Валерий Пушной

Накаленный воздух

Часть первая

Амнезия

Глава первая

Человек на дороге

Стоял июль. Все шло, как и должно идти. Земля жила обычной жизнью. Где-то прокатывались землетрясения, оживали вулканы, проносились наводнения, а где-то стояла тишь и благодать.

Западные ветры тащили из Атлантики жару, погружали в нее европейские города и страны. В Иерусалиме палило солнце. Рим поглощал свои порции. Раскаленный воздух приближался к Центральной России. Москва, до того купавшаяся в дождях, погружалась в удушающий зной.

В двухстах километрах южнее Москвы летняя ночь лениво обволокла землю влажной прилипчивой духотой. Развесила на деревьях и кустах паутину сна, швырнула на поля, разбросала по дорогам.

Город похрапывал, ворочаясь с боку на бок.

Дальние деревушки скукожились, приутихли в темных уголках ночи. Пригородные деревни вздрагивали от шума автомобилей, выпячивались домиками, выхваченными светом фар.

Автомобиль разорвал в клочья темноту и на полном ходу свернул с автомагистрали. Боковые стекла у машины приспущены. В салоне двое: водитель и пассажир. В легких рубахах с короткими рукавами. Темные, невеселые, мрачноватые лица. Поток воздуха трепал им волосы.

Лопоухий пассажир заскорузлыми пальцами с обкусанными ногтями прижимал жиденький чубчик к низкому морщинистому лбу. Нервозно возился, часто моргал маленькими глазками, сопел, картавил и таращился сквозь лобовое стекло.

Длинноносый водитель был сосредоточен и малоподвижен. Крючковатые руки на руле. Взгляд цеплялся за полотно дороги, несущееся под колеса машине. Стиснутые тонкие губы иногда слегка раскрывались, выпускали глухие звуки, затем снова сжимались.

Свет фар показал поворот, глубокий кювет и высокие черные деревья по сторонам.

Водитель резко ударил по педали тормоза. Пассажира мешком бросило вперед на черную панель. Он хрюкнул, щелкнул редкими зубами и матюгнулся. Машина остановилась: мотор заглох, фары погасли. Двое присмотрелись к темноте.

Водитель распахнул дверцу, выбрался наружу, прислушался, по-звериному принюхался. Был он плотного сложения, с покатой спиной, большой головой с круглым затылком. Через минуту рядом возник пассажир, излишне тощий и долговязый. Открыли багажник. Взгляды впились в скорченное человеческое тело. Лопоухий толкнул его, сглотнул слюну и окончания слов:

– Глянь, Блохин, наш клиент случаем не загнулся?

– Заткнись, Саранчаев! – глухо рыкнул водитель и вяло распорядился: – Вытягивай!

Саранчаев кашлянул в кулак и зажевал губами:

– А может, его того, тюкнуть по темечку на всякий случай?

– Бери, а то я тебя самого по мурлу тюкну! – резко прервал Блохин.

Тело извлекли из багажника, торопливо подтащили к обочине, качнули пару раз и бросили в кювет.

Саранчаев смачно хрюкнул, обтер о штаны руки и с сожалением обронил:

– А все-таки надо было тюкнуть, чтоб концы в воду.

В тот же миг внезапно по нему хлестко прошелся свистящий ветер. Вдруг обрушился ледяной стужей, проникая под легкие одежды. Подкинул в воздух и грохнул о землю. Стынь обожгла Саранчаева, свела ему скулы, вымораживая дыхание.

Блохин едва успел захлопнуть багажник, как его тоже сбило с ног. Сдуло, как пушинку, с дороги. Закрутило, скрючило, кувыркая по кювету. Неожиданная стужа пронизала до костей.

Непроницаемая тьма окутала все. Небо перевернулось, представ великой бездной. Из ее глубин несся странный звук, выворачивал наизнанку, придавливал к обледеневшей земле. Мороз сковал тела.

Большой рот Саранчаева перекосило. Длинный нос Блохина заострился, как сосулька, толстые губы побелели. Мозг перестал осмысливать происходящее.

Но вдруг завывание ветра умерло. Внезапно оглоушили раскаты грома, и яркая огненная молния надвое расколола небосклон. Ударила в землю рядом с машиной. Бездонная тьма отступила, открыла ночное небо, дорогу, овраг, деревья.

В лица людей пахнуло прежней духотой.

Закоченевшие Блохин и Саранчаев с трудом разогнули промерзшие суставы. Зашевелились, жадно глотая духоту и медленно согреваясь. Затем подхватились с земли и кинулись к машине. Молча Блохин повернул ключ зажигания. Не включал фары, ощущая необъяснимый страх. Щурился, уткнувшись в лобовое стекло, сильно жал на газ. Хотел скорее унести ноги с этого жуткого места.

Но жуткое место не отпускало: машина не двигалась, хотя мотор ревел на последнем издыхании. Ветер свистел за опущенными стеклами.

– Что это? – Зубы Саранчаева в испуге выбили дробь.

– Всего только зимняя вьюга, – раздалось у его правого уха. Голос как бы прошелся по ребрам.

Лопоухий вздрогнул. Рывком повернулся вправо. Увидал снаружи рядом с дверцей машины темный мужской силуэт. Удивился, что в темноте хорошо различил неулыбчивое лицо, сковывающий взгляд, костюм и галстук-бабочку. Оторопь парализовала. Не успел подумать, как губы промямлили:

– Этого не может быть.

– Ты полагаешь, тебе известно, что может быть, а чего не может быть? – Голос придавил к сидению. – Думаешь, знаешь, когда и кого надо тюкнуть по темечку?

Саранчаев мгновенно вспотел. Губы нежданного собеседника не шевелились, а его голос неотступно ввинчивался в уши и сжимал до судорог мозг. Саранчаев точно сидел на раскаленной сковороде, и задница жарилась, как свиные шкварки. Отяжелевший язык едва повернулся во рту:

– Ты кто, откуда взялся? Никого же не было.

– Полагаешь, что меня здесь нет? – собеседник за дверцей чуть отодвинулся в темноту.

Лопоухий вылупил глаза, не зная, что ответить.

– Впрочем, так оно и есть, – разнеслось снаружи, и тьма поглотила странного прохожего.

Саранчаев лихорадочно вгляделся в ночь, не понимая, куда тот исчез. Кинул взгляд на Блохина, чувствуя, как тело продолжает плавиться на раскаленной сковороде, прохрипел:

– Гони!

Блохин щелкнул зубами и с новой силой надавил на педаль.

Машину как будто подхватило ветром и понесло по дороге.

Ресторатор Петр Пантарчук в это утро неохотно выбрался из постели. Легкости не было, давило предчувствие опасности, хоть откладывай командировку. Сунул голову под холодный душ, но лучше не стало. Руки не попадали в рукава белой рубахи, ноги запутались в штанинах светло-коричневых брюк. Не сразу нашел черную папку с бумагами.

Жена Екатерина проводила до двери. Тонкая, с красивым носиком и зелеными глазами, в коротком халатике. Подставила губы для поцелуя. На ее фоне крупный Петр с рельефным лицом казался грубоватым и неповоротливым.

Он вышел из подъезда. Утреннее солнце ослепило. Прищурился. И раздраженно поморщился. Душа словно сдавлена тяжелыми валунами и никак не может вырваться на волю. Приостановился, прежде чем сесть во внедорожник. Потом тупо примял заднее сидение, прижался затылком к подголовнику.

Машина нырнула за угол в дорожный поток и понеслась как по течению. Пантарчук прикрыл глаза. Водитель с круглыми глазами прибавил скорость.

Выехали за город. Быстро пронеслись три десятка километров. Свернули на узкую примыкающую дорогу. Длинные прохладные тени от придорожных деревьев скользили по кузову автомобиля и падали с багажника на асфальт.

Крутой поворот повел влево. И тут на середине дороги перед авто возник человек. Водитель рванул руль вправо, тормозные колодки вцепились в диски, резина запищала по асфальту. Машину боком протащило вдоль обочины и выкинуло в кювет. Метров десять швыряло по ухабам, пока ствол дерева не принял на себя удар радиатора. Капот горбом собрался над мотором, зашипел и потек антифриз.

Пантарчука подбросило, ударило головой о потолок. На мгновение он отключился, обмяк. Затем горячечное состояние подхватило, толкнуло к двери, пальцы нащупали ручку. И Петр тяжело вывалился в траву.

Следом из своих дверей на две стороны выкарабкались водитель и охранник с короткой стрижкой и толстыми щеками. Круглые глаза водителя шарили по дороге в поисках человека, но не находили. Того будто корова языком слизнула. Кипя от злости, плюясь и рыча, водитель двинулся к асфальту. Человек распластался лицом вниз в высокой траве, метрах в трех от полотна дороги. У водителя екнуло в груди. Нагнулся:

– Эй, ты живой?

Светлая, с коротким рукавом рубашка, светлые брюки и светлые туфли пятнились сочной зеленью травы. Крови не было. Раздалось бормотание.

Водитель толкнул его:

– Пьяный, что ли? С утра пораньше надрался! Вот гад! Чуть на тот свет не отправил всех. Натворил дел. На кругленькие бабки повеселился сегодня. За машину платить придется, чучело. Подымайся!

Человек попытался привстать, не получилось. Водитель сплюнул:

– Вот пьянь, надрался как свинья. Откуда тебя принесло, идиота?

Отметил про себя: одежда на незнакомце недешевая, сам чисто выбрит, и руки не работяги. На вид лет тридцать с небольшим, худощав, хорошо сложен. Помог ему подняться, направил к дороге.

Пантарчук в это время с охранником выбрался из кювета. На лице ссадина. На брюках колючки от лопухов. На обочине широко расставил ноги, наблюдая за незнакомцем.

– Вот, Петр Петрович, едва стоит, субчик, – брезгливо пояснил водитель, – наклюкался по рани, или с глубокого опохмела! Козел. Хоть и приличный с виду, но пьянь, видать, еще та, – помялся, покряхтел и неуверенно заметил. – А водкой вроде не разит, может, нанюхался какой-нибудь дряни или наширялся. – Проверил локтевой сгиб, повел рыжеватой головой. – Чисто.

У незнакомца были тонкие черты лица, прямой нос, серые глаза. Прическа с пробором на левой стороне. Он тыркался по сторонам, не понимая, что происходит.

Петр спросил у него имя. Человек оторопело забегал глазами, затоптался на месте.

– Чего топчешься, как конь в стойле? – Водитель дернул человека за рукав. – Заклинило, что ли? Соображай быстрее, хорек придорожный! Нечего идиота корчить.

Брови незнакомца сошлись у переносицы, взгляд напряженно остановился на одной точке, зубы скрипнули. Он растерялся:

– Не знаю. Не помню.

Водитель дернулся от возмущения:

– Не ломай Ваньку, фрукт, а то врежу по шее, чтоб вспомнил!

Незнакомец потер пальцами сморщенный лоб, пожал плечами и нерешительно сделал следующий выдох:

– Магдалина.

Обескуражил всех. Недоумение пробежало по лицам.

Водитель отступил, охранник насмешливо крякнул за спиной Пантарчука. Петр насупился, разговор с незнакомцем не получался. Похоже, крутит динамо парень, чтобы не отвечать за аварию.

Тот между тем сдавил руками затылок и замычал, как от головной боли. Пантарчук отвернулся, достал телефон и позвонил в свой офис. Потом – в ГИБДД. Незнакомец больше не интересовал его. Солнце пригревало, тени от деревьев укорачивались и медленно начинали сползать с асфальта, краями цепляясь за мелкие трещины. Петр хмуро прохаживался по кромке асфальта. Мысль о командировке пришлось оставить, хотя из офиса уже ехала другая машина.

Скоро подкатили гаишники. Водитель Пантарчука, жестикулируя руками, рассказал о происшествии. Осмотрели дорогу и автомобиль, подошли к виновнику аварии. Тот сиротливо маячил на обочине, неуклюже топтался, под подошвами обуви тихо шуршал свеженасыпанный щебень. Водитель ткнул пальцем:

– Вот потолкуйте с этим мозгокрутом. Сперва чуть под колеса не сунулся, а теперь кино крутит, туман наводит: ничего не помнит, ничего не знает. Гад. Ну хотя бы башкой саданулся, а то ведь гладенький, как баранка.

Старший по званию, с выпирающим брюшком, попросил у него паспорт. Человек безропотно закивал и вывернул карманы. Посмотрел виновато, бесхитростно нелепо улыбнулся:

– Нету. Почему-то нету. Не знаю.

– Во! А я что говорил? – воскликнул водитель. – Незнайка. Дурака включает, козел.

Полчаса полицейские бились, пытаясь выяснить, кто он, откуда и как зовут, но ни на один вопрос так и не получили ответа. Лишь дважды он бессвязно повторил имя Магдалина. В конце концов старший по званию повернулся к водителю:

– Здесь сам черт не разберет. Надо показать его врачам, может, память отшибло. Хотя по внешнему виду не скажешь, что его сбила машина. Но я не доктор, чтобы определять. Moiy вызвать «Скорую», или сами подбросьте его до больницы. Ну, что скажешь?

Водитель сплюнул, ругнулся и вопросительно глянул на Петра. Спросил. Пантарчук стоял у машины, подъехавшей с фирмы, согласно кивнул.

– Доставим, черт с ним. Пиши бумаги, командир, – сказал водитель полицейскому. – Он теперь на вес золота, пока за ремонт не заплатит.

Трава и листья деревьев сверкали под ярким солнцем, тени сжались, прячась под кронами.

В приемном покое – белые стены, письменный стол, три стула, клеенчатая промятая кушетка, серые шторы. На столешнице раскрытый журнал и шариковая авторучка.

Петру пришлось некоторое время рассматривать медицинский плакат на стене и терпеливо ждать врача. Незнакомец в это время сосредоточенно сидел на стуле, плотно прижимал к коленям сжатые кулаки. У двери переминался охранник Пантарчука.

Врач, долговязый, с длинными руками и залысиной, появился вместе с медсестрой. Быстро осмотрел пациента, задал несколько вопросов. Распорядился оформить поступившего больного и удалился. Медсестра, маленькая, кругленькая, с коричневыми глазами, в белоснежном халате, подтянула под себя стул и тягучим голосом попросила Петра уточнить, под каким именем записать пациента.

Пантарчук развел руками, ему было все равно. На ум пришло слово, какое на дороге произнес незнакомец, и Петр повторил:

– Магдалина.

Медсестра, упираясь локтями в столешницу, схватила пухлыми пальцами авторучку. Но удивленно раскрыла рот, захлопала наклеенными ресницами:

– Магдалина?

Пантарчук снова развел руками, что есть, то есть. Медсестра вздохнула, шевельнула полными губами и записала в графе фамилия: Магдалина. Повторила вслух, хмыкнула, затем подняла глаза на Петра:

– А скажите вашу фамилию. И номер телефона. Вдруг позвонить понадобится.

Петр недовольно нахмурился и назвался.

А когда направился из больницы в свой офис, то думал уже о других проблемах. Незнакомец провалился в сознании в темный угол.

Вечером того же дня Петр рассказывал о происшествии жене Екатерине. Беспорядочно двигался по гостиной, возмущался, что нарушились его планы. Целый день – коту под хвост, плюс серьезный ремонт машины.

Екатерина в красном топе и темной юбке сидела за пианино. Подушечками пальцев слегка касалась клавишей, вызывая тихую мелодию.

Петр не верил в потерю памяти незнакомцем, больше склонялся к тому, что тот обыкновенный пройдоха. Определенно сбежит из больницы, ищи потом ветра в поле. Да и черт с ним, только жалко убитого времени. Впрочем, если глубже копнуть, то, возможно, этот Магдалина скрывает свое настоящее имя по каким-то более веским причинам. Но это уже не его дело копаться в чужом грязном белье.

Екатерина отодвинулась от инструмента и напомнила мужу о его приятеле Косте Грушинине. Тот работает оперативником, нюх собачий, имеет хороший опыт в раскрутке головоломок.

Петр кивнул и потянулся за сотовым.

Грушинин выслушал, замурчал на другом конце, коротко проанализировал:

– Если все было так, как ты рассказываешь: наезда нет, человек от машины не пострадал, стало быть, криминала не видно. А раз нет криминала, значит, и вопросов у полиции нет.

На что Пантарчук проворчал:

– Криминалист чертов. Я не о криминале, я просто хочу услышать твое мнение на этот счет.

– А какое тут может быть мнение? – отозвался Грушинин. – Никаких фактов нет, что твой знакомый скрывает фамилию по преступным мотивам. Подозревать человека в этом безосновательно и глупо. Здесь явный медицинский случай. Подожди заключения врачей. Если у парня действительно заклинило память, то даже медики могут оказаться бессильными. Установить причину не так просто. А попасть на дорогу или в лес можно тысячью способов, без меня понимаешь. Я однажды занимался случаем, когда у пострадавшего тоже отшибло память, но там человека отметелили до отбивной, едва выжил бедолага. Если с парнем нечто подобное, тогда займется полиция.

– Да ну тебя, – пыхнул Петр. – Я тебе шито, а ты мне брито. Мозги только на криминал заточены. Говорю же, пораскинь ими в других направлениях. – И отключил телефон, пояснив Екатерине: – Ничего интересного в этом Магдалине. Не в то время не на той дороге оказался. Только мне проблем навесил. Черт с ним. Выброси из головы. Пойдем лучше ужинать.

На следующее утро Пантарчук на другой машине ехал на работу, забыв о происшествии. Мозг целиком погрузился в планы на день. Вопросов было много и не сразу удавалось разложить их по полочкам. На полпути дорогу подрезало шальное такси. Водитель Петра резко затормозил и выплеснул на голову таксистки ушат брани:

– Идиотка! С башкой не дружишь? Куда прешь, придурковатая? Подвесить бы за одно место того, кто выдал тебе права!

А Пантарчук не обратил внимания на дорогу.

Глава вторая

Архидемон Прондопул

За рулем такси была молодая девушка.

Пассажир, расплывшись блином, размяк на переднем сиденье рядом с водителем. Вяло смотрел сквозь лобовое стекло. Не торопил, наоборот, изредка бурчал, чтобы не гнала, потому что на тот свет он билета не покупал.

Но девушка сломя голову продолжала нестись прямо к черту в пекло. Такси вылетело на середину моста. И тут резко сами собой сработали тормоза. Из-под шин выбился дым. Водителя прижало к рулю, пассажира бросило на переднюю панель. Мотор крякнул и заглох. Машина стала. Девушка кинула руку к замку зажигания, нетерпеливо зашевелила ключом, но машина не ожила.

– Что за чертовщина, ни с того ни с сего. Странно, – буркнула таксистка.

Пассажир ошалело разлепил губы:

– Странно, что с тобой раньше ничего странного не стряслось! – прожевал испуганно. – На таких скоростях запросто без башки остаться.

Девушка снова дернула ключ зажигания, стартер издал надрывное кряхтение, мотор не завелся. Пассажир досадливо скривил физиономию, насупился, заелозил на месте, суетно глянул на часы:

– Черт меня дернул сесть в твою тачку! – распахнул дверцу и выскользнул из салона, замахал руками проходящему транспорту.

– Эй, ты куда?! А кто платить будет? – высунулась из машины девушка. – По счетчику! – И разочарованно вздохнула, потому что пассажир проворно юркнул в другой автомобиль.

– Не вешай нос, Сафо, – вдруг раздалось у нее за спиной. – Я заплачу за все!

Девушка быстро обернулась и оторопела: на заднем сиденье невесть откуда появился новый пассажир. Черные волосы, дорогой сине-черный костюм, синяя рубашка, кроваво-вишневый галстук-бабочка и уголок носового платка из нагрудного кармана. Таксистка проглотила язык. Что за чертовщина, как этот тип мог здесь очутиться?

– Очень просто, – отозвался тот, точно услыхал ее мысли. Его размытый взгляд давил и проникал ей под самые ребра. – Ведь такси свободно, не правда ли, Сафо?

Девушка машинально кивнула и ощутила беспокойство. Никак не могла оторвать глаз от странного, притягивающего взгляда. Между лопатками по позвоночнику струйкой потек липкий холодящий пот. А из горла вырвалось:

– Ищите, дядя, другое такси! Эту тачку мотор не тянет. И я не Сафо, меня зовут Софья.

– Я знаю, Сафо, – пассажир даже не пошевелился.

По телу девушки пробежала волна тревожного удивления:

– Вы меня знаете? Откуда?

– Это было не так давно, – проговорил он, как бы предлагая вспомнить, – двадцать пять веков тому. На острове Лесбос из моих рук, Сафо, ты принимала дар от Властелина. А в пятнадцатый год Тиверия кесаря я дал тебе силы, чтобы ты помогла тетрарху Ироду исполнить суд над Крестителем. Тогда тебя звали Иродиадой.

– Вы чего несете? – вскричала девушка, чувствуя усиливающееся смятение. – У вас все дома, дядя?

– Дома? Ах, дома. Нет. Все работают. Дома сидеть некогда. Работы невпроворот. Везде надо успеть, – выражение на лице пассажира оставалось неизменно спокойным. – А сейчас здесь у меня новое неотложное дело.

– У вас случайно нет жара? – с натугой выдавила она, холодея скулами. Раскрыла рот, собираясь вытурить незваного клиента, но губы окаменели.

– Не горячись, – сурово осадил пассажир в ответ на ее мысли.

Девушка испугалась. Схватилась за лицо. Нащупала губы. И медленно с трудом шевельнула ими:

– Кто вы? – спросила шепотом.

– Архидем.

Ей насилу удалось оторвать взгляд от его глаз:

– Это имя или фамилия?

– Это – больше! – ответил тот. – Это высокий пост, данный мне Властелином Игалусом.

Софья вцепилась в руль, страх не отпускал. Вдруг уловила звук заработавшего мотора, удивилась. И в этот миг через плечо ей на колени упала пачка с деньгами в крупных купюрах.

– Оплата вперед, за всю поездку, – объявил архидем.

Денег было много, на эти деньги можно было укатить к черту на кулички. У девушки на лбу выступила испарина. Что же это за поездка за такие деньги, черт подери? Спросить не успела, ответ архидема опередил ее вопрос, ошеломив Софью. Глуховатый голос изрек:

– За поездку в преисподнюю, Сафо.

Она икнула и подавилась слюной, по спине до самого копчика пробежала ледяная дрожь. Зеркало заднего вида выхватило холодное лицо архидема. Через силу девушка выдавила:

– Я в преисподнюю не собираюсь, мне нравится жить на полную катушку.

– Этого никому не миновать, Сафо. Ты не знаешь заранее, чего захочешь через минуту. – Слова архидема потащили за собой мысли девушки.

Она почувствовала на плече руку архидема. Скосила глаза. Руки не было. Растерялась, потому что определенно ощущала на правом плече тяжесть. Движением плеча попыталась сбросить ее, но не получилось. Сделалось жутко. Не могла сообразить, в какую историю вляпалась и кто он, этот архидем.

Его голос будто обдал сыростью подземелья:

– Первый архидемон Прондопул, Сафо, посланец Властелина Игалуса.

Софья затравленно обернулась. Никакого Властелина Игалуса она не знала и знать не хотела. Но ощутила, как с плеча убралась тяжесть, и увидала руки Прондопула у него на коленях. Пальцы пошевелились. Девушка уловила их прикосновение к своей щеке. Не поверила. Она точно знала, что руки Прондопула продолжали лежать на коленях. А щека чувствовала касание пальцев. Жар пробежал по лицу и превратился в лед. Софья сжалась, ей вдруг мучительно захотелось увидеть подружку Анастасию.

Прондопул показал в боковое стекло:

– Анаста близко.

Софья вскинула брови, оцепенела. Анастасия шла по мосту наперерез потоку машин. Размахивала рукой, смеялась, не обращала внимания на звуки сигналов, шипение шин, злые лица водителей. Приблизилась к автомобилю Софьи, распахнула дверцу и плюхнулась рядом. Смешливо дернула плечом. У Софьи от изумления вспотели ладони, мозг запылал огнем:

– Чертовщина какая-то, – выдохнула, покрываясь испариной. – Невероятно. – Глянула на Прондопула. – Этот номер у вас не пройдет! Вы элементарно срисовали Настю на мосту. Но откуда вы ее знаете?

– Было бы странно, Сафо, если бы я не знал ее! – сухо отозвался Прондопул.

Софья ревниво заегозила, слова архидема показались ей обыкновенным притворством, и она вопросительно зыркнула на Анастасию:

– Ты и с ним спишь? Только не говори, что не знаешь его!

Голос Прондопула придавил Софью к сидению:

– Не глупи, Сафо!

– Я вам не Сафо! – воскликнула та.

– Ты многое забыла, – тоном учителя проговорил архидем. – Твоя память не идеальна. Но прошлое не отпустило, оно в тебе. Напомню. Остров Лесбос, город Эрос. Ты приняла дар Властелина Игалуса и стала совершенством в искусстве порока. А теперь, я наблюдаю, ты мечешься между Властелином и Творцом. Глупо, Сафо, думать, что Творец непорочен. Ибо порочны все, кого создал он по образу и подобию своему. Вспомни, ведь Йешуа зачат нетрадиционным способом. Это ли не порок? – Прондопул чуть изменился в лице, и девушке показалось, что он усмехнулся. – Как видишь, нет ничего прекраснее порока, Сафо. Взгляни вглубь столетий, там твое будущее. Прошлое никогда не отпускает, оно всегда в будущем, а будущее всегда в прошлом, – голос Прондопула бил в ушные перепонки, застревал в полушариях мозга, подчинял сознание. Анастасия рядом замерла в оцепенении. Прондопул посмотрел на ее затылок. – Ей также есть что вспомнить. В прошлом будущие познания, а в настоящем прошлые ошибки.

Голова Софьи закружилась, все обволокло туманом.

А когда туман разошелся, она уже ступала босыми ногами по прибрежным, отшлифованным водой камням острова Лесбос. Теплая волна ластилась. Отражение в воде жило.

Она протянула к нему руку: здравствуй, Софья. Но стоп. Почему Софья? Какое-то варварское имя. Не положишь на стих. Ведь она не знает никакой Софьи. Сафо, она – Сафо.

Сафо была голой. Она отвергала одежды в своем «Доме муз». Это была свобода. Ничто не должно стеснять движений и мешать любоваться женской красотой. Нет ничего выше женской красоты. К сожалению, красота недолговечна, потому надо поедать ее беспрерывно, пока она есть.

Солнце жарило. Сафо любила солнечный жар. Солнечные рифмы будоражили мозг, бросали к ее ногам весь мир. Ее стихи заучивали и разносили по свету. Великолепная Сафо, изумительная Сафо, превосходная Сафо, неповторимая Сафо, неподражаемая Сафо. Слава кружила над нею. Со всего света в ее «Дом муз» стремились юные гетеры. Она была богиней для них. Для тех, чьи голоса сейчас сыпались за спиной.

Один голос выделялся особенно, это был голос Анасты. Выпорхнув из-под оливкового дерева, оставив воркотню обнаженных гетер, та подбежала вплотную. Притиснулась грудью к плечу Сафо:

– Люди судачат, боги Греции против любви между женщинами.

Сафо сморщила лицо:

– Покажи мне того, кто сам разговаривал с богами.

Анаста поежилась:

– Оракулы. Боги избрали их.

– Это боги сказали тебе?

– Н-нет, – сбивчиво отозвалась Анаста и чуть отстранилась от Сафо.

– Оракулы врут. Никто их не избирал. Они сами назначили себя посредниками между людьми и богами. Они самозванцы.

– Но люди верят им.

– Это им наказание от богов, потому что надо верить богам, а не оракулам.

– Я не понимаю.

– Тебе и не нужно понимать. У тебя от богов другой дар.

Щеки Анасты полыхнули от удовольствия, она схватила руку Сафо, но спросила осторожно:

– А ты точно знаешь, Сафо, что это от богов?

– Ты такая наивная. Ну, конечно, Анаста. Кто ж еще может заботиться о нас с тобой?

Анаста откинула волосы, приподнимая вздохом небольшую грудь, и вдруг застыла от неожиданности.

Перед ними возникла черноволосая, с пронизывающим размытым взглядом фигура архидема Прондопула в легкой накидке. Крепкая мускулистая грудь и ноги густо усыпаны черными волосами. Еще секунду назад на этом месте никого не было.

Сафо вздрогнула, отступила и замерла.

Прондопул спокойно, но уверенно проговорил:

– Ты заблуждаешься, Сафо. Тебя защищает Игалус, а боги мстят за дар, принятый от Властелина. Как мелкие пакостники, они убили твоего мужа и дочь. Ты избранница Игалуса. Но можешь отказаться от дара, тогда станешь обыкновенной.

– Ни за что, – растерянно пробормотала Сафо, ее сковала неспособность противиться этому голосу и взгляду.

– Я тоже не хочу! – подхватила Анаста, зубы ее застучали.

– Искусство порока превосходно. Наслаждайтесь. – И архидем пропал, как будто его не было.

Тут же обеих охватила страсть, вымыла из мозгов иные мысли. Губы потянулись к губам. Тень оливкового дерева накрыла.

Гетеры последовали примеру, разбросавшись парами на подстилках.

Но длилось все недолго. Глубокое небо над Лесбосом вдруг надвое разорвала кровавая молния. Разряд ударил в дерево, под которым сплелись Сафо и Анаста. Дерево вспыхнуло ярким пламенем.

Гетеры, перепуганные, с криками расползлись в разные стороны.

Сафо подхватилась и потянула за собой Анасту, однако та была неподвижной. Сафо пригляделась к ее безмятежному красивому лицу: висок, опаленный огнем, пробит и кровоточит. Сафо вскрикнула и заскулила, вскидывая руки:

– Они опять убивают тех, кого я люблю!

Гетеры насильно оттащили ее от тела Анасты.

Сафо не сразу пришла в себя. Опомнившись, вошла в воду, присела. Вода накрыла с головой. Сафо почувствовала страх, ей стало не по себе. Все закачалось и перевернулось вверх ногами. В ушах прозвучал знакомый голос Прондопула:

– Они мстительны, Сафо, забудь о них.

– Как же я могу забыть? – проплыла мысль. – Они дали мне жизнь.

– У тебя будет много жизней, Сафо, и в одной из них тебе придется сделать окончательный выбор.

– Пусть это наступит нескоро, – подумала она.

– У каждого свое представление о времени, – удаляясь, прошелестел голос Прондопула и постепенно потух, как будто потонул в воде.

А еще через миг она распахнула веки и обнаружила, что сидит в салоне автомобиля, крепко двумя руками держится за руль. Рядом расслабилась Анаста, как будто дремала. Сафо дернулась: ведь Анаста погибла. Стоп. Это же Анастасия. Но как похожа на Анасту. И она теперь не Сафо. Дурацкое имя. Древность какая-то. Она – Софья. Она выбралась из глубины веков, будто стряхнула с ног прах. Анастасия тоже завозилась, захлопала ресницами.

Софья вскинулась, сосредоточенно напрягла мозг. В зеркале заднего вида – архидем Прондопул. Опять он, подумала она, и тогда, и сейчас. Лучше б его не было вовсе.

Но за спиной раздался вкрадчивый голос:

– Разве можно было отказаться от славы и великолепия? Было бы глупо, очень глупо. Ты не отказалась, Сафо, и была права совершенно. С тех пор прошло много лет, однако прежние мысли источили тебя, как червь яблоко. Ты хочешь остаться изъеденным яблоком или быть фейерверком во время праздника?

Его слова возбуждали Софью, от них кружилась голова, между тем она сопротивлялась, выталкивая из себя:

– Не может быть вся жизнь праздником!

– Может.

– Это надоест.

– Не слушай тех, кто не испытал подобного.

– Подобного никто не испытал.

– Неправда. Ты не знаешь этого.

– Мне страшно.

– Это хорошо. Повернись к Игалусу и я помогу тебе, – голос Прондопула обволакивал девушку.

А в горло ей как будто вцепились когти ворона, и клюв рвал глаза из глазниц. Не было сил терпеть, она закричала:

– Боже, я не хочу его слушать! – Сжала веки и втянула воздух, а когда вновь открыла глаза – Прондопул сидел на прежнем месте.

– Ты не нужна Богу, – сказал он. – Попроси Игалуса.

Боль внезапно убралась. Софья отдышалась. Внутри появилась червоточина: желание удостовериться. Вцепилась в руль, стрельнула глазами через лобовое стекло, выпалила:

– Тогда полетели!

Фраза еще висела в воздухе, а автомобиль уже оторвало от дороги и подняло над мостом. Внизу на мосту – потоки машин, вправо и влево река. По берегам плотные постройки, вписанные в рельеф, асфальт дорог, редкие деревья, автомобили и пешеходы. Софья вытаращила глаза, невероятно, истерично захлопала в ладоши, возбуждаясь. Анастасия взбудоражено запищала.

Автомашины на мосту стали останавливаться, из них высовывались и выпрыгивали люди, глазели вверх, показывали пальцами.

Софья крутанула руль, и автомобиль развернуло в воздухе на девяносто градусов. Ударила ногой по педали газа, автомобиль сорвался с места и, пролетев над мостом, устремился вниз. Софья испугалась, надавила на тормоз, но машина врезалась в воду и стала тонуть.

– Почему? – с диким ужасом закричала девушка. – Я не просила падать в воду! – Через все щели салон наполнялся водой. – Я не хочу утонуть! – Она кулаками била в дверцу, крутилась на сиденье, намеревалась рукой вцепиться в пиджак Прондопула. Но пальцы не могли ухватить ткань пиджака, натыкались на твердь, скользили, как по металлу.

Жутко завизжала Анастасия.

И только голос Прондопула был мертвенно-спокойным, заглушившим вопли:

– Ты перед выбором, Сафо.

Вода в салоне не была теплой, как на острове Лесбос. Чувство близкого конца судорожно сжимало сердце. Мозг Софьи расплавился от метаний, и она, захлебываясь, отчаянно взмолилась:

– Боже, спаси, помоги!

Сзади, как будто плетью, хлестнул холодный голос:

– Это жалкий выбор!

Софья с ужасом оглянулась, но Прондопула уже не было, а во рту – вода, и глаза Анастасии вылезали из орбит.

В это время у перил моста скучились любопытные, беспомощно вопили бесполезные слова. На их глазах автомобиль ушел под воду, выбрасывая наружу пузыри воздуха.

Архидем стоял поодаль и тоже смотрел вниз. Из остановившейся за спиной Прондопула машины выметнулся водитель, вцепился в перила, вопросительно раскрывая рот и выпучивая глаза. Прондопул равнодушно пожал плечами:

– Нельзя изменять прошлому. Изменяя прошлому, губишь будущее. Но это ее выбор, а я умываю руки, – и двинулся вдоль перил.

Человек ничего не понял.

Прондопул шел быстро и уверенно, пока вдруг за спиной не раздались радостные голоса толпы. Покосился вниз, над водой показалась голова Софьи, девушка плыла к берегу. Прондопул приостановился:

– Все-таки Он помог ей, – и безразлично шагнул дальше. Девушка, обессиленная, выползла на берег. Подбежали люди, перевернули на спину. Она вонзилась остановившимся взглядом в небо, не замечая лиц, потерянно выронила:

– Там Анастасия, – и вдруг четко увидала прямо над собой безучастное лицо Прондопула, ее глаза округлились, она взметнулась и ошалело закричала. – Это он, это он убил ее! – Потянулась дрожащей рукой к архидему.

Люди переглянулись, никого не обнаружив на том месте, куда устремлялась рука девушки.

А Софья ела взглядом Прондопула, видя, как тот безразлично отвернулся и начал быстро удаляться. Заголосила:

– Остановитесь, Прондопул! – лихорадочно вскочила на ноги. – Верните ее! – кинулась следом и уже почти дотянулась рукой, но Прондопул вдруг пропал.

Софья еще бежала некоторое время, путая мысли и слова. А люди таращились ей вслед и не понимали, к кому она обращалась. Кто-то осторожно обронил:

– Это горячка. Пройдет, – но другой дополнил: – Она сошла с ума.

Через четыре часа в темном углу какого-то грязного подвала на тело Софьи случайно наткнулся сантехник: оно было мертвым. На нем не нашли следов насилия, и никто не мог сообразить, каким образом тело очутилось в подвале, ведь на дверях снаружи болтался огромный амбарный замок.

Прондопул стоял и смотрел, как из подвала вынесли тело наружу и положили на корявый бетон крыльца:

– Прошлое не прощает измен, – произнесли его губы. – Оно никуда не уходит и никого не отпускает. Я видел многое из того, что хотел бы забыть, но не могу этого сделать, потому что прошлое всегда в настоящем. Память времени безгранична, она впитывает все и, как воды Иорданские, несет сквозь круговорот тысячелетий.

Глава третья

На берегу Иордана

Иудейская земля, как плодородная пашня, взращивала пророков и лжепророков, царей и нищих, святых и блудливых, грабителей и сеятелей.

Среди людей ползли пересуды о появлении в Иерее отшельника Иоханана со странными проповедями. Растекались по закоулкам городов и селений.

Любопытство тянуло иудеев поглазеть на необычные крещения с омовением в водах Иордана, из-за коих Иоханану прилепили прозвище – Креститель.

Языки торговцев, ремесленников, мытарей, раввинов донесли молву до Ерушалаима. Иудеи слизывали ее друг у друга, мусолили между собой, растаскивали по домам и забивали щели храма, заставляя священников ломать головы над этой морокой. В глазах фарисеев, саддукеев и ессеев плавали одни и те же вопросы.

Вскоре слухи начали действовать на нервы, раздражать и беспокоить. И наконец вынудили первосвященников собрать Совет. На Совете стоял возмущенный топот ног, крики, брызганье слюной, пока не решили направить к Иоханану Крестителю священников и левитов из фарисеев, чтобы воочию увидеть его дела.

Под палящим солнцем трескалась земля. Колеса повозок, громыхая, нудили скрипом. Копыта лошадей выбивали из дорог пыль, она прилипала к потным лицам и одеждам, противно лезла в нос, мешала дышать. Фарисеев в повозках растрясло, расплавило на жаре, вымотало. Мирская одежда священников, которую вне служения в храме носить позволялось, взмокла на спинах и груди.

По пути часто останавливались в селениях на отдых, прятались в тень. Набивали брюхо едой и валились с ног. Между тем в конце концов добрались до Вифавары. Здесь расположились на ночлег.

А поутру священники, облеченные доверием первосвященников Ерушалаима, нарядились в торжественные одеяния из чистого белого полотна. Нижнее платье, менохозен, из виссона. Собрано у пояса на шнурок. Поверх него хитон. На воротах спереди и сзади глубокие разрезы, на плечах – шнуровка. Одежда плотно облегала тела, доходила до ступней. Без поясов для нижнего наряда, ибо пояса надевались в храм на служение.

Снова взгромоздились на повозки и двинулись к Иордану. Вблизи реки, путаясь в длинных полах, сползли с повозок в траву. Спокойная волна отражала лучи солнца. Покатый берег травяным ковром опускался к переправе. В стороне от переправы увидали скопление людей. Остановились на вытоптанном возвышении, всматриваясь в толпу. Спросили у проходившего мимо человека, есть ли там Иоханан. И получили утвердительный ответ.

Иоханан был долговязым хиляком в одежде из верблюжьего волоса с кожаным поясом на чреслах. Что-то говорил. Гурьба вокруг таращилась на него с любопытством.

Дурной народ, дикий, думали священнослужители, всякому доходяге-проходимцу, у коего подвешен язык, в рот заглядывает. Ждали. И когда Иоханан начал купание людей, оживились насмешками.

Фарисеи тыкали пальцами и надрывали животы. Смеялись над новоявленным мошенником. Омовение выдумал, дурит народ, проходимец. Придумка новая, в хитрости не откажешь прощелыге. Приспособился собирать вокруг себя людей для смуты.

Дождались, когда Креститель остановил купания и с учениками присел отдохнуть. А толпа отхлынула от него и устроилась вокруг на траве.

Тогда священнослужители, подметая полами одежд землю, спустились по косогору. Люди притихли настороженно. Креститель вскинул голову. Священники нахохлились, глядя сверху вниз. Вперед качнулся глава делегации, брюхан с суровыми недоверчивыми глазками:

– Эй, послушай, стало быть, ты и есть – Иоханан Креститель? – С брезгливой гримасой брюхан громко икнул и сморщил лоб. – Что это за одурь ты творишь, безумец? В воду людей загоняешь, головой макаешь, руками крест машешь. Языком мелешь. Людскую молву множишь. Смуту сеешь? К чему народ призываешь? К мятежу? Шайку разбойничью сколачиваешь или новую секту затеял? Какому богу поклоны бьешь? Что за купания выдумал, бродяга? Все это дьявольщина, признайся людям, что речи твои – паскудное вранье. – Брюхан помолчал, ожидая ответ Иоханана, не дождался, снова недовольно пыхнул. – В пророки метишь, баламут? Много таких лжепророков по дорогам шляется, пока не находят их в какой-нибудь канаве с перерезанными глотками. Разбойничьи ножи не отличают лжепророков от баламутов. Ты, подзаборник, отступник, поберегись, твоя тощая шея не очень крепка, чтобы долго носить пустую башку. Впрочем, она ничего не стоит, ты и так слишком долго таскаешь ее на плечах. – Брюхан снова умолк, подхватив руками живот, и заиграл желваками.

– Тебе бы тоже стоило послушать, священник, о душе своей попечься, – нахмурившись, негромко усмехнулся Иоханан. – А то все о пузе заботишься, вон как разбухло, того гляди лопнет. Но не в пузе истина.

– Разбойник! – вспылил священник. – Безумец! Уж не в твоей ли болтовне истина? Язык тебе вырвать – мало! Собрал возле себя сброд, таких же бунтовщиков, как сам. Пускай поберегут головы! Твой язык их не защитит! – Суровые глазки священника побежали по людям, заставляя тех сжиматься и прятать лица. – Забыли Закон, разбойники! – прикрикнул он. – А тебе, Иоханан, лучше убраться из земель иудейских, пока жив! Знаешь, чем кончаются смуты и что бывает с бунтарями? Конечно, знаешь. Не копай там, где уже вырос крепкий колос!

В ответ Креститель оперся на посох и поднялся на ноги. Голос задрожал, набирая силу, жилы на шее вздулись:

– Крепкий колос, говоришь? Присмотрись, так ли он крепок, как кажется. Они все, – Креститель показал на притихших иудеев, – ходили в храм, слушали тебя и били поклоны, но почему это не сделало их такими же пузанами, как тебя? Почему у них не каждый день бывает ломоть лепешки? А ты отожрался и думаешь, правда – в утробе твоей! Лижешь зад тетрарху и римлянам! А за что? Римляне не сделали богаче твой народ. Зачем они здесь? Разве народ иудейский звал их? Пускай убираются в свой Рим! А тетрарх? Царство на бабу променял. Паскудник. Настоящий царь нужен иудеям, защитник, а не римский лизоблюд! Вы забыли, что говорил пророк Исаия. Я пришел, чтобы напомнить. Он предупреждал, что я приду.

Такая самонадеянность Крестителя вывернула священника наизнанку. Он не ожидал подобного отпора, привык к почитанию и почестям. Отступил, злобно раскраснелся, задохнулся от ярости. Было очевидно, что его речь прозвучала напрасно, не произвела впечатления и не воздействовала на Иоханана.

Тут же вся делегация взорвалась криком. Священники и левиты, перебивая друг друга, орали в лицо Крестителю, что много возомнил о себе, стервец. В чужие одежды рядиться начал. Чего придумал, будто о нем говорил пророк Исаия. Только сумасшедшему такое могло взбрести в голову. Очередной мошенник, ушлый плут, жулик. Дождется, что слетит его голова с плеч. Недолго ждать баламутному смутьяну!

Священнослужители ощутили себя в дурацком положении. Им уже казалось, что втуне проколесили путь от Ерушалаима. Окинули проходимца презрительными взглядами и отошли в сторонку, посовещаться.

Быстро убедили себя, что уличили невежду и болтуна, назвали проповеди его вредными и опасными для иудеев. Ничего нового, очередной подстрекатель к бунту, могли бы и не ехать сюда, достаточно было направить царских стражей.

Вернулись к Иоханану с требованием, чтобы больше не мутил и не дурачил людей, прекратил свою болтовню подобру-поздорову, пока не заключили его в узы.

И с надменным видом пошли прочь, шурша подошвами сандалий и полами одежд.

Люди, наблюдавшие все это, жались друг к другу и растерянно глядели то на священнослужителей, то на Иоханана Крестителя. И только одна фигура Прондопула в середине толпы, укрытая иудейской одеждой, была неподвижной. Из-под густых черных волос с синеватым отливом торжествующе холодел тяжелый взгляд.

Иоханан хмуро посмотрел в спины священникам и произнес громко, чтобы слышали в толпе:

– Все когда-нибудь кончается. Фарисеям следует помнить, их конец тоже неминуем.

Еще одну ночь священники провели в том же местечке, ворочаясь и храпя. А спозаранку, когда солнце едва вылупилось из-за горизонта и не было жары, устремились назад в Ерушалаим. Они выспались и пребывали в хорошем расположении духа. Зубоскалили над Крестителем. Потешались над его крещениями и бесились одновременно, ибо зловредные проповеди безумца отрывали людей от храма иудейского. Фарисеи надумали просить первосвященников Ерушалаима изгнать взашей Иоханана из иудейских царств или заключить в узы. Придется подсуетиться, пошептать в уши, не впервой, насобачились в таких делах.

Креститель тоже проснулся рано. Он всегда опережал лучи солнца. Поднимался, когда оно только подкрадывалось к линии горизонта, намечаясь краснеющей полоской. Ученики подхватились следом. Сбились, как щенки, в кучку, второпях сонно вразнобой пробубнили короткую молитву.

Иоханан отряхнул одежду, плеснул водой в лицо и пошел по берегу между разметавшимися во сне людьми. Некоторые добрались сюда поздним вечером, а то и ночью. Свалились от усталости прямо там, куда в темноте вывела тропа. Придавленные к земле сном, лежали беспорядочно, раскидавшись. Урчали, сопели, храпели, присвистывали и причмокивали, не слышали шагов проповедника.

Солнце только начинало выходить из-за горизонта, отбрасывая длинные тени, еще мало было света, чтобы рассмотреть лица.

Проповедник рассеянно остановил взгляд на щуплом длинноволосом человеке в просторной одежде из толстой льняной ткани. Тот безмятежно дрых на боку, подсунув руку под щеку. В блеклом свете лицо чернело бородой и усами. Креститель приостановился: он узнал его, но будить не стал. Задумчиво постоял и двинулся дальше. Ученики за спиной зашушукались. А щуплый продолжал спокойно спать, прижимаясь впалой щекой к ладони.

Иоханан неторопливо вернулся к реке, сел на валун, опустил ноги в воду. Рядом неслышно сбились ученики, ближе всех присоседился Андрей. Солнце и дорожные ветры потрудились над лицом Иоханана, иссушив кожу. Андрей был также сухопар, но моложе, и кожа имела больше соков.

В утренней тишине звучал легкий бодрящий плеск волны. Река Иордан медленно и спокойно несла свои воды мимо.

Люди на берегу стали просыпаться, разлеплять веки, встряхиваться и тянуться к воде. Накоротке перебрасывались словами и тормошили вопросами Иоханана.

Когда рассвело, проповедник вошел в реку, утопив полы одежды. Принялся крестить желающих. Вода была по обыкновению теплой, подобно парному молоку. Он крестил людей, окуная в нее с головой. Вскоре среди ожидающих купания показался щуплый. Их взгляды встретились. Креститель шагнул на берег, приблизился. Щуплый уважительно наклонил голову:

– Здравствуй, брат.

– Что привело тебя ко мне, Йешуа? – спросил Иоханан, вглядываясь в него. Приподнял брови, заложив морщинку на переносице, скрепил скулы, дожидаясь ответа.

Йешуа был чуть ниже ростом. Худощавое лицо с прямым красивым носом, усы и борода на рельефном крепком подбородке. Глаза с крупными густо-карими зрачками смотрели спокойно:

– Хочу понять, почему к тебе идут люди.

– Ко мне идут те, кому больше некуда пойти, – вздохнул Креститель.

– Идти всегда есть куда. Было бы за кем, – возразил Йешуа. – Ты думаешь, знаешь, куда их вести?

Иоханан секунду подумал:

– Всегда должен кто-то указать начало пути. А поведет тот, кому предначертано. Но все – едино. И мы с тобой едины.

– Нет, – отринул Йешуа. – Твой путь, только твой! – сказал, не раздумывая. – У нас разные дороги!

– Однако сейчас они сошлись, – усмехнулся в бороду Иоханан.

– Нет, – опять отверг Йешуа. – Нет. Ты – бунтарь. Хочешь сломать то, что сложилось между людьми. Твои речи призывают к возмущению. А я не приемлю бунт. Ты руководствуешься ненавистью и злостью, а я – любовью.

– Я тоже был таким наивным, – заметил Креститель, – но это прошло. И у тебя пройдет. Даже в любви есть место бунту.

– Всякому – своя дорога, – отозвался Йешуа.

– Да, – согласился Иоханан, – но не всякому дано быть первым. Участь первых незавидна.

Йешуа помедлил:

– Ты должен знать свою судьбу.

– Я знаю. – Лицо Крестителя напряглось. – У бунтарей один конец. И не в моих силах поменять его. Я могу заглянуть в судьбы многих людей, я вижу над собою тебя и вижу, что конца у твоей дороги нет, – его брови дрогнули. – Ты не можешь противостоять злу, ибо ты веришь в добро и не веришь в зло. Трудно тебе будет. Мне жаль тебя.

– Не жалей о том, что будет, жалей о том, чего уже не будет. – Йешуа перевел взгляд на воду. – Зачем ты крестишь?

– Крещением я объединяю людей.

– Разве не достаточно Слова, чтобы объединить? – удивился Йешуа.

– Слово ложится на ум, а крещение на душу. Я пробуждаю бунтарский дух души.

– Ты веришь в это?

– Попробуй. И ты почувствуешь, что у нас с тобой много общего, – вымолвил Креститель.

– У нас мало общего, – не принял Йешуа.

– Ты ведь пришел понять меня. Что же тебя останавливает? Не раздумывай, иди до конца! – повысил голос Иоханан.

– Хорошо, – согласился Йешуа.

Креститель поймал узкую худую руку. Люди расступились. В толпе пробежало недовольство, с чего бы им пропускать вне очереди этого щуплого. Но Иоханан не обратил внимания на ропот. Вошел с Йешуа в воду, произнес привычные слова, перекрестил и окунул целиком. А когда Йешуа, фыркая и отплевываясь, вынырнул, подтолкнул в плечо, отправляя на берег:

– Что ты теперь чувствуешь?

– Что я насквозь мокрый, – буркнул Йешуа, мотая головой и ладонями вытирая лицо.

– Тело неспособно передать состояния души, – твердо проговорил ему в затылок Креститель. – Пора наступит, и ты узнаешь, что не я должен был тебя крестить, а ты меня. Иди. Твой выбор за тобой. Не ошибись.

Йешуа неторопливо убрал мокрые волосы за уши:

– Твоя дорога коротка и предсказуема, а мое предназначение еще не открылось мне. – Мокрая одежда на нем обвисла, влага с подола падала на ноги и в траву. – Ты прав, всему свое время. – Он медленно отвернулся, чуть постоял и быстро двинулся вверх по крутой осыпающейся тропе. По сторонам тропы за землю жадно цеплялась трава, тянулась к реке, задыхаясь от наступающей жары.

В спину Йешуа разнесся негромкий выдох Иоханана:

– Надейся. Надежда – единственный поводырь для всех. И не оглядывайся назад. Не возвращайся к тому, что пройдено. Но помни: зло всегда рядом, одной любви мало, чтобы справиться с ним.

И никто не обратил внимания, как от толпы отделилась черноволосая фигура архидемона Прондопула в неяркой однотонной длинной одежде. Он тихо, чуть отстав, побрел следом за Йешуа, накинув на голову капюшон.

В полдень устроили отдых. Разложили на траве простую еду с акридами и диким медом. Креститель присел на колени и потянулся за хлебом. Андрей крякнул, почесал под мышками, причмокнул губами и напористо спросил:

– Кто это был, Иоханан? Ты выделил его из всех.

Ученики полукругом расположились напротив. Приклеились взглядами к еде. Ждали, когда Креститель коснется пищи, чтобы следом похватать куски. Иоханан занес над едой руку. Но после вопроса Андрея оторвал от еды взгляд, сделал паузу, заставив учеников глотать пустую слюну. Проговорил:

– Он еще сам не знает, кто он. – Чуть помедлил, поймал непонимающие взгляды учеников. – Он верит, что любовь сильнее ненависти.

Ученики потупились. Их в эту минуту больше интересовала еда, они смирно ждали, и только Андрей не успокоился:

– Знаешь, Иоханан, а я бы пошел с ним, – выпалил он. – Любовь все-таки лучше ненависти.

Креститель недовольно качнулся, хмыкая в бороду:

– Я давно заметил, Андрей, что ты не учишься у меня. Но я не уверен, что научишься у Йешуа. С ним будет труднее. Однако удерживать тебя не стану.

Ученики озадаченно оглянулись на тропу, по какой ушел щуплый человек. Захотелось снова посмотреть на него, не разглядели во время крещения, занимались каждый своим делом. Однако по ней уже двигались другие люди.

Иоханан положил щепоть пищи в рот. Все оживились, засуетились, набрасываясь на еду.

День был в разгаре. Солнце плавилось высоко в небе. Стояла духота.

Люди разбрелись по берегу, усаживались, где придется, ворошили свои припасы и тоже приступали к еде.

Фарисеи, возвращаясь в Ерушалаим, молились, чтобы удача покинула бродягу, чтобы загнулся он в первой грязной канаве. Теперь, чем короче становился путь, тем больше сожалели, что не было с ними конной стражи, что унизились до словоблудия с невеждой. Следовало бы сразу посадить проходимца на цепь и в узах доставить на суд первосвященников.

Жаль, не предусмотрели заранее, упустили возможность. Но ничего, все равно не сносить головы отступнику, перестанет гавкать на священнослужителей и царей.

Почесывали затылки, кряхтели. Буйная фантазия вгоняла в пот. Быстрее, быстрее в Ерушалаим.

На другое утро Креститель долго вглядывался в водную гладь. На душе противно скребли кошки. Рядом топтались ученики, Андрей и Симон. Их присутствие раздражало Иоханана. Особенно злил Андрей. Его следовало изгнать за предательство. Ущербным родился, так и пойдет по жизни. А ему ущербные не нужны, ему нужны зубастые и с кулаками. Хоть и невелика потеря, но все же потеря, не находка.

Креститель поморщился, сжимая губы. Вон другие прибившиеся к нему рты раскрывают, глотая его поучения, не прочь сколотить крепкую ватагу и схватиться за ножи, а этот слизняк, недоносок так и не внял его науке.

Иоханан вдохнул и оглянулся. Увидал, как вниз к реке по кривой узкой тропинке спускался Йешуа. Ноги в сандалиях словно скользили по сухой земле. Длинные полы одежды, потрепанные снизу, цепляли камни и невысокую траву вдоль кромки дорожки.

Взоры сплелись. Йешуа остановился. Креститель медленно развернулся навстречу, разлепил сухие губы:

– Ты вернулся, брат, чтобы проститься?

Волосы Йешуа чуть сползли на глаза, худой в запястье рукой он отвел их от лица. Узкая ладонь с длинными пальцами вылезла из широкого рукава. Другая ладонь сжала конец волосяного пояса. Голос прозвучал тихо:

– Да, – проговорил и глубоко вздохнул. – Мы больше не увидимся.

– Не увидимся, – согласился Иоханан, прищуривая глаза от солнца. – Не все в нашей власти.

– Не все, – подтвердил Йешуа. – Не все. Потому и не увидимся.

– Но ты не сожалеешь об этом, – сказал Креститель.

– Нет, – кивнул Йешуа. – Не стоит жалеть о том, чего не изменить.

– И начало, и конец предрешены, – помедлив, грустно сказал Иоханан.

– Я не думаю об этом, – отозвался Йешуа, ощущая песок в сандалии и переступая с ноги на ногу, – но ты мог бы продлить свою жизнь, если изменишь ее.

– Чтобы изменить жизнь, надо измениться самому, – невесело напомнил Креститель. – Я не собираюсь делать этого. И не требую этого от людей. Каждый выбирает сам.

– Но ненависть укорачивает жизнь, – выговорил Йешуа.

– Любовь тоже не продляет ее, – усмехнулся Иоханан. – Когда-нибудь ты убедишься в этом. Любовь часто безответна и равнодушна, а в ненависти столько ярости, огня и страсти! – Его зрачки расширились и сверкнули. – Она дает силы.

– Прощай, Иоханан.

– Прощай, Йешуа. Но помни, человек слаб и беззащитен. Ему всегда надо на кого-то опереться. – Его взгляд упал на учеников. – Эти двое братьев близки тебе по духу. Возьми их с собой, дорога будет легче.

Йешуа перевел глаза на Андрея и Симона, поймал их зрачки и притянул к себе: по спинам тех пробежала испарина. Коротко спросил:

– Пойдете со мной?

Ошеломленно и торопливо они посмотрели друг на друга и на Иоханана. Головы закивали, ладони запотели, языки оторвались от нёба, и с губ сорвалось:

– Да.

Креститель хмыкнул, махнул рукой, молча перекрестил всех и отвернулся. Андрей и Симон почесали бока и шагнули к Йешуа.

А на пригорке маячила фигура архидемона Прондопула.

Глава четвертая

Девушка

Прошло несколько дней. Пантарчук накрепко забыл о Магдалине. Но вдруг дернул звонок из больницы. Ему сообщили, что пациента выписывают и просят приехать за подопечным, ибо у того полная амнезия: не помнит ни себя, ни родных, ни знакомых, ни своего прошлого.

Петр возмутился, какой, к черту, подопечный, знать его не знает! Посоветовал обратиться в полицию. Но женский голос в трубке прицепился, как клещ, нудил и нудил. В конце концов Петру осточертело пререкаться, решил отодвинуть дела и самостоятельно сопроводить бедолагу в ближайшее отделение.

День явно сбивался с ритма.

В небольшом кабинете со стеклянной потолочной люстрой, широкой серой дверью и двумя спаренными столами врач сунул в большую ладонь Пантарчука медицинское заключение. На словах сообщил, что на теле пациента травм не обнаружено. Так, две-три легкие царапины, не связанные с автомобильной аварией. Ушибов головы тоже нет. Определить причину потери памяти невозможно. Пантарчук поморщился, тоже мне светила медицинский, такой диагноз Петр и сам нацарапать мог бы. Он уже начинал жалеть время, которое сейчас терял.

В длинной палате с двумя рядами деревянных кроватей Магдалина в мятой одежде сидел неподвижно и безучастно. Одной рукой опирался на спинку койки, другой разглаживал складки на рубахе. На остальных кроватях больные громко болтали между собой.

Все повернулись на писк открывшейся двери, уставились на врача и Пантарчука. Парень поднялся. Еще раз разгладил пальцами мятую ткань, смущенно пояснил вошедшим, что другой одежды не имеет. Потом посмотрел на Петра:

– Я вас помню. Вы кто?

Пантарчук хмыкнул, лучше бы не помнил. Но безобидный тон парня несколько смягчил ресторатора. Он назвал себя.

Магдалина сконфуженно протянул ему руку, сунул пальцы в крупную ладонь Петра. Виновато улыбнулся. Он заметно напрягался, мучился, не зная, как представиться. Казалось, вот еще немного и все всплывет в памяти, но ничего не всплывало, отрезало, как ножом.

Петр машинально спросил:

– Не вспомнил свое имя?

В голове у Магдалины возникло имя врача, и он хотел произнести его, но язык, вдруг сам по себе выдал другое: Василий. Почему Василий, объяснить себе не мог. А Петру было все равно: Василий, так Василий.

– Стало быть, Василий Магдалина, – заключил он, шумно развернулся к двери и добавил уже на ходу: – Одежду неплохо бы поменять.

Парень двинулся следом. Врач молча посторонился. Больные на кроватях не проронили ни слова.

За дверями больницы для Василия все было незнакомо. Он глазел по сторонам, жадно впитывал дома, деревья, прохожих, улицу.

Пантарчук тяжело придавил заднее сиденье в машине, усадил рядом Магдалину и распорядился водителю тормознуть у магазина одежды.

В бутике парень перебрал ворох брюк и отвернулся, заметив Петру, что не видит ничего приличного. Продавец крутился вокруг него, но навязать ничего не сумел. Продавцу ничего не оставалось, как состроить недовольную гримасу и отступиться. Прошлись еще по нескольким бутикам, но все попусту. Привередливость Магдалины начинала напрягать. Однако скоро покупки состоялись: брюки и рубашка были безупречны. Пантарчук отметил про себя, что у парня неплохой вкус. Василий тут же переоделся, а Петр сунул его старые вещи в руки продавщице для мусорного контейнера и рассчитался за покупку.

Магдалина ждал Пантарчука у двери, когда услыхал сбоку женский голос. Невысокая японка показывала спутнику на новые брюки Василия и предлагала примерить такие же. Хвалила цвет, фасон и говорила, что сидят очень прилично. Японец кивал в ответ, поддакивал, соглашался.

Василий неожиданно для себя поблагодарил их за хороший отзыв. Увидал, как у японцев удивленно вытянулись лица и остановились взгляды. Сообразил, что произнес благодарность на японском языке. Стушевался и замешкался. Вспомнил, как врач в больнице хвалил за перевод с английского, а теперь, оказывается, японский с языка слетает.

Пантарчук наблюдал за происходящим с любопытством. Занятный экземпляр этот Магдалина. Занятный. Интересно, что еще можно ожидать от него?

Покинули бутик. Подумав, Петр решил поехать в один из своих ресторанов.

Роскошное заведение с дорогим интерьером оживило Василия, по лицу пробежало волнение, потом удивление, затем растерянность. Память будто бы за что-то зацепилась, но тут же потеряла нить.

Парень разочарованно вздохнул и открыл меню. Попытался углубиться в текст, но буквы долго скакали перед глазами, не собираясь выстраиваться в слова. Наконец сделал заказ. Жевал задумчиво и неторопливо. По окончании еды без энтузиазма, но хорошо отозвался о кухне, польстив Пантарчуку, и медленно вышел наружу.

Петра задержал директор ресторана с какими-то бумагами. Буквально на пять минут. Но когда он освободился и закрыл за собою дверь заведения, на крыльце Василия не обнаружил. Тяжелой поступью сытого человека спустился по ступеням, надеясь увидеть Магдалину в салоне авто. Но увы.

Водитель буркнул, что Василий, видать, тот еще ходок: с пол-оборота увязался за какой-то кружившей здесь девицей, только его и видели. Петр подумал, что ж, увязался и увязался: обстоятельства разрешились сами собой, ненужная проблема свалилась с плеч. Он махнул рукой, сел в машину и скомандовать водителю возвращаться в офис.

– Шустер Вася, – хохотнул водитель. – Хлыщ что надо. Отоспался в больничке, приоделся без бабла, брюхо набил на дармовщинку и кинул всех, как лохов. Тот еще Вася, не дурак чухать в полицию. Там его образина, видать, кнопкой к доске пришпилена, мигом расшифруют. Вот он и дал деру.

Пантарчук кашлянул, и кожа сиденья под ним зашуршала. Черт его знает, может, водитель прав. Обвел парень вокруг пальца, даже медиков поставил в угол: заглотили крючок, как глупые караси. Ай, да Вася. Ничего не скажешь, обстряпал все по высшему разряду, глазом не моргнул. Петр поморщился, не привык от проходимцев получать под дых. Будто окунулся с головой в болотную жижу, аж в горле запершило.

Достал мобильник, набрал Грушинина, чувствуя себя полным идиотом.

Тот в ответ прокатился негромким смешком:

– Не мучайся, и на старуху бывает проруха.

– Вот гусь, – зло сплюнул Пантарчук. – В дураках оставил. Разыграл как по нотам. Профи, явно – профи. Наизнанку выверну, гаденыша, попадись он только мне на глаза. Ты бы копнул по своим каналам. Словесный портрет нарисую.

– Не забивай голову, время покажет, кто есть кто. Главное, не украл ничего и никого не убил. Понадобишься, разыщу.

Вечером, приехав домой, Петр недовольно сообщил Екатерине:

– Губошлепом я оказался, Катюша, причем полнейшим. Противно на себя в зеркало смотреть. – Собственное отражение показалось ему идиотским, и он раздраженно отвернулся.

С Магдалиной же после ресторана произошло вовсе не то, что предположил Пантарчук.

Выйдя на крыльцо, рассеял взгляд по прохожим и вздрогнул, как от удара током. Глаза выхватили девушку. Спина, светлые волосы, плечи, длинные ноги, высокий каблук, бедра, походка притянули как магнитом и не отпускали. В памяти что-то колыхнулось, изнутри обдало жаром. На миг почудилась нечто знакомое в девушке, как будто он готов был узнать ее. Ноги сами понесли по следу. По чужому городу. По шумным улицам и дворам. Мимо неприветливых построек и незнакомых людей. Он спешил за девушкой, захлебываясь безвкусным воздухом.

В памяти зияла дыра, парень хотел быстрее заполнить ее, чтоб не тянуло холодом и безысходностью, как из пропасти. Мозг не находил главного ответа. Но если собственный мозг отказывал, думал Василий, то наверняка должны найтись люди, которые знают, кто он такой. А вдруг эта девушка обернется и увидит знакомое лицо? И станет для него спасительной соломинкой.

Но девушка стремительно прыгнула в такси. Парень заметался. Припустил по тротуару вдогонку, сбивая прохожих. Отстал, потерял из виду. Дикое опустошение сдавило сердце. Надежда рухнула. Он отдышался, уныло опустил плечи и голову, поплелся невесть куда.

Долго блуждал по улицам.

Наступил вечер. Тело нагрузилось усталостью. А мысли вернулись к Пантарчуку. Больше в этом городе Магдалина никого не знал.

А раньше этого, за пять минут до того, как Пантарчук с парнем подъехал к ресторану, свое авто неподалеку припарковала девушка. Отодвинула назад сиденье, переобула туфли и осмотрелась сквозь тонированные стекла. Увидала, как подкатил автомобиль Петра и как двое вылезли из салона. Сразу замерла и притаилась, покамест Пантарчук и Василий не вошли в ресторан. Лишь после слегка расслабилась и сжала губы. Она узнала Василия. И что-то начала прокручивать в голове.

Потом выпорхнула в толпу пешеходов и стала прохаживаться по тротуару. Короткая юбка, топ до пупка, вьющиеся волосы, небольшие уши. Внешность броская, привлекала взгляды мужчин.

Не обрадовалась, когда Магдалина кинулся следом за нею, сделала все, чтобы оторваться и скрыться.

Такси привезло ее в какой-то двор, куда она машинально ткнула пальцем. Огляделась: слева несколько подъездов с облезлыми металлическими дверями, справа палисадник, заросший деревьями и травой. Не считая, сунула таксисту деньги. Выскочила из такси и метнулась к ближайшему подъезду. Забежала, выхватила из сумочки телефон:

– Блохин? Это Зовалевская. – Голос был нервным. – Дуй с Саранчаевым ко мне. Улица Революции, дом номер, да черт его знает, какой номер, он рядом с церквушкой, в нем магазин «Магнит». Найдешь. – Поднялась на площадку между первым и вторым этажами и сощурилась, глядя в окно. Выхватила из пачки сигарету, закурила. Потом бросила окурок на подоконник.

Выскользнула из подъезда, когда во двор въехал знакомый автомобиль. Прыгнула на заднее сиденье. Блохин – за рулем, рядом – Саранчаев. Он вывернул голову назад, облизнулся, заглядывая под короткую юбку девушки.

– Тринадцатый номер появился в городе, – объявила она резко и раздраженно дернула за ухо Саранчаева. – Не туда таращишься! – крикнула и продолжила. – Я наткнулась на него у ресторана. Нарочно пробежалась по тротуару, крутнулась перед ним. Решила проверить, помнит ли меня. И он, кажется, узнал, увязался следом. Не могу прийти в себя. – Задергала дамскую сумочку в поисках пачки с сигаретами. Блохин расторопно протянул ей свои и чиркнул зажигалкой. Она затянулась, выдохнула дым и нервно произнесла: – Бред какой-то. Этого никак не должно было произойти. Он не должен никого узнавать. Его мозг чист от прошлого, как белый лист. Не понимаю. Неужели с Тринадцатым облом? Вы, бараны, ничего не напортачили во время перевозки? – спросила, повышая голос.

Блохин вытянул вперед толстые губы:

– Обижаешь, мать. На чем портачить? – щелкнул пальцами по рулю. Наше дело телячье: погрузили, вывезли за город, выгрузили. Как приказано. По правде, думали, концы отдал, а он живучий оказался. – Блохин говорил неохотно, перед глазами до сих пор стоял ночной призрак, а по телу пробегал жутковатый мороз.

Саранчаев потер ухо, опять украдкой заглянул Зовалевской под юбку. Хрюкнул и дернулся, вспомнив о происшествии на темной дороге. Отвернулся, засопел:

– Может, стоило притюкнуть его? И все было бы шито-крыто.

Зовалевская вжалась в спинку сиденья, посмотрела недобро:

– Если б он при транспортировке отдал концы, от вас теперь только пшик остался бы! – Она с негодованием раздула ноздри. – Еще раз подгребем его и повторим сеанс. Он у ресторатора Пантарчука. Дуйте в ресторан на Красноармейском проспекте. Рядом припаркована моя машина, вот ключи, пригоните. – Бросила ключи в раскрытую ладонь Блохина. – Не теряйте время! – Распахнула дверцу и выпрыгнула вон.

Позже подъехала на такси к высокому зданию на проспекте Ленина, над центральным входом красовалась вывеска: «Центр бизнеса и торговли». На лифте поднялась на этаж. По длинному коридору прошла к нужной двери, привычно толкнула. Помещение не ахти какое, уставлено стеллажами, на которых сплошь натыканы коробки с товаром. Против окна два стола, молоденькие девушки за компьютерами, покупатели топчутся в узком пространстве между стеллажами.

Зовалевская протиснулась к внутренней двери в стене. Вошла в небольшой зашторенный полутемный кабинет с черным письменным столом, черным креслом, черным шкафом, черной вешалкой и черными стульями. На серой стене напротив входной двери – картина в черной раме, выполненная в красно-кровавых тонах. На первый взгляд – абстракция. Но всякий раз, когда Зовалевская пыталась рассмотреть ее, по телу пробегала дрожь и трепетала душа.

На столе – стопки бумаг, большой письменный прибор, вычурные настольные часы со статуэткой пляшущего чертика, плоский ноутбук.

Навстречу девушке из-за стола поднялся мужчина средних лет. В черной тонкой рубахе со стоячим воротом и подвернутыми рукавами, в черных брюках. Густая седина на висках придавала его облику некоторый шарм. Он взял Зовалевскую за плечи и слегка чмокнул в губы. Ростом он был чуть выше нее. Спортивного сложения, с плоским животом, сильными плечами, прямым носом, рельефными губами и цепким быстрым взглядом.

Она опустилась на стул с резным изображением пляшущего чертика на спинке. Короткая юбка поднялась до бедер, обнажив красивые ноги. Достала из дамской сумочки пачку с сигаретами, но вытащить сигарету не успела. Хозяин кабинета, не церемонясь, выдернул из ее ладони пачку и бросил на столешницу. Затем придвинул стул для себя, присел, всмотрелся в лицо девушки, молча погладил ухоженными пальцами ее красивые колени.

Зовалевская подалась вперед, вздохнула с сожалением, что не удалось закурить, и принялась рассказывать о случившемся. Рассказывала подробно до мельчайших деталей, зная, что краткое изложение вызовет дополнительные вопросы и неминуемое недовольство собеседника. Закончив, развела руками:

– Вот такие новости, Вениамин. Паршивые.

Вениамин Вяземский продолжительное время не отрывал взгляда от Зовалевской, как бы заглядывал в ее нутро и заново изучал, хотя давно уже знал наизусть каждую клеточку ее тела. Потом откачнулся к резной спинке, чуть вытянул шею и отрицательно покрутил головой:

– Нет, не мог он тебя узнать. Исключено. Просто обжегся взглядом о красивую куколку, красота всегда приковывает. – Вяземский снова слегка погладил ее ноги, словно подтверждал сказанное. – Любой человек привержен существующему в подсознании образу. Могут быть разные модификации, но идеал остается постоянным. Ты нравилась Тринадцатому номеру, вот и вся разгадка. Встретилась бы ему похожая на тебя, он увязался б за нею. Человек притирается к условиям, но не может условия подогнать под себя. Лишь тешится иллюзиями, что способен переделать природу. Глупость, ерунда. Человеку это не по силам. Мы ведь тоже не изобретаем ничего, мы просто используем природу, как шпаргалку.

Зовалевская зашевелилась на мягком сиденье, оторвала от него зад, приподнялась и потянулась за пачкой с сигаретами. Но Вяземский отодвинул пачку в сторону. Рука девушки очертила в воздухе полукруг, и тело вновь провалилось в мякоть стула.

– С Блохиным и Саранчаевым ты на сей раз поторопилась, – сказал неодобрительно, встал, поглядел с высоты своего роста. – Не тебе и не мне решать такие вопросы. Надо было не пороть горячку, а сначала связаться со мной. – Взял сигареты, повертел в руке и протянул ей. – Но отменять твое решение не стану. Может быть, перепроверить не мешает.

Зовалевская схватила пачку, поспешно выдернула сигарету и прикурила. Втянула табачный дым и зашлась от удовольствия.

– Впредь будь умнее! – жестко потребовал Вяземский, морщась от дыма. – Занимайся своим делом и не смей вылезать за рамки! Любое выплескивание через край приближает человека к животному. А животное должно содержаться в клетке или стойле!

Его слова заставили девушку вздрогнуть. Она выдохнула дым, неловко скомкала в кулаке сигарету, обожгла ладонь, заерзала на стуле, как будто под нею разожгли костер:

– Прости, Вениамин, – попросила сдавленно. – Я просто переполошилась сдуру.

– Никотин, как и алкоголь, разрушает мозг, – усмехнулся Вяземский. – Со стороны особенно заметно. Подумай над этим на досуге, – резко убрал придвинутый стул и вернулся за стол.

Глава пятая

Нападение

Потеряв Зовалевскую, Магдалина изрядно устал от бессмысленного блуждания по улицам и переулкам. И на ночь устроился на деревянном диване в небольшом дворике. Спал отвратительно, было жестко и неудобно. В мозгах даже во сне заваривалась какая-то каша, и ее невозможно было расхлебать. Голова гудела. Странными вспышками изредка возникала фигура девушки и выплывало лицо Пантарчука. Василий часто просыпался, вскакивал и топтался вокруг дивана.

Тусклый фонарь у подъезда рассеивал блеклый свет. Темные окна пятиэтажного дома спали, как и жители в квартирах. Магдалина смотрел на окна, на фонарь, зевал, снова ложился и забывался.

А утром, проснувшись, отправился искать Пантарчука. Известно, что язык до Киева доведет. Так и случилось. К середине дня Магдалина притопал к ресторану.

На парковке увидал автомобиль Петра с водителем внутри. И совсем не обратил внимания на машину, в которой поджидали его лениво дремавшие Блохин и Саранчаев. Они чуть не прозевали, всполошились, когда тот начал подниматься по ступеням. Кубарем выкатились из салона, метнулись за ним. Вцепились, выкрутили ему руки.

Водитель Пантарчука оторопел от неожиданности: происходящее привело в крайнее недоумение. Он машинально выпрыгнул на выручку Магдалине, занес кулак над Блохиным.

Но вдруг животом наткнулся на ствол пистолета. Растерялся и застыл.

– Тихо, – процедил с угрозой Блохин, бесцветное лицо с бесцветным взглядом вызверилось. – Свинцом набью брюхо!

Водитель попятился, глазами ловил черный костюм и красную рубаху охранника ресторана, возникшего в дверях.

Блохин рукояткой саданул водителя в лоб, вырубил. Взял на мушку охранника, прорычал угрожающе.

Саранчаев в это время стволом своего пистолета втолкнул в машину Магдалину и втиснулся сам. Блохин бросил охранника и нырнул за руль. Мотор взревел.

Охранник с опозданием выхватил оружие и пальнул по колесам. Засвистел воздух. Автомобиль, сорвавшись с места, просел набок, прокатился на дисках, остановился. Саранчаев навалился на Магдалину, тыкал стволом в лицо и картаво захлебывался матом.

Магдалина сжался. Его память не воспроизводила голоса и лица Саранчаева, но монотонный грубый рык Блохина оживлял мозг. В какую-то секунду померещилось, что он уже слышал этот топорный звук. Из густого тумана памяти вылепилась свирепая физиономия с вытянутыми вперед губами. И схлынула, как сон.

К машине бежала охрана ресторана.

Блохин и Саранчаев затравленно переглянулись. Бросили Магдалину и кинулись наутек, в гущу прохожих. Оба были в бешенстве, что дали маху. Хрипели и рычали, уходя прыжками от преследователей. Прохожие шарахались. Блохин несся впереди, Саранчаев едва поспевал за ним. С центральной улицы метнулись во дворы. Задыхаясь, юркнули за мусорные ящики между домами, затаились. Преследователи проскочили мимо. Саранчаев и Блохин понеслись в другую сторону.

Магдалина выкарабкался из автомобиля, и тут его оглушил возмущенный крик оклемавшегося водителя:

– Кто ты такой, черт побери?! Бандюган какой-то! – Желтая рубаха водителя на животе была в пятнах тротуарной грязи. – Твои приятели – уголовники отпетые! Чего глаза вытаращил? Лучше б дружки тебя завалили и – никаких проблем, а так – одна морока с тобой! – Он хватался за вспухший рассеченный лоб, ощущая ноющую резь.

Чуть позже Пантарчук всматривался в лицо Магдалины с непонятным чувством: вчерашние события приводили в замешательство, но сегодняшние вообще выбивали из равновесия. Тут уже без полиции не обойтись. Чуть прохожих не перебили. Охранник, дурило пустоголовое, стрельбу в гуще людей учинил. Хотя, может, и прав был, тут как посмотреть на это. Василия все-таки выдернули из лап невесть кого.

Магдалину покормили, и Пантарчук снова позвонил Константину Грушинину. Тот выслушал и пообещал подъехать.

Через час в кабинете директора ресторана Грушинин и Василий пытливо всматривались друг в друга. Один – на стуле за столом, другой – на стуле возле стола. Перед Грушининым лежала записная книжка и авторучка. Памятуя о вчерашнем разговоре с Пантарчуком, он сразу же задал вопрос о девушке. И поставил Магдалину в тупик. Тот заволновался, растерянность и досада расширили зрачки. Пропала девушка, и больше нечего сказать. Видел только голову, спину и ноги. Пожал плечами, поджался и вдруг неожиданно вскочил, напрягся и не очень уверенно произнес, что попытался бы нарисовать ее портрет. Да, лица не видел, но ему почему-то кажется, он знает его, оно словно маячит перед глазами.

Все было странно. Грушинин недоверчиво улыбнулся: на идиота этот Василий вроде бы не похож, а языком метет полную чушь. Нарисовать портрет, не видя лица. Явно изворачивается, по всему что-то скрывает. Константин попробовал поймать Магдалину на обмане, вразнобой засыпал разными вопросами. Ан ничего из этого не получилось.

Василий так и не ответил на вопрос, кто на него напал. Лишь не переставая тер пальцами лоб, как бы желал стереть из памяти туманный налет. Но только вызывал ломоту в висках.

Все потуги ни к чему не приводили, и он снова сел и обессиленно обмяк на стуле. Было стыдно за себя. Голова пухла от жуткой пустоты в мозгах.

Из всей путаницы ответов Василия у Грушинина проступала пока только одна версия. Он интуитивно связал нападение на Магдалину с девушкой. Придвинул к Магдалине лист бумаги и усмешливо протянул авторучку:

– Рисуйте.

Но Василий перебрался за компьютер, его пальцы забегали по клавишам. Однако очень быстро их бег остановился, взгляд Магдалины потух, ибо в компьютере не оказалось нужной программы.

Тогда Грушинин решил отвезти Василия в полицию. Там очень быстро сделали фоторобот. Магдалина обрадовался, именно это женское лицо блуждало в памяти. Но больше объяснить ничего не смог, сколько бы не морщинил лоб и не сжимал виски. Константин пролистал архив собственной памяти, но подобного лица из криминальных дел прошлого в сознании не всплыло. Уточнил у Василия:

– Уверен, что лицо именно той девушки?

– Нет, – ответил Василий. – Но мне так кажется. Почему-то оно тревожит меня.

Грушинин внутренне поежился. Столько времени – коту под хвост. Вот загадка из пяти неизвестных. Вечно попадаешь в цейтнот как в вакуум. Мало ли чье лицо может тревожить, не факт, что оно станет ниточкой, за какую можно потянуть и распутать клубок. Все вилами на воде писано. Это лицо на фотороботе вообще может не иметь никакого отношения к предмету поиска.

Константин сомневался, что не буксует на месте. Попросил у Магдалины приметы напавших на него. И получил фотороботы на Блохина и Саранчаева. Вдобавок Василий вспомнил интонации голоса Блохина и картавость Саранчаева. Грушинин был доволен: мелочи нередко имели определяющее значение.

Через пару часов водитель Пантарчука и охранник подтвердили идентичность фотороботов. И тогда же выяснилось, что автомобиль был в угоне.

Вечером после работы Грушинин подошел к автобусной остановке. Неопределенность с Магдалиной мотала душу. Информации было мало. Вся история не обещала быстрых результатов. Скорее маячила новым висяком. Константин задумался и не заметил очередной автолайн, лишь встрепенулся, когда с шумом на остановку выплеснулась толпа пассажиров.

Глава шестая

Мозги и души

Из толпы вывалились два расхристанных пьяных парня. Одежда мятая, волосы торчком, рубахи нараспашку, обувь грязная, лица небритые.

Тощий что-то по-петушиному кукарекнул своему приятелю с красноносым лицом. И пьяные ноги непроизвольно понесли парней на Константина, с трудом удерживая в вертикальном положении. Наткнувшись на Грушинина, застопорились, обнялись, невнятно бубня и икая. Константину в нос ударило перегаром, он поморщился, обошел их и шагнул в автолайн.

И дальше не видел, как пьяные сомкнулись лбами, держась друг за друга, как долго топтались на месте, как стали шарить по карманам изжеванных штанов, выскребая мелочь и ссыпая на ладонь красноносому. На последний пузырек. Тупо считали, сбиваясь и споря. И снова рылись в карманах. Тощий вытянул последнюю скомканную купюру. И все равно не хватало десяти рублей.

Он цапнул за руку прохожего, хрипло прокукарекал просьбу: одолжить. Но человек брезгливо оттолкнул тощего и шарахнулся вон. Пьяные вяло обнялись, постояли, оторвались друг от друга и, шатаясь, поплелись по тротуару. Потом уткнулись в крашеную стену многоэтажного здания, матерясь и досадуя на нехватку денег.

– Сколько нужно? – вдруг раздалось сзади них.

– Десять! – машинально буркнул красноносый, оттолкнулся от стены и косо повел глазами.

Увидал Прондопула. У того в раскрытой ладони лежала купюра в пятьдесят рублей. У красноносого потекла слюна. Он жадно схватил купюру и почувствовал, как хмель мгновенно стал улетучиваться из головы, а по спине побежал мороз. Скрючился от пронизывающего взгляда, выпучил белки глаз, но деньги из пальцев не выпустил. Тощий тоже начал трезветь.

– Ты артист, что ли? Фокусник? – Красноносый сжал купюру. – В бабочке.

– Спецодежда, – коротко бросил Прондопул.

Тощего на минуту пробила зависть: хорошая работенка, коль такой спецовкой разжился. Отрезвление действовало угнетающе, хотелось вернуться в пьяную очумелость, чтобы в мозгах продолжала бродить хмельная дурь. Ткнул в бок приятелю, дескать, проси еще на одну бутылку. Но у красноносого в голове заелозила трезвая мысль не попрошайничать, а продать Прондопулу часы. Он выпятил грудь и протянул архидему запястье с часами, предлагая купить. Но Прондопул даже не глянул на них. Тогда красноносый принялся навязываться, уверяя, что часы точны до секунды. Однако Прондопул оборвал, заметив, что часы на две с половиной секунды отстают. Слюнявый рот красноносого раскрылся, тупой грязный палец поскреб по циферблату, и парень начал предлагать архидему все подряд, что возникало в мозгах. Отчаявшись, пыхнул:

– Да купи ты хоть что-нибудь. Недорого возьму.

– Твои мозги, – сказал Прондопул.

– Мозги что надо! – Красноносый стукнул себя по лбу. – Любую работу сварганю за бабки! Говори, что смастерить? – Он явно не понял, чего хотел от него Прондопул.

Взгляд архидема сковал тело красноносого и он ощутил, как в голове полушария перевернулись с боку на бок, потом набухли, точно тесто на дрожжах, затем сжались до голубиного яйца.

– Твой мозг атрофирован, – изрек архидем, как отрубил, словно перед этим покопался в черепе парня.

– Не балаболь чушь, – противился красноносый. – Я не дурак. У меня высшее образование, – похвастал. – Я запросто мог стать профессором. – Глянул на тощего. – А чем черт не шутит? – Красноносый осклабился.

Тощий закивал и тоже прокукарекал:

– Да, да, чем черт не шутит.

Взгляд Прондопула вогнал приятелей в дрожь:

– Черт никогда ничем не шутит, – сказал недовольно. – Черт не клоун в цирке.

Тощий поджался, хихикнул и вопросительно снова кукарекнул:

– Ты с ним знаком, что ли? – И тут внезапно его язык прилип к верхнему нёбу, а из раскрытого рта вместо слов разнесся петушиный хрип.

– Я с ними со всеми знаком, – спокойно подтвердил архидем. – Ты тоже скоро познакомишься.

А красноносый вдруг обнаружил, что не в силах оторвать ноги от асфальта. Бросил взгляд книзу и ошалел: ног не было, торчало только туловище. Висело в воздухе. Красноносый покосился на тощего и ополоумел окончательно. На месте приятеля в воздухе маячил белый скелет, щелкая скулами черепа. Красноносого пробило жаром, кажется, допился до ручки. Зажмурился и забарабанил зубами:

– Никаких чертей нет! Не бывает! Никого не бывает! Как говорится: ни богу – свечка, ни черту – кочерга! И ты мозги не пудри, фокусник!

Сбоку скелет тощего задвигал костями.

Красноносый по-прежнему не видел своих ног. Не мог взять в толк, как теперь передвигаться, не висеть же всю жизнь в воздухе на одном месте. Видел только, как шарахались в стороны прохожие и качались, будто корабли на волнах, автомобили на дороге. Попытался развернуть туловище, и к великой радости это получилось. Ноги под ним ожили и затоптались по асфальту. А скелет приятеля проявился в виде глупейшей физиономии и худосочного туловища собутыльника. Красноносый вздохнул с облегчением. Нет, точно, с питьем надо завязывать, иначе крыша уже поехала.

Прондопул взглядом потянул красноносого влево, тот переместился на три шага. И в следующий миг на то место, где он только что топтался, жахнул с кровли кирпич. А чей-то голос сверху запоздало пискляво предупредил, чтобы внизу побереглись. Опоздал на две с половиной секунды. Архидем заметил:

– Две с половиной секунды. Достаточно, чтобы оборвать человеческую жизнь. Но кому она нужна без свечки и кочерги?

– Ну, ты даешь, – буркнул красноносый. – Человеку, конечно.

– А зачем она человеку? – спросил Прондопул.

– Ну, ты даешь, – повторил парень, не найдясь, что ответить.

– А кому тогда нужна человеческая смерть? – спросил Прондопул.

– Ты что, самый умный? – сморщился красноносый. – Думаешь, не кумекаю, куда клонишь? Думаешь, ты толковее Дарвина, да? – широко раскрыл рот парень. – Никого нет: от обезьяны мы с тобой! Забыл, что ли, Дарвина, фокусник?

– Помню. – По лицу архидема пробежала тень насмешки. – Но встречаться не довелось. Неинтересная личность. Мои подручные подбросили ему обезьянью идею, чтобы насолить Творцу. А его понесло и зашкалило. Договорился до ручки, вообще всех отмел. И ты повторяешь за ним. Свечке и кочерге ты предпочитаешь обезьяну. Но обезьяна-то есть? Ты же веришь в нее?

Парень глядел очумело. Получалось, что вместо Творца и черта он верил в обезьяну. Мозги медленно перемешивали это варево. Голова шумела, как паровой котел. Перед глазами проплыла большая обезьянья морда. Его скукожило. Он поперхнулся. К горлу подступила рвота.

Архидем снова взглядом потянул красноносого влево, и еще раз на асфальт грохнулся с крыши кирпич, разметав красные брызги осколков. И вновь писклявый голос сверху предупредил с опозданием на две с половиной секунды.

Приятели посмотрели вверх. С крыши таращились растерянные физиономии рабочих. Красноносый яростно погрозил кулаком. Умирать он не собирался, хотя и жизнь такую клял беспощадно. Перевел взгляд на Прондопула, просипел:

– Обезьянья жизнь, это точно. А ведь я мог бы стать ученым. Но бес попутал, схлестнулся с зеленым змием. И вот что я тебе скажу, фокусник, этот зеленый змий хуже обезьяны.

Архидему не понравилось сравнение. Только ущербный ум человека мог придумать такое. Прондопул захлопнул ему рот и напомнил:

– От сотворения мира Змий занимал важнейшее место среди людей. Адам и Ева дружили с ним, на Рай плюнули ради этой дружбы.

Но красноносый отмахнулся, он не верил и в Адама с Евой. Осточертело, опостылело все, забыться бы, выпотрошить из мозга всяческие думы, и – никаких проблем. Архидем поддержал его мысли:

– Так и есть, – подтвердил он, – без мозга человеку жить легче. Зачем мучиться? Сбыть его с рук, да и делу конец. Я куплю. Для моей коллекции подойдет.

– Для фокусов, что ли? – Расширил веки красноносый. – Это как же? После моей смерти?

– Нет. Прямо сейчас. Оплачиваю сразу, – взгляд Прондопула вобрал в себя глаза парня. – Не бойся. Я не желаю тебе смерти. Ты не умрешь. Будешь и дальше жить, только без мозга.

Красноносый с трудом переваривал, но что-то подталкивало поверить архидему. И это что-то было сильней его. Он не мог барахтаться против течения, боялся захлебнуться. Тем не менее набрал силенок, чтобы пробормотать:

– Это невозможно. Жить без мозга нельзя.

– Все возможно, – заверил Прондопул. – Червь живет без мозга.

По телу парня пробежало волнение, как по червяку:

– Я не червь, – пролепетал он.

– Ты не знаешь, кем ты был в прошлых жизнях и кем ты будешь потом, – твердо отсек архидем.

– Ничего не было и не будет, – попытался настаивать парень.

– Но зачем же тогда Рай и Ад? – усмешливо спросил Прондопул и красноносый ощутил его взгляд в глубине собственного мозга.

– Выдумки, – парень чувствовал себя отвратительно, к нему вернулась полная трезвость, и это было плохо, теперь приходилось напрягать мозги, разговаривая с Прондопулом.

– И душа – выдумки?

– Конечно. Ничто! – отрезал красноносый и глянул на увядшего от трезвости тощего, тот заметно скис.

– Тогда продай душу, – тотчас предложил архидем, – ты можешь хорошо разжиться ни на чем.

Парню до чертиков хотелось пропустить стаканчик спиртного. Аж ломило в суставах от жуткого нетерпения. Какое мерзкое состояние трезвости. Протрезвевшая голова, оказалось, не способна нормально мыслить. Ей не хватает хмеля. Готов орать, как тот король: полцарства за коня, вернее, за стакан любой сивухи. Вот только царства у него не было, чтобы отстегнуть половину. И какая, к дьяволу, тут душа, когда внутри все кипит, глаза вылезают из глазниц, только одно и хотят увидеть.

– Сколько дашь? – вытолкнул он из себя.

– Душа штука дорогая, – неожиданно включился тощий. – Проси ящик водяры, а лучше два. Гульнем.

Но красноносый попятился. Продать мозги вместе с душой это уже слишком. Он хоть и не верил ни во что, но с чем-то надо же остаться. Если без мозга, то хотя бы с душой.

– Душу не продам, – выпалил несогласно. – А мозги забирай, проку от них никакого. Обезьяной жил, теперь червяком покопчу небо. Понимаешь, вокруг все равно одни обезьяны и черви.

– Да, напортачили мои подручные с Дарвином. Недоглядели, не одернули вовремя. Отвергая Творца, нельзя отвергать Игалуса, – с металлом в голосе произнес Прондопул. – За это на триста лет Властелин определил их в Пекло подушными кочегарами. А душа Дарвина мотается между двумя вратами, клянчит, чтобы приняли в Рай или в Ад. Еще пятьсот лет ей канючить, а потом тысячу лет будет мытариться в шкурах обезьян. Многие люди отказываются от мозгов, чтобы подняться над остальными. Многие заблуждаются, когда считают, что все великое совершается от большого ума. Нет, все великое у людей случается от большого безумия. Дарвин не понял этого, слишком высоко возносил свой мозг. Думал, его мысль способна создавать мир по его представлению. Но он был всего лишь жалким червяком в этом мире. От него ничего не зависело, потому что мир давно создан. Создан бездарно. И только Игалус способен изменить его.

Красноносый и тощий бездумно уставили глаза на архидема. Липкая дрожь лихорадочно сновала по их телам.

Красноносый тыркнулся почесать затылок и обнаружил, что нет руки. Окинул взглядом себя и обомлел: туловища не было. Ничего не было: ни ног, ни рук, ни живота, ни груди. Крутанул головой, и она завертелась в воздухе, как резиновый мяч. Висела совсем одна, как будто в безвоздушном пространстве.

Он поймал глазами тощего. И у того тоже не было туловища. Так же вращалась одна лохматая голова с ужасом в зрачках.

Красноносый раскрыл рот и услышал собственный голос, и это ошеломило его. Не ожидал, что голова без туловища способна заговорить.

А рядом прокукарекала голова тощего, она не хотела болтаться в воздухе, ей было страшно.

И вдруг все разом вернулось на круги своя. Появились туловища с шеями, руками и ногами. И головы больше не поворачивались на триста шестьдесят градусов.

Тощий завозился, беспокоясь, что может профукать очередь и остаться в дураках:

– Слышь, фокусник, – прокукарекал он Прондопулу. Ему, как и его собутыльнику, было муторно от протрезвления, на душе тоже скребли кошки. – Я, между прочим, также готов сбыть свои мозги.

Архидем не глянул на него, но тощему показалось, что тот ошпарил взглядом с головы до ног. Губы Прондопула не пошевелились, но тощий ясно уловил разочарованный голос:

– У тебя такой же негодящий мозг, но уступлю просьбе, выкуплю для коллекции и его.

– Оплата вперед – водкой, – торопливо предупредил тощий. – Два ящика водки! – И еще уточнил: – Каждому.

Архидем молча вскинул руку, и красноносый с тощим ощутили, как их волосы встали дыбом, а черепа сдавили железные обручи. Затем черепа раскрылись, как крышки унитазов. Мозги обдало ветром, донеслось чваканье, и крышки захлопнулись. А собутыльникам стало легко: никаких обручей, полный вакуум под темечками.

Сбоку что-то звякнуло. Приятели на звук повернули лица: на тротуаре – четыре картонные коробки с бутылками водки.

Тощий и красноносый посмотрели на архидема, но того след простыл. Глянули друг на друга, увидали пустые бездумные глаза.

Красноносый хлопнул руками по затылку, в ушах раздался звон пустого ведра. Он стукнул по затылку кулаком, звон повторился сильнее. Тощий проделал то же самое. Пустота. Однако никто из них не огорчился: эмоции покинули собутыльников, лишь осталось удовлетворение собой.

Парни вытянули из ящиков по бутылке. Прямо из горлышка осушили до дна, закурили, ожидая хмельной туманной дури в головах, не дождались. Выпили по второй и снова затянулись дымком сигарет. Время шло, но дурмана в головах по-прежнему не было. Только ноги перестали держать.

Цепляясь за коробки, собутыльники рухнули на асфальт у стены здания. Опьяневшие тела были неуправляемыми. Языки заплетались. А в головах между тем свежо и ясно, как будто они жили отдельно от туловищ. Водка не могла замутить того, чего не было в черепах. Жизнь для приятелей одномоментно потеряла смысл.

Красноносый стал крыть себя за то, что оказался придурком, отказавшись от мозгов. Утверждал теперь, что надо было продать душу, совсем другое было бы дело.

А прохожие в это время живо прибирали к рукам водку. Впрочем, собутыльников это уже не заботило.

Под утро следующего дня приятели оклемались, подняли свои тела на дрожащие ноги.

– Что делать будем? – спросил тощий. – Надул фокусник. Такой фокус мне ни к чему. От водки никакого проку. На душе противно.

– Да к черту эту душу, – плюнул красноносый. – Без нее вполне можно обойтись. Сбагрил бы за милое дело. На кой ляд оставил, пожадничал. Живем без мозгов, проживем без душ.

– Так в чем же дело? – раздалось за спинами. – Покупаю!

Обернулись, тупо наткнулись взглядами на Прондопула. Тот стоял метрах в десяти, но голос раздавался рядом. Раскрыл ладонь с толстой пачкой новеньких купюр. Будь у парней на месте мозги, один вид денег заставил бы их опешить и переводить в количество бутылок, но сейчас глядели безучастно. Потом тощий скривился и ткнул грязным пальцем в костюм Прондопула:

– Меняю на такую спецовку.

– Такую спецодежду заслужить надо! – холодно отказал Прондопул. – Она в единственном экземпляре.

– Мне нравится бабочка, – показал пальцем красноносый.

– Мне тоже, – подтвердил тощий.

– Ну что ж, сделка состоялась! – объявил архидем. – Я забираю души!

Когда чуть позже на улице появились первые утренние пешеходы, они обнаружили на тротуаре возле стены здания два мертвых тела. Трупы были голыми, но на шее у каждого красовался галстук-бабочка кроваво-вишневого цвета.

Собралась толпа, позвонили в полицию. За спинами любопытных возник Прондопул. Кто-то из людей обратил внимание, что у того на шее такой же галстук-бабочка, и показал рукой:

– Бабочка.

– Они получили, что захотели, – обыкновенно пояснил Прондопул. – Это их выбор. Нынче очень просто купить мозги и души. А вот в пятнадцатый год правления Тиверия кесаря Ирод Антипа не сумел. Не следовало на него полагаться. Надо было все самому сделать. Повернуть бы вспять, да не стоит сейчас, все равно конец всему наступит. – И медленно стал удаляться.

Прохожий раскрыл рот от изумления и замахал руками:

– Остановите его! Он что-то знает! – прокричал в спину Прондопулу.

Другие оглянулись, но никого не увидели, недоуменно посмотрели на кричавшего. А тот притих, думая, что все ему померещилось.

Глава седьмая

Ирод Антипа

Тетрарх Галилеи и Переи Ирод Антипа беспокойно топтался в притворе своего дворца в Ципори.

Дворец был построен из дорогих камней, обрезанных пилой и обтесанных по размеру. В основании дворца также заложены дорогие камни в десять и восемь локтей. Внутри дворца радовало глаз дерево ливанское, а столбы, полы и перекладины сделаны из кедра. Большой двор огорожен рядами тесаных камней.

Это был один из старых дворцов прежних царей. Он давно напрашивался на переустройство, но Ирод Антипа не спешил с этим. Тетрарх млел от него, испытывал от старины особый трепет, чувствовал здесь присутствие духов прежних властителей, их величие и славу.

Величие прошлого не давало Антипе покоя. А еще не давал покоя тетрарху римский прокуратор Иудеи, Понтий Пилат. И сильно раздражал своими проповедями бунтарь – Иоханан Креститель, отхватить бы ему язык по самую глотку.

Все слилось воедино.

Понтий Пилат обитал не близко, в Кесарии, в своей ставке, либо наезжал в Ерушалаимский дворец, помнивший славу Ирода Великого. Ирод Антипа предполагал, что Рим поручил прокуратору не только править Иудеей, но и совать нос в его дела и дела его брата Филиппа, изрядно зажравшегося в Итурее и Трахонитской области. Хотя над всеми ними распустил крылья римский наместник Сирии, но уж очень беспардонно и подозрительно часто Пилат интересовался событиями за пределами Иудеи. У самого под носом, в Ерушалаиме, подчас творилось невесть что, а он из кожи лез, других мордой в дерьмо тыкал. И облизывался от удовлетворения, как шакал над падалью.

Тетрарх понимал, что, по доносам Пилата, Рим в одночасье может выпотрошить его с братом из царских одежд. В лучшем случае плюнуть в душу и выбросить вон, а в худшем – раскорячить на перекладинах и отдать воронью на пожирание. Поэтому Антипе приходилось постоянно быть начеку, дабы ладить и с римским наместником Сирии, и с римским прокуратором Иудеи, чтобы не потерять власть в своих пределах. Удовольствие от таких потуг, надо заметить, как от деревянного кола в заднем проходе. Но что делать, если страх утратить власть нешуточно изводил тетрарха. Немало этот страх подогревался еще Иохананом Крестителем.

Последнее время доконали Ирода Антипу доносы сыщиков о бунтарских речах новоявленного проповедника, слонявшегося по разным землям прежней империи Ирода Великого. Крестителя явно заносило, он открыто лез на рожон. Нес чистейший бред. Призывал людей покончить с властью Рима, говорил, что ее следует сковырнуть иудеям и галилеянам, как нарыв на ягодице. Иоханан не крестил римлян, гнал от себя, обещая спалить их огнем. Его мятежный дух захватывал людей, увеличивая ропот среди них. Ирод Антипа всегда умело разделывался со своими недругами и хулителями, пикнуть не успевали, как оказывались в руках стражи. Однако с Крестителем был не тот случай, чтобы выпячивать крутой нрав. Уж очень он стал известен в народе. Его бред не сходил с языков.

Ныне Иоханан пребывал в пределах тетрархии Ирода Антипы. И тетрарх не на шутку опасался, что римский правитель Иудеи проявит недовольство его бездействием.

И Антипа не ошибся. От Пилата явился вестник к нему и к Филиппу. С малозначимыми вопросами о налогах в первую очередь и с вопросом о Крестителе в последнюю очередь.

Но Антипа понял, что последний вопрос на самом деле является главным. А когда вестник сказал, что прокуратор весело улыбался, слушая сообщение об Иоханане, это только укрепило мысли тетрарха. Он хорошо чувствовал Пилата, знал, что улыбка прокуратора могла в мгновение ока превратиться в звериный оскал. Он и сам был таким, поэтому лучше многих осознавал настроение римского правителя Иудеи.

Определенно Пилат не считал речи неуемного Крестителя бредом сивой кобылы. Он видел в них попытку Иоханана, разрушить повиновение темного люда римскому могуществу.

Ирод Антипа удерживался на своем троне лишь потому, что умел предугадывать желания Рима, связывать с ними свои желания и действовать моментально, не откладывая в долгий ящик.

Теперь же тетрарх медлил, хотя его коробило оттого, что бродяга из «ниоткуда» сумел за короткий период приобрести завидную известность на пространстве некогда единой и огромной, а ныне разделенной на части империи Ирода Великого. Нахрапист смутьян, незнамо на что надеется. Впрочем, во все времена так бывало. Пророки тоже начинали с этого. Разносили вслух то, о чем многие думать боялись, а уж говорить тем более, языки прикусывали. Вот и сейчас уже кто-то где-то несет, что Креститель праведник, и толпятся округ гурьбою. По доносам сыщиков, в землях Галилеи, подвластной тетрарху, он не сидел на месте. Действовать с ним надо осмотрительно. Ушло время, когда можно было бесхлопотно свернуть ему шею. Поздно спохватились.

Тетрарх прикидывал, сделай он сейчас без хорошего повода опрометчивый шаг в отношении Иоханана, и запросто может прокатиться никчемушная смута среди галилеян. А в теперешнюю пору Антипе она была совсем не на руку. Лучше выждать, несмотря на то что Пилату это не нравится. Повод обязательно найдется, конец неминуемо наступит.

Ирод Антипа по-царски драл кверху подбородок, мягкой походкой в легких удобных сандалиях топтался из стороны в сторону в притворе дворца. На нем была пурпурная одежда, увешанная драгоценными каменьями, пропитанная тонкими благоуханиями, и диадема.

Перед Антипой раболепно сжимался домоправитель Хуза. Лицо Хузы было не выспавшимся, кислым, да и весь он выглядел пришибленным, непохожим на себя. Впрочем, тетрарх терпеть не мог, когда лица придворных расплывались от радости, особенно если у тетрарха в тот момент на душе скребли кошки.

Плохое настроение Антипы усугублялось неопределенным предчувствием, возникшим после увиденного под утро сна. Не знал и даже не догадывался, какими событиями наяву обернутся сновидения. Не уверен был, что сон предвещал удачу, что покой, коего последнее время лишился, непременно вернется.

Скисшее лицо Хузы давало повод царю предположить, что главный смотритель дворца сообщит о каком-нибудь ночном происшествии в стенах. Всегда во дворце что-нибудь происходило, и чаще всего по ночам. Ирод Антипа уже привык выслушивать от Хузы подобные доклады.

Однако в уши царя вошла новость неожиданная, она привела тетрарха в оживление и вызвала усмешку на лице: Хуза сконфуженно пожаловался, что от него сбежала жена Иоанна.

Имя жены Хузы напомнило Антипе о Крестителе, и он досадливо покривил губы. Но тут же язвительно подумал, что женщина крепко поддала мужу тем же манером, что Иродиада мужу Боэту. Тетрарх не жалел таких бедолаг и не сочувствовал им. Сами виноваты, если позволили женам стать чужими любовницами.

Тетрарх ждал, что вот сейчас Хуза пожалуется на распутство Иоанны и попросит о справедливом суде над нею. Наивный, где и когда он видел у правителей эту справедливость? Разве, находясь много лет возле властителя, он еще не понял, что тетрарх справедлив не потому, что он справедлив, а потому, что он повелитель?

Однако Хуза не произнес больше ни единого слова. Выходит, он не обвинял жену в измене. Хотя бы в этом оказался перед тетрархом сообразительным. Ведь, как домоправитель, он хорошо знал, что в недавнее время Антипа сам таскал в свою постель многих жен придворной знати. И если бы каждый муж стал жаловаться на измену своей жены и просить справедливого суда тетрарха, тогда весь дворец гудел бы, как растревоженное осиное гнездо.

Тетрарх усмехнулся еще раз, ему все-таки было любопытно, почему и куда сбежала Иоанна. И Хуза ответил, что потащилась за баламутами, которые во множестве слоняются по землям иорданским, как будто те медом намазаны.

Тетрарх рассмеялся, он представил жену Хузы, как она неприкаянно шаталась вместе с грязными оборванцами и выпрашивала кусок хлеба на пропитание. Голодала и радовалась всякому брошенному куску. Иоанна была изнеженной, привыкла к расшитым мягким одеждам и таким же сандалиям. Сменить все это на грубую одежду из посконного холста или из овечьей, козьей и верблюжьей шерсти и шастать босыми ногами по камням это неимоверная глупость со стороны женщины, дикое насилие над собой. Антипа не думал, что это продлится долго, а потому, не колеблясь, заверил Хузу, что скоро его жена на четвереньках приползет назад. Станет на коленях умолять мужа, дабы тот простил и принял ее снова. И тогда все будет зависеть от слова Хузы.

После этого домоправитель приободрился и приступил к отчету о делах во дворце. Он делал это один раз в три дня, старался докладывать так, чтобы тетрарха не очень беспокоили внутренние дворцовые проблемы и не отзывались недовольством на домоправителе. Иногда, правда, бывали случаи воровства, скандалов и стычек между придворными. Тогда Хуза очень умело переваливал все на плохую дворцовую стражу, и тетрарх неистовствовал, распекая начальника стражи. Многие начальники стражи после докладов Хузы поплатились своим местом, а иные головой. Лишь последний удерживался долго, потому что был хитер не менее Хузы.

Придворные боялись Хузу, втайне люто ненавидели и жаждали, чтобы он окочурился. И он, конечно, знал об этом.

Сейчас Хуза понимал, что все вокруг, проведав, что от него сбежала жена, будут тайком заходиться от насмешек. Фарисеи и книжники обязательно напомнят о законе Моисея, хоть он никак его не нарушил своим отказом обвинить жену в неверности. Конечно, он мог бы совсем иначе поступить с нею, но она была молодая и привлекательная, вторая, после смерти первой. Хуза хотел бы вернуть ее домой.

Он знал, что Иоанна всегда любила слушать бродячих болтунов, и не запрещал этого. Ему было на руку. Она всякий раз приносила новости о тех, кто растаскивал по тетрархии вредную болтовню, и о тех, кто растопыривал уши для этого суесловия. Хуза был в курсе многого, это нередко помогало в делах. От жены наслушался об Иоханане Крестителе. Тот в своих речах неустанно долбил Ирода Антипу за нарушение закона. Тетрарх при живой жене сожительствовал с неразведенной женою сводного брата Боэта, Иродиадой.

Галилеяне глухо роптали, передавая друг другу речи Иоханана. Будоражились, забывали страх, возмущенно плевались в сторону тетрарха.

Хуза содрогался, слушая жену, сердце колотило, ибо он отчетливо понимал, что тетрарх никому не простит и не упустит своего момента.

Сейчас Хуза видел, что царь был в курсе речей Иоханана в адрес римлян, но не ведал о нападках на себя. Ему боялись принести эту весть. Каждый разумел, кто первым придет с такой новостью, может вмиг лишиться головы. Но также может остаться без головы любой, кто вовремя не принес весть. А слухи ползли, как змеи.

Между тем доносительство не являлось обязанностью Хузы, для этого у тетрарха были доносчики. Они, как крысы, шныряли повсюду, их почти всех знали в лицо, а потому при них всегда несли хвалебный бред.

Хуза был поднаторевшим верченым лисом и псом-царедворцем в одном лице. Умел без мыла втираться в доверие и рвать ошейник после команды «фас!». Он выжидал, когда отважатся доносчики, но те тоже ждали, кто первым бросится головой в пасть тигру. Хуза за многие годы изучил характер тетрарха, собачьим чутьем чуял, когда какое слово можно вставить, а когда какое слово стоит напрочь забыть. На сей раз учуял, что тетрарх готов проглотить любую кашу, тем более от него, униженного собственной женой. И Хуза отважился.

Осторожно и вкрадчиво облизнулся, преданно завихлял в три погибели и заскользил языком по нёбу, сообщая о плохой новости об Иоханане Крестителе.

Тетрарха удивило, что Хуза после отчета по обыкновению не улизнул с глаз долой, а заговорил на тему, никак не связанную с его придворными обязанностями. Остановился перед домоправителем и, недоумевая, посмотрел сверху вниз. Ирод Антипа был выше Хузы, вдобавок тот согнулся и не поднимал головы. Упоминание о Крестителе отдало противной резью в кишечнике тетрарха.

Хуза не зрел в этот момент выпученных глаз властителя, но чувствовал, как они прищурились и остановились, точно у зверя, парализующего взглядом свою жертву.

– Говори, коль есть что сказать, – крякнул Ирод Антипа. – Что за новость?

Хуза заерзал издалека. Не мог так сразу напрямую, его лисья порода заюлила, чтобы обелиться, подняться в глазах тетрарха на прежний уровень, а может, еще выше.

– Великий царь, – по капле выжимал из себя Хуза, – жена слыхала гнусные речи Крестителя. Просила передать, что он не только поносит римлян, но и оговаривает тебя. Его бред опасен. Ни один смертный в царстве не смеет произнести таких речей, не поплатившись зряшной головой. Креститель судит тебя. А народ Галилеи возбуждается и разносит эту галиматью по всем застрехам. У меня не поворачивается язык повторить то, что во всю глотку несет безумец.

Ирод Антипа нахмурился, где-то под печенкой колко заежилось. Он еще не услышал от Хузы никакой конкретики, но толчки изнутри подсказывали тетрарху, что Иоханан костерит его не меньше, чем римлян. Жар ударил в голову. Царь занервничал. Неотрывно смотрел на царедворца.

– Прости, Великий царь, у меня не хватает духу, – еще ниже пригнул себя Хуза, и от этого выверта позвоночник заскрипел, как ржавый механизм. Но ухо Хузы цепко уловило над собой натужное сопение Антипы. – Его язык, как жало змеи, – прожужжал Хуза, а по животу, пережатому перегибом, ударила боль. Дыхание сперло, голос захрипел. На последнем выдохе домоправитель прошамкал, как беззубый: – Сумасброд Иоханан мажет грязью тебя за Иродиаду.

По телу Ирода Антипы пробежала сильная дрожь. Наверно, такое же состояние должен был испытать Понтий Пилат, когда первый раз услыхал о шельмовании римлян. И такое состояние прокуратор наверняка испытывает до сих пор, ведь безрассудный глупец не останавливается. Напротив, грозит вратами ада и тем, кто служит римлянам, как будто он знает все дотоле и заведует всеми вратами. А теперь выясняется, что разбойник кроет и его, Ирода Антипу: лезет в чужую постель, обвиняет в неисполнении закона Моисея, вколачивает в головы иудеям ненависть к своему царю. Это небезопасно для тетрарха.

В первое мгновение Ирода Антипу новость тревожно взбеленила. Однако Хуза не увидел появившейся тревоги в глазах тетрарха, ибо продолжал стоять с низко опущенной головой. Знал, что голова, не вовремя поднятая, отсекалась вмиг и безжалостно.

Тетрарх раздул ноздри, задышал глубоко и шумно. Смутьян был прав, он, Ирод Антипа, преступил закон, отобрал жену у брата Филиппа Боэта, прозябавшего с нею в Риме на подачки от властителя.

Боэт был слабым и никчемным по представлениям Антипы. Он даже не сопротивлялся, попросту спекся прямо на глазах. А она была красивой и ядреной. Из-за нее стоило поддать брату в солнечное сплетение.

Иногда Ироду Антипе казалось, что это не он выбрал ее, а она сделала выбор. Она сама легла к нему в постель, и пиявкой вошла в сердце. Он задохнулся от дурмана и не захотел вырвать его из души. Был без ума от этой женщины. Ее нечеловеческая сила магнитом притягивала к себе, не отпускала. И теперь уже не имело значения, кто кого выбрал. Какая разница. В результате Иродиада стала его любовницей. Он этого хотел. Ирадиаде нужен был сильный мужчина, повелитель. Таким был Ирод Антипа. Но временами он все-таки чувствовал, что больше повелевала она. Особенно, когда постель под ними вздымалась, как дикая лошадь.

Конечно, и он и она нарушили Закон, но Бог за это простит, надеялся Антипа.

Все вокруг помалкивали, пока не выискался сумасшедший Иоханан. Теперь тетрарх видел, что слонявшийся по иудейским землям Креститель опасен не только для римлян, но и для него.

Тревога, возникшая в глазах Ирода Антипы, медленно превратилась в злорадство: у него появился повод и причина прибрать к рукам необузданного безумца. Чтобы предотвратить смуту среди людей и чтобы ладить с Понтием Пилатом.

Тетрарх глянул на Хузу со свирепой царской благосклонностью. Ведь, в конечном итоге, домоправитель своевременно сообщил нужную весть, как бы она ни была отвратительна. Настроение тетрарха от неприятной новости не стало хуже настолько, чтобы голова царедворца была снесена с плеч. И покатилась по полу, слепнущими глазами напоследок разглядывая надраенные кедровые половицы и оставляя кровавый след на них.

Хуза услыхал хриплый вздох Ирода Антипы и сообразил, что можно поднять глаза. Однако не поднял, сглотнул слюну:

– Великий царь, прости, но я не стал удерживать жену и не запретил ей шататься с голодранцами. От нее могу знать, какими речами они выпрашивают у людей кусок лепешки, и приносить тебе всю червоточину их вредной болтовни.

Ирод Антипа был человеком понятливым. Немедленно оценил предложение Хузы и его преданность. Оторвал ноги от пола, качнулся из стороны в сторону. Долго стоять на одном месте не умел, любил постоянно двигаться, когда не восседал на престоле, ином сиденье, либо не возлежал на мягких подушках.

Хуза, конечно, говорил сейчас царю неправду, поднимал в его глазах свою значимость. Поскольку на самом деле Иоанна сбежала от мужа, не испросив его согласия. Однако Ирод Антипа этого не знал, потому подумал о Хузе как о хитромудром жуке. Тетрарху понравилось предложение домоправителя. Иметь своего человека возле этих вредных болтунов, наперебой дурачивших народ, примазываясь к Богу, было очень кстати. Тем паче что перед этими ловкачами, к сожалению, легковерные иудеи охотно развешивали уши. Знать все изнутри – хорошо.

А домоправитель между тем осознавал, что наступит момент, когда Ирод Антипа потребует свежих новостей, и тогда что-то придется отвечать тетрарху, морочить голову. Но Хуза надеялся выпутаться из затруднительного положения и не оказаться голым задом на жарком огне. Он был дошлым мастаком-интриганом, способным задурить мозги даже тетрарху. Может быть, к тому времени притащится назад жена. А может быть, она совсем потеряется где-нибудь в пустыне, сгинет, да и все. Поживем – увидим, загадывать не станем.

Удовлетворенный рвением Хузы, тетрарх отпустил царедворца, обещая наградить. Хуза был доволен собой, но вместе с тем после обещания награды ощутил ужас. Такое обещание из уст Ирода Антипы всегда имело двоякий смысл.

Отсеченные головы врагов тетрарх также называл наградой для обезглавленных. Но одно Хуза учуял, что Ирод Антипа не разгневался после такой вести. Значит, царь что-то задумал.

Тетрарх действительно задумал немедленно созвать к себе священнослужителей и старейшин – высокопоставленных вельмож тетрархии, чтобы получить поддержку своим возникшим намерениям. Направил посыльных к самым влиятельным из них. Не судьи нужны были ему, ибо пока он не собирался устраивать суд над Крестителем. Но хотел почувствовать поддержку и показать, что без совета с облеченными властью подданными не принимает важных решений.

На пятый день влиятельные вельможи Галилеи и Переи начали стекаться во дворец и собираться во внутреннем дворе. Никто не знал причину этих сборов, но все хорошо помнили, что Ирод Антипа никогда не призывал в свои чертоги по делам пустяшным. А последнее время во всех тетрархиях было неспокойно.

На вельможах в основном были белые одежды из тонких шерстяных и хлопковых тканей. На некоторых были одежды из разноцветного египетского полотна.

Собравшись во внутреннем дворе перед высоким крыльцом, сановники разбились на малочисленные кучки, пыжились друг перед другом и перешептывались. Задавали друг другу один и тот же вопрос, пожимали плечами, смотрели озадаченно на избыточную стражу вокруг.

Ирод Антипа вышел к ним в пурпурной мантии и с золотым венцом на голове. Вслед за ним два здоровенных стражника-сирийца вытащили тяжеленный стул. Он не был троном, тетрарх на стуле показывал, что он равен всем собравшимся. Ему надо было сейчас расположить к себе влиятельных людей тетрархии, заставить откровенничать без опасений угодить в крепость. Разговор, на его взгляд, требовал такого подхода. Царь желал услышать истинные настроения.

Тетрарх остановился на верхней ступени крыльца, ожидая, когда закончится церемония поклонов. После того как все поскрипели поясницами, прошуршали одеждами и приблизились к крыльцу, Ирод Антипа сел на стул и начал туманную речь:

– У нас один закон – закон Моисея. Он привел наших предков на эту землю, и теперь мы живем на ней и должны помнить, что соединены общими узами. Я, Ирод Антипа, тетрарх Галилеи и Иереи, связан этими узами с вами. Без них бессилен и немощен. – Знавшим его вельможам трудно было представить, что он когда-либо был озабочен этим, но сейчас он хотел, чтобы они поверили и впряглись в одну с ним упряжку. – Обращаюсь к вам, самым мудрым людям моей тетрархии, за советом. До меня дошли скверные вести о том, что творится в наших пределах. Некий ловкач Иоханан мотается по Иерее и Галилее, вытворяет нелепые омовения в водах Иордана и называет это крещением. Мутит людям головы, клевещет, будоражит бездумными речами. Сеет в народе Иереи и Галилеи смуту. Призывает против римлян, фарисеев и книжников. – Ирод Антипа намеренно сделал ударение на фарисеях и книжниках, знал, многие стоящие перед ним были ими. Тетрарх догадывался, что они все в курсе проповедей Иоханана Крестителя по поводу него и Иродиады. Потому упирал внимание на то, что проповедник опасен не только для тетрарха, но и для них. – Нужна ли нам эта смута? – Тетрарх точно знал, что любая смута им всем, как кость поперек глотки. Его монолог был выстроен так, чтобы никто не смог возражать. – Слухи и сплетни пауками ползут между ротозеями. Слабовольные доверчивы, их легко одурачить. Они своими языками уже разносят, что Иоханан – праведник. Но мы-то знаем, что он обыкновенный мошенник. Тогда можем ли мы и дальше терпеть этого безродного смутьяна в наших пределах?

Вельможам было понятно, что прежде всего беспокоило Ирода Антипу. В душе они соглашались с нападками безродного Иоханана на царя, потому что хорошо ведали о пренебрежении Закона Иродом Антипой. Однако тетрарх ни единым словом не обмолвился о том, как Креститель костит его, и сообразили, что для них эта тема – табу.

Когда Антипа умолк и стал вглядываться в сосредоточенные лица сановников, наступила топкая тишина. Все увязали в ней по уши. Тетрарх ждал ответы на вопросы, и они разумели, каких ответов ждал. Потупились, опасаясь решать судьбу проповедника. Не хотели смуты, боялись смуты. Не знали, откуда ее ждать. Потому осторожно и глухо забубнили между собой. До тетрарха доносились их слова:

– Обнаглел колобродник бездомный.

– Лает бродячий пес непотребное.

– Людей в Иордан макает.

– Смуту наводит, веру нашу поганит.

– Того гляди, грабить честных людей начнет.

– Пресечь пора. От него смуты больше, чем без него.

– Изгнать в пустыню на издыхание.

– Да ведь попрутся за ним полоумные, пророком назовут.

– Этого еще не хватало.

– Стало быть, отправить его туда, где никто не найдет, откуда нет возврата.

И снова установилось липкое молчание.

Всем было ясно, откуда нет возврата, но напрямую советовать тетрарху не осмеливались, опасались не попасть в унисон с намерениями властителя. Между тем царь чутко улавливал дух их желания, и этот дух тешил ему душу.

В конце концов один из сановников прекратил бурчание на ухо соседу, выпрямился в полный рост, выпятился, привлекая внимание, широко раскрыл рот и услужливо прошелестел тетрарху:

– Не мне давать тебе советы, царь, ты сам наделен умом. Но я скажу: этот бездомный пес не только околпачивает людей своим гавканьем, но и сбивает в разбойные шайки. Придумал купания, которых нет в Законе Моисея. Объяви его нарушителем Закона. Прикажи страже приволочь к тебе. И прими любое царское решение, пока он не поднял бунт. Ты – царь. Мы полагаемся на тебя.

Ироду Антипе понравился совет: объявить Крестителя нарушителем Закона Моисея в ответ на его такие же обвинения. Тетрарх глядел в лица присутствующим и по скованности сановников улавливал, что других предложений ему сейчас не выскажут. А потому удовлетворенно поднялся со стула и громко спросил:

– Все согласны?

Вельможи закивали макушками, зашуршали одеждами, отозвались:

– Избавь, царь, Галилею от безрассудного проходимца. Верни покой в наши дома.

Тетрарх испытывал двоякое чувство, слушая приглушенный гул голосов. С одной стороны, влиятельные люди тетрархии соглашались с любым его решением, даже подталкивали действовать решительно. Надеялись, что решение тетрарха не будет противоречить их тайным желаниям. Но, с другой стороны, вся ответственность за это решение ложилась на него одного.

Тетрарх не страшился крови. Только жестокостью и хитростью можно было удерживать власть. В случае с Крестителем впереди должна идти хитрость. Чтобы не вызвать волнения в тетрархии и не раскачать под собой трон. Риму бунт не нужен, а стало быть, и ему – тоже.

Взгляд Ирода Антипы полз по склоненным головам сановников, позади которых качнулась фигура, показавшаяся тетрарху незнакомой. Одежда из цветного полотна с преобладанием сине-черных тонов. Рисунок египетский, но цвета выбивались из привычной гаммы. Тетрарх насупился, пытаясь разглядеть, кто из вельмож вырядился в такую одежду. Понятно, что чужой попасть сюда никак не мог. Между тем Антипа не находил в особе ничего знакомого, и это начинало удивлять.

А особа качнулась снова и лицо поднялось. Тетрарх, хоть было не близко, отчетливо увидал цепкий расплывчатый взгляд. Он приковал к себе, затмил лицо, ставшее мутным пятном вокруг горящих глаз. Сквозь сжатые зубы разнесся вкрадчивый голос:

– Ты купи его, тетрарх, купи, у тебя хватит денег. Не жалей их.

Ирод Антипа часто заморгал, оторопел. Потянулся рукой, намереваясь дать знак особе, чтобы та приблизилась. Но она внезапно пропала, как будто сквозь землю провалилась. А вкрадчивый голос неожиданно разнесся за спиной:

– Не упусти случай, Ирод Антипа.

Тетрарх нервно оглянулся – никого. Только здоровенный стражник-сириец с каменным лицом таращился на толпу. Позвоночник Антипы пробило иглами – фу ты, кажется, привиделось и послышалось.

Но, невидимый тетрарху и вельможам, архидемон Прондопул стоял рядом и ждал.

Тетрарх отдышался. Долго молчал. Потом махнул рукой, отпуская людей, и удалился во дворец.

После этого он сутки не показывался и никого не подпускал к себе. Продумывал ход дальнейших действий. Утверждался в мысли, что избрал единственный верный путь. Через сутки десять лучших стражников отправились на поиски Иоханана Крестителя со строгими указаниями царя, как действовать.

А еще через день стража тетрарха Ирода Антипы замаячила на пологом берегу реки Иордан, найдя пристанище Иоханана.

Появление стражников царя вызвало колыхание, настороженность и гуд толпы, окружавшей Крестителя. Некоторые в гурьбе сдавили рукояти ножей. Иоханан проявил внешнее спокойствие, сделал вид, что не обратил на стражу внимания.

Стражники, пыхтя, сползали с коней. Корячились, оттопыривали отбитые зады и приседали на дрожащих ногах. Старший, передав повод, вперевалку заковылял к воде. Гуд среди людей усилился, когда он, потея и тяжело ступая по траве, приблизился. Обувь коснулась воды. Он остановился, глянул в мокрое лицо Крестителю, сообщил:

– Иоханан, царь Ирод Антипа прислал за тобой. Вылезай из воды, поедешь со мной во дворец Ципори.

Креститель напружинился, не дал дрогнуть ни одному мускулу на лице. Мокрые волосы слиплись, свисли вдоль впалых щек, губы сжались. Не отвечая, отвернулся.

Старшему стражнику не понравилось это, но пришлось подавить раздражение. Был приказ царя: не вызывать своими действиями смуты в толпе. Уговорами добиваться от Крестителя добровольного согласия явиться во дворец. К силе прибегнуть в самом крайнем случае.

– Иоханан, царь Ирод Антипа благорасположен, никто не посмеет тронуть тебя, верь его обещанию. Слух идет, ты – смелый человек, царь хочет послушать тебя. Или все это враки? И ты попросту околпачиваешь людей. А всей твоей смелости хватает лишь на то, чтобы макать их головами в воду?

После этих слов Иоханан резко обернулся, злая усмешка неприятно кольнула стражника:

– Обещание тетрарха – ветер в поле, пойди – поймай. Об Ироде Антипе плохая слава, Закон ему не писан.

– Скажи ему об этом, – не сдавался старший стражник. – Иль ты не чуешь в своих словах силу? Чего же тогда ошиваешься тут, шипишь исподтишка, как змея из-под камня, изводишься враньем, надуваешь иудеев? – Кивнул на застывшую от любопытства толпу.

В ней побежал говорок, и в этом говоре прозвучал призыв к Иоханану сказать все царю в глаза, доказать силу своего слова. В такой ситуации у Иоханана не было выбора. Стражник оказался стреляным зверем, умело зацепил людей, швырнул на чашу весов авторитет проповедника. Тот нахмурил широкие брови и раздраженно метнул:

– Тогда наберись терпения, не дергайся, жди, слуга безумца, когда я завершу дела.

– Я могу подождать, – прогудел старший стражник. – Но не стоит заставлять царя ждать.

– Стоит, – зло отбил Креститель. – Я ждал дольше, когда он захочет увидеть меня. – И повел глазами по речной глади.

Стражники рассупонили лошадей, и началась толчея ожидания. Толкаться у реки пришлось несколько дней. Истоптали всю траву под ногами. Потели на жаре, прятались в тени редких деревьев, дурели от безделья, злились. Тупо наблюдали за тем, как на берегу обретались все новые люди. Иоханан переключался на них, будто забыл об ожидавшей страже, и не поспешал выполнить просьбу тетрарха.

Но наконец людской ручей иссох, возле Иоханана остались одни ученики. Стражники взбодрились, мгновенно воспользовались затишьем, подвели коня, приготовленного для Крестителя.

Но тот отказался от лошади, отправился к тетрарху на своих двоих, сопровождаемый всадниками.

Тетрарху переслали весть, что Иоханан добровольно движется к нему пешим ходом.

Благая весть обескуражила Ирода Антипу. Глубоко в душе он не надеялся на быстрый положительный исход миссии стражников, думал, придется прибегнуть к силе. Не пришлось. Тогда тетрарх поразмыслил и решил, что пеший поход это ловкий трюк смутьяна. Обыкновенно ловкач таким поведением примазывается к древним пророкам, показывает себя ровней им. По слухам, Креститель был не без царя в голове: предусмотрительным и даже способным проникать в тайные помыслы людей.

С другой стороны, получалось, не настолько бродяга здравомыслящ и дальновиден, как разносит молва. Не раскусил тайных помыслов тетрарха. Простоватым оказался. Не догадывается, как переменчив посул властителя. Следовательно, он, царь Ирод Антипа, умнее и хитрее. Впрочем, так оно и есть, иначе не быть бы ему царем. Уж он-то знал себя и в своем уме никогда не сомневался. Хитрость и ум в его жизни имели определяющее значение. А вот у проповедника, похоже, нет ни того ни другого.

Тетрарх задумчиво и мягко передвигался по покоям дворца. Пройдя через скрипучие двери, оказался в половине красавицы Иродиады. Большие глаза, сочные губы, густые длинные волосы, длинная шея и голые плечи.

Женщина раскидалась на мягких цветных подушках, а вокруг копошились слуги, прихорашивая ее. Увидав Антипу, шарахнулись из покоев фаворитки. Та выгнула гибкое тело с тонкой талией и красивыми бедрами, приподнялась на локте и спросила:

– Почему у моего царя такой озабоченный вид? Какие заботы мучают тебя?

Тетрарх усмехнулся, проще было бы ответить, каких забот у него не было последнее время. Сейчас он не мог прийти к окончательному решению, как поступить со смутьяном. Предопределено лишь начало: схватить Иоханана и законопатить в темницу в крепости Махерон. А по Галилее разнести весть, что Креститель лжец, нарушитель Закона Моисея. Что не сумел убедить тетрарха в своей праведности, намеревался убить Ирода Антипу. Конечно, это полный бред, но люди быстрее верят невероятному бреду, чем правде. Бывало уже прежде, когда Ирод Антипа сносил головы неугодным царедворцам и мятежникам. А иудеям вдалбливалось, что враги пытались пустить кровь тетрарху. Проглотили раньше, не подавились. Проглотят и теперь.

Тетрарх опять усмехнулся. Всякий народ неизменно приветствует деяния правителей, если убедить его, что эти деяния угодны Богу. Кстати, этот ловкач Креститель пользуется теми же методами. Ирод Антипа поморщился от этой мысли. Впрочем, сам он хотел, чтобы его деяния были угодны Богу, но, к великому сожалению, не всегда Богом позволялось то, чего хотелось Антипе, и не всегда Антипа делал то, что угодно Богу.

Конечно, уверен был он, крепость Махерон для Иоханана Крестителя – достойное место, но не станет же он держать проходимца в узах всю жизнь. А сразу смахнуть с его плеч голову было бы сейчас опрометчиво. Проблема. Потому и крутил головой, напрягал мозги. Обычно тетрарх обдумывал дела далеко вперед, но на сей раз много зависело оттого, как пройдет предстоящая встреча с Иохананом. Хотя, даже при благоприятном раскладе для Крестителя, властитель не собирался спускать ему за крамольные речи против него с Иродиадой.

Тетрарх смотрел на фаворитку. Та дьявольски нравилась ему. Любое злословие Иоханана, как бы оно не задевало Антипу, не в силах было оторвать от этой яркой красавицы. Царь вдохнул в себя возбуждающие запахи Иродиады. Опустился рядом на ложе, подмял под себя подушку и прошелся губами по шее и плечу женщины. Она была не только красивой, но и умной, не спешила с новыми вопросами, пока он сам не высказал причину озабоченности.

Женщина слышала о Крестителе, но то, что доходило до ее ушей, воспринимала как экзотическое чудачество. И тетрарх не спешил разочаровывать ее. Новость, что Иоханан приближается к дворцу, Иродиада приняла почти равнодушно. Да, любопытно было, и всего-то, поглядеть на того, о ком толпа гудела, как осиный рой, кто придумал смешное макание людей в воду Иордана, называя это крещением. Оригинал. Окунал в воду и этим избавлял от грехов. Смешно. В таком случае не нужен храм и священники. Окунайся чаще в воду и будешь всегда безгрешен, как ребенок.

Не единожды ей приходилось наблюдать подобных малахольных баламутов. Посмотрит еще на одного, удовлетворит любопытство. Ну, купает слабоумных в Иордане, да и пусть купает. Между тем, чувствовала, что Антипа что-то недоговаривал, но не опережала событий. Продолжала изящно выгибаться на подушках, отбрасывала полы платья, показывала красоту своего тела.

Тетрарх положил руку на ее бедро, она схватила руку и властно потянула Ирода Антипу к себе. Иродиада хорошо изучила слабые стороны любовника. Такие же слабые стороны имела она сама. Знала, как магически действовали на тетрарха ее прикосновения. И точно так же его прикосновения действовали на нее. В этом они одинаковы.

Ирод Антипа был волевым человеком, полным мужских сил, охочим до женщин, не в пример сводному брату Боэту, мужу Иродиады, брошенному ею в Риме. Отличались они разительно.

Боэт, лишенный наследства, подавленный, коптил небо свободным гражданином Рима. Его постоянно мучила ностальгия о прошлом, и иногда он вырывался из Вечного города и ненадолго возвращался в Ерушалаим, чтобы подышать его воздухом. Боэт быстро старел и чах, поражая Иродиаду безразличием к ней, чем злил ее до истерики. Потому что она знала, каким яростным и неуемным тот бывал прежде, когда она была юной и неопытной. Теперь ее темперамент не вызывал ответной реакции, и она недоумевала, почему должна и дальше влачить свое существование рядом с ним. Обидно и досадно до слез. Иногда подставляла ему служанок, втайне наблюдала, надеясь увидеть, как фонтанирует огонь из мужа. Но – ничего нового. Боэта перестали интересовать женщины. И так несколько лет подряд.

Между тем у Про диады родилась дочь Саломия. Да и та наверняка была не от Боэта. Ибо Иродиада, вопреки закону Моисея, хищницей кружила по Риму, вынюхивала самцов и при всяком удобном случае ложилась под любого, кого не подводило мужское достоинство. Боэт не верил в свое отцовство. Он мог бы поступить с женой, как с потаскухой, но махнул рукой, пустил все на самотек, часто отрешенно погружался в болезненное состояние. А Иродиада продолжала свое дело.

Сводный брат Боэта, Ирод Антипа, произвел на нее сильное впечатление. Она выделила его сразу, когда увидала впервые на празднике Пурим, куда Боэт с женой был приглашен Иродом Антипой.

За столом тетрарх лил в себя вино, как в бездонную бочку. Урча, рвал зубами мясо. А она ловила на себе его пожирающие взгляды. Тоже стреляла глазами в его сторону. И была не очень осмотрительна, потому что много раз слышала сбоку хмурое покашливание Боэта.

После празднования они вернулись в Рим, и жизнь Ирадиады потекла в прежнем скучном римском блуде. В нем не было времени вспоминать об Ироде Антипе. День за днем возле опротивевшего Боэта ее не покидало желание встретить сильного и ненасытного самца, чтоб не рыскать в голодном поиске. Лишь спустя годы Бог откликнулся на ее мольбы. Но может быть, даже не Бог. Однако Иродиаде хотелось верить, что это сделал именно Бог. В Рим приехал Ирод Антипа.

Надо вернуться назад и вспомнить, что после смерти царя Ирода Великого римский император Август утвердил его завещание. По нему Великое царство делилось на три части между сыновьями Иродом Архелаем, Иродом Антипой и Иродом Филиппом. Архелай стал этнархом, а Антип и Филипп тетрархами. В ту пору Иродиада еще не родилась.

По прошествии ряда лет удача изменила Архелаю, этнарху Иудеи, Идумеи и Самарии. За беспредельную жестокость император Август сместил его и отправил в изгнание в город Виенну в нарбаннской Галлии. Владения Архелая отошли в состав римской провинции Сирии. А впоследствии император назначил прокуратором Иудеи римлянина.

Потом прокураторы Иудеи менялись, и наступило время, когда Рим направил Понтия Пилата. В этот период Иродиада уже была женой Боэта и имела дочь.

Новый прокуратор Иудеи прибыл из Кесарии в Ерушалаим. По случаю его назначения были намечены торжества во дворце Ирода Великого. Туда по приглашению приехал из Тиверии Ирод Антипа. В то же время в Ерушалаиме оказался Боэт с женой. Произошла встреча братьев, и Антипа добился разрешения для Боэта с женой принять участие в торжествах.

Иродиада снова близко увидала Ирода Антипу. И ощутила свербящее влечение к нему. Через короткое время бабьим нюхом учуяла, что для нее не составит особенного труда захомутать сводного брата Боэта. Несмотря на то что в силе была жена Ирода Антипы, дочь набатейского царя Ареты-IV, и царица пользовалась у мужа большим уважением. Впрочем, это не мешало тетрарху таскать в свою постель всякую задницу, на которой останавливался его взгляд. В таких делах тетрарх был мало разборчив, он не делал различий между женами придворных и рабынями, брал всех подряд.

Жена Антипы из-за беременности не смогла приехать с мужем на торжества, что весьма радовало Иродиаду. Она из кожи лезла, чтобы приковать к себе внимание тетрарха. И ей удалось. Очень скоро Ирод Антипа дал понять, что заглотнул наживку. Боэт со стороны наблюдал за всем и только усмехался. Желчно рекомендовал Иродиаде поумерить пыл. Но она остановиться не могла.

После торжеств Ирод Антипа привез их к себе в Тиверию. И там, во дворце, они уединились. Целую ночь Иродиада бушевала огнем в руках Антипы. А утром поняла, что об этом знала не только царица, но и вся дворцовая камарилья. Взгляды придворных пожирали Иродиаду с алчным любопытством.

А Ирод Антипа убрался с Боэтом в дальние покои, и между ними произошла непродолжительная беседа. Иродиада не ведала о содержании разговора, но в первое мгновение после него по глазам тетрарха догадалась, что причиной была она.

Антипа потребовал от сводного брата Боэта дать Иродиаде разводное письмо, на что тот ответил отказом. Однако не возражал против их связи.

Это возмутило Ирода Антипу, и пока Боэт был у него в гостях, Антипа продолжал давить. Такая сумасшедшая настойчивость испугала Иродиаду. Никто не спрашивал ее согласия. Впрочем, никто, никогда и нигде не спрашивал согласия женщин, хотя бы они были госпожами.

И все-таки одно дело покувыркаться ночь с тетрархом Галилеи, а другое – при живой царице осесть во дворце обыкновенной фавориткой. Это не устраивало ее. Ведь сейчас она – римская гражданка, жена Боэта, свободного гражданина Рима. А кем будет потом, когда оставит мужа? Потеряет Рим и не приобретет ничего другого. Перспектива незавидная. И она отшатнулась от Ирода Антипы.

Но, вернувшись в Рим, погрузилась в мучительные раздумья. Антипа при всяком удобном случае напоминал о себе и звал ее. Прошло время, прежде чем она решилась обрубить все концы. На очередной призыв тетрарха Галилеи ответила согласием.

Когда путь из Рима остался позади, въехала во дворец Ирода Антипы с высоко поднятой головой, как единственная безусловная госпожа. Ей оказали почести, каких, быть может, не оказывали царице.

Дочь набатейского царя мрачно выглядывала из своих покоев и молчала. Иродиада пришла к ней, чтобы примириться, но царица и с нею молчала.

Жить в положении фаворитки Иродиаде было нелегко. Она знала, что каждый день отнимал у нее молодость и красоту. И ее единственным желанием была жажда жить назло всем вокруг. А ее единственным спасением была незатухающая страсть Ирода Антипы. И женщина всячески распаляла ее, бросая в огонь свою злость и неуемную ненасытность.

Антипа не решался изгнать набатейскую принцессу, опасаясь военного конфликта с царем Аретой-IV. Но в одно из утр, после испепеляющей ночи с Иродиадой, он узнал, что царица исчезла. Выяснилось, что с вечера она тайно отбыла в свою резиденцию в крепости Махерон с намерением оттуда перебраться в набатейское царство к отцу. Тетрарх взорвался, готовый отправить погоню. Однако Иродиада охладила его пыл. Ведь все разрешилось само собой. Больше на пути никто не стоял. Между тем душу тетрарха долго не покидало беспокойство.

Сейчас Ирод Антипа, рядом с Иродиадой, забыл все это и забыл об Иоханане Крестителе. Тетрарх тискал женщину сильными ручищами, разметав по постели. Погружался в нее снова и снова. Шалел и понимал, что за эту женщину готов в одночасье сгноить, разорвать, выпотрошить, уничтожить кого угодно.

Иоханана Крестителя ввели во внутренний двор дворца.

В дороге он был неразговорчивым. Двигался без спешки в окружении конников. С ног до головы в седой пыли из-под копыт лошадей.

Лишь на привалах, когда к нему подходили люди, заводил разговор. Крепко доставалось тетрарху, у стражи аж шкуры топорщились от ужаса. Стражники ежились и, недовольные, отходили прочь. А потом в седлах молча клевали носами, пока наконец не подъехали к воротам дворца.

Тем временем к Ироду Антипе побежали с докладом о прибытии Иоханана.

Креститель расположился на небольшом возвышении и попросил кувшин с водой, чтобы умыться. Попил, смыл с лица и рук дорожную пыль, отдышался.

Не стоило Ироду Антипе думать, что он одурачил Иоханана. Креститель почувствовал подвох в приглашении тетрарха, увидел хищный блеск в глазах старшего стражника. Знал, рано или поздно тетрарх нанесет ответный удар.

Иоханан Креститель шел по краю пропасти, но сворачивать не собирался. Сильный характер всегда проходит свой путь до конца.

Но и тетрарх умел закусывать удила и быть непредсказуемым, а может быть, напротив, очень предсказуемым. Галилеянам известно, как он был скуп на милости. Впрочем, весь царский род от Ирода Великого не отличался щедростью.

Ирод Великий привел иудейское государство к процветанию. Расширил пределы до размеров Давидовой державы. Украсил великолепными постройками Ерушалаим и другие города. Но вместе с этим был деспотом, погубившим немалое количество иудеев, многих близких людей и собственных детей.

За ним Архелай, наследник части империи отца, свирепостью поразил даже воинственных римлян.

После изгнания Архелая Ирод Антипа и Филипп поумерили пыл. Но алчная наследственная жажда крови время от времени давала о себе знать. Правда, Филипп был сдержаннее и покладистее Ирода Антипы, но не лучше.

Иоханан обоим им был костью в горле, когда утверждал, что перед Законом любой царь равен простому смертному.

Креститель парился под солнцем в длинных пыльных одеждах посередине двора. И вот на крыльце появился начальник стражи и резко прорычал, чтобы смутьян следовал за ним. В ответ на рык Иоханан не пошевелился. К нему бросился один из стражников и острием копья толкнул в плечо. Это не помогло, несмотря на жгучую боль. Креститель глянул на стражника осуждающе. Увидал, что у того лицо стало, как маска.

Обращение с Иохананом круто переменилось, стоило всем очутиться в пределах дворца. Слуги всегда своим поведением выражают отношение к тебе хозяина.

– Ты оглох, Иоханан? Пылью законопатило уши? – низким голосом выкрикнул начальник стражи. – Царь повелел тебе явиться к нему!

Креститель повернулся к начальнику стражи, застыл взглядом на его лице и побелел губами:

– Повелевает он тобой, ты у него на службе. А меня пускай пригласит.

Начальник стражи перекосился и визгливо хрюкнул стражникам команду. Те с рвением, выпрыгивая из собственной кожи, кинулись к смутьяну. В мгновение сграбастали под руки и потащили к крыльцу. Поставили перед ступенями. И начальник стражи сверху зловеще повысил голос:

– Ты, оборванец тщедушный, захотел быть ровней царю?!

– Он отличается только другими одеждами, – со злым упрямством отчеканил Креститель.

Начальник стражи с захлебом захохотал, отступил в сторону и сделал отмашку рукой.

Стражники снова подхватили Иоханана и рьяно поволокли по ступеням вверх. Втолкнули в покои дворца.

Весть о том, что во дворец привели Иоханана Крестителя, застала тетрарха в постели с Иродиадой.

Когда за дверью робко поскреб постельничий и нерешительным мышиным писком сообщил новость, разгоряченный тетрарх еще некоторое время остывал от жара Иродиады. Потом поднялся и потребовал надеть на себя царские одежды со всеми браслетами, кольцами и ожерельями.

С одной стороны, ему было противно пыжиться перед явным прощелыгой. Но, с другой стороны, коль унизился и позвал к себе, не унижать же себя и далее, встречая не в царском одеянии. Следовало произвести на проходимца шокирующее впечатление, поразить царским облачением. Принудить склонить голову в покорности, заставить исполнять свою волю. Чтобы с таким же рвением, как паскудил и облаивал, начал прилюдно петь повелителю дифирамбы.

В царском одеянии Ирод Антипа воссел на трон. В руках – длинный золотой скипетр, на голове – золотой венец. Тетрарху казалось, что перед таким его видом Иоханан не сможет не склониться.

Креститель возник в дверях. Антипа увидел его и набычился, пожирая глазами. Долговязый, худой, в длинных истрепанных одеждах. Опаленное солнцем, иссушенное ветрами волевое щедровитое лицо, избыточно изрезанное морщинами. Непреклонный взгляд. Это не понравилось Антипе. Он супился, сжимал губы и неподвижно ждал, когда Иоханан согнется в поклоне. Не дождался. Креститель смотрел сквозь него, будто отрешился от происходящего. Терпение у тетрарха лопнуло, он резко разлепил губы:

– Я не принуждал тебя, – сказал жестко. – Ты пришел сам. Надеюсь, в пути не обижен стражей?

– Стражники рвутся из кожи, выполняя твои повеления, – сдержанно отозвался Креститель, сделал пару шагов, не опуская глаз. – Ты им царь.

– А разве тебе не царь? – поперхнулся Антипа. – Почему не кланяешься? – Подался вперед, въедаясь в глаза Иоханану, но будто наткнулся на стену, словно ощутил физическую боль от крепкого удара, зло поморщился.

– Я не в храме. Только там перед Богом следует преклонять голову, – сохранял спокойствие Иоханан. Сделал паузу, сбрасывая внутреннее напряжение, расправил узкие плечи.

Ирод Антипа хмуро подавлял вскипающее бешенство. Поймал себя на мысли, что усмирял собственный характер, как перед Пилатом, и от этого его начинало мутить.

– Ты мнишь себя царем, – будто кинулся в омут головой Иоханан. – Но ты – римский прислужник, всего только тетрарх, а не царь галилеянам, – выдохнул, обрубая все концы. – Ты не исполняешь Закон. И поклоняешься потаскухе Иродиаде.

Антипа откинулся к спинке трона и дико оскалился, наливая глазницы густой кровью. Жизнь Иоханана повисла на волоске. Правители не прощают излишней смелости. Слова Крестителя стеганули тетрарха, как кнут по крупу лошади. Словно разверзли пол под троном, тетрарху почудилась под ним черная пустота.

Он вжался в спинку, руки задергались, лицо застыло, в глазах помутилось. Его прорвало. Напыщенность слетела, как шелуха с семечек. Он смотрел на Крестителя, как на глупого наглеца. Был бы умным, знал бы, что дозволено правителю – не дозволено проходимцу. Сумасброд. На что надеется, мошенник? Рушит все пути к отступлению и толкает себя туда, откуда возврата не бывает. Такого не купишь, нет, не купишь. А ведь хотел подмаслить золотом. А теперь, если только расплавить это золото и залить ему в глотку.

Тетрарх глубоко дышал. Нагнул голову, смотрел жуткими глазницами из-под бровей, вздрагивал крупными ноздрями:

– Ты осмеливаешься поносить меня, глупец! – Антипа всей шкурой ощутил, как трон под ним словно пошатнулся.

Жар прошел по телу Крестителя. Обреченность и ненависть смешались, обжигая изнутри. Но Иоханан остался недвижимым. Только желваки на обострившихся скулах шевельнулись и зрачки оцепенели. Голос стал тише, но жестче, донесся до ушей тетрарха, как звон мечей:

– Ты ждал от меня других слов? – сквозь хрипотцу выдавил Иоханан. – Вышвырни прочь потаскуху, верни мужу, чтобы тот предал ее закону Моисея. Шлюха должна быть побита камнями. – Иоханан на секунду умолк, пригнул голову и резко показал рукой на занавеси за спиной Ирода Антипы. – Пускай выйдет из-за занавесей. Я знаю, она здесь, она слышит меня. Ты не царь, а она дважды не царица, и не быть ей царицей никогда!

Тетрарх еще не успел принять решение, как из-за занавесей тигрицей выметнулась Иродиада, готовая выпотрошить Иоханана Крестителя, аки зверя. Лицо разъяренное, глаза стеклянные.

– Убей его, царь Ирод Антипа! – разнесся ее крик. – Убей, иначе он убьет тебя! – Она скривила губы, накалилась докрасна, порская возле тетрарха.

Поняла, как Креститель опасен для царя, но еще больше ужасен для нее. Вместе с тем знала, что обвинения Иоханана – не суд для тетрарха, потому что не властен сумасброд над повелителями: непосильную ношу взвалил на свои плечи.

Антипа поднял руку, требуя, чтобы Иродиада замолчала. А про себя отметил, как страшно и как красиво ее лицо в моменты ярости. Ее гнев был точно извержение вулкана. Царь ожесточенно сжал в руке скипетр. Призыв Иродиады был сладок для него. Но удивил Креститель. Как он догадался, что Иродиада за занавесями? Ведь увидеть сквозь них невозможно. Что это? На вопрос ответа не было. Не провидец же. Хочет убедить, безумец, что видит насквозь. Не получится. Тетрарх глянул на застывшую сбоку Иродиаду: пожелала посмотреть на диво, полюбопытствовала, вот и получила этого дива по самое горло.

Утешало одно: даже пророки никогда не славили царей. Лишь больше других повезло Давиду. Да и то с избытком повалила слава после смерти. А послушать бы, что судачили всякие оборванцы при его жизни, наверняка вдосталь было гадости. Пределы для безумцев не заказаны. И знать бы наперед, что случится с тобой.

Мысли тетрарха прервал голос Крестителя. Его вопрос заставил вздрогнут Антипу и привел в замешательство.

– Ты хочешь знать, что с тобой будет? – спросил Креститель, смотря прямо в растерянное лицо тетрарха, и сам ответил. – Твои злодеяния погубят тебя. Ты будешь изгнан.

На короткое время Ирод Антипа остановил дыхание. Слова Иоханана дрожью прошли по всему телу. Руки дрогнули и потянулись к горлу новоявленного прорицателя. Тетрарх больше не хотел, чтобы этот сумасшедший продолжал говорить, испугался, что сказанное им может свершиться. Он резко вскочил на ноги и закричал, призывая стражу.

Начальник стражи вихрем влетел в дверь, леденея от такого крика. За ним, обнажив мечи, внеслись другие. Ирод Антипа, дергаясь всем телом, показывал на Иоханана и хрипел:

– В крепость! В крепость! В крепость его!

Стража подхватила Иоханана и потащила вон из покоев. Выволокли. Дверь хлопнула, и тетрарх содрогнулся от этого стука.

Из-за двери донеслись удаляющиеся возгласы стражников, глухие удары и стоны Иоханана.

Начальник стражи заранее знал, как ему действовать дальше. Четыре дня назад по повелению тетрарха он сам отправил в крепость Махерон его распоряжение приготовить темницу.

Глава восьмая

Что происходит?

Пантарчук напряженно пытался придумать, куда бы пристроить Магдалину. Ресторанный бизнес специфический. Для работы в ресторане Василий явно не годился. Петр надеялся на Грушинина, полиция все-таки, но тот вместо помощи основательно навязал:

– Он нормальный человек, Петя. Ты сам прожужжал уши, что он знает иностранные языки. В памяти у него дыра, так и нас теперь потряси, в каждом из нас найдется уйма дыр. Придумай сам ему работу, вон как он с компьютером лихо управлялся, используй. Не мне твою голову проветривать. Сам понимаешь, податься ему пока что некуда и не к кому. Вот такая история, Петр.

Пантарчук недовольно запыхтел: он надеялся с помощью Грушинина сбросить с себя ненужную проблему, а получилось, что Константин окончательно взваливал ее на его плечи. Так все у него просто: пристрой туда, не знаю куда, сделай так, не знаю как. Петр задумчиво смотрел на Магдалину:

– В компьютерах соображаешь?

– Не знаю, – ответил тот.

– Опять двадцать пять, – пыхнул Пантарчук, – а я и тем более не знаю. Но видел, как ты с компьютером обращался. Определенно для тебя он не новость. Иди-ка в бухгалтерию, что-то у них там с программами не ладится. Жалуются бухгалтера. Может, сообразишь. А то приходят доморощенные умельцы, деньги отстегиваем, а толку мало. Я позвоню главному бухгалтеру.

Пролетела неделя. Пантарчук с головой увяз в работе. И если бы главный бухгалтер не появилась у него в кабинете, он бы не вспомнил о Магдалине. Но она предстала с кучей бумаг и заговорила с быстротой пулемета, расхваливая на все лады Василия. Петр понял, что Магдалина пришелся ко двору. У него отлегло от сердца, проблема свалилась с плеч.

Но прошла еще пара-тройка недель, и главный бухгалтер прибежала к Петру с вытаращенными от изумления глазами, похожая на взъерошенного воробья, и затараторила, как наскипидаренная:

– Черт знает что, черт знает что, черт знает что, Петр Петрович. Чехарда какая-то, полная неразбериха, не найти концов. Может, вы в курсе?

Вот женщина, кровь с молоком, прыгает, как мячик, и мозги варят, из топора кашу сварить может, а тут за помощью прибежала. Прически нет, кофточка наперекосяк, будто с кем-то обжималась в темном углу. Петр сморщился, отрываясь от дел. Она опять зачастила.

Из всего потока слов Пантарчук ухватил главное: на расчетный счет его фирмы поступила большая денежная сумма, равная трехгодичному обороту. Непонятно, откуда и от кого. На платежных поручениях точные реквизиты получателя буква в букву и цифра в цифру. Зато отсутствуют необходимые реквизиты плательщика. Вместо них какой-то бессмысленный набор букв и цифр. Банк определить плательщика не способен и вообще ничего объяснить не может.

– Я подумала, а вдруг вы что-то знаете? – спросила бухгалтер, заглядывая в глаза. – Мало ли. Может, с кем договаривались?

Но Петр отрицательно покрутил головой. Почесал затылок, грузно затоптался по кабинету. Ковровая дорожка под ногами мягко вбирала в себя его поступь, глушила шаги.

Главный бухгалтер вцепилась пальцами в спинку кожаного кресла у стола, думая, что в таких обстоятельствах оставалось только одно: подождать. Возможно, это ошибочный перевод и хозяин денег скоро сам объявится. Постояла еще, глубоко вздохнула и пулей вылетела вон.

Пантарчук решил, что это обыкновенные сбои в банковской системе, что наверняка скоро все прояснится, и вернулся на рабочее место. Однако проясняться ситуация, кажется, не собиралась. Уже на следующий день главный бухгалтер снова возникла перед Петром с широко раскрытыми глазами. Выпалила с таким жаром, что Пантарчука будто обожгло:

– Меня скоро кондрашка хватит, Петр Петрович! Сегодня поступила новая сумма, вдвое больше вчерашней. И опять с платежными документами та же история.

Теперь Пантарчук не чесал затылка. От новой суммы впору было окунуться в ледяную воду. Почувствовал дискомфорт. События приобретали странный характер. А еще через день главный бухгалтер поразила третьей суммой, заикаясь и заплетая языком. Петр выпроводил ее, остановился посреди кабинета, обставленного дорогой мебелью, подумал и набрал номер Грушинина. Обменялся с Константином несколькими фразами и вышел на улицу.

Над головой плавало хорошее солнце. Но было не до него.

Они встретились на Первомайской улице, при входе в Центральный парк имени Белоусова. Под палящими лучами прошлись возле памятника Вересаеву. Пантарчук рассказал о непонятных крупных поступлениях средств на счет фирмы. Грушинин выслушал и согласился, что все довольно странно, но пока не криминально. Надо подождать, как будут развиваться события. И спросил о Магдалине:

– А чего молчишь о подопечном? Работенку подыскал ему?

Петр безразлично дернул плечом:

– Подыскал как будто. Пристроил при бухгалтерии. Кажется, пришелся ко двору. Вроде и впрямь разбирается в компьютерных программах.

– Как его память? Ничего не вспомнил больше?

– Не до Магдалины мне сейчас. И потом я не полиция, чтобы выпытывать, – недовольно отмахнулся Пантарчук. – У меня своих дел выше крыши. Спрашивай у него сам.

– Ну что ж, поехали, – проговорил Константин.

Подкатили к офису фирмы. Петр проводил Грушинина до комнаты Магдалины, показал на дверь:

– И дался тебе сейчас Магдалина. Ты бы лучше с главбухом переговорил, а не с Магдалиной, – и направился в свой кабинет.

– Переговорю, со всеми переговорю, – отозвался Константин и надавил рукой на большую хромированную ручку. Дверь открылась.

Василий в свежей рубахе сидел за компьютером спиной к гостю. Увлекся, что даже не услышал дверного скрипа. Обернулся, когда Грушинин подал голос. Вскочил, замешкался, подвинул Константину свободный стул.

Грушинин окинул взглядом помещение. Стены крашеные, местами понизу слегка загрязнены. Стол, тумбочка, шкафчик, два стула, компьютер, бумага, диски, детали. Рабочая обстановка. Хаоса не было, все аккуратно сложено. Константин сел:

– Нравится работа?

– Не знаю. Просто умею, – ответил Магдалина.

– Раньше этим же занимался?

– Не знаю, – Василий тоже опустился на стул. – Когда думаю об этом, как будто стою перед закрытой дверью. Наверно, занимался, потому что все само собой получается. Компьютер как часть меня. В голове какие-то формулы, цифры, обозначения. Не могу взять в толк, откуда что берется. Иногда мне кажется, будто компьютер управляет мной. Записываю формулы и не соображу, над чем мучаюсь, – протянул лист Грушинину. – Вот, ересь какая-то.

Константин провел взглядом по исписанному листу, предложил:

– Я могу показать специалистам.

– Да чего показывать? – сморщил лицо Василий. – Эти каракули без начала и конца бессмысленны, как бред сивой кобылы. Голова разламывается. Компьютер спасает. Окунусь в него и обо всем забываю. Но иногда опомнюсь и не могу сообразить, что я только что делал. Как будто мозг был отключен. Стыдно признаться.

Грушинин был спокоен. Компьютерная зависимость никого не удивляет. Быть может, прошлое Василия так дает знать о себе. Все, что Магдалина говорил сейчас, было любопытно. Он старался отвечать на вопросы Константина, хотя не на все находил ответы. Конечно, не назвал никаких имен или фамилий из прошлого, но было понятно, что прошлое неотступно следовало за ним.

От Василия Грушинин пошел к Петру. Секретарь в приемной мигом спрятала в ящик стола пилочку для ногтей, покраснела, сконфуженно кивнула на приветствие и молча проследила, как Константин проследовал мимо нее в кабинет Пантарчука.

Тот оторвался от бумаг, поднял лицо над столешницей, откинулся к спинке кресла, показал Грушинину рукой на стул напротив и вопросительно выдохнул:

– Ну? С главбухом встречался?

Константин подошел к столу, неспешно сел, отозвался загадочно:

– Пускай пока деньги считает. Это ее работа. А моя профессия – кроссворды разгадывать. Живем среди ребусов. Короче, у Магдалины проблема с памятью, у тебя чехарда с деньгами, а я ищу буквы и слова, чтобы в строчки вставлять. – Помедлил и закончил серьезным тоном: – Странно, но деньги стали сыпаться к тебе, когда твоими компьютерами занялся Василий.

Пантарчук вскинул брови, запыхтел, отодвинул бумаги, грузно навалился грудью на крышку стола:

– Прослеживаешь связь? Думаешь, что он хакер?

– Думать можно, что угодно. Я предпочитаю работать с фактами, – шевельнулся Грушинин и погрузился в паузу.

Весь следующий день Петр по делам, как заведенный, мотался по городу на машине, топал по тротуарам, по лестничным маршам, по коридорам, по кабинетам, договаривался, ворчал, хлопал дверями. Лишь в конце дня появился в своем офисе. И не успел еще расположиться за рабочим столом, как в дверь нетерпеливо влетела главбух. Глаза с тарелку, как будто уносила ноги от привидения. Толком ничего не могла произнести, но подхватила Пантарчука под руку и потащила в свой кабинет. Его пронзила мысль, что снова на счет фирмы поступили деньги. Если так, то это уже не ошибка банковской системы.

– Сколько на этот раз? – глухо пробасил, не сомневаясь, что догадка подтвердится.

Но главный бухгалтер усадила его на стул и только после этого заговорщически зашептала:

– Чудеса, чудеса, Петр Петрович, сплошные чудеса. Дело совсем не в деньгах. У меня голова идет кругом, – и начала частить, жестикулируя руками.

С утра у нее разламывалась спина, ни сесть, ни встать, ни повернуться. Несла свое тело на работу, как хрустальную вазу, в гадком настроении. Работницы дали какую-то таблетку, выпила, но ничего не изменилось, от боли в позвоночнике скулы сводило. Все раздражало, глядеть ни на кого не хотелось.

Подчиненные боялись заходить к ней в кабинет. Отыгрывалась на них во всю Ивановскую. Щипала, как куриц. Хотя они были ни при чем. Однако спине не становилось легче. Наоборот, как будто гвозди забили в позвоночник, хоть «скорую» вызывай.

И в этот миг в кабинет вошел Василий. Не вовремя. Его еще не хватало. Не до него теперь, совсем не до него. Убирался бы подальше, чтобы пятки сверкали. Смотрит сочувственно. Только больше злит своей жалостью. Ведь сочувствие это не укол, боль не снимет. Хотела выставить его за дверь, как он неожиданно произнес:

– Я знаю об этом.

Она не сообразила, о чем он.

– Знаю, что вы хотите турнуть меня за дверь, – добавил Василий.

Откуда он мог знать ее мысли, что за маразм?

– Я могу вам помочь, – сказал он.

И чем же он мог помочь, укол сделать или таблетку сунуть?

– Нет, вы не хотите таблеток, – проговорил он.

Конечно, она не хотела больше таблеток, толку никакого. Но откуда он-то знал об этом, ведь не читал же мысли?

– У вас была отвратительная ночь, – произнес он.

Что за черт, не ослышалась ли она? Вроде бы в голове у нее были другие мысли, к тому же ночь давно прошла. Чего о ней помнить, с чего бы он вдруг?

А между тем у нее действительно ночь была ужасная, и причин много, если разбирать по косточкам, пальцев не хватит. Но Магдалина об этом знать не мог.

– Знаю, – вставил Василий. – Из-за этого вас часто мучают нервные срывы, и теперь – тоже.

Она вытаращила глаза. Странно все. Между ними как будто происходил диалог, хотя она еще ни одного слова вслух не произнесла. Язык набух и стал неповоротливым. Чертовски захотелось знать, что Магдалина имел в виду. А тот помялся смущенно и продолжил:

– Вы не достигли оргазма с мужем, не могли заснуть, хотели продолжить, но он захрапел. Вы три раза поднимались с кровати, ходили в кухню, пили воду, хотя пить совсем не хотели. Заснуть удалось под утро с тяжелой головой и в нервном напряжении. А проснулись от боли в спине.

Да, все было именно так. Магдалина как будто присутствовал при этом.

Главный бухгалтер на мгновение забыла о боли в позвоночнике. Поразительно. Откуда Василий все знал? Но он в ответ пожал плечами. У нее запотели ладони. Что еще ему известно о ней? Василий наморщил лоб, напряг память:

– Двадцать четвертого числа у вашего сына был день рождения, вы произносили тост, и в этот миг один из гостей опрокинул рюмку, вино разлилось по столу. Вы засмеялись, но смеяться вам совсем не хотелось.

Так и было. Тост пришлось скомкать.

Главный бухгалтер смотрела на Василия, и ей становилось страшно: попала в переделку, из какой трудно выбраться. Но любопытство брало верх. И Магдалина снова натужил мозг:

– Год назад, на южном отдыхе, вы познакомились с Антоном. Надеялись, что связь продлится. Антон понравился вам в постели. Но он обокрал вас и скрылся. Чтобы вернуться домой, вы занимали деньги на билет. Все это до сих пор крутится у вас в голове, вы не можете простить себе доверчивость.

Главный бухгалтер, заикаясь, выпихнула кое-как:

– Ты знаешь Антона? Нет? Но тогда кто тебе рассказал?

– Вы.

– Я? – У нее вытянулось лицо.

– Ваш мозг. Я читаю его.

– Это гипноз? Нет? Но тогда как? – В ее глазах распластался испуг, она забыла о боли, какая к черту боль, когда ее сокровенное полощется на ветру, того гляди, этот ветер подхватит и разнесет по всем углам. Многие начнут сплетничать о ее сексуальной озабоченности. Не хватало еще этого. Дойдет до мужа. Тогда – кошмар.

Но Магдалина успокоил: от него никто ничего не узнает. От напряжения он почувствовал слабость, опустился на стул.

На лице у женщины застыл вопрос, она не могла понять, как он проникал в ее мысли.

Однако это было загадкой и для Василия. Он просто напрягал мозг и заглядывал внутрь женщины, как в книгу, и перелистывал страницы. А память воспроизводила ее прошлое. Это получилось само собой, когда он, войдя в кабинет, вгляделся в измученное ее лицо.

Василий достал носовой платок и вытер крупные капли пота со лба:

– Вам сейчас станет легче, – сказал он. – Свяжитесь с мужем, используйте время обеда для оргазма, это вам необходимо, уберется нервная озабоченность, и боль пройдет. – Магдалина поднялся и вышел из кабинета.

Главный бухгалтер схватила трубку телефона, и муж примчался на обед. Совет Магдалины помог, она почувствовала себя другим человеком. После обеда была в прекрасном расположении духа. Но в результате изумление перед Магдалиной неимоверно возросло.

Конечно, сейчас она не проговорила Пантарчуку всех подробностей, но этого и не требовалось. Он и без того вышел от нее в замешательстве. Странные дела происходили. Любопытно, какие сюрпризы еще приготовил Магдалина?

Главный бухгалтер еще долго молча смотрела на дверь, закрытую Пантарчуком.

Выйдя от главного бухгалтера, Петр направился к Василию. Но, пройдя несколько шагов по длинному коридору, услышал шум за спиной. Это из приемной выскочила секретарь и вдогонку ему почему-то шепотом сообщила, что в приемной Пантарчука ожидает важный господин. Петр обернулся:

– Почему шепчешь? Как зовут его?

Секретарь изобразила на лице нелепую улыбку, провела руками по бедрам, будто вытерла вспотевшие ладони:

– Господин архидем Прондопул.

– Это что, церковный служитель, что ли? – Пантарчуку было незнакомо это имя. Но он развернулся и пошел на зов секретаря.

В приемной навстречу поднялся посетитель с волевыми чертами лица и протянул руку. Больше никого в секретарской не было. И это странно, обычно, когда он был в офисе, здесь всегда кто-нибудь толпился.

Посетитель протягивал руку и въедливо смотрел Петру в глаза. Тому этот взгляд не пришелся по душе: холодный и размытый, по нему нельзя было определить настроения и эмоций гостя. А посетитель произнес:

– Я – архидем Прондопул.

– Мне доложили, – буркнул Петр. Его рука потянулась к ладони архидема, как намагниченная, как будто она существовала независимой от Пантарчука жизнью. Сознание еще не созрело, а рука уже сама пожимала холодную ладонь. И он также представился гостю.

– Людям нравятся ваши рестораны, – восхищенным тоном сказал Прондопул, не выпуская ладони Пантарчука. – И мне – тоже.

– Вы были в моих ресторанах?

– Нет. Мне некогда ходить по ресторанам. У меня много дел. И дела прибавляются с каждым днем, – неопределенно ответил Прондопул.

– Как же вы можете судить о том, чего не знаете?

– Я всегда знаю то, о чем говорю.

– С чужих слов?

– Мне не нужны чужие мнения. Я знаю без этого.

Петр с усилием высвободил ладонь из руки Прондопула. Пригласил в кабинет. Изысканный сине-черный костюм на архидеме был с иголочки, сидел безупречно, оттенял лицо.

В кабинете Петр предложил ему стул у стола, сам грузно направился к своему рабочему креслу. Усаживаясь, увидел, что Прондопул не сел на стул, а расположился в удобном кресле у стены. Пантарчука покоробило от недовольства, пробежала мысль, что посетитель, как видно, прибыл к нему со своим уставом. Однако архидем немедля ответил, что ему в кресле удобнее. Петр поморщился и спросил о роде его занятий.

– Не заблуждайтесь. Я не служитель церкви. Для меня неприемлемо это ни в каких проявлениях, – ответил Прондопул. – Я изучаю мир. Исправляю ошибки мироздания, – пояснил весомо.

– Люди только и занимаются этим всю свою историю, но лучше мир не становится, – усмехнулся Петр.

– Люди живут вслепую, – взгляд архидема поглощал и втягивал Пантарчука, как засасывает болото.

Тот с трудом оторвал глаза, ощутил твердь под собой и отозвался:

– Спорить не буду, я не занимаюсь изучением мира и не пытаюсь его исправлять.

Прондопул пропустил мимо ушей иронию Петра:

– Вам это не под силу. Вы обыкновенный маленький червяк, такой же, как у вас на столе.

Пантарчук неожиданно поймал взглядом на столе червяка, оторопел на мгновение, что за чертовщина, откуда взялся, только что лежала авторучка, а теперь елозил червь. Отпрянул, не может быть, с головой не все в порядке, мерещится. Закрыл глаза и тряхнул подбородком, а когда распахнул веки, авторучка лежала на прежнем месте, и – никаких червей. Точно, в голове какие-то сдвиги.

Но въедливый голос архидема убеждал в обратном:

– Нет, вам не показалось. Вам не хочется ощущать себя червем, но против этого ничего не поделаешь. Один из вас, которого вы считаете выдающимся, Заратустра, утверждал, что вы совершили путь от червя к человеку, но многое в вас еще осталось от червя. Однако он заблуждался. Никакого пути вы не совершили. Вас изначально создали жалкими и слепыми червями, далекими от истины. У вас нет достойных героев, вы создаете мифы, верите в вымыслы, подражаете тем, кого не существовало. Глупо, но вы почитаете сказочников и утопистов, какими были Гомер и Платон. А истина в том, что все ваши истины – обыкновенные вымыслы.

Петр дернул плечом:

– Это бездоказательно.

– Очевидное не требует доказательств.

– Сколько людей, столько и мнений.

– Мнения плодят те, кто ничего не знает. А я знаю.

Петр хмыкнул: у этого посетителя явно не все дома, черт-те что городит, и не поймешь, что ему, собственно, здесь надо, откуда он выплыл и где работает.

– В этом городе у меня Лаборатория по исследованию аномальных явлений, – в ответ на мысли Петра неторопливо выговорил архидем.

Пантарчук ощутил дискомфорт, что-то сковывало, оплетало, сжимало изнутри, заставляло подчиняться Прондопулу. Он резко встряхнулся, вырываясь из липкой паутины. Покопался в мозгах, нет, никогда не слыхивал о такой Лаборатории.

– Вы много чего не слышали, но это не означает, что этого нет, – опять на мысли Петра невозмутимо произнес гость. – Например, рядом с вами наблюдаются аномальные явления.

В ответ Петр подковырнул:

– Единственное ненормальное явление тут это вы.

– Вам повезло. Многие хотели бы увидеть меня, – без тени иронии, но с жутким холодком высказал архидем.

Ну и тип, подумал Пантарчук, какого мнения о себе, как заморская невидаль. И топал бы туда, где его хотят видеть, а тут не дождется восторгов. Точить с ним лясы нет времени и желания.

– Вы не знаете своих настоящих желаний, – прервал его мысли Прондопул, – они хранятся в подсознании. Там, где ваша многовековая память.

Непонятная сила архидема все мощнее тянула Петра в мутное незнакомое пространство без стен и пола. Мысли начинали плавать в воздухе, как сигаретный дым, теряли упругость и стройность. И весь он погружался с головой в туманное рыхлое облако. Новым усилием воли Петр отбросил от себя наваждение:

– Я не работаю в вашей Лаборатории, и меня ваши теории не интересуют! Давайте ближе к делу!

Прондопул вонзил размытый взгляд в Пантарчука, и глазах мрачно замерцали:

– У нас появилась информация, Петр Петрович, что в вашей фирме есть работа для нашей Лаборатории.

– Вы не могли бы подтвердить свои полномочия? – насупился Пантарчук.

– Разумеется. Мне следовало сразу это сделать, – архидем едва пошевелил пальцами руки, которая неподвижно лежала на колене, а Петр с удивлением увидал, как в руке появился паспорт.

Вот так, вдруг. Нет, этого не может быть, подумал Петр. Сегодня явно голова не дружит с мозгами, перетрудился последнее время, опять все плывет и мерещится. Он вновь глянул на руки Прондопула, но в них ничего не было. Вот чертовщина, точно мозги поехали. Стоп, стоп, стоп, надо выбросить все из головы, и этого архидема с его Лабораторией.

Петр выпрямился в кресле, провел взглядом по столешнице и ошалел от неожиданности: паспорт Прондопула увидал в собственной руке. Тот застрял между пальцами, листавшими страницы. На какое-то мгновение Петр расплавился, как сырок на солнце, размяк, теряя мысли. Ничего не мог произнести. Не хотел верить собственным глазам и не мог не верить, потому что ясно видел и читал отчетливо отпечатанное: Прондопул. Да, в его руках был паспорт архидема. Петр поежился и захлопнул документ.

И тут по обложке запрыгала бегущая строка с именем Магдалины. Пантарчук ладонью прижал паспорт к столешнице. Что за ерунда, опять в глазах все рябит. Кошмар полнейший, заработался окончательно, дальше некуда. Чудится то одно, то другое. Явно нужен отдых.

Но голос Прондопула вывел его из раздумий:

– Нет, вам не мерещится, это и есть аномальное явление.

У Петра на душе заскребли кошки, по спине пробежали неприятные мурашки. Он отшвырнул паспорт от себя. Этот документ не был удостоверением с места работы и не мог служить подтверждением полномочий Прондопула. А тем более тому, что Василий – аномальное явление. У него на глазах паспорт пропал со стола и возникло раскрытое удостоверение с места работы. В нем значилось, что архидем Прондопул являлся руководителем Лаборатории по исследованию аномальных явлений.

Невозмутимый вид Прондопула будто стыдил, дескать, чего вы шарахаетесь так пугливо, ничего сверхъестественного перед вами не происходит. Все, как положено, как должно быть.

А ведь действительно, чего он растерялся, подумаешь, какая невидаль. Мало ли странных имен и фамилий приходится слышать, и профессии бывают самые разные. Иллюзионисты, например. Ничего особенного, все нормально, все нормально, просто галлюцинации, успокаивал Петр себя.

– Адрес у вашей Лаборатории есть? – просипел наконец.

– Безусловно, – тотчас успокоил Прондопул. – Не находимся же мы в воздухе. Улица Шестипалого, дом и офис в удостоверении указаны. Посмотрите внимательно. И номер телефона запишите, – архидем произнес номер телефона.

Петр схватил негнущимися пальцами авторучку. Вот ненормальный, недавно за червяка принял ее, оплошал. Ну, куда дальше ехать? Коряво нацарапал на листе календаря цифры, спросил:

– Откуда вы узнали об этом человеке?

– Это моя работа.

В голове у Пантарчука опять все поплыло, может, в чем-то прав Прондопул, странность в поведении Магдалины имеется. Вероятно, это аномалия, но, с другой стороны, как посмотреть на это. И решительно встрепенулся:

– Вы заблуждаетесь, Прондопул, это не аномальное явление. Обыкновенный человек, потерявший память. Прошлое отрезало, как пилой.

– Покажите мне его, – категорично потребовал архидем.

Ну, это уже никуда не годилось. Разговаривать с собой таким тоном Петр никому не позволял.

– Что значит – покажите? – прогудел недовольно. – Это у него надо спросить, захочет ли он.

– Тогда спросите! – настаивал Прондопул.

Пантарчука его тон покоробил. Петр еще больше насупился, покрываясь багровыми пятнами:

– Я вынужден вам отказать. Не считаю необходимым отрывать человека от работы, чтобы заниматься вашими пустыми гипотезами. Для этого в бизнесе нет времени. Время, сами понимаете, это деньги.

Прондопул немедля поднялся из кресла. Его удостоверение мгновенно исчезло со стола. Взгляд архидема будто железным скребком прошелся по Пантарчуку.

– Я рад, что мы нашли с вами общий язык, – сказал он.

– Что вы имеете в виду?

– Всегда лучше договариваться.

– Вы о чем?

– Вы не правы, время – не деньги. Ничто так бездарно не расходуется человеком, как время. Однако деньги он считает тщательно, не желая упустить даже копейку. Если бы тетрарх Ирод Антипа не оказался так жаден и глуп во время своего дня рождения в пятнадцатый год правления Тиверия кесаря, все могло бы пойти по-иному. И не пришлось бы теперь мне исправлять его ошибку.

Глава девятая

Пир во дворце

В пятнадцатый год правления Тиверия кесаря наступило время празднования по случаю дня рождения тетрарха Ирода Антипы. За десять дней до начала глашатаи в пределах Галилеи и Переи вбивали в уши людям повеление тетрарха, обязывающее всех отмечать торжество. Повелевалось рядиться в праздничные одежды, веселиться и желать царю здравствовать.

Во дворце столы ломились от яств, гостей набилось до предела. Пир устроили на славу. Но среди приглашенных не было сводного брата Боэта, Антипа не хотел видеть его, просто выбросил из головы. Да и тому было некомфортно находиться среди гостей, когда у всех на виду его жена Иродиада была с виновником торжества.

В глазах окружающих Боэт был никчемным рогоносцем, ведь они не знали, что он просто сбыл Иродиаду с рук, охотно уступил сводному брату. Даже Ирод Антипа с Иродиадой не догадывались об этом. Он умело подложил Иродиаду под Антипу, зная наперед, что откажет тому в разводном письме. Боэт не был фетюком. Это была его расплата за всегдашнюю беспомощность перед сводным братом, за частые унижения и за то, что из-за него лишился наследства.

И добился, чего хотел. Столкнул того с пророком Моисеем.

Теперь Ирода Антипу склоняли на каждом углу, костерили, обливали словесными помоями, имя его полоскали, как грязную тряпку.

Боэт втихую злорадствовал над сводным братом, давился икотой от смеха.

С детства Ирод Антипа довлел над Боэтом, подчинял себе. Тот уступал ему, покорялся, накапливая в душе злость и ненависть.

В молодости, при жизни Ирода Великого, Боэт любил окружать себя красивыми фуриями, стервами. Приближал их. Ему нравилось наблюдать, как они пускались в интриги и рвали глотки друг другу, пытаясь вызвать его расположение. Опричь этого он воспринимал стерв, как бродящее вино, дурман для окружающих.

Иродиада выигрышно выделялась. Она еще не была фурией, когда Боэт женился на ней. Но он знал, что именно из таких получаются стервы. Он хорошо изучил эту породу. И не ошибся. Он не любил ее, он готовил ее для мести, делал шлюхой и с интересом следил за перерождением. И наконец преподнес Ироду Антипе. Тонко подвел. Угодил в точку. После этого минута триумфа стала стремительно приближаться.

Антипа всегда смотрел на брата покровительственно, как умник на идиота. Но на этот раз схватил наживку и медленно погрузил себя в дерьмо.

Итак, Боэта на торжестве не было. Но из Кесарии Филипповой прибыл брат Филипп, тетрарх Итуреи, Бетанеи и Трахонитиды. Среди множества гостей он полусидел в свободной позе на подушках. Рядом с ним пьяно пялился по сторонам тетрарх Авилинеи Лисаний. А на почетном месте возле Ирода Антипы воинственно развалился прокуратор Иудеи и Самарии Понтий Пилат. На нем было надето военное кожаное облачение, сухо скрипевшее при всяком движении римлянина, короткий меч на боку, будто Понтий Пилат приехал не на празднование, а на битву. Он был неулыбчив и глядел на всех из-под бровей.

Гости настороженно приняли появление Понтия Пилата. Но строили гримасы, похожие на улыбки, и заглядывали в глаза.

Однако Понтий Пилат не принимал их улыбки за чистую монету, он чувствовал, что это напускное, потому сидел с независимым и властным видом, словно был хозяином торжества. Грубый и жестокий солдафон, он за свою жизнь крепко уяснил одно правило: римлянин должен внушать страх, весь облик римлянина обязан говорить о силе и мощи Рима. Посему своим видом Пилат как бы вдалбливал в головы гостям, что они могут его ненавидеть, могут желать смерти, но всегда должны помнить, что за его спиной стоит непобедимый Рим. Стало быть, у них есть только одно право: быть покорными Риму.

Ирод Антипа в подражание римлянам, а отчасти в угоду Понтию Пилату устроил во дворе игрища с боями. Зрелище уступало тем, которые устраивал в свое время Ирод Великий, но впечатляло воинским умением участников. Гладиаторов не было, участники боев бились не до смерти, но показывали свое искусство с отменной ловкостью. Подчас в такой раж входили, что невольно дубасили друг друга мечами до кровавых отметин. Зрителей это особенно возбуждало, веселило до визга и воплей.

В палатах дворца развлекали вспотевшие музыканты, бесконечные пляски не меньше забавляли гостей.

Антипа, облаченный в царские одежды, с золотым венцом на голове, испытывал удовлетворение от празднования, с радостью исторгал громкие возгласы.

Вино лилось рекой.

Во славу тетрарха поднимали золотые кубки, рога и чашки финикийского стекла в золотых оправах. Горланили хвалебные речи.

Ирод Антипа пил, облокотившись на подушки. А сбоку от него на подушках выгибалась игривая красавица Иродиада.

Тетрарх Лисаний, подогнув под себя ноги, потел одутловатым лицом и складками шеи. Вот он выкарабкался из-за стола, приблизился сзади к Ироду Антипе. Покачиваясь от хмельного дурмана, наклонился к его уху, пробубнил похвалу виновнику торжества и отметил, что оно затмило многое прежде виденное им.

Антипа выслушал, задрал голову, полуобернулся и хищно улыбнулся, показывая зубы.

Тетрарх Лисаний топтался на месте, вытирая ладони об одежду.

– Вижу, у тебя еще что-то приготовлено, – он икнул и разгладил ладонью бороду. – Ты любишь удивлять.

– Сегодня для всех будет особенное веселье, – посулил загадочно Антипа и кольнул взглядом начальника стражи, стоявшего у дверей.

Лисаний откачнулся на пружинистых ногах, а начальник стражи кинулся на призыв Ирода Антипы. Матерый был служака, накалился от напряжения, вылезал из кожи, боясь вызвать недовольство царя. Ничто не выпадало из поля его зрения. Всякий, кто приближался к тетрарху, оказывался под перекрестной паутиной взглядов телохранителей, отъявленных головорезов. Они заполонили покои, переодетые в гостей. Вблизи Антипы их было несколько, готовых в любой момент вырвать глотку любому безумцу-злоумышленнику.

Начальник стражи вытянулся перед Антипой, и тетрарх негромко уточнил, все ли у него готово. А у того со вчерашнего дня было готово все.

Иродиада удивленно обратила лицо к тетрарху. Как так, она не знала, о чем шла речь. А ведь она уже умела раскручивать Ирода Антипу с завидной сноровкой. И вот тебе, осечка. Иродиаду раздирало, недоумение пробежало по лицу, появилась нервозность.

Тетрарх загадочно осклабился: для всех был приготовлен подарок. Уверен, удивит гостей.

– Потерпи, – погладил ее руку.

Женщина вытянула вперед губы для поцелуя, надеясь, что он проговорится. Но не повезло. Ирод Антипа обслюнявил ее губы и повторил:

– Потерпи, потерпи, недолго осталось, – и чмокнул в шею.

Среди столов сновали полуголые красавицы, увеселяя гостей. Подносили кубки и чаши, наполняли вином, подставляли лица, плечи и грудь для поцелуев. Гости жадно мусолили их, мурлыча и пыхтя от удовольствия. Бубнили хмельными голосами, оглаживали потными дланями гибкие выи женщин.

Пир продолжался. Гости пьянели на глазах. Хозяин тоже помутнел взглядом.

Лицо Иродиады стало пунцовым от излишнего хмеля. Она вцепилась пальцами в руку тетрарха и дыхнула ему в подбородок, провещав, что ее дочь Саломия приготовила для Ирода Антипы новый танец и желает своей пляской угодить ему. Тетрарх охотно согласился посмотреть танец и, перекрывая осиный гуд гостей, громко объявил об этом. Иродиада сделала кивок музыкантам, и те заиграли новую мелодию.

Перед гостями появилась невысокая девочка и закружилась в танце. У нее уже сложились формы, она была похожа на мать, и все видели, что очень недолго осталось ждать, когда она станет красавицей, созревшей для замужества.

Мать смотрела на дочь с тайной завистью. Она желала бы остановить бег времени, чтобы оставаться вечно красивой. Танец ей нравился, но Иродиада хотела, чтобы танец понравился Антипе.

Тетрарх расплылся на подушках в веселом угаре, в таком состоянии сейчас ему нравилось все. И этот танец тоже пришелся по душе. Но больше ему приглянулось отражение Иродиады, оно сверкало молодостью и обещало скоро быть ярче матери.

Странно, как он не замечал раньше. Вызревал цветок, и вскоре его можно будет сорвать.

Девочка закончила танец, подошла ближе, низко поклонилась царю.

Он, не сдерживая себя, вскочил с подушек, сгреб ее в охапку и стал ненасытно целовать, распаляясь больше от нее, нежели от танца. Придворные, вельможи, тысяченачальники и старейшины галилейские вслед за Антипой начали заплетать языками, повторяя слова, коими брызгал он. А тот прижимал к себе девочку и пьяно горланил, что в день своего рождения согласен дать ей все, что та попросит.

Девочка растерялась, кинулась к матери. Но и мать не нашлась сразу, какой награды попросить. Однако она была опытной тигрицей, тотчас отметила, с каким жадным упоением Антипа тискал и целовал девочку, и попросила ответ отложить на «потом». Девочка якобы смущена и не может сразу сообразить.

Антипа согласился, пошатнулся и свалился в объятия своих подушек.

В поведении гостей стала заметна пьяная усталость. Тетрарх облизнул губы, отбросил кубок с недопитым вином.

Музыканты затихли, танцоры остановились, подались к стенам. Все вперили взгляды в царя. Тот нетрезво, протяжно и громко заговорил:

– Теперь настало время всех вас удивить, – повел рукой перед собою по опустевшему пространству, где только что кружили танцоры.

Гости загалдели, перекрикивая друг друга, начали привставать с мест и озираться. Ирод Антипа переждал, когда уляжется гуд, и спросил:

– Вы хотите знать, что ждет каждого из вас?

– Уж не ты ли берешься предсказать, Ирод Антипа? – насмешливо заерепенился тетрарх Лисаний.

– Не я, – недовольно глянул в сторону Лисания виновник празднования. – Но мир полон безумцами, и я позвал одного, который не мог отказать мне, – ответил Антипа.

– Не хватало нам безумцев, мы и так без ума от вина! – снова квакнул, как из-под болотной кочки, Лисаний. – Зачем нам еще один?

– Чтобы почувствовать себя умнее, – съязвил Ирод Антипа.

– Мы сами знаем себя, – вякнул Лисаний, и по одутловатому лицу проползла кривизна. – Или кто-то себя не знает? – Лисаний пьяно уставился на гостей.

Налакавшиеся гости вразнобой, как плохие музыканты на расстроенных инструментах, забренчали разноголосицей невесть что.

Хозяин дождался, когда голоса захлебнулись от собственного надрыва, и дал отмашку музыкантам. Те подхватились и нестройно запиликали. Танцоры оставались неподвижными, ожидая такой же отмашки от царя. Но тетрарх перевел взгляд на начальника стражи.

Тот сделал торопливый поклон и выскользнул за дверь. Миновал двух стражников, прошел по узкому проходу к другой двери, толкнул ее. Она зашипела, как змея, оголяя проем.

За дверью открылись узкие покои с внутренней стражей. В них Иоханан Креститель тихо и сосредоточенно прохаживался вдоль длинной голой стены. После первой встречи с тетрархом прошло несколько месяцев, Креститель уже не надеялся, что снова окажется в этом дворце.

Прошлый раз его выволокли от тетрарха, избили и до темной ночи продержали под запором. Ночью с завязанными глазами вывезли. Он не догадывался, куда, молился, чтобы смерть не была мучительной и долгой. Дорога могла быть в один конец. Но в темнице понял, конец пути еще не наступил. Значит, не все сделал в этой жизни, что начертано Богом.

Темница была каменной и глухой. Сквозь щели в высокой кровле днем слабо пробивались солнечные лучи. Они не доходили до низа, где на клочке высохшей травы съеживался и молился Иоханан.

Один раз в день под дверь проталкивали чашку с пригоршней невкусной пищи. Креститель щепотками брал ее, приглушал голод и оставлял немного для крыс, снующих под ногами.

Когда наконец дверь темницы распахнулась и стражник хрипло прогавкал, чтобы Иоханан выметался наружу, Креститель поднялся с подстилки, поправил на чреслах кожаный пояс и ступил к выходу. На дворе клубилась ночь. Стражники на лошадях столпились с факелами в руках. Яркое пламя факела заставило Крестителя зажмуриться, он замер на некоторое время, приучая глаза к огню.

Его посадили на лошадь, накинули сверху плотное полотно и повезли во дворец. Сорвали полотно уже перед дворцом, стащили с коня, толчками в спину погнали во внутренние покои и тут оставили под охраной. Сутки держали в неведении. Он прислушивался к шуму во дворе и пытался предугадать, к чему готовиться. Чутье подсказывало, что приближался последний час.

Стражники молчали, аки набрали в рот воды. Через сутки с раннего утра полилась музыка и заплескались голоса множества людей. А один из стражников требовательно призвал Иоханана помолиться о здравии царя Ирода Антипы в день его рождения. Креститель все понял и стал ждать, когда явятся за ним.

Начальника стражи встретил безмолвно. Был бледен и обессилен, но выражение лица по-прежнему оставалось непокорным. Начальник опустил глаза. Креститель устало проговорил:

– Не на одном тебе грех, маешься по воле Ирода Антипы. Ты покорен ему, потому что слаб, оттого и лют к человекам. Но так должно быть, ибо не ты творишь свою судьбу.

Начальник стражи сжал челюсти, постоял, мотнул головой:

– Покорись царю, не приближай свой конец.

Иоханан ответил негромко, но твердо:

– Это Ирод Антипа приближает свой конец.

– Заткни рот! – испуганно дернулся начальник стражи, опасаясь за собственную жизнь. – Я не намерен из-за твоей болтовни остаться без головы!

– Не думай о смерти, ее никто не минует, – вздохнул Креститель и шагнул к двери, не дожидаясь, пока здоровые бугаи-стражники толкнут его к выходу.

Начальник стражи облегченно расслабил мышцы.

По узкому проходу Иоханана повели навстречу пляскам, музыке, шуму празднования.

Тетрарх ждал Крестителя. Мысли заплетались в мозгах. Антипа хотел выпятиться перед гостями силой: не кто-то другой, а именно он, невзирая на пугающую популярность Крестителя, схватил Иоханана, прижал к ногтю, встречно обвинил в смертных грехах. Между тем несколько месяцев не мог поставить точку в его судьбе. Ему доносили, что бродячий сброд подбивает галилеян идти к царю, чтобы он выпустил мятежника из темницы. Тетрарха это бесило. Каким бы он был правителем, если б пошел на поводу у толпы? Не мог допустить, чтобы к нему двинулся народ, хотя каждый проходящий день делал ситуацию все более неопределенной.

Вот и решил использовать празднование с двойной выгодой для себя. С одной стороны, все как бы делалось в угоду римлянам, ибо должно было происходить в присутствии Понтия Пилата. С другой стороны, что бы ни произошло, к этому будут причастными все. Скопом.

Впрочем, не покидала странная нерешительность. Как будто это был не он. Как будто не ломал хребты своим врагам, не отправлял их к дьяволу на сковородку без лишних раздумий и без тени колебаний. А тут затеял возню с бродяжным болтуном. Что за чушь. Однако мысль о том, что Иоханан – лжец и плут, приживалась плохо. Антипа чувствовал уязвимость этой мысли. Но спускать на тормозах не собирался, ибо Креститель зарвался, противопоставил его пророку Моисею. Хотя и царь стал бить по Иоханану тем же концом. И все же колебался.

Но он плыл в одной лодке с Понтием Пилатом. Очень тяжко иногда бывает правителям. Только глупцы думают, что властители припеваючи почивают, что им все легко дается.

Знать бы, что будет впереди, но, увы, увы. Где взять пророков? Времена нынче паршивые: всякое отребье намыливается в пророки. Болтаются по дорогам, крутят мозги глупцам, несут разную бредятину, баламутят простой люд. И ведь находятся те, кто верит этому карканью. Иоханан вот крещение придумал. И пусть бы купался в воде, в дела царские не совался, но ведь влез, дурак. Сначала римлянами не довольствовался, затем тетрархом, а что потом от него ждать? Мятежа? Вреден, потому что предугадать невозможно. Мозги люду закрутил так, что праведником начали величать. Но какой, к дьяволу, праведник, коль не способен предвидеть собственный конец. Да пусть он даже провидец, однако редкий провидец кончал естественной смертью.

Такая мысль успокоила Ирода Антипу. Он перебрал в пьяной памяти имена некоторых пророков и почувствовал, что все становится на свои места. Властитель всегда должен быть властителем, даже если перед ним божий человек.

Тетрарх долгим взглядом посмотрел на дальнюю дверь, из нее ждал появления Иоханана.

Понтий Пилат догадался, о каком безумце говорил Антипа. Он сам считал Крестителя сумасшедшим бродягой, ибо только умалишенный способен подвергать сомнению могущество власти Рима. Прокуратор всегда любил разглядывать злодеев, особенно когда казнил их. Смерть врага придавала ему новые силы. Креститель тоже был ему враг, но необычный враг, сам лез в пасть Риму. Любопытно было взглянуть на обезумевшего баламута.

Пилат никогда не понимал иудеев: этот странный народец с неизменной легкостью принимал за провидца всякого шатающегося шарлатана. Но Креститель разжигал ненависть к римлянам не как шарлатан и словоблуд, а как хитрый смутьян. Он умеючи находил лазейки, чтобы прикрываться Законом как щитом. Махровый плут. Ему верят, потому что хотят верить.

Прокуратор, как истый римлянин, полагался только на силу Рима. С его врагами не церемонился. Однако интуиция подсказывала, что Иоханана следовало убрать руками иудеев, ибо в своих пределах они сами обязаны уничтожать врагов Великой Империи.

Иродиада тоже смекнула, о ком говорил Антипа, насторожилась. Несколько месяцев, какие Креститель провел в крепости Махерон, Иродиаде были бальзамом на душу. Она уже стала забывать о нем, хотя после первой встречи долго рвала и метала. Иоханан будто вывернул ее наизнанку. Вогнал, вбил в нее животный страх, и только темница крепости Махерон растопила этот жуткий испуг. Возвращение Крестителя во дворец снова напрягло Ирадиаду и наполнило беспокойством, она не понимала, что задумал тетрарх, и не понимала, зачем задумал. Непонимание ежило кожу на теле и гоняло липкую дрожь по позвоночнику.

Креститель вошел не очень твердой походкой. Ирод Антипа отметил, как сильно тот ослаб за последние месяцы. Стражники препроводили Иоханана до середины зала и отошли. Лишь начальник стражи торчком вытянулся неподалеку, ловя преданным взглядом полупьяные движения тетрарха.

Антипа крякнул, ему не понравились мерцающие неприязнью глаза Иоханана. Посмотрел на хмельные лица гостей и размяк удовлетворенно: лица были мутными, гости изрядно налакались вина. Это хорошо: пьяные люди меньше вникают в суть, для них важнее внешние эффекты.

Понтий Пилат, не допив вино, отставил в сторону золотой кубок и пытливо набычился, всматриваясь в Крестителя. Прокуратор Иудеи пытался понять, откуда этот смутьян черпал силы, ведь тощ, как блоха, бледен и обессилен, ногтем раздавить можно. Однако замахнулся на Рим, а тетрарха Галилеи носом в дерьмо сунул. Что за стержень у хиляка? Хмель плохо брал Понтия Пилата. Мысли работали четко, но ответа не находилось.

Иродиада вжалась в подушки, пытаясь уменьшиться, стать незаметной для Иоханана. Она ли это, любившая всей своей внешностью брызгать в глаза окружающим? Хотела бы зашить рот Крестителю, чтобы вновь не услышать карканья в присутствии множества людей.

Маленький ростом, брюхатый, тетрарх Лисаний сверчком соскочил со своего места и расхлябанной походкой просеменил к Иоханану. Заглянул в лицо и напыщенно бросил:

– Уж не тот ли ты безумец, который в реке Иордан макает в воду наивных простаков и называет это крещением? И не тот ли ты горл охват, который призывает людей к бунту? – Громко икнул, в животе у него заурчало: набил до отвала брюхо снедью, не влезало больше, даже вино некуда было вливать, все перло назад. Раскачиваясь, он пьяно обошел вокруг Крестителя с насмешкой в мутном взоре и хотел вернуться на свои подушки и там ерничать вдоволь.

Но услышал негромкий дрожащий голос Иоханана:

– Уж не тот ли ты безумный Лисаний, который привел с войны в свой дом женщину, вошел к ней и сделал женой, а потом обратил в рабство и продал за горсть серебра?

Лисаний резко дернулся от этих слов, потому что они напомнили о молодости. Его неприятно укололо, что Иоханану известно это, и он посмотрел на говорившего с яростью. Ведь тот не только назвал его безумным, но обличал в нарушении Закона. Воровато поводил глазками по разморенным окосевшим лицам гостей тетрарха Антипы, пытаясь определить, услышал ли кто из них слова Крестителя. Ведь как нарочно в этот момент музыка прервалась, и все вокруг притихли, желая уловить звуки слабого голоса Иоханана. Лисаний не заметил оживления после вопроса Крестителя, подумал, что никто не слышал, несколько приободрился и быстренько улизнул в сторону.

А кто-то из гостей следом пьяно выкрикнул:

– Так это же Иоханан Креститель, он людей сбивает с толку своим поганым языком! Что тебе здесь надо, Иоханан? Здесь нет дураков слушать тебя!

Вокруг гневно загалдели, заглушая друг друга, громко разносились голоса фарисеев. Иоханан стоял отрешенно, словно сыпавшиеся из пьяных глоток слова были обращены к кому-то другому. Особенно старался фарисей-недомерок с длинным носом, его голос выдавался. Он взвился с места и, нервно краснея, размахивал короткими руками:

– Укажи, где в законе Моисея сказано о крещении и что надо купать людей в реке Иордан? В каких анналах ты прочитал это, пройдоха? Чего молчишь, недоумок! Все, что ты делаешь, – враки! Отсебятиной занимаешься, прохвост! Обманом промышляешь, прохиндей!

– Ваш разум пьян, вы и себя-то теперь не понимаете, – с досадою отозвался Иоханан.

Кто-то громко зевнул.

– Глухой не услышит, – тихо продолжил Креститель. – Я же говорю с теми, кто не глух и хочет слушать меня. – Остановил взгляд на недомерке. – Ты, Матфан, считаешь себя знатоком Закона, соблюдающим его, – не отрывал от коротышки глаз, а тот пораженно пялился, дивясь, что Иоханан назвал его по имени. – Но зачем поливаешь меня злом? Разве мною сказано: не желай невестку свою?

Матфана словно прищучили в темном углу, он перекошенно раскрыл рот, еще больше скукожился. Ему сделалось не по себе, Иоханан заглянул в его похотливые мысли, они посещали его, когда он смотрел на свою невестку.

Пирующие закрутили головами, таращась на Матфана, одни хотели понять, в чем дело, другие заподозрили неладное и стали глазеть с откровенным ехидством. Матфан минуту приходил в себя, потея всем телом, потом сжал рот, втянул голову в плечи и брякнулся на место, прячась за спины других.

Наступила неловкая тишина, у каждого присутствующего неизбежно была своя червоточина, какой-нибудь грешок, подчас не мелкая пакость, а довольно весомая. Но никто не хотел выставить себя на позор, посему никто больше не решался обращаться к Крестителю.

И тогда язык развязал Ирод Антипа, он пьяно отбросил из-под себя одну из подушек и выровнял спину:

– Сегодня на мое торжество я собрал во дворце достойнейших вельмож и старейшин тетрархии, а также великих людей из-за пределов. Народу Галилеи объявил день отдыха, дабы славили своего правителя. И ты здесь для того же. Однако ты начал оговаривать и поносить моих гостей. – Тетрарх говорил странным примирительным тоном, что на него было не похоже и что удивило многих, особенно Понтия Пилата. И особенно когда Антипа повел рукой и пригласил Иоханана за стол. – Сядь возле меня, найди хорошее слово для моих гостей. Ты рассержен на меня, но ведь ты только что напомнил Матфану, чтобы он не имел зла, почему же сам не следуешь Закону? Сегодня праздник, забудь о ссорах, я дам тебе золото, много золота, заживешь, как вельможа. Прими от меня кубок с вином. – И тут Ирод Антипа прикусил язык, удивляясь, как могли вырваться у него эти слова. Мыслимо ли, чтобы царь протягивал свой кубок задрипанному ловкачу, который сродни разбойнику. Заигрался. Хмель, во всем виноват хмель. Но слово, как камень, улетевший в пропасть, не схватишь, не вернешь на место.

Ирод Антипа заметил, как у многих гостей вылезли из орбит глаза и как Иродиада отшатнулась, проваливаясь в свои подушки, будто увидела, что Креститель направился к столу, чтобы сесть между нею и царем. Тогда тетрарх усилием воли выдавил из мозга хмельной наплыв и попытался исправить положение: дать понять гостям, что все его слова не более как уловка, обыкновенное словоблудие. Он раскрыл рот, но следующая фраза застряла у него между зубами, подобно куску мяса. Глаза вдруг наткнулись на лицо, его он уже видел среди своих сановников во время совета. Цепкий расплывчатый взгляд приковал к себе, а лицо помутнело, стало туманным пятном с неопределенными незапоминающимися чертами.

Это был архидем Прондопул. Одежда на нем была та же, что и прежде, а сидел он сейчас на месте Понтия Пилата.

Ирода Антипу удивило это, он хотел повести глазами по сторонам, найти Пилата, но не мог преодолеть силу взгляда архидема. С губ собирались сорваться слова, но вместо этого мозг отсек шум пирующих и настойчиво впитал в себя требовательный голос Прондопула:

– Не заносись в своем величии, тетрарх! Все это прах! Плати любую цену! Сегодня хороший случай. Все окупится, Антипа, вернется сторицей.

У тетрарха перехватило дыхание, он задрожал и зажмурился, и все куда-то вдруг подевалось: ни зала, ни гостей, и он стремительно понесся в пропасть. Антипа испугался и сильно распахнул веки. Пот выступил на шее и на лбу. А на месте Понтия Пилата увидел самого Пилата. Тетрарха окатило жаром. Подумал: почудилось, опять почудилось, опять одно и то же.

Но возле уха раздалось:

– Не упусти случай!

Антипа задергался, как от уколов иголок, выкатил белки и крутнул головой – за спиной никого. И мозг выдал: хватил лишнего, мерещиться начинает.

Чуть остыл, раздул щеки. Купить – хороший ход, Антипа понял подсказку Прондопула, только не верил в такую возможность, думал: упрям и уперт мошенник, хоть тощ и обессилен. Смотрит так, будто имеет власть над всеми. Купи, попробуй, время упущено, теперь дешевле удавить. Потом еще подумал: знать бы, где та цена, уже вроде потянул за ниточку, наобещал черт-те чего, унизил себя. Вон Пилат псом смотрит, полагает, хмель вышиб у меня мозги. Но нет, все вместе расхлебывать будем. И импульсивно потащил пирующих за собою:

– Посмотри, Иоханан, каждый из них сегодня готов поднести свой кубок тебе как равному – Тетрарх назвал несколько имен наугад, спрашивая у них, так ли он говорит.

И разумеется, никто из подданных не мог послать царя куда подальше, в ответ невнятно и раболепно загудело и забормотало пьяное сопение сановников.

Другие же напряглись в ожидании. Все не догадывались, зачем Антипа устроил представление. Перед Иохананом почувствовали неприятный холодок на хребтах, хотелось быстрее избавиться от этих ощущений.

Понтий Пилат тоже не постигал, чего добивался Ирод Антипа. Прокуратор хмурился и следил за происходящим со своего места, оттолкнув от себя женщин, с двух сторон цеплявшихся за его плечи. Лицо было надменным, полные губы выгибались в презрительную дугу.

Лишь Иоханан уловил истинные намерения тетрарха. Усадить рядом, понудить пригубить из царского кубка да поманить золотом на глазах целого сборища, чтобы потом присутствующие понесли молву по всем землям, ехидничая и улюлюкая, размазывая и смешивая Крестителя с грязью. Хитер Антипа, мастак в делах интриганских: без особого труда, не марая рук, не берясь за меч, одним махом выставить Иоханана на посмешище.

Но хитрость явно не проходила, тетрарх видел это по глазам Крестителя и вскипал злобой. Ему казалось, проще было придушить Иоханана в темнице. Пожалуй, придется сделать это по дороге обратно.

А Креститель усмехнулся, точно прочитал его мысли, грустно произнес:

– Твое вино – яд, Ирод Антипа. Ты хочешь, чтобы он сжег меня. – Безрадостный лик Иоханана на короткий миг скрылся за насмешкой. Взор скользнул по пьяным лицам, лоснящимся от выступающего пота и жира. – Разве я могу быть равным им и разве они могут быть равными мне? Я ни на кого из них не держу зла, но ты бы послушал, о чем они думают.

– Ты и мои мысли знаешь? – осклабился с отрыжкой Антипа, порываясь вскочить с места, чтобы не смотреть на Крестителя снизу вверх, к тому же излюбленной манерой царя было во время разговора прохаживаться звериной мягкой поступью.

Но рука Иродиады легла ему на колено и требовательно удержала. Тетрарх посмотрел на красивые пальцы женщины, глянул ей в глаза: какая-то нечеловеческая сила в этот момент, исходившая от красоты Иродиады, подавила его желание. И он опять растекся по мякоти подушек. Креститель спокойно дождался, когда с Антипы схлынуло желание подняться на ноги, и устало ответил на вопрос:

– Знаю, Ирод Антипа.

Тетрарх раскрыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но его бесцеремонно перебил голос Понтия Пилата. И все окружение Ирода Антипы посмотрело в сторону прокуратора Иудеи неодобрительно: перебивать тетрарха для любого из присутствующих на праздновании было недопустимо. Однако это был влиятельный римлянин, и правила галилеян и иудеев на него не распространялись, напротив, галилеяне и иудеи обязаны были чтить римские нормы. Впрочем, во дворцах римских императоров подобные правила мало чем отличались от галилейских и иудейских.

Рим, направляя Пилата в Кесарию, настоятельно советовал новому римскому наместнику не запрещать местному населению жить по своим законам, а самому твердо придерживаться римского права. Но Понтий Пилат не внимал этим советам. Он глубоко впитал в себя слова Цицерона Марка Туллия о том, что высший закон – это высшее беззаконие.

Сейчас, вслушиваясь в разговор и наблюдая за происходящим, Пилат половины не понимал и не стремился понимать. Однако он хорошо уловил, что Креститель здесь был опасен не только для него, но и для всех. Осведомленность Иоханана для галилеян и иудеев была не просто необычной, но пугающей. Тем не менее прокуратор Иудеи смотрел на Иоханана лишь как на неглупого ловкача-смутьяна, оный с завидной легкостью объегоривал людей и, похоже, без труда то же самое делал с присутствующими. Да, Иоханан знал несколько больше, думал прокуратор, но это все Крестителю могли приносить люди, а он только умело вплетал в свои проповеди. И вряд ли Иоханану что-нибудь известно о нем, Понтии Пилате. Пора поставить на место зарвавшегося проходимца. Хватит с ним рассусоливать. Все равно этим ничего не изменить. Так ли, иначе ли, но Иоханана ждет скорая расплата.

Понтий Пилат прервал Антипу на полуслове. Одна нога у него затекла от неудобной позы, он вытянул ее, ощущая стремительную беготню мурашек по бедру. Кожа доспехов заскрипела. Он заметил, как недовольно сморщилось лицо хозяина дворца, и высокомерно ухмыльнулся. Спросил с грубоватой брезгливостью, задавая тот же вопрос, какой задавал Крестителю Йешуа:

– Для чего ты крестишь людей?

Иоханан чуть повернул голову, усталым взглядом поймал надменное лицо Пилата и сухо ответил:

– Рим распинает на крестах, я же крестом противостою Риму.

– Глупец, – хмыкнул Пилат, – ты слишком ничтожен, чтобы противостоять Великому Риму. Ни одна армия мира не способна противостоять ему. Даже боги врагов Рима отступают перед его величием. Боги предпочитают сильных, слабые должны оставаться рабами. А бунтари – трупами! – Наместник вытянул шею. – Никто, слышишь, никто! И никогда!

– Все начинается с малого, – не согласился Иоханан, чем вызвал новое раздражение Понтия Пилата.

Тот насупился, замер, как зверь для прыжка, и прохрипел:

– А что тебе известно обо мне? – Его полные губы еще что-то беззвучно прожевали, оставляя на круглом лице кривую усмешку.

Иоханан помолчал, набирая в легкие воздух, и следом наместник услышал:

– Ты – прокуратор Иудеи.

– Разве это для кого-нибудь новость? – заскрежетал коротким смехом Понтий Пилат, и на лицо налипла черная паутина мелких морщин.

Некоторые гости услужливо подхихикнули прокуратору, но быстро скомкали хихиканье, глядя с опаской на Иоханана. Всем хотелось услышать, что скажет Креститель о римлянине. Ведь если он знает о Пилате так же, как знает о них, тогда Иоханан не просто заурядный прощелыга, каким они все хотели бы его видеть.

Понтий Пилат привстал на затекшие ноги и торжествующе обозрел окружающих. Он был совершенно уверен, что этому пройдохе нечем крыть, попался бестия в римскую удавку.

Прокуратор уже начинал чувствовать себя победителем, преподавшим урок всем собравшимся: показал, что перед римлянином не может устоять тот, кто легко водит за нос галилеян и иудеев. Рим вечно будет Великим, римлянин повсеместно останется непобежденным. Пилат всегда рьяно и с удовлетворением распинал на крестах иудеев за провинности, а теперь он уверен был, что оставит мокрое место от их вредного смутьяна. Чтобы больше никогда не раздавалось его тявканье против римлян и римского владычества.

Римский наместник вновь прожевал полными губами, издавая властные звуки:

– Скажи о том, что никому не известно.

Креститель вобрал в себя торжествующий взор правителя Иудеи и негромко обронил, словно окатил холодной водой:

– Срок твоего правления в Иудее составит ровно десять лет. Прокуратор скорчил презрительную гримасу:

– Этого никто проверить не может, мошенник! А раз нельзя проверить, значит, это обман! – Он вдруг сообразил, что сам угодил в ловушку, наспех сляпанную для Иоханана. Ощетинился и поспешил со следующим вопросом: – Что будет после?

Вокруг установилась удивительная тишина. Все застыли в разных позах: кто с кубком вина в руке, кто с куском пищи. Голоса умерли, гости не решались шевельнуться, боясь произвести лишний шум. Ожидали, когда вновь заговорит Креститель. Вместо пьяных беспечных физиономий стали вырисовываться лица с осмысленными выражениями. Каждый уже старательно прикидывал в уме, в каком году наступит срок окончания правления Пилата в Иудее.

В общем-то, для всех этот срок не имел какого-то определяющего значения. Но у многих возникло ощущение, что Иоханан знал точно, о чем вещал, был спокоен и уверен. Это приводило в замешательство, ибо говорил он то, чего невозможно было знать вообще. Можно было сомневаться, прав мог оказаться прокуратор. Но, как бы там ни было, все-таки слова Крестителя многих немало смутили.

Ирод Антипа наблюдал вчуже, упружился и хмуро молчал. У него, как у ряда гостей, в душе бродило недоверие. Но была и какая-то смутная тревога. Появлялось скребущее ощущение, что все будет происходить, как говорил Иоханан. По лицам гостей Антипа угадывал, что каждому хотелось узнать о себе, но каждый боялся услышать Иоханана. Потому что на всяком лице отпечатался грех, осуждаемый Крестителем. Тетрарх почувствовал, как руку пронзило болью, отдернул, не сразу понял, что пальцы Иродиады впились в его кожу и дрожали от напряженного ожидания.

Иродиада боялась Иоханана, боялась слов его. Хотя страшны не только слова, более страшен был неуловимый пронзающий дух, исходивший от Крестителя. Он вгонял Иродиаду в трепет.

Пилату претило ожидание, воцарившееся вокруг. Он видел, что все ждали не его вопросов, а ответов Крестителя. И испытывал раздражение оттого, что центром внимания стал Иоханан. Его передергивало и одновременно необъяснимо волновало.

Креститель оставался неуступчивым. В установившейся ненормальной тишине многим становилось жутко от его несговорчивости.

Наконец Иоханан глубоко вздохнул и ответил прокуратору:

– Наступит твое бесславие, за которым придет смерть.

Эта фраза Крестителя заставила Пилата вздрогнуть, казалось, он услыхал за спиной остервенелое завывание гиены и ощутил глухое дыхание гроба. Наместник зло осклабился, он не собирался умирать так скоро. По ребрам заскребло когтями, и почувствовался укус острых зубов.

Прокуратор невольно глянул за спину, провел рукой по коже доспехов и успокоился. Не было никакой гиены, откуда она могла тут появиться. Ни когтей, ни зубов. И сам жив и здоров. Он быстро привел лицо в надлежащий вид:

– Умирают все, – сказал с издевкой. – Ты тоже умрешь. Я, как и ты, могу пророчить твою смерть. И все, кто здесь находится сейчас, тоже когда-нибудь умрут. Вот только когда?

– Твой конец будет бесславным, – настойчиво, точно ступая по горячим углям, повторил Иоханан. – Проклятие – твой удел. Смерть наступит в момент высшего твоего безумия.

– Стало быть, сначала я стану безумным? – громко забулькал смехом Понтий Пилат, надеясь, что его смех поддержат, однако никто не поддержал, и смех одиноко подпрыгнул, надорвался, затрещал по швам и потух, провалившись глубоко в живот прокуратора. Сейчас наместник был одинок среди всех, как и его смех.

– Ты уже безумен, – тихо заметил Креститель.

Пилат передернулся. Продолжая считать Иоханана мошенником, он, как мечом, рубанул словами воздух:

– А я думаю, что среди нас ты один сумасшедший! Так скажи мне, безумец, как я умру? – Больше всего сейчас он хотел увидеть Крестителя на коленях.

Бледное, обросшее бородой, изрезанное морщинами лицо Иоханана сделалось настороженно сосредоточенным. Он слегка нагнул голову, губы шевельнулись, выпустив короткие звуки:

– Тебя заберет тот, кто будет убит тобою.

– Как это понять? – Пилата удивил и поставил в тупик ответ Крестителя. – Как можно умереть от того, кто будет уже убит? Ты определенно сумасшедший, проходимец!

Иоханан прикрыл глаза, как бы отрешился от всего, лишь чуть дрожали ресницы. Он ничего не мог поделать с тем, что прокуратор не понимал его слов. Видно, не пришло время для этого, а может быть, оно не придет к Пилату никогда.

– Что ты молчишь? – римский наместник повысил голос до крика, смотрел на губы Крестителя и думал: сломать бы хребет этому чертову прорицателю, чтобы навсегда отучить разговаривать. Он хотел предугадать в этот момент, какие еще слова могут вылететь из сухих уст.

Но Иоханан не отвечал. Его молчание бесило прокуратора, выкручивало навыворот, он схватился за рукоять меча:

– Отвечай, или я прикажу вырвать у тебя жало!

Креститель приоткрыл глаза, спокойно встретил разъяренный взгляд Пилата. А тот будто ударился лбом о невидимую стену: яростно содрогнулся, кожа доспехов заскрипела, рука сдавила меч. Поперхнулся сгустком желчи и закашлялся. Иоханан пошевелился и грустно спросил:

– Неужели ты правитель не только Иудеи, но и Галилеи? И здесь твоя власть выше власти Ирода Антипы? – сделал паузу, ответа не дождался. – Видно, это так. Это царство осталось без царя. Там, где нет своего царя, всегда повелевают чужаки.

Антипу такие слова ужалили, зацепили за живое. Он качнулся от мгновенной ярости. Гнев был обширный, вызванный не только словами Крестителя, но больше бесцеремонным поведением Пилата и собственным униженным положением, когда всякий римский солдат ценился выше. Все слилось в клокочущий змеиный ком, он разрывал Антипу изнутри. Тетрарх рванулся с подушек, чувствуя жар и лютость. Иродиада ощутила, как крупная дрожь пошла по телу Антипы. Его состояние передалось ей. Зубы клацнули, она сдавила челюсти, поджалась и еще сильнее впилась ногтями в руку тетрарха. С натугой удерживала Ирода Антипу от вмешательства в словесную бойню между Пилатом и Крестителем. Не настало время для этого.

Однако Антипа тоже сообразил, что лучше дождаться, когда прокуратор захлебнется в каше, заваренной самим. Безусловно, слова Иоханана сунули тетрарха мордой в грязь, но точно так же эти слова врезали по зубам Понтию Пилату. Пусть знает, галилеянам не нравится, что он везде сует свой нос. Антипа, яро дыша, откинулся на подушки, погладил побелевшие пальцы Иродиады, медленно оттаивая.

Прокуратор бешено перекосил лицо глубокими складками и повелительным тоном рыкнул, точно вдалбливал окружающим значимость своих слов:

– Я не чужак в этих землях, и тебе хорошо известно, бродяга бездомный! Здесь все принадлежит Риму! Рим вечен! За это ты ненавидишь Рим, ведь так? За это твои речи направлены против меня! Ты не любишь римлян! – Пилат хотел взглядом пригвоздить к месту этого безумного дохляка.

Но тот вытянул шею и упрямо надавил, словно обрубал последние концы:

– Поработитель не может надеяться на любовь порабощенного народа. Рим – поработитель мира. Он еще силен, но ты ошибаешься, что это будет вечно. Я вижу закат Рима, его гибель от рук варваров. Я хочу приблизить конец. Рим заслуживает одного: разрушения. Наказание придет за все прошлые и будущие злодеяния. Твои деяния здесь станут началом конца Великого Рима. Римляне поплатятся за все, им не удастся исказить истину. Ибо обмануть можно человека, а не людей. Людская память будет вечно хранить правду.

Точно петлей на шее захлестнула Пилата крамольная речь Крестителя. Нет, это не был бред умалишенного бродяги. Этот новоявленный прорицатель осознанно угрожал Риму, за это стоило вырвать язык, лишить головы, раскорячить на перекладине.

Гости навострили уши.

Пилат понимал, он должен сейчас у всех на глазах раздавить своими вопросами гнусного доходягу: воткнуть их в его мозг, как острые мечи:

– Покажи мне, кто способен противостоять Великому Риму? Ты врешь, разбойник, что римляне принесли зло в эти земли! Рим спас всех! Без Рима вас давно бы вырезали соседи, которые ненавидят вас больше, чем ненавидят Рим! Кто еще способен защитить ваши земли, кроме Рима? Кто? Скажи! Ты умолк, лживое отрепье? Тебе нечего сказать? Ты не знаешь ответа, мошенник! – Наместник вперил хмурый взгляд в Крестителя, представляя, как трудно, должно быть, ответить на его вопросы.

Глаза Иоханана затуманились, внутри кипело, ответная ненависть бурлила, но Креститель сжал зубы, прежде чем напряженно выдохнуть из себя:

– Поработитель не может быть защитником порабощенных. – Остановил дыхание, ожидая взмаха меча.

Но прокуратор Иудеи захрипел и снова взорвался:

– Врешь, оборванец! – Рукоять меча обжигала ладонь. – Врешь! Рим не порабощает тех, кто нуждается в его помощи! Рабами становятся враги Рима! Всякий, кто поднимает меч на римлянина, это враг! Всякий, кто сеет смуту и разносит лживые речи о римлянах, это враг! Твой язык сослужил тебе плохую службу! Но ты видишь, Рим терпелив, я слушаю тебя и не вынимаю меч! Однако терпение Рима не беспредельно! Кто злоупотребляет им, тот сам приближает свой конец!

Иоханан переждал вспышку прокуратора. Побелевшие пальцы Крестителя сдавили кожаный пояс на чреслах. В ответ он заговорил резко и твердо:

– Ты прав, римлянин, твое терпение сегодня не имеет границ! И я знаю, почему. Ты хочешь знать больше, чем услышал от меня. Ты хочешь убедиться, что я не соврал тебе. Тогда слушай, – Креститель высекал слова, остановив глаза на лице наместника, и тот поймал себя на мысли, что невольно подчиняется его взгляду и ловит каждое слово. – Ты обзавелся женой в десятый месяц года. Первенцем у тебя был сын. Ты гордился этим, но когда ему исполнилось ровно десять лет, он погиб по твоей вине. Ты дал ему поиграться мечом, много раз спасавшим тебя во время битв. В момент игры твой сын споткнулся и случайно упал на острие. Оно вошло ему в левый бок, и сын умер от раны. Ты до сих пор не можешь простить себе этого. Тебе часто снятся кошмары, они мучают тебя, потому что именно себя ты считаешь виноватым в смерти мальчика. А еще винишь свой меч. Ты часто смотришь на него и ненавидишь, но боишься с ним расстаться, потому что он, поразивший твоего сына, защищает тебя. Однако сила его не вечна, скоро он не сможет защитить тебя так же, как ты не смог защитить сына! Ты спрашиваешь свой меч, за что он убил твоего сына, и не слышишь ответа. Прошло много лет с тех пор, но ты помнишь все до мелких подробностей и до сих пор задаешь один и тот же вопрос мечу. Но ответ по-прежнему сокрыт от тебя. – Креститель на короткий миг прервался, испытующе глядя на Понтия Пилата. – Ежели ты готов и дальше слушать меня, я скажу тебе этот ответ!

– Говори, – как сгусток боли, выпихнул из горла Понтий Пилат. В глазах помутилось: Иоханан рассказывал сейчас то, о чем знал только сам прокуратор. Ему стало душно. Нет, Креститель не был безумным. Но тогда кто же из них двоих безумен? Может быть, он сам давно сумасшедший? – Говори, – опять просипел Понтий Пилат, не узнавая своего голоса. Он наяву увидел собственную изнанку.

Иоханан продолжил:

– Твоего сына погубили твои грехи, прокуратор, ты множил их всю жизнь с помощью этого меча. Ты много напрасно пролил чужой крови, много жизней отнял у людей безвинных, принес много горя в чужие дома. Но ты еще до сих пор не напился крови, ты еще алчешь ее, потому что вид горячей крови приносит тебе удовольствие. Ты и теперь больше других жаждешь моей смерти, ибо думаешь, что после этого к тебе придет покой. Но ты ошибаешься, Понтий Пилат, покой к тебе никогда не придет, даже после твоей собственной смерти.

– Довольно! – захрипел Пилат, угрожающе поднимаясь на ноги. Перед глазами у него плыли кровавые круги. Он сатанел от желания покончить с этим опасным ведуном прямо сейчас, чтобы навсегда прервать ужасные речи, чтобы увидеть дымящуюся кровь и бездыханное тело. В эту минуту прокуратор верил, что смерть Иоханана Крестителя уберет его страхи.

– Ты сам просил меня, – напомнил Иоханан.

– Я никогда не прошу! – кипел Понтий Пилат, и круглое лицо сделалось страшным. – Потому что Рим никогда никого не просит! Он повелевает и берет сам! – Ему показалось, что Креститель намеревался продолжить, и Пилат, дрожа всем телом, потянул из ножен меч, зловеще предупреждая: – Молчи, или я убью тебя! Ты все врешь! Ты мятежник и негодяй! Никто не защитит тебя от гнева Рима и от моего меча! Откажись от своих мятежных речей и Рим будет великодушен к тебе! Рим велик не только воинской мощью, но и великодушием!

– Разве ты, римлянин, и есть – Рим? – сдержанность Иоханана кончилась, не стоило дальше противиться своему духу. Он видел, здесь все безудержно хотели его смерти. Ну что ж, если настало время, смерть должна быть достойной. Креститель выпрямился. – Или ты, римлянин, мне судья?

– В этой тетрархии Ирод Антипа тебе судья! – яростно выдохнул Понтий Пилат, с трудом подавляя свое бешенство. Свирепым взглядом обжег Иоханана и нехотя вернул меч в ножны. Потом поворотил мрачное лицо в сторону царя, как бы потребовал от него действий. И тяжело опустился на свое место.

И когда садился, услыхал, как Иоханан настойчиво выговорил:

– Нет, римлянин, Ирод Антипа мне не судья. Закон судит его самого!

Злой взгляд Понтия Пилата и последняя фраза Крестителя словно сунули тетрарха головой в ледяную воду. Он побледнел и задохнулся от неистовства и мгновенно оторвал тело от мягких подушек. Иродиада не смогла удержать царя, его ожесточение было сильным, оно вобрало в себя все, что накопилось внутри. Клокочущий голос метнулся над головами гостей:

– Все видели, как я не хотел твоей смерти! Я долго терпел твою глупость, но ты продолжаешь лаяться! Ты, безумец, по-прежнему отказываешься поклониться правителю Галилеи!

– Я не вижу тут правителя Галилеи! – отсек Иоханан.

И все, кто расслышал это, отшатнулись, затаили дыхание, словно увидели, как черная тень опустилась на царя, окутывая его туманом. Тетрарх побурел от гнева. Начальник стражи сорвался с места и подскочил к Крестителю, не потребовал, а срывающимся голосом поканючил:

– Поклонись, поклонись царю! – Голос его корчился, набирал силу. – Проси о милосердии, ты оскорбил царя. – Начальник стражи смотрел в бледное лицо Иоханана с тупым испугом, его хребет покрылся студящей испариной. Мыкаясь, он выдавливал слова, кои насобачился произносить доселе, но страшно было выговаривать их сейчас. Однако он обязан был произносить. – Я снесу тебе башку, если ты не поклонишься царю Ироду Антипе! – И он угрожающе выхватил меч.

– Ирода Антипу оскорбил Понтий Пилат, – фистулой выпихнул Креститель. – Отруби голову Понтию Пилату.

Начальник стражи растерялся и воззрился на царя.

У Иродиады дрожали губы.

Тетрарх ощутил холод в коленях, тело налилось камнем. Он застыл в одном положении, не мог поднять руку, чтобы отдать команду начальнику стражи. Глаза затмила муть.

Потребовалось время, чтобы в мозг вернулись мысли.

Наконец Антипа тряхнул головой, отгоняя муть, и вяло возмутился:

– Ты посмел говорить такие слова в моем дворце, в моем присутствии, на моем праздновании!

В этот момент в уши ему ударили голоса, забившиеся в разнобой со всех сторон:

– Убей его, царь! Он должен подохнуть! Мы хотим видеть его смерть!

Тетрарх воспрянул, услышав, как голоса набирали силу, но отяжелевшее тело по-прежнему оставалось непослушным.

В ответ на крики Иоханан огляделся:

– Опомнитесь! Разве вы не чтите Закон? Не мне, безумцы, но Ироду Антипе и Иродиаде вы должны требовать смерти, потому что они творят беззаконие. – Креститель показал рукой. – Вот они! Поступите с ними по Закону!

Но никто уже не слышал его, как будто людей лишала рассудка хмельная дурь в головах, а скорее, это был страх, его испытывали перед прорицателем. Он читал мысли, видел черноту душ, знал, как они жили и чем кончат. Он был страшнее всякого мятежника и страшнее Закона. А потому в один голос, тужась и краснея лицами, кричали царю:

– Убей его, царь, убей, убей, убей!

– Безумные! Вы спятили! – отшатнулся Креститель. – Вы не в силах убить меня! Мой дух неподвластен вам! Мой дух будет жив всегда. – Глаза его были печальны. Он не хотел расставаться с жизнью, хотя всегда знал, что жизнь не вечна и рано или поздно его речи оборвут ее прежде времени. И теперь ясно чувствовал, как близок конец.

Иродиада сквозь гвалт услыхала у своего затылка странное глубокое дыхание. Обернулась и замерла под расплывчатым взглядом Прондопула, его голос отсек шум пиршества, проник вглубь ее мозга:

– Тетрарх не сумел купить Крестителя, помоги ему сделать иное, ты сможешь.

И опять гвалт ударил по перепонкам Иродиады. Она встрепенулась, глубокий вдох высоко поднял грудь, поискала взгляд Прондопула, но того рядом уже не было.

Антипа ловил глазами злобные оскалы, вбирал голоса и чувствовал, как мозг наполнялся радостью.

Иродиада лихорадочно позвала дочь, та подбежала, мать что-то выдохнула ей в ухо. Девочка метнулась к тетрарху, потянула за одежду, привлекая внимание. Он посмотрел осоловевшим взглядом, возбуждено покривил улыбкой лицо, слегка нагнулся, чтобы услышать тонкий голос. Девочка провизжала:

– Ты обещал мне, царь!

Ирод Антипа, охваченный угарной волной призывов, едва разобрал девичье свиристение, громко спросил:

– Так чего же ты просишь?

– Голову безумца! – взвизгнула она пронзительно.

И все, кто вместе с тетрархом услыхал просьбу девочки, радостно подхватили:

– Голову, голову, голову!

Ирода Антипу на миг ошеломила просьба Саломии, а под сердцем завозилось свирепое удовлетворение. Он вцепился взглядом в глаза Иродиады, увидел в них сумасшедший блеск и понял, чью просьбу принесла ее дочь. Отказать Иродиаде был не в состоянии. Да он и не собирался отказывать. К тому же, все вокруг хотели одного. Все ждали.

Противный трепет бил Иродиаду, ей казалось, если сейчас она не насладится видом крови этого страшного проповедника, все в ее жизни рухнет сразу и навсегда. Она жаждала его смерти и дрожащими губами повторяла за всеми:

– Голову, голову, – и ей сдавалось, что не она вторила всем, а все подчинялись ее желанию.

Тетрарх тяжело поднял руку, замер, закрыл глаза и резко опустил ее вниз. Начальник стражи побледнел. У него затряслись ноги. В коленях появилась слабость. Глотку и живот пронизало огненным жаром. На короткое время он замешкался. На секунду мускулы размякли. Но он был тертым калачом, сумел быстро справиться с собой.

Когда Антипа открыл глаза, он поймал зловещий блеск меча и услышал общий облегченный выдох. Увидал, как начальник стражи за волосы высоко поднял над собою голову Крестителя, отделенную от туловища и кровоточащую. Но поразило Ирода Антипу иное: обезглавленное тело Иоханана долго еще стояло на ногах, не покоряясь человеческому безумству.

И все увидели это и окаменели, потрясенные.

Глава десятая

Абсурд

Пантарчук сидел в кресле за рабочим столом и смотрел на Прондопула. Тот продолжал говорить, но Петр уже не хотел его слушать, потому что думал: и какого черта он тут еще торчит, я же ясно показал ему на дверь, когда отказал во встрече с Магдалиной. На душе у Пантарчука было муторно, мысли в голове ворочались противно, как клубок живых червей. Отвратное состояние. Голос архидема, подхватив мысли Петра, произносил:

– Да, да, все скверно, все не так, как надо, все наоборот. Но червь, всего лишь – червь. Кто с ним считается? Его без труда можно раздавить.

– При чем тут черви? – поморщился Петр.

– Черви всегда при чем, – продолжил архидем. – В червивости бездарность человеческая. Человек – это червь, хотя мог бы стать иным.

По телу Пантарчука прошлись судороги. В это мгновение он ощутил себя червяком, тупым, неповоротливым, жалким.

Прондопул направился к двери. Ее хлопок вывел Петра из аморфного неуклюжего состояния, и он узрел, как в стакане для карандашей вдруг возник жирный клубок червей.

Петр брезгливо схватил стакан и бросил в распахнутое окно. Мельком заметил, что вниз полетели карандаши. Нервно сплюнул: душу въедливо точил червь.

И тут из приемной донесся испуганный женский визг, он подхватил Петра из кресла и увлек за дверь.

Секретарь с ногами забралась на стул. В ее глазах плескался ужас. Она пальцем показывала на свой живот. Ее талию, извиваясь, опоясала тонкая змейка.

Пантарчук решительно схватил змею рукой, сорвал с девушки и отшвырнул в угол. Услыхал, как о стену ударила пряжка ремня. Шумно нагнулся за ним и протянул секретарше. Та продолжала скулить от страха. Что за чертовщина, подумал он, галлюцинации не только у него.

– Уберите! – взмолилась девушка.

– Успокойся, это твой ремень, – бросил его на стол.

– Нет, нет, не надо! – визжала она.

– Тебе показалось. Успокойся!

– Нет, нет, нет! – дрожала секретарь и была белой, как молоко.

Петр сгреб ремень со стола, озадаченно покрутил в руке, смял и сунул в карман пиджака.

Секретарь с опаской сползла со стула, осторожно опустилась на край сиденья. Петр крякнул глухо и шагнул к двери кабинета, и в этот миг за спиной снова разнесся истошный вопль девушки. Он обернулся: на столешнице извивался большой толстый червь. Глаза у девушки квадратные. Петр рывком скинул червя на пол, наступил каблуком, понял, что вдребезги раздавил авторучку. Перед глазами проплыло лицо Прондопула, разозлило и одновременно озадачило. Что могли означать его последние слова и эти черви? Или просто галлюцинации? Вроде бы и с головой все нормально, а вместе с тем происходит что-то неестественное, аномальное. Пантарчук нагнулся, подхватил с пола осколки:

– Видишь, твоя авторучка, – попытался успокоить секретаря.

– Червяк.

– Не говори глупости! Где ты видишь червя? Приснилось тебе все.

– Я не сплю.

– Ты просто переутомилась.

– Я видела червяка. Я его видела. Видела, видела.

Он бросил в корзину для мусора осколки авторучки и вытащил из кармана ее ремень-пояс:

– А это ремень или змея? Возьми себя в руки. Между прочим, красивый ремешок.

Секретарь зажалась.

– Вот что, – Пантарчук положил ремень перед нею, – рабочий день заканчивается, иди домой и отдохни.

Девушка в мгновение ока подхватила сумочку и молнией вылетела за дверь приемной.

Петру тоже следовало успокоиться: желваки ходуном ходили. Он озабоченно потоптался по приемной и направился в коридор. На выходе из офиса спросил у охранника:

– Прондопул ничего не сказал?

– А кто это, Петр Петрович? – расширил глаза охранник.

Пантарчук ощутил непонятную пустоту, которая наплыла за вопросом охранника, попытался обстоятельно уточнить:

– Ну, такой, такой, – и он запнулся, понимая, что не запомнил лица, сделал невыразительное движение рукой, – с черными волосами. Костюм. Рубаха. Галстук-бабочка. Приходил ко мне. Посмотри запись в журнале учета.

– Никто не проходил, Петр Петрович, никаких записей. Вот, можете проверить. – Охранник торопливо раскрыл журнал на столе.

Петр пробежал глазами: записи о Прондопуле не было. Душу опять стал точить червь. Не мог же архидем раствориться в воздухе, как привидение. Уж это полная глупость, идиотизм, крыша поехала, не все дома. Но ведь и он, и секретарь видели Прондопула, червей и змею – тоже. Чертовщина получается. Стоп. Тут что-то не то. Наверняка охранник проспал:

– Ты никуда не отходил? А может, без записи пропустил?

– Обижаете, Петр Петрович, на месте как штык. Без записи ни одна мышь не проскочит мимо.

Пантарчук посмотрел пристально, кажется, парень не соврал. Странный тип, этот Прондопул, безусловно, странный, аномалия. Его самого изучать в Лаборатории надо. Ловко облапошил охранника. Наверняка владеет гипнозом, потому и прошмыгнул незаметно. Черви и змея из той же оперы. Эта мысль несколько облегчила душу. Смущало одно обстоятельство: Петр доподлинно знал о себе, что на него гипноз не действовал, испробовано еще в молодости. Гипнотизер тогда долго бился над ним, но результат оказался нулевым. Стало быть, сегодня он не должен был видеть червей и змею. Однако увы. Пантарчук был в растерянности.

Он вернулся в офис за Василием, вытащил из-за компьютера, предложил пройтись. Стены давили, душила духота, несмотря на то, что был уже вечер. Подъехали к парку и направились к аллеям. Следовало разобраться в странностях последних событий. Хотелось разложить все по полочкам. Не любил загадок и неопределенности. Приостановился, заглянул в лицо Василию:

– Ты так и не вспомнил настоящего имени?

Тот пожал плечами:

– Пока я знаю одно имя. Возможно, другого не было. В голове, как в лабиринте, тупики. Мне кажется, иногда я за что-то ухватываюсь, но все тут же ускользает, и я даже забываю, о чем только что думал. Прошлое никак не дается.

– А я настоящее перестаю понимать, – усмехнулся Пантарчук, сделал паузу и сообщил Василию, что узнал от главного бухгалтера о его сверхъестественных способностях. Осмотрелся, грузно усадил свое тело на старый диван под развесистым деревом. – Обо мне сказать что-нибудь можешь?

Василий пристроился рядом.

– Могу, – наморщил лоб, натужился, вглядываясь в Пантарчука. – Вам до сих пор помнятся слова матери, какие она сказала, когда вы учились в шестом классе. Вы тогда за неподготовленный урок принесли жирный кол в дневнике. Она возмутилась: «Петр, хочешь быть дураком, тогда зачем тебе голова? А если у тебя есть голова, тогда зачем тебе кол?»

На лице Петра появилась улыбка. Все точно, именно так. Слово в слово. После этого случая в дневнике ниже четверки оценки не появлялись. Он вздохнул и вспомнил о Прондопуле:

– Можешь проследить мой сегодняшний день? Например, с посетителем в кабинете?

Магдалина сжал скулы, напрягся, лицо стало краснеть, глаза сузились. Минуту не двигался. По лбу поползли капли пота. Потом откинулся к спинке дивана. Тяжелым движением руки, словно та весила целый пуд, стер пот и расслабился. Ощутил пустоту и беспомощность. Отдышался, как после тяжелого подъема в гору, проговорил:

– Вы вошли в приемную, и – все.

– Что значит – все? Что потом происходило? – подтолкнул Петр. – Посетителя видишь? Он был в приемной, когда я вошел.

– Не вижу, – растерянно отозвался Василий.

– Странно. Он интересовался тобой.

– Не знаю.

– Хотел с тобой встретиться.

– Только пустота. Даже вас больше не вижу.

– Жаль, очень жаль.

Пантарчуку хотелось бы узнать больше. Не поймешь теперь, вроде бы есть способности у парня, но как будто слишком громко об этом сказано. В одном он прав – сплошной лабиринт, тупики, куда не ткнись. Количество загадок не уменьшается. Охранник не видел Прондопула и Василий его не видит. Как наваждение какое-то. Как будто Петр сам придумал архидема, а заодно и червей со змеями. Если бы секретарь не была участницей событий, подумал бы о себе как о сумасшедшем. Не мудрено, наверно, что Василий не видит этого типа, тут что-то нечисто. И дело здесь, скорее, не в Магдалине. Петр озадаченно засопел, слишком много необычного вокруг стало происходить последнее время. Грузно оторвал себя от дивана и молча двинулся к выходу из парка. На ходу набрал номер Грушинина:

– Константин, я с Василием еду к тебе. Тут появились разные новости.

Подъехали к зданию полиции. Кирпичному, с широким невысоким бетонным крыльцом, крашенным по торцам, с красным козырьком над входом.

В дверях произошла заминка. Постовой, суетливый и несговорчивый, с потертой кобурой на боку, наотрез отказался без паспорта пропустить Магдалину. Особенно когда тот проговорился, что потерял все документы. И пошло-поехало. Махал руками, зачем-то хлопал по кобуре и грозно рычал. Началось выяснение личности.

Пантарчук попытался объяснить, но скоро махнул рукой и вновь позвонил Грушинину. Тот спустился вниз.

А Василий заметил постовому:

– У вас болит живот, потому что утром вы съели испорченную колбасу, а вчера вечером из-за пустяка поругались с тещей. Теперь сожалеете об этом. Она любит цветы, купите букет, и все уладится.

У постового широко беззвучно раскрылся рот, он забыл о животе и очумело смотрел в спину Василию до тех пор, пока тот не скрылся из виду.

В кабинете Грушинина Магдалина сел на стул, куда указал Константин. А Петр грузно подмял под себя другой стул, заставляя пищать под тяжестью своего веса. Он начал рассказывать Константину обо всем, что поразило сегодня. Грушинин не перебивал. Лишь время от времени взглядом ловил зрачки Магдалины. И когда Пантарчук выдохнул последнюю фразу, спросил у Василия:

– Ты знаешь, кто такой Прондопул?

– Нет.

– Тебе когда-нибудь приходилось слышать это имя?

– Нет.

– Как ты думаешь, черви и змея это результат воздействия гипноза или это нечто иное?

Василий неопределенно пожал плечами и сообщил, что на Пантарчука невозможно воздействовать гипнозом. Для Петра это не было новостью, но еще раз подтверждало способности Магдалины. Однако у Грушинина в глазах застыло недоверие.

– Вероятно, более сильный гипноз, – предположил он. – Иначе черви и змея это явь.

– Не знаю, – заволновался Магдалина.

– Как ты можешь объяснить свои сверхъестественные способности? Сейчас многие промышляют, называя себя экстрасенсами и ясновидящими. Кто во что горазд. Оболванивают всех подряд. – В голосе Грушинина звучала ирония, но затем тон стал серьезным. – Однако попадаются и неподдельные. А что у тебя? Может быть, просто осенило? – Он улыбнулся.

В ответ Магдалина наморщил лоб и сосредоточенно уперся взглядом в Константина:

– У вашей дочери вчера был день рождения, вы опоздали, добрались до дому, когда все закончилось. Преподнесли подарок, а дочь огорошила, заявив, что собирается замуж. Вы обеспокоились, потому что не знаете избранника. Сегодня много об этом думаете.

Грушинину ничего не оставалось, как удовлетворенно хмыкнуть и тут же задать следующий вопрос:

– Ну, хорошо. Не отрицаю, все правильно сказали. Но сможешь ли, глядя на меня, сообщить что-нибудь о моих родственниках?

Магдалина сдавил скулы и отрицательно покрутил головой:

– Нет, мне надо смотреть на них.

– А по фотографии? – Грушинин вытащил из ящика стола какую-то фотографию и придвинул Магдалине.

Василий сделал над собой усилие и снова отказался:

– Не могу. Фотография – не живой человек.

– А экстрасенсы могут, – разочарованно произнес Константин. – Правда, не все.

– Я не говорил, что я экстрасенс, – заметил Магдалина.

Способности Магдалины не показались Грушинину особенно выдающимися, однако назвать их тривиальными было бы тоже несправедливо. Прочитывать всякого человека как раскрытую книгу не каждому дано. Такие способности можно с лихвой использовать в любом деле: и в бизнесе, и в криминалистике. Может быть, именно с потерей памяти связаны эти способности. А если все с самого начала происходящее с Василием это звенья одной цепи? Тогда вполне возможно допустить, что те, кто нападал на Василия, и исследователь аномалий Прондопул – одна компания. Как знать, вдруг им известно нечто большее и они намерены использовать способности Василия в своих интересах. Любопытно, в каких? И если это действительно так, тогда следует быстрее выходить на след компании. В этом случае может многое проясниться. Любопытно все и запутано. Кто этот Василий, что вокруг него творится и чем еще он удивит?

Вдруг Константин оживился, выскочил из-за стола, в мозгах словно закипело, даже дыхание стало горячим, воскликнул:

– Черт возьми, у меня идея, предлагаю провести эксперимент! – Шагнул на середину кабинета под вопросительными взглядами Петра и Магдалины. – Раз вам нужно видеть человека, чтобы снять с него информацию, попробуем воспользоваться этим прямо сейчас. – У Грушинина появилось неожиданное решение, и он загорелся от предвкушения удачи. – Все очень просто. До чертиков просто! – Выдержал паузу, разжигая любопытство собеседников, и торжествующе поднял руку. – Берем зеркало, вы смотрите в него. Видите свое отражение. Это то, что вам надо. И считываете свое прошлое. Как вам эта идея? Пробуем? Начинаем эксперимент?

Надо быть ненормальным, чтобы отказаться экспериментировать, когда появляется хотя бы малейшая возможность заглянуть в то, что напрочь вычеркнуто из памяти. Естественно, Василий согласился.

Грушинин схватил трубку, кому-то приказал срочно поискать по кабинетам большое зеркало и занести к нему. Скоро зеркало доставили. Приставили к стене.

Василий замер перед отражением, всмотрелся в него. Мускулы на лице от напряжения налились свинцом, мозг захлебнулся от натуги, щеки полыхнули кроваво-красным цветом. Лицо на мгновение застыло, как маска, и вдруг резко растянулось и исказилось. А следом в кабинете произошел мощный оглушительный хлопок, как выстрел из пистолета, и зеркало разлетелось на мелкие куски.

Тут же дверь шумно распахнулась, и из коридора вбежали оперативники с оружием в руках. Оторопело уставились на Грушинина.

А у того в ушах стоял тягучий густой звук, пробирая до костей стылой монотонностью.

Вдруг на полу осколки зеркала превратились в червей и поползли по сторонам. Константин не поверил самому себе, увидав множество червей. Взмок, округлил глаза, остолбенел.

Пантарчук покрылся багровыми пятнами.

Оперативники в дверях загомонили, засуетились, сбегали за ведром. Начали сгребать в него червей. Закончив, обнаружили в ведре осколки зеркала. Растерялись, ничего не понимая.

Петр дернул Константина за рубаху:

– Вот, пожалуйста, – ткнул пальцем в ведро, – подтверждение моим словам, теперь, надеюсь, не думаешь, что я преувеличивал или привирал. Все видели червей, так что соображай, что к чему, не одному мне голову ломать над этим.

Грушинин мотнул головой, не находя ответа.

А оперативники словно присутствовали на финальной сцене «Ревизора». Магдалина не шелохнулся. Кровавая краска, как червь, сползала со щек. А по лбу медленно скользили крупные капли пота. И вдруг у него подкосились ноги. Оперативники успели подхватить и посадить на стул. Он безжизненно обвис, никого не видя.

Петр достал носовой платок и промокнул Магдалине лоб.

Оперативники подхватили ведро с осколками и один за другим стали выскальзывать за дверь. В кабинете остались трое.

Грушинин, не чувствуя ног, прошел к столу, плюхнулся на стул и осипшим голосом выдохнул:

– Как это объяснить, Петр?

– Мне бы самому хотелось знать ответ, – буркнул Пантарчук, – уверен в одном: черви ползали настоящие.

– Но это же чушь! Больной бред! – воскликнул Константин, беспорядочно двигая руками по крышке стола.

– Возможно, ты болен, но я пятнадцать минут назад был абсолютно здоров. И сейчас даже насморка не имею. – Пантарчук дотронулся пальцем до кончика носа.

Грушинин сжал губы, махнул рукой, помолчал, снова спросил:

– Но почему лопнуло зеркало? На мелкие осколки. Это же немыслимо.

– Как видишь, мыслимо, – ответил Петр и задумчиво добавил. – Не сомневаюсь, это Прондопул устроил.

Константин отпрянул к спинке стула:

– Здесь нет никакого Прондопула.

– А мне теперь кажется, что он везде, – нахмурился Пантарчук.

– Сумасшествие, не иначе. – Константин развел руками.

– Но черви были, – напомнил Петр. – Нет, без Прондопула не обошлось.

Константин попытался улыбнуться:

– Ты хочешь, чтобы я поверил в нечистую силу?

У Пантарчука запершило в горле, у каждого свой ответ на такой вопрос:

– Как знаешь, Константин, – сказал он. – Но мне кажется, если есть чистая сила, есть и нечистая.

– Ну, это уже слишком, Петя, перебор, – хмыкнул Грушинин. – Ты сам-то веришь в это?

– В червей верю, – кивнул Пантарчук, – а все остальное, тьфу, тьфу, тьфу. Как говорится, чур меня.

Грушинин отвернулся, ясно, от Петра сейчас другого объяснения ждать не приходилось. А Магдалина лишь начинал приходить в себя. С ним говорить еще рано. Константин недовольно почесал затылок, он всегда доверял только фактами, но в данном случае факты были весьма странными, в них попросту невозможно верить. Какое-то затмение мозга. Да и затмение невероятное, сразу у нескольких человек. Константин вздохнул и с сожалением посмотрел на Василия. Но тот, словно пробуждаясь, зашевелился, провел рукой по мокрым, как из-под душа, волосам и глубоко задышал. Затем заговорил, не дожидаясь вопроса:

– Я заметил, как зеркало стало плавиться, когда я мысленно попытался войти в собственное отражение. – Язык у Магдалины еле ворочался. – Потом – вспышка и – пропасть. Жуть. – Василия качнуло. – Это невозможно объяснить.

– И все-таки попробуйте, – поддержал Константин.

Магдалина задумался, расстегнул мокрый ворот рубахи:

– Не могу. До сих пор пробивает дрожь.

– Чего вы боитесь? Или кого? Вы боитесь Прондопула? Кто он? Вы его знали раньше? – Грушинин ловил зрачки Василия.

– Я его не знаю, – устало отозвался Василий. – Я не помню, кого я знал раньше.

– Но черви? – спросил Константин. – Они были или их не было? Как вы можете объяснить? Предупреждаю, в групповую галлюцинацию я не верю.

Василий промолчал. Константин чуть подождал и заложил руки за спину. Ни у кого не находилось ответа. Все замерли, будто скованные льдом. Но Константина, как червь яблоко, точила мысль о Прондопуле. Необъяснимость происходящего затягивала, как трясина, раскалывала мозг. Если бы Магдалина хоть что-нибудь вспомнил. Но увы. Тот сидел опустошенный и потерянный. Константин наконец оживился, вскинул голову и с любопытством глянул на Пантарчука:

– Где у тебя адрес этой пресловутой Лаборатории по исследованию аномальных явлений?

– В голове. Где ж ему еще быть? – буркнул Петр и назвал адрес.

Константин поднял брови и напряг память:

– Улица Шестипалого, говоришь? Нет такой улицы в нашем городе. Пошевели мозгами, ничего не перепутал?

Пантарчук рассерженно завозился на стуле, что за недоверие, забывчивостью он никогда не страдал, не терял памяти, как Магдалина.

– Я знаю все улицы города, – продолжил Константин. – У меня профессиональная память. Нет такой улицы. Ты ошибся.

– Выходит, я спятил! – насупился Петр. – Тогда позвони по телефону. – Он произнес номер телефона Лаборатории.

Грушинин кинулся к столу, схватил авторучку с намерением сделать запись, но стержень неожиданно перестал писать, шарик сухо противно царапал по листу бумаги. Константин сел, отбросил авторучку:

– Вчера поставил новый стержень, а он уже не пишет, халтуру гонят на прилавки, – схватил телефонную трубку. – Повтори, наберу! – Пробежал пальцами по кнопкам номеронабирателя, и снова – неудача: в телефоне – полная тишина. Ни гудков и ни звонков. Грушинин сплюнул. – Что за чертовщина, недавно нормально работал, – покрутил трубку, приложил к уху – бесконечное молчание. Пожал плечами.

Пантарчук усмешливо поежился, как бы напомнил: я же говорил, что тут не все чисто. И сам набрал номер по своему мобильнику. Ответ последовал мгновенно:

– Мы слушаем вас.

– Это Лаборатория? – уточнил Петр.

Константин бросил трубку на аппарат и услыхал отчетливый голос, говоривший с Пантарчуком. Ему померещилось, что это не громкая связь, что обладатель голоса находится рядом в кабинете. Он непроизвольно кинул взглядом по углам и дернулся от неестественности происходящего.

– Да, это Лаборатория, – ответили Петру. – Мы ждали вашего звонка, Петр Петрович.

Лицо у Пантарчука вытянулось, и он даже слегка привстал с заскрипевшего стула:

– Откуда вы знаете, кто вам звонит?

– Это наша работа.

– Странная у вас работа.

– Обыкновенная рутина, Петр Петрович. Подъезжайте, мы вас ждем.

– Да я, в общем-то, не собирался к вам ехать, – обескураженно проворчал Пантарчук, – просто решил проверить, верно ли запомнил номер.

– Правильно решили. Мы знали, что вы так решите.

– Все-то вы знаете наперед, – недовольно огрызнулся Петр, ощущая в душе дискомфорт. – Я хотел уточнить адрес.

– Ваш приятель, Петр Петрович, заблуждается, – прозвучало в ответ, – улица Шестипалого недавно появилась в городе. Раньше она называлась улицей Клары Цеткин. Вашему приятелю должно быть стыдно не знать, где находится улица Шестипалого. По роду своих занятий он должен быть хорошо осведомлен.

– Почему стыдно? – повысил голос Пантарчук. – Я тоже до сего момента не знал. И сейчас ума не приложу, кем был и чем известен этот Шестипалый, что в его честь переименовали улицу.

– Ай-яй-ай, как стыдно не знать этого, Петр Петрович. И почему был, он и сейчас есть и будет всегда. Ай-яй-ай, Петр Петрович.

Пантарчук внезапно почувствовал сильный стыд. Жаром обдало грудь, плечи, шею, как будто его поставили в угол и прочитали длинную мораль на тему, что такое хорошо, а что такое плохо. Он вспотевшей ладонью сжал мобильник и торопливо перешел к другому вопросу:

– Откуда вам известно о моем приятеле? – Посмотрел в изумленное лицо Грушинина.

– Это наша работа. Приезжайте вместе с ним. Только не откладывайте, потому что уже позднее время, вы можете опоздать. Отвратительно, когда человек опаздывает, нельзя так неразумно распоряжаться своим временем.

– Позвольте нам самим решать, что делать и когда делать! – вспылил Петр.

– Ваша жизнь коротка. Вам так мало отведено. Вам всегда надо спешить.

– Прекратите говорить загадками! – отсек Петр. – Какого черта мы поедем к вам?

– Черт плохого не посоветует. К нему надо прислушиваться.

– Вы там что, в своей Лаборатории, все с ума посходили? – сорвался Петр.

Но ответа не получил, связь прервалась. Он растерянно уставился на мобильник. Константин вскочил из-за стола:

– Слушай, улица Клары Цеткин не так далеко отсюда. Я там все наперечет знаю, но о такой Лаборатории не слыхивал.

– На улице Клары Цеткин такой Лаборатории, может, и не было, а на Шестипалого, как ты слышал, имеется, – съязвил Петр.

– Тогда вперед! Поглядим, какую лапшу на уши на этот раз вешает нам твой знакомый Прондопул. Василия оставим здесь, а сами прокатимся на твоем авто, если не возражаешь. Любопытно, очень любопытно. – Он выглянул за дверь, выкрикнул фамилию оперативника и, когда тот возник на пороге, отдал необходимые распоряжения относительно Магдалины. – Здесь для него безопаснее, – пояснил. – Будь рядом, пока не вернусь. Черт его знает, куда едем. – Интуиция подсказывала Константину, что нужно быть осторожнее.

Оперативник переспросил адрес, поскреб шею, выпятил губы и, переминаясь с пальцев на пятки, пробормотал озадаченно:

– Я вчера проезжал по Цеткин, ничего на ней нового. Дома стоят на месте и таблички на домах прежние.

Грушинин с Пантарчуком переглянулись. Слова оперативника несколько обескуражили, однако не сбили пыл Константина. Он крякнул, дескать, вот и поглядим своими глазами. А Петр не очень уверенно буркнул, что наверняка следует ждать какой-нибудь пакости от Прондопула. И вместе двинулись из кабинета.

Глава одиннадцатая

У Арама

С сучковатым посохом в руке, Йешуа со своими немногочисленными спутниками добрался до селения, притулившегося в холмистой местности. Череда строений из камня облепила иссушенный кривобокий склон. Кремнистая дорога тянулась вверх.

Въедливая пыль набилась в складки одежды и покрыла сизым налетом длинные одежды Йешуа и его спутников. Все устали от долгого перехода под палящим солнцем. Воздух плыл перед глазами густым маревом. Нужна была передышка от изнурительного движения по пеклу.

Йешуа оперся на посох и осмотрелся, подыскивая место для отдыха. Но не смог выбрать дом, где их могли бы принять. Жители не показывали носа.

Тогда он положил на землю посох и опустился на каменистое возвышение. Ноги отваливались от усталости, сандалии мешали, хотелось снять их и дать свободу ногам, смыть дорожную пыль прохладной водой.

Спутники кучкой примостились подле. Говорить никому не хотелось, от голода урчало в животах, глаза не смотрели ни на что.

Симон, Йешуа называл его Петром, и Андрей обладали хорошим слухом. Они крутили головами, прислушивались, всматривались в небольшие каменные серые домики по сторонам дороги.

И вот из дверей одного из домиков сначала высунулось испуганное неброское женское лицо, потом обозначилась съежившаяся фигура хозяина. Лобастая, с впалыми щеками. В руках хлеб.

Он с опаской проковылял к Йешуа, неловко сунул ему ломоть. Тихим голосом произнес:

– Это все, что я могу подать.

Йешуа принял, передал Андрею, всмотрелся в блеклые глаза селянина.

– Уходите из селения, – попросил тот. – Вас никто не пустит в дом. Вчера были стражники царя, запрещают якшаться с бродячими. У меня большая семья. Я боюсь за нее. – Его голос под взглядом Йешуа колотился, как кусок ткани на ветру.

– Не робей, Садок, я не принес беду в ваше селение, – устало ответил Йешуа, отрываясь от его глаз.

Садок на короткое время оцепенел, услышав свое имя. Поморгал выпученными глазами, испуганно оглянулся, намерился сказать еще что-то. Но Йешуа посмотрел вверх по дороге и опередил, поинтересовавшись происходящим на другом конце селения. Садок изумленно открыл рот, длинно вздохнул, погашая удивление. И сообщил, что у старого Арама заболела дочь, совсем не встает, говорят, на нее навели порчу. Сделал паузу и добавил, что девица ладная, добрая, многие вскоре были бы не прочь посвататься. Да и отец, хоть суровый со всеми, тоже добрый человек, уважаемый в селении. Наткнулся на взгляд Йешуа, громче и смелее спросил:

– Почему я должен верить тебе?

– Потому что ты не имел от меня зла, – отозвался Йешуа. Он поднял с земли посох, покрутил в руках и, налегая на него, поднялся на ноги. Ощутил, как они саднили от утомления. – Проведи меня к дому старого Арама, Садок.

Тот ничего не ответил, но сделал пару неуверенных заплетающихся шажков по ухабистой дороге. Йешуа глянул ему в затылок, будто подтолкнул взглядом, и ноги понесли Садока.

Перед домом Арама, где Садок всегда испытывал робость и нерешительность, он набрал для храбрости воздух в легкие и… отступил от двери.

Йешуа постоял на месте, отряхнул одежду и шагнул к порогу.

Навстречу из двери вьюном вывернулся человек, чуть не сбил с ног.

Внутри старый седовласый коренастый хозяин встретил Йешуа непонимающим взглядом. За его спиной маячило печальное морщинистое лицо жены и сутулились родственники. У стены в постели неподвижно лежала дочь с бледным лицом, торчащим носом и неслышным дыханием.

– Кто ты? – Голос старого Арама выражал недовольство появлением незваного гостя. – Откуда пришел и что тебе нужно?

– Покажи мне дочь, – не отвечая на вопросы, негромко попросил Йешуа.

Запахи спертого воздуха ударили в нос. Он оставил у стены посох и шагнул от порога.

Хозяин сердито поднял руку ладонью вперед, не пропуская незваного гостя к дочери:

– Я не знаю тебя, странник. Судя по твоей одежде, ты давно бродяжишь. Зачем тебе моя дочь? Бог решил забрать ее от нас, она не хочет ни с кем говорить. Мы уже готовимся к похоронам. Бродяге нечего делать у ее постели.

– Я хочу помочь, – обнадеживая, сказал гость.

– Чем бродяга может помочь? – хмуро усомнился Арам, вздохнул, опустил руку.

– Иногда достаточно слова, – не повышая тона, ответил гость.

– Много ли стоит бродяжье слово? – супился хозяин.

– Разве дело в цене? – спросил гость.

– Цена есть у всего, – буркнул Арам.

– Жизнь и смерть не дано оценить человеку. Ты не знаешь, что важнее, и не знаешь, что будет с тобой впереди. – Йешуа обвел быстрым взглядом тесное жилище Арама, притихших столпившихся родственников и остановил глаза на дочери хозяина. Долго всматривался в ее лицо, потом приподнял руки, согнув в локтях. – Хочу, чтобы девушка ответила мне.

– Как она может ответить, если она приготовилась к смерти? – поморщился отец.

– Я не вижу смерти рядом с нею, – сказал Йешуа. – Под покровом болезни сознание спит, но не умерло. Оставьте меня с нею.

Жена робко коснулась морщинистой рукой лопатки мужа, в глазах была готовность ухватиться за любую соломинку. Затаила дыхание.

Старый Арам понял ее прикосновение, опустил голову, посторонился. И в этот миг почувствовал, как у него мелко задрожали ноги, а потом весь задеревенел.

Йешуа склонился над их дочерью, подушечками пальцев дотронулся до лба и шеи. Родственники посмотрели на хозяина дома, спрашивая глазами, стоит ли выполнять просьбу бродяги. И после его безмолвного кивка двинулись к выходу. Сгрудились, протискиваясь в дверной проем. У раскрытой двери остались отец с матерью и застыли спутники Йешуа: Петр, Иоанн, Иаков. С улицы шел жаркий, но свежий воздух.

Взгляд Йешуа застыл на лице девицы, ладони двигались поверх тела, словно снимали с него невидимый покров. Подушечки пальцев Йешуа легли на веки девушки, и он, помедлив, проговорил:

– Я знаю, что очнулась. Ты слышишь меня. Собери свои силы. Ты сильнее болезни. Я с тобой, я рядом, я пришел помочь тебе, ответь мне. – Убрал пальцы с век девицы.

Луч солнца из окна прополз по подушке и лег на ее лицо. Ресницы дрогнули. Послышался глубокий вдох.

Правой ладонью Йешуа провел по смятым волосам девушки и слегка надавил на высокий лоб:

– Посмотри на солнце, порадуйся ему. – Оторвал руку ото лба, будто потянул девушку за собой.

Она открыла глаза, медленно стащила с себя покрывало и рывком села в постели. Опустила тонкие ноги на пол. Бледное худое лицо, маленький рот с пухлыми губами, острый длинноватый нос, узкие плечи. Черные густые волосы упали на выпирающие тонкие ключицы. Из-под серой нательной рубахи торчали острые колени. Посмотрела на родителей. Мать у двери с радостным захлебом присела на ватных ногах.

– Пить, – прошептали губы девушки.

Отец стал неловко сгибать спину, мать вцепилась в руку Йешуа, пытаясь поцеловать ее.

Он взял женщину за плечи, удерживая.

Девушка шире распахнула глаза. Мать бросилась к ней, прижала, всхлипнула. Отец распрямил спину, сконфуженно спросил:

– Чем отблагодарить тебя, странник?

Йешуа поднял лицо, мимолетная хорошая улыбка чиркнула по его губам:

– Не откажи в крове мне и моим спутникам.

Хозяин часто закивал. Йешуа улыбнулся девушке:

– Иди, погрейся в лучах солнца.

Та покорно, в одном хитоне вышла из дому. Родственники во дворе обомлели. В воздухе повисло изумление. Потом все разом качнулись к ней.

Место для отдыха гостям отвели в хозяйской половине дома.

Среди спутников Йешуа была Иоанна, жена Хузы. Она прибилась к Йешуа после заключения в темницу Иоханана Крестителя.

Слова тетрарха не сбылись, Иоанна не вернулась к мужу. Да и Хуза, хоть по-своему тосковал по жене, не надеялся на ее возвращение. У нее началась собственная история.

Иоанна подсела к дочери хозяина. Невысокая, худощавая, с мелкими чертами круглого лица, с чуть раскосыми глазами, в длинной потертой одежде. Спросила:

– Как твое имя?

– Сусанна, – ответила девушка.

– У меня служанку звали Сусанной, – вспомнила Иоанна и улыбнулась.

– У тебя была служанка? – Сусанна посмотрела с любопытством.

– У меня их было много, – ответила Иоанна, – но все это в прошлом, я уже забыла о той жизни. Теперь у меня другая жизнь.

Незаметно опустилась ночь.

Йешуа, помывшись, лег в приготовленную хозяйкой постель, вытянул ноги и прикрыл глаза.

Спутники стали укладываться на полу.

Рано утром следующего дня возле дома старого Арама заколыхалась толпа. То, что бродячий нищий быстро снял порчу и поднял девушку на ноги, взбудоражило селян. Всем хотелось посмотреть на этого странника.

Шум за окнами заставил хозяина выйти наружу.

Увидав его, взволнованная гурьба приглушила говор и притихла. Только некоторое время слышалось шуршание неспокойно топчущихся по сухой земле ног.

Яркий луч утреннего солнца прошелся по глазам хозяина, заставив прищуриться и поднести ко лбу козырек ладони.

– Зачем пожаловали, люди? – спросил, хотя догадывался, для чего они здесь.

Из толпы выступил Ахим, горбоносый, низколобый, с широкими ладонями. Сначала выпятил губы, потом причмокнул:

– Так вот, люди говорят, может, Сусанна не была больна. Может, и порчи не было.

Хозяина дома будто обвинили во лжи. Его шея и лицо медленно налились кровью. Седина на висках стала ярче. Лицо превратилось в восковую маску. Голосовые связки задубели, и голос прозвучал, как удары деревянной колотушкой по дереву:

– Ты что сказал, Ахим?

Тот суетно закрутил головой, ища поддержки в толпе. Но толпа помалкивала, лица потупились, отводили глаза. И Ахим растерянно, будто беззубо прошамкал:

– Так вот, пускай твой гость выйдет к людям и скажет.

Хозяин дома сердито насупился:

– Ты не веришь, Ахим?

Тот широкой ладонью вытер губы и с усилием, толчками прошелестел:

– Так вот, тебе верим, мы сами видели ее. Но люди говорят, нельзя так быстро излечить. Дьявольское это. Дьявольское. – А за спиной у себя услыхал ободряющий въедливый шепот: «Так, так, Ахим, так». Он оглянулся, перед глазами, как вспышка, мелькнуло незнакомое ему лицо Прондопула и погасло, словно ничего не было. Ахим громко икнул от удивления и неожиданно зевнул.

Старый Арам крепко сжал губы, мышцы налились тяжестью. Медленно развернулся, нажал на дверь и шагнул через порог внутрь.

Толпа будто в едином порыве выдохнула воздух, расслабилась, зашуршала одеждами.

Ахим не двинулся с места.

Ждали недолго. Скрипнула дверь и в проеме показался Йешуа. Молча осмотрел гурьбу, потом спустился со ступени, сцепил ладони на животе.

Ахим увидал худое обветренное лицо и руки с сухой папирусной кожей, как у бездомных бродяг, истоптанные сандалии, истрепанные полы одежды, в какой по галилейским и окрестным землям обычно бродят неприкаянные нищие. И чуть воспрянул и повысил тон голоса:

– Так вот, люди хотят знать, кто ты, бродяжий человек? Как ты снял порчу с той, кого хотел забрать Бог? Это деяние от дьявола.

– Мое имя Йешуа, – ответил он.

Толпа отшатнулась и загомонила. Слухи об Йешуа уже доходили до селения, слухи обвиняли его в дьявольщине и колдовстве. Солнце грело все сильнее, но не оно выплавляло у селян пот, кожа покрывалась испариной из-за возникшего страха. Гомон медленно умер, дыхание остановилось, наступила тишь. Толпа обомлела. Слухи подтвердились.

Ахим оторопел и стал спиной вжиматься в застывшую массу людей. И снова перед ним мелькнуло лицо Прондопула, и разнеслось пронзительное дыхание. Ахим сжался, как перед прыжком.

Напряжение росло, вот-вот кто-нибудь мог присесть, чтобы выхватить камень из-под ног и бросить в Йешуа. Но в эту минуту дверь снова скрипуче пропела и наружу выступил старый Арам, выводя за руку Сусанну:

– Люди, не надо бояться, – крикнул он сильнее обычного. – Он спас мою дочь! Он принес радость в мой дом! Я благодарен ему! Посмотрите на нее, она перед вами. – Толкнул девушку вперед себя к толпе. – Ахим, ужели ты хотел, чтобы она умерла? А ты, Садок? А ты, Ефам? А ты, Хаем?

Девушка остановилась против Ахима и дотронулась до его руки. Тот вздрогнул, прикусил губы и почувствовал, как тепло ее пальцев расслабляет его мышцы. Заулыбался, оглянулся, прожевал:

– Сусанна, живая. – И спиной ощутил, как напряжение толпы гаснет.

В затылок ему задышали, повторяя имя девушки. Она отпустила руку Ахима и сказала в толпу:

– Я здорова.

– Вы видите ее, – добавил отец, – она здорова, – и за локоть потянул дочь в дом.

Гурьба качнулась, наполняясь оживленными голосами.

Йешуа с тревогой в душе наблюдал за происходящим: любая толпа была непредсказуема, ему уже приходилось испытать это. Убрал руки с живота, впитывая глаза толпы.

Ахим взглядом проводил девушку с отцом, моргнул на хлопок двери и остановил зеницы на Йешуа:

– Так вот, путник, – проговорил с заминкой, не решаясь произнести его имя, – ты поднял Сусанну на ноги, но люди, – потоптался чуть-чуть, помялся, кашлянул, – люди сомневаются.

Толпа за его спиной стала прислушиваться.

Йешуа вздохнул, наклонил голову и спросил негромко, стараясь погасить оставшееся в гурьбе напряжение:

– В чем ты сомневаешься, Ахим?

Тот выпятил губы.

– Так вот, – не смотря в глаза Йешуа, с напором пропихнул сквозь голосовые связки, – до селения дошли слухи, что в твоих исцелениях, – надавил на последнее слово, – зло!

Толпа закивала головами, но было непонятно, то ли она подтверждала слова Ахима, то ли соглашалась со слухами.

Йешуа провел ладонями по одежде и сделал короткий шаг к толпе. Он был одного роста с Ахимом и глядел тому прямо в лицо.

– Какое зло ты видишь в том, что болезнь ушла из Сусанны? – спросил ровным голосом. – И почему не видишь добра в ее выздоровлении?

Ахим задвигал головой, через одежду поскреб пальцами тощий живот и громко причмокнул:

– Так вот, давно известно, странник, нет добра без зла. – Наморщил низкий лоб, почесал короткую шею. – На тебе потрепанная одежда и стоптанные сандалии. Ты бродишь по селениям и кормишься подаянием. У тебя нет никаких снадобий, но ты изгоняешь недуг и немощь. Разве самому человеку под силу такое? Молва идет, что тебе помогает дьявол.

Изнутри толпы, из вороха одежд, пробился новый напряженный шепот.

Йешуа переждал, пока шепот уляжется, удержал взглядом глаза Ахима и ответил:

– Злые слухи, Ахим, разносят злые языки. Мое снадобье это мое слово. Оно от Бога. Не верь слухам, Ахим, верь тому, что видишь своими очами.

Ахим напряг зрение так, что вежды вылезли из орбит и заслезились. Вытер слезу тыльной стороной ладони и надрывно задышал. Жиденькое разноголосое колыхание прошлось по толпе. Ахим мотнул головой и с прежним упорством растянул пересохшие губы:

– Ты говоришь верь очам, но зеницы не видят всего. Известно, что дьявол может принять любое обличье. Глаза не видят, кто таится за этим обличьем, и не видят, что кроется за словами. Ты исцелил Сусанну, но что это за слово, если оно – снадобье? Ты – один. А всем известно – верь не одному, верь многим.

Йешуа с сожалением покачал головой:

– Еще известно, Ахим, слепому все представляется черным. Чтобы поверить одному, надо на себе испытать силу слова. Почувствуй это, Ахим. Твои глаза останутся без света, пока не вернешься домой. А когда снова увидишь, ты поверишь одному.

И Ахим внезапно погрузился в темноту. Лихорадочно схватился за лицо, провел пальцами по векам, с ужасом осознавая, что ничего вокруг не видит. Расширил глаза, повернул лицо к солнцу, но кругом стояла пугающая тьма. Ахим начал испуганно шарить вокруг себя ладонями, пытался уцепиться за что-нибудь или за кого-нибудь, но все отшатнулись. Ахим сглотнул стон и, размахивая руками, сделал первый шаг со двора. Споткнулся о камень и грохнулся животом в пыль. Жуть прошла по телу. Он стал просить Йешуа вернуть зрение, но услыхал:

– Слеп не тот, кто не видит других, но кто не видит себя.

В воздухе повисло безмолвие.

Люди в толпе боязливо отворачивались друг от друга.

Ахим с трудом выбрался со двора. Спотыкаясь на неровной дороге, разбивая в кровь колени и руки, одиноко побрел в сторону своего дома.

Йешуа грустным взглядом проводил его, посмотрел на испуганных селян, словно выискивал кого-то в толпе, и вдруг позвал:

– Порам, сын Феотия, я знаю, ты здесь, подойди. Не опасайся меня.

Иорама словно плетью обожгло вдоль позвоночника. Он стоял в конце толпы за спинами других, но четко расслышал, как Йешуа окликнул, и колени у него дрогнули. Иорама поразило не то, что этот странник знал его имя, ошеломило, зачем он понадобился вдруг. Ведь он был незаметен и тих, никак не проявлял себя.

Иорам втянул голову в плечи так, что она провалилась по самые уши. Часто перебирая ногами, стал пробиваться сквозь толпу. Окружающие изумленно таращились то на него, то на Йешуа. Наконец Иорам протиснулся вперед. Будучи ростом ниже Йешуа, сусликом вытянул вверх подбородок.

В детстве Иорама испугала собака, он стал заикаться, редкое слово мог нормально выговорить. Но приспособился объясняться жестами, отдельными словами, слогами, гримасами и кивками головой. Даже мыслить начал так же. Все, кто знал его, привыкли к такому поведению и к его неприметности.

Йешуа неслышно ступил по сухой земле, приблизился к Иораму, улыбнулся и слегка коснулся пальцами его губ.

Иорам почувствовал, как губы обдало жаром, им наполнился рот. А кожа лица полыхнула густым огнем, побежавшим по горлу, шее, груди и всему телу. Мозг медленно погружался в вязкое раскаленное затмение. Почудилось, что все вокруг закачалось. Но он вытягивал шею, не отрываясь от глаз Йешуа.

Тот убрал пальцы с губ, и уши Иорама поймали негромкие отчетливо произнесенные слова:

– Ты помнишь, Иорам, каким ты был до злополучной встречи с собакой? Страх перед нею до сих пор живет в тебе, он обездвижил твой язык, сковал твою речь. Забудь о нем. Я помогу тебе. Слово исцелит тебя, чтобы все поняли, что должны верить одному, ибо Бог един.

Иорам почувствовал, как тяжелый неповоротливый язык во рту стал легким и неощутимым. В груди появилось нетерпение, мозг зашевелился кипящим сгустком, а изо рта вдруг дробью полетела бесконечная человеческая речь. Она вырвалась наружу.

Глаза и голос Йешуа будто тащили ее из Иорама, требуя:

– Ты можешь, Иорам. Говори, говори, говори!

А тот, как в полузабытьи, широко раскрывал рот и издавал новые звуки.

Но внезапно ощутил, что забыл все слова на свете. Они вылетели из головы, как птицы из гнезда. Ужас перехватил его дыхание. Он затоптался на месте, хватаясь руками за горло, будто пытался сорвать невидимую петлю, перехватившую глотку. Захрипел.

И затем его снова прорвало. Заговорил, шалея от этого. Слова сыпались, как из дырявого мешка, сплетались в предложения. Чувства переполняли. Он крутился волчком. По щекам катились слезы. Ноги ослабли, подкосились, тело обмякло, и он сел на землю, беспрестанно повторяя:

– Я говорю, я говорю, я говорю, – твердил и твердил, никого вокруг не видя.

Йешуа не прерывал, тихо развернулся и скрылся в доме.

Толпа, смешав изумление и страхи, долго не двигалась с места. А затем стала медленно безголосо расходиться. Не оборачиваясь. Только шарканье ног по земле – и все.

Норам еще долго сидел на земле, разговаривал сам с собой.

В тот же день, когда солнце стояло в зените, Йешуа со спутниками покинул дом старого седого Арама. Провожать его вышла семья хозяина и кучка любопытных селян. За пределами селения они стали отставать, останавливаться и поворачивать назад.

Последней остановилась Сусанна. В ней боролись два чувства. Одно толкало вдогонку за Йешуа, второе тянуло вспять к дому. Они разрывали девушку на две половины. И лишь когда путники исчезли за поворотом, Сусанна решилась. Сорвалась с места и, разметая пыль под ногами, пустилась вслед. Догнала, запыхавшаяся и раскрасневшаяся.

Иоанна задержалась, спросила ее:

– Ты хорошо подумала? Это нелегкий путь.

– Я смогу, – выдохнула девушка.

Спутники Йешуа загомонили. Йешуа обернулся, посох в руке на секунду застыл:

– Пускай идет, – разрешил. – Никому не запрещено испытать себя. Пусть сама найдет, где ей лучше.

Дорога была колдобистой. Сусанна шла за Йешуа, прижимаясь к Иоанне. Вскоре сзади затопали тяжелые шаги и раздалось ухающее усталое с одышкой пыхтение. Нагонял старый Арам. Девушка испуганно скукожилась, увидав отца, вцепилась в руку Иоанны.

Йешуа стал, оперся руками на посох, посмотрел на Арама. Тот с хрипом перевел дыхание и с горечью в голосе попросил:

– Не забирай дочь, Йешуа. Кроме нее у нас никого нет. Ты исцелил ее, вернул в дом радость, а теперь забираешь эту радость и оставляешь горе.

Йешуа отрицательно покачал головой:

– Нет, Арам, я не принес в твой дом горе. Я вернул тебе дочь. А теперь она сама избрала.

– Как она может выбирать при живом отце? – воскликнул Арам и сурово посмотрел на дочь. – Дай руку, Сусанна, я отведу тебя домой. Я – отец, ты не должна противиться мне.

Но Сусанна торопливо отступила за спину Иоанны, еще уменьшилась и прошептала испуганно:

– Прости меня, отец.

Арам не ожидал отказа, кровь ударила в лицо, желваки на скулах зашевелились, губы задергались, и он растерялся. Заметался взглядом и вновь обратился к Йешуа:

– Йешуа, скажи ей. Пусть покорится. Сделай еще одно доброе дело. – И глубоко задышал, ожидая ответа.

Йешуа понимал чувства старого Арама и жалел его, но знал, что каждый должен сам делать свой выбор.

– Прими ее выбор, – сказал он Араму.

Тот горько вздохнул, опустил плечи и сгорбился.

Йешуа ковырнул посохом землю, развернулся и двинулся дальше.

Отец Сусанны смотрел сухими глазами в спину удаляющейся дочери, надеясь, что та хотя бы оглянется на него, но Сусанна уходила не оборачиваясь. Повесив голову, он долго стоял на месте, пока все не скрылись с глаз, потом тяжко поплелся в обратный путь.

Вечером того же дня, когда солнце стремительно поплыло к горизонту, Йешуа со спутниками свернул с дороги и расположился на ночлег возле небольшой речки. Впрочем, было бы вернее назвать ее ручьем, потому что она была так узка, что ее можно было перепрыгнуть.

Рассевшись кружком, все наскоро похватали пищу и разбрелись по берегу.

Йешуа примостился у воды, задумался, опустив в нее руку.

Сусанне впервые пришлось устраивать себе постель на голой земле. Иоанна развернула свою подстилку, и они вдвоем притулились на ней.

Начали укладываться спать и остальные.

Еще не улеглась сутолока, как уловили негромкие голоса от дороги. Приближались два человека.

Оба худы, потрепаны и порядком измотаны, лица и руки сожжены солнцем, ноги в ссадинах. Один, постарше и выше ростом, смелее и говорливее, шел впереди. Другой моложе, ростом, как сморчок, робко жался к переднему.

Подошли и спросили, нет ли здесь Йешуа. И пояснили, что они ученики Иоханана Крестителя, много дней бредут по дорогам, ищут Йешуа.

По их удрученному виду Йешуа догадался, что принесли они плохую весть. Он молча выслушал ее.

Ученик Крестителя рассказал, как через день после казни Иоханана они пришли к воротам царского дворца просить, чтобы им отдали тело проповедника для погребения. Но их отхлестали плетьми и швырнули в канаву.

Однако через день они опять подошли к воротам и уселись на земле. Собралась толпа любопытных, загомонила, зароптала недовольно, увеличиваясь. Стража мрачно молчала, не трогала. Глухой ропот перерос в громкий гуд. После этого из ворот выехали два десятка всадников и разогнали толпу.

Но на следующий день все повторилось. Толпа была еще больше. И тогда ночью стража вытащила за ворота тело проповедника вместе с отсеченной головой.

Останки Иоханана погребли в тайном гробе. И решили сообщить Йешуа о месте захоронения.

Йешуа не двигался. Опустившаяся темнота ночи скрывала эмоции на его лице. Весть была вполне ожидаемой и не стала для него откровением. Он устремил глаза в одну точку и безмолствовал. Никто не догадывался, о чем Йешуа сейчас думал.

Глава двенадцатая

Лаборатория

Грушнннн и Пантарчук вышли из здания полиции. Оба удивились, что так быстро закончился день. Уличное освещение вязло в ватной темноте. Сели на заднее сиденье авто. Ехали недолго, миновали несколько улиц. На перекрестке Фрунзе и Цеткин водитель спросил, в какую сторону поворачивать, и Константин, долго не думая, показал под арку дома. Проехали арку, и вот она улица, прямая и узкая. Волны света ударили по глазам. Грушинин оторопел и закрутил головой. Никогда тут не было столько света.

Всегда эта улица была не очень светлой, с редкими деревьями по сторонам, с серыми домами, детскими площадками, мусорными контейнерами, автомашинами, припаркованными по обочинам и во дворах. На домах не везде заметишь номера. С одной стороны дороги – многоэтажки, с другой – частные домишки прошлых времен и бетонные заборы. Так было.

Но сейчас Грушинин не узнавал улицу. Сквозь стекла автомобиля он выхватил глазами табличку на доме с новым названием. Вспотел от напряжения. На улице, как на хорошей толкучке, кишмя кишел, суетился народ. Рекламные вывески призывно буйствовали разноцветными огнями. Шелестели шинами потоки машин. Магазины, каких никогда здесь не было, теперь теснились, распахнув двери для покупателей.

– Поразительно, – крякнул в замешательстве Грушинин. – Ничего этого я не видел раньше на улице Клары Цеткин. Смотри, таблички с другим названием. Ущипни меня, Петя, и останови машину. Выйдем, протрем глаза и пощупаем все это руками.

Водитель втиснул автомобиль в парковочный карман. Грушинин с Пантарчуком выбрались из салона и окунулись в толчею. Люди шныряли взад-вперед по тротуару и в двери магазинов. Пацанье кучками тут и там с пивом, куревом, гоготом и сленгом. А около светофора колобродил хмельной мужичонка и канючил:

– Друзья, где здесь бильярд? Запропастился куда-то, зараза, два часа ищу, – между тем бильярдный зал торчал крупной вывеской у него за спиной.

Рядом играла неоном вывеска ресторана. Грушинин удивленно уставился на дверь, над нею на узкой длинной пластинке было выгравировано: владелец П.П. Пантарчук. И Константин обалдело показал Пантарчуку:

– Ну и мозгокрут ты, Петя, мастак на все руки, так закрутил, что я уже поверил про Лабораторию с Прондопулом. Как я понимаю, этот ресторан и есть та самая Лаборатория. А архидем это кто, директор твоего заведения?

У Петра тоже глаза полезли на лоб. Он застыл, глупо вытаращился на ресторан, в мозгах что-то замкнуло. Потом просипел, выдавливая слова:

– Костя, ей-богу, ни сном, ни духом! Кто-то шурует под моим именем. Надо взять его за шиворот. Прояви свои способности! – Лицо пошло красными пятнами.

Мимо Грушинина прошмыгнул молоденький вертлявый паренек, притерся к Пантарчуку. Петр, возмущенный надписью на ресторане, не обратил внимания на это. А парень тут же юрко подрулил с другой стороны к Константину. Выгнулся и сунул под нос дорогие швейцарские часы:

– Отец, задешево отдам. Швейцария. Высший класс. Твой товар. С таким лицом дешевку не носят. Прикинь, дорогая вещица, не халтура какая-нибудь.

Грушинину часы показались знакомыми:

– Сколько просишь?

– Да разве это цена, отец? – захихикал вертун.

И тут взгляд Грушинина упал на руки Петра, мозг резануло, как ножом. Схватил парня за плечо, но тот извернулся и скрылся в толпе. А Пантарчук широко шагнул к ресторану:

– Пошли, глянем, что за пес играет со мной в прятки. Тряхануть его надо, чтоб из штанов выскочил. За такие вещи задницей на кол сажать следует. Я кожу с него сорву, через пять минут он у меня собственными кишками подавится. Засекай. – Петр глянул на запястье, часов не было, растерянно оглянулся, пошарил в карманах.

Грушинин усмехнулся. Пантарчук все понял. Выругался в адрес вертуна и решительно устремился к двери ресторана. Возле нее несколько человек безуспешно пытались пробиться внутрь сквозь охрану.

Увидав Петра, охранник торопливо отодвинул толпу и распахнул перед ним двери. Расплылся в улыбке, пожирая глазами, пригибаясь и расшаркиваясь.

Петра еще больше напрягло это, и он шумно переступил через порог, увлекая за собой Константина. Сразу оценил внутреннее оформление: все было выполнено в его вкусе. Подумал, ну, поганец, здорово слизал в моих ресторанах. Не дурак. Только не надейся умаслить меня, за плагиат сейчас твоя шкура затрещит по швам.

Свободных столиков в зале не было, на одном стояла табличка «занят». Как раз в таком месте, где в своих ресторанах любил обедать Пантарчук. Он огляделся, знакомых лиц не видно. И вдруг невесть откуда выпрыгнул официант и вытянулся в струнку:

– Петр Петрович, ваш столик свободен. Пройдите, – и указал на столик с табличкой.

Пантарчук ошеломленно неловко затоптался. Грушинин смотрел на него насмешливо, не доверяя. Не мог отделаться от мысли, что Петр устроил сюрприз. Зачем, непонятно. И главное, не ко времени, явно перегнул палку. Пантарчук же тупо направился к столику. Не успел опуститься на стул, как вместо официанта перед ним возникла улыбающаяся женщина:

– Здравствуйте, Петр Петрович, вы сегодня хорошо выглядите.

Пантарчук вперился в нее: это еще что за кукла, новое явление, все тридцать два зуба напоказ. Он впервые видел эту женщину, и знал это абсолютно точно.

– Вы кто? – спросил с заминкой. – Мы разве знакомы?

– Вы шутите, Петр Петрович? – обидчиво фыркнула та и зарумянилось.

Но он не шутил, какие могут быть шутки, когда твоим именем играют, как бильярдным шаром. Бабенка с виду ничего, но напрасно думает, что своей мордашкой запудрит ему мозги. Если напрашивается для комплимента – не дождется, у него сейчас не то настроение, чтобы комплименты разбрызгивать. Он насупился, грузно наклонился над столиком:

– Мне сейчас не до шуток.

– Я же директриса вашего ресторана, – растерянно пролепетала она. – Вы меня сами назначили, – женщина преданно заглядывала в глаза Петру.

Ну, это уже черт знает что! Стоило бы рявкнуть во все луженое горло, чтобы загнать ее куда-нибудь под стол, но у той, похоже, и так поджилки тряслись. Однако если именно она варит здесь кашу, занимается ресторанным плагиатом, тогда придется ей перья повыдергать. Хотя на сумасшедшую не походит. Видно, хитра, шельма. Ишь выдумала: директриса его ресторана. Ну-ну, поглядим, какой огород станет городить дальше.

Грушинин взирал и слушал с любопытством. Не мог сразу схватить, кто кому мозги парит. Интересный спектакль. Главные действующие лица запутывали ситуацию донельзя.

Директриса часто заморгала невинными глазками:

– Вы будете как всегда или для вашего гостя принести что-нибудь особенное?

– А что я ем как всегда? – схитрил Петр, чтобы поймать на слове.

Но она тут же перечислила набор блюд, какие он любил. Обескуражила, под дых врезала, не удалось поймать. Чертова баба, подумал, голыми руками не возьмешь и на мякине не проведешь, все о нем разнюхала. Но и он не простыми нитками шит. Выбить из колеи его не так просто. Что ж, сама напросилась, поиграем в угадайку, потешим бабью дурь. Спросил:

– С моим последним приказом ознакомлены?

– Да, он лежит у меня на столе.

– Тогда пошли в кабинет.

В кабинете директриса вытащила из папки приказ, датированный вчерашним числом, с исправлением в тексте, сделанным его рукой.

Петр хмыкнул, словно его окатили водой из ушата. Вот чертовщина, крыть нечем. Глянул по стенам кабинета и наткнулся на фотографию, на ней он стоял вместе… Что это? Вот тебе новость! Не поверил собственным глазам. Уж не поехала ли у него крыша? На фотографии он стоял вместе с Прондопулом. И тут его словно тюкнуло по темечку, стало ясно, откуда ветер дует.

Он двинулся, чтобы сорвать со стены эту липу и выбросить. Но обнаружил, что глаза архидема на снимке двигались, были живыми. Не поверил, мотнул головой, сгоняя туманный налет, и ничего не изменилось. Заурчал, сжал огромные кулаки, свирепым взглядом пригвоздил к полу директрису. Ан что с нее возьмешь, она – пешка, тут рыба крупнее плавает, тут не червями пахнет, здесь прямое воровство. Абсолютно ясно, кого надо к стенке прижимать. Пантарчук круто развернулся к двери. Директриса спросила в спину:

– Петр Петрович, ужинать будете?

Он не ответил. Шумно дыша, накалился, пыхтел, как паровой котел. Вышел в зал, мрачно протопал мимо Грушинина.

Тот все понял, вскочил со стула, направился следом.

На улице, отойдя от ресторана, Петр остановился:

– Это все его штучки!

– Чьи?

– Прондопула! Украл мое имя! Я сразу сообразил, когда он появился у меня, что это еще тот жук!

Грушинин не расспрашивал, знал, все выяснится, когда Пантарчук успокоится.

А Петра больше не интересовала эта улица. К черту все. Сейчас хотелось одного: вцепиться в глотку Прондопулу. Надо же, как пристроился, законопатил мозги своими червями, а сам преспокойненько под чужим именем снимает сливки.

Грушинин смотрел по сторонам с интересом, метаморфоза с улицей не давала покоя, хотел заглянуть в каждую щель. Потянул Пантарчука в магазин, посмотреть, что за торговля.

Тому не хотелось, но уступил.

В магазине, как из-под земли, вырос продавец:

– Я к вашим услугам, Петр Петрович. Рад вас видеть. Чем интересуетесь? В нашем магазине вы можете приобрести все.

Пантарчук покривился: и этот его знает, они здесь явно сговорились, поют под одну дуду.

Продавец крутился юлой, невозможно было запомнить лицо, оно неуловимо улыбалось.

Петр стал как вкопанный, скомандовал:

– Стоять! Не крутись сверчком на палочке! Откуда тебе известно, кто я?

– Как же, Петр Петрович? Вас тут все знают. Все бывают в вашем ресторане, – просвиристел продавец.

Петр вздрогнул: опять этот ресторан.

– Мне у вас ничего не надо, – отрезал. – Это моему приятелю приглянулся ваш магазинчик.

– Отлично, отлично, любой заказ вашего приятеля мы выполним незамедлительно, Петр Петрович. – И продавец волчком крутнулся к Константину.

– Вот-вот, – с ехидцей кашлянул Пантарчук. – Поработайте с ним.

Грушинин улыбнулся. Но делать было нечего, пришлось подыгрывать Петру.

– Все есть, говорите? – Пробежал глазами по стеклянному прилавку. Ничто не привлекло внимания, так, никому не нужная ерунда.

– Исключительно, – поддакнул продавец.

– Коробка спичек, например, найдется?

Продавец подхватил Константина под локоть, повел вдоль прилавка и засвиристел возле уха:

– Спички – это такая старина. Но и эта старина у нас имеется. Еще могу предложить зажигалки на любой вкус.

Грушинин отрицательно покрутил головой. Тогда продавец выхватил из-за прилавка упаковку зубочисток и протянул Константину. И тот к своему удивлению обнаружил на ладони продавца коробок со спичками.

– Это обычные спички, – заметил продавец, – но могу предложить длинные для разжигания каминов. – Он второй рукой подхватил упаковку с цветными карандашами, и Грушинин на второй ладони продавца увидал большой коробок с новыми спичками.

Наваждение, подумал Константин, мерещится. Потер виски, больно ущипнул себя, отошел от прилавка. Но продавец словно приклеился к нему. Бросил коробки со спичками на прилавок и кинулся расхваливать другой товар. В глубине торгового зала выхватывал из воздуха и предлагал брюки, костюмы, рубашки, галстуки, искусственную зелень. Константин не успевал изумляться. А продавец продолжал вытанцовывать рядом:

– Для живого уголка в квартире могу предложить птиц, зверей, рыбок.

Грушинин и Пантарчук увидели клетки с разными птицами, причудливыми зверушками и аквариумы с рыбками.

– Мелочь не интересует, – бросил Грушинин, намереваясь отвязаться от назойливого продавца. – Мы любим крупное. У вас такого нет.

– Да как же нет? – бойко подпрыгнул продавец. – Есть, конечно. – Дернулся к вешалке с шубами, и перед Грушининым нежданно-негаданно предстал живой медведь во всю свою величину. Затоптался на месте, взревел и встал на задние лапы.

Константин оторопел, попятился.

Пантарчук поперхнулся собственной слюной и неуклюже застыл. Невероятно. Все это не укладывалось в мозгах. Тут определенно творились ненормальные вещи.

Медведь подошел к Петру и обнюхал.

Петру почудилось, что тот перекривил морду, вероятно, не понравился запах духов.

Зверь положил лапы на плечи Петру, и Пантарчуку как будто послышались медвежьи мысли: «Да ты, приятель, не бойся, я своего брата-мужика не трону. Покупай меня, только на цепь не сажай, вот за это шкуру спущу».

Пантарчук оглянулся на Грушинина и хрипло, пересохшим горлом спросил:

– Тебе медведь нужен?

– На кой ляд он мне сдался? – сипло откликнулся Константин и поискал глазами продавца.

– А то возьми.

– Он слишком большой.

– Ты просил крупного.

– Не настолько же.

Медведь пропал. Опять закрутился продавец:

– Может быть, предпочитаете рептилий, – растянул в руках ремень, и Грушинин увидал змею, отступил.

Пантарчука перекосило. Он вспомнил о змее, напугавшей секретаря, и резко подтолкнул Константина к выходу.

Грушинин очутился на улице и долго ничего не мог сказать. Только очумело качал головой и твердил: «Ну и ну». Едва пришел в себя, как впереди послышался женский крик о помощи. Но никто из пешеходов не реагировал. А женский голос визжал до звона в ушах.

Грушинин с Пантарчуком, не сговариваясь, двинулись на крик. За углом магазина двое парней прижимали к стене девушку, шуровали руками по ее телу, сорвали юбку, не обращая внимания на визг. Петр рубанул по шее одному из них, второму поддал Грушинин. Парни мгновенно испарились.

А девушка, не отрываясь от стены, рассержено показала зубы:

– А вы будете приставать ко мне?

– Ты звала на помощь, – ответил Грушинин, протягивая ей поднятую с земли юбку.

– Вы не хотите приставать? – спросила, хватая юбку и моргая наклеенными ресницами.

– Да нет же, черт тебя побери.

– Тогда я закричу, – отбросила юбку и завизжала как резаная, широко растягивая напомаженные губы.

– Ты чего? – не понял Грушинин, отстраняясь.

– Хочу, чтобы приставали! – взвизгнула она.

– Слушай, ты, кукла, я тебе сейчас ноги выдерну! – грубо пробасил Пантарчук.

Она рывком кинулась ему на шею, вцепилась – не оторвешь:

– Спасите, насилуют!

Вот дрянь, успел подумать Петр, обычная шлюха. Оторвал от себя и хлестко ладонью влепил по голым бедрам.

Вернулись на улицу, а за спиной снова разнесся знакомый вопль. Краем глаза Петр увидал возле шлюхи все тех же парней. Грушинин поежился. Странно все было дальше некуда. Миновали два дома, читая на углах таблички. Лаборатория должна была находиться в третьем корпусе одного из этих домов. Поискали, не нашли. Стали спрашивать, но прохожие разводили руками и пожимали плечами. При этом все оживлено и приветливо таращились на Пантарчука, коротко произнося ему: «Здрасте».

– А ты здесь известная личность, – с сарказмом констатировал Грушинин и заметил, как незнакомая дамочка с ямочкой на кончике носа упорно смотрела именно на него.

Она уверенно приблизилась к Константину и ткнула в живот пальцем:

– Я тебя знаю. Ты – Константин Грушинин. Ты меня узнаешь?

Константин растерялся:

– Признаться, нет.

– Признаться, признаться, – передразнила дамочка, – а ты не признавайся, а узнавай давай!

Он прокрутил в мозгах женские лица, известные ему по уголовным делам, такого лица не было. Уж эту ямочку на кончике носа он обязательно запомнил бы. Ан нет:

– Увы.

– Увы, увы, – опять передразнила дамочка. – Я же была на свадьбе твоей дочери Светочки, сидела рядом с Семеном Прошкиным. Он еще лишнего хватил тогда и песню пел: «Броня крепка и танки наши быстры».

Грушинин от неожиданности икнул: Семен Прошкин – двоюродный брат, и это была его любимая поговорка. И дочь зовут Светланой. Но вот все остальное – из области фантастики:

– Извини, но у моей дочери еще не было свадьбы.

– Не было, так будет! – отрезала дамочка. – Значит, познакомимся еще. – И нос с ямочкой расширился и пропал.

Константин снова икнул и вытер пот со лба.

– Похоже, ты здесь тоже популярен, – не преминул уколоть Пантарчук. – Или мы оба поехали мозгами, – заключил раздраженно, топчась на месте.

– Знаешь, ты, наверно, прав, – обронил Константин. – А впрочем, черт его знает.

У подъезда в толпе парней блеснуло лезвие ножа: несколько человек наседали на двоих. Без особенного гомона, зловеще.

Грушинин выхватил пистолет и приказал бросить нож на землю. Парни ощерились, но аргумент в руке Грушинина был весьма убедительным. Однако вместо исполнения приказа все разом сорвались с места и шарахнулись в подъезд. Грушинин и Пантарчук кинулись следом. Подъезд был сквозным, выбежали с обратной стороны дома, а след парней простыл. Покрутились, покрутились и вернулись назад.

Но стоило выйти на улицу, как двое, каких они только что выручили, подкатили сбоку и вдавили им в ребра свои стволы:

– Ну, все, ментура, приехали! Выкладывай наличность! И пушку – тоже!

Это было как снег на голову, но удивляться уже не приходилось. Петр почувствовал, что по его карманам проворно шарит чужая рука, тянет кошелек. И в эту минуту Грушинин саданул кулаком под дых одному из парней. Вырвал оружие, но это оказалась обыкновенная зажигалка в форме пистолета. Петр попытался сделать то же, но успел лишь досадливо сплюнуть, ибо парней как корова языком слизнула.

А толпе вокруг все было по барабану, никто не обратил внимания на суету с оружием, будто это было обыденным привычным делом.

Приятели двинулись вглубь дворов, надеясь там найти нужный дом. Дорога вывела к серому дому без каких-либо табличек. Пантарчук проворчал:

– И на Шестипалого, как на Цеткин. За фасадом тот же мрак.

Наткнулись на человека с собакой, спросили, где третий корпус. Человек что-то долго мямлил, показывал то в одну, то в другую, а то сразу в две стороны. Запутал окончательно. И о Лаборатории по исследованию аномальных явлений сказать ничего не смог. Они махнули рукой, пошли наугад.

Петру надоела такая волокита. На кой ляд сдалась Грушинину эта Лаборатория, пусть она провалится в тартарары. Надоело мерить шагами идиотскую улицу. Однако и он теперь остановиться не мог: в мозге гвоздем засела мысль о ресторане, нудила желанием разобраться с Прондопулом. Вот подошли ближе к подъезду с металлической дверью. Окна темные. И ни одного человека поблизости, как будто дом находился не в глубине двора, а за тридевять земель от людей.

В то же время водитель с круглыми глазами и толстощекий охранник Пантарчука топтались возле автомобиля. Лениво глазели на суету, разминались. К соседней машине на высоченных каблуках пробежала миниатюрная девушка, пискнула сигнализацией, подозрительно глянула на охранника:

– Ты не вор? – спросила с опаской.

– Ты что, подруга, белены объелась? – парировал тот, наклонив голову. – Может, это твой промысел?

– У меня недавно здесь машину угнали, – объявила девица, откинув челку со лба. – Не ты случайно?

– Ну, ты даешь, краля, – вытаращился охранник. – С тобой не соскучишься.

Девушка выхватила сотовый телефон и щелкнула парня на камеру:

– Отдам в полицию, пускай проверят. Говорят, убийца всегда возвращается на место преступления.

– Да ты что, совсем с башкой не дружишь? – вспылил парень, наливая кипятком жилы на шее. – Может, это ты убийца?

Но девушка уже не слушала. Прихватила из салона сверток, хлопнула дверцей и прыгающей походкой поскакала по тротуару. Мгновенно смешалась с толпой. Охранник стоял, как оплеванный, олух олухом, жевал губами и едко ругался ей в спину. Водитель молча сел за руль, прилип спиной к сиденью, прикрыл круглые глаза и буркнул:

– Плюнь и забудь. На каждую дуру не надо обращать внимание.

Охранник сплюнул и тоже сунулся в салон, отдуваясь и урча себе под нос.

Потом установилась тишина. Постепенно оба обмякли, задремали.

Но через некоторое время непонятные звуки разбудили и насторожили охранника. Он глянул через боковое стекло. Около автомашины девушки копошились двое ребят, снимали переднее колесо. С охранника мигом слетели остатки сна, парень надавил на дверь и вымахнул наружу. Увидал вместо заднего колеса стопку кирпичей. Такая же стопка была приготовлена под переднее. У охранника огнем обдало мозг и толстые щеки. Ага, так вот они, промысловики, теперь хана вам, суслики. Но его мысль повисла в воздухе, потому что промысловиков словно смыло волной. После них остались домкрат, ключ и снятое колесо.

Охранник оглянулся на свой автомобиль и задохнулся от изумления. Колес не было. Кирпичи. Криком огорошил водителя. Тот кубарем выкатился на асфальт, лицо вытянулось. Началась перепалка, взаимные обвинения в ротозействе. Это называется, приехали! Пантарчук головы с плеч снимет. Обалдуи, оболтусы, болваны, проспали в самом прямом смысле. Они схватились за мобильники, но, странность, у обоих телефоны оказались разряженными. Кинулись просить трубки у прохожих. Но ответ из всех трубок звучал один: неправильно набран номер. Стали спрашивать про автомагазины либо автосервисы, впустую. Как в лабиринте, куда не ткнись – тупик. Народу – пропасть, а узнать не у кого. И предпринять ничего невозможно. Автосервисов и автомагазинов не видно, своих колес нет, в офис дозвониться не получается. Вакуум.

Потолкались, потолкались и хмуро вернулись в салон авто. Ощущение полного бессилия давило. Виноваты, кругом виноваты, куда не плюнь – в себя попадаешь. А тут еще какой-то старый хрыч возник сбоку и поскреб грязным ногтем по стеклу.

– Чего тебе надо, дед? Без тебя тошно. – Опустил стекло водитель.

У старика в мозолистых руках был завернутый в мятую тряпку глушитель:

– Сынки, может, пригодится глушак? Совсем на мели сижу. Купите.

– Зачем нам твой глушак, дед, когда у нас есть свой без колес? – отозвался водитель.

Старик разочарованно закряхтел и исчез.

В эту минуту из толпы вынырнула девушка. Вышагивала неторопливо, с улыбкой на лице. Охранник усмехнулся, сейчас перестанет улыбаться, когда увидит свою машину без колес. Но девушка, приблизившись, еще больше повеселела. Охранник поморщился, тронул пальцами короткий чубчик, опустил стекло:

– Чего так весело?

– У вас колес нет.

– У себя посмотри.

– Все путем.

Он покосился на ее машину, и глаза полезли из орбит. Кирпичей не было. Автомобиль стоял на колесах. Охранник пулей вылетел из салона и обескуражено обмер: опупеть можно, мозги выскочат, ни черта не понять, ведь он же хорошо видел, что колес не было. И начал что-то путанно объяснять девушке.

Та оборвала:

– Хватит молоть языком, враки разводить. Дуй лучше в автосервис. Вон там, через несколько домов, за углом. Круглосуточно работает. – Вильнула задом, прыгнула в машину, вырулила на дорогу и была такова.

Голова у охранника гудела, он все еще пытался сообразить, как могли появиться колеса на машине девушки, но от этих мыслей сильнее начинал дуреть.

Водитель тоже пушился, как полоумный, но не пробовал что-либо истолковывать. Он машинально заглянул под днище, и от изумления широко раскрыл рот – не было глушителя. Мгновенно вспомнил старика, не постигая, как все могло случиться. Хорошо хоть мотор на месте.

Охранник отправился искать автосервис. И точно, девушка не обманула, скоро наткнулся на него. Долго уговаривал работников отрядить с ним авто с колесами и поставить их на автомобиль Пантарчука. Наконец упросил. Погрузились и повезли.

Но исколесили улицу из конца в конец, а машину Пантарчука не нашли. Охранник шнырял глазами в разные стороны, все бесполезно, автомобиль как в воду канул. Да и сама парковка вместе с рестораном и казино пропала. Не солоно хлебавши все вернулись обратно в автосервис.

Там опустошили карманы парня за ложный заказ, и он потерянно поплелся по улице, не зная, где искать парковку. Повесил нос, тыкался в людей, не замечал, как ему наступали на ноги. А когда поднял глаза – увидел перед собой машину Пантарчука. На радостях начал заикаться. Но тут же вспылил, схватил за грудки топтавшегося возле капота водителя:

– Где ты болтался, приятель? Мы всю улицу на грузовике изъездили.

– Где я мог мотаться без колес? – удивился тот. – Стоял, где стою.

Охранник очумело прикусил язык. Кажется, точно мозги сегодня ворочаются против часовой стрелки. Ноги подогнулись, он хлопнулся задом на асфальт. Тупо уставился в одну точку перед собой.

Но и водитель тоже был не в лучшей форме.

На металлической двери подъезда номерной замок не работал. Дверь открылась сама. Пантарчук и Грушинин вошли в полутемный подъезд. Увидели не первой свежести стены, затоптанную площадку. Постучали в единственную дверь на первом этаже, на ней ни номера квартиры, ни звонка. На стук раздался щелчок и скрип петель. В проеме возникло бровастое лицо швейцара в ливрее. С приторной улыбкой, с прогибом спины и услужливым тоном.

– Проходите! – сказал он. – На улице шумно, а в подъезде не очень светло. – Голос был звучным и застревал глубоко в ушах, как заноза в пальце.

– Да мы, собственно, хотели спросить, – начал Петр, оставаясь стоять на месте. – Не знаете, есть ли в этом доме Лаборатория по аномалиям?

Взмах руки в проеме прервал его, словно надавил на голосовые связки. Улыбчивые глаза ярко блеснули. Дверь распахнулась шире:

– Я же сказал, вас ждут!

Петр поморщился, чертовщина продолжалась, тут следовало быть ко всему готовым:

– Это Лаборатория?

– Разве не видите? – раздалось в ответ.

– А что здесь вообще можно увидеть? – раздраженно пробасил Петр.

– Поднимите глаза.

Приятели подняли глаза и – вот те на – над дверью броско горело табло: Лаборатория по исследованию аномальных явлений. Это обескуражило, ибо минуту назад не было ничего.

Прогнутая спина на шаг отступила вглубь:

– Проходите, Петр Петрович, и вы, Константин Петрович.

Холл был просторным, с синей плиткой под ногами и красными стенами. А комната, в какую их провели через этот холл, была огромной. В ней на кроваво-вишневом полу вдоль красных стен шеренгой выстроились одинаковые черно-серые стулья. Поразили ее размеры. Нужно было раздвинуть стены жилого дома, чтобы все это вместить. Как такое может быть? Это не укладывалось в мозгах.

Пантарчук отчаянно сжал себя в кулак, заставляя ничему не удивляться.

В глубине комнаты виднелся широченный черного дерева стол. За ним восседал Прондопул. На чистой столешнице – руки архидема. Из сине-черных рукавов безупречного пиджака торчали синие обшлага рубашки и сверкали рубиновые запонки. Не поднимаясь из-за стола, Прондопул показал на два стула, жестом предлагая приятелям сесть:

– Я рад, что вы захотели побывать у меня в гостях, Петр Петрович.

Волна недовольства ударила в грудь Петру:

– Тысячу лет не видел бы вас, – произнес с агрессией в голосе.

– Вы столько не проживете, – равнодушно предупредил Прондопул.

– Я не сожалею об этом, – усмехнулся Петр.

– И правильно делаете, Петр Петрович. Поверьте мне.

Пантарчук смотрел на Прондопула исподлобья, покровительственный тон архидема не устраивал его. Прондопул держался так, словно видел перед собой букашку, вернее, безмозглого червяка, никчемность коего не подвергалась сомнению. Петра выворачивало от этого:

– С чего бы я должен вам верить? Вы вкручивали мне, что не бывали в моих ресторанах, а сами под моей маркой развили бурную деятельность. Я был в вашем ресторане, он – сплошной плагиат. Удобно устроились у меня под боком. А я знать ничего не знал.

– Теперь знаете.

– Это воровство чужого имени. Вы ответите за это.

– Я не ворую чужих имен, мне достаточно моего, – весомо сказал Прондопул. – Крадут люди. Только люди способны на это. Вы ничего не поняли, Петр Петрович.

– Да все я понял, господин Прондопул, не морочьте мне голову. Вы обыкновенный фальсификатор с завышенным самомнением! – И Петр, помня, как в его кабинете архидем не сел на стул, какой ему предлагался, тоже решил сесть на иное место.

Он скосил глаза на стулья вдоль стен и шагнул к другому стулу. Но в тот момент, когда начал опускаться и уже должен был почувствовать под собой мягкое сиденье, понял, что стула нет. Попытался опереться на соседние стулья, однако руки провалились в пустоту. Петр тяжело грохнулся на кроваво-вишневую плитку пола. И зарычал от нахлынувшей ярости.

В ответ, как насмешка, раздался голос архидема:

– Разве на полу удобнее, Петр Петрович?

Стол Прондопула находился далеко, но Петр слышал отчетливо, будто слова произносились возле его уха. Он побагровел от унижения, ощутив себя идиотом. Схватил протянутую руку Константина и грузно поднялся на ноги:

– Что за шутки?!

Прондопул повторил жест, предлагая сесть на стулья перед столом:

– Люди часто выдают желаемое за действительное, – сказал сухо и монотонно. – Вы подумали, что там есть стул, но его там нет.

Пантарчук засопел, щеки пошли пятнами, похожими на кроваво-вишневый галстук-бабочку Прондопула:

– Я не подумал, я видел! – надтреснул его голос.

– Смертному свойственно видеть то, что он хочет, но не то, что есть на самом деле, – холодно выдал архидем.

Пантарчуку и Грушинину ничего не оставалось, как пройти к стульям, предложенным Прондопулом. Они сели. Размытый взгляд черных глаз на удлиненном лице архидема давил внутренней пустотой.

Петру был знаком этот взгляд, но для Грушинина он был нов. Константин не мог разглядеть зрачков, их, похоже, совсем не было. Подобного в своей работе он еще не встречал, и теперь осознавал, что по таким глазам ничего определить невозможно. Неестественные глаза сбивали Грушинина с толку.

Прондопул приподнял над столешницей руку и развернул ладонью кверху.

Рука Петра без его желания потянулась навстречу этой ладони. Неожиданно для себя Пантарчук обнаружил, что он оторвал зад от стула и раскорячился в уважительной позе, пожимая ледяные пальцы архидема. Душа Петра запротестовала, все внутри перевернулось. Он потянул руку назад, но она не подчинилась. И пока Прондопул сам не отпустил, она была непослушной и чужой.

Затем архидем перевел взгляд на Грушинина. И тот ощутил сильное жжение у себя в сердце и даже в животе, словно Прондопул рассматривал его изнутри. Константина захлестнуло дикое состояние ужаса. Он словно полетел в глубокий черный колодец, где увидел свое отражение в студеной колодезной воде. По телу прошла рябь. И горло перехватило, как будто он захлебнулся. Но это длилось недолго. Все вдруг прекратилось, и Грушинин обмяк на стуле.

Прондопул поднялся из кресла. На костюме не было ни единой морщинки. Уголок носового платка над карманом идеально выложен. Взглядом охватил комнату:

– Вас обоих заинтересовала моя Лаборатория, – проговорил деловым тоном.

– Скорее, аномальные явления, – пробиваясь сквозь зажатость, вставил Пантарчук. – Как-никак, редкость в нашей жизни.

– Вы заблуждаетесь, Петр Петрович, – бескомпромиссно отверг Прондопул.

– Допустим, но все равно любопытно.

– И любопытного мало. Все давно известно, Петр Петрович, давным-давно.

– Если бы все было известно, жить было бы не интересно, – не сдавался Петр.

– Так оно и есть, Петр Петрович, так и есть. Ваша жизнь не имеет смысла в том виде, в каком вы ее проживаете.

– Ну, конечно, зато ваша жизнь полна смыслом, – иронично покривился Пантарчук. – Колесо не изобретаете, проще украсть чужое имя. Один горбатится, а другой на этом деньги делает. Славненько живете. Но со мной этот номер не пройдет. Ни на того напоролись. Я вытряхну вас из вашего презентабельного костюмчика.

– Снова заблуждаетесь, Петр Петрович, – проговорил Прондопул без тени иронии. – И вот так вся человеческая жизнь. А вы говорите, что аномалия – редкость.

Пантарчук насупился, завозился на стуле и удовлетворенно про себя отметил, что стул не издал скрипа. Выдержал его вес.

Константин под взглядом архидема напрягся. Голос Прондопула просвистел, как ветер:

– Вас, Константин Петрович, аномальные явления интересуют в меньшей степени, ведь так? Вас интересую прежде всего я, – проговорил он.

Грушинин не отрицал, хотя уклонился от прямого ответа:

– Все относительно. И все непостоянно.

– И вы тоже заблуждаетесь, – равнодушно сказал Прондопул.

Константин не понял, в чем, собственно, он заблуждался. И архидем пояснил:

– Даже когда ваши мысли бродят по Вселенной, они у вас неизменны.

Чушь и глупость, подумал Грушинин, неизменность мыслей означала бы неизменность мира. А все меняется с такой быстротой, что не успеваешь оглядываться. С утверждением Прондопула согласиться Константин не мог.

– Конечно, можете, – в ответ на его мысли надавил Прондопул, – потому что вам не дано знать всего. Вы повторяете то, что до вас уже тысячу раз проходили другие. Вы повторяете их дела и их мысли. И это потому, что вы не способны выйти за рамки, определенные для вас свыше.

– И тем не менее мир не стоит на месте, стало быть, мысли – тоже, – возразил Грушинин.

– Мир? Что такое мир? – Голос Прондопула поскучнел. – Что вы называете миром? То, что создали вы, или то, куда поместили вас от сотворения? Оглянитесь, разве вам не страшно жить в таком мире?

– Жизнь – это риск, – защищался Грушинин. – Главное уметь преодолевать страх, тогда все можно изменить.

– Можно, – согласился Прондопул, – только вы не способны этого сделать, потому что ваша жизнь предначертана не вами. В этом все неудачи. А теперь пойдемте, я покажу образцы моих исследований. Аномалию вашего жалкого существования, – и он выступил из-за стола.

Другая комната была гораздо больше предыдущей. Без окон. Стены и пол в цветной плитке. Над головой потолочные светильники. Размеры Лаборатории определенно далеко выходили за габариты дома. И это сбивало с толку Константина.

Но Прондопул никак не отреагировал на эти мысли Грушинина. Он двинулся вперед, коротко бросив гостям, что Лаборатория – это человеческий муравейник.

Что означало такое сравнение, Константин не понял.

В комнате на подставках с подсветкой стояло много стеклянных колб разных размеров. В них в жидкости плавали полушария человеческого мозга. «Какая-то кунсткамера мозгов, – взволнованно подумал Грушинин. – Чьи бы это?»

И тут громким всплеском по комнате разнеслась человеческая разноголосица. Грушинин и Пантарчук закрутили головами. Первая мысль была, что звуки записаны и несутся из звуковых колонок. А голоса давили на уши все сильнее и сильнее, уже перепонки едва выдерживали, казалось, еще чуток и они начнут лопаться.

Но Прондопул в этот миг резко махнул рукой:

– Молчать!

И в комнате мгновенно установилась тишь.

Пантарчук вперился в архидема, подозревая того в очередной каверзе, в несомненном подвохе, в явной интриге. Под ложечкой неприятно засосало, потому что разгадки происходящему он не находил.

А Грушинина всколыхнуло состояние тревожного ожидания.

– Они захотели поговорить с вами, – сказал Прондопул, не глядя ни на Петра, ни на Константина.

– Кто? – одним духом выпихнули те в изумлении.

Прондопул показал на стеклянные колбы:

– Они.

– Вы что, держите нас за идиотов?! – басовито жахнул Петр. – Это всего-навсего законсервированные мозги! Не крутите динамо, мы вам не лохи!

– Вы заблуждаетесь, – холодно прервал архидем. – Они живые, они мыслят.

– Не болтайте чепухи! – грубо вырвалось у Пантарчука. – Больной бред! До абсурда договорились! И чего я вас слушаю? Вы же сумасшедший!

Но лучше бы он сдержался, ибо в ту же секунду горло ему чем-то перехлестнуло и Петр не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Широко открывая рот, Пантарчук задыхался, краснел, глаза выпучивались, вылезали из глазниц. Рука судорожно вцепилась в плечо Грушинина. И тут произошел выдох. Петр схватил воздух с хрипом и жадно.

Константин подсознательно понял, что Петр перегнул палку: нельзя приходить со своим уставом в чужой монастырь, да еще оскорблять хозяина. Грушинин заговорил примирительным и лояльным тоном:

– Допустим, хоть это невероятно, что в таком состоянии мозги могут мыслить. Но ведь не издавать звуки и не произносить слова. Языков и голосовых связок у них нет. А мы, между тем, только что ясно слышали голоса и человеческую речь.

– Все правильно, – подтвердил Прондопул.

– Вы хотите сказать, что человеческие мозги способны разговаривать? – недоверчиво вскинул брови Грушинин.

– Мозги способны мыслить, – скучноватым голосом произнес архидем. – Надеюсь, это не подлежит сомнению. Но чтобы вы приняли происходящее как сущее, объясню вашим языком: в моей Лаборатории мысли мозга преобразуются в звуки. Иначе говоря, здесь мозги разговаривают. Так что вы все верно поняли. – Окинул Грушинина расплывчатым взглядом.

– Я ничего не понял, – озадаченно замотал головой Константин. – Все это несовместимо, немыслимо.

– Совместимо и мыслимо! – отсек Прондопул с явным недовольством, что приходится разжевывать очевидное. Напомнил: – Не забывайте, вы в Лаборатории по исследованию аномальных явлений. Здесь ничему удивляться не стоит. – В словах архидема совершенно отсутствовала ирония, тон голоса, бесспорно, отбрасывал всяческие колебания и недомолвки на этот счет. Произносимое им густо и навязчиво застревало в ушах Константина как безусловная истина.

Тем не менее именно это Грушинин упрямо старался не принимать:

– Да, я читал, что мозг после смерти человека живет еще какое-то время. Однако, даже если так, это длится очень короткий период. И легко фиксируется приборами. Ведь сейчас не каменный век. Мозг не может существовать самостоятельно, без человека. Он связан с телом неразрывно. Следовательно, чтобы мозг был живым, он должен быть взят у живого человека. В таком случае что получается? – У Константина запершило в горле, он уставился на архидема.

Тот взглядом прервал речь Грушинина и сухо выговорил:

– Получается то, что есть на самом деле. Мозг может жить самостоятельно, без человека. И поверьте, очень долго. Но я вижу, вы думаете, что я убил всех людей, чьи мозги здесь присутствуют. Следуя вашей логике, я должен был сделать это совсем недавно, у вас на глазах.

Волнение пробежало по телу Грушинина:

– А вы убили их? – выдохнул он и почувствовал, что задал глупый вопрос, хотя хотел бы услышать определенный ответ.

И он услышал его. Но ответ смутил Константина. Прондопул был серьезен и заговорил так, словно произносил неопровержимые истины:

– Веку вас не каменный, вы правы, Константин Петрович, но заблуждаетесь вы так же, как в каменном веке, – сказал архидем. – Что могут сказать ваши приборы о душе человека? О мыслях, какие никогда никуда не исчезают? Ничего. И ровно столько же вам известно о мозге. Не беритесь судить о том, чего не знаете. После похорон человека вы отмечаете три, девять, сорок дней, год. Свяжите эти периоды не только с душой, но и с мозгом. Не сомневайтесь, он живет долго после смерти тела. Но я его жизнь продляю многократно. Мне интересна аномалия человеческой жизни. Живой мозг это информация о некогда живом человеке. Это почти что сам живой человек. Скажу больше, это время, в каком жил этот человек. У меня в Лаборатории собрана квинтэссенция человеческого аномального бытия.

Грушинин слушал и колебался. Казалось, почему не поверить, всякое может быть. Но тут же думал, дураков нет, чтобы поверить на слово. Уж это действительно было бы аномалией.

– Как раз это не есть аномалия, – отверг архидем. – Аномалия в ином. Вот, посмотрите, это мозг убийцы. – Он подошел к одной из колб, пальцем прикоснулся к ней и обратился к мозгу, как к живому человеку – Почему ты убивал?

Мозг качнулся в жидкости и от колбы протрещал звук голоса, застревавший в ушах Грушинина и Пантарчука противным скрипом:

– Это смысл моей жизни.

Пальцы Прондопула погладили колбу:

– Разве смерть имеет смысл?

И новый скрип мужского голоса опять выпрыгнул из колбы:

– Только она способна показать все безумие жизни.

Константин и Петр замерли, ошеломленные. На мгновение каждому из них почудилось, что он свихнулся. И только серьезное лицо архидема убеждало, что все нормально, все происходит в действительности. И ничего неестественного в этом нет. Однако именно это опять приводило их в еще большее замешательство.

Архидем провел ладонью по колбе и направился к следующей. Слегка дотронулся до той:

– Вот это мозг проститутки, – пояснил приятелям. – Послушайте, – и задал вопрос мозгу: – В чем смысл твоей жизни?

– В удовольствии, – раздался в ответ томный женский голос.

Прондопул едва шевельнул пальцами:

– Но ведь это мгновения, а жизнь человеческая длиннее.

Грушинин заметил, как мозг в колбе чуть-чуть приблизился к стеклу, к пальцам архидема.

– Вся жизнь мгновение, – прозвучал бархатный голос. – Только удовольствие имеет смысл. Удовольствие и есть сама жизнь, все остальное – бессмыслица. Хвала Эпикуру, он знал это лучше других.

Прондопул оторвал пальцы от колбы и неторопливо передвинулся к очередному сосуду. Мозг в сосуде активно отреагировал на прикосновение архидема к стеклу, закрутился из стороны в сторону. Архидем слегка постучал подушечками пальцев:

– Ответь мне, что для тебя основа всему?

Певучий сладкий голос замурчал обворожительно, окутывая Грушинина и Пантарчука тонкой музыкой. Невозможно было определить, чей это был голос, мужской или женский, скорее это было нечто среднее:

– Ложь и лесть.

– Но ведь они только призрак. Они не способны показать правду, – сказал Прондопул.

– Они прекрасны, – пропел голос. – Особенно для тех, кто слышит их. Ложь и лесть дают покой и уверенность, они вселяют надежду. А что еще нужно человеку в жизни? Человек не способен жить без этого.

– Но какой прок от этого тебе? – спросил архидем.

– Ложь и лесть – это власть над людскими душами. Ничто иное не заменит ее очарования, – разнеслось сладкоголосое пение. – Власть без этого бессмысленна и недолговечна. Цель оправдывает средства. Никогда и никто не будет способен оспорить Макиавелли!

Лицо Прондопула было без эмоций. Петр с Константином не могли взять в толк, как сам архидем реагировал на такие утверждения. Но им они казались чудовищными.

Прондопул подступил к следующей колбе, его ладонь погладила стекло:

– Что есть прекрасное в твоей жизни?

– Предательство! – гаркнул в ответ голос.

– Почему?

– Только предательство способно продлять жизнь! – опять прокричал голос. – Смерть отступает перед предательством, смерть беспомощна перед ним.

– Разве это может продолжаться долго? – был вопрос Прондопула.

– Это может продолжаться всегда, если овладеешь искусством предавать! – уверенно заявил голос. – Мое тело прослужило мне сто лет. Я убедился в правоте Лукреция. Как сладко наблюдать за бедою, постигшей другого!

Архидем посмотрел на Грушинина. Тот все происходящее воспринимал как кошмар.

Прондопул неслышно переместился к новой колбе. При этом ноги в сине-черной обуви оставались неподвижными. Его просто плавно перенесло по воздуху.

Константин зажмурился и тряхнул головой, пытаясь освободить мозг от этой аномалии.

У Петра поползло по лицу мрачное выражение.

Архидем притронулся рукой к сосуду. В комнате раздался новый обеспокоенный голос:

– Я думал, что вы пропретесь мимо. Вы же знаете, как я страдаю, когда меня обходят стороной! Этого не должно быть. Это наглость. Никто не должен забывать обо мне. Я такого не потерплю. Каждому припомню.

– Что тебе нужно от всех? – Взгляд Прондопула замер на сосуде.

– Взятки! – вмиг выдал неугомонный голос. – Их должны нести все и постоянно. Я болен без них. Я – взяточник.

– А нравится ли это тем, кто дает?

– Они счастливы, потому что я обещаю взамен то, что хотят они.

– А закон? – спросил архидем.

– Закон – это я! – решительно заявил голос. – Я выше закона. Я – традиция. Законы придумывают временщики, а обычаи вечны! Они складываются в поколениях. И сидят в каждом с утробы матери.

Пальцы Прондопула прижались к стеклу, понуждая мозг умолкнуть. Затем архидем переместился дальше.

Грушинин с Пантарчуком переместились вместе с ним, при этом не сделали ни одного телодвижения. Их потрясло это.

В очередном сосуде мозг оживился, жидкость плеснула на стенки. Архидем поднес руку к стеклу:

– Что для тебя в жизни самое ценное?

– Зависть! – воинственно заявил голос.

– Что это за жизнь, когда завидуешь другим жизням?

– Зависть питает энергией. Она ведет на баррикады. Она придает силы и заставляет ломать и крушить! – с удовольствием выговорил голос. – Это так возбуждает, когда ты душишь того, кому завидуешь!

– Чем же ты отличаешься от убийцы? – вопрошал Прондопул.

– Ненавистью! – заявил голос. – Я ненавижу так, как никто не умеет и не может.

Прондопул движением руки приглушил голос и выступил на середину комнаты. Вокруг было множество других сосудов, но хозяин Лаборатории оставил их в покое. Его размытый взгляд стынью пробирал до костей Грушинина и Пантарчука.

Константин услышал слова, обращенные к нему:

– Вы пытаетесь защищать людей от всего этого, но от этого защитить невозможно. Весь человеческий муравейник состоит из таких людей. Вы не способны спасти человека от самого себя. Зачем защищать один порок от другого? Зачем вообще защищаться от пороков? Я могу открыть для вас и другие мозги, чтобы вы еще услышали, чем живет человек. Но что это изменит? – Взгляд архидема проходил сквозь Грушинина. – В каждом мозге присутствует все, что вы сейчас слушали. Человек не способен существовать без пороков. Пороки делают его счастливым.

– К чему вы это? – растерялся Константин.

– Вы называете аномальными явлениями то, чего не можете объяснить в человеке, – продолжал архидем. – Но это заблуждение, потому что аномальное явление – сам человек. Тысячи прежних человеческих цивилизаций на земле были разрушены самим человеком. И вас не минует та же участь. Созданные по образу и подобию, вы исчерпали себя. Вам нужны иные мозги и иные мысли. Не цепляйтесь больше за старое. Не пугайте друг друга пороками и не отказывайтесь от них. Порок не зло, порок – это откровение. Примите его как данность, как следствие аномалии настоящего. Выбор за вами. Скоро его придется сделать. Не ошибитесь.

Грушинин слушал Прондопул а, и в эти секунды ему казалось, что весь мир вокруг и эта Лаборатория были аномальными.

Архидем прочитал мысли Константина, и в глазах у него появилось разочарование:

– Пора увидеть, что ваши усилия приводят вас к обратным результатам. Вы спасали девушку от изнасилования, но она сама требовала насилия. Вы спасали парней от убийц, но они сами хотели убить вас. – Затем Прондопул взглядом повернул к себе лицо Петра. – Где ваши часы и кошелек? Вы много работали, чтобы это иметь, но где все это?

Пантарчук был сумрачен и воспринимал архидема с откровенной неприязнью. Его раздражало все, что он здесь видел, и раздражали слова Прондопула. Петр не любил рассуждать о высоких материях. Он четко знал, что должен каждый день честно и упорно делать свое дело и видеть результаты труда. Безусловно, не все умеют и хотят так жить. Естественно, у всякого человека много недостатков. Но погружать себя в эти изъяны, тем паче в пороки, равноценно для него погружению в хаос. Не все способны заглушить в себе хаос, но это вовсе не значит, что все подвержены ему.

Прондопул продолжал пристально глядеть на Пантарчука, проникая в его мысли и отвечая им:

– Хаос для этого муравейника – высшая форма организации, хаос регулирует все сам.

Петр грузно потоптался на месте:

– Ну уж с таким утверждением, я не соглашусь никогда! Все эти мозги в колбах и ваша болтология – химера! – Он не сдерживал себя и не пытался вуалировать антипатию. – Да, у меня вытащили часы и кошелек. Но стянули двое, а людей на улице было много, они-то не крали. Так что не надо городить огород. Кстати, ни в одном муравейнике никакого хаоса нет. У муравьев как раз полная гармония. Похоже, это у вас мозги поехали. Вы и есть самое настоящее аномальное явление! И чем вы только тут занимаетесь, не могу понять! Ясно одно: вы отменный иллюзионист! Поставили колбы с пустыми мозгами и втираете нам разную чепуховину! Все это примитивная фальсификация!

В ту же секунду жидкость во всех сосудах заколыхалась, мозги закрутились в ней, как в водоворотах. По комнате плеснул возмущенный взрыв голосов. Этот гул ударил по перепонкам безжалостно и яростно, заполнил всю комнату от пола до потолка.

Грушинину стало не по себе, почудилось, что голоса вырывались из всех щелей и подземелий, с того света. Если это была фальсификация, как утверждал Петр, то фальсификация высокого качества. Слова и фразы, рычание и вой, визг и вопль хлестали, как плетьми, рвали на части воздух, вгрызались в мозг, пробирали до дрожи в коленях. Прондопул хранил молчание.

Константин сжимал зубы и терпел.

Пантарчук краснел от натуги, подавляя себя. Между тем исподволь глубоко в душе начинался разброд, закрадывалось ощущение бессмысленности существования.

– Это мы пустые мозги?! Это мы фальсификация?! Это у тебя пустые мозги! Это ты фальсификация! Эмбрион безмозглый!

– Заткнись, обалдуй, а то будет хуже!

– Я убью тебя, я хочу увидеть, как из тебя забьет красным фонтаном твоя теплая кровь! Я убью тебя, и только в смерти ты поймешь все безумие жизни, какой ты жил!

– Я придушу тебя, жирный кусок мяса! Нахапал чужого! Таких, как ты, надо уничтожать в зародыше! Жрешь от пуза и думаешь, я тебе прощу это! Дай мне только добраться до тебя, и от тебя останется мокрое пятно! Я ненавижу тебя! Я так тебя ненавижу!

– Я предам тебя с потрохами и заживу веселой жизнью! Я рядом с тобой, я все знаю про тебя! Хорошо, что ты мне доверяешь! Доверяй и дальше! У меня уже собрана целая папочка на тебя. Я одним махом закопаю тебя без лопаты. А мне это продлит мою бесценную жизнь!

– Я обчищу тебя, как липку! Голым отправлю погулять! От меня не убежишь и не спрячешься. Вор всегда знает, как ему поступить с тобой.

– Где твоя взятка, жмот? Не видать тебе удачи, пока я здесь сижу! Меня не минуешь! Я везде! А где нет меня, там мои собратья, они знают, как тебе дать от ворот поворот! Не нарушай традиций, идиот, без этого обычая нет порядка!

Но другие голоса как будто оглаживали со всех сторон и лили бальзам на душу:

– Ты мог бы управлять государством, я так тебя уважаю. Я беру с тебя пример, я хочу быть похожим на тебя. Я никогда не встречал второго такого бесподобного человека. Ты все правильно делаешь. Мне ничего от тебя не надо. Ты только послушай меня. Я всегда говорю тебе правду. Кроме меня никто тебе ее не скажет. Уважь мою маленькую просьбу. Сделай, как я хочу. И это будет моя маленькая власть над тобой.

– Человек создан только для удовольствий. Я хочу получить их от тебя. Ты настоящий мужчина, поверь, уж я-то понимаю в этом толк. Ничего нет лучше удовольствий, какие я тебе дам. Я хочу тебя. Ты единственный мужчина из всех, кого я хочу.

Голоса кружили, как цыганская ворожба вперемежку с вороньем. Звуки их проходили сквозь Пантарчука и Грушинина, бились о стены и возвращались снова. Сосуды то резко, то плавно раскачивались, и казалось, что еще немного, еще чуточку и они упадут с подставок. Жидкость едва не выплескивалась наружу вместе с мозгами.

Наконец Прондопул поднял руку и его голос решительно прервал это сумасшествие:

– Молчать!

Движение колб прекратилось, жидкость успокоилась, мозги замерли. Установилась тишина.

Грушинин пришел в себя первым, через силу отдышался:

– Что это было? Гипноз? Подобного не должно быть на самом деле. Это какое-то наваждение. Лаборатория абсурда.

В глазах архидема вновь вспыхнуло разочарование:

– Вы верите в существование Бога, не видя Его. Но называете наваждением то, что видите реально. Вы такая же аномалия, как и все окружающие.

Петр вырвал себя из состояния разброда, подался вперед, готовый вступить в перепалку с Прондопулом. Но тот движением руки остановил. Ладонь архидема как будто одновременно уперлась Пантарчуку в грудь и зажала ему рот. Он пытался что-то произнести, но не мог разжать губы. Ноги стали не в состоянии преодолеть препятствие, какое внезапно возникло на пути. А сильное большое тело вдруг превратилось в немощное.

– Вы хотели посмотреть мою Лабораторию, я показал, – спокойно продолжил архидем. – Что еще интересует вас?

Пантарчук замычал, багровея, не в силах выдавить из себя собственный голос и оторвать от пола ноги.

Константин сообразил, что время их пребывания в Лаборатории подошло к концу, поэтому вытащил из памяти свой главный вопрос:

– Почему вы интересовались человеком, работающим у Петра Петровича?

– Меня интересуют все аномальные явления, – ответил Прондопул и глаза неожиданно сверкнули. – Вы с Петром Петровичем в том числе. Разве я не убедил вас, что вы тоже аномальные явления?

Осторожный Грушинин больше не стал пускаться в полемику, хотя по-прежнему очень сильно сомневался в правоте слов архидема:

– Если я правильно понял, вы занимаетесь изучением мозга. Вы уже накопили несколько сотен человеческих мозгов.

– Несколько тысяч, – поправил Прондопул. – Но это капля в море.

– Тут уж как посмотреть на это.

– Ваша профессия берет верх. Вас, конечно, интересует, где люди, коим принадлежали эти мозги?

– Было бы правильнее спросить, где их трупы?

– Не называйте их трупами. Большинство из них живые и здоровые, находятся среди вас, однако есть и давно умершие. Но в этом только их вина.

Грушинину показалось, что Прондопул издевался над ним, когда говорил о живых людях без мозгов. Странное объяснение. И Константин опять выкатил вопрос:

– Кто же умертвил этих людей? Вы? – Мускулы привычно, как при поиске убийцы, налились упругостью, взгляд впился в твердые губы архидема.

– Вы снова заблуждаетесь, – нехотя отозвался тот: его всегда досаждали глупые вопросы. – Проявляете непрофессионализм при ваших способностях. Чтобы говорить об убийстве, надо найти трупы. А кроме того, доказать, что мозги от этих трупов.

Константин понимал, что задал не те вопросы: для опытного сыщика допустил непростительную оплошность. Однако у него будто исчезло чувство реальности, он упрямо, по-бараньи, продолжал мысленно бодаться с архидемом.

Они вернулись в первую комнату. Прондопул подошел к столу. Один из ящиков стола выдвинулся. Из него появилась стопка бумаг и легла в руки Константину. Тот глянул в бумаги, обнаруживая, что уже хорошо знает их содержание. Это были заключения о смерти и согласия родственников на использование мозга в научных целях. В висках Грушинина гулко пульсировала кровь. Он резко бросил бумаги на стол и, не прощаясь, неуклюже направился к выходу.

Пантарчук посмотрел на архидема и не увидел лица. Темное пятно, как темная пропасть.

Оба безмолвно вышли из подъезда и молча прошагали к свету и шуму улицы. Она по-прежнему кишмя кишела людьми.

Подошли к автомобилю. Охранник в салоне тупо пялился на приборную панель, качая головой. А водитель скуксился и методически стучал ладонью по колену. Он встретил Пантарчука виноватым бормотанием:

– Вот, Петр Петрович, полный облом. Колеса стибрили. Только на минуту задремали, а колес как не бывало.

Пантарчук глянул на автомобиль, тот был в полном порядке.

– Сон рассказываешь, что ли? – спросил недовольно. – Хватит Ваньку валять, заводи, поехали!

Водитель уставился на Петра, трудно переваривая его слова, потом вытолкнул себя из салона:

– Да как же так, – выпучил глаза, – а где кирпичи, кирпичи-то где? Я же собственными глазами кирпичи видел. Куда подевались кирпичи? – Заглянул под днище, изумленно проглотил слюну, глушитель тоже был на месте. – Ну, дела!

Охранник следом выскочил наружу и зевал, как рыба, выброшенная на берег. Дальше всю дорогу водитель и охранник находились в трансе, ехали безгласно, не смотрели друг на друга. Делали над собой усилие, чтобы понять, приснилось им все либо было наяву. В сон не верилось, в явь – тоже.

Глава тринадцатая

По замкнутому кругу

Зовалевская обеспокоилась, узнав, что Блохин и Саранчаев провалили ее задание. Почувствовала под ногами зыбкость, будто полетела под откос или заскользила с ледяной горы. Никак не ожидала провала. Не решалась сообщить Вяземскому. Представляла, как нехорошо изменятся его глаза. Чтобы прояснить ситуацию, назначила своим неудачливым подручным новую встречу.

Все вокруг раздражало. Дороги были забиты транспортом. Впереди мозолил глаза багажник внедорожника, действовал на нервы. Хотелось нажать педаль газа и через сплошные по встречной полосе обойти всех, чтобы скорее увидеть физиономии Блохина и Саранчаева.

На полпути она припарковалась у сигаретного магазинчика. Схватила сумочку и выскочила из авто в толпу пешеходов. Люди нервировали своими голосами, улыбками и бестолковой толкотней. Она перебежала через широкий тротуар, толкнула белую, не чистую понизу дверь. Нервно, не считая, бросила на прилавок деньги. Поторопила зевающего продавца, злясь на него, на себя, на сорвавших задание неудачников. Она была вышиблена из равновесия. Отправить бы этих уродов туда, откуда нет дороги назад. Да не в ее компетенции такой вопрос. А жаль.

Выскочила из павильона. На крыльце жадно ухватила губами сигарету. Несколько раз чиркнула розовой зажигалкой, прикурила, затянулась с удовольствием. Сигарета заиграла в тонких красивых пальцах. Зовалевская шагнула на тротуар. Высокий каблук угодил в трещину на асфальте. Она поморщилась, глянула под ноги и снова поднесла сигарету к губам. Несколько раз затянулась. С каждой новой затяжкой дым сигареты успокаивал. Кашлянула, и в этот миг над ухом раздалось:

– Курить вредно, милашка, доктор не советует.

Зовалевская кинула взгляд на улыбающееся лицо слева, на пятнистую рубаху и пятнистые штаны. Ей не понравился прищур кошачьих глаз, а также серые с оспиной щеки и желтые зубы. Рожа слащавая и неприятная. Но огрызнуться не успела: с другой стороны глухо прозвучало:

– И не только доктор, но мы – также.

Девушка повернула голову в правую сторону. Наткнулась на мрачное широкоскулое лицо с впалыми щеками, с угрюмым тяжелым взглядом под припухшими веками. В серо-черной обвислой одежде. По ее телу пробежал холодок.

Она торкнулась вперед, но с двух сторон точно клещами была схвачена под локти. Попыталась высвободиться, но не сумела.

Улыбающееся лицо слева хихикнуло:

– Не волнуйся, милашка, Минздрав заботится о твоем здоровье. А мы с ним заодно.

Мрачное лицо потребовало ключи от машины и выхватило из ее рук сумочку. Хватка ослабла. Девушка воспользовалась этим и вырвала правый локоть. Потом пинком ударила между ног улыбающемуся парню. Оттолкнула и изо всех сил кинулась бежать.

Улыбающееся лицо исказилось гримасой. Тело перегнулось пополам, превратившись в большой пятнистый ком. Рот стал хватать воздух, с трудом выдавливая:

– Шахматист, держи сучку! Не дай смыться! Я ей, стерве, твари, прорве, козе бесхвостой, ноги выдерну!

Шахматист отшвырнул сумочку и бросился по тротуару вдогон. Бежал большими шагами, расталкивая пешеходов. Догонял.

Взгляд Зовалевской искал, куда бы юркнуть. Топот ног Шахматиста сзади приближался, слышался его мрачный рык. И тут ее глаза выхватили из толпы двух парней, переминавшихся перед входом в высотное здание. Решение пришло мгновенно. Девушка кинулась к ним, прося о помощи.

Облизнув ее глазами, те преградили Шахматисту путь. Он мрачно остановился, мрачно усмехнулся и медленно мрачно вытянул из кармана нож. Но нож парней не напугал. Они также достали ножи.

Прохожие шарахнулись в стороны.

Шахматист мрачно осклабился. Не ожидал такого оборота. Расклад сил был не в его пользу. Сжал скулы, прорычал и свирепо нехотя отступил. Его спина быстро скрылась за углом.

Парни стиснули Зовалевскую крепче, чем Шахматист с напарником, и потянули к своей машине. Из огня да в полымя, подумала девушка и завизжала. Ее ударили по затылку и впихнули в авто.

Очнулась она полулежа на заднем сидении. Голова гудела. Голоса парней впереди квакали и хрипели, как дребезжащие динамики. Она прислушалась, уловила клички – Хвост и Ромб, – поняла по разговору, что ее приняли за проститутку. Сморщила лицо. Так все нелепо и некстати. Села. Рука потянулась к дверце. Один из парней повернулся и ударом по голове опять отключил ее.

Машина подъехала к серому дому. У подъезда девушку вытащили из салона, Ромб взвалил на плечо и отнес в квартиру. Бросил в комнате на промятый серый диван.

Сквозь узкие щелки глаз голодным взглядом осмотрел стройное тело. Расстегнул разноцветную рубаху, обнажил волосатую грудь. Брызнул в лицо водой. Привел в чувство и отправил в ванную.

Зовалевская по пути огляделась. В комнате пустые углы, диван, несколько стульев, смятая одежда. В кухне стол и грязное пятно газовой плиты. В дверях второй комнаты хищно ухмылялся Хвост. Поедал ее глазами, ослабив на поясе джинсов черный ремень. В ухе серьга, на пальце татуировка перстня, маленький рот, острые кверху уши. От Хвоста едко несло дешевым одеколоном, смешанным с запахом пота.

В ванной, клацнув облезлой защелкой, она подставила голову под холодную воду. Боль в затылке притуплялась, шум в ушах уменьшился. Появилась злость. Всегда жила легко, без оглядки, крутилась, как баба на метле, везде изощрялась быть первой, и вдруг какие-то козлы решили опустить ее в дерьмо. Ну уж нет, тупоголовые, ни черта у вас не получится. Она не она, если не вывернет все в свою пользу. Огни и воды прошла, и чтобы вы, серые, взяли верх! Вы еще пожалеете, узколобые.

От этих мыслей ей стало легче. Девушка скинула одежду и стала под прохладный душ, продумывая свой ход. Такие, как Ромб и Хвост, интеллектом не блещут. Их следует бить их же оружием. Главное – ошарашить с пол-оборота, не дать опомниться, взять в свои руки инициативу.

План был прост и примитивен, и это раззадорило Зовалевскую. Она вышла из-под душа, пробежала полотенцем по телу, сгребла в ком одежду и, голая, со сверкающей улыбкой, появилась перед парнями, бросив одежду к входной двери.

Ромб ошалел от вида красивого тела. Распахнул узкие глаза, лихорадочно сглотнул слюну и царапнул ногтями волосатую грудь. Хвост облизнул маленькие губы, острые уши покраснели. На полусогнутых качнулся к Зовалевской. Но Ромб гаркнул на приятеля, напоминая, кто здесь первый. Однако у Хвоста горели глаза, уши заложило: он не слышал окрика Ромба или не хотел слышать. Тогда Ромб толкнул его:

– Я сказал назад! Знай свое место!

– Не тронь меня! – отбросил его руку Хвост.

Зовалевская была довольна. Все складывалось удачно, как и рассчитывала. Отступила:

– Сначала разберитесь между собой, – сказала. – Я пойду с сильным. Трусов не люблю! Слабакам место у порога!

Двое зарычали, как волки. Сцепились. Ромб отбросил Хвоста к стене. Тот ударил приятеля кулаком, рассекая ему губу. Тогда Ромб саданул Хвоста в переносицу. И оба выхватили ножи, яростно полосуя воздух.

Зовалевская выскользнула из комнаты, подхватила с пола одежду и выпорхнула за дверь. Одеваясь на ходу, выскочила из подъезда, понеслась без оглядки. Лишь через несколько дворов остановилась на тротуаре перевести дыхание. Ноги дрожали.

На обочине у нее за спиной тихо притормозила машина. Из салона выскочил Шахматист с напарником. Они схватили девушку. Она поздно увидела их, догадавшись, что ее выследили. Шахматист мрачно молчал. Напарник злобно дергался, помнил ее удар. Намеревался сам отвесить ей оплеуху. Но Шахматист не давал.

Эти двое были для нее загадкой. С Ромбом и Хвостом все ясно, а вот что нужно этим – темный лес. Шахматист назвал напарника Брюнетовым. Тот клещом вонзился ей в руку и тянул к машине. Уже на заднем сиденье она сообразила, что сидит в своем авто.

Ей завязали глаза, куда повезли, не видела. У подъезда повязку сняли. По ступеням лестничного марша провели в темную квартирку. Здесь мебели было чуть больше, чем у Ромба с Хвостом. Усадили в кресло у торшера, замотали скотчем руки и ноги. До самой ночи она терпеливо сносила неразговорчивую компанию. На ее голос никто не реагировал, будто в стенах этой квартиры Шахматист и Брюнетов оглохли и онемели. Оставалось только ждать, что будет дальше.

В начале ночи появился новый человек с глубоким гортанным голосом. С порога он стал задавать вопросы. От них у Зовалевской по коже побежали мурашки.

Шахматист и Брюнетов мгновенно убрались за дверь.

Человек утонул в мякоти второго кресла по другую сторону торшера. Направил на нее свет. По его вопросам было ясно, что он хорошо осведомлен о ней с Бяземским.

– Меня интересует Номер тринадцать, – огорошил сразу без вступления. – Я знаю, что ваша Лаборатория провела с ним работу, мне нужны установки и команды, внедренные в его мозг.

Многого хочет, подумала Зовалевская, но немало знает. Предположила, что без предательства не обошлось, какое-то звено в цепочке явно проржавело. В мышцах росло напряжение. Грудную клетку сдавило. Не хватало воздуху. Мысли бились, как комары ночью при ярком свете. Изнутри, из живота, поплыл холод. Во рту пересохло, слюна исчезла. Горло судорожно сжалось.

Человек был высок, поджарист, с правильными чертами лица, такого же возраста, что и Вяземский.

– Молчишь? Хочешь, чтобы я сам выкачал информацию из твоего мозга? Придется покопаться в твоем черепе, как в шкатулке. Тебе известно, что после этого бывает.

Зовалевскую пробил озноб. Разумеется, ей было известно. Незнакомец разговаривал на вполне понятном языке. Стало быть, знал и умел больше, чем она предполагала. С трудом отвела глаза в сторону. А он тут же поручил Шахматисту и Брюнетову ехать к ней домой, перерыть квартиру, привести все бумаги, какие попадутся. Брюнетов из-за спины Шахматиста послушно закивал головой, называя человека Максимом, и первым выскочил за дверь.

Едва Максим снова прижался к спинке кресла, как в кармане его рубахи зазвонил телефон. Он поднес к уху, вытянул шею и засуетился, доложил:

– Она у меня… У нее нет выбора… Я еще не говорил с нею, но, думаю, она сама предложит свои услуги.

Зовалевская поняла, что имел в виду Максим. И сообразила, что Максим не последнее звено. Есть кто-то еще. И этот кто-то интересовался ею. Хорошо это или плохо – ей неизвестно. Но напрасно Максим раскатал губы. Украсть информацию это одно, а получить ее от Зовалевской это другое.

– Я не буду на тебя работать! – отрезала она.

– Конечно, будешь, потому что хочешь жить, – усмехнулся Максим. – И раз уж нам с тобой придется работать вместе, советую быть откровенной до конца. У меня мало времени на уговоры. Но если будешь упрямиться, я начну тебя ломать. Кстати, роль Вяземского я знаю. Не копошись, к нему ты больше не вернешься. Есть другая сила, она ждет твою информацию и примет тебя. Упрямство не поможет. Я все равно заберусь в твою память и получу ответы на вопросы. Но тогда ты станешь просто расходным материалом, а твоя память отправится на пыльную полку забвения. Все обыкновенно.

Да, у нее всегда все было элементарно. Задача постоянно перед нею стояла пустяковая. Ей давали информацию о кандидатах в Номера, она подкатывала к ним, охмуряла, затаскивала в постель, а потом изымала из потока людей и доставляла на сеансы. По окончании сеансов готовые Номера препровождались по назначению. Сложилось так, что в дальние точки отправкой занималась лично, а в ближние места доставляли Блохин и Саранчаев без нее.

Номеру тринадцать досталось место неподалеку от города. Эта информация вряд ли могла много значить для Максима. Скорее всего, он точно не знал о ее роли, просто блефовал, начинал с нуля. Возможно, надеется нарыть что-нибудь в ее бумагах. Но это пустой звук. Она работала без бумаг. Тринадцатый для нее был такой же тайной, как для Максима.

Блохину и Саранчаеву последнее время страшно не везло. Битых два часа они проторчали в машине на улице Болдина, но Зовалевская так и не приехала на встречу. На звонки тоже не отвечала. В конце концов Саранчаев, картавя, предложил смотаться к ней домой на Октябрьскую улицу. Быть может, там удастся прояснить обстановку.

Колеса авто зашуршали по асфальту. С улицы Болдина – на проспект Ленина, по нему – к центру города. Потом свернули на Советскую, вдоль трамвайных путей. Затем к мосту, а через мост на Октябрьскую. По Октябрьской в плотном потоке машин добрались до поворота во двор дома. Во дворе – колеса забились, как в лихорадке, считая ухабы. Подкатили к подъезду.

Саранчаев проворно выскочил наружу, вприпрыжку понесся к крашеной металлической двери. Бухнул по ней пинком, набрал код замка, и – наверх. Но безуспешно – дверь квартиры никто не открыл. Потоптался на грязной с выбитой плиткой площадке, озадаченно почесался и потопал по вытертым ступеням вниз.

Посовещались между собой и стали ждать, припарковавшись поодаль. Нервничая, просидели до темноты. Надеялись, что должна в конце концов нарисоваться. Но подступила ночь, а Зовалевская не появилась. В общем-то, не удивлялись, но сидеть в полном неведении было не по себе. И все-таки решили дождаться утра. Ночь входила в свои права. Последние полуночники мелькнули у подъездов, и слабо освещенный двор затих.

Чтобы не задремать, Саранчаев принялся рассказывать анекдоты, тысячный раз одни и те же. Рассказывал, и сам скучал, оттого что они набили оскомину. Постепенно иссяк. Прошло время, и стала мучить зевота. Саранчаев бубнил, кряхтел и ерзал, но глаза слипались. Ночь едва плелась, тянулась, как резиновая. Неправда, что летняя ночь коротка, иногда она может быть излишне длинной.

Перед рассветом оба начали клевать носами. И наверняка дали бы крепкого храпака, если б в этот миг сзади из-за угла дома не выбился яркий свет фар. Оба пригнулись в салоне, притаились. Свет медленно прополз мимо и остановился у подъезда.

Саранчаев приподнял голову над приборной панелью, поймал взглядом автомобиль и номер на заднем бампере. Оживился. Это была машина Зовалевской. Пошарил рукой по дверце, нащупал ручку, хотел выскочить наружу. Но Блохин осадил: не любил суету, всегда считал ее излишней, полагал, что в любом деле надо выждать удобный момент.

Мотор авто Зовалевской затихнул, погасли фары, не сразу распахнулась водительская дверца. А когда открылась, выпуская водителя, Саранчаев с Блохиным к удивлению своему увидели незнакомого человека. Рот Саранчаева безмолвно широко открылся, брови вскинулись, собирая частые морщины на лбу. Блохин не шевельнулся, лишь выпятил крупные губы и смотрел.

Шахматист прикрыл за собой дверцу, чуть постоял, огляделся в полумраке и шагнул к подъезду. Пока возился с замком, из автомобиля выбрался Брюнетов. Стал возле капота, вертя головой. Шахматист исчез в подъезде, а Брюнетов покрутился еще немного и вернулся в салон.

Блохин и Саранчаев напряженно ждали, заподозрив, что с Зовалевской что-то случилось. Еще больше утвердились в этом, когда в окне ее квартиры загорелся, а потом погас свет.

– Они пришили ее! – выдохнул Саранчаев. – Грабанули машину, а теперь обносят квартиру. Кончим этих сук, Блохин! Пустим кровь, чтобы расквитаться! – Он потянулся за пистолетом, намереваясь палить по грабителям.

Но Блохин зло шикнул, охлаждая пыл напарника. Нехитрое дело пальнуть из стволов, а лучше взять след и понять, что к чему.

Вскоре в дверях подъезда вновь показался Шахматист. Быстро сел за руль, завел мотор, сорвал машину с места.

Блохин повернул ключ в замке зажигания и покатил следом.

Город еще спал без задних ног. По крышам домов едва начинали ползти робкие лучи рассвета.

Шахматист беспомощно развел руками. По его лицу Максим понял, что поиски в квартире Зовалевской не дали ожидаемых плодов. Затем Шахматист покривился и сообщил:

– Тут мелочь какую-то прихватили. От ее дома потащились за нами.

После его слов Брюнетов стволом пистолета втолкнул в дверь Блохина и Саранчаева со связанными за спиной руками.

Зовалевская замерла от неожиданности, увидав своих помощников.

А они явно еще пребывали в состоянии шока оттого, что попались бездарно, как слепые щенки, как глупые петушки. Не могли простить себе, что так опростоволосились.

Преследование обнаружил Шахматист. В его голове мгновенно созрел план действий. Он тут же изложил его Брюнетову и свернул на узкую улочку и в полутемный двор. Там остановил машину, и они выскочили из салона. Притаились поблизости.

Блохин тоже повернул во двор. Светом фар осветил автомобиль Зовалевской. Тот стоял с открытыми дверцами, с заглушенным мотором и выключенными фарами. Блохин и Саранчаев вылезли из своего авто, присмотрелись и осторожно двинулись к машине Зовалевской. Заглянули внутрь. И в тот же миг Шахматист и Брюнетов приставили к их шеям пистолеты.

– Не рыпаться! – предупредил угрюмый голос.

Ответная реакция не успела последовать, ибо рукояти пистолетов тут же обрушились на затылки помощников Зовалевской. Оба, потеряв сознание, тяжело осели. Шахматист и Брюнетов разоружили их, втащили в салон и связали.

Зовалевская скрипела зубами, немыслимо, чтобы угодили в ловушку два прожженных опытных пса, которые выполняли самую черную работу и вырывались из многих передряг живыми и невредимыми. Особенно Блохин, этот опасность чуял на расстоянии. И на тебе! Осечки одна за другой. На этот раз влипли, кажется, серьезно и ее подвели под монастырь. А ведь она в глубине души надеялась, что они помогут ей выпутаться из этой истории. Но все надежды рухнули.

Блохина и Саранчаева толкнули в угол комнаты, связали ноги.

После этого девушка замкнулась. Ни уговоры, ни угрозы Максима не подействовали.

Но тот пока сильно и не настаивал. В его поведении была абсолютная уверенность, что никуда Зовалевская не денется, все равно сломается.

Под утро Максим убрался. С пленниками остались Шахматист и Брюнетов.

Блохин неподвижно прилип к полу, а Саранчаев ерзал, как будто сидел на горячих углях. Оба виновато косились на Зовалевскую.

Шахматист и Брюнетов находились за дверью, уши настороже, ухватывали любое шевеление пленников. На всякий скрип и стук тут же в проеме возникала физиономия Брюнетова.

Так протянулся целый день. Нудно, тускло, тошно, в полудреме.

К вечеру в дверях опять возникло кривляющееся лицо Брюнетова. Он бесцеремонно выдернул из кресла девушку, бросил через плечо и понес в туалет. Она билась в его руках, но это не помогло. Ее помощники загалдели, дергаясь, ругаясь и угрожая, но и это не подействовало на Брюнетова.

Шахматист в это время в другой комнате сидел за шахматной доской. Не то чтобы он любил играть в шахматы, нет, просто оправдывал свою фамилию. Играл один. Брюнетов не мог составить компанию, ибо в шахматах не соображал, зато по женщинам был отменным ходоком. Приходилось одергивать, чтобы не возбуждался на всякую юбку. Вот и теперь дрожал от одного вида Зовалевской. Шахматисту была смешна такая слабость. Но Максим не запретил, и он тоже не собирался портить Брюнетову аппетит. Молча переставлял фигуры на шахматной доске, хмуро ухмылялся, слыша, как Брюнетов сопел возле Зовалевской.

Она просила развязать ее, но Брюнетов только хихикал, помня ее прыткость. Не обращая внимания на сопротивление, залез ей под юбку, сдернул трусики и усадил на унитаз. Не отходил, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Его намерения ей были понятны без всяких слов. Она была многоопытной штучкой. Но с кем попало, не дешевила никогда. Брюнетова сразу определила в дебилы и решила вывести из строя. Действовать нужно было наверняка. В голове созрел единственный вариант. И когда Брюнетов после туалета затащил ее в ванную комнату, она сама полезла к нему с поцелуями. Ловушка сработала. Ей удалось втянуть в рот его язык и впиться в него зубами. Перекусила, оторвала кончик. Кровь была соленой. Брюнетов взвыл от жгучей боли. Заорал, как ошпаренный.

Вой Брюнетова подкинул Шахматиста с места. Его напарник волчком с открытым ртом крутился возле ванны и скулил по-собачьи. Лицо, рубаха и руки в крови. Отплевывался и плескал из-под крана воду в рот. Шахматист кинул ему полотенце, хмуро и зло процедил:

– Утрись! Доигрался, шут гороховый! В больницу дуй, растяпа! – Сунул в руку ключи от машины.

Тот стиснул ключи и кинулся к входной двери, прижимая полотенце ко рту. Шахматист угрюмо глянул на Зовалевскую. Увидал искаженный хищной улыбкой лик с шальными глазами и губами в крови Брюнетова. Взъерошенная, она оперлась плечом о стену и выплюнула кончик языка Брюнетова под ноги Шахматисту.

Он молчком достал мобильник, позвонил Максиму, сообщил о ЧП.

Новая встреча с Максимом не обещала девушке ничего утешительного. Обыкновенной говорильней, как в прошлую ночь, уже точно было не обойтись. Она кожей ощущала, как он был опасен. Надо было вырываться отсюда. Зовалевская напружинилась, сжала веки и стиснула зубы. И тут ей в голову сильно ударила жаркая волна, она перевернула сознание. На время исчезло ощущение реальности. Изнутри Зовалевскую взорвало чувство всесилия.

Она открыла глаза и без труда развела руки в стороны. И даже не удивилась, что они свободны, что скотч на запястьях лопнул, как папиросная бумага. Затем сделала резкий шаг вперед. Скотч на икрах порвался так же легко.

Мрачные глаза Шахматиста от изумления вымерзли кубиками льда. Зовалевская, как робот, развернулась на месте, провела взглядом по Шахматисту. И в глазах у того лед расплавился, а тело изогнулось в угодливой позе. Мгновенно он стал подчиняться ее мыслям: выхватил из кармана нож, подбежал к Блохину и Саранчаеву, срезал путы. Потом вдруг упал в кресло и захрапел.

Помощники Зовалевской опешили от ее вида. Страшный тяжелый взгляд девушки подминал под себя, отключал мозг. Не понимая ничего, они бочком протиснулись к выходу.

Девушка следом за ними вышла из квартиры.

Стемнело. В машине Зовалевской безрезультатно мучился Брюнетов. Ему никак не удавалось вставить ключ в замок зажигания: руки не подчинялись, тряслись и дергались, ключ выскальзывал из пальцев. Брюнетов стонал и хлюпал носом, злился и рычал, в глазах у него плавала муть. Внезапное появление пленников ошеломило его до заикания. Он потянулся к пистолету, стал дергать из-за пояса, но тот зацепился за ремень и никак не давался в руку. Приблизившийся жуткий взгляд девушки сковал Брюнетова, заставил покорно открыть дверцу автомобиля и услужливо протянуть ключ. Как шкодливый щенок, скуля, он выскользнул из салона, отбежал в сторону, хлопнулся в траву, жалко пригнул голову, поджал под себя ноги.

Блохин прыгнул за руль.

В автомобиле глаза Зовалевской приобрели прежний вид. Она посмотрела сквозь стекла осмысленным взглядом.

Саранчаев с переднего сидения осторожно покосился на нее, узнал прежнее лицо, но спросить ни о чем не решился.

Впрочем, она сама не ведала, что с нею произошло в квартире.

Внезапно на нее навалилась слабость. Непонятная свинцовая тяжесть словно раздавила в лепешку: отяжелели руки, ноги, смежились веки. Мгновенно Зовалевская провалилась в сон.

Саранчаев облизнулся, заглядывая ей под юбку.

Блохин свернул в какой-то двор, в темном месте припарковался, заглушил мотор:

– Пусть отоспится, – проговорил.

Саранчаев сделал равнодушный вид, пожал плечами и зевнул.

Блохин скрестил руки на груди и засопел.

Через день после исчезновения Зовалевской на ее поиски пустился Вяземский. Пытался найти концы, блуждая по городским улицам. Прокручивал в голове разные маршруты. Терялся в догадках. Но упорно продолжал колесить, заглядывая в те места, где она могла бы оказаться.

Телефонный звонок прервал его мысли. Вяземский посмотрел на дисплей и торопливо прижал трубку к уху. Знакомый ровный голос архидема Прондопула осведомился о делах. Вяземский скованно известил об исчезновении девушки. Архидем эту новость пропустил мимо ушей, но напомнил о сроках, в какие следовало уложить дела. Сроки Вяземский всегда помнил, никогда ни в одном деле не нарушал. Но сейчас без Зовалевской эти сроки могли рухнуть в тартарары. Она нужна была как воздух. Он интуитивно предположил, что ее исчезновение имеет отношение к Номеру тринадцать, а потому высказал это в телефонную трубку. В ответ голос Прондопула заставил Вяземского замереть и остановить дыхание:

– Ты не должен был соглашаться с Зовалевской. Ты обязан был спросить моего разрешения! – жестко произнес Прондопул, пугая Вяземского интонацией. – Ты допустил промах, когда пошел у нее на поводу. И чуть не сорвал все дело. Решения по Номеру тринадцать принимаю только я. Сейчас не ищи больше Зовалевскую. Она скоро сама появится у тебя. А ты найди Номер тринадцать через ресторатора Пантарчука! – И трубка резко умолкла.

Утром следующего дня люди Вяземского стали рвать подметки и обнаружили Номер тринадцать в офисе Пантарчука. С этого момента Вяземский не выпускал Магдалину из поля зрения. Его люди ежечасно докладывали ему о всех перемещениях Василия.

Глава четырнадцатая

Посвящение

Зовалевская проспала до раннего утра. Раскрыв глаза, увидала на передних сиденьях авто спящих Блохина и Саранчаева. Они посапывали, склонив головы на грудь. Сквозь стекла маячил незнакомый двор с тусклыми стенами домов. У подъездов – автомобили, в тупике – мусорные ящики, и – ни души вокруг.

Жильцы домов лишь начинали просыпаться, открывать глаза, сонно потягиваться, вылезать из-под одеял и вяло шлепать по полу в ванные и туалетные комнаты. Зовалевская хорошо выспалась, хотя никогда не любила спать в машине. В памяти стали восстанавливаться прошедшие события, высветились лица. Она пошарила руками вокруг себя в поисках сумочки. Но не обнаружила. Разбудила Блохина и Саранчаева.

Те завозились, закряхтели, оглядываясь на девушку. Блохин безмолвно повернул ключ в замке зажигания. И покатил со двора к центральному проспекту города. Зовалевской нравилось утро с прохладными лучами солнца. Она опустила стекло, подставила ладонь под потоки воздуха. Саранчаев опасливо дернулся: не нарваться бы по пути на засаду, через открытое стекло прикончить могут за милую душу. Но она наверняка знала, что этого не произойдет, цель у Максима была иная.

Машина стремительно летела по безлюдным улицам, Блохин даже на светофорах не притормаживал. Вскоре подрулил к дому, где обитал Вениамин Вяземский. Саранчаев метнулся открывать дверцу автомобиля для Зовалевской. Распахнул, встретил липким взглядом ее стройные красивые ноги, жадно облизнулся. Она легко выпорхнула наружу. Втроем шагнули в подъезд, поднялись по серым бетонным ступеням на этаж, и Блохин коротким тупым пальцем надавил на белую кнопку звонка.

Дверь раскрылась сразу. В проеме возник Вениамин в однотонном синем халате с длинными широкими рукавами, точно только и ждал, когда засвиристит звонок. Блохин отступил на шаг, пропуская Зовалевскую. Вяземский оперся левой рукой о косяк. Девушка юркнула под его руку, а Блохин и Саранчаев, не говоря ни слова, немедля развернулись и потопали вниз.

Вениамин закрыл дверь, пытливо вгляделся в лицо девушки и лишь потом жестом отправил под душ. Она здесь же в прихожей сбросила с себя одежду, сунула ноги в красные тапочки, шмыгнула в ванную под струи воды. Плескалась недолго. После чего накинула на плечи короткое цветное полотенце и заскользила мягкими тапочками по узорчатому полу в кухню. Уловила запах кофе, приготовленного Вяземским. Выпила чашечку и стала рассказывать, что произошло. Вениамин молча наблюдал за выражением ее лица:

– Шахматист?.. Брюнетов?.. Максим?.. – повторил, когда она затихла, и недовольно сжал зубы: видно, не случайно паршиво сегодня ночь провел. Измотали дурацкие мысли, безудержно лезли в голову. Ворочался, заснуть толком не мог. Скверное предчувствие мурыжило до утра, и вот оправдалось. Задумчиво произнес: – Стало быть, Максим появился в городе… Ты запомнила, где они держали тебя?

– Нет, – досадливо крутнула головой девушка, начиная осознавать, что Максим и Вениамин знают друг друга. – Спроси у Блохина и Саранчаева. Они от моего дома висели на хвосте у Шахматиста и Брюнетова. Пока Шахматист не облапошил этих придурков. Накрыл, как дебилоидов. Вот не думала, что эти козлы успешно деградируют. Теперь морды прячут. А кто такой этот Максим, откуда он взялся?

Вяземский как-то странно вскинулся, зло измял гримасой лицо, ответил невпопад:

– Максим просто так не появляется.

Она вспомнила, как покрывалось мурашками ее тело от вопросов и взгляда Максима, и потому искаженное лицо Вениамина сейчас не удивило. Но все-таки ждала ответа на вопрос.

И Вяземский резко вложил его в одно слово:

– Враг!

С одной стороны, это слово емко вбирало в себя все, но, с другой стороны, ничего конкретно Зовалевской не объясняло. Она не сомневалась, что у Вениамина много врагов. По ее убеждению жизнь без врагов бессмысленна, поэтому одним больше, одним меньше, какая разница.

Но Вяземский словно заглянул в извилины ее мозга, жестко перервал ход мыслей:

– Ты не понимаешь! Он враг по жизни!

Она действительно не поняла:

– Чего он хочет?

– Доказать, что он лучше меня!

– Кому?

– Всегда есть кому доказывать.

– Зачем?

– Чтобы уничтожить меня.

– Но почему?

– Потому что он не лучше меня.

Зовалевская стащила с плеч на колени полотенце, ей вдруг стало душно. Вениамин усмехнулся:

– Поймешь, когда настанет твой черед.

Она не любила загадок, они всегда вызывали колики в животе и приступы тошноты. Головоломки хороши на отдыхе, но когда идешь по краю, лучше, если их нет. Толкаться в очереди за разгадкой не ее конек. Досадливо буркнула Вениамину и сбросила полотенце с колен на пол.

Вяземский недовольно насупился:

– Вся наша жизнь стояние в очереди.

– В очереди за чем?

Вениамин туже затянул узел на халате:

– За успехом. Всегда есть тот, кто рвется утащить его прямо из-под твоего носа, лезет без очереди, выхватывает из рук. Но более опасны те, которые норовят взгромоздиться тебе на шею и прикарманить чужую удачу. Проявишь слабину, будешь тащить их, пока сам копыта не отбросишь.

– Значит, Максим это тот, кто ломится без очереди? – спросила девушка.

– Гораздо хуже, – отчеканил Вениамин. – Он из тех, кто норовит вырвать успех из рук, одновременно взгромоздиться на шею и свесить ноги. Ты могла бы сама понять его.

Она зябко поежилась, по позвонкам сыпануло холодком:

– Откуда ему известно о нашей работе? Откуда он знает о тринадцатом Номере?

– Его надо остановить! – не отвечая на вопрос, жестко выдохнул Вениамин. – Я бы с удовольствием отправил его в Лабораторию с номерком на ноге. Но до сих пор мне это не удавалось.

Зовалевская встрепенулась, глаза вспыхнули, будто увидели, как Максиму присвоили четырнадцатый номер, а она со своими подручными выбросила его из машины в кювет у дороги. Импульсивно подалась к Вяземскому, радостным возгласом поддерживая его желание. Тот усмехнулся, если бы это от него зависело, однако увы. Однако Вяземский оценил порыв девушки.

– Не все так просто, – сказал он. – Ты ведь тоже до сих пор понять не можешь, как тебе удалось выпутаться.

Действительно, ее мозг упорно точил этот надоедливый вопрос. Но в голове происходило короткое затмение вместо ответа. Вениамин встал перед девушкой, покачался на ногах, удовлетворенно рассматривая красивое голое тело, и по слогам произнес:

– Тебе помог архидемон Прондопул.

– Но я не видела его, – воскликнула она, выпрямляясь на стуле и подаваясь грудью вперед. – Прондопула не было.

– Ему не обязательно быть там, где он присутствует! – хлестко, словно влепил пощечину, с металлом в голосе отрубил Вениамин. – Ты знаешь это.

– Да, – торопливо подтвердила она.

– Тогда в чем дело?

– Я поняла, – кивнула Зовалевская, подхватила с пола полотенце и скомкала в руках.

Вяземский открыл окно. Блохин и Саранчаев переминались у подъезда. На оклик послушно метнулись наверх. Вениамин разложил на столе карту города, потребовал показать улицу и дом, где их застукал Шахматист с Брюнетовым.

Напарники уткнулись носами в карту, долго тупо, не отрываясь, глядели, моргали, кряхтели и не могли ничего показать. Блохин ломал губы, потел, откашливался, пытался что-то выговорить, но только мычал и невнятно бубнил себе под нос. Саранчаев украдкой косился на красивое голое тело девушки, слюни текли, мозги съехали набекрень, насквозь пробирала дрожь от вида обнаженной красавицы. Блохин наконец оторвался от карты и, сконфуженно давясь, пробурчал:

– Мы в этих картах ни бум-бум, мы так отыщем. – И бездумно уставился в одну точку.

Вениамин свернул карту в рулон.

А через десять минут Блохин с Саранчаевым, как на иголках, крутились на заднем сиденье в машине Вяземского и, перебивая друг друга, указывали направления, куда следовало ехать. Каждый настаивал на своем. Спорили чуть не до драки, зеленели от натуги, брызгали друг в друга слюной.

Два часа мотались по городу как неприкаянные, исколесили множество улиц, кружили во дворах между домами, но все осталось на точке замерзания. Куда ни совались, улицы были не теми, дома – другими, а мозги проваливались в глухую пустоту.

В конце концов Блохин сдался, беспомощно развел руками. Ничего восстановить в памяти не мог. Сколько не выскребал из извилин, не выцарапывал – все был сизифов труд. Саранчаев пытался еще некоторое время хорохориться, тыкал пальцами то в одну, то в другую сторону, но тоже скоро скис и обмяк. Потупились.

Бяземский рассердился, надавил на тормоза. Разъяренно расширил ноздри, глядя сквозь лобовое стекло. Бесило все: и глупость подручных Зовалевской, и вялая суета на автобусных остановках, и торопливая толкотня у дверей супермаркетов, и бестолковое движение на тротуарах, и беспрерывное мелькание авто на дороге, и тесноватая под мышками черная летняя куртка.

Вдруг взгляд Вениамина споткнулся. Впереди, метрах в двадцати, припарковался автомобиль, и из него вынырнули Максим и Шахматист. Направились в магазин. Вяземский мгновенно изменился в лице, вытянулся в струну и, не оборачиваясь к подручным Зовалевской, скомандовал:

– Видели Максима? Удача сама – вам в руки! Хватайте любое авто и – за ним, на этот раз адрес записывайте на корочку без помарок, иначе выпотрошу вас, как баранов для шашлыка!

Блохин и Саранчаев стремительно вывалились на две стороны, а Вениамин газанул, и машина ушла в переулок.

Зовалевская, оставшись в квартире Вяземского, нырнула в его кремовую спальню и с удовольствием раскидала красивое тело на мягкой широкой кровати Вениамина. Теперь предыдущая ночь в машине казалась кошмаром. Сознание плавало в полудреме, веки начинали закрываться, мысли запутываться в бесконечной пряже густого сизого тумана, теряться и исчезать. Не было сил, чтобы встряхнуться и выкарабкаться из всего этого.

Она не слышала, как в спальне появился Прондопул. Он беззвучно переместился к окну с синими шторами, задвинул их и присел на край кровати. Зовалевская кожей ощутила жгучий холодок, когда его рука, не касаясь тела, прошлась вдоль него. Сначала этот холодок тронул лицо, потом горло, грудь, живот, бедра и пополз по ногам к пальцам. Странное чувство наполняло сонное тело, пугало и напружинивало, сковывало и будоражило одновременно. Сон и явь перемешались. Стало невозможно определить, где был сон, а где – явь. Девушка, не видя Прондопул а, уже точно знала о его присутствии.

Архидем прижал ладонь к ее груди, и сердце замерло. Зовалевская четко осознала, что сердце остановилось, длилось это недолго, но показалось вечностью. Прондопул убрал руку, стал на ноги. У девушки широко открылись глаза и захватило дух:

– Я спала? – Она не шелохнулась. – Я, наверно, заснула, – пролепетала утвердительно. – Как вы вошли? Неужели дверь была открыта?

– Не задавай глупых вопросов, – разнеслось в ответ и заплескалось эхом по всем углам спальни.

– Вяземского нет, – сообщила она сконфуженно, ловя черный размытый взгляд, – но он скоро будет. – Привстала на локоть, намереваясь сесть.

– Он уже тут, – всплеск эха подпрыгнул к потолку и упал на кровать, прокатываясь по ушам девушки. Движение руки Прондопула вновь уложило ее на подушку.

Следом послышался хлопок входной двери, и Вениамин в черной куртке со стоячим воротом и темно-синих брюках возник в коричневом дверном проеме спальни. Застыл на месте перед Прондопулом:

– Вы? Да, я понимаю, все очень серьезно. Я посадил на хвост Максиму ее подручных. – Кивком головы показал на девушку. – Я найду, где он квартирует. Его надо нейтрализовать!

Взгляд Прондопула кольнул, и Вяземского облило холодным потом. Рука архидема поднялась, пальцы дотронулись до сине-черного лацкана и кроваво-красного платка в кармашке пиджака. А Вениамин почувствовал, как они надавили ему на грудь и вошли в нее, как в масло. Раздвинули грудную клетку, взяли сердце в ладонь и вынесли наружу. Он опустил глаза, увидел трепетание сердца и зажмурился. Открыл их, когда ощущение бессилия исчезло.

– Я знаю, ты стараешься, – сказал Прондопул, – но не забегай вперед.

– Я хотел как лучше, – оправдывался Вениамин.

– Пока ты не сделал серьезных ошибок, – губы Прондопула едва приоткрылись. – Однако нейтрализовать это самая глупая просьба.

– Но ведь появление Максима всегда предшествует появлению Второго архидемона Муруфула. А он ваш враг, – осторожно выпихнул из себя Вениамин.

– Соперник, – сухо поправил Прондопул. – Мы оба посланцы Игалуса и не можем быть врагами. Мы конкуренты. У нас одна цель, и кто быстрее решит ее, тот будет вознагражден Властелином. Я близок к завершению, и Муруфул почуял это. Ему не повезло. И он хочет украсть у меня победу. Этого допустить нельзя. Моя задача первым убрать с пути конкурента и завершить дело. Но помни, Муруфул опасен для тебя, он бессмертный, с ним тягаться только мне по силам.

– А если он заберется в мозг тринадцатому, – заволновался Вяземский, – ведь схватить Номер не представляет труда, тот открыто болтается по городу.

– Сначала Муруфул должен точно определить, что тринадцатый Номер это именно тот, кто нам обоим нужен, – ровным холодным тоном ответил Прондопул. – Однако я вижу, что наверняка Муруфул не знает, иначе его действия были бы иными. Он пытается добыть эту информацию. Безусловно, будет предпринимать новые шаги. Но даже если добудет, это ничего ему не прибавит, ибо после моей обработки тринадцатый для него – неразрешимая загадка. Муруфул не сможет выяснить, какие установки я внедрил в мозг тринадцатому и какие команды вложил в свои установки. Мои секреты вне извилин мозга тринадцатого.

– Но Муруфул может заменить ваши установки своими, – неуверенно допустил Вениамин.

– Не может! – жестко отсек Прондопул. – Его вторжение в мои команды убьет мозг тринадцатого.

– Тогда Муруфулу ничего не остается, как убить тринадцатого и лишить вас удачи.

– И себя – тоже, – сказал Прондопул. – На это Муруфул никогда не пойдет. Иначе Властелин сотрет его бессмертие, сделает Иудой преисподней. Тринадцатый нужен Игалусу, в нем момент истины Властелина.

– Тогда Муруфул станет искать вас, – предположил Вяземский.

– Меня найти ему не сложно, – проговорил Прондопул, – но бессмысленно. Он это знает. Поэтому будет упорно искать результаты моей работы.

Зовалевская притихла на кровати. В присутствии Прондопула тело стало свинцовым: не пошевелить ни одним членом. Даже язык приклеился к нёбу. Каждой клеточкой своего красивого тела она ощущала свою принадлежность к тому, что происходило в спальне. Цветные кресла, черный столик, высокий черный торшер у противоположной стены казались ей частью ее. И хотя она не понимала половины из того, что сейчас слышала, но чувствовала, что находится в гуще темных великих дел. Это тревожило и пугало.

Одно дело, будучи подручной Вяземского, обеспечивать работу Лаборатории и совсем другое дело погружаться в глубины непостижимого и запретного. Ведь известно, что всякий носитель запретной тайны – это мишень для алчущих проникнуть в нее. Зовалевская вспотела. Чистая бело-синяя простынь, как натянутая парусина, без единой морщинки, намокла под нею.

Зовалевская знала, что в Лаборатории перепрограмми-ровалась память людей, но зачем все делалось, что творилось вокруг этого и что следовало за этим, не представляла. Безупречно выполняла свою работу, даже не запоминая клиентов. Лишь тринадцатый застрял в извилинах мозга, потому что был последним, потому что с ним пришлось повозиться еще до отправки в Лабораторию. Им особенно интересовался архидем.

Но сейчас ворошить мозг всем этим Зовалевская была не в состоянии, она впитывала в себя слова Прондопула:

– В этом цикле Вселенной по духовной матрице временной парадигмы наступает эпоха торжества духа Игалуса. Но изменения произойдут, если тринадцатый в этот временной промежуток выберет путь, начертанный Игалусом. Тринадцатый незаменим как единственный потомок своих далеких предков в этот временной период. Я провел большую работу. Преодолел двенадцать подходов, чтобы исключить любую ошибку. Мозг тринадцатого адаптируется к моим установкам и принимает новые команды. И все-таки опасность еще существует.

Вениамин продолжал столбиком вытягиваться в дверях, плечом касаясь косяка:

– Вы знаете, как остановить Муруфула? Чтобы он не смог противостоять вам.

– Только предательство его помощников и посвященных ослабит Муруфула. Тогда я смогу пробиться сквозь его противодействие и остановить. Тебе и ей придется поработать над этим. – Прондопул приподнял руку.

А Вяземский отчетливо уловил толчок в сторону Зовалевской. Повернул к ней голову. Лучи солнца на теле девушки играли, когда грудь высоко поднималась при вдохе и опускалась при выдохе. Грудь была небольшой, с четко выраженными торчащими сосками. Вениамину всегда нравились ее грудь и ее красивые сосочки. Но сейчас сознание уводило к другим мыслям.

Архидем отошел к журнальному столику, сел в кресло, положив руки на цветные подлокотники.

Вяземский оторвал плечо от косяка и чуть расслабил тело.

Зовалевская опять попыталась сесть, но наплыла новая обезволивающая волна и девушка перестала чувствовать свое тело.

– Ты хорошо проявила себя за время работы. И хотя у тебя были ошибки, ты достойно преодолела их. Настало время совершить посвящение тебя в тайну моей миссии и взять под мою полную защиту, – разнесся по спальне голос Прондопула, – я прибыл посвятить тебя, как когда-то Вениамина.

Зовалевскую поставили в тупик услышанные слова. Она с придыханием расширила глаза. Правая рука архидема легла на черный журнальный столик и повернулась ладонью кверху. Девушка видела ее на столике и одновременно ощущала на своем теле. Тепла от нее не было, жег холод, пробирал до костей. Пальцы словно проникли под ребра, коснулись сердца, превратив его на миг в неподвижный комок. Потом легли на лоб: мозг в голове покрылся твердой ледяной коркой, а все чувства молниеносно куда-то улетучились.

И вот она уже во все глаза смотрит сверху от потолка на собственное тело. Оно восхитительно, это приятно осознавать, оно нравится ей:

– Я рада, что это мое тело, – сказала она, ни к кому не обращаясь.

– Превосходное, – услышала, и не поняла откуда.

– Но почему оно не со мной?

– Ты вышла из него, чтобы сделать выбор.

– Что я должна выбрать?

– С кем ты.

– Не понимаю.

– Тебе предоставлена возможность стать посвященной в тайну великой миссии архидемона Прондопула, находиться под его защитой или остаться простой смертной.

– А мое тело? Оно останется со мной? Я не хочу без него, – сказала, любуясь им.

– Его никто не забирает у тебя, – был ответ, – ты вернешься в него сразу, как только сделаешь выбор. Архидемон ждет твоего решения.

Она видела Прондопула в кресле. В сине-черном костюме, с темным пятном вместо лица. Видела и Вениамина у двери, чуть ссутулившегося, с опущенными плечами:

– А без моего решения нельзя?

– Нельзя! – прозвучало категорично. – Твой ангел не уступает свое место бесу, не отпускает тебя без твоего решения.

– А кто говорит со мной?

– Тот, кто знает тебя с самого рождения. Твой бес-защитник.

– Но я не вижу тебя.

– Увидишь, если сделаешь верный выбор. Не тяни кота за хвост, ответь. Хочешь ли остаться с ангелом или принять защиту самого архидемона Прондопула?

– Я никогда не видела ангела.

– Не сожалей. Это беспомощное существо. Я всегда был сильнее его. Но архидемон Прондопул сильнее меня.

– Я не сожалею. Но, может, все-таки не прогонять ангела?

– Тогда архидемон расстанется с тобой. Он не принуждает. Так в шестнадцатый год правления Тиверия кесаря Йешуа не принуждал Марию сделать выбор.

– А кто они?

– Они тебе не нужны. Твое место возле архидемона Прондопула.

– Мне нравится работать у него.

– Это твой выбор?

– Может быть.

– Ты выбрала!

Голос медленно погас, стало тихо. Тело, на которое смотрела Зовалевская, внезапно исчезло. Она распахнула глаза и поняла, что лежит на кровати все в той же позе. Взгляд пополз по спальне и зацепился за Вяземского:

– Что это было? – прошуршала пересохшими губами.

– Посвящение, – отозвался тот и пошевелился, разминая ноги. – Ты стала посвященной, как и я.

Ее квадратные глаза застыли, смысл этих слов только сейчас медленно овладевал мозгом.

Прондопул повторил:

– Ты отказалась от ангела и приняла мою защиту. Отныне ты посвящена в тайну моей великой миссии.

Зовалевская близко увидала глубокий размытый взор архидема и внезапно будто сорвалась в пропасть, не испытывая страха от ее черной пустоты.

Прондопул стоял рядом, рука зависла над ее телом и, как магнитом, потянула девушку с кровати. Зовалевская сползла ногами на пол, выпрямилась перед архидемом, ощутив легкость и спокойствие.

– Твой выбор сделал тебя сильнее. Ты чувствуешь? – спросил Прондопул.

– Да. Это будет всегда? – преданно заглянула ему в глаза.

– До той поры, пока не предашь меня.

– Я не предам, – выпалила поспешно.

На лице Прондопула мимолетно появилось выражение, похожее на усмешку:

– Не обещай невозможного. Слаще порока ничего нет. – Легкое движение воздуха скользнуло по телу девушки, и архидем очутился в кресле. – Все люди предают, только причины предательства разные. – Локти легли на цветные подлокотники. – А теперь одевайся и слушай.

Зовалевская сорвалась с места, схватила со стула халат, юркнула в него и в мягкие тапочки и остановилась рядом с Вениамином. Ей в глаза бросились дорогие, безупречно чистые сине-черные туфли Прондопула, а уши пронизал его голос:

– Муруфул не отступится, пока я не загоню его в ловушку. – Взгляд архидема вбирал в себя лица Вениамина и девушки. – Этой ловушкой должен стать Максим. Он – посвященный Муруфула. И он должен предать Муруфула. А западню подготовите вы. Все нужно начать с предательства подручных Максима. Для этого найдите мне двух самых никчемных человечков. Они станут Номерами четырнадцать и пятнадцать. И будут переносчиками моих установок и приманкой для подручных Максима. Ваша задача – заинтриговать конкурентов новыми Номерами. Вызвать к ним интерес. Заманить подручных Максима к переносчикам моих установок. Тебе, – Прондопул обратился к Зовалевской, – предстоит извлечь мои установки из переносчиков и переставить подручным Максима. Так Максим получит своих предателей.

– Но я не знаю, как это делать. Разве мне по силам извлечь ваши установки? – растерянно и даже напуганно выпалила девушка.

– Глупый вопрос! – с досадою отрезал Прондопул. – Конечно не по силам, если я не разрешу. Но я разрешу тебе. Когда завершится перестановка, возьмете в оборот Максима. Преданный подручными, он станет значительно слабее. Привезете его ко мне. Я не оставлю ему выбора, и он предаст Муруфула. Оставшись в одиночестве, Муруфул потеряет силу противостоять мне.

Девушка ладонями потерла халат на бедрах, привлекая к себе внимание. У нее в голове всплыли две кандидатуры: Ромб и Хвост.

Архидем прочитал ее мысли и кивком согласился на эти кандидатуры. Затем движение воздуха подняло Прондопула из кресла и вынесло за дверь спальни.

Вяземский и Зовалевская безмолвно торкнулись следом, но лишь поймали голос в коридоре:

– Тринадцатого не троньте, он ничего не помнит. Пускай пока обитает у ресторатора. – И голос пропал.

Они еще пару минут, не проронив слова, тупо смотрели на входную дверь, пока девушка не встрепенулась и вопросительно не произнесла:

– Теперь мы с тобой равны?

– Равенство и посвящение – разные вещи. Мы оба – посвященные, – неторопливо пояснил Вениамин. – Оба защищены архидемом.

– В чем сила защиты? – вскинула брови.

– Во власти над многими. Однажды ты уже испытала это.

– Мне понравилось. – Она лизнула языком губы.

– Это не может не нравиться.

И как шум ветра, уходящим шепотом, под потолком напоследок пронесся голос Прондопула:

– Власть прекрасна, ибо греховна. Грех выделяет всякого и возвышает над остальными.

Издалека тихо прозвучал одиночный удар литавры и медленно стих.

Зовалевская услышала дыхание Вениамина и сама вздохнула, потом расслабленно потянулась, прикрыла веки.

Рука Вяземского распахнула ее халат и легла на бедро.

Глава пятнадцатая

Суббота Господня

В селении у подножия Горы Елеонской шумно распахнулась дверь небольшого жилища из высушенного на солнце кирпича, скрепленного известковым раствором. Разъяренный муж за копну волос выволок на улицу жену. Бросил в пыль посреди дороги под ноги иудеям, идущим в храм. Объявил во весь голос, что уличил подлую тварь в неверности.

Солнце распалялось. Накатывался полдень с утомительной жарой.

Женщина цеплялась руками за ноги мужа, извивалась ужом, пыталась подняться на колени, но снова падала под его ударами. По ее лицу метался ужас, слезы на щеках смешались с грязью.

Маленький взбешенный человек, путаясь в длинных одеждах, бил и бил.

Она ни о чем не просила, знала, бесполезно, если толпа поддастся искушению законом Моисея.

Наконец муж схватил жену за шиворот, оторвал от земли и погнал с непокрытой головой впереди себя, выкрикивая:

– В храм, шлюху, в храм, на суд!

Толпа в симлах и праздничных халифотах не отставала, гудела устрашающе.

Вскоре утомительный путь в гору остался позади. Гурьба очутилась перед раскрытыми вратами храма. Ввалилась внутрь, унимая шум и гвалт. Стал слышен звон подвесок на праздничных браслетах женщин.

Муж блудницы, вертлявый и подпрыгивающий, пихнул жену кулаком в шею и торопко огляделся. Впереди – небольшое каменное возвышение, перед ним грудились люди.

На краю камня сидел Йешуа, длинные волосы ниспадали на худые плечи, а когда голова наклонялась, с плеч падали вниз. Просторная одежда из толстой льняной ткани была понизу в густой пыли, ноги в ссадинах и стертых сандалиях. Йешуа выглядел усталым. Говорил медленно и тихо.

Муж распутницы наткнулся на его взгляд. И мужчину, будто веревкой за шею, потянуло к каменному возвышению. Он скукожился и поджал зад. Толкая перед собой жену, пошел боком, странно заплетая ногами, приседая и подрагивая коленями.

Гурьба двинулась следом.

Из-за спины женщины муж выкрикнул:

– Йешуа, я жену застукал в постели с другим. Ты поучаешь всех жизни, скажи мне, что делать со шлюхой?

Фарисеи загудели. К чему спрашивать бродягу, когда есть закон Моисея? От проповедей Йешуа одни неприятности. Дородный фарисей в расшитой белой одежде бесцеремонно отодвинул мужа блудницы и насмешливо квакнул:

– Послушай, Йешуа! Болтают, ты умеешь исцелять словом. Может, сучью бабенку тоже сможешь исцелить? – Он явно издевался, ибо закон Моисея давно прописал, как следует исцелять распутниц. Побивать камнями. Только сумасшедший отважится противоречить пророку Моисею и назначать иное врачевание. – Что скажешь, Йешуа?

Толпа загудела, закивала, ожидая ответа.

Йешуа в раздумье чуть прищурился, движением головы откинул назад волосы, стоптанной подошвой сандалии не спеша разгладил под ногами землю.

Другой фарисей с лицом, побитым оспой, громко из толпы поторопил.

Но в этот миг, настойчиво растолкав локтями толпу, вперед пробилась молодая красивая женщина. На ней просторный светлый хитон перепоясан узким тканевым ремешком, сшивные рукава по локоть. Под легкой тканью – небольшая упругая грудь. Женщина сделала несколько мелких шажков, и ее большие глаза обожгли Йешуа. Порывистое дыхание говорило о волнении. Вьющиеся волосы, перевязанные лентой, обрамляли хорошее лицо. Она заговорила с достоинством. Приятный голос мягко коснулся ушей Йешуа:

– Неужели ты осудишь несчастную? – спросила, как бы не понимая, за что можно осуждать блудницу, и вскинула тонкие запястья на уровень его глаз.

Орава за спиной прислушалась.

– Кто ты, женщина? – спросил Йешуа в замешательстве. Его взгляд притянулся к ее лицу, и он почувствовал, как по груди разливается тепло. Это было странное ощущение, оно выводило из равновесия.

– Просто человек, – ответила она.

Ее глаза смущали Йешуа. Фарисеи мрачно сверлили взглядами спину и затылок женщины.

– Как тебя зовут? – негромко спросил Йешуа.

– Мария, – ответила красавица.

– У моей матери такое же имя, – сказал он одобрительно, – это хорошее имя. – Йешуа всматривался в красивое лицо женщины с греко-египетскими чертами и чувствовал, что ему хотелось смотреть на нее. – Откуда ты?

– Из Тентриса.

– Это не близко, – вскинул он брови. – Для египтянки ты безупречно говоришь на иврите. Мне приятно видеть тебя в храме Ерушалаима. – Чуть помолчал. – Почему ты защищаешь блудницу?

– Потому что она – человек, – отозвалась Мария. – Несправедливо обвинять ее в том, что жизнь из нее сделала грешницу. Она просто слабая, поддалась капризам тела. Не каждый может устоять. Но разве правильно судить человека за слабость? Ты видишь, как она несчастна? В душе эта женщина раскаивается. Ведь мы с тобой понимаем ее душу.

Йешуа сдержанно дотронулся до запястья Марии:

– Ты умная, Мария.

Она стушевалась:

– Речь сейчас не обо мне, Йешуа. Погляди на нее и на тех, кто хочет ее крови. Все ждут твоего слова.

Йешуа посмотрел в глаза грешницы, и та на шаг приблизилась. Мария отступила. Грешница робко придвинулась еще.

Гурьба сзади всколыхнулась и вновь загомонила, фарисеи и книжники недовольно забухтели:

– Ты не слушаешь нас!

– Забыл Закон, бродяга!

– Не почитаешь Закон!

– Забить камнями потаскуху!

– Камнями, камнями, – подхватила толпа, и руки зашарили под ногами.

Голос Марии потонул в этом гуде, но Йешуа расслышал:

– Это несправедливо. – Она беспомощно оглянулась, ища хотя бы одно доброе лицо.

Йешуа сжал зубы, понимая, что еще мгновение и толпа станет неуправляемой, откинул назад волосы и пружинисто поднялся на ноги.

Гул толпы стал слабеть, люди впились взглядами в его худое лицо.

– Кто среди вас чист и безгрешен, как Бог, – громко разнесся его голос, – пускай первым бросит в нее камень! – Он стоял перед толпой уверенно и твердо, налившись жаром и силой.

Толпа дрогнула и начала редеть.

Йешуа вытер со лба пот. Медленно опустился на прежнее место, оперся локтями о колени, молча наблюдая за людьми.

Книжники и фарисеи тихо выпустили из легких воздух, втянули головы в плечи, попятились. Ударил под селезенку. Кто нынче безгрешен, кто? Где найти такого?

Гурьба показала спины.

Последним поковылял фарисей с побитым оспой лицом. Все крутил головой, пытался куражиться, но получалось жалко.

Муж блудницы неуверенно дернул жену за одежду, потоптался и, вихляя задом, изгибаясь и приседая, засеменил прочь.

Перед Йешуа остались двое: перепуганная грешница да взволнованная Мария.

Он выпрямил спину:

– Некому тебя судить, женщина, – развел руками.

Та робко вздрогнула, заглянула ему в глаза, всхлипнула и облегченно зарыдала во весь голос, закрывая лицо руками:

– Спасибо тебе. Прости меня.

Йешуа грустно качнул головой:

– Я не судья тебе, – сказал негромко. – Теперь ты сама можешь судить себя.

Грешница хотела что-то сказать еще, но новый всплеск рыданий не дал этого сделать. К ней подбежали женщины, подхватили под руки и повели из храма.

Йешуа перевел глаза на Марию, ему хотелось смотреть на нее, но произнес он другие слова:

– Я не удерживаю тебя, Мария. Выбирай любую из дорог и иди по ней. У всякого человека свой путь. Ты молодая и красивая, можешь стать богатой и знатной, жить в Риме в доме римского патриция.

Мягкая усмешка коснулась губ Марии, заставив ее на минуту поскучнеть: подобные слова она слышала не единожды, они уже набили оскомину. Набрала полной грудью воздух и выдохнула:

– Люди говорят, ты умеешь видеть прошлое и будущее. Но если так, то почему не видишь, что я уже знала богатство дома вельможи? Йешуа согласно кивнул, не отрывая глаз от ее лица:

– Я вижу, Мария, ты стоишь перед выбором, и это нелегкий выбор.

Мария с решимостью вскинула подбородок:

– Разве тебя останавливают трудности? – спросила с напором. – Почему же думаешь, что я испугаюсь? Женщина не рождается воином, но ее выносливости может позавидовать любой воин. Не прогоняй меня, я не доставлю хлопот и не подведу тебя.

Он чуть помедлил и, чувствуя, что все больше поддается ее обаянию, ответил:

– Делай, как решила. Пусть произойдет то, что должно произойти.

Глава шестнадцатая

Обман

Утро было пасмурным.

Натянув джинсы, кроссовки и светло-желтую майку, Зовалевская отправилась к дому, где снимали квартиру Ромб и Хвост.

Серый асфальт улиц, серая дымка в небе и серые невзрачные тени домов не прибавляли настроения.

Ехала молчком, задумалась. Сворачивая с улицы во двор, едва не наехала на старуху в темной кофте и куцем головном уборе. Резко вывернула руль, затормозила. Старуха посмотрела свирепо, погрозила кулаком, сердито пригнулась и торопливо суматошно шагнула к тротуару. Зашаркала по нему подошвами, локтями расталкивая людей.

Девушка въехала в запущенный двор, припарковалась у подъезда, сквозь лобовое стекло глянула на окна и открыла дверцу.

В мрачном подъезде подошла к потертой двери, тихо прислушалась и громко отрывисто постучала. Ждала долго. Наконец щелкнул замок, проскрипели петли. В щель просунулось недовольное женское потасканное лицо. Глянуло сонно, прожужжало:

– Чего надо?

Зовалевская, не отвечая, носком кроссовки толкнула полотно двери. От удара дверью лицо исказилось от боли, взвизгнуло, отшатнулось. Зовалевская шагнула через порог и увидала голую девицу с обвислыми формами. В нос ударил устойчивый запах перегара и пота. Зовалевская поморщилась.

Из комнаты донеслось мужское бухтение. Она прошла туда. Ромб и Хвост лежали на раздвинутом диване. Увидав ее, изумленно раскрыли рты от неожиданности. Потерли глаза. Сон исчез мгновенно. Тела напружинились, приняли сидячее положение.

Голая девица, почуяв соперницу, юркнула мимо Зовалевской к дивану и вклинилась между подельниками.

Хвост первым пришел в себя. Загоготал. Но наткнулся на глаза Зовалевской, оборвал смех, притих и обмяк.

Она покривила губы, щелкнула застаревшими крашеными шпингалетами окна, распахнула створки, впуская свежий воздух.

Ромб неестественно оживился. Столкнул с дивана голую девицу и вытолкал ее на лестничную площадку, не обращая внимания на визг. Потом облизнулся и по-кошачьи двинулся к Зовалевской. Но и он споткнулся о ее взгляд и бочком прибился к стене со старыми выцветшими обоями.

Девушка подхватила с пола одежду приятелей, бросила им:

– Одевайтесь! Приглашаю перекусить! – Она ощущала, как из нее перла необъяснимая сила, принуждая подельников подчиняться.

Серое утро начинало разгуливаться. Подул слабый ветер.

Полутемный подъезд остался за спиной.

Ромб и Хвост гуськом прошлепали к машине, послушно влезли в салон. Зовалевская села за руль, тронула авто.

Через десять минут оказались на грязной улочке с редкими табличками на домах. Зовалевская остановилась у дома под номером шесть. С торца висела невзрачная вывеска: «Забегаловка», а под нею – узкая металлическая не первой свежести дверь с болтающейся ручкой. Через эту дверь вошли в небольшой, но блистающий удивительной чистотой и светом зал. Пол под ногами был в розовой плитке, стены – в картинах, потолок – в росписях и лепнине. Вдоль стен прямоугольные столики с белыми скатерками, стулья в розово-белых чехлах с бантами.

За столиками сидели завсегдатаи, потягивали пиво и вино. Один столик свободен. Навстречу выбежал прыткий, с родинками на носу и верхней губе официант. Услужливо изгибаясь, проводил к этому столику:

– Мы всегда рады новым посетителям, особенно ранним. Ранних первых посетителей кормим бесплатно. – Он выдвинул стул для Зовалевской.

Та села. Ромб и Хвост плюхнулись напротив.

На поворот головы Хвоста в сторону завсегдатаев официант говорливо сообщил, что люди сидели всю ночь и сейчас разойдутся. И следом, как по команде, посетители подскочили с мест, швырнули деньги на столики и, опережая друг друга, кинулись к дверям.

Ромб издал глухое мычание, туго осмысливая происходящее. Однако его мозг четко воспринял возможность покормиться задарма.

Официант улыбался всеми клеточками лица. Ромб не успел еще сделать заказ, как столик в одно мгновение покрылся блюдами. И выпивки – сколько душе угодно.

Не раздумывая, подельники, как с голодного края, набросились на все сразу.

Хвост, поедая кушанья, жадно спросил:

– С собой прихватить можно?

– Нет, только тут, – щерясь во весь рот, сверкнул зубами официант.

– Тогда наливай себе.

К удивлению приятелей официант не отказался, налил полную рюмку, выдохнул воздух и одним махом опорожнил. Потом налил вторую, третью и четвертую. Хвост вытаращил глаза, видя, как бутылка водки опустела. Ладонь официанта потянулась за второй. Но Хвост резко придвинул ее к себе:

– Хватит! Разошелся на дармовщинку! Не свое не тронь! – И присосался к горлышку. Лил, не глотая, пока не показалось дно бутылки. Потом подцепил вилкой большой кусок мяса, отправил в рот.

Официант, не пьянея, волчком крутился возле столика, поднося вино и кушанья. Зовалевская не встревала. Все шло по плану. Зеленый змий был первоклассным снадобьем. Мозги парней начинали слабнуть. Однако не так быстро, как хотелось бы. Крепкими оказались подельники, не валились с ног.

Девушка глянула на официанта. Тот подчинился взгляду: на столе вмиг появился графин со спиртом. Собутыльники вцепились в него. Пили жадно, почти не закусывали. И в конце концов уронили головы на столешницу, громко засопели.

Из боковой двери выступил Вяземский в джинсах и джинсовой рубахе. За волосы оторвал головы подельников от крышки стола, оценивающе глянул в пьяные лица, остался довольным.

Из той же двери появились рабочие в халатах, подхватили собутыльников и исчезли с ними в глубине зала.

И зал вдруг как в воду канул. Возникло просторное помещение, где Вяземский и Зовалевская жались к стене, а посередине с каменным лицом сидел на высоком черном стуле архидем Прондопул. Перед ним в больших черных креслах возились обнаженные Ромб и Хвост.

Вениамин шепнул девушке, что архидем ею доволен, но она не разумела, как Вяземский мог понять это по непроницаемому лицу Прондопула.

Внутренний толчок оторвал ее от стены и заставил выскользнуть за дверь. Она промчалась по длинному узкому коридору и через обшарпанный подъезд выскочила на улицу. Завернула за угол, юркнула в машину, из салона позвонила по сотовому.

Отозвался бубнящий голос Блохина, сообщил, что вместе с Саранчаевым они торчат на стреме у кафе «Анастасия», караулят Шахматиста и Брюнетова.

Девушка минуту подумала, сжала губы и завела мотор.

Кафе находилось на центральном проспекте города, занимало часть первого этажа жилого дома. Броско оформлено снаружи: яркая вывеска в бордово-золотистых тонах, красочный вход в красно-бежевых колерах, стены в коричнево-бежевой плитке, тротуар перед входом ковровый, из разноцветной кладки.

Блохин аккуратно высовывался из-за двери соседнего магазина, а Саранчаев нетерпеливо топтался у него за спиной.

Наметанным взглядом Зовалевская охватила улицу, тротуар, дом, вход в кафе, в магазин, в салон красоты. Припарковала машину против кафе, открыла дверцу. Но прежде чем выбраться наружу, взглядом отпустила Блохина и Саранчаева.

Те выскользнули из магазина и мгновенно исчезли за углом дома.

Когда девушка вошла в кафе, Шахматист с Брюнетовым сидели боком к двери, сосали пиво. Мрачный взгляд Шахматиста исподлобья бегло скользнул по ней. Брюнетов хищно скривился. Оба напряглись, вспомнив унижение и жалкое состояние, в каком недавно побывали из-за нее. Из Брюнетова отрыжкой вышла тоска по откушенному кончику языка. Он вырвал бы у Зовалевской сердце в отмщение за свою шепелявость. Шахматиста, как побитого пса, пригнула к столу икота отвращения к себе.

Девушка приблизилась. Ее взгляд поднял волосы на их затылках. Шахматист мрачно осклабился. Он не умел улыбаться: изобразил на лице скисшую гримасу. Ковырнул вилкой картошку на блюде:

– Не случайно забрела.

– Заключить перемирие, – сказала она примирительно. И тут же с ходу повела короткую игру: – У Вяземского предложение Максиму. Он готов передать разработку по тринадцатому Номеру в обмен на… – сделала паузу. – Впрочем, условия обмена Вяземский сам будет обговаривать с Максимом. Он согласен на встречу. Сообщи Максиму.

– С чего бы вдруг? – мрачно усмехнулся Шахматист, но взгляд был внимательным.

– Глуп ты, Шахматист, если надеешься получить ответ. – Вновь сделала паузу. – Я сказала все, что мне поручено. – Медленно развернулась к двери. И в ту же секунду зазвонил ее телефон. Игра продолжалась: звонок был ложным. Сделала вид, что говорит с Вяземским. Отошла от стола, спиной ощущая, как Шахматист и Брюнетов навострили уши. Послала к ним отдельные нужные фразы:

– Да, Вениамин… Четырнадцатый и пятнадцатый… Уникальная пара… Поняла… Поняла… Сделаю… Прослежу… Не спущу глаз… – Крутила головой, кивала, будто выслушивала что-то, и закончила блуждающей улыбкой на лице, какие появляются у людей, получивших хорошую новость. Закурила сигарету, вдохнула в себя дым с удовольствием, словно ничего лучшего никогда не пробовала.

Шахматист и Брюнетов переглянулись, они ломали головы над тем, что долетело до ушей и что значила странная улыбка Зовалевской.

А та махнула рукой на прощание и быстро покинула кафе.

Глава семнадцатая

Ловушка

Максим не доверял Вяземскому. С какой стати питать доверие? Когда бьются две мощные силы, в ход пускаются всяческие уловки, расставляются капканы и острые рогатки.

Смущали два обстоятельства.

Первое, все явно шито белыми нитками. Вяземский всегда действовал намного умнее, более изощренно, у него снега зимой не выпросишь. А тут нате вам с кисточкой, сам предлагает предмет эксперимента на какой-то обмен. Если предположить, что Номер тринадцать утратил свою значимость, тогда, наоборот, его следовало держать как прикрытие, чтобы направить противника по ложному следу. А тут все наперекосяк. Определенно есть подвох.

Второе, Шахматист и Брюнетов из подслушанных фраз телефонного разговора Зовалевской принесли обычные, по его мнению, домыслы о четырнадцатом и пятнадцатом Номерах. Однако Максима не устраивали домыслы и догадки, ему нужны были точные данные. Поэтому, как гончих псов, спустил Шахматиста и Брюнетова на добычу новой информации.

А через три дня на одной из улиц города Максим сам неожиданно столкнулся с Вениамином. Перед этим у него на дороге спустило правое переднее колесо. Он припарковался у бордюра, сплюнул с досадой: все не вовремя. Махнул купюрой проходящему транспорту, зазывая заменить колесо. Резко затормозил внедорожник. Максим кинулся к нему и замер: из распахнутой дверцы вылез Вяземский. В джинсах, в бордовой рубахе с коротким рукавом и с красным галстуком. Наигранно улыбался. Улыбка вызвала у Максима отторжение. Встреча с Вениамином сейчас была некстати. Вдобавок тот выпалил Максиму в лицо раздражающие фразы:

– Привет, Макс! Вижу, ты обмозговал мое предложение и решил не тянуть кота за хвост. Останавливаешь меня прямо посреди дороги. Ты б хоть заранее сообщил, я бы галстук новый надел. – Ладонью подкинул кверху конец красного галстука.

Максим парировал:

– Я думал, ты чешешь за мной по пятам, чтобы пожать мне руку.

– Не переворачивай, – фальшиво хохотнул Вяземский, – и, кстати, не пытайся больше умыкнуть мою девушку.

– Обыкновенное любопытство, Вениамин, – хмыкнул Максим, – не могу избавиться от такой детской привычки. Интересно ведь, каким стервам теперь ты отдаешь предпочтение. И вижу, не меняешься, по-прежнему выбираешь красивые женские попки. Эта не хуже, чем прежние.

– Она лучшая, Максим, – серьезно ответил Вяземский. – Я всегда выбирал лучших, иначе все не имеет смысла. Обожаю женщин.

– А я их не люблю, Вениамин, – выплеснул недовольно Максим. – Им нельзя верить. Врут, воруют, предают. Разве ты не испытал этого?

– Пороки – их достоинство и преимущество, Макс. Именно с ними женщины становятся прекраснее, – удовлетворенно ухмыльнулся. – Все началось с Евы, и закончится лишь тогда, когда исчезнет последняя женщина. Но этого не случится, потому что Игалус пестует женщину.

Они внимательно наблюдали друг за другом. Вяземский не сомневался, что Максиму принесли информацию о четырнадцатом и пятнадцатом, следовало закрепить ее и заставить Макса поверить, что новые Номера лучше тринадцатого. Притормозила еще одна машина, водитель не раздумывая согласился заменить колесо. Максим и Вяземский сделали с десяток шагов вдоль тротуара.

– Насколько я тебя знаю, Вениамин, ты далеко не добряк, своего не упустишь, – напомнил противник. – А тут вдруг предлагаешь поделиться со мной. Что за возня? Не так много времени прошло с последней нашей встречи, тогда ты был другим. Я не верю тебе.

– Я тебе – тоже, – насупился Вениамин. – Ты всегда вставлял мне палки в колеса, но никогда не угрожал моим женщинам. Ты их даже не замечал, для тебя они не существовали, как и ты для них. И вот внезапно любопытство тебя заело. Но только ли любопытство к моим пристрастиям, Макс?

Противник поморщился:

– Давай не будем рассказывать друг другу сказки. Нас с тобой время не может изменить, мы посвященные.

– Но не вечные. Нам приходится много работать, чтобы наши места не достались другим, – отозвался с горечью Вяземский.

– К сожалению, ты прав, – покривился Максим. – Однако это не повод, чтобы отдавать мне тринадцатого. Не правда ли?

– Правда. Не повод, – кивнул Вяземский. – Но музейные экспонаты просто так не выбрасывают на улицу. Всегда есть собиратели этих ценностей. И всегда за них что-то получают взамен. Я готов поделиться тем, что знаю. Но, как понимаешь, не за одно спасибо. Это было бы глупо с моей стороны, тогда это был бы не я.

Максим приостановился. Черная рубаха с воротником стойкой, легкие серые брюки, широкий черный ремень. Пальцы правой руки нервно перебирали купюру. Прищурил правый глаз, по щеке пролегла складка:

– И что потребуешь взамен? При чем тут музейные экспонаты?

– Так ведь все древности хранятся в музеях, – легко улыбнулся Вяземский.

– Древности? – Максим почувствовал дискомфорт, и его от этого покоробило.

– Все движется, ничто не стоит на месте, рано или поздно все устаревает, – добавил Вяземский, продолжая игру.

Этой фразой он подталкивал Максима в ловушку, исподволь обращая к новым Номерам. В ответ Максим, вникая в иносказание Вяземского, пошевелил бровями, чуть набычился и дал задний ход:

– Знаешь, Вениамин, ты подал неплохую идею. Может, когда-нибудь я воспользуюсь ею и открою музей древностей, но… не теперь. Еще есть время подумать над твоим предложением.

Вяземский понял, что Максим пробует на вкус наживку, и тут же сменил тему разговора. Переборщить было нельзя, лучше недоговорить.

Колесо заменили.

Максим рассчитался за работу. И оглянулся на противника:

– Все-таки жаль, что мы не вечные, Вениамин. Впрочем, каждый жует свою кашу. Встречи с тобой мне не приносят удовольствия, – покривил лицо, – но на наших дорогах трудно разминуться.

– Взаимно, Макс, согласен, по одним дорогам ходим. – Чуть помолчал. – Жизнь коротка. А вечность нам неизвестна.

Максим кивнул и безразлично пробормотал:

– Да, все временно, все временно, Вениамин. Вместо нас придут другие.

– Затем наступит очередь следующих, – подхватил Вяземский. – И так будет продолжаться всегда. Они тоже будут соперничать, как мы с тобой. – Круто развернулся и направился к своей машине.

Максим, уже сидя за рулем, исподлобья наблюдал сквозь лобовое стекло, как автомобиль Вениамина растворился в дорожной суете. Хмуро молчал, опасаясь оказаться в дураках или попасть впросак. Наконец поднес к уху мобильник. Муруфул на другом конце выслушал и ответил резким подчиняющим тоном:

– Это заготовка Прондопула! Он издевается надо мной! Дает понять, что я, как голодный пес, грызу обглоданные кости. Ты плохо стал работать, Максим. Я плетусь за Прондопулом, а должен быть впереди. Мне не нужны его подачки, если сам отдает тринадцатого, значит, слишком уверен в себе. А я чую, пахнет жареным, где-то близко тот, кто нужен и мне и Прондопулу. Он явно между нами. И кто из нас сумеет первым преодолеть силу сопротивления соперника, тот и исполнит волю Игалуса. На всякий случай проверь, есть ли на самом деле новые Номера! Не мыльные ли пузыри?

– Я займусь этим, – поторопился заверить Максим.

– Действуй быстрее. Прондопул не должен быть первым! – Голос Муруфула умолк, и трубка пискнула.

Максим положил ее в карман и запустил мотор. Круто вырулил в гущу транспортного потока.

Шахматист и Брюнетов гончими псами кинулись по следу Зовалевской. Сутки не смыкали глаз, пока не нашли ее в салоне красоты в компании Ромба и Хвоста. Уже знакомые лица подельников вызвали недоумение, определенно не их хотели увидеть. Между тем выбирать не приходилось. Пару дней безотрывно следили. Поведение Ромба и Хвоста показалось непривычным и подозрительным. Те тыкались в городе слепыми котятами: никого и ничего вокруг себя не знали.

Максим распорядился изъять шатунов для проверки.

Ближе к ночи Шахматист и Брюнетов, оба в черных мятых брюках и цветных рубахах с длинным рукавом, сунулись в грязный подъезд со стенами в надписях. Остановились у нужной двери.

На звонок открыл Хвост в синей майке и красных джинсах, тупо отступил, пропуская в квартиру. Из комнаты в блеклой рубахе навыпуск и широких коричневых штанах выступил Ромб.

Брюнетов и Шахматист выхватили пистолеты.

– Мордами к стене, – мрачно рыкнул Шахматист.

Но Ромб и Хвост не шелохнулись.

Брюнетов ударил Хвоста в живот и скорчился от боли: кулак будто саданул по куску железа. Костяшки пальцев, казалось, раскололись на кусочки. Стены перед глазами закачались.

Следом Шахматист обрушил рукоять пистолета на шею Ромба. Но тот отклонился, выставив вперед плечо. Запястье Шахматиста от удара об это плечо обожгло огнем, как будто рука напоролась на глыбу бетона. Пол стал уходить из-под ног.

В дверях кухни выросла Зовалевская в джинсах и красном топе. В глазах Брюнетова и Шахматиста ее фигура странно преломилась, извиваясь туловищем змеи, а голос звуками флейты вошел в уши:

– Я рада, что вы по собственной воле заглянули ко мне на огонек. Не сомневалась, захотите копнуть четырнадцатого и пятнадцатого. Не ошиблась, – ее обжигающий взгляд прошелся по их лицам.

Странная легкость появилась в телах гостей, мысли улетучились, возникало ощущение парения в воздухе. Они по-собачьи преданно глянули на девушку, положили на пол пистолеты и шмыгнули в темную комнату мимо Хвоста и Ромба. Голос Зовалевской вкрадчиво пополз по извилинам их ушных раковин:

– Располагайтесь на диване и расслабьтесь, расслабьтесь, расслабьтесь.

Они сели, прижались к спинке, прикрыли глаза. Шахматист мгновенно захрапел, опустив голову на грудь, Брюнетов засопел, повалившись набок.

– Ну, вот и ладненько, – хлопнула в ладошки Зовалевская. – Теперь поработаем.

Хвост сорвался с места, подставил девушке стул, плюхнулся на диван рядом с Шахматистом. Кивком головы она отправила на диван и Ромба, усадив около Брюнетова. Когда все четверо сидели бок о бок, приступила к обработке их мозгов. Действо походило на тихое сумасшествие: ее взгляд стал жутким, движения рук хаотичными, вместо шепота она издала странное шипение. Четверо то дергались, то привскакивали, то обмякали, расплываясь комками теста. Установки Прондопула из мозгов Хвоста и Ромба Зовалевская переставляла в головы Шахматиста и Брюнетова.

Завершив работу, она отдышалась, прошлась по комнате, напичканной нелепой угловатой мебелью, выглянула в окно. По неярко освещенной улице медленно двигались автомобили с включенными фарами. Она задернула штору и щелкнула выключателем. Плафонная люстра под потолком тускло вспыхнула единственной лампочкой.

Зовалевская неторопливо вывела Шахматиста и Брюнетова из состояния транса. Оба оживились, нелепо заулыбались. Девушка спросила о Максиме, наблюдая за реакцией. Шахматист мрачно скорчил недобрую гримасу, а улыбка Брюнетова приобрела неприятный оттенок. Поняла, переустановка состоялась. Теперь они должны совершить то, что заложено в их мозг.

Она подала Шахматисту телефон. Тот, не спрашивая ни о чем, набрал номер Максима и сообщил о захвате новых Номеров. Максим, как и ожидалось, отреагировал мгновенно, распорядился, чтобы ждали его. Ромба и Хвоста связали. Оставшись без установок Прондопула, те не могли сообразить, что происходит. Затравленно возились на полу и дико таращились на Зовалевскую.

Вскоре появился Максим. В костюме в черную полоску, зеленой рубахе без галстука с тремя расстегнутыми пуговицами на груди. Прическа небрежная, но не безобразная. От входной двери прямиком направился в комнату. Ромб и Хвост сидели в углу. Брюнетов мотался, как мятник, от окна к двери и обратно с оружием в руке. Шахматист хмурился в кресле, не отрывал взгляда от одной точки, находившейся где-то далеко в пространстве. И покачивал перед собой стволом пистолета.

Максим остановился посередине и поежился от непонятного беспокойства. Это беспокойство не было обычным, какое ему приходилось испытывать прежде по разным поводам. Здесь тревожило что-то другое, с чем он еще не встречался и чего не мог предугадать. Как будто сквозь его защитное поле без труда проходил острый клинок и, как в масло, входил ему в сердце.

Не понимая причины возникновения такого ощущения, оглянулся на дверь и остолбенел. Брюнетов агрессивно наставлял на него пистолет. Максим повел рукой, приказывая положить оружие. Но Брюнетов не подчинился, только губы покривились в ответ. Неслыханно, дворняга вдруг сорвалась с поводка и оскалилась на своего хозяина. Жгучий укол испуга вошел в сердце Максима, он неожиданно ощутил, как стали таять силы, будто снег под горячими лучами солнца. Его защита затрещала по швам. Максим напрягся, преодолевая слабость, фальцетом приказал Шахматисту убить Брюнетова. Но Шахматист в ответ мрачно выругался, кресло под ним скрипнуло, и он тоже враждебно вскочил на ноги.

Максим оторопел. Предательство. Самое страшное, что могло произойти. Вот она, беспомощность. Попытался вновь надавить на голосовые связки, но Шахматист завернул ему за спину руки и намотал на запястья скотч. Максим был подавлен. Ужас овладел мозгом. Шахматист толкнул его в спину стволом пистолета:

– Вот так!

– Ты предал меня, Шахматист! – прошептал Максим. – Почему? Ты мог бы стать посвященным Муруфула.

– Я служу Прондопулу! – мрачно отозвался Шахматист.

В дверях появилась Зовалевская. Максим все понял. Вяземский может торжествовать. Но как же нестерпимо больно видеть торжествующего врага.

– Так это твои проделки, – неприязненно посмотрел на девушку. – Я должен был догадаться раньше.

– И что бы ты сделал? – Она широко во все зубы улыбалась.

Голос Максима надтреснул:

– Я бы уничтожил тебя. – Он болезненно исказил лицо.

Зовалевская качнулась к нему:

– Ты не способен уничтожить меня. Я, как и ты, посвященная, – с вызовом повела плечом.

– Я нашел бы способ. – Голос Максима наполнился досадой и раздражением.

– Я отыскала способ раньше, – насмешливо вскинула подбородок.

Ее взгляд уколол так сильно, что Максим заскрипел зубами и отчаянно уязвил:

– У тебя для этого не хватило бы мозгов!

– Не имеет значения, кто придумал, – поскучнела она, – важен результат. Тебя предали. Ты стал слабее. – Подошла к окну, оттянула штору, посмотрела в ночное небо. – Защита Муруфула не позволяет мне окончательно разделаться с тобой, однако ты уже и так в моих руках.

Да, Максим осознавал, они с Зовалевской поменялись ролями, теперь он действительно был в ее руках.

– И что тебе приказано делать дальше? – спросил, желая узнать, к чему ему готовиться.

– Я уже все сделала, – ответила, отступая от окна. – Дальше тебе самому принимать решение. Это непростое решение, но оно должно быть твоим. Ты знаешь. – Приблизилась почти вплотную, качнула головой, снова блеснула белыми ровными зубами. Видела, он все понял.

Максим дернул руками, словно хотел разорвать скотч, нервно поморщился, насупился, придавливая подбородок к груди. Потом в глазах мелькнула злая ухмылка. С отвращением поймал приятную улыбку Зовалевской. От нее пробила дрожь: он ненавидел сейчас милые женские лица. Брезгливо глянул на Шахматиста и Брюнетова. Противно осознавать, что предательство двух примитивов серьезно ослабило его. Элементарная ловушка круто изменила расклад сил.

Понятно, западня прежде всего устроена для Муруфула, хотя первым в нее угодил он, Максим. И виноват в этом именно он, потому что не разглядел подвоха, подставился и подставил хозяина. Тот никогда не простит. Вот так, в одночасье может все перевернуться, хотя никому не известно доподлинно, где перевернутое, а где настоящее. Ясно только одно: Муруфул не простит.

Он услыхал громкий хлопок входной двери. Повернул голову. На слух по шагам интуитивно определил Вяземского.

А через секунду тот переступил порог комнаты и с явным превосходством произнес:

– Так стремительно несется время и так часто мы стали с тобой встречаться, Максим.

– Ты можешь веселиться, Вениамин, ты переиграл меня, – с досадою выдавил тот.

– Я бы не спешил делать выводы, – остановил Вяземский. – У тебя есть возможность снова стать сильным и работать вместе с нами. Всегда выгодно оставаться с победителями.

– Ты тоже предлагаешь мне предательство, – кисло усмехнулся Максим.

– Цели, коим мы служим, не отвергают никаких средств, – выговорил Вяземский. – Муруфулу теперь труднее будет соперничать с Прондопулом. Это начало проигрыша. Конец все равно наступит, просто вопрос времени. Так зачем тянуть это время? Мы не бессмертные с тобой, у нас оно ограничено. Не мучай себя пустыми словесами. – Вяземский сделал паузу. – Подумай, что бы ты хотел получить взамен. – Косо глянул на Шахматиста. – Развяжи его!

Шахматист покорно кивнул, как прежде кивал Максиму, и мрачно разрезал скотч у того на запястьях.

Максим размял руки:

– Не надо мне разжевывать, Вениамин. Я понимаю, мое предательство надломит Муруфула и значительно увеличит силу Прондопула.

– И тебя тоже поднимет, ведь ты получишь защиту более сильного архидема! – парировал Вяземский. – Иначе тебе придется сыграть в ящик. А в преисподней Муруфул потешится над твоей душой. Ты готов к этому? Я не вижу смысла. Прими защиту Прондопула, тогда и в вечности, когда наступит срок, твоей душе найдется тепленькое местечко. И не ломай долго голову, ведь под крылом Прондопула у тебя остается прежняя работа, ибо задача архидема не меняется.

Сбоку приблизилась Зовалевская, чувство перевеса над Максимом распирало ее женское самолюбие.

– Думай быстрее, – прошептала она с удовольствием, – сейчас ты на краю. Однако ты еще жив, потому что тебе снова сделано предложение.

Максим вблизи увидал неприятно красивые глаза девушки и почувствовал ее дыхание, как дыхание конца света, откачнулся, перевел взгляд на Вяземского:

– Муруфул все еще защищает меня, – сказал потерянно, – предать не могу.

– Можешь, потому что жизнь лучше смерти! – уверенно проговорил Вениамин.

Максим с горечью вспомнил, как говорил подобные слова Зовалевской, когда хотел получить от нее информацию.

В общем-то, и он тогда и Вяземский сейчас были правы. Жить лучше, чем умереть.

– Ты повезешь меня к Прондопулу? – спросил, заранее зная ответ. – Но я не готов для встречи с ним, я ничего не решил.

– Но ведь ты не против встречи, не так ли? – отозвался Вениамин.

Глава восемнадцатая

Муруфул проигрывает

В подъезде по лестничному маршу они спускались наощупь. Темнота хоть глаз коли. Ругаясь, вышли на улицу. Ночь без звезд и луны. Странно, обычно летом таких ночей не бывает. Эта несла в себе ощутимую тревогу. Светильник возле подъезда не горел, в окнах – темень, под ногами ничего не видно. Осторожно спустились с крыльца. К автомобилю продвигались интуитивно.

Возле машины во мраке что-то зашумело, захлопало, запищало, и холодные, совсем не летние порывы ветра окатили с ног до головы.

Максим почуял, как из-под него уходит земля, схватился за дверцу авто и с усилием бросил тело в салон. Глаза Зовалевской слезились от встречного ветра, дыхание перехватывало, она зажмурилась и вползла на сиденье. Вяземскому также пришлось преодолеть непонятное сопротивление, впихивая себя между рулем и сиденьем.

Вениамин включил фары и тронул машину с места в глубину ночи. Свет от фар, как вату, промял темноту, разгоняя сонмища чудовищ, кружившихся вокруг. Они кидались под колеса, заглядывали через боковые стекла и воющими голосами заглушали звук мотора.

Со двора машина выехала на улицу. Здесь в любое время суток неизменно был транспорт, но сейчас все вымерло, дорогу сковала темень. Свет от фар не помогал. Вениамин вел авто наугад.

Хлопанье и визжание над машиной продолжалось. Автомобиль било и подбрасывало. Непонятные препятствия тормозили. Мотор ревел во всю мощь, но двигались медленно. Максим понял, это защита Муруфула противодействует встрече с Прондопулом.

И все же, хоть с огромным трудом, Вяземскому удалось добраться до дома, где располагалась Лаборатория.

И тут противодействие бесформенных чудовищ переросло в стремление уничтожить Максима. Жуткие оскалы уродливых морд колотились в лобовое стекло, намереваясь пробить его. У Максима свело скулы, стало страшно, что монстры ворвутся в салон и сожрут заживо. Ощущение безысходности наседало. Нервы готовы были лопнуть, как перетянутые струны.

Вяземский выжидал. Он был уверен, что Максим в безопасности, что Муруфулу сейчас не пробить защиту Прондопула, что тот сметет весь ужас за стеклами. И это произошло. Вспыхнул огненный хвост, испепеляя монстров. Яркий свет проложил дорожку к подъезду. Вяземский открыл дверцу автомобиля.

– Тебя ждет архидем Прондопул, – сказал он, выпрыгивая наружу.

Максим с опаской выбрался следом. У него дрожали руки, но ноги непроизвольно понесли к двери подъезда.

За чертой света, во тьме, слышалось рычание и уханье, завывание и клацанье зубами.

Вяземский смотрел ему в спину.

Перед дверью подъезда Максим споткнулся, но ощутил, как кто-то подхватил под руки и внес внутрь. Огляделся – никого. В подъезде в стене – одна дверь, потянулся к кнопке звонка, дверь отворилась:

– Вы задержались, – услужливый тон, прогиб спины и приторная улыбка на бровастом лице швейцара в ливрее.

Максим очутился в большой комнате. Далеко в глубине за огромным письменным столом в сине-черном костюме сидел архидем Прондопул. Однако его голос прозвучал возле самого уха Максима:

– Ты не хотел со мной встречаться.

– Не хотел, – подтвердил тот.

– Боишься Муруфула или меня?

– Себя, – признался Максим.

Прондопул не двинулся с места, но Максим вдруг близко увидал его лицо. Отшатнулся, почувствовал в груди жжение от пронизывающего взгляда черных глаз. Архидем ответил жестко:

– Человек всегда стоит перед выбором. Не предавать он не может, это часть его сути. В предательстве – сила, жизненный стимул. Приятно осознавать, что одно твое слово иногда способно уничтожить целую армию.

– Я посвященный, – противился Максим. – Муруфул поможет.

– Тебя предали помощники – нарушено одно из условий посвящения, – тяжко давили слова Прондопула, долбили, как капли воды по темечку, в ушах начинало звенеть. – Муруфул не сможет восстановить твою силу: архидему запрещено давать человеку дважды то, чего тот не сохранил. Больше, чем у тебя осталось, ты уже никогда не получишь от Муруфула. Вернуть тебе все теперь могу только я. Но это зависит от твоего решения, – лицо Прондопула вновь приблизилось настолько, что Максим уловил запах преисподней. – Ты, конечно, можешь принять другое решение, но так ли привлекательна ничтожность?

Максим заскрипел зубами, изнутри поползла стынь. Промолчал. Язык отяжелел, не мог ничего произнести. По извилинам мозга пополз червь сомнения. Прондопул услышал это сомнение.

– Ты прав, – сказал он. – Ничтожность – удел бездарных. Ты хочешь власти, я дам тебе много власти, у тебя не было такой никогда. – Прондопул пошевелил рукой, и Максим почувствовал у себя на плече тяжесть его ладони, она придавливала к полу так, что подгибались колени. Лицо архидема по-прежнему находилось перед глазами, и голос продолжал разрывать перепонки. – Только власть имеет истинную цену. Она дает человеку все. Ты станешь предметом зависти тех, кто будет окружать тебя. Ложь и лесть превознесут твое имя так высоко, что это еще больше увеличит зависть окружающих. Тебе станут нести взятки, ты даже не будешь напоминать об этом, достаточно только ухмыльнуться. Ты сможешь предавать всякого, в ком перестанешь нуждаться. Ты сможешь украсть многое из того, что понравится тебе. Ты сможешь иметь любую женщину, они сами выстроятся в очередь. Наконец, ты сможешь убивать, и никто с тебя не спросит за это. Не стоит отказываться от подобного. Ты не готов снова стать обыкновенным человеком и вовсе не готов принять Смерть. Как видишь, я предлагаю тебе больше, чем хочу получить от тебя. Ты должен ценить это.

У Максима судорогой исказило лицо, ноздри расширились, и губы с дрожью сделали едва уловимое движение:

– Я ценю.

Размытый взгляд Прондопула парализовал. Максим больше не хотел сопротивляться.

– Ты готов выполнить мою просьбу? – после минутного молчания спросил архидем.

– Да! – выдохнул Максим, и весь этот выдох наполнился особенным жаром.

И тогда на лице Прондопула появилось выражение удовлетворения. Он поднялся из-за стола, и мозг Максима принял посыл, заставивший его оторвать ноги от пола и двинуться к архидему. И чем ближе он подходил к Прондопулу, тем легче становилось на душе. С каждым шагом вес тела уменьшался и исчезал вовсе. Наплыла мысль, что никогда больше он не вернется к Муруфулу. Тот оставался где-то за чертой, в прошлом, казался неправдоподобным и несуществующим. Его лицо затуманивалось, плохо различалось и забывалось. Максим шел к другой жизни, хотел власти и силы.

Подступив к столу, он легко и свободно расправил плечи. Прондопул по столешнице придвинул лист бумаги. Максим поймал его взглядом, и лист оказался между пальцами. На нем жирно выведено: «Я предаю Муруфула!». Сначала эта фраза хлестанула по глазам, покоробила, затем от нее повеяло обыденностью, а потом – теплом. Максим поднял глаза на Прондопула, в них замерцало желание подчиниться, его вид уже выражал преданность и безусловное согласие с этой фразой.

– Подпишись, – сказал архидем.

Максим кинул взором по столу, пошарил руками в карманах в поисках авторучки. Не нашел. Лишь из внутреннего карман пиджака вытянул жирного червя. Отбросил, недоумевая. Услышал окончание фразы:

– Кровью.

И обнаружил, что из пальца сочится кровь. Механически, не задумываясь, провел им по листу, оставляя жирную кровавую полосу. Кровь перестала сочиться, а в ушах прогремел жуткий раскатистый гром, и мозг, казалось, раскололо на тысячи мелких кусочков. Максим схватился за голову, сдавил виски, раскаты грома стихли. Бумага с кровавой отметиной пропала со стола, будто ее никогда не было.

– Где Муруфул? – спросил Прондопул.

Максим назвал место и засуетился:

– Я покажу дорогу.

– Мы все ходим по одной дороге, – осадил Прондопул, выступая из-за стола. – Отправляемся.

Холодный ветер подхватил Максима, ноги оторвались от пола, перед глазами все замелькало. Дубея от стужи, крепко прикрыл веки. А когда стынь отступила и глаза распахнулись, он уже стоял перед домом, где обитал Муруфул. Прондопул выдвинул Максима вперед и поднял руку с растопыренными пальцами:

– Муруфул, ты чувствуешь меня. Я – рядом!

Перед глазами Максима дом начал качаться, как резиновый, окна раздувались и сжимались. В небе сверкнула молния, а земля расступилась бездной. Максим стоял на краю, едва живой от страха, боясь двинуться и сорваться вниз.

Дом на глазах у него с грохотом стал рушиться. Воздух гудел от криков и стонов гибнущих людей, падающих в пропасть. Максим цепенел.

И вдруг все стихло, пропасть исчезла, дом снова возник на прежнем месте. А глаза Максима неожиданно наткнулись на злой взор Муруфула. Дрожь пробила до пяток. Муруфул в темно-коричневом костюме и черной рубахе с узкой полоской красного галстука стоял напротив, сверля взглядом.

И только холодное спокойствие Прондопула уравновешивало все.

– Ты проиграл, – сказал Прондопул. – Не стоит попусту бесноваться.

Взгляды двух архидемов столкнулись, вызвав молнию между ними.

Разрывы ослепили Максима, заставили беспомощно присесть на дрожащих ногах. Когда все стихло, Прондопул поднял над головой лист бумаги с кровавой подписью Максима. Глаза Муруфула расширились, налились огнем, он хотел испепелить бумагу и Максима. Но не удалось. Прондопул защитил. Тогда Муруфул снова глянул на Максима:

– Ты подставил мне подножку.

За Максима ответил Прондопул:

– Он исполнил одну из заповедей Игалуса.

Муруфул вскинул руку, и небо осветилось пламенем, прокатился гром:

– Он поторопился, жалкий слизняк! Он пожалеет об этом! – Злой взгляд пригвоздил Максима. – Стало тебе лучше теперь?! – Голос Муруфула жалом вошел в уши Максиму. – Ты чувствуешь себя счастливым?!

Прондопул снова защитил Максима. Вместо страха Максим испытал прилив сил:

– Да! – ответил отчужденно, не своим голосом.

Прондопул движением руки усмирил стихии до безмолвия, до звона в ушах. В полном затишье спокойно произнес:

– Ты должен покинуть землю, Муруфул. Ты всегда был Вторым, и Первым уже никогда не станешь. Исчезни. Мне одному завершать дело. Такова воля Игалуса.

Лицо Муруфула почернело. Через секунду сгусток воздуха сильным толчком ударил ему в грудь, пошатнул. Муруфул отступил на шаг, оторвался от земли и пропал. Пронесся быстрый вихрь.

Максим устоял на ногах благодаря Прондопулу.

А у Прондопула на лице на миг появилось удовлетворение. Вслед Муруфулу полетела короткая мысль: «Все просто, Муруфул, все очень просто, не понадобилось даже десяти сребреников».

Глава девятнадцатая

Десять сребреников

Тетрарха Ирода Антнпу вновь червем точила тревога. Он раздражался по пустякам, срывал зло на придворных. Те прятались в закоулках дворца, боясь попадаться ему на глаза.

Немало минуло, как он отправил к праотцам Иоханана Крестителя, но каждый прожитый день не прибавлял покоя. Поначалу надеялся достигнуть душевного умиротворения, отловив в тетрархии смутьянов. Во все концы направил своих гончих псов – верных служак, надежных соглядатаев и солдат, чтобы ни одного недовольного не упустили. Но, выловив многих, понял, что не приобрел то, чего хотел. Вдобавок усиливалось ощущение, будто втягивался в длительную осаду крепости, заранее зная, что одержать победу не удастся.

Впрочем, ничуть не сожалел, что сделал Крестителя и многих после него на голову короче. Воспоминания хоть и хватали иногда за глотку, но постепенно притуплялись и как бы сходили на «нет». И может быть, постепенно улеглись бы в душе страхи перед всякой смутой и недовольством в Галилее, если бы однажды не притащили новую весть о появившемся в подвластных землях разбойнике Варавве.

Молва тащилась по городам и селениям, обрастая слухами, как коростой. И все больше тревожила. Во дворце по углам начали шептаться, что Варавва неуловим, способен менять обличье и умело скрывать его под тканью хламиды, что даже сообщники не все видели его лицо.

Варавва грабил караваны купцов, убивал, появлялся в селениях и окроплял землю кровью тех, кто отказывался помогать ему. Купцы Галилеи прерывали свой промысел, боясь высунуть нос за пределы городов. А купцы других земель стали Галилею обходить стороной. Ирод Антипа вынужден был снарядить большой отряд и отправить его на поиски шайки Вараввы.

И началась гонка. Варавва оказался хитрым и изобретательным разбойником. Солдаты сбились с ног, мотаясь по Галилее. Не раз настигали, обкладывали со всех сторон. Но он, как песок сквозь пальцы, уходил через заслоны из-под самого носа воинов Антипы. И концов не находили. Отсиживался, зализывал раны, спускал награбленное в других землях. И снова появлялся там, где не ждали.

Мягкой звериной походкой, как бы перекатывая подошвы легких сандалий с пятки на носок, Ирод Антипа топтал пол покоев. Путался в мыслях, ломал голову над вариантами решения проблемы. И похоже, наскреб подходящий. Остановился, потер пальцами наморщенный лоб, крякнул, кликнул слугу, приказал прислать домоправителя Хузу.

Тот лисьим нюхом хитрющего царедворца сразу учуял, что запахло паленым. Конечно, не догадывался, о чем станет вещать тетрарх, но навострил уши и на всякий случай приготовился к любым вычурам в разговоре с Антипой. Предчувствия никогда не обманывали домоправителя, и на этот раз не подвели. Уже первые вопросы тетрарха потянули жилы из Хузы и заставили собрать в кулак всю изворотливость.

– Давно ты не рассказывал мне о своей жене, Хуза, и о ее спутниках, – въедливо заговорил тетрарх.

Домоправитель знал, что и не должен был говорить о ней, пока Антипа сам не спросит. Но сразу сообразил: тетрарх ждал информации, какую Хуза обещал приносить. Между тем такой информации не было. И быть не могло, ибо Хуза давно не видел жену, ничего не ведал о ней, а прежде просто врал тетрарху, надеясь впоследствии как-нибудь выкрутиться. И вот такая пора наступила. Он всегда ожидал этого момента. Но сейчас ощутил, как жизнь повисла на волоске.

– Где же Иоанна теперь, Хуза? – подступил тетрарх. – Расскажи! – Мягкая походка Ирода Антипы казалась зловещей, пурпурная одежда резала глаза домоправителю. – Или она уже приползла к тебе после смерти Крестителя, и я ничего не знаю о том?

В голосе Антипы мелькнула ирония, это был плохой знак, это было страшно. Хуза сдавил скулы: бежать некуда, отмолчаться невозможно. Тетрарх скор на расправу, особенно с царедворцами, кого ловил на обмане. Хуза согнулся пополам до треска в пояснице и раболепно залепетал:

– Великий царь, скажу одну правду, хоть она унизит меня в твоих глазах.

– Более чем я, тебя никто не может унизить, – резко оборвал Антипа. – Я сделаю тебя меньше ростом на целую голову, как Иоханана Крестителя, если услышу неправду.

– Великий царь, – еще ниже клюнул носом Хуза и осторожно, заискивающе пропел высоким голосом, хотя в согнутом положении у него пучились глаза и распухал язык, а под ребрами от натуги больно квакало сердце. – После казни Иоханана жена потерялась вместе с другими проходимцами, кои таскались за Крестителем. А я не искал ее, ожидал, что сама опомнится и объявится.

– Прошло достаточно времени, Хуза. Ждать дальше – глупо, – тетрарх сверху пристально уставился в покатую спину склоненного домоправителя. – Но раз она все еще твоя жена, она должна быть полезной для твоего властителя.

У Хузы холодной рябью обдало хребет. Еще не возникла догадка о намерениях Ирода Антипы, но в грудь вошло плохое предчувствие. Домоправитель не шевелился, боясь произнести неудачное слово. От страха не мог домыслить, чего ждал от него тетрарх.

А Ирод Антипа хотел одного: поймать Варавву и отсечь ему голову, как когда-то Крестителю. Сети, какие он расставлял до этого, не приносили улова. По новой задумке Антипы жена Хузы могла в этом деле оказаться полезной.

Тетрарх привычно затоптался из стороны в сторону, не отрывая взгляда от домоправителя.

Глаза согнутого Хузы ловили пурпурные полы одежд и сандалии властителя, а подобострастный голос икнул:

– Великий царь, я не знал, что она нужна тебе.

– А разве тебе она не нужна, Хуза? – усмешливо перебил Ирод Антипа.

У домоправителя вновь по хребту змеей прополз холод. Мозг надрывался, ища ответ для властителя, чтобы не навредить себе. Но Антипа не ждал ответа, повелительно приказал:

– Найди ее и приведи ко мне.

Хузе стало жутко. Он не знал, как исполнить поручение тетрарха. Но, главное, боялся опасности, какая для него могла таиться в этом поручении. Не понимал, что задумал тетрарх, и от этого все тело и мозг домоправителя немели.

Ирод Антипа же замыслил использовать женщину для поимки или убийства Вараввы. В истории царств никогда не обходились без женщин. Их всегда использовали сами цари и цареубийцы против царей. Варавва, конечно, не царь, всего только грязный разбойник, но разбойник, какой изрядно подрывает устои власти тетрарха. Жена Хузы у грабителей не вызовет подозрений. Сумеет быстро втереться в доверие и приблизиться к Варавве. А там нож в ее руке сделает свое дело. Все примитивно просто. Однако никто не должен знать об этом.

У Хузы задрожали ноги, когда он представил, что может услышать Ирод Антипа от Иоанны о том, как домоправитель водил его за нос. Тогда уже точно голова покатится с плеч. Хузе почудилось, что в непонятной задумке царя он, Хуза, явно становился невольной жертвой. На душе сделалось тошно, по горлу, как мечом, резанула боль. Домоправитель попятился к двери. И в этот миг над его головой вновь раздался властный голос тетрарха:

– Отправляйся в дорогу!

Хуза кивнул и выполз из покоев. И только за дверью сообразил, что от пота мокрый насквозь. Выпрямился и поспешил убраться восвояси. Сейчас в его голове, кроме страха, не блуждало никаких мыслей. Чертоги тетрарха наводили ужас.

Иоанна в это время среди спутников Йешуа находилась близ города Вифсаиды. Был вечер, солнце уходило, все начинали готовиться ко сну. Иоанна раскладывала на траве полотно из верблюжьей шерсти для себя и Иуды Иш-Кериййота. Тот широко расставил ноги, стоял подле.

Первый раз Иоанна увидала Иуду на пятый день после своего появления среди спутников Йешуа. Он возник неожиданно и ниоткуда, истрепанный, но веселый, вызывая общее оживление. Выделялся броской внешностью, рассудительностью и убедительным страстным голосом. Мужественный профиль производил сильное впечатление. Такому обличью невозможно было не доверять, а стало быть, невозможно было не почувствовать приязнь. Йешуа больше других полагался на Иуду Иш-Кериййота, всегда давал ему самые сложные поручения.

Иуда стал оказывать Иоанне внимание, какого не умел делать муж. Правда, у Иуды не было той изысканности, коя присутствовала при дворе и коей любил щеголять Хуза. Зато у Иуды была естественность, без куража и самолюбования, жаркие, пусть грубоватые, но пылкие порывы к ней.

Все это привлекло женщину, лишило покоя, и скоро она узнала Иуду как мужчину. Отрывалась от него лишь на время, когда он отлучался с поручением Йешуа.

У Иуды были сильные ноги, сдавалось, он никогда не уставал. Он никогда не канючил об отдыхе, никогда не плелся позади других. Он неизменно шагал рядом с Йешуа: на шаг впереди остальных спутников. У него всегда было ровное и крепкое дыхание: Иоанна не слышала, чтобы появлялась одышка, даже в моменты занятия любовью.

Иуда затмил Хузу полностью. Иоанна даже не вспоминала о муже как о мужчине. Мощные руки, просто лапищи, Иуды так гладили ее тело, так сжимали, что перехватывало дыхание. И через край начинал бродить хмельной дурман. В Иуде была гремучая смесь мужицкой грубости и бабьей ласки. Этого она никогда не знала у Хузы. Муж сильно проигрывал. Он не способен был доводить до состояния изнеможения. И всегда, как загнанный конь, неприятно фыркал, пыхтел, потел, а потом подолгу отлеживался, глотал слюну, причмокивал губами.

Сейчас Иуда Иш-Кериййот стоял и смотрел, как спутники Йешуа выбирали места для ночлега. И как Мария в стороне расстилала постель для Йешуа. Иуда смотрел ревниво, из-под бровей. Он не улавливал их голосов, однако ему сдавалось, что он догадывался наверняка, как Мария говорила:

– Ложись, Йешуа, не заметишь, как ночь пролетит.

В сумраке Йешуа медленно придавил полотно спиной к земле. С удовольствием расслабился, вытянул ноги вдоль и подложил под затылок руку. Около него Мария разостлала полотно для себя, тоже легла.

Свободной рукой Йешуа ласково коснулся ее волос, виска, щеки:

– Ты не жалеешь, что осталась со мной? Моя дорога вся в ухабах, у тебя было время убедиться в этом.

– Ты все еще сомневаешься во мне? – вопросом на вопрос отозвалась Мария, укрывая ноги краем полотна. – У меня в жизни было много перемен, но всегда они происходили по моей воле. Наши дороги сошлись, потому что мы оба захотели этого. И в одну нить соединил их тот, кто ведет нас по жизни. Дорог без ухабов не бывает. Путь без колдобин – несбыточная мечта. И царям, и фараонам приходится преодолевать препятствия. Даже в наших снах нередко мы натыкаемся на преграды. Я не боюсь ухабов. Ты задаешь мне вопрос, хотя сам знаешь ответ на него. Тогда зачем? После того, как мои родители утонули, меня взяли на воспитание жрецы Храма богини неба изобилия и исцеления Хатхор в Тентрисе. Обучили нескольким языкам и еще многому, что должны знать и уметь жрицы. Жизнь моя была определена далеко вперед, но я ушла из Храма, и не жалею об этом. Моим отцом был египтянин Джибэйд, знатный вельможа фараона, от него я переняла упорство при достижении цели. В Храме обучили меня принимать жизнь как дар богов и не сожалеть о прошлом. От моей матери, гречанки Коллиджении, я получила способность к терпению и непокорству одновременно. Эта странная смесь из упорства, терпения и непокорства всегда помогала мне. Ты умеешь заглядывать в прошлое и будущее, что нового я могу сказать тебе? Нет, я не жалею, что осталась с тобой.

– Я знаю о Храме жены бога Гора и о жрицах Ур-т Хекау, обладающих священной силой Хека, – негромко сказал Йешуа. – Ты ведь одна из них? Но что заставило тебя оставить Храм?

– То же, что и тебя заставляет не останавливаться на полпути, – тихо ответила Мария.

– Я исцеляю людей.

– Я – тоже. Но если бы ты только исцелял людей, я бы не узнала о тебе. Но ты открываешь для них другой мир. Это больше чем исцеление, и это тяжело одному.

– Я не один, – усмехнулся Йешуа и снова коснулся пальцами ее лица. – Вот и ты хочешь того же. Среди моих спутников тебе равных нет. Я буду называть тебя Магдала. Ты знаешь арамейский язык, знаешь значение этого слова. Ты великолепна, Мария, превосходна, красива. Ты – Мария Магдалина.

Иуда жадно сглотнул слюну, тоскливо повел взглядом вокруг, искоса глянул на Иоанну.

Та удрученно притихла. С появлением Марии многое поменялось. Хорошо было лишь до той поры, пока среди них не появилась эта красавица. Внимание всех мужчин сразу потянулось к ней, хотя ее сразу взял под свое крыло Йешуа. И все было бы ничего, но Иоанну напугало, что Иуда тоже стал коситься на Марию, иногда подолгу не отрывал глаз. Покой покинул Иоанну. Она чувствовала, что Иуда шалел от одного вида Марии. И сейчас внутри у нее все обрывалось. А когда Иуда наконец повернул лицо к ней, крепко вцепилась в его одежду и выдохнула:

– Тебе нравится Мария? Она – красотка. Твои глаза выдают тебя, Иуда. А раньше ты говорил, что я лучше всех.

Иуду словно застукали на месте преступления, схватили за руку, как ловят вора, когда тот залезает в чужой карман. Он поморщился от услышанного и нервно дернулся.

А у Иоанны появилось ощущение, что нервничал он не от ее слов, а больше оттого, что видел Марию рядом с Йешуа.

– Дура! – недовольно проворчал Иуда. – Ты и была лучшая, пока не появилась Мария.

Иоанну больно задели такие слова, она обиженно скисла:

– Значит, я права. Тебе нравится эта красотка.

– Дура! – опять проговорил Иуда уже раздраженным тоном. – Она всем нравится, потому что ее выбрал Йешуа.

– Я не дура, Иуда! – обиделась женщина. – Ты смотришь на нее, как раньше смотрел на меня.

Иуде это замечание было против шерсти. Во-первых, оно напрягало, принуждая изворачиваться. Во-вторых, в нем была правда, какую он хотел скрыть, особенно от Йешуа. Он опасливо осмотрелся. Не хватало еще, чтобы Иоанна своим языком растащила новость между людьми. Ведь женский язык, как помело, все выметет наружу, дай только повод.

Конечно, Иоанна была права, его зацепила Мария. Он не прочь был бы подбить к красавице клинья. Но Йешуа не отпускал ее от себя ни на шаг. И Иуде ничего не оставалось, как просто облизываться. Однако чем более Мария была недоступна, тем сильнее изнутри его разъедала ржа, а привязанность Иоанны больше не возбуждала. Впрочем, поначалу она произвела сильное впечатление. До этого он не имел отношений с женщинами, какие при дворе занимали столь высокое положение. Глядел на нее как на нечто воздушное и редкостное. От первых прикосновений к ней дрожь проходила по коже, возникала скованность. Он не знал, как подступиться, колом становился хребет, пока не сообразил, что ничего намеренно делать не надо. Сближение вызвало вулкан чувств, Иуда потерял голову.

Но он никогда не прикипал к женщинам надолго, поэтому быстро все стало затухать, приедаться и раздражать. Любовь Иоанны начинала неприятно тяготить, как прилипчивая навязчивость. А когда невыносимая красота Марии стала резать глаза, Иоанна превратилась в обузу. Он бы с удовольствием избавился от нее. Впрочем, Иуда был умен, и до поры она ни о чем не догадывалась, по крайней мере не взбрыкивала ревниво. И тем, что теперь так глупо засыпался, он был раздосадован.

Грустное лицо Иоанны навело на мысль, что Бог должен был создать женщину глупой, ибо умная женщина не может быть счастливой.

Он почесал за ухом, надо было как-то выпутываться из этого положения, сжал пальцы Иоанны:

– Дура! При чем то, как я смотрю на Марию? Я же не ревную тебя, когда ты глядишь на Йешуа. А если бы он выбрал не Марию, а тебя, что бы ты сказала мне сейчас?

Глаза Иоанны стали меняться, наполняясь благодарностью. Иуда убедительно продолжил:

– Ты должна верить мне так же, как Йешуа. Не забивай голову ишачьим дерьмом. Мои слова после Йешуа самые правдивые. Ведь ты знаешь, больше всех он полагается на меня, одному доверяет общую казну. Разве он вверил бы мне денежный ящик, если бы я был болтуном? Не подпустил бы. – Глаза Иуды тускнели невинностью, и было невозможно не поверить такому взгляду. – Бери подстилку, пойдем, помну тебя в темноте, чтоб не молола языком всякую дурь. – Обнял ее за плечи.

Иоанна едва успела подхватить с земли полотно. В этот миг она верила Иуде Иш-Кериййоту безоговорочно.

Темень быстро распустила крылья.

Иоанна лежала, притиснувшись к Иуде. Ноздри порхали от его запаха. Тело женщины выгибалось в его сильных руках.

У Иуды настроение было отвратительным. Впиваясь в губы Иоанны, он представлял, что это губы Марии. Завидовал Йешуа. Зависть была настолько жгучей, что, стискивая тело Иоанны, хотел разорвать его на части.

Утром следующего дня Иуда подошел к Йешуа и попросил отправить куда-нибудь с поручением. Хотел сбежать от Иоанны и растерять в дорожной пыли желание смотреть на Марию.

Йешуа дал поручение, Иуда стал собираться в путь. Но здесь неожиданно для него Иоанна взбрыкнула, тоже понеслась к Йешуа за поручением для себя. Иуда разозлился: неотвязность Иоанны становилась нестерпимой. Лишь одно успокоило, что Йешуа поступил мудро: два поручения половину пути выполнялись совместно, а вторая половина пути раздваивалась. Каждое поручение уводило в свою сторону. Половина пути устраивала Иоанну, половина пути – Иуду Иш-Кериййота. Соломоново решение.

Иуда не стал дожидаться Иоанну. Сильные ноги большими шагами вынесли его на каменистую дорогу и начали мерять расстояние. Она чуть замешкалась, затем побежала следом, догнала. Пристроилась сбоку и торопливо засеменила.

– Дура, зачем ты напросилась? – не глядя на женщину, отчужденно проворчал Иуда, прошагал немного молча и буркнул еще. – Одной нелегко в дороге.

Иоанна невесело вздохнула, она едва поспевала за Иудой. Путалась в длинных полах одежды, придерживала руками котомку. Делала два шага, когда Иуда отмахивал один большой.

– Мне кажется, я вижу тебя последний раз, – потерянно и блекло выпихнула из себя.

– Никакая зараза меня не возьмет, – уверенно хохотнул он. – Я вернусь.

– Сердце не обманешь, Иуда, – тихо, но настойчиво сказала Иоанна и поймала пальцами локоть спутника. – Мне страшно.

Иуда не отдернул локтя, лишь неопределенно усмехнулся и ничего не ответил.

Вдвоем прошли по нескольким селениям. Встречали их плохо, из трех селений выгнали, но в одном слушали и немного покормили.

Иуда держался неплохо, даже когда хребет трещал от кулаков и валили наземь: огрызался, сдерживал напирающих, давал возможность Иоанне скорее убраться. Казался надежным и единственным.

После шестого селения вышли к развилке. Иуда стряхнул пыль с одежды и язвительно покривился:

– А ты говорила, последний раз. Я не раззява, чтобы подставлять башку всякой твари. Всех переживу, будь уверена. Теперь расходимся. Тебе – туда, мне – туда.

Иоанна порывисто прижалась к груди Иуды, смахивая с глаз слезы:

– Береги себя, Иуда.

– Я всех переживу! – уверенно и зло повторил тот, оттолкнул женщину и, не оборачиваясь, решительно пошел своим путем.

Иоанна долго оставалась на месте и смотрела ему в спину. Она не понимала, что происходило с нею: душу до крови сжало болью, словно тяжелый камень ударил по сердцу. В глазах почернело. Лишь когда Иуда враскачку скрылся из виду, Иоанна ватными ногами тихо ступила на другую дорогу.

Хуза в просторной цветной хламиде верхом на пегой лошади, в роскошном седле, выехал из ворот дворца Ирода Антипы. Оглянулся на скрип петель на воротах, захлопнутых за его спиной, услыхал клацанье запора. Посмотрел на кривую улочку впереди и пустил по ней лошадь.

Он не знал, куда ехать, даже представить не пробовал, где могла обретаться Иоанна. Руки ходуном ходили от страха, нервно перебирали повод лошади. Как выполнить повеление тетрарха, когда неизвестно, где искать? Но не выполнить – лишиться головы. Стало быть, что обезопаситься можно только новой хитростью.

Со вчерашнего дня, когда Ирод Антипа пригвоздил своим приказом, у Хузы в голове будоражились разные мысли, но все попадали в глухой тупик. И вообще перестали образовываться, когда Хуза представил, что подобное задание мог получить и начальник дворцовой стражи. Лукавый царедворец соображал, что в этом случае одной его хитрости будет мало.

Противоборство с начальником стражи тянулось давно, Хуза так и не смог свалить противника. Изворотливым был главный стражник, как змея. Того гляди, проглотит первым, коли зазеваешься. Какую угодно гадость способен подложить. Хуза всегда был в напряге. Выворачивался наизнанку, чтобы не ткнуться мордой в грязь перед тетрархом. И пока удавалось, хотя у Ирода Антипы трудно быть долгожителем. Но удастся ли выжить теперь, данный вопрос витал в воздухе. Пакость, какую мог выкинуть главный страж, первым отыскать Иоанну, стала бы для Хузы полным крахом и затянула б крепкий ремешок вокруг его глотки.

Он завозился в седле, пришпоренный этой мыслью. Не зря придворные боялись и ненавидели начальника стражи так же, как Хузу. Появление главного стража в любом месте вызывало ужас. Каждый, на ком задерживался его взгляд, начинал рыскать по своим необъятным грехам и раскидывать мозгами, где он мог проколоться.

Сейчас Хузе казалось, что дела очень плохи. Стоило вспомнить о Боге, но в глаза вместо Бога пялилось ухмыляющееся лицо начальника стражи. Его ищейки повсюду, ему проще отыскать Иоанну. Замордованный такими мыслями, Хуза скоро очутился перед синагогой.

У входа толпился народ. Хуза натянул повод. Не мешает перед дальней дорогой помолиться. Он выбрался из седла и направился к дверям. Толпа раздалась и притихла. Дворцового домоправителя узнали. Хуза видел почтение на лицах, но его было трудно обмануть, он чувствовал, что в душе каждый сейчас пускал в него крепкое словцо. Придворных боялись, как боялись самого Ирода Антипу, и за спиной обливали эпитетами, от коих уши вяли.

В синагоге священник громко науськивал прихожан не слушать болтовню разных проходимцев. Называл всякие имена и прозвища и делал ударение на одном: на некоем Йешуа назорее. Хуза подумал: а вдруг это подсказка для направления поиска? И ощутил облегчение от неожиданной находки. Полюбопытствовал, где следует искать Йешуа. Помолился, вышел, бухнулся задом в седло и поскакал из города.

Скоро улочки с кирпичными и каменными домами остались позади. Извилистая стезя закачалась перед глазами, ломая своими неровностями размеренный бег лошади. По дороге спрашивал об Йешуа назорее, и мало-помалу начинал вырисовываться путь.

Между тем настроение у Хузы не улучшилось, ибо никто не знал об Иоанне. Хотя очевидцы уверяли, что с Йешуа несколько женщин, и одна – яркая красотка.

Пролетел день, наступил второй.

Хуза не был искусным седоком, потому быстро отбил зад. Тот неприятно горел, раздражая.

Приближалось очередное селение. На подъезде царедворец натолкнулся на толпу. Та, улюлюкая, гналась за человеком. Вслед ему летели палки и камни.

Перед всадником в сановных одеждах толпа приостановилась, замешкалась. Преследуемый человек воспользовался этим и скрылся за бугром.

Хузе объяснили, что из синагоги вышибли посланника Йешуа. Толпа потопталась и поплелась назад.

Домоправитель обрадованно крякнул и, не раздумывая, повернул коня. Фортуна явно показала свое лицо.

За бугром – огромные валуны. Человек, без сомнения, прятался за ними. Хуза покрутился в седле, кликнул:

– Вылезай! Не бойся меня. Хочу поговорить.

Из-за камней показалась голова Иуды Иш-Кериййота. Он ладонями сквозь грязную хлопковую ткань эфода потирал побитые плечи и смотрел с настороженным вызовом:

– Я тебя не боюсь.

Хуза про себя ухмыльнулся, подумал, был бы умнее – боялся б. Он видел голову самоуверенного крепыша, коему некоторое время назад чуть не переломали ноги и какой недавно давал отменного стрекача.

– Выходи, выходи, – повторил царедворец. – Как тебя зовут?

Иуда, морщась, выбрался на дорогу, одернул потрепанную одежду:

– Иуда Иш-Кериййот меня зовут, – проговорил, подходя ближе.

– Я ищу Йешуа назорея, – привстал в седле Хуза. – Скажи, где его найти и есть ли возле него женщина по имени Иоанна. – Хуза пытливо сверху вниз смотрел на Иуду. – Я муж ее, – уточнил и уловил, как Иуда удивленно расширил глаза и на короткое время растерялся.

Однако быстро собрался, напустил на себя безразличие:

– Возле Йешуа есть несколько женщин с именем Иоанна, – уклончиво отозвался, зная при этом, что врет всаднику, потому что она была одна. Но Иуда хотел удостовериться, правда ли перед ним муж Иоанны. Не поверил. С чего бы и откуда тому взяться. – Какая из них нужна тебе?

– Самая красивая. Та, у которой муж Хуза, царский домоправитель.

Иуда нащупал ногами ровное место, где было удобнее стоять, переступил туда и покривил губы:

– Красотку возле Йешуа зовут Марией. – Иуда знал от Иоанны имя ее мужа, но мозг с трудом переваривал, что неожиданно, нос к носу, довелось столкнулся с Хузой. Одним, без стражи. – Если ты царский домоправитель, докажи.

У Хузы кровь ударила в лицо. Вызывающее недоверие Иуды передернуло, ведь этот потрепанный прощелыга видел его богатые одежды. Хуза с удовольствием сейчас огрел бы паршивца плетью вдоль хребта, однако пришлось вымучить улыбку. По большому счету, теперь у него было больше причин для радости, нежели для раздражения, ибо трижды уже повезло. Первый раз, когда зашел в синагогу, второй раз, когда направился на поиски Йешуа назорея, и третий раз, когда наткнулся на этого попрошайку.

Он пошарил рукой в складках хламиды, вытянул отличительный знак царского домоправителя и ткнул под нос Иуде. Тот, хоть ничего не понимал в таких знаках, но поглядел с видом знатока. У него заколотило сердце. С жадной радостью, по-звериному почуял скорое избавление от Иоанны. Ему было безразлично, зачем Хуза искал жену, причина не имела значения, важен итог.

Два человека внимательно вглядывались друг в друга.

Хуза спрятал отличительный знак и, хотя помнил о запрете Ирода Антипы, все же упомянул о нем, надеясь устрашить именем тетрарха:

– Это поручение царя, – усилил слова скрытой угрозой. – Если я не заберу ее, к Йешуа нагрянет царская стража. – Хуза был убежден, что все именно так произойдет, возможно, стражники уже рыскают где-нибудь поблизости. – Говори, где она! Глупо совать голову под меч, если можно разжиться сребрениками.

Грудь Иуды распирало от предвкушения избавления от Иоанны. На душе потеплело, перед глазами возникла невероятная красотка Мария. Голова пухла, мозги шипели, как жир на сковороде. Удача сама перла прямо в руки. Иуда подумал, что никто не сможет обвинить его в том, что он избавился от Иоанны. Ибо все происходит само собой. Не надо ничего придумывать. Он осклабился в лицо Хузе:

– Тогда заплати. Много за нее не возьму, я не жадный. Мне все равно, зачем ты ищешь Иоанну, я не любопытный. Но глупо артачиться, когда предлагают монеты. Десять сребреников мне не помешали бы. Может, еще про кого знать хочешь?

Хуза презрительно выпятил губы, выхватил из складок одежды кисет со сребрениками. Сыпанул в горсть, сжал короткими пальцами и брезгливо швырнул под ноги Иуде.

Тот алчным взглядом поймал их, отметив, как некоторые монеты закатились под камни. Растянул рот в улыбке, достать из-под камней не составит труда, и сообщил:

– Возле Йешуа сейчас Иоанны нет. Она ушла с поручением. Тебе надо скакать по другой дороге, – и объяснил, где искать. – Только гони быстрее, а то можешь разминуться.

Хуза понятливо хлестнул плетью лошадь.

Иуда огляделся, изогнул хребет и начал лихорадочно подбирать сребреники с земли. Выковыривал из-под камней и криво ухмылялся. Потом выпрямился, выложил монеты на ладони, с удовольствием вобрал в себя их мутный блеск. Цена за Иоанну вполне устроила его.

На ближайшем холме легким ветром качнуло верхушки травы, и отчетливо во весь рост проступила темная фигура Прондопула в длинной черной одежде.

Иуда почувствовал его сильный взгляд за спиной, обернулся но солнце ярко ударило в глаза, ослепляя до слез.

Прондопул чуть улыбнулся и двинулся за холм.

Иуда зажмурился, козырьком ладони прикрыл глаза, а когда открыл вновь, уловил над холмом туманную дымку.

Домоправитель едва не загнал коня. Его зад превратился в кровавую мозоль. Перед нужным селением, затерявшимся среди скудных растительностью холмов, пустил коня шагом. Разгоряченный, тот фыркал и дрожал, но повиновался.

Высоко в небе кружил стервятник, высматривая жертву.

У крайнего дома Хуза натянул повод. Во дворе, обнесенным низким каменным забором, копошилась жена хозяина в старенькой сизой тунике под полосатым покрывалом, накинутым одновременно на голову. На вопрос Хузы о бродячей женщине молча показала на другой конец селения. Он пошевелил поводьями, подковы лошади подняли с земли пыль.

Домики по сторонам хмуро горбились, стояли унылые и незаметные.

Вскоре Хуза услыхал крики людей, слегка подстегнул коня. В середине селения перед крыльцом синагоги гурьба прихожан распаляла себя ором. Домоправитель заметил в середине толпы съежившуюся женщину в потрепанной одежде. В груди екнуло: это была Иоанна. Ее он узнал бы в любых одеждах. Женщина испуганно тыркалась между злыми лицами, втягивала голову в плечи, выкрикивала что-то, еще сильнее озлобляя толпу.

Хуза неуклюже выкарабкался из седла, слез с лошади. Враскорячку ступил на землю, морщась и кряхтя от боли. Но под ложечкой радостно засосало: не зря отдал десять сребреников. Не обманул бродяга, далеко пойдет, не потеряется в толпе. Такой необходим в нынешнее время сильным мира сего. Без таких не обойтись. Такие везде нужны. Может, и ему он пригодится еще. Хоть и скользкий, за монеты продаст любого, да где теперь других сыскать, все погрязли в дерьме.

Муж язвительно наблюдал за женой. Запаршивела, похудела, отмывать неделю нужно. Эдакую никогда не взял бы в жены, не та, что была раньше. Тут не дворец, где сидела на всем готовом. Тут нет служанок, чтобы купать в благовониях, облизывать, укутывать, класть спать. Там только сплетни собирала по углам да наряды придумывала. А здесь по шее достается, того гляди сейчас толпа за камни возьмется. Хуза усмехнулся. Иоанну толкнули в спину. Обозленный селянин сорвал с ее головы накидку и рванул за волосы. Второй подпрыгнул и протянул палкой вдоль спины. Женщина пискнула от удара и кинулась бежать. Селяне качнулись следом, но преследовать не стали, поплевались раздраженно и долго утихомиривались.

Хуза взял под уздцы коня и пошаркал за женой.

Она не оглядывалась, спешила скорее убраться от синагоги. В ушах долго стоял угрожающий шум толпы. Не сразу уловила за спиной глухой стук копыт. Напуганно оглянулась, и глаза полезли из орбит. Кого угодно сейчас могла бы представить, только не Хузу. Оцепенела на миг. Ноги подогнулись, словно кости потеряли прочность. Зловеще потянуло холодом от странной деревянной походки мужа. Почуяла, надо бежать от Хузы еще быстрее, чем от толпы селян. Но ноги не слушались.

Лошадь фыркнула, мотнула головой, толкнула Хузу в спину, и он невольно подался вперед:

– Не надоело шляться по дорогам со всяким отребьям? Мало мозолей набила? Смотреть на тебя тошно.

– Это с тобой мне было тошно, – огрызнулась Иоанна, бегая глазами по домам селения и понимая, что оттуда помощь не придет.

– Ну да? – насмешливо хмыкнул Хуза. – То-то я не вижу перед собой свою жену, какая в богатых одеждах кружила по дворцу. Смотрю, драная нищенка подаяния собирает.

– Тебе-то что? Ты не поймешь. У меня другой смысл в жизни. – Мышцы были напряжены до дрожи в теле.

– Смысл любой жизни в одном, – оборвал он со злостью, – чтобы не тебя палкой оттягивали вдоль спины, а ты! – Умолк, погладил лошадь по шее, приказал. – Садись, пока тут не искалечили.

Она попятилась, непонятное чувство опасности возрастало:

– Зачем ты приехал? – спросила, продолжая пятиться.

– Ты царю понадобилась, – весомо выдал Хуза. – Сам бы я с места не двинулся. Мне ты уже не нужна.

– Царю? – не поверила Иоанна, однако прямой взгляд Хузы не лукавил, и ей пришлось поверить. – Для чего? – удивилась с придыханием. Это известие выбивало из колеи, ибо не хотела возвращаться во дворец. Но отказать царю было немыслимо, это значило лишиться головы.

– Спросишь у него, – буркнул Хуза: он и сам хотел бы знать ответ на этот вопрос. На душе сделалось паршиво от незнания замыслов тетрарха, точно царедворец ощутил лезвие меча на своем горле.

Иоанна вдруг сорвалась с места и метнулась от Хузы. Хотя понимала, что это глупо, что улизнуть невозможно.

Он усмешливо глядел, как ее ноги путались в длинных полах. Неторопливо, без суеты забрался в седло и медленно поехал следом. Ждал, когда она выдохнется.

И она после долгого бега выдохлась. Далеко за селением перешла на плетущийся шаг, потом обмякла и присела на корточки. Икры саднили, дыхание захлебывалось, со лба стекали капли пота.

Хуза подъехал.

Иоанна отчаянно собралась с силами и сызнова рванулась бежать. Ноги гудели, каменистая дорога била по подошвам сандалий, будто по тонкому папирусу. Сердце лихорадочно колотилось, ноги все больше тяжелели, передвигать ими было невыносимо трудно.

Хуза настиг, спрыгнул на землю и, не говоря ни слова, сграбастал Иоанну под мышки. Перебросил через холку лошади. Потом, уже в седле, крепко прижал локтями и пустил лошадь в бег.

Иоанна моталась головой вниз, сильно билась животом, вдыхая пыль из-под копыт. Перед глазами плыла муть, душа ныла от унижения, вскипала ненависть к Хузе. Ведь она не бродячая шлюха, чтобы ее бросали на холку. Следовало Хузе напомнить, что она из влиятельного знатного рода. Иначе Ирод Антипа вряд ли бы вспомнил о ней.

И она закричала на Хузу, угрожая царской расправой за его изворотливые обманы тетрарха. Надеялась испугать, чтобы отступился. И испугала. Это было именно то, чего домоправитель больше всего боялся. Хуза застучал зубами.

Однако его реакция получилась противоположной той, на какую рассчитывала женщина. Хуза не освободил ее, наоборот, пустил коня вскачь.

Тогда она сделала отчаянный рывок, какого Хуза не ожидал, и не удержал ее. Иоанна соскользнула вниз, сильно ударилась о землю, покатилась, прибавляя ссадины и царапины, но в горячке не почувствовала боли. Вскочила, одежда в клочьях, схватила камень.

Он натянул повод и повернул коня:

– Противишься воле царя? – спросил громко и враждебно. – Отказываешься ехать во дворец?

Она крепче сжала камень:

– Я не верю тебе! – На грязном лице пересохшие губы заметно побледнели.

– Наплевать мне на твою веру! – свирепо процедил домоправитель, лошадью оттесняя Иоанну с дороги.

Женщина отступала, запинаясь и приседая. Лошадь фыркала и задирала голову. Хуза люто сверкал глазами.

Иоанна взвизгнула и неловко запустила в него камнем. Зацепила колено, и Хуза нервно потер место ладонью. Зло вздыбил коня, склонный затоптать жену копытами. Но в последний миг не решился, сжал зубы. Страх перед тетрархом удерживал Хузу.

Однако он осознавал, что сейчас Иоанна для него стала костью в горле. Видел в ней свою гибель. Жена могла рассказать царю слишком много о нем. Если Ироду Антипе станет известно о всегдашнем вранье домоправителя, ждать пощады от тетрарха не придется. Выкрутиться не удастся, оправдаться тем паче, наступит конец. Иоанна отомстит. Страшна, страшна многократно.

На пустынной дороге – ни одной души. Селение осталось далеко позади. Хуза снова сполз с лошади. Женщина напряженно ждала. В эту минуту в голове у нее возник только один вопрос. Она машинально выпалила его, даже не задумываясь над словами:

– Как ты нашел меня?

Тяжелые нависшие брови Хузы выгнулись вслед за злорадным шипением:

– Не перевелись добрые люди. Встречаются среди вашей братии. Иуда Иш-Кериййот помог. Понятливым оказался. Продал тебя с потрохами.

– Врешь, неправда! – вдруг истошно, не своим голосом завопила Иоанна, ошарашивая Хузу таким криком. Казалось, еще миг и она вцепится ему в горло, заткнет рот, чтобы молчал.

И Хузу осенило: неспроста надрывается. Видно, была его подстилкой, стерва гулящая. Глаза у Хузы помрачились презрением, и он с удовольствием, чтобы сильнее уязвить, отчетливо произнес следующую фразу:

– Я купил тебя у него за десять сребреников. По дешевке продал. Падким на деньги оказался, бродяга. Только ты, тварь, этих денег не стоишь! – Бросил повод и сделал к ней шаг.

Ужас полз по лицу Иоанны, женщина сникла. Недоверие к словам Хузы умерло, потому что никто кроме Йешуа и Иуды не знал, куда она направлялась. Значит, Хуза не соврал. Жуткое опустошение почувствовала в душе:

– Не подходи ко мне! – прорвалось сухим, грубым и безнадежным хрипом.

Хуза смотрел застывшим мертвым взглядом, от коего внутри у Иоанны все обрушивалось. Муж приближался.

Страх Иоанны внезапно перерос в равнодушие. Потерянно, глухо, вяло прошептала:

– Я не хочу идти к царю.

Хуза медленно из складок одежды вытянул нож. Иоанна даже не поняла сразу, зачем ему понадобился нож. Равнодушно лизнула взглядом по тусклому лезвию, отчетливо осознавая, что противиться Хузе не в состоянии. Ноги стали подводить, подкашиваться. Опять зацепилась глазами за нож, и в эту минуту поняла, что предательство Иуды убило ее. Кинуться бы бежать, да к чему все это. Хуза навалился. Женщина попыталась рукой оттолкнуть. Он обхватил, выгнул ее, и – все оборвалось. Нож жгуче и безжалостно полоснул по горлу.

– Я тоже не хочу, чтобы ты шла к царю, – прошипел он с яростью и отпихнул ее. Иоанна рухнула лицом вниз, из горла хлестала кровь.

Хуза, озираясь, жадно ловил предсмертные хрипы и наблюдал за предсмертными судорогами.

Потом в стороне от дороги испуганно и поспешно закидал мертвое тело камнями, надеясь, что долго никто не наткнется на него. Забрался на лошадь и стал часто стегать по бокам, дабы скорее уносила от этого места.

Он уже придумал, как выкрутится перед тетрархом.

Глава двадцатая

Тупики

Не везло последнее время Блохину и Саранчаеву, фатально не везло. Началось все с Василия. Вместо захвата – позорное бегство. Потом Шахматист с Брюнетовым вытерли о них ноги. А сейчас и вообще угодили в передрягу хуже некуда.

Произошло все из-за неудачи с машиной. Ее угнали мимоходом, чтоб быстрее появиться у Зовалевской. Прогадали, машина сразу начала барахлить. Мотор чихал, захлебывался, глох через каждые двести метров. Блохин сыпал проклятьями, Саранчаев картаво шепелявил в унисон. Наконец бросили авто посреди дороги и юркнули во дворы. В ближайшем дворе глаза разбежались в выборе новой машины.

В этот момент из-под арки дома во двор въехали «Жигули», притормозили у ближайшего подъезда. Водитель извлек из салона огромный сверток и, не закрыв машину, понес в подъезд. Блохин и Саранчаев кинулись к авто, ан не успели завести мотор, как из подъезда выскочили двое в полицейской форме. Черная полоса, как черная метка. Меньше всего Блохин хотел напороться на полицию.

– Приехали! – сказал один из полицейских, направляя оружие. – Вылезаем по одному. И без всяких штучек, если не хотите обзавестись дырками в головах.

– Шкуры! – завопил шепеляво Саранчаев, – не за понюх табаку! – и полез из салона.

Блохин мрачно заскрипел зубами, зло посмотрел на подельника и тоже стал вылезать.

Из подъезда показался водитель. Полицейский кивком головы показал ему на двух неудачников:

– Вот, братан, вовремя мы подоспели, – пошарил по карманам Блохина и Саранчаева, изымая пистолеты.

На запястьях щелкнули наручники. Бесцветные глаза Блохина люто смотрели в одну точку. Саранчаев скукожился, уменьшаясь до размеров клопа, не решался глянуть в бледное свирепое лицо напарника.

В полиции быстро обнаружили их сходство с фотороботами и сообщили Константину Грушинину.

После возвращения из Лаборатории архидема Прондопула Константин утром следующего дня поручил оперативникам взять ее под наблюдение. Но те, отправившись по адресу, не смогли найти улицу Шестипалого. Исколесили все в округе и вернулись ни с чем.

Крушинин недовольно поворчал и выехал сам. Добрался до улицы Клары Цеткин, проехал ее вдоль и поперек, досадуя и недоумевая. Сколько не тыркался по сторонам, никаких следов от улицы Шестипалого не нашел.

В полиции отмахнулся от улыбающихся оперативников и позвонил в архитектурный отдел городской администрации. Услыхал, что никакого переименования улицы не было. Собственное отражение в зеркале в этот миг показалось идиотским. Не мог раньше позвонить, чтобы не гонять оперов и не проглатывать их иронию. Дьявольщина, да и только. Правда, профессия предполагает разные дикие обстоятельства, но не чертовщину же необъяснимую.

Несколько дней голова была чумной. Отвлекло известие о задержании двоих по ориентировкам. Пантарчук, охранники и Василий опознали их. Но Блохин и Саранчаев молчали, будто немые. Грушинин терял терпение. Таинственность ситуации напрягала и засасывал, как трясина.

А тут еще Пантарчук во время очередной встречи подлил масла в огонь:

– Мне кажется, Костя, – сказал он, раздувая щеки, – надо основательно потрясти архидема с его Лабораторией. Не соображу, как он все вытворяет, но, по-моему, не обходится без надувательства. Скверно, что начинаешь верить во всю эту галиматью. Не знаю, как тебе, а мне не нравится быть аномалией.

Грушинин нетерпеливо смял пальцами лист бумаги, лежавший на столе:

– Слушай, Петя, а может, у нас с тобой крыша поехала? Сам подумай: черви, Лаборатория, мозги в колбах, улица Шестипалого и твой шикарный ресторан.

При упоминании о ресторане Пантарчука взорвало. Он рассерженно завозился на стуле, как на раскаленных углях. И под деревянное кряхтенье ножек выпалил, что прямо сейчас вновь отправляется в эту чертову Лабораторию, чтобы навсегда закрыть вопрос.

– Вот-вот, поезжай, разберись, если повезет! – загадочно поддержал Грушинин и поддел одновременно. – Все-таки на твоем бизнесе шакалят!

Пантарчук глухо выпихнул изо рта воздух, глянул на часы и поднялся на ноги: коль назвался груздем, полезай в кузов. Твердо шагнул к двери, потянул за ручку и удивился: дверь всегда легко открывалась, но на этот раз словно сопротивлялась. Мускулы ресторатора налились металлом, на шее выступили багровые пятна. Только после этого дверь подалась тяжело и медленно.

Константин проводил усмешливым туманным взглядом, дескать, давай, давай, Петя, ищи ветра в поле.

Между тем, стоило Пантарчуку выйти на улицу, как в кармане зазвонил сотовый. Голос главного бухгалтера взорвал перепонки.

– Срочно приезжайте, Петр Петрович, – захлебывалась она, – тут такое творится, просто ужас!

Пантарчук поморщился, удивительная способность у главного бухгалтера ломать его планы. Даже хорошая погода ей не впрок.

Площадка перед отделением полиции забита автомашинами, люди снуют, как челноки. Здоровяк, под стать Петру, вытирает носовым платком лоб и шею и ругает водителя за то, что опоздал. Дорога напротив гудит моторами, едва вынося тяжесть автомобильного потока. А по кустам и деревьям беспечно порхают воробьи.

Пантарчук нашел глазами свой автомобиль и недовольно буркнул в трубку:

– Что там еще?

– На валютный счет поступил миллиард долларов! – на одном дыхании выплеснула главный бухгалтер. – А еще пришли отчеты от ваших ресторанов. Их у вас больше трех тысяч во всех концах света!

Пантарчук икнул от этой новости. Показалось, что уши раскрылись, как пасти тигров, и остались в таком положении. Руки одеревенели, лицо вытянулось, застыло и побелело, как гипсовое.

Перед глазами по асфальту ходили голуби. Водитель высунулся из машины и торчал, как фурункул на носу.

Медленно лицо Петра оттаяло. Дернулась левая щека, затем нервный тик пробежал по всем мышцам. Петр сжал щеки пальцами, мотнул головой и направился к машине.

Главный бухгалтер в своем кабинете находилась в прострации. Даже не смогла подняться из-за стола. Прическа на голове взлохмачена, волосы торчали в разные стороны. Белая блузка на груди перекошена: пуговички застегнуты косо, через одну. Ладони нервно сновали по столешнице, не находя места. Стол и подоконник завален папками. Кресло двигалось на колесиках взад-вперед.

Она ткнула пальцем в кипу бухгалтерских отчетов, полученных по электронке. Пантарчук глыбой склонился над столом, пытаясь что-то прочитать. Вспотел. Опустился на стул, поискал глазами графин с водой. Бухгалтер плеснула в стакан, протянула ему. Он опустошил большими глотками, не отрываясь от бумаг. Озадаченно пожимал плечами, ничего не понимал, выталкивал сквозь загрубевшие голосовые связки:

– Шутка, розыгрыш. Шутка, розыгрыш.

– Хорошие шутки в миллиард долларов из разных концов света! – растерянно воскликнула главный бухгалтер. – Посмотреть бы на этих шутников. Вот глядите, это из Японии, это из Мексики, это из Австралии, это из Испании, это из Норвегии, это из Аргентины и так далее. Тут есть телефоны, я уже по некоторым позвонила. Отвечали по-русски, правда, с акцентом. Сначала я тоже подумала, что розыгрыш, пока не получила выписки банка из счетов. Посмотрите, – придвинула распечатки. – Деньги поступили от ресторанов и еще непонятно откуда. Я – пас. Объясните мне, Петр Петрович.

Но кроме недоумения на лице Пантарчука ничего не проступало.

Двое смотрели друг на друга с одинаковой беспомощностью. Пауза затянулась надолго.

После нее главный бухгалтер вяло пролепетала:

– Сказать могу только одно, вы – долларовый миллиардер, Петр Петрович, – потом подумала и добавила: – Все это не может быть случайностью, исключено, Петр Петрович, – чуть выждала, когда мысли придут хотя бы в относительный порядок, и серьезно спросила. – Что вы будете делать с этим миллиардом?

Мысли Пантарчука еще не вышли из нокаута, он не успел сообразить, что ответить, как она выдвинула ящик стола и неожиданно для Петра выложила на столешницу пачки денег в банковских упаковках:

– Здесь ровно двести тысяч долларов. Вы не поверите, но всю эту сумму я сняла со своего личного счета в банке и еще осталось восемьсот тысяч, – дальше она с придыханием перешла на шепот. – Вы посмотрите, что в банках города творится! У всего населения на личных счетах появились огромные денежные средства. Как будто с неба свалились. Люди ошеломлены и повально снимают со счетов деньги. Сумасшествие какое-то. В банках уже не хватает наличности, выплаты остановлены, – глянула на пачки с деньгами. – Как поступить с этим, Петр Петрович, что посоветуете?

Что он мог посоветовать, сама все понимала, конечно, вернуть чужие деньги. Но такой совет явно не пришелся по вкусу. Трудно отказаться от дармовых денег.

Женщина долго смотрела на пачки, положив сверху дрожащую ладонь. Хороши чужие советы, когда они совпадают с твоими желаниями, но отвратительны, когда противоречат им. Лихорадочно убрала деньги обратно в стол.

Пантарчук распорядился возвратить плательщикам миллиард. Известно, что бесплатный сыр бывает только в одном месте.

Она несколько раз кивнула, продолжая думать о своем, затем плотно захлопнула ящик стола:

– Это же хаос, – обронила негромко, и уже с раздражением добавила: – Не понимаю, что со мной случилось. Поддалась общей лихорадке. Невозможно поверить, – вздохнула огорченно. – Страшно, когда деньги – самоцель. Все верну.

Пантарчук облегченно перевел дух, подумал, если бы она приняла другое решение, он не стал бы дальше работать с нею.

Глава двадцать первая

Ниточка потянулась

Василий сидел за столом перед компьютером, когда затылок пронзило острой болью, будто череп раскроило пополам и мозг разметало по столешнице.

Подобное происходило всякий раз в те моменты, когда он начинал усиленно терзать серое вещество, пытаясь оживить память. Перед глазами появлялась туманная муть, обволакивая остатки сознания, и он механически принимался осуществлять за компьютером какие-то действия, не запоминая и не понимая их.

Боль была невыносимой. Он даже застонал, сжимая виски. Сквозь темную дымку вспышками прорывались банковские программы, платежки, реквизиты, номера счетов, денежные суммы. Никакой стройной картины, одни отрывки, какие сложно было собрать воедино. Затылок раскалывался до рези в глазах.

Вошел Пантарчук. Измученное лицо Василия и отрывистый стон остановили Петра у двери. Он понял, попытки Василия вернуть память не имели успеха. Насупился, сжал скулы. Ведь и его голова гудела от последних событий. Одинаково безрадостно не помнить прошлое и не понимать настоящее.

Но все-таки он надеялся, что способности Василия помогут ему осмыслить происходящее. Может, тому удастся увидеть, откуда валятся на голову Петра эти денежные чудеса. Попросил Василия об этом. Однако тот, сколько не напрягался, ничем не смог помочь. Только пожал плечами, вытирая с лица капли пота. Информация не открывалась, одни темные провалы.

Пантарчук с досадой сморщился:

– Творится черт знает что. Ни с того ни с сего у меня объявилась уймища ресторанов по всему свету. Ниоткуда. На счета фирмы поступают огромные деньги. Просто с неба валятся. Ума не приложу, что за чертовщина. Главный бухгалтер бьется, не может отправить назад, причины самые разные, какой-то заколдованный круг. В голове полный кавардак, бедлам.

Василий снова неопределенно пожал плечами, пригнулся к столу и потянулся к компьютеру. Пальцы нерешительно коснулись клавиатуры и вдруг стремительно побежали по ней. На экране монитора пополз список цифр и банков.

Пантарчук вгляделся в экран и у него расширились глаза.

Принтер выдал распечатку.

Василий отодвинулся от стола и неосознанно развел руками. Петр схватил листы с принтера, зашуршал ими и глухо заурчал. По телефону вызвал главбуха. Та возникла в дверях мгновенно, будто за ними стояла. Вперилась в распечатку и оторопела:

– Банковские реквизиты и номера счетов, с каких пришли деньги, – ошалело заморгала. – Откуда? – глянула на Пантарчука и вместе они уставились на Василия.

– Просто есть, – отозвался Василий беспомощно, чувствуя, как мозг вздувается от натуги.

– Что значит просто?

– Не знаю.

– Но как-то ты выдал это!

– Не знаю.

Пантарчук яростно сжал кулаки и затоптался около стены. Все было очень странно. Потом замер и набычился. Кажется, до него стало доходить.

– Это ты сделал, Василий. Ведь так? Ты хакер! – Он вцепился взглядом в лицо Василия. – Это твои проделки с деньгами! Весь город на уши поставил! Меня вверх тормашками подвесил! Натворил дел, приятель! Но зачем?

– Я ничего не знаю. Не могу вспомнить, – прошептал растерянно Василий. – Простите, голова разламывается. Мозг… Что с моим мозгом? Он как будто чужой. Это невыносимо.

Пантарчук, не отрывая глаз от Василия, начал остывать. Беспомощный вид Василия вынуждал поверить, что тот действительно ничего не мог объяснить. Петр выдохнул и приблизился к столу:

– Ладно. Успокойся. У меня у самого голова как чугунок от всех событий. Тут и правда поверишь в аномалию. Не понимаю, как можно делать что-то, не ведая, каким образом и почему сделал. Хотя, черт возьми, не стану ничего утверждать. Нагляделся уже не такого. Не знаю, во что верить. Но уж раз так получилось, попробуй сейчас собраться и повернуть все вспять: заставь мозги поработать осознанно. Может быть, удастся. Попытайся вернуть деньги на счета, какие были опустошены.

Василий долго неотрывно смотрел в одну точку. Но видел ли он эту точку или вообще ничего не наблюдал, сказать было трудно. Петр и главбух не шевелились. Наконец Василий моргнул и несмело положил пальцы на клавиатуру, но тут же его лицо стало медленно краснеть и искажаться. Пантарчук в этот миг разочарованно подумал, что ничего не получится. А Василий сжал скулы, и его пальцы неторопливо начали нащупывать клавиши. Потом побежали по ним. Все быстрее и быстрее. Напряжение вздуло его жилы, лоб покрылся крупными каплями пота, лицо сделалось страшным. Главный бухгалтер в испуге отступила и неслышно выскользнула за дверь. Василий вытирал пот и опять погружался в компьютер. Раз за разом. И вот донесся его продолжительный выдох: удалось. Он преодолел необъяснимое сопротивление программ: первая сумма ушла. Но усталость придавила. Василий откинула к спинке стула.

И в ту же секунду Петр вздрогнул от ревущих раскатов грома и оглушительных разрывов молний за окном. Мгновенно потемнело, с неба плеснул ливень, густой, как морская волна. Компьютер Василия задымил. Монитор моргнул и погас.

Мрак поглотил все. За окном ветер неистово швырял в стекла разбушевавшиеся потоки воды. Петр во тьме взял Василия за плечо. Грохот за окном усиливался.

Василий, скрипя зубами от новой дикой головной боли, вздрогнул от прикосновения Петра и внезапно выпрямился на стуле:

– Я вспомнил! – воскликнул неожиданно громко. – Ее вспомнил!

После его слов вдруг раскаты грома, ветер и дождь начали затихать. Тьма стала уступать свету. Солнце вновь ослепило лучами. Только потоки воды за окном да деревья без листьев напоминали о недавнем урагане. Василий продолжил:

– Ее зовут Антонина. Мы познакомились возле музея. – Ему было трудно вытаскивать эту информацию из путаницы мыслей, но он упорно выковыривал ее и воспроизводил.

Память плохо восстанавливала прошлые события. Тем не менее удалось вспомнить, что последний раз с Антониной он был в ее квартире. А потом куда-то ехали, потом какая-то комната, слышал имя Вениамин. И еще неотступно долбила мозг мысль о саранче и блохе. Что это могло означать, Василий объяснить не мог.

От перенапряжения он побагровел, белки глаз стали красными шарами. Тело обмякло, голова упала на грудь и внезапно Василий захрапел.

Проспал целые сутки.

А после снова сел за компьютер.

Два дня спустя главбух доложила Петру, что все счета в банке приведены в норму. Пантарчук довольно улыбнулся.

Грушинина свежая информация привела в удовлетворительное расположение духа. Правда, она не стала отгадкой для последних дел, но кое-что добавила. Константин был уверен, что те двое, которых ему пока не удалось раскрутить, без сомнения связаны с Антониной. К тому же появилось новое имя – Вениамин. Было над чем помозговать. Клубок из одних закавык. Непонятно, что за заваруху они устроили вокруг Василия. Явно, что-то им от него нужно. Но Антонина и Вениамин это журавли в небе, а вот двое – синицы в руках. Надавить на этих синиц следует по полной. Ну что ж, быть тому. Удивляли мысли Василия о саранче и блохе? При чем тут блоха и саранча во всем этом клубке? В картотеке под такими кличками никто не проходил. Однако интуиция не давала Константину покоя, требовала копать глубже. Блоха и саранча, блоха и саранча. И вдруг толчок в затылок. А что если это клички этих двоих? Грушинин даже подскочил на стуле. Рискнуть, надо рискнуть.

На последующих допросах он уверенным тоном вбрасывает их вместе с именами Антонины и Вениамина. И улавливает суетливую реакцию каждого. Так, так, мелькнуло в голове у Грушинина, кажется, сдвинулось с точки замерзания. Ну, теперь уже он не отпустит, вцепится мертвой хваткой.

И Константин вцепился. Да так, что завертелись двое, как в преисподней на раскаленной сковороде. Взял в оборот каждого отдельно. И начали помалу у них развязываться языки. Саранчаев заюлил первым. Блохин держался дольше, но резона не стало, когда подельник заговорил. Он тоже медленно разлепил губы.

Грушинин взял след. Установил наблюдение за Бяземским и Зовалевской.

Глава двадцать вторая

Встреча

Память Василия вырывалась из-под власти Прондопула. Установки архидема не выдерживали сопротивления, стали давать сбои. Так же провалился эксперимент Прондопула с Пантарчуком. Деньги могли бы связать Петра обязательствами, чтобы оказать воздействие на Василия. Но не получилось. Петр отверг деньги.

Между тем архидему не присуще было сожаление или беспокойство. Он точно знал, что у всего имеется свое место и рано или поздно все установится по своим местам. Лишь немногим дано поменять места, и эти немногие, к сожалению, не всегда подвластны ему.

Василий бродил по городу, чувствуя, что город не его, однако начинал привыкать к улицам и домам. Встречал уже узнаваемые лица, некоторые улыбались ему. Вот только лицо Зовалевской больше не появлялось. И он не представлял, как бы поступил, если бы вновь наткнулся на девушку.

Сейчас Василий вышагивал по одной из улиц. Свернул за угол к газетному киоску. Купил пачку толстых газет и журналов, сунул под мышку и направился по тротуару к ближайшему диванчику. Но на нем не оказалось свободного места. Василий повел взглядом по другим – тоже заняты. И вдруг перед глазами возникла пустая скамейка. Удивился, ибо только что ее здесь не было. Пока раздумывал, налетела веселая гурьба подростков и шумно примостилась на ней. Василий почесал затылок и заметил в глубине еще один диванчик. Не мешкая больше, шагнул к нему. А за спиной раздался взрыв хохота. Оглянулся, подростки катались по земле и – никакой скамейки рядом. Склонился над диванчиком, для уверенности потрогал рукой, сел.

Развернул газету. Быстро стал читать все подряд. Страницы пролетали одна за другой. Увлекся, не заметил, как около него возникнул Прондопул в своей обычной одежде без единой складки и морщинки.

– Скучен мир, скучен. Везде одно и то же, – сказал точно старому приятелю. – Ты согласен со мной?

Неожиданное и странное обращение привело Василия в замешательство. Он оторвал глаза от газеты: кроме них двоих на диванчике никого. Мельком окинул взглядом внезапного соседа.

Прондопул с очевидным безразличием держал такую же газету. Под его взглядом страницы сами бесшумно листались. Не поворачивая лица, архидем ждал ответа.

Василий почувствовал непонятное смятение. Нужно было ответить на вопрос, и вместе с тем отвечать на подобные слова не имело никакого смысла. Он пожал плечами, помедлил и все-таки проговорил:

– Нет, я не соглашусь с вами. Напротив, многое в мире интересно. Вот, например, в газете пишут, что в Великобритании женщина родила четверых близнецов. Представляете, сразу четверых. Удивительно.

Прондопул, не меняя выражения лица, выпустил из рук газету, и та, падая с колен на землю, вдруг исчезла в воздухе.

– В Британии? – переспросил он и шевельнул пальцами. Новая газета возникла из воздуха и легла архидему в ладони. С шелестом развернулась, открыв английские тексты и изумив Василия. Прондопул продолжил: – И что же еще происходит в Британии? Впрочем, вот, заслуживает внимания: женщина убила мужа. Или вот, открылся новый публичный дом для лесбиянок. А вот еще, три гомосексуалиста отпраздновали общую свадьбу. Не скрою, достойно читать такие новости. Надеюсь, для тебя это увлекательно. Пороки притягательны как ничто другое. Лишь они должны быть нормой жизни. Всему остальному нет места. – Архидем протянул газету Василию.

Того точно кипятком обдало, будто пузырями пошла кожа, под мышками взмокло. Он неосознанно машинально выронил свою газету и принял новую от Прондопула. Вгляделся в пляшущие строки, зажмурился, но, преодолевая возникшую в голове боль, тут же вернул ее архидему:

– Откуда у вас такая газета?

– Получил из Уэльса.

Василий изумленно икнул, закашлялся, торопливо схватил журнал и отвернулся от Прондопула. Но архидем вновь притянул к себе его взгляд:

– Да, – сказал он, – иногда события приносят удовлетворение. – Перед ним теперь была развернута французская газета. – В центре Парижа пять женщин пострадали от маньяка, у всех были отрезаны носы. Планета переселена. Гомосексуалисты требуют признать гетеросексуалов извращенцами, а лесбиянки добиваются, чтобы запретили размножаться естественным путем. Парламент Франции обсуждает эти вопросы. А вот над Средиземным морем взорвался пассажирский лайнер, в живых не осталось никого. – Архидем опять протянул газету Василию. – Ты не станешь отрицать, что такие новости не могут не радовать.

Василий пробежал глазами по французскому тексту и даже не удивился, что свободно читает его. Нахмурился:

– Нет, я отрицаю, что такие новости могут радовать. В ваших газетах мрак. – Решительно свернул ее, но не успел положить на сиденье, как она пропала. – Эту газету вы, конечно, получили из Парижа? – Усмехнулся.

– Из Лиона, – серьезно поправил Прондопул. – Отдаю предпочтение периферийным газетам, в них больше истины. То, что ты называешь мраком, это настоящее и будущее. Многие хотят заглянуть в будущее, не понимая, что уже живут в нем. Не надо пугаться своих желаний, быть может, эти желания из будущего, люди не знают, что ждет их завтра. – Голос архидема тревожил Василия, а в голову неожиданно ударило ощущение жажды. Вдруг сильно захотел напиться человеческой крови. Почувствовал, как кровь сладка, притягательна и жизнетворна. И не понял, проговорил ли вслух эти слова или только подумал, но услышал настойчивый призыв архидема: – Напиться человеческой крови это прекрасное желание. Никогда не забывай о нем.

Но Василий отчаянно встряхнулся и упрямо вырвал из себя это дикое желание, как злокачественную опухоль. Сквозь вновь вспыхнувшую боль в висках выговорил:

– Воды. Хочу чистой воды.

На лице Прондопула возникло мимолетное разочарование. Короткая пауза словно оглушила Василия. В руках архидема была уже китайская газета, и мозг Василия обволокла его речь:

– Вот и в Китае то же самое. Муж зарезал жену, нанес тринадцать колотых ударов за то, что она была любовницей еще пятерых мужчин. Перед искушениями устоять невозможно. И не нужно бороться с ними? Зачем? Порок – это абсолютная свобода. Кто выбирает воздержание, опасен для людей. В абсолютном хаосе все само расставляется по местам. Благоденствие для всех. Делай, что хочешь и как желаешь. – Прондопул, не церемонясь, сунул китайскую газету Василию, и тот с внутренним протестом, но подчиняясь необъяснимой силе, заглянул в нее.

Иероглифы ковром выстлались перед глазами. Опять-таки не удивляясь, Василий легко прочитывал их. Потом, с болью ломая сопротивление установок архидема, откинул газету прочь.

– Тебе что-то не понравилось? – спросил Прондопул. – Настало время для истинной человеческой сущности. Повсеместно она выходит наружу. Это новая человеческая мораль. – Архидем взял из воздуха еще одну газету на арабском языке. – Догмы Йешуа рушатся, как карточный домик. Там, где он принес себя в жертву, люди еще больше убивают друг друга и еще сильнее алчут новых грехов. Стоило ли умирать ради этого? Напрасная жизнь, напрасная кровь, напрасная жертва. Все напрасно. Он был неудачником. Не понял, что людям не нужны его заповеди. Человек хочет крови и равнодушен к любым жертвам: ему нужен хаос. – Газета из рук Прондопула перенеслась к глазам Василия. Но тот отшатнулся, отказываясь читать, заслонился рукой. И газета смялась, улетучившись дымкой. А перед архидемом уже плавала газета на итальянском языке, и его въедливый голос приковывал внимание. – А вот и Рим. Ватикан пытается сохранить лицо, но вечность размывает все лица. Недолго осталось Ватикану. Дольше других будет жить лицо Иуды Иш-Кериййота. Святости нет. В Иуде нуждаются больше, чем в Йешуа, потому что каждый человек в душе – маленький Иуда. История тридцати сребреников важнейшая из всех библейских историй. Всякий ли способен совершить Великое дело всего за тридцать сребреников! После распятия Йешуа Игалус спросил Иуду, о чем тот больше всего мечтает. «Возвыситься над Йешуа», – был ответ. «Ты уже возвышен, – сказал Игалус. – И наступит час поклонения твоему лику». – В руках Прондопула появилась газета на немецком языке. – Вот и тут утешительные новости: в Германии собираются переименовать город Берлин в Берлинабад. – Он умолк и продолжительно посмотрел на Василия. – Оглянись, перед тобою два пути. Но только один – твой. – Газета медленно выпорхнула из рук архидема, мягко скользнула по коленям, испаряясь на глазах.

Последние фразы Прондопула поставили Василия в тупик, но тут же в голове что-то щелкнуло, отвлекая резкой болью. Часть мозга словно вырвалась из черепа и стала существовать самостоятельно. Все, что до того казалось неоспоримым и правильным, приобретало уродливые формы. А что казалось чудовищным, стало желанным и привлекательным. Василий уже сам выхватил из рук Прондопула очередную газету, вцепился в нее глазами, углубился в чтение, захохотал и точно со стороны услышал собственный восторг:

– Впечатляет. Потрясающе. Превосходно! – Но следом в мозге стало шевелиться слабое чувство возмущения, беспокоить, вызывать сомнение в собственном восторге пороками.

– Не сомневайся, – убеждал архидем, заглядывая в мозг Василию. – Все меняется, истины – тоже. Старое поедается червями.

Между тем чувство бунта нарастало. Голова болела не меньше, но эта была другая боль, выводящая из тупика. Усилием воли выдернул из себя остатки восторга, порвал газету и швырнул под ноги. В голове тотчас наступил покой. Возмущение оборачивалось против собеседника:

– Что вам нужно?

– Ты не узнал меня? – последовал встречный вопрос.

– Мы незнакомы, – отвернулся Василий.

– Ты узнаешь.

– Я не хочу вас знать!

– Так все говорят поначалу.

– Кто вы? Откуда появились?!

– Я не скрываюсь ни от кого, меня видят многие. Всегда впускают к себе и часто хорошо принимают. Они не могут прожить без моей помощи, а я никому не отказываю, и к тебе пришел, чтобы помочь.

– Вы ошиблись адресом!

– Это ты ошибаешься. Твой мозг уже подготовлен. Ты чувствуешь, как тебя притягивает ко мне? Ты не можешь этого не чувствовать.

Василий морщил лоб, сосредоточенно смотрел на Прондопула. Внезапно сознание прошило, как молнией, Василий вздрогнул, холодный хруст прошел по позвоночнику:

– Я знаю, – прохрипел он.

– Я не сомневался.

Голова пошла кругом, мысли смешались:

– Вы – Прондопул, – сосредоточился и уточнил, – архидемон Прондопул.

– Я – архидемон Прондопул. – Размытый взгляд черных глаз проникал глубоко.

– Чего вы от меня хотите? – Лоб Василия покрылся крупными каплями пота.

В глазах Прондопула появилось выражение разочарования:

– Твой мозг знает ответ. – Лицо архидема сделалось непроницаемым, он не собирался ничего объяснять, ждал, когда серое вещество в голове человека извлечет из извилин этот ответ.

Василий напряженно дышал, пальцами растирая виски и ощущая жаркое клокотание мозга. Как воздушные пузыри из кипящей воды, из извилин наружу пробивались разные образы:

– Я вспомнил, – наконец воскликнул он, отрывая руки от лица. – Я вспомнил, – в этом выдохе было облегчение и вместе с ним новые вопросы. – Я видел Антонину в машине, там были Блохин и Саранчаев, возле машины стоял Вениамин. Он разговаривал с вами. Я видел вас.

Лицо Прондопула дрогнуло:

– Не может быть! Ты не должен этого помнить! Тебе не нужна твоя прежняя память! Ты должен все начать с чистого листа! Твоя настоящая память только нараждается!

– Нет, я вспомнил! – В глазах у Василия стоял торжествующий блеск.

Архидем потемнел, а Василий вместо лица Прондопула увидел зев глубокой пропасти, черную пустоту, из какой донесся жуткий звук. Звук пробирал до костей, но память толкала Василия дальше:

– Я помню, как сидел в кресле, как вы ко мне подошли. Что вы делали со мной? Боже мой, да вы же не помогаете мне, наоборот, вы хотите, чтобы я помог вам! Но нет! Нет! Я не хочу вас знать!

На лице Прондопула появилось холодное выражение неудовлетворенности, мозг Василия взламывал команды архидема, установки начинали трещать по швам:

– Твой мозг заблудился, не стоит мучить его дальше. Перед тобою по-прежнему два пути. Я дам тебе много, ты никогда ничего подобного не имел. Легко отказаться, но нелегко все получить назад. Не спеши с выбором, можешь ошибиться. Все не так просто, как тебе думается.

– Я уже ответил вам. – Василий упрямо посмотрел в страшные глубокие глаза Прондопула. – Отстаньте от меня!

– Я всегда буду рядом, – неотступно произнес архидем, и не успел Василий дернуться, чтобы ответить, как место рядом с ним на диване опустело.

Василий облизнул пересохшие губы и внезапно приземлился копчиком на тротуарную плитку. Диван исчез вслед за Прондопулом. Но никто вокруг на это даже не обратил внимания. Василий вскочил на ноги, подобрал газеты и журналы, украдкой потер копчик, отряхнулся. Дьявольщина, точно заснул на ходу. Померещилось, что был диван и Прондопул. Впрочем, как знать, видно, архидем прав: не все так просто. Двинулся вдоль тротуара. Отошел недалеко и наткнулся на нетрезвого длинноносого парня в помятой красной рубахе. Тот покачивался и вертел зажигалкой в руке:

– Закурить не дашь?

– Не курю, – пожал плечами Василий и хотел обойти.

Но парень раскованно удержал:

– Одну сигарету, не будь жмотом.

– Нет у меня сигарет! – повысил голос Василий.

– А это что? – пьяный показывал на карман рубашки, из него торчала пачка сигарет.

Василий оторопел, откуда она могла взяться, если он действительно не курил. Растерянно вытащил и сунул парню. Тот ухмыльнулся, принял:

– Может, и выпить найдется?

– Увы, – развел руками Василий.

Однако пьяный ткнул пальцем карман его брюк, оттуда виднелось горлышко бутылки. Василий снова опешил, невероятно, в его кармане – водка. Нервно выхватил и отдал длинноносому. Тот дрожащими руками взял, отступил в сторону, торопливо откупорил и жадно опрокинул в рот. Кадык метнулся вверх-вниз и замер: водка свободно полилась по горлу. Василий смотрел с любопытством и вдруг обнаружил, сколько бы парень не лил, количество жидкости в бутылке не уменьшалось. Между тем пьяный заполнял желудок под завязку, пока не подкосились ноги и он не свалился на землю. Но бутылку из рук не выпустил. Глаза тупо моргали, голова поднималась и падала, поперла икота и рвота. Василий почувствовал себя виноватым, а над ухом прозвучал ровный голос Прондопула:

– Ты все правильно сделал. Надо потакать человеческим слабостям. Пороки делают людей счастливыми. Ты видишь, он блажен, в этом твоя заслуга.

Василий резко оглянулся:

– Опять вы? – Досада чиркнула по губам.

– Наши пути рядом, – прозвучало в ответ.

– Никогда, – откачнулся Василий.

– Человеку свойственно ошибаться, – сказал архидем тоном, какому трудно было противиться.

И все-таки Василий настырно выдавил свой протест:

– Я не ошибаюсь!

– Ты не знаешь этого, – холодно пресек Прондопул и взглядом, как петлей, перехлестнул ему горло.

Василий не мог вдохнуть и выдохнуть, от удушья глаза начали вылезать из глазниц. Но вдруг отпустило. Он резко схватил воздух и закашлялся.

Из-за угла вывернулся потрепанный мужчина в грязной одежде, некогда называвшейся костюмом, кинулся к пьяному. Выхватил из его рук бутылку и, не обращая внимания на прохожих, стал лить водку в себя.

Василий взмахнул рукой, попытался остановить:

– Прекрати! Прекрати! Брось бутылку!

Но мужчина воровато оглянулся, отбежал, не собираясь ничего бросать. И продолжил заливать глотку. Прондопул успокоил:

– Не беспокойся и не лишай его последних утех. Он захлебнется, но умрет счастливым.

Ответить архидему Василий не смог: того рядом уже не было. Он странно мелькал между прохожими. Казалось, был повсюду: спереди, сзади, сбоку. Что-то говорил людям, прижимался, обнимал за плечи. И никто не сторонился, не отталкивал. Напротив, все прижимались к нему. Будто он всем был знаком. Ему улыбались, в нем нуждались. И если кого-то неосторожно, а может, намеренно архидем толкал, то извинялся не Прондопул, а тот, кого он толкнул.

Это обескуражило Василия. Перед ним все поплыло и закружилось. Со всех сторон заплескался идиотский смех. Улица неожиданно наполнилась голыми красавицами с нелепыми прическами и голыми красавцами в галстуках-бабочках. Все они с удовольствием пялились в глаза и манили за собой. Происходящее стало походить на праздник сумасшедших.

– Ты заблуждаешься, – разнесся голос архидема. – Они не сумасшедшие. Они свободные.

Две красавицы подхватили Василия под руки и затащили в толпу. Руки окружающих протянулись к нему, забираясь под одежды. Но он решительно вырвался, принялся пробираться между голыми женскими телами в обратном направлении.

Девушки цеплялись за него, срывали одежду, предлагали себя. Безумие выглядело нескончаемым.

И все-таки он, раздетый донага, упорно выдрался из толпы. С облегчением отдышался, осмотрелся и – оторопел: по тротуару вышагивали нормально одетые люди и смотрели на него, голого, с недоумением.

Он заметался, глазами отыскал на земле клок газеты, прикрылся и поспешно бросился вон.

А сзади сызнова раздался противный смешок, но Василий не оглянулся.

Глава двадцать третья

Бумеранг

На следующий день он вместе с Пантарчуком отправился к Грушинину. Константин выслушал его рассказ, долго задумчиво молчал. Завеса тайны постепенно приоткрывалась. Рассказ не уменьшил количества вопросов, но отправлял к новым мыслям в расследовании. Хотя все еще оставалось непонятно, чего хотел добиться от Василия Прондопул.

Лишь Пантарчук, как всегда, был прямолинеен:

– Чего тут рассусоливать, – воскликнул он, – надо срочно хватать за шкирку архидема, да и конец пляске! Он кашу варит! Вот и размотать его, как клубок! Узнать, что к чему! – Но тут же почесал затылок. – Однако не представляю, как это сделать.

В кармане у Грушинина зазвонил телефон, он поднес его к уху. Ему сообщили, наблюдением зафиксировано, что Зовалевская направилась в офис Вениамина. Константин мгновенно решил выйти на Прондопула через этих двоих. Скомандовал в трубку:

– Группу захвата на выезд! Будем их двоих! Блохина и Саранчаева с собой в авто.

Машина полиции по проспекту Ленина подкатили к зданию «Бизнес-центра». Автомобиль Пантарчука припарковался за нею.

Группа захвата стремительно вошла в здание и выдвинулась на этаж. В длинном коридоре с чередой вывесок сконцентрировалась перед дверью фирмы Вяземского. Вторглись, приведя в оцепенение клиентов и сотрудниц за компьютерами. У шатенки в синем топе задрожали тонкие пальцы на клавишах компьютера, а крашенная под блондинку судорожно одернула полосатую блузку и часто заморгала.

Боец вопросительно указал пальцем на дверь Вяземского. Шатенка испуганно кивнула. Он распахнул дверь и отдал внутрь отрывистую команду:

– Не двигаться!

Зовалевская в светло-зеленом открытом топе и короткой темно-зеленой юбке примостилась на краешке стола, спиной к двери и лицом к Вяземскому, что-то мурлыкала. Вениамин в темно-коричневом костюме и бежевой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами сидел в рабочем кресле лицом к двери и подушечками пальцев поглаживал красивые ноги девушки.

Трое с автоматами нарушили идиллию.

Между тем мгновенное вторжение группы не привнесло беспокойства: никто из двоих в кабинете не вздрогнул и не замер. Вяземский не только не убрал руку с ноги Зовалевской, а, напротив, продвинул глубже под юбку. Но при этом его глаза налились жгучим огнем, а лицо сделалось тяжелым и злым. Он поймал взгляды троих, мысленно связал в узел и резко мотнул головой.

Бойцов оглоушило, сбило с ног и отбросило за дверь. Командир группы ошеломленно замешкался, но через минуту отправил вперед следующих двоих. Зовалевская спрыгнула со стола и встретила их. Взглядом расслабила, заставила размякнуть, опустить автоматы и освободить проход.

Вяземский поднялся из кресла, шагнул к выходу, но дорогу преградил Грушинин, за его спиной маячили Блохин и Саранчаев. Вениамина обожгло – предали. Попробовал взглядом отбросить Константина, однако тот лишь дернулся от удара и устоял на ногах. Неожиданная слабость поразила Вяземского. Заставила сникнуть.

Зовалевская заволновалась, увидав Саранчаева и Блохина, вцепилась взором в Грушинина. Лицо покраснело от натуги, но удалось лишь едва покачнуть Константина. И она испугалась.

Вениамин заскрипел зубами:

– Ради чего? – выдохнул Блохину и Саранчаеву.

Почуяв беспомощность того, Блохин распрямил спину:

– Собственная шкура дороже.

У Вяземского зашевелились мускулы на скулах:

– Уничтожу!

– Теперь уже вряд ли, – прервал Грушинин. – Пора подумать о себе. – Пропустил вперед Василия.

Зовалевская подняла глаза, вздрогнула, сделала вид, что встретила впервые.

– Здравствуй, Антонина, – сказал Василий, чуть прищурился, рассматривая ее. – Я вспомнил тебя, – мельком кинул взгляд на Вяземского, – и Вениамина – тоже. А с Прондопулом разговаривал недавно. Не притворяйся, что не знаешь меня. Глупо, не поможет. Ответь, зачем все это происходит?

Зовалевская поежилась от вопроса, почему-то потерла локоть, покосилась на Вяземского, не зная, как вести себя с Василием. И только потом неопределенно буркнула:

– Ты же разговаривал с Прондопулом.

По голосу Зовалевской Вениамин почувствовал, что она долго не продержится. Предательство подручных ударило, как обухом по голове, подкосило, как недавно подкосило Максима. Словно полиция слизнула отдельные страницы их сценария. Невероятно, но эффект очевидный. Одновременно Вениамина поставил в тупик ошеломляющий несомненный просчет Прондопула, чего уже никак Вяземский не ожидал. Ведь была уверенность, что тринадцатый ничего не вспомнит, но тот ошарашил, его мозг преодолевал рогатки, поставленные архидемом.

На запястьях Вяземского и Зовалевской щелкнули наручники.

Произошло то, чего опасался Вяземский: Антонина сломалась. Однако говорить начала осторожно, подбирая слова, норовила далеко не выходить за рамки уже известной Грушинину информации. Константин видел, что хитрила, утаивала, но не давил, знал, главное – не перегнуть палку, всему свое время. Одно определенно выявил, потеря памяти Василием – целенаправленное действие.

В показаниях Зовалевской, Блохина и Саранчаева крайним оказывался Вяземский. Его все больше загоняли в тупик. Он метался в узком пространстве, не находя выхода, сжимал зубы, прикусывал до крови язык и наконец сделал первый выдох. Признание далось трудно. Вера в Прондопула разлеталась осколками, как разбитое стекло. Превозносимые ценности разрушались, рвалась связь с архидемом. Приходилось думать о собственном спасении.

Между тем для Грушинина, как для Василия, открытым оставался главный вопрос, на какой не ответила Антонина, и путано отвечал Вениамин. Весь их рассказ Константин воспринял неоднозначно: и как невразумительную чертовщину, и как вероятный криминал. Тут и насилие над тринадцатью человеками, и лишение их памяти непонятным образом.

Но где другие двенадцать? Они могли бы быть свидетелями возможных преступлений Прондопула, ставшего в показаниях Вяземского главным фигурантом в деле о Василии. Их не было. И были ли они вообще? Может, его водят за нос? Может, и дела никакого нет? Черт знает что.

Однако есть тринадцатый. Тринадцатому архидем отводил исключительную роль, но какую – ответа не было. Константина бесило это. Прондопул – центральная фигура, темная и непонятная. Таинственная даже для его подручных, для коих он – посланец Игалуса.

Но возможно, думал Грушинин, за этим скрывается что-то иное. И чтобы выяснить это иное, надо попытаться вновь разыскать Лабораторию Прондопула. Если есть преступление, оно не должно остаться безнаказанным.

Глава двадцать четвертая

Среди червей

Пантарчук все-таки выбрал время, отбросил дела и отправился на улицу Шестипалого. Водитель и охранник, подъезжая к ней, все более напрягались и неестественно сковывались.

Улица оказалась забитой транспортом, некуда припарковаться. Людей на тротуарах – как на Пекинском рынке. Приткнули автомобиль в единственном тесном разрыве между машинами. Оказалось, там же, где прошлый раз.

Не успели оглядеться, как у автомобиля вырос парень в странной трехцветной униформе. Стукнул костяшками пальцев в стекло водительской дверцы, помахал отрывным талоном для оплаты парковочного места.

Водитель заворчал, опустил стекло, полез за кошельком. Но когда услыхал, что стоимость получасовой парковки стоит десять тысяч рублей, огорошенно широко раззявил рот и глаза. Сказать ничего не смог, подумал лишь, что у этого типа не все в порядке с головой.

А тот подождал, потом невозмутимо убрал билет и потребовал освободить место. Заметил, однако, что на соседней парковке оплата за полчаса двадцать тысяч.

Водитель, схватившись было за ключ зажигания, ошалел еще больше, будто сел в лужу. Язык присох к нёбу, в перепонках зазвенело. Дурдом, не иначе. В прошлый раз, ночью, ни копья не брали, а сейчас нарисовался этот трехцветный.

Тот подтвердил, да, за ночную парковку хозяин запретил брать плату, а за дневную установил самую дешевую на улице. Хозяин все делает для людей. И своих работников, кстати, не обижает, платит хорошо. Парковщикам, например, триста тысяч в месяц, как с куста.

У водителя вытянулось лицо, он проглотил слюну и оглянулся на Пантарчука. Тот опустил затемненное стекло.

Человек в униформе заглянул в салон и засуетился, схватился за ручку, распахнул дверцу для Петра:

– Петр Петрович, это вы, простите, не узнал вашу машину, я всего второй день у вас работаю!

Водитель и охранник переглянулись, ничего не понимая. Притихли. Видимо, чудеса прошлой поездки начинали повторяться снова.

Петр насупился, подавил внутренний взрыв, заставляя себя ничему не удивляться. Человек в униформе услужливо, расталкивая толпу, проводил его до ресторана. Охрана у двери расступилась и мгновенно возникла директриса в строгом светлом костюме. В зале снова негде было упасть яблоку. Набежали официанты, расставляя блюда на заказном столике. Директриса хлопотливо усадила Петра и незаметно испарилась.

Пантарчук терпеливо наблюдал за происходящим в ресторане. Перед ним мелькали улыбчивые лица посетителей. Все, словно сговорившись, торопились засвидетельствовать свое почтение. Никого из них Петр не знал и потому медленно раздражался, отвечая короткими кивками.

Он приехал сегодня, чтобы окончательно поставить точки над «Ь>, не сомневался, что увидит Прондопула. И оказалось, не ошибся. Когда посетители отступили и исчезли официанты, сзади над затылком разнеслось:

– Приятного аппетита, Петр Петрович.

Повернул голову – никого, недовольно хмыкнул и тут же увидал архидема на стуле по другую сторону стола. Был тот в своем безупречном костюме, с галстуком-бабочкой и кончиком платка, выглядывающим из кармана.

– Не хотел бы снова с вами встречаться, – проговорил Петр, – но мне нужно покончить со всеми непонятками.

– Я знал, что вы будете нуждаться во мне, – прозвучал голос Прондопула, хотя губы даже не раскрылись.

Пантарчук неприятно поежился, чего-чего, а нуждаться в архидеме он совсем не хотел и лишь из вежливости спросил, что тому заказать.

– У меня нет времени на еду, – ответил Прондопул, обволакивая Петра расплывчатым взглядом. – Я прибыл потому, что не понимаю вас.

Петр оторвал локти от столешницы, машинально ослабил узел фиолетового галстука на горле, расстегнул верхнюю пуговицу сиреневой рубахи, пробасил недовольно:

– Меня не нужно понимать! Это вы ответьте мне…

Прондопул пошевелил пальцами правой руки, и Петр ощутил, как холодная ладонь прижалась к его губам. И начала сжимать скулы, не давая говорить. Вместе с тем Петр видел, что обе ладони архидема лежали на белой скатерти столика, не двигались. Ненормальное состояние, когда рука зажимала рот и одновременно лежала на столешнице, продолжалось целую минуту.

Пантарчук навалился на стол и потянулся к Прондопулу, но наткнулся на невидимое глазу препятствие, через которое не в состоянии был пробиться. Стукнул по нему кулаком, ощутил боль в костяшках, как от удара по металлу. Заурчал, мотнул головой, пытаясь сбросить с лица ладонь, и поймал спокойный голос архидема:

– Что вам нужно от жизни, Петр Петрович? – Ладонь с лица Петра убралась. – Чего вам не хватает?

Пантарчук свел брови: на идиотский вопрос отвечать бессмысленно. Он пришел сюда не философствовать. Хватает, не хватает, какая разница. Даже если не хватает чего-то, это никого не касается. По большому счету, человеку нужно не так много.

– Вы заблуждаетесь, – в ответ на его мысли неприятно черство произнес Прондопул, – человек жаден, всегда рассчитывает хапнуть больше, чем ему дается.

Петр усмехнулся, хотел возразить, но архидем мгновенно превратил его усмешку в жалкую гримасу, перекосив лицо судорогой. Горло захлестнуло петлей, перехватило дыхание. Отсекло желание возражать. Слова застряли в горле. Он вытянул шею, побагровел, глаза налились кровью. Но тут же все прекратилось. Петр облегченно вдохнул, расслабил мускулы.

– Однако вы – личность странная, – продолжил как ни в чем не бывало Прондопул. – Я дал вам все, гораздо больше, чем вы способны достигнуть: много ресторанов, много денег, но не увидел логики в ваших действиях. Что вам не понравилось? Власть денег безгранична, она ломает людей, государства, планету. Если б я отдал другим, вы думаете, они отказались бы? Стоило лишь небольшую горстку денег бросить на их счета в банках, как все проглотили, никто не вернул, – архидем был неподвижен, точно каменное изваяние с застывшей мимикой лица, только губы едва шевелились и звук его голоса заполнял мозг.

Петр оторвал спину от спинки стула, завозился и, как тяжелые чугунные ядра, стал выкатывать из себя слова в вязкий маслянистый воздух:

– Значит, это ваши проделки. Хотели вызвать во мне жадность? Но дармовые деньги не приносят настоящего удовольствия. К слову, мой главный бухгалтер вернула их.

Размытый взгляд архидема потянул Пантарчука в пропасть:

– Она обманула вас, Петр Петрович. Поступила точно так же, как все. – Глаза Прондопула превратились в черные пятна, а пронизывающий тон обдал промозглой сыростью. – Дармовые деньги намного приятнее, их не жалко выбрасывать на ветер.

Петр был в замешательстве, новость ошарашила и покоробила, он не мог поверить. Тем не менее преодолел досаду, оторвался от парализующих глаз архидема. Нахмурился, пробурчал, защищаясь:

– Каждый проживает жизнь по-своему.

– Плох тот червь, который не хочет добраться до вершины навозной кучи. Разве это не то единственное, ради чего стоит жить? – Взгляд Прондопула снова вошел в Петра, как нож в масло. По телу прошла испарина, язык примерз к нёбу. И все же Пантарчук, противясь, попытался подняться на ноги. Однако архидем погасил сопротивление, пригвоздил к сидению, продолжил: – Вы должны были стать примером для аномального явления возле вас, показать притягательную силу власти, но вы не выдержали испытания, оказались жалким неспособным червем! – Голос Прондопула прозвучал, как шум камнепада в пропасти. – Таким же, как эти, – архидем показал на блюда с пищей, стоявшие перед Пантарчуком.

Петр опустил глаза и обомлел: вместо пищи увидал живые сгустки расползающихся по столешнице червей. Резко отодвинулся от стола и не увидел по другую сторону архидема: тот исчез. Налился яростью, жилы на шее вздулись, его бас волной пронесся по залу. Мгновенно появилась директриса с официантом. Петр разъяренно привстал со стула и заметил, как их лица начали искажаться, а тела приобретать формы червей. Два огромных круглых червя вертикально вытянулись, потом рухнули вниз и поползли прочь. Пантарчук ошалело отскочил. И тут же у него на глазах посетители ресторана один за другим стали превращаться в больших жирных червей и елозить по полу.

Петр с отвращением выругался, кинулся к двери, брезгливо обходя крупные клубки и на ходу обнаруживая, что стены ресторана буквально кишат мелкими червями. Выбежал на крыльцо, а оно вздулось и поплыло под ним живой массой. Прыгнул на тротуар, а там вместо асфальта живой ковер из червей. Изрыгая проклятья, он плевался и зло давил их, видя, как стены зданий шевелились и оползали червивыми ручьями.

Двумя встречными потоками червей кишела дорога. Ни одного автомобиля на ней, кроме машины Петра, одиноко торчавшей на прежнем месте. Водитель с охранником отбивались от червей, срывали с обуви, одежды, вышвыривали из карманов.

Улица превратилась в громадный желоб, по нему ползли и ползли черви.

Петр дико, до рези в глазах, с дрожью в теле смотрел на все. Мысль о Прондопуле не покидала, искал его взглядом и не находил. Зажмурился, яростно сдавил скулы.

А когда веки разжал, увидел, что стоит на улице Клары Цеткин. И – никаких червей. Лишь торопливо двигались немногие прохожие и медленно ехали редкие машины.

На обочине у автомобиля тупо глазели друг на друга водитель с охранником. Потом водитель протер глаза и остановил прохожего:

– Парень, куда подевались черви? Ты же видел их.

– Дело к вечеру. Скоро солнце зайдет, – серьезно ответил тот, обтирая ладонями красные потертые джинсы.

– Да нет, ты не понял, я про червей!

– В гости надо ходить по ночам, – глянул доверительно парень и хитро хихикнул.

Водитель украдкой огляделся, буркнул самому себе:

– Вот попали к черту на праздник.

– У меня нет часов, – показал запястье парень. – Приходите в полночь.

Водитель вздрогнул и растерянно посторонился:

– Нет уж, избавь, приятель.

– Будут все, приносите свой кофе, – сказал тот и отправился дальше не оборачиваясь.

– Я по ночам кофе не пью, – посмотрел ему в спину водитель и метнулся к идущей женщине, одетой в длинное и широкое цветное платье. – Вы не подскажете? – но договорить не успел.

Женщина рассерженно брызнула слюной ему в лицо, яростно жестикулируя и притопывая:

– Ну, конечно, я подскажу, я видела! Он свернул за угол! – И прошагала мимо, цокая подбитыми каблуками.

Водитель ошеломленно вытер лицо и неожиданно для себя выдал:

– День сегодня хороший, плюнуть бы кому-нибудь в морду!

Она приостановилась, оглянулась:

– Не высовывайся из форточки, оно прилетит.

Он отмахнулся и скривился:

– Начхать! – И тут ему на голову что-то шмякнулось. Поднял глаза – над головой десяток ворон. И снова шлепнулось на лоб. Он провел рукой – воронье дерьмо. Негодуя, вытер носовым платком.

Петр, мрачный и замороченный, недовольный результатами поездки, молча забрался в салон. Охранник захлопнул за ним дверцу и сильно ткнул водителя в бок. Оба торопливо запрыгнули в машину. Мотор взревел, но автомобиль остался стоять на месте. У водителя испарина пробежала по спине, дико выдохнул:

– Колеса сперли! – и вывалился из салона.

Однако все было на месте. Охранник глухо усмехнулся:

– Скорость не включил.

Назад ехали в глубокой задумчивости. Душу каждого давило неприятным осадком.

Пантарчук распорядился ехать в полицию к Грушинину. Злость не проходила. Доводила до икоты.

В длинном сизого тона коридоре, у коричневой двери в кабинет Константина, к удивлению, увидал Василия. Тот сидел одиноко на черном металлическом стуле, смотрел в пол. Белая рубашка с коротким рукавом, темно-коричневые брюки с выраженной стрелкой, лаковые туфли. Петр громко спросил:

– Ты что тут сидишь?

– Жду, – вздрогнул Василий и оторвался от сиденья.

– Кого?

– Вас. Грушинин попросил подождать, – кивнул на дверь.

– Я ведь мог не приехать сюда.

– Но вы приехали.

Все было странно. Пантарчук хмыкнул и насупился, он уже не удивлялся. Заморочки Прондопула сидели как кость в горле. Мотнул головой, и у затылка уловил противный смешок. Но не отреагировал, знал, оборачиваться бессмысленно. Вошел в кабинет к Грушинину.

Константин дернулся, будто ужалила пчела, и вскочил на ноги:

– Ну?

– Был на улице Шестипалого, – сказал Петр.

– Ну? – Пригнул шею.

– Видел Прондопула. – Неприятная дрожь кольнула иголками.

– Ну? – Повысил голос.

– Поговорили, – сердито нахохлился Пантарчук.

– Очень хорошо. – Грушинин вымахнул из-за стола. – Едем в Лабораторию сейчас же! У меня появились новые вопросы к архидему.

– Может, отложить на завтра? – нетвердо предложил Петр. – Что-то сегодня слишком рано смеркается, – показал на окно.

– Неотложные дела не откладываются на завтра! – отрезал Грушинин с той же горячностью, какую проявлял недавно, организуя задержание Вяземского и Зовалевской. – Едем!

Пантарчук, не спрашивая больше ни о чем, развернулся к двери.

Глава двадцать пятая

У палки два конца

Остаток дня сгорел мгновенно. Три автомобиля отъезжали от полиции в темноте. В первом микроавтобусе с оперативниками сидел Грушинин, во втором – оперативники с Вяземским и Зовалевской, за ними на своей машине – Петр с Василием.

Улица Шестипалова встретила непривычной тишиной, неожиданной грязью и запустением, будто после нашествия червей вся улица стала бомжеватая. На столбах ни один светильник не подавал признаков жизни. Свет из окон был безобразно тускл.

Свет фар вязнул в густой темноте, как в тяжелых клубах тумана. Тьма окутала дорогу, повисла на проводах, липла к стеклам машин черными сгустками.

Скоро плотный мрак полностью поглотил свет из окон и обрушил на землю небо. Свет фар умер в черноте, за которой была неизвестность. Казалось, все очутились в пасти подземелья.

Водитель первого автомобиля истово щурился, силясь сквозь лобовое стекло разглядеть дорогу, цедил сквозь зубы крепкое словцо, кляня сгустившуюся тьму, направлял машину интуитивно. Грушинин тоже всматривался в ночь, пробуя найти поворот в проезд между домами. Но тщетно. Пришлось остановиться. Константин скомандовал одному из оперативников:

– Борис, пошустри впереди, тут должен быть поворот направо.

Оперативник неохотно наощупь пробрался к выходу, прошуршав подошвами по полу микроавтобуса, хлопнул дверью. В полушаге ничего не видно.

Следующие две машины подъехали бампер к бамперу. Водители высунулись наружу, втемную перекликнулись, выясняя причину остановки.

Стали ждать Бориса. Ждать пришлось долго. Терпение начинало сдавать. Принялись недовольно поругиваться. Наконец Грушинин достал телефон, едва-едва смог увидеть тусклый экран и набрал номер Бориса. Продолжительно никто не отвечал, хотел уже отключиться, как трубка ожила.

– Ну что там, Боря? – спросил Константин.

– Где? – недоуменно раздалось в ответ.

Константину голос показался сонным, будто поднял Бориса из постели.

– Ты нашел поворот? – спросил громче.

– Какой поворот? – непонимающе прохрипел вялый голос.

Все притихли, прислушиваясь. Свет в салоне странно прилип небольшим пятнышком к потолку, не пробиваясь вниз. Оперативники в темноте не видели озадаченного хмурого лица Грушинина. Тот начинал взвинчиваться:

– Что происходит, Боря? Ты где?

– Как где? Дома, конечно. Сплю с женой, – ответил недоумевающий голос.

– Как спишь? – У Константина сорвался голос, засипел глубоко в горле.

– Обыкновенно, в постели. Ночь на улице, – проговорил Борис. – Вот, Маруська под боком посапывает. А что, на вызов? Собираться?

Грушинин, совершенно обескураженный, сделал сухое глотательное движение и поперхнулся:

– На вызов!

– Я мигом! – буркнул Борис, и трубка затихла.

Константин положил телефон в карман, и тотчас дверца машины распахнулась. В салон, пыхтя, ввалился Борис. Вслепую в темноте прошлепал к своему месту, спрашивая на ходу:

– Не опоздал?

– Что за нелепые шутки, Борис?! – раздраженно оборвал Константин. – Нашел время для розыгрышей. Где поворот?

– Какой поворот? – Борис плюхнулся на скрипучее сидение и смутился, не понимая, чем вызвано недовольство Грушинина.

Наступило минутное безмолвие. Оперативники навострили уши. Борис, не видя никого, чувствовал, что от него чего-то ждали.

– Ты дурью-то не майся, – прозвучал в темноте чей-то голос из-за его спины. – Не играй на нервах.

– Да, Боря, кончай травить, говори, куда ехать? – поддержал водитель, протягивая руку к замку зажигания.

– Вы чего, мужики? – заелозил на месте Борис. – Думаете, не проснулся еще? Все нормально. Рулите, куда надо.

Опять установилась тишина, слышалось только дыхание и робкое приглушенное покашливание. Тогда Грушинин начальственно резко прервал общее состояние онемения:

– Ты хотя бы рассмотрел угол ближайшего дома?

Борис оторвался от сиденья, намереваясь вновь выскочить наружу, но Константин решительно остановил и отдал распоряжение другому оперативнику. Тот без лишних вопросов выбрался из салона. А через десять минут Грушинин набрал его номер. Из трубки донеслась веселая музыка и громкий разноголосый шум. Константин подумал, что не туда попал, но прорезавшийся из гомона голос оперативника успокоил. Грушинин крикнул в трубку:

– Что это за веселье, Сергей, куда ты забрел?

– Да никуда не забрел, – нетрезво в ответ прокричал Сергей. – День рождения празднуем! Заходите, если неподалеку! Налью штрафную.

– Какой еще день рождения? – У Константина неприятно закололо под лопаткой.

– Двадцатый. Брательнику двадцать отстучало! – опять прокричал Сергей, голосом заглушая гвалт.

У Константина не нашлись на это слов. Улица снова все переворачивала с ног на голову, происходило непонятное, и явно не без участия Прондопула. Константин коротко объявил Сергею срочный сбор. И вскоре сгусток темноты снаружи впихнул в темный салон оперативника. Хмельной голос, не остывший от веселья, провещал:

– А чего молчим, как на похоронах? Убийство, что ли, опять? Где?

– В сумасшедшем доме, – сердито отозвался водитель. – Чему радуешься?

– Погулял на славу, – довольно хохотнул Сергей, а потом приглушил тон. – Чего они там, в сумасшедшем доме, с ума сошли мочить друг друга?

– Сошли, – проворчал водитель, – все до одного, и мы с ними вместе.

Грушинин нервничал, непонятность происходящего выбивала из равновесия. Дорога к Лаборатории была где-то рядом, но не находилась. Константин был в ярости, неизвестность не оставляла выбора, и он приказал водителю упорно двигать дальше. Обескураженные оперативники опасливо прислушивались к беспроглядной уличной тишине и помалкивали. Водитель поскреб коротким пальцем по лобовому стеклу, темнота хоть глаз коли, выругался и завел мотор. Медленно тронул машину. Покатил втемную. Неосознанно повернул руль вправо и чудом въехал в разрыв между домами. Потел от напряжения, часто вытирал лоб. Двигался наобум.

Грушинин не останавливал.

Раздался звонок от Пантарчука:

– Где мы, Костя? – пробасил настороженно.

– А черт его знает, – ответил Грушинин, – едем.

– Это его проделки, – прогудел Петр. – Никуда он от нас не спрячется. Шуруй напропалую, не останавливайся. Надо было мне выдвинуться вперед, я шутить с ним не собираюсь.

– Я – тоже. Прикрывай фарватер.

– Будь спокоен.

Вдруг водитель резко надавил на педаль тормоза. Едва заметные световые пятна от фар уперлись в кромешную тьму, как в бетонную стену. Затем блеклые короткие лучи неожиданно ярко вспыхнули и змеями расползлись во все стороны. Возникший звон оглушил.

И тут же внезапно все исчезло. Люди словно провалились в небытие.

Следом мотор сам по себе сильно взревел, автомобиль без участия шофера сделал резкий рывок вперед. И тьма пропала. Тусклый свет обычного позднего вечера окружил. Три машины стояли перед домом, и на столбе горел светильник.

Константин набрал в легкие воздух и решительно вышел из салона. Двор, дом, подъезд – все незнакомое. Но интуиция подсказывала, что добрались до места. Из других авто высадились оперативники, Вяземский, Зовалевская и Пантарчук с Василием.

Не успели оглядеться, как на всех напала сонливость. Головы отяжелели, веки стали слипаться, на ногах стояли с трудом. Константин сквозь дремоту мотнул головой, пытаясь вырвать себя из полусна. Громко подал голос, встряхивая других. Они зашевелились. Петр с Василием подошли к нему.

Грушинин показал на подъезд, и вся гурьба шагнула за ним. Только Василий стоял, щелкал костяшками пальцев, напряженно играл скулами. Потом не очень уверенно направился к углу дома. Петр оторвался от гурьбы и бессознательно последовал за ним. Константин оглянулся, остановился, постоял в раздумье и повернул туда же.

И тут вечернее небо, как перед дождем, изрезалось вспышками молний и исторгло раскаты грома. В лица ударил ветер, низко над землею заклубились тучи. Вихрь рвал одежду, свистом терзал перепонки. Норовил сбить людей с ног, разрывы молний, как живую ткань, драли воздух над их головами.

Грушинин, Василий и Пантарчук смутно ощущали близость Прондопула. Зовалевская жалась к плечу Вяземского, пугалась каждого разрыва. Вениамин втянул голову в плечи. Оперативники сгрудились, подставив ветру спины.

Василий сквозь сопротивление стихий дошел до середины торцевой стены, стал, повернулся к ней лицом и сделал шаг. Но тут мощный удар молнии остановил, оплавив перед ним землю. Зовалевская попятилась, оперативники откачнулись. Василий сжал кулаки, отдышался и твердо ступил дальше. Прикоснулся к стене.

Все вмиг увидали дверь с красной лампочкой над нею. Грушинин чуть отодвинул Василия, но войти не успел. Дверь распахнулась, выплеснув ослепительный свет, и на пороге возникла черная фигура архидема в костюме. Взгляд Константина наткнулся на его пронизывающие кроваво-черные глаза. Рука Прондопула качнулась в сторону Вяземского и Зовалевской:

– Вы им верите? – спросил у Константина.

В воздухе заметались молнии, заполыхали из края в край, исполосовали небосвод, пугая людей. Но Грушинин ответил:

– Они свидетели возможных преступлений!

Прондопул неприятно засмеялся. Его смех окатил холодом, съеживая кожу. Константин содрогнулся, Петр напрягся, Вениамин и Антонина скукожились. Никому прежде не доводилось слышать смеха архидема, но лучше бы его не слышать вовсе.

– Черви! – рассек тишину голос Прондопула. – Я отправлю вас в навозные кучи! Вы беретесь судить о делах, неведомых вам! Надо мной один судья – Властелин Игалус!

– Вы ошибаетесь, архидем, – воспротивился Грушинин. – Мы будем судить вас по нашим законам.

– Ваши законы бездарны и временны, как вы сами! – ответил Прондопул и сверкнул глазами на Вяземского и Зовалевскую. – Вы изменили не мне, вы изменили вечному Закону Игалуса, это ваш конец!

Голова Вяземского по уши ушла в плечи, он подавился собственной слюной, хватанул ртом воздух и через силу выпихнул:

– Меня обвинили в том, чего я не делал.

– Ты испугался червей, значит, сам остался червем!

– Нам изменили помощники, – трепетал Вениамин.

– Вы все состоите из этого! – брезгливо бросил Прондопул. – Ты нисколько не лучше. Порок оказался сильнее тебя.

– Но ведь вы приветствуете пороки, – вставил Петр из-за плеча Константина. – Теперь они ударили по вам. У палки два конца.

Архидем пропустил замечание Пантарчука, даже не посмотрел на него. Антонина попыталась спрятаться за спину Вениамина, но взгляд Прондопула вытянул вперед. Она приблизилась мелкими шажками, сникла, пролепетала:

– Тринадцатый вспомнил меня. Вы обещали, что этого не произойдет. Любого человека вы могли подчинить своей воле.

Никто не способен был противиться вам. Но тринадцатый преодолел ваши установки.

– Ты усомнилась во мне?

– Вы обещали, – одними губами испуганно повторила Зовалевская.

– Ты решила, что с тринадцатым все закончилось? – По небосклону пронеслись новые вспышки. – Нет, все только началось! – Взгляд архидема придавил девушку к земле. – Тринадцатый – не любой человек. С ним нельзя, как со всеми. В нем сходятся судьбы вашего мира. Но он пока ничего не знает об этом. Все еще впереди.

– Сомневаюсь, Прондопул, – вставил Грушинин. – Конец вашим опытам. Придется за них ответить. Свидетели есть. И не имеет значения, любой человек Василий или не любой, судьбы мира в нем либо Вселенной, вам придется ответить перед законом. И забыть о Василии, даже если он вам чем-то не угодил.

– Не угодил? – переспросил архидем. – Не делайте скоропалительных выводов. Просто он еще не подошел к порогу, за которым обязан будет сделать выбор. Осталось чуть-чуть. Скоро он достигнет возраста смерти своего великого предка, и тогда ему все откроется. Я хотел опередить время, стереть его память, как хлам прошлых лет. Его мозг должен быть чист, как бездонная тьма. Открыться для Властелина Игалуса. Но, к сожалению, не в моей власти принудить его. Он должен сам отбросить время, отказаться от своего прошлого и выбрать Новый путь. И тогда ему раскроется новое предназначение. Великое предопределение. Сегодня он всего лишь потомок далеких предков. Но может стать новым Великим началом для всех. Если сделает правильный выбор. Я буду способствовать этому. Ничто в человеческой жизни не дается для того, чтобы только иметь, но для того, чтобы возвращать с избытком. Пора изменить предопределения судеб людских.

– Вы надеетесь превзойти Бога? – усмехнулся Грушинин. – Не смешите людей.

– Властелину по силам все! – отсек архидем.

– Но вашим опытам пришел конец. Вы потерпели крах, Прондопул!

Размытый взгляд архидема охватил всех сразу, разочарованное лицо стало скучным и стылым, как осколок льдины. Оно отталкивало и одновременно притягивало. В эту секунду Прондопул вспомнил Муруфула. В их противоборстве не было победителя. Он, как и Муруфул, должен был сейчас уйти.

Грушинин сделал к нему шаг:

– Я вынужден задержать вас.

– Для этого вы слишком слабы! – словно хлестнул его Прондопул.

Но Константин не попятился, устоял и приказал оперативникам:

– Надеть наручники!

Те двинулись к архидему. Но сверкнула молния, перед ними фонтаном выбилась земля. Они отшатнулись. Когда пришли в себя, архидема не было. И двери в стене не было.

Грушинин поискал глазами Зовалевскую и Вяземского, – не нашел. Вместо них на земле шевелились две кучки мелких расползающихся червей, а рядом валялись наручники. В первую секунду он подумал, что галлюцинация, зажмурился, надеясь вновь увидеть Антонину и Вениамина. Но, открыв глаза, увидал все тех же червей.

И только оперативники ничего не заметили. У них как будто отсекло память. Один из них поднял наручники с земли и удивленно проворчал, глядя на Константина:

– Обронил кто-то.

В то же самое время в изоляторе временного содержания полиции на месте Блохина и Саранчаева также образовались две червивые кучки. Из одной выпорхнула крупная саранча и метнулась сквозь решетчатое окно на улицу. Из второй выпрыгнула крупная блоха и устремилась следом. Тут же раздались крики и призывы сокамерников с требованием убрать червей.

Дежурный распахнул двери и застыл от изумления.

Василий, после исчезновения Зовалевской и Вяземского, признался Пантарчуку:

– Кажется, я не знаю больше ни одного иностранного языка. Представляете, не могу вспомнить, как по-английски произнести: «Я надеюсь, что Прондопул не вернется».

– Да и черт с ними, с языками, – буркнул Петр. – Говори по-русски. Это надежнее.

– А почему в больнице вы записали меня как Магдалину?

– Потому что на дороге после аварии это было первое имя, какое ты вспомнил.

Василий сосредоточенно помолчал и снова проговорил:

– Сейчас у меня в голове возникло имя: Мария Магдалина. Оно не дает мне покоя. Не понимаю, откуда оно. Может, это моя знакомая. – Василий пожал плечами.

Пантарчук покачал головой:

– Вот уж твоей знакомой она никогда не могла быть. Она умерла две тысячи лет назад.

– Да?

Петр ничего больше не сказал, и Василий отступился. К ним задумчиво подошел Грушинин. В глазах плавала растерянность.

Часть вторая

Возвращение

Глава двадцать шестая

Поездка

Последнюю неделю в памяти Василия спонтанно возникали непонятные картинки: в тумане перемежевались очертания людей, из дымки выплывало хорошее женское лицо в длинной белой одежде и медленно терялось. Иногда мерещилось, что ступал он по незнакомым улицам и обветшалым тротуарам небольшого городка с каким-то старинным названием. Шел мимо неотчетливых контуров домов, мостов и темной реки. Пытался прочитать расплывчатые рекламные вывески. Потом все пропадало, и он снова видел перед собой рабочий стол и монитор.

Вот сейчас он сидел за компьютером и пытался удалить вирус. Третий день подряд тот трепал ему нервы. Возникало ощущение беспомощности. Василий вырывал это чувство из себя, как будто сдирал собственную кожу. Злился. Вирус точно нетленный, переходил из программы в программу, непредсказуемо ломал изображение на экране. То гасил его, то рябил, то воспроизводил нечто непонятное с абрисами возвышения с нечитаемыми надписями. И будто бы слышался далекий звон колокола из глубины экранного тумана.

Василия это тревожило, вызывало нетерпение, куда-то влекло. Словно бы разгадка была близка. Словно бы память что-то нащупывала. Но тут же все распадалось. И он опять продолжал гоняться за вирусом.

На рабочем столе Пантарчука лежала стопка бумаг. Петр придвинул ее ближе, потянулся за авторучкой, но отвлек звонок мобильника. Голос был осипшим, свистящим, Петр не узнал его, пока не услышал имени.

– Привет, Петро, – прошипело в трубке. – Неделю сижу один, как сыч, чую – дичать начинаю, думаю, дай-ка напомню тебе о себе.

– Не понял, – озадаченно пробасил Пантарчук. – Кто это?

– Не узнал, что ли? – просипело в ответ. – Это же я, Петро: Александр! Охрип, понимаешь, наорался с дури, вот связки и отыгрываются на мне. Теперь легче мычать, чем говорить. Выбрался на дачу, надеялся быстро поправить горло в тишине, но быстро только тараканы бегают, а связкам время нужно. Приезжай на недельку, а то я от одиночества стал уже человеческую речь забывать. Ты же не был на моей новой даче. Поглядишь, что я приобрел. Отказ не приму. Тут расстояние – клоп чихнул, меньше ста километров. Адрес я тебе сообщал, надеюсь, не потерял, дорогу найдешь.

– Найду, Саша, найду. Может, на денек – другой оторвусь. Подумаю, – узнав своего московского приятеля, ответил Пантарчук, пытаясь в этот миг вспомнить, где записан адрес, и добавил: – Без предварительного звонка в любое время суток.

– Можешь даже кем-нибудь разбавить компанию, хоть самим чертом, места всем хватит, – прохрипел Александр, и трубка умолкла.

Петр посмотрел на часы и в записную книжку. В общем, особых дел у него сейчас не предвиделось, можно было пару-тройку дней расслабиться. Поднялся из кресла и почему-то подумал о Василии. Тот вполне мог бы составить компанию. К тому же смена обстановки для его памяти была бы не лишней.

Пантарчук грузно прошелся по кабинету, несколько раз хмыкнул и принял решение.

Василий сидел на заднем сиденье рядом с Петром. Смотрел в боковое стекло, молчал. Мелькали машины, дорожные знаки, перекрестки, повороты, населенные пункты.

Через полчаса пути водитель свернул на дорогу из двух полос и оглянулся на Петра:

– Половину проскочили, Петр Петрович. Осталось примерно столько же.

– Ты не скачи, а вези, как положено, – проворчал Пантарчук.

Дорога неслась под колеса, сокращая расстояние. Вверх-вниз по холмам, по мостикам, мимо деревень. Василий не отрывал глаз от нее, и Петр заметил, как тот все больше напрягался.

Вот за крутым поворотом справа от дорожного полотна возникла стела, обозначившая Курган Славы. Насыпной курган, окаймленный памятными плитами с барельефами, вечным огнем, пушкой на постаменте. Слева от дороги – высокая скульптура бойца.

Василий неожиданно схватил водителя за плечо:

– Стой!

Тот ударил по тормозам:

– Чего в ухо орешь?! – Обернулся, краснея шеей. – От тебя одна морока!

Василий смотрел на мемориальный комплекс:

– Я видел этот курган, – сказал Петру. – На экране монитора. Возвышение. Но не мог сообразить, что это. Было все смутно. И звонил колокол. Теперь понимаю, по ком звонил колокол. Этот курган похож, очень похож на то возвышение.

– Похож не означает, что это именно он, – пошевелился Петр. – Экранную муть можно представить чем угодно. Присмотрись внимательно. Не хотелось бы гоняться за призраками.

– Я уверен, не знаю почему, но я уверен, – торопливо, с дрожью в голосе, выпалил Василий. – Скоро должен быть город, я хочу проехать по нему.

Пантарчук кивнул, встретив вопросительный взгляд водителя:

– Я согласен, проедем в город. – Волнение Василия начинало передаваться ему. – Посмотрим. Интересно. А вдруг именно этот городок оживит твою память. Надеюсь, что он не переименован в Шестипаловск какой-нибудь.

Шины автомобиля снова зашуршали по асфальту.

Кондиционер охлаждал воздух, но Василию от взволнованности было жарко, он разрумянился, расстегнул ворот фиолетовой рубашки, глубоко дышал.

Мемориальный комплекс остался позади, проехали поворот к деревням, в одной из которых была дача Александра, и скоро увидели бетонную стелу с гербом в виде двух скрещенных булав, цифрами года образования и названием городка. Впереди многоэтажными домами замаячила окраина.

Город был небольшим, состоял из нескольких микрорайонов, обособленно отстоявших друг от друга, связанных между собой дорогами. Проехали по улицам всех микрорайонов. Колесили битых три часа. Запал Василия на глазах начинал таять. Он ничего не узнавал, сник, замкнулся, вжался в спинку сидения, глядел потерянно и удрученно.

Петр был разочарован. Поездка сюда казалась бесполезной. И все-таки напоследок предложил Василию задержаться здесь на некоторое время, погулять по улицам пешком, заглянуть во дворы, может, взгляд за что-нибудь и зацепится. Василий без прежнего энтузиазма пожал плечами и вздохнул. У прохожих узнали, где гостиница. Проехали вглубь микрорайона «Бор».

Двухэтажное здание гостиницы находилось за низеньким деревянным выцветшим штакетником. Вход в здание был посередине под козырьком из коричневого гофрированного металла. Фасадная стена с двумя рядами балконов отделана бежевыми панелями. Торцы здания без отделки, кирпич потускнел, обветшал. В штакетнике – калитка, от нее дорожка к входу в гостиницу, вдоль дорожки рядок берез.

Справа от гостиницы – сосновый бор. Напротив – Дом творчества с разрушенным забором, бетонные столбы обнажили металлические прутья, сад запущен.

Василий вышел из машины, всмотрелся в гостиницу, по лицу пробежала тень напряжения. Приблизился к калитке, постоял, сжимая скулы, растерянно оглянулся и нерешительно выронил:

– Я здесь был.

– Уверен? – Петр распахнул дверцу машины.

– Не знаю. Мне кажется.

Пантарчук ступил на траву. Василий прошел через калитку к входу в гостиницу, открыл дверь и скрылся за нею. Шагнул по длинному коридору к комнате дежурного администратора. За столом – взбитая женщина средних лет с обыкновенным лицом и неяркой улыбкой. На столе журнал, авторучка, стопка бланков. Василий возник перед нею и огорошил неожиданным вопросом:

– Вы узнаете меня?

Она посмотрела с недоумением. В голове прокрутились лица постояльцев последних месяцев. Разные были: и молодые, и старые, и худые и щекастые, с прическами и без, колоритные и блеклые, но этого лица не припоминала. На всякий случай спросила:

– А я должна вас узнать?

Василий озадаченно пожал плечами:

– Не знаю. Но я вспомнил вашу гостиницу.

– И что с того? – не постигала женщина.

– Вспомнил. Понимаете? – с непонятной для администратора радостью повторил Василий.

– Нет, – покрутила головой женщина и спросила. – Вы будете заказывать номер?

– Буду! – воскликнул Василий.

Администратор потянулась к журналу и потом посоветовала:

– Завтра утром придет моя сменщица. Спросите у нее, возможно, она вас видела.

Василий улыбнулся: надежда оставалась. В коридоре послышались грузные шаги Пантарчука, и Василий отодвинулся от стола администратора. Петр появился в дверном проеме. Повел плечами, словно раздвинул тесное пространство. И администратор сразу подобралась, приветливо приподнимаясь со стула. Затем быстро оформила три номера на втором этаже. Для Пантарчука, Василия и водителя с охранником. Забирая ключи, Петр поинтересовался, где в городе лучший ресторан.

– В старом городе, – подобострастно сказала дежурная, поправила воротничок голубенькой кофточки и задвигала руками по столу, – называется «Старая мукомольня».

– Что-то все у вас старое, – басовито усмехнулся Пантарчук, – город старый, мукомольня старая и хозяин мукомольни, вероятно, дед древний.

Дежурная засмеялась приглушенно и коротко:

– Это уж кому как. По мне, так в самом соку, а для молодых – не первой свежести. Такой же внушительный, как вы.

Барнавски Ольгерд Никодимович. А вы, я вижу, первый раз в нашем городе? – Поднялась из-за стола. – Посетите исторический музей. Я всем советую. Никто не пожалел.

– Стало быть, хозяин под стать мне? – прищурился Пантарчук. – Тогда все должно быть в ажуре, – густо хохотнул, – голодными не останемся.

Посмотрев номера, они отправились в ресторан поужинать.

Ресторан был утоплен в глубину улицы между двумя кирпичными торговыми зданиями. Одно большое трехэтажное, второе меньше, в два этажа. Между ними притулилась маленькая асфальтовая парковочная площадка.

Вход в ресторан находился со стороны двора. Двор был обустроенный: фонтан, крытые беседки со скамьями и столиками, декоративные кусты и деревья. Справа от главного входа в ресторан – дверь в сауну с бассейном, слева – дверь в зал для больших компаний.

Пантарчук неопределенно хмыкнул и шагнул к центральной двери. Войдя в зал, окинул его профессиональным взглядом и снова неопределенно хмыкнул. Глянул на свободные столики, но выбрать не успел, его опередил Василий. Из-за спины Петра он показал на один из столиков и двинулся к нему. Петр промолчал.

Глава двадцать седьмая

Властелин Игалус

Преисподняя. Зал Темных Торжеств, отделанный сверкающим золотом: ломаные стены, гладкого камня полы, витые лестницы, крученые колонны, высокие многоярусные потолки, изливающие свет, а в центре – возвышение с золотым троном Властелина. На троне в черно-золотой одежде восседает Игалус. Прондопул покорно на коленях стоит перед ним. Черная длинная одежда скрывает его полностью, только склоненная голова с густыми волосами торчит над нею. Голос Властелина пригибает Прондопула все ниже:

– Я вижу, ты понял причину своих неудач, архидемон. Слишком увлекся его мозгом, но мне не нужен мозг, мне нужен его дух. Обращенный ко мне таинством своего происхождения пускай послужит мне. Сей семена и собирай плоды! С тобой дух Лысой горы. Исправь ошибки и открой новое начало. Но помни, провалишь поручение, на многие тысячелетия облачишься в тесные шкуры слуг преисподней.

Глава двадцать восьмая

Зависть

Тяготение к Марии Магдалине точило Иуду Иш-Кериййота. Он смотрел на Йешуа с завистью, был молчалив и не весел. Прошло время после исчезновения Иоанны, он быстро забыл о ней, и никто не вспоминал, только Йешуа иногда странно смотрел, словно упрекал в чем-то, словно знал про него все, и это терзало душу Иуды.

Во второй половине дня неподалеку от пыльной дороги под фиговым деревом Йешуа со спутниками устроил короткий привал. Перекусили и отдыхали, разлегшись на траве в прохладной тени.

Лишь Иуда нетерпеливо топтался, нарезая круги. Не прятался в тень, жмурился от солнца, украдкой выхватывая глазами фигуру Марии около Йешуа. Играл желваками и часто дышал, словно ему не терпелось отправиться снова в путь.

Мария сидела, прикрыв веки. Подтянув колени, оперлась на них подбородком. Покрывало на голове скрыло часть лица. Она чутко встрепенулась, когда Йешуа повернулся к Иуде и произнес:

– Не суетись, Иуда. Не мешай остальным отдыхать. У тебя крепкие мускулы, ты можешь без отдыха идти целый день, но не всем это по силам.

– Зачем тебе слабые спутники, Йешуа? – с неприятием отозвался тот, продолжая двигаться. – Кто не может идти, пускай остается где сидит. – Иуда нервозно потрепал пальцами одежду и пошел вокруг дерева.

– Не всегда мускулы сильнее духа, – сказал Йешуа, пристально посмотрев на него.

Окружающие недовольно загудели на Иуду. Иаков и Иоанн, сыны Заведеевы, были явно раздражены его словами; Симон Петр, Фаддей и Варнава смотрели исподлобья; Андрей, Варфоломей и Филипп неприязненно отвернулись. А Фома, Матфей и другие с женщинами остались безучастными, расслабившись под тенью дерева.

Мария сняла с головы покрывало и с укором заметила:

– Ты изменился, Иуда.

– Возможно, – согласился тот и равнодушно пожал плечами. – Но кто из нас не изменился? – Остановился, продолжительно посмотрел на женщину, как бы спросил: разве ты осталась прежней? Не дождался ответа, опять пожал плечами, подобрал обтрепанные полы одежды и тронулся с места.

– Стал нетерпимым, – послала вдогон Мария, как будто толкнула в затылок. – Это проявление слабости, Иуда. Истина в терпении. Наберись его.

– Терпение, терпение, – усмехнулся Иуда, – от Йешуа постоянно слышу это, и ты за ним вторишь. Сказала бы что-нибудь от себя. Что же это за истина, если она состоит из одного терпения? Не могу принять. Истина должна включать в себя целый мир. – Он раскинул руки и закричал в небо: – О-о-о-ой! – И вновь застыл, расставил ноги, вперил взгляд в Марию. – Ты считаешь меня слабым? Но разве я мало терпел?

Из тени рывком поднялся на ноги Йешуа, шагнул на пригорок, ощущая напряжение в икрах. Его глаза пробежали по дальним холмам, солнечный луч заставил прищуриться.

– К ночи доберемся до места, – сказал он негромко и направился к дороге.

Спутники завозились. Симон Петр и Иаков Алфеев вскочили первыми. Отряхивая одежды, все потянулись за Йешуа.

Иуда воспользовался сутолокой и сократил расстояние между собою и Марией:

– Я только и делаю, что терплю, – с придыханием вытолкнул он из себя.

Она, сворачивая подстилку, подняла лицо:

– Выбери себе новую женщину, Иуда. Мужчине без женщины в дороге плохо. – Нагнулась, свернула полотно, сунула под мышку и зашагала, носками сандалий подкидывая кверху полы длинной одежды.

– Ты все понимаешь, Мария. – Пошел рядом он, языком слизывая сухоту с губ и следя краем глаза за Йешуа. – Я бы давно выбрал, например, Сусанну, если бы тебя среди нас не было. – С натугой в ухмылке растянул губы.

Выражение его лица не понравилось Марии, женщина поежилась, сглотнула слюну, приподняла брови:

– Ты обвиняешь меня? – Полотно поползло из-под руки, скользнуло по бедру и упало к ногам. Она остановилась.

– Ну что ты, Мария, как можно? Я – нет, но остальные недовольны. Ты не отходишь от Йешуа. Неотступна, как будто его тень, – уклонился от прямого ответа Иуда. – Но ведь все равны.

– Я никому не мешаю, – возразила она.

– Они так не думают, – усмехнулся Иуда.

– А ты?

– Разве для тебя это имеет значение? – В его голосе просквозила досада, и мускулы сильных рук заходили ходуном.

– Ты прав, не имеет, – Мария отвернулась, давая понять, что разговор закончен, и потянулась за полотном.

Иуда напоследок охватил ее фигуру туманным взглядом, насупился, потоптался на месте и, слегка раскачиваясь, быстро пошел прямиком к Йешуа. Отворачивая глаза, глуховатым голосом начал с места в карьер:

– Йешуа, ты тоже изменился: отдалился от многих, приблизив Марию Магдалину. Ставишь ее выше остальных. Она, конечно, красивая, но ты перестал слышать других. Повернись ко всем твоим спутникам, как прежде.

Йешуа неторопливо двигался к дороге, дожидаясь, пока нагонят самые копотливые из спутников, длинные полы одежды волочились по траве. Не оглядывался, зная наверняка, что окружение суматошится, вытягиваясь гуськом позади него. Повернул лицо к Иуде:

– Ты упустил еще одно ее качество: она умная. Ее нельзя приблизить или отдалить. Она выбирает сама. Ее дух свободен так же, как у других. Она первая среди остальных. Я скоро всем объявлю об этом.

– Даже так? Никто не обрадуется, Йешуа, – хмуро усмехнулся Иуда. – Ты знаешь, я всегда с тобой откровенен. Не умею шушукать за спиной. Не обессудь, не для себя стараюсь.

Йешуа вышел на дорогу, огибающую плешивый холм и побитую копытами лошадей и колесами повозок. Ступил в пыль, обходя выбоины и камни. Сзади землю приминали ноги спутников. Йешуа не сразу ответил Иуде. Прежде прошли десятка два шагов. Они отдавались в голове Иуды монотонным шумом, вынудившим сдавить скулы. Лишь затем раздалось:

– Твое место никто не займет, Иуда. Оно единственное, – сказал Йешуа, – как у каждого из моих спутников.

– Я о Марии, – сконфуженно почесал грудь Иуда.

– И я о ней, – проговорил Йешуа и ускорил шаг.

Иуда поперхнулся, отстал, пропуская вперед других и хмуро провожая спину Йешуа. Мария прошла мимо, Симон Петр, наклонившись, что-то говорил ей на ухо. Иуда сузил глаза, еще Симон Петр путается под ногами, прищелкнул бы, чтоб на душе стало легче.

Вечером добрались до реки. Пологий берег стелился ковром из мягкой травы, образуя небольшую лужайку. Волна, набегая, облизывала песчаную кромку. Справа и слева земля уходила на взгорья, удерживая здесь, как в ладонях, мягкий шелест волны. На ночь расположились у воды. Спутники Йешуа, утомленные жарой, начали с удовольствием смывать с себя пыль и усталость.

Солнце опустилось к горизонту, когда Йешуа прошел вдоль берега, скинул одежду и с головой окунулся в воду. Удовлетворенно пофыркивая, сделал несколько гребков, проплыв по течению. Мария по берегу догнала его и, когда он уперся ногами в дно, вошла в темную волну, ему навстречу. Он ладонями пригладил волосы и бороду, приблизился, посмотрел ей в глаза и неожиданно произнес:

– Жаль Иуду.

– Нисколько, – не отрывая глаз от его лица, отозвалась Мария. – Напротив, мне кажется, его надо опасаться. Последнее время я всегда испытываю беспокойство, когда он подходит к тебе. Чувствую, за пазухой у него камень.

– Успокойся. Мой черед еще не настал. – Взял за плечи и легонько встряхнул ее.

– Тебе известно, когда он наступит? Мне тревожно, Йешуа.

Йешуа улыбнулся, грусть пробежала по лицу, провел пальцами по щекам Марии, убрал за уши ее волосы, обнял за плечи. Она ощутила, как по телу пошло тепло.

– Ты не ответил мне, – сказала тихо.

Он помолчал, чуть отстранился, проговорил:

– Каждому отмерен его путь. Никто не пройдет больше и никто не пройдет меньше, но каждый должен пройти до конца, каким бы трудным путь не был и какой бы не ждал конец.

– Этому меня учили в храме. Ты знаешь истины, какие предназначены для ушей жрецов. Но ведь ты никогда не был жрецом. Где же постигал науки Богов Египта?

– Жрецом не был, – подтвердил Йешуа. – Но обучался в Египте, Греции, Сирии и Риме. Был в храмах и видел, как замкнуты и чванливы хранители тайн, и понял, что истина не в тайне. Учение Бога для всех, а не для одних жрецов. Жрецы уйдут вместе с верой в своих Богов, и путь к Единственному Богу откроется для всех. Я постигал языки народов, чтобы понять силу слова в каждой земле. Ведь слово может быть разным, может вести к истине, а может уводить от нее. Когда я смотрел на величественные храмы Египта, Греции, Рима, меня тяготила мысль, что египетские фараоны, цари Греции и правители Рима, возводя храмы в честь Богов, прежде всего стремились возвеличить свои имена. – Йешуа за руку потянул Марию из воды.

Она вышла на берег и пояснила:

– Это справедливо, поскольку фараоны и цари – воплощения Богов на земле. А люди так устроены, что, принося жертвы Богам, думают о себе.

– Все так, – кивнул Йешуа. – Однако стремление сравняться с Богами не сделало их Богами. – Он подхватил с земли одежду.

Его тело было худощавым, стройным и красивым. Мария смотрела на него и в сумерках видела, как по выпирающим тугим мышцам спины катились вниз капли воды. Ощущала, как с ее мокрой одежды, прилипшей к телу, такие же капли катились по ее ногам. Проговорила:

– В храме Хатхор во время праздника в честь Богини божественная сила Хека помогала жрицам исцелять людей. В иное время жрицы Ур-т Хекау не имели права говорить с людьми. К ним было запрещено приближаться. Они должны были общаться только с Богами и равными себе. Я была прилежной жрицей, пока однажды фараон не захотел взять меня в наложницы. Я поняла, что он подвержен обыкновенным человеческим слабостям, что он не Бог. И тогда я убежала из храма. В дороге мне помог укрыться от погони добрый грек, купец, узнав, что я наполовину гречанка. С ним я побывала во многих землях, пока не очутилась в Греции, о которой мне в детстве много рассказывала мать. Очень быстро я уяснила, что должна освоить новую науку: жить, как все. И я стала учиться вновь. Однако жить, как все, я не смогла. Узнав больше о Богах Греции, я пошла в храм, полагая, что найду ответы на многие вопросы. Но ошиблась. Боги Греции, как и Боги Египта, не любят, когда им задаешь много вопросов. И тогда я покинула Грецию, чтобы искать ответы у других Богов. Но Юпитер, Марс, Диана, Венера, Бахус римлян мало чем отличались от Зевса, Ареса, Артемиды, Афродиты и Диониса греков. Потом были Александрия, Галилея, Иудея. Но только теперь я понимаю, что все время искала дорогу к тебе. – Мария вздохнула, тревожно прижалась к плечу Йешуа. – Я боюсь потерять тебя, Йешуа, – прошептала негромко, – хочу от тебя сына.

Солнце уходило стремительно, темнота быстро подбиралась к людям.

Пальцы Йешуа крепко, до боли сжали руку Марии. Глаза смотрели в глаза. Не было видно движения губ, но они произнесли:

– Тебе этого никогда не простят. Назовут шлюхой. Правда и ложь сплетутся, и пройдут тысячи лет, пока у людей наступит прозрение.

Мария не чувствовала своего тела, не слышала собственного дыхания, осознавая, что сейчас Йешуа приоткрывал ей будущее. Когда он умолк, она обронила:

– Пускай будет как будет.

Йешуа снова обнял ее плечи и повел вдоль берега.

Ночь, плеск волны, мокрые тела.

Из полумглы, привстав с подстилки на колени, сильно сузив глаза, неотступно следил за их силуэтами Иуда Иш-Кериййот. А у него за спиной сгустком тьмы возник Прондопул.

Глава двадцать девятая

«Старая мукомольня»

Пантарчук отодвинул стул, чтобы сесть за ресторанный столик, как слева уловил движение холодного воздуха, а уши наполнились звуком знакомого голоса:

– Не сюда, Петр Петрович, пройдите в малый зал.

Пантарчук повернул голову – рядом никого, но все вокруг сразу показалось мрачным и убогим, а в стене напротив раскрылась дверь, ведущая в другое небольшое пространство. Необъяснимое сильное тяготение повлекло туда.

Малый зал вмещал пять столиков с белыми скатертями. Одно окно. Стены расписаны. Вдоль них диваны, ковер на полу.

За правым крайним столом на диване сидел Прондопул в своем безукоризненном костюме с уголком платка в кармане, синей рубашке, галстуке-бабочке.

Петр почему-то не удивился, как будто так все и должно было происходить. Лишь в голове промелькнуло, что все, кажется, возвращается на круги своя.

– Да, да, – охотно подтвердил архидем, – и нисколько не кажется, а все именно так.

Встреча напрягла Петра, между бровями пролегла складка.

– Значит, исчезновения не было? – пробасил он, остановившись в дверях. – Обман?

– Было, Петр Петрович, – отозвался Прондопул, – Все было. Никакого обмана. – Архидем словно не заметил недовольства, провел рукой перед собою, показывая на свободные стулья. – Присаживайтесь. Я ждал вас, – сказал он, притягивая взглядом к себе.

– Ждали или сами устроили встречу? – поморщился Пантарчук, сопротивляясь тяготению. – Снова видеть вас – мало радости, точнее, никакой, – а ноги непроизвольно начали тихо-тихо двигаться вперед.

– Возможно. Но радость не то чувство, которое здесь уместно. Вы просто не способны обойтись без меня. – Архидем перевел размытый взгляд на Василия, выглянувшего из-за плеча Петра.

– Что вы хотите сказать? Вы же были против того, чтобы к нему вернулась память. Неужели передумали? – Перехватил этот взгляд Пантарчук.

– Зачем ему прошлая память? Перед ним – новое начало. Его память должна наполниться будущим. И с моей помощью это произойдет быстрее. – Глаза архидема опустились к столешнице.

И Пантарчук увидал, как столешница, накрытая белой скатертью, мгновенно скрылась под разнообразными блюдами. А еще через секунду он и Василий сидели против Прондопула и с захлебом хватали ртами воздух, не в силах пошевелиться. Грудные клетки сильно сдавило, в висках билась горячая кровь. И все-таки, превозмогая это давление, Василий вытянул шею и выдохнул:

– Я не верю вам.

Стул под ним шатнулся, выдвинулся на середину зала и закрутился вокруг собственной оси, выбрасывая из головы Василия его мысли. Он вцепился руками в сиденье, зажмурился, ощутив барабанную дробь зубов. Но когда эта дробь отдалась в висках, стул застыл на месте, а кишки в животе, казалось, продолжали закручиваться.

– Мне нельзя не верить, – недовольно сказал Прондопул. – Я знаю то, чего не знаешь ты!

Завозился Пантарчук, краснея лицом и шеей, будто разгибал зажимы и ослаблял путы:

– Не пытайтесь удивить, архидем. И не говорите загадками. К чему все эти выкрутасы? Думаю, вы снова появились не для того, чтобы вращать стул с Василием. Не просто так заманили нас сюда.

– Заманил? – голос Прондопула повис над столом, и почудилось, что послышался едва уловимый смешок, хотя архидем сидел прямо со скучным выражением на лице, скрестив на груди руки. – Мне не нужно упражняться в этом. У вас завышенное самомнение, Петр Петрович. Вы делаете то, что вам назначено, а я то, что должен, – пояснил расплывчато. – Не спешите с выводами. Всему свое время. Прошлое всякого человека исходит из прошлого многих. Нет прошлого от рождения, и нет будущего по желанию, есть предназначение. Не всякому открывается оно. Не всякий может сделать правильный выбор. Для этого я здесь.

Стул с Василием придвинулся к столу. К Василию медленно стало возвращаться его тело, мышцы расслабились, в висках стихло пульсирование крови, давление на глаза и уши прекратилось, послышалась умиротворяющая музыка. Однако ощущение опасности не покинуло, под ложечкой противно сосало:

– Не понимаю.

Прондопул опустил руки на столешницу, сказал:

– У всякого есть тайна происхождения, но не всякий обладает ею. Однако она толкает к выбору.

– Я не хочу тайн, – ощетинился Василий. – Память не должна быть тайной.

– Тайна памяти – ничто в сравнении с таинством души. Дай выход душе, – посоветовал архидем, – и появится новая память.

Василию стало душно, он отчетливо ощутил, как пальцы Прондопула, какие он видел на столешнице, сквозь кожу раздвинули ему ребра, скользнули к сердцу, слегка коснулись и убрались. Духота тут же пропала, обдало холодом, а язык перевалился с боку на бок.

– Одни загадки. – ладони Василия прошуршали по скатерти и дотронулись до столовых приборов. Глаза лихорадочно пробежали по кушаньям. – У меня пропал аппетит.

– Он возвратится, – ответил архидем. – Тебе понравится то, что я заказал.

Василий попытался сосредоточиться:

– Не знаю.

– Испробуй.

Пантарчук не вмешивался в эту странную беседу, ждал, чем закончится. Хмурился, шумно дышал, слышал поскрипывание стула под собой. Не прикоснулся к блюдам на столе, подозвал официанта, но едва раскрыл рот, как его опередил вопрос Прондопула:

– Вы не доверяете моему выбору, Петр Петрович?

– Не доверяю! – решительно ответил Петр, поднял глаза на официанта и попросил заменить блюда новыми, с теми же названиями.

У официанта вытянулось лицо:

– Но ведь никакой разницы, – пролепетал он оторопело.

– Разница есть, – не согласился Петр. – Эти блюда вы не приносили.

– Как не приносил? – еще больше изумился официант, пощипал воротничок белой рубашки. – А кто же, кроме меня?

Петр не стал оспаривать, понимая растерянность парня, попросил вторично:

– Замените.

Официант, сбитый с толку, непроизвольно поправил узел черного галстука и отправился выполнять заказ. Прондопул смотрел сквозь Пантарчука, и тот чувствовал этот взгляд, как лезвие ножа. Но вместе с тем испытывал ощущение маленькой победы над архидемом. Пока официанта не было, стал рассматривать отделку зала, и тут же услыхал:

– Недурно, – прозвучал голос Прондопула. – Не так, как в ваших ресторанах, однако для периферии неплохо. – Архидем вслух произносил мысли Петра. – Вы хотите посмотреть на хозяина заведения. Я помогу. Мы можем пригласить его к столу. – Размытый взгляд Прондопула остановился на двери.

Пантарчук и Василий тоже повернули головы.

В проеме двери показался крупный человек в темном костюме и светлой рубашке без галстука. Голова начисто выбрита. На лице плавающая улыбка.

Глядя на массивную фигуру, Петр подумал, что дежурная гостиницы попала в точку, сравнивая их.

– Проходите, Ольгерд Никодимович, ждем, вы обещали не опаздывать, ан задержались на целых полторы минуты, – странно пожурил архидем. – Вам должно быть стыдно, господин Барнавски.

Барнавски увидел за столиком трех незнакомых мужчин. Его озадачило обращение посетителя, и он попытался припомнить, где мог видеть этих людей, тем паче обещать им не опаздывать. Но на ум ничего не приходило, в голове веретеном крутилось удивление:

– Простите, – пробормотал он, – разве мы знакомы? – Чуть подался вперед, притянутый взглядом Прондопула, сумбурно сунул руки в карманы пиджака, брюк, опять пиджака, словно там искал ответ на свой вопрос.

– Встречаемся мы с вами впервые, Ольгерд Никодимович, – слегка пошевелил губами архидем, – но в детстве вы много раз слышали обо мне. Обычно мною пугают маленьких детей, а взрослые зачастую не верят в мое существование. Но я есть, как видите.

Барнавски попытался вспомнить, кем в детстве пугают детей, но мысли, как назло, заблудились в извилинах мозга, потерялись, рассыпались на осколки.

– Не ломайте голову, – посоветовал Прондопул. – Я вызвал вас по другому поводу. Прошу к столу. – Рука архидема показала на свободное место.

Барнавски опять удивился, не понимая, с кем говорит, и не помня, чтобы его вызывали сюда. Между тем спросить об этом или отказаться от приглашения не поворачивался язык. Лишь отметил для себя, что собеседник одет в очень дорогой костюм с театральной старомодной чопорностью, немыслимой для их города. Впрочем, пускай неординарно, но вполне приемлемо.

– В обычной обстановке для меня привычны другие одежды, – сухо сообщил Прондопул в ответ на его мысли. – Не обращайте внимания и проходите, проходите, не раздумывайте.

Раздумывать долго Барнавски не пришлось. Тело неожиданно перестало подчиняться и принялось самостоятельно медленно продвигаться к свободному месту за столиком. Приблизилось и протянуло руку навстречу архидему для пожатия. Барнавски попытался противиться этому, но тут же почувствовал цепкое встречное рукопожатие. Не поверил собственным ощущениям, ибо видел обе руки Прондопула лежащими на столешнице. Происходящее ошеломило и привело в замешательство. Подобное чувство раньше испытал Пантарчук во время первой встречи с архидемом.

Барнавски закрыл глаза и помотал отяжелевшей головой. Ссутулился, ожидая, когда посетитель назовет себя. Ждал непродолжительно. Прозвучало имя, и рука архидема исчезла из ладони. И сразу Ольгерд обнаружил себя сидящим на стуле. Ошеломленный, замер, оторопело уставился на Прондопула.

Тот, не поворачивая лица к Пантарчуку, продолжил:

– Петр Петрович выражает вам свое восхищение. Он владелец крупной сети ресторанов в областном центре и способен оценить ваши старания по достоинству.

Барнавски с недоверчивым любопытством осторожно скосил глаза на Петра, потрогал под собою стул, точно проверил надежность, и ничего не ответил. Попытался расхлебать кашу, образовавшуюся в голове, но получилось плохо, цепочка мыслей запутывалась все больше.

Пантарчук видел это и не спешил включаться в разговор.

В дверях с подносом в руке появился официант, крутнулся у стола, меняя блюда перед Петром. У Барнавски брови поползли на лоб, когда на его глазах нетронутые блюда стали обновляться аналогичными. Официант поймал взгляд хозяина и смущенно пожал плечами.

– Ну вот, это настоящие кушанья, – коротко заметил Пантарчук, наклоняясь вперед.

У Барнавски несколько раз вверх-вниз дернулись веки, мозг пробуравило возмущение, заставив нахохлиться:

– Обижаете, Петр Петрович. У нас все блюда настоящие. Думаете, если периферия, то кормим собачатиной? Никак нет. Свининка и говядинка свежая, с рынка. Никогда не гавкала.

– Вы не поняли, Ольгерд Никодимович, я имел в виду совершенно иное, – проговорил Петр, не вдаваясь в подробности, внося новую сумятицу в голову Барнавски.

Тот беззащитно улыбнулся, цепляясь взглядом за лица других. Машинально задержал на Василии и снова услыхал голос Пантарчука:

– Познакомьтесь, это Василий, – представил Петр. – Если вы, конечно, не были знакомы прежде? Может быть, вы встречались когда-то, Ольгерд Никодимович? Припомните. Раньше у него могло быть другое имя.

Барнавски уловил в вопросе некую интригу: вероятно, посетителям было известно нечто, о чем он запамятовал. Он попытался сконцентрироваться на Василии, но ничего нового, как будто вошел в стопор. Отрицательно покрутил головой, привставая с места. Прондопул пошевелил пальцами, прижимая его к сиденью, подтвердил:

– Вы правы, Ольгерд Никодимович, до сего дня вы никогда не сталкивались.

Будто тяжесть свалилась с сердца Барнавски, пульс восстановился и вопросы выстроились в логическую нить. Не раздумывая, обратился к архидему:

– Почему вы решили, что я опоздал на полторы минуты? Ведь я ничего не обещал вам.

– Мне – нет, – охотно отозвался Прондопул, – вы обещали своей жене.

– Я? – Голос Барнавски сорвался на фальцет. – Откуда вы можете знать, что я обещал жене?

– Я знаю все, – сказал архидем, и Барнавски почувствовал, что на самом деле это так. – В семнадцать часов тридцать три минуты и двадцать две секунды ваша жена спросила, когда вы будете дома. Вы припоминаете это?

– Да, она спрашивала, – согласился Барнавски, испытывая сильное волнение. – Но я не помню, сколько было времени.

– Это хорошо помню я, Ольгерд Никодимович, – твердо заверил Прондопул. – Напоминаю, что это было в семнадцать часов тридцать три минуты и двадцать две секунды по вашему времени. Вы ответили ей, что в девятнадцать ноль-ноль на пять минут заглянете по делам в ресторан, а через полчаса после этого приедете домой. Однако замечу, вы дважды обманули ее, Ольгерд Никодимович. Во-первых, вы появились в ресторане в девятнадцать часов одну минуту и тридцать секунд, а во-вторых, в девятнадцать часов тридцать пять минут вы никак не попадете домой.

Проницательность Прондопула заставила Барнавски почувствовать сухость и першение в горле. Он захотел сглотнуть слюну, но ее не было. По телу пробежал мороз. Ольгерд кашлянул в кулак, наклонил голову и сконфуженно прохрипел:

– Да, видимо, сегодня мне придется задержаться дольше. – В черепе, как в котле, бурлили мысли, переваривая услышанное, будто архидем подглядывал за ним в щелку или жена распустила язык, где не следовало.

Но еще больше поразили следующие слова Прондопула:

– Вы напрасно подозреваете жену, – сказал тот в ответ на мысли Барнавски. – Она здесь ни при чем. Я сам все знаю.

Барнавски схватил ртом воздух и прожевал его, как кусок сыра, ощущая соль и вязкость.

Прондопул перевел глаза на Пантарчука:

– Из нас троих господин Барнавски никого раньше не видел. Не пытайтесь прежде времени узнать то, для чего еще не наступила пора.

– Не диктуйте мне, Прондопул, – сорвалось с губ Петра, – разберусь без вас. Вы снова вмешиваетесь в чужие дела. Но сейчас мы не в вашей Лаборатории. Не забывайте, совсем недавно вам очень не повезло.

– Везение необходимо вам, потому что вы не свободны, а я существую по другим законам, – хладнокровно придавил Пантарчука архидем. – Вы предсказуемы, привязаны к своим привычкам, и все ваши пути ведут ко мне. Для меня нет чужих дел. И Лаборатории больше нет. Все изменилось, Петр Петрович.

– Теперь вы без помощников?

– Теперь всем нужна моя помощь.

– Избавьте от вашей помощи!

– Не торопитесь отказываться. Такая поспешность может только навредить, Петр Петрович.

Ольгерд вслушивался, но мало что понимал. Однако ему показалось, что обстановка накаляется, и чтобы разрядить ее, он застучал ножом по пустому фужеру, предлагая сидящим за столом хорошее вино. Все повернулись к нему. И Прондопул мгновенно одобрил предложение.

Пантарчук, против воли, согласно закивал. Изо рта вырвались слова удовлетворения, тело мягко расслабилось, а мозг начал заполняться длинной паузой.

У Василия возражения застряли глубоко в горле.

Официант выставил на столе бутылки с дорогими винами.

Барнавски принялся расхваливать, но голос архидема остановил на полуслове:

– Наполняйте бокалы, Ольгерд Никодимович. У меня есть тост.

Рука Ольгерда сама потянулась к бутылке. Странная самостоятельность руки поразила. Он смотрел на нее как на нечто инородное, думая о том, чтобы она не пролила вино на скатерть. Мысли заклинило на этом. И когда одна из капель упала мимо бокала, Барнавски болезненно поморщился.

Бокалы подняли.

Ольгерд, как рачительный хозяин, старался опережать события, при этом все больше испытывал душевный дискомфорт. Ибо глаза Прондопула будто тащили в глубокую черную пропасть, в сырой склеп, в коем не хватало воздуху. Преодолевая себя, он выдавил, смотря в эти глаза:

– У вас был тост. – Договорить он не сумел, язык стал неосязаемым, исчез изо рта.

– За грехи человеческие! – сказал архидем, высоко поднимая бокал с вином. – Только они ведут к истине!

Язык Барнавски вдруг снова ожил:

– Поддерживаю, – выпалил он, хотя совсем не думал о грехах, тем более не мог сообразить, к какой истине ведут грехи человеческие. В голове все смешалось. Он торопливо выпил, видя, что Прондопул не пил, но его бокал стал пустым, и начал мгновенно пьянеть. Успел лишь подумать, что этого не может быть, чтобы он так сразу опьянел, и отключился.

– И какой род занятий, архидем, у вас теперь? – Петр отставил полный фужер, смотря на сине-черный пиджак Прондопула. – Ваши загадки надоели. Скажите, что Василия связывает с этим городком?

– У всего есть свое начало, – туманно ответил архидем.

– Может, я здесь родился? – вытянул шею Василий.

– Позже это место могут назвать местом твоего рождения, – опять неопределенно откликнулся Прондопул. – Все будет зависеть от тебя.

Пантарчук закряхтел, хмуро и шумно завозился, отодвинул стул назад, взял Василия за локоть:

– Хватит пустой болтовни. Нам пора идти, – грузно поднял свое тело из-за стола.

Прондопул не препятствовал.

Барнавски пьяно обмяк, повесил голову на грудь.

Василий кинул последний взгляд на архидема и вышел из-за стола следом за Петром.

Не попрощавшись, они переступили через дверной порог. Никто не видел, как и когда выходил Прондопул, но когда Барнавски минут через десять резко пришел в себя, за столом никого не было. Он вопросительно покрутил головой, окликнул официанта, забросал вопросами о гостях, но не получил вразумительного ответа, потому что официант не помнил никаких гостей.

Ольгерд налил себе фужер и залпом выпил, потом еще и еще, и не почувствовал хмеля. Поразился, понюхал вино: вода водой. Возмущенно отругал официанта, сунул бутылку ему под нос. Тот, к изумлению, поймал сильный запах спиртного. Барнавски окончательно растерялся.

Глава тридцатая

Прогулка

Третий день Пантарчук и Василий находились в этом городе. Ездили, ходили по людным местам, заговаривали с людьми, задавали вопросы, Василий вглядывался в лица и никого не узнавал. Все было втуне.

И все-таки что-то удерживало здесь. Мимолетное, тревожащее. Словно раздваивало. Пятна вспышек в сознании, как отрывки из немого кино. По ночам спал плохо, часто просыпался, смотрел в темный потолок, опять проваливался в сон и снова вздрагивал. Сердце колотило, голова гудела. И так до утра.

Сегодня поднялся рано, сунул голову под душ, оделся и вышел на улицу.

– Пройдусь, – сказал администратору, отдавая ключ. – Подышу.

Ну да, ну да, подумала та, глядя на примятый кончик воротничка фиолетовой рубашки, как будто здесь нельзя подышать. Открыл окно и вот он – сосновый бор, дыши, хоть захлебнись.

Василий вышел. Медленно побрел в сторону жилого массива.

Микрорайон «Бор» начинал просыпаться. Улицы, автобусные остановки оживали машинами и людьми.

Василий пересек центральную дорогу микрорайона, прошагал мимо длинного девятиэтажного дома, названного горожанами «китайской стеной», мимо большого здания кинотеатра и присел на скамью перед магазином, предварительно смахнув со скамейки оставленную кем-то скорлупу фисташек.

Под ногами тротуарная плитка, за бордюром клумба с цветами и кустарником. Мелькают прохожие.

Василий затих и задумался. Вздрогнул от голоса, прозвучавшего сбоку. Повернул голову – Прондопул.

– Что такое твое прошлое? – говорил тот, взглядом сбрасывая пылинку с лацкана пиджака. – Миг, и даже много меньше, уловить невозможно. Если ты попытаешься поймать его, тебя ждет неудача. Не разочаровывай себя, ибо вернуться в прошлое и поправить его ты уже не в состоянии. Стало быть, зачем гоняться за тем, что не нужно тебе в будущем? Теперь тебе важнее узнать, откуда проросло зерно и что можно вырастить из него.

Василий чуть отодвинулся, пальцами поправил стрелки на серых брюках:

– Вы сами-то поняли, что сказали? – спросил, недовольный внезапным вторжением архидема в его раздумья. – Глаза бы вас не видели!

– Глаза не главное, они могут и не видеть! – холодом обжег Прондопул.

– Без глаз далеко не уйдешь. – Поморщил переносицу Василий.

– Иногда наоборот. – По щеке Прондопула пробежала короткая тень усмешки.

– Вы предлагаете ослепнуть? – вспылил Василий. – Отказ от прошлого означает – жить вслепую! Такая жизнь не имеет смысла!

– Никакого, – охотно подхватил Прондопул, – когда все предрешено. Вот только как быть с душой? Для нее предопределение – это путы на ногах. Ей нужна свобода.

– К чему вы? – Василий ощутил пустоту в голове и будто уткнулся в тупик.

– Постигать всегда сложно, – туманно откликнулся архидем.

Щека Василия дернулась, он сделал паузу и после глухо буркнул:

– Разберусь без вас.

– Без меня – никогда, – пригнул голову Прондопул. – Человеческой жизни мало, чтобы узнать предназначение. Твое рождение предопределено. Если кесарево кесарю, Божие Богу, то Игалусово Игалусу – Взгляд архидема пронизывал морозом.

– Мне не интересно это, – снова отодвинулся Василий, по коже до боли заскребли мурашки, ладони вспотели, захотелось вскочить и убежать.

– Ты не хочешь знать, для чего рожден? – спросил Прондопул, удерживая его на месте.

– Как будто вы знаете, – вскрикнул Василий и отвернул лицо. Взгляд упал на стройную, красивую девушку, что вышла из-за угла. Показалось, она была нереальной, не шла, а плыла над землей, плавно перебирая длинными ногами. Короткая пепельная юбка – колокольчиком, обтягивающий до горла сиреневый топ. И только легкий стук каблуков и едва уловимое касание подошвами обуви тротуарной плитки возвращали реальность. Длинные русые волосы развевались как на ветру, хотя никакого ветра не было. Блеск глаз и улыбка на кончиках губ. Девушка двигалась по тротуару вдоль магазина, не смотря по сторонам и не обращая внимания на двоих, безотрывно следивших за нею со скамейки.

У Прондопула по лицу проползла мрачная тень:

– Она тебе не пара, – жестко выговорил он.

– Почему? – удивился Василий.

– Из-за тайны твоего рождения! – ответил архидем, и его лицо покрылось черной маской.

– Это не убедительно, – отмел Василий, вскочил на ноги и пошел за девушкой.

Через несколько шагов оглянулся. Скамья была пустой.

Глава тридцать первая

Диана

Девушка шла быстро. Василий сзади не решался заговорить. Наконец она резко недовольно оглянулась, смутив его. Василий растерялся, улыбнулся и поздоровался. Она удивленно спросила:

– Вы что-то хотите?

Вместо ответа у него вдруг вырвалось:

– Вы тоже думаете, что вы мне не пара?

Вопрос неожиданно рассмешил ее, она засмеялась легко и весело и осадила встречным вопросом:

– А вы думаете иначе? – глянула с любопытством. – По лицу вижу, что так. Но кто же тот, с кем вы не согласны?

– Прондопул, – ответил Василий и осекся: вряд ли девушке было понятно, о ком шла речь.

Она действительно не поняла, пожала плечами:

– Я не знаю этого человека.

– Он не человек, – торопливо подсказал Василий, на полшага опережая и заглядывая ей в глаза. – И он утверждает, что знает все.

Девушка вскинула брови, глаза расширились. Собеседник говорил странные вещи, хотя вел себя вполне нормально. Не навязывался, не хамил, не раздувался от самоуверенности и не балагурил безостановочно, как делают многие, надоедая с первой минуты. Стоило бы отшить приставалу, но что-то удерживало ее, затягивало, как в водную воронку. Парень волновался, и девушка, рассудив, что отвадить всегда успеет, спросила:

– Как может не человек что-либо утверждать? – Затем, решив, что собеседник пытается шутить, слегка поддела: – У вас своеобразный юмор. Вы всегда так пристаете к девушкам?

Василий поджал губы, подумав, что выглядит глупо, не стоило вообще упоминать о Прондопуле, и добавил:

– Это не юмор. Вы мне понравились.

– Предлагаете рассмотреть вашу кандидатуру? – улыбнулась она.

Он подождал, заметив на ее лице улыбку:

– Рассмотрите.

Ответа не услышал. Внезапно налетел ветер, подхватил с земли пыль с мусором и обрушил на их головы. Солнце исчезло в черном вихре. Словно когтями черных воронов ветер рвал в клочья одежду.

Девушку сбило с ног и швырнуло на землю. Василий кинулся к ней, подхватил, поднимая и прижимая к себе, сцепил пальцы в замок. Новый удар вихря опрокинул двоих, потащил по земле, закрутил и заухал глухо и злобно. Потом подбросил в воздух и куда-то понес в клубах грязи.

Василию в уши ударил отчетливый вой, требуя оставить девушку. Но он до боли в мышцах держал ее. Казалось, длилось это бесконечно. И вдруг все прекратилось. Круговерть схлынула, над головой запылало яркое солнце в чистом голубом небе. Они стояли на ногах, крепко обнявшись, грязные, в изодранной одежде.

Девушка, медленно приходя в себя, прошептала, поднимая лицо:

– Что произошло?

– Это все – он, – уверенно отозвался Василий, почти касаясь губами ее уха. – Прондопул.

– А-а, – неосознанно протянула девушка.

– Он сказал, что мы не пара, – напомнил Василий и стал разжимать руки. – Он хочет, чтобы я подчинился ему. А вы хотите, чтобы я послушался его?

Вопрос повис в воздухе. У девушки еще гудело в ушах от урагана, она с трудом воспринимала слова Василия. Отстранилась и огорченно посмотрела на остатки своей одежды. Василий почувствовал себя виноватым: все случилось из-за него. Она огляделась:

– Где мы? – Голос ее вздрогнул.

Поляна, трава под ногами, по сторонам вразнобой торчат деревья, склон горы с орешником, внизу у подножья извилистое узкое русло незнакомой речушки. Ответа на ее вопрос у Василия не было. Впору самому задавать вопросы. Убежден был только в одном:

– Это Прондопул запугивает нас.

– Зачем ему нужно запугивать меня? – спросила, не зная, о ком шла речь.

– Потому что вы мне понравились.

– И что с того?

– Он не хочет этого.

– Почему?

– Не знаю, – Василий чуть наморщил лоб. – Наверно, это связано с моим прошлым.

– С вашим прошлым? – В ее глазах полное непонимание. – А какое у вас прошлое? И какое отношение оно имеет ко мне? Я вас знать не знаю. Вы можете наконец объяснить, без дурацких намеков, что происходит? Кто вы такой, в конце концов? Почему я сейчас непонятно где нахожусь и почему я должна из-за вас терпеть все это? Ну, как я пойду по улицам города в рваной и грязной одежде? И скажите, в какую сторону идти? Где город? – Поток вопросов засыпал Василия, девушка рассерженно смотрела в его грязное лицо.

Он молчал, он точно так же был выбит из колеи, ощущал себя полным идиотом. Чувствовал, что его объяснения могут еще больше запутать ее. Поэтому после короткой паузы лишь произнес свое имя, конфузливо моргая глазами.

Она могла бы отвернуться от него, но, видя, что оба оказались в дурацком положении и как-то надо было выходить из него, погасила раздражение и назвала себя:

– Диана.

Он сразу засуетился, подхватил ее под локоть и потянул наугад через поляну. Шли долго, но конца не было видно. Заметили примятую траву, ступили на нее и скоро поняли, что двигались по собственному следу. Кружили по поляне. На душе стало тягостно. Остановились у края вершины, отдышались.

Василий глянул вниз и снова увлек Диану за собой. Теперь уже по склону к бьющим у подошвы ключам. Но через несколько шагов вдруг на них с безоблачного неба обрушился ливень. По скосу горы вмиг понеслись потоки воды. В ушах засвистел ветер. Под ногами забурлило.

Диана не удержалась, поскользнулась, и ее по кочкам повлекло к подножию. Василия сбоку что-то ударило, оторвало от девушки, но он бросился к ней, вцепился в нее обеими руками. Ураган бесился. Грязью забивало нос, рот, уши, глаза. Тела било и швыряло. Но Василий девушку не отпускал.

И вновь внезапно наступила тишина, тонким звоном отдалась в ушах двоих. Они, грязные и мокрые, лежали неподвижно, сцепившись. Медленно приходили в себя, думая, что находятся у подошвы горы.

Наконец сели, отплевываясь и откашливаясь. И оторопели от того, что вокруг было сухо, чисто и светло. И ничто, кроме густой грязи на их телах, не напоминало о недавнем урагане. А под ними была все та же вершина.

Девушка вскрикнула и замерла. Слов не было. Нет, это не могло быть реальностью, это как страшный сон. Пора проснуться и положить конец безумию. С трудом она расслышала голос Василия:

– Это прекратится, если я оставлю вас, как хочет Прондопул, – сказал он. – Наверно, я плохо поступаю, что подвергаю вас его нападкам. Но я не намерен потакать архидему. Я поступлю, как пожелаете вы.

Диана поежилась, сейчас она желала только одного: чтобы закончился этот кошмар. И чтобы вновь увидеть ясное солнечное утро, какое было, когда она вышла из подъезда. Однако язык произнес другие слова:

– Кто такие Прондопул и архидем? Почему им должны потворствовать?

– Это не они, это он, – уточнил Василий. – Вы ему ничего не должны, решайте все без оглядки на него.

Ответить Диана не успела, ибо внезапно наступил вечер. Это поразило: ранее утро вдруг стало поздним вечером. Солнце клонилось к закату, приближалась ночь. Они подхватились с земли. И в этот миг сверху упала тьма. Непроглядная. Какой не бывает летом. В двух шагах не видно друг друга. Она невольно прижалась к Василию. И оба почувствовали, как стало клонить ко сну. Они начали клевать носами. Снова сели на траву спиной к спине, попытались говорить, но сон отключил мозг.

Проснулся Василий от испуганного крика девушки у себя за спиной. Донеслось хлопанье крыльев, карканье и клацанье. Увидал вокруг множество горящих глаз, крыльев и клювов. Крупные твари возникали из кромешной тьмы и пропадали в ней. Клювами цепляли девушку, норовя оторвать от парня. Диана дрожала от ужаса. Василий стал отбиваться, защищая девушку.

Вот тварь схватила ее и потянула в темноту. Он ударил кулаком, тварь зашипела и шарахнулась от него, сверкая глазами, урча и играя длинным языком. Рев и стоны, сверкание и грохот над ними усилились. Но Василия твари не трогали. Тогда он прикрыл Диану собой. И все тут же исчезло. Только девушка долго дрожала, сжималась, старалась уменьшиться.

Темнота давила. Наступившая тишина пугала. Спать никто не собирался. Между тем вновь навалился сон. Глаза слиплись. Голова Дианы упала на колени Василия. Он следом провалился в небытие.

Вновь очнулся от холодного прикосновения. Широко раскрыл веки: на него пялились несколько пар горящих глаз, и бесформенная тварь липучим языком разжимала его руки, обнимающие Диану. Он схватил этот липкий язык, сдавил его, но тот выскользнул из пальцев и тварь отпрянула.

Девушка завизжала, отбиваясь руками и ногами. Ее колотило. Казалось, кошмар никогда не закончится, только отступает на время, чтобы появляться вновь и вновь. Скорее бы прошла эта ночь.

Василий вскочил на ноги. Твари отхлынули, но продолжали пугать жуткими звуками.

Рассвет вспыхнул молниеносно, будто на востоке включился яркий фонарь. Привычного восхода не было. Над горизонтом вдруг повисло солнце и пылающим колесом покатилось кверху.

Происходило нечто, чего Василий не мог объяснить, впрочем, и не собирался этого делать. Утро всегда дает надежду. Одно Василий понял: как и в нем, в девушке сокрыта какая-то тайна, раз Прондопул противостоит ей. Но в таком случае и они должны противостоять ему.

Диана будто услыхала его мысли, распрямила затекшие ноги и решительно произнесла:

– Не надо потакать Прондопулу, кем бы он ни был. Все равно дорогу найдем.

Разряд молнии чиркнул по небу и ударил в землю рядом с ногами девушки. Земля зашипела, закипела и расплавилась.

Горящий каменный кусок сплава, похожий на раскаленную вулканическую магму, обжег жаром. Диана отдернула ноги и отодвинулась назад. А огненный сплав внезапно превратился в большую ледяную глыбу. Мгновенный холод пронизал насквозь, по телам метнулись мурашки.

Девушка подхватилась с земли и прильнула к Василию. Он обнял ее, прижал к себе, нечаянно поймал губами губы.

И тут же в воздухе раздался грохот грома. Прокатился вдоль поляны и умер. Лед внезапно вспыхнул огнем и поплыл водой, пузырясь и оползая. На вершине горы заклубился туман, воздух стал густым и душным, потянуло кладбищенской сыростью. Все скрылось из глаз, в горле сильно запершило, дыхание сперло. Но в этот миг обдало горячим ветром. Он поедал цепляющийся за кочки туман, открывая свет и солнце. В телах появилась легкость, словно с них были сброшены путы.

Вершина засияла зеленью травы.

Глубоко вдыхая воздух, Диана и Василий начали спускаться вниз. Больше ничто не мешало. Вдоль подножия прошли мимо родника, миновали поляну, вышли на берег неширокой быстрой речки. Скинули лохмотья одежды и окунулись в холодную воду, смывая грязь.

Глава тридцать вторая

В деревне и в гостинице

В мокрой одежде вдоль берега они вышли к мосту. По откосу поднялись на дорогу с асфальтовым покрытием. Вдоль обочин – овраги, кустарники, лесочки, поля. Дорога направо через мост уходит между полями. Налево вверх ведет к деревушке. Дорожный указатель покосился, название едва проглядывалось.

Они, не сговариваясь, шагнули к деревне. Та ютилась на возвышении слева от дорожного полотна. Домики за деревянными заборами с огородами и садами из яблонь, вишен, груш и слив. Справа от дороги за длинным бетонным забором торчал одноэтажный кирпичный дом. Поравнявшись с деревней, Василий свернул влево к крашеному зеленому домику.

У металлической калитки копошилась маленькая сгорбленная старушка в длинном выцветшем зеленоватом платье, простой стеганой пепельной безрукавке и легком платке на голове. Жизнь пригнула ее к земле, как к вечной безотказной кормилице. За спиной у нее был большой огород со щелистым дощатым забором в яблонях, пчелиных ульях, грядках с луком, чесноком, огурцами, помидорами, ягодными кустами и картофельным полем.

На маленьком сморщенном лице старушки появилось удивление от вида молодых людей в мокрых лохмотьях. Вроде не бомжи, а разгуливают по дороге в жутком рванье. Подумала – отдыхающие с берега, и успокоилась. Но на всякий случай захлопнула перед ними калитку. Василий, подойдя, сквозь щель поймал взглядом ее лицо, спросил:

– Бабушка, где мы? Город отсюда далеко?

– Это смотря кому какой город нужен, – неопределенно прошамкала старушка, не спуская с него глаз.

Василий назвал город, попробовал улыбнуться, пояснил:

– Заблудились.

– Надо ж, – с усмешкой поправила платок старушка, – и где же вы так блудили, что от одежды на вас остались одни клочья?

– Даже не знаю, как объяснить, – смутился парень.

– Лучше не надо, чтобы не соврать, – хмыкнула старушка и пальцами подтянула узел платка.

– Да нет, вы не так поняли, – поторопился разубедить Василий, хотя подумал, что старушка, конечно же, не поверит ни в Прондопула, ни в ночных тварей. Но другого объяснения у него не было. Впрочем, никто не тянул за язык, он мог не объяснять ничего, а тогда и старушка могла отвернуться и прервать едва начавшийся разговор. Такой поворот тоже не устраивал Василия, и он вздохнул и продолжил. – Вчера в городе мы попали под ураган, потом, – замешкался, подбирая слова, но, понимая, что любые слова воспримутся как бред сивой кобылы, выдохнул из себя без подборки, – в общем, ураганом нас занесло на какую-то гору. А там – ливень как из ведра, а затем – ночь, темнота, хоть глаз выколи.

– Ураган? – недоверчиво протянула старушка, рукой придерживая калитку. – Разве в городе был ураган? У нас все тихо. И ливня никакого не водилось. Да и ночь была светлая, я долго спать не ложилась. Собака никак не могла угомониться, уснуть не давала, лаяла да скулила. Я к ней два раза выходила, проверить, чего она беспокоится. А про ураган, турист, ты приврал. Думаешь, глупой бабке что ни скажи – все проглотит? Но переборщил сказкой про то, как ураганом на гору занесло. Любопытство ногам присоветовало, не иначе. А вот что на горе заплутали, это немудрено. Ведь это Лысая гора, место темное, жуткое, ее все сторонятся. Хорошо еще живые остались, а то всякое могло случиться.

– Всякое? Это как? – из-за спины Василия раздался голос Дианы, стыдящейся своего вида.

– Вот так, милая, что лучше туда не ходить, – причмокнула беззубым ртом старушка. – В газете вон писали, что иные планетяне в каких-то тарелках на нее прилетают, вроде как приглянулась она им. Мужики сказывают – отдыхать устраиваются. Дорога небось длинная к нам добираться. Полетай-ка там без воздуха да на одних консервах, к любой горе после этого прислонишься. А тут чем плохо? И воздуху тебе досыта, дыши, сколько влезет, хоть обдышись. И город недалеко, в магазин за едой всегда слетать на тарелке можно, от голоду не помрешь. Да и позагорать на солнышке у речки любо-дорого. Одно слово – курорт. Места красивые. Куда там всяким Карловым Варам. Люди говорили, что иных планетян видели вот как вас сейчас и языки с ними чесали. Страшные, говорят, ужас. Уши большие, носы длинные, ноги тонкие, животы пузатые. Но по-нашему балакают, как по писаному. Женщин наших любят страсть как.

Заманивают к себе, мимо не пропустят. Слух шел, иных в тарелку завлекали и уговаривали с собой лететь. Кое-каких и увозили. А еще на Лысой горе другие чудеса приключаются. Было как-то, пошел мужик с сыном по грибы и закружился с грибами так, что потерял дорогу к дому. Три дня и ночи плутали, а когда оголодавшие вернулись домой, здесь уже целый год пролетел. Полиция обыскалась. Уже оплакали и похоронили бедолаг, а они как с того света вылупились. А вот другой случай, пропала на Лысой горе молодуха. Два месяца шарили повсюду, не нашли, тоже думали, конец пришел: утонула либо убили где в лесу. А она на третий месяц, нате вам, заявилась как ни в чем не бывало, только где была, не помнит. Когда допытывались, сердилась, говорила, утром в лес пошла, а вечером вернулась. Вот и гадай, чего это такое. Разного можно много еще порассказать. Да не ко времени теперь. Скажу одно, в иных планетян наши деревенские не очень верят, а вот нечистая сила точно обитает на Лысой горе. А то как все истолковать? На людей ужас наводит. Вам повезло, что живые выбрались. Голодные, наверно?

– Нам бы до города добраться, – отозвалась Диана, не думая о еде. – В какую сторону, подскажите?

Старушка потянула на себя калитку, приоткрывая:

– По этой дороге, – показала маленькой морщинистой рукой с жесткими, полусогнутыми от тяжелой многолетней работы мозолистыми пальцами. – Через мост. Но как в таком виде пойдете? Люди засмеют. И переодеть вас не во что. Вы хоть водички попейте, что ли, посидите немного, потом и пойдете. – Шире открыла калитку, приглашая пройти.

Собака на цепи взорвалась лаем, заметалась возле конуры из стороны в сторону, натягивая цепь, как струну. Василий пропустил вперед себя Диану. Хозяйка прикрикнула на пса, загоняя в конуру, и отправила гостей к старенькой скамье под деревьями. А сама вынесла из дома ковш с водой. Сели, попили. Диана поинтересовалась:

– Далеко до города?

– Двенадцать километров, – ответила хозяйка, принимая ковш назад.

– Может, попутку подхватим, – проговорил Василий.

– Зачем попутку? – тронула платок старушка. – Потерпите чуток, скоро приедет мой внук Игорик, семью из города привезет на выходные. А обратно прихватит вас.

На том и сошлись. Собака продолжала отрывисто гавкать из конуры, высунув морду. Хозяйка проворчала в ее адрес, подхватила пустое ведро из-под дерева и, согнувшись, понесла в дом. Тень деревьев накрывала скамью и небольшой покосившийся столик.

В иное время рассказ хозяйки мог бы рассмешить, но сейчас на Диану он произвел впечатление. Тайна вокруг Василия и неизвестного ей Прондопула засасывала, как трясина. Реальность смешивалась с нереальностью: Лысая гора, гады, монстры, нечистая сила. Впрочем, в кромешной тьме и сверчок может привидеться огромным монстром. Забыть бы обо всем как о нелепом сне, но порванная одежда вынуждала не верить в сон.

Прошло время, прежде чем к калитке подкатили белые «Жигули». Невысокий худощавый мужчина лет сорока, в клетчатой рубахе с коротким рукавом, темных, цвета асфальта, брюках и коричневых сандалиях высадил жену с дочерью лет двенадцати. На жене одежда для отдыха: легкая синяя кофточка, легкая цвета морской волны юбка и неопределенного цвета туфли без каблуков. На девочке коротенькое платьице в цветочек. Старушка засуетилась, появившись из дома, проковыляла к калитке.

От машины гурьба двинулась ей навстречу. С удивлением уставилась на Василия и Диану.

Старушка пояснила ситуацию, на что Игорик весело рассмеялся, бросил на землю сумки, сказал:

– Вы про Лысую гору не очень доверяйте. Тут сказочников развелось, куда не плюнь, все про чудеса болтают. Любые огоньки в небе за «тарелки» выдают. Послушать, так целый космодром на Лысой горе. А уж нечистая сила – не просто какой-нибудь чертик с рогами, а верняком сам дьявол оседлал вершину. Все это мура. Бабуля в это не верит, но перемалывает сказки за милую душу, особенно гостям. Повадились тут последнее время ходоки к Лысой горе, есть кому на уши лапшу вешать. А я там был не раз и, как видите, жив и здоров, никаких чудес на горе не заметил. Гора как гора. Ничего особенного. Ни космодрома, ни дьявола. Небылицы. В общем, ни инопланетян, ни дьявола не существует. А жаль. Без них как-то даже скучно.

Ирония Игорика заставила Диану поежиться: счастливый человек, все ему по барабану, ни во что не верит. Насмешливо смотрит на их одежду в клочьях. Не поверил в историю на горе. Его ироничные глаза возмущали, но, проглотив досаду, Диана промолчала.

Семья Игорика за старушкой прошла в дом. Пес с собачьим восторгом крутился у конуры, прыгал и повизгивал, приветствуя приехавших. Игорик шагнул к конуре, потрепал собаку по холке, почесал за ушами, вызвав еще больший ее восторг, и скрылся в доме.

Вышел минут через десять и позвал Василия и Диану к авто. Они сели на заднее сиденье, и машина тронулась. Когда проезжали по мосту через речку Вашану, Игорик обернулся и все так же иронично выдал:

– Если от кого-нибудь услышите, что в этой речке водится чудовище Несси, не верьте, никакого Несси тут нет. Но вода в Вашане всегда холодная, родниковая. Когда-то я слышал легенду, что эта вода – слезы красавицы. А ее именем в стародавние времена названа река. Вон туда, – показал рукой, – к подножию горы люди приезжают к родникам за водичкой. Летом бывает много отдыхающих. Прибрежная поляна часто усыпана палатками. – Засмеялся. – Только «тарелки» не садились. Жаль, конечно. Самое место им с людьми в контакт вступить. Но, может, еще сядут. Как думаете? – Снова засмеялся и надавил на газ.

Подвез Диану прямо к подъезду пятиэтажного дома, в котором она жила. Истертое покосившееся крыльцо, немытая, окрашенная в коричневый цвет металлическая дверь, сбоку переговорное устройство с кнопками.

Девушка прямо из авто проскочила к двери мимо неухоженных почерневших от дождей скамеек с говорливыми старухами на них. Василий едва успел за нею. Она набрала код, взмахом руки попрощалась с ним и скользнула в подъезд. Магнит щелкнул, и Василий нехотя вернулся к машине. Старухи на скамейках, оцепенев на миг от внешнего вида пары, загалдели разом:

– Во дела. Голышом шастают! – воскликнула толстуха в красном платье.

– Нет, это у них мода такая нынче, – буркнула соседка с тонкими губами и в синей кофте.

– Откуда их ляд принес? – не унималась толстушка.

– С передачи «Модный суд», – хохотнула тощая в смешном парике. – Приодели по сезону.

– Ужо тебе, – возразила маленькая в длинной цветной юбке с оборками. – Засудили на полную катушку.

– Что с них взять, их теперь суди не суди, чем рваней, тем модней, – пробрюзжала толстуха в красном.

– Где мои семнадцать лет? – напевно безголосо протянула тощая, засмеялась и поправила парик на голове.

Дверца авто захлопнулась за Василием. Старухи проводили машину взглядами.

В гостинице Василий постучал в дверь Пантарчука. Никто не ответил. Постоял минуту и пошел к себе.

Скинул лохмотья, нырнул под душ. Мылся долго, с удовольствием, но когда перекрыл воду и взял полотенце, вспомнил, что переодеться не во что. И тут же почувствовал сильный голод. Почудилось, что пахнуло аппетитным духом. Он втянул воздух, сглотнул слюну, вытерся, открыл дверь, шагнул из душевой. И замер.

Стол в номере заставлен запашистыми кушаньями, а за столом – Прондопул. Сине-черный костюм, кроваво-вишневый галстук-бабочка, уголок носового платка. В руках столовые приборы.

Архидем взглядом показал на свободный стул.

– Опять вы! – сорвалось с языка Василия.

– Ты же хотел меня видеть, – прозвучало в ответ сквозь едва разжатые губы.

– Только не вас! – возразил Василий.

– Не пытайся лукавить со мной, – усмехнулся Прондопул.

Усмешка архидема понудила Василия на миг съежиться и ощутить жар в груди.

– Вы за мной следите? – спросил он с усилием.

– Мне не нужно следить, чтобы знать, – отсек Прондопул.

Запахи пищи усилились, от их густого шлейфа ноздри Василия затрепетали, желудок застонал. Но Василий, пересиливая голод, выдавил:

– Раз уж вы здесь, ответьте мне…

Прондопул пошевелил ножом в руке, будто лезвием отрезал речь Василия, и качнул головой:

– Я знаю твои вопросы, но сначала поешь. Голодный мозг не готов слушать меня.

– Потерплю, – сказал Василий, отворачивая глаза от пищи, а в висках все интенсивнее пульсировала кровь.

– Неумно, – исторг Прондопул и вновь качнул головой. – Глупостей ты уже наделал. Зачем плодить новые? Впустую тратишь силы.

– Буду сам решать, что глупо, а что нет, – раздраженно бросил Василий.

– Я предупреждал, она тебе не пара, – с нажимом напомнил архидем, пронизывая холодным взглядом.

– Сам решу! – противился Василий, ощущая, как Прондопул не давал выхода его речи. Слова с трудом вываливались изо рта и падали под ноги, теряясь где-то внизу.

– Сейчас ты не способен решать! – метнул архидем. – Ты содеял ошибку, влюбился!

– Это не ошибка! – отбивался Василий.

– Еще не поздно ее исправить, – не слушая, давил Прондопул.

– Не лезьте в мою жизнь! – упрямо выкрикнул Василий. – Забудьте о ней!

– Твоей жизни нет, – голос Прондопула съежил кожу собеседника. – Ты не знаешь своего прошлого. Ты не знаешь о своих предках. В настоящем ты цепляешься за химеру, скоропалительно приняв ее за судьбу. Но ты не знаешь, каким должно быть твое грядущее. Ты не знаешь, как опасна эта девушка и что она послана разрушить тебя и твое будущее. Я мог бы помочь и показать, как все произойдет, но ты не готов теперь понять.

– Я не собираюсь понимать вас! И не прошу от вас помощи! Не решайте за меня! – Запах пищи становился невыносимым. Василий снова сглотнул слюну. Голова плыла, как от хмельной мути.

– Напрасно ты не захотел поесть, – сказал архидем, отложил столовые приборы и провел над столом рукой. Сразу же вместо яств осталась потертая коричневая столешница с пепельницей посередине.

Василий потянул в себя воздух: запахи пищи исчезли вместе с едой. Остался обычный гостиничный дух. А желудок сворачивался от голода. Прондопул едва дотронулся пальцами до галстука-бабочки:

– Твой путь прочерчен издалека к могущественной силе бессмертия. В тебе начало и конец. Смысл человеческой жизни – в достижении цели. Смысл бессмертия – обессмертить цель. Ты еще не понимаешь меня, но это скоро пройдет. Твоя сила в тебе самом. У тебя должна быть другая спутница.

Василий с сарказмом не согласился:

– Что вы несете? – плевком вырвалось изо рта. – Какое вам дело? Ваше место в сумасшедшем доме! Бред какой-то. – Язык готов был бесконечно выдавать слова возмущения, но вдруг прилип к нёбу. Тело стало ломать до хруста костей, боль была невыносимой, казалось, что руки, ноги, позвоночник развалятся сейчас на множество частей. Глаза вылезали из орбит. Он, не выдержав, рухнул на пол и закричал от боли.

По лицу архидема чиркнуло выражение разочарования. Он прекратил муки Василия лишь тогда, когда, извиваясь на полу, тот больше не мог ни кричать, ни хрипеть. Боль ушла, и он свернулся в комок, затих неподвижно.

– Я подожду, когда ты будешь готов услышать меня, – проговорил Прондопул, и черная туманная дымка скрыла его и растворилась в воздухе.

Прошло несколько часов.

Глава тридцать третья

Перед Пасхой Иудейской

Азор, припадая на больную ногу, тащился по горбатым дорогам. Хромота скособочила, измотала. За половину жизни она основательно вымучила Азора.

Нога была сломана давно, в детстве. Оказавшийся в ту пору в селении бродячий путник вызвался помочь. Два дня делал примочки и перевязки, потом пошептал над нею, перетянул тряпками и ушел странствовать дальше, сказав, что скоро все заживет, как на собаке. И зажило. Однако нога срослась неровно, наступать на нее стало больно, приходилось приноравливаться. Вот и привык к боли, как к неизбежности.

Сейчас Азор искал Йешуа. Надеялся найти в Ерушалаимском храме, но там узнал, что тот со спутниками недавно ушел из города. Азор дал немного передохнуть ноге и отправился следом. Одна мысль не давала покоя, что не успеет догнать и тогда брата, заболевшего непонятной болезнью, некому будет спасти.

Четверо суток кружили возле того доморощенные знахари, пока кто-то не вспомнил о Йешуа и не посоветовал найти его. Брат, ничего не говоря, посмотрел на Азора с мольбой в глазах, и Азор отправился в путь.

Близилась Пасха Иудейская, и он опасался, что брат не доживет до Пасхи, если затянутся поиски Йешуа. Поэтому, не обращая внимания на боль, постанывая, а то и вскрикивая, прикусывал губу и безудержно хромал, размазывая по лицу грязный пот. Лишь в одном месте повезло. Сжалившийся возчик подсадил попутно на повозку и три часа кряду сотрясал его потроха в оголодавшем брюхе. Зато нога не мучила. Он был готов голодать еще и слушать монотонную речь возчика, но пришло время слезать. Дорога разошлась рогатиной, и на развилке он сполз на землю, проводив скрипучую повозку взглядом.

На пути Азора лежало большое селение с синагогой. На окраине узнал, что Йешуа здесь. И торопливо, как мог, заковылял к синагоге. У ее дверей на щербатом низком крылечке с глухим ворчанием топтались селяне. Петушился маленький ростом глава общины, размахивал руками и грозил Йешуа, выталкивая того из дверей. Прыгал по выщербинам, тыкал пальцами в селян, требуя не кормить бродягу с его спутниками и не слушать его проповедей.

Часть спутников Йешуа: Фома, Филипп, Андрей, Симон Петр, Иоанн, Варнава и женщины плотно сгрудились у крылечка, вторая часть переминалась в сторонке. Поодаль еще одна кучка любопытных селян настороженно наблюдала за происходящим.

Одинокая фигура Азора в длинной запыленной одежде из овечьей шерсти замерла в нерешительности, не обратив на себя внимания. До этого ему не доводилось видеть Йешуа, теперь же, увидав того и слушая угрозы главы общины, струхнул. Страх ящерицей побежал по коже. Подумал: не напрасно ли мерял расстояние по пыльным дорогам? Спрятаться бы за чью-нибудь спину, да не было никакой спины рядом. Но тут поймал взгляд Йешуа. А в сознании мелькнули просящие глаза брата. И Азор, суетливо припадая на ногу, стронулся с места, подступая ближе.

– Ты все-таки нашел меня, Азор, – сказал Йешуа, спускаясь с крылечка ему навстречу. – Путь был нелегким. Многим кажется, что ты давно привык к боли, но на самом деле к боли привыкнуть нельзя. Дорога обессилила тебя, но ведь это лишь половина пути.

Обращение привело Азора в замешательство. Ведь Йешуа не знал его и не мог знать, как он перенес дорогу. Закрутил головой, вдруг это не к нему, вдруг есть еще какой-то Азор, но никого поблизости не было. Он вытер вспотевшие ладони об одежду, тыльной стороной убрал пот со лба, выдохнул воздух и заговорил одними губами. Йешуа, недослушав, наклонил голову, прервал его скомканный шепот:

– Вижу, Азор, с чем пришел ко мне. Я помню твоего брата, много лет назад он укрыл меня с друзьями от солдат царя. Тогда мы назвались другими именами, и он до сих пор не ведает, кто на самом деле был под его кровом. А теперь ему нужна моя помощь. Возвращайся. Я приду. Буду до Пасхи.

Азор почувствовал жар под мышками. Надо же, одолеть такой путь, чтобы узнать, что Йешуа все известно. Но ничего не оставалось, как развернуться и поковылять обратно. Впрочем, не напрасно шел, ибо теперь знал ответ Йешуа. Провел пальцами по усталому лицу, перевел дух, прижал к бокам локти и ускорил шаг. Но Йешуа остановил:

– Я облегчу тебе вторую половину пути, – сказал он. – Обратная дорога не станет короче, но будет не столь тяжела, пройдешь ее вдвое быстрее.

Азор, не понимая, превратился в слух. Перепонки в ушах натянулись, как кожа на барабане. Глаза расширились. Губы от волнения пересохли. Йешуа положил на его плечо руку, и перед глазами Азора поплыло. Любопытные селяне, наблюдая, окаменели. Кожа на лице Йешуа натянулась, как пергаментная бумага, жилы вздулись, словно от физического усилия. Длилось это недолго. Наконец он убрал руку с плеча:

– Иди, Азор. Твоя боль в прошлом. Ты больше не калека. Дыхание Азора дрогнуло, зрачки вспыхнули лихорадочным блеском, сухой язык что-то невнятное прошелестел. Кособочась, как привык, дернулся и ощутил, что боли нет. Но он уже давно отвык ходить прямо, потому замешкался, заволновался и даже испугался, заметался глазами по селянам. Мозг на время отключился, а когда способность мыслить вернулась, не поверил себе самому: он двигался по земле без напряга, без боли, как давным-давно в детстве. И понесся по селению, словно ошпаренный, без оглядки, не разбирая дороги.

Селяне взволнованно зашевелились и заговорили. Глава общины на крылечке раскрыл от удивления рот и так не трогался с места до тех пор, пока не сообразил, что выглядит смешно. Затем подхватил полы одежды и шустро шмыгнул в двери синагоги. Мария Магдалина, стоявшая возле Йешуа обок с Андреем, чуть улыбнулась, понимая, какая дорога назад предстоит им всем. Азор пропал с глаз, а Андрей нагнулся к ее уху, шепнул:

– Опасно возвращаться к Ерушалаиму, фарисеи обещали забить Йешуа камнями. Давно ли едва ноги унесли? Напомни ему.

– Я не забыл, – неожиданно отозвался Йешуа. – Но если все помнить и всего бояться, тогда и собственная тень станет пугать. Фарисеи и саддукеи сотрясают угрозами воздух, как сейчас делал глава общины. Ну и пускай сотрясают.

Андрей неуклюже помялся подле Марии, смущенно почесал затылок и незаметно отодвинулся. Мария молчала. Йешуа поглядел на плотно сбившиеся серые домики, за которыми скрылся Азор, и негромко произнес, вспомнив о его брате:

– Нельзя оставлять добро без ответа.

От кучки селян отделились двое в длинных из овечьей шерсти одеждах. И кряхтя, испытывая неловкость, оглядываясь на остальных, смущенно подступили к Йешуа. Поджимая губы, кашлянул и выступил вперед селянин с крупной родинкой на впалой щеке, видневшейся сквозь редкую бородку:

– Йешуа, если тебе нужен ночлег в селении, хотя в наших домах немного места, мы потеснимся, чтобы приютить тебя со спутниками под кровлями.

– У нас не ахти какая пища, – продолжил второй, пощипывая мозолистыми пальцами густую бороду и кивая на селян за спиной, – детей у каждого не по одному и не по двое. Но тебя и твоих спутников накормим, не ударим в грязь лицом. Мы видели, ты пожалел калеку. Ты добрый человек. Мы не хотим, чтобы ты думал, что мы скупы и бессердечны, что испугались слов главы общины.

– Я и не думаю так, Ламех, знаю, вы – добрые люди, не стану обижать своим отказом.

Ламех сдержанно не показал вида, что приятно удивился, услыхав свое имя. Потупился, разгладил черную бороду, сипловато прокряхтел:

– Тогда чего стоим? Веди своих спутников за нами, покажем дома, где под кровлями дадут ночлег.

Азор в это время выбежал из селения и во весь опор, не разбирая дороги, пустился к своему дому. Путь был неблизкий, но здоровые ноги несли как на крыльях. От возбуждения голод притупился, жажда не томила. Он поглядывал на солнце, оно катилось к закату, и думал, что на ночь придется расположиться где-нибудь на обочине. Шел до самой темноты, пока глаза не перестали разбирать дорогу, а усталость не свалила в траву.

Прошло несколько дней. Два дня, как Азор вернулся в селение. Но порадовать брата хорошими новостями не успел. Тот лежал без чувств, бредил, никого не слышал, никого не узнавал. Надежда на его выздоровление таяла на глазах. И все домашние уже не смотрели на Азора с радостным восторгом, прятали взгляды, и словно осуждали за то, что тот вернулся со здоровой ногой, а брат не получил ожидаемой помощи. И никто уже не верил, что получит.

Еще через день здоровье брата резко пошло на убыль. Он стал хрипеть и задыхаться. А к обеду медленно затих.

И завыли женские голоса плакальщиц. Потом совершили омовение, одели в саван, надели шапку, прикрыли лицо. Вечером, когда солнце поплыло к горизонту, вынесли из дома и под причитания плакальщиц понесли за селение к месту погребения в пещере.

На Азоре не было лица. Он уже хотел, чтобы вновь к нему вернулась хромота, чтобы никто безмолвно не порицал за смерть брата, словно только он виновен в ней, чтобы мог открыто смотреть в глаза людям. Плелся сбоку, опустив голову и мучаясь от мысли, что Йешуа обманул.

Когда миновали окраину и до пещеры оставалось рукой подать, из-за холма по дороге навстречу вышли несколько путников, впереди всех Азор разглядел Йешуа. Внутри екнуло от горечи, и он обреченно прошептал:

– Ты не успел, Йешуа, не следовало обещать.

Солнечный диск, приближаясь к горизонту, ярко осветил даль. А на холмы вокруг, на селение и дорогу медленно начали опускаться сумерки.

Йешуа остановился, оперся на потертый посох и стал поджидать траурную процессию.

Мария справа от него притихла, всматриваясь в людей, печально несущих тело. Рядом с нею переминались Иуда Иш-Кериййот и Симон Петр.

Слева от Йешуа сомкнулись Андрей, Фома, Филипп и Фаддей, а чуть отстав – остальные спутники.

Процессия приблизилась и застыла.

Азор скованно протопал в голову шествия, с укором поглядел в глаза Йешуа, сказал с унынием в голосе:

– Все надеялись, что ты успеешь, Йешуа, но смерть брата опередила тебя. Она никого не спрашивает, когда ей приходить, и никому не говорит, когда придет.

– Не огорчайся, Азор, – откликнулся Йешуа, отрываясь от посоха и передавая его в руки Андрею, – никто никого опередить не может, если ему не предначертано быть первым. Тебе не в чем оправдываться, ты сделал все, что должен.

– Я обманул родственников, – грустно с упреком выдохнул Азор, – я обещал им, что ты обязательно придешь и поможешь брату.

– Я сдержал свое слово, я пришел, – ответил Йешуа. – Как обещал: до Пасхи. Ты никого не обманул.

– Только брата больше нет, – печально прошептал Азор, и на глаза ему навернулась скупая слеза.

Притихшие было плакальщицы с красными глазами вновь разразились громкими причитаниями.

Йешуа посмотрел на укрытое саваном тело и попросил положить его на землю. Мужчины, которые несли, недоверчиво переглянулись, но выполнили просьбу. Йешуа наклонился над ним, поверху, не касаясь савана, провел ладонью от головы вниз и обратно. Некоторое время не двигался, удерживая ладонь над саваном. Затем выпрямился и посмотрел на затаившего дыхание Азора:

– Твой брат жив, Азор, ему еще не настал срок упокоиться в пещере, а для тебя не пришло время для уныния. Он всего лишь без сознания. Но оно сейчас вернется.

– Но как же, – пролепетал Азор, путаясь в собственных мыслях. – Он не дышит.

– Его дыхание никому не слышно, но оно дает ему силы. Подойди ближе, возьми за рамена, – сказал Йешуа. – Помоги ему подняться. Не медли. Он ждет.

Азор, растерянно моргая, покорно присел на корточки у изголовья брата, запустил пальцы рук ему под плечи и потянул к себе. Его прошибло потом, он натужился, оторвал голову и спину брата от земли. И в этот миг почувствовал, как под саваном тело шевельнулось, лопатки напряглись и обострились. И следом раздался голос брата, ошарашив всех и высушив глаза плакальщиц:

– Я, кажется, крепко заснул. – Шапка упала с головы брата, Азор увидел повернутое к нему лицо и широко открытые глаза.

Родственники колыхнулись, пронесся общий изумленный выдох. И – тишина. Застывшие лица в сумеречных тенях, лай собак в селении, хлопанье крыльев припозднившейся птицы. А затем спокойный голос Йешуа:

– Снимите с него тахрихин и возвращайтесь домой.

Никто не обратил внимания, как позади родственников появилась прямая фигура Прондопула в длинных одеждах с покрывалом на голове. Никому до него не было дела. Архидем из-под покрывала сквозь оживленную толпу хмуро посмотрел на Йешуа и медленно растворился в полумраке.

Приближалась Пасха Иудейская. Люди из всех земель шли в Ерушалаим. Усталые, покрытые пылью, они разбредались по разным углам, ища приюта в домах или свободные места на улицах, чтобы где-то как-то приткнуться до начала торжеств.

Город наполнялся быстро, смешивая голоса и языки, речи и напевы, запахи и цвета. По каменистым улочкам, вытоптанным ступеням, потертым порогам топало множество всяких ног в деревянных башмаках и кожаных сандалиях. Сотни теней, рук, рамен и одежд скользили всюду, касаясь каменных и кирпичных стен домов, построек, заборов. Днем город гудел, точно пчелиный улей. Голоса перемалывали слухи и новости, как мельничные жернова пшеницу. На ночь несколько затихали. Но ненадолго. С первыми лучами снова все повторялось.

Толковали обо всем и обо всех. Доставалось и обманутым мужам, и распутным женам, и царям, и римлянам, и вельможам, и священнослужителям, и бродячим проповедникам. Про Йешуа чесали языками больше других. И плевали, и возносили, не хотели видеть, и ждали, чтобы послушать.

Перед Пасхой Иудейской префект Рима в Иудее Понтий Пилат прибыл в Ерушалаим из своей резиденции в Кесарии.

Сыщики приносили ему тревожащие новости. Толпы бродили по Ерушалаиму, сбивались меж собой, затевали драки и нападали на римских солдат. Солдатам приходилось выхватывать мечи, чтобы усмирить разгулявшихся, а те надрывали глотки, костерили прокуратора и тетрархов.

Наместник Иудеи свирепел. Запретил римским солдатам поодиночке выходить из гарнизона в город. Некогда Иоханан Креститель своими речами вызывал антиримские настроения, теперь же появилась новая головная боль – Йешуа назорей. Понтий Пилат чуял запах угрозы для себя и для Рима.

Он был в воинском облачении. Полные губы раздражительно ломались, когда выслушивал очередной донос. Раскрывал рот, издавал властные разъяренные звуки, а круглое лицо наливалось кровью, пялясь яркой краснотой сквозь темную загорелую кожу.

В его представлении Ерушалаим накануне иудейского праздника походил на огромный чан с кипящим пойлом, в котором варилось смрадное варево. Обостренный нюх подсказывал, что любой ценой ситуацию надо удержать под контролем. Иначе не быть ему больше прокуратором Иудеи, так как в одночасье он может оказаться в лапах римского правосудия. А там – конец печальный. Тем паче что в Риме нынче неспокойно. Под одним из самых могущественных людей в Вечном городе, вторым после императора человеком, префектом преторианской гвардии Луцием Элием Сеяном, давнишним покровителем и близким другом Понтия Пилата, зашатался стул.

Из Рима приплывали вести, что недовольство виснет в воздухе, а Сенат выжидает. Волнения в Иудее были бы на руку врагам Сеяна. А упадет он, полетит и голова Понтия Пилата. Значит, теперь ему нельзя упустить из рук ни одного козыря, ибо, пока огромная империя в кулаке Сеяна, никто не дотянется до прокуратора Иудеи. Стало быть, он со своим опытом должен сейчас умело погасить любое недовольство иудеев. И на этот раз следует постараться и обойтись без большой крови, тихо и умно.

Понтий Пилат нетерпеливо переминался возле своего стола, и кожа доспехов не скрипела привычно, а противно визжала. Визг вонзался в уши, отвлекал. Но прокуратор терпел, потому что в коже чувствовал себя защищенным. Впрочем, тот же самый опыт доказывал: ни на что и ни на кого слепо нельзя полагаться. Трудно спастись от меча предателя и от доносов, кои особенно любит Рим, всегда использует их в политических разборках как отравленные стрелы.

Понтий Пилат никогда мысли не допускал быть среди противников Рима. Но давно известно, что это не имело значения, когда в Риме менялась власть. Ибо врагами Рима всегда объявлялись противники тех, кто приходил к власти. Так было и так будет во все времена. Пилату было понятно, чего хотели те, кто копал под Сеяна.

Прокуратору часто приходилось читать доносы от ищеек на Йешуа, но после Иоханана Крестителя они настораживали меньше: чудесные исцеления не внушали доверия. Волнения, которые иногда возникали на окраине империи, прокуратор жестко подавлял в зародыше и с Йешуа их не связывал. Поэтому теперешнее возбуждение толпы в Ерушалаиме и проповеди Йешуа удивили и разъярили. Однако ныне жестокость была неуместна, сейчас на окраине империи все должно быть спокойно. Именно этого требовал Сеян.

Подумав, Понтий Пилат все же привел в боевую готовность весь гарнизон в крепости Антония.

Прокуратор не любил иудеев, безразлично относился к их праздникам. По своему положению в римской иерархии он был всадником, выше ступенью значились члены римского Сената. Римское высокомерие Пилата не могло не презирать иудеев. Прокуратор не понимал, чего не хватало им. Пусть он был беспощаден, не признавал законов Моисея, казнил за малейшую провинность, но то была служба Риму, воле Вечного города. И этим сказано все.

Топчась возле большого стола, Понтий Пилат слушал скрип кожи и настойчиво искал решение. Для него это было сложно, он угрюмо исподлобья смотрел перед собой, раздувал ноздри, шумно дышал и думал. Меч, вынутый из ножен, лежал на столе. Наместник смотрел на него и будто не узнавал. Наконец ходить перестал, насупленно глянул на сторожевого у двери и властно потребовал к себе посыльного. Тот вьюном вполз в дверную щель, склонился в ожидании. Пилат еще раз прогнал по извилинам мозга выстроенные в римскую фалангу мысли, утверждаясь в правильности собственного решения. Мрачно хмыкнул и тотчас отправил посыльного в Храм за Первосвященником Каиафой.

Первосвященник знал крутой нрав римского префекта Иудеи. Знал, что для того не составляло труда раскорячить на перекладине любого священнослужителя, будь он хоть Первосвященником, равно так же как распинал простолюдинов. Поэтому немедля прервал службу в Храме. Разоблачился от пышной богатой верхней ризы, наперсника, драгоценного эфода и головного убора с диадемой – кидара – и спешно отправился следом за посыльным к римскому наместнику, надев поверх менохозена белый хитон и пояс с висящими до ступней концами.

Улицы города были переполнены. С тяжелой душой Каиафа продвигался за слугами и посыльным сквозь толпу. Ноги повиновались плохо, особенно когда начал взбираться по ступеням дворца Ирода Великого. Вызовы к прокуратору всегда тревожили, тянули за душу, заставляли предельно осторожничать. Неизменно присутствовал страх. Невозможно было знать заранее, выйдешь ли живым и здоровым из стен дворца. Одинакового роста с Понтием Пилатом, он отличался от того средним сложением и небольшим животом. Глаза пучились крупно и умно, и эти глаза никогда не нравились прокуратору.

Наместник стоял сбоку от стола, встретил Каиафу с негодующим выражением на лице. Первосвященник настороженно поприветствовал прокуратора и приблизился. По хребту бегала неприятная дрожь, но он выдержал знакомый взгляд. Понтий Пилат всегда начинал с недовольства. Его требования нередко бросали в холод, потому что не исполнить их нельзя, а исполнить невозможно. Приходилось изворачиваться, лихорадочно искать ответы, нередко совмещать несовместимое. И как-то все сплеталось.

– Ответь мне, Каиафа, – прожевал пухлыми губами прокуратор, – что творится в городе?

Первосвященнику стало ясно, зачем вызвал Понтий Пилат и что означал его вопрос, но ответил уклончиво, чтобы не попасть впросак:

– Люди из разных мест сходятся в Ерушалаим перед празднованием Пасхи Иудейской, прокуратор. – Каиафа не смотрел в глаза Понтию Пилату, взгляд Первосвященника елозил по кожаному облачению того.

Наместник раздраженно нахмурился:

– И это все? – Сильно придавил сжатый кулак к крышке стола. – Значит, это ваша Пасха вынудила меня сегодня утром облачиться в кожу? – Стукнул ладонью по снаряжению и едко покривил губы, сверля Каиафу взглядом. – Вредная штука ваша Пасха, Первосвященник! Очень. – Ноздри задрожали и расширились.

Каиафа понял, если прокуратор сейчас не услышит от него слов, которых ждет, то произойдет всплеск буйного темперамента. Тот, как морской волной, накроет Каиафу с головой, и трудно будет не захлебнуться и выплыть невредимым. Потому, побледнев, Первосвященник торопливо постарался отвести разговор от себя. В таких делах был тертым человеком, как римские сенаторы:

– В городе появился проповедник Йешуа, прокуратор, – проговорил, взволнованно приподнимая руками висящие концы пояса. – Ты наверняка знаешь об этом. Люди болтают, что он исцеляет мертвых. Я не верю в такие небылицы, это бродяжьи выдумки, но люди глупы, толкаются возле него, орут, превозносят. Город переполнен разным народом, и люди все прибывают. Они становятся неуправляемыми, прокуратор.

Круглое красное лицо Понтия Пилата исказилось злым оскалом, он смотрел на Первосвященника с яростью, не верил, что тот не усматривает главного, в чем наместник увидел корень зла.

– Ты притворяешься или меня считаешь глупцом, Первосвященник?! – прозвучало угрожающее шипение. – Неуправляемый люд, Каиафа, не станет сбиваться в толпы возле бродяги-выдумщика, называть его Царем Израилевым и просить об изгнании римлян. Не заставляй меня думать о тебе как о глупце. Ты не скудоумен и не слепец, как многие иудейские начальники! Ты понимаешь, исцелять и хотеть царство – не одно и то же. Его речи преступны, а намерения очевидны. Не случайно притащил с собой осла. Ваших пророков себе на службу определил. Хитер, очень хитер. Бродит по Ерушалаиму, как по своему дому. Его восхваляют, как никогда не восхваляли в Ерушалаиме римского императора Тиверия. Рим не потерпит этого, Первосвященник! Я предупреждаю тебя, твоя голова первой упадет с плеч, если римским солдатам придется все здесь залить кровью. Ты меня знаешь, Каиафа!

Первосвященника от этих слов покачнуло, ему стало трудно дышать, внутри оборвалось, сердцу под ребрами сделалось тесно. Но показать испуг нельзя, это все равно что обезглавить себя прежде времени. Каиафа собрал силы и выпихнул с хрипом:

– Разве может один человек быть таким опасным могущественному Риму, прокуратор?

– Может, Каиафа! – хищно зарычал наместник, провел взглядом по его горлу, словно полоснул острием меча. Вопрос Первосвященника унижал Рим, обвинял в слабости. Понтий Пилат вгрызался взглядом в глотку Каиафы так, что у того остановилось сердце и побелели губы. Затем – гневное сопение прокуратора и уточнение: – Если его тело не висит на перекладине!

Каиафа опустил глаза, известно, что Понтий Пилат в порывах бешенства не умел принимать других решений.

– Ты хочешь повесить его, прокуратор? – выдавил, напрягаясь.

– Распять! – рыкнул Понтий Пилат, по круглому лицу прошла судорога, как молния. – У меня на всех смутьянов хватит перекладин! Никому не позволено ставить под сомнение могущество и величие Рима! Иудея – часть великой империи, и так будет всегда! Здесь все подвластно воле римского императора Тиверия, Каиафа! И я, римский прокуратор Иудеи, с корнем вырву всякую смуту!

Первосвященник на короткое время оглох от крика прокуратора, но затем голос наместника, изменив тональность, вновь ворвался в уши.

– Сделай, что я скажу, Каиафа, – тянул жилы Понтий Пилат, скрипя кожею облачения. Ярость из него хлестала, как вулканическая лава из жерла смерти. Он явно упивался властью, данной Римом. Шагнул к Первосвященнику, взял за пояс, недобро прищурился. – Без лишнего шума найди среди его спутников предателя!

– Возможно ли? – не сдержавшись, воскликнул Каиафа.

Понтий Пилат удивился восклицанию, презрительная гримаса дугой выгнула полные губы.

– Возможно, Каиафа, возможно! – отсек, как мечом. – Среди людей всегда есть те, кто предает. – Поднял руку, будто намеревался вцепиться в гортань Первосвященнику. – Займись, Каиафа. Вы, иудеи, быстрее договоритесь. Не римлянину же втираться в доверие к этим бродягам. Купи предателя, Каиафа. Сколько ты готов отдать за свою голову, чтобы она осталась на плечах? – Тяжело переступил с ноги на ногу, пугая Первосвященника вопросом. – Отдай вдвое за предательство. Не жалей, Каиафа, денег. Собственная голова, иудей, всегда стоит дороже любых денег, поверь мне. Впрочем, я думаю, за предательство дорого платить не придется.

Горло Каиафы пересохло, сухота сковала голосовые связки. Он раскрывал рот, пытаясь произнести звуки, но понадобилось время, чтобы они появились. Конечно, своя голова была дороже, но тем не менее он натуженно прохрипел:

– Не вызовет ли это возмущение толпы, прокуратор? Опасно при таком скоплении народа.

– Опасно то, что он шатается по улицам Ерушалаима с толпой смутьянов и вбивает в головы людям свои речи! – отрезал Понтий Пилат и сделал несколько шагов в сторону. – Его слушают те, кого ты назвал неуправляемыми, Первосвященник. – Понтий Пилат нервно усмехнулся. – Толпа всегда нуждается в предводителях и пророках, и она выбрала его. Но ваши пророки, иудей, нужны вам только мертвые. Живые они всем мешают. Я дам толпе то, что она жаждет: еще одного мертвого пророка. Рим победить нельзя! Всегда об этом помни, иудей! Всякий, бунтующий против Рима, призывающий изгонять римлян, будет лишен жизни! Но сейчас мне не нужна лишняя кровь, Каиафа. Крови одного Йешуа, этого самозваного Царя Израилева, будет достаточно, как Антипе было достаточно головы одного Крестителя.

Каиафа вышел от Понтия Пилата с тягостным сердцем. Нелегким грузом на мозг давило поручение прокуратора. Не потому, что было жаль Йешуа, нисколько, проповеди того давно раздражали священнослужителей. Фарисеи даже требовали забить его камнями, но синедрион медлил, не находя единства среди своих членов.

Гнетущее состояние сейчас было оттого, что Каиафа словно оказался зажатым между двух камней: с одной стороны, требование Понтия Пилата, с другой – нерешительность синедриона. И хотя Первосвященник чуял угрозу от Йешуа, он никак не мог решить для себя, к какой стороне прибиться.

Постоял на ступенях дворца, подышал. И медленно, провожаемый безразличными взглядами стражи, спустился вниз, где ждали двое слуг. Ноги сами повели к дому тестя Анны. Тесть, бывший Первосвященником и председателем синедриона до Каиафы, волевой матерый старик, хоть и был уже дряхл, оставался свеж умом. До сих пор почитался, имел сильное влияние на зятя и на других священнослужителей Иудеи. Пятеро его сыновей жили рядом и с Каиафой были в хороших отношениях.

Каиафа шел к тестю, чтобы посоветоваться. Он всегда делал это, когда стоял перед трудным выбором. Слуги расталкивали толпу впереди, пробивая дорогу Первосвященнику.

Дом Анны большой, с лепниной на фасаде и небольшими фигурками львов по углам. Невысокая ограда, за нею чахлая трава и хилый кустик у дорожки к дому.

Анна в серой тунике и штанах сидел в доме на крепком деревянном стуле работы римского мастера с подушкой на сиденье. Прямой, иссыхающий, с живыми глазами. Поверх усов с бородой глубокие морщины на щеках и лбу. Руки нервно вздрагивали, опираясь ладонями на подлокотники.

Он усадил зятя на широкую потертую скамью со спинкой в римской резьбе и приготовился слушать. Уже с первых слов Каиафы, когда зять заговорил о просьбе Понтия Пилата, стал одобрительно хмыкать, не скрывая, что поддерживает решение прокуратора. Конечно, искать предателя занятие для Первосвященника унизительное, неблагодарное и неприятное, как кол в заднем месте. Но важна цель, а цель у наместника, по мнению Анны, благая.

Анна напрочь отторгал Йешуа, считал бродяжным смутьяном, а речи его нелепыми и вредными. Был убежден, что Закон Моисея дан иудеям на все времена и проповедующий иное – смертельный враг. Не меньше, чем прокуратора, его сейчас раздражало происходящее на улицах Ерушалаима. Речи Йешуа, кои пересказывали Анне слуги, приводили старика в исступление, потому что он понимал, какое исцеление народу Израилеву сулил Йешуа. И злился, что синедрион был так бесхребетен. Благо, прокуратор берется за дело. Защищая римлян, он невольно защищает Храм иудейский.

Тесть молча дождался, когда Каиафа закончил говорить, выдержал паузу и негромко сипловато отозвался:

– Да, омерзительное занятие выуживать предателя, – чуть вскинул голову и обжег взглядом, – но не забывай, первый камень всегда необходим! Я неизменно на стороне Закона, а Закон учит забивать камнями лжепророков!

– Но Йешуа не называет себя пророком, – поправил Каиафа, стараясь не смотреть в глаза тестю.

– Он ставит себя выше! – недовольно выкрикнул Анна, почти с той же яростью, с какой недавно кричал на Каиафу наместник. – За это мало распять, надо выпотрошить полностью! Люд иудейский, как дитя, легко поддается обману. Помоги прокуратору покончить с Йешуа, так ты спасешь народ Израилев. Иначе Понтий Пилат управится с ним без тебя. Но тогда он еще напьется кровью иудеев, да и нас в эту кровь окунет, – Анна выпрямил спину и остановил взор на лице Каиафы.

Того обдало жаром, будто облило кипятком, но решение не могло быть легким, и он продолжал хвататься за соломинку:

– Ведь Понтий Пилат не спасает иудеев, он испугался за свое место, потому что Йешуа призывает изгонять римлян. Но разве он не прав, сколько еще иудеям на своей земле терпеть римских прокураторов и римских солдат? Я вижу, конечно, Йешуа и для нас небезопасен, но настолько ли, чтобы убивать его? Всегда успеем это сделать. Толпа изменчива, сегодня приветствует его, завтра его же забьет камнями. Может, не следует нам вмешиваться? Не понимаю, – вздохнул и отдышался Каиафа.

– Этого не надо понимать, – снова вскричал Анна, – это надо делать! – Вздрагивающая рука дотянулась до зятя. – И надо спешить! Чем раньше не станет Йешуа, тем лучше. Римляне и у меня поперек горла. Я лучше твоего знаю, что Понтий Пилат страшный человек. Жесток так же, как безжалостен могущественный Рим и боги римские, каким поклоняется прокуратор. Но сейчас он делает полезное дело. Отправь верного слугу, пускай найдет среди бродяг нужного изменщика. Таких людей узнают по запаху, от них всегда смердит. Прокуратор прав, не жалей денег. Не скупись. Не твои руки окровенятся, Понтий Пилат готовит варево.

Каиафа, не произнося больше ни одного слова, задумчиво насупился, придержал концы пояса и поднялся с места. Вздрогнул, ему показалось, за спиной у Анны увидал незнакомца. Тот возвышался над тестем, был в длинном полосатом эфоде с богатыми узорами. Расплывчатый взгляд Прондопула вбирал в себя глаза Первосвященника, приводя того в состояние сильного волнения. Каиафа услыхал голос, он, разливаясь медом по мозгу, говорил:

– Не сомневайся, Каиафа, Анна прав, и Понтий Пилат прав. Сделай то, что от тебя требуется.

Каиафа с усилием зажмурился, мотнул головой и резко открыл глаза. Никого за спиной тестя не было. Только почудилось, что деревянный пол сзади Анны под чьими-то шагами чуть слышно скрипнул.

А на следующий день Каиафа отправил своего верного слугу к окружению Йешуа.

Глава тридцать четвертая

Аркадий Константинович

Когда Пантарчук возвратился в гостиницу, дежурная вскочила со стула, через стол наклонилась к Петру, протягивая ключ. И, округлив глаза, заговорщически сообщила, что его спутник вернулся из города в сплошь изодранной одежде. Попыталась жестами показать на себе, но не очень получилось. Одернула юбку, часто заморгала густо выкрашенными ресницами. Махнула рукой и зачастила, сумбурно завершая сообщение:

– В общем, как будто его между терками протащили. Видок, скажу я вам, выдерни и брось, людей на улице пугать. Я сама чуть в обморок не упала. Просто лечь – не встать. Что же это такое могло произойти? Ума не приложу. Кому рассказать – волосы дыбом.

Петр поморщился от слов дежурной: чересчур говорливая, метет языком – брызги летят, ничего не держится.

– А вы никому не рассказывайте, – посоветовал серьезно, теряясь в догадках, что могло произойти с Василием. – Подумают, что сочиняете, – прижал к губам палец. – Тс-с. Когда он вернулся?

– Час назад, – глянула на часы и прошептала женщина.

– Почему не позвонили мне? – надавил Пантарчук.

– О! – Она даже подпрыгнула от такого вопроса. – На деревню дедушке, что ли? – вспыхнула возмущенно. – Нашли Ваньку Жукова. Я же вашего телефона не знаю.

– Надо было спросить, – сказал Петр.

– Вот еще! – возмутилась она. – Женщинам не положено у мужиков телефоны спрашивать. Тут вам не бордель, тут приличная гостиница, – сказала, как отрезала, и села на свое место.

– Разве вы женщина? – огорошил Петр. – Вы дежурный администратор!

– Вот еще, – волчком закрутилась на стуле, негодуя. – Что ж я мужик, по-вашему?

– Давайте ключ, – Пантарчук прервал тираду, готовую вырваться из уст администратора, и, понимая, что оплошал, шумно запыхтел.

– Он у вас в руке! – ткнула пальцем обиженная женщина. – Я давно вам отдала.

– Тьфу ты, – крякнул Петр. – Извините. Совсем заморочили голову.

– Вот еще, – не давала спуску дежурная. – Кто кому заморочил! Телефон, телефон. А что бы изменилось, хоть и был бы телефон? Без телефона сейчас увидите! – уже в спину Петру произносила последние слова.

Пантарчук поднялся на второй этаж. Дверь в номер Василия была не заперта. Распахнул. Тот голый лежал на полу. У порога – скомканные лохмотья. На мгновение Петр оторопел. Потом шагнул внутрь, склонился над Василием, краснея лицом и шеей. Рубашка на спине и плечах натянулась, того гляди, поползет по швам. Проверил пульс, понял, что парень спит. Стал тормошить. Василий разлепил веки, долго тупо соображал, кого видит, и наконец глупо заулыбался:

– Я жду вас.

– На полу в голом виде? – усмехнулся Пантарчук, выпрямился, рубаха на спине обвисла, но плотно обтянула крутой живот. – Вставай. Рассказывай, что произошло и где пропадал? Я весь город трижды объехал в поисках, хотел уже в полицию обратиться. Что с одеждой? Ты администратора гостиницы так перепугал, до сих пор не может прийти в себя. Почему на полу валяешься? До кровати дойти не мог? Не пьяный вроде. В чем дело? Поднимайся, гостиничный пол не то место, где нужно спать.

Василий сконфуженно приподнялся на локоть, недоуменно осмотрелся:

– А Прондопул? Вы его видели? Он был здесь. За столом, вот там. – Вскочил с пола, сел на кровать, набросил на себя покрывало. – Это его рук дело. Он опять преследует меня.

Петр придвинул стул, опустился на него и под деревянный скрип проговорил:

– Понятно. Опять разговоры о прошлом и будущем? Надоело все это. Кружит и кружит вокруг тебя. Чего на этот раз он хотел?

Василий рассказал о случившемся. Пантарчук изредка удивленно хмыкал и покачивал головой. Потом хмуро откашлялся:

– Девушка, ураган, гора, деревня. Безусловно, без Прондопула не обошлось. Прилепился, как репейник. Мутит архидем. Опять какую-то кашу заваривает. Название деревни не путаешь?

– Запомнил, – ответил Василий. – А это имеет значение?

Пантарчук расстегнул пуговицу на рубахе, точно ему стало душно дышать:

– У моего приятеля дача в этой деревне. Мы направлялись туда. И вот теперь я подумал, а не устроил ли нам эту поездку Прондопул? Но для чего? Приятель-то мой при чем? А может, просто совпадение? Хотя вряд ли. Не бывает таких совпадений. – Он прижался к спинке стула и насупился.

– Не знаю, – пожал плечами Василий.

– Естественно. Откуда ты можешь знать? – Петр раздраженно помолчал. – Ладно, поглядим, что будет дальше. – Он бросил взгляд на лохмотья у порога. – А сейчас нужна новая одежда.

Петр вызвал по телефону водителя, сунул ему деньги, поручил купить все, что необходимо для Василия, и пошел в свой номер.

Через час Василий взглянул на обновки, купленные водителем, и разочарованно поморщился. Однако молча натянул их на себя. Водитель почесал затылок, буркнуть, мол, что было, то и купил, и хлопнул дверью.

А еще через час Петр с Василием перекусили в ближайшем кафе «Мачта», и Василий попросил проехать к дому Дианы. Спонтанное желание вновь увидеть девушку взволновало его. Петр усмехнулся, но просьбу выполнил.

У подъезда Василий нерешительно замешкался в машине. Не сразу открыл дверцу авто и неловко выбрался наружу.

По ступеням к двери подъезда неспешно поднималась женщина с сумками. Долго рылась в кармане, ища ключ от кодового замка. Василий нетвердо приблизился и скользнул за нею в подъезд. Поднялся на этаж и замялся у квартиры. Робея, нажал на кнопку звонка.

Дверь открылась сразу, словно за дверным полотном этого звонка ждали. В проеме возник высокий жилистый мужчина в клетчатой рубахе и брюках в темную полоску. Худощавое лицо с прямым носом и русыми волосами. Внешнее сходство с Дианой было очевидным. Посмотрел на Василия недружелюбно, будто бы своим взглядом перекрывал кислород.

Василий сконфузился еще больше, но все же выговорил:

– Меня зовут Василий. Может, Диана говорила обо мне? Можно увидеть ее?

– Ах ты, стервец! – вдруг взорвался хозяин квартиры. – Ты еще посмел явиться в мой дом! Не приближайся к моей дочери на пушечный выстрел! Никогда, понял, никогда! Иначе я сверну тебе шею! Пошел вон! – Отец Дианы побледнел. – Вон, и больше здесь не появляйся!

Василий опешил от внезапного натиска, получил толчок в грудь и отступил от двери. Та грохнула перед носом и задрожала всем полотном. Он некоторое время приходил в себя, не понимая, чем вызван такой всплеск злости. Отдышался, собрался с силами и снова нажал на кнопку звонка. Дверь не открылась. Позвонил опять. Напрасно. В полной оторопи постоял, не чувствуя собственного тела. И вяло на ватных ногах поплелся вниз по серому бетонному лестничному маршу.

Пантарчука удивил раздавленный вид Василия. Тот вернулся в машину, как побитый пес:

– Ее отец меня выставил, – прошептал сдавлено, вжимаясь в сидение. – Прогнал, пообещал шею свернуть.

– А, – протянул Петр и вдруг захохотал на весь салон. – Хорошо хоть живым отпустил! Вообще-то на его месте другой отец сразу бы оторвал тебе голову. Благодари бога, что все хорошо обошлось. Посуди сам, как должен вести себя нормальный родитель, когда дочь целые сутки где-то пропадала, а вернулась в изодранной одежде с россказнями о телепортации вместе с неизвестным Василием, о нечистой силе и чудовищах. Для обыкновенного человека это шок. Ты думаешь, после такой истории ее отец должен был похлопать тебя по плечу и погладить по голове? Считай, что ты родился в рубашке. Повезло, что не получил по шее. – Пантарчук коснулся плеча водителя. – Поехали, а то и нам достанется ненароком. – И снова засмеялся, откидываясь на спинку сидения.

Водитель повернул ключ в замке зажигания.

Отец Дианы возбужденно топтался по квадратной комнате, между резным журнальным столом и округлой фасонной стеклянной витриной с разноцветной посудой на полках. Безудержно негодующе исторгал проклятья в адрес Василия, с яростным удовольствием обзывая подонком и негодяем:

– Надо же быть таким хамом! – выкрикивал жене. – Как ни в чем не бывало явил передо мною свою нахальную рожу. Ты представляешь, какой наглец. Видишь ли, подавай ему Диану. Шаромыга приблудный. Следовало не просто на порог не пустить, а по мордам надавать и спустить по лестнице. Едва сдержался.

– А может, надо было поговорить с ним, пока дочь не пришла из магазина? – неуверенно обронила женщина, сидя на светлом диване и наблюдая, как муж пышет желчью. Женщину обескуражила агрессия мужа: обычно уравновешенный, сейчас вылезал из собственной кожи. Повторные звонки в дверь разъярили его еще сильнее. Ей пришлось вскочить с дивана и удерживать, чтобы не ринулся к двери с кулаками на непрошеного гостя. В голову лезли разные мысли. Не верить дочери не могла, но пугающие преувеличения в ее рассказе ставили в тупик. На душе было беспокойно. Все валилось из рук. Занять чем-нибудь себя, чтобы отвлечься – не удавалось. И все-таки громко произнесла: – Я верю дочери.

Муж покривился:

– Веришь чему? – посмотрел прямо в глаза. – В чепуху о Лысой горе?! Не будь наивной. Вы с дочерью насмотрелись фантастики по телевизору и морочите теперь головы друг другу, но меня-то дочь не проведет. Видать, этот Василий еще тот хлыщ, замутил мозги девчонке.

– А если она на самом деле была там? – упрямо повторила женщина, не двигаясь с места.

– Ну, предположим, была, так что с того? – он свел к морщинам на переносице рыжеватые брови. – Только подтверждается, что этот негодяй давно ей пудрит мозги. Иначе с какого перепуга она с незнакомым парнем поперлась бы на гору за городом. Или ты поверила сказке, что их вихрем унесло? Знаю я все эти вихри. Не раздражай меня! – махнул рукой, отвернулся, направился в прихожую.

– Что с тобой? Ты будто с цепи сорвался, – проговорила ему в спину жена, – я не узнаю тебя. Может, парень-то неплохой, ведь сам пришел. Выспросил бы у него, если дочери не веришь.

– Веришь, не веришь, – в прихожей через плечо огрызнулся муж. – Я на ромашках не гадаю и на кофейной гуще – тоже. Пойду, пройдусь по воздуху. – Шагнул к входной двери.

– Иди, остынь, пока не наломал новых дров, – послала женщина вдогонку и услыхала дверной хлопок.

Его рука скользила вниз по перилам лестничного марша. Он шел по серым ступеням и почему-то думал о Лысой горе. Сам себе не мог объяснить, отчего та засела у него в голове, как кость в зубах. Все мысли крутились вокруг нее.

На площадке нижнего этажа возмущенно сплюнул, когда вспомнил рассказ дочери. Чушь, полная чушь. Двинулся вниз быстрее, слушая, как в тишине подъезда шуршат подошвы по бетону ступеней.

У выхода из подъезда на миг задержался, нажал кнопку магнитного замка, толкнул дверь ладонью от себя, распахнул. Шагнул через порог, окунулся в сноп слепящего света. Сощурился, остановился на крыльце. Дверь сзади затворилась.

Вздохнул, раскрыл глаза и оторопел: под ногами – трава, перед ним – поляна. Поодаль – деревья вразнобой. Над головой – палящее солнце. Крутнулся. За спиной – ни подъезда, ни дома. Зеленый склон горы. Глянул вниз: вдоль поляны петляет русло реки. У подножия горы – легковые автомобили. Цепочка из людей, набирающих в емкости родниковую воду.

В сознании вспыхнуло: он на Лысой горе. Но как это может быть? Он сделал несколько шагов и не услышал шороха травы. Прокричал вниз, но никто не поднял голову, звук словно остался на горе. Тишина невероятная. Странное безветрие на вершине. И дух тревожащий, какой-то антикварный.

На душе заскребли кошки. Исчез вопрос как, но беспокоил вопрос – зачем он тут. Ответа не было. Решил двинуться вниз, но в этот миг за спиной услыхал шаги. Вздрогнул, обернулся. Взгляд уперся в приближающегося незнакомца, одетого не по погоде: в сине-черный костюм, синюю рубаху с кроваво-вишневым галстуком-бабочкой.

– Вы кто? Откуда появились? – вырвалось у отца Дианы.

В ответ Прондопул неопределенно повел рукой:

– Здравствуйте, Аркадий Константинович, – архидем остановился. – Это я пригласил вас сюда.

– Пригласили? – возмутился мужчина и затоптался, подминая ногами траву. – Вы называете это приглашением?

– Конечно, – подтвердил Прондопул, останавливая взглядом его топтание. – А вы ждали иного приглашения?

– Ничего я не ждал, я вас знать не знаю, первый раз вижу! – срывающимся голосом воскликнул Аркадий Константинович, чувствуя, как внезапно насквозь пропотел, словно от перегрева на солнце. А в сознании неожиданно возникло имя архидема. Все было странно, ибо Аркадий Константинович точно знал, что никогда прежде не встречал Прондопула. – Ничего не понимаю. Как я здесь очутился? – Неестественность происходящего будоражила мозг.

– Все очень просто, – ответил Прондопул, чуть оживив лицо. – К тому же вы не возражали.

– Когда я мог возражать, если сразу из огня да в полымя? – выдавил из себя отец Дианы, ощущая новую волну пота, прокатившуюся по всему телу.

– Утрируете, Аркадий Константинович, – пронизал взглядом Прондопул. – Здесь хорошая тишина, не правда ли? Мне нравится она. Помогает чувствовать дух прошлых тысячелетий. В этом воздухе пыль столетий. Великолепный воздух. Иногда сюда забредают любопытные да грибники, но они не понимают этого великолепия.

Аркадий Константинович поежился от размытого взгляда черных глаз и кинул взор под ноги. Какие грибы, подумал. На этой горе если и бывают грибы, то ими не укроешь и дна лукошка. Собирать здесь грибы все равно что собирать здесь ананасы.

– Вам не нравится Лысая гора? – удивил вопросом архидем, и от него потянуло холодом.

– А что тут может нравиться? Все обыкновенно, – глухо вытолкнул Аркадий Константинович.

– Это дело вкуса, – не согласился Прондопул. – Красота есть во всем. Она есть в солнечном свете, но еще больше ее в бездонной темноте. Уверяю вас, только бесконечная тьма завораживает и очаровывает, а не ослепляет, как солнце. Лысая гора знает много тайн, она хранит их, как глубокая пропасть хранит великие тайны мрака. Одни боятся этого, других это привлекает. Вот вчера, например, здесь были двое. – Архидем подступил. – Девушка Диана и неприятный тип, Василий. Он мне не понравился. Потому что не отпускал ее, когда она хотела уйти. Плохой человек. – Расплывчатый взгляд сковал отца Дианы, его сердце сильно забилось. – Вы правильно думаете, Аркадий Константинович, этому человеку ни в коем случае нельзя доверять свою дочь. – Архидем согнул руку в локте, на сгибе рукава безупречного костюма залегли ровные складки, раскрыл ладонь, и отец девушки увидел пуговицы с одежды дочери.

– Откуда вы знаете, о чем я думаю? – вырываясь из оцепенения, прохрипел отец Дианы.

– Я вижу по вашему лицу, – скучно отозвался Прондопул.

Аркадия Константиновича неприятно передернуло: так он и думал о Василии, безусловно, негодяй. А пуговицы в руке Прондопула – лишнее подтверждение этому. Но если архидем все видел, он мог бы рассказать, что произошло. Человек напружинился, чтобы задать вопрос, однако ответ Прондопула опередил.

– Вы уже все поняли без моего рассказа, Аркадий Константинович. К тому же я никогда не наушничаю, я противодействую тому, что может произойти! – Эти слова архидем выплеснул, как ковш ледяной воды. Затем небрежно растопырил пальцы и пуговицы из ладони упали в траву. После чего сухо выдал: – Советую вам быть осмотрительным и не подпускать его к дочери! Ничем хорошим это не закончится!

Аркадий Константинович растерялся, не такого ответа он хотел. Впрочем, хотя бы что-то, чем совсем ничего. А Прондопул добавил:

– У вас дочь красивая, как Мария.

Отец Дианы, чтобы не выглядеть невеждой, поджал губы и не стал уточнять, о какой Марии шла речь.

– Василий опасен, – надавил архидем тоном, какой заставлял верить, – потому что не знает, кто он!

У Аркадия Константиновича расширились глаза, последние слова Прондопула привели в замешательство, но он все-таки удержал себя от нового вопроса, надеясь прояснить позже.

– Предлагаю вам заключить со мною соглашение, – архидем перевел разговор в другое русло. – Вы бизнесмен, и я тоже, в некотором роде. Конечно, я мог бы не спрашивать вашего согласия, чтобы сделать так, как считаю нужным, но договор по доброй воле всегда более результативен.

Отец Дианы невольно отступил на пару шагов. Руки суматошно заскользили по бедрам в поисках брючного кармана с носовым платком. Выхватил его, вытер лоб и шею и посмотрел с изумлением:

– Что еще за договор и что значит бизнесмен в некотором роде? – Под ногами ошеломляюще громко всхлипнула раздавленная трава.

– Для меня деньги не имеют значения, – с монотонным безразличием бросил архидем.

– Но бизнес без денег не делается и не существует, – возразил Аркадий Константинович и недоверчиво усмехнулся.

– Согласен, потому предлагаю вам сделку, – сказал Прондопул. – Сумму сделки определите сами. Я заплачу любую.

Отец Дианы ждал, когда прозвучат условия сделки. Любые деньги просто так не платятся. Предложение настораживало и исподволь настраивало против. Лицо Прондопула потемнело, а человека насквозь пронизало колючим ветром. Потная на спине и под мышками рубаха в мгновение обледенела. Тело охватило жгучим холодом. А архидем произнес:

– Вы должны дать слово, что жестко пресечете встречи вашей дочери с этим типом! Для меня вашего обещания будет достаточно. Но предупреждаю, невыполнение условий нашего договора с вашей стороны повлечет за собой большие неприятности для вас.

Условие сделки поставило в тупик. С одной стороны, оно полностью совпадало с желанием самого Аркадия Константиновича, но с другой стороны, удивляло, что в том же заинтересован Прондопул. Какое дело архидему до его дочери? И оттого, что все было непонятно, это начинало раздваивать его чувства.

– Не думаю, чтобы вы заботились о моей девочке, – выразил сомнение Аркадий Константинович. – С какой стати? Она вам – никто. – Помолчал, видя, как на лице Прондопула появляется выражение разочарования. – Хотелось бы услышать, в чем, собственно, дело?

Но вместо ответа увидал плотно сжатые губы архидема, а ушные перепонки вздрогнули от его резкого голоса:

– Вы принимаете условия соглашения? – Вопрос Прондопула съежил на спине отца Дианы кожу.

Аркадий Константинович снова отступил, сдавливая челюсти, как от лютой стужи. Краем глаза ухватил внизу у родника суету людей. С трудом разжал скулы:

– Нет, – сказал неуступчиво с дрожью в голосе, с чувством, будто прорывается сквозь длинные колючие шипы. – Потому что это не бизнес, это скорее похоже на сговор, на взятку. Я не воспринимаю такого бизнеса. – Каждое слово давалось с трудом. В горле мешал ком, перехватывал дыхание. В груди что-то давило на сердце и ломило ребра.

– А воспринимать не надо, Аркадий Константинович, – жестко прервал Прондопул. – Ваш мозг не способен вместить в себя сути Вселенной. Требуется выполнять условия и все. У вас будут деньги, много денег. Когда платят деньги, зачем что-то воспринимать, нужно просто делать дело. Только глупцы отказываются от больших денег. Называйте любую сумму, я заплачу ее немедленно. Не будьте так же упрямы, как ваши предки. Это не принесло им ничего хорошего. Не повторяйте ошибок прошлого.

– Вам известны ошибки моих предков? – недоверчиво в усмешке растянул губы Аркадий Константинович. А глубоко в душе возникло неприятное ощущение тревоги. – Никаких соглашений с вами заключать я не стану! И не потому, что отказываюсь от ваших денег, а потому что со своей дочерью я разберусь без вас! – Он еще не закончил своей речи, как язык мгновенно онемел, перед глазами все поплыло и стало искажаться. Потом ноги подкосились, тело обмякло и медленно завалилось на бок в траву.

– Придется вам выполнить мое условие бесплатно, – сказал с металлом в голосе архидем, глядя на обмякшее тело. – А могли бы иметь большие деньги.

Аркадий Константинович очнулся на скамейке возле подъезда. Рядом с ним – старухи. Его локти – в колени, голова наклонена. Давит духота, перегретый солнечными лучами воздух обжигает легкие.

В голове стоит какой-то странный гуд. В висках саднит, как будто они зажаты в тиски. Мозг вздувается от избытка мыслей. Мысли, как черви в клубке, переплелись, скользят без остановки, невозможно ни за какую ухватиться, чтобы сосредоточить себя на чем-то одном.

Так продолжалось несколько минут. Затем клубок стал уплотняться, цементироваться в целое. И застыл без движения, выдавая единственный, но тревожный импульс, тот бил и бил в одном направлении. Душа мучилась, предчувствуя опасность, угрожающую дочери и исходившую от Василия.

Аркадий Константинович не помнил Прондопула, забыл о Лысой горе, но в нем возник непомерно сильный страх за дочь. Подобного он не испытывал никогда.

Сбоку соседка-старуха в синей бейсболке на голове, с потрепанным журналом на коленях, тормошит за руку:

– Константиныч, ты чего это? Заснул? Я тебя спрашиваю, ты не слышал, ученые не пробовали скрестить собаку и барана?

– А? – вздрогнул отец Дианы.

– Ну, скрестить.

– Зачем?

– Так интересно, кто получится.

– Какая разница?

– Не скажи, Константиныч. Мясо какое будет, собачатина или баранина?

Аркадий Константинович рассеянно отмахнулся, напряженно поднялся с дивана и, не оглядываясь, заспешил к подъезду.

В дверях квартиры жену удивило тупое деревянное выражение на его лице. Он беспорядочно задвигался по комнатам, беспричинно злясь. Без всякого повода едва не довел жену до слез. Потом сообщил, что собирается нанять для дочери охранника, чтобы оградить от Василия. Жену такое решение поразило и озадачило, но она промолчала, чтобы не вызывать новых вспышек раздражения.

Неустойчивое затишье длилось до того момента, пока порог квартиры не переступила дочь, и тут шум поднялся до небес. Диана слышать не хотела об охраннике, а отец не воспринимал отказа. Мать металась между двумя огнями, пытаясь сгладить острые углы. Не получалось. Квартира ходила ходуном. Дочь не узнавала отца, а мать не ожидала такого упорства от дочери.

Противостояние длилось долго, лишь к вечеру сошлись на том, что девушка прервет отношения с Василием, а отец забудет об охраннике.

Спать легли в возбужденном состоянии.

В груди у Аркадия Константиновича клокотала ярость, она и во сне прорывалась наружу резкими хрипами и стонами.

Глава тридцать пятая

Противодействие

Пантарчук решил прекратить мотаться по городу в поисках знакомых Василия. Все больше казалось, что архидем выдернул сюда Василия не для раскрытия его прошлого, а с какой-то иной целью. Удача не приходила и даже не показывала хвост. С этой морокой пришла пора заканчивать. Чтобы подвести черту, Петр собрался употребить последнюю возможность: городское телевидение.

В редакции отсняли ролик, на нем Василий, не называя себя, сообщал, что снова прибыл в город. И просил всех, кто с ним был знаком прежде, позвонить по телефону или приехать в гостиницу. Ролик крутили три вечера подряд.

В один из таких вечеров Аркадий Константинович, в белой футболке и синих трико, удобно расположился в широком кожаном кресле, включил телевизор и увидел его.

– А! – разъяренно закричал на всю квартиру и стукнул кулаком по подлокотнику. – Вот он, этот стервятник, – позвал из кухни жену. – Ты посмотри, не мытьем, так катаньем. Не в дверь, так на экран. Негодяй!

Жена в дверях, в кремовом фартуке и кремовых тапочках, попыталась сгладить:

– Плохой человек не стал бы по телевизору показывать себя. Может, ты зря ополчился на него?

– Я не ополчился, я его насквозь вижу! – резко отсек Аркадий Константинович.

Грубый тон мужа обижал ее, и она упрямо противилась:

– А мы с дочерью не увидели этого. Погляди получше, вроде парень-то ничего.

После ее слов в голове у мужа будто образовался целый террариум ядовитых змей, его затрясло так, что зуб на зуб не попадал, и он не выкрикивал, а клацал ими:

– Если она его не отвадит, я посажу ее на цепь! – и зарычал негодующе.

Жена поняла, что допустила оплошность, упомянув о дочери, и попыталась исправить:

– Ну, что ты? Успокойся, я просто сказала.

Из своей комнаты выглянула Диана в длинном зеленом халате и с крупной заколкой в волосах. Ярость отца мгновенно перекинулась на нее, ошарашив.

Услышав от матери причину такого бешенства, Диана пропустила мимо ушей хлесткую речь отца и бессловесно под шумок убралась обратно к себе. Включила телевизор. При повторении сюжета записала номер телефона. Звонить не собиралась, но на всякий случай.

Через трое суток надежда угасла окончательно: никто не объявился. Василий погрустнел. Из города можно было убираться. Дальше оставаться здесь не имело смысла. Если бы в голове у него не засела занозой Диана.

Пантарчук видел, что Василия раздирают противоречия, что он не находит себе места. Понимал причину, потому решил получить ясность хотя бы в этом вопросе.

Рано утром посадил Василия в машину и вновь повез к дому девушки. Действовал сообразно своей натуре: всегда в сложных обстоятельствах шел на абордаж. Клин вышибал клином. Хотел верить, что новый контакт поможет расставить некоторые точки над «Ь>.

В то же утро Аркадий Константинович поднялся из постели раньше обычного. Словно прессом давило на грудную клетку.

Сунул ноги в черные тапочки и некоторое время неподвижно сидел, тупо смотрел на них, наклонив голову. Настроения не было. Потом побрился, стал под душ, помылся, но легче себя не почувствовал. Попил чай, собрался на работу. Боль не унималась. Возбуждала раздражение и агрессию ко всему, что было вокруг.

Жена, натолкнувшись на необъяснимые, беспочвенно-резкие выпады, скрылась в спальне, плотно затворив дверь. Последнее время муж был неузнаваем. Лучше было не попадаться ему на глаза. Дочь так и делала: приходила с работы, ужинала, закрывалась в своей комнате и не производила никаких шумов.

Аркадий Константинович осознавал, что ведет себя по-свински, но взрывы бешенства появлялись независимо от его желания. Он не мог остановить их и успокаивался лишь тогда, когда они проходили сами собой. Причиной таких приступов всегда были возникавшие мысли о Василии.

Он и теперь чувствовал, что ноющая боль в груди и вспышки ярости были вызваны тем же резоном. Вышел из квартиры, сжимая скулы.

Машина Пантарчука остановилась против подъезда. Несколько высоких деревьев перед домом бросали тень на стену и окна трех этажей. Скамейки с облупившейся краской перед подъездом были пусты. Асфальтовая дорожка между скамейками обветшала, пялилась выбоинами. Петр повернул лицо к Василию, у того вид был напряженно-сосредоточенный, серьезный.

– Расслабься, – посоветовал Пантарчук. – Этаж не забыл? Иди. И на сей раз будь настойчивей. Не отступай, пока не увидишь ее.

Василий неопределенно кивнул, открыл дверцу, чуть повременил и выставил ногу. А в этот момент дверь подъезда широко распахнулась и в проеме возник Аркадий Константинович. В светлых брюках, светлой рубахе с коротким рукавом, русый чуб набок. В руке тощий небольшой коричневый портфель с большим золотистым замком. Первые шаги по крыльцу были возбужденно-нервными. Глаза рассеянно пробежали по выщербинам бетона.

Василий выскользнул из салона авто и замешкался, увидав отца Дианы.

Аркадий Константинович резко остановился, глаза сверкнули, мгновенно налились мутью, в лицо хлестнула кровь. Ноги сорвались с места и понесли его на Василия. Тот не успел открыть рта, как руки отца девушки схватили за грудки и начали с остервенением трясти. Оборот был неожиданным, ошеломительным как для Василия, так и для Пантарчука.

Петр торопливо схватился за ручку двери, намереваясь помочь Василию, но дверца не открылась. Выругался, надавил плечом, не помогло. И тут увидал рядом с собою, на месте, где только что сидел Василий, Прондопула.

– Глупо, глупо, Петр Петрович, – сухо сказал архидем. – Поступок необдуманный, не из лучших. Не стоило привозить сюда Василия. Нельзя вмешиваться в ход истории там, где вас не должно быть. Это не может сойти вам с рук.

Пантарчука задел обвинительный тон Прондопула, он грузно зашевелился, примятая кожа сиденья заскрипела под ним. Крякнул, нахмурился:

– Это его дела, и пускай он их сам решит.

– Не совсем так, и даже совсем не так, – холодно отреагировал архидем. – Теперь дела не только его!

Петр ощутил, как взгляд Прондопула вошел в сердце и остановил биение. Это продолжалось буквально полсекунды, но отозвалось такой сильной болью в груди, что Петр еще несколько секунд не мог дышать и думать.

– Что происходит? – наконец выдавил и сделал глубокий вдох.

– Я не допущу этой связи, и вы не должны допускать ее! – повелительно потребовал архидем и чуть повел правой ладонью, лежащей на колене.

Новая боль обожгла Петра до радуги в глазах, тело занемело, пальцы рук и язык задеревенели. Когда отпустило, Пантарчук медленно выговорил:

– Я не стану мешать ему, – кожа сидения под ним снова заскрипела. – Он влюбился.

– Эта любовь погубит его, и не только его, – жестко произнес Прондопул. Он сидел прямо, не касаясь спинки сиденья. – В человеческой истории есть немало примеров, когда любовь двух людей губила многих других, когда она приводила на эшафот, когда из-за нее вырывали сердца, отрубали руки, отрезали языки и выкалывали глаза, сажали на кол и вешали на столбах, когда она была причиною предательств.

– Но раскаялся ли кто-нибудь перед смертью?

– Раскаяние наступает позже, – проговорил архидем, глядя прямо в глаза Пантарчуку, – только тогда повернуть уже ничего нельзя.

– И все равно, – Петр с трудом повел головой, отрывая взгляд от глаз Прондопула, – я не вправе мешать ему. Это его жизнь и его дорога. Оставьте его, пусть живет, как у него получается. У него своя судьба и своя свобода.

– Что вы знаете о Судьбе, Петр Петрович? – Насмешливый тон вонзился в Петра острой иглой. – Судьба предначертана только для тех, кому не дано изменить ее. Но есть и те, кому такой шанс выпадает, и не использовать его нельзя. – Последовала пауза и тишина, в какой Петр не услышал не только дыхания Прондопула, но и своего собственного. Потом архидем продолжил. – А что вам известно о Свободе? – В голосе прозвучала новая усмешка. – Свободы нет, Петр Петрович, потому что все начинается с Закона. Вы думаете, что делаете правильный выбор. Заблуждаетесь, как обычно. Не забудьте, заблуждения всегда приводят к распятиям. Не совершайте непоправимого. Смотрите в другую сторону, туда, где нет распятий.

Водитель и охранник удивленно притихли, стараясь в зеркало заднего вида и через плечо украдкой рассмотреть, с кем разговаривал Пантарчук. Однако никого рядом с ним на заднем сиденье не видели. Хотя отчетливо были слышны два голоса.

А Петр, слушая речь архидема, не мог взять в толк, какое отношение эти слова имели к Василию. Ответ на его мысли прозвучал тут же:

– В нем сходятся конец и начало, – сказал Прондопул, и размытый взгляд змеей вполз в душу Петра. – Но вам этого не понять, для вас сложны загадки Вселенной.

Петр набрал полную грудь воздуху, задержал его, надеясь успокоиться, но биение сердца не уменьшилось. И он выдохнул воздух, недовольно буркнув:

– Разобраться бы там, где живем, не до Вселенной как-то.

– Вы правы: судьба червяка – жить в навозной куче и ковыряться в ее беспросветности, – охотно подтвердил архидем.

Пантарчука такое сравнение покоробило, привело в негодование:

– В таком случае не опускайтесь сами до уровня червя! – брезгливо съязвил он. – Не копайтесь в навозе, чтобы не запачкаться! – И увидал, что по лицу архидема проползла густая тень, а пальцы на его колене стали сжиматься, как когти хищника. Ощутил, что эти пальцы, оставаясь на колене Прондопула, сжали его собственное лицо, смяли, как лист бумаги, и долго цепко удерживали. А когда отпустили, Петр продолжительно ощущал свое лицо искаженным.

– Вы уподобляетесь глупцам, Петр Петрович! – архидем говорил категорично. – Если бы вы не знали, с кем говорите, вас можно было бы назвать неосмотрительным, но сейчас вы рискуете осознанно. Стоит ли? Подумайте.

Горло Пантарчука перехлестнула невидимая петля. Воздух перекрыло. Он дернулся, выпучил глаза и широко открыл рот, тщетно пытаясь сделать вдох. И когда наконец это удалось, обнаружил, что Прондопул исчез. А через стекло увидал, как на Василия с кулаками осатанело набросился Аркадий Константинович.

Василий пытался защищаться, но безуспешно, ибо агрессия и натиск отца девушки были настолько велики, что никакие старания не помогали. Аркадий Константинович бил свирепо, безжалостно, радуясь крови на лице и одежде Василия. В глазах стояла густая муть, в которой утонули зрачки. Отец Дианы походил сейчас на машину, мельницу, способную переломать и перемолоть в муку кости Василия. Того надо было выручать. И Петр отправил на выручку охранника. Но крепыш с накаченными бицепсами, в плечах – сажень, оказался неспособным противостоять дикому напору Аркадия Константиновича. Тот без особого труда подмял охранника, швырнул на землю, как щенка. Орудовал двумя кулаками, точно двумя железными молотами.

Тогда на помощь выскочил водитель. Но и он был отброшен.

Трое уже не нападали, а защищались от одного. Исход схватки предрешен. Петр сообразил, что дорогу Василию перекрыл Прондопул кулаками отца девушки. Надо было убираться. Он опустил стекло и басом перекрыл шум драки:

– В машину! Все в машину! Уезжаем!

Распаленные дракой, вытирая кровь, отплевываясь кровавыми слюнями, трое убрались в машину. Бешеные затуманенные глаза Аркадия Константиновича враждебно преследовали их.

– Здоров мужик, как гиппопотам, – сбивчиво дыша, сквозь зубы процедил охранник. – Стопудовые кулачищи, силища, как у бегемота. – Впрочем, вряд ли охранник знал, какая силища у бегемота.

Остальные молчали. Ярость драки затухала, они были рады, что все прекратилось и можно было зализать раны.

Отец девушки расставил широко ноги и взглядом провожал машину до тех пор, пока она не скрылась за углом дома.

Припарковались у магазина. Трое вылезли из авто, достали из багажника емкость с водой. У всех грязная одежда, кровь, ссадины, болят ребра, словно по ним прокатились танковыми гусеницами. Осадок в душе, сердца ухают в груди громко и часто.

Василий отряхнулся, умылся, отдышался, и произнес разбитыми губами:

– Прондопул.

Пантарчук опустил стекло, отозвался:

– Он. Недавно сидел на твоем месте.

Василий поморщился и дотронулся до разбитых губ. Петр почувствовал себя виноватым, ведь это он привез его сюда. Действительно: благими намерениями выстлана дорога в ад. Наконец трое привели себя в относительный порядок и вернулись в машину. Магазин еще не открылся. Ранние прохожие спешили на автобусную остановку. Василий блуждал по ним рассеянным взглядом. Здесь он первый раз увидал Диану. Водитель и охранник притихли. Пантарчук раздумывал, как быть дальше. В молчании прошло с полчаса.

Вдруг Василий оживился, заерзал, хватаясь за ручку дверцы. Петр проследил за его взглядом: по тротуару шла девушка в светлых брюках, зеленом топе, босоножках на высоком каблуке, с сумочкой на плече.

Пантарчук все понял. Удержал Василия. Сам грузно выбрался наружу. И окликнул ее по имени.

Диана удивленно приостановилась. Этого крупного человека она не знала.

Петр сразу начал с главного:

– Диана, не думайте о Василии плохо. Поверьте, он порядочный человек. Вы ему нравитесь. Он хотел бы с вами переговорить. Не отказывайтесь от разговора. Ведь вас это ни к чему не обязывает. Ваш отец не пустил его на порог. Но не осуждайте своего отца. Это не его прихоть. Им сейчас управляет Прондопул. Может, вам все кажется невероятным, но это так. Архидем существует, и он почему-то противодействует тому, чтобы Василий познакомился с вами ближе. Я не могу этого объяснить, но уверен, что Прондопулу нельзя потакать. Вы не сделали этого на Лысой горе, не идите и теперь у него на поводу.

Девушка могла бы повернуться и уйти, никто ее не удерживал, но упоминание об архидеме вернуло Диану к тому, о чем она пыталась забыть как о неприятном сне.

– Я не знаю никакого Прондопула и не хочу больше о нем слышать, – воскликнула она. – Какая мне разница, что происходит между ним и Василием!

– Никакой, – согласился Пантарчук, – поэтому дайте Василию шанс. Да и сами не лишайте себя этого шанса. Пойдемте, Василий в машине. – Петр за локоть потянул девушку к авто.

Из салона смущенно выкарабкался Василий. Девушка растерялась. Он неловко перехватил ее локоть. Диана минуту помедлила и протянула руку.

Но едва их пальцы соприкоснулись, как в воздухе взвыл холодный ветер. Перехватил дыхание, обжег стужей.

Пантарчук всей своей массой толкнул их к машине, впихнул в авто, захлопнул дверцу. И остолбенел от разрыва молнии внутри салона автомобиля. Мысль, что все убиты, парализовала. Но через секунду наружу вывалился живой охранник, кашляя, отплевываясь и размахивая руками. Водитель, тоже живой, зажал уши, оглохнув на мгновение.

Второй разряд молнии в салоне стал оглушительнее первого. И снова все остались живы, лишь в ушах появился пронзительный звон, а Диана испуганно приникла к Василию.

И тут хлынул ливень, хотя на небе – ни одного облачка. Мгновенно охранник и Петр промокли до нитки. Кинулись к машине, но дверцы не открывались, их точно заклинило. Тогда они метнулись к магазину, под навес над крыльцом.

А автомобиль покатился. Сам. С неработающим мотором. Стена воды скрывала все, заливала лобовое стекло, накатывала, как морская волна. Впереди ничего не видно.

Водитель хватался за руль, за ключ зажигания, за рычаг переключения скоростей, нажимал на сцепление, на тормоз. Но машина не подчинялась. Продолжала ехать, набирая ход.

Внезапно дождь перестал. Над головой вспыхнуло яркое солнце.

Пантарчук с охранником вышли из-под навеса.

Половодье под ногами исчезло вмиг, тротуар был чист и свеж. Прохожие не промокшие.

Лишь Петр и охранник оставались мокрыми насквозь. С одежды вода текла ручьями, будто та напиталась влагой, как губка. Люди шли мимо и глядели на них удивленно, с недоумением, обходили стороной.

Василий и водитель на телефонные звонки Пантарчука не отвечали.

Никем не управляемая машина плыла в сплошном потоке, как в русле новой реки. Водитель не мог объяснить, что происходило, не понимал, где они и куда их несло. Он готов был выпрыгнуть из авто, но не решался, не видя за стеной дождя, куда прыгать.

Машину крутило, как щепку в водовороте, потом накренило и несколько раз перевернуло. Затрещали стекла, и заскрежетал металл кузова, сминаясь. Вода хлынула внутрь. Василия и Диану сдавило, захлестнуло. Сознание потонуло в бездне. Все смешалось. Силы покидали.

Водителя выбросило из салона. А через минуту Диану вырвало из рук Василия и швырнуло под ливень. Она без движения пролежала в чавкающей грязи кювета, пока не вернулась память, после чего медленно села. Струи дождя застилали глаза. Вежды не раскрывались.

Но вдруг девушка почувствовала, что рядом кто-то появился. Распахнула веки, и взгляд наткнулся на Прондопула. Тот стоял под ливнем, но ничуть не намок.

– Ты узнала меня? – мрачно спросил ее.

Она никогда прежде не видела его, но, странно, сразу поняла, кто он, и потому ответила утвердительно. А струи ливня стали обтекать девушку, точно она очутилась под стеклянным колпаком.

– Вы – архидем, – пролепетала Диана, и по телу пробежал страх.

– Я знаю, он тебе нравится. Но он тебе не нужен! – холодно сказал Прондопул. – Он станет твоим концом. Ты хочешь смерти?

– Нет, – шепнула девушка.

– Почему же? Смерть прекрасна, – пугающе сообщил архидем.

– Нет, – не согласилась Диана, покрываясь дрожью.

– Многие сами ищут смерти, – произнес Прондопул.

– Я хочу жить! – воскликнула она.

– Тогда найди новое увлечение! – потребовал он.

– Я никогда никого не искала, – воспротивилась девушка.

– Глупо упрямиться, – выговорил Прондопул.

– Нет! – возразила Диана сквозь появившееся сопротивление в груди.

– Он – не твоя пара! – отрезал архидем, смотря поверх ее головы, словно ее сопротивление было бессмысленно и бесполезно, точно за нее уже все давно решено.

А дождь лил и лил вокруг них не переставая.

– Не я была инициатором, – ответила Диана.

– Не заблуждайся. Он не для тебя, а ты не для него. Что бы он тебе ни говорил, это не имеет никакого значения, – в голосе Прондопула прозвучал металл.

– Тогда зачем вы здесь? – выдохнула девушка.

– Чтобы ты узнала, что с другим тебе будет лучше, – голос архидема стал мягче и вкрался ей в душу.

Девушка дернулась, преодолевая странную размягченность:

– Я буду выбирать сама!

– Я помогу тебе, – пообещал Прондопул.

– Нет, – отказалась она.

– Многие сами просят меня о помощи, – заметил он настойчиво.

– Я не прошу, – прошептала Диана.

– Не торопись с ответом, – холодно посоветовал архидем. – Многие так думают, но не так делают.

– Меня это не касается.

– Ты не знаешь, что еще коснется тебя в будущем, – сказал Прондопул.

Девушка широко раскрытыми глазами смотрела на него. И была поражена, когда он неожиданно сразу пропал с глаз. И дождь тотчас прекратился. Она поднялась на ноги, обнаружив, что в кювете сухо, на дороге рядом – ни капли влаги, словно ливень ей померещился. И лишь мокрая грязная одежда подтверждала, что дождь и Прондопул были явью.

Дорога была пустынна, автомобиля Пантарчука – не видно, водителя и Василия – нет. Грудь сжало. Что дальше?

Она вышла на дорогу, оставляя на асфальте влажные грязные следы от обуви. Солнце жарило. Однако следы и одежда не сохли. Мокрые брюки противно липли к ногам. Ступни в босоножках скользили, тонкие ремешки врезались в кожу. Грязные волосы падали на лицо и никак не ложились набок.

Диана побрела по дороге, надеясь встретить какой-нибудь автомобиль. Долго слышала только свои шаги, пока наконец не зашуршали шины легкового авто. Она кинулась навстречу. Водитель затормозил, съехал на обочину, отругал ее сквозь опущенное стекло:

– Какого рожна лезешь под колеса, дура! Жить надоело? – И надавил на педаль газа, не собираясь сажать в салон мокрую, грязную девицу.

Точно так же шарахнулись от нее еще несколько водителей. Один из них даже выскочил из салона, схватил девушку за шиворот и, не слушая ее, отшвырнул на обочину, обзывая бомжихой.

И когда на дороге появился грузовик, она махнула ему рукой уже без всякой надежды. И удивилась, что тот остановился. Молодой парень за рулем, бритый наголо, но с усами, в распахнутой от жары серой рубахе, осмотрел девушку с ног до головы, покачал головой, равнодушно спросил:

– Куда тебе?

– В город, – сказала она.

– Ясно, что в город. А в городе куда? – И, не дожидаясь ответа, сделал кивок головой. – Ладно, садись, разберемся.

Она торопливо, боясь, что он передумает, забралась в кабину. Парень снова покачал головой:

– Чего такая мокрая?

– Под ливень угодила.

– Где же это?

– Прямо тут.

– Ты бы хоть врала складно, – усмехнулся он. – Небо с утра чистое, ни единой тучки.

Диана промолчала, убеждать парня было бы глупо. Сидела прямо, плечом крепко прижималась к двери. Не захотела посмотреться в зеркало, понимая, что настроение от этого не улучшится. И волосы поправлять не стала, что толку, если нужно целиком забираться в ванну. Но потом спросила, не видел ли водитель по пути перевернутый автомобиль. Парень глянул вопросительно, помотал головой, мол, нет, сегодня на дороге без происшествий. Диана опять притихла, на сердце сильно давила неопределенность.

Промокший Пантарчук еще несколько раз попробовал дозвониться до Василия, но безуспешно. Оставалось поймать такси и вернуться в гостиницу. Однако такси не было. Проворчал мотором запыленный автолайн, взял на остановке пассажиров и запыхтел дальше. И дорога затихла. Все было странно. Транспорт после дождя будто испарился. Ждать такси бессмысленно. Петр нетерпеливо махнул рукой и большими шагами, хлюпая влажной обувью, шумно зашагал в сторону гостиницы. Мокрый охранник не отставал, вжимал в плечи голову и безмолвствовал.

Они вышли к сосновому бору. Открылся вид на гостиницу. На парковочной площадке перед гостиницей увидали машину Пантарчука. Охранник остолбенел от изумления. Затем подпрыгнул, словно его ударило током. А изо рта, как из рога изобилия, полилась отборная брань в адрес водителя. Чуть успокоился и вразумительно произнес:

– Нет слов, Петр Петрович. Водиле надо башку свернуть набок. Бросил нас под ливнем, гад, улизнул на машине и трубку не берет. Мы с вами отсырели по полной. А этот жук вильнул хвостом и вспоминай, как звали. Я покажу ему, где раки зимуют! Надолго запомнит! Ну, держись, козел! – Он кинулся к машине, рванул на себя водительскую дверь. Пусто. Рванул пассажирскую дверцу.

На сиденье спокойным сном сопел Василий. Охранник выпучил глаза, побелел от негодования:

– Ну, суслик влюбленный, дрыхнет здесь как ни в чем не бывало! – Саданул Василия по плечу. – А куда водила слинял, съюлил куда-то?!

Василий от толчка очнулся, спросонья попытался понять, чего от него хотят. Через плечо охранника увидал приблизившегося Петра и зашевелился. Пантарчук спросил:

– Где Диана? – Взгляд пробежал по салону автомобиля.

Василий напрягся, собираясь с мыслями и вспоминая, что произошло, потом растерянно ответил:

– Она была тут. Я держал ее, даже когда машину перевернуло и смяло, – уточнил подробнее. – Нас куда-то несло, швыряло, опрокинуло, залило водой, – провел рукой по одежде. – Высохла уже. – Подскочил с места и выскользнул из салона. Оторопел на миг. – Как же так? Машина была всмятку. – И осекся, осознавая – архидем. Это все он.

Пантарчук больше ни о чем не спрашивал.

У дежурной в гостинице от изумления широко раскрылся рот, когда она увидела мокрых посетителей. Торопливо протянула ключи и проводила ошалелым взором. Ее мозг выдал: час от часу не легче, ну и посетителей Бог послал, не соскучишься.

Охранник нырнул в номер и с порога понес по кочкам, увидев на кровати мирно похрапывающего в подушку водителя. Поднял из постели. Тот ничего не мог объяснить, не помнил, как оказался в номере, в кровати. Тупо моргал глазами и лихорадочно дергал плечами. Охранник зло сплюнул и стянул с себя мокрую рубаху.

Петр в своем номере тоже сбросил одежду и пошел под душ. Струи воды успокаивали и приводили в порядок мысли.

Глава тридцать шестая

Однажды предавший…

Перед Пасхой Иудейской, по узкой улочке Ерушалаима, забитой толпами людей, с трудом пробирался Йешуа. За ним шлейфом тянулась оживленная гурьба. С двух сторон неказистые домики, притиснувшиеся друг к другу. Под ногами истертая подошвами пыльная дорога.

Люди, люди, люди. Они так переменчивы. Недавно изгоняли его из синагог и селений, не хотели слушать, а теперь заглядывают в рот. Но и сейчас многие из подворотен улюлюкают и обвиняют в колдовстве. А за спиной устраивают свалки.

Его слушают, но не слышат, от него ждут смуты. Толпа жаждет крови. Его слово сейчас могло бы поднять на дыбы Ерушалаим. Но он знает, что скоро толпа разочаруется и оставит его, а затем и предаст.

А пока сзади она восторженно напирала. Разгоряченная. Распалившись громкими возгласами, она втянула в себя Марию Магдалину и остальных спутников Йешуа. Давила со всех сторон, дышала в лицо, орала, вытаращив глаза, топтала ноги.

Иуда Иш-Кериййот настойчиво держался поблизости от Марии, отпихивал людей локтями, старался оградить ее. Но вот ее оттерли к неровной каменной стене низкого невзрачного дома, прижали сильно, безжалостно. Она вскрикнула от боли, пронзившей спину: торчащий из кладки камень пробороздил выступающим острым углом по позвоночнику, раздирая до крови кожу. Иуда Иш-Кериййот схватил Марию за руку и втащил в какой-то проем. Только после этого женщина смогла вздохнуть полной грудью и услышать его голос над ухом:

– Здесь дверь.

Мария оглянулась: дверь была низкой, узкой и грязной. Иуда толкнул дверь плечом, та подалась, и старые ржавые петли заскрипели, как будто закряхтела дряхлая старуха, разгибая согбенную спину. Он пригнулся и потянул Марию за собой.

Изнутри пахнуло густым кислым запахом. Мрачное тесное пространство за дверью завалено хламом, разделено напополам темной грязной занавесью из рваного сального полусгнившего полотна. Узкий оконный проем не давал достаточного света, но сквозь него слышался неутихающий густой гвалт толпы на улице. Тяжелый спертый воздух душил, разъедал ноздри, от него першило в горле.

Мария медленно приходила в себя. Попыталась через дыры в занавеси рассмотреть, что было по ту сторону полотна, но никакого движения не заметила. Словно бы дом был вымершим.

Иуда подал голос, окликая хозяина, но ответа не дождался. Полутьма за занавесом оставалась незыблемой. Он привалился плечом к стене:

– Переждем толчею здесь, а то там затопчут. Передохни, – он ладонью плотнее придавил дверь.

Мария ощущала между лопатками ноющую боль. Морщилась. Но не думала о ней и пережидать не собиралась, надо было догонять Йешуа. Однако колени с мелкой дрожью подогнулись, и она присела возле двери, прислушиваясь к улице.

Иуда опустился рядом. Он жадно ловил ее движения, нервно двигал руками, не находя им места. Внутри него поднимался жар, вскипала кровь, кожа покрывалась рябью. Потели ладони, натягивались мышцы от близости женщины, занозой засевшей в его мозгу. Никогда Мария не была так близко, как сейчас. Стоило только протянуть руку и – вот она. И – никого вокруг. У Иуды сводило скулы от желания, язык стал неповоротливым куском мяса, а мозг плавился от дикой робости, какой никогда прежде Иуда не испытывал. Он не узнавал себя.

Иуда закрыл глаза, сжал зубы, напружинился, заурчал невнятно. Громкое сопение обдало Марию. Эх, пускай все летит в тартарары, и будь что будет. Иуда сбоку навалился, придавил всем телом. Неуверенно, с вороватой поспешностью забрался липкими ладонями ей под одежды.

Мария вскрикнула и с неожиданной яростью резко ударила локтем ему по лицу. Локоть, как осколок камня, угодил в переносицу. Иуда бессвязно болезненно хрюкнул и отпрянул. Мария оттолкнулась его, сердито вскочила на ноги:

– Опомнись, Иуда! Остынь!

Но его руки продолжали цепляться за ее подол. Нервный тик пробежал по щеке. В этот миг он ненавидел красивое лицо Марии, ненавидел себя за то, что оказался слабым перед женщиной, которой хотел обладать. Его бил озноб. Иуда прятал глаза и дергался из стороны в сторону.

А когда сознание вдруг воспроизвело между ним и Марией лицо Йешуа, Иуду перекосило, как от острой кости в горле. Он окончательно понял, что никогда Мария Магдалина не будет принадлежать ему, пока живо это лицо. Мысль обожгла, судорогой прошлась по телу, стала расползаться в душе и разъедать ее. Черная муть начала медленно пожирать облик Йешуа. На мгновение Иуде сделалось страшно. Но это мгновение пролетело, как стрела.

Мария распахнула дверь и выскользнула наружу. Толпа схлынула, ее хвост убрался за поворот. На улочке остались всегдашние обитатели и паломники, расположившиеся прямо на земле вдоль стен домов и невысоких заборов.

Пройдя несколько шагов, Мария столкнулась с Симоном Петром. Тот, как и Иуда Иш-Кериййот, во время движения в толпе не терял ее из виду и раздражался, видя возле Марии Иуду. Особенно его скособочило, когда Иуда и Мария исчезли в узком проеме серого дома. Симон Петр отстал от гурьбы и стал растерянно топтаться на месте, стреляя глазами по двери.

И когда она выбежала наружу, он кинулся навстречу. Но ее сердитое лицо остановило его. Возмущенная выходкой Иуды, Мария была не в духе, ее колотило.

А Иуда в это время продолжал сидеть в доме у порога и глубоко дышал. Ноздри дрожали, как у загнанного коня, лицо и грудь горели. Он не двигался, скрипел зубами от унижения, рычал зверем. Долго отходил, пока не размяк, прикрыв глаза.

Придя в себя окончательно, завозился, согнул ноги в коленях, собираясь подняться. Но в ту же минуту услышал издевательский женский смешок. Иуда вздрогнул, насторожился, навострил уши. Сиплый смешок доносился из-за грязной занавеси. Стремительным рывком он подался вперед, отбросил мятый конец полотна и увидел за ним голое тело шлюхи. Взлохмаченная голова, круглое лицо с широким носом и редкими зубами, короткие неровные ноги с разбитыми коленями. Она призывно раскидалась на рваных подстилках, протягивала к нему руку, откровенно предлагая себя вместо Марии.

В голову Иуде ударила вспышка ужаса, щеки налились краской стыда. Он понял, что шлюха стала свидетельницей его унижения. Будто окончательно с головой втоптала его в грязь, от которой никогда не отмыться. Дикое бешенство взорвало мозг. С новой силой вспыхнула злость на Марию, на себя, на шлюху. Иуда метнулся к ней, чтобы схватить за горло, вырвать глотку и не слышать гадючьего смешка. Но она проворно раздвинула ноги, вцепилась в Иуду, как клешнями, притянула к себе. Безумие, как молния, раскололо его сознание, разорвало на части. В ярости он сдавил сильными руками женское тело, окончательно теряя рассудок. И лишь когда услышал стоны, осознал, что вошел в нее.

А потом снова все, как в тумане. Пролетел целый час. Весь час она кряхтела от удовольствия под его безудержным напором. Женское тело было податливым и охочим, а ему безумно хотелось увидеть под собою восхитительные глаза Марии.

Затем Иуда откинулся, остывая, отвернулся, не желая смотреть в некрасивое лицо шлюхи. Не хотел его видеть, не хотел, чтобы запомнилось и чтобы когда-нибудь всплывало в памяти.

Вскочил, путаясь в подстилках, поправил одежды, лютуя. Сорвал на пол сальное полотно и широко шагнул к залапанной двери. Но сзади донеслось до ушей:

– Забудь о Марии Магдалине. У тебя другая дорога. Твоя жизнь это только твоя жизнь. В ней рядом с тобой нет никого.

– Прикуси язык, шлюха! Что ты можешь знать! – передернулся и бросил через плечо Иуда.

– Я видела ее лицо, – настойчиво продолжила шлюха.

– И что с того?

– Оно без греха.

– Не бывает безгрешных людей, косматая, – ухмыльнулся Иуда.

– Будет не так, как ты думаешь, – просипела та, словно знала о нем все.

– Не суйся в чужие дела, дура! – грубо, озлобленно процедил Иуда. Сейчас он мог бы в ярости растерзать потаскуху, но даже не сделал попытки. Изнутри что-то удерживало его, мешало, отбирало покой, заставляло слушать ее слова и отвечать. – Ты совсем не знаешь меня!

– Только что я узнала тебя, – прозвучало томно, но очень твердо, и редкие зубы оголились в насмешке.

– Это был не я, это было помутнение! – рванул Иуда голосовые связки.

Громкий издевательский смешок в ответ:

– Это был ты сам! Такой ты есть! – Ее голос припечатал Иуду к месту. Ледяная оторопь окатила от макушки до пяток.

– Ты врешь! – задрожал он, покрываясь потом. – Будь ты проклята! – Иуда поджался, зарычал. В эту секунду он почуял, что шлюха не соврала ни одним словом, что она заглянула глубоко в его душу, прочитала в ней то, в чем он сам боялся себе признаться. И Иуда опрометью выскочил за дверь.

Когда та захлопнулась за ним, шлюха громко захохотала, взбивая смехом застоявшийся в углах воздух. Неторопливо поднялась с подстилок, закатила глаза к потолку и выдохнула:

– Свершилось! – Потом резко повернула голову к узкому оконному проему, вытянулась всем телом, обнаруживая у проема Прондопула в длинных черных одеждах. И, подчиняясь его взгляду, сипло произнесла: – Я сделала все, что ты хотел, архидем.

– Это только начало, Хидера, – ответил Прондопул и пропал с глаз.

Прошло время, и в чреве Хидеры сформировался плод, она понесла сына Иуды Иш-Кериййота.

В тот же день пронырливый слуга Каиафы, Аса, натянул на себя бурую шерстяную симлу, накинул на голову покрывало и очутился подле спутников Йешуа.

Это был невысокий ростом иудей с изворотливым умом, редким даром и опытом в подобных делах. Каиафа доверял ему, и Аса платил в ответ завидной верностью. Аса не имел семьи, роль слуги Первосвященника заменяла ему все. К Каиафе давно, еще подростком, его пристроил отец, спасая бедствующую семью от лишнего рта. А священнослужитель вовремя подметил у подростка природное умение с легкостью располагать к себе людей и стал использовать это в своих целях.

Оказавшись среди спутников Йешуа, Аса вынюхивал тщательно и осторожно. Вкрадчиво нашептывал на уши им свои слова и слушал ответы. Искал того, в ком была червоточинка, нащупывал гадючью жилку, чтобы запустить свои щупальца и потянуть за нее. Все было не очень складно, пока не притерся к Иуде Иш-Кериййоту. С ним стало налаживаться гораздо быстрее и проще.

Изначально Аса ухватился за то, что Иуда носил денежный ящик. Мозги Асы вывернули ситуацию наизнанку. Он подумал, что деньги имеют свойство прилипать к рукам, и коль все они проходили через руки Иуды, значит, именно к его рукам они прилипали. А посему Иуде, как никому среди спутников Йешуа, известна притягательная сила монет.

Логика в рассуждениях Асы была безупречной и в отношении Иуды Иш-Кериййота угодила в точку. Все было так, как предположил Аса. Иуда с деньгами свыкся настолько, что считал вполне естественным и нормальным время от времени запускать свою руку в ящик.

Иуда быстро сообразил, что Аса крутился возле него неспроста. А когда почуял запах денег, ноздри ожидающе затрепетали. Намеки Асы притянули его. В конце концов притирка показала, что один готов дать, второй готов взять. Асе осталось только раскрыть суть.

Иуду предложение не огорошило. Внутри он был готов к нему. Ибо речи Йешуа в Ерушалаиме, призывы против римлян, убеждали Иуду, что последний час Йешуа стремительно приближался, ибо римляне не потерпят, чтобы голова Йешуа долго оставалась на плечах. И если откажется от предложения он, Иуда, то отыщется кто-нибудь другой.

А еще у Иуды под ложечкой засосало, когда он сообразил, что очень быстро можно устранить преграду между ним и Марией. Без особого труда можно лишить ее опоры и сломить упрямство. Такую удачу не стоило упускать из рук, ибо, так или иначе, рано или поздно все порастет бурьяном. И просьба-то пустяковая – привести стражников к Йешуа, когда рядом с ним никого не будет. Все остальное его не касается, остальное на совести римлян.

Эта мысль притянула и медом разлилась по телу. Вот чего ему не хватало в его жизни. Возвыситься. И вот чего сейчас он хотел больше всего. Обладать Марией. Ради этого можно предать. А деньги никогда не бывают лишними.

Иуда и Аса отдалились от остальных спутников Йешуа в тень молодого фигового дерева. А под соседней старой и большой смоковницей кружком расположились на земле утомленные паломники. Иуда настороженно поглядывал в их сторону и слушал Асу. И когда тот закончил, Иуда неожиданно увидал вблизи паломников прямую фигуру Прондопула в полосатом с узорами эфоде. Его расплывчатый взгляд заставил Иуду скукожиться и замереть. Архидем приблизился и сквозь едва приоткрытые губы прозвучал его голос:

– Ты, Иуда, хочешь, чтобы твое имя осталось в веках. Тебе выпал этот шанс. Не каждому предоставляется такой случай. Ты можешь отказаться, но тогда ничего для тебя не изменится. В ином же случае ты можешь получить, что желаешь. И для этого нужно немного. Все зависит от твоего выбора. – Прондопул еще несколько секунд смотрел на Иуду, видя, как мысли того потекли прямо и без колебаний. Затем отвернулся и растаял, точно дымка.

Иуда заморгал и закрутил головой, ища глазами архидема и не понимая, произошло все это на самом деле или только показалось ему. Тем более что паломники спокойно продолжали сидеть и вести свою беседу и Аса не изменился в лице. Иуда распрямился. Глубоко вздохнул. И согласно кивнул Асе.

А спустя короткое время Аса передал его согласие Каиафе.

Каиафа поспешно собрал Совет первосвященников и фарисеев. Все облегченно вздохнули, услышав о требовании Понтия Пилата. И согласились со словами Каиафы, что лучше пожертвовать одним человеком, нежели всем народом.

Глава тридцать седьмая

Скротский и Эмилия

Поздним вечером Вадим Скротский, внешне довольно симпатичный молодой человек спортивного сложения, с упругими крепкими мышцами, по виду – себе на уме, с бегающим взглядом, не вызывающим приязни, возвращался домой вместе с приятелем Борисом. У того лицо более открытое и располагающее к себе, хотя не столь аккуратно вылепленное, как у Вадима. Тело тоже чуть подкачало, не имело такой спортивной выправки, как у Скротского.

Они выросли и проживали в одном доме и одном подъезде и в теперешнем положении были соперниками, ухаживая за одной девушкой. Часто гуляли допоздна по городу втроем. Живо проявляли себя на глазах у подруги: травили анекдоты, заливали истории, объяснялись ей в любви, ерничали, подшучивали друг над другом. А проводив девушку до дому, хмуро замолкали и неохотно вдвоем топали по ночным улицам. В подъезде по привычке пожимали друг другу руки и расходились по своим квартирам.

Скротскому до чертиков надоели такие гулянья, но приходилось терпеть, потому что девушка никак не могла сделать выбор. И Вадим не мог принять, что она не выбирала именно его, а не Бориса. В чем сомневалась, над чем раздумывала, что сравнивала? Чего в нем такого не хватало, чтобы ситуация разрешилась однозначно в его пользу? Он не усматривал никакой причины. Смотрелся в зеркало и убеждал себя, что на его фоне внешность Бориса вообще не котировалась. Девушка либо играла в кошки-мышки, либо была обыкновенно недалекой. Он думал, что у нее определенно проблемы со вкусом и что ей надо просто помочь. И он старался, надеясь склонить чашу весов в свою сторону. Однако старания не давали нужных результатов, потому злился и на соперника и на девушку.

Бывали моменты, когда он в открытую предлагал Борису не мешать ему, уйти с дороги, не морочить ей голову, а тот слушал и посмеивался, но не отступался. Эти смешки злили Вадима: так бы и врезал по шее. Но не врезал. Скрипел зубами и ненавидел.

Сегодня, как обычно, в душе у Скротского осела досада и недовольство своим неопределенным местом в треугольнике. Они шли по слабо освещенным дворам. Со скамеек, как из темных закутков, доносились голоса. Каждый из приятелей думал, что мог бы еще провести время с подругой, если бы не было второго. И они надеялись, что скоро она назовет имя лишнего.

Проходя мимо очередного дома, увидали, как к ним от компании ребят направились трое. Светильник у подъезда осветил их. Один был кряжистый, в широких штанах, с широкими плечами, пострижен под ноль. Второй – согнутый, как от боли в печени, с чубчиком, свисающим на глаза. Третий – узкозадый и длиннорукий, с короткими волосами и слишком заметными большими ушами. Первый скривил губы, расстегнул на цветной рубашке пуговицы:

– Ну, че, пешеходы, закурим, что ли? – И сунул руки в карманы.

Скротский насторожился. Все трое не понравились ему. Их ухмылки были неприятны. Он никогда не курил и потому чуть отступил и молча указал на Бориса. У того из кармана рубахи торчала пачка с сигаретами.

Борис неторопливо вынул ее, привычным движением вытряхнул три сигареты и протянул парням. Но не успел моргнуть глазом, как парень с большими ушами издевательски хихикнул и выхватил у него из рук всю пачку. Продолжая хихикать, сунул в карман своей легкой спортивной куртки:

– Спасибо, кролик, давай еще!

Борис на миг опешил:

– Ты чего? Верни!

– Не парься, кролик, перебьешься!

У Бориса кровь ударила в лицо. Стерпеть унижение в присутствии Скротского он не мог, ибо завтра от Вадима об этом непременно узнала бы подруга. Только не это.

Борис нагнул голову и тараном пошел на обидчика. Но ушастый, не раздумывая, ударил. Борис в ответ начал беспорядочно гвоздить того. И тут его окружили, и удары посыпались со всех сторон. Борис не успевал увертываться, чувствуя соленую кровь на рассеченных губах. Ребра стонали от ударов, в ушах звенело. Но он не отступал.

Скротский мелкими шажками торопливо попятился, отступая все дальше от начавшейся схватки. Безусловно, если бы он кинулся на выручку Борису, все приняло бы другой оборот. Вдвоем было бы легче. Но этого не произошло, ибо Скротский не собирался помогать сопернику. Он в душе был рад, что чужие кулаки делают полезное для него дело. И когда ушастый выхватил нож, Вадим отодвинулся еще дальше в темноту. Попросту умывал руки.

Лезвие ножа мрачно мелькнуло из-за бедра ушастого, ударило Бориса в живот. Тот на мгновение удивленно замер и медленно, с ребячьим недоумением на лице повалился на бок.

Скротский стремительно сорвался с места и пустился наутек. До своего дома бежал без оглядки, будто ошпаренный, не разбирал дороги и чувствовал, как сердце выскакивало из груди. Мелькали окна, светильники, дворы, улицы. Все перемешалось перед глазами. Остановился у подъезда.

Черная дверь в полумраке заставила вздрогнуть. Ключ от кодового замка долго не нащупывался в кармане. Вадим попробовал на домофоне набрать номер квартиры, но пальцы тыкали в другие цифры, и никто не отвечал.

Руки и ноги дрожали, в области почек сильно кольнуло, будто в них воткнулось острие ножа, ударившего Бориса. От бессилия и ужаса Вадим застонал и зарычал, испуганно оборачиваясь назад, проверяя, не было ли погони.

Наконец пальцы в уголке кармана ухватили пятачок ключа. Он торопливо выхватил его и прижал к замку. Раздавшийся писк обрадовал. Рванул дверь на себя, юркнул в подъезд. Стук зубов отдавался в голове. Колени продолжала лихорадить дрожь. Проскочил по лестничному маршу к своей квартире. Воровски, с оглядкой щелкнул замком и просочился, как таракан, в дверную щель.

Свет не включал. На цыпочках прокрался к себе в комнату. Беззвучно разделся и невесомой тенью юркнул под одеяло. На сердце была тяжесть. Страх, что за ним могли проследить, сковывал Скротского. Он старательно отгонял эти мысли, но они долго не давали уснуть.

Ночью Вадим часто просыпался и прислушивался к шумам за окном.

Утром поднялся разбитым. Не выспался. Плохо соображал. Двигался медленно и вяло. В голове занозой торчала мысль, что девушка непременно узнает о его трусливом бегстве, узнает от Бориса, если тот остался жив. Вадим не хотел ни того ни другого. Он скрипел зубами, пугаясь своего желания: никогда больше не видеть Бориса.

Поискал ногами тапки, не нашел и пошаркал в ванную босиком. В зеркале увидал свое растерянное лицо и вздрогнул, когда за спиной возникла незнакомая прямая фигура Прондопула. Расплывчатый взгляд приковал к себе. А над ухом прозвучало:

– Можешь порадоваться. Его больше нет.

Вадим дернулся и обернулся, но за спиной – никого. И в зеркале только собственный голый торс с черным налетом волос на груди, бедра, обтянутые желтыми трусами, и длинные волосатые ноги. Фу ты. Жаркий пот выступил под мышками. Почудилось. Ум за разум заходит. Похоже, страх бессонной ночи не отпускал до сих пор. А голос? Но, может, это он сам произнес или подумал? Да, видно, подумал и произнес. Уж так хотелось, чтобы это стало реальностью. Вадим вздохнул: к сожалению, ничего неизвестно.

Он нагнулся над раковиной, плеснул в лицо водой, еще и еще. Потом вытерся полотенцем и оторопел, вновь наткнувшись в зеркале на отражение того же незнакомого лица и того же взгляда. Содрогнулся от жесткого голоса у затылка.

– Все давно известно! Он мертв, – повторил Прондопул.

Новая волна подкинула Вадима. Он крутнулся на месте, но сзади снова – никого. Ему стало душно, как будто он угодил в парную. Замкнутое пространство ванной комнаты стиснуло. Скротский толкнул дверь и выбежал в прихожую.

Но в дверном проеме комнаты застыл как вкопанный: в кресле у окна спокойно сидел архидем. Сине-черный костюм, кончик носового платка из кармана, кроваво-вишневый галстук-бабочка. Вадим от изумления стал зевать, словно рыба, выброшенная из воды. Руки и ноги внезапно онемели. Но взглядом уловил, что дубовый письменный стол у стены стал кроваво-красным. Недавно еще синие шторы были плотно задернуты и отливали теперь цветом крови. И кровать со смятой прежде белой простынею имела красный оттенок. И зеленые обои на стенах покраснели.

А знакомый уже голос отчетливо выговорил:

– Да, да. Бориса больше нет среди живых. У тебя не стало соперника. Все произошло, как ты хотел.

– Я не хотел, – испуганно поперхнулся Вадим, путаясь в мыслях и пугаясь, что его тайные мысли известны еще кому-то.

– Со мной ты можешь быть откровенным, не бойся своих мыслей, – успокоил Прондопул. – Я знаю о тебе все.

Скротскому стало некомфортно оттого, что кто-то еще мог знать о нем все. Ведь иногда некоторые его поступки походили больше на проступки. Он собрался с духом, чтобы выяснить, кто перед ним и как проник в квартиру. Но архидем пошевелил пальцами на подлокотниках кресла, и губы Вадима слиплись. Он двигал челюстями, выгонял воздух через нос, глухо мычал, краснел, ан все было тщетно.

– Ты сделал неверный выбор, – сказал Прондопул, не обращая внимания на потуги и мычание парня. – Девушка, из-за какой ты ломал копья, не стоит того, чтобы тратить на нее время. Но ты прав в ином: соперника всегда следует убирать с дороги. Любой ценой и любыми средствами. Так учит Властелин. Вчера ты победил, и не важно, какими средствами. И я поздравляю тебя. В тебе жив дух твоего предка. Скоро ты услышишь его зов.

Губы Вадима разлепились, он широко раскрыл рот, словно вновь обрел крылья:

– Но я ничего не делал, – пробормотал растерянно.

– Именно, – произнес архидем. – Ничего и не надо было делать, это и было главным делом, чтобы достичь желаемого результата. Ты бросил соперника. Если бы ты сделал иначе, он остался бы живым и ты по-прежнему имел бы соперника. А теперь путь открыт. Ты одержал верх. Ты все сделал, как должно быть.

Неожиданная поддержка Прондопула прибавила Скротскому уверенности. Он полной грудью набирал воздух в легкие и поднимался в собственных глазах. Однако если с Борисом все было понятно, то выбросить из головы девушку ему не хотелось, она ему нравилась.

Но архидем резко оборвал паутину его мыслей:

– Тебя увлекла не девушка, а борьба за нее, – сказал он, отметая колебания Вадима. – Даже малая победа приносит большое удовлетворение. Но теперь все позади. Что тебе еще нужно? Ты рад своей победе, ты достиг цели. Подумай. Теперь тебе не с кем бороться. Так есть ли в этой девушке нечто, что увлекает тебя без борьбы? Вряд ли. Смерть соперника – вот твое истинное удовольствие. От девушки ты не получишь такого.

– Она красивая, – пролепетал Скротский, вытягивая шею.

– Обыкновенная, – усмешливый взгляд архидема напружинил Вадима. – Есть много девушек красивее, и ты знаешь об этом. Тебе часто попадались настоящие красавицы, но их доступность мгновенно охлаждала твой пыл. Сейчас исчезло препятствие, тебе больше никто не мешает. Но именно это делает твои дальнейшие отношения с девушкой безынтересными.

У Скротского ежилась кожа от слов архидема. Слова попадали в цель, изумляя. Да, прежде он встречал красавиц, и отворачивался от них, ощущая пустоту. А теперь вдруг, говоря о девушке, тоже почувствовал в душе знакомый холодок и растерянность. Пытался вернуться к прежним мыслям о ней, но под ребра подкатывало странное равнодушие. Ловил себя на мысли, что соглашался с сидевшим в кресле незнакомцем, и, вместе с тем, пробовал противиться ему:

– Она добрая, – подыскал еще аргумент, но скорее для себя, чем для Прондопула.

– Не будь смешным, – потемнело лицо архидема, заставляя Вадима стыдиться собственных слов. – Добрые глупы уже потому, что они добрые. Доброта делает человека ущербным, ибо всякий может пользоваться этой добротой. Доброта подобна подлости. Посуди сам, из-за доброты, о какой ты говоришь, девушка не могла выбрать между вами двумя. Ей было жалко каждого. И что получилось? Ее доброта настроила тебя против соперника и дала тебе повод желать его смерти. Это не ты, а ее доброта погубила твоего приятеля. Ты ни в чем не виновен. Виновата только гнусная порядочность девицы. Теперь ты видишь, насколько доброта жестока и бездарна? Ведь она могла погубить тебя, если бы твой соперник оказался несколько умнее. Ты только подумай, на его месте мог оказаться ты. А теперь ответь, кому нужна такая доброта? Может быть, тебе?

Скротский с трудом проглотил сгусток сухого воздуха, опустил по швам руки, как рядовой перед генералом, забыв о том, что стоит в одних трусах, и сконфуженно закрутил головой:

– Нет.

– Я знал это. – Прондопул чуть шевельнул пальцами, и Вадим непроизвольно сделал два шага вперед. Пол под ногами показался раскаленным, как угли. Подошвы зашипели. Вадим засучил ногами и повел потными ладонями по бедрам. А Прондопул продолжил. – Но я знаю и другое: наступает твой черед. Ты должен быть достойным своего предка. Я поручаю тебе дело, ради какого его семя проросло первым плодом в теле женщины. Оттого, как ты выполнишь поручение, зависит многое, в том числе, твоя жизнь. Сейчас тебя ждет другая девушка, правда она еще не знает об этом, но ведь все познается в свое время, – слова архидема вызвали интерес Вадима. – Придется постараться, и твоя победа станет по-настоящему значительной. Она полностью утешит твое самолюбие. Я буду всегда рядом. Будь готов.

Скротский ощутил, как в нем все перевернулось, тело на миг онемело, похолодело, мозг застыл, и он сразу поверил Прондопулу. Проворно и послушно подхватился с места. Собирался быстро, без лишних движений, без суеты, не задавая вопросов. Руки в рукава бежевой рубахи, ноги в штанины светлых брюк, ступни в носки и туфли. Высок, черноволос, бегающие глаза с поволокой, небольшой нос и слегка припухлые губы. Стал перед Прондопулом. В руке у архидема увидал лист бумаги, какой тот протягивал ему:

– Прочитай и сделай все, как написано.

Скротский взял. Схватил глазами несколько строк и подумал, что запомнить следует десяток слов не больше. Но когда начал читать, обнаружил, как строчки бежали перед глазами, словно по электронному табло. Текст долго не кончался, поглотив целиком его внимание. Запоминать ничего не приходилось, текст мгновенно, как клин вбивался в мозг и оставался в памяти. Закончив чтение, оторвался от листа и протянул назад собеседнику, но того в кресле не было. Вадим озадаченно огляделся, и не удивился, лишь заикнулся:

– Вы где?

Ответа не последовало. Вадим положил лист на стол и на всякий случай обошел квартиру. Вернулся в комнату: лист со столешницы исчез. Его не было под столом, под стульями, под диваном. С досадой сел в кресло, в котором недавно сидел Прондопул. И словно угодил на горячую сковороду. Взвился с воплем, со стоном, не понимая, что произошло. Отскочил от кресла, завертелся, опасливо всмотрелся в него. Ничего необычного, кресло как кресло. Осторожно потрогал рукой: обжечься об него невозможно. Однако пробрало до самих костей.

Некоторое время пугливо потоптался возле и не сразу решился сесть в другое. Аккуратно разместился, обмяк.

Расслабление длилось недолго. В груди почувствовал толчок, а в памяти возник номер телефона с листа бумаги. Скротский встрепенулся, лицо сделалось серьезным и озабоченным. Схватил трубку. На другом конце быстро отозвались. Вадим неожиданно бодрым тоном автоматически выкрикнул слова, вспыхнувшие в голове:

– Василий, это ты? Привет, бродяга! Не узнаешь, что ли? Ну, ты даешь, дружище! Я ведь так могу и обидеться.

Василий смешался от такого приветствия и взволновался оттого, что наконец раздался звонок, которого он ждал целую неделю и уже не надеялся, что дождется. Подмышками запекло, а ладонь с телефоном запотела.

Память всколыхнулась и словно покрылась трещинами, как лед на реке во время ледохода. Василий попытался выдернуть из нее прозвучавшие в трубке голосовые интонации, но не получилось.

Однако он зацепился за этот звонок, как за последнюю надежду, и решил вслепую пойти на контакт. Сбивчиво и торопливо подыграл:

– Да узнал, конечно. Ты откуда звонишь? Приезжай, буду рад, я сейчас в гостинице.

– Лучше ты ко мне, – отозвался Скротский. – У меня есть твои любимые сухарики. Я, как видишь, не забыл. А помнишь, как мы с тобой после очередной стопки заедали сухариками и запивали молочком?

Василий подумал, что он и на самом деле любил сухарики с молоком, но об этом редко кому проговаривался. Даже Пантарчук не знал, хотя последнее время общались очень много. Упоминание о сухариках заставило напружиниться. Выходило, что звонивший знал его раньше, и, видно, неплохо, потому что ведал об этой маленькой его слабости. Память Василия до многого из его прошлого еще не докопалась, но тягу к сухарикам с молоком она отчетливо прослеживала от самого детства.

Голос в трубке заинтриговал.

Скротский продолжил:

– Слушай, я увидел рекламу по телеку и ничего не понял. С чего ты вдруг стал светиться на экране, а не позвонил мне, как обычно, когда приезжаешь. Ты же никогда не любил даже фотографироваться. Сколько раз я просил тебя, чтобы вместе щелкнулись, наотрез отказывался. А тут, нате вам, аж по ящику – собственной персоной. Посмотрите на него, он, видите ли, приехал в город. Или ты шишкой большой заделался? Может, возле губернатора ошиваешься? Так ты там осторожнее, эти братки такие кашалоты, без зазрения совести пожирают все, что вокруг них плавает. Никому не верь, Вася. Верят только дурачки, за это и попадают в сумасшедшие дома. Хотя, посмотришь вокруг, мы все со времен Антона Павловича живем в палате № 6. Так все-таки, почему сам мне не позвонил, почему мимо проскочил и вообще проигнорировал?

Василий чувствовал дискомфорт, боясь попасть впросак, потому выкручивался с предельной осторожностью:

– Да нет, ну что ты, понимаешь, такое дело, я приехал не один. Не попрусь же к тебе с гостями. И потом, а вдруг ты летом куда-нибудь уехал? Лето все-таки.

– А телефон-то на что? – возмутился Скротский. – Кстати, почему у тебя другой номер? Я раньше звонил тебе несколько раз, но ни ответа, ни привета. Так и решил уже, что забыл, бродяга, другана своего.

– Потерял я прежнюю трубку, – опять вывернулся Василий. – Все, бросай болтать, жду, прямо сейчас приезжай в гостиницу. – Василий назвал номер комнаты. – Посидим, поболтаем, есть о чем поговорить. Познакомлю тебя со своим спутником, он хороший человек. А потом и к тебе наведаемся.

Скротский какое-то время под разными предлогами поломался, но затем согласился и пообещал скоро быть.

Василий кинулся в номер Пантарчука.

Вадим повеселел, сунул трубку в карман: начиналось все удачно. Присел на дорогу, чтобы ненароком черная кошка не появилась на пути. Потом глянул на часы и оторвался от мягкого тепла стула: пора. Упруго шагнул из квартиры. Ноги легко понесли по ступеням лестничного марша.

Этажом ниже с шелестом отворилась дверь квартиры Бориса, обитая черным состарившимся дерматином. Сбоку медная гнутая ручка замка на фоне двери выглядела вычурно и как-то не к месту. Сверху потускневшая медная табличка с номером квартиры – 26. Вадим поежился, неожиданно подумав, что число 26 – это сумма из двух чисел 13. Мысль как-то огорошила.

Может, ничего мистического в этом не было, но Вадиму сейчас почудилось, что это не просто так, что это знак, клеймо, двойная чертова дюжина. И что все произошедшее с Борисом не могло не произойти. Если бы не случилось сейчас, обязательно случилось бы позже.

В дверном проеме показалась мать Бориса. Невысокая, худенькая женщина, в темно-зеленой юбке и светлой кофточке с коротким рукавом. С вечной грустью в глазах и виновато сжатыми губами. Как будто она давным-давно предчувствовала несчастье, ждала его, понимала, что все неотвратимо. Но надеялась, что обойдется, минует, пройдет стороной.

В руке у женщины была пустая хозяйственная сумка, как бы ненужная, прихваченная случайно, между прочим, без всякой надобности, просто для того, чтобы не пустовали ладони. Мать Бориса не улыбалась, но Вадим и не помнил, чтобы когда-то замечал ее улыбающейся. Борис в этом мало походил на нее, будто не был ее сыном.

Она увидала Скротского, удивленно всплеснула руками и тонко воскликнула:

– Вадим, ты дома?

Тот бодрым голосом подтвердил:

– Конечно. Где же мне еще быть? Здравствуйте, Дарья Федоровна!

– Здравствуй, Вадик. А мой Боря опять ночевать не пришел, – сообщила, пожимая плечами. – Ты не знаешь, где он? Вы же вроде вместе вчера отправлялись на гулянья.

– Да, отправлялись, – подтвердил Скротский. – Погуляли с девчатами, вечером проводили, я пошел домой, а Борька к каким-то ребятам отправился, сказал, к знакомым, я не знаю к кому, – сообщил на бегу, не останавливаясь, стараясь не смотреть в лицо женщине и не проговориться.

Мать Бориса посмотрела ему в спину и подумала, какой хороший молодой человек, примерный, всегда домой спешит, по ночам не болтается и такой вежливый, постоянно здоровается. А мой Боря то и дело где-нибудь пропадает, о чем бы ни спросила, никогда толком не скажет, только улыбается да успокаивает, все нормально, все нормально, слова лишнего из него не вытянешь. Вздохнула, закрыла дверь и медленно двинулась вниз.

На первом этаже металлические двери подъезда перед самым носом Скротского распахнулись, и в дверном проеме неожиданно возникла фигура полицейского. Вадим вздрогнул, остановился и побледнел. С ног до головы окатило холодным потом, сердце под ребрами екнуло и провалилось в пятки. Полицейский спросил:

– Двадцать шестая в этом подъезде?

Вадим скованно кивнул, с захлебом заикнулся:

– Да. Н-н-наверху, – неловко посторонился и быстро на ватных ногах шмыгнул в дверь.

У матери Бориса при виде полицейского все внутри опустилось. Душа почувствовала неладное, заныла, и странная тяжесть легла на затылок и плечи. А по извилинам мозга змейкой проползла мысль: «Ведь взрослый уже, а душа все болит, как за маленького».

– Что он еще натворил? – спросила, комкая сумку. – Я так и знала. Так и знала. Не пришел домой, не позвонил, и на мои звонки не отвечает. Что стряслось? В полицию попал, что ли? За что?

Скротский в это время поспешно завернул за угол дома и почти бегом устремился к остановке такси. Как будто что-то толкало в спину, поторапливало, подгоняло. Он бежал прочь от полицейского, сообразив, зачем тот искал двадцать шестую квартиру. Казалось, полицейский знал, что он был рядом с Борисом, когда началась драка, и что трусливо бросил того. Казалось, скоро полицейский непременно придет за ним. Однако над ухом прозвучал знакомый голос: «Забудь. Никто к тебе не придет, я уже позаботился об этом».

На душе сразу стало легко и спокойно, мысли о полицейском вылетели из головы, и мать Бориса больше не вызывала жалости. Вадим повеселел, вспомнил, куда направляется.

Солнце в небе сверкало, лучи отражались от асфальта и, блестя, плыли над дорогой многоцветной яркой дымкой. Дома вдоль улицы, каждый со своей историей, погрузились в сонную задумчивость. Как люди, вспоминающие свою молодость и вздыхающие по тому, что было и чего не вернуть. А также по тому, что не свершилось, чего не было, но могло бы быть. И еще по тому, чего всегда хотелось, но что никогда не могло произойти.

Такси ехало навстречу. Вадим махнул ему.

Очутившись в гостинице перед дверью номера Василия, стучаться не стал. А как давний хороший приятель, с ходу широко распахнул ее и с порога заговорил, забивая вопросами:

– Вася, друг, ну что хорошего ты нашел в этой гостинице? Неужели тут лучше, чем у меня? Это надо же, даже ни разу не позвонил. Что с твоими шариками? Что, по-твоему, я должен был подумать, когда увидал тебя по телеку? – Остановился в дверях, чуть замешкался. – Да ты не один. Все понятно. Ну, давай, знакомь, раз такое дело. Втроем веселее будет.

Он увидал двух человек, сидевших на обыкновенных стульях около небольшого не нового стола, облокотившихся на потертую столешницу и смотревших на него испытующе. Один – старше, крупный и тяжелый. Ладони большие с толстыми пальцами. Белая рубаха на выпуклом животе и плечах натянута, будто была мала. Сидел спокойно и свободно, по-хозяйски, немного нагнул голову, смотрел из-под бровей. Второй – моложе, подтянутый и напряженный. Сидел прямо и смотрел с нескрываемым любопытством. Оба молчали, явно ждали инициативы от гостя. Оба в брюках и рубашках, скулы сдавлены, а руки неспокойны. Вадим почему-то машинально спрятал свои за спину.

И тут же ощутил толчок в спину, как будто сзади стоял Прондопул. Губы Скротского сами растянулись в улыбке, показывая белые зубы, руки по-приятельски потянулись к Василию.

Тот смутился и глянул на Петра. Он не узнавал Скротского. В памяти ничего не шевельнулось, не проснулось, не отдалось щелчком, в груди не екнуло и не засвербело. Пантарчук понял его взгляд и нахмурился. Василий встал навстречу Вадиму, сжал протянутую ладонь, отметив, что та холодная и вялая.

Скротский быстро обхватил Василия за плечи, как лучшего друга, с которым давно не виделся и был безумно рад, повстречавшись. Василий вынужден был сделать ответный жест. Затем отстранился, спросил:

– Что ж ты сразу не позвонил после рекламы? Целая неделя пролетела.

– Никак не думал, что меня ты тоже включил в число тех, к кому обращался по ящику. Надеялся, сам сделаешь звонок. Но не дождался, – парировал Скротский и посмотрел на Пантарчука, Петр не понравился ему, потому что смотрел подозрительно, недоверчиво, с ним явно будет сложнее, чем с Василием. Тем не менее приблизился, улыбнулся. – Рад с вами познакомиться. Если вы друг моего друга, то и мне друг.

Пантарчук неопределенно кивнул. Рука Скротского потерялась в огромной ладони Петра. Вадим не произвел на Пантарчука должного впечатления, ему не понравились бегающий взгляд, ускользающая рука и что-то еще, чего он пока не мог себе объяснить. Петра удивило, что этот молодой человек называл себя другом Василия. Он определенно лет на десять был моложе того. И если когда-то они были знакомы, то интересно, что их связывало? Тут могло быть одно из двух: или Василий в прошлом был не таким, каким представлялся Петру теперь, или дружба в словах гостя подразумевала нечто отличное от обычного понимания.

Когда Вадим назвал свое имя, Пантарчук под скрип стула поднялся на ноги, шумно стал ходить по небольшой комнате. В ней ему явно не хватало места. Непонятно хмыкнул себе под нос, настораживая этим Вадима.

Василий отступил к двери, оперся о косяк. Его мучила неопределенность. Он не мог решить, как вести себя со Скротским. Ему хотелось поверить Вадиму, но смущала подозрительность Пантарчука, какую он видел в его поведении.

А Петр остановился и заговорил басовито по-деловому:

– Видите ли, Вадим, какие дела, – подступил ближе и глубоко заглянул в бегающие глаза. – Мы с Василием приехали по очень серьезному делу.

– Догадываюсь, – перебил Вадим и бросил взгляд на Василия, пробежал глазами по комнате, убрал с лица улыбку. – Мой друг последнее время только по серьезным делам появлялся у меня. Он вообще никогда не занимался другими делами, – было непонятно, насмехался он над Василием, либо говорил серьезно. – Так что, догадываюсь.

– Не уверен, не уверен, что понимаете, о чем будет речь, – недовольный тем, что его перебили, покачал головой Пантарчук. – Василий рад, что вы позвонили, он нуждается в вашей помощи.

– Вася, у тебя что, язык отсох, что ли? – Скротский посмотрел на него. – Чего это вместо тебя говорит твой приятель? Разве я тебе когда-нибудь отказывал в помощи? Нет, ты скажи, хоть раз я тебе отказал? – Вадим не отрывался от озадаченного лица Василия. – Помнишь последний случай, я же тебя за уши вытащил.

Василий беспомощно цеплялся взглядом за Петра, ища поддержки. А Пантарчук морщился, пытаясь раскусить загадки Скротского. В конце концов недовольно крякнул и проговорил:

– У Василия амнезия. Он не помнит, где и как жил раньше. Старается вспоминать, но это плохо удается. Ему кажется, что он был в вашем городе, но не уверен в этом. Мы ищем кого-нибудь, кто с ним здесь мог общаться. Вы первый откликнулись. Надеюсь, вы понимаете, что это значит для него.

Скротский словно бы не удивился новости, лишь пристально посмотрел на Василия:

– Вася, кто это тебя так серьезно приложил? Амнезия. Ты что, точно меня не узнаешь? Не верится как-то. История, – почесал затылок и неожиданно обрадованно воскликнул: – Но тебе повезло, дружище, что я включил телевизор. Вообще-то я его почти не смотрю никогда. Значит, за всю неделю ни одного звонка? Странно. Ты здесь не был изгоем, – Скротский переступил с ноги на ногу, прищурился. – А вы оба, случаем, не устраиваете сейчас розыгрыш, чтобы посмеяться надо мной?.. – помолчал. – Хотя все это было бы глупо.

– Что вы знаете о Василии? – спросил Пантарчук. – Расскажите. Откуда он? Как его настоящая фамилия? Кто еще может это подтвердить?

– Да много чего знаю, – уверенно отозвался Скротский, но прежде чем отвечать Петру, задал вопрос Василию. – Ты правда хочешь, чтобы я рассказал обо всем?

Василий сделал глубокий кивок. Скротский выдержал паузу и вдруг решительно заявил, что не уверен, что Пантарчук имеет право знать это. Ситуация казалась тупиковой. Петра такое заявление задело. Что это за прошлое у Василия, что Скротский не желает распространяться о нем? Но возражать не стал. Хмыкнул, нахмурился и твердой походкой вышел за дверь. Скротский почувствовал уверенность, громко и раскованно заговорил:

– Вася, ты же меня сам предупреждал, чтобы я никому ничего не рассказывал. Не нравится мне твой попутчик, сует нос в чужие дела. А гостиница эта еще больше не по душе. Сдается мне, что здесь аура неподходящая. Давай выберемся на воздух, прогуляемся и поговорим. Надеюсь, ты быстро все вспомнишь.

Василию ничего не оставалось, как согласиться.

Они вышли из гостиницы и направились в сосновый бор.

В тени вековых сосен дышалось легко.

Скротский чуть опережал Василия, ступал мягко, тянул с разговором, распаляя у того нетерпение. Загадочность, с какою он вел себя, давила и пугала. Лишь углубившись в неухоженную окраинную часть соснового бора, Вадим остановился.

– Признайся мне честно, Вася, ты всех водишь за нос, да? – Засмеялся раскатисто и довольно, будто открыл для себя истину. Но когда не последовало ответа, продолжил: – Только мне не вешай лапшу на уши. Я тебя отлично понимаю… Кто этот твой попутчик? Из полиции? Мне ты можешь открыться. Ведь ты не думаешь, что я тебя продам? Надежнее меня у тебя и друга-то нет. Я все вижу, дружище, ты хочешь обуть полицию. Значит, им что-то стало известно? Но откуда? На чем ты прокололся, неужто на чем-то застукали? Или она проговорилась? Но ведь ты же был уверен, что с нею все уладил. Ты же принял ее условия. Чего ей еще надо?

Слова Скротского, полные таинственности, привели Василия не просто в замешательство, но в абсолютное недоумение. Ибо в них он уловил намеки на что-то нечистоплотное, конфликтующее с полицией. И это камнем ложилось ему на мозг. Он ничего не понял и ответить был не в состоянии. Сумел только неловко на ломающихся ногах подойти к торчащему из травы замшелому пню и уставиться на него, как на диво дивное. Скротский затоптался сбоку, продолжая неотступно давить.

– Нет, Вася, с тобой не соскучишься, ты же всегда шебутным был, а сейчас как пыльным мешком ударенный. Ты что, и правда память потерял? – спрашивал уже не первый раз, и делал это умышленно. Знал, что еще неоднократно будет задавать подобный вопрос, чтобы создать необходимый эффект доверия, при котором его рассказ будет принят безоговорочно. – Никак не могу привыкнуть к тому, что я должен тебе рассказывать о тебе же самом. Ну да ладно. Тогда слушай, хотя ты это хорошо знаешь без меня. Кстати сказать, фамилию свою ты мне, Вася, так ни разу и не назвал. – Скоротский перевел дыхание, как бы настраивая себя на тон рассказчика. – Познакомились мы в вагоне поезда, почти сутки пилили с юга в одном купе. Ты провожал любовницу с курорта, а я ехал с похорон родственника. Как ни странно, мы все тащились в один и тот же город. Так совпало. И это нас сблизило. – Вадим помолчал. – А потом ты не раз наведывался в наш город. К своей любовнице. Сам ты не здешний. Я никогда не допытывался, откуда ты накатывал. А ты не откровенничал. Несколько раз я снабжал тебя ключиком от квартирки моих родственников, они проживали тогда за бугром. Все было шито-крыто. Пока мужу кто-то не стукнул. Он вас выследил и устроил крутую разборку. Но ты его пришил на глазах у любовницы. Она была единственный свидетель. И ты сделал ошибку, друг Вася, что оставил ее в живых. Я тебе потом намекал, что надо убрать свидетеля. Однако ты меня не услышал. Она прикрыла тебя от полиции, но сразу выкатила арбуз, чтобы ты женился на ней, иначе – тюрьма. Ты сопротивлялся, а она забрюхатела от тебя. И тогда ты неожиданно пропал. Я тебе звонил много раз, но ты на звонки не отвечал и сам мне ни разу не звякнул. Не возьму в толк, зачем ты устроил всю эту катавасию с потерей памяти? Она иногда звонила мне, про тебя выспрашивала, но что я мог ответить, я сам в полном тумане. Сейчас уже не звонит. Тут на днях встретил на улице, прошла мимо, коза, даже не посмотрела в мою сторону. Но теперь я понимаю, почему. Значит, настучала в полицию. Слушай, но тогда бы и меня не обошли. Однако меня полиция не потревожила ни разу. Ничего не соображу, Вася. Может, ты чего-нибудь объяснишь? Давай, растолкуй.

Василия шокировала такая информация, ударила под дых, в нее не хотелось верить. Но как не верить, какой смысл Скротскому врать, зачем? Страшно думать, что все это происходило именно с тобой.

Пень перед глазами расплылся в черное пятно, а лицо Скротского стало походить на оскал дикого зверя. Зеленая трава почернела, стволы деревьев выстроились черными обгоревшими пиками. Лучи солнца сквозь ветви вонзались в землю острыми черными дротиками.

Не такой истории он ждал, не такой хотел. Но ясно понял, что в городе есть еще «она», которая может подтвердить или опровергнуть эту историю и которая почему-то не отозвалась на объявление по телевизору.

А Вадим продолжал вкрадчиво говорить:

– Знаешь, когда я увидал тебя по ящику, опупел от удивления. Сразу почуял, что тебя кто-то нарочно рисует на экране, сообразил, что здесь не все чисто. А еще кажется мне, если за всю неделю она ни разу тебе не позвонила, значит, точно заложила. Ведь она в натуре брюхатая. Ты, получается, все-таки накачал ее. И все же не дохожу мозгами, зачем тебя нарисовали на экране? Может, ты еще где-нибудь не кисло наследил? Может, за тобой не один криминальный хвостик тянется? С чего бы полиции тебя на поводке водить?

Василий не стал разубеждать Скротского, что Пантарчук не полицейский. Пропало всякое желание разговаривать, настроение окончательно испортилось. Даже исчезла способность мыслить. Только едва царапалось в полушариях, что он не хотел, чтобы это было правдой. Не мог он быть убийцей, не мог.

Ему бы все это отшвырнуть от себя и дать пинка Вадиму. Но он терпеливо выслушивал Скротского, нудившего, что Василий всегда был скрытен, немногословен, непредсказуем и крут. Что иногда мог выкинуть такой фортель, аж волосы дыбом вставали. Кроме того, хорошо сек в компьютерах, за пояс затыкал многих.

Это уточнение убило Василия, оно подтверждало, что Скротский знал его.

Вдобавок Вадим назвал номер телефона женщины, мол, позвони, убедись в правдивости моего рассказа.

У Василия задрожали руки, когда он набирал номер. Надеялся, что никто не ответит, но ответил мелодичный спокойный женский голос. В эту секунду вспомнил, что не знал ее имени, глянул вопросительно на Скротского, а тот отошел и отвернулся. У Василия сдавило горло, голос сел.

Женщина несколько раз повторила «Алло» и тоже замолчала. Ждала, слушала его дыхание. Потом хмыкнула:

– Ну, что молчишь? Знаю, это ты, Васька. Объявился наконец. Сволочь ты, Васька. Сбежал. Даже фамилию не оставил. Врал про любовь. Врал, что сына хочешь. А я, дура, поверила. От тюрьмы тебя спасла. Сын у меня будет, Васька. Твой сын.

Василий попытался проглотить комок, застрявший в горле, но тот не двигался. Руки и ноги стали ватными, по телу волнами прошла дрожь. Ужасно, но Скротский оказался прав. Душа разрывалась. Василий отключил телефон и сник.

А Скротский предложил проехать на квартиру, где, как он убеждал, Василий встречался с этой женщиной. Возможно, там что-нибудь вспомнится.

Сосновый бор остался позади. Такси довезло до микрорайона «Соцгород». Вышли на улице Баумана, у кирпичного дома послевоенной постройки. Тяжеловатая архитектура. Крепкая кладка с выветренными от времени швами.

В темном обветшалом подъезде на площадке первого этажа Скротский достал из кармана ключ и вставил в замочную скважину одной из дверей. Василий не мог вспомнить ни подъезда, ни этих старых двойных дверей с засохшими потеками краски. Но и Скротский никогда не бывал в этом доме, его вел Прондопул.

Вадим два раза повернул ключ, толкнул дверь от себя, та охнула и растворилась. Переступили порог и очутились в длинном коридоре. Стены в несвежих тусклых болотного цвета обоях с аляповатым нечетким рисунком. Высокий серый потолок. Поношенный коврик у двери. Старенькая вешалка для одежды и такая же тумбочка с желтым телефоном.

Дверь в ванную приоткрыта. Вадим щелкнул выключателем. На белой стене горит желтым светом пыльный плафон. Из носика крана в ванну капает вода. Капля медленно набухает, тяжело виснет и срывается вниз, шлепаясь на днище.

Сквозь окно в комнату через тонкие шторы в сине-белую полоску пробивается неяркий свет. На стенах крошечные репродукции авангардистов, безвкусные постеры.

У Василия на душе было тоскливо и тошно. Им стали овладевать беспокойство и нервозность. Он словно погружался во что-то противное и чуждое. Сделалось душно. Василий ринулся к двери. Прочь из квартиры, прочь.

Он распахнул дверь и вздрогнул: перед ним стояла молодая женщина. Приятной наружности, с красивыми глазами. И животом, выпирающим вперед, под широким синим платьем со смешными оборками понизу. Чуть взъерошенный ветром короткий крашеный волос и длинная челка, ниспадающая на глаза. Она отбрасывала ее пальцами набок. Взгляды встретились.

Он застыл, понимая, кто перед ним. Мозг набух, пытаясь вытащить из прошлого это лицо, однако тщетно.

Она шагнула в квартиру, оттеснила Василия вглубь прихожей и бросилась ему на шею:

– Васька, негодяй, стервец, подонок, милый мой убийца, я знала, что ты никуда не денешься, все равно вернешься ко мне! Ведь лучше меня нет, не бывает! Правда? Скажи, правда? – Стала хлестать его по щекам и целовать одновременно, смеясь каким-то жадным пожирающим хохотом.

Василий растерянно отвел свои руки назад и не прикасался к ней. Все пытался сообразить, почему она очутилась тут. Мысли замыкались на одном ответе: это Скротский устроил встречу, значит, заранее спланировал. А как иначе, если за время их общения Вадим никому не звонил.

Женщина, не отрываясь, висела у Василия на шее и в унисон его мыслям жужжала на ухо:

– Когда ты позвонил, убийца несчастный, я поняла, что ты в городе. А раз ты в городе, то можешь наведаться в эту конуру. Не стой столбом, обними меня, развратник! Знаю, хочешь забраться ко мне под подол. Там ничего не изменилось. Только животом ты меня наградил. Но это скоро пройдет, не так много ждать осталось. Уж тогда держись, Васька, я тебе спать не дам. – И она еще крепче прижалась к нему.

Василий неуверенно положил дрожащие ладони на ее выпуклые лопатки и оглянулся на Скротского. Зря он его подозревал, тот, видно, был ни при чем.

Вадим стоял у стены под репродукцией картины с зимним пейзажем. С выражением на лице, дескать, в ваших делах мое дело – сторона. Он знал наверняка, что все шло, как должно идти.

Василий отвел руки от лопаток женщины, сжал ее плечи и оторвал от себя. Ее лицо было чужим, недобрым, неприятным. Он не знал его. Она захлебнулась от возмущения:

– Не ломайся, Васька! Посажу, посажу, негодяй! Нашел другую? Глаза ей выцарапаю, и тебя придушу! Забыл, что тюрьма по тебе плачет? – Голос стал жестким и непримиримым. – Я нож припрятала, каким ты пырнул моего мужика! – прошипела. – Лезвие в крови, а на ручке – твои пальчики, Васенька. Упеку, как миленького! Сдохнешь в тюряге! Проси прощения, гад, не зли меня больше! – Вцепилась Василию в горло.

Тот с хрипом попятился, оттолкнул женщину от себя. Отступал до тех пор, пока не уперся спиной в стену. Тогда вмешался Скротский, увещевая рассвирепевшую женщину:

– Тихо, тихо, тихо, Эмилия, не ори у порога. Успокойся, бешеная дура! Лучше чердак прочисти! Хочешь посадить отца своего ребенка? Вон пузо надуто, на нос лезет. – Затем глянул на не менее взъерошенного Василия. – Скажи ты ей, что сделаешь, как надо, чтобы заткнулась. А то что с дуры взять, и правда в полицию заметет, не расхлебаешь потом.

Но угроза возымела обратное действие. Василий вдруг покрылся красными пятнами, негодующе вспыхнул и выкрикнул в лицо Эмилии:

– Я вас впервые вижу! Я не знаю, кто вы такая!

Вадим не ожидал этого, вроде все шло, как по накатанной колее, и внезапно поломалось в один миг. Он замахал руками, что-то непонятное забубнил, выпячивая губы, и начал зачем-то щелкать выключателем на стене. Люстра в прихожей лихорадочно заморгала.

Эмилия снова дико осклабилась и стала хлестать Василия по щекам. Он заслонялся руками, пытаясь схватить ее запястья, но она визжала, не даваясь. Его щеки пылали.

Скротский пришел в себя, грубо оттеснил Эмилию, прорычал в ее искаженное лицо:

– Уймись, сумасшедшая! Он правду говорит. Не помнит никого. Амнезия, понятно? Амнезия у него! Вот такие дела!

Однако ярость не оставляла Эмилию.

– Я ему сейчас вторую амнезию устрою, – визжала. – У него не только амнезия в квадрате будет, у него полная импотенция наступит!

Но Скротский все дальше оттеснял ее от Василия и, зажав в углу, несколько раз повторил слышанное от Пантарчука.

Эмилия долго препиралась, бунтовала. В конце концов выбилась из сил и отступилась. Недоверие, любопытство и уныние смешались в глазах. Между тем смятение длилось недолго. Женщина быстро оправилась и выступила на середину прихожей.

– А мне все равно, помнит или нет, – заявила без обиняков. – Обещал жениться, пусть женится, а то я отправлю его туда, где Макар телят не пас, тогда быстро все вспомнит, – угроза не казалась наигранной.

Скротский скорчил гримасу бессилия, развел руками, потом отчаянно махнул, мол, пошли вы все подальше, и отошел.

– Разбирайтесь сами, моя хата с краю. – Отвернулся.

Эмилия напирала, показывая на свой живот и с диким выражением в глазах, как выстрелы из ствола, выбрасывала сквозь зубы слова:

– Это твое, твое, твое, твое, твое.

– Нет, не знаю, не помню, нет, – сопротивлялся Василий.

– А я знаю! Я все помню! Я точно говорю! Не потерплю твое издевательство! Память потерял! Все мужичье на один манер врет! Сначала запустят сперматозоиды, а потом память теряют! Я тебе потеряю, Васька! Вмиг отыщешь! Я не та серая блошка, какую можно под ноготь загнать! Я сама тебя загоню, где даже волкам жить страшно! Не вспомнишь, иду в полицию! – кричала ему в лицо, ударяя кулаком в грудь.

– Ну, не знаю, я же не виноват, что не помню, – вдавливая себя в стену, взмолился Василий, – в больнице говорили, что память может вернуться. Вы потерпите, она обязательно вернется, я верю, что вернется, – растерянно моргал, – вы потерпите.

– Ты чего мне выкаешь? Я тебе не продавщица с рынка, чтобы терпеть хамство! Немедленно возвращай свою память! – потребовала. – Даю срок до завтрашнего дня! Не вспомнишь – хана тебе!

Василий чувствовал себя выжатым лимоном. Все переплелось в нем. Душа металась в безысходности, нерешительности, недоверии, возмущении и противодействии. Требования Эмилии были невыполнимыми, ибо перед глазами стояла Диана. И какого черта появился этот Вадим? Все переломал. Стало так плохо, что дальше некуда. Навалилось разом, придавило тяжелым грузом. Возникло чувство вины.

Скротский шмыгнул к входной двери.

Василий бросил ему вслед обреченный взгляд, теряя призрачную опору и всякую надежду на спасение от Эмилии. Бессилие сковало. Впрочем, можно было бы перешагнуть через немощь, оттолкнуть женщину и хлопнуть дверью, но сомнения, сомнения съедали.

Наконец откачнулся от стены и вяло пошел в комнату. Эмилия опередила, подтолкнула в кресло, прыгнула ему на колени и обняла за шею. Он стерпел, потому что вцепилась крепко, и стала перечислять его родинки на теле, его привычки, его поведение в постели. Потрясла точностью описания. Стало горестно и больно. Показалось, что начинает терять Диану. А Эмилия старалась: уговаривала, запугивала, плакала, смеялась. Соскакивала с колен, бегала по комнате. Приседала на корточки, заглядывала в глаза. Закатывала истерики. Прижималась, целовала.

Он окаменел.

Вечером она разделась, ходила перед ним голая. Застелила постель, легла, звала к себе. Он не шелохнулся. Не понимал, зачем находится тут. Она была чужой, с чужим запахом, с чужой красотой.

Глава тридцать восьмая

Откровение

За пять дней до Пасхи Иудейской, при красном закатном солнце, Йешуа с Марией уединились в одном из тесных домов на окраине Ерушалаима. Низкий потолок, подернутые временем темные осыпающиеся стены, подметенный земляной пол, шуршание в углах мышей и старые, но чистые простыни.

Хозяин, пожилой иудей с длинной бородкой и морщинами на впалых щеках, предусмотрительно заставил женщин устроить места для ночлега своей семье и спутникам Йешуа во дворе под теплым небом, рядом с хлевом.

На улице за низеньким каменным заборчиком кто-то гнусавил милостыню. Два тягучих голоса, удаляясь, спорили, какая масть лошадей выносливее. Следом чей-то голос картавил, призывая меньше спать ночью, меньше есть и чаще вспоминать жизнь пророков. Откуда-то доносился писклявый плач младенца и недовольные женские покрикивания в ответ.

В хлеву в полусонной маете шарахался скот. Высокое небо вбирало своей глубиной все шумы и успокаивало, напоминая о вечности и бренности одновременно.

Мария лежала возле Йешуа. Оба молчали. За окном еще слышны были голоса улицы. Рука Йешуа заскользила вниз по животу женщины, и она вздохнула полной грудью. Ей было хорошо.

Потом они отдыхали. Он смотрел в низкий потолок с едва уловимыми ночными тенями, почти не моргал. Изредка шевелил руками, вытянутыми вдоль тела. Затем приподнял ладонь на уровень глаз, будто в темноте рассматривал ее, сжал пальцы, вздохнул и произнес:

– Скоро многое в Ерушалаиме поменяется. Я вижу тебя печальной и безмолвной. Вижу, как хозяин дома, приютивший нас сегодня, прячется от разъяренной толпы.

Мария оторвала от смятой простыни голову, пряди мокрых волос прилипли к шее. Прервала дыхание, вникая в смысл слов, и повернулась на бок. Лицо Йешуа было близко, звездный свет от окна очерчивал его. Прижалась щекой к щеке, шепнула:

– Ты о чем, Йешуа? Ведь все хорошо. Я испытываю покой и счастье рядом с тобой. Я люблю тебя.

– Я тебя – тоже, Мария. – Он пригладил ее волосы. – Любовь остается в вечности. Иному там нет места.

– Куда же девается зло? В жизни так много зла.

– Зло остается с теми, кто сеет его. Даже после их смерти. – Он наблюдал за тенями на потолке и пальцами касался ее тела. – Скоро меня предаст один из вас.

– Ты так спокойно говоришь об этом, как будто ничего не происходит, – заволновалась она. – Именно теперь, когда все хорошо. Впрочем, в тебя так часто плевались и бросали камни, что новое зло вряд ли что изменит.

Он ответил не сразу, и это молчание усилило беспокойство женщины.

– Все изменит, – сказал твердо.

– Все? Что значит «все»? Ты пугаешь меня. – Ноющий страх потек по ее жилам.

Его рука опять пригладила женщине волосы:

– Успокойся, не надо будоражить себя. Ты ведь не пугливая, Мария. Я знаю, что ты сама предчувствуешь приближение твоих мытарств.

– Я не хочу об этом думать, – прошептала она, и в теле появился озноб.

– Можно не думать, – ровно проговорил Йешуа, – но это не остановит событий.

– Но может изменить их ход, если тебе известно имя предателя. – Ожидающе вгляделась она в его темное лицо.

– Известно, – сказал он после минутной задержки.

– Так отправь его от себя немедля как можно дальше! – почти потребовала Мария, мышцы ее напряглись, в горле появился ком, спину обдало мурашками. – Это же в твоих силах!

– Это будет неправильно, – ответил Йешуа. – Тогда я изменю его жизнь, а он уже сделал свой выбор.

– Мне наплевать на его выбор! – бурно воскликнула женщина и приподнялась на локоть. Ее возмущение заметалось по углам дома и вылетело из окна к спящим во дворе людям. Это не разбудило их, но заставило некоторых заворочаться с боку на бок, зачмокать, зачесаться, закряхтеть. – Его выбор меняет мою жизнь! Но я не хочу этого! Ты не подумал обо мне. Почему его выбор для тебя важнее моего? Почему?

– Потому что причиной его выбора стала ты, – негромко сказал Йешуа.

На мгновение она оторопела. В ушах зазвучал долгий и гулкий звон. Отпрянула.

– Не понимаю. – Распахнула глаза и замерла. Дикая ломающая тяжесть раздавила Марию, показалось, что она услышала, как затрещали лопатки и захрустел позвоночник. Мозг будто перевернулся в голове, и мелькнула догадка, о ком шла речь. Вместе с тем женщину стало заполнять чувство вины. Ее голос прозвучал потерянно и жалко. – Значит, все из-за меня. Как мне жить с этим чувством? Не хочу такой жизни. Сделай, как я прошу, ведь это его выбор, а не мой и не твой, Йешуа. Зачем покоряться выбору изменника? – Мария сжалась. – Не могу чувствовать себя виноватой. Но он не может надеяться! Никогда, слышишь, никогда!

– Знаю, – успокоил Йешуа. – Твоей вины нет. Его надежды не сбудутся. Он ненадолго переживет меня. Не вини себя за красоту. – Его рука легла ей на грудь.

Тепло разлились по женскому телу, расслабляя мышцы.

Молчание потянулось резиной, зазвенело натянутой струной.

В углу пискнула мышь, прислушалась: в ночи едва пробивались редкие голоса с улицы, но они не беспокоили ее. Ее даже не беспокоили голоса Марии и Йешуа. Ее волновали запахи завернутого в тряпку хлеба на низком неказистом столике у стены. Мышь пробежала к столу. По ножке медленно старательно забралась на столешницу и начала обнюхивать тряпку, ища, с какой стороны подобраться к еде. Зарылась, зашуршала, все ближе подбираясь к хлебу.

Мария уловила шорох:

– Мыши.

– Пусть, – сказал Йешуа. – Меня предадут не мыши.

– Почему «предадут»? Будет не один?

– Будет и второй, кто трижды от меня отречется до первого петуха.

Мария резко села.

– Но почему? – Губы приоткрылись, и вопрос оборвался на полуслове.

– Причина одна, – отозвался он.

Женщина скукожилась. Жар пополз по щекам.

Мышь наконец прогрызла тряпку и добралась до хлеба. Начала жадно грызть и лихорадочно глотать, прислушиваясь то и дело к шумам в доме. А по ножке стола уже карабкалась другая.

Мария представила второе лицо, и словно тысячи иголок прошлись по телу. Так все просто и так все непредсказуемо. Разве еще недавно могла бы она подумать, что эти лица станут лицами изменников.

Как бы ей хотелось остановить время, но это невозможно сделать, как невозможно не любить Йешуа и как невозможно изменить его. Может быть, иная женщина на ее месте устроила б истерику, чтобы понудить Йешуа удалить от себя будущих предателей, но Мария знала, что смерти не миновать, если роком определено. А кому больше дается, тому и отдавать приходится больше.

Она должна быть стойкой. Она не должна плакать, канючить, вызывать жалость, требовать, заставлять. Сильному мужчине нужна сильная женщина. Мария прикусила губу. У нее было только одно право: рядом с сильным мужчиной быть тоже сильной. Это было нелегко, но это была ее судьба.

Сколько Мария себя помнила, а она хорошо помнила даже свое детство, ей всегда приходилось упорно преодолевать препятствия. И она преодолевала.

Но законы мироустройства таковы, что женщина обязана была неизменно оставаться в тени мужчины. Однако сильные и умные женщины, оставаясь в тени, всегда стояли на одной ступени с сильными мужчинами и правили слабыми.

Никто не знает, каким был бы этот мир без женской мудрости, но известно, что именно она нередко спасала его.

Вторая мышь была уже на столешнице. Поводя носом, двинулась к хлебу. Более голодная, чем первая, она нецеремонно потеснила ту, просунула нос в дырку в тряпке. Первая мышь, успевшая заморить червячка, отодвинулась без сопротивления. И принялась тут же грызть новую дыру в ткани. И вот уже обе мыши методично точили краюху хлеба.

Ночное небо за окном опустилось ниже, сгущая темноту. В доме потолок почернел и исчез, растворившись во тьме. Йешуа больше не видел его, но и Мария не могла рассмотреть лица Йешуа. Лишь его прикосновения словно оживляли окружающее пространство. Его дыхание было ровным и глубоким, как у спящего человека. Но Йешуа не спал, он нашел в темноте ее ладонь, поцеловал пальцы, выговорил, предостерегая:

– Тебя никогда не признают первой среди остальных, хотя хорошо знают, что среди них нет тебе равного. Ты до конца останешься верной мне, ничто не сломает тебя. Но ты должна опасаться того, кто трижды отречется от меня. Потому что в нем оживет зависть, и он покривит душой и объявит тебя шлюхой. Все от тебя отвернутся. Ему поверят, потому что он – мужчина. И понесут ложь во все стороны. Тебе будет тяжело, но ты не должна поддаваться слабости. Я всегда буду с тобой.

Мария руками обхватила колени. Перед глазами проплыло все, что она пережила за время, кторое была рядом с Йешуа. Дороги, селения, города, синагоги, храмы, люди. Много людей, самых разных: и злых, и жестоких, и пугливых, и добрых, и убитых горем, измученных болезнями и несчастьями, и счастливых, исцеленных от недугов и неудач. Она готова была еще раз пройти весь этот путь, только бы быть рядом с ним. Но она не могла повернуть время вспять, ибо не она вершила его и свою судьбу. Ее глаза заслезились, на ресницах повисла тяжелая слеза. Мария моргнула, смахнула слезу и тихо заметила:

– Это небольшое утешение, Йешуа.

– Я не утешаю, Мария, – сказал он, – я прошу тебя выстоять.

– Зачем?

Он повернулся на бок, прижал ее к себе и погладил по животу:

– Ты должна выносить моего сына и сохранить тайну его рождения, ибо от него многие захотят избавиться. С ним к тебе придут новые испытания. Грязная молва, как тень, станет тащиться за тобой. И только мертвые не смогут плюнуть в твою сторону. Никому не доверяй. Пройдет много лет, и от выбора его далекого потомка будет зависеть истина моего пути. Так написано.

Мария вцепилась в руку Йешуа:

– Я постараюсь.

– Постарайся, – попросил он.

Глава тридцать девятая

Ложь

Вечером в дверь квартиры, где жила Диана с родителями, вдруг позвонил Вадим Скротский. Открыла мать. Недоумевая, окинула его с ног до головы. Этого молодого человека она видела впервые. Он сконфуженно топтался на месте, отводил глаза и спрашивал о Диане. Мать позвала дочь. Но Аркадий Константинович опередил девушку, подозревая, что увидит Василия. Однако увидал новое лицо, сразу показавшееся ему симпатичным. Расплылся в улыбке, расшаркался, оттесняя и удивляя жену. Пригласил в квартиру.

Диана встретила незнакомца безразлично. Уж она бы никогда не пригласила его, спросила б через порог, чего надо, и захлопнула перед его носом дверь, если б начал мямлить.

А Скротский обомлел, увидев стройную красавицу. Образ девушки, из-за которой ломали копья с Борисом, потускнел и вылетел из головы. Глаза восхищенно вспыхнули, высветив робость и растерянность. Он сдавленно прожевал свое имя.

Аркадий Константинович хмыкнул и отступил вглубь прихожей, ему определенно все больше нравился застенчивый молодой человек. Скромность не порок, подумал он и со странной суетливостью показал на дверь в дочернюю комнату, предлагая той пригласить гостя к себе.

Диана глянула на отца недовольно и неохотно подчинилась. В комнате она не предложила стул, вопросительно ждала от гостя, что скажет.

Вадим у двери переминался с ноги на ногу, собирался с духом. Потом на выдохе выговорил, что прибыл по просьбе Василия, передать от него сообщение. Несколько раз моргнул, откашлялся.

Ее брови приподнялись:

– Значит, вы обыкновенный почтальон, – усмехнулась девушка.

– Можно и так сказать, – немедленно согласился Скротский. – Дело вот в чем, – и он с захлебом выпалил, что Василий приехал сюда к своей невесте, у которой от него будет ребенок, и он просит Диану забыть о нем.

Новость ошеломила девушку. Лишь спустя минуту она спросила:

– Зачем мне об этом знать?

– Чтобы не строить иллюзий, – сказал Скротский. – Василию показалось, что вы влюбились в него, но он любит другую.

Диана возмутилась, заметив странный блеск в глазах Вадима:

– Он сказал, что я влюбилась? – Она вспыхнула и покраснела. – А вы ничего не перепутали? Может, вам не я нужна? Вы определенно не по адресу. Я вижу, вы смакуете слова, которые произносите!

– Нет, нет, что вы! Мне это очень неприятно, – поторопился оправдаться Скротский, хотя на самом деле он испытывал противоположное чувство. И блеск в глазах был блеском радости. – Вы такая красивая, я бы никогда не смог променять вас на другую. Но ведь Василий не я. Он вообще очень странный человек, с ним всегда что-нибудь происходит, он легко может убить человека, если разозлится.

Диану огорошила новость. По инерции она выслушала еще несколько неприятных фраз о Василии. Поменялась в лице. А похвальба Скротского о себе самом, о своей порядочности, постоянстве, бескорыстности вызвала ее раздражение. Девушка резко прервала:

– Зачем вы все это говорите мне? Про него слушать не хочу, а вас не хочу видеть. Передали послание, – она глянула на дверь, – и топайте на все четыре! Закройте дверь с той стороны!

Вадим заюлил, пытаясь задержаться. Но быстро сообразил, что может все испортить окончательно, и начал неловко разворачиваться, сожалея, что потуги не увенчались успехом. А ведь старался. Надеялся с первого захода подбить к Диане клинья и навешать на Василия всех собак. Ан, сорвалось. Ну, ничего, тропку узнал, придется повторить заходы еще. Отчаиваться не стоит.

Но лишь только подумал так, как изнутри почувствовал сильный толчок, и голос Прондопула застучал по ушным перепонкам, требуя добиться успеха немедленно, не откладывать на потом. И Скротский внезапно преобразился, стал как бы выше ростом, даже похорошел. Прилив новой энергии подхватил его, и он, как из рога изобилия, посыпал новыми неожиданными словами. Красноречие захлестнуло, он не успевал открывать рот.

Девушка сначала морщилась, скомкав в руках бумагу с письменного стола. Хотела вытолкнуть его в шею. Но вдруг в ней что-то произошло, и губы тронула слабая улыбка. Скротский мгновенно стал развивать успех. И когда она предложила стул, подумал, что лед тронулся. Больше не говорил о Василии, только о себе с анекдотами и прибаутками. Рассмешил.

Родители в соседней комнате прислушивались, переглядывались, мать – с недоумением, отец – с удовлетворением.

Наконец Скротский предложил прогуляться. Диана подумала, а почему бы не согласиться? Вышли из квартиры.

Аркадий Константинович закрыл за ними дверь, потирая с удовольствием руки.

Приближалась ночь. На столбах зажглись светильники. Дорога наполнилась светом фар. Магазины закрылись, только возле круглосуточных суетился народ. Молодежь сбивалась в компании и шумела в разных местах, как пчелы в ульях.

Вадим с Дианой шел по освещенной улице и продолжал увлеченно сыпать словами. Вздрогнул, когда сбоку его окликнул знакомый голос. Повернулся и наткнулся взглядом на девушку. Вздернутый носик, круглые глазки и заплаканное лицо. Как некстати. Зачем она ему теперь? Бориса нет, и она ему больше не нужна. Сделал вид, что не узнал:

– Вы ко мне? – вопрос был излишним.

– Вадим, Борю убили, – всхлипнула та, вытирая на щеках слезинки.

– А кто это? – цинично спросил он.

– Вадим, Борю убили, – повторила девушка изумленно.

Как же она сейчас раздражала его. И почему он, дурак, не уступал Борису? Идиотское желание быть первым определенно сыграло не на руку. Сейчас он смотрел на нее как на нечто нелепое из прошлой давно забытой жизни. Не хотел отвечать, но отвечать надо было, потому что она ждала и Диана ждала. Его застигли врасплох. У него не было ответа. Не говорить же, что он раньше всех знал новость и уже успел забыть. Как все не ко времени. Понимал, надо выразить сожаление и сочувствие. Но тогда у нее могут появиться новые вопросы, и потребуются объяснения. Вадим решил иначе:

– Что за шутки? Кто вы такая? – ошарашил девушку и двинулся дальше, чтобы не видеть ее.

Но она выкрикнула ему в спину:

– Вадим, я не шучу, ты что, не понимаешь, Борю убили!

– Какого Борю? – уже зло отозвался Скротский, негодуя, что она прицепилась как репейник, не отвяжешься. Как же глуп он был, что соперничал с приятелем.

– Борю, твоего друга! – опять крикнула девушка.

Скротскому пришлось остановиться, и он оглянулся:

– Борьку, что ли? Кто, когда, за что? – видел, как девушка смотрела на Диану и как Диана рассматривала ее.

– Не знаю, – отозвалась та растерянно. – Если бы не ты, я бы вышла за него замуж, и ничего этого не произошло бы, – вдруг произнесла громче обычного.

Скротский опешил, девушка как будто открывала Диане, кто она и кто он. Вадим даже икнул от оторопи:

– А при чем тут я? – наконец нашелся он. – Это ваши дела. – Подхватил под руку Диану и стал быстро удаляться.

Диана попыталась высвободить локоть, но Скротский держал крепко, потребовались усилия и всплеск возмущения. Оглянулась, девушка убито смотрела им вслед.

На вопрос Дианы Скротский неопределенно пожал плечами, дескать, так, малознакомая, подруга приятеля, даже не узнал сразу. И почувствовал, что неубедителен, от чего внутри противно задрожало.

Диана не поверила.

А он понял, что мгновенно утратил все, чего с таким трудом весь вечер добивался. Диана замкнулась, потеряла к нему интерес.

Глава сороковая

Когда другому роешь яму

За окном наплывала ночь. Пыльная люстра над головой горела одной тусклой лампочкой, бросая разводы бледного света на сине-желтые потрескавшиеся обои. Комната была большой, но мрачной и неуютной.

Эмилия лежала на диване обнаженная, пыталась увлечь Василия. А он смотрел из кресла на ее тело и думал, что не мог он увлекаться им, не мог прикасаться к нему, хоть и было оно красивым. Его продолжало мучить чувство неопределенности. Он не верил, что он убил, и боялся, что это могло быть правдой. Заставлял себя сидеть, чувствуя, как в душе накапливался взрыв. И взрыв произошел.

Василий вскочил на ноги.

Эмилия метнулась наперерез, предугадывая его желание:

– Не пущу! Я тебе не нравлюсь сегодня? – воскликнула. – Всегда нравилась, а сегодня не нравлюсь. Всегда целовал эту грудь, этот живот, эти ноги, а теперь не хочешь!

Василий сомневался, что когда-то делал это. Шагнул к двери, вежливо попросил вцепившуюся в него Эмилию:

– Пропустите.

– Нет! – взвизгнула та. – Может, ты убьешь меня, как убил моего мужа? Тогда убей, убей! Хочешь, я тебе нож принесу?

Но напоминание о смерти мужа на этот раз не подействовало. Василий все-таки разорвал цепь мучений в душе, сразу стало спокойно и вздохнулось легче. Нет, он не убийца.

– Я пойду, – сказал устало, но твердо.

– Нет! Ты останешься со мной! – закричала Эмилия.

Он покрутил головой:

– Прошу, отойдите от двери.

Она неожиданно сильно ударила его в грудь. Отбросила к стене и повалила с ног. Метнулась в кухню и вернулась с ножом в руке. Заслонила входную дверь. Протянула нож ему:

– Убей меня!

– Зачем это представление? – Он спокойно поднялся на ноги. – Откройте дверь.

– Тогда я убью себя, чтобы ты всю жизнь чувствовал вину, – приставила нож к груди и пронзительно зарыдала. – Не бросай меня, Васенька, я не могу жить без тебя. Я все сделаю, чтобы ты был мною доволен, только останься. Хочешь, я стану перед тобой на колени? – Упала на колени, обхватила руками его ноги. – Я люблю тебя.

Он растерялся. Она подхватилась, повисла у него на шее. Вцепилась так крепко, что стало трудно дышать. Он пытался оторвать и не мог, пока Эмилия сама не отстранилась, выставив перед собой нож. Низкий незнакомый голос процедил сквозь зубы холодную угрозу:

– Я убью тебя! – В ее глазах стояло бешенство.

Жуткая гримаса на лице заставила Василия податься назад.

– Уберите нож, – попросил он. – Вы ведь не хотите стать убийцей. Разве моя смерть принесет вам радость?

– Да! – выдохнула она. – Ты же получил удовольствие, убив моего мужа!

– Я никого не убивал! – решительно возразил он уверенным тоном. – Положите нож! – потребовал. – Я ухожу!

– Нет! – вновь визгнула женщина и занесла руку с ножом: лезвие полоснуло воздух в миллиметре от лица Василия.

Он перехватил руку и прижал к двери. Эмилия ударила его второй рукой и острым коленом. Василий завернул ей руку за спину, втолкнул в комнату и выскользнул из квартиры. Эмилия взбесилась, стала крушить ножом дверь. Ярость ее не прошла, когда у себя за спиной она услыхала металлический голос Прондопула:

– Ты хотела убить его. Я тебе не поручал этого.

Эмилия обернулась, поспешно спрятала нож за спину. Взгляд Прондопула от противоположной стены заставил задрожать.

– Я хотела остановить, – прошептала она срывающимся голосом.

– Ты не выполнила поручение, – холодно сказал архидем, медленно приближаясь.

За спиной Эмилии нож из руки выпал и ударил по пятке. Позвоночник начал неметь.

– Простите, – пролепетала она и умоляюще заглянула в его пугающие глаза. Кроваво-вишневый цвет галстука-бабочки опалил. – Простите. – Ее ноги стали ватными. Пальцы на ногах начали деревенеть, и это одеревенение поползло снизу вверх, к животу, к груди, к горлу.

Архидем поднял руку, и мгновенно тело Эмилии посыпалось мелкими черными осколками вниз на ковер. В воздухе осталась плавать одна голова. Лицо исказилось ужасом, а губы продолжали умолять:

– Простите, помилуйте. Я все исправлю, переделаю. Верните туловище, я оправдаю.

Прондопул повернул ладонь к потолку, и голова тоже рассыпалась на осколки, захлебываясь осколками слов. Черная горка осколков на ковре зашевелилась множеством мелких червяков и стала расползаться по сторонам.

И только место, где только что стоял архидем, оставалось чистым.

Василий выбежал на улицу, как из смрадной духоты, и стал глотать воздух, будто куски загустевшего меда. Зачем Вадим устроил все это? Кто он, этот Скротский?

Взгляд последний раз пробежал по кирпичной стене с холодным светом из окон, по двери, раскрывшей темную глотку подъезда, по черным асфальтовым выбоинам. И ноги сорвались с места. Уходил Василий по малолюдным дворам мимо мрачных молчаливых домов, пока не очутился на улице Ленина, освещенной неяркими светильниками на столбах. На дороге шуршали автомобильные шины, на автобусной остановке шумела группка ребят. Василий прямиком устремился к такси. Хотелось скорее в гостиницу, быстрее забраться под душ, смыть запахи и грязь, которая, казалось, забила каждую клеточку кожи.

Когда въехали в микрорайон «Бор», опустил боковое стекло и стал рассеянно смотреть вдоль улицы. Вдруг взгляд замер. Василий схватил за руку водителя. В тусклом свете по тротуару шла Диана, а рядом с нею, не поверил глазам, Скротский. Жар пронзил Василия до кончиков ушей. Он на ходу распахнул дверцу, таксист выругался и резко нажал на тормоз.

Василий прыжками через цветник двинулся к тротуару. Скротский остолбенел. Он никак не ожидал сейчас увидеть Василия, был убежден, что тот увяз надолго, может, навсегда. И вдруг нате вам, как джинн из бутылки.

Но Василия в этот миг догнал водитель такси. За плечо развернул к себе:

– Стоять, парень, мы так не договаривались! Давай-ка рассчитаемся! – Сжал в кулаке ткань его рубахи.

Скротский воспользовался заминкой, схватил за руку девушку, невзирая на ее сопротивление, с силой потянул за угол дома. И пока Василий рассчитывался с таксистом, Вадим скрылся с нею в ближайшем темном подъезде. Там вдруг вонзился губами в губы, прижимая к себе жесткой хваткой.

Она вцепилась ему в волосы, пытаясь оторвать.

Василий метнулся между домами. Никого. Закрутился на месте. Нога попала в выбоину. Оступился, подвернул ступню. Резкая боль пронзила, вскрикнул. Машинально захромал к подъезду. Но через два шага уперся в невидимую стену, поставленную Прондопулом. Долго тщетно бился об нее, пока из распахнувшейся пасти подъезда не выскочила разгоряченная взъерошенная девушка, а следом – Скротский. Василий окликнул ее, но в ответ услышал нервный крик:

– Пошли вы оба вон! Не подходите ко мне! Никогда больше не приближайтесь! Я не хочу вас видеть!

– Диана, вы не узнали меня? – растерянно, уже вдогонку, послал Василий, припадая на ногу. – Почему здесь Скротский?

– Диана, – следом выкрикнул Вадим, – это неповторимо!

– Что происходит? – вскричал Василий, забывая о боли в ноге.

Неожиданно Скротский метнулся к нему, ударил в живот, схватил за грудки и с ненавистью, брызгая слюной, заблажил, чтобы слышала девушка:

– Убирайся вон к своей шлюхе, твое место там! Ты больше никого не сможешь обмануть! Здесь дураков нет! – И отскочил назад по-звериному.

Василий мгновенно понял все.

В тот же миг короткий пыльный вихрь из-под ног ударил ему в лицо, забивая глаза и рот. Василий захрипел, отплевывая грязь:

– Диана, это неправда, не верьте ему!

– Отвяжитесь от меня! – разнеслось в ответ.

Василий, протирая глаза, потерял девушку из виду. А Скротский, воспользовавшись этим, кинулся за Дианой, догнал, заюлил:

– Простите, я не хотел вас обидеть! Вы мне чертовски нравитесь, у вас дьявольская красота, не сдержался, извините, черт меня побрал. Простите, поймите правильно, я не виноват, я не виноват, я совсем не виноват.

– Вы подлец, – отрезала она, пробегая мимо хмурых домов без света в окнах и не ощущая ног. В свой подъезд вбежала, слыша за спиной дыхание Скротского. Тот до самой двери квартиры преследовал ее по черным ступеням, бормоча слова оправдания. Она не отвечала ему. Закрыть дверь квартиры перед его носом не удалось: он подставил ногу.

– Вы не только подлец, вы еще хам! – выдохнула с внутренним отвращением, защемляя его ступню.

В глазах Скротского сверкнула злая уверенность. Диана надавила на дверное полотно сильнее.

И в этот миг на шум выглянул из кухни Аркадий Константинович. Сообразив, что происходит, отодвинул дочь от двери, распахнул ее, заулыбался Вадиму. Не слушая протеста Дианы, произнес:

– Входите, молодой человек. Вижу, вам понравилась моя дочь. Понимаю. Сам был молодым. Она у меня красавица. Входите. Мы люди гостеприимные. Успокойся, Диана, это мой гость.

Скротский сделал уверенный шаг через порог. Выпятил грудь и расправил плечи. Диана демонстративно отвернулась, покраснела от раздражения и закрылась в своей комнате на ключ, на два оборота.

Аркадий Константинович любезно суетился в прихожей. Мурчал, крякал, поправлял прическу и ворот рубахи. Хлопнул дверцами шкафа, сунул Вадиму комнатные тапки, проводил в кухню. Торопливо налил вина в стопки.

Мать Дианы смотрела на мужа, не узнавая его.

Аркадий Константинович усадил Скротского за стол, опрокинул с гостем пару рюмок и завязал разговор.

Хозяйка приготовила кофе, не понимая, что могло понравиться мужу в Вадиме. Внешность симпатичная, да, но какая-то приторная. Поведение мужа ставило женщину в тупик. Как будто он знал Скротского тысячу лет. И дело даже не в тысяче лет, удивляло, что муж точно делал выбор за дочь. Уж это было чересчур, если не сказать – глупо.

В разгар беседы раздался звонок в дверь. Женщина глянула на часы, вопросительно вскинула брови, качнула головой и, чуть пошаркивая тапками по полу, пошла открывать.

В проеме двери смущенно вырос Василий, терпя боль в ноге. Чуть замялся, встретив удивленные глаза хозяйки. Сбивчиво спросил о Диане. На его голос в прихожую стремительно, как ядро, выпущенное из пушки, вылетел Аркадий Константинович. Словно только и ждал, когда раздастся этот голос. Отпихнул жену и взбеленился, закричал, выкатив глаза:

– Это опять ты?! Я тебе сверну шею! Убирайся! Пошел вон! Пошел вон! Пошел!

Жена по диким глазам мужа поняла, что увещевать его бесполезно. Отодвинулась, сжав губы. Руки скользнули по цветному фартуку и замерли в ожидании.

Из кухни резво вывернулся Скротский. Вякнул фальцетом в унисон Аркадию Константиновичу:

– Мотай, откуда пришел! Топай к своей шлюхе!

– К какой еще шлюхе? – вытаращился Аркадий Константинович.

Скротский странно откашлялся, по скулам поползла краска, торопливо объяснил.

Аркадий Константинович в ответ взбеленился с новой силой:

– Что?! И он еще смеет морочить голову моей дочери!

– Прогнать? – услужливо спросил Скротский, выгибая спину.

– Гони, в шею гони стервеца! – прокричал Аркадий Константинович. Глаза выкатились из орбит, руки задрожали и потянулись к горлу Василия.

Неожиданная новость из уст Вадима обескуражила женщину, надо же, разочарованно подумала она о Василии, такие честные глаза и такой обманщик. В замешательстве женщина пошла в комнату.

Скротский суетливо выскочил за дверь, намереваясь спустить Василия вниз по лестничному маршу. Но наткнулся на крепкий кулак противника. Василий прижал Вадима к перилам, сдавил горло, выдохнул в лицо:

– Ты все врал мне! Зачем?

– Правда, все как есть! – испуганно прохрипел Скротский, не ожидавший такого отпора.

– Опять врешь! – надавил Василий и обернулся к Аркадию Константиновичу, выставившемуся в дверном проеме. – Он лжец!

Отец Дианы оторопел, а потом дико прокричал Скротскому:

– Ну, ты чего с ним лясы точишь? Дай ему по сопатке как следует! Гони! Хватит с ним возиться! Я не собираюсь его слушать!

Василий ослабил натиск и Скротский выскользнул и умоляюще зашептал ему, стараясь обмануть, сбить с толку:

– Иди к своей невесте, Вася, не мешай мне! Диана любит меня! Я в этом доме давно уже свой человек! Топай, дружище!

Василий только теперь обнаружил, что стоит на больной ноге и что боль пронизывает его насквозь. Застонал, покачнулся. Еще раз посмотрел на дверной проем с торчащим красным лицом Аркадия Константиновича. Похоже, на этот раз Скротский не врал, видимо, он действительно тут свой человек. Как все перемешалось. И как все плохо. Василий резко развернулся и медленно захромал вниз. Под ребрами сердце тяжко ныло.

Скротский одернул одежду, провожая взглядом Василия. Давило ощущение побитого пса. И все же он вылепил на лице выражение победителя и шагнул в квартиру. Но с порога ошарашил Аркадия Константиновича новым рассказом о похождениях Василия. У того лицо вытянулось. Он заметался по прихожей, по кухне. Позвал жену. И когда она появилась, начал возмущаться:

– Ты слыхала, кто этот Василий? Ты слыхала? Убийца! Я сразу стал подозревать, что он не тот, за кого себя выдавал. Нутром понял, меня не проведешь. Вижу его насквозь. Вот о Вадиме не могу подобное помыслить. Никогда! Это кристальный человек. Посмотри на него. Порядочный и честный. Наш человек. А тот негодяй, подумать только, убийца! Человека зарезал! У меня нюх на такого зверя. Придумал историю, что память отшибло. Прямо невинная овечка. Мерзавец! Преступник! Иди, расскажи дочери, чтобы знала, кто чего стоит. Хорошо, что Вадим здесь оказался. Открыл мне глаза. А то до сих пор не знал бы правды. Пока этот вурдалак не перерезал бы нас всех.

Эта новость совершенно выбила женщину из равновесия. На негнущихся ногах, будто ступая на кровавые мозоли, она молча побрела из кухни.

Василий с трудом спустился по лестничному маршу. Боль в ноге усиливалась. Выбрался на улицу, доковылял до скамейки возле подъезда, молча посидел в темноте. Затем позвонил Пантарчуку.

– Ну, наконец-то, – отозвался тот, – куда вы со Скротским подевались, я уже хотел разыскивать вас.

Василий попросил прислать за ним машину, коротко объяснив, что произошло. Пантарчук поднял из постелей водителя с охранником и собрался сам.

Увидев, что Василий едва передвигается, повез его в больницу.

Дежурный врач, к счастью, оказался травматологом. Осмотрел ногу, прощупал, хмыкнул, предупредил, что будет больно, и резко вправил. Василий вскрикнул. Врач снова хмыкнул:

– Терпи, казак. Смотри впредь, куда ноги ставишь.

– Да на ровном месте, доктор.

– Для кого ровное, а для тебя буераки.

Прежняя боль стала уходить, он осторожно пошевелил ногой. Стало чуть легче. Василий осторожно наступил на нее, заметно повеселел.

Глава сорок первая

Безумие

Минуло много событий. Прошло и главное из всех.

Мария Магдалина была рядом, когда под улюлюканье толпы Йешуа, надрываясь, тащил крест на Голгофу. Ее сердце колотило в груди так, что, казалось, вот-вот вырвется наружу. Мария была вблизи и тогда, когда стражники раскорячивали Йешуа на кресте и вколачивали в его ладони железо. Она не отрывала от него глаз, когда он умирал. И потом, когда окровавленное безжизненное тело снимали с креста, она тоже была поблизости.

А затем Йешуа стал являться ей.

И апостолы устроили Марии крепкую трепку. Чем настойчивее она передавала слова Йешуа, тем больше все вылезали из кожи. Не верили. Особенно старался Петр. Гнобил Марию и отводил глаза в сторону под ее обрекающим взглядом. Ведь это он стал отступником, это он троекратно отрекся от Йешуа.

Струсил. Какой же он кремень после этого? Ему было стыдно за тот свой страх. И он страшился осуждения Марии. Ибо шалел от нее так же, как Иуда Иш-Кериййот.

Петр твердил себе, что не предавал Йешуа, как это сделал Иуда. Но далеко ли он ушел от Иш-Кериййота, трижды отрекшись? И что перевешивает на весах: трижды или единожды? Петр маялся. И знал, что это будет продолжаться до самой смерти.

Он пытался приткнуться на ее подстилку, но получил крепкие затрещины и обозлился. Ведь уже никто не мешал. Уже не было Йешуа и не было Иуды Иш-Кериййота. Однако по-прежнему приходилось яростно кусать локти.

И вот подошла пора, когда Марии Магдалине стало невозможно скрывать беременность.

Разглядев ее живот, Петр в злобе стал называть Марию блудницей. Уверял всех, что она всегда была потаскухой. Что блудила еще до Йешуа, и при нем и после него. И вряд ли сама знает, чье семя дало плод в ее утробе.

Мария терпела. Пусть идет, как идет, пусть называют шлюхой, но она-то знала, чье дитя носит под грудью.

Когда пришло время рожать, она исчезла.

Петр знал, что занимался оговором, ибо сразу понял, от кого Мария ждала ребенка. Но остановить себя не мог. Надеялся сломить ее упрямство. Однако хороша надежда, когда она сбывается.

У Марии родился сын. В одном из селений, где ее мало кто знал. Приютилась у Иессея.

Прошло около года. Сын рос, уже елозил на подстилках, сидел, делал первые шаги.

А Петр искал Марию. Упорно. И нашел, потому что тоже знал Иессея.

Она не удивилась, увидав Петра. Предчувствовала его появление. Но встретила настороженно.

Он глянул на ребенка, ползающего в углу на тряпках. И сразу, без предисловий проговорил, стоя у порога:

– Собирайся, Мария. Я стану отцом для чада Йешуа.

Навязчивость Петра обескуражила ее. Но Мария быстро взяла себя в руки и постаралась отвести опасность от дитя:

– Ты называл меня блудницей. Разве у блудницы может быть чадо Йешуа?

– Не кори, Мария, – насупился Петр. – Я не глуп, чтобы не увидеть истину. Забудь обиду. Я тебя искал.

– Я не звала тебя, – отрезала Мария. – У дитя Йешуа будет только один отец. Или так ты надеешься загладить свою вину перед Йешуа?

– Ты же знаешь, он меня простил, – сухо выдавил Петр.

– Он – да. Он был добр ко всем. Но сам ты себя никогда не сможешь простить. Иди, Петр, иди.

Петр не отрывал глаз от ребенка:

– Подумай, хорошо подумай, – прозвучало как предупреждение.

Мария поняла, что после этого отказа Петру ее тайна пойдет гулять с ним по городам и селениям. Но иначе поступить она не могла.

– Уходи! – отказала она решительно. – Тебе не нужно было приходить!

Петр напружинился, заиграл скулами, не двигался в дверях. Взгляд его был недобрым. Потом медленно развернулся и тяжело шагнул за порог.

А дальше случилось то, чего Мария опасалась. Петр в своих проповедях стал упоминать о рождении у Марии сына от Йешуа. Скоро эту весть стала гулять по селениям.

Иессей услышал ее от фарисеев в синагоге и прибежал домой, изрядно перепуганный. Марию Магдалину искали. Но в селении ее знали под другим именем, как родственницу Иессея, поэтому фарисеи убрались не солоно хлебавши. Однако очень скоро некоторые в селении стали проявлять нездоровое любопытство. Иессей снова отчаянно испугался и стал просить Марию, чтобы она укрылась где-нибудь в другом месте.

Она и сама это понимала. И в одну из ночей с ребенком на руках тихонько растворилась в темноте. Побрела по бездорожью, во тьме сбивая о камни ноги. Стадий через семь передохнула и снова тронулась дальше.

Через два дня доковыляла до селения, в котором жил Алиаким. Попросила спрятать в его семье сына. А сама пошла в Ерушалаим, чтобы отыскать апостолов. Но лучше бы ей было отправиться в Галилею, потому что в Ерушалаиме сейчас Понтий Пилат поощрял гонения на последователей Йешуа. Фарисеи рыскали по всем дворам, не давали покоя никому.

Мария не успела осмотреться в городе, как в дом, где она остановилась, толпой ввалились фарисеи. Один из них тыкал пальцем и кричал, что видел ее рядом с Йешуа. Марию вытолкнули на улицу и погнали на окраину города. Она едва удерживалась на ногах от сильных толчков в шею. Перед глазами – дома, дворы, дома и рычание злых голосов за спиной.

Уже были недалеко от окраины, когда в одном из домов распахнулись двери и из них выступила женщина с ребенком на руках. Марии показался дом знакомым. Но, увидев дитя, она вспомнила о сыне и улыбнулась женщине. А та вдруг четко произнесла:

– Да это же Мария Магдалина.

Фарисеи раскрыли рты. Уж не промахнулась ли баба.

– Нет, – ответила женщина. – Это она.

– Я не знаю тебя, – растерянно пробормотала Мария.

Женщина скривила губы в усмешке:

– Вспомни Иуду Иш-Кериййота. Ты была с ним в этом доме, – проговорила она. – А теперь посмотри на сына Иуды! Он зачат после твоего ухода.

– Зачем мне это знать? – удивилась Мария.

– Чтобы ты помнила, что Иуда Иш-Кериййот жив в своем чаде! – Глаза шлюхи ненавистно пучились. – Чтобы сыну своему передала, что месть настигнет его! – с вызовом выплюнула шлюха.

– Чем тебе мешает мой сын? – ощетинилась Мария, собираясь в ком. – Почему ты желаешь ему зла?

В глазах шлюхи заиграла насмешка:

– Разве зло не бывает добром, а добро – злом?

И тут прорвало фарисеев. Они требовали сына Марии. Их лица мельтешили перед нею. Она видела раскрытые рты и зубы, слюни брызгали ей в лицо, и крики сливались в один визг.

– Я ничего не скажу! – кричала в ответ Мария. – Я не отдам его вам! Что вы хотите сделать с ним? Зачем он вам?!

– Чтобы придушить твоего ублюдка! – сказала шлюха.

– За что? – выдохнула Мария.

– Чтобы окончательно уничтожить Йешуа! – крикнула шлюха.

– Я не знаю, где он! – Лицо Марии было лицом матери, готовой защищать свое чадо до последнего вздоха.

– Она знает, – с ехидством произнесла шлюха.

Мария сжалась и замолчала. Кто-то из фарисеев заорал, что надо отвести ее к римской страже, но кто-то громче крикнул, настаивая отвести к первосвященникам. Толпа одобрительно загудела. Марию ударили кулаком по спине, заставляя повернуть в другую сторону.

А шлюха плюнула ей вслед и прошипела:

– Да свершится воля твоя, Властелин Игалус!

Мария Магдалина оказалась перед Советом первосвященников.

Но те посоветовались между собой и перевалили все на Каиафу, дескать, ты Первый, тебе и расхлебывать. Каиафа попытался уйти от принятия решения, но наткнулся на упертое сопротивление остальных и проглотил пилюлю.

И скоро Мария стояла перед Первым первосвященником Каиафой в ожидании вопросов. Они молча рассматривали друг друга.

В голове Каиафы роились противоречивые мысли. По большому счету Каиафе было глубоко безразлична Мария Магдалина, но фарисейское крыло Совета напирало, безумствовало оттого, что на свет появилось чадо Йешуа. Их всех охватило желание схватить младенца. Непременно. Словно хотели повторить безрассудство Ирода Великого. Но Каиафа не усматривал в сыне Йешуа никакой опасности. Он крутил мозгами, искал мирный выход из создавшегося положения.

Разборки с бродяжкой унижали его, но он знал, что должен был хотя бы видимость суда провести для успокоения Совета. Каиафа повозился на стуле, подоткнул под себя мягкие подушки, моргнул крупными глазами и проворчал:

– Зачем ты, дура, притащилась в Ерушалаим, сидела б возле чада, так нет, по чужим курятникам поплелась.

Длинная одежда Марии волочилась по полу. И Каиафа невольно отметил грязный пыльный след от двери. Мария перехватила его взгляд, ответила:

– Я пришла в храм.

– Не ври мне, я вижу тебя насквозь, – рассердился Каиафа.

– Чего ж тогда спрашиваешь?

– Так положено. Твое дело – отвечать! – Каиафа поднялся со стула. Он был в одежде Первого первосвященника. Стоял во весь рост и ждал поклона Марии. Но Мария лишь слегка пригнула голову. Каиафе это не понравилось, он подумал, что ввязался в скверное дело, такое же, как дело с Йешуа.

– Члены Совета хотят видеть сына Йешуа, – сказал первосвященник, супясь.

Сейчас Каиафа был бы рад услышать, что чадо у нее не от Йешуа. Тогда б у первосвященника с души свалился большой груз. Он прекратил бы допрос и с чистой совестью доложил об этом Совету.

Однако Каиафа услыхал другие слова:

– Но он и мой сын тоже.

Таким ответом Марии Каиафа был недоволен. Поморщился. И снова опустился на стул с мягкими подушками:

– Ты боишься за него? – спросил после некоторого молчания.

– Боюсь. Его хотят отобрать у меня, как Йешуа.

– Тебя будут бить, чтобы ты сказала, где он, – предупредил Каиафа.

Мария вздохнула:

– Я все равно не скажу. Я умею выносить боль. Йешуа было больнее, когда он умирал. – Она заглянула в глаза Каиафе и почувствовала мытарство его мыслей. – Отпусти меня, Каиафа. Зачем тебе брать еще один грех на душу? Я уйду из Ерушалаима.

Каиафа видел бессмысленность допроса. Ждать от Марии покорности было глупо. Отпустить Марию он, конечно, мог бы, но что тогда сказать Совету? Ведь дело-то не в ней, а в продолжении Йешуа. Фарисейское крыло сожрет с потрохами, если он скажет, что не увидел в ней опасности. Тесть первым погладит против шерсти.

Каиафа смотрел сквозь Марию, не находил никакого решения и от этого терзался. Никогда не мог себе представить, что над бродяжкой придется ломать голову.

Тяжко быть Первым первосвященником, иногда приходится быть первым грешником. Впрочем, никто не знает, где грань между грехом и святостью, и он этого не знает, хотя по своему положению обязан знать.

В дверь боком скользнул услужливый левит и, склонившись, приблизился к Каиафе. Доложил о прибытии посыльного от прокуратора Иудеи.

Каиафа насупился, вспомнив про Понтия Пилата. В душе завозился липкий противный испуг. Посыльного от прокуратора нельзя было заставлять ждать, но чертовски не хотелось слышать о Понтии Пилате. В такие минуты особенно сильно ощущаешь, что власть твоя перед мурлом римлянина – пустой звук.

Еще Каиафу раздражало, что Мария видела его метания. Хрупкая, но непокорная. А он, крепкий и упитанный, но содрогающийся при одном упоминании о Понтии Пилате. Стыдно перед женщиной. А потому уже не жалко ее.

Каиафа кивнул левиту, тот юркнул за дверь.

И тут же в дверь ввалился римский солдат. Вместо приветствия сообщил о прибытии из Кесарии прокуратора Иудеи. И заявил, что Понтию Пилату донесли о Марии Магдалине и он требует немедленно передать ее в руки римской стражи! «Уже успели, ну что за народец паршивый», – брезгливо подумал Каиафа. И вместе с тем обрадовался такому повороту событий. Пускай Пилат и хлебает эту кашу. Глянул на посыльного и указал на Марию.

Римский солдат шагнул к Марии и положил на ее плечо руку. Эта рука была тяжелой и жесткой.

Понтию Пилату сыщики донесли, что появление Марии Магдалины в Ерушалаиме вызвало некоторое брожение среди горожан. Прошел слух, что чадо Йешуа это некий знак иудеям, дабы они отомстили прокуратору за казнь на Голгофе. Наместник раскинул мозгами и решил Марию Магдалину с ее отпрыском прибрать к рукам, дабы брожение удушить в самом зародыше.

Солдаты привели Марию к прокуратору.

Он чиркнул по ней взглядом, беззвучно пожевал губами, а на круглом лице появилась усмешка. Кротость и покорность замерла перед ним. Подумал, что сыщики болтовню иудейскую приняли за брожение. Стоило бы выпороть до кровавых рубцов пару-тройку болтунов, да и делу конец. Окинул Марию сверху донизу, подумал, что губа у Йешуа была не дура. Удобно растекся в кресле на мягких подушках, тело обтянула тога с пурпуровой каймой.

Пилат был абсолютно уверен в своей полной власти над Марией. Но возиться с испуганной бродяжкой желание пропало. Разве что из чистого любопытства спросил, выгнув полные губы в презрительную дугу:

– Ты Мария Магдалина? – Прокуратор не сомневался, что она станет отказываться от своего имени, как обычно делали многие, когда их хватала стража.

Но Мария ответила утвердительно. Наместник оживился:

– Боишься меня? – спросил, заранее зная ответ.

– Боюсь, – отозвалась Мария.

– С чего бы? – прищурился Понтий Пилат. – Провинилась передо мной? – И, не дожидаясь слов Марии, твердо сам же ответил: – Провинилась! Наблудила щенка от Йешуа!

– Я любила Его! – прозвенел голос Марии, удивляя Пилата. – И теперь люблю! – Твердость задела прокуратора.

Он расширил глаза и мотнул головой:

– Кого? Очумела, дура! Йешуа умер! Забыла, что ли? Мария посмотрела так, будто прокуратор обманывал ее. Понтий Пилат резко выпрямил спину. Недовольно топнул черным кожаным башмаком с ремешками вокруг икр, украшенным на подъеме серебряной подковкой, отличительным знаком всадников. И нервно повысил голос:

– Что это значит?

– Для меня он жив, – сказала Мария.

Прокуратор Иудеи покривил губы:

– Значит, вместе с тобой он умрет еще раз.

– Другие сохранят память, – твердо проговорила она.

– Кому эта память нужна? – усмехнулся наместник.

– Тем, кто осудит убийц! – сказала Мария.

Понтий Пилат дернулся от этих слов, словно получил пощечину. Уловил явный намек на себя. Нет, эта чертова бродяжка совсем не кроткая и смиренная, как показалось ему навскидку. И она определенно не понимала, что римлянину нельзя так отвечать. Ему надо покоряться. Как покоряются цари иудейские. Дура. Намек Марии вызвал ярость. Прокуратор зло заиграл скулами, привычно прожевал толстыми губами. И вдруг его осенило:

– Отрекись от Йешуа! – выдохнул он во всю мощь легких. И рассудил, что неплохая мысль пришла в голову. Ведь если заставить Марию в храме отречься от Йешуа, эту новость быстро растащат по Иудейским землям. Отречение Марии сделает ее с сыном совершенно безвредными. От нее отвернутся последователи Йешуа. Не останется никаких знаков для иудеев и само собой усохнет в мозгах брожение. Наместник осклабился, посмотрел на Марию спокойно, добавил: – Так ты спасешь себя и своего щенка.

Ответ Марии удивил. Понтию Пилату показалось, что она не уловила главного в его предложении, не постигла своей выгоды, не учуяла, что спасение в ее собственных руках. Она кротко отозвалась:

– Он спасет нас.

– Ты сумасшедшая! – закричал прокуратор, и по телу побежали колики.

– Я не отрекусь.

– Его нет в живых! – налился кровью Понтий Пилат, чувствуя, как из рук ускользает его власть над нею. – Тебя никто не спасет, кроме меня, глупая! Отрекись! – Желваки на лице заходили.

Марию Магдалину секли долго, исполосовали все тело. С каждым ударом жгучий огонь пронзал насквозь, палил мозг, выжигал сознание. Но слышались только слабые стоны и ни единой слезинки в глазах.

Понтий Пилат стоял на возвышении посередине двора и смотрел мрачным взглядом. Распластанная вниз лицом Мария уже не поднимала головы. Взмахом руки прокуратор остановил солдата. На женщину плеснули воду. Она не шевельнулась. Наместник шагнул ближе. Было бы проще отсечь ей голову, мелькнуло в голове, но он тут же отбросил эту мысль. Какой от этого прок? Что он получил, распяв на перекладине Йешуа? Покоя как не было, так и нет. Прокуратор с неприязнью окинул взглядом окровавленное тело Марии и отвернулся.

Солдаты оттащили обездвиженное тело под навес, бросили на клок сена.

Мария пролежала до вечера. Изредка ее окатывали водой, приводя в чувство. И тогда вместо своего тела женщина ощущала сгусток боли. Однако раз была боль, стало быть, была жизнь.

Сознание плавало, как щепка на штормовой волне. Его кидало то в бездонную пропасть небытия, то выбрасывало наверх, к свету. Явь сплеталась с видениями в единое целое. И когда в очередной раз рассудок вырвался из глубокой бездны, Мария сначала почуяла, а потом увидела Йешуа. Он стоял перед нею и протягивал руку:

– Я помогу тебе, Мария. Поднимайся.

– Йешуа, – она не узнала своего голоса. – Твой сын родился.

– Я знаю, – ответил Йешуа.

Мария вскочила на ноги, метнулась к нему, схватила за руку и удивилась, как легко все произошло. Она больше не ощущала боли. Хотела сказать ему об этом, но он остановил:

– Приготовься стать безумной для всех. Сейчас лишь твое безумие спасет нашего сына.

– Я согласна, Йешуа, – она снова не узнала своего голоса.

И вдруг четко различила крики солдат и увидела, как солдаты кинулись к навесу. Мария вцепилась в руку Йешуа:

– Они хотят схватить тебя, Йешуа.

Но солдаты пробежали мимо, глядя в одну точку, а один из стражников, нервно заикаясь, вопил дрожащим голосом, брызгал слюной:

– Она сдохла, она подохла!

Мария обернулась, взгляд отметил на клоке сена окровавленное женское тело. Она узнала свое тело. Солдаты наклонились над ним и трясли. И другой голос квакнул:

– Отошла все-таки. Перестарались, – затем скис лицом и обронил: – А кто доложит наместнику?

При упоминании о Понтии Пилате стражники пугливо засуетились и пошли в стороны. Тот, который задал вопрос, вздохнул, почесал затылок и поплелся через двор.

Мария посмотрела на Йешуа:

– Почему я вижу свое тело? – спросила растерянно. – Они говорят, я умерла.

– Они не знают этого, – сказал Йешуа. – Тебе еще долго жить среди людей. Безумие поможет тебе. Но ничего не бойся, я буду рядом. – И он слегка подтолкнул Марию.

Она сделала шаг к своему телу, коснулась его и внезапно ощутила дикую боль, приподняла голову, надеясь увидеть Йешуа, но его уже не было. А вокруг загомонили обрадованные солдаты:

– Ожила, она ожила, она живая. Живучая.

Понтий Пилат был недоволен тем, что его побеспокоили ложной вестью, оторвали от дел. Он смотрел, как Мария шевелилась, намереваясь сесть. Лицо ее показалось прокуратору странным. Оно глупо кривлялось, а губы несли околесицу, нелепицу, бессмыслицу. Наместник насторожился.

Мария села и задергала головой, издав короткий неестественный смешок. Прокуратор помрачнел еще больше. Ему не хотелось верить в то, что он видел. Уж этого он никак не ожидал. Впрочем, стоит повременить и посмотреть, что будет дальше.

Еще три дня после этого Марию держали под навесом. Ей кидали еду, она отбрасывала ее, смеялась и бормотала несуразицу. По ночам почти не спала. Проваливалась в сон на несколько минут, вздрагивала, просыпалась, выкрикивала, тревожа стражу. Однако скоро стражники привыкли и уже не обращали внимания. Понтий Пилат ждал.

Мария стала подниматься на ноги и топтаться. Движения были сумбурными, резкими, из рассеченных мест на теле выступала кровь.

Прошло еще несколько дней. Не дождавшись изменений, наместник прислал римского лекаря. Тот возился с Марией три дня кряду, мазал какой-то вонючей мазью ее раны, поил отварами трав и в конце концов сделал вывод, что она помешалась рассудком. Только прокуратор Иудеи сомневался и продолжал ждать. Но наступило время, когда и он вынужден был согласиться с выводами лекаря. А помыслив, усмотрел нечто более выгодное, нежели отречение Марии от Йешуа.

И тут же по его приказу Марию Магдалину вернули Иудейским первосвященникам. Те привели ее в храм Ерушалаима, показывая всем, к чему приводит учение Йешуа. Наказание Господне не минует последователей, утверждали они. Фарисеи торжествовали. Потом Марию много дней водили по улицам города, а после вывели за пределы и толкнули в спину, чтобы шла по дорогам и селениям, а люди бы глазели на нее и шарахались.

Дней десять Мария, кровавя ноги, плелась одна по колдобинам. Из жалости в селениях ей подавали хлеб и воду, затем скрывались от нее, будто она была прокаженной. Нечесаная, грязная, потерявшая рассудок, она вызывала у людей жалость, горечь и отторжение.

В один из вечеров Мария оказалась на берегу речки, свернулась клубком, прилегла в траве, притихла. Дневная жара и дорога сделали свое дело. Мария от усталости мгновенно уснула. А глубокой ночью ее потревожил знакомый голос. Она открыла глаза и увидела, как к ней по воде двигался Йешуа.

– Войди в реку, Мария, – услышала она. – Окунись с головой.

Она поднялась и пошла. Остановилась, когда была в воде по пояс. Окунулась. Йешуа кивнул:

– Подойди ко мне. Ты больше не безумна, но до поры никто не должен знать об этом.

Мария шагнула к Йешуа и в этот миг обнаружила, что тоже шла по поверхности воды в совершенно сухих одеждах.

– Помни, ты одна знаешь о своем исцелении, – сказал Йешуа. – Пелены спадут с глаз окружающих, когда нашему сыну исполнится пять лет.

– Выходит, до той поры все будут безумными? – спросила она.

– Они и так безумные, Мария, потому что ни во что не верят, – подтвердил Йешуа. – Сбереги сына и научи его сберечь своего сына.

– Значит, у нашего сына тоже будет сын? – обрадовалась Мария.

– И дальше у всех будут сыновья, – сказал Йешуа. – А теперь иди. Ты ему нужна.

Мария вышла на берег. И оглянулась. Йешуа не было. Она постояла в раздумьях, затем сбросила с себя одежды и долго мылась в реке. Потом собралась и, не дожидаясь утра, тронулась в путь. Дорога стала легкой.

Днем Марии начали попадаться люди. Кто-то насмехался, кидал камнями, кто-то сторонился, кто-то жалел, совал в ее ладонь ломоть хлеба.

Как жалко безумных людей, думала она, но никто им не поможет, кроме них самих.

Глава сорок вторая

Обещание

По дороге из больницы в гостиницу Пантарчук подробно узнал от Василия обо всем, что с тем случилось. Чуть позже, прохаживаясь по его номеру, Петр вслух размышлял:

– С одной стороны, вроде понятно, где собака зарыта. Ты, не подозревая того, оказался соперником Скротского. И он придумал, как устранить тебя. Отсюда ядреная история об убийстве. Чтобы отрезать все пути назад. Но с другой стороны, это маловероятно. Уж слишком сложная комбинация. И потом он был явно растерян, когда услышал от меня, что ты потерял память. По ряду деталей он, похоже, знал тебя раньше. Здесь и Эмилия не исключение. Допускаю, что прежде у тебя могла быть какая-то связь с этой женщиной. Короче говоря, в этом надо разбираться.

Пантарчук ушел к себе, а Василий лег в постель с расстроенными чувствами. Долго лежал с открытыми глазами и смотрел в темный потолок. Все было против него. Диана поверила Скротскому. Даже Пантарчук не исключал связь с Эмилией. Сложно все это преодолеть. Мороз пробегал по коже. Опускались руки. Он обвел глазами номер. Уснуть сегодня вряд ли удастся. На сердце неспокойно и так плохо, что хоть в омут головой.

Но как только мелькнули эти мысли, в душе неожиданно наступил покой. Василий глубоко вздохнул, потянулся и увидел у двери светлое пятно. Оно медленно увеличилось, и перед глазами возникла женская фигура.

Василий лихорадочно потер глаза, думая, что ему все мерещится.

Но женщина не исчезла. Она была в белых одеждах и смотрела на него. Это хорошее женское лицо было знакомо ему. Прежде оно уже возникало в его памяти. Женщина протянула руку.

– Тебе трудно, но мне было труднее, – сказала Мария неторопливым голосом. – Предательство и вера несовместны.

Василий удивленно ловил ее слова.

– Не дай обмануть себя, – ее голос звенел в голове у него. – Дух Предателя жив и дело его не умерло. Не допусти торжества Предателя. Найди Собор Успения Пресвятой Богородицы.

– Кто ты? – одними губами прошептал он.

– Твое начало.

– Не понимаю, – выдохнул Василий.

– Ты растерян, – сказала Мария. – Но память вернется, как когда-то вернулась ко мне, твердь и любовь разрушат все.

Василий перестал дышать и смотрел на Марию широко раскрытыми глазами.

– Обещай не подвести меня, – попросила она.

Василий ощутил притяжение и доверие, кивнул и прошептал:

– Да, – и дернулся к ней, но все исчезло.

В номер вернулась темнота. Василий долго смотрел в потолок. До утра не смежил веки.

Утром поделился с Пантарчуком. Тот хмыкнул и пробасил:

– По-моему, ты стал путать сны с явью.

– Да не спал я, – обиделся Василий.

– Вот что я тебе скажу, – проворчал Петр. – Хватит с тебя одного Прондопула.

Василий сжал губы, умолк, а рука потянулась к мобильнику. Мозг еще не послал никакой команды, а пальцы машинально набрали номер телефона Дианы. Но она не ответила ему ни на первый, ни на второй, ни на последующие звонки.

Глава сорок третья

Настало время

Василий долго бродил по улицам города, потом кружил вокруг дома, в котором жила девушка, пока ноги не привели его к знакомой двери. Эта дверь стала каким-то барьером, через который уже дважды не удалось переступить.

После второго звонка щелкнул дверной замок. В проеме стояла мать Дианы. Женщина глядела настороженно. Он сказал:

– Все, что сказал Скротский, это неправда.

– Мы верим Вадиму, – раздалось в ответ. – Он знает вас давно. Вы бы не приставали больше к нашей девочке, молодой человек.

Василий почувствовал, как пересохло в горле, с трудом выдавил:

– Я только вчера познакомился со Скротским. Конечно, он частый гость у вас, вы не можете верить мне больше, чем ему. Но разве, по-вашему, я похож на убийцу?

Мать Дианы пожала плечами:

– Да кто ж вас разберет. Внешность бывает обманчивой, – и добавила: – Вадим вчера первый раз появился у нас в доме. Но он понравился моему мужу.

– Но это же не повод, – воскликнул Василий, – чтобы ему верить больше, чем мне! Я ни разу не обманул Диану. И я не понимаю, почему ваш муж возненавидел меня. Но Сиротскому нельзя верить.

Глаза женщины оттаяли, и она не очень решительно отступила назад, открыла дверь шире.

– Пройдите, – сказала другим тоном. – Только Дианы и мужа сейчас дома нет.

Василий занес ногу над порогом. Но по ней будто ударило электрическим разрядом, отбросило назад. По телу пробежала судорога.

Женщина удивленно вскинула брови.

Василий опять занес ногу. И вдруг яркая вспышка перед ним ослепила. Мать Дианы отшатнулась. Новая судорога прошлась по его мышцам. И тогда он настойчиво бросил через порог все свое тело.

Женщина увидала, как Василия с ног до головы обдало пламенем. Она вскрикнула, подумав о пожаре. Но через мгновение все прошло, он был перед нею живой и невредимый. В ее испуганных глазах стояло недоумение. Василий пояснил:

– Прондопул препятствует.

– Кто?

– Архидем, – повторил Василий, совершенно запутывая женщину.

– Вы о ком?

– Он не хочет этого.

– Чего?

– Чтобы Диана была со мной.

– Он кто вам?

– Никто.

– Тогда почему?

– Не знаю.

– Но как же так? – хозяйка окончательно растерялась.

– Я сам хочу понять.

Мать Дианы в полном замешательстве провела Василия в комнату. И здесь, чуть придя в себя, спросила:

– Вам нравится Диана?

– Я люблю ее, – ответил он просто.

– Вы уверены?

– Да, – сказал он.

– Но ведь вы только недавно познакомились, – напомнила она.

– Да, – подтвердил Василий.

– Тогда как же?

– Разве так не бывает?

– Бывает, – согласилась женщина.

– Или это плохо? – спросил он.

– Почему же, – отозвалась она.

– И я так думаю, – сказал Василий.

– В том случае, если вы нравитесь. А если этого нет? – спросила хозяйка.

– Я хочу, чтобы это было.

– Желания не всегда сбываются, – вскинула она брови.

– Я знаю.

– И все-таки вы пришли.

– Я чувствую, что так должно быть, – ответил он.

– Вы странный молодой человек, – проговорила озадаченно женщина, помолчала и добавила: – Это комната Дианы.

Василий осмотрелся. Письменный стол, стул, диван, шкаф, комод, зеркало, книги. Втянул в себя запахи комнаты. Попросил разрешения написать записку. Мать Дианы достала из ящика стола чистый лист бумаги и авторучку. Он крупным почерком написал: «Диана, я вас люблю. Согласитесь стать моей женой». Оставил лист на столешнице и вышел из комнаты. У входной двери остановился. Женщина, сообразив, чего он ждет, сказала, что дочь отправилась в мебельный магазин за компьютерным столом.

Закрыв за Василием дверь, она вернулась в комнату дочери, глянуть, что написал молодой человек. Но листа на письменном столе не было. Поразилась. Поискала вокруг и под столом, не нашла. Пожала плечами, невероятно, словно испарился. Ей сделалось не по себе. Она огляделась еще раз и развела руками.

Василий вышел на улицу и увидал автомобиль Пантарчука. Было кстати, что тот догадался, где искать его.

Поехали по адресу, который назвала мать Дианы.

Дорога привела на улицу Баумана. По пути к мебельному магазину Василий через боковое стекло показал Пантарчуку на дом, куда привозил его Скротский. До сих пор по его телу пробегала липкая дрожь, когда он вспоминал нож в руке Эмилии.

Припарковались у двухэтажного здания, где был мебельный салон-магазин.

Василий легко выскочил из автомобиля и, не дожидаясь Петра, бросился внутрь. Но Дианы в магазине не было. И продавец ничего не смогла ответить на его вопросы.

Вошел Пантарчук, глянул по сторонам:

– Нет? – спросил коротко.

– Нет, – растерянно ответил Василий.

– Подождем, – успокоил Петр и перед зеркалом шкафа поправил ворот рубахи.

Василий тоже глянул в зеркало, увидел свое сконфуженное лицо и полез в карман за телефоном. Но Диана на звонок не ответила. Он расстроился и тяжело вздохнул:

– Как же так?

И в этот момент сбоку от себя Петр услыхал знакомый голос:

– Разве все это важно?

Они повернули головы, на ярком бордовом с вензелями диване сидел Прондопул. Иссиня-черный костюм и кроваво-вишневая бабочка, как всегда, были в безупречном состоянии.

– Вы не рады увидеть меня здесь? – спросил архидем.

Пантарчук нахмурил брови, особенного удовольствия от таких встреч он не испытывал. Прондопул прочел его мысли и добавил:

– Напрасно. Без меня вам теперь не обойтись, – движением руки предложил присесть на любой из диванов.

Однако Василий резко отвернулся и шагнул к двери. И тут же наткнулся на невидимую стену. Уперся в нее руками, надавил, и – ни с места. Ноги заскользили по половой плитке, словно по льду.

– Вы стали надоедать, – хмуро произнес Пантарчук. – Что еще вам нужно?

– Настало время, – холодно сказал архидем.

К нему направилась продавец, требуя, чтобы Прондопул поднялся с дивана, ибо на мебели сидеть не разрешалось. Но размытый взгляд архидема заставил ее застыть на месте.

– Ты не послушал меня, – продолжил Прондопул, глядя на Василия. – Оставь эту девушку, не ищи ее. Она не для тебя. Ты для другого появился в этом городе.

– Я так и думал, – отозвался Василий. – Это вы подослали ко мне Скротского! И Эмилию – тоже! И вся эта история идет от вас. Значит, все обман. Я так и думал. С вами всегда ложь!

– Правда и ложь – близнецы-сестры, – проговорил архидем, почти не шевеля губами. – Они рождаются вместе и не могут друг без друга, как жизнь и смерть, – заключил он. – Не бывает правды без лжи, а лжи без правды. Обыкновенно часто правда может быть обманом, и наоборот.

Пантарчук собирался возразить Прондопулу, но его приподняло над полом и перенесло к противоположному дивану. Через секунду он уже сидел на мягком сиденье, спиной вдавливался в мягкую спинку, а левая рука лежала на левом подлокотнике. Василий в тот же миг оказался сидящим у другого подлокотника.

– Вы больны, Прондопул, – прогудел Пантарчук. – Правда есть правда, обман есть обман. Вы перемешали все понятия. Однако жизнь всегда расставляет все по своим местам. У вас ничего не получится, потому что он любит ее.

– Этого недостаточно. Надо, чтобы она полюбила, – сухо отрезал архидем, – А она выбрала Скротского.

– Он обманул ее! – перебил Василий.

Прондопулу не понравилось, что его перебили.

– Неважно, как достигается цель. Всех судит тот, кто на вершине. Пора примирить обман и правду, – жестко отсек архидем. – Потому что обман правдив, а правда обманчива. Тебе казалось, ты нравишься Диане, но ты обманулся, она выбрала не тебя. Любовь – обман. Ей нельзя доверяться. Она сделала Иуду Иш-Кериййота предателем. Впрочем, как посмотреть на это. Ведь Иуда Иш-Кериййот был прав в своем обмане. Истина Иуды в порочности любви. Есть только одна правда, и она в том, что нет никакой правды. Впитай это в себя. Ты в начале большого пути.

У Василия зазвенело в ушах, мозг будто стал плавиться, перед глазами поплыло, он вытянул вперед шею.

– Твоим дальним предком был сын Марии Магдалины и Йешуа, – выговорил Прондопул.

У Василия в голове точно лопнула струна, выражение лица превратилось в гримасу. И застыло.

А Пантарчук неожиданно громко хохотнул. Но лучше бы он сдержал себя, потому что его глаза сразу вылезли из орбит, рот перекосило, прозвучал глубокий шумный вздох и разнеслось сопение. Он заснул.

Василий мотнул головой, сбрасывая оцепенение:

– Это бред. Неужели вы думаете, что я поверю в эту новую ложь? Не могли выдумать что-нибудь другое, во что можно было бы поверить?

– Другое? Можно было сказать и другое, но тогда мне пришлось бы выдумать. А я никогда не выдумываю, я всегда говорю то, что есть. Впрочем, ложь и правда – неотличимы. А истина нетленна, – ответил архидем. – Вчера Мария являлась тебе, – продолжил он. – Она искренна в своем желании, но она заблуждается с тех пор, как встретила Йешуа. Я не обманываю тебя, но он обманул Марию, бросил беременную. Он всех обманул. И все верят обману, потому что хотят верить, – скучно выговорил Прондопул и посмотрел на продавца. Та продолжала стоять на месте в полном безмолвии. Архидем чуть шевельнул пальцами правой руки, и продавец оживилась, поправила прическу и пошла мимо, никого не замечая.

– Ко мне все это не имеет никакого отношения, – недовольно отозвался Василий.

– Имеет. Твой путь предопределен. Я не смотрю в скрижали, я тысячи лет события наблюдаю изнутри, – сказал архидем завораживающим голосом и сделал паузу, давая Василию время на осмысливание. – Я знаю действительность. Знаю, что в тебе жив дух обманутой Марии, гордой, но брошенной женщины. Отомсти за нее. Месть прекрасна. Она наполняет душу сладким чувством. Отмщение – вот высшая радость среди радостей человеческих.

Слова подкупали, притягивали, искушали, наполняли душу безумной жаждой. Василий ощутил, как мускулы стали наливаться странной силой, и эта сила заставляла его тело дрожать от предвкушения крови. Запах крови возбуждал.

– Забвение – вот месть, которая возвышает, – продолжал Прондопул. – Прими этот путь, путь нового Мессии. Прими Властелина Игалуса как единственного властителя душ людских.

Василий чувствовал, что ему трудно бороться с искусами. Душу будто вырывали из тела. Но, пересилив себя, он закрыл глаза, зажал уши и выкрикнул:

– Вы – сумасшедший!

Но голос архидема продолжал звучать в ушах, проникал в мозг, заполнял его.

Василий увидел широкую гладкую дорогу, на нее он должен был ступить навстречу Властелину. Между тем внутреннее сопротивление возрастало. Василий откачнулся и с новой силой выплеснул:

– Уходите!

Лицо Прондопула стало ледяным. Василия обдало холодом, стынь вошла в каждую клетку тела. Оно закоченело, мускулы застыли. И только слух был острым и ясным.

– Иуда Иш-Кериййот любил Марию, и он никогда бы ее не покинул, как это сделал Йешуа. А ведь она просила Йешуа, умоляла не оставлять ее. Но он наплевал на ее просьбы, бросил несчастную женщину на позор и глумление, когда в ее чреве был его плод. Он предал ее, – говорил архидем. – Но люди осуждают Иуду за измену Йешуа и не осуждают Йешуа за предательство Марии и своего еще тогда не родившегося сына. А ведь Иуда и Йешуа одинаковы. Несправедливо осуждать одного и возвышать другого. Ты должен исправить эту несправедливость.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, и не хочу этого слышать, – выдавил из себя Василий. – Я не верю вам!

– Тебе трудно поверить, потому что надо сделать выбор. Но его придется сделать! – холодно произнес Прондопул.

– Нет, – прошептал Василий.

– Истина зовет тебя. Защити ее, – надавил архидем, ломая его сопротивление. – Мария верила в Йешуа и стала несчастной, – продолжил он. – Йешуа сделал ее безумной, позволил своим последователям выставить перед людьми блудницей, заставил прятаться от всех. Неужели это недостойно мести или ты труслив и покорен даже тогда, когда надо постоять за свою оскорбленную прародительницу и за себя? Только такой путь и такой поступок вернет тебе Диану. Это путь сильнейшего. Ты будешь управлять человеческими пороками и страстями. Слава Нового Мессии несравнима ни с чем.

– Уйдите, – прохрипел Василий. – Я не хочу вас знать! – Он ощутил, как изнутри пошел жар, плавя холод, сковавший его.

А голос Прондопула продолжал проникать в уши, разъедал душу, лишал покоя и принуждал колебаться.

Василий попытался подняться, чтобы уйти, но колени не разгибались. Приходилось выслушивать и дальше слова, кои начинали приводить в смятение.

И вдруг все прекратилось. В уши ударила тишина. Архидем исчез. Диван опустел.

Взгляд Василия пробежал по залу.

Пантарчук на другом краю дивана мирно посапывал. Но стоило Василию пошевелиться, как тот очнулся и открыл глаза.

– Я все слышал, – сказал он бодрым голосом, будто не спал вовсе.

– Бессмыслица, это бессмыслица, – обронил Василий, надеясь услышать поддержку Петра.

Но тот не поддержал, но и не отрицал:

– Ты должен сам решить для себя, здесь я тебе не помощник.

– Нелепица. Неужели вы поверили в этот бред? Но ради чего все это? – Василий вжал голову в плечи. – Как это можно объяснить? А может, не Прондопул, а я сумасшедший?

– Не думаю, что кто-то из вас ненормальный. Во всяком случае, за себя я ручаюсь, – серьезно проговорил Петр. – И архидемон Прондопул существует на самом деле. А Мария Магдалина? Что ты скажешь теперь? Она приснилась тебе или ты видел ее так же, как Прондопула? – Пантарчук шумно поднялся с дивана. – Тут много странного. Когда мы впервые столкнулись с тобой на дороге, ты ничего не помнил, но несколько раз произнес слово Магдалина. Именно поэтому в больнице тебя записали под такой фамилией. Что это? Совпадение или нечто иное? Я не даю тебе никаких советов, выбирай сам.

– Я снова запутался, Петр Петрович. Я ни в чем не уверен. – Василий вскочил за ним, крепко сжимая руками виски. – Я ничего не знаю. Я ничего не помню.

– Сложно вспомнить то, что было две тысячи лет назад, тем более не с тобой, – неопределенно пробасил Пантарчук.

– Вы издеваетесь надо мной, – обиделся Василий.

– Издеваться не моя профессия, – насупился Петр.

– Абсурд в красивой обертке! Прондопул вставляет палки в колеса. Гипноз. Безусловно, гипноз. И вы не устояли, Петр Петрович! – воскликнул Василий, обрадовавшись, что на ум пришло хоть какое-то объяснение тому, что здесь произошло.

К ним приблизилась продавец с вопросом, что из мебели интересует их. Петр ответил, что товары должны выбирать женщины, а мужчины – платить за них. Продавец засмеялась и посоветовала в следующий раз приходить со своими женщинами.

Пантарчук и Василий вышли наружу. Спустились с высокого крыльца. Сели в авто и отъехали от магазина.

Глава сорок четвертая

Сусанна и Евдокия

Если бы Пантарчук и Василий еще минут на пятнадцать задержались в мебельном магазине, то увидели бы, как в дверь вошла Диана. Светлый облегающий топ и обтягивающие джинсы подчеркивали стройность ее фигуры. Длинные русые волосы небрежно разметало при ходьбе. Тонкие черты лица и выразительные глаза сразу обращали на себя внимание. Левая рука согнута в локте, в ладони длинными красивыми пальцами зажат кошелек. Диана остановилась в дверях и провела глазами по мебели. Продавец, молча скучавшая на стуле, сразу оживилась, увидев нового покупателя. Интуитивно почувствовала, что это та девушка, о какой недавно спрашивали, вскочила и приблизилась:

– Это, наверно, вас недавно искали двое. Один крупный, а второй симпатичный, спортивного вида. Вы, наверно, знаете, кто они такие?

– Возможно, – догадавшись, о ком идет речь, отозвалась Диана.

– Они, наверно, еще не успели далеко отъехать. Вы, наверно, могли бы позвонить, чтобы вернулись, – посоветовала продавец.

– Это ни к чему, – ответила Диана и досадливо поморщилась.

Она умышленно отключила телефон, чтобы ни Василий, ни Вадим не могли дозвониться до нее. Ни с кем из них Диана не хотела разговаривать и никого из них не хотела видеть. Все, что узнала от Скротского о Василии, ее шокировало. Но и Скротский не вызвал симпатий. Хамоватый подхалим. А в общем-то, два сапога – пара, думала она. В мыслях был полный разлад. И даже не разлад, а отторжение тех событий, которые недавно были связаны с Василием и Вадимом.

– Что вас интересует? – спросила продавец, заметив недовольство на лице девушки, и смущенно засуетилась, пытаясь исправить положение.

– Мне нужен компьютерный стол, – сказала Диана.

– Столы у нас в другом зале. Пройдемте туда, – предложила продавец и быстро двинулась между диванами.

Диана прошлась между столами и остановила взгляд на одном из них. Осмотрела. Присела перед ним на стул. Потом обернулась к продавцу:

– Вот такой подойдет.

– Заказ оформляем? – обрадовалась продавец.

– Да.

После оформления заказа Диана неторопливо направилась к выходу. И тут в дверях перед нею неожиданно возник Скротский. Словно выпрыгнул, как черт из табакерки. Встреча была неприятной для нее. Досада пробежала по лицу девушки.

Но он не заметил этого. Заулыбался во весь рот и заговорил извиняющимся тоном:

– Простите меня, Диана, за вчерашнее. Даже сам не знаю, как это все могло случиться. Я вел себя, как дурак, и, видимо, похож был на полного идиота. Мне так стыдно за себя перед вами. Я сожалею. – Он расшаркивался и каялся, а на губах плавала странная гримаса, которая делала раскаяние неестественным. За поволокой глаз скрывалось нечто неправдивое, приторно-раздражающее.

Девушка отшатнулась:

– Я же просила вас никогда не приближаться ко мне, – резко ответила она и попыталась пройти мимо.

– Не прогоняйте, я искренне сокрушаюсь, – обидчивым тоном произнес Вадим и преградил дорогу.

Диана уловила фальшь в голосе и вспыхнула:

– Вы лжец, Вадим, я не могу этого доказать, но я чувствую, вы все налгали о Василии. – нервно прикусила губу, ей не хотелось продолжать разговор.

Скротский мгновенно стал серьезным, и голос прозвучал холодно:

– Я могу доказать, что вы несправедливы ко мне.

Диане был противен такой разговор. Выяснения, доказательства, вранье, извороты – это недостойно людей. Впрочем, Вадима она не относила к числу достойных людей, его скользкое поведение говорило само за себя. Но вот Василий… Хоть она и приняла на веру слова Скротского о нем и заставляла себя думать, что оба они одинаковы, все же в глубине ее души Василий и Вадим стояли по разные стороны. Скротского она не могла представить рядом с собой. Бесцеремонен даже сейчас. Просит прощения, а сам перегородил дорогу, не выпускает из магазина. Василий так бы не сделал. Хотя откуда она может знать, как бы сделал Василий. А если Вадим не соврал про него? Да, горько и грустно обманываться в своих чувствах. Мысли метались в голове. Диана поморщилась:

– Зачем мне ваши доказательства?

– Но как же? Должна же быть справедливость.

– Оставьте меня в покое.

– Ну уж нет. Пойдемте, пойдемте со мной. Тут рядом. – Скротский схватил девушку за руку и потащил за собой.

Она вырвалась. Он опять стал оправдываться:

– Вы назвали меня обманщиком, это незаслуженно. Это позорно для меня. Вы меня обидели.

– Перестаньте, Вадим, разыгрывать спектакль! – возмутилась она. – Это не по-мужски.

– Я прошу вас, – он понизил тон. – Вы убедитесь сами! Дом здесь недалеко. Буквально в пяти минутах ходьбы! – Скротский был напорист и не отступал.

Со стороны все походило на скандальную сцену. Диану это напрягало. И чтобы разрядить ненормальную обстановку, она неохотно согласилась пройти с Вадимом. В конце концов, какие бы ни были подтверждения у Скротского, они могут оказаться выходом из тупика. Находиться и дальше в раздвоенном состоянии невозможно.

А на душе было смутно и беспокойно.

К дому подошли быстро. Всю дорогу Диана молчала. А Вадим кружил около нее и все оправдывался. Идти в квартиру девушка отказалась. Скротский один скрылся в подъезде.

Диана прогуливалась под окнами.

В подъезд входили и выходили люди, не обращая на нее внимания.

Прошло минут десять. Девушка нетерпеливо посмотрела на часы. Все было глупо и смешно.

И тут из подъезда выскочил Скротский с большим конвертом в руке. Она посмотрела на него неприязненно, как будто тот окунал ее в грязь. Вадим раскрыл конверт. Выхватил несколько фотографий и протянул Диане. Она не взяла, тогда он своими руками перебрал их перед ее глазами. Она вздрогнула. На фотографиях был Василий вместе с незнакомой женщиной. Оба голые. Диану обдало холодом. И зачем она согласилась пойти с Вадимом? Девушка отвернулась. Словно в груди что-то оборвалось. Неприятная история. Впрочем, хотя бы теперь не осталось сомнений. Василия отрезало, как ножом. А Вадим показался липким и грязным. Диана тяжело вздохнула и сухо спросила:

– Откуда это?

– Невзначай обнаружил в папке, которыую забыл у меня Василий, – торопливо выпалил Скротский.

– Подглядываете в замочную скважину? – брезгливо поморщилась девушка. – Не противно?

– Не обижайте. Случайно, – поспешно заверил Вадим.

– В чужих бумагах случайно не роются, – усмехнулась Диана. – Мне тоже случайно решили показать?

– Но как же иначе вам раскрыть глаза? – заюлил Скротский. – Другого способа не нашел.

– Вы так сильно заботитесь о моих глазах, что от вашей заботы можно ослепнуть, – отвернулась Диана, чувствуя, как на душе стало пусто.

– Но ведь это же обман, – цеплялся за слова Скротский. – И вы должны знать.

– Зачем мне рыться в грязном белье? – спросила она. – Он для меня чужой человек. Точно такой же, как вы!

– Мне показалось, что он вам нравится, – оправдываясь, сконфуженно пролепетал Вадим.

– Вам показалось? Вам много чего может казаться! Креститесь чаще, Вадим, чтобы перестало казаться! – выкрикнула она с негодованием. Но стоило девушке только закончить эту фразу, как ее резко качнуло, в глазах поплыло, и, потеряв равновесие, она стала падать.

Скротский удержал ее, но толчок Прондопула заставил его подхватить Диану на руки:

– Что с вами? Вам плохо? – спросил он.

Девушка была как в полусне. Попыталась противиться:

– Я сама. Все нормально.

Он опустил ее на землю. Но ноги Дианы подкосились, сознание провалилось. И Вадим снова подхватил девушку на руки:

– Я помогу, – понес в подъезд.

В комнате, в кресле она медленно пришла в себя. Он поднес стакан с водой. Диана отказалась, осмотрелась:

– Что со мной?

– У вас был обморок, – ответил Вадим.

– Обморок? От чего? Я совершенно здорова. Не придумывайте. Где мы?

– Я здесь живу, – сказал Скротский.

– Как я сюда попала? – спросила встревоженно.

– Я принес вас.

– Принесли? – удивилась девушка и тут же поднялась из кресла. – Я пойду.

– Не спешите, – попытался успокоить Скротский. – Успеете. Вас никто насильно не удерживает здесь.

Девушка не ответила. Задерживаться тут она не собиралась. Эти стены давили на нее жутким духом. О Василии узнала больше, чем желала. Он оказался не тем человеком, которого она хотела любить. Пускай все идет как идет. Она выбросит его из головы, точно кошмарный сон. Что ж, в жизни нередко приходится разочаровываться.

Диана сделала шаг к двери и вдруг услышала ровный голос от окна:

– Да, приятного в этом мало. Но креститься не рекомендую.

Она повернула голову. В другом кресле сидел Прондопул с каменным выражением лица. В той же одежде, в какой она видела его первый раз во время ливня.

– Вы тоже здесь? – спросила озадаченно. – Я вас не видела.

– Меня не обязательно видеть. Обо мне надо не забывать, – ответил архидем, не меняя лица, и показал на стул. – Ты можешь сесть.

Девушке что-то тяжелое стало давить на плечи и подталкивать к стулу.

На лице Скротского появилось подобострастие при появлении Прондопула.

– Мне пора идти, – сопротивлялась нажиму Диана.

– Нет, еще не пора, – сказал архидем, едва разлепив губы, и руки на подлокотниках чуть шевельнулись. – В тебе просто говорит потомственное упрямство. Ты не послушала меня, когда я предупреждал, и вот получила результат. Ты думаешь, тебе и сейчас не нужна моя помощь?

– Какая помощь? – У нее не хватало сил оторваться от размытого взгляда Прондопула.

– У тебя свой путь, но ты не можешь найти его, – выговорил архидем.

– Я ничего не ищу, – проговорила Диана. – Я делаю, как считаю правильным.

– Сусанна делала так же, и из-за глупого упрямства избрала неверный путь. Поэтому все ее предки терпят поражение, – произнес Прондопул. – Ты должна прервать цепь поражений. Ты способна преодолеть силу упрямства Сусанны. Все зависит от твоего правильного выбора. Сейчас ты побеждена, но ты должна стать победительницей. Всегда приятнее побеждать, чем проигрывать.

– Кто такая Сусанна? – спросила Диана, не понимая смысла услышанных фраз.

– Это твой дух в твоей прошлой жизни, – ответил архидем. – Упрямство погубило Сусанну, сын ее также был упрям и тоже умер не своей смертью. И так из поколения в поколение. Ты в этой цепи несчастий третья женщина после Сусанны. Только твой правильный выбор принесет твоим потомкам избавление.

Диана вдруг ощутила, как стала погружаться в необычное состояние размягченности и блаженства. Опустилась на стул и почувствовала, как недоверие к словам Прондопула начинает медленно таять. Странно, но его слова больше не вызывали резкого отторжения, хотя и вера в них тоже не спешила крепнуть.

– А кто была вторая женщина? – задала вопрос с любопытством, словно бы уже приняла его прежние утверждения.

– Это тоже был твой дух, только в последующей прошлой жизни, – пояснил архидем и пошевелил пальцами правой руки.

Диана помолчала в раздумье, а затем сильно встряхнула себя, словно сбросила наваждение, и, противясь Прондопулу, сказала:

– Признайтесь, что вы все выдумали.

Архидем взглядом вдавил ее в сиденье стула, тот затрещал под нею. Лицо Прондопула стало непроницаемым. Потянуло холодом.

– Выдумывают люди, когда не могут знать истину или хотят показаться умнее! – ударил по ушным перепонкам голос архидема.

Девушку пробил озноб, пронзило ледяной стынью. Сознание погрузилось в холодную темноту. По лицу стегнул острый ветер минувшего. Она понеслась в пространстве, забывая все, что окружало ее, и забывая себя во всем этом.

Очнулась от неудобной позы, в коей спала на земле. Не разлепляя век, пошевелилась, перевернулась на другой бок. Открывать глаза не хотелось, сон давил на мозг, усталость прижимала к земле.

Ей хотелось забыть обо всем, что с нею случилось в последние дни. Вспоминать было жутко. Но выкинуть из памяти не удавалось. Ее мышцы ныли от недавнего долгого бега. Сон был тревожным, а слух болезненно-обостренным.

Вот сейчас она насторожилась, чутко уловила шуршание шагов по траве. А вокруг глубокая ночь, берег реки и дорога в стороне.

Шаги приблизились, стихли.

Она распахнула глаза. Прямо перед нею блекло маячила женская фигура в длинной тунике. Звездное небо и тишина вокруг. Она узнала эту фигуру, потому что никогда не забывала. Было время, когда изо дня в день неотступно она смотрела на нее, слушала ее голос и подражала ей, ведь ее выбрал Йешуа.

– Мария Магдалина? – вскрикнула она, встрепенувшись. – Это ты? – Сон мгновенно испарился.

– Это я, Сусанна, – устало ответила Мария.

– Люди давно болтают, что ты безумна, – прошептала растерянно Сусанна, протягивая к Марии руку, словно желая удостовериться, что это не сон. И присела на колени.

– Они ошибаются, – тихо отозвалась Мария, коснувшись ее пальцев, будто подтверждая этим касанием, что все происходит наяву, – они не видят собственного безумия. Йешуа был прав, когда предупреждал меня, что так будет. Ты здесь одна?

– Теперь вдвоем с тобой, Мария. – Сусанна торопливо поднялась на ноги.

– Тогда нас трое, – Мария медленно потянула из-за спины пятилетнего мальчика. Тот робко сделал пару шажков вперед и замер, прижимаясь к матери.

Сусанна наклонилась к нему, пытаясь в темноте рассмотреть лицо, и дотронулась до его волос:

– Это сын Йешуа? – спросила с надрывом в голосе. – Сыщики прокуратора допытывались о нем, – предостерегла Марию, распрямляясь. – Три дня назад я чудом унесла ноги от стражников. Меня терзали, принуждали отречься от учения Йешуа. Мне помог левит, который положил глаз на меня. Потом все дни и ночи я бежала сломя голову, оставляла в стороне дороги и людей. Боялась прикорнуть надолго. Пока совсем не выбилась из сил. Свалилась тут замертво.

На Сусанне клочьями висели порванные одежды. Ее ноги гудели от изнеможения. Измученное худое лицо осунулось. Даже в ночи Мария видела у нее под глазами темные круги. Она протянула Сусанне ломоть хлеба:

– Поешь, Сусанна, ты голодна. Если хочешь, пошли с нами, мы уходим из Иудеи. Я должна спасти сына. – Мария притиснула мальчика к себе. – Тебе тоже нельзя оставаться тут, фарисеи не оставят в покое.

Травянистый берег в темноте казался черным, он отлого спускался к реке. Вода плескала едва слышно.

Сусанна схватила хлеб, стала жевать, жадно глотая. Потом грустно опустила голову:

– Я не могу, Мария, я иду к своему сыну, ему всего полгода.

Мария качнула головой и обняла Сусанну. Две матери хорошо понимали друг друга. Никакие слова больше не нужны были.

Потом Мария взяла мальчика за руку, и они пошли вдоль берега. Очертания женщины с ребенком быстро растворились в слабом свете ночных звезд. А Сусанна долго еще щурилась им вслед, пытаясь угадать, где скрывает их темнота. Затем присела на корточки у воды, умыла лицо. Прежнее утомление притупилось, появлялись свежие силы, словно Мария дала ей новое дыхание.

Еще сутки Сусанна добиралась до селения, где обитала семья Хаима, в которой приютили ее малыша.

Было раннее утро.

Позже она будет горько жалеть, что не захотела дождаться за селением следующей ночи, чтобы в темноте наверняка не попасть на глаза людям. Нетерпение и желание скорее увидеть сына притупили ее страх и осмотрительность. Не пожелала еще целый день прятаться в кустах и жариться под солнцем, когда до сына рукой подать. Тем более что домик Хаима располагался неподалеку от окраины селения.

Сусанна быстро пробежала мимо крайних домов и юркнула за низкий каменный заборчик. Прижалась к дверям, поскреблась, оглядываясь. Ничего не заметила. Стукнула в дверь и приникла ухом. Не видела, как двери соседнего дома распахнулись и выставилось темное лицо хозяина. Оно глянуло через заборчик на дом Хаима, уперлось сонными глазами в спину Сусанны. И не отрывалось от нее, пока спина не исчезла в щели открывшейся двери.

Сусанну встретили изумленные глаза и встревоженный возглас испуганной жены Хаима:

– Уходи, уходи скорее, тебя ищут везде! – Женщина нервно сжимала в руках подол нижней одежды.

– Я хочу забрать сына, – прошептала Сусанна и устало опустилась у порога. – Уйду вместе с ним.

Старый занавес, разделивший помещение, колыхнулся. Из-за него раздался сонный хриплый отрывистый говор Хаима:

– Вчера наведывались фарисеи. Они знают о тебе. Оставаться опасно. Ты погубишь всех нас. Затаись где-нибудь и пережди. За сына не беспокойся, он будет расти с нашими детьми. А когда о тебе забудут, тогда и заберешь его. А теперь уходи, послушай мою жену. Она правильно тебе советует. Ну, как ты будешь скитаться с малым чадом? Сама голодаешь, и младенца голодом морить будешь. Смотри, ты вся оборванная и побитая. Оставь его и беги отсюда. Иначе я должен буду сообщить о тебе, – говорил Хаим, взывая к благоразумию Сусанны, и все сильнее чуял опасность.

Фарисеи грозили ему судом, а Хаим боялся суда фарисейского. Он исправно посещал синагогу, хотя по ночам молился Богу, от которого не отрекалась Сусанна. И страшился, что об этом станет известно фарисеям.

Когда муж Сусанны утонул в реке, Хаим думал, что, оставшись с ребенком на руках, Сусанна перестанет ходить по городам и селениям с проповедями, как она делала вместе с мужем. Думал, что она осядет в каком-нибудь селении и утихомирится возле сына. Но не тут-то было. Она закусила удила.

Сейчас на нее не действовали уговоры хозяина дома. Сусанна упрямо собрала ребенка, покормила, собрала узелок и направилась к выходу.

Но в этот миг с шумом и гамом дверь распахнулась. В проеме возникли разгоряченные лица толпы. Первым ввалился сосед. Вырвал из рук Сусанны ребенка и бросил жене Хаима.

Сусанну вытолкнули во двор. Окружили и погнали по селению к синагоге. Ее били в спину, от ударов она падала лицом на землю, разбивалась в кровь о камни под ногами. А когда поднималась, снова били еще сильнее, оставляя кровавые рубцы на спине.

Она шла, не разбирая дороги. Боль притупилась, и Сусанна уже не обращала на нее внимание. На земле оставались мокрые от крови следы. Толпа, поднимая клубы пыли, с остервенением гудела.

Потом Сусанну прижали к стене синагоги. Окровавленная, растрепанная, в остатках одежды, она никого не видела и не слышала. А на крыльце появился поднятый рано из постели священник. Он во весь голос обвинил Сусанну в почитании Йешуа и потребовал, чтобы она отреклась от него.

Толпа притихла в ожидании, безмолвствовала, пожирая Сусанну шальными глазами.

Сусанна выпрямилась, откинула со лба разлохмаченные волосы. Истерзанная и униженная.

Ближние к Сусанне фарисеи враждебно кривились. Толпа увеличивалась. Позади со страхом крутился маленький сутулый старый Хаим с черной бородой и трясущимися руками.

Сусанна подняла голову. В глазах плыла, топырилась глухая стена из злых лиц, которые не хотели слушать и понимать ее. Ей стало страшно, ноги задрожали. Она посмотрела вверх, вытянула шею и тонким голосом слабо выдавила:

– Признаю…

Толпа продолжительно выдохнула. Одни это сделали с бешеной радостью, другие с червоточиной в душе, третьи с мучительным сожалением.

А Сусанна, преодолевая страх, набрала голос:

– Признаю, что не отрекаюсь!

И теперь толпа ахнула. Фарисеи взвыли, качнувшись к ней, и выпучили глаза на священника. Тот терпеливо дождался тишины. Он был битым псом, не проведешь на мякине и голыми руками не возьмешь. Глупая шлюха, дура, каменья плачут по ней. Когда толпа притихла, священник медленно набрал полные легкие воздуху и громко гаркнул в натуженные лица:

– Есть ли здесь те, кто не верит Богу Иудейскому, как эта подлая блудница? Пусть они тоже подтвердят, что есть другой Бог!

Толпа замерла, не было дураков, которые сейчас подтвердили бы это. У всех по коже пробежали мурашки.

И опять разнесся звучный голос священника:

– Вот видишь, дрянь мерзкая, нет никого, кто бы подтвердил, что есть другой Бог, кроме Иудейского!

Фарисейский гуд поддержал священника. В воздухе черной птицей заметалось ожесточение.

И тогда священник с удовлетворением повысил голос:

– Все были свидетелями, как эта шлюха отвергла нашего Бога! Нет греха большего. Взываю к справедливому суду! Синедрион постановил: всякий иудей, проповедующий другого Бога, должен быть судим по закону Моисея! Забит каменьями! – Священник сделал длинную паузу, чтобы увеличить напряжение, и прокричал: – Исполните закон, иудеи!

Еще мгновение над толпой висела цепенеющая тишина, и следом взорвался вопль разноголосицы.

Селянин, первым схвативший из-под ног камень и занесший его над головой, вдруг поймал глазами взгляд Сусанны. В нем вместе со страхом было безумное желание жить. Селянина обжег этот взгляд. Камень прилип к его пальцам. И рука ослабла и опустилась. Однако через короткое время, подхваченный общей яростью, селянин оторвался от глаз Сусанны и снова вскинул руку с камнем.

Сусанна почуяла, что близок конец. Она безумно хотела жить, но она не могла отречься и предать.

Первый камень ударил ее несильно, второй стукнул крепче, третий саданул безжалостно.

Это было больно, это было очень больно.

Сусанна закрывалась руками и сжимала зубы, чтобы не закричать от ужаса. Камни стали осыпать ее градом, остатки одежды быстро напитывалась кровью. Но рассвирепевшая свора ждала, когда Сусанна свалится с ног. Каждый метил в голову, намеревался попасть в темечко.

Сусанна хваталась за стену синагоги, как за спасительную соломину, оставляя на ней кровавые следы. Но скоро увесистый камень сбил женщину с ног. Она рухнула вниз и потеряла сознание.

А сердце выталкивало кровь на пыльную грязную землю. Пока не выдохлось. Сусанна испустила последний кровавый пузырь. В этот миг для нее наступила полная тьма.

И только новые камни продолжали разбивать всмятку ее череп.

Долго не утихала дикая ярость толпы, готовой рвать зубами ее мертвое тело.

Лишь Хаим да еще некоторые незаметно по-тихому убрались.

Последний выдох Сусанны заставил Диану резко вздрогнуть и очнуться. Она ощутила, как у нее сильно билось сердце, его просто невозможно было унять. Болело все тело, как будто избитое камнями. Голова раскалывалась на части. Девушка сцепила пальцы рук и крепко сжала их.

– Это сейчас пройдет, – раздался знакомый голос.

Но он был не похож на голос священника, не похож на голос Хаима, и сразу она не могла вспомнить, кому принадлежал этот голос.

Диана резко открыла глаза и вздрогнула, увидав перед собою Скротского, а в кресле – Прондопула.

– Что происходит? – спросила, приходя в себя. – Что это значит? Сон?

– Это была твоя прошлая жизнь, – ответил архидем. – Упрямство Сусанны погубило ее. А ведь она хотела жить и могла бы жить до глубокой старости. Но она не думала, что за ее глупость придется расплачиваться потомкам.

– Вы хотите сказать, что я была Сусанной? – Диана посмотрела с недоверием, но вслух не решилась выразить сомнение.

– Нет. Ты не была Сусанной, – твердо сказал Прондопул. – Это дух твой был в ее теле.

Боль из тела постепенно ушла, и мысли пришли в порядок. Диана не думала о Сусанне как о себе, смотрела на нее со стороны, как на далекое прошлое. Однако странным образом ощущала свою связь с нею.

Она не судила поступок Сусанны, не уверена была, что имеет право судить поступки предков. Но, ощутив трагическую гибель Сусанны, девушка не сомневалась, что та избрала путь, какой считала для себя достойным. За это нужно уважать.

Скротский в присутствии Прондопула был скован, тих и нерешителен.

Архидем сидел боком к окну и кроваво-вишневый галстук-бабочка казался особенно кровавым, когда через окно на него падали лучи солнца. Взгляд черных глаз пугал девушку, вызывал тревогу.

– Тебе кажется, что это был единственный путь, – проговорил Прондопул.

– Достойный, хоть и трагический, – подтвердила девушка, выпрямляясь на стуле.

Архидем поймал ее взгляд:

– Сусанне не дано было увидеть будущее и предугадать его. Если бы она знала, как в будущем отзовется ее выбор, она бы многое сделала иначе. Судьба и время наказывают потомков за ошибки предков, потому что будущее целиком зависит от прошлого. Выбор Сусанны стал причиной несчастий ее потомков. Ее сын не сумел изменить себя и тоже был забит камнями. Следующего потомка повесили на суку придорожного дерева.

Очередной был зарезан ножом, потом были отрубленные головы, были утонувшие, были сгоревшие. И так продолжалось до той поры, пока твой дух вновь не появился в последующей прошлой жизни.

– Надеюсь, новая жизнь закончилась иначе? – с тревогой спросила девушка, отрываясь от глаз Прондопула.

– Нет, – сухо ответил архидем. – Твой дух был все так же упрям и глуп. Он не остановил цепь несчастий, лишь укрепил их неотвратимость.

– Что же произошло? – взволнованно выдохнула Диана. – Я хочу знать. Ведь не может бесконечно повторяться одно и то же!

Размытый взгляд архидема вобрал в себя все чувства девушки, которые бились, как птицы в клетке.

– Ты думаешь, что не может? Ты ошибаешься. Даже в одной человеческой жизни много повторений, – произнес Прондопул. – Ты узнаешь, что случилось. Но постигнув прошлое, ты заглянешь в будущее. Сумей правильно понять, чего ждут от тебя те, которые еще не родились. Ведь они станут твоими судьями. И суд может быть страшным для тебя. Какую судьбу ты передашь им? Смотри и выбирай.

Диана уперлась локтями в колени и словно сделала кувырок через голову. Память понеслась в какую-то неосознанную даль и заметалась в странных воспоминаниях. Они потащили ее за собой в далекую вековечную глубь.

Однако сознание еще цеплялось за реальность, настырно выкарабкивалось из прошлого. Оно барахталось в видениях, как в потоках воды, захлебываясь ими.

Сначала девушка глядела на все как на неизвестность, будто смотрела фильм. Но затем ясно ощутила себя внутри происходящего. Однако ей все еще хотелось крикнуть, что она хочет назад, что в этом прошлом она никогда не жила.

Между тем видения втягивали ее, как водная воронка, медленно поглощая плотным мощным пространством.

И вдруг она ощутила сильную тревогу.

Она поняла, что стоит у приоткрытой низкой двери своих покоев и вслушивается в разговор между двумя мужчинами. Наблюдает за ними сквозь щель.

Один из них, на ком был надет распашной кафтан без подклада, низко согнулся перед другим, ее мужем, и торопливо говорил:

– Лихо пришло, воевода, орда подступает к городищу. Дозорных наших за рекой порубали. Лишь одному из дозорных удалось вырваться. Добрался чуть живой, в кровище весь.

Воевода, Димитрий Иланчин, был в корзно дымчатого цвета, застегнутом на плече запоною с петлицами, и кожаных сапогах с острыми, загнутыми кверху носками. Он озабоченно молчал, слушая доклад начальника дозорных Данилы Седого.

– Передовой отряд орды уже недалеко. К реке подошел. Вот-вот у стен крепости объявится. На реке-то с прошлого разбоя не осталось прежних заслонов, а новые мы не успели поставить. Перейти реку ордынцам не трудно теперь, – продолжал встревоженный докладчик. – За передовым отрядом их тьма-тьмущая. Не устоит крепость против такой прорвы, воевода. Маловато ратников у нас для этой уймищи. Не врали купцы из Сарая, морды козлиные, когда толмачили, что их князь Джанибек готовит поход на земли московские. Давай приказ, воевода. Встретим ордынцев, с честью положим головы!

Она замерла за дверью, напружилась, вслушиваясь в слова и обомлев от новости. Нежданная опасность, как жар из печи, обожгла. Она взволнованно рукою поправила надетый на нее летник из белого атласа с червчатым подольником, с накапками, расшитыми тесьмой, и прижала к себе сына пяти лет. Тот послушно притих, уткнувшись в ее колени.

Данила был насуплен, лоб и щеки закиданы сетью морщин. Умудренный жизнью, достаточно повидавший на своем веку, побывавший в сечах. Густая проседь на голове и в бороде прочно прилепила прозвище – Седой.

Воевода был несколько моложе, без седины, с прямым носом и волевым подбородком, но с усталостью в озабоченных глазах. Известие его обеспокоило. Набега орды ожидали, но надеялись, что только к следующему лету ордынский князь Джанибек соберется и отправит своих воинов в московские земли. А он порушил все ожидания и отправил тьмы годом раньше. Воевода выслушал Данилу, чуть подумал, расправил плечи и глухо распорядился:

– Бей в колокол, Данила, извещай людей, поднимай ратников. Всех на крепостные стены. И немедля – в Москву отправь гонца. Предупредить надо Великого князя Симеона Иоанновича.

Когда за Данилой закрылась дверь, Димитрий шагнул в покои жены, посмотрел в ее красивые большие глаза с длинными ресницами, будто хотел надолго запомнить их, ладонью тронул нежные щеки, молча обнял ее и сына:

– Ты все слышала, Евдокия. Собирайся сама и собирай сына. Ордынцы близко. Пока реку не перешли. Успеете уйти в лес с женщинами и детьми.

– А как же все вы здесь? – выдохнула Евдокия, понимая, что глупо сейчас спрашивать об этом.

Муж нахмурился, жена воеводы не должна задавать подобных вопросов, твердо произнес:

– Береги сына!

Следом по дому воеводы заплескали бабьи голоса и зашныряли слуги, собираясь в дорогу.

Скоро в воздухе разметался звон колокола.

К воеводе примчались сотские, на лету хватая приказы для ратников. От горожан пришла делегация с просьбою снарядить топорами и мечами.

Городище ожило и закипело, как улей.

Димитрия переодели в ратное облачение, и он вышел на улицу. Подвели коня.

На ходу отдавая приказы защитникам крепости, воевода выдернул из сумятицы Данилу и огорошил его новым распоряжением:

– Поручаю тебе женщин с детьми, Данила! Ты лучше всех знаешь тропки и тайные места в лесу окрест городища. Уведи всех подальше, укрой в лесу, чтобы ордынцы даже дух их не почуяли. Не пристало нам отдавать в полон своих домочадцев!

У Данилы на лице выступила обида:

– За что обижаешь на старости лет, воевода Димитрий? Я отродясь от орды не бегал. Пошли вместо меня кого другого. Мое место рядом с тобой. Как я потом в глаза людям смотреть стану? Скажут, струсил Данила, начальник дозорных, укрылся в лесу от сечи.

Но воевода возражений не слушал:

– Семью тебе доверяю, Данила, сына моего. Поезжай к ним, они уже собрались, наверно, – сказал, как отрубил, и отвернулся.

Когда Данила подъехал к дому воеводы, Евдокия была уже в дорожных одеждах, в повязанном вокруг головы большом шелковом платке.

Слуга сообщил, что лошади готовы. Евдокия напоследок тревожно глянула вдоль улицы, надеясь в людской сутолоке взглядом отыскать мужа, но не нашла.

А тревожный звон колокола монотонными звуками все разносился над городищем. Он настойчиво призывал ратников облачаться в ратные доспехи, а горожан – надевать на себя одежды из толстого сукна и браться за булавы, мечи и топоры.

Шел год 6855-й от Сотворения мира.

Крепость уже не раз принимала на себя удары стрел и сабель, не раз разрушалась и в яростном огне превращалась в пепелище. Не раз городище обезлюжено было. Но всякий раз поднималось из пепла, выпрямлялось и расправляло плечи.

На этот раз не более двух лет прошли со времени последнего междоусобного разорения. Городище после этого еще не поднялось как следует, не стряхнуло полностью прошлый пепел. Крепость не была заново до конца отстроена и не залечила глубоких ран. Стены, ограждавшие ее, не везде ощетинились бойницами и не вполне готовы были принять на себя волны итильских степняков.

Несмотря на то, что городище вцепилось в высокое взгорье, у подножия коего на пути степняков была река, воевода с сожалением думал, что ему не хватает еще пары лет, ну хотя бы одного годочка, для достройки более-менее надежных укреплений крепости.

Понимая все, Димитрий Иланчин хотел верить, что на этот раз горожанам удастся откупиться от орды, хотя упование было зыбким.

Он не смог проводить жену, потрепать напоследок по волосам сына, он в это время собрал богатых горожан и купцов и повел с ними разговор об откупе.

Данила помог жене воеводы забраться на лошадь, усадил его сына на холку своего коня, сам сел в седло и тронул повод. У колокольни прихватил четыре-пять десятков конных и пеших жительниц городища со своими и с чужими детьми и в полном молчании вывел всех за ворота. Сзади натужно заскребли крепостные запоры, закрываясь.

Внутри стен бряцали кольчуги ратников, сновало толстое сукно горожан, из которого топорщились лохматые головы черного люда. Всюду топырились кованые топоры, мечи и пики. Паники не было.

Лишь покидавшие городище люди терзались, осознавая, что они оставляют живую крепость, но что вернуться могут к вороньему пиру. В свою очередь, провожавшие точно так же глядели в спины им, понимая, что за стенами крепости ордынские стрелы могут настичь гораздо раньше, чем внутри нее. И кому больше повезет на этот раз совсем неизвестно.

Евдокия ехала не оглядываясь.

Данила направил коня к лесу, и все потянулись за ним. Медлить было нельзя, но оставлять пеших далеко позади – тоже. Приходилось уповать на то, что в лесу посчастливится быстро затеряться. Однако зная, что ордынцы хорошо насобачились разбирать следы лошадей не только в степи, но и на лесных тропах, Данила задержался на поляне, заставил обмотать сукном копыта лошадям. Лишь потом стали углубляться дальше в зеленую чащу.

Двигались долго, путаясь в кустарниках и продираясь сквозь ветви деревьев.

Душа Евдокии наполнялась смятением, мозг измучился мыслями, что она не должна была покидать городище. Она, воеводская жена, как будто предала мужа и всех жителей перед лицом опасности.

Евдокия поглядывала в спину Даниле и думала, что лучше Данилы никто теперь не защитит ее сына, что ее присутствие тут мало чем поможет, что ее место возле мужа, чтобы вселять веру в него и в защитников городища. Евдокия всегда была достойной женой воеводы Димитрия Иланчина и такой обязана остаться до самой смерти.

Она остановила лошадь, не стала окликать Данилу, развернула ее и поехала обратно. И сразу с сердца свалился камень.

Данила обернулся сам, понял намерения Евдокии и лишь коротко ей в спину посоветовал держаться тропы, по которой ехали сюда.

Евдокия хлестнула лошадь и скоро осталась одна на тропе. Она торопилась и в какой-то момент свернула направо раньше, чем нужно было. Двигалась так некоторое время, пока не сообразила, что сбилась с пути. Остановилась. Вокруг чащоба. Повернула назад. Но тропу не нашла и быстро поняла, что окончательно заблудилась. После этого стала тыркаться по разным сторонам в поисках выхода.

Долго кружила по лесу, натыкалась на ветки и сучья, обдирала руки, лицо, одежду. Обессилела и растерялась, потому что не понимала, где находилась и как выбраться отсюда. Отпустила повод и утомленно прижалась к шее лошади. И та, почувствовав усталость и растерянность хозяйки, медленно пошла сама. Евдокии ничего не оставалось, как положиться на животное.

Лошадь вытягивала шею, принюхивалась, ноздри дрожали, фыркала, мотала головой. Евдокия гладила ее и, как человека, просила вывезти. И лошадь не останавливалась.

А день клонился к закату, прибавляя Евдокии лишнее беспокойство.

Но вскоре женщина уловила звон колокола. Трудно было понять в лесу, с какой стороны тот доносился, между тем лошадь что-то почуяла и ускорила шаг. Звук колокола слышался все четче и четче, и вот лес расступился и открылась опушка.

Впереди Евдокия увидала городище. Она облегченно вздохнула, обняла гривастую шею животного и поцеловала ее, потом обрадованно дернула уздечку, поторапливая лошадь перейти на бег.

Лошадь уже скакала к воротам городища, когда Евдокия заметила, как наперерез ей на своих низкорослых степняках мчатся ордынские всадники. Евдокия сразу не поняла, откуда вдруг появились они, и только осмотревшись, увидела скопление их воинов возле леса справа от себя. Видно, только что появились. Покажись они чуть раньше – и не удалось бы Даниле Седому увести в лес женщин и детей. Враги кружили на лошадях, присматриваясь к крепости.

В голове у Евдокии мелькнуло, что ордынцы перешли реку и что времени у Димитрия не осталось. Подумала, не успеет она к воротам крепости, степные воины опередят ее. Но возвращаться в лес было поздно и глупо. Там ей сейчас никто не поможет, а тут все-таки – рукой подать до ворот. А вдруг да улыбнется судьба еще раз. Теперь надежда только на ноги лошади. Ну, вынеси, не жалей сил, родимая, спаси свою хозяйку.

Со стен крепости ее увидали, посыпали стрелами в сторону ордынцев, приготовились открыть ворота. Но стрелы не долетали до воинов орды, а ордынские степняки оказались резвее. Они приближались к Евдокии быстрее, чем ворота крепости. В руках ближайшего к ней всадника закрутился аркан. И через мгновение арканная петля резко сорвала женщину с лошади и кинула на землю, а потом потащила по траве.

Ордынцы загалдели, окружили Евдокию, спрыгнули с лошадей. Она не успела оклематься, как оказалась перекинутой через холку ордынского степняка. Воин, заарканивший Евдокию, вскочил в седло, издал гортанный клич и понесся к своему лагерю, где уже разжигали костры и устанавливали шатры.

Перед первым шатром он вздыбил степняка и бросил жену воеводы под ноги лошади под общий одобрительный гомон толпившихся воинов. Чьи-то руки оторвали ее от земли и поставили на ноги. Женщину качнуло, она едва удержала равновесие.

Платок с головы Евдокии был сорван, волосы растрепались, одежда изодрана и перепачкана зеленью травы и землей.

Из шатра показался рослый молодой воин. Он был в кожаном облачении и вышел быстро, мягко ступая расшитой обувью по земле. Под его бегающим взглядом все смолкли. По воинскому облачению Евдокия поняла, что это был начальник. Заговорил без толмача. Спросил, кто она. Женщина сжалась и не ответила. Все было плохо, во всем винила себя. Никогда не представляла оказаться в ордынском плену. Уж лучше умереть. Начальник насупился, усмехнулся, потом отдал приказ воинам.

Двое сорвались с места и метнулись вглубь лагеря. Начальник с любопытством молча разглядывал Евдокию и ждал, пока эти двое не вернулись с третьим. В третьем воине, маленьком, юрком, с рассеченной бровью, с медовым голосом, женщина узнала одного из купцов из Сарай-Вату. Он с полгода назад появлялся в городище с разными товарами. Был на приеме у воеводы, и она при этом присутствовала.

Воин тут же опознал жену воеводы Димитрия. А она подумала, что никакой он не купец, а скорее всего, лазутчик ордынский.

Евдокию подхватили под мышки, оторвали от земли и снова бросили на холку лошади.

Когда скачка прекратилась и женщину опустили на землю, она увидела, что стоит перед большим желтым шатром, плотно окруженным стражей с копьями в руках. А вокруг раскинулся большой военный лагерь.

Евдокия стояла против шатра Темира-карачи, темника Ордынского князя Джанибека, возглавляющего этот поход на московские земли.

Темник Темир-карача в шитом золотом халате задумчиво полулежал на мягких подушках. После долгой скачки в седле он расслабился, давая отдых телу. Распорядился и воинам дать небольшую передышку перед началом приступа.

Внутри шатра, устланного богатыми цветными персидскими коврами, по сторонам от темника курились несколько высоких бронзовых светильников, от них исходил приятный запах благовоний.

Перед Темиром на серебряном подносе стояла золоченая чаша с кумысом. Он лениво подносил ее к губам, отпивал глоток и снова ставил на поднос.

За спиной темника едва уловимо колыхался шелковый занавес. За занавесом замерли два телохранителя, готовые по первому сигналу Темира выскочить оттуда с обнаженными саблями.

У дверного полога сусликом торчал шатерный служитель, следивший за тем, чтобы четко исполнялись все команды темника. Лебезил, изгибался лозою. Тасовал и подгонял невольников, если они мешкали, обслуживая Темира. Цепко отслеживал каждого, кто заходил в шатер. Стремительно передавал команды темника наружу, слегка отодвигая дверную занавеску.

Сбоку от служителя, склонившись, жались три раба, чтобы в любую минуту повиноваться одному только движению руки Темира.

Шатерный служитель уловил шум у шатра и напружинился.

Темир-карача тоже услышал и оторвал глаза от чаши с кумысом. Служитель метнулся наружу и обратно. Доложил, что к темнику прибыл Гаши-мурза и просит принять. Темир мотнул головой в знак согласия. Служитель откинул дверной полог.

В шатер на полусогнутых ногах пропихнулся рослый молодой воин, которого дотоле Евдокия приняла за начальника. Он низко склонился перед темником и доложил о ней.

У Карачи в зрачках мелькнуло удивление, он рукой предложил Гаши-мурзе сесть рядом. Тот мгновенно примостился на одну из разбросанных по коврам подушек.

Шатерный служитель ткнул в затылок невольника. Раб мгновенно выхватил из обитого кожей сундука серебряную чашу, наполнил ее кумысом из висевшего у входа бурдюка и поднес Гаши-мурзе.

Гаши-мурза почтительно произнес короткую речь во славу темника Темира-карачи и шумно отхлебнул кумыс.

Следующий взгляд Темира заставил шатерного служителя вновь отдернуть занавеску.

В шатер втолкнули Евдокию. Она прищурила глаза, присматриваясь в полутьме. И еще не успела оглядеться, а шатерный служитель уже резко толкнул ее в затылок, как недавно невольника, заставляя женщину стать на колени перед Темиром-карачой. Сильно надавил ей на шею, чтобы склонила голову.

Очутившись на коленях, Евдокия, не желая склоняться, уперлась руками в ковер. А темник Темир ждал. Затем, недовольный ее упрямством, поморщился и дал знак, чтобы женщину подняли на ноги. Служитель быстро подхватил Евдокию сзади и поставил перед темником. Тот всмотрелся в ее лицо, медленно отхлебнул из чаши кумыс и спросил, а Гаши-мурза мигом подвязался толмачом:

– Ты жена воеводы Димитрия?

Евдокия не ответила. Излишний вопрос. Ордынский лазутчик уже узнал ее.

Темир-карача нахмурился. Он как будто прочитал мысли женщины. Гаши-мурза угрожающе процедил:

– Отвечай, глупая баба, если хочешь жить! Непобедимый темник Великого хана Джанибека Темир-карача перед тобой!

Евдокия вздохом подняла грудь. Она, конечно, хотела жить и хотела, чтобы все защитники крепости и жители городища остались живы. Но все теперь зависело от этого человека с надменным взглядом, уверенным голосом и скуластым избитым степными ветрами лицом с короткой бородкой. Это он привел своих воинов к стенам крепости, это ему нужна добыча, слезы, кровь и смерть людей. Ей не страшно умереть. Жена воеводы всегда готова принять, что уготовлено судьбой. Но тяжело осознавать себя беспомощной перед этим человеком. Она просто не имеет права быть сейчас беспомощной. Она должна найти силы, чтобы постоять за себя и попытаться спасти от разорения крепость и городище. Если это удастся. Если это удастся. И Евдокия заговорила:

– Так ли велик Великий хан Джанибек, коли отправил тебя с воинами убивать слабых? – произнесла она, обескуражив Гаши-мурзу знанием языка и озадачив вопросом Темира-карачу. – Разве достойно это Великого хана?

– Руситы никогда не были слабыми – Он посмотрел на нее с интересом и отозвался уклончиво: – В битве всегда есть победитель и побежденный. Если твой муж слаб, почему на брюхе не приполз ко мне за милостью, а приготовил мечи и копья? Моим воинам покорялись крепости, укрепленные лучше, чем эта. Мне доносили лазутчики, что воевода Димитрий разумный человек. Но где его разум? Я не наблюдаю этого.

– Тебя не обманули, Темир-карача, воевода Димитрий на самом деле разумен, – подхватила Евдокия, не дожидаясь, когда темник остановит свою речь и пригубит чашу с кумысом. – Но ведь это твои воины у стен крепости, а не его – у стен Сарая.

Темник Темир неожиданно повеселел от ее слов, засмеялся:

– Этому никогда не бывать! Вы, руситы, умеете смешить, но никогда не будете победителями ордынских воинов, вы всегда будете побежденными. – Он хлебнул кумысу. – Завтра отряжу к воеводе посла. Ты пойдешь с ним. Пусть воевода откроет ворота крепости перед моими воинами. Если покорится, сохраню его и твою жизнь. Не послушает воевода, пришлю ему твою голову, а затем и его голову насажу на копье. – Темник прожег взглядом ее лицо. – Ты хочешь жить?

– Жить хотят все, – обронила Евдокия. – Ты тоже хочешь, Темир-карача. – Она выдержала острый взгляд темника.

Спасение собственной жизни ценой гибели крепости и городища это была неприемлемая цена. Этот человек не понимал, кому предлагал такую цену.

А темник по глазам Евдокии уловил ее настроение и снова нахмурился:

– Впрочем, я поступлю иначе, – изменил он свое решение. – Я не стану убивать тебя. Я выпушу воеводе кишки у тебя на виду, если не сможешь уговорить его открыть ворота. Не я, а ты будешь виновата в его смерти. А затем я возьму тебя в наложницы. Ты красивая, я буду спать с тобой, и ты всегда будешь помнить свою вину перед Димитрием. Теперь воевода еще жив, ты знаешь слова, какие он послушает. Я хочу, чтобы ты сказала их ему.

Но Евдокия в ответ грустно покачала головой:

– Нет таких слов, Темир-карача. Ты хочешь, чтобы он стал предателем. Ты не знаешь его. Но ты не знаешь и меня, потому что, если бы даже были такие слова, я бы никогда не произнесла их.

Темник сильно прищурил узкие щелки, почти закрыл их, ноздри раздались, а из горла с шипением разнеслось:

– Значит, быть тебе моей наложницей!

Евдокия вскинула голову и выдохнула:

– Никогда!

– Ты упрямая и глупая, как твой муж! – громко сказал Темир. – Но здесь все будет так, как хочу я!

Шатерный служитель сзади схватил Евдокию и бросил на колени перед темником. Потом сильно надавил на затылок, он знал, как это делать, чтобы лоб ее уперся в ковер.

На следующее утро Темир-карача направил посла с толмачом и десятью воинами к стенам крепости. Послом был Гаши-мурза.

Позади Гаши-мурзы ехал толмач. За ним цепью двигались воины. Через холку лошади одного из всадников была перекинута Евдокия.

На расстоянии полета стрелы от деревянных стен крепости Гаши-мурза натянул повод и остановил коня.

Воин сбросил Евдокию с холки лошади. Она прикусила губы, чтобы не застонать от удара о землю, зашевелилась, медленно поднялась на ноги. На шее болталась веревка, второй конец ее был в руках всадника.

Толмач выехал далеко вперед к воротам крепости, чтобы на стенах слышали его голос:

– Воевода Димитрий, поглазей на свою жену! – зычно каркнул он. – Хочешь получить ее целиком или башку отдельно от тела? Посол непобедимого темника Темира-карачи Гаши-мурза ждет здесь! Пришли тех, кто будет говорить с послом! – Подождал немного и повторил призыв, потом неспешно развернул коня и вернулся к Гаши-мурзе.

Воевода Димитрий в доспехах с наручами стоял во весь рост на подставке, возвышался над острыми кольями деревянной стены. Он был мрачен.

Всякий раз, когда к крепости подступал неприятель, он сначала направлял послов для переговоров. Всегда это были требования открыть ворота и обещания сохранить всем жизнь. Но воевода хорошо знал, что это была обычная обманка, военная хитрость, чтобы взять как можно больше добычи и полона, а потом, уходя, устроить резню и пожечь крепость с городищем.

На сей раз ничего другого воевода не ждал, потому с раннего утра приготовился к встрече послов. И не ошибся. Они появились. Однако увидеть плененную ордынцами Евдокию с веревкой на шее для него стало полной неожиданностью. Димитрий помрачнел еще больше. Не зная всего, подумал, что Даниле Седому не удалось уйти от неприятеля. Не удалось спасти ни жену, ни сына. Молчал, сжимая зубы.

Внизу у ворот по его приказу приготовились для переговоров пять ратников в ожидании сигнала. Димитрию понадобилось время, чтобы прийти в себя и снова собраться в кулак. Наконец он оторвал взгляд от Евдокии и махнул защитникам ворот. Те приоткрыли скрипучие воротища, пропуская пятерых ратников для переговоров с ордынскими послом.

Воевода угрюмо наблюдал, как ратники остановились в саженях десяти-пятнадцати от неприятеля. Впереди был Лукиан Безбородый со свитком в руках. Он слыл умелым переговорщиком.

Евдокия жадно следила за приближением ратников. И когда они остановились, она поймала взгляд Лукиана. Тот заиграл скулами и натянул повод так, что лошадь вздыбилась и попятилась.

Гаши-мурза чуть подался вперед, окинул гордым взглядом подъехавших защитников крепости и потом заносчиво заговорил с Лукианом. Толмач выкрикивал сбоку, переводил речь, едва поспевая за послом:

– Непобедимый Темир-карача, темник Великого хана Джанибека, повелителя Орды и руситских улусов, требует открыть ворота крепости и впустить его воинов.

– Воевода Димитрий Иланчин приветствует непобедимого Темира-карачу и просит узнать у посла, что надо темнику Великого хана в нашем городище. – через силу стараясь говорить спокойно и приветливо, спросил Лукиан Безбородый.

– Руситский воевода Димитрий забыл, что обязан встречать воинов Великого хана у раскрытых ворот крепости, как желанных гостей, и по первому их требованию предоставлять им кров для отдыха и корм коням, – недовольно напомнил Гаши-мурза, играя желваками.

– Если темник Темир-карача с воинами завернул к нам всего лишь для отдыха, то почему его воины за рекой порубали наших дозорных, а ты, посол, держишь на аркане жену воеводы Димитрия и угрожаешь прислать ему ее голову? – сдерживая себя, выговорил Лукиан.

– Непобедимый Темир-карача пришел с миром, но дозорные воеводы Димитрия за рекой первыми напали на его воинов, а сам воевода встретил своими стрелами со стен крепости, – сердито отозвался Гаши-мурза, сильно стискивая ногами бока лошади.

Конь под Гаши-мурзой заходил, и понадобилось время, чтобы его успокоить. Лукиан подождал, когда мурза угомонил коня, и, сжимая зубы, миролюбивым тоном предложил:

– У нас говорят, кто поминает плохое, тому ворон глаза выклюет. Забудем обиды, Гаши-мурза, останемся зрячими в людской памяти. Отпусти Евдокию, посол, чтобы мы поверили в добрые намерения темника Великого хана Джанибека.

– Откройте ворота, чтобы непобедимый Темир-карача поверил в ваши добрые намерения, – в свою очередь холодно потребовал Гаши-мурза.

Лукиан Безбородый понял, что посол темника тоже опытный переговорщик, и потому прекратил препирательства. Поднял над головой свиток:

– Здесь выкуп за то, чтобы непобедимый карача Темир со своими воинами отступился от городища с миром и отпустил жену воеводы Димитрия. Пускай темник Великого хана Джанибека убедится, что мы не хотим напрасной крови.

Евдокия слушала Лукиана и с горечью думала, что надежда Димитрия на откуп от орды не оправдается. Она не верила Темиру-караче. По его настрою еще вчера она поняла, он пришел не для того, чтобы получить выкуп. Ибо выкуп хорош лишь в том случае, когда нет сил, чтобы одолеть противника. Тогда можно согласиться на любую добычу, чтобы не потерять лицо. Но темник Темир-карача был совершенно уверен в своей победе, а потому выкуп не остановит его.

Евдокия видела, как ордынский всадник подъехал к Лукиану Безбородому, взял из его руки свиток и, вернувшись, передал Гаши-мурзе.

Потом Лукиан Безбородый обратился к Гаши-мурзе с просьбой поговорить с Евдокий. Однако посол решительно отказал.

Тогда женщина в голос закричала, предупреждая Лукиана, а через него своего мужа воеводу Димитрия:

– Не верьте им, Лукиан! Они пойдут на приступ! – Этот выкрик мог стоить ей жизни, между тем она не думала об этом.

Рука ордынского воина жестко дернула за конец веревки, петля на шее Евдокии затянулась и женщина захрипела.

Лукиан гневно зарычал, потянулся к мечу, так хотелось выхватить его и порубать головы ордынцам, чтобы освободить Евдокию. И ратники тоже зашевелились. Но Лукиан знал, что этим он, наоборот, ускорит ее гибель, ибо ее просто удушат на аркане, прежде чем он успеет освободить. Кроме всего, такой поворот окончательно поставил бы под удар защитников и жителей городища. А так какая-никакая надежда еще теплится. Лукиану все-таки хотелось верить, что ордынцы не откажутся от выкупа и что за выкуп удастся освободить жену воеводы. К тому же Димитрий надеялся на него, и он старался договориться о мирном откупе.

Евдокию снова, на глазах у ратников, забросили на холку лошади и повезли в ордынский стан.

Воевода Димитрий со стены наблюдал за происходящим и скрипел зубами. В горле пересохло. В глазах металась ярость.

Гаши-мурза с поклоном вручил свиток Темиру-караче, и, поджав ноги, уселся сбоку, куда указала рука темника.

Темир-карача покрутил свиток перед глазами, глянул на толмача и бросил ему. Толмач поймал, бухнулся на колени и начал переводить. Когда закончил, склонился до пола. Шатерный служитель выхватил свиток из его рук и протянул темнику. Но Темир-карача отмахнулся как от ненужной вещи, давая понять шатерному служителю, чтобы тот не беспокоил его по пустякам.

Толмач на коленях стал двигаться задом к выходу из шатра. И скоро оказался за его пологом.

Гаши-мурза сидел на подушке и ловил момент, чтобы высказаться в унисон желаниям темника. Он знал, что Темир-карача зол на ощетинившуюся крепость и намерен сжечь городище. Глупо отказываться от приступа, когда руситы уже страшатся ордынских воинов, что подтверждается их просьбой об откупе. Сильный не откупается, сильный побеждает.

Темник повернул лицо к Гаши-мурзе, и тот почтительно проговорил:

– Тебе сопутствует удача, Непобедимый. Коль воевода Димитрий предлагает хороший выкуп, значит, у него есть еще чем поживиться, – сказал и выждал, чтобы убедиться, что его слова заинтересовали темника. – Можно пойти на хитрость: принять выкуп, а потом занять крепость, взять дополнительную добычу и пожечь городище. Славная будет победа. С хорошим полоном.

Темир-карача улыбнулся, ибо Гаши-мурза угадал его мысли.

– Так, – кивнул он в ответ. – Сначала взять добычу. А потом пожечь.

Затем Гаши-мурза рассказал о выкриках Евдокии. Темник недовольно завозился, смял гримасой лицо, хмыкнул. Глупая баба, сама затягивает петлю у себя на шее. Приказал привести ее.

Евдокию ввели в шатер. И снова шатерный служитель замельтешил у нее за спиной, согнул, бросил на колени перед Темиром-карачой.

– Не веришь мне? – спросил темник, въедаясь в нее взглядом.

– Нет, – ответила Евдокия, пытаясь подняться с колен, – Ты думаешь, что победа будет легкой. Ты ошибаешься, Темир-карача. Они не покорятся. Умрут, но на колени перед тобой не встанут.

– Но ты же стоишь, вот и их поставлю, – уверенно усмехнулся темник. – А не встанут – сломаю! Хребты руситов слабее их духа.

– Сломать можешь, но сломить дух – нет, – ответила Евдокия. – И я не стою перед тобой на коленях. Ты не понимаешь, Темир-карача. Ты согнул мое тело, но дух мой выше тебя.

– Жалеешь руситов? Ненавидишь меня? – равнодушно спросил мурза Темир, сунул под локоть шелковую подушку. – Напрасно. Что толку жалеть тех, кто за стенами крепости прячется от меня, как мыши в норах. Они не воины, они беззубые собаки, которые умеют только лаять, но не могут кусаться. Они не защитят тебя. А я – воин. Сильный воин. Я сделаю тебя любимой наложницей, никто не посмеет даже приблизиться к тебе.

– Не все в твоих силах, Темир-карача, – по губам Евдокии коротко пробежала грустная ухмылка.

– Скоро ты убедишься в обратном! Здесь все в моих силах! – визгливо бросил темник, заметив ухмылку Евдокии, и резко показал рукой на подушки рядом с пологом шатра.

Евдокия не успела сообразить, как шатерный служитель, прижимавший женщину книзу, приподнял ее над ковром, оттолкнул от темника и усадил возле полога. Она притихла, плохо понимая происходящее и пытаясь понять, что должно произойти.

Карача Темир отвернулся, лицо стало надменным и непроницаемым. Минуту смотрел узкими щелками куда-то в пространство. Затем положил руку на плечо Гаши-мурзе и объявил, что принимает выкуп, предложенный воеводой Димитрием Иланчиным.

Вскоре воеводе доставили эту весть.

Цепляясь за призрачную надежду, он распорядился Лукиану Безбородому вести выкуп в неприятельский стан.

На следующий день, поутру, повозки с нудным скрипом выехали за ворота крепости и к полудню медленно дотащились до шатра Темира-карачи.

Гаши-хан принимал все по перечню в свитке.

Лукиан Безбородый сообщил, что имеет поручение от воеводы Димитрия преподнести подарок лично Темир-караче, темнику Великого хана Джанибека.

Темнику передали эту просьбу, и Лукиана впустили в шатер в сопровождении двух ордынских воинов-здоровяков.

Евдокия сидела на подушках возле полога. Она слышала все приказы Темира-карачи своим военачальникам, знала, что войско готовилось к приступу. Душа задыхалась в теле, как в клетке. Нет сильнее муки, когда знаешь все намерения врага, но не можешь сообщить их своим.

Женщина цепко следила за Лукианом.

Безбородый торжественно держал в вытянутых руках саблю в ножнах из железа, обтянутых бархатом и оправленных серебром и золотом, украшенных драгоценными каменьями.

У Темира-карачи загорелись глаза, он понимал толк в красивом оружии и уже по внешнему виду ножен оценил саблю.

Евдокия узнала ее. Это была сабля, добытая Димитрием в сражении с литовцами, еще при Великом князе Иоанне Данииловиче. И поняла, как сильно Димитрий хочет, чтобы темник отступился от городища.

Темир-карача вскочил с места. Полы шелкового халата разошлись, и Лукиан увидел боевые доспехи, надетые на темника. Темник выхватил из рук Лукиана саблю и достал из ножен. Щелки распахнулись, выбрасывая огонь. Сабля была кованной из булата, по обе стороны золочена. Темир-карача задрожал над подарком. Аккуратно вернул саблю в ножны и вместе с нею возвратился на место. Сел на подушки, подобрал под себя ноги и только после этого разлепил губы:

– Почему воевода сам не привез мне этот подарок? – Насупился.

– Непобедимый Темир-карача, – примирительно на чужом языке отозвался Лукиан, – воевода не захотел мозолить тебе глаза, ты не позвал его.

– Недостойно, русит, прятаться за спины своих жен, – зло съязвил темник, – ордынский воин никогда не поступает так.

В груди у Лукиана заметался жар, но надо было себя сдерживать, и он проглотил обиду, кинул косой взгляд на Евдокию и выпихнул из груди:

– Воевода Димитрий верит твоему слову, отпусти его жену и позволь ей уехать вместе со мной.

– Почему воевода думает, что я отпущу тебя? – прищурился Темир-карача.

Лукиан на мгновение замешкался, откашлялся и слегка растянул в улыбке губы:

– Зачем Непобедимому темнику Великого хана Джанибека позором покрывать свою голову?

Безбородый никак не предполагал, что эти слова вызовут мгновенную ярость темника. Тот взбеленился до посинения, ощерился. Лукиан ничего не понял. Он имел в виду невыполнение карачой обещания. Однако для Темира обман не был позором. Позором было бы поражение под городищем. Слова Лукиана темник воспринял именно так. Словно тот предрекал ему поражение.

– Молчи, Лукиан, – выкрикнула Евдокия, но было уже поздно.

Лукиан попятился, наткнулся спиной на воинов-здоровяков.

Руки Темир-карачи заметались по ковру, пока не ухватились за подарок воеводы, и темник оскалился:

– Ждешь моего позора, русит! Твоя башка увидит мою победу! – Темир вскочил на ноги, выхватил из ножен саблю и взмахнул ею.

Голова Лукиана упала на ковер, а туловище подхватили воины и быстро выволокли из шатра. Кровавая полоса протянулась по коврам от середины шатра до полога.

– Поставить голову на пике у ворот крепости, пусть она видит, как все покоряются ордынской силе! – прорычал темник, вытер о полу халата кровь с сабли, вернул ее в ножны и мрачно посмотрел на Евдокию. – Твои руситы забыли, как должны разговаривать с Непобедимым воином Орды. Я напомню им.

Шатерный служитель подхватил за волосы голову Лукиана и вынес ее вон. Евдокия печально подумала, если бы только мог догадаться Лукиан, что погибнет от сабли, которую преподнесет в подарок темнику, никогда бы не взял ее в руки и не принес в шатер.

Голову Лукиана тут же насадили на копье и отвезли к воротам крепости. Воткнули древко в землю и ускакали.

Воевода Димитрий и все остальные поняли, что замирения не получилось, что предстоит кровавая сеча.

Стены крепости воевода поделил на четыре части. Защиту трех из них поручил ратникам под началом опытных и смелых сотских. Первый из них Орля по прозвищу Черный, второй – Услав по прозвищу Губа, третий Бусля по прозвищу Плешь. На четвертую часть стены поставил горожан, вставших на защиту крепости, свел их в один отряд под начальством бесстрашного Инь Шино.

Тот отменно владел мечом и умел организовать разношерстную толпу. Появился он в городище давно с ордынскими купцами. А через день как в воду канул. Купцы поискали, поискали, не нашли, так и отправились в обратный путь, решив, что тот сгинул. Но он не пропал. Попросту не захотел возвращаться в Сарай, сбежал от ордынцев в лес и там прибился к небольшому двору.

Инь Шино мало рассказывал о себе, знали только, что в Орду его занесло издалека, что молился он своему богу, что говорил он на своем языке. Впрочем, местным наречием сумел овладеть быстро. На ордынца не походил ни повадками, ни привычками, ни привязанностями. При беглом взгляде внешнее сходство было, но оно было обманчивым.

Он часто стал бывать в крепости, его приметили, а когда увидели, как он владеет мечом, стали смотреть с уважением. Предыдущий воевода даже начинал привлекать к обучению ратников.

В городище Инь Шино выбрал себе жену из мастеровой семьи и поставил свой двор в лесу вдали от остального жилья. Но когда случались вражьи набеги, он брался за оружие и был в рядах защитников крепости. Тогда и проявилась его смекалка и умение достойно биться и побеждать, а также достойно отступать при поражениях, уводить от гибели людей.

Теперь воевода Димитрий был уверен, что отряд Инь Шино не подведет и будет стоять на стенах наравне с ратниками.

Когда ордынцы яро пошли на приступ, воевода наблюдал за ними со стены. От сотских через посыльных знал, как обстоят дела на других участках. Резерв держал у колокольни под началом сотского Руяна по прозвищу Хитрый. Пустить его в дело намеревался в критический для защитников момент. Внутри вдоль стены было разведено много костров, на коих в чанах женщины кипятили воду и передавали на стены.

Смертельно жалили ордынские стрелы. Приставные лестницы гнулись под тяжестью остервенелых врагов. Их сабли жаждали крови, сверкая на солнце. Ворота трещали от ударов. Воздух дрожал от свирепого рева наседавших. Крючья цеплялись за острые верхушки стен, вгрызаясь в дерево.

Защитники рубили веревки крючьев, рубили неприятеля, добравшегося по лестницам до верха стены, осыпали его стрелами, сваливали лестницы, ошпаривали кипятком и в ответ издавали воинственные крики. Ни один не дрогнул, ни один не отступил. Ратники и горожане стоили друг друга. Раненые не покидали своих мест, пока смерть не настигала их. Кровь лилась с двух сторон. Крепость стояла.

Воевода Димитрий вместе с ратниками неистово орудовал мечом, сбивая врагов со стены. Орля, Услав и Бусля помощи не просили, стояли насмерть. Не просил и Инь Шино. Раны пометили каждого из них, но в горячке схватки, ран никто не замечал.

Руян не находил себе места, рвался со своими ратниками в битву. Несколько раз отправлял к воеводе посыльного с просьбой вступить в схватку. Но воевода не разрешал. Во второй половине первого дня Димитрий уже видел, что защитники сегодня выстояли. А к концу дня ордынцы выдохлись. Напор сначала ослаб, а потом под звуки труб прекратился. До следующего дня наступила передышка.

Второй день для защитников был тяжелее первого, ибо в новое сражение вступили меньшим числом. И все-таки воевода снова не пустил Руяна на стены. Защитникам опять удалось устоять, хотя это казалось невозможным. В их рядах не осталось и половины. Когда вражий приступ затих, Димитрий до середины ночи делал перестановки, готовил крепость к новой схватке, чтобы попытаться выстоять на третий день. Свежие силы Руяна были направлены на защиту ворот и части стен.

Димитрий надеялся, что третий день станет решающим. Или все защитники полягут. Или, если крепость устоит, ордынцы могут прекратить приступ и начать осаду. Хоть это маловероятно, но все-таки какая-то надежда. А покуда будет длиться осада, Великий князь Московский Симеон Иоанновича прибудет с помощью. Правда, и на это надежды было мало, но надежда питает дух воина.

На третий день сеча была смертельной. Никто не намерен был отступать. Волну за волной защитники крепости сбрасывали со стен и отбивали от ворот. Но новые волны ордынцев катили и катили снизу. Стены были пропитаны кровью неприятеля снаружи и кровью защитников изнутри. Силы защитников продолжали таять, и резерва у воеводы Димитрия больше не было.

К концу дня ордынцы прорвали оборону на западной стороне, где бились оставшиеся в живых горожане под началом Инь Шино. Воевода попробовал закрыть брешь, отправив туда часть ратников Руяна. Ненадолго врагов удалось отбросить. Но новый натиск опрокинул защитников.

Димитрий был здесь же, в самой гуще. Он все еще старался выправить положение, однако ордынцев уже было не остановить. В сумерках они ворвались в крепость. Рядом с Димитрием бились Инь Шино и Руян с несколькими ратниками. Их окружили. Воевода