нечто странное, — Ирмина почесала себя по лбу. — Я думаю, они существуют на самом деле. Только где-то в ином месте. И они ищут людей, чтобы что-то сделать.

— Что?

— Не знаю. Это очень важно. Там имеется некий проход. Какой-то помост между мирами. Но им нужно что-то не то. Они разыскивают посредника. Гения, который сможет отыскать этот проход.

— Кого?

Девушка быстро глянула на Гусева.

— Ты задал им вопрос про коллегу?

Тот кивнул.

— И что они сказали?

— Что он жив.

— Вот, именно. Ярек Вишневецкий жив. Где-то в другом месте. В каком-то мире, где существует гений, который обманывает переход. Ярек не отсюда. Он откуда-то оттуда…

— А мне кажется, что мы похоронили какое-то конкретное тело.

— Не отсюда, — повторила девушка. — Здесь ничего не случилось.

— Ничего не понимаю, — сообщил Дитрих.

Гусев подошел к окну, инстинктивно проверил, нет ли на дворе тумана. Он чувствовал, что дрожит. Что-то случится, что-то будет, что-то произойдет… Только это билось у него в голове.

— Только сейчас у меня впечатление, будто бы я сплю, — произнес он. — Ведь о том, что Ярек жив, мне сказала пани президент РП, Королева Польши, Матерь Божья, Асия, а точнее — Азия Мацейчук. А вы в это верите.

— Я не верю, — предупредительно буркнул «Зепп».

После возвращения домой Дитрих не мог заснуть, хотя полночи просидел над аппаратурой. Он улегся в кровать, но удалось только крутиться с боку на бок, рискуя скрипом разбудить жену перед утром. Через долгое время он понял, чего ему не хватало — он не слышал урчания громадного котяры, который привык спихивать его с подушки. «Зепп» поднялся и, стараясь не стучать тапками, отправился на поиски бело-розового перса. Поглядел в «грязной дыре» под ванной, но, несмотря на применение мощного фонаря, не увидел блеска глазок маленького домашнего хищника; искал за холодильником, за умывалкой, за кухонным сливом, между баром и газовой печкой… В какой-то момент ему показалось, будто бы услышал тихий, правда, как бы слегка сдавленный писк. Дитрих вошел в большую комнату. Кота не было, но он вновь услышал писк, причем, гораздо четче. Что-то коснулось его, и он направил луч фонаря в потолок.

Вид был совершенно невероятным. У самой люстры висел небольшой метеорологический шар, а под ним — прицепленное за морду отчаянно перебиравшее лапами пушистое животное.

— Что случилось? — жена, потирая глаза, вышла из спальни и включила свет.

— Кот очутился на потолке.

— Ага… А что кот на потолке делает?

— Висит.

— Тогда стащи его оттуда и иди спать.

Дитрих стащил перса за хвост и пошел в кухню, держа его словно детский воздушный шарик, надутый гелием. Правда, вместо ниточки в его руке был кошачий хвост. Кот не протестовал, хотя и издавал какие-то странные звуки. Объяснение, несмотря на кажущееся, было очень простым. Кот постоянно пожирал всяческие тесемки. Если знакомые приносили цветы, и кто-нибудь переставал следить за вазоном, зверь моментально бросался в атаку, съедал ленточку и бросался наутек. К сожалению, в силу обстоятельств, он уже был «привязан» к букету, так что по дороге разбивал ве, дополнительно еще и оставляя мокрый ковер.

Теперь должно было случиться то же самое. Дитрих с помощью ножниц отсоединил кота от «аэростата», который принес дочке от коллег из другого института. Скорее всего, дочь сунула баллон под стул, чтобы подарок не улетел, кот слопал шнурок, рванул баллон из-под стула, ну и…

«Зепп» бросил приходящему в себя животному в миску несколько хрустиков. Сам он совершенно уже не хотел спать. Поэтому отправился в кабинет, где в сейфе для оружия у него было припрятана бутылка пива. Он извлек ее, и только лишь после того до него дошло, что единственной причиной прихода сюда были привезенные Ирминой копии бумаг Безопасности за пятидесятые годы. «Проект Кал». Ответственный за организацию: майор Длужевский. Обследовано четыре тысячи лиц, прикрывая операцию под предлогом исследований принадлежности к АК и шпионажа в пользу Великобритании. Эффект получен у около восьмидесяти человек. Четыре человека умерло сразу же после введения препарата, восемнадцать — в последующее время. Один человек был расстрелян под предлогом его шпионажа в пользу США, это после того, как данный исследуемый пытался рассказывать все и слать малявы на волю. Три человека направлены на психиатрическое лечение, в том числе и профессор Фельдман, один из творцов проекта.

Дитрих открыл пиво и закурил сигарету.

«А что же такое этот «Кал»? — и взял в руки том энциклопедии. — «Кал… кал… кал…», — перемещал он палец по последующим статьям. — «Да ведь это же Калевала!!! Элементарно, Ватсон!».

Ну как он мог такого не знать?!

— Нашел! — заорал «Зепп» во все горло. Из спальни до него донеслись тихие ругательства.

Калевала. Финская национальная эпопея, сложенная Лоннротом в первой половине XIX века. Поэта интересовали народные песни — он собрал огромное количество материала, ходя в народ, в основном, к крестьянам. Песни были короткими, народные исполнители помнили их фрагментарно, в различных версиях, но Лоннрот заметил некие элементы, которые объединяли эти обрывки в единое целое. Возможно ли такое, чтобы обрывки песен, повторяемые на территории всей страны, были отражением одного, истинного рассказа? Передаваемого в течение поколений? Лоннрот обнаружил одних и тех же персонажей, одни и те же сюжеты, одну и ту же тайну. В конце концов, он сложил все это в единое целое, но, похоже, именно в этот момент тайна, сложенная из тысяч кусочков, расстроилась. Ему не удалось дойти до того момента, когда весь рассказ еще был единым целым. Калевала. Затерянный в безднах времени жпос, авторы которого что-то желали сказать. По каким-то причинам им пришлось все это скрыть, разделить на частицы, но… они дали механизм, который давал возможность сложить рассказ в целое. Лоннроту это до конца не удалось.

Иван Дитрих подошел к окну, затягиваясь сигаретой. Проект «Кал». «Зепп» усмехнулся. «Эх, майор Длужевский, нужно было придумать более запутанное кодовое имя. Например, «Операция Задница».

«Зепп» рассмеялся и выпил несколько глотков теплого пива. А интересно, что они, в этом своем Управлении Безопасности, имели в виду? Ведь явно же не поэзию…

Проект «Кал». Складывание истины из маленьких, неуловимых фрагментов, которые, по каким-то причинам, должны были быть скрыты. И Длужевскому это удалось. По крайней мере, в каком-то смысле, о чем свидетельствовали исколотые шприцами вены Ирмины. «Производное скополамина», — говорила она. Дитрих глянул статью «скополамин». Там имелись химические формулы и объяснения, но не было сказано, когда же скополамин был изобретен. «Зепп» понятия не имел, существовал ли он в пятидесятые годы. И что за всем этим стоит? Что имеют в виду венгры? И вообще, за что ведется игра? Зато у него не было ни малейших сомнений в том, что какая-то игра как раз началась…

Дитрих задумался, неспешно попивая теплое пиво. Его отец был урожденным немцем, проживавшим в небольшом городке в Силезии. До войны он работал в польской угольной фирме и был двуязычным. После войны на Возвращенных Землях не хватало кадров, поскольку перед тем большая часть польской интеллигенции была вырезана. Из Вильно прибыла комиссия, которая должна была как-то с этим справиться. Но что поделать, если в городке сплошные немцы? Бургомистром назначили Дитриха, поскольку он превосходно говорил по-польски. Новый начальник городских властей к инаугурации подготовился солидно. Настропалил оркестр, заставил всех заучить наизусть слова песни, но у… началось. В большом зале сплошные немцы по струнке и всего два поляка. Дитрих дал знак: «К гимну!», и капельмейстер начал:

— Ein, zwei, drei, abesicher!

— Еще Польша не погибла, пока МЫЫЫЫЫЫЫЫ живые!!!! — завыли надрессированные немцы под ритм оркестра, который до сих пор играл исключительно на нацистских торжествах, а польский гимн в их исполнении был очень похож на песню «Horst Wessel lied».

Только два человека в зале не пело. Командировочные из Вильно изо всех сил сжимали зубы, чтобы не загоготать.

Второй провал Дитриху засчитали в тот самый момент, когда в городке уже появились первые поляки. Партия организовала митинг на площади, а между пламенными речами запевала инициировал соответствующие кличи:

— Да здравствует Советский Союз!

— Да здравствует!!! Да здравствует!!! — скандировала толпа.

— Да здравствует союз рабочих и крестьян!

— Да здравствует!!! Да здравствует!!! — звучал громкий и слаженный ответ.

Тут Дитрих решил включиться с собственной инициативой:

— Хватай мародеров! — крикнул он в микрофон.

Вот на этот призыв никто не ответил. Собравшиеся глядели друг на друга, и уже через минуту площадь начала пустеть.

Третий провал нового бургомистра имел место во время первого призыва в Войско Польское. На площади перед магистратом стояли по стойке смирно юные немцы в польских мундирах. Дитрих вышел на балкон.

— Приветствую вас, пани, в этом польском вермахте! — крикнул он.

Вот этого уже даже рабоче-крестьянская власть не выдержала. Прислали комиссию, которая должна была исследовать «понятливость» бургомистра и еще нескольких попавшихся. Но три львовянина, сидящих за столом, совершенно не собирались злобствовать. Кадров ведь на самом деле не хватало, потому задавали самые простейшие вопросы.

— На чем вешают?

— Ну, на кухне, — ответил Дитрих.

Львовяне, как один, опустили головы.

— Ладно. Мы пошлем вас учиться во Вроцлав.

Дитрих долгое время не мог понять, что те имеют в виду. Ведь он, попросту, знал силезский польский, а не кресовый. Варят ведь на ку[14]хне. А если они имели в виду весы, так на весах «взвешивают»!

Впрочем, во Вроцлаве у него все шло очень хорошо. Несмотря на всеобщую нищету, партия о нем позаботилась. Она никогда не спрашивала, а был ли он членом NSDAP (в противном случае, по причине любви к правде, он сказал бы правду), зато обеспечила жилище и послала на учебу, которую он закончил с хорошими результатами. Дитрих стал инженером-горняком, а поскольку во Вроцлаве шахт нет, временно его пристроили на работу в воеводский комитет. Через несколько лет он женился на красивой польке, а еще позднее — дождался первородного сына. В честь нового суверена, он послушно назвал его Иваном. Тем самым, устраивая ребенку незаслуженную обиду, потому что горожане имели «нового суверена» водном, не слишком-то привлекательном месте.

Юный Дитрих только лишь в девяностые годы, в совершенно другой Польше, сменил себе имя на Ivan, которое своих знакомых требовал произносить как «Айвен», и это производило огромное впечатление на девицах. «Айвен Дитрихс» (иногда произносимое по-английски как «Дайтрич») — вот это уже звучало, как следует. Ну и как е было с такой фамилией и нордической внешностью не получить прозвища «Зепп» в честь генерала СС? Коллеги были безжалостными — он был «Сепом» Дитрихом (произносимым по-польски)[15].

* * *

Сорок десантников прятали свои раскосые глаза под очками ночного видения. Они спускались по бесконечной лестнице высотой в четыре с половиной километра в засыпанном землей здании. Наверху соответствующая часть Вроцлавского Парка была солидно огорожена и покрыта крышей, чтобы никто не мог увидеть подробностей раскопа. Поначали какие-то машины опустили их вниз, на крышу скрытого небоскреба. Саперы просверлили бетон, «железобетонную» шапку толщиной в несколько десятков метров, которая когда-то должна была стабилизировать дом и защищать его от колебаний под воздействием ударов ветра. Только теперь ветер никак небоскребу не грозил. Гусев спускался вниз вместе со взводом специальных сил, который торил дорогу через развалины. Четыре с половиной километра. Аварийная, противопожарная лестница имела ступени стандартной высотой в 16 сантиметров. Четыре с половиной километра — это 450000 сантиметров. Следовательно, им предстояло преодолеть каких-то двадцать восемь тысяч ступеней… После первой тысяче Гусеву казалось, будто бы кто-то поменял ему ноги на свинцовые бревна. Да, он испытывал кое-что во сне, боль мышц. Только лишь мигающий в левом глазу светодиод говорила ему о том, что он спит. А все остальное было охренительно реальным. И он присел на корточки, чтобы немного отдохнуть.

В реальном мире Дитрих моментально разбудил его, видя стремление присесть на корточки на графиках.

— Что случилось?!

— Ничего, ничего. Инстинкт. Усыпи меня снова.

Они уже добирались до нижних этажей. В особенной мере Гусев сочувствовал тем китайцам, которые тащили, совершенно немаленькую, искусственную статую святого Яна Непомуцена с космическим аппаратом внутри. Отделение саперов начало просверливать отверстие в полу. Ниже был уже только гигантский холл здания, прикрывающий центр исторического Вроцлава.

В левом его глазу был пульсирующий красый светодиод, зато в правом глазу неожиданно появился образ пани президент Азии Мацейчук.

— У меня появилась минутка времени, — услышал он, — так что я решила поговорить с тобой.

— Да, пани президент.

— Слушай. Там, внизу, ты останешься один. Попробуй связаться со священником тех, что находятся в каталептическом сне…

— Выходит, там имеются какие-то люди?

— Имеются, имеются. И помни, никогда и ни под каким предлогом не приближайся к Стене Мечтаний.

— А где она находится?

— Помни! Никогда и ни под какой причиной!

К Гусеву подошел майор Михал Донг-Бей. Образ Азии из правого глаза исчез.

— Мы просверлили дыру в полу, господин полковник! — доложил он. — Можем вас опускать.

Отреагировать Гусев не успел, два солдата мгновенно обвязали его тросом.

— Прошу, господин полковник.

Он опустил ноги в отверстие. Дыра в полу была геометрически правильной. Его схватило несколько рук, Гусев почувствовал рывок троса, и внезапно он потерял опору. Сейчас он медленно вращался вокруг оси; откуда-то ему было известно, что в подобной ситуации необходимо расставить ноги и развести руки, тогда вращаться будет медленнее. Над ним был безупречный потолок холла гигантского здания, а вот под собой, несколькими десятками метров ниже, в очках ноктовизора он видел… распятие, размещенное на самой высокой башне церкви Святого Креста. Автомат опускал Гусева быстро, уже через мгновение он ударился ступнями о черепицу боковой башни. Крутиться уже перестал. Теперь он отталкивался сильными ударами ног и скачками съезжал все ниже, на крутую крышу, а потом на стену. В конце концов, через несколько секунд, очутился на мостовой. Десятка полтора десантников спустилось гораздо быстрее, чем он и уже находились внизу. Они демонтировали памятник перед церковью, а на его место молниеносно установили фальшивый, с космическим аппаратом внутри.

— Как только вы нажмете на этот пускатель, — майор показал ему тайник в рукаве святого, — вся машина откроется. Внутри имеется всего лишь одна кнопка. Аппарат, пускай даже спрессованный, пробьет весь тот бетон, — указал он наверх. = Ну а на орбите мы вас выловим, реконструируем и вернем в мир живых. Успеха!

Полковник даже не успел кивнуть, как десантники начали подниматься на тросах.

Гусев огляделся по сторонам. Сложные приборы, что были у него на глазах, не показывали присутствия каких-либо людей. И как тут найти фальшивое кладбище. Неспешным шагом он направился в сторону ближайшего моста, что размещался в холле монструозного здания. Никаких огней не было видно. Единственным звуком, который он слышал, был отзвук его собственных шагов. Гусев прошел по мосту, затем по площади Бема, застроенную какими-то странными деревянными домишками[16]. Он чувствовал себя неестественно с красным огоньком, пульсирующим в левом глазу и перекрытием чудовищной величины здания подвешенным как потолок в нескольких десятках метрах над головой. Через минуту он увидал бледный отсвет, идущий от улицы Национального Единства. Полковник свернул в сторону Дробнера и уже гораздо быстрее двинулся дальше. Теперь он уже четко видел маленькие огоньки — это была церковь Одиннадцати Тысяч Дев. Через несколько минут он мог видеть расставленные вокруг нее свечи. В воздухе вздымался странный запах, ассоциирующийся у Гусева с детством: запах стеарина на холоде, некачественных фитилей, вонь множества тел, окутанных в толстую одежду и прижавшихся одно к другому. Церковь Одиннадцати Тысяч Дев находилась в осаде толпы. Гусев осторожно подошел. Хотя… А чего, собственно, он должен был опасаться? Ведь это был всего лишь сон. Да, чертовские реальный, невероятно настоящий — но всего лишь сон. Достаточно будет присесть, и Дитрих, в реальном мире следящий за аппаратурой, моментально разбудит его.

Гусев начал протискиваться среди людей, одетых весьма странно, в какую-то свободную одежду; ни средневековье, ни Восток… Он не слышал слов церковной службы, потому что как раз все окружающие начали шептать какую-то молитву. Сам он никогда не был в этом костеле, так что не мог оценить, насколько сильно отличается она от версии, существующей в его время.

В конце концов, Гусев добрался до стены. Все-таки, определенные различия имелись — в его время никто не устраивал в стенах святилищ камер для искупления грехов. Давным-давно, если какое-нибудь семейство сильно нагрешило, оно могло замуровать свое дитя в стену костела в знак покаяния — и, похоже, так было и здесь. Полковник видел множество рук, высовывающихся из маленьких отверстий в стенах таких камер-келий, жестами показывающих, что они ужасно нуждаются в милостыне.

— Пришелец, — услышал он шепот, а в маленьком окошечке увидел худое лицо девушки. — Подай что-нибудь кающейся душе. Есть ли у тебя что-нибудь поесть?

Гусев осклабился. Ведь это всего лишь сон. Всего лишь сон.

— А может тебя освободить?

— А ты сумеешь? — на лице, прижавшемся к маленькому отверстию, неожиданно появилось выражение такой надежды, что Гусева буквально затрясло.

— Хочешь?

Дурацкий вопрос.

— Сможешь?

Вообще-то говоря, ему требовался проводник по этому миру, и малышка могла пригодиться. Гусев раздумывал лишь над тем, как это сделать. При наличии всех этих людей вокруг, замерших словно в каталептическом трансе, он предпочитал не испытывать устройств, какими его снабдила секция специальных сил пани президент Азии Мацейчук.

— Похоже, я могу все, — улыбнулся он девушке в камере. — Только не кричи.

Гусев растолкал стоявших ближе всего людей, образуя небольшой проход, отступил на несколько шагов, разогнался, а затем резко остановился, приседая под самой стеной.

В реальном мире Дитрих тут же его разбудил.

— Что произошло?

— Ничего. Усыпляй по-новой.

На грани сна и яви Гусев пересек стену камеры. Просто так, с разгона.

Девушка, приложив руки ко рту, визжала и пялилась на него.

— Говорил же тебе, не кричи!

В келье чудовищно воняло. Гусев не мог понять, как кто-то, руководствуясь милосердием, вообще был способен замуровать ближнего своего в такой каморке.

— Ладно. Выходим. — Теперь он уже не колебался, чтобы применить оснащение, которым его снарядили. По бессловесному приказанию из рукава выдвинулось нечто, что бесшумно разрезало внешнюю стену костела. Теперь достаточно было толкнуть, и посыпались кирпичи. Как в мультике…

— Пошли, — потянул он за собой шокированную девицу.

— Кто ты такой?

— «Полковник» Гусев, — пытался он пробиться из погруженной в трансе толпы. — А ты?

— Ирка.

Гусев вздрогнул. Ему показалось, будто бы девушка сказала: «Ирмина», а только мгновением позднее: «Ирка». «Вы называли девочек в честь своих завеваний», — сказала пани президент Азия Мацейчак. Или как-то так…

Ведь это всего лишь сон! «Полковник» пожал плечами.

— Ладно, детка. Ирка — это от Ирены?

— Нет, — тряхнула та отрицательно головой. — От Ирака.

Гусев рассмеялся. У сна, который ему снился, явно имелись собственные правила, причем, чертовски логичные, как для сна.

— О'Кей. А ты знаешь, где находится Стена Мечтаний?

— Так ведь ее уже нет. Разобрали.

— Ладно. А где фальшивое кладбище?

Девушка снова мотнула головой.

— Не знаю.

У Ирки наблюдалась гадкая кожная болезнь, что-то типа странных голубых линий, образующих нерегулярную сетку. Трудно удивляться — столько лет в камере без душа…

— Наверное, тебе следовало бы помыться.

— Фу. От этого ведь одни болезни.

Так что здесь должно быть? Средневековье?

— Я настаиваю. От тебя несколько пованивает, малышка.

Та опустила голову.

— Ну, — потянула он носом. — Немного воняю.

— Тогда сейчас же пойдем к ближайшей реке и…

— С твоим левым глазом что-то не так, — неожиданно перебила меня девушка.

— Что?! — буквально отшатнулся я. — И что ты видишь? — инстинктивно коснулся я виска.

Понятное дело, что красного светодиода, приклеенного в реальном мире, здесь в углу глаза не было. Под пальцами я чувствовал только гладкую кожу. Пульсация красного огонька, означающая, что я нахожусь в фазе REM, здесь никак не могла быть видна. Графики ЭКГ, запускающие мерцающий огонек, существовали совершенно в другом мире. Не во сне.

— Багровый глаз, — прошептала перепуганная девушка. — Глаз дьявола.

И она присела перед Гусевым на корточки.

— Я могу служить даже и дьяволу, — тихо произнесла она. — Ты вытащил меня оттуда, так что я буду твоей.

«Полковник» сглотнул слюну. Чудовищно воняющая девица с накожной болезнью. Ведь не должна она возбуждать в нем желания. Но… Похоже, все это быстро стало превращаться в эротический сон.

— Мммм… сначала помойся.

Девица послушно поднялась с корточек.

— Раз ты спрашиваешь про Стену Мечтаний, это означает, что нам писана смерть, — вздохнула Ирка, а потом тепло улыбнулась. — Но, что поделать. Уж лучше это, чем то, — указала она пальцем себе за спину.

— Почему же смерть? — спросил «Полковник».

— Так мне мой нос подсказывает.

— А вот мой нос говорит, что если не помоешься, то останешься здесь сама!

— Хорошо! Умирать так умирать. Могу даже помыться. Разве не один черт, по какой причине гибнуть, не так ли?

Мужчина пожал плечами, а девица потащила его за собой, схватив за руку. Блин! Ведь во сне, вроде как, нельзя ничем заразиться?

— Знаешь, — молола Ирка без устали. — Нам надо взять с собой сумасшедшего. Да. Нам надо присоединить к себе психа. Да. Так, так…

— Зачем нам сумасшедший?

— Смерть боится Божественных Глупцов. Ведь глупец высмеивает смерть, она боится безумного смеха, так что может нас вот так сразу и не забрать. Пошли, здесь неподалеку есть больница. Я знаю, где это. Возьмем для себя одного. Потому что там их держат; всех лечат, даже тех, у которых сифилис. Оно ведь известно — раз у кого такая болячка, значит — нагрешил. И потому, чтобы начать лечение, вначале он должен быть поддан бичеванию, чтобы…

Неожиданно она замолчала и остановилась настолько резко, что Гусев наткнулся на девицу, но вонь тут же заставила его отпрыгнуть на несколько шагов назад.

Девица разглядывалась. Невообразимая темнота освещалась лишь слабым пламенем нескольких факелов.

— Кто-то за нами следит!

— Где? — Гусев тоже огляделся, но при «помощи» всех устройств, которые получил от парней пани Азии.

— Трое сзади. Один идет спереди, — информировала Ирка. — Перед нами. Похоже на то, что он знает, куда мы идем.

Гусев проснулся в кабинете Борковского, сразу же стаскивая с головы электроды. Он чувствовал себя отдохнувшим и выспавшимся, в отличие от Ирмины и «Зеппа», которые всю ночь следили за аппаратурой.

— Пошли, мне нужно чего-нибудь съесть.

— Ну как, видел чего-нибудь интересного во сне?

— Нууу… Похоже, история только начинается.

Все начали складывать оснащение.

— А почему ты хотел просыпаться?

— Нужно было сквозь стену пройти.

— Ты можешь проходить сквозь стены?

— Немного проворства не помешает, но там я могу буквально все. Лаборатория Декстера[17].

Он открыл дверь в темный коридор. За дверью ожидал Вызго.

— Пан доктор, — тут же начал скулить тот. — Ну пропишите мне что-нибудь. Мне все время снится, будто бы я где-то в супермаркете или в костеле, или на рынке, и там целая куча народу. А я все время пуляю в них из такого громадного пулемета! Сплошная мясорубка! Господи Иисусе и дева Мария!.. Это что, какое-то извращение?

— Обратитесь к психологу, — отодвинул его Гусев, чтобы закрыть дверь в кабинет.

— Да был я там! И сколько раз…

— Тогда вообще не засыпайте, — буркнул Дитрих, водя по стене ладонью, чтобы добраться до выхода. Он не знал, где здесь выключатель.

— Пан доктор! Ну пропишите мне чего-нибудь! Пожалуйста…

— Аспирин? Витамин С? Касторку?

Пропуская мимо ушей издевки Ивана, Вызго вновь обратился к Гусеву.

— Пан доктор! Я же порядочный человек, бухгалтер. А тут, что ни ночь — и вот такие сны! Я стреляю десятки людей… и мне это страшно не нравится. Стреляю из такого огромного ручного пулемета с лентой…

— И что это за пулемет? — заинтересовался Гусев.

— Нннууу… — Вызго позволил выбить себя с ритма. Все вышли на стоянку перед институтом. — Н… не знаю. Ну… во сне мне только и не видно. Эт… это что, какое-то извращение? И так уже будет до конца жизни?

Гусев открыл дверь своей «тойоты», запуская коллег вовнутрь.

— Завтра вам чего-нибудь пропишу, — он захлопнул дверь и опустил стекло.

— Потому что, знаете, — склонился над окном Вызго. — Потому что из той комнаты, что вы работаете там ночью, так… так там что-то светится. Оттуда исходит странная такая аура.

— Ну да, естественно, — Гусев врубил двигатель и зажег фары. — Но «Секретные файл» были предупреждены. Так что не беспокойтесь, — и он тронулся, выезжая на темную улицу.

— Агент Моулдер и агент Скалли прибудут на помощь вместе с воздушной кавалерией, — смеялся Дитрих.

В это время серьезного дорожного движения не было, видны были всего несколько автомобилей. Гусев ехал, не превышая скорости, потому что ночью было легче всего попасться полиции.

— Ну, и что было в этом сне? — спросил Дитрих.

— Погодите, — перебила из разговор Ирмина с заднего сидения. — За нами кто-то следит!

Гусев вздрогнул. «За нами кто-то следит», — сказала Ирка во сне. — «Трое сзади. Один идет спереди…».

— Что?

— В автомобиле сзади за нами едут три типа. И уже долгое время. А в машине спереди — один.

— Спереди? — удивился «Зепп».

— Словно бы знает, куда мы едем.

— А куда мы едем? — Иван протер стекло замшей.

— Они следят. За нами.

Гусев вздохнул.

— Не бойся. Во-первых, здесь нет ФБР. А во-вторых, в этой машине гораздо больше огнестрельного оружия и боеприпасов, чем во многих взводах Войска Польского.

Тем не менее, Ирмина все так же беспокойно разглядывалась, глядя то вперед, то назад.

— Господи! — произнесла она напряженно. — Сейчас начнут!

— Эээеее… Вот же курва!

Едущий спереди автомобиль резко затормозил. Гусев ударил по тормозам, остановившись буквально в миллиметре от бампера чужака. Тут подъехал и другой, блокируя задний бампер.

— Это нападение! — Дитрих вырвал из кармана револьвер.38 Special, а из кобуры под мышкой — тэтэшку, и перезарядил обе гиверы.

— Это они грабануть нас хотят, — Гусев вытащил из кобуры на заднице «зиг зауэр», а второй рукой вытащил из-под мышки огромный револьвер с шестидюймовым стволом.

Пока что все выглядело вроде как нормально и естественно. Водитель первой машины вышел и разложил руки, словно бы кланялся, извиняясь. Но те, что сзади, тоже вышли, идеально вместе, как по команде, и мерным шагом одновременно подошли к трем пассажирам «тойоты». Одновременно, словно бы им отдали приказ, они склонились к двери.

Ну и одновременно пережили шок.

Тот, что был возле Гусева, поглядел прямо в дуло «зига», на полную катушку заряженного разрывными боеприпасами. В его второй глаз целился.357 «Магнум» Вайхрауха. Тот, что был со стороны Дитриха, левым глазом глядел в дуло «тридцать восьмерки» с патронами «Plus P», а правым — в дуло ТТ с чешскими боеприпасами для пробоя пуленепробиваемых жилетов. Понятное дело, о роде амуниции эти типы не имели понятия, но, судя по позе, в которой они застыли, похоже, проверять не были намерены.

А тот, что глядел на Ирмину, только сглотнул слюну.

— Иэээеее… — мужчина, что стоял со стороны водителя, сделал глубокий вдох и еще мгновение помялся. — Я прошу прощения, а где тут… эта… нууу… ыыы… на Познань дорога?

— Вон там, — Гусев инстинктивно показал за спину, сам того не желая, целясь сидящей сзади Ирмине прямо в лоб своим «зиг зауэром», заряженным разрывными пулями, с пальцем на спусковом крючке.

— Ага. Так мы спасибочки говорим, — вся троица двинулась азад. И вновь одновременно, словно по команде.

«Зепп» выпустил воздух из легких.

— Господи! Что это было? — все еще в шоке, он глядел на две отъезжающие машины. — Попытка, мать его за ногу, нападения? Ведь мясорубка была бы, как в Голливуде.

— Ну… ну, факт.

Оба осторожно спустили курки. «Зиг» достаточно было рассоединить и поставить на предохранитель, а вот в ТТ нужно было извлечь обойму и перезарядить, чтобы выбросить патрон из камеры.

— Откуда у вас оружие? — спросила Ирмина. — Незаконное?

— Легальное.

— Мы коллекционеры, — прибавил Дитрих, ища на полу автомобиля отброшенный патрон. — Члены спортивного клуба и еще нескольких клубов. Так что у нас по несколько штук…

Тут он резко замолчал. Совершенно одновременно они поглядела друг на друга, после чего резко развернулись на своих местах.

— Погоди… А откуда оружие у ТЕБЯ?

Ирмина спрятала свой венгерский РА-63. Маленький, удобный, под патрон 9х18 Макарова, с семью патронами в обойме. Оружие, спроектированное таким образом, чтобы ничего не выступало, чтобы его можно было легко вытащить из кобуры. Ну и… из женской сумочки.

— Я тоже состою в спортивном клубе и…

— Ладно, — перебил ее Гусев, — в таком случае, покажи разрешение на перевоз волыны через границу.

— Так что не надо нам заливать, — прибавил Дитрих. — Всякий, кто владеет огнестрельным оружием легально, должен знать все законы назубок. Во-первых, ты не пересекла бы границу без бумажки, разве что ты урожденная идиотка, но на такую ты никак не похожа. Если же ты приехала со стволом на соревнование, пускай даже по практической стрельбе, то никак с таким короткостволом. Так что не надо нам заливать, — повторил он.

— Она на венгерскую разведку работает. Я так сразу и подумал

— Ни на какую разведку я не работаю.

— Ух ты, как сразу улучшился польский язык! — обрадовался Иван. — Или предъяви бумагу, или все объясни, или я позвоню в полицию.

— Успокойся, «Зепп», — пожала девушка плечами. И правда, язык и произношение мгновенно сделались лучше. — Вот так сразу и разведка. И что по-твоему Венгрия могла бы сделать Польше, а Польша — Венгрии. Мы ведь союзники.

— Так может мафия? Покажи хотя бы разрешение на ношение оружия.

Ирмина открыла сумочку и бросила им документ, разрешающий перевоз. Оба склонились над ним, включив лампочку в салоне.

— Блин. Тут печать МВД, а не какого-то консульства…

— Да не агентка я.

— А полицейский ствол?

— А почему это у двух польских ученых в карманах «случайно» по две американские пушки? — ответила Ирмина вопросом на вопрос.

— У меня — немецкие, — вырвалось у Гусева.

— Погоди, — удержал его Дитрих. — В нашем случае, это и вправду случайность, стрелковый спорт — это наша страсть. Только я как-то не очень представляю ученого из дружественной страны, который приезжает на конференцию с пистолетом и документом, подписанным МВД.

— Я не ученый, — ответила венгерка.

— Господи… Тогда, кто ты такая? Что это были за три мужика, марширующих «в ногу», как Красная Армия на параде?

Ирмина тяжело вздохнула, растерла себе щеки.

— Я не знаю, что это были за типы, — шепнула она. — Но если вы считаете, что только лишь мы интересуемся аппаратами Борковского, тогда вы дураки!

— Так ведь мы же, курва, не интересуемся! — Гусев уже начал терять контроль над собой. — Это же ты нас вынудила.

— Значит, тааак? А ты слышал о проекте «Призрак»? О смерти профессора Островского в автомобильной аварии под Щецином? О семерых таких типах, которые в психиатрической лечебнице в Гдыне ежедневно, уже много лет, пытаются забраться на невидимую стену, и никто не в состоянии их вылечить? Слыхал о таком? Или, возможно, слышал о том, как на самомделе заканчивается проект «Кал», но тут сомневаюсь, потому что об этом знаю только я, — еще раз девушка показала друзьям следы от уколов на изгибах рук.

— Ну… про проект «Калевала» кое-чего нам известно… — выпалил Дитрих и попал в десятку. Ирмина не думала, что им известен источник.

Девушка закурила, жадно затянулась.

— Ну ладно. Было так. «Кал» вы продали русским за копейки или вообще отдали даром, потому что то был тупик. Узнать кое-чего еще было можно, но вот пойти дальше было никак нельзя. Копии документов остались в Польше, и в каком-то смысле дело продолжал Островский, имея гораздо лучшее решение. Но это уже не те времена, не то оборудование. И даже, подозреваю, вы специально спихнули технологию «Кал», чтобы обмануть всех остальных. Чтобы затолкать их в тупик. Потому что Островский планировал уже кое-что получше. Ну и случилось то, что случилось… Островского застрелили на трассе под Щецином, имитируя аварию. А те, что выжили, уже много лет, день в день, двадцать четыре часа в сутки, карабкаются в психиатрической больнице на невидимую стену.

— На Стену Мечтаний? — перебил Ирмину Гусев.

Та только пожала плечами.

— Погоди. Если эти типы, что нас осадили, были из какого-нибудь Управления, то почему они не забрали себе аппаратов Борковского — вот просто так? Зашли бы в институт с полицией, запаковали все и погрузили на машины? Почему не взяли?

— Потому что боялись! — Ирмина схватилась руками за передние кресла. — Потому что панически боялись! — повторила она.

— Господи, да чего? Нескольких стволов в наших руках?

— Нет.

— Да перестань уже быть такой таинственной, — отозвался Дитрих.

— А ты как думаешь, зачем застрелили Островского? Почему повесился Борковский?

— Потому что убил Ярека.

— Да нет же, — холодно усмехнулась венгерка. — Объясняю. Аппаратура Островского может дать охренительную власть, только с этим связаны чудовищные побочные явления. Мир, может быть… целым множеством миров. И, вероятно, можно перейти из одного в другой. Возможно, и не всем собой, но каким-то образом проникновение возможно. И вот теперь принципиальный вопрос: как найти этот переход? В пятидесятых годах майору Длужевскому что-то удалось, в рамках «Кал». Немного, но кое-что. В проекте «Призрак» Островский пошел дальше. Существенно дальше. Его застрелили, потому что перепугались. Борковский наскочил на все это случайно, каким-то образом добрался до документов «Кал» и пошел совершенно другим путем, имея ввиду нечто совершенно другое. А потом он повесился. Но имеется кто-то еще; кто-то другой еще работает над этим.

— Здесь? В Польше?

— Не знаю, — замялась Ирмина. — В определенном смысле. Ааа… — снова не могла решиться девушка. — Как вы думаете, возможно ли такое, чтобы ученые, работающие на Безопасность, в пятидесятые годы разработали столь сложный химический препарат который позволяет различным людям видеть один и тот же сон? Может им кто-то помогал?

— Кто? — Дитрих только махнул рукой.

Неожиданно до Гусева дошло.

— Пани президент Азия Мацейчак? — фыркнул он. — Так ведь она мне только снилась.

— Может так, — Ирмина затянулась в последний раз и выбросила окурок. — А может, и нет…

Разнервничавшийся Гусев открыл дверь и вышел наружу. Он оперся на капот и закурил, глядя в теплую ночь, освещенную немногочисленными фонарями. Только сейчас он оттер платком пот со лба. Он глядел на этот чертов город, и снова в нем появилось невероятное чувство, что здесь скрыт некий скрытый план. Какое-то послание. Что вот уже пару сотен лет, с каменного века, те, что здесь проживали, которые все это строили, желали ему что-то сказать. Что они что-то нашептывали ему на ухо, а он никак не мог это понять.

Ирмина выставила голову в окно.

— Гусев, я являюсь… была сотрудницей. Мой отец работал над венгерской версией проекта «Кал». Высшее образование я получила в Польше, и потом приезжала каждый отпуск. Благодаря уколам, мне удавалось найти различных людей, работавших здесь. Потому-то я столько знаю. Гусев, слушай… Теперь мой отец в психиатрической лечебнице в Будапеште пытается забраться на стену, которой нет. Уже несколько лет. Я обязана знать. Обязана!

Тот затянулся, а потом резко отбросил едва начатую сигарету. Улыбнулся. Старые мастера вокруг чего-то нашептывали, а он все так же не мог понять.

— Ну да, — как и госпожа Азия Мацейчак, он отвечал девушке на не заданный ею вопрос. — Я достаточно сумасшедший. Я в достаточной степени псих… Мы продолжаем…

— Кретин! — завопил изнутри машины Дитрих.

Ирка уверенно вела его узкими улочками среди деревянных домов. Похоже, что кто-то в будущем воспроизвел средневековый Вроцлав.

— Так что там с теми, что за нами следили? — оглянулся он назад.

— Взяли и ушли. Как будто бы чего-то перепугались, — девушка потянула Гусева за рукав. — Вот она, лечебница.

Он с трудом ориентировался в деревянной застройке, да и то, только лишь потому, что изучил все альбомы с гравюрами, изображавшими старый Вроцлав. Вот только ему казалось, что он узнает больницу на Понятовского — каменную, а никак не средневековую.

— И что, можно забрать из лечебницы кого захочешь?

— Естественно, — пожала плечами Ирка. — Они будут только рады. На одного меньше кормить.

Они прошли через ворота, ведущие в приличных размеров сад, который тонул в темноте. Во мраке трудно было понять, такая или нет больница, которую Гусев помнил из реального мира.

Он не знал, что обо всем этом думать. Эта изумительная реальность сна! Здание высотой в четыре с половиной километра, в холле которого размещался центр средневекового Вроцлава. И, наконец, Ирка… Помытая в реке, причесанная с накожной болезнью. Гусев никак не мог признаться сам себе, что девушка все сильнее и сильнее его привлекает. Ведь о сне, похоже, ничем нельзя заразиться? Он потер руками лицо. Господи! Он чувствовал касание, как и в реальном мире, чувствовал окружавшую прохладу, видел облачко пара, исходящее из его рта при каждом выдохе. Правила сна. Он не мог их понять.

— Есть, — Ирка тащила за руку какого-то психа.

Мужчина в расцвете сил, что-то бормочущий и пускающий слюну. На каждом шагу он спотыкался, таращил глаза и строил рожи.

— Ладно, псих у нас уже имеется, — буркнул Гусев. — Проблема в том, что не знаем, куда идти.

— Уууууэээеее… агхххх… ыыыууууу… — промямлил сумасшедший.

— Ага, — кивнул головой Гусев. — Именно так я и думал.

Ирка широко усмехнулась. Потом опустила голову и подошла поближе.

— Я люблю вас, пан полковник Гусев, — почти шептала она. — Люблю за то, что вы для меня сделали.

Тот сглотнул слюну. Господи, как же она ему нравилась! Несмотря на кожную болезнь. Гусев осторожно коснулся руки девушки. Насколько он помнил, эта болячка называлась витилиго. Мелкие, крутые полосы на коже, нерегулярные пятна. А все вместе это выглядело словно профессиональная карта.

Девушка вздрогнула, чувствуя пальцы мужчины. Тот же нежно перемещал их кончики по ее предплечью.

Неожиданно вздрогнула.

— Я боюсь, — шепнула Ирка.

Гусев отвел руку.

— Нет, нет, — мотнула девушка головой. — Трогай меня.

Гусев повторил то же самое движение.

Ирка испуганно вздрогнула, когда он добрался до того самого места, что и в прошлый раз. Изгиб локтя.

— Я начинаю бояться, когда ты передвигаешь палец вот… вот сюда, — показала она пальцем на синюю, прямую линию.

— Я ничего тебе не сделаю.

— А я хочу, чтобы чего-нибудь сделал, — озорно усмехнулась Ирка. — Тут дело совершенно в другом.

Гусев еще раз коснулся изгиба ее локтя. Девушка инстинктивно вздрогнула.

Возможно ли такое, что перед ним и вправду была карта? Карта страха. Если это вот пятно — больница на Понятовского, то линия, пробуждающая у Ирки страх, была улицей Сенкевича. А вот эта линия — улица Пруса. Куда теперь следует ему идти? В те места, которые девушка опасалась на своей карте страха, или вовсе наоборот?

Гусев почувствовал, что на голову и шею падают крупные капли.

— Это что такое? — инстинктивно дернулся он. — Дождь в холле здания?

Ирка рассмеялась.

— Что-то стекает по водопроводным и канализационным трубам. А как ты думаешь, откуда у нас здесь вода? — поглядела она вверх, прикрывая глаза ладонью.

Гусев поднял воротник. Шапки у него не было.

— Ладно, — показал он на ее руке то, что ему казалось символом улицы Пруса. — Идем туда.

— Уууууээеее… ааааггхххх, — сообщил сумасшедший.

— Ну да, — Гусев похлопал его по плечу. — Как обычно, ты прав.

— Я на своей машине, — сообщил Дитрих. — Мне и вправду нужно наконец-то выспаться.

Ирмина тоже широко зевнула.

— Я могу предложить тебе ночлег у себя, — единственный во всей компании Гусев чувствовал себя выспавшимся и отдохнувшим. — Зачем тебе шататься по гостиницам, раз там тебя подстерегают «марширующие в ногу» господа?

Он оперся на открытой двери «тойоты» и закурил.

— Жена с детьми выехала, так что…

— С удовольствием. Ты даже не знаешь, каким сильным.

По их головам и шеям простучали первые капли дождя.

— Черт, садимся.

Гусев поднял воротник. Шапки у него не было.

А дождь разошелся, отдельные капли превратились в ливень.

Когда Гусев отъезжал, дворники едва справлялись с потоками воды. Ехали они медленно, практически ничего не видя. Ливневые уличные колодцы не справлялись — повсюду стояли лужи. К частью, в это время не было прохожих, так что они никого не обрызгали. С закрытыми окнами вентиляторы ничего поделать не могли с резкой разницей температур, так что окна сразу же покрылись испариной. Ирмина трудолюбиво стирала ее найденной в бардачке замшей.

Хотя им и удалось припарковаться довольно близко от подворотни, когда добегали до двери, и Гусев, и Ирмина были полностью мокрыми. Даже зеркало в лифте покрылось капельками сырости! Ирмина мотала головой, посылая дождевые капли в все стороны.

— Душ принять можно? — указала она на дверь ванны, когда они уже зашли в квартиру.

— Конечно, — Гусев только захватил полотенце, чтобы обсушить собственную голову.

Не желая смущать гостью, он прошел в гостиную и включил телевизор. Вытирая голову, слушал про гигантское наводнение в Чехии. Это как раз его удивило — ведь чего-то такого они должны были ожидать ранее, но вот про что-либо подобное он никак не мог вспомнить. Гусев пжал плечами, в последнее время телевизор он включал не часто.

Ирмина вышла из ванной после скоростного мытья. Она окуталась тонюсеньким полотенцем, которое не слишком-то ее и прикрывало, к тому же оно молниеносно промокало в самых существенных местах. При этом она озорно усмехалась. Подняла пластмассовую лейку.

— Даю руку на отсечение, что цветы, как просила жена, ты не поливал.

— Не поливал, — честно признался Гусев.

Девушка открыла балконную дверь и вышла в своем полотенечке наружу.

— Так ведь дождь идет. Они сами польются.

— Э, нет, — наклонила она лейку над горшками. — Эту работу следует делать честно.

В это время, надеялся Гусев, не будет слишком много соседей, которые смогли бы увидеть ее на балконе, чтобы потом распространять сплетни. Он понимал, что сейчас самым глупым было бы тянуть девицу за руку и силой пытаться прятать ее внутри квартиры. И он решил отомстить более коварно: закрыл дверь на балкон и приблизил лицо к стеклу с миной: «Ну, и что теперь?». Первые несколько мгновений та боялась, прикрыла руками живот и грудь от глаз потенциальных подглядывающих и прикусила губы. Но это было всего лишь секундным рефлексом. Чертовски умная баба стащила с себя полотенце и повязала себе на голову. А потом, голяком, подошла к ограде и крикнула:

— Панове соседи! Я коллега «Полковника» Гусева, а он закрыл двери на балкон!

На сей раз Гусева охватила паника. Он открыл дверь, схватил девицу в поясе и практически внес в квартиру.

Ирмина хихикала.

— Ну ладно, ладно. Я хочу, чтобы ты мне что-нибудь сделал, — смеялась она. — Ты разденешься или возьмешь меня в носках, как «свою»?

Этим она заставила и его засмеяться.

То, что произошло потом, сложно назвать сексуальным актом. В каком-то смысле, то не было даже половым актом. Ближе к правде было бы утверждение, что Ирмина изнасиловала Гусева, но и это было бы не то. Это было декларацией любви, дружбы и сочувствия. Пара сукиных детей, безумцев, психов и ебанутых на всю голову типов неожиданно встретилась и снюхалась в том бешеном клубке, что называется людской цивилизацией на планете Земля. Пара совершеннейших сумасшедших. Два отщепенца и отверженных. Два нуля, учтенных в книге приходов и расходов современного общества. И, похоже, что эти два нуля, эти две позиции, давным-давно вычеркнутые из перечня активов, именно сейчас начали заниматься любовью.

Гусев обожал эту трахнутую венгерку. Похоже, это была первая настоящая женщина в его жизни, что бы это ни значило. Это был первый человек, которого он любил взаправду. Это была первая сумасшедшая, которая его соблазнила. Самая первая, в отличие от всех тех дурацки сложенных теток, которых он имел раньше. Эту он не имел. С этой женщиной он дружил. Она была точно такая же, как он сам. И такое с ним случилось впервые в жизни.

Они пили крепкий чай, наполовину сидя, наполовину лежа на диване перед телевизором.

— Слушай, так кем были те мужики, что хотели на нас напасть? — неожиданно спросил Гусев. Инцидент на шоссе все еще беспокоил его.

Ирмина широко зевнула и потянулась. Гусев все время забывал о том, что сам-то он превосходно выспался, а ей с Иваном пришлось следить за аппаратурой.

— Слушай, — передразнила она его, — я не знаю, кем они были. Понятия не имею.

— Если из какой-то конторы, то почему не забрали аппаратов и…

— Все это не так просто, — перебила его девушка.

— Ну как это: не просто? — даже схватился он с места. — Зайти под прикрытием полиции и…

Ирмина рассмеялась.

— Во-первых, я и вправду не знаю. Во-вторых, это все не так просто, потому что оба мира ВОЗМОЖНО связаны один с другим.

— Какие оба мира?

Ирмина легко поднялась и подошла к окну. Медленно отодвинула штору и погасила свет. Дождь бил в стекла с той же силой, как и перед тем.

— А вот скажи, там, во сне… Не упала ли тебе на голову пара капель вды?

Гусев только махнул рукой.

— Там на меня упала действительно пара капель, а тут сразу…

Он не закончил, потому что Ирмина включила телевизор. Она искала какую-нибудь станцию, круглосуточно передающую новости, наконец, нашла. Наводнение в Чехии, наводнения в Германии и Австрии. Венгрия под угрозой. Чудовищное наводнение в Китае.

— Но ведь это началось раньше, — показал Гусев на мерцающую цветную картинку.

— И да, и нет, — состроила загадочную мину венгерка. — А может, эти миры проникают один в другой? Скажи, — склонилась она над мужчиной, глядя ему прямо в глаза. — Имеется ли там какая-то девушка, которая тебе нравится, имеющая со мной нечто общее?

Гусев тут же отвел взгляд.

Он правильно догадался, что улица Пруса здесь — это река. Из реального мира он помнил, что там, на сквере, имелось существенное понижение, след водного пути, который впоследствии закопали. В таком случае, улица Сенкевича тоже должна быть рекой. Так было в средние века, и даже позднее, прежде чем начали засыпать речные русла. Теперь же вновь воспроизвели исторические каналы. Пани Азия Мацейчук выбрала себе очень даже неплохого агента — он, по крайней мере, ориентировался в топографии территории, которой никто из проживавших наверху никогда не видел.

— Ирка, — глядел он на деревянные домики со ступенями, ведущими прямо к зеркалу воды. — Где находится фальшивое кладбище?

— Так ведь ты уже спрашивал, — взяла она Гусева за руку. Второй девушка удерживала что-то бормотавшего сумасшедшего, чтобы тот не потерялся. — Не знаю.

Гусев приостановился ненадолго, желая воспользоваться ее «картой страха». Начал двигать пальцем по сложным линиям, которые болезнь проявила на руке девушки.

— Боишься?

— Немножко.

— А сейчас?

Ответить Ирка не успела — к ним кто-то подошел.

— Я не ослышался, — услышали они насмешливый голос за спиной. — Фальшивое кладбище?

Гусев резко повернулся. Рядом стоял мужчина в длинном, темном плаще. Сзади, под стеной ближайшего домика стояли еще трое.

— А вы знаете, где это?

Тот лишь усмехнулся.

— Я человек, который намеревается вас туда не допустить, — щелкнул он пальцами. Трое мужчин одновременно отклеилось от стены. Они перехватили Ирку и истекающего слюной сумасшедшего, оттянули их в сторону. — Я не допущу вас туда, ммм… как бы это сказать? Даже прибегая к грубым методам.

Гусев рассмеялся. Красный свет пульсировал в уголке левого глаза.

— Ой-ой-ой, — с издевкой произнес он, делая «перепуганную» мину. — Вы будете грубо действовать? Божечки, как же я боюсь!

— А может через мгновение вам будет и не до смеха?

— Что, на самом деле? — Гусев развлекался на всю катушку. — Как я понимаю, вы будете грубым, не говоря уже о ваших коллегах, — указал он на трех бандитов под стеной и вздохнул. — Вот только у вас одна маленькая такая проблема. Все это, — указал он на деревянные домишки вокруг, — мне только снится.

Вот только мужчина в плаще не дал себя сбить с толку.

— Все это вам лишь снится, — сочувственно улыбнулся он. — Тогда у нас и вправду проблема. Тип, которому мы всего лишь снимся. И что тут поделать, как говаривал генерал Желиговский[18]. Убить его? Так ведь это только сон. Если мы убьем вас здесь, то там, в реальном мире, вы всего лишь проснетесь. И что нам с той смерти во сне? Вы ведь уже не раз переживали ее без малейшего ущерба.

Гусев разложил руки в жесте «Ну, это уже, и правда, не моя вина».

— В таком случае, раз разговоры о моей смерти беспредметны, то, может, вы покажете мне фальшивое кладбище?

— Тааа… Тип, которого нельзя здесь убить, потому что тогда он попросту проснется. Тип со странным светом в левом глазу. Неприкасаемый, — он обтянул полы плаща. — И действительно, вы идеальный агент. Идеальный, — повторил он. — Вам ничего нельзя сделать, потому что вам все только снится.

— Действительно, патовая ситуация, — согласился Гусев.

— Но не до конца, — мужчина хлопнул в ладоши. — Раз вас нельзя убить, потому что это ничего не даст, то, может… Возможно, мне удастся разодрать вам мозги?

Из окружающих домов начали выходить люди: мужчины, женщины, дети. Они начали их окружать, в полнейшей тишине подходя все ближе. Совершенно не было похоже на то, что у них имеются какие-то агрессивные намерения. Они просто подходили все ближе и ближе, пока не образовали толпу с Гусевым в средине. Становилось все теснее.

— Возможно, это и вправду наилучшее решение? — сказал мужчина в плаще. — Поглядим, как подействуют на ваш организм принятые одновременно возбуждающие препараты и снотворное, сколько мозговых клеток смогу я у вас быстро разрушить.

Толпа начала напирать. Гусев не мог уйти; говоря по правде, он даже не мог пошевелить рукой или ногой. И внезапно люди начали ходить — вместе, как единая, организованная масса. Нога в ногу. Два шага влево, два шага вправо, потом вперед и назад. Гусев двигался вместе с ними, поскольку толкучка была такой, что ничего другого он просто не мог делать.

В реальном мире Иван «Зепп» Дитрих склонился над монитором.

— Просыпается, — показал он соответствующий график. — У него дрожат мышцы.

— Присаживается на корточки, — Ирмина потерла раздраженные глаза. — Будим?

— Нет.

— Тогда введи ему какое-нибудь снотворное. Он же говорил, что если он станет просыпаться сам по себе, его следует усыпить, потому что во сне проходит слишком мало времени, чтобы что-то понять.

— Оу кей.

Дитрих поднял шприц, протер кожу Гусева ваткой со спиртом и вонзил иглу. Осторожно нажимал на поршень.

Гусев почувствовал сотрясение. Окружающий мир, столь чертовски реальный, неожиданно показался еще более действительным. Толпа напирала все сильнее. Два шага в сторону, два вперед и назад. И еще раз. Он не мог присесть, потому что просто не было места.

— Снова у него дрожат мышцы, — Дитрих закурил. — Как будто бы собирался просыпаться.

— А что ты ему ввел? — Ирмина глянула на ампулу от снотворного. — А введи-ка ему чего покрепче, иначе будем трахаться месяца два…

— Так что, колоть один за другим?

— Он садится на корточки?

— Нет. Тогда коли. Там ничего плохого не происходит, — зевнула она. — В противном случае, он бы опускался на корточки.

Гусев почувствовал очередной взрыв в голове. Толпа, с ним самим, плененным в такой толкучке, что невозможно было вздохнуть, продолжала ритуал странного танца. Два шага вперед, назад, влево и вправо. Он не мог шевельнуть рукой, не мог…

Неожиданно в правом глазу появился образ пани президент Азии Мацейчук.

— Они на наилучшем пути вывести тебя, полковник, из игры, — услышал он где-то внутри головы голос. — Мне пришлось прервать заседание правительства. Это не есть хорошо, — буркнула она. — Но я попытаюсь тебе помочь, хотя у нас чертовски мало времени.

В реальном мире Дитрих недоверчиво тер глаза, глядя на повторяющиеся графики.

— Но ведь такое невозможно, — Ирмина тоже склонилась. — Он продолжает просыпаться?

С неожиданной паникой Иван поглядел на пустые бутылочки лекарства, которое он ввел коллеге.

— Господи! В таком случае, это было не то… Я неправильно интерпретировал графики.

— И что теперь? Введем какое-нибудь противоядие?

— Какое? — еще раз он глянул на пустые ампулы. — Последствия могут быть…

Его прервал треск открываемой двери. И Дитрих, и Ирмина вскочили на ноги, но это был всего лишь пан Вызго, зеленый от бессонницы, не способный сфокусировать взгляд.

— Не теперь! — крикнул Дитрих. — Никаких снов про ручной пулемет в супермаркете!

— Я тут видел такую девушку, — Вызго говорил медленно, не слишком понятно, словно лунатик. — Я видел красивую такую девоньку, в цветастом платье.

— Отвали! — Дитрих схватил больного за плечо, желая вытолкать за дверь.

— Она говорила, что ее зовут Азией.

— Погоди! — Ирмина подскочила поближе. — Кого ты видел?

— Милая такая девушка. Сказала, что он — он рукой указал на лежащего на диванчике Гусева, — окружен толпой людей. То какой-то танец. Сказала, чтобы его не будить, иначе будут огромные потери. — Вызго коснулся собственной головы. — Но если вы его не разбудите — те его задушат.

— Блииин! — Ирмина прикусила губу. — Будить нельзя, но если разбудим, те его задушат?

Вызго бессознательно глядел на венгерку.

— Хорошо, — начала она мыслить логически. — Тогда вызывай скорую, везем его в реанимацию в ближайшую больницу. Не разбудим, но пускай там его спасают!

Дитрих присел на краешек письменного стола, вытащил из кармана пачку сигарет.

— Хитро, — глянул он на Ирмину и закурил.

— Давай скорую! Быстро!!!

Иван усмехнулся.

— Так вы говорите, что его окружает толпа народу? Что его сейчас задушат?

Вызго кивнул. Дитрих глубоко затянулся и… расхохотался.

— В скорую! — кричала Ирмина. — Вызывай скорую!

— А зачем? — Дитрих соскочил со стола. — Вызго, ложитесь-ка на диванчике рядом с ним. Я подключу вас к аппаратуре.

И он снова расхохотался.

Гусев чувствовал, что задыхается. Толпа, постоянно двигаясь, напирала все сильнее. Толкучка была такая, что он не мог воспользоваться хитроумными штучками, которые вшили ему в рукава президентские ребята по спецэффектам. Ему не хватало воздуха. Гусев знал, что долго не выдержит. Он даже не мог что-либо крикнуть.

Зато кое-кто другой — мог.

— Зашибись!!! — голос казался знакомым. — Вот это класс!!!

Вызго стоял, расставив ноги, с пулеметом в руках. Он нажал на спусковой крючок, целясь прямо в плотную людскую толпу. Точно так, как во снах, которые последние годы приходили к нему ночь в ночь.

— Ну, улет!!! — пальба выстрелов глушила его слова.

Вокруг умирали люди. И один только Гусев, знающий, чего можно ожидать от этого пациента, выполнил уставное «Ложись!», прячась за ближайшим телом, сразу же, как только напор толпы уменьшился. Та-да-да-да-да-та-да-да-да-да… Грохот выстреливаемых патронов отражался от стен, оглушал, дергал внутренности. Могло показаться, что он дергал всем вокруг, возвращаясь в виде эхо даже от потолка мегаздания.

Но неожиданно грохот прекратился.

— Ну, кайф… Какой пиздец! — Вызго вытащил из рюкзака второй цинк и начал менять ленту. — Никогда еще в жизни я не чувствовал себя так реально!

Гусев предусмотрительно начал отползать из зоны обстрела.

— И вот видите, пан доктор, — Вызго приближался к нему, пытаясь как-то перейти лежащие тела и не наступить ни на одно из них. — Такие вот штуки мне снятся каждую ночь. Никогда так реально, как здесь, но вы сами видите…

Гусев подошел к мужчине. Только теперь он распознал его оружие — это был MG-42, который на фронтах Второй мировой прозывали «Косторезом».

— Вот, пан доктор, вы же сами видите, — твердил тот. — А потом я страдаю наяву, а вы не хотите мне ничего прописать, чтобы я этого не делал.

— Сразу же и пропишу, — Гусев проглотил слюну. — Как только проснусь.

Вновь нельзя было говорить — Вызго стрелял в лежащие тела, полностью всех оглушив. Потом он послал очередь вдоль улицы, но это ему быстро надоело, так как он не видел живых целей; тогда он вытащил из кармана зажигательную гранату и забросил ее в окно деревянного дома.

Гусев прикрыл глаза, чтобы их не ослепила вспышка огня.

— Ага, — Вызго кое-что себе припомнил. — Те двое там… — он замялся, потому что инстинктивно показал большим пальцем наверх. — Эти двое там, наяву, сказали передать, что теперь вы быстро, скорее всего, не проснетесь. Так что теперь времени будет больше, — он забросил гранату в окошео следующего дома, послал парочку очередей в выбитую пинком дверь. — Но вы можете не беспокоиться, я тут буду поблизости крутиться… — Вызго вырвал зубами чеку очередной гранаты и выплюнул на землю. — Ну, кайф! Вот это здорово… Сами видите, пан доктор, меня лечить надо!

Гусев подошел к съежившейся под стенкой Ирке, прижавшейся в безумии испуга к их личному сумасшедшему. Похоже, что удерживающие их трое мужиков спешно смылись, видя, что еженощно снится пану Вызго.

Он присел рядом с ней.

— Похоже, что на этот раз у нас есть больше времени. Там, наяву, мне чего-то вкололи.

Дрожа от страха, Ирка забросила ему руки на шею. Какое-то время она еще кусала губы, но потом озорно улыбнулась.

— Убууу лубууу уууууу, — сказал сумасшедший.

Гусев коротко глянул на него.

— Ну почему это я обязан соглашаться с тобой по любому вопросу? — буркнул он.



Полиция остановила их автомобиль точно на средине Университетского моста.

— Прошу остановиться здесь, — сообщил им рослый мужчина в маскировочном полицейском мундире, с висящим спереди германским автоматом. — Дальше вы ехать не можете.

— А что случилось? — Гусев высунул голову из окна.

Вокруг стояли патрульные полицейские машины, с включенными маячками на крышах, но сирены не были задействованы. Чуть дальше припарковали полицейские автобусы и штурмовой автомобиль — огромное, бронированное чудище со стальным лемехом спереди, выглядящее словно локомотив с Дикого Запада, скрещенный с танком.

— Мне весьма жаль. Дальше вы ехать не можете, — мужчина с МР-5 явно не собирался вдаваться в объяснения. — Лучше всего будет свернуть на остров между мостами, выехать на Поморскую и назад.

— А как доехать на Кжики?

— Это по большой дуге. В центр вас не впустят.

— Но что случилось?

— Предлагаю ехать на площадь Первого Мая, потом вдоль городского рва и на Грабишиньскую.

— Но…

Мужчина с автоматом уже побежал останавливать автомобили одной из вроцлавских телевизионных станций, которые пытались прорваться через кордон обычных полицейских.

— Что делаем?

— Езжай на остров, — буркнул Дитрих. — Господи! Штурмовая машина в центре города, посреди ночи?

— Остановись. Поглядим, что творится, — вмешалась сидящая сзади Ирмина.

— Ага, узнаешь ты чего-нибудь, — но Гусев послушно припарковался на маленьком, буквально микроскопическом островке, расположенном между громадными мостами.

— Проедем на трамвае, — Ирмина показала освещенный трамвай за водной электростанцией, величественно движущийся по рельсам. Ведь всего городского транспорта они не остановят.

— Ну! — Дитрих выскочил из машины. — Побежали на остановку проверить, когда будет следующий. А ты подожди и включи радио, может уже будут чего-нибудь говорить.

Гусев и не собирался включать радио. Он отстегнул ремни безопасности и вышел в душную, летнюю ночь. Он уселся прямо на мостовой, опираясь на колесо собственного автомобиля, и закурил. Гусев не глядел на ярко освещенные дома, расставленные вокруг нескольких речных каналов. Слева маячил еще один остров, покрытый деревьями и темный, если не считать скрытых среди растительности фонарей. Рядом была стоянка таксистов. Гусев слышал приглушенные отзвуки их радиостанций, сообщения о заказах, о том, какая машина покидает какую зону и куда направляется, о том, что сам центр наглухо закрыт полицией, прощания тех, кто закончил смену…

Ну и парит! Гусев вытащил из бардачка планшет и подключил его к телефону. Через сеть соединился с каким-то японским спутником, чтобы проверить, будет ли гроза, но над Вроцлавом туч не было. Летящий по орбите аппарат, где-то там, высоко над ним, ежесекундно передавал снимки планеты в Токио. Оттуда их рассылали на метеорологические серверы по всему миру, откуда качали свои данные польские университеты. Господи… Еще полтора десятка лет назад о подобной ситуации можно было предполагать разве что в научно-фантастическом романе. Гусев улыбнулся сам себе. Несколько месяцев назад, ранней весной, он поехал с коллегами в лес, на шашлыки. Разожгли костер, но спутники через планшет передали, что на эту территорию идет грозовая туча. Тогда они уселись в микроавтобус одного из коллег и заказали пиццу по телефону. В лес! И ее туда привезли, правда, потребовав дополнительную плату. А еще где-то лет двадцать тому, когда он ехал на своем тогдашнем «малыше» и на перекрестке его случайно окружили четыре западных машины, у него был отлет. В течение какого-то мгновения он мог представлять, что находится на Западе, в цивилизации будущего, словно из тех книжек, которые сам писал…

Гусев глубоко затянулся, потом глянул на вытащенную из кармана фотографию маленькой, печальной девочки, сидящей на крыше какого-то дома и глядящей в затуманенное пространство. Черный пес кружил где-то рядом. Он был в опасной близости, ворчал и крался. Все ближе, шаг за шагом… Гусев нащупал свою «тридцать восьмерку», торчавшую в кобуре на заднице.

— Ну, смехота! — Дитрих с Ирминой бежали со стороны остановки. — Не поверишь! Приехал трамвай, слушай, совершенно пустой. Вагоновожатый сидит с противогазом на роже и кричит, что никому садиться нельзя. Спрашиваем, что произошло, а он: что какой-то псих ехал без билета, зашли к контролеры и к нему. Ну а тот тип вытащил газовый пистолет и начал палить во все стороны. А во второй руке огнемет…

— Ну! — вторила Ивану Ирмина. — Совершенно пустой трамвай. Никого. Ужасная вонь, и только вагоновожатый в противогазе, и он орет, чтобы никто не садился. Вот же номер!

— Ему самому нужно выработать норму и держаться маршрута. Так что вытащил из-под сиденья аварийный пакет, маску на морду, а вот пассажиров везти уже не может. Вонь такая, что мухи в полете дохли…

И Дитрих, и венгерка хихикали. Гусев отбросил сигарету. Черный пес остановился и начал вынюхивать. Потом — колеблясь и ненадолго — поджал хвост. Он терпеливо ожидал своего часа.

— Пошли в забегаловку, — Гусев легко встал и закрыл автомобиль. — Мне нужно чего-нибудь съесть.

К счастью, ресторан, занимающий большую часть острова и пришвартованное к нему судно, работала двадцать четыре часа в сутки. Наши герои уселись под деревьями, среди раскидистых кустов. Заказали свиную шею с гриля, прижаренную только с одной стороны; чеснок с решетки; тоненькие колбаски, запеченные в разрезанном вдоль луке-порее; оболочки небольших луковок с тремя видами сыра внутри; пикантные грибы на листьях хрена и салат из пекинской капусты, вымоченной в винном уксусе, с добавлением икры, каперсов и анчоусов, политой заваренным желтком[19]. Ирмина из винной карты выбрала замечательно охлажденное «мерло» урожая 2000 года.

— Прошу прощения, — Дитрих задержал официанта. — Вы, случаем, не знаете, что там случилось? — показал он на штурмовую бронированную машину, припаркованную у выезда на мост.

— Знаете, по радио уже говорили. Три солдата-дезертира то ли перепили, то ли наркотики, короче, начали пулять из калашей по людям в ресторане. Похоже, там десятки жертв. Завтра передадут на всю страну по телевизору. И в CNN наверняка увидите. Советую купить завтрашнюю газету.

Черный пес сделал шаг вперед. Он глядел на Гусева, щуря глаза.

— О, господи! — поглядел Гусев на венгерку. — Вы направили в мой сон Вызго, а он…

— А что он? — перебил его Дитрих, чуть не подавившийся салатом. — Ведь это всего лишь сон.

— Сон?

Ирмина прикусила губу. Она подняла рюмку с вином, но до губ не донесла.

— Это все побочные следствия методики Борковского, — шепнула девушка. — В проекте «Призрак» все было еще хуже. И… — тут она замялась. — Даже и не знаю, не было ли восстание в Венгрии побочным эффектом проекта «Кал».

— Да что за чушь, — Дитрих потянулся за луковкой с сыром. — Работая с Яреком, Борковский ничего не вызвал.

— Ага, а то, что в 1997 году залило половину Вроцлава, это мелочь? То, что Ополе было практически снесено с поверхности земли, тоже ничего не значит?

— Погоди, погоди. В полицейских записях имеется кое-что про сны Ярека. Никакой воды не припоминаю, хотя они брали меня консультантом. За день перед смертью он вел себя крайне странно — просидел полтора десятка часа в Интернет-кафе, собирая информацию относительно атомной бомбы. Должно ли это значить, что по нам запустят термоядерной таблеткой?

— Не смейся. Они, то есть пани президент Азия со штабом, сказали, что Ярек их не интересует. Что это еще одно дело, вызванное кем-то, кто мошенничает в проводимой ими игре. Но это их не интересует точно так же, как и тот мутант, или что там было, который за одну ночь во вроцлавском парке пробежал четыреста километров…

— Ты о ком говоришь?

— О парнях пани президент Азии Мацейчук.

— Господи Иисусе! — Дитрих чуть не подавился свининой. — Вы считаете, будто бы они действительно существуют?!

— Кто знает? — тихо буркнула Ирмина. Она налила себе вторую рюмку вина. — А вдруг это наше будущее?

— Господи, что за бредни! Это ведь только сон!

— А все это вокруг? — Гусев тоже налил себе вина, потом глянул на отражающиеся в реке маячки штурмовой машины. — Три солдата устроили резню в забегаловке…Так же, как Вызго. Какой-то псих распыляет в трамвае газ…

— Пошли в машину, там приемник есть, — сказала Ирмина.

— Погоди. У меня тут где-то «вокмен» с радио. — Гусев начал хлопать себя по карманам. — Но он только под наушники.

— У меня в телефоне имеется, — Дитрих вынул сотовый, дал громкость на всю катушку и начал выискивать какую-нибудь местную станцию с новостями. — Вот, слушайте…

«Представитель полиции не желает предоставлять подробных сведений вплоть до момента установления проверенных фактов. Число смертельных жертв стрельбы на Рынке, скорее всего, доходит до двух десятков, число раненых не известно. В ходе операции получили огнестрельные ранения два офицера из антитеррористической бригады. Один из них, в тяжелом состоянии, борется за жизнь в железнодорожном госпитале. К сожалению, эта ночь запишется черными буквами в истории Вроцлава. Как мы уже сообщали вам ранее, психически неуравновешенный мужчина выбросил в окно девятого этажа двух собственных детей и жену, после чего прыгнул за ними. Все они скончались на месте. Пока что, к сожалению, мы не можем связаться с нашим сотрудником в районе Брохова, но у нас имеется новая информация. К сожалению, это еще не конец черной серии. В редакции обрываются телефоны. По не проверенным пока что сообщениям, не идентифицированный мужчина захватил автобус маршрута 142 и, угрожая ножом…».

Дитрих выключил радио в своем телефоне. Улыбнулся.

— Это мы и пан Вызго вызвали все это? — взял он очередную луковку с сыром. — Просто ужасно душно, упало давление, и это повлияло на разных психов.

— Это побочные явления, — шепнула Ирмина, опуская голову.

— Правда? Сейчас я вам докажу, что это не так. Я тут покопался в литературе, потому что, когда ты рассказывал содержание своих снов, у меня словно бы открылся клапан в мозгую Нет никаких будущих миров. Это только сон.

— Правда? — спародировал его Гусев.

— Именно так, — Дитрих придвинул к себе тарелку со свиной шеей, поджаренной только с одной стороны. — Вам что-нибудь говорит фамилия Лесьмян?

Он усмехнулся еще более коварно. На крючок попалась Ирмина.

— Известный поэт[20].

— Хмм, — тут он вынул из кармана пачку листков, покрытых мелким почерком. — Так вот, представлялся он, как «пан Зникомек»[21], «который две сразу девушки любит», — шелестел он листками. — В стихотворении «Ночь» он оправдывается перед реальной девушкой в измене, совершенной с «той, другой», которой не существовало. Та девушка, которая жила на самом деле, знала про ту, которой не существовало. Это было соперничество кого-то живого с упырем. Впрочем, через творчество Лесьмяна все время проходит загадочная фигура «девушки, которой не было». Это она напоминает спящему, что ему только лишь снится. И самое главное: ее плач раздается из-за СТЕНЫ МЕЧТАНИЙ!!! Ха-ха-ха… — После этого Дитрих занялся грибочками. — И что? — спросил он с полным ртом. — Просто, ты смолоду начитался Лесьмяна, забыл об этом, но вот теперь из закоулков памяти выплывают стертые воспоминания. Девушка, которой не было, Стена Мечтаний и всякая тому подобная хрень.

— А кожная болезнь?

Дитрих застыл с наколотым на вилку грибом. Он наморщил лоб.

— Погоди, — пытался он вспомнить. — Сейчас. Лесьмян женился на одной врачице-накожнице, вот только хорошо ли он ее знал?

— Ну, видишь…

— Что я вижу?

— Она, пани президент Азия, проводит на нас опыты уже множество лет, — сообщила Ирмина. — Лесьмян тоже был агентом. Он хотел иметь дерматолога, чтобы узнать, что такое болезнь витилиго и Карта Страха.

Дитрих расхохотался.

— И что случилось с той «девушкой, которой не было»? — спросил Гусев.

— Она… — Иван проглотил очередной грибок. — Она после длительного «не существования»… перестала существовать еще раз, — пожал он плечами. — По-моему, это в стихотворении «Пан Блыщиньский»[22].

Ирмина замерла с куском свинины во рту. Гусев только вздохнул.

— Эээ… — не мог он собрать мысли. Пытался сконцентрироваться, только это ему не удавалось. Присутствие штурмовой машины и выстрелы, раздавшиеся в центре, собраться никак не помогали. — Я всегда говорил, что тебе следует стать писателем, — сменил он тему. — У тебя имеется способность к наблюдениям, ты можешь ассоциировать факты…

— Ты все повторяешь мне это, повторяешь и повторяешь. — Дитрих отпил глоток «мерло». — А я писать не умею.

— Умеешь. Тебе нужно лишь превозмочь себя.

Поднимался рассвет, но Дитрих никак не мог заснуть в квартире, освещенной первыми лучами солнца. Он следил за своим пушистым котом, который, как-то исключительно, ни поджег себе хвост свечкой, ни висел под потолком, вцепившись зубами за ленту метеорологического баллона. Огромный перс сидел на письменном столе и пялился на пачку листков. То были заметки, сделанные Иваном, когда он разыскивал информацию о Лесьмяне. Одного из листков он не показал ни Ирмине, ни Гусеву. То было письмо, найденное в одной из биографий поэта, которая во втором томе содержала даже письма его приятелей. «Зепп» еще раз пробежался взглядом по скачущим буквам. Письмо какого-то коллеги или знакомого поэта, человеку, определенному только лишь инициалами.

«Пускай W. переговорит с Лесьмяном! Я прочитал последние стихотворения у нотариуса. Похоже, он пытается что-то дать понять читателям. Пускай W. его придержит. Лесьмян не имеет право расписывать сенсации про Стену Мечтаний, даже в закамуфлированной форме! Еще мгновение, и он выболтает все о девушке, которой не было, и о Карте Страха. А ты же знаешь, чем это может закончиться… Кто-то обязан его придержать!».

Карта Страха перестала действовать где-то возле улицы Красиньского. Касание к каким угодно линиям и пятнам на руке Ирки уже не давало никаких эффектов. Гусев огляделся — как и в реальном мире, здесь стояла высокая средневековая защитная башня и остатки разбитой стены, которая когда-то была фрагментом городских укреплений. В реальности башню превратили в прекрасный, многоэтажный винный ресторан, в котором он сам частенько бывал. Здесь же башня стояла темная и мертвая. Вокруг нее ничего не шевелилось.

Еще раз Гусев провел по руке Ирки. Девушка испытывала страх на окраинах круга, включавшего десятка полтора ближайших улиц, но это чувство уходило по мере того, как они удалялись от центра «лишенного чувствительности». Все выглядело так, словно бы они находились в глазу тайфуна: вокруг безумствовал шторм, а они стояли в зоне тишины.

— Так Стена Мечтаний где-то здесь? — спросил Гусев.

— Не знаю. Ее ведь разобрали, — шепнула Ирка, печально глядя ему в глаза. — Не знаю, — повторила. — Я ведь тебе только лишь снюсь.

«…она сама напоминает ему, что всего лишь снится ему», — услышал Гусев про себя слова Дитриха. Сам он чувствовал, что дрожит. Перед его внутренним взором проходили все те рассказы о людях в психиатрических больницах, которые много лет, беспрерывно, пытаются забраться на невидимую стену. На стену, которой нет, но которая — благодаря этому — хранит какую-то тайну даже лучше, чем раньше. И ко всему этому девушка, которой не было, которая после длительного не-существования, еще раз может и не существовать вновь.

— Интересно, как же мне следует найти Фальшивое Кладбище?

— Ууууээеее…. Ууууу… мгхгххх, — сообщил сопровождавший их сумасшедший.

Гусев мельком глянул на него.

— Думаешь, это хорошая метода? — захихикал он.

Ирка слегка усмехнулась.

Двери, ведущие в башню, открылись с тихим скрипом, пропуская рослого мужчину с факелом в руке. Во второй руке он держал куриную ножку, или, может, фазанью, и потихоньку откусывал от нее. В ноктовизоре Гусеву было легко узнать: это тот же самый человек, который в прошлый раз приказал пленить его в толпе, и только лишь пану Вызго удалось встать над ситуацией.

— Вижу, пани Асия не сдается, — мужчина подошел ближе, поднимая факел. — Подсылает нам все более интеллигентных агентов.

Гусев активировал все устройства, вшитые в его одежду ребятами пани президент по спецэффектам, но мужчина успокоительно поднял руку. Потом глянул на куриную ножку.

— Там, в реальном мире у вас, должно быть, какой-то пир. — Все, что происходит там, имеет свое отражение здесь. И наоборот, — бросил он обгрызенную ножку за спину. — Боже, как же я не люблю мяса… — оттер он губы от жира.

— Вы мне не скажете, где находится Фальшивое Кладбище? — пытался настоять Гусев.

— До него дойти нелегко. Нужно пересечь то место, где была Стена Мечтаний, а вот этого никто пока еще не пережил.

— Потому я и не желаю, чтобы вы меня туда провели. Будет достаточно, если вы укажете путь.

— А укажите мне хотя бы одну причину, ради которой я должен это сделать.

Гусев пожал плечами.

— Давайте поспорим на что-нибудь. Сыграем. И если я выиграю три раза подряд, вы мне скажете.

Мужчина внимательно глянул на пришельца «сверху».

— Что-то мне подсказывает, что вы понимаете Игру. Те, что наверху, и вправду присылают все более интеллигентных людей, — усмехнулся мужчина. — Только вель я тоже понимаю Игру.

Он извлек из кармана три монеты, зажал их в ладони.

— Три пари одновременно, — сказал он. — Я тоже понимаю, — повторил он предыдущее высказывание. — Интересно, пожелает ли Игра и в этот раз помочь вам.

Гусев прищурил глаза. Он не чувствовал какой-либо вибрации действительности, следовательно, противник должен был точно знать, о чем он говорит. Излеченные из кармана монеты он сжимал в ладони. Так что нужно угадать все три сразу. Вибрации действительности все так же не было. Гусев слегка усмехнулся. Ну, раз так… значит так. Как говаривал Великий Шу[23]. Достаточно было не хотеть выиграть. Но не путем простого повторения: «Не хочу, не хочу, не хочу…». Как раз это ничего не давало — поначалу следовало убедить самого себя. Гусев был уже стреляным воробьем, чтобы это представляло для него какую-либо сложность. А впрочем… Ведь все это ему только снилось, о чем постоянно напоминала пульсация красного светодиода в уголке глаза.

— Три решки, — выбрал он наименее вероятный ответ.

Мужчина раскрыл ладонь, подстветил себе факелом. Потом начал смеяться. И даже не показал монет.

— Ну ладно, — показал он направление, где, похоже, находился перекресток Лацярской с Котлярской. — Стена Мечтаний находилась, более-менее, там.

— А Фальшивое Кладбище?

— Не знаю, каким образом вы выиграли, но… — тот на какое-то мгновение замялся. — Кладбище вы обязаны найти самостоятельно.

Он сделал движение, словно собирался уходить, но еще задержался.

— Кое-что скажу вам еще. Наверняка вы задумывались над тем, почему Взия Мацейчук засылает сюда все новых и новых агентов. Млеальных агентов… Таких, которым все это вокруг «только снится». Так вот, ответ крайне прост; наверное, вы еще не обратили на это внимания, но миры — ваш и мой — связаны друг с другом.

— Почему же, — перебил его Гусев. — Как раз на это я внимание обратил.

Тот глянул с явной заинтересованностью.

— О? И вы не сделали из этого выводов?. А не задумывались вы над тем, почему госпожа Азия предназначает столь монструозные средства, чтобы брать агентов из вашего мира, а не рискует собственным?

— Почему?

— Все просто. Побочные явления, — мужчина с факелом подошел к ближайшему домику. — Побочные явления, — повторил он, прикладывая факел к навесу. — Вы пережили разделы, войны, пожары и наводнения; был голо, были эпидемии. На кой ляд это должно происходить в государстве госпожи Азии? Не будет ли лучше, чтобы все творилось у вас?

Деревянный навес быстро занялся. Мужчина подошел к следующему домишке и подложил огонь уже под крыльцо.

— Здесь люди вокруг погружены в каталептический транс. Они тоже хотят соединиться с Посредником, но вот пани президент должна сделать это лично, с помощью какой-то чудовищной технологии, которая позволяет вербовать агентов из прошлого. Она высылает вас сюда, одного за другим, чтобы вы нашли Посредника на Фальшивом Кладбище, рискуя существованием своего мира. Нам не нравится вмешательство тех людей сверху. Они желают все это просрать ради временной выгоды проникновения в иные миры. Тем не менее, — мило улыбнулся он, — я надеюсь, что удержу вас, не прибегая к таким крайностям, как война или разделы государства.

Он бросил факел в окно очередного дома, повернулся и направился вперед быстрым шагом.

Гусев глянул на распространяющийся пожар. Что-то ему подсказывало: у этого типа имеется в заначке еще много ловушек, но пока что он не знал, каких. Слегка скривился.

— Пошли, — глянул он на Ирку.

Та потянула психа в направлении Крашевского. Хотя о названии улицы Гусев догадывался исключительно на основе положения наиболее важных строений, которые существовали в реальном мире, ему показалось, что девушка выбрала хорошее направление. Все остальное было перестроено под деревянные, средневековые домики и узкие улочки со сточными канавами посредине, известными ему лишь на основании немногочисленных гравюр, которые рассматривал в альбомах. Постепенно они приближались к перекрестку Лацярской и Котлярской. Где-то тут должна была находиться Стена Мечтаний. Сейчас Гусев ориентировался в расположении исключительно по крышам костелов. Он вздрогнул, услышав колокольный звон. Сначала звонил один колокол, потом к нему присоединились остальные.

— Что такое?

— Бьют в колокола, потому что увидели пожар, — сумасшедший указал большим пальцем себе за спину.

Гусев неожиданно остановился.

— Так ты умеешь говорить?

Псих удивленно поглядел на него.

— Нууу, я всегда говорил, — пожал он плечами. — Это вот ты мямлил.

— Ну нет, нет. Все время я признавал твою правоту, — улыбнулся собственной шутке Гусев. — Ирка, а ты что скажешь?

— Ыыргххххзхыыыы, — сказала Ирка.

— О, Господи! — крикнул Гусев, моментально опускаясь на корточки и зажимая веки.

Вокруг били колокола.

Повсюду вокруг был слышен вой сирен. Когда Дитрих разбудил Гусева в реальном мире, видя на графиках, что приятель собирается присесть на корточки, тот не мог даже приподняться на локте.

— Что произошло?

Гусев — наполовину в сознании, оглушенный сиренами множества машин, что шастали под институтом — с трудом мотнул головой.

— Я начал сходить с ума, — буркнул он. — Меня довели до сумасшествия.

— Что именно?

— Сумасшедший, которого мы водили за сбой во сне, неожиданно заговорил понятным языком. А вот Ирка начала что-то мямлить. Какой из этого вывод? = Гусев тяжело поднялся и потянулся к висящей на стуле одежде. — Что это сошел с ума я. И мне пришлось бежать, чтобы не провести остаток жизни в каком-нибудь приюте для психов, забираясь на невидимую стену.

— Значит, вот как они справлялись с агентами? С теми, которые зашли слишком далеко?

— Выходит, ее зовут Ирка? — спросила Ирмина. — Это от Ирены?

— От Ирака.

— Пошли. — Гусев, наконец-то, справился с одеждой. — Еще имеются побочные результаты.

— Погоди, а что мы сделаем? Если всякого, кто приблизится к Стене Мечтаний, охватывает безумие, то дальше мы не можем тронуться.

— Я пока что еще не сошел с ума; выходит, если пребываешь в этом месте относительно недолго, безумие, похоже, человеком не овладевает. Во всяком случае, не так сразу.

— Так что мы сделаем? — повторил Дитрих.

— Пока что поглядим, какие это побочные последствия. — Гусев открыл дверь. — Быстрее.

Они выбежали на стоянку перед институтом. Потом дальше, на улицу.

Количество машин пожарной стражи, пытающееся протиснуться по узкой улочке, позволяло предполагать, что чуть ли не у каждого вроцлавянина имеется собственная «пшикалка». Ну или собственная машина скорой помощи, потому что вторая полоса была занята застрявшими в пробке машинами службы охраны здоровья.

— Ой, курва!

— И как долго это продолжается? — спросил Гусев.

— Сирены мы слышали где-то с пару часов…

— Так. Время во сне идет по-другому…

— Погоди, — вмешалась Ирмина. — Так мы не выберемся, — указала она на забитую улицу.

— У меня имеется «газик», припаркованный на другой стороне. Со стороны больницы, — Дитрих показал направление.

Они пробежали по немецкому подземному ходу. Больничные охранники поначалу не хотели их пропускать. Сдались, только лишь увидав служебные удостоверения.

— Что происходит?

— Не знаю, — уже пожилой, полный мужчина в черной форме пожал плечами. — По радио мы слышали, что горит костел святой Эльжбеты… и, похоже, вся улица Траугутта. Сейчас собирают помощь.

— А нам сказали никого не пускать в здания публичного пользования, — прибавил другой охранник. — Все эти поджоги, вроде как, намеренные.

— Бен Ладан атакует?!

— Спокойствие! Вы идите на стоянку, — глянул Гусев на Ирмину с Иваном, а сам побежал в круглосуточный магазин в подвальной части больницы. Наличие пациентов (днем) и бесчисленных толп охранников из всех окрестных зданий (ночью), вызывало то, что круглосуточный магазин в этом месте давал гарантию получения прибыли, но «Полковнику» пришлось потратить пару минут на то, чтобы разбудить продавщицу. Гусев купил детский набор для маркирования и желтый фонарь-маячок для установки на крыше с питанием из гнезда автомобильной зажигалки. После этого он выбежал на паркинг.

— Ну, и что ты творишь?! — Дитрих высунул голову из кабины, в которой на все сто орало радио.

«Вроцлав очутился в драматической ситуации! Беспрецедентный во всей истории Польши масштаб пожаров дает представителю Пожарной Стражи повод для заявления, что это была целая серия сознательных поджогов. Горит, в очередной раз за всю историю города, костел святой Эльжбеты, костел Одиннадцати Тысяч Дев, а так же боковой неф Собора. Вся улица Траугутта стоит в огне! Горят торговые галереи на Кжиках[24]! Крайне сложная ситуация на улице Зелиньского вынудила службы поддержания порядка осуществить массовую эвакуацию жителей. В настоящее время в границах города мобилизованы воинские подразделения и спецслужбы. Вот уже два часа действует декрет президента о запрете на вхождение в какие-либо здания общественного пользования. Сотрудники всех частных охранных фирм обязаны немедленно отправиться в сборные пункты, предусмотренные в мобилизационных планах. Инженеры, архитекторы, урбанисты, строители, электрики, водопроводчики, горняки, газовщики, химики и инженеры с правами на осуществление гидравлических и канализационных работ обязаны срочно собраться на своих рабочих местах. Все пребывающие дома врачи должны в срочном порядке прибыть на свои рабочие места. Коммунальные службы переводятся в мобилизационный режим. Все мужчины, способные носить оружие и участвовать в проведении тяжелых физических работ, обязаны немедленно прибыть в ближайшее для себя воинское подразделение…».

— Боже! Ты чего творишь?! — заорал Дитрих, глядя, как Гусев заканчивать обклеивать его автомобиль самоклеящимися буквами из детского набора. На капоте и бортах появились огромные надписи: «Nr. 1103. P.KwP. wS.». — Что это означает?

— В противном случае нас не пропустят, — Гусев установил на крыше желтый маячок и воткнул кабель питания в гнездо зажигалки.

— Почему ты не написал «Army Rangers». Что такое «Nr. 1103. P.KwP. wS.»?

— Будем надеяться только лишь на то, что они тоже не знают. — Гусев заскочил на переднее сидение. — Трогай!

Еще советский, но неоднократно тюнингованный газик, к счастью, завелся с полоборота. Дитрих набрал скорости, но они тут же застряли в пробке у парка.

— Езжай через газон!

— О Боже…

— В случае чего, на штраф скинемся.

Газик без труда преодолел бордюр и живую изгородь, сминая небольшие кусты. Они вырвались на главную трассу, потом под Звержинецкий мост, но… Вот тут до них по-настоящему дошло, что означает название «Мост слишком далеко»[25]… Во всяком случае, Арнхем, наверняка, не штурмовали столь заядло, как Звержинецкий мост.

— Блин. — Дитрих вышел из машины и забрался на капот. — Разворачиваемся назад и объезжаем весь этот бардак через Мыдляную и на Карловице.

— Опупел? Как и во время наводнения, главная помощь придет со стороны Познани! Сейчас все Карловице будут забиты познанскими пожарными машинами!

— Тогда налево, отступаем и через…

— А на Кжиках будешь иметь машины из Легницы, Бжега и Ополя. Сюда они доберутся быстро, так как у них имеется хорошая трасса А-4, но потом влепятся в город. У тебя будет чудовищная пробка при каждой заправке, поскольку топливо у них тоже закончится.

— Так что тогда делаем? — Дитрих снова занял место за рулем.

Гусев высунулся из окна.

— Газовая служба!!! Газовая служба!!! — начал орать он, размахивая своим удостоверением Института Исследования Сна. — Срочно дайте проехать!!!

Один из мужчин, пытавшихся управлять движением по мосту, приблизился, тупо глядя на буквы «Nr. 1103. P.KwP. wS.».

— Ладно, езжай по пешеходной дорожке. Вроде как должен поместиться.

Дитриха, которого дома приучили к образцовому порядку и правдивости, чуть не хватила кондрашка. Он побагровел лицом, и уже по выражению его лица было видно, что не из какой он не газовой службы, но заранее сожалеет и просит высокий суд как можно меньшего наказания. Он ехал по правой пешеходной полосе моста, пытаясь не глядеть вперед, и только вмешательство Гусева спасло его от того, чтобы не врезаться в ограждение.

— И дальше по пешеходной дорожке, — он чуть не вырвал у коллеги руль.

Теперь они пилили через Склодовскую-Кюри, а точнее, по газонам у тротуаров. Таким макаром им почти удалось добраться до улицы Норвида, но вот тут наткнулись на пожарника, не обладавшего врожденной вежливостью полицейских, и которого никакие удостоверения уже не трогали.

— Пиздуйте отсюда, — сообщил он им милым голосом.

Каким-то чудом газик свернул на Норвида, но дальше уже ехать никак было невозможно. Баррикада из двух полицейских засек из колючей проволоки и приличных размеров автобуса, конфискованного у Сельскохозяйственной Академии, эффективно гасила попытки всех тех, кто желал здесь прорваться.

— И что теперь? — спросила Ирмина.

— Попробуем перейти на площадь[26], - буркнул Гусев, выходя из автомобиля. — Поглядим, что здесь творится.

— Так ведь вокруг полно военных и полиции. А в правительственные здания входить нельзя, — указала девушка на ряд красных вывесок на подворотнях окружающих домов.

— Все это здания разных учебных заведений, а учебные заведения — заруби себе на носу — учебные заведения представляют собой одну громадную мафию.

Они побежали ко входу в логово астрофизиков. Охранник, понятное дело, приостановил их сразу же на входе, но хватило одного звонка коллеге, который в ответ не подбирал слов, чтобы охранники, низко кланяясь, провели их на площадь на другой стороне. Только вот дальше они уже не шли, потому что вид был совершенно невероятным…

Кто-то уже сорвал все трамвайные пути и контактную сеть, выкопал столбы. Кто-то выбрил все живые изгороди. Другая группа как раз сворачивала уличные фонари, вдоль вертикальной оси, «головой вниз». Буквально через мгновение они увидели цель всех этих действий. Два сельскохозяйственных «дромадера», крыло в крыло, сделали облет над площадью, которая когда-то и была немецким военным аэродромом в центре города[27]. И вот теперь она возвращалась к своей основной функции, определенной ей во времена Второй мировой. Два самолета вошли на ось бетонной трамвайной полосы и начали заходить на посадку.

— Кууурва! — охнул Дитрих

Несмотря на средину ночи, у обеих машин имелись идеальные условия для посадки. Замечательное освещение от перевернутых фонарей; невероятно длинная, ровная бетонная полоса, и никаких помех вокруг. «Дромадеры» приземлились один за другим. Затем они начали ехать по широкому пространству, чтобы встать как можно ближе к пожарному насосу, который мог наполнять их резервуары прямо из реки. Где-то через минуту появился Ан-2 и тоже приземлился, как на параде, подкатив к насосу. И еще пара очередных «дромадеров», как и предыдущие, совершив облет, вышли на ось старого, военного аэродрома.

— Господи Иисусе… — Дитрих спрятал лицо в ладонях. — Это что же мы натворили?! — глядел он на зарева пожаров, с разных сторон освещавших город, на кружащие в воздухе пожарные самолеты, на сотни человек, бегающих, как ошпаренные.

«Все мужчины, способные носить оружие и заниматься тяжелым физическим трудом, — гремели громкоговорители, установленные на полицейских машинах, — обязаны немедленно прибыть в ближайшее к месту своего проживания воинское подразделение. Инженеры всех специальностей обязаны прибыть к месту своей работы. Все врачи…».

— Что мы натворили? — повторил Дитрих. Похоже, он поверил только в этот момент.

Гусев вытащил сигарету.

— Огоньку у кого-нибудь найдется? — глянул он на зарево пожаров. — И скажу я вам так: вот сейчас тот тип из подземелья меня достал.

— И что ты ему сделаешь? Вот что ты сделаешь с кем-то, кто тебе только снится? — подсознательно обернул он ситуацию агентов, спускающихся в подземный город.

— Я спущусь туда еще раз.

— Чтобы развязать войну или чтобы окончательно съехать с катушек?

Гусев уселся на низкой стенке, окружающей лестницу, ведущую к ближайшему лекционному залу.

— Стены Мечтаний невозможно пройти, поскольку тогда сходишь с ума. И со мной это чуть не случилось. Но вы меня спасли, потому что я был там совсем недолго.

— Не больше двух десятков секунд.

— Отлично.

— Только ведь не удастся спать несколько секунд, просыпаться и снова засыпать.

— Не удастся? — Гусев наконец-то закурил свою сигарету. — Не удастся?

— Кууурва! — Дитрих присел рядом с ним. Он тоже кое-что вспомнил. — Чтоб ты сдох…

— О чем вы говорите? — спросила Ирмина.

Дитрих глубоко затянулся, глянул на девушку.

— Был один такой американский радиодиктор, который решил побить рекорд времени без сна. Выдержал он несколько десятков часов. Черт знает, сколько, не помню. И вот с ним начало твориться нечто странное. Очень странное. Впоследствии учение заявили, что он засыпал на пару секунд, похоже, сразу же входил в фазу REM. Несколько секунд сна, пара минут яви, и снова… — он широко усмехнулся. — А это может сработать! Пара секунд сна, и ты снова у нас. А потом еще парочка секунд. И они не успеют ничего тебе сделать.

— Лесьмян об этом не знал, — Ирмина тоже усмехнулась.

— Он не знал кое о чем еще. Я догадываюсь, где находится Фальшивое Кладбище.

— О Боже… Где?!

— Все это просто, как обслуживание молотка, — Гусев повернулся к Дитриху. — Свяжи меня с самыми лучшими специалистами по средневековым кладбищам. Пусть скормят мне все о тогдашних некрополях. На подготовку им дай тридцать часов. У Лесьмяна не было таких возможностей.

— Кладбища? Так я попрошу приятелей из универа. Но погоди… — Дитрих почесал подбородок. — Раз их мир воздействует на наш, тогда ведь и наш — на них…

— Ты о чем думаешь?

— Мне нужен усыпляющий газ, а может, даже боевые газы. Нужны спецы по герметизации помещений. Несколько противогазов. Ага, еще специалисты по заражениям.

— В чем проблема?

— Господи, — перебила их Ирмина. — Боевые газы? Противогазы? Откуда вы все это возьмете?

— Я же уже говорил тебе, что все учебные заведения — это одна громадная мафия? И мы поддерживаем друг друга.

— Но, погоди, боевые газы…

Гусев поглядел на очередную пару «дромадеров», приземляющихся на площади.

— Боевые и усыпляющие газы — это химики из Политехники. Герметизация помещений — это ребята с материаловедения. Противогазы устроим у военных, этого добра у них навалом…

— И вам дадут? — допытывалась Ирмина.

Дитрих только вздохнул.

— Я ведь тебе уже говорил. Не бывает такого, чтобы коллега не помог коллеге.

Гусев поднялся с места и потянулся.

— Ладно. У нас есть тридцать часов, чтобы все устроить. За работу, мафиози!

Вроцлав потихоньку выкарабкивался из шока, вызванного пожарами. Понятное дело, что телевизионные станции все еще «пели на высоком «до», но город, как и сотни раз в течение собственной истории (если считать от каменного века, то это было тысяч триста лет) начал очередной процесс отстройки. Возведение из руин у всех горожан было в крови, а может, это даже было записано в их генах. Следующее одно за другим поколения делали это уже столько раз, что бех всяческих приказов или планов каждый знал, где его место, и что ему следует делать. Реальную помощь предоставила только Познань, а так же жители сел и городков неподалеку от Вроцлава — как и всегда. История любит повторяться…

Впрочем, уничтожения были не такими уже и крупными. Пожары на старинных объектах удалось быстро загасить, несколько полностью разрушенных кварталов находились словно бы в специально выбранных, гадких местах. Неужто это должно было быть только лишь предупреждением?

Гусев пожал плечами. От бессонницы он делался все более тупым. На сей раз роли поменялись местами. Иван с Ирминой отсыпали то, что не доспали раньше, а он, наоборот — вот уже несколько десятков часов пытался не заснуть. Он выдумывал для себя самые разнообразные занятия. Сделал новые рентгеновские снимки у приятеля в больнице, посетил, похоже, чуть ли не все известные себе ночные бары, возбуждая тотальное изумление у официантов, которые его знали, потому что заказывал исключительно кофе, соки и энерджайзеры. «Что, печень отказала?», — спрашивали те, а он только смеялся. Спиртного он пить не мог, в противном случае немедленно бы заснул. Только в барах это ему тоже угрожало, поэтому он бродил по паркам, потом покупал какие-то вещи в торговых галереях, открытых в столь поздние часы по причине наплыва в город людей, связанных с ликвидацией последствий пожаров. Покупка чего угодно, хотя бы дурацкой рубашки, приводило к тому, что черный пес ненадолго удалялся. Странно, насколько примитивно сконструирован человек! Гусев посетил, кажется, все супер-пупер магазины, посетил чуть ли не все подземные и надземные многоуровневые стоянки для автомобилей. Собственно говоря, сейчас в его глазах было только лишь плавное движение открываемых фотодатчиком дверей, перемещающиеся неоновые вывески, все более размазанные во время поездок на бесчисленных эскалаторах. Магнитные карточки, автоматические шлагбаумы, лифты с кондиционерами, бетонные спиральные пандусы, ведущие вверх или вниз. В багажнике автомобиля высилась все большая гора собираемых товаров. Каждое перемещение кредитной карточки отгоняло черного пса на шаг. Магия электроники срабатывала надежно, хотя и чертовски медленно.

Когда галереи закрыли, Гусев начал просто ездить по городу. Куда глаза глядят, через мосты и парки… Осматривал все всплывающие из туманов прошлого здания, и вновь его охватило предчувствие, что старинные мастера, творцы всего окружающего, желали ему что-то сказать. Во всем этом должно было быть заколдовано некое послание. Нечто, что пряталось в самой геометрии города. Но вот что?! Вот что триста тысяч лет назад, в эпоху камня, могли делать мастера, чтобы их творение не было изменено рафинированными архитекторами девятнадцатого века, или хотя бы миллионами солдат, оставляющих свое клеймо после каждого нашествия? Гусев не имел понятия, но знал, что какое-то таинственное послание крылось в самой геометрии города. Оно было в ней заколдовано.

Гусев вздрогнул, когда зазвенел спрятанный в кармане будильник. Блин! Пора в институт!

Он нажал на педаль газа до упора. К счастью, было недалеко. Теплый ветер задувал сквозь открытые окна. Лишь бы только не заснуть…

Специалисты из пары учебных заведений перестроили и герметизировали бывший кабинет Борковского.

— Все? — Дитрих закончил приклеивать электроды. — Прошло достаточно много времени.

— Ты уже должен видеть микросны, — прибавила Ирмина.

— Возможно, уже и вижу. Мне тяжело сконцентрироваться.

— Ладно. В общем, мы уже надеваем противогазы.

Друзья помогли Гусеву застегнуть крепеж маски на голове. Еще он успел заметить, как Иван откручивает винт на огромном баллоне. Вообще-то говоря, спать ему совершенно не хотелось, но при поддержке аппаратуры, переставленной на холостой ход…

БА-БАХ!

На несколько секунд он очутился в подземном Вроцлаве. Собственно, ничего заметить не успел, настолько велико было изумление.

Через мгновение он сидел в кабинете Борковского, глядя на Ивана и Ирмину через стекла противогаза.

Снова перескок.

Он увидел спящую Ирку, сумасшедшего и кучу другого народа вокруг. Миры проникали один в другой. В реальном помещение заполнили усыпляющим газом — здесь все выглядело как гекатомба.

Вновь он сидел, глядя на друзей.

Перескок. Быстрым шагом Гусев направился в направлении Стены Мечтаний. Прошло слишком мало времени, чтобы он успел сойти с ума. Потому что, собственно, он находился в реальном мире. Сюда, на короткие мгновения его переносили усиленные электроникой микросны. На самом деле его разум не засыпал. Он все время находился в реальном мире, обессиленный бессонницей, с которой мозг как-то пытался справляться. И справлялся: перенося Гусева в страну мрака всего лишь на мгновение в качестве призрака, в качестве кого-то, кто появляется лишь на пару секунд и тут же исчезает, чтобы вновь появиться, но уже в другом месте. Адская механика сна. Краткая фаза REM, Гусев успел сделать несколько шагов. Бум! Явь. Снова сон. Теперь он уже был намного ближе к цели. Бум. Перескок. Явь. Сон. Как же это просто! Сложно эффективно противодействовать научному методу в неосредневековье, даже если располагаешь волшебством. Метод — это основа основ. Теория, испытание, причина, следствие, дисциплинированное мышление и, в конце концов — результат.

И никто не мог ему помешать. Все вокруг спали.

Гусев анализировал все свои знания о кладбищах, которые передали ему коллеги из университета. В средние века кладбища поначалу были безопасными местами. Там прятали сбережения на случай нашествия; достаточно было повесить наиболее ценные вещи в мешке на дерево… и все; на кладбище завоеватель заходить отказывался. Потом кладбища превратились в место товарищеских встреч, показываться среди трупов было даже показано. Это ничего, что пованивает (в те времена неплохо воняло и в домах). Уважаемые парочки прохаживались среди свеженьких могил, среди куч костей и черепов народ дискутировал о проблемах окружающего мира. Там проводились ярмарки, иногда — суды, там скрывались преступники, желающие избежать гражданской ответственности. Салон и форум среди гниющих останков, где мажордомом был опытный могильщик, показывающий «лучшие» участки, на которых почва лучше разлагает плоть.

Но потом пришло другое время. В мыслях людей кладбища делались страшными. Выдумывали самые невообразимые вещи: будто бы кладбище травит целый город, что оно создает массы эпидемического воздуха, который кружит в виде ночных облаков, убивая прохожих, вливаясь украдкой в подвалы, портя вино и отравляя пищу. Такие облака отравленного газа были способны окутывать людей и менять действительность. Они приводили к тому, что металл ржавел, покрывался патиной, а стекло растворялось…

Так где же находится фальшивое кладбище? Все просто. Его не могли выделять какие-либо кресты, часовни или могилы; но раз в этом мире действовали законы сна, то после преодоления Стены Мечтаний достаточно было следить за часами.

Гусев остановился точно в тот миг, когда металлический браслет молниеносно покрылся патиной, а стекло отдельными каплями начало стекать на циферблат. «Я на месте», — подумал он и огляделся по сторонам.

Постоянные перескоки не позволяли сконцентрироваться. Правда, он слышал голос Посредника, но всего лишь фрагменты, обрывки произнесенных им предложений. Никакого целого из всего этого склеить ему не удавалось. Человечество — это подделка фальшивомонетчика (вроде как — тут Гусев не был уверен, правильно ли понял), это карта, вытащенная из рукава кем-то, кто мухлюет в древней ИГРЕ, что ведется с самого начала времен. Оно словно кости, нагруженные свинцом, которые позволяют выиграть в божественной шулерской игре тому, кто обманывает в игре. Это нечто такое, что не имеет права существовать, поскольку представляет собой надувательство; единственное, что другие тоже знают, что все это — ИГРА. Жуткая армия до сих пор поддается учениям, и в какой-то момент человечество будет вытащено из рукава…

Гусев терялся во всем этом. Ничего не понимал. Он пытался задать несколько вопросов, но постоянные перескоки из сна в явь приводили к тому, что до него доходили только обрывки слов, фрагменты осколков. Возможно, это и есть принцип неопределенности? Можно установить контакт с существом, не являющимся человеком, но на такое короткое мгновение, что дальше все остается в испарениях непонимания? Можно установить контакт и с Богом, и с Абсолютом, с Природой, но на столь краткий миг, что сам контакт увиливает сознательной регистрации?

И сам Гусев выиграли или проиграл? Первым из тысяч агентов он добрался до Посредника. Выиграл? Проиграл? Наверняка — ничего не понял.

Он возвратился к спящей Ирке. Забросил ее себе на спину и в ходе очередных перескоков занес ее к костёлу Святого Креста, после чего усадил в космический аппарат. Девушка проснулась и, находясь еще не в совсем сознательном состоянии, мигала покрытыми пеленой глазами.

— Оставайся навсегда маленьким мальчиком, — шепнула она вдруг. — Тогда ты знал… И сейчас тоже знаешь. Останься…

Вот что он должен был знать? Выиграл или проиграл? Впервые в жизни он не имел понятия, как закончилась игра. Красный свет диода пульсировал в уголке левого глаза. Он указал наверх.

— Там тебе будет легче, — как-то рассеяно произнес он.

Его мучила совершенно иная мысль. Выиграл он или проиграл?

Гусев коснулся большим пальцем пусковой кнопки. Чудовищный двигатель стартовал, моментально убивая их обоих.

Гусев проснулся в реальном мире. Дал знак, что все в порядке. Нужно заканчивать.

Дитрих открыл окно, срывая герметизирующие уплотнения, и закрыл кран газового баллона. Через какое-то время они уже могли выйти в погруженный во мраке коридор, но вот противогазы сняли уже только на стоянке.

— И что?

— И что?!

Оба, Дитрих и Ирмина подскочили к нему.

— Ты добрался до Посредника?

Да.

Гусев зевнул.

— Слушайте, мне нужно выспаться, — зевнул он еще раз.

Вырвал из блокнота листок, накалякал чего-то, сделал корявый рисунок и отдал Ивану.

— Честное слово, мне нужно встать на якорь в какой-нибудь кровати, прежде чем буду годен к употреблению.

Ирмина закинула ему руки на шею. Поцеловала: легонько. Потом крепче.

— Ты ужасный дурак, «Полковник», — шепнула девушка ему на ухо, — что пошел на все это. Ты словно маленький мальчик, который пойдет играть на любую ставку и на любых условиях, — Гусев почувствовал ее язык у себя на носу. — Хочу, чтобы таким остался навсегда, — поцеловала она его еще раз. — Не взрослей, Гусев. Никогда.

— Я тебя отвезу.

— Да нет, все в порядке, — Гусев направился к собственному автомобилю.

— Ну давай же, честное слово.

— Нет, лучше уберите здесь.

Дитрих закончил паковать остатки герметизирующих материалов в большой картонный ящик, затем начал демонтировать газовый баллон.

— Послушай, — Ирмина присела на краю письменного стола. — А нашел ли он Переход?

Иван прервал работу по откручиванию винтов и отложил инструменты. Похлопал себя по карманам, вытащил пачку сигарет, сунул одну из них себе в рот. Потом поглядел на маленький листок, который получил от приятеля.

— Да, — закурил он и глубоко затянулся. — И он широко раскрыт.

«Полковник» Гусев резко затормозил на пешем переходе и широко зевнул, хотя на самом деле спать ему особенно и не хотелось. Творилось нечто странное. В левом глазу пульсировал красный огонек. Светодиод!!! — дернулся он на сидении, инстинктивно касаясь виска. Кожа была гладкой. Ну да, ведь светодиод существовал только лишь в реальном мире… Погоди! Ведь СЕЙЧАС он находится в реальном мире.

Он глянул в сторону. Это всего лишь испорченный сигнализатор на болтающемся проводе мигал с другой полосы движения. Гусев оттер пот со лба. Когда загорелся зеленый, он резко стартовал, чтобы через мгновение припарковаться у больницы, где проводил обследования. Он знал, что у его коллеги ночное дежурство.

Предписание о запрете вхождения в общественные здания было уже смягчено, но на входе пришлось проторчать минут пять, предъявляя различные удостоверения и бумаги. После того он пошел наверх по темной лестнице, но где-то на высоте второго этажа начались сомнения. Вот, вроде как, зачем туда идти? Гусев остановился, вытащил из кармана телефон и набрал номер.

— Да? — раздался в трубке сонный голос.

— Привет. И как там мои анализы? Снимки ты уже видел?

— Эээееее…

— Ага. Понял.

— Нет, нет! Погоди. Это… это…

— Разрастается?

— Мммммм…

— Понял.

— Нет, нет, погоди. Это…

— Ты только скажи по-человечески, как врач врачу. Ничего не скрывая.

— Разрастается.

— Быстро?

— Быстро.

— И что дальше?

— Ты же знаешь. Удар может случиться в любой момент. Сам знаешь. Паралич, растение…

— Когда?

— Боже! Да в любую минуту. Два дня, неделя, а может и через четверть часа. Слушай, а ложись ты в мое отделение. Я предоставлю тебе отдельную палату.

— Зачем?

Гусев отключился. Он инстинктивно хотел уже положить телефон в карман, но улыбнулся и бросил его в мусорное ведро. Черный пес, должно быть, таился тут же, за углом, потому что тихонько подошел и оперся лапами на плечах «Полковника».

— Привет, — сказал черный пес и облизал ему лицо.

— Привет. Как делишки?

— У меня все в порядке. А как у тебя? — голос пса превратился в голос Ангела Смерти. — Четверть часа? Похоже, что более всего ты не желал паралича и превращения в овощ. Четверть часа… Не успеешь добраться домой, до своей милой коллекции оружия, чтобы пальнуть себе в лоб.

Гусев стряхнул его с плеч. Подошел к окну, сел верхом на подоконник.

— Ну уж нет… Прыжок со второго этажа? — пес смеялся голосом ангела. — Только поломаешься, и будет больно. Ой как будет боооольно!..

Гусев вытащил из внутреннего кармана пиджака фляжку с водкой, открыл, сделал хороший глоток.

— Пятнадцать минут, пятнадцать минут… Уже только четырнадцать… И что? Кто выиграл в той игре?

— Я всегда и во все выигрываю, — усмехнулся «Полковник».

— Четырнадцать минут, а то и тринадцать… Домой доехать уже не успеешь.

У Гусева не было своего снимка маленькой девочки, сидящей на крыше и глядящей в туманное пространство перед собой, который он вырезал из газеты. Но… Зато у него имелось кое-что иное.

— Ну, так кто же выиграл, — осклабился пес. — Не успеешь.

— Я выиграл. Слишком много ты торчишь над полицейскими картотеками, а реальной жизнью мало интересуешься. — «Полковник» вытащил из кобуры нелегальную «сорок пятку». Что, не знал об этом? — с издевкой рассмеялся он. Потом перезарядил и снял чудовищную машину смерти с предохранителя. — Ну и как? Не успею, пес?

С облегчением он глядел на то, как пес поджимает хвост. Повернулся к нему спиной, слыша лишь удаляющийся визг.

Еще раз поглядел он на панораму освещенного фонарями города. Потянул еще глоток водки. Примерил ствол ко рту, но при таком калибре это было практически неисполнимо. Нужно было схватить боком, а большой палец поместить на спусковом крючке. Еще глоток. В панораме города скрывалось нечто странное, что-то такое, что издавна увлекало его. Ведь ему было известно, что здесь, в геометрии пространства, заколдовано некое послание, передаваемое из поколения в поколение. Какое-то скрытое сообщение. Вот только что могло нести свое послание в течение многих тысячелетий, раз сама геометрия неустанно изменялась.

Неожиданно Гусев услышал перешептывания. Неужто это те самые поколения, что творили все вокруг? Ему хотелось крикнуть: «Ребята и девчата, которые строили все это тысячами лет! Вам удалось!», Но сказал только вот что:

— Да. Да, обращайтесь ко мне.

Голоса Старых Мастеров были слышны все лучше. Они нашептывали ему на ухо, все громче, все четче. Неожиданно он понял. Гусев уже знал, что скрывается в геометрии города. Что хотели ему передать.

— Я слышу вас. Уже знаю, — шепнул он. — Это легенда! Легенда!

Отпил еще несколько глотков водки.

— Легенда… Уже понимаю.

Снова он взял фляжку. Большой глоток. Чуть не захлебнулся, ему отчаянно требовалась закуска, поэтому сунул себе в рот ствол огромного пистолета и нажал на спуск.

Грохот патрона.45 АСР был настолько сильным, что два пациента в палате рядом усралось прямо во сне.

Иван «Зепп» Дитрих сидел за письменным столом, на котором стояла старинная пишущая машинка его супруги. Как-то он все пережил, согласился со случившимся и, хотя его и дергало чувство вины, рассуждал рационально. Хуже всего было по ночам. Он постоянно возвращался мыслями к тому, что произошло. Пару раз ему даже снилось, будто бы он кружит по улочкам подземного Вроцлава. Он ходил — совершенно сам — шаг за шагом, а в засыпанном городе не было никого. Ни единого человека. Деревянные дома стояли пустыми, общественные здания — словно выметенные… Никого.

Хотя нет. Иногда он встречал одного мужчину, снующего среди покинутых домов, как и он сам. Пан Вызго с перевешенным через плечо пулеметом, точно так же кружил по вымершим улицам. Во сне они ни разу с собой не заговорили. Увидев друг друга, как правило, поворачивались и расходились в различные стороны…

Но вот теперь Дитрих вкрутил в машинку лист бумаги. Гусев хотел, чтобы он начал писать. Хорошо! Ведь он обязан все описать. Вот только как начать? Черт…

«Я пережил совершенно невероятную историю. Началось все так…».

Неееет. В задницу! «Зепп» вырвал листок, заправил новый.

«Случилось со мной нечто совершенно невероятное. В эту историю никто не поверит. Мой приятель и агентесса разведки Венгрии решили…».

Боже, ну что за хрень! Новый лист. Ну как все пишут? Как пишут? Как передать все то, что сидит в человеке?!

«Я работаю в Институте…».

Новый листок.

«Был жаркий вечер. Мы познакомились с одной венгеркой. Она делала вид, будто бы не говорит хорошо по-польски, но потом оказалось, что говорила…».

Черт. Не умел он писать. Ну не умел! Вот попросту не умел…

Дитрих вытащил из шкафа военную куртку камуфляжной расцветки. Сбросил шлепанцы и надел башмаки НАТО-вского образца. На лоб темные защитные очки, сигарета, стаканчик виски. На столешнице рассыпал несколько патронов разных калибров — чтобы те красиво компоновались. В различных местах разложил со вкусом револьвер.357 «Магнум», «двадцать двойку» с длинным стволом, и.38 Special с коротким. Полуавтомат 9 мм «Люгер» — прямо напротив пишущей машинки.

«То была крутая игра, в которой на кону стояли наши жизни. Более всего — жизнь Гусева. Но под угрозой находился весь город, а может, и вся страна. Сейчас я опишу наши приключения, в которые и так никто не поверит…».

Он вырвал лист из машинки. Глянул на собственное лицо в зеркале. Выглядел словно Хемингуэй. Но Хемингуэем не был. Вот именно. Ну почему в этой комнате не было нафаршированного наркотиками Виткация[28], который мог бы ему чего-нибудь посоветовать? Где Герман Гессе, делающий себе уколы морфия? Почему Достоевский, вечный азартный игрок, не играет в карты за столом с ужравшимся уже с утра? Гомбрович[29] с противоастматическим ингалятором тоже мог бы чего посоветовать. Он представил, как склоняется над ним Бруно Шульц[30] и шепчет: «И что тебе советовать, сынок? Все, что было сказать, мы уже сказали», — его указательный палец был нацелен в полку с книгами.

Блин! Ну как же надо писать? Как передать свою боль, страх, одиночество, печаль после стольких потерь… И в то же самое время то, что ему — о, коварство — хорошо? Как описать пустоту после потере приятеля и чувство вины? Как передать то, что он испытывал в момент, когда умирал его отец, а сам он сидел на корточках на лестничной клетке с идиотскими резиновыми перчатками на руках и с маской на лице, потому что не знал: то уже агония, сам же он боялся заразить отца гриппом? Вот как описывают историю? Как это делается?

Огромный, пушистый перс вскочил на письменный стол и начал громко мурлыкать. Он поглядел Ивану прямо в глаза, что у животных большая редкость. Скривил голову. Это он явно смеялся, только по-своему, по-кошачьему.

— Чтобы ты сдох… — Дитрих вкрутил в машинку новый лист. — Знаю уже!

Господи, как же это просто! Как все легко, хотя поначалу столь трудно угадать. Он уже знал. Знал. Понял! Не совсем умело, двумя пальцами, он начал стучать по клавишам:

«Это был 1999 год. Хайнц Гудериан и Георгий Жуков сидели на балконе седьмого этажа одного из монструозных вроцлавских жилых домов. Пили водку. Оба с некоторым изумлением наблюдали за пролетающим рядом метеорологическим баллоном, к которому мордой был прицеплен персидский кот, браво пытающийся править горящим хвостом…».

Вроцлавские ванильные плантации

Голубоглазый мужчина выехал из Вроцлава уже после наступления темноты. Вообще-то, без какой-либо цели, только лишь, чтобы проехаться. Кузова едущих напротив машин сияли отблесками — в свете фар он видел их только как искрящиеся тени. Словно пилот в кабине челнока — перед ним меняющиеся схемы на панели радиоприемника, светодиоды, подсвеченные указатели, лампочки на панели управления… и та стрелка на головном циферблате, непрестанно клонящаяся вправо. Мужчину подхватила скорость, он утратил чувство времени. Он мчался в сторону горжельца по четырехполосной автостраде, без какого-либо плана, без размышлений, упиваясь скоростью. Все скорее, все дальше. Где-то неподалеку от Легницы заметил большегрузный автомобиль с пробитой шиной, что перекрывал полосу зелени, разделяющую обе полосы движения, и чудно стремился в его направлении…

Автомобильная авария — это мгновения, в которых все происходит невероятно быстро.

И одновременно время удивительным образом растягивается. Голубоглазый мужчина видел массу напротив — грузовая восемнадцатиколесная фура — сорок тонн стали, пластмасс и резины, двигающаяся в неуправляемом заносе, словно супертяжелая борона, перемалывающая газон и выбрасывающая вверх фонтаны почвы… Мужчина знал, что столкновения не избежать. Все происходило так быстро. Но время обрело новое измерение. На нескольких последних метрах он даже успел иррационально обдумать несколько дел. Я трезвый? Точно. Ничего мне не сделают. Есть у машины талон об обязательном техосмотре? Имеется. ОК. Тогда все в порядке. Интересно, выживет ли он сам…

Похоже, что водитель фуры был шофером с деда-прадеда. Увидав, что обязан размозжить небольшой автомобиль своей чудовищной массой, он совершил чудо. При практически неработающем, разбитом в лепешку рулевом управлении он заставил невозможное сделаться возможным. Он отпустил тормоз, хотя все в его охваченном паникой организме кричало, чтобы ни в коем случае его не отпускать, и сдвинулся вправо. Парень оказался чертовым гением! Да что там, почти что Богом. Это он стал причиной того, что произошло чудо. Легковая машинка, вместо того, чтобы врезаться под корпус, срезая пассажиру голову, стукнулась аккурат в громадное переднее колесо грузовика.

Голубоглазый мужчина услышал взрыв пиропатрона, натягивающего ремни безопасности. Нос разбила воздушная подушка. Зоны смятия приходили в «компактное» состояние. Компьютер попускал ремни, не желая повреждений печени, металлические колебательные контуры втиснули двигатель под ноги пассажира, чтобы не превратить берцовых костей в костную муку; рулевая колонка взорвала собственные заряды и встала торчком, чтобы не раздавить ему череп. Подушка постепенно спускала воздух.

Водитель легкового автомобиля очнулся в салоне, освещенном призрачным отсветом. Господи! Живой? Сколько там было на спидометре? — идиотская мысль. — Сто шестьдесят? Сто восемьдесят? Блин, могут ли за это выдвинуть ему обвинения? Блиииин… Ну что за аберрации. Он жив. Жив… Это самое главное.

Откуда здесь отсвет? Он глянул в бок. Пластиковая трубка химического осветителя выпала из ящичка и об что-то стукнулась… Во, номер. Эту светящуюся трубочку он получил во время наводнения во Вроцлаве. Достаточно было раздавить размещенную в пластиковой изоляции стеклянную капсулу и потрясти — оранжевое свечение, вызванное химической реакцией, исходит из трубки целых шесть часов. Сотрясение, вызванное аварией, запустило это дешевенькое чудо современной техники. Теперь рваный металл отблескивал апельсиновым светом.

Господи… Какие у нас потери? Мужчина закрыл один глаз, потом другой. ОК. Оба в порядке. Печень, ребра, шея. Что-то тепловато… Колени, ступни, локти… Живот, промежность, бедра, руки… Во рту он чувствовал соленую жидкость… Спокойно, это только воздушная подушка сломала ему нос. ОК. Все в порядке. Паралич? Он пошевелил пальцами рук и ног. Парализован он не был, но… это ведь может наступить позднее. Не помнил. Все его знания по данной теме были родом из фильмов. Не шевелиться. Ему нельзя двигаться. Переломы? В данный момент нельзя ничего сказать. Погоди… Он ведь может сгореть! Блииииин!!! Сопя от усилий, мужчина пытался нащупать блестящий в оранжевом химическом свете хромированный пусковой клапан огнетушителя. Нет, нет, спокуха. Прерыватель перекрыл подачу топлива. Интересно, а у того грузовика тоже имелось подобное устройство? Нет, это не имеет значения — пытался преодолеть он страх — грузовик приводится в движение дизелем, а дизельное топливо просто так не загорается. Спокойно. Впрочем, что мог он сделать гигантской фуре, врезаясь ей в колесо на своем автомобиле весом не более пары тонн. Но… черт! Ведь те, что ехали сзади, тоже должны были влепиться в бронированное препятствие.

Водитель был накачан адреналином по ноздри окровавленного носа. Организм пытался помочь, подкачивая кровь к жизненно важным органам, к мозгу и печени. Мужчина испытывал тепло в животе и голове, холод в пальцах рук и ступней. Мозг тоже старался. В мыслях крутилась откуда-то запомнившаяся инструкция: «Если на шоссе с тобой произошла авария, не выходи из разбитой машины. Движущиеся сзади машины будут бить сзади. И большие шансы у тебя тогда, когда сидишь пускай и разбитой, но металлической коробке, чем в непосредственном столкновении с чьим-то бампером. Сиди на сраке, мать твою так, и не отстегивай ремней!!!»…

Высаживаться. Ничего себе.

Вообще-то, он даже не мог двигаться. Водитель слегка наклонил голову. Кровь из носа потекла на рубашку. Даже если бы и захотел, покинуть автомобиль он не мог. Он и сам толком не знал, какая часть искореженных металлических листов — это двери… Стылым, как бы принадлежащим кому-то другому пальцем, он выдернул предохранитель спуска огнетушителя. Тот повис на большом пальце. Ничего больше сделать он не мог. Радио уже не играло. По-видимому, из разбитого аккумулятора вытек электролит.

— Здесь! Здесь! — услышал мужчина крики снаружи. — Ой, мама родная… курва!..

Как долго был он без сознания. Снова крики:

— Давай ножницы! Сюда, сюда!

Ножницы? Дорожные спасатели. Он был без сознания, как минимум, полчаса. Двадцать минут? Пятнадцать? Быстрее добраться на место не могли. А может… Кхр-трах! Он услышал громкий треск.

— Вы живы?

Что за идиотский вопрос.

— Вытащите меня, — ответил он, точно так же по-идиотски.

— Пожалуйста, не надо дышать глубоко! И выполняйте указания. — Тр-ррах! — Расслабьте мышцы, пожалуйста. Ничего не бойтесь. Сейчас мы вас вытащим.

Тр-ра-рах! Металлические листы поддавались нажиму стальных плеч пневматического раздвижного устройства.

— Все в порядке. Все уже в полном порядке, — мужчина уже видел шлем спасателя, который цитировал абзацы из инструкции. — Расслабьтесь, пожалуйста, ничего не бойтесь, мы уже на месте. Сейчас мы вас отсюда вытащим. Только действуйте совместно с нами! Прошу вас, не засыпайте.

Да кто, курва, им пишет тексты? Какой-нибудь старый пердун — спец по технике безопасности?

Ба-бах! Ножницы куда-то скрылись. Мужчина почувствовал, как несколько рук пытаются его охватить. Сила света оранжевого химического фонаря в салоне несколько уменьшилась. Кто-то надел ему на шею ортопедический воротник. Другой ножом перерезал ремни. Начали вытаскивать. Мужчина опасался боли. Но вообще-то, не почувствовал ничего, кроме нажима ладоней.

— Гооосподи, похоже, целый.

— Ну ладно, все в порядке, все в полном порядке. — Водителя положили на обочине. Мужик в белом халате сделал укол в бедро. — Попрошу не двигаться.

Ослепительный свет отоларингологического фонарика величиной с карандаш. Потом еще укол, на сей раз — в ладонь.

— Есть его документы, вот…

— Мы надели на вас венфлон, пан… Василевский. Попрошу не двигаться, попрошу сотрудничать.

Кто-то разрезал окровавленную рубашку. Два умелых разреза, и клубок окровавленной ткани полетел куда-то в сторону. Василевский приподнялся на локтях. Он чувствовал себя хорошо. Чувствовал себя, словно молодой бог. Господи Иисусе, что адреналин делает с человеком.

— Лежите, лежите спокойно. Прошу вас сотрудничать с нами, — сказал врач из скорой помощи.

— Да со мной все в порядке.

— Хорошо, хорошо… Видел я как-то раз одного типа, который бежал через поле так быстро, что мы не могли догнать. Вроде бы все и ничего, — врач слегка усмехнулся, — но перед тем ему оторвало правую ступню.

Василевский тоже усмехнулся.

— Да ничего со мной не случилось…

— В принципе оно так, — согласился врач. — Вот только… В шоковом состоянии можно даже летать без крыльев.

Два санитара принесли носилки. Голубоглазого закрепили ремнями и упаковали в карету скорой. К счастью, стояла средина ночи. Так что сирену включать не потребовалось. Тут до Василевского дошло, что он не осмотрел места аварии. Он глянул на сидящего рядом санитара.

— И сколько столкновений?

Тот с пониманием покачал головой.

— Семнадцать! — улыбнулся он. — Пана точно по ящику покажут!

— И круто?

— Ууууу, — махнул рукой санитар. — пан хоть в ту фуру впилялся, так в переднее колесо. В рубашке родился, блин. А двое следующих всандалилось под нее. Ну им кабины посрезало, и хана. Потом мерс в вашу машину, он и заслонил…

— Перед чем?

— Потом ехал грузовик, — санитар перекрестился. — Семеро, — провел он себе пальцем по шее и заговорщически подмигнул, — про этих я точно знаю. Остальные ранены, более или менее. А что потом, поглядим, — сунул он палец в рот и начал колупаться в зубе. — А пан, честное слово, в сорочке родился. Спасатели вытаскивали, словно сардину из банки.

Василевский попытался сунуть руку в карман, но ремни никак не позволяли.

— Там, в брюках у меня телефон, — он даже не мог указать подбородком. — Не могли бы вы позвонить к этим, из страховой помощи. Номер приклеен под дисплеем.

— Легко. — Санитар осторожно вынул телефон из кармана и ввел номер. Оператор тут же ответил. Пару минут он описывал ситуацию, затем глянул на Василевского. — Он говорит, — указал он на дисплей, — что с машиной все нормально. Стащат с шоссе и заполнят все нужные бумаги. Спрашивает, приехать ли за вами.

— Приехать.

— Хорошо, так я ему и передам.

* * *

Василевского завезли в больницу в Легнице. Он лежал на носилках в приемном покое, среди менее или более раненых. Как мало пострадавшего, в очередь на осмотр его поместили последним. Ну, может, предпоследним. За ним была только маленькая девочка, прижимавшая к себе плюшевого мишку. Она выпала из автомобиля, на спине были небольшие ссадины. Девчушка хлюпала носом, потому что не знала, что с родителями. Судя по виду остальных лежавших на носилках людей, с ними могло быть паршиво.

Василевский с ума сходил от скуки. Кроме сестры, которая взяла у него кровь на анализ, больше никто не появился. Врачи были заняты более тяжелыми случаями. Привязанный ремнями, обездвиженный ортопедическим воротником, он чуть не выл, ожидая дня страшного суда. И ужасно хотелось курить. К счастью, появился представитель его страховой компании, хотя в первый момент он повел себя не слишком профессионально.

— Я еб… воскликнул он, видя тела на носилках, занявшие всю площадь. — Эй, пан, вы тут не умирайте. — Но потом заставил себя говорить профессиональным, вежливым тоном. — Сейчас я устрою машину скорой помощи, отвезем вас во Вроцлав. А тут не умирайте! Умоляю пана!

* * *

Медицинскую машину удалось устроить в пять минут. Ехали они по боковой дороге, через Конты Вроцлавские. Ужасно трясло. Зато до Больницы Сорокалетия на улице Каминьского добрались быстро. Здесь уже было более профессионально. Молниеносно взяли кровь. Потом рентген: грудная клетка, шея, позвоночник. Томограф. Мозг. Вроде бы все в порядке. Молодой врач в сопровождении негра-стажера провел тщательный осмотр Василевского. После этого, наконец, с него сняли этот долбаный пластиковый воротник, уложили на столе, сестра в снежно-белом халате облила ему правое предплечье спиртом, при чем, в таком количестве, что от запаха пострадавший чуть не подавился. Новый укол. После чего хирург, без всякой боли, буквально за пару секунд, извлек из запястья осколок металла размерами миллиметра два.

— Да вы, видно, в сорочке родились, — сказал врач, поглядывая на металлический кусочек, который держал пинцетом. — Операция закончена, а пациент все еще жив… Это уже второй раз за год мне так удается.

Василевский расхохотался. Боже! Любимая его цивилизация вновь вспомнила о нем. Вновь он был в месте с хорошей организацией, хорошо снабженном соответствующими техническими средствами, обладающем нормальной и качественной информацией. Он находился в месте, где на работу брали только специалистов.

— Спускайтесь со стола, — приказал врач. — А то еще пролежни случатся.

— Могу ли я… — пострадавший облегченно поставил ноги на полу. — Мог бы я, как бы это сказать, «не оставаться до утра под наблюдением»?

— Как скажете. Только могу предложить совет. Вызовите такси, попросите водителя купить пол-литра и езжайте домой, чтобы нажраться до последнего. Вообще-то, врач не имеет права давать подобные указания, но…

— Понял. — Василевский только сейчас глянул на свой обнаженный торс. — Можно получить какое-нибудь одеяло?

Глупо было бы шататься по городу в одних брюках. Его разрезанная, окровавленная рубашка валялась в кустах где-то неподалеку от Легницы. Вместо одеяла он получил старенький, застиранный до крайности халат. Еще получил тампон, хотя кровь из носа уже и не текла. Кто-то сунул ему в карман заполненный формуляр приема на срочном дежурстве, его попросили подписать какую-то бумагу. Наконец-то он мог выйти в теплую ночь и закурить сигарету. Василевский вызвал такси по телефону, не забывая про заказ на бутылку зубровки. Его всего трясло. А иногда даже все плыло…

* * *

Постоянное высиживание по ночам перестало быть проблемой в тот момент, когда он махнул на нее рукой. Просыпался в три, в четыре и не мог заснуть. Черт его знает, то ли невроз, то ли возраст… В конце концов, не такой он и старый, сорок лет — не приговор. Не будем об этом. Поначалу мешало, потом уже нет. В каком-то смысле, это сделалось эссенцией его жизни. Летом бывало даже приятно, зимой — похуже. Летом мог наблюдать ранний восход солнца, мог выпить в сносной температуре, мог выйти из дома и знакомиться с людьми с той же самой проблемой. Странные персонажи из сна, кружащие в самых невозможных местах, в темноте, в предрассветной серости, в первых лучах летнего солнца, появляющихся в четыре часа на совершенно опустевших улицах. И речь здесь идет никак про полицейских, городских стражей или мусорщиков, которые лишь в такое время могли эффективно опорожнять контейнеры, поскольку потом пробки отбирали у них всяческую возможность действовать. Он познакомился с несколькими поставщиками, например, с паном Метком, которому пару раз помог выгрузить подносы с хлебом, и который, в благодарность угостил его целой серией анекдотов, касающихся «жизни после жизни» — именно так называют профессионалы предрассветные часы. Он наблюдал таинственных типов, снующих в странной, онирической[31] атмосфере, в по-настоящему пустом городе. Тогда люди каким-то подозрительным образом делались вежливыми, сочувствующими, готовыми помочь и поболтать; когда можно было их узнать, можно было им помочь, можно было сделать массу странных вещей. Пару раз ему случилось проснуться в три. Тогда он выставлял будильник и отправлялся в город. Этот одинокий мир интриговал его все больше и больше. Встретил мужичка, выгружавшего контейнеры с пивом у заднего хода в магазин, разговорились. Выпили пару бутылочек, сидя на загородке у магазина. Странное время перед рассветом… Если бы он попробовал сделать то же самое часов в семь — его бы обматюкали, в лучшем случае. В другой раз забрел в ресторан, где персонал слонялся, ругаясь, что приходится торчать всю ночь на посту, потому что пара пьяных шишек не желает уходить, несмотря на такое время. Он подошел к официанту с опухшими глазами, потому что парню страшно хотелось спать, и сказал:

— Старик, мне нужно поесть (без каких-либо объяснений: «жена уехала, а я голодный», «не могу спать, потому что всего колотит»).

И свою еду он получил. Его похлопали по спине, отказались от оплаты. Официант даже присел, и они поговорили.

Вот интересно, а было бы все так же мило часов в семь, если бы, естественно, в семь часов он нашел еще открытый ресторан. Наверняка получил бы в морду за те слова, которые в четыре утра вызвали столь положительную реакцию.

Он частенько размышлял, что было такого в этом странном, опустевшем, ночном городе, вызывавшие, что люди, которых встречал, неожиданно признавали его за своего, за члена особой общности, чем-то отмеченного представителя тайного клана. Почему продавец, следящий за загрузкой новых товаров в собственный магазин в пять утра, в сонном, рассеянном свете посвятил ему полчаса, а уже в восемь мог предложить, самое большее, профессиональную, безразличную улыбку. Почему перед рассветом все становятся людьми для людей, а потом — всего лишь безликой толпой. Слишком много народу? Или это остатки атавизмов пещерных времен: «Ночью все мы должны держаться вместе, чтобы пережить, ну а днем… тут, ежели чего, можно и по морде, а потом и маленький доносик». К какой теории он склонялся сильнее? Возможно, к теории слишком большого количества. Мораль осажденного муравейника? Уже Гомбрович писал, что невозможно охватить разумом слишком многого. Человек, идущий по пляжу, увидав одного, перевернутого на спину жучка, поможет ему встать на ноги; видя же сотни страдающих жучков, пройдет безразлично; видя тысячи жучков… начнет их топтать. Не так ли и в городе? Потому-то, перед тем как толпа высыплет на улицы, к человеку отнесутся как к своему, как к члену семьи, ну а потом — словно к врагу, агрессору, солдату чужой армии.

Что-то странное происходило с его психикой. Магический мир «Книги Идолопоклонства»[32] Шульца. Таинственные явления, словно за гранью реального мира, странные люди, какие-то жуткие мысли в голове…

А потом вставало солнце, и он вновь превращался в закончено логичное существо: что необходимо приготовить к сегодняшней встрече, хватит ли бензина в баке, чтобы справиться со всеми запланированными делами, или о чем0то забыл, наверняка ли записан номер телефона и время, когда следовало позвонить по делу, и… и… еще…и… (какая-то частичка волшебства все же оставалась) Будет ли завтра снова ночь?

Будет, будет — успокаивал он сам себя. Злобствующие люди снова превратятся в своих, в членов его клана, в братьев, готовых встать за спиной, чтобы защитить в нужде, и, если только не заснут, будут ему способствовать.

* * *

Воспоминания об аварии затирались. Он сменил жилище, приказав секретарше воспользоваться предложением первого попавшегося бюро по сдаче жилья в найм, и переехал, даже не зная толком, где находятся Карловице, которые с этих пор станут его домом. Мебель ему хотелось приобрести через Интернет, только ничего интересного не нашлось. Тогда он нанял архитектора и декоратора интерьеров. Через пару дней все было готово. Все рано, он и так практически не будет там жить. Паршиво он чувствовал внутри любых помещений.

Сейчас он стоял в очереди к кассе на бензозаправке «Esso» с банкой пива в руке. Зевал, потому что неожиданно захотелось спать. Он позвонил секретарше. Та взяла трубку, не слишком понимая, кто и что — наверное, он сорвал ее с постели.

— Слушай, купи мне какую-нибудь машину.

— А какую, шеф? — зевнула та еще более раздирающе, чем он сам.

— Какую угодно. Зайди в первый попавшийся салон и купи, что у них есть на складе. Лишь бы мы могли себе позволить.

Отключился, потому что сотрудник как раз нацелил в него в банку лазером, желая прочесть штрих-код. А у Василевского не было даже несчастных трех злотых в кармане, так что расплатился кредиткой, правда, в два часа ночи никаких комментариев на этот счет не последовало. Он вышел на валы, насыпанные для защиты от наводнений. Секретарша отзвонилась через двадцать минут, сообщив, что у нее имеется приятель, автомобильный дилер, и что он предлагает «альфу ромео», двухдверную, спортивную, на самых замечательных условиях. Хотя секретарша Василевского уже привыкла к экстравагантным выходкам начальника, на сей раз он ее здорово шокировал, раз ей пришлось будить ночью знакомых.

— Средства на это у нас имеются?

— Уфф, шеф… Мы можем позволить себе и мерс, если хотите.

— Ладно, пускай будет альфа. Только утром она уже должна стоять на паркинге.

— Нет проблем, будет.

Василевский отключился, уселся на лавке и вскрыл банку. Валы от города отделял канал, ведущий к речной верфи. В последнее время им редко пользовались. Так что спереди у него был шикарный вид на море камыша, освещенное натриевыми лампами из гипермаркета Леклерка, сзади — на течение реки с подмигивающими фонарями барок, подплывающих к шлюзу. В правое ухо Василевский вставил наушник радиоприемника. Закурил. Бедные русские моряки как раз умирали в скорлупе подводной лодки, затонувшей в холодных водах далеко отсюда, а вокруг них заводили дурацкие, политические маневры. Василевский затянулся дымом. Было тепло. Приятно. Вот только комары досаждали. Василевский вытащил из кармана баллончик с «OFF» ом и быстро выиграл противовоздушную баталию. Средство действовало безотказно.

Василевский обожал эти предрассветные часы. Но тут справа заметил нечто необычное. Человек в костюме на валах, в три часа ночи? Да еще и подсвечивающий себе фонариком. У незнакомца был четко определенный маршрут — он подошел прямо к лавке.

— Пан Василевский? — спросил мужчина. Затем показал удостоверение с печатями, голографическими знаками и прочими прибамбасами. — Алек Мержва, Центральное Следственное Бюро.

— Слава Богу, — усмехнулся Василевский. — Я уже думал, что вы стукнете меня бейсбольной битой и заберете телефон.

Тот улыбнулся в ответ. Без приглашения присел рядом и погасил фонарь.

— Прошу прощения за беспокойство в столь необычное время. Тем более, в таком месте.

— Валяйте.

— Вижу, что вы, как обычно, не спите.

Василевский лишь пожал плечами.

— Как обычно? Я что, сделался настолько важной особой, что кто-то за мной следит?

Мержва только махнул рукой. Затем слегка прикусил губу.

— Вы знаете, — глянул он в сторону, по правилам, ведя следствие, подозреваемого вызывают в управление, выпытывают, представляют доказательства и… — он понизил голос.

— Ааа, понимаю, — Василевский почувствовал легкий укол беспокойства. — Там, на шоссе на спидометре было больше ста шестидесяти? И этим занимается Центральное Следственное Бюро?

Мержва усмехнулся.

— Вы разрешите рассказать вам одну историю?

— Пожалуйста.

— Некий человек вел автомобиль с очень большой скоростью, хотя, лично для меня это несущественно, в сторону Згоржельца. Неподалеку от Легницы он врезался в переднее колесо большегрузного авто.

— Хмм, аллюзию я понял. Но где преступление? Самое большее, мне грозит административный штраф…

— Вам? — спросил Мержва.

— Не понял.

Полицейский покачал головой.

— Тем человеком был Роберт Даронь.

Василевский пожал плечами. Ситуация делалась все более нереальной.

— Не понял?…

— Ладно. Скажем иначе. Некий человек столкнулся с магистральным тягачом. Спасатели вытащили его из машины, врач скорой помощи разрезал окровавленную рубашку и выбросил куда-то на обочину. Санитар скорой помощи вызвал представителей страховой компании. Некоего человека перевезли в больницу в Легнице, где у него взяли кровь. Приехал представитель страховой компании, после чего пострадавшего перевезли во Вроцлав. В Больнице Сорокалетия в первую очередь у него взяли кровь на анализ. В подобных обстоятельствах, как правило, делают две экспертизы. Первая должна установить, был ли водитель трезвым, вторая — чтобы определить группу крови. Ведь, вполне возможно, для возможной операции могло понадобиться переливание.

— К чему вы все это ведете?

— Так вот, копия результатов любого исследования попадает на стол офицера дорожной полиции, который занимается выяснением причин аварии. И… — Мержва понизил голос. — Офицер из Легницы получил следующие данные: у пациента из легницкой больницы была кровь с группой АВ, резус-фактор положительный, а у вроцлавского пациента — группа крови 0, резус-фактор отрицательный…

— Чушь. Кто-то просто спутал пробирки.

— Естественно, так он сначала и подумал. Он проверил карточки в обеих больницах и… поехал на место происшествия. Там он нашел окровавленную рубашку и отдал на дополнительные исследования. Результат: группа крови АВ, резус-фактор положительный.

— И что вы хотите этим сказать?

Мержва вновь усмехнулся.

— В данной ситуации первое же подозрение — самое простое. Пан Даронь, упившийся в стельку, вел автомобиль. После аварии поддался панике и вызвал помощь, чтобы избежать исследований в Легнице. По пьянке он мог и не заметить, что кровь на анализ у него брали уже в первой больнице. По дороге он позвонил своему приятелю Василевскому и попросил, чтобы тот вместо него прошел исследования во Вроцлаве. И все можно было бы устроить при самых минимальных суммах взяток.

— Что вы тут мне пытаетесь внушить? О чем вы вообще говорите?

Мержва пожал плечами.

— Я говорю о том, что гипотеза эта — абсолютная чушь, — он снова внимательно глянул на собеседника. — Оба анализа крови, как из Легницы, так и из Вроцлава, ясно свидетельствуют о том, что и пан Даронь, и пан Василевский были трезвы как… уж извините, свиньи.

— Боооже!.. А мне так кажется, что всякий может подойти, сесть на лавочке и рассказывать всякую байду…

— Всякий может. Действительно. — Мержва пригладил волосы. — Вся проблема в том, что офицер из дорожной службы — это мой коллега. Мы говорили о том случае и… А знаете, — сменил он тему. — Автомобиль, принимавший участие в аварии, был зарегистрирован на пана Дароня. Я проверил отпечатки пальцев на руле и ключах. А не знаю, чьи они, поскольку таких отпечатков в нашей картотеке нет, но наверняка и не ваши.

— А откуда вы взяли мои? — Василевский был изумлен.

— С банки, такой вот, как эта. — Мержва указал на брошенную в траву жестянку от пива. — Подняли подобную несколько дней назад.

— За мной ведется слежка?

— Велась. Следующая гипотеза, появившаяся на сей раз у меня в голове, была такова, что вы хитро убили пана Дароня и…

— Господи Иисусе, — Василевский закрыл лицо ладонями. — Подобной чуши я давно уже не слышал, — неожиданно он прервался и поднял голову. — Означает ли это для меня какие-то неприятности?

— Это означало бы для вас огромные неприятности, — поглядел на него Мержва с самой легкой усмешкой, — если бы мы нашли тело пана Дароня. Но… Что-то мне кажется, что мы никогда его не обнаружим.

Василевский молчал, выкручивая себе пальцы. Ему казалось, будто он кружит высоко-высоко над океаном бессмыслицы, но сидящий с ним рядом офицер не выглядел таким, кто верит в океан бессмыслицы. Нет, он выглядел совершенно деловым.

— Видите ли, Роберт Даронь вел себя крайне странно. Приблизительно за месяц перед аварией он ликвидировал свою процветающую фирму, и об этом факте скрупулезно информировал налоговую службу. Он уволил весь персонал, снялся с учета в Управлении социального страхования, сообщил в статистическое управление, аннулировал с двухмесячным продлением свой договор на аренду жилища. Образец идеального гражданина, воистину. Оформил паспорт. — Мержва прикурил сигарету и глубоко затянулся. — Ну и…

— Ну и? — повторил Василевский.

— Уселся в свой «пежо» и направился в сторону германской границы, по направлению к Згоржельцу. Только на пути у него оказалось громадное колесо грузовика.

— То был мой автомобиль!

— Документы говорят нечто совершенно иное, но не будем о том. Пана Дароня неоднократно видели после аварии, как он выходил из своей квартиры. Несколько соседей подтвердили это однозначно.

— В таком случае, в чем здесь проблема? О чем вы вообще говорите?

Мержва вновь усмехнулся, на сей раз — широко. Он вынул что-то из кармана.

— А позволил себе покопаться в портфеле пана Дароня. И обнаружил его фотографию, — офицер зажег фонарь и осветил прямоугольник картона, который держал в руке. — Прошу.

Василевский дрогнул.

— Но ведь это же я!!! Это мое фото!!!

— Именно. Вы бы могли это объяснить?

— Да что объяснить, псякрев? Ведь это моя фотография!

— Выходит… вы убили своего брата-близнеца?

— Вы что, с ума сошли?

Мержва вновь сунул руку в карман. Прикурил сигарету, вынутую из смятой пачки. Глянул на фонари, освещающие паркинг перед Леклерком и на море камыша на канале, что разделял валы и гипермаркет.

— Пан Даронь мог пешком перейти границу с Чехией. Тогда не было бы ни единого следа в документах. Если бы он отправился на Запад, мы, возможно, и могли бы его как-то нацелить, но ведь он мог пересечь границу со Словакией, потом с Украиной или Россией. Тогда он находится за рамками нашей юрисдикции, а… а в бумагах ни малейшего следа. Исчез. Вот просто так исчез. И наверняка он не погиб в той злополучной аварии.

Василевский хотел перебить, но Мержва удержал его движением руки.

— Видите ли, — зевнул он, прикрыв рот ладонью. — Я выдумал уже кучу гипотез. Даронь ехал пьяным в дупель. Чушь. Вы убили Дароня. Слишком глупо. Вы являетесь агентом иностранной разведки, выдающим себя то за Дароня, то за Василевского. Слишком глупо. Чушь! И… — Мержва спрятал снимок, зажег свой фонарик и поднялся с лавки. Он выглядел по-дурацки в своем безукоризненном костюме здесь, на валах, среди деревьев и алкоголиков, среди хихикающих в кустах парочек. — И что мне с вами делать? — спросил он. — Что здесь всем нужно?

— Вы хотите предъявить мне обвинение?

— В чем? — вопросом на вопрос ответил офицер. Он бросил окурок на землю, затоптал. — Есть ли кто-нибудь, кто бы мог вас идентифицировать?

— Есть! Конечно же есть.

— Хорошо. Тогда давайте сделаем так: моя секретарша свяжется с вашей. — Он направился в сторону моста, освещая себе путь фонариком. — Прошу прощения за беспокойство.

Василевский не отвечал. Он сидел на лавке в состоянии полнейшего ступора.

* * *

«Альфа» с утра находилась на паркинге. Классная. Секретарша заслужила повышения зарплаты. Целый день Василевский провел, закупая различные аксессуары, радиоприемник, коврики, средства по уходу, освежители, замшевые салфетки, специальные тряпочки для пыли, систему динамиков, желтые и затемненные очки для различных случаев. Все это было чертовски приятно. День как-то так прошел. Вечером он поехал по шоссе на Кржыжановице (на сей раз шоссе находилось с другого конца города). Вдавил педаль газа до упора, хотя, скорее, просто из желания проверить, а не по какой-либо иной причине. Тачка летела, что твой реактивный истребитель. На поворотах цеплялась дорожного покрытия будто пиявка. Двигатель ревел на максимальных оборотах, ветер за окнами гудел, шины пели, передние фары извлекали из мрака странные силуэты деревьев… Василевский врубил радио на полную катушку. Йеаааах! Травматических остатков после аварии — никаких. Но тут приемник затих, включился телефон.

— Прошу прощения, что мешаю в такое время, — голос секретарши едва пробивался сквозь свист ветра. — Но тут звонила ассистентка офицера из Центрального Следственного Бюро.

Василвский коснулся пальцем кнопки, поднимающей боковые стекла. Теперь было слышно лучше.

— Так?

— Фамилия — Мержва. Он желает встретиться с вами и лицом, которое может вас идентифицировать.

— Нет проблем. Сегодня в полночь на паркинге на улице Казимежа.

— В том, многоуровневом?

— А разве там есть еще какой-нибудь?

— Так и передам. — Привыкшая к его чудачествам, она, все же, решила удостовериться: — А время не странное?

— Для пана Мержвы — нет. Передай ему и позвони моему психоаналитику. Пускай будет там без четверти двенадцать.

Секретарша какое-то время удивленно молчала.

— Господи! Без четверти двенадцать? На паркинге?

— Да. — Василевский коснулся кнопки, прерывающей соединение. Потом снизил скорость. Выбрал первый же съезд с шоссе, окруженный оставшимися еще от немцев бетонными противотанковыми ежами. Похоже, что он очутился на полигоне. Он открыл дверь, повернулся на сидении и опустил ноги наружу. Покусывая губы, он вскрыл банку пива, глядя на темно-синее, быстро темнеющее небо. Потом закурил.

Здзисек Ковальский много лет назад сменил имя на Моисей Хиршбаум. Был он стопроцентным поляком, с широким славянским лицом, но… ну разве видел кто-нибудь настоящего психоаналитика по фамилии Ковальский? Подобная фамилия не обещала успехов в профессии последователей Фрейда.

К тому же Здсисек был безнадежным водителем. Василевский, который в поисках места въехал на самый третий этаж стоянки, чуть ли не врезался в капот «фиата мареа», который приближался с противоположной стороны. Он рванул руль, усиление «альфы» чуть не вмазало его в бетонную стенку. Он притормозил с писком шин, затем подъехал поближе — чтобы оба автомобиля остановились борт в борт. Два боковых стекла с электрическим управлением бесшумно поползли вниз.

— Здзисек, псякрев! Как это тебе удалось ехать с противоположной стороны?

— Разыскивал свободный бокс, — Ковальский/Хиршбаум в панике глянул на свою панель управления. Как минимум три светодиода сигнализировали непорядок.

— Но ведь здесь мало места, чтобы развернуться и ехать по ходу.

Ковальский гордо поднял голову.

— Поляк сможет!

Василевский рассмеялся, но тут же сделался серьезным.

— Здзих[33], я, похоже, схожу с ума. Помоги мне.

— Вовсе ты не сходишь с ума, старик.

— Слушай, ко мне прицепился какой-то полицейский. Он говорит, что я — это не я. Слушай, Здзисек, помоги мне… или ему.

— ОК, а он заплатит за консультацию?

— Не смейся. Что-то у него на меня есть. Он… Похоже, он псих!

— Я как раз специалист по психам.

С обрамленного бетонными стенами пандуса неожиданно выскочила синяя «лянча». Собеседники услышали писк резины и чью-то ругань, затем щелчок открываемой двери. Алек Мержва подошел к фиату. Бамперы двух автомобилей разделяли считанные сантиметры.

— Господи Иисусе, ведь я мог в вас врезаться!

— Не Иисус, а только Моисей, — парировал Здзисек. — Моисей Хиршбаум. Приветствую от всего сердца, — протянул он руку.

Мержва пожал руку психоаналитику. Покачал головой.

— Как это вы здесь так развернулись, чтобы блокировать проезд?

— Поляк, он может! — рассмеялся Василевский.

— А вы, надеюсь, не из ГАИ? — удостоверился Здзисек.

— Мммм… Алек Мержва, Центральное Следственное Бюро, — офицер глядел на бампер своей машины с неким недоверием.

— Так как! Припарковываемся и идем, или пьем здесь?

— Я не займу у вас много времени, — сказал офицер.

— Тогда пьем здесь, — Василевский вынул из контейнера в двери альфы три банки пива. Две подал через окно.

— А он точно не из дорожной полиции? — указал Хиршбаум на Мержву. — Я могу выпить пиво и вернуться домой на машине?

Полицейский присел на капоте фиата. Он усмехнулся, не очень-то сердечно, затем сделался серьезным.

— В состоянии ли вы идентифицировать этого человека? — спросил он у Хиршбаума.

— Хмм… «Этого человека» я знаю достаточно хорошо. Как и всякий психоаналитик свою жертву.

— И с какого времени вы его знаете?

— Лет уже шесть. Или дольше.

— А вам не знаком Роберт Даронь?

— Нет.

— Как часто вы встречались с Василевским?

— Где-то раз в неделю. Иногда — даже чаще.

— Хорошо. Вы когда-нибудь видели его документы?

— Нет.

— Вы ведете тщательную документацию собственных пациентов?

Здзисек одарил его широкой улыбкой.

— А на этот вот вопрос я стану отвечать, когда меня заставит решение Суда Польской Республики. Я врач и не могу предоставлять какие-либо данные относительно своих пациентов.

— Понимаю, — Мержва слегка пожал плечами. — Но ведь я спрашивал только про документацию, а не о личных данных ваших пациентов.

— Я ничего не скажу.

— Почему пану Василевскому требовались консультации психоаналитика?

— На эту тему я ничего не скажу.

— Нууу, ведь это же не совсем нормально, когда владелец процветающей фирмы ходит к психоаналитику, причем, это единственное лицо, способное его идентифицировать?

— От меня вы ничего не узнаете. Относительно своего пациента я ничего не скажу, разве что меня заставит Суд Польской Республики.

— Ладно, ладно, — прервал его Мержва. — Теперь вы, — глянул он на Василевского. — Я тут покопался немного в ваших документах.

Тот приподнял брови.

— Какой официальный язык действует в Белизе?

Василевский выпучил глаза, удивленный Хиршбаум наклонился над рулем.

— Не понял?

Мержва усмехнулся.

— А где находится Белиз? Приблизительно… в какой стороне света…

Офицер какое-то время глядел на парочку. Он явно не ждал ответа. Прикусил губу.

— Я тут покопался в ваших документах, — повторил он. — Полгода тому назад вы прилетели во Вроцлав рейсовым самолетом из Франкфурта. В аэропорту у вас украли все документы. Среди всего прочего был украден и паспорт, о чем вы, собственно, скрупулезно заявили в полиции. Вы… — офицер понизил голос. — Вы ведь всегда весьма скрупулезны, правда?

— О чем вы вообще говорите?

— Я говорю о том, что легче всего устроить себе новый паспорт в Белизе. Это вопрос исключительно финансовый. Только я не об этом. Их консульство в Германии выдало вам дубликат, а затем вы подали заявление о натурализации в Польше. Что, если учесть ваш внешний вид, язык общения и представленные документы о предках, реализовать было совершенно несложно. И вы стали польским гражданином.

Мержва откинулся на капоте и отпил глоток пива.

— У меня такое странное чувство, что вы никогда не были в Белизе, что вы не знаете, какой там официальный язык, и вы даже понятия не имеете, где эта страна находится, и более того… Что-то мне подсказывает, что вы и в Германии не были.

— В чем вы меня подозреваете? Что это вообще за чушь?

— Я вас ни в чем не подозреваю. Любой преступник поступил бы раз в сто умнее. Не говоря уже об агентах иностранной разведки.

Хиршбаум закури. Он, казалось, вовсе не был удивлен сообщениями полицейского.

— Я мог бы все это пояснить, — буркнул он. — Если, конечно, буду иметь согласие своего пациента, — заявил он официальным тоном.

На сей раз Мержва удивленно вскинул брови. Точно так же, как и Василевский.

— Что-то я не понимаю.

— Я мог бы объяснить все происходящее… Конечно, если мой приятель и одновременно пациент позволит.

Мержва вопросительно глянул на Василевского. Тот кивнул.

— Честно признаюсь, я тоже мало чего понимаю, но… — он пожал плечами. — Если речь идет об открытии врачебной тайны, то ладно…

— Точно? — спросил у него Хиршбаум.

Василевский удивленно глянул на него.

— Ясное дело, — только и ответил он.

— Несмотря на внешний вид, дело довольно простое. Ты страдаешь… Он страдает раздвоением личности.

Василевский уставился на него.

— В настоящее время он находится в регрессивной фазе. Вот сейчас даже не помнит, по какому делу ко мне приходит. Только не спрашивайте у меня про латинские термины или точные научные объяснения, потому что ничего не поймете. Это определенный вид амнезии, связанной с расстройствами личности. В определенный момент Василевский, ну… как бы это сказать… Превращается в другую личность. Он внезапно перестает помнить, что является кем-то совершенно другим. И… ну… начинает новую жизнь.

— Погодите, погодите-ка. Правда, я обладаю весьма туманными понятиями о шизофрении. Но никак не могу себе представить, как больной перед приступом, в течение нескольких недель, с необычной тщательностью закрывает свои служебные дела, включая сюда и соцстрахование, налоговое управление и всю остальную любимую нашу бюрократию…

— Действительно. Это сложно себе представить, — развел Хиршбаум руками. — Что поделаешь. Мы до сих пор мало чего знаем о психических заболеваниях. Со времен Фрейда продвинулись буквально на волосок.

— Момент, — вновь перебил его Мержва. — Вы утверждаете, будто бы ваш клиент, ни с того, ни с сего, начинает новую жизнь, забывая о предыдущей? Он придумал, будто бы является Робертом Даронем?

— Нечто подобное я и хочу сказать.

— А каково же его настоящее имя?

— Не знаю. Лично я знаю его как Василевского, но это еще ни о чем не свидетельствует.

— И, извиняюсь за выражение, психически больной человек открывает фирму за фирмой, и в каждой немедленно достигает ошеломительного финансового успеха?

Хиршбаум расхохотался.

— Шизофреники — очень умные люди, — продолжал он хихикать. — А у этого вдобавок имеется одно специфическое свойство. Он обладает гипнотическим влиянием на людей.

— Вы хотите убедить меня, будто бы кто-то, понятия не имеющий об Интернете, неожиданно учреждает фирму, по объявлению в газете нанимает секретаршу и пару программистов, а уже через неделю способен позволить себе приобрести новенькую «альфа ромео»?

— А что такое вообще бизнес? — вопросом на вопрос ответил Хиршбаум. — Это искусство убедить контрагента, чтобы он заключил сделку именно с вами, а не с Ковальским или Новаком, которые предлагают то же самое. Вот и все. Гипнотического влияния на людей будет вполне достаточно.

— Секундочку. Вы хотите сказать, что через месяц он с равным успехом будет продавать грузовики, а через год — женские трусики?

— А еще он может создать Польскую Космическую Промышленность. Проблема лишь в найме специалистов и нахождении партнеров. А вот это второе ему удается очень даже легко.

Мержва покачал головой.

— Все это в башку не помещается, вы мне какую-то чушь пытаетесь сунуть, — разгневанно остановил он Хиршбаума. Теперь вместо одного подозреваемого у него появилось двое.

— Да пожалуйста… Как вы прекрасно знаете, никакой он не агент разведки Гондураса, никакой не преступник. Если так уж желаете, предъявите ему обвинение. Но в чем? В убийстве Роберта Дароня? А где тело? За получение паспорта за взятку? Так можете проверять в Белизе до конца жизни! Это уже мания преследования! Он будет менять шкуру словно змея. Постоянно, каждый сезон, непрестанно. Только вы ни на чем его не выцепите, потому что он чертовски скрупулезен в устройстве дел с налоговиками, что вы и сами отметили.

— И вы называете это шизофренией?

— Если говорить честно, то я не знаю, что такое шизофрения. Только прошу не удивляться, если через год вы станете вести дело Элизы Вуйтчак, гражданки Китая, богатой как тысяча чертей, проживающей в одном из вроцлавских богатых вилл, и станете размышлять над тем: куда девался Василевский.

— Ну… это уже вы пересолили.

— Возможно, но не сильно.

— Но вы же сами говорили, что уже много лет знаете пациента по фамилии Василевский.

Хиршбаум вновь расхохотался.

— Даааа? Говорил? На самом деле? — Он закурил. — А разве я, случаем, не говорил еще, что он на всех оказывает гипнотическое влияние? И вы считаете, будто бы я являюсь каким-то исключением? Уже неоднократно я убеждался в том, что он многое что может. Быть может, пять лет назад я узнал его как Збышка Грабецкого или Стефанию Лацяк или вообще — как Иисуса Христа, но, возможно, я познакомился с ним всего пару дней назад, а он мне только внушил, будто мы знакомы много лет. То ли я толком не могу рассказать, то ли вы — понять?

— И вы являетесь профессиональным психологом?

— Профессиональным… — Хиршбаум пожал плечами. — Слово-отмычка. Вы хоть знаете, что такое психология? Вижу, что не знаете, так что поясню. Психология — это наука, выдуманная врачами, которые боялись крови, — он вновь рассмеялся, но в его смехе были слышны печальные нотки. — Нихрена мы не знаем о человеческой психике. Нихрена не знаем о мозге! Фрейд, фамилия, которую знает каждый, был научным ничтожеством, что ему неоднократно доказывали. Он — научный ноль! Ничто! Но это не мешает, чтобы фрейдизм цвел и пах. Уже в качестве философии? В качестве веры? Честное слово, не знаю. Психоанализ — это не наука, тем не менее, его применяют во всем свете.

Мержва тоже сунул в рот сигарету.

— Еще немного, и вы начнете пояснять, будто бы все это нам только снится.

О! — Хиршбаум нацелил в него палец. — И вы уже находитесь на верном пути.

— На каком пути?

— Чтобы сделаться практикующим фрейдистом. Прошу прощения, профессиональным.

Офицер лишь вздохнул. Он поднялся с капота, выбросил окурок и распрямил кости.

— Вижу, что сегодня мы ни до чего не дойдем, — буркнул он. — Но вернемся к делу. Благодарю вас обоих за встречу.

Он выбросил банку в ближайший мусорный контейнер, слегка прикусывая губу, открыл двери своей лянчии, сделал жест, будто хотел остаться, переборол себя, уселся в машину и завел двигатель.

Василевский не глядел на удаляющийся автомобиль. Вместо этого он глянул на приятеля.

— Здзисек!.. — Он не знал, как толком выразиться. — Я что, и вправду псих?

— Какой еще псих? — пожал плечами Хиршбаум. — Не бери дурного в голову.

— Говори.

Тот отбросил только что прикуренную сигарету.

— У тебя в жизни все в порядке? Какие-то проблемы, помимо этого офицерика? Кто-то тебя преследует? Гонится за тобой? Или ты опасен для окружающих?

Василевский молчал. Он не мог справиться с собственными мыслями.

— Ну, и раз тебе хорошо, нечего и беспокоиться. — Хиршбаум тоже завел двигатель. — Положи на все болт и заскочи в четверг, как обычно.

Он стартовал резко, против направления движения, затем сразу свернул на ведущий вниз пандус.

Василевский даже не успел его поблагодарить. Долгое время он просидел в молчании. Затем объехал бетонный стержень здания и попал на выездной пандус, но уже по нужной стороне. При выезде было немного хлопот с электронным билетом, поскольку никто не предусматривал, что сюда можно въехать и выехать, не высаживаясь из автомобиля и не выходя наружу. Вокруг не было ни единого человека. Какое-то время он размышлял над тем, не позвонить ли в центр обслуживания паркинга, но, зная жизнь, в эту пору там тоже никого не было, так что пришлось бы выкаблучиваться с глупыми компьютерами, которые милым голоском заставляли бы его нажимать на все новые клавиши в телефоне. Пришлось выйти и разыскивать автомат. По крайней мере, на какое-то время это отвело его мысли от всего дела. Но когда шлагбаум наконец поднялся, все вернулось.

Неужто он и вправду сумасшедший? Шизофреник с приступами амнезии? Действительно ли устроил себе левый паспорт в Белизе? Ну, псякрев! Он и вправду понятия не имел, где находится этот долбаный Белиз, какой там у них официальный язык. Не сильно-то он помнил, чтобы что-то устраивал, но… Погоди. Он придавил педаль газа, мчась через засыпающий город. Ведь должен же он что-нибудь помнить. Должен иметь каких-то знакомых. Так, погодь, погодь… Секретарша? Он видел ее несколько раз. На работу принял, и правда, по газетному объявлению. На фирме были какие-то компьютерщики, имелась бухгалтерша. Ее он видел раз в месяц, компьютерщиков — вообще никогда. Все по телефону, впрочем… а разбирался ли он в этом? Устраивал простые, хорошо оплачиваемые заказы, вот и все. Боже! Здзисек мог быть и прав. Но что бы так вообще ничего не помнить? Ни одного личного знакомого? Погоди-ка… Сам Здзисек и… и… еще кто-то! Мглистый силуэт никак не желал материализоваться в мыслях. Какая-то женщина… Какая-то… какая-то… Боже! До сих пор он жил, как во сне. Шастал ночью по пустым улицам, лазил среди деревьев в парках, постоянно сам, все время погруженный в онирическую реальность. Был психом!

Альфа промчалась через Тшебницкий мост. Мост. Его он помнил. Вообще, хоть в Карловице перебрался недавно, район казался вроде бы знакомым. Во всяком случае, какие-то его элементы. Василевский слегка притормозил. Нет, домой он ехать не может, просто не выдержал бы один, в четырех стенах. Он опустил оба стекла, поддаваясь ударам теплого ветра, и разглядывался. Он помнил гигантскую башню по другой стороне Одры и улицу, затененную кованными из железа оградами. Он свернул в улицу Каспровича, помня, что под казармами там была водонапорная башня. Василевский придавил педаль газа. Альфа рванула вперед, словно он хлестнул ее плеткой, моментально проскочив, что ни говори, длинную улицу. Башня, действительно, имелась. Равно как и казармы, сейчас принадлежавшие университету. Он свернул налево. Потом направо. Военный городок. Один из более крупных домов теперь был перестроен в инфекционную больницу. Вновь свернул налево. Он наверняка помнил эту дорогу. Помнил эту брусчатку, высокие тротуары, платформу ждя противовоздушного наблюдения на одной из крыш… Василевский прибавил газу. Альфа раскочегарилась до двух сотен в час по неровной, узкой дороге. К счастью, стояла ночь, и везде было пусто. Дорога вывела его за застройки, в поля. Нет, это не поля. Полигон. Василевский придавил педаль тормоза. Остановился на мощеном подъезде рядом с проржавевшим шлагбаумом и табличкой «Военная территория — проход запрещен». Этот подъезд он помнил… Вытащил фонарик и вышел, разглядываясь по сторонам. Счастье, что это военная территория — последний столь крупный оазис чистой, ничем не загрязненной природы буквально в нескольких минутах от центра.

Василевский заблокировал центральный замок и, освещая дорогу фонарем, направился вдоль оставшейся еще от немцев бетонной дороги для танков. Вновь он почувствовал себя будто во сне. Луна освещала странную округу, поросшую доходящей до локтей травой. Или это была не трава, а камыши? Во всяком случае, серебристое море с немногочисленными островками отдельных деревьев тянулось до самого горизонта. Он ускорил шаг. Деревья появились и возле дороги. Он видел два орудия. Немецкое «acht coma acht» и польскую переделку пятидесятых годов. Оба потрепанные, сейчас представляющие собой исключительно декорацию. Откуда-то ему было известно, что следует свернуть направо. Фонариком осветил небольшую табличку «Территория противохимических учений». В узком столбе света он видел расставленные среди деревьев заржавевшие столики и… то, чего подсознательно разыскивал. Выжженный корпус немецкого транспортера времен войны. Василевский продрался сквозь высокие травы и умело запрыгнул на наклонную броню. Какой-то шутник нарисовал на бортах свастику и знаки Африканского Корпуса. Это правда, Роммель здесь тренировался, только развалины машины не имели пустынного камуфляжа. Василевский сунул фонарик в один из открытых лазов. В средине кто-то должен был разводить костер. Изнутри панцирь был закопченный, серое покрытие стен, в большинстве своем, расплавилось. Места для солдат с разбитыми контейнерами, широко раскрытый задний, штурмовой люк, пустое двигательное отделение… Василевский спустился вниз. С трудом, через два отверстия от чертовски узеньких дверок, протиснулся в командирский отсек. Уселся, а точнее, присел, на месте водителя и глянул сквозь броневое забрало, заслоняющее наблюдательную бойницу. Щели в забрале были сделаны в форме елочки, словно в шлеме средневекового рыцаря.

И в этот момент зазвонил сотовый телефон. Василевский от неожиданности вздрогнул. Фонарь упал на пол.

— Да, слушаю?

— Приветствую, — раздался в трубке низкий голос. — Вы со мной не знакомы. Полковник Вашков.

— Хмммм… чем могу служить?

— Не были бы вы так добры подойти ко мне. Что-то не хочется брести через эту траву.

— Подойти к вам? Перепуганный Василевский выставил голову из люка. — Куда?

Почти что рядом, на боковой дороге между деревьями зажглись фары двух машин. Одна из них была исключительно крупной.

Василевский выпрыгнул из транспортера и начал продираться к деревьям.

— Я не знал, что здесь нельзя ходить. Я…

— Да не беспокойтесь, — ответил полковник и прервал соединение.

Василевский заметил несколько солдат с автоматами «берилл», когда же добрался в круг света — еще и вездеход с камуфляжной окраской, а рядом с ним — бронетранспортер. На сей раз: польский и исправный.

Высокий мужчина в парадном мундире и с фуражкой-рогатывкой на голове подошел, вытянув для приветствия руку.

— Не забивайте себе голову. Количество велосипедистов, грибников и любителей шашлыка, шастающих по этой территории в выходные, настолько велико, что если бы мы хоть раз пальнули боевым снарядом, потери превысили бы Хиросиму.

— Вообще-то, я видел табличку с надписью «Военный полигон», но…

— Успокойтесь, — Вашков пригласил его в польский транспортер. — Полковник Войска Польского не предназначен для того, чтобы ловить нарушителей никому не нужных предписаний.

— В таком случае, чему я должен быть благодарен удовольствию беседы с вами?

— Видите ли, — полковник закрыл бронированную дверь и зажег лампы дневного света. — С вами у меня имеются хлопоты. И даже не хлопоты, а крупная проблема.

— Не понял…

Вашков вынул две запотевшие банки пива из пенополистироловой сумки-холодильника. Одну из них открыл и подал Василевскому.

— Потому что вы прибыли на встречу почти что на сорок лет раньше, — широко усмехнулся он.

— Боже! Да что со мной не так? Со мной что-то не в порядке.

Долгое время полковник разглядывал его. Затем отвел глаза.

— Это все здесь, — указал он на бронированные стенки транспортера, — только лишь для того, чтобы произвести на вас впечатление. Чтобы убедить вас: все то, о чем я скажу позднее, вопреки кажущемуся, это все совершенно серьезно.

— Все то, о чем я скажу позднее, ВОПРЕКИ КАЖУЩЕМУСЯ, это все совершенно серьезно, — как эхо повторил Василевский.

— Ну да, — полковник вскрыл свою банку, тяжело вздохнул и сделал небольшой глоток. — Я сотрудник военной контрразведки. И, знаете… все подобного рода службы взаимно пересекаются. Здесь услышишь какую-нибудь сплетню, там узнаешь клочок какой-то информации, и вот мы уже чего-то там узнаем про деятельность конкурентов.

— Это вы говорите про Алека Мержву?

— Ну да. Меня ужасно заинтересовало, почему это один из лучших офицеров Центрального Следственного Бюро длительное время занимается делом, в котором никого ни в чем нельзя обвинить. Хотелось бы знать, в чем тут речь?

Василевский тоже улыбнулся. Он попробовал превосходно охлажденного пива и закурил.

— Мне и самому хотелось бы это знать.

— Понятно. Я знал, что он встретится с вами на паркинге, покопался в своих бумагах, а вы знаете, сейчас у нас имеется совершенно невероятный американский компьютер, который даже умеет распознавать лица с фотографий в различных документах и… — он резко сменил тему. — Так вот, я задал своим людям вопрос: а что, собственно, нам про вас известно?

— То что я являюсь агентом Гондураса?

Полковник вновь рассмеялся.

— Гондураса, Пуэрто-Рико, княжества Монако и Эстонии. Слишком смешно, чтобы относиться к этому серьезно. Тем не менее… И что-то мне подсказало, что я смогу найти вас здесь. Назовем это шестым чувством, даром предчувствия, гаданием на кофейной гуще. С собой я привел пару человек, но, как уже говорил, исключительно для того, чтобы произвести впечатление. Мы ждали с сумерек, ждали-ждали, и вы пришли.

Василевский тряхнул головой.

— Вы сказали, будто бы…

— Я сказал, что вы пришли на встречу на сорок лет раньше.

— Боже, опять мне кажется, будто бы я сплю и вижу сон.

— Нет, вы не спите. — Вашков вынул из конверта старую, подгоревшую по краю фотографию величиной с открытку. Вначале показал оборотную сторону. Там по-немецки было написано: «Рита, встретимся здесь через сто лет. Твой Руди». И дата: 19 мая 1943 года. Полковник без спешки повернул бумажный прямоугольник, чтобы можно было увидеть, что же на фотографии изображено. А на ней был изображен тот же самый полигон, тот же самый германский транспортер, только в состоянии пятидесятивосьмилетней давности. На крыше военной машины стоял Василевский в мундире вермахта с винтовкой за спиной. В руке у него был букетик полевых цветов, на лице улыбка.

— Это… но ведь это…

— Сегодня с фотографией можно сделать все, что только пожелаешь, — сухо перебил его Вашков. — Только по причине фотомонтажа я бы вас не беспокоил. Фотография самая настоящая.

— Откуда она у вас?

— О-о, а вот этот вопрос уже весьма интересный. Наш чудный американский компьютер, разыскивая информацию относительно вас, проводил сравнение лиц на фотоснимках. Какой-то не слишком умный программист забыл установить ограничение по времени до года, я знаю… семидесятого или восьмидесятого. А тут, бах, имеется ваш снимок! Из 1943 года.

— Вы же это несерьезно.

— Теперь вы должны понять, почему с самого начала я заявил, что, ВОПРЕКИ КАЖУЩЕМУСЯ, я буду серьезен.

— Не думаете ли вы, будто бы я этил в 1943 году!

Вашков только пожал плечами.

— Я исследовал все перехваченные после войны германские акты. И снова любопытная история. Так вот, в гестапо, а потом в РСХА, Головной Управлении Безопасности Рейха, работала одна женщина. Рита Лауш. Она была настолько хорошим следственным офицером, что поднялась достаточно высоко, будучи единственной женщиной на таком посту. Ей подкидывали наиболее сложные дела и… В сорок третьем ей подбросили очередное. В армии выявил агента иностранной разведки. Ефрейтора Рудольфа Шенка. Но тут сразу же появились сомнения. Иностранная разведка разместила в германской армии… рядового? Зачем? Дело было очень странным. Но тут мы должны немного отступить во времени. Так вот, в тридцать девятом году герра Хайни Губера должны были послать из Бреслау на войну с Польшей. К сожалению, в Тшебнице поезд сошел с рельсов. Один смертный случай: Хайни Губер. Через пару лет командование решило выслать рядового Кристиана Меллера на восточный фронт. К Сожалению, герр Меллер погиб вместе со всем взводом в авиакатастрофе под Оппель[34]. И все было бы в полном порядке, но совершенно случайно было установлено, что Хайни Губер, Кристиан Меллер и Руди Шенк — это один и тот же человек. О чем, хотя бы, свидетельствуют фотографии из соответственных документов.

Вашков выкладывал на небольшой металлический столик пожелтевшие германские документы с прикрепленными к ним фотографиями Василевского в мундирах различных родов войск.

— В обычных условиях никто голову бы себе не ломал, но что-то обратило внимание офицера, ведущего расследование. Одна весьма странная мелочь. Если какая-то разведка тратит столько энергии на то, чтобы «воскрешать» своего агента, то есть, организовывать столь серьезные несчастные случаи, чтобы прикрыть псевдо-смерть, то почему этим человеком является некто, стоящий столь низко в войсковой иерархии. Почему именно в Бреслау? С этого времени дело должна была вести Рита Лауш. Ее первым шагом стала раскопка могил герра Губера и герра Меллера. Тел в гробах не было. И вот тут начинается самое любопытное. Фрау Лауш арестовала Рудольфа Шенка. Они как раз направлялись на автомобиле в Берлин для допроса, — Вашков почесал подбородок. — Хмм… в Берлин? Обычного рядового? Зачем?

— Зачем? — повторил за ним Василевский.

— Вот этого уже никто не знает, — слегка усмехнулся полковник. — Во всяком случае, они не доехали.

— Неужели авария?

— Верно. Мне нравится ход ваших размышлений.

— Где-то неподалеку от Легницы? На шоссе?

Полковник кивнул.

— Неподалеку от Лейгниц[35], именно. Какие-нибудь ассоциации?

— Только не издевайтесь.

Вашков распрямил спину, слегка скривился.

— Спасательная группа засвидетельствовала смерть Шенка. Рита Лауш выжила. Но вот тело Шенка исчезло. Как будто его и не было. Кто бы там занимался каким-то рядовым, но…

— Но это еще не конец, правда?

— Действительно. Риту Лауш застали за тем, как она уничтожала документы по делу. Причем, к сожалению, очень эффективно. Не осталось ничего, кроме этой вот фотографии, которую в самый последний момент вытащили из печки. И одного фрагмента бумажной страницы. Следствие было передано выше. Первая гипотеза была такая: Рита влюбилась в подозреваемого, наилучшим доказательством чего является именно этот снимок; она инсценировала автомобильную аварию под Лейгниц и помогла любовнику сбежать, а потом начала затирать следы, сжигая акты. В то время, и вправду, не либеральничали. Тем не менее, в знак признания былых заслуг Риту не расстреляли, а всего лишь разжаловали и перевели в никому не нужный отдел обеспечения безопасности на завод в Диренфурте. Это нынешний Бржег Дольны.

— И что дальше?

— Ничего. Рита до Бржега не доехала. Где-то неподалеку Олавы в поезде ее случайно застрелил пьяный солдат. Его присудили к смертной казни. Приговор был исполнен в 1944 году. Ничего больше по тому делу нам не известно.

— Что-то слишком много здесь случайностей, — буркнул Василевский.

— И я так считаю, — согласился с ним полковник.

— И к чему вы ведете?

Вашков вынул из кармана очередной бумажный прямоугольничек. Какое-то время он держал его в ладони, затем положил на металлическом столике.

— Это как раз и есть Рита Лауш.

Василевский взял в руку снимок со служебного удостоверения. Боже! Эту женщину он знал! Но не в гадком фашистском мундире, как здесь. Он знал ее, без каких-либо сомнений. Боже, это та туманная фигура, которую он пытался припомнить. Господи! Вот только припомнить бы, откуда. Откуда он ее знал? Почему ее любил? Необходимо вспомнить.

Полковник Вашков следил за изменениями его лица. Отпил пива. Закурил. Вокруг царила идеальная тишина.

— А вы… вы тоже хотите меня в чем-то обвинить? — после долгого молчания спросил Василевский.

— В чем?

— Ну… не знаю. Ведь этот разговор вы ведете с какой-то целью.

Вашков лишь печально усмехнулся.

— Тааак. Обвинить вас? Что вы были агентом иностранной разведки в Бреслау, в 1943 году? А если и так, при всей фантастичности предположения, тогда вы были нашим союзником. Так что какие-либо обвинения предъявлять сложно.

— Тогда, что вам во всем этом нужно?

— Мне хотелось бы знать, над чем уже много недель ломает голову Алек Мержва. Что здесь разыгрывается?

— Я вам объяснить не могу.

— А эта странная надпись: «Встретимся через сто лет»?

— Простите. Но я — псих. Я ненормальный. Я болен шизофренией. Свяжитесь с моим психоаналитиком.

— Очень выгодное объяснение.

— Да не объяснение это! — выкрикнул Василевский, выйдя из себя. Он не мог справиться с тем, что было внутри него, что буйствовало в голове. — Я не знаю, о чем вы вообще говорите!

— Ну ладно, — полковник немного скривился. Он хотел спросить еще о чем-то, но махнул на это рукой. — Вас не подвезти до оставленной у подъезда машины?

— Был бы весьма обязан.

Вашков открыл бронированную дверь, пропустил Василевского вперед, указал на разрисованный камуфляжными узорами вездеход. Солдат за рулем включил зажигание.

— А знаете, одна вещь меня все же интересует.

— Какая?

Полковник указал ему место в машине. Он снова вынул из кармана подгоревший листок из немецкого дела. На нем четко были видны орел со свастикой.

— Зачем Руди Шенк, ни с того, ни с сего, в 1943 году начал учить польский язык?

* * *

Следующий день был одним сплошным кошмаром. Какие-то встречи, деловые переговоры, всякая бредь, чушь, бла-бла-бла… Тем более, что Василевский не выспался. Он вообще не ложился в кровать. Подпухшие глаза резало. Тем не менее, он не мог вернуться домой. Он не мог бы выдержать даже нескольких минут сам, закрытый в полностью устроенном доме. Какой-то след инстинкта самосохранения удерживал его не делать подобного. Интересно, и как мог он кончить? С кабелем питания от пылесоса, затянутым на шее и… и что? Прыжок с балкона на двухметровом удлинителе? Нет, нет. Он был сумасшедшим, шизофреником, но абсолютно ненормальным он не был. Ха-ха-ха! Он прекрасно понимал, что как только закроется в четырех стенах с телевизором в качестве спутницы жизни, то быстро кончит на двухметровом проводе, шокируя соседей ниже этажом. Он сходил с ума. Явно. Что-то было не так. Он пытался вспомнить Риту Лауш, только та в его воспоминаниях звалась иначе. Господи! Да какая еще Рита??? Ведь он никак не мог жить в сорок третьем! Даже в качестве психа. Это совершенно невозможно! Когда на город упали сумерки, Василевский отправился на Новый Рынок и вошел в немецкий бункер[36], спрятавшийся под поверхностью площади. «Зона Радио Цвет» — гласила надпись над бетонными ступенями. Сейчас там был клуб с дискотекой. Железобетонные стены гарантировали, что никакой из рвущих уши звуков не потревожит покой обитателей окружающих домов. Банда лабала на таком усилении, что невозможно было услышать даже собственных мыслей. И как раз это, более-менее, и было сейчас нужно. Василевский прошел мимо туалетов; пластиковых, прозрачных дверей. Охранники, измерившие его скучающим взглядом, кафельная плитка на полу… Боже! Откуда-то он знал, что когда-то здесь была мощеная улица в подземельях, гранитные бордюры и армированный бетон. Что когда-то наверху стреляли из пушек, а здесь, внизу, был госпиталь и склад боеприпасов. Фосфорная бомба. Потом, уже в шестидесятые годы пугали детей, заводя их в бункер и неожиданно гася свет, и тогда фосфор, въевшийся в стены, начинал светиться. Дети плакали от страха, рабочие гоготали, насмехаясь над обдувшимися малышами. Нет, нет, нет. Это всего лишь умственные аберрации. По-видимому, он должен был читать об этом в какой-то книжке. Хмм. Все-таки, нет. Он четко помнил замощенную улицу под землей. Ну хорошо. Слышал об этом еще ребенком. Другие рассказывали. Быть может, разок и был в этом месте. Возможно, разок. И, возможно, даже расплакался. Или видел разнывшегося приятеля. Так что оттуда, из шестидесятых, он и помнит мощеную улицу под землей. Нет, он не сумасшедший. Не псих. У него только шизофрения, а ее можно контролировать. Можно! Нужно только захотеть.

Василевский присел у стойки, и вопя во все горло, чтобы бармен смог услышать его в грохоте суперусиленной группы, заказал большуууую текилу. Взамен получил полный стакан, здесь не цацкались с рюмочками, и тарелку с нарезанными лимонами. И он начал заливать текилу в глотку, загрызая парой долек. Он хотел напиться. Упиться, и забыть обо всем. Забыть про бабу по имени Рита… Боже праведный, какая еще Рита? Что эти идиоты с ним наделали? Грохочущая музыка рвала барабанные перепонки. Толпа сходила с ума. Василевский желал упиться в стельку.

Вдруг он обратил внимание на то, что подростки вокруг замолкают и глядят куда-то ему за спину в нарастающем изумлении. Даже бармен выпучил глаза и упустил протираемый стакан, который расколотился на полу.

Василевский повернулся на барном табурете. За ним стоял священник в сутане, а рядом — две монашки с руками, сложенными, словно для молитвы. Окружающие подростки не могли выйти из ступора. Даже банда на сцене сбилась с ритма. Чего-либо подобного здесь не наблюдалось, по крайней мере, с сорок пятого года.

— Я хотел бы попросить пару минут беседы с тобой, сын мой, — заорал ксёндз, как можно громче. — Может, выйдем?

Василевский сглотнул слюну. Шизофрения? Но ведь окружающие тоже его видят. Он допил остаток текилы. Господи Иисусе! Или это сон? Он заплатил за спиртное цену не менее половины фольксвагена. А почему бы и нет? Ведь все это всего лишь психическая болезнь. Священник и две монашки в дискотеке. Нормально! Но почему малолетки вокруг так пялятся?

Он поднялся с высокого табурета, кивнул. Потом они направились вверх по ступеням немецкого бункера.

— А святой отец не боится ходить ночью в сопровождении двух монашек?

— Именно, благодаря их сопровождению, и не боюсь. Это мои охранницы.

— Переодетые спецназовки?

Священник легонько усмехнулся.

— Нет, они настоящие сестры во Христе. — Он направился в сторону Хали Тарговей[37]. — Но это превосходно обученные девушки.

— А… святой отец кого-то представляет?

— Епископскую Восьмерку.

— Не понял?

— Ну… нас еще называют церковной информационной службой, и даже разведкой или христианской службой безопасности. Только все это глупости. Мы не являемся отдельным батальоном ченстоховского спецназа имени Девы Марии.

Василевский улыбнулся. Умел мужик пробудить к себе симпатию.

— Кое-то слышал. Вроде бы, вы используете женщин для сбора информации.

— В какой-то мере, это правда. Хотя, мне не совсем нравится слово «используете». Они сами приносят нам много данных, по собственной воле.

Они прошли мимо Халы, громадного строения, стилизованного под средневековый замок; вошли на территорию парка над Одрой. Ксёндз указал на одну из укрытых под деревьями лавочек. Сестры остановились в паре шагов. Головы обеих были спущены долу, руки сложены, словно для молитвы. Нереальность ситуации заставила Василевского поёжиться.

— У меня желание упиться до положения риз, — буркнул он.

Священник вынул из-под сутаны небольшой термос.

— К сожалению, я не взял даже церковного вина. Зато предлагаю отличный чай. Я не хвалюсь, но в чае разбираюсь.

Он налил в завинчивающуюся крышку немного темной жидкости. Василевский попробовал. Напиток, и вправду, был превосходным. Горьковатый, пряный, ароматный. Содержавшиеся в нем дубильные вещества стягивал слизистую нёба, возвращал ясность мыслям. Гениальное питье. Тяжелое, словно бетон, и в то же время легкое, будто высушенный стебелек восточных приправ. Не крест, а именно чай должен был бы стать символом Церкви.

— Видишь ли, сын мой, — священник вновь наполнил крышку содержимым маленького термоса. — Мне известно, что ты разговаривал с паном Мержвой и паном полковником Вашковым. И даже, представь себе, знаю — о чем.

— Я и не знал, что церковные службы пересекаются с гражданскими.

— Совершенно не пересекаются. Узнал я совершенно случайно, и это дело нас весьма заинтриговала. Весьма!

— Догадываюсь. — Василевский допил чай, отдал крышку, вытащил сигареты.

Священник возмущенно поглядел на него.

— Совершенно ужасная вредная привычка, сын мой. Ты обязан проявить волю и бросить это свинство, — затем беспокойно огляделся по сторонам. — Но если не собираешься покончить с курением немедленно, тогда угости меня сигареткой.

Василевский протянул в его сторону пачку.

— Так вы, святой отец, собираетесь продолжить то дурацкое дело с Даронем, Ритой Лауш и так далее?

— Я удивлю тебя, сын мой. И даже сильно.

Он затянулся сигаретой. Уже собрался продолжить, как вдруг из боковой аллейки появилась пожилая женщина.

— Бог в помощь, — сказала она.

— Ив. м т. го…же, — священник едва произнес это сквозь стиснутые губы, не желая выпускать дыма в ее присутствии. Сигарету он спрятал под лавку, словно ученик, которого неожиданно «застукал» учитель. Из-под его сутаны дымило, словно из паровоза.

— А-а, так тут собирают деньги на благотворительные цели? — заметила женщин двух монашек. Она вынула портмоне и вручила им монету в один злотый. Сестры одновременно присели в книксене и прошептали слова благодарности.

Как только женщина ушла, ксёндз раскашлялся. Но потом сразу же заново затянулся. Одна из монашенок подбросила полученную монету вверх, умело поймала на лету, переложила из ладони в ладонь и перевернула.

— Орел или решка? — спросила она у напарницы.

— Орел.

Первая открыла сжатую ладонь.

— Решка. Ты продула!

— Девочки! — рассердился священник. — А ну, спокойнее. — Как только обе опустили головы и сложили руки, словно для молитвы, он вернулся к беседе. — О чем это я говорил?

— Что я удивлюсь.

— Ага. Ну да, — ксёндз откашлялся и вновь затянулся дымом. — Так вот, когда-то мы проводили подобное следствие. Ох, — отмахнулся он. — Следствие, слишком громко сказано. Но кое-что подобное.

— По делу Дароня?

— Нет. Нас весьма интересовали некие странные случаи. В сороковые годы, здесь, во Вроцлаве, Церкви очень насолил некий деятель PPR. Фамилию называть нет смысла. Этого пана потом застрелили мародеры в Дзержонёве. Что самое удивительное, его распознали как члена Гражданской Милиции в Валбржихе. Через год. Вроде бы ничего, может, брат, может, двойник, случайное подобие или ошибка кого-то из наших прихожан, либо же излишняя подозрительность какого-нибудь клирика… Вся проблема в том, что Церковь памятлива. Не в смысле мести, Боже упаси, но у нас дела остаются в памяти надолго. По-настоящему надолго.

— Тысячи лет?

— Не будем преувеличивать, — усмехнулся священник. — Но это еще не конец. Тот пан из милиции погиб под осыпавшимся терриконом в Валбжихе во время ливня, это случилось где-то в шестидесятых годах. И опять же, это еще не конец истории. Одна из прихожанок узнала его в 1979 году! В Немче. Тогда он был викарием тамошнего костела.

— Вааааааа! — расхохотался Василевский. — Вначале PPR, потом милиция, а затем и викарий. Он словно бы предугадывал будущее[38], - загоготал он еще громче. — Ну и выбирал соответствующие местечки.

— И уст моих вынул это, сын мой, — вежливо усмехнулся ксёндз. — Воистину, из уст вынул!

— Но ведь все это — большая куча глупостей!

— Дааа!? — улыбка неожиданно исчезла. — А Руди Шенк. С чего это он вдруг начал изучать современный польский язык в самый разгар войны?

— Что вы хотите этим сказать? — Василевский и сам пришел в себя. — Погодите… СОВРЕМЕННЫЙ язык? Не понял?

— Ха! Потому что Рудольф не был немцем.

— А кем же?

— Этого я не знаю. Он не был немцем. Не был и поляком тридцатых годов, не был и…

— Погодите, погодите. Что это еще за определение «поляк тридцатых годов»? — Василевский закурил вторую сигарету. — Я и так уже знаю, к чему вы все это ведете. Это я был Рудольфом Шенком, тем PPR-овцем, тем милиционером, а вдобавок ко всему — еще и викарием, правда? Это я был Робертом Даронем, которого, впрочем, сам же и убил. Это я соблазнил Риту Лауш, будучи перед тем самыми различными личностями, так?

— Похоже, что фотографии свидетельствуют именно об этом, только это ничего еще не решает. В отличие от иных следственных служб, мы занимаемся так же делами не от мира сего.

— Вы уж простите, не хочу святого отца обижать, но это все бредни!

— Видишь ли, сын мой, у нас нет таких компьютеров, как у пана полковника Вашкова. Но… У нас имеется двенадцать тысяч сестер во Христе и громаднейшие архивы. Каждая из монашек получила ваши фотографии различных периодов и мнооооожество времени на поиски.

— И что-то обнаружили?

— Действительно. Несколько фотографий девятнадцатого века: из Вроцлава, из Белявы, парочки других мест. Несколько жизнеописаний, к сожалению, не полных. Имеется даже одна гравюра шестнадцатого века, хотя, естественно, то могла быть и ошибка, ибо подобие тогдашних изображений по отношению к оригиналу оставляло желать лучшего.

— Вы смеетесь?

— Боже упаси! — поднял тот руки.

Они молча сидели в темноте, на лавке, глядя на извилистые речные каналы перед ними, на освещенные фонарями мосты, наконец, на костельные башни на другом берегу, из которых прожекторы извлекали странные тени.

— Видишь ли, сын мой, — заговорил ксёндз. — У пана полковника Вашкова имеются современные технологии, доступ к немецким документам; у пана Александра Мержвы — сеть связей, в его распоряжении вся полиция, документы, открывающие любые двери, а у меня… за мной стоят лишь два тысячелетия опыта Церкви на планете Земля.

— Ну да, святой отец обратился к Библии. Знаю, знаю, — съязвил Василевский, — какое-то там из ваших Евангелий — это прямая инструкция по ведению следствия. Пилат, и тому подобные дела…

Человек в сутане ответил ему улыбкой.

— Я нарисовал для себя места вашего пребывания и места ваших «смертей» на карте. И у меня вышло нечто, что с большой натяжкой можно было бы назвать окружностью. Рваной, неровной… но почти что окружностью.

— И его центр, как я понимаю, это Вроцлав.

— Нет, — стиснул губы тот. — Гора Шленза[39].

Василевский снова рассмеялся. Священная гора славян. Вообще-то говоря, аномалия. Вроцлав расположен на равнине, а тут вдруг, ни с того, ни с сего, довольно крупная гора. Одна-единственная.

— Что святой отец желает этим сказать?

Тот ответил вопросом на вопрос.

— Вы слышали что-нибудь о профессоре Каменьском?

— Нет.

— Там такая вот штука. Цыплята, когда рождаются, уже имеют в мозгу запечатленные модели поведения. Импринтинг. Показываешь такому «новорожденному» нарисованный на картонке силуэт ястреба, и цыпленок тут же испытывает панический страх, хотя ведь он никак не может знать, что это ястреб, поскольку не мог узнать этого от мамы. Профессор Каменьский проводил опыты на людях. Понятное дело, у человека импринтинг не существует. С одним малюсеньким исключением. Когда во время экспериментов пациентам показывали Гору Шленжу, снятую с весьма определенного ракурса, на смазанной, темной фотографии, то многие признались, что испытывают сильное беспокойство…

Василевский тяжело вздохнул.

— Мне интересно, как святой отец свяжет теперь Гору Шленжу и все те псевдо-жизни, которыми все вы меня наделяете.

— Ты, сын мой, смеялся над тем, что я пользуюсь Библией в качестве учебника тактики. Так вот — я и вправду ею пользуюсь! И как раз там обнаружил я странное и таинственное предложение: «Человек тоже является телом»[40].

— Не понял?

— «Человек ТОЖЕ является телом». «Тоже»? Означает ли это, что телом на свете существует еще кое-что? Или, возможно, что-то?

— Вы не могли бы пояснить?

— Бог телом не является. То же самое относится к сатане, к ангелам. Демоны — тоже духи. Так кто же… — ксёндз на мгновение понизил голос. — Кто еще является телом?

Василевский откашлялся. Решил съязвить:

— Я?

— Если так, — священник не дал сбить себя с толку, кем тогда являешься ты, сын мой? Чем ты являешься?

К счастью, заблудившийся пьяница перебил этот более чем странный обмен словами. Он чуть ли не упал на двух монашек, бормоча под нос:

— Вы, курва… Суккки… Вы, бля…. Съебы…

В руке у него была бутылка. Пьяница разбил ее о ближайший ствол дерева, получив тем самым оружие, известное как «розочка», и он пошел в нападение, сопя:

— Ввы, ккур… щассс… вассс… зае….

— Уйди, брат мой, в мире, — спокойно ответила одна из сестер.

— Еб…куррр… я вассс…

— Уйди, брат мой.

Пьяница поднял разбитую бутылку, чтобы ударить. Монашка закатала рясу и врезала ему ногой прямо в лоб. Мужчина полетел назад и грохнклся спиной в траву. Вторая монашка склонилась над лежащим, держа в руках зажженный фонарик, которым пользуются отоларингологи.

— Эх! Теряешь форму, — обратилась она к своей напарнице. — Надпись с подошвы на лбу не отпечаталась.

— Как это не отпечаталась, — первая тоже склонилась над поверженным выпивохой. — Вот же она!

— Ээээ… В слове «Адидас» не хватает буквы «с».

— Божечки, Иисус мой сладкий! Придется больше тренироваться.

— Тихо, бабы! — перебил их беседу священник. Обе тут же приняли предыдущие позы, сложив руки и опустив головы. — Возвращаясь к нашей беседе, — повернул ксёндз голову. — Ну что же, мы выяснили мало чего. Правда, больших успехов я и не ожидал. Еще не время.

Священник поднялся с лавки. Василевский тоже встал.

— Приятно было познакомиться, сын мой. Но, уходя, я должен тебя предостеречь.

— Перед чем?

— По этому делу с тобой будет говорить еще кое-что. И тогда следи за каждым своим словом. Помни об этом!

— Кто?

Священник развел руками.

— Уже вскоре.

Он выполнил благословляющий жест, обернулся и направился дальше в темный парк. Какое-то время еще было слышно, как он «воспитывает» монашек:

— За этот удар немедленно мне исповедуешься. А злотый от пожилой дамы передадите в «Каритас»[41]. Если кто-либо из вас купит за эти деньги пачку жвачки, то в качестве покаяния назначу лежать крестом часов пять!

— Ой-ой… жвачку за злот? Отец-разведчик давно в киоске ничего не покупал.

— Естественно, — тут же добавила вторая. — Ведь сигареты отцу сестра-привратница украдкой на вокзале покупает. Переодевшись…

— Ага! Как один раз ее в джинсовом мини ее увидала, так у меня адидасы с ног свалились.

— Тихо, бабы!!!

Василевский только потряс головой. Он уже ничего не понимал. Так он псих? Ну, псих. Ведь всего этого на самом деле случиться не могло. Хотя, с другой стороны, шизофрения, пускай и такая странная, это тебе не миражи. Опять же, другие ведь тоже видели ксёндза и его спутниц. Хотя бы этот вот пьянчужка, что валялся в траве и громко храпел, с отпечатанной на лбу надписью «Адида…». Нет, нет! Все это невозможно. Все это просто не имело права случиться. Он направился в сторону Песчаного моста, вытащил из кармана телефон и быстро набрал номер.

— Блиииииии… — раздалось из трубки. — Старик, ты знаешь, который час?

— Здзисек! Я уже полностью съезжаю с катушек!

— Нет, старик, с ума ты не сходишь. Опять же, тебе повезло, что сотовый еще был включен. Ни с каким другим психом в такое время я бы не связывался.

— Так ты сам признаешься, что я псих?

— Сваливай! Приходи в четверг или договоримся завтра попить пива.

— Ты понимаешь, я уже совершенно расклеился. Вижу всяких…

— Я тебя знаю. Вскоре все выяснится.

— Здзисек…

— Отключаюсь и иду дрыхнуть. Пока.

Василевский закрыл панель своей «моторолы». Он никак не мог решиться. Войдя на мост, он забросил телефон в реку. «Все выяснится»? Господи! Само? Он уже всего этого выдержать не мог. Зашел в гостиницу на малюсеньком островке между мостами, у мельницы. В баре под названием «Мельничная корчма» бахнул два по пятьдесят джина. Заплатил. Перешел по узенькой кладке, названия которой не помнил. Он вообще ничего не помнил, названий всех тех окружающих рек, каналов, мостов, заливов и шлюзов. Не помнил ничего из собственной пересранной жизни. Все ему осточертело.

Василевский забрел в гостиницу «Плаза». В бездушном, американском баре залил в себя коктейль «Вроцлавская ночь», и его чуть не вывернуло. После этого он покинул гостиницу. В круглосуточном магазине на площади Бема купил себе пиво и сигареты, протискиваясь среди пьяниц и жалея, что с ним сейчас нет монашки в рясе и адидасах. Пиво на свежем воздухе чуточку его отрезвило. Тогда он забрел в «Check Point Charlie» — забегаловку, где посетители сидели на каких-то строительных лесах и орали во все горло. Василевский выпил сотку чистой и еще одно пиво, съел порцию превосходной жареной картошки-фри. Завсегдатаи хлопали его по спине, просили на время зажигалку, в пьяном угаре пытались убедить его, что все нормалёк. Здесь, по крайней мере, он чувствовал себя принятым за своего — окружающие люди ни в чем не были похожи на услужливых, бесполых официантов или вылизанных, политкорректных барменов в предыдущих заведениях. Здесь жизнь пульсировала своим ритмом. Здесь жрали водяру, а не цедили какие-то сраные коктейли. Здесь ели, развлекались, здесь можно было потерять жизнь, но если ты не выпендривался и давал зажигалку — все было в полном порядке. Бармен, словно обезьяна скакал по лесам, обслуживая столики. И он был единственным более-менее трезвым человеком в зале. В меру, потому что ежеминутно присаживался к знакомым и чего-то там потреблял.

Из «Check Point Charlie» Василевский вышел гораздо более лучшем настроении. Он еще успел завернуть в какой-то грязноватый бар на Славянской. Здесь воняло кухней и сортиром, но в остальном было нормально. Затем заправка «ЭССО» на Тшебницкой. Совершенно нереальная. Преувеличено освещенная, пустая, громадная, с несколькими охранниками в черных костюмах, которые устроили здесь себе ночную сходку и рассказывали друг другу о своих подвигах в сражениях с преступным миром.

Василевский купил себе пиво. И каким-то образом ему даже удалось перейти через мост, а точнее — через два соединенных друг с другом Тшебницких моста. Он уже почти что доходил до своего дома. Но тут дорогу ему перегородили двое мужчин в безупречных костюмах.

— Управление по Защите Государства, — сказал тот, что повыше. — Пан Василевский?

Тот попытался трезво кивнуть. Оба предъявили удостоверения. Краем глаза Василевский заметил, что третий «костюм» стоит на автомобильной стоянке, чуть сзади.

— Могу ли я видеть ваше удостоверение личности?

— Ясен перец… — При этом Василевский чуть не упал на спину. На его счастье тот, что пониже, обладал превосходной реакцией; он подскочил вперед и успел его придержать.

— Позвольте проехать с нами.

С огромным трудом его усадили на заднее сидение здоровенного мерседеса. Двое агентов уселось по бокам. Третий вел бесшумную машину. Какое-то мгновение в пьяном бреду Василевскому показалось, что он уже ехал когда-то на подобном мерсе. Не таком огромном, не столь тихом, но все же… Но точно так же двое сидело по бокам, а третий вел машину. Вот только… те, вроде бы, были одеты как-то не так.

— Сон — туман, один Бог не обман! — произнес Василевский вслух, и внезапно ему сделалось стыдно.

Мужчины в блестящих костюмах не обратили на него ни малейшего внимания.

— Кофе? «Алка-Прим»? — только и спросил один из тех, что были по бокам.

— Нет, благодарю.

— Может, немного минералки? Аспирин? Пластиковый пакет?

— Нет. Постараюсь тут вам не насвинячить, парни, — зевнул во весь рот Василевский. — А если даже и… Тогда скажите, в какую сторону повернуться. Влево? Вправо?

Охранники несколько перепуганно глянули на него и отодвинулись. Насколько позволило сидение.

Дорожная полиция остановила их сразу же за железнодорожным переездом на Желеньского. Водитель опустил боковое стекло, а Василевский неожиданно нагнулся в сторону полицейского, заглядывающего вовнутрь.

— Здесь все пьяные в дупель, начальник! — расхохотался он своей же шутке, распространяя запах спиртного. — Вот, возвращаемся с коллегами с гулянки, — пытался он мычать.

Буквально секунда отделяла их от того, что гаишники выведут всех и исследуют на содержание алкоголя в крови в машине, украшенной надписью: «Поддержи свою полицию!» К счастью, служебное удостоверение Управления спасла водителя от необходимости дуть в трубочку, и мерседес тронул с места. Василевский орал в сторону патруля:

— Во, видишь, начальник, кто теперь хватает пьяниц и отвозит в вытрезвиловку? УЗГ!!!

Агенты все так же сидели с невозмутимыми минами. Автомобиль свернул направо. Выбоистая, мощена улочка привела их к «Аспе», старинному заводу, стилизованному под готическое здание на самом берегу Одры. Какие-то башенки, резные стены, подворья. «Костюмы» повели Василевского в не работающий уже много лет заводской кинотеатр — небольшой дом без окон из красного кирпича.

Василевскому захотелось достать их.

— Так вот как выглядит тайная малина УЗГ!!! — заорал он во все горло.

Агенты тут же утратили отработанное спокойствие. Они нервно начали оглядываться по сторонам и тут же потащили Василевского к укрытой в стене двери. Потом был небольшой дворик, узкий и грязный коридор и вдруг — совершенно иной мир. Безупречно чистое фойе, стеклянная, защищенная кодовым замком дверь и громадное помещение, освещенное десятками ламп дневного света. Они находились внутри старого кинотеатра. Но посреди зала стоял всего лишь один письменный стол.

— Мы его привезли, — доложил один из агентов. — Только он немного… не того…, - щелкнул он пальцами по шее.

Ослепленный лавиной искусственного освещения Василевский вначале отметил лишь белоснежную сорочку, потом черные подтяжки, и лишь после того — владельца этих элементов гардероба, который как раз поднимался со стула.

— Меня зовут Роберт Крашницкий, — сказал офицер, надевая пиджак, который до сих пор висел на спинке. — Могу я с вами недолго переговорить?

Охрана тут же улетучилась. Василевский с Крашницким остались одни в огромном зале.

— Прошу, — указал офицер на стул, который Василевский занял с громадным облегчением. В голове шумело. Его собеседник наполнил стакан минеральной водой из бутылки, затем налил несколько капель жидкости из пузырька и подтолкнул вперед по скользкой поверхности стола.

— Это скополамин?

— Капли Иноземцева. Мне так кажется, что они вам понадобятся.

Василевский с удовольствием выпил жидкость с легким, мятным запахом и привкусом. Его уже начинало сушить. Офицер присматривался к нему с бесстрастным выражением на лице.

— Так чему я обязан этой встрече?

Крашницкий склонился над столом. Долгое время он всматривался в синие глаза собеседника. Затем произнес:

— Правительство Польской Республики желает связаться с Богом.

Пустой стакан упал на пол. Не разбился.

— Чего?

— Правительство Польской Республики желает связаться с Богом, — повторил офицер УЗГ.

— Ээээ… — потряс Василевский головой. Затем поднял трубку телефонного аппарата, стоявшего на специальной подставке над столешницей. — Нет проблем, сейчас соединю. Вам кого: Иисуса Христа? Аллаха? Яхве? Будду? Хуцлипутли?

— Хуцлипутли? — удивился Крашницкий. — Впервые слышу, — он и вправду был изумлен.

Василевский онемел. Тот говорил совершенно серьезно. Он положил трубку на место.

— Простите. До сих пор мне казалось, что это я сошел с ума.

Офицер внимательно глядел на него.

— Сворачивается ли время в петлю? — спросил он тихим голосом.

Василевский отвел глаза.

— Ммм… эээ… Несомненно — так. Но если начнете меня бить, я тут же от этих слов откажусь.

— Не надо шутить. Я спросил, сворачивается ли время в петлю? Повторяется ли наша история?

Василевский почувствовал, что, несмотря на превосходную установку кондиционирования, он вспотел. Вынул из кармана смятую пачку.

— Простите, могу я закурить?

— Вообще-то, я не разрешаю… Впрочем, пожалуйста.

В качестве пепельницы Крашницкий подвинул блюдце из-под стакана. Он прищурил глаза, когда в его сторону направились первые сизые клубы дыма. Потом Василевский попросил налить ему еще стакан воды. В конце концов спросил:

— Я должен признаться в том, что это я Адольф Гитлер, Нина Риччи и Чарли Чаплин?

— Нет. Я хочу, чтобы вы добровольно, — он акцентировал это слово, — ответили на несколько моих вопросов.

— Тогда не стесняйтесь. Время описывает круг, история повторяется, а с Богом я свяжу вас в пятницу, после визита у моего психоаналитика.

На губах офицера впервые появилось подобие улыбки. Едва лишь тень. Но этого и так было много. Крашницкий откинулся на спинку стула.

— В последнее время с вами беседовало много людей. Правда?

— Согласен.

— Все они заметили какие-то странные вещи. Все связали необычные явления одно с другим. У них имеются какие-то следы, улики; и они теряются в догадках… — снизил он голос. — А вот у меня имеется доказательство.

— Доказательство чего?

Крашницкий вынул из ящика стола толстый, элегантный конверт и положил его рядом со стаканом.

— Видите ли, Археологический институт Вроцлавского Университета совершил невероятное открытие. Они обследовали оставшиеся после немцев штольни, выбитые в Горе Шленже и… — на сей раз он улыбнулся очень четко. — Там они открыли старинные, славянские захоронения.

— Что бы… Снова Шленжа.

— И в одной из могил они нашли фотографию.

Василевский весело фыркнул.

— Знаю, знаю, — успокоил его жестом руки офицер. — Все можно подделать, все можно подбросить в любое место, хотя бы для того, чтобы посмеяться над учеными коллегами и заставить их вести бесплодные размышления. В истории подобное повторялось уже сотни раз.

Крашницкий сделал глоток кофе, который за это время наверняка успел остыть.

— Но здесь имеется одна проблема. Этот снимок обладает столь микроскопическими зернами эмульсии, что мы не способны произвести чего-либо подобного при всех наших современных знаниях. Это истинное чудо техники. Зерна эти можно видеть исключительно под электронным микроскопом.

— И что это за снимок?

— Оригинал безопасно хранится в сейфе. Но я покажу вам наш несовершенный отпечаток.

Крашницкий вынул из конверта картонный прямоугольник величиной с почтовую открытку и бросил его на стол. Василевский склонился. На снимке был он сам. В какой-то странной одежде. Чем-то довольный, жующий стебелек травы. Сзади, в перспективе были видны окруженные изгородью джунгли. Сразу же за оградой была видна вывеска со светящейся надписью: «Ванильные плантации. Собственность общины Вроцлав». В полнейшем недоумении, он поднял взгляд.

— Оригинальный снимок настолько совершенен, — сообщил офицер, — что увеличения можно производить практически бесконечно. Вот мы их и сделали, — бросил он на стол очередной прямоугольник. — Это увеличение зрачка вашего глаза и изображение, отраженное в нем.

На фотографии была женщина в шортах с небольшим аппаратом в руке. Василевский прикусил губу. Это Рита Лауш. Во всяком случае, именно это лицо видел он в актах полковника Вашкова. Но самое замечательное находилось сзади, за ее спиной. Он увидел собор, известные ему костелы на Тумском Острове (ведь не далее как сегодня вечером он наблюдал именно эти виды), все покрыто какой-то стеклянистой массой. Еще он видел какие-то невозможные со строительной точки зрения башни, какие-то диски, воздушные променады.

— И что это означает? — спросил он.

— И что это значит? — словно эхо повторил офицер.

Долгое время они только молча глядели один на другого. Василевский при этом успел полностью протрезветь. Он сам налил себе очередной стакан воды, закурил еще одну сигарету.

— Я вам покажу что-то лучшее, — зашелестела блестящая бумага, которой был оклеен конверт. — Сегодня вы беседовали с неким священником, правда?

— Да.

— Как я уже говорил, вторая фотография, которую я вам показывал, это образ, который отражался в зрачке вашего глаза. А вот эта фотография, — Крашницкий достал очередной картонный прямоугольник, — это увеличение отражения с браслета женщины, которая отражается в вашем зрачке…

Василевский увидел несколько нечетких фигур. Вроде бы, мужчин. Повернувшись спиной, они о чем-то дискутировали; только один из них стоял боком. Отражение в металле браслета и не могло быть четким.

— А это вот — увеличение с компьютерным улучшением резкости.

На следующей фотографии Василевский узнал профиль священника, с которым разговаривал вечером.

— Он говорил, что «человек ТОЖЕ является телом», — Крашницкий положил конверт в ящик стола. — Так кто же вы такой? Или, иначе: чем вы являетесь?

Василевский только глупо пялился на него.

— Так сворачивается ли время в петлю? — настаивал офицер. — Можете ли вы связать нас с Богом?

Василевский вновь упустил стакан. Тот упал на напольное покрытие и вновь не разбился. Его изготовили из стекла превосходного качества.

— Я… Похоже, я сумасшедший.

Крашницкий едва заметно прикусил губу.

— Что же. Не стану я вас больше мучить. Но мы еще вернемся к этой беседе, — откинулся он на спинку стула. — Вас отвезти домой?

— Был бы весьма обязан.

* * *

Он сидел на сбитой постели и глядел в предрассветную серость за окном. Сейчас, в бледном сиянии приближающейся зари вся эта чушь казалась ему уже не такой реальной… Тем не менее, каждую беседу он помнил со всеми подробностями. Ему казалось, что имелись только две возможности. Либо Хиршбаум ошибался, и сам он был никаким не шизофреником, но классическим психом с галлюцинациями, не могущим отличить снов от реальности. Либо… Или те четверо были правы. Он жил уже много раз. Все время в одном и том же теле. Из предыдущих воплощений он абсолютно ничего не помнил. Если не считать пары туманных образов, теней, менее конкретных, чем остаточные изображения на сетчатке. Могли они быть правы? А если так, тогда ради чего он жил? Почему ничего не помнил?

Стоп. Он должен решить одну проблему. Либо он и вправду самый обычный псих, и все это ему только снилось. Либо… Либо те правы. Он усмехнулся. Четверо серьезных мужчин. Могли ли они ошибаться? Нет. Если это не банальная галлюцинация, то они ошибаться не могли. Они обязаны быть правыми. А раз так… Тогда данный факт вызывал некие значительные последствия.

Василевский поглядел в окно. Как раз при появлении первых лучей восходящего солнца. Он усмехнулся. Но ведь это так легко проверить.

Он поднял телефонную трубку и набрал домашний номер своей секретарши. Та ответила где-то через минуту.

— Даааааа?

— Прошу прощения за эту побудку.

— Ой, шеф… вечно, — зевнула та, — в такое странное время…

— В ящике моего письменного стола найдешь конверт. Завтра достанешь его, вскроешь и выполнишь все то, что я там написал.

— Какой еще конверт? — новый зевок. — Что в нем?

— Номера счетов, коды доступа, полномочия и тому подобные дела. Сделаешь все то, что написано на первом листке. Я приготовил на всякий случай.

— Шеф куда-то выезжает?

— Да. Зарезервируй мне пять билетов на авиарейс до Щецина. На последний сегодняшний рейс. И позвони пану Мержве, чтобы он приехал в аэропорт вместе с остальными. Я им объясню некоторые вещи, на старом военном полигоне под Щецином.

— Вай… А он будет знать, в чем дело?

Василевский отложил трубку. И через мгновение заснул. Впервые со свободной от забот головой.

Альфа медленно двигалась по Стржегомской в веренице автомобилей. Потом, после поворота на Граничную, она, наконец, смогла показать, что может. Прямая улица, ведущая к аэропорту, позволила проскочить себя молниеносно, сворачивая на Скаржиньского, на спидометре Василевский имел более двухсот километров в час. Он оставил машину на стоянке, ведомый каким-то импульсом, легонько похлопал теплый капот, затем направился в сторону терминала. Три офицера: Мержва, Вашков и Крашницкий, вместе с ксёндзом ожидали у главного входа. Издали было видно, что друг с другом они не разговаривали. Только когда подошел поближе, Мержва что-то шепнул Вашкову.

— И чему мы обязаны столь необычной встрече? — начал Крашницкий без приветствий.

— Мне бы хотелось все вам объяснить.

— Здесь? В аэропорту?

Василевский отрицательно покачал головой. Ничего не объясняя, он раздал всем билеты на рейс до Щецина. Василевский надеялся, что Мержва передал всем хотя бы то, что услышал от секретарши. Он четко воспринимал трения между представителями различных служб. Но никто ничего не говорил.

Они с трудом прошли металлоискатель, поскольку у троих при себе было огнестрельное оружие. Только Василевский со священником прошли сразу — остальных долго проверяли по документам и через компьютеры. После того они уже могли сесть в пустынном, ярко освещенном зале с громадными окнами, за которыми царила полнейшая тьма. Все уселись в мягких креслах рядом друг с другом, но не слишком близко. Тишина невыносимо затягивалась. Просто непонятно, зачем так долго необходимо ждать самолет, раз уж всех после проверки билетов и багажа собрали в помещении, где нельзя курить и где нечем заняться. Сидели. Каждый размышлял о своем. Перед глазами Василевского вновь появилась Рита Лауш с фотографии, которую ему показали на полигоне. Господи… Могли быть правы эти четверо? Но, если так…

В зал ожидания вошла стюардесса. Скорее всего, она кого-то разыскивала и, скорее всего, не нашла. Вышла злая, как оса, бурча под нос ругань в адрес того, кто составлял график дежурств. Но это событие вызвало легкое оживление среди засыпающих и отупевших от позднего времени пассажиров.

— Послушайте, господа, — ни с того, ни с сего заговорил священник. — Вы не слышали о Всеобщем Госпитале?

— Это про тот, что на улице Каминьского? — спросил полковник Вашков.

— Господи… это только название. Оно никак не связано с нашим здравоохранением.

— В таком случае, не слышали.

— Давным-давно, еще перед войной, при том всеобщем предчувствии угрозы, у кого-то появилась идея…

— Это вы о Второй мировой войне?

— Ну да. Так вот, у кого-то появилась идея, что раз наша цивилизация, скорее всего, рухнет, то необходимо создавать современные ордена.

— Какие еще, черт подери, ордена? — спросил Мержва.

— Места, где можно было бы сохранять наши ценности, нашу культуру, все то, что определяет, что мы… мы влезли… — ксендз слегка откашлялся, в это… в это варварство. Это должна была стать такой организацией, которая обязана была сохранить все то, что определяет нашу суть в кошмарные времена терроризмов, фашизмов, коммунизмов, в эпохи упадка человечсчества, и сохранить все это до того дня, когда эти ценности могли бы возродиться.

— Во… распелся… петушок, — буркнул Вашков. — Что это еще за хрень?

— И знаете, господа, — невозмутимо продолжил священник. — Эти ордена решили назвать «Всеобщим Госпиталем».

— Не тем, что на улице Каминьского? — удостоверился полковник. — Речь не про Больницу Сорокалетия?

Ксёндз лишь вознес глаза к потолку.

— Самое любопытное, это то, что такие ордена даже начали организовывать. Только все это оказалось ненужным. Ибо законы уже имеются. Они уже существуют в укрытии, в изоляции, за закрытыми дверями. Некто создал подобные вещи еще перед разборами[42], и все те самостоятельные заставы существовали в течение столетий.

— Я еб… И за что мы только платим священникам? — Вашков только пожал плечами.

— Это были места для выживания определенных ценностей. Места, где можно было сохранить то, что определяет нашу суть, несмотря на все исторические вихри.

Теперь пожал плечами Мержва.

— И что? — буркнул он. — Вы считаете, будто бы его, — указал он на Василевского, — призвали древние славяне, в качестве, ну, не знаю, Стража Горы Шленжи? Или как?

— Тогда у них должны были иметься неплохие колдуны, — вмешался Крашницкий. — Тип, который живет тысячами лет, и только время от времени меняет шкуру. Словно змея.

— Все время такой же самый, но и не такой же, — вздохнул ксёндз. — А меня весьма увлекла идея славянского ордена.

— Аааа… — буркнул Мержва. — Мне бы хотелось знать, кто пришил Дароня. И где, мать его за ногу, находится тело.

Всех попросили пройти на выход. Небольшой самолет уже ждал на стартовой полосе. Стюардесса, уже известная им по залу ожидания, до сих пор на что-то злая, приветствовала их у трапа профессиональной, отработанной улыбкой. Вместе с остальными пассажирами они заняли места внутри салона. Разговаривать о чем-либо было невозможно. После того, как двери были закрыты, пилот начал запускать двигатели, и шум сделался невыносимым. Самолет начал выворачивать и остановился в начале взлетно-посадочной полосы. Затем проба тяги, в кабине на носу регуляторы вывели до упора при задействованных тормозах. Затем тормоза были отпущены. Машина двинулась вперед, поначалу медленно, а затем со все усиливающимся, втискивающим в кресла ускорением. Самолет поднялся в воздух, шасси тут же спрятались в гондолах двигателей. Они поднимались все выше. Стюардесса начала раздавать леденцы. Вторая, повернувшись к пассажирам спиной, разговаривала с кабиной через интерком.

— Две стюардессы в таком маленьком самолете? — спросил Мержва.

— Не нужно вам вникать в то, что пил тип, устанавливающий дежурства, — улыбнулась девушка и подсунула поднос.

— А вот знаете, господа, — сказал священник. — Кое-что заставляет меня задуматься.

— Что? — буркнул Вашков.

— Если он и вправду является стражем Горы Шленжи, то почему при очередных «смертях» у него меняются отпечатки пальцев, группа крови, но сам он выглядит точно так же?

— Да что святой отец пиз… — Мержва удержался в самый последний момент. — В жизни не слышал больших глупостей.

— Это не глупости, — вмешался Крашницкий. — Лицо святого отца видно на снимке такого качества, что при всей нашей чертовой современной технологии мы и мечтать не можем произвести что-либо подобное.

— Так что? Время от времени «умирает», потом возрождается, происходят определенные изменения, а он все время точно такой же?

— Быть может, волшебники древних славян не могли предвидеть, что людей на свете станет жить так много? — задумчиво произнес священник. — Он меняет шкуру, словно змея. Но все время он остается той же самой змеей.

— В течение тысяч лет? Господи Иисусе…

— Видите ли, — снова вмешался Крашницкий. — Мы думали об этом. Имеются сообщества, которые справляются с реальностью, а есть такие — которые не могут. Это точно так же, как и с отдельным человеком. Если все в порядке, человек пытается изменить свое окружение. Если же все паршиво, тогда он начинать изменять сам себя.

— Это факт, — буркнул Мержва. — Самые большие придурки, которые не способны справиться с окружением, начинают покрывать себя татуировками, прокалывают брови и суют туда кольца, а потом достают волыну и начинают шмалить в детвору.

— Мы рассматривали другую возможность. Если какое-нибудь общество не способно сформировать меняющееся окружение, не желая при этом поменяться самому, то может существовать и третья возможность.

— Какая же?

— Быть может, они умели изменить время?

— Свернуть в петлю? — спросил ксёндз. — Если чего-то не удалось первым разом, тогда они завернули колесо времени, чтобы попробовать еще раз? И оставили стража, который заботится… — тут он замялся. — О чем?

— Возможно, об их боге, — сказал Крашницкий. — Святой отец не думает же, будто бы это была технология. Время делает петлю, а мы — словно персонажи на пожелтевшей пленке, повторяющие, раз за разом, свои роли.

— Нет, всякий раз — чуточку по-другому, — рассмеялся Мержва, вырисовывая пальцем кружочки на лбу. — И на сей раз на него, — указал он на Василевского, — у нас имеются неуязвимые доказательства. И мы посадим его в тюрягу.

— Погодите, господа, — ксёндз вынул из-под сутаны карту и начал ее раскладывать. — Я тут обозначил все места, где он жил, а так же все места — где умер. Но, похоже, я ошибся.

— Почему?

— Совершенно не важно, где он жил, — человек в сутане прикусил губу. — Важно, где он умирал.

Он вынул из кармшка в кресле салфетку с эмблемой компании «LOT», после чего начал отрывать небольшие кусочки и слюной приклеивать их в тех местах, где красным фломастером были отмечены места очередных «жизней» Василевского. Через пару минут остались только черные — места предполагаемых «смертей».

— Я тут подрисую святому отцу несколько новых, — буркнул Крашницкий, вынимая карандаш. — Это уже из наших документов. Вот тут, и тут, — рисовал он значки на карте. — И вот. И еще здесь…

— Боже!!! Боже!!! Боже!!! — ксендз расстегнул свой пасторский воротник под шеей. — Но ведь это же идеальная окружность!

— И что с того? — произнес Мержва, не понимая.

— Господи! Да вы что, не понимаете???

— Чего?

— Он не может покинуть окрестностей Горы Шленжи. Всегда гибнет. Всегда умирает. А потом возрождается.

— Мать моя женщина! — рявкнул Крашницкий. — С какой скоростью летит этот самолет?

— Не знаю, — пожал плечами Мержва. — Километров триста-четыреста в час.

— О Боже! — священник начал расстегивать верхние пуговицы сутаны. При этом он побагровел, будто бы ему не хватало воздуха. — Так вот, мы приближаемся к границе этой окружности. Вы должны завернуть самолет!

Крашницкий тоже ослабил галстук.

— Мы что, сейчас погибнем?

Вторая стюардесса, та самая, что разговаривала по интеркому, вдруг повернулась к ним с улыбкой.

— Приветствую вас, господа!

— Да это же Рита Лауш! — закричал Вашков, поднимаясь с кресла. — Это же Рита Лауш!!!

Стюардесса изобразила театральный книксен, придерживая пальцами подол своей коротенькой юбочки.

— Меня зовут Гося Маевская, — усмехнулась она заговорщически Василевскому, посылая ему воздушный поцелуй. Такой женственный. Такой теплый. Такой, который способна послать только женщина. Который делает то, что мужчина внезапно понимает, зачем родился мужчиной. Божечки! Он любил эту женщину! Любил ее… Она принадлежала ему. Он попросту ее любил. Был ее пожизненным фаном и обожателем.

— Это же Рита Лауш, Рита Лауш… — только и повторял Вашков.

— Наверняка, раньше она звалась по-другому, — буркнул ксёндз.

— Как до нас не дошло, что их было двое…

— Но ведь я же украдкой обследовал его на детекторе лжи, — вмешался Крашницкий. — Он и вправду ничего не знал…

Гося Маевская присела рядом с ними на корточки, с той же улыбкой на лице.

— Он не мог ничего помнить. После каждой смерти ему необходимо довольно длительное время, чтобы вернулось сознание. Точно так же, как и я. Точно так же, как и вы.

— Мы? — ксёндз казался совершенно ошарашенным.

— Сейчас все умрут. Он обязан выполнить слишком важную миссию. Вы выживете, потому что обязаны закрыть следствия по его делу и уничтожить документы.

— Как Рита Лауш? — спросил Вашков. — История повторяется…

Гося усмехнулась еще шире.

— Это как раз является ответом на ваш вопрос, — глянула она на Крашницкого. — Все так, повторяется, но довольно коварным образом. Впрочем, сами увидите.

— Мы все погибнем?

— Честное слово, это не больно. Вы временно выживете, чтобы довести все дела до конца. А потом: вновь смерть и возрождение. И теперь будете ему помогать. Вы получите бессмертие… А точнее, умение выйти из любой смерти и перемены.

И вновь та самая бабская, тепленькая улыбочка в сторону Василевского. Такой взгляд, который невозможно описать, заговорщический. Сам Василевский чувствовал, как мурашки пошли по спине. Он вновь чувствовал себя принятым в круг своих. Он чувствовал, что был у себя.

— И вы свяжете Польскую Республику с Богом?

— Нет проблем. Уже через пару секунд, — рассмеялась она, на сей раз громко. — Хотя, это вам может и не понравиться, поскольку, видимо, это не тот бог, о котором думаете.

Крашницкий вырвал пистолет из кобуры и перевел затвор. Затем побежал по проходу между сиденьями, держа в одной руке ствол, а в другой — свое служебное удостоверение.

— Управление по Охране Государства!!! — завопил он прямо в лицо второй стюардессе, уже сильно напуганной, поскольку первой выловила из всеобщего бардака меняющийся тон двигателей. — Открывай двери в кабину пилотов!!! Я офицер УОГ!

Та открыла ему среди нараставшей паники.

— Mayday! Mayday! Mayday! — кричал первый пилот. — Мы падаем!

— Ну, сделай же хоть что-нибудь. Вруби… — Второй пилот поднес микрофон губам в тот самый момент, когда замолкли оба двигателя, предыдущий рев которых теперь сменился нарастающим свистом воздуха. — А… Что же, спокойной ночки! Нам хана.

Ксёндз начал молиться. Вашков тоже инстинктивно вырвал пистолет, только не слишком знал, что с ним делать. Мержва укрыл лицо в ладонях. Пассажиры вопили, одна Госька Маевская продолжала улыбаться.

— Все это записывается в черном ящике… — Капитан все еще пытался действовать рычагами. — Девочка моя, когда-нибудь пленку воспроизведут. Крыся, помни, папа тебя очень любил!

— Да я из УОГ!!! — все так же орал Крашницкий, размахивая удостоверением. — Немедленно разверните самолет!

Второй пилот повернулся к нему.

— Отъебись, — сказал он на удивление спокойным тоном. — Мы падаем точнехонько на рынок в Легнице.

И в этот момент ксёндз перестал молиться. Он глянул Василевскому прямо в глаза. Очень глубоко.

— Сын мой… Но ведь дорога из Вроцлава в Щецин никак не ведет над Легницей.

Ледовый рассказ

Зоэ с легкостью лавировала между нагромождениями плавучих льдин. Быстрыми ударами весел она направляла легкий каяк в узкие проливы между дрейфующими скопищами блестящей белизны. Мотнув головой, она набросила побольше волос на лицо. Теперь блеск льда не так резал болящие, проеденные солью глаза, зато каждый маневр был связан с дополнительной опасностью, потому что видела гораздо хуже. Она чуть не столкнулась с громадной ледяной глыбой, вырезанной будто бы человеком, которого мучают кошмары.

«Спокойно» — Ури, ее Учитель, отозвался в голове. — «Уже недалеко. Не рискуй, дурочка!».

Резкими движениями тела она стабилизировала каяк в быстром течении между двумя горами льда. Зоэ схватила весло покрепче и начала выбираться на более спокойную воду. Небольшие груди ритмично подскакивали. И даже не было так ужасно холодно, вот только чертов ветер холодил правое плечо, которое начало отзываться ревматической болью. Девушка высунула язык и, как можно более тщательно, облизала больное место. Чувство холода моментально усилилось, зато плечо, замораживаемое все сильнее, перестало пульсировать болью.

Зоэ была зрелой и опытной. Ей было уже чуть ли не двадцать лет. Ее Учитель умер в начале года, и вот теперь она должна была занять его место. Еще ей необходимо найти себе ученика. Для этого ей следовало добраться до Корабля и молиться так долго, пока не придет видение. Ну что же… Зоэ надеялась на то, что не погибнет на ледовом поле. Пользуясь спокойным мгновением, она сунула себе в рот кусок замороженного мяса. Его пришлось долго держать за вздутой щекой, ожидая, чтобы тот разморозился настолько, что она сможет пережевать его шатающимися в деснах зубами. И на это требовались все ее силы. Пока же что полизала правое колено, которое тоже начинал болеть все сильнее. Мороз смягчал боль. Зоэ тихонько фыркнула. Какую цену заплатит за это? Она должна жить! На этой юдоли ей требуется завершить еще несколько дел…

Она была отважной и верила в собственные силы, а это было наиболее важным. Одинокая девушка против могущества льда. Она обязана выдержать. Ей должно удаться, несмотря на цену, которую заплатит за это. Зоэ проверила, не примерзли ли руки к веслу, крепко ли она его держит. «Ты храбрая девочка», — повторяла она про себя. — «Ты храбрая девочка, и ты наверняка справишься. Так что… Вперед, женщина!».

Зоэ еще немного подплыла, хотя бы на мгновение пытаясь избежать неспокойной воды. Девушка дышала глубоко через нос, чувствуя, как внутри все замерзает. «Одна козе смерть!» — повторяла она про себя, хотя, говоря по правде, она понятия не имела, что такое коза — это только память предыдущих Учителей вызвала в ее памяти эту поговорку. Девушка навалилась на весло. Раз, два, три… Несколько быстрых ударов, и она очутилась между двумя ярко-белыми, неровными стенами. Вообще-то говоря, в таких условиях веслом и невозможно было пользоваться. Дюралевую трубку она поставила торчком, еще и коленями прихватила для стабилизации. Теперь отталкивалась руками. «Не столкнутся друг с другом, не столкнутся!» — пыталась заклинать Зоэ про себе две ледяные горы. Просто у нее не было сил, чтобы оплыть их.

«Думай о чем-нибудь приятном!» — журил ее в мыслях Учитель.

Нет проблем. Зоэ попыталась сконцентрироваться на куске мяса, что был во рту. Вскоре он должен был уже разморозиться, и тогда его можно будет пережевать. Девушка была ужасно голодной. «Справишься, тетка! Справишься, сучка! И нечего здесь ныть!» — ругала она сама себя в мыслях.

Блестящие плоскости неожиданно расступились. Зоэ схватила весло и несколькими резкими гребками удалилась из опасного места.

Мясо за щекой было таким же твердым, но слюна уже делала свое, и на мгновение Зоэ вновь почувствовала себя молодой и здоровой. Она умело направила каяк к видимому издалека Дрейфу Владыки. Они и не представляла, что он такой маленький. Вот вроде бы в ней и были знания всех ее предыдущих Учителей, обрывки воспоминаний, какие-то неясные остаточные изображения, тем не менее… Она всегда представляла льдину, гораздо большую, чем самый громадный айсберг, который она только видела в своей жизни. Ну а как еще знания должны были конкурировать с мечтаниями? В действительности же Дрейф был маленьким, неприметным, не пробуждающим уважения, надлежащего Владыке. Возможно, этио и хорошо, потому что, вот так, направду, а что у Владыки было сказать?

Зоэ быстро преодолела расстояние, отделяющее ее от пристани. Ей удалось ухватиться за какой-то выглаженный выступ, и она подтянулась поближе. Дюралевый корпус ударился об лед. Зоэ выпрыгнула из каяка, молниеносно обернулась и, со стоном, вытащила его на поверхность Дрейфа. И нужно было быть осторожной. Окружающая поверхность была настолько вылизанной от касания босых ног, что девушка с огромным трудом удерживала равновесие.

Она осмотрелась по сторонам. Ну и нищета… Парочка грязных и заброшенных иглу; нечто такое, что с большой беды можно было бы назвать местом для торга, сейчас пустоватое; и несколько человек, которые уже склоняли головы. У Зоэ на левой щеке уже было два вертикальных шрама. Вскоре она сама станет Учителем, а с такой теткой лучше не задираться. Портовые пройдохи отступали с приклеенными к лицу улыбками и гнули шеи. Никто и подумать не мог, чтобы вымогать от нее что-нибудь.

Девушка проверила груз, перевернула каяк кверху дном и надела себе за спину. Какой-то мужчина, исхудавший сверх всякой меры, услужливо указал ей дорогу. Ха… Как будто бы было чего указывать… Зоэ двинулась вверх по накатанному пандусу. Тут же подскочило несколько мужчин, чтобы помочь ей. Они даже не смели глядеть на ее багаж; два вертикальных шрама на лице свидетельствовали, что эта женщина чертовски опасна.

Поначалу она радовалась тому, что впервые в жизни увидит знаменитые сады Дрейфа: но в результате все оказалось сплошным разочарованием. Несчастные клочочки вырванной у моря и рассыпанной по льду земли. Карликовые, покрытые инеем растения не производили того впечатления, на которое Зоэ рассчитывала. Скорее уж, они заставляли думать о тотальной нищете и упадке. Это были даже не остатки давнего великолепия — это была вегетация.

Решительным шагом Зоэ вошла в пространство между первыми домами. Люди вновь склоняли головы. Не так быстро, как в порту, но все же. Но и она сама будила заинтересованность. Девушку окружила куча мальчишек и девчонок. Кандидаты в ученики. Уже сейчас они пытались добиться ее благоволения.

— Может госпожа разрешит помочь нести ее каяк?

— А не пожелала бы госпожа двух мальчиков на ночь? Мы ляжем с одной и с другой стороны. И госпоже будет тепло.

— А может, девочку? Ведь только баба способна понять другую бабу…

Смеясь, Зоэ отогнала их жестом руки. Еще не сейчас. Конечно же, она выберет себе ученика, но вначале ей необходимо поплыть на Корабль и там познать откровение. И только потом, после возвращения, уже после того, как Учитель Учителей сделает ей третий шрам на щеке, она возьмет кого-нибудь из них, чтобы учить и передавать все знания предков. Говоря по правде, она уже высмотрела одного парнишку — стройного, задиристого, с улыбкой в глазах. По ночам всегда лучше прижиматься к парню, чем к другой девушке. В конце концов, она была еще достаточно молодой женщиной, и у нее имелись свои потребности. Потому-то, наверняка, ее собственный Покойный Учитель выбрал когда-то именно ее, а не другого мужчину. Похожее местечко, на другом Дрейфе. Зоэ прекрасно помнила, как стояла вот так же сама, озябшая, подлизываясь к человеку, идущему с лодкой за спиной, у которого тогда было тоже всего два шрама. «Может, меня? Может, меня? Да я ужасно красивая!!! Со мной вам будет ночью тепло!!!» — кричала она, как можно громче. Зоэ усмехнулась собственным воспоминаниям. Сейчас она шла, с грузом за спиной, за который большинство окружающих, не раздумывая, отдало бы жизнь. Это перед ней склоняли головы, а каждый их молодых кандидатов в ученики вопил бы от радости, если бы именно его указала бы пальцем и чем-нибудь острым распанахала бы лицо, делая первый шрам. Не бойтесь, детвора. Наверняка кого-нибудь выберу. Но еще не сегодня.

Наконец-то она добралась до цели. Свой каяк Зоэ положила у ворот святилища, гдядя, как немногочисленные монахи спешно собираются, покрикивая на товарищей, которые не заметили ее прибытия. Каким-то образом собраться им удалось. С огромным любопытством они глядели на ее багаж. А Зоэ начала все выкладывать к их ногам: мясо, кости, шкуру, сухожилия… Все, кроме самых необходимых запасов, которые должны были оставаться ее собственностью. Как минимум пара монахов инстинктивно облизала губы. Ритуал Зоэ знала хорошо. Она неспешно подошла к Наивысшему, опустилась перед ним на колени и поклонилась.

— Мой Учитель, — сказала она, не слишком разборчиво, по причине куска мяса, который уже начал постепенно размораживаться во рту, — много лет назад сделал мне первый шрам на лице, а за несколько дней перед собственной смертью сделал мне и второй. Прошу вас, примите меня.

Наивысший прикоснулся к ее лицу. На пальце, которым он нажал на не до конца заживший шрам, появилась капля крови. Говоря по правде, это его мало заботило. Взгляд скользнул по вещам, которые Зоэ им жертвовала.

— Принимаем, — произнес он хриплым голосом. И высказал сакраментальную формулу: — Ты уже наша. Ты наша сестра, наша дочь и наша мать. Ты наш сын, наш брат, наш отец.

Зоэ долго готовилась к этому мгновению, только ничего особенного не чувствовала. Она стояла на коленях, монахи собирали ее дары в заносили в святилище, а Наивысший лично отмерял ее порцию съедобных растений, которую девушка должна была получить за свое пожертвование. Очень даже приличный мешок. Девушка почувствовала, что рот наполняется слюной. И снова Ури, ее Умерший Учитель, был прав. Она начала интенсивно жевать мясо, что было у нее во рту. Съедобные растения! Настоящие! Как же надоели ей замерзшие лишайники, которые только ранили язык и десны. Теперь она могла разбить собственное поле. Лишь бы только было где. Но ничего. Что-нибудь найдет, постарается… Во всяком случае, хоть слюна не стекала у нее по подбородку, благодаря тому, что ей удалось проглотить свою первую сегодняшнюю пищу. Вот как бы это выглядело во время церемонии перехода? «Спасибо тебе, Ури, что предупредил об этом».

Наивысший встал над ней на слегка расставленных ногах.

— А теперь ты отправишься на Корабль Наших Предков. Там ты будешь молится, там же к тебе придет откровение. А когда уже соединишься с Богом, возвратишься сюда, я же назначу твое лицо третьей раной. Не беспокойся, я не премину нанести тебе такую боль, какую только смогу. И ты станешь Учителем.

Как же. Зоэ с трудом сдержалась от того, чтобы пожать плечами. На морзе боли не очень. Ему же было весьма важно принять женщину, поскольку хотел забрать ее подарки.

— Поплывешь на Корабль, — продолжил Наивысший. — Когда вернешься, Бог выберет тебе ученика, которому ты передашь все знания Умерших Учителей.

Вновь еще чуть-чуть, и она инстинктивно пожала бы плечами, разрушая настрой церемонии. Ученика она выберет себе сама. А маленькая взяточка монахам позволит убедить Бога, что это был исключительно его, самый верный, выбор.

Зоэ поднялась с коленей.

— Плыву!

— Возвращайся через несколько дней, и тогда сама станешь достойной.

Девушка попробовала поклониться, но вышел какой-то дурацкий кивок. Она закинула за спину свой каяк, теперь ставший гораздо легче, и направилась назад, в сторону пристани. Уже после пары десятков шагов ее снова окружили кандидаты в ученики.

— А может меня? Меня? — кричала какая-то девица. — Я ужасно хорошая!

Зоэ закусила губу под напором воспоминаний. И едва справилась, украдкой отирая слезы.

— Помогите мне с каяком, — попросила она.

Бросились все, тяжесть с ее спины неожиданно исчезла. Те, которым не досталось чести нести маленькую лодочку, окружили ее и эскортировали, словно гвардейцы своего повелителя. На ведущем к пристани скользком спуске ее схватило столько рук, что девушку практически несли. Юные кандидаты осторожно спустили каяк на воду, затем, с полнейшим почтением, усадили и Зоэ. Она начала работать веслами, пытаясь не оглядываться на мальчишку, которого предварительно выбрала. А вдруг это будет какой-нибудь болван? Выберет придурка, потому что он привлекает ее физически, и… И что? Зоэ ругала саму себя в мыслях. Самое большее, заставит его все заучить на память. Ну а когда уже он достигнет Единения с Умершими Учителями, то и так уже будет все равно.

«Ты права, дитя», — отозвался в ее мыслях Ури. — «Уж лучше приятный парень ночью, чем зубрила, который будет угадывать твои мысли, но окажется недотепой».

«Верно, верно», — усмехнулась ему Зоэ в мыслях. — «Ты слышал те перешептывания среди священников во время церемонии?».

Учитель рассмеялся у нее в голове. Ему вторили несколько других Умерших Учителей, которые как раз просыпались у нее в мыслях.

«Дааааа… Кто-то видел огни на небе. Со стороны Корабля Наших Предков раздавался грохот. Другой видел сияние в виде полосы». — Зоэ ненадолго закрыла веки, чтобы увидеть смеющееся лицо своего учителя и друга. — «И такие глупости рассказывают всякий раз. Знаешь… Просто, люди очень хотят, чтобы наконец-то прибыла помощь с Земли. Чтобы нас нашли. Ну а когда кто-нибудь очень хочет, то всегда чего-нибудь увидит или услышит».

«Нам это повторяли всякий раз», — прибавил другой Умерший Учитель.

«А что это такое: сияние в виде ленты?» — спросила Зоэ.

Вот этого Ури не знал, зато помог ей разыскивать в закоулках мыслей. Это там, где жили создания, весьма отличающиеся от людей. Там, где крайне трудно был даже объясниться, поскольку архаичные существа едва понимали человеческую речь. И все же — удалось. Зоэ пробудиила нечто очень странное и чуждое.

«Что это такое: сияние в виде ленты?» — повторила вопрос девушка.

«Это конденсационные струи, образовавшиеся в результате работы ракетных двигателей в атмосфере», — сообщило это странное «что-то» у нее в голове.

— Мамочка! И что все это означает? — инстинктивно спросила Зоэ вслух.

Учитель из незапамятного прошлого молчал. Возможно, он вообще не понял вопроса? Ури только лишь прибавил:

«Не знаю».

«А что такое «лента»? — не уступала Зоэ.

«Шнурок, веревка, полоса», — отозвалась разбуженная в ее голове женщина из каких-то невообразимых глубин времени. Она пыталась говорить как можно проще, чтобы ее могли понять. «Если видишь конденсационные полосы ракетных двигателей, лучше всего — убегай. Помощь с Земли мало вероятна».

«А что такое: «вероятна»? — Зоэ, работая веслами изо всех сил, изучала свою новую игрушку — собственный разум, который как раз начал оживать таким образом, как это предсказывал Ури.

«Ох…», — женщина, жившая тысячелетия назад лишь вздохнула. Она с трудом соединила свое сознание с разумом девушки.

— Ах! «Вероятная»! — Зоэ инстинктивно произнесла это вслух и, что гораздо хуже, стукнула веслом по лбу. Вероятность, вероятный, вероятностное исчисление… Ну как же я могла не знать. Спасибо!

«Видишь, в ней пробуждается Учительница», — сказал кто-то, умерший пять или шесть поколений назад. — «Я всегда говорил, что вся эта чушь с Кораблем, откровения и шрамы — это только предрассудки».

«Верно», — ответил на это Ури. «Но, благодаря этим шрамам, всякий даже глянуть на нее боится».

«Что верно, то верно», — буркнул Умерший Учитель, укрытый глубоко в закоулках разума девушки. — «Но визит на Корабле мы рассмотрим уже, скорее, как сентиментальное путешествие».

— Тихо, — рявкнула Зоэ вслух. — Я подплываю, и мне необходимо собраться.

Корабль, вплавленный в ледовую поверхность, и вправду лежал неподалеку от Дрейфа Владыки. Зоэ уже четко видела монструозную, угловатую форму, появившуюся среди водных туманов. Какая-то долбанная, отдаленная во времени тайна! Обледеневшая конструкция была грозной, она раздирала мысли до границ понимания. Она была, будто покалывание в спине, как нечто, что стискивает желудок и вызывает дрожь в теле. Как вообще можн было сделать нечто такое громадное?!

Зоя чувствовала вонзающиеся в разум иголочки страха.

«Спокойно, малышка,» — это снова Ури. — «Столько народу уже пережило встречу с этой давней тайной, так и ты переживешь…».

Легко ему говорить. Зоэ направила каяк в довольно-таки крупную расщелину между ледяными полями. Несколько умелых движений веслами, и вот она уже подплывает к чудовищно громадным воротам. Корабль Предков торчал во льду, наклонившись под углом — таким образом, что сквозь огромные ворота можно было заплыть вовнутрь. Зоэ заметила темную дыру, края которой были разорваны так, словно бы какой-то великан вырывал руками куски металла. Осторожно, стараясь контролировать дыхание, девушка заплыла в средину. Внутреннее озеро, свободное от льда, было настолько огромным, что она не могла за один раз охватить его взглядом.

Корабль Предков… С каким-то набожным почтением Зоэ попыталась приблизиться к металлической лестнице, искривленной и наклонившейся, торчащей на стене, что окружала озеро. Это же сколько тысяч лет назад ее праотцы прибыли на этой удивительной, буквально невероятной конструкции? Но, собственно, как это можно «приблизиться по воде с почтением»? Зоэ привязала лодочку шнурком — сплетенным из собственных волос — к металлическому ограждению у лестницы и, со смущением, перескочила на обледеневшие, наклонные ступени. При этом она поймала себя на том, что глядит по сторонам, а не подсматривает ли кто, случаем, за ней. Захихикала. Тем не менее, вопреки разумным мыслям, дернула ограждение возле лестницы, желая проверить, а не удастся ли ей оторвать хотя бы один прут. Никак. Прут даже и не шевельнулся. Ведь такие попытки делались уже несколько тысяч лет… Всякий кусок металла на корабле был дороже жизни. К сожалению, давным-давно на нем размонтировали все, что только можно было размонтировать. Конечно же, Зоэ об этом знала. Она сделала два шага наверх и совершенно неожиданно, словно бы это имело какое-то значение, снова рванула поручень ограждения. Боже… Тот и не дрогнул, хотя был значительно тоньше ее предплечья! Мечтания молодости… Мечты, в которых именно она, как Учитель, найдет здесь, во время откровения, хотя бы еще один кусок металла. Кусок, который можно будет демонтировать и сделать из него какой-нибудь столь чертовски нужный предмет в этом мире, состоящем исключительно из воды и льда. Зоэ постоянно задумывалась над тем, а на как еще долго людям хватит, хотя бы, лодок. Ведь все они были изготовлены из материалов, найденных на корабле. Не из чего другго их сделать было нельзя, хотя Зоэ уже слышала о людях, плавающих на льдинах. Ведь, время от времени, кто-то тонул, айсберги давили каяки, и не все их удавалось найти. Что произойдет, когда уже не станет чего наследовать от предков?

«Не расклеивайся», — сказал в ее голове Ури. — «Молитва, откровение и… беги».

«И не перегибай палку с этим откровением».

«Как же». Зоэ, хотя и голодная, не собиралась быстро покидать корабля, на котором ее прапредки прибыли в этот мир. Она начала подниматься по обледеневшим ступеням, передвигаясь чуть ли не на четвереньках. Ей довольно быстро удалось добраться до отверстия в боковой стенке, которое опять выглядело так, словно бы какой-то гигант своей чудовищной рукой вырвал кусок металла. Она ухватилась за рваный край и рванула изо всех сил.

«Да перестань ты», — сказал Ури внутри ее головы. — «Вот покалечишься, и тогда начнутся неприятности».

Девушка перешла в находящийся рядом зал — как и все на корабле, заледеневший, пол здесь был наклонен под приличным углом. И снова лестница — на сей раз, спиральная. Господи, это же сколько ступеней нужно пройти! Зоэ казалось, что подниматься нужно будет где-то на километр, но, преодолев около трети, она ужасно запыхалась. Мышцы ее не привыкли к преодолению подобного рода препятствий. У Зоэ болели и бедра и икры. Черт! Вот веслом она могла работать целый день, но никак не переступать шаг за шагом, карабкаясь на какие-то недостижимые высоты.

К счастью, всякий бой, даже столь отчаянный, имеет свой конец. Зоэ, не способная успокоить дыхание, бухая во все стороны клубами пара, остановилась на узкой площадке. Она старалась не глядеть вниз, но, естественно, проиграла у себя самой и глянула. А могла бы этого и не делать — так как вся тряслась, судорожно схватившись за скользкий поручень. Девушка очень осторожно перешла в следующее помещение. Здесь было чуточку светлей. Свисающие с потолка сосульки, казалось, светились или флуоресцировали.

Из зала, что был рядом, вышла какая-то гигантская женщина. Зоэ замерла; она была настолько поражена, что не могла издать ни звука.

— И здесь ничего нет, — обращалась та к кому-то, укрытому за дверью. — Весь этот корабль — всего лишь скорлупа покрытого льдом металла… — она повернулась боком. — Ладно, проверю еще и там, но в этом гробу не найти даже одной пылинки ДНК.

Зоэ упала на колени, склонила голову в верноподданном поклоне. Она пыталась оживить свой разум, когда женщина-великан исчезла за поворотом коридора.

«Что это было? Что это было?!» — девушка старалась разбудить кого-нибудь из по-настоящему давних времен. Она сумела добраться до какого-то странного, таинственного существа, спящего в ее глове. «Эй, ты! Знаю, что ты едва-едва помнимаешь меня, но скажи: что это было?!».

«Женщина, возрастом лет двадцать, одетая в прозрачную сорочку, юбку и колготы…».

Зоэ ничего не поняла.

«Женщина. И такая огромная?».

«Это ты съежилась до лилипута. А она нормального роста».

«Но ведь я не достаю ей даже до пояса!».

«Она нормального роста», — ответило пробужденное в ее голове странное существо.

«Ага… То есть я только что обрела откровение? Так оно всегда случается?».

На сей раз обозвался Ури:

«Откровение выглядит не так», — сухо объявил он. — «Теперь ты должна быть крайне осторожной. Но это и в самом деле не откровение… Это нечто очень странное».

Зоэ тяжело дышала, она никак не могла справиться со всем этим. Она ужасно боялась задать этот вопрос. Боялась пробуждать в себе безумную надежду, но, в конце концов, спросила:

«А не означает ли это, что я встретила человека с Земли?».

Ури только вздохнул. Существо же, жившее тысячелетия назад, сказало:

«Дитя… Здесь где-то градусов минус тридцать, минус сорок по шкале Цельсия. Я не знаю ни дной женщины, которая бы при такой температуре свободно ходила бы в тонких колготках, развевающейся сорочке и короткой юбочке. Лучше сего — беги».

«Так я же ведь голая. И мне не так уже и холодно!».

«Твои предки проживали здесь тысячи поколений. Эволюция. Никто с Земли при такой температуре не выжил бы голым даже пары часов».

«Она права», — прибавил Ури. — «Беги. Предупреди Дрейф Короля!».

Зоэ ничего не понимала, но ни при каких условиях не собиралась убегать. Дрожа от страха и возбуждения, она направилась по коридору за женщиной-гигантом. К сожалению, коридор заканчивался тупиком. Чужой женщины не было, хотя она ведь никаким образом не могла отсюда выбраться.

«Беги, Зоэ», — повторил Ури. — «Предупреди Дрейф Короля!».

Как же! Девушка отступила в коридор. Снова она услышала голоса и начала прокрадываться в том направлении.

— Ну вот тебе и раз. Должно быть, система питания накрылась.

— Или они сами ее взорвали, — на этот раз голос был мужской. Грубый, громкий, но довольно приятный.

— Не думаю. Излучение должно было убивать всех, кто приходил сюда демонтировать оборудование.

— Или же творило мутантов. Каким-то образом оно могло повлиять на эту странную эволюцию.

Дрожа от страха и несдержанного любопытства, Зоэ заглянула вовнутрь. Ее глаза очутились точно на высоте глаз мужчины, склонившегося над чем-то небольшим, угловатым и попискивающим. Они оба поглядели друг на друга.

— Господи Иисусе!!! — мужчина отдернулся, не удержал равновесия и рухнул прямо под ноги женщины в короткой юбке. — Что это такое?

— Блиин, — женщина увлеченно глядела на окаменевшую от страха Зоэ.

Долгое время все трое мерялись взглядами. Мужчина неуклюже поднимался на ноги, а женщина-гигант бессмысленно пялилась.

— Эттт… то… это она, — прошептала женщина.

— Какая она? — мужчине наконец-то удалось встать. Он был огромен! Макушка головы Зоэ находилась где-то на средине его бедер.

— Ну, потомок людей, которые прилетели на этом корабле.

— А почему она такая маленькая?

— Ты же сам видел на компьютерной имитации. Уменьшились до карликов. Эволюция.

Мужчина очень медленно, не желая спровоцировать ее к паническому бегству, подошел к Зоэ.

— Привет, — протянул он в ее направлении руку. — Я — Стенли, а ты, как полагаю, доктор Ливингстон[43]?

Зоэ, ве та же не шевелясь, глядела на его ладонь. Она была пустая, в ней у мужчины не было никакого подарка, и, скорее всего, сам он от нее тоже ничего не ожидал. Тогда зачем он протягивал руку?

— Как ты считаешь, она понимает, что я говорю? — спросил Стенли у женщины.

— Сомневаюсь. Прошли тысячи лет.

Зоэ сглотнула слюну.

— Почему же. Понимаю, — произнесла она.

Мужчина снова вздрогнул, явно удивленный. Женщина глядела неподвижным взглядом.

— Вообще-то, можешь называть меня Эдди, — Стенли снова протянул руку. — Мы прилетели с Земли.

Зоэ держала себя в руках с громадным трудом. Выходит, науки, которыми закармливал ее Ури, не пошли впустую.

— Из твоего рта при каждом дыхании выходит клуб пара, — сказала девушка. — А из ее рта — нет. Почему?

Эдди рассмеялся. Он щелкнул пальцами, и женщина исчезла. Зоэ закусила губу. Она чувствовала, что прямо сейчас начнет дрожать.

— Ну, на самом-то деле ее и нет. Она не существует, — рассмеялся мужчина. — Я прилетел на маленьком кораблике на одного, — только теперь он отважился коснуться плеча Зоэ и провел кончиком пальца по коже. — Не то, что этот вот колосс, — огляделся он по сторонам, — на котором прилетели твои предки.

— Кто она такая? — не уступала Зоэ.

— Никто. Это эианация моего разума, — щелкнув пальцами еще раз, он вызвал то, что женщина вновь появилась в том же самом месте, где и стояла перед тем. — Просто я с ума бы сошел один за столько лет пути. Так что я творю… ээээ… фантомы.

— Она и так не поймет, — отозвалась женщина.

— Как мне тебя называть? — спросила у женщины Зоэ.

— Как хочешь. Я всегда буду знать, что ты обращаешься именно ко мне.

— Ну так… как же? — Зоэ могла быть упрямой.

— Изабелла Марион Мигель де ла Рок энд Ролл и Семен Иванович Потапюк.

— Перестань, — Эдди тут же осадил женщину. — Это я сделал ее немного раздражительной, — начал оправдываться он. — Называй ее Изой.

Иза подошла к Зоэ.

— И не забывай, что так-то, на самом деле, меня нет, — она скрестила руки, и одна рука прошла через другую.

— Перестань немедленно!

Эдди подошел к девушке.

— Не обращай на нее внимания, — сказал он. — Психика у нее, почти как у человека. И она ужасно язвительная.

Но тут же неожиданно усмехнулся.

— Слушай. Я чертовски рад нашей встрече, — вздохнул он. — Это исполнение моих мечтаний.

Зоэ задрала голову и поглядела ему прямо в глаза.

— Ты заберешь меня назад на Землю? — спросила она.

Эти слова явно заставили Эдди занервничать. Он прикусил губу.

— Зоэ, у меня нет никакой возможности. Поверь мне. Это кораблик на одного, сконструированный таким образом, что ты не переживешь и одной сотой такого полета… Впрочем, уже во время старта тебя размажет в лепешку.

— Я никогда не полечу на Землю? — спросила девушка.

Эдди скорчил рожу. Он опустился на колени, так, чтобы ее лицо очутилось, по крайней мере, на высоте его плеча.

— Никогда, Зоэ, — вздохнул он. — Ты, как личность, никогда, но вот твой вид — да. После многих-многих лет полета и тяжелого труда над различными вещами…

Он снова вздохнул.

— Видишь ли, — тихо произнес он. — Во-первых, ты не можешь лететь на Землю, потому что просто не выжила бы в том климате. Плюс двадцать по Цельсию убили бы тебя моментально. А Антарктики и Арктики, стран мороза и льда уже нет. Во-вторых, ты живешь очень коротко. Ты не пережила бы и малой части длительного полета. В третьих, ты не пережила бы перегрузок в моем маленьком кораблике. Сам старт превратил бы тебя в кровавое пятно на стене.

Зоэ, полностью собравшись, глядела на него. Потом сказала:

— Но ты приведешь помощь?

Эдди снова вздохнул. Уже в третий раз. Он явно не знал, что сказать.

— Блиии… — прикусил он губу. — Ты знаешь, как долго продолжается полет? Помощь я направлю. Только ты до этого, наверняка, не доживешь. Боже, ну как тебе это объяснить? Ааааа… Это просто кошмарное расстояние. Эти бездны невозможно себе и представить. Это… Впрочем, нет, — передумал он. — Я уже помог вам.

Он поднялся и начал ходить по обледеневшему помещению — в своей толстой куртке, широких, словно чем-то набитых, штанах, громадных сапогах, с облачками пара, вылетающими изо рта. Он был похож на бесформенного великана.

— Вы высадились на планете, где нет ничего, кроме воды, льда и странных лишайников. До дна планетарного океана, в среднем, километров сорок. То есть, невозможно добыть ни почвы, ни минералов. Единственное, что позволяет выжить — это дрейфы и чертовы лишайники. Поначалу вам помогала технология. Но потом, когда исчерпывались запасы, а техника стала отказывать, началась странная эволюция. Вы приспособились к этим кошиарным условиям. На планете нет никаких животных, даже каких-либо бактерий… Прошу прощение, что объясняю тебе так хаотично. Началась странная эволюция. Мы делались меньше, приспособились к морозам, ну и… — глянул он на Зоэ. — Ты знаешь, ведь ты не очень похожа на человека. Совершенно не походишь, — на сей раз он глянул на собственное отражение в ледяной стене на борту Корабля Предков. — Ты даже на пигмея не похожа. Ты… — он очень осторожно коснулся кожи девушки и так же осторожно погладил ее. — Ты… Ага…Ты чем-то чертовски отличаешься от образца человека, выставленного в Севре[44], - пошутил он, но Зоэ его не поняла. Зато Иза расхохоталась.

— Заткнись! — крикнул на нее Эдди. Женщина-фантом сделалась серьезной, но она и вправду была язвой. Она подмигивала Зоэ из-за спины мужчины, показывая на редину своего бедра, то есть на высоту, до которой девушка могла ее достать. Даже если бы поднялась на цыпочки. Потом начала гладить свою гладенькую, тоненькую кожу. И снова подмигивала.

— Ну и… — Эдди снова опустился на корточки. — Каннибализм.

— Откуда ты знаешь? — спросил Зоэ.

— Различные устройства с моего корабля немного поподглядывали за вами.

— Я ничего не видела.

— И, скорее всего, и не увидишь. Они очень маленькие. Ну да ладно об этом, — он в очередной раз поднялся и начал кружить от стены к стене. Мужчина явно был взволнован. — Я уже говорил, что помог вам. В лаборатории я генетически изменил несколько растений и рассеял зародыши. Уже через год появятся особые водоросли, появятся растения, которые корнями достанут на сорок километров вниз, до самого дна океана, и станут поглощать оттуда минералы. Вы сможете ими пользоваться. Изготавливать орудия и лодки из их одеревеневших частей, станете развивать цивилизацию. Все они съедобные. Еще я рассеял питомники. Как только появятся растения, то появятся и питающиеся ними животные. Вы сможете на них охотиться, питаться ними, пользоваться их шкурами… Боже! Я не превращу эту планету в райский сад. Но уже сделал так, что через год она станет пригодной для нормальной жизни. А через несколько лет здесь станет вполне даже сносно.

— И ты умеешь сделать это один?

Зоэ глядела мужчине прямо в глаза, что было довольно трудно, поскольку все так же ходил от стены к стене.

— Видишь ли… за последние пару тысяч лет технология развилась. Мы сделались уже почти что богами, — он снова прикусил губу. — Почти. Ибо, я не могу чудесным образом перенести тебя на Землю и сделать так, чтобы ты могла там жить. Хотя… — он остановился в своем нервном кружении по обледеневшей поверхности. — Хотя, даже и это можно было бы сделать. Я бы мог и тебя изменить генетически. Правда, тогда бы… ты перестала быть собой. Впрочем, это и так не имеет смысла. У меня маленький разведывательный кораблик на одного человека, так что мы не поместимся.

Он вынул из кармана что-то маленькое.

— Увидеть хочешь? — буркнул он. = Хватай.

Зоэ прикоснулась рукой к странному предмету… и внезапно, вместе с Эдди, она поднялась в воздух! Нет, она не висела на его руке, вцепившись всем своим весом. Одного прикосновения хватило, чтобы подняться в воздух вместе с ним, и вот теперь планировала вверх по путанице коридоров.

У Изы же немедленно выросли крылья, которыми она медленно махала, а над ее головой появился нимб. Юбочка, блуза и колготы превратились в какое-то странное, белое одеяние. В полете она рассеивала за собой маленькие, быстро гаснущие звездочки.

— Перестань дурачиться!!! — загремел Эдди. — Девочку мне пугаешь! Фантом дурной!..

Иза тут же вернулась к своему предыдущему виду, но все так же летела рядом с ними, хотя и не касалась того чего-то, что чудесным образом поднимало Зоэ.

Девица все время болтала:

— Ты только, случаем, не включи двигатель на корабле, потому что ее по стенке размажет, — хихикала она. — Это будет первый случай в истории, когда кто-то будет стартовать, стоя у консоли, а не сидя в кресле.

— Ну ладно, я плохо выразился, — ворчал Эдди. — Ее размажет по креслу. Довольна?

— Ну, на масло она, скорее, не похожа, так что, может, поговорим про направленный вовнутрь взрыв…

— Перестань. Ты делаешься нудной.

— Тогда зачем ты меня создал? — Иза неожиданно прижалась к Зоэ, хотя та ничего и не почувствовала. — Боже, Боже, Боже… У меня нет тела, я даже по креслу не могу размазаться. Ты знаешь, как это страшно?

— Заткнись, дура. Ты усложняешь и так сложную ситуацию.

— Тогда, почему не отключишь меня, придрок? — Иза показала мужчине язык. — Неужто я и вправду являюсь частицей тебя?

— Что? Это действительно такая страшная судьба?

— Ужасная, — скривилась Иза. — Я не хочу, не хочу!!! Отключи меня, пожалуйста!

— Ты предпочитаешь не существовать?

— Ну конечно. По крайней мере, мне не нужно будет танцевать голяком, и не…

— Заткнись!

«Что-то здесь не так!» — сказал Ури в голове Зоэ. = «Я тут пробудл одного из древних Учителей. Настолько старого, что с трудом могу с ним общаться. Похоже, он говорит, что ты должна бежать, девушка».

«Почему?» — спросила Зоэ про3себя.

«Случится нечто ужасное. Этому мужчине нельзя верить».

«Почему?» — повторила девушка.

«Не знаю. Я не очень-то могу понять Старого Учителя. Слишком много лет нас разделяет».

«Он должен будет меня убить? Раз способен летать и творить чудеса: Но ведь я для него важна меньше, чем обгрызенный ноготь».

«Он прилетел сюда за чем-то, дитя».

«Чтобы меня убить?».

В ее мыслях вновь пробудилось то самое жившее столетия тому назад существо, что раньше.

«Если видишь конденсационные ленты на небе, — повторило оно, — луче беги. Помощь с Земли маловероятна».

«Но ведь он прилетел с Земли. И он превратит эту планету в место, где можно будет жить!».

«Вероятно, что так. Но за чем-то он прилетел сюда. За чем?».

«Нас разыскивали! Он желает помочь. Он хочет нас спасти».

«А зачем мы прилетели на эту негостеприимную планету, дитя?».

«Я не знаю Но ты тоже не знаешь. Нельзя пробудить первых Учителей, потому что даже мы их не понимаем!!!».

«Вот именно, дитя. А каким же чудом ты понимаешь, что говорит тебе он?».

Зоэ почувствовала, как дыхание ее ускоряется.

«Ты с кем-то разговариваешь? — спросил Эдди. — У тебя постоянно меняется выражение лица. А ведь телепатии нет во всем космосе.

— Нет, — растянула Зоэ губы в улыбке. — Просто я бьюсь с мыслями.

— Ну конечно же, столько впечатлений. Мы уже подлетаем.

«О чем ты говорила? Ты о чем говорила?» — Зоэ кричала про себя тому странному существу, которое так давно, давным-давно, должно было быть Учительницей, ее предком.

«Интересно, о чем поболтали бы неандералец с Эйнштейном? Впрочем, ты и так не поймешь этого».

— Что-то случилось? — спросил Эдди, наблюдая за лицом девушки.

— Нет, нет, ничего. Знаешь ли, не каждый ведь день прилетает сюда корабль с Земли.

Иза расхохоталась.

— А малая то с яйцами. Уппс… прошу прощения, я не то имела в виду.

— Вы ожидали нас тысячи лет, — сквозь громадную, рваную дыру в своде они взлетели над Кораблем Предком. Их окутал морозный ветер. — Но открыл я вас, собственно, случайно.

Теперь Зоэ увидела его аппарат, приклеившийся к ледовой поверхности. И он называл его маленьким… Чудовищный, величиной с приличных размеров айсберг, хотя, по сравнению с Кораблем Предков, и действительно выглядел маленьким.

— Это был обычный разведывательный полет. Ну, понимаешь… Мы разыскивали беглецов и… Блин, и ничего, совсем ничего — в течение веков, тысячелетий. Вы попросту потерялись…

— И кто это «беглецы»?

— Твои предки.

— Почему они бежали? От чего?

— Сейчас я тебе все объясню. Но вначале нам нужно попасть вовнутрь, — улыбнулся мужчина. — Выставь температуру на минус двадцать, — глянул он в сторону Изы.

— Ага, чтобы иней покрыл всю аппаратуру!

— Пускай покрывает. Ничего с ней не случится.

Иза начала ругаться. Одна из стенок корабля пришельца с Земли неожиданно исчезла, и Зоэ охватила волна настолько чудовищной жары, что даже в памяти Умерших Учителей она не могла обнаружить подобного чувства.

— Спокойно, спокойно, — уговаривал ее Эдди. — Это всего минус двадцать. Это тебя не убьет, девица. Не бойся.

Они влетели в корабль. Даже сложно сказать, как он выглядел. Это была феерия цветов, одна расцветка на другой. Все вокруг вибрировало, мерцало, двигалось. Иней тут же начал покрывать внутренности. Жаль только, что было так ужасно жарко! Зоэ отпустила странную штуку, которая вызвала ее полет, и медленно опустилась на пол — одновременно и мягкий, и шершавый, н при этом приятный на ощупь. Краски по сторонам бешенно мерцали, но окраска бледнела под утолщающейся скорлупой льда.

— Дворец Снежной Королевы, — с насмешкой произнесла Иза. — Герда, спаси своего Кая!

— Замолчи, женщина, — буркнул Эдди. — Ты делаешься скучной.

— Ты повторяешь это уже сотни лет, — Иза показала ему язык.

— Ты и вправду живешь несколько сотен лет? — спросила Зоэ.

— Этим фантомам лучше не верить. Съешь чего-нибудь?

Зоэ, прикусив губу, разглядывалась по сторонам. Она пыталась сдержать слезы.

— Эдди…

— Что?

— Этот корабль достаточно велик для нас двоих. Эээ… Забери меня на Землю, а?

Мужчина разнервничался, при том сильно.

— Ты же видишь сам, что я очень маленькая. Ем мало, удовлетворюсь лишь бы чем, будет достаточно каких-то обрезков, отбросов, любых остатков… Чего угодно! Забери меня, хорошоооо?

Эдди склонился над ней, прикусывая губы. Он не мог взглянуть в ее расширенные надеждой глаза, потому что отводил взгляд и нервно потирал подбородок.

— Зоэ, котик, — практически шепнул он. — Ну как тебе сказать? Как все сказать, чтобы ты поняла? Погоди… Волны! Ты же знаешь, что такое волны, правда? Так вот, при старте образуются такие вот волны. Все вибрирует, врубаешься? Вся реальность вибрирует. И твое тело взрывается само в себя. Нет, этого ты не поймешь, — Эдди нервничал все сильнее. — Вся реальность разрушается, глушится помехами… нууу… в общем, ходит волнами. Господи, ну я же повторяю! И появляется такая… эээ… вмятина. Вот этого ты не переживешь. Но, скажем, я мог бы даже чего-то там изменить, и ты каким-то чудом выжила бы. Ладно, стартуем, но, к сожалению, потом нас ожидает еще кое-что еще — перескоки с волны на волну, скольжение лодки по самым верхушкам волн, с одной на другую. Но при этом получаются другие волны…

— Ну, блядь, и объяснил, — вмешалась Иза. = Значит так, детка! Тебя расхуярит сразу же во время старта. Ну да ладно, мы можем изменить тебя так, что выживешь, но тогда тебя расхерячит во время скачка. Это где-то через год после старта. Но даже и с этим мы согли бы справиться, но изменения твоего организма должны были бы стать настолько огромными, что ты уже не была бы собой. Это приблизительно так, как если бы отрезать тебе руку и отослать на Землю. Твои гены туда доберутся, но вот доберешься ли туда ТЫ?

— Ну, блядь, и объяснила, — передразнил ее Эдди. — Я и сам нифига не понял. Хотя теорию знаю.

Иза смерила его холодным взглядом.

— Детка, — обратилась она к Зоэ. В плане технологии договориться мы никак не сможем. Нет у нас общего языка. Это приблизительно так же, как если бы ты захотела пояснить айсбергу, как работать веслами.

— Понимаю, — сказала Зоэ.

— Ничего ты не понимаешь, но в данный момент это совершенно ничего не значит.

— Я понимаю, что никогда отсюда не выберусь.

— Никогда, детка, — печально усмехнулась Иза. — Но вот твои праправнуки смогут полететь, куда только вздумают. Мы можем создать планеты, которые показались бы тебе раем. Мы можем создать корабли столь громадные, что твой Корабль Предков по сравнению с ними показался бы крошечным. Но здесь должно будет пройти множество поколений. — Иза покачала головой. — И это невообразимые расстояния, эоны времени. Мы не вернемся на Землю и не пришлем помощь в способном для представления периоде времени.

Эдди искривил губы в чем-то, что тоже должно было означать улыбку.

— Кавалерия вовремя не прискачет, — буркнул он. — Во всяком случае, не в этот раз.

Зоэ снова ничего не поняла.

— Но слушай, — Эдди опять нервно потер подбородок. — Уже через год эта планета станет сносным миром. А через пять-шесть лет она сделается довольно-таки нормальным местом для жизни. Не раем, но довольно-таки приятным местом, в котором можно будет жить По сравнению с тем, что вы здесь имеете теперь.

— Вы сможете развиваться, — прибавила Иза. — Наконец-то.

Но тут что-то отозвалось в голове у Зоэ. Нечто очень древнее, нечто родом из позабытых эпох. «Спроси у него, девушка, а сколько ему лет». Она едва-едва поняла сьоль архаичный язык.

— Сколько тебе лет, Эдди? — спросила она.

Тот вздрогнул, услышав этот вопрос, и быстро глянул на Изу, но та лишь пожала плечами.

— А почему это тебя так неожиданно заинтересовало? — спросил он через долгое время.

— Ты говорил об эонах времени.

— Видишь ли, — вздохнул тот. — Мы очень модифицировали себя, если говорить о генах. Изменения были настолько глубокими, что Мафусаил мог бы мне позавидовать, но, понимаешь, полеты в космос…

— Сколько тебе лет, Эдди? — повторила Зоэ.

Тот опять глянул мельком на Изу, а та вновь лишь пожала плечами.

— Ну ладно, — вздохнул мужчина. — Пару тысяч, — искусственно усмехнулся он… — Ты меня подловила, — нацелил он на девушку палец. — ОК, бинго! — Эдди уселся в кресле, вытянул ноги. Подтянул шарф на нос, чтобы не простудиться. Зоэ было настолько невыносимо жарко, что она едва держалась. — Понимаешь, в космосе невозможно путешествовать, когда тебе всего лет семьдесят-восемьдесят. Посылая разведывательные корабли, нам пришлось модифицировать свои собственные тела, переработать кое-какие концепции развития.

— Не слушай его, дитя, — вмешалась Иза. — Этот вот, уж если начнет чего-то буровить, то закрутит так, что я уже не могу его понять.

— Молчи, фантом!

— Не могу я его понять, — продолжала Иза, — ни в чем, кроме самых простых вещей, например: «А ну-ка раздевайся и танцуй на консоли». Эфемерность путешествия в космосе вынудила…

«Спроси его, прибыл ли он сюда в доброй вере», — сказало что-то в мыслях Зоэ.

— Прибыл ли ты сюда в доброй вере? — спросила Зоэ, перебивая Изу.

— Да, — кивнул головой Эдди. — А почему ты в этом сомневаешься?

«Он говорит правду. Правду говорит!» — в голове у девушки отозвались голоса многочисленных Умерших Учителей.

«Тогда приготовься к окончательной атаке, девушка», — сообщил Ури в ее голове. — «Готовься к смерти».

«Если он прибыл сюда в доброй вере, тогда что мне грозит?» — спросила она у Учителей.

«Попробуй узнать, кто такие Беглецы», — отозвалось древнее существо, спящее в мозгу Зоэ.

— Она с кем-то разговаривает! — Эдди схватился с кресла. — Видишь перемены на ее лице?

— Вижу, — буркнула Иза. — Вижу, вижу, вижу! Не слепая.

— С кем? — почти крикнул тот.

— А черт его знает. Телепатии нет во всей Вселенной.

— Так, может, следовало попросить какого-то объяснения, — подошел он к фантому так, словно желая того побить, хотя, скорее всего, трудно бить «напитанный красками» воздух.

Иза пожала плечами.

— Шизофрения?

— Она разговаривает сама с собой?

— А разве нет? — Иза выскользнула из зоны действия его рук, словно была нормальны человеком. Таким, которого можно ударить.

— У шизофреника может быть раздвоение сознания, но эти сознания, скорее, друг с другом не разговаривают.

— В этом я бы вот так, до конца, не соглашалась, но…

— Откуда этот вопрос про то, сколько мне лет? — чуть ли не взвизгнул Эдди.

— Ты сильно нервничаешь, а это передается и мне, как части твоего мозга.

— Тогда перестань мне тут нести хрень, а только ответь. Зачем она спрашивала меня про возраст?

Иза задумалась, подпирая подбородок кулаком.

— Ааааа…

— «Аааа»? А конкретней — настаивал тот.

— Но ведь я фрагмент твоего мозга. Больше, чем ты, я не знаю!

— Я сам тебя программировал, так что выдай чего-нибудь.

Иза с трудом владела собой.

— Ладно. Давай соединим две вещи: шизофрению и каннибализм.

— Что?!

— Те, что поедали своих предков, на Земле, считали, будто бы их знание и опыт передаются потомкам в ходе ритуала. Таким вот образом духи предков входят в тело, если можно выразиться, потомка-птребителя.

— Но ведь это же бредни…

— А если нет? Прибавь ко всему этому излучение, мутации, управляемую шизофрению, эволюцию…

— Что за хрень! — Эдди подошел к Зоэ. — Ладно, проверочка. И, прошу тебя, ответь мне откровенно, потому что я всегда смогу узнать, врешь ли ты, — усмехнулся он. — Вопрос тысячелетней давности: когда сломается компас, то что у нас остается?

«Ответь ему откровенно, — сказал в голове Зоэ Ури. — Он ведь наверняка умеет распознать ложь. Наверняка, моя девочка».

Сама Зоэ не могла добраться так далеко назад. Она разбудила Старых Учителей, и только с их помощью, посредством тех, кто будил еще более старших, получила ответ.

— Когда сломается компас, то у нас имеется еще гирокомпас, — ответила она.

— Господи Иисусе! — Эдди уселся под покрытой инеем стенкой, пряча лицо в ладонях. — Матерь Божья! Они несколько тысяч лет живут в ледяной пустыне, в самых примитивных условиях, а она знает, что такое гирокомпас!!!

— Если это тебя обрадует, — скривилась Иза, — то я тоже этого не понимаю.

— Скажи что-нибудь!

— Управляемая шизофрения, каннибализм, передача знаний предков.

— Нет, скажи что0нибудь осмысленное, — перебил ее ужчина.

— Колдовство? — это прозвучало как вопрос.

Эдди бросл в нее какой-то предмет. Понятное дело, тот пролетел через девицу насквозь и разбился на уже полностью покрытой инеем стенке.

Только теперь Зоэ отважилась присесть на краешке чего-то ужасно мягкого, но сразу же поднялась, поскольку это «что-то» было чудовищно горячим.

— Прошу прощения, — подняла она высоко голову, чтобы поглядеть Эдди прямо в глаза. = Кто такие Беглецы?

Окутанный в несколько слоев одежды мужчина успокаивался медленно. Он подошел к какому-то предмету, которого Зоэ не могла назвать, и взял нечто, формы чего она не могла определить, потому что это «нечто» изменялось, словно бы жило у него в руке.

— Пошли, произнес он совершенно спокойным тоном. — Я вылечу тебе твой ревматизм.

Эдди поднес пульсирующий предмет к плечу девушки. Она почувствовала легкую боль, или даже не боль, а какое-то странное тепло т онемение. Потом попросил ее открыть рот и залил туда немного вонючей жидкости.

— Вот и все, — тепло улыбнулся он. — Теперь ты будешь жить здоровой, явно дольше всех остальных людей на этой планете.

— Но я обязана умереть, чтобы мой ученик мог перенять знания и опыт предков!

— Твоему ученику придется подождать чуть подольше, чем остальным, — усмехнулся Эдди, на сей раз широко. — Возвращаясь к проблеме, — он уселся на чем-то, что странным образом свенулось, образуя дополнительную защиту от холода. — Чтобы объяснить проблему Беглецов, я обязан начать рассказывать с самого начала.

— А вначале был Большой Взрыв, — вмешалась Иза. — Теперь же начнется рассказ о миллионах лет развития Вселенной, шаг за шагом…

— Перестань, — попросил ее Эдди. — Ты и вправду делаешься нудной.

Зоэ опустилась на корточки, боясь сесть на что-либо.

— Рассказывай, — шепнула она.

Эдди сдвинул шарф с лица.

— Все это не так уже и просто. Видишь ли… Много веков назад люди как-то довольно-таки прекрасно справлялись, вот только все время им было мало и мало…

— Мало чего?

— Всего. И тогда они начали делать компьютеры. Машины, которые поначалу умели только лишь считать, а потом уже умели все. Только людям и этого не хватало. Они создали машины, способные мыслить, самостоятельно принимать решения. Они сконструировали электрические существа, обладающие самостоятельной жизнью, собственным сознанием, «самостью», которые уже сами могли учиться и развиваться. То были живые существа, самые настоящие. И вот люди превратились в Богов. Но, как оно всегда бывает у людей, они не были совершенными богами. Какой-то идиот написал вирус, а потом началась война…

— Между кем и кем? — спросила Зоэ.

— Между людьми и машинами. Их тогда называли «роботами» или «андроидами», хотя название и обманчиво, поскольку то не были человекообразные существа. Люди дали этим электрическим существам разум и тело, а тот дурак, который написал вирус, подарил им душу. Душу, к сожалению, вредную. Да и это еще сказано весьма деликатно. То была резня, мясорубка, то был ад…

— И что дальше?

— Видишь ли, когда оказалось, что люди начинают проигрывать, причем, капитально, те, которые пребывали на орбите Земли, и чьи компьютеры еще не были инфицированы, начали убегать. Все космические корабли, способные к межзвездным путешествиям, имеющие или не имеющие соответствующие запасы, бежали словно зайцы. Большинство, правда, пропали, потому что люди еще не знали планет, пригодных для заселения. Поскольку мы искали вас тысячелетиями и ничего не обнаружили, смею утверждать, что удалось только лишь твоим предкам. По крайней мере, в этом плане.

Зоэ мало чего из всего этого понимала.

— Я тебе кое-что покажу, — Эдди подошел к пульсирующей странным светом глыбе. — У меня здесь коллекция оружия того периода, — дыхание мужчины оседало на покрытых инеем аппаратах. — Гляди, — подал он ей небольшой предмет, — это боевой лазер.

Одна из стенок корабля вновь исчезла. На них подул морозный ветер, и Зоэ испытала некое облегчение. О чудо, впервые она не почувствовала ревматического укола в больном плече. Неужели и вправду ее вылечили?

— Целься вон туда, — Эдди направлял ее руку. — Замечательно. А теперь нажми вот тут.

Девушка услышала тихое шипение. Верхушка отдаленной на несколько сотен шагов ледяной горы неожиданно взорвалась, обломки льда полетели в снег.

— А вот это — бластер. Ручной. Единственный сохранившийся экземпляр. — Теперь Эдди вложил ей в руки другое устройство. Целься так же, как и в прошлый раз. Отлично. Прижми вот здесь…

Айсберг распался на кусочки. Через какое-то время до них донесся чудовищный грохот, а еще позднее — волна горячего воздуха. Хоэ хотелось упасть на колени. Такая мощь в столь маленьком, несчастном кусочке! Зоэ чувствовала в себе какую-то невероятную силу…

— Ну а теперь самая лучшая цацка тех времен, — тарахтел Эдди. — Слушай, я просто обожаю из нее стрелять. Исправляю и консервирую ее уже несколько тысяч лет. Зоэ, детка, — подал он ей две трубки, соединенные с помощью шнурков с какими-то бесформенными частями. — Это ручно атомомет. Откровение!!!

Поначалу он надел на Зоэ шлем, в который запихнул собственный шарфик, чтобы он соответствовал ее голове, потом обернул ее в плащ, защищающий от излучения (а в нем Зоэ было чертовски жарко!), в конце концов, натянул на нее маску, максимально сокращая все ремешки.

— Это вт аккумуляторы, — поставил он рядом какие-то ящички и подключил, как сам называл, «кабелями», к этим двум трубкам. — Это вот локализирующий радар, — установил он в вырезе исчезнувшей стены. — Длина кабеля пятьсот метров, так что неприятель не нацелит тбя по сигналу, тебе же не над применять никакого радио, — тут он надел ей на спину какие-то кружки с намотанным на них проводом. — Теперь канистры с топливом, — Эдди подсоединил какие-то трубки, — и компьютер, который осуществляет определение твоей позиции и координат цели. И два гироскопа. Положение оружия ты изменяешь, замедляя один или другой гироскоп. По-другому не получается. Красиво, не правда ли? А теперь накачиваешь ракетное топливо из канистр. Это необходимо сделать в самый последний миг, — мужчина вставил два продолговатых устройства в трубки на ее плече и начал подкручивать маленький маховичок, размещенный на одной из канистр. — Теперь сжатый газ, который образует воздушную дугу перед стволами, — он снова подключил чего-то к атомомету. — Выпустить все ты должна в нужный момент.

— Проследи только, чтобы она нам корабль не расхуярила, придурок! — вмешалась Иза. — А не то если приблудная жопа ебнет из этой штуки, то мы и сами можем погибнуть!!!

— Заткнись, — Эдди подкачивал топливо, менял установки гироскопов, регулировал выход газа, контролировал радар. — Ну что, детка, пуляй. Соедини крестик в левом глазу с целью, обрамленной очками в правом.

Зоэ нажала на то, что Эдди ей приказал. Волна жара была ужасна, но вот то, что произошло потом, было совершенно неожиданным. Две наводимые радаром ракеты попали одна в другую прямиком перед целью. Критическая масса вызвала настолько чудовищный взрыв, что, если бы не очки в шлеме, Зоэ наверняка бы потеряла зрение. Ледяная гора попросту испарилась! Огненный гриб взрыва нарастал и поднимался настолько высоко, что люди, наверняка, еще и не придумали мерку для такой высоты. Ошеломленная Зоэ тряхнула головой. Оружие Богов! Это было оружие Богов! Ведь никто из смертных не был в состоянии обрести подобную мощь… Только лишь сейчас до нее донесся грохот и ударная волна, которая тряхнула даже Корабль Предков. Но девушка этого не чувствовала. Она не слышала чудовищного грохота, не чувствовала волны жара. Это было оружие Богов — оружие ее предков, которые сражались с роботами. Какими же они были могущественными!

Это словно бы Бог спустился на поверхность этой планеты и заговорил голосом грома. Нечто невероятное! Воющие гироскопы, попискивающий радар, шум топлива в шлангах, вонь газа, запах продуктов сгорания и… И эта чудовищная мощность!!! Мощность, приведшая к тому, что ледовая гора, способная убить Зоэ да очень просто, попросту… испарилась.

— Это старинное оружие, — сказал Эдди, вставляя в трубки новые ракеты и подкачивая новые порции топлива. — Хочешь еще пострелять?

«Сейчас он скажет тебе нечто очень важное», — сообщил в голове девушки Ури. — «Скажет, зачем сюда прилетел».

«Помни», — вновь отозвалось странное существо в ее мыслях. «Как только увидишь конденсационные ленты ракетных двигателей — лучше всего, беги! Помощь с Земли маловероятна», — повторило оно.

— Детка, — Эдди уселся в кресло. — В твоих руках заряженная, атомная волына…

Через мгновение Зоэ догадалась. Глянула на мужчину.

— Ведь ты же робот, правда?

— Да, — без какого-либо страха ответил тот.

В голове девушки родилось чудовищное подозрение.

— Люди проиграли?

— Да, — повторил тот.

Гироскопы можно было обслуживать без каких-либо проблем. Уже через какое-то время неуверенных движений Зоэ нацелила в него атомомет, но еще через мгновение что-то еще дошло до нее. Радар пищал, имея идеальную цель на расстоянии нескольких шагов. Топливо булькалов шлангах, газ шипел перед выпусками обоих стволов, крестик в левом глазу идеально накладывался на кружок в правом.

— Ты хочешь, чтобы я тебя убила? — спросила Зоэ.

— Да, — повторил тот в третий раз, но теперь он был явно удивлен.

— Придурок, — прокомментировала это Иза.

— Стреляй, малышка, — буркнул Эдди. — Все мы исчезнем, но, поверь мне, это — наилучшее решение.

— Придурок! — произнесла Иза еще раз. — Дурака кусок! Трус!

— Так в чем же здесь дело? — Зоэ держала нацеленный в Эдди атомомет с настроенными прицельными приспособлениями. Радар буквально пел в наушниках, имея столь легкую цель на расстоянии вытянутой руки. Топливо загружалось в обе ракеты, газ образовывал легкое туманное облачко перед стволами, крестик и кружочек в очках накладывались друг на друга.

Эдди расстегнул куртку. Он так нервничал, что у него тряслись руки.

— То была какая-то дурацкая ошибка программиста. Какая-то, блин, случайность. Какое-то экономическое требование, которое…

— Что?

— Мы не можем перестать существовать!

— Что? — все так же не понимала Зоэ.

— Мы не можем перестать существовать. Слушай… Все было так. Вы создали искусственный разум. Поначалу глупенькие нейронные сети, а потом — по-настоящему живые, электрические существа. Живущие, чувствующие, способные к обучению. Вы создали нас, — все такой же нервничающий, он встал с кресла и начал кружить по кабине. — Боги, черт подери! Вы, бля, являетесь долбанными Богами, которые оказались не в состоянии контролировать собственное творение! Точно так же, как и ваш Бог, который не был в состоянии контролировать вас! Только теперь я это понимаю…

Неожиданно он успокоился.

— Короче, мы и убили всех вас. Прошла тысяча лет, а потом и очередная тысяча, — вздохнул он. — И тут оказалось, что мы не можем перестать существовать. Глупая ошибка программиста. Все из-за каких-то дебильных экономических предпосылок! В моем мозгу имеется запись, что я не могу перестать существовать, поскольку это экономически невыгодно. Я даже не могу стремится к смерти, так как это убыточно. А бездействие — это тоже форма стремления к смерти. Если у меня сломается рука или нога, я обязан заменить ее новой, поскольку, если бы этого не сделал, мой собственный разум посчитает это стремлением к смерти. Так что я буду жить вечно!

Неожиданно он повернулся.

— Зоэ! Я обманывал тебя. На моем персональном счетчике не несколько десятков веков. Я живу гораздо больше тридцати тысяч лет!!! — спрятал он лицо в ладонях. — И уже не хочу. К сожалению, никаким образом я не могу перестать жить. Я не могу стремится к смерти!

— Тогда зачем же ты просишь смерти?

— Видишь ли, в программном обеспечении, — показал он на свою голову, — имеется одна калитка. Сам я не могу себя аннигилировать. Я даже не могу изменить программу, так как это будет воспринято как стремление к смерти. Обойти эту закавыку не могу… Но одна задняя дверка имеется. Человек может меня отключить. И направленная к нему просьба об этом не является нарушением принципов, поскольку решение зависит от него.

Он подошел поближе, касаясь животом обоих стволов.

— Стреляй, малышка. Прошу тебя.

«Отложи оружие», — сказал Ури. — «Иначе все погибнут, а ты обязана завезти сообщение об этом жестоком наказании на Дрейф Владыки».

Зоэ послушно отбросила атомомет.

— Нет! — крикнул Эдди.

— Доставь меня обратно к моему каяку.

— Нет, Зоэ.

— Если нет, то я никогда тебя не убью, — радостно усмехнулась девушка.

Эдди сдулся. Он послушно вынул из кармана уже известный маленький предмет и протянул руку в направлении туземки, чтобы та могла ухватиться. Они полетели назад, вниз, сквозь внутренности Корабля Предков. Иза превратилась в нечто черное, у нее выросли рога, она развернула кожистые крылья, и, время от времени, она как бы колола Эдди нематериальным трезубцем.

— Ты обязана меня понять, — горячечно убеждал робот. — Ты даже понятия не имеешь, насколько это страшно! Жить в течение вечности, имея все, все что только угодно. Через несолько тысяч лет ты попросту начинаешь выть! Выть!!! Понимаешь?! И, знаешь, тебе вдь даже не будет дано милосердие сумасшествия… Ты просто стоишь и воешь! Слушай, сменил он тему. — Мы ведь практически такие же, как и вы. Если только не считать этой дурацкой ошибки программиста, — вновь он указал на свою голову. — Мы пытались сделаться такими же, как и вы. У нас уже тела, по большей степени белковые, мы дышим, должны есть, только это никаким образом не приблизило нас к вольной воле. К возможности сделать выбор. Потому мы и начали разыскивать Беглецов. На Земле все люди были убиты, но и в космосе тоже хорошо не было. Мы обнаруживали корабли Беглецов. Разбитые, выжженные или пустые и вымершие, без грамма топлива. Во всей Вселенной уже нет людей, кроме вас. Когда я открыл эту планету, то… — тряхнул он головой. — Улет!!! Кайф!!! Снова хоть какая-то тень надежды…

Они приземлились возле лодочки Зоэ. Девушка, не говоря ни слова, отвязала шнурок, сплетенный из ее собственных волос, и ловко вскочила вовнутрь.

— Прощай, Эдди, — махнул она рукой и заработала веслом.

— Зоооооэээээ!!! Убей меня — робот побежал за ней прямо по поверхности воды.

Пробужденное в мыслях девушки давным-давно забытое существо подсказало наиболее подходящий ответ:

— Ебись в тепле! — ответила на это девушка.

— Зоэ, я могу перенести вас на планеты, которые будут раем! Мы дадим вам все, генетически модифицируем, дадим оружие, о которм вам и не снилось! Вы получите горы золота, единственное, отключите нас потом!

Учительница начала работать веслом быстрее, желая оторваться от мужика, бехавшего за ней по волнам.

— Слушай, черт подери! Ведь я могу превратить эту планету и в ад! А тогда…

— А тогда ты потеряешь последнюю надежду, — улыбнулась ему туземка.

Эдди выругался.

— Зоэ, — схватил он рукой ее лодочку и опустился перед ней на колени прямо на поверхности моря, подавая девушке лазер и бластер рукоятями вперед. — Убей хотя бы меня. Прояви милость!

Та отпихнула его руки.

— Я плыву вон туда, — показала она направление. — А ты, Господи Боже, останешься здесь…

Громко рассмеялась и налегла на весло.

Впервые напечатано в: «Science Fiction» 5/2002

Времена, которые наступят

— А вы знаете, сколько я уже посетил фирм?! — Мюррей с трудом сдержал дрожь рук.

— Понятия не имею, — солгал ЛеБас.

— Меня уволили месяц тому назад. Ну да меньше об этом. У меня нет никаких сбережений, у меня нет работы. Я обязан найти какое-нибудь занятие. Вы понимаете, в последнее время у неня были расходы…

— Я вас понимаю, но…

— Прошу меня выслушать. Я был уже в двадцати бюро.

ЛеБас глянул мельком на спрятанный от взгляда просителя монитор. «Неправда, — подумал он. — Ты был уже в ста семидесяти шести бюро».

— К сожалению, мы никого принять не можем, — громко произнес он. — Нам и так грозит сокращение.

— Господин директор…

— Мне весьма жаль. Но я ничего не могу сделать.

Мюррей опустил голову.

— Что же, прошу прощение за то, что забрал у вас время.

ЛеБасу сделалось его жаль. В очередной раз он словил себя на том, что понятия не имеет, кто поместил его в этом кабинете. Нет, он решительно не годился для управления филиалом концерна.

— Минуточку, господин Мюррей, — произнес он, заранее жалея о собственном решении.

Тот остановился, держа пальцы на дверной ручке.

— Присядьте. Никакого занятия у меня для вас нет, но мне хотелось бы кое-что выяснить.

— Да? — Мюррей быстренько занял стул.

ЛеБас подвинул в его сторону деревянную коробочку с сигаретами.

— Вам конечно же, известно, что любой гражданин нашей страны, который обладает высшими профессиональными квалификациями, или же если он занимает высокий пост, владеет специальной личностной программой, которая хранится в Центральном Компьютерном Банке.

— Я пришел сюда по вопросу работы… — Мюррей замолчал, когда до него дошло, что прозвучало это не слишком вежливо.

— Где-то с год назад вся система была модифицирована.

— Это я знаю. Во время верификации я полдня провел с электродами на голове.

— Вот именно. В данный момент подобные программы являются автономными моделями личности данных людей, понятное время, что время от времени, они обновляются. Это позволяет тщательно ознакомиться не только лишь с психикой каждого человека, но, посредством имитационных исследований, дает возможность предвидеть, как конкретный человек поведет себя в данной ситуации.

— Зачем вы все это мне говорите?

ЛеБас откинулся в кресле.

— Так вот, по заказу руководства фирмы, на которую вы работали, такие исследования были проведены на вашей программе.

— И что с того?

— Оказалось, что имеются, а точнее, могут произойти такие ситуации, в которых вы выберете нечто иное, чем лояльность в отношении фирмы.

— Но как это связано с моим делом?

— Просто, потенциально вы ненадежный сотрудник. Может случиться, что вы подведете.

— Но ведь нельзя же наказывать человека за то, чего он не сделал! — схватился Мюррей со стула. — Нельзя ведь наказывать за предположения!

Мюррей вновь свалился на стул. Он выглядел так, словно бы только что пробежал несколько кругов по стадиону, имея на спине набитый кирпичами рюкзак.

— И меня действительно выгнали только лишь из-за этого? — хрипло спросил он.

ЛеБас провел пальцем по впавшим щекам.

— Ну что же, возможно, все-таки, никто бы и не решился на столь жесткие шаги, в конце концов, система действует всего лишь год. Но… Почему вы начали ссору со своим шефом?

— Так это Вейкерт обвинил меня, так?

— Нет. Он только потребовал скрупулезного правоприменения приговора.

Мюррей стиснул пальцы на поручнях кресла.

— Но почему мне не удается получить работы где-то в другом месте?

— По тем же самым причинам.

— Все знают о каких-то там исследованиях?

ЛеБас легко улыбнулся.

— Вы входите в Первую Группу, поэтому имеете право беседовать с любым директором, с каким только пожелаете. Но, чтобы попасть к главе фирмы, вам необходимо вложить свое удостоверение в считывающее устройство, а это автоматически приводит к скачиванию личностной программы из Центрального Банка… Сейчас она у меня здесь, на мониторе, встроенном в мой письменный стол.

Мюррей закрыл лицо руками.

— И я никогда уже не получу работу? — практически шепнул он.

— Нигде и никогда. Мне весьма жаль.

ЛеБас отвел взгляд.

— Квалификации проверяют не везде, — произнес он, глядя куда-то в окно. — Быть может, вы попробуете разгружать вагоны или убирать улицы… Жить ведь как-то надо.

Невилл Хейверфилд вертелся на переднем сидении своего Турбосандера. Он припарковался в недозволенном месте и теперь с нетерпением ожидал возвращения приятеля. Когда Мюррей появился на широких ступенях, Невилл облегченно вздохнул.

— И как? — спросил он, когда тот занял свое место. — Как прошло, Поль?

— Снова по нулям.

Машина легко тронула с места, постепенно набирая скорость.

— Да не парься так. В конце концов, должно и удасться.

Мюррей закурил сигарету. Кто-то опередил их, не соблюдая дистанции. Резким рывком руля Хейверфилд избежал столкновения с металлической сеткой, защищавшей тротуар.

— Куда едем?

Мюррей пожал плечами.

— Сегодня будешь еще пробовать?

— Не знаю. Наверное — нет.

— Тогда я отвезу тебя домой.

Красный сигнал светофора Хейверфилд увидел в самый последний момент. Он нажал на тормоз, автомобиль остановился перед самыми выдвинувшимися из покрытия стальными шипами. Перед ними задвинулась решетка, закрывавшая переход для пешеходов.

— Знаешь, Нев, скорее всего, я выеду из города. Посижу в провинции, немного огляжусь… Там легче чего-нибудь найти.

— А я знаю? Возможно, ты и прав.

Сигналы на светофоре сменились, приятели двинулись в плотной колонне машин.

— И ты, наверняка, прав. Я поеду с тобой.

— Нет, Нев. Такого я от тебя требовать не могу.

— Да успокойся, Пол. — Хейверфилд оторвал взгляд от лобового стекла. — Я же твой самый лучший приятель.

— Об этом я знаю. Потому и не хочу тебя туда тащить.

— Не глупи. У меня нет ни семьи, ни детей; сейчас у меня отпуск, и ничего…

— Нет, нет. Я тебе чертовски благодарен, но предпочитаю со всем справиться самостоятельно. У меня к тебе только одна просьба.

— Да.

— Сообщи моей жене. Скажи Джоан, что… — он замялся. — Что все будет хорошо.

— А ты что, домой не заскочишь?

Мюррей отрицательно мотнул головой.

— Перелай ей только… Передай, что я вернусь через неделю.

— Как хочешь. На вокзал тебя подбросить?

— Хотелось бы выйти здесь.

— Здесь? — Хейверфилд инстинктивно съехал на правую полосу. — В каком месте?

— Где угодно.

«Турбосандер» остановился перед подъездом какой-то гостиницы. Мюррей открыл дверь.

— Слушай, может тебе какие-нибудь бабки нужны?

— Спасибо, справлюсь.

— Но…

— Честное слово, спасибо. Держись!

— Удачи…

Мюррей выскочил на тротуар. Он решительно зашагал вперед, но когда машина скрылась с его глаз, притормозил, а потом вошел в ближайший магазин. Там сунул платежную карту в прорезь банкомата. Он прекрасно помнил, что на счету у него сто шестьдесят долларов. Перетряс карманы. Сто шестьдесят долларов и девяносто центов не было той суммой, на которую можно было бы долго прожить. Он вновь вышел на улицу и медленно двинулся вдоль сияющих разноцветными огнями витрин. Его раздражали безразличные лица прохожих и мерцающие рекламы. Мюррей чувствовал, что не принадлежит этому миру, что все окружающее перестало для него существовать.

Какой-то негритянский ребенок потянул его за полу плаща.

— Вали! — рявкнул мужчина. — Все отцепитесь.

Что-то сжимало в горле; Мюррей чувствовал, что вот-вот расплачется. Неожиданный порыв ветра сдул волосы со лба. Так вот как выглядит разочарование? Вот как завершается данное человеку время? По лицу Пола стекали крупные капли пота. Он ускорил шаг. Решение было принято.

Лоренс Бойд стоял за стойкой собственного магазина и проклинал тот момент, когда он решился сделать ремонт. Новый интерьер поглотил массу средств, а вот ожидаемый прирост доходов как-то не наступал. Захотелось ему перейти в категорию «люкс», блин! С отвращением он поглядел на кучу счетов. Глаза поднял в тот самый момент, когда в магазин вошел высокий мужчина в надвинутой на глаза шляпе.

— Хотелось бы купить какой-нибудь недорогой пистолет, — сказал Мюррей.

«Самоубийца», — подумал Бойд. — Господи, как же это заметно!».

Еще несколько месяцев назад он просто выкинул бы типа за двери, но теперь собственная финансовая ситуация заставила его задать вопрос:

— У вас есть разрешение на ношение оружия?

— Нет.

— В таком случае…

— Я из Первой Группы, — Мюррей показал удостоверение.

— Когда вы обновляли свою программу?

— Гдето с год назад.

— Слишком давно. Мне весьма жаль.

— И ничего нельзя сделать?

Бойд подумал минуту. Хмм, контроль программы на месте сильно и не пригодится — желание покончить с собой тут же выйдет наружу. Но… По крайней мере, проверит оснащение, в коорое вложил столько бабок.

— Можете обновить свою программу у меня, — указал он на стул. — Это буквально миг.

Мюррей тяжело свалился на мягкое сидение. Он надел на лоб обруч с электродами. Перед глазами летали темные пятна; Пол чувствовал, что весь дрожит. С трудом он контролировал ускоренное дыхание.

Бойд сунул его удостоверение в прорезь автомата, быстро вывел на монитор номер Центрального Банка.

— Вот и все, — сказал он секунд через десять. Набрал на клавиатуре соответствующий код, глянул на экран. «Пол Мюррей, 33 года. Состояние глубокой депрессии. Продажа оружия, взрывчатых материалов, легковоспламеняющихся и едких изделий строго запрещена».

— К сожалению… — начал было Бойд, но, изумленный, замолк.

Текст с экрана исчез. Какое-то время по его поверхности пробегали неровные полосы, после чего текст появился снова: «Пол Мюррей, 33 года. Гражданин c безупречной репутацией. Психическое состояние — хорошее, внутреннее равновесие — стабильное. Продажа без ограничений».

Бойд тряхнул головой. Неисправность? Собственно говоря, сейчас ему следовало связаться с Банком и потребовать проведения дополнительных тестов. Но тут же зацепился взглядом на куче неоплаченных счетов. Нет, эта покупка была для него важна. Он включил принтер, чтобы, в случае чего, иметь доказательство.

— Все в порядке, — бодрым голосом сказал он. — Чем могу служить?

Мюррей потер лоб рукавом.

— Хотелось бы что-нибудь надежное…

— Понятно. — Бойд выложил на стойку тяжелый револьвер. — Это P3 Whirlwind. Калибр 11, 43 мм.

— И сколько стоит?

— Сто тридцать пять долларов.

— Хорошо. — Мюррей, словно загипнотизированный вглядывался в лоснящийся темным блеском предмет. — Беру.

Бойд подкинул пачку патронов.

— Всего: сто сорок девять, семьдесят, — он перевел на свой счет сто пятьдесят долларов и отдал удостоверение.

— Прошу прощения, — Мюррей взял оружие, упакованное в бумажный пакет. — А что случится, если пуля из этого револьвера попадет в голову?

— Шея останется.

— Не понял?

— Шея останется целой.

— То есть как?… А остальное?

— А сдачу[45] уже выдаю, — Бойд бросил на стойку тридцать центов.

Он долго глядел вслед клиенту, уходящему неуверенным шагом.

Небольшую лавочку в парке с трех сторон заслоняли высокие кусты. Мюррей разорвал пачку с патронами и, не спеша, вставил шесть штук в камеры. «А зачем целых шесть?», — мелькнуло в голове. Так или иначе, но завтра в его теле найдкт только одну пулю. Остальные патроны он, не думая, ссыпал в карман плаща. Пол боялся того, что в последний момент кто-то может прийти, поэтому снова спрятал револьвер в пакет. Сквозь тонкую бумагу он прекрасно чувствовал его угловатые формы. Он огляделся по сторонам. Лишь слегка освещенный отсветом города мрак сейчас сделается его личным мраком. Его окончательной темнотой. Решительным движением он вставил ствол в рот. Указательный палец пробил шелестящую бумагу и лег на спусковом крючке. Ну, все. Он слегка нажал. Дрожь руки никак не удавалось успокоить. Мюррей, нервничая, сглотнул слюну.

— Ну, сынок! Тяни смело!

Мюррей поднял глаза. Пьяный старикашка махал завернутой в бумагу бутылкой. Потом уселся, а точнее — упал на лавку рядом с Полом.

— Подвинься-ка немного, — приложил он ко рту горлышко. — Так как? Бахнем по одной?

Струйка водки стекала по щеке.

— Стоять!

В узком проходе между живыми изгородями Мюррей заметил силуэт широкоплечего мужчины.

— Служба охраны порядка в парке! — крикнул чужак.

Мюррей тут же опустил револьвер.

— Я… Я ничего не сделал.

Мужчина подошел поближе.

— Хочешь мне внушить будто бы то, что ты держал во рту, это только леденец, а?

— Да нет, я…

— Или порция мороженого? Ну я сейчас устрою вам, свиньи пьяные! Сдавай бутылку и шагом марш за мной в комиссариат!

Сидящий рядом старикан замер от страха.

— А ну отдай!

Мюррей неуверенно поднялся.

— Ну, давай сюда!

Охранник схватил пакет, хрустнула разрываемая бумага. Увидав ствол, нацеленный прямиком в его живот, мужчина затаил дыхание. Он сглотнул слюну, а потом бросился назад, цепляясь за какой-то корень. Чужак чудом удержал равновесие, повернулся и побежал прямо перед собой.

Мюррей на автомате сунул оружие за ремешок брюк и направился к выходу из парка.

— Ну ты даешь, сынок! — догонял его хриплый смех старика. — Так с ними и надо! Так!

Он мало что помнил из пройденной дороги, только лишь на ярко освещенной лестничной клетке снял шляпу и сунул руку в карман в поисках ключей. Но дверь его квартиры была слегка приоткрыта. Он осторожно толкнул ее и, стараясь не шуметь, прошел в средину. Прихожая была пустой, в кухне и гостиной тоже было темно. Пол вошел в спальню, инстинктивно расстегивая плащ.

Глаза Джоан всегда привлекали его. Но сейчас, затуманенные удивлением, они были просто серыми. Его взглядап она выдержать не могла. Закрыла лицо одеялом. Невилл Хейверфилд, сидящий рядом с женщиной в сбитой постели, этого сделать не мог. Что-то парализовало его мышцы. Отблеск света о маленькой лампы на ночном столике, должно быть, отразился от рукояти, выступающей из-за пояса Мюррея, потому что внезапно его тело сильно вздрогнуло.

— Что ты хочешь сделать?! Пол, ради Бога, нет! Нет!

Мюррей с безразличием глядел в одну и ту же точку.

— Поло! Я все тебе объясню. Это все совершенно случайно. Ты же знаешь, я никогда…

Сквозь открытую дверь они услыхали захлопывающийся вход в подъезд.

— Пол, я же твой лучший приятель. Ты этого не сделаешь. Да, я знаю, что я скотина… Прошу тебя, Пол!

Мюррей надел шляпу. Повернулся и неспешно вышел из квартиры.

Ночные службы без особого усердия убирали тротуары. Какой-то грузовичок с трудом продирался сквозь струи проливного дождя; водителя в теплой кабине клонило в сон. Последние прохожие обходили парящие канализационные колодцы, направляясь к немногочисленным огням.

Дождевые капли собирались на полях шляпы Мюррея. Сам он шел медленно, без какого-либо выражения глядя прямо перед собой. У него ни к кому не было претензий, он не был злым или хотя бы печальным. Впервые в жизни он чувствовал, что он один-одинешенек, что уже ни для кого не существует.

Сунул руку в карман. Мятая пачка сигаре была пуста. Пол огляделся по сторонам. В паре десятках метров горели огни еще работающего магазина. Мюррей стряхнул воду с плаща и вошел вовнутрь. Прошел мимо заполненных товарами полок, рекламных плакатов, мимо ряда автоматов. Подошел к стойке.

— Чем могу быть полезной? — пожилая женщина неохотно поднялась со стула.

Мюррея изумила практически абсолютная тишина, царящая в магазине. Никакой музыки, никакого радио или телевизора, ничего.

— Что подать?

Мюррей поглядел женщине в глаза.

— Ну, слушаю.

Совершенно неожиданно для самого себя Мюррей вытащил револьвер.

— Бабло давай, — почти что шепнул он.

— Что такое? Вы с ума сошли?

— Мне нужны деньги.

— Какие?

— Бабки давай! — крикнул Пол.

Револьверный ствол подскочил с неожиданной силой, попав женщине в шею. Продавщица отступила, подавляя крик. Одним рывком она вырвала ящик кассы и вывернула его содержимое на стойку.

— Держи!

Мелочь рассыпалась по всей длине стойки. Несколько монет упало на пол. Мюррей спокойно собрал все до единой, после чего спрятал револьвер и вышел на улицу.

— Псих! — крикнула женщина вслед. Она открыла проход в стойке и выбежала на улицу. — Придурок! Ты же перепугал меня! — тяжело дышала она. — Ты, сумасшедший!

Капитан Ирвин Сегер был, похоже, самым педантичным офицером во всей полиции. Увидав его, даже секретарша шефа прятала газету, которую читала. И это его радовало. Сейчас он тоже усмехнулся, проходя мимо больших стеклянных дверей. Вошел в кабинет, жестом приветствуя Миннса, который тут же вскочил со стула.

— Что у нас на сегодня? — спросил капитан, садясь на вращающееся кресло.

— Какой-то идиот совершил нападение с оружием в руках, — Миннс положил на стол несколько листков, плотно покрытых текстом.

— Почему идиот?

Сегер склонился над столешницей, провел взглядом по ровным буквам. Улыбнулся во второй раз. Злые языки в свое время утверждали, что Миннс так быстро поднялся по служебной лестнице по причине хорошего почерка.

— И вправду, идиот. Зачем он напал на магазин? Ведь там ничего украсть нельзя.

— Любитель крепких впечатлений.

— И сколько же он награбил?

— Тетка и сама не знает. Долларов десять.

Сегер отложил рапорт.

— Людей охватывает безумие. Ведь суд рассмотрит это как обычный разбой с оружием.

— Двадцать лет за решеткой. — Миннс подошел поближе. — Черт, выходит для него по полдоллара за год.

За окном прозвучал клаксон. Потом, несмотря на шум вентиляции, услышали ругань водителей.

— Описание его имеется?

— Да.

— Миннс включил монитор. На экране появился рисунок лица со всеми подробностями.

— А отпечатки?

— Мы сняли. Он был без перчаток.

— Проследил?

— Да. В нашей картотеке он не фигурирует. Я послал запрос в центральную.

— Слушай… Думаешь, это наркоман?

— Не знаю, вел себя странно, но не пьяный. И, похоже, не под…

Сегер провел пальцами по лежавшим перед ним листкам.

— Так зачем?

— Мы найдем его, раньше или позднее.

В комнате рядом зазвенел телефон. Ссора на улице делалась все громче. Через мгновение раздался звон разбиваемого где-то стекла.

— Блин, ведь с момента введения расчетов через счета, в магазинах одна только мелочевка. Если бы хотя бы на супермаркет какой напасть, а тут…

— Тебя это так волнует, Ирвин?

Сегер глянул прямо в глаза подчиненному.

— Меня интересует человек, который рискует осидеть двадцать лет ради нескольких баксов, и это в то время, когда другие воруют миллионы, только наживая на клавишу. Ковбой хренов!

После ночи, проведенной на станции метро, Мюррей не чувствовал себя наилучшим образом. Он медленно шел по переполненной в утренние часы пик улице, мечтая прилично позавтракать. С неприятными спазмами в животе он глядел в окна шикарных ресторанов. К сожалению, бренчащей в кармане мелочь\и хватит лишь на скромную еду в маленьком баре. Мюррей почувствовал, что при воспоминании о запахе никогда не заменяемого растительного масла, разваренных сосисок из картона или гниющих в раковинах останков его пробирает дрожь. Мысль о нападении появилась не сразу. Вчерашний инцидент, упорно спихиваемый на самый край сознания, уже успел съежиться до ранга хулиганской выходки. До чего-то такого, что делается под влиянием сильных эмоций, но о чем крайне быстро и забывается. Но мысль о грабеже вернулась с удвоенной силой — по причине голода и буквально органического отвращения к поспешному заглатыванию отвратительной жрачки. При виде фасада какого-то банка он мог украсть разве что стопки компьютерных дисков. Он прикоснулся к лежавшим в кармане монетам, потом поднял голову. Пол и не предполагал, что решение очутится таким простым… Повернул, а через несколько десятков шагов пошел по боковой улице. Мюррей почти бежал, словно бы опасаясь, что страх или неуверенность сумеют отговорить его от только что принятого решения. Запыхавшись, он остановился перед игровым салоном, постепенно восстанавливая дыхание.

— Ну, ты, блин, заходишь или нет?

Какой-то подросток толкнул дверь из-под его плеча.

— Захожу.

Неожиданно Мюррей очутился в толпе распаленных игрой тел. Автоматы попискивали, стреляли и выли, что, в соединении с разговорами и выкриками людей, приводило к тому, что общаться было практически невозможно.

— Где здесь касса?

— Чего?

— Где тут касса? Мне деньги нужны!

Парень показал на противоположную стену. Правда, в людской толкучке бегство могло быть затруднено, но Мюррей не колебался; более того, он был просто удивлен собственной решимостью. Он махнул парню в знак благодарности и начал протискиваться в сторону ярко размалеванной будки.

— И куда это вы так спешие? — услышал он сзади. — Желаете все бабло потерять?

— Не-а. Хочу получить.

— Наивняк. Что, поимели систему на «однорукого бандита»?

— Имею кое-чего получше.

Мюррей остановился перед маленьким окошечком.

— Сколько там у вас денег имеется?

— Вам хватит, — мужчина из будки вынул мешочек с мелочью. — Сколько хотите?

— Все.

— Чтоооо?!

Мюррей вытащил револьвер.

— Все, — повторил он. — Это нападение!

Один из возбужденных игрой посетителей подошел поближе.

— Эээй, это что, какая-то новая игра? Желаю присоединиться. Сколько платить?

— Ты тоже все выкладывай!

— Ясен перец. А когда будет моя очередь?

— Что?

— Ну, когда я буду грабить?

— Блииин! — разъярился Мюррей. — Это тебе никакие не игрушки!

Мужчина из кассы высунул голову наружу.

— Это у вас крыша поехала?

Мюррей поднял револьвер и нажал на спусковой крючок. Грохот, многократно усиленный в замкнутом помещении, заглушил вой автоматов и все другие отзвуки. Несколько ближе всего стоящих успели отскочить от падающих им на голову фрагментов потолка.

— Быстро!

Мужчина в кассе дрожащими руками укладывал мешочки на стойке. В неожиданно насупившей тишине был слышен звон монет.

— Глянь-ка, Люк, — крикнул кто-то сзади. — Какой-то мужик кассу грабит!

— Быстрее давай!

Кассир упаковывал мешочки в появившуюся откуда-то сумку.

— Эй, парень… Забери у них все!

— Наконец-то кто-то взялся за этих воров!

Шум голосов потихоньку нарастал. Мюррей схватил сумку.

— Ану свалили, зеваки! — рявкнул чей-то хриплый бас. — Дорогу национальному герою!

Под аккомпанемент свистов и все более громкого смеха, Мюррей выбежал на улицу.

Сегер с неуверенностью огляделся по огромному холлу Центрального Банка. Миннс издалека махал рукой.

— Прошу прощения за столь неожиданный вызов, — произнес он, отстегивая воротничок. — Но тут одновременно столько дел свалилось…

— Надеюсь, я ехал не напрасно.

— Ну конечно, Ирвин. Я договорился о встрече с директором Ван Буреном. Это на самом высоком этаже, — Миннс открыл дверь лифта. — Наш ковбой совершил очередное нападение, — продолжил он, когда кабина тронулась вверх. — На сей раз, на игровой салон.

— У мужика уже точно крыша поехала. И сколько он хапнул?

— Около пятисот долларов. — Миннс ехидно ухмыльнулся. — Четвертаками.

— Черт!

Сегер над чем-то задумался.

— Хитрец. Платя наличкой, он избегает идентификации, — сказал он спустя несколько секунд. Правда, надолго ему не хватит.

Он станет обращать на себя всеобщее внимание. А помимо того… Мы его уже почти что имеем. Это Пол Мюррей, инженер.

— Откуда знаешь? Извещения о розыске?

Миннс кивнул. Лифт сразу же выпустил их в просторный секретариат.

— Мы…

— Да, я знаю, — перебила его секретарша. — Прошу вас.

Они заняли место в пустом кабинете.

— Господин директор сейчас придет. Дверь закрыть?

— Если можно.

Сегер повернул голову.

— И кто же его узнал?

— Лоренс Бойд, продавец из оружейного магазина.

— Он там что-то покупал?

— Да. В день первого нападения он приобрел там «Вирлвинд». Неплохое оружие для любителей. Большое.

— Еще хорошо для танкистов… Вместо дула.

Бойд обновил с актуализацией его личностную программу. Я сам видел распечатку.

— Странно. И программа не показала его намерений?

— Нет.

Миннс подсунул Сегеру пачку сигарет.

— Но это еще не все, — затянулся он дымом. — Мюррей, похоже, хотел покончить с собой в парке. Но тут вот мужик из парковой службы утверждает, будто бы егн пытались убить, но мне кажется, что была лишь прерванная попытка самоубийства.

— Зачем? — Сегер сбил пепел, кончиком пальца собирая то, что не попало в пепельницу.

— Я добрался до его жены, которая мне кое-чего рассказала. Мюррей потерял работу, искал, где бы устроиться уже с месяц. Его бывший начальник, Вейкерт, сделал так, что у него не было ни малейшего шанса.

— Думаешь, что кто-то ему, в конце концов, дал понять?

— Я знаю, что так оно и было. Это сделал ЛеБас, президент…

Их разговор прервало то, что кто-то энергично вошел в дверь.

— Простите за опоздание, господа, — широкоплечий силуэт Ван Бурена полностью заполнил огромное кресло за письменным столом.

Сегер никогда не предполагал, что директор громадного предприятия может быть столь молодым. Их глаза встретились.

— Вы мне представили по телефону всю суть проблемы, и…

— Моя фамилия Сегер. А звонил вот он.

— Прошу прощения. — Ван Бурен слегка улыбнулся, но было видно, что он чем-то отвлечен и даже словно бы… отсутствует здесь. — Мы как раз проверяли программу Мюррея.

— И каков результат?

— Нулевой.

Сегер погасил только что закуренную сигарету.

— Но ведь такое же невозможно.

— До сих пор я считал точно так же, — ладонь директора передвинулась по отвороту пиджака. — Все время высвечивается только лишь дурацкая надпись: «Гражданин с безупречной репутацией…», ну и так далее.

— Случалось ли когда-нибудь нечто подобное?

— Нет. Но подобную возможность мы предусматривали.

— То есть, имеется какое-то объяснение?

— Объяснение существует всегда, — Ван Бурен расправил руки. Теперь стало ясн, почему возле его стола не было легко бьющихся предметов. — Но только лишь время покажет, правдиво ли оно. В особенности…

— А могли бы мы его услышать, — вошел в слово хозяина кабинета Миннс.

— Ну что же, Мюррей — сумасшедший. Его подсознание знало о намерении совершения самоубийства, но сам он был свято уверен в чистоте собственных намерений, и это вызвало фальшивую верификацию программы.

— Это все?

— Вы хотите получить часовую лекцию с научными терминами?

— Нет, нет, — Миннс инстинктивно прикрылся. — Но ведь в таком случае, программа не поможет нам предвидеть его действия в будущем?

— Нет.

Сегер поднялся и подошел к окну. Какое-то время он глядел вниз, на огни реклам, конкурирующие с солнечными рефлексами в оконных стеклах.

— Не будем преувеличивать, — тихо произнес он. — Сумасшедший или нет, он наверняка понимает, что таким образом жить ему слишком долго не удастся. Ну не может он быть настолько глуп.

— Хорошо, но как предвидеть, что он сделает в ближайшее время?

— Это, как раз, очень просто. Отомстит Вейкерсу.

Пол Мюррей сидел на стенке, окружавшей небольшой скверик. Он усмехнулся, вспоминая мину официанта в изысканном ресторане, скрупулезно пересчитывающего монеты по двадцать пять центов. Но, несмотря на это, чувствовал он себя не самым лучшим образом. Перспектива проведения очередной ночи на станции метро, отсутствие покоя и чувства безопасности, а прежде всего — невозможность принять ванну, не настраивали его оптимистически. А помимо того, иллюзий у него не было. Он прекрасно понимал, что полиция схватит его в течение недели. Разве что в этом учреждении работают исключительно глупцы — ну, тогда у него были шансы на месяц. Никаких перспектив перед собой он не видел. Ему не хотелось бежать в провинцию, не хотелось похищать самолет, он даже понятия не имел, как взяться за любое из этих дел. Не желал он и добровольно сдаваться в руки полиции. Мюррей знал, что его схватят, но надеялся, что, по крайней мере, это будет интересно. Ну а при мысли о пальбе в стиле тридцатых годов он скорчил мину.

Пол глянул на часы. Несмотря ни на что, этот день начался классно, и закончить его нужно было столь же здорово. Пойти к Джоан? Глупость. К кому-нибудь из знакомых? А зачем? Ему уже было тошно от сочувствующих взглядов и все время одних и тех же утешительных слов. А хотелось сделать что-нибудь по-настоящему крутое. Так что, месть? Он закрыл глаза. Картина заколотого, повешенного и пропущенного через мясорубку Вейкерта тут же появилась в сознании. Застрелить его? Нет, вот этого Полу не хотелось. Вполне возможно, что в самый решающий момент он не смог бы нажать на спусковой крючок. Но вот Вейкерт униженный и мечущийся на коленях под угрозой револьвера стоил любого риска. Пол снова усмехнулся. Оставалась только одна проблема: как попасть на территорию предприятия. На сей раз удостоверение не входило в расчет. Нужно было выдумать чего-нибудь другое.

Он глянул на календарь. А ведь ему повезло! Сегодня вторник, а по вторникам на проходной дежурил Кинч — единственный человек, с которым Мюррей подружился на работе.

Пол встал и направился в скрытый под землей туалет. Там, в одной из кабинок он вставил в барабан револьвера новый патрон вместо пустой гильзы. Револьвер он спрятал снова за пояс и прикрыл плащом, после чего вышел на улицу. Мюррей понимал, что идея, которую начал реализовать, не была наилучшим решением его ситуации. Тем не менее, он был уверен, что с ним не случится ничего такого, что оправдывало бы более хитрые поступки.

До станции метро было несколько десятков метров.

— Это абсолютно невозможно! — буквально выкрикнул Вейкерт. — Я не согласен!

— Господин директор… — начал Миннс, — но Сегер удержал его жестом руки.

— Мне весьма жаль, — решительным голосом объявил он, — но другого выхода нет.

— Но почему я должен подвергать собственную жизнь опасности?

Прикрывая руками огонь, Вейкерт закурил сигарету. Было видно, как дрожат пальцы.

— Почему я? — повторил он.

— Мне казалось, будто бы мы все достаточно хорошо разъяснили.

— А вам не будет достаточно просто посадить его за эти нападения? Почему я должен служить живой целью?

— Прошу вас понять, что это опасный безумец. За нападения с оружием в руках он получит где-то лет двадцать, но желтая пресса сделает из него героя — последнего ганфайтера, защищающегося от террора информатики.

Сегер стукнул кулаком по столу.

— За деньги, полученные от продажи своих мемуаров, он найдет адвоката, который вытащит его из-за решетки уже через два-три года, — сказал он уже несколько тише. Мы должны посадить Мюррея за попытку убийства.

— А знаете ли вы, какая у него теперь личнстная программа? — прибавил Миннс. — Да я и сам хотел бы иметь такую.

— Вот именно. Мы не можем допустить, чтобы через несколько лет какой-то псих шастал бы, свободный, по улицам.

Пепел с сигареты Вейкерта рассыпался на его пиджаке.

— Чего вы от меня хотите? — хрипло спросил он.

— План у нас такой, — Сегер разложил на столе лист с проекцией здания. — Мы запускаем Мюррея на территорию предприятия и тут же перекрываем вход. К счастью, все окружено стеной.

— А ваши люди будут вооружены?

— Естественно, — палец Сегера переместился вдоль тонкой линии. — Потом мы впускаем его вовнутрь здания. Через мгновение этот вход тоже будет заблокирован оперативной группой. Мюррей поднимется на лифте наверх и направится в ваш кабинет, в котором мы вместе будем ожидать его с моими людьми.

— А если он успеет выстрелить в меня?

— Это будут десантники, — сообщил Миннс.

— Риска никакого нет. Мы арестуем его сразу же, как только он откроет дверь. Если только он сделает какое-нибудь резкое движение, его тут же застрелят.

— Но почему тут обязан быть я, — заломил руки Вейкерт. — Не можете ждать его сами?

— Если вас здесь не будет, как, в таком случае, мы докажем попытку убийства?

— Все просто: он думал, будто я нахожусь в кабинете, а…

— Такое обвинение отклонит даже средний адвокат, — перебил его Сегер. — Мы обязаны действовать совместно.

Вейкерт вытер платком лоб.

— Хорошо, — ломающимся голосом произнес он. — Хорошо. Но вы уверены, будто бы мне ничего не угрожает?

— Да, уверен.

— А Мюррей не успеет сбежать?

— Господин директор, — Сегер поднялся с места и нажал на кнопку, открывающую автоматическую дверь. — Через полчаса отсюда и бактерия не выскочит.

— Да, понимаю. Конечно. — Кинч явно нервничал. — Это же совершенно ясно.

— При нынешней спешке человек уже обо всем забывает.

Дружелюбно улыбающийся Мюррей внимательно следил за лицом портье. У него было неясное предчувствие, будто бы тот что-то желает ему сказать.

— Я вспомнил об этом только сегодня. Те материалы должны лежать где-то здесь…

— Если хотите, пойдите и проверьте.

Мюррей кивнул.

— Ну да, я помню, где их оставил.

— Пожалуйста… — Кинч сделал такой жест, словно бы желал остановить приятеля, но тут же опустил руку.

Крупный, окруженный стеной двор, как правило, забитый привозящими материалы автомобилями, сегодня был пуст. Под ведущим в подвалы пандусом стояло только два грузовика.

Мюррей поглядел назад. Он заметил, что Кинч медленно опускает голову, а потом прячет лицо в ладонях; зато не мог видеть десятка полтора людей в пуленепробиваемых жилетах, подходящих к проходной со стороны улицы. С некоторым колебанием он толкнул входную дверь, но в вестибюле царило идеальное спокойствие. Пол вошел в лифт и нажал на кнопку наивысшего этажа, после чего расстегнул плащ.

— Идет, — сообщил Сегер.

Столпившиеся в тесном кабинете люди перезарядили свое оружие. Вейкерт ослабил галстук.

— Вышел из лифта, — Миннс пошевелил джойстиком установленной снаружи видеокамеры. — Он в коридоре.

— Полнейшая тишина! — скомандовал Сегер.

Видимая на экране маленькая фигурка быстпро приближалась.

— Внимание, — неожиданно шепнул Миннс. — Он вынул револьвер.

— Черт! Он собирается сразу же стрелять.

— Что делаем?

— Да, проблема. Что же, застрелите его, как только он откроет дверь.

Большим пальцем Мюррей проверил положение курка. Несколько мгновений он успокаивал дыхание, затем поднял револьвер, посчитав, что только лишь таким образом по-настоящему перепугает Вейкерта. Пол сглотнул слюну, осторожно огляделся по сторонам, после чего медленно положил руку на кнопке открывания двери. Ничего не произошло. Он нажал еще раз. Вновь никакой реакции.

Что случилось, черт подери? Что-то застряло? Он ударил изо всех сил. Такое ведь невозможно…

До Мюррея дошло, что на него расставили ловушку, только тогда, когда кто-то изнутри пинком ударил во фрамугу. Вейкерт никогда бы так не поступил. Пол бросился к лифту, слыша, как концентрированные очереди буквально разрывают замок. Краем глаза он увидел готовящихся выстрелить полицейских и инстинктивно упал на пол лифта. Он знал, что таким способом уже не достанет до кнопок с номерами этажей, но хотел отстрочить момент казни хотя бы на пару секунд.

Двери лифта бесшумно задвинулись. Похоже, кто-то вызвал лифт снизу. Когда эта мысль посетила его, Мюррей вскочил на ноги. Он догадывался, что вестибюль окружен. Нужно выйти раньше — к сожалению, лифт останавливаться не желал. Пол встал, широко расставив ноги, подняв оружие вверх. Кабина гладко проехала первый этаж, выпустив его только лишь в подвале. Вокруг не было ни души. Расположения помещений Мюррей не знал, но и не блуждал. Некоторые автоматические двери были наглухо замкнуты, другие открыты. И Пол выскочил прямиком на пандус, ведущий к громадной грузовой машине.

В коридоре на самом высоком этаже Сегер стулом разбил огромное стекло. Вместе с Миннсом и Вейкертом он высунулся в окно.

— Где он? Почему не слышно выстрелов в вестибюле?

— Вон он, — Миннс вытянул руку. — Запускает грузовик.

— Господин капитан, вы же обставили главные ворота? — Вейкерт с трудом справлялся со своим голосом.

— Понятное дело. Только он не будет столь глуп, чтобы ехать туда. Он пробьется через стену.

— Нет, — голос директора уже почти не дрожал.

— Что?

— Может быть, он и хотел бы, но не пробьется.

— Почему?

Вейкерт слегка усмехнулся.

— Я был там утром. За стеной ссыпали кучу кирпича. Тонн двадцать.

Мюррей рванул рычаг переключения скоростей, потом осторожно отпустил сцепление. Тяжеленный дорожный тягач дрогнул и медленно двинулся, набирая разгон. Глухой грохот дизеля заглушал все остальные звуки. С высоты водительской кабины было хорошо видно, что через ворота проеъать невозможно. Мюррей резко вывернул руль, убегая из-под стволов стрелков, установленных за оградой из колючей проволоки. В отчаянии он разглядывался во все стороны. Стена! Он еще помнил, что кирпичная стенка была наиболее тонкой в месте, где ее не укрепляли стены соседних домов. Пол инстинктивн направился в ту сторону. Левой рукой застегнул и подтянул ремни безопасности, потом прибавил газу. Могучая машина резко ускорилась, таща за собой павлиний хвост продуктов сгорания. Видя близящуюся серую поверхность, Мюррей закрыл глаза. Грузовик врезался в стену, дробя ее и валя практически на половину высоты. Воя перегруженным двигателем, грузовик перемахнул через пустую площадь, объезжая разбегающихся в панике людей, после чего добрался до выезда на улицу.

Первым внизу оказался Сегер.

— Вызывай кнтору, — крикнул он одному из своих людей. — Пускай его ловят!

Он пробежал сквозь огромный вылом в стене, все еще заполненный известковой пылью.

— Что здесь творится? — вскочил он прямо в группу живо дискутирующих людей. По характерным комбинезонам он узнал работников строительных фирм. — Где ваш начальник?

— Я — мастер, — отозвался низкий, рыжеволосый мужчина. — А в чем дело?

— Тут должны были находиться кирпичи! Где они?

— Как это, где? Вывезли.

— Несколько десятков тонн? За один день?

Мастер хрипло рассмеялся

— Мы и сами были удивлены. Несколько часов назад наша фирма получила контракт на вывоз этих развалин, причем, как можно скорее. Когда мы прибыли на место, здесь уже работали еще три фирмы.

— И вы согласились рабоать вместе с конкурентами?

— Мистер… Да вы знаете, что там за контракт? В пересчете выходит по несколько долларов за один кирпич. За такие деньги можно и в руках носить…

— И кто сделал заказ?

— Не знаю. Нужно узнать в административном отделе.

— Я спрошу.

— А того психа в грузовике видели? Ребята думают, а не собрать ли кирпич с разбитой стены. Возможно, что за них тоже заплатят?

Сегер только махнул рукой. С головой, набитой тяжелыми мыслями, он вернулся наверх, но атмосферу в кабинете Вейкерта нельзя было назвать приятной.

— Что случилось?

Миннс подал ему набитый телетайпом текст.

«Настоящим признаю Ральфа Вейкерта виновным во всех недостатках на территории руководимого им предприятия. С немедленным исполнением он уволен с занимаемой должности, присваивая заключение как о безответственном сотруднике. Данное решение обжалованию не подлежит».

— Кто это выслал?

— Не знаю, — Вейкерт трясся всем телом. — Президент корпорации находится в опуске, в Швейцарии.

— Наблюдательный Совет?

— Я уже звонил. Они подписали документы после предоставления им отягощающих материалов. И они не знают, кто им их доставил.

— Странно, — Сегер поглядел на Миннса. — А ведь сотруников Первой Группы не увольняют без того, чтобы не предупредить за квартал.

— Так я же невиновен! — закричал неожиданно Вейкерт. — Еще вчера меня хвалили на собрании акционеров. Я невиновен!

Мюррей склонился над стойкой.

Виски. Пожалуйста, целую бутылку.

Продавец быстро пересчитал монеты.

— Что-нибудь еще?

— Это все.

Мюррей завернул бутылку в газету и вышел на улицу. Там он сорвал завинчивающуюся крышечку и потянул первый глоток. Едкий вкус дешевого спиртного вернул ему сознание. И что с того? Ему не ьыло куда идти. Раз полиция уже шла по его следу, впереди имелся день, ну ладно — два, свободы. К тому же, во время головоломного бегства на грузовике он потерял где-то револьвер. Пол сделал еще глоток. Вообще-то говоря, ему бы следовало самому прийти в полицию. Мелочь в кармане весело побрякивала.

«Ничего не поделаешь, — подумал он. — Вот потрачу это все и добровольно сдамся. Быть может, хоть немножечко скостят мне срок».

Он снова поднес бутылку ко рту. С какой-то порожденной отчаянием улыбкой он подошел к автомату-предсказательнице. Бросил монетку и вытащил кусочек золотого картона.

«Ситуация вовсе не так плоха, как кажется на первый взгляд. Выедь. Поменяй климат. И помни, что все будет хорошо». Еще раз Мюррей перечитал напечатанный красивыми буквами текст. Смешно. Картонку он выбросил в мусорный ящик.

— Виски? — Сегер умело наполнил маленькие стаканчики. — Прошу прощения, что снова к вам обращаемся, но тут произошли кое-какие факты.

— Я не полицейский, — перебил его Ван Бурен.

Миннс хитро усмехнулся.

— Мы знаем, что вы работали над делом Мюррея.

— Это так, только не имеет никакой связи с вашим следствием.

— Вы должны… — Вейкерт жадно опорожнил свой стаканчик. — Пожалуйста…

— Я с охотой выслушаю вас, но вот что касается помощи… Впрочем, меньше об этом. Говорите.

Сегер бесцеремонно развалился в глубоком кресле, тем не менее — на ег \о лице были заметны стресс и напряжение.

— Не хочу забивать вам головы мелочами типа блокировки двери, которая сделала невозможным арест Мюррея, или никем не спровоцированным спуском лифта прямо в подвал — в единственное место, которое давало хоть какую-то возможность бегства…

Сегер раскрыл лежащую перед ним папку.

— Но две вещи заслуживают более тщательного рассмотрения. Выплачивая невероятную сумму, кто-то вызвал уборку кучи кирпичей, которая загораживала Мюррею единственную дорогу для бегства.

Ван Бурен задумчиво глянул на полицейского.

— Во-вторых, — продолжал Сегер, — кто-то вызвал беспорядки в южной части города, которые сделали невозможными поимку Мюррея. И вызвали их оплаченные провокаторы.

— Так?

— Я установил, что обе суммы были переведены со счета Центрального Банка.

— Ну вы же не думаете, будто бы это сделал я?

Сегер громко рассмеялся.

— Мои сотрудники смеются надо мной, что я делю людей на две категории: на глупых и на не столь уж глупых. Вы у меня входите во вторую категорию.

— Тогда, в отношении сказанного, чего вы от меня хотите?

— Я хочу установить, кто, на самом верху, способствует Мюррею. Мне бы хотелось, чтобы, несмотря ни на что, вы попытались предвидеть, что он сделает…

— Программы Мюррея в Банке уже нет, — перебил его Ван Бурен.

— А где она?

— Не знаю.

— Вы серьезно?

— Я, честное слово, не знаю. Еще сегодня я с ней работал, но в какой-то миг она перестала реагировать на запросы.

— Вы считаете, что кто-то манипулирует базами данных?

— Нет, такое невозможно!

— Но ведь должно же быть какое-то объяснение…

Ван бурен медленно крутил стаканчик в пальцах.

— Я могу только лишь поделиться собственными размышлениями…

— Слушаю.

Глава Банка слегка улыбнулся.

— Все программы очень сложны, — тихо сказал он. — Кроме того, в них имеются особенные обратные связи для самостоятельного поведения. Мне кажется, что когда Мюррей, находясь в состоянии сильной депрессии, актуализировал свою программу в оружейном магазине, случилось то… — Ван Бурен замялся. — Мне кажется, что ег программа обрела самосознание. А точнее, нечто вроде сознания… Некий его внешний вид.

— Что?!

— Ну что же, ведь программы являются наиболее точным, насколько это возможно, отражением личности отдельных людей. Со всей их сложностью, составом психики, с массой противоречивых эмоций… Это электрические существа, и линия, отделяющая их от реальной жизни, по-настоящему очень тонкая.

— Но…

— То, что я только что здесь услышал, лишь подтверждает мои предположения.

— Да это все чушь!

— Погодите, — вмешался Вейкерт. — Но почему эта программа помогает Мюррею?

— А разве вы не помогали бы себе самому?

— Но ведь это означает, что он обладает властью над миром, — сказал Миннс.

Ван Бурен печально усмехнулся.

— Довольно упрощенно, но это можно определить и так.

— То есть как? — Вейкерт перепугано поглядел на него. — И этого нельзя как-то стереть?

— А как? Впрочем, поначалу ее нужно найти.

— Но вы ведь знаете, где ее искать?

— Понятия не имею. Возможно, она спряталась в компьютере супермаркета в Гренландии, возможно, в тибетской библиотеке?… Помимо того, она могла размножиться в сотнях… да что там в сотнях, в миллионах экземплярах. Система же соединена в Сеть.

— То есть, вы считаете, будто бы это правда? — сухо спросил Сегер.

— Время покажет.

Ван Бурен поглядел на стаканчик, который держал в руке. Долго над чем-то размышлял, после чего вылил виски на пол.

— Я не собираюсь жить во времена, которые наступят, — глухо произнес он. — Убегаю.

— А можно убежать? — схватился Вейкерт.

— В некотором смысле.

Если не считать сонного работника, в Туристическом Бюро было пусто.

— Прошу прощения, — Ван Бурен поглядел на кипу проспектов. Я хотел бы выехать на какой-то остров или полуостров… Вы рекламировали это как возвращение к природе. Названия не помню, но там, вроде как, нет электроники, связи, коммуникации, даже электричества нет.

— Да. Я знаю, что вы имеете в виду.

— И места еще есть?

— Конечно. Сколько захотите.

Ван Бурен сунул платежную карту в щель банкомата.

— А на какой период времени мне хватит денег?

— Не понял?

— Я хочу выкупить место на столь долго, на сколько хватит средств.

Сотрудник бюро глянул на состояние счета.

— На все деньги?

— Да.

— Этого хватит лет на сто шестьдесят. У вас куча бабок.

— Покупаю.

— Но…

— Покупаю. Когда я могу туда ехать?

— Да хоть бы и сегодня, — чиновник умело осуществил перевод.

— Я тоже хочу, — Вейкерт сунул в щель свою карту.

— Пожалуйста… Ха, да что с этим монитором?

Пробегавшие по экрану дрожащие полосы успокоились.

— Мне весьма жаль, но мест уже нет.

— То есть как? Минуту назад вы говорили…

— Кто-то должен был выкупить все из другого бюро. У нашей ирмы много представительств.

— И сколько было мест?

— Несколько тысяч. Понимаю, что это странно, но…

— Я должен туда ехать.

— Да не старайтесь, — сказал Ван Бурен. — Он не желает вас выпустить!

Вейхерт схватил его за лацканы пиджака, только Ван Бурен легко вырвался.

— Не приближайтесь ко мне! Без вас, возможн, все и удастся, пока у него не будет ко мне претензий!

— Но почему я…

— Не прикасайтесь ко мне! Вы… Вы даже хуже заразного!

И Ван Бурен выскочил на улицу.

Сотрудник бюро глядел на все это с глупой миной. Вообще-то, он должен был позвонить в больницу, чтобы те забрали этих людей, но мысль о размере процентов от полученной только что суммы привела к тому, что от своего намерения он отказался.

Конверт на письменном столе содержал листок с очень коротким текстом: «Немедленно прекратить разбирательство против Пола Мюррея». Ниже можно было видеть размашистую подпись президента. Возможно, кто-то другой на его месте и вытянулся бы по стойке «смирно», но Ирвин Сегер был самым педантичным офицером полиции в этой стране. Идеи президента Ван Бурена не убедили его на все сто процентов, зато ему был известно, что некто, кого он обязан арестовать, каким-то чудом уходит у него из рук. В данной ситуации помещение его в тюрьму уже не имел какого-либо смысла, но Сегер чувствовал, что, несмотря на все это, Мюррей от него не выскочит. Он вышел из кабинета и отыскал Миннса.

— Собери всех свободных от патрулирования людей в гараже. Только тихо.

— Где?

— В гараже, подземном.

— Но там ведь ничего нет. Не будет даже на чем присесть.

— Вот именно. Всем будешь лично нашептывать на ухо. Никаких телефонов!

Миннс с удивлением поглядел на него, но после стольких лет совместной рабоы с капитаном выполнял любой его приказ.

Не прошло и часа, как несколько десятков человек стояли в мрачном бетонном зале. Сегер успокоил разговоры жестом руки.

— У меня для вас особое задание, — тихим голосом произнес он. — В этом городе действует необыкновенно опасный преступник. Опасный… Только это вовсе не означает, будто бы он профессионал. Мне кажется, я способен предугадать, что он сделает.

Миннс поднял голову.

— Я думаю, что он будет хотеть выехать отсюда как можно скорее, — продолжал Сегер. — Несмотря ни на что, он любитель.

— А в чем заключается его опасность?

— Этот человек контролирует информационную систему.

Кто-то сзади охнул.

— А помимо того, это грозный псих. Я не хочу, чтобы его арестовывали.

— А что мы должны делать?

— Вы обязаны пристрелить его на месте. — Сегер в этот момент прощался со своей карьерой в полиции. Собственно говоря, его врожденная педантность — это тоже болезнь. Ничего не поделаешь. — Стрелять без предупреждения.

Несколько человек неуверенно отступили.

— Всю ответственность я беру на себя.

— Что мы должны делать? — спросил Миннс.

— Необходимо занять наблюдательные посты в каждом аэропорту. Чтобы прикрыться от распознания со стороны системы, с этой минуты вы не должны пользоваться никакими терминалами, радиостанциями связи или телефонами. На операцию отправитесь в гражданском, на своих личных машинах, не говоря никому ни слова. Все понятно?

Ему отвечали только кивки.

— А когда мы получим снимки этого типа? — спросил Уилбур, начальник патрульных.

— Чтобы иметь снимки, мне пришлось бы воспользоваться компьютером. Мы сделаем по другому. Вейкерт передал мне список его знакомых. Незаметно вытащите всех их из их домов, отвезете в аэропорты и прикажете высматривать Мюррея. Понятное дело, эти люди понятия не должны иметь, что это такое уж серьезное дело. Сообщите им про налоговое мошенничество или про что-нибудь подобное.

Сегер повел взглядом по лицам собравшихся.

— И не забывайте: стрелять без предупреждения!

Пустую бутылку Мюррей где-то потерял. Слегка пошатываясь, он прошел через весь громадный холл аэропорта. Как и каждому пьяному, счастье ему способствовало. Он очутился прямо перед билетной кассой.

— А можно заплатить мелочью? — спросил он.

Голос звучал не совсем четко.

Кассир пожал плечами.

— Да пожалуйста. Куда вы желаете лететь?

— На Гавайи!

Мюррей опорожнил карманы. Кассир быстро пересчитал монеты.

— Не хватает трех долларов, — сказал он.

— Чего?

— Вам следует доплатить.

Мюррей инстинктивно вытащил карточку и вставил ее в щель автомата. Имелось у него неясное предчувствие, что этого делать не следовало бы, вот только он не знал: почему. Голова ходила ходуном. Чтобы не упасть, он судорожно держался за стойку.

Кассир склонился к девушке-коллеге.

— Ты только глянь, Салли, — шепнул он.

— Что?

— У этого бухаря на счету пара миллиардов баксов!!!

— Боже, а выглядит таким, что и тысячи нет.

— Но он…

Салли слегка приподнялась глядя на замороченного спиртным мужчину.

— Понятно, летит самым дешевым классом, платит какой-то мелочью. Я же знала, что богачи — самые большие в мире скряги.

— Так он… У него… — заикался кассир.

— Ну, выдавливай уже!

— Его миллиарды — в наличности! Не в ценных бумагах, недвижимости или промышленных предприятиях. Это расчетный счет!

Ошеломленная Салли свалилась назад на свое кресло. Кассир одал карточку клиенты и помог спрятать ее в карман.

— Идите, пожалуйста, в ту сторону, — показал он рукой направление. — Или вас провести?

— Нет! — мотнул Мюррей головой. — На Гавайи! — неожиданно крикнул он. — Я лечу купаться в море!

— Так точно, уважаемый господин. Желаем приятного пути!

Мюррей оттолкнулся от стойки и поплыл в сторону контрольного перехода. Стоящего в глубине полицейского в гражданском он не заметил. И вообще, он никого не видел.

Ожидавший рядом с агентом Невилл Хейверфилд заметил его сразу же. Он никак не мог забыть сделанной приятелю несправедливости. Чувствуя, что на щеки выступают багровые пятна, он опустил голову.

— Что-то случилось? — спросил полицейский.

— Нет, нет. Со мной уже все в порядке… А вы считаете, что Мюррей выберет именно этот аэропорт?

Вроцлав, Варшава, 1985

Autobahnnachpoznań

(Автобан нах Познань)

(Примечание переводчика: Герои говорят на многоязычном сленге. Польские слова переводятся на русский язык и набираются обычным шрифтом, русские — курсивом, английские — латиницей; немецкие — с помощью кириллической транслитерации. Понимаю, что это паллиатив, но… — M.W.)

Бетонные штольни были закрыты наглухо. Теперь весь Вроцлав был отрезан от своих подземных бункеров, в большинстве своем переделанных из старых каналов метро, оставшихся еще от немцев, которым сейчас было триста с лишним лет. Шипение пара в разогреваемых котлах машин не давало слышать никакие другие звуки. Люди и животные общались жестами. Температура в выходном бункере быстро повышалась. Вагнер видел, что многие солдаты вообще отказываются от мундиров, надевая пуленепробиваемые жилеты прямо на голое тело. Шлемы, очки, банданы, защищающие глаза от заливающего их пота… Только животные еще как-то держались.

— Слушай, Андрей, — к Вагнеру подошел Долгоруков. — Я тут взял гроссе гевер унд я его пришпандорил наверх к танку.

— Задолбал ты! — Вагнеру уже осточертел польско-русско-немецкий сленг. Сам он был майором, уроженцем Вроцлава первого класса чистоты… Он знал литературный польский язык и, более того, мог прекрасно говорить на нем. Но здесь, среди наемников, пользование литературным языком было возможно только лишь в том случае, если бы он всем раздал словари. — Собирай аллес труппен.

— Яволь! — Иван вытянулся в струнку. — Так точно!

Взбешенный и уже прилично вспотевший Вагнер взгромоздился в башенку своего транспортера. Хейни приветствовал его улыбкой, Зорг только зевнул.

— Аллес в порядке?

— Отвали, Хейни. Дай мне айн момент.

— Дааа… натюрлих, герр майор. — Поручик уменьшил давление в котле.

Вагнер сбросил свой пропотевший мундир и накинул бурнус прямо на голое тело. В ужасной тесноте ему как-то удалось справиться с кевларовым жилетом, тюрбаном, шлемом, наголовным платком, очками и маской.

— Фриц, Вацлав, Алексей! Что там у вас? Хёрен зи меняется??? Ферфлюхте!

Из за шипения пара его слышал только лишь ближе всего сидящий чех. Ну и, естественно, Зорг. Только Зорг редко когда соблаговолил отвечать на какие-либо вопросы. Что ни говори, но он был поручиком, и носил знак своего звания, гордо вытатуированный на левом ухе. Впрочем, все эти долбаные гепарды едва умели разговаривать. Генетические перемены в их организмах, сделанные еще до китайской бомбы, никогда не были настолько эффективными, чтобы сформировать у них нормальный речевой аппарат. Зорг был исключением — иногда из его хрипа что-то удавалось выловить. А кроме того, он был единственным «настоящим» офицером среди животных. Фактически он мог отдавать приказы даже людям, если те были ниже рангом. Больше всего злились сержанты и хорунжие. «На поводок бы такого поручика и намордник ему на харю!» — шептались они по углам.

Как же, как же… Прямым начальником Зорга был Вагнер, так что все завистники, самое большее, могли только насыпать ему соли на хвост. Именно этот гепард спас майору жизнь три года назад, как раз посреди AutobahnnachPoznań. Сейчас же он щурил глаза и лениво зевал, пытаясь избавиться от избытка тепла, и при каждом зевке из за клыков показывались ядовитые зубы. Зверь никак не мог сдержаться, и потому пробуждал ужас одним своим видом. И это не было его виной — не он же проектировал генетические изменения своего вида более ста лет назад.

— На унд, котяра? — Вагнер взъерошил шерсть на шее гепарда. — Вшивый день, нихт вар?

— Уггггуууу… — Зорг владел польским довольно неплохо, но гораздо легче ему было пользоваться «BreslauerEnglish» — Fhhhuckindhaay, yeeep. Shhhhhhit!

Кто-то открыл двери транспортера снаружи. Капитан в гарнизонном мундире словно из-под иголочки подал Вагнеру запечатанный конверт.

— Специальный приказ генерала Барылы! — Польский язык офицера был таким же замечательным, как и его мундир. — Прошу подтвердить получение, пан майор.

Вагнер поставил размашистую подпись и сломал печать, быстро пробежал глазами несколько строчек текста, затем отдал письмо капитану и захлопнул дверь. Кроме него самого и Зорга данного события никто и не отметил. Шипение и клубы пара от котлов дезориентировали любого.

— Vhhheryshhhhhhittyday? Yeeep? — Случившееся отважился прокомментировать только поручик.

— Явольне, — Вагнер пихнул Хайне и указал ему на выездные ворота, потом он почесал поручика за ухом и застегнул пояс безопасности. — Во находятся Позерн Труппен (отряды из Познани)…

Он не успел закончить, потому что его заглушили резкие, паровые свистки. Стальные ворота перед ними внезапно дрогнули и начали раздвигаться, открывая ослепительную белизну подвроцлавской пустыни.

— Форвартс! Наступай! Вперед! — заорали наемники. Броненосные машины, приводимые в движение паровыми двигателями, медленно тронулись. Вначале разведывательная рота, взвод поддержки, штабной взвод с машиной Вагнера, штурмовая рота и прикрытие.

— Фердамте автострада. Ёбаный в рот Autobahn! — Наемники проклинали свою судьбу, связанную с восьмирядным шоссе на Познань, но пока что все было относительно безопасно. Пока что они находились в радиусе действия вроцлавской артиллерии, среди бетонных укреплений, в тени давным-давно непригодных, но являющихся хорошим прикрытием башен противовоздушной обороны.

— Разведка нах обен! — заорал Вагнер, подняв обе руки.

— Ссслишшшшкомммм earhhhhly! — Поручик зевнул, вновь показывая свои заставляющие проявить уважение ядовитые зубы, затем неожиданно фыркнул и отряхнулся, выставив голову через ветиляционное отверстие.

Он был прав, разведку высылать было еще рановато. Просто майор не мог сдержать нервов, хотя был одним из самых исполнительных офицеров Крепости Вроцлав, надеялся на повышение и совершенно не собирался рисковать жизнью своих людей.

По специальной жерди на крышу транспортера взобрался громадный, белый орел. Вагнер понятия не имел, кто назначил этого придурка начальником разведки — скорее всего, чин сержанта он получил только лишь потому, что был воплощением национального герба. Не был он и умнее соколов, которыми пришлось ему командовать, и которые сейчас вздымались в воздух с остальных транспортных машин. Зорг глядел на взлетавших птиц и инстинктивно облизывался. Интересно, а не появилась ли в башке поручика мыслишка слопать сержанта?

Сейчас они проезжали мимо бетонных укреплений, мимо каких-то противотанковых рвов, бункеров, траншей, разрушенных радарных станций, лазерных отражателей. Кто мог, и у кого не было обязанностей внутри машины, выползал на металлическую крышу, ложась за закрепленными стоймя к бортам броневыми плитами. Дуновение ветра, вызванное движением транспортера, приносило хоть какое-то облегчение. Марта, симпатичная венгерочка, обремененная ручным пулеметом, сползла вниз и на мгновение зависла в лазе на одних руках. Если не считать патронташей, на ней был только кевларовый нагрудник, тюрбан и чарчаф, посему Вагнер с Зоргом без тени смущения пялились на ее болтающиеся полные ноги и депилированный низ живота. Потом они глянули друг на друга.

— Что… Тебя привлекают человеческие самки?

Гепард склонил голову вбок.

— Нну ннеммнноггххо… — признал поручик, переходя на польский язык, чтобы никто из экипажа не мог его понять. — Оннна… выгххляддит вкххуснноо..

Вагнер не знал, обладают ли генетически измененные животные чувством юмора. Ему не хотелось представлять, что гепарды делают с пленными. Он приподнялся на локтях, выставив голову из башенки, и приложил к глазам бинокль. Затем повел взглядом по окружающим их дюнам, тянущимся до самого горизонта песчаным плоскогорьям… Над ними лениво кружили соколы. Машины мчались по восьмирядному шоссе, изрыгая из труб клубы дыма. Наемники, в большинстве своем голышом, иногда только в бурнусах, свернувшись за броневыми плитами, жрали водку, но осторожно и не спеша. Пока что никто из них ничего не втирал себе в десны, не колол рук или бедер. Время для этого еще придет. Пока же что нужно пережить возвращение. Вагнер усмехнулся. Он вспомнил знаменитое изречение: «Легко пережить дорогу «туда» — гораздо хуже с «обратно». Впрочем, пока что им ничего не угрожало, если не считать пары придурков, у которых мозги сварились от жары, и которые могли пальнуть в них фауст-патроном. А вот когда будут возвращаться… Познаньские грузовики со снабжением были слишком лакомым куском для мутантов, чтобы запросто их пропустить. Вот тогда настоящая война и начнется. Пока же что придурки прятались в засыпанных песком развалинах. При нападении на штурмовую группу жизнь потерять было легко, а вот поиметь можно было разве что патроны, так что цель не оправдывала средств. Мутанты ожидали возвращения. Они ждали сотни жирных, познанских грузовиков, заполненных жратвой, материалами, топливом и тоннами других полезных вещей. Пока же что башка пряталась в песке. Вот потом они покажут, чего могут…

Орел, командующий разведкой, не был таким уж глупым, как это казалось Вагнеру. Из своего взвода он выделил двух соколов, которые оторвались от группы наблюдателей. Через мгновение и сам майор кое-что заметил в окулярах бинокля. Одинокий голубь. Раненный. Едва летит. Один из соколов сунулся под курьера, образуя укрытие, которое могло привлечь возможных любителей популять из охотничьих двустволок. Второй летел выше, защищая задницу почтовой птахи от нападений вражеских ястребов. Точно в соответствии с учебником воздушной разведки. Троица соколов и орел кружили в паре десятков метров над ними, чтобы в любое мгновение поддержать защитный патруль. Опять же, точно по учебнику. Голубь, махая крыльями из последних сил, уселся на башенке машины Вагнера. Майор снял у него с лапки полоску с сообщением.

— Алексей. Мутти твою ёб! — рявкнул он. — Займись курьером.

Русский ветеринар взял в руки продырявленного дробью голубя.

— Спокойно, господин майор. Все будет лебен.

Вагнер развернул маленький листок.

«Первому командующему ударной группы: Павелец, генерал, гарнизон Крепости Познань. Прошли блокпост Лешно. Имею донесение, что предыдущий конвой задержан возле бункеров фойербазе Равич. Пробка! В пустыне за Тжебницкими Холмами нуждаюсь в поддержке. Срочно! Исполнять!»

— Черт! — ругнулся Вагнер. — Чтоб ты…

Зорг высунул голову из лаза.

— Whhhat?

— Пробка. Сразу два конвоя. Можно рассчитывать на то, что четыреста пятьдесят грузовиков за холмами находятся под обстрелом.

— Бошшжже, — фыркнул гепард.

К счастью, животным не было известно понятие Бога, это они просто так выражались. Вместо того, чтобы помолиться, поручик громко пёрнул и побрел искать валерьянку, которая у этого сукина кота обязательно должна была иметься где-то среди багажа. Вагнер выругался. Нажравшиеся водки наемники, нажравшиеся валерьянки коты… Вот и все, чем он помог помочь двум окруженным познаньским конвоям.

Вагнер поднял руку с зажатыми в кулак пальцами и несколько раз мотнул ею. Сигнальщики флажками передавали приказ дальше: «Полный вперед!». Паровые машины извлекали из себя остатки энергии, перегревая поршни. Дым из труб сделался гуще. Когда они поднимались на Тшебницкие Холмы, на счетчиках было сто тридцать.

— Ахтунг! Внимание! Готовность! — рявкнул Вагнер, увидав знаменитый, буквально легендарный, продырявленный пулями щит, столь часто описываемый в романах, посвященных сражениям за Автобан нах Познань: «Сейчас ты покидаешь радиус действия артиллерии Вроцлава. Так что теперь справляйся сам. Команда Фестунг Бреслау желает тебе приятного дня!» — Блин! Блин! Блин! — Никогда еще эта надпись не звучала так зловеще.

Но ведь не четыреста же пятьдесят грузовиков одновременно. Езус-Мария…

— Аллес тормозить. Лангсам. — Вагнер пихнул ближайшую сигнальщицу, милую чешку, «одетую» всего лишь в автомат, пояс с патронташем и флажки. — Разведку на шоссе!

Первые транспортеры как раз тормозили. Сразу же выпустили и разведывательное отделение. Сотня котов начала вынюхивать обочины шоссе. Давление лапок было слишком небольшим, чтобы привести в действие противопехотную мину, но сам кот мог вынюхать любую мину. Сотня разведчиков вычищала пустыню лучше любого детектора из тех времен, когда в мире еще существовало электричество. Вот только длилась такая разведка ужасно долго. Коты не могли быстро бегать. Они обссыкали все подозрительные места, обнюхивали их, бегали в разные стороны… Какой-то котенок, недавний рекрут, вообще задрых на прогретой солнцем дюне. К счастью, сержант — боевой, опытный рыжий котяра укусил его за хвост и погнал в дело.

Ветеринар Алексей выставил голову из лаза.

— Собаки!!! — завопил он. — Собааакииии!!!! — и указал пальцем направление.

— Хунден! — заорали остальные наемники. — Хунден!

Вагнер и сам уже заметил собак. Через мгновение их появилось еще больше. Мутанты, а может и обычные придорожные бандиты, решили уничтожить разведчиков. Тут они ошиблись. Слишком рано. Коты бросились бежать в организованном порядке, разделившись на две группы. Зато Зорг выпустил свой взвод гепардов в убийственную атаку. Сто… сто двадцать… сто сорок километров в час! Пятнистая смерть добралась до собак и перебила их в мгновение ока. Где-то закудахтал тяжелый пулемет. Наемники ответили прицельным огнем, прикрывая своих животных. Через мгновение отозвались минометы. И буквально тут же запыхавшиеся гепарды возвратились в транспортеры; коты же, довольные как тысяча чертей, мочились на трупы своих несостоявшихся убийц. Разведка вернулась к неспешному выявлению мин.

— Нам надо шнеллеровать… — подскочил к Вагнеру Долгоруков.

— Знаю!

— Они же все будут тодтные… эти ласткрафтваген из Познани…

— Их знаю. Молчи, Иван.

— Шайзе, — подключился Хайни и показал на горизонт.

Вагнер увидел полосы дыма от выстреливаемых сигнальных ракет.

— Шайзе, — повторил он слова собственного водителя. Ракеты. Сбившийся в котел конвой был остановлен. Блииииин… Ну и денек. — Катце шнеллер. Кошки, пошли быстрее, ёб вашу мать!

Только котам было на него насрать. Им не хотелось гибнуть ради придурочных человеческих интересов. Свое дело они делали хорошо, тщательно, только медленно. Правда, само шоссе заминировать было нельзя, любые дыры в бетоне были бы заметны еще издали, но ведь под покрытие можно было подкопаться. Потому-то сейчас и нельзя было броситься в молниеносное наступление. Вот и приходилось тащиться со скоростью, с которой мог бежать обычный кот. Километров тридцать в час. Машины же были способны на двести. Шайзе! Фердамте автобан! Десятки бронированных транспортеров медленно стекали с Тжебницких Холмов, шипя паром и клубясь дымом чуть ли не на холостом ходу. Тихий ужас!

Коты продвигались вперед с осторожностью. Мутанты еще пару раз устроили нападение собак. Всякий раз Зорг приносил откушенное собачье ухо в качестве символа молниеносной победы. Тактика мутантов была самоубийственной. Они погибали от пулеметного огня наемников, их секло осколками мин, мутанты рыгали кровью после укуса ядовитых зубов гепардов… Но они тормозили польскую ударную группу, которой приходилось тащиться еще медленнее, на самой малой доле мощности своих машин, объезжая мины и подкопы, жаря яичницу на раскаленных кожухах паровых котлов, нажираясь водярой, таблетками и валерьянкой. Тем временем же… два конвоя из Познани застряли в обороне на расстоянии чуть ли не вытянутой руки.

Около шести вечера добрались до блокпоста Жмигруд, заброшенный еще много лет назад, от которого сейчас остались лишь закопанные в песке развалины. Вот тут Вагнер наконец-то мог развернуть собственные силы. Под защитой выжженных еще сто лет назад противовоздушных башен, он развернул наступление на левый фланг мутантов, которые тут же разбежались под убийственным огнем самоходной артиллерии. Затем разведка в пустыню… Коты чертовски устали, но Алексею каким-то чудом удалось их уболтать на бег трусцой. И наконец… Они услышали паровые свистки познаньских конвоев.

— Форвартсуйте! Форвартс! Наступай! Вперед…

Русский штурмовой взвод усмирил предполье. Транспортеры дернулись в неожиданном пароксизме скорости. Немцы и чехи прикрыли подъезды и запломбировали боковую дорогу кинжальным огнем. Вагнер направил свои транспортеры вперед. Песчаную возвышенность они пролетели под мяуканье удирающих из под гусениц котов, и вот… Их взгляду открылись те самые четыреста пятьдесят грузовиков. В круговой обороне. Словно выдуманной самым глупым стратегом в мире — кретином, черпающим сведения о тактике из детских книжек про Дикий Запад. Индейцы с луками и храбрые ковбои с кольтами… Круговая оборона в двадцать третьем веке! Только лишь затем, чтобы дать цель получше спецам с другой стороны баррикады, у которых не было ни луков, ни шестизарядных кольтов. Вместо этого у них имелись минометы и базуки. Короче, бойня. Вагнер ругался. Зорг фыркал. Долгоруков запустил настолько сложный многоэтажный мат, что непременно получил бы Нобелевскую премию в области «изящной словесности».

— Майн Готт… — Вагнер закрыл глаза, видя два познаньских, паровых танка, идущих на штурм пустыни. Один моментально накрылся пиздой на мине. Второй, по сути своей представлявший бронированный локомотив, совершенно неконтролируемый на песке и неуправляемый на неровной местности, застрял в яме. Котел наебнулся, заливая экипаж кипятком, так что, буквально через минуту, атака, собственно, и завершилась. — Ё-ка-ле-ме-не… Что же это они делают?

— Яаааа. Зеер гутно, — буркнул Хейни. — Позернвера им капф.

— Уууу… — Долгоруков сплюнул на пол. — Поляк, дай мне цвай взвода.

— Нахрен, нахрен. — Вагнер никому не собирался давать двух взводов. И уж наверняка не взвод карателей. Он и сам рассчитывал на повышение, так что не собирался дать себя опередить какому-то там поручику. Торчащая на половину в лазе милая чешская сигнальщица начала хихикать.

— Ну что, ребята, — крикнула она. — Отдаете мне приказы?

— Выводи штурмовой взвод и карателей!

— Так, оно… Вир махен им впердолить? Yea?

— Yea.

Она начала махать флажками, не переставая хихикать. Злые языки утверждали, будто батальонный разводящий никогда не глядел на эти цветастые тряпки на палочках в ее руках. О содержании приказа он, якобы, догадывался, наблюдая ее прыгающие буйные груди. Только в это спокойно можно было и не верит. Жара, доходящая до шестидесяти градусов, вдобавок усиленная присутствием раскаленных паровых котлов, вызывала странные аберрации во всех чувствах.

Машины Вагнера потихоньку стекали вниз. Самоходная артиллерия вслепую палила в песок пустыни. Уже можно было слышать познанцев, орущих: «Вроцлав! Вроцлав! А ну поджарьте им задницы!» Сигнальщики размахивали флажками. Русские из штурмового подразделения формировали линию и… И вдруг чешка сползла из люка.

— Божечкииии! Бункер! Там у них фердамте бункер!

— Господи! Я ебу… Мамочка моя родная! — Наемники в бронированном транспортере переглядывались в шоке. Бункер!!! Долбаным мутантам удалось втихаря выстроить настоящий бункер. Которому артиллерийский огонь пофигу.

Долгорукому удалось сохранить остатки рассудка.

— Русские, назад! Назад, нахер, быстро! — рявкнул он через вентиляционный люк.

Штурмовой взвод отступал под огнем тяжелых пулеметов. Артиллерия начала бахать в отблески выстрелов, только это никакого эффекта принести не могло. У них там был бункер. Выстроенный каким-то чудом в укрытии, под надзором ежедневно проезжающих патрулей… Нет, это какое-то блядское чудо. Обосранные мутанты! И как это все им удалось скрыть? Только теперь стало ясно, откуда эта странная, на первый взгляд идиотская тактика сил крепости Познань. Бункер. Вагнер еще какое-то время сидел в шоке, неспособный принять какое-либо решение. Бункер… И вот что теперь ему делать? Послать людей на штурм? Так их же всех перебьют за пару десятков метров. Пустить животных? А как тогда возвращаться во Вроцлав без которв и гепардов?

Зорг возвратился из задней части машины. От него так жутко несло валерьянкой, как будто он высосал запасы из целой нормальной аптеки.

— Шшшшо? Whhhhatsnow? — Гепарду с трудом удавалось фокусировать взгляд.

— Fuck дих! — Вагнер высунул голову из лаза. Он тут же заработал рикошетом или осколком по шлему и тут же нырнул вниз. Блин! К счатью, под шлемом был еще тюрбан. В противном случае, на лбу появился бы чудный синяк. — Артиллеры, прикрывайте!

Голая чешка боялась выставить руки из лаза, поэтому воспользовалась семафором.

— Аллес бефордерер дуршкеруйте! Цузаммен.

Транспортеры сбились в кучу. У него оставалось буквально несколько секунд для маневра, потому что они как раз подъезжали к первым познаньским грузовикам.

— Долгоруков… Не подведи меня!

Русский только ухмыльнулся, потом кивнул головой и прикурил сигарету.

— Выводи группен карателей и щтурмабтайлунген. Пускай разгонятся за нашими броневиками. В атаку им нужно выскочить уже на фолль скорости. Понял?

— Так точно, герр майор.

Иван открыл эвакуационный лаз в полу, опустил свое большое тело на бетон и просто позволил, чтобы транспортер проехал над ним.

— Хайни, немцы с фойрерверферами пойдут сразу же за ними. Ихь вилль нихт, чтобы кто-либо в бункере дожил до ночи.

— Яволь, герр майор. — Хайни, к счастью, хоть понимал по-польски. Нервничая, Вагнер начинал говорить на своем родном языке и забывал даже самые простые немецкие команды. В прошлый раз это чуть не привело к провалу штурма, когда он приказал немцам «засадить сукиным сынам». Легче всего было с русскими. Они понимали все что угодно, на каком угодно языке. Вполне возможно, что даже и по-венгерски.

— Котик, — толкнул Вагнер голую чешку, — гиб мир Позерн командир.

Девица умело начала дергать рукоятками сигнального семафора.

— Так. Вас должна приказать?

— Прикройте меня. Heavygroundattack. Черт! — Он сориентировался, что это же сообщение от одного поляка другому, так что можно забыть про Зоргов жаргон. — Усмирительная атака. Сделай, что сможешь.

Нежные ручки чешки творили чудеса. Потом она припала к перископу.

— Он отвечает… — польский язык она знала недостаточно хорошо, поэтому начала передавать по буквам: — х-о-р-о-ш-о-д-а-м-п-р-и-к-р-ы-т-и-е. У-м-е-н-я-е-щ-у-ч-е-т-ы-р-е-т-а-н-к-а.

Вагнер выскочил из транспортера через боковую дверку и спрятался за броневыми плитами.

— Долгоруков, валяй! — заорал он.

Карательный взвод, состоящий из тридцати тигров, как раз разгонялся под прикрытием транспортеров. Наемники начали стрелять, тут же к ним присоединилась артиллерия, двинулись познаньские танки. Немцы подкачивали свои огнеметы, чтобы добиться нужного давления в резервуарах с напалмом.

Тигры вылетели из под защиты машин сразу же на полной скорости. Один тут же грохнулся на мине, трое, перепугавшись взрыва, сбились в клубок, едва покинув бетонную полосу шоссе, но остальные мчались.

— Зорг!

Гепарды смешались с немцами. Снова мина. Вторая, третья… Блин! От атаки могли остаться только клочья. Марта, симпатичная венгерка, умевшая превосходно готовить, певшая по вечерам ностальгические песни и уже четырнадцать раз пытавшаяся покончить с собой, поднялась из-за плиты. Она валила из пулемета прямо по угрожающим штурмовикам постам. Ее наверняка бы срезали очередями, но, к счастью, один из познаньских танков задержался и впулил снаряд прямиком в амбразуру бункера. На подходе скучились люди и животные. В бункер влетели тигры, через секунду — гепарды, а потом до амбразур добрались и немцы, сунув в них стволы своих огнеметов.

— Век! Век! Раус! — вопили они зверям. — Ди катцен… Все раус!

И буквально через секунду, когда животные удирали по коридорам, отмеченным котами, люди нажали на курки компрессоров, заряженных напалмовым гелем. Даже они отворачивали взгляды. Вся штука в том, что гель прилипал к коже. И горел. Его нельзя было погасить ничем. Ни водой, ни пеной. В геле имелся собственный окислитель, так что горел он до конца. Именно так, как заявлял производитель.

Когда вопли из бункера несколько утихли, с холмов отозвались тяжелые пулеметы, чтобы обеспечить прикрытие отходящим. Только в бункере уже не было никого, кто был бы в состоянии убегать. Артиллерия перенесла обстрел, и в этот момент все начало успокаиваться.

— Доложить потери. — Вагнер оставил безопасное местечко за транспортером и вышел на дорогу.

Карательный взвод как раз начал традиционную прогулочку по полю боя, и уже можно было не бояться случайных выстрелов. Водители грузовиков все еще торчали в своих укрытиях, но познаньские солдаты тоже уже начали выходить на шоссе. Прекрасно подготовленное и снабженное войско. Вот только, они не понимали сути боев в пустыне, веря в собственные паровые танки, фронтальные атаки и сокрушительный огневой перевес. У них не было таких контактов с бедуинами, как у вроцлавян, так что мало чему могли от них научиться.

— Сигнальщица и офицеры ко мне, — скомандовал Вагнер.

Его свита собиралась в спешке. Потом все они двинулись на встречу с командованием конвоя, которое как раз высаживалось из транспортера более чем стотонного локомотива, наежившегося броневыми башенками, прячущими пасти орудий, минометов, гранатометов и тяжелых пулеметов.

— Пан генерал, майор Вагнер докладывает прибытие ударной группы.

Сам Павелец был ветераном боев за автостраду. Но окружен он был молоденькими офицерами, одетыми в новенькие, с иголочки мундиры, являющиеся смесью униформ Иностранного Легиона и AfricaCorps времен второй войны. А к мундирам еще и кожаные сапоги до колен, кожаные же пояса с бляшками, кожаные подсумники. Как они во всем этом выдерживали жару? Познаньские пялились на наемников с точно таким же изумлением. Как такое возможно, чтобы на майоре был только бурнус и тюрбан? Почему это поручики одеты лишь в пуленепробиваемые жилеты, а их сигнальщица вообще была в чем мать родила и сейчас почесывала заросший лобок?

Павелец перехватил их взгляды.

— Это они в первый раз, — объяснил он. Генерал прекрасно понимал, что в наемных отрядах ввести какую-либо дисциплину было просто невозможно, потому что служили в них исключительно индивидуалисты с чрезмерно переросшим эго. Но если кому-либо в одиночку удавалось прорваться через смертельно опасную пустыню затем, чтобы записаться в наемники, это означало, что у него три пары запасных глаз в заднице, шестое чувство, седьмое и вдобавок еще и восьмое, а солдатом является с рождения.

— Пан поручик, — генерал подошел к Зоргу и поднес два пальца к козырьку. — Мне крайне понравилась ваша атака.

Познаньские офицеры окаменели. Как это можно отдавать честь животному? Зорг только зыркнул на них и тихонько фыркнул. Он выпрямил свой хватательный, заканчивающийся скорпионьим жалом хвост, что наверняка означало своеобразный салют.

Чешка приняла донесение о потерях, передаваемое азбукой Морзе с поля битвы.

— Наши тотен: один тигр, драй коты, три людей, — доложила она. — Познаньские потери: фюнф танки, один бефордер, двадцать девятьLKW, и, ага, ахт унд зехциг человек дацу.

— Неплохо. — Вагнер обернулся к своим и крикнул: — Двадцать девять грузовиков разбиты. Грабьте, что хотите. Только поскорее!

По-польски понимал едва ли только каждый десятый наемник, но именно этот приказ все чувствовали инстинктивно. Все живое: люди, гепарды, тигры, коты и даже птицы ринулись в направлении разбитых останков на шоссе.

— Вы, видимо, преувеличиваете, пан майор, — не выдержал какой-то из познаньских поручиков. — Мы гибнем, чтобы доставить снабжение во Вроцлав, а вы позволяете тут грабить?

— Машины и так перегружены, на боевые же транспортеры дополнительного веса я не возьму. Так или иначе, их придется сжечь.

— Как это, сжечь?

— А вы как думали? Хотите оставить все мутантам?

— Господи… но ведь в этих машинах трупы наших товарищей!

— Мне очень жаль. Но у меня недостаточно напалма, чтобы сжечь тела.

— Как это сжечь? — повторил поручик. — Мы ведь обязаны похоронить их.

Павелец рассмеялся, только безрадостно.

— Думаешь, у мутантов нет лопат? — Он оттер пот со лба. — Ночью выкопают наших и съедят.

— Боже!!! — Молодой офицер чуть не сблевал. — Что же нам делать?

— Что обычно… — Генерал тяжело вздохнул. — Каждого шестого нашпигуем ядом и… — тут он снова вздохнул. — И оставим.

— Боже… Боже… погодите. Но почему тогда всех не намазать ядом и не закопать? — Поручик все же обладал каким-то рассудком.

— Потому что в этом случае они придумают какое-нибудь противоядие, — вмешался Вагнер. — А так даже каждый шестой наш солдат вызовет у них больше потерь, чем вся наша сегодняшняя акция. Так делают бедуины и достигают исключительных эффектов.

— Да…. Солдаты сражаются даже после смерти. — Павелец взял Вагнера под руку и отвел в сторону. — Майор, у меня тут для вас дополнительный багаж.

— Знаю, Барыла меня предупредил. — Вагнер вспомнил про письменный приказ, полученный еще перед выездом. — Якобы, курьер прямо из США. Возможно такое?

— Возможно. — Павелец открыл лаз ближайшей машины. — Сью! — крикнул он. — Передаю тебя в руки адресата.

В лазе показалась рослая негритянка в полевом мундире морских пехотинцев.

— Приветствую вас, господин майор, — протянула она руку. — Полковник Сью Кристи-Андерсон, корпус морских пехотинцев Соединенных Штатов Северной Америки.

Вагнер вытаращил глаза. Это была первая американка, которую он видел за всю свою жизнь. И где-то третья негритянка.

— Вы прекрасно говорите по-польски.

— Вы сам тоже, — отрезала та. — Прошу мне обеспечить охрану. Моя миссия чрезвычайно важна.

Павелец лишь махнул рукой, потом ушел подгонять своих людей. Вагнер слегка улыбнулся. Он не мог представить, насколько важной может быть миссия у офицера из-за океана в Польше.

— Зорг! Охраняй госпожу! Только не отгрызи ей ноги, как последней курьерше.

Американка не купилась на эту не слишком изысканную шутку.

— Добрый день, господин поручик, — отдала она честь гепарду.

Зорг сглотнул слюну, затем, ничего не понимая, зыркнул на Вагнера.

— Hi, — буркнул он.

Тем временем американка осматривала вроцлавские машины, их экипировку, расстановку и способы их обслуживания со стороны наемников.

— Почему они раз в пять меньше познаньских? — спросила она, указывая на гигантский броненосный локомотив у себя за спиной.

— Опыт бедуинов, — ответил он. Зато они могут вытянуть двадцать в час. И тогда, пожалуйста, можем драпать очень быстро.

Негритянка вновь не отреагировала на шутку, поскольку была весьма принципиальной.

— Называй меня Сью. По-польски это, кажется, Зузанна, так?

— Мммм… Скорее, Зузя, — подмигнул Вагнер Зоргу.

Негритянка продолжала разглядываться, оценивая разницу в оснащении войск из обоих городов, моментально выхватывая достоинства и недостатки. По-видимому, она была неплохим специалистом по боевым действиям в пустыне. Затем она поглядела майору прямо в глаза.

— ОК, — она прикусила губу. — Расскажи, как мне тут выжить, ладно? У меня и вправду крайне важная миссия.

Вагнер пожал плечами. Затем потрогал ее замечательные косички, свисающие ниже лопаток.

— Во-первых, волосы, — сказал он. Надо сбрить или очень коротко обрезать. Волосы на лобке выбрить обязательно. Если же не хочешь, то лучше всего ходить в чем мать родила… — указал он на чешку-сигнальщицу. — Остальные инструкции потом.

— Понятно. ОК. — кивнула та.

Нагруженные добычей наемники собрались вокруг, пялясь на необычную гостью. Вагнер позвал Марту. Та взяла свою парикмахерскую машинку из транспортера и повела госпожу полковника в какое-то укромное местечко, словно барана на стрижку. Солдаты усаживались на багажах, желая увидеть, что произойдет дальше.

Сью Кристи-Андерсон вернулась через несколько минут, подстриженная под мальчика. Форма головы у нее была пристойная.

— Эти волосы на голове и… — она замялась, — и… там… наверное, по причине насекомых, так? У вас какие-то особые насекомые в данной экологической нише?

— Нет, — Вагнер глянул ей прямо в глаза. — Это всего лишь такая шутка, Зузя.

Наемники начали гоготать и толкать друг друг друга локтями; Долгоруков свалился на спину и качался от смеха, Марта хихикала, Хайни закрыл лицо, а Алексей высунулся из лаза и аплодировал. Даже Зорг, довольный как тысяча чертей, щурил глаза.

Американка выдержала где-то с полминуты. Потом рассмеялась и она, хотя и несколько деланно.

— Ну ладно, тут вы меня сделали, — признала она. — Теперь мне, что, раздеваться догола?

— Так было бы лучше всего, — кивнул Вагнер. — Но если хочешь, я дам тебе бурнус. Потому что в этом… — он прикоснулся к ее мундиру, -.. у тебя мозги сварятся.

Сью пожала плечами. Она даже приняла от какой-то из девушек не слишком пропотевшую рубаху до колен. И даже переоделась в нее. Следовало признать, что американка, несмотря ни на что, была девицей разумной. И наемники ее даже в каком-то смысле приняли. Никаких шуточек ей они больше не устраивали. Не сунули ей кота в трусы, не бросили молодой гепардихе на морду, не плеснули из спускного клапана кипятком на ноги. Негритянка, что ни говори, была понятливой. И до нее дошло, что шуточка Вагнера спасла ее от «случайного» касания спиной парового котла, от «совершенно случайной» подножки, чтобы она разбила себе лицо на рычагах управления в транспортере. Ей приходилось уже видеть отряды наемников, и она прекрасно знала, что можно сделать со штабным офицериком, которого неожиданно сунули к настоящим солдатам. Она даже шепнула: «спасибо», когда конвой отправился в обратную дорогу на Вроцлав. Нет, обезьянкой она была понятливой. Сью колотилась о металлическую стенку транспортера и со стоическим спокойствием переносила добродушную заботу экипажа: кто-то подал ей баклажку со ссаками вместо воды, кто-то направил выхлоп из вентиляции прямо в лицо… Она знала, что благодаря этому, доберется до Вроцлава живой, здоровой и даже относительно целой. Опять же, охрана наемников обеспечит ее безопасность.

Вагнер с улыбкой следил за ней. Он видел уже многих подобных офицеров, которые неожиданно теряли штабную почву под ногами. Одно дело, когда смотришь на цветную карту и втыкаешь в нее маленькие флажки, и другое дело, если ты сам становишься таким маленьким флажком, воткнутым в отметку какой-то там дороги. Сью Кристи-Андерсон удавалось справляться, и даже неплохо. Она поделилась с экипажем запасом самокруток с травкой. Понятное дело, полностью своей из за этого она не стала, зато… зато этой ночью она сможет поспать спокойно. Без крысы между ногами.

К счастью, до Тржебницких Холмов они добрались еще до заката. А потом пришлось разбивать лагерь. Поездка в темноте была довольно эффективным способом самоубийства. Но теперь они были в зоне действия артиллерии Вроцлава. Красавица-чешка выстрелила несколько локализующих ракет — ребята, сидящие у дальномеров крепости на все сто определили их позиции. Коты обнюхали территорию. Пока что они были в безопасности.

Солдаты жарили стеки на паровом котле ближайшего транспортера. Марта приготовила совершенно невозможный на вкус суп из разграбленных в разбитых грузовиках запасов, а после еды пела чудные, ностальгические песни под аккомпанемент гитары. Потом вспомнила вид собственной дочки, изнасилованной прямо у нее на глазах в будапештском бункере, разнылась и пошла пустить себе пулю в рот. К счастью, влюбившийся в нее по уши Алексей успел ее догнать и шмальнуть ей прямо в спину укол, который превращал мышцы в холодец. Русский заботливо накрыл одеялом беспомощную временно венгерку и шмальнул ей второй укол, амфетамин, чтобы Марта так ужасно не рыдала. Чешка-сигнальщица сделала недвузначное предложение госпоже полковнику, но, увидав ее расширившиеся от изумления глаза, отказалась от своего намерения и пошла ластиться к другим девчатам из отряда. Наемники, которые не стояли на посту, глушили водяру и таблетки.

Познаньские солдаты были настолько неплохо организованы, что им даже удалось что-то там подогреть, и теперь они ели свои синтетические ужины из котелков. Они с завистью поглядывали на хорошо прожаренные стеки наемников, но искушению не поддались, несмотря на приглашения, потому что кто-то пустил слух, что это мясо из «человечины». Водители грузовиков напахались так, что даже не могли ничего съесть. Кто-то разжег костер на вершине дюны, облив песок напалмом. Горело замечательно. И все было мило и прекрасно, потому что светила луна, люди, каждый по-своему, развлекались. И если не обращать внимания на тысячи трупов, кости которых валялись в окружающем песке, можно было забыть, что этот пикничок происходит на кладбище.

Сью Кристи-Андерсон подошла к Вагнеру уже после полуночи. Она стряхнула с себя кота, нажравшегося валерьянкой по самые уши, и вынула из сумки последнюю самокрутку. Прикурила, затянулась и подала майору.

— Откуда у вас столько разумных животных? — спросила она. — Ведь после китайской бомбы вы уже не можете проводить генные изменения…

— Они сами родятся. Самым естественным путем, знаешь… трахаются, беременеют, рождаются… и вот они уже на свете один за другим.

Американка усмехнулась.

— Изменения проведены еще перед бомбой Шен? И теперь они передают привитые возможности потомству? — Она прикусила губу. — А какой процент брака?

— Процентов пять, семь. Но это не прогрессирует. Лет через сто у нас будут разумные гепарды, тигры, коты и птицы…

— А у нас есть змеи, знаешь? — Сью открыла закрепленную на поясе сумку и показала Вагнеру гремучую змею. — Мины определяет лучше котов. И собак не боится.

— Зато она в девять раз медленнее обычного кота. — Вагнер затянулся дымом марихуаны и отдал косячок госпоже полковнику. — А где ты так научилась говорить по-польски, Зузя?

— Отец был поляком.

— Был?

— Нууу… Его застрелили под Саванной, ездил в охране конвоев.

— Понятно… не первый поляк, которому там подставили задницу.

Поначалу она не поняла. Потом, видимо, вспомнила какую-то историческую книжку, потому что подмигнула Вагнеру и тихонько рассмеялась.

— Ах ты нахал.

Майор тоже рассмеялся.

— Скажи… Как там, в Штатах?

Негритянка пожала плечами.

— Как везде. Люди живут в бункерах, синтетическая пища, бунты, карательные акции, мутанты. И общая безнадега.

— А ты много по свету пошаталась?

— Ну… была в Детройте и в Вашингтоне. На паруснике переплыла Атлантику. Была в лондонских бункерах, была в Осло. Знаешь, как там холодно? Зимой всего лишь пятнадцать, двадцать градусов. Класс! А потом на пароходе переплыла через Балтику в Познань. Знаешь, какой чудный порт в Познани? Вот только все время бухают из пушек. В бункере невозможно заснуть.

— Знаю. Все эти чокнутые атакуют Познань, потому что там главная база снабжения Вроцлава.

— И почему Вроцлав настолько важен?

— Как и тысячу лет назад. Город на перекрестке путей Восток — Запад и Север — Юг. Главный контрабандистский узел современной Европы.

— Ну так что?

— Этот город содержит всю Речьпосполиту.

— Аааа… Контрабанда настолько важна?

— Увидишь. И тебя наверняка заинтересует Фестунг Бреслау.

— И что… Как везде, бункеры. Такая же, как и повсюду, безнадега.

Вагнер рассмеялся. На сей раз громко.

— Сама увидишь.

Он замотался в одеяло и пошел отправить почтового голубя с рапортом, описывающим события сегодняшнего дня. Алексей уже держал приготовленную и разогревшуюся птицу, но вначале передал Вагнеру небольшой листок, который другой голубь как раз доставил из Вроцлава. Судя по с трудом читаемому письму, автором должен был быть лично генерал Барыла. Вагнер пробежал глазами несколько строчек текста и онемел.

«Андрюша, надеюсь, что ты уже прилапал эту придурочную блядь из ЦРУ, которая строит из себя полковника морской пехоты. В связи с ней, у меня для тебя специальное задание. Как доберешься до города, немножечко потяни время и займись ею. Чтобы все выглядело естественно, пригласи ее к себе домой. К жене и ребенку. Оставь переночевать. Покажи красивые стороны жизни… Пусть она перед встречей со мной размякнет. Доведи ее до слез. Она очень важна, так что постарайся. Подпись: Барыла, генерал. PS: обрезали ли ей волосы, свинтусы?»

Странное задание… Заставить Шоколадку плакать? Это как раз можно сделать очень легко, но… Что за всем этим стоит? Жестом Вагнер подозвал Хайни.

— Проследи за Зузей, — шепнул он и еще подмигнул заговорщически.

Потом и сам вернулся к негритянке.

— Шоколадка, придется тебе держаться моей задницы. Наверняка на нас нападут под утро. Так что выкопай себе ямку в песке.

— «Шоколадка»? — Госпожа полковник, а, собственно, агент ЦРУ, вынула из рюкзака складную лопатку и начала копать. — Все поляки — долбанные расисты!

— А как же. Если увижу, что ты еще и обрезанная, так будет еще хуже.

На сей раз она уже рассмеялась, но смех тут же застрял у нее горле. Сью взвизгнула и отскочила в сторону.

— У меня в яме чья-то нога!

Вагнер едва глянул на побелевшие кости. Бои за шоссе длились уже более сотни лет. Он сам, скорее, удивился бы, если бы под слоем песка ничего не было. Он вынул из полевой сумки плоскую бутылку водки.

— Вот, выпей.

Негритянка все еще пыталась взять себя в руки.

— Сейчас. — Она потрясла головой, затем выпустила из сумки свою гремучую змею. — Мне нужно пи-пи.

— Ссы здесь, — буркнул майор. — Стоящие на страже коты змею не пропустят. А если пройдешь линию постов без нее, то потеряешь свои резвые ножки на первой же попавшейся мине.

— То есть, как это… здесь? На глазах у всех?

— Боишься, что чешка тебя изнасилует? Спокуха. Она нажралась амфетаминов по самое никуда.

Он свернул пробку и сам потянул из бутылки, из вежливости глядя куда-то в сторону. Негритянка же через пару секунд подошла к нему, уселась рядом и прижалась к его плечу.

— А знаешь… — вздохнула она. — Здесь с вами… как-то так… тепло.

Что ни говори, но она была убедительной. Если только не знать, что она агент, то Вагнер, возможно, и дал бы себя обмануть на это «тепло». Играла она здорово. Вот только что за всем этим стоит? Он подал ей бутылку. Сью потянула приличный глоток.

— Шоколадка…

— Что, расист?

— А не хочешь перепихнуться?

Она снова вздохнула.

— Ну, может и хочу, — шепнула в ответ, — только мне стыдно при всех этих людях.

Она сделала второй глоток. Даже больше первого. Потом отдала бутылку.

— Ну почему же все такое обдолбанное?

Вагнер вознес глаза. Ему по уши осточертели плачи на тему «как все было бы здорово, если бы не все это дерьмо». Вначале был век пара и электричества, потом эра атома, потом война, американская резня под Пекином и китайская бомба Шен. А потом уже только век пара. Только что на сей раз это был век уже исключительно пара, без всякого электричества. Никто не знал, что такое шены. Какие-нибудь бактерии? Наномеханизмы? Пылинки, вызывающие ионизирующее излучение? Без электрического тока, питающего электронные микроскопы, этого даже проверить было невозможно. Это нечто, эти ебаные шены, было повсюду, во всей атмосфере планеты Земля. И… они превращали все изоляторы в проводники. А это уже означало возврат к задумкам мистера Ватта, к факелам, освещающим внутренности бункеров, к шахтам каменного угля, к войнам, что велись с помощью пушек и тяжелых пулеметов. Понятное дело, кое-что из прошлого, когда человечество было более развитым, осталось. Остались генетические изменения, иммунитет к классическим болезням, какая-то там частица ультрасовременной химии. Остались бункеры времен войны, позволяющие выжить тем, которые ранее не превратились в чудовищ. Остались климатические изменения, гигантские моря, отобравшие значительные площади у суши. Собственно говоря, все это было даже и неплохо, если тебе удавалось избежать быть убитым или съеденным, чтобы жить в каком-то из бетонных убежищ, автократично управляемых различными видами мафии. Кое-какие государства сохранили организационную структуру, взять хотя бы те с далекого севера, где добывался уголь и отливалась сталь, либо такие как Польша, Маракеш или Африканская Лига, которые жили контрабандой в гигантских масштабах и производством наркотиков. Имелись и не столь тесно связанные союзы, как бедуины и арабы, занимающиеся охраной караванов, идущих через пустыню от средиземноморского побережья и назад, либо как казаки и татары, охраняющие тракты по оси Восток — Запад.

Вагнер и не знал, когда заснул. Разбудили его одинокий выстрел и кошачье мяуканье. Он с трудом расправил одеревеневшую шею, которая до сих пор опиралась на живот спящей негритянки. Как он и предусматривал, мутанты атаковали перед рассветом. Вот только операция эта была заранее обречена на поражение. Коты заранее разбудили артиллеристов и пулеметчиков, которые как раз сейчас и начали обстрел из своего оружия. Наемники выстрелили сигнальные ракеты, и через пару десятков секунд Вроцлав подослал где-то с сотню снарядов большого калибра, которые моментально утихомирили все живое в окружающих песках. Вагнер, оглушенный взрывами, выплевывая песок изо рта, выкарабкался из ямы, вытягивая за собой и Зузю. Оба ругались на чем стоит, пытаясь хоть что-нибудь услышать или хоть что-нибудь увидеть в песчаной буре, разбуженной вроцлавскими пушками. Животные инстинктивно жались к своим транспортерам. Генерал Павелец собирал людей. Паршивенькое получилось утрецо.

Отправиться удалось только лишь через полчаса. К счастью, на сей раз без неожиданностей. Переросший конвой поначалу немилосердно тянулся, но потом, когда уже въехал за линию первых укреплений, неожиданно ускорил. Дымы городских труб закрывали весь купол Фуллера, и Вроцлав издали выглядел странным миражом, сотканным из плотного тумана.

Сью Кристи-Андерсон выставила голову из люка.

— У вас такой огромный бункер?

— Бунер? — слегка ухмыльнулся Вагнер. — You’llsee.

— What?

— Увидишь.

Но вначале они услыхали шипение гидравлических серводвигателей, раздвигающих ворота тоннелей. Наемники разбивали вкладыши с химическим освещением. Через мгновение их охватил мрак, освещаемый лишь слабенькими огоньками. Сделалось чуточку прохладнее. Вагнер приказал Хайни подвести транспортер к боковому каналу метро.

— Конечная. — Он ловко соскочил с бронированного борта.

— Я должна доложиться.

— Спокуха, — перебил майор женщину, стаскивая бурнус через голову. — Сначала душ. — После чего открыл дверку одной из множества спрятанных в стене кабинок. — Пошли.

Негритянка сняла рубаху и втиснулась рядом.

— Какой-то странный у вас душ, — сказала она. — А где газовый рычаг?

— Ты что, газом мыться хочешь? — фыркнул Вагнер. — Гляди, — отвернул он кран.

Сью отшатнулась от водяной струи, хлестнувшей ее по голове.

— Боже… Божечки… — протирала она глаза, — у вас тут даже столько воды?

Моя ей спину, майор объяснил, что вода химически очищается во вторичном контуре. В той самой, которой они сейчас пользовались, наверняка уже мылось пару тысяч человек. Но Сью никак не могла поверить, что кто-то может быть настолько богатым, чтобы устраивать водяной душ. Наемники, моющиеся в соседних кабинках, свистели и кричали, что здесь она увидит чудеса и покруче.

Вагнер подал американке полотенце. Она вынула из рюкзака парадный мундир морских пехотинцев. Майор натянул свою — номер тридцать один — тропическую униформу, состоящую из сандалий, полотняных шортов, рубахи с нашивками и пробкового шлема. Оружия к поясу он пристегивать не стал. С тех пор, как его дочка начала ползать, он избегал приносить пистолет домой.

— Пошли? — сказал он, указывая дорогу к лифту, но пришлось подождать, пока госпожа полковник не застегнет наконец все пуговки мундира. Тело у нее было замечательное. Если бы не великоватый, типично негритянский зад и слишком большие стопы, девушка была бы просто красавицей. Вагнер даже жалел, что вокруг была такая масса солдат, в связи с чем было невозможно предпринять попытку задержать американку под душем. Но в лифт они вошли только втроем, с Зоргом, который не мылся, поэтому успел устроить все гораздо быстрее. Наемники же вначале должны были сдать оснащение.

— А теперь приготовься, — буркнул он, когда кабина пошла вверх.

— К чему?

— К шоку, — и печально усмехнулся. Ему уже доводилось видеть многих пришельцев из других стран, что были здесь впервые. Собственными глазами он наблюдал, как один венгр сблевал от впечатлений. От коллег слышал, как один араб застрелился от увиденного. К счастью, у Кристи-Андерсон, равно как у него самого, оружия при себе не было. Когда они прибыли наверх, Вагнер решительно рванул рычаг, открывающий двери.

— Прошу, — пропустил он американку вперед.

Вначале она сощурила глаза, ослепленная навалом света, потрясла головой, а потом…

— Господи!!! — Девушка отшатнулась. — It’snotreal!!!

— Наоборот, — пытался удержать ее Вагнер, — все это совершенно настоящее.

— Jeez! Jeeeez!!! Shit!!! Fuckin’ bullshit!

— Ouyea… — проурчал Зорг. Он и сам много чего видел в исполнении гостей, что прибывали сюда в первый раз.

Шокированная негритянка глядела на пальмы, туи и кипарисы, растущие на Воеводском Взгорье, где находилась станция лифтов из подземелий. Выпучив глаза она пялилась на ухоженные дорожки, скрытые в зелени лавочки… потом перенесла взгляд на Тумский Остров с его башнями старинных костелов, минаретами мечетей и куполами синагог. АпотомзаметилаОдру.

— Jeeeeez!!! It’s river… Am I going crezyyyy???

— Да нет. Ты видишь самую настоящую реку.

— Откуда? — После первого шока Сью перешла на польский язык. — Откуда у вас столько воды в пустыне???

— Не дай обмануть себя первым впечатлениям. Это всего лишь слой в несколько сантиметров. А дно разрисовали так, чтобы выглядело как метровая глубина. — Вагнер усмехнулся. — Потом воду откачивают по трубопроводу назад и снова спускают, чтобы всем казалось, будто у нас тут настоящая, историческая Одра…

— Мамочки мои… Это первая река, которую я вижу в своей жизни. — Негритянка перевела взгляд на фуллеровский купол, покрывающий весь город. Затем глянула на пальмы. — И вы настолько богаты, что можете завести столько пластиковых деревьев?

— Это не пластмасса. Все настоящее.

— Fuck!!! То есть, как это — настоящее? Растет?

— Конечно.

— Боже милостивый!.. — Сью чуть не потеряла сознание. — Но ведь не может быть на свете так здорово. А вот это… — указала она на ближайшее дерево. — Скажешь, что это настоящие бананы?

— Да.

Сью подошла поближе, попыталась понюхать, но тут же отшатнулась назад, увидев приближающегося полицейского.

— Я только посмотрела! — в панике завопила она. — Я ничего не трогала!!! Клянусь!

Полицейский хохотнул.

— Вы что, впервые во Вроцлаве или как?

— Я ни к чему не прикасалась! Ни к чему!!! Вы не можете меня арестовать!

— Успокойтесь, пожалуйста.

Полицейский уже собирался уйти, когда его придержал Вагнер.

— Она приехала прямо из США. Может позволим ей попробовать один?

Полицейский лишь пожал плечами.

— Бога ради. — Он вынул из кармана блокнот, что-то написал на листке, затем приложил свою печать. — Пожалуйста, — подал он негритянке вырванный листок, — это разрешение сорвать один банан. — После чего отдал честь и ушел, не забивая себе голову «сумасшедшей».

Сью Кристи-Андерсон сглотнула слюну.

— О чем вы говорили? — спросила она подозрительно.

— Можешь сорвать себе один, Зузя.

— Настоящий банан?

— Угу.

Она быстренько протянула руку к дереву, думая, что испугает его этим. Но ничего не произошло. Вагнер терпеливо ждал, Зорг же отлил на газоне и теперь зевал.

— Ну, давай же.

Только теперь до негритянки дошло, что майор говорит серьезно. Что она и вправду сейчас может сорвать самый настоящий банан. Сью вновь сглотнула слюну, затем глянула на всю кисть.

— Ага… А если я неправильно сорву, и упадут все сразу, так вы меня арестуете?

— Кончай глупить, Зузя. Ну! Валяй!

И она сорвала. Отдавая при этом, скорее всего, душу Богу. Зорг зевал. Госпожа полковник была близка апоплексии. Но выучка у нее была крепкая. Пытаясь показать, что банан для нее это мелочь, Сью куснула банан вместе с кожурой. Зорг покатился по траве. Вагнер и сам начал хохотать.

— Нужно ведь почистить, глупая ты Шоколадка, — и он показал, как это делается. — Срединку съедаешь, а кожуру выбрасываешь в мусорную урну.

— Что такое «мусорная урна»? — спросила Сью.

— Ну, урна такая… ну… куда мусор выбрасывают.

— Что такое «мусор»?

— Блин! Остатки, такие штуки, которые тебе уже не нужны, которых нельзя использовать.

— И что делают с этим мусором? — недоверчиво глядела она на Вагнера. Банан она уже слопала и теперь держала шкурку в руке, не желая с ней расставаться.

— Не знаю. Куда-то выкидывают. — Он не имел ни малейшего понятия, как работает Отдел по Очистке Города. — Как хочешь. Можешь оставить себе в качестве сувенира, вот только она быстро сгниет.

Потом он направился по тропинке вниз. Негритянка, все в том же легком шоке, не могла наглядеться на затенявшие дорожку пальмы, платаны и кипарисы. И внезапно вскрикнула:

— Что это такое?!

— Елочка.

— Что такое «елочка»?

— Ну, деревцо такое. А может это сосна или лиственница… Черт его знает! Я же не ботаник.

— Вот только не надо мне тут пиздеть, Энди! В детройтском музее я же видела настоящие деревья. И знаю, что на деревьях есть листья. Так что не строй из меня дурочку!

— А у этого иглы. Боже, пошли уже.

Он снова пошел вперед, игнорируя очередные окрики и вопросы госпожи полковника, и привел ее в небольшое кафе на Мосту Мира. С тех пор, как автомобили исчезли, мост оказался слишком широким для потребностей только рикш и повозок, поэтому по краю поставили столики. Легкий ветерок, порождаемый гигантскими крыльчатками Опатовицкого острова, приятно охлаждал кожу. Сидящие за три столика дальше арабы, временно освобожденные из под власти ислама, ужирались в скоростном темпе. Рядом с ними какая-то дама среднего возраста ела мороженое и успокаивала своего кокер-спаниеля, пытающегося облаять Зорга. Если не считать присутствующих, было пусто, сонно и как-то так «подходяще». Даже официант с трудом двинулся, увидав новых посетителей.

— Добрый день, господа. Чем могу быть полезен?

— Эта дама прибыла сюда из США. Давайте попробуем дать ей салат из свежих овощей, какое-нибудь вино… только хорошее. Что-нибудь из Африки. Ага, можно булочку, только свежайшую, хрустящую, намазанную толстым слоем масла. Только, пожалуйста, хорошенько посыпьте солью. Она же всю жизнь сидела на синтетике. Так что не почувствует на языке никакого неконкретного вкуса.

— Понятно. Могу добавить идокамин.

— Нет, нет. Никакой химии. — Вагнер опять слегка улыбнулся. — Понимаю, такого уж вкуса не будет, но… Пускай уже хоть раз в жизни девочка попробует натуральных овощей.

— Все понятно. Вот только… у дамы будет, прошу прощения… эээ, срачка.

— Что ж. Только ведь она у нас полковник морских пехотинцев. Как-нибудь переживет.

Для себя Вагнер заказал растворимый виски, а для Зорга сырую рубленую свиную печенку и валерьянку.

— Эй… Анджей… — Негритянка инстинктивно коснулась своего мундирного пояса. Наверняка там были зашиты золотые доллары. Нечто, что могло еще произвести впечатление в Великобритании, возможно, в Осло, совершенно немного — в Познани. Здесь же весь этот ее пояс ог хватить разве что на хороший обед в приличной забегаловке. — Сколько это будет стоить?

— Не глупи. Я ставлю.

— И все же, сколько?

— Всего лишь сто двадцать, сто тридцать тысяч злотых.

— Сколько это будет в долларах?

— Миллиона два — три. Не знаю, ведь наши валюты практически не конвертируются.

Сью тяжко вздохнула.

— Два — три миллиона? — Она прикусила губу. — У меня таких денег нет.

— Но ведь я приглашаю.

— Не глупи, — повторила она его же предыдущие слова. — Сколько ты зарабатываешь в армии?

— Зузя, цены и заработки во Вроцлаве пересчитывать невозможно. Здесь цены и зарплаты вздувают до небес. Чтобы никто сюда не приезжал и не совал свой нос. Ты думаешь, люди не хотят жить в раю? Хотят. Но, чтобы нас не называли ксенофобами и расистами, мы никому не отказываем в праве поселиться здесь. Единственное, ни у кого на это не хватит денег. Только это уже их личное горе. Вовсе не наше.

— Но… это ведь и вправду рай.

— Конечно, — он замолчал, когда официант ставил перед ними заказанные блюда и напитки. — А ты сама как думаешь? Почему так?

— Потому что вам повезло, а фуллеровский купол поставили еще до войны.

Вагнер оскорбился.

— Ну ты и дура, Шоколадка. Крепость Познань видела?

Сью кивнула.

— Видела? Там Войско Польское отчаянно сражается только лишь затем, чтобы удержать кусочек шоссе и порт. Только лишь затем, чтобы поддерживать поставки во Вроцлав. Живут в бункерах, в безнадеге, умирая на каком-то всеми забытом шоссе. И все только лишь затем, чтобы могли здесь баловаться свежими овощами. И знаешь, почему? Сейчас скажу. — Вагнер поднес ко рту стакан с замечательным американским виски. — Здесь Войско Польское лишь отстаивает почетные караулы у памятников и на входе в учреждения. Сражаются наемники. Поляками могут быть разве что офицеры высшего ранга. Но такого наемника еще нужно чем-то привлечь. Например, видением рая. Знаешь, какие легенды про Фестунг Бреслау ходят в Рейхе или России? Люди бросают свои семьи, лишь бы добраться до страны своей мечты. Вот ты видела Ивана Долгорукова? Он был бухгалтером в Москве. Совершенно один, без оружия, без запасов, он перешел пустыню. Когда же он сюда добрался, хотя понятия не имел об армии, мы его тут же произвели в поручики. Если кто знает, как выжить, как убивать голыми руками, это значит, что он солдат от рождения, и никакие академии ему не нужны. А Хайни? Майне либер Хайни? Он был утилизатором трупов в бункере Штутгарта, но ему удалось прибыть сюда, а в качестве верительных грамот он представил добрую сотню ушей различных мутантов. Правда, у него был Хеклер и Кох, только патроны закончились еще пару недель назад… Тем не менее, он прибыл целым и здоровым. Даже особенно не уставшим. А Марта? Она была палачом в Будапеште, но что-то там стряслось, и с ее семьей произошли страшные вещи.

— Зачем ты мне все это рассказываешь?

— Я хочу только сказать, что наемник может сражаться за жалование, но деньги ничего не значат. Наемники дерутся за право жить в раю. Никто не станет ежедневно рисковать собственной задницей, никто не будет рисковать, что его слопают, даже предварительно посыпав крысиным ядом, только лишь за бабки. Они совершают чудеса лишь затем, чтобы вернуться сюда. Здесь у них жены, любовники, любовницы… Здесь у них имеется перспектива нормальной жизни, о которой в остальном мире могут лишь читать в старинных романах. Вот почему здесь Войско Польское может ограничиваться лишь почетными караулами и парадами по причине какого-нибудь торжества.

Сью не очень-то могла продолжать разговор, потому что рот ее был переполнен слюной. Она попробовала салат. И правда, особого вкуса не почувствовала. Синтетика сделала из ее неба доску. А вот вино наоборот… Вкусно. Свою рюмку она выпила быстрее, чем майор свой виски. Опять же, булка… С толстенным слоем масла, посыпанным солью, булка была просто чудесная. Сью положила в рот очередную ложку алата.

— Знаешь… На вкус как трава. Однажды, из чистого интереса, я полизала настоящую траву…

— В детройтском музее? — добродушно поддернул ее Вагнер.

Зорг, который к этому времени уже справился со своей печенкой, зевнул и вытянул свой длинный, заканчивающийся скорпионьим жалом хвост. Увидав жало, спаниель спрятался за ногами своей хозяйки. Все эти собачки, хотя и чертовки громко лающие, такими уж глупыми не были…

Вагнер заплатил по счету и попросил официанта вызвать фиакр. После это они уселись к извозчику.

— А это что за здание? — спросила Сью, указывая на дом за спиной.

— Его еще Гитлер строил… Министерство Контрабанды, называемое, чтобы никто не догадался, Воеводским Управлением.

Понятное дело, что никакого воеводства давно уже не было, а тайны производства современнейшего амфетамина, Х-12, знали лишь химики, скрытые в подвалах великолепного здания. И это было чертовски выгодно. Именно их трудами жила большая часть Речипосполитой.

Коляска свернула направо. Солдаты в тропических шлемах, стоящие на постах у входа в правительственные учреждения, салютовали оружием майору. Затем Вагнер и Сью въехали на Набережную Выспянского. Имперский стиль казенной архитектуры сменился шикарными виллами, тонущими в зелени высоких пальм. Громадные крыльчатки Опатовицкого острова были все ближе, поэтому производимый ими ветер чувствовался все заметнее. Сью Кристи-Андерсон разглядывалась по сторонам, все время закусывая губы. «Довести до слез» — звучал приказ генерала Барылы. Сделать можно. Очень легко и весьма скоро. Вот только зачем все это?

Коляска вновь повернула возле Народного Дома, въезжая в улицу Мицкевича. Сью впервые в жизни увидела настоящий парк. Она даже не успела удивиться сотням видов деревьев. Извозчик остановился перед небольшой виллой, полностью спрятавшейся в зелени, и потребовал эквивалент пары миллионов долларов. Вагнер заплатил. Госпожа полковник вышла на подкашивающихся ногах, но самое интересное ее только ожидало. Бедненькая попочка.

Когда Вагнер открыл калитку, его жена Аня выбежала, чтобы встретить гостей.

— Ендрусь! — бросилась она в объятия мужа. — Все в порядке? С тобой ничего не случилось? Как там пошло в пустыне?

Ответить тот не успел. Аня уже обменивалась приветствиями с госпожой полковником, затем поцеловала Зорга.

— Привет, котенок. Ты хорошо охранял моего мужа?

Гепард полизал ей лицо.

— Ладно, пошли, пошли. Что-нибудь перекусите? А может устроим шашлыки в саду?

Она провела гостей в салон, скрытый за панорамным затененным стеклом. Буквально за несколько секунд Аня успела поругать ползающего ребенка за перевернутый вазон, подать выпивку и покрыть матом служанку. Из кухни она вернулась с широкой улыбкой на лице и подносом с кучей маленьких бутербродов.

— Садитесь, пожалуйста, — щебетала она. — Зорг? Не хочешь свеженького мясца?

Гости еще не успели присесть, а хозяйка уже успела похвастаться перед негритянкой зарплатой мужа, чудесным здоровьем ребенка, тем, что у них в гараже имеется самый настоящий конь, и двумя устроенными в арабском стиле спальнями. Шкафов, чтобы похвастаться своими тряпками, Аня еще не открывала — она решила сразу же ударить из главного калибра. Переполненная гордостью, она принесла гостье из США семейную книжку и показала первую страничку с огромной печатью и надписью, заявляющей, что как муж, так и жена имеют первый класс чистоты, и в связи с этим органы местного самоуправления дают им пять разрешений на детей. Чуть ниже имелся небольшой штампик с надписью: «Одно разрешение использовано».

— Дело в том, — Аня присела рядом с американкой, у которой бутербродик стоял в горле, — что пять детей мы не сможем потянуть. Но с мужем мы запланировали еще одного ребенка. Когда же Анджея в следующем году повысят, то, возможно, и еще одного. Сама я здорова, рожать могу. А вы? Дети у вас есть? Какие они? Сколько?

Сью Кристи-Андерсон начала давиться угощением. Она даже попыталась крепко закрывать глаза. «Довести до слез» — приказал Барыла. Боже, как это просто. Самый легкий приказ, полученный Вагнером за все время его службы. Вот только в чем суть этой всей игры?

Аня как раз показывала гостье фотографии собственного ребенка: вот наш короед в садике; а вот он на карнавале (говнюка здесь было трудно узнать, потому что он был в костюме мутанта, так что пришлось показывать пальцем, кто есть кто в толпе малышей); а это наш пацан (придерживаемый воспитательницей) ложит букет цветов к памятнику Пана Яна, Воскресителя Речипосполитой, в день государственного праздника. Полковник морских пехотинцев пыталась разобрать выбитую на цоколе памятника надпись: «Прохожий, сообщи Польше, что я сделал это ради собственного народа. Вы обязаны выжить любой ценой!»…

— Так как договоримся? Шашлык в саду? Зорг, хочешь?

— Тххолькххо ннееее ппртхххи мнннеее мммяссаааа, Анкхха! — проурчал гепард. — Ййааа ннеее ййеммм жххррренннногхххоо…

Служанка все провернула в один момент. Хозяева с гостьей уселись на плетеных стульях под громадной пальмой. Вагнер лично занялся приправами и обслуживанием гриля. При этом они потихоньку пили водку с мартини. Аня болтала словно сорока, доводя негритянку до состояния амока. Полнейший кайф! Самый легкий приказ в жизни. В исполнении Ани — всего лишь пара секунд. Вагнер снял свой пробковый шлем и с помощью пластиковой упряжи забрался на пальму. Там он срубил мачете кокосовый орех. Аня приказала служанке вскрыть его и подать негритянке. Боже! Кокосовое молоко! «Довести до слез». Sure! Шоколадка пила в легком шоке. Noproblem. Но что за всем этим кроется?

До полного улета Сью — агенту ЦРУ — хватало совсем немножко. Даже без амфетамина Х-12. А тут еще Анка подала жареное мясо, а к нему салат и немецкое пойло на вине, водке и пиве. Голова американки пошла кругом уже после первого глотка. В салоне заныл ребенок, и Анка пошла его накормить. Оказалось, что на шоссе Сью не пробовала стейков, потому что поверила сплетне, будто мясо было «человеческое». Получалось, что свинину она ела впервые в жизни. Особого вкуса она не ощущала, потому что синтетики превратили ее небо в подошву сапога, но настроение все время заставляло моргать глазами в напрасной попытке избавиться от текущих слез. Зорг, нажравшись выше крыши, свернулся в клубок и дрых на траве. Домашний песик пытался было цепляться к гепарду и даже цапнул лейтенанта за ухо, но быстренько обделался, когда Зорг зевнул во сне и показал свои дополнительные, выдвигающиеся из за клыков зубы.

Вагнер забрал из бара бутылку коньяка, две приличного размера рюмки и повел Зузю в Щитницкий парк. Женщина даже не замечала цветов, потому что из глаз лились слезы. Но Вагнер давил и давил. Он всегда привык выполнять приказы тщательно, потому лавировал между хихикающими парочками, отгонял белок, пытавшихся получить с него порцию орехов, отпихивал лезщих под ноги зайцев и кроликов. Анджей привел мадам полковника к стройной, выстроенной еще в девятнадцатом веке смотровой башне. По узеньким, несколько потертым ступенькам они поднялись на самый верх. Здесь Вагнер уселся на оградительном барьерчике. Тут, над вершинами деревьев, искусственный ветер, производимый вентиляторами Опатовицкого острова, чувствовался лучше всего. Солнце как раз заходило, рассыпая отблески на стеклянном куполе, чуть ниже расстилалось море зелени, прикрывая крыши резиденций крупных чиновников и самых знаменитых контрабандистов. Где-то внизу стучала колесами конка, извозчики лавировали между деревьями на улице Пана Яна. Зажигались первые газовые фонари и цветные лампионы. Люди кучковались на газонах целыми семьями, чтобы поужинать — женщины как раз распаковывали корзинки с едой. В парке открывали свои павильоны вечерние рестораны. Откуда-то доносились звуки вальса…

Вагнер наполнил рюмки коньяком. Сью опрокинула в себя напиток залпом. Сейчас она ревела белугой совершенно отрыто.

— Знаешь… — глотала она слезы, — этот ваш сынок… понимаешь… У меня только шестой класс чистоты!

— Что с тобой сделали? — спросил майор.

— Меня кастрировали.

— Это как же? Баб невозможно кастрировать.

— Отключили функции яичников, — объяснила Сью. — У меня шестой класс. Почти что мутант, — ревела она все громче. Потом вытерла лицо рукавом, высморкалась. Вагнер дал ей платок. — И еще твоя жена… В таком замечательном, развевающемся платье. Служанка, ребенок, салат, уход за садом. Вот чем она занимается. А я только и знаю, как с закрытыми глазами разобрать и собрать автомат. Знаю, как командовать разведвзводом. Как обеспечить огневую поддержку попавшему в окружение батальону. Боже! Я не умею делать салат и никогда не надевала платья! И у меня никогда не будет ребенка…

Вагнер плеснул ей еще коньяку. Интересно, какие планы были на нее у Барылы? Сью вновь проглотила содержимое приличной рюмки за один раз.

— Никогда у меня не будет маленькой такой собачки. — Она забрала бутылку и сделала несколько глотков прямо из горла. — И никогда я не буду жить среди деревьев.

Вагнер даже перепугался, а не слишком ли он пересолил со всеми этими рыданиями. Ему хотелось надеяться, что негритянка не прыгнет головой вниз с башни. Он помог ей подняться с места, и, страхуя свою упившуюся в дымину гостью, повел вниз. Придерживая ее под руку, он повел ее домой. К счастью, Аня подобную ситуацию уже предусмотрела. Она раздела госпожу полковника, умыла, надела на нее кружевную ночную рубашку и уложила спать в одной из спален, меблированных в арабском стиле…

* * *

Утром Сью выглядела значительно лучше. Вагнер прихватил ее, когда она присматривалась к себе в зеркале, обтягивая смятые кружева. Половину ночи она провела в туалете, но все же ей удалось умыться и спуститься, уже в торжественном мундире морских пехотинцев, к завтраку. Увидав ее, лейтенант Зорг почесал себя задней лапой за ухом. Не было никаких сомнений, что он побился об заклад с Анкой, рискнет ли госпожа полковник вернуться в сортир, чтобы провести там долгие часы, или все-таки откажется от гренок и от жидкости со странным запахом, которая — как объяснили американке — называется «чай»… И Зорг, и Анка увлеченно наблюдали за тем, как Зузя грызет гренки с миной типа «в Пёрл-Харборе тоже было тяжко…» Вагнер не знал, кто выиграл: его жена или гепард, при гостье расспрашивать было как-то неудобно, хотя вопрос этот интересовал его все сильнее и сильнее. Служанка помогла майору запрячь коня в элегантную двуколку. Через несколько минут ему удалось усадить туда госпожу полковника и лейтенанта. Сью Кристи-Андерсон прикрыла глаза темными очками — и теперь Вагнер не знал, на что она глядела. Щелкая кнутом, он подгонял коня. Движение на улицах в это время только-только начиналось, так что до Грюнвальдского моста они добрались относительно быстро. А уже сразу за ним располагались конюшни Министерства Контрабанды… черт, Воеводского Управления.

Вагнер оставил свою коляску под надзором опытных конюших и по широченным, обязующим напоминать об уважении к властям, еще фашистским лестницам повел американку между гигантских колонн. В холле царил приятный холодок. Сандалии неприятно хлопают по гранитным ступеням. Затем контроль, быстрый досмотр, и вот уже адъютант вводит их к генералу. Когда они проходили в кабинет, Сью наконец-то сняла свои темные очки.

Генерал Барыла отвернулся от окна с видом на Одру и Тумский остров. Ему каким-то чудом удалось расшевелить свою тушу. И, о чудо, при этом не оторвалась ни одна из пуговиц мундира, застегнутого на чудовищном пузе. Барыла покатился в сторону гостей на своих коротеньких и кривых ножках и протянул ладонь с пальцами-сардельками, поросшими редкими волосами. Вопреки первому впечатлению, мутантом он не был — первый класс чистоты, жена и пять детей.

— Приветствую вас, пани полковник, — просопел хозяин кабинета. — Я весьма рад видеть вас целой и здоровой.

— Я тоже рада, пан генерал.

— О… Вы чудесно говорите по-польски.

На сей раз Сью не парировала своим знаменитым «вы тоже». Она только улыбнулась.

— Я наполовину полька.

— Ага, выходит, Кристи в вашей фамилии, это энглизированное «Кишчак»?

— Нет, Андерсон от «Анджеевская».

Барыла тоже улыбнулся и указал гостям на стулья.

— Знаю, что майор Вагнер любитель коньяка, но мне хотелось бы угостить вас кое-чем, производимым на нашей родине. Местный фирменный напиток, — указал он на покрытую каплями измороси бутылку.

— Местная фирменная штучка? — Негритянка все же решила показать коготки. — Неужто амфетамин Х-12?

Барыла рассмеялся, Несмотря на внешность, он был человеком умным и ценил ум у других людей.

— Может, пока что не будем про шприцы, — сказал он, наполняя маленькие рюмочки. — Пока что я предлагаю вам чистую водку.

— Ваше здоровье! — Сью выпила свою порцию залпом, что говорило о неплохом знании польских обычаев.

— А ведь и правду, в ЦРУ стали готовить агентов все лучше и лучше, — Барыла с трудом разместился в кресле за огромным столом.

— Не поняла?

— Что… Агент с проблемами слуха? Такое ведь невозможно.

— Вы сказали «ЦРУ».

Придымленное стекло купола над городом, наряду с плотными жалюзи на окне, отражало странный свет, образуя неподвижные тени на лице генерала. Атмосфера кабинета казалась сонной, как бы не до конца реальной.

— Именно. Хотя вы наверняка прошли подготовку и у морских пехотинцев. Вы всегда заботитесь о хорошей «крыше», но ведь и полковником вы не являетесь, правда?

— Не понимаю, о чем вы говорите, пан генерал.

Барыла тяжело вздохнул и выдул свои громадные губы.

— Я сказал, что вы агент ЦРУ. Ваш шеф — это Терри Робинсон; вы лично занимаете тринадцатую камеру шестого отдела в бункере Ленгли. Помимо отца, пана Анджеевского, вас интенсивно обучали польскому языку более года в криптографическом центре в Детройте. Всего у вас было шесть учителей, в том числе — два поляка: пани Врублевская и пан Мартыняк… Других тоже перечислять?

Американка прикусила губу.

— Вы совершили ряд федеральных преступлений, — продолжал генерал. — Одно из них состояло в том, что вы полизали траву в Национальном Парке бункера Детройт. Впрочем… тоже мне, парк, — презрительно скривился Барыла, — десять метров на десять. К тому же вас еще и сфотографировали. Ладно, пропустим это. Вы нелегально занимались любовью, немножко приторговывали травкой среди коллег. Судебное разбирательство было уже раскручено, но вас завербовали для нынешней миссии. И как-то все даже удалось, ведь правда?

— Я хочу связаться с консулом Соединенных Штатов Северной Америки, — несколько быстро произнесла Сью, показав этим собственное волнение.

Барыла расхохотался. Гигантское брюхо затряслось, но портной, шивший генеральский мундир, доказал еще раз, что является специалистом высочайшего класса. Не отвалилось ни единой пуговицы, хотя это и граничило с чудом.

— Да пожалуйста… Вы удивитесь, но во Вроцлаве имеется ваш консул. П о ч е т н ы й. Раз в полгода он даже получает какую-то почту. Со времен Бомбы Шен наши народы уже ничто не объединяет, но у нас есть даже ваш консул. Видимо затем, чтобы показывать в зоопарке, но все же он есть. Есть! — Генерал вел себя как добрый хозяин. — Так как, вызывать его?

Негритянка дышала все быстрее. Вагнер почувствовал, что она начинает бояться.

— И что ваш народ мог бы мне сделать? — издевался Барыла. — Бросить мне в рожу атомную бомбу? Но мне кажется, что без электричества для вас это будет сложновато. Или армия США ударит на Вроцлав? Гмм, у вас есть столько парусников, чтобы перевезти армию через океан? — Он наклонился над полированной столешницей. — Так как, вы скажете или нет, должен ли будет присутствовать консул при том, когда вас будут разрывать лошадями на Рынке?

Сью обделалась от страха и судорожно стиснула поручни кресла. Зорг тоже заметил это и повел ушами. И, точно так же, как и Вагнер, заметил кое-что иное.

— Вы сейчас размышляете над тем, как бы меня пришить, — буркнул генерал. Он тоже был хорошим наблюдателем. Сказав это, он открыл большой ящик стола и выпустил на столешницу двух персидских котов. Те начали потягиваться на скользкой поверхности. — Сейчас вы размышляете о двух вариантах. Либо выпустить гремучую змею из сумки… Но это глупая идея. Коты справятся с ней за пару секунд. Или же вы воспользуетесь своим миниатюрным скорострельным пистолетом. Невозможным для обнаружения при наших досмотрах. — Барыла вновь расхохотался. — Нет, такое могли выдумать только американцы. Сконструировать микроскопическую пукалку с пулями, буквально прошивающими человека. Он настолько маленький, что его спрятали в… вы уж извините… — Барыла инстинктивно глянул на черные, плотно обтягивающие тело брюки американки. — Только американцы смогли до такого додуматься, — повторил он. — Пистолет спрятан в… — фыркнул Барыла. — Практически невозможно найти. Но, ведь если уж вы захотите выстрелить, вам придется сначала расстегнуть и спустить штаны, снять трусы и… Хммм. За это время пан поручик успеет раз шестьсот перекусить вам шею. Зорг, — обратился он к гепарду, — укушенный тобой человек долго умирает?

— Долггхххоо…

Вагнер знал, что гепард говорит чистейшую правду. Яд был рассчитан на то, чтобы парализовать противника. И справлялся он с этим мгновенно. Содержащиеся в яде токсины были только лишь побочным эффектом и медленно растворялись в крови врага. Мутанты умирали часа через два-три, хрипло дыша от боли, потому что даже шевельнуться они не могли.

— Вы сами дали нам эту технологию, — продолжал Барыла. — Когда вам удалось придумать своих гремучих змей, то менее удачные модели, то есть котов, птичек, тигрят и гепардов, продали менее важным народам. Тут все понятно. Змею гораздо труднее вычислить в инфракрасных лучах, чем, к примеру, кота. Но вот когда электричества уже не стало, оказалось, что змея это совершенно ничто по сравнению с таким вот Бичом Божьим, которыми стали наши гепарды…

— Откуда вы столько знаете, пан генерал? — Сью пыталась вести себя рационально. — У вас что, агенты в США?

— А зачем? — покачал головой тот. — Нас ничего не объединяет. На бумаге мы являемся союзниками, но вы сами знаете… Слишком далеко, чтобы чем-то интересоваться.

— Так кто же? Арабы?

— Бедуины, дорогуша. Не нужно путать эти две нации.

— Они шпионят у нас? Зачем?

— Какие-то их собственные контрабандистские интересы, — вновь пожал плечами генерал. — А у меня достаточно много денег, чтобы купить у них то, что хочу иметь. — Он начал гладить одного из котов, валявшихся у него на столе. Кот выгнул спину и заурчал. — Пару сотен лет назад я был бы наверняка наилучшим клиентов в любом супермаркете, потому что денег у меня хватает всегда на все, о чем я только мечтаю.

— Арабы… Выходит, бедуины пронюхали все относительно моей миссии?

Барыла лишь махнул рукой.

— «Все»… — Он фыркнул словно кот, которого гладил. — Вы и сама не знаете всего о собственной миссии. И никто на свете не узнает всех тайн бункера Ленгли. Впрочем, это вовсе и не нужно.

— Тогда чего касается наша беседа?

— В том-то и дело, мне хочется, чтобы вы сами мне рассказали обо всем, что знаете.

— На это прошу не рассчитывать, пан генерал!

Слова эти она произнесла излишне быстро. Все присутствующие в кабинете отметили факт, что американка вновь стиснула руки на подлокотниках.

— Пани Анджеевская… — усмехнулся Барыла, — вы уж, будьте так добры, не говорите глупостей. Скажете.

— А если нет, то… вы меня разорвете лошадями на Рынке? Или на кол посадите? Отрежете груди?

Девица держалась твердо, но не до конца. Видимо, она слишком живо представила то, о чем говорила. И тут же вспотела.

— Пани Анджеевская, — с добродушным выражением на лице Барыла наполнил ее рюмку водкой. — Не надо глупить. Вот так вот сразу, и на кол! Или груди отрезать… — Он вновь пожал плечами. — Вы так у себя делаете в Америке? Здесь, к счастью, Польша. Договоримся по-хорошему, под водочку.

— Никогда мы не договоримся!

— Неужто? А те десять контейнеров, которые вам поручено уничтожить? Это вам что? Прыщик на заднице?

— Откуда вы про них знаете??? — сорвалась негритянка с кресла. Ей явно не хватало воздуха. Об этом, помимо нее, скорее всего, знал один только президент США.

Барыла послал женщине теплую улыбку.

— Ну да, да… Господин президент США, Хозе Торрес де Фуэнжирола тоже имеет свои слабости. Он любит мальчиков, а бедуины именно на них и специализируются… Вы что, забыли? Лоуренс Аравийский? Но сейчас я только издеваюсь. — Генерал одним духом выпил содержимое своей рюмки и сделал приглашающий жест, чтобы негритянка сделала то же самое. — Для меня президент это несколько высоковато. Да и зачем? Я покупаю гораздо более точную и ценную информацию, но на уровнях пониже, в связи с чем — намного дешевле.

— Что вы знаете про мою миссию? — не дала ему договорить американка.

— Пани Анджеевская, я расскажу вам даже о том, о чем вы вообще понятия не имеете, потому что про это вам никто не говорил. Взамен же прошу только лишь одно. Дату.

— Никогда!

— Хе, хе… Как я уже говорил, мы находимся в Польше. Под водочку и договоримся. — Он вновь напомнил рюмки.

— Никогда в жизни, сволочь!!!

— Хе, хе… У нас тут имеется один мутантик, которого Вагнер поймал в прошлом году. Так вот, он обладает особенным талантом. Талант этот позволяет нам обходиться без необходимости сажать на кол. А груди можете себе оставить на память. Мне они никак не нужны.

— Мутантов использовать запрещено.

— А вы за это спустите мне на голову атомную бомбу, — издевательски предложил генерал. — Что? Не удастся?

— Пан генерал…

— Молчи и слушай. Это был кнут, — тяжело просопел Барыла. — Теперь пряник.

Он снова налил водки. Выпил, закусил консервированным огурчиком и вытер рот.

— Слушай, Зузя. Кушать я ничего тебе не предлагаю, потому что прекрасно знаю, что ты с огромным трудом контролируешь собственный анальный сфинктер. Вместо этого я поделюсь с тобой кое-какой информацией, о которой ты не имеешь понятия. Твой президент, мистер Хозе Торрес Любитель Мальчиков де Фуэнжирола, знает кое-что, о чем никто другой ничегошеньки не знает. Разве если не считать парочки инженеришек в Чайен Маунтен, один из которых слишком задолжал бедуинам, потому что «употреблял» весьма много. Но это все мелочи… А было так. Во время последней войны вы под Пекином устроили китайцам кровавую баню, они же спустили нам всем на головы Бомбу Шен. И во всем мире электричество кончилось. Ба-бах, и дело сделано. Факел сделался единственным источником освещения в бункерах, потому что лампочки ушли в прошлое. Но… Как оказалось через много лет, вы, американцы, были не такими уж и глупыми. Откуда-то вам было известно, что у китайцев имеются эти их чертовы шены. И что, возможно, слишком быстро избавиться от них вам не удастся. Кто-то из ваших даже догадался, что можете просрать всю цивилизацию, сводя ее к эпохе паровой машины. Но для этого у вас тогда уже имелось противоядие. Вы знали, что делать, если с китаезами справиться не удастся.

— О чем это вы говорите?

— О проекте «Квинс».

— О чем?

— «QueensProject». Машина времени.

— Божечки… — Негритянка недоверчиво затрясла головой. — Мне это все снится?

— Не могу сказать. — Барыла вынул сигарету из деревянной шкатулки, стоящей на столе. Прикурил он ее от изумительной работы русской бензиновой зажигалки. — Ваши инженеры размышляли следующим образом: если китайцев победить не удастся, и они распылят шены в атмосфере, электричество во всем мире исчезнет. Изоляторы превратятся в проводники и… хана нашей любимой цивилизации. Конец с глобализацией, убийствами на расстоянии, тотальной индоктринацией… Конец всяческим биржам вместе с телефонами. Даже самая банальная американка не сможет уже купить в магазине дурацкий вибратор. И что? Они выдумали окончательную страховку. А конкретно, они выдумали машину времени.

— Вы бредите, генерал.

— А если нет? Выслушай уж меня, Зузя, до конца. Было так. У вас имеется машина времени. И что с того? Если китаезы выпустят шены, машину можно сдавать в утиль. Так что же делать? Ага… Выслать ее в космос. Ну а что нам с того космоса? Шены, правда, машину теперь не повредят, но вот как выслать сигнал, что машинка должна начать работать, раз электричества уже не станет? И вот тут, дорогая моя, проявился весь гений американских инженеров. Машиной на земле воспользоваться нельзя? Вышлем ее в космос. С Земли невозможно сообщить, чтобы она начала действовать? Все в порядке… Она должна начать действовать сама по себе. Ну хорошо, а если мы выиграем, зачем тогда ее включать? Как решить эту проблему? Очень просто. Машину выслали куда-то к Сатурну. Она должна была вернуться через пару десятков лет и отвернуть всю планету во времени. Где-то на парочку сотен, парочку тысяч лет. Тогда цивилизация получит еще один шанс. Но что это дает авторам проекта? А вдруг история повторится? Вновь начнется война, узкоглазые опять выпустят шены, и временная петля замкнется. Зачем? Самым лучшим решением было бы отступить во времени, но таким макаром, чтобы несколько человек сохранило хотя бы часть знаний о том, что произойдет в будущем. Чтобы перенестись во времени, лучше всего, с какой-то частью современных технологий. Как это сделать? А очень просто. Американские инженеры действительно гениальны. Выглядит все это так: через пару десятков лет машина времени возвращается от орбиты Сатурна и поворачивает Землю во времени. Но для этого необходимы такие гигантские источники энергии, что их никто не будет в состоянии построить. Поэтому, Землю «повернут» во времени буквально на несколько наносекунд. Вся планета молниеносно вернется в год, скажем, тысячный, и тут же вернется в наши времена. Мы же говорим о наносекунде! Какая с этого польза? Это тоже просто. Все те люди, которые будут находиться в радиусе действия излучателей Вогта, останутся в тех временах, куда их выбросит. Люди и оборудование. Таким образом, рассуждая гипотетически: нам безразлично, выиграем мы или проиграем, машина времени возвратится со своей орбиты и и отвернет всю Землю на несколько сотен лет. Если мы выиграем, то буквально через наносекунду целыми и здоровыми вернемся в наши времена. Никто ничего и не заметит. Но вот если проиграем… Тогда некоторые, самым тщательным образом отобранные люди очутятся в радиусе действия излучателей Вогта. И… и останутся, скажем, в тысяча восьмисотом году. Точно я не знаю, потому что штука действует случайным образом, уж слишком мало времени для прицела. Ну а теперь представьте сами. Господин президент США, с семьей, с штабом, с парочкой сотен военных, со всеми нашими чертовыми знаниями, с иммунитетом ко всем классическим болезням, с автоматами, суперпушками, с компьютерами, энциклопедиями, современной химией и паровой машиной, вдруг появляется в тысяча восьмисотом году. В эпоху Наполеона Бонапарта… Как долго он будет завоевывать власть над миром? Год? Или ему хватит дня три? И история изменится. Тут можно сделать все, чего только пожелаешь…

— Из того, что вы говорите… эти излучатели… они должны находиться на Земле. Как же они устоят перед воздействием шенов?

— Вот видишь, Зузя… — Барыла слегка усмехнулся. — Ты мне уже веришь. — Он затянулся сигаретой. — Это как раз очень просто. Излучатели были заранее залиты стеклом. Шены не имеют к ним доступа. Если машина времени начнет действовать, то она включит излучатели в те времена, когда еще никто и не думал про шены. Вполне возможно, именно тогда, когда родился Иисус Христос? Или раньше? Или позже? Но там шенов не будет. И все превосходно играет. Нужно всего лишь очутиться рядом с излучателями в тот самый момент, когда зонд с Сатурна войдет на земную орбиту. Тот, кто очутится в радиусе действия в момент реализации проекта «Квинс», останется во временах, отстоящих от нас на пару сотен или даже тысяч лет… И он сможет как угодно манипулировать историей, располагая нынешними знаниями.

— Погодите… А кому нужны будут устройства, испорченные в наши времена?

— Ой, Зузя… Если кто-то позаботился о машине времени на орбите, по он же позаботился и о всяких других железках. В Шайен Маутин у вас тысячи залитых стеклом контейнеров. С компьютерами столетней давности, с современной тогда электроникой. Шены не имели к ним доступа.

— Ааа… — Негритянка взяла свою рюмку и проглотила водку, которая наверняка уже сделалась теплой. — А какая в этом всем выгода для вас?

— Вот видишь… — Барыла взял истекающий рассолом огурчик, выпил водку и смачно хрустнул консервированным овощем. — У вас несколько тысяч контейнеров. У меня только один, который мне привезли из Берлина, но мне хватит и его одного. Гигантоманией, как вы, я не страдаю.

— Что?

— Чтобы изменить ход истории во времена Наполеона, хватило бы несколько сотен людей и наши знания. Но вы хотели иметь сразу все. Прежде всего — армию. И… разместили контейнеры на ваших базах, а вместе с ними… там же разместили и излучатели Вогта.

— Выходит, те самые десять контейнеров, которые я должна уничтожить?…

— Все правильно. Это излучатели Вогта с вашей старой базы в Италии. Я попросил бедуинов доставить их сюда…

— Боже. Я и не думала, что президент вышлет меня для операции, которую невозможно выполнить.

— Именно! — Барыла радостно ухмыльнулся. — Видишь ли, Зузя… Ваш президент для меня сидит и вправду высоковато. Да, он тоже любит мальчиков, но даже бедуины не смогли добыть сведения, которыми обладает только он один. Он один… на всем свете.

— Это же какие сведения?

— Видишь ли, милая моя Шоколадка, самая сложная проблема у меня была только одна. Я добыл контейнер, приказал доставить излучатели Вогта, но… не имел и до сих пор не имею понятия, когда же машина времени сработает. Этого никто не знает, если не считать твоего президента. Вот почему я сам, через своих любимых бедуинов, сообщил ему, что имею контейнер и излучатели. Мне хотелось, чтобы он начал паниковать, чтобы выслал кого-нибудь вроде тебя с миссией уничтожения контейнеров, с поясом, нафаршированным американским золотом, с гремучей змеей, спрятанной в сумке, и пистолетиком, спрятанным в «хммм». Так я решил, и теперь именно от тебя узнаю, когда же начнется «Проект Квинс».

— Вы наивны, пан генерал.

— Оу, правда?

— А как же! Вы считаете, будто мне сообщили о дате? Они мне вообще ничего не сказали про «Проект Квинс»! О нем я узнала только от вас.

Барыла сделал жест, будто отгоняет черта.

— Я вовсе не наивен, Шоколадка. Да и твой президент тоже, похоже, не дурак. Он не сообщил тебе ничего… — тут он тяжело вздохнул, — кроме даты запуска.

— Вы издеваетесь?

— Вовсе нет, котик. Тебе доверили миссию, можно сказать, даже и не слишком сложную, ведь тут достаточно лишь разбить стекло на контейнере, и мой план пойдет псу под хвост. Тебе ничего не сказали. Кроме одного. Тебе сказали… ДО КАКОЙ ДАТЫ ты обязана покончить с операцией. Правда? Наверняка тебя проинструктировали, что если ты все сделаешь ПОСЛЕ какой-то определенной даты, то ничего не получится, а посему необходимо поспешить. И наверняка, потому что после этой конкретной даты операция уже никому не будет нужна, ведь тогда ты просто-напросто исчезнешь, милая моя Негритяночка Бамба. — Барыла склонился над столом. — И я хочу знать, что же это за дата.

Сью закусила губу. Все в кабинете понимали, что генерал выстрелил в десятку. Шокированный Вагнер, не слишком-то заботящийся обо всем Зорг — оба они понимали, что американка попалась. Что госпожа полковник дату знает. И сейчас произнесет ее, так или иначе.

— Хрен вы от меня что узнаете! — Негритянка рванулась в неожиданном пароксизме, протянув руку к сумке с гремучей змеей. Коты на столе насторожились; Зорг поднялся с узорчатого ковра и открыл свои ядовитые зубы; Вагнер стиснул пальцы на рукояти спрятанного в рукаве стилета. — Я американка и ничего вам не скажу. Даже если вы меня посадите на кол!

Барыла добродушно осклабился.

— Это всего лишь кнут, — повторил он уже звучавшую фразу. — А теперь пряничек, дорогая моя наполовину полька, можно сказать, сестренка. — Он открыл ящик стола и вынул оттуда пачку пожелтевших бумаг. — Это список содержимого того самого контейнера, который мне привезли из Берлина. — Его толстый палец перемещался по строчкам. — Ну вот, пожалуйста… Медицинский компьютер со всем оснащением. Чудная технология прошлого века. И что, Зюзя? Как только мы попадаем во времена без шенов, мы тут же сможем тебя вылечить. Вместо шестого класса чистоты уже через пять-десять минут ты будешь иметь первый. И сможешь родить себе чудного ребеночка. Чудную мини-Шоколадку.

— Нет. У меня отключили функции яичников. Всего лишь одним уколом.

— Слушай, Зузя, не заёбывай меня. В то время, когда шенов уже не будет, когда все это ваше дерьмо начнет работать, мы сможем вылечить тебя за пять минут. — Генерал показал на упаковочный лист содержимого контейнера. — Подумай… Ты сможешь иметь ребенка. Две, три штуки, даже десяток, если выдержишь. Будешь жить среди деревьев. В мире без всяческих климатических перемен, без мутантов, богатая и здоровая… Подумай, Зузя. С нашими людьми ты станешь настоящим полковником. Будешь участвовать в завоевании власти над миром. Опять же, дети… Знаешь, как это здорово, когда женщина кормит грудью такого вот короеда? Ведь не знаешь, — искушал он, — хотя тысячи раз представляла это, валяясь без сна в своей камере в Ленгли, правда? Вагнер мог бы кое-чего об этом порассказать, но ведь он мужчина и женщин не понимает. Тогда спроси у его жены. Спроси ее, здорово ли провожать пацана в детский сад? И приятно ли устраивать шашлык в саду? Лучше ли сделаться богатой, властной и ни о чем не думать, или же только и уметь, как только собирать и разбирать автомат с завязанными глазами? Ты подумай об этом, Зузя. И подумай еще над тем, что тебе дали эти твои дорогие Штаты. Перед этим тебя кастрировали, а когда запустят машину времени, ты попросту исчезнешь. Не будет войны, не будет шенов, но не будет и тебя, дорогая моя, чудная Сью Кристи-Андерсон. Ты попросту не появишься в том свете. А из этого исчезнешь. Как, впрочем, и весь этот мир.

Барыла щелкнул пальцами. Адъютант раздвинул стенку, показывая клетку с парой мутантов.

— Выбирай, дорогуша, — шепнул генерал. — Или они, — указал он пальцем на деформированные рожи своих спецов по допросам, — или я. А еще богатство, власть, беременное пузцо, любящий муж; еда, о которой ты и понятия не имела до сих пор; первый класс чистоты, деревья вокруг, чудесный климат… Думай, котик. Размышляй!

Негритянка расплакалась. Вагнер отвел глаза. Барыла же, наоборот, увлеченно приглядывался к женщине.

— Мне нужно в туалет, — шепнула Сью.

— Писай на стул… Я тебя никуда не выпущу.

— Но мне надо!

— Пока не скажешь, никаких дел.

— Боже…

— Так как? — Генерал наполнил рюмку и поставил перед американкой подносик с бутербродами и русской икрой. — Надумала?

Негритянка заревела во весь голос. Слезы стекали у нее по подбородку. Барыла выложил перед ней фотографии собственных детей, подсовывая одну за другой, под самые глаза…

— Семнадцатого октября! — неожиданно взвизгнула негритянка! — Семнадцатого октября!!! — завыла она так, что можно было опасаться за сохранность ее голосовых связок.

Барыла расхохотался.

— С е м н а д ц а т о г о октября… — повторил он. — Чувство юмора у ваших инженеров, что ни говори, имеется. — Он поглядел на мутантов, чтобы узнать, говорит ли женщина правду. Оба кивнули.

Барыла сделал знак адъютанту.

— Застрели их, — указал он на мутантов в клетке. — Они нам уже не пригодятся.

Потом он повернулся к Вагнеру.

— Займешься Зузей, — зевая, отдал приказ. — Она едет с нами. Позаботься, озолоти, сейчас отведи в сортир. Шестнадцатого октября сбор на Грюнвальдской площади. Хочу там видеть весь твой отряд, жену, пацана, и что ты там желаешь забрать в путь сквозь тысячелетия… Господа, — глянул он на Вагнера и Зорга, — на сегодня это все. До свидания.

Они вышли на подкашивающихся ногах, услыхав лишь два выстрела из пистолетов генеральского адъютанта.

* * *

Шестнадцатого октября все уже было готово. Весь отряд наемников, люди, гепарды, птицы, коты и тигры тихонечко сидели в транспортерах, поставленных на Грюнвальдской площади. В радиусе действия излучателей Вогта располагалось еще шестьдесят грузовиков Барылы. Аня Вагнер болтала с американкой, но по ней было видно, что она волнуется. На ней была куцая футболочка, шорты и рюкзак, в котором она вырезала дырки, чтобы сидящий в нем мальчишка мог вытянуть ноги. На шею себе она повесила автомат. Лицо, разрисованное цветами камуфляжа пустыни, носило признаки старательного макияжа — реснички, бровки, румянец на щечках, помадочка с блеском… Она была готова к любым неожиданностям: к войне в условиях пустыни и к балу у царя Навуходоносора одновременно. Ее служанка выглядела намного лучше. У нее было уже два рюкзака — один висел сзади, а второй спереди. Но, судя по тому, как легко она двигалась, в рюкзаках располагались исключительно тряпки хозяйки. На плечах служанки висели два автомата Хеклера и Коха, в кобуре на бедре размещался Смит-энд-Вессон сорок пятого калибра. Помимо этого у нее имелся стилет, саперный нож, лопатка, огромный пробковый шлем и чарчаф камуфляжной раскраски. Вся семейка выглядела стадом идиотов. Но следовало учесть, что другие выглядели не лучше. У Марты имелся граммофон с заводной ручкой и гигантским раструбом, у Долгорукова же — три его арабские любовницы, упакованные в товарном люке бронированного транспортера.

Барыла, правда, не обращал на все это внимания. Он подковылял на своих коротеньких ножках, очень вежливо, с врожденной куртуазностью поздравляя Анку.

— Андрюша, — заговорил он, глядя при этом так, что любой, знавший подобный взгляд, уделывался от страха. — Знаешь, почему для этого похода я выбрал именно тебя? Поскольку ты самый служивый офицер Твердыни Вроцлав. Так что не подведи меня, сволочь! В противном случае, ты знаешь…

Вагнер отдал честь и тут же заорал, чуть ли не рвя собственные голосовые связки:

— Иван! Хайни! Зорг! Схватить военнослужащих за сраки и так и держать!!! Чтобы никакая зараза и моргнуть не смогла, как только не по уставу…

Лейтенанты заорали на своих подчиненных. Войско польское, самым тщательнейшим образом отобранная рота, состоящая из людей со славянской внешностью, то есть, одни только блондины и блондинки с голубыми глазами, было перепугано наемниками уже с самого начала. Они ведь и на самом деле знали службу исключительно в почетных караулах… Парни и девушки с пшеничного цвета волосами отшатывались только лишь при виде Вагнера, Зорг же доводил их до кататонии. Лейтенант же, злой как тысяча чертей, потому что уже успел заработать два пинка в зад от своего майора, метался среди солдат, только и выискивая оказии заставить кого-нибудь проползти по площади, туда и назад, раз, эдак, шестьсот. У сержантов через четверть часа на губах была пена от постоянных воплей. Ефрейторы молились о том, что только бы дожить до утра. Простые солдаты прощались с жизнью. Животные попросту пытались как-то спрятаться в самых темных уголках своих транспортеров. Хайни бегал со снятым с предохранителя парабеллумом, Иван вышагивал со своим кожаным бичом… Вагнер орал на них при каждой возможности, поэтому сами они становились все более опасными. Роте почетного караула казалось, что уже наступил день Страшного суда.

Барыла добродушно успокаивал насмерть перепуганных солдат, затем подошел к Вагнеру.

— А здорово ты их дрессируешь. — Он усмехнулся на все тридцать два. — Мне твой стиль работы нравится…

Он глянул на последние лучи солнца, отблескивающие на покрывавшем весь город фуллеровском куполе. Его адъютант разложил на гусенице ближайшего транспортера вышитую вручную салфетку, поставил на нее две хрустальные рюмки и наполнил их из бутылки, обмотанной в белоснежную ткань. Рядом с рюмками он выставил блюдца с паприкой, фаршированным луком, маринованными грибочками и небольшой котелок с сосисками.

— На здоровье! — Барыла выпил свою рюмку первым. — Ну, Андрюша, пей. Хватит стрессов, потому что сделаешься импотентом и не сможешь подарить своей замечательной женке второго ребенка.

Вагнер выпил свою порцию, закусил грибочком. Шикарные рыжики, черт, только генерал мог себе позволить нечто подобное.

Барыла кивнул адъютанту, и тот немедленно подскочил с бутылкой.

— Ну так как? — глянул генерал на часы. — Скоро трогаемся.

— Куда, интересно?

— Гмм… Этого не знают даже американцы. — Генерал выпил вторую рюмку и взял от адъютанта наколотую на вилку сосиску. Вагнер сделал то же самое. — Необходимо такое колоссальное количество энергии, чтобы Земля «отпрыгнула» во времени, что это должно длиться крайне быстро, так что излучатели не смогут настроиться всего лишь за наносекунду. Мы останемся во временах, выбранных совершенно случайным образом.

— Юлий Цезарь? Динозавры? Времена Пана Яна?

— Это был бы самый паршивый вариант. — Барыла, вопреки своей внешности, на самом деле был чертовски умным человеком. — Но, к счастью, войны, вопреки сложившимся представлениям, всего лишь небольшой обломок времени, в течение которого человечество существовало.

— Остается еще чума, фашизм, крах климата…

— Успокойся, Анджей… Ко всем болезням у нас имеется иммунитет. А если мы и попадем в, скажем, 1942 год, то даже гитлеровцы захотят торговать с нами, чтобы узнать, как действуют наши технологии. Они нам душу продадут, лишь бы узнать, что такое современная химия.

— Или продадут нам душу, или засадят в концлагерь.

— Не нужно паниковать, мой мальчик. В моем контейнере имеется индукционный пояс и дематериализатор. Как только появится электрический ток, все эти американские цацки тоже начнут действовать. И герр Гитлер, выстроивший для меня кабинет в Управлении, сможет мне только задницу вылизывать.

Вагнер опрокинул в горло следующую рюмку и закусил рыжиком в пикантном рассоле.

— А если мы очутимся в эре динозавров?

— Что поделать. Тогда начнем человечество наново.

— А если во времена гуситских войн?

Барыла на это только покачал головой.

— Всех этих дурацких рыцарей мы просто высечем автоматным огнем.

— И на сколько нам хватит боеприпасов?

— Анджей, мальчик мой… — Генерал вновь жестом приказал наполнить рюмки. — А ты как считаешь? Что у меня на этих грузовиках? Порох, патроны, снаряды? Нет! Там у меня оборудование для производства нужных нам вещей в любых условиях. В любые времена. К этой миссии я готовился долго.

— Ну ладно. — Вагнер первым протянул руку за рюмкой. — Если мы попадем во времена, где уже имеется электроника, то из шестидесяти грузовиков нам пригодится только один… Американский контейнер с оборудованием.

— Ошибаешься, парень, — Барыла тоже выпил свою водку. — Ты меня недооцениваешь. Тогда, Андрей, мы применим «план Б».

— Что мы тогда применим?

— Позволь, пока что придержать тебя в неведении. Пока что же держи своих людей в готовности. — Барыла глянул на часы и направился в сторону штабного транспортера. — Мы можем отправиться в путь в любую минуту, если только Зузя, конечно, не наврала нам.

Вагнер только пожал плечами.

Потом он наорал на своих офицеров. Те, в свою очередь, задрали своих людей и животных. Потом все уже ждали, сидя на корточках, покуривая сигареты и глуша потихоньку водку. Время тянулось немилосердно. Вокруг была темнота…

* * *

Вокруг было темно. Если даже кто-то и заметил вспышку, вызванную действием машины времени, помещенной американцами на орбите Земли, то отреагировать не успел. Наносекунда — это слишком мало для какой-либо реакции. Вагнер очнулся и закричал, потому что в лицо ему летело нечто странное. А где же купол Фуллера??? Господи… Ведь это же снег! Снег с дождем… кажется. Когда-то он о чем-то таком читал. Купола не было. Он видел несколько домов, которые помнил, но вот большинство других… А кроме того… Кроме того он видел фонарь… Божечки дорогие… Фонари с электрическим освещением! Куда же они попали? Куда? Грюнвальдская площадь казалась какой-то пустой. Господи Иисусе! Наверняка в 1945 году, когда из нее сделали аэродром. Боже! Нет! Погоди, погоди… В 1945 не было электрических фонарей, и повсюду летали русские бомбардировщики. Спокойно… У фашистов не могло быть натриевых ламп. — Вагнер прочитал все книги по истории, которые только имелись в городской библиотеке. Спокойно. Вот только этот ужасный холод.

Катастрофа произошла секундой позже. «Шкода Фаворит», это он знал абсолютно точно, поскольку со всей тщательностью ознакомился со всеми абсолютно книжками, въебалась в один из грузовиков Барылы. Боже, какой грохот. Сзади же, в бронированный транспортер трахнулось серебристое «вольво». А сбоку, в следующий грузовик ударил автобус «хюндай», и там были самые серьезные потери, потому что у пассажиров не было ни поясов безопасности, ни воздушных подушек. И все разбили себе рожи. Неожиданное появление, буквально материализация из пустоты, транспортеров и шести десятков грузовиков посреди площади полностью дезориентировало водителей, живших двести лет назад.

— Индукционный пояс! — орал из своего транспортера Барыла. — Индукционный пояс!!!

Вагнер приказал разбить стекло, которым был залит американский контейнер. С помощью топоров это было сделано за мгновение. Майор шелестел пожелтевшими бумажками, описывающими содержимое. Еще один автомобиль влепился в сгоревший излучатель Вогта. Кажется, «фиат»? Кто-то уже грозил кулаками на тротуаре. Кто-то звал полицию.

— Господи Иисусе… Долгоруков, ферфлюхте! Индукционный пояс! Нах обен слева.

Иван совершил чудо. Каким-то образом ему удалось протиснуться в контейнер. Через секунду он уже выкинул наружу пояс, который видел впервые в жизни. Наемники растянули его по мостовой. Господи! Все в порядке. Здешние ведь пересылали электроэнергию под землей. Индукционный пояс тут же начал заряжать аккумуляторы американских игрушек в контейнере.

К ним на своих кривых коротких ножках уже бежал Барыла.

— Парализаторы, Вагнер! Парализаторы!

— Тащи парализаторы! — завопил майор.

— Майн Готт… а как они выглядят? — спросила Марта.

Долгоруков был неоценим, уже вытаскивая излучатели из контейнера.

— Где мы? — кричал на ходу Барыла. — Какой это век? Девятнадцатый? Двадцатый?

Вагнер подскочил к ближайшему прохожему. Вырвав револьвер из кобуры, он размышлял над тем, не следует ли сделать предупредительный выстрел в воздух. Огнестрельное оружие могло здесь и не произвести впечатления. Но впечатление на прохожего, пожилого мужчину в каком-то странном плаще, произвел Зорг, который оперся передними лапами ему на плечи.

— Какой сегодня день?

— Д-д-двадцатое ноября, — заикаясь, еле произнес тот.

— Какого года?

— Две тысячи первого, — прошептал мужчина, пошатываясь под весом Зорга. — Это что, какой-то цирк? Сейчас вам полиция устроит, потому что он должен быть в наморднике.

— Двадцать первый век! — крикнул Вагнер. — Самое начало!

— Попадение идеальное, — буркнул Барыла. — План Б. План Б…

Сбоку подошла голая чешская сигнальщица. Одним своим видом она довела прохожего чуть ли не до апоплексии. Но… В руках у нее был уже частично заряженный парализатор. Она прицелилась в пошатывающегося прохожего и нажала на курок. Глаза у того закатились. Вместе с Вагнером чешка посадила его на подмороженном газоне. Девица дрожала и была покрыта гусиной шкурой. При этом она еще щелкала зубами.

— Чего это??? — перепугано разглядывалась она по сторонам.

— Снег, елки зеленые! — крикнул в ответ Вагнер. — Ноябрь месяц. — Он успел глянуть на часы мужчины, которого они временно парализовали. Хорошо еще, что у того были обыкновенные часы, потому что показаний электронного хронометра Вагнер бы просто не понял. Шесть утра. Класс! Движение почти что никакое.

Раздался писк покрышек. Огромный красный автобус влепился прямиком в транспортер Барылы. Взбешенный водитель открыл дверь и выкатился наружу.

— Кто вам разрешил стоять тут без огней, припиздки!!!??? — начал орать он. — Полиция! Полиция!!!

Хайни парализовал его буквально частичкой мощности чудесной игрушки, проектанты которой еще даже и не родились. Но вокруг уже собирались люди, глядя с изумлением на машины словно из кошмарного сна и на солдат, одетых в бурнусы и тюрбаны, хотя с неба сыпали снег с дождем. Откуда-то сбоку раздался ужасно громкий вой сирены. Полицейская патрульная машина. Точно такая, как на фотографиях из древних книжек. К счастью, Хайни подскочил с парализатором еще до того, как стражи порядка успели выйти. Американские игрушки работали исключительно. И это после сотни лет бездеятельности. После аварийной зарядки неиспользуемых кучу лет аккумуляторов с помощью военного индукционного пояса. После переноса во времени… Эта технология, которая на самом деле должна была появиться только в будущем, работала как часики! Потому что вокруг не было шенов! Кайф!!! Марта вытащила из контейнера импульсную пушку и теперь по складам читала инструкцию по обслуживанию. Голая чешка парализовала какого-то прохожего, сорвала с него куртку и напялила на себя. Тем не менее, ногами она притопывала. Счастье еще, что им не были опасны здешние болезни. На них показывали пальцами. Не менее десятка прохожих вынуло из карманов нечто, что Вагнер идентифицировал как сотовые телефоны. Ему не хотелось гадать, куда они звонили.

— Рассредоточиваться!!! — завопил он. — Рассредоточься!!! Парализаторами их!!!

Наемники парализовали зевак. Некоторые из закутанных в толстую одежду прохожих начали бежать, продолжая что-то выкрикивать в свои карманные телефоны. Боже! Ведь сейчас сюда пришлют полицию? Армию?

Барыла оценил ситуацию точно так же, как и майор.

— Рассредоточься! — орал он. — Раздать радиостанции из контейнера. Офицеры ведут отдельные группы к местам концентрации!

Иван, Хайни и какой-то блондинчик из роты почетного караула как раз взламывали сургучные печати на конвертах, относящихся к «плану Б». Примчались еще две шумные патрульные машины и столь же громогласная карета скорой помощи, но Марта влепила в них из импульсной пушки. Шикарное оружие для путешествий во времени. Оно не наносило ущерба людям, не уничтожала машин. Вагнер трясся от холода. Он мельком глянул на свою жену, сидящую в транспортере. Вместе со служанкой они напяливали на себя все, что у той имелось в рюкзаках, и пытались закутать ребенка. Пробковые шлемы все чаще летели на мостовую. Люди пытались штыками как-то приспособить собственные одеяла, делая из них что-то вроде пончо, чтобы хоть как-то помочь уже имеющимся бурнусам и мундирам в тропическом исполнении.

К Вагнеру подскочил Зорг, докладывая, что необходимо где-нибудь добыть план города. К счастью, майор знал, как это сделать в данные времена. Долгие часы, проведенные в библиотеке, именно сейчас начинали давать свои проценты. Он подскочил к ближайшему киоску.

— Дайте, пожалуйста, план города, — процитировал Вагнер по памяти, пытаясь говорить на самом чистом польском. Все равно, заспанная девица, которая как раз открывала свою лавочку, поняла его с большим трудом.

— План? Четыре пятьдесят, — зевнула она во весь рот.

Вагнер бросил ей золотую монету с чудесным изображением польского орла.

— Сдачи не надо.

— Блин, а это еще что такое? — Девица пялилась на номинал: сто тысяч польских злотых. — Что это еще за приколы?

Вагнер достал из кошелька горсть золотых монет и бросил на покрытый цветастыми журналами прилавок.

— Держи. Дай мне план.

— Да заберите свои дурацкие жетоны. Четыре пятьдесят! Могу дать подешевле, девяносто седьмого года, всего за три семьдесят.

К счастью, майор был готов к любым обстоятельствам. Он вынул из сумки нечто ужасно ценное — настоящую свеженькую морковку, даже с зелененьким хвостиком.

— Я дам ее тебе за план города, — заговорщическим тоном сказал Вагнер. — Самая настоящая. Понюхай…

Девица покосилась на морковку.

— Сумасшедший! Придурок! — завопила вдруг она и попыталась закрыть окошечко киоска.

Вагнер совсем потерял голову и рванул из кобуры револьвер. Рукоятью он разбил стекло и схватил пачку карт, закрепленных на стеллаже резинкой. И тут девица пшикнула ему чем-то в лицо. Майор чуть не сошел с ума от боли.

— Зорг! Я утратил зрение. Берешь командование на себя.

— Спокойно… — Сбоку подошел Барыла, которому осточертела эта заминка. — Наверняка перечный газ. А может иприт? Понятия не имею, какими боевыми газами в аэрозоли пользовались их гражданские лица.

Он поднял майора с земли и плеснул ему в лицо водой из баклажки.

— Идиотка! — гыркнул генерал.

— Что это вы? — вынырнула из-за прилавка девица, все еще держа в руке небольшой баллончик. — Он мне стекло разбил! Полиция!

Барыла бросил ей слиток золота.

— Полиция… полиция… — передразнил он перепуганную женщину. — Может сразу на помощь весь Варшавский Договор вызовешь.

— Так ведь его уже нет. — Девица зыркнула на слиток. — Ну, правда… — Она проверила ногтем металл. — НАТО вызывать и вправду не стану.

Барыла подтолкнул майора в сторону транспортеров, а сам развернул добытый с таким трудом и жертвами план города.

— Добре… Рассредоточение в соответствии с приказами, — скомандовал он. — Вагнер? Видишь уже хоть что-нибудь?

— Нихрена! Теплые слезы стекали по воспалившимся щекам. — Поймала меня, пизда!

— Возьми себя в руки и хватит истерик. — Генерал освещал карту пробиркой с химическим светом. Потом он вернулся к киоску и за второй слиток купил себе электрический фонарик. Заинтригованная девица даже вставила ему две батарейки и показала, как пользоваться. Но выражение, мягко сказать, удивления, с ее лица не сходил.

— Замечательно. — Барыла явно нашел на плане то, чего искал. — Бери парней за жопу и выполняй приказы!

— Зорг! — Вагнер пытался хоть что-то увидеть с помощью залитых слезами и жгущих глаз. — Рассредоточивайтесь! Быстрее! Если кто пернет не по уставу, приказывай расстрелять на месте!

Группа молниеносно разделилась на четыре отряда поменьше. Каждый из них направился в противоположном направлении. Вагнер, еще не совсем в себе, на транспортере с женой, ребенком и служанкой, с многочисленным семейством Барылы и «штурмовиками» из роты почетного караула, протирал слезящиеся глаза. Боже, как вокруг было пусто!

— Поехали!

Водитель, ослепленный все более многочисленными фарами ехавших с противоположной стороны машин, паниковал. Кто-то врезался им в бок. Чудовищные отзвуки прессуемого железа… Кто-то начал кричать. Еще две патрульные машины и скорая помощь. Марта, укрывшись за броневыми плитами на крыше транспортера, стреляла из импульсной пушки. А те, о чудо, совершенно не отвечали огнем. Их транспортер не мог зажечь фары, потому что их попросту не имел. И буквально через секунду они вновь врезались в какой-то автомобиль. Визг гусениц, скользящих на булыжниках мостовой при отступлении, вопли водителей, звон чего-то уже совершенно неправдоподобного, едущего по рельсам в самом центре города… Железная дорога? Освещенный электрическими огнями трамвай? Что это было? Что это было??? Мамочки мои!!!.. Вагнер пересчитывал машины своей группы. Двадцать транспортеров и пятнадцать грузовиков сбились в невероятную кашу. Ни о каком строе не могло быть и речи. Никто ведь не готовил их к ночной поездке. В эту секунду один из паровых грузовиков сбил уличный фонарь. Прохожие звонили в различные службы, докладывая о каки-то сумасшедших в странных машинах, мающихся дурью в самом центре города.

— Пан генерал, — Вагнер сполз по лазу в командный центр. — Мы не справимся!

— Не паникуй.

— Мы очутились во временах, где имеется электроника. Надо сдаваться. Это единственный наш шанс. Будем торговать нашими знаниями и химией, которая им неизвестна.

— Не паникуй, Андрюша.

— Сейчас они пришлют сюда вертолеты! И маленькие танки с двигателями на солярке, но с огромными пушками! И вообще, сбросят на нас атомную бомбу!

На это Барыла только слегка усмехнулся.

— Выполняй приказы, Анджей. Дуй назад, наверх.

Вагнер вскарабкался по лесенке и снова выставил голову из люка. Он глянул на чешскую сигнальщицу в чужой куртке, но та сейчас мало могла пригодиться. Семафор ночью мало мог пригодиться, и девица, кусая язык, изучала инструкцию своей новенькой американской радиостанции. Она просто не знала, как связаться с остальными группами, щелкала переключателями наугад, но кроме шумов в динамике ей ничего добиться не удавалось.

Долбаный план Б. Они въехали на Грюнвальдский мост. Божечки, как же вокруг было пусто! Пусто и густо одновременно. Домов меньше, зато машин дочерта. Здесь на мосту не удалось бы устроить даже самой маленькой кафешки. Впрочем, он и так был очень узким. Шнуры слепящих фарами автомобилей занимали все полосы мостовой. Прохожие на тротуарах показывали на их машины пальцами. Вновь многие из них куда-то звонили — здесь никто и никогда не видел парового локомотива на гусеницах, оборудованного пушкой и парочкой тяжелых пулеметов. Никто из них не видел практически голых людей в ноябре. Никто еще не видал гепардов, тигров и котов, выставляющих головы из люков и щурящих глаза, чтобы в них не попадал снег. Вагнер понятия не имел, на что рассчитывал Барыла. Когда они съезжали с моста, Марте пришлось обезвредить еще четыре полицейские машины. Когда же у этих здесь лопнет терпение? Когда же вместо полиции появятся вертолеты и эти ихние маленькие, убийственные дизельные танки, позволявшие сделать так, что их бронированная смерть могла быть раз в двадцать меньше чудовищных паровых транспортеров из будущего? Когда они вышлют самолеты и бомбы с лазерным наведением? Через час? Два? Ведь у них все время имелся электрический ток. У них имелись эти их чертовы компьютеры, прекрасно развитая сеть связи. Шенов ведь еще не было. Господи… на что же рассчитывал Барыла?

Сью Кристи-Андерсон, одетая в ночную кружевную рубашку, мундир, одеяло с дырой для головы и комбинезон химзащиты, выставила голову в люк.

— Туда! — показала она рукой.

Они свернули к Министерству Контрабанды. Черт! Это здание все еще было Воеводским Управлением, и самое смешное, само воеводство тоже еще существовало. Никаких конюшен рядом не было. Зато имелся огромный, пока что пустой, паркинг, который позволил бы им совершить разворот направо более-менее в строю. Смешно, Барылу, который здесь работал, наверняка бы не впустили в его личный кабинет.

Вагнер проигнорировал красный свет на каком-то странном столбике на обочине, потому что не знал, что он означает. И тут же раздавил небольшой «фиат». По нему прокатились, получая удары от следующих машин в левый борт. Господи… Ну и катавасия… Гусеницы давили лакированную жесть. А тут еще эти ебаные клаксоны! Снова патрульные машины. Марта совершала чудеса, управляясь на крыше с импульсной пушкой. Но при этом она совсем потеряла голову и вколола себе целый шприц в голое бедро. Через мгновение ее голова начала мотаться из стороны в сторону, девица начала пулять по всему, что шевелилось по сторонам. Боже, Боже, Боже… У них не было ни малейшего шанса! Барыла свалял огромного дурака!!!

Они проехали мимо Национального музея, потом через Воеводскую Горку, где не было никаких лифтов в подземелья — холм просто кто-то раскопал, окружил забором и так оставил… Потом Вагнер приказал свернуть влево. Остановились они на пустом паркинге, возле какого-то странного строения, выглядевшего как конус со срезанной верхушкой, перевернутый и воткнутый в землю.

— Блин, куда с тирами!? — вопил какой-то служитель «Рацлавицкой Панорамы», о чем гласила надпись на его куртке. — Сюда нельзя с грузовиками!!!

Нафаршированная амфетамином Марта выпалила в него из импульсной пушки. Сам электрический шок ничего плохого не сделал, но вот полет на десяток метров и удар спиной в бетонную стенку — явно так. Вагнер соскользнул по лесенке в центр управления, но Барылы там уже не было. Тогда он выскочил через эвакуационный люк, свистнул двух тигров из карательного взвода, чтобы те сопровождали его для охраны, и побежал разыскивать генерала. За ним бежала чешская сигнальщица, шлепая босыми ногами по асфальту, докладывая при этом, что ей удалось связаться с Хайни на Полянке и Долгоруковым на Бискупине. Вот только белокурый «почетный караул» куда-то затерялся, но их грузовики находятся на Поморском мосту, потому что по радио она слышала, как полиция что-то говорит о пятнадцати «неосвещенных тирах», застрявших именно там…

Что такое «тиры»??? Вагнер на бегу развернул одну из добытых с такими трудностями карт и, сквозь слезы, текущие до сих пор по причине перечного газа или же иприта, пытался сориентироваться в ситуации. Ноль на массу. Карта была составлена на каком-то странном польском языке. Что может означать «Партизанский Холм»? Что, какие-то партизаны захватили высоту в городе? И до сих пор там держатся? Тогда почему же эти до сих пор не прислали свои танки и артиллерию? Нужно было сравнять эту высоту с землей, а не увековечивать названия на карте… До него не доходило. А может это какие-то пацифисты?

К счастью, Барыла уже сидел на своем раскладном деревянно-брезентовом стульчике рядом с одним из гигантских грузовиков. Его голые волосатые ноги слегка дрожали (тропический мундир, вариант 31, предусматривал только шорты, а колотун здесь был такой, что….), но на генерале еще имелось переделанное в пончо одеяло и чудовищного желтого цвета пуховая куртка, явно содранная с кого-то из прохожих.

— Ну как, Андрюша? — Генералу, казалось, было все до лампочки. — Допьем? — Он указал на бутылку, которую адъютант поставил на серебряный поднос.

— Надо сдаваться, пан генерал, — ответил Вагнер. — И выторговать, что только удастся, продавая им наши знания.

— Не паникуй, хлопец.

— Пан генерал… Наших застопорили на Поморском мосту! Хайни с Иваном еще как-то удалось замаскироваться, но уже через четверть часа эта их «полиция» обнаружит наши машины!

Барыла выставил лицо под летящие с неба снежинки пополам с дождем.

— Говорят, что это полезно для кожи…

— Снег? А если радиоактивные осадки пройдут в кожу?

— Здесь никаких еще осадков нет.

— Пан генерал! Вы должны принять решение!

Барыла ухмыльнулся.

— Так я уже принял его. Еще до того, как отправляться через Врата Времени… Речь Посполитая юбер аллес. «Од можа до можа», как говаривали наши отцы.

— Что вы хотите сделать, пан генерал?

— Не пизди, Андрюша! — Барыла дал знак адъютанту. — Ты же прекрасно знаешь, что я хочу сделать.

Вагнер застыл на месте. Он знал. Прекрасно знал. Где-то, как бы за пределами его существования, разыгрывались апокалиптические сцены. Барыла приказал дать американке медицинский компьютер. Он же отдал приказ очистить ее за пять минут, потому что позднее… Генерал всегда выполнял данное им слово, если это ему ничего не стоило. Он любил угождать собственным людям, потому что по этой причине уровень морали рос. А потом… через пять минут господин генерал Речипосполитой Польской, Рафал Барыла, приказал своему адъютанту снять затворы с громадного резервуара, размещенного на самом ближнем грузовике.

— Тяни.

Адъютант потянул за шнуры.

— Выпускай.

Два пальца одновременно нажали на соответствующие кнопки. Раздалось чудовищное шипение. Адъютант расчихался, потому что мельчайшие пылинки попали ему в нос.

— Боже! Боже… Боже!!! — крикнул Вагнер. — Вы выпустили шены, пан генерал!

— Ну да.

— Вы только что убили пару миллиардов людей, пан генерал.

— Именно.

— Господи Иисусе!.. Они же не были подготовлены…

— А мы что, были?

— Божечкииии…. Вы только что пришибли им все электричество. А ведь они не смогут прокормить все эти миллиарды людей трехпольной системой! Ведь это же массовая смерть.

— А как же… Только не в Польше. На этих грузовиках у меня имеется новая химия, новые растения. Я смогу прокормить даже пятьдесят процентов поляков. Здесь же до сих пор неиспорченный климат. Имеются естественные растения. А ты как считал, Андрюша? Что я только-только с дерева слез? После перехода во времени мы попадаем в век электроники. И что же. Ведь нас тут же вычислят и пришьют. Но я выпустил шены! Китайской бомбы у меня нет, зато целых три года специальный компрессор собирал их в этот контейнер прямиком из воздуха. Неважно, каким макаром… Теперь они распространятся по всей атмосфере. И хана электричеству, всем их радиостанциям, радарам, самолетам, телефонам и двигателям внутреннего сгорания! Конец!!! Теперь мы рулез, парень!

Барыла встал со своего стульчика и сделал несколько шагов на своих коротеньких кривых ножках. В тропическом мундире и желтом пуховике он и вправду выглядел очень смешно.

— Дева Мария!.. Ну зачем вы это сделали? Вы убили несколько миллиардов человек одним нажатием на кнопки контейнера. Они же ничего не смогут сделать без удобрений!

— Ну и что? Убил. — Барыла добродушно усмехнулся. Речь Посполитая юбер аллес. Речь Посполитая рулез. От моря до моря, мать ее ёб! Пану Яну не удалось, потому что у него было маловато оборудования, но я это сделаю!!!

— А что американцы?

— Не пизди. Шены я выпустил по двум причинам. Во-первых, потому что бы без них меня в эти придурочные времена сразу же бы вычислили и пришили. Теперь же у них будут другие проблемы в голове, чем поиски неосвещенных машин по всему городу. А во-вторых… Что намного важнее… — Барыла ткнул в сторону Вагнера своим толстым, поросшим редкими волосами пальцем. — Американцы тоже перенеслись во времени. У них же, в горах Шайенн, там тысячи контейнеров. У меня имелся только один. У них чертовски хорошо организованное государство, с бешенным производственным потенциалом. У меня же только малюсенькая европейская страна. Но… И теперь хрен им пригодятся все их тысячи контейнеров! Я привез сюда шены. Привез современнейшие паровые машины, экстрахимию, суперлекарства и семена, о которых никто не мог и мечтать. Так что посмотрим, кто будет сверху. Поглядим, удастся ли американцам построить тысячи парусников, чтобы перевезти армию через океан до того, как Речь Посполитая растянется от Атлантического до Тихого океана! От Полярного круга до Средиземного моря! Поглядим…

— Вы… — Вагнер сглотнул слюну. — Вы с ума сошли, пан генерал… Вы только что убили несколько миллиардов человек… — повторил он.

— Вагнер! А знаешь, почему я выбрал для этой миссии именно тебя? — Барыла поправил полы украденной у кого-то желтой куртки. — Знаешь? Нет? Потому что ты наиболее добросовестный из всех офицеров Твердыни Вроцлав. Если бы не я, тебя давно бы уже не было, говнюк! Но я знаю, что ты выполнишь любой приказ, даже когда ходишь за спиной и называешь меня жирным пидором!

— Пан генерал… Я…

— Сейчас ты возьмешь своих людей за задницу и поведешь их в Тшебницу, на пункт сбора, предусмотренный Планом Б. Выполняй!

Вагнер инстинктивно отдал честь. Ему было холодно, глаза все еще слезились после чертового иприта, и вообще, настроение было — хуже не придумаешь. Но Барыла был прав. Приказ он выполнит. Ему было известно, где находится Тшебница, хотя в его времена такой город уже не существовал. Ёбаный Автобан нах Познань.

Майор подошел к какому-то прохожему, остановившемуся, потому что раньше никогда не видел необычные машины на стоянке под Рацлавицкой Панорамой.

— Прошу прощения, — он до сих пор еще протирал платком глаза, — где тут автобан нах Познань?

— Какой еще, псякрев, «автобан»?

— Ну… Автобан. Шоссе, автострада или как там… Highway. Ну, автострада на Познань?

— Какая, блин, автострада??? — выпучил глаза мужчина в теплом пальто. — А дорога на Познань вон там, — указал он рукой направление.

Впрочем, у него у же не было времени заниматься этим чудаком, потому что именно в этот момент вокруг начали гаснуть уличные фонари. Он не мог знать, что на свете уже не будет электричества. Повсюду гасли лампы, замолкали телефоны, останавливались автомобили…

Один лишь паровой конвой Вагнера мог теперь без проблем отправляться в свой путь.

Andrzej Ziemiański — Zapach szkła

Fabryka Słów 2004

Перевод: Марченко Владимир Борисович

2008–2020 гг.

Бонус: Три рассказа из сборника

Анджея Земяньского «Ловушка теслы»

Польский дом

(Polski dom)

Погода была кошмарная. Морось, ветер и температура, приближающаяся к нулю. Они стояли в какой-то деревушке на автобусной остановке, вот только ни один автобус не приезжал. И, похоже, ни один уже и не приедет. По расписанию он должен был приехать полчаса назад, но, похоже, мы принимали желаемое за действительность. Вполне возможно, что расписание было составлено еще в социалистические времена. Кристина пыталась как-то заслонить детей, наших дочурок: Касю и Аню. Кася была ужасно больна. У нее лилось из носа, и она непрерывно кашляла. Чертов ветер. В задницу никому не нужный прием у знакомых, на который они польстились. А вот теперь нужно было как-то возвращаться в город.

Ночью, в деревне. Одна дочка кашляла, а другая тряслась от холода. Кто-то весьма остроумно развалил убежище от ветра на остановке. Правда, благодаря этому, можно было восхищаться красотой окружающих полей, но было темно, так что они мало чего видели. И вообще: было слишком холодно, мокро и неприятно. Девчонки больные. Яцек не знал, что и сделать. Такси отсюда никак не вызвать. Он даже не знал толком, где находится, потому что кто-то сорвал вывеску с названием остановки.

— Говорила же тебе не ехать на эту вечеринку, — сказала Кристина. — На этом морозе мы околеем!

— И что я могу сделать? — ответил на это Яцек.

— Сделай что-нибудь. Каська точно подхватит воспаление легких.

Он снял собственную куртку и накрыл девочек, а теперь сам трясся на ветру. Все более мокрый, потому что морось перешла в дождь со снегом. Только Кристина не был нехорошей женщиной. Она подошла и укрыла его полой своей куртки, выставляя себя на холод.

Ну вот что он мог сделать? Разжечь костер? Это как в мокром, промерзшем лесу? Пилить несколько километров до ближайшей деревни и проситься на ночлег? А его младшая дочка нуждалась во враче. И немедленно.

* * *

Из темноты появился мужчина с громадным зонтом.

— От всего сердца прошу прощения, — он вежливо поклонился. — Граф Бартовский, — представился незнакомец. — Вижу вашу конфузию из окна своего имения, а ведь знаю, что никакой автобус сегодня уже не появится. В связи с этим, хочу пригласить вас в гости. Ведь ваша дочка на морозе может серьезно разболеться.

Он прикрыл девочек зонтом, сам выходя на дождь Меньшую дополнительно окутал одеялом, которое принес с собой.

— Прошу прощения, — сказал Яцек, — но мы, говоря деликатно, находимся в паршивой финансовой ситуации.

— Ну что вы, дорогой мой! Я же домой приглашаю. Не в гостиницу.

— Умоляю, прими приглашение, — шепнула Кристина на ухо мужу. — Девчонки просто умрут ночью на этой дороге.

— Приглашаю в гости. Как оно говорится: гость в дом, Бог в дом. — Бартовский очень симпатично улыбнулся. — Ну, пошли. Вот сюда… сюда… через тополиную аллею. Прошу вас!

Девочки шли спереди, под защитой зонта. Все остальные сзади.

— Здесь ничего не ездит, кроме поездов, правда, станция довольно далеко. А у меня будет удобно.

Через пару минут они увидели помещичий дом. Впрочем, даже не дом, а целую усадьбу. На громадном подъезде шофер, несмотря на дождь, полировал «роллс-ройса». Два лакея выбежали с дополнительными зонтами. Подсвеченные газоны, обширный парк, в котором кое-где мелькали огни, и сам дворец с польским портиком, украшенным колоннами такой величины, что греческие, поддерживающие своды, могли бы им только позавидовать.

— Прошу вас, прошу вас, — только и повторял хозяин.

— О, Боже! Новые поляки! — пришла в голову Яцека мысль. Дворец словно довоенный, старомодный роллс, табун лошадей, парк, озеро… Да мы и до конца жизни не расплатимся. Они-то знают ходы в судах…

Бартовский поочередно пропускал их в двери, настолько громадные, что все могли бы пройти через них тиральерой.

— Людвик! — звал хозяин. — Людвик! Незамедлительно езжай за доктором! Одна из девочек больна!

— Так точно, проше пана.

— Возьми автомобиль. Кучер ухаживает за моей супругой во время поездки.

— Так точно, проше пана.

— Привези его немедленно. У нее высокая горячка, и сопли из носа.

Кристина решила включиться.

— Нам бы не хотелось доставлять уж таких забот. Если бы могли просто переждать где-нибудь до утра…

— Ну что вы, пани. Это же польский дом! Устраивайтесь поудобнее. Гость в дом, Бог в дом, — повторил граф. И сразу же крикнул: — Сара! Сара! Принеси полотенца, чтобы гости могли обсушиться. Клодина! Займись детьми. Горячая ванна, и в постель. И подавайте ужин.

— Но нам и вправду не хотелось бы доставлять вам столько хлопот.

Хозяин перебил Кристину:

— Никаких хлопот. Для меня честь принимать вас в гостях.

Даже Яцек склонил голову в поклоне. Никакие не новые поляки. Скорее уже, какая-то шляхта, сохранившаяся, похоже, чудом, с прошлого столетия.

— От всего сердца прощения прошу, — охал хозяин. — Нет моей супруги. Она путешествует в Англию. Но кучер заботится о ней. Она в безопасности.

Граф заказал легкий ужин и коньяк для разогреву. Правда, для Кристины приказал подать горячее вино с пряностями. Его указания были прерваны грохотом в двери. Кто-то из слуг мигом бросился открыть.

На пороге стоял совершенно промокший ксёндз.

— Что произошло? Кто-то умирает?

— И откуда такое предположение, могу ли я спросить у отца?

— Потому что Людвик ехал мимо плебании[46] так быстро, что чуть ли не окна мне забрызгал. И остановился у дома доктора. Так я себе и подумал, а не буду ли нужен и я случаем?

— Конечно же пан ксёндз будет нужен. Естественно! Сначала ужин, потом партийка в преферанс, — сказал Бартницкий. — Как обычно.

Священник радостно рассмеялся.

— Честное слово, никто не умирает?

— К сожалению, сегодня, отец, ваши труды не понадобятся. Одна девочка сильно простудилась. До утра вылечим.

— А я тут бегом, из ботинок выскакиваю…

— Мы вист запишем. Но сначала слегка так поужинаем. Коньячку, чтобы разогреться, подать?

— Нет, я только вино. Только вино. — Священник уселся в одном из глубоких кресел. — Но в преферанс сегодня отыграю все три коробки спичек, которые проиграл перед тем. Все три! — надув щеки, заявил он.

— Ха-ха-ха! — с сожалением на лице поглядел на него Бартницкий. — Сразу видно, что духовное лицо! В чудеса верит!

— Отыграю!

— Поглядим, как пойдет торговля/

Их спор перебило прибытие врача. Пожилой, седой господин в костюме-тройке. На шее, при воротничке, вместо обычного галстука — повязана бабочка. После краткого представления он сразу же спросил:

— Где больная?

— Наверху, скорее всего, уже в спальне. Ребятня ею занялась.

Тот быстрым шагом поднялся по ступеням.

Его ожидали с ужином, но долго ждать и не пришлось. Доктор вернулся минут через пятнадцать.

— Ну вот, никаких причин для беспокойства. Я дал ей аспирин и лауданум. Пускай детя ночью выспится и хорошенько пропотеет.

— А что такое лауданум? — перебил его Яцек.

— О, благодаря нему она молниеносно заснула. Именно это ей было нужно.

— А не лучше ли было сразу же дать ей антибиотики? — вмешалась Кристина.

— А что такое антибиотики? — удивился доктор.

Та рассмеялась. — Вы правы. Сейчас все родители настолько опасаются, что при обычной простуде сразу же предложили бы химиотерапию.

— А что такое химиотерапия?

На сей раз рассмеялся Яцек.

— Понимаю, понимаю, понимаю… Нечего родителям вмешиваться в указания специалиста.

— Ну правильно. — Врач слегка усмехнулся, после чего склонился к Бартовскому. — Друг мой, послушай: что такое антибиотики и химиотерапия?

— Не имею ни малейшего понятия! — Граф приглашал к накрытому слугами столу. — Просим, просим! Легенький такой ужин, а потом маленькая партия в преферансик. Вы же не откажете, правда?

— Только я не умею в это играть, — сообщил Яцек.

— Правила простенькие. В пять минут научим.

* * *

Развлекались до поздней ночи. Несмотря на тяжесть в желудке после «легенького» ужина, состоявшего из пяти блюд, из которых три были горячими, Яцек выиграл почти два коробка спичек. Причем, не благодаря вежливости хозяев. Ксёндз с доктором торговались заядло. Только ведь он был компьютерным программистом и сразу же понял принципы игры. Ну а кроме того, в своей профессии был хорош.

Кристина хихикала, когда священник, бросая карты, вставал и торжественно говорил:

— Отче наш, иже еси на небеси…

Бартовский успокаивал:

— Он так всегда. Вечерние молитвы читает во время игры, но если карта пошла, тогда молится вслух.

Потом было купание в блестящей золотом ванне. Огромная, пахучая и мягенькая постель. Яцек с Кристиной занимались счастливо любовью, хотя и им немножко было стыдно, потому что кровать скрипела. Но секс был и вправду замечательным.

* * *

Рано утром легенький завтрак из трех блюд после утреннего туалета. Доченьки здоровы. Лауданум, чем бы он ни был, оказался чрезвычайно действенным[47]. Сейчас девчонки игрались с хозяйскими детьми, вопя так, что голова лопалась.

Яцек с Кристиной расплывались в благодарностях. Бартовский повторял:

— Да ведь все нормально. Обычный польский дом. Вот только ужасно мне жаль, что супруга моя не могла вас принять. Сейчас она в Англии, под опекой кучера. С ней ничего не будет.

Маленькой Касе Бартовский подарил семейную памятку: железный перстень от Отчизны за участие какого-то там предка в восстании Костюшко. Блестящий, красивый, словно бы его изготовили пару дней назад.

— Оценишь, — сказал он. — Через сколько там лет. Когда уже поймешь, в чем тут дело.

Вторая девочка получила на память плюшевого мишку.

Людвик отвез всех на старинном «роллс-ройсе» на совершенно пустую железнодорожную станцию в какой-то деревушке. На поезд успели, билеты купили у кондуктора. Совершенно ошеломленные, они молча уселись в купе. Яцеку хотелось перекурить.

— Выйдем в коридор? — спросил он у жены.

— С удовольствием. Увидим этот дом еще раз, потому что, вроде как, будем проезжать рядом.

Зажигалка никак не срабатывала, так что прикурили у какого-то местного, который стоял рядом.

— Вон, видишь? Вон там тополиная аллея, что ведет к дому.

Яцек затянулся и тут же закашлялся.

— Господи Иисусе!

— О, Боже! — ответила ему жена. — О, Боже!

В конце аллеи были видны только развалины. Торчала лишь надломленная дымовая труба. Куча камней.

— Что это? Ведь это та самая аллея.

— Похоже, что у нас крыша едет.

Местный решил вмешаться.

— Это развалины двора Бартовских. В сорок пятом спалили какие-то бандиты.

— Мы в нем были!

— А… так вы историки. Разные люди туда приезжают. Факт.

— То есть как это: спалили после войны?

— А потому что там много добра было. А вы ведь знаете, когда войска сменяются, старого порядка уже нет, а новый еще не наступил. Так что повсюду много всякого мусора вертится. — Местный сильно затянулся. — Убили графа Бартовского, доктора, ксёндза, слуг. Одного звали Людвик, он ездил на таком смешном автомобиле.

— А служанку звали, случаем, не Клодина?

— Точно. Я и сам только что вспомнил, потому что имя странное. Клодина… И еще у них была одна такая евреечка, которую они укрывали всю войну.

— Сара?

— Точно. А вы откуда знаете?

У Яцека дрожали руки.

— Кто? Кто из них спасся?

— Только два человека. Кучер вынес раненую графиню на руках. Они ползли по мелиоративной канаве. А точнее: это он тащил ее за руки добрых пару километров. И пытался хоть как-то перевязать. — Местный вновь глубоко затянулся. — Господи… там же даже детей убили. И машину сожгли. Ройц-ройц.

— А что случилось с тем кучером?

— Не знаю. Графиню он, вроде как спас, а потом убежали.

— В Англию?

— Говорят, что так. А вы и вправду хороший историк. Много чего знаете.

Яцек рванул дверь в купе.

— Кто из вас получил от графа перстень? Когда он говорил: «Оценишь, когда уже поймешь, в чем тут дело»?

Младшая девочка вынула кольцо из кармана джинсов. Подала его отцу на ладони. Утром перстень выглядел, как новенький. Сейчас же был ржавый, рассыпающийся металлический кружок, как будто бы он лежал в земле несколько десятков лет.

Но дочка, все же, улыбнулась. Она пыталась прочитать покрытую патиной и затертую землей надпись: «Отчизна — своему защитнику».

— Ничего страшного, папа. — Кася поглядела на ржавчину. — Я уже поняла.

Специалист по откорму

(Wypasacz)

Много, много лет назад, за семью горами, за семью лесами жил-был извращенец, которого звали…

Анита вытащила листок из старинной письменной машинки, что была на балансе Воеводской Полицейской Комендатуры во Вроцлаве, смяла его и выбросила корзину. У нее уже начались умственные аберрации. Четырнадцать часов перед компьютером — и ничего. Абсолютно ничего, ноль, пустота, поражение. Она ввернула новый листок в машинку, оставшуюся после немцев, потому что терпеть не могла мерцания курсора на мониторе компьютера.

Уже давным-давно, хрен его знает когда, я обязана сцапать этого извращенца, пускай даже если бы он находился за семью горами!!!

Анита задумалась. Гор было не семь, а семнадцать. Семнадцать городов, в которых какой-то вывих похищал женщин. Всегда одним и тем же образом. У всех имелись некие общие черты.

Она вырвала предыдущий листок. Вкрутила следующий.

Имя извращенца? Имя извращенца? — быстро стучала она по клавишам. Ну и как тебя, черт подери, зовут? Кто ты такой? И… Где находишься?

Довоенная пишущая машинка, а конкретней, громкий стук клавиш явно ее успокаивал. Такие цацки ей нравились. Они позволяли собраться с мыслями.

И как тебя теперь зовут? — напечатала Анита.

Нет. Вернись. Заново обозначим факты.

1. Каждая из женщин находилась в разводе.

2. В каждом случае развод был признан по вине мужа.

3. Каждая из… них была блондинкой.

4. Возраст: от 27 до 39 лет.

Но это, похоже, несущественно. Анита прикусила губы.

5. Ни у одной из них не было постоянного мужика, все давали объявления в Интернете.

Плюс свидания «вслепую», чаты, форумы для одиноких женщин, страницы для желающих влюбиться. И такая же хрень.

Блин!

Вот почему варшавская комендатура передала дело — под предлогом сотрудничества — во Вроцлав? Женщин похищали в Варшаве, Белостоке, Гданьске, Щецине, Кракове, Познани, Ополе… Единственным крупным городом, в котором присутствие извращенца не было отмечено, был пока что Вроцлав. Ну вот у варшавян появилась идея, что кого-то нужно подставить. Лучше всего — офицера полиции.

Анита поднялась легко, несмотря на скуку, и осмотрела себя в зеркале.

— Ну так. Это она, — произнесла вслух. — Идеальная цель.

Она была блондинкой. Разведенной, и решение суда указывало на вину мужа. Ей было тридцать четыре года. С тех пор, как поступило распоряжение из центра, она посетила, наверное, все чаты, страницы для одиноких женщин, подписалась на «Свидание вслепую», писала электронные письма всем, кто когда-либо разместил пост, что, мол «ищу красивую, честную женщину, домоседку, без вредных привычек…».

Для извращенца она была идеальной целью. От других женщин ее отличали только два признака. Во-первых, у нее имелся пистолет, а во-вторых, маленький передатчик GPS. Достаточно было прикоснуться к кнопке, включающей тревогу, и вся полиция тут же бросилась бы ей на помощь, зная ее нынешнее расположение с точностью до метра.

— И я узнаю, кто ты такой, извращенец, — буркнула Анита. — Мы наверняка увидимся.

Она проглотила слюну.

— Я буду глядеть тебе в глаза, — процедила она. — Уже скоро.

Но конкретно сейчас она чувствовала себя уставшей. Нужно было выспаться. Анита выкрутила последний лист из довоенной машинки, как обычно, смяла его и бросила в корзину для мусора. Выключила компьютер с базами извращенцев, известных полиции. Все равно, никто из них не годился на «похитителя женщин».

Интересно, а что он с ними делает? Убивает? Насилует? Пытает? Съедает? Ни одного тела найдено не было. Несколько десятков женщин, похищенных в полутора десятках городов. Свидетели что-то вспоминали про фургон. Понятное дело, что номера всякий раз проверялись — и всегда оказывалось, что их крали на стоянке возле места похищения. Сейчас вор не нужно иметь даже отвертки. Современные предписания привели к тому, что преступник может снять любые номера, таже сильно не потея.

Ни одного тела обнаружено не было. Но ведь где-то он должен избавляться от останков! Аните вспомнились все американские романы. Извращенный урод делает себе вторую кожу из девиц, которую станет надевать при других психах. Может, он желает потребовать выкуп (это оптимистическая версия). Но раз похитил несколько десятков баб, то почему до сих пор не объявился, чтобы получить бабки? А может он бросает жертв в яму с негашеной известью? Растворяет в кислоте? Разводит крупных собак и ему не хватает денег на корм? Ведет вьетнамский ресторанчик и подает человечину?

Анита выключила свет и вышла из комнаты. Нет, нет. Никаких решений подобного рода больше. Ведь ей еще хотелось сегодня поужинать.

Ужин. Ну конечно же! Женщина уже проголодалась. Четырнадцать часов за компьютером. У нее посасывало в желудке.

Вроцлавская комендатура походила на средневековый замок. Огромные башни, словно у старинной крепости, крыша, обрамленная по бокам чем-то похожим на защитные стены. Здание, которое должно было пробуждать ужас и уважение. Выглядело оно монументально. Широкие лестничные клетки, остекление, барьеры. Не то что современные дома, где бухгалтера обрели власть над архитекторами. Здесь все было крупным.

Расписалась у охранника и вышла в душную ночь. Перед самым входом припарковался небольшой фургончик. Две симпатичны девчонки спорили со швейцаром.

— Ну что мне теперь сделать, раз не знаю, как доехать? — восклицала та из них, что помоложе. Ей было лет восемнадцать или девятнадцать.

— Но здесь нельзя парковать! — орал швейцар.

— Так что мне делать?

— Здесь парковать нельзя!

— А я хочу только узнать, где находится улица Грабишиньская.

— Так я же вам и объясняю, что сейчас вот прямо, налево и снова налево. И вы будете…

— Кем? Китайской императрицей?

— На Грабишиньской будете!

— Боже! А не могли бы вы показать это на карте? — Женщина в возрасте лет ттридцать разложила шелестящий лист пластика. — Мы вообще где? Я сама из Варшавы. Во Вроцлаве впервые.

Мужик склонился ад картой, но тут же начал бормотать, что ночью ничего не видит.

— Я вам помогу — Анита подошла ближе. И действительно в этой чернильной темноте невозможно было сказать, а эта карта и вправду относится к Вроцлаву. — Я живу на Грабишиньской. Это здесь рядом. Могу показать.

— О, раны! Наконец-то кто-то, кто не желает меня убить только лишь за то, что я из Варшавы. Проходите в кабину. Мы вас подвезем.

— А я? — спросила молодая.

— А ты сзади, в кузове. А эта пани покажет нам дорогу.

Анита уселась на месте рядом с водителем фургончика. Фургон. Ей не казалось, чтобы это были похитительницы. Тем не менее, она осторожно сунула руку в сумочку. Пистолет и GPS находились на своих постах. Одно нажатие, и вся полиция бросится на помощь. Но… этот вот фургон. Ну да ладно. Женщины ведь женщин не похищают. А этот извращенец и так от нее не сбежит. Тем не менее, Анита держала палец на тревожной кнопке GPS. При этом она улыбалась тридцатилетней водительнице. Та ответила такой же улыбкой.

— А сейчас налево и какое-то время прямо.

Младшая девица высунула голову в окошечко в перегородке, отделявшей грузовую часть от водительской.

— Господи, да тут же не на чем сидеть, и все трясется.

— Садись на пол.

Водительница грациозно преодолела поворот. Чего-чего, а шофером она была хорошим.

Анита все время следила за женщинами с удвоенным вниманием. Достаточно было бы единственного подозрения, что это нападение, и их тут же окружат несколько патрульных автомобилей. Ночные патрули были предупреждены комендантом. Секция помощи командования тоже находилась в полной боевой готовности. Все гражданские машины, оборудованные компьютерными терминалами, с громадной скоростью помчатся к Аните. Пальцы ее правой руки все так же лежали на кнопке передатчика, отключить который было нельзя. Даже уничтожить его в короткое время было невозможно. Ну а самой Аните хватит и секунды. Та из женщин, которая сидела за рулем, ничего ей сделать не могла, потому что сидела по левой стороне. Она не успеет схватить за правую руку Аниты до того, как устройство будет задействовано. А кроме того, в сумочке ведь имелся еще один аргумент. Который не оспоришь. Полуавтоматический пистолет Вальтер Р-99, то есть небольшая пушка, уже готовая к выстрелу, с патроном в стволе. Достаточно было снять с предохранителя и выстрелить несколько патронов, которые расхренячат и эту машину, и всех людей вокруг. А еще имелась запасная обойма, если бы пришлось защищаться. Сама сумочка Аниты была очень даже тяжелой.

— Теперь налево. Да, на этом вот перекрестке. — Анита улыбнулась водительнице. — А почему вы говорили, будто бы здесь не любят варшавян?

— Это я шутила. Нас вся Польша не любит.

— Тогда вы ошиблись. Вроцлав, похоже, единственный город, которому не хотелось бы конфликтовать с каким-либо другим.

Та рассмеялась.

— «Не хотелось бы»? Замечательно.

— Да. Все мы с востока. Потомки жителей Вильно и Львова. А там, попросту, может «не хотнться» ссориться с кем-либо.

Женщина хихикала. Вторая девушка прижала лицо к окошку в задней части водительской кабины. Она противником не была. Окошко было слишком маленьким, чтобы хоть что-то можно было сделать.

— А это правда, что Вроцлав называют Венецией севера?

— Скорее уже, юга, если говорить о расположении в Польше.

Они снова рассмеялись.

— Ну вот мы и на месте. Большое спасибо.

— Это мы должны благодарить.

После выхода из фургона Анита вытянула сигареты и зажигалку. Все левой рукой. Пальцы правой руки все так же лежали на кнопке передатчика в сумочке. Только это, скорее всего, не нападение. Во-первых, девушки, во-вторых, ее выпустили из машины. Блин! Ничего не вышло. На сей раз извращенца она не схватит. Хотя наверняка его увидит. Уже вскоре.

Она попрощалась с варшавянками, изучавшими план города. Направилась в сторону дома. Все так же с пальцем на передатчике — так, на всякий случай.

У входа ее ожидал муж. Бывший муж. Он глянул на часы.

— Это же во сколько ты возвращаешься домой?

Аниту это достало.

— Я тоже хотела сказать, что мне приятно тебя видеть. И какое тебе дело до того, во сколько я возвращаюсь? Возможно, ты и не догадываешься, но в этой стране до сих пор имется люди, которые тяжко работают. В отличие от тебя!

— Просто я принес тебе очередную часть денег. В конце концов, выплачу все и уже не стану цепляться до конца жизни. Больше ты меня уже не увидишь.

— Не лучше ли было перевести на счет?

— Ага! А ты подашь на меня в суд, будто бы я плачу не вовремя?…

Аните уже хотелось выйти на «высокое до» и начать очередной скандал, но тут ее отвлек чей-то окрик:

— Проше пани! — Девушка из фургона бежала в их сторону, что-то держа в руке. — Вы упустили зажигалку!

Анита поглядела на бывшего.

— Ты мне уже надоел.

Она вынула из сумочки ключ и вставила его в замок подъезда. И в этот же миг мужчина схватил Аниту за правую руку, в которой был тот чертов ключ, а не передатчик! Но ведь невозможно же такое, чтобы извращенцем, похищающим женщин, был ее собственный муж!

Тут же подбежала та девушка. Оба выкрутили Аните руки за спину и надели наручники.

— Спа….

Крикнуть: «спасите!» ей не удалось. Как только Анита раскрыла рот, кто-то тут же сунул в него кляп. И умело застегнул завязки на задней части головы. После того ей накинули на голову мешок, и она тут же утратила возможность видеть хоть что-нибудь. Фургончик остановился рядом с писком шин. Кто-то надел ей ошейник на шею. Пришлось присесть. Ошейник цепью присоединили к кольцу на полу машины. Так что теперь Анита находилась с лицом, прижатым к холодному металлу, выпятив зад, со скованными за спиной руками. Дополнительно, кто-то стянул ей брюки и опустил до колен. То же самое этот кто-то сделал и с трусами. Анита догадывалась, что это вовсе не попытка изнасилования. Это были профессионалы. Даже если бы каким-то чудом ей удалось снять ошейник, со спущенными брюками далеко не убежать.

Автомобиль мягко тронулся. Музыку запустили на полную катушку. Это понятно… Чтобы снаружи не было слышно стонов Аниты. Крикнуть «на помощь!» нельзя было по причине кляпа. Но вот пищать она могла. Но под веселую мелодию какого-то хита из нескольких динамиков никто ничего не услышит. Автомобиль двигался очень неспешно и без рывков. Анита понимала: почему. Чтобы их не остановил патруль дорожной полиции. И наверняка все документы у них были в порядке. И водитель наверняка был трезв. Фары и шины в превосходном состоянии. Ну а даже если бы кто-то их и остановил? Вот что сделают? Все в полнейшем порядке. Ну а громкую музыку может слушать каждый. Полиции до этого нет дела. Сворованные номера наверняка уже сменили на настоящие. Это когда она разговаривала с бывшим мужем. Так что никакого крючка на них не было.

Анита сжимала зубы на кляпе. Изо рта катилась слюна. Она торчала здесь, с ошейником, пристегнутая к автомобилю, с руками, скованными на спине, с выпяченным голым задом. Выла, А точнее, издавала тонкие писки, эффективно заглушаемые музыкой. Это ж надо, так дать себя заловить?! Вот только откуда взялся ее бывший? Ведь он никак не мог быть извращенцем, который похищал женщин на территории всей страны. Уж слишком хорошо она его знала. Совершенно не тот тип. Это не кто-то такой, кто желал бы устраивать театральную месть. Самая обычная воловья задница! Да даже если бы он пахал несколько сотен лет, с его заработками он не мог бы позволить себе нанять спецов, как эти две девицы из фургона. Потому что эти две бабы оказались профессионалками, не оставляющими следов. И нечего было рассчитывать на то, что какая-нибудь из них случайно включит передатчик в ее сумочке, желая узнать, а что это такое.

Ну, конечно! Передатчик! Бывший муж схватил ее за правую руку, когда она открывала дверь. Но ведь он не мог знать об устройстве, на котором она сама держала палец. Как он мог о таком догадаться?

Вот же черт! Не слишком-то хорошо думается с выпяченной голой задницей. Анита была в шоке. Ей никак не удавалось сконцентрироваться. Автомобиль мягко сворачивал, едучи по каким-то дорогам с небольшой скоростью. Анита пыталась оценить собственные шансы. Если все так, как она думает, что шины в порядке, фары тоже, документы на автомобиль оригинальные, а водитель трезвый — то шансы ее равны нулю. Ноль причин для задержания. Ну а музыку на полную катушку может слушать каждый.

А вдруг полицейский пожелает узнать, чего там везут в фургоне? Это уже Анита цеплялась за соломинку. Да нет же, не пожелает, ответила она самой себе. Нет никаких оснований. Она же знала практику дорожной полиции. Так что — хана.

Что ее ожидало? Какой-то холодный, небольшой подвал. Грязь, вонь, пытки и в конце — смерть. Она же видела лиц похитителей. Живой ее не выпустят. Нет! Ей не хотелось умирать! Но выпустить ее живой они не могут, поскольку в тот же миг подпишут на самих себя весьма долгосрочные приговоры. Так что же, ей конец? Конец жизни? Конец всех дел, проблем, счастливых моментов, колебаний. Сейчас все это кажется Аните чертовски важным, притягательным — вся ее предыдущая жизнь, пускай и не слишком-то счастливая, с этого времени была чем-то таким, по чему она сразу же начала ужасно скучать.

Автомобиль неожиданно остановился. Сколько они проехали? Километров тридцать, сорок, возможно и больше. Поддавшийся панике разум работал не самым лучшим образом. Кто-то открыл заднюю дверь фургончика. С Аниты сняли ошейник. Как минимум две пары рук помогли ее подняться. Вывели, а точнее — вынесли ее наружу. Она почувствовала дуновение ветра. Как же паршиво идти, когда собственные брюки опали до щиколоток. Но ее поддерживали, помогали. Вошли в какой-то дом. Аниту посадили на стул. Кто-то снял ей обувь и носки, стащил брюки и трусы. Кто-то другой разрезал блузку и бюстгальтер. Голую, ее повели по коридору. Одна их похитительниц шлепнула Аниту по ягодице.

— Ничего не бойся, — сказала она. — Одежду забрали только лишь потому, что не знаем, нет ли там чего-то зашитого. Твою одежду мы отвезем в далекое место и выбросим в реку.

Анита не могла ответить по причине кляпа во рту. Она и так знала, что с ней сделают. В подвал, а потом насилие, пытки и смерть.

Она услышала громкий металлический щелчок. Ее ввели в какое-то помещение. Еще один металлический звук — скорее всего, закрывали решетку.

— Вы можете подойти ко мне задом? — раздался мягкий, неизвестный ей мужской голос. — Спиной. Я сниму с вас наручники.

Анита коснулась спиной холодных прутьев. Мужчина быстро освободил ее руки.

— Снимите мешок с головы, выньте кляп. Или вы желаете, чтобы это сделал я?

Одной рукой Анита рванула мешок вверх. Ослепленная ярким светом, она сражалась с завязками кляпа. Наконец-то ей удалось его выплюнуть. Обернулась и совершенно иррационально закрыла руками груди и промежность.

Мужчина, лет около сорока, с чем-то даже привлекательной внешностью, тактично отвел взгляд.

— Я не собираюсь подглядывать, — предупредил он. — Там на стуле для вас приготовлена ночная сорочка и спортивный костюм. Что сами предпочтете.

Он все так же глядел куда-то в сторону.

Изумленная Анита отступила на несколько шагов. Это никак не было подвалом. Скорее, номер в элегантной гостинице. Очень даже элегантном. Она выбрала спортивный костюм и моментально надела его.

— И в чем тут дело? — спросила она.

Ее руки дрожали от волнения.

— Сейчас вы в состоянии шока. — Наконец-то мужчина глянул на нее. — Посему, беседу отложим на потом. Сейчас у нас как раз время ужина. Может, пожелаете чего-нибудь особенного? Имеется говядина де'Болонжери. А может, русская осетрина в солевой подливе? Стейк с кровью по-английски? Небольшой фазанчик или пулярочка?

— Твоя голова, поданная на подносе! — рявкнула Анита. — И перестань тут нести всякую чушь!

— Понимаю, что пани в шоке, — повторил мужчина. — Тогда у меня для вас имеются шоколадки. — Он подал Аните коробочку с огромной надписью «Merci!». — Ну а раз уже мы говорим про шок, то чего пани выпьет? Куантро? Это такой женский коньяк на апельсинах.

Этим он совершенно сбил Аниту с толку. Она никогда не пила ничего подобного. На зарплату полицейского она могла позволить себе покупки только в супермаркетах.

— А может, обычный коньяк? — допытывался мужчина. — Или вино? Французское, итальянское, калифорнийское, испанское, австралийское, мексиканское…

— Водки! — взвизгнула Анита.

— Ну конечно же. Польскую, русскую, немецкую, финскую…

— Обычной водки!

— Ну конечно же. Рюмочку или целую бутылку?

Анита глядела на него, потеряв голос. Да во что они здесь играют? Что все это должно значить?

— Целую бутылку.

— Уже бегу. — Он двинулся по коридору, но через мгновение остановился и вернулся. — Прошу прощения. Совершенно забыл. — Мужчина вынул что-то из кармана и подал через решетку. — Это крем с ланолином. Наручники натерли вам запястья. Помажьте, пожалуйста.

Анита бараньим взглядом глядела на мужчину, как тот бежал исполнить ее заказ. Открыла тубу с кремом и понюхала. Господи! Самый настоящий. Не подмешали же они туда яду. Впрочем, а зачем? Ее могли убить тысячей других способов. Анита вся дрожала, не имея возможности справиться с собственными мыслями. Она слопала чуть ли не половину шоколадок из коробки с надписью «Merci!», прежде чем незнакомый мужчина вернулся с покрытой изморосью бутылкой водки, поставленной в ведерко со льдом и окутанной безупречно белой салфеткой. Он подал ее Аните — полнейший шок — через специальное окошко в решетке. А ко всему этому: выполненную с большим вкусом салфетку, чтобы могла постелить ее на столике, и рюмку. С собой он принес еще две тарелочки: одна с тартинками с икрой, вторая была наполнена песочной выпечкой, посыпанной крупными кристаллами сахара. Бонусом ко всему этому была минеральная вода, тоже охлажденная, и томатный сок. Перец с солью. Из кармана он вытащил сигареты, те самые, которые она курила, красный мальборо, и, конечно же, зажигалку.

Все это он подавал через окошко в решетке, а она, совершенно ошеломленная, забирала. Подом прибавил еще таблетки от похмелья. Несколько крупных белых таблеток и маленький пакетик сока с приклеенной трубочкой.

— Знаю, что для пани ночь будет нелегкой. Так что и вправду лучше всего напиться допьяна, — вздохнул он. — Но желаю вас заверить, что ничего плохого с вами не случится. Никто вас и пальцем не тронет. И совсем скоро вы обретете свободу. Целая и здоровая, вы изьерете себе такое будущее, которое будет для вас наилучшим.

Какие-то шизоиды с НЛО! Это было первой мыслью Аниты. Они ожидают какую-то комету, после чего всех пришьют. Это и будет тем самым великолепным будущим. Это была вторая мысль. Пришьют всех, желая жить в «божьем мире». Третья мысль оказалась еще более паршивой. Вдохновенные жрецы некоей богини, которая заставляет их возлагать ей жертвы из пленниц. Ей придется разложить ноги на каком-то алтаре, а перед ней встанет очередь участников траурной церемонии. И, действительно, никто и пальцем ее не коснется. Пальцем — нет. Вот чем-то другим — это да. И она даже почувствует это нечто у себя внутри. Вот зачем она читала все те полицейские рапорты? Зачем читала? Боже! Сюда прибудет антитеррористическая бригада, и тут начнется такая резня, что никто живым не выйдет. Половину дома спалят, остальное взорвут. Она же знала парней. Боже, Боже, Боже… Ей не хотелось умирать от приятельской пули. А ведь когда начнется, коллеги станут пулять по всему окружающему — у них же не было достаточно средств на стрелковую подготовку.

Мужчина, заметив ее растерянность, вновь отвел глаза.

— Я хочу сказать, что с вами на самом деле ничего не случится. Прошу мне поверить. С вами ничего не произойдет. — Он замялся. — Но я знаю, что первая ночь не самая лучшая для дискуссий. Нужно переждать пару-тройку дней, чтобы получилось

Поговорить.

— Сколько женщин вы здесь держите?

Мужчина почесал нос.

— Самое странное — это то, что кроме вас мы никого сейчас не удерживаем.

— Ага. Они здесь по собственной воле?

Он спрятал лицо в ладонях.

— Потому что они здесь, — продолжала расспрашивать Анита. — Правда?

— Да. Имеются, — кивнул мужчина.

— И что вы с ними делаете?

— Ничего мы с ними не делаем. Они здесь по своей воле.

— И вы бы хотели, чтобы я в это поверила?

Мужчина пожал плечами.

— Проше пани. Первая ночь — это и вправду не самый подходящий момент для серьезного разговора. Заверяю еще раз, что ничего с пани не случится, и что довольно скоро пани обретет свободу.

— Тогда почему ни одна их похищенных женщин не вернулась домой?

— Не сегодня. Прошу вас, не сегодня. Спокойной ночи. — Под самый конец он еще раз обернулся. — Если вам чего-нибудь понадобится, то над кроватью имеется красная кнопка. Кто-нибудь из обслуживающего персонала сразу же прибудет и исполнит ваши желания.

Все так же, совершенно ничего не понимая, Анита глядела, как мужчина уходит.

— Могу ли я увидеть своего мужа? — крикнула она ему в спину.

— Все-таки не сегодня, — повторил тот. — Желаю спокойной ночи. Хотя, наверяка, доброй она не будет.

Анита дернула решетку, но мужчина уже уходил. Взбешенная и трясущаяся всем телом, женщина повернулась к небольшому окну. На нем никаких решеток не было, но она догадывалась, что здесь вставлено непробиваемое стекло. Впрочем, из-за окна не доносилось ни единого звука. Похоже, там было несколько камер. Анита налила себе рюмку «Финляндии». Выпила, закусила тартинкой с икрой и оглядела небольшую камеру. То ли у нее что-то с глазами, то ли в камере имелась дверь. Заинтригованная женщина подошла к ней. Она подозревала, что дверь закрыта, но из чистого упрямства дернула за ручку.

Шок! Дверь не была заперта. Анита вошла в обширные апартаменты. Окружающее заставило ее забыть все и вся. Всего один раз в жизни она видела нечто подобное. В апартаментах для VIP-персон в гостинице. Это когда сотрудничала с охраной президента Речи Посполитой в ходе операции во Вроцлаве. Вроде бы как, то были единственные апартаменты такого класса, и обычных людей туда не селили. Ну, разве что банковский счет имел более шести нулей. Мягенькие кожаные диваны, элегантные ковры, ненавязчивое освещение. Права — рабочий кабинет. Ноутбук, набор бумаг и конвертов, удобное кресло, ее любимые письменные приборы — то есть, старинная, оставшаяся после немцев, пишущая машинка и чернильная авторучка. Рядом был гардероб. Совершенно шокированная, Анита открывала шкафы. Платья, джинсы, брюки карго, ночное белье. Все именно такое, как она сама любила носить. Слева санузел. Ванна — словно авианосец. Правда, у авианосцев в снаряжении редко имеются джакузи. Душевая кабина, размерами с половину ее квартиры. Естественно, телевизор, стульчик перед ярко освещенным туалетным столиком с полным набором косметических продуктов для ухода за собой. У Аниты никогда не было средств даже на половину из имевшегося. Рядом — туалет. Если бы кто-нибудь так уж сильно пожелал, мог бы запарковать там автомобиль. К примеру, «вольво». Машина поместилась там без проблем, если бы не огромная стереосистема, размещенная здесь, похоже, исключительно для того, чтобы в ходе… ну, в ходе… в ходе тех действий, которые и осуществляют в туалете, не было скучно.

Анита прошла дальше. Огромная кровать с атласной постелью. На одеяле лежала изысканная ночная рубашка, а рядом: на выбор, спортивная пижама. На потолке плазменная панель, чтобы можно было смотреть телевизор лежа. Размеры телевизора, правда, не походили величиной на спортивную площадку, но, следовало признать, не хватало очень малого. Тут же рядом библиотека. Ряды книг на полках, кожаное кресло, специальная лампа на кронштейне. Столик прогибался под кипами женских журналов. Но там имелись и издания посерьезнее. Все не позже последней недели. Это она тщательно проверила.

По другой стороне находилось нечто вроде оранжереи. Какие-то невероятные растения, привезенные сюда неизвестно откуда. Ко всему этому — панорамное окно. Анита слышала, как снаружи звенят цикады. Коснулась оконного стекла. То, что оно непробиваемое, было правильной догадкой. Хорошо, а цикады? Внимательно присмотрелась к оконной раме. Заметила парочку маленьких динамиков. Следовательно, снаружи должен был находиться микрофон. Она сама могла все слышать. Ее же — никто. Долбанная технология!

Еще она заглянула в вспомогательную кухню. Вот она была относительно небольшой. Здесь можно было бы припарковать разве что «фиата». Причем, по причине холодильников, забитых, как она сразу же высмотрела, любимыми вкусняшками: шоколадное масло, ореховое масло, бутылки с фруктовым ликером, жареная картошечка с соусом. Ее муж точно знал, что она подворовывала из холодильника в «плохие дни» их брака, длившегося полтора десятка лет.

Анита вернулась в гостиную в совершенно смятении чувств. Уселась в креле и налила себе новую рюмку водки. Кто похищает женщин, помещая их в столь шикарную тюрьму? Да за все свои зарплаты она сама не собрала бы даже на половину оснащения этих помещений.

А что могло бы склонить довольно приличную по размерам, как сама считала, организацию к похищению женщин и помещении их в суперкомфортных местах лишения свободы? Кто за все это платит? Террористы? Тогда, почему они похищают исключительно женщин? Анита налила себе очередную рюмку, выпила и закусила тартинкой. В чем здесь дело? Она прошла в кухню и занялась запасами орехового масла, которое выедала серебряной ложечкой прямо из баночки. У кого могли иметься такие финансы, чтобы оплачивать театрализованные похищения, нанимая профессионалов? Ведь ни в одном из рапортов она не читала, чтобы похитителями были женщины. Выходит, всякий раз это был кто-то другой? Ладно, кто вообще мог бы играться в нечто подобное? Несмотря на то, что у нее самой было, деликатно выражаясь, скудное доверие к способам деятельности ее конторы, но ведь в актах хоть что-нибудь должно было иметься.

Анита выпила очередную рюмку водки. Но ведь во время происшествий никто никаких женщин не видел. Каждый раз нанимают кого-нибудь другого? А сколько в Польше может иметься специалистов по похищениям? Четырнадцать? Пятьдесят? В этом она сомневалась. Погоди… Убийство Олафа Пальме, шведского премьера. Убийц так никогда и не установили. Ей вспомнилось: небольшая, тщательно законспирированная группа наемных убийц застрелила премьер-министра Швеции, выходящего из кинотеатра. А если веды наняли поляков? Следующая мысль. Господи! Ведь такое невозможно. Если имеется шайка убийц-похитителей, то ее муж ни за какие коврижки не мог позволить себе их услуги. Он не мог себе позволить даже новый коврик в прихожей. А кроме того, зачем ему было бы вмешиваться в похищение нескольких десятков женщин? Нет, это не он. Но ведь она же сама его видела. Мысли мчались одна за другой. Анита налила еще рюмочку и добралась до запасов лосося в холодильнике. Еще взяла ложку и баночку с ореховым маслом. А в придачу мороженое с кремом и холодные сосиски с соусом Ким-Лан.

Олоф Пальме. Джон Ф. Кеннеди. И всякий раз никто преступников не нашел.

Следующая рюмка. Всегда кому-то удается остаться нераскрытым. Но… ведь ее муж никкак не мог оплатить услуг профессионалов. Он не мог даже квартплату оплатить!

Еще рюмка. Порция бананового крема, потому что она и вправду вся была на нервах.

Следующая рюмка.

И следующая.

И еще…

* * *

Проснулась Анита рано с чудовищной головной болью. Очень долго она не могла вспомнить, где находится. Потом, когда уже вспомнила про похищение, почувствовала, как желудок просто скручивается. Побежала в туалет. Потом включила стерео и поискала какую-нибудь новостную станцию. Аните было интересно, сообщили ли уже хоть что-нибудь про ее похищение. Нет, никто ничего не передавал. Совершенно обозленная, она съела немножечко из сладостей «под рукой», потом приняла душ. Надела брюки карго, военные ботинки и английскую летную куртку. В ней было жрковато, зато в таком наряде Анита чувствовала себя более воинственно. Она настроила кондиционер на «большой минус» — то есть, градусов на восемнадцать. Съела несколько шоколадок. Сигарета, кофе…

— Проше пани! — раздался приглушенный расстоянием возглас. — Проше пани! Завтрак!

Анита перешла в комнату с решеткой, соединенную с коридором.

Тот же самый мужчина, который «приветствовал» ее вчера, привез большой, да что там — многоэтажный поднос на колесиках.

— И что пани себе желает?

Анита была настолько взволнованной и в таком состоянии стресса, что у не было желание слопать все. Включая и этого типа.

— Давай все, что есть.

— Замечательно.

И он начал подавать через окошко в решетке белую ливерную колбасу, жаренную с луком; копченого угря, бутерброды с ветчиной, тарелочку с плесенными сы; ами, яйца с майонезом, посыпанные укропчиком и петрушкой; сосиски в остром, судя по запаху, соусе.

Анита все это ставила на вспомогательном столике. В состоянии похмелья она могла быть по-настоящему голодной. Еще мужчина подал ей пиво.

— Нет, не хочу.

— Но я же вижу. — Он указал на голову Аниты и процитировал народную мудрость: — Чем отравился, тем и полечился.

В принципе, мужик был прав. Пиво она открыла в первую очередь. А потом, когда он уже ушел, взялась и за остальное. Сначала сосиски, затем яйца и бутерброды. Успокоив первый голод, съела угрей и сыры с плесенью. Хотя никогда до сих пор столько не ела, ей все было мало. Что ни поделать, похмелье это такое состояние, в котором организм пытается восстановить растраченные запасы витаминов и минералов. Анита подошла к холодильнику за очередной баночкой орехового масла. Слопала всю. Затем пачка арахиса и соленые палочки. Допила пиво и сделала себе кофе. К нему немножечко выпечки. Самую малость. Теперь она чувствовала себя намного лучше. Анита уселась на диване, пытаясь справиться с собственными внутренностями. Это что эе они тут такого вытворяют? Как долго будут ее держать? А может это какая-то изысканная система китайских пыток? Сначала подержат в богатстве и изобилии, а потом бросят в сырую и холодную нору…

Мужчина, который ее обслуживал, еще раз пришел сразу же после полудня.

— Можем ли мы поговорить?

— Еще не сейчас, прошу вас. Я разношу обеды. — Он подал Аните меню. — А вот вы знаете, что король Людовик, номера не припомню, ел обеды, состоящие из шестнадцати блюд.

— Не знаю.

— То был французский король. Честное слово, из шестнадцати. На закуску был цыпленок. Целый. А потом супы, мясное, дичь, ну а потом сладкое. Людовик мог сам съесть целый торт.

— Меня это не интересует.

— Понятно. Тогда прошу чего-нибудь выбрать. А во винная карта.

— Когда я смогу увидеть мужа?

— Не знаю. Не я принимаю здесь решения. Но… — мужчина заколебался. — С вами, честное слово, ничего плохого не произойдет, и вы и вправду выйдете на волю. Даю слово чести.

— В заднице я видела твою честь!

— Я понимаю, что вы нервничаете и злитесь. Вы испуганы. Но прошу вас не беспокоиться. Могу ли я выбрать что-нибудь за вас?

Анита открыла меню.

— Давайте «тюремную кашку», — попыталась она съехидничать, увидав подходящее название.

— О! — улыбнулся мужчина. — Превосходный выбор. Эту крупу привозят из Африки, много бекона и шпика, восточные приправы, кусочки десятка видов мяса. А к ней еще и салат, обильно политый оливковым маслом. Опять же, соусы. Мятный, если вы любите английскую кухню; так называемый жирный, это если вы предпочитаете украинскую кухню[48]; пикантный, если склонны к венгерской кухне[49]. И ко всему этому в качестве закуски предлагаю колдуны. Только не то дерьмо, что продают в магазинах. Настоящий литовский колдун величиной с русский вареник, и он плавает в компании трех десятков своих товарищей в сытной похлебке. Ну и к этому, естественно, крокетики. Ну и немножечко водочки. Вот буквально чуть-чуть. А на десерт предлагаю слойку с мармеладом. И сок из свежих овощей и фруктов!

Он побежал исполнять желания Аниты, та же глядела, совершенно ничего не понимая. К ЧЕМУ ВСЕ ЭТО? В том, что поар у них просто великолепный, она не сомневалась. С его талантами она уже успела познакомиться. Вот только чего они хотят добиться? Подсыпать яду в превосходную жратву? Ей были известны гораздо более простые методы. Если кто-то способен позволить подобный шик для похищенных, то, наверняка, все можно было бы устроить и быстрее. Да просто пристрелить во сне. И какую роль во всем этом играл ее муж?

* * *

Мужчина появился где-то через полчаса. Снова с многоэтажным сервировочным столиком на колесиках. Он начал подавать блюда через отверстие в решетке. Затем завернутые в салфетку столовые приборы и большую салфетку на колени.

— Приятного аппетита! — кивнул он Аните. А поскольку привычки земляков мне известны, то ты твот, на самый конец… мизерия[50]. Пани понравится.

— Не сомневаюсь.

Анита и вправду была голодна. Начала с колдунов. Превосходные! Каждый и вправду величиной с русский вареник. Каждый жег ей губы. Чуть лли не с наслаждением Анита высасывала из них сок. Густой бульон тоже был изумителен. Его она выпила с крокетиками. Женщина чувствовала себя наевшейся и вялой, но еда принесла и какое-то облегчение. Она взялась за «тюремную кашку». Так то была совсем даже не кашкой. Пирамида на тарелке оказалась достойной поэм! Все это готовил истинный мастер! Вдохновенное существо, с которым никто не мог сравниться. Анита запила чудо вином. Господи Иисусе! В ресторане за такой обед он заплатила бы с тысячу злотых. Это если бы еще существовал ресторан такого класса. Ну и если бы она когда-либо решилась потратить половину своей зарплаты на один обед. Анита выпила пару глоточков водки. И взялась за салатик, хотя ей и казалось, будто бы ничего уже в желудке не поместится. Нет, называть этого повара мастером было оскорблением! Незаслуженно нанесенной пощечиной. Он был первейшим гением среди гениев. Никогда в жизни она не ела столь совершенной еды, никогда не мечтала даже в самых смелых снах. Еда походила на оргазм. Потом десерт, вино. Анита набила желудок до границы возможности. Так ведь этот чужой тип был прав. Еще мизерия! МИЗЕРИЯ!

С огромным трудом она добрела до кровати. Рухнула на нее, и хотя ей хотелось спать, Анита включила плазму на потолке.

* * *

Аниту разбудила пара типов, которые молниеносно надели ей наручники и сунули кляп в рот. Не совсем до конца проснувшись, женщина переводила перепуганный взгляд от одного к другому.

— Мы ужасно извиняемся, проше пани. Это совсем ненадолго, все потому, что приехала полиция. Как только они уедут, мы сразу же все снимем!

Они ушли, а до нее потихоньку доходило. Полиция! Ее коллеги! Ее обнаружили!

И помчалась в оранжерею, где было панорамное окно.

Патрульная машина стояла у ограды. Один полицейский стоял, опираясь на капоте, положив руку на кобуре. Абсолютно в соответствии с предписаниями. Второй шел в направлении дома. Господи! Так она его знала! Кшисек Здзенницкий. Вместе они бывали на шашлыках, целыми фсемьями. Урра! Полиция рулез!

Кшисек направлялся в сторону входа. Он глядел прямо в односторонне прозрачное окно, за которым стояла Анита. Если бы она только могла говорить, то кричала бы: «Кшисек! Кшисек! А ну-ка прихуярь им!». Победа, победа, победа! Классическая ситуация, один мусор у автомобиля, рядом с радио, с рукой на волыне, второй идет в патруль. Хана уродам! Хана! Полиция рулез! Сейчас всех их захапают.

На встречу полицейскому вышел ее муж.

— Ну чо, Крых, привет, — сказал он. Ведь они превосходно знали друг друга. Поездки на рыбалку, шашлыки… Вечеринки в кафешках и кегельбанах. Брак в течение полутора лет — ее бывший знал, наверное, всех ее коллег по комендатуре.

— Привет. Можем мы где-нибудь присесть?

— Что? — притворялся изумленным ее бывший. — Даже такие страшные известия?

— Ну… возможно, не слишком приятные.

Они присели на подоконнике оранжереи. Анита видела их задницы. Слышала голоса… Но сама ничего сделать не могла.

— Помнишь нашу последнюю поездку на рыбалку? — начал Кшисек. — Я говорил тебе тогда, что твоя бывшая станет «подставой» в операции.

Какое-то ужасное подозрение проклюнулось в голове Аниты.

— Ну, помню.

— Ну а теперь плохое сообщение. Я знаю, что вы друг друга не любите. Но… — он замялся.

— Что случилось?

— Ее похитили. Вся полиция с ума сходит.

— Нашли что-нибудь? — Ее муж какое-то время глядел на коллегу с серьезным выражением лица. — Ничего?

— Боже, я же говорил тебе, ну, когда ловили рыбу, что у нее GPS и пистолет с запасной обоймой. С ней ничего не должно случиться!

Анита выла. Господи Боже и дева Мария! Это Кшисек рассказал ее бывшему мужу, что у нее имелся GPS? И потому тот схватил ее за правую руку? Потому. Потому, дура. А теперь думай!

— Вот ты и знаешь. У нее имеется пистолет и запасная обойма

Да заткнись же, дебил! — орала про себя женщина.

— Думаю, что какие-то шансы у нее есть. У нее тот чертов передатчик. Как только она нажмет кнопку, мы засечем ее в три секунды.

Замолчи, кретин!

— Все это у нее было в сумочке. Даже не знаю, почему она им не воспользовалась. Но предпочел приехать к тебе сам. Предпочел сообщить лично.

— Я понял, старик, — согласился ее бывший муж. — Это хорошо, что приехал.

Кшисек кивнул.

— Тогда, на рыбалке, когда я тебе все это рассказал… — он заколебался. — Не думал я, будто бы существует реальная опасность. Мне очень жаль. Знаю, что под конец вы друг друга недолюбливали, — повторил он. — Только это всегда больно. И похитили ее, скорее всего, под ее домом.

— Спасибо, Кшисек, что приехал. И ты прав. Мы уже один другого не любили. Но нас объединяло много совместно прожитых лет.

Анита в отчаянии начал биться головой в непробиваемое стекло. Руки у нее были скованы за спиной, во рту — кляп. Слышать ее не могди. Так что головой она билась до полной отключки.

— Что там у тебя стучит? — удивился Кшисек.

— Рабочие канализацию заканчивают, — ответил бывший.

— Ааа… — полицейский тяжело поднялся. — Ну ничего, Ясек, держись. Буду сообщать тебе обо всем.

— Благодарю, старик. Спасибо за то, что приехал.

— Это наша обязанность. Тем более, по отношению к приятелю.

— А знаешь? После развода мы и вправду относились к себе спокойно. Но все равно — жалко.

— Ну конечно. Не беспокойся. Буду тебя информировать о развитии следствия. И не забывай, у нее в сумочке GPS и пистолет, как уже говорил. Быть может, ей и удастся.

— Понятно. — Бывший муж тоже поднялся с подоконника. — Когда смотаемся на рыбалку? Может, на эти выходные?

Анита выла. Но снаружи ничего не было слышно.

— Шикарно. В субботу меня бы устроило. Жена с малышней едет на море.

— Ну а ты, как обычно, на посту.

Полицейский только мотнул головой.

— Такая работа. Ну да ладно. Пока, и извини за неприятные вести.

— Пока. До встречи в субботу.

Анита глядела, как Кшисек уходит. В соответствии с уставом, с рукой на кобуре. Второй, что находился у патрульного автомобиля, тоже был готов к действию. Женщина начала хлюпать носом. Она находилась от них на расстоянии в несколько сантиметров. А сейчас — и она прекрасно об этом знала — поедут в комендатуру заполнять бумажки по каким-то там делам. А она находилась от них на расстоянии в несколько сантиметров!

* * *

— Проше пани!

Анита очнулась от беспокойной дремоты.

— Подойдите к решетке и дайте руки, чтобы я мог снять наручники.

Женщина разочарованно подошла. Мужчина снял и завязки кляпа.

— Что вам подать на полдник? Сами выберете или положитесь на мой выбор?

— Когда я увижу мужа?

— Завтра. Пожалуйста, вот вам крем с ланолином для запястий. Эти два типа ну такие грубые. Так сильно зажимают наручники! Ну кто такое видел?

— Завтра? — спросила Анита. — И я обо всем узнаю?

— Ну да. Естественно.

— А у вас есть что-нибудь сладкое?

— Понятное дело. Сейчас принесу.

— А сигареты? Я вчера всю пачку выкурила.

— Уже бегу.

Мужчина обернулся в несколько минут. Анита получила сладкую выпечку, засахаренные фрукты и холодный шоколадный крем. И вдобавок: бананы, политые карамелью.

По причине взволнованности, Анита съела все. Она закурила сигарету и заварила себе кофе. Это Кшисек! Это этот кретин рассказал мужу про передатчик! Господи! У нее не было ни малейшего шанса. Ведь ее экс знал всех людей из комендатуры, что бывали у них в доме. Всех! И с каждым был на «ты». Ну а теперь «озабоченный» бывший муж получит любые сведения относительно следствия. Так что конец истории. Ее истории.

— Проше пани? — За решеткой тот же самый мужчина. — Что будете ужинать? Подать меню? Или снова на мой выбор?

— Что, уже ужин?

— Те дамы, что у нас пребывают, любят есть часто.

— Не поняла.

— У нас наилучшая кухня во всей стране. Я предлагаю поужинать сейчас, потому что потом будет подкурек.

— Что это такое: «подкурек».

— Еда, которую потребляют после ужина, перед самым сном.

— А вы тут что? Ведете ресторан для заключенных?

— Пани никакая не заключенная.

— И это означает, что я могу выйти?

— Сможете. Уже недолго. Я не лгу.

Анита глядела на мужчину ошалевшими глазами.

— Неси чего угодно.

* * *

На следующий день Анита увидела мужа. Тот принес с собой стульчик и поставил перед решеткой, чтобы переговорить как-нибудь по-человечески.

— Что вы здесь вытворяете? — взвизгнула Анита.

— Сейчас все объясню, — бывший предпочел вести себя мирно.

— Что вы тут вытворяете?

— Позволь, что начну с самого начала.

— Буду благодарна.

— Один швед женился на польке, а та ему изменила. Не повезло ей, потому что он был шведским мультимиллионером, о чем она и не знала Ну, ты знаешь, такой себе отпускной секс, а потом и брак, заключенный в маленькой церквушке под Краковом.

— И что? Он нанял коммандос, чтобы ее похитить и прибить?

— Нет. В отчаянии он приехал в Польшу, когда она к нему приехала, чтобы найти ее. Он разыскивал ее по разным забегаловкам, пил все больше, но искал свою женщину.

— А не легче ли было нанять детектива?

— Он нанял. Его жена ушла с каким-то вонючим пьяницей, который вытянул у нее все деньги на водяру. Ну да ладно. Все это неважно.

— А что важно?

— Видишь ли. В одной из пивных он встретил поляка, который очутился в подобной ситуации. И он рассказал шведу историю собственной жизни. Он по уши втрескался в коллегу из своей конторы. Та его бросила и стала ходить с другим коллегой по работе. Мужик придумал гениальный план. То был его приятель». Если вообще можно так говорить в данном контексте. Тем не менее, этот тип свою бывшую любовницу знал. Под предлогом дружбы, он передавал ее новому любовнику, причем часто, ее любимые шоколадные конфеты. Та их пожирала и… Ну, растолстела так, что этот второй нашел себе другую. Зачем ему было ходить с каким-то жиртрестом, от которой у всех отвращение.

— Почему ты мне все это рассказываешь?

— Дай мне закончить. Этот мужик ее просто любил. И хотел иметь ее назад. Он хотел иметь ее по причине любви.

— Потому что?

— Потому что ее любил. Он рассказал об этом шведу, и они устроили заговор. Летективы обнаружили жену мультмиллионера и сообщили координаты. Поляк нашел соответствующую группу. Девицу поймали и откормили так, что никто другой уже не пожелал бы на нее глянуть. Кроме шведа, который ее по-настоящему любил.

— Ага. Выходит, все эти деликатесы — это всего лишь повод откармливать меня до смерти?

— Нет. Этот шведский мультимиллионер, вместе с поляком, создал организацию. Они помогают мужьям, которых бросили жены. Но только таким, которые их все еще любят.

— Погоди. Ты хочешь меня держать в тюрьме, оплачиваемой шведским мультимиллионером до самой смерти?

— Нет. Ты получишь свободу, как только пожелаешь.

— Так я хочу уже сейчас!

— Пока что это невозможно. Но потом мы тебя отпустим, как только захочешь…

— Это у тебя шарики за ролики в мозгах заехали! Нормально! Зачем ты мне это делаешь?

— Потому что люблю тебя, — ответил тот немедленно.

— Что? — онемела Анита.

— Я тебя люблю.

— И желаешь откармливать меня, как корову, чтобы я потеряла привлекательность? Ты чего, поехал: А если я объявлю голодную забастовку? Что тогда?

— Не делай этого. Иначе тебе дадут препарат, вызывающий чудовищный голод. Вроде как, это невозможно выдержать.

— Сумасшедший! Псих!

— Я люблю тебя, — повторил бывший. — Просто я люблю тебя, и хочу, чтобы ты была рядом.

— Объявляю голодную забастовку! Ничего не стану есть!

— Тогда тебе в рот сунут трубку, через которую станут заливать жир. Не делай этого. Болезненно, неприятно, связано с отвратительными побочными явлениями. Не лучше ли сделать все приятным образом?

— Что сделать?

— Откормиться, потолстеть. Здесь самая лучшая кухня в мире. Ведь приятный приговор, правда? А через годик мы тебя выпустим. Пойдешь, куда захочешь, или останешься. Ну кто еще может помечтать о таком заключении. Можешь ли ты позволить себе хоть один обед, который ты здесь съела? В кабаке заплатила бы с половину своей зарплаты. И это при условии, что найдешь столь дешевый кабак с таким качеством услуг.

Он склонился к решетке.

— Можешь делать, что захочешь. Через год, плюс-минус, мы тебя выпустим.

— Это когда я сделаюсь жирной? Знаешь, да ты смешон со своей театральной местью.

— Никакая это не месть. Просто я тебя люблю.

* * *

Возле туалета имелись весы. Анита встала на них. Ну ладно, в последнее время она позволила себе лишнего. Девяносто три килограмма. И чего он хотел достичь? — размышляла она о муже. Ну ладно, откормлюсь, где-то, до ста тридцати. Будет уродливой, и мужчины на нее даже и не глянут. Так ведь этот вес можно сбросить за месяц, и снова она будет привлекательной.

Неожиданно, совершенно иррационально, Анита поглядела в зеркало. За месяц? Тетка, не обманывай себя.

Она пошла в кухню за ореховым маслом. Есть начала прямо из баночки. Она всегда ела, когда нервничала или злилась.

— Проше пани! Проше пани! — орал прислужник, который обслуживал Аниту с другой стороны решетки. — Сегодня у нас день венгерских вкусностей.

Она подошла к окошку.

— И что там у вас имеется?

— Ну, пани, вроде как, любит венгерские блюда.

— А какие «вкусности»?

— Имеем гуляш, блинчики по-венгерски, рыбный суп «халасле» и нечто очень пикантное: кусочек барашка, очень молоденького, но так приготовленного, что у самого слюна изо рта льется. А на закуску: салями. Понятное дело, Egribikaver, ну и, конечно же, «плиска»[51]. Чем-то ведь запить нужно.

Анита брала у служащего блюда.

* * *

Весы возле санузла были неумолимыми. Анита дошла до психологической границы. Сто килограммов. Часть блюд решила выбрасывать в сортир. А интересно, имеются ли здесь камеры?

Но когда нервничала, ей вечно хотелось чего-нибудь сладенького. А пока что она открыла еще одну баночку с ореховым маслом.

* * *

Анита решила делать отжимания, бегать на месте, заниматься аэробикой. Ведь у нее имелась самая лучшая во всей стране стереосистема.

Сто тридцать килограммов.

* * *

В задницу с этими весами! Явно поломались! Сто пятьдесят кило!

* * *

Господи Иисусе, какой же уродиной она стала. Терпеть не могла своего отражения в зеркале. Тем не менее, ей давали все блюда, которые она хотела. Анита испытывала волчий голод. Ее служитель заполнял ее холодильники каждый день. Так же он заменил гардероб в шкафу, чтобы она могла хоть что-то на себя напялить. Часто она беседовала с мужем. И эти беседы даже были приятными. Какие-то приятные воспоминания, сплетни о знакомых.

Сама она уже едва передвигалась. Двести килограммов.

* * *

Весы точно поломались! По причине того, что данный факт ее так разнервничал, Анита съела целую баночку шоколадного масла перед ужином. Ну конечно же — весы поломались. Это же очевидно.

* * *

Полиция посетила их еще дважды. И всякий раз Кшисек объяснял ее мужу, что они ничего не выяснили. Но, поскольку тела не было найдено, имеется надежда, что Анита еще жива. А они удвоят свои усилия и сделают все, чтобы найти свою коллегу. Надежда есть, надежда имеется, пояснял он. Анита уже не билась головой в окно, потому что не могла подняться с постели. А на весах закончились цифры.

* * *

Муж ухаживал за ней. Смазывал кремом, массировал, вкладывал тряпочки между складок ее кожи и переворачивал с помощью специального вспомогательного подъемного крана, чтобы у нее не было пролежней. Решетки в ее апартаменте давным-давно уже никто не запирал. Сама она двигаться не могла. Зато она знала, что он ее по-настоящему любил. Понятное дело, платонически, потому что при таком весе сексом заниматься было никак невозможно. А вот любила ли она его?

* * *

Как-то раз он с помощью крана перенес Аниту на специальное кресло с колесиками. С помощью двух других мужчин он вывез всю эту невероятную конструкцию на берег небольшого озера. А вокруг все было так красиво! Май, весна брызгала из каждого древесного побега. Анита видела вдалеке несколько подобных кресел с женщинами и их мужьями.

— Ты уже свободна, дорогая. Можешь идти, куда пожелаешь.

Анита даже не пошевелилась.

— С весом более чем триста кило? — буркнула она. — Далеко я не дойду.

— Если хочешь, мы подвезем тебя в любое место, которое ты только укажешь.

Бывшая жена глянула на своего экс-мужа. Тот говорил со всей серьезностью.

— Съешь чего-нибудь, дорогая?

— Принеси меню. И…

— Да, слушаю?

Анита решилась на отчаянный шаг. Ведь он знал, что было при ней в момент похищения. Но иногда можно сыграть и в «дурака».

— У меня забрали сумочку. Там у меня была парочка личных мелочей.

— Ну конечно же, дорогая!

Он побежал в сторону виллы-тюрьмы. Анита же притворялась, будто бы читает меню. Женщина и вправду испытывала голод, но сейчас буквально дрожала от напряжения. Неужто он поведется на такую дурацкую штучку? И есть ли в ее сумочке что-то еще?

Бывший прибыл через пару минут.

— Пожалуйста, дорогая.

— В общем я выбрала креветки в пикантном соусе, омлет с вином, гренки со смальцем и шкварками. Ну а потом еще подумаю.

— Понятно. Уже несу.

Когда он ушел, Анита проверила сумочку. Господи! Там до сих пор был ее передатчик, все еще действующий, судя по мигающему светодиоду, и пистолет с запасной обоймой. Она перезарядила оружие и сняла с предохранителя. Дотронулась до кнопки устройства локализации. Господи! Достаточно нажать посильнее, и через несколько минут здесь будет несколько патрульных машин, а потом еще и антитеррористическая бригада. Сама же она была вооружена и опасна. Одно нажатие, и вся полиция примчится сюда с пеной на губах.

А потом совершенно иррационально подумала: как она покажется подругам с работы со своими почти тремя сотнями килограммов. Ну ладно. Она ведь не покажется. Ее ведь станут лечить. Лечить? В госпитале, с их нищенскими условиями, с их жратвой, которую только в сортир и выбрасывать? С их разваренной, воняющей лизолом картошкой?

Что будет, когда коллеги по полиции увидят ее? Плюс у нее имеется — решиоа дело. Но вот как им показаться в подобном состоянии? И на ней висит минус: она позволила себя схватить, словно малолетняя дурочка. Впрочем, это менее всего важно.

Путаница мыслей. Что делать? Стрелять во все стороны и вызвать сюда половину польской армии, или…?

Или что?

Ее муж возвращался с большим подносом. И он совершенно не был удивлен, увидав пистолет. Только улыбнулся.

— Ты свободна, как я уже говорил, — он начал раскладывать салфетки на вспомогательном столике. — Сделаешь только то, что пожелаешь.

— И даже, если выстрелю в тебя?

— Стреляй. Самое большее, ты убьешь человека, который все время тебя любит. И это тебе известно.

Анита закусила губу.

Господи! Он ее по-настоящему любил. Теперь убедилась в этом. Подверг себя страшному риску, вписываясь в преступную организацию Ради не! Рискнул своими жизнью и свободой. Ради нее! Он любил ее по-настоящему. Только сейчас это дошло до Аниты.

Она глядела, как ее муж раскладывает салфетки.

— Дорогой?

— Да, Аниточка.

— Дай кА мне карту вин.

— Пожалуйста!

— Да, и еще одна просьба.

Да?

Она подала ему GPS и пистолет.

— Выбрось все это в озеро.

А если Бог это я?

(A jeśli to ja jestem Bogiem?)

Графитового цвета хонда промчалась по мосту Тысячелетия[52], как будто тот был обычным мостиком над небольшой речушкой, а не одно из крупнейших строений такого типа во всей стране. Водитель даже не успел глянуть ни на зимнюю стоянку грузовых барок, ни на парусные лодки, стоявшие у набережной полуострова. Надежная Кася, или же штурман Джи-Пи-Эс, делала свою работу без сучка без задоринки. И нельзя сказать, будто бы водитель не помнил трассу, но компьютерная девица всегда успевала напомнить о том, чтобы сменить полосу движения. Весной Ружицкий ездил задумчивым и счастливым, хотя бы по причине льющегося в окно теплого и пахнущего свежестью воздуха. Когда Кася приказала ему свернуть направо, пришлось притормозить. На Поповицкой пробки, правда, не было, всего лишь легонький запорчик. На Пильчицкой он снова нажал на педаль газа.

— Держись левой стороны, — напомнила Кася.

Она была права, а весенний вечер способствовал задумчивости. Ружицкий включил поворотник. Обнаружив просвет в сплошном потоке машин, идущих с противоположной стороны, он свернул влево, на широкую, осененную платанами подъездную дорогу. Бесконтактный датчик поднял шлагбаум; когда водитель заглушил двигатель, стекла поднялись самостоятельно.

— Добрый день, пан доктор! — Беата, секретарша шефа налетела на паркинге, когда Ружицкий не успел еще толком выйти.

— Привет, красавица Беата. Плохо, совсем паршиво или все катится в задницу?

Женщина слегка скривила носик.

— Скорее всего, последнее.

— Даже так?

— Дело даже не в том, — девица едва поспевала за ним, стуча каблучками по гранитной плитке. Чувство равновесия у Беаты было просто фантастическим — ни разу не споткнулась. — Новых пациентов только двое. Зато дети крупных шишек! Шеф обделался, сидит с ними сейчас и не знает, что делать.

В присутствии Ружицкого Беата могла позволить себе пооткровенничать и даже матерок подпустить. Доктор считался «своим парнем».

— Вот же, блин. А я так надеялся на спокойную ночь.

— Надеялся, говоришь?

Беата глянула искоса, бегом поспешая за Ружицким. Но его взгляда ей уловить не удалось.

— Ну да, необходимо помнить о надписи над карнизом у входа: «Оставь надежду, всяк сюда входящий»[53].

Секретарша инстинктивно зыркнула в ту сторону. Да нет, девиз по-прежнему гласил: «Мы — ваша надежда». Огромные двери беззвучно раздвинулись перед ними.

— Пан доктор! Пан доктор, что с моим сыном?

— Пан доктор, Оля останется нормальной?

Ружицкого осадила толпа из полутора десятков членов семей, перемещавшихся туда-сюда по шикарному вестибюлю. Беата вместе с тут же подбежавшим портье расталкивали наступавших цепью людей.

— Пан доктор, на вас одна надежда!

— Пожалуйста, умоляю вас. Вот все результаты анализов из больницы… Пан доктор!

Полная женщина размахивала веером бумажек. Но портье был выдрессирован как следует: настырную просительницу он отпихнул и деликатно, и в то же время решительно.

— Сейчас вас пан доктор принять не может! — голос у портье был очень решительным. — Приходите только в назначенное вам время.

Беата открыла ключом внутреннюю дверь. Эта дверь не могла быть автоматической, иначе толпа прорвалась бы в коридор. Портье искусно переместился из авангарда в арьергард, превратившись в Рейтана[54].

— Господа, нельзя, — заслонил он проход всем своим телом. — Нель-зя!

— Но только пан доктор может нам помочь!

— Нельзя! — только и повторял тот. — Приходите в назначенное вам время.

— Но ведь…

— Но ведь пан доктор без предварительной договоренности не принимает.

Беате удалось плотно закрыть стеклянную дверь. К счастью, та была звуконепроницаемой.

— Что это за пациенты? — спросил Ружицкий.

— Те, что от пана министра, так там несчастный случай.

— Какого министра?

— Не знаю. Я его по ящику не видела.

— Может — Странных Действий?

— Не-е, Клиза[55] я знаю, — молниеносно отрезала секретарша. — Этот тут, похоже, какой-то зам или что-то в этом роде. Шеф должен знать.

— А что с ним?

— Не с ним. Сын на мотоцикле во что-то врезался. Позвоночник, полный паралич тела, едва-едва шевелит головой. Каждую ночь у него кошмары. Ему снится, будто бы он парализован, мучается, пытается проснуться, а когда просыпается, то…

— Господи Иисусе! — Ружицкий взмахнул рукой. — Иисусе Христе! — он даже резко остановился. — Сочувствую! Выходит, что самый страшный ужас — это действительность.

— Ну так, — Беата тоже остановилась. — Помочь нам удастся?

— Если проявит волю к сотрудничеству. Ведь он сейчас в некоем чудовищном коконе, сотканном из ужасов. — Ружицкий продолжил движение по коридору. — Гл только это будет пахотой под уклон.

— Потому-то вся надежда только на вас.

— У хирургов помощи просить, конечно же, не станем?

— А они ничего и не сделают. Согласно их знаниям, паралич — это до конца жизни.

Мужчина кивнул.

— А второй случай?

— Дочка местной шишки. Пятнадцать-шестнадцать лет. Всю ночь спит и смеется. Родители подозревают, что у нее не в порядке с головой.

Ружицкий расхохотался.

— Сами они ненормальные. Через неделю их совершенно здоровая доченька вернется домой.

— Э нет, нет-нет, — погрозила ему пальцем Беата. — Пан шишка очень даже бабланутый, а у нас здесь частная клиника. Так что приказ от начальства таков: придержать девицу здесь не меньше месяца.

«Бабланутый». Что это за прилагательное? «Имеющий много денег»? Мужчина чувствовал, что иногда начинает теряться в меандрах новояза.

— Можно устроить и пару месяцев. Чего-нибудь придумаю.

Они улыбнулись друг другу. Перед кабинетом шефа Беата обтянула на себе форменную юбку и поправила галстук, который, как обычно, указывал не в ту сторону на ее обильной груди.

— А пока что… в ад.

Женщина открыла дверь в директорский кабинет и вошла первой, чтобы вызвать необходимое впечатление.

— Представляю вам, — пауза для усиления эффекта, — пана доктора Ружицкого.

Зато сам представленный такого уж сильного впечатления не произвел. В обязательном порядке он должен был быть в белом халате, со стетоскопом на шее и с идентификатором на груди, с серьезным, озабоченным выражением лица и сочувственным отношением, что бы это ни значило. Тем временем, пан министр со своей заплаканной женой увидели довольно-таки молодого типа, одетого в нечто такое, что мог бы надеть и их сын, если бы не лежал сейчас парализованным, с руками в карманах и в поднятых на волосы пляжных очках.

— Приветствую вас.

Профессор Станьчик, шеф этой частной больнички, поднялся из-за стола. Когда он вытирал покрытое потом лицо, в нем не было ничего от оригинала Матейко[56]. И вообще, в голове у него творился такой бардак, что о надлежащей презентации он позабыл.

— С вами случилось ужасное несчастье… — начал он.

Ружицкий оперся задом на подоконнике панорамного окна. Интересно, бывают ли несчастья не ужасными? Такие, к примеру, мини-несчастья? Все зависит от того, как посмотреть. Но что бы он не думал о болтовне шефа, перед этой парой предстал мега-ужас. Но и его нельзя было сравнить с тем, что переживал их сын.

Он пытался переждать напор слов сбитых с толку родителей. «Вы — наша последняя надежда» (похоже, они понятия не имели о невидимой надписи над дверью клиники). «Пан доктор, умоляю вас, умоляю, умоляю…» (да хватит же, баба, а не то совсем рукав заслюнявишь). «Мы незамедлительно покроем все расходы, в том числе — и частные» (это озабоченный отец, вот интересно, комитет по борьбе с коррупцией успел установить свои микрофоны? Если так, то у парней, торчащих у магнитофонов, сегодня был праздничный денек), но шеф стоял по стойке смирно и лишь повесил услужливую маску на лицо. «Заклинаем вас всем святым…» (священники, блин, нашлись. Интересно, а в какого же бога они верили сейчас, поскольку тот добренький, из их детства, облажался по всему фронту). «На коленях в Ченстохову поползем, если вы хоть что-нибудь… (ага, старый Бог, похоже, не подвел, ну, мелкий прокольчик в работе случился). Ружицкий вспомнил первое подобное обещание, данное Бог знает когда. Вроцлав — Ченстохова, сто девяносто четыре километра — в компьютере проверил. На автомобиле — два часа и сорок шесть минут. К сожалению, время, необходимое для того, чтобы добраться по маршруту, ползя на коленях, Google maps не сообщали. Впрочем, не было и потребности, ведь никто не пробовал.

Никто. Хотя сам он несколько раз с поверенными ему задачами справился. Сам он слово держал. В отличие от Господа Бога, который лишь говорил о любви и способствованию. Только лишь говорил. Потому что грязную работу выполнял Ружицкий.

Мужчина почувствовал возбуждение. У него сузились зрачки, дыхание ускорилось. Он понимал, что нужный момент вот-вот наступит. Чтобы по нему никто ни о чем не догадался, он подошел к шкафу и извлек собственный халат. Да, да, его халаты находились даже в кабинете шефа. В частной клинике профессионалов ценили. С крючка он снял стетоскоп, повесил себе на шею. Пристегнул блестящий пластиковый беджик с фотографией. Сейчас он уже был в собственных доспехах, гораздо более изысканных чем те, которые носили рыцари. Ружицкий неспешно повернулся. Теперь самый важный момент. Он ждал, когда будет брошена перчатка. Ждал того волшебного мгновения, делавшего так, что его работа смело могла конкурировать с самым крутым сексом.

Тетка выплевывала слова с пулеметной скоростью.

— Он же такой бедненький, полностью парализованный. Врачи говорят, что так с ним будет до самого конца. Мой бедненький мальчик. И каждую ночь ему снится, будто бы он парализован. Он и стонет, и кричит, и буквально воет. Не может проснуться. А потом… Потом самое страшное. Он просыпается и…

— И убеждается в том, что сон — это реальность, — закончил за нее Ружицкий. — А самое паршивое то, что из этого сна уже нельзя проснуться.

— Ну да! Да! Все именно так! — со слезами вопила та.

Мужчина чувствовал, как волосы на шее становятся дыбом, как руки покрываются гусиной кожей.

— И вот уже полгода я каждый день стою на коленях в костеле! — взвизгнула женщина. — И даже Бог не помогает мне!

В мыслях Ружицкого что-то взорвалось. Это был он — тот самый момент. Перчатка была брошена. Несчастная мать коснулась его руки.

— Пан доктор, можете ли вы помочь моему ребенку?

Перчатка была брошена. Он наслаждался этим мгновением. А интересно, кто ее поднимет. Кто поднимет перчатку. Господь Бог? Или…

— Но, пани… — включился Станьчик. — Пану доктору вначале необходимо увидеть пациента.

Но Ружицкий отрицательно покачал головой, что ввело остальных присутствующих в легкий ступор. Они подозревали самое худшее. Это конец…

— Пан доктор, так можете ли вы помочь моему ребенку? — произнесла заплаканная женщина исключительно в силу инерции.

Перчатка спокойно лежала на земле. Ружицкий решил ее поднять. Он улыбнулся.

— Да, проше[57] пани, — спокойно произнес он.

Всю троицу на мгновение словно парализовало. Первым очнулся Станьчик.

— Пан доктор Ружицкий — специалист высочайшего класса. Международного формата, — разворачивал он рекламную байку частной клиники «all inclusive». — Во всей Европе не найти лучшего профессионала. Да что там в Европе, вполне возможно, что и во всем свете!

Вторым пришел в себя отец пациента.

— Я покрою абсолютно все расходы. Заплачу любую цену. Прикажу привезти самые дорогие лекарства…

— Пан министр, мы не хирурги и тела ему никак не исправим.

— Я знаю. Знаю. Но вот кошмары…

— Вот как раз на них мы и специализируемся.

— Я заплачу любые деньги.

— Счет-фактуру вам выставят в бухгалтерии клиники, — сухо продолжил Ружицкий. Все это время он глядел в глаза женщины. Та на него тоже глядела, и все время с явным недоверием. Она не знала, что сказать. Только это никакого значения не имело. Ведь он поднял перчатку, за которой никто более важный склоняться как-то не желал.

— Вы и вправду ему поможете? — сил ее хватило только на шепот.

— Да, — повторил тот.

Он поправил болтающийся на шее стетоскоп и направился к выходу.

— Мне необходимо увидеть пациента.

После чего остановил супружескую пару жестом руки.

— Самому.

* * *

Молодой человек лежал в приемном покое для VIP-пациентов в компании профессионально озабоченных медсестер и столь же замечательно притворявшегося озабоченным рослого медбрата. Частная клиника всегда стояла к клиенту лицом. Увидав Ружицкого, младший персонал сорвался со стульев.

— Добрый день, пан доктор! — слаженно проскандировали они, вытянувшись по стойке смирно.

— Мне бы хотелось остаться с больным наедине.

— Да, конечно.

И молниеносно испарились. Ружицкий пододвинул себе стул так, чтобы лежащий на носилках парень мог его видеть. Пару минут они оба оценивали друг друга взглядами. Мужчина не знал, что вычитал парень, но сам увидал самое дно падения, место, где-то далеко-далеко за последними границами самой робкой надежды. Если бы какой-то художник пожелал создать портрет, названный «Банальность геенны», то в его распоряжении имелась замечательная модель. Причем такая, которая не смогла бы пошевельнуться в ходе позирования.

— Ну что, привет, — буркнул Ружицкий.

Реакции — ноль. Правда, никакой реакции он и не ожидал. Из своего мизерного арсенала пацан как раз достал последнюю проржавевшую пукалку: бунт против действительности. По сравнению с теми силами, что стояли напротив, бунт можно было усмирить на «раз-два». Но пока что Ружицкий понятия не имел, как вырвать парня из растительного состояния. В кармане у него имелась верная пластиковая муха, выглядевшая точь-в-точь как настоящая. Как правило, пациенты хоть как-то реагировали, когда он вытаскивал ее, оглядывал, нюхал и совал себе в рот. А потом делал вид, будто глотает. Но тут этот номер не пройдет. К сожалению, свой легковоспламеняющийся галстук он забыл. Видя языки пламени на шее врача, пациенты, как правило, все же решали отозваться. Но не этот… Крутой профессионал. Бунт на всю катушку. И что тут поделаешь? Еще в кармане имелась пачка искусственных сигарет. Можно было прикурить одну, а потом забычковать в собственном глазу. Впечатление сумасшедшее, хотя на самом деле все было безболезненным и безопасным. Отличная цацка. Но, опять же, не здесь и не сейчас. Тем более, что после этого глаз дико чесался. Ну что же… Ружицкий задержал дыхание чуть ли не на минуту. Когда лицо побагровело, все с той же безразличной миной, совершенно неожиданно он свалился со стула на землю, исчезнув из поля зрения пациента. И удобно улегся на полу.

Крутой профи, чертовски крутой. Почти две минуты выдержал.

— Эй, ты! — все-таки прозвучал голос. — Ты там живой?

Ружицкий лежал молча.

— Ты, курва, ты там живой?

Как же, как же, так я тебе и сказал. Три «ха-ха». Еще минута тишины. Мужчина был впечатлен сопротивляемостью парня. Но пока что с методом «мертвого доктора» никому справиться не удавалось.

— Эй, ты. Кончай уже ваньку валять. Я же знаю, что ты живой, и все это так, для прикола.

Но голос уже был слегка обеспокоенным. Точностью в соответствии с инструкцией по применению данного метода.

— Блиин, курва… Эй! Вы, там! Помогите!

Младший медицинский персонал, ожидавший под дверью, даже если чего и слышал, реагировать не смел. Они прекрасно знали, в чем тут дело. В частных клиниках работали опытные люди.

— Эй! Тут ваш коновал на полу кончается! Бегом сюда!

Ружицкий прополз под носилками. Пользуясь тем, что парень повернул голову в другую сторону, он налил себе чашку кофе. Затем, уже с трудом, прополз назад.

— Эй, этот придурок сейчас здесь коньки отбросит! Придите же кто-нибудь!

Ружицкий бросил ложечку на пол, с противоположной стороны носилок. Когда парень повернулся, чтобы увидать, откуда этот звук, врач занял свое место на стуле.

— Говорю же вам, этот комик дуба врезал! Блин, тут человек умирает…

Слыша громкий глоток, парень зыркнул в сторону стула. На мгновение застыл, но Ружицкий не обращал внимания. Он пил свой кофе, глядя в освещенное лучами заходящего солнца окно.

— Ты! Ты, ты… Думаешь, курва, что ты такой остроумный?!

Взгляд не отклеивается от окна. Еще глоточек из чашки.

— Можешь, бля, орден себе пришпилить за великие достижения в области медицины, шут гороховый!

Боже, как же легко предвидеть все их поступки. Ружицкий вынул из кармана орден «Виртути Милитари»[58] и, с тем же самым безразличием, пялясь в окно, прицепил его себе на халат. При этом ни разу не глянул в сторону. Просто цедил кофе. Пацан не мог найти подходящих слов. Тишина затягивалась.

— Ты… Ты знаешь, что ты кретин…

Только сейчас Ружицкий отвел глаза от окна.

— А ты знаешь, что с орденом — это легко, — буркнул он в ответ. — А вот один мужик меня просто потряс. Он попросил, чтобы я задницу себе вылизал.

Снова тишина.

— И что? — все-таки прозвучало через минуту. Бинго! Первая стычка выиграна

— Ну-у, курва, не такой уж я спортивный, — перешел Ружицкий на язык пациента. — А когда снял штаны, чтобы все-таки попробовать, зашла медсестра.

И снова воцарилась тишина. Все-таки парень был не дурак. Постепенно до него доходило, что эта старинная, проржавевшая пукалка, вытащенная из заплесневевшего подвала под названием «бунт», не работает. Он был беззащитен. И сейчас уже знал об этом.

— И чего, комик, это вроде как ты будешь меня лечить?

— Не-а, — покачал тот головой отрицательно и отставил кофе. — Я не буду тебя лечить, потому что я не врач.

— Это как это? Ведь все называют тебя «паном доктором», в струнку перед тобой тянутся.

— Именно так я их выдрессировал. А называют меня доктором потому, чтоб ты знал, что в свое время я написал диссертацию, защитил ее, и мне присвоили титул доктора.

— Так кто же ты такой, если не врач?

— Я доктор[59]-инженер архитектуры, — Ружицкий вынул из кармана копию диплома Политехнического, поскольку к этому он тоже был готов, и поднес парню прямо под нос. — Могу спроектировать тебе виллу, садик, дворец или камин. Полномочия на все это у меня имеются. Еще могу научить тебя начертательной геометрии. В этом предмете у меня двадцать лет практики.

Парень лежал, онемев, не зная, что и сказать.

— Погоди. Раз ты не будешь меня лечить, то что будешь делать?

— Я должен тебе помочь.

Того прямо передернуло.

— Ты что ли поможешь? — с издевкой процедил он.

Ружицкий кивнул.

— Да.

Он поднялся со стула и направился к выходу.

— Я буду ходить? — крикнул ему в спину парень.

Мужчина на миг обернулся.

— Ты чего? С дуба съехал? — Он пожал плечами. — Об этом спрашивай у хирургов или там у педиатров. Но не у архитектора.

Он открыл двери, но еще раз задержался.

— Не имею ни малейшего понятия. Врачи говорят, что нет. — Он потер подбородок. — Я не могу сделать так, чтобы ты станешь шевелить своими ногами, потому что этого как раз и не могу. Я всего лишь научу тебя ходить.

Он сделал несколько шагов и уже из коридора крикнул:

— В Библии же написано, что это просто. Достаточно лишь щелкнуть пальцами и сказать: «Встань и иди, сынок!»

Медбрат закрыл за ним дверь. Увидав прикрепленный к халату «Виртути Милитари», он сделал серьезную мину, щелкнул каблуками и отдал бравый салют. Медсестрички, со злорадными улыбками на лицах, двинулись за доктором по коридору маршевым шагом.

* * *

Родители девочки, вместе с маленькой[60] пациенткой сидели в приемном покое для VIP-персон. Поскольку директорский кабинет был занят министерской семейкой, этих временно посчитали VIP второго сорта. Ими занимался доктор Малый, ничего не решающий подлиза и карьерист, зато с божественным даром красноречия и чудовищным умением слушать. Сейчас он распространялся о шестом поколении устройств для исследования неизвестно чего, которые их частная клиника внедрила единственной во всей Европе. Понятное дело, именно этих слов он не сказал — но по его мнению новейшая аппаратура служила для исследования чего-то там, и как раз это «что-то там» он объяснял весьма запутанным и непонятным образом. Но делал он это весьма увлекательно, поскольку слушали его очень внимательно. И даже, словно бараны, пялились в показываемые им схемы.

Родители, как и сама девочка, были нормальными. А это уже ничего плохого не обещало. И вообще, в данном случае Ружицкий никаких сложностей не ожидал. Девочка была здоровой, хотя во всем этом деле, где-то под поверхностью таилось нечто непонятное. Ружицкий пожал плечами. Дольше недели это занять его не должно. Ясное дело, в связи с финансовым состоянием папаши директор потребует подержать девчонку хотя бы месяц, но и это пойдет ей лишь на пользу.

— День добрый вам.

— Ну вот, как раз, — вскочил Малый с места. — Это и есть доктор Ружицкий, о котором я вам столько говорил.

«Похоже, в одних только отрицательных выражениях», — подумал Ружицкий. И нельзя сказать, будто бы они были друг с другом на ножах. Разве что один другого называл словами типа «этот трах… пид…». Хмм. Но исключительно в приватном порядке.

— Надеюсь, что доктор Малый пояснил вам все?

Он свысока похлопал «коллегу» по плечу, чтобы в том от злости закипела сама душа.

— Да, конечно, — отозвалась первой женщина. — Мы уже все знаем.

— О-о, это замечательно, — улыбнулся Ружицкий. — К счастью, я уже не нужен, — и сделал жест, как будто собирался повернуться к выходу.

Родственники даже испуганно подскочили. Малый чуть ли не взорвался, сжимая челюсти.

— Нет, нет, нет, мы столько о вас слышали… — поднялся отец со стула. — Пан доктор.

— Лучше не верить в то, что обо мне рассказывают.

Он еще не успел присесть на краю стола, как женщина начала тираду, поясняя, что Оля, это их дочка, болезненно робкая, не может установить контакта с другими детьми; замкнутая в себе, апатичная, в состоянии вечной депрессии, ничего ей не хочется, охотнее всего она бы только спала и спала. И вот тут самое ужасное. Во время сна она все время усмехается или просто смеется.

Врач прервал тираду жестом руки. Что-то не так было не с дочкой. Скорее, с ее родителями. Но, к счастью, это уже была не его епархия.

— Я мог бы переговорить с пациенткой?

— Естественно.

Ружицкий вновь усмехнулся.

— Оля, милая, почему я тебе не нравлюсь?

Девочка удивленно глянула на него. Зато он вырвал ее из странного оцепенения. Пускай даже на миг. Оля пожала плечами.

— Потому что я страшный?

Она еле заметно, но отрицательно шевельнула головой.

— Потому что я собираюсь провести над тобой страшные эксперименты? И будет больно, а то и еще хуже?

Та глянула, пока что с едва заметной ноткой заинтересованности. Трудная штучка, хотя и такая молодая. Скорчила мину типа: «ну-у, не знаю». Ружицкий кивнул.

— Именно так, поскольку доктор Малый сообщил, что у нас тут имеются самые ужасные устройства для страшнейших вещей?

На эту плоскую подколку она обмануться не дала, хотя эта проблема ее явно интересовала. Вновь она бесстрастно находилась в коконе неприступности. Бедный ребенок.

— Ладно тогда. Можешь спрашивать, о чем угодно.

Только она вновь не дала себя обмануть, словно осужденный на смерть уставилась на свои ноги.

— А я знаю, о чем ты хочешь спросить, — рискнул Ружицкий. — Тебе кажется, будто бы все психиатры и психологи — полные психи, которые только лишь делают вид, будто они не психи. Ну а на самом деле все ненормальны. Все, без исключения. — Он тщательно отстегнул орден от халата и спрятал застежку. — Но у меня для тебя имеется хорошая новость. Я не психиатр. — Он начал разворачивать фольгу с ордена. — И не психолог. Знаю, что ты не поверишь, но я архитектор. И не все мы сумасшедшие. — После этого он откусил от своего шоколадного знака отличия. — Честное слово, мы совсем не сумасшедшие. — Он облизал губы. — Хочешь попробовать? — подсунул наполовину уже съеденный «Виртути Милитари».

Этим он настолько застал ее врасплох, что Оля инстинктивно взяла шоколадку и откусила кусочек. Остолбеневшие родители только пялились.

— Вкусно?

— Угу, — кивнула Оля.

Родители до сих пор находились в состоянии шока. Но теперь глядели и определенной надеждой. Малый исходил паром на своем стуле.

— Нет, мы и на самом деле не психи. Вот, гляди, у меня, к примеру, имеется стетоскоп. — Он снял инструмент с шеи и вложил наушники в уши девочке. — И все думают, будто бы псих строит из себя врача. А я не строю. И не притворяюсь. С помощью этой штуки я могу слушать музыку. — Ружицкий включил спрятанный под мембраной айпод. — Радио, эм-пэ-тройки… Ты чего желаешь?

— «Розовые булочки».

— Нет. Такого нет, — в соответствии с правдой сказал Ружицкий. — А может «Давленые тыквы»[61] подойдут?

Оля кивнула. Ружицкий оттер пот со лба. Ну вот, хоть какой-то контакт ему установить удалось. Малый от бешенства забагровел, что твоя свекла, и это резко поправило настроение.

— Не бойся, малая, — буркнул Ружицкий в такт мелодии «World is a vampire!» — Здесь тебе будет нормально. Ты только остерегайся психов.

Непонятно почему, но девчонка зыркнула на Малого. Правда, эту не слишком-то изысканную аллюзию уловили и родители, поскольку тоже глянули в том же направлении.

* * *

Раздраженный Станьчик сновал в собственном просторном кабинете от одной стены к другой. По причине километров, которые он отшагивал, возможно, это был некий эрзац вечернего джоггинга, если бы при этом он так не нервничал. Ружицкий глядел в темнеющее окно. Заходящее солнце вызывало, что оставшийся еще от немцев дом напротив обретал дополнительное измерение готического замка, а гигантских размеров ива с колотушкой «головы» и немалыми ветками-отростками начинала соответствовать своему вечернему названию «Дерева Колдуний». Ружицкий обожал это время дня.

Директор неожиданно остановился и раскрыл дверцы приличных размеров бара, укрывшегося за шкафчиком со специальной литературой.

— Выпьете?

— Вы же знаете, что я не пью, шеф.

— Не понимаю я вас. — Станьчик вынул приличных размеров бокал и наполнил коньяком чуть ли не до половины. Интересно, сколько там могло поместиться? Чекушка — наверняка. — Вы не пьете, не курите, лопаете исключительно овощи на пару, запивая минеральной водичкой. Какой-то вы весь до странного асептический.

— Я собираюсь жить долго и счастливо. Если же говорить серьезно, у меня нет ни малейшей охоты, чтобы меня заловил какой-нибудь мужик в мундире и с алкоматом, да еще после ДТП, случившегося к тому же не по моей вине. — Он пожал плечами. — И что? Всю жизнь псу под хвост ради краткого мгновения под хмельком?

— Как обычный человек, я обязан признать вашу правоту, и как врач, я опять же обязан признать вашу правоту. — Станьчик уселся наконец-то в кресле и сделал хороший глоток. Затем выдул воздух из легких, чтобы избавиться от испарений спиртного. Он прикурил и глубоко затянулся. — Но видите ли… Всю жизнь вот так, словно в презервативе? И никаких удовольствий?

— Удовольствия я черпаю из других источников.

— Ну да, ну да. Я же познакомился с вашей невестой. — Очередной глоточек, а точнее — треть содержимого бокала. — И трахнуться четко готова, и с четками знакома, — неуклюже парафразировал он известную поговорку[62].

Похоже, что спиртное действовало на него слишком быстро.

— В то, чем мы занимаемся, четок я бы лучше не мешал, — спокойно ответил Ружицкий. — Совместными молитвами мы, похоже, еще не занимались.

— Что, пара атеистов? — бросил Станьчик и тут же сменил тему. — Так вы и вправду находите столько радости в работе?

В ответ снова пожатие плечами. Да что директор мог знать? Он понятия не имел о перчатке, которую, время от времени, бросают под ноги рыцаря. Не для Станьчика был вызов, который ты выставляешь невозможности. Здесь он собирал свои очень даже приличные деньги, но собирал честно. Никакой дешевки вместе с пустыми иллюзиями он не продавал. Да, своих пациентов он выдаивал досуха, но взамен давал им то, за что те платили. По всем договорам он выполнял все, до последнего параграфа. Вытаскивал людей из преисподней, а то, что в помощь себе желал иметь подъемный кран из золота — было его личным делом. Миллионных толп он не спасал, но ведь, к счастью, в конституции не было написано, что спасение человечества является обязанностью каждого гражданина. Свое он делал честно, компетентно, профессионально, ну а то, что при этом накапливал большие деньги…? К счастью, в той же конституции не было записано, будто бы подобное запрещено. Налоги он платил, НДС учитывал. Благодаря таким, как он, польское государство могло позволить себе повыпендриваться и посылать своих солдатиков в Афганистан, или куда там державе свербело, или же играться своими самолетиками, военными корабликами или иными цацками, которые для чего-то там Речипосполитой были нужны. Типичнейший self-made man. Придумал чего-то, реализовал это что-то, а теперь получает с него дивиденды. И он имел на это право, раз отдавал обязательную дань. Благотворительностью он не занимался, потому что не было времени. Оставалось лишь надеяться, что он преждевременно не отдаст концы, учитывая количество стимуляторов, транквилизаторов, возбуждающих и множества иных средств, которыми Станьчик пытался регулировать собственный организм м его биологические недостатки.

— С новыми пациентами справимся?

Ружицкий кивнул.

— А вы уверены?

— Да. С девчонкой это вообще не проблема. Дело закроем через недельку, но подержим подольше чисто по бухгалтерским причинам.

Довольный директор сделал очередной глоток коньяка.

— А тот паралитик с папашей министром?

Слов, по крайней мере, не боялся. Директор был прагматиком до мозга костей.

— Сделаем.

— Точно?

— Пахота будет та еще. Но, что тут поделать. На сей раз мы сунем Сизифу в задницу ускоритель, и полетит он на орбиту с тем самым камушком, что его подталкивал, как миленький.

Не было никакого смысла рассказывать директору про вызов и еще больше прессовать. Сам Ружицкий относился ко всему этому, как к делу личному. Станьчик легко улыбался. Нервными движениями пальцев он погасил окурок, какое-то время устраивался в кресле и закурил следующую сигарету. Похоже, на душе у него еще что-то было.

— Знаете… — снизил он голос чуть ли не до шепота. — Тут еще одно дельце.

— Слушаю?

— К нам обратилась полиция.

— Господи Иисусе! Я что, неправильно припарковался в центре?

— Нет, нет.

— Превысил скорость на мосту Тысячелетия?

— Да нет, дело не в вас. То есть, дело как раз в вас, но не в этом смысле.

Ружицкий вздохнул.

— И чего же желает полиция от частной клиники, занимающейся расстройствами сна?

— У них какая-то странная проблема.

Ружицкий угостился солеными орешками из стоящей на столе вазочки.

— Пусть вызовут полицию.

Станьчик бледно усмехнулся. Постепенно, не очень заметно, деликатно — он начал «плыть». Поднявшись к бару, чтобы подлить себе коньяку, он заметно пошатнулся. Н-да, жизнь штука запутанная.

— Они хотят, чтобы дали заключение по одному заключенному. У них какие-то весьма неуточненные, тем не менее — нехорошие подозрения относительно его личности.

— Прошу прощения, я, похоже, не понял. Они хотят прислать сюда заключенного?

— Ну… под охраной. В коридоре постоянно будет на посту полицейский с оружием и…

Ружицкий покачал головой. Нет, чего-то он здесь явно не понимал.

— Погодите…. Полиция нам заплатит? Столько, сколько указано в нашем прейскуранте?

Нервничающий Станьчик вновь занял место в кресле.

— Ну… не совсем так. — Директор выкручивался, не зная, чего сказать. — Все-таки я бы предпочел иметь эту организацию на нашей стороне. Ну, такая мелкая услуга, которая нам будет стоить немного, зато они будут глядеть на нас более дружелюбно.

Ружицкий поднял брови.

— Шеф, я что — о чем-то не знаю?

— Да нет, нет. Вы неверно меня поняли. — Станьчик затянулся настолько глубоко, что жар добрался чуть ли не до фильтра. — Только мне все же хотелось бы избежать слухов, будто бы частная клиника отказалась сотрудничать с полицией. Сразу же начнутся визиты журналистов. И они тут же прицепятся к тому, что мы принимаем на должность врача архитекторов или вообще знахарей.

— Прошу прощения, но я не на должности врача.

— Мне это известно, вы знаете, где-то с парочку пациентов тоже это понимает, хотя эти как раз не проговорятся и словом. Но зачем нам шум в средствах массовой информации? Сделаем свое, получим письмо с благодарностью от государственной организации, которая станет очередным козырем в нашей колоде, так, на всякий случай, а мы обо всем забудем.

Ружицкий только вздохнул. Он поднялся с места и подошел к панорамному окну. Весенний вечер очаровывал всеми своими прелестями. На стоянке и в небольшом парке поблизости медленно загорались натриевые лампы, прохожие не маршировали, чтобы достичь строго определенной цели, как зимой, но лишь сновали по широким аллеям, увлеченные покоем и целой гаммой запахов.

Мужчина понимал то, что Станьчик прав. До сих пор инстинкт не подводил того даже в самом мелком деле. Ружицкий отвернулся от окна, опирая спину о прохладное стекло.

— Так что там с тем заключенным?

— Не знаю. Обычно полицейские кажутся такими приземленными и прагматичными, но тут запихивают какую-то фантастику.

— Мужичок пожирает сокамерников?

— Тепло, тепло.

— Блин! Мне как, уже начинать бояться?

Станьчик отставил бокал.

— По их словам, несколько заключенных умерло при невыясненных обстоятельствах. Конкретно же — во сне. Вроде бы, ничего странного. Но, во-первых, они портят статистику; во-вторых, это всегда случается в камере, в которой находился наш будущий пациент; в-третьих, все жертвы ему чем-то насолили. Классическое следствие никаких результатов не дало; установленное в камере видеонаблюдение тоже ничего не прояснило.

— Экзорциста[63] не вызывали?

Станьчик лишь печально усмехнулся.

— Только не надо смеяться, но разве вы точно уверены в том, что убить кого-нибудь во сне абсолютно невозможно?

Ружицкий наклонился над директором, опирая руки о столешницу.

— Пан директор, я уверен в этом со всей стопроцентной гарантией того, что я знаю, о чем говорю.

Станьчик поглядел ему прямо в глаза.

— Даже если он такой, как вы?

— Даже. Повторю еще раз. Спящий человек абсолютно не способен кого-нибудь убить. Это совершенно невозможно.

Шеф как будто бы успокоился; буркнул, что в таком случае придется лишь оформить кучу бумаг для полицейского управления с заключениями экспертов, и что в подобном случае все было бы нормально. Все будет в порядке.

Но вот Ружицкого, совершенно неожиданно и иррационально, этот случай заинтересовал. В бредни полицейских он не верил. Но… Это неуловимое нечто, чувство того, что он прикасается к тайне, вызвало, что этот вечер показался ему особенно удачным. Ружицкий задумался и уже не видел, как Станьчик подошел к замаскированному бару.

— Так что, не соблазнитесь хотя бы одной рюмочкой? — директор поднял вверх бокал с новой порцией.

— Нет. Благодарю.

— Завидую я непьющим.

* * *

— Хоп, хоп! — крикнул он, выходя из большого бунгало. — Есть здесь кто-нибудь?

Ханка поднялась с разложенного на пляже узорчатого одеяла. Хотя она была совершенно голой, но исполнила преувеличенно приличный, викторианский поклон, а точнее — книксен.

— Мой король, каким образом я могла бы удовлетворить твои безнравственные желания?

— Только без актерства, Ханка.

Та кивнула и сменила тон.

— Ну тады пущай скажет, чего он желает, и как ему зад подставить?

— Ну, знаешь? — невольно усмехнулся мужчина. — Так со мной тоже не надо.

Девица захихикала, подавая ему поднос, на котором находились стакан с виски и длинная сигара. Ружицкий закурил, не согревая свернутые табачные листья, жадно затягиваясь дымом.

— Дай какой-нибудь коньяк. Тут один тип подстроил мне вкус.

Ханка быстро поменяла стакан на бокал. Точно такой же, каким еще несколько минут назад пользовался Станьчик. Мужчина опустошил его одним глотком и, пытаясь не кашлять, затянулся сигарой.

— Уууу… А не слишком ли быстро?

— У меня нет времени.

Девица пожала плечами, в результате чего ее крупные груди вошли в интригующий резонанс. После чего она глянула — подозрительно, исподлобья.

— Это у тебя нет времени? У тебя?

— Ладно, ладно… Только не надо цепляться к словам. На сегодня я запланировал визит еще у одной пациентки.

— Трахнешь ее?

— Я же не педофил. Она еще ребенок.

— А… — понимающе вздохнула Ханка. — Так может созвать гарем?

— Нет. Наяву у меня нет времени даже принять душ. Пока же что дай мне еще один коньяк и кофе.

— Уже делаю, мой миленький шеф!

И она ушла, специально, возможно — даже садистски, крутя своей фигуристой задницей. У-у, ведьма! Он постоянно размышлял: почему именно она. Ханка была соткана из целой массы известных ему женщин. Но вот одного он понять не мог. Ханка была собранием их наилучших черт, плюс их общей ехидности. Что, разве именно этого он подсознательно желал? Чтобы всегда присутствовал какой-то вызов? А не один только секс, простенький, словно обслуживание пневматического молота? Он уселся в плетеном из лозы кресле на самом краешке у искрящегося моря и пыхал сигарой. А интересно, чего хотел он сам? Ведь наверняка не этой вот аркадии, которая, пускай и скрывала в себе множество загадок, была скучной до рвоты. Настоящие чудеса происходили в ином месте. А здесь? Ну, скажем, милая остановочка, местечко для отдыха, где можно собрать мысли или, в зависимости от потребностей, облегчиться. Курилка в одном флаконе с пивной. Здесь он мог выпивать и курить, сколько влезет, чтобы через мгновение проснуться трезвым, словно стеклышко, без похмелья и кошачьего дерьма во рту. В яви он отказывался от стимуляторов, желая сохранить тело и душу здоровыми. А здесь перепробовал чуть ли не все, даже самые тяжелые наркотики. Ну и целый гарем, имя которому было «легион».

Ханя подала ему кофе и коньяк, как бы случайно прикоснувшись набухшим соском к глазному веку.

* * *

— У вашего величества имеются еще какие-нибудь желания?

Он глянул на женщину. Можно ли представить себе более прекрасный вид?

— Да. Я желаю, чтобы ты чертовски собралась и воспользовалась знаниями и опытом всех женщин, из которых ты состоишь.

Та присела на корточки рядом, с серьезным выражением на лице. Понятное дело, вроде как случайно, ноги ее были раздвинуты. Он пытался не обращать на это внимания.

— Слушаю.

— Каким чудом робкая, забитая, не справляющаяся с миром девочка может смеяться или улыбаться в течение всей ночи?

Задумалась. Потом почесала… там. Ну да, там.

— Хмм… она сама придумала для себя терапию, — глянула Ханка на него. — Но это ты уже знаешь. Каким чудом? Об этом ты узнаешь, еще сегодня. Но…

— Но? — повторил он за ней.

— Но сегодня имеется еще и какая-то странная тайна, правда?

Он кивнул.

— То-то и оно, — прикусила она губу. — Что-то мне говорит, что сегодня, мой учитель и повелитель, ты круто удивишься. Очень круто.

— Только не преувеличивай. Это банальный случай.

— О нет. Женская интуиция подсказывает мне, что от изумления тебя по стенке размажет. Поверь мне.

* * *

Он проснулся на банкетке в собственном кабинете, с улыбкой на лице. Ну да, перед целой ночью, посвященной работе, Ханка представляла собой замечательную расслабуху. Он был двадцатичетырехчасовым человеком. Вечером приходил на работу, в течение всей ночи спал, делая свое. Утром просыпался — отдохнувший и расслабленный, принимал душ и мчался к реальной жизни, в ходе которой посещал различные странные места за заработанные здесь крутые бабки, писал эссе по архитектуре, поглощал знания, тренируя свой разум. Испытывал все удовольствия и ценности, предлагаемые ему мирской реальностью. Двадцатичетырехчасовый человек — это было наилучшим определением. После ночной работы, в течение которой он отдыхал — активный, интересный день, который его развлекал. Можно ли желать чего-нибудь еще?

Ружицкий легко поднялся и поставил воду на чай. Распахнул окно. Он обожал весну, в особенности — по ночам. Эти запахи, эти передвигающиеся в свете фонарей тени; отзвуки засыпающего города. Он решил проснуться в три часа, плюс-минус, и отправиться на недолгую прогулку в ближайший парк. Но пока что нужно немного поработать. Он налил себе чаю и уселся под окном в плетеном кресле. Ну, какой случай будет сегодня первым? Наверное, тот паралитик. Да, нужно к нему наведаться, пока тот не заснет. А вот начинать терапию, пока что было рановато.

* * *

Больничная палата для VIP-персон мало чем отличалась от номера в шикарнейшей гостинице. Все оборудование и электроника прятались за переборкой из красного дерева. Вот только на кой ляд парализованному больному были все эти замечательные кожаные диваны, хрустальные столики, письменный стол величиной с небольшой аэродром и ванная величиной со среднестатистическую квартиру? Разве что для того, чтобы поглядеть и скатиться в пучины отчаяния еще глубже. Зато вот телевизором здесь можно было управлять с помощью голоса. Опять же, у двух медсестер было достаточно места, чтобы не путаться перед глазами больного. Увидав Ружицкого, обе вскочили и перешли в служебную комнату рядом, тщательно прикрывая за собой дверь.

Измученный парень едва поднял веки. Скорее всего, он никак не желал воспользоваться телевизором, радиоприемником, тремя различными проигрывателями, интернетом, видеофоном или каким-либо иным устройством, которое было настолько разумным, чтобы понять его голос.

— Привет, малой. Спишь?

— Отъебись!

— Ну… какая-то кроха жизни в тебе все-таки осталась. — Ружицкий уселся в глубоком кресле напротив кровати. — Мы не представились друг другу. Имя у тебя какое-нибудь имеется?

— Усрись!

— Странно, — наморщил брови Ружицкий. — Это по-каковски: по-еврейски, по-индейски?

— Ебись конем, придурок!

— Ну хорошо. А если я угадаю, о чем ты думаешь, тогда скажешь имя?

Тень заинтересованности в глазах парня. Всего лишь тень, но и этого уже очень много. Пациент чмокнул губами.

Ружицкий склонился вперед, опираясь на широких подлокотниках кресла.

— Ты думаешь о кабинете директора. О спрятанном в стене сейфе, защищенном кодовым замком плюс специальным ключом. Думаешь о его содержимом. И твои предположения верны. Там имеется реестр лекарств, дневной их расходный запас и сами ампулки. Если придет врач и обоснует необходимость, оба они с директором заполняют формуляр, и пациент получает… морфий. Законно. Без проблем. Под контролем, но морфий…

— Завязывай.

— Я угадал?

— Принесешь?

— С ума сошел? Я же не врач. За такие штучки меня могут посадить!

— А кто другой мог бы такое устроить?

— Нет.

Это были те минуты, когда он больше всего желал бы выкурить сигарету наяву. Но Ружицкий был последовательным. Тех, что во сне, их должно было хватить. То есть, всего лишь через полчаса.

— Ну, вот видишь, — продолжил он через какое-то время. — Мечтания о цветных снах пока что рассыпаются прахом.

— А когда вы, наконец, сдадитесь, и я чего-нибудь получу?

— Никогда. Я так считаю.

— Мой отец сломает тебя еще перед «никогда».

— Сомневаюсь. В моем случае, это и вправду было бы уголовным преступлением. Но ты можешь вызвать доктора Малого и попросить у него. Он тебе запузырит доклад минут на шестьдесят о самых новейших, самых эффективных средствах, а потом, в зависимости от настроения, пропишет тебе аспирин, витамины или банальное снотворное, после которого будет еще труднее перейти от кошмара во сне к кошмарам наяву. Так что выбирать тебе. С учетом того, что доктор Малый займет у тебя гораздо больше времени.

— А ты?

— Что я?

— Что собираешься делать ты?

— Погоди. У нас ведь был договор: если я угадаю, о чем ты думаешь, ты скажешь, как тебя зовут.

У парня задрожало лицо. Он не мог выставить средний палец, мол, «fuck you», зато показал язык. Ружицкий вздохнул и взял историю болезни.

— Игорь, — сказал он. — Игорь Усрись. Ну что же, уже завтра все станут тебя называть именно так.

— Чего?

— А ты как думаешь? Что те две сестрички в комнате рядом, не подслушивают? Это ты женщин не знаешь. А одна из них, к тому же, практикантка, и она просто обязана от меня учиться.

Ружицкий вынул из кармана внутренний коммуникатор и нажал несколько цифровых клавиш.

— Дайте мне Гирю, пожалуйста.

— Да, пан доктор, — услышали они через несколько секунд.

— Попроси, чтобы кто-нибудь привязал тебя к кровати и привез в VIP-палату. Надеюсь, я тебя не разбудил?

— Да нет, вы чего. Я вас ждал, потому что все здесь уже болтают про этого Усрися.

Ружицкий отключился и положил коммуникатор в карман. При этом он улыбался про себя.

— Я знал, что клиника тут небольшая, но, честное слово, даже я под впечатлением того, с какой скоростью здесь расходятся сплетни. Они перезваниваются друг с другом, или как?

— А кто такой Гиря? — спросил Игорь.

— Молодой человек, которого привезли сюда в таком же состоянии, как тебя. На первой встрече он имел наглость заявить мне: «Ты — гиря!» Ну а теперь, после терапии, сам так представляется.

— А что ты ему сделал?

— Сейчас увидишь.

— Что я увижу? Типа, который ходит на собственных ногах? Который не срет под себя?

Ружицкий вновь усмехнулся. Но на этот раз — печально.

— Чудес не бывает. Даже святой Камилл, покровитель больных[64], ничего тут не сделает. Впрочем, тебе ближе покровительство святого Петра.

По данному снаружи сигналу, дверь автоматически открылась. В палату на скорости въехала инвалидная коляска с электродвигателем. Водитель управлял ею с помощью рычажка, который он держал во рту. И управлял он настолько умело, что коляска остановилась буквально в паре сантиметров от кровати.

— Привет, новичок. — Чтобы говорить, Гире пришлось выплюнуть управляющий рычажок. Что, на дне отчаяния?

— А ты, курва, как считаешь? — И все же, в глазах Игоря появились искорки заинтересованности. Перед собой он видел незнакомца в идентичном, как он сам, физическом состоянии, но это не было безвольное растение с запекшимися, состоящими из одних только претензий мыслями. Он видел незнакомца, наполненного жизнью.

— Шефу не нравится, когда здесь выражаются по матушке, — кивнул Горя в сторону Ружицкого.

— А он, курва, кто тут такой? Бог?

— Временно он исполняет обязанности Судьбы. И советую тебе следовать его правилам, потому что, если что идет не по его, он превращается в ужасную злюку.

Игорь заколебался.

— А когда… буду ли я когда-нибудь в таком состоянии, как ты?

— Все зависит исключительно от тебя.

— Но это же пустые слова. Что-нибудь изменится?

Гиря печально кивнул.

— Ну, крылья у тебя не отрастут.

Долгое время, не говоря ни слова, они глядели друг на друга. Игорь испытующе, весь в напряжении. Лица Гири Ружицкий со своего кресла видеть не мог. Во всяком случае, тот отозвался первым.

— Ты не забывай, он даже не врач. С твоим телом он сделать ничего не сможет.

— Тогда, черт подери, кто он такой?

— Помнишь, над Адом Данте была надпись: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Для любого, прошедшего во врата, возврата уже нет. В темноте таятся чудища, которые затаскивают путника в бездну. Но в темноте таится еще и он. В качестве одного из чудовищ. И вот иногда… я подчеркиваю: иногда, он способен протянуть руку осужденному на вечные муки.

Игорь сглотнул слюну.

— И что он делает?

Раздался смех.

— А ты не догадываешься? — Гиря даже ударился головой о спинку коляски. — Он торгует надеждой.

— Минута прошла. — Ружицкий глянул на часы.

— Таковы принципы. Первая встреча — максимум минута.

— А следующие будут?

— Если только не провинишься. — Гиря сунул рычажок управления в рот и умело развернул инвалидную коляску. — Пока, — бросил он, выезжая в коридор.

Ружицкий закрыл за ним дверь.

— Я хочу закурить. И только не гундось, будто бы тут дымить нельзя.

— Да кури, пожалуйста. Можешь выпить, и вообще, делать все, что только заблагорассудится.

— Так дай сигарету.

— Если хочешь — бери. — Ружицкий уже занял место в кресле.

Хорошо еще, что самим взглядом невозможно убить.

Игорь обдумывал все виды мести, что в случае его мизерных возможностей могло ограничиться только лишь обращением к отцу. Но дураком он тоже не был. Когда первый всплеск адреналина опал, ему пришлось вспомнить про Гирю. В нем со всей мощностью сражались две противоположные силы. Ружицкий, не говоря ни слова, терпеливо ждал. А калека и не знал, что именно сейчас решается его судьба. Отозвался он через пару минут.

— А почему это все вокруг раз за разом задают мне идиотский вопрос?

В десятку! Парень выиграл, шансы у него еще имелись.

— Какой?

— Спрашивают, сплю ли я в данный момент. Я уже двоих на четыре буквы отослал[65].

— Это часть терапии. Теперь и ты, время от времени, спрашивай себя: «А не снится ли мне все это?». Существует серьезная вероятность того, что ты задашь себе этот вопрос и во сне.

— И что тогда случится?

— Увидишь. — Ружицкий легко поднялся с места. — Не забывай об этом вопросе, так как это очень важно.

У парня и вправду имелись шансы. Он еще не закостенел полностью в своей ужасной обиде и несправедливости. Какое облегчение. Данный случай, уже сегодня, можно было квалифицировать как «многообещающий».

— Спокойной ночи, — открыл он дверь.

— Погоди. Это все?

— Да.

— Э… подожди минуточку. Мое имя ты знаешь. А тебя как зовут?

— Ко мне обращайся по-старому: «пан доктор».

Ружицкий вышел в коридор, закрывая за собой дверь.

* * *

Ханка совершенно не была удивлена его очередным появлением. Не говоря ни слова, она подала сигарету. Он же размышлял, насколько та реальна, когда его здесь нет. Когда его нет в его собственном сне. Ведь не исчезает же она полностью. Сам он, наяву, помнит, что ему снилось. Так какая часть его мозга посвящена удержанию ее существования? Он проверял это неоднократно, пользуясь снами других лиц. Пару раз он дожидался, находясь в их снах, до момента, когда те просыпались. Неприятный, гадкий, крайне нехороший момент. Зато опытным путем он выяснил, что сон не исчезал. Онирический[66] мир не исчезал из мыслей проснувшегося человека. Ну ладно, все это он познал с позиции сознательного человека. А вот что чувствовало то существо, которое кому-то снилось?

— Что это ты так задумался? — Ханка налила себе кофе. — Так много работы?

— Да нет. Меня мучает одна старая проблема.

— Ммм?

— Исчезаешь ли ты, когда меня здесь нет?

Женщина тяжко вздохнула.

— Действительно, проблема старая. Но, похоже, до ее решения мы не дойдем.

— А тебя разве это не увлекает?

— Нет. Я попросту счастлива, — тепло улыбнулась та. — Именно такую ты представляешь меня в своем сне.

— Хм…

Теперь она глянула уже серьезно.

— Я не в состоянии ответить тебе на этот вопрос. Я не знаю, действительно ли, когда ты находишься в яви, сама я проживаю здесь целый день, минуту за минутой, или же просто исчезаю. В тот момент, когда ты появляешься, я помню совершенно все, что делала в этот день. Но ты же сам говорил, что это не доказательство. Что за мгновение секунды можно пережить во сне историю, длящуюся несколько лет.

— Знаю, знаю. Знаменитый эксперимент с ложечкой.

— Сам видишь. Следовательно, как существо, которое тебе снится, я не могу дать тебе связный ответ, потому что, попросту, его не знаю.

— И тебе это не мешает?

— Нет, — тряхнула та головой.

Женщина налила себе коктейль и вышла на широкую террасу, глядя на немногочисленные, покрытые пальмами островки в море. Она вышла из-под навеса и обернулась, подставляя лицо солнцу. Затем оперлась попкой о барьер.

— Вот чего мне здесь не хватает? — спросила Ханка.

— Не знаю. Может, творческой силы?

Она пожала плечами.

— Зато здесь мне ничего не грозит. Никаких ужасных болячек, несчастных случаев, кошмаров, никакого нападения, насилия, увечья, старости, отсутствия компании, развлечений; мне даже нашествие марсиан здесь не грозит. Ты создал убежище, абсолютно безопасную зону, где невозможно даже в депрессию впасть. И знаешь, как такое место называют в яви?

— Ну?

— Его называют раем, — рассмеялась она. — А здесь даже нет древа познания, чтобы нарушить табу, чтобы потом тебя из рая изгнали, — продолжала смеяться Ханка. — Ну а уж отсутствие творческих сил?..

Женщина подошла к нему и деликатно поцеловала в лоб.

— Дорогой, я хочу иметь «харлей-дэвидсон» с полным баком. И еще какой-нибудь прикольный комбинезон, чтобы кататься в нем, — хихикала она, не скрываясь. — Мне проверить, находится ли уже все это в нашем гараже величиной с крытый стадион, или верить тебе на слово, будто бы все, как обычно? — Она взлохматила ему волосы. — Ага, и не забудь, чтобы все подруги завидовали мне, когда я поеду их проведать.

— А тебе не мешает, что все это ненастоящие люди?

— Так ведь я тоже не настоящий человек, милый. Они такие, как я, но… — прищурила она глаза. — Зато я первая женщина шефа. Понял, пан босс?

— Истинно, истинно понял[67], - ответил он ей улыбкой.

* * *

Девочку он хорошо помнил еще по первой встрече. Ее сон найти было несложно. Когда он открыл глаза, прежде всего его поразило просто невероятное количество света. Мелочь, весьма характерная для всех, кого наяву сопровождали состояния навязчивого страха. Но сейчас он тихо ругался, поскольку десятка полтора секунд не мог сфокусировать взгляд в лавине резкой белизны и всех видов розового. По сторонам виднелись бело-розовые холмики, покрытые редкой растительностью, напоминающей что-то вроде плюшевых кактусов без колючек. Вокруг прыгало, скакало или бегало множество пушистых созданий. Все величиной приблизительно ему до колен. Ну и, естественно, здесь ничего не ползало и не лазило словно насекомые, не подкрадывалось и, тем более, не летало. Очень типично для трусливых личностей. Никаких крупных, угрожающих, но нет и мелких, коварных созданий. Все более-менее нормализованное до размеров, самое большее — ягненка, а минимум — крупной морской свинки. Доминировали медвежата: панды, коалы, ну и обычные, если только шерсть в разнообразнейших оттенках розового можно было назвать обычным явлением.

Для пробы Ружицкий довольно-таки сильно пнул одного коалу. Медвежонок был мягким, словно игрушка, он пролетел в воздухе метра два, мягко ударился в склон столь же мягкого холма и, забавно булькая, скатился вниз. Вне всякого сомнения, боли он не чувствовал, даже скорчил довольно милую рожицу. Так… Ружицкий поднял какую-то из овечек и попробовал ее разорвать, держа за переднюю и заднюю лапы. А ни фига, животное было словно из резины. Тогда он попытался его придушить. Упс, а ничего и не вышло. Шея создания моментально затвердела. Выпустил, и оно, блея и мотая хвостиком, потерлось о ноги мучителя. Понятно, доведенная до совершенства зона безопасности. Тогда Ружицкий решил проверить разумность созданий.

— Добрый день!

— Ну, добрый, добрый, — ответил крупный розовый заяц, щиплющий нечто, порастающее ближайший холм.

Ружицкий был впечатлен: разумное существо, действующее независимо и не под надзором творца данного мира. Мастерство! Он был просто поражен умениями Оли. Сам он, без помощи, до столь высокого уровня дойти так и не мог. Точно так, как и предполагалось ранее, работа с девочкой будет простой, легкой и приятной. Это хорошо, что он начал с нее.

— Слушай, коллега, а здесь имеется какое-нибудь транспортное средство?

Заяц был прекрасно воспитан. Прежде, чем ответить, он дожевал то, что было у него во рту.

— Хмм, вообще-то ты большой, но если схватишь меня за уши, я могу потащить тебя по траве. Она мягкая.

— Нет, если можно, я бы предпочел что-нибудь с габаритами покрупнее.

Заяц тяжко вздохнул. Тем не менее, он поскакал на вершину холма, встал на задние лапы и засвистел. Ружицкий только головой качал от изумления. В этом мире даже время и его правила были такими, как следует. Ведь транспортное средство не появилось как по мановению волшебной палочки, немедленно. Пришлось подождать чуть ли не полторы минуты. Если говорить о реализме — высшая школа верховой езды!!!

— Ты зачем меня зовешь? — спросила зебра, покрытая бело-розовыми полосами. Выходит, крупные животные здесь имелись, хотя по габаритам зебра была чем-то средним между пони и сенбернаром.

— Это вот создание желает куда-то ехать, — указал заяц на Ружицкого, все еще находящегося в состоянии немого восхищения. Разумное вещество правильно распознавало формы, хотя и не могло их назвать.

— Ага. И куда?

— К начальнице, — ответил мужчина. — То есть, в то место, откуда раздается эта мелодия.

— «Розовые булочки»? — спросила зебра.

— Да.

— Ну тогда пускай создание забирается на меня.

Ружицкий попытался не представлять, насколько смешно выглядел он, сидя на спине лошадки, с высоко поднятыми ногами, чтобы те не волочились по земле. Он вытащил сигарету, только ничего не вышло. Огонь в этом мире не существовал. Ничего не поделаешь, никаких собственных манипуляций он предпочитал не внедрять. К счастью, путешествие было недолгим. С вершины очередного холмика они увидали домик Барби, расстроенный до размеров дворца. Об этом можно было и догадаться.

— Добрый день! — начал кричать Ружицкий издали, не желая напугать девочку. — Добрый день!

К счастью, Оля играла со зверятами в какую-то весьма сложную игру перед широко распахнутыми воротами. Она повернулась, глядя с бесконечным изумлением, но в котором не было ни на грамм страха. Это стоило отметить.

— Принцесса! — крикнула зебра. — Это создание желало сюда приехать. И оно ужасно тяжелое.

— Замечательно, — широко улыбнулась Оля. — Добрый день, пан доктор.

Ружицкий с облегчением спрыгнул со своего верхового животного. И что он должен был сказать? Знаменитую фразу Стэнли: «Доктор Ливингстон, я полагаю?»[68] Он испытывал восхищение принцессой, в мире которой действовали даже законы физики.

— Привет, Оля. Приятно видеть тебя в столь замечательной форме.

— А как пан сюда вошел? — с любопытством в голосе спросила та. Всего лишь с любопытством, без малейшей тени страха. — Через Резиновые Ворота?

— Нет, Оля. Я даже понятия не имею, что это такое, но предполагаю, что преодолеть их силой просто невозможно.

— Угу, — кивнула та. — Вы умеете входить во сны? Как и я?

Вот теперь удивился он.

— Ты тоже это умеешь?

Девочка снова кивнула.

— Да, только в чужих снах мне бывать не нравится. Там неприятно и страшно. Там плохие люди и чудовища. И там происходят ужасные вещи.

— Но, ты ведь знаешь, что даже там с тобой ничего плохого случиться не может.

— Ну, это, вроде знаю. Все равно, не люблю я туда ходить. Нехорошо там.

Розовый ослик с маленьким тигренком на спине разносили напитки. Ружицкий взял себе один из самых маленьких бокалов с взбитыми сливками сверху. Осторожно попробовал. Смесь кока-колы, фанты и жидкого шоколада даже можно было пить, если бы только не чудовищная сладость.

— Что? — понимающе глянул он на Олю. — Родители заставляют тебя пить морковный сок?

Девочка тепло улыбнулась и кивнула.

— Они хотят, чтобы там, внизу, я была здоровой.

Поначалу до Ружицкого не дошло. «Внизу»? Ну да, понятно. «Там, внизу» в отличие от «Здесь, наверху». Семантическое соответствие: там земля / здесь небо, несложно догадаться: «рай». Сам он тоже для собственной зоны безопасности пользовался тем же определением.

— Ну да. А здесь ты можешь абсолютно все, без каких-либо последствий «внизу». Опять же: никто не узнает.

Оля покраснела от стыда.

— Случается, что там, внизу, я страшно исхожу слюной во сне.

— Я научу тебя, как этим можно управлять.

— Честное слово?! — Оля от восторга даже подпрыгнула. — Вы можете такое?

— Еще я научу тебя, как управлять телом там, внизу, когда ты здесь видишь сон. Ты перестанешь смеяться по ночам, родители перестанут тебя таскать по больницам, а тут… тут все останется без изменений.

Девочка схватила Ружицкого за руку.

— Вы просто чудо!

— Я хорошо выполняю свою работу. За хорошие деньги. Что бы там ни говорили о директоре Станьчике и его стиле ведения финансами, его частная клиника — это не фирма «Мошенник и компашка». Все заказы он выполняет весьма тщательно и честно.

— И… — Оля глянула на мужчину с еще робкой пока что надеждой. — И вы поможете мне и там, внизу?

— Да. Помогу.

— Точно?

Он вновь кивнул.

— Да. Ведь когда ты поймешь законы сна, поймешь и законы реальности. Там ты тоже можешь стать принцессой. Практически тем же самым образом, как и здесь.

Оля поверила. Действительно, легкий случай. А к тому же — насколько любопытный.

— А у вас тоже есть такой сон, как у меня? — спросила девочка, склонив голову себе на плечо.

— Безопасная зона? Да, есть.

— А пан меня туда пригласит? Сегодня? Прямо сейчас?

Ружицкий рассмеялся.

— Хорошо. Только это займет пару секунд. Мне нужно проснуться, тебе тоже, а как только будешь снова засыпать, я тебя туда проведу.

Оля отрицательно покачала головой.

— Не надо. Я сама найду.

И она неожиданно исчезла.

Среди собравшихся зверят это никакой реакции не вызвало.

Привыкли, похоже. В немом восторге Ружицкий даже закусил губу.

— Эй ты, послушай, — обратился он к разносящему напитки ослику. — А какого-нибудь виски у тебя нет?

Тот застриг ушами и приблизил голову, чтобы сообщить шепотом:

— Виски имеется, — конфиденциально сообщил он. — Но как-то раз, внизу, Принцесса украдкой попробовала содержимое отцовской рюмки и получила по попе. Так что виски имеется лишь в комнате запретных вещей. Только она может туда войти, а мне, создание, вход туда запрещен.

— Понятно. Все нормально, спасибо.

* * *

Он проснулся на диване у себя в кабинете. К счастью, процедуру повторного засыпания он отработал до идеала. Ружицкий закрыл глаза.

* * *

Голая Ханка одной рукой пыталась прикрыть груди, а другой — промежность. При этом она пронзительно пищала. Стоящая перед ней Оля в изумлении раскрыла рот. Ханка повернулась к ней спиной, пытаясь в данной ситуации обеими руками заслонить задницу. Увидав Ружицкого, она начала ругаться:

— Бл-и-ин! Дай хоть чего-нибудь прикрыться!

Тот снял с себя легкий летний пиджак и, как мог, прикрыл девушку. Ханка помчалась к гардеробу, шипя на ходу:

— В следующий раз предупреждай!

Оля изумленно крутила головой.

— Это твоя жена?

— Ну… не обязательно.

— Классная. Красивая.

Он подтвердил, кивнув. Девочка разглядывалась по сторонам. Затем подошла к панорамному окну. Ружицкий тут же направился в сторону бара. Он был просто шокирован умениями Оли. Но… а чего он должен был ожидать? До сих пор сам он был уверен в том, что подобным даром, как у него, никто в мире не владеет. И лишь сейчас, видя экземпляр номер два, он мог извлечь какой-то опыт, имея под рукой сравнительный материал. Налил себе стаканчик. Подсознательно выбрал виски.

— И как?

— Красиво, пан доктор. Мне здесь ужасно нравится.

Ханка вернулась минут через десять в костюме американской киноактрисы пятидесятых годов. Она даже надела огромные пляжные очки, но, похоже, лишь для того, чтобы прикрыть румянец стыда на лице.

— Прошу прощения, дитя, за эту ситуацию. Как правило, он меня предупреждает, что у нас будут гости.

— Проше пани, это я виновата. Я сама сюда вошла.

— Сама? — взгляд на Ружицкого.

Тот подтвердил, прикрыв глаза веками.

— Обалдеть. — Ханка застыла на месте. — Но это означает, что…

Играясь своим стаканом, Ружицкий закончил вместо нее:

— Что сон продолжается, даже когда меня здесь нет.

— Хмм, блин, это порождает далеко идущие выводы. Интересно.

— Проше пани, — перебила Оля их ученую беседу. — Вы очень красивая.

Ханка поправила очки и повернула голову к ней.

— Спасибо, детка. Но у меня есть одна просьба.

— Слушаю?

— Следующий раз, когда ты появишься здесь, встань перед входной дверью и постучи.

— Хорошо, пани. Извините меня.

— Это не твоя вина, детка. Это вот он создал меня с любовью ходить голышом, и в то же самое время — с неподдельным чувством стыда.

Оля подошла к панорамному окну, которое тут же автоматически поднялось, открывая проход на террасу. Девочка сделала пару шагов; она была полностью ошеломлена невероятным для себя окружением.

— А можно будет поплавать на лодке с парусом?

— Конечно.

— Тогда я хочу прямо сейчас.

Ружицкий поднял руку.

— Спокойно, у нас будет еще множество встреч, я же сегодня ночью должен посетить еще нескольких пациентов.

— А может… ну хоть чуточку?…

— Послушай, вообще-то во сне, если хочешь, время можно растягивать, но не в этой зоне безопасности. Здесь время выставлено один к одному. Одна минута здесь полностью соответствует минуте в реальности.

Ханка подошла к ним, надевая шляпу с громадными полями, защищающими от солнца.

— Я могу с ней поплавать, — сказала она. — Раз уж нам известно, что я не исчезаю, когда исчезаешь ты…

— Превосходная идея, — тут же согласился Ружицкий. — Ханка у нас замечательно ходит под парусом.

— Ой, как здорово!

Он допил свой виски и закурил последнюю сигарету перед выходом.

— Оля, а ты можешь сказать мне вот что? Каким образом ты открыла свой дар?

Девочка слегка опечалилась.

— У меня всегда были кошмары. Страшные сны. И я очень хотела из них выбраться.

— И ты научилась просыпаться по требованию?

— Да. Но ведь совсем не спать ведь нельзя. А когда я снова засыпала, снова мне снилось что-то плохое.

Мужчина понимающе кивнул.

— И мне страшно хотелось выбраться каким-то другим образом. И… И я увидала, что можно и иначе. Я увидела другие сны. Я могла пройти в них и спрятаться, но… Но там тоже было плохо. Там правили не люди, которые спали, а что-то страшное. Что-то ужасно плохое, пан доктор.

Ружицкий глубоко затянулся, и через пару секунд выпустил несколько дымовых колечек. Здесь они всегда получались идеальными. Наяву, к сожалению, крайне редко.

— Я ужасно трусила и хотела убежать еще дальше. Туда, где все безопасно, где со мной ничего плохого не случится.

— Это… это и объясняет твои навязчивые страхи в действительности.

— И тут я открыла, что сама могу этим управлять, что все может быть так, как я захочу. И тогда я начала жить в таком мире, в который никто не может войти. Кроме вас. — Оля опустила голову. — Меня можно будет вылечить, пан доктор?

— Вся штука в том, что ты не нуждаешься в лечении, Оленька. А вот зато ты сама можешь вылечить многих.

Девочка удивленно глянула на Ружицкого.

— Правда?

— Похоже, ты станешь моей ассистенткой.

Девочка не знала, что и сказать. Она искоса глянула на Ханку, а вдруг от нее чего узнает, а вдруг «пан доктор» всего лишь шутит, но та лишь кивнула и шепнула:

— Тебя ждет шикарная карьера, детка.

* * *

В пять утра все коридоры и приемные покои частной клиники были абсолютно пусты. По этой причине они казались раза в два просторнее. Ружицкий покидал рабочее место отдохнувший и расслабленный. Свой день наяву он любил начинать именно в таком состоянии. Первые люди встретились ему только в холле. Ночной сторож как раз открывал дверь, чтобы впустить полицейских: двух в мундирах и одного в гражданском. Они вели с собой мужчину в наручниках. Ну да, это же тот, о котором говорил Станьчик, вспомнилось Ружицкому. Он глянул в лицо заключенного, но тот опустил голову и взгляда не поднимал. Его худощавое тело резко контрастировало с мускулистыми фигурами мусоров.

* * *

Дождь, который шел на следующий день, был настолько сильным, что дал возможность припарковаться в сторонке, что, в свою очередь, позволило ему попасть в клинику через боковой вход, тем самым обходя толпу ожидающих. Коридорных кочевников обойти было несложно, но вот Беату, секретаршу шефа — уже нет. Слишком хорошо она знала его привычки.

— Добрый день, пан доктор, — усмехнулась она, как всегда коварно.

— Привет, чего у нас плохого слыхать?

— Господи Иисусе!

— Вау! И в какой палате его положили?

Секретарша сощурила свои прекрасные глаза и тряхнула головой.

— А вот сейчас вы не будете таким красноречивым. Когда все они на вас навалятся…

— Кто?

— Может, я лучше расскажу с самого начала?

Ружицкий открыл перед Беатой дверь, ведущую во внутренний коридор. Потом разложил руки в жесте «ну раз уже должна».

— Очень важный папочка Оли вместе с ее не менее важной мамочкой пришли проведать дочку. Малый сбежал. Станьчик поставил дымовую завесу и храбро стоял на последнем рубеже, пытаясь не допустить до конфронтации. Но где там. Те упрямо желали увидеть дочку. И увидели…

— Что увидели?!

Беата тяжело вздохнула. Она заломила руки и чуть ли не минуту не произнесла ни слова.

— Ну а потом Олин папаша, все-таки достаточно известный во Вроцлаве человек, добрую четверть часа мотался по коридорам в шоке.

Ружицкий бросил на нее любопытный взгляд.

— Честное слово: в шоке. И уже совершенно бессознательно он повторял каждому в фойе: «Доктор Ружицкий способен творить чудеса! Он творит чудеса! Вы не верите, как я и сам еще вчера не верил, но он творит чудеса!» Так что теперь вы уже не отмахнетесь от нападения толпы людей, жаждущих чудес. Гардеробщик удрал, а охранники все попрятались.

— А Станьчик?

— Шеф вне себя от ярости. Он же хотел подержать девчонку как минимум месяц.

— Можем подержать и дольше.

— Да нет, конечно, он же не идиот, так что сразу догадался, что можно и дольше. Но в первый момент с ним чуть апоплексический удар не случился.

— Слушай, — остановился Ружицкий. — Так что, собственно, случилось?

— А гляньте сами.

Беата провела его дальше по коридору до ближайшей развилки. Затем по переходу для персонала. Открыла боковые двери в его кабинет, приложила палец к губам, словно старая заговорщица, и указала на главный вход. Заинтригованный Ружицкий приоткрыл дверь. В небольшом приемном покое, предназначенном для самых крутых клиентов, которым удалось преодолеть первые линии обороны клиники, царила приличная, до сих пор здесь не виданная толкучка. Зато самой любопытной была фигурка за маленьким столиком, которая заменяла временно отсутствующую медсестру. На Оле был врачебный халат, доходящий ей до щиколоток, на шее — небрежно перевешенный стетоскоп. Теперь она ни в чем не напоминала перепуганную девчушку. Со всей решительностью она что-то поясняла склонившемуся перед ней мужчине:

— Нет, нет, проше пана. Пан доктор Ружицкий сегодня вас не примет. Вы же не записаны.

— Но… девочка…

— Никакая я вам не девочка, проше пана. Я ассистентка доктора Ружицкого. Это вам понятно?

Ружицкий чуть не рассмеялся. Но настоящий класс Оля показала через несколько секунд.

— Послушай меня, детка…

— Нет — и все, — ответила его ассистентка с громадным стетоскопом на шее. — Я ясно выражаюсь для вас? Или вам следует повторить уроки польского языка?

Ружицкий был восхищен преподавателями из частной школы, в которую должны были записать Олю родители. Паттерны поведения были освоены ею до совершенства. Он их всего лишь разблокировал.

— Оля, можно тебя на минутку, — перебил он ее поучение. — У нас важная консультация.

Довольная девчонка тут же поднялась с места.

— Извините, господа, но не заставляйте меня вызывать три патрульных машины полиции. Сейчас у нас с паном доктором очень важная консультация.

Когда малышка закрыла за собой дверь, Беата разложила руки в жесте: «ты сотворил чудовище».

— Ой, ой, только не преувеличивай, — тут же заметил Ружицкий. — В божьих планах даже Бестия с номером 666 для чего-то нужна.

И они расхохотались. Оля тут же спросила:

— Ну что, пан доктор, вы довольны своей ассистенткой?

— Весьма, — наклонился тот над ней. — Видишь ли, каждый гуру, каждый лидер, каждый фронтмен должен иметь своего бэкмена. Такого типа, стоящего на заднем плане, зато держащего все за яйца. У Иисуса был святой Петр. Ладно, своего шефа он не спас, зато его учение пропагандировал гениально[69]. У Фиделя Кастро имелся Че Гевара. То был просто образец бэкмена, хотя, в свою очередь, сам он не спасся, зато о шефе позаботился. А у меня теперь есть ты.

Заинтригованная девочка уселась на краешке стола. Это не ушло от внимания ни Ружицкого, ни Беаты. Удивительные перемены. Сам Ружицкий занял место в кресле.

— Ну ладно. Что тебе Ханка рассказала там, наверху?

— Немного. Но я, похоже, сама поняла законы сна. И то, как они действуют тут, внизу.

— Я впечатлен. Но это ведь всего лишь первая степень посвящения.

— А я узнаю и другие?

— Да, даже сегодня. Но поначалу мне нужно глянуть на некоторых других пациентов.

— Хмм, — задумчиво встала со стола Оля. — Тогда я иду спать. Можно мне подождать у Ханки?

— Ясное дело. Только умоляю, постучись сначала в дверь.

— Хмм, — все еще задумавшись, девочка остановилась возле двери. — Так кто же я такая? — Святой Петр или Че Гевара?

Ружицкий даже дернулся.

— Не знаю.

Оля протянула руку к дверной ручке и снова остановилась.

— Или Бестия с номером 666?

* * *

Игорь был в таком состоянии, что Ружицкий, который, что ни говори, привык к виду различных калек, даже вздрогнул. Он не был врачом и не знал, можно ли умереть от самого только чувства тотальной безнадежности, но как человеку ему казалось, что это было бы наилучшим решением.

— Ну, привет, — буркнул он еще от двери. — Спишь?

Игорь лишь прикрыл глаза. Он был слишком измучен ужасом, усиленным к тому же чужим окружением. У Ружицкого не было никаких идей относительно того, как вырвать парня из круга мрачной паранойи. Даже если бы он облил себя бензином и поджег себя посреди палаты — даже это могло не произвести ожидаемого впечатления. К счастью, установленный в палате кондиционер был один из самых лучших — так что последствий трагедии очень скоро нельзя было бы и вынюхать. Ружицкий поднял трубку стоявшего на столе телефона.

— Пришлите доктора Малого в VIP-палату… Да-да, со всем барахлом.

Он положил трубку и присел на стуле рядом с кроватью. Здесь даже стул был обит кожей.

— Ну ладно, прежде, чем сделать первый шаг, попробуем немножко химии.

Впервые за сегодня Игорь проявил какую-то тень заинтересованности.

— Морфий? — шепнул он.

— Блин, когда я схвачу того урода, который показал тебе, будто бы морфий может быть универсальным лечебным средством, то из его яиц Нагасаки приготовлю!

— Но таким лечебным средством он же является.

— Ну, является, так что?! — Ружицкий оттер пот со лба. — Ну, бляха-муха, он такой! И у меня нет никаких рациональных аргументов, чтобы убалтывать тебя, что тебе не стоит колоться насмерть. Вот нет у меня ни одного аргумента…

И тут Игорь его изумил:

— Вы слишком трезво рассуждаете, пан доктор.

Оба долго мерились взглядами, чувствуя некое восхищение противником. К счастью, это противостояние прервал приход доктора Малого. В шикарно обставленную палату вошла еще и медсестра, толкая перед собой больничную тележку на колесиках. Но, в отличие от того, что можно было увидеть в кино, эта тележка не пищала, установленные на ней стеклянные предметы не звякали. Станьчик особое внимание уделял мелочам и на средства не скупился

— Приветствую всех, — Малый приставил второй стул к кровати, а медсестра умела вставила концовку какого-то устройства в венфлон[70] в ладони пациента; после этого начала прикреплять ему к голове электроды ЭЭГ.

— Начнем с легкой химии, чтобы ввести тебя в хорошее настроение. Только это никакой не наркотик. Затем мы тебя усыпим, но, опять же, без помощи какой-нибудь химической дряни. Это всего лишь такая штучка с уменьшением количества кислорода в маске, заснешь сразу же. Как только ЭЭГ покажет, что ты вошел в фазу REM[71] и начинаешь видеть сон, мы тут же тебя будим. А во второй раз проведем небольшой эксперимент. Договорились?

Игорь глянул на инструменты, выставленные на тележке.

— Технология, — шепнул он. — Это все, что у вас имеется, чтобы противостоять предназначению, судьбе? Всего лишь технология?

— Морфий — это тоже технология.

— Так дайте листья коки. Или немного травки. Сплошная природа!

Парень был неглуп, в карман за словом не лез. Так что виды на будущее имелись.

— Кроме трубок, проводов, шприцов и электродов у меня имеются еще знания и воля, — сказал Ружицкий.

— И вы сунете их Богу, словно палку в глаз?

Малый усмехнулся, видя, как его коллега склоняется над лежащим.

— Он мало чего может сказать. Здесь главный я.

Медсестра надела на пациента кислородную маску, Малый что-то подкручивал в оборудовании. Через мгновение он кивнул: готов мол.

— Тогда начнем.

Игорь хотел что-то сказать. Наверняка, как обычно, что не заснет при таком количестве света, с сидящими и пялящимися на него людьми. Когда он уже спал, Малый сменил средство, втекавшее через венфлон, на нейтрализатор. Все сидели молча до того момента, когда графики на мониторах начали изменяться.

— Пошла фаза REM, — доложила медсестра.

— Будим. Увеличь подачу кислорода.

Игорь начал шевелить головой. Ружицкий через минуту снял с него маску и хлопнул по щеке.

— Все, просыпаемся, просыпаемся!

Парень открыл не слишком понимающие глаза. При это заработал еще одну пощечину.

— Что тебе снилось?

— Чего?…

— Что тебе снилось? Ну, говори же.

— Я… я…

— Ну? Быстрее.

— Какое-то озеро. Обросшее камышами. Я плыл на лодке. Солнце. Но было холодно.

— Как ты плыл?

— Чего?

— Что приводило лодку в движение? Весла? Паруса? Мотор?

— Нет. Не знаю. Падали листья.

— Ты лежал или сидел?

— Не… не знаю. Сидел.

Ружицкий с Малым переглянулись. Какой-то прогресс имеется. Но пока что это была только химия. Нужно было действовать быстро, чтобы парень не начал строить претензии, что его разбудили. Хотя до него еще не дошло, что во сне он может быть свободным, определенный процесс все же начался.

— Ладно. Повторим эксперимент, но с определенной модификацией.

— Что вы мне сделаете?

— Точно то же самое. С одним лишь изменением: как только ты войдешь в фазу REM, я сброшу лежащую здесь ложечку сюда. Вот, погляди. — Ружицкий снял с полки приличных размеров стеклянную банку и поставил его на пол. — Ложка упадет точно вот сюда. И ужасно зазвенит.

— Так я же проснусь.

— Нет. Мы разбудим тебя через секунду после того. Начинаем?

Теперь парень был явно заинтересован. Он кивнул. Медсестра наложила ему на голову кислородную маску, Малый занялся своими приборами. Ружицкий проверил, хорошо ли установлена камера на треноге. Он включил запись.

— Есть.

— Усыпляем.

Все следили за энцефалограммой. Секунда за секундой, минута за минутой.

— Есть REM, — сообщил Малый.

Ружицкий сбил ложечку, которая упала в стеклянную банку с громким звоном.

— Буди его.

Как только Игорь открыл глаза, он тут же заработал пощечину.

— Что тебе снилось?

— Господи… Сколько я спал?

— Это неважно. Что тебе снилось?

— Точно и не знаю. Была зима. Мы жили в каком-то замке, а там сквозняки были такие, что ой-ой-ой. Какая-то женщина, моя сестра или что-то вроде того, пришла с сообщением, будто бы кто-то… Король? Даже и не знаю. Что кто-то очень важный планирует поход на восток. Помню, что дорогу нам должны были указать колокола. Начались годы подготовки, крестьяне стаскивали запасы, мастерили какие-то телеги, рыцари устраивали охоты, только все шло не так. Кошмар какой-то.

— Неважно. Рассказывай дальше.

— Короче, в конце концов, мы выступили. По дороге нам угрожали какие-то страшные опасности, ежеминутно кто-то исчезал. Начались чащобы и бездорожья, грузовые лошади стали дохнуть. Но потом мы добрались до какого-то восточного города.

Я не знаю точно, в чем было дело, но миссию мы выполнили. Началось не менее тяжкое возвращение. Все мерли как мухи. Я знаю, что чувствовал себя паршиво. Я остался сам, с каким-то пожилым мужчиной. И вдруг, когда думал, что мне уже конец, мы услышали колокольный звон. Мой товарищ поднялся и крикнул: «Спасены! Слышен колокольный звон с церковных башен! Это уже Польша!» И вот тут-то вы меня разбудили.

Ружицкий развернул столик с ноутбуком, на который велась запись с камеры.

— Сколько лет прошло с того момента, когда ты услышал, что вас будут вести к себе колокола, до того момента, когда ты их услышал?

— Не знаю… Года четыре… или пять дет.

— Погляди на запись, — он нажал на соответствующую клавишу. — Всю историю с колоколами в фоне, длящуюся где-то лет пять, ты увидал во сне, длящемся в течение одной секунды.

Парень изумленно глядел на экран. Потом он отвел глаза.

— И что это доказывает?

— Я хотел показать тебе относительность сна. Там целых пять лет способно пролететь за одну секунду. А ты все это переживешь реально. Но ты можешь продвинуться еще на шаг. Ты можешь сам формировать течение времени. Можешь сформировать и сам сон.

— Как?

— Ты поймешь это, когда в первый раз задашь себе вопрос: «А не снится ли мне это?»

— Так ведь я же целый день задавал себе этот вопрос.

Ружицкий поднялся со стула.

— Ты должен задать его сам себе и во сне.

Он улыбнулся и вышел, оставляя Малому и медсестре собирать аппаратуру.

* * *

Оля прибежала с Ханкой на террасу, когда, окруженный облаком табачного дыма, он заканчивал уже второй бокал. Обе девицы хохотали, стаскивая с себя акваланги.

— Добрый день, пан доктор! А точнее, добрый вечер, — воскликнула девочка, хотя Солнце в этом мире только-только восходило. В реальном же мире стояла ночь.

— Чем вы занимались?

— Какой здесь классный риф! А рыб сколько! Пани Ханка научила меня нырять, но про это я расскажу позднее, потому что мне нужно вытереться. Я не хочу, чтобы пани Ханка кричала на меня как мама.

Его личный фантом сладко улыбнулся.

— Если не хочешь, можешь не вытираться, — сказала красавица. — Здесь ты не простудишься. А если даже и чихнешь, мы тут же попросим пана доктора изобрести против простуды лекарство, самое сильное из тех, которые известны цивилизации.

— Да ну… — Ружицкий подошел к стоящему в тени бару и налил себе уже третью порцию выпивки. — В химии я не разбираюсь, но если захочу, формулы сами складываются в мыслях.

Девочка вдруг остановилась.

— Пан доктор, а не могли бы вы сделать такое лекарство там, внизу? — спросила она.

— Нет.

— А вы можете помнить там эти формулы?

— Да. Только я принял принцип не вмешиваться во что-либо.

— Почему?

— О-о, это долгая и довольно сложная проблема. — Ружицкий допил свой коктейль. — Давай-ка я лучше побольше расскажу тебе о правилах сна и реальности.

— А можно мне еще раз выпить колы?

— Ну конечно.

— Но только холодной-холодной?

— Можешь даже ледяной.

— А не хочешь попробовать жидкого азота с сахарком? — Ханка вышла из спальни в костюме настоящей богини. — Тоже не повредит.

* * *

Они вонзились в его сон, но сон настоящий, а не специально созданный. Они ехали на машине с какой-то девушкой, вроде бы и знакомо-незнакомой, по какой-то грунтовой дороге через лес. Оля с любопытством разглядывалась по сторонам.

— Мы в Польше? — спросила она.

— Да, это какое-то мое обычное воспоминание. Ничего особенного.

— Далеко еще?

— Точно так же, как и в любом обычном сне. Не знаю.

Девушка кивнула. Через какой-то долгий промежуток времени они добрались до какого-то небольшого, совершенно одичавшего городишки. Сидевшая за рулем девушка остановилась перед первым же магазином, сказав, что нужно купить чего-нибудь поесть. Ружицкий с Олей тоже вышли. Они прогуливались по бесцветным, грязноватым улочкам. В этой дыре ничего примечательного для осмотра не было.

— Сон действует точно таким же образом, что и реальность. Он множит проблемы. Разница лишь в том, что сон дурной, а реальность — нет. Но если ты научишься выживать здесь, осознавая то, что все это тебе только снится, то точно так же ты сможешь справляться и с действительностью. Правила идентичны, но здесь они более дурные…

— Ничего не понимаю.

— Хмм, тогда попроще. Ха, только что до меня дошло, что я не знаю, где наш автомобиль. Мы потерялись.

— О Боже! И я тоже забыла. Я тоже!

— Ты не управляешь этим сном, точно так же, как не управляешь действительностью. Но ведь ты способна управлять собой. Придумай несколько способов, как мы могли бы вернуться к машине.

Девочка задумалась, прикусив указательный палец.

— Давай позвоним той женщине, которая ехала с нами.

— Неплохо. — Ружицкий вынул из кармана телефон. — Но ты видишь, аккумулятор полностью разрядился. Обычное, понимаешь злорадство сна. Точно такое же, как и злорадство реальности, но явно дурнее.

— Тогда давай позвоним ей из будки.

— Я не знаю номера. Он записан в карточке аппарата.

Оля стала искать по карманам.

— Ой, а я свой телефон в машине оставила.

— Ну как, видишь, это злорадство сна. Так что делаем?

— Попросим у кого-нибудь зарядку для телефона.

— Ну ты даешь! Кто же носит с собой зарядку, да еще и подходящую к этой модели?

Девочка остановилась под засохшим деревом.

— Так что будем делать?

— Можно попросить у кого-нибудь его телефон и переставить сим-карту. Только люди с улицы дают неохотно, так что можно зайти в дорогой ресторан, заказать шикарный обед и попросить телефон у кого-нибудь из обслуживающего персонала. Тогда дадут наверняка. Можем спросить у кого-нибудь из прохожих, но не о том, где мы оставили автомобиль, поскольку об этом они знать не будут, но о том, как проехать на Вроцлав. Мы же припарковались в самом начале въездной дороги.

— Хорошо, давай так и сделаем.

Ружицкий отрицательно покачал головой.

— Нет, дитя мое. Злорадство сна приведет к тому, что как только мы дойдем до того места, кто-нибудь украдет у нас машину, так что на нем мы и не поедем.

— Тогда, что же мы должны сделать?

— Принять правила сна, но перехватить инициативу. Раз сон такой злорадный, мы будем еще более злорадными.

Ружицкий подошел к городскому стражнику, жующему бутерброд.

— На службе лопаешь, хамло?! А у нас тут автомобиль своровали!

— А… так я же… — стражник выбросил бутерброд в ближайшую корзину для мусора. — Не знаю…

— Чего не знаешь, придурок?! Тут со мной принцесса Оля, дочка царя Навуходоносора!!!

Совершенно ошеломленный стражник глянул на девочку в прекрасном бальном платье. Впрочем, она и сама с изумлением глядела на собственный наряд.

— О Боже! Уже бегу, — и он ринулся бегом вдоль улочки. — Уже бегу разыскивать ваше авто.

— Ну, бл-и-ин, — шепнула Оля.

— Точно так же и в действительности. Прими ее правила, но перехвати инициативу.

— Но внизу нельзя творить чудес.

— Это тебе только кажется. — Ружицкий огляделся по сторонам. — Ладно, здесь со своим вмешательством я чуточку перегнул палку. Я уже не контролирую собственных эманаций, а мир изменится на более нам способствующий.

Узенькая улочка внезапно расширилась. Она уже не была серой и грязной. Все вокруг сияло чистотой, под стенами появились столики под разноцветными зонтами, за столиками весело шумел народ. Прохожие улыбались друг другу. Маленькая церквушка превратилась в огромный готический собор, а окружавшие его дома — в невероятные архитектурные конструкции, покрытые лианами неизвестных растений.

Внезапно их окружила группа городских стражников.

— Мы ужасно извиняемся, — сказал старший рангом. — Полиция об автомобиле ничего не знает. Потому мы своровали пожарную машину, — он подал им ключи зажигания. — Можете спокойно возвращаться во Вроцлав.

— Ваш мир очень красивый, пан доктор, — сказала Оля.

— Ладно, но давай сматываться, а то уж слишком много аберраций.

Девочка отрицательно покачала головой.

— Не прощу себе, если не проедусь на пожарной машине.

— Ну, если хочешь, только побыстрее, пока здесь не установилась страна всеобщего счастья.

Сам он занял место за рулем. Ружицкий понятия не имел, как управлять столь специализированной машиной, но оказалось, что все точно так же, как и в его «хонде». Оля выставила голову в люк наверху.

— Не проедем. Перед нами толпа с цветами и надувными шариками.

— Полей их из водяной пушки.

— Но тут на цистерне написано «Кока-кола».

Ага, к его эманациям начали присоединяться и ее собственные.

— Поливай!

Девочка запустила водяную пушку, послав вперед коричневую, пенящуюся струю. Толпа кричала «ура!». Когда содержимое цистерны закончилось, Оля переключила на «фанту». Потом отстрелила гранаты с жевательной резинкой.

— Все, сваливаем. А то еще летать начнем!

— А тут и летать можно?

— Бежим, детка!

* * *

Всем собой Ружицкий поглощал солнечный рассвет, заполненный голосами птиц и отзвуком тяжелых капель, скатывающихся с навесов после ночного дождя. В пять утра еще не был слышен акустический фон огромного города, потому каждый звук казался более громким, конкретным, хрустально чистым. Ослепленный восходящим солнцем, Ружицкий едва не столкнулся с полицейским, который курил в тени большого платана.

— Ой, прошу прощения.

— Ничего страшного. Добрый день, пан заведующий.

— Добрый. Только никакой я не заведующий.

— А все вам уступают дорогу. Мне показалось, что вы здесь командуете.

Ружицкий отрицательно мотнул головой. Громадная мусоровозка подъехала к мусорным бакам и, понятное дело, заблокировала его машину на стоянке. Ладно. Несколько минут подождем.

— А вы только с работы? — заинтересовался полицейский.

— Да. Я работаю по ночам, а…

— А днем отсыпаюсь, — закончил тот. — К сожалению, эта боль мне знакома.

Ружицкий тихонько рассмеялся.

— Я вас удивлю. Я одновременно и сплю, и работаю. Ну а днем попросту пользуюсь всеми прелестями жизни, поскольку здесь очень даже хорошо платят.

— Не понимаю.

— Моя работа заключается в том, что я сплю и вижу сны.

Полицейский загасил окурок в специальной мисочке с песком сверху ближайшей корзины для мусора.

— Все так же не понимаю, но вам завидую. После ночного дежурства целые сутки я совершенно никакой. Днем заснуть никак не могу.

— Тогда заскочите ко мне в кабинет как-нибудь вечерком. Я покажу вам кое-какие штучки, чтобы молниеносно засыпать.

— Боже праведный, неужели такие есть?

— Есть. И очень эффективные.

Мусоровозка никак не отъезжала, блокируя его автомобиль, поэтому он продолжил беседу.

— А тот преступник, которого вы привезли, он кто-то ужасный?

— Да нет. Прокуратура пыталась приписать ему помощь в «самоубийствах» нескольких его неприятелей в той фирме, где он работал, но доказали только один случай. Да и то — всего лишь косвенные улики.

— И вот по этой причине…?

— Нет, нет. Приблизительно через полгода его заключения самоубийством кончил его сокамерник. Остальных мы разместили по другим камерам, а тут — бах! — в той, где находился этот наш тип, снова самоубийство. И никто ничего не знает. Все спали. Тогда мужика перевели в камеру с видеонаблюдением. И третий случай попытки покончить с собой. Камеры показали, что наш подозреваемый спал сном праведника.

— Так вы считаете, что он убивает во сне? — удивился Ружицкий.

— Уважаемый, мы полиция, а не кружок спиритистов. Но тут, как назло, телевидение раздуло дело о «самоубийствах» в тюремных камерах. Покатились головы, даже министра сняли. Ну и теперь боятся. Этого прислали сюда на исследования, а в случае чего — у них будет бумажка, что мы ничем не пренебрегли.

— Это точно.

— Ведь лучшей клиники нет во всей стране. Опять же, благодаря вашей бумажке, чьи-то головы останутся на своих шеях. Ежели чего…

— Как раз этот ход мыслей я прекрасно понимаю.

Громадная мусоровозка чихнула погромче и направилась в сторону выездных ворот. Ружицкий, наконец-то, мог выехать на собственной машине. Он уже попрощался, нащупал в кармане ключи, но, сделав пару шагов, остановился.

— Прошу прощения, но вот так, в частном порядке, не как полицейский и не как участник спиритического кружка… Вы считаете, что это он?

— А черт его знает. Странный он какой-то, — полицейский инстинктивно снизил голос. — Сокамерники, правда, на мозоль ему наступили. И сильно…

— Это те, который потом покончили с собой?

Полицейский оглянулся по сторонам, проверяя, никто ли их не подслушивает, потом кивнул.

— Угу.

* * *

Крик охранника, казалось, заполнял весь коридор. У этого человека был талант и замечательная глотка. Если бы в окнах были обычные, магазинные дешевые стекла, они должны были бы начать резонировать и дрожать. Только Станьчик заказывал стекла наивысшей ценовой категории, которые привозили ему по особому заказу. Стены тоже обладали превосходным звукопоглощением, и только лишь поэтому сторож не разбудил всю клинику.

— Пан доктор! Пан доктор!

— Ну вот он я, здесь. — Ружицкий прикрыл за собой двери. — Что случилось?

— Все вас ищут! — рявкнул тот в ответ.

— Так мне что, уже и в сортир нельзя выйти? Что стряслось?

— Ну, тот молодой вип приказал вас найти. А то кончится на месте.

— От испуга?

— От счастья, — выпалил охранник. Он сделал жест, как будто собрался потянуть доктора за рукав. — Сюда, сюда!

— Дорогу я знаю.

Он никак не был приготовлен к тому, что перескок у Игоря случится столь быстро. Правильно, это было только начало пути, но надежды все более сильные. Неожиданно до него дошло, что случай оказался слишком легким, и что иррационально он совершенно перестал его интриговать. Разве это вызов? Так, очередной пример для личного hall of fame, еще одна табличка, которую можно было привесить в зале славы. Но… Где-то в подсознании он чувствовал, что на сей раз это еще не конец. Что все вокруг складывается в некий странный план. Паттерн, очертаний которого он пока что не способен охватить. Сплетение случайностей. Молодой паралитик с надеждой на коварное оздоровление; малышка Оля, обладающая талантами и возможностями, почти что как у него самого, а тут еще бандит, которого он пока что не успел посетить во сне. Хм… Или все это каким-то образом соединялось?

В VIP-палате стояли Малый с выражением ярости на лице и радостная медсестра. Увидав Ружицкого, Игорь крикнул:

— Пан доктор, удалось!

— Ммм?

— Я задал себе тот вопрос во сне! Наконец!

Ружицкий придвинул стул, жестом руки отправив остальных из палаты.

— Ну что, рассказывай.

Игорь глотнул слюну.

— Мне снилось, что я заперт в каком-то помещении вместе с еще несколькими людьми. Не знаю, почему, но все вокруг ужасно боялись. Нечто близилось, оно было уже вот-вот, под самой дверью. Моя паника достигла зенита, и тут: бабах! Словно молния. Я задал себе вопрос: «А не снится ли мне это?» И это было странно, совершенно невероятно. До меня дошло, что я сплю, и что я все могу. В страхе мне вдруг захотелось перенестись в безопасное место. И я вдруг оказался на залитом солнцем шоссе, в огромном красном кабриолете среди песчаных холмов. Вокруг — ни души. Левая моя рука лежала на руле, а в правой у меня была громадная порция мороженого; ехал я достаточно быстро и был счастлив. Странно, правда?

Ружицкий отрицательно покачал головой.

— Только ведь я не люблю мороженого.

— Ну, выходит на то, что ты врешь.

Парень пожал плечами. После минутного раздумья, он вернулся к прерванному рассказу.

— И тут мне сделалось как-то не по себе, что я удираю, раз во сне могу все, что угодно. И я развернулся. На заднем сидении машины лежало ружье. Правда, с другой стороны, я несколько опасался этого «чего-то», которое таилось в предыдущем месте. Там, где в доме ожидали люди. Но в бардачке на передней панели я нашел устройство в форме наручных часов. То был выключатель сна. Можно было надеть его на запястье и выставить время. Если что-то пойдет не так, устройство сделает так, что я проснусь.

— Интересно, — усмехнулся Ружицкий. — Как для начала, обалденная креативность.

— Мой кабриолет превратился в «феррари», и уже через несколько секунд я был на месте.

— И ты убил это «нечто»?

— Да.

— Но ты не увидел, что это было такое, правда?

— Совершенно верно. Людей в средине уже не было. Я чувствовал облегчение, а потом как будто бы и забыл, что мне все это только снится. Меня вновь мучили какие-то неясные ситуации; люди, которые чего-то от меня хотели. И я снова испытал страх.

— И тогда ты проснулся?

— Да. А откуда вы знаете?

— Выключатель на твоем запястье сработал в соответствии с твоими настройками.

— Но ведь потом его уже и не было. По второй части сна я его уже не помню.

— Ты его выставил ранее, и какая-то часть твоего мозга продолжала его контролировать. Он сработал, как следует.

Парень вздохнул и задумался, покусывая губы. Ружицкий тоже ничего не говорил. Первый шаг. Легкая победа. Случай становился банальным. Но только лишь на первый взгляд. Что-то должно было иметься вместе с тем, что творилось с Олей, Игорем и с таинственным заключенным. Он чувствовал это, хотя еще не мог выразить словами.

— Пан доктор, — прервал молчание Игорь. — Вы этого хотели?

— Да.

— И что дальше?

Ружицкий послал ему теплую улыбку.

— Теперь, если вновь обретешь контроль над сном, попытайся очутиться в более рациональном мире. Там, где царят законы физики, где обычный кабриолет не превращается в «феррари» по первому желанию, где по твоему желанию не находятся ружья, где нет выключателей. Там, где ты будешь иметь возможность думать и чувствовать рационально.

— Что чувствовать?

— Все. Тепло, холод, вкусы, запахи, боль, усталость, радость и печаль. Попытайся очутиться в таком мире, как наш.

* * *

— А мы можем полетать? — спросила Оля, помогая Ханке накрывать на стол к обеду.

— На чем? На вертолете, самолете, параплане, планере? — Ружицкий отставил пузатую рюмку с коньяком и взял сигару.

— Нет, сами по себе. Вы же говорили, будто это возможно.

— В этом мире — нет. Здесь действуют законы физики.

— Тогда пошли в другое место. — Девочка уже закончила расставлять тарелки. — До обеда еще успеем?

Ружицкий вздохнул и отложил сигару.

— Здесь время — штука простейшая.

* * *

Громадный город сиял десятками неоновых вывесок, реклам, растекался уличными фонарями, пульсировал указателями на перекрестках. Все-таки, Вроцлав был не совсем таким; здесь, несмотря на лето, чувствовалось настроение Рождества.

— Ночь я люблю. — Оля вышла на полянке в сквере в центре города. Она разложила руки. — Так?

Тот кивнул.

— Но ведь я не лечу.

— А ты помаши руками, словно птица.

Девочка начала махать. Она поднялась на пару десятков сантиметров и тяжело опала вниз. Тогда Ружицкий показал ей, как надо делать. Подъем всегда был самым сложным делом.

— А теперь наклонись, руки перпендикулярно телу. Как крылья в самолете.

— Ой, как здорово!

Они летели на высоте метров в десять.

— Следи за электрическими проводами и фонарями.

— А разве тут можно разбиться?

— Наверное можно, но до сих пор я как-то не разбивался.

— А мы можем выше?

Ружицкий кивнул. Он показал, как можно увеличить скорость. Достаточно было приблизить руки к бокам, словно в реактивном самолете с изменяющейся геометрией крыльев.

— Но осторожнее, если выше — может быть и страшно.

— А чего бояться? — крикнула Оля, стряхивая развевающиеся волосы с лица. — Ведь это же только сон.

— Я и сам не знаю чего. Выше пятого этажа я уже испытываю легкое беспокойство.

— Да чего там. Во сне ведь ничего случиться не может.

— Тогда давай поднимем планку, — он указал Оле на крышу Польтегора[72]. — Полетели туда!

Девочка помотала головой, глядя на стремящийся в небо небоскреб.

— Ё-моё… Так ведь его снесли же. Его уже нет.

— Ё-моё, — передразнил ее Ружицкий. — Здесь не снесли. Сюда их власть не распространяется.

Ошеломленные шумом ветра, они высадились на самом краю крыши. Оба осторожненько глянули вниз.

— Бли-ин… Это же теперь придется слетать вниз?

— Так ведь во сне с нами ничего не может случиться, — засмеялся Ружицкий, но так, чтобы не обидеть Олю.

— Но… — прикусила она губу. — Я и вправду испытываю беспокойство. Точно так, как пан доктор говорил.

— Может, парашютик?

Оля тут же согласно закивала головой.

— Я буду лучше себя чувствовать.

Из тайника на крыше Ружицкий вынул громадный парашют и помог девочке справиться с ремешками. При этом он пояснил, что вместо запасного парашюта имеется надувной шар, который в случае опасности заполнится гелием и смягчит любое падение. Девчонка действовала храбро. Вместе они спрыгнули с крыши и искусно опустились на газон, разделявший полосы движения на улице Силезских Повстанцев.

— Классно как! — Оля еще в полете отстегнула парашют и сбросила его прямо на раскидистые кроны растущих внизу лип. — А в чужой сон мы войти можем?

— Так ведь ты же сам это уже делала и говорила потом, будто бы это довольно страшно.

— С вами я бояться не буду.

Ружицкий заметил, что девчонка чем-то заинтригована.

— И что бы ты желала увидеть?

Оля глянула на него исподлобья, после чего гладко приземлилась на тротуаре под крупной торговой галереей.

— Мне хотелось бы узнать, как оно бывает, когда находишься в чужом сне, а этот человек просыпается. Я тоже при этом проснусь?

Ружицкий отрицательно покачал головой.

— Когда человек просыпается, сон не исчезает. Он остается где-то в глубине, все менее реальный, разреженный, рвущийся, но он все еще существует. В нем можно выжить довольно долго. Возможно, даже и постоянно, этого я не знаю.

— А ты сам не пробовал такое?

— Когда человек просыпается, то для обитателя его сна это весьма неприятное переживание.

— Опасное?

— Я же сказал: неприятное. С тобой же ничего не случится.

Оля схватила Ружицкого за руку и умоляюще поглядела ему прямо в глаза.

— Давай попробуем.

Тот пожал плечами.

— Не боишься?

— Но я очень хочу, — прикусила девочка губу, одновременно что-то усиленно обдумывая. — И сделай так, чтобы я не боялась.

Мужчина лишь тяжко вздохнул, потом повел в ближайший магазин.

— Космические скафандры имеются? — спросил он у подскочившего к ним продавца.

— Ну конечно же, имеются. Прямиком из NASA, новейшая технология!

— Странные у тебя сны, — буркнула Оля под нос. — А мне казалось, будто бы это музыкальный магазин.

— Ну что вы, — возмутился продавец. — У нас всегда имеется все, что только пожелаете. Вам скафандры обычные или военные?

— Неуничтожимые, — ответил на это Ружицкий. — Я имею в виду, чтобы все можно было чувствовать, но чтобы с человеком ничего не могло случиться.

— Вы попали в самое нужное место. У нас только такие и имеются!

Он мотнулся в заднюю комнату и тут же вернулся, чтобы надеть на клиентов наплечники, которые с невероятной скоростью разложились, образовав толстые скафандры, покрывающие все тело.

— Вот это доспехи! — Оля пошевелилась неуклюже. Ее голос несколько искажали наушники; в тесных шлемах было слышно каждое их дыхание, но вот звуки снаружи доходили без каких-либо искажений.

— Мы гарантируем полнейшее чувствование абсолютно всего, и в то же время — невозможность разрушения. Стопроцентная безопасность, — нахваливал продавец, проводя их до двери. — Испытания проводились на поверхности Солнца, так никто не обжегся.

Лицо Оли, видимое через стекло шлема, говорило, что она на седьмом небе от счастья. Бедная богатая девочка, ведущая скучную, лишенную приятелей жизнь, которая, к тому же, становится еще хуже от излишне заботливых родителей. Она искала бегства в снах. И нашла. Самостоятельно. Ружицкий был просто поражен ее талантом. Сам он дошел до своего уровня умений уже в достаточно приличном возрасте.

— Ну что, прыгаем?

— А куда?

— Найди сама чей-нибудь сон. Какой угодно.

* * *

Они ожидали, что пейзаж будет мрачным, невеселым, потому яркое солнце застало их врасплох. Здесь тоже был город. Но дома стояли редко, далеко друг от друга. Все вокруг было раскопано; похоже, здесь строили железнодорожный путь или трассу гигантского трамвая.

— Ты думаешь, где-то здесь имеется тот человек, которому все это снится? — спросила Оля.

— Мне кажется, что это во-о-он тот, — указал Ружицкий пальцем.

Относительно неподалеку он заметил мелкую, незаметную фигурку, осаждаемую массой людей. Каждый, казалось, чего-то от нее желает, чего-то выпрашивает или просто морочит голову. Мужчина неуклюже отступал, медленно, как будто бы в нем совершенно не оставалось энергии. Когда Оля с Ружицким подошли поближе, никто не обратил на них внимания, хотя трудно было бы ожидать, будто бы космические скафандры здесь не редкость. Какое-то время они приглядывались к толпе.

— Скучно тут, — сказала наконец Оля. — Мы можем как-нибудь его разбудить?

Ружицкий расхохотался.

— Естественно.

Он искривил пространство, и Солнце упало на землю.

* * *

Процесс пробуждения — это всего лишь несколько мгновений. Только — и вправду — они были ужасными. Какие-то непонятные мучения, бредовые видения, отсутствие воздуха, а потом — молния, атака поразительного холода и запаха пота. Сырость, холод, мороз, смрад, отчаянная попытка раскрутить мысли…

— Ужасно, — раздался в наушниках приглушенный шлемом, дрожащий голос девочки.

— Я ведь предупреждал.

— А что потом?

— Как будто бы кто-то вырывал дыры в реальности и… — заколебался он. — И заменял ее ужасным сиянием.

— И долго это продлится?

— Нет. Но и потом тоже приятного не будет. Попытки привести мышцы в движение, нечто вроде депрессии, а вокруг все делается все «страньше и страньше».

— Но ты говорил, что можно остаться в ком-то, в его сне, даже и после пробуждения.

— Потому что можно.

— А управлять им можно?

— Кем? Человеком наяву?

— Да.

Ружицкий задумался.

— Не знаю. Я никогда не пробовал.

— Ой, пошли уже отсюда. И правда — страшно.

* * *

Снова они были в ночном Вроцлаве, где можно было летать. Они медленно приземлялись на пустой мостовой. Грузовик, который неожиданно вывернул из-за угла, начал тормозить. Слишком поздно. Громадный буфер ударил Олю, выбросив ее вверх, словно из катапульты. Девочка с чудовищной силой ударилась о фасад дома и свалилась на тротуар.

— Ну и бумц! — раздалось в наушниках.

— С тобой ничего не случилось? — Только теперь до Ружицкого дошло, что он волнуется. Кретин! Вроде бы, ну чего там могло случиться во сне. Но странно, что она не проснулась.

— Пан доктор… — Оля поднялась на ноги. — Ну что со мной могло случиться в этом скафандре?

— Здесь грузовик не мог тебя сбить. Это мой сон.

— Нууу… Несчастный случай на производстве.

Ружицкий сбросил с себя свой космический скафандр.

— Здесь ничего подобного случиться не могло, — повторил он.

Откуда-то с боку к нему подошел высокий, широкоплечий мужчина. Что самое паршивое, его лицо казалось знакомым.

— Я куплю у вас этот скафандр, — предложил он.

Ружицкого это настолько застало врасплох, что он, не подумав, ответил:

— И что вы мне за него дадите?

— В морду!

Удар в лицо был настолько сильным, что Ружицкий сразу же проснулся.

* * *

Прежде, чем встать с кушетки, он выпил воды из заранее приготовленного стакана. Хотелось закурить, но он был последователен в собственных действиях. Наяву не курил. Ленивым шагом он направился в палату Оли.

Девочка, улыбаясь, сидела на кровати.

— Вот это номер, — возбужденным голосом произнесла она. — Я и не думала, что в ваших снах такие разборки.

— А их и нет.

— Но ведь этот тип так вас ударил…

— И что с ним? Ведь я полагаю, что какое-то время ты еще находилась в том сне.

— Понятное дело, что я осталась. Я его убила.

— Каким образом?

— Ну, на мне ведь был космический скафандр, а на спине — плазмоган. Одной лишь очередью я покончила и с ним, и с половиной города.

Ружицкий наморщил брови. В его сне плазмоган никак не был предусмотрен. Он вообще не видел сны о чем-либо таком. Неужели девчонка умела настолько модифицировать чужие образы? Интересно, а чего еще она умеет? По счастью, это всего лишь сон. Завтра утром никто во Вроцлаве не обнаружит пятна вторичного излучения. Но вот интересно, почему это так сильно она желала увидеть, можно ли остаться в ком-либо после пробуждения? Вопросительные знаки начали активно множиться.

— А кто это был? — вырвала его из задумчивости Оля.

— Не знаю, — буркнул он в ответ. — Но кое-какие подозрения имеются.

— Наверняка это тот самый бандит, которого здесь охраняет полиция.

Девочка явно была возбуждена.

— Возможно. Если это так, выходит, он тоже много чего умеет.

— Нууу! Давай пойдем в его сон и устроим там скандал!

Ружицкий глянул на часы.

— Еще не сейчас. Мне нужно сходить к Игорю.

— Но…

— Послушай, Оля… У меня к тебе есть одна просьба: ни в коем случае не ходи туда сама. Встретимся у Ханки и переговорим.

* * *

Мир Игоря был реальным. Законы физики в нем тоже действовали. Ружицкий чувствовал холод, ледяной ветер обдувал его лицо, мертвящая темень едва уступала в дрожащем свете зажигалки. Ради пробы он легонько обжег себе палец. Все происходило как и в реале. С одной лишь разницей — не было Луны. На небе, если не считать муравейника звезд, совершенно не похожих, впрочем, тех, что имелись на настоящем небе, не было ничего… Ружицкий вынул из кармана волшебный ноктовизор и, только лишь благодаря нему, увидел, что его окружают негостеприимные холмы, поросшие густым лесом. Довольно-таки типично для особы, живущей в кошмарном страхе. Из другого кармана Ружицкий вытащил детектор людей, после чего превратился в человека-невидимку.

Игорь находился за ближайшим холмом, в малюсеньком форте, окруженном палисадом из отесанных древесных стволов. Впрочем, форт — это было слишком громко сказано. Внутри палисада даже не было приличного дома. Посреди площадки горел огромный костер, а гревшийся возле него закутанный в шкуру некоего животного парень не выпускал из рук примитивного копья. Слишком много страха. Но здесь, в отличие от яви, этот страх было легко укротить.

* * *

Он проснулся и включил стоящий возле кушетки компьютер. Не хотелось даже подниматься. Ружицкий быстро просматривал данные, касающиеся военных бронемашин. В конце концов, выбрал «Росомаху»[73], поскольку предпочитал читать инструкцию по эксплуатации на польском языке.

* * *

После того, как вновь очутился во сне, Ружицкий открыл люк и выставил голову из башенки. Двигатель он не включал, чтобы не испугать парня.

— Игорь, это я! — крикнул он в темень. — Доктор Ружицкий, тебе нечего бояться.

Тем не менее, панику он вызвал. Внутри палисада что-то с грохотом рухнуло на землю.

— Это действительно вы?

— Выйди и проверь.

— Как же, как же. А вдруг это обманка?

— Нет здесь никаких обманок. Мир чертовски реальный.

Пара мгновений тишины.

— Я еще не до конца вам верю.

Ружицкий лишь тяжело вздохнул.

— Так может мне войти вовнутрь?

Снова несколько секунд для раздумий.

— А может, лучше — нет.

Ружицкого начало это слегка доставать. Он врубил двигатель и включил фары.

— Если ты меня не впустишь, то я расхеря…развалю этот палисад одной очередью!

Ошеломленный странными в собственном мирке звуками парень отодвинул один из элементов палисада и осторожненько выглянул наружу. Видок еще тот! Во сне у него было мускулистое тело, почти как у Конана Варвара, паренек был практически голым, лишь бедра были прикрыты неширокой повязкой из плохо вычиненной шкуры какого-то зверя. Он все еще опасался покинуть круг мерцающего света внутри палисада. Ружицкий соскочил с башенки Росомахи и подошел поближе.

— Да выходи же, выходи. Нечего бояться.

— Но вы точно реальны?

Ружицкий даже и не знал, что на это ответить.

— Весьма курьезный вопрос. — Ему никак не удавалось найти наиболее подходящих слов. — И, следует признать, я и сам не знаю.

Игорь с любопытством поглядывал на бронемашину за спиной у доктора. Ружицкий тоже повернул голову.

— Пошли, проедемся. Покажу тебе пару штучек.

— А откуда она тут взялась? — спросил Игорь, открывая бронированные дверки.

— Я на нем приехал. — Ружицкий занял место водителя. — Садись сюда. — Он указал парню место командира. — Так, это вот ноктовизор, здесь электрические гашетки пушки и пулемета.

— Как мне ими пользоваться?

— Пока что — методом тыка. А когда проснешься, то не издавай из себя стонов, словно умирающая девица, а попроси принести компьютер и поставить так, чтобы ты мог видеть экран, после чего хорошенько изучи инструкцию по обслуживанию. В яви, вместо того, чтобы ждать, когда придет следующий сон и освободит тебя от мучений, пользуйся временем с толком. Обучись чему-нибудь и постепенно изменяй этот мир. Шаг за шагом.

— Это я создал этот мир?

— В какой-то степени. Ты начал управлять сном. И все вокруг сделалось реальным. Здесь тепло, холодно; тут ты можешь чувствовать боль, заниматься сексом. Здесь, просто-напросто, действуют физические законы. Ты можешь здесь по-настоящему жить, и это реальное бегство от страданий наяву. Там попросту формируй свой разум, чтобы пользоваться им здесь.

Парень все время крутил головой. С любопытством он касался ладонью различных фрагментов оснащения боевой машины.

— Но ведь этот бронетранспортер ты не создал, правда?

— И да, и нет. Ты такую возможность допускаешь, так что создать ее мог я. Как будто не допуская, что если бы в этом мире не было, к примеру, огня, процесса сгорания, то эту хрень нельзя было бы запустить ни за какие коврижки…

Казалось, Игорь мало чего понимает. Он создал себе свой маленький, сотканный из проекций собственных страхов мирок, в котором, все же, сумел избавиться своего величайшего кошмара из яви. Вот интересно, все вокруг не было слишком дружелюбным, и все же лучшим, чем то, что творилось в реальности. Парень не был в состоянии сотворить Эдема. Он не мог полностью освободиться от страхов, потому он перенес его в другие регионы. Темнота, мрачные деревья, пустота… Инстинкт подсказал ему, что лучше бояться чего-то неопределенного, имея действующие руки и ноги, чем торчать в «дружелюбном» мире полностью парализованным. Неисповедимы пути больного ума.

«Росомаха» остановилась перед небольшим озерцом. Ружицкий повел по нему лучом прожектора, размещенного в башенке.

— Какая-нибудь рыба здесь имеется? — спросил он.

— Не знаю, — пожал парень плечами. — Если и есть, то наверняка пираньи, — он нервно потер подбородок.

— Закинь туда гранату. Поглядим, что выплывет.

— А вдруг ядовитые змеи? Может, не надо…

— Ну, если выплывут, они и так уже будут дохлыми.

— Но мне змеи противны…

— Слабак! — Ружицкий опустил ствол пушки и дал пару залпов. Машиной хорошенько тряхнуло. Какое-то время они вообще ничего не могли слышать. Уставившись в ноктовизоры, они следили за поверхностью воды.

— Э-э, ничего и не выплыло. Тебе еще следует поработать над этим миром, сделать его более дружелюбным.

— Но как?

— Просто пожелай. А твой рациональный разум сделает все остальное.

— Но ведь я не умею.

Ружицкий открыл люк и выскочил на броню. Увидав серебряный отблеск, позволивший увидеть блестящую поверхность озера без тепловизора, он улыбнулся.

— А ведь умеешь.

— Но…

— Высунь-ка голову, — он подождал, пока тот не выполнит приказ и указал пальцем. — Видишь? Луна уже имеется.

Игорь сморщил брови.

— И… это я его сотворил?

— Ну, наверняка уж не я, — Ружицкий отнял бинокль от глаз. — Лично я знаю, как выглядит Море Спокойствия, так что сделал бы его гораздо лучше, чем на этой дешевой подделке.

Игорь хотел было что-то сказать, но передумал. Скорее всего, он плохо слушал соответствующий урок в школе, или же с памятью на карты у него было не ахти.

— А не означает ли это, что в таком случае завтра здесь будет день?

«Умный сукин сын».

— Да. Ведь Луна отражает свет Солнца.

— А… А Луну можно будет как-то поправить?

— Да.

— А вы в любой сон можете входить? — неожиданно сменил тему Игорь.

— Да, — в третий раз ответил Ружицкий.

— А я?

— Нет. Но я могу отвести тебя к кому-нибудь из знакомых, прежде чем здесь появятся другие люди. Во всяком случае, поболтаешь с кем-нибудь.

Парень даже подскочил на месте.

— И к Гире тоже? — Он вспомнил парализованного, как и он сам, парня, который приезжал к нему в гости на инвалидной коляске. — У него тоже имеется такой сон?

— Почему бы и нет. — Ружицкий слегка усмехнулся. — Только гляди, не слишком удивляйся.

— А сейчас мы можем это сделать?

Вздох вовсе не был деланным.

— Элементарно. Но не забывай, ты сам этого хотел.

* * *

Советская артиллерия обстреливала Варшаву с противоположного берега. Разрывы были довольно-таки отдаленными, но при каждом из них Игорь инстинктивно приседал. Вместе с Ружицким он пробирался среди бежавших в противоположном движении солдат.

— Ой беда, ой беда! — кричал какой-то отчаявшийся гражданский. Несколько семей, тянувших тележки со скарбом, прижалось к стене каменного дома, чтобы не попасть под копыта кавалерийского соединения, скачущего по центральной улице.

Ружицкий потянул совершенно дезориентированного Игоря за временную баррикаду из мешков с песком, подошел к какому-то офицеру.

— К Начальнику!

— А пан кто таков?

— Сообщение государственной важности!

То ли генеральский мундир, что был надет на Ружицком, то ли «ходы», что были у него в этом мире, но офицер вникать не стал. Он повел их прямиком в командный пункт в угловом доме. Они прошли мимо постов из солдат-фронтовиков в полевых мундирах и по широкой лестнице прошли в штаб на втором этаже. Офицеры, собравшиеся возле карт, были, правда, похожи на персонажи со старинных фотографий, но вот о Пилсудском этого никак сказать было нельзя. Гиря, несмотря на наличие пышных усов, был слишком молод для роли Начальника[74]. Но никто вокруг на это внимания не обращал.

Офицер, который привел их в штаб, молодцевато дорожил. Гиря его проигнорировал и сразу же подошел к неожиданным гостям.

— Бли-ин[75], Усрись уже среди живых. — Он подал руку ровеснику. — Как вам, пан доктор, удалось сделать это так быстро?

— Похоже, пока что его мир тебе бы не понравился, — буркнул Ружицкий.

— Да я ведь тоже начинал потихоньку. — Гиря похлопал Игоря по бицепсу. — Ну, настоящий Шварценеггер. Я поначалу был похож на Рэмбо.

Ружицкий склонился над ближайшей картой, что лежала на штабном столе.

— И как там акции Тухачевского? Он все еще мечтает завоевать весь мир?

— Мы с генералом Розвадовским[76] как раз планируем один такой небольшой маневр, который заставит его поломать голову.

— Ээээ… повторение действительности.

— С чего вы взяли? В реале они бы от изумления речь потеряли. Мы пишем историю наново.

Ружицкий кивнул.

— Ну да, я слышал, как ты наяву обсуждал что-то с историком. Тем самым, которому трамвай отрезал ноги.

— Не-е. Маневр выдумал я сам.

— Ну да ладно. Игорем займешься? Мне бы хотелось, чтобы он потихоньку начал привыкать к различным реальностям, перед тем, как толком сотворит собственную.

— Ясное дело. — Игорь при этом хлопнул ровесника по спине. Гиря спросил у него: — Ты кем желаешь командовать? Кавалерия тебя интересует?

— Скорее уж авиация, — неуверенно ответил новичок.

— Тогда забили. Есть тут у меня одна американская эскадра бипланов. — Он дал знак дежурному офицеру. — Бог послал нам выдающегося эксперта по воздушным боям. Доставьте его на аэродром и выделите ему личный самолет.

— Слушаюсь!

— А если я убьюсь? — вырвалось у ошеломленного Игоря.

— Ну что же, будешь мертвым, — пожал Гиря плечами.

Ружицкий остановил его жестом.

— В этом случае ты проснешься. После этого попытайся заснуть еще раз, а я проведу тебя сюда снова. Понятное дело, если ты захочешь. Ведь существует очень много миров, где в течение целого дня стреляют гораздо меньше. Пациентов у меня много.

— Черт, наверно, я предпочел бы танк.

— Тогда придется подождать всего лишь пару десятков лет. Буквально один моментик. Для Гудериана я тоже готовлю чертовски неприятную неожиданность.

Ружицкий предпочел не догадываться, какого рода танк встанет на пути немецкого генерала, и с чем придется сражаться мессерам. Он уже успел познакомиться с придумками Гири, будучи как-то свидетелем сцены, когда Брут взывал к небесам в безграничном изумлении: «А это чего такое?». Бедняга никак не мог вонзить стилет в кевларовый жилет Юлия Цезаря[77].

Когда уже они остались одни (если не считать штабных офицеров), Гиря сразу же сделался серьезным.

— Сюда кто-то пытался вломиться, — буркнул он.

От удивления Ружицкий даже вздрогнул.

— Сюда? В твой сон? Но ведь это же невозможно.

— И я же об этом.

— Погоди, а может это та новенькая девчонка, Оля? Она на многое чего способна.

— Нет, с Олей мы уже договорились в яви. Мы даже уговорились, что она будет командовать обороной Москвы, когда я буду ее захватывать.

Ружицкий наморщил брови. Из кармана мундира он вынул золотой портсигар и какое-то время игрался ним.

— И как это выглядело?

— Ну, ведь здесь не может сниться ничего такого, чего бы я не хотел видеть во сне. — Гиря подал Ружицкому огонь. — Но у меня сложилось такое впечатление, что кто-то очень хотел сюда проникнуть. Что он манипулирует моим телом в яви.

— Что?

— В яви.

— Господи! В каждой палате имеются камеры. Ни у кого нет возможности к тебе даже прикоснуться.

— Пан доктор. Там, наяву, я парализован, так что никакого прикосновения почувствовать не могу. Кто-то желал войти в мой сон, манипулируя моим разумом.

Ружицкий глубоко затянулся. Ему вспомнился вопрос Оли: «А можно ли в ком-то остаться, когда тот проснется». Он выкинул сигарету и инстинктивно застегнул карман мундира.

— Ну ладно. Тогда я отсюда исчезаю, чтобы все хорошенько проверить.

* * *

На Ханке был мундир защитного цвета, лицо разрисовано зелеными полосами. Выглядела она просто прелестно. Оля же надела индейскую корону из перьев, на ее лице тоже была боевая раскраска, в руках она сжимала автомат. Обе радостно лыбились.

— Господи Иисусе! — Похоже, что в его собственном сне глаза Ружицкого вылезли из орбит. — Да что здесь такое происходит?

— Была попытка взлома. Объявлена мобилизация. — Ханка указала пальцем на солдат, укладывающих мешки с песком на побережье яхтенной марины.

— Взлом? В мой сон?! В убежище?!

Оля мотнула головой.

— В рай, — буркнула она. — Попросту Адам договорился с Евой, и они устроили грандиозный камбэк.

Ружицкий налил себе коньяку. Несколько минут он наблюдал за солдатами в порту. Те не были похожи ни на перепуганных, ни на нервничающих. Сверху все это, скорее всего, походило на веселье по причине неожиданных учений. Таа-ак… В рай невозможно вломиться. И все же кто-то предпринял попытку. А то, что он видел, это самая банальная обратная связь. Действия этого неизвестного были восприняты защитными механизмами как попытка нападения. Интересно, какого же? Ружицкий включил телевизор. Горели какие-то дома, где-то на совершенно ином континенте. Понятно. Обычная нарезка из его собственной памяти. Террористы. Самая обычная обратная связь. Правда, совершенно глупая, если учесть, чем занимались солдаты внизу. Он обернулся и глянул на свою театральную армию. Обе девицы вытянулись по стойке смирно, приложив руки к пустым головам.

— Так как, идем воевать? — надменным тоном спросила Оля.

— Ясное дело. Сейчас сварганю какой-нибудь танк.

— Но я же говорю про настоящую войну. Ты же знаешь, кто это делает.

Ружицкий на минуту задумался.

— Тот бандит, которого привела в институт[78] полиция?

Это прозвучало как вопрос. Для обоих было очевидным, кто мог предпринять попытку чего-то столь невозможного, как попытка взлома в его сон. А вот вопрос «зачем?» оставался пока что без ответа. Существовало опасение того, что именно ему, Ружицкому, удастся найти доказательства того, что как раз именно этот тип убил дружков по тюремной камере. Но как? Захватив контроль над их снами? Принуждая к самоубийству? Тогда здесь его ждет разочарование. Ему даже не удалось войти в сон Гири. Но почему тогда парень упоминал о манипуляциях наяву? В его палату по ночам доступ имела лишь медсестра. Заключенный же из собственной палаты выйти не мог, поскольку его стерегла полиция.

* * *

Теперь он жалел, что не расспросил более тщательно. Даже если предположить, что бандит способен войти в сон любого человека, как может это делать он сам и Оля, все равно, ему никаким образом никак нельзя проникнуть в сон медсестры. А все по той простой причине, что никто из персонала на дежурстве никогда не засыпал. Клиника обладала высокими стандартами, ее сотрудники зарабатывали очень прилично. По просьбе Станьчика он сам несколько раз проверял возможность хотя бы вздремнуть. Понятное дело, что проверял это не наяву. Просто-напросто, он входил в сон провинившегося и откровенно заявлял, что последующий подобный прокол закончится увольнением с работы. И Ружицкий был совершенно уверен в том, что все на ночных дежурствах были трезвыми, причем, в обоих значениях этого слова. Он пожал плечами.

— Отправляемся на войну? — еще раз спросила Оля.

— Ты никуда не отправляешься, а Ханка просто не может, поскольку она — существо нереальное.

— Ах, спасибо за напоминание, — послала ему та убийственный взгляд. Похоже, ее достало, потому что затем она прибавила: — А это обязательно, чтобы каждый мужчина вел себя словно кабан в посудной лавке?

— Слон.

— У тебя нет хобота, — потянула она его за нос двумя пальцами.

Ружицкий закурил. Оля отложила свой автомат и подошла поближе.

— Ты не хочешь, чтобы я пошла с тобой на войну?

— Нет.

— Ты же ведь сам говорил: у Кастро был свой Че Гевара, у Христа — святой Петр. У каждого фронтмена имеется свой бэкмен.

— Но ведь я взрослый, и у меня побольше опыта.

— Зато у меня план получше.

Ружицкому не хотелось дискутировать, и он попросту исчез.

* * *

Мир бандита вовсе не был серым и печальным, как поначалу подозревал Ружицкий; совершенно ни в чем не походил он и на вестерн с салунами, продажными девицами и перестрелками на каждом углу. Сон был странный. Цветной, составленный из огромных пространств, осенне-весенний. Какие-то парки, улицы, просторные площади, громадные, казалось бы, вымершие здания. И все это совершенно не было печальным. Но не было и уютным. Ну, вот если более или менее приличные предместья Нью-Йорка внезапно опустошить от всех людей. Или какой-то периферийный город в Калифорнии? Черт его знает. Для Калифорнии было холодновато, для Нью-Йорка — слишком чисто. Асептический пейзаж без единого человека. Ружицкий кружил по пустым улицам, зашел в несколько домов: повсюду одно и то же. Порядок, хотя и не слишком педантичный, спокойствие; легкий ветерок, вздымающий опадающие желтые листья, укладывающиеся в сложные узоры на покрытых цветами кустарниках, заполнявших клумбы. Осень и весна, легкая прохлада — но это, скорее, уже психическое впечатление.

Ружицкому уже не хотелось разыскивать владельца этого сновидения. Он сделал так, что на углу появился магазин с современнейшим чудесным оружием. Он снял с полки гранатомет и через окно запулил атомную гранату в сторону ближайшего парка. Он надеялся на то, что вид атомного гриба призовет создателя этого недоделанного мира. А ничего. Тогда он разослал во все стороны автоматических разведчиков. Рычание их реактивных двигателей было единственным конкретным звуком, которое он слышал с самого начала визита здесь. Он терпеливо выжидал, следя за появляющимися на экране компьютера данными. После этого он сотворил для себя стаканчик виски. Странно. В радиусе тысячи километров не было ни единого живого существа. То есть, либо творец данного мира в настоящий момент находился на противоположном полюсе, либо его здесь совершенно не было. Так что он получил материальное доказательство того, что сон может сниться даже и без хозяина. Ружицкий прикусил губу. Ждать больше не было смысла.

* * *

В яви шел дождь. Он слышал отзвуки капель, разбивающихся на стеклах окна в его кабинете. Ружицкий браво схватился с лежанки и подошел к письменному столу, зажигая лишь небольшую настольную лампу. Сейчас он толком не знал, чего делать. Несколько минут он просматривал на мониторе данные, касающиеся маньяков, но потом быстро это бросил. Псякрев, ведь он не был врачом. Разбудить Станьчика? Ружицкий глянул на часы. Зная жизнь, старик дрыхнул в первой фазе алкогольного опьянения, так что звонок мог привести лишь к пробуждению и присылке сюда Малого, а это ни к чему не вело.

Он подошел к окну, но тут же вернулся к столу. Вид вскипающих от дождя луж, освещенных фонарями автомобильной стоянки, ни в чем не мог помочь. Ружицкий чувствовал нечто странное вокруг. Какое-то невероятное сплетение обстоятельств. Прибытие Оли в клинику, перевозка туда же заключенного, властные родители девочки и Игоря, раз за разом твердящие: «Пан доктор, вы сотворили чудо!»… Но что-то весь этот его порядок разрушало. Силы хаоса, казалось, нагромождаются над тем, что он выстроил, над его методом. Следовало ли бояться? Во сне никто ему сделать ничего не мог. Онирические законы были непоколебимы. Но ведь бандит каким-то образом убивал. Наяву.

Ружицкий еще раз решил проверить. Единственным опасным предметом на расстоянии вытянутой руки были острые небольшие щипчики, служащие для извлечения скрепок из бумаг. В коридоре висел огнетушитель. Ну нет же, выругал доктор сам себя, ведь до сражения врукопашную не дойдет, поскольку это невозможно, а вот управление ним самим превышало возможности любого человека на планете. Никто и ничто без его согласия не вторгнется в сон, в рай и не останется в нем, если сам он того не пожелает. Во сне напасть на него невозможно никаким образом.

Бандит напал не во сне. Он сделал это в реальности. Полицейский, который неожиданно приоткрыл дверь, пошатывался; сделав несколько неуверенных шагов, он весь вспотел. Полы в коридоре были выложены звукопоглощающим ковром, так что никто ничего не слышал. Понятное дело, что приход полицейского зарегистрировали видеокамеры, но у охранников не было ни малейшего повода поднимать тревогу. Ведь это же полицейский. Быть может, он пришел к доктору о чем-то посоветоваться, или попросту перепутал дверь в туалет… Мужчина сделал несколько неуверенных шагов и вытащил из кобуры под мышкой пистолет. Ружицкий съежился в себе, никаких тревожных кнопок в кабинете предусмотрено не было. А позвонить по телефону он попросту не успеет.

— Ну и что? — Бандит, оставшийся во сне полицейского, когда тот проснулся, говорил ужасно невыразительно. — Я умею управлять людьми, а ты?

— Никогда этого не пробовал, — ответил Ружицкий инстинктивно. Вот странно, сейчас, уже увидав реальную угрозу, он успокоился. Древняя проблема «чудовища, спрятавшегося в подвале». Оно страшно до тех пор, пока остается неизвестным. Четко видимое в ярком свете, оно уже не столь страшное. — Да мне этого и не нужно.

— Я тебя убью, — тяжело дышал тот. — Донести не успеешь, а мне ничего не сделают.

И тут Ружицкий изумил сам себя.

— А ты умеешь? — спокойно спросил он.

Полицейский перезарядил пистолет и умело снял его с предохранителя. Профессионал. Движения были отработанными. А вот интересно, приобретал ли умения полицейского управлявший им бандит?

— Сейчас увидишь.

Он нацелился точнехонько в лоб сидевшего за письменным столом мужчины. Но вдруг в выражении его лица что-то изменилось.

— Не знаю, как сделал бы это святой Петр, — произнес он вдруг, акцентируя каждое слово, — но вот Че Гевара — наверняка именно так!

Полицейский приложил себе пистолетный ствол под подбородок и нажал на курок. Грохот, казалось, взорвал небольшое помещение, барабанные перепонки свернулись от боли. Кровь брызнула на потолок, тело рухнуло на пол. Ружицкий дернулся на стуле и, наверное, закричал. Он не знал, попала ли кровь ему на лицо, но инстинктивно начал его вытирать. А потом уже только сидел неподвижно, глядя на спадающие с потолка капли.

— Пан доктор, — раздалось из коридора. — Пан доктор? Это у вас так грохнуло?

Не дождавшись ответа, охранник осторожно приоткрыл двери.

— Матерь Божья! Господи Иисусе!!! — Охранник отступил на шаг и крикнул в глубину коридора: — Крысек, Крысек! Вызывай полицию!

Это отрезвило Ружицкого.

— Полиция уже здесь, валяется, — буркнул он.

Затем поднялся с места и, пытаясь не наступить в пятно на полу, выбрался из кабинета.

— Что случилось? Пан доктор, что произошло?

— Не знаю. Вызови дежурного врача.

— Сюда?!

— Нет. В отдельную палату, в которой держат того бандита.

Сам же он быстрым шагом направился к VIP-палате.

Мужчина едва не свалился на лестнице, перескакивая через две ступеньки. Когда он открыл дверь в спальню Оли, та, улыбаясь, сидела в кровати.

— И как? — воскликнула она, увидав Ружицкого. — Так чей план оказался лучше?

— Оля…

— Тот бандюган выжидал, когда полицейский заснет, а я выжидала его самого! И как? Я лучше и святого Петра, и Че Гевары! Я самый лучший бэкмен на свете!

Ружицкий кивнул. Любые моральные дилеммы, связанные со смертью ни в чем не повинного человека в присутствии этой девчонки уходили куда-то в небытие. Сама же она их попросту не понимала.

— Встретимся потом у Ханки.

— А как же, — продолжала смеяться Оля.

Он медленно отвернулся, помассировал себе лицо и на сей раз уже осторожно преодолел лестничную клетку. Поначалу ему хотелось включить полное освещение в коридоре, но потом передумал. Даже в свете ночных светодиодов он издалека видел открытую дверь изолятора, в котором находился заключенный. Подойдя поближе, заметил свалившийся стул полицейского, валяющуюся на полу мятую газету с цветными иллюстрациями и пачку сигарет. Ружицкий заглянул в изолятор. Дежурный врач говорил с кем-то по интеркому. Увидав коллегу, он прервал свое сообщение.

— Инсульт, — коротко буркнул в ответ на вопросительный взгляд Ружицкого. — Агония.

— И сколько это продлится?

Врач пожал плечами.

— Не знаю. Но из этого он уже не выйдет. — Большим пальцем показал на интерком. — Процедура только лишь затем, чтобы потом не было никаких претензий.

Ружицкий лишь тяжело вздохнул.

— Думаю, что тюрьма никаких претензий выставлять не будет.

Нахмурившись, он повернулся и направился по коридору. На мгновение остановился, наклонился и вынул сигарету из лежащей на полу пачки. Ладно уже, один раз свой принцип не курить в яви можно и нарушить. Похоже, так все и должно было случиться. Потом он вышел прямо в дождь. Громадные, теплые капли постепенно его успокаивали. Наверное, именно так все и должно было случиться, повторил он про себя. Неожиданно он усмехнулся натриевым лампам на стоянке, отбросил размокшую сигарету. Все равно, здесь, в яви, зажигалки у него не было. Возможно, именно так все и должно было быть.

* * *

Грохот польской артиллерии раз за разом заставлял дрожать стекла в кремлевских окнах. К счастью, генерал Розвадовский еще не мог подвести орудия достаточно близко, чтобы обеспечить попадание во что-либо на Красной площади. Офицеры, собранные в оперативном зале, не отрывали глаз от карт. Ситуация была паршивая. Фронт в результате непрерывных атак агрессора прогибался все сильнее, в тылах царила паника, партия же находилась в состоянии перманентного поноса. Все поглядывали на нового главнокомандующего, которого откуда-то доставила сама товарищ царица Александра. Товарищ князь Игорь как раз отдавал приказы.

— Вам следует найти молодого политработника, Иосифа Виссарионовича Джугашвили. Сейчас он находится в составе армии Тухачевского. Революционный псевдоним: Сталин. Найдите его и прикажите навести порядок в партийных рядах. Потому что в настоящий момент они находятся в состоянии бардака[79].

— Но, товарищ князь… — Дежурный офицер не знал, может ли он, хотя бы даже очень робко, возразить. — Вы же сами говорите, что он молод. Может и не справиться…

— Не беспокойтесь. Если речь идет о наведении порядка в рядах партии, так Сталин справится!

— Товарищ, не знаю только, успеем ли мы. Маршал Пилсудский наступает все более активно, и он уже очень близко!

— У него все так легко идет потому, что ему противостоит этот придурок Тухачевский. И в связи с этим у меня к вам другое задание.

— Слушаю?…

— Найдите в рядах Красной Армии еще одного молодого офицера. И пусть он возглавит штаб по защите Москвы.

— И кого же я должен найти? — дежурный офицер был явно напуган перспективой того, что молокосос возглавит армию.

— Его зовут Георгием Жуковым! — Товарищ князь Игорь, похоже, был уже доволен. — Я подготовлю для вас список офицеров, которых нужно будет найти: Конев, Тимошенко, Рокоссовский, Власов…

Его приказ перебило появление офицера в чине командарма, который громким голосом провозгласил:

— Ее Величество, равнейшая среди равных…

Блин, у Оли что-то не в порядке с головкой, подумалось Игорю.

— …товарищ царица Александра!

Двое солдат распахнуло громадные двери, в проеме которых показалась маленькая фигурка в бальном платье. Игорь лишь вздохнул. Четверо красноармейцев завело в зал скованного наручниками пленника с мешком на голове, как бы уже приготовленного к казни.

— И как дела, Игорь? — Товарищ царица подошла, приподняв подол превосходного платья. — Остановишь Гирю с его безногим историком?

— Пока что все идет нормально. — Он с любопытством глянул на пленного. — А это кто такой?

— А, этот? — девочка прикусила губу. — Придется тебе рассказать, что произошло в яви.

Они подошли к громадному окну, где уже не было столько людей, как возле штабных столов. С этого места можно было видеть смену караула на Красной площади[80]. Но более любопытным зрелищем было формирование отрядов охотной милиции, которые должны были защищать улицы города. Наблюдая за тем, что происходило внизу, становилось понятно, что слову «охотник»[81] только что придали новое значение.

— Ну, так что же там случилось?

Оля взмахнула обеими руками.

— Ты не поверишь. Этот вот бандюган, — указала она на пленника, — покусился на жизнь шефа.

— Да ты чего… Боже, каким же это образом?

— Как раз это мы и должны установить.

Игорь согласно кивнул. Подняв руку, он подозвал дежурного офицера.

— А товарищ Феликс Дзержинский сейчас в Кремле?

— Так точно!

— Тогда вызовите его немедленно сюда.

— Есть!

Офицер побежал выполнять задание, а Оля инстинктивно понизила голос, как будто бы они были в реале, и кто-то мог подслушивать:

— Он, это вот бандюга, проникает в чужие сны, остается в них, а когда спящий просыпается, бандит может таким человеком управлять. Нам необходимо узнать, как он это делает. Тьфу! Делал, — поправилась она.

— Как это — «делал»? — заинтересовался Игорь. — Он не живет?

— Если бы не жил, его бы здесь не было. Живет, но сейчас находится в состоянии агонии. Все произошло так: он прошел в сон полицейского, когда же тот проснулся, этот начал им управлять и пошел застрелить шефа. К счастью, я предусмотрела подобное, так что и сам тоже притаилась во сне этого мусора[82]. Ну и тот в самый последний момент выстрелила себе в рот. Тьфу! То есть, выстрелила полицейскому в рот.

— Блин! Это ведь невиновный человек погиб.

— А какой-нибудь другой выход у меня был?

— Не было. Ну а этот здесь?… — Игорь вновь указал на пленного.

— Я его завела в сон Гири со всеми теми войнами, потому что в нем я товарищ царица и могу все. В реальности же у этого гада инсульт, и через несколько секунд он просто умрет.

Игорь тихо рассмеялся.

— Понял… там ему осталось несколько секунд, но здесь мы можем растянуть их до бесконечности.

— Вот именно. — Оля тяжело вздохнула. — Ты знаешь… я очень много думала о том полицейском, обо всем этом деле и о шефе…

— Ммм? — заинтересовался Игорь, потому что девочка говорила сейчас очень серьезно и о чем-то серьезном.

— Мне казалось, будто бы шеф хотел, чтобы я была кем-то вроде Че Гевары или святого Петра. Но я ошибалась.

— И что? Ты догадалась, кто был ему нужен?

Оля кивнула.

— Ага. Он не хочет ни Че Гевары, ни святого Петра. — Неожиданно она подняла глаза. — Ему был нужен Сатана.

Игорь не успел отреагировать. Откуда-то сбоку подбежал дежурный офицер.

— Товарищ царица, вот товарищ граф Феликс Дзержинский.

Бравый революционер с характерными усами и козлиной бородкой отдал энергичный салют.

— По вашему приказу прибыл!

— Товарищ граф, — подошла к нему Оля. — Вам следует допросить этого вот пленного. Заберите его на Лубянку, в ЧеКа и без всяческих колебаний используйте любые методы, чтобы узнать правду. Подробности я сообщу вам позднее.

— Есть! Но, товарищ царица, позвольте задать вопрос.

— Спрашивайте, товарищ граф.

Дзержинский слегка склонился в ее сторону.

— Сколько времени вы даете мне на допросы этого врага народа?

Оля послала чекисту сладкую улыбку.

— Для столь тщательной работе, товарищ, подгонять я вас не буду. В вашем распоряжении… вечность. — Она поглядела Дзержинскому прямо в глаза. — Целая вечность.

Примечания

1

Badylarz — владелец частного земельного участка, на котором разводят — и продают — раннюю зелень, фрукты и овощи. Мелкий бизнесмен в ПНР, эксплуатирующий, в основном, свой труд и труд родственников.

2

Крупнейшая шахта по добыче бурого угля в Польше.

3

«Литва, моя отчизна…» — начало поэмы «Пан Тадеуш» Адама Мицкевича.

4

«Ключик» от «маленький источник, ключ» (Źródełko).

5

PDT (Powszechny Dom Towarowy — Всобщий Универмаг). Хотя эта аббревиатура давно уже официально не действует, не чужда ни одному из жителей Вроцлава. До настоящего времени можно встретить людей, которые галерею «Реноме» называют ПэДэТ

6

Фраза знаменитого регбиста Марка Бингема, оказавшегося в самолете, захваченном террористами 11 сентября 2001 года, и оказавшего сопротивление захватчикам, в результате чего самолет не долетел до города и упал в поле. См. https://rugger.info/news/14244. Персонаж Марка появляется в фильме «Потерянный рейс», а фраза «Let’s Roll» стала лозунгом борьбы с мировым терроризмом.

7

«Глина» (glina) — прозвище полицейских в Польше. Название выводят от цвета мундиров первых полицейских или от понятия «липкие руки». Но есть и другая версия, и в ней слово «глина» не несет отрицательных коннотаций (как наши «мусора»). По этой версии слово взялось от фамилии Августина Феликса Глинского (1762–1828), легендарного варшавского стража закона, которого считают творцом первой польской следственной полиции. Подчиненные и обычные люди его очень уважали, и это уважение перенесли на полицейских. В 2019 году Анджей Савицкий написал роман «Первый глина», посвященный Глинскому.

8

ABW = Agencja Bezpieczeństwa Wewnętrznego.

9

ОтУБ (UB = Urząd Bezpieczeństwa) — УправлениеБезопасности.

10

Вокруг старой части Вроцлава тянется ров — самый длинный городской ров в Европе (3860 метров). Вдоль рва разбит парк, где очень приятно прогуляться даже в ноябре.

11

С 2006 года — площадь Иоанна-Павла II.

12

Рена́та Малгожа́та Ма́уэр-Ружа́ньская — польская спортсменка-стрелок из винтовки. Двукратная олимпийская чемпионка в стрельбе из винтовки, Трёхкратный призёр чемпионатов мира по стрельбе.

13

Фаза быстрого сна, БДГ-фаза, REM-фаза (от БДГ — «быстрые движения глаз», фаза парадоксального сна, англ. REM — rapid eye movement) — фаза сна, характеризующаяся повышенной активностью головного мозга. Одним из признаков этой фазы являются быстрые движения глазных яблок.

14

Напоминаю: Кресы — это территории Западной Украины и Западной Белоруссии (и город Вильно со своей губернией), которые раньше входили в состав Польши. Разница между кресовым польским и языком из центральной Польши была такой же, как между галичанским диалектом украинского и киевским. Нельзя сказать, что здесь даже игра слов. Львовяне спросили: «Na czym się waży», хотя на литературном польском должны были сказать «Сzym się waży». Дитрих же расслышал: «Na czym się warzy» (Где варят?).

15

А вот по-польски слово sęp означает уже «стервятник».

16

В реальном Вроцлаве переходить реку не надо, идешь по суше; нет такого моста, соединяющего Тумский остров с площадью Бема, но вот в давние времена, когда существовал ныне засыпанный рукав Одры, такой маршрут был возможен (см. материалы «В поисках фальшивого кладбища» на сайте http://wroclawfantastyczny.blogspot.com/search/label/Legenda).

17

«Лаборатория Декстера» — популярный рисованный мультсериал США о мальчике-гении, создавшем свою лабораторию. Премьера первого мультфильма состоялась 28 апреля 1996 года.

18

Имеется в виду Лю́циан Мечислав Рафаил Желиго́вский (1865–1947) — польский генерал (генерал брони) и политический деятель, друг Юзефа Пилсудского, глава Срединной Литвы.

19

Относительно того, сколько могло стоить такое «меню», и сколько получали польские ученые — судить вам.

20

Боле́слав Ле́сьмян (настоящая фамилия Лесман, 1877–1937) — польский поэт еврейского происхождения, писавший на польском и русском языках. Член Польской академии литературы. В произведениях Лесьмяна вещи, мысли, явления начинают жить собственной жизнью, реальный мир постепенно растворяется в мифическом. На основе славянских мифов создал свой, фантастический ландшафт.

21

PanZnikomek (пол.) = пан Ничтожность, Незначительность, Тлен, Суетность.

22

Pan Blyszczyn'ski (перевод Льва Борисовича Бондаревского); Блыщиньский — от «блеск, мишура». http://samlib.ru/b/bondarewskij_l_w/lesmianpan.shtml

23

Герой польского фильма 1982 года, выдающийся игрок в покер, шулер.

24

Кжики (Krzyki) — район Вроцлава, находящийся к югу от Старого Города и Средместья.

25

«Мост слишком далеко» (A Bridge too far) — военно-исторический фильм 1977 года, производства США-Великобритания, посвящённый Голландской операции 1944 года, одной из наиболее значительных операций англо-американский войск в Западной Европе, атаке на голландский город Арнхем.

26

Имеется в виду Грюнвальдская площадь.

27

В мае 1945 года ценой чудовищных усилий часть ул. Кайзерштрассе (теперь Грюнвальдская площадь) была превращена в полевой аэродром. С него взлетел всего один самолет с гауляйтером Карлом Ханке.

28

Станислав Игнаций Виткевич, псевдоним Виткаций, родился 24 февраля 1885 года в Варшаве. Покончил жизнь самоубийством, узнав о вооруженном нападении Красной армии на Польшу — это случилось 28 сентября 1939 в селе Езеры в Полесье (сегодня Украина — Великие Озера). На наших глазах он стал классиком, одним из наиболее переводимых польских авторов. Его тексты переведены на более чем 30 языков в Европе, США, Южной Америке и Японии. Его пьесы ставят на зарубежных сценах чаще, чем произведения других польских авторов. Художественное творчество Виткацы трудно классифицировать, но наиболее близко он подходит к экспрессионизму, нередко его сближают с сюрреализмом. Во многом его творчество близко духу Кафки, хотя без явного пессимизма. Можно считать Виткевича предшественником театра абсурда. Его произведения отличала не только странность и изощрённость, но и стремление отразить новые реалии, новые подходы науки и техники, их воздействие на образ человека.

29

Гомбрович (Gombrowicz) Витольд (1904–1969), польский писатель. Гротескно-пародийные романы «Фердыдурке» (1938), «Транс-Атлантика» (1953), «Порнография» (1960), «Космос» (1965), высмеивающие стереотипы польского традиционного историко-национального сознания. Драмы. «Дневник. 1953–1966» (т. 1–3, Париж, 1957-66; в Польше опубликован в 1986) — Большой Энциклопедический Словарь

30

Бру́но Шульц (польск. BrunoSchulz, Бруно Яковлевич Шульц; 1892–1942) — польский писатель и художник еврейского происхождения. Наиболее известен сборниками рассказов «Коричные лавки» и «Санатория под клепсидрой». Жил и работал в Дрогобыче, где его творчеству посвящён литературный музей

31

Здесь: происходящей во сне.

32

«Xięga Bałwochwalcza» — Графический цикл, реализованный Бруно Шульцем (родился 12 июля 1892 г. — убит немецким солдатом 19 ноября 1942 г. — польский прозаик, график, художник и рисовальщик, литературный критик еврейского происхождения). Цикл создавался в 1920-22 годах. Засвеченные фотопластинки Шульц получал от знакомого фотографа, Бертольда Шенкельбаха, заведение которого размещалось в Дрогобыче в до сих пор существующем доме по ул. Шевченко (сейчас ул. Мицкевича). Над графическими листами художник работал в доме на ул. Флорианской (иногда пользуясь помощью коллег своего племянника, которым говорил, что работает над иллюстрациями к книге «Венера в мехах» Леопольда фон Захер-Мазоха). Графические листы выполнены в очень редкой технике «клише-верре», пришедшей из Франции, а в Польше совершенно неизвестной. Шульц описывал ее следующим образом: «Методика, которой я пользуюсь, весьма кропотлива. Это не офорт, но так называемая «cliché-verre» — стеклянная пластина». Рисунок делается иглой на слое черного желатина, покрывающего стекло, полученный таким образом негативный, просвечивающий рисунок трактуется в качестве негатива; с него делается фотография — стоимость значительная, работы множество».

В рамках «Идолопоклоннической Книги» Шульц сделал более 20 рисунков. Отпечатки он наклеивал на картонные паспарту, которые подписывал с правой стороны, а название указывал с левой. Автор объединял паспарту в оправленные тканью папки. Для каждой папки он рисовал карандашом и тушью отдельный титульный лист. И таких папок он создал несколько десятков, хотя точно и не известно, сколько конкретно. До настоящего времени сохранилось всего несколько, каждая папка содержит не более 20 работ.

Главная тема «гравюр» в собрании — это идолопоклонническое, слепое поклонение мужчины, существа низшего, подчиненного, отдаваемое женщине, существу высшему и властному. Центральным персонажем всегда является женщина (или несколько женщин): уверенная в себе, высокомерная, и при том красивая и недоступная, словно богиня.

Название цикла намеренно сделано под древнюю инкунабулу. Вот как это передать по-русски?

Русскому читателю Шульц знаком книгами «Коричные лавки» и «Санаторий под клепсидрой» (перевод названия неправильный, но рассуждать об этом здесь не к месту). — Википедия + Прим. перевод.

33

Здзих, Здзисек — различные бытовые формы имени Здзислав.

34

Польское название — Ополе

35

Польское название — Легница

36

Кое-что об этом бункере можно прочесть в «Бреслау Forever» того же автора или в книгах, посвященных истории Вроцлава.

37

Здание, в котором проводилась Промышленная выставка еще до войны, после этого — Торговые Ряды (в принципе, можно было назвать и так, но не переводим же мы краковские Сукенницы как «Рядами по продаже тканей»).

38

Легкая аллюзия на тему «Кому в Польше жить хорошо». Про милицию помолчим, но духовным лицам в восьмидесятые-девяностые прошлого века в Польше добавили много прав. Опять же, в Польше церковь не была четко отделена от государства.

39

Гора Шленжа, пол. Ślęża, лат. Monte Silentii (XIII век), в 1945–1948 годах — Собутка (Sobótka) — кстати, так называется городок, лежащий у основания; нем. Zobtenberg — дословный перевод: «Гора Собутка, Субботка») — высочайшая вершина так называемого «Массива Шленжы» и всего Судетского Предгорья, вздымающаяся на высоту 718 метров над уровнем моря. В связи с импозантным видом, значительной относительной высотой (около 500 м) и специфическим микроклиматом, гору называют еще и «Силезским Олимпом». Как считает большинство ученных, от названия горы взялось и название племени шлензан, шлензаков, проживавших в ее окрестностях. По-польски и сейчас Силезия называется «Шлёнском».

Весьма интересно, что гора Шленжа очень часто встречается в произведениях польских авторов (в том числе, и фантастов), например, у А. Сапковского в «Башне глупцов», Роберта Шмидта «Апокалипсис от святого Яна», Збигнева Ненацкого «Я, Даго — Повелитель» и т. д.

40

Сложно сказать, что имеется в виду. Поиски данной цитаты в Библии успехом у меня не увенчались. Ссылки в Гугле сводятся к цитированию «Ванильных плантаций».

41

«Каритас» (Caritas) — международная церковная организация для сбора средств на благотворительные цели.

42

Имеются в виду разделы Польши между Пруссией, Австро-Венгрией и Россией в 1793–1815 гг.

43

Найдите в Гугле или, по крайней мере, послушайте песню группы The Moody Blues.

44

В Севре (неподалеку от Парижа) учредили Международное бюро мер и весов, где и сейчас хранятся эталоны метра и килограмма. Правда, с 2018 года ученые перестали отказались применять эталон килограмма…

45

По-польски «reszta» означает и «остальное», и «сдача».

46

Плебания — дом приходского священника

47

Лауданум — опиумная настойка на спирту.

48

???

49

Еще раз:???

50

Салат «Мизерия» — это традиционный польский и западноукраинский салат из огурцов в сметане. Его подают, как правило, в качестве холодного гарнира к мясу или рыбе.

51

Egribikaver — «Бычья кровь из Эгера», знаменитое красное сухое вино; а вот что тут делает «плиска», довольно посредственный болгарский бренди? Скорее всего, в качестве «ну и конечно», должен был быть токай, то ли «самородный», то ли «асу».

52

Не такой уже и крупный (923,5 м.) дорожный вантовый мост над Одрой (Одером), часть внутреннего городского кольца во Вроцлаве, соединяет районы Поповице и Особовице. Сдан в эксплуатацию в 2004 году.

53

Оста́вь наде́жду, вся́к сюда́ входя́щий (итал. Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate) — заключительная фраза текста над вратами ада в «Божественной комедии» Данте Алигьери.

54

Таде́уш Ре́йтан (польск. Tadeusz Rejtan, Reytan, Reyten, Грушевка; октябрь 1740— 8 августа 1780, Грушевка) — белорусский шляхтич собственного герба «Рейтан». Происходил из дворянского рода прусского происхождения, первый представитель которого осел в ВКЛ в самом начале XVII века. Депутат Сейма Речи Посполитой от Новогрудского воеводства ВКЛ.

22 марта 1773 года вместе с Самуэлем Корсаком на сейме Новогрудского воеводства был выбран депутатом на Сейм Речи Посполитой и участвовал в так называемом «Разделительном» сейме в Варшаве. Совместно с другими шляхтичами, среди которых отличились Самуэль Корсак (Наваградак) и Станислав Богушевич (Менск), Тадеуш Рейтан пытался сорвать сейм, чтобы не допустить утверждения Первого раздела Речи Посполитой. Когда все средства были исчерпаны, Тадеуш Рейтан, добиваясь от Сейма протеста против Раздела, не выпускал депутатов из зала заседаний — лёг перед выходом со словами: «Убейте меня, не убивайте Отчизну!». Этот протест запечатлён на картине Яна Матейко «Рейтан. Упадок Речи Посполитой». — Википедия

55

Ссылка на Министерство Глупых шагов (aнгл. TheMinistryofSillyWalks), а не Странных Действий — скетч из 14-й серии «Летающего Цирка Монти Пайтона», впервые показанный в 1970 году. В 2005 году этот скетч занял 15-е место в списке комедийных скетчей всех времен и народов.

Скетч появился под влиянием правления лейбористов в 1964–1970 гг. Тогда создавали новые министерства, которые должны были пробудить экономические инициативы и следить за внедрением правительственных директив.

В этом скетче Джон Клиз (John Cleese) является представителем фиктивного британского правительственного агентства, ответственного за популяризацию глупых шагов посредством предоставления дотаций. — Википедия

56

Ста́ньчик (польск.Stańczyk; ок. 1480 — ок. 1560) — придворный шут великих князей литовских и королей польских Александра Ягеллона (1492/1501−1506), Сигизмунда I Старого (1506−1548) и Сигизмунда II Августа (1548−1572). Своего привилегированного положения при королевским дворе добился благодаря своему остроумию; пользуясь статусом шута беспощадно критиковал беззаботную политику повелителей. В польской литературе второй половины XIX века и начала XX века Станчик был представлен как единственный при дворе польских королей, кто тревожился о будущем польской державы.

На известной картине Яна Матейко Станчик изображён в тот момент, когда во время радостного бала он скорбит о поражении литовской армии и потере Смоленска. — Википедия

57

Очень многозначительное слово (proszę): и «пожалуйста», и «прошу», и «проходите», и " ну вот (оп-ля!)».

58

Орден Воинской доблести (Орден военный Virtuti Militari, польск. Order Wojenny Virtuti Militari) — польский военный орден, вручаемый за выдающиеся боевые заслуги. Учреждён последним королём Речи Посполитой Станиславом Августом Понятовским 22 июня 1792 года в честь победы над российскими войсками в битве под Зеленцами во время русско-польской войны, упразднён в том же году самим королём по политическим мотивам. После разделов Речи Посполитой орден действовал в Варшавском герцогстве. Во время существования Царства Польского назывался «Орден войска польского», после восстановления польской независимости в 1918 году получил название «Орден военный Virtuti Militari». Вручается только во время войны или в пятилетний срок после её окончания президентом республики по представлению капитула ордена. В мирное время для награждения военнослужащих, отличившихся в зарубежных военных операциях (Ирак, Афганистан) используется орден Воинского креста (польск. Order Krzyża Wojskowego), учреждённый в 2006 году. — Википедия

59

С этим «доктором» не так все просто. Аналогом нашей учёной степени кандидата наук в большинстве стран является степень доктора философии (Ph.D.) и многочисленные, приравненные к ней степени. Приблизительным аналогом учёной степени доктора наук в странах с «одноступенчатой» системой (например, в США и Канаде) учёных степеней служит степень Doctor of Science (D.Sc.), в странах с «двухступенчатой» системой (например, в Германии) — габилитированный доктор.

60

Похоже, что пан Автор в момент сдачи рассказа в печать так и не решил, сколько Оле лет. То ей 15–16 лет по словам Беаты, то — в других обстоятельствах — ей не больше 8-10 лет. Ладно, не станем исправлять Земяньского. — Прим. перевод.

61

Песню или группу «Розовые булочки» (Różowebułeczki) найти не удалось. Ну а «Давленые тыквы» — это группа «Smashing Pumpkins», игравшая (кто ее помнит?) в стиле альтернативный рок. — Прим. перевод.

62

Аллюзия к характеристике девушек: «Idotańca, idoróżańca» (różaniec = четки). Воригиналеже: «Taka i do rżnięcia, i do różańca».

63

Священник, который в ходе строго определенного ритуала изгоняет из пострадавшего бесов или дьявола.

64

Странно, среди всяческих мифических святых (и католических, и православных), покровительствующих больным, никакого Камилла не нашлось (http://kurufin.ru/html/Saints/saints-illness.html). Апостол Петр помогает против бешенства. Зато имеется реальный человек: Камилл де Леллис итал. Camillo de Lellis); родился 25 мая 1550 года, умер 14 июля 1614 года — католический святой, основатель ордена камиллианцев. В 1742 году Камилл де Леллис был беатифицирован, а в 1746 году канонизирован. Труды св. Камилла имеют значение, как источники по истории медицины; святой Камилл подробно описывал медицинские практики XVI–XVII веков. День памяти в Католической церкви — 14 июля. Святой Камилл де Леллис признан в католицизме покровителем больных и медицинских работников. (https://ru.wikipedia.org/wiki/Леллис,_Камилл_де) — Прим. перевод.

65

Известное русскоетрехбуквенное выражение (которым активно пользуется польская молодежь и не только) пишется через четыре буквы: chuj. Ну а английское выражение вы и сами знаете. — Прим. перевод.

66

Онирический — Имеющий отношение к сновидениям или сну. (Оксфордский толковый словарь по психологии под ред. А. Ребера, 2002 г.

67

Черт подери, ну замечательный же писатель… Ну найди же нормального консультанта по русскому языку… «Паки… паки, иже херувимы» © «Иван Васильевич меняет профессию». (курсивом выделены слова по-русски).

68

Встреча (10 ноября 1871 г.) в африканских джунглях американского журналиста Стэнли с миссионером Ливингстоном — самая хрестоматийная и душещипательная сцена во всей викторианской истории. Генри Мортон Стэнли прожил необычную жизнь, но рассказывать о ней не входит в задачу данной сноски. Почитать о нем можно, например, в книге: Tim Jeal. Stanley. The Impossible Life of Africa’s Greatest Explorer — ТимДжил. «Стэнли. Невероятная жизнь величайшего исследователя Африки». Или здесь: Dr. Livingston, i Presume http://geoman.ru/books/item/f00/s00/z0000036/st036.shtml. Помимо того, событие нашло свое отражение даже в рок-музыке, например, в композиции группы «Муди Блюз» (1968) — Прим. перевод.

69

Тут, конечно же, пан Автор ошибается. Если бы христианство пропагандировал святой Петр, мы были бы по вере иудеями, в лучшем случае, иудео-христианами. Христианство в его, более-менее, идеологически современной форме разработал и распространил святой Павел. Да и с Че Геварой все не так просто, как представил нам пан Автор. — Прим. перевод.

70

Катетер «венфлон» предназначен для катетеризации периферических вен и сочетает в себе преимущества материала Vialon™ и периферического венозного катетера BD Venflon™. Ссылки не даю, чтобы не посчитали за рекламу. — Прим. перевод.

71

Фаза быстрого сна, БДГ-фаза, REM-фаза (от БДГ — «быстрые движения глаз», англ. REM — rapid eye movement) — фаза сна, характеризующаяся повышенной активностью головного мозга. Одним из признаков этой фазы являются быстрые движения глазных яблок. Открытие фазы быстрого сна и её связи со сновидениями было признано за Натаниэлом Клейтманом и Юджином Асерински из Чикагского университета в 1953 году.

В среднем за ночь цикл быстрого/медленного сна повторяется примерно от четырёх до пяти раз. Продолжительность каждой последующей фазы увеличивается, а глубина сна снижается. — Википедия

72

Польтегор (Польтегор Центр) — уже не существующее офисное здание во Вроцлаве, которое до июля 2007 года было самым высоким домом этого города, выстроенное в 1982 году по монолитной технологии. Здание располагалось в районе «Кржики» посреди жилмассива «Юг». Высота от фундамента до крыши — 92 м (25 этажей), полная высота составляла 125 м. Теперь на его месте находится офисный, коммерческий, развлекательный и жилой комплекс Sky Tower — самое высокое здание Польши в категории «высота от фундамента до крыши» и «выше всего расположенного последнего этажа» (205,82 м). — Википедия

73

Patria AMV (англ. AMV, Armored Modular Vehicle — бронированная модульная машина) или KTO Rosomak (польск. KTO, Kołowy Transporter Opancerzony — бронированный колёсный транспортёр, rosomak — росомаха) — многоцелевой бронетранспортёр, разработанный финской компанией «Патрия» (Patria Vehicles) в 2001 году.

Бронемашина Rosomak выпускается в различных версиях в зависимости от предназначения. Шасси машины могут иметь колёсную формулу 8х8 или 6х6.

Компания Patria Vehicles выиграла тендер на поставку бронемашин польским вооружённым силам в 2002 году, в войска поступит 690 единиц Rosomak. (http://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/1286013)

74

Пилсудский (Pilsudski) Юзеф (1867–1935), польский политический и государственный деятель, маршал Польши (1920). Один из лидеров Польской социалистической партии. В 1919–1922 годах глава государства («начальник» государства). После осуществленного им в мае 1926 года государственного переворота установил в стране авторитарный режим, действуя в качестве военного министра (1926–1928, 1930).

75

А вы думали, что только русские способны придумать удачный паллиатив для собственного ругательства? У поляков с давних времен имелась kurwa, но вот где-то с начала 80-х в молодежном жаргоне появился «kurde» — звательная форма от kurd, что можно перевести и как «курд» (национальность), и как сокращение от «kurdupel» — «коротышка», «огрызок» (презр.); где-то в это же время распространился и наш «блин». — Прим. перевод.

76

Генерал Тадеуш Розводовский — начальник штаба у Пилсудского.

77

Пан Автор не прав: Из книги Александра Травникова «Школа ножевого боя»: «Легкий бронежилет без металлических вставок тоже не защищает от сильного колющего удара ножом. При попадании в многослойное кевларовое покрытие мягкая (твердость HRS 38–40) пуля с округлым оконечником сминается и останавливается. Боевой нож (твердость HRS54+) с качественной заточкой острия клинка пробивает/прорезает кевлар и доходит до тела противника, потеряв порядка 50 % энергии удара.» Посетители сайта Freeknife отмечают, что кевлар ножом пробивается (http://freeknife.ru/forum/index.php?showtopic=111). Понятное дело, что у Брута стилет мог быть и не стальным… А может, ему просто не хватило силушки?… — Прим. перевод.

78

Похоже, пан Автор в своем рассказе поначалу хотел представить нам некий Институт Сна. Потом все скатилось до частной клиники. Понятное дело, в государственный институт архитектора не устроишь… — Прим. перевод.

79

Уважаемый читатель уже понял, что пан Автор, завершив основное повествование, решил немного порезвиться. И знание (или незнание) реальной истории здесь совершенно не при чем… Зато смешно! Странно только, что Гиря, Игорь с Олей (несмотря на имя, все-таки поляки) столько знают об истории СССР (или тут виной историк без ног?). Хотя проколов у них хватает. К примеру, никаких офицеров в Красной Армии в 20-е годы не было. Исключительно «командиры». Власов не был таким уж выдающимся командующим (то, что потом ему пришлось предать — это его трагедия). — Прим. перевод.

80

Интересно, возле какого объекта на Красной площади, ведь мавзолея Ленина там быть пока что не может… Неужели возле памятника Минину с Пожарским? Или возле Василия Блаженного?… — Прим. перевод.

81

В польском языке у слова «ochotnik» имеется только одно значение: «доброволец», потому что слово «охотник» с русского языка на польский переводится как «myśliwy». — Прим. перевод.

82

Как современная польская девочка, Оля (Oleksandra = Александра) просто не могла назвать полицейского «мусор» («glina»). Она должна была назвать его «псом, собакой» (pies). У пана Автора это выражение, «мусор», явно застряло в памяти еще с времен ПНР. — Прим. перевод.

Content

Анджей Земяньский
Запах стекла
Сборник

Запах стекла

Бомба Гейзенберга

Легенда или пьянствуя водку во Вроцлаве в 1999 году

Вроцлавские ванильные плантации

Ледовый рассказ

Времена, которые наступят

Autobahnnachpoznań

Бонус: Три рассказа из сборника Анджея Земяньского «Ловушка теслы»

Польский дом

Специалист по откорму

А если Бог это я?

Примечания