Красный вервольф — 4

Глава 1

Я не услышал шаги, а скорее почувствовал их. Кто-то крался наверх, ступая осторожно и едва слышно. Как тени из предутреннего сумрака.

Бл*ха, я кажется, заразился от графа, даже мысли у меня потекли в пафосной манере.

— Заткнись, — сказал я, поняв, что он снова открыл рот, чтобы что-то сказать. — Мы не договорились. Янтарную комнату тебе никогда не получить. И вообще ничего. Прощай, граф. Надеюсь, на том свете не увидимся.

Ответить я ему не позволил, и так слишком долго его слушал. Настолько долго, что меня уже затошнило от его велеречивых откровений. Он успел только раскрыть рот, но в ту же секунду шейные позвонки его хрустнули, и я опустил его обмякшее тело обратно в кресло. На котором он растекся безвольной медузой.

Затухающим взглядом он смотрел, как я опрокидываю вычурный канделябр, как первые языки пламени облизывают богатые портьеры на окне. Как я каминной лопаточкой выкидываю горящие угли на ковер.

Как там пела Брунгильда из «Гибели Богов? 'Бросаю огонь в светлый Вальгаллы чертог?»

Походя? подобрал скатившийся с ладони графа перстень. Хотел бросить его в кресло, но передумал. Оставлю на память. Сунул в карман.

Эх, канистру бы горючки еще, чтобы полыхнуло побыстрее!

Но пламя и так занималось очень даже хищно. В квартире графа на мою удачу было очень много портьер, ковров, балдахинов и покрывал. Деревянные панели на стенах тоже скоро займутся, как и мебель. И окна распахнуты, значит тяга будет отличной.

Бросил последний взгляд на тело графа. В глазах — последние искры угасающей жизни. Поставить что ли ему пластиночку напоследок? Как раз там подходящая ария играла!

Обойдется.

Пора уходить. И так задержался дольше, чем следовало. Небо уже стремительно сереет, скоро рассветные сумерки превратятся в хмурое осеннее утро, а мне еще нужно успеть выбраться за пределы Пскова. И желательно так, чтобы меня никто не заметил…

Сунул руку в нагрудный карман, затем в другой. Черт! Бланки пропусков кончились. Опасно так шнырять по городу в комендантский час, да еще когда такой кипишь в городе творится. Подземный ход мы завалили, через него мне не выбраться из Пскова. Пока до окраины города доберусь, сто раз успею напороться на патруль. Придется заночевать, а утром рвать когти.

В СД не дураки сидят. Граф сгорел, но полиция смекнет, что совсем не просто так пожар приключился. Трупы на складе № 6, взрывы в городе, угон грузовиков и смерть графа — все в одну и туже же ночь. Ежу понятно, что не бывает таких совпадений. Будут шерстить, в первую очередь, ближайшее окружение графа и мигом меня прижмут. К Марте нагрянут. Марта… Точно.

Прежде чем свалю из города, навещу ее. Только сделать это надо прямо сейчас. Пока еще полыхает дом графа, пока не стали расследовать его смерть, пока грохочут выстрелы.

Держась в тени, и прячась от лунного света, я шнырял по подворотням, направляясь к знакомому дому. Вот и он. В окошке горит свет, не спит почему-то моя коллега.

Юркнул в подъезд, наощупь добрался до нужной двери, тихо постучал. Щелкнула задвижка и дверь распахнулась.

Я протиснулся внутрь квартиры. Марта захлопнула дверь и повисла у меня на шее.

— Ты почему не спрашиваешь кто пришел? — пробурчал я, отдирая девушку от себя.

— Я никого не боюсь Алекс, — улыбнулась она, поправляя сбившийся кружевной халатик, — разве, что только тебя…

— Я пришел попрощаться…

Все-таки сделать это надо было. Нехорошо так резко исчезать, да и в глубине души, я был уверен, что судьба еще сведет меня с этой немецкой девушкой. Меркантильная душа разведчика подсказывала, что не стоит разбрасываться такими контактами. Это теперь мой единственный человек среди фрицев Пскова.

— Ты уходишь? — пухлые губы Марты дернулись, она часто заморгала, но сдержала слезы.

— Граф мертв, меня будут искать…

— Ты убил его? — осуждающе, но без капли сожаления спросила Марта.

— Он сам выбрал свою судьбу, мог бы заниматься описью ценностей и прочей музейной ерундой, но ему захотелось большего.

— Ты и есть тот самый Вервольф? Да? — Марта впилась в меня взглядом, глаза ее превратились в щелочки.

В мозгу мелькнула нехорошая мысль, что теперь Марту придется… Нет. Она слишком привязана ко мне, она не сможет меня сдать. Она…

Щелкнул металл.

Черт… Похоже я слишком самонадеян. Марта держала в руке пистолет. Стол направлен мне прямо в сердце.

— Я не могу отпустить тебя, Алекс, — по щекам девушки катились слезы. — Ты либо мой, либо…

Голос ее дрогнул, но рука сжимала рукоятку твердо.

Я улыбнулся:

— Что ж… Стреляй. Ведь ты никогда не сможешь приручить Волка.

Я шагнул к ней навстречу. Ствол уперся мне в грудь, Марта шумно дышала, в расширенных глазах боролось смятение, гнев, любовь и черт знает еще что.

Я мягко взял пистолет из ее руки, сунул себе в карман, пригодится. Обхватил девушку, прижал к себе и поцеловал. Она сразу обмякла, и из несгибаемой фурии вмиг превратилась в хрупкую беззащитную девочку. Прижалась ко мне, всхлипывала и бормотала:

— Я… я хотела, чтобы ты уехал со мной… Эта чертова страна погубит тебя, Алекс. Даже если война закончится, здесь все пойдет прахом. Ты не можешь вот так уйти.

— Мне пора, — оторвал я от груди девушку.

— Куда ты? — встрепенулась она. — Останься хотя бы до утра, ты не выйдешь сейчас из города.

— Не могу, у тебя оставаться опасно, — к тебе первой придут, когда поймут, что граф погиб.

— Да. Да… Ты прав, — Марта ссутулилась и вздохнула.

— Что ты скажешь сотрудникам СД когда они придут?

— Что не видела переводчика графа…Не знаю где ты.

— Умничка, — я улыбнулся и поцеловал ее в лоб, как ребенка, как старого друга. — Прощай… И прости, если что.

Повернулся и направился к двери. Главное не оглядываться, сердце и так сжалось в комок, а на душе почему-то скребут кошки. Щелкнул задвижкой, решительно распахнул дверь и вышел в подъезд. Спиной почувствовал рыдания Марты.

Сбежал по ступенькам и нос к носу столкнулся с фашистской рожей.

— Алекс! — воскликнул фриц. — Это ты?

— Герман?

Один из моих собутыльников по бару, очевидно, возвращался к себе домой. Он тоже работал в комендатуре и мы частенько там пересекались

— Ты что здесь делаешь? — удивленно уставился он на меня?

Я многозначительно улыбнулся и пожал плечами, мол, дела личные.

— Ах ты, хитрый лис, Алекс! — Герман похлопал меня по плечу. — Ты все-таки залез под юбку Марте! И что она в тебе нашла? Ты же чертов русский?

— Русский, кивнул я, а вот ты, дорогой друг, хоть и немец, но уже покойник.

— Что?

Я толкнул фрица в подбородок. Снизу вверх. Что есть силы толкнул, вложил всю массу. Хрясь! Его голова впечаталась в кирпичную стену подъезда, размазав затылком кровь по штукатурке. Прощай Герман, больше не выпьем с тобой шнапса.

Труп оттащил в закуток, где был отгорожен чулан. Закинул его туда и прикрыл дверь. Нельзя было оставлять его в живых, подставит Марту, когда нагрянут СД-шники. И вообще… Вервольфу не нужны оправдания, чтобы уничтожать фашистов.

Я осторожно вышел из подъезда. В городе уже все стихло. Теперь надо пробираться как мышь. Еще раз огляделся, не выходя из тени подъездного козырька. Вокруг никого. Отлично, никто не заметил моего визита к Марте. Из живых никто…

Попетлял дворами, потом проулками, через полчаса вышел к разрушенному дому на окраине. Все, дальше нельзя. Впереди открытая местность, и вышки режут черноту фонарями. Надо найти укрытие и перекантоваться до утра.

Сзади послышался топот. Я прыгнул за обломок плиты и притаился. Осторожно выглянул. Отделение фрицев бежало в мою сторону. Меня заметили? Не могли, темно же. Спешно огляделся. За спиной между плитами чернеет спасительная щель. Протиснулся туда. Ага, знакомое место! Сердце радостно подпрыгнуло. Был я уже здесь, и даже немного оборудовал как раз на такой вот случай.

Теперь нужно только сползти чуть вниз и прикрыть пролом досками, будто тут нет ничего, кроме завала.

Последняя доска почти бесшумно встала на место. Голоса фрицев зазвучали глуше, было слышно, что кто-то вроде ломанулся в развалины, осколки битого кирпича заскрипели под сапогами. Потом окрик чьей-то команды.

«Ну вот и пригодилась нора!» — удовлетворенно подумал я, отступая по короткой лестнице вглубь подвала. В этот дом стоял в развалинах, и никто не торопился его как-то чинить или обживать. В него сначала влетела авиабомба, а потом, уже в ходе уличных боев, дело довершили танки. Теперь дома тут, считай, что и не было. Вертикально стоял только один угол. Я бы в тот раз мимо прошел, если бы не Рубин. Мы тогда проходили мимо, и он сказал, что мол, хороший был дом, дореволюционный. Раньше вроде как контора какая-то была, но потом его перегородками на квартиры поделили и заселили. А подвал остался бесхозным. Хороший такой подвал, с потолками сводчатыми. И выходов из него было несколько.

И я слова его запомнил и вернулся, чтобы получше руины обследовать. Расчистил один из входов, забрался внутрь. Роскошным этот подвал, конечно, больше не был. Прямое попадание авиабомб не прошло для него даром, так что частично он обрушился. Но часть оказалась вполне пригодна для оборудования тайничка на случай «если вдруг что». Один вход через дыру в полу рядом с уцелевшим углом. Я позаботился, чтобы было чем ее прикрыть, чтобы незаметно было. И запасной выход тоже имелся. Правда, не такой удобный, скорее узкий лаз, больше похожий на крысиную нору. Но все лучше, чем ничего.

И нычку тут тоже оборудовал. Коробка патронов, бесформенная крестьянская куртка, шапка-треух, штаны, сапоги. Точно, патроны!

Я бросился к тому углу, где лежала моя «захоронка». В мозгу уже носились дикие мысли, что сейчас надо перезарядиться, выползти через лаз наверх, зайти в спины моим преследователям. Их там человек семь, наверное, уже. И если сходу пальнуть в главного, то…

Так, выдох.

Выдох, дядя Саша, на улице уже рассвело. Бежать сейчас — это напрямую подставляться. Поднимется тревога, примчится тьма народу, будут гонять меня по городу, как зайца. Может уйду, а может и нет.

Так что — стоп. Обыскивать развалины они не стали. Подумали, что я через кусты в овраг сиганул. Откуда-то оттуда сейчас голоса звучат.

Что ж… Я осторожно, по стеночке, пробрался в тот угол, где оставил свои пожитки. Только сейчас понял, что колени подрагивают, что мышцы ватные и в голове мутится от усталости. Не мудрено, ночка была та еще, а я все-таки уже не двадцатилетний козел, чтобы такие скачки даром проходили.

Эх, жаль не догадался сюда одеяло притаранить. Или спальник какой. У фрицев полевые спальники, чудо, как хороши! Я все примеривался спереть один, но как-то не собрался.

Ладно, придется так обходиться.

Я наощупь размотал шмотки и сообразил себе какое-никакое «ложе». Устроился поудобнее, накрылся кое-как. Успел подумать только, что какой-то кирпич в бок упирается, надо бы убрать. Но додумать мысль не успел, потому что провалился в сон.

— Шурик, а ты сможешь в воскресенье на дачу с нами съездить? — раздался из коридора голос Лилечки. — Надо отцу помочь крышу починить, и мама очень просила с теплицей помочь.

— А я просил не называть меня Шуриком, и что это изменило? — пробурчал я себе под нос и ткнул еще раз в пульт телевизора. Вокруг была кухня в сиреневеньких тонах, просторная квартира Маринки, изнеженной фифы, маменькиной и папенькиной принцессы. Вместе мы были недолго, всего год или что-то вроде… Ну да, вот же календарь на стене с передвижным окошечком. 23 сентября 2008 года, вторник. Зеленые цифры на часах микроволновки показывают без двадцати десять. За окном светло, значит утра.

— Шурик, ты меня не слышал? — а вот и сама Лилечка появилась в дверях. Хороша. Прямо готовая модель для куклы Барби. Натуральная платиновая блондинка с идеально-точеной фигуркой. Думал, такие только из-под ножей хирургов бывают, но нет, встречаются и в реальности… образцы.

—…легендарная янтарная комната… — пробился сквозь ее голос звук от телевизора.

— Шурик, ну почему ты всегда такой? — обиженно протянула Лилечка.

— Помолчи! — прикрикнул я, сел и прибавил звук.

—…уже в это воскресенье, — радостно закончила предложение дикторша. — Напомню, янтарная комната была одним из сокровищ Екатерининского дворца, которые немецко-фашистские захватчики вывезли из Царского Села в годы Великой Отечественной войны. Долгое время она считалась навсегда утраченной. Легендарный интерьер воссоздали по фотографиям и документам. Однако год назад в ходе строительных работ был найден вход в часть старых подземелий, которые по легендам, тянутся под улицами всего города. Работы немедленно остановили, и за дело взялись археологи. Каково же было их удивление, когда под сводами древней каменной кладки они обнаружили шесть тщательно упакованных контейнеров с маркировкой Третьего Рейха. С превеликой осторожностью посылку из прошлого вскрыли. И обнаружили там демонтированную янтарную комнату. Кто и почему оставил в подземельях Пскова такой подарок, до сих пор остается загадкой.

Было принято решение вернуть находку на ее законное место — в Екатерининский дворец. Воссозданную же там копию решено демонтировать и в дальнейшем переместить в один из музеев-заповедников Санкт-Петербурга. Напоминаю, что в это воскресенье полюбоваться на настоящую янтарную комнату смогут все желающие.

— Шурик, ну что за ерунда, почему ты меня игнорируешь? — Лилечка села на тахту рядом со мной и закрыла экран всей собой. Коснулась лба пальцами. Бл*ха, какие холодные у нее руки…

— Не называй меня Шурик, — пробормотал я, понял, что рядом никого нет. Только темнота и чье-то маленькое шустрое тело с писком умчалось прочь. На лоб мне упала еще одна капля.

Несколько секунд я лежал неподвижно, приходя в себя и прислушиваясь к звукам. Голосов не слыхать. Сначала мне показалось, что наверху кто-то ходит, но нет. Это капли. Вода просачивалась сверху и несколькими струйками проникала в «мой» подвал. Наверху зарядил дождь. Сколько времени я проспал, интересно?

Я поднялся, с трудом разгибая задубевшие мышцы. Надо было убрать перед сном этот долбаный кирпич! Все ребра мне продавил.

Теперь чуть размять мышцы… Пить еще так хочется!

Хотя с этим, к счастью, проблем нет. Потолок протекает в десяти местах, подставляй ладони, да пей.

Сделав несколько глотков дождевой воды, я почувствовал, что пришел, наконец, в себя. Несмотря на ноющие мышцы и постукивающие от промозглого холода зубы, я чувствовал себя отдохнувшим. И даже где-то полным сил. И зверски голодным, разумеется, но это как раз просто решить. Пару банок тушняка я тут оставил.

И сон еще этот.

Как в тот раз, с драгоценностями Фаберже. Как будто не сон, а воспоминание. Из будущего, ага.

Мозг взрывается, когда начинаю об этом думать. Как когда мне пытаются объяснить суть какой-нибудь гравитационной сингулярности или квантовой физики.

Я умыкнул янтарную комнату, и в моей голове появилось воспоминание о том, как я узнал в две тысячи восьмом, что ее откопали в Пскове. В том самом месте, где я ее и оставил. Как там дикторша сказала? «Посылка из прошлого»?

Губы сами собой расплылись в улыбке.

Получилось! Дядя Саша, все получилось же! Хрен вам, фрицы, а не янтарка! Выкусите!

Орден мне за это никто не прикрутит, конечно, да и пофиг! Я смог! Я это сделал!

Так тебе, подозрительный Хайдаров! Сомневался он еще, рожа особистская!

Эх, сейчас бы я даже накатил на радостях, вот только бутылку никакую от графа не догадался прихватить. Стояла там на столике, точно помню.

Получилось. Получилось. Получилось!

Хотелось заорать от радости, но сдержался. Я все-таки прячусь тут, а не корпоратив сам себе устраиваю. По случаю успешного завершенной миссии «Янтарная комната».

Но…

Раз я все еще здесь, значит работа не закончена. Получается, история еще недостаточно поменялась, и почивать на лаврах рановато.

Хотя да. Чего это я?

Фрицы все еще здесь. Война не закончена. По нашему Пскову они ходят уже как хозяева. Домой он собрался, ага.

Давай, дядя Саша, упал-отжался, пошел работать!

Я осторожно подобрался к выходу из подвала и приподнял на миллиметр доски.

Глава 2

Я крался вдоль улицы, следя за топающими по брусчатке фрицами. Трое патрульных были закутаны в длинные прорезиненные плащи. Об эстонских карателях новые хозяева так заботиться не стали. Видел на прошлом их на предыдущем перекрестке. Топтались в своих насквозь промокших кителях, пытаясь укрыться от зарядившей непогоды под почти облетевшим кленом. Но это был не эстонский патруль. Эсэсмены, надо же. В последнее время я не видел, чтобы фрицы сами патрулировали улицы, особенно по ночам. Эту изнурительную обязанность они свалили на всяких понаехавших…

Фрицы остановились на перекрестке, сгрудились в кучку и принялись что-то тихонько обсуждать. Мелькнул огонек сигареты.

Я скользнул по кустам дальше. Дождь — неплохое прикрытие для скрытного перемещения, постоянный неравномерный шум здорово маскирует шаги. Только холодно, бл*ха. Предусмотрительно заныканная куртка к дождливой погоде оказалась не особенно пригодна, и уже минут через десять моей «прогулки» насквозь промокла и потяжелела как будто на целую тонну.

Странное чувство. Это все те же улицы Пскова. За эти месяцы стали почти родными. Сколько километров по ним намотал, как легально и открыто, так и крадучись. Вроде бы чуть не каждый закоулок уже изучил. Но сейчас все стало по-другому. Это стал чужой город, вражеская территория.

На самом деле, будто гора с плеч свалилась. Не надо больше сутулить плечи, прикидываясь безобидным ботаном-переводчиком. Лебезить, заискивать, глаза стыдливо опускать, мямлить смущенно. Если эти фрицы в тяжелых дождевиках сейчас вдруг каким-то чудом меня заметят, я просто их здесь же и положу. Даже не попытавшись завести беседу.

Хотя лучше бы, конечно, чтобы не заметили. «Ты, конечно, крут, дядя Саша, но не зарывайся, — с мысленной ухмылкой сказал я сам себе, ежась от залившейся за воротник струйки холодной воды. — Даже если тебе очень захочется, положить тут всю группу армий „Север“ точно не сможешь».

Я двинул дальше. Пора было заканчивать с этой ностальгической ночной прогулкой и выбираться из города. Троица фрицев тоже проследовала дальше. В противоположном от меня направлении.

Я добрался до развалин промзоны, чтобы улизнуть одной из проверенных тайных троп для выхода из города, минуя посты и заграждения. Но тут меня ждал неприятный сюрприз. Еще на подходе я услышал там какой-то нездоровый шум. А когда подошел ближе, увидел своими глазами. Твою мать, что это тут такое развернули?

Прожекторы, несколько свеженьких вышек, деловито ползающий бульдозер… Промокшие отощавшие рабочие с лопатами и тачками. Н-да, вот и нет больше прохода. Или что-то строить тут собрались, или наоборот разравнивают место, чтобы даже крыса незаметно не проскочила.

Ладно, придется поискать другой путь.

Я скрылся за обломком стены, пропуская яркий луч прожектора. Потом скользнул под прикрытием пригорка, матюгнулся, угодив ногой в глубокую лужу. Воды черпанул сапогом. Доберусь до места потемнее, надо будет вылить.

Я собирался проскользнуть мимо блокпоста, перекрывающего восточный выезд из города, но там тоже царило какое-то нетипичное оживление.

Колонна тяжелых «Мерседесов L6000», загромоздила весь проезд, ожидая, когда с дороги уберут ежи заграждения и откроют шлагбаум. Груженые, но чем именно, в темноте непонятно. Сразу восемь штук. Куда это они намылились ночью? Обычно компания Тодта соблюдает, так сказать, трудовой кодекс и по ночам не работает.

Подходить вплотную, чтобы послушать разговоры, я опасался. Слишком много там было света и людей.

Хотя…

Я собирался пересечь охраняемую границу города в другом месте, вплотную к реке ближе к окраине. Но почему бы не воспользоваться случаем?

Правда, по грязи придется ползать, но мне не привыкать.

Ужом скользнул за бетонный блок рядом с дорогой, вжался в землю, практически слившись с углом. По спине скользнул луч прожектора.

Сапоги двух фрицев прочавкали по дороге совсем рядом. Эх, рискованно работаю! Если бы не дождь, меня срисовали бы за милую душу.

Но эти двое были заняты — один осматривал грузовики, заглядывая им под брюхо, второй нудел ему, что лучше бы он служебное рвение проявлял в более подходящих местах, а не тормозил важную и нужную работу.

«Проверяющий-то как раз знает, что делает!» — подумал я. Дожидаясь, когда фрицы пройдут вперед еще на десяток шагов.

Вот сейчас…

Нет, рановато. Пусть еще один грузовик пройдет.

Пора!

Пропустив еще один луч прожектора, я перекатился через блок и нырнул под брюхо предпоследнего грузовика в колонне.

Хоп — и я уже подтянулся, распластавшись под днищем тяжеленного мерседеса. Этот номер мне уже приходилось проделывать в прошлом, точнее, в будущем. Только грузовик другой.

Мурыжили их еще минут пятнадцать. Пока документы фонариком просветят, пока ежи уберут, пока попререкаются… Главное, чтобы по второму разу не взялись днища машин проверять, а то придется…

Наконец, двинулись. Ох и трясет же тут! Эту дорогу фрицы поддерживали в умеренно-рабочем состоянии, но на дождь это «покрытие» явно рассчитано не было. Моментально все развезло. Я молился только, чтобы глубина колеи была достаточной, чтобы меня об землю не расплющило.

Пока было нормально. Пару раз пробороздил спиной по скользкой грязи, но и только.

Я собирался покинуть своего «железного коня» где-то через километр и нырнуть в лес, искать ориентиры, которые мне Наташа оставила.

Но на повороте передумал.

Успеется к партизанам. Интересно мне стало, куда это направляются груженые мерседесы, и что там такое затеяли.

Технически я знал, что фрицы возводят укрепления, конечно. Но почему бы глазами не посмотреть, что там у них. Может помешать чем смогу…

Я отлип от днища и скатился в придорожную канаву как только колонна остановилась. Было слышно, что приехали, а не просто тормознули в пути. Окрики охраны, все дела.

Высунулся. Дождь перестал почти — это хреново. Лучше бы продолжал стелиться пеленой, скрадывая серым маревом движения и звуки.

Куда это мы приехали? Забор, колючка, две вышки по боками ворот.

Шталаг? Нет, вроде не похоже. Шталаг совершенно в другой стороне, тут что-то другое. Стройплощадка или что-то вроде. Какие-то постройки… Башенка… Монастырь тут что ли?

Я снова нырнул в канаву, уходя от луча прожектора.

Ворота с громким лязгом распахнулись, и колонна грузовиков стала втягиваться внутрь.

Вовремя я соскочил. Территория охраняется явно лучше, чем периметр Пскова. Пришлось бы изворачиваться, чтобы ее покинуть. Да и выбраться незаметно на вон той ярко освещенной площадке, на которой грузовики выстраивались в ряд, было бы в разы сложнее. «Здрасьте, уважаемые фрицы, на меня не обращайте внимания, я просто налипший на днище ком грязи, сейчас я уползу по своим делам, простите, что намусорил тут у вас».

Я снова осторожно выглянул из канавы. Ага, можно выбираться. Фриц на вышке отвел прожектор в другую сторону, и там луч остановился. Наверное, решил перекурить. Или поболтать с новоприбывшими.

Но уходить я не торопился. Сменил укрытие на более удобное, чем канава. Осмотрелся получше. Да, это точно стройплощадка. Что-то грандиозное тут собрались возводить, котлованище вон какой здоровенный. И тоже работа кипит. В три смены шпарят, без перерыва на сон и обед.

Не сподобился как-то пока был рубахой-парнем завести приятеля из компании Тодта. Сейчас бы наверняка знал, что это за бункер они тут возводят. Хотя информация наверняка засекреченная, но что-то все равно просочилось бы, вон какой масштаб стройки грандиозный!

Так, надо бы к тем кустам подобраться, ближе к забору, можно будет услышать, о чем те два фрица в эсэсовской форме разговаривают.

Три, два, один!

Луч прожектора проскользил мимо, и я сразу следом за ним.

Ох, бл*ха! Правая нога соскользнула, и я чудом не скатился по обрыву. Твою мать, это берег реки!

Карта в голове моментально сложилась. Стало ясно, куда именно колонна грузовиков меня привезла. Севернее города, в том месте, где река Великая изгибается. Монастырь, все верно. Какой-то монастырь здесь, но названия не помню.

Парочка фрицев замолкли и настороженно закрутили головами. Я лежал на обрыве, распластавшись. Уцепился за какой-то куст. Куртка задралась, пузо проехалось по мокрой холодной глине. Только бы чахлые корни этого клятого куста выдержали, и я не сверзился с шумом и треском вниз. Придется тогда нырять под воду. Я, конечно, и так весь насквозь мокрый, но для купания время все равно неподходящее. Воспаление легких — это совсем не то, что мне в нынешних условиях необходимо…

— Кто там? — резко спросил один.

Не шевелиться. Проверено, что стук сердца часовые не слышат. Зато треснувшие ветки и осыпавшиеся камешки — только так!

Кровь в висках колотится, отсчитывая секунды напряженного ожидания. Луч прожектора метнулся в мою сторону, но проскользил по спине, не задержавшись. Ну да, у меня сейчас спина покрыта толстым слоем грязи. Лучший камуфляж! Тяжелый только очень.

— Да нет там никого, — расслабленно бросил второй. — Ну или псина может бродячая.

— Какая псина, их местные русские уже всех на гуляш пустили, — презрительно отозвался второй.

— Гуляш, ха-ха, — первый нервно рассмеялся. — Я бы сейчас навернул тарелочку горячего гуляша.

— Проклятый дождь, — второй шмыгнул носом. — Опять усилился.

Прочавкали шаги. Парочка чуть удалилась. Зашли под брезентовый навес, наверное.

— Кстати, к нашему разговору, — усмехнулся первый.

— Вы про герра Штернхоффера? — настороженно спросил второй.

— Знаете анекдот про Геббельса и Рузвельта? — чуть тише проговорил первый.

— Что за анекдот? — первый снова шмыгнул носом.

— Американский президент берет интервью у Геббельса. А тот говорит: «Если бу американский президент завел себе СС, как Гитлер, то у вас давно уже не было бы никаких гангстеров. А тот ему отвечает: 'Конечно! Они все были бы штандартенфюрерами!»

Двое фрицев заржали. Потом резко осеклись и замолчали.

Первый закашлялся.

— Не понимаю, как он дослужился до штандартенфюрера, — сказал он. Голос начал звучать еще более гнусаво, чем раньше. Простыл, бедняжечка. Что же с тобой зимой в наших суровых краях будет? — Смешной анекдот, да. И на Штернхоффера очень похоже.

«Штандартенфюрер Штернхоффер, — повторил я про себя. — Надо бы запомнить это имя, кажись, значимая фигура на этой стройплощадке, что бы она такое ни была».

Фрицы продолжали сплетничать, только свернули с опасной дорожки обсуждения своего нового начальника на более безопасный треп о сослуживцах более низкого звания.

А я слушал уже не столько потому что это была важная информация, сколько потому что шевелиться не мог, иначе наделал бы кучу лишнего шума, и тогда меня бы точно засекли.

Спас меня неожиданный лязг со стороны котлована. Не разбираясь, что это там загрохотало, я отпустил спасительный куст и съехал по глинистому обрыву вниз, к реке.

«Пожалуй, надо ненадолго остановиться», — подумал я, присел и привалился спиной к дереву. Бррр! Вроде ничего не делал, а устал, как собака! Продрог в промокшей одежде, в сапогах хлюпает, и вообще я весь похож на ком грязи. Надо сделать чутка покомфортнее. А то топать еще далеко. Местечко как раз подходящее, ручеек журчит, куртку можно прополоскать.

От стройплощадки я отошел уже довольно далеко, но все равно старался не шуметь особо. Насколько я помнил карту, чуть выше по этому ручью должна быть деревенька. Но заходить в нее я бы не стал. Слишком рядом она с этим вот «объектом круглосуточного функционирования». Значит там наверняка квартирует толпа фрицев, которые обирают селян насчет продовольствия.

Я прополоскал куртку от грязи, как мог отжал из нее лишнюю воду. Повесил на куст. Выполоскал грязь из шевелюры. Затылком прямо пробороздил, пока под брюхом грузовика висел. Теперь сапоги…

Портянки насквозь, конечно, хреновое дело.

Недолго сбить себе ноги в такой обуви. С тоской подумал про берцы и носки. Переобуться в них — отличная идея, но до избушки Кузьмы еще дотопать надо, тайник с моей «горкой» и ботинками как раз там неподалеку.

Может, к деревне подойти поближе, разжиться там чем-нибудь сухим?

Нет, дурацкая мысль. Местным жителям и так живется несладко, еще меня не хватало.

Не сахарный. Дотопаю как-нибудь до сторожки в мокром, не раскисну.

Отжался десяток раз, чтобы согреться. Не очень-то помогло, конечно, но кровь чуть-чуть разогнал, стало пободрее. Натянул, ежась, мокрую куртку.

Прикинул, куда мне топать примерно.

Вроде не должен заблудиться, если моя привязка к местности верна.

Чуть заплутал. Опомнился, когда вышел практически к крайнему дому Заовражино. Бл*ха, лишних километра три, получается, сделал. Но зато теперь я точно знал, где я, дорогу с закрытыми глазами найду.

И часть пути можно по утоптанной тропе пройти, а не лесом ломиться.

Запах гари я почуял издалека. Сначала подумал, что Кузьма печку топит, но чем ближе подходил, тем тревожнее мне становилось.

Ох, не печкой это тянет…

От избушки Кузьмы почти ничего не осталось. Сгоревшее пепелище, угли еще теплые. Значит, сгорела она аккурат пока я дрых, заныкавшись в подвале. Вокруг ни души, можно осмотреться, не таясь.

Включил фонарик, обежал тусклым лучом все вокруг. Следы. Немецкие сапоги, мотоциклы. Два, как минимум.

Эх, Михалыч, неужели попался?

Сердце тоскливо заныло.

Так, спокойно, дядя Саша, давай-ка без соплей! Может, обошлось еще. Не факт, что Кузьма сюда возвращался. Может с ребятами к Слободскому двинул.

Лоханки лесника на привычном месте не было, уже хороший знак…

Я еще раз внимательно осмотрелся. Вокруг сгоревшей избушки валялись вещи. Кособокий котелок, чайник, тарелки… Ватник старый, что у Кузьмы на вешалке перед дверью висел. Всякая прочая мелочевка. Следов крови или стреляных гильз нет.

В голове постепенно складывалась картина.

Похоже, фрицы приехали утром. Четверо или пятеро. Провели грубый обыск, перевернули тут все вверх дном, а потом сожгли избушку. И уехали.

Был ли тут в это время Кузьма — непонятно. Если и был, то его, получается, забрали с собой. Сапоги на нем немецкие же, так что следы могут быть и его тоже.

Но по грубым прикидкам, не было его тут.

Отлегло немного. Может и обошлось.

Подумать подольше холод мне не позволил. Стоило перестать двигаться, как зубы начинали выбивать чечетку.

Рассчитывал тут передохнуть, но увы. Надо дальше двигаться. Переодеться только надо.

Тайник, к счастью, оказался на месте. Не добрались до него фрицы. Клацая зубами, я содрал с себя мокрую одежду. Потер пальцами мокрые сморщившиеся ступни. Натянул шерстяные носки, сунул ноги в сухие боты и чуть не застонал от удовольствия.

В «горку» переодеться?

Я комкал в руках свой камуфляж. Слободский меня в этом уже видел, да и Хайдаров тоже. А по лесам прятаться в камуфляже всяко удобнее, чем в этой мокрой брезентовой хламиде.

Но Наташа говорила, что на их базе прописались эти особо секретные НКВД-шники. С ними тоже придется как-то общий язык искать. Наверняка ведь прицепятся…

Да и черт с ними!

Я натянул сухую «горку».

Дождевиком бы еще разжиться немецким, вообще было бы шоколадно. Мечты, мечты.

Ладно, будет день, будет пища.

Доберусь до лагеря партизан, уже там вместе с ребятами подумаем над моей экипировкой. Наташа… При мысли про девушку сразу же стало теплее, а губы моментально расплылись в улыбке. Будем теперь бок о бок сражаться, а не видеться от случая к случаю мимоходом.

Я скатал мокрые вещи, сунул их обратно в нычку, привалил бревном. Проверил по карманам, все ли взял.

Порядок.

Рассвет застал меня как раз на подходе к нужному месту. Приметные телеграфные столбы, уже давно без проводов. Дерево, надвое разбитое молнией… А вот и засечки, о которых Наташа говорила.

Значит я где-то совсем рядом.

Глава 3

Я сидел на камне, привалившись спиной к корявой осинке. Не скрывался особенно, даже наоборот, ждал, что появится дозорный, меня заметит и отведет в расположение сам. Можно было и поискать лагерь. Я даже, скорее всего, его бы без проблем нашел. Все-таки, не иголка в стоге сена, да и я в лесу не то, чтобы совсем уж новичок. Но что-то я и подустал, да и напрягать ребят внезапным появлением не хотелось. Так что, как договаривались — пришел на место и жду. Даже задремал почти.

Дозорный появился по моим внутренним часам где-то в районе десяти утра. Вышел, крадучись, по едва заметной тропке. Прошелся туда-сюда буквально в паре шагов от меня. Башкой покрутил. Взобрался на развилку дерева, обозрел окрестности пристально, но меня не заметил. Мосинку за спину забросил, присел на травяную кочку, пошарил в сумке и принялся «козью ножку» сооружать.

Я усмехнулся про себя, дождался, когда партизан деловито раскурит свое творение и тихонько свистнул.

Как его подбросило, прямо любо-дорого! Самокрутка полетела в одну сторону, шапка в другую, он торопливо схватился за винтовку, но ремень зацепился, тот его дернул, чуть не упал.

— Да что ж ты так всполошился-то, Сергей Гаврилыч? — хохотнул я, удерживая знакомого дядьку от падения. — Цигарку выронил, а ну как пожар устроишь?

— Тьфу на тебя, бл*ха-муха! — Серега выдохнул и в сердцах бросил мосинку обратно за спину. — Чуть сердце не оборвалось!

— Не бережешь ты себя, Сергей Гаврилыч! — я подобрал еще тлеющую «козью ножку» и вручил партизану обратно. Тот затянулся нервно. Снова присел на кочку, пошарил рукой по мокрой траве в поисках отлетевшей в сторону шапки. — Припозднился ты что-то, Саня. Тебя вчера еще ждали.

— Пришлось в городе задержаться, — я развел руками. — Сам ведь знаешь, как бывает…

— Знаю, — на лицо Сереги набежала тень. Уголки губ опустились, глаза затуманились. Ох, и постарел он за это время. И так-то выглядел не ахти, а сейчас совсем как будто сдал. Седины в бороде больше стало, щеки ввалились.

— Митьку моего убили три дня назад, — бесцветным голосом сказал он. — Сначала думали, что просто задержался, а потом ребята вернулись, рассказали…

«Сын его, — припомнил я. — Молодой совсем парень, с таким чубом торчащим, как будто корова языком лизнула»

— Взывчатку закладывали, а караульные всполошились, — продолжил Серега после паузы на очередную затяжку. — Он выскочил из укрытия, пальнул по ним, и в лес. Думал успеет, но пуля догнала, подлюка такая.

— Как герой погиб, — проронил я.

— Как герой… — эхом повторил Серега. Резко встряхнулся, смахнул набежавшую слезу кулаком и прищурился. — Так ты к нам теперь, получается? Насовсем?

— Как получится, дядя Сережа, — я пожал плечами. — Буду у вас, пока приказа жду.

— Добро! — улыбнулся. По-доброму так. — Сейчас докурю, и в расположение тебя провожу.

— Глаза-то будешь завязывать или как? — хитро подмигнул я.

— Тьфу на тебя! — засмеялся он.

Пока шли по лесу, Серега рассказывал, какие у них в отряде новости. Про Славку, десятилетнего пацана, который прибился месяц назад, в деревню идти отказался наотрез, фашистов, говорит, буду бить, не прогоните. Про погибших. Про новеньких. Про то, как две свадьбы в отряде сыграли. Про пленного немецкого офицера, которого три дня назад поймали. Про свинью.

— Та самая свинья? — удивился я. — Неужели не съели до сих пор?

— Ты нашу Хаврошу не тронь! — возмутился Серега. — Она наш герой и талисман! Однажды, представляешь! Ночь глухая, тишина, дрыхнут все. А она беспокоится. И хрюкает, понимаешь, так тревожно, будто сказать чего хочет. Я проснулся, Степан проснулся, Семеныч с Кузьмичом… А она, оказывается, нас про шпиков вражеских предупреждала. Они в лагерь пробрались и вынюхивали. И если бы она хрюкать не начала, хрен бы мы их поймали! Вернулись бы фрицы в свое командование и доложили бы. А оно вот как получилось. Так что Хавроша наша — настоящий партизан!

— Чудно, — хмыкнул я. — Гуси, говорят, Рим спасли. А свинья вот — партизанский отряд. Чего только в мире не происходит…

— Все, пришли! — Серега гордо подбоченился, и выставил руку вперед. Гордо так, будто сам весь этот лагерь и построил.

— А неплохо вы тут устроились, — присвистнул я.

Лагерь устроили в низинке, причем подход так ловко замаскирован, что пока носом в брезентовый полог не уткнешься, не заметишь, что тут что-то такое есть.

В центре лагеря было даже что-то похожее на площадь — по периметру три землянки, доска, к которой пришпилена газета «Правда», несколько рукописных объявлений и пара страниц текста, отпечатанного на машинке. Кухонная зона отделена брезентовой ширмой, судя по доносящимся оттуда запахам, готовится завтрак.

И народу в лагере явно с прошлого раза стало больше.

— Федора Ильича только нет сейчас, он еще затемно в Свободное уехал, — сказал Серега. — Наташу с собой забрал.

— Что еще за Свободное? — спросил я, потягивая носом. Кашу готовят. Овсяночку. Судя по запахам, с маслом и молоком. В животе заурчало так, что даже Серега услышал.

— Так ты что, не знаешь? — вытаращился Серега. — Нешто до Пскова эти новости не доходили?

— Ты рассказывай давай! — я толкнул его локтем в бок.

— Калюжное это бывшее, — сказал партизан и снова гордо подбоченился. — Его фрицы захватили еще в самом начале, поставили там какого-то своего управляющего. Скот угнали, народ застращали. Но село-то чуть в стороночке от дорог, там сплошь бирюки да охотники. Ну дак не о том речь! Мы смекнули, что охраны от фрицев там с гулькин хер, нагрянули да и вышибли всех оттуда. И с той поры оно стало Свободное. Следим теперь, они у нас, получается, подшефные. Жизнь там почти прежней стала. Сельсовет снова собирается, партийная ячейка образовалась. Детишки в школу ходят с самого первого сентября.

— И фрицы не пытались обратно село отбить? — я удивленно покачал головой.

— Пытаться-то они пытались, — ехидно ухмыльнулся Серега. — Но мы покамест держим оборону.

Как домой вернулся, ей-богу! Меня заметили старые знакомцы, утащили к костру, сунули в руки миску с кашей. Обступили вокруг. И пока я ел, наперебой рассказывали тем, кто не в курсе, как мы ящики со склада из-под носа у фрицев вытащили. Про гонки на грузовиках по ночному Пскову и устроенный там ночной переполох. Потом одна история потянула за собой другую, кто-то вспомнил анекдот к случаю…

И никому уже не было дела до моих диковинных ботинок и пятнистой одежды. Свой. Меня приняли в семью, и больше никого не волновали такие мелочи, как внешний вид. «Спасибо, братцы…» — думал я, чуть ли не влюбленно всматриваясь в их лица. Всякие. Были совсем юнцы, которых проще за школьной партой представить, чем с оружием. Были серьезные матерые дядьки. Старики тоже были, но меньше. Безусая молодежь явно доминировала. Девчонки тоже были, в основном новенькие, раньше не видел. Узнал, что одна из трех землянок на центральной «площади» — это госпиталь. Как раз одна из новеньких девчонок его устроила. Совсем молоденькая, на вид так вообще как шестиклассница. Ее из-за этого внешнего вида не взяли санитаркой на фронт. А она уже совсем даже и не школьница, медучилище почти закончила. На фронт сама пришла, думала, к Красной Армии прибиться своим ходом, но армия отступила, а она как-то задержалась в этих краях, чуть в плен не попала. А теперь вот здесь. Собрала еще двух девчонок, научила их, с какой стороны бинты наматывать. И теперь госпиталь тут, практически настоящий.

Не успел я доесть кашу, как мне сунули в руки кружку круто заваренного чая и черствый пряник. Про пряники тоже рассказывали какую-то удивительную историю. Они поезд под откос пустили, а там в одном из вагонов пряники оказались. Думали бросить, но Степка восстал грудью буквально. Мол, что это мы, фрицам оставим наши советские пряники? Чуть не надорвались, пока вагон пряников перетаскивали. Но теперь вот есть с чем чаевничать зато…

Это все было так трогательно. И так тепло. Не надо больше прикидываться, корчить из себя кого-то другого, все по-русски говорят вокруг. В общем-то, само по себе общение на немецком у меня не вызывало каких-то особенных затруднений, конечно. Но дело ведь было не только в немецком языке…

— Доброго утречка, товарищ Волков, — раздался над самым ухом знакомый, но не очень приятный голос. Вот уж по ком не соскучился…

— И вам не хворать, товарищ Хайдаров, — я медленно повернулся к особисту и сцепился взглядом с его хорячьими глазками.

— К нам в отряд, значит, теперь пожаловали? — криво улыбаясь, проговорил он. Умиление и радость сразу же сдуло, как и не было. Народ вокруг тоже поумолк сразу, разговорчики и смешки стихли. Партизаны уткнулись кто в свои тарелки, кто принялся оружие чистить, а кто сделал вид, что птичек на деревьях разглядывает. «Ага, расслабился, дядя Саша, — мысленно сплюнул я. — Прикидываться не надо, все свои…»

— Как получится, Мурат Радикович, — миролюбиво сказал я. — Мы же с вами люди служивые. Куда Родина прикажет, туда и направимся.

— И что же на этот раз вам приказала… гм… Родина? — Хайдаров сверлил меня подозрительным взглядом. Да бл*ха! Какая муха его укусила? Вроде больше уже меня не в чем подозревать, доказал, что свой. И даже миссию свою, которую с самого начала ему озвучил, выполнил. Теперь-то что?

— Вы как позавтракаете, Александр Николаевич, в штаб ко мне загляните, — подчеркнуто вежливо сказал Хайдаров.

— Договорились. Мурат Радикович, — кивнул я и отвернулся. Принялся грызть дальше свой пряник, который как-то резко стал безвкусным. Радужное настроение пропало. Пора было снова напрягать мозги. Сколько-то времени я могу потянуть, списывая отсутствие приказа от моего командования на превратности фронтовой судьбы и всякие логистические сложности, но потом нужно будет что-то думать. Как-то легализоваться. И это будет, может даже посложнее, чем в Пскове в самом начале…

Эх, недолго я пробыл самим собой. Но и на том спасибо.

— Кстати, ребятушки, а Яшка-то где? — спохватился я. — Он же с вами ушел тогда. И Кузьма Михалыч? Тот, что дорогу грузовикам на лоханке немецкой показывал?

— Да дрыхнет твой Яшка, не волнуйся, дядя Саша! — отозвался тот парень, что придумал буксиром баржу на мост толкнуть. — В госпитале он.

— Ранили? — быстро спросил я.

— Да не, он уже тут, на подходе к лагерю ногу повредил, — ответил другой партизан из моей прошлой команды. — По лесу ходить непривычный, а нам побегать пришлось немного, ну вот и… Вроде сначала ничего, но к обеду нога распухла. Но ты не волнуйся, Марья говорит, что через недельку будет бегать опять.

— А Кузьма? — снова спросил я. — Кузьма Михалыч? Лесник?

Партизаны попрятали глаза. Повисло неловкое молчание.

— Не было его у нас, — ответил за всех пожилой дядька с вислыми седыми усами. — Он же к Хотицам свернул, когда мы в стороны разъезжались. Ну так с тех пор мы его и не видели.

— Может еще придет, — сказал самый молодой. Жалобно так сказал. Будто сам не верил в это.

— Может быть, — я уперся взглядом в свою кружку. На поверхности остывшего чая образовалась радужная пленка, как будто бензиновая. «Куда же ты запропал, Михалыч? — подумал я. — В какой-то из деревень схоронился? Или все-таки в плену? Или…»

Даже мысленно не решился проговорить самый страшный из вариантов.

— Дядя Саша, ты бы это… — тихонько сказал мне вислоусый, коснувшись моего плеча. — Шел бы к Хайдарову. А то осерчает он, тогда добра не жди.

— Твоя правда, — сказал я и поднялся. Тут же заныли колени, спина и, кажется, даже зубы. Так мне не хотелось сейчас в эти словесные баталии, врать не хотелось. Хайдарова видеть не хотелось. У него, конечно, работа такая — всех подозревать…

Ладно, чего тянуть? Раньше сядешь, как говорится, раньше выйдешь.

Я перешагнул бревно, покинув гостеприимный партизанский кружок, и решительно направился к штабной землянке.

Пригнулся, чтобы войти в низкую дверь. Остановился на пороге, чтобы к полумраку привыкнуть. Присвистнул мысленно. По сравнению с прошлым штабом, этот обставили не в пример уютнее. Деревянные лавки покрыты вязаными половичками. На длинном столе — полосатая льняная скатерть. Самовар. Печка-буржуйка. На бревенчатых стенах развешены рисунки. От примитивных и практически детских, до вполне художественных. На стене сбоку — потемневшее зеркало, а по бокам от него занавесочки белые в красный горох. Прямо-таки, дизайнерский ход. Чтобы землянка настоящим домом смотрелась. С настоящим окном.

Хайдаров сидел за столом сбоку. Не во главе, как бы подчеркивая, что главный в отряде все-таки Слободский. А он — всего лишь скромненько с бочка пристроился.

Это плюс. Значит угрожать арестами и расстрелами прямо сейчас не собирается. Типа, поговорить хочет. Бдительность проявляет, как ему должностной инструкцией и предписывается.

— Вы присаживайтесь, Александр Николаевич, в ногах правды-то нет, — лягушачий рот Хайдарова изобразил даже какое-то подобие улыбки. От этого, правда, его лицо симпатичнее не стало. Бл*ха, какой день испортил, хорек вонючий… Сразу после этой мысли я сам себя осадил. «А ну уймись, дядя Саша! — выдал себе воображаемого леща и сел на лавку напротив особиста. Положил руки на стол и тоже растянул губы в улыбке. Мы с Хайдаровым все-таки на одной стороне фронта, собачиться нам точно не стоит».

— Историю одну хочу тебе рассказать, Саша, — тон Хайдарова сменился с подчеркнуто-вежливого на фамильярный. — Был у меня знакомец один, рыбалку очень любил. Говорил, что может даже в луже окуней наловить, была бы только снасть хорошая. И ведь так и было. Приходит на речку, где другие мужики уже много часов никого, крупнее пескаря, не доставали, снасти свои достанет, на червя поплюет, и как начнет таскать одну за другой. Так и было — идут все с реки с пустыми руками, а у него — два ведра добычи. Иногда он сжаливался и отсыпал нам от щедрот рыбешек, чтобы не позорились. Но секрет никому не раскрывал, хоть мы и пытались его вызнать всеми правдами-неправдами.

Хайдаров замолчал, глядя на меня. Я тоже молчал, ожидая продолжения. Оторопел даже маленько, не понял, к чему он ведет.

— А в тридцать седьмом его расстреляли, — Хайдаров подался вперед и вцепился в меня взглядом, как когтями.

— За то, что рыбацкий секрет не выдал? — спросил я.

— За то, что предателем родины оказался, — отчеканил Хайдаров. — И врагом народа.

— Очень поучительная история, — я покивал, но ничего больше говорить не стал.

— Это я к тому, Александр Николаевич, что вы, может, и проявили какие-то положительные качества, — Хайдаров помялся. — И даже где-то героизм. Но это не значит, что вам теперь все позволено, ясно вам?

— Даже в мыслях не было, Мурат Радикович, — я простодушно развел руками. — Ни в коей мере не собираюсь подрывать ваш авторитет или что-то подобное. Я ведь у вас временно, пока новый приказ не придет…

— Новый приказ? — Хайдаров приподнял иронично бровь, но развивать тему не стал. — Вы лучше мне вот что скажите, раз уж у нас с вами такой доверительный разговор пошел…

Он раскрыл картонную папку, которая лежала перед ним на столе. Но сказать ничего не успел, потому что дверь распахнулась, и в землянку стремительным шагом ворвался здоровый тип, поскрипывая кожаным плащом, из-под которого выразительно выглядывали бордовые петлицы. На лице Хайдарова при его появлении появилось совершенно несвойственное ему желание немедленно забраться куда-нибудь под стол. А я с любопытством разглядывал новоприбывшего. Лет тридцать пять, темноволосый, до синевы выбритые щеки, в глазах за круглыми очками — смешливые искорки. Если бы не форма НКВД, то мужик был бы похож на учителя старших классов, из тех, по которым вздыхают все школьницы.

— Здоров, Хайдарыч! — новоприбывший фамильярно похлопал особиста по плечу. — Там Хавронья тебе хочет парочку шпионов выдать, сходил бы проверил сигнал, пока она в настроении.

На особиста было жалко смотреть. Он побелел, скрипнул зубами, на скулах вздулись желваки. Кажется, что он прямо сейчас взорвется. Выхватит из-под стола ствол и выпустит в охреневшего НКВД-шника всю обойму. И потом еще спляшет качучу на останках. Но ничего этого, конечно же, не произошло.

— Непременно проверю, Юрий Иванович, — отчеканил он. Встал, выпрямился и так, и зашагал к выходу из землянки. Словно доской прибитый.

А очкастый Юрий Иванович повернулся ко мне.

— А ты, стало быть, и есть знаменитый красный вервольф?

Глава 4

Почему-то я сразу понял, что очки ему не нужны. Простые стекла, это точно. Как и в тех моих, которые я с такой радостью разломал буквально пару дней назад.

— Такое дело, Александр Николаевич, — НКВД-шник по-хозяйски занял место Слободского. — Один человек в шутку прозвал меня Лавриком. А я в шутку решил примерить очки. И, знаете, это оказалось очень эффектная деталь. На нервных собеседников очень отрезвляюще действует.

Я понимающе покивал. Что же ты за фрукт такой, Юрий Иванович, что особиста нашего как школьника выпнул из штаба, а он даже писнкнуть не посмел.

— Хм, надо же, — усмехнулся НКВД-шник. — Не бледнеешь, не дергаешься, руки не дрожат при упоминании Лаврентия Палыча. Значит или ты дурак из дремучей деревни, или непростой дядька, а?

«Бл*ха, даже в голову не пришло, что это проверка! — подумал я. — Получается, что прошел, потому что протормозил». Логично, я ведь из другой эпохи, в двадцать первом веке уже не бледнеют при упоминании Берии.

— А чего бледнеть, если совесть чиста? — я пожал плечами.

— Молодец, — без всякой иронии проговорил НКВД-шник и протянул мне руку через стол. — Будем знакомы. Юрий Иванович Карнаус.

Я пожал протянутую руку, не задумываясь. Да уж, реально интересный тип. Не размахивает корочками, званием не козыряет, не допрашивает требовательно. Но манеры откровенно барские, уверенные. Но взгляд при этом не оценивающий. Сильный, умный, но нет в нем этакой цепкости дознавателя.

Оперативник это. Работает в поле, а не вытряхивает сведения из голов собеседников.

НКВД — организация с весьма обширной областью интересов. Там не только глубокие бурильщики служат.

Отлегло чутка, но расслабляться все равно рановато. Отличный мужик Юрий Иванович с тем же выражением лица мне может сейчас пулю в башку пустить или голову свернуть… Э, нет, дядя Саша, так не годится! Недооценивать противника — плохая практика, будешь все время считать, что перед тобой лох, прожить можешь недолго и несчастливо. Но и переоценивать тоже не след. Этот Карнаус явно мужик подготовленный, по движениям видно, что с физухой у него все в порядке, но ведь и я не пальцем деланый. Так что.

— Волков, Александр Николаевич, — ответил я.

— Мы с вами, Сан Николаич, практически ровестники, — сказал Карнаус, закинув ногу на ногу. — Может, давайте на ты? И без ненужного официоза? Как лучше, Саша или Шура?

— Саша сгодится, — усмехнулся я. — Не герром Алексом же вам… тебе меня в самом деле называть.

— Действительно, — Карнаус блеснул зубами в улыбке. — Куришь?

— Нет, — покачал головой я.

— Вот и правильно, — энергично кивнул НКВД-шник. — Я вот тоже бросил. Тогда давай к делу, хорошо?

Юрия интересовал вервольф. Осведомлен о моих «проделках» он был неплохо, иной раз даже лучше, чем я сам. Его сведения включали еще и разные слухи и сплетни, которой обросла фигура Красного Вервольфа как со стороны наших, так и со стороны немцев. Заметно, что поработал он на «отлично», информацию собрал всеобъемлющую. Но интересовало его другое. Мои мотивы. Наводящими вопросами с как бы легкомысленными шутками и комментариями он осторожно вызнавал, кроется за всеми этими вольфсангелями на лбу и плетеными коронами из веток что-то большее, чем просто моя богатая фантазия. Но напрямую он этот вопрос не задавал.

Но он не только спрашивал. В ответ на мои откровения, рассказал мне пару историй, как селяне из окрестных деревень подхватили тему и даже пару фрицев точно так же после смерти расписали. Мол, дядьки решили так себя обезопасить. Порешили сборщика налогов, потом испугались и придумали, что ежели сделать вид, что это Красный Вервольф тут поработал, то может мимо них пройдет гнев фашистов.

Тема янтарной комнаты его не интересовала совершенно. Во всяком случае, обо всей этой истории он не задал вообще ни одного вопроса. Только про деятельность Красного Вервольфа.

— А скажи-ка мне, Саша, надолго ты в отряде Слободского задержаться планируешь? — спросил Юра, когда тема вервольфа явно подошла к завершению.

— Еще не знаю, — честно ответил я. — А что?

