Боксер: назад в СССР

Глава 1

— Да я тебя порву! Я тебя в капусту покрошу!

Совсем еще зеленый, но здоровенный подросток навис на ринге над поверженным парнишкой. Затем встал на цыпочки и совершал неприличные движения тазом.

Его соперник, только что пропустил «удар почтальона» и теперь встал на одно колено. Плотно пропустил, мне даже смотреть больно.

— Заканчивай, эй, хорош! — я двинулся к спортсменам, чувствуя, как от удушья, будто тисками сжимает грудь.

Астма, зараза, замучила. И воспитаннички туда же. Паршивцы, знают, что старику нельзя нервничать, а каждый раз одно и то же, доводят до белого каления это поколение зумеров.

Я подошел к воспитанникам и, прежде чем спарринг перешел в мордобой, рявкнул:

— Цыц! Шаг назад!

После пшикнул из ингалятора себе в рот, чувствуя как помогает спасительный аэрозоль. Стало чуточку легче, хотя последние месяцы приступы происходили чаще обычного, и с ними стало сложнее справляться.

— Тебе кранты, — зашипел рыжий здоровяк опоненту неудовлетворенный таким исходом. — Скажи своему папане, чтобы откладывал на похороны…

— Поговори мне! — я отвесил задире подзатыльник. — Чему я вас учил, спорт — это уважение! Такое поведение в зале — позор!

— Михал Алексеич, ну тут сопляк этот считает, что его отец с легкостью побил бы вас в реванше… — возмущенно возразил юный спортсмен, потирая место пропущенного подзатыльника. — Ему транда!

— Из секции исключу, если еще раз услышу подобное! — я не стал слушать дальше. — Предупреждаю последний раз, Крендельков.

— Ладно, тренер, — буркнул рыжий и смиренно опустил подбородок на грудь. — Я просто не смогу в другой зал, сами знаете, а наш закроют из-за его отца!

— Ну ладно, пацан точно ни при чем! Марш в раздевалку, и чтобы я больше не видел такие номера.

Чувства Кренделькова мне вполне понятны, но сын не отвечает за папашу… Он не виноват, что у него такой ушлый родитель.

Рыжий поплелся в раздевалку, шипя что-то под нос на манер «я тебя, падлу, всё равно на улице выщемлю».

Улица — это не про спорт. Хочешь закрыть вопрос, закрывай по-взрослому — в ринге, чем я этой парочке и предложил заняться, чтобы зарыть топор войны между ними. Но они этого не понимают.

Да и не только они… Спортсмен нынче обмельчал в подавляющем большинстве, единственное мерило успеха теперь — заработок. Никто больше не выступает за Родину, не защищает честь клуба… эх, было время, когда спорт был про соревнования и преодоление, а не про бизнес.

Я тяжело выдохнул, наконец, сумев полноценно наполнить легкие немного затхлым спортзальным воздухом. Вентиляция здесь ни к черту. Ремонт давно бы не помешал.

Наш конфликт с Витей, отцом поверженного мальца, был настоящим, как у Фрейзера и Али. Страсти кипели нешуточные, и глупостей мы понаделали столько, что на десятерых хватит. Да и сейчас конфликт не был закрыт, просто противостояние перешло за пределы боксерского ринга.

Я подошел к поверженному спортсмену

— Как ты, Игорек? Я говорил тебе не опускать руку — прилетит…

Малец был куда меньше рыжего Игната, но уже стоял, хоть и на нетвердых ногах. Он держал перчатки у подбородка, стиснул зубами капу и смотрел на уходящего обидчика волком.

— Размажу его, Михал Алексеич, к-клянусь… — злобно шипел он.

— Обязательно размажешь, — я сунул ингалятор в карман, взял Игоря за плечи и взглянул в глаза. — Только не сегодня. Сейчас за тобой приедет отец, а завтра я объясню, в чем ты ошибся, и мы всё проработаем. Сделаешь ещё шаг вперёд.

— Скажите, Михал Алексеевич, а правда, что мой папаня зал ваш закрыть хочет? — выдал вдруг подросток, все еще не сводя глаз с раздевалки, где скрылся обидчик. — Не прощу…

— Нельзя так про родителей. Это твой отец, Игорек, — заверил я. — Наши с ним дела — только наши.

— Так это правда?

— Тебя это не касается, — произнёс я потвёрже. — Иди, переодевайся.

Малец отрывисто кивнул, растер перчаткой разбитый нос и пошел в раздевалку. Рыжий оттуда уже выходил, что хорошо — пар ребята выпустили, эксцессов больше не предвиделось.

У Игорька, в отличие от его отца, дела в боксе шли со скрипом. Не зря существует мнение, что природа отдыхает на детях чемпионов. А папка у мальца был как раз таким. В семидесятых Союз не раз брал, Европу выигрывал… я отогнал не самые приятные воспоминания о прошлом куда подальше. Кто прошлое помянет, как говорится.

Свой главный финал я проиграл, и как раз его отцу. Все тогда было совсем не так однозначно, но история не терпит сослагательного наклонения. Да и чего вспоминать, если ничего не изменишь? Я остался в боксе тренером, последние лет тридцать тренировал детей, вкладывал душу, и всё в том самом зале, где мы с Витькой пахали плечом к плечу. А Витька… что Витька, он стал большим человеком. Политика и бизнес утянули его с головой… правда, сына Виктор Самуилович привёл ко мне в клуб, хотя в городе было полно других секций, куда лучше оснащенных и более современных. Не сравнится с моим обшарпанным залом со вздыбленным линолеумом и снарядами с сыплющимся песком. Я учил пацанов боксу, в советских традициях, без мишуры, и именно мои ребята брали места на областных соревнованиях. И он своего доверил, выходит.

Простил ли я Витька? Бог простит… Только руку ему я так и не пожал. Но дети не отвечают за родителей, поэтому двери зала открыты для Игорька.

Ладно, черт с ними, с воспоминаниями. Я устало потёр виски — в голове стучали молоточки. Возраст, однако. То колено стрельнет, то спину потянет, и приступы… врачи давно говорят, что вам, Михал Алексеич, надо бы, мол, отлежаться, прокапаться и пройти диспансеризацию. Только куда там, стоит дать слабину, с радаров пропасть и в больничку залечь (а это тебе не чек-ап для молодых да крепких, меня гиппократы, наверное, недели на две забрали б), и зал у меня, чую, тут же отожмут. Нехорошая ситуация сложилась в последний год, администрация почему-то тянула с продлением срока аренды, а само помещение зала, поговаривали, хотели признать аварийным. Хотя если ремонт капитальный замутить, оно еще сто лет простоит.

И да, администрация в данном случае — как раз мой давний соперник в ринге, Витек. Виктор Самуилович — теперь к нему только по имени-отчеству обращались. Сам же в этом зале пахал, кровь и пот проливал, зал из него человека сделал, не очень хорошего, но сделал, а он собрался пускать его с молотка.

Постояв в опустевшем зале, я бросил взгляд на нашу галерею славы — полосу из портретов ребят, наших воспитанников. В золотые для нас семидесятые секция гремела на весь Союз. Мы с Витькой заподлицо зачищали соперников в нашей весовой, проходились катком по бывалым и не очень.

Взгляд скользнул по фотографии в рамке — чернявый юноша с выпирающей челюстью, бычья шея… Витя Ермолин в те годы был сумасшедшим панчером. Физически мощных кубинцев ломал, как спички. Рядом висела фотография худосочного высокого спортсмена, игровика с кучей медалей на шее. Он смотрел с вызовом — мечтал тогда добраться до самой вершины — Олимпиады-80… это был я. Но 1979 год поставил крест на моей карьере. Сколько воды утекло, но я как сейчас помню злосчастные игры Содружества. Мы возвращались из ГДР, и на выходе из аэропорта нас тормознули менты для рядовой проверки. Я думал, что для рядовой. Когда осматривали мою сумку, нашли валюту. Немного марок. Откуда они там взялись? Да я до сих пор понятия не имею. Хотя нет — имею, к сумке никто не имел доступа, кроме моего тогдашнего соседа по номеру в немецкой гостинице — Витька. Дальше никто разбираться не стал — суд, три года колонии, где я и подорвал здоровье… Переболел тубиком. По итогу отбыл-то всего год и вышел по УДО. Но, вернувшись на ринг, полностью восстановиться так и не смог. Вчистую проиграл Витьку бой за право выхода на первенство Союза. И Олимпиада так и осталась далекой мечтой. Несбыточной для обоих — Витька, увы, проиграл тогда украинцу Савченко, будущему финалисту Игр, и на Олимпиаду тоже не поехал. В том, что это он подложил мне марки, он так и не признался, а я не спрашивал. Но больше некому было…

Я тяжело вздохнул, рубанул по мешку, и тот покачнулся с легкостью, как будто набитый пухом. Я всегда был того типа технарем, который и ударить может как следует.

— Здорово, Мишаня, — донеслось из-за спины.

На пороге зала стоял, прислонившись плечом к косяку, мужчина в строгом деловом костюме. Я почувствовал, как по коже разбегаются мурашки. Мерзкие такие, потому что он мне неприятен…

— Твой сын переодевается, — сухо ответил я. — Сейчас будет.

Я не собирался разговаривать с Витькой, много чести. После последних событий с залом — тем более. Но Витька, очевидно, сегодня решил пообщаться вдруг.

Подошёл к снаряду и пробил по мешку комбинацию, заканчивающуюся ударом по печени. У меня в сердце екнуло. Вот какую трубку мира ты приготовил, Витя. Ведь вот так он когда-то усадил меня на стул, и на третий раунд я так и не смог подняться…

— Как мой пацан? — буднично спросил он, поправляя пиджак и ослабляя галстук.

Несмотря на высокий полет, Витька явно до сих пор не привык к костюму и чувствовал себя в нем не очень уютно.

— Чуточку упорства, и все у него получится, — так же сухо ответил я,

Игорек как раз вышел из раздевалки — и, даже не посмотрев на своего папашу, двинулся к выходу. Витька попытался по-отцовски взъерошить ему волосы, но тот увернулся и поморщился.

— Иди в машину, нам с твоим тренером надо поговорить, — совсем другим голосом произнёс мой бывший друг.

Игорек так же молча удалился, а его папаша вернул на меня взгляд. Я знал, что разговор будет неприятный. Раз Витя не послал ко мне своих шестерок и юристов, значит, там наверху уже все окончательно решено.

Я посмотрел на него прямо, будто приглашая к поединку.

— В общем, новости не хорошие, Мишань, не обессудь, — ровно произнёс тот. — Зал закроют. Здесь будет торговый комплекс. Это уже решенный вопрос.

Бам! Вить снова ударил по мешку одиночным, будто подкреплял свои слова.

— Совесть продал? — я не отвел взгляд. — Интресно, за сколько?

Витя помолчал. Взывать его к остаткам совести не стоило, похоже, там даже и остатков уже нет. Но мне захотелось высказаться и продолжил напирать.

— Ты благодаря этому залу в люди выбился, а теперь готов по кирпичику разобрать и продать. Козел ты.

— Мишаня-Мишаня, каким ты был, таким остался, — картинно вздохнул тот и покачал головой. — Прошлым живешь, а надо настоящим. Я тебе реальные бабки предлагаю, в накладе не останешься, хватит тебе и на хату, и на нормальную тачку, еще и на житье останется. А ты цепляешься за эту рухлядь, — Витя, морщась, обвел зал взглядом.

И под его взором каждая трещинка, каждая потёртость будто становилась еще больше. Тьфу ты.

— А ты сыну своему скажи, что бокс городу не нужен. Он вообще-то мечтает чемпионом стать.

— Ну… Видит бог, я ни при чем. Иногда случаются вещи, от нас не зависящие. А бокс, что бокс — сегодня есть, а завтра перчатки на гвоздь. Не боксом единым… Ты, полагаю, лучше меня знаешь, какая жизнь непредсказуемая штука. Как в семьдесят девятом…

Витька хотел хлопнуть меня по плечу, но я отвел его руку. Было мерзко, что человек, с которым мы делили жилье, ели из одной тарелки и называли друг друга братьями, теперь так себя ведет.

— Пошел вон, — проскрежетал я.

— А если не пойду? Побьешь? — Витька огляделся, что-то ища глазами. Какого черта ему нужно? — У тебя хоть табуретка есть, Мишань?

— Какая еще табуретка?

Я уже задал вопрос, когда понял, что Витька издевается. Вспоминает мою сдачу в 79-м году.

Хотелось съездить разок по его наглой роже, но он благоразумно ретировался, а я сумел остыть. Уже из коридора еще раз Витя осмотрел зал взглядом дельца.

— В общем, Мишаня, бывай. Через пять рабочих дней ты получишь предписание по почте. Прислали бы по интернету, но ты такой дремучий, что у тебя его даже нет. Ведь так?

Он развернулся и зашагал к выходу, и каждый шаг отдавался эхом, которое умножалось в моих ушах. Знал ведь, что в зал нельзя заходить в туфлях, но на любые правила Витька чхал. Всегда.

Ничего, пусть идет, скатертью дорожка. А его этим предписанием я одно место подотру. Дождавшись, когда чёрная иномарка Витька отъедет от зала, я закрыл ветхие двери. Ключ оставил под ковриком, потому что вечно его терял, да и привычка старая, еще с советских времен осталась — оставлять там ключи. Да и воровать у меня в зале нечего. Кому нужны старые кубки и потертые боксерские мешки?

Стоя на крыльце, окинул взглядом здание спортзала. Конечно, тут требовался серьезный ремонт. Постройка старая, послевоенных лет, и теперь представляет собой жалкое зрелище — прохудившаяся крыша, стены с трещинами. Ребята, бывшие ученики, обещали помочь, дыры подлатать, поэтому есть за что бороться. Вот и поборемся, сдаваться я не привык.

* * *

Телефон в моей квартире надрывался. Звонили настойчиво. С женой я давно разошелся, толком даже не сойдясь, детей у меня не было, всю жизнь воспитанникам отдал. Душу вкладывал. Поэтому кто звонил, да еще настолько настойчиво, я не знал. Ученики, которые хотели меня проведать, всегда звонили на мобильный, они же мне его и подарили. А о том, что у меня дома стоит стационарный телефон, я, признаться, начал сам забывать.

— Слушаю!

Из динамика донесся мужской голос с кавказским акцентом. Я узнал говорившего, это был Леван — у него неподалеку от зала своя овощная лавка. Огурцы и помидоры у Левана отличные, я часто брал, так и познакомились, и за много лет сдружились.

— А, это ты, Леван, привет, дорогой, все в порядке? Чего ты вдруг на домашний решил позвонить?

— Не в порядке, Михаил Алексеевич…

И он начал говорить. Я вцепился в трубку, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

Выслушав, ответил коротко — лечу. И действительно вылетел из квартиры пулей. Новости пришли плохие — горел зал.

Пару километров, что отделяли зал от моего дома, я бежал так, как не бегал со временем боксерских сборов.

Припомнилось собственная эпопея с пожарными, которые долго время не выдавали мне разрешения из-за каких-то проблем с проводкой. Тогда, из-за отсутствия денег, я менял всю проводку в зале собственными руками. Нет, уж я точно знал, что проблем с проводкой быть не должно…

За несколько сот метров я увидел поднимающийся в небо столб дыма. Горело знатно, благо пожарные уже были на месте — до части тут рукой подать.

И здание вполне можно было спасти, горела-то крыша. Вот только тушить пожар никто почему-то не спешил. Я увидел расчёт, однако ребята пожарные вместо тушения, были заняты тем, что устроили себе перекур и безучастно наблюдали за тем, как огонь сжирает здание зала.

— Вы чего, мужики? Не тушите? Спасти ж можно, — дыша со свистом, я поравнялся с пожарными.

— Дядь Миш, ждём, — сообщил один из ребят, сразу меня узнав. — У нас одна машина пустая, вторая на дозаправке к гидранту пошла.

— Так вы пеной тушите, сгорит же к чертям!

— Нету пены. Вы погодите, пять минуточек, дядь Миш, и машинка приедет…

Я не стал дослушивать. Пены у них нет! Как же! Зажевал губу, уже более трезво оценивая масштаб бедствия. Пожар действительно не успел расползтись, и все шансы спасти здание имелись… но потом меня как осенило.

— А когда тушить начнете, зал зальет? — поинтересовался я.

— Угу, куда же без этого, — подтвердил пожарный.

Вытащил из кабины полторашку чистой воды и сделал жадный глоток.

— Вы не переживайте, мы аккуратно.

У меня снова сжало легкие, и я предусмотрительно вытащил ингалятор и брызнул лекарство в рот. Зал — это не столько крыша и стены, сколько то, что внутри. Медали, фотографии, грамоты, и все это уничтожит огонь или вода! Твою мать!

— Дай-ка! — я выхватил из рук пожарного бутылку с водой, хорошенько плеснул себе на рукав и пошел ко входу в зал.

— Вы куда, дядь Миш⁈

Вопрос остался без ответа, задерживать меня тоже никто не стал, только посмотрели как на безумца. Им этого не понять, другое поколение и ценности другие.

Я решительно подошёл к двери, полез под коврик и с удивлением обнаружил, что ключа нет месте. Твою дивизию!Больше того, дверь в зал оказалась не заперта.

Что происходит? Странно, а ведь я прекрасно помню, что запирал замок. Внутри было немало дыма, но не столько, чтобы остановить меня. Несколько человек, поняли, что я не шучу и пытались всё-таки меня задержать, но я нырнул внутрь и скрылся в дыму. Подбежал к импровизированной аллее славы нашего зала, благо расположенной в коридоре, у входа, и сгреб в охапку медали воспитанников. Сам зал, непосредственно место тренировок, утонул в черном дыму. С крыши сыпалось что-то горящее.

Как вдруг мысли мои оборвались. Всмотревшись внимательнее в дым, я увидел лежащего на полу мальца.

— Игорь!

Паренек не шевелился, похоже, успел надышаться угарным газом, и откуда он только взялся здесь? Он ведь должен был уехать вместе с отцом. На нем были надеты боксерские перчатки. Вот идиот, рвения у Игорька было не меньше, чем у отца, который всю спортивную жизнь пахал как проклятый. И он, зная, где я храню ключи от зала, решил устроить себе ещё одну дополнительную тренировку, чтобы рыжего побить. Вот паршивец! Решил сверхурочно заниматься. Знал, что я буду против, и поступил по-своему.

Я вылил на голову воду из прихваченной бутылки, подбежал к пацану, чувствуя как неприятно сжимает легкие от едкого дыма. Ни секунды не думая, снял футболку, хорошенько ее намочил и поднес ко рту и носу мальца.

— Держись, пацан.

Не хватало, чтобы он задохнулся. Взял пацана на руки и задержал дыхание. В молодости я спокойно мог не дышать минуту и больше. Но увы, подорванное здоровье тотчас дало о себе знать. В груди запекло, засаднило… мгновение, и я сделал первый глубокий вдох, наполняя грудь удушливым дымом. Упавший с потолка шматок чего-то горючего шлепнулся прямо на руку, сжигая кожу.

Голова тотчас закружилась, легкие-предатели зашлись в очередном приступе спазмов. Я еще сделал несколько шагов по направлению к выходу, когда почувствовал, что теряю сознание… Но успел увидеть, как уже почти на выходе из зала меня подхватили пожарные. А я бережно сжимал тело мальца.

* * *

Итогом геройства стало то, что я загремел в больницу. Терпеть не могу бездействие в горизонтальной позе и болячки, хотя кто ж их любит? Лечить никто не лечит, дай бог, чтобы не покалечили, больно у нас в глубинке врачи талантливые. Поэтому за свою длинную жизнь я был не частым гостем в больнице. И частить не собирался, даже со скидкой на возраст. Но увы, в этот раз прихватило так, что первые сутки я провел в реанимации. Первый раз разлепил глаза утром следующего дня. И обнаружил, что лежу в палате без соседей. Первыми мыслями было встать с койки и выписаться. А там дома сам как-нибудь очухаюсь, на мне раны заживают, как на собаке. Общительная молоденькая сестричка возилась с капельницей и, завидев, что я пришел в себя, сообщила:

— Вам Виктор Самуилович лечение оплатил.

Витька? Оплатил? Утверждение казалось сомнительным. Чтобы Витька раскошелился? Я огляделся. Просторное помещение, белые занавески, телек на стене, и ни следа присутсвия других пациентов. И тут до меня дошло, что я вообще-то в платной палате. Я хотел спросить насчет Игорька, но обнаружил, что на лице надета кислородная маска. И я с трудом чувствовал свое тело, едва шевеля конечностями. Похоже, выписку все же придется отложить. Черт!

Сестричка будто прочла мой вопрос в глазах.

— Игорь Фролов в соседней палате, он жив, состояние стабильно тяжелое.

Мне поплохело настолько, что я с трудом моргал, не говоря о том, чтобы пошевелиться. Но от слов сестрички стало спокойнее, что ли. Спас-таки пацана, ну не зря здоровьем рисковал. А вот с его папашей любопытней, неужто он решил ответить добром на добро? Мысль я сразу отбросил, обольщаться насчет этого человека мне точно не стоило. Крыши сами по себе не загораются. Что-то подсказывало, что слова о решении вопроса с залом были обыкновенной бравадой. Он просто хотел посмотреть в глаза поверженному противнику. Насладится мигом победы.

Подумав об этом, я почувствовал, как закололо в висках. Интересно, сколько мне еще вот так лежать овощем? А вообще я многое отдал бы, чтобы посмотреть этому мерзавцу в глаза. И такой шанс очень скоро у меня предоставился.

Когда я снова открыл глаза, то обнаружил, что Виктор сидел напротив койки, зарывшись лицом в широкие ладони. После встал, и оглядевшись, потянулся рукой к проводу прибора искусственной вентиляции легких.

— Тебе хрена ли надо? — я нарушил молчание, вернее, хотел бы, потому что рот закрывала кислородная маска.

На выходе получился болезненный сип.

Витька тотчас отдернул руку. Я краем уха услышал, как где-то стравило воздух или кислород. Бес их разберет. Я еще слишком туго соображал, чтобы понять, что происходит на самом деле. И не гюк ли это вообще? Витька приперся проведать! Глюк, конечно!

— Не знал, что ты в сознании, Мишань, но тем лучше. Ты меня слышишь?

Кивнуть у меня не получилось, но я моргнул, показывая Виктору, что внимательно слушаю.

— Ты меня прости, брат, виноват перед тобой, что так получилось, — ухмыльнулся он гаденько.

Но я на ту сторону не собирался, не дождется. Жалел я только об одном, что не могу высказать всего, что думаю и послать этого двуличного мерзавца. И не могу ему как следует вмазать коронный боковой. Чтобы сразу сестричка соседнюю койку поставила, но уже для Витька.

— Я ведь не со зла, Мишань, не мы такие, жизнь такая, — продолжал кривится собеседник.

Пока Витька говорил, я почувствовал, что воздуха мне катастрофически не хватает — и с каждым его словом всё больше. Похоже, что мой старый враг что-то повредил своей лапой, и прибор искусственной вентиляции засбоил.

— Ты же мне всегда как родной был, как брат… наверное, думаешь, что я мерзавец, — он хмыкнул.

Я понял, что он издевается, пользуясь моей неподвижностью.

— Нет, Мишань, я не мерзавец, это ты — напыщенный старый идиот, живущий прошлым, — тихо и холодно проговорил он, глядя в мои глаза.

Витька нагнулся, его лицо нависло над моим, он схватил меня за грудки. Больничная пижама затрещала.

— Ты мне, сука, сына угробил со своим боксом!

Я смотрел на него не моргая. Вот это поворот, как он все извратил, сука! Да я его сына спас, и он в отличие от папаши, мужиком рос! Растет…

— Ты вымирающий динозавр, таким как ты — уже не место в этом мире, Миша…

Витя вновь потянулся к трубке прибора. Я быстро смекнул, что происходит. Бывший друг решил мне «помочь» отправиться на тот свет. А вот выкуси! Собрав в кулак все крупинки собственных сил, я замахнулся и с хрипом ударил Витька. Не кулаком, а подвернувшейся под руку железным лотком каким-то.

Удар получился не слишком сильным, но точным — прямо в висок. Витька вздрогнул и рухнул на меня. Своим телом окончательно обрывая трубку спасительного прибора. Подача кислорода сразу прекратилась. В груди будто вспыхнул пожар, боль в висках усилилась. Я понял, что не могу вдохнуть, а перед глазами замелькали блики. Стал задыхаться. В голове мелькнула мысль, что отек легких не дает мне нормально дышать. Нахватался яду на пожаре, с моей-то астмой.

Это конец… На удивление спокойно подумал, что умираю. Только на душе стало немного паршиво, что умираю вот так — от рук человека, которого называл когда-то братом. Я так и не смог все исправить.

Мгновение, и мысли в голове замельтешили нестройными хороводами, начали путаться. Перед глазами появился тоннель с белым светом в самом конце, и меня начало в него затягивать. Хотя, наверное, это был всего лишь штампованный глюк. Но теперь уже не важно…

Умирать не так уж и больно… Но твою ж мать! Боже! Я бы все отдал за шанс исправить эту жизнь…

А потом как оборвало.

Глава 2

— Миха! Ты цел, Миха? Скажи хоть что-нибудь? — раздался пацанячий голос.

Я часто заморгал, фокусируя картинку. Ты кто будешь, голубчик? Надо мной буквально в полуметре нависла молодая лоснящаяся харя с деским румянцем на пухлых щеках. Глаза выпучены, как у лемура, под правым глазом расплылся лиловый фингал. А на шее — красный пионерский галстук. Толстый еще такой парнишка, аж пуговицы расходятся в районе пупка… так, стоп! Во-первых, какой я тебе Миха, к чертовой бабушке? Во-вторых, вообще какого лешего тут происходит? Я, кажись, помер, а если и не помер, то отключился из-за нехватки кислорода… или жирдяй — это привратник у входа в рай? Допустим, что я заслужил райскую жизнь, но почему в таком случае я сижу на пыльной земле, а сверху припекает вполне себе земное солнышко?

Рядом лежал кожаный мяч грязно-бежевого цвета, глаз невольно зацепился за необычную маркировку на нем. Штамповка на нем гласила: «мяч футбольный, Синьковская кожгалантерейная фабрика, ОСТ 62−42–75».

Рядом с мячом валялась раскрытая деревянная шахматная доска с потертыми клетками. Фигурки были разбросаны вразнобой по земле.

Вопросы закружились вереницей, ставя меня в тупик. Правда, особо не до подумать было, потому что толстяк вдруг схватил меня за грудки и принялся судорожно трясти.

— Вставай!

Ну и я недолго думая, на автомате влепил хулигану боковой в ухо.

БАМ!

А нечего руки распускать. Тело среагировало послушно, как будто не было на плечах почти семи десятков прожитых лет, щедро приправленных спортивными и бытовыми болячками! Удар получился плотным, но одновременно каким-то вялым, будто не ударил, а так, похлопал ладошкой по одному месту. Резкости не хватило.И силы. Вот и толстяк не упал, хотя даже в семьдесят в моих руках остался ещё, так сказать, динамит. На двоих таких пионеров точно хватило бы…

— Ты че, дурак? — обиженно выдал парень, его верхняя губа затряслась.

— Что происходит? — проговорил я и не узнал своего голоса.

— Тебя мячом припечатало. И ты такой, брык об землю! Я думал все… А ты ожил, фу-ух! И дерешься!..

Он попятился, схватившись за ухо. Блин, да он же ребенок совсем, лет тринадцать-четырндацать — школьник, просто здоровенный вымахал, особенно в районе пояса. Одет он был в белую рубашку с коротким рукавом, синие шорты выше колена и белые гольфы. На ногах простенькие сандали. Я разглядел на рубашке пионерский шеврон со звездочкой и тремя лепестками пламени на макушке. Вылитый пионер, образцовый, только пилотки не хватает.

Я вскочил и тотчас почувствовал легкое головокружение. Тянуло в районе правого виска. Чувство такое, будто мне этим самым кожаным мячом чуть голову не оторвали.

— Ты кто такой? — спросил я, но тут же запнулся.

Что еще за ломающийся голосок, как у Макара Гусева из «Приключений Электроника»? Свой голос я снова не узнал. Больше того, взгляд мой теперь упал за спину толстяка, где высился забор и ворота с невероятной надписью на щите:

«Пионерский лагерь „Искра“ КГРЭС номер 3 им. С. М. Кирова».

По левую сторону от щита на ограде застыл рисованный герб СССР, по правую — портрет Ленина. Ну и декорации…

Боковым зрением я видел, что всё происходит у небольшого пустыря, рядом с забором, в котором имелась дыра, достаточная, чтобы в нее пролезть.

Интересный Рай… Вот только в этом Раю вместо Адама и Евы ко мне от забора шла троица молодых, но крепко сбитых подростков явно хулиганской наружности. Ухмылочка дерзкая, и сквозь зубы умело сплевывают.

Мелькнула мысль, что вся эта детвора — не такая уж и мелкая, где-то на голову выше меня теперешнего. А вот я прям заметно уменьшился в размерах. Будто попал в чужое тело.

Явно обиженный толстяк, держась за ухо, схватил лежавший на земле велосипед. Я тотчас узнал «Урал» и поймал себя на мысли, что велосипед видится мне каким-то громоздким. Ну конечно — моя нынешняя оболочка не такая габаритная, как раньше.

— Ну все, Миха, нам теперь крышка… — толстяк неуклюже попытался оседлать велосипед, но из-за трясущихся от страха рук получалось скверно.

Он то и дело зыркал на приближающуюся троицу и облизывал губы.

— Куда собрался, а ну стой, Сеня! — крикнуло рыже-конопатое «чудо», выделяющееся из гоп-компании, явно вожак.

Пухлый, тем временем, вскарабкался на велосипед. Пускай едет, толку-то от него. С тремя у меня шансов справиться не очень много при нынешних моих вводных. И эти трое, к тому же, были не только высокие, но и, в отличие от толстяка, хорошо физически развитые. Спортивные. Конопатый, видимо главный из них, был широк в плечах. Второй имел бульдожью рожу, чуть побитую оспинами, и взгляд совсем не обремененный интеллектом. Еще и белобрысый. Третий высокий и худой, но не дистрофик, а жилистый.

Конопатый демонстративно размял шею и, переплетя пальцы, выгнул кисти ладонями вперед. Я за десяток метров услышал хруст костяшек, не предвещавший ничего хорошего. Они явно собирались отвалить мне звездюлей. С какого перепугу? Ну да ладно, потом разберемся о причинах и следствии. Что же, у меня для вас, парни, неутешительные новости. Вы не на того нарвались.

Я встал в боксерскую стойку, чем кстати вызвал неподдельное изумление на их лицах.

— Ребзя, он драться собрался! — загоготал Шпала.

— Ха-ха-ха!..

И все трое мигом набросились на меня. Но удовольствия «станцевать» нам не предоставили — со стороны ворот вдруг донесся крик.

— Вы что творите! Лев, а ну немедленно прекрати ребят обижать!

К нам торопилась здоровенная тетенька, по размерам готовая затмить даже толстяка на велосипеде. В спортивном костюме и со свистком, болтающимся в районе пышной груди. Рядом с ней семенил невзрачный мужичок с высоко натянутыми брюками, схваченными подтяжками, и с пышными усами, которыми он забавно шевелил.

Львом, судя по всему, звался заводила — конопатый. Если парочка его подельников остановилась, а толстяк Сеня вовсе струхнул, то Лев продолжил бежать на меня носорогом. Я встретил его с дальней руки, без замаха, прямым, попав в солнечное сплетение. Не челюсть же ломать — за такие дела с моей судимостью, пусть и погашенной, можно в колонию отправиться. Но удара вполне должно было хватить, чтобы усадить наглую рожу на пятую точку. Тем более, что этого он явно не ожидал, и секунду спустя, сидя на земле, принялся жадно хватать воздух. Глаза конопатый пучил теперь не хуже толстяка Сени.

Габаритная Женщина с большими грудями выросла между нами, сдув со лба упавшую прядь челки. Дружки Левы благополучно отошли подальше.

— Тамара Ипполитовна, Савелий Иннокентьевич, мы не при делах! — попытался отбрехаться шпала-блондин, корча невинную рожу. — Просто шахматисту мяч в голову попал! Через забор перелетел, мы за мячом полезли, а эти двое нарушителей тут! За территорией лагеря! В дырку пролезли, представляете?

— Я тебе дам «попал», Куропаткин! Случайно? Знаю я вашу компашку! — зарокотала гром-баба. — У нас по распорядку утренний туалет, а вы уже сыр-бор развели!

— Товарищи спортсмены, пройдите в лагерь, будьте так любезны, — подал голос усач, прежде внушительно прокашлявшись.

Выглядел Лева неважно, бледный как полотно и весь взмокший. Он тяжело поднялся и погрозил мне кулаком.

— Ну все, ты встрял, Карпов, блин… Урою, молись…

Он запнулся, схватил мяч и поочередно посмотрел на взрослых, но когда вернул взгляд на меня, глаза Левы говорили куда больше любых угроз.

— Ага, воротничок поправь, — я подмигнул ему, наконец опустив руки.

Глаза хулигана на секунду вспыхнули, но тут же погасли.

Троица потянулась к воротам. Это сюда они через дырку в заборе пролезли, а обратно — уже как положено.

Я не успел выдохнуть, как Тамара Ипполитовна подошла ко мне, взяла за плечи и, отстранившись на вытянутых руках, внимательно меня осмотрела, а потом обратилась к усатому.

— Савелий Иннокентьевич, проведите с хулиганами воспитательную беседу и сделайте замечание Виктору Палычу, в нашем лагере дети не должны обижать друг друга. Пусть оставляют всю злость в зале!

— Поговорю всенепременно, — буркнул себе в усы мужик, как будто нехотя. — Я сразу предупреждал, что нечего в лагерь велосипед брать, это чревато!

Он поглядывал на дырку в заборе, видимо, размышляя, что ее придется все-таки заделывать.

— Так, а вы… — Тамара поочередно посмотрела на меня и толстяка. — Если еще раз увижу, что вы через забор лазаете, то пеняйте сами на себя!

Во как… я спешно переваривал происходящее. Тамара Ипполитовна обернулась к толстяку, тот с такой силой вцепился в велосипед, что костяшки на кистях побелели.

— Шульц, с тобой-то все в порядке?

— Что с ним может быть, — снова пробурчал усач, вздохнув.

Очевидно, он считал всё происходящее абсолютно скучной и незначительной вознёй, но такой, от которой не отмахнёшься, как от наглого комара. Тамара Ипполитовна поднесла указательный палец к губам, призывая усача замолчать и спросила Сеню.

— Маме не побежишь жаловаться?

Толстяк замотал головой, хотя вид у него был, будто пацан вот-вот расплачется.

Интресно, кто его мама?

— Ну вот и хорошо, это взрослое решение, — как могло показаться, с облегчением заявила Тамара.

Затем она взяла меня за подбородок и внимательно осмотрела шишку у виска

— Миша, сходи-ка ты в медчасть, голубчик, пусть тебя посмотрят. Но одна нога здесь, другая там, — Тамара посмотрела на наручные часы. — Через пятнадцать минут начнется линейка! Всем пионерам быть обязательно, сам понимаешь. А ты, Сеня, его проводи.

Усач и гром-баба ушли, я слышал, как Тамара начала отдавать Савелию распоряжения по починке забора. Тот только коротко пожимал плечами и повторял, что нечего было разрешать брать велосипед. Я проводил их взглядом таких же выпученных глаз, как у Левы после моего удара. Что-то пошло не так, я уже понял что…

Так, стоп!

Какой, к черту, пионерский лагерь? Я ведь на больничной койке лежал, при смерти. Или из-за асфиксии пошли галлюцинации? Ну либо это действительно рай… Но при чем здесь пионерлагерь⁈

Я осмотрел себя. На мне был точно такой прикид, как у остальных: рубашка с коротким рукавом, шорты, пионерский галстук. Та же самая одежда, малость разве что испачкавшаяся.

Но самое главное! Я тоже был… пацаном! Самым обычным, с худыми коленками, невысокого роста. Ужасно захотелось посмотреть на свое отражение в зеркале.

Ощущения были непривычные. Как в бане хорошенько пропарился и всю дурь из организма выгнал. Там выходишь — и будто заново родился, так и здесь. Я чувствовал, что мое тело откликается здоровьем, ничего не ноет, не болит и не скрипит. Я оглядел собственные руки. Ни морщинки, кожа загорелая, под ногтями ободки грязи. Если это тело когда-то было не моим, то теперь оно самое что ни на есть мое!

Допустим, я в пионерском лагере, скорее всего, со спортивным уклоном (не зря нас назвали «товарищами спортсменами»). И у меня тело… пионера, подростка. Вводные более или менее понятны, хоть это и чересчур поразительно. Вот так смейся потом над буддистами, хорошо хоть не жуком-носорогом возродился… Почему именно жуком? Его, ползшего по ветке, накрыл ладонью толстяк. Поймав, засунул в спичечный коробок. На меня Сеня был явно обижен, за то, что я ему в ухо зарядил, но не воспользоваться шансом поймать насекомое — не мог. Помниться, такой жук всегда был предметом особого внимания ребят.

— Слышь, малой, ты извини, что я тебя по уху стукнул, а? Ну, попутал, — примирительно сказал я.

Я решил, что будет неплохо узнать от Сени чуточку больше подробностей нынешних реалий, а для начала нужно помириться.

Толстяк обернулся, пряча коробок в карман, и неуклюже переступил с ноги на ногу. Поскреб нос грязным ногтем и наконец выдал немного обиженно:

— Сам ты малой, Миш. И вообще, я еще шестьдесят второго года, а ты на три месяца меня младше. Понял?

Ага… Уже понятно — звать меня Мишей. Это гуд, не придется к новому имени привыкать. И год рождения путём нехитрых подсчётов дал понять время, в котором я оказался сейчас — середина семидесятых. СССР в самом расцвете. Огромный, величественный и непотопляемый… как «Титаник».

Толстяк смотрел на меня настороженно, и я вдруг четко понял, что меня окружают отнюдь не рослые подростки, просто мое новое тело было, так сказать, компактным. Средненьким таким. Скорее всего, роста во мне было метр шестьдесят, причём от силы. Толстяку я дышал если не в пупок, то куда-то в грудь.

— Да что-то не подумал, извини и за это тоже. Хошь? Я буду Малой, а ты Большой — идет? Пока не вырасту.

Логика была проста — если я каким-то макаром переместился в другое тело, причем в вполне себе уже взрослеющего паренька, то у того уже была своя жизнь, пусть и только начавшаяся. И если я начну не в тему вопросы задавать или нести бред, то так недолго белый билет схлопотать. А с толстяком мы, судя по всему, друзья. Потому он и обиделся, что я ему в ухо дал. Ну кто ж знал, предупреждать надо!

— Нехило тебя мячом припечатало… — он смотрел на мой висок, как будто и сам морщась от боли.

Я коснулся шишки пальцами и тут же отдернул руку. Шишак вон какой, не зря тянуло висок. Мячом так не могло, он мягкий. Наверное когда прилетело, я, то есть мой реципиент, упал и башкой припечатался о землю. Не зря Тамара послала в медпункт.

— Не помню, что случилось-то?

— Как что? я же говорил, тебе по скворечнику мячом прилетело, — захихикал толстяк. — Неужто не помнишь?

Получается, паренька, бывшего в этом теле до меня, тоже вырубило… и куда он теперь делся? И почему вместо него теперь я?

Ладно… Я не стал ломать голову, прикинусь, что просто не помню ни хрена. Бывают же всякие краткосрочные потери памяти после удара? Вот, будет мой случай.

— Сильно меня, похоже, приложили, — вздохнул я и осторожно добавил. — Ничегошеньки не помню. Год-то сейчас какой?

— Прикалываешься? — недоверчиво зыркнул толстяк, прищурившись. — Так-то семьдесят шестой на дворе. Хех! Нуты коры мочишь, Мих!

— Зуб даю, Сенька! Как у Жени Лукашина из «Иронии судьбы», память отшибло, — я намотал на ус дату, всё-таки правильно я сообразил, середина семидесятых.

Значит, у меня не только смена тела, но и времени. Здравствуйте, мои 70-е. Эх, вот бы еще в самого себя угодить, когда был молодой и дурной. Так бы и на Олимпиаду поехал, а зная, что Витьку доверять нельзя, с валютой бы в тюрягу не загремел. Но и такой новый шанс тоже неплох, правда? Лагерь, вроде, даже спортивный, сразу направление задано верно. Надеюсь, это все не глюки и я здесь подзадержусь… И не проснусь в палате или в морге. Хотя в морге не просыпаются.

Нет! Ну точно это никакой не сон. Такие детали невозможновыдумать. Говорят, во сне невозможно разглядеть собственные пальцы. А тут даже грязь под ноготками вижу. Как живую… И заусенцы погрызанные.

— Пить надо меньше! Надо меньше пить! — расплылся в улыбке Сеня, показывая свою кинематографическую осведомленность.

Я смекнул, что он парень добродушный, доверчивый и отходчивый. Кто он Мише? Товарищ? Друг?

— А чего это мы с тобой решили за территорией кататься? — я приподнял бровь и поморщился, в виске неприятно запекло.

На мимике надо пока экономить. Толстяк же отвел взгляд и пнул камушек. Зло так пнул, тема явно ему была неприятна.

— Так иначе они бы велик обратно забрали! Говорю тебе, Лева — дебил!

Ясно. Я, будто следователь, продолжил разматывать клубок, благо Сеня ничего не заподозрил.

— Это самое… — я наигранно поскреб башку. — Лева — это тот хмырь, который рыжий конопатый, убил дедушку лопатой? Самый здоровый из той троицы.

— Блин, мне бы вот так забыть, — мечтательно протянул Сеня и покосился на меня. — Может, тоже головой удариться?

— Ну это без меня. Если хочешь — бейся, только сам организовывай.

— Да шучу я… просто если ты Леву забыл, то быстро вспомнишь! — толстяк как-то невесело хохотнул и поник. — Он-то не забудет твою выходку. Сто пудов…

Еще яснее. Видимо, с Левой у нас сложились не самые хорошие отношения еще до сегодняшнего инцидента. Ну, буду иметь в виду при следующей встрече. Вообще похоже, что теперешний я не особо пользовался уважением среди сверстников. Ну, уважение — дело наживное, разберемся. Что я, себя среди юнцов не смогу поставить?

— Он тебе фингал повесил? — спросил я.

Брови у Сени сдвинулись домиком.

— Мих, а Мих, по чесноку только, ты придуриваешься? Ну как такие вещи можно забыть⁈ — он обходил меня по кругу, загребая за разговором сандалиями песок и камешки, и возмущённо пыхтел.

— Ничё не придуриваюсь! У меня эта… амнезия после удара. Частичная, слышь? Такое бывает, — заверил я.

— Э… амне… чего?

Сеня явно не знал этого слова, я отмахнулся. С этим, наверное, надо было до медпункта дотерпеть, а может, и вовсе промолчать. Впредь надо получше подбирать слова и вообще следить за языком. Не ругаться, например и поменьше умничать, а еще слов современных не говорить. Непросто будет сохранять образ юнца, когда ты считай что на пенсии и многое в жизни повидал и попробовал. Но придется справляться и получше вживаться в новую шкуру. Но черт побери! Она не такая уж и плохая. Ну хлипковат чуток, зато спина не ноет и астма не душит, дышу я ровно и свободно, а прыгучесть, как кузнечика. Ну, а мышцы, «мясо» и нарастить можно. Дело, так сказать, наживное. Но самое главное — все у меня впереди теперь. Уф… Пока даже не верится.

— Вообще-то, это они мне поставили фингал, когда вчера велосипед забрали! — с напором произнёс Сеня. — И ты сам предложил его сегодня выкрасть обратно и спрятать за забором!

Картинка окончательно собиралась в целое. У нас забрали велосипед, утром мы его собрались обратно отжать, только не вышло ничего. Велосипед наш, но нас спалили. Я кивнул. А Сеня в ответ громко фыркнул:

— Короче, все с тобой ясно, ты просто хочешь от тренировки увильнуть!

— По шахматам? — я скользнул взглядом по шахматной доске, так и оставшейся валяться на земле.

Сене она была до лампочки, значит, пинадлежала мне. Надо бы собрать фигурки, а то непорядок. Я нагнулся и начал собирать в доску ферзей, слонов и пешек. Во как, я оказывается юный шахматист, понятно почему Карповым кличут.

— Каким шахматам, ну ты и кукуруза, царица полей! Шахматисты не ездят в спортивные лагеря, тебя к легкоатлетам приписали в отряд! Не знаю, как ты умудрился такое провернуть…

Шахмат в спортивных лагерях, сколько помню, действительно не бывало. Видимо, я поехал сюда по блату и оказался формально приписан к легкоатлетам.

— А… ты в каком отряде? — уточнил я.

Надеюсь, за это толстячок не разобидится на меня окончательно. Но выдвинуть каких-нибудь предположений я не смог по одной простой причине. Если посмотреть на Сеньку, напрашивается вывод, что он и спорт — это два противоположных берега. И его присутствие в спортивном лагере идет в разрез с логикой, если только здесь у них борьбы сумо нет.

— Ха! Ни в каком, конечно! Мне ваш спорт противопоказан. У меня вегетососудистая дистония! — гордо сообщил он, как будто гордясь заболеванием. Эти сложные слова он знал хорошо. — Просто у меня тут мамка работает. Поваром в столовке.

— Везет же людям, — присвистнул я.

— Точно. Захочу и скажу ей, чтобы в суп этих уродов положили лапки дохлых тараканов! Прикинь!

Я улыбнулся в ответ, а Сеня продолжил:

— Ладно, тебе сказали в медпункт идти, так ты лучше иди, а то потом достанется от Тамары Ипполитовны. Я поехал.

Пацан сел на велосипед. Дзинь-дзинь!

Это Сенька с довольной рожей нажал на звонок. В прошлой жизни, когда я сам пацаном ходил, у меня был точно такой же велик. Правда, на моем еще нарамная сумочка имелась. Надо будет взять у Сеньки погонять. Хотя мне под нынешние габариты больше подойдет «Школьник» какой-нибудь, ну или «Кама». Урал большеват, сидушка высоко, но можно под рамкой ездить.

— Все, контуженный, я погнал! Мне-то, в отличие от тебя, можно за лагерем гулять!

— А медпункт где искать, подскажешь? — спохватился я.

Но толстяк уже отъехал. Я пожал плечами и решил, что и сам не потеряюсь.

Глава 3

Я зашел в ворота и оглядел лагерь, чувствуя, как по коже расползаются мурашки. Бли-ин, как все тут знакомо, воспоминания накрыли меня просто-таки с головой! В «Искре» имени Кирова, конечно, я никогда не был, но все здесь казалось таким знакомым и узнаваемым. В детсво с головой…

От ворот струилась заасфальтированная дорожка, разветвляющаяся паутинкой в стороны. Дорожку «охраняли» две деревянные свежевыкрашенные фигурки пионеров в почти человеческий рост. Один из пионеров застыл с собачкой, другой держал в руках раскрытую книгу. Я ради любопытства заглянул на страницы и обнаружил там выцарапанное послание: Маша + Коля. И чуть ниже: Сука. Правда, последнее кто-то пытался такими же царапинами зачеркать.

Дорожка шла к статуе Ленина, возле которой обычно во всех советских лагерях проходили линейки. По периметру зеленой территории расположились кирпичные и деревянные спальные корпуса с крытыми верандами, оштукатуренные и уже покрашенные в тематику Олимпийских игр. Всеми любимого Мишки здесь еще не было, он появится чуть позже. Но изображений олимпийских колец и спортсменов из разных видов спорта было хоть отбавляй.

Обособленно стояла «избушка», сложенная из брёвен. Библиотека, конечно. Тут же пищеблок, прачечная, небольшое общежитие для персонала, душевые и постройки административного корпуса и клуба.

Когда-то в таких местах я, будучи прилежным пионером, отдыхал, знакомился, влюблялся и отлично проводил время! И неудивительно, что на меня так накатило сейчас, что аж в глазах щиплет.

Я вздохнул, ощутив прилив эмоций, и рассмотрел большую спортивную площадку. Качели, горка для катания, рукоход, лестница… заметил «паучка», сконструированного полусферой, с пересекающимися лестницами-дугами. Рядом разместились беговые ролики, в наше время давно исчезнувшие. Вкопанные землю автомобильные шины, через котрые надо было упражняться — перепрыгивая. Но так никто не делал никогда. Вот и сейчас, ребетня скакала по ним сверху.

Все дышало простотой и практичностью. Спортивную площадку, как водится, успели подготовить к новому сезону и покрасили. Правда, в некоторых местах остались следы прилипших к краске газет.

Что было за площадкой, я уже не видел, но места в лагере было немало. Все утопало в зелени цветочных клумб и аллей. Тут же трудился пожилой дядечка, кто-то вроде садовника. Не помню, чтобы в пионерских лагерях имелись садовники. Наверное, просто в нагрузку обязали сторожа.

Невысокий крепкий старик с внушительной залысиной на макушке был занят тем, что пропалывал почву, и делал он это с такой тщательностью, будто цветы были его детьми. Никогда не понимал, чего так сверстников тянет к земле — еще успеешь в ней полежать.

На заборе, опоясывающем клумбу, кряхтел радиоприемник, подключенный к перемотанному изолентой удлинителю. Я узнал «ВЭФ-201», он же — главная рабочая лошадка 70-х годов. Помню, мечтал о таком аппарате и даже на него копил, стоил-то радиоприемник без малого сто рублей.

— В Москве продолжается строительство туристического гостиничного комплекса «Салют», приуроченное к проведению Олимпийских игр 1980-года… — вещал диктор из динамика.

Я решил подойти к старику и уточнить про медика.

— Дядь, а дядь, не подскажете, где тут медпункт? — спросил я, крепче перехватывая шахматную доску под мышкой.

Кстати, надо было спросить у Сени, на кой ляд нам с утра пораньше понадобилась шахматная доска, если мы с ним всё-таки не шахматисты. На линейку-то с ней не пойдешь и на велосипеде нормально не покатаешься.

Старик развернулся, и я увидел на его груди прицепленные наградные планки. Ветеран, значит, Великой Отечественной Войны. Так непривычно, что такой молодой… ну, как молодой, лет шестьдесят-то есть, но крепкий такой.

— А, это ты, сорванец, — он пошевелил седыми усами.

Вот тебе и очередной человек, который меня знает, а я его нет.

— Ага, — я нацепил улыбку.

Вообще чувство такое странное, когда первый встречный может рассказать о тебе больше, чем ты сам. Как у боксера после нокаута, когда на первых порах и не помнишь, что тебя нокаутировали.

— Как с шахматами успехи?

— Да нормально, дядь, — я коротко пожал плечами. — Карповым пока не стал, хотя некоторые вот обзывают.

Старик прищурился, посмотрел на мою шишку и зацокал.

— Во даешь, шахматист, кто тебя так? Доской по голове заработал?

Он снял резиновую перчатку и сунул руку в широченный карман штанов. Достал небольшую тоненькую брошюрку. Листы давно пожелтели, сама брошюрка была обернута в газетную бумагу.

— Держи! Думал тебе после обеда передать, но — раз встретились…

Старик с важным видом вручил мне брошюрку и по-отечески похлопал по плечу. Я что-то промямлил.

— Не благодари. Ипполитовна-то в курсе, что ты тут шлендраешь?

Я взял книжку, открыл ради приличия и прочитал название на титуле: «Программа подготовки юных шахматистов IV и III разрядов». Автором был указан Голенищев В. Е., год выпуска: 1969-й.

— Спасибо большое! Тамара Ипполитовна меня как раз в медпункт отправила.

— Расти большой, — хмыкнул старик.

Для виду я полистал пособие, рассматривая желтые странички с черно-белыми картинками, тоже немного выцветшими. Куча схем, шахматных ходов, без ста граммов не разберешься, как говорится. Никогда особо не разбирался в этой игре, и помнил разве что знаменитое «лошадью ходи, лошадью».

Сделав вид, что крайне впечатлен подарком, я сунул книжку за пояс, чтобы не таскать в руках.

— Медпункт там, — старик махнул на еще одну постройку в один этаж, больше смахивающую на вагон. — Поторопись, Алла сегодня в город собралась.

— Еще раз спасибо, — я благодарно кивнул. — Ну я пойду?

И уже собрался уходить, получив искомое, но старик добавил задумчиво:

— Ты это, Миш, подумал?

Ну вот, те самые моменты, из-за которых можно быстренько прослыть психом. О чем я тут должен был подумать? Я решил, что не буду переспрашивать, с такими как старик о договоренностях забывать нельзя. Добродушная его физиономия явно не зря контрастировала с холодным и вдумчивым таким взглядом.

— Думаю еще, — заверил я.

Постепенно, может быть, и выясню, о чём тут речь, а пока решил отбрехаться.

— Ну смотри, а то заходи ко мне, цветочки поможешь высадить. А с ребятами я поговорю, чтобы вас не трогали.

Я улыбнулся шире, снова буркнул что-то вроде «спасибо» и пошел к зданию медпункта. Выходит, ни для кого не новость, что мне местная шпана прохода не даёт. А насчет «с ребятами поговорю», наивный он всё-таки старичок. Вряд ли шпана его станет слушать. Он кто? Сторож, наверное, ну или завхоз, да еще и в глазах моих нынешних сверстников — доисторический динозавр…

Я подошел к двери, на табличке черным по белому было написано: «Медицинский пункт». Трижды коротко постучав, подождал, когда меня пригласят войти, но никто не ответил. В окна было не заглянуть, все они оказались завешены белой тканью, больше похожей на фрагменты простыни, вместо занавесок. Значит Алла успела смотать удочки чуть раньше, чем обещала. Так — значит, так, всё равно на деле в помощи я не нуждался, и подобные шишки обычно заживали на мне, как на собаке. Хотя зеленкой помазать все же стоило, чтобы воспитательница, или кто там она, успокоилась, а то ведь всю плешь проест.

Для приличия я подергал ручку, но дверь была заперта. Ну что же, не срослось. Я развернулся, собираясь уходить, как послышался шорох по ту сторону двери, следом раздался звук отщелкивающегося шпингалета и скрип петель.

— Мишенька, ты ко мне? — спросили звонким, как ручей, голоском.

Вот блин, не успел уйти. Я замер и медленно развернулся, мельком подумав — интересно, а в лагере есть девчонки? А то ведь без них скучно будет.

На пороге стояла девушка с волнистыми каштановыми волосами. Скорее всего, вчерашняя выпускница. А может, даже еще студентка, проходящая в лагере практику.

— Здрасьте, — я зажевал слова, чувствуя, что почему-то краснею при ее виде.

Девчонка же была не только красивой, отдаленно смахивая на Светлану Тома из культового «Табор уходит в небо», но и стильно одетой, что в Союзе встречалось реже естественной красоты.

Аккуратная блузка, кокетливый поясок, юбка чуть ниже колена, тоже в кассу. Блин, Алла, что ты делаешь, Алла, что ты делаешь со мной! Будь я постарше годков на пять… но есть как есть, для окружающих у меня пока на губах не обсохло молоко.

Я поймал себя на мысли, что засмотрелся на врача (или медсестру, я пока не знал точно), и поспешил отвести взгляд, чтобы не спалиться. В четырнадцать (мне примерно столько сейчас) до взрослых девчат, особенно таких модниц, как до Луны.

— Что случилось? — она вырвала меня из шальных мыслей.

И да, она явно переодевалась, чтобы уйти, поэтому и не открыла дверь сразу.

— Извините, не хотел никого отвлечь, у меня все в порядке, — заверил я.

Но девушка оказалась внимательной, еще секунда, и она воскликнула уже совсем другим голосом:

— Где же в порядке, Миша! У тебя гематома, и на лбу кровь. Вчера только Сеню лечила, а теперь ты!

Ну, в боксе и не такие гематомы встречаются, а вот кровь… не знал, что у меня кровь на лбу. Видимо, стесал лобешник при падении.

— Что же вам эти негодяи прохода не дают, — Алла всплеснула руками. — Заходи, я тебя осмотрю.

— Да это царапина, — я попытался отмахнуться, чувствуя неловкость.

Непривычно как-то, что за меня заступается девчонка.

— Заходи, кому говорю!

И Алла отошла от дверного проема, освобождая проход. Ну раз она настаивает, я не буду мяться и зайду внутрь.

— Присаживайся, а я переоденусь, нельзя проводить медицинские процедуры без соблюдения санитарных мер.

Она скользнула в подсобку. Я пожал плечами, сел на стул и огляделся. Взял со стола зеркальце, видимо, забытое Аллой, и впервые увидел в отражении нового себя. Из зеркала на меня смотрел мальчишка с загорелой кожей, с большими голубыми глазами и высоким лбом. А что, мордашка вполне себе не отвратная, даже где-то симпатичная, я улыбнулся сам себе и подмигнул. Что, Мишаня, повоюем?

Опустив зеркало, осмотрелся. На стене висел плакат для проверки зрения, неподалеку стояли весы и ростомер. Тут же старый лакированный стол из дсп и парочка грубо сколоченных табуреток, свежевыкрашенных.

Пока Алла переодевалась снова в халат, я решил не терять времени и провести эксперимент. Встал на весы и измерил рост. Я с некоторым унынием смотрел на эти показатели. Метр шестьдесят два и пятьдесят килограммов… Не густо, но для подростка вполне сойдет. Пока сойдет…

— Вырастешь еще, не переживай, — Алла вышла из боковой двери в белом халате, который шел ей не хуже прошлого наряда. — У меня брат до пятнадцати не рос и был метр с кепкой, а потом ка-ак вымахал! Меня перерос за лето.

И она показала рукой в воздухе отметку — сантиметров на десять выше собственной макушки. Утешение так себе, да и голос этот её сочувствующий…

Я не ответил, вернулся к стулу, сел и смиренно сложил ладони на коленях, как и подобает подростку… Будем играть новую роль, которую судьба мне уготвила.

Алла взяла со стола йод и вату, подошла ко мне:

— Голову повыше. Вот так, еще чуть-чуть, — она взяла мой подбородок и зафиксировала рукой.

Я даже сглотнул — декольте врачихи оказалось всего в десятке сантиметров от моих глаз. Она тем временем аккуратно обработала йодом рану, начало щипать. Я не показал, что испытываю боль, и вытерпел процедуру, как пленный партизан.

— Какой ты сегодня молодец даже не пикнул, — Алла выкинула ватку с йодом в железный лоток и следом взяла еще одну, но смочила ее уже чем-то другим. — Шишка у тебя серьезная, надо обязательно понаблюдать, голова не кружится?

— Неа, — выдал я, сдержавшись, чтобы не мотать головой.

— Ну-ка коснись пальцем кончика носа.

Я проделал манипуляции, и вышло это достаточно ловко. Алла оттерла ватой кровь с моего лба, пришлось немного потереть, потому что та успела запечься.

— Все, теперь я тебе повязку наложу, и завтра обязательно покажись мне. Хорошо?

Она взяла бинт и, сделав несколько витков вокруг моей головы, зафиксировала повязку, обрезав излишки специальными ножницами. Всегда было интересно, почему хирургические ножницы имеют такую необычную форму. Надо будет завтра спросить, потому что сейчас, закончив со мной, Алла заторопилась.

— Директор велел ехать в город, там лекарство нужно получить, — пояснила она, хотя могла бы ничего не говорить.

— Тамара Ипполитовна? —

— Миша! — Алла с укором посмотрела на меня. — Туда же? Шутишь?

— Эм… — я дал понять, что не понимаю, где пошутил.

— Не надо перенимать от Льва всякие глупости. Директор у нас Савелий Иннокентьевич, а Тамара Ипполитовна — старшая пионер-вожатая и тренер по гимнастике.

Понятно, значит, усач — директор. Ну неудивительно, что я попутал. Тут никаких подначек от Левы, в принципе, не нужно. Никогда не подумаешь, что директор — этот щуплый и безынициативный мужичок. Другое дело Тома, она из тех, кто коня на ходу остановит.

— А в какой город едете за лекарствами? — я решил переключить тему.

— Так в Ростов-на-Дону, других тут рядом все равно нет, — заверила Алла и ускользнула в подсобку, снова переодеваться.

Ага, выходит, лагерь у нас на Дону.

Переоделась Алла теперь куда быстрее, действительно торопилась.

— Михаил, мы с тобой заболтались. Передай Тамаре Ипполитовне, что сегодня тебе показан постельный режим.

Я решил не возражать, вышел из медпункта, бросив напоследок дежурное «до завтра». Повязка на голове давила и была жутко неудобной (а кроме того, выглядела наверняка совершенно идиотски и в целом не имела никакого смысла), но я не спешил ее снимать, чтобы никого не нервировать. За спиной Алла закрыла дверь медпункта и побежала к воротам. Там ее ждал молодой человек лет двадцати. Он был занят тем, что копался под капотом «Москвича». Но когда Алла подбежала, махнул рукой и закрыл капот. И чмокнул Аллу в щеку. Ясненько.

Понятно, что никакой постельный режим я соблюдать не собирался, а двинулся прямиком к корпусу, где уже собирались пионеры.

Глава 4

Пионеры выстроились у корпуса. Тамара Ипполитовна бегала вокруг с выпученными глазами и поправляла всем подряд галстуки, одергивала рубашки и подтягивала повыше шорты.

— Ребята, у нас с вами сегодня важное мероприятие, и выглядеть мы должны подобающе, — повторяла она.

Голос её слегка звенел от тревоги и постоянно прикладываемых разнонаправленных усилий. Я подошел к корпусу последним и, с шахматной доской под мышкой, оглядывался, пытаясь найти свой отряд.

Подсказку дал жилистый невысокий парнишка с кучерявыми, будто наэлектризованными волосами. Он энергично замахал рукой, как черпаком, подзывая меня.

Ладно, доверимся, я двинулся к нему, поймав себя на мысли, что начал привыкать, когда меня узнают те, такого лично я вижу в первый раз.

— Мих, чем отличается пионер от сосиски? — выдал он вместо приветствия.

— Пионер всегда готов, а сосиску готовить надо, — на автомате ответил я.

Присказка была весьма расхожа в мою бытность пионером, поэтому ответ вылетел будто сам по себе. Были и другие вариации на ту же тему, с яичницей, например. Пионер в галстуке и всегда готов, а яичница без галстука — и готова только через пять минут. Или так — у пионера галстук накрахмален снаружи, а у сосиски крахмал внутри.

— Напомни, как тебя? — сразу спросил я.

— Димка Шмель! Бз-з-з-з-з, — паренек расставил руки и изобразил подобие полета парящего над цветком насекомого.

Ходил он вприпрыжку, ловко перенося вес тела на носочки. Я тоже решил пошутить в ответ, вспомнив старую советскую загадку, пусть пацан переключится и не спрашивает вот это вот «с чего это ты мое имя забыл».

— Хочешь загадку?

— Валяй, — быстро ответил тот, краем глаза покосившись на Тамару, заканчивавшую всеобщий марафет в другом конце построения.

— Красная головка в дырку лезет ловко. Что это?

Пионер выпучил глаза, густо покраснев, но тут же сориентировался.

— Дятел!

— Далеко пойдешь, — я подмигнул пацану. — Ты легкоатлет, да?

— Ага, бегун.

Я окинул его взглядом, понятно, чего Шмель такой жилистый. Спрашивать, погоняло это у него или настоящая фамилия, я не стал, хотя определенное любопытство присутствовало.

— А че с башкой? — поинтересовался он, энергично почёсывая макушку.

Судя по всему, мы с ним за вчера не только успели познакомиться, но и начали общаться. Но не близко, если Шмель не догадался о моих проблемах со Львом и его прихвостнями.

— Бандитская пуля, — вздохнул я.

— Круто!

У пацанов этого возраста любые синяки, ссадины и шрамы всегда считались предметом особой гордости. Поэтому я вызвал интерес не только у Шмеля, но и у остальных ребят-легкоатлетов. Они то и дело на меня зыркали украдкой.

В нашем отряде насчитывалось три десятка человек, включая меня. Все такие же, как Шмель. Жилистые, высушенные, легкоатлеты ни дать ни взять. За исключением одного, выделялся пацаненок в очках с толстыми стеклами и роговой оправой. Интересно, плохое зрение не мешало ему заниматься спортом? Он что-то сосредоточенно бурчал себе под нос.

Протокольных рож, как были у Льва и его подельников, среди легкоатлетов не наблюдалось.

Я сразу смекнул, что деление на отряды здесь выстроено по спортивному принципу. Лев с блондином-шпалой стояли отдельно, в отряде с другими ребятами-боксерами. Кто-то из них демонстративно разминал шею, кто-то показывал технику в бое с тенью. А вот третий из гоп-компании был в другом отряде, судя по совсем не токим шеям и поломанным у некоторых его сотоварищей ушам — борцов. Эти тоже демонстративно делали махи руками. Отдельно стояли девчонки, стройные, миниатюрные, скорее всего, гимнастки, ну, или тоже легкоатлетки-бегуньи. Всего я насчитал четыре отряда. Причем легкоатлетов было больше всего.

А еще у каждого отряда было свое название. Это я понял из слов Тамары, старшая пионервожатая мухой кружилась между юными спортсменами, попутно раздавая свои распоряжения:

— Медведи, подберитесь, Орлы, вы выучили речевки?

Я припомнил, что в некоторых пионерлагерях была своя форма, причем отличающаяся от отряда к отряду цветом. Ничего подобного здесь не наблюдалось, да и в принципе речи хоть о какой-то униформе не шло. Рубашки у ребят были разных цветов, какие попадутся, а галстуки все были одного — коммунистически красного цвета, только разной степени линялости. Вывод напрашивался простой — в этом пионерлагере отдыхали дети простых трудяг, видимо, выделившиеся спортивными талантами. Ну или такие прилипалы, как я или Сеня, к спорту имеющие отношение лишь опосредованно. Лагерь небольшой, не Артек далеко.

— Шмель, а Шмель, а как наш отряд называется?

— Звездочки, — гордо выпалил пионер. — Я уже всех выучил!

И он не без удовольствия представил мне отряды. Боксеры оказались Орлами, борцы Медведями, девчонки-гимнастки — Искорками.

— Запомнил? — закончив, уточнил Шмель.

И взгляд сделал такой, учительский, будто собирался этот материал потом на контрольной у меня спрашивать.

— Если что, у тебя спрошу, идет?

— Замазали!

Вообще парень он был активный, каждую свободную минуту изображал полет шмеля. Бесцельный и бесшабашный.

Ждали мы, пока Тамара проведет осмотр надлежащего пионеру внешнего вида. Закончив и с горем пополам удовлетворившись, Тамара остановилась в дверях небольшой постройки, уперла руки в боки и свистнула в свисток, зажатый в зубах.

— Председателей совета отрядов приглашаю в Ленинскую комнату! Остальные — замерли и не расходимся!

От каждого отряда к ней потянулось по пионеру, в том числе и наш — тот самый парень в толстых очках.

Я поправил сползшую на лоб повязку и поймал на себе взгляд Льва. Он коротко провел большим пальцем поперек шеи. Шпала тоже решил себя показать и едва заметно постучал кулаком по нижней челюсти.

Ну-ну. Я не стал реагировать и спокойно отвел взгляд. Закончить разборку нам здесь никто не даст, хотя я прекрасно понимал, что конфликт на этом не будет исчерпан.

— Я так понял, будет торжественная линейка? — уточнил я у Димки.

Он внушительно кивнул и, заметив ползущего по земле муравья, наступил на него своей сандалией. Нагнулся, взял муравья двумя пальцами и невозмутимо принялся сосать его попку.

— Ну да. Вчера же перенесли из-за дождя, — произнёс он одним краем рта, не отвлекаясь от своей живой конфетки.

— Понятно.

Я поправил под мышкой шахматную доску. По-хорошему, от нее перед линейкой следовало избавиться. Я огляделся и, подойдя к стене корпуса, пристроил доску на подоконник. Украсть никто не украдет, а я позже заберу, хотя понятия не имею, зачем мне шахматы. Из меня шахматист, как из Майи Плисецкой тяжелоатлет. Но что было при мне, то и ношу с собой.

Подняв глаза, я заметил Сеню, он катил велосипед в паре десятков метров от корпуса. По его втянутой в плечи голове я предположил, что Сеня хочет, чтобы его рейд остался незамеченным. С той стороны, куда он шёл, тянуло выпечкой, так что не удивлюсь, если сын идет к мамке, стянуть булочку. А вообще, на месте его матери я бы-таки отдал сыночка в спортивный отряд, чтобы бока не наедал.

Правда, далеко уйти ему не удалось. Тамара вышла из Ленинской комнаты и заприметила толстяка.

— Авсентий! Иди-ка сюда!

Сеня замер, еще глубже втянул голову в плечи. Со всех сторон послышались смешки.

— Авсентий, ха!

Но моему корешку ничего не оставалось, как подойти к старшей пионервожатой.

— Чего, Тамара Ипполитовна, — полувопросительно буркнул он, вспыхнув густым румянцем.

— У нас у девочек некому знамя нести, понесешь ты! — сообщила она и тут же безапелляционно вручила ему знамя.

— Ну Тамара Ипполитовна! Ну я же не девочка…

— Вот потому что не девочка, и понесешь.

Такому аргументу сложно было что-то противопоставить.

— Ладно, — Сеня пожал плечами.

Тамара забрала у него, правда, с некоторым усилием, велосипед и, подкатив к корпусу, оперла его о стену.

Я видел, как завистливо и выжидательно посмотрел на велосипед Лев.

Взяв флаг, Сеня встал неподалеку от меня и рядом с другими председателями, которые тоже удостоились подобной чести. Не повезло пацану, и так над именем все смеются, а еще знамя девичьего отряда нести поручили. Это потом у молодежи мозги на место встанут, а в тринадцать-четрынадцать с девчонками конкурировали не хуже, чем друг с другом. Я подшагнул к нему и легонько ткул локтем в бок.

— Как покатался, Большой?

Хотел его отвлечь, но Сеня как-то не обрадовался.

— Фигово, земля не высохла. Как на вездеходе ездил. Теперь чистить ещё.

— Куда ездил?

Вопрос я задал для галочки, но Сеня вдруг вздрогнул.

— Да так, неважно.

Ого, как интересно — так нам есть, что скрывать. На колесах велосипеда и правда налипли шмотки грязи. Докапываться я не стал, все-таки нести знамя было довольно ответственной штукой. Обычно для таких дел знаменосцев мучили обучением, некоторой порцией муштры. Сеня на замученного был не похож, видимо, не в первый раз проводил лето в лагере и понемногу тут и там нахватался.

Тамара захлопала в ладоши, чтобы все притихли.

— Отряды, в шеренгу ста-но-вись!

Ребята быстро сориентировались, построились отрядами, и председатели затянули речевки. Я вздохнул и приготовился повторять. У нас дирижером выступил очкарик. Видимо, текст речевки он усердно и повторял, когда я его видел.

— Раз-два, три-четыре, три-четыре, раз два…

Мы замаршировали и подхватили:

Кто шагает дружно в ряд?

Пионерский наш отряд!

Кто шагает дружно в ногу?

Уступите нам дорогу!

Пионеры-ленинцы, ленинцы идут

Будь готов — всегда готов!

Я заметно выпадал из строя. Пионеров усиленно учили маршировать, и все речевки заучивались наизусть. И пусть наша смена только началась, большинство ребят бывали в лагере не в первый раз и все хорошо помнили. И если речевку я помнил, то маршировал неважно, все-таки пионером я был полвека назад. Кто же знал, что умение под марш поднимать коленки мне ещё пригодится.

Тамара Ипполитовна кружила вокруг и то и дело всех одергивала. Оно и понятно — к статуе Ленина мы должны были подойти во всем блеске и великолепии. Там, на невысокой трибуне, нас уже ожидали представители администрации пионерлагеря.

Они смотрели на пионеров важно и значительно. Кстати, место Тамары, как старшей пионервожатой, было как раз на трибуне, и муштровать нас должны были вожатые. Но так как за пионервожатых у нас были тренера, никто это делать особо не хотел.

Я прищурился от удивления, сообразив, что не все на трибуне для меня являются незнакомцами. Среди других я заметил того самого старика, с которым познакомился с полчаса назад.

— Равняйсь! — громовым голосом распорядилась Тамара.

Председатели начали выкрикивать названия. Когда Сеня выкрикнул: «Искорки!», вновь расползлись смешки.

— Равнение на знамя дружины! За отличное дежурство по лагерной столовой для поднятия флага лагеря вызывается Никита Попов и Дмитрий Шмелев! — объявила Тамара.

Шмель сразу приободрился, вместе с пареньком из отряда борцов подошел к флагштоку с приспущенным флагом и начал его поднимать. Вышло даже неплохо, без особых рывков.

Остальные ребята почти синхронно вскинули правые руки в пионерском салюте поднятому флагу. Я среагировал не так молниеносно, но тоже не отставал.

— Галстук нормально поправь, — зашипела мне на ухо Тамара.

Не знаю, что с ним было не так, но я на всякий случай выровнял узел.

Линейки мало кто любил, как и любые обязательные процедуры, но поскольку эта линейка была первая и проходила в торжественной обстановке, все ребята оказались увлечены.

Флаг оказался поднят и подхвачен ветром. Пионеры с восхищением смотрели на развевающееся полотнище красного цвета. Все это действо происходило под барабанную дробь пионеров-барабанщиков.

Я зыркнул было по сторонам, раздумывая, что может дать мне это место, куда я волей каких-то странных извивов судьбы попал. Но это было ещё не всё.

— Так, — подала голос Тамара, оборачиваясь к отрядам: — Буянов, Куропаткин, Мамедов и Рыжиков, выйти на середину!

— Фух… — Сеня облегченно выдохнул.

Фамилии Шульц не прозвучало, и он расслабился. Я стоял себе и щурился на солнышко, пока на меня не зашипели:

— Э, что стоишь?.

— Миха, ты же Рыжиков, зовут! — услужливо подсказал мне наш председатель совета отряда, с которым мы тоже, оказывается, успели познакомиться.

Я нехотя вышел из отряда, шагнул ближе к трибуне. Ощущения были такие, будто выхожу на расстрел. Гоп-компания уже вышла и стояла с испуганными лицами. Тишина давила, все обратились в слух.

— Перед всем коллективом сообщаю, что данные пионеры сегодня перелезли через забор, за территорию лагеря! — отчеканила Тамара звенящим и хорошо поставленным голосом.

— А че Шульца не отчитывают, — буркнул шпала себе под нос, переступив с ноги на ногу.

Я покосился на Сеню, тот старательно держал флаг и даже не моргал в нашу сторону. Я стоял по левую руку от шпалы и не преминул его поддеть, решив посмотреть на реакцию:

— Че, длинный, очко играет?

Он аж скукожился весь, но не отреагировал.

— Обычно за такие выходки пионеров ждет суровое наказание! — старшая пионервожатая важно подняла указательный палец. — Но на первый раз, ввиду того, что инструктажа вчера не было из-за дождя, предлагаю ограничиться строгим замечанием! Если еще раз подобная выходка повторится, то вы молодые люди, будете отчислены из лагеря, и мы сообщим об этом вашим родителям на работу. Правильно я говорю, Савелий Иннокентьевич?

— Да, — нехотя присоединился директор, несмотря на ранний час выглядевший взмыленным.

— Вам есть что сказать в свое оправдание? — Тамара поочередно посмотрела на нас строгим взглядом.

— Мы так больше не будем, честное пионерское… — отпустив голову так, что упирался подбородком себе в грудь, просипел Лева.

Остальные двое поддакнули главарю что-то невнятное.

Я решил помолчать, не люблю давать слово, когда не уверен, что смогу его сдержать.

— Вот и посмотрим! — примирительно сообщила Тамара.

А ничего так тётка, всё-таки для неё главное было не наказать, а воспитать. А что громкая да резкая — ну, это профдеформация от работы с особым контингентом. Подростками, то есть. Пристыженные, мы вернулись в строй. А старшая пионервожатая начала увлеченно рассказывать о лагере и его правилах.

Я заметил, как явно заскучавший директор достал маленькую фляжку и втихаря глотнул, рассчитывая на то, что его никто не увидит. Вон чего мужик красный как помидор, он, оказывается, не прочь заложить за воротник. Учтём как фактор.

— У нас в лагере имеется распорядок на день, который важно неукоснительно соблюдать, — Тамара подняла лист и зачитала распорядок.

Ничего необычного: подъем, зарядка, утренние процедуры, линейка, завтрак, ну и тренировка два раза в день. В воскресенье, так называемый, выходной — нет тренировок.

Пионерам, судя по их лицам, распорядок не очень нравился. Всем хотелось отдыхать — купаться, смотреть кино и танцевать с девчонками на дискотеке. Все это в распорядке тоже было, но не так часто, как некоторым бы в хотелось.

— Для особо одаренных подчеркну, — Тамара просверлила взглядом Леву. — Территория лагеря не просто так ограничена забором. — А потом расщедрилась: — Выходить за территорию можно, но не в одиночку и с разрешения ваших тренеров. У вас для таких прогулок будет целый час свободного времени! Савелий Иннокентьевич, товарищи физкультурники, вам есть, что добавить?

Начальник лагеря, как раз полезший по второму кругу за фляжкой, вздрогнул от неожиданности и замотал головой. Тренера тоже промолчали. Старшая пионервожатая кивнула и с сияющим улыбкой лицом повернулась к нам.

— На вас, дети, возлагаются большие надежды. Вы — лучшие молодые спортсмены со всей области, и именно вы…

Я ждал концовки организационно-приветственной речи:

— … Будьте готовы!

— Всегда готовы! — ответил я вместе с хором других голосов.

— И еще! Руководство лагеря всячески поощряет общественно-значимую активность. На ежедневных линейках мы будем выявлять отличников, не только среди отдельных пионеров, но и среди отрядов. Лучшие из вас получат ленточку на флаг и конфету «Ну-ка отними!».

Тамара вытащила из кармана конфету и показала на всеобщее обозрение. На обертке стояла девочка в синем в горошину платье с конфетой в руке, дразнящая белую собачку. Я сдержал смешок.

— Ну а сейчас мы идем на завтрак!

Закончив, Тамара захлопала в ладоши, и из динамиков заиграла решительная и радостная музыка. Барабанщики отбивали дробь. Линейка закончилась, и мы строем пошли в столовую.

Кстати, Тамара, помимо того, что была старшей пионервожатой, тренировала девочек. Именно она вела в столовую отряд Искорок.

— За мной, спортсмены!

Перед нами вырос уже знакомый мне мужчина, именно он отвозил Аллу в город на «Москвиче». На линейке он не был, но успел вернуться на обещаниях конфет и ленточек. Рожа его так и светилась от счастья. Еще бы! С такой красоткой кактался.

— Ты знаешь, что Роман Альбертович за сборную выступал? Прыжки в длину! — сообщил мне Шмель, которого до сих пор распирало от гордости, что именно ему доверили поднимать флаг.

Шмель снял галстук и сунул его в карман. Так делали и остальные, что формально являлась нарушением, но никто из тренеров, включая Тамару, не ругался. Я, не долго думая, снял свой галстук. Лето было впереди, и что-то мне подсказывало, что оно может стать самым удивительным в моей жизни.

Глава 5

Я понял, что старик, с которым не так давно у меня состоялся разговор, никакой не сторож и даже не завхоз и, конечно, не садовник. Он возглавил отряд Орлят — то есть, был тренером по боксу. Вот удивил… И надо сказать, что ребята в его отряде, включая и Леву, ходили у него по струнке.

Я несколько раз бросил взгляд на старика, сгорая от любопытства. Интересно, чем я так ему приглянулся, что он меня звал, скорее всего, теперь я это понял, на тренировку. Как-никак, я шахматист, попавший в спортлагерь по блату, да и то в отряд легкоатлетов… может, одной своей необычностью? Бог любит троицу, и когда я украдкой зыркнул на старика в третий раз, тот поднял глаза и подмигнул мне в ответ. Как бы к нему в отряд попасть? Не скажешь ведь в лоб, что я мастер спорта…Да и в нынешних кондициях «шахматиста», я толком сам не знаю, на что мое тело способно. Скорее всего, ничего выдающегося не получится показать. Техника техникой, а мышечная память, может, и вовсе у меня здесь отсутствует. Да и физика в боксе не последнее дело. Надо бы как-то себя испытать. Тело испытать…

Столовая располагалась в одноэтажной постройке из белого кирпича… Здание было построено в 1973 году, о чем свидетельствовали выложенные на фасаде цифры из кирпича красного цвета. Свежевыкрашенные деревянные окна столовой были распахнуты, и оттуда доносился запах выпечки, способствующий обильному слюноотделению.

Я не удержался и сделал глубокий вдох через нос. Сразу понял, что у меня урчит живот. Юношеский организм за время, что прошло с пробуждения, успел как следует проголодаться и требовал топлива. Потому завтрак был в тему.

Отряды, давно потеряв строй, гурьбой ввалились в столовую, но Тамара, как разъяренный тигр, выросла в проходе, расставив руки.

— Стоять!

— Чего стоять-то, жрать хочется, — забурчал кто-то из борцов, ему повезло, что старшая пионервожатая не услышала его наклёвывающийся басок. Да и говорил он так, чтобы не быть услышанным.

— Заходим по отрядам! Сначала идут Искорки. Так, Белозубов, нечего на меня так смотреть волком, мальчики всегда пропускают девочек!

— Ага, — зашептал недовольно Шмель. — Ща Шульц с девчонками пойдет и все сожрет, кабан. Видел, какой он Робин-Бобин⁈ Говорят, что за раз сжирает тройную порцию.Прикинь!

Я не удержался и хохотнул. По отрядам прокатился смешок. Сеня потупив взгляд, начал делать движения носком сандаля, как будто тушит окурок. Господи, ну какая ерунда их занимает.

Сеня действительно заходил с девчатами, так уж сложилось с построения, и это ему не особо нравилось. Обычно в столовых в пионерлагерях существовала очередность — у каждого отряда было своё время, отведённое на прием пищи, чтобы избежать столпотворения и нехватки мест. Сейчас же острой надобности в этом не было, поскольку пионеров у нас было примерно раза в три меньше, чем в обычном среднестатистическом лагере. Но старшая пионервожатая все же снова решила вставить пять копеек и взяла инициативу в свои руки.

Тренерам было до лампочки происходящее. Они встали чуть в сторонке и о чем-то переговаривались, пока Тамара налаживала дисциплину. А получалось у нее крайне неплохо.

Первыми через двустворчатые дверцы зашли Искорки и Сеня. Следом поплелись боксеры, а за ними борцы. Мы, легкоатлеты, зашли последними и минут десять переминались с ноги на ногу у входа.

— Угадаешь, чем нас сегодня будут кормить? — Шмель был занят тем, что принюхивался к запахам, добегавшим до дверного проёма.

— Запеканка творожная, — чётко определил я. — Ты в первый раз в лагере?

Мой последний визит в лагерь датировался десятилетиями назад, но сейчас все прежние воспоминания толика за толикой всплывали в голове. И я прекрасно помнил, что единственное, что могли подавать на завтрак пионерам из выпечки, были знаменитые творожные запеканки.

— Э… да, — нехотя признался Шмель. — Раньше меня родители к бабушке в деревню отвозили на все лето.

Домашний мальчик — вот это было не круто. Хотя тут всё зависит от того, какие приключения можно было найти в бабушкиной деревне.

— Как же тренировки? Пропускал? Бегунам нельзя пропускать. Да вообще, никому не желательно. Только шахматистам можно. Ха!

— А я ж только пошел на «легкую», — Шмель коротко пожал плечами.

Он снова принялся принюхиваться.

Столовка изнутри дышала свежестью, была хорошо освещена, на широких подоконниках кустилась герань и зеленели фикусы. Нас встречал самодельный плакат с надписью: «Приятного аппетита». На нем был изображен молодой улыбающейся поваренок. А второй плакат гласил: «Когда я ем, я глух и нем». Стены столовой были разукрашены олимпийской символикой и рисованными сценками с участием юных спортсменов. Чем мне всегда нравились такие рисунки, так это своей неповторимостью. Каждый был не похож на другой, и я, побывав в разных лагерях отдыха, мог это с уверенностью сказать. Вообще, в Союзе всегда умели создать свою атмосферу детства.

— Двери закрывайте, мухота налетит!

Слова Томы предназначались мне и Шмелю. Я решил особо не торопиться и все как следует рассмотреть, поэтому зашел в столовую в числе последних. Ну и теперь оглядывался, как баран на новые ворота. Ощущения, когда перед тобой оживает все то, что ты так хорошо знал когда-то, а потом не видел много много лет и считал исчезнувшим с лица земли, были несравненные. Будто заново родился. Хотя, это так и есть… Родился же? Не совсем, конечно, младенцем, но оно и лучше. Есть задел — возраста подросткового и мягкого. Лепи из тела что хошь…

Вернувшись, я плотно затворил двери. Вместо доводчиков в СССР ставили пружины или резинки, но здесь ничего подобного не было предусмотрено. Потому дверь нужно было вручную прикрывать.

— Ха! Ты был прав, запеканку подают!

Шмель, облизав губы, чуть не свернул голову, провожая одного из пионеров, уже усевшегося за стол. У него стояла тарелка молочного супа, стакан молока и творожная запеканка.

Я отрывисто кивнул, но промолчал. Не испытывал особой радости от надобности дружить с пацанами, по возрасту годившимися мне во внуки. Но теперешний возраст, скажем так, обязывал это делать, чтобы не особо выбиваться. Если это реальный СССР (а в этом я был уверен уже процентов этак на девяносто восем) то мое происхождение следует тщательно скрывать. Иначе либо в шпионы запишут, либо в фантазеры со всеми вытекающими медицинскими мерами.

Подходя к раздаче, я продолжил оглядываться. Столовую заполняло несколько десятков столов с деревянными столешницами, но на угловатых металлических ножках. Рядом с каждым — по четыре стула с. Когда пионеры отодвигали их от столов, чтобы сесть, раздавался скрежет и грохот, который множило эхо. От того внутри столовой было достаточно шумно. Тут и там пионеры занимали свои места. Обычно на столы заранее накрывали дежурные отряды и на раздаче никто не толпился, но сегодня малость не успели и все наверстывалось походу пьесы.

Раздача, где, несмотря на все усилия Томы, выросла шумная многорукая очередь, производилась у противоположной стены. Впрочем, очередь быстро таяла. Молочный суп и кипяченое молоко черпались из больших алюминиевых кастрюль с надписями «молоко» и «суп», нанесенными темно-красной краской.

Я по привычке начал искать поднос, но он не был предусмотрен. Берешь тарелку из стопки, стакан, ложку и становишься в очередь. Так мы и сделали, расположившись со Шмелем посередине нашего отряда.

На раздаче стояла женщина лет чуть за тридцать на вид в халате и косынке белого цвета. Круглое доброе лицо, искренняя улыбка, и отменная фигура из тех, где есть за что подержаться. Прищурившись, я посмотрел на неё внимательнее. Как это так? Почему мне её лицо кажется вдруг знакомым, ведь я никого здесь не знаю? Даже сердце вдруг забилось быстрее. Но, приглядевшись, я быстро смекнул, что это не кто иная, как мать Сени. Толстяк был похож на нее едва ли не один в один.

Она ловко черпала половником суп, наливая до сгибчика в тарелки пионеров. Рядом с кастрюлями лежал большой круглый противень с запеканкой, аккуратно порезанной на порции.

Работала повар быстро, потому что ей помогали два помощника — мальчик и девочка. Дежурные, удостоенные чести в первый день помогать в столовой. Эти роли, видимо, были распределены, пока я торчал в медпункте, получая свой марлевый головной убор. В их обязанности обычно входило поддерживать в столовой порядок и чистоту. Дежурные поправляли стулья, накрывали на стол, убирали грязную посуду. Или вот как сейчас, помогали повару на раздаче.

Обычно их назначали по очереди из каждого отряда, так что велик шанс, что скоро я буду сам стоять на раздаче. Поживем — увидим.

Я взял тарелку с немного стершимся изображением сирени, граненый стакан и алюминиевую ложку. Ну и пристроился за облизывающимся Шмелем.

— Ненавижу молочный суп, — прокомментировал Шмель со вздохом.

Я коротко пожал плечами. Не припомню, чтобы этот суп хоть кто-то любил. Но все же будет любопытно его столько лет спустя попробовать. Поэтому я протянул тарелку перед собой. Повар мне улыбнулась, видимо, узнав товарища сына, и от души налила белого супа в тарелку. Девчонка-помощница с довольным выражением лица плеснула мне в стакан молока. Ей явно нравилось, что именно ее выбрали на столь важную роль.

— Пожалуйста, кушайте на здоровье!

— Спасибо нашим поварам за то, что вкусно варят нам, — я подмигнул девчонке.

Та сразу засмущалась и начала проводить непонятные манипуляции со стаканами. Рожа у дежурного паренька на запеканках, судя по поломанному уху, из отряда Медвежат, наоборот, показывала, что ему тысячу лет не тарахтело какое-либо дежурство. Он косился за столики, где располагались парни из его отряда, и тяжко вздыхал.

Для запеканки отдельной тарелки оказалось не предусмотрено, ну что же, понесу в руках. На подносе оставалось три запеканки, поэтому, когда очередь дошла до Шмеля, он с надеждой спросил:

— А можно две?

— Рука в говне, — раздраженно буркнул борец, чтобы никто кроме нас не услышал.

И тотчас последнюю запеканку стянула чья-то рука, появившаяся у нас со спины. Шмель резко обернулся и лицом к лицу столкнулся с приспешником Левы, тем самым пареньком-борцом. Он забрал последнюю запеканку.

— Не успел? — с усмешкой выдал он, дырявя взглядом Димку.

Шмель, завидев борца, осунулся и замотал головой. Тогда борец перевел взгляд на меня.

— Ну? че зыришь?

Я не успел ответить, потому что вмешалась повариха.

— Так, мальчики, не толпимся! Проходим, ребята.

Борец хмыкнул и, стискивая запеканку, так что из нее на пальцы сочилась сыворотка зашагал прочь. Шмель замялся, виновато улыбнулся и отошел от раздачи, выдав скороговорку.

— Тебе смешно, а мне обидно, тебе говно,а мне повидло.

— Не обращай внимания, — я оглядел столовую, ища, куда сел наш отряд. — У нас с ними непонимание вышло утром, никак не успокоятся.

Я увидел, что Сеня сидит совершенно один и двинулся к нему, предложив присоединиться и Шмелю.

— Идем, ага. Тренер не поругает? — насторожился Шмель. — Ну в смысле, что мы не со своим отрядом сидим!

— Не попробуешь, не узнаешь. Но, думаю, ему будет все равно.

А про себя подумал, что пара нахлобучек от тренера мне будет даже выгодна. А тренера уселись за отдельный столик и действительно особо не обращали внимание на происходящее. Приутихла и Тома, которую коллеги затащили за столик.

Мы подошли к столу.

— Не занято?

Не дожидаясь ответа Сени, Шмель брякнул посудой о столешницу и с грохотом отодвинул стул. Я спешить не стал, спокойно расположился, присел и тотчас увидел, как лицо Шмеля краснеет, будто помидор.

— Бли-и-и-ин… — вскочил он со стула.

— Ты чего? — нахмурился я.

Сеня как-то странно заерзал, опустив глаза. Он уже доел суп и, подняв тарелку, допил остатки молока-бульена. Запеканки тоже не было видно — первой съел, похоже. Поэтому сразу засобирался на выход.

— Толстый, что за подстава⁈ Ты не мог сразу сказать⁈ — негодовал Шмель.

Я чуть наклонился и увидел, что своей пятой точкой Шмель уселся на запеканку, кем-то на стуле запасливо оставленную. Кем-то? Ясно кем! Судя по тому, как заторопился Сеня, на стуле лежала именно его запеканка. Что она там делала — другой вопрос.

— Ты нахрена это сделал? — я сразу дал понять Сене, что мы вычислили шутника.

— Так я не успел! Думал, Лева сядет… он говорил…

Щеки у него зарумянились от смущения.

— Я тебе вместо Левы в морду дам! — зашипел Шмель.

— Да это нечаянно, — сконфуженно пыхтел толстяк.

— За нечаянно бьют отчаянно! — продолжал заводиться Дима. — Миха, он мне поджопу запеканку сунул!

— Ребзя, успокоились, — миротворческим тоном произнёс я. — Сеня же сказал, что это не специально, думал хулигана проучить. Мир, дружба, жвачка. Все давайте, мизинчиками поручкайтесь…

Сеня извинился. Димка никак не отреагировал на извинения и принялся энергично растирать нос, соображая, что делать дальше. А вообще-то Сеня, конечно, молодец. Не ожидал я, что у толстяка хватит духа на подобный трюк.

А Шмель между тем переминался с ноги на ногу. Я прекрасно понимал, что он давно успел по десятому кругу прокрутить в своей голове, как товарищи поднимут его на смех, когда увидят пятно на заднице. Еще один друг, как объект насмешки, мне точно ни к чему — это лишнее внимание.

— Сядь, — сказал я ему. — Ща, давай поедим, а потом я что-нибудь придумаю. Не думается как-то на голодный желудок, идет?

— Зуд даешь? — с надеждой посмотрел на меня Шмель.

— Честно пионерское, — хмыкнул я. — Держусь за красное, — я коснулся галстука, давая понять, что мои намерения самые серьезные.

— Ладушки…

— Вот и славно, приятного аппетита.

Понятия не имею, как буду помогать Шмелю, но что-нибудь обязательно придумаю. Я наконец отправил себе в рот первую ложку молочного супа. Как же все-таки это вкусно. Наверное, схожие ощущения испытывают гурманы в каком-нибудь ресторане «со звездочкой», когда пробуют новое блюдо? Видя, какое удовольствие я получаю от еды, Димка подсуетился и тотчас подвинул мне свою тарелку.

— Махнемся на запеканку? А то я его в горшок с фикусом вылью…

Я покосился на запеканку. Для любого нормального пионера это был как минимум неравноценный обмен. Но я-то ненормальный, не долго думая мы обменялись блюдами, и теперь возле меня стояла вторая тарелка супа, а возле Шмеля — желанные две запеканки. И это если не считать третью, которая «этажом» ниже.

— Так че ты делать будешь, как пойдём… — начал было Димка, но я его перебил.

— Когда я ем, я глух и нем.

Тот возражать не стал, но покосился на Сеню, вовсе проглотившего язык. Нахмурившись и о чем-то задумавшись, Шмель вдруг подвинул к толстяку запеканку.

— Угощайся, че, ты ведь и правда не специально. Всякое бывает.

Сеня отказывать не стал, посветлел лицом. Начал уплетать, как и Шмель, на время забывший про свою пятую точку. Я тоже продолжил поглощать вторую тарелку супа.

К новым реалиям я начал потихоньку привыкать. Я не был исключением из правил, и часто в прошлой жизни размышлял, что был бы не прочь вернуться в юношеские годы. Во-первых, для того чтобы прожить заново счастливые мгновения и эмоции, которых зачастую так не хватало в рутине взрослого состояния. Ну и во-вторых, для того, чтобы исправить ошибки прошлого, каких у каждого вагон и маленькая тележка. Так вот, первое я считай уже сделал. Попал. А вот со вторым вопрос не решался столь быстро. Единственное, о чем я жалел в жизни и что хотел бы исправить, так это мой пропуск, как спортсмена, московской Олимпиады-80.

Помню, с какой одновременно радостью и грустью смотрел я на открытие Олимпийских игр в Сочи в 2014-м году, сидя на стадионе в первых рядах. Это были хорошие места — но я мечтал быть на других, внизу, на стадионе, в гуще спортсменов в нарядных бело-цветных куртках. Уже как тренер, но… Лучше как участник в далеком 80-м…

Так что если бог (или кто-то вместо него) услышал мои мольбы и решил помочь, то дело за малым — осталось новым шансом воспользоваться. Ясен пень! Я не просто так оказался в прошлом за несколько лет до начала Игр, так еще и в спортивный лагерь угодил. А значит, есть отличный шанс и время подготовиться и принять участие в Олимпиаде-80. Осталось только решить проблему, как из легкой атлетики официально переквалифицироваться в бокс из хиленького шахматиста.

Тамара засуетилась — взглянула на настенные часы. Видимо, время завтрака подошло к концу, потому что старшая пионервожатая встала из-за стола и задорон захлопала в ладоши, как делала, когда хотела привлечь внимание.

— Ребята, доедаем и идём к своимкорпусам! У нас трудовой десант, убираем территории от бумажек и мусора, а потом переодеваемся и первая тренировка!

Я сложил тарелку в тарелку, выпил молоко. Тренировка — это хорошо, там и посмотрим, на что способно моё новое тело.

— Мих…

Я поймал на себя взгляд выпученных глаз Шмеля. В них застыл немой вопрос — ты обещал, поможешь?

— Обещал, значит помогу, — заверил я паренька. — Ты поймешь, когда надо будет дергать.

— А что ты собрался…

Я не стал дослушивать, взял тарелки, чтобы отнести их в «грязное». Пошел мимо столика, где сидел наехавший на нас борец. Все просто, если надо отвлечь людей от события, например, от выпачканной в запеканке пятой точки, создай другое еще более яркое событие.

Борец уже поел и теперь зевал в кулак. Я подошел к нему и взглянул сверху вниз.

— Где и когда?

— Чего? — он посмотрел на меня как на идиота.

Но я продолжал говорить всё так же ровно, даже немного с пафосом.

— Ты мне хотел проблемы создать.

Остальные борцы за столом мигом замолчали и тоже уставились на меня.

— Вечером после отбоя, — проскрежетал мой будущий соперник.

— Готовься, груша, — я невозмутимо подмигнул собеседнику.

— Чего⁈ — завопил тот. — Да я тебе щас тарелку на голову надену, шахматист!

Сказано это было ради красного словца, но я на полном серьезе сунул борцу тарелку. Шмелю нужен был шанс уйти из столовой незамеченным. Ну а мне нужна была возможность кое-что поменять.

— Держи.

Он взял посуду. Правда не рассчитал, что одна из тарелок с остатками супа, и перевернул ее на себя.

Провокация сработала. Вся столовка сразу уставилась на борца, чья рубашка теперь была залита молочным супом. Я быстро обернулся к своему столику, понимая, что у меня есть всего несколько секунд.

Ну все, Шмель — улетай!

Глава 6

— Ты че⁈

— Ой! — я избразил недоумение и попятился, наблюдая как растекается суп по рубашке борца.

Он вскочил, расставил руки, будто боялся их запчкать о свое тело и, выпучив глаза, уставился сначала на свою рубашку, а потом и на меня. Видимо, никак не мог поверить, что у ботаника-шахматиста хватило духу сотворить с ним нечто подобное.

По столовой разнеслись первые смешки, а затем и хохот. И если в первые секунды борец еще размышлял, как реагировать, то смех сверстников не оставил ему выбора.

— Ну все… — проскрежетал он, распаляясь. — Тебе борода, щегол!

Я прекрасно знал, что дальше произойдет. И был готов. Когда борец разъяренным быком кинулся мне в проход в обе ноги. Проход был не подготовленным, в прошлой жизни мне ничего бы не стоило встретить противника прямым ударом вразрез, но с новым телом пришлось вносить коррективы. Не хотелось в первый же день ломать себе руку о крепкую голову (а в нынешних моих кондициях тем бы и закончилось). И я решил не изобретать велосипед и отскочил по прямой назад, блокировав проход, и навалился всем телом борцу на спину. Удержать я бы его не смог, слишком разница в весе и силе велика, но не попробуешь — не узнаешь! Другого варианта нет.

Впрочем, чем закончится эксперимент, узнать нам не дали. Я почувствовал на воротнике своей рубашки чью-то крепкую руку. Мгновение, и чужая рука, как пушинку, дернула меня вверх, поставив на ноги.

— А ну прекратить бардак! — послышался грубый голос с небольшим, но узнваемым кавказским акцентом.

Тренер по борьбе оказался достаточно проворным, чтобы предотвратить драку в самом её начале. Он встал между нами и удерживал обоих за шиворот. Я тут же принял спокойную позу, показывая, что не сопротивляюсь, мол, случайно все вышло, а вот оппонетн не прекращал попыток высвободиться. Дергался и зло бормотал.

— Марат, а ну немедленно прекращай! — осадил его взрослый.

Сил в тренере было явно побольше, чем в юном подопечном, и Марату ничего не оставалось, как успокоиться. Правда, для того, чтобы его удержать, тренеру пришлось сперва отпустить меня.

Я предусмотрительно отошел на несколько шагов назад, с ухмылкой смотря в глаза Марату. Пацан покраснел, тяжело дышал и, отчаявшись вырваться, снова посмотрел на растекшийся по рубашке суп.

— Что тут у вас? — осведомился тренер.

— Простите, извините, это совершенно случайно вышло, — я виновато пожал плечами и захлопал ресницами.

— Дзерон Карапетович, он специально меня облил! — зашипел Марат. — Я его в бараний рог скручу.

Помимо тренера вокруг нас теперь уже собрались другие взрослые. Я думал, что Тамара закатит по мотивам произошедшего скандал, но Дзерон Карапетович только весомо качнул головой, когда та попыталась влезть. Я с удивлением заметил, что старшая пионервожатая не ослушалась и застыла, как вкопанная, на месте.

— М-да… ну вы даете, — тренер взял салфетку и, не гнушаясь, как следует вытер суп с рубашки воспитанника. — Вот и всё.

Вышло так себе, рубашка-то была белой, и что-то мне подсказывало, что ее больше не получится отстирать. Тренер мельком взглянул на меня.

— Ты как?

Я почти сразу сменил ухмылку на выражение сожаления и в ответ на вопрос отрывисто кивнул.

— Чего суп не доел? — осведомился тренер.

Понятное дело, хотел проверить, всё-таки подстава это или случайность.

— Наелся, — я пожал плечами, все еще оставаясь начеку на случай, если Марат захочет кинуться снова.

— А зачем грязные тарелки понес? — продолжал расспрашивать тренер. — У нас есть ребята дежурные.

— Так я помочь хотел. Не привык ещё, как тут.

Дзерон Карапетович кивнул, обернулся к воспитаннику.

— Меня мама убьет, — зашипел Марат сквозь стиснутые зубы. — Пусть новую рубашку гонит!

— Не убьет, а вот если ты еще раз кинешься в драку на того, кто не может дать сдачи, то пеняй на себя, — строго отчитал его тренер. — Тебе понятно?

Если б это сказали мне, то мне захотелось бы послушаться — не из-за того, что тренер всерьёз чем-то угрожал, просто в его голосе слышалась спокойная уверенность в своей силе и правде — как и в том, что наши проблемы яйца выеденного не стоят. Марат склонил голову на грудь, сжимая и разжимая кулаки. Обидно, наверное, он-то искренне считает себя правым. Но ничего, пионерский лагерь как нельзя кстати подходит на роль «учителя» для таких горячих парней. Мне его воспитанием заниматься было не особо интересно, это пусть Дзерон Карапетович бдит. Но вот пару практических уроков этой шайке-лейке все же, хошь-не хошь, придется преподать. Только физику набрать надо…

Я чувствовал на себе взгляды пионеров. Те давно повскакали со своих мест и окружили нас, чтобы ничего не пропустить. Боковым зрением я видел, что Шмелю хватило мозгов воспользоваться суматохой — он, держась за пятую точку, встал из-за стола и незаметно, гуськом выскочил вон из столовой. Пока всё устаканится, он уже успеет переодеться. Сеня, как ни в чем не бывало, остался сидеть за столом, не зная, что ему делать. Его тоже можно понять, новые неприятности пацану были совершенно ни к чему.

— Пожали руки! — распорядился Дзерон Карапетович.

Спора тут не предполагалось. Он взял за локоть Марата и подвел ко мне. Тот никак не мог успокоиться и, стиснув зубы, со свистом дышал через нос. Однако ослушаться тренера борец не мог.

— Извини, — я подмигнул ему, протягивая руку. — Не хотел, оно как-то само вышло.

Марат нехотя протянул мне руку под строгим взглядом тренера, но жать по-настоящему, по-мужски не стал. Давал понять, что конфликт не улажен и рукопожатие ничего не означает. Ну кто бы сомневался, что нас ждёт увлекательное продолжение.

— Миша, будешь стирать Марату рубашку! — наконец, подала голос Тамара. — А вы, Дзерон Карапетович, объясните вашему воспитаннику, что пионеры себя так не ведут! Завтра мы еще разберем данное происшествие на утренней линейке.

Дзерон Карапетович не ответил, Тамара велела всем идти в корпус. Мы же с Маратом напоследок переглянулись, давая друг другу понять, что разговор будет продолжен после отбоя, как и договаривались.

Он явно не мог смириться, что какой-то дохлик-шахматист опозорил его перед всем лагерем. И уже вынашивал планы мести.

Примерно тем же были заняты дружки Марата, недотепы Шпала и Лева. Они снова принялись сверлить во мне отверстия своими взглядами и постукивать кулаками по бороде.

Понятно. Я теперь враг номер один для этой компашки.

Я не стал обращать внимание на немые вызовы, присоединился к своему отряду легкоатлетов.

— Ни фига!

— Как ты умудрился?

Вопросы посыпались со всех сторон. Ребята смотрели на меня с некоторой осторожностью и одновременно с сожалением. Каждый из них понимал, что одной только стиркой вопрос с Маратом исчерпан не будет. Наверное, поэтому хлопали меня по плечу, пытаясь приободрить. Я в ответ выдавливал из себя придурковатую улыбку, рано мне ещё выходить из образа шахматиста. Как говорится, всему свое время.

Пионеры дружной змейкой потянулись на выход из столовой, а оттуда к корпусу — переодеваться в спортивную форму, ну и немного выдохнуть перед предстоящей тренировкой. На трудовой десант никто не пошел. Территория итак чистая, просто формально его объявилили.

— Ребята, у вас есть на всё про всё десять минут! — сообщила Тома. — Потом все как штык на тренировку!

Тренера прошли в соседний с нашим корпусом домик, видимо, тоже переодеться. А Тома, поколебавшись, все же осталась с пионерами, из-за чего лица у Левы, Шпалы и, конечно, Марата, вытянулись кирпичом. Понятно, парни не хотели откладывать возмездие в долгий ящик и были не прочь показать мне Кузькину мать в корпусе. По горячим следам Марат что-то экспрессивно рассказывал своим корешкам и то и дело зыркал на меня исподлобья. И тот факт, что я всячески игнорировал их посылы, заводил ребят еще больше. Хочешь кого-то наказать — игнорируй его.

Бог с ними, я намотал на ус, что старшие в лагере живут отдельно, а это значит, что никто не будет стоять над нами цербером по вечерам и ночам.

— Давайте, дети, заходим, переодеваемся и сразу обратно, — поторопила Тамара.

Мне было любопытно увидеть место, где я буду спать ближайшие несколько недель. Нас встречал длинный коридор, как в общагах, с дверьми в палаты вдоль стен. На стенах, как и по всему лагерю, застыли талантливо отрисованные картины юных пионеров-спортсменов. Висела доска объявлений с расписанием нашего дня. Почтовый ящик, куда, судя по всему, следовало опускать письма родителям и получать их. Рядом с почтовым ящиком висел еще один — «предложения». Подобное я видел в детских лагерях впервые, но больно уж старшая пионервожатая инициативная. Ну и, наконец, здесь висели фотографии наших тренеров, с обозначением вида спорта и регалий. Я не без любопытства остановился поглазеть на «биографии». Остальные ребята гурьбой двинулись в конец коридора, в кладовую. В отсутствии шкафов или гардеробов, сумки и рюкзаки обычно хранились в отдельной кладовой со стеллажами.Хочешь переодеться — будь добр, топай в такую вот кладовку и бери из сумку то, что тебе нужно.

И пока ребята работали локтями, доставая свои рюкзаки и вещи из них, я изучил регалии здешних тренеров.

Тамара оказалась мастером спорта по легкой атлетике в дисциплине — толкание ядра. Она не раз занимала призовые места областных соревнованиях. Судя по тому, что крайнее ее достижение датировалось прошлым годом, она либо только-только закончила, либо продолжала выступления, совмещая их с организаторско-педагогической деятельностью. И, конечно, Тамара была комсомолкой. Наш тренер также был легкоатлетом, бегуном и комсомольцем, но уже кандидатом в мастера спорта. Достижения у него были чуточку скромнее, призовых мест он не так много занимал, но зато закончил среднюю общеобразовательную школу-интернат спортивного профиля. Куда любопытнее оказалась спортивная биография тренера по боксу. Григорий Семенович Воробьев оказался выходцем из легендарного института Лесгафта. Имел звание заслуженного тренера СССР, много выступал в свои годы по любителям, брал чемпионат Москвы по боксу и бронзовую медаль всесоюзного первенства. Ныне трудился тренером по боксу в детской секции от ЦСКА, а несколько его воспитанников доросли до чемпионов.

Серьезные регалии… я задумчиво поскреб макушку. Ну, теперь более или менее понятно, кто что из тренеров может предложить. Если я хотел перезапустить свой спортивный путь, то все шансы для этого предоставлялись в спортивном лагере — а конкретнее, мне надо попасть к Воробьеву. Другой вопрос, что с физикой шахматиста придется как следует повозиться.

Народа у кладовой заметно поубавилось.

— Миша, ты приглашения ждёшь? Проходи за вещами! Время! — поторопила Тамара.

Я подошел к кладовке, задумавшись, что вообще-то понятия не имею, какие из рюкзаков или сумок принадлежат мне. Но ломать голову не пришлось — в дальнем углу стоял рюкзак с нашитой на него черно-белой шахматкой. Отлично!

Перевернув рюкзак вверх дном и хорошенько тряхнув, я обнаружил спортивный костюм и кеды. Я даже бровь приподнял: если кеды были самыми обыкновенными, завода «Полимер», то в пакете лежал синий костюм с легендарными лампасами. В середине семидесятых подобный костюм был привилегией избранных. Среди народа даже ходила поговорка: «Сегодня носит „Адидас“, а завтра родину продаст».

Интересно, что же у меня за родители, которые способны дать своему сынку такую заграничную роскошь? Да и в лагерь записали явно как-то по блату. Я сгреб в охапку костюм и пошел в свою палату, благо Тамара решила меня проводить и я не заблудился. Все-таки костюм с тремя полосками — мечта каждого мальчишки, и теперь мне не отвертеться от просьб дать это сокровище поносить.

— Пять минут, — сообщила старшая пионервожатая и закрыла дверь в комнату, чтобы дать пионерам спокойно переодеться.

В палате сидели ребята из моего отряда, кто-то в трусах, кто-то уже переодевшись. На мое появление никто не обратил внимания, а я получил возможность оглядеться. Стены были побелены, на окнах висели простенькие шторки. У каждой стены стояло по десять кроватей, со всей тщательностью заправленных, между ними тумбочки, покрашенные в кирпичный цвет. По одной тумбочке на двоих. Жизненного пространства, конечно, минимум. Но всем хватало.

Найти свою кровать не составило труда, она была единственной свободной и располагалась у двери. Учитывая, что самые козырные места всегда располагались у стенки и у окна, получалось так, что мне никто не дал выбора при заселении.

Я бросил на кровать костюм, присел, почувствовав, как скрипнула пружина под ватным матрасом. Белое постельное белье дышало свежестью. Соседом по кровати, с которым я делил тумбочку, оказался Шмель. Он давно переоделся (все-таки из столовой-то первым ретировался) и встречал меня с широкой улыбкой.

— Вот это ты красавец, Миха! — рапортовал он.

Свои должны друг дружке помогать! — пожал я плечами.

Я нагнулся к тумбочке, чтобы сунуть в нее галстук. Выдвинул верхний ящик, обнаружил там мыло в мыльнице, зубные щетки и пасту. Нагнулся ниже, открыл дверцу и заглянул в отделения внизу. Одно из них моё, другое Шмеля, оставалось понять кому какое. Но тут Шмель пришел на помощь — в одном из отделений лежал апельсин, и пацан, кивнув на него, предложил:

— Угощайся! Апельсин бушь?

— Не, — буднично ответил я, сунул галстук в свое отделение, стянул брюки, и принялся расстегивать рубашку.

Раздевшись, я достал костюм и принялся его натягивать. Димка цокнул языком.

— Козырный у тебя, по ходу, папа! Адидас — это класс!

Я ничего не ответил, а накинул сверху олимпийку, которая оказалась немного великоватой по размеру. Идти в ней на улицу жарковато, но захотелось понять, как она на мне сидит. Ребята уже начали идти к выходу, не успев заценить мой спортивный прикид. Шмель тоже решил не отставать, но, приметив, что олимпийка висит на мне мешком и я ее собираюсь снимать, остановился:

— Мих, дай погонять?

— Да ты запаришься. Щас солнце выше встанет и припечет.

— С ума сошёл? Ваще пофигу! Дай, а?

Я пожал плечами и протянул Шмелю олимпийку. Хочет париться, его дело. Тот засиял и, тотчас ее надев, вышел. Мне осталось обуться и отправиться следом. Минуты, отведенные Тамарой, таяли. Носки я с собой не прихватил, поэтому решил заглянуть в тумбочку, где, вроде бы, их мельком видел. Ну, не натирать же мозоли на босу ногу.

Вытащив охапку носок, выбрал парочку серых, примерил кеды. Такая обувь плохо пропускала воздух, хотя для вентиляции были предусмотрены по два отверстия на каждом кеде. Вспомнилось, что в моей первой молодости много ребят жаловалось на то, что как не затягивай шнурки, обувь все равно болталась на ноге. И многие вкладывали в них отдельные войлочные стельки, но сейчас их под рукой не оказалось. Ну ничего, привыкну, румынские «Tomis» и немецкие «Romica» все равно появятся ещё только лет через пять.

Сунув лишние носки обратно в тумбу, я вдруг увидел у дальней стенки своего отделения какую-то деревянную безделушку. Не без любопытства достал, чтобы разглядеть. Безделушкой оказался кусочек коры, сточенный в форме сердечка об асфальт (помню, сам так делал в детстве). У того, кто делал сердечко, не очень вышло выдержать геометрию, но сделано было явно с любовью. Я повертел безделушку, обнаружил на ней выцарапанную букву «Л». Похоже, Мишка успел в кого-то втрескаться по уши. Люба? Лида? Лариса?

— Тебе особое приглашение нужно? — в палату заглянула старшая пионервожатая. — А ну, на тренировку марш!

Глава 7

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы пионеры — дети рабочих.

По пути на первую тренировку у меня в голове играл старый добрый гимн юных пионеров. Вот так, десятилетия спустя, оказалось, что я хорошо помнил знакомые с детства строки песни.

А еще я поймал себя на мысли, что в лагере мне определенно нравится. Солнце выше забралось на небосвод, запели птицы, заискрились красками и зеленью клумбы с цветами. А еще воздух… Какой воздух… мать наша природа!

Раньше, в возрасте тех, с кем я теперь бок о бок шел на тренировку, я не придавал подобным мелочам значения. Теперь, когда в мои сознательные годы деревья в городах вырубали под застройку, а парки за здорово живёшь меняли на торговые центры, такие вещи ощущались особо остро.

Отряд у меня тоже попался здоровский, как и тренер. Роман Альбертович особо не заморачивался ходьбой строем, и мы шли как попало. Сразу было видно, что ребята в отряде дружные, никто не шагал в одиночку, все разбились либо по парам, либо большими кучками. Даже жаль, что придется из этого отряда уходить.

Пока же компанию мне составил Шмель, который был настроен не оставлять меня один на один с собственными мыслями. Он предпочел донимать меня расспросами формата «обо всем и ни о чем».

— Вот скажи, Миш, а какое твои шахматы имеют отношение к спорту?

— Тебе зачем?

— Ну как зачем, понять хочу. Вот смотри, — оживился Шмель. — Представь, если к тебе кто-то подойдет? Ну там, копейку стрельнуть захочет.

— Так.

— Вот борец или боксер его — дух-дух-дух! — Шмель показал несколько ударов и изобразил уклоняющуюся фигуру. — Мы, легкоатлеты, побежим так, что не догонишь. А вы, шахматисты? Вот что ты будешь делать?

Спрашивал Димка серьёзно, без подковырки, так что можно было бы нормально отвечать. Но что я ему отвечу, если сам никогда над доской не корпел?

— По обстоятельствам, — я пожал плечами.

Все таки одно из самых сложных, с чем пришлось столкнуться в новой реальности, было проникнуться интересами ровесников. Тут еще не обсуждали, кто круче: Чак Норрис или Брюс Ли, но в общем-то вопросы были очень схожими.

— Это как, по обстоятельствам? — не отставал Шмель.

— Если вежливо попросит, могу помочь, а если нет, то не дам и все, — разъяснил я.

А если он скажет — а ну копейку гони, редиска такая⁈

— Дам, только по башке, и не кулаком, а шахматной доской.

— Да?… ха, ну да, доска же вправду тяжёлая!

Тут я вспомнил, что после линейки так и забыл шахматную доску где-то на подоконнике. Интересно, какая её ждёт дальнейшая судьба — но если даже это моя собственная доска, то я по ней особенно скучать не буду.

Будь это обычный лагерь, то сразу после завтрака мне бы довелось участвовать в каких-нибудь подготовках к мероприятиям. Но здесь нас ждала тренировка, и мне было любопытно узнать, какая нагрузка положена легкоатлетам. Поэтому на тренировку я шел с удовольствием. Тренировка, пусть и по легкой атлетике, даст мне необходимые ответы по части собственной физической формы, что уже немало. Пока у меня об этом имелось весьма смутное представление. В боксе, как, в принципе, и в любой другой спортивной дисциплине, всегда важен фундамент. Он закладывается еще ребенку, когда ты приходишь впервые в зал. И у меня такой фундамент был в свое время, а вот насчет этого Миши, в которого я попал, оставались вопросы. И я не уверен, что моя старая мышечная память сработает вкупе с этим телом, но хотелось надеяться на лучшее.

— О чем задумался? — через пару минут молчания Шмель вернулся в разговор.

— Да так, есть о чем, — попытался отмахнуться я.

Это, конечно, не помогло.

— Леву с его ребятами опасаешься? Да, Мих, ты конкретно вляпался. И че теперь, будешь им по башке шахматной доской лупасить их? Всех не перебьешь… Может директору расскажешь? Или родакам позвонишь от директора?

Да не кипишуй ты так, Шмель. Разберемся…

Боксеры и борцы, когда мы вышли из корпуса, пошли тренироваться в другой конец лагеря. Но поскольку конфликт (или его часть) произошёл у всех молодых спростменов на виду, от вопросов и напоминаний мне было не отвертеться. Каждый первый в моем отряде смотрел на меня с некоторой жалостью и искоса, а каждый второй снисходительно подходил и похлопывал по плечу. Собственно, помощь никто не предлагал. Парни с отряда предпочитали меня заживо «похоронить». Ну да и флаг им в руки, ни на чью помощь я изначально не рассчитывал.

— Совсем-совсем не боишься? — все же уточнил Шмель.

Совсем не боятся только дураки и шизофреники, — отрезал я.

Впереди расстилалось футбольное поле с беговыми дорожками по периметру — альма-матер легкоатлетов. Тут нам и предстояло провести первую тренировку. Ребята слонялись и оглядывались, когда раздался свисток.

— По росту стройся! — распорядился Роман Альбертович сквозь зубы, в которых был зажат свисток.

Вот чем спортсмены точно отличаются от обычных пионеров — это дисциплиной. Еще секунду назад бродившие невпопад по беговой дорожке, ребята мигом встали в строй.

Роман Альбертович упер руки в боки и внимательно наблюдал за построением. На нем была майка, заправленная в потертые спортивные штаны темно-зеленого цвета, кеды, а на шее на веревочке висел свисток. В руках тренер держал планшетка, а за ухом тренера торчал огрызок карандаша.

Я, что неудивительно, оказался почти в самом хвосту строя. Обычно говорят, что таких не берут в космонавты, но туда я точно не метил.

— Ну что, соколики, с почином вас! Готовы провести месяц с пользой для своих спортивных результатов?

Пионеры дружно закивали.

— Вот и добро. Для тех, кто не из моей секции, солянка у нас сборная, напоминаю, что зовут меня Роман Альбертович, — на всякий случай представился тренер. — Мы все собрались здесь для одной цели. Каждый хочет улучшить за лето свои спортивные результаты. И моя задача — дать вам такую нагрузку, чтобы вы приползали в корпус с языками на плечах. А дальше дело за вами, заставлять никого не заставляю. Но не будете филонить и валять дурака, проглотите нагрузку и вернетесь из лагеря в совершенно другой форме. Все понятно, товарищи спортсмены?

Все снова закивали, только стоявший рядом со мной парнишка широко зевнул, но тоже кивнул. Роман Альбертович это заметил и добавил:

— Кто не выспался, у кого что-то болит или настроение нехорошее — можете не приходить, разрешаю. Поэтому те, кто планирует валять дурака — сразу сделайте шаг вперед. Закладывать вас перед Томой не буду. Без собственного желания, результатов не добиться.

Мне стало любопытно, найдутся ли желающие, но выходить из строя никто не спешил.

— Последний шанс, — Роман Альбертович расплылся в улыбке.

Никто не шевельнулся.

— Ну и отлично, а те, кто остались, будете у меня пахать, как трактористы в колхозе.

Подход у Романа был явно необычный и даже нехарактерный для советского человека. Неудивительно, что ему удалось очаровать врачиху буквально в первый же день.

— Блин, надо было успевать отказываться, — пробубнил стоящий рядом пацаненок и демонстративно закатил глаза.

Дальше тренер озвучил режим тренировок. Закончив вступительную речь, он достал из-за уха огрызок карандаша и взял наизготовку планшет.

— А теперь давайте познакомимся. Меня вы знаете. По очереди делаем шаг вперед, кто у меня не занимался, и называем свое имя. Поехали, хлопцы.

— Аминов Саня! — первым выступил вперед самый высокий пионер, которому впору было заниматься не легкой атлетикой, а баскетболом.

— Есть такой, — тренер сделал пометку на листе, как учитель в классном журнале.

Ребята охотно выходили, было видно, что им уже не терпится начать тренировку. Из всего отряда, помимо того самого Аминова, что был на голову выше остальных ребят, мне сходу запомнилась еще парочка ребят. Среди них Денис Сарыщенко и Коля Козадоев. А всё почему, оба были фактурные, слишком отлично сложенные для легкой атлетики, и было видно, что они занимаются с самого малолетства. Скорее всего, это не первая их смена в лагере спортивной направленности.

Перекличка сопровождалась едкими комментариями моего соседа.

— Прикинь, у это Слабодрышенко полная тумбочка бананов! А этот Козлодоев жрет леденцы.

Вряд ли он реально испытывал к ребятам такое уж неприятие, скорее всего, решил, что показное презрение — лучший способ показать свою «крутость». В этом возрасте свое, особое понимание крутости, что тоже понятно.

— Стукануть хочешь? — я покосился на паренька, внимательнее его оглядывая.

— Не… блин завидно просто! — честно признался он и как бы невзначай добавил: — Меня, кстати, зовут Немо.

— Да ну? Который капитан? — удивился я.

— Тс, потом расскажу.

Собеседник замолчал и сделал шаг вперед — подошла его очередь.

— Морозенко Леша, — представился он тренеру.

Я улыбнулся кончиками губ. Размышлять о сходстве Леши и капитана Немо я не стал, а шагнул вперед, тоже представившись.

— Ты у нас, кажется, шахматист? — припомнил тренер, внимательно меня рассматривая.

— Угу.

— А доска где? — гоготнули из начала строя.

— Доску хулиганы отняли, — поддакнул второй.

— Хулиганы зрения лишают, — вторил Аминов голосом эпизодического персонажа из «Джентельменов удачи».

Роман Альбертович не стал никого затыкать, только мельком взглянул на комментаторов, и те мигом прикусили языки.

— Тренироваться, что ли, будешь? У тебя же освобождение.

— Буду, — отрезал я.

Тренер задумался на секунду, потом кивнул. Конечно, задача ему предстояла не самая простая. Я думал, что он задаст парочку уточняющих вопросов, потому что шахматист в отряде легкоатлетов — это само по себе необычно. А шахматист с перебинтованной головой — вовсе как белая ворона.

Но ничего спрашивать он не стал. Вернулся к списку, на секунду окинул строй взглядом:

— Шульц Авсентий. Есть такой богатырь? Шаг вперед.

Понятно, что никто не вышел. Я даже и не знал, что Сеня тоже приписан к нашему отряду. Формально если только…

— Значит, отсутствует, так и запишем.

— А у Авсентия женская легкая атлетика, — выдал Леха Немо.

По строю расползлись предсказуемые смешки. Смех смехом, но если Сеня хотел провести в лагере счастливое лето без подковырок от других пионеров, то занятия буквально любым видом спорта для него — то, что доктор прописал.

Роман Альбертович отреагировал в своем ключе.

— Ну раз там женская атлетика, то у нас мужская? Поэтому — развернулись и побежали разминочные четыре круга! — раздался свисток.

Побежали. Аминов, как ведущий, задал темп, а я не успел тронуться, как тренер подозвал меня к себе.

— Карпов, иди-ка сюда.

Что же они с этим Карповым ко мне привязались. Пришлось подходить.

— Чего с головой?

— Издержки производства, — расплывчато ответил я.

— Ясно, издержки. Тебе, наверное, Алла освобождение дала, поэтому иди-ка ты в корпус и посиди там.

Алла и вправду рекомендовала мне полежать. Я обернулся в сторону корпуса, поскреб нос, и вернул взгляд на тренера.

— Тамара Ипполитовна разрешила заниматься, — заверил я.

На деле мне никто ничего не разрешал, но Тома видела повязку и значения не придала. А значит, что не запрещено, то разрешено.

— Ну раз разрешила… Ты ж смотри, от этого шахматы быстрее бегать не станут, другой у нас вид спорта. А за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь.

Я промолчал, не собираясь отказываться от тренировки. Во дела, я, может, на Олимпиаду хочу поехать, а мне уже и потренироваться не дают.

— Ладно, давай тогда тихонько и спокойненько, в своем темпе пробежишь круг. Без героизма, а то мне тебя в медпункт потом на горбу тащить. Если голова заболит — тормози. Понял?

Я удовлетворенно кивнул, встряхнул плечами, выдохнул и побежал. Ни о каких поблажках самому себе не могло идти речи. Как я и говорил, хотелось проверить себя и поставить честный спортивный диагноз.

Чтобы догнать ребят, пришлось ускориться. Бег являлся частью тренировки в любом виде спорта (правда, насчет шахматистов ничего не скажу), поэтому базовые принципы мне были хорошо известны. Основа основ бега — правильное дыхание. На каждые два шага делаешь глубокий вдох, еще через два выдыхаешь. И так входишь в нужный ритм. Но на первой пробежке я решил не выдумывать велосипед и постарался дышать так же свободно, как и при обычной ходьбе, в так называемом «разговорном темпе». Когда говорить еще можно, а петь затруднительно.

Я довольно быстро сократил дистанцию и догнал отряд на заходе во второй круг. Легкоатлеты начали оглядываться. Шмель вовсе поднял над головой большой палец, не сбавляя темпа. Ну и второй круг я уже бежал в конце отряда, чем вызвал удивление на лице Романа Альбертовича, быстросменившееся ухмылкой.

— Шахматист, легкие не выплюнешь? — решил меня подначить Немо.

На щеках паренька появился румянец. Бежал он невероятно легко, как будто к кедам были приделаны крылья. Загляденье.

Я ничего не ответил, чтобы не сбить дыхание. Сосредоточился на технике бега, стараясь бежать приземляясь на переднюю часть стопы, а не на пятку. Получалось, правда, неважно, подошва моих кед была деревянная и портила любые начинания. Да, надо было Михе у родителей не костюмчик понтовый просить, а кроссы получше…

Первый круг я пробежал играючи, а вот на втором начались проблемы. Примерно на середине круга почувствовал, как закололо в боку. Темп все же оказался слишком высоким.

Су-ка…

Все-таки похоже, что ничего тяжелее шахматной фигурки здешний Миха пока не поднимал. Несмотря на то, что дышал я более или менее ровно, боль в боку начала усиливаться. Сам будучи тренером, я прекрасно знал, что в этом случае перетерпеть — не лучшее решение. Любой серьезный спортсмен при боли в боку тут же перейдет на шаг. Но расскажи об этом двум десяткам пацанов, которые тотчас примут тебя за слабака. Тем более, любопытные взгляды бегущих впереди пионеров нет-нет да мелькали по мне. Ребята хотели понять, на что способен шахматист и не проще ли его сходу записать в слабаки.

Поэтому ничего не оставалось, как стиснуть зубы и продолжить бег. Правда, не наравне со всеми. Догнать я их больше не старался. К третьему кругу я начал заметно отставать, а боль в правом боку усилилась. Завтрак в столовке прямо перед тренировкой давал о себе знать. Но а основном кололо все же из-за слишком быстрого темпа на старте. И если я не хотел опростоволоситься, следовало что-то делать с болью.

Что?

Я начал замедляться и глубоко выдохнул. Один раз, другой, пытаясь выдыхать на шаге левой и по максимуму задействовать мышцы диафрагмы, чтобы перенести нагрузку на «здоровую» сторону. Останавливаться совсем всё-таки не хотелось.

Пока я корячился, ребята обогнали меня на целый круг.

— Шах или мат? — послышались смешки.

Только Шмель, пробегая мимо, решил меня поддержать и похлопал по плечу.

Как бы то ни было, боль спадала. И я-таки добежал последний круг, когда ребята уже начали растяжку и разминку делать.

Недолго думая, я присоединился к разминке. Роман Альбертович только лишь мельком на меня взглянул, но останавливать не стал.

На разминке мы последовательно сделали вращения головой, круговые движения плечами, растяжку мышц спины и махи руками. С горем пополам дыхание начало восстанавливаться. Повороты корпуса с захлестыванием рук я делал, уже стабилизировав дыхание. Боль в боку тоже полностью исчезла. Под конец разминки сделали круговые движения коленями.

— Закончили! — раздался свисток.

Я поправил взмокшую повязку. По-хорошему бы ее уже снять…

— Все размялись? Готовы плодотворно позаниматься?

Э… а до этого что мы делали?

Выходит, дела средней степени паршивости, раз я выдохся еще до начала основной тренировки.

— Теперь бежим пятьдесят метров с захлестом ног, обратно возвращаемся с высоким подниманием бедра. Делаем три раза.

Роман Альбертович решил показать упражнение на собственном примере. Так-то ничего сложного… для Козодоева, который даже не вспотел, уж точно. Я тут же подметил, что движения тренера были отточены и выверены, ничего удивительного для спортсмена такого уровня.

— А где пятьдесят метров? — поинтересовался Шмель.

— Видишь то деревце? — тренер показал на небольшой саженец чуть вдали. — До него и обратно будем считать за один заход. Еще вопросы?

Вопросов не было.

Тренер тотчас взял свисток и дунул. Пионеры бросились выполнять задание. Я, стиснув зубы, двинулся за ними, но не успел. На плечо легла рука тренера.

— Для первого раза хватит, шахматист.

Глава 8

Зако-о-ончилась!

Ну, в смысле, тренировка. Фу-х!

Впечатления у меня были разномастно-удручающие. Как говорится, не было печали, купила баба порося. Я, стиснув зубы, удалялся от поля с тренирующимися пионерами. Шёл на прямых ногах, процесс крепатуры начался — и голени, и бёдра горели огнём. Мышцы основательно забились, нетренированное тело отвратительно перенесло нагрузки, а ведь это далеко не самые высокие.

Но пока есть как есть, бренная шкурка любителя шахмат не было адаптировано к физической нагрузке (он и тут планировал отсидеться на освободиловке, пока не появился я). Встряска от нагрузки, микроповреждения мышечных волокон — все это ускоряет синтез белка, и появляется боль. Но человек такая скотина, что быстро ко всему привыкает. И я привыкну…

Стоило отойти подальше и скрыться от любопытных глаз, как усталость навалилась на меня, будто лавина. Кололо в боку, нестерпимо хотелось пить. Я нашел фонтанчик для питья между корпусами. Повернул кранчик и с жадностью ловил ртом живительную струйку. Полегчало…

Диагностика проведена успешно — теперь-то точно понятно, что ничего тяжелее шахматного слона я отродясь не поднимал. Прежде чем хотя бы просто начать тренироваться, так, чтобы без акта самоубийственного пожертвования, придется перетерпеть. Завтра будет новый день и новая тренировка, и на ней будет еще сложнее.

Но где наша не пропадала, завтра подготовлюсь к тренировке. Кое-что было в моих силах. Во-первых, буду аккуратнее в столовой, хоть еда там и правильная, но не все подходит для нетренированного организма — привет, колющий бок. Во-вторых, надо будет как следует разогреться. Обычно хороший разогрев нужен перед силовой нагрузкой, а не перед… разминкой, которая сама по себе разогрев. Но в моем конкретном случае стоит воспринять её не как подготовку, а как главную задачу, перед которой явно не помешает разогнать кровь.

Есть и другая проблема, которая может подпортить далеко идущие планы. Часов у меня под рукой нет, но предположу, что сейчас нет и двенадцати пополудни. Вот тут-то и подвох, восстановиться с плотным пионерским графиком мне никто не даст. Обязательно припахают каким-нибудь трудовым часом. Так что поваляться в корпусе на кровати не выйдет… секунду, а у меня, вроде как, вполне себе официальное освобождение по медицинской части. И вопросов быть не должно. Хотя, зная инициативность Тамары…

Размышляя и приближаясь к корпусу, я заметил за ним под сенью сосен большой и длиннющий умывальник. Железный и выкрашенный в зеленый цвет. Здесь под открытым небом пионеры чистили зубы и умывались. Я завернул на тонкую асфальтированную дорожку, ведущую к этакому гигантскому корыту с кранами сверху.

Я подошел ближе, оглядел конструкцию и повернул вентиль. Умылся. Вода по трубам через кран начала стекать в корыто и уже оттуда уходила по водоотведению. Горячей воды, естественно, не было. Вообще, если ты едешь в лагерь, то про горячую воду в умывальнике можно забыть. Она нагревалась только в баках душевой, которая стояла отдельным зданием.

Снова захотелось пить, даже после фонтанчика. Есть сомнительное утверждение, что после тренировки некоторое время нельзя пить воду. Оно понятно, когда вес скидываешь, чтобы в меньшую весовую попасть. Жир начинает активнее расходоваться, организм берет из него воду, типа как у верблюда из горба.…………а так, я не сторонник терпеть жажду после треньки. Иначе обезвоживание и загустение крови можно словить. Хотя глыкать воду после тяжелой нагрузки тоже нельзя. Сердце еще молотится, как заведенное, а тут мы ему бац! И новой нагрузочки — дополнительная жидкость и гоняй кровь. Поэтому пить надо маленькими глоточками. И не холодную воду. Но выбора у меня особо не было, вода оказалась ледяной, будто из горного ручья, аж зубы ломит.

Напившись, умывшись и придя в себя, я подошел к стенду «Распорядок дня» — и решил, наконец, изучить расписание. Боковым зрением увидел бегущую компанию боксеров. И во главе змейки, в качестве ее головы, бежал мой новый «друг» Лев. Тренера я не увидел…

Я на секунду замер, проводил боксеров взглядом, их змейка быстро завернула за корпус и исчезла.

Бегать по пересеченной местности куда сложнее, чем по беговой дорожке стадиона. Но зато подобная нагрузка больше соответствовала той, с которой сталкивался боксер, выходя на ринг. И я, если планировал перейти в бокс, должен быть к этому готов. Хотя, как говорится, пионер всегда готов…

Продолжил осмотр стенда. На листе ватмана (находившегося под стеклом) через трафарет, вручную, чья-то заботливая рука нанесла распорядок дня поминутно. Причем к вопросу подошли творчески — тут не было банальных пунктов «подъем» и «завтрак», у кого-то отлично сработало воображение. Верхняя строчка распорядка выглядела так:

Час пришел, вставать пора, с добрым утром, детвора!

Впрочем, подъем меня мало интересовал. Я заскользил взглядом вниз, через «убери постель, умойся, на линейку быстро стройся» и «и тотчас же, по порядку, все ребята — на зарядку», дошёл до следующей активности сразу после тренировки. Понятно, впереди целый час тренировки, а за ним — условно личное время: «кто куда, кто в поход, кто в цветник на огород». Еще несколько часов.

Решено: пойду спать. Как следует выспаться сейчас категорически важно. А если та же Тома начнет приставать, сошлюсь на медицинское освобождение. Покимарю, иначе завтра не то что в тренировке не поучаствую, а ноги не смогу разогнуть. Буду ходить как бракованный Буратино, на прямых ногах.

Я поплелся к корпусу, мелькнула мысль не обходить здание, а залезть в окно, как в детстве. Все окна были раскрыты для проветривания. Тогда мне не придется петлять и обходить корпус, а можно сразу оказаться в палате своего отряда.

Мысль понравилась, и я решил ее реализовать — зашел со стороны окон и тотчас замер, как вкопанный.

Ну здрасьте…

Лева со Шпалой стояли аккурат за поворотом, в теньке, прячась от лучей забирающегося все выше и выше солнца. Лева оперся плечом о стену и наблюдал за своим товарищем. Шпала уселся на подоконнике и с чем-то возился на коленях.

Нет, засадой тут не пахло. Скорее всего, они-то даже не заметили меня у умывальника. Да и сомневаюсь, что у них хватило бы мозгов даже на такую засаду. Однако сразу кидаться на меня никто не стал, больше того, Лев и Шпала, меня не замечая, были заняты тем, что, увильнув с тренировки, курили.

Вернее, только планировали к этому делу приступить. Сигарет у них не нашлось, а если и были, то Тома их наверняка бы нашла. Но пацаны не были бы пацанами, не будь у них запасного плана. Вместо сигареты на куске газеты, покоящейся на коленях Шпалы, лежала щепотка рассыпного чая. Я даже мельком предположил, откуда ноги у этого чая. Мать Сени работала в столовой, и пацаненок вполне мог по указанию шпаны этот самый чай принести.

Шпала сосредоточенно крутил самокрутку, аккуратно оторвав полосу от газеты. Лев сушил намокшие спички — понятия не имею, где он умудрился намочить коробок, но тот немного раскис. Лева выложил спички на подоконнике, прямо под пригревающее солнце. Ну и лузгал семечки, терпеливо наблюдая за процессом.

— Вообще промокла, зараза! — прошипел Лев, сплевывая шелуху.

— А я тебе, Лева, говорил! — забурчал Шпала, которому явно не терпелось скорее покурить.

Я поймал себя на мысли, что вообще-то не испытываю совершенно никакого негатива к парням. Да, мы повздорили, да ребята что-то себе навыдумывали на ровном месте, но с кем не бывает. Я хоть и ребенок, но только внешне, а эта парочка — обыкновенные дети, ровесники моих воспитанников. Потому их увиливание от тренировки и курение на самом-то деле смущало меня куда больше, чем наша ссора. И я одернул себя от желания тотчас оттаскать их за уши.

Можно было попытаться скрыться, чтобы не попадать впросак, но тут у Шпалы упала самокрутка и, гонимая ветерком, прокатилась по асфальту в мою сторону. Шпала и Лева, проводившие самокрутку взглядами, тотчас увидели меня и вылупили глаза от удивления. Все потому, что я самокрутку остановил — наступил на нее кедом и растер об асфальт.

— Курить — здоровью вредить, — отрезал я. — Тренер за такие дела за уши оттаскает. — Я не смог остановиться и добавил с характерной интонацией бывалого педагога: — Вы же себя как спортсменов хороните!

Лица пацанов тотчас вытянулись, а в глазах полыхнула ярость. Единственная самокрутка, которую Шпала с такой тщательностью свернул, оказалась растерта по асфальту. А я нацепил на себя улыбку — мол, простите-извините, случайно вышло.

— Ты че, охренел, козел⁈ — Шпала спрыгнул с подоконника и сжал кулаки. — Да я тебя прямо здесь перемелю.

— А вы почему не на тренировке? — спросил я, будто был их тренером. — Видел, ваши корешки по лагерю бегают., а вы здесь шкеритесь.

— Тебе какое дело? — Лева сунул семечки в карман, отряхнул руки и направился ко мне! — Ну, щегол! Теперь тебя не никто не спасет! Молись!

Преимущество не на моей стороне сейчас явно. Устал, как собака. Быстренько придумал план интересный план.

— Я бы вам не советовал этого делать, — спокойно сказал я.

— А то че? — зашипел Шпала.

— Ха! Он нам что? Угрожает мелкий? — вторил Лева.

— Ниче, — я попятился едва заметным шажками.

Подальше от асфальта, ну или от греха. Потому что если я ненароком уложу одного из них мордой в пол, то ведь он может ударится головой об асфальт.

— Двое на одного? — хмыкнул я.

— Да я тебя один порву! — шипел Лева.

— Слышь! Я первый! — поддержал его друг.

— Один на один по чесноку слабо? — с вызовом произнес я.

— А давай! — Первым отозвался Лева.

— Вечером, как тренера разойдутся, устроим спарринг. Вы же боксеры, перчатки есть?

— Какие, на фиг, перчатки⁈ — возмутился Лева.

— Боксерские. Те самые, в которых вы друг дружке по башке стучите. Наденете и вдоволь настучите мне. Жаловаться не стану, и вы не трепите лишнего. Идёт?

Лев и Шпала нависали надо мной коршунами, но в драку не бросались. Хотя от потасовки нас отделяло совсем чуть-чуть.

— Шпала, держи его! — сухо распорядился Лев.

Я не успел даже посмеяться над тем, что угадал с его прозвищем. Шпала двинулся на меня. Я в ответ посмотрел на него очень серьёзно.

— Хотел по спортивному, но, похоже, придется с последствиями. Не обессудьте, если покалечу, — холодно проговорил я.

Я резко нагнулся и подобрал камень. Небольшой, чуть больше куриного яйца.

— Давайте начинать? — невозмутимо произнес демонстративно сжимая камешек. — Кто первый? У кого башка лишняя.

Лева растерянно захлопал глазами.

— Ты камень-то убери! Э! Ты чего⁈

— Короче, пацаны… Еще шаг — и я тебе голову проломлю, потом скажу, что нечаянно… И вообще у меня справка из медпункта (приукрасил я), что головой ударился и немного не в себе. Так что придется вам до вечера потерпеть. В перчатках будем драться. После отбоя на этом месте. Возражение?

Бинты мои, конечно, выглядели сейчас достаточным аргументом — и уж Лева прекрасно знал, откуда они вообще взялись. Окинув меня ещё одним взглядом, Лев и Шпала переглянулись. Замялись, Шпала остановился. Лев лихорадочно соображал. В этот момент вдалеке показались их соотрядники-боксеры, видимо, возвращающиеся с пробежки. Лев и Шпала их заметили.

— Порву, как Тузик грелку! — Шпала рванул на меня, но Лева его остановил.

— Слышь, если мы его сейчас побьем, то никто не увидит, и Маратик останется не при делах. Давай вечером, как и хотели.

Шпала скинул руку Левы с плеча и нехотя кинул на меня ещё один взгляд.

— Ты точно не зассышь?

— До вечера, — хмыкнул я, отшвырнул камень, развернулся и пошел в корпус. План поспать не отменялся.

Лева сгреб сушащиеся на подоконнике спички, сунул в заначку под подоконник. Вместе с другом побежал догонять других боксеров.

Глава 9

Мне снился огромный плюшевый медведь с пятью кольцами на поясе, взмывающий в небеса над Лужниками — самым крупным стадионом страны. Стоя на олимпийском пьедестале, я подпевал Лещенко.

Понятно, что к моменту, когда в воздух запускали мишку, турнир боксеров давно закончился, и более того, команда уже знала, что наша сборная выступила крайне неудачно. Но сон на то и сон — тут все происходило не так как было. Вернее — будет в недалеком будущем.

Мишка, держа в лапах ниточки воздушных шариков, взлетал над многотысячным стадионом, а ко мне подходила симпатичная девчонка, державшая в руках золотую медаль. Настоящую… А стадион пел:

— До свидания, наш ласковый Миша…

— Миш, а Миш, ну как ты себя чувствуешь?

Сон неожиданно оборвался. Ангельский голосок раздался над моим ухом. Зинка? Жена, в смысле, всплыло предположение на задворках сознания… но наваждение как рукой сняло вместе со словами, сказанными грубым мужским голосом:

— Да пусть пацан поспит еще!

Даже немного обидно стало, что и во сне мне так и не надели золотую медаль. Но реальность — она такая, накрыла меня с головой в тот же миг. Вспомнилось, что ни на какой я не Олимпиаде, а в теле мелкого пионера, в спортивном лагере.

Я поморгал и увидел перед собой Романа Альбертовича и нашу медичку. Алла заботливо склонилась надо мной и положила руку на лоб чуть ниже от бинтов, может, температуру решила проверить? Тренер стоял рядом с кроватью, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной с некоторой тревогой в глазах.

— Здрасьте, — я широко улыбнулся, давая понять, что уже не сплю.

Врач и тренер переглянулись. Было видно, что, несмотря на строгий взгляд, Роман Альбертович беспокоился за меня. И явно почувствовал облегчение, когда я заговорил. Возможно, тренер сомневался, не зря ли вообще допустил меня до тренировки. Тут ведь дело такое — тонкое, случись что со мной, и отвечать ему, как ответственному лицу.

Понимая это, я не стал трепать человеку нервы и, бодро приняв вертикальное положение, сел на край кровати, подавив вырвавшийся зевок.

— Со мной все в порядке.

Часов на стене в палате не было, но зато наручные были на запястье Романа Альбертовича. Старый добрый «Полет». Вспомнилось, как в своем восьмидесятом я мечтал получить себе экземпляр от знаменитого часового завода — с изображением олимпийских колец. Тогда среди спортсменов это был последний шик. Да как-то не сошлось, а потом, собственно, не до часов было. Жизнь закрутилась, завертелась.

Я скользнул по циферблату взглядом и разглядел — начало второго. Выходит, я дрыхну четвертый час. Сразу после встречи с Левой и Шпалой я завалился спать, и надо сказать, что сон пошел на пользу. Чувствовал себя как свежий огурчик на грядке. Вообще молодой организм — это подарок судьбы, которым надо непременно пользоваться. Почти пропала забитость в мышцах, зато появилась куча энергии. Оставалось только пустить ее в правильное русло.

— Тамара Ипполитовна сказала, что ты проспал несколько часов и даже не пошел на обед, — сообщила Алла крайне серьёзным голосом, продолжая вглядываться в мои глаза…

— Так и есть, — я пожал плечами. — Решил прислушаться к вашей рекомендации и провести часть дня в постели.

— Голова кружится? Тошноты нет?

— Не-а. Все нормально.

Врач и тренер снова переглянулись.

— Поедем в больницу? Руслан Альбертович подвезет нас до города, — предложила Алла.

— Конечно, подвезу, — кивнул тренер. — Раз Алла Борисовна говорит, что нужно, значит, нужно.

Алла Борисовна, значит. Ну, буду знать, как Аллу по отчеству, главное, чтобы фамилия была — не Пугачева.

Я мельком заметил, как на секунду пальцы докторши переплелись с пальцами тренера. Всего на секунду. Но этого было достаточно, чтобы понять — ребята крутят Шуры-Муры. Ну что и требовалось доказать, собственно. Совет да любовь.

— Тебе нужно обследоваться, Миша, — настояла Алла.

Я на миг задумался. Предложение съездить в больницу звучало отлично. Проехаться в город, посмотреть, что да как. Будет неплохо осмотреться,.

Через несколько недель смена закончится, и надо будет решать, как двигаться дальше. От мыслей, что где-то там за забором у меня вообще-то есть мать и отец, я непроизвольно поежился. Даже не хотелось представлять, что после лагеря я вернусь в родительский дом, начну ходить в школу, и родители будут целовать меня в лоб на сон грядущий. Так себе перспектива, но учитывая, что мне всего четырнадцать, и по закону я еще не способен принимать самостоятельные решения, эта перспектива не такая уж и отдаленная. Но об этом подумаю попозже.

— Откажусь, Алла Борисовна, я полностью здоров, просто на тренировке немного устал, — заверил я.

На самом деле я понятия не имел, сколько времени займет дорога туда обратно. На сколько продлится обследование? Очередь в больничке явно будет..

Можно опоздать к драке, а мы с пацанами договаривались. А пацан должен слово держать… — Роман Альбертович, я же вам говорила, что его нельзя допускать к тренировке! — тут же возмутилась медичка.

— Алла… Борисовна. Роман Альбертович тут ни при чем, я сам захотел! Честное пионерское!

Для пущей наглядности я поднялся с кровати и встал на одну ногу, разведя руки. Подсмотрел приемчик у воспитанников, в последнее время стало модно таким образом показывать, что ты в адеквате и не потрясен после пропущенного удара. Поймав на себе внимательные взгляды врача и тренера, я решил усилить произведенный эффект и коснулся носа указательным пальцем. Сам поймал себя на мысли, что координация и вестибулярка у меня хорошо развиты.

— Видите? Все в порядке, не испытываю никакого дискомфорта.

Встав обратно на обе ноги, я заметил на нашей со Шмелем тумбочке тарелку с пюре и хорошо поджаренной котлетой. Есть хотелось, я не удержался и даже облизнулся.

— Это мне?

— Я решила, что после сна ты проголодаешься, — улыбнулась Алла.

— Точно. Голоден, как волк.

Кажется, мой аппетит убедил её в моем нормальном самочувствии даже вернее, чем тест на равновесие.

— Котлета куриная, только компот прихватить забыли, — подмигнул Роман.

— Ничего, без компота обойдусь, спасибо.

Я сел обратно на кровать и взял обед на колени. Вот молодцы ребята, заботу проявили. Не откладывая дело в долгий ящик, я приступил к трапезе и отправил первую ложку с пюре в рот. Вкусно-то как, как у мамки дома в молодые годы.

— Приятного аппетита, — тренер взъерошил мне волосы и обернулся к врачихе. — Раз у мальца порядок, предлагаю далее не смущать его нашим присутствием.

Он еле заметно подмигнул девушке.

Алла коротко кивнула, но потом, прикусив губу, всё же ещё раз смерила меня взглядом.

— Если что, я на месте, Миш, и ночью там же, мало ли что. Не забывай, что сегодня тебе показан постельный режим.

— Угу, — я уплетал пюре с котлетой за обе щеки.

Роман Альбертович, сунув руки в карманы, покачивающейся походкой двинулся к выходу из палаты. Чего-чего, а самоуверенности Роману было не занимать, поэтому готов биться о заклад, что не одна только наша докторша попалась в эти амурные силки. Алла же снова внимательно взглянула на меня, и только когда я показал ей большой палец и невинно улыбнулся, она развернулась и зашагала прочь.

А, а меня на несколько секунд ложка с пюре застыла в воздухе. Явно не специально, но девушка так виляла наливными бедрами, что я даже забыл, как жевать. Но все же спустя пару секунд отвел взгляд, рановато мне на таких девок заглядываться. Я с удовольствием доел обед и даже вылизал тарелку. Готовила мама Сени просто божественно. С радостью бы добавки попросил. Молодой растущий организм, тем более на фоне нагрузок, всегда отличается прожорливостью.

Кстати о Сене, пацан оказался легок на помине и будто прочитал мои мысли. Его физиономия появилась в окне палаты.

— Миха!

— Оу, какие люди в Голливуде! — улыбнулся я толстяку. — Заходи, дорогой, гостем будешь.

Об подоконник звякнула еще одна тарелка с пюре, но сразу с тремя котлетами. Неплохо, совсем неплохо. Как раз добавочки хотел. Вот говорят: твои слова да богу в уши… мне вполне хватило ушей Сени.

Обходить здание толстяк благоразумно не стал и собрался лезть через окно.

— Мих, подстрахуй!

Я подошел к окну, подал Сене руку, а второй оперся о стену. Для подстраховки, хотя если такой здоровый конь, как Сеня, решит на меня всерьез опереться, то тут не поможет ничего. Вылечу в окно пробкой.

Но, несмотря на свои немаленькие габариты и лишний вес, Сеня довольно проворно взобрался на подоконник. Видно, что не в первый раз уже. Как таковой помощи пареньку не потребовалось. Оказавшись в палате, он довольно выдохнул.

— А почему ты сказал: какие люди в Голливуде? Это потому, что я на Алена Делона похож? Да? — ошарашил меня Сеня.

— Ты? Э… — вопрос товарища поставил меня в тупик, мягко говоря. — А кто сказал, что похож?

— Мамка, говорит, мол, ты, Сеня — вылитый Ален Делон.

Я посмотрёл на его щеки. У Сени даже уши были какие-то мясистые.

— Ясно, ну да. В смысле, похож. Немного…

— Немного?

— Вылитый.

Понятно, что сходства между мальцом и актером было как между шваброй и лампочкой, но раз уж ему мама так сказала, то пусть будет так. Это их семейное дело, не стоит мне туда лезть.— Я тебе похавать принес, думал, ты голодный, — Сеня покосился на вылизанную тарелку.

Я с готовностью кивнул.

— Да это так, на один зубок, червячка заморил, от добавки точно не откажусь. Спасибо!

Я взял котлету. Сеня задумался, забавно пошевелил ноздрями, будто пытался уловить котлетный аромат.

— Давай на лампамам?

— Ага, — я подвинул тарелку Сене, хотя был почти на все сто уверен, что толстяк успел подкрепиться у мамки.

Он сел со мной рядом на кровать, и я сразу почувствовал, как приподнялись края матраса. Следом обратил внимание, что у Сени примята рубашка и отсутствуют две верхние пуговицы. Обычно в таком возрасте это свидетельствует о том, что кто-то взял тебя за грудки…

— Лютуют хулиганы?

— Ты про что? — Сеня покосился на меня, доедая вторую котлету.

Я кинул на порванную рубашку.

— Это… — толстяк поежился. — Я им чай принёс, заварку, как они просили, думал, отвяжутся, а они заставили меня спички тягать. А где я их возьму? Мамка меня убьет, если я спички возьму, и подумает, что я курю… а они один фиг не понимают.

— Так откажись, — я приподнял бровь.

Понятно, что за отказом от шпаны не последует ничего хорошего. Но если это не сделать, то запросы таких просителей будут только нарастать снежным комом.

— Ага, легко сказать, откажись… они сказали, что меня убьют, закопают — и никто не найдет, где зарыт, — вздохнул Сеня.

М-да…. я подвинул ему остатки котлет. Доедать не стал, хоть и хотелось, но всего должно быть в меру. Спортсмен всегда должен испытывать легкое чувство голода, не только на ринге, но и в животе. Очень хорошо сочетается со спортивной злостью.

— Ты, наверное, не знаешь. У одного из них батя милиционер! — добавил Сеня.

Вон оно что, я улыбнулся кончиками губ. Предположу, что папаша-мент — у Левы, раз он чувствует себя таким безнаказанным и борзым. На самом деле все, что называется, по классике. Обычно моральные уроды рождаются именно в благополучных семьях, причем куда чаще, чем в неблагополучных. Оттуда, наоборот, зачастую выходят честные и справедливые ребята, не все, конечно, но не суть. А причина такого поведения проста, как божий день — чуть что, и всегда можно либо за папину спину спрятаться, либо маминой юбкой прикрыться.

Такая вот синусоида поколений.

— Слуш, Сень, у меня к тебе предложение.

— Какое? — Сеня взглянул на меня, потом на недоеденную мной котлету, и, поняв, что я не буду ее доедать, отправил в рот.

— Тебе не надоело, что с тобой вот так обращаются? Ходишь тише воды ниже травы. А тебе ведь в лагере до конца смены жить.

Он шумно вздохнул. Кажется, даже для него котлета резко перестала быть вкусной, когда он представил всю череду вот таких дней.

— Надоело. Но что я могу сделать, если они меня собираются закопать! — искренне возмутился толстяк.

— Ну, допустим, забрать лопату и дать по башке разок? Давай, может, дадим им по башке?

Я понимал, что, если хочешь обломать рога гоп-компании, надо обзавестись союзниками. И Сеня, в котором было под килограмм девяносто веса, выглядел очевидным кандидатом.

— Ты чё, Миха! Давно в травмпункте не был? Как мы это сделаем? — воскликнул Сеня с таким видом, будто я сказал несусветную чушь. — Ну ты точно головой серьезно вдаренный…

— Я не о том. Тебя можно сломать, меня и любого другого. Любого, ты понял? — я выразительно посмотрел на Сеню, тот помотал головой, и я добавил с ударением. — Любого как и Леву, если делать это по отдельности.

Сеня крепко задумался, заерзал на кровати.

— Я это, никого ломать не собираюсь, — пробурчал он.

— Без шуток, ты на себя посмотри, — продолжил я. — Стоит тебе неудачно повернуться, и того же Шпалу ты раздавишь как муху. Ну сколько в нем килограммов, шестьдесят? Я пихнул его локтем в бок, подзадоривая. Давай же, Авсентий батькович!

— Не-е, он боксер, как даст в носяру! — смутился Сеня. — Да и мама мне не разрешает драться. И я боли боюсь. Понимаешь?

— Ну а мы маме не будем говорить, — я по-заговорщицки улыбнулся. — А в носяру ты и без того получишь.

Сеня по новой задумался, принялся снова шевелить носом, как будто собирался чихнуть. Убедить пацана в том, что он реально способен дать отпор местной шпане, оказалось задачкой не из простых.

Что-то такое я и предполагал, как говорится, у страха глаза велики. И изменить мнение Сени с первого раза не удастся. Поэтому додавливать я не стал, а пошёл другим путём.

— В общем, сегодня у меня после отбоя важный, так сказать, разговор с Львом. Приходи поглядеть, до чего договоримся.

— Махаться будете? А Тамара не накажет? — Сеня нахмурился.

— А ей мы тоже не скажем, — я снова подмигнул ему. — Правда, приходи, посмотришь.

— Э-э… — толстяку явно не нравился наш разговор, и он искал возможность его закруглить. — Блин, Мих, забыл — мне пора, мама просила заглянуть…

Я протянул ему руку.

— Так что, один за всех и все за одного? Будем как мушкетёры.

Сеня посмотрел на руку, но жать не стал, попятился к окну. Мушкетёр из него был так себе.

— Тарелки прихвати, а? Не в службу, а в дружбу.

Я сунул ему грязную посуду. Он взял ношу и выскочил из палаты так же, как заходил — через окно. Все-таки, при всем его лишнем весе, физические задатки у пацана были неплохие.

Вот только труслив. Надо его к себе поближе подтянуть. Ладно… Захочет жизнь изменить, и сам придет. Хотя шахматисту шкету сложно довериться, это тоже надо учитывать.

Я пожал плечами и зевнул, прогоняя остатки сна. После обеда наступал тихий час. Но поскольку я уже выспался, терять время не буду. Я поднялся с кровати, заправил ее так, чтобы у интересующихся сложилось впечатление, что я сплю, с головой накрывшись одеялом. Конечно, уловка вряд ли сработает, пацаны сейчас придут с обеда и быстро догадаются, но вот притупить бдительность Томы — хватит.

Закончив, я потопал к окну, которое, как выяснилось, отлично выполняло функции запасного выхода.

Глава 10

Сеню я позвал не просто так. Стоило собрать вокруг себя ребят и закрыть те недопонимания, что возникли в первый день, чтобы больше на это не отвлекаться. Я по-прежнему не горел желанием участвовать в подростковых разборках, а значит, чем быстрее разрешу вопрос, тем лучше.

Другой вопрос, кто пойдет в «дартаньяны» к слабаку, которому противостоят самые крутые пацаны лагеря из секции единоборств. Хотя нет, кто пойдет, и так понятно — такие же неудачники, как я сам. Но их надо для начала убедить.

Убеждать мне придется сегодня вечером, после отбоя. Там на разборках ударить в грязь лицом категорически нельзя. Кстати, другая положительная сторона тут в том, что мне представится отличный шанс стряхнуть ржавчину. И заодно вот этими кулаками заставить себя уважать… я сжал кулаки и приподняв их к груди, осмотрел. Запястье тонкое, сами кулаки — размера средненького, пальцы длинные, как у пианиста. Вспомнилась песенка:

Да у тебя же мама педагог!

Да у тебя же папа пианист!

Да у тебя же всё наоборот!

Какой ты на фиг танкист!

Замени танкиста на боксера, и выйдет просто-таки про меня песенка. Ну ничего, не беда… да? А вот и узнаем.

Как говорится, размер — это не главное. Известно, что при меньшей площади удара сам удар выходит на порядок чувствительнее. Простая физика, меньше площадь соприкосновения — выше урон. Другой вопрос, что такие ручки-веточки, если в удар вложиться, можно запросто сломать.

Я нанес пару ударов по воздуху и только укрепился во мнении, что, несмотря на мои былые спортивные регалии, придется ой как непросто. Да, из куска глины можно вылепить симпатичный горшок, а та же гусеница со временем превращается в бабочку… но работы здесь непочатый край, и я в самом начале пути.

Правда и то, что хороший большой боксер всегда побьет маленького бойца. И в форме и кондициях Левы с ребятами сомневаться не приходилось. Они тренированные, постоянно спаррингуют и выступают. Я же не просто заржавел (хотя по прошлой-то жизни поддерживал форму), но и растренирован. Но, в отличие от пацанов с разрядами юношескими, мое понимание зиждется на опыте мастера спорта с двумя сотнями боев по любителям. В общем, вся надежда на то, что опыт не пропьешь. И вообще надежда умирает последней…

Утренняя тренировка отчетливо показала мою околонулевую физическую готовность и. Осталось выяснить, как обстоят дела по части рефлексов и скорости. И насколько заготовка в виде нынешнего тела подойдет для моих далеко идущих планов. Допустим, в теперешнем состоянии я не выдержу на ринге и раунда. Однако если рефлексы и скорость на месте, этого раунда в принципе не понадобится. Отсюда главный вопрос на повестке дня — хватит ли мне сил свалить Леву разовым ударом?

С таким вопросом я решил заглянуть в боксерский зал. Тело нужно «обкатать». Привязать свои рефлексы к нему. Сейчас шел обед, а за ним начнется тихий час. Это значит, что у меня есть время для полноценного тест-драйва организма.

Я предположил, что тренера там не будет, а если будет… попрошусь на мешках поработать. Вдруг пустит?

Сказано — сделано.

Как настоящий белорусский партизан, я вышел из корпуса. Приметил, что школьники возвращаются из столовой. Тамара, как обычно, взяла инициативу в свои руки и самолично повела ребят на тихий час. Девчонки, видимо, по её соображениям, в сопровождении не нуждались, а вот за парнями старшая пионервожатая решила присмотреть.

Спорить с ней никто не стал, остальные тренера пошли к своему корпусу, тоже перевести дыхание после насыщенного начала дня. Среди них — тренер по боксу. Отлично, значит, на какое-то время зал в моем полном распоряжении.

Прислонившись спиной к стене корпуса, я дождался, пока пионеры зайдут внутрь. И короткими перебежками добрался к клумбе, где в первый раз встретился со стариком. Возле нее располагалось небольшое кирпичное здание зала — как по заказу, с открытыми нараспашку окнами.

Но все было слишком просто, а закон равновесия как раз заключается в том, что простое нужно чуточку усложнить.

Тамара вышла из корпуса, вытащила из кармана красную повязку дежурного, важно надела на себя и начала обход лагеря. Как назло, она двинулась сразу к клумбе у боксерского зала. Как будто медом намазано!

Блин! Сейчас засечёт!

Я огляделся, соображая, куда спрятаться. Такое впечатление, что у старшей пионервожатой нюх на нарушителей распорядка.

Тома угрожающе приближалась к боксерскому залу, и единственное, что пришло мне в голову — прыгнуть в клумбу. Да простит меня тренер… я благополучно перемахнул через низенький заборчик и затаился среди цветов. Для верности прикрылся клеенкой, защищавшей рассаду.

Тома, гордо поправляя повязку дежурного на плече, шла неспешным шагом и напевала песню.

— Заботится сердце, сердце волнуется, почтовый пакуется груз. Мой адрес — не дом и не улица…

Говорят, что талантливый человек талантлив во всем. У Тамары был приятный голос, но, подойдя к клумбе, она перестала петь и остановилась. Я, спрятавшись среди роз, замер и затаил дыхание. Увидит — будет крышка. И вместо зала придется выслушивать зачитываемые нотации. Но Тома лишь нагнулась к цветам, сделала вдох, и я впервые увидел на ее лице улыбку. При всей строгости это была самая обыкновенная девчонка, которую мог обрадовать такой пустяк, как вид и запах цветов.

Понюхав розы, старшая пионервожатая выпрямилась и пошла дальше.

— Мой адрес — не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз! — послышался удаляющийся напев.

Пронесло. Я для порядка полежал в клумбе еще несколько минут. Потом осторожно вылез из-под клеенки и озадаченно осмотрел примятые саженцы… нехорошо получилось. Половина рассады выглядела так, будто тут самый настоящий сумоист приземлился. Садовод из меня так себе, дачи и той не было отродясь, но ошибки всегда надо исправлять. Я приметил лейку и полил цветы. Авось, поможет… Поскреб затылок, наблюдая, как вода жадно впитывается в разрыхленный чернозем. Не уверен, что поможет, но я, по крайней мере, старался.

Закончив, вылез из клумбы, отряхиваясь. Подошел к открытому окну и, встав на цыпочки, заглянул внутрь. По меркам семидесятых зал оказался хорошо оснащен. Дощатый пол недавно выкрашен в коричневый цвет. Стены покрыты краской темно-зеленого цвета до уровня человеческого роста, выше — побелены. У дальней стены, подвешенные на цепь, болтались несколько классических боксерских груш и мешков, все разной жесткости, формы и веса. Имелась скоростная груша и парочка настенных подушек. В центре зала стоял ринг, а в отдельной комнатке, рядом с кабинетом тренера, я приметил старые добрые советские тренажеры. На одной из стен висели большие зеркала, в которые можно было увидеть себя в полный рост. То что надо. Зал пустовал.

Тома могла в любой момент вернуться, поэтому я не стал долго размышлять. Подпрыгнул, уцепился за подоконник и оказался внутри. Зал был совершенно новый, и запах стоял соответствующий — дерева и краски. Я остановился и с удовольствием вдохнул, почти как вожатая над палисадником. Ух! Запахи новенького спортивного зала. Совсем как в молодости. Прежде чем начинать хозяйничать, я заглянул в раздевалку.

Никого.

В тренерскую тоже заглянул, чуть приоткрыв дверь. Тренер толком не успел обжиться, но на столе лежали какие-то грамоты, а в углу комнаты стояли кубки. Все это принадлежало юным воспитанникам и скоро будет висеть на стене. Я даже приметил несколько фоток с соревнований, а рассмотрев их, приподнял бровь, узнав знакомую рожу Левы. Талантливый, выходит, паршивец, раз удостоился…

Кстати, помимо прочего на столе стояла пепельница с окурками. В семидесятых курение было обыденностью и нормой. Курили поголовно все, даже включая некотрых спортсменов высокого уровня и тренеров. И то ли табак был чище, то ли еще в чем секрет, но спортсмены, смолившие по полпачке за день, добивались результатов, не выплевывая легкие. Сам такой был, пробовал, баловался и при этом успешно выступал. Другое дело, что без «соски» в зубах результаты были бы точно более высоки.

Ну да ладно. Время дорого, не будем транжирить.

В небольшом шкафчике хранились боксерские перчатки. Они мне и были нужны, чтобы начать. Я открыл дверцы, выбрал подходящие по размеру, надел. В свое время о такие вот перчатки было сломано много копий. Недостатков действительно у них хоть отбавляй. Это короткая манжета, не фиксирующая сустав. Сколько раз при плотном ударе у меня вылетала кисть — не перечесть. Или вот проблемы с набивкой, которая жила своей жизнью. Потому часто такие боксерские перчатки менялись именно что «как перчатки», и после всего нескольких тренировок могли прийти в полную негодность.

Мне повезло, перчатки были совершенно новые. Я сжал и разжал кулаки, ощущая приятное чувство предвкушения и одновременно нахлынувшей ностальгии. Плохонькие они или нет, но именно в таких перчатках я успешно выступал на протяжении многих лет. И, положа руку на сердце, даже не задумывался тогда о каких-то недостатках.

Правда, сейчас я не выглядел грозным бойцом. Увидев собственное отражение в зеркале, я улыбнулся этому немного нескладному пареньку. Действительно похож на обыкновенного шахматиста. Уши, руки-спички и экипировка.

Поехали, однако.

Я ударил перчатками друг о друга и подошел к мешку. Потрогал, проверил на жесткость, чтобы не дай бог не выбить кисть первым же ударом. Изобразил несколько ударов по воздуху и завершил довольно хлестким ударом сбоку, теоретически — в область печени. Вот так, давай. Кивнув всё тому же отражению, отошел на пару шагов и влупил двойку правый-левый. Снаряд даже не шелохнулся, а на его поверхности толком не осталось вмятин после удара. Сжал зубы. Ничего, Москва не сразу строилась. Я повторил комбинацию еще несколько раз и, наконец, почувствовав тело, повернул при ударе корпус.

БАМ!

Ну вот! Вмятина осталась, небольшая, но все же. Удар заставил грушу заметно раскачиваться. И… пока стоял да ухмылялся, на возвратном движении получил мешком в голову. И едва не оказался на полу.

Вот тебе и ошибка новичка!

Я попрыгал на челноке у мешка, в целом получалось лучше, чем можно рассчитывать. В следующие разы уклонился от мешка-маятника, и получилось тоже неплохо.

Колотить снаряды — занятие крайне полезное, это аэробная нагрузка, укрепление суставов и хрящей. Но за одну тренировку далеко не уйдешь, тут нужна системность с периодичностью.

Зато подготовить Леве сюрприз от юного шахматиста я уже вполне себе могу. Правда, это надо отработать на другом снаряде… я покосился на скоростную грушу. Поскольку у меня вся надежда на разовый удар (больше мне никто не даст), то будет неплохо приловчиться его бить. И попадать — не по здоровенному бревну, а в небольшой снаряд. А ещё серийность работы рук, ну и тайминг… то есть, время нанесения удара.

Опять же, за два часа удар не поставишь при всем желании, но особенности организма в этом теле почувствовать можно.

Я подошел к снаряду, стукнул по нему, и груша болтанулась, дважды ударившись о перегородку. Быстрая, зараза… но секрет работы на снаряде я хорошо знал, и даже последние годы легко работал по нему чуть ли не с закрытыми глазами. Тут все просто — работать надо без резких движений, без рывков и не вкладываясь в удар. Поймаешь ритм, при котором мешок трижды ударяется о перегородке, и дело в шляпе. На четвертый отскок надо бить удар.

Попробуем.

Я поднял руки, стукнул по снаряду, и мешочек лихорадочно забился на какой-то просто бешеной скорости. Легко сказать, а трудно сделать. Я дождался четвертого отскока и подключил вторую руку. Вышло скверно. Удар пришелся не по центру, перчатка зацепила край, и мешок, дернувшись последний раз, издевательски замер.

Б-блин… ну первый блин — он всегда комом.

Я предпринял новую попытку, легонько стукнув по мешку боковой частью перчатки.

Неудачно. Да чтоб тебя!

Я стиснул зубы, сосредоточился и предпринял новую попытку, затем еще и еще. По лбу заструился пот. Давай, родной… примерно с седьмого раза мне удалось подхватить темп и попасть по мешочку второй рукой.

Мешок начал в одном темпе отскакивать от перегородки, я добавил силу и немного скорости. Начало получаться, иногда удар смазывался, мешок останавливался, но я снова и снова подхватывал его. Теперь я знал ещё один секрет — я был левшой. Ух ты! Для бокса это неплохо!

Ударив раз пятьдесят, я отшагнул. Подхватил мешок на отскоке на вытянутой правой и вложился левым, с поворотом корпуса.

Промазал.

Что и требовалось доказать — мазать тем самым разовым ударом, который предназначался для подбородка Левы, я не имел права. Если не хотел проиграть в поединке. Именно этот удар следовало подготовить на скоростном мешке. Сложно, но можно, за неимением тренера, готового держать лапы, уж точно.

Я встряхнул руки, чувствуя, как начал ныть плечевой сустав.

Передохнув, я подшагнул, выбросил джеб и с минуту подержал ритм левой, на вытянутой руке. Так работать было куда сложнее. Но навык будто сам вспомнился, потому времени на адаптацию ушло куда меньше.

Левый-левый-левый, я подловил момент и резко подключил вторую руку, навстречу скоростному мешку, хорошо уложившись. Комбинация сработала, удар пришелся ровно в цель. Сделав паузу, подключил ноги, запрыгал и повторил комбинацию.

Отлично! Так его!

Ровно в цель.

боксе количество левшей достигает чуть ли не четверти. Более того, большая часть спортсменов использует в бою обе руки. Среди моих воспитанников таких вовсе было подавляющее большинство. Никогда не привязываю пацанов к той или иной стойке. И теперь вот не собирался делать это сам. Поэтому встал в стойку правши и начал работать на джебе левой рукой. Получалось хуже, чем левосторонний, но раз из четырех я все-таки попал.

Дистанцию старался держать побольше, бить Леву придется издалека.

Я понимал, что со стороны наверняка смотрюсь коряво и неумело, оттачивать движения только предстоит. Но кое-что уже точно было иначе — я глянул в зеркало и подмигнул тощему пацану. Тренировка приносила колоссальную пользу и возвращала уверенность в собственных силах.

Когда я в очередной раз закончил комбинацию прямым с рабочей руки, за спиной послышался сухой кашель.

— Шахматист, ты что ли?

Скоростной мешок остановился, я обернулся и увидел, что двери в зал открыты, а в проходе стоит тренер, опершись о дверной косяк и скрестив руки. Как он вошел, я не услышал, но судя по позе — он давно за мной наблюдал.

— Здрасьте.

— Решил цветочки пополивать?

Понятно, таки увидел, что я растоптал саженцы…

— Извините, случайно наступил. Они же вырастут?

— Да нечего извиняться, пацан. Я сам тебя пригласил, но не думал, что так скоро придешь.

Тренер оттолкнулся от проема и подошел ко мне.

— Раньше на скоростной груше приходилось работать?

— Не-а, я ж шахматист, — заверил я, утирая пот со лба.

Тренер кивнул.

— Встань в правостороннюю стойку.

Я послушался.

— Вот смотри. Когда стоишь в правосторонней стойке, чуть выше поднимай руку. У тебя не получается, потому что правая висит, на удар затрачивается больше времени, и ты не можешь поймать ритм.

Он поправил мой кулак, наглядно показывая, что имеет в виду.

— Ну-ка, сейчас попробуй.

Я повторил комбинацию, и на этот раз удар пришелся в цель, причем с запасом. Я хоть и был тренером, но увы, не мог видеть собственную работу со стороны, вот и выходили такие школьные ошибки. Поэтому подсказку с удовольствием принял.

— Может, в зал лучше придете, раз так неймётся? — тренер похлопал меня по плечу.

— В зал? Э…

Как говорится, я понял, что он понял. В смысле, догадался, с чего это я торчу здесь. Не меняя спокойного тона, он пояснил:

— Вы же с ребятами собрались морды друг другу бить. Будет лучше, если вы сделаете это здесь, в перчатках и по правилам.

Идти в несознанку я не стал.

— Не думаю. Это вообще-то принципиальный момент, — прямо сказал я.

Тренер только пожал плечами. Само по себе его предложение было неплохим. Я сам так решал конфликты между воспитанниками. В том числе, последний… но сейчас точно нет. Никакого зала. На улице нет ринга, и мне будет гораздо проще выбить Леву из привычной среды.

— Все с вами ясно. Перчатки хоть наденете?

— Если вы дадите, не откажусь. У меня из инвентаря только шахматная доска, — улыбнулся я.

— Дам, вот эти и забирай, только с возвратом. И еще, — он заглянул в тренерскую и через минутку вышел оттуда с новенькой капой в руках.

— Возьми, шахматист, пригодится.

Я принял капу с благодарностью.

— А вообще, Миш, ты хоть парень духовитый, но береги голову смолоду. Пацаны вряд ли туда придут, чтобы тебя пожалеть. Так?

Глава 11

В палате я оказался за пятнадцать минут окончания тихого часа. На цыпочках прокрался к своей кровати, там обнаружил, что мое отсутствие осталось незамеченным. По крайней мере, постель была ровно в том виде, в котором я ее оставил, никто её не разворошил, ну, тем лучше — не придется оправдываться. Хотя легенду на такой случай я благоразумно припас.

На удивление, ребята все спали, скорее всего, вымотались в первый полноценный день. Ну или, в отличие от отдыхающих в обычном лагере, прекрасно знали, что поспать между спортивными «подвигами» никогда не помешает.

Я сбросил с себя одежду, нырнул под одеяло. Теперь сделаю вид, что все это время проспал вместе с остальными, хотя сна, естественно, ни в одном глазу. Положа руку на сердце, у меня ощущался легкий мандраж перед предстоящими событиями. Тело охотно передавало «привет» и еще не было должным образом настроено. Но, как говорится, что для русского хорошо, то для марсианина смерть. Мандраж являлся важной составной частью психологической подготовки боксера. Сумеешь сделать мандраж, в основе которого стоит страх, своим союзником — и половина дела считай сделана.

Я улегся на кровать, повернулся на бок, но не успел закрыть глаза — с соседней кровати, точно также лежа на боку, на меня смотрел Шмель.

Вот ведь шпион!

— Миха, где тебя хрен носит? — зашептал он.

Не скажу, что я не доверял Шмелю, но пускаться в пространные объяснения (которые обязательно последуют, если хоть упомяну, что ходил в зал) желания не было. Поэтому я озвучил заготовленную на такой случай фразу.

— Ты чего не спишь? Живот скрутило.

Шмель переварил информацию и выпучил глаза.

— Ого, полтора часа?

— Что-то вроде того.

Я дал понять, что не настроен попусту чесать языком. Но Шмель не собирался отступать просто так…

— Ты черную руку видел?

— Кого? — буркнул я раздраженно.

— Видел, значит… — Шмель затаил дыхание и натянул по самые уши одеяло. — Пацаны говорят, что ночью она приходила и забрала мой апельсин.

Ясно. Видимо, кто-то сожрал апельсин и свалил все на мифическую черную руку. Что за черная рука, я хорошо помнил, этот персонаж был одним из самых запоминающихся среди страшилок в пионерских лагерях. Хотя в моем настоящем детстве ее называли «красной». Обычно черная (ну или красная) рука жила под кроватью, и ничего хорошего от нее не стоило ждать.

— Так ты ее видел, Мих?

— Неа, именно с ней как-то увидеться не довелось.

— А кого видел? — не отлипал Шмель.

— Матерящегося ежика.

Я решил пошутить, определенно давая понять, что не верю в сказки. Но, видимо, упустил, что имею дело с четырнадцатилетним пацаном.

— Серьезно⁈ — Шмель чуть с кровати не вскочил, последовало утверждение с выводом: — Я знал, что он существует! А если существует ежик, то, значит, и черная рука тоже есть.

— Железная логика, Дим.

— Блин, а скажешь пацанам вечером?

— Обязательно.

Не знаю, продолжил бы Шмель доставать меня, но оставшиеся до подъема пятнадцать минут прошли. Ну или старшая пионервожатая решила поднять нас чуточку раньше. Из коридора послышались приближающиеся шаги. Тамара и здесь подошла с выдумкой, поэтому, когда она застыла в дверях, я увидел в ее руках настоящий пионерский горн. Он сверкал в ее руках. Старшая пионервожатая поднесла инструмент к губам и хорошенько в него дунула.

— Дети, подьем!

Получилось эффективно. Все, кто спал (а большая часть уже ворочалась, просыпаясь) повскакивали с кроватей и, усевшись на краю матрасов, начали растирать сонные глаза, зевая во весь рот.

— Вот опять нам горн поет! Сладкий чай в столовой ждёт, — пропела Тамара. — После чаепития мы будем писать письма родителям! Нужно сообщить им, как вы тут устроились.

Я тоже поднялся, по новой оделся, и мы змейкой потянулись к выходу. Вообще, приходилось привыкать к здешнему распорядку. С годами спортивный график у меня отошел на второй план, хотя есть и пить я старался по расписанию. Но вот от того, что я не могу в любой момент поставить чайник и выпить растворимого кофе без сахара, я ощущал пока некоторый дискомфорт. Вообще довольно тяжело без некоторых привычных вещей. Тот же кофе я пил чуть ли не литрами. С другой стороны, может, оно и к лучшему, что сейчас мне такие вредные излишества недоступны.

Через пару минут отряды уже стояли у корпуса, продолжая зевать и продирать глаза. Тамара с довольным видом смерила нас взглядом и скомандовала идти в столовую. Кстати, в столовую-то мне и было нужно кровь из носу попасть.

На столах уже стояли стаканы с чаем, заботливо приготовленные нашими дежурными, у которых, похоже, не было тихого часа. Помогал дежурным Сеня, которого, видимо, просто не удалось уложить спать. Скорее всего, толстяк договорился с мамой, что взамен сна поможет в столовой. На меня он демонстративно не смотрел, хотя я махнул ему рукой. Похоже, что до сих пор был в не в восторге от моего предложения объединиться в отряд «сопротивления».

По сравнению с завтраком (обед я, по понятным причинам, не застал) рассадка происходила почти в полной тишине. Все-таки требовалось некоторое время на то, чтобы проснуться. Возвращению в тонус отлично способствовало овсяное печенье, которое полагалось к чаю.

Шмель на этот раз сел за другой столик, оставив меня в гордом одиночестве. Судя по его энергичной жестикуляции и косым взглядам на меня, он решил поделиться своими наблюдениями о Черной Руке и матерящемся ежике.

Я взял граненый стакан с теплым чаем, сделал глоток. Сахара сюда было вбухано столько, что, как говорится, «жопа слипнется». Но на вкус чай оказался очень даже ничего. Печенье было малость подсохшее и хрустело на зубах, но съел я его не без удовольствия. Все-таки вкус в советские времена был совсем другой. Никто не вбухивал в еду химию тоннами. Хотя есть мнение, что вкусовые рецепторы с возрастом немного атрофируются. Потому нам и кажется, что в детстве мороженое слаще было. Не знаю… Но мне в местной столовке все нравилось.

Я заметил, что косился теперь на меня не только Шмель. Я ловил на себе взгляды других ребят. Ничего удивительного, после утреннего инцидента с Маратом я стал главным предметом обсуждения мальчишек. Теперь все дружно гадали — какой будет расплата и когда она последует. Не исключаю, что Лева с пацанами уже успели пустить слух, что выяснение отношений назначено на вечер. И на меня, как на хромую лошадь, никто не ставил. Впрочем, понять их тоже можно.

Перекус надолго не затянулся, Тамара с важным видом сообщила, чем мы займемся дальше:

— Поиграем мы с друзьями и письмо напишем маме.

Я незаметно отбился от своего отряда и, убедившись, что Тамара на меня не смотрит, подошел к Сене, тот ка как раз начал убирать стаканы со столов. Писать письмо маме ему было без надобности — вон она, за линией раздачи мелькает.

— Дело есть, — серьезно сообщил я.

Сеня вздрогнул, обернулся и внимательно посмотрел на меня, будто ожидая подвоха.

— Ниче я не буду есть, — ответил он, видимо, уже попадавшийся на старый прикол.

— Я не про то, — сунув руку в карман, я достал капу, полученную от тренера, и показал толстяку.

— Это че?

— Капа.

— Э… — протянул Сеня, снова не поняв, что за резинку я держу в руке.

Да, от бокса пацан был максимально далек. Пришлось объяснить, для чего капа предназначена.

— А-а, всё-таки боишься, что Лев тебе зубы выбьет? — усмехнулся Сеня. — Че-то мне кажется, что твоя резинка тут не поможет…

Я нахмурился, намекая ему, чтобы не идиотничал, подколов и шепотков мне и так хватает, и тот недовольно добавил:

— Так а от меня чего надо?

— Капу-то нужно сварить.

— Ну и дела. Вот это кулинария.

Он всё ещё смотрел на меня со страхом и недоверием, во взгляде чётко читалось желание, чтобы я поскорее ушёл.

Если поможешь, дам тебе апельсин, идет?

Я прихватил с собой апельсин, без дела лежавший в тумбочке… По меркам пионерлагеря апельсин был настоящим сокровищем. Но поскольку на апельсин в любой момент могла позариться чья-то вполне конкретная «черная рука», я решил использовать актив, пока он не обесценился.

Сеня покосился на апельсин, сглотнул и облизал губы, видимо, предвкушая как это будет вкусно. Но быстро не сдался. Руку к апельсину не потянул.

— Как ее варят? — серьезно спросил он. — Ингредиенты, что ли, нужны?

Я объяснил несложную технологию. Сеня задумался.

— Ладно, мамка поставила варить на вечер компот. Пока не видит, я там твою капу сварю, гони апельсин.

Вот теперь он протянул руку, но я убрал свою.

— Утром стулья, вечером деньги, — улыбнулся я.

— Вообще-то, наоборот! — возмутился Сеня.

— Ничего не знаю, апельсин мой, условия тоже мои.

— Ладно… — Сеня огляделся. — За мной!

Мы проскользнули в святая святых столовой — кухню. Сеня вел себя крайне осторожно и делал все, чтобы остаться незамеченным. Из него определенно получился бы хороший Джеймс Бонд. Решительно взяв меня за руку, толстяк провел меня к плите, где стояла алюминиевая кастрюля необъятных размеров с непонятными буквами и цифрами на боку нарисованными тяп-ляп рыжей краской. И сейчас она медленно закипала.

— Подходит? Можешь сварить здесь, — буркнул он. — Только быстро, мама за картошкой пошла, скоро вернется. Тебе пару минут хватит?

— Вполне, — подтвердил я.

Вода не успела вскипеть, то самое, что мне и нужно.

— Кран где? — уточнил я.

— Зачем ещё? — Сеня с каждой секундой нервничал всё больше.

Он озирался так часто, что я заподозрил, что на две минуты его и не хватит — голова отвалится.

— Капу остудить.

— Вон там, быстрее только, блин, говорю же — матушка меня убьет!

— Не мельтеши, а стакан есть?

— С ума сошёл! В мойке, а там дежурные! — Сенькин шёпот уже с перепуга превратился в сип.

Ясно… я решил не заморачиваться. Опущу капу прямо в кастрюлю. Ну а чего, резина новая, никто и никуда ее не засовывал, поэтому компоту не повредит. Тем более, что Сенина тревога начала уже напрягать.

Сказано — сделано.

Я вытащил капу и подчеркнуто аккуратно сунул в горячую воду. Держать ее там следовало не дольше тридцати секунд, чтобы не испортить. А половины минуты будет вполне достаточно, чтобы резина как следует размякла. Засекши время, я вооружился половником, чтобы с его помощью вытаскивать капу обратно.

В нос ударил запах апельсина. Сеня не стал откладывать дело в долгий ящик и решил фрукт прямо сейчас слопать.

— Открывай холодную воду, — скомандовал я я, когда пришло время капу доставать.

Сеня молча сходил к крану, воду открыл. А я, ловко вытащив капу половником, бросился ее под эту самую воду подставлять. Через пять секунд закрыл кран. Ну все, управился. Взяв капу, я вставил ее в рот, аккуратно прижал пальцами. Зафиксировал. Не скажу, что она встала как влитая, по первой у меня даже появился рвотный рефлекс, но это дело исправимое. Достаточно подрезать у нее кончики.

Сеня наблюдал за моими манипуляциями с любопытством.

Мы почти закончили, когда с другой стороны кухни раздались шаги и оханья. Видимо, мать паренька несла картошку.

— Валим, Миха! А то меня матушка накажет!

Сеня потянул меня за руку. Мы побежали к выходу, но на пути случилось непоправимое. Сеня наступил на шкурку от апельсина, им же самим брошенную. Ну и начал размахивать руками. Я понял, что сейчас пацан распластается по полу, и решил его подстраховать.

Не помогло. Если бегемот падает, то его уже ничто не остановит.

Через секунду мы оба оказались на полу, а падая, Сеня задел кастрюлю с кипятком для компота. Та благополучно грохнулась, хорошо ещё, что не нам на головы. И кипяток волной разлился по полу, чудом нас не ошпарив.

Падая, кастрюля зацепила тарелку с сухофруктами. Тарелка разбилась, а сухофрукты разлетелись по полу, угодив в разлитую воду. Вот такой вот вышел компот.

— Бли-и-и-ин… мне крышка… — обреченно выдавил Сеня, потирая отшибленный зад.

Вообще, имей я в иные вводные, а не тело школьника, то остался бы да помог матери Сени ликвидировать всё это безобразие. Но обстоятельства складывались иначе… за такую инициативу мне попросту прилетит, а возможно, даже выгонят из лагеря. Мамка у Сени, видать, была крайне строгая. Вот тебе и сварил капу на свою голову, буквально.

Поэтому сопротивляться Сене, который тащил меня из кухни прочь, я не стал. Только оглянулся напоследок на устроенный кавардак. Осколки, яблоки, изюм, вода — и кастрюля на боку посреди всего этого. Приношу извинения поварихе заочно и в мысленной форме. Надеюсь, пацаны-дежурные помогут ей прибраться.

Мы выбежали из кухни, а затем и из столовки, остановились за углом.

— Фух, — выдохнул Сеня. — Пронесло!

Он сделал ещё два очень тихих шага и заглянул в кухонное окно, тут же присвистнув.

— Чего там?

— Матушка, похоже, здорово злая.

Я заглянуть через окно не мог при всем желании — роста не хватало.

Сеня перевел взгляд на меня.

— Это все ты со своим апельсином виноват, — обиженно заявил он. — Не знаю, где мама теперь будет брать сухофрукты для компота.

Допустим, что не я перевернул кастрюлю и не я бросал апельсиновую шкурку прямо на пол. Но Сеня прав, если бы я его не подбил, то ничего бы и не было. А за свои поступки всегда надо отвечать. В конце концов, кто из нас взрослый мужик — я или он?

— Газве, — прокартавил я, забыв вытащить капу. — Тьфу. Говорю, разве у твоей мамки нет запасов в кладовой?

— Нет… — вздохнул Сеня и погрустнел ещё больше. — Как думаешь, ее теперь уволят?

Уволить не уволят, но если сухофруктов больше нет, то вышло вдвойне нехорошо. Выходит, я из-за своей капы подставил женщину. Что ж, раз накосячил, то надо исправлять. Не сегодня, правда, сегодня и так дел выше крыши. А вот завтра можно подумать на этот счет.

— Когда ей компот нужен? Не в курсе? — уточнил я, засовывая капу в карман.

— Сегодня на обед был уже компот, теперь, наверное, завтра, в смысле, на обед, — Сеня пожал плечами.

Ну раз на завтра, то у меня еще есть время выкрутиться.

— Давай так, бандит. Я что нибудь придумаю.

— Да что ты придумаешь?.. — Толстяк махнул рукой.

Теперь я пожал плечами:

— Запомни, безвыходных ситуаций не бывает.

— Так Мюнхаузен говорил, но он был большой врун…

— Я не барон и я не врун. Не ной. Что-нибудь придумаю…

На этом разошлись. Удрученный Сеня развернулся и зашагал прочь. У меня было расписание, и просто так шарахаться по лагерю нельзя. Не исключаю, что Тамара уже обнаружила мое отсутствие, хотя прошло-то всего минут десять.

Я двинулся к беседкам. Беседок было несколько, все крытые, с длинными деревянными скамьями и такими же длинными столиками. В каждой беседке помещался один отряд. Все отряды, кроме легкоатлетов, были на своих местах. Нас же, как самый большой отряд, Тамара только рассаживала. Так что я вовремя.

— Так, семь, восемь, — она считала воспитанников по головам. — А где наш Михаил?

— Вот он, — сообщил я из-за спины старшей пионервожатой.

Тамара резво развернулась и поймала меня взглядом:

— Садись давай!

Я присел, снова оказавшись рядом со Шмелем. Похоже, он меня ждал. Стоило мне присесть, как Дима затараторил.

— Короче, сказал пацанам, что ты вечером нам страшную историю расскажешь.

— С чего бы вдруг? — я спешно пристраивал капу в карман, чтобы не выпала, и немного отвлёкся.

На столе лежали вырванные из тетради листки в клетку и карандаши. Некоторые уже вовсю строчили письма родителям.

— Ну так ты ежа-матерщинника видел! А Васек, — Шмель кивнул на пухлого паренька в конце стола, тот, высунув язык, старательно выводил каракули, — сказал, что однажды вызывал пиковую даму. Прикинь!

— Ясно. Разберемся. Тебе что сказано? Писать? Так вот пиши, — я похлопал по листку бумаги ладонью. — Как день прошёл, да что на обед давали.

Шмель начал писать, а я посмотрел на свой лист. Я-то писать никому не собирался. Что писать? Как я приехал? Может, в следующий раз и напишу… Хотя тут дело такое, я знать не знаю, какой у Миши почерк. Что если он будет другой?

Поразмыслив, я остался сидеть, не притрагиваясь к листку.

— Тамара Ипполитовна, а можно в туалет?

Руку поднял паренек, сидевший слева от Шмеля.

— Потерпеть не можешь? — поморщившись, выдала она.

— Неа.

— Давай, одна нога там, другая здесь.

Паренек выбежал из беседки и вприпрыжку, походкой кузнечика, припустил в сторону туалета. Ребята закончили свои письма, сложили в конверты, запечатали, облизав клейкую полоску, и Тамара принялась их собирать. Я так и остался сидеть. Во-первых, нечего давать, передо мной пустой лист. А во-вторых, даже если бы и было, куда письмо посылать? На деревню дедушке? Своего адреса я не знал.

— Михаил! — окликнула меня Тамара. — Чего спишь? Письмо давай!

— Я…

Я не успел придумать оправдание, почему не написал письма, как старшая пионервожатая схватила письмо Васьки, оказавшееся рядом.

— Ладно, сделаем скидку на то, что ты сегодня болен, — сказала она. — Я сама подпишу конверт и отправлю.

— Вообще-то…

Я хотел сказать, что мне и отправлять нечего, но Тамара не дала договорить.

— Вообще-то у нас сейчас игра в городки! Если ты собираешься играть, а я по глазам вижу, что собираешься, то давай догоняй ребят. Ждать никто не будет!

И она, сунув лист в конверт, облизала клейкую полосу и сунула «мое» письмо за пазуху. Ну ничего, почитает мама письмо Васька… все равно сразу будет понятно, что отправитель адресом ошибся. В общем, не буду заморачиваться. А в городки — с удовольствием сыграю. Сто лет не играл.

Глава 12

Этот — в гольф. Тот повержен бриджем.

Царь просаживал в «дурачки»…

…Под распарившимся Парижем

Ленин

режется

в городки!

Старые добрые «городки». Игру я хорошо помнил со времён собственного детства. И правила у нее, как помнилось, были довольно просты и универсальны. С определенного расстояния следовало попасть палкой-дрыном по заранее сложенным фигурам. Эти фигурки, расположенные в небольших очерченных квадратах, и были теми самыми «городками», ровно как из мультфильма «Ну, погоди!».

Сегодня все фигуры оказались заранее сложены чей-то заботливой рукой, поэтому нам оставалось лишь получить биты — довольно внушительные палки, размером чуть ли не с черенок лопаты.

— Аккуратнее бросаем, за линии не переходите, — давала наставления старшая пионервожатая.

Я взял свою биту, повертел в руках — тяжёлая штука, и правда дрын. Такой если попадешь мимо городка, то мало не покажется. Зашибить можно. Лева со своими корешками, кстати, явно думали примерно о том же. По крайней мере, взяв свою биту, он принялся скалиться в мою сторону и угрожающе постукивать ей по ладони. Недвусмысленное такое предупреждение.

Я, уже по традиции, не стал обращать на этих неправильных пионеров и их угрозы внимания. Ждать встречи и выяснения отношений осталось совсем недолго, вот там и посмотрим.

— Миха, можно к тебе в команду? — попросился Шмель.

Биты выдавали не каждому, и одна такая штука приходилось на команду из нескольких человек.

— Пожалуйста, — я пожал плечами и помахал бродившему неподалеку Сене.

Ребята начали разбиваться на свои команды, а толстяк, который ни с кем особо не общался, мялся чуть в стороне.

Завидев нас со Шмелем, медленно поплелся к нам навстречу, шаркая по земле сандалиями. Я обратил внимание, что одна из лямок на сандалиях расклеилась.

— Уверен, что его надо звать? — зашептал мне на ухо Шмель. — Просирать всю игру как-то не шибко хочется. А он, блин… неуклюжий.

— Да ладно тебе, — отмахнулся я. — Пусть попробует.

Шмель не ответил, но зыркнул по сторонам. Видимо, решил подыскать себе другую команду, пока не поздно. Но нет, команды уже были сформированы.

— Какой-то у нас клуб неудачников получается, — фыркнул Дима себе в губу и вздохнул. — Будем последние, вот увидишь!

— Не каркай. Ты себя заранее в проигравшие не записывай, договорились? — я приподнял бровь. — И будет нам счастье.

Сеня подошел к нам и с удрученным видом встал рядом. Может, Шмель в чем-то прав, и команда у нас так себе, если брать по части спорта. Но у меня задача была несколько иной — сделать так, чтобы мы с ребятами стали не разлей вода. А проигрыши, если мы-таки проиграем, подчас сближают куда крепче любых побед. Как говорится, у победы тысяча отцов, а поражение всегда сирота.

Я насчитал целых пятнадцать городков, причем все они были сложены по-разному. А вообще-то каждый городок имел собственное название. Что там было-то? Смутно, но вспомнилось несколько распространенных названий — пушка, вилка, звезда… Правила я тоже помнил совсем смутно, но Тома очень кстати решила их напомнить.

Старшая пионервожатая прокашлялась.

— Дети, минуточку внимания, — она замахала руками над головой. — Сейчас я расскажу вам, в какую замечательную игру мы будем с вами играть. Кто знает, как она называется?

— Городки! — выкрикнул один из членов команды борцов.

Кстати, ничего удивительного в том, что Тома начала чуть ли не с алфавита. Городки, конечно, одно время были супер популярны. Но к середине семидесятых многие про неё подзабыли, и детям негде было подсмотреть такое хобби. А вот уже в двадцать первом веке игра зажила новой жизнью, открыв второе дыхание, и я даже припоминал, что по городкам устраивали полноценные чемпионаты.

— Верно! — с воодушевлением продолжила Тамара и с гордостью добавила: — Эта замечательная игра называется «городки». В них играл сам товарищ Владимир Ильич Ленин!

Следом Тома коротко объяснила основные правила игры.

— Смотрите, ребята, — она подошла к одной из линий, расположившейся на расстоянии нескольких метров от первого «городка». — Броски следует совершать с расстояния тринадцати и шести с половиной метров. Это кон и полукон соответственно. С кона выбивается первый городок, для остальных дистанция броска сокращается до полукона.

— А «письмо» разве тоже с полукона? — послышался вопрос.

В мальчишеском голосе слышалось сомнение. Подбородок у пионервожатой напрягся.

— Вот! — Тамара тут же важно подняла указательный палец. — Я решила проверить, может, кто из вас в курсе правил игры. Молодец, Кривенко, «письмо» выбивается с тринадцати метров.

Я улыбнулся. Как же, проверить, Тома просто забыла про эту особенность игры. Но для нее любое, даже мало-мальское поражение — сродни катастрофе. За свою тренерскую жизнь я повстречал немало ребят, которые вот также быстро загорались и в кратчайший срок добивались ошеломительных результатов. Проблем таких ребят всегда была одна и та же — выгорание. Они быстро вспыхивали и также быстро тухли при первом серьезном разочаровании. Надеюсь, что Тамару это проблема обойдет. Как ни крути, а вожатая из неё вообще-то неплохая.

— Ты че улыбаешься, Мих? — вырвал меня из воспоминаний Шмель.

— Да так, — я отмахнулся. — Подрастешь поймешь.

— Ваша задача — выбить все фигурки за пределы вот этого квадрата! — вожатая указала на границы «городка». — Бросок не засчитывается, если при бросании биты заступить за линию разметки кона или полукона. Фигура считается выбитой, если она полностью ушла за линию квадрата. Ну, все понятно?

Присутствующие ответили дружным «да-а-а». Правда, без особого энтузиазма.

— Тупая какая-то игра, чесслово, — прокомментировал и Шмель. — В чем смысл бросать дубиной по фигурам?

— А в чем смысл бежать вокруг стадиона или, блин, бить ногами по мячу? — наконец, вставил свои пять копеек Сеня, чуть освоившись и решившись поумничать.

— Ну ты попробуй, пробеги! — взбеленился Шмель.

— Базар заканчиваем, — отрезал я. — Вообще-то такую игру Суворов уважал. Знаете, как он говорил? Битою мечусь — это глазомер, битою бью — это быстрота, битою выбиваю — это натиск.

Не знаю, откуда у меня взялась информация в голове, но цитату я вспомнил слово в слово. Ребята и вправду притихли, как бы в ответ на мой решительный, почти властный тон.

— Э-э… — замялся Шмель.

— Это к тому, что городки — такой же спорт, как и все остальные, — пояснил я. — Развивает координацию, чувство дистанции и учит рассчитывать силу удара. Так что будет полезно. Мы же спортсмены.

Ну, то есть, почти все.

— Где ты этого понабрался, блин! — выдохнул Шмель одновременно с завистью и раздражением.

— Где понабрался, там уже не дают.

Начала я даже ждал с некоторым нетерпением. Тамара выдала последние предупреждения. Впрочем, и оглядываться в сторону Левы и покинутой нами кухни не забывал.

— Биту не кидаем, когда хоть кто-то есть за чертой, — она указала на линию кона. — Всех касается, да, Лева?

Тот как раз уже крутил палкой, примеряясь, и в ответ злорадно кивнул. Не очень похоже, что для таких как он обормотов писаны правила. Ну а если и писаны, то лишь для того, чтобы их нарушать.

— Бросаем по очереди, бросок делает один человек из команды! По свистку! — резюмировала Тамара.

Кажется, ей самой не терпелось посмотреть, как пойдёт игра. Команды разошлись к своим фигуркам. Мы со Шмелем и Сеней встали возле построения «часовой», как и остальные, выстроенного из пяти круглых палочек. Лев с пацанами встал через одну команду от нас, им предстояло выбивать «рака».

— Сень, Дима, первыми хотите?

Я протянул биту, предлагая право первого броска.

— Не-е, не хочу, — Сеня отвлекся от ковыряния в носу.

— Давай сам, — Шмель тоже отказался от предложения. — Я, чесговоря, не умею.

Сам — значит, сам. Правда, весь опыт мой остался позади, ещё в прошлом детстве. Поэтому пришлось краем глаза подглядеть, как правильно пользоваться битой. Лучше всего получалось у наших гимнасток. Янка, как, кажется, звали миниатюрную брюнетку с густой чёлкой, сделала широкий мах битой против часовой стрелки. Делала она это с таким удовольствием, что даже высунула язык. Бита казадось почти размером с девчонку, поэтому смотрелось это комично, но техника была правильной и красивой. Я повторил движение, прикрыв один глаз и метясь в «часового». Сложность построения была налицо — рюхи выложены таким образом, что бить надо сразу и точно. Три рюхи стоят вертикально, действительно как часовые на посту — в стройный ряд. Еще две лежали поперек, на основании крайних фигурок. Вот и получается, что попасть надо так, чтобы палка ударила по «часовым» в горизонтальном положении и точно в месте соединения рюх. Пролетит бита иначе, и верхние фигурки останутся в «городке». Поэтому прицелиться следовало основательно.

Маловероятно, конечно, но чем черт не шутит.

Капитаны команд подошли к линии кона, готовясь сделать первый бросок. Тамара показала свисток, напоминая, что бросаем по команде.

— Итак, ребята, побеждает тот, кто первым выбивает три фигуры. Делаем бросок, продвигаемся на одну клетку и пытаемся сбить фигуру соперника! Победители получат в качестве приза шоколадную конфету!

Не припомню, было ли нечто подобное, что называется, в оригинале или это уже допущение старшей пионервожатой, но идея выглядела классной и куда более азартной, а шоколадная конфета в качестве приза мигом пробудила к игре интерес. Смеяться перестали даже хулиганы. Все сосредоточились, я переглянулся со своими парнями. И Сеня вдруг шагнул вперед.

— Можно я первым?

— Ты ж не хотел? — прищурился я.

— Передумал…

Почему он передумал, я смутно догадался — больно толстяку нравилась Яна, гимнастка рядом с Сеней выглядела совсем крошечной.

Я препятствовать не стал, передал биту Сене.

— Начали! — раздалась трель свистка, и Тома резко опустила руку, давая отмашку.

Скорее — пли! Пятнадцать рук выстрелили если и не как артиллерийская батарея, то близко. Янка, бросавшая по левую сторону от нас, разнесла в щепки фигуру «серп», и сразу четыре цилиндрика вылетели за пределы городка. Она довольно потерла ладошки, а девчонки-сокомандницы бросились ее обнимать. У Левы получилось значительно хуже — «рак» остался цел и невредим. Бита ударилась о землю, точность подвела юного боксера. Остальные ребята выбили кто по две, а кто по три рюшки за раз. Сеня бросал последним, выцеливал уж очень долго.

— М-да, — раздался со спины голос Димы Шмеля. — Далеко мы не уедем с такой игрой.

Палка пролетела в совсем не горизонтальном положении, а вкривь-вкось, но краем зацепила верхнюю рюшку, которая упала и откатилась к краю городка. Ну-у… хотел понравиться, а на деле усложнил жизнь Яне с девчатами.

— Будем считать, что у нас тактика такая, братец, — я подмигнул раскрасневшемуся толстяку. — В следующий раз обязательно получится.

— Думаешь? — Сеня покосился на хихикавших над ним гимнасток.

— Ага.

Мы сдвинулись на одну позицию, и теперь передо мной стояло «пулеметное гнездо», правда, несколько развороченное броском.

— Гля, эту ж фигуру делал бегемот из «Ну, погоди»? — спросил Сеня.

— Без понятия, я не смотрю мультики, — самодовольно хмыкнул Шмель. — Вырос из этого возраста еще пару лет назад.

Правда, по нему было видно, что фигуру он всё же прекрасно узнал.

— Забирайте биты, — распорядилась Тамара.

— Иди ты, я Мих, я последним буду бросать, — обратился Шмель ко мне.

Янка передала биту другой девчонке из команды, блондинке, такой же миниатюрной и не менее симпатичной. А Лев о чем-то спорил со Шпалой, не спеша отдавать биту. Обидно, стало быть, что весь такой из себя крутой, а мазила. Девчонки хихикали не только над Сеней, но и над ним, что выводило самоуверенного парня из себя. Он хотел незамедлительно реваншироваться.

— Моя очередь! — Шпала потянул биту на себя.,

— Перебьешься, — буркнул Лев. — Иначе ща тебя шатану!

— Ну ладно… — замялся Шпала. — Только проиграем же, не?

Лев набычился ещё сильнее.

— Не проиграем.

Под звуки внутрикомандные разборок я начал целиться, ожидая сигнала пионервожатой.

— Бросок! — во второй раз раздалась трель свистка.

Я более или менее точно прицелился, р-раз! — и угодил в «пулеметное гнездо».

Точно, в самое яблочко. Не знаю, было ли это чистой случайностью, но все пять палок разом выбило за пределы городка.

— Михаил молодец! — прокомментировала Тамара.

— Отличный бросок, — вторила Яна.

— Девчонки, а это кто? Как его зовут? — тут же зашушукались гимнастки.

— Миша, приятно познакомиться, — кивнул я им.

У Левы вышло хуже. Ну, то есть, разве что чуть лучше, чем в первый раз. Бита сбила правого «часового», но все фигурки так и остались лежать внутри городка.

— С-сука, — он выпучил глаза, тряхнув в воздухе кулаками.

Уж конечно, не шоколадная конфета его прельщала. Наверное, рассчитывал понравится девчонкам, но как-то не задалось с самого начала. Все внимание гимнасток было на мне, ну и реакция у хулигана оказалась самая что ни на есть хулиганская. Психанув, Лев развернулся, прошел к городку и со всей дури лупанул ногой по нашим недобитым «часовым». Рюшки от удара разлетелись, а Лев следом ударил и своего «рака».

Вот как. Так не доставайся же ты никому… я краем глаза заметил, как глаза Тамары буквально полезли на лоб.

— Лев, ты что это творишь? — выкрикнула.

— Бред это, а не игра! Для слабаков!

Он развернулся и зашагал прочь. Шёл дёргано, с подпрыжкой.

— А ну остановись!

Но Лев, уже вошедший в образ, не собирался тормозить. Тома уже приняла решение и стала собирать рюшки. Игра на этом была явно закончена.

— Так, товарищи спорсмены, идите в корпус до ужина, а я пойду говорить с этим нахалом!

Я-то был бы не прочь доиграть в «городки», но на нет и суда нет. Пришлось повиноваться. Вожатая, собрав рюшки, распрямила плечи и побежала свершать акт возмездия. То, что для Левы это ничем хорошим не закончится — это сразу понятно. Назначит ли он во всём виноватым меня? Зуб даю, на вечернюю драку он придет с готовностью стирать меня в порошок.

Тем лучше, я пожал плечами и пошел в корпус, дожидаться ужина. Долго ждать не пришлось, время до ужина прошло за расспросами о предстоящей драке, весть о которой быстро разлетелась по лагерю. Как говорится, секрет, который знают двое, знают все. И кто-то наш «секрет» благополучно растрепал, что, впрочем, было мне только на руку.

— Удачи, Миха!

— Не боишься, что он тебя похоронит?

— Может, Тамаре рассказать?

— По яйцам бей или в солнышко!

— А где махаться будете?

Такие животрепещущие вопросы и пожелания сыпались на меня вместе с сочувствующими взглядами. Я только улыбался и коротко пожимал плечами. Ну и добавлял как бы между прочим:

— За корпусом в леске стрелка, вы приходите поболеть…

— Придем… Только бы вожатка не разнюхала.

Что до удачи, она мне, может быть, и понадобится. А вот скрестить пальцы на руках, чтобы вести о драке не дошли до Тамары — точно надо. Поэтому я просил ребят особо не чесать языком, пока все не состоится. Иначе вместо драки мы будем сидеть в комнате старшей пионервожатой и, развесив уши, слушать нотации.

В свете последних событий в столовую все шли немного взвинченными. Я встретился в дверях с Львом. Вид крайне озабоченный. Меня он даже не заметил, смотрел в пол. Что за дела? Тома, наверное, не ограничилась «занесением в дело» и звонила на работу к его родителям.

Стоило ли удивляться, что час икс настал немного раньше, чем я планировал — сцепились мы с ним на дискотеке сразу после ужина, а не после отбоя. И конечно, из-за девчонок…

Глава 13

— Дима, давай надевай! Поблинкай еще мне!

— Ну Тамара…

— Никаких Тамар! Это не обговаривается! Видишь, я сама ношу!

Тамара напялила на голову Шмелю пилотку.

Она стояла у входа на танцплощадку и вручала головные уборы пионерам. Почему-то именно сегодня на дискотеке нужно было быть в пилотках..именно мальчишкам. Никто не горел желанием носить их днем, а уж вечером, да еще во время дискотеки… в общем, ребята отходили от вожатой с кислыми минами.

Но быстро забывали о таком незначительном пустяке. Впереди нас ждала святая святых пионерского лагеря — дискотека.

— Так, Мишенька, ты надевай тоже, — Тома надела пилотку на мою макушку.

Я, в отличие от Шмеля, спорить не стал. Надо — значит, надо, вообще не вопрос. Собрался последовать за Димкой, но Тамара коснулась моего плеча.

— Забыла совершенно, что тебе конфета положена!

Она достала шоколадную конфету с изображением белого медведя и торжественно, все равно что кубок, вручила мне.

— Спасибо большое, а за что? — уточнил я.

— За победу в «городках»!

— А…

Я конфеты не ел, поэтому просто сунул в карман да пошел догонять Шмеля.

— Блин, я полчаса причесывался перед зеркалом!

Дима покосился на Тому, та уже благополучно надевала пилотку на следующего пионера. Тут же снял ее и сунул в карман.

— Гля, Мих, нормально волосы уложены?

— Тип-топ, — я показал большой палец.

— Фу-у-ух!

Дискотека проходила на большой круглой танцплощадке открытого типа. Пол из мрамора залитого бетоном. Со сцены-веранды звучал свеженький хит:

Не надо печалиться —

Вся жизнь впереди.

Вся жизнь впереди, —

Надейся и жди!

К мощным колонкам и катушечному магнитофону были подведены провода, тянущиеся через всю сцену к небольшой стеклянной хибарке, которую все называли «штабом». Рядом с ней, опершись о стену, стоял директор. Поглядывал на происходящее немного с ленцой, будто отбывал принудку.

Девочки одели свои лучшие вещи — платьишки и юбчонки по колено. Пацаны по большей части пришли в том, в чем были на ужине — футболки, те же шорты. Но были и такие как Шмель, готовившиеся к дискотеке со всей основательностью. Я принаряжаться не стал — надел свои адидасовские штаны и футболку. Удобно, если что… Ведь чуйка уже подсказывала, что дискотека станет временем не только для танцев. Поэтому капа лежала в кармане штанов, дожидаясь своего часа.

Женихом на выданье меня было сложно назвать, но несколько раз я поймал на себе взгляды девчат-гимнасток. В их глазах я немножечко вырос, когда проявил себя в «городках». Я улыбался в ответ, особо не задерживая взгляд. Так-то я хоть и в молодом теле, но рано еще думать о серьезности любовных похождений, да ещё с девочками. Вот если с Аллочкой… но тут, блин, точно рано! Жаль…

Я осекся, поймав на себе взгляд Яны. Было несложно догадаться, что на талантливую гимнастку имел виды Лева. По крайней мере, прямо сейчас он стоял напротив нее и что-то увлеченно рассказывал. А когда она не ответила на вопрос, боксер повернулся туда, куда смотрела девчонка. Ну и увидел мою довольную, улыбающуюся рожу.

— К-козел… — этих слов я не слышал, но легко считал с губ Льва.

Его перекосило. Похоже что ждать отбоя никто не собирался. Поиграв со мной в гляделки, Лева задержал Яну, которая убрала его руку со своего плеча. А меня поторопил Шмель.

— Пошли, чего встал! На Янку засматриваешься? Не по Сеньке шляпка! Она — звезда! Да за ней все пацаны бегают. Перед лагерем получила приглашение на Спартакиаду, прикинь.

Мы зашли на площадку, где уже вовсю танцевал народ.

— Блин, могли бы че-нить нормальное поставить, — продолжил возмущаться Шмель.

— Нормальное — это что? — уточнил я.

— «Ава», например, — буркнул Шмель и смерил меня снисходительным взглядом. — Мих, ты вообще хоть что-нибудь кроме Пугачевой или Лещенко слушал? Многое потерял!

Я промолчал, лишь вздохнул, вспомнив что в прошлой жизни у меня была целая коллекция дисков Лед Зеппелин, Скорпионс и Металлики. Хотя последняя сейчас еще даже не возникла. Джеймс Хетфилд еще сам ходит в школу где-то в далекой Америке.

— Ты про Аббу? — переспросил я.

— Э… — замялся Шмель, так что стало понятно, что на самом деле ни в какой «нормальной» музыке он не разбирается. Ну и мигом переключил тему, не желая попадать впросак. — Гля, как Сеня вырядился!

Я обернулся и невольно улыбнулся. Сеня напялил на себя модную рубашку с длинным воротником. Мало того, что рубашка была вправлена в обыкновенные шорты и не сочеталась с резиновыми сланцами через палец, так еще была маловата по размеру. Было видно, что Сеня старательно втягивает живот, чтоб не дай бог пуговицы рубашки не отлетели. Ничего, мода требует жертв. А рубашкой Сеня явно гордился. Завидев нас, помахал рукой и пошел навстречу.

— Ничосе ты нарядился! — завистливо протянул Шмель.

— А то! — ухмыльнулся Сеня.

— Дашь погонять?

— Не твой размерчик, Шмель.

Большинство пришедших на дискотеку просто стояли по периметру танцплощадки, глядя по сторонам и мялись, скрывая стеснение. Все ждали, когда кто-то из ребят начнет танцевать первым. И эту роль взял на себя Шмель, парень оказался отнюдь не робкого десятка.

— Ну че стоим, — он захлопал в ладоши и начал двигаться.

Причем танцевал он весьма необычно для середины семидесятых. Я даже тихонько присвистнул, глядя, как он расставил ноги, и принялся крутить туда-сюда руками, как на шарнирах.

— Ого, круто!

Соображает все же. До советских дискотек «стиль робота» добрался только после Олимпиады, а Шмель уже сейчас вполне себе неплохо танцевал, принося на танцпол глоток свежего воздуха. Видимо, родители у него, несмотря на железный занавес, тащили домой «запрещенку», оттуда пацан и нахватался.

Понятно, что танец не остался незамеченным, вокруг нас начал толпиться народ. Многие вовсе стали повторять движения. Я улыбался, из динамиков допевали свою «Не надо печалиться» «Самоцветы», и «робот» выглядел особенно забавно. Танец увидела Тома, и я уже думал, что она быстро закроет лавочку, но нет. Она похмурилась для виду и пошла заниматься своими делами, которых у любой вожатой вечно невпроворот. Директору же вовсе было все равно, он периодически тягал из кармана небольшую металлическую фляжку и хорошенечко к ней прикладывался.

Тренера тем более задерживаться на дискотеке не собирались. Всей гурьбой (включая подвыпившего директора) пошли в «штаб». Вся ответственность осталась на плечах Тамары, чему она с ее гиперактивностью, кажется, была только рада.

Меж тем, на танцпол пришли Марат и Шпала, этой парочке дискотека особо не тарахтела, но была у них своя цель. Они, видимо, науськанные Львом, косились на меня, будто хищники, поджидающие дичь в засаде. Куда-то запропастился сам Лев, причем вместе с Яной. Скорее всего, отошли на перекур, ну или заодно выяснить отношения. Наверное, боксеру не понравилось, что его дама сердца поглядывала на меня.

— Сень, а Сень, — позвал я толстяка, державшегося в паре метров от меня в подобии танца с полузакрытыми глазами. — Эй! Оглох?

— Ась? Ты меня? — он открыл глаза, остановился, смахивая выступившую на лбу испарину.

С таким лишним весом любые движения не в радость.

— Подойди-ка, — повелительно сказал я.

Дождавшись, пока Сеня подойдет, я продолжил:

— В курсе, куда пацаны ходят на перекур? — я кивнул на удаляющихся Шпалу и Марата.

— А тебе зачем? Ты ж не куришь! — удивился Сеня.

— Кто не курит и не пьет, тот не дышит и не бьет, — вспомнилась старая боксерская поговорка.

Я потянулся к карману, в котором лежала капа, пощупал ее. Сеня странно на меня покосился.

— Ты порой такое скажешь, что глаза на лоб лезут.

Наверное, из уст пацана всё это звучало действительно странно, но что уж теперь, слово не воробей.

— Да это так, тут услышал, там. Вот и пригодилось к слову. Так ты про курилку знаешь или у другого спросить? — я вернул разговор в нужное русло.

— Когда сюда шёл, видел, дымили у столовой, — признался Сеня.

— Ясно, — задумчиво протянул я. — Не в службу, а в дружбу, сходи в корпус, там у меня перчатки лежат.

— Какие ещё перчатки? Ты замёрз?

— Боксерские.

Сеня, конечно, и так догадывался, какие, но теперь окончательно переменился в лице и даже чуть не попятился.

— Э… зачем тебе сейчас боксерские перчатки, ты че?

Сеня все еще пытался втягивать пузо, но контролировать все время живот получалось слабо, потому рубашка незаметно вылезла из шорт и торчала дыбом, как навес над животом.

— Надо, Сеня, надо… — хмыкнул я.

— Ладно… — коротко кивнул толстяк, поправил рубашку. — Мне что за это будет?

Я достал конфетку, полученную от Тамары.

— Держи.

— Одну всего? — заныл Сеня.

— Как знаешь, могу Шмеля попросить….

Сеня помялся для виду, переступил с ноги на ногу. И наконец выхватил конфету.

— Добря! Схожу.

Я среагировал на необычное слово:

— Сенька, ты белорус?

— Минск! Беларусия, — гордо сообщил толстяк.

Ну и, не откладывая дело в долгий ящик, раскрыл фантик и сунул конфету в рот. Начал с довольным видом жевать, а перед тем как пойти в корпус, прищурившись, спросил:

— Ты че, махаться с Львом прямо на дискотеке собрался? Ну ты, Миха, отбитый!

Кажется, первый испуг у него уже прошёл. Я в ответ только загадочно улыбнулся. И не в первый раз поймал себя на мысли, что лицо Сени кажется отдаленно знакомым. Может, действительно на Алена Делона похож? Ха!

Самоцветы сменились Леонтьевым, а тот Аллой Пугачевой. Когда заиграл «Арлекино», девчонки озорно захлопали. Я испытывал смешанные чувства. С одной стороны, в середине семидесятых эта песня гремела суперхитом. С другой стороны, я знал, кто ее поет, и от услышанного были несколько иные впечатления, чем раньше.

Ну а потом Тамара, почему-то временно выступавшая диджеем дискотеки, врубила супер-популярного Антонова. Приятный голос молодого артиста затянул: «… для меня нет тебя прекра-а-а-асней», объявляя начало медленному танцу.

Что такое медленный танец на дискотеке — рассказывать никому особо не нужно. Самая долгожданная часть, причем неважно — четырнадцать тебе, тридцать или шестьдесят. Парни тут же разбрелись по площадке, приглашая девчонок на медляк. Те смущались, краснели, но ждали приглашения и с удовольствием его принимали. Правда, гимнасток на всех хватало, но тот же Шмель быстро подсуетился и уже кружил в медленном танце с одной из девчонок. Со свойственной ему беспардонностью что-то нашептывал девчонке на ухо. Та хихикала ему в плечо.

Мне пары не досталось, да я особо и не искал. Потому решил, что просто потанцую, сунув руки в карманы спортивных штанов и медленно покачиваясь из стороны в сторону. Но «неприятности» настигли меня сами.

— Пригласишь меня на танец?

Передо мной выросла гимнастка с густой чёлкой чёрных волос и симпатичным личиком. Может, показалось, но после разговора с Левой она выглядела подавленной. Вообще-то она была настолько мелкой, что тому же Льву была по грудь. Ну а мы оказались почти одинакового роста.

— Кавалер не будет против? — уточнил я.

— Лева? Пф… — объяснять дальше она не стала.

Я пожал плечами, а через несколько секунд мы уже кружились в танце. Танцевать я умел, а сама девчонка была гибкой, подвижной, все же гимнастка, потому танец получался ничего так. Я прекрасно понимал, что Яна этим танцем хочет зацепить именно Льва, и наверняка даже испытывает к нему какие-то чувства. Но, положа руку на сердце, я преследовал примерно те же самые цели. Не скажу, что девчонка мне не нравилась, но прежде всего мне импонировали устремившиеся на нас взгляды ребят. Все прекрасно знали, «чья» Яна и чем это для меня обернется…

Кстати, обо Льве, я краем глаза заметил, как Шпала и Марат подошли к какому-то пионеру. Шпала начал ему что-то говорить, а когда паренек посмотрел на него, как на идиота, сунул незаметный, но чувствительный боковой по печени. Видимо, чтобы пионер оказался сговорчивее.

Сработало.

Пацаненок, кстати, из моего отряда, подошел к Тамаре, стоящей у магнитофона, и что-то начал энергично объяснять, тыкая в сторону корпуса. Та покивала, насторожилась, посмотрела на «штаб», но потом вздохнула и пошла.

— А ты правда шахматист? Наверное ты такой умный, — отвлекла меня от наблюдений Яна.

Я собирался ответить, что никакой я не шахматист, а просто «на кружок ходил» (отвечать про вопросы о шахматах не хотелось), но сделать мне этого не дали. Разъяренный Лев растолкал танцующих и попытался схватить меня за шиворот.

Реакция не подвела, я вывернулся, отстраняя девчонку о нас подальше. Брюнетка отскочила в сторону.

— А ну пойдем, — прорычал Лев.

— До отбоя не терпится? — я на всякий пожарный сделал пару шагов назад, чтобы в случае его атаки успеть среагировать.

— Сейчас!

Ну-у… может, в этом и была своя логика. Тамару отвлекал пионер, а у нас появилась шикарная возможность разобраться с налипшими друг на дружку претензиями.

— Пошли, — согласился я.

Антонов продолжал петь из динамика: «Но я верю, что день настанет, И в глазах твоих лёд растает…». Однако вокруг не осталось ни одного танцующего.

Толпа тотчас расступилась, пропуская нас к месту, где должна была случиться драка. Оставаться на дискотеке никто уже не собирался, все пионеры, поняв, что к чему, двинулись за нами следом. Представляю, что испытает Тома, когда вернется…

Лев шел решительно, я за ним. Мы подошли к столовой, где в это время не было ни души. Я вытащил капу, сжал в кулаке. Старался вдыхать глубоко через нос и медленно выдыхать. Настраивался на бой, как в старые добрые. И Сеня еще куда-то запропастился с перчатками. А теперь вовсе вернется на дискотеку, а там — никого.

Лев, красный, как спелый помидор, остановился. Шпала лыбился и что-то шептал ему на ухо. Марат послал какого-то паренька встать на шухере, чтобы сообщить на случай, если придет кто из взрослых.

— Как вас бить-то, по одному или всех сразу? — я оглядел непутевую компашку.

Те растянули на лицах многообещающие ухмылки.

— Я первый! — Лев оттолкнул Шпалу и двинулся на меня.

— Мне оставь, не вырубай! — выдал Марат.

Нас тотчас окружил народ, всем было интересно поглазеть, как будут избивать шахматиста. Я же думал о том, как растянуть чуточку время и дождаться перчаток. Бить голым кулаком не хотелось. Во-первых, я взрослый мужик и детей так-то не бью. Во-вторых, если я «про спорт», то надо поберечь руки, на голых кулаках, когда кость в кость, очень легко получить травму. Ну и в-третьих, совсем не хотелось что-нибудь Льву ненароком сломать, правда, уж очень он напрашивался получить хороших тумаков.

И Сеня не подвел. Он протиснулся внутрь круга, сообразив, куда все исчезли с танцпола.

— Перчатки, Мих!

Запыханный толстяк вручил мне перчатки и тут же растворился в круге зрителей.

— Чтобы тебя ненароком не зашибить, — улыбнулся я, произнеся это достаточно громко, чтобы услышали присутствующие.

Лев выпучил глаза, опешив, но надеть перчатки мне всё-таки дал. Ухмыляясь, подождал, пока я натяну их на руки с помощью Шмеля (он завязал шнуровку).

И да, в-четвертых, что, пожалуй, самое главное… когда ты дерешься на голых кулаках, любая контактная защита (кроме уклонов и нырков) заканчивается ой как плохо. А вот за счет боксерских перчаток ты очень даже хорошо перекрываешься, и по тебе куда сложнее плотно попасть.

На это и делался мой рассчет.

Глава 14

Ну, погнали наши городских.

— До первой крови! — Шпала запоздало объявил «пацанские» правила.

— А это как получится, — пробурчал с гаденькой улыбкой Лев.

— Лежачего не бьем, а если хочешь сдаться — стучи! — вставил кто-то веское слово.

Последнее было милостиво адресовано мне. Никто даже не допускал исход, при котором я одолею эту тройную гору мышц.

— Ага! Сначала я ему по башке постучу! — Лев отодвинул Шпалу, чтобы ничто наконец не мешало драке.

Понятно, что никакого спортивного начала Лев в нашем бою не видел. Потому он даже не удосужился встать в нормальную стойку. Конечно, на фига? Шахматист против боксера — все равно что мопс против крокодила. Так, поднял руки проформы ради и попер на меня словно локомотив. Головой вперёд — неосмотрительно. Тактики никакой, если не считать оголтелого желания срубить меня с одного удара и втоптать в землю катком. Но обломается пионер…

— Размажь его!

— Мочи!

Публика перевозбудилась. Что нужно народу? Хлеба и зрелищ! На ужин все плотно поели, а вот зрелище легкомысленно обещал дать Лев.

В прежней форме я усадил бы его на пятую точку первым же встречным ударом, благо дыры между его кулаками были километровыми, хоть фигуристку в выбросе кидай. Плюс опущенное плечо, и печень на обозрении, как на выставке Ван Гога.

Но тогда — это не сейчас. А сейчас — это здесь… Я хорошо понимал, что в перчатках, формально десятиунциевых (а по факту — там, где ударная поверхность, почти нет набивки), у меня не хватит мощи решить вопрос разовым ударом. Лев поднимется, соберется в кучу, уже без понтов будет нападать и технику подключит, и тогда мне точно несдобровать.

Выход был один. Я высоко поднял руки, поставил на место локти и плечи, полностью перекрывшись от голых кулаков соперника. Ну и для верности согнулся бубликом. Главное натиск первый сдержать, а дальше — есть мысля!

Первый же мощный удар прилетел в перчатку, меня болтануло, как неваляшку, но упасть не дал второй удар, который меня в полете подобрал и выровнял. Лев лупил со всей дури, отводя руки и вкладывал всю силу и свою массу в каждый удар.

Я слышал его по-настоящему львиное рычание на каждом выдохе. Парень разъярился не на шутку. Лупил будто в последний раз в жизни…

Я выстоял, но пришлось тяжко. Стартовым натиском он заставил меня дезориентироваться и искать пятый угол. Я несколько раз натыкался на толпу пионеров, но дети — они куда кровожадней взрослых, поэтому меня плотно взяли в кольцо.

Большие перчатки помогали хорошо защищаться и, как перчатки инфилдера, ловили кулаки Левы, будто бейсбольный мяч.

— Получай, козел! — шипел Лев, взвинчивая темп. — Ты не знаешь, с кем связался!

Мне только этого и было надо. Не знаю, сколько придется отлеживаться после такой трепки и во что превратятся мои руки, но я вполне осознанно принимал весь урон из глухого блока. И чем сильнее были удары Льва, тем ближе я оказывался к поставленной цели. Прилетало настолько сильно, что несколько раз пришлось поднять колени для защиты, не по правилам — да, но хотелось хоть как-то смягчить удары.

Не знаю, сколько продолжался натиск, но после очередного сумасшедшего свинга меня бросило на землю. Я больно ударился локтем, прикусил капу.

— Первая кровь! Первая кровь!

Шпала втиснулся между нами, оттеснив Льва.

— Все, сдаешься? — Шпала вылупился на меня.

Я молча помотал головой. Еще чего не хватало. Я пока даже не начинал. Тогда Шпала решил, что хочет получить свою минутку славы, и возомнил себя рефери:

— Раз, два, три!.

Он начал отсчитывать мне нокдаун с настолько невозмутимым выражением лица, что позавидовал бы Миллс Лейн. Лева пренебрежительно и победоносно хмыкнул и отошел на несколько шагов, видимо, посчитав, что со мной все кончено. Продолжить у шахматиста, конечно, не хватит духу, ни сил.

Как бы не так, я пользовался моментом и несколько секунд сидел на земле, приходя в себя. Голова не плыла, он ни разу не попал вчистую (иначе я бы не сидел, а лежал), но передышка определенно требовалась. Я коснулся перчаткой лица и увидел, что, несмотря на защиту, у меня течет кровь носом. Но главное, что и у Льва легкие оказались отнюдь не без размера. Он переминался с ноги на ногу, опустив руки, а грудь быстро вздымалась вверх-вниз. Ага… Для него это был тревожный сигнал.

— Семь! — выдал Шпала.

Пора подниматься. Я гулко выдохнул и встал, занимая боевую стойку. Лев, на лице которого не было ни одной царапины, только что тяжело дышавший, широко раскрыв рот, теперь выпучил глаза. Да, братец, мы тоже не пальцем деланы. До тебя это чуть позже дойдет.

Болельщики взорвались одобрительным улюлюканьем. Так всегда бывало, когда явный фаворит начинает продувать темной лошадке. И тем самым забирает на себя симпатии зрителя. Плавали — знаем. Льву такое явно не понравилось, лицо его перекосилось в недовольной гримасе. Отчего и дыхание го еще больше сбилось.

— Точно махаться хочешь? — глядя на меня, уточнил Шпала.

Этот ещё не дал эмоциям полностью увлечь себя и смотрел на всё более или менее трезво — сообразно своим компетенциям.

— Продолжаем, — отрезал я, поднимая перчатки выше.

— Бокс! — Шпала разрезал воздух ладонью сверху вниз и спешно отошел с «линии боевого соприкосновения».

Энтузиазма у Льва чуть поубавилось. Но ударять в грязь лицом боксер совершенно не хотел. Собственная крутость, о которой в лагере едва ли не легенды слагали, вынудила его вновь пойти вперед с открытым забралом. Дыр в его обороне появилось еще больше, но я не спешил ими пользоваться — рано! Как бы ни хотелось, тут надо чуточку подождать.

И если в первой атаке Лев выжигал поле боя напалмом, то на этот раз количество ударов снизилось, скорость тоже заметно упала. Хотя свинги по-прежнему доносили чувствительный урон. И от каждого такого удара приходилось всем телом вздрагивать.

Я стискивал зубами капу и продолжал терпеть натиск.

— Ты… драться… собираешься⁈ — прошипел Лев между ударами.

— Так ты начинай! — ответил я через перчатки.

Слова еще больше взъярили соперника, и он кинулся на решительный штурм.

Ставка сработала. Я правильно предположил, что курение втихаря не доведёт пацана ни до чего хорошего, кроме проблем с дыхалкой. И бежал он на меня, уже вывалив язык едва ли не на плечо.

Шаг за левую ногу.

И! Удар!

Хук жестко влетел Льву в солнышко. Его проняло знатно, причем тряхнуло с головы до пяток. Дыхание, без того сбитое, помахало рукой. Как рыбу, выброшенную на берег, Льва согнуло, и он судорожно принялся хватать ртом воздух.

Шаг за правую ногу Р-араз! И я хлестко пробил ему по печени. Он попытался отмахнуться, снова со всей дури запустил свинг, но тут я отскочил.

У Марата и Шпалы глаза полезли на лоб. Руки у меня были отбиты, но чтобы Лев завалился на землю, сейчас достаточно было небольшого тычка передней рукой.

Я двинулся на него, готовя двойку…

Ошеломленный противник на миг попытался уйти в глухую оборону. а мне уж силы экономить не надо. Сейчас или никогда. Первый джеб примечатал его в челюсть, второй кулак выстрелил следом за долю секунды.

Лев почти упал, но оперся на руки болельщиков. В его глазах мелькнул страх и недоумение. А в мой голове пульсировала лишь одна мысль — добить!

Теперь я ринулся вперед, а противник собрал все силы и…

— Вы что творите! А ну прекращайте!

В центр круга, работая локтями, словно смерч, влетела Тома. За ней — чуть подвыпивший директор. С ними же тренеры — по легкой атлетике, боксу и борьбе.

Эх… Не срослось.

Тома застыла между нами, поочередно смотря то на меня, то на Леву.

— Уводите детей, — распорядилась она, побледнев.

Савелий Иннокентьевич мигом протрезвел, смекнул, видимо, что пока он забавлялся с алкоголем, запахло жареным.

— Это что здесь такое? Немедленно идите по палатам! — он закашлялся в кулак, видно слишком громко выкрикнул и его голос выпустил «петуха».

Воробьев без лишних разговоров подошел ко Льву и отвесил ему подзатыльник. Лев, который никак не мог отойти от последних и единственных моих ударов, втянул голову в плечи. Зыркнул на меня исподлобья и, развернувшись, зашагал в сторону корпуса. Руки у него оказались разбиты — на костяшках кровь, причем не только моя. Воробьев смерил меня строгим взглядом, в котором промелькнул секундный интерес. Шпала и Марат тоже смотрели на меня — и теперь уже совершенно по-новому. Видимо, не могли понять, что это такое только что произошло и какого фига их друган чуть вдруг поплыл.

— Миша, Мишенька… — ко мне подбежала Тамара. — Господи, у него кровь! Его избили!

— Я в порядке, — буркнул я, да только кто бы меня слушал.

Старшая пионервожатая энергично замахала руками у своего лица, как веером. Свежий воздух был ей необходим, чтобы не грохнуться в обморок. Да и вечером в лагере была знатная духота, что тоже, кстати, пошло мне только на руку.

— Чего вы стоите, ему надо срочно в больницу! Безобразие! Вы что натвориил? Надо вызвать скорую!

Ко мне подошел тренер по легкой атлетике, взял меня за плечи, заглянул в глаза.

— Живой, шахматист? — спросил Роман Альбертович.

Я отрывисто кивнул. Тренер осмотрел мои повреждения и хлопнул по плечу. Потом повернулся к вожатой и поймал её взгляд.

— Тома, успокойся, ничего смертельного. Так, ссадины. Алла помажет зеленкой, и завтра-послезавтра будет как огурчик. Тут ничего серьезного. Да, Миш?

— Со мной порядок, — повторил я. — Зеленка поможет. Жарко просто. Водички бы.

— Да он же…

— Тома никакой больницы не надо, — повторил Роман. — К Алле я его отведу прямо сейчас. Она сегодня ночует в лагере, посмотрит.

— П-ф… — выдохнула Тамара, только сейчас беря себя в руки. — Сегодня же требую собрать всех виновных, я им устрою! Я им покажу, как бои устраивать! Я в гороно сообщу!

— А вот этого не надо, подхватил девушку под локоток директор, — соберем, Тамара Ипполитовна всех причастных, накажем,, — директор было сунул руку за фляжкой, но опомнившись, передумал. — Нам такая слава ни к чему. Ничего же не случилось… Никто не травмировался, а вы знаете как там все раздуют? Хотитет весь педсостав под монастырь подвести? Своими силами справимся…

Директор мигом сообразил, как разрулить ситуацию, не зря он директор, хоть и пьяненький.

— Вы у меня на учет в детскую комнату милиции встанете, — погрозила Тома вслед уходящим Леве, Шпале и Марату. — Я все вашим родителям расскажу!

Она быстро сообразила, умерила молодой пыл и приняла условия директора и просто продолжала высказывать свое негодование.

Вряд ли эта троица слышала ее слова, потому что старшая пионервожатая сорвала голос, и свои угрозы теперь шептала.

Другие ребята тоже начали бочком-бочком да «по завалинкам» расходиться. Никому не хотелось попасть под горячую руку Тамаре. Они украдкой поглядывали на меня, и в их взглядах уже не читалась та жалость к смертнику, которая была в начале. У некоторых в глазах я прочитал явное восхищение. Может, показалось, а может и нет. Большинство школьников так и не поняли, что произошло. Лупил, лупил меня бугай, а потом бац! И напоролся на мою перчатку прямо своим солнышком. Конечно,случайно, а как же еще? Ведь не может же шахматист супротив самого Льва устоять. И после в конце схватки шахматисту повезло маленечко. Замахал он руками невпопад и случайно, конечно же, Леве в корпус и в жбан зарядил. А потом на самом интересном месте все прервалось вдруг — прилетела фурия. Тамара то бишь.

Ага… Пусть так и думают. Мне пока отсвечивать своими навыками ни к чему. Я все-таки пионер, а не пенсионер… Чувствую пока здесь себя, как в гостях татарин.

Что касается медпункта, показаться там все же следовало. Хотя бы для виду. Любой «битый» мальчик в пионерлагере обязан выполнять такие прихоти педагогов, как поход в медпункт…

Роман коснулся моего локтя.

— Пойдем. Перчатки-то снять сможешь или помочь?

— Смогу, — кивнул я потянув шнуровку зубами уже намеревался их ловко снять, но тут же опомнился, что сноровку боксерскую на глазах у взрослых проявлять не стоит…

А нет, не получается что-то, — сквасил я невинную мину, будто не справившись с перчатками… — Помогите Роман, пожалуйста.

Легкоатлет помог мне стянуть перчатки и даже не обратил внимание, что назвал я его без отчества. Видимо и некоторое уважение ко мне в этот момент передалось и взрослым. И они сейчас, пусть и ненадолго, воспринимали педагоги и тренера меня, как равного. Эх… Знали бы вы товарищи комсомольцы, сколько на самом деле мне годков. Как пел Вахтанг, мои года, мое богатство. Вот уж не знал, что это действительно так окажется…Со мной…

Роман задумчиво, скребя затылок одной рукой, а другой держа перчатки, пошел к «штабу». Драка дракой, а следовало закрывать дискотеку.

Я прекрасно понимал, что для всех, как тренеров, так и директора, все обошлось. У вот, есть такое подозрение, что не просто так они здесь очутились. Все таки о поединке знал тренер по боксу. Не удивлюсь, что он наблюдал за нами все это время, и в минуту «икс» все прекратил, чтобы не доводить до серьезных последствий. Хотя я то работал в перчатках, и серьезные травмы Льву не грозили. Так… Головой бы поплыл. Ладно, что уж теперь. Самое главное, что мой план удался. Но счеты с врагом еще не свел… Но тем интереснее жизнь — когда все спокойно и меланхолично, любой биологический организм деградирует. Нет развития…. Человек на то и человек, что постоянно боролся и выживал…

Вспомнилось вдруг современное поколение зумеров-блогеров. Любят они тепличные условия. Эх, не знаю, что дальше будет со страной и генофондом… а пока в этой стране с молодежью полный порядок. Надеюсь, это не мои старческие воспоминания, а действительно так. Что ж посмотрим…

А инцидент сегодняшний всяко попытаются замять. Если ни у кого нет серьезных повреждений (а у нас точно их нет), то куда проще забыть ЧП и не вспоминать, как давешний сон. Ни директору, ни старшей пионервожатой совершенно не нужно такое пятно в трудовой деятельности. А то ведь можно и директором перестать быть… и проблемы по партийной или комсомольской линии начнутся.

— Что, идем, драчун?

Рома сунул руки в карманы своих спортивных штанов и пошел в сторону медпункта. Я поплелся следом, шмыгая расквашенным носом. Прямого попадания по мне ни разу не было. Но несколько раз перчатки отпружинивали после удара, попадали в нос и некоторый урон все же имелся.

Но, говоря откровенно, я думал, что последствия будут немного серьезнее разбитых носа, губы и ссадин с тумаками. И то опыт. Заодно пойму, сколько времени понадобится организму на восстановление. Я почему-то называл себя организмом. Тьфу ты блин! Какой нахрен организм⁈ Это теперь я! Надо привыкать. Просто не освоил и не обкатал еще новую оболочку, вот и мыслю, как… Как пенсик. Нет… Определенно я уже чувствовал изменения не только физические, но и, что называется, в голове. Мысли роились и упорядочивались со скоростью звука. И это гуд! Вот что значит полноценное подростковое кровоснабжение головного мозга. Горы хочется свернуть и самое главное, кажется, что смогу…

Но справедливости ради,замечу, что в прошлой жизни в молодости на подобные повреждения я даже внимания бы не обратил. Все заживало, как на собаке. Как будет здесь — поглядим. Надеюсь, тоже «собакой» буду…

— Как вас угораздило то сцепиться? — спросил Рома, не слишком серьёзно, не наседая, но тоном умудрённого жизнью старшего товарища.

— Махаться предложили. Я и пошел, — я пожал плечами, показывая, что не готов рассказывать подробности.

До разбора полетов от старшей пионервожатой мне ещё следовало придумать легенду. В идеале, конечно, надо, чтобы всю гоп-компанию выперли из лагеря, и я забыл бы о них, но это вряд ли выгорит. Да и, честно говоря, не хотелось ломать ребятам жизнь (неизвестно,какие последствия их ждут после исключения из спортивных отрядов), да и ничего такого, за что должны лететь шапки, они не сделали. Хотя отнюдь не уверен, что полученный сегодня Львом отрезвляющий пендель сработает. Наверняка чуть очухается — и заново полезет в конфликт. И с Маратом ситуация та же самая. Что ж… Будем готовиться. Не мы такие, жизнь такая…

Пока мы шли в медпункт, тренер еще несколько раз на меня внимательно посмотрел. Видимо, размышлял — надо ли все же вести меня в город, в больницу. Я каждый раз ловил его взгляд, улыбался и кивал, что, мол, все в порядке.

— Мужиком растешь, — наконец, резюмировал он.

Мы подошли к медпункту. Алла, конечно, нашего визита не ждала. Медпункт был закрыт, свет в окнах не горел, но тренер, видимо, знавший чуть больше моего, всё равно трижды постучал в дверь.

— Открывай, сова, медведь пришел, — заявил Роман и добавил: — Я не один. Привел тебе партизана.

— Минуточку. Буквально одну минутку, — послышался голос Аллы.

Действительно не более чем через минуту дверь открылась. Алла была в макияже (это я сразу заметил, ведь такой я видел ее впервые) и одета в нарядное, чуть ли не вечернее платье. Видно, у них с тренером на сегодня намечалось романтическое свидание, что-то вроде ужина при свечах. И я со своими разборками нарушил парочке планы. Ну ничего, ночь длинная, все у них впереди.

— Не хотел помешать, — все же заявил я, хитро улыбаясь.

— Что стряслось? — Алла пропустила слова мимо ушей и наморщила лоб.

— Раненого тебе привел, не пугайся только. Миха молоток, — пояснил тренер.

— Опять бандитская пуля? — Алла закатила глаза, было видно, что она серьёзно к этому относилось, и её это сердило. — Заходите, я осмотрю. Тома в курсе?

— А, — тренер отмахнулся, взглянул на меня и не стал развивать мысль, вернее, ее скорректировал: — Сейчас она в себя придет, и обещает всем разбор полетов с директором.

Он едва слышно вздохнул, только для Аллы — мол, вожатая в своём репертуаре. Похоже, что Тому недолюбливали не только пионеры, но и коллеги по цеху. Ну, скажем так, есть почему не быть от нее в восторге.

— Так что случилось-то? — повторила Алла.

— Бандитская пуля и есть, — отбрехался я.

— Да что-что, пацаны, где-то зацепились, что-то не поделили, как следствие — подрались, — буднично сообщил тренер.

Пока он рассказывал, что стряслось, а Алла натягивала халат, я прошел к столу и уселся. Вообще, надо бы сделать так, чтобы дорожка в медпункт не становилась протоптанной. Я тут во второй раз за столь короткое время, так и привычку недолго завести.

— Голову подними, — попросила снова появившаяся передо мной медичка, взяв меня за подбородок.

Я сделал как велели, терпеливо дождался, когда она закончит осмотр. А краем глаза даже заметил, что в окне медпункта мелькнула черная челка. Янка, значит, решила лично посмотреть, что стало с ее… заступником? Ну, можно и так сказать, только с поправкой, что это она конфликт усугубила. Я дождался, когда милое личико появится в окне в следующий раз, и тотчас девчонке подмигнул. Даже через окошко я видел, как на щеках Яны вспыхнул румянец, и она снова исчезла из поля зрения. Вообще, девчонка рискует, надо в палате давно быть, а то можно ненароком под горячую руку Томы попасть. А сейчас её злобить точно не стоит.

— Да, слава богу, что ничего серьезного тут нет, — резюмировала Алла, закончив осмотр.

Взяла пузырь со спиртом, плеснула на ватку. Запах разнёсся по медпункту.

— Сейчас пощиплет, но ты потерпи, пожалуйста.

— Угу.

Тренер, скрестив руки на груди и опершись спиной о стену, наблюдал за манипуляциями медработника. Алла делал все очень аккуратно, ну а я ни разу не пикнул. Было как-то раз, когда на соревнованиях в Средней Азии пришлось зашиваться на живую, вот там было больно, когда обезболивающего у местных кудесников медицины не оказалось. А тут так — комариный укусик и тот больнее.

Однако адреналин быстро опадал, тело начинало чувствовать боль. Ночка мне предстояла не самая сладкая, хорошо хоть, я сегодня выспался на день вперед.

Ну и мысли тоже упорядочивались. Я отчётливо понял, что мне не хватило буквально пары секунд, чтобы добить Льва. Любой мало-мальски акцентированный удар привел бы как минимум к нокдауну. Сильно я бить не могу, но умею подключать пятьдесят кило своей массы в удар. А это уже не слабо…

Вывод? Он сам по себе напрашивался. Подойди Лева к драке с головой на плечах, шансов бы у меня не было, не буду лукавить и переоценивать свои силы. Но по итогу я выжал из ситуации тот максимум, который только мог и на который расчитывал. И ребята в лагере стали смотреть на меня совершенно другими глазами. Да, не как на победителя, но как на человека, который не даст себя в обиду — это точно.

Репутацию хлюпика я сегодня с себя сбросил.

— Выпей, станет получше, — Алла протянула мне белую таблетку обезболивающего.

— Спасибо.

— Не тошнит? — методично продолжала она расспросы.

— Ни в одном глазу.

— Посмотри на палец, Миша.

Она вытянула указательный палец и поводила им у меня перед глазами. Я с совершенно безразличным выражением лица проследил за пальцем взглядом — ничего интересного. Никакого сотрясения у меня не было.

Закончив, Алла побросала использованные ватки в железный тазик.

— Вам как-то поговорить бы с детьми, они же друг друга поубивают. Нашли самого слабого…

Она не успела договорить, потому что на рабочем столе зазвонил телефон. Алла и тренер переглянулись. Она подошла к столу, сняла трубку.

— Да-да, они у меня. С Мишей ничего серьезного, нет-нет — никаких сотрясений.

Потом послушала, что ей скажут в ответ. Я безошибочно узнал из динамика голос Тамары. Впереди ожидает разбор полетов, и Тома не стала откладывать его в долгий ящик. Реакция Аллы это только подтвердила.

— Уже идут. Я закончила как раз,- и она положила трубку.

— Вот и поговорим видимо? — спросил тренер.

Алла кивнула и махнула рукой в сторону телефона.

— Все собрались в штабе! Ждут вас.

— Идем, шахматист, — тренер положил руку мне на плечо.

Я молча слез со стула, поблагодарил Аллу, и мы пошли на разбор полетов по горячим следам. Свои позиции здесь я укрепил, теперь их надо защитить.

Глава 15

Местом «экзекуции» выбрали лагерный «штаб» — ту самую застекленную халупу рядом со сценой. Туда и повел меня Роман. По пути мы прошли мимо сцены. последние события пронеслись очень быстро, что никто не успел убрать магнитофон и колонки, так что при желании дискотека могла продолжаться. Другой вопрос, что желающих не нашлось.

— Голова точно не кружится? — осведомился Роман, открывая дверь «штаба».

— Точнее некуда, — заверил я.

Внутри я первым делом огляделся. Освещение здесь было откровенно скверным. На потолке на проводе торчала лампочка без плафона, вокруг нее вились мотыльки. Скрипучий деревянный пол, пыль. Помещение больше похоже на сарай. «Штаб», очевидно, использовался как место хранения утвари. В углах на полу лежали провода, смотанные как попало. По квадратам без пыли было видно место, где стояли колонки и магнитофон — когда их принесут, то поставят ровнехонько сюда же. Здесь же еще хранились и флаги для утренней линейки и барабаны.

На стене висел портрет Ленина. Под ним, за массивным столом, на крепко сбитых табуретках сидели тренеры во главе с Савелием Иннокентьевичем.

— Пришли! — прокомментировала Тамара наше появление, скорчив недовольную гримасу.

Старшая пионервожатая, сцепив руки за спиной, мерила штаб шагами, готовясь к разносу. Лева тоже был тут — стоял в уголку, совершенно подавленный. Склонил голову на грудь, переступал с ноги на ногу. Ха! Прямо невинное дитя. Он всем своим видом показывал, что виноват и в содеянном кается. Когда я зашел, пацан даже голову не поднял. Хорошо понимал, что пахнет жареным. Ничего, пусть понервничает, это ему только на пользу пойдет.

Тома одарила меня таким взглядом, будто я во всей этой истории и есть главный зачинщик. Про мое самочувствие она даже не спросила, видно, успела разузнать через Аллу.

Роман Альбертович молча последовал к столу, но занимать стул не стал, по-пижонски уселся на столешнице, скрестив руки на груди.

— Явились, не запылились, — парировал, наконец, Роман и улыбнулся Томе.

На стене слева висело старенькое лопнувшое зеркало, в нем я увидел собственное отражение. В ноздре ватный тампон, губа вымазюкана зеленкой, на подбородке и лбу ссадины, начавшие запекаться. Хе, герой.

— Полюбуйтесь на него, — Тома всплеснула руками. — Вот к чему приводит разгильдяйство! И это в нашем замечательном лагере, в котором зарождаются свои традиции и чтут пионерские правила и принципы…

Он замолчала, поежилась и добавила уже чуть ли не шепотом и будто не нам, а некоторым избранным присутствующим:

— Такими темпами дети друг друга скоро вообще поубивают…

Директор, сидящий по центру стола, густо закашлялся. У Савелия Иннокентьевича была привычно красная рожа, на лбу блестели бисеринки пота. Занят он был тем, что нервно растирал колени, покачиваясь взад-вперед.

— Ну вы тоже, такое скажете, явно преувеличиваете и приукрашиваете…

Он захотел промочить горло и потянулся к стакану с чаем, что стоял на столе. Стакан был воткнут в металлический подстаканник, такой, как выдавали в поездах.

— Так, ну, раз мы, наконец, в полном сборе, — Тома обвела присутствующих взглядом, удовлетворенно кивнула. — Начнем!

Я заметил, что старшая пионервожатая то и дело чешет локти, где от переживаний, видимо, у нее уже появилась сыпь — красненькие точки и островки. Ну неудивительно, с такими-то детками, никаких нервов не хватит. Все тренера сидели с невеселыми лицами и не спешили ничего начинать, потому Тома взяла инициативу в свои руки. Вышла на середину «штаба» и по-деловому уперла руки в боки.

— Савелий Иннокентьевич, вам слово. Я смотрю, у нас здесь нет полного понимания, насколько серьезна ситуация!

— Может быть, вы начнёте, Тамара Ипполитна? — директор отставил чай, рука ег при этом дрожала. — У вас так хорошо получается… сделайте одолжение, голубушка? А мы с удовольствием послушаем.

— Обязательно расскажу!

Тома обошла стол, встала у стены, прямо под портретом Владимира Ильича, и скрестила руки на груди.

— Напомню, товарищи, у нас не простой пионерский лагерь, — заговорила она. — Мы удостоились великой чести и доверия собрать лучших юных спортсменов в наших стенах. Возможно, что кто-то из них удостоится еще большей чести в восьмидесятом году, и будет защищать цвет родного Советского флага…

Все присутствующие в «штабе» сидели с унылыми рожами и откровенно скучали, нетерпеливо ерзая на стульях. Роман вовсе демонстративно зевал. С ним-то понятно, у мужика были совсем другие планы на вечер.

— Коз-зел…

Я не сразу понял, что шипение, в котором я едва разобрал слова, донеслось со стороны Левы.

Я украдкой переглянулся с ним, пацан не поднял глаз, но мой взгляд на себе почувствовал. Напрягся, украдкой поднял голову, и вся его обреченность мигом растворилась. Глаза совсем не по-доброму блеснули. Ну, всё ясно.

Кто бы сомневался, что гримаса осознания и раскаяния — напускная. Будь его воля, и он бы закончил начатое здесь и сейчас. Но поздно пить Боржоми… Шанс у него имелся, и он его благополучно профукал.

— Заткнись, — буркнул я в ответ, тоже едва слышно.

— Кхм-кхе, — Григорий Семенович заметил наши переглядывания и прокашлялся в кулак.

Дал понять, что внимательно за нами наблюдает — но не привлёк к делу Тому. Я тотчас отвернулся от Льва, и тот снова нацепил на себя маску агнеца.

Роман воспринял кашель Григория Семеновича по-своему, со вздохом оторвал зад от столешницы и потер ладони.

— Тамара, душенька…

— Тамара Ипполитовна, попрошу! — автоматически поправила старшая пионервожатая, несколько смутившись от того, что Роман сбил ее с витиеватой мысли.

Но вот Рому было не сбить.

— Да-да, так вот, Том, можно как-то ближе к делу? Сами говорите, что у нас лагерь спортивный, а это значит, что не только у ребят должен быть режим, но, в идеале, и у их тренеров. Напомню, нам завтра вставать в шесть утра. Не выспимся — и проведем тренировки из рук вон плохо. Мы ведь этого не хотим?

— Роман Альбертович, вообще-то я не просто так рассказываю, а про основы основ патриотического воспитания! — искренне возмутилась Тома.

Удивительная девушка. Я задумался, надолго ли хватит её пыла и веры? Наверное, ещё надолго.

— Да-да, прошу прощения, — Роман пожал плечами и со вздохом присел обратно на столешницу. — Продолжайте, прошу простить за нетерпение.

Тренер по легкой атлетике снова демонстративно зевнул. Ну не удивительно, будь я на его месте, то вовсе не реагировал бы так спокойно. Учитывая, что в медпункте Рому ждет Аллочка в интересном таком платьишке.

— Я… э… закончила уже, — фыркнула старшая пионервожатая, окончательно сбившись с мысли.

— В таком случае перейдем к непосредственной повестке нашего собрания, — пришел на выручку директор. — Предлагаю не откладывать и принять ответственное решение.

— Обязательно! — выдохнула Тамара и уставилась на тренера по боксу Воробьева. — Вы, Григорий Семенович, учите детей такому замечательному виду спорта, как бокс! Вот скажите, в боксе, насколько мне известно, существуют весовые категории?

Она сделала паузу, видимо, давая тренеру возможность ответить, но тот благоразумно промолчал. Смекнул, куда Тома клонит.

— Тогда скажите, наши пионеры разве находятся в одной весовой категории? Как вы не уследили, что такой большой спортсмен лупит маленького! Какой пример ваши боксеры подают остальным? Почему у борцов Дзерона Карапетовича железная дисциплина?

Насчет железной — поспорю. Марат, активный участник гоп-компании, как раз был борцом. Но Тома заводилась с пол-оборота, выпучивала глаза и перла, как танк. По-хорошему такие разборы, на которые она, кстати, имела полное право, должны были проводиться с глазу на глаз. Либо, по крайней мере, без сопливых свидетелей в нашем с Левой лице.

Вот и сейчас на лице последнего потихоньку расцветала ухмылка.

Директор, понимая, что Тома перегибает палку, вытащил носовой платок и принялся промакивать испарину со лба:

— Тамара Ипполитовна, давайте мы это потом обсудим, очень вас прошу. Георгий Семенович переживает не меньше вашего, как и мы…

— Савелий Иннокентьевич, — перебил директора старый тренер. — Товарищ старшая пионервожатая права. Каждый должен начать с себя. Когда все как один, тогда и дисциплина железная.

— Вообще-то неплохо будет понять, как вместо дискотеки дети очутились за столовой… — ввернул Роман.

Тома стала пунцовой, укол прочувствовала и сунула руку в карман. Оттуда появился сложенный вчетверо листок. Поняв, что Воробьева нахрапом не взять, старшая пионервожатая нашла себе новую жертву.

— Значит, так, товарищи, я все записала! — голос её зазвенел по-новому. — Завтра же позвоню родителям нашего хулигана по месту работы и расскажу, как они воспитали свое чадо. И не посмотрю на то, что мальчик перворазрядник. А еще я позвоню в инспекцию по делам несовершеннолетних, чтобы с хулиганом провели воспитательную беседу и, возможно, рассмотрели вопрос постановки на учет в детскую комнату милиции. Лев Игоревич, вы хоть понимаете, что своими действиями вы могли покалечить Михаила?

— Простите, пожалуйста, я больше так не буду, — проныл Лева, шмыгая носом.

Обращаться к ребенку по имени и отчеству было педагогическим приемом из «тяжелой артиллерии». Тома была не проста — явно имела какое-то образование, связанное с педагогикой.

— Может, сначала молодые люди сами расскажут, что произошло? — опять встрял Роман.

Лева затряс головой, облизал губы и забубнил себе под нос:

— Тамара Ипполитовна, я так больше не буду.

— Конечно, вы не будете, Лев Игоревич! — взвизгнула она. — В вас веса вдвое больше и сил…

— Тамара Ипполитовна, — старый тренер по боксу прихватил стакан с чаем у директора и протянул старшей пионервожатой. — Выпейте чайку, а Лева расскажет, почему так поступил. Расскажешь, Лев?

— Я правда так больше не буду, Георгий Семенович, Тамара Ипполитовна… честное пионерское, — закудахтал Лева, внешне совершенно точно готовый провалиться сквозь землю от стыда. — Папе только не надо говорить, а то он меня накажет!

— Это почему еще не надо, а бить других детей, выходит, надо? — Тома не отказалась от чая, взяла стакан, машинально отхлебнула, и металла в её голосе чуточку поубавилось.

Роман подлетел к Тамаре и зашептал ей на ухо:

— Милиция здесь явно лишняя, давайте решим вопрос собственными силами, в конце концов, все обошлось.

Старшая пионервожатая в этот момент пила чай — и от возмущения едва не подавилась.

— Роман Альбертович! Обошлось? Решить предлагаете?

— Ну а зачем нам милиция, зачем ломать жизнь пацану?

Все присутствующие, включая директора, закивали в унисон, поддерживая настрой Романа. Лев замер, втянул голову в плечи, ожидая решения. Насчет милиции я был согласен — лишнее. Но вполне может быть, что вся эта сценка разыгрывается лишь для того, чтобы Льва запугать. Тоже обычная практика — показать, что ещё раз и будет ата-та. Если парень не дурак, запомнит.

— Зачем, говорите, а я вот вам скажу сейчас, зачем… — недовольно зашептала Тома.

Я замер — у неё явно имелись ещё какие-то козыри.

— Так, молодые люди, закройте уши и зажмурьте глаза, мне кое-что надо сказать взрослым по-взрослому.

Тренеры переглянулись, а Роман Альбертович театрально закрыл уши ладонями.

— Вас это не касается! — зашипела Тамара.

— Простите, не понял, — хмыкнул Рома.

Сценка выходила занятной. Тому считали душнилой и, как я уже понял раньше, недолюбливали. Вся ее инициативность усложняла жизнь остальному педсоставу, но должностное положение старшей пионервожатой во многом развязывало ей руки. Единственный, кто мог сделать ей замечание по существу — Савелий Иннокентьевич, но тот предпочитал отмалчиваться в платочек (или в фляжечку). Боялся, видно, что Тома и до него доберется, и о его пагубной привычке станет известно начальству из области.

Так или иначе, мы с Левой по очереди закрыли уши ладонями и зажмурились. В отличие от Левы, который действительно старательно зажмурился и плотно прижал ладони к ушам, я, естественно, просто сделал вид, что выполнил просьбу.

— Не при детях будет сказано, товарищи, — продолжила Тома, понизив голос. — Но у нас с вами лагере имеются хулиганы, бандиты и будущие рецидивисты.

— Ба! — искренне изумился директор. — Поясните!

Старшая пионервожатая вытащила из второго кармана клочок газеты и положила перед Савелием. Делала она это настолько аккуратно, будто боялась оставить на газете отпечатки пальцев.

Или держала какую-то абсолютную гадость.

— Полюбуйтесь, товарищ Рябоконов. Чем у нас в лагере занимаются.

— Это еще что? — нахмурился Савелий, брезгливо приподнимая пальцами край газеты.

К счастью, тренеры стояли так, что мне было видно — оттуда высыпались крупинки какой-то высушенной растительности.

— А вот вы мне и скажите, — Тома оперлась о столешницу. — Очень уж похоже на кое-что, о чем вы наверняка тоже подумали!

Рома не стал гадать и развернул газету. Я чуть было не ахнул вслух. В ней оказался завернут… тот самый чай, из которого крутила самокрутки гопкомпания. Который Сеня скомуниздил у матушки.

— И о чем же таком вы подумали? — Рома взял щепотку, понюхал, удивленно приподнимая бровь.

— Гашиш это! — отрезала Тома уже совсем шепотом, прищуриваясь. — Представляете, в нашем лагере обнаружены наркотики.

— И где вы взяли эту гадость?

Рома скинул чаинки с пальцев обратно на газету, взял пустой стакан Савелия и плеснул в него горячую воду из банки с кипятильником.

Директор тоже зачерпнул «гашиша», понюхал, хмурясь и морщась.

— Теперь понимаете зачем нам нужна милиция⁈ — Тамара всех этих манипуляций не замечала. — И где бы вы думали, я нашла эту отраву? В тумбочке у Льва. И вы хотите решить это без милиции?

— Ну… Шерлок Холмс из тебя так себе.

С этим словами Рома взял газетку и высыпал растительную крошку в горячий стакан.

— Вы что делаете, Роман Альбертович! — опешила старшая пионервожатая. — Как же теперь… Это улики!

— Чаю хочу, — тренер пожал плечами.

Тамара Ипполитовна буквально поперхнулась собственным гневом.

— Какого чаю?..

— На газетке отборный индийский чай, — заверил Савелий.

Тома захлопала ресницами, понимая, что опростоволосилась.

— А вы запах разве не чувствуете? Я вот сразу запах почувствовал, — изумился директор и тут же поправился: — Запах чая, в смысле, я понятия не имею, как пахнет гашиш!

Ага, и водку я пью только по праздникам, подумал я.

— Я… С рождения не чувствую запахов… — призналась Тамара, опустив глаза.

Потупилась так, будто открыла про себя страшную тайну. Как Фиона из мультика про Шрека.

— Чай-то будете? — Рома, мило улыбаясь, чтобы сгладить момент, протянул стакан старшей пионервожатой и повысил голос: — Дети, взрослые поговорили!

Я раскрыл глаза и убрал ладони с ушей, Лев сделал то же самое. Судя по тому, что он сразу откликнулся, получалось, что всё-таки подслушивал разговор. По крайней мере, побледнел он как застиранная простыня.

Тома не собиралась сдаваться, подбоченилась и снова поперла буром на пацана.

— Так, Лев, расскажи-ка, где ты взял чай!

Я думал, пацану хватит мозгов сказать, что тот же чай ему дала с собой мама, но нет.

— Это не мое…

— Если не твое, почему тогда чай в твоей тумбочке? — уцепилась старшая пионервожатая, пытаясь загладить промах с «гашишем».

На этот раз на помощь воспитаннику пришел тренер.

— Мы сейчас не об этом, — возразил Воробьев.

— Как же не об этом, а если он чай со столовой стянул! Это, между прочим, государственное имущество! Вот завтра приедут его родители… и вообще, Георгий Семенович, почему дети на ночь глядя разгуливают по лагерю со спортивным инвентарем? Откуда ты взял перчатки, Лев?

Лев надулся, промолчал. Я понимал, что ещё чуть-чуть и он дрогнет. Все-таки четырнадцать — еще юный возраст, и даже если ты невероятно крут (как он считал), то противостоять со взрослым на равных практически невозможно.

Не то чтобы я испытывал к нему жалость, но не стоило забывать, что Лев прежде всего — обыкновенный ребёнок. И стоит старшей пионервожатой чуточку на него надавить, как он расколется. Того же Сеню сдаст… А он точно не партизан, расколется сразу. Я поспешил поднять руку.

— Перчатки я взял.

Все уставились на меня, большинство с удивлением, а Воробьев внимательно, будто что-то прочитал на моем лице. Вряд ли он беспокоился, что я его заложу. Не-а, во взгляде было что-то другое.

— Как — ты?

— А зачем, Мишенька?

— Ты же шахматист.

Вопросы посыпались со всех сторон разом. Я не стал ничего придумывать.

— Чтобы научиться боксу. Попросил Леву показать мне пару движений, да, Лева?

Пацаненок явно удивился, но, надо отдать должное, держал себя в руках и никак не выдал удивление.

— Угу…

— В смысле, пару движений, ты что, сам попросил его себя избить, Мишенька? — недоумевала вожатая.

— Это называется «спарринг», Тамара Ипполитовна, — поправил я.

— То есть, тебя никто не избивал? — выдохнул, не сумев скрыть облегчения, директор.

За столом начали переглядываться.

— Нет, конечно, просто мне надоели шахматы, и я решил попробовать новый вид спорта. Так что спасибо, Лева, что согласился помочь.

Я подошел к врагу, протянул руку для рукопожатия. Тот изумленно ее пожал с отвисшей челюстью.

Тома подвисла, переваривала новую информацию.

— Видите, как хорошо, никто ни в чем не виноват! — объявил директор, стукнув ладонями по столу. — Остальные вопросы предлагаю обсудить завтра на линейке, а сейчас надо расходиться, товарищи!

Роман, получив «вольную», как ошпаренный бросился к выходу. К Аллочке торопился. Остальные начали подниматься.

Тома с подозрением смотрела на меня, чуя подвох.

— Правду говоришь?

— Честное пионерское, Тамара Ипполитовна.

— Ну мы еще после линейки с тобой поговорим на эту тему, — угрожающе тихо пробормотала она.

Тамара стиснула кулачки, обернулась и собиралась уходить, но едва не столкнулась с выросшим за ее спиной Воробьевым.

— Голубушка, я боюсь, что Миша после линейки будет занят.

— Это еще чем! — вскинулась та.

— Тренировкой в моем зале, — заявил старый тренер.

Глава 16

— Ну что, не подеретесь, соколики? — Воробьев решил проводить нас до корпусов, как выразилась Тома, от греха подальше.

Всю дорогу тренер молчал, а когда мы подошли к корпусу, положил одну руку на мое плечо, а другое на плечо Левы. И повернул нас лицом к лицу, устроив своего рода стердаун у входа в корпус.

Лев был вымотан, все-таки оставил всего себя на поле драки, да и время было не детское, ближе к полуночи. Но тотчас в этой битве взглядов вцепился в меня глазами, полными обиды и злости.

Я чувствовал себя не лучше, был выжат как лимон, но какие-никакие силы остались. Все же на руку пошел дневной сон. Взгляд я не отвел. Если у него не хватает ума понять, что во время драки он оказался на грани нокаута, то пусть хотя бы знает, что меня не запугать.

Воробьев дал нам время поиграть в гляделки, а потом кашлянул в кулак.

— Будем считать, что один раз случайность, а второй — закономерность, — сказал тренер, дал нам переварить и добавил: — Еще раз такое повторится, шеи намылю. Хотите что-то выяснять — в зал! И мутузите друг дружку там. Все понятно?

— Хорошо, Григорий Семенович, — пробубнил Лева.

Я промолчал. Дождался, пока Лева первым отведет взгляд.

— Не знаю, как ты будешь просыпаться, но на тренировку как штык! — отрезал Воробьев. — Смотрю, тебе нагрузки не хватает, раз ты руками вне зала машешь? Так завтра увеличим.

Тот ничего не ответил, носом шмыгнул и сглотнул. Полагаю, что нагрузки на тренировках ему более чем хватало, и увеличивать ее он не особо горел желанием. Но тут Воробьев прав, я сам, будучи тренером, поступил бы точно также.

— Пожали руки! — порезче произнёс наставник. — Если какие-то у кого вопросы остались, в зал пришли, перчатки надели, и там хоть всю дурь из себя повыбивайте! — повторил тренер. — А за пределами зала — тише воды, ниже травы!

Лева нехотя протянул мне руку, я ее крепко пожал, чего не получил в ответ. Боксер не счел нужным зарывать топор войны. Ну и мое заступничество ситуацию не особо выправило. Видимо, не понял пацан, от каких проблем я его спас. Ну или понял, но все еще злился на меня из-за Янки. Когда в конфликт вмешиваются дела сердечные, так просто вопрос не решить. Ну, хочет конфликтовать, поконфликтуем. Я убрал руку, облизал пересохшие губы, почувствовав на кончике языка зеленку.

— А теперь по палатам разбежались, и чтобы я до утра никого не видел и не слышал.

Лев с обреченным видом поплелся в корпус, а меня Григорий Семенович задержал вопросом.

— Погоди, Мишутка. Ты мне вот что скажи, у тебя папа какого роста? — задумчиво поскреб он подбородок, рассматривая меня.

— Э…

Я замялся, такой простой вопрос поставил меня в тупик. Проблема в том, что я не то чтобы не знал рост своего теперешнего отца, нет. Я в принципе его не видел. Как и мать, впрочем. Потому пришлось выдумывать на ходу.

— Точно не знаю, но выше меня, — заявил я. — Не интерсовался никогда.

— Чем-то раньше занимался? Из спорта. Легкая атлетика?

— Неа, в футбол, может, с пацанами гонял во дворе. Но мне кажется, что у меня получится в боксе, — хитро ввернул я. — Всегда хотел попробовать свои силы.

Я понимал, что Воробьев пытается взвесить мой потенциал, как спортсмена. Очевидно, что тренер остался впечатлен моими задатками, на том же скоростном снаряде я отработал как минимум выше среднего. А когда у новичка, который прежде ничем не занимался, кроме шахмат, так здорово получается — налицо талант. Либо как минимум предрасположенность к спорту. Ну и задача такого тренера, как Воробьев, талант раскрыть. Именно так я думал, но Григорий Семенович, ничуть не церемонясь, мое представление поломал.

— Ты особо не обольщайся, шахматист. Я тебя не для спортивных достижений в зал позвал. Я ж вас, молодых, хорошо знаю, сам такой был. Завтра опять передерётесь, да только на этот раз исход будет для тебя иной, и зеленкой от Аллы ты уже не отделаешься. И вообще, еще не хватало, чтобы кто-нибудь головой о бордюр тюкнулся, — Воробьев даже, как мне показалось, чуть не перекрестился для убедительности.

Я молчал, показывая, что весь во внимании.

— В общем, походишь, под моим присмотром побудешь, пока у вас молодая кровь не остынет… договорились?

— Добро, — я коротко кивнул. — Спасибо за шанс, в смысле. Завтра обязательно приду на тренировку.

— Будь здоров, Мишка. Но завтра ты, пожалуй, дух переведи и к рекомендациям Аллы прислушайся. А там приходи, посмотришь, чем бокс от шахмат отличается.

Воробьев взъерошил мне волосы и, развернувшись, зашагал прочь, погрузившись в задумчивость. Я постоял еще у входа в корпус, размышляя, неплохо все в итоге получилось. Место под солнцем в лагере я шаг за шагом отвоевывал, в секцию бокса тоже попал в первый же день (пусть и под оберткой моего же «спасения»)… в общем, жизнь потихоньку налаживается. И все ценой нескольких ссадин, шишек и царапин. Нет, никто меня не освободит от реванша со Львом и выяснения отношений с Маратом, но я так-то ни от чего и не отказываюсь. Единственное, что тренер прав — надо перенести все выяснения отношений в зал. Там хоть можно безопасно все вопросы закрыть.

Но все это далеко идущие планы, ближайшая задача — как следует восстановиться. Само по себе восстановление мне было без надобности, с парой шишек и царапин я чувствовал себя на все десять баллов. Но в зал в таком виде меня и вправду никто здравомыслящий не пустит. Можно даже не мылиться. Впрочем, может, оно и к лучшему, мне ведь было чем заняться. Успею обдумать, как решить вопрос с Сеней и его матерью, а заодно сделаю пару заходов на турники, чтобы начать приучать тело к нагрузкам. Иначе на первой же тренировке по боксу я повторю свой опыт в легкой атлетике. Успокаивало, что в четырнадцать набирать форму — не одно и то же, что в тридцать. Поэтому привести себя в более менее спортивную кондицию я планировал за короткий промежуток времени. Возможно, даже за несколько недель.

Прокручивая в голове такие мысли, я зашел в корпус и двинулся к своей палате. Оглянулся — никто меня не подкарауливал и не выслеживал. Но это пока…

Пацаны давно спали и видели десятый сон. Свет в палате был выключен, и, чтобы никого ненароком не разбудить, я на цыпочках пошел к своей кровати. Несколько досок предательски скрипнули, но не беда. Однако не успел я усесться, как мои соседи один за одним повскакивали и загалдели наперебой, словно чайки. У кого-то в руках зажегся карманный фонарик.

— В окно не свети! Тамара спалит! Убери фонарик.

Фонарик погас а вопросы хлынули потком.

— Миха, ну как прошло?

— Ну что, Льва вздрючили?

— Что Томка сказала?

— А директор что?

Выходит, не спал никто, и все решили задать мне вопросы одновременно. Шмель, вскочивший самым первым, поднес указательный палец к губам и зашипел, призывая сбавить громкость. Все же окна были открыты, а та же Тома вряд ли успела улечься.

— Ребя, давайте тише! — призвал Шмель. — Миха все сейчас расскажет. Да, Миш?

Я вздохнул и кивнул в знак согласия. Где там мой сон? Помашу ему ручкой. Пришлось пересказывать в общих чертах содержание разговора с руководством. Пионеры слушали, развесив уши. Когда я, решив ничего не скрывать, пояснил, что смог Леву выгородить, посыпалась новая волна вопросов.

— Так и че, этого индюка как по итогу наказали? — объединил их Шмель. — Нафиг ты его покрывал? Гнать его из лагеря надо!

— Никак не наказали, — пожал я плечами.

— А я думал, родителям будут звонить! — Шмель аж поежился, представляя. — Повезло ему!

— Пусть живет, — улыбнулся я.

Но рано радовался. Расспросы на этом не закончились. Пацаны начали выпытывать, какой силы у Льва удар, насколько мне было тяжело выдержать его натиск. Я не то чтобы охотно, но на все вопросы отвечал — не бросать же доверительный разговор. Нужно налаживать контакт с новой для меня реальностью.

— Бьет тяжело, без лишней надобности связываться не рекомендую, — с серьёзным видом резюмировал я наш схватку.

— А ты знаешь, что Марат сказал? — спросил мальчишка с соломенными волосами и россыпью конопушек на щеках.

— Просвети, будь так любезен.

— Сказал, что со Львом тебе повезло, но ты так просто не отделаешься. И он тебя поломает!

— Ага, уже коленки трясутся. Поживем — увидим.

Пацаны продолжили галдеть, но теперь уж я попытался их закруглить.

— Давайте, может спать? А то так до утра можно из пустого в порожнее переливать.

Пацаны, замолчав, стали заговорщицки переглядываться, замялись, бкдто что-то держали внутри.

— Дим, ты скажи, — последовала коллективная просьба к Шмелю.

Что там такое они сами сказать не решаются? Тот уже знал — подобрался, сразу посерьезнел.

— Мих, тут, короче… Э-э…

— Чего, говори давай уже, — поторопил я, когда и Дима тоже замялся.

— Я рассказал все пацанам. Все как было!

— Ты про что? — вскинул я на него бровь.

Конечно, в душе у меня кольнуло, и я почувствовал на миг себя шпионом, провалившим явку.

— Я сказал, что ты видел его…

— Да кого его? — немного раздражало, что Шмель ходит вокруг да около.

Прокрутил в голове кучу мыслей. Кого я мог видеть? Мы в лагере на отшибе, и всех, кого видел я, видели остальные. Рожи-то одни и те же, благо не успели примелькаться.

Шмель все же сделал внушительную паузу перед ответом.

— Матерящегося ежика, — выдохнул он.

Тьфу-ты! М-да… дернуло меня за язык. Хотелось сказать, что вот вы такие большие, а в сказки верите, но зачем их обижать. Я сам в эти годы верил в Пиковую Даму, что появляется из зеркала, вызывал Пушкина и часто после страшных историй спал, до ушей накрывшись одеялом.

— Солома, покажи, — твердо распорядился Шмель.

Конопатый, к которому он обращался, тут же вытащил из-под матраса фонарик. Я безошибочно узнал модель — армейский карманный фонарик П2, мечта каждого мальчишки. Солома показал фонарик, демонстративно включил и выключил его, чем вызывал восхищенные перешептывания среди других пацанов.

Следом Солома достал авоську, всё оттуда же — из-под матраса.

— И что? — я приподнял бровь, пытаясь смекнуть, куда клонят пацаны.

— Мы решили его поймать! — заявил Шмель, у которого аж глаза блеснули. — Покажешь, где ты его видел?

Вот тебе и пирожки. Глаза блестели не только у Шмеля, но и у всех остальных. Вся палата была не прочь открыть ночную охоту. Я прекрасно понимал, что никакой отказ тут просто не сработает. У них аж свербило поймать этого ёжика. И все верили, что этот мифический персонаж по-настоящему существует.

— Вы время-то видели? — наконец, сказал я.

— Да все уже спят… — закивал Шмель. — Самое то…

Он как раз считал глухую ночь самым подходящим часом.

— Я не об этом. Ежик, зараза, умный и появляется только в определенное время. Сегодня мы его появление пропустили, так что можно выдыхать.

Пришлось выдумывать легенду матерящегося ежика на ходу. Пацаны слушали, открыв рты. И это было просто поразительно, ведь расскажи про этого ежика моим ученикам (из прошлой жизни), так они бы и ухом не повели. Ну, или пошли бы гуглить про ежа. А тут пацаны слушали раскрыв рты. Я поймал себя на мысли, что будь у меня в четырнадцать доступ к интернету, то я наверное бы чокнулся.

— Ты его что, снова видел? — прошептал Шмель, вырывая меня из мыслей, в которые я ушел с головой.

— Сегодня нет, как-то не довелось повидаться, — признался я.

— И когда он появится теперь, знаешь? — Солома, не сводя с меня глаз, достал из своего шкафчика яблоко, протер о майку и откусил кусок побольше.

— Похаваем, — мелкий пацаненок с клоком седины в черных как вороново крыло волосах ткнул Солому под ребро и кивнул на яблоко.

Шмель снова на них зашикал, а потом спросил меня:

— Так че, Мих, знаешь, когда ежик-матерщинник появится?

Хотелось сказать что-то типа «когда рак на горе свистнет», но, опять же, пацаны не отстанут, пока я не выдам им новую легенду матерящегося ежа. Пришлось снова включать воображение.

— Слышал, что обычно они появляются в полночь. Но это когда как и зависит…

— Они⁈

Ах ты! Дернуло же меня за язык.

— Ага, их несколько. Мама, папа, детвора, — закрутил я.

— Ни-фи-га… — поражённо протянул Солома. — Может, нам надо еще одну авоську найти? Ребя, у кого есть?

Пацаны снова загалдели.

— У меня нет.

— Может, я вытащу вещи из рюкзака — и туда их положим?

Я слушал возникший спор краем уха. Зевнул, поёрзал на кровати. Конечно, никакого ежика не будет ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо. Как и прочих пиковых дам и духов писателей, но пацаны, как ни крути, завтра пойдут его искать. Даже теперь не его, а их, по новой легенде. И придется показывать пионерам место для засады. Но утро вечера мудренее, подумаю завтра, чем обосновать, почему ежик не появится. Тут же, как на Олимпиаде или на рыбалке — главное не победа, а участие.

Ну а для того, чтобы прекратить сегодняшний полуночный галдеж, я решил зайти с козырей. Лег на кровать, снова зевнул и деловито сообщил:

— А сейчас давай спать, потому что есть поверье, что тот, кто заснет последним в третью ночь смены, того заберёт Черная рука, — со всей серьезностью заявил я.

— Э-это ты где такое узнал? — Солома побледнел и даже заикаться начал. — Р-расскажешь?

— Да было дело, в прошлом году в лагере у нас одного пацана…

Я не успел договорить, как пацаны бросились по кроватям. Ну вот и хорошо, а то иначе бы до рассвета куковали. Я отвернулся к стенке и закрыл глаза. Ну а через минуту я уже провалился в царство Морфея. Молодой организм быстро растет, но так же быстро устает.

* * *

Правда, как следует выспаться не получилось. До подъема оставалось часов пять. Но мне показалось, что не успел я закрыть глаза, как по руке что-то заскребло. Чувство такое, будто по коже гусеница ползает. Ну не Черная же рука пришла?..

Я отмахнулся, раздражаясь, что надоедливое насекомое не дает мне спать, но ощущения повторились. Я снова отмахнулся, а когда что-то станцевало у меня на руке в третий раз, открыл глаза, смутно понимая, что дело стремительно близится к рассвету. Ушла темнота, по палате расползлись лучи солнца. Я оборвал зевок, потому что возле кровати обнаружил не комара с мухой, а аж целого Сеню.

— Ох ты ж… Семен Семеныч, ты чего?

— Тс-с-с, — Сеня поднес указательный палец к губам и кивком показал следовать за ним — к окну, через которое он сюда залез.

Правильно, кстати, сделал, лишнее внимание нам совершенно ни к чему. Хотя пацаны, запуганные историей Черной руки, сладко спали на своих кроватях, будто убитые. Я нехотя продрал глаза, широко зевнув, встал с кровати и поплелся за толстяком.

Вылезли на улицу, к месту, где случилась стычка с пацанами. Сеня огляделся, вернул на меня взгляд. Я ежился от утренней прохлады, все-таки под одеялом-то куда теплее. Заметил, что к стене прислонен велосипед. Значит, Сеня собрался ехать. Только я-то тут при чем? Хотелось скорее вернуться в кровать и доспать положенный час или сколько там осталось.

— Тебе чего не спится? — недовольно спросил я, давя очередной зевок.

— Ты обещал помочь! — безапелляционно заявил толстяк.

— Чего…

Я запнулся, вспомнив — точно, матушка Сени ведь осталась без компота. Из-за меня осталась, кстати. И да, я действительно обещал пацану помочь. Что ж, слово не воробей, как говорится. Да и помочь действительно нужно. Блин, только где взять сухофрукты? Я задумался и припомнил вчерашнее яблоко. Солома с Седым собирались сегодня обносить некие сады. Хорька загонять, так это называлось. Конечно, яблоки еще не поспели, но черешня в моих краях уже ничего была.

— Слышь, а до сада с черешней колхозного тут далеко, не в курсе?

Сеня задумался, прищурился.

— Ну, километров пять… Только не говори, что ты собрался колхоз обносить.

— Сколько времени займёт съездить туда-сюда?

— Не знаю, минут сорок, — навскидку предположил толстяк. — Мих, ты че, на сады собрался?

— Не я, мы, — поправил я и кивнул на велосипед. — Запрягай коня. А я пока натяну шмотки. Время есть, мы все должны успеть.

Сеня так и остался стоять, хлопая глазами.

— Чего вылупился?

— А ниче, что там сторож в жопу солью из ружья стреляет, — растерянно прошептал толстяк. — Сыкотно так-то… говорят, что если попадёт, то потом целый день сидеть на ведре с водой, вымачиваться…

— А не сыкотно, когда твоей маме на ровном месте выговор впаяют? Скажут, что украла, например. Ничего, если придется, посидишь ради мамы.

— Ну-у… — Сеня озадаченно зажевал губу. — Ты-то сказал, что достанешь, я не думал, что придется в колхозе ягоду тырить!

Я твёрдо протянул руку.

— Давай тогда велик, я сам туда-обратно обернусь.

— Не… — протянул толстяк и обреченно вздохнул. — Ладно, поехали.

Я кивнул, перемахнул обратно через окно, чтобы переодеться. Через несколько минут мы уже катили на велосипеде Сени в местный колхоз.

От автора:

Друзья! Вышла горячая Новинка от Валерия Гурова! Попаданец в Древний Рим! Сулла вырезает сторонников Мария и всех сочувствующих. В теле патриция, внесенного в «списки смерти», оказывается наш современник.

https://author.today/work/353307

Глава 17

Какое здесь небо голубое, а еще солнышко светит и птички поют. Облака неторопливо проплывали над головой. Косая табличка с надписью «Достижения передовиков социалистического земледелия — всем колхозам» мерно покачивалась на ржавом заборе, чуть слышно скрипя. Красота одним словом.

— Мы на месте!

Сеня остановил велосипед у длинного, казавшегося бесконечным забора. За ним рядами тянулись кусты черешни. А между рядами уже стояло несколько зелёных эмалированных ведер. Не знаю, настало ли время сбора урожая, но часть этого самого урожая должна будет пойти на пионерский компот.

— Дальше сам, я на шухере постою! — заявил толстяк.

Это меня не удивило, я и не ждал, что он будет рваться, что называется, в первых рядах. Ну ничего, посмотрим.

— Через забор только? Нет никаких дыр или подкопов? — я решил на месте уточнить имеющиеся варианты, раз уж тут намечалось некоторое дезертирство со стороны моего друга.

— Угу… только через забор, — подтвердил Сеня.

Я кивнул, видимо, пацаны из нашего лагеря либо еще не успели прознать, что здесь есть такая сокровищница, либо знали, что без велосипеда добираться до колхоза далеко. Будь иначе, здесь были бы дырки в заборе… но у меня не осталось вариантов, кроме как перелезать через ограду. Ну, думаю, с таким препятствием я справлюсь без особого труда. Я критически осмотрел препятствие и вернул взгляд на своего друга.

— А ты чего не хочешь? Больше рук, больше ягод, — щедро предложил я. — Погнали вместе?

— Ну не-е… я пас, Миш, у меня сегодня болит живот. И вообще я себя неважно чувствую.

Ясно. Боится, что не справится через забор перелезть. Ну и не хочет на ровном месте опозориться, как ему кажется. Я почесал макушку. Самый обыкновенный дощатый забор, правда, чутка перекошенный. Перелезть через него не составит особого труда. Помню, в молодые годы через столько подобных оградок перелезал, что не сосчитать. Значит, тряхну сединой и полезу снова.

— Ладно, одна нога здесь, другая там…

Я запнулся, смекнув, что мы не озаботились, куда будем складывать улов.

— Слышь, Сень, а у тебя нет случайно с собой сумки?

— Да откуда!

— Тогда майку снимай, — распорядился я.

— Это еще зачем?

Он посмотрел на меня так, будто я его попросил отпечатки пальцев тут оставить. Я пояснил:

— Мешок сделаем, надо же куда-то черешню складывать.

— Вот ты и снимай, — буркнул Сеня, которому не хотелось оголяться примерно по той же причине, что и перелезать за забор.

— Я-то сниму, но у меня ягоды в ней поместится килограмма два-три от силы, а в твою раза в три больше войдет, — терпеливо объяснил я.

— Может, в руках понесем?

— А может, ты майку все-таки снимешь? Твоей же мамке компот нужен.

— Ладно, — толстяк вздохнул.

Слез с велосипеда, аккуратно его к забору прислонил. Начал снимать одежду, выходило скверно — футболка, несмотря на свои не самые малые размеры, была натянута на нем как на барабане. И чтобы её снять, надо ещё было поднапрячься.

— Тебе помочь? — уточнил я.

Сеня не ответил и с горем пополам таки стянул майку, от усердия даже запыхтел. С голым торсом он казался еще крупнее. И я подметил, что за немаленькой жировой прослойкой вообще-то скрываются неплохие физические данные.

— Держи, только не порви, — протянул Сеня, покраснев.

Я взял футболку и тотчас превратил ее в подобие мешка. Завязал рукава и горло. Сеня все это время критически оглядывал себя, старался втягивать живот и встать так, чтобы занять выгодный ракурс. Молодость зелена, лет через тридцать он перестанет смущаться своего тела. Я припомнил, что на редких встречах с одноклассниками, которые приурочивались к круглым датам и годовщинам, многие мои бывшие одноклассники немножко запустили себя и раздобрели далеко за сотку кило. Но никого из них это ни чуточку не смущало.

Проверив получившийся мешок, я заткнул его за пояс и двинулся к забору.

— Давай, постой на шухере, лады?

— Ага… слышь, Мих, только по чесноку ответь, — Сеня медленно набрал полную грудь воздуха и тяжело выдохнул.

— Спрашивай.

Я даже слегка развернулся к нему, показывая, что весь внимание, хоть момент и был неподходящим.

— Как думаешь, у меня правда сиськи как у бабы? — выдал вдруг толстяк.

Я сдержал улыбку.

— Пф… Это кто тебе сказал такое?

— Да одноклассники, — Сеня потупил взгляд. — Я им сказал, что на лето уезжаю в спортивный лагерь, а этот дебил Шулько принёс на следующий день… лифчик!

Толстяк аж кулаки сжал и брови свел так,что они «стукнулись» у него о переносицу.

— И че, ты ему по рогам за такое дал?

— Ну нет… — Сеня замялся. — Но сказал, что, когда обратно вернусь, у меня сисек больше не будет. Поспорили даже…

— На че?

— На десять музыкальных лосей!

— М-да… на фига спорил? Получать-то, небось, не хочется?

Такие щелбаны бывали побольнее обычных — зависит от мастерства ставящего, конечно.

Сеня ответил не сразу, задумался.

— Да думал, что здесь похудею, овощи там, фрукты. Оно ж, вроде, невредное и диетическое…

— Так оно и есть диетическое, — согласился я. — Смотря сколько и каких овощей и фруктов жрать, Сень. Картошка-то тоже овощ, но с ней не постройнеешь. И мамка тебя наверняка все время подкармливает?

Я вспомнил про конфету, которой совсем недавно ему «заплатил», но промолчал.

— Ну есть такое, — толстяк коротко пожал плечами.

Как любого пацана, его явно заботила тема собственного облика. Все хотели быть похожи минимум на Брюса Ли, но далеко не у всех получалось, как они ни старались. Ну или, как Сеня, просто ничего для этого не делали.

— Тренироваться тебе надо, брат, — заключил я. — Сам же говоришь, раз у нас лагерь со спортивным уклоном, то грех такой возможностью не воспользоваться. Ну и жрать поменьше тоже не лишним будет.

— Так а… про сиськи что скажешь? — еще больше смутился Сеня.

— Про сиськи не слушай никого, это бред. Скажи этому Шулько, что он просто женских ещё не видел, вот и сравнивает сам не знает что. Но если хочешь не пропустить десять музыкальных лосей по лбу, начинай заниматься. Я сегодня вечером на турники собираюсь сходить — присоединяйся. покажу тебе парочку упражнений. Ну аэробные нагрузки надо. Задатки у тебя хорошие, это я тебе по опыту говорю.

Я прикусил язык — не стоит лишний раз трындеть про какой-то там опыт.

Аэробика? Гимнастика бабская? — недовольно поморщился друг.

Не аэробика, а бег, плавания, велосипед.

Толстяк захлопал глазами, сразу ничего не ответил. Видно, одно только упоминание спорта вызывало у него некоторую аллергию. Наверняка с таким весом у него и от физкультуры освобождение есть.

— А, так ты тоже был жирный? — сообразил он.

— Нет, не был, — я покачал головой. — Товарищ у меня такой был… давно. Тоже не худой, рассказывал, что ему тоже лифчик носить предлагали. Издевались. Но когда за ум взялся и в порядок себя привел, на него девчонки начали смотреть. И пацаны, которые раньше его обижали, стороной начали обходить. Так что все в твоих руках, большой Сэ.

Я решил закруглить разговор и наконец пошел к забору. Скорее всего, мои слова Сеня пообсасывает с разных сторон, да и забудет. Как только мамка ему опять какую вкусняшку сунет. Но жизнь у каждого своя, кто-то готов шансом воспользоваться и плоды пожинать, а кто-то кладет на такие шансы… Потому как поступит Сеня — понятия не имею. Как говорится, чужая голова — потемки.

Я как следует схватился за забор и с кошачей ловкостью вскарабкался. Забор немного пошатнулся. На секунду показалось, что он завалится, но конструкция выдержала. Полез бы Сеня — и все бы полетело в тартарары. Так что будем считать, что толстяк оказался прав.

Сев на заборе, я оглянулся на толстяка. Забыл спросить, охраняется ли колхоз, нет ли… додумывать было некогда и ни к чему, тут же я увидел трусящего по дорожке между кустиками пса. Здоровый холеный кавказец патрулировал вмененную ему территорию. Меня псина, слава богу, каким то чудом не заметила. Пробежала дальше и вскоре скрылась. Такой если укусит разок, мало не покажется. Если еще прибавить, что я по размеру уменьшился вдвое, то пес вовсе представлялся мне этаким тиранозавром.

— Че сидишь? — спросил Сеня.

— А ты песика тут раньше не видел? — немного нервно переспросил я. — Такого прямо, немаленького!

— Видел…

— Твою пионерию, Сеня! Почему не предупредил, что здесь баскервили ходят? — зыркнул на него гневно.

— Да как-то не подумал, я-то в прошлый раз черешню рвал из-за забора… Что, не полезешь, Мих? — напрягся Сеня.

— Ну ты сам знаешь, что слово дороже денег, так что полезу, — заверил я. — Других сюрпризов, кроме собачки, не будет?

Сеня развёл руками, мол, не знаю. Ну да, это тебе не из-за забора втихую харьковать. Впрочем, назвался груздем — полезай в кузов. Я перекинул обе ноги, оттолкнулся от забора и ловко спрыгнул с высоты, оказавшись в траве, доходящей аж до колена. Чтобы не упасть, пришлось упереться руками о землю.

Ух… давно не приходилось вот так сигать с высоты, ощущения потому такие обостренные.

Я на несколько секунд замер, чтобы удостовериться, что не привлек шумом ничье внимание. Но кроме шелестящей от легкого ветра листвы услышал лишь стрекотание кузнечика. Выпрямился, отряхнул руки и, вытащив из-за пояса майку-мешок, двинулся к кустам. Нарвал ягоды, быстро как мог. Благо плоды крупные и собирать легко. Уложил все в «мешок». Правда это еще Сеня не догадался, что обратно он меня без майки повезет. Я поднял мешок и потащил к забору. Ткань легко выдержала вес, майка даже не растянулась.

— Ну все, теперь твоя мама точно будет довольна, — я показал толстяку добычу через забор.

И не понял, отчего вдруг у него так глаза округлились.

— М-мих…

Сеня аж челюсть отвесил.

— Ты че? Как будто привидение увидел!

Толстяк лишь молча тыкал пальцем мне за спину. Я быстро смекнул, что он не шутит, обернулся… Гребанный компот!

Песик, та самая кавказская овчарка размером с гиппопотама, застыл шагах в полста от меня. Собака прижала уши, беззвучно оскалилась. Вот же черт… мысли прервал свисток. Ко мне на всех парах бежал старик сторож с древней «берданкой» в руках.

— А ну стоять, пакостник, воровайка!

И да, с ним было еще несколько приблудных шавок! Моськи истошно лаяли. Сторож остановился, до него еще далкео, вскинул ружье и выстрелил в воздух.

Бах!

Стрелял он не дробью, а солью, крупной, что называется, лошадиной. Такой если попадешь в задницу, то мало не покажется. Ни фига он дает, совсем сдурел?

— Колхозное добро вздумал воровать⁈ Уши пообрываю!

Старик торопливо начал перезаряжать ружье, зыркнув на меня таким взглядом, что стало понятно — следующая порция соли прилетит прямехонько мне в задницу. И вообще, судя по всему, он не особо доволен, что я раскрыл роток на его добро!

— Мужик, не дури…

— Я те подурю, паршивец, так подурю, что будешь потом неделю с жопой в ведре с водой сидеть, — шипел старик, прикусив от стараний язык в уголку рта.

Дед почти перезарядился, а собаки бросились на меня. Не долго думая, я дал деру. Но сначала собрал силы в кулак и перекинул добычу через ограждение. Потом запрыгнул на забор и с проворностью макаки перемахнул через него. Адреналин здорово добавил прыти. Собачьи клыки лязгнули всего в нескольких сантиметрах от моих ступней. Ни разу не Яа́к Уудмя́э, но я перелетел по ту сторону забора с легкостью сайгака.

Овчарки, подбежав к забору, встали на задние лапы и заскулили. Кувырнувшись, я поднялся, помог Сене впопыхах сесть на велик.

— Валим, Миха! — орал тот.

Толстяк уже приготовился давить на педали со всей дури.

— А ну стоять, куда побежали! — блажил сторож, наконец, подбежав к забору.

Ага, прямо так мы и остановились. Спасибо, дяденька, но у нас куча дел, и мы вас больше не отвлекаем.

— Ща жопу солью продырявлю!

Понятное дело, стрелять он не собирался, так только — припугнуть. Но Сеня, судя по всему, ему охотно поверил и со страху готов был в обморок грохнуться. Толстяк закрутил педалями так, как, наверное, не крутил никогда в жизни. Собаки лаяли, следуя за нами вдоль забора. У меня на секунду проскочила мысль — если там впереди забор кончится, или в нем окажется какая то дырка, то нам точно не сдобровать. Но повезло. Сеня повернул руль, мы выехали обратно на дорогу, ведущую в лагерь, а забор со злым дедком-сторожем и его собаками — исчадиями ада, остался позади.

— Фу-у-ух! — обрадовано выдал Сеня, удерживая одной рукой руль, а ладонью второй смахивая пот со лба. — Пронесло!

Сеня завернул к обочине, чтобы отдышаться. Мне тоже требовалось перевести дух. Однако главная задача нашего визита в здешний колхоз все-таки была выполнена. Мы достали ягоду, и теперь у матери Сени не должно было случиться неприятностей. Ну а я сдержал свое слово. Правда, груз еще требовалось довезти. Путь от колхоза до лагеря был неблизкий. Но я наделся, что наша утренняя квота на поиск приключений на одно место была уже исчерпана.

— Ты как, брат? — отдышавшись, Сеня внимательно на меня посмотрел и изумленно захлопал глазами. — Целый? Я думал, он тебя пристрелит из своего ружья!

— Ага, ни царапины. Будем считать, что на этот раз мне повезло! — я подмигнул ему.

— Вот скажи, почему все сторожи такие дурные? Злющие…

Бабка выпить не дает.

И мы, не сговариваясь, хором расхохотались. Получилось действительно смешно. Опасно, но все же. Смеялись долго, прерывались, но только затем, чтобы переглянуться и рассмеяться с новой силой.

— Смешинка в рот попала! — хихикал Сеня.

— Ладно, поехали, — я утер выступившие от смеха слезы. — Время поджимает.

Никогда и думать не мог, что еще раз переживу такие знакомые всем с детства ощущения прилива адреналина. Тем более не думал, что в свои годы я хоть когда-нибудь смогу вот так совершенно искренне смеяться рядом с четырнадцатилетним мальчишкой, который годился мне во внуки.

Наверное, только сейчас я понял, какой шанс предоставила мне судьба. Я жил, и жил по-настоящему!

Мы сели на велосипед и поехали в лагерь.

Глава 18

В лагерь мы приехали в пять минут седьмого. Об этом свидетельствовали большие часы, установленные над входом в административного здания.

— Успели! — радостно сообщил Сеня.

Подъем был ровно в семь. Я удовлетворенно кивнул. Мы не просто успели, а с часовым запасом.

— Ну и все, а ты боялась, только юбочка помялась! — брякнул толстяк, вспомнив пошлую шутку, и сам же своей шутке заржал.

— Ты погоди говорить гоп, пока не перепрыгнешь. Нам же еще в столовку это добро надо пронести, — наставительно сказал я. — Ключи у тебя кстати есть?

— От столовки?

— Нет, от квартиры, где деньги лежат. Конечно, от столовки, блин! Как ты предлагаешь нам нести туда ягоды?

— М-м… — Сеня задумался, потер нос тыльной стороной ладони. — А через окно, не? Мамка вроде не закрывает окна, чтобы проветривалось.

Получалось, что само лето открывало перед нами все двери.

— Пойдет, — кивнул я.

В отличие от чуждой территории колхоза, здешние лазейки толстяк хорошо знал и за пару-тройку дней успел изучить все обходные тропы. Мы подъехали не к главным воротам (не дай бог кто из тренеров уже не спит), а чуть ниже, где под забор был сделан самый настоящий партизанский подкоп. Места под забором было вырыто достаточно, чтобы пролез не только я или тот же Шмель, но и гораздо более крупногабаритный Сеня.

— Ты сам, что ли, постарался? — догадался я, оценив ширину норы.

— Ну а кто! — толстяк надулся и чуть ли не оскорбился, будто я сомневаюсь в его силах. — Вчера часа два рыл. Мой секретный ход.

— А тебе на фига это? — уже спросил я, а только потом подумал.

Задавать такой вопрос четырнадцатилетнему пацану — путь не туда. Даже если особого смысла в секретном ходе не было, целью могло оказаться самое рытье.

Но Сеня все же нашел вескую причину, даже несколько.

— Во-первых, — он по-деловому загнул палец, — об этом ходе пока что никто не знает. Ну, кроме тебя. Во-вторых, через него я буду ходить купаться на речку, пока вы дрыхнете днем.

Я показал большой палец.

— Ладно, Сень, хватит болтать, я полезу первым, а ты мне добычу подашь.

— Идет!

Я снял майку, чтобы не перепачкаться, и пронырнул пулей по ту сторону забора, как жиром обмазанный. Подкоп со стороны лагеря оказался предусмотрительно завален сосновыми ветками.

— Держишь? — Сеня сунул в подкоп «мешок» с ягодой.

— Держу, — я перехватил мешок и вытянул.

За майку Сеня беспокоился не зря. Её теперь придется либо несколько раз стирать, либо вообще на выброс. Ну и подшить ее тоже будет не лишним. Надеюсь, это того стоило.

Вслед за мешком в подкопе появилась задница толстяка, почему то полезшего задом наперед. Он с трудом протиснулся в сделанный им же подкоп и, естественно, весь перепачкался в земле. Вылезши, принялся отряхивать пузо, колени и локти.

— Ну что, партизан, идем, будешь показывать, где окно?

Мы двинулись к зданию столовой, осматриваясь по сторонам. Опасность встретить кого-нибудь из тренеров, а то и директора с Тамарой, несмотря на ранний ещё час, была. Но обошлось без происшествий, если кто и проснулся раньше, мы с ним разминулись. Оно и к лучшему, желания прятаться по клумбам, как я это провернул вчера, особо не было.

На секунду я представил, как мы в этот момент смотрелись со стороны. Два партизана, бегущих по территории лагеря гуськом. Один из которых тащил в какой-то тряпке ворованные на колхозе ягоды. А второй был перепачкан с ног до головы в земле и бежал с голым торсом, сотрясая холодцом.

— Туда! — скомандовал Сеня, когда мы приблизились к столовой.

Мы обогнули здание и забежали с торца. Там действительно было приоткрытое окно. Сеня, видимо, зная эту «кухню», уверенно раскрыл его нараспашку.

— Ты откуда знаешь, что окно тут открыто? — улыбнулся я.

— Ну-у… знаю.

По красноречивому ответу я быстро смекнул, что Сеня не только ходит купаться на речку во время дневного сна, но и не прочь залезть в столовую для внепланового перекуса.

Ладно, это все лирика. Я подошел к окну, встал на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь. Внутри не было ни души. Мама Сени приходила в столовку не раньше семи. Полтора часа ей вполне хватало, чтобы приготовить на всех завтрак. Не без помощи конечно кухработниц и дежурных из числа пионеров.

Без помощи залезть на кухню было довольно проблематично, поэтому я попросил Сеню подсадить. Тот подхватил меня под мышки и поднял. Сделал это толстяк с такой легкостью, что у меня сложилось впечатление — при желании он мог закинуть меня в столовую, особо не напрягаясь. Еще раз отметил про себя отличные силовые задатка друга.

Я закинул ногу на подоконник, забрался на него и, усевшись удобнее, показал, что готов забрать груз.

— Держи!

Сеня схватил мешок, поднял, я ухватился и через мгновение поставил добычу на пол в кухне.

— Ты сам-то залезешь? — уточнил я у толстяка.

Тот показал большой палец, дескать, щас, смотри, как могу. Попятился шагов на пять от окна. А потом с разбегу подпрыгнул и рухнул животом на подоконник. На кухне аж посуда звякнула. Зато еще через пару секунд Сеня, пыхтя, завалился внутрь. К тому времени меня осенило гениальной мыслью.

Я оглядел святая святых всех местных запеканочных гурманов, увидел ту самую кастрюлю, которая перевернулась вчера. Подошел и заглянул внутрь.

Пусто.

Я взял кастрюлю и потащил к раковине. Включил на полную холодную воду.

— Миха, ты че делаешь?

— Как чего, будем варить компот! — безапелляционно заявил я. — Наш косяк, нам его и исправлять.

— Да ну… — трухнул Сеня. — Мы?

— Ну да!

Я прокрутил холодную воду и распорядился оттащить кастрюлю к плите. Тот помялся, но пошел поручение выполнять.

— А че не полную налил? — осведомился он.

Как будто от этого она стала бы легче. Я пояснил:

— Так туда еще черешню добавлять.

Я же, пока Сеня тащил неподъемную (для меня нынешнего уж точно) кастрюлю, зажег на плите самую большую конфорку. Огромная кастрюля встала на нее, как влитая. Чтобы вода быстрее закипела, я накрыл кастрюлю крышкой и довольно потер руки.

— Я помою ягоду, а ты найди сахар.

Пока Сеня искал названное, я принёс ягоду к столу и высыпал. Взглянул на то, что осталось от сениной футболки, пожал плечами и бросил уже как ветошь на пол.

— А мы точно успеем до мамкиного прихода?

— Помнишь, ты про юбочку говорил? — я хлопнул его по плечу.

— Понял…

Нашли сахар. Подойдя к мешку с кружкой в руке, которой собрался черпать песок, я задумался. Вопрос такой — сколько сахара надо добавлять, чтобы у неизбалованных пионеров в одном месте не слиплось? Методом научного тыка сыпанул несколько кружек сахара — хватит с головой. Сам я сахар не любил и давно исключил из своего рациона. Но тут сладенького хотелось. Все же я ребенок.

Вода в кастрюле закипела. Ягода уже бурлила внутри. Еще минут десять, и можно смело выключать. Время засекать было не по чему, поэтому засеку «на глазок». Но слишком уж все проходило гладко. Жизнь убедительно научила меня — когда у тебя все слишком хорошо, непременно жди жопу. Опыт и на этот раз не подвел.

— Мих… — послышался испуганный шепот Сени.

— Ну? — откликнулся я. — Ты чего в штаны наложил?

Толстяк стоял у окна и теперь резко присел на корточки, как будто увидел за окном Чёрную руку (с ней, как и с матерящимися ежиками, мне только придется разбираться вечером).

— Там мамка с директором идут!

— Куда?

— Сюда, блин!

Кажется, лимит приключений мы всё-таки не исчерпали, а вот удача где-то прохудилась и больше не укрывала нас.

— А чего это они так рано? — возмутился я.

— Ну все, мы пропали! — Сеня, как обычно, начал сгущать краски и от страха пунцовым сделался.

Я подошел к окну, выглянул так, чтобы остаться незамеченным, и увидел, натурально, директора с мамой Сени. Они шли прямиком в столовую. Оставаться здесь было небезопасно.

— Че делать? — заистерил толстяк.

— Снимать трусы и бегать. Валим на фиг! — я бросился к окну и тут же перемахнул через подоконник.

Судя по топоту, раздающемуся сзади, Сеня рванул следом.

— А мы компот не выключили!

Мы оказались на улице и притаились. Толстяк испуганно таращил глаза.

— Как же так, за такими вещами надо следить! — послышался приближающийся голос нашего директора. — А если бы вода попала в розетку? Представляете, что бы произошло? Остался бы весь лагерь без света…

— Я совершенно не специально, Савелий Иннокнетьевич, — отвечала женщина.

Она не возмущалась и не оправдывалась, голос её был, на удивление, очень мягким и спокойным. Я рискнул, поднялся на цыпочки и решил подсмотреть, как дальше будут развиваться события. Заглядывал не в окно кухни, а в соседнее окно, там директор и мама Сени остановились. Они стояли друг против друга, и, как мне показалось, расстояние между ними было далеко не рабочим. Опа…

— Че там, — зашептал Сеня, боясь высунуть нос.

— Порядок, не переживай.

Я подумал, что ему, во избежание лишних вопросов, смотреть в окошко как раз-таки не надо.

— Ми-и-их… — вдруг еле выдавил он.

— Да чего? — раздраженно огрызнулся я.

— Я, кажись, футболку на кухне оставил…

Мне захотелось хлопнуть себя ладонью по лбу. Ну вот какого, спрашивается? Кто же оставляет такие улики⁈

— Может, пока они не пришли, я слажу?

— Да сиди уже, лазальщик, — я вздохнул, понимая, что если хочешь что-то сделать хорошо, сделай это сам.

Если запустить на кухню толстяка, то он с перепугу, как слон в посудной лавке, половину кухни разнесет. А попадаться нам нельзя, иначе придется за ворованные с колхоза плоды объясняться.

— Ну-ка, подсади! — распорядился я.

Сеня среагировал молниеносно и едва не закинул меня на кухню — мне показалось, что я сейчас полечу, как камешек, выпущенный из пращи. Я, стараясь не издавать звуков, пробрался к столу, у которой бросил майку. Для этого пришлось пулей проскочить мимо двери. Благо, директор и сенина мамочка стояли спиной к проходу, и меня никто не заметил. Майку удалось схватить, а вот дальше началось самое интересное. Не успел я прошмыгнуть обратно, как директор и мама Сени за каким-то фигом решили зайти на кухню.

— Вы мне можете объявить выговор, это ваше право, я все пойму и приму, — говорила женщина.

— Вы вынуждаете меня это сделать, но я так в жизни не поступлю! — отвечал директор.

Пришлось срочно искать укрытие. Поскольку пути назад не было, я спрятался под столом, надеясь остаться незамеченным. Из моего укрытия было не видно ничего выше пояса, но вот туфли директора и босоножки мамы Сени прошли буквально в полуметре от меня. Благо ни тот, ни другая меня не заметили. Вот тебе и плюс, когда ты мелкий и компактный.

— Может, заварить чай вместо компота? — предложила женщина, в сердцах взмахнув руками.

Я не без удивления обнаружил, что туфли у директора начищены, а брюки выглажены, что было совсем на него не похоже, вечно он ходил помятым. Ну а в нос ударил терпкий запах тройного одеколона.

— Верочка… успокойтесь… для меня самое главное, чтобы вы не пострадали, — признался директор.

У меня аж глаза на лоб полезли. Я видел парочку от пояса, и от моего взгляда не ушло, как директор коснулся своими пальцами руки мамы Сени. Будто случайно. Та руку не отдернула.

— Я мужчина неженатый. Вы тоже женщина свободная. У меня самые серьезные намерения, поймите. У нас в стране разведенная женщина смотрится чуждо. Ради вас я готов на самые серьезные поступки… — залопотал Савелий Иннокентьевич.

Ничего себе, я даже заморгал, не веря, что это происходит взаправду. И для верности глаза протер. Но ничего не изменилось, Савелий Иннокетьевич все еще держал мамочку за руку.

— Давайте сварим чай, да хоть кисель, мне совершенно все равно на… — директор запнулся и выдал: — Так вот же у вас варится компот!

Я на секунду представил, что сейчас происходит в голове мамы Сени, которая совершенно не понимала, откуда взялась кастрюля с компотом на печке. Неожиданно злосчастный компот произвёл просто-напросто турбо-эффект на припарадившегося Савелия. Он заохал:

— Вы… слукавили… вы просто захотели поговорить со мной наедине! — директор едва не задохнулся от счастья, сделав, как ему казалось, единственно верный вывод из ситуации.

Женщина побежала выключать компот, который как раз дошёл до нужной кондиции.

— Савелий Иннокентьевич, я понятия не имею, что происходит…

Следующие минут пять я слушал завуалированные признания в любви директора и ответный смущенный, но всё-таки довольный шёпот женщины. Нет, лишнего себе Савелий ничего не позволил, да и мама Сени, как мне показалась, придерживалась в этом взглядов по советски немного пуританских, в хорошем смысле этого слова. Но ворковали эти голубчики будто влюбленные школьники.

Вообще, конечно, забавно получалось, когда только они успели друг на дружку виды заиметь? С другой стороны, оба взрослых и свободных человека, так что почему бы и нет! Единственное, надеюсь, что Сеня этого не видит и по-прежнему боится заглянуть в окно. Надо думать, что Вера, чьего отчества я пока не знал, не захотела бы разбираться с удивлением сыночка прямо сейчас.

Наконец, они ушли, не заметив подвоха, хотя мне пришлось довольно длительное время провести под столом. Зато главная задача, замести следы, оказалась выполнена. Я бросился к окну, перемахнул через подоконник, как заправский легкоатлет в беге с препятствиями.

— Сеня, держи… — выдохнул я, но пацан куда-то исчез.

Я замолчал, пожал плечами. Не хотелось думать, что толстяка спугнул вид признающегося в любви директора. Но у меня особо не оставалось времени на эту тему размышлять. Часы на административном корпусе показывали без десяти семь. Туда-сюда, вот и провозились мы с компотом почти целый час.

Пришлось брать ноги в руки и бежать к нашему корпусу. Через десять минут общий подъем, а меня нет в кровати. Не скажешь же, что я задержался, наблюдая за воркованиями директора и поварихи.

Уже приближаясь к корпусу, я увидел заходящую туда Тамару. Ну почему она хотя бы раз не может проспать?

Кабанчиком я обежал корпус, перелез через окно, уже в пути сбрасывая с себя одежду. И в тот момент, когда дверь открылась, прыгнул в кровать, заходя на низкую посадку.

— Подъем, детвора! Всем доброго утра!

Фух! Успел!

Тамара, полная сил и готовая к новым свершениям, громыхала на всю палату. Пацаны, зевая в полный рот, пробуждались. Я сделал вид, что сам крепко спал, и, зажмурившись, потянулся. А когда открыл глаза, увидел Тому, та грозно уперла руки в боки и сдвинула брови домиком.

— Михаил!

Мать моя пионерия, отец мой комсомол! Ну, на чём же я прокололся?… Мелькнула в голове лихорадочная мысль.

— А? — зевнул я, изображая пробуждение на всякий пожарный. Усиленно делал вид, что спросонок и не очень соображаю, что происходит.

— Я разве не предупреждала, что вещи надо убирать! Это что такое?

Старшая пионервожатая схватила мою сброшенную в кучу одежду и положила на кровать.

— Больше так не буду, Тамара Ипполитовна, — дежурно ответил я, радуясь, что успел таки проскользнуть незамеченным.

— Если бы не твои травмы, пошел бы… дежурить! Ты у меня допрыгаешься, Рыжиков! — она погрозила пальцем и тотчас переключилась на остальных пионеров. — Дети, встаем, у нас впереди важные мероприятия!

— А нельзя передать Черной руке через матерящегося ежика, чтобы она Тамару Ипполитовну… — прошептал Шмель широко зевнул с лёгким стоном, — забрала?

— Да мне че-то кажется, что Черная рука от нее будет тикать без оглядки, — хохотнул Солома.

Небольшой разговор, разумеется, слышали ребята с соседних кроватей. И несколько человек захохотали в голос. К ним по принципу домино присоединились остальные, и вскоре все палата ржала.

Тома не поняла сути и только порадовалась нашему жизнелюбию:

— Ну хорошо, что проснулись, сегодня предстоит важный день, — многозначительно проговорила она и с этими словами вышла из палаты.

Глава 19

— Ребята, нам с вами предстоит комплекс упражнений, утренняя гимнастика, — вещала Тома своим не слабым голоском.

Мы собрались на футбольном поле, сонные как мухи. Переминались с ноги на ногу и ждали, чтобы все это поскорее закончилось.

— Комплекс рассчитан на десять дней. За это время мы должны его освоить, а потом будут новые упражнения. Так что запоминайте.

Я ловил на себе взгляд Яны, которая с любопытством смотрела на меня украдкой и о чем-то перешептывалась с подружками, улыбалась. Но каждый раз специально отводил глаза. Тактика, конечно, рискованная, потому что по заветам классика «чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». А мне, хоть и нынешнему пацану, но все же прожившему жизнь взрослого мужика, хотелось уменьшить интерес к своей персоне. Вот косилась бы на меня так Аллочка, да еще после отбоя… я повёл плечами, отгоняя наваждение.

Формально я мог и не ходить на зарядку, прикрывшись тем, что во вчерашней драке я потерпевшая сторона, хотя бы и чисто физически. Но разминка, а зарядку вполне можно таковой назвать — крайне полезная штука. Особенно, учитывая мое намерение сходить на турники. Да и останься я в палате, то наверняка бы заснул. Все-таки спать довелось всего ничего.

А вот остальные стояли с недовольными рожами, явно с удовольствием бы увильнули от такого сомнительного на их взгляд занятия. Тома, понимая, что любая обязаловка никому не нравится, притащила на поле музыкальное сопровождение в виде радиоприемника «ВЭФ-201». Из динамика послышалась приятная классическая мелодия.

Я хорошо помнил, что на советском радио существовал целый отдельный блок, посвященный зарядке — диктор под приятную и легкую музыку просил «открыть форточку, не бояться свежего воздуха» и прочее. Но у нас диктором будет Тома.

— Дети, первое упражнение! Шаг вправо в стойку, ноги врозь, руки к плечам, кисти в кулаки. Вот так! — она сопровождала упражнение наглядной демонстрацией. — Поднимаемся на носки, руки вверх — делаем вдох, приставляя правую. Возвращаемся в исходное положение и делаем выдох.

Я прекрасно знал упражнение, но делал вид, что старательно повторяю за вожатой.

— Теперь повторяем, меняя ноги. Повторяем пять раз!

Несмотря на свою довольно тучную комплекцию, Тамара была невероятно гибкой и хорошо подготовленной. Я бы даже сказал, воздушной.

Нечто подобное я всегда давал на разминке воспитанникам. Упражнение способствовало разогреву суставов, растяжке и улучшению кровообращения. Может быть, в третьем тысячелетии экипировка и шагнула далеко вперёд, но советская зарядка оставалась вполне себе актуальной. Правда, сегодня не все пионеры делали её с охоткой, большинство просто отбывало номер. Я тихонько вздохнул. Потом, лет через пятнадцать, они поймут, насколько важно хорошенечко размяться. Это понимание отчетливо приходит вместе со спортивной старостью и помогает достичь спортивного же долголетия.

— Далее руки на пояс, — распорядилась Тома, переходя к следующему упражнению. — Отставляем назад правую ногу, медленно опускаемся на правое колено. Руки разводим в стороны ладонями вверх, во-о-от так! А теперь из этого положения давайте прогнемся в пояснице и сделаем вдох. Медленно. Отлично, Куропаткин, не ленимся! Фролов! Смешинка в рот попала⁈ Может вместо меня встанешь? Нет? Продолжаем… На выдохе выпрямляемся — и повторяем на каждую ногу по пять раз! И раз! И два!..

Тамара, помимо того, что в глазах пионеров она была самой противной вожатой, являлась замечательным педагогом. Поэтому, видя, что подопечные откровенно скучают, решила всех взбодрить.

— Умнички, а теперь посмотрим, какие вы у нас ловкие и умелые? Кто не справится с упражнением, тот выбывает! А кто остается, тот побеждает.

Знает чем зацепить пацанов. Азарт победы у них в крови. Никому не хочется прослыть проигравшим-выбывшим.

Подростки разом оживились, прекратили зевать, вытянули шеи, заинтересовались. Тамара расцвела и, энергично захлопав в ладони, показала первое упражнение.

— Выпрямились! И, не сгибая ног в коленях, коснитесь-ка пальцами земли. И-и! Раз!

Я думал, будет что-то посерьезнее, но старшая пионервожатая, видимо, решила пойти от меньшего к большему, что логично. Все до одного, конечно, легко выполнили упражнение, включая даже и Сеню (да, он тоже на зарядку пришел и даже успел отмыться от земли). В принципе, когда тебе тринадцать-четырнадцать, всё успевать довольно просто, не то что когда тебе за шестьдесят. Лева с пацанами и вовсе начали выпендриваться и выполнили упражнение с подчеркнутой вальяжностью. Ничего удивительного, Льву-то во чтобы то ни стало хотелось показать свою крутость. Тем более, после вчерашней осечки.

— Ну это легко, — сама себе сказала Тома. — А вот так?

И она наклонилась назад, сгибая ноги в коленях и доставая пятки пальцами. Никто не выбыл и на этот раз. Все-таки ребята все до одного были хорошо подготовлены в спортивном плане. Нам с Сеней пришлось чуточку сложнее, но и я, и он тоже справились. Если не играючи, то хотя бы на «пойдет».

— А еще сложнее? — предложила Тома, удовлетворенно кивнув.

Она встала в позу оловянного солдатика, развела руки и коснулась лба сначала правым, потом левым коленом, не теряя равновесия.

— И раз, и раз, повторяем!

Вот тут-то и произошел первый массовый отсев. Не справились борцы, имеющие самую плотную комплекцию. Тот же Марат старался изо всех сил, но всё равно между лбом и коленкой осталось ещё сантиметров пятнадцать. Непросто пришлось и Леве, но тот, стиснув зубы, все повторил.

По итогу выбыло семь человек — пятеро борцов, включая Марата, а также Солома и (кто бы мог подумать!) Сеня. Они отошли и, сидя на корточках, теперь наблюдали за оставшимися.

Мне упражнение далось легко, всё-таки я пока худощав и хорошо складываюсь, как кузнечик. Играючи выполнили упражнения девчонки-гимнастки, которые, если будет надо, могли коснуться лба не только коленом, но и мизинцем ноги. Легкоатлеты также не отставали. Причем Шмель, которому, как и Леве, непременно хотелось показать собственную крутизну, начал демонстративно зевать. Мол, ерунда.

— Легкотня, — фыркал он.

Шпала, как и Лев, справлялся не без труда, и пыхтел так, будто на кону стоит жизнь. А все потому, что девочки в ответ на такую нагрузку только мило улыбались. А я уверен, что не только Лев положил на наших красоток взгляд.

— Та-а-ак, — потянула Тамара. — Вы все большие умнички, у кого не получилось сейчас, обязательно получится в следующий раз. А теперь самое сложное! Без рук!

Она легла на живот, не задев земли локтями и ногами, и быстро вернулась в исходное положение. Поднявшись, отряхнулась и улыбнулась.

— Ну-ка, повторите?

— Тамара Ипполитовна, — забурчал Шпала. — Может, какое другое упражнение? Это прям не хочется!

— Захочется, Антоша, — отрезала старшая пионервожатая.

Шпала, оказывается, у нас Антон. Антон-ган…н в общем, буду знать, как его побольнее ковырнуть, если понадобится. У меня упражнение получалось из рук вон скверно. Я долго пытался понять, как его делать правильно, и даже поймал ухмыляющийся взгляд Левы, у которого, напротив, все получилось образцово показательно. Я пожал плечами, а вот хрена вам, не буду я выбывать, не дождетесь! Я сел на корточки и кувыркнулся через голову, распластавшись на животе. Не совсем, конечно, честно, но ведь без рук? Тамара аж глаза выпучила, а Шпала, который уже выбыл, начал возмущаться.

— Нечестно!

— Это, Антоша, называется сообразительность! — заверила вожатая.

Она глянула на часы и дала последнее упражнение. Встала на колени и с махом рук поднялась. По итогу невыбывшими оказались девчонки, большая часть легкоатлетов, Лев с еще тремя боксерами, два борца.

Ну и я, несколько неожиданно для себя самого, оказался в числе «выживших». Не самое плохое тело мне досталось. Надежда не умирает, а живет и здравствует.

— Зарядка окончена, а теперь бегом убирать постели, умываться — и марш на линейку!

Пацаны и девчонки гурьбой пошли в корпус, а мне пришлось задержаться.

— Лева, Миша, на минуточку ко мне, — позвала старшая пионервожатая.

Мы подошли, и Тома смерила нас очень педагогичным взглядом поочередно.

— Итак, Михаил, сегодня у вас вместе со Львом ответственное мероприятие!

Ага, очередные педагогические ухищрения. Ну-ну…

— Какое? — уточнил я, не забыв изобразить легкое удивление.

Лев промолчал, но было видно, что напрягся. Желваки ходили под кожей. Хотя он старался выглядеть беспечным.

— Вы вдвоем, мальчики, займетесь уборкой территории нашего замечательного лагеря!

И сияет. Как Кремлевская ёлка.

— Ну Тамара Ипполитовна, — попытался возразить Лев.

— Ничего не знаю, ваши недостойные пионеров поступки следует исправить поступками хорошими и общественно значимыми. Возражения не принимаются, инициатива приветствуется.

— Бляха цекатуха… — процедил Лева едва слышно.

— Чего-чего ты там сказал? — насупилась пионервожатая.

— Блин, говорю, — не растерялся Лева.

— Какой еще блин? — не сдавалась та.

— Да… слышал, что блины на завтраке сегодня будут.

Я ухмыльнулся изворотливости паренька.

— Тамара Ипполитовна, раз мы дежурные, можно тогда на линейку не идти? — спросил я.

Ну а чем черт не шутит? На линейку идти совсем не хотелось.

— Еще чего, пойдёте как миленькие! — фыркнула Тамара. — Хотя… если после завтрака у вас вместо знамен будут метлы и совки, то почему бы и нет. Ладно, пионеры, вы все поняли?

— Угу, ага, — ответили мы практически синхронно.

На самом деле идея с уборкой территории для меня была ни в кулак, ни в дулю. На день у меня уже были выстроенные если и не наполеоновские, то планы. И совсем не хотелось от них отказываться. Однако отказаться от уборки я тоже не мог, тут добровольно-принудительный порядок, так сказать. Поэтому недовольное лицо Левы мне откликалось, скорее всего, со стороны я смотрелся точно так же. Зато на линейку мы-таки не пойдем. Ну хоть что-то хорошее должно же быть.

— А кто хорошо себя будет вести и справится с порученным, тот после сна пойдет купаться на речку! — выдала Тома.

Мы с Левой переглянулись и зашагали в разные стороны. Жопа об жопу и кто дальше прыгнет. Уходя с футбольного поля, я решил подойти к Сене. Хотелось поинтересоваться самочувствием толстяка и узнать, что он видел… вернее, видел ли в столовой. Он сидел у большого камня, непонятно откуда взявшегося на территории лагеря, и внимательно на него смотрел.

— Сень! — подошел я к нему со спины и окликнул.

Он вздрогнул, резко подался вперед и накрыл ладонью землю, но, видимо, вышло что-то не то. Раздосадовано всплеснул руками.

— Ну блин! Ты ящерицу напугал!

— Ящерицу? — я с интересом обошел камень и заметил под ним небольшую норку, видимо, туда и ушла рептилия.

— Зелёная, королевская! — толстяк показал ладонь. — Сантиметров пятнадцать… без хвоста.

— Чешешь, — хмыкнул я.

— Честное пионерское…. — Сеня предвкушающе покосился на норку рептилии. — Зеленая, как малахит. Серых здесь — как кизяков в коровнике, а вот зеленушка редкая. Так ты чего хотел?

— Да так, — я пожал плечами и сделал вид, что не в курсе. — Ты же утром куда-то дернул, даже не предупредил. Чего испарился?

— Не хочу говорить об этом, — буркнул Сеня и снова уселся на камень.

Я заметил, что он приготовился к ловле ящерицы и притащил с собой железный красный контейнер с мамкиной кухни. Красный такой, с белыми точками и плотно закрывающейся крышкой. В контейнере были аккуратно сделаны надрезы для вентиляции. Ну, чтобы ящерка не задохнулась.

— Не видишь я занят? — раздраженно добавил он.

— Как хочешь, — я не стал спорить, видя, что толстяк пребывает не в лучшем расположении духа.

Видимо, все же стал свидетелем амурных дел матушки с директором.

— Ящерицу-то помочь поймать?

— Сам справлюсь.

Ну, сам — значит, сам. Я хорошо помнил, как в детстве ловил ящериц. А потом ходил с ними везде, где только можно. Ну и где нельзя тоже. Пару раз даже засыпал с прыткой красоткой, поставив у подушки коробку из-под обуви, в которую ящерку поселил. Другими словами, я прекрасно понимал, что если Сеня поймает ящерицу сам и она к тому же и правда окажется зеленой королевской (так называли больших ящерок, о которых мечтали все), то внимание ему будет обеспечено. Поэтому пусть ловит, а у меня все по графику. Идем заправляться-умываться.

Я догнал остальных только у корпуса. Той же веселой гурьбой ребята разошлись по палатам. Заправить постель — дело скучное и рутинное, но в пионер-лагере можно узнать тысячу и один способ, как это нестандартно сделать. Солома, например, высоко подкинул простыню, и та с удивительной точностью спикировала на матрас. Шмель вовсе ловко завернул в рулон вокруг подушки простыню… ну а я, как человек в этом плане консервативный, просто все аккуратно разгладил. Наверное, поэтому провозился дольше всех, и закончил тогда, когда весёлая пионерская масса с зубными щетками, пастами, мыльницами и полотенцами наперевес двинулась к умывальнику.

— Кто последний, тот икра карася! — выдал Шмель.

В детские игры не играю, но тут пришлось напрячься, чтобы не стать на сегодняшний день рыбьей икрой. Почему-то не хотелось…

Пионерская лавина лихо вывалилась к умывальнику, где нас, зевая, встретил Роман Альбертович. Ни минуты без присмотра. Каждому отряду выделялось свое время на утренние процедуры.

— Вован, ты карась! — заржал Шмель, указывая на прибежавшего последним белобрысого пацана.

— Блин, да я мыльницу забыл! Пришлось возвращаться…– оправдывался тот, но было уже поздно.

— Карась! Карась!

Разумеется, никто не стал его слушать, все заржали, тыкая пальцем. Вот так и прилипают кликухи.

— Э, трудовая молодежь! — вмешался Роман. — Давайте, рыла ополаскиваем и на завтрак!

Выглядел тренер помятым, видно, драки драками, а свидание с Аллой никто откладывать не стал. Ну не одному мне спать по четыре часа.

Я наклонился к раковине, и вовремя — мимо меня пролетел и с плеском шмякнулся в соседа водяной заряд из чьей-то пригоршни, стоял гогот. Но в целом, когда Роман Альбертович скомандовал шагать в столовую, все более или менее с поставленной задачей справились.

— Я думал, ты карасем станешь, — захихикал Шмель, по-шмелевски спикировав передо мной с расправленными «крыльями».

— Похож разве? — я приподнял бровь.

— Да не особо, — признался он и вдруг застыл как вкопанный.

— Чего?

На лице у него была написана работа мысли, и в следующий момент он выдал:

— Тю, так у тебя ведь погоняла нет! Давай придумаем?

Я постарался отвертеться от навязчивого пацана.

— Нету сейчас, потом само прилипнет.

Тот удовлетворился ответом, но в целом я понял, что насчет моего погоняла он уже активно размышляет.

Завтрак выдался на славу. Манка, которую нам предложила мама Сени, оказалась пальчики оближешь. Все-таки, когда женщина не испытывает недостатка эмоций, блюда у нее выходят вкуснее обычного. По известной примете — она должна была пересолить, но нет, самое-то. Либо приметы врут, либо не люб ей директор. А мама Сени буквально сияла от счастья. Если спросить мое мнение, то шансов на отношения между директором и поварихой — кот наплакал… но, к счастью, у меня мнения никто не спрашивает. Лагерь отдыха — дело такое… природа, романтика и все дела. Даже взрослые ведуться. Что уж теперь.

Были, конечно, и убежденные «противоманночники». Мне даже удалось заполучить в добавку порцию Соломы, который отказался её даже пробовать. Мол, с садика манку на дух не переносит, с тех пор как воспитки заставляли вылизывать тарелку.

Как бы то ни было, из столовой я выходил сытый и в предвкушении предстоящего совместного мероприятия со своим старым недругом и новым напарником Левой.

Ребята учесали на линейку, которая должна была вот-вот начаться, а я, как и просила Тамара, пошел в «штаб», где уже бывал накануне. Лева уже стоял там и своими перемазанными в зеленке руками боксировал с тенью.

Тамара вышла из «штаба», держа в руках метлу, совок и ведро для мусора.

— Так, мои хорошие, сегодня ваша задача — пройтись возле корпусов и собрать все фантики до единого! Особенно от ирисок. Они маленькие и липучие! — старшая пионервожатая сложила принадлежности у наших со Львом ног. — На все у вас два часа.

— Кто будет подметать? — буркнул себе под нос Лев и кивнул на меня. — Этот?

— Не «этот», а Миша. Кто будет подметать, а к то совок держать, вы уже сами разберетесь, без меня, но чем быстрее закончите, тем быстрее освободитесь. Будьте умницами!

Тамара одарила нас своей улыбкой и зашагала на линейку.

Мы оба посмотрели на хозяйственные причиндалы, а потом на друг друга. Предстояло выяснить, кому достанется метла. Ощутить себя дворником ни мне, ни Леве не хотелось.

Глава 20

Лев небрежно оттолкнул ногой метлу.

— Пф… еще чего не хватало! Не буду я ничего мести.

Несчастный инструмент обречённо покатился в мою сторону.

— Во как, а кто будет?

— Ты мети! — безапелляционно выдал он.

— А чего так? Метла гавном намазана? — я изогнул бровь. — Не сахарный, не растаешь.

— Того так, — раздраженно буркнул Лев. — Я тебе че, дворник с метлой! Пацаны ржать будут!

Ясно все. Пацаны. Ну увидят они нас, и что? Понятно, что у каждого по-своему шарики заходят за ролики. И Лев вот решил, что работать метлой — непростительная слабость для пацана.

Я прищурился.

— Ты че, ни разу не был на школьном субботнике?

— Вообще то я освобожден от подобного рабского труда! — гордо выдал Лев.

Ну да, ну да, это же подающая надежды молодая звездочка советского спорта. Как я мог об этом забыть.

Мне лично было глубоко фиолетово на то, что и кто подумает обо мне. Тут главное, что я сам за себя знаю. Поэтому я взял метлу, совок и зашагал к одному из зданий, вокруг которого белели бумажки и прочие фантики.

— Пойдем уже, на месте разберемся, кто и за что будет отвечать, — бросил я Льву через плечо. — Ты хоть ведро возьми, или это тоже «пацаны не поймут»?

Он не ответил, пыхтел и нехотя поднял ведро. С угрюмым видом пошел за мной, оглядываясь на каждом шагу.

— Что ж оно, падла, такое ржавое, — бурчал он со спины. — Я как в совхоз нанялся, еще кирзачей не хватало.

Я вспомнил, что в эти времена в советских совхозах действительно существовала практика найма школьников на сезонные работы. Например, нас стрижку овец.

Я не удержался и решил немного подсыпать перцу, чтобы Лева особо не расслаблялся.

— Да не бойся, не увидит тебя твоя Яна, у них только линейка началась!

— Да я не поэтому, — буркнул Лев и сразу как-то голову в плечи втянул. Потом выпрямился и добавил: — Мне вообще на нее по барабану, сама вечно путается под ногами и прохода не дает… Тоже мне! Фифа нашлась! И не таких видали!

— Ага-ага, — я сделал вид, что проникся оправданиями.

Дать ему, что ли, пару дельных советов, как за девчатами ухлестывать? Я все же решил оставить советы при себе, тем более, Лев не спрашивал.

Мы подошли к дорожке у здания, на которой начиналось «царство брошенных фантиков». Я оценил фронт работы. Выводы напрашивались неутешительные. Повозиться с таким количеством гектар площади придется чуть ли не до вечера. Нас не артель, а пара школьников. Тома все-таки нашла идеальный способ нас проучить.

Я с надеждой поднял глаза на небо, может, дождик планируется, и погода «нелетная» образуется. Но на небе не было ни единой тучки. Ладно, ничто так не дисциплинирует и не облагораживает человека, как общественный труд. Льву тоже будет полезно, возможно, чуточку скромнее станет. Ну а еще, труд, вроде как, сближает и уменьшает агрессию, глядишь, сейчас приберемся — и на доклад Томе в обнимку пойдем. Маловероятный сценарий, но чем черт не шутит? Мы, в конце концов, всего лишь набили друг другу морды…

— Ну что, освобожденный, кто что будет делать? — окликнул его я, подойдя со спины. — Чтобы по-честному, предлагаю на камень, ножницы, бумага.

Лева резко обернулся, шагнул ко мне и, нагнувшись, уперся мне в лоб своим лбом, как носорог во время гона.

— Слышь, дохлый, еще раз к Яне полезешь, убью, понял меня? — зашипел он.

Я не сдвинулся с места, хотя не помешало бы отступить на шаг… но сейчас любое движение задним ходом могло быть воспринято, как слабость. А слабость ни в каком виде нельзя показывать, Лев только ее и ждал. Поэтому, будто вросши ногами в землю, я холодно ответил:

— Как в прошлый раз? А папка не поругает своего героя?

Лев тоже встал как вкопанный, тяжело дыша и буравя меня взглядом. Мне даже старый прикол вспомнился — подойди вплотную к собеседнику, упрись лбом в его лоб, и увидишь циклопа. Глаза при такой дистанции как бы сливались в кучу.

— А я тебя в зале уработаю, если тебе смелости хватит на спарринг выйти! — проскрежетал Лев.

Я наконец решил сделать шаг назад, и, улыбнувшись кончиками губ, ответил так же спокойно. Хотя мысли о том, что может в любой момент закончится кредит выданного спокойствия, все же присутствовали.

— Замётано. Выдыхай, береги дыхалку. А как в зал придем, так и поговорим, — отрезал я.

С этими словами вручил Льву метелку. Тот растерялся от такого поворота.

— Давай, ты по эту сторону бумажки собираешь, а я по ту, и все довольны.

Лев еще несколько секунд раздувал ноздри и пучил глаза, но в целом подросток успокоился. Развернулся и ушел на другую сторону дорожки, с метлой в руках. Фантики лежали на земле вперемешку с тополиным пухом, которого намело столько, что можно пуховые ванны устраивать.

Я вернулся к нашей задаче и поскреб макушку, размышляя как бы это трудовое дело оптимизировать. Тут бы вторую метлу, чтобы в две руки… Пока я думал, Лев оценил ситуацию по-своему. Он с невозмутимым видом вытащил из кармана коробок спичек. Достал из него спичку, чиркнул, поджигая.

— Ты че творишь?

— А че? Зачем убирать, так сгорит, — Лев невозмутимо пожал плечами — Дохлый, ты вроде в шахматы играешь, а голова не работает! Моя работа будет закончена, а ты махай метлой, если в этом твоё призвание.

Какие шахматы… Сгорит-то он сгорит, но… Я кинул взгляд на здание — окна оставили открытыми, занавески, облепленные тополиным пухом, весело болтались на ветру. Перед глазами промелькнуло, с какой легкостью сначала загорятся шторы, а потом прожорливое пламя перекинется внутрь здания.

— Не вздумай! — закричал я, делая шаг вперед, выставил перед собой руку и попытался остановить Льва.

— Да ладно, не ссы…

Он ухмыльнулся и разжал пальцы — спичка, как в замедленной съемке, упала прямо в пух. Гори, гори ясно, чтобы не погасло. Я вытаращился на вспыхнувшее пламя, резко расползшееся в обе стороны дорожки.

— Туши, блин, туши! Все спалишь к чертовой бабушке! — я ткнул пальцем на окна.

— Что спалишь… — Лев осекся, увидел порхающую занавеску.

Доля секунды ушла на то, чтобы у боксера запустился мыслительный процесс, и как только это произошло, он схватился руками за коротко стриженную башку.

— Бли-и-ин!

Он бросился тушить пух и попытался его топтать сандалиями. Вышло со средней степенью паршивости, искорки всё равно бежали и бежали вперёд, пух, конечно, не бензин, но горит на ура.

Что ж, если я не хотел, чтобы результатами нашего труда оказалось сожженное здание, пора включаться. Я схватил ведро с водой и побежал тушить.

Успел.

Правда, пришлось ведро вверх дном перевернуть. Мутноватая вода хлынула на асфальт и потушила огонь, когда до занавески оставалось метра три. И, перемешавшись с пухом, в сероватую кашу, растеклась по дорожке. Вместо пожара получилось небольшое подтопление.

— Фу-у-у-ух, я думал, кранты, — с облегчением выдохнул Лев.

Спасибо он не сказал, да и я не то чтобы ждал его благодарностей. Вместо этого Лева развернулся ко мне и с ухмылкой сказал:

— Че, как теперь будешь это убирать?

Задачу мы себе действительно усложнили, но вот с предложением прибраться, когда я только что спас Леве пятую точку, он, конечно, погорячился…

Я снова поднял метлу и вручил ему.

— Ты знаешь, у меня что-то после вчерашнего болит голова, а доктор прописала мне покой… — ухмыляясь, поведал я. — Да и собственные косяки надо учиться самому исправлять.

— А ты? — оторопел от моей наглости Лев.

— А я пойду на турниках побарахтаюсь. Если ты еще не понял, то завтра жду тебя в зале на спарринг.

— Офигел совсем? — только и выдал Лев

— Не больше твоего, — я хлопнул его ладонью по плечу. — Так что давай сам, если, конечно, не хочешь, чтобы Тамара от слов к делу перешла.

Я развернулся и пошел прочь, хлюпая сандалиями по мокрому асфальту.

— Через час приду, проверю!

— Да ты… ты… — Лева аж дар речи потерял. — Иди ты на хутор, бабочек ловить, козел мелкий!

— Бегу и спотыкаюсь!

Попыток догонять меня боксер не предпринял. Видимо, до сих пор пребывал в недоумении от моей наглости.

Турники я приметил ещё тогда, когда шел на тренировку Романа Альбертовича. Располагались они возле забора и прятались в тени деревьев. Пацаны пока не успели их облюбовать, тем лучше, я хотел провести первую полноценную тренировку наедине с самим собой, подальше от любопытных глаз. К тому же, незаметно начало припекать летнее коварное солнце, и тень была весьма кстати.

По пути я решил не терять время и как следует размяться. Делал поочередно махи руками, зашагивания и круговые вращения шеей. С телом я пообвыкся и хорошо его начал чувствовать. Теперь оно казалось не таким хлипким, как в первые часы, а возможно, я просто привык — и начал вести себя с ним как раньше, то есть, как спортсмен, что, хочешь — не хочешь, тонизировало.

По пути лучше оставаться незамеченным, поэтому я нет-нет, а оглядывался. Играла музыка, а значит, линейка все еще шла. Тем лучше, сразу за ней у ребят пройдут тренировки, отряды разбредутся, а у меня будет около полутора часов свободного времени. Правда, на тренировку все полтора часа выделить явно не получится. Не оставишь ведь Лёву там одного, поэтому придется на полчасика к нему наведаться и принять работу. Ну или помочь ему, чтобы самому не влетело от Томы.

Кстати, Тома… я вдруг увидел старшую пионервожатую, стрелой влетевшую в «штаб». Она пробежала так быстро, что едва землю по пути не вспахала.

Хлопнула дверь.

На линейке по-прежнему играла музыка, в смысле, урочное мероприятие продолжалось, а значит, тем более удивительно, что Тома его покинула. Странно…

Одолело любопытство, и я решил заглянуть в «штаб» через открытое окно. Если Тома так нервничала, то случилось, видимо, что-то экстраординарное.

Только что? Вот и посмотрим.

Я первым делом услышал всхлипывания, доносящиеся из открытого окна. Неужели плачет сама железная Тома? На неё это вообще было не похоже. Встал на цыпочки и аккуратно заглянул в окно. Тома сидела за столом, спрятав лицо в ладонях, и приговаривала сама себе:

— Ненавижу, ненавижу его…

Кого, почему? Кто нашу Тамару обидел?

Я увидел на ее платье расплывшееся пятно. Судя по всему, старшая пионервожатая что-то на себя пролила. Ну или, если делать вывод из ее слов, то пролил все же кто-то. Директор — свою чекушку? Так Савелий, вроде, не пьет после знакомства с мамой Сени.

Вообще удивительно уже то, что Тома платье надела, и оно, кстати, ей шло. Лишний вес был только побочным эффектом широкого спортивного костюма, а на деле отсутствовал. Тома просто имела круглое лицо, но в платье даже выглядела немного протянутой. Интересно, кстати, когда она успела в платье переодеться — и почему сделала это перед тренировкой?

Долго ломать голову не пришлось, старшая пионервожатая сама назвала имя виновника.

— Ну, Роман, ты у меня еще попляшешь!

Вон оно что, неразделенная любовь к тренеру по легкой атлетике? Или Роман Альбертович просто водит девчонок за нос? И теперь Тома узнала, что он провел ночь с Аллой… вообще любопытно, конечно, получается. У директора шуры-муры с поварихой, Тома и Алла в любовном треугольнике с Ромой. Я улыбнулся мыслям. Ну, по крайней мере ясно, что ничего серьезного, и Томе помощь не нужна. А со своими любовными делами пусть разбираются сами. Тамаре Ипполитовне достаточно почаще в таких вот платьишках ходить, и Рома точно будет у ее ног…

Я уже собрался уходить, нечего греть уши, но осекся и даже сглотнул. В этот момент Тома поднялась из-за стола и начала стягивать с себя платье. Я, как порядочный мужчина, хотел отвернуться. Пришлось даже приложить некоторое усилие, чтобы заставить себя отвести взгляд. Почти получилось — почти, потому что в этот момент Тома обернулась.

Секундная пауза.

Я резко пригнулся, стукнувшись головой о подоконник.

— Кто тут! Шею намылю! — заверещала Тома.

Чего сразу шею-то… случайно вышло. Я, пригнулся, отпрянул от окна. Вляпался на ровном месте! Почувствуй себя пареньком из фильма «Малена». Кстати, Тома отдаленно даже смахивает на Монику Беллуччи.

Послышался топот Томы, она побежала к окну, а я, пригнувшись, поспешил подальше, вовремя скрывшись за углом.

Несколько секунд сидел, упершись спиной в стену «штаба», ожидая, что Тома выскочит. Так и произошло. Старшая пионервожатая, успев переодеться в спортивный костюм, вышла. Любовь любовью, а тренировку никто не отменял. Я сначала напрягся при мысли, что она обойдет здание, заглянет за угол и застанет там меня, но этого не случилось.

Пронесло.

Я утер тыльной стороны ладони выступившую на лбу испарину. Необычные давно подзабытые ощущения, нечего сказать.

Линейка, кстати, подошла к концу и ребята потянулись на тренировки. Я тоже засиживаться не стал, и через несколько минут уже был на небольшой спортплощадке. Из головы никак не выходило то, что я увидел в «штабе»…

Спортплощадка с турниками и рукоходом сразу навеяла теплые воспоминания. Мне ввиду спортивного прошлого (прямо как Леве) приходилось бывать на подобных площадках нечасто. Но всегда хотелось это исправить. Чем были хороши такие площадки, так это своей универсальностью. При желании здесь даже можно было пройти полноценный сбор по ОФП. По крайней мере, все для этого необходимое тут имелось.

Тут тебе и турники, и перекладина, и брусья… даже канат есть, правда, его роль выполняла железная труба. А еще здесь были пеньки, зарытые в землю. При должной сообразительности на таких отлично тренируется координация и вестибулярный аппарат. И то, и другое в боксе — штука незаменимая.

Я довольно потер руками, предвкушая хорошую тренировку, когда за спиной раздался голос:

— Мих, я тоже хочу!

Сеня.

Я обернулся и увидел лыбящегося толстяка. Тот держал в руках коробку, из проделанных отверстий для вентиляции торчала трава.

— Поймал? — подмигнул я.

Приятно было видеть его таким довольным.

— А то!

Сеня с гордостью поставил на однин из пеньков коробку и аккуратно приоткрыл, боясь выпустить ящерицу. Я заглянул внутрь и увидел среди травы ту самую королевскую зеленуху.

— Поздравляю… а хвост-то где?

— Да отвалился, блин… — с сожалением выдохнул Сеня. — Но скажи, она ведь и без того крутая, да?

Ящерица, перепуганная до смерти, сидела на дне, рядом валялись дохлые комары, которыми Сеня предусмотрительно запасся для её прокорма.

— Вообще бомба! А хвост отрастет.

— Если бомба, то водородная.

— Ладно, закрывай коробку, будем пахать.

Сеня показал большой палец, крышку закрыл. И с трепетом отнес коробку подальше. Я, честно говоря, думал, что у толстяка не получится поймать рептилию. Но Сеня раз за разом меня удивлял. А еще я не думал, что он придет. Настроение еще час назад у него было ой какое подавленное. Надо будет ему майку отдать, кстати — уж больно он за неё переживал, когда мы в колхоз отправлялись.

— А че делать будем? — воодушевленно спросил толстяк.

— Всего понемногу, — заверил я, снимая собственную майку.

Будь я в возрасте Сени, то испытывал бы точно такое же стеснение относительно своих физических данных. Если полных обычно сравнивали с женщинами, то таких как я — со стиральной доской. Тельце у меня и вправду, хоть стой, хоть падай. Но это дело поправимое, и править будем прямо сейчас.

Сеня тоже не растерялся, обнажился по пояс и принялся разминаться, как мы делали утром на зарядке.

Я, с секунду поколебавшись, все же сказал:

— Сень, а Сень, чего ты утром из столовки слинял? Я твою майку у себя оставил, если че…

Толстяк резко перестал разминаться и посмотрел на меня хмуро.

Сеня тяжело вздохнул, отвернулся делая вид, что увидел что-то интересное, и так же тяжело выдохнул.

— Зассал, — выдал он как на духу.

— Ты, получается, свалил…

— Сразу, как ты майку выкинул, — перебил Сеня самообвинительным тоном.

— И ты не видел и не слышал, почему это твоя мама с директором решили на кухню наведаться и о чём говорили? — прямо спросил я.

Сеня не успел ответить. Из ближайшего кустарника разнесся шорох, ветки раз двинулись и к нам вывалился Марат с злой ухмылочкой.

— Ну че, дохлик, вот мы и встретились! Марат демонстративно щелкнул костяшками рук.

Обиделся таки.

— Тебе че надо? — я смерил его взглядом, одновременно делая несколько шагов назад и разрывая дистанцию.

— Иди сюда, гаденыш!

Понимая, что борец не настроен на диалог, я приготовился. Принял стойку. Обычно ноги я держал широко, но тут сознательно сделал среднюю постановку ног. Руки высоко не поднял, намеренно, чтобы не открывать низ. Марат, увидев что я поднял кулаки, от ярости стал пунцовым. Перешёл в атаку, Кинулся в проход, но дистанция была слишком велика, и я ушел от прохода резким шагом в сторону. Вытянул переднюю руку, контролируя дистанцию. Тут главное не попасться, Марат крупнее и скрутить в бараний рог меня, как два пальца.

— Куда убегаешь⁈ — зашипел борец, отряхивая коленки.

Марат снова кинулся на меня. Я выбросил быструю двойку навстречу, вложился. Удары пришлись плотно. Но не всё так просто, борец твердо стоял на ногах. Он уцепился в мою ногу руками, но загрузиться на плечо я ему не дал. И пользуясь его непрочным хватом надавил всем весом на шею, сбивая захват.

Шаг в сторону.

Двойка. Бам! Бам!

Все наглухо в бубен Марата. Броня у пацана была как у носорога, его даже не повело, рисковать и проводить новую серию я не стал, снова разорвал дистанцию. Отпрыгнул, вытягивая перед собой руку. — Завязывай! Я не дам себя бросить, а тебе по чердаку прилетит.

— Замочу, козел! — Марата бесило, что он не может меня сгрести и шмякнуть о землю.

Он вновь поднял руки и двинулся на меня как бык, на красную тряпку. Я продолжал пятиться, понимая, что если кардинально ничего не поменять, следующий проход Марата станет последним для меня. К тому же я приближался к пенькам и чем ближе, тем меньше места оставалось мне для маневра.

Следовало рисковать… и я рискнул.

Глава 21

Я обернулся и бросился на утек. Марат бросил стойку и с воплем побежал следом. То, что и было нужно — он опустил руки, из ног исчезла твердость. А я подбежав к пеньку прыгнул и оттолкнувшись от него, пробил навстречу борцу супермен панч. А вот это уже по настоящему плотно! Удара Марат не ожидал, и несясь как паровоз, наткнулся на мой панч, сам того не ведая, удвоив урон от удара.Щелчок кость в кость. Мой кулак как молот обрушился на его массивный нос. Марат вздрогнул, попятился с выпученными глазами. Из носа по подбородку хлынула юшка.

— Охренел… — выдавил он.

Добить его оставалось делом техники, но я не сдвинулся с места.

И остановил Сеню, который с запозданием но был готов кинуться в драку. — Говорил же не надо. Кровь плохо отстирывается. А с такими темпами тебе будет не в чем ходить.

— Тебе повезло! — Марат затряс башкой, сжимая пальцами, как прищепкой ноздри.

— Везет тому кто везёт, — твердо ответил я. Марат промолчал и спотыкаясь, бросился прочь. Я проследил пока он скроется из виду.

— Ни фига ты дал! — изумился Сеня. Он держал в руке какую-то корягу, видимо ей собирался Марата обхаживать.

— Хочешь также — вперед, — я кивнул на перекладину.

— Ты про мамку мою говорил, что то случилось?

— Да там ничего особенного, — я отмахнулся. — Они не поняли ничего, долго думали, откуда на кухне взялся компот. Я дождался, как они уйдут, и тихой сапой навострил лыжи.

— Пронесло, так пронесло, — Сеня прищурился: — Ты на меня не в обиде?

Я покачал головой. Может, это, конечно, было и не совсем по-товарищески, вот так дать драпака и бросить меня одного, но у меня как гора с плеч упала. Я-то думал, что придется смотреть, как пацан наматывает сопли на кулак, успокаивать, но повезло. А он тоже хорош, чертенок этакий. Выходит, так неохотно разговаривал, понимая, что не прав — и, видимо, был не готов в этом признаваться. Но дозрел. Ну ничего, спишем на молодость. Все же оно лучше, что паренек ничего не узнал. А там тренироваться начнет — и не до мамкиных любовей будет.

— Ладно, как говорится, было-было-было-было, но прошло, — припомнилась старая песенка, я со вздохом взглянул на костяшки, бить открытой рукой без перчатки затея не лучшая. — Давай как теперь не будем терять время и начнем тренировку. И… Че вылупился?

Я коснулся щеки и глянул на живот, полагая, что вымазался где-то, и потому Сеня так на меня смотрит.

— Ты прям в рифму! Пушкин, блин, — ответил тот.

— Это я не специально, — я припомнил, что в середине семидесятых знаменитая песенка еще не появилась, хотя в моих-то воспоминаниях она прочно соотносилась с советским временем.

Мы действительно заболтались, и я позвал Сеню к перекладине.

— Ну что, боец, готов к труду и обороне?

— Всегда готов, угу.

— Ты смотри, через год спортсменом можешь стать, — я по-доброму похлопал толстяка по пузу, заметив, что он расслабился и перестал втягивать живот. — Медаль подумал, куда вешать будешь?

— А, поживем — увидим!

Сеня вновь втянул живот, но через секунд десять пузо снова оттопырилось. Ничего удивительного, даже для таких нехитрых манипуляций нужны прокачанные мышцы пресса.

Мы встали у турника. Я смерил взглядом расстояние от земли до перекладины и озадаченно поскреб макушку. Вот о чём я вообще не подумал! Высоковато. С моим ростом в от горшка два вершка вот так с ходу не запрыгнешь. Пришлось изворачиваться. Я огляделся, ища что-нибудь на роль подставки, чтобы с ее помощью зацепиться за перекладину.

Сеня быстро сообразил, что я хочу, и кивнул на небольшой камушек неподалеку.

— Пойдет, может?

Камушек лежал всего в десятке метров. Я окинул его внимательным взглядом — вроде бы, пористый, легкий. В детстве всегда задавался вопросом, откуда брались такие вот камни, подчас совершенно причудливой формы. И, если честно, с годами лучшего объяснения, чем «строители оставили» в голову так и не пришло.

Я пошёл за камнем, боковым зрением видя, как Сеня что-то бубнит себе под нос. Может, к тренировке настраивается? Пусть, дело полезное.

Я сел на корточки, аккуратно камень поднял и увидел во влажной земле под ним дождевых червей. Рай для рыбака, ни дать ни взять. А еще под камнем оказалась целая колония жучков-солдатиков.

Взяв камень, который только с виду казался лёгким и удобным, я попёр его к перекладине.

— Сень, фу-ух, там для твоего варана корм, глянь, — сжав зубы от напряжения, с трудом бросил я толстяку.

Тот заинтересовался и пошел смотреть, продолжая что-то нашептывать себе под нос.

Я приволок камень, бросил у перекладины, подровнял. Во-о-от, пожалуй, так куда лучше. Встав на камень, потер ладонь о ладонь, проверяя сцепку, и подпрыгнул, ухватываясь за перекладину. Отлично!

— Ни фига, у солдатиков тут туча, вот это Дракон наестся! — послышался довольный голос Сени, успевшего дать прозвище зеленокожему дружку. — Спасибо, Мих!

— На здоровье, — буркнул я, продолжая покачиваться на перекладине, как лист на ветру.

Что висишь, качаясь, тонкая рябина… А что, ручки у меня и впрямь пока тоненькие.

Сеня сбегал за коробкой со своим Драконом и принялся ловить солдатиков, чтобы отправить их к ящерице.

Я же сосредоточился, закрыл глаза. Я знал немало ребят, которые считали, что подтягивания требуют должной физической подготовки — и поэтому даже не пробовали. Некоторые вовсе были убеждены, что если ты никогда не занимался спортом, то когда ты в первый раз запрыгнешь на турник, с ходу подтягиваться не получится по определению. Так-то оно, вроде бы, и так, но не так страшен черт, как его малюют. Подтягивания важно правильно делать и задействовать нужные мышцы. Но это все теория, а как на практике — сейчас узнаю. Я переставил руки на перекладине, чтобы выровняться по ширине плеч. Несколько секунд провисел в таком положении. Да-а. Придётся непросто, но пробовать надо.

Я облизал губы, подышал и полностью расслабился, готовясь сделать рывок. Начать следовало с лопаточных подтягиваний, чтобы приучить нетренированное тело к подобной нагрузке. Вот я и напряг лопатки, чуть опустил их, но выдвинул вперед грудь. Тело охотно откликнулось. Но, сделав лопаточные подтягивания всего несколько раз, я почувствовал, как начали ныть руки. Предсказуемо. Но я если честно, ожидал, что будет гораздо хуже. Однако форсировать тоже не стоит, себе дороже. Сделаем ещё пару раз, да и хватит. На этот раз на выдохе, рывком подтянулся с помощью лопаток — и на долю секунды зафиксировался в верхней точке. Дальше медленно, на вдохе расслабился. Так гораздо лучше, еще два повторения — и дело в шляпе.

Вообще, конечно, самому смешно, я-то и в свои немолодые годы до сих пор делал по пятнадцать подтягиваний за раз, за милу душу. Но ничего, посмотрим, к концу смены может буду летать на перекладине, как Чкалов в небе.

Занятый такими оптимистичными мыслями, я сделал второе повторение, а на третье не сразу понял, что произошло. Меня вдруг подняло вверх, где я за малым не стукнулся зубами о перекладину. Ох ты же, японский городовой! А за спиной послышался гогот Сени. Он подкрался сзади и решил «помочь», взяв меня под мышки и подняв на вытянутых руках.

— Ты че делаешь!

Я спрыгнул с перекладины, сделал мах, расслабляя мышцы. Руки потряхивало.

— А че ты как сосиска на веревочке болтаешься, — толстяк продолжал хихикать.

— Сам сначала попробуй! дружески поддел его я. — Давай-давай, ты же сюда тренироваться пришел.

Сеня не заставил себя просить дважды, подошел к перекладине и, чуть подпрыгнув, повис. Я знал, что ему придется куда тяжелее моего. Во-первых, толстяк ни сном ни духом о правильной технике. Во-вторых, у Сени имелись проблемы с лишним весом. Поэтому если я напоминал на перекладине болтающуюся сосиску, то Сеня больше смахивал на сардельку.

Толстяк мигом покраснел, заблестел бисеринками пота, а всего через несколько секунд спрыгнул с перекладины.

— Извини, — громко произнёс я, — я так тебя не подниму, как поднял меня ты. Придется учиться самому!

— Ниче се, это тяжело! — выдал изумленный Сеня. — Чуть руки не оторвало!

С такой-то жо… пардон, лишним весом. В общем, неудивительно.

— Раньше, значит, не пробовал?

— Не-а…

Сеня уже понял, что рановато надо мной посмеялся. Я кивнул, оглядел площадку, приметил железный теннисный стол.

— Идем-ка.

— Зачем?

— Покажу пару приемчиков.

— Ну пошли, — с сомнением протянул толстяк.

И главное, откуда столько недоверия? Наверное, вспомнил, как я, когда только очухался, зарядил ему в нос. Ну, прощенья просим, я тогда и не знал, что он «из нашей команды».

Мы подошли к столу. Я осмотрел его, попробовал, насколько надежно он стоит на ножках. Стол стоял, как влитой, самое то.

— Лезь под стол, — распорядился я.

— Э-э… — Сеня по привычке даже слегка попятился.

Ничего, я тебе больше не дам прятать голову в песок. Назвался груздем — иди, получай нагрузку.

— Лезь, кому говорю! Ты же хочешь научиться? — настаивал я.

Сеня помялся, но под стол полез. Выглянул, хлопая глазами.

— И че?

— Че че, давай ложись на спину. Вот так, выпрямись, руками возьмись за стол, ага.

Сеня нехотя выполнил мои распоряжения.

— Хорошо, только туловище держи ровно, не надо задницей провисать.

— Ты точно не прикалываешься?

— Да выше же жопу подними!

С горем пополам, с причитаниями и вздохами, Сеня таки сделал все правильно, как я просил. Я удовлетворенно кивнул.

— Смотри, как дальше, — я сел рядом с ним на корточки. — Набираешь воздух в легкие, и на выдохе притягивай грудь к столу. Только не одними руками, а вместе со спиной.

— Это как это, спиной? — толстяк всё ещё ждал подвоха.

Привык, что все его шпыняют. Но я уже вошёл в режим тренера — мне стало легко, будто больше можно не притворяться.

— Вот, лопатки у тебя, — я коснулся его спины в районе лопаток. — Представь, что ты сутулишься, и тебе надо выпрямить плечи. Ничего сложного, важно приловчиться.

— Мне так мамка все время говорит — Сеня, не сутулься, — фыркнул толстяк.

Мол, раз мама всё время про это тадычит, то точно фуфло. Ага, конечно.

— Правильно говорит мама, давай, поехали, хватит болтать!

Сеня сосредоточился, прочистил горло — для солидности, наверное — и сделал первое подтягивание. Тяжело, но сделал.

— Вот до сюда, подбородком дотягиваемся до стола, обратно делаем вдох, жопу не отклячивай!

Сеня сделал все так, как я сказал, но хватило его на один раз. Он разлегся под столом и зажмурился.

— Не могу больше, хоть убей. Где ты такого нахватался… Кто это придумал, так с людьми…

— Там, где нахватался, там больше нет, — я подмигнул ему и выпрямился. — Для первого раза пойдет, но в следующий раз можно и лучше. Вылазь давай, что разлегся, не на пляжу.

— Да спина болит! Пошевелиться не могу, — заныл толстяк, тело которого предсказуемо отвергло нагрузку.

— Поболит и перестанет.

Поглядев на Сенино кислое, где бледное, а где красное лицо, я смекнул, что на первой тренировке все же стоит ограничиться более приземленными упражнениями, как скручивания, приседания и отжимания. К чему мы и приступили. Если на перекладине мы смотрелись сосиской и сарделькой, то на отжиманиях, скорее, смахивали на ленивца и тюленя.

— И сколько раз надо?

Мы с Сеней приняли упор лежа, готовясь к отжиманиям. Про «сколько раз надо» вопрос был чисто риторический. Надо много, хотя бы три подхода по двадцать раз. Раньше мне такое количество было нужно исключительно в рамках разминки. Теперь же вопрос звучал скорее так — сколько мы протянем. А вот ответа на него у меня не было.

— Как пойдет, — шепнул я. — Давай, поехали. И р-раз!

Я, стиснув зубы, в локтях опустил туловище, почти коснувшись земли. Сеня остановился на половине. Оба выпрямились. Отжиматься было, конечно, проще, чем подтягиваться, поэтому мы, хоть и с трудом, сделали целых… три повторения. На четвертый у Сени задрожали руки, и он завалился на землю, лицом вниз, дыша как паровоз. Мне удалось чуточку побольше, я сдался только на шестом разе.

Потом были скручивания. Я сделал целых десять повторений, чувствуя, как печёт мышцы живота. Сеня уперся — и сделал семь.

Заканчивали мы приседаниями. Я предложил толстяку взяться друг другу за плечи и приседать одновременно. Так и сделали, на пятый раз Сеня взмолился:

— Может, хватит, Мих, ноги ведь отвалятся…

— Не хватит, — пропыхтел я, — еще… столько же.

На седьмое повторение друг уже почти не сгибал ноги, но я видел, что он старается изо всех сил.

Наконец, закончив немудреную тренировку, мы обессилено свалились на траву. Легли на спины и уставились в голубое небо. Мышцы приятно тянуло. Для первого раза все вышло довольно удачно. Я знал, что при должной регулярности и должном же питании плюс восстановлении (сон и отдых) у нас быстро получится улучшить собственные результаты. Главное — упереться, не сдаваться, а там все будет.

— Может, спорт — это не мое? — абсолютно несчастным голосом протянул Сеня. — Чувствую себя, как разбитая уличная ваза… такие бетонные, у школы стоят.

— Твое не твое, а завтра жду тебя на тренировке, как штык! — отрезал я.

Гулко выдохнул, поднимаясь, и протянул руку толстяку. Он нехотя поднялся, хотел, видно, еще полежать — кто из нас ленивец, а кто тюлень, можно ещё поспорить. Я и сам был не прочь, но нельзя. Надо было возвращаться, иначе начнут искать.

— Идем?

— Пошли… во, я, кстати, придумал, зацени. Стало-стало-стало, но ушло, — выдал Сеня.

Я сделал вид, что мне забавны его стихотворные пробы.

— Пошли уже. Дракона только своего не забудь.

Мне показалось, что, не напомни я о ящерице, Сеня благополучно оставил бы добычу на спортплощадке.

— Точно… — толстяк поплелся за коробкой.

Поднял крышку, заглянул.

— Че-то он не хочет есть «солдатиков», — озадаченно протянул он. — Может, невкусные?

Посмотрел бы я на самого Сеню, если б его запихнули в ящик из-под обуви. Ящерица испытывала шок, и без должного ухода такая пленница не проживала больше недели. После того, как Сеня наиграется с новым питомцем и перед всеми похвастается, надо будет предложить ему идею, подкупающую своей новизной. Например, выпустить рептилию восвояси.

Сеня, который, оказывается, приехал на велике, аккуратно закрепил коробку с Драконом на багажнике и, звякнув звонком, укатил.

Мне надо заглянуть к Леве и посмотреть, как он справился.

А Лева справился, надо отдать ему должное. Когда я вернулся, он почти закончил. Мокрым пухом оказалось буквально забито ведро. И даже окна на здании были вымыты.

— Привет трудовой молодежи! — подошел я. — Даешь пятилетку за четыре года и двенадцать месяцев?

— Очень смешно, обхохочешься, — недовольно фыркнул Лев. — На! Сам заканчивай!

Я отнекиваться не стал. Подметать или мыть было больше нечего, а выбросить пух в мусорку, так и быть, помогу.

Я взял ведро и потащил его по дорожке, мусорка у нас располагалась неподалеку от главного корпуса, буквально в ста метрах от места, где Лев убирал пух. Там-то мы и встретились с Тамарой, выскочившей из-за угла. Она резко остановилась, держа в руках два стакана с молоком, накрытые овсяным печеньем.

— Вот они где, а я вам решила организовать перекус. Кто хорошо работает, тот хорошо куша…

Она запнулась и посмотрела сначала на меня, тащившего тяжелое ведро одной рукой, а во второй — метлу и совок. Потом на Льва, ничем не обременённого. Дружелюбная улыбка тут же пропала с её лица.

— Я не поняла, Лева ты опять Мишу заставил убираться, а сам тунеядничал⁈ — старшая пионервожатая строго сдвинула брови.

Кстати, одета она была снова в бесформенный и мешковатый спортивный костюм вместо так идущего ей платья.

— Тамара Ипполитовна, да нет же, это я все убрал, а этот… — попытался оправдаться Лев, но Тома его перебила.

— Не этот, а у него имя есть. Миша у нас такой же пионер, как и ты, и другие ребята, — старшая пионервожатая прочитала нотацию Льву. — А я-то думала, ты такой умничка, взялся за ум, все вместе убрали, но ты, оказывается, еще тот лоботряс.

— Тамара Ипполитовна, вы не так поняли…

— Все я так поняла! Никакого тебе молока и печенья, отдам обе порции Мише.

Она развернулась ко мне, протянула стаканы с молоком. Я не дурак, отказываться не стал. Тома взъерошила мне волосы, влажные после тренировки.

— Устал, аж вспотел весь. Не то что этот лоботряс!

— Мне молока… — протянул Лева.

— У нас кто не работает, тот не ест!

Тома развернулась и зашагала прочь, бросив напоследок, что Лева может, конечно, попросить меня поделиться.

— Но я бы на его месте, — кивнув на меня, добавила она, — ничем с лоботрясами не делилась.

Мы снова остались вдвоем. Лева предсказуемо попер на меня буром.

— Ты че молчал?

— Меня, так-то, никто не спрашивал.

— Охренел?

— Уже отвечал на этот вопрос, — я отпил молоко, довольно причмокивая. — С пенкой любишь?

— Ага…

— Ну, в следующий раз, может, достанется.

Такой выпад Лева уже не выдержал и бросился на меня с кулаками.

— Погоди так переть, я молоко разолью! — предупредил я.

— А мне так и так ничего не достанется! — обиженно возразил пацан.

Я не стал дальше шутить над пареньком и протянул ему его стакан с печеньем.

— Бери уже, заслужил. И запомни, кто не работает, тот ест. Учись студент, — я озорно подмигнул ему.

— Спасибо, — буркнул Лева. — Но я тебя все равно завтра уделаю!

Глава 22

Весь час, отведённый дневному сну, я спал как убитый. Стоило коснуться головой подушки, как меня вырубило. Оно и к лучшему. Какая-никакая, но у нас с Сеней была тренировка, и логично было восстановиться.

Кстати, залог хорошей формы — отнюдь не интенсивные многочасовые тренировки. Всегда говорил ребятам, тренирующимся по два раза в день — не переусердствуйте. Без должного восстановления такие тренировки только вредят

Снов мне, правда, не снилось, но стоило открыть глаза, как я тут же вспомнил, где нахожусь.

Сначала я почувствовал, как что-то щекочет мой нос. Как будто вожу носом вдоль птичьего пера. Ощущения прекратились, и я было собрался доспать законное время, но через несколько секунд все повторились в районе лба. Я потер лоб ладонью…

— Какого…

По коже лба расползлось нечто мягкое, как будто желе, а в нос ударил резкий запах мяты. Разлепив нехотя глаза, я уставился на… перо! Висевшее на нитке перед глазами. Нитка соединялась с «удочкой» — тонкой веткой, которую кто-то сунул в палату через открытое окно.

Перо резко отдернули, а я спросонья уставился на свои вымазанные в чем-то белом руки.

Зубная паста!

— Эй, че за ерунда!

— Блин!

Со всех сторон послышалось недовольное бурчание сонных пионеров. Я вскочил с кровати, подбежал к окну, но шутников и след простыл. Что это за розыгрыши такие, когда до «королевской ночи», когда вымазюкивание пастой входит в обязательную программу, еще как до Луны?

Своя порция зубной пасты досталась и другим однопалатникам. Еще точнее — каждому пацану из соседей по кровате. Пионеры сидели на кроватях и, не до конца проснувшись, осматривали себя и друг дружку.

— Во козлы, подловили! — искренне возмутился Шмель.

У него зубная паста оказалась в волосах.

— Миха, засёк кого? — сквозь зубы зашипел Солома, у него паста была рамазана по скуле.

— Слиняли! — я еще раз выглянул в окно, но никого не увидел.

Выходит, шутник пробрался в палату через открытое окно. Кого-то вымазал сразу, а кому-то, как мне, показал «высший пилотаж зубопастового мастерства». Выдавил мне на ладони пасту и сделал со своей удочкой так, чтобы я вымазал сам себя.

Почему же я говорил о шутнике в мужском лице?

Да потому что девчонкам такой бы фокус вряд ли бы удался. А вот парням, еще и точившим на меня зуб… козлы, блин, малолетние! Это ж надо настолько филигранно подойти к выполнению розыгрыша. Ни я, ни другие пионеры даже не заметили ничего. Еще по прошлой жизни я знал, что если хочешь, чтобы пострадавший ничего не заметил, нагрей пасту до температуры тела, зажав тюбик под мышкой.

Видимо, шутники и такие нюансы знали.

Но мои умозаключения о хулиганах-пацанах разбились о слова Шмеля.

— Ребзя, это, по ходу, девчата! Зуб даю!

И Шмель в доказательство своих слов поднял перед собой девчачью заколку.

— Вот паршивки… — забубнили с галерки.

— Ниче се девки обнаглели! — поддержали другие.

— Так! — Шмель упер руки в боки и с важным видом сообщил: — Предлагаю не откладывать месть и сегодня же устроить к ним вылазку после отбоя!

— Операцию назовем «Возмездие»! — последовало рацпредложение.

Пионеры одобрительно загудели.

— А как же ежик-матерщинник? — вспомнил Солома. — Мы же его ловить собрались.

Черт, а я-то думал, они теперь про него благополучно забудут.

— Точно, — Шмель задумчиво поднял палец. — Ежика никто не отменял. Тогда операцию «Возмездие» проведем завтра. Так даже лучше.

— С чего это? — возмущённо переспросили с дальней кровати — там, видимо, руки отомстить чесались сильнее.

— Как раз никто не будет ожидать проникновения на вражескую территорию.

— Не, завтра долго ждать… — снова возникли возражения.

Вот так, пока я вытирал полотенцем пасту со лба, разгорелся спор. Кто-то считал, что надо обязательно идти и ловить ежа, и, что называется, «первым делом самолеты». Кто-то, напротив, полагал, что месть не должна быть холодной, а ежик-матерщинник никуда не денется. Меня лично устраивал второй вариант, который позволял не ломать голову над тем, как выкрутиться из нелепой истории со страшилками. Конечно, меня попросят показать его в следующий день, но я вполне обосновано скажу, что кина… тьфу ты, ежика не будет!

Однако пионеров надо было чуточку успокоить, поэтому я поднялся с кровати и захлопал в ладони, привлекая внимание.

— Так, спорщики, давайте проведем голосование! Кто за то, чтобы устроить «Возмездие» девчонкам сегодня? Кто за то…

На втором пункте большая часть присутствующих подняла руки, включая Шмеля и Солому. Проводить второй круг смысла не имело, ежик-матерщинник выиграл с отрывом.

— Та-а-ак! — послышалось со стороны входа. — Что это у нас за митинг и голосования?

Старшая пионервожатая зашла в палату.

— Белов, ты чем измазюкался? Гляньте, и Коротышко чумазый… — Тома запнулась, поняв, что в пасте вымазан весь отряд. — Что это такое происходит!

— Это не мы, Тамара Ипполитовна, — пропел Шмель.

— А кто, домовой? — раздраженно фыркнула старшая пионервожатая.

— Ежик-матерщинник, — шепнул Солома, подняв волну хохота в палате.

— Посмейтесь мне, всю пасту небось перевели, и чем теперь будете зубы чистить? Эх… — Тамара махнула рукой. — Давайте все умываться, потом в столовую за вкуснейшим чаем — и потом купаться!

Пионеры ответили дружным «ур-р-ра!» и, похватав полотенца, бросились отмываться от пасты.

В столовой давали чай, причём настолько сладкий, что про такой говорят, что кое-что может и слипнуться. Я последние годы не употреблял сахар, но этот чай выпил с удовольствием. А вот Шмель поднял стакан и нахмурившись, в него всматривался.

— Ты чего там увидеть хочешь? — поинтересовался я.

— Да пленка на нем, что ли, какая-то, — задумчиво протянул он.

— Это чайные сливки.

— Чего? Какие, нафиг, сливки, — Шмель поморщился.

— Так окисляются полифенольные соединения, так называемые катехины, — я уважал чай, поэтому достаточно много о нем знал, ну и решил поделиться, чтобы посмотреть реакцию паренька.

— Бе-е, гадость!

Я с ухмылкой наблюдал, как Шмель недолго думая отлил прозрачную пленку в горшок с фикусом. Остальное всё-таки выпил.

— Ты эти поли… что-то там — только что придумал?

— Забей. Пошли купаться.

Тома велела нам зайти в палаты и взять купальные принадлежности. А через двадцать минут мы, как и было анонсировано, собрались у корпуса на смотр.

— Так, детвора, все надели головные уборы? Кто не надел, ни на какую речку не пойдет.

Надели все — это тебе не на дискотеку пилотку напяливать. Мне пришлось покопаться в рюкзаке, чтобы найти плавки и совершенно дурацкую панамку зеленого цвета, больше напоминающую малоразмерный чепчик.

— Тогда все за мной, шагом — марш!

Отряды потянулись к воротам, заведя пионерскую песню. Вместе с Томой, как всегда, взявшей на себя организаторские функции, с нами пошли Роман Альбертович и Аллочка. Первый выполнял роль плаврука, а вторая просто обязана была присутствовать на пляже, как медработник.

Я помнил о любовном треугольнике между ними и не без любопытства поглядывал за тем, как Тома, Рома и Алла реагируют друг на друга — и тут было на что посмотреть. Всегда жизнерадостная Тома держалась подчеркнуто отстраненно, делая вид, что не замечает сладкой парочки. Самой парочке, кажется, вообще не было никакого дела до старшей пионервожатой. Я боковым зрением пару раз заметил, как Рома и Алла будто бы случайно касаются друг друга пальцами рук.

До пляжа было минут десять ходьбы неспешным шагом. А когда мы, наконец, пришли, я увидел реку с песчаным берегом — ну просто мечта пионера. Тут же был и небольшой, но аккуратный и чистый пляж с большим железным навесом, спасающим от жаркого солнца. Имелись две металлические кабинки-раздевалки, а на самой реке плавали ядовито-красные буйки.

Пионеры оживились.

— Классно как!

— Вот бы побыстрее купнуться!

Но Тома стальным голосом велела всем идти под навес. Рома в это время прошелся по пляжу, и, удовлетворившись, дал отмашку Томе, что можно начинать.

— Пионеры, построились! Разбиваемся на десятки. На первый — второй рассчитайсь!

Мы с охотой построились и выполнили поручение.

— Первый!

— Второй!

Я был из вторых, тех, кому предстояло остаться с Томой на берегу, пока первая десятка не искупается. Шмелю повезло больше, он попал в отряд купающихся, к Роману. Я пока что смотрел на всё с берега.

Рома тем временем умело воспользовался шансом произвести впечатление и на Тому, и на Аллу — стянул с себя майку и шорты, в одних плавках и панаме представ в образе бога Аполлона местного разлива. Алла, сидевшая под железным навесом, аж румянцем пошла, а Тома демонстративно отвернулась и начала нас, как цыплят, пересчитывать. Вся энергия неразрешённого конфликта уходила в непривычно строгий инструктаж.

— Так, правила, — рублеными фразами говорила Тамара. — Слушаем вожатых и без разрешения не заходим в воду, за буйки не заплываем, не ныряем, не подкидываем и не топим друг друга. В воду забегать нельзя, таскать друг друга на горбу — тоже. Ну и главное, не придуриваемся! Вопросы?

— Что это значит: не придуриваемся, Тамара Ипполитовна? — невинным тоном поинтересовался Солома.

— То и значит, кто вздумает прикинуться тонущим, мигом отправится на берег. Или вообще домой.

В последнее ребята явно не поверили — все поняли, что у старшей пионервожатой просто плохое настроение. Но присмирели.

— А что можно-то, Тамара Ипполитовна? — вдруг усмехнулся от кромки Рома.

Как будто решил, раз дети Тамаре не перечат, сам выполнить эту функцию.

— В вашем случае, Роман Альбертович, можно должным образом работать и обращать внимание на детей, а не на сопутствующие факторы!

«Сопутствующий фактор» мило улыбался неподалёку. Рома благоразумно промолчал, с улыбкой зашел в воду и поднял руку, показывая сигнал готовности. Купаться плавруку было запрещено, и все время захода в реку Рома должен будет просто стоять в воде.

— Дети, заходим в водоем, — распорядилась старшая пионервожатая.

И началось. Понятно, что никто не стал выполнять указ заходить в воду шагом, и вся пионерская орава бросилась в реку как на абордаж, с визгами и воплями. Там, под одобряющее ничегонеделание Романа Альбертовича, ребята начали один за другим нарушать Томины запреты. Оно и понятно, никто бы не стал примерять роль отдыхающего в Ниле бегемота. Дорвавшись до воды, пионеры принялись нырять, подкидывать друг друга с плеч и, конечно, топить.

— Рома, следи за ними… Рома, Шмеленко захлебнется! Коротышко, ты куда полез! — разорялась со своего места Тамара.

Ясное дело, старшую пионервожатую никто не слушал.

Сам же Рома выставил в сторону Томы большой палец, показывая, что все держит под контролем. Она лишь всплеснула руками и с обреченным видом вздохнула. Мол, все равно эти паршивцы не станут ни слушать, ни слушаться. Но поскольку ей остро требовалось что-то (на самом деле не так важно, что именно) контролировать, он переключила внимание на оставшихся на берегу.

— У вас тоже правила есть, — забухтела она. — Запрещено покидать территорию пляжа, подходить к реке без моей команды… слышишь, Гена, тебя касается! Куда полез?

— Да я просто ножки помочить, — Гена, вздыхая от жуткой несправедливости, зашел в воду по щиколотки и собирал ракушки.

— Запрещено! — рубила наша руководительница с плеча.

Я подумал, что ещё немного — и земля под нашим лагерем расколется от гнева Тамары.

— Ладно, Тамара Ипполитовна…

— Песком или камнями не швыряемся, никого никуда не зарываем! — не иссякала та. Все понятно?

В ответ пионеры промолчали. За них говорили их убитые горем лица. Очевидно же, что на пляж и идёшь за тем, чтобы пошвыряться песком и друг дружку в него позарывать.

— Мура какая-то, — прокомментировал Солома.

Мне лично было до лампочки на все эти подростковые игрища. Полежать на пляже, позагорать, ну, может, еще глянуть на дефиле Аллочки, когда она пойдет купаться…

Но всеобщая подавленность, как тёмное облако, стала наползать и на меня. Тогда я все-таки поднял руку, чтобы задать вопрос.

— Да Мишенька, говори, — совсем другим тоном произнесла Тамара.

— А что делать будем, раз ничего нельзя?

Будто вернувшись из забыться и вспомнив, что она хорошая вожатая, Тамара с наигранной живостью произнесла:

— Можем… можем поиграть в города! Посмотрим, кто из вас хорошо учился на уроке географии. Ну-ка, Пермь! Теперь вы, на букву «м».

— Мухосранск, — буркнул Солома.

Ох, зря он лез под горячую руку.

— Очень оригинально! Обхохочешься, — отреагировала Тома, голос её обиженно дрогнул, но она сдержалась. — Ну раз играть не хотите, давайте я расскажу вам одну замечательную легенду…

Вожатая не успела договорить, как посыпались предложения.

— О Соме-людоеде?

— Лучше о катакомбах на дне!

— А правда, что здесь в роще маньяк?

Я слушал краем уха. От нечего делать нашел какую-то ветку и начал водить ей по песку. Старшая пионервожатая начала рассказ, правда, не о соме-людоеде и не о маньяке с катакомбами. Рассказывала она про КГРЭС имени Кирова. Пионерам было чуть больше, чем неинтересно, они зевали и с тоской поглядывали на плещущихся в воде товарищей.

Ко мне подсел Солома, который некоторое время молча наблюдал за моими художественными стараниями, но потом протянул мне термос.

— Будешь?

— Это что?

— Шиповник остался, мама с собой давала. Прохладненький, — пояснил он.

Я отказываться не стал, глотнул шиповника. Было довольно жарко, поэтому освежиться не мешало.

— Эт ты че рисуешь? — заинтересовался Солома.,

— Это… — я взглянул на свой рисунок. — Не знаю, наверное, Олимпийские кольца.

Я особо не задумывался, что рисовать. Но кольца как-то сами по себе вышли из-под моей коряги.

— Круто, — заверил Солома. — Только шахмат же на Олимпиаде нет?

Я ничего не ответил. Тома, как заведённая, вещала, как полвека назад товарищ Ленин поставил задачу разработать и реализовать план по электрификации страны. По крайней мере, это её немного успокаивало. Так, глядишь, мы и до конца смены как-то уцелеем.

— Херня война, главное — маневры, — хмыкнул Солома. — Короче, есть тема, как наверняка поймать ежика-матерщинника!

— Вываливай, — без особого интереса сказал я, продолжая подравнивать и дорисовывать олимпийские кольца.

— Ты в курсе, что обычно ежи жрут?

— Как-то не приходилось интересоваться.

— У меня в селе, когда я к бабушке езжу, ежей полно, поэтому знаю. Больше всего ежики обожают саранчу!

— Пилипенко! — вдруг заорала благим матом Тома на одного из пионеров, который поплыл к буйкам. — А ну вернись!

Скорее всего, паренек не услышал, ну, или сделал вид, что не слышал вопль старшей пионервожатой. По крайней мере, он продолжил плыть. Зато Аллочка от таких криков вздрогнула.

Рома, последовательно выполнявший роль хорошего полицейского с пряником в противовес плохой Тамаре с кнутом, с усмешкой выдал:

— Тамара Ипполитовна, буйки на то и стоят, что до них доплывать можно, а вот за них — нельзя. К тому же, Виталик раньше занимался плаваньем и имеет юношеский разряд. И на воде держится как поплавок, в отличие от некоторых.

Последние его слова долетели прямо в цель. Тома надулась, выгнула грудь колесом, но промолчала. Не знал, что она плавать не умеет. Ну вот что с ними делать? Взрослые, вроде бы, люди… Ну не мне же их разводить по углам.

— Так? И? — я покосился на собеседника, который уже навострил уши, явственно услышав в словах Романа подколку.

— Забыл, че говорил…

— Саранча, ежики, — напомнил я. — Продолжай.

— А! Ну как, поймаем кузнечика, положим в банку и сделаем ловушку на ежика-матершинника.

— Не боишься, что он тебя пошлет с такими планами? — я улыбнулся. — Всё-таки матерщинник.

— Не-а.

— И что ты будешь с ним делать, когда поймаешь? — мне был не особо интересен ответ, но время до нашего заплыва хотелось скоротать.

— Как что, — Солома перешел на заговорщический шепот. — Говорят, что ежик знает такую матюгню, которую никто никогда не слышал.

— А как узнать, что это матюгня, раз ее никто не слышал и не знает?

— Натурально. Уши завянут…

Тома, оказывается, исправно следила за временем купания и дала отмашку Роме выводить пионеров на берег.

— Наконец-то! — Солома поднялся с песка и отряхнулся.

Пионеры на берегу оживились, настал черед строить угрюмые рожи искупавшимся. Ясное дело, никто не горел желанием выходить на берег.

— Посчитаемся! — Тамара принялась поголовно считать вышедших из воды.

Роман Альбертович вышел из реки, кинув на берег взгляд из-под поднятой брови — настала очередь Тамары Ипполитовны заходить в воду. Наша десятка подошла к берегу. Я обратил внимание, что Тома действительно боится воды и заходит в реку опасливо, даже не моча купальник. Освоившись, Тома распрямила плечи, поправила шляпу и, сдержавшись и не став многозначительно оглядываться на Рому, дала отмашку, что мы можем заходить.

— А-а-а! — с воплем, как в последний бой, в реку бросились пионеры.

Тома даже не предприняла попытки ругаться, потому что одновременно увернуться и не выглядеть беспомощно — в старшую пионервожатую полетели брызги. Солома и вовсе специально топал так, чтобы брызг было побольше, а разбежавшись, сиганул в воду бомбочкой. Тому обдало волной.

— На берег пойдешь! — пригрозила она, но никто не слушал.

Я, в отличие от пацанов, не стал бежать, а спокойно и даже в некоторой степени вальяжно зашел в воду. К воде надо попривыкнуть, как-никак.

— Умница, Миша, хоть у кого-то мозги есть! — прокомментировала Тамара, отряхивая модную соломенную шляпу.

Я боковым зрением заметил, как Рома, рассадив детей под навесом, раз-раз — и незаметно зашел за раздевалку. Немного помедлив, поднялась Алла и двинулась в ту же сторону. Молодые, что с них взять, тем более, первая десятка пионеров приступила к поеданию съестных запасов, которые предусмотрительно взяла доктор.

— Ой, куда ты! — вскрикнула наша вожатая.

Я инстинктивно обернулся, всё-таки детской беззаботности во мне давно нет, и увидел, что Тома уронила шляпу. Та, подхваченная течением, начала уплывать. Причем плыла она довольно быстро.

Я решил Томе помочь и поплыл было за шляпой, но та категорически отвергла помощь и указала мне рукой на мелководье.

— Я сама!

Старшая пионервожатая попыталась шляпу перехватить, но ничего не вышло. Она зашла по пояс, потом по горло, но шляпу продолжало быстро уносить в сторону буйков. Не зевай, на то и ярмарка, мне ее теперь тоже не достать.

Я думал, и для Тамары это очевидно. Однако Тома не привыкла проигрывать и решила таки предпринять рывок. Зря…

В смысле, шляпу-то она достала, но когда, довольная собой, попыталась найти ступнями речное дно, то ушла под воду.

Глава 23

Я бросился на помощь тонущей Томе, оттолкнувшись от дна. Плавал я всегда неплохо, даже выше среднего — в смысле, речку, на которой мы купались, я мог бы переплыть от одного берега на другой и обратно и еще бы остался резерв. Но как это будет в нынешнем теле, я не знал. Впрочем, через несколько гребков сомнения рассеялись. То ли под влиянием адреналина, то ли от того, что я всё больше становился хозяином этого тела, но чувствовал я себя в воде, как рыба.

Приблизившись, я крепко обхватил старшую пионервожатую за плечи — сзади, чтобы Тамара с перепугу не вцепилась в меня и не потащила на дно. Учитывая, что она как-никак килограммов на дцать больше меня, такой поворот стал бы серьезной проблемой.

— Держись, — коротко бросил я, чтобы хоть как-то ее успокоить.

Я впервые видел вожатую настолько беспомощной. Тома вряд ли отдавала себе отчет в действиях, потому что все-таки попыталась в меня судорожно вцепиться. Ну нет, дорогуша, так мы только вместе пойдем на дно, я ж ведь не пенопластовый. Я аккуратно сунул руку Тамаре под подбородок и подтащил девушку к себе, она коснулась моей щеки своей щекой, отрывисто дыша.

— Спокойно, слушай меня, иначе мы вместе пойдем ко дну, — забулькал я ей на ухо.

Было не до вежливостей. Следом я сжал ее плечо, не давая перевернуться и вырваться, и поплыл боком, гребя одной рукой.

То ли Тома переутомилась, то ли доверилась мне, то ли вовсе потеряла сознание. Но сопротивляться она перестала. Разобрать я не смог, потому что вес Томы практически не ощущался в воде. Это нас и спасало. Я только старался удерживать ее так, чтобы она снова не нахлебалась воды. Волны хоть небольшие, но все же были.Пришлось как следует выложиться физически (вот и еще одна незапланированная тренировочка в копилку будущих побед), прежде чем удалось коснуться ногами дна реки. Еще несколько гребков, и я уже плотно стоял на песке. Самая сложная часть была преодолена, дальше будет проще.

Так ведь? И тут от усилий слегка закружилась голова и перед глазами замелькали блики.

Фу-у-ух, тяжко…

Пионеры, наконец, смекнули, что происходит. Перестали беситься и с выпученными глазами наблюдали за тем, как я тащу вожатку к берегу.

— Тамара Ипполитовна утонула!

— Кто-нибудь! Помогите!

Ребята явно не знали, что делать — все просто замерли в воде, глядя на нас. На помощь бросился Солома, и вовремя бросился, потому что хоть вода и помогала, но я уже всё равно, что называется, наелся, а ближе к берегу мне приходилось тащить Тому на горбу.

На берегу тоже поняли, что происходит что-то не то, повскакивали, выбежали из-под навеса, подошли к воде. Опомнился Роман, пулей выскочивший из-за раздевалки. Следом выбежала растерянная Алла — босиком и с косыночкой набекрень, а во взгляде плещется страх и стыд. Любовнички, блин, а если бы меня не оказалось рядом?

Рома забежал в воду, помог нам выволочь Тому, уложить ее на бок на песке. К нам хлынули пионеры — и те, кто был на берегу, и те кто купались в речке, смыкая круг, но Рома развел руки, останавливая ребят:

— Не подходим, не толпимся! Ей нужен воздух, — отрезал он.

Я присмотрелся к нашей вожатой — жива? В отключке? И тут заметил, как она несколько раз моргнула и зажмурилась. Очнулась, значит. Вот лиса! Ну еще бы, я чуть пуп не надорвал, чтобы старшая пионервожатая не нахлебалась воды. Понятно, что тонула она вполне по-настоящему, и напугала тоже. Но теперь очнулась, и,понимая, в какой ситуации оказалась, решила разыграть драму до конца.

— Тома, держись!

Рома бросился на колени, взяв за плечи, повернул Тамару на спину и коснулся ее губ своими губами. Искусственное дыхание, рот в рот. Я сдержал улыбку — Тамара, наверное, только и ждала этого. Однако искусственное дыхание само по себе — не очень приятная процедура, потому при первом же выдохе Тома чудесным образом воскресла. Закашлялась, сделала глубокий вдох, до конца играя выбранную роль несчастной жертвы. Я внутренне восторгался. Все-таки талантливый человек талантлив во всем. Старшая пионервожатая при желании смогла бы с легкостью поступить в то же Щукинское училище.

— Слава богу, спасли, — прошептал тренер.

Однако от утопавшей не отошёл — Рома вообще, как оказалось, был хорошо знаком с правилами первой помощи. Он дождался первого вдоха «утопленницы» и сразу, подхватил за талию и перевернул её на живот. Аккуратно повернул голову, схватил чье-то полотенце и накрыл старшую пионервожатую. Тамара и слова не успела сказать. Закончив манипуляции, тренер поднялся и отступил, освобождая проход подбежавшей Алле.

Но та к Тамаре даже не подошла. Она прошила светившегося радостью от спасения Рому взглядом, сердито сжала кулачки, развернулась и с хмурым видом зашагала прочь. Поняла, значит?

— Алла! — окликнул её спохватившийся Рома.

Но та даже не обернулась, шла быстро и скоро растворилась в чаще, отделявшей речку от лагеря. Тома пришла в себя, села на песок, обернувшись в полотенце. Несколько секунд приходила в себя, глядя то вниз, то вверх и делая глубокие вдохи и резкие выдохи.

Шмель откуда-то приволок ей шляпу, которую, видимо, прибило к берегу.

— Тамара Ипполитовна, ваша шляпа, — испуганно пробормотал он.

— Спасибо, Димочка, — старшая пионервожатая поблагодарила пионера и тут же впилась глазами, в которых заискрились огоньки, в Романа. — Роман Альбертович, а где вы были! Я вообще-то только чудом не утонула. И почему моим спасением занимался Михаил, за что ему, кстати, большое спасибо…

Тома бросила на меня признательный взгляд.

Я скромно пожал плечами, молча ожидая, как выкрутится из непростой ситуации Роман.

— Тамара Ипполитовна, я правда рад, что с вами все хорошо, а отсутствовал я… ну, понимаете ли, отошел…

Намекал, что приспичило.

Пионеры, которым явно необходимо было расслабиться после всего увиденного, захихикали. Тома тяжело поднялась, вручила полотенце Шмелю и надела шляпу — по волосам и спине у неё из-за этого потекла вода, но ничего, внимания на это она не обратила.

— Но все хорошо, что хорошо кончается… — прошептал Рома едва слышно.

Чувствовал себя тренер явно не в своей тарелке, поэтому решил прикусить язык. Хотя я на его месте задался бы вопросом — какого вообще лешего Тома полезла в воду, не умея плавать. И что нас ожидает завтра, если тренеры, вожатые и медики не договорятся между собой. Я, например, ожидал тут получить хорошую физическую форму, а не статус участника войны домов Монтекки и Капулетти.

О том, что старшая пионервожатая обвела его вокруг пальца, тренер не догадался. А может, и не догадается, если его разъярённая Алла не надоумит. А Томой я даже немножечко гордился. Только что тонула, а сумела повернуть ситуацию в свою пользу. Молодец все-таки девушка.

— Дети, давайте-ка все дружно поблагодарим за героизм и проявленное мужество вашего товарища Михаила, — Тамара, наконец, решила выделить меня, но, как обычно, по-своему, на публику. — Спасибо тебе, Михаил!

— Спаси-и-ибо… — нехотя потянули пионеры.

— Так, я не поняла, а где Алла Викторовна? — Тома захлопала ресницами, деланно удивляясь.

— Ушла, — вздохнул Рома, быстро смекнув, куда клонит вожатая. — Видимо, какие-то срочные дела образовались.

Было ясно, что сказать ему, по крайней мере, при детях, попросту нечего.

— Интересные такие дела… — воспламенилась Тома. — Что же, дети, в отсутствие медицинского работника купаться в реке строго-настрого запрещено.

— Ну Тамара Ипполитовна, — канючили пионеры, не горя желанием уходить. — Ну мы же осторожно!

— Нет, не положено, — победно отрезала Тамара. — Дружно переодеваемся в сухие вещи и возвращаемся в лагерь! Спасибо Алле Викторовне скажите.

— Ребята, Тамаре Ипполитовне в любом случае надо зайти в медчасть, так что даже без Аллы Викторовны остаться не получится, — вставил Рома, за что удостоился прожигающего взгляда старшей пионервожатой.

Ну да, правда глаза режет.

Как бы то ни было, купание подошло к концу. Мы построились и замаршировали обратно в лагерь, правда, без песни на этот раз.

* * *

Я решил немного заняться самообразованием и, сходив в библиотеку после ужина, взял почитать Александра Дюма. Оригинальничать не стал, выбрал «Трех мушкетеров», как раз давно хотел перечитать. В библиотеке попалось, на мой взгляд, лучшее издание — 1967 года, с иллюстрациями и послесловием, выполненное в запоминающимся стиле — обложку венчала рамка с завитушками и узнаваемым рисунком Кускова. На тёмно-кирпичном кожзаме обложки по мосту скакали четверо мушкетеров. Самое забавное, что такой талмуд аж на семьсот страниц стоил 1 рубль 35 копеек, и это было оттиснуто на обложке. Со средней зарплатой в сто пятьдесят рублей можно было купить больше сотни таких вот книжек. Во время же, из которого я сюда попал, той самой медианной зарплаты едва бы хватило на три десятка. А потом все удивляются, почему дети тупеют и не читают. Да потому что за стоимость такой книжки можно на месяц оплатить мобильный интернет, и останется на газировку.

Помню, как в детстве часами рассматривал картинки в этой книге, да и вообще перечитал всего Дюма до дыр. Но все равно каждый раз, открывая книгу, я как будто прочитывал историю заново. Так и сейчас, читал медленно и за несколько часов дошёл только до главы, когда Д’Артаньян отправился на дуэль с теми самыми тремя мушкетерами.

— Мих, ну собственно — готово! Посмотришь?

Это Солома плюхнулся на мою кровать.

Я помолчал, дочитывая главу. Не люблю, когда хоть какое-то дело остаётся незаконченным. Сразу после ужина пацаны начали выпытывать из меня место появления ежика, и я назвал первое, что пришло мне в голову — небольшой палисадник за нашим корпусом. И все это время ребятня была занята конструированием ловушки. Видимо, что-то у них таки получилось.

— Че молчишь?

— Дай главу дочитаю, и скажешь.

Он согнулся, чтобы подсмотреть, что написано на обложке.

— Мушкетеры? Да я сто раз читал, хочешь, расскажу?

— Я хочу, чтобы мне Дюма рассказал, можно? Подожди, осталась последняя страница.

Вообще я знал, что чтение в палате пионерлагеря — идея так себе. Постоянно будут отвлекать конским ржанием, громкими голосами и топотом.

Солома набрался терпения и подождал, пока я закончу главу, правда, прежде еще пару раз спросив — скоро ли я. Закончив, я отложил книгу, не закрывая, корешком вверх.

— Ну?

— Говорю все готово, посмотришь?

— Ты про что? — я решил немного подрессировать Солому.

— Ну помнишь, я тебе на пляже рассказывал про ловушку на матерящегося ежика? Мы с ребзей все собрали! Но обязательно нужны мысли по ее усовершенствованию. Ты как человек, который в шахматы играет, наверняка дашь подсказки!

— Ну пойдем, посмотрю, — без особого энтузиазма согласился я.

Покосился на книгу и все же решил ее закрыть, сунул в тумбочку.

Час назад мы успели поужинать и разбрелись по палатам. Наверняка, какие-то активности на вечер были предусмотрены. Но тренер по борьбе, который подменял Тамару (Алла рекомендовала ей провести остаток дня в постельном режиме, и на ужин старшая пионервожатая не пришла) сказал, чтобы мы сегодня посидели в палатах и отдохнули.

Солома провел меня прямиком за корпус, где компания ребят была озадачена подготовкой ловушки для ежика.

Я увидел два вставленных в землю колышка, поперек которых оказалась поставлена палка. Держалась она на специально подготовленных засечках на колышках. К конструкции была привязана капроновая нить, которую другим концом привязали к дереву, добиваясь нужной тяги. Между колышками висела петля. Я быстро смекнул задумку пацанов — как только еж зайдёт в петлю, верхняя палка конструкции слетит, и сработает подъемный механизм.

— Лихо вы придумали, — прокомментировал я.

— Это не все, — важно сообщил Шмель, который, конечно, тоже был здесь. — Чтобы ежик точно не убежал, мы усовершенствовали конструкцию!

Шмель потыкал пальцем вверх. Я поднял голову и вздрогнул… ох ты ж! На дереве была установлена ни много ни мало, а здоровенная металлическая бочка.

— Вы где ее взяли, блин!

— Солома притащил, — признался Шмель.

Ребята были довольны, я же чуял, что всё это ещё выйдет кому-нибудь боком.

— Может, без нее обойдемся? А если кому-нибудь на голову упадет? Потом одним только медпунктом не отделаешься.

Не знаю, откуда взял эту отнюдь не маленькую бочку Солома, и как пацаны ее затащили на дерево, да и знать не хочу. Но если такая на голову упадет, будет больно.

— Ну нет, Миха, ты не понял, — возразил главный конструктор Солома. — Ежик, если его просто в петлю поймать, может высвободиться, а тут, когда его бочкой сверху накроет, бежать-то будет некуда. Амба!

— Да я ж не спорю… — я почесал затылок, еще раз осмотрел конструкцию, не внушающую доверия. — А почему вообще ежик именно сюда должен прийти? Напомните-ка.

— Так вот же, — Шмель показал мне литровую банку, доверху забитую кузнечиками. — Я наловил.

— Ясно…

Шмель поставил банку между колышками, а Солома взял длинную сухую палку и протянул мне с напутствием:

— На! Проверишь конструкцию лично.

Я палку взял, посмотрел на бочку, на банку с кузнечиками и вернул взгляд на Солому.

— Кузнечиков не жалко? а то пришибет.

— Не боись. Все рассчитано, — важно заверил Солома.

Ну да, ну да — конструкторское бюро имени Миля. И отступать тут, кажется, некуда.

— Вы только подальше отойдите, — предупредил я пацанов.

Те сделали несколько шагов назад и замерли в предвкушении. Ну, с Богом, как говорится. Я ткнул палкой в петлю, предусмотренную малолетними конструкторами для ежика. Веревка натянулась, сбивая с колышков перегородку, и петля, обхватив, как надо, мою палку, резко потянула ее вверх. Ветка дерева выпрямилась, как пружина. Я вовремя отпустил палку, сам отпрыгнул назад — бочка торжественно грохнулась на землю. Произошло ровно то, что задумывали юные конструкторы — бочка накрыла два колышка, но вместе с тем сломала мою палку и разбила вдребезги литрушку с кузнечиками. Насекомые, почувствовав свободу, попытались дать деру, но не тут-то было — бочка завалилась и задавила несчастных попрыгунчиков всей своей массой. Покатилась дальше, пока не уперлась в ствол дерева.

— Представьте себе, представьте себе, и нету кузнеца, — я чуть переиначил популярную детскую песенку.

Солома, Шмель и другие ребята, выпучив глаза и открыв рты, смотрели на результаты эксперимента.

— Че-то мы, по ходу, не рассчитали… — наконец, выдавил Солома.

— Самую малость, ага, — согласился я.

Нет, ну конструкция была хороша, но доработки определенно требовала. Ну и приманку новую тоже где-то надо теперь достать.

— Блин, и банки нет, куда новых кузнечиков можно посадить… — задумчиво прошептал Шмель.

— Вы там отрегулируйте, кузнечиков поймайте, а я пойду книжку почитаю?

Однако стоило мне развернуться, как я столкнулся с Сеней, вывернувшим из-за угла. На плече толстяка сидела та самая ящерица, которую Сеня, судя по всему, замордовал уже настолько, что рептилия даже не пыталась бежать.

— А че это вы тут делаете? — с интересом поинтересовался толстяк.

Я видел, как блестят его глаза. Ну конечно, толстяка так и распирало от гордости, что он наконец явился к ребятам аж с целой ящерицей. Да еще и беспрекословно сидящей на плече.

— Ни фига! — Шмель аж подпрыгнул на месте при виде ящерицы. — Королевская!

— Дай погладить? Кусается?

— При желании может палец оттяпать, — Сеня засветившись от счастья, что наконец получил всеобщее внимание, показал палец с кровоподтеками. — В меня она вцепилась, когда дрессировал. Но тебя не тронет, я ей скажу.

Пацаны тут же окружили Сеню, начали гладить ящерицу подушечками пальцев, касаться ее и трогать. Гладили аккуратно, а всё-таки по-хорошему сегодня вечером ящерицу следовало отпустить на волю. Надо будет обязательно Сене об этом сказать.

— Так а вы-то че тут делаете? — снова спросил толстяк.

— Мы… — Шмель замялся, раздумывая стоит ли Сене, который как бы вне нашего отряда, знать о готовящейся операции по поимке ежика-матерщинника.

Поймав взгляд Соломы и получив утвердительный кивок в ответ, Шмель таки вскрыл карты. Сеня воодушевленно выслушал.

— А можно с вами?

— Нужно, — мигом согласился Солома, и быстро стало понятно, что он на это согласился отнюдь не из-за ящерицы. — Бочка, зараза, тяжелая, вдвоем не затащишь на дерево, пупки наломаешь, а в тебе дури — как в быке. Поможешь?

— Не вопрос, помогу чем смогу, — Сеня охотно согласился, взглянув на бочку.

Произведя нужный эффект, толстяк засунул ящерицу в коробку от обуви, крышку надёжно закрыл.

— Ну все, куда бочку тащить?

Сеня нетерпеливо потер ладони.

— Слышь, Сень, — Солома покосился на то, что осталось от кузнечиков после встречи с бочкой. — А твоя ящерка не хочет помочь общему делу?

От автора:

Мир погиб, а моя душа получила второй шанс в теле императора Николая I. У меня есть еще одна жизнь, чтобы спасти человечество от совершенных однажды ошибок. https://author.today/reader/161917/1320499

Глава 24

Пришлось участвовать в работе КБ пионерлагеря по разработке ловушки для поимки ежика-матерщинника. Работа оказалась выстроена на высшем дворовом уровне. То есть, безучастным не остался никто.

Роль инженера занял Солома, он с важным видом ходил вдоль палисадника, сцепив в замок руки за спиной. Он и руководил всем процессом. Никаких измерительных инструментов у него, понятное дело, не было. Мерил шагами, локтями, а где надо поточнее — пальцами и ладонями. Потом садился возле дерева, брал остро заточенный об асфальт колышек и делал расчеты, с важным видом прикусив язык.

— Так, Шмель, подвинь колышки на два пальца, Муравей, коробку отодвинь на пол-ладони! Сеня, опусти чуточку пониже бочку, — по результатам таинственных вычислений лихо распоряжался он.

Конечно, в таких расчетах погрешность была плюс-минус километр, но указания Соломы все выполняли охотно.

— Ну что, давайте, что ли, проверять! По идее, должно получиться здорово, — удовлетворенно осмотрев получившуюся конструкцию, Солома дал добро на начало нового этапа испытаний.

Моей задачей в конструкторском бюро было приведение ловушки в действие. Пока пацаны считали и переставляли колышки и бочку, я нашел новую палку взамен утраченной.

— Ну, с богом, подальше только отойдите, — я снова предусмотрительно отогнал пацанов.

Ткнул палкой, запуская механизм. Как и в прошлый раз, петля затянулась, и бочка (которую было решено опустить пониже, чтобы она не переворачивалась при падении) сорвалась вниз.

И, черт возьми, не знаю, вправду ли считал что-то Солома или просто сидел с умным видом, и это случайность, но все исправно сработало. Бочка упала на землю и встала как влитая. Будь там на самом деле ежик, дать деру у него бы ни за что не получилось.

— Ну ваще! — выдал высшую похвалу Шмель, одобрительно похлопав Солому по плечу.

Пацан, чья минута славы после долгих трудов наконец настала, возгордился и выгнул грудь колесом.

— Я ж говорил, что получится! Но надо еще раз проверить — контрольный запуск!

Все согласились, Шмель по новой установил колышки, Сеня втащил бочку на дерево, а Муравей натянул веревки. А я встал наизготовку, все это дело запускать.

Бух. Бочка снова упала вниз и, даже не шелохнувшись, застыла.

Ну что сказать, по итогу, после серии пилотных испытаний, ловушку удалось довести до ума. Падение бочки удалось отрегулировать так, что она приземлялась ровно по центру ловушки и больше никуда не переворачивалась. Ценой всего этого стали несколько ссадин, шишек и, конечно, жизней ни в чем не повинных кузнечиков. Ящерица в испытаниях участия не принимала. Сеня наотрез отказался ее давать. И правильно сделал.

— Ну все пацаны, давайте разбирать, оставлять так нельзя — заметят, или кто, не дай бог, в ловушку угодит, — скомандовал я.

Спорить никто не стал, хотя собрать эту конструкцию было довольно-таки непросто. Пока ребята разбирали ловушку на детали, я решил подойти к Соломе.

— Как это ты между тренировками успел так натаскаться в точных науках?

— У меня отец ученый, физик на атомной станции, — хмыкнул пацан.

— Неплохо, тебе бы куда в институт технический учиться. Планируешь?

— Да фиг его знает, это ведь не то, — ответил он с большим сомнением и пояснил: — Это ж в обязаловку, а в обязаловку никакого кайфа…

Закончив, мы пошли в корпус и разлеглись по кроватям. К ночному приключению все было готово, и остался, пожалуй, самый сложный этап — переждать тот час, который остался до отбоя. Все сгорали от нетерпения, а оставшееся время было решено занять расспросами о том, что это за ежик такой матерящийся. Все в него верили, сработал эффект коллективного сознания. Мне тут же была адресована просьба рассказать историю о нем.

— Миха, ну расскажи! — попросил Шмель, усевшись на кровати напротив и положив подбородок на ладони.

— Да, расскажи, — в голос загомонили остальные, тоже скучковавшиеся вокруг меня.

— Тише вы! Ладно, это страшная тайна вообще-то… — вздохнул я. — Но с вами я могу ей поделиться, вы же будете держать язык за зубами?

Мне захотелось немного добавить нотку драматизма. Получилось, ребята серьезно закивали.

— Я могила.

— Вообще никому не скажу.

— Да ни в жисть…

— Поклясться, быть может? — зашептал Муравей.

— Не, ребзя, обойдемся без клятв, на слово верю, — заверил я и начал рассказ. — В общем, этот ежик когда-то был самым обычным ежиком. Только говорящим.

— Когда-то — это когда? — не сдержался Солома.

— Не перебивай и узнаешь, — я подмигнул пацану.

— Тс-с, — Солома жестом закрыл рот на замок.

— Когда точно, никто не знает, но говорят, что в эти годы Хеопс строил свою пирамиду…

— А разве в Египте есть ежи? — недоверчиво спросил Муравей. — Там песок, солнце и крокодилы, вроде.

За что тотчас получил затрещину от Шмеля с комментарием: «Ты что, баран? В Африке водятся ушастые ежи, в 'Мире животных показывали».

— Так вот, — с ударением произнес я, — раньше ежик был еще тем добряком. Он охотно всем помогал, ничего за это не брал и не просил. Но однажды нехорошие люди обманули ежика и посмеялись над ним, обзывая матерными словами.

— Вот козлы… американцы наверное, буржуи? — прошипел Шмель, ерзая на кровати.

— Тогда еще не было американцев, дебил, — выдал обиженный Муравей, потирая затылок после затрещины.

— Слышь, сам дебил!

Драться не стали, уж больно пацанов заинтересовал мой рассказ. Я внушительно пожал плечами. Мол, кто теперь знает, кто и когда это с ежом сделал, история умалчивает.

— Ежик разозлился и запомнил те матерные слова, которыми его обзывали. Он перестал приходить к людям, но стал много ругаться и делать всякие пакости. По мелочи сначала, а затем все больше и больше. Естественно, люди реагировали на действия ежика — ну, как обычно бывает, когда молоток на ногу уронишь? Вот, а он все запоминал.

Видя, что ребята потихонечку начинают зевать из-за того, что ежик у меня получался слишком «гладким», я решил добавить в рассказ перчинки.

— Так вот, теперь когда он слышит, что кто-то говорит матерное слово, то он появляется и своими маленькими лапками… душит матерщинника! — я резко схватил Шмеля, сидящего на кровати напротив, за грудки. — Вот так!

— Мама! — Шмель с перепугу аж с кровати вскочил. — Я чуть в штаны не наложил!

— Так тебе и надо, — забурчал Муравей.

— И еще, — я обвел пионеров взглядом. — Нельзя подпускать его к шее, иначе из его маленьких лапок уже не выбраться. Поэтому как только почувствуете, что он карабкается по вам… а вообще-то тогда уже всё, вас уже не спасти.

— Может, свет надо включить? Или слово какое волшебное сказать? — предположил Солома, которому не особо понравилось, что от ежа, как оказалось, нет спасения.

— Не поможет. — скорбно помотал я головой. — А еще ежик — уже не тот ежик, что раньше. Теперь у него вот такие вот кровавые глазищи, — я соединил средний и большой палец в колечко. — Клыки размером с ладонь и сам он размером с собаку!

Пионеры восхищенно молчали, впечатленные историей о ежике, полностью выдуманной мной. По итогу любопытство взяло над страхом верх.

— Миш, а как его всё-таки вызывать? — спросил Солома.

— Позвать, наверное ж? — предположил Муравей, протирая свои очки.

Я поймал себя на мысли, что паренек реально похож на насекомое со своими лопоухими ушами и пушком под верхней губой. Ну и очки отдаленно напоминали глаза муравьишки.

— Верно, но не просто позвать, а сказать особое заклинание. Ежик-матерщинник, появись. Три раза, хором.

— А как понять, что мы зовем именно ежика-матерщинника? — спросил Солома.

— Сам подумай, — я не успел придумать ответ.

— Э-э… сказать матерное слово? И он придёт душить?

— Бинго!

На этом историю пришлось сворачивать. В корпус заявился Роман Альбертович.

— Так, бойцы, по кроватям и спать!

Мы молча переглянулись, улеглись. Теперь «час икс» настал. Роман изумился, что вслед за отбоем не последовало просьб на манер «ну еще пять минуточек», выключил свет в палате и вышел. Мы лежали с закрытыми глазами на кроватях, дожидались, когда Рома уйдет из корпуса. Он заканчивал обход по палатам боксеров и борцов. Там как раз раздавались голоса с просьбами о дополнительном времени. Поэтому минут десять нам пришлось полежать в темноте и в полной тишине.

— Всем приготовиться. Готовность номер один! — в темноте раздался таинственный голос Шмеля.

Как мы и договорились еще днем, каждый в знак готовности постучал по ножке кровати. Получилась мелодия. Проснулись и те, кто успел за время обхода закемарить, раздалось еще пару ударов, но запоздалых и из мелодии выпавших.

— Муравей, ты че, заснул, — растеклось шипение через несколько кроватей.

— Сам ты заснул!

— Ребзя, а ну заткнулись!

Послышался хлопок двери, Роман закончил обход. Шмель поднялся с кровати, подошел к окну на цыпочках и удостоверился, что тренер ушел в свой корпус.

— Встаем!

Мы начали подниматься и наспех одеваться. Шмель решительно поднялся, встал посередине комнаты, держа фонарик в руках.

— Ну что, страшно? — он поднял фонарик и, включив его, посветил лучом себе в лицо, зловеще добавив: — Один из нас может не вернуться в палату!

Потом, выключив фонарик и сунув его в карман шорт, уже спокойным голосом Шмель добавил:

— Это последний шанс отказаться. Желающие есть?

Все промолчали. Пионеры сидели с перепуганными лицами, но отказываться от своей доли адреналина никто не собирался.

— Что ж, в таком случае сезон охоты на ежика-матерщинника открыт!

Идти через коридор было рискованно, тем более, из палат соседей все еще слышались скрипы и перешёптывания, никто не спал. Поэтому вылезали через окно. Ребята выстроились в очередь и один за другим залезали на подоконник, а оттуда спрыгивали вниз. Оказавшись на улице, гуськом двинулись за корпус, освещаемые только светом луны. И через пару минут прибыли на место. Там уже стоял Сеня, держа в руках коробку со своей ящерицей, которую было решено использовать в качестве приманки. Я было заикнулся, что ежики ящериц не едят, но в ответ получил: «еще как едят, они и змею ядовитую сожрать могут, а уж ящерку и подавно».

— Солома, командуй, — прошептал Шмель.

За несколько попыток сборка ловушки была доведена до автоматизма. Солома установил колышки, Сеня притащил бочку, а Шмель полез на дерево, чтобы там все закрепить.

Ловушка была готова.

— Ну что, начинаем?

Я раздумывал над тем, как объясняться, когда ежик не появится. Пока ничего путного в голову не приходило.

— Ну че, Миха, теперь командуй ты!

— Так, товарищи, прячемся в кусты и занимаем позиции. Смотреть в ту сторону, откуда появится ежик, нельзя, — пояснил я, изо всех сил стараясь потянуть время до своего краха. — На счёт три зовем нашего ежа. Сеня, ты готовь ящерицу.

Сеня кивнул, пошел и поставил коробку перед колышками.

— Почему смотреть-то нельзя? — заладил Шмель.

— Потому что кто первый обернется, того ежик может придушить.

— А… — такое объяснение, конечно, было всем понятно.

— Ну ты, конечно, можешь рискнуть, если смелый или если жить надоело, — добавил я.

Шмель промолчал, но по выражению его лица было понятно, что оборачиваться он не собирается. Все спрятались за кустами, отвернулись. Я заприметил камушек, поднял, сжал в кулаке. Ну и тоже, конечно, отвернулся. Задумка была проста — подобрать момент и кинуть камень в колышки, чтобы привести в действие ловушку. В смысле, когда ежик в ответ на наши призывы так и не появится.

— Все готовы? — уточнил я.

— Готовы, — ответил по-ночному приглушённый хор голосов.

— Ну, тогда начинаем на счёт три!

— Говорить после трех? Или вместо трех?

— Муравей, ты можешь заткнуться!

— Говорю «три» — и произносим заклинание, хором… но лучше шепотом, — пояснил я.

— На фига шепотом-то? — поинтересовался Солома.

— Чтобы ежика не спугнуть, — отбрехался я.

Не хватало ещё на весь лагерь поорать. Наверняка никто из старших в такое детское время еще не спал.

— Поехали! Раз, два, три…

— Ежик-матерщинник, появись! Ежик-матерщинник, появись! Ежик-матерщинник, появись, — зашелестели голоса пионеров.

Пока ребята произносили заклинание, я попытался улучить момент, чтобы швырнуть камень. Не вышло. Говорили слишком быстро, я даже не успел толком прицелиться.

Повисла гробовая тишина, ребята не то что не шевелились, но даже боялись сделать лишний вдох. Ежик, по понятным причинам, всё никак не появлялся.

— Не вышло? — перепугано спросил Солома.

— Нет, он нас не услышал, — подтвердил я.

— Надо громче? — предположил Шмель.

— Громче точно не надо, надо слаженнее. Давайте по новой. Раз…

На счет три все снова затянули заклинание, и действительно на этот раз вышло даже более синхронно, чем начале. Я обернулся и швырнул камень в колышки. Тот пролетел в нескольких сантиметрах от ловушки. Близко, но мимо.

Су-ка.

Пришлось срочно искать новый камень. Благо недостатка в них не было.

— Бог любит троицу, давайте пробовать еще раз.

— Не-ет. Наверное, дело в том, что он не поймёт, что мы зовем именно его? — предположил кто-то из пионеров, в темноте я не разобрал. — Миш, ты ж сам говорил, что надо как следует выругаться?

— Погоди, давай попробуем еще раз, — вдруг задумчиво протянул Солома. — Мне кажется, он нас слышал.

— Почему?

— Я, вроде, слышал какой-то шорох…

— Я тоже слышал! И я! — послышались реплики.

Я ждать и прислушиваться не стал — людям, вон, уже ёжики мерещатся, спать давно пора.

— Ладно, ребзя, пробуем в третий раз. Раз, два, три!

По кустам пополз шепот заклинания. Я поспешил обернуться, чтобы швырнуть камушек, и тут… за спиной раздался грохот. Такой грозный звук ни с чем не спутаешь. Бочка сорвалась, упала. Единственное, что я успел увидеть, был взлетевший в воздух белыми брызгами букет из жасмина. И в этот самый момент я отчетливо понял, что что-то пошло не так.

— Е* вашу мать! — донеслось из бочки. — Выпустите!

Пионеры встрепенулись, начали разворачиваться с глазами навыкат. Ну и одновременно гурьбой вывалили на дорожку перед бочкой.

— Матерится! Поймали! — радостно заверещал Шмель, хлопая в ладоши.

Пионеры радостно подбежали к бочке

— Мать вашу за ногу! Выпустите, кому говорю! — донесся оттуда голос, уже поувереннее.

— Нельзя его просто так выпускать, — зашипел Солома. — Он нас передушит!

— Точно!

В это время из бочки постучали.

— Э-э-э-э, ребят, — я попятился. — Не уверен, что это ежик.

Слова остались без внимания. Пионеры бросились к бочке, хватая кто палки, кто камни на случай, если ежик-матерщинник на них нападет. Я вздохнул, понимая, чем все может обернуться, посмотрел на разбросанные вокруг беленькие цветочки. Коробка даже не помялась — ящерка Сени не пострадала. Ребята недолго думая начали дубасить по бочке всем, чем только придется.

— Бей ежа! — разносились призывы.

Мне захотелось за голову схватиться.

— Переворачивай! — скомандовал Шмель толстяку.

Пацаны встали вокруг бочки. Такое впечатление, что никто не собирался пленника выпускать живьем, ну или мои слова о смертельной агрессии ежа так перепугали пионеров.

Сеню не понадобилось просить дважды. Он одним махом перевернул бочку, пацаны тотчас замахнулись палками и…

— Идиоты! — с выпученными глазами заорал не кто иной, как Савелий Иннокентьевич. — Дебилы!

Не знаю, как он уцелел после падения бочки, но, слава богу, никаких видимых повреждений на нем не было. Сложения он был далеко не богатырского, это его и спасло — в бочку поместился со свистом. Скорее всего он присел, когда споткнулся. А может успел пригнуться инстинктивно, когда сверху послушалось шуршание. Но никто этого не видел и доствоерно не знал, я мог лишь предполагать. Савелий Иннокентьевич ошарашенно хлопал глазами и пытался поправить непослушные очки. Правда, обе их линзы были разбиты.

— Пацаны… это точно не ежик…

Шмель нерешительно попятился. Отступили другие пацаны. Савелий, держа в руках огрызки некогда прекрасного букета, пошатываясь, поднялся.

— Высеку! Жопы будут гореть!

Он замахнулся на подвернувшегося под руку Солому и от слов перешел к делу.

— Не надо! Мы ловили ежа, — заверещал тот.

— Валим, ребзя, — Шмель принял единственно верное решение.

Бросил палку и понесся прочь. Смекнули, что дело пахнет жареным, и остальные. Сеня схватил свою коробку из-под обуви, запрыгнул на велосипед и укатил в темноту. Остальные ребята бросились врассыпную, как тараканы на кухне. Я тоже не стал задерживаться и рванул так, что пятки засверкали.

От автора:

Друзья! Вышел новый том Авиатора! Лётчики СССР противостоят пилотам палубной авиации США в Средиземном море. На первый том скидка 50% https://author.today/work/355802

Глава 25

— Кажись, пронесло, — дрожащими губами проговорил Шмель.

— Я же сказал, что это не ежик, — раздраженно прошипел я. — Какого рожна вы стали по нему долбить?

Лично я не чувствовал никакого облегчения. Проступок был серьезный. На секундочку, ежики ежиками и игрульки игрульками, но мы поймали в ловушку директора пионерлагеря. Не знаю, как Савелий Иннокентьевич удосужился влезть ногой в петлю и куда он вообще смотрел. И какого лешего он бродил ночью по окраине территории лагеря? А, ну да, там жасмины цветут. Однако тяжеленная бочка свалилась ему на голову. Только чудом она его не убила и не покалечила, тут можно смело начинать верить в потусторонние силы. Закончится все могло куда печальнее — и объяснять, что мы ловили говорящего ежа, пришлось бы в милиции, инспектору по делам несовершеннолетних. Дорога в спорт уж точно была бы закрыта навсегда. Я даже хотел перекреститься, но вовремя вспомнил, что сейчас так не принято.

— Ты что, ежа не можешь от директора отличить? — не выдержал я.

— А как, блин? — возмутился Шмель. — Матерится? В ловушку попал? Попал. Появился сразу, как только мы его вызвали? Все совпадало!

Аргументы виделись весомыми, так сразу и не поспоришь. Действительно, все так совпало, что хоть стой, хоть падай.

По итогу всей этой катавасии мы спрятались в каких-то кустах и минут пять наблюдали за тем, что директор будет делать дальше.

Савелий Иннокентьевич долго высвобождал ногу из петли. Выпутавшись, внимательно осмотрел ловушку, потрогал бочку, подергал за верёвку. Понятно, что все детали указывали на какой-то умысел, но вот какой — директор вряд ли мог догадаться.

— Вот пакостники… — разнеслось его шипение.

Потом он собрал остатки помятых цветов обратно в букет, разочарованно взмахнул руками, погрозил кулаком в темноту и с жалобными вздохами зашагал прочь.

— Интересно, куда он с цветочками намылился на ночь глядя? –задумчиво протянул Шмель. — Еще нарядный такой.

Всё-то ты заметишь, Димка.

— Кто ж его знает, — абстрактно ответил я, мол, не интересно мне совсем.

Хотя куда собрался директор– догадывался. На ночное свидание с Верой, мамкой Сени. И своей ежовой ловушкой мы испортили мужику всю малину.

— Как думаешь, че теперь будет, а Мих?

— Что бы ни было, надо возвращаться в палату и укладываться. Если сейчас Савелий Иннокентьевич поднимет лагерь на уши, то нам следует быть готовым к обходу.

На том и сговорились. Мы вылезли из кустов, что стало знаком для остальных, притаившихся кто где. Все пацаны были перепутаны до чертиков. Попасть в этот лагерь ещё нужно было суметь, так что вылетать отсюда никто не хотел.

В палату возвращались так же, как и выходили — через окно. А оказавшись внутри, молча и быстро разделись и улеглись спать. Ежика, конечно, никто так и не поймал, но острых эмоций хватило и без него.

Стоило мне коснуться головой подушки, как я тут же заснул. И через несколько часов крепкого сна проснулся от звона колокольчика. Это Тома вернулась к работе после вчерашнего ЧП и будила пионеров.

— Подъем, дети, подъем!

Я потянулся в кровати, понимая, что вот теперь — действительно пронесло. Если утро такое спокойное, значит, директор не стал никого поднимать на уши. Может, хотел, чтобы его ночные похождения остались в тайне? Либо ждал утренней линейки, чтобы там устроить разбор полетов. Но это уже не так страшно, попробуй докажи, что это мы — те самые сорванцы, устроившие Савелию веселую ночку. Хотя скорее всего, директор не горел желанием выставлять напоказ некоторые детали — например, что делал после отбоя, наряженный в костюм и с букетом жасмина, а ведь это непременно выплывет. Правило «отбой для пионеров, а не для вожатых» никто, конечно, не отменял, но все же.

— Миша, доброе утро, — Тома неожиданно выросла перед моей кроватью. — Оденься на линейку понаряднее.

— Зачем? — я потер кулаками глаза, давя из приличия зевок и прогоняя остатки сна.

— Узнаешь! Так надо! — таинственно сверкнула она взглядом.

Ну надо так надо. Хотя где же мне взять что-то нарядное?

Чем хорош сейчас мой организм, так это огромным запасом энергии. Ты можешь спать всего пару часов — и на следующий день чувствовать отлично. И не только у меня так. Почти у всех подростков. Потому пионеры, заснувшие далеко за полночь, были такими же активными, как всегда. Мне и самому понадобилось пару зевков и пригоршня холодной воды в лицо, чтобы сонливость будто рукой сняло.

На зарядке я уже был бодр, и организм с радостью поглощал первую на сегодня нагрузку. В этот раз зарядку вел тренер по борьбе, который, в отличие от Томы не стал превращать её в соревнование. Мы сделали комплекс стандартных упражнений и почапали переодеваться, чтобы отправиться на линейку.

Ничего нарядного я в рюкзаке, что предсказуемо, не обнаружил, потому оделся точно так же, как в первый день. Любопытно узнать, чего задумала Тома. Вряд ли для втыка за ночной инцидент надо было бы особо наряжаться.

Но гадать долго не пришлось. Мы последовали на линейку, привычно горланя песни. Построились, выслушав уточнения по распорядку сегодняшнего дня, и Тома взяла слово.

— Поскольку Савелий Иннокентьевич неважно себя чувствует, — начала она, — я вместо нашего уважаемого директора проведу награждение выделившихся за вчерашний день детей.

Директора действительно не было на линейке, я поспешил скрестить пальцы за то, чтобы с ним ничего не случилось. Хотя ночью он уходил весьма бодренько.

— На открытии мы с вами договорились, что будем выделять ребят, которые своими делами этого заслуживают, — с воодушевлением сообщила старшая пионервожатая. Я приметил в ее руках грамоты. — И вот у нас есть первые герои!

Слушая вполуха, я оглядел площадку. Вот тренеры: Григорий Семенович дежурно серьёзен, Рома стоит смурной, Дзерон Карапетович скучающе глядит в небо. Алла Викторовна — как и всегда, в сторонке, но сегодня она какая-то блёклая, без яркой помады и без блеска во взгляде. Тома же жизнерадостно вытянула грамоту перед собой и начала зачитывать ее текст. Я притаился — неужели за спасение утопающих?

— Грамота лучшему пионеру Мише Рыжикову, хорошему дисциплинированному организатору отдыха, лучшему борцу за знания от пионерского лагеря со спортивным уклоном «Искра», — опустив грамоту с типовым текстом, она улыбнулась и дала пояснение уже от себя: — Вчера Михаил с доблестью справился с поставленной задачей очистить наш лагерь от тополиного пуха.

А, вот оно что — Тамара нашла способ не упоминать произошедшее с ней и при этом как-то поощрить меня. Но всё-таки выходило не совсем красиво. Я покосился на Льва, все же уборка лагеря была делом его рук, а я так — можно сказать, мимо проходил. Лева с ухмылочкой смотрел себе под ноги. Вслух, значит, решил не возмущаться.

— Михаил, ну где ты, прошу! — позвала меня старшая пионервожатая.

Пионеры ответили вялыми аплодисментами, на что Тома тут же погнала волну.

— Ура, дети, ура! Миша это заслужил.

Идя к Тамаре, я хлопнул Льва по спине с намерением исправить ситуацию.

— Пошли, тебя это касается в первую очередь.

— Меня никто не вызывал, — фыркнул Лев.

Ясно, теперь будет ломаться как отличница. Здоровый мужик, по сути, а обидки детские. Я пожал плечами и прошёл вперёд. А когда поднялся к Томе, и та протянула мне награду, где в шаблон про «лучшему борцу за знания» синей ручкой была вписана моя фамилия, то снова посмотрел на него.

— Ура, дети, ура!

Вожатая вновь призвала к аплодисментам, показывая, как надо хлопать, на своем примере. Хлопая, покосилась на меня.

— Так держать, Михаил.

Я улыбнулся натянуто. Про то, как я ее спас, она, значит, умолчала, хотя это куда больше заслуживало награды, а теперь удивлялась, почему все не аплодируют отчаянной уборке пуха. С другой стороны, ничего удивительного. Тома не хотела, чтобы о конфузе на пляже кто-то узнал. Не среди пионеров, а по-настоящему. А насчёт пуха…

— Можно слово победителю? — осведомился я.

— Конечно! — обрадовалась Тамара Ипполитовна.

— Ребят, спасибо за аплодисменты, но будет честно, если награда найдёт своего героя. Без Левы, который додумался вымочить весь пух, я бы ни за что не справился! — я вытянул награду перед собой. — Лев, выходи давай, она твоя. Впишем и твою фамилию туда.

Тома растерялась, а Леву быстро вытолкнули вперед другие пионеры. Пацан, весь в красных пятнах, подошел ко мне, выхватил награду. Неужели так смутился? Да нет, Лёва был зол.

Как я уже говорил, у пацанов этого возраста своя логика, о которой я на минуту забыл. Дипломчик за участие в «общественных работах» — это чуть ли не позор. Потому-то Лева и бесился.

— Держи, поздравляю, — я поймал его настроение и издевательски улыбнулся. — Дома папке своему покажешь и на гвоздик в спальне повесишь.

Прости, чувак, не быть нам по одну сторону баррикад.

— Ну ты и козел! — еле слышно прошипев, набычился Лев. — Ну все я теперь тебя точно урою!

— Дети, — опомнилась Тамара. — Что же, похлопаем Льву!

И теперь уж народ расстарался.

— Ты труп, Мишаня, — под грохот насмешливых рукоплесканий цедил Лева сквозь натянутую улыбку и еле сдерживаемую гримассу.

* * *

— Так, ребята, у нас новенький, — тренер стоял перед шеренгой боксеров, скрестив руки на груди. — Зовут Миша, весом мухач, шахматист. Но выразил заинтересованность попробовать себя в боксе. Прошу отнестись с уважением. Пусть пацан попробует и решит для себя, понравится ему у нас, так сказать, в гостях — или лучше вернуться за шахматную доску.

Григорий Семенович говорил тихо и спокойно, но с твёрдостью. Это был не тот добрый дед-сосед, что пару дней назад снабдил меня книжкой с шахматными премудростями. Теперь он ясно давал понять, что пренебрежения в своём зале не потерпит, но и от меня ждал старания взамен на этот аванс.

— Всем ясно?

— Ясно… — протянул хор голосов.

Сразу после линейки мы разошлись на тренировки, и теперь я стоял рядом с тренером и всем телом ощущал легкий мандраж. У боксеров за спиной — уже годы тренировок. У меня этих лет, конечно, как у здесь присутствующих пацанов вместе взятых, но я все равно переживал. Способности нового тела были мне плюс-минус известны, поэтому по части физики никаких чудес я не ждал. Совершенно точно придется туго — именно с таким настроем я заходил в зал. Но тяжело в ученье, легко в бою. Я рассчитывал, что дотяну до спаррингов, а там дело такое, глаза боятся — руки делают. В любом случае, мне надо доказать тренеру, что никакой я не гость, а самый настоящий постоялец зала. Потому что именно к тренеру Воробьеву я стремился попасть всё это время, как только разобрался, где нахожусь.

— Так он дохлый, — послышался первый едкий комментарий.

— Может, сразу Аллу Викторовну позвать?

— С носилками…

Боксеры захихикали. Имеют право, мне бы тоже в их возрасте было смешно при виде такого доходяги, как я теперешний.

— Мнение при себе держим, — отрезал тренер. — Себя вспомнили, как в зал пришли!

Смельчаков возразить не нашлось. Я сразу понял, что слова тренера здесь — сродни закону. Правильно, стоит таким малолетним шалопаям показать слабину, так они на голову сядут и не слезут.

— Сегодня работаем в парах, — объявил тренер. — Нагрузка минимальная, я знаю, что вчера было тяжело. Но разминки никто не отменял, пятнадцать-двадцать минут.

Я с трудом сдержался, чтобы не выдать вдох облегчения. Разминку-то я уж точно вытяну.

— Бородин, разворачивайся и легким бегом десять кругов! — за сим тренер свистнул, давая старт тренировке.

Бородин, довольно фактурный парень с выделяющимися скулами, задал темп бега. С бегом у меня пока не особо складывалось, но я стиснул зубы и настроился, что десять кругов вокруг ринга не в самом большом зале я как-нибудь отбегаю. Но тренер решил иначе.

— Шахматист, ходь сюда, — подозвал он меня без лишнего шума. — На, учись — скакалка для боксера, как для шахматиста доска. Без нее никакого бокса не будет.

Он вручил мне скакалку и кивком показал на место возле зеркала, где я могу со снарядом поупражняться. Я взглянул на скакалку, потом на тренера и кивнул. Как говорится, понял и принял. Перспектива провести разминку в обнимку со скакалкой, кстати, мне нравилась куда больше. Главное, чтобы мышечная… хотя пока даже не мышечная, а моя память не подвела.

Я подошел к зеркалу, повращал шеей, поднял несколько раз колени и сделал махи, чтобы хоть как-то разогреться. Тренер ничуть не лукавил, говоря, что без скакалки бокса нет. Скакалка, помимо обычного разогрева, улучшала работу ног, выносливость, ударную мощь и дыхалку. Но был у скакалки очевидный минус для новичка — на ней необходимо ещё уметь работать.

Прежде чем начать, я встал на середину скакалки одной ногой и вытянул рукоятки, которые остановились в точке выше плеча. Длина была оптимальна для новичка, но я недолго думая укоротил скакалку так, чтобы рукояти доходили до подмышек. Разминка разминкой, а мне нужно произвести впечатление. Поэтому повышаем ставку. Короче мах, выше скорость — вот только при такой длине гораздо проще сбиться с ритма.

— Смотри не споткнись, шахматист, — послышался едкий укол со смешком со спины.

Боксеры пробегали уже четвёртый круг, и я чувствовал взгляды на своей спине. Всем так и не терпелось увидеть, как я сяду в лужу. Ну-ну, ждите. Я закинул шнур за спину, под колени. Слегка согнул руки, вытянув чуть вперед. Попробовал привстать на носки и обратно на ступню. Следом выпрямил спину и чуть отвел локти. Ну, погнали!

Я сделал первый прыжок, удачно, но во второй прокрут скакалка ударила по ногам. Блин… за спиной тотчас раздался хохот. Смейтесь, смейтесь. Я размял кисти, вдохнул и выдохнул через нос, стараясь не обращать внимания на вновь посыпавшиеся подколы боксеров, носящихся по залу приставным шагом, как стадо баранов на выпасе.

Ну, с богом — я запустил по новой попытку. Григорий Семенович не смотрел на меня, но я знал, что он прекрасно видит буквально всё, что происходит в зале.

Переброс скакалки. Подскок.

Скакалка свободно прошла круг второй, третий, четвертый раз… сохраняя темп, я начал прыгать, наблюдая за собственной техникой в зеркале. За спиной как-то сразу притихли. И теперь уже с любопытством смотрели на меня.

А на это что скажете?

Я подпрыгнул чуть выше, крутанул кистью рукоять сильнее и сделал два двойных прыжка подряд. Чуть не сбился, поэтому третий прыжок пришлось отменять.

— Ого! — удивленно прокомментировали боксеры, которые уже сменили приставной шаг на ходьбу.

«Ого» будет сейчас. Я продолжал прыгать, видя через отражение в зеркале, как за мной с любопытством наблюдает тренер. И решил рискнуть. Выбросил пятку правой ноги вперед, перенося вес на левую ногу, и начал одно из самых сложных упражнений со скакалкой — «пятка-носок». В зеркале я видел, что за мной наблюдает не только тренер, но и боксеры, те даже остановились, прекращая разминку. Увы, у меня начали забиваться икры, и пришлось отменять планы показать нечто еще более сложное. Я остановился и развернулся, пожимая плечами — мол, сами мы не местные, не из боксерского зала, но кое-что у нас тоже получается.

Боксеры стояли с открытыми ртами — вот так новичок, ну и ботан! Тренер задумчиво гладил подбородок пальцами.

— Чего встали, работаем! Ходьба с хлопками, два круга.

Пацаны, оглядываясь с любопытством, приступили к упражнению, высоко поднимая ноги. Тренер подошел ко мне.

— А ты точно шахматист? Где так лихо работать на скакалке научился?

— Папа гонял, на заднем дворе, — я дружелюбно улыбнулся. — Григорий Семенович! Разрешите в парах постоять?

— Голеностоп разминаем, — на секунду отвлекся тренер, свистнул и вернул на меня взгляд с прищуром. — А в парах ты тоже на заднем дворе стоял, Михаил?

— Не доводилось, — вполне серьезно ответил я.

Глаза тренера превратились в две щелочки. Он ничего не сказал, но дунул в свисток, останавливая разминку.

— Закончили! Бинтуем руки, надеваем перчатки.

Я знал, что никого сходу не пустят ни в какие пары на первой же тренировке, но получить шанс все же решил.

— О-очень хочется проверить себя, тренер.

— И с кем хочешь постоять?

Я не сразу понял, почему он спрашивает, и быстро выдал ответ. И только в следующую секунду догадался, что тренер был в курсе про все дела в лагере.

— С Левой? — снова прищурился он. — Хм, кто ж тебя поставит с разрядником? Уверен?

Я не отвел взгляд. Наоброт, смотрел только твёрже.

— Вы сами сказали, что вопросы надо закрывать в зале, а не за его пределами.

Тренер задумался, кивнул.

— Ладно, Мишка, надевай перчатки. Лева, постоишь с новеньким? — окликнул он боксера.

Лева подошел, снисходительно на меня взглянул. Злости на меня у пацана, конечно, только прибавилось. Утренняя линейка привела его в бешенство. Тренер, подойдя к нему, что-то зашептал на ухо. Наверное, предупреждал, что меня не стоит подвергать «первобытному избиению». Лев выслушал, совершенно серьёзно покивал.

— Так точно, тренер.

Я пошел бинтоваться и надевать перчатки, а прежде надел капу, лежавшую в кармане. Ее я предусмотрительно притащил с собой. Ко мне снова подошел тренер и вручил бинт.

— Пропустишь, и сразу остановлю.

Я взял бинт, размотал. Бинт был самый обыкновенный, без петельки под большой палец, но с прорезанным для этого отверстием.

— Давай покажу? — предложил тренер.

Отказываться я не стал, не скажешь же, что меня папа научил ещё и руки бинтовать. Это не нужно шахматисту.

Тренер сунул мой большой палец в это отверстие и трижды обмотал бинт вокруг запястья. Потом сделал оборот вокруг указательного пальца и следующим витком прижал большой палец вовнутрь. Старая советская школа бокса, у меня аж тепло по душе разлилось. Столько воспоминаний нахлынуло. А ведь сейчас я в начале своего пути… Можно пройти его заново, попытаться избежать прошлых ошибок и поражений…

Дальше бинт пошел на вторую кость. В принципе, этого уже было достаточно для защиты руки — именно двумя косточками наносится правильный удар. Но тренер счёл меня махровым новичком и забинтовал и косточку безымянного пальца. Помог надеть перчатки.

— Не дури только, я за тобой слежу, мне ж потом за ваше хулиганство отвечать, — легким хлопком по спине он отправил меня ко Льву.

Тот успел перебинтоваться, надеть перчатки и теперь с нетерпением переминался с ноги на ногу, скаля зубы с капой. В глазах его горело нетерпение.

Ребята разошлись по парам и терпеливо ждали отмашки.

— Руки пожали! — скомандовал тренер. — Лев и Михаил, вас тоже касается!

Я как ни в чем не бывало протянул сопернику перчатку. Лев нехотя стукнул по ней своей.

— Готов? — я изогнул бровь.

На этот раз Лев не собирался даже разговаривать и вообще был максимально собран. Усвоили прошлый урок. Фух, непросто придется, но парочка сюрпризов у меня для него есть.

— Вольный бой! — тут же прозвучал свисток.

Лев не бросился в драку, а невозмутимо подшагнул ко мне передней ногой и выбросил сдвоенный джеб. У меня мелькнула мысль, что он таки хочет побоксировать… но мысль оборвалась третьим ударом с его задней руки, завершая комбинацию под названием «удар почтальона».

Удар пришелся на блок, но меня слегка отбросило назад, все же разница в весе была, если без шуток, колоссальная. Ладно… что-нибудь обязательно придумаем. Я обратил внимание, что другие ребята за нами наблюдают, боксируя вполсилы и завернув головы в нашу сторону. Ну конечно, каждый присутствующий был в курсе конфликта и ждал его развязки. А потом и вовсе встали, и тренер даже ничего им не сказал. Момент напряженный.

Лев победоносно скалился. Я только выше поднял перчатки. Не успели мы сблизиться, как он атаковал правым крюком на скачке. Снова болтануло, хотя удар и пришелся в блок. Пропускать так быстро и тем самым заканчивать бой я был не намерен. Расслабиться он мне не дал и тут же, сменив стойку, лупанул крюк, но уже левой рукой. Я удара ждал и уклонился. Но Лев (все-таки талантливый сукин сын) разогнул меня обратно апперкотом. Удар я видел, даже защиту поставил, но качнуло меня так, будто резвый конь копытом ударил.

мельком я видел, как обеспокоенно смотрит тренер, готовый в любой момент спарринг остановить. Чтобы этого не произошло, мне самому необходимо было предпринимать атакующие действия. Да и иначе Лев меня просто расстреляет с дистанции. Прошлые ошибки он выучил и не собирался повторять.

Но ведь и я пришел в зал не с пустыми руками. Пора вручить сюрприз пацану.

— Нападай, — Лев проложал скалиться.

Как скажешь. Я подшагнул и выбросил сдвоенный джеб, метя в корпус. Лев легко такое заблокировал. В ответ ударил резким джебом и сместился с линии атаки, приглашая меня снова атаковать. Голова от удара болтанулась, но я снова подшагнул и воткнул сдвоенный сопернику в корпус. Лев блокировал удар, сместился в другую сторону и снова отмахнулся от меня, как от назойливой мухи.

— Последний шанс, дохлик, — процедил он.

Последний так последний. Я вновь повторил свою, казалось бы, бессмысленную комбинацию, которую Лев с легкостью блокировал. И от этой кажущейся легкости Лев непроизвольно опустил руки, посчитав, что после комбинации я снова отступлю. Я сумел убедить его, что на большее не способен. Поэтому смещение он начал, чуть опустив левую руку от подбородка, чтобы снова отогнать меня джебом. Этого момента я как раз и ждал — и вместо того, чтобы отступить в третий раз, я обрушил боковой на скачке на его подбородок. Вложил все силы.

БАМ!

Удар лег плотно, и Лев на секунду (как мне показалось) будто бы станцевал чечетку на нетвердых ногах. Капа вылетела на пол. Парни в зале таращились на нас, окончательно забыв про тренировку и взяв нас в кольцо.

— Ах ты, сука! — Лев, выпучив глаза, забыл не только о предупреждениях тренера, но и вообще о боксе и кинулся меня «убивать».

Пришлось перекрываться, как тогда, во время уличной драки. Но даже за градом ударов я почувствовал, как по груди растекается приятное тепло удовлетворения. Ну а Лев, что Лев — напором он попросту снес меня на пол.

— Стоп!

Тренер вклинился между нами.

— Ты что творишь! — он отвесил Льву звонкую оплеуху. — Я тебе что сказал? А ну марш в раздевалку, пока не успокоишься!

Лев, стиснув зубы, тяжело дышал.

— Чего уставились, работаем! Не в цирк пришли!

Никто не ослушался, и парни продолжили боксировать. Лев, опустив голову, поплелся в раздевалку. Тренер подошел ко мне, протянул руку, помогая встать.

— Получил чего хотел?

Я скрыл улыбку и повёл плечами. Хоть и проиграл, но вполне был доволен боем. Льву пришлось попотеть. И в челюсть ему знатно зарядил. Самое главное, я понял, что могу развивать свое тело дальше в нужном мне боксерском направлении. Понимание техники есть, а физику нарастим.

Вдруг в зал залетела Тамара — на сей раз перепуганная.

— Михаил, вот ты где! Бегом переодевайся, там твои родители приехали!

Я опешил.

— Чего? Какие еще родители?.. Мои⁈

— Что ты там им в письме написал⁈ — голос Тамары как-то тревожно дрогнул.

— Я? В письме?..

Я смотрел то на тренера, то на Тамару, которая специально с жирным намёком держала дверь зала открытой.

А в голове завертелись лихорадочные мысли. Вот блин! Письмо! Это же не я его писал, я же чужое отправил…

Мать наша пионерия! Мой едва наметившийся путь к спортивной славе мог быть преграждён обстоятельствами о которых я пока даже не задумывался.

Родители — грозная сила, а для меня — ещё и неведомая. Сработает ли она в моих интересах? И кто вообще эти люди?..

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Боксер: назад в СССР

Content

Боксер: назад в СССР

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Nota bene