— Да дельце у меня есть одно, — НКВД-шник расплылся в загадочной улыбке. — Саша, как ты смотришь на то, чтобы твой Красный Вервольф еще поработал? Только чуть более… прицельно, а?

— Служу Советскому Союзу, — ответил я. — Странная терминология, Юра. Дельце, просьба. А почему не приказ и не распоряжение?

— Ну так я же не дурак, вроде Хайдарова, — НКВД-шник подмигнул. — Готов спорить, что он брызгал слюной и требовал от тебя звание, номер части и чтобы твой командир телеграмму ему лично прислал, так?

— Примерно, — фыркнул я. Ага, отлично. Значит Карнаус принял меня как равного. Инфу он собирал тщательно и досконально, значит не мог не отправить запросы про меня. И получил дырку от бублика во всех инстанциях. Но Хайдаров сделал из этого вывод, что я шпион и засланец. А Карнаус — что я засекречен еще больше него самого.

— Ну так что, Саша? — он подался вперед и снова протянул мне руку. — Ты согласен вместе поработать?

— Согласен, — я пожал руку в ответ.

— И будешь не против если я немного… эээ… — он покрутил в воздухе ладонью. — Внесу некоторые дополнения в твой ритуал?

— Не против, — усмехнулся я.

— Вот и славно, что мы договорились, — Карнаус поднялся. — Мне пора бежать, вот что. Детали следующей твоей операции обсудим в рабочем порядке. Скажем, завтра вечерком, лады?

НКВД-шник стремительно вышел из штаба. Так быстро, что меня даже ветром обдало. Я остался в штабе один. Снаружи слышались негромкие разговоры, кто-то вроде даже песню затянул. А я обдумывал только нашу беседу. Не совершил ли я только что ошибку, вот так запросто подписавшись непонятно на что?

С одной стороны, это прямо-таки железобетонное прикрытие. Теперь уже не вымышленное, которое я в первое свое знакомство с отрядом Слободского сочинил, а более чем настоящее. Хайдаров во всяком случае точно перестанет ко мне цепляться, он от этого милейшего парня Юры по прозвищу Лаврик бледнеет с лица и нервно дергается. С другой… А что с другой? Ну да, я не имею представления, чем занимаются эти НКВД-шники с неизвестными мне эмблемами. Археологический лагерь Аненербе захватили, этнографа из Пскова вытащили… Ясен пень, я читал во времена оны разные конспирологические статейки о том, что в СССР тоже проводились мистические и оккультные эксперименты. Про то, как некий Глеб Бокий под руководством самого Железного Феликса заигрывали с ясновидением. Что-то еще про проект «Орион» попадалось… Хотя это вроде про более поздние времена. Да и вообще вроде как фейк. С третьей стороны, да ну и что? Допустим, эти ребята и впрямь из того самого секретного отдела, который аналогичен немецкому Аненербе, я-то что с этого теряю? Ровным счетом, ничего. Одни сплошные минусы…

Ворохнулась, конечно, на задворках сознания предательская мыслишка. А что, если они и правда могут что-то запредельное? Подправит этот обаятельный хрен в фальшивых очечках мой псевдоритуал, а я и начну настоящей шерстью обрастать и на луну выть в особо драматичные моменты.

Я фыркнул.

Да ну, бред какой-то.

Пойду лучше Яшку в госпитале навещу.

— Дядя Саша! — возглас Яшки раздался еще до того, как я успел его разглядеть. — Живой! А я уж тут себе напридумывал… Ф-ух, счастье-то какое!

— Здорово, Яшка! — я оглядел внутреннее убранство партизанского госпиталя. Эта землянка изнутри была еще больше, чем штабная. По обеим сторонам — двухэтажные дощатые нары, в дальней части — три комода кухонных. Явно из деревни какой-то доставили. Пахнет карболкой, хлоркой, лекарствами. Смертью и болью тоже пахнет, не без этого. Но сегодня тут царила скорее атмосфера курорта. Раненых было всего четверо, да и те явно не тяжелые. Устроили себе на нижних нарах «лаундж-зону» из матрасов и подушек, керосинку поставили и в картишки дуются.

— Прошу пардон, ребята! — Яшка живенько швырнул свои карты в сброс и подполз к краю. — Дядя Саша, подсобишь мне? Выбраться на свежий воздух хочу, сил нет!

Я с готовностью подставил плечо, и мы поднялись наружу.

— Ладно, хорош прикидываться, — сказал я, когда мы отошли чуть в сторонку. — Что-то мне подсказывает, что ты не так чтобы сильно и ранен.

— Дядя Саша, да что ты говоришь такое? — Яшка прижал руки к сердцу в самом что ни на есть искреннем возмущении. — Нога так болит, что даже поставить мочи нет!

Потом зыркнул по сторонам воровато и наклонился ближе ко мне.

— Эх, еще вчера болеть перестала, — шепотом сказал он. — Только не говори никому!

— Так ты симулянт, получается? — хмыкнул я. — Не успел в партизанский отряд попасть, а уже от боевых заданий косишь?

— Так я же не от боевых, дядя Саша! — глаза Яшки стали испуганными и жалобными одновременно. — Ежели бы заваруха какая случилась, я бы сразу эту шину сорвал. Нет-нет, я не поэтому! Я же и правда ногу подвернул сначала! Опухла так, что мама не горюй! Разве я виноват, что у их медички золотые руки?…

— Ну-ну, давай заливай! — фыркнул я. Блин, вот ведь Яшка, а! Такое трепло, но сердиться на него совершенно невозможно! Даже если он чушь всякую несет или делает.

— Дядя Саша, я хочу жениться! — выпалил он. — Да подожди ты скалиться, знаешь, какая у них тут медичка? Я ее как увидел, так с первого взгляда влюбился. И на всю жизнь, клянусь! А у меня нога, как назло, зажила! И не болит, чертяка! А ежели я из госпиталя сразу выйду, то как тогда к Марье подойти, она же тут — ух!

Я с умилением слушал, как Яшка рассказывает про свою прекрасную Марью. Слободский ее с самым серьезным видом зовет по имени-отчеству — Марья Ильинична, несмотря на то, что она выглядит совсем девчонкой. А партизаны за глаза называют Маняшей. Но любя, а не потому что считают маленькой дурочкой. Она тут их всех в ежовых рукавицах держит. Проводит просветительскую работу, заставила всех зубы чистить и гигиену поддерживать. А все слушаются, даже матерые дядьки.

— Быстрый ты, однако, — я покачал головой, когда его поток славословий иссяк. — Один день знакомы, а ты уже жениться собрался.

— Это как стрела в сердце, дядя Саша, клянусь! — Яшка снова прижал руки к груди. Потом опять воровато огляделся, не подслушивает ли кто. — Слушай, меня тут один тип про тебя расспрашивал. Жутковатый такой, в очках…

— Карнаус? — усмехнулся я.

— Такой вроде веселый, шутил постоянно, — продолжил Яшка, не обратив на мое уточнение внимания. — А глаза как будто волчьи, до костей пробирает, клянусь. Как-как ты его назвал?

— Карнаус, — повторил я. — Фамилия такая у него.

— Ох… — Яшка округлил глаза. — А ведь он мне и не представился даже… Получается, что я какому-то безымянному типу все выложил? Вот я балбес, а… Дядя Саша, ты уж прости меня, дурака…

— Так у своих же ты, чего тут было скрывать-то? — я пожал плечами.

— Он про вервольфа все расспрашивал, а я ему взял да и выложил, что это я среди фрицев растрезвонил историю про человека с головой волка и его мертвую невесту, — затараторил Яшка. — Все-таки, язык мой без костей, метет иной раз как помело, хрен остановишь…

— Забей, Яшка, — я хлопнул приятеля по плечу. — Виделся я с твоим жутким типом сегодня.

— О как! — он подался вперед, глаза заблестели любопытством. — И что? Что?

— А что там сделали с носом любопытной Варвары? — я ухватил Яшку за нос. — Не обижайся, дружище. Служба.

— Понял, умолкаю! — Яшка захлопнул рот ладошкой. Но продержался недолго, секунды три. — А я ведь еще вот что хотел сказать, дядя Саша…

— Приняли-то тебя как? — перебил я его. — Не обижают?

— Да нормально все… — немного растерянно ответил Яшка. — Хорошие ребята…

— Хайдаров прицепился? — понимающе покивал я.

Яшка вздохнул и повесил голову. Похоже, не только в Марье-прекрасной дело, что Яшка мой одноногим прикидывается. Меня хорьку-Хайдарову теперь не достать, руки коротки, а вот на Яшке-то он может сполна отыграться. Припомнить ему, что баранку для фрицев крутил, да белую повязку полицая носил, пока в психушке «отдыхал».

— Боюсь я его, дядя Саша, — прошептал Яшка. — Он меня сразу невзлюбил, как только увидел, хорошо, ребята заступились. И Марья еще… Ох и девка! Как она его отбрила, когда он в госпиталь сунулся, чтобы мне допрос устроить! «Вы, говорит, товарищ Хайдаров, свои разговоры мне здесь не ведите! Раненым покой нужен, ясно вам?»

— Подумаем, что можно сделать, Яшка, — я рассеянно потрепал его по плечу.

— Он меня сразу же коллаборационистом обозвал и перебежчиком, — шепотом продолжил Яшка. — И военно-полевым судом пригрозил, мол все по закону будет, чтобы я не думал, что мне вот так с рук все сойдет.

— Разберемся, — я скрипнул зубами. Вот бл*ха… А ведь Хайдаров может ведь и не отцепиться от Яшки так просто. Действительно придется что-то придумывать, чтобы его из-под прицела Хайдарова вытащить. После унижения Карнауса он еще злее станет, наверняка. Меня достать не может, будет на Яшке отыгрываться.

— А, так я что еще сказать-то хотел! — Яшка встрепенулся и снова оживился. — Слободский Беккера в плен взял! Я сначала глазам своим не поверил, когда мы нос к носу столкнулись в лагере.

— Беккера? — нахмурился я, припоминая, кто такой Беккер. — Толстенький такой, из отдела пропаганды?

— Да нет, другой! — Яшка махнул рукой. — Тот толстенький — Вебер. И он не эсэсовец. А Беккер — тощий такой, с шрамом на глазу. Штурмшарфюрер.

— А! — припомнил я одного из своих собутыльников. — Из Аненербе. Фотографию своего кота еще всем показывает.

— Да-да, он, — покивал Яшка и сделал «значительное лицо». Будто я уже должен сделать какие-то выводы.

— Ну и что? — я пожал плечами. — Мы на войне, тут бывает пленных берут.

— Так этот Беккер вроде как договорился, чтобы его обменяли на кого-то! — воскликнул Яшка. — А он в лицо меня узнал. Получается, что в Псков я теперь уже точно вернуться не смогу.

— Какой-то ты непоследовательный, Яшка, — усмехнулся я. — То говоришь, что засветился, и тебе больше нельзя среди фрицев быть, а теперь какого-то Беккера испугался. Ты определись уже! Ты хочешь в партизанском отряде остаться или обратно в коллаборанты к фрицам вернуться?

— Не знаю я, дядя Саша, — снова пригорюнился Яшка. — Если этот Хайдаров от меня не отцепится, мне ведь бежать придется. А куда тут бежать-то? Только в Псков, получается. А Беккера отпустят, так он живо меня сдаст, что я из партизан.

— Эх, Яшка, вредно тебя одного оставлять, вот что! — я рассмеялся. — Столько всего уже наворотил, хрен распутаешь. И жениться хочешь, и Хайдарова боишься, и печалишься насчет Беккера…

— Хорошо, что ты живой, дядя Саша, — Яшка коротко вздохнул. — Ты вернулся, и сразу как-то жизнь проще кажется. Не буду больше огород городить. Как ты скажешь, так и сделаю, вот. Хоть в огонь, хоть в воду, лишь бы с тобой.

— Я тоже рад, что ты жив, Яшка, — улыбнулся я. — Кстати, а может ты слышал чего про Кузьму?

— Так это… — начал Яшка, но тут из центра лагеря послышались громкие голоса. Я вскочил и приложил ладонь ко лбу.

— Кажись, Слободский вернулся, — проговорил Яшка. «Наташа!» — радостно екнуло сердце.

— Ну что, проводить тебя до госпиталя, или еще тут посидишь? — спросил я.

Я выскочил из землянки для раненых и торопливо направился к компашке партизан, сгрудившихся вокруг командира. Пришлось даже себя чутка притормозить, а то мчусь, как школьник на свиданку с радостной рожей. Букетика цветов в руках не хватает.

Слободский стоял в центре и, судя по выражению лица, рассказывал какие-то радостные новости, рядом с ним стояла Наташа. Серьезная такая, в форме и с винтовкой за плечом. Давненько я ее такой не видел, все больше в городских платьях или вообще замаскированной под старуху. Я протиснулся вперед. Лицо Наташи сначала расцвело счастливой улыбкой, когда она меня заметила. Сердце так радостно заколотилось от предвкушения, что сейчас я обниму свою милую снайпершу. Но длилось это ровно секунду. Улыбка моментально завяла, лицо Наташи снова стало серьезным и даже как будто испуганным. На меня она больше не смотрела. А смотрела совсем в другую сторону.

Глава 5

Я проследил за ее взглядом и уперся в бравого парня с кучерявым чубом и в тельняшке. Того самого, с доски почета, с которым она когда-то близняшек из леса выводила. В тот самый раз, когда я ее у фрицев отбил. Он тоже смотрел на меня. Вот только не бравым соколом, как с доски почета. А хмуро так, исподлобья.

К Наташе мы шагнули одновременно. Только он оказался ближе. Приобнял Наташу по-хозяйски так и глянул на меня с этаким победным прищуром.

— Ну что, Наташка, когда жениться будем? — заявил он голосом первого парня на деревне. Картузика с гвоздичкой только для полного образа не хватает. И гармошки в другой руке.

— Степа, ну ты чего? — смущенно пробормотала Наташка, щеки ее залились румянцем. На меня она не смотрела, кажется, вообще не знала, куда деть глаза. И как будто попыталась вывернуться из его объятий. Но не стала.

— Не рановато ли с такими предложениями-то, а, герой? — вполголоса сказал я, сунув руки в карманы. Кулаки зачесались, подправить степкину самоуверенную физиономию.

— А чего тянуть-то? — ухмыльнулся Степка. — Жизнь сейчас такая, что долго кочевряжиться вроде и не след, а, Натаха?

Он прижал девушку еще крепче и посмотрел на нее снизу вверх.

— А может девушка другого мнения? — криво ухмыльнулся я. И тут меня как пыльным мешком по башке долбануло. Это что это ты делаешь, дядя Саша? Хвост распетушил, кулаки разминаешь, да? Как будто сам уже собрался семью заводить, дом строить и чтобы детишек — семеро по лавкам, а? Ты же чужак! Что ты знаешь про Наташку и этого первого парня на деревне? Может они как раз поженились и нарожали пятерых героев ударного труда, которые после войны Союз восстанавливали, со всем пылом рьяных строителей коммунизма. Влезешь сейчас, начистишь этому сопляку рыло, Наташка за тобой потянется, а ты сгинешь через месяц. В этой своей гравитационно-временной сингулярности или как оно там называется, то самое, что меня в сорок первый год забросило… И получится, что янтарную комнату ты в музей вернул, а жизнь человеку сломал. И не одному человеку, а сразу многим. А кто-то и вообще не родится.

Я откашлялся и проглотил слова, которые только что собрался сказать. Пресек на корню, так сказать, эскалацию конфликта. Вместо этого улыбнулся во все зубы и протянул партизанскому герою руку.

— Здорово, Степан батькович, — сказал я. — Нам вроде как раньше не случалось видеться, но наслышан, наслышан! — потом глянул на девушку, которая все еще стояла, опустив взгляд и с пунцовыми щеками. — Привет, Наташа!

Парень от такой резкой перемены тональности слегка обалдел и захлопал ресницами, как теленок новорожденный. Но опомнился быстро. Сопоставил, надо думать, в своей геройской голове, что такой вариант для него всяко лучше, чем звиздюлей получать. Так что он от Наташки руку убрал и сунул мне.

— И я о тебе слыхал, Саша, — пожал мне руку, но торопливо так отпустил. Будто подвоха какого ожидал. И, если не кривить душой, я бы этот подвох ему с превеликим удовольствием организовал. Но вместо этого я хлопнул его по-товарищески по плечу и повернулся к Слободскому.

— Так вы теперь с нами, получается, Александр Николаевич? — спросил командир партизан, когда мы отошли в сторонку от всех остальных.

— Ну если не прогоните, то хотелось бы, — сказал я, простодушно разводя руками. — Пока новых распоряжений не поступит.

— Это хорошо! — повеселел Слободский. — Нам такие люди, как ты, ох, как нужны! Отряд-то, как видишь, разросся, но людей с настоящим боевым и диверсионным опытом, как говорится, хрен да маленько.

— Весь ваш, с потрохами, можно сказать, товарищ Слободский! — браво сказал я, отчаянно борясь с желанием бросить взгляд в ту сторону, куда ушли Степа с Наташкой. В прошлый раз, когда смотрел, он ей что-то тихо втолковывал, а она молча слушала с хмурым лицом. Эх, бл*ха, знать бы наверняка, как нужно поступить… Это с фашистами ведь просто — бей, не жалей, и весь разговор. А тут… А тут надо головой сначала подумать, а не другим местом. Надо будет с Наташкой по тихому переговорить, когда его рядом не будет, чтобы дров не наломать…

—…так как, возьметесь за операцию? — спросил Слободский, и я понял, что прослушал все, что он говорил.

— Да не вопрос! — не разбираясь, согласился я. Резонно подумав, что вряд ли Слободский предложил мне на светский раут с танцами пойти. А мне сейчас в самый раз бы голову отвлечь от набившихся в нее непрошенных мыслей о личной жизни.

— Это просто прекрасно! — просиял Слободский. — Тогда сейчас я несколько распоряжений отдам ребятам и жду тебя в штабе.

— Только это… — я придержал командира за рукав. — Можно Яшку моего тоже прихватить? Ему бы отличиться как-то, а то к нему Хайдаров прицепился, мол, коллаборционист, перебежчик… А он парень-то хороший и свой в доску, я ему сколько раз уже спину подставлял.

— Так у него же нога… того… — прищурился Слободский.

— Уже лучше ему, сейчас только навещал, — усмехнулся я.

— Ну что ж… — лицо Слободского стало замкнутым. Сомневается командир, не сработало на него фирменное яшкино обаяние. Или с Хайдаровым не готов пока что спорить.

— Да вы не сомневайтесь, товарищ Слободский! — заверил я. — Под мою ответственность, а? Чем хотите поклянусь, что Яшка не подведет.

— Ладно, — будто через силу кивнул командир. — Но в штаб пока что без него приходи.

— Само собой, — я кивнул. И не удержался от взгляда в сторону Наташи.

Они все еще разговаривали. Только теперь говорила она, а ухажер ее слушал. И корчил подозрительные гримасы. Кулаки снова зачесались. Влепить бы тебе, Степа, разок в челюсть. Лицо он тут корчит, смотрите-ка! Да ты прыгать от радости должен козлом, что такая девушка, как Наташа, с тобой вообще разговаривает!

Я отвернулся, тряхнул головой. Двинул кулаком в ближайшее дерево.

Дурацкая ситуация.

Самое то сейчас отправиться фрицев крошить направо и налево. Никому пощады не будет…

Постоял еще в одиночестве некоторое время, выплюнул недожеванную травинку и направился к штабу.

* * *

Серега высунулся из-за валуна и орлиным взором обозрел окрестности. Наблюдательный пост мы выбрали отличный — пологий холмик на берегу озера был доминирующей высотой, и обе дороги, ведущие к Свободному отсюда отлично просматривались. Ну то есть как, дороги… Накатанная развороченная тележными колесами колея на самом деле вела в никуда, до лесной просеки. А вторую назвать дорогой — это в лучших чувствах оскорбить все на свете словари, которые считают, что дорога — это полоса местности, приспособленная для движения транспортных средств. Так вот дорога до Свободного была приспособлена для чего угодно, только не для транспорта. Яшка, уж на что водитель опытный, и тот не смог до самого места на лоханке доехать. Пришлось вылезать из машины и выталкивать в одном месте. А последний километр пришлось пешком топать. Впрочем, как раз эта самая дорога, а точнее — ее отсутствие оказалось самым лучшим защитным сооружением, которое можно было в условиях Псковской области соорудить.

— Что-то меня сомнения берут, — Серега почесал пегую бороденку. — Может все-таки тот парень не расслышал? Чего бы им к ночи-то приезжать, а?

— Не могу знать, Сергей Гаврилович, — я приставил к глазами бинокль и присмотрелся к опушке леса. Вот зараза, надо будет после всего лещей раздать! Отчетливо так струится дымок. Курит кто-то! Курить в засаде — это последнее дело. В другое время, стоило тебе затянуться, ты на всех тепловизорах начинал светиться, как новогодняя елка. Мишень, можно сказать, себе на лоб цеплял. И светящуюся всеми цветами неона вывеску над головой: «Стрелять сюда!»

Здесь в сорок первом тепловизоров еще не было, конечно. И если, мол, огонек чашечкой из руки вот эдак прикрыть, то со стороны и незаметно. Ну да. Только вот сейчас еще не ночь. До заката еще верных полчаса. Так что светящийся огонек заметно и не было бы. Зато дым…

— Сучий потрох… — сквозь зубы прошипел я. Ведь если я его вижу, значит и фрицы могут увидеть. А смысл засады, прежде всего в том, что она внезапная!

— Что там? — забеспокоился Серега. — Едут что ли?

— Да кое-кто без табачной соски, я смотрю, обойтись не может, — процедил я зло. — Как на ладони теперь!

Я повернулся к Сереге, бинокль передать, чтобы он сам оценил масштаб, так сказать, катастрофы, но тот как-то резко завозился, чем-то зашуршал, спешно запихивая руку в карман.

— Дак я это… — смущенно заметался он. — Привычка, будь она неладна! Мозга еще не соображает, а пальцы уже козью ножку скрутили.

— Ты смотри мне! — я грозно свел брови, но тут же усмехнулся. — Ладно, проехали… Главное, чтобы не пропустили момент.

Я снова уставился в бинокль.

Село Свободное было не таким уж и маленьким, на самом деле. Даже церквушка своя имелась. Советская власть это дело не одобряла, но до этой глухомани погромы не докатились, так что красовалась белокаменная башенка на берегу как новенькая практически. Рядом с беленым зданием сельсовета, над которым развевался на слабом ветерке красный флаг.

Захватили Свободное, которое тогда называлось Калюжным, еще в июле и практически случайно. Один немецкий отряд то ли в лесу заблудился, то ли что, но как-то они сюда добрались, а селяне оказались к этому совершенно не готовы, так что отбиться не смогли. А село было хоть уединенное, но вполне зажиточное. Так что фрицы поначалу порадовались, обирая местных жителей на продовольствие. Вот только удержать его оказалось много сложнее. Аборигены оказались людьми практичными, и поэтому дергаться на винтовки и автоматы не стали, а потом по-тихому, и не без помощи партизан, немецкую администрацию перебили.

Пару раз комендатура Пскова пыталась сюда заслать рейды, чтобы призвать поднявших головы русских к порядку, вот только дорога тут была не очень, а танки требовались в других местах. Так что пока что Свободное оставалось свободным.

И партизаны, опять же, помогали.

И вот вчера один из информаторов Слободского сообщил, что фрицы собираются-таки еще разок попытаться атаковать. И как раз в этой миссии Слободский и попросил меня принять участие. И выделил под это дело три десятка бойцов. Вот только мы сидели на своих позициях уже второй час, и пока что атаки фрицев было не видно. И от дозорных наших никаких сигналов не поступало.

— Да не придут они, говорю же! — снова повторил Серега. — Я фрицев нюхом за версту чую!

И сразу после его фразы бухнул первый взрыв и застрекотала пулеметная очередь.

— Подвел тебя твой нюх! — хмыкнул я.

— Так ведь больше версты тут… — растерянно ответил Серега, схватившись за мосинку.

— Погодь, рано еще, — притормозил я его и снова приник к окулярам бинокля. Откуда эти фрицы выползли? И почему наш дозорный сигнал не подал?

На опушке появились первые мотоциклы. И тут же встали перед огромной лужей.

Опа! Первого догнала пуля кого-то из наших!

Остальные «серые» тут же со своих железных коней слетели и залегли кто в грязи, кто в кустах.

Я бросил быстрый взгляд в то место, где должен был над лесом затрепыхаться флажок, как только появятся немцы. Флажка не было.

Ладно, хрен знает, что там случилось. Может дозорный наш уснул, может фрицы сквозь лес пробирались, а может заметили его и сняли, тоже ведь не первый день воюют, всякое случается. Потом узнаю.

А сейчас пора работать.

— Держи, — я бросил Сереге бинокль. — Ты куда это намылился? Приказ забыл? Сиди здесь, следи за окрестностями. Подавай знак, если вдруг еще один отряд появится.

— Да помню я! — Серега порывисто вздохнул. — Ступай с богом, Санек! Задай им жару!

Я живенько скатился с холмика в сторону берега и аккуратно двинул вдоль забора.

План обороны деревни был, конечно, не ахти какой — по дороге устроить засаду, посечь, сколько успеем из пулемета и гранатами забросать. Но дорога там не только для проезда неудобная, она и для засад не то, чтобы очень. Нет нам узких мест, где можно было бы зажать колонну. Лес, конечно, сплошной, но с дороги пешим ходом запросто можно сойти и укрыться за ближайшим деревом. Так что, как ни пытайся, всех все равно не положишь.

А тех, что дойдут, бить уже в деревне. Там засели и наши бойцы, и местные мужички, в основном пожилые дядьки и суровые бабы. Детей и прочих частично вывели в лес, частично попрятали по погребам.

За углом забора присел крепенький мужичок с двустволкой. На мои шаги дернул стволом, но за секунду буквально опознал и снова подался вперед, как сторожевая собака.

— Прут, собаки сутулые! — пробормотал он в усы. — Ох, и много их что-то в этот раз…

— Ничего, сейчас проредим, — усмехнулся я. — Давай, вон к той избе, прикроешь меня, если что.

Мужичок понятливо кивнул, и мы принялись обходить приземистый сруб с наглухо закрытыми ставнями с двух сторон.

Ага, а вот и первые! Сначала шепоток на немецком, потом из-за забора показалась каска. Хрен, я на это поведусь, до темноты еще далеко, и мне отлично видно, что каска на прикладе винтовки держится.

— Никого нет! — раздался уже более громкий голос, и сразу же показалась голова.

Вот этого я и ждал, жопа фашистская! Ухватил за ухо, дернул, полоснул по сонной артерии, толкнул обратно, чтобы кровью меня не забрызгал.

— Ааа! Засада! — успел крикнуть второй, но его крик заглушил взрыв гранаты неподалеку. Я перескочил через труп его товарища, отбил в сторону дуло винтовки и воткнул в его горло нож.

Минус два.

Кивнул высунувшемуся из-за дома дядьке с ружьем и двинул вдоль забора дальше.

Выглянуть из-за следующего дома не получилось — от леса заработал пулемет, высекая искры из кирпичей и щепки из забора. Я залег в палисаднике за углом дома.

Отполз под прикрытие, поднялся на ноги, дождался, когда трещотка выдохнется, перебежал открытое место и снова залег.

Давайте, гады! Одними патронами вы деревню не захватите!

Пулемет вдруг заткнулся. Раздалась беспорядочная пальба и крики. Быстро выглянул.

Десяток фрицев залегли на краю леса и пытаются отстреливаться от наших, а остальные ломанулись так форсировать огромную лужу, из-за которой они не смогли триумфально въехать в село на мотоциклах.

Многовато, бл*ха, не меньше сотни! Почему наш второй пулемет молчит, тот, что на колокольне?

Я привстал, чтобы посмотреть, что там случилось.

Бах! Бах!

Заметили!

Перекат, подлезть под забором и прыжком сквозь малинник в соседний огород.

В то место, где я только что был, прилетела граната.

В голове зазвенело, перед глазами запрыгали цветные пятна.

Да что там с нашим пулеметом⁈

Так, вон там высокий забор, можно за ним проскочить, и как раз будет видно колокольню.

Опачки… «У меня две новости для тебя, дядя Саша, — пробормотал я себе под нос. — Хреновая и еще хреновее». С колокольни свешивалось тело нашего бойца. Скорее всего в селе Свободном имелся фашистский прихвостень, который ударил его в спину.

Ладно, сволота, мы и без пулемета справимся… А гниду эту я потом самолично найду и в сортире утоплю, заррраза такая!

Главное в уличном бою — не дать противнику загнать себя в угол и сосчитать. Когда я понял, что поддержки пулемета у нас нет, то начал действовать по плану Б — в смысле перемещаться по деревне с максимально возможной скоростью, чтобы создать впечатление, что защитников сильно больше, чем на самом деле.

Вынырнуть из-за угла, прицелиться, бах!

Есть! Фриц нелепо взмахнул руками и повалился в грязь. В то место, где я только что был, тут же принялись палить, но поздно, камрады, поздно! Ваш вервольф уже занял позицию за старой раскидистой яблоней и…

Бах! Бах!

Минус два!

Успею еще пальнуть!

Бах! Эх, черт, промазал!

Теперь перемахнуть через забор, бегом вдоль сарая, там дальше очень удобный куст, для очередной огневой позиции.

Ну давай, немчура, высунься из-за угла сельсовета, я знаю, что ты там засел!

В образовавшееся внезапно затишье вдруг вклинился негромкий хлопок. И над холмом, где засел Серега, взлетела красная сигнальная ракета.

Глава 6

Твою ж мать… Кого-то еще фрицы подтянули! Будто этих нам мало, да еще и среди своих какой-то предатель затесался! Я быстро взобрался по приставленной к сараю лестнице, чтобы оценить обстановку.

Ага, правый фланг деревни, похоже, пока еще за нами. Трое партизан азартно отстреливаются из-за высокого забора. Левый… Хрен пойми. А вот и то самое подкрепление, о котором ракета была.

Бл*ха! Лужу форсировали фрицы с громоздкими рюкзаками и чем-то вроде пожарных брандспойтов в руках. Тяжелые огнеметы.

Фрицы вовсе даже не собираются захватывать Свободное и призывать его к порядку. Хлопотно это, возиться с мятежными отдаленными деревеньками. Они просто хотят пожечь тут все под корень.

Плохи наши дела. Я живенько скатился с лестницы, пока в мою сторону не начали палить все, кому не лень.

Так. Я быстро огляделся. Пулеметчика нашего некий неизвестный убрал. Но пулемет все еще торчит с колокольни. Значит надо всего лишь занять его место, пока огнеметчики месят глубокую грязь и не расчехлили свои орудия.

Из сложного — перебежать небольшой кусок открытого пространства между сельсоветом и церквушкой.

Я пригнулся и нырнул за угол. Пара пуль тут же высекли из стены искры за моей спиной. Так, теперь обойти здание с другой стороны… Бл*ха, надо будет местному парторгу пистон вставить за то, что свалку устроили прямо за сельсоветом. Ноги переломать можно, сколько мусора навалили. Какая-то мебель сломанная, хлам непонятный…

Теперь самое сложное. Следующие метров двадцать простреливаются на «ура». Наверняка там засело несколько фрицев и будут палить по мне, как только я высунусь. Не к месту вспомнился какой-то боевичок, где адептов не то культа, не то секты учили, что все пули летят по определенным траекториям, и если определенным образом двигаться, то ни одна в тебя не попадет. И главный герой там еще очень эффектно кувыркался в потоках вражеских пуль. Хорошая теория. Жалко, что звиздеж.

Самое неприятное, что все еще очень светло. Солнце почти закатилось, но на фоне белой стены церкви я буду сиять прямо-таки идеальной мишенью.

Ладно, ничего тут не попишешь. Время тратить запас на крайний случай, думать вообще некогда.

Гранат у меня было всего две. Взял на всякий случай, не думал, что понадобится. Поработают завесой.

Рванул чеку с одной, высунулся из-за угла, швырнул, отскочил на секунду.

Бабах!

Теперь вперед, пока пыль от взрыва не осела. Пули щелкали по стене, но частота и прицельность такая себе, если повезет…

Теперь вторая граната, прямо на бегу.

Бабах!

Близко рванула, заррраза… Взрывной волной меня ощутимо так швырнуло в стену, едва на ногах устоял. Кто-то заорал на немецком по ту сторону взрыва. Но я не разбирался. Взлетел на крыльцо, рванул дверь.

За мгновение чуть было не поседел и кони не двинул. Дверь же могла быть и ЗАКРЫТА, только я об этом не подумал.

Ф-ух, пронесло. Тяжелая дубовая створка скрипнула и впустила меня внутрь.

Хлоп… И вот я уже в сумрачном пахнущем ладаном помещении церкви. Выстрелы зазвучали глуше. Пара пуль попала в дверь, но ни одна не пробила.

Надо чем-то это заклинить… Тут явно раньше был засов, но кто-то позаботился, чтобы его под руками не было — петли были пусты.

Что бы такое приспособить? Я быстро огляделся. О, скамья! Годится…

Я метнулся вправо, подхватил скамейку и с силой втолкнул ее в петли засова. Да уж, храм вроде маленький, а двери как в средневековой крепости.

Святые укоризненно смотрели на меня со стен и потолка. Ну, простите ребята, такая уж работа. Вас, можно сказать, тоже спасаю, вряд ли те ребята с ранцами фламменверферов падут ниц перед образами православной деревенской церквушки.

Любоваться искусством времени не было, в любой момент огнеметчики могли запустить свои адские машины, и спалить гордое Свободное со всех четырех концов. Дело, конечно, небыстрое, но лучше бы поймать их до того, как куча дворов заполыхает вонючим пламенем.

Ага, лестница на колокольню, похоже, вон там, за кирпичным простеночком.

Я втиснулся в узкий проход почти вертикальной лестницы с высокими ступенями.

Сейчас главное — не навернуться на этой гениальной конструкции. По всем законам фортификации построено — чтобы максимально затруднить проход врага наверх.

Вот только расшибить голову о ступени в мои планы не входило.

Опа…

Что-то загородило тусклый свет наверху. На фоне темнеющего неба четко обозначился силуэт человека, который целился в меня из винтовки.

Внутри что-то оборвалось. Ну вот и все. Из такой позиции даже слепой не промажет.

Вот так бесславно ты свои дни и закончишь, дядя Саша…

Но неизвестный противник, вместо того, чтобы радостно давить на спусковой крючок, принялся махать в мою сторону штыком. Патронов у него что ли нет?

— Шуруй давай отседова! — проскрипел он. А голос-то дрожит, психует, тварь такая!

— Ага, уже хвост поджал, сучий потрох! — я уклонился от штыка, прянул вперед и ухватил винтовку. Рванул на себя. Принял в свои горячие, так сказать, объятия, это тело и со всего маху шваркнул его о кирпичную стену. Эх, коридор узковат, удар получился не так силен, как мог бы! Незнакомец выпучил глаза и захрипел. Винтовка выпала из его ослабевших пальцев.

Я выволок эту сволочь на колокольню и еще раз со всей дури приложил его башкой об пол. Подхватил винтовку, думал всадить в него штык, но передумал. Это же он, гнида позорная, убил нашего Кольку! Если замочу его вот так просто, то тварь даже испугаться как следует не успеет. Нееет, паскуда, ты у меня еще поживешь. Недолго и несчастливо, правда, но такая уж судьба у тебя!

Я приложил его прикладом по башке, и он отрубился. Если убил, то повезло гаду.

Но надо будет поглядывать, пока стрелять буду, чтобы в себя не пришел раньше времени.

Колька наполовину свешивался наружу, зацепившись ногой за колесо. Ну да, картина преступления ясна, как божий день. Наш пулеметчик заправлял ленту, привстал над станком. А эта сволочь подкралась со спины и всадила ему чуть ниже шеи штык.

Я втянул Кольку обратно на колокольню. Земля тебе пухом, брат-партизан… Спи спокойно, Колян, я у пулемета подежурю.

Пулемет Максима — совершенно безотказная машина. Я даже в своем времени пару раз из такого стрелял. В 1910 году машинка сделана, а убойной силы не потеряла.

В мое время. А этому-то не больше тридцати. Но судя по его виду, судьба у него была очень даже героической.

Я плюхнулся на живот и схватился за станок. Крайний дом в селе заполыхал. Сразу следом за ним — второй. Ну все, гаврики, теперь мое соло!

Поймал в прицел первого фрица с рюкзаком за спиной. Ага, вот он семенит, переваливаясь, как утка. И два других типа в касках его прикрывают. Плавно надавил на гашетку. Пулемет затрясся, выплевывая смертоносные кусочки свинца. Уши заложило от грохота, но на эти неудобства я внимания уже не обращал. Ранец огнеметчика лопнул, разбрызгивая густое содержимое. Большая часть плеснула на самого огнеметчика, но на его прикрытие тоже изрядно попало.

Через секунду горючая смесь вспыхнула, и чудом оставшийся после моей короткой очереди на ногах фриц заплясал взбесившимся факелом.

«Тра-та-та!» — запел пулемет свою грохочущую песню. Второй огеметчик успел упасть на землю, так что пули прошили его ранец сверху. Жижа растеклась по его трупу огнеопасной лужей.

Какая удобная позиция, все поле боя как на ладони, хрен спрячешься, вражина! Пули безжалостно секли фрицев, а я продолжал давить и давить на гашетку, ворочая тяжелый станок из стороны в сторону.

Бл*ха, патроны кончились. Я ухватил из кучи рядом с пулеметом новую ленту. Так, заряжается он как-то очень просто — сунуть в паз, дернуть рычаг… Я приподнялся, и тут же что-то ужалило мое плечо. Ну да, где-то на опушке засел снайпер, ясное дело.

Но с тобой мы еще разберемся. А пока надо проредить наступающих. И выключить из боя долбаных огнеметчиков! Их осталось еще трое. Где там следующая мишень?…

Бой завершился уже в ночи. Наши ребята еще дорезали последних ныкающихся среди домов фрицев, а местные мужички уже принялись тушить горящие дома. В сгустившейся темноте от озера до полыхающих крайних домов выстроилась цепочка, по которой передавали ведра, кастрюли, котелки и крынки. В ход шли любые емкости.

Расстреляв все патроны, я еще разок проверил, что там с предателем. Еще дышит, гнида позорная… Я скрутил ему руки за спиной и сволок вниз. Выбил скамью из петель и бросился помогать тушить пожар.

У одного из горящих домов причитала крепкая баба в обнимку с охотничьим ружьем. Пыталась броситься в огонь.

— Дочка! Доченька моя там! — голосила она.

— Стой, дура! — мужик, тот самый, с которым мы уже сталкивались в самом начале боя, обхватил ее за талию и крепко держал. — Сама сгоришь! Сейчас потушим…

Чадное пламя, дым режет глаза…

— Топоры! Топоры несите!

— Сюда лей!

— Сейчас обрушится!

— Водой на меня плесните!

В снопах искр рухнули перекрытия. По полыхающим углям на пожарище бросились трое мужиков с лопатами.

— Живая девка, не реви мать!

* * *

Я сидел в уголке кабинета местного сельсовета и вполуха слушал, как партийные лидеры двигают горячие речи о нашей победе. Судя по виду, местный председатель сам в бою не участвовал, где-то отсиделся. И пожар потом тоже не тушил — серый костюмчик мятый, на рукаве хвоя налипла. Воротник белой рубашки несвежий, но в отличие от остальных он выглядел прямо как на дипломатическом приеме. Другие партийцы смотрелись куда менее презентабельно. Грязные, обгоревшие, одежда мокрая, подпаленная, а у некоторых еще и в крови.

Бл*ха, плечо-то как саднит… Пуля чиркнула по коже, оставив только царапину. В горячке боя боль не ощущалась вообще, но сейчас все закончилось, и рана дала о себе знать.

—…погибли Сеня, Гришка и Афонины оба, — невысокий крепенький мужичок с перевязанной головой загибал пальцы, монотонно считая потери. — Четыре двора выгорело подчистую, на дом Супониных перекинулось, но успели потушить, только крыша немного прогорела. Также…

— Товарищи партизаны обещали нам свою защиту, — веско произнес председатель и бросил взгляд в мою сторону. — Товарищ Слободский говорил, что лучших бойцов пришлет. А оно вона как получается… Лучших, да не совсем, да? Тут до зимы осталось шиш да маленько, а запасы нам пожгли. Частично…

— Вы бы, товарищ председатель, за своими людьми получше смотрели, — устало проговорил я и, не поднимаясь, пнул ногой тело предателя. Я притащил его на заседание, и с самого начала он валялся мешком на полу рядом с моим стулом. Но все были настолько взвинчены, что не обратили внимания. — Поднимай голову, сучий потрох, ты давно уже очнулся…

— Братушки, не губите… — застонало тело. Куча под ногами зашевелилась, мужик поднял голову. Волосы с правой стороны головы спеклись в кровавый комок, этим местом я его к стене приложил. Рукав ватника оторван, болтается на соплях. Это я его волок по лестнице. Рожа… Да хрен знает… Хотелось бы, чтобы рожа была мерзкая, рябая, с уродливыми тараканьими усами или козлиной бородой. Но мужик выглядел обычно. За исключением повреждений, во всяком случае. Нормальный такой справный мужичонка, следов злоупотребления самогоном явственных не просматривается, рожа вполне благопристойная. Лет тридцать ему, наверное. Побледнел, губы трясутся, струйка слюны на подбородок стекает. Глаза дикие.

— Паша?… — председатель захлопал глазами и приоткрыл рот. — Что с тобой приключилось?

— Да ничего необычного, — зло усмехнулся я. — Ваш Паша нашего пулеметчика убил в спину. Поэтому и бой так затянулся.

— Это не я! — завопил Паша, поднимаясь кое-как на колени. Руки я ему не развязывал. — Не я это, христом-богом клянусь! Ребятушки, вы же меня знаете? Да зачем бы я мог…

— Ну да, — хмыкнул я. — И штыком в меня тоже не ты тыкал…

— Да я… — глаза Паши забегали. — Да я когда пришел, он уже был мертвый. А винтовка там же валялась. И я… Я думал, что это фрицы лезут на колокольню, вот и… Но я не убивал, я христом-богом… ребятушки…

— Это ошибка какая-то, товарищ… эээ… — по лицу председателя было видно, что мою фамилию он забыл. — Товарищ партизан. Я его с детства знаю, он и мухи бы не обидел, а вы говорите убил… Попутали вы что-то, по голове вам, видать, чем-то попало.

— И что тогда ты делал на колокольне? — спросил я. В голове зашевелились сомнения. Могло ли быть так, как этот селянин говорит? Хм…

— Дак я это… свечку заскочил поставить, а потом вдруг стрельба началась, вот я и испужался и бросился наверх, на колокольню, значит… — быстро залопотал Паша. Глаза снова зыркнули в мою сторону. — Ребятушки… Товарищи… Вы же меня знаете все, как облупленного! Не я это! Чем угодно клянусь, не я!

— Не мог он, — веско подтвердил председатель. — Зачем бы ему убивать вашего пулеметчика?

— Вот! — приободрился Паша. Приосанился и снова бросил на меня быстрый взгляд. — Меня же вы все знаете, а этого вот… Кто он такой вообще? Мы ведь его раньше не видели никогда! Может он сам диверсию и устроил? Может он с этим пулеметчиком счеты хотел под шумок свести, а теперь на меня сваливает, а?

Сонность моментально с меня слетела. Даже рана на плече перестала саднить. Я подался вперед.

— Ты бы думал, прежде чем говорить, — сквозь зубы сказал я.

— А я и подумал! — запальчиво заявил он и попытался встать. Не вышло, ноги его не держали, он завалился на бок и уперся мне в колени. — Я хорошо подумал! Ты сам, получается, и душегуб, больше некому!

— Паша, охолонись, — тихо проговорил председатель.

— Да? — почти завизжал он. — Так это же он меня в предатели записал!

— Ты же вчера по утру с Климом и Никитой в зимовье ушел, — сказал вдруг один из мужиков. — Детей охранять. Ты как с Свободном-то оказался?

— Так я же… — Паша осекся и побледнел. Взгляд его снова заметался. — Я же это… За припасами вернулся… У нас это… Оказия…

— Что-то ты крутишь, Павел! — тот мужик поднялся и шагнул в нашу сторону. — Отвечай толком! Вы трое должны были детишек довести до зимовья и там схорониться, пока все не закончится. Так?

— Мы… Я… Пришлось вернуться, — промямлил Паша. Кажется, на этот случай линию поведения он не продумал.

— Что ты напустился на парня, видишь, перенервничал он? — вступился председатель.

— Перенервничал, говоришь? — суровый взгляд мужика пригвоздил председателя к стулу. — А сам-то ты где был, пока мы Свободное от пожара спасали?

— Ты, Михайло, эти намеки свои брось! — набычился председатель.

— Какие-такие намеки? — Михайло поставил на стол оба кулака. — Как есть, так и говорю.

— Так, товарищи, на повестке дня нашего заседания таких вопросов не было! — председатель хлопнул ладонями по столу. — Призываю вас всех к порядку! Давайте немедленно вернемся к обсуждению действительно важных вопросов…

— На свои вопросы я пока что ответа не услышал, — продолжал гнуть свою линию Михайло. — А у меня их два. Что с детьми на зимовье, и почему наш всенародно избранный председатель уклоняется от общего дела?

Собравшиеся заговорили все разом. Заседание в момент превратилось в свару. Все кричали и размахивали руками. Я поднялся и подошел к окну, рядом с которым скучал один из наших.

— Митяй, подтяни поближе несколько человек, а то эти горячие головы на заседании того и гляди драку устроят, — тихо сказал я. Тот понятливо кивнул и быстро скрылся в темноте. А я вернулся на свое место.

Тут у Паши сдали нервы.

— Да не отобьемся мы! — заголосил он. — Вы что, не понимаете? Думаете, немцы нас вот так оставят в покое? Сегодня мы отбились, а завтра они на танках приедут! И все! Конец тогда нашему Калюжному! Не попрет же Слободский на танки, спрячется в лесах, и вся недолга! А мы что? Мы-то как с вами? Думаете, они мстить не придут? Еще как придут! Сразу надо было сдаваться, я еще тогда говорил, но вы не послушали! Ну и вот…

В помещении воцарилась гробовая тишина.

Глава 7

После всего никак не мог отбить привкус какой-то кислятины во рту. Мы уже и в лагерь вернулись, и поужинали, даже полкружки самогонки хлопнул, за упокой погибших ребят, а мерзкое ощущение не проходило. Паша этот… Фу, до чего гадостно.

Даже не знаю, что противнее — сам факт наличия вот такого вот предателя, который на голубом глазу самолично убивает хорошего человека Кольку или мелкая подковерная возня за власть в едва освобожденном селе. Да, бл*ха, у вас других дел что ли нет, кроме как перепалки устраивать по поводу того, кто будет носить кепку первого парня на деревне?

Я перевернулся на другой бок, пытаясь устроиться поудобнее. Было холодно, выделенный мне спальный мешок не то, чтобы очень спасал, но почему-то все эти физические неудобства волновали уже в меньшей степени. Притупилось. Все-таки способность человека приспосабливаться совершенно убийственная. Это в рафинированном двадцать первом веке у тебя ортопедический матрас, климат-контроль гидроусилитель и парктроник. Подсчет белков-жиров-углеводом и анализы на содержание в крови витаминов. А тут — пряник засохший с горьким чаем сжевал — и уже счастлив. Горячий душ? Ооооо… Роскошь!

Из мутного сна я вынырнул уже где-то после обеда. Ну да, я спал, и мне все время снилось, что я ворочаюсь с боку на бок и не могу уснуть. А потом — хлоп! — открыл глаза, а снаружи все ложками по мискам брякают, вовсю пахнет кашей с тушенкой и Серега рассказывает какую-то очередную байку про своего шурина.

— Концерт самодеятельности надо нам устроить, вот что! — заявил вдруг Серега, глядя, как я уплетаю свою порцию перловки.

— Ага, и танцы с притопами, — огрызнулся хмурый заспанный мужик, который тоже был в моей партии спящих. Голова замотана не слишком чистой окровавленной повязкой. — Нашел тоже время…

— Ты, Потап, не язви лучше, — Серега погрозил пальцем. — Ежели совсем не радоваться, то можно и вконец одичать.

— А чему ж тут радоваться? — Потап зыркнул в ту сторону, где мы погибших хоронили. Понятно, на что намекает.

— Все мы под смертью ходим, — философски сказал Серега, подперев подбородок кулаком. — Вчера Колька, а завтра может и я. Так что ж теперь, и не петь вовсе? Песня — она завсегда душевности добавляет.

— Дело говоришь, — поддержал Серегу партизан, который сегодня по кухне дежурил. — Концерт — это правильно. Только надо, чтобы по-настоящему. Афишу намалевать и на доске объявлений повесить.

— Вот фрицы по нам и ударят, пока мы будем шансоны слушать, — буркнул меланхоличный Потап.

— Не ударят! — уверенно заявил Серега. — Я ведь по молодости в самодеятельном театре играл! Хорошо бы в нашем отряде тоже труппу сообразить. И пьесы ставить!

— Труппу… — буркнул Потап. — Слово-то какое противное.

— Пойду у командира бумагу и краски попрошу! — Серега больше не обращал внимания на хмурое брюзжание Потапа. — Афишу намалюю, чтобы все честь по чести.

Серега поднялся и поковылял, припадая на правую ногу, в сторону штабной землянки.

— Черт знает что… — проворчал Потап и повернулся ко мне. — Ну вот ты скажи, что еще за концерт может быть? Разве подходящее сейчас время для концерта?

— Если подходящего времени ждать, то можно и не дождаться, — философски отозвался я. С одной стороны, самодеятельность я не очень любил, с другой — Серега абсолютно прав, одичать очень легко. И сломаться от тоски, потому что вокруг — грязь, холод, зима близко, а войне конца-края не видать. — Нужно давать себе отдушину, иначе и жить не захочется.

Все заговорили разом. Кто-то с энтузиазмом топил за концерт и сетовал, что инструментов маловато, потому что он на пианино умеет как-то, а вот на баяне и гитаре нет. Кто-то поддерживал Потапа, что, мол, у нас товарищи погибли, нехорошо это, как на могиле плясать, получается. Кто-то пытался рассказать историю, что вот к ним в клуб однажды приехал с гастролями народный хор, а механизатор с трактористом прямо в разгар концерта драку устроили.

— О чем спорим, товарищи? — громко спросил неожиданно появившийся из-за дерева Слободский. Лицо бледное, в руках — плотный конверт, похоже, из штаба пакет доставили только что.

— О, товарищ командир! — обрадованно всплеснул руками повар. — А Серега к вам пошел за бумагой. Афишу рисовать!

— Какую еще афишу? — нахмурился Слободский.

— Концерт самодеятельности он, видишь ли, хочет, — язвительно проговорил Потап. — Можно подумать, у нас других забот нет…

— Концерт? — задумчиво повторил Слободский. — А что? Концерт — это дело. А то одичаем тут в лесах вконец… Саша, можно тебя на несколько слов?

— Конечно, товарищ Слободский, — я с готовностью вскочил. — Сейчас только миску свою помою…

Когда я зашел в землянку, Серега как раз собирался из нее выйти. Радостный такой, подмышкой рулон ватмана, на лице — лыба до ушей.

— Что-то не в духе командир, — прошептал он мне в дверях. — Порадуй что ли его чем-нибудь, у тебя хорошо получается.

— Постараюсь, — усмехнулся я.

Сел за стол напротив командира. Да уж, и впрямь что-то случилось нехорошее, похоже. Благородное лицо Слободского было бледным, меж бровей — глубокая складка. На столе разложены бумаги из того самого пакета.

— Плохие новости? — спросил я.

— Обычные новости, — Слободский тряхнул головой, будто отгоняя непрошенные мысли. Собрал бумаги и сунул их небрежно обратно в конверт. — На поезде через три дня в сторону Ленинграда боеприпасы пойдут, надо остановить.

— Если надо, я готов участвовать, — сказал я.

— Нет-нет, про другое речь пойдет, — покачал головой Слободский. — Ты же знаешь Катю Смолкину?

— Конспиративную квартиру в городе держит? — припомнил я. Разок бывал, но только на пороге. Саму Катерину увижу — узнаю, конечно, но мы с ней всего парой слов перебросились.

— Да, именно, — кивнул командир. — Так вот, она сообщает, что в городе сопротивление ширится. Она собрала у себя тайный кружок активистов, и хотят они газету подпольную выпускать.

— Похвальная инициатива, — сказал я.

— Пока что они рукописный листок распространяют и листовки, но, сам понимаешь, от руки достойный тираж не оформишь, печатный станок им нужен, — Слободский посмотрел на меня. — Сможешь помочь?

— Хм… — я задумался. Печатные станки в Пскове давно и прочно оккупировал отдел пропаганды. Технически, я, конечно, знал, где находится типография, но вот практически о том, как умыкнуть довольно громоздкую штуку из фашистского издательства, как-то не думал. — Можно попробовать… Меня в городе, конечно, знают, но дня через три борода отрастет…

— Ты бы меня очень выручил! — горячо проговорил Слободский. — А то на меня сверху наседают, чтобы я этой общественно-полезной инициативе оказал посильную помощь, а у меня все руки не доходят. Помощники тебе нужны будут?

— Справлюсь своими силами, — я махнул рукой. — Яшку заберу только, этот завсегда пригодится.

Карнаус явился ближе к сумеркам. Возник откуда-то из темноты, как призрак. Инфернально так сверкнул очками и оскалился в приветственной улыбке, от которой у партизан, сидящих вокруг костерка, кажется, разом зубы заболели.

— А я к вам, Александр Николаевич! — жизнерадостно заявил он. — Как и обещал!

НКВД-шник был гладко выбрит, мундир чистенький, будто только что из прачечной. И запах одеколона распространяет. Интересно даже стало, где эти секретные ребята себе убежище устроили. Явно ведь где-то поблизости, не похоже, что он издалека пришел. Может, в какой деревне обосновались? Хотя какое там… Все деревни вокруг оккупированы, в каждой сидит немецкая администрация, стал бы он разгуливать в форме тогда? Нет, тут что-то другое. Скорее всего, какое-нибудь тайное и давно уже оборудованное убежище. Хорошо спрятанный бункер или что-то вроде.

В штабе было пусто. На столе стояло три кружки и тарелка с пряниками. Будто те, кто там заседал до этого спешно вскочили и освободили помещение, чтобы НКВД-шник мог провести свое собеседование.

— Времени у меня немного, поэтому сразу к делу, — сказал Карнаус, останавливаясь у висящей на стене карты. — Вот здесь, рядом с деревней Хрумово, расположен немецкий полевой лагерь. Здесь и здесь — заброшенный укрепрайон.

Палец НКВД-шника уперся в точку на карте.

— Письменных инструкций я, уж прости, не подготовил, так что придется все запоминать, справишься? — внимательный взгляд из-за стекол уперся в мое лицо.

— Справлюсь, — хмыкнул я.

— Тогда слушай внимательно, — Карнаус сел на ближайший стул и заговорил. Инструкции были четкими и в целом понятными. Хоть и странноватыми, конечно. Нужно было подкараулить гауптштурмфюрера Пферинга, доставить его в этот самый укрепрайон и расписать практически под хохлому. Здесь НКВД-шник кое-что все-таки нарисовал. Знаки, которые нужно нанести на его тело. Похожие на руны, но не совсем. В общих чертах картина убийства была похожа на то, что я творил сам, когда от имени вервольфа действовал, вольфсангель на лбу, во всяком случае, в этом ритуале присутствовал. Но вот остальные символы были мне незнакомы. Кроме того, там присутствовал и подготовительный этап — один из бункеров укрепрайона мне предстояло превратить к капище или что-то подобное.

— А вот эти бумаги нужно будет положить там, оформив все как тайник, — Карнаус выложил передо мной стопку пожелтевших листов, похожих на вырванные страницы какой-то книги. Все они были покрыты непонятными значками, вроде тех, которые я должен буду на Пферинге изобразить.

— И что значат эти шифровки? — спросил я, перебирая листы.

— А это тебя как раз не касается, — прищурился Карнаус. — Твоя задача — сделать так, чтобы выглядело, будто эти бумаги кто-то старался спрятать. Но не слишком хорошо, нужно, чтобы их обязательно нашли.

— Ясно, — кивнул я и как будто бы потерял интерес к бумагам. Свернул их вдвое и сунул во внутренний карман.

— Вопросы? — подался вперед Карнаус.

— Можно еще раз на фотокарточку посмотреть? — спросил я.

НКВД-шник положил передо мной фото фрица. Сделано явно недавно. Пферинг стоял боком в горделивой позе. На заднем плане — деревенский дом, на завалинке сидят три хмурые старушки. Молодой для гауптштурмфюрера. Волосы гладко зачесаны назад, и вообще к его внешности подходило бы определение «пижон». Такого легче всего представить на танцах в офицерском клубе, чем в захолустной деревне. Лицо незнакомое, в Пскове я его не видел, не пересекались, значит. Впрочем, так даже проще…

— Все понятно? — спросил НКВД-шник.

— Более чем, — кивнул я.

В общем-то, примерно было понятно, чего именно добивается Карнаус — дезинформацию фрицам вкидывает с моей помощью. Просто деза необычная. Чаще всего подлоги устраивают про расположение войск или планируемые операции, а тут — какая-то мистика с идолами, алтарями и жертвоприношениями. И расписано все с учетом моего творчества. Как будто коллеги Карнауса мои художества под лупой разобрали, творчески доработали и придали каждому из элементов композиции особенный смысл. Который и собираются моими руками скормить фрицам. Чтобы… Чтобы, что? Чтобы они заняли головы этой пустышкой, а не чем-то полезным? Или чтобы от чего-то НАСТОЯЩЕГО отвлечь? Я вспомнил историю с тем археологическим лагерем, волчьими или собачьими черепами… Неужели и впрямь в этих краях есть какая-то мистическая история с культом волка?

Я почесал подбородок. Щетина отрастала и жутко чесалась. Но брить бороду в условиях лагеря я не хотел по двум причинам. Во-первых, хлопотно, а во-вторых — борода меня все-таки хоть немного замаскирует и сделает не похожим на герра Алекса. Был герр Алекс, переводчик в комендатуре, стал Саша, член партизанского отряда. Надо еще тельняшку раздобыть и пулеметными лентами обмотаться, чтобы образ стал совсем уж каноничным.

— Дядя Саша, а ты куда? — Яшка с тревогой смотрел, как я рассовываю по карманам разные мелочи и подпрыгиваю, чтобы ничего не гремело и не брякало.

— На задание, Яшка, — я подмигнул.

— Я с тобой! — выпалил он.

— Не сегодня, дружище, — покачал головой я.

— Не бросай меня тут одного, — заныл Яшка. — Тебя Хайдаров как-то опасается, но если ты уйдешь, боюсь, как бы он снова на меня не насел…

— Нормально все будет, — я похлопал его по плечу. — Ты уже и в бою участвовал, герой, можно сказать. Если бы не ты, то Гришка бы кровью истек.

— Все равно мне как-то… как-то… — Яшка потупил глаза.

— Яшка, ну что ты как пацан, право слово? — я присел на лавку. — Ты же немецкий знаешь как родной, считай. Пойди к Слободскому, его орлы как раз пачку каких-то документов перехватили, а переводчика толкового у них нет, только Филя, который от остальных отличается только тем, что кроме «Хэнде хох!» знает еще и «Гутен морген».

— Ох… — Яшка вздохнул. — Прости, что-то я и впрямь растерялся. Думал, что где угодно легко приспособлюсь, а тут хожу по лагерю, а на меня глазеют. И мне кажется, что каждый думает про себя, что я предатель.

— Главное, что ты знаешь, что это не так, — я похлопал его по плечу. — Ну все, мне пора выдвигаться. Не скучай тут.

«Это они кучеряво устроились», — подумал я, устраиваясь поудобнее на своем импровизированном наблюдательном посту в развилке раскидистого дерева, которое еще не до конца сбросило листву. В камуфляже меня на таком фоне вообще должно быть практически незаметно.

Полевой лагерь вольготно раскинулся вплотную к домам, частично даже перекрывая территорию деревни. Вполне такой зажиточной, судя по виду — вон то двухэтажное здание — это явно школа. Среди домов попадались изысканные старинные дачи. Если бы не полотнища со свастиками на здании сельсовета, то вообще можно было бы подумать, что война этой деревни не коснулась. Ни пожарищ чадящих, ни разрушений.

«Ну да, — зло подумал я. — Только из самых приличных домов прежних обитателей выселили в сараи или угнали в концлагеря, а на их месте поселили истинных, бл*ха, арийцев в форме цвета фельдграу».

Тот самый случай, когда чем больше приглядываешься, тем тревожнее становится. На всех казенных зданиях деревни висели таблички на немецком. Перед сельсоветом — явный новодел, сколоченный из досок деревянный помост с перекладиной наверху. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять назначение. Виселица, мать ее. Сейчас пустующая, видимо, хорошо себя вели селяне в последние дни, никто не нарвался.

Белое одноэтажное здание — больница. К окнам грубо приварены свежие решетки. Ограда оплетена колючей проволокой. Уверен, что где-то поблизости имеется траншея, куда тела сбрасываются.

Ага…

В принципе, расклад понятен, можно топать в укрепрайон, декорации устраивать. Лучше заранее это сделать, до того, как я гауптштурмфюрера умыкну. А то его ведь могут и искать начать, раньше времени нагрянут, не успею все привести в должный вид.

Вообще со стороны было ощущение, что народу в лагере как-то не очень много. Будто большая часть куда-то ушла, а здесь остались только дежурные. Видимо, по деревням дань собирают. Судя по знакам отличия, это снабженцы армейские.

Дверь сельсовета распахнулась, на крыльце показался молоденький эсэсман с ведром. Куда это он?

Пересек площадь, подошел к дереву рядом с бывшей школой. Чтобы рассмотреть внимательнее, что там, мне пришлось забраться на дерево повыше. Ах, вот оно что! Там привязан кто-то. И к нему фриц и направляется. Подошел, разулыбался еще больше, видно, что что-то говорит…

Размахнулся ведром и выплеснул его содержимое на привязанного к дереву человека.

Вот мразота. По роже видно, какое удовольствие ему доставляет это занятие… На улице откровенно не месяц май, а стоять в мокрой одежде на сегодняшнем промозглом ветерке — это вообще сомнительное удовольствие. Если там в ведре вода, а не что-то похуже…

Привязанный дернулся и повернул лицо в мою сторону.

Ох ты ж… Вот бл*ха…

Глава 8

Так, планы меняются… И пофиг, что очень важный и засекреченный НКВД-шник Юрий Иванович по прозвищу Лаврик будет мной недоволен. Сунуть дезу фрицам можно и попозже. А вот у Кузьмы, привязанного к дереву, этого самого «попозже» может и не быть. В любой момент из двери может выйти очередной бравый хрен в форме и вздернуть его на ветке того же дерева, к которому он сейчас привязан.

Первым порывом было рвануть к Михалычу сию же секунду. Вспороть веревки, подхватить отощавшего лесника на плечо и рвануть к ближайшему лесу.

Стоп, дядя Саша. Горячку не пори. А то и Кузьму не спасешь, и сам спалишься.

Я огляделся, выхватывая из окружающего пространства важные детали.

Одна невысокая башня, на ней тупит часовой, дырчатое дуло пулемета обращено к опушке леса, в сторону от меня. Но то место, где привязан Кузьма, с вышки не простреливается, здание школы загораживает. Кажется, что вышка больше для того, чтобы палаточный лагерь оборонять. А эти три казенных здания — это какая-то обособленная немного территория. Больница, сельсовет и школа. Причем окна больницы все забраны новенькими грубыми решетками, а часть окон школы — заколочены досками. И не похоже, что это от авианалетов защищаются. Скорее уж…

Я почесал затылок. Почему-то же хитрый Лаврик заказал похитить человечка именно из этого места. Значит, есть причина. Видимо, тут засели те, кому наши секретчики собрались дезу зашифрованную скормить.

Так, дядя Саша, а ну не отвлекаемся! Размышлять будешь потом, а сейчас надо думать, как Кузьму вытащить с минимальным шумом. Рядом с сельсоветом стоял одинокий грузовичок. Чуть в стороне, практически на чьем-то огороде трое фрицев махали лопатами с довольно вялым энтузиазмом. Или наказали, или им просто лень. Судя по расположению — туда новую вышку хотят воткнуть.

В лагере относительно тихо. Часовой вышагивает. Где-то там еще его сменщик был, сейчас не видать.

Как и местных жителей. Хреново, что не видно, сколько тут на самом деле людей… Ну что ж, работать будем с тем, что имеем.

Я с тоской глянул на привязанного Кузьму. «Михалыч, ты главное продержись еще немного!» — прошептал я и скользнул по стволу дерева вниз.

Удобно, что крайние дома деревни были практически в лесу. Собственно, только поэтому я и подобрался к административному центру так близко — кусты, деревья, заборы и надворные постройки обеспечили практически магистраль для скрытного перемещения.

А вот палаточную часть фрицы обезопасили — все было вырублено до ровной площадки. И край леса опутан колючей проволокой, как будто тут потрудилась бригада пауков. У которых из задниц вместо паутины колючая проволока вылезает.

Ага… Среди деревьев воткнуто несколько столбов, на них — матюгальники. Зачем? Сиреной орать в случае воздушной тревоги? Или классическую музыку передавать?

А вот и дорога к лагерю… С боков тоже опутана колючкой.

Осторожнее надо перемещаться, пожалуй что. Судя по всем этим ухищрениям, лес может быть еще и заминирован.

Бл*ха… Колючка вроде не такая уж непреодолимая преграда. Когда у тебя есть кусачки. А если нет, то практически стена неприступная. По-быстрому из леса не выскочишь и обратно не нырнешь.

Пулеметчик на вышке скучает и в мою сторону не смотрит.

Ладно, пройдемся вдоль дороги по лесу, надо глянуть, насколько далеко фрицы не поленились все колючкой запутать.

И шагаем осторожнее, потому что… Опа! А вот и то самое, чего я опасался. Струнка тоненькая, незаметно практически, если не знаешь, куда смотреть. Я переступил растяжку.

Шаг. Еще шаг.

Осторожно ставим ногу, дядя Саша. Теперь чуть правее. Еще шаг.

Н-да, прогулка вдоль дороги — так себе идея. Я углубился поглубже в лес и двинулся от лагеря. Пробирался через густую чащу, переступал через замшелые поваленные стволы, перетекал от одного дерева к другому так, чтобы ветки не шелохнулись. Надо проверить, глубока ли кроличья нора… В смысле, как далеко простираются колючка и мины с растяжками. Понятно, что фрицам дай волю, они бы тут все вот так затянули, но их ресурс не бесконечен, а российские просторы — они, знаете ли, такие просторы…

Тсс! Я напрягся, весь обратившись в слух. Так и есть, стрекот двигателя! Кто-то движется по дороге. Причем уже в той ее части, которая не защищена со всех сторон.

Идея была молниеносной, диковатой, но времени на долгие рассусоливания у меня не было.

Я присел за кочкой у дороги, готовый прыгнуть в любой момент. Сначала мимо проехали два мотоциклета. Следом грузовик, потом лоханка с тремя пассажирами, двое в форме, один в гражданском и белой повязке полицая на рукаве. Потом еще один грузовик. Поворот тут очень удобный, и если мне сейчас повезет, то замыкать колонну будет…

Есть! Мотоцикл с люлькой! И на нем — двое гавриков, которые, по идее, должны быть настороже и сохранять бдительность, а на практике — их уже разморило от долгой и тряской дороги, и думают они вовсе не о том, чтобы сканировать взглядами окружающее пространство, а про рюмку шнапса, кружку пива и жирненькие горяченькие колбаски с тушеной капустой.

И с чего я решил, что их будут колбасой с капустой кормить? Запах кухни что ли учуял? Или сам проголодался, вот и думаю с тоской про еду.

Пора!

Я резко распрямил колени, выбрасывая тело в стремительный прыжок. Хрясь! Шейные позвонки того, что в люльке сказали «досвидос» — минус один! Тот, что за рулем, успел только раззявить рот от удивления, но заорать я ему не позволил, ударом в горло отправив его в вальгаллу, или что там за загробную жизнь обещают фашистам после смерти?

Придержал руль, чтобы мотоцикл по инерции вкатился в кусты у дороги и заглушил мотор.

Замер, прислушиваясь.

Машины удалялись. Отлично. Отряд не заметил потери бойца. Это ненадолго, конечно, но сколько-то времени у меня есть. Пока колонна доедет до лагеря, пока там сообразят, что был еще один мотоцикл, пока кто-то вспомнит, что ехали на нем какие-нибудь Ганс и Фриц. Пока отправят кого-то на поиски…

В общем, какой-то запас есть.

Я откатил моцик еще подальше от дороги и выволок пассажира из люльки. Бл*ха, щупловат он что-то, его форма на мне не сойдется даже.

Тот, что рулил, был побольше, но тоже, прямо скажем, не здоровяк. Придется втянуть живот и дышать пореже, что ж…

Я начал торопливо стаскивать с мертвых фрицев форму. Зараза, сапоги! Два золушка мне попались на одном мотоцикле. На таких ногах не кирзачи, а хрустальные туфельки надо носить… Ладно, придется обойтись своими берцами, авось не будут мне в ноги активно смотреть.

Свернув добычу в более или менее аккуратный тючок, я по-быстрому углубился подальше в лес. В ту сторону, где должен быть заброшенный укрепрайон.

Бункеры оказались в не таком уж плохом состоянии, во всяком случае, два из них. Неплохое убежище, в принципе, не заметишь, если не знать, куда смотреть. Хм, кстати, интересно, когда их построили? Такое впечатление, что это что-то гораздо более старое, чем укрепления времен первой мировой. Ну, то есть, их явно чинили и что-то достраивали, но эта вот краснокирпичная кладка, арочки изящные.

Я фыркнул, представив напомаженного генерала в парике и шелковом мундире с рюшечками. «А вот то, что некоторые ходят на войну в двубортном, мы решительно осуждаем! И допустить этого никак не можем!»

Я торопливо натянул серые форменные штаны. Выдохнул, чтобы застегнуть пуговицу. Едва втиснул плечи в китель. Ох, не треснул бы он по швам в самый неподходящий момент…

Так, теперь каска. Хорошо хоть с ней проблем нет, зашибись было бы, окажись у водилы голова, как у воробья.

Зеркала, чтобы оценить степень маскировки, поблизости, ясен пень, не было. Но я и так знал, что с отросшей щетиной я на истинного арийца совсем не похож. Это им не лень даже в окопах бриться.

И ботинки еще…

В общем, маскировка так себе, значит в коммуникации нужно вступать по минимуму. Ну и придется дождаться сумерек.

Я сложил свои вещи и двинул обратно к деревне.

Огляделся из-за кустов. Вроде никого, все тихо. Крайний дом явно заброшен, стекла выбиты, дверь болтается на одной петле.

Ну, с богом. Поди сойду на праздношатающегося фрица в увольнении.

Я выбрался на середину улицы и неспешно направился в сторону сельсовета.

Пока что никто не обращал на меня внимания. Впрочем, и обращать его было некому — немецкая речь раздавалась со стороны палаточного лагеря, а в зданиях никакого движения не наблюдалось. Дотопал до дерева, остановился, покрутил головой. Сунул руку в карман. У фрица там лежали сигареты и спички.

Сунул одну в зубы, привалился боком к дереву, чиркнул спичкой. Выпустил изо рта струю вонючего дыма. Скосил глаза на Кузьму. Тот не шевелился, притянутый к стволу веревками. Голову повесил. Одет только в драную рубаху и полотняные штаны. Насквозь промокшие. Сквозь прорехи маячат ссадины и синяки.

— Михалыч, — шепотом окликнул я и коснулся его плеча. — Михалыч, ты живой?

Несколько секунд он не отзывался. Даже на миг показалось, что…

А, нет! Живой! Бороденка зашевелилась, головой дернул. Приподнял подбородок, скосил на меня глаза. Ох, и досталось же тебе, Кузьма… Как же тебя угораздило так попасть?

— Саня? — просвистел он едва слышно.

— Молчи, Михалыч, — почти не шевеля губами, произнес я и снова выдохнул дым, придав себе вид обычного бездельника, который никакого интереса к привязанному к дереву телу не испытывает. — Сейчас я тебя вытащу.

— Ты с ума что ли спрыгнул так рисковать? — изможденное лицо Михалыча перекосило гримасой боли, но в потускневших глаза вспыхнула такая надежда, что у меня прямо сердце кровью облилось. — Не жилец я, уходи отсюда!

— Заткнись, Михалыч! — шикнул я. Наклонился, типа ботинок от грязи протереть, незаметно извлек из-за голенища узкое лезвие заточки. — Стой, как стоял, не привлекай внимания раньше времени.

Я приобнял дерево, как девушку на свидании, и начал аккуратно перепиливать веревки. Да уж, притянули его так, будто он годзилла какой. Особо опасен, и может одним пальцем тут дел наворотить.

Три сигареты пришлось выкурить, пока справился. Замутило даже, несмотря на то, что я не затягивался, а просто дымил, чтобы видимость создать.

— Почти готово, — прошептал я. — Последний виток остался.

Дверь распахнулась, на пороге показался давешний эсэсман с ведром. Принесла ж его нелегкая!

— А ты чего тут трешься? — неприветливо поинтересовался он, целеустремленно направившись к Кузьме. — Вам же сказано, сюда не соваться лишний раз.

— Извини, приятель, — подражая его звонкому баварскому акценту, ответил я. — Мне на дежурство заступать через час, а на меня вдохновение нашло… — я заговорщически понизил голос. — Только не говори никому, что я стихи пишу. А то засмеют.

— Шел бы ты со своим вдохновением отсюда, — фриц сплюнул и остановился напротив Кузьмы. Размахнулся ведром. Но потом в глазах его появилось сомнение. Он подозрительно прищурился и наклонился, чтобы присмотреться. Куда это ты уставился, хрен фашистский? Заметил, видно, что с веревками что-то не то.

— Это еще, что за… — начал он, но договорить я ему не дал. Рванул на себя и несколькими короткими ударами всадил в него заточку. Тело его обмякло и потяжелело. Со стороны это могло смотреться как будто фриц споткнулся, упал, уронил ведро, а его добрый друг придержал его от падения.

Я быстро резанул окровавленным ножом по последней удерживающей Кузьму веревке, усадил мертвого фрица спиной к дереву и подхватил Кузьму.

Тот непроизвольно охнул, не удержавшись на ногах.

Не особенно раздумывая, я закинул лесника себе на плечо и быстрым шагом двинул прочь. Можно ломануться бегом, но бегущий человек, да еще и с телом на плече, гораздо быстрее привлечет к себе внимание. Так что шагай, Саша, шагай.

В такие моменты кажется, что путь стал в разы длиннее, чем раньше. Сердце грохотало так, что кажется, хотело проломить грудную клетку. Колени подрагивали от сдерживаемого напряжения. Не бежать! Ты просто тащишь мертвого старика к канаве братской могилы. Ничего необычного.

Близ заброшенного дома я с облегчением скользнул под укрытие леса и вот тут уже ломанулся со всей возможной скоростью.

Вот теперь нужно умчать как можно дальше, потому что счет идет на минуты. Тревога поднимется в тот же момент, когда вместо Кузьмы рядом с деревом обнаружат труп фашиста.

Три минуты.

Пять минут.

Семь минут.

Тело исхудавшего Кузьмы только сначала казалось мне невесомым. Но с каждым следующим шагом он становился все тяжелее и тяжелее. Дышал я уже с присвистом, но скорости не сбавлял. Потом, отдышусь потом. Пока плевать на все эти досадные мелочи жизни, вроде колющей боли в боку, впивающиеся во все места швы тесной одежды не по размеру, сбившуюся дыхалку.

В голове билась мысль о том, что неплохо бы сбить со следа возможных собак. Сигареты хотя бы раскрошить… Но это было время, а у меня его было мало, совсем мало. Собак я вроде не видел и не слышал, да и не концлагерь это. Но кто их знает, лучше перебдеть.

О, ручей, подойдет!

Я помчался дальше по дну неглубокого ручейка с коричневой торфяной водой. Ботинки и штаны до колен тут же промокли, ну и хрен с ними. Метров через триста я выбрался на нужный мне берег и запетлял по лесу дальше.

Позади завыла сирена. Ожидаемо завыла. Показалось, что не где-то далеко, а прямо у меня над ухом.

Бл*ха, как же медленно я бегу…

Я нырнул в низкую дверь заброшенного бункера и замер, переводя дыхание. Легкие полыхали синим пламенем, перед глазами во мраке плясали цветные пятна.

— Михалыч, ты живой? — спросил я.

— Ох… — едва слышно простонал он.

Я осторожно опустил его на пол.

— Сейчас, погодь, я тут как раз одежки припас, для тебя как раз сгодится, — сказал я. — Сапоги не взял, тебе они тоже были бы малы. Представляешь, два фрица, и у обоих ноги девичьи…

— Саня… Саня… А я уж думал… — Кузьма всхлипнул, потом зашелся в тяжелом утробном кашле.

— Молчи, Михалыч, — шикнул я. — И не шевелись. Надо тебя переодеть в сухое и теплое. Эх, чайку бы горячего сейчас тебе… А еще лучше — бульона наваристого. И под одеяло. Но придется пока так справляться. Придем в отряд, медичке тебя нашей отдам, она кремень-девка, живо тебя на ноги поставит.

— Спасибо тебе, Санек… — проскрипел Кузьма. — Возишься со мной… Бросил бы, дело ведь у тебя… А я может и часа не протяну.

— А ну цыц! — прикрикнул я. — Типун тебе на язык, Михалыч! Ты еще и меня переживешь, так что терпи!

Я старался быть аккуратнее, стягивая мокрую рванину с лесника. Он скрипнул зубами.

— Сломанные кости есть? — спросил я, накинув на него шинель вместо одеяла.

— Пара ребер может… — простонал он. — Один гад меня приладом приложил. Остальное так… Заживет… Спину жжет очень.

Его колотила крупная дрожь, но он начал потихоньку шевелиться. Отобрал у меня штаны и принялся, кряхтя, сам натягивать их на ноги.

Помочь ему немного пришлось, но справился он сам.

— Спасибо тебе, Саня, не бросил старика, — Кузьма снова всхлипнул. — А я уж думал… Да шут с ним, что думал. Спасибо!

Он порывисто меня обнял и теперь уже заплакал без стеснения. Да я и сам был готов разрыдаться. Благо, от радости, а не от горя.

— Михалыч, как же тебя угораздило-то, родной? — сглотнув подкативший к горлу ком, спросил я. — Ох, как же я рад, что ты живой! Я когда сторожку твою сожженой увидел, думал все, пропал ты… А тебя, получается, фрицы там в плен и взяли?

— Да нет, убег я тогда, — мотнул головой Кузьма и снова зашелся кашлем.

— Сейчас, погодь, у меня тут есть кое-что… — я метнулся к своей «горке», все еще сложенной в углу, и достал фляжку. — Глотни. Горячего нет, так хоть горячительное.

Кузьма сделал несколько глотков самогона, шумно выдохнул. Но потом задышал немного ровнее. Хотя свистели и хрипели его легкие, конечно, жутко. Воспаление легких, как пить дать.

— Нет, Саня, не там меня взяли, — сказал он. — Это сам я сглупил, когда старому знакомому доверился…

Глава 9

— Погоня за мной в тот раз прицепилась, — рассказывал Кузьма, кутаясь в шинель. — Я и так, и эдак, а мотоциклеты эти ни в какую не отстают. Я-то думал, что оторвусь по-быстрому, да домой вернусь. Буду, как раньше, обходчиком. Тошно на фрицев работать, давно уже хотел плюнуть и в партизаны, но тут как… Тебе же свой человек всяко понадобился бы… — Кузьма закашлялся, отдышался и продолжил. — Да уж, на бумаге-то гладко было. В общем, один из пулемета очередь дал, колеса задние в лоскуты. Я в лес. Затихарился. Одного фрица положил, потом второго. А двое ушли. И один из них точно меня опознал, мы нос к носу, считай, столкнулись, только вот порешить я его не успел, шустрый, падла. В общем, сижу я тогда под дождем и понимаю, что нельзя мне домой. Никак нельзя, этот ушлый точно приведет своих, и… В общем, сориентировался я и решил в Калюжное махнуть. У меня там кум живет, подумал, что авось не выгонит.

Я глотнул из фляжки жгучей самогонки. Я слушал, как Михалыч хриплым голосом рассказывает мне о своих приключениях, зябко ежился в промозглом бункере, и отчего-то меня накрывало волной какой-то нереальности. Будто я вижу долгий ночной кошмар, и все никак не могу проснуться. Потому что, ну не должно быть так! Не должен бодрый пенсионер Кузьма Михайлович заходиться в тяжелом кашле, потому что изуверы его держали на осеннем холоде в мокрой одежде. Ему бы внуков в своей лесной избушке принимать и всяким премудростям охоты учить. На утку ходить по выходным. И чтобы собака кудлатая во дворе была…

Когда он перешел к той части, как его встретили в Калюжном, я заскрипел зубами. Знать бы раньше, может и не погиб бы Колян. И остальные…

— В общем, понимаю, что доверия ко мне нет, но спасибо на том, что сразу из двустволки не пальнули, — продолжил Кузьма. — Председатель ихний сказал, что ежели заслужу доверие, то позволят мне остаться. Я же этот… коллаборционист. С чего бы мне им доверять? Ну и приставил ко мне мордатенького такого типа. Мол, будет все время за мной следить, чтобы на благонадежность, значит, проверить.

— Паша? — выпалил я.

— Чего? — не сразу понял Кузьма. — А, да! Паша его звали. И вот этот Паша-гнида мне и говорит. Ты же, мол, охотник? А давай-ка мы с тобой сходим в одно место, там уток тьма… Ну а я, что? Мне же выслуживаться надо, чтобы показать, что я благонадежный. Я и пошел. Бл*ха-муха, я еще ведь заранее знал, что в той стороне, куда он меня повел, никаких озер никогда в помине не было! Но не смекнул, что этот гаденыш удумал. Скоро уже придем, говорит. А тут из кустов «Хэнде хох!» Фрицы. Я Пашке кричу: «Беги, я прикрою…» и за ружье. А он смеется, гад такой… И тут-то я, старый дурак, и понял, что он меня в засаду привел.

Голос Кузьмы звучал глухо. С тоской пополам с ненавистью. Непонятно только, к Пашке или к себе, что лоханулся.

— Эх, Саня, это же надо! — он горько усмехнулся. — А я ведь так радовался, когда узнал, что партизаны Калюжное отбили у фрицев, и теперь там и советская власть, и жизнь как раньше… Аж всплакнул, когда детишек в школе увидел. А оно вон как получилось. Завелся среди них гнилой человечишка.

— Больше он не будет, — сказал я. — Расстреляли его вчера за предательство.

— Ох ты! Неужто раскрыли? — Кузьма всплеснул руками.

— Поздно раскрыли, — я зло сплюнул. — Если бы не он… Да хрен с ним! А здесь ты как оказался?

— В Хрумово-то? — переспросил Кузьма. — Так меня сразу же сюда и повезли. Они мне мешок на голову надели, чтобы я дорогу не разобрал. Черти пустоголовые. Я эти места как свои пять пальцев знаю, когда мешок сняли, я живо сообразил, куда меня привезли. Чертовщину они тут какую-то изучают. Там среди них есть такой Карлсфельд, так у него там кабинет весь увешан бумажками с каким-т колдовскими знаками. И волчьи черепа свалены кучей. Когда он меня допрашивал, я смекнул, что на оборотнях он двинутый, и мозги ему немножечко запудрил. Мол, тайну знаю, но тебе, фриц пустоглазый, ни слова не скажу. Он и закусился, что вытрясет из меня все. Спину прижигал сначала… А потом на улице выставил, с чего-то решил, что я начну в волка обращаться, если замерзну хорошенечко.

— А, так тебя поэтому примотали так, будто ты пальцами веревки рвешь? — усмехнулся я.

— Ну да, — Кузьма фыркнул.

— А Пферинг кто такой? — спросил я.

— Да дуболом один, — Кузьма махнул рукой. — Здоровый, как медведь. И тупой. Ходит всегда следом за Карлсфельдом. Охраняет его шибко умную жопу. Постой, так у тебя здесь дело какое-то есть, получается?

— Ага, — кивнул я. — Мне надо этого Пферинга захватить и устроить показательное нападение вервольфа.

— Ох, ты ж! — Кузьма хохотнул. — Да Карлсфельд лопнет от злости же! Так, Саня, ты как хочешь, но я в деле! У меня к этому Пферингу накопилось… кое-что.

— Слушай, Михалыч, ты бы поберегся… — я покачал головой. — Пневмония ведь у тебя, ты так можешь до лагеря Слободского не дожить…

— Успею поберечься еще! — отмахнулся Кузьма. — Значит так, сейчас я тебе подробненько все обскажу, что там в Хрумово и как!

«А хорошо, что фрицы не успели со всех сторон деревню колючкой заплести», — подумал я, присев в густой тени у крайнего грузовика. Впрочем, может они с самого начала не собирались. Получается, что с той стороны, где лес почти стыкуется с палаточным лагерем, защитные сооружения были прямо-таки на высоте. А в деревню можно было войти совершенно беспрепятственно. И с той стороны, где в лагере была парковка грузовиков, тоже не было никакой защиты. Только вышка одна, и даже забора никакого. Так что пробрался я совершенно беспрепятственно.

«Цены тебе нет, Михалыч…» — подумал я, оглядывая диспозицию. Все было именно так, как глазастый лесник и рассказал, хотя его через эту часть лагеря провели всего один раз, с пинками и понуканиями. Ряд грузовиков, потом площадка хорошо освещенная, дощатый сарай — склад с горючкой. У склада болтается один часовой, а дальше — ряды палаток. Полевой лагерь в Хрумово не был ставкой Аненербе, яйцеголовые только в больнице квартировали. Остальные палатки принадлежали обычным снабженцам. А гауптштурмфюрер был этакий человек-оркестр. Он и опекал ученого, двинутого на волках-оборотнях Карлсфельда, и следил за моральным духом остальной части. И ночевать в одном из отнятых у русских домов брезговал. Так что жил в одной из палаток. Поближе, так сказать, к простому немецкому народу.

Луч прожектора скользнул по колесам грузовика, за которым я укрылся, и уполз в сторону. Пора!

Я помчал вдоль машин. Ф-ух. Сарай. Годится. Значит, сейчас надо обставить все так, чтобы фрицы не додумались, что это диверсия, и решили, что часовой прокосячился. Курил на посту, в нарушение техники безопасности.

Я стоял за углом, прижавшись к неструганным доскам сарая и ждал. Часовой топтался в паре шагов от меня. Как назло, попался очень ответственный тип — шагал вперед-назад, как заведенный. Хрен проскочишь… Подкоп мне что ли рыть?

Ага, вроде присел…

— Эй, Штефан! — раздался жизнерадостный голос. Кого там еще принесло⁈ — Я тебе пожрать принес!

— Мне нельзя, я на посту! — отозвался ответственный часовой. Вот же, с*ка…

— Да ладно, от кого тут охранять-то? — заржал второй. — Или это ты после вчерашней взбучки выслуживаешься?

Двое фрицев пререкались, а я стоял в двух шагах и слушал. Болел за того, кто принес жрачку. Ну давай, чувак, внушай убедительнее, этот твой Штефан уже почти поддался!

Ага! Часовой поставил винтовку к стене сарая и оба они присели на ящик с противоположной от меня стороны. Болтали про какого-то Бергера, который лютует с дисциплиной, про какого-то еще типа, который вчера перебрал местного самогона. Расслабились, в общем…

Я выглянул из-за угла. Винтовка стоит, прислоненная к двери. Сама дверь прикрыта. Вот только на двери — замок. Ожидаемо. В принципе, можно просто закинуть внутрь гранату, рванет так, что мало не покажется. Вот только тогда поднимется тревога, и весь лагерь начнет ловить диверсантов. А этого мне как раз не надо. Я собирался дождаться, когда часовой отойдет, по быстрому занять его место и устроить небольшой пожар. Чтобы народ всполошился и забегал. Так себе план, но срабатывали и более дикие. Но этот вот второй…

— Слушай, Штефан, — понизив голос, сказал фриц, который приволок часовому еды. — Я тут с одним местным поговорил…

— Нет! — отрезал Штефан.

— Мне надо-то только одну канистру, никто даже не заметит. В прошлый раз же не заметили!

— Нам запретили вести дела с русскими!

— Так он и не русский, а поляк! Штефан, он такой шнапс гонит, ты не представляешь!

— Я же сказал, нет!

— Есть еще кое-что… — дальше я не расслышал, потому что фриц перешел на шепот.

— Ну… Если так… Только в последний раз!

— Обещаю! Больше никогда! Ну и ты в накладе не останешься

Двое фрицев встали и переместились к двери. Ближайший к сараю фонарь замигал и потух. Тихонько заскрежетал замок.

Аллилуйя! Спасибо, неведомый самогонщик, что склоняешь фрицев к нарушениям распоряжений и приказов!

Я скользнул к двери, которую фрицы предусмотрительно за собой прикрыли. Подхватил брошенную винтовку. И сунул замок обратно в петли.

Порядок. Теперь все выглядит так, будто часовой все еще на посту, просто с одним из фонарей что-то не то.

Чиркнул спичкой, поднес к ней сигарету.

Достоверность так достоверность. Если кто вдруг бросит со стороны взгляд, то в темноте увидит, как часовой на посту закурил.

Дверь изнутри тихонько затряслась.

— Эй, что такое? Захлопнулась что ли? — заволновался один.

— Она бывает заедает, дай я…

Дверь снова задрожала. Но не открылась, ясен пень. А шуметь они пока что не хотели, жулики!

Пора. Я кинул бычок в сухую траву. Присел на корточки, чтобы помочь окурку спичкой. Замечено, что от окурка что-то загорается только когда тот, кто его бросил, ничего такого не планировал. Если пытаться намеренно пожар устроить, клятый бычок будет мирно тлеть, и ничего вокруг от него не загорится.

Ну наконец-то! Трава занялась, языки пламени скользнули по доскам сарая. Потом пламя резко вспыхнуло, видимо в этом месте топливо пролили.

— Да открывай же! Шайсе!

Дверь затряслась, но парочка фрицев все еще старалась шуметь поменьше. Не хочется им, чтобы за руку поймали. А пожара они пока что не обнаружили.

— Что это? Дым? Штефан!

Ох, как велик был соблазн оставить этих двоих в запертом сарае! Но тогда точно начнут облаву устраивать. А так…

Я подождал еще чуть-чуть, чтобы пламя разгорелось настолько, чтобы потушить его, просто набросив сверху шинель, быстро выдернул дужку замка из петель, скользнул за угол, бросился на землю и укатился под ближайший грузовик.

Дверь распахнулась, парочка фрицев вывалились из сарая наружу.

— Пожар! — заорал один. — Песок, быстрее!

И тут в сарае рванула первая бочка.

Я выбрался из-под грузовика с другой стороны, встал в полный рост и побежал, уже не скрываясь. Еще и орал про пожар, если вдруг никто не заметил.

Началась та самая суета, которой я и добивался.

Теперь дело за малым — найти Пферинга. Должен же он выскочить из палатки, чтобы узнать, что вокруг за движ нездоровый.

Внимания на меня никто особо не обращал. Подумаешь, прется какой-то солдат с деловитым и озабоченным видом, приказ чей-то наверняка выполняет.

О, а вот и он! Пферинг широким шагом направлялся в сторону горящего сарая. Та самая рожа с фотографии, трудно не узнать.

— Герр Пферинг! — я бросился к нему. — Герр Пферинг, меня за вами герр Карлсфельд прислал! Нужно срочно идти к нему.

— Ты еще кто? — прозрачные глаза подозрительно уставились на меня.

— Герр Карлсфельд просил передать, что у него нештатная ситуация, — я вытянулся по стойке смирно. — Никого из своих ребят он отправить не смог. Он очень просил, чтобы я немедленно вас привел!

— Хорошо, идем! — нахмурившись, согласился Пферинг и двинул в ту сторону, где сельсовет и больница.

— Нет-нет, не туда! — замахал руками я, старательно пуча глаза, типа в приступе энтузиазма. — Я покажу дорогу!

Главное, чтобы этот здоровенный хрен раньше времени не обратил внимания на мою обувь.

Я бодро зашагал вдоль палаток. Пожар и суету мы быстро оставили за спиной.

— Что у них там произошло? — спросил Пферинг.

— Кажется, они в лесу нашли какое-то странное место, — начал врать я. — И привели туда какого-то старика, чтобы он им что-то объяснил. Но что-то, вроде как, пошло не так. Герр Карлсфельд сказал, что подробности меня не касаются.

— Что еще за место? — отрывисто спросил Пферинг.

— Там в овражке вроде как пещера, у которой вход кирпичами выложен, — я говорил быстро и заполошенно. — Внутри много костей, человеческих и волчьих. И знаки какие-то на стенах. Больше я ничего не разглядел, меня прогнали.

— А ну стой! — вдруг сказал Пферинг.

Твою мать! Я повернулся к нему, вытянулся в струнку. Постарался, точнее, насколько мне тесный китель того задохлика позволил.

— Как тебя зовут? — спросил Пферинг.

— Ганс, герр Пферинг! — браво отрапортовал я, незаметно сжимая кулак и отводя его для удара.

Хррясь! Здоровенный фриц подавился следующим вопросом и повалился на бок. Черт, я надеялся, что он чуть дольше пройдет своими ногами. Теперь придется это тяжеленное тело на себе тащить не меньше километра.

Дорога казалась бесконечной. Я переставлял ноги, спотыкался, пару раз даже навернулся. Чуть не поседел, когда подумал, что ногу подвернул. Ну да, очень по-геройски будет провалить все дело из-за растяжения лодыжки.

Да где уже этот бункер? Заблудился я что ли⁈ Ночь была холодной, но у меня со лба лил пот. Весил этот долбаный Пферинг не меньше сотни кило.

Шагай-шагай, дядя Саша. Одна нога, другая нога. Раз-два, раз-два… На том свете отдохнешь.

— Ох, и долго же ты ходил! — раздался справа громкий шепот. Захрустели ветки, из кустов выбрался Кузьма. — Давай подсоблю…

— Не лезь, Михалыч, — пыхтя, произнес я. — Тебе еще пневмонию лечить, нечего трупы на себе таскать.

Внутри бункера чадно горела лучина, освещая разрисованные оккультными знаками стены. Все сделали по инструкции Карнауса, вроде ничего не забыли.

— Я вот тут еще от себя кой-чего добавил, — гордо подбоченился Кузьма, указав на конструкцию из палок и тряпок.

Я с облегчением скинул тело Пферинга в центре, где на подметенном полу был нарисован кирпичной крошкой круг. — Осталось теперь тело до ума довести.

Я выдернул из-за голенища заточку и принялся срезать с фрица одежду. Согласно выданной мне инструкции, в этот раз жертва должна быть абсолютно голой. Хорошо хоть причиндалы чертов Лаврик не повелел отрезать. Я, конечно, человек хладнокровный, но кое-какие вещи мне делать как-то не очень хотелось.

Так. Я выдохнул, припоминая последовательность. Руки и ноги привязать к вбитым кольям в форме звезды. Три рваных царапины на груди и вольфсангель на лбу — это он из моей импровизации взял. А вот остальные знаки какие-то другие. Такие же самые и в бумагах подготовленных встречались.

А, бл*ха! Бумаги! Надо же для них тайник какой-то оборудовать. Чтобы вроде как тайный, но легко находился. Я перешагнул через распластанное на полу голое тело и подошел к стене. Ага, вот тут кладка слегка раскрошилась, и если подцепить один из кирпичей, то можно его вытащить… Я ухватился за него пальцами и принялся расшатывать, как больной зуб. Кирпич вывалился, оставив в стене зияющее прямоугольное отверстие. Годится! Я сунул в дыру стопку листов и вложил кирпич обратно. Надо только теперь его как-то пометить, чтобы точно мимо не прошли. Что бы такое придумать? Не рисовать же стрелку с надписью «Здесь тайник!»

— Что… Что происходит? — вдруг простонал распятый на полу Пферинг. Эй, какого черта он еще жив?

Глава 10

— Мурат Радикович, можно вас на минутку? — я встал на пути у особиста, всем собой излучая дружелюбие. Специально караулил. Точно знал, что в какой-то момент он обязательно направится в сторону Кузьмы. Не сможет он вот так просто оставить в покое сбежавшего коллаборанта. Первую пару дней лесник лежал, не вставая, надежно укрытый от его внимания стенами госпиталя, а сегодня выбрался подышать воздухом. И заодно простирнуть в ручье свои вещички. Как раз погода случилась относительно теплая. И в тот же момент Хайдаров намылил лыжи в его сторону.

— Я занят, — Хайдаров попытался отодвинуть меня с дороги.

— Я не отниму много времени, — дипломатично и мягко продолжил я.

Хорячьи глазки особиста зло сверлили мое лицо. Кулаки сжимались-разжимались. По роже было видно, что Хайдарову страсть, как хочется вцепиться мне в глотку. Но несмотря на все странности, руки оказались коротки. Почти всемогущему в любое другое время особисту дали неиллюзорного пинка под зад. И это его явно бесило. Меня он трогать сейчас не может, но вот на моих людях может отыграться. А я за них все-таки отвечаю, значит надо вписаться.

— Посидим вон там на пригорочке, погода хорошая, — сказал я, кивнув в сторону берега ручейка. Место и впрямь было красивое, особенно сейчас, когда все усыпано золотыми листьями. Я с безмятежным видом сел на толстый ковер опавшей листвы и прищурился на неяркое осеннее солнце.

— Чего тебе надо? — отрывисто бросил Хайдаров.

— Историю хочу рассказать, Мурат Радикович… — начал я. Посмотрел с некоторым злорадством, как его лицо перекосило и махнул рукой. — Нет, ничего такого. Давай сразу начистоту. Без чинов и всего такого. Яшка и Кузьма — мои люди. Мы с ними, можно сказать, огонь, воду и медные трубы прошли. Они гражданские, но героизма в них побольше, чем в иных красноармейцах. Подожди, не говори ничего. Я понимаю, что у тебя работа такая — проверять каждого приходящего в отряд. Безопасность, и все такое.

— А выглядит так, будто не понимаешь, — процедил сквозь зубы Хайдаров.

— Ну не враг я тебе, Мурат Радикович! — я развел руками. — И не палки в колеса тебе ставлю, а, можно сказать, помочь хочу. И с Кузьмой тебе обязательно надо поговорить. Просто я за него беспокоюсь. Человек он пожилой, и досталось ему… Да здесь всем так или иначе досталось.

— Если у тебя все, то разговор закончен, — с недовольным лицом сказал Хайдаров.

— Нет, не все, — сказал я и похлопал по земле рядом с собой. — Сядь. Обсудить хочу кое-что. И нет, это не мои люди. Просто считай, что мне нужен умный собеседник, а Слободского пока что этой темой напрягать не хочу.

На лице Хайдарова мелькнула заинтересованность. Но он быстро свел брови, придав себе вид недоверчивой серьезности. Но все-таки сел.

— Фрицы затеяли в Пскове какое-то глобальное строительство, — сказал я, рисуя веточкой быстрый набросок слияния Псковы и Великой. — Вот тут расчищают площадку промзоны и работают прямо-таки круглосуточно. А вот тут, рядом с монастырем, разрыли здоровенный котлован и колючкой все обтянуто.

— Ну и? — Хайдаров прищурился.

— А то, — я посмотрел прямо в его глаза. — Я когда еще в Пскове был, краем уха слышал, что фрицы вроде как обсуждают какую-то вундервафлю. Чудо-оружие, в смысле. Которым они по Ленинграду собираются ударить.

Про мегаракеты ФАУ-2, которые собирались запустить я в своем времени только в общих чертах слышал. И читал невнимательно, потому что вся история была какая-то мутная. Мол, везли ракеты, но героические партизаны поезд под откос пустили, и немецкое чудо-оружие накрылось медным тазом. Но это было чуть ли не в сорок четвертом. И вообще непонятно, реально было или это доморощенные конспирологи огород нагородили такой, что фиг разберешься.

Но во-первых, история теперь немного поменялась, отчасти моими усилиями. А во-вторых — не хотелось бы проворонить ее занимательный вот-это-поворот. И получить среди событий ракетный удар по Ленинграду, который разобьет вдребезги какой-нибудь Исаакиевский собор. Зашибись будет ирония — янтарную комнату спас, а Исаакий потерял. Такой себе размен.

— Точно уверен? — взгляд Хайдарова стал цепким и острым. Вообще-то, диверсии такого рода — это совершенно не его компетенция, он все-таки контрразведка, с другой — про янтарную комнату же я ему, получается, не наврал. Операцию завершил успешно.

— Нет, — я помотал головой. — Говорю же, только слухи какие-то, даже сначала внимания не обратил, думал, может там просто кто шнапса обпился и несет всякую чушь. Но вот сейчас у меня было время выдохнуть и все проанализировать. И я пришел к выводу, надо бы вопрос этот повнимательнее изучить, смекаешь?

— И почему же ты ко мне с этим пришел, а не к Слободскому? — лицо особиста снова стало подозрительным. Хорячьи глазки превратились в узкие щелочки.

— Слободскому еще с председателем этим мутным из Свободного разбираться, — я покривил губы в горькой усмешке. — Не хочу раньше времени неполными сведениями его нагружать.

Про председателя я ввернул намеренно. Пусть тоже сделает стойку и сунет нос в эти дела, не помешает. Пашку-предателя там, конечно, расстреляли, но чутье мне подсказывало, что не все там чисто. Но самому в это лезть, страсть как не хотелось.

— Мои ребята, конечно, орлы, и все такое, — продолжил я. — Но теперь ведь мы в партизанском отряде, значит не можем вот так просто взять и пойти куда вздумается. Операции надо планировать, а ты человек с боевым опытом, офицер.

Хайдаров пожевал нижнюю губу. На его лице отразились недюжинные такие сомнения. Он явно уже мысленно примерил на себя славу героя-спасителя Ленинграда от угрозы супероружия. Но прямые должностные обязанности все еще доминировали.

— Мурат Радикович, предлагаю это сделать нашей с тобой тайной операцией, — сказал я. — Мы с моими людьми возьмем на себя оперативную работу, а на тебе будет общее руководство. Ну что, по рукам?

Хайдаров молча смотрел на протянутую ему руку. Эх, хорек ты недоверчивый! Я же тебе реально предлагаю героем стать. Мне-то мои имя-фамилию светить как-то не особо требуется, я тут вообще неместный. А вот он в случае успеха может отлично так засветиться, еще и орден какой получит.

Я открыл рот, чтобы продолжить убеждать Хайдарова заняться этим делом, но он неожиданно быстрым движением ухватил меня за руку и пожал ее.

Ф-ух.

Отлегло даже. Можно сказать, трех зайцев одним ударом — и с постройками этими можно начать санкционировано разбираться, и Кузьму с Яшкой из цепких лап контрразведки вырвал. По крайней мере, на какое-то время.

— Значит так, Александр Николаевич, — официальным тоном сказал Хайдаров. — Для начала нам нужны более точные сведения. Что это за стройка, кто курирует проект, каналы поставок стройматериалов?

— Понял-принял, — коротко кивнул я. — В ближайшее же время устрою вылазку с разведывательными целями.

Краем глаза я заметил, что по тропинке мимо нас проковылял Кузьма в сопровождении одной из санитарок. Заметила отсутствие строптивого деда на лежанке и пошла искать, чтобы вернуть его на место.

Хайдаров ушел. Целенаправленно двинул к штабу, явно хочет со Слободским обсудить последний бой за Свободное и проблему мутного председателя. Вот и славно.

Я привалился спиной к дереву и прикрыл глаза. После нашего с Кузьмой возвращения, я старался не сидеть на одном месте и хватался за любую работу по лагерю, только чтобы не встречаться с Наташей. При взгляде на нее, сердце обливалось черной тоской, и я ничего не мог с этим поделать. Только твердил себе, что не должен вмешиваться в ход истории и ломать девчонке жизнь. Действовало это так себе — на душе скребли кошки. Собственно, я и это дело себе придумал, чтобы была причина по-быстрому опять в миссию слинять и не вести тягостные разговоры. Что я скажу Наташке? Мол, я бы врезал за тебя этому Семену, вот только я сюда из будущего попал? Чушь какая. Этого говорить точно не следует…

И когда за моей спиной зашелестели шаги, я уже знал, чей голос услышу.

— Здравствуй, Саша, — тихо проговорила Наташа. — Можно я присяду?

— Конечно, — я через силу улыбнулся. И посмотрел на девушку. Сердце заколотилось быстрее. Бл*ха, взрослый же мужик! А влюбился, как мальчишка. Наташка вдвое меня младше, совсем ведь девчонка! Но ничего поделать с собой не получалось. Никакие мысленные лещи и подзатыльники из головы эту дурь не выбивали. Как ее видел, так сердце радостно замирало, трепетало, бабочки в животе и всякое такое прочее. И улыбка сама собой превратилась из натянутой в теплую.

— Устал немного последнее время, — сказал я. — А у тебя как дела?

— Саша, ты не думаешь, что нам нужно поговорить? — сказала девушка.

— Не нужно, милая, — я покачал головой. — Жизнь — штука странная, а у нас с тобой еще и оборваться может в любой момент. Так что давай не будем тратить время на… Что с тобой?

Я оборвал свою вдохновенную речь на полуслове, потому что из ее глаз вдруг хлынули слезы.

— Саша, я совсем запуталась, — она всхлипнула. — Понимаешь, мы со Степкой, считай, что со школы вместе. Нас женихом и невестой дразнили, мы почти поженились… Я не сомневалась, что так все и должно было. Пока не встретила тебя. Я тебя люблю. Ой… Я не то хотела… — Наташа споткнулась, сжала зубы, потом посмотрела на меня заплаканными глазами. Но взгляд твердый. — Нет. Я сказала то, что хотела сказать. Саша, я тебя люблю. Но я не знаю, любишь ли ты меня, а Степка…

— Наташа, ты только не плачь, — мне жутко захотелось придвинуться вплотную и обнять девушку, но мы сидели почти на виду всего лагеря, а компрометировать ее мне как раз не хотелось. — Я тоже тебя люблю. С первого взгляда, как только увидел. Честное слово. Влюбился, как мальчишка, ты не поверишь.

Что я несу⁈ Зачем я это говорю сейчас, ей ведь Степан недвусмысленно предложил руку и сердце, а если она откажет, то история…

— Нет, Наташ, не слушай меня, — я помотал головой. — Моя служба — вещь очень непостоянная, завтра мне прикажут отсюда уходить, и я навсегда исчезну из твоей жизни. А мне бы меньше всего хотелось все тебе испортить…

— Я не хочу замуж за Степку! — она совсем по-девчоночьи шмыгнула носом и насупилась. — Я пока тебя не встретила, вообще не знала, как это бывает. А сейчас и смотреть на него не могу.

— Не хочешь замуж, так и не выходи, — сказал я, мучительно пытаясь подобрать какие-нибудь подходящие к случаю слова. Ну да, заделался психологом, дядя Саша. Только вот любой психолог скажет, что ты тут слишком заинтересованное лицо. И тебе не про любовь надо было тут свистеть, а в ответ на ее признание, сказать что-то вроде: «Ох, прости, милая, я не знал, что у тебя так все серьезно… Думал мы чисто по-фронтовому — встретились-разбежались». Но представил ее лицо в этот момент и… не смог.

— Вот что, Наташ, — решительно сказал я. — Ходить замуж или нет — это и правда только твой выбор. Только не между мной и Степаном, понимаешь?

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Наташа.

— Что ты можешь не выходить за кого-то замуж просто потому что не хочешь замуж, — проговорил я, уже понимая, что звучит это как-то глупо. Даже в мое время, когда разномастные феминистки на все лады трубят, что женщина вполне может обходиться без мужчины, что она личность сама по себе, про личный выбор и всякое такое прочее, все равно хватает женщин, для которых «замуж» — это великая цель в жизни. А здесь общество еще более патриархальное. Замуж в восемнадцать не вышла — все, перестарок. А Наташке больше двадцати уже…

— Все, не слушай меня! — я вытер слезинку с ее щеки. — И не реви. Ты снайпер и разведчица. И я разведчик. Мы с тобой на службе, и Советскому Союзу на наши амурные переживания с высокого кремля наплевать, особенно пока война. Так что давай делать свою работу. Тем более, что у меня к тебе есть один разговорчик…

Сначала Наташа слушала мой рассказ про немецкую вундервафлю без особого интереса, потому что дела сердечные ее явно волновали больше. Но чем дольше я говорил, тем больше менялось ее выражение лица. Все-таки, когда надо я умею быть убедительным. Жаль, что по интересующему ее вопросу могу только мямлить что-то невнятное. Когда я сообщил, что получил разрешение Хайдарова на сбор данных, она надолго замолчала, подперев кулаком подбородок. Обдумывает, девочка моя. И солнце еще так красиво золотит выбившуюся прядку волос…

— Дядя Саша! — снова раздались шуршащие листьями шаги. — Ох, я, видать, невовремя! Но меня к тебе Хайдаров отправил, а я так удивился, что терпеть уже не смог. Он меня когда поймал, я уж думал все, опять решил прицепиться, даже сбежать было некуда. А он буркнул, чтобы я немедленно нашел товарища Волкова. И что, мол, товарищ Волков мне все разъяснит. Ну я и помчался к тебе…

— Садись, Яшка, — я похлопал по земле с другой стороны от себя. Хорошо, что он пришел. — Наташ, ничего, что я еще раз повторю для Яшки то, что тебе рассказал?

Яшка вывернул руль, лоханка вгрызлась в придорожные кусты и остановилась.

— Все, дальше лучше на своих двоих пойдем, там возле деревни точно фрицы караулят, на машине мимо них не проскочим, — сказал он, поправляя картузик.

Первой своей целью мы выбрали стройку возле монастыря. До общительного Яшки про это место доносились самые причудливые слухи, но не про немецкое супероружие, а про секретный бункер самого Гитлера. Или еще был вариант, что это возводят подземное хранилище ценностей, которые из Ленинграда и окрестностей. Но в кулуарах про эту стройку старались как будто особо не трепаться. Что явно намекало на то, что у этого мероприятия довольно грозный куратор. Хм, даже интересно. Это проект все еще не покинувшего Псков Зиверса, или за ним стоит кто-то повыше?

Впрочем, чего гадать, мы же за тем и приехали, чтобы подробности выведать.

У нас была сначала мысль принарядиться в трофейную немецкую форму и прикинуться, что нас по ошибке прислали не туда, развести волокиту, но мы довольно быстро отказались от этой идеи. Слишком уж много проработки деталей потребуется. Кроме того, Яшкин акцент моментально бы нас выдал, стоило ему открыть рот. В отличие от меня, ему произношение никто не ставил, так что говорил он бегло, но за фрица, ну, никак сойти не сможет. А мне пришлось бы сбривать бороду, что в мои планы пока что не входило.

До деревни мы добрались без особых приключений. Можно было сразу пойти к монастырю, но разведданные лишними не бывают.

Первый сюрприз нас ждал у шлагбаума. Там никого не было. Дорога перекрыта, но никаких часовых нет. Зато от крайней избы, весьма просторной и зажиточной, доносились громкие голоса.

— Пьяные все! — прошептал Яшка. — Празднуют что ли чего-то? Я в последние дни новости не слушал, надеюсь, они не Ленинград взяли…

— Руки коротки, — прошипел я. — Не возьмут они Ленинград.

— Эх, твоими бы устами… — вздохнул Яшка. — Про Псков сначала тоже никто не верил, а теперь они тут хозяева. Плескау он у них, видите ли.

— Да нет, тут другое что-то… — отмахнулся я. — Надо поближе подобраться и послушать, раз уж мы здесь.

— Давай, — согласился Яшка. — Вот ежели мы с той стороны пойдем, то можно в тени развалины укрыться, и…

— Цыц! — шикнул я. — Меньше трепа, больше дела. Пойду один. А ты сиди здесь и смотри в оба, понял? Если что не так, ори какой-нибудь птицей, хоть кукарекай.

— Понял, — Яшка вздохнул, но спорить не стал. — Сойкой прокричу.

Я похлопал его по плечу и скользнул в кусты за импровизированной свалкой. Бл*ха, ну вот что за люди, а? И на фрицев не свалишь, потому что мусор сюда сваливали еще до того, как они пришли. Главное, вывезти свой хлам за забор, а там хоть трава не расти. Обычное дело — раз есть деревня, значит по всем выездам из нее обязательно есть помойки. Сейчас мне это было на руку, конечно, но в целом — мерзотная традиция. И к двадцать первому веку ее все еще не изжили ведь, вот что плохо.

— Хальт! — услышал я и замер. Голос звучал за спиной, как раз в той стороне, где я оставил Яшку.

Глава 11

Что-то не так было с этим фрицем. Он довольно умело держался в тени, хотя в неверном свете луны внимательно разглядывать — тоже такое дело… Но чутье редко меня подводило, так что я замер, готовый к прыжку в любой момент.

Подождем. Послушаем. Тем более, что фриц вроде не собирается Яшку убивать. Что же с ним не так?

Странностей было несколько. Он явно не хотел устраивать лишнего шума. Держал Яшку на прицеле пистолета, а сам рылся в его сумке.

— Кто еще с тобой был? — тихо спросил он, подняв лицо. Смуглое лицо! На короткий момент свет луны попал на него, и я смог его рассмотреть получше. Смуглая кожа, резкие черты лица, больше всего он вообще похож на цыгана. Кроме того, этот акцент… Сдвоенная эсэсовская молния в петлицах, крест. Никакой это не фриц, вот что. Эсэсовец с восточноевропейским акцентом, фуражка явно не по размеру, сползает с буйных кудрей.

— Так я же говорю, никого со мной не было! — уверенно шпарил вполголоса Яшка. — Я в Толокушкино ходил, домой вот возвращаюсь, время не рассчитал, заплутал. Ну и выпил, не без этого… Герр офицер, да я свой!

— Заткнись! — рыкнул лже-эсэсовец. — Деньги есть? Карманы выворачивай!

— Конечно, герр офицер, сию секунду, герр офицер… — Яшка сунул руки в карманы.

— Стоять! — лже-фриц дернул стволом. — Медленно!

«Не будет он стрелять», — подумал я. Не совсем дурак, понимает, что если пальнет, то привлечет внимание нетрезвой компашки настоящих фрицев, засевших в крайнем доме. Уж выстрел-то их точно заставит и протрезветь чутка. Наверняка помчатся выяснять, кто это тут буянит, вопреки грозному распоряжению соблюдать комендантский час.

— Часы тоже снимай! — тихо скомандовал поддельный немец. Кажется, он немецкого вообще не знает, просто заучил несколько фраз. Гоп-стопщик, твою мать.

— Да это же дешевые часы, ничего не стоят, они мне от отца достались… — начал слезно отмазываться Яшка. Но поддельный фриц явно ни слова не понял, поэтому просто дернул еще разок пистолетом.

Ладно, хватит, на это шоу я уже насмотрелся. Пора заканчивать.

Я прыгнул. Рука румына-эсэсовца хрустнула, пистолет улетел куда-то в темноту и звякнул обо что-то. Шуметь мне тоже было не с руки, так что я вырубил его немудреным образом — двинул кулаком в затылок. Перед тем, как свалиться мешком к моим ногам, он успел пробормотать что-то неразборчивое.

— Ф-ух… Дядя Саша… — прошептал Яшка, опуская руки. — А я уж думал, ты не услышал, прикидывал, как буду сам выкручиваться. У меня же пистоль-то в сапоге, а этот фриц не знал.

— Никакой это не фриц, — я склонился над телом. Проверил пульс. Живой, не насмерть его приложил. — Только каску нашел…

— Какую еще каску? — оторопел Яшка.

— Эх, классики не знаете, — хохотнул я, быстро обшаривая карманы гопстопщика-неудачника. — Румын это какой-то. Или болгарин. Форму нашел, пару фраз выучил, и выпендривался.

— Да? — Яшка рассеянно забрал у меня мятый комок купюр и машинально принялся их расправлять и складывать аккуратной стопочкой. — А я-то от испуга думал, что настоящий. То-то он старался не шуметь. И лицо какое-то…

— Помолчи, Яшка, — шикнул я.

— Ой, прости, дядя Саша, ты же знаешь, что когда я волнуюсь, то болтать начинаю просто без умолку и ничего с собой поделать не… — Яшка закрыл рот ладонью и промычал. — Молчу!

Так, и что тебе удалось налутать, мародер залетный? Хм, недурно… Несколько золотых цепочек, массивный крест с камушками, судя по блеску и вычурности — скорее цыганская подделка, чем драгоценность. Часы на цепочке, немецкие. Еще одни часы, женские, изящные такие, со вставками эмали. Десяток обручальных колец и горсть золотых зубов. Могилы что ли он грабил, фриц фальшивый?

Зубы захотелось сразу же выбросить, но я выдал себе воображаемого леща. Это золото, дядя Саша. А золото — это деньги. Которые нашему партизанскому отряду в любом виде пригодятся.

— Дядя Саша! — снова торопливо зашептал Яшка, забыв свое обещание молчать. — А я ведь, кажись, слышал что-то… В гараже рассказывали, что есть какая-то банда, переодетая в немецкую форму. Селян грабит под видом обоза. Стращает по-всякому. За ними абвер охотится, только тихо. Чтобы репутацию настоящих эсэсовцев не подпортить.

— Хм, банда, говоришь? — я перевернул сумку и потряс ее, проверяя, нет ли там еще чего. — Тогда есть у меня одна идейка…

Логичнее всего этого типа было бы убить, конечно. Нет человека — нет проблемы, как говорится. Но не хотелось. Вроде бы, мародер, отморозок, пробы ставить негде, а вот поди ж ты… Не фриц. И против них, получается, тоже работает.

Но не отпускать же его теперь, с дружеским похлопыванием по плечу? Тем более, что то, что он делает, это тоже, прямо скажем, такое себе. Грабит-то он моих соотечественников…

— Яшка, помоги-ка его на бок повернуть, — сказал я, разматывая найденную у него в сумке веревку.

— Чего удумал-то, дядя Саша? — спросил Яшка. — Кончить его, и делов…

— Кровожадный ты стал, Яков батькович, — усмехнулся я. — А может я подарочек хочу оставить. И бантик завязать сверху…

Я стянул лже-фрицу за спиной кисти, притянул к ним лодыжки и набросил петлю на шею, чтобы дергаться охоты не было.

— Может, рот ему заткнуть? — с сомнением проговорил Яшка. — Он же очнется, будет на помощь звать.

— На то и расчет, — ухмыльнулся я. — У него будет отличный шанс использовать свой немецкий разговорник.

— А если сдохнет раньше? — Яшка почесал в затылке, разглядывая мое кривоватое, но крепкое «шибари».

— Туда ему и дорога, — я сплюнул. — И давай отсюда убираться. Нутром чую, ничего путнего мы тут не услышим. Потопали сразу в монастырь.

— Так я ведь с самого начала это самое и думал, дядя Саша! — с готовностью отозвался Яшка. — У пьяных фрицев много чего можно подслушать, но когда ты сам средни них. А сейчас-то мы к ним никак не можем сунуться, только под окном постоять…

— Да заткнись ты уже, — фыркнул я. — Сейчас тебя вот так же свяжу и сложу под кустиком, чтобы смирно меня дождался и глупостей не наделал.

— Ты же это несерьезно, дядя Саша? — жалобно пробормотал Яшка.

— Не уверен, — отозвался я. — Твою болтовню, даже тихую, по ночи отлично слышно. Мою, впрочем, тоже. А среди фрицев наверняка полно умеющих стрелять на звук. Так что давай, Яков батькович, справляйся со своей болтливостью. Или и впрямь, давай доберемся до какого-нибудь приметного места, ты останешься, а я дальше пойду.

— Я все понял, дядя Саша, — голос Яшки дрогнул. — Клянусь быть немым, как полено.

Я фыркнул, но про буратино ничего говорить не стал. Технически он ведь тоже был поленом…

В монастырь — это я очень оптимистично заявил… За эти несколько дней здесь все здорово изменилось. И самым неприятным изменением был глухой пятиметровый забор, опутанный по верху колючей проволокой. Деревья и кусты вокруг наголо вырублены, сплошное ровное простреливаемое с вышек пространство. И никакой возможности взобраться на какую-нибудь доминирующую высоту и заглянуть внутрь. Потому что окруженный новым забором монастырь и был здесь самой главной доминирующей высотой.

— Это что же они там такое затеяли… — едва слышно прошептал Яшка и поскреб затылок. — Не подобраться никак… Может, со стороны реки?

— Бесполезняк, — я покачал головой. — Языка надо брать, вот что.

— Выманить кого-то, а потом поймать и допросить? — азартно предложил Яшка. Я многозначительно зыркнул в его сторону и он быстро зажал себе рот ладошкой. В голове вспыхивали разные дикие идеи. Найти и перерубить электрический кабель, и в наступившей темноте забраться внутрь. Прикинуться одним из военнопленных, и проникнуть на территорию с очередной сменой. Устроить какую-нибудь шумную заварушку со стороны ворот, а залезть внутрь со стороны реки, пока все заняты.

Нет, не годится так. Да и смысл? Допустим, я даже сейчас проберусь на территорию. И что тогда? Увижу стройку, рабочих, надсмотрщиков, и все они будут заняты своим делом. Сфотографировать это дело я не смогу, техники нет. Да и зачем?

Другое тут нужно. Выяснить, кто главный, разведать подробности и цели проекта. А чтобы это сделать, совсем даже необязательно сейчас искать самоубийственные способы перебраться через высоченный забор с колючкой наверху.

Штандартенфюрер Штернхоффер. Точно. Этого типа обсуждали в ночном подслушанном разговоре. В этом самом месте. Я ещё тогда подумал, что надо бы запомнить имя. И вот, пригодилось.

Я тронул Яшку за плечо и кивнул в сторону. Мол, все, миссия окончена, шагаем отсюда. Главное, выяснил — стройка идёт ударными темпами. И выяснять подробности нужно не здесь.

— В Псков нам с тобой надо, вот что, — сказал я, когда мы отошли на более или менее безопасное расстояние.

— Прямо сейчас? — удивился Яшка. — Как же мы проберемся, подземный ход ведь завален…

— Разберемся, — сквозь зубы процедил я. — Возвращаемся к машине.

Сначала мы шли молча, Яшка, чувствуется, начал уставать, сопел, тяжело дышал, пару раз шепотом выругался. Кажется, даже на немецком.

— Слушай, дядя Саша, — заговорил он, когда мы остановились на передышку. — Идея у меня есть.

— Ну? — спросил я, повернувшись к нему. Он стоял, привалившись к дереву, в темноте было видно только силуэт. И глаза поблескивали азартно.

— Деревенские же каждую неделю на толкучий рынок приезжают, — проговорил он. — Товары всякие привозят. На проверке там стоят пентюхи… Обычно. Аусвайсы… Ну, там некоторые с фотокарточками, но у тебя теперь борода отросла, а на карточке все бородатые мужики друг на друга похожи. Да и с фотокарточками…

— Ты мысль-то продолжай, — я усмехнулся. Хотя в целом понял, конечо, что он предлагает.

— Так я к чему говорю-то! — воодушевился Яшка. — Можно сейчас дернуть до Заовражино, там у меня есть парочка ребят надежных, с которыми можно что-то подобное устроить. Переоденемся, шапки нахлобучим, рожи измажем. Ну и товары какие-нибудь на телеге привезем. А?

— Под пули страшно лезть? — спросил я.

— Страшно, дядя Саша… — Яшка вздохнул. — Я же по кустам вот эдак вот — вшурх! — не умею. Как ты. Как лось оголтелый ломлюсь. Подстрелят меня, это к гадалке не ходи.

— Вообще в твоих словах есть резон, Яшка, — задумчиво проговорил я. — Ты меня извини, меня что-то очень уж зацепил этот облом с монастырем. Не подумал, что там так скоро забором все перекроют.

— Толкучий рынок, получается, послезавтра… — начал рассуждать Яшка. — Можно вернуться в лагерь, к своим, а можно сразу в Заовражино, там схоронимся на денек, а послезавтра ранним утречком…

— Тссс! — я встрепенулся и прижал палец к губам.

Яшка замер, оборвав речь на полуслове. Даже дышать перестал.

— Слышишь? — одними губами проговорил я, ткнув пальцем в ту сторону, откуда доносились голоса. Бормотание было нечетким, почти призрачным, на краю слышимости. Но это явно были человеческие голоса, а не ночные лесные шорохи.

— Иди за мной, след в след, — прошептал я Яшке на ухо и двинулся вперед.

Потянуло дымком. Голоса стали отчетливее. Один раз компания неизвестных впереди даже рассмеялась. Еще через какое-то время стало понятно, что говорят впереди не на немецком. И не на русском.

— Это пшеки что ли? — пробормотал Яшка, когда впереди раздался отчетливый возглас «Курва-мать!»

— Помолчи, — одернул я. — Тут оставайся, я поближе подберусь. Посмотрю, что за гуси к нам прилетели.

Яшка смиренно вздохнул и присел рядом с деревом. А я двинулся дальше. Сначала двигался максимально осторожно, но потом осмелел. Болтали впереди довольно громко, не стесняясь. Значит шум шагов они не услышат. Главное, без треска сломанных веток обойтись. Отблесков костра было не видно, но навыку скрытого разведения костра очень быстро и легко можно научиться, это придумали точно не в двадцать первом веке. И даже не в двадцатом.

Ага, а вот и они, голубчики…

На поляне было человек десять. Точнее сосчитать трудно, среди них всегда кто-то сидел неподвижно, и этих было совсем не видно. Говорили действительно на польском. Языка этого толком не знал, но сталкивался. И понимать, о чем разговор в общих чертах более или менее насобачился.

Главную скрипку играл длинный пшек с наметившимся пузцом, что делало его фигуру похожей на гвоздь на пятом месяце беременности. Начало его рассказа я не застал, но по контексту сообразил, что речь шла про глупых партизан, у которых этот героический хрен увел добычу прямо из-под носа. Сначала я понимал с пятого на десятое, но довольно быстро привык к польской речи.

—…и представляете, там половина телеги — мешки с крупой, а половина — консервы немецкие. Консервы мы, ясен перец, забрали, а крупу высыпали в лесу, пусть зверье порадуется.

— А нам на что столько ящиков с консервами? Торговать же мы ими не пойдем!

— Так самим же нам жрать тоже надо, пока достойную добычу поджидаем.

— И то верно. А партизаны-то эти куда делись?

— Да говорю же, им наш Никитка наврал с три короба про короткую дорогу, а они поверили, что мы доставим груз куда надо. Еще и денег дали.

— И даже не заподозрили ничего?

— Сначала старый, курва такая, верить нам не хотел, пришлось его… того… убедить. А то следить он за нами вздумал!

— Ловко вы их, ничего не скажешь…

— А я домой хочу. Долго нам еще здесь? Народ тут какой-то нищий, добычи нет почти…

— Да ты не спеши, Катаржина же сказала, что будет добыча. Золотишко и камушки.

— Да такая и соврет — недорого возьмет. Не понмаю, почему пан с ней возится. Явилась непонятно откуда, маска эта еще… Зачем? Чтобы не узнал кто?

— Может, краса писанная, вот и скрывает, чтобы таких как ты не смущать.

Все заржали. Потом центральная беседа как-то затухла, разговоры распались на отдельные кучки. Народ стал вскрывать консервы. Запахло тушенкой. В животе у меня предательски заурчало. Да так громко, бл*ха, что мне показалось, что в самом Пскове должно быть слышно.

Жрать-то как охота, оказывается…

Чтобы как-то отвлечь себя от этой мысли, я прокрался вбок. Посмотреть, насколько большой у них тут лагерь. На душе было мерзко. Понятно, кто это. Мародеры. Крысы помойные. Притащились вслед за немецкой армией и кошмарят и без того запуганное население. И тот хрен, который нам раньше попался, в нацистской форме, но явно не немец, тоже, похоже, из их же компании. Отбился от стада, заметил Яшку, решил поживиться, чем придется.

Отморозки мразотные. Ненавижу… Пулемет бы сейчас, всех бы порешил, не задумываясь даже.

Лагеря вокруг полянки никакого не было. Ни палаток, ни землянок, ни даже просто оборудованных лежанок. Просто собрались и костер развели. Значит, гнездо у них где-то в другом месте. Жаль. Найти, в какой дыре они прячутся, и выжечь все там к чертям… Надеюсь, тот лже-фриц попал в руки к своим, и те нарезали из его спины ремней и кишки намотали на забор за то, что в их форму вырядился. Жить будет недолго, зато плохо, с*ка…

Я замер и торопливо присел рядом с деревом, прикидываясь кочкой. По лесу кто-то двигался. Уверенно так, по-хозяйски практически.

Трое их. Нет, четверо… Здоровый хрен самый первый, следом за ним — кто-то мелкий, закутанный полностью. И еще два парня с винтовками замыкают шествие. Они прошли мимо меня в одном шаге буквально, но не заметили.

Вокруг костра загомонили, все повскакивали на ноги, расшумелись. Разобрать среди пшекающих приветствий я смог только главное.

— Пан! Пан!

Ага, главный, значит, явился. Ну что ж, послушаем, что скажет.

— Будет нам хорошая добыча! — сходу заявил он, и все тут же заткнулись. — Так что сейчас сгребаемся и уходим.

— А Иржи? Иржи ведь не вернулся!

— Сказано было, собраться здесь. Если он напился в какой деревне и уснул на сеновале, сам виноват. Не придет вовремя, доли в добыче не увидит.

— А что за добыча-то хоть?

— Сейчас вам Катаржина все расскажет.

В центре поднялась хрупкая фигура. Лица было не видно, даже светлое пятно в темноте не маячило. Не сразу сообразил, что это маска его прикрывает. Народ воспринял нового оратора без энтузиазма. Забухтел что-то вполголоса. Но пан шикнул и все замолчали.

— Нам повезло, — заговорила Катаржина. — Обычно немцы везут ценности по железной дороге, но в этот раз пойдет машина.

От этого голоса меня тряхнуло как электрическим током.

Глава 12

— Ф-ух, я тут уже все ногти тут себе сгрыз, думал, что ты совсем запропал и потерялся, — кочка рядом с раскидистой березой зашевелилась, превращаясь в Яшку. — Думал, искать надо идти… Спасать…

— Это хорошо, что не пошел, — хмыкнул я. — В ночном лесу могли и разминуться.

— Что там? Пшеки ведь это? Чего им тут надо? — Яшка потормошил меня за рукав.

— Пшеки, — вздохнул я. — Мародеры это. Крысы помойные… Тот, в форме, похоже был из их компании.

— Так надо их… того… — Яшка многозначительно чиркнул ногтем большого пальца по шее.

— Экий ты кровожадный, — усмехнулся я. — Льстит, конечно, что ты в меня так веришь. Но многовато их там для меня одного. Так что «того» подождет. У нас с тобой сегодня другие дела.

Шли по лесу молча. Яшка иногда сопел и покряхтывал. Хорошо хоть болтать на ходу у него не получалось. Тем более, что мне надо было подумать.

Доминика…

Я знал, что она осталась в живых после той истории с вагоном. Мне еще граф об этом сообщил. Вот только тогда я не придал этому значения. Выжила — и хорошо. Ее план похищения янтарной комнаты для греческого миллионера я сорвал. Вольфрам Зиверс, который обеспечивал ей высокое положение и доступ к информации, спешно от нее избавился, потому что иприт, похоже, довольно сильно подпортил ее красоту.

Можно махнуть рукой и забыть?

Хм…

Я мысленно представил себя на месте Доминики. Пани Радзивилл была барышней умной и изворотливой. Водила за нос британскую разведку и немецкую контрразведку. Вербовала движением идеальной брови агентов и сражала наповал сильных мира сего. И тут появился я, и все ее усилия пошли по бороде. «А ведь она меня должна ненавидеть сейчас со всем пылом горячей польской пани», — подумал я. Другое дело, что она понятия не имеет, где меня искать. И что именно, и как произошло в ту ночь, когда мы увезли со склада янтарную комнату.

Но совсем не принимать ее в расчет с моей стороны будет очень немудро. Даже без своего главного козыря — красоты — она уже снова ходит в авторитете. Правда, среди каких-то поляков-мародеров, но что это меняет?

Пожалуй, буду держать ухо востро, если поблизости от лагеря Слободского появится хоть кто-то, похожий на пшека…

— Ну давай, показывай, где дом твоего верного человека, — сказал я, когда мы вышли к железной дороге. — На той стороне уже Заовражино. Надеюсь, нам не в центр деревни топать?

— Самый крайний дом вон там, — Яшка махнул рукой. — Правда, я давно у нее не был, сначала надо проверить, все ли хорошо.

— У нее? — хмыкнул я. — Так твой верный человек — это женщина?

— Так мужики-то почти все в армию ушли, — Яшка развел руками, как будто оправдываясь. — Или партизанят. Или немцы на работу угнали… Или… В общем, она правда человек верный, не сдаст. Если только с ней самой чего худого не приключилось, пока меня тут не было. Странненькая она. Так что ты не удивляйся, ежели что…

— Да какое уж тут удивление, — я хлопнул Яшку по плечу. — У мельницы, говоришь?

В мое время от мельницы осталось еще меньше, чем сейчас. Сваи от каменной дамбы только. А тот дом, к которому Яшка меня вел, стоял заброшенным после пожара. И про него всякие страшные байки рассказывали. Мол, там когда-то жила ведьма, которую все боялись и обходили стороной. И что пожар этот случился в тот день, когда она умирала. Мол, гроза разразилась такая, что казалось, что черти свадьбу в тучах устроили. И когда она испустила дух, в дом ударила молния. Странненькая? Та самая ведьма, получается?

— Ты сейчас меня тут подожди, за забором, — прошептал Яшка. — Если все хорошо, то я подам знак.

— А если плохо? — подмигнул я.

— Тьфу на тебя! — фыркнул Яшка и проскользнул в калитку.

Окна дома были темными, но заброшенным дом не выглядел. Было бы странно, если бы в такое время горел свет, ночь уже на исходе практически.

Ждать пришлось совсем недолго, соскучиться я не успел. Дверь скрипнула буквально через минуту.

— Дядя Саша! — свистящим шепотом проговорил Яшка. — Заходи, все в порядке!

«Знак он подаст, ага!» — мысленно хохотнул я, придержав калитку, чтобы не хлопнула.

Внутри дома остро пахло сухими травами и чем-то медицинским. Так еще в квартирах у бабушек пахнет. Вот только до немощной старушки хозяйке было еще далеко. Пышнотелая рубенсовская мадам, завернутая в длиннополый черный балахон, по размерам похожий на чехол для танка, на ведьму походила мало. Скорее уж на разбитную буфетчицу или рыночную торговку. Румяные круглые щеки, внушительный бюст, задрапировать который даже просторные одежды были не в состоянии. Лет, наверное, тридцати от силы. Зато дом изнутри был как раз-таки ведьмовским. По стенам и потолку развешены пучки разных трав, на грубо сколоченном стеллаже — батарея стеклянных банок, внутри которых вовсе не традиционные соленья-варенье, а какие-то малопонятные бурые кусочки, корешки, шарики, жижа странных цветов. Даже как-то не тянуло задавать вопросы о содержимом.

— Не можешь ты по-простому, Яшка, — вздохнула она и по-бабьи так покачала головой, оглядывая меня с головы до ног.

— Добрый вечер, хозяйка, — вежливо улыбнулся я. — Спасибо, что согласились приютить.

— Да нешто мы нерусские люди, — дамочка всплеснула пухлыми руками и сразу как-то засуетилась. — Давайте вот лучше подсобите! Вам ведь целый день надо переждать, если в доме останетесь, то заприметить могут. А про подпол у меня ни одна душа не знает. Сундук вот этот только сдвинуть надобно…

Мы с Яшкой взялись за скобы громоздкого сундука и оттащили его в сторону. Тяжеленный, черт…

— Давай, Яков, хозяйничай, что стоишь столбом? — сварливо проговорила хозяйка, запахнув свой огромный халат так поплотнее. Сверкнув при этом своими белоснежными телесами в сторону Яшки. Щеки у того вспыхнули, и он старательно спрятал от меня взгляд. Похоже, тут какие-то весьма амурные отношения имеют место.

Яшка поднял тяжелую крышку люка. Которая даже люком не выглядела, а просто как часть пола поднялась. Если не знать, то и не подумаешь, что там какой-то подпол имеется. Изнутри неожиданно пахнуло не запахом мокрой земли, как из обычного погреба, а сухим домашним таким теплом.

— Гостю все покажешь, а сам поднимайся, поговорить надобно, — хозяйка многозначительно прищурилась, а я понял, что она так до сих пор и не представилась. И Яшка мне тоже не сказал, как ее зовут.

— Айда за мной, дядя Саша! — Яшка явно повеселел, махнул рукой и сноровисто нырнул в темный лаз.

«А неплохо тут все обустроено…» — подумал я, оглядывая помещение. Яшка поднял в руке керосиновую лампу, чтобы мне было лучше видно. Надо же, странно, что мы пацанами этот подвал не нашли. Первая камера, которая сразу под полом, похожа в чем-то на обычный подпол, разве что продукты тут не хранятся, а всякий деревянный хлам. Сломанные столы, стулья, штакетины из заборов. Дровами запаслась дамочка. Зима все-таки близко.

— Вон туда, — Яшка осветил самый низ дальней стены. Ага, понятно. Там был узкий лаз еще куда-то.

Вторая комната оказалась чуть просторнее. И была очень даже жилая на вид — четыре тюфяка, колченогий столик. На столике — стопка мисок и пара кружек.

— В общем, ты укладывайся и спи, дядя Саша, — Яшка поставил лампу на столик. — А мне с Марией надо поговорить.

— Ну надо так надо, — усмехнулся я и плюхнулся на один из тюфяков. Перед тем, как отрубиться, успел подумать, что если отсюда нет никакого подземного хода, то это настоящая мышеловка. Каменный мешок без выхода.

Но организм решил за меня все сам. Чутье на опасность молчало, а поспать в относительном покое и с удобствами — это было сейчас ценностью едва ли не большей, чем пожрать.

Я вынырнул из смутных и тревожных сновидений и открыл глаза. Видения, в которых Доминика, половина лица которой была похожа на облезший до костей череп тянула к моей шее хищные золотые когти, а вокруг кружились мерзкие черные птицы с красными глазами, отступили. Вокруг был непроглядный мрак подвала. С соседнего тюфяка доносилось безмятежное посапывание.

«Хорош же ты дрыхнуть, дядя Саша!» — мысленно сказал я. Надо же, даже не услышал, как Яшка пришел. Сопение смолкло, Яшка завозился.

— Дядя Саша? — прошептал он. — Проснулся уже?

— Есть такое дело, — тихо ответил я.

— Я тут это… Новости повыспрашивал… — неуверенно пробормотал он.

— Ну так и что замолчал-то? Рассказывай давай! — я сел на тюфяке и протянул руки в ту сторону, где по моим расчетам должен был стоять стол.

— Да я не знаю, с чего начать… — Яшка вздохнул. — Странные какие-то новости. В общем, третьего дня в Заовражино приезжал сам Зиверс. С целой свитой. И оркестром еще. Устроили для деревенских танцы, конфеты детишкам раздавали.

— Это с чего вдруг такая щедрость? — недоверчиво хмыкнул я.

— Да ты понимаешь… Еще раньше сюда приехали эти… из Аненербе. Заняли школу, свастики свои везде развесили. Но никого вроде не обижали, даже наоборот. Лыбятся, руками машут. То место, где раньше клуб стоял, до того, как в него авиабомба попала, расчистили и клетки там построили.

— И для кого клетки? — я нащупал, наконец, керосинку. Осталось спички найти. Тоже где-то рядом должны быть.

— Для собак, — ответил Яшка и снова завозился. — Лампу надо зажечь, а то мне в этой темноте не по себе как-то.

— Собак? — переспросил я.

— Ну да, там вроде как питомник какой-то у них, — Яшкина рука тоже наткнулась на лампу. — Давай сюда, я запалю… Яшка чиркнул спичкой. Крохотный огонек выхватил из темноты его круглую заспанную физиономию.

— В общем, здесь в Заовражино живут Бежичи. Дед, две дочери и внучка. Они собак воспитывают, поводырей. К ним даже из Москвы приезжали. И когда фрицы про это узнали, они взялись вокруг круги нарезать. Сначала, вроде как, припугнуть пытались, но не вышло. Взялись подкупать и уговаривать. Мария говорит, что раньше никогда они так себя не вели. А тут деду Бежичу разве что в ножки не кланялись. Продуктов привозили несколько раз. В общем, кажись, у них что-то сладилось, и теперь вот… Такое.

— Интересно, — сказал я, и в голове зашевелились всякие осколки мыслей, которые пока что в цельную картину не складывались. Аненербе. Волчьи черепа. Собачий питомник. Ликантропия. Вервольф…

— И кладбище раскопали еще, — продолжил Яшка. Старую часть, где еще лет триста назад хоронили.

— Фрицы раскопали? — нахмурился я.

— Ну да, фрицы, — кивнул Яшка. — Эти вот, из Аненербе как раз. Но, опять же, чин чином. Пришли к Борисычу, договорились, что устроят эти самые раскопки, свежие могилы не тронут, только самые старые, которые сейчас, считай что, за оградой. Каждый скелет в отдельный мешок упаковали.

— Можно сказать, повезло деревенским, — усмехнулся я. — Фрицы не так уж часто конфетами подкармливают.

— И вот это меня больше всего и пугает, — вздохнул Яшка. — Раз конфетами кормят, значит задумали какую-то вовсе уж несусветную дрянь.

— Необязательно, — я пожал плечами. — Аненербе иногда и обычной наукой занимается… Но разнюхать стоит. Так что темноты дождемся и посмотрим, кто это у нас тут окопался.

* * *

Я пробежал вдоль забора, нырнул за куст неприлично разросшегося малинника и присел. Двухэтажное здание заовражинской школы было теперь у меня как на ладони. Когда был пацаном, я даже одну четверть здесь отучился вместе с деревенскими. Когда родителям надо было уехать по делам, меня забросили к бабушке и временно перевели сюда. Школа была все та же. Только я ее помнил в основном в розовых тонах, а сейчас она была белая. И по обеим сторонам от входа были натянуты вездесущие красные полотнища со свастиками. И табличка теперь тоже какая-то другая. Не «районная средняя школа номер один», а что-то другое. Не разобрать с этого ракурса. Да еще и замысловатыми готическими буквами, которыми фрицы обычно таблички рисуют. На входе скучают двое охранников. Один даже стул вытащил. Ничего не боятся, гады… Руки зачесались навести шороху в этой благодати. Гранату в окно забросить или еще что.

Дверь открылась, из школы вышло трое эсэсовцев. Жизнерадостные такие. Сели в опель и укатили. Ну ясно, рабочий день у них закончился, а живут в Пскове. Еще в нескольких окнах погас свет.

Я прикинул. Часть работников наверняка здесь же и живет. Судя по запахам, которые доносил со стороны здания легкий ветерок, кухня у них тоже работает, как и в школе, когда я там учился. Значит часть народу может и жить там же. Старшие офицеры уезжают, а рядовые сотрудники остаются. Скорее всего, второй этаж школы сделали жилым.

Судя по всему, первый этаж — рабочий, второй — жилой. В принципе, можно рискнуть и забраться внутрь. Тут снаружи такую иллюминацию устроили, что мне будет достаточно света, чтобы осмотреться.

Осталось только дождаться, когда все окна погаснут. Ну или хотя бы почти все. Не ждать же всю ночь одного трудоголика.

Дверь снова заскрипела. Еще один фриц, пожилой такой эсэсовец. Шарфюрер. Невелика птица. И с ним благообразный старикан с длинной бородой как у Санта-Клауса. Они остановились рядом с часовыми. Фриц достал портсигар.

— Значит вы думаете, герр Бежич, что никакого оборотничества тут нет и быть не может? — спросил немец на неожиданно весьма сносном русском.

— Не буду ничего утверждать, потому как сам не видел, — отозвался старик и взял протянутую шарфюрером сигарету. — Но одна идея у меня на этот счет есть… Особенно после сегодняшних экспериментов.

— И какая же? — оживился фриц.

— Если верно, что человек может поддерживать мысленную связь с собакой, то, возможно, верно и обратное, — сказал дед, закуривая. — Умница Шварци сегодня на наших глазах выполнила несколько мысленных команд. А что если человек может выполнять команды волка?

— Боюсь, что не понял, что вы имеете в виду, — покачал головой пожилой шарфюрер.

— Ну вот смотрите, — приосанившись, произнес старик. — Возьмем соединенную телепатической связью пару — человека и волка. Человек надеялся, что сможет подчинить волка и заставить слушаться, а на деле получается наоборот. Воля волка побеждает, и человек становится… наполовину зверем. Не внешне, нет! А разумом, рассудком. И в теле человека, как будто бы, оказывается волк. Хищное и опасное животное. Думаю, это и есть наш с вами оборотень. А искать в старых могилах свидетельства того, что были люди, которые могли превращаться в волка, это, извините, глупо и бессмысленно.

— Я бы поспорил, но, боюсь, что мой русский не позволит донести до вас аргументы, — развел руками шарфюрер.

— Вот и не будем тогда спорить, — снисходительно согласился дед. — Зайдете к нам на ужин? Дочери будут рады.

— Нет, пожалуй, — фриц покачал головой. — Боюсь, что мне нужно еще поработать.

Докуривали они молча. Потом дед в сопровождении одного из часовых направился по главной улице Заовражино, а шарфюрер вернулся обратно в школу.

«Пора, пожалуй» — решил я и быстро переместился в тень угла школы. Решеток на окнах тут не было, возможно просто пока не успели приделать. А приоткрытую форточку я сразу заприметил. Если встать на подоконник, можно запросто дотянуться до шпингалета. А внутренняя рама вообще открыта. Прямо парадный вход.

Створка скрипнула, я мысленно чертыхнулся, приподнял и придержал окно.

И проскользнул внутрь.

Когда-то тут был кабинет химии. Портрет Менделеева все еще висел на стене в том месте, где когда-то висела доска. Из мебели осталось только четыре парты. Их сдвинули к стене. Рабочие столы, вроде как.

В центре — большая металлическая клетка. И какое-то… устройство. Кнопки, тумблеры, провода. И запах псины такой, что в нос шибает. Понятно, почему окно открыто. Проветривают.

Лаборатория, ясно. В клетку запирают собаку и что-то с ней делают. При помощи этого самого устройства. Но никаких документов на виду нет.

Я бесшумно двинулся к двери. Прислушался. Осторожно приоткрыл на миллиметр. Ага, петли смазаны, отлично. Я потянул ручку на себя.

И замер. На пороге, широко расставив могучие лапы, стояла и скалилась здоровенная немецкая овчарка.

Глава 13

Пес издал тихое поскуливание, потом склонил голову на бок и сел. Хвост несколько раз медленно шевельнулся из стороны в сторону.

Старая собака. Здоровенная, да. Лапищи вон какие огромные. Но старая. И совершенно не видит во мне врага.

Чуть не поседел, блин, пока это понял. Не люблю я убивать собак. Умею, ясен пень, но не люблю. Даже если это настоящая зверюга, и ее работа — охранять концлагерь. И вот сейчас, когда увидел силуэт псины, готовился мысленно к тому, что придется ее прикончить.

Не пришлось.

Собака подалась чуть вперед и обнюхала мою руку. Боднула лобастой башкой в бедро, отвернулась, и ее когти заклацали по деревянному полу коридора.

Ф-ух. Будем считать, что она показывает мне дорогу.

Отличный повод увязаться следом.

Я вышел из бывшего класса. Собака остановилась. Обернулась, будто хотела убедиться, что я все еще здесь. И пошла дальше.

Заовражинская школа была построена в форме буквы «Т». Боковые крылья — учебные классы, а в ножке — столовая, кабинет директора и учительская. Собака уверенно вела меня в сторону приоткрытой двери директорского кабинета. В нем единственном горел свет.

— Подожди, Зоннтаг, — раздался знакомый голос. Тот самый пожилой шарфюрер. — Еще немного, и я с тобой поиграю.

Собака звонко гавкнула.

— Совсем чуть-чуть, правда, — он тихо засмеялся. И, наверное, потрепал собаку по голове. Чем они тут занимаются? Телепатической связью с собаками? Похоже, не слишком успешно. Ведь собака, по кличке «Воскресенье» явно хотела сообщить, что в темном здании ей попался какой-то странный незнакомец.

Но шарфюрер, к счастью, язык собак не понимал.

Ночную тишину вдруг вспорол оглушительный звонок телефона.

Я аж подпрыгнул от неожиданности.

— Слушаю, герр Зиверс! — бодро отрапортовал шарфюрер.

«Это я удачно зашел…» — подумал я и присел рядом с приоткрытой дверью, из которой тут же высунулся любопытный нос собаки. Я не удержался и потрепал ее за ухом.

— Ни в коем случае, герр Зиверс, — сказал фриц. — Уверяю вас, никаких цирковых номеров. Девочка показывает изумительные результаты.

Было слышно, что телефонная трубка что-то экспрессивно бормочет.

— Яволь, герр Зиверс, прямо сейчас готовлю для вас развернутый отчет! — в голосе шарфюрера — энтузиазм и служебное рвение. — Да, по двум направлениям. Только… Нет-нет, герр Зиверс, все в порядке! Я только хотел сказать, что для полной картины нам не хватает заключения доктора. Да, доктора… Конечно, герр Зиверс. Обязательно, герр Зиверс.

Беседа длилась не меньше получаса. Я успел тихо поиграть с собакой, несколько раз размялся. Ну и слушал внимательно, ясен пень. Чтобы чего не упустить.

Девочка из эксперимента, о которой шла речь, это внучка Бежич. Ей было десять, и девчонка на трех разных экспериментах показала, что умеет управлять собаками. Псы безошибочно выбирали нужные карточки, даже если она была не просто в соседней комнате, а вообще снаружи здания. Вот только каждый раз, когда речь заходила о том, чтобы заставить животное кого-то укусить, девчонка начинала плакать и отказывалась принимать участие в такой игре. В любой другой ситуации от несговорчивой малявки без сомнения избавились бы, но пока никто больше ничего подобного не мог, так что приходилось мириться с ее капризами. Во всяком случае до тех пор, пока ее секрет не сумеют вытащить на свет, записать, алгоритмизировать и повторить.

Зиверс напирал и требовал. Шарфюрер клялся, что все идет отлично.

Когда раздался щелчок отбоя, хозяин кабинета облегченно вздохнул.

— Он все равно ничего не понимает, верно, Зоннтаг? — пробормотал он. — Что такое? Ты хочешь играть? Или тревожишься? Нет-нет, я не могу пока никуда с тобой идти. Мне нужно еще поработать. Вот, возьми…

Собака захрустела какой-то вкусняшкой.

Ладно, он явно пока собирается сидеть в кабинете, значит не помешает мне осмотреться. Я бесшумно отошел от двери и направился по знакомым коридорам. Вдоль учебных классов. Следом за мной по полу снова заклацали когти старой, но все еще любопытной собаки.

— Ну давай посмотрим, что у нас тут… — одними губами проговорил я, потрепав загривок собаки и заглянул в самый дальний из классов. — Похоже, тут у нас занимаются этнографией, да Зоннтаг?

Столы-парты сдвинуты к окну, на них стопки бумаг. И старые книги, похоже, дореволюционные еще. А в середине на сколоченном из досок постаменте — бревно-идол. От времени почернело, но морду с треугольными зубами с одного конца угадать вполне возможно. Я почесал в затылке. Не силен в славянской мифологии я, что уж. Что за идол такой? По форме, понятно, что бревно это должно стоять горизонтально. А морда… Что-то вроде бегемота с зубами. Может, это и есть пес? Или волк? Хрен его знает, может вообще дракон.

Ладно. Идем дальше.

Пара классов были заперты.

В следующем… Бррр… Что это еще? Прозекторская? Стеллажи, с которых скалятся коричневые черепа. Человеческие. Под окном — ряд мешков. В центре — два стола, обшитых металлическими листами. И запах такой… Ни с чем не перепутаешь. Никакой карболкой и хлоркой его не замаскируешь. Душный запах смерти.

Больше ничего особенного навскидку обнаружить не удалось. Вернуться к этнографам, почитать документы? Разобраться, что там за идол зубастого бегемота лежит?

Бл*ха, что я вообще прицепился к этой школе? Трачу время на какую-то потустороннюю ерунду, которую даже не все фрицы всерьез воспринимают.

«Семаргл, — ни с того, ни с сего подсказала память. — Собачье божество славянское называется Семаргл. Это его идол».

— Ладно, Зоннтаг, мне, пожалуй, пора! — прошептал я, опираясь на подоконник приоткрытого окна. То же, через которое я сюда и забрался.

Собака навострила уши и махнула хвостом. Припала на лапы. И вдруг разразилась громким лаем.

— Тихо ты! — прошептал я. — Что началось-то? Все же хорошо было!

Но замолкать она не собиралась. Да, бл*ха!

— Зоннтаг! Ты где? — в коридоре раздались торопливые шаги шарфюрера. На долю секунды у меня возникло желание прикончить его, но я забраковал эту идею сразу же. Щучкой выскользнул в окно, притворил насколько мог бесшумно створку. Присел у стены, осмотрелся.

— Зоннтаг, что здесь такое? — голос шарфюрера прямо над головой. — Никого… Что случилось?

Скрипнуло окно.

— Открыто? Кто-то пытался забраться внутрь? Кто здесь? Хальт! — я вжался в стену. Твою дивизию… Если он сейчас меня заметит, придется его валить! А делать этого никак нельзя, если замочу шарфюрера, то жителям Заовражино не поздоровится. Фрицы точно не станут их конфетами угощать, настоящий ад устроят. С обысками и расстрелами…

По лестницам загрохотали шаги множества ног. Надо сваливать отсюда по-быстрому, сейчас тут весь школьный двор заполнится фрицами.

Я скосил взгляд наверх и дождался, когда голова шарфюрера скроется в окне. Скользнул вдоль стены до угла. Так, теперь куда? Жиденькие кусты вдоль забора. Теперь к крайнему дому. Через огород… Перемахнуть через кучу срезанных веток. Затаиться.

Бывшая школа ожила. В освещенных окнах мелькали человеческие фигуры, с заднего двора раздавался многоголосый собачий лай. Окажется эта дружелюбная Зоннтаг следопытом и приведет по моим следам прямо в дом местной ведьмы, где меня терпеливо дожидается Яшка.

Значит, нельзя идти прямой дорогой, нужно сначала погоню гипотетическую в сторону увести.

Я перебежал к следующему дому. Окна темные, как и везде в деревне. Теперь вниз, в неглубокий овражек. Ноги погрузились в ручей почти до колен. Холодная вода полилась в ботинки. В нос шибанул запах чего-то прелого и гниющего. Теперь вперед, в сторону леса прямо по воде.

Выбрался из ручья уже в лесу, за железкой. Мокрый и грязный, пришлось пролезть по трубе под рельсами. Погони не было слышно, так что может ее и вовсе не было. Может я зря перестраховывался.

Но лучше уж перебдеть…

Потратил некоторое время, чтобы смыть с ботинок комья грязи и ила. И направился обратно к дому у развалин старой мельницы.

— Дядя Саша, что ты так долго⁈ — напустился на меня Яшка, когда Мария впустила меня в дом. — Ты купался что ли? Что случилось⁈ Мы тут чуть с ума не сошли, когда лай услышали, я уж думал, что надо тебя спасать идти, только вот какой из меня спасатель, там же фрицев столько…

— Стреляли? — спросил я, стягивая мокрые ботинки.

— Что? — встрепенулся Яшка.

— Выстрелы были в деревне? — я поднял голову и посмотрел на него.

— Нет, — он помотал головой. — Собаки сначала лай подняли, а потом вроде все успокоилось. Получается, что мы сегодня не пойдем уже в Псков?

— Нет, — я покачал головой. — Обратно в лагерь возвращаемся.

Пока слонялся по лесу, обдумал, что Яшка прав. Незачем так рисковать и лезть прямо в пекло. Реально, под пули еще парня подставлю. Можно было, конечно, оставить его здесь на время. «Надежный человек» Мария будет явно не против такого поворота событий. Но план этот все равно был каким-то очень уж расплывчатым. Разнюхай то, не знаю, что. В общем, надо в лагерь возвращаться. И если уж пробираться в Псков, то можно взвалить на себя еще каких-нибудь важных дел. Наверняка у Слободского найдется для меня задание.

Или…

Я вдруг понял, что голову мою гораздо больше занимает эта вот ставка Аненербе в Заовражино. Ничего такого в истории деревни раньше не было. Запомнили бы. И рассказывали долгими зимними вечерами как страшные сказки. Значит, получается, что эти «собачники» появились как следствие моего вмешательства в местные дела. Ну да, вервольф-собаки-Семаргл-Аненербе. Логично?

А черт его знает… Что за исследования они тут вели под патронажем самого Зиверса, неизвестно, но вся эта контора прямо в центре деревни — та еще пороховая бочка. При отступлении подобные места фрицы выжигали дотла вместе с местными жителями. Значит…

— Ф-ух… — Яшка облегченно вздохнул и сел на лавку. — Не поверишь, дядя Саша, прямо камень с души. Плохой из меня партизан, раз у меня душа в пятки уходит, когда тайком вот эдак пробираться куда-то надо…

— Зато честный, — усмехнулся я. — Твой же был план под видом торговцев в Псков пробраться.

— Дык я пока тебя не было все думал, думал… — Яшка вжал голову в плечи. — А ежели узнает нас кто?

— Все, не ссы, Яшка, не потащу тебя в город, — я хлопнул его по плечу. — Сейчас обсушим чуток мои ботинки, и можно двигать лесом обратно к машине.

— Нельзя сегодня идти, — вдруг подала голос молчавшая до этого момента Марья. — Себя только зря погубите, да других еще за собой прихватите.

— Опять карты свои раскладывала? — неожиданно резко огрызнулся Яшка. — Я же тебя просил…

— Помолчи, Яков, сама знаю, что мне делать, а чего не делать, — оборвала его Мария. Сегодня она была одета не в ту вчерашнюю хламиду, а в обычное такое серое платье и фартук. Пуговицы сверху кокетливо расстегнуты, так что вся верхняя половина могучего бюста напоказ. Она уперла кулак в массивное бедро. — Говорю вам, никуда не пойдете! Плохо кончится. И друг твой продрог весь. Так что спускайтесь в подвал, а я пока похлебки сварю. Иначе, сляжет он завтра, как пить дать.

— Так ежели мы не дойдем, то как он сляжет-то? — Яшка хихикнул.

— Оставь, Яшка, — я махнул рукой. С одной стороны, во всякие там приметы и предсказания я не особенно верил, с другой — неоднократно видел, как вся эта мистика работает. Ну и в чем-то Мария была права, меня, и правда, начало слегка знобить. Будто простудился слегка. Значит ночевка в сухом и теплом месте мне точно не повредит. Свалюсь с воспалением легких, и толку от меня будет? — Отдохнем еще. Завтра, так завтра.

— Но дядя Саша… — Яшка набрал, было, в грудь воздуха, но потом махнул рукой. — Эх, ладно. Полезли тогда вниз что ли…

В этот момент в дверь тихонько поскреблись.

— Марья! Марья! — раздался надтреснутый старческий голос. — Марья, ты не спишь еще?

Хозяйка шагнула к двери, зыркнув глазами в сторону подпола. Намек был без слов понятен. Я скользнул к яме в полу и нырнул вниз. Сверху практически сразу скатился Яшка. Задвинул дощатый щит. Мы затаились, практически не дыша.

Скрипнула входная дверь.

— Чего тебе, Фрол Григорьевич? — сварливо спросила хозяйка.

— Нюрка-то рожать вздумала, — громким шепотом сообщил ночной гость. — А Прасковья от нее отплевалась еще тогда. Мол, близко не подойдет к немецкой подстилке.

— Ну и чего? — буркнула Марья.

— Так как чего? — удивленно воскликнул дед. — Нешто ее одну теперь бросать? Наша девка все-таки, с рождения, почитай что, знаем.

— Чего сразу не привели, говорю! — прикрикнула Марья.

— Дак как ее вести-то? — ошалело проговорил дед.

— Ногами! — огрызнулась Марья. — Ноги-то у нее не сломаны покамест. Вот и пусть переставляет. Правая-левая, правая-левая.

— А ежели пока мы ее ведем младенец и выпадет? — с присвистом выпалил дед.

— Ежели будешь еще тут лясы точить, то так все и будет, — фыркнула Марья. — Палку в зубах пусть зажмет, чтобы не заорать ненароком. Да шевелись ты, старая тетеря!

Дверь тихонько захлопнулась, наверху раздались торопливые шаги, потом звон посуды, потом еще какой-то грохот.

«Да уж, вряд ли она мне похлебку варит…» — мысленно усмехнулся я. И только потом меня прошиб холодный пот. Нюра! Это же получается, мой отец сейчас родиться должен?

Вообще-то, день рождения отца мы всегда справляли зимой, девятнадцатого декабря, можно сказать, репетиция нового года. Но он как-то под добрый стих и пару рюмок чая рассказывал, что понятия не имеет, когда точно родился, а баба Нюра на эту тему говорить всегда отказывалась. Мол, не помню ничего, времена страшные, память отшибло напрочь. А метрики тогда не велись, вот она и записала сына на Николу зимнего.

— Ох… — завозился рядом в темноте подпола Яшка. — Как неудачно сложилось-то… Бедная девка…

Я промолчал. Не хотелось ничего говорить, чтобы нервным голосом себя как-то не выдать. А нервяк я словил прямо изрядный, руки тряслись так, что их пришлось в карманы сунуть. В голове бешено бегали какие-то обрывки мыслей, ни одной связной. Что делать-то? А вдруг это не случайно все вот так получилось, что я оказался именно в это время и в этом месте? Сделаю что не так, и перестану существовать вовсе. Как будто меня и не было никогда…

—…указ был, чтобы роженицы всех младенцев отдавали, — говорил Яшка. Первую часть фразы я прослушал, пока пытался себя в руки взять. — И детишек там всячески измеряют и изучают. И ежели они на арийцев похожи, то оставляют себе, чтобы потом воспитать как надо, а ежели нет, то — плюх! — в колодец сбрасывают.

— Да помолчи ты уже, — беззлобно шикнул я, прислушиваясь к грузным торопливым шагам Марии. Она что-то передвинула, затопила буржуйку. Хлопнула крышка сундука.

— Давай-давай, Нюра, еще немного осталось, — снова раздался надтреснутый голос Фрола Григорьевича. — Подсоби, Никитка, видишь, тяжело девке.

— Да я пытаюсь же… — раздался второй мужской голос. Неуверенный басок, молодой совсем, голос как будто только что сломался.

— Сажайте ее, — скомандовала Мария. — Да не на стул, остолопы, вот сюда, где я постелила!

Раздался тоненький звук, будто собака скулила.

— Воды давно выплеснула? — быстро спросила Марья. — Да не скули ты, раньше надо было скулить!

— На закате, — тихо ответил девичий голос.

— Юбку задери выше жопы, а то уляпаешься вся, — деловито проговорила Марья. — Никитка, за дверью будешь караулить, ежели кого заметишь, стучи немедля. Понял?

— Так я думал, мы домой… — залепетал Фрол Григорьевич.

— А я, по-вашему, одна тут должна справляться? Я ведь не повитуха и не врач! — огрызнулась Марья. Раздался сдавленный стон Нюры. — Палку в зубы возьми, дурында! Нельзя тебе орать, понимаешь-нет⁈

— Марья, так я же ничего не умею, какой из меня помощник…? — продолжал отмазываться старик.

— Хватит! — рыкнула Марья. — Будет надо, скажу, что делать, а пока просто стой на подхвате и не мешайся.

— Понял, — пролепетал старик.

— Дядя Саша, может того… в дальнюю комнату пойдем? — прошептал мне в самое ухо Яшка.

— Ты иди, — ответил я.

— А ты чего? — удивился он.

— Тут побуду, — сказал я. — Если вдруг фрицы придут, быстрее выскочу. Не отдавать же ребенка живодерам.

Я взобрался по лестнице почти до самого верха. Так, чтобы можно было одним движением отбросить крышку люка в сторону и выпрыгнуть.

И замер, сжав окостеневшими от напряжения пальцами верхнюю ступеньку.

Глава 14

— Не смей орать, иначе всех нас погубишь! — шипела Марья.

— Больно… — тихо простонала Нюра.

— А миловаться с немцем не больно было? Хорошо было, да? Вот и терпи теперь!

Задушенный стон.

— Молчи, я сказала!

Мне хотелось сразу двух вещей — заткнуть уши и сбежать к Яшке, там точно ничего слышно не было или выскочить наверх, взять Нюру за руку, сказать, что все будет хорошо, как-то… поддержать. Помочь. Но я не двигался с места. Просто стоял, вцепившись в верхнюю ступеньку лестницы и слушал, как будто боясь пропустить хоть один звук.

Сколько все длилось, я даже не представлял. Кровь стучала в висках так сильно, что заглушала вообще все звуки.

Кроме одного — плача младенца. Почему-то я думал, что мальчик заорет как оглашенный, но звук был тихий, похожий скорее на кошачье мяуканье.

— Мальчик! — объявила Марья. — Фрол Григорьевич, тряпку давай, чего стоишь столбом.

Марья отдавала деловитые команды, Фрол что-то протестующе поскуливал, но, похоже, выполнял. А столбом стоял как раз я. Технически я, конечно, представлял себе, что такое роды, в школе учился, да и самообразование никто не отменял. Но пока что это были знания скорее теоретические. Это было что-то про больницу, врачей, сложную, замысловатую и малопонятную процедуру.

И вот сейчас это происходило совсем рядом. Да еще как-то… буднично так. Ни тебе мистического таинства появления на свет новой жизни. И уж точно совершенно далекое от медицины.

Но больше всего меня вышибало из колеи то, что там наверху прямо сейчас родился мой отец. Натурально, в башке не укладывалось. Бл*ха. Младенец наверху — моя батя. Я даже прошептал эту фразу несколько раз, но она все равно так и осталась каким-то бредом.

— Фриц сюда топает! — раздался вдруг голос Никиты, которого за дверь караулить отправили.

— Облава? — с ужасом воскликнул Фрол.

— Да не… Один… И вроде пьяный, ноги еле переставляет… — дверь снова тихонько хлопнула.

— Фрол, Нюрка, быстро вниз! — громким шепотом скомандовала Марья. Дощатый щит над моей головой приподнялся. Я тут же скатился вниз, уступая дорогу. — Пошевеливайтесь, живо!

Всхлипывающая Нюра с вякающим свертком в руках. Бормочущий что-то ноющее Фрол. Следом полетели мокрые окровавленные тряпки. Щит захлопнулся, и снова стало темно, как… Просто темно.

— Ты еще кто такой? — зло зашептал Фрол, ухватив меня за плечо.

— Свой, — прошипел я. — Нюра, давай сюда, я помогу.

Я приобнял свою молодую бабушку за талию и повлек в другую комнату. Яшка тут же вскочил и нервно заметался.

— Лампу погаси, — шепотом приказал я. — И молчите теперь все.

И пока Яшка не успел прикрутить фитиль керосинки, я успел бросить взгляд на Нюру. Только сейчас решился. Сердце ухнуло куда-то к центру земли. Накатила странная волна нежности пополам со страхом. А что если я все испортил, когда пришел сюда? Что вот сейчас этот фриц поднимет тревогу, сюда сбегуться солдаты, и младенцец…

Хорошо, что свет погас, и, кажется, никто не успел заметить, как у меня рожу перекосило.

Хрена с два я кому позволю что-то сделать с Нюрой и ребенком! Порву на тряпки любого, кто сунется!

Молчавший до этого младенец захныкал. Бл*ха, а ну как он разорется?

— Сюда, живо! — прошептал я на ухо Нюре и потянул ее к тюфяку. Сдернул одно одеяло, второе. — Сядь и прижми ребенка к себе.

Накинул сверху два одеяла. Звук стал глуше.

Но было все еще слышно.

— Сиську ему дай, дура, — прошептал Фрол.

Нюра неловко завозилась в темноте, потом младенец умолк.

Я замер, привалившись к косяку. Сердце грохотало набатом. Руки тряслись.

Жесть какая.

А ну соберись, дядя Саша, как ты в таком состоянии вообще кого-то защитить сможешь⁈

Нет, так-то ясно, почему меня пришибло пыльным мешком от всей этой ситуации. Виданное ли дело, чтобы на родах отца присутствовать⁈ Это же… Это…

Я сцепил зубы и задержал дыхание. Мысленно сосчитал до десяти.

И двинул обратно к лестнице. Отсюда ни хрена не слышно, что там наверху происходит.

Снова забрался на верхнюю ступеньку и прислушался.

— Гостей принимаешь, хозяйка? — голос фрица звучал развязно и как будто немного смущенно. Говорил он, ясен пень, по-немецки.

— Надо же, какой ты расписной, немчура ушастая, — насмешливо отозвалась Марья. По-русски. Похоже, знание языков в список ее достоинств не входит.

— Ты такая красивая, — заплетающимся языком сказал фриц.

— За добавкой что ли пришел? — спросила Марья. — Водки у меня нету, ты уж прости.

— Не понимаешь, что я говорю? — судя по шагам, фриц проник-таки в дом и начал на нетвердых ногах расхаживать по комнате. — Это хорошо. Значит я могу говорить то, что думаю, и мне потом не будет за это стыдно.

— Наливка вишневая есть немного, — сказала Марья. — Берегла для себя, ну да ладно уж…

Звук стукнувшей дверцы шкафчика. Потом на стол опустилось что-то стеклянное. Забулькала жидкость.

— Как бы я хотел засыпать, прижавшись к твоему роскошному телу… — продолжил свои романтичные излияния фриц. — Такое богатство… Чтобы колыхаться, как на волнах…

Я фыркнул. По иронии, этот фриц явно должен быть тощеньким и лопоухим. Таким, чтобы рядом с внушительной Марьей смотрелся бы совершеннейшим дрищом.

А бухал-то он явно для смелости.

— Вот же, я налила, пей! — сказала Марья. — Ты чего это грабки тянешь? Сиськи что ли хочешь помять?

Марья хихикнула. Фриц забормотал что-то стыдливое. Стукнул об стол стакан.

— Да погодь ты, дай я рубаху хоть расстегну, — хохотнула Марья.

— Какая красота… — сдавленно пробормотал фриц.

Я снова фыркнул. Вот же нелепая ситуация-то! Принесло ж этого ценителя рубенсовской красоты в самый неподходящий момент! И ведь набрался для храбрости так, что еле на ногах стоит. Интересно, он с утра вообще вспомнит, какое ему счастье привалило?

В этот момент снизу раздался отчетливый плач младенца. Похоже, голос моего бати окреп, и он решил тут же всех об этом оповестить.

— Что это? — нервно спросил фриц.

— Кошка под окном орет, — спокойно отозвалась Марья. — А давай-ка мы с тобой лучше присядем. Шагай-шагай, немчура ушастая.

Сверху раздалась возня, по которой было несложно понять, что именно там происходит. Хозяйка решила отвлечь фрица самым что ни на есть женским способом. Уволокла на лавку, ухватив за достоинство. Ну да, точняк. Раздались ритмичные звуки, перемежающиеся с оханьем Марьи и восторженным бормотанием фрица.

Бл*ха, я прямо как вуайерист какой, сижу тут подслушиваю.

Но уходить я не собирался. Мало ли, что взбредет в голову этому любителю больших женщин… Может его сейчас валить придется по-тихому…

Не пришлось. Силенок у пьяного тела оказалось минуты на две, потом раздался молодецкий такой храп.

Тяжелые крадущиеся шаги приблизились.

— Ты тут что ли? — шепот Марьи.

— Да, — тихо отозвался я.

— Забирай Нюрку и уходите, пока немчура дрыхнет, — сказала она и отошла от люка.

Я по-тихому скатился вниз.

— Уходим, — быстро сказал я. — Яшка, Фрол, помогите девушке. Я прикрываю.

Улица встретила пронизывающим ветром и мелким дождичком. Нюра, отсидевшись в подвале, заметно приободрилась и весьма уверенно двинулась к своему дому. Прижимая к груди сверток с ребенком. Фрол пробормотал что-то извиняющееся и по-тихому смылся. Я сначала хотел его остановить, потом махнул рукой. Фиг с ним. Старый хрен и так достаточно помог, хотя и не должен был.

Нюра же уверенно шла вперед, благо дом ее был неподалеку. И через центр деревни проходить было не нужно.

В дом она нас с Яшкой не приглашала, но отставать я не собирался, пока точно не буду уверен, что у нее и моего отца все в порядке. На нас гордая Нюра не смотрела. Переступила порог и почти бегом бросилась к сундуку. Аккуратно положила молчащий сверток на лавку и принялась выкидывать на пол разные вещи.

— Ты что такое удумала, Анна? — спросил я, наблюдая за ее действиями.

— В лес уйду, — сказала она. — Нельзя мне тут оставаться.

— Какой еще лес? — обалдело спросил Яшка. — Зима на носу, не выживешь ты там!

— Да и пусть, — огрызнулась Нюра. — Но Кольку им не отдам! Думала сначала, что даже легче будет, если фрицы заберут, а сейчас поняла, что не могу. Мой он. Мне и растить!

— Вот ведь дура-девка! — Яшка хлопнул себя по ляжкам и беспомощно посмотрел на меня. — С чего ты взяла, что его отымут?

— А ты как будто не знаешь… — Нюра торопливо засовывала в вещмешок какие-то шмотки. — Они всех детей сначала измеряют и потом забирают, если ребенок на немца походит. А у Кольки же — отец…

Нюра замолчала и принялась с еще большим энтузиазмом собирать вещи.

— Понял, — кивнул я. — Согласен, оставаться нельзя. Но только в лес мы вас, Анна, одну не отпустим.

— И чего? — огрызнулась она. — К кровати привяжете что ли?

— Мы вас проводим, — сказал я, моментально приняв решение. Прикинул, сколько времени чапать до оставленной в лесу лоханки. Световой день, правда, придется где-нибудь переждать, чтобы на патруль не нарваться, но так будет точно лучше, чем оставлять мою бабушку один на один с лесом. Она, конечно, женщина сильная, но одиночная зимовка без подготовки — это… верная гибель.

— В отряд ее с собой заберем? — приосанился Яшка.

— Нет, не в отряд, — я покачал головой. — Нельзя в отряд.

И даже не в том дело, что женщине с ребенком в партизанском отряде не место, и с удобствами там, прямо скажем, не очень. Я представил себе, что Нюра с моим отцом все время где-то рядом. Да у меня от такого соседства крыша протечет максимум через неделю! Я от беспокойства за их жизнь и здоровье все время буду дёрганый. А значит — потерявший боеспособность. Не дело это, совсем не дело. Позаботиться о родных явно следовало, не случайно же меня судьба привела в дом Марьи именно в этот момент. Но держать при себе все время — это хрень полнейшая. Они без меня уже единожды справились. Справятся и во второй раз. Надо только в более безопасное место их отправить.

— В Свободное! — допетрил Яшка. Умный он у меня, даже подсказывать не пришлось. — Точно, там же фрицев нет, и сельсовет восстановили. Больница работает. И школа тоже…

— Что еще за Свободное? — нахмурилась Нюра и замерла, ухватив вещмешок за лямку.

— Бывшее Калюжное, — объяснил я.

— Так до него же… далеко… — она захлопала глазами. А я невольно ею залюбовался. Какая красавица была моя бабушка в молодости, просто глаз не отвести! И героиня настоящая, считай только что разродилась, а на лице — ни тени страха. Решительность, упрямство и гордо вскинутый подбородок. Даже сомнения на ее чеканном лице выглядят героически.

— У нас машина тут рядом, домчим с ветерком, — я подмигнул. — Пора двигаться, пока светать не начало.

— А стройка эта что же? — спросил Яшка.

— Никуда не убежит стройка, — отмахнулся я.

— А вы кто такие хоть? — вдруг опомнилась Нюра и, нахмурившись, посмотрела сначала на меня. Потом на Яшку.

— Друзья, — подмигнул я. — Меня зовут Саня Волков. А этот обалдуй — Яшка.

— Волков… — эхом повторила она. — Однофамильцы, значит.

— Ага, — усмехнулся я. — Однофамильцы.

Я забрал у Нюры вещмешок и закинул его себе на плечо. Она нежно подхватила сверток с младенцем, и мы снова вышли в промозглую темноту улицы.

До лоханки мы добрались, когда ночная тьма уже чуть посветлела, превращаясь в серую хмарь утра. Стало еще холоднее, к редким каплям дождя добавилась снежная крупа. Дохнуло уже практически зимним холодом, хотя листья с деревьев еще не все облетели.

— Успеем отъехать чутка, пока совсем не рассвело, — сказал я. — Вы уж простите, Анна, машинка не очень удобная, зато по лесным дорогам скачет — будь здоров.

Бабушка ничего не сказала. Наградила меня долгим усталым взглядом. Мне даже немного стыдно стало. Даже представить страшно, как ей сейчас трудно, а она ничего, держится. Дорогу по холодному мокрому лесу отшагала, ни разу не попросив отдохнуть. Даже Яшка больше ноет, но он-то не рожал вот только что.

— Через Каменку тогда поедем, — заговорил Яшка, забираясь на водительское сидение. — Там мостик взорвали еще давно, но я знаю хитрый брод, лоханка наша справится. А дорога почти заброшена.

— Не болтай, Яшка, лучше поехали! — сказал я, забираясь в машину.

Машина двинулась с места, вот только «не болтать» оказалось выше яшкиных сил. У него, когда волнуется, прямо-таки резьбу срывает, и заткнуть его фонтан красноречия становится совершенно невозможно.

— У моего друга в Калюжном этом самом зазноба была, — почти заглушая шум мотора рассказывал Яшка. — Он к ней при любом случае норовил приехать, а когда приехать не получалось, даже пешком ходил. А она девка капризная была, хвостом крутила. Он к ней и так, и эдак. Подарочки всякие возил, крышу на родительском доме помог покрыть, сена воз привез однажды. А ей все мало кажется. То привези, это привези… Подумать мне надобно, не могу вот так сразу, я девушка приличная… Один раз меня вот попросил тоже подвезти. А до Калюжного дорога плохая, да и то не везде. Путь неблизкий. А у меня машина казенная. Ну как испорчу чего, век же не расплачусь… А он насел, как банный лист, и не отстает. В общем, согласился я. Едем мы, значит. И вроде даже все неплохо. А потом — глядь! — дерево поперек дороги трухлявое. Буря была, повалила, видать. Выворотень свежий. И ни вперед, ни назад. Не развернуться там было никак. Что делать, взялись за топор, чтобы дорогу расчистить. Тюк-тюк. А тут из леса рычание. Медведь! Осень была тогда ранняя, медведи сытые, но все одно не хотелось нам с Потапычем встречаться. Задали мы стрекача по кустам и колючками. Часа два, наверное, просидели. Потом вернулись с оглядкой. Я за голову сразу схватился — мишка на двери машины такенные царапины оставил. А мне начальник автопарка строго-настрого заявил, чтобы я из города не выезжал, мол, не для того у нас машины, чтобы на охоту на них ездить. Но это было еще полбеды… Вредный зверь не просто поцарапал машину. Он еще внутри навалил здоровенную вонючую кучу…

Неумолкающая трескотня никак не мешала Яшке весьма профессионально вести машину. Опасные ямы он объезжал, швыряя легкую лоханку то вправо, то влево. Когда небо стало совсем уж серым, свернул с относительно широкой дороги на узкую лесную стежку и запетлял между деревьями.

При упоминании медведя Анна вздрогнула и стала озираться по сторонам внимательнее. И крепче прижала к себе младенца. Тот, кстати, вел себя на удивление прилично. На тряскую дорогу вообще никак не реагировал, вякнул разок, когда тряхнуло совсем уж немилосердно, но моя бабушка безо всякого стеснения оголила грудь и принялась его кормить. И он буквально через минуту снова засопел.

— Надо останавливаться, — сказал я Яшке, когда удалось вставить в его бесконечный монолог хоть слово. — Днем можем на немецкий патруль нарваться.

— Еще десять минут, дядя Саша, — отозвался Яшка, вцепившийся в руль. — Там будет распадок удобный, в котором можно схорониться.

Вообще, конечно, не сказать, чтобы ночью ехать было особенно безопаснее. Шум машины слышно дальше. Да и фары иногда включать приходится… Так что может и нет нужды останавливаться. Особенно если проскочим самый опасный участок, где нужно тракт пересечь…

Яшка резко вывернул руль, направляя машину в кусты, одновременно с моим предостерегающим окликом. Двигатель заглох. Яшка круглыми глазами посмотрел на меня. От резкого движения младенец проснулся и захныкал. Нюра побледнела, прижала его к себе и принялась торопливо укачивать.

— Здесь оставайтесь, — скомандовал я, выбираясь из машины. Закрывать дверь не стал, чтобы не хлопать.

И скользнул вдоль кустов в ту сторону, откуда слышался стрекот генератора и немецкая речь.

Глава 15

Что это еще за явление такое?

На поляне раскинулся маленький, но весьма обустроенный лагерь — брезентовая палатка типа штабной, сколоченный из досок стол, лампочки светятся, как на новогоднем утреннике. Сложенные в штабель ящики, катушки с кабелями, какие-то металлические штуки… Вот, бл*ха! Объезжать что ли надо? Сколько же тут народу?

Ага, а вот и обитатели!

—…опять про Роммеля? Какое нам вообще дело до Африки? Про Москву опять ничего?

— Ты же сам все слышал.

— Слышал. Надеялся, что может проспал.

— Скажи спасибо, что мы здесь, а не там.

— Вот уж спасибо герру Штернхофферу… Удружил, можно сказать.

Двое фрицев вывернули из-за палатки. У одного в зубах — курительная трубка. Второй держит в руках планшетку. Услышав имя Штернхоффер, я стал слушать их треп внимательнее. Это ведь тот самый тип, который на стройке возле монастыря главный. И которого все, кто его упоминал, как-то не особенно любят.

Но кто вот эти?

Катушки, металлические штыри… Какая-то геологическая разведка? Или коммуникации тянут? Впрочем, по хрен. Сейчас мне меньше всего было дело до того, чем они занимаются в этой глухомани. Гораздо больше меня волновал вопрос сколько их. Палатка довольно большая, при желании в нее можно напихать десяток человек. Но сейчас я видел троих. Двое болтали, а третий молча колдовал над котелком. Судя по доносившемуся запаху — варил кофе. Эх, зависть… Кофейку бы я сейчас хлебанул с удовольствием… Может тогда не отвлекался бы на левые мысли.

У всех троих — нашивки инженерных войск. Тот, который кофе варит — унтер-офицер, двое других — простые солдаты. У того, что с планшеткой — железный крест. Отличился, видать, где-то. Машины не видать, мотоцикла тоже. Значит…

Ни черта это ничего не значит. Может, остальные из их лагеря как раз на машине сейчас куда-то и укатили, а может их здесь всего трое. Или еще в палатке, может, кто спит. Лагерь могли выгрузить, поставить, оставить их работать и уехать.

Если их всего трое, то положу я их, как не фиг делать. По рожам видно — расслабленные, никого не ждут. Кобуры застегнуты. Пара винтовок стоит рядом со столом, но пока они до них дотянутся…

С другой стороны, хотелось послушать, что скажут. Вдруг рядом за деревьями десяток фрицев с пулеметами притаилась.

—…ну помнишь, та рыженькая, в бордельхаузе, когда мы еще в Плескау стояли?

— В красном платье? На рояле играла которая?

— Да-да, она!

— И что? Хочешь сказать, тебе перепало? Она же только с офицерами спит.

— Эх, нет… Да я не про то! Я вообще туда случайно, можно сказать, попал. Меня герр гауптман послал найти Гейнца.

— И что она?

— Сейчас расскажу! Короче, там сидел Шнайдер из комендатуры. Брюхо свою развалил, пиво сосет и на Гольду слюни пускает. Потом говорит: «Я бы тебя всю ночь трахал!» А она села к нему на колени, улыбнулась во все зубы и отвечает: «Как ты в своем пузе инструмент-то находишь, жирный…»

— Ха-ха, прямо так и сказала?

— Ага.

— По-немецки?

— Нет, по-русски. Шнайдер ни черта не понял и в улыбке довольной расплылся. А я стою с каменной рожей и думаю: «Только бы не заржать! Только бы не заржать!» А потом вижу лицо Гейнца, а его точно так же перекосило, тоже понял, что она сказала.

— И ты откуда русский знаешь?

— Так у меня сосед русский, еще от коммунистов сбежал. Он и научил. А Гейнц, наверное, уже здесь выучил, он всегда интересовался…

— И вы ему не сказали ничего?

— Да ты что⁈ Шнайдер же тогда Гольду со свету бы сжил, а она красивая девка… Эх…

На душе стало тепло-тепло. Как будто эти фрицы привет от Златы передали. Жива, значит. Хорошо…

Я переместился вдоль кустов, продолжая изучать обстановку. Кроме этих троих никто больше не отсвечивал. Вроде как, реально нет никого. По разговору тоже стало понятно, что своих они ждут не раньше обеда завтрашнего дня.

Значит, пора действовать. Еще проторможу, ожидая полезных сведений, совсем рассветет.

Я присел рядом с генератором. Классная штука — вермахтовский штормерцайгер! Неубиваемый, те, что я в своем времени видел, до сих пор работают. Такую бы вещицу в отряд Слободского притащить…

Я выдернул провод и тут же прыгнул вперед. Настиг фрица который как раз расстегивал штаны, и всадил нож ему в шею. Он булькнул и, не успев даже удивиться, повалился на бок.

— Что такое? Бензин что ли закончился?

— Наверное, Кипп опять об провод споткнулся. Эй, Кипп, ты нам свет отключил!

— Кипп?

— Да-да, сейчас починю! — хрипло откашлявшись, вместо фрица ответил я, аккуратно опуская его на землю. Пригнулся. Переместился ближе к палатке. Замер за углом.

— Почему так? Смотрел на лампочки, а когда они погасли, то в глазах до сих пор светятся? — фриц топтался совсем рядом. Я выпрыгнул из-за палатки.

— Эй, ты кто тако… — успел вскрикнуть фриц до того, как мой нож погрузился ему в шею. Готов!

— Стой! Стрелять буду! — выкрикнул третий, и одновременно с возгласом рядом с моим ухом свистнула пуля. Я прянул в сторону, выискивая, где он засел. Достал пистолеn. Твою мать, я надеялся как-то без стрельбы обойтись. Выстрелы далеко слышно, вдруг патруль какой еще поблизости ошивается, прибегут по тревоге. Да и пшеки эти вместе с Доминикой где-то по лесам еще шныряют.

— Руки вверх! — скомандовал оставшийся в живых фриц.

— Ага, делать мне больше нечего… — пробурчал я, проползая вдоль стола в ту сторону, откуда доносился голос.

Бах! Еще один выстрел. Примерно в то место, откуда я уже ушел.

— Сдавайся! — снова выкрикнул фриц. Но уверенности в его голосе не было. Ага, вон там он засел! За поваленным деревом. Молодец, неплохая позиция. Вот только теперь мне его башку на фоне светлеющего неба видно как на картинке. Я прицелился…

Бах!

Готов.

Я замер, прислушиваясь. Вдруг все-таки есть еще четвертый. Мало ли, дрых в палатке, а сейчас проснулся.

Ничего. Ветер шуршит еще не опавшими листьями. И сквозь шелест пробивается плач младенца. Нашумел. Разбудили-таки батю.

Я поднялся на ноги и двинул к палатке, прихватив со стола фонарик. Скользнул лучом по «внутреннему убранству». Деревянные нары, стол, стеллаж, радиостанция. Бумаги какие-то. Длинные колонки цифр. Черт его знает, может шифровки какие-то, а может результаты наблюдений за погодой. Сгреб всю папку, нехай чекисты разбираются. Или Хайдаров.

Выключил фонарь, вышел осторожно. Все еще никого. Можно проезжать.

Рванул бегом обратно к машине.

— Дядя Саша! — облегченно выдохнул Яшка. — А мы уж тут думали…

— Не фиг думать, надо ехать, пока не рассвело! — я запрыгнул в лоханку. — Только возле лагеря там притормози, хочу генератор забрать.

— Возле какого еще лагеря?

— Там увидишь, трогай!

Лоханка двинулась по извилистой лесной тропе, уворачиваясь от деревьев. Дорогой это можно было назвать только с очень большой натяжкой. Хотя раз лоханка проходит, значит сгодится, что уж.

— Вот ведь немчура… На том самом хитром броде свою хибару поставили… — прошипел Яшка.

— Притормози тут, — я выскочил из машины. — Негоже трофеи бросать.

Забрать, конечно, хотелось вообще все, включая палатку. Но крохотная лоханка не потянула бы, да и разбирать лагерь — это время. Так что я ограничился только тем, что можно было схватить по-быстрому. Генератор, пара винтовок, ящик с консервами, который приметил еще когда палатку осматривал. На секунду задержался, споткнувшись взглядом о стоявший на столе котелок, из которого одуряюще пахло кофе.

Да, бл*ха, хрен с ним! Схватил котелок и отхлебнул горькой черной жижи прямо через край. По венам прямо-таки электрический ток растекся. На самом деле, не такой уж я фанат кофе, просто конкретно сейчас почему-то его так дьявольски захотелось, что даже вот эта кисловатая бурда с похрустывающими на зубах частичками показалась райским нектаром.

— Все, ходу! — я забрался обратно в машину. — Двигаем как можно дальше, пока совсем не рассвело.

В Свободном мы оказались к ночи. На рассвете нашли подходящий овражек, схоронились и смогли немного подремать. Когда спустились сумерки, двинулись дальше. Не доезжая до места, я сказал Яшке заглушить машину и ждать. А сам двинул дальше пешком. Свободное охраняли ревностно, не хватало еще, чтобы нашу лоханку на «подлете» расстреляли.

К счастью, в дозоре был старый знакомец из отряда Слободского. Конопатый Митяй меня тоже сразу узнал, хоть и удивился. Всполошился было, мол, вдруг тревогу надо объявлять или что. Но я его успокоил, в двух словах обсказав в чем дело. Тот ткнул мне пальцем в дом председателя.

Не очень приятные воспоминания слегка царапнули память. Ох, и не понравился мне тогда этот председатель… Пашку-предателя на чистую воду вывели, но этот хрен в костюмчике мне тоже показался подозрительным.

В добротном доме окна не светились, спят уже, видать. Ничего, продерут глаза, мы все сейчас на службе.

Я взбежал на высокое крыльцо и забарабанил в дверь. Стучать пришлось довольно долго. Потом, наконец, с той стороны заскрипели половицы.

— Кого черти принесли? — раздался недовольный голос.

— Волков это, товарищ председатель, — отозвался я. — Из отряда Слободского.

— Чего надо? Фрицы напали опять? — буркнули из-за двери.

— Нет, я по другому делу, — сказал я, уже начиная закипать. Вот что за м*дак, а? Время хреновое, всем тревожно. Какого черта в таком тоне разговаривать, будто он барин, а я милостыню пришел просить?

— Утром приходи, — сварливо сказал председатель. — У меня рабочий день с восьми.

И половицы снова скрипнули. Типа, он собрался обратно в постель возвращаться? Под бок к своей толстой женушке? Не знаю уж, с чего я решил, что у него есть жена, и что она непременно толстая, но как-то так само представилось.

— Слушай меня внимательно, председатель, — с угрозой в голосе проговорил я. — Сейчас я высажу дверь и начищу тебе рыло так, что мама родная не узнает. А потом ты еще прощения будешь просить у всех, кому нахамил, морда партийная.

— Да, что вы себе позволяете⁈ — взвизгнули за дверью.

— Считаю до двух, — сказал я. — Откроешь сам, морда останется целой. Хорошо меня понял? Раз…

Сработало. Заскрипел засов. Все-таки народные слуги в какой-то момент начинают, натурально, берега путать. Значит таких слуг надо воспитывать. Терапевтическими люлями.

— Что вам нужно? — сварливо спросил председатель, представ передо мной во всей красе своей полосатой пижамы. На ногах — шерстяные носки. На голове — вязаная шапочка. Ну чисто дворянин в своем сельском уединении.

— Поговорить, — не обращая внимания на его попытку не пустить меня в дом, я оттер его плечом и зашел в сени. — Что уставился? На улице — собачий холод, и кто вообще на пороге серьезные разговоры ведет?

Я двинул дальше. Открыл дверь в гостиную, огляделся. Кучеряво живет лидер партийной ячейки. Круглый стол, накрытый вышитой скатертью, на стенах не то ковры не то гобелены, сервант с хрусталем, пол устлан половиками весь. Напольные часы с кукушкой. Едой какой-то ароматной пахнет. Не сказать, чтобы прямо роскошная обстановка, но весьма… зажиточно.

Я плюхнулся на стул и похлопал по соседнему рукой.

— Ты садись, председатель, в ногах правды-то нет.

На сытенькой роже появилось возмущенное выражение оскорбленной невинности. Он открывал и закрывал рот, как рыба на берегу. Видать, даже слов от удивления не нашлось.

Но сел. Выпрямил спину, будто швабру проглотил.

— Значит так, председатель, — сказал я и вдруг понял, что не помню как его зовут. Вроде, кто-то называл его при мне… Или нет. — Как тебя по батюшке-то?

— Иван Никанорович, — степенно отозвался он.

— Ага, Никанорыч… — я кивнул. Вообще, поведи этот хрен себя по-человечески, я бы вел себя не так нагло и развязно. Что такое субординация, мне известно. А он тут какой-никакой, а главный. Но он и с прошлого раза мне показался подозрительным, да и сейчас меня тоже выбесил. — Я привез из Заовражино девушку с ребенком. Только родился. Надо ее устроить, накормить и врачу показать. Ну или фельдшеру, кто тут у вас есть.

— Некуда мне лишние рты селить! — взвился председатель. — Ежели бы мужик был, ладно, но девка, да еще и с приплодом… Нет места. Увози, откуда привез.

И вот тут я натурально почувствовал, как у меня отрастают клыки, а шерсть на загривке становится дыбом. Фигурально выражаясь. Я рванулся вперед и схватил председателя за горло. Сжал пальцы. Он даже пискнуть не смог.

Кровь колотилась в висках. Еле удалось себя сдержать, чтобы не вырвать этому гаду кадык прямо сразу. Я мысленно сосчитал до пяти, удерживая председателя за горло. Лицо его побагровело и стало похожим на толстый помидор, который вот-вот лопнет.

— Слушай сюда, сучий потрох… — глядя прямо ему в глаза, прошипел я. — Ты поселишь Анну и ребенка у себя дома. Будешь кормить, как будто она твоя любимая дочка. И обращаться вежливо, а не как всегда. Понял меня?

Глаза у председателя были дикие. Понял он или нет, по ним было неясно. А ответить он не мог, потому что я все еще держал его за горло.

Я разжал пальцы, и он плюхнулся задом назад. Мимо стула. Повалился на пол, держась за шею, стул упал на него и загрохотал. Занавески, закрывающие дверь в другую комнату, колыхнулись, из-за них высунулось заспанное круглощекое лицо.

— Ваня, что случилось? Кто это?

Председатель лежал на полу, держась за шею. Переводил испуганный взгляд с меня на свою жену. Надо же, насчет того, что она толстая, я угадал. Тетка и впрямь была в теле. Одета она была в длинную фланелевую пижаму и накинутый сверху халат.

— Все хорошо, дамочка, — сказал я, натянув на лицо приветливую лыбу. — Я близкий друг Ивана Никаноровича, с ним ничего страшного, он просто поперхнулся и сел мимо стула. Так бывает.

— Ваня? — женщина с сомнением посмотрела на валяющегося на полу супруга.

— Все… хорошо… — прохрипел он. — Иди спать, Зина, я скоро приду…

Женщина постояла еще с полминуты, наблюдая, как председатель тяжело поднимается на ноги, потом все-таки скрылась.

— Присядь, Никанорыч, — сказал я. — Давай повторим, чтобы информацию закрепить. Я привезу Анну и ребенка к тебе, и ты проследишь, чтобы они ни в чем не нуждались. И если вдруг я узнаю, что ты ее в чем-то там упрекнул, или с ней случилось что-то плохое, то я лично приду и намотаю твои кишки на забор. Я доступно объяснил?

По лицу председателя было видно, что ему изо всех сил хочется заорать, затопать ногами, потребовать, чтобы наглый я немедленно покинул помещение и больше никогда не возвращался. Но сказать пришлось другое.

— Я все понял, — пробурчал он хрипло. И потер шею, на которой отпечатались темные следы моих пальцев. — Поселю в гостевой комнате, а Зине скажу, что она моя племянница.

— Я знал, что ты умный мужик, — я подмигнул и похлопал председателя по плечу.

Первым в лагере нас встретил Серега. Прицелившись из мосинки, зажмурив один глаз. Опознал. Опустил оружие. Сплюнул.

— Здорово, Саня, — сказал он, подходя к машине. — Долго тебя не было что-то, я уж думал, может убили тебя где…

— Привет, Серега, — я пожал протянутую руку. — Хорошего парня так просто не убьешь. А я с добычей.

— О, и что там? — глаза партизана азартно заблестели.

— Генератором немецким разжился, — сказал я, выбираясь из лоханки. — Найдем ведь, куда в хозяйстве приспособить? Ну и еще там всякого по мелочи, сколько в машину влезло.

— Годно, годно! — Серега обрадованно потер руками. — Это где ж ты сподобился генератор спереть, хитрая твоя морда?

— Да попалось какое-то хамье на дороге, пришлось хорошим манерам учить, — усмехнулся я. — А после уроков подумал, на что трупам хорошая вещь? Нам ведь всяко нужнее…

— Это ты верно рассудил, — оскалился Серега. Потом вдруг на лицо его как будто туча набежала. — Тебя вчера этот искал… Очкастый такой…

— Лаврик? Из НКВД? — спросил я.

— А не знаю я, как его зовут, — мотнул головой Серега. — Мне по чину не положено с такими шишками общаться. Но он шибко хотел тебя видеть.

Глава 16

— Мне кажется, что вы кое-что не поняли, Александр Николаевич, — в очках Лаврика отразилось пламя керосинки, и выглядеть он стал совершенно по-демонически. Будто специально выставлял свет именно так, сс*ка. Кстати, не исключено, что так и было. Он же явный позер. По лицу видно, как он тащится от своего особого положения. Прямо приторной становится рожа, когда он видит, как от его взгляда народ бледнеет и старается расползтись в стороны. Меня он вытащил из-за обеденного стола. Окликнул, и тут же остальные ребята прижухли и сунули носы в тарелки. А у Лаврика тут же лыба до ушей. И жмурится, как довольный кот. Хотя стращать народ вроде как в его обязанности и не входит… Хотя хрен знает. Мало ли, что там у него за обязанности.

— Я прохожу по другому ведомству, Юрий Иванович, — ответил я, сел на стул, закинув ногу на ногу.

— Я не разрешал тебе садиться, — отрывисто бросил Лаврик.

— Я не дрессированная собачка, чтобы ждать команды, — я усмехнулся и пожал плечами. Отвечать я старался без наезда. Лаврик злился, что его мрачная аура на меня не действует, и пытался меня продавить. А я не собирался продавливаться. Но и кабаном переть на него тоже не хотел. А то он и так аж побледнел, того и гляди ствол выхватит и всадит мне в грудь всю обойму. Без суда и следствия. Так что я растянул губы в улыбке и принял вид лихой и придурковатый.

Несколько секунд Лаврик молча смотрел на меня. Ноздри его раздувались, в очках мрачно поблескивало пламя.

Потом его отпустило. Он расслабился, откинулся на спинку кресла и даже позволил себе криво улыбнуться.

— Тут вот какое дело, Александр Николаевич, — произнес он. — С одной стороны, ваша самодеятельность мне до лампочки. С другой, странно, что вы не хотите понять, что ваша жизнь и свобода сейчас зависит только и исключительно от моего к вам доброго отношения.

— И как я дожил до этого момента, ума не приложу, — пробормотал я себе под нос.

— Что вы там сказали? — он подался вперед.

— Ничего важного, — хмыкнул я. — Я тоже кое-чего не понимаю. Ваши инструкции я полностью выполнил. И документы подбросил, и новую жертву оформил, согласно всех пожеланий.

— Но вы покинули лагерь, не уведомив меня! — снова повысил голос Лаврик.

Бл*ха, не люблю я эти уловки чекистов всех мастей. Хороший-плохой полицейский в одном лице, угрозы-назидания-посулы в одном флаконе, смешать, не взбалтывать, подать холодным.

— А я разве должен отчитываться о каждом шаге? — я снова изобразил жизнерадостного придурка. — Насколько я помню, уговор был в том, что я продолжаю деятельность вервольфа с некоторыми вашими дополнениями. Вкидываю фрицам дезинформацию. Кстати, хотел спросить… Что именно мы им вкручиваем? Ну, то есть, что за выводы они должны сделать? А то вдруг у меня появится возможность для импровизации, так я бы и воспользовался ей по назначению…

— Ты не спрашиваешь, — веско сказал Лаврик. — Не рассуждаешь и не думаешь. Выполняешь приказ и возвращаешься с докладом. Так условия договора звучат более доступно?

— Понял, не мое дело, — я кивнул. — Есть еще какое-то задание?

По лицу Лаврика было понятно, что ему хочется продолжать трахать мне мозги до тех пор, пока я не сдамся и не поклянусь докладывать ему даже о каждом своем походе в сортир. Но этого я делать, конечно же, не собирался. Выбесило его то, что я в самом начале встречи рассказал ему только про его задание и отказался отвечать на вопросы, где я был последние три дня. Не стал с ним делиться ни своими подозрениями насчет строительства, ни, тем более, про Анну, и наше стремительное бегство из Заовражино. Допустим, резоны его секретного отдела — не мое дело. Но и ему совсем необязательно знать, чем я занимаюсь.

Пауза затянулась.

Я расслабленно сидел, не делая никаких попыток ее прервать.

— Есть задание, — сказал наконец Лаврик. — Сюда иди.

Он раскрыл папку, которая лежала перед ним на столе.

Та же история. Фотокарточка типичного такого фрица с железным крестом на шее и в форме эсэсовца. Карта. Пожелтевшие бумаги, покрытые кривыми непонятными значками и схематичными рисунками.

Вот только место для этого задания я очень хорошо знал. Лаврик отправил меня в Заовражино.

— И еще кое-что, — НКВД-шник посмотрел на меня сквозь очки. — Нужно будет устроить небольшой пожар. Вот здесь можете применить свою импровизацию, но так, чтобы в этом деле угадывалась лапа Вервольфа. Как угодно, вольфсангелями стену распишите или еще как. Доступно?

Я молча изучал фотографию жертвы. Нет, этого парня я раньше не встречал. Знал только его имя. Анхель Вольфзауэр. Лаврик отправлял меня убить моего предполагаемого деда. Это было… Иронично. И как-то странно.

— Есть возражения? — с нажимом спросил Лаврик.

— Все понятно, — я пожал плечами с деланным равнодушием, которого на самом деле не ощущал. Почему-то эта история мне перестала нравиться. — Вопрос есть. Или мне все еще не полагается задавать вопросы?

— Ох, и странный же ты тип, герр Алекс Вольф, — хмыкнул Лаврик. — Откуда в тебе столько гонора? Или ты совершенно не боишься, что стоит мне перестать тебя прикрывать, твой Хайдаров тебя с говном сожрет?

— Я хочу напомнить вам, Юрий Иванович, что я работаю в другом ведомстве, — сказал я.

— Да нигде ты не работаешь, Волков! — взорвался НКВД-шник. — Ни один запрос о тебе не дал результатов! Нет тебя, понимаешь? Не су-щест-ву-ет! Так что вбей уже в свою упрямую башку, что ты живой только до тех пор, пока я этого хочу!

— Так можно вопрос или нет? — тихо спросил я.

— Спрашивай! — буркнул Лаврик и захлопнул папку.

— Другой вариант жертвы у меня есть? — я ухватил кончиками пальцев фотографию деда и снова вытащил его из папки.

— Ты отказываешься убивать этого врага? — опасно прищурился Лаврик.

— Суть вопроса не в этом, — сказал я. — Мне ведь нужно не столько убить конкретного фрица, сколько при помощи убийства донести нужную информацию. Так?

— Допустим, — после паузы кивнул Лаврик.

— Важно ли, чтобы конкретно этот тип был убит, или на его месте может быть кто-то другой?

— Хм… — Лаврик задумался. Потом поднял на меня глаза. — Жертвой может быть другой немец. Но этот конкретный человек в любом случае должен быть убит.

Я вышел из штаба, остановился посреди лагеря и почесал в затылке. Моя дрессированная интуиция, которая спасала меня уже кучу раз, молчала. С одной стороны, теперь-то уже какая разница? Мой отец родился, и я даже принял в этом процессе какое-то участие. Так что беречь жизнь и здоровье неведомого фрица уже никакой необходимости нет. С другой стороны…

С другой, мне было как-то не очень. И даже не в том смысле, что у меня не поднимется рука на прямого кровного родича, а в том, что я это сделаю по чужой указке. «В твоей душе сражаются два волка, — подумал я. — Один — воинская субординация, другой — простое человеческое любопытство. Кто победит?»

Почему-то хотелось узнать, каким он был человеком, этот Анхель Вольфзауэр. Ведь что-то в нем нашла моя бабушка. Гордая и несгибаемая. Этот человек ее не насиловал, она была с ним по доброй воле. Хрен знает, откуда я это взял, но почему-то уверен. Значит, что-то она в нем нашла… разглядела.

«Много думаешь, дядя Саша», — выдал я себе мысленного леща.

И пошел собираться на новое дело.

* * *

Я присел на свой любимый пригорок «для раздумий». Не очень золотая в этом году осень, вот что. Вместо роскошного яркого убранства лес покрылся бурой коричнево-зеленой пеной пожухлой листвы. Редкие деревья козыряли празднично-желтым, и смотрелись они на фоне остальных как неуместные мазки яркой краски на общем тусклом фоне. Как будто природа тоже говорила: «Чему радоваться-то? Вокруг посмотрите, человеки! Устроили тут…»

— Далеко собрался, Саня? — рядом со мной, покряхтывая, приземлился Кузьма.

— На дело, Михалыч, на дело… — сказал я и повернул к нему голову. Железный дядька — мой лесник. Всего-то неделю назад его притащил в лагерь чуть ли не на своем горбу. Он едва дышал, я уж думал, у него легкие вывалятся по дороге. А сейчас уже огурцом. Румянец, я смотрю, появился. Приодели его партизаны, ватник новый, тельняшка, штаны. И даже бороду будто подровнял. — А ты, я смотрю, цветешь прямо. Ты не влюбился тут, часом, Михалыч?

— Ну, скажешь тоже, влюбился, — Кузьма воинственно встопорщил бороду. А щеки-то порозовели! Опа, я что еще и угадал?

— Ну ты даешь, Михалыч! — я хлопнул лесника по плечу. На душе отчего-то стало тепло-тепло. И кольнуло тут же. Из-за Наташи. В этот раз я ее увидел только мельком, потом меня Лаврик забрал, а после ее Слободский на задние отправил. Не успел поговорить. Может и хорошо, что не успел. И так на душе неспокойно. — А не слишком молода для тебя медичка-то наша?

— А кто говорит про медичку? — нахмурился Кузьма. — Спору нет, она барышня хорошая. Но моя Глашка лучше!

— Рад за тебя, дружище, — улыбнулся я. — Жаль времени нет, а то бы познакомился.

— Но-но, ты лыжи-то не навостряй! — шутливо погрозил мне пальцем Михалыч. — Познакомиться ему! Знаю, какой ты прыткий!

— Да ты что, Михалыч! — возмутился я. — Женщины друзей для меня табу!

Мы расхохотались. Потом Кузьма порывисто меня обнял.

— Спасибо тебе, Санек, спас ведь ты меня, — сказал он. — Береги там себя только, ладно?

— Поберегу, Михалыч! — пообещал я. — Ладно, пора идти.

— И даже Яшку в этот раз с собой не возьмешь? — спросил он.

— Нет, — я покачал головой. — Один справлюсь.

— Ну, как знаешь, — вздохнул Кузьма. — Ждать буду. На сердце у меня чего-то неспокойно.

— Да ладно тебе, Михалыч, ты же меня знаешь, — усмехнулся я. — Я из любых неприятностей вывернусь.

— Ну смотри у меня, — он снова погрозил мне пальцем, потом отвернулся. Слезу смахнуть.

— Все будет хорошо, Михалыч, — я поднялся. — Увидимся.

И не оборачиваясь зашагал по тропе.

* * *

Голоса звучали в стороне от моего пути. В общем-то, можно было не обращать внимания и пройти мимо. Чтобы как раз с темнотой в Заовражино оказаться. Но внимание мое привлекло громкое «Курва!» И хохот следом.

Поляки. Наверняка те же самые, которые нам в прошлый раз попались. Хотя в этих местах много кто орудует, понабежало мародеров из-за ближайших границ, ребята в отряде говорили, что всякие попадаются. Но теперь мне захотелось свернуть и проверить.

Я крался между деревьями, как тень в сгущающихся сумерках. Голоса становились все отчетливее. Похоже, эти пшеки никого не опасаются, болтают в полный голос, ржут.

Ага, а вот и они, собственно. Картина маслом.

Два обалдуя в криво сидящей нацистской форме. Один роется в объемной сумке, выкидывая содержимое прямо на землю, а второй держит фонарь. Рядом на дороге косо стоит опель с простреленным колесом. И какой-то бедняга привязан к дереву. Лица не видно с моей стороны, надо бы обойти чуть правее. Только вот подлесок там жиденький, заметить могут. Ладно, потом посмотрю, кого они там поймали. По одежде — не красноармеец и не партизан. Рукав пальто, который с моей стороны видно, очень приличного качества.

Чтобы понять, о чем они болтают, пришлось напрягать и уши, и мозги. Польский на слух, в принципе, понятный, конечно. Но я его все-таки не знаю.

— Это все что ли? — сказал тот, что был с сумкой, отбрасывая ее в сторону. И подошел к привязанному. Теперь лицо поляка мне было отлично видно. Молодой парень, лет двадцати с небольшим. С длинными подкрученными усами. Вместе с формой эсэсмана смотрелись они совершенно по-идиотски, конечно.

— Эй, ты, говори, где спрятал золото⁈ — следом раздался мерзкий звук удара. И глухой стук, с которым голова бедолаги ударилась о ствол березы.

— Я не понимаю… — сказал пленник по-русски. — Золото? Может быть, вы говорите по немецки?

— Курва! — рявкнул поляк и снова стукнул пленника. Теперь куда-то под ребра. Тот вскрикнул и закашлялся. — Говори, где спрятал все остальное!

— Парле ву франсе? — простонал пленник. — Я не понимаю, чего вы хотите… Ду ю спик инглиш? Пожалуйста, я не понимаю…

— Да оставь ты эту падаль, — сказал второй, подбирая что-то с земли. — Может у него и нет никакого золота.

— Как же нет, — первый пнул жертву по ноге. Сильно. Что-то хрустнуло. Пленник взвыл. А я сжал зубы, начав закипать. Я еще в самом начале для себя решил, что убивать буду только немцев. Своих трогать не буду ни при каких обстоятельствах. Но эти… Какие они мне, на хрен, свои? Звери какие-то…

— Ты на одежу его глянь, он же как пан вырядился, — первый снова взялся бить привязанного пленника. Одно слово — один удар. — Говори, курва, где золото спрятал!

— Пожалуйста… — простонал неизвестный по-русски. «А ведь русский для него как раз родной», — вдруг понял я, и рука сама потянулась к пистолету.

— Так может он на одежу все деньги и спустил, — сказал второй, разглядывая вязаный свитер с налипшими на него жухлыми листочками. — Ты жаловался, что холодно, вот возьми себе полуперденчик. Кончай его, и пошли уже отсюда.

— Нет, он мне скажет! — первый пшек ухватил жертву за грудки. — Говори, курва, куда золото зашил!

— Да нет у него золота, мы все обыскали.

— А я говорю, есть! Я нюхом чую заначки! Готов, что угодно заложить на то, что этот пижон в какой-то из вещей тайник зашил. А у нас нет времени все швы отковыривать и проверять. Говори, гнида!

Пленник промычал что-то неразборчивое.

Ну все, достаточно. Я отвел мешающую ветку, прицелился.

Бах. Пуля влетела точнехонько в висок.

Пшек со свитером в руках повалился на бок, как куль с говном. Я перевел ствол на второго. Бах! Тот дернулся, чтобы спрятаться, но не успел. Хрена с два я с такого расстояния промахнусь. Даже в темноте. Вы так орали, что даже безрукий стрелок бы вас порешил.

Курвы, бл*ха.

Я перескочил кусты и ломанулся к привязанному. Пистолет пока в кобуру прятать не стал, мало ли, вдруг тут еще третий где-то шароежится.

— Эй, друг, ты живой? — спросил я, приподнимая разбитое в кашу лицо за подбородок.

— Сп…Спасибо, друг… — невнятно ответил незнакомец.

— Потерпи, чутка, сейчас я тебя отвяжу, — я быстро огляделся на предмет сообщников. Говорил я тихонько, почти шепотом.

Вроде никого. Эти двое вдвоем мародерствовали.

Распутывая узлы, я продолжал бросать быстрые взгляды на все вокруг. Ага, понятно. Тут дорога. Стремный такой проселок, не знаю откуда именно, но финальная точка, скорее всего, Заовражино. Этот бедолага ехал на машине один. Тут ему в колесо пальнули. Потом выволокли из машины и привязали. Отбиться он или не пытался, или просто сноровки не хватило. Кобура на поясе есть, но пустая.

Я подхватил обессилевшее тело мужика и опустил на землю.

— Да уж, отделали тебя, дружище… — сказал я. — Но ничего, сейчас водички принесу. И шину надо наложить…

Я болтал успокаивающе, а мозгом понимал, что мужик не жилец. Пара колотых ран на животе. Кости на правой ноге всмятку. Вместо правой кисти — месиво.

Вообще непонятно, как он до сих пор в сознании…

— Тебя как зовут-то, дружище? — сказал я, усаживаясь рядом так, чтобы он мог меня видеть. Не повезло тебе, мужик, кто бы ты ни был. А кто, кстати? Одежда приличная, я бы даже сказал, модная. На вид сейчас, конечно, сложно определить, как он выглядит и какого возраста, но в аккуратной бородке — серебристые волоски. Я бы сказал, что ему около сорокета что-то. На уцелевшей левой руке печатка. Странно, что не сорвали. Но, наверное, потому что не золотая.

— Василий… — прошептал он.

— Эх, Василий, чего ж тебя одного-то на ночь глядя понесло? — горько усмехнулся я. Отвинчивая крышку фляжки. На поясе у пшека висела. Понюхал. Ух… Что-то крепкое, самогон, кажись. Годится. — Глотни чутка, легче станет.

Я поднес фляжку к разбитым губам бедолаги. Жечь будет кошмарно, конечно… Хотя он в шоке, вряд ли почувствует.

Василий жадно глотал сивушное пойло.

— В Заовражино я ехал, — отдышавшись, сказал он. — Приют для детей открывать и школу… Должен был раньше приехать, но у меня машина в грязи застряла. Вот я и… А тут эти… Не жилец ведь я, да?

— Да, — кивнул я.

— Эх, судьба-злодейка… — он попытался усмехнуться, но закашлялся, изо рта хлынула кровь. Я придержал его за плечи. Дал еще глотнуть самогона. Он затих. Я даже думал, что умер. Но нет. Открыл глаза. Точнее, один. Второй был заплывшим, открыть не получалось. — Думал, вернусь на Родину. Буду делать добрые дела… А оно вот как… А тебя как звать, незнакомец?

— Саша, — ответил я.

— Спасибо хоть на том, что от зверей этих вытащил, — Василий поднял здоровую руку, нашел мою. Сжал. И… все. Искра жизни, и так едва теплившаяся в его глазу, погасла.

«Приют, говоришь…» — подумал я, и в голове появилась дикая идея.

Глава 17

Разнообразных белоэмигрантов я уже видел, конечно. Они понаехали в Псков в огромном количестве сразу же, как только фрицы его захватили. Изначально немцы на них возлагали большие надежды в деле пропаганды и борьбы с коммунистами. Идея в теории выглядела годной — привозишь тех русских, что от революции в Европу сбежали, они оболваненному красными населению насаждают европейские ценности, и местные стройными рядами начинают зиговать Великому Рейху. Вот только на практике все пошло не так. Белоэмигрантов никто особо не слушал. Более того, как только те заговаривали про возрождение императорской семьи или еще чем-то подобном, их начинали бить. Фрицы люди практичные, и быстро поняли, что пропагандный план провалился, и забили на эмигрантов болт. Некоторые из них упорхнули в более цивилизованные и менее опасные края. А часть осталась. Идейная такая. Благотворители и миссионеры. Которым изо всех сил хотелось причинить доброе несчастным обитателям России.

Похоже, Василий Горчаков был как раз из таких.

Провозился я несколько больше, чем планировал, конечно. Пока заменил пробитое колесо, пока копал яму, чтобы похоронить Василия, пока просматривал его документы и вещи…

Учился в Сорбонне, жил в Париже. Аусвайс… Не сказал бы, что мы особо похожи с этим парнем. Хорошо, что фотографии были не во всех документах. Да и по тем, что были, опознать живого человека сможет разве что тот, кто его уже видел.

Рискую, бл*ха.

Вроде бы, в Заовражино меня никто не знал. Ну, был такой, Алекс Волкофф, переводчик при графе, кто на таких внимание обращает? А вот знали ли тут Горчакова? Рассказать он мне особо ничего не успел, его записи я пролистал по-быстрому, вроде бы в дневнике не было ничего про Заовражино. По всему выходило, что он туда в первый раз едет. С резолюцией какого-то Вебера, который дозволил основать там приют для детей-сирот.

Что за Вебер, хрен знает… Какой-нибудь очередной комендант местности, на которого свалили эту обязанность в нагрузку. И он подмахнул бумаги Горчакова просто чтобы тот отстал от него со своим приютом.

«А не выдаешь ли ты желаемое за действительное, дядя Саша?» — спросил я сам себя, еще раз оглядев вещи убитого мужика. Ехал ночью на машине один. Может он сбежал? И бумаги про приют — подделка. А сам он мошенник и шпион. И на него уже везде розыск объявили.

Да не, ерунда. Я тряхнул головой. Загоняюсь на пустом месте. Ну да, риск выдавать себя за другого есть, конечно. Но так-то я и до этого не в детском садике в кошки-мышки играл. Так что…

— Бон жур, герр офицер! Подают ли в вашем заведении круассаны на завтрак? И я бы не отказался от кофе… — кривляясь, проговорил я, вспоминая, как звучит в немецком французский акцент. А вот что французский я знаю с пятого на десятое, это хреново, конечно. Хотя, я же не собираюсь этим самым Горчаковым врастать в общество. Просто покручусь, понюхаю воздух, познакомлюсь…

И сразу скипну, как только почую, что что-то идет не так. А уж на чуйку свою я никогда не жаловался, иначе не выжил бы…

* * *

— Герр офицер, вот посмотрите мои бумаги, — с жизнерадостным энтузиазмом трещал я, подсовывая на стол пожилому шарфюреру документы. — Герр Вебер высоко оценил мои идеи и отправил сюда, в Заовражино. Вы понимаете, сейчас такое время, что множество детей осталось без родителей, и если мы не возьмем на себя их воспитание, то из них вырастут настоящие волчата, шило, можно сказать, в германской заднице. Но в наших силах сделать из них полезных и прилежных граждан Великого Рейха, нужно всего лишь…

— Да подождите вы, — оборвал меня, наконец, пожилой шарфюрер, отталкивая документы. — У вас такой акцент, я даже не все понимаю. Кто вас, говорите, прислал?

— Герр Вебер, — с готовностью осклабился я. — Мой проект приюта и просветительского центра…

— Я понял, понял… — поморщился он. Мой энтузиазм явно действовал ему на нервы, потому что я оторвал его от интересной работы. И еще и заставляю заниматься какими-то левыми вопросами. — А от меня-то что нужно?

— Понимаете, герр офицер, — я подался вперед, всем своим видом излучая энтузиазм и дружелюбие. Ну истинный благотворитель, прямо. И миссионер. Строго говоря, называть шарфюрера офицером было, конечно, можно, но с большой натяжкой. Но я счел, что Василий Горчаков может и не разбираться в хитросплетениях немецких званий. — Я сначала обратился к герру Бинкеру, но он сказал, что ничего не знает и отправил меня сюда, в это здание. А тут мне первым встретился такой представительный господин, который меня выслушал, но потом куда-то ушел. И я отправился искать кого-нибудь, кто не занят и может засвидетельствовать…

— Что от меня нужно? — с явным раздражением повторил пожилой собачник. Начинает терять терпение, пора прекращать трескотню с французским акцентом.

— Да, собственно, ничего особенного, — я снова выдал улыбку на все тридцать два зуба. — Если вы выделите мне койко-место, этого будет достаточно. Остальное я сделаю сам.

— Койко-место? — нахмурился шарфюрер.

— Ну да, — покивал я. — Место, где я мог бы ночевать и питаться. Чтобы я мог спокойно заниматься беседами, организацией и поиском места под строительство. Вот тут герр Вебер написал, что…

— Я понял! — рыкнул шарфюрер. — Подождите тут!

Он встал из-за стола и вышел из кабинета. А я перевел дух и выдохнул. Кажется, прокатило. Документы болтливого француза русского происхождения никто внимательно не разглядывал. У флегматичных фрицев я своей трескотней вызывал нервное подергивание глаза и желание побыстрее от меня отделаться. Меня несколько раз футболили, пока я не добрался до шарфюрера. Но странных взглядов никто не бросал, даже издалека. Я бы заметил. Значит этого Горчакова из Сорбонны никто здесь не знает. По крайней мере, те, кто видел, не опознали.

Ф-ух.

Я прислушался. Шарфюрер возвращался с кем-то еще. Было слышно шаги, и как они тихо переговариваются. Дверь снова распахнулась.

— Анхель, ты проводишь герра Гор-ча-кофф до комнаты?

Я вскочил, расплылся в улыбке, шагнул навстречу новому фрицу и протянул руку. Изображал придурковатый энтузиазм и радость нового знакомства, а сам жадно разглядывал его лицо. Он? Или нет? Анхель — не такое уж часто встречающееся имя.

Фриц тоже оскалился в улыбке и пожал протянутую руку. Высоченный, на полголовы меня выше. На правой щеке — ветвистый шрам, бледный, давно заживший. Такие у многих немцев были. Как-то даже интересовался, откуда. Как выяснилось, к войне эти отметины не имеют никакого отношения. Это все традиции высших учебных заведений в Германии. До прихода к власти нацистов, студенты любили в свободное от угрызания гранита науки время пофехтовать на шлегерах. И оружие, и правила не подразумевали смерти участников, зато такие вот отметины оставались у многих. И смысл всего развлечения был даже не столько в том, чтобы художественно порезать соперника, сколько получить рану и не подать вида. Гитлер, вроде как, это дело запретил. Но отметины остались. Вот и у Анхеля была такая… Значит, вуз мужик заканчивал. Одет в гражданское — штаны, свитер крупной вязки, куртка. Но это ни о чем не говорило, может его шарфюрер прямо из вольера с собаками вытащил.

Следом за ними в кабинет вошла Зоннтаг. Посмотрела на меня, склонив голову, хвост ее приветливо качнулся из стороны в сторону.

— Очень приятно, Базиль Горчаков! — я потряс руку Анхеля.

— Анхель Вольфзауэр, — отозвался он, не продемонстрировав ни грамма раздражения. — Следуйте за мной.

Он зашагал по коридору к лестнице. Я улыбался и махал всем встречным. Мысленно тоже ликовал. Как удачно все сложилось! В общем-то, этот шарфюрер вообще не должен был со мной разговаривать. Его дело — собачий питомник. Но здесь в Заовражино особо никто немецкой администрацией не заморачивался, патрули по ночам деревню не кошмарили, грозное объявление про комендантский час висело, конечно, но его соблюдали не поэтому. А просто потому что света в большинстве домов не было. И еще это была просто еще одна деревня. В каждый такой вот населенный пункт ставить администрацию и патрули, никакой армии не хватит. Так что дело ограничивалось доской объявлений и изредка понаезжающими должностными лицами из Пскова. Не всегда даже немцами, чаще из коллаборантов. Или каких-нибудь эстонцев.

Анхель поднялся на второй этаж и потопал в дальнюю часть правого крыла, почти в самый конец. На моей памяти там были учебные классы, а фрицы их превратили в свое общежитие. Каждый класс разделили ширмой на две комнаты, в каждой комнате поселили по два-три человека.

— Располагайтесь вот тут, — приветливо сказал Анхель, махнув рукой в правую часть комнаты. Там стояла кровать, на ней лежал скрученный матрас. Рядом тумбочка. — Шкаф у нас общий на двоих, получается. Мой прошлый сосед три дня назад уехал в Германию, там у него дела по научной работе. Так что можете смело занимать все свободные ящики и полки, которые увидите.

— Научная работа? — спросил я, деловито оглядывая комнату. — Как интересно! А чем вы занимаетесь? Если это не очень секретно, разумеется… тогда можете послать меня к черту, и я перестану задавать вам вопросы.

— Что вы, никаких секретов, — мой сосед плюхнулся на свою кровать и вытащил из кармана портсигар. — Вы не против, если я закурю? Я занимаюсь этнографией славянских народов, а сейчас, в частности, теми культами, которые практиковали поклонение волками и собакам.

— О, надо же, а я и не знал, что такие были… — я покачал головой. — Но я большую часть жизни провел во Франции, а вернулся только сейчас. Вы же понимаете…

Кажется, я понял сарказм шарфюрера. Он поселил меня к самому большому любителю поболтать. И нелюбителю слушать. Анхель говорил самозабвенно, практически не прерываясь на паузы и не затрудняя себя ответами на вопросы или возражения.

Впрочем, меня пока все устраивало. Он болтал, а я слушал. Про свою работу он говорил вроде бы много, но скорее в общих чертах, не вдаваясь в подробности. С еще большим удовольствием рассказывал про свою семью. Про друзей и приятелей. А еще неожиданно про… Вервольфа. Оказывается, своими проделками, Красный Вервольф снова всколыхнул в немецком обществе интерес к теме волков и собак, и вдохнул жизнь в уже практически затухающий проект. Который был очень дорог ему, Анхелю Вольфзауэру.

Я слушал. Иногда поддакивал, но когда понял, что ему это не особенно-то и требуется, начал заниматься своими делами. Мы с моим соседом сходили к машине и принесли в комнату мои вещи. Под его рассказ я раскладывал их по полкам шкафа, ящиками и тумбочке. Заодно и изучил нормально, что там такое было в багаже Василия Горчакова.

Через какое-то время мне и впрямь захотелось убить болтливого немца. Очень иронично. Учитывая, что именно его и назначил в жертву Вервольфу грозный Лаврик.

«Значит это мой дед…» — думал я, разглядывая своего соседа. Похожи ли мы? Можно ли рассмотреть фамильное сходство вот сейчас, когда мы находимся рядом друг с другом?

А хрен его знает…

Если и да, то разглядеть его непросто. Анхель гладко выбрит, а я отпустил бороду.

Бл*ха, я как-то не ожидал, что моего деда вот так сходу окажется в моей жизни настолько много! Думал, что поселюсь, буду ходить по деревне, совать всюду свой нос, буду эдаким навязчивым и жизнерадостным клоуном, от которого все отмахиваются, и никто не воспринимает всерьез. Ну и присмотрюсь издалека к этому самому Анхелю. Прежде чем принять решение…

Вообще тема сотрудничества с Лавриком меня напрягала примерно как прыщ на жопе. Часть меня, та, в которой я кадровый военный, проявляла субординацию и выступала за то, чтобы приказы его выполнять. На том простом основании, что я воюю все-таки на стороне России, в смысле, СССР, конечно, а Лаврик старше меня по званию. Но весь остальной рассудок как-то не поддерживал эту идею. Лаврик может и выше меня по званию, но я, если что, из будущего. Я знаю, чем все закончится. И в этом смысле мне как-то глупо просто перевесить бремя принятия решений на другого человека, пусть даже он и не против.

— Ты говоришь по-русски? — вдруг спросил Анхель. На русском.

— Конечно, я же русский, — улыбнулся я. И затараторил побыстрее, пока Анхель не успел меня перебить. — Когда я уехал из России, мне было уже 15, так что, можно сказать, я просто вернулся домой. Поэтому я и…

— Это хорошо, значит буду практиковаться с тобой перед сном, — снова по-немецки продолжил он. — Ты ведь не против?

Я посмотрел ему в глаза и как-то засомневался в своих первоначальных выводах. В первом приближении Анхель Вольфзауэр показался мне глуповатым болтливым треплом. Сейчас я начал в этом сомневаться. Очень уж смешливый был взгляд. Будто его болтовня была… запланирована.

Черт, а ведь надо быть осторожнее! Этот тип явно меня изучает. Теперь надо под напором его болтовни не сбросить случайно свою маску.

— Герр Анхель, мне пора приниматься за работу, — я вскочил с кровати, на которую только что сел. — Вы хотите составить мне компанию? Я правильно понимаю, что вы давно в Заовражино? Будет неплохо, если вы меня познакомите с самыми важными жителями города и представите…

— Увы, мой новый друг, у меня тоже есть работа, — Анхель развел руками. — Рад был познакомиться.

И мой сосед стремительно покинул комнату, оставив меня в некотором недоумении.

Что это вообще было только что?

Моя чуйка нервно зашевелилась. Кажется, этот Анхель или не так прост, как хочет казаться. Или совсем не тот, за кого себя выдает. Он очень много говорил, но при этом не сказал, в сущности, вообще ничего. Совсем как я сегодня, пока доставал всех подряд фрицев в Заовражино. Он сказал, что он этнограф и на сдачу кинолог. Следы на лице намекают, что получил он неплохое академическое образование еще до тридцать третьего года. Носит гражданское… Может он из Абвера? Может быть, шарфюрер привел именно его не чтобы тот надоедливому и болтливому мне систему сломал, а потому что у него инструкция такая — всех новых людей просеивать через сито Анхеля. Интересно, прошел я в таком случае проверку или нет?

Я тоже двинул к выходу. Сидеть в комнате смысла не было, а подумать я и на ходу могу. Благо сейчас мне опять можно спокойно ходить по улицам, не перебегая от куста до забора, от забора до угла.

Я вышел на крыльцо, огляделся. Кроме моей машины рядом со школой стояли еще две — одна тот самый опель, который я уже видел. И лоханка. По уши грязная, будто на ней только что из болота вылезли. «А не так уж много людей в этой миссии Аненербе, — подумал я. — Человек двадцать, может… Не больше».

В этот момент дверь школы распахнулась, зацепив меня за бедро. Я отскочил в сторону, выпуская на крыльцо девушку.

— Извините, — буркнула она и принялась рыться в карманах. Достала пачку папирос, выудила оттуда одну. Долго мяла ее в пальцах. Обстоятельно так, как старый дед. Потом зажала ее в зубах и похлопала себя по бокам. Я с готовностью поднес ей зажигалку.

А девица была примечательная. Темные волосы коротко пострижены, тонкая шея в несколько рядов обмотана длинной ниткой жемчуга. Кажется, искусственного, очень уж небрежно она носит эти «бусики». Длинное черное платье с кривым каким-то подолом и бахромой пришитой в нескольких местах. Наверное, сама шила. Пыталась скопировать картинку из модного журнала, а получилось… ну… что получилось.

— Доброе утро, мадмуазель! — галантно улыбнулся я. — Меня зовут Базиль Горчаков, а как ваше имя, очаровательная незнакомка.

— Зося, — после недолгой паузы на критичное разглядывание меня с ног до головы сказала она. — Зося Бежич.

Глава 18

Зося оказалась девушкой в своем роде уникальной. Закурив папиросу и оценив мой внешний вид и французский акцент, она стала гораздо общительнее, и через минуту вставить в ее нескончаемый монолог хоть слово стало, мягко говоря, проблематично.

Так что мне пришлось узнать, что она не замужем, что сюда они с отцом, сестрой и ее дочерью переехали в тридцать седьмом по каким-то ей мало понятным причинам из Москвы. И ее это обстоятельство, ужас, как не радует, потому что раньше отце был важной фигурой, а здесь стал каким-то обычным деревенским обывателем. И ее, образованную девушку, — о ужас! — заставляют копаться в огороде и таскать воду из колодца, чтобы помыться. Еще я узнал, что она не любит коммунистов, которые довели великую страну до ужасной жизни. И очень надеется, что ее таланты и образование по достоинству оценят в более цивилизованных странах. В которые они непременно поедут, как только закончат очень важный и секретный проект, которым они сейчас занимаются.

— К сожалению, мой отец говорит, что уже слишком стар, чтобы менять родину, — заявила она, раскуривая третью папиросу. — Но я уже самостоятельная девушка, и могу принимать самостоятельные решения.

— Вам бы понравилась Сорбонна, мадемуазель Зося, — произнес я. И быстро добавил, поняв, что слово это ей не знакомо. — Это парижский университет, лучший во всей Европе. Я получал там образование после того, как моя семья эмигрировала после октябрьского мятежа.

После упоминания Парижа, ее глаза засияли, и мои акции взлетели еще выше. Она снова затарахтела о себе и своих взглядах на жизнь. А я смотрел на нее с нескрываемым восхищением. Такой редкий экземпляр, мне почти никогда такие женщины не попадались. Зося была совершеннейшая и незамутненная дура.

Ее отец был видным светилом в области ветеринарии, физиологии и еще каких-то дисциплинах. Ее сестра — психиатр и тоже ветеринар. Ее племянница — это та самая девочка, на которую фрицы делали большие ставки. А сама она не закончила медицинское образование, и когда семья ее была вынуждена покинуть Москву и скрыться в глухомани, уже год как работала гардеробщицей в театре. Но это все потому, конечно же, что система в мединституте — закостеневшая и несовременная. И недостойна ее таланта, разумеется.

Я кивал. Поддакивал. Качал головой. Изредка вставлял реплики про Париж и Францию, чтобы поддержать в девушке пыл, с которым она пыталась меня охмурить.

Но вопросы, ответы на которые были мне действительно интересны, пока не задавал. Слишком много возможных лишних ушей могут оказаться поблизости. И услышать, что приехавшему в Заовражино энтузиасту-миссионеру интересны какие-то другие вещи, кроме воспитания несчастных сироток. Успеется… Вряд ли Зося какой-то особенно ценный источник информации, зато она сама свалилась мне на голову. А в моем положении подарками судьбы не разбрасываются.

— Ах, Базиль, вы даже не представляете, как сложно работать с моими родственниками, — Зося картинно закатила глаза и сложила руки на груди. — Они такие неприспособленные к жизни, такие наивные… И из-за этого на меня ложится столько обязанностей, что мне иногда хочется просто-напросто сбежать…

— Иногда надо позаботиться о себе, а не только о других, — понимающе покивал я, взяв Зосю за руку. — Кстати, согласно последним исследованиям знаменитого французского психолога… эээ… — я понял, что ни одной фамилии, как назло, не помню, так что подставил первое, что пришло на ум. — Дю Бланманже, люди, которые ставят себя на первое место, приносят своим близким гораздо больше пользы, чем те, кто пытается прежде всего блюсти чужие интересы.

Бл*ха, какую хе*ню я несу! Даже родной двадцать первый век вспомнился. Когда на спор с приятелями соблазняешь особенно высокодуховную барышню, двинутую на идеях феминизма или, там, энергуйстве каком-нибудь. Впрочем, здесь тоже сработало. Глаза Зоси азартно заблестели, она вцепилась рукой в мои пальцы и выдохнула в лицо папиросный дым. Чуть не закашлялся. Они же с фрицами работают, могла бы и у них сигареты пострелять вместо этой сушеной лебеды или что она там курит? Но виду не подал, разумеется. Я же образованный европейский интеллигент и где-то даже аристократ.

— Вы знаете, Базиль, я с первого взгляда поняла, что мы с вами родственные души! — заявила она, швырнув окурок на землю. Как и первые два. Проигнорировав мусорку, которую дисциплинированные фрицы поставили рядом с крыльцом. — Вы единственный здесь, кто действительно меня понимает!

— Будто сама судьба свела нас здесь, — поддакнул я, положив руку ей на талию. Она прильнула ко мне, положила голову мне на плечо. Потом резко отпрянула и посмотрела мне в лицо.

— Базиль, я бы хотела показать вам свои стихи! — с огнем в глазах сказала она. — У меня, конечно, еще очень много работы на сегодня, но сделать небольшой перерыв будет очень полезно, вы же сами говорили… И этот… как его… французский психолог… Ах, я бы так хотела тоже получить образование в Париже! В этой Соброне на каком языке преподают?

— На французском, — улыбнулся я.

— Как же так? — возмутилась она. — Ведь там, должно быть, училось очень много русских эмигрантов, в прогрессивном учебном заведении давно должны были завести русских преподавателей!

— Милая Зося, с вашим талантом освоить французский язык будет проще простого, — я сжал ее плечо.

— Верно… — она тряхнула короткими волосами. — Пойдемте!

Зося ухватила меня за локоть и потащила прочь от бывшей школы.

По дороге к дому она продолжала без умолку болтать о своей исключительности, о том, как ей сложно, и как она мечтает оказаться, наконец, в тех местах, где будет по-настоящему счастлива. Каждым словом подтверждая первое впечатление, которое она на меня произвела. Да, эта девушка реально была беспросветной дурой. И являла собой наглядное подтверждение поговорки «в семье не без урода».

Благо, идти пришлось недолго — дом Бежичей был всего-то через несколько дворов от школы. Зося с решительностью бульдозера увлекла меня внутрь и усадила на стул, а сама скрылась за занавеской, заменяющей межкомнатные двери. Теперь я смог выдохнуть и осмотреться. Особым уютом тут, надо заметить, и не пахло. Обставлен дом был с утилитарным минимализмом, без всяких уютных штучек-дрючек. Стол, четыре стула, шкаф и настенные часы — вот и вся обстановка кухни-гостиной. Ну и печь еще, конечно. И две двери в разные стороны. Видимо, комнаты двух сестер. А отец семейства, по всей видимости, спал прямо тут, на полатях.

Шторка колыхнулась, и из комнаты снова появилась Зося. Теперь она накрасила губы ярко-красным и натянула на голову уродливую шляпу-горшок. В принципе, если отвлечься от того, что она говорит, то она вполне симпатичная барышня. Лицо, во всяком случае, миловидное. Грудь на мой вкус маловата, мне всегда больше нравились крепенькие барышни вроде той же Марты.

Марта… Я вспомнил свою горячую и совершенно бесстыжую немецкую любовницу, и кровь побежала по венам шустрее. Даже вдруг понял, что соскучился. Впрочем, неудивительно. В партизанском отряде я вел куда более пуританский образ жизни, чем тот, к которому привык, пока работал у графа в комендатуре.

Зося принялась декламировать что-то, но я не слушал, потому что думал о Марте. Вспомнил херес у нее дома. Диван в кабинете графа. Белую кожу. Упругие сиськи и круглую задницу. Надеюсь, со стороны Зоси это смотрелось, будто я так воодушевлен ее стихами.

—…как сыплет с неба тополиный пух, в свободном теле — свободный дух! — пафосно жестикулируя, закончила она.

— Это… потрясающе! — сказал я. — Вы невероятно талантливы, Зося, вы знаете это?

— О, мне так важно было услышать ваше мнение, — она потупила взгляд, изображая скромность.

— Мне так жаль, что вы вынуждены прятаться в этой глуши, — я встал подошел к ней и обнял, изображая смятение чувств. Скомкал ладонями скользкую ткань ее нелепого платья.

— Если бы вы знали, как мне здесь душно… — простонала она, прижимаясь ко мне. — Как бы мне хотелось вздохнуть полной грудью…

«Если бы она у тебя была», — чуть не фыркнув, подумал я, запуская руки ей под платье. Одернул себя. Если продолжу мысленно язвить, рискую заржать в самый неподходящий момент. А с такими барышнями, как эта, надо быть предельно серьезным. И пафосным.

— Я так счастлив, что вас встретил, — пробормотал я, осыпая ее шею поцелуями. Целовать ее в губы не хотелось. Потом еще помаду со всего лица оттирать. Да и курит она всякую дрянь. Значит придется слушать ее болтовню все время.

Я стянул с нее платье и отшвырнул его в сторону.

— Ах, вы должно быть, думаете про меня ужасные вещи… — бормотала она, потянувшись к пряжке моего ремня.

— Исключительно прекрасные, — прошептал ей на ухо я, подталкивая к столу. Она потянулась губами к моему лицу, но я увернулся, снова крепко прижав ее к себе. Потом быстро развернул к себе спиной и наклонил вперед.

— Может быть, в моей спальне будет удобнее? — пролепетала она.

— У меня нет сил терпеть, — сказал я, стягивая с нее трусы.

Она подалась мне навстречу, выгнулась, простонала что-то неразборчивое.

Кажется, говорила что-то еще, но я не слушал. Думал то о Марте, то о Доминике.

— Я совершенно потерял голову, — сказал я, когда все закончилось. — Это твои удивительные стихи на меня так подействовали.

Зося натянула через голову платье и смущенно посмотрела на меня.

— Базиль, мне ужасно стыдно, что я… — она смущенно смотрела в пол. Тьфу ты, бл*ха, все время забываю, что в Советском Союзе женщинам положено стыдиться, если им нравится заниматься сексом!

— Тебе совершенно нечего стыдиться, милая! — горячо заверил я. — Любовь — это самое прекрасное, что может происходить между двумя людьми. Я так хотел бы показать тебе Париж! Чтобы мы прогулялись по Елисейским полям и по живописным улочкам Монмартра…

Я плел словесные кружева, даже процитировал кого-то из французских поэтов. И теперь она смотрела на меня как загипнотизированная.

— Любовь? — повторила она. — Так ты думаешь, что… что любишь меня? — спросила она.

— С первого взгляда, милая, — беззастенчиво соврал я.

— Нам нужно чего-нибудь выпить… — сказала она и направилась к шкафу. Я перевел дух. Н-да, такое себе свидание, конечно. Надеюсь, хотя бы игра стоила свеч. И у меня получится выудить из нее хоть немножко сведений о том, чем занимаются эти Бежичи.

После третьей стопки самогона Зося перестала краснеть и смущаться. Расслабилась и опять принялась болтать без умолку. Кажется, она уже мысленно вышла за меня замуж, поселилась в моей квартире в центре Парижа и завела себе маленькую собачку с бубенчиком на ошейнике. Теперь осталось только аккуратно направить поток ее красноречия в сторону того, чем занимается ее семья.

—…отец сказал, что немцы просто дураки, — заявила она. — Самая главная их ошибка была в том, что они думали, что собаку-убийцу можно воспитать из любого щенка крупной породы. Но это не так! Мои отец и сестра уже очень давно тренируют собак-поводырей, а это, считай что, примерно то же! Вот только они берут в дело вовсе не любых щенков, там требуется очень долго и вдумчиво выбирать!

— Собак-убийц? — переспросил я.

— Ну да! — Зося схватила уже изрядно опустевшую бутылку и снова наполнила стопки. — Очень многие важные лица держат собак. И если эти собаки воспитаны определенным образом, то они по команде смогут убить хозяина. И не понадобится ни яд, ни оружие.

— Но это же довольно долго, разве нет? — спросил я, сделав вид, что пью. — Собаку нужно сначала воспитать, а потом еще как-то этому важному лицу подсунуть.

— Да нет же! — Зося нетрезво засмеялась. — Это только опыты. По-настоящему они хотят не собак дрессировать, а людей, которые смогут отдавать эти команды на расстоянии, — она наморщила лоб, пытаясь припомнить, что ей говорил отец. — Телепатия. Собачья телепатия, вот чем они занимаются.

— И насколько это успешно? — спросил я, поневоле вспоминая, разговор пожилого шарфюрера с Зиверсом по телефону. С одной стороны, звучало как какой-то бред, с другой… Ну фиг знает. Я ни разу не специалист, для меня и воспитание собаки-поводыря — это какая-то магия. Вдруг телепатическая связь человека и собаки и правда существует? Знакомые-собачники стопудово в этом уверены…

— А в Париже ведь есть модные магазины? — спросила Зося. Ей явно было не очень интересно разговаривать о делах своего отца и сестры.

— Милая, Париж — это сердце моды, — заверил я. — Мы обязательно купим тебе ворох самых красивых платьев. Кстати, тебя не потеряют на работе? Мы не слишком надолго задержались?

Я скорчил озабоченное лицо и посмотрел на часы. Зося вскочила с моих колен и принялась торопливо убирать со стола следы нашего «банкета».

Когда мы возвращались в школу, я держал ее за руку и обжигал влюбленными взглядами. Мало ли, вдруг мне понадобится от нее что-нибудь еще… Пусть считает, что наивный французский эмигрант без памяти в нее влюбился.

Когда мы вывернули из-за угла к крыльцу, она вдруг охнула, вырвала у меня свою руку и отшатнулась на «пионерское расстояние».

— Пожалуйста, сделай вид, что между нами ничего нет, — тревожно прошептала она. — Это мой жених…

Я проследил за ее взглядом.

Да ладно!

Жених, серьезно?

На крыльце стояли двое — пожилой шарфюрер и мой дед, Анхель Вольфзауэр. Вряд ли Зося собралась замуж за шарфюрера.

— О, а вот и Зося! — сказал Анхель по-русски. — Твой отец тебя потерял.

— Я… — Зося втянула голову в плечи и бросила на меня испуганный взгляд. — Я показывала Базилю дом Мигуновых.

— Зося, мне нужны записи с позавчерашнего эксперимента, — вмешался в разговор шарфюрер. — Герр Бежич сказал, что ты забирала их, чтобы перепечатать.

— Да-да, я сейчас принесу их в ваш кабинет, — пролепетала Зося и протиснулась мимо обоих фрицев в двери школы.

— Исключительно толковая девушка, — оскалившись в широкой улыбке сказал я по-немецки. Судя по тому, что с Зосей эти двое общались по-русски, знание языков в ее таланты не входит. Шарфюрер иронично фыркнул и толкнул Анхеля в бок локтем. Тот вздохнул.

— Вам повезло, что вы здесь недавно, — хохотнул шарфюрер. — Ладно, мне пора работать, а вы Анхель, дожидайтесь своего приятеля. Кстати, схожу заодно проверю, как дела на кухне. Надеюсь, наша русская повариха не собирается отравить герра штандартенфюрера своей стряпней.

«Ого, целый полкан приезжает, — подумал я, делая вид, что любуюсь окрестностями. — Надо бы глянуть, кто такой…»

Анхель устроился на скамейке, достал из кармана маленькую записную книжку и принялся ее сосредоточенно листать. Намекает, что мне неплохо бы отправиться по своим миссионерским делам. Но я сделал вид, что намеков не понимаю и продолжал топтаться на месте.

— Знаете, герр Анхель, а я ведь только здесь почувствовал свое настоящее призвание! — пафосно заявил я. — Теоретическая работа, научные диспуты и высокие кабинеты — это одно, а находиться вот здесь, в гуще жизни — это совсем другое. Легко рассуждать о воспитании детей, когда ты их не видишь…

Анхель вежливо улыбнулся одними губами. Интересно, а он вообще знает, что он жених Зоси? Или она у себя в голове все выдумала, выбрав из имеющегося ассортимента фрицев самого рослого? Хорошо бы он и правда с ней спал. Тогда ее ценность как источника нужной мне информации резко возрастает. Впрочем, если она себе все навыдумывала, то тоже неплохо. Такие вот «сталкерши» порой знают об объектах своей страсти куда больше, чем реальные любовники и любовницы.

На дороге показалась черная машина. К бывшей школе, подпрыгивая на ухабах деревенской дороги, приближался мерседес.

Глава 19

Я похлопал себя по карманам, будто что-то искал. Нахмурился, пробормотал неразборчивое, потом сделал вид, что вспомнил и направился к двери. Краем глаза наблюдая за прибытием гостя.

Дверца машины открылась, и начищенный до блеска сапог штандартенфюрера со всего маху наступил в лужу.

— Шайсе… — вместо приветствия сказал он и выпрямился во весь свой немаленький рост. Перед тем, как дверь захлопнулась, я успел его рассмотреть. На его лице выдающимися были две вещи — длинный, как клюв нос и презрительно искривленный рот. И еще он был бледным даже для немца. Практически альбинос.

— Эти дороги сводят меня с ума! — раздался приглушенный голос гостя. — Ничего нельзя заранее предсказать, каждый раз лотерея, как надолго застрянет машина в очередной грязи.

— Русские говорят, что скоро грязь замерзнет, — ответил Анхель. — Рад тебя видеть, Мартин. Ты голоден?

— Нет, — буркнул штандартенфюрер.

В коридоре раздались шаги. Я с деловитым видом покинул свой подслушивающий пост и двинул к лестнице. За этой парочкой надо бы проследить, осталось придумать, как это сделать, чтобы не вызвать подозрений. Мозолить глаза моему соседу не хотелось бы. Но сейчас светло, а деревенские улицы, не сказать, чтобы многолюдное место. В толпе хрен затеряешься.

Я заскочил в нашу с Анхелем комнату, огляделся. Взял со своей тумбочки кожаную папку. С такой штукой в руках всегда кажешься при деле, особенно на первый взгляд.

Ну что ж… Начнем играть в кошки-мышки, камрады.

Сначала Анхель повел своего друга к собачьему питомнику, который оборудовали на школьном дворе. Я засел со своей папкой в беседке и делал вид, что пишу, пока приятели общались с собакенами и болтали. Говорил, в основном, Анхель. Рассказывал про разных обитателей клеток. Всего их было тридцать две, и, кажется, про каждую Анхель что-то знал. Нескольких овчарок они забрали из псковского Шталага, щенков понатащили за конфеты деревенские мальчишки, белую болонку он сам лично подобрал на улице Пскова. Или потерялась домашняя любимица, или хозяйку увезли в Германию.

— Я думал, что у вас тут особенным образом выведенные собаки, — штандартенфюрер потрепал за ухо мохнатую черную псину.

— Для наших целей нужны очень разные собаки, — объяснил Анхель. — Как раз затем, чтобы понять, кто именно больше подходит. Понимаешь, Мартин, собаку-оружие нельзя воспитать из случайного щенка. Так может получиться разве что цирковая собака. А нам нужно совсем другое.

— И каким же образом этой цели может послужить старый пес, который всю жизнь сидел на цепи? — штандартенфюрер кивнул в сторону серого кудлатого «бобика». Тот поднял голову и звонко тявкнул.

— Понимаешь, Мартин, мы оказались в дурацком положении, — вздохнул Анхель. — Ты ведь слышал про фрау Шмидт?

— Ту, которая в Тюрингии занимается обучением собак речи? — спросил Мартин.

— Да-да, каждая собака знает, что в ее школе эрделя научили выкрикивать «Мой фюрер!» — хохотнул Анхель. — Вот только ценность проведенной там работы оказалась… гм… сомнительной.

— Я слышал, что эту собачью школу в Тюрингии курировал рейхсфюрер лично, — штандартенфюрер присел на корточки, позволив мохнатой черной собачке облизать свое лицо.

— Рейхсфюрер не может разбираться детально во всех проектах, которые курирует, — понизив голос, ответил Анхель. — Не знаю, какие у него отношения с фрау Шмидт, но мне кажется… Нет-нет, извини. Не хочу пересказывать бессмысленные сплетни. Суть в другом. Материалы этой школы оказались совершенно бесполезными для наших целей. В сущности, нам все пришлось начинать сначала. Поэтому у нас такое разнообразие пород.

— Это я понимаю… — задумчиво проговорил штандартенфюрер. — Но ведь старую собаку новым приемам не научишь.

— Зато у нее можно кое-чему научиться, — усмехнулся Анхель. — Мартин, ты в самом деле хочешь, чтобы я начал вдаваться в подробности? Мне ведь только повод дай, я могу часами об этом говорить.

— Если мне станет скучно, я тебя остановлю, — штандартенфюрер принялся трепать другую собаку.

Мне было с одной стороны любопытно, тем более, что Анхель был действительно неплохим рассказчиком. А с другой стороны, мне казалось, что я трачу время на ерунду. По приказу Лаврика я должен просто заманить Анхеля в уединенное место, прикончить и распанковать вольфсангелями и прочими мистическими знаками. И скрыться, устроив пожар. А я вместо этого слушаю про славянские мифы о псах, сопровождающих души в загробном мире, про капища, на каждом из которых есть защитный идол такого вот пса, и он единственный, который ставят не вертикально. И что пресловутый Красный Вервольф — это тоже не случайное явление. Потому что в старину у славян существовало поверье про духа-мстителя в волчьей или собачьей шкуре, который уничтожал врагов и обидчиков. Я даже преисполнился некоторой гордости за свою спонтанную выдумку, которая, оказывается, полностью соответствует древним славянским преданиям. Хотя и подумал, что эту сказочку мог сочинить какой-нибудь ехидный деревенский старикан, чтобы жути на фрицев нагнать побольше.

— Это все очень интересно, — криво усмехнулся штандартенфюрер. — Но какая связь? Я допускаю, что в русских сказках и правда есть какие-нибудь волшебные собаки или волки, но при чем здесь…

— Так это же имеет самое прямое отношение к нашей работе! — заверил Анхель. — Предки нынешних русских сейчас, конечно, утратили свой опыт, но какие-то следы до сих пор остались. И моя работа, в частности, как раз и связана с расшифровкой их методов. Вот поэтому у нас получается наладить телепатический контакт с собаками, а фрау Шмидт может только цирковые номера показывать.

— У вас? — хмыкнул штандартенфюрер.

— Ладно, будем честны, — развел руками Анхель. — Пока что успешные опыты получились только у одной русской девочки. Но результаты и впрямь обнадеживающие.

— И сколько же времени пройдет, пока вы сможете воспитать пса, который перегрызет глотку Сталину? — хохотнул штандартенфюрер.

— Ну мы ведь с тобой уже понимаем, что план стремительной войны провалился, — грустно сказал Анхель. — Я рассчитывал быть дома к Новому году… А вообще, Мартин, не тебе меня упрекать в том, что я взялся за долгий проект. Разве твоя стройка — быстрое дело?

Я навострил уши. Ага, кажется, они перешли к одному из интересующих меня вопросов!

— Ты читаешь сводки, Анхель? — фыркнул штандартенфюрер. — Ты же понимаешь, что при таком яростном сопротивлении битва за Москву продлится несколько месяцев, и неизвестно еще, с каким результатом?

Анхель промолчал.

— Вот видишь… — штандартенфюрер снова принялся трепать собачку. — По моим расчетам, пусковой бункер будет готов через три месяца. И еще через два можно будет наладить производство ракет прямо здесь, в Пскове. Так что…

— Оптимистичные расчеты, — хмыкнул Анхель.

— Реалистичные, — отрезал штандартенфюрер. — На это брошены все силы сейчас. Кроме того, герр Зиверс…

— Честно говоря, я удивлен, что он все еще здесь, — сказал Анхель.

— А по-моему, это как раз предсказуемо, — пожал плечами штандартенфюрер. — Ведь если ему удастся реализовать свои планы, то он сможет претендовать на место повыше, чем секретарь Аненербе.

Опа… Ну вот все и встало на свои места. Не зря я решил гнуть свою линию, вместо того, чтобы бездумно выполнять приказ Лаврика. Получается, что Зиверс не просто так застрял в Пскове, он уже мысленно примеряет мундир рейхсфюрера… Правда, с его усами он будет смотреться нелепо, но кого это волнует? Ведь если все пойдет по его плану, то через три месяца в сторону Москвы полетят немецкие вундервафли, что бы они там такое ни были. А если еще и затея с собаками выгорит, то…

Бл*ха, я так задумался, что даже забыл, что мне надо что-нибудь писать, чтобы смотрелось естественно!

Я уткнулся носом в бумаги, и пара фрицев-приятелей прошагала мимо меня, не обратив ровным счетом никакого внимания. Ф-ух. В принципе, если бы прицепились, я бы отболтался, конечно. Этот Базиль Горчаков в моем исполнении — то еще рассеянное трепло. Но я все равно был рад, что они прошли мимо.

Придумывать, как последовать за ними, я не стал. Собственно, я уже все услышал, что мне было нужно. Самое неприятное, что про ракетную пусковую шахту я был прав. ФАУ-2 это или нет — сейчас совершенно неважно. Важно, что из-за моего вмешательства в ход истории, эта холера здесь в принципе оказалась. И если ее достроят, то дела под Москвой могут свернуть совсем уж не туда.

Так что надо думать, как эту дрянь отсюда выкорчевать.

А собаки…

Кто его знает. К ракетам я относился куда серьезнее, чем к гипотетическим собакам-убийцам. Как-то это слишком… по-сказочному. Не бывает так. Не в том смысле, что собака не может загрызть человека. Может, да еще как! Но вот собака, которая загрызла человека, потому что такой приказ ей в голову вложила девочка-оператор… Весьма сомнительно.

Но самое важное было в другом. Теперь я знаю, кто за всем этим стоит. И для меня лично устроить на строительстве диверсию настолько масштабную, чтобы она реально затормозила или заморозила стройку, много сложнее, чем обеспечить одному щеголеватому типу передозировку свинца в организме… Зиверса, конечно, охраняют. Ведет он себя осторожно. Но это преодолимые трудности. Особенно если я сумею снова вернуться в Псков. Легально.

Я немного покрутил эту мысль в голове, пока с деловитым видом вышагивал по деревенской улице, перескакивая лужи. Но отложил пока. С кондачка такие вещи не решаются, а мне еще нужно активно поиграть роль этого эмигранта-миссионера. Хотя бы на уровне «много болтаю по теме приюта».

Следующие несколько часов я потратил на хождение по деревенским дворам. Правда, вместо того, чтобы втирать местным жителям про приют и воспитание беспризорников в духе поклонения Великому Рейху, я просто расспрашивал их про жизнь, сочувствовал и сопереживал. Смотрел в лица людей, слушал их истории.

Где-то меня даже на порог не пускали. Где-то зазывали на чай. Правда, без сладостей. Особыми разносолами здесь теперь не пахло. Заовражинцы не жаловались и не ныли. Те, кого удавалось разговорить, рассказывали, одинаковые, в сущности, истории.

Чтобы еще раз напомнить самому себе, с кем я имею дело. А то я так долго смотрел на фрицев, играющих с собаками, что даже начал сомневаться, действительно ли я смогу выполнить приказ Лаврика и прирезать собственного деда. Чушь, конечно. Даже если этот Анхель и правда биологический отец моего отца, то что это меняет? Я никогда его не знал, впервые в жизни увидел чуть ли не вчера.

Тут другое. Приятели Анхель и Мартин играли с собаками. И вот это, бл*ха, совершенно в голове и не укладывалось почему-то. Ну да, я слышал, что собак фрицы любят больше, чем людей. Анекдот даже вспомнился. «Здравствуйте, я хочу записаться в СС». «Вам нужно убить семь евреев и одного кота». «А кота-то за что⁈» «Вы приняты!»

На самом деле, я не собирался ходить по деревне так долго. Хотел просто обозначить, что вот, мол, я работаю. Решаю вопросики, занимаюсь организацией. Но как-то… втянулся. И даже не заметил, как наступил вечер.

Пока был ребенком, я очень много времени провел в этой деревне. Знал, можно сказать, каждый закоулок, и все окрестные овраги облазил с пацанами. И отлично помнил, что в том доме с голубыми стенами и забавным жестяным петухом над воротами живет баба Шура. К ней очень здорово заходить просить воды. Потому что кроме воды она обязательно норовила сунуть какую-нибудь вкусняшку. Сейчас стены ее дома тоже были голубыми. Только вот бабушкой она еще не была. А была кокетливой дамочкой, с уложенной вокруг головы русой косой. Узнать в этой сочной женщине согбенную старушку с надтрестнутым голосом было, мягко говоря, непросто.

Я переходил от дома к дому, обещая себе, что «вот еще один, и все». Но шел дальше. От дома Пермяковых, где в восьмидесятых жил Борька, один из моих закадычных приятелей, а на стене в рамке висел портрет колоритного деда с бородой лопатой. Только сейчас там не было Борьки и его строгой мамы, а хозяйничал тот самый дед с портрета. Борька рассказывал, что он погиб в сорок третьем. Но сейчас был еще жив и довольно бодро ковылял на деревянной ноге. Потом я переходил к дому Оленевых, в котором когда-то жила, точнее будет жить, Катя, моя первая детская любовь. Даже сердце екнуло, когда я увидел копающуюся в палисаднике светловолосую девчонку. Показалось, что это она. Нет, конечно. Просто Катя из моего детства была очень похожа на свою маму.

Вот так я и ходил. По знакомым-незнакомым местам. И смотрел на людей, чьи портреты до этого видел только на надгробиях на местном кладбище.

Опомнился, только когда почти стемнело. И поплелся в растрепанных чувствах обратно к бывшей школе.

Может, зря я затеял это внедрение? Может, надо было выполнить все, как сказал Лаврик, вернуться обратно в отряд и забыть? А то черт знает, что… Глаза на мокром месте, как девчонка расчувствовался от нахлынувших воспоминаний.

Опа…

Я замер, не успев вырулить из-за угла.

Впереди были звуки какой-то возни. Смачная плюха, чей-то сдавленный стон. Потом тихий голос:

— Тихо ты, тащи лучше сюда мешок…

— А ежели он заорет?

— Не заорет, я его вырубил. Тащи мешок, говорю!

— Да сейчас… Тут он где-то был, темно же…

— Зачем ты его на землю бросил, остолоп⁈ Ничего тебе доверить нельзя!

— Вот он, вот!

Снова возня, хруст веток, будто что-то громоздкое протаскивают сквозь кусты.

— Тяжелый, гад…

— Откормленный, падла. На наших харчах. Но ничего… За все поквитаемся.

— А ежели узнают?

— Не будешь болтать, и не узнают. Давай, взяли!

Я осторожно выглянул. Так и есть. Два темных силуэта волокут что-то большое и тяжелое. Это что они такое удумали?

Я подождал, когда парочка злоумышленников отойдет на безопасное расстояние и бесшумно скользнул вдоль кустов за ними. Ох, неаккуратно работают, деятели! Переругиваются вполголоса, тело тащат волоком, приминая кусты и траву.

Что это они такое задумали, интересно? Судя по голосам, один старый, другой молодой.

Притормозили рядом с рельсами. Попререкались немножко, пока решали, как ловчее через них бесчувственное тело перетащить.

Решились. Полезли на насыпь чуть ли не по-пластунски, разок упустили свою жертву, и фриц съехал по гравию обратно вниз. Матюгнулись, снова поволокли.

С третьего раза у них получилось.

В лесу они повели себя смелее. Перестали шептать и плестись гусиным шагом. Взвалили тело к себе на плечи и потащились куда-то вглубь по едва заметной тропинке. Вроде были в той стороне какие-то развалины. Не то коровник дореволюционный, не то недострой какой-то. Мы с пацанами их исследовали, но признали скучными. А вот эти двое, похоже, считали иначе.

— Сюда заноси. Да осторожнее ты…

— А то, что? Голова ему все равно уже не понадобится.

— Не хочу, чтобы он раньше времени скопытился.

— А ежели он в себя не придет?

— Придет. Я тут припас кой-чего на этот случай… Веревку давай!

— Так у тебя же веревка!

— Как у меня? Я точно помню, что тебе ее отдавал!

— Ничего ты мне не отдавал, мешок только.

— А веревка в мешке… Тьфу ты, пропасть… Давай мешок стаскивай…

— Вас ис дас…

— Ааа, стой, гнида!

Бум, хрясь! Что-то тяжелое впечаталось в череп. Треск веток.

— Помер, кажись… Ты ему голову проломил.

— Да и черт с ним! Давай сюда его подтащим, тут место ровнее.

— Вот веревка!

— Да на что она теперь⁈ Укладывай давай! Руку, руку вот эдак вот вытяни! Да не вверх, а вбок, вот, смотри, как я делаю!

— На нем же еще знаки надо будет какие-то рисовать?

— У меня бумажка есть с собой. Вот тут вот… Эх, не видно ни зги! Спички есть? Подсветить надобно.

— Фонарик подойдет? — вполголоса спросил я.

Глава 20

— Да не ори ты, придурок, всю деревню перебудишь, — я удерживал пацана на вытянутой руке, тот орал и нелепо размахивал руками. Типа ударить пытался, но не дотягивался.

— Пусти, гад фашистский! — орал он.

— Тихо ты! — шикнул я и вполголоса обратился в темноту, куда кувырком укатился второй, старый. — Эй, мужик! Выходи давай, я свой. Не трону!

— Да какой же ты свой, коли я видел, как ты франтом по улице расхаживал⁈ — раздалось из темноты.

— Эх ты, вроде взрослый дядя, а не знаешь, что бывают разведчики, — хохотнул я. Ухватил все еще вырывающегося парня за руку, скрутил. Ну как, скрутил, скорее обнял крепко, чтобы тот трепыхаться перестал.

Пацан был молодой и очень тощий, просто кожа да кости.

— Ты книжки про шпионов читал? — сказал я.

— А чем докажешь, что ты шпион? — требовательно вопросил старый. — У меня тут ружжо! Пристрелю в случае чего!

— Ага, два ружья… — буркнул я. — Да выходи давай! Вы чуть вольфсангель в другую сторону не нарисовали.

— Чего не нарисовали? — кусты затрещали, и я тут же направил в ту сторону фонарик.

— Доброй ночи, отец, — ухмыльнулся я. — Вы же тут, как я смотрю, этого фрица как жертву вервольфа собирались расписать.

— Да не свети ты в глаза, — ворчливо сказал дед, прикрывая лицо растопыренной ладонью. — А ежели и так, то тебе-то что за дело?

— С умом надо подражать, — я оглядел собеседника. Сухощавый старикан, из путаницы морщин высовывается крючковатый нос. Серая роба, под ней тельняшка, на которой дыр больше, чем полосок. И сквозь дыры просвечивают линялые синие узоры на коже. О, а дедок-то, похоже, сиделец. Вот почему он так ловко свалил. Прямо-таки щучкой нырнул, как мастер спорта по прыжкам в кусты. А пацан замешкался, так что я его успел ухватить за загривок.

— Это чегой-то? — прищурился дед.

— А тогой-то! — фыркнул я и заглянул в лицо парнишке. — Если отпущу, кидаться на меня не будешь, воин?

— Неа, — тот помотал головой.

Я разжал руки, и пацан немедленно кинулся к деду.

— Головой-то подумай, — сказал я. — Фрицы убитых Вервольфом уже много находили, знают, как он убивает. А если найдут этого с совсем другими знаками, как думаешь, быстро поймут, что это не вервольфа рук дело, а?

— Ну… это… — замялся дед. — Я вроде все точно скопировал, мне Данила мамой клялся, что точно так все и выглядит.

— А теперь еще немного подумай, — жестко сказал я. — Когда фрицы своего убитого находят, дальше что происходит?

— Так я же и кумекал, что ежели решат, что вервольф это, то никого не тронут, — дед всплеснул руками.

— Это ты правильно подумал, — кивнул я. — Вот только вольфсангель рисуется в противоположную сторону. Вот так, смотри.

Я присел рядом с распластанным телом немца и быстрым росчерком нацарапал у него на лбу вольфсангель.

— Теперь надо вот так… — я распорол гимнастерку на его груди, изобразил три следа от когтей. На правой ладони начертил руну «уруз» — символ неудержимой силы, а на левой — «хагалаз», в смысле смерть и разрушение. Вспомнил инструкции Лаврика, вздохнул. Посмотрел на парочку, завороженно наблюдающую за моими действиями. Нет уж, достаточно. Хватит и этого, вот разве что…

— Эй, пацан, прутиков не нарвешь? — сказал я. — Корону этому фрицу надо сплести.

Парень дрожащими руками потянулся к голым веткам кустов. Принялся их нервно дергать.

— Так это ты что ли Вервольф и есть? — выдохнул дед.

— Да неважно, — отмахнулся я. — Вервольф — это, знаешь ли, сказочный персонаж. Вот пусть и дальше живет в сказках.

— Вввот, я наломал… — пацан протянул мне веник из тонких голых прутиков. Ага, как там Злата их сплетала? Бл*ха, у нее всегда ловчее, чем у меня получалось.

— А вы этого фрица просто так убили, потому что враг? — спросил я, скручивая непослушные ветки в подобие треугольной короны. — Или он лично вам чем-то насолил?

— Да нешто повод нужен? — обиделся дед. Но по лицу было заметно, что как-то он… лукавит. Не договаривает. Суетливо руками начал теребить свою робу.

— Да ладно, выкладывай давай, что тут творится! — я натянул на лицо лыбу во все тридцать два зуба.

— А чего они к нашему кладбищу лезут? — буркнул дед и отвернулся.

— Ну-ну, продолжай, чего замолк? — подначил я его. — Что за кладбище?

— Да как в тот раз сюда приехал тот франтоватый, в усиках, — сказал пацан. — Охраны тьма у него, ходил такой важный, распоряжался.

Раскручивать их пришлось в час по чайной ложке, но в конце коцов картинка сложилась. Франтоватый хрен с усиками — это, как я понял, Зиверс. Приехал в Заовражино в первый раз еще когда граф был жив. Был со всеми сладко-вежлив и предупредителен, его охрана детишек конфетами угощала, а сам он привязывался к самым старым жителям и выспрашивал про старое кладбище. Пока кто-то, наконец, не проговорился, где оно. Там уже давно никого не хоронили, оно было уже лет сто, как заброшено. И уже после этого сюда приехали и аненербевцы со своими собаками, и другие фрицы. И вот эти другие принялись это кладбище активно раскапывать и доставать оттуда скелеты. Аккуратно так, чтобы ни одной косточки не потерять. Извлекут из земли, отмоют, выложат ровненько. Потом приезжал Зиверс, выбирал, какие скелеты забирает, а остальные скидывали в отвал, как мусор.

И это дело очень не понравилось старожилам. Правда, поделать они ничего не могли. Собирались иногда в ночи тайно, бухтели, ворчали, но на протесты не решались. Страшно было, что перестанут с ними нянькаться, и устроят погром и резню, как в других деревнях. Слухи-то доходили. А иногда и не слухи, а кое-кто из выживших в Заовражино укрылся.

Вот только старому сидельцу все это было поперек совести. На том кладбище вся его родня была похоронена, хоть и табличек на сохранилось. Останавливаться фрицы явно не собирались. Понятно же, что пока всех мертвецов не выкопают, кладбище в покое не оставят.

— Н-да, дела… — я покачал головой. — А зачем ему скелеты?

— Коллекцию какую-то собирает, — огрызнулся дед.

— Уважаю, — покивал я. — что не смог ты, сложа руки сидеть, сам такой. А теперь что думаешь?

— Да, думаю, может если труп главного копателя найдут вервольфом загрызенный, может одумаются… — вздохнул дед.

— Может и одумаются… — эхом повторил я, потом поднялся на ноги. — Так, ребятушки, пора нам с вами разбегаться, и так засиделись тут в темноте.

— А зовут-то тебя как? — встрепенулся дед.

— Меня, отец, не зовут, я сам прихожу, — сказал я. — Ну и меньше знаешь, крепче спишь, так ведь?

Я сделал шаг в темноту, оставив парочку диверсантов хлопать глазами и перешептываться. Эти двое вряд ли меня выдадут. Разве что разболтают, что жертву вервольфа им помогал подделывать настоящий Красный Вервольф, слухи доползут до фрицев, и те их сграбастают и с пристрастием допросят.

Но, надеюсь, до этого не дойдет.

Тем более, что задерживаться надолго я в Заовражино не собирался. Еще денек-другой сведения пособираю, и пора и честь знать. Дела не ждут, пусковой бункер этот еще долбанный надо придумать, как из строя вывести. Точнее, сделать так, чтобы в строй он никогда и не запустился.

А собаки…

А что, в конце концов, собаки?

Не мог я себя заставить всерьез поверить, что получится у них в ближайшем будущем воспитать настоящих собак-убийц, которые смогут как-то переломить ход истории.

Странно, конечно, что эта навязчивая мысль меня все никак не отпускает.

Я тряхнул головой, пытаясь ее отогнать. И вместо этого придумать какую-нибудь удивительную историю, которую я Анхелю расскажу. На тему, где это его сосед по комнате шлялся половину ночи.

Можно сказать, что встретил любовь всей жизни и полночи с ней романтично прогуливался. Хотя так себе погода для прогулок. Лучше уж на сеновале валялся, правдоподобнее будет. И подробности пикантные проще рассказать, опять же. А имя девушки можно и не называть, я ведь джентльмен, и все такое. Хотя какой еще джентльмен, я же в Сорбонне учился. Тогда получается, что настоящий мсье. Бл*ха, звучит как-то по-дурацки.

Я тихонько засмеялся.

Но вернее всего будет сказать, что забрел в один дом, там на меня насели пенсионеры с самогоном, и мы там полночи спорили о воспитании подрастающего поколения и прочих философских вопросах. Только тогда нужно обеспечить себе сивушный запах. Кстати, не так уж и сложно. Надо только к Марье заглянуть, она вряд ли самогона пожалеет. На благое-то дело.

И я почти уже повернул в сторону дома яшкиной близкой подруги пышных форм и сурового нрава. Но не сдвинулся с места. Замер и присел рядом с забором.

Какая богатая на события ночь, однако.

Это еще что за тени такие в ночи?

На фоне светлой стены дома промелькнул силуэт высокого мужчины. Он скрылся за углом и присел. Послышался свистящий шепот, но что именно говорилось — не разобрал. Ага, вот еще один! Башка из кустов высунулась, а потом спряталась. Третий пробежал следом за первым.

Снова шу-шу-шу, потом коротко взлаяла собака, но быстро замолчала.

Надеюсь не прирезали псинку.

От забора, совсем рядом со мной, отделилась еще одна фигура. Крадучись, пересек двор и встал рядом с дверью. Странно. Форма немецкая. Зачем бы фрицам окружать дом Бежичей?

Опять шепот.

Я изо всех сил напряг уши, чтобы разобрать, что они там говорят. И отчетливо услышал только слова «курва!»

Да ладно? Пшеки? Какого хрена они забыли в Заовражино? Никакого золота здесь нет, а у них вроде на уме только оно.

Но что бы они там не затеяли, вряд ли это что-то хорошее.

Так, соберись, дядя Саша! Похоже, сейчас придется драться. Своих я не убиваю, но насчет этих пшеков такого уговора не было. Беспредельщики сраные.

Я, пригнувшись, пробежал вдоль калитки и нырнул в куст черемухи. Высунул оттуда голову под прикрытием веток. Голые ветки — такое себе прикрытие, конечно, но по ночному времени не заметят.

В первую очередь, сколько их.

Так. Трое рядом с домом. Один вон в тех кустах. И если бы я планировал учинить какую-то диверсию, то вон за тем столбом поставил бы соглядатая. Чтобы следил, как бы со стороны школы кто не появился.

Вот с того места я и начну. А если там никого, то следующим будешь ты, подкустовный выползень.

Я скользнул рукой за голенище и вынул заточку.

Задумался ненадолго. Может просто тревогу поднять? Тогда сбежится немецкая охрана, и с этих пшеков нацистскую форму вместе с кожей снимут.

А, успеется! Азарт уже защекотал кончики пальцев, так что я переместился вдоль забора и затаил дыхание. Точняк, есть кто-то возле столба! Прижался к нему, как к родной мамочке, чтобы не разглядеть было. Но головой крутит. То в одну сторону посмотрит, то в другую.

Двигался я синхронно с его подбородком. Как только он начал поворачиваться в противоположную от меня сторону, я прыгнул и нанес удар в шею. Заорать он не успел, только рот раззявил.

— Вот курва, ты хотел сказать? — злорадно прошептал я. — Минус один.

Я осторожно опустил тело на землю, и мертвый пшек свернулся вокруг столба каралькой.

А я снова нырнул под укрытие кустов рядом с забором.

Три-два-один. Ну что, отряд не заметил потери бойца?

Я прислушался. Кипиш не поднялся, кусты не трещали. Чисто снял, молодец дядя Саша!

Теперь тот, что в кустах. К нему подобраться бесшумно будет труднее, какая-нибудь ветка обязательно треснет, паскуда. Ну да ладно.

Что там творят остальные трое?

Бл*ха, кто-то уже в дом пролез, дверь приоткрыта! А остальные двое где?

Ага, вон там, зарраза! У окна притаились. Один со ставнями возится, другой на корточках рядом сидит. Спальня не Зоси, а… Как же вторую сестру-то зовут?

Надо их тоже кончать, чем меньше врагов разом, тем лучше.

Главное, чтобы тот, кто в доме не услышал.

Я приготовился к броску и краем глаза заметил движение слева.

Кто-то еще?

Или показалось?

Ничего…

Башка пшека в немецкой фуражке высунулась из кустов на расстоянии вытянутой руки от меня. Вот и умница, иди к папочке, пшек сраный!

Я ухватил его за шею и рванул. Тот издал хрюкающий звук, задергался, грохнул кулаком по забору.

Хрясь!

Шейные позвонки хрустнули, и тело мешком повалилось в кусты. С оглушительным хрустом!

— Тише ты, курррва! — раздалось от дома.

— Все-все, молчу, — прошептал я и перемахнул через невысокий забор.

Минус два. Еще двое и один в доме.

Секунда на выдох — и вперед, пока они не опомнились.

Тот, что сидел на корточках, успел меня заметить и даже открыл рот, чтобы второго предупредить, но тут мой нож воткнулся в его горло. Он забулькал, схватился за шею и повалился на бок. А я уже взмыл на ноги и прикончил второго.

Готово.

Так, теперь тот, что в доме.

Стоп.

Он возился со ставнями, значит зачем-то ему нужно открытое окно. Тот, что внутри, сразу не сообразит, что открыл ему не сообщник.

Так, что там со ставнями?

Я подцепил пальцами крючок, даванул вверх. Сука, неподатливый какой! Понятно, что он так долго провозился…

Я привалился к ставне плечом, крючок звякнул и вывалился из петли. Я осторожно приоткрыл ставню.

Изнутри раздался шепот. Да уж, они и вслух-то шипят так, что хрен разберешь, а уж шепот понять…

— Тсумай дифчина, — повторил голос из дома шепотом. Руки передали через подоконник что-то завернутое в одеяло.

— Ааааа! — раздался женский вопль из дома.

Я быстро перехватил то, что передавал мне пшек. Сверток зашевелился и захныкал. Ну как, сверток! В темноте было непонятно, какого размера этот предмет, а когда я его на руки взял, то собразил, что это. Точнее, кто это. Девчонка Бежич!

— Курва! — раздалось изнутри дома. Потом два выстрела дуплетом. И дикий вопль.

Девочка на моих руках громко заплакала.

— Тихо, милая, все хорошо! — сказал я, прижимая ребенка к себе.

— Руки вверх! — раздался из окна голос Бежича-старшего. И высунулось дуло двустволки.

— Я свой, герр Бежич, — сказал я. — Посмотрите вот сюда, вниз.

— Отпусти девочку, подонок! — прорычал он.

Но в окно выглянул. Увидел два мертвых тела. Еще несколько секунд подержал меня на прицеле, потом опустил ружье.

— Возьмите внучку, она перепугалась, — я шагнул к окну и посадил девочку в одеяле на подоконник. От школы уже слышался топот ног и немецкая речь.

Бежич-старший поднял девочку на руки, и они оба скрылись в доме.

Ф-ух. Бежать уже поздно. Бежич меня узнал, значит отмазаться, что я ни причем, а девочку спас какой-то неизвестный благодетель не получится. Ладно, навру что-нибудь.

Надо только вид принять лихой и придурковатый. Отболтаюсь.

Уклониться я успел каким-то чудом. Почти звериным чутьем. Я прянул в сторону, ударившись локтем об открытый ставень, и мимо уха просвистел нож. Я перехватил руку, вывернул.

Какое тонкое запястье…

— Кто ты такой, курва? — прошипел женский голос.

Глава 21

Твою мать. Твою мать! Твою ж мать… Я замешкался буквально на какую-то долю секунды! Ослабил хватку лишь едва-едва.

И тут же тонкое запястье выскользнуло из руки, а из глаз посыпались искры от дикой боли. В теории, где-то существуют мужики, способные втягивать яйца. Слышал легенды, что какие-то тибетские йоги так могут. Но я ни разу не тибетец, и даже не йог. Так что получив со всего маху коленом в пах, поступил как и любой другой мужик. Скрючился, и хорошо хоть не заорал. Глаза в прорезях маски сверкнули яростной ненавистью. Доминика меня узнала, несмотря на бороду. Ее рука судорожно пыталась нашарить выпавший нож.

Потом взгляд ее метнулся в сторону школы, от которой доносились звуки топота приближающихся шагов. И крики «Хальт!»

Она взмыла на ноги. Опять же за долю секунды до того, как я смог разогнуться и попытаться ее схватить. И стремительной тенью метнулась к кустам.

Во дворе стало тесно от набежавших фрицев. В меня уткнулось дуло винтовки. Я поднял руки вверх и забормотал:

— Нет-нет, не стреляйте! Я Базиль Горчаков!

— Он нас спас, не стреляйте! — по-русски сказал из окна старший Бежич. Все еще прижимающий к себе девочку.

Я хотел крикнуть, чтобы они догнали Доминику, но заткнулся. Сознание ожгла одна единственная мысль — она меня узнала. Если ее не убьют, а начнут допрашивать, Доминика уж точно не станет молчать на мой счет. И тогда…

Тогда не будет ничего хорошего. Кто я такой точно, она не знает, но для фрицев достаточно будет и того, что я никакой не Базиль Горчаков.

Так что я заткнулся и молча принялся отряхивать с одежды налипший, пока я прыгал по кустам, мусор.

Целиться в меня перестали, но гауптман сверлил меня цепким взглядом. Пока остальные фрицы торопливо деловито обшаривали периметр.

Через несколько минут напряженной игры в гляделки, к гауптману подскочил один и доложил, что они нашли еще два трупа.

— Заходите в дом, — приказал мне гауптман, мотнув головой.

Мы сидели в уже знакомой мне гостиной Бежичей. Старший Бежич, обе его дочери и девочка. Разговаривать нам не запретили, так что я узнал, что отца зовут Богдан Львович, а вторую сестру — Эмилия. Зося подчеркнуто не смотрела в мою сторону, хотя когда проходила мимо, чтобы сесть на стул, на пару секунд прижалась бедром к моему плечу.

— Я возвращался к себе и заметил какое-то движение вокруг дома, — с простодушным лицом рассказывал я. — Сначала меня сбила с толку их форма, и я даже почти окликнул одного из солдат. Но они вели себя слишком подозрительно, так что я затаился, чтобы подслушать. Они разговаривали по-польски. И планировали проникнуть в дом. Я понял, что им надо помешать и быстро. А если я попытаюсь поднять тревогу, то тот, кто уже проник в дом, может причинить вред уважаемым Бежичам.

Гауптман вошел где-то на середине моего рассказа и слушал, привалившись к дверному косяку.

— Ты убил четверых, — отрывисто сказал он на немецком. Но судя по выражению его лица, мой русский он тоже неплохо понимал. — Они что, не сопротивлялись?

— Я умею убивать, герр гауптман, — с тем же простодушным выражением лица сказал я. — Я восемь лет служил во Французском Индокитае.

Гауптман сверлил меня взглядом, как будто пытался залезть под череп. Я не отводил глаза, всем своим видом изображая предельную честность. На самом деле я ступил прямо-таки на тонкий лед. Про Французский Индокитай я знал хрен да маленько. Только то, что он был, и в нем все время была масса каких-то проблем, восстаний и войнушек в джунглях. Если вдруг он возьмется придирчиво копать, выспрашивать мое звание, награды и еще какие-нибудь подробности, тут-то я и засыплюсь на все деньги. Потому что я понятия не имел, как там что называлось, и чем вообще в эти годы была славна французская армия. Надежда была только на то, что немцы чертовски редко изучают чужую историю и чужие языки.

Сработало. Гауптман едва заметно кивнул и расслабился. Полез в карман за портсигаром, потом услышал голоса во дворе, и вышел наружу. А его место занял другой фриц. Который уже ни о чем не спрашивал, просто стоял и таращился.

— Мы ведь вас так и не поблагодарили, — сказала Эмилия. Это были первые слова, которые я от нее услышал. Она держала девочку на коленях, прижимая к себе. Эмилия Бежич на свою сестру была совершенно непохожа. Она была значительно выше, светлые волосы заплетены в две косы. Лицо открытое, черты лица резкие, как у какой-нибудь валькирии. Этакая идеальная модель для советской женщины-ученого. — Вы спасли мою дочь, спасибо вам огромное. Вы рисковали своей жизнью за чужого ребенка.

— Сделал, что мог, — ответил я. — В тяжелые времена каждый должен делать добрые дела.

На лицо Эмилии набежала тень, в глазах мелькнула горечь и боль. Она явно хотела что-то сказать, но бросила быстрый взгляд на стоящего в дверях фрица и промолчала. Опустила глаза. Потом снова посмотрела на меня.

— Знаете, давайте я вскипячу чай, — она встала, посадила девочку на свой стул и принялась хлопотать по хозяйству. Поставила примус, зачерпнула из бака воды ковшиком, наполнила кособокий чайник. Руки ее действовали уверенно и споро. Лицо стало безмятежно-непроницаемым.

«Это ее доспехи, — подумал я. — Чтобы не сойти с ума, она занимает руки. Пока руки работают, страшные мысли отступают…»

Я посмотрел на девочку. Она сонно улыбалась, терла глаза. Кажется, она даже испугаться толком не успела. А еще она была очень похожа на свою мать. Светлые волосы в косичках, здоровенные ясные глазищи, чеканные черты лица. «Вот значит ты какая, маленькая звездочка Аненербе», — подумал я.

«Пора уходить из Заовражино», — думал я, когда суета закончилась, и гауптман дозволил всем разойтись спать. Где-то тут по соседству бродит разъяренная Доминика, которая может меня рассекретить буквально одним движением. Но до школы я шел в сопровождении фрицев, в самом помещении усилили охрану, врубили освещение и снаружи тоже выставили часовых. Не то, чтобы непреодолимое препятствие, но прорываться с боем не хотелось бы.

Так что я с относительно спокойной душой лег спать, резонно подумав, что сон на нормальной кровати и в теплом помещении сейчас такая роскошь, которой нужно пользоваться при любом удобном случае.

Проснувшись, я обнаружил, что Анхель свою койку уже покинул. В отдохнувших мозгах созрел план. Сейчас я позавтракаю, сделаю вид, что пошел смотреть подходящее место, потом вернусь и сообщу, что мне надо съездить в Псков на согласование суммы и договориться о поставках стройматериалов. Сяду на машину и свалю. А дальше — все как обычно. Чтобы выполнить задание Лаврика, необязательно быть внедренным агентом. Воспользуюсь партизанскими методами.

Но планы пошли по бороде. Я спустился в столовую, получил свою порцию каши, колбасок и кофе. Сел за стол, почти напевая от предвкушения. Как же все-таки начинаешь ценить простые удовольствия, когда их лишаешься!

И тут на соседний стул плюхнулся Анхель.

— Герр Базиль, у меня появилась отличная идея, — сказал он. — Ты как-то скептически был настроен к нашим экспериментам с собаками, как насчет посмотреть, как это все происходит? Уверяю тебя, ты будешь удивлен!

— Вообще-то я собирался сегодня заняться своей работой, — сказал я. — Мне нужно посмотреть несколько подходящих помещений, и…

— А ты слышал, что утром нашли еще одну жертву вервольфа? — вполголоса спросил он.

— Эээ… Нет, — оторопело пробормотал я и сунул в рот кусок хлеба, чтобы придать лицу более идиотское выражение.

— Взялись прочесывать местность после твоих героических подвигов, — усмехнулся он. — И наткнулись… Я Ганса предупреждал, чтобы он в одиночку не ходил. И тебе тоже не стоит ходить в одиночку.

— Так я же… — попытался возразить я.

— Это не просьба, герр Базиль, это приказ, — Анхель усмехнулся. В глазах его опять мелькнуло… нечто. Я под колпаком? Анхель меня подозревает и намерен вывести на чистую воду? Или действительно пока я спал, отдали такой приказ? В принципе, ничего удивительного. Но блин…

— Помещения для беспризорников подождут, — Анхель похлопал меня по плечу. — Доедай, и идем в питомник. Тебе понравится, правда!

— Яволь, герр Анхель, — я незаметно вздохнул. С одной стороны, мне было даже интересно, посмотреть, что там делает маленькая Милена с собаками такого, что Аненербе встало на уши. С другой — каждый лишний час в образе Базиля Горчакова грозит мне массой неприятностей, типа очень близкого общения с дознавателями. Сами собой как-то вспомнились псковские застенки на бывшей улице Ленина.

Я тряхнул головой, отгоняя от себя призрачный допрос. Внутренний голос отвесил мне оплеуху: «Рановато ты начал дергаться. Что, нервы ни к черту, дядя Саша?»

Я активно заработал ложкой, запивая кашу дрянным кофе. Но даже дрянной кофе лучше никакого.

Доел и поднялся. Анхель, терпеливо меня дожидавшийся, тоже встал. «Ну что ж, получается, сегодня я проведу время с дедом», — мысленно усмехнулся я.

Милена деловито прошлась мимо клеток с собаками. Лицо стргое, руки заложила за спину. Как взрослая, прямо. Шарфюрер и Богдан Львович молча стояли в стороне и ждали.

Как мне объяснили, суть сегодняшнего эксперимента такая — девочка выбирает собаку-партнера, но задания выдает шарфюрер, она заранее не знает, что им придется делать. А наблюдателям при этом позволялось разговаривать и даже отвлекать девочку. Но не в самом начале. Так что сейчас мы просто сидели в сторонке и молчали.

Девочка еще раз прошлась мимо клеток. Все собаки прыгали и радостно поскуливали. Кажется, что каждая мечтала поиграть с Миленой. Наконец она остановилась.

— Шатци! — звонко сказала она, ткнув пальцем в лобастую немецкую овчарку.

Шарфюрер отпер клетку, девочка радостно взвизгнула, снова став похожей на ребенка, и бросилась обниматься с собакой. Которая немедленно поставила свои лапищи ей на плечи и облизала лицо. Прямо не грозный охранник концлагерей, а уютная домашняя болонка.

— Мы готовы! — сказала она, почесывая овчарку за ухом.

— Зер гут, — шарфюрер кивнул и пристегнул к ошейнику собаки поводок.

Первая задача была очень простая и больше была похожа на цирковой номер. Девочка сидела напротив собаки. Перед собакой в ряд лежало десять карточек с разными фигурами — квадрат, круг, треугольник, овал. Перед девочкой стоял ассистент, который показывал ей карточку. Потом девочка смотрела на собаку, и Шатци должна была выбрать нужную из ряда тех, что лежали перед ней.

Справились они без единой ошибки. Чем вызвали одобрительные хлопки всех зрителей. Кроме нас тут было еще человек восемь.

Вторая задача была сложнее. Девочку посадили спиной к собаке, так, что она не видела, какую карточку выбирает Шатци. А другой ассистент принес патефон, покрутил ручку, поставил иглу на пластинку. Заиграл бравурный немецкий марш. Теперь нам было видно и карточки, которые показывает ассистент, и собаку. А девочка сидела к нам спиной.

Треугольник, квадрат, овал… Овчарка безошибочно выхватывала зубами картонки с теми же самыми фигурами, практически сразу, как только они появлялись перед девочкой.

Н-да, реально впечатляет. Я что-то читал про фокусы с собаками. Вроде бы, дрессировщики подают какой-то незаметный сигнал, чтобы собака выбрала нужное… Но девочка даже не видит, что там делает собака!

— Очень хорошо! — сказал шарфюрер. И обратился к ассистенту. — Отведи ее в лабораторию. Как договаривались.

Ассистент молча кивнул, взял девочку за руку, и они ушли с площадки. Музыка доиграла, иголка взялась противно шкрябать по пластинке. Шарфюрер потрепал собаку за ухом и снова разложил перед ней карточки. Повисло напряженное молчание. Шатци нетерпеливо поскуливала, но сидела, как ей и приказал шарфюрер. С места не двигалась, только хвостом мотала туда-сюда.

Шарфюрер посмотрел на часы. Потом на собаку.

Шатци вдруг вскочила, покрутилась разок вокруг себя, будто пытаясь ухватить свой хвост. И бросилась к карточкам.

Круг, квадрат, ромб, треугольник, трапеция…

Шарфюрер брал карточки, которые приносила ему собака, и складывал в ряд на столе. По очереди.

Собака звонко гавкнула и снова села. Завиляла хвостом. В глазах светилось вот это всегдашнее собачье: «Кто хороший мальчик?»

Голос девочки мы услышали раньше, чем увидели ее и ассистента.

— Мне вчера мама принесла акварельные краски, — рассказывала она. — Я очень люблю рисовать, но с красками у меня как-то не складывается. Рисунок расплывается, получается некрасиво. Я видела, что ты рисуешь, может ты покажешь мне технику?

— В сфопотное фремя, — кивнул ассистент.

— Ура! — девочка радостно подпрыгнула.

— Милена, почему ты отвлекаешься? — строго спросил Богдан Львович. — Опыты еще не закончились.

— Деда, я и так знаю, что умница Шатци все сделала правильно! — личико девочки стало возмущенным.

— Ничего не перепутал? — спросил шарфюрер у ассистента, забирая стопку карточек.

— Они идут строго по очереди, — кивнул ассистент. — Я даже записал на бумаге отдельно.

Он полез в карман, но шарфюрер отмахнулся и направился к столу. Девочка бросилась обниматься с собакой, а зрители вытянули шеи, чтобы посмотреть, что там на столе.

Круг, квадрат, ромб, треугольник, трапеция…

Карточки легли строго друг под другом. Ни одной ошибки. Как такое вообще возможно⁈

— Я же говорил, тебе понравится, — Анхель ухмыльнулся и ткнул меня в бок. — Разве это похоже на цирковые фокусы?

— Нет, — я покачал головой. — Совершенно не похоже.

В такие моменты я чувствую себя как будто не в своей тарелке. Одно дело читать про каких-нибудь экстрасенсов в какой-нибудь желтой газете. Там все просто — хмыкнул презрительно, мол, это точно все враки. А вот тут как воспринимать? Как себе объяснить то, что я только что видел?

Не то, чтобы я как-то прицельно пытался отвязаться от Анхеля… Просто сделал вид, что задумался, направился куда-то в сторону. Вдруг он решит сбегать по своим делам или еще что.

Увы. Он хвостом шел за мной, никуда не отвлекаясь и не сворачивая. И еще и все время болтал. Рассказывая мне что-то про древние славянские капища, и как их устройство перекликается с другими языческими мотивами.

Я изо всех сил поддерживал разговор, задавал вопросы, изображая искренний интерес к теме. Слушал я и правда внимательно, если что, расскажу потом Лаврику, они чем-то похожим занимаются, вдруг им эта информация тоже нужна.

— Есть идея! — Анхель вдруг остановился и лицо его просияло. Бл*ха, как же он меня напрягает все-таки! Иногда он кажется просто увлеченным энтузиастам, который двинулся на своих идолах, менгирах и собаках. А иногда мне кажется, что все совсем даже не так. Что это только маска, чтобы казаться безобидным и недалеким…

Н-да, тут, пожалуй, и генетический тест не нужен, чтобы понять, что мы родственники.

— Внимательно слушаю! — сказал я. Тоже с видом простодушного энтузиаста.

— Я должен показать тебе одно место, тут недалеко, — Анхель двинулся в сторону леса. — С полчаса пешком.

— Разве нам не приказали быть осторожнее? — хмыкнул я.

— Так мы же вдвоем, разве нет? — Анхель оскалил все свои отличные зубы в улыбке. — Так что распоряжение не нарушаем. Пойдем-пойдем, тебе будет интересно!

Для вида я изобразил на лице короткий период внутренней борьбы и сомнений. Потом все-таки двинулся следом за ним. В голове в это время происходило совершенно другое. Я мысленно собрался. Как, однако, странно складывается ситуация. Лаврик отправил меня в Заовражино убить Анхеля. И вот этот самый Анхель тащит меня куда-то в лес, где мы будем наедине. И никаких свидетелей вокруг.

Я не был уверен, что хочу его убивать.

Но тут будто сама судьба подкидывает идеальную ситуацию…

Глава 22

— Можно сказать, что нам очень повезло найти это место, — Анхель пригнулся, пробираясь под нависшими ветками, и поманил меня за собой. — Русские давно забыли свои корни, так что оно очень давно заброшено. И почти ничего не сохранилось.

Продравшись через цеплючие ветки, мы оказались на поляне в форме почти идеального круга. В центре лежал большой плоский камень, над ним возвышались три деревянных идола, по кругу стояло еще семь, поменьше.

— Подожди-ка, герр Анхель… — я присмотрелся повнимательнее. — Все они выглядят слишком новыми! Их срубили от силы пару лет назад.

— Год назад, если быть точнее, — кивнул Анхель. — Наша экспедиция была здесь с тридцать девятого года, и мы реконструировали капище. Постарались сделать его таким, каким оно было. Изначально угадать, что здесь было, можно только по контурам.

Анхель ходил по капищу и увлеченно рассказывал мне про его устройство. Про внешний круг, про обязательный ров, который копали, если рядом не было естественного ручья. Про мост, про девять ритуальных костров. И всякую прочую славянскую мистику.

Неужели он правда привел меня сюда только затем, чтобы показать это место? Но зачем?

— Вот этого истукана рубили мы с Йоханом, — похвастался он, облокачиваясь об одно из грозных славянских божеств. — Возможно, настоящие кумиры имели другие лица.

Гордая улыбка сползла с его лица, он помрачнел.

— Знаешь, герр Базиль, сколько сил нам пришлось потратить, чтобы собрать несчастные крохи информации? — он скривил губы. — Русские невежественны и совершенно лишены памяти. Даже старожилы из местных деревень не могли нам рассказать ничего внятного про это место. Его никто не помнит, представляешь? У меня сейчас больше знаний про славянское наследие предков, чем у всех местных жителей вместе взятых! Немыслимо…

Он прошелся по капищу взад-вперед. Потом сел на камень в центре. Спиной ко мне.

Бл*ха, трудно представить себе более идеальное место для жертвы Вервольфа, чем древнее капище! Пусть даже и реконструированное немцами же!

Это же прямо-таки идеально!

Но я стоял и не двигался с места. Будто окаменел. Попытался мысленно себя как-то пнуть. Давай, мол, дядя Саша, не тормози! Нож в сапоге, один бросок — и все кончено.

Хрен там.

Как будто я сам превратился в один из этих бородатых истуканов. Бревно с лицом.

Не могу, и все тут.

Никак.

Анхель беспечно достал из кармана портсигар и зажигалку. Чиркнул кремень. Он затянулся и поднял голову вверх. Все еще сидя ко мне спиной.

— Мне нравится сюда приходить, — мечтательно сказал он. — Вспоминать… Думать. Мне больше нравилось работать, когда война еще не началась. Местные тогда были гостеприимными, ребятишки в наш лагерь прибегали. Девушки…

Не смогу я его убить. Не смогу…

Не потому что жалко, а… Не знаю, почему. Что-то мне мешает, как будто невидимая стена. Паралич нападает на все тело, как только я пытаюсь даже помыслить о том, чтобы потянуться за оружием.

Я сглотнул.

Ну, прости, Лаврик. Эту миссию я явно провалю.

Я шагнул вперед и сел на камень рядом с Анхелем. Он протянул мне открытый портсигар. И на этот раз я даже не отказался. На папиросной бумаге синели буквы Eckstein. Ну да, логично. Их почти все фрицы курят. Редко у кого видел другие сигареты.

Я затянулся. В голове с непривычки тут же все поплыло. Но и как будто прояснилось тоже. Бл*ха, все-таки гадость! Зачем я вообще курил?

— Почемы ты привел меня сюда, герр Анхель? — спросил я.

— Не знаю, — он пожал плечами. — Просто захотелось. Раньше здесь был Йохан, мой самый близкий друг. И мы часто сюда приходили. Разговаривали, мечтали. Строили планы о том, что будем делать, когда вернемся. В какую еще экспедицию поедем. Но месяц назад он вернулся в Мюнхен, а для меня снова нашлась работа здесь. А с тобой… Почему-то подумал, что можно. Будто… Родство душ?

Он рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

— Да нет, ерунда все это, — сказал он. — Глупости. Просто соскучился по Йохану и нашим разговорам, наверное. Не бери в голову!

Анхель нахмурился и молча уставился в одну точку.

Я почувствовал… странное. Неловкость, грусть. Сожаление. Так что сидел рядом и смотрел, как тлеет в пальцах сигарета.

Не знаю, сколько бы мы вот так тупили, каждый погруженный в свои непонятные переживания. Если бы не застрекотавший вдалеке пулемет. И парочка хлопков взрывов.

— Это в Заовражино! — Анхель вскочил, будто его подбросило. — Партизаны напали!

Я тоже вскочил, и мы синхронно бросились в сторону деревни.

Но Анхель вдруг схватил меня за плечо.

— Нет, тебе не надо сейчас туда идти! — сказал он твердо. — Ты безоружен. Оставайся здесь, я за тобой вернусь!

Анхель скрылся за кустами, возразить ему я не успел.

Впрочем…

Не то, чтобы мне хотелось очень хотелось возражать. Лезть в бой, где на противоположной стороне русские партизаны — это, прямо скажем, так себе идея. Кроме того, я все равно уже обдумывал, что пора покинуть Заовражино, лучшего случая, чем боевая суматоха и придумать трудно. Если я сейчас исчезну, никаких подозрений это не вызовет.

Вот только…

Девочка.

Милена Бежич, маленькое сокровище, которое захапали фрицы.

С одной стороны, она вроде как в безопасности. Ее будут защищать, как зеницу ока. С другой… Нельзя ее им оставлять! Нет, даже после демонстрации я не очень-то верил в возможных собак-убийц, но это ведь может оказаться вопросом времени.

Нет, рано еще уходить. Если уйду сейчас, Василий Горчаков останется весь в белом, никто даже не заподозрит шпиона. Засада, партизаны, вот это все. Хотя толку-то? Путь назад все равно будет закрыт. Так что…

Так что двину-ка я в Заовражино, вот что. Может получится воспользоваться суматохой и увезти оттуда девочку и ее семью.

«Там прямо настоящий бой…» — подумал я, подобравшись к Заовражино со стороны железной дороги. Неужели наши напали?

С северного края деревни поднимался густой дым. Огрызался пулемет, хлопали выстрелы.

Бу-бух! Бу-бух!

Два взрыва.

Только нападающих не видно. Кто напал, откуда стреляют?

Если это Слободский, то с чего бы ему нападать на Заовражино? Хотя хрен его знает, Лаврик приказал, как в прошлый раз. Забив на то, что вообще-то меня сюда отправил.

Ладно, будем честны, он не давал мне задание внедриться в местное общество и собрать разведданные. Это была моя собственная инициатива и стечение обстоятельств. А миссию, с которой он меня отправил, я благополучно провалил. Возможно, по той же непостижимой причине, по которой я вообще оказался в тысяча девятьсот сорок первом вместо две тысячи двадцать третьего. И прячусь под насыпью железки вместо того, чтобы шашлыки с друзьями жрать, пивом запивая.

Ладно, хорош сиськи мять.

Надо пробираться туда, где заваруха. С этой стороны тихо, отсюда я хрен, что увижу.

Я перебрался через насыпь, пробежал, пригнувшись, вдоль стены вокзального павильона, прислушался.

Ага, снова пулемет фигачит. Немецкий, похоже. По лесу поливает, чтобы никто не высунулся.

Ба-бах!

Это граната? Или взрыв-пакет какой…

Фиуууууу… Бух!

Ох ты ж… В ушах зазвенело от близкого взрыва. Вряд ли сюда целили. Или промазали, или просто бьют абы куда. Нет, вряд ли это Слободский со своими, они не стали бы по Заовражино из минометов бить. Тут же фрицев-то всего ничего.

Тогда кто? И зачем?

Я перебегал от дома к дому, подбираясь все ближе к источнику суматохи. Было громко, вот только нападающих не видать. Хаотичный какой-то обстрел, будто те, кто это устроил, пытается создать впечатление, что атака больше, чем на самом деле есть.

Фиииииу… Бух!

За шиворот мне посыпался мусор с полуразрушенной стены дома, рядом с которым я притаился. Так, дядя Саша, подумай-ка сейчас мозгом.

Если бы ты сам устраивал фейковое нападение, то для чего?

Чтобы все сбежались в сторону суматохи, а я спокойно пробрался бы в нужное место, где сейчас тихо, спокойно и никакой охраны, и забрал бы то, что мне нужно.

То есть…

С*ка, все ниточки опять тянутся к этим клятым пшекам! Они ночью пытались пробраться в дом Бежичей и выкрасть девочку. Но я это пресек. Но Доминику упустил. Значит…

Но зачем им девочка? Они же вроде за золотом охотились. Ограбление какого-нибудь грузовика с ценностями я еще могу понять, но киднеппинг-то на фига?

Да зачем угодно! Британская разведка заказала. Пообещав сто тыщ фунтов стерлингов и отпуск в домике на белых скалах Дувра. Можно подумать, Баба Яга единственный тут британский шпион…

Уже не особо скрываясь, я помчал к центру деревни. К школе и дому Бежичей, то есть, к центру деревни.

Обитатели Заовражино благоразумно попрятались, любопытствовать, высовываясь в окна, жизнь их уже отучила. Так что деревня была, как будто вымершей.

Так, вот и школа.

Со стороны питомника раздается многоголосый лай, собаки тревожатся. Ну, это понятно, стреляют все-таки. И взрывается что-то. Псы нервничают. Но откуда-то нужно начинать, вдруг Милена все еще где-то там. Когда мы с Анхелем уходили, она возилась с собаками.

В правом крыле школы в нескольких окнах выбиты стекла, но тут понятно от чего — земля разворочена, прилет мины был почти впритык. Я двинулся в сторону питомника, стараясь не хрустеть осколками.

Замер.

С противоположной стороны раздался звук, как будто палку переломили об колено.

Кто-то стрелял!

А я тут как на экране, бл*ха!

Я щучкой скользнул в выбитое школьное окно. До питомника можно и не улицей пройти, безопаснее будет.

Замер, прислушиваясь.

В школе стояла тишина. Никто не грохотал сапогами по лестницам, не отдавал приказы. Кажется, тут вообще никого не было…

Но я бы на это не рассчитывал.

Тихонечко подошел к двери кабинета, в который я запрыгнул. Этот бывший класс пока еще ни к чему не приспособили. Приоткрыл дверь, выглянул наружу.

— Хальт! — раздался голос почти над самым ухом.

— Не стреляй, я свой! — я поднял руки и повернулся лицом к фрицу.

Молоденький эсэсман, одна щека в пене для бритья. В руках винтовка.

— Видел здесь кого? — спросил я. — Девочка где?

Фриц смотрел на меня с недоверием, не узнал сходу, не успел я тут стать суперзвездой еще.

— Я Базиль Горчаков, — быстро сказал я. — В школу кто-то пробрался?

— Не знаю, — он мотнул головой.

— Еще кто-то здесь остался в карауле? — спросил я.

— Крюгер и Боннер, — сказал фриц, дернув стволом в сторону входной двери. — Я должен был заступить в восемь вечера.

Отлегло. На секунду в голове мелькнула мысль, что это опять переодетый пшек, они уже много раз засветились в немецкой форме. Но нет, по говору понятно, что фриц. Наверняка надеялся, что к октоберфесту вернется в родную Баварию и будет жрать жирные колбаски, заливая их пивом.

— Да опусти уже оружие, — фыркнул я. — Снаружи кто-то стрелял. Давай, я вперед, а ты прикрывай, если что.

Фриц тупо похлопал белесыми ресницами. Тупенький юноша, даром что эсэсовец. Да по хрен, главное, чтобы в спину не пальнул!

Крюгер и этот второй, фамилию которого я уже забыл, нашлись рядом с дверью, заботливо сложенные друг на друга в тамбуре. Судя по залившей форму кровище, одному перерезали глотку, другому всадили нож в печень.

Увидев это зрелище, пацан-немец пискнул что-то испуганное и еще крепче вцепился в свою винтовку. Губы задрожали.

Ну да, ну да. Страшно маленькому.

Так.

Этих двоих прирезали изнутри, дверь закрыта на засов. Значит подошли вплотную без проблем. Значит и правда были в форме.

Бл*ха.

Ладно, я вообще-то собирался до питомника добраться, когда этот эсэсовский шкет меня отвлек.

Тем более, что собаки продолжали свой концерт, добавляя происходящему сюрреалистичных ноток.

— Идем к питомнику, — прошептал я.

— Кто на нас напал? — подал голос мой юный немецкий падаван. Ага, явно уже передумал хорохориться. На роже написано «слушаю и повинуюсь», только не заставляй меня принимать решения.

Мы подобрались к школьной кухне, дверь в которую была заперта. Чтобы выйти к той части школьного двора, где питомник, нужно как раз через нее пройти. Но дверь хлипкая, можно особо не церемониться.

Я саданул по замку пяткой. Замок с хрустом прекратил свои преграждающие функции. На всякий случай я отскочил в сторону. Вдруг пальнет кто.

Нет, не пальнули.

— Стой тут, — одними губами приказал я юному фрицу. Тот с готовностью кивнул и встал, прижавшись к стене.

Я просочился в помещение кухни. Пахло горелым жиром, жареной капустой и табаком. Кто-то тут совсем недавно курил.

Я пополз на карачках вдоль здоровенной столовской плиты…

Высунулся на секунду в окно. Вроде никого нет. Клетки с собакенами закрыты, а сами они продолжают самозабвенно лаять.

Или там кто-то есть, или они просто не могут успокоиться.

Я выглянул через приоткрытую дверь.

Ох ты ж…

Быстро нырнул обратно. Возле стены двое — один в форме цвета фельдграу, второй в чем-то другом, не разглядел. Но лицо второго замотано тряпкой по самые глаза. Шушукаются.

Из-за лая собак ни хрена непонятно.

Но самое главное я увидел — девочки с ними нет.

Значит она где-то в другом месте. Прикончить этих? Бл*ха, вот зачем они днем напали⁈ Никакого пространства для маневра…

Я выглянул еще раз.

Кажись, там еще один или двое. Если выпрыгну, окажусь на прицеле того, что за поленницей сидит. И у того, что с мордой замотанной, в руке пистолет.

Подумал, сначала, может это Доминика, но нет. Этот — явно мужик.

Но одно ясно — девочки с ними нет. Рожи озадаченные и озабоченные, думают, что дальше делать.

Значит надо проверить, как дела в доме Бежичей.

Я тихонько вышел из кухни. Фриц стоял там, где я его оставил. Бледный, губы шевелятся. Молится?

— Пойдем наружу, — прошептал я. — С этими не справимся, тут подмога нужна.

В этот момент собаки вдруг как-то разом перестали гавкать. И в наступившей тишине раздался громкий голос Зоси с явственными истерическими нотками.

— Вы кто такие? Руки вверх, я буду стрелять!

Глава 23

Твою мать… Твою мать!

Вот же дурища! За каким чертом она к ним полезла?

— Хальт! Хэнде хох! — сказал один из поляков.

— Я по роже вижу, что ты не фриц! — заорала Зося. — Быстро руки вверх подняли, я кому сказала! Буду стрелять!

Молоденький фриц замер, прижав к себе винтовку. Я показал на нее глазами, потом кивнул в сторону кухни. Ткнул пальцем себе в грудь. Так себе, наверное, объяснение, но он сообразил. Торопливо сунул мне оружие и бочком-бочком пошел вдоль стены в противоположную сторону.

Я снова проскользнул на кухню. Бл*ха, ни хрена отсюда не простреливается. Зато если высунусь, то буду идеальной мишенью.

— Нет-нет, не надо стрелять… Мы свой…

— Что ты там бормочешь?

— Пистолет положи.

— Не сметь двигаться!

Бах! Бах!

Два выстрела, потом крик кого-то из поляков, топот, возня, звук пары ударов.

— Кусается, куррррва!

— Она меня ранила!

— Ничего, заживет, там царапина!

— Держи ее крепче.

— Да не мешай ты!

— Подожди! А ну-ка поверни ее лицо ко мне!

Я осторожно выглянул. Хреновые дела. Пшеки скрутили Зосю. Она лежала на животе, руки скручены за спиной, один поляк сидит у нее на спине. А другой пытается посмотреть ей в лицо. Первый схватил ее за короткие волосы.

— А ну, не крути башкой, а то я тебе ее оторву, курва! Сюда смотри!

— Это же сестра девчонки!

— Какая еще сестра?

— Ну или тетя! Эй ты, где девчонка, говори⁈

Зося промычала что-то на русском матерном.

— Отвечай, курва! Где девчонка⁈

— Я не понимаю, что ты там бормочешь! — взвизгнула Зося.

— Ми-ле-на Бе-жич. Где она?

— Не знаю! А если бы знала, то не сказала бы!

— Все она знает. Сейчас ты все расскажешь, курва! Подними ее!

Снова раздались звуки возни. Потом Зося пронзительно завизжала, но крик быстро оборвался. Заткнули рот, видать.

— Сейчас ты все нам расскажешь, или я тебя пощекочу вот этим ножичком. Буду отрезать по маленькому кусочку кожи, пока она у тебя вся не закончится, поняла?

— Не понимаю!

— Где Ми-ле-на Бе-жич?

— Дома! Где же ей еще быть!

— Ты врешь, курва, мы обыскали дом, там никого нет!

— Отпустите меня немедленно!

Пшеки принялись шумно спорить. Говорили с такой скоростью, что я ничего не понял. Но польское слово «пердолить» поняла даже не особо подкованная в языках Зося. Поняла и тут же заорала. Крик опять оборвался со звуком удара.

Надо было как-то спасать эту дурищу, но как? Реально, совершенно невыгодная позиция. Выскочу в узкий проход, и на несколько шагов окажусь под огнем. А бошками пшеки крутят активно, настороже держатся.

Бу-бух!

Шандарахнул взрыв неподалеку. Кажись, у них там заряды кончаются, реже стали стрелять.

Пшеки притихли, потом посовещались еще и поволокли Зосю к двери в кухню. Я спешно отступил за дверь. А вот так уже лучше. В тесном помещении у меня куда больше шансов их всех положить так, чтобы они не прикончили по ходу дела Зосю.

Молоденький фриц куда-то уже откочевал по-тихому, но так даже лучше.

— Следи за улицей! — скомандовал один из пшеков, и снова последовали звуки возни и борьбы. Дурища Зося, которая сама вляпалась в эту идиотскую историю, сопротивлялась яростно. Брыкалась, пыталась кричать, как только у нее подворачивалась такая возможность, кусалась, судя по выкрикам того, кто ее там первым собирался оприходовать.

— Да держи ты ее, курва!

— Сам курва!

— Времени мало, надо искать девчонку!

— Успеем! Наши еще стреляют.

Вдалеке действительно снова раздался стрекот пулемета. Потом бабахнул очередной прилет где-то вдалеке на этот раз. Соскучившиеся по женской ласке пшеки явно не собирались отступать от задуманного. Даже несмотря на активное несогласие Зоси.

— Дверь проверь!

— Заперто там, я сам закрывал!

— Пошевеливайся, курва!

Раздались шаги. Скрипнула дверь. И из-за нее высунулась голова в немецкой фуражке. Иди ко мне, мой сладкий сахар!

Я перекинул винтовку ему через голову и выволок за дверь. Хрустнул кадык, он успел хрипло что-то прошипеть и обмяк. Минус один. Я опустил его тело на пол рядом со стеной. Остальные пшеки, увлеченные процессом укрощения Зоси не обратили внимания. Отлично.

Я проскользнул в открытую дверь в кухню и притаился за плитой. Затрещала разрываемая ткань.

— Нет! Помогите! — закричала Зося.

«Потерпи еще чуть-чуть, милая!» — мысленно ответил я, пробираясь вдоль плиты к внешней двери. Первым нужно снять того, кто охраняет.

Я быстро бросил взгляд из-за угла. Ага, хрена с два, он что охраняет, курва… Бл*ха, нахватался уже от пшеков, подцепил долбаное словечко! Пшек действительно стоял в дверях, но смотрел на наружу, а внутрь. И скалился. Предвкушает, собака сутулая, когда его очередь настанет. Никогда, тварь поганая!

Я тихонько положил винтовку на пол, достал из-за голенища нож.

— Неееееет! — заверещала Зося. Одновременно с ее криком бахнул взрыв где-то совсем рядом, с потолка посыпалась штукатурка. Момент идеальный!

Я распрямил колени и метнулся вперед. Острая заточка вонзилась в шею пшека, он успел только рот раззявить и глаза удивленные на меня выпучить. И потух, мешком свалившись мне прямо в объятия.

И тут же окрик другого пшека.

— Эй, ты еще кто⁈

Щелк… А вот это кнопка на кобуре. Я развернулся, держа тело мертвого «караульного» перед собой.

Бах! Бах! Тело дернулось, я сделал широкий шаг вперед и швырнул труп, сбивая с ног и стрелка, и второго, который как раз спустил штаны и завис над распластанным на полу кухни телом Зоси. Голая жопа упал на Зосю, труп следом за ним, а тот, кто стрелял, попытался, было, отступить, но неудачно. Не удержался на ногах и рухнул спиной вперед. Раздался мерзкий хруст, который трудно с чем-то перепутать. Так ломаются шейные позвонки. Вместе с основанием черепа. Бздямкнул об пол пистолет.

Оставшийся в живых «голая жопа» заворочался, задергался, пытаясь вывернуться из-под мертвого тела.

Не успел.

Пока, парень. Зря ты вообще сюда пришел. Сидел бы в своей Польше, глядишь и пожил бы подольше. Я всадил нож ему в шею. Три раза. Одного бы хватило, но очень уж меня они выбесили. Едва сдержался, чтобы не начать пинать уже мертвые тела.

Кровь хлынула на полуголую Зосю.

Она замычала. Кричать не могла, пшеки-таки заткнули ей рот какой-то тряпкой.

Я столкнул с нее оба мертвых тела и рывком поднял на ноги.

— Давай я отведу тебя домой, — сказал я.

— Я… Они… Я… — она открывала и закрывала рот, всхлипывая и задыхаясь. Не без удовольствия отвесил ей пару звонких пощечин. Жестокий, конечно, сеанс психотерапии для девушки, которую только что чуть не изнасиловали, но другого не завезли, прости, дорогая.

Взгляд стал осмысленным, всхлипы перестали быть истеричными, теперь она просто заплакала. «Надо же, она еще и накрашена…» — подумал я, глядя на потеки черной туши под ее глазами.

— Ну-ну, милая, все уже закончилось, — я погладил ее по голове. Она попыталась броситься обниматься, но я ее удержал на расстоянии. Она в кровище вся, мне только крови на пиджаке не хватает для полного комплекта.

— Вася, ты меня спас! — сказала она, наконец, осмысленную фразу.

— Типа того, — я погладил ее по тому плечу, которое не было залито кровью пшека. — Пойдем, я тебя домой отведу. Тебе надо умыться и переодеться.

— Там же… там… — она махнула рукой, тыкая пальцем сразу в несколько сторон.

— Ну да, там стреляют, — кинвул я. — Это случается. Пойдем.

На плите валялась сброшенная куртка одного из пшеков. Раздевался, чтобы не мешала, ясен хрен. Вот и пригодится теперь. Я накинул ее на плечи Зоси, приобнял осторожненько и повел прочь из школы.

Пока нянчился с Зосей, осторожно порасспросил ее, что тут такое случилось. С ее сбивчивых слов восстановил более или менее картину. Мы с Анхелем после эксперимента сразу ушли в лес, на капище. А она вроде как договаривалась с отцом что-то обсудить и сидела в школе его ждала. Он все не появлялся. Потом раздались первые взрывы и стрельба. Она пошла его искать, нашла мертвого фрица, у которого почему-то не забрали пистолет. Взяла пистолет, вернулась в школу. Думала, что может родственники где-то в питомнике или лаборатории задержались. А в питомнике увидела этих. Решила припугнуть. А дальше я все видел. И куда делись остальные Бежичи, она не знает. Они вообще вчера были какие-то озабоченные, шептались, вроде в разговоре какую-то Марью поминали.

Я принес ей еще кружку воды из бака. Смотрел, как она пьет, а сам нетерпеливо поглядывал на дверь. Марью, значит. Знаю я тут одну Марью… Наверняка в деревне не единственная Марья, но мне захотелось все же проверить свои подозрения. А для этого нужно было оставить Зосю. И сделать так, чтобы она за мной хвостом не увязалась.

— Так, мне нужно идти, — сказал я и встал. — Нет-нет, ты оставайся дома. На улице ходить опасно. И вообще лучше спрячься в подпол, а то еще в дом прилетит.

— Я с тобой! — Зося решительно выпрямилась тоже. Губы трясутся, пальцами перебирает край шали, в которую она завернулась чуть ли не с ног до головы. Следы черной туши под глазами все еще были на ней.

— Милая, тебе со мной нельзя, ясно? — как можно более мягко сказал я. — Понятно тебе? Обещаешь, что никуда не будешь выскакивать и на здоровенных мужиков кидаться не станешь?

— Ллладно… — плечи ее поникли, она опять опустилась на стул и спрятала лицо в ладонях. Плечи задрожали. — Что же я такая невезучая-то?…

Слушать ее дальнейшие причитания я не стал. Быстро свалил из дома Бежичей. Огляделся, оценивая обстановку. Никого. Отлично. Припустил бегом в противоположный край деревни. К знакомому и знаковому теперь уже дому. Там все-таки мой отец родился.

Домчал, чуть запыхавшись. Остановился за забором, чтобы «понюхать воздух». Тишина. Как будто дом и вовсе заброшен, и внутри нет никого. Ставни закрыты наглухо. Но попробовать надо.

Поднялся на крыльцо. Медленно. Чтобы если кто-то все-таки сейчас наблюдает за мной через прицел, видел, что я резких движений не делаю и за оружием не тянусь.

Постучал.

Тишина.

Еще раз постучал.

Никакого ответа. Толкнул-подергал дверь. Заперто изнутри на засов.

Только поднял руку, чтобы еще раз постучать, с той стороны раздались тяжелые шаги хозяйки.

Скрипнул засов, дверь приоткрылась. В проеме показалась пышная фигура Марьи, закутанная в тот же самый халат-балахон, в котором я ее уже видел.

Прищурилась, осмотрела меня с ног до головы. В глазах блеснул огонек. Узнала.

Открыла дверь шире, посторонилась, ни о чем не спрашивая.

Я протиснулся мимо нее, поневоле поелозив по ее устрашающих размеров бюсту.

— Добрый день, Марья, — тихо сказал я. — Понимаю, что не договаривались, но у меня только один вопрос. Не у тебя ли гостят Бежичи?

Она молча кивнула головой в сторону комнаты. Я шагнул вперед, пригнувшись в низком дверном проеме. Замер, подняв руки. В меня целились сразу из двух стволов. Точнее, из трех. У Бежича в руках была двустволка, а у старика — трофейный вальтер.

— Тихо, друзья, не делаем резких движений! — произнес я. — Я свой!

Немая сцена затянулась на минуту. Бежич хмурился, как будто что-то соображая и прикидывая. Вальтер в руках у старика приплясывал. Бл*ха, еще пальнет случайно. И тут я его опознал. Тот самый «сиделец», с которым мы убитого фрица под жертву вервольфа распанковывали. Как его там звали? Или мы не познакомились?

— Отец, ты меня не помнишь что ли? — сказал я. — Я вам ночью показывал, как правильно вольфсангели рисуются еще.

Дед охнул и опустил оружие. Посмотрел на Бежича.

— Свой он, Степаныч, — проскрипел он. — В доску свой, зуб на сало.

Глава 24

Бежич-старший медленно опустил ружье и устало опустился на лавку. Монументальная Марья удивительно бесшумно для своей комплекции переместилась в угол комнаты и замерла там, как скульптурное изваяние полотна Рубенса. Повисло напряженное молчание. Кажется, даже было слышно, как паук в углу шевелит своими лапками.

В этой тишине скрип люка в подпол прозвучал прямо-таки, как иерихонская труба. Через секунду на поверхности показалась голова Эмилии. Оглядела всех испуганным взглядом.

— Как внучка? — спросил Бежич.

— Спит, — тихо сказала Эмилия и выбралась на поверхность. Прикрыла люк и села рядом с отцом. — Плакала долго. Каждый раз плачет после этих опытов…

— Надо увозить ее отсюда, — вздохнул Бежич.

— Куда же тут увезешь? — Эмилия коротко всхлипнула. — Кругом немцы. И эти еще… Все за ней охотятся, а она ведь еще ребенок! Если все вместе сбежим, облаву объявят и мигом поймают. Отправлять ее одну… С незнакомыми людьми…

Эмилия тихо заплакала, отец приобнял ее за плечи, но сам он тоже выглядел не лучшим образом.

Тут занавеска на двери в спальню колыхнулась, и из-за нее вынырнул… Яшка. Вид он имел весьма растрепанный, но куда более жизнерадостный, чем семейство Бежичей.

— В Свободное вам надо перебираться, — сказал он. — В партизанский край. Там враз не поймают, руки коротки, — тут он заметил меня и просиял, как начищенный медный таз на стене рядом с ним. — Саня! Ох, как же хорошо, что ты сам пришел, я уже весь мозг сломал, как же мне тебя отыскать!

— Здорово, Яшка! — мы крепко обнялись. Я чуть не прослезился, так был рад его видеть. Вроде недавно виделись, а будто уже целую вечность назад. На войне каждый раз прощаешься навсегда.

— Саня? — встрепенулся Бежич. — Вас же вроде Василий Горчаков зовут?

— Погиб настоящий Василий Горчаков, — я развел руками. — У меня только его одежда и мотоцикл. Ну, в смысле машина. Долгая история. На самом деле я Саша. Александр Волков, приятно познакомиться.

— Приятно познакомиться… — эхом повторил Бежич. — Вроде слыхал я тут про одного Волкова. Немцы обсуждали, что парень без вести пропал в какой-то заварухе в Пскове. Искали, тело не нашли. Решили, что в Великой утоп, а труп течением унесло. Не про вас ли речь шла?

— Может и про меня, — я пожал плечами, но тему развивать не стал. — Давайте лучше вернемся к насущным вопросам. Вам нужно уезжать из Заовражино. Причем, как можно скорее. Милену уже дважды пытались пшеки похитить, когда фрицы расчухают эту тему, то вас вообще под колпак посадят, даже носа на улицу показать не сможете. Так что уезжать надо, скорее всего, прямо сейчас. Яшка, ты сюда как? Пешком? Или на машине?

— На ней, родимой… — ответил Яшка. — Пешком тащиться — все ноги собьешь.

— Вот и отлично, — обрадовался я. — Мне тоже пора отсюда убираться, а лучше времени, чем сейчас, мы вряд ли подгадаем. Всем вместе в лоханке будет тесновато, конечно, но, надеюсь, вывезет. Дождемся ночи, и… Ах да, еще же Зося.

— Нет уж, только не Зося, — неожиданно зло проговорила Эмилия. — С собой ее потащим, до места точно не доедем!

— Миля, да что ты такое говоришь! — вскинул голову Бежич. — Она же тоже моя дочь. Твоя сестра!

— Ничего с ней здесь не случится, — фыркнула Эмилия. — Ноги раскинет перед очередным фрицем и будет жить припеваючи, как привыкла.

— Нехорошо так говорить, милая… — Бежич покачал головой.

— А что я сказала не так? — глаза Эмилии зло сверкнули. — Ты вспомни, вспомни, кто это распустил язык насчет способностей Милены! Да если бы эта сучка течная промолчала, нам бы может и не пришлось сейчас никуда бежать… Это же она разболтала своему Анхелю, что Милена с собаками общается! И фрицы насели с этими опытами. И теперь…

Эмилия уронила голову на руки и тихо расплакалась.

— Милая, все будет хорошо, — отец опять ее обнял и принялся гладить по растрепанным волосам. Снова в комнате сгустилось тоскливо-безысходное настоение, которое, кажется, можно было ножом резать. Даже я прикусил язык, хотя хотел поторопить Бежичей с принятием решения. А Зося… Да хрен знает, что для нее опаснее — пускаться в бега через оккупированную Псковщину или остаться здесь и хлопать глазами, мол, не знаю я ничего. Правда, есть ненулевой шанс, что фрицы возьмутся ее пытать и вообще расстреляют потом, когда поймут, что она бесполезна.

Ф-ух, вот ведь заноза-то в заднице…

И тут я заметил, что Яшка изо всех сил корчит мне страшные рожи. По всей видимости, это означало, что он хочет мне что-то важное сказать, но без свидетелей.

— А пойдем-ка мы, Яшка, покурим, а? — я кивнул на дверь. — Вы тут обсудите пока все. Как скажете, так и будет.

Мы с Яшкой вышли из избы и засели за поленницей, чтобы не маячить во дворе. Соседей тут рядом нет, но издалека могут заметить, что рядом с домом Марьи толкутся какие-то два мужика.

— Выкладывай, что там у тебя, — сказал я. — Не просто же так ты мне страшные рожи корчил.

— Я это… — лицо Яшки помрачнело. — Нельзя тебе обратно к партизанам, вот что.

— О как… — прищурился я. — А что такое? Случилось что?

— В общем… — Яшка растерянно запустил пальцы в отросшую шевелюру. — В общем, там приказ на тебя пришел вроде как… Или не приказ, а какая другая бумага. Я тогда сразу же скипнул, чтобы тебя найти и предупредить.

— Ничего не понял, — я помотал головой. — Какой еще приказ? Что ты мне голову морочишь? Говори давай по порядку!

— Есть, говорить по порядку, дядя Саша, — Яшка шумно выдохнул. — Значит так. Явился позавчера в отряд этот НКВД-шник очкастый…

— Лаврик? — спросил я.

— Ну да, Юрий Иванович который, — кивнул Яшка. — И в штаб уволок Слободского и Хайдарова. И еще пару старых партизан. Я подумал, что дело важное, должно быть, и разговор подслушал. Там же, знаешь, у штабной нашей землянке в том месте, где вентиляция сделана, если прилечь вот эдак вот, то все-все слышно, что внутри происходит.

— Ты не отвлекайся давай! — прикрикнул я.

— Да-да, я продолжаю, — Яшка быстро-быстро закивал. — И как в воду ведь смотрел. Пристроился я к вентиляции и сразу же твое имя услышал. Лаврик этот приказал, чтобы тебя, когда ты в отряд явишься, немедленно взяли под стражу и ни в коем случае не общались, и не разговаривали с тобой. Связать, в рот кляп и запереть. А ежели будешь брыкаться, пристрелить, как собаку.

— Ого, — присвистнул я. — И что Слободский?

— Слободский держался, как лев, — вздохнул Яшка. — Пытался этому очкастому доказать, что он не прав, что ты никак не можешь быть предателем, что он тебя давно уже знает. Что ты странный, это правда, но не предатель. И Лаврик такой начинает ему вежливо так затирать, что, мол, предателями-то не рождаются, а становятся. И что сам Слободский ведет сейчас, ох, какие опасные речи. И даже Хайдаров этот дурацкий, и тот сначала с Лавриком спорить начал. Мол, не может этого быть, что за чушь. В общем, они долго рядились там, пока Лаврик из себя не вышел и не начал на них орать. Что они либо выполнят приказ, либо, по законам военного времени — фьюить!

— Веселые новости… — я поджал губы. Эмоций в голове у меня пока что не было. Слова до мозга дошли, но я как будто еще их не до конца понял.

— Какие есть… — развел руками Яшка. — В общем, Лаврик их заборол. И твой портрет пришпилили к доске объявлений. Мол, видишь его — бери в плен. Не можешь — стреляй.

— Постой, а откуда у них моя фотокарточка? — нахмурился я.

— Да не фотокарточка там, — махнул рукой Яшка. — Портрет, говорю же. Степан, жених Наташкин, рисовал.

— Надо же, какой на все руки мастер, — язвительно фыркнул я. И вот тут меня накрыло черной волной. Бл*дский Лаврик… Что за муха его укусила⁈ Он же меня на задание отправил, откуда взялся расстрельный приказ? У него в Заовражино соглядатай, который ему обо всех моих действиях докладывал? Ну… Может быть, конечно. Я же не знаю, что у этих особо секретных НКВД-шников за агентурная сеть. Но какой тогда был смысл вообще меня отправлять на задание?

Чуть не взвыл от неожиданной боли. Не то от этого вот «жених Наташки», не то от того, что нет у меня дома. Опять. Вроде бы, только я привыкать начал к партизанскому житью-бытью, лица запомнил, пообвыкся. К стряпне полевой притерпелся, и спать в полевых условиях. Как вдруг… Гром среди ясного неба.

Вот уж пришла беда, откуда не ждали…

— Ты уж прости, что с хреновыми вестями, — Яшка положил руку мне на плечо.

— А тебя самого не приказали схватить и расстрелять? — быстро спросил я.

— Да не, косились только, — сказал Яшка. — Только это… Слободского Лаврик, конечно, заборол и рот ему заткнул, но он точно не верит, что ты предатель. Только возвращаться тебе все равно не след.

— Да понял я уже, — я уткнулся лбом в оба своих кулака. — А Кузьма как же? Михалыч?

— Он сразу убег, как только Хайдаров объявление о тебе в отряде сделал, — сказал Яшка. — Не стал дожидаться, когда до него дело дойдет. А то это же, знаешь, как бывает? Сначала все бухтят на приказ и тихонько по углам обсуждают, что тьфу на этот приказ. Плюнуть и растереть. А приказ никуда не девается. Глядишь, а вот и перестали уже плевать. А вот уже и засомневались. Кто-то обиду какую решил вспомнить. А у кого просто характер сволочной. Знаешь ведь, как это бывает…

— Да уж, знаю, — не поднимая головы, пробурчал я.

— В общем, Кузьма в ту же ночь ушел. Попрощался, мол, даст бог, свидимся, — тараторил Яшка. — Ну и я тоже вот… Полежал-полежал, поворочался. Уснуть не смог. Так что собрал манетки, до каких дотянулся. Сел за руль и помчал в Заовражино. Такие дела.

— Спасибо тебе, Яшка, — я поднял голову. Тоска продолжала жрать душу, хотелось заорать, двинуть кулаком по ближайшей стене, чтобы щепки полетели и костяшки в кровь. Но Яшка тут точно был не виноват. Он, в общем-то, жизнью рисковал, чтобы меня предупредить. — Так ты, получается, дезертировал? Тоже под расстрельную статью захотел?

— Эх, дядя Саша, мне-то уж теперь чего? — Яшка развел руками. — Я же с самого начала этот… как его… коллаборант, получается. Так что тут еще неизвестно, сколько бы я там продержался.

— Но про Свободное ты же сам предложил, — нахмурился я. — А если поймают тебя там?

— Так я же… — Яшка замялся. — Я бы довез, а сам не показывался. Да и про меня же никакого приказа не было, про тебя только. И пока до Свободного кто доедет, чтобы приказ передать. Не может же этот жуткий Лаврик вообще везде командовать. А Свободное — довольно большая деревня.

Я слушал его сбивчивую речь, а в голове наконец-то зашевелились нормальные человеческие мысли. Кроме чернющей тоски, накатившей сразу после того, как Яшка мне новости сообщил.

Значит, опять сам по себе. Один, бл*. Сам, бл*. Без ансамбля.

Хотя с чего это, один? Яшка вот со мной, верный и толковый помощник. Умница-красавица Злата в Пскове. Скрывшийся в лесах Кузьма. Отважный и горячий Рубин. Так-то я и один в поле воин, конечно. Но на самом-то деле, я же не один! Я и до партизанского отряда как-то держался, янтарную комнату у фрицев отмутил.

Так что, подбери нюни, дядя Саша, повоюем еще.

— Яшка, ты герой, — я сглотнул ком в горле и выпрямил спину. — Не шучу, правда. И план насчет Свободного отличный. Давай в дом возвращаться, пока нас кто-нибудь тут не засек.

Мы выбрались из-за поленницы и, пригнувшись, проскользнули в дверь. От входа было слышно, что слово взял «сиделец», который раньше все больше молчал.

—…дык я же говорю! — рассказывал он. — Как в тот раз дело было, когда на краю кладбища курган старый разрыли. А там могила совсем-совсем старая, с допотопных каких-то времен. Вождь какой похоронен или кто. Получилось-то случайно почти, никто вроде как не собирался сначала в ту сторону копать. Думали, сейчас землей закидаем, и дело с концом. Кому есть дело до старых костей, у которых и родни-то не осталось. И эту могилу один из фрицев увидел. И такой шум поднялся. Всех отогнали, вокруг могилы все лентами с флажками обмотали и не подпускали никого. Пока не приехал этот… как его… усики такие щегольские, ходит вечно как артист одетый. Зингер! А, нет… Это швейная машинка такая.

— Зиверс? — подсказал я.

— Да, точно, Зиверс, — «сиделец» покивал. — Приехал он и его подручные. С ящиком. Они все находки из той могилы аккуратнейше в ящик сложили. Сначала от земли все отмыли, потом каждую косточку в отдельную бумажку завернули.

— Забрал скелет? — уточнил я.

— И увез, ага, — ответил «сиделец». — Говорят, у него разных скелетов целая коллекция, вот уж не знаю, для чего. Хотя может и враки…

— Не враки, — я покачал головой и прикусил губу. Хрен с ним, с Лавриком. В конце концов, меня могут убить вообще в любой момент, как и кого угодно на этой войне. Так что приказом больше, приказом меньше… Одно я знаю точно, что бы там ни было, я все равно не переметнусь на сорону врага. Бил фрицев и буду бить. Неважно, будет со мной отряд Слободского, или я опять буду действовать исключительно на свой страх и риск. И сейчас, когда я слушал рассказ «сидельца», в голове начал созревать новый план…

Глава 25

Бл*ха, как же медленно наступают сумерки, когда они нужны! К вечеру еще и распогодилось, свинцовые облака разошлись, и багровое закатное солнце залило гудящее, как растревоженный улей, Заовражино, какими-то неприлично яркими лучами. Я поймал себя на том, что от нетерпения уже постукиваю носком сапога о половицу. Замер. Приказал себе сидеть неподвижно и снова уставился в окно. Наш соглядатай, туповатый внучок «сидельца» топтался на дороге и никаких знаков не подавал. Минуты тянулись медленно-медленно. Пулеметы уже давно замолчали, фрицы пока что были заняты подсчетом потерь и учетом разрушений. До этой части деревни дошел пока что только один патруль. На наше счастье, контингент здесь был расквартирован такой себе, и по большей части совершенно не боевой. Иначе бы давно уже выпотрошили все дома в деревне в поисках возможных диверсантов. Но битва за Москву им сейчас была куда важнее, чем порядок в одном отдельно взятом населенном пункте, да еще и таком не особо значимом, как тупиковая железнодорожная ветка. Больше всего я опасался за то, что местные фрицы могут запросить подкрепления из Пскова, и до вечера сюда успеют явиться свеженькие фашики в хорошо выстиранной и выглаженной форме цвета «фельдграу».

А солнце, как назло, застыло на закате, как пришитое, и не торопилось нырять за горизонт. Что для моих целей совершенно не годилось. Нужна была темнота. И в идеале — кромешная.

Соглядатай на дороге посмотрел в сторону дома и помахал руками. Твою мать, еще кто-то прется… Предсказуемо, конечно. Было бы странно, если бы фрицы не устраивали после случившегося обход своих «владений».

— В подпол, живо, — тихо скомандовал я молча сидящему за столом старшему Бежичу. Эмилия и Милена давно уже прятались в дальней комнате. Я сразу же отправил их туда, наказав не высовывать носа, пока я за ними не приду.

— Неспокойно у меня на душе, — сказал Бежич, тяжело поднимаясь. — Как в мышеловке ведь мы там, а ну как найдут…

— Найдут, скажешь от пшеков прятались, — нетерпеливо подталкивая его в спину, сказал я. — Давай-давай, ты человек ценный, не будут они тебя за яйца вешать.

Бежич спустился в черный провал люка, а я занял его место за столом и взялся за ручку эмалированной кружки. Типа, гощу у Марьи по своим приютским делам. Чаек вот попиваю, что не так, камрады?

За окном послышалась немецкая речь, потом ноющий голосок недоросля. Эх, зря он с ними пререкается, получит сейчас в чан. Хорошо еще, если не пулю… Словно в ответ на мои мысли, недоросль взвыл и захныкал. А фрицы заржали. И голоса начали приближаться. Сюда идут, проверяльщики хреновы.

— Сейчас я их спроважу, — невозмутимая Марья поднялась из своего угла и надолго задержала на мне свой мутноватый взгляд. Ох, и странная же дама, меня от нее просто в дрожь бросает. Такое впечатление, что она все время находится под воздействием каких-то веществ. Лицо будто чуть стекшее вниз, выражение не меняется, а в прозрачных глазах ни тени страха, мыслей или чего другого. Как будто кукла восковая по какой-то прихоти ожила и по ней же продолжает приходить на помощь уже не в первый раз.

Она вышла из комнаты в сени и откинула крючок как раз в тот момент, когда фрицы принялись колотить в дверь.

— Ну чего вам опять? — неприветливо сказала она по-русски. — Самогонки что ли налить?

— На деревню совершено нападение партизан, — отчеканил фриц. — Мы должны убедиться, что вы никого не прячете.

— Ты зайти что ли хочешь, морда немецкая? — не меняя интонации спросила Марья. — Ну давай, входи. Там где-то даже сало на закуску еще осталось.

Шаги. Почти бесшумные, невзирая на вес и комплекцию. И грохот сапогов фрицев. Марья вошла в комнату и двинулась прямиком к буфету. Двое немцев замерли на пороге. Один схватился за винтовку.

— Руки вверх! — рявкнул он.

«Ну хули руки вверх, рожа ты нерусская?» — мысленно ответил я в тон Марье. Но руки поднял и вслух сказал совершенно другое.

— Добрый вечер, господа, — улыбаясь во все зубы проговорил я на немецком. — Я Базиль Горчаков, миссионер! Прибыл в Заовражино еще несколько дней назад, занимаюсь постройкой приюта и сбором информации о беспризорных детках. Вы, может, меня и не видели, но…

— Вот, немчура ушастая, налетайте на самогонку и проваливайте уже, — Марья поставила на стол два граненых стакана, набулькала из бутыли по сто грамм. И отпластала от куска сала, завернутого в промасленную газету, два щедрых ломтя.

Один фриц посмотрел на второго и ткнул его локтем в бок. Второй грозно сдвинул брови. Новенький?

— Это еще что? — грозно вопросил он.

— Да самогонка же это, дурилка, — сказала Марья, жестом показав, что следует с ней сделать. — Шнапс по вашему, да? Шнапс, понимаешь? Выпить и хорошо, ферштеен?

— Взятка? — он подозрительно прищурился. Марья посмотрела на меня.

— Помилуйте, господа, какая взятка? — я развел руками. — Это всего лишь традиции русского гостеприимства. Гость в дом — бог в дом. Марья с самого начала была преданным сторонником Великого Рейха. Проклятые коммунисты здесь приход сожгли, так вот с тех самых пор…

По лицу Марья было видно, что она ни слова не понимает из того, что я плету.

Второй фриц зашептал недоверчивому что-то на ухо. Слов мне было не слышно, но, похоже, немчик расписывал те позы, в которых Марья лично ему доказывала свою преданность.

— В подполе что? — фриц ткнул прикладом в сторону люка.

— Чего ему надо еще? — Марья посмотрела на меня.

— Спрашивает, что в подполе, — состроив лицо простодушное и туповатое, перевел я.

— Пусто там, как в твоей башке, — сказала Марья. — Твои же все и забрали.

— Открывай! — пролаял он.

— Давайте я помогу, — я вскочил и предупредительно распахнул перед фрицами люк. Если не спускаться вниз, то заметить «тайную комнату» решительно невозможно.

Будем надеяться, что…

— Да нет там ничего, мы ведь уже смотрели… — пролепетал «добрый немец».

— Ты слишком доверяешь этим русским, Ганс, — рожа недоверчивого фрица скривилась, будто в тот момент, когда он произносил слово «русский» у него под носом кто-то говном намазал. — Никогда не слышал про то, что у них в подполах бывают схроны, особенно в таких домах, как этот? — потом он снова повернулся к Марье. — Лампу, живо!

— Чего? — Марья посмотрела на меня. Хотя теперь по виду было понятно, что она прекрасно поняла, что сейчас будет.

— Свет, — сказал я. — Он хочет осмотреть подпол.

— Свечку что ли ему принести? — спросила у меня Марья. — А самогонку они, значит, не будут?

— Быстро! — рыкнул фриц. Второй немец притих. Ему явно больше хотелось хряпнуть первача, закусить салом, и чтобы первый убрался восвояси, а он бы еще разок смог облапать рубенсовские прелести Марьи. По осоловелым глазам видать, что он до них большой охотник. Марья снова подошла к шкафу, вынула оттуда огарок свечи в тронутом ржавчиной кованом подсвечнике, на вид помнящим еще Петра Первого. Чиркнула спичкой. Протянула фрицу. Тот закинул винтовку за спину и решительно полез вниз.

Ну, у тебя был шанс уйти отсюда живым, хрен моржовый… Может еще и повезло бы, вернулся домой в какой-нибудь Ганновер. По говору слышно, что ты откуда-то из Южной Саксонии.

Первым умер похотливый пацан. Даже не успев сообразить, что случилось. Он только шаг сделал в сторону люка, повернулся ко мне спиной, и тут-то заточка и воткнулась в его шею.

Я подхватил его подмышки и аккуратно положил на пол. Придержав коленом винтовку, чтобы не грохнула.

— Ганс, спускайся сюда, — раздался глухой голос снизу.

— Я, я, — шепотом пробормотал я, и прыгнул вниз, прямо на голову не в меру подозрительного фрица.

— Что…⁈ — только и успел вскрикнуть он. Дулом винтовки мне досталось скользом по бедру, свеча вылетела из рук фрица и погасла. Башка немца гулко стукнулась об лестницу, и я разок добавил еще, двинув со всей дури его затылок. Раздался противный хруст ломающейся переносицы. Я добавил еще раз, и еще. И продолжал, пока тело немца не обмякло и не сползло мешком к основанию лестницы.

Готов.

Скрипнула скрытая дверь. На фоне тусклого света свечи с той стороны показался силуэт Бежича-старшего.

— Ты чего вылез без команды, хрен старый? — довольно зло рыкнул я. Потом одернул себя и проговорил более спокойным тоном. — Богдан Степанович, я же сказал, что разберусь без вас. Сидите внутри, пока все не закончится.

Я взлетел наверх по лестнице и высунулся в окно.

Недоросль маячил на своем месте. Ладно, снимаю претензии к этому парню. В дычу получил, но пост не покинул.

И еще наконец-то солнце закатилось и начало темнеть. Значит уже скоро можно будет переходить к нашему плану.

— И что мне теперь с ними делать? — Марья меланхолично кивнула в сторону трупа того фрица, который был наверху.

— Не волнуйся, хозяйка, я наведу за собой порядок, — хохотнул я. Нервяк начал отпускать и сменился азартом. Пожалуй, что эти два трупа нам даже пригодятся. Особенно если «сиделец» найдет то, о чем я его попросил. С трупами все будет еще убедительнее выглядеть.

Так. Сейчас нужно все рассчитать прямо-таки филигранно. Этих двоих, конечно же, хватятся, но какое-то время у нас есть. Темнота наползает стремительно, значит скоро явится Яшка. Притащит бутылку бензина и несколько гранат, которые он все время на всякий случай в своей лоханке возит.

С минуту на минуту явиться должен…

Бл*ха, маловато будет бутылки, конечно. Дом Бежичей совсем рядом со школой, если быстро потушат, то быстро и сообразят, что хозяев в нем не было. Они так и так разберутся, конечно, не совсем уж конченые кретины. Но мне важна не столько достоверность, сколько выиграть время, чтобы Бежичи с Яшкой подальше уехали.

Я спешно скатился по лестнице вниз в подпол. Чертыхнулся, наступив на валяющееся тело фрица. Отметил мысленно, что оружие и всякие ценные вещи надо с этих двоих снять. Теперь я, опять, получается, один-сам-по-себе, так что к трофеям надо относиться ответственнее. Стукнул тихонько в дверь. Щеколда с той стороны отодвинулась. Я протиснулся мимо Бежича-старшего в «тайную комнату». На одном топчане сидела Эмилия с заплаканным лицом. И обнимала Милену. Голова девочки лежала у матери на коленях.

— Богдан Степанович, сейчас пара очень важных вопросов, — быстро сказал я. — Где в вашем доме хранится что-нибудь горючее?

— Постойте… — слабым голосом проговорила Эмилия. — А как же наши вещи? Я думала, мы успеем хоть немного вещей собрать в дорогу…

— Простите, Эмилия Богдановна, но нет, — я покачал головой. — Придется как-нибудь обойтись. Боюсь, если кого-то из вас заметят фрицы, то на всякий случай запрут где-нибудь и поставят охрану. Так что насчет горючего?

— Канистра керосина есть, в сенях стоит, — Бежич наморщил лоб и потер его пальцами. — Масло есть постное, трехлитровая банка. На кухне стоит, в буфете на нижней полке.

— Тряпки? Книги? — нетерпеливо спросил я.

— Книги есть, в книжном шкафу, — Бежич тоже начал походить на восковую куклу, как и Марья же. Говорил медленно и практически без интонаций. — В сундуке — белье. Сундук в гостиной. На кроватях еще на всех… Соломенный тюфяк на печке, должен хорошо гореть. Порох…

Я слушал Бежича очень внимательно и тщательно запоминал, мысленно представляя себе планировку их дома и рассчитывая маршрут едва ли не до шага. Чем меньше движений я там совершу, и чем быстрее все вспыхнет до небес, тем больше шансов, что тушить будут долго. И еще дольше — соображать, что дом был пустым, когда загорелся.

— Вроде все, — сказал Бежич и посмотрел на меня. Глаза больные, как у побитой собаки. Ччччерт, плоховато. Сдал старик. Держался огурцом, а тут как-то враз превратился в развалину. Эх, прости, Степаныч, приободрить-то тебя нечем…

— На выход, — я мотнул головой в сторону двери. — Пора.

Взлетел по лестнице, как раз в тот момент, когда Яшка вошел в комнату.

— Все готово, дядя Саша, — доложил он. Орел у меня Яшка! В глазах азарт и несломленная решимость. — Вот, я принес. Только три почему-то, я думал, что четыре.

Гранаты перекочевали из карманов Яшки в мои. И бутылка, заткнутая туго свернутой газетой.

Первым из подпола появился старший Бежич. За ним выбралась сонная Милена. На недовольной мордашке следов слез не видно, только заспанная слегка. Не капризничает, не куксится. Понимает, умная девочка, что сейчас не время. Последней выбралась Эмилия. Я опасался, что она вообще расклеится, но, кажется, после разговора про горючее, она наоборот воспряла духом.

— Пора что ли? — обреченно проговорил Бежич.

— Пора! — кивнул Яшка. — Сейчас через насыпь переберемся, а дальше километр по лесу, и вот она моя лоханка. Доставлю с ветерком, в лучшем виде.

— Погодь, — я придержал Бежича за рукав и посмотрел на так и стоящие на столе стаканы с самогонкой. — Давай-ка на посошок бахнем с тобой!

— Да зачем еще… — начал, было, Бежич, но закончить я ему не дал. Подтащил к столу, ухватив за полу ватника и прошептал на ухо, так чтобы дочь с внучкой не слышали.

— Соберись, старик, тебе еще дочку с внучкой спасать, а ты раскис, — потом подмигнул Эмилии, поднял оба стакана, один протянул Бежичу. Тот безропотно взял. — Давай, Степаныч, вздрогнули!

Я одним глотком опустошил свой стакан, но не ощутил ни вкуса, ни опьянения. Бежич выпил, заперхал, занюхал рукавом. На глазах выступили слезы.

— На вот, сальцем закуси! — я быстро сунул ему в зубы кусок сала. Ага, как-то да сработало! На бледных впалых щеках появился слабый след румянца. И даже глаза перестали быть такими пугающе-восковыми. — Все, с богом!

Я обнял Яшку, похлопал его по плечу. Потрепал по волосам девочку. Кивнул Эмилии. Пожал руку Бежичу-старшему.

Они все гуськом вышли из гостиной, и почти сразу их фигуры растворились в сгущающихся сумерках.

Глава 26

Я выглянул в окно дома Бежичей. На площадке возле школы шарила суета и раздавались команды на немецком. Весь свет был погашен, только изредка вспыхивали огоньки спичек и тлеющих кончиков сигарет. Атакующие, кто бы они ни были, угомонились примерно час назад, но фрицы пока еще не спешили успокаиваться. Судя по доносящимся командам и выкрикам, часть солдат отправлялись в поисковый рейд. О тех двоих, которые на свою беду дотопали до дома Марьи, никто пока не искал.

Я еще раз прошелся по дому, старательно не наступая в лужи масла и керосина.

Бл*ха, пожар в этой кромешной тьме быстро заметят. Если слишком рано потушат, могут обнаружить, что дом сгорел абсолютно пустым.

Хотя суета только на руку. Сейчас часть гавриков утопает прочесывать окрестные леса, оставшихся для пожарных работ будет недостаточно.

Ладно, пора.

Я достал из кармана коробок и чиркнул спичкой.

С шипением занялось масло на тряпичном половике. Огненная дорожка пробежала по досками пола к вываленной из шкафов куче тряпок. Запахло паленым волосом и жженой резиной.

Теперь комната Зоси. Раз спичка. Куча книг занялась моментально, я переместился в гостиную, когда языки пламени облизывали покрывало на кровати.

Чирк. И пламя заплясало на скомканных газетах, разбросанных по всему полу. Занялась скатерть, пламя взбежало по занавескам.

— Пожар! — вскрикнул какой-то самый глазастый из фрицев.

Я щучкой нырнул сквозь узкое окошко, из которого предусмотрительно вынул стекло.

Сапоги фрицев уже грохотали по крыльцу.

Бум-бум-бум!

— Герр Бежич! Герр Бежич! — услышал я голос шарфюрера. — Ломайте дверь, немедленно!

Я лежал в кустах, не шевелясь, и слушал, как вокруг дома нарастает суета. Пока еще далекая от слаженной борьбы с пожаром.

— Заперто! Там засов!

— Топор, нужен топор!

— Да ставни же! Ставни ломайте!

— Герр Бежич? Ганс, ты когда последний раз видел Бежича?

— Аааааа! Это же наш дом! Мои книги! Моя одежда! Ну что же вы стоите? — в каркающий немецкий фрицев органично вплелся истеричный русский Зоси.

Отлично, детка! Очень вовремя! Чем больше бестолковой беготни, тем сильнее разгорается пожар, превращая добротный дом Бежичей в раскаленную печь, куда уже вряд ли кто-то захочет заходить.

Фиииииу… бабах!

От близкого взрыва зазвенело в ушах. Что за хрень? Это минометчики что ли опять проснулись? Настырные, твари. Но сейчас вы как нельзя кстати!

— Стоять, я сказал! Дверь, рубите дверь! — голосил шарфюрер. И удары топора наконец-то раздались. Кто-то сообразительный куда-то сбегал и донес. Но кроме этих звуков раздавался воющий крик. Кого-то зацепило взрывом.

Снова раздался звук вспарываемого воздуха.

И вместе со взрывом — треск сломавшейся двери.

— Девчонку, спасите девчонку!

— Тащите воду сюда!

— Воздух! Воздух!

Я поднял голову и посмотрел на небо. Нас что, уже и с воздуха бомбят? Нет, не похоже.

Фиууууу… Бабах!

Самое время выбираться отсюда. Сделал все, что мог, развлекайтесь, ребята. Я поднялся на ноги и машинально отряхнулся.

Ага, кто-то смелый в дом все-таки вломился. Тогда получай подарочек от дяди Саши.

Я размахнулся и швырнул в открытое окно гранату. И сразу следом еще одну. Прыгнул в сторону, быстро присел, закрывая голову и уши руками.

Фиуууу… Бабах!

Взрывы гранат слились с прилетом минометного снаряда. На голову мне посыпался мусор. Из дома раздался короткий вопль, почти сразу же утонувший в гудении пламени.

Теперь точно все, ходу отсюда. Партия Базиля Горчакова еще не закончена, но сейчас настало время Вервольфа. Надеюсь, мой «сиделец» со своим пацаном нашли то, что мне нужно. Они вроде как смышленые.

Фиуууу… Бабах!

Взрывной волной меня отшвырнуло к стене темного дома и шваркнуло о шершавую штукатурку со всей дури. Перед глазами заплясали цветные пятна, в ушах повис непрекращающийся писк, заглушивший все остальные звуки.

Кажется, я даже отрубился ненадолго.

Бл*ха, больно-то как…

Фух, это хорошо, что больно, значит я более или менее цел, и даже не в шоке. Просто треснулся всем дядей Сашей. Я пошевелился, пытаясь сосчитать свои конечности и понять, не вытекает ли у меня где-нибудь кровь особенно быстро. Руки-ноги шевелились. Правым боком я качественно так проехался по шершавой стене, ссадил кожу так, что теперь все полыхает, как обожженное. И чем-то пробило плечо, гвоздем, кажись, не разобрал в темноте. Рукав набряк кровищей, надо бы перетянуть.

Я осторожненько поднялся и потянулся к пряжке своего ремня. В глазах замелькали цветные пятна, желудок рванул вверх, я едва успел наклониться в сторону, чтобы себя не обблевать.

— Хальт! Кто здесь? — раздался в темноте знакомый голос, и сразу вслед за этим включился фонарик.

— Кто там? Анхель? Не стреляйте только… Это я, Базиль… — заплетающимся языком пробормотал я и прищурился от яркого света.

— Базиль? — луч фонарика скользнул вниз и перестал слепить. Но только теперь я один хрен ни черта не видел, даже силуэтов. — Ты ранен? Какого хрена ты тут делаешь? Почему не в укрытии?

— Я… я не помню, — пролепетал я, вращая глазами. — Я был в укрытии. Но думал, что все закончилось и вышел… И… Что произошло?

— Не шевелись, Базиль, — скомандовал Анхель. Его пальцы торопливо ощупали мне руки и ноги. — Все будет хорошо, ты почти цел. Встать можешь?

— Я… Я попробую… — пробормотал я, всем весом опираясь на его руку. Поднялся. На самом деле, не так уж сильно мне приходилось прикидываться. Колени и так ходили ходуном. Я зажал кровящее плечо другой рукой.

— Идем, — Анхель повлек меня обратно, в сторону школы. Практически потащил, потому что я повис на нем совершенно беззастенчиво. Пусть все выглядит так, что я чувсвтую себя хуже, чем на самом деле.

— Это же… Это же дом Бежичей горит? — когда мы поравнялись с пожаром, я сделал офигевше-испуганное лицо. — Герр Анхель, я ничего не понимаю. Что происходит?

— Война, Базиль, вот что происходит, — зло выплюнул он. — Какие-то ублюдки захватили минометный рассчет. И грузовик. И теперь развлекаются. Сссуки эти русские! Они же по своим бьют!

— А это точно русские? — слабым голосом спросил я.

— А кто тут еще может быть? — отмахнулся Анхель.

Когда мы подошли к школе, я уже шагал сам, лишь чуть-чуть опираясь на плечо своего предполагаемого деда. Шагнул к лестнице, чтобы идти наверх, в нашу комнату,

— Куда⁈ — Анхель ухватил меня за одежду. — Вниз, в подвал! Тебя надо подлатать, да и обстрел не факт, что закончился.

Из мутного забытья я вынырнул под неожиданные звуки. Играла музыка. Я даже в первый момент не сразу вспомнил, где я. На какое-то мгновение показалось, что очнулся я дома, в двадцать первом веке. Привиделось, что я в своей квартире, просто вчера перебрал как надо.

Но потом до мозга дошло, что песенка на немецком, и я резко вернулся в реальность и открыл глаза.

Темно. Бл*ха, я ослеп что ли? Из туманной мути вчерашних воспоминаний всплыл разорвавшийся рядом снаряд. Мысли в голове двигались с натужным скрипом, как ржавые шестеренки.

Выдох-вдох.

С глазами все в порядке. Просто я очнулся в темном помещении, пропахшем болью, гноем и лекарственными запахами. А темно не потому что ночь, а потому что подвал. Тусклая полоска света пробивалась под прикрытой дверью. Где-то справа мой товарищ по несчастью тяжело и прерывисто дышал. Откуда-то слева раздавалось тихое поскуливание, будто собака плачет.

Воспоминания стали возвращаться. Медленно, как бы по одному.

Вот Анхель довел меня до крыльца школы, когда я вроде даже почувствовал себя почти бодрым.

Вот мы спустились по темной лестнице вниз, в подвал.

Доктор в уиформе. Из медицинских признаков — только значок в петлице.

Он мне что-то вколол, и я отрубился.

Возможно, отрубился не из-за укола, а потому что кукушечку стряхнул.

Я осторожно ощупал себя. Плечо забинтовано. Ссаженный бок намазан чем-то липким. И на бедре тоже бинт. Этой раны я не запомнил, но судя по тому, что двигаться она особо не мешает, там ничего серьезного.

Надо попробовать встать, вот что. Вернувшийся в реальность организм все настойчивее требовал активных действий. В ином случае грозил в скором времени добавить свою нотку в омерзительный сонм ароматов госпиталя.

Я повернулся на бок и почти уткнулся в мертвенно-бледное лицо спящего рядом фрица. А, понятно, почему мне тут все казалось каким-то не таким. Кроватей в подвал не принесли, раненых разложили прямо на полу, обустроив лежаки с неким минимальным комфортом.

Я встал на четвереньки и прислушался к ощущениям. Вроде бы, внутренности вели себя пристойно и не собирались вырываться наружу. Саднило бок, побаливало плечо, значит с чувствительностью тоже все в порядке.

Голова мутная и кружится, но это как раз логично и предсказуемо.

Я поднялся на ноги, покачнулся, но вертикально устоял. Из одежды на мне были кальсоны и майка. Ноги босые.

Я постоял, привыкая.

Ладно, годится. Есть неслабая вероятность, что если бы немецкий врач не накачал меня тем, что он мне влил, я бы чувствовал себя лучше.

Двинул к выходу потихоньку. Чтобы не тревожить беспокойный сон раненых.

Чтобы прийти в себя, мне потребовался примерно час. Проспал я, как выяснилось, почти до полудня. Голова чувствовала себя так себе, но терпимо, если не пытаться книжки читать. Все ранения не особенно-то серьезные. Скорее просто неудобство причиняли, чем реально мешали.

Это были хорошие новости.

Вместо плохих новостей оказалась Зося. Которая наскочила на меня в тот самый момент, когда я уже оделся, умылся, позавтракал и почти ушел из школы на поиски моего «сидельца». Мы должны были еще ночью встретиться, но ночью я по техническим причинам не смог дойти до условленного места.

— Базиль, они все умерлиииии! — завыла Зся, кинувшись мне на шею, когда я уже спустился с крыльца. — И папа, и сестра, и Милена! Их убили, убили…

— Милая, я тут немного ранен, не могла бы ты… — сказал я, как можно более вежливо отцепляя от себя ее руки. — Кого убили?

Бл*ха, неужели они попались? Фрицы же направили отряд, чтобы найти минометчиков, Яшка на своей лоханке вполне мог на них нарваться…

— Сгорели вместе с домом, я теперь одинокаяаааа… — завыла Зося, снова обхватывая меня руками. Я с шипением втянул в себя воздух, потому что одной рукой Зося безошибочно попала мне по раненому плечу. Но сразу как-то отлегло. Раз она говорит «сгорели», значит пока что руки у фрицев до пожарища так и не дошли. Если вообще дойдут теперь когда-нибудь.

— Зося… — я вздохнул, обнял ее в ответ, погладил по голове. Ну да, она девица довольно себе на уме, и даже страдает сейчас как-то очень уж показательно. Но так-то она уверена, что ее родные и впрямь погибли.

— Где же я теперь буду жить? — всхлипывала она, уткнувшись носом в мое плечо. — Вася, меня же отовсюду выгнали. Эти неблагодарные немецкие свиньи ни слова не понимают из того, что я говорю. Я с них требую, чтобы мне койко-место и зарплату предоставили, а они меня на хер посылают. Мол, куда хочешь, туда и подселяйся.

— Вот негодяи какие, — сказал я. Ну да, как-то так и должно было случиться. Немецкий Зося толком не знает, учиться ничему не хочет. Она здесь держалась только за счет своего отца и Эмилии, которые немцам были нужны. А без них она им на хрен не сдалась. Хорошо хоть не пристрелили.

— А что твой жених? — спросил я.

— Какой еще жених? — завыла Зося.

— Милая, мне сейчас нужно бежать, — сказал я. — Очень срочно. Но я же встречаюсь с людьми, могу для тебя тоже местечко поискать, хорошо?

— Мой дом… Все мои книги, мои платья… — Зося всхлипывала, снова пытаясь прилипнуть ко мне. — Я с тобой пойдууу…

— Нет, милая, — я твердо удерживал ее на расстоянии. Было немного стыдно, что я не испытываю к девушке того сочувствия, которое стоило бы. Но как-то не хватило в моей голове на нее места сейчас. Другие заботы занимали все. — Давай я отведу тебя в нашу с Анхелем комнату и положу в свою кровать. Ты отдохни и подожди меня. А я попытаюсь найти тебе местечко.

«Надеюсь, ее не пристрелят за это время», — подумал я, увлекая девушку за собой. В комнате Анхеля тоже не было. Я накрыл Зосю одеялом и понял, что в голове крутятся мысли о том, что ее надо бы привязать, чтобы она отсюда никуда не делась и не наломала дров.

Чмокнул на прощанье в щеку и торопливо вышел, потому что она явно нацелилась уцепиться за мою руку и устроить мне новую серию нытья.

Уф, вырвался!

К дому Марьи я пробирался огородами. Сначала пошел вообще в другую сторону, проследил, что меня никто не видит, обошел околицу лесом. Присел в кустах, понаблюдал.

Вроде все тихо. На наше счастье, кроме тех двоих пропавших, у фрицев за ночь хватило и других забот, а контингент в Заовражино, прямо скажем, невеликий.

Дверь дома открылась, и Марья собственной персоной с коромыслом и двумя ведрами проплыла к колодцу.

Я выдохнул и покинул свой наблюдательный пункт. Просочился вдоль забора и прошмыгнул в дом.

— О, нарисовался наконец! — всплеснул руками «сиделец». — А я уж думал, что убили тебя где-то ночью!

— Хорошего парня так просто не убьешь, — криво усмехнулся я. — Давай, докладывай уже, что там у тебя. Получилось найти, что я просил?

Глава 27

— Вот ты где вроде иногда умным мужиком кажешься, — задумчиво проговорил я, глядя на «народное творчество», которое устроил мой «сиделец». — А иной раз смотрю на тебя, и мнится мне, что мамка тебя в чан с идиотством в детстве уронила…

— Ты мою мамку не трожь тут! — взвился «сиделец».

— Так, давай ты избавишь меня сейчас от своих обидок, — поморщился я. — Лучше давай подумаем, как будем исправлять… Вот это все.

Я не злился, ясен пень. В чем-то «сиделец» с его пацаном были даже молодцы. Реально добыли костей, череп с клыками вон какущими. Старый, как надо. От времени уже потрескался и пожелтел даже. Но потом я застрял, и они решили проявить инициативу. Ну, как тогда, маскируя убитого ими фрица под жертву Вервольфа.

На дне ямы лежали кости. По идее моих помощников это был типа скелет человека-волка. Который они старательно выложили из костей. Вот только… гм… как попало. Я, конечно, в анатомии не спец, но чтобы понять, что вместо плечевой кости справа лежит кость голени, моих знаний достаточно. Этакая детсадовская аппликация. Только из человеческих и волчьих костей. Ну или собачьих. Зоологию я не настолько хорошо знал, чтобы с уверенностью сказать, волчий череп этот «натюрморт» венчал или какой-то крупной собаки.

— Так а что мы должны были делать по-твоему? — плаксиво прогундел «сиделец». — Я ведь как подумал? Что ежели тот франт с усишками, который с нашего кладбища скелеты забирал, узнает, что нашли скелет человека с головой волка, то он обязательно примчит проверять!

— Это если он будет выглядеть как настоящий скелет, — сказал я. — Что ж ты фрицев совсем что ли за идиотов держишь? Думаешь, что они увидят ваше… эээ… произведение, и сразу же помчатся Зиверсу докладывать?

— А что не так? — вмешался в разговор пацан. — Похоже ведь получилось!

— Ага… — фыркнул я. Скелет человека-волка был без шейных позвонков, череп лежал боком, как на египетских картинках с изображением шакалоголового Анубиса. Пальцы на одной руке изображали, кажется, ребра от какого-то другого скелета, вообще не факт, что человеческого. А вторую руку сложили так, как будто человеко-волк спрятал кисть за тазовой костью. Так еще дети делают, чтобы пальцы не рисовать. — Действительно, что не так…

— Ежели не по нраву, можешь сам переделывать… — «сиделец» стукнул себя кулаком в грудь, но закончить я ему не дал.

— А это что за яма? — спросил я. Если отвлечься от «художественного выкладывания костями», остальной антураж был, прямо скажем, неплохой. Оплывшая такая воронка, по краю которой виднелись останки конструкции из красного кирпича. Как будто тут что-то взорвалось, но уже давно. Чуть ли не в первую мировую еще. Или в гражданскую.

А может и не взорвалось, а просто разрушилось. В любом случае, смотрелось это достаточно антуражно для моих целей. И приплести какое-то такое место к вымышленной легенде можно очень даже запросто, никому даже в голову не придет сомневаться.

— Да это Ефимыч тут тайный амбар пытался построить, — наморщив лоб, сказал «сиделец». — Чтобы от продразверстки, значит, продукты укрыть. Вместе с двумя сыновьями сюда ходил, кирпичи таскали чуть не по одному. А потом Ефимыча медведь задрал, а амбар он так и не достроил. Ну и тот обрушился, когда земля просела. Шут знает, почему…

— Ты молодец, отец, — я похлопал «сидельца» по плечу. — Сейчас все исправим, будет прямо любо-дорого!

Я съехал по осыпи в яму и сгреб все кости в одну кучу.

— Дядя Вася, я правда старался! — заныл пацан.

— Ты же умный парень, — терпеливо сказал я. — И раскопанные могилы видел уже, верно?

— Да, там на кладбище много старых откопали, — шмыгнув носом, сказал он. — Мы тама кости и взяли.

— Ты видел, чтобы где-то кости лежали ровно? — спрсоил я.

— Тама, где археологи ихние копались, там прямо вот так все и было! — стоял на своем пацан.

— Так то археологи, — я развел руками. — А в отвале, где вы кости нашли, хоть один скелет ровно лежал?

— Неа… — он помотал головой.

— И тебе сколько времени понадобилось, чтобы найти костей для вот этого скелета? — спросил я, прищурившись.

— Ну… — задумался он.

— Видишь, какая штука, парень, — сказал я, поманив его спускаться к себе в яму. — Сюда первыми прибегут всякие врачи и ученые. Как думаешь, они когда посмотрят на этот скелет, поймут, что он ненастоящий?

— Ну… — лицо парня стало смурным. Он даже покраснел. — Я хотел всякие мелкие кости тоже захватить, но…

— Забей, — я подал ему руку, чтобы он не споткнулся. — Сейчас сделаем все, как надо…

— Я понял! — просиял пацан, сообразив, наконец, к чему я веду. — В отвале кости были просто кучей, вперемешку с землей. Ежели тут их с землей как попало смешать, то будет выглядеть, будто земля вот эдак осыпалась, а там кости были старые!

— Шаришь, пацан! — я похлопал его по плечу. — Сейчас мы с тобой такого реализма нагоним, хрен подкопаешься!

Угваздались, конечно, по самые уши. Пришлось еще повозиться, чтобы следы своего вмешательства замаскировать, пока «сиделец» на стреме стоял. Но получилось… Нормально. Вполне эффектно так. Будто эта осыпь под разрушенным недостроем осыпалась-осыпалась, и в конце концов скелет этот и выпал. Точнее, не один скелет, а просто куча костей. Пришлось заставить «сидельца» сгонять за остальными костями, которые они для своего «конструктора» не использовали.

— Все запомнил? — шепотом спросил я «сидельца».

— Да запомнил я! — прошипел он мне на ухо. — Не дурее некоторых тут!

— Ты же помнишь, что он по-русски неплохо понимает, и если ты совсем уж чушь начнешь нести, то хрен я тебя прикрою? — повторил я. Бл*ха, почему-то именно сейчас, весь мой план казался какой-то херней на постном масле. Почему вообще Зиверс должен клюнуть на весь этот фарс?

— Все сделаю в лучшем виде! — «сиделец» стукнул себя кулаком в грудь. — Я же в самодеятельном театре играл, нешто не справлюсь?

— Ладно, почапали тогда, — я облокотился на плечо старика, сделав такой вид, будто всем телом на нем повис. Старик заковылял вперед, волоча меня. Надеюсь, зрелище получилось какое надо — грязный и бледный Базиль Горчаков, которого волочет на себе тощий старикашка со склочным лицом и куцей бороденкой.

Нас заметили.

Пара фрицев вышли на крыльцо школы, в окнах тоже замаячили протокольные рожи.

Я незаметно пихнул 'сидельца в бок.

—…вот я же говорил, что плохое там место, негодное, — начал бухтеть он. — Вечно вы, тупни городские, понимать ничего не хотите!

— Я ведь всего-то ногу себе подвернул! — громко проговорил я.

— А я говорил тебе туда не ходить⁈ — взвизгнул «сиделец». — Говорил, что там волчье капище? А? А⁈

— Пф, суеверия! — я гордо выпрямился, но тут же скривился, как будто от боли.

— Ты же сам видел, что там скелет волкочеловека, думаешь все так просто⁈ — «сиделец» выставил вперед узловатый палец и погрозил им. — Тревожить его не след, это ведь каждый ребенок знает!

На крыльцо вышел шарфюрер и с интересом прислушался к нашей беседе. А мы с «сидельцем» продолжали переругиваться. Старик при этом, кряхтя, подсаживал меня на ступеньки.

— Что случилось, герр Горчаков? — спросил шарфюрер. Вид он имел хмурый, что было вполне логично. От дома Бежичей остались одни головешки, вокруг пожарища бродили трое фрицев. А самое главное сокровище Заовражино — Милена, на которую в экспериментах с собаками-убийцами, возлагались самые большие надежды, пропала.

— Да глупость, герр шарфюрер, — я оперся о дверной косяк плечом и развел руками. — Я искал место под продовольственный склад для приюта, чтобы достаточно уединенное, чтобы оно никому глаза не мозолило, но при этом близко. Изучал окраины Заовражино. Ну и угодил в яму. Ногу вот подвернул…

— А про какой-такой скелет говорит этот человек? — спросил шарфюрер.

— Да ерунду какую-то плетет, — махнул рукой я. — Понимаете, какое дело, там склон осыпался, и кости какие-то старые вывалились. Вроде как человеческие, но там еще волчий или собачий череп. Наверное, охотник какой-то похоронен был…

— Хм, а не могли бы вы чуть подробнее расспросить? — шарфюрер встал как будто непринужденно, но перегородил нам дорогу.

Опа, кажись, клюнул.

— Эй ты, как там тебя? — я повернулся к «сидельцу». — Тут герр шарфюрер интересуется, что за волкочеловека ты упоминал.

— Не след чужакам такие вещи рассказывать… — набычился «сиделец». — Ты-то какой-никакой, а русский…

— Скажи ему, что я заплачу за информацию, — прохладно произнес шарфюрер. — Чего ему надо? Тушенки? Сахара? Водки?

— Герр шарфюрер обещает заплатить, — я незаметно подмигнул старику.

— Не знаю я ничего! — «сиделец» гордо вздернул бороденку и отвернулся.

— Если он не хочет по-хорошему, мы ведь можем и по-плохому, — сказал шарфюрер, делая знак тусующимся на крыльце фрицам.

— Эй-эй, да я же ничего… того-этого… — старик попытался отступить, но уперся спиной в одного из фрицев. — Скажи, что расскажу все, так уж и быть… Только разговор это долгий, чайку бы какого-нибудь что ли заварить?

Шарфюрер слушал рассказ «сидельца» в моем переводе и хмурил брови. Дед держался молодцом. Зыркал испуганно на перекрывающих путь отхода караульных. Иногда начинал канючить, чтобы его отпустили, что больше он ничего не знает.

Рассказ вел сбивчиво, но картина по его словам складывалась отчетливая.

Мол, в какие-то стародавние времена, когда тот овраг, по которому Заовражино получило свое название, еще не запыпали, а железную дорогу еще даже не придумали, у деревни был хранитель-волк. Который, как у нас, славян, принято, считался прародителем всего обитающего здесь рода. И время от времени, когда приходит какая-то беда, древний дух-хранитель возрождается и встает на защиту. Ну а то место, которое герр Горчаков, то бишь я, облюбовал для своего амбара — это не просто какое-то там место. Там с давних времен хоронили этих самых хранителей-волков. И тревожить их могилы никак нельзя, потому что… Просто потому что.

Я переводил вопросы шарфюрера «сидельцу», а потом ответы «сидельца» шарфюреру. Если от себя и поправлял, то незначительно. Все-таки фриц русский язык неплохо знал, я сам слышал.

Наконец он поднялся.

— Ты должен проводить нас на это место! — сказал он веско. Посмотрел на меня. Я перевел.

— Так проклятье же… — завел свою шарманку старик, но потом испуганно сжался и закивал. — Я провожу, провожу…

Один из фрицев сграбастал «сидельца» за шиворот, и вся процессия покинула школу. А я откинулся на спинку стула и мысленно сосчитал до десяти. Первая часть плана сработала. Калечного меня шарфюрер с собой идти не заставил. Самый «тонкий» момент нашего плана — это не пристукнут ли «сидельца», когда наткнутся на распанкованные под жертв вервольфа трупы. Риск велик, но такая уж игра… Так что либо выкрутится мой «сиделец», игравший когда-то в самодеятельном театре. Либо…

— Герр Базиль? — в кабинет заглянул Анхель. — Я слышал, вы поранились.

— Да, подвернул ногу, — кивнул я.

— Так может надо показать доктору? — озабоченно нахмурился он.

— Да ну, ерунда! — отмахнулся я. — Видал я и переломы, и разрывы связок. А доктору и без меня есть чем заняться.

— Вот ведь ты неугомонный! — Анхель зашел в комнату и уселся на стул рядом со мной. — Ты же ранен, на кой черт ты поперся еще куда-то?

— Такой уж я человек, — я развел руками. — Невыносимо было мне лежать без дела. Думал, взвою. И как только ходить смог, пошел прогуляться, а заодно и делами занялся. Чего просто так-то прогуливаться? Кстати, как там Зося?

— Зося? — переспросил Анхель.

— Ну я ее оставил в нашей комнате, очень уж она убивалась, — ответил я. — Дом у нее ведь сгорел, и родня вся погибла…

— Хм, не видел ее, — пожал плечами Анхель. — Давай, поднимайся. Провожу тебя до комнаты. И прослежу, чтобы ты опять куда не ускакал и что-нибудь себе не отшиб!

Отлично! Такой расклад меня более чем устраивает. Получается, что ко всем этим костям я для шарфюрера буду иметь совсем уж опосредованное отношение. Как просто суматошный белоэмигрант, которому просто не сидится на месте.

* * *

Следующие два дня для меня прошли так себе. Все-таки, не настолько я железный и выносливый, чтобы мне вот так просто сошла с рук вся эта беготня с ночными физическими нагрузками и отсутствием сна, и все это после того, как меня об стену взрывом приложило.

Мне снились какие-то мутные сны, в середине которых я вскакивал, не понимая, где я, и что со мной. Мне снился граф в белоснежном костюме и с патефоном в руках. Он вальсировал, и иногда патефон почему-то превращался в Доминику.

Потом Доминика оставалась одна, поворачивалась ко мне, сдирала с лица маску, и под ней обнаруживался голый череп с сияющими драгоценными камнями на месте глаз. И почему-то золотыми волчьими клыками. Она бросалась на меня, клыки клацали в сантиметре от моего лица…

Я проснулся. Тихо, темно. На соседней кровати посапывал мой сосед.

Сначала я испугался, что во всей этой горячке провел не меньше недели, и хитроумный мой план пошел по бороде, потому что кто-то, не будем показывать пальцем, не рассчитал силы.

Но эту мысль я додумать не успел и снова уснул. Теперь уже не горячечным, а обычным сном почти здорового человека.

И мне снова приснился сон.

Я сидел в глубоком кожаном кресле в кабинете с белыми стенами. А напротив меня за простым деревянным столом сидел… Пашка-Юрген. Лысый, как коленка, в круглых очках и со своей всегдашней ехидно-глумливой улыбочкой на лице.

—…лично для меня существуют только две версии, — сказал он. Такое впечатление, что говорил он уже какое-то время, только вот вступление я пропустил. — Некоторые считают, что влияние личности на историю минимально. И всему голова — общественный процесс, который, словно волну, не так-то просто остановить. И если, например, предположить, что ты можешь вернуться назад во времени и убить, скажем, Гитлера или Сталина, то в целом ничего не изменится. На его место просто встанет другой человек, а волна покатится дальше, продолжая вовлекать жизни и судьбы других людей. Согласно этой версии, все человеческие жизни равны, вне зависимости от того, насколько человек кажется значимым и знаменитым.

— А вторя версия? — спросил я и даже удивился, услышав во сне собственный голос.

— По второй версии все наоборот, — Юрген зловеще сверкнул очками. — И у любого так называемого исторического процесса есть имя, фамилия и должность. И процесс этот существует до тех пор, пока его возглавляет значимая личность.И если ты именно этой личности вышибешь мозги, и весь процесс рассыплется, как карточный домик.

— А какой подход верен? — спросил я, но понял, что сказал это уже не в белом кабинете Юргена, а в своей кровати.

* * *

— А, герр Горчаков, входите же! — сказал шарфюрер, махая мне рукой. — Я рад, что с вами все в порядке, герр Анхель тревожился.

— Нда, кажется я немного переоценил свои силы, — смущенно проговорил я, входя в лабораторию. Там на столе лежали груды старых костей, судя по волчьему черепу, тех самых, которые мы так старательно рассовывали в осыпавшийся край ямы.

— Это со всеми случается, герр Горчаков, — шарфюрер широко улыбнулся.

— Я вижу, у вас тоже хорошее настроение, — осторожно спросил я. Вообще какое-то оно даже слишком хорошее. Они же вчера еще два трупа должны были найти. Или позавчера?…

Кости пока что лежали неразобранной кучей. Будто их собрали в мешок и приволокли сюда, чтобы заняться собиранием паззла человековолчьего скелета на удобном обширном столе. Но пока еще делать это не начали.

— Возможно, ваше неуемное любопытство и вывихнутая нога спасли мою карьеру, — шарфюрер хитро подмигнул.

— Герр шарфюрер, неужели вы поверили россказням того странного типа? — я иронично приподнял бровь. — Мне он не показался лицом, заслуживающим доверия…

— Герр Базиль, иногда вы мне кажетесь чересчур идеалистичным для нашего времени, — одними губами усмехнулся шарфюрер. — Во что и почему я верю — это совершенно неважно. И неважно также, что такое и откуда взялись эти кости. Важно, что они появились в очень подходящее время. И я бы хотел вас попросить кое о чем…

— Слушаю, герр шарфюрер, — я подался вперед, типа такой весь внимание.

Ха, кажется, мой план бы сработал даже в том случае, если бы я так и оставил в яме ту художественную аппликацию из костей!

— Сегодня утром тайно приехал герр Зиверс, — вполголоса проговорил он. — Постарайтесь не делиться с ним своими подозрениями и отношением к суевериям. Я был бы вам премного благодарен, если бы вы даже добавили от себя каких-нибудь сказочек…

— По поводу этих вот костей волкочеловека? — сказал я, кивнув на кучу на столе.

— Повторюсь, вы меня ОЧЕНЬ обяжете, — сказал шарфюрер. — Мы договорились?

— О, не волнуйтесь, герр шарфюрер, — я расплылся в улыбке. — Кажется, я понимаю, о чем вы…

Дверь в лабораторию распахнулась без стука, и в комнату стремительно вошел мужчина в обычном мундире гауптштурмфюрера, правда, идеально новеньком, отглаженном, и с начищенным до блеска железным крестом на шее.

Умно. Мундир, как и любая униформа, отличная маскировка. Потому что сначала видишь его и знаки отличия, а уже потом смотришь на лицо.

Аккуратно подстриженная бородка, щегольские усики… Обычно Зиверс носил бархатные или вельветовые костюмы, больше похожие на камзолы. Хоть форма эсэсовского офицера сидела на нем хорошо, но как-то неуместно…

— Герр Зи… гауптштурмфюрер, — почтительно склонился шарфюрер. — Как вы и просили, я не начинал работать без вас… Позвольте мне позвать ассистентов, и мы приступим!

— Нет-нет, никаких ассистентов! — запротестовал Зиверс. — Мы с вами отлично справимся, так что закройте дверь и… А это кто?

Зиверс обратил внимание на меня и нахмурился.

— Я вам о нем говорил, это герр Базиль Горчакофф, — быстро заговорил шарфюрер. — Тот самый человек, благодаря которому мы сейчас с вами можем совершить эпохальное открытие.

— Добрый день, герр гауптштурмфюрер, — сказал я, боком перемещаясь к двери. Если задвинуть засов, то у меня будет как минимум несколько минут наедине с Зиверсом. Более, чем достаточно.

Кобура с пистолетом шарфюрера лежала на его рабочем столе в противоположном конце комнаты.

— Как вы сказали? Горчакофф? — Зиверс нахмурил свои идеально ухоженные брови. — Подождите… Нет! Я вас знаю!

Хорошо смазанный засов скользнул в паз, а губы мои сами собой зазмеились в улыбке.

26 декабря 2023 года.

* * *

Друзья, на этом четвертая книга о приключениях красного вервольфа закончена, а история еще далека до завершения. Вот только в работе над ней авторам требуется небольшая пауза.

Все-таки вторая мировая — тема довольно тяжелая, и особенно сложно быть погруженными в нее в темное время года.

Так что пятый том начнется не раньше апреля.

Наградите автора лайком и донатом: https://author.today/work/297926

Content

Красный вервольф — 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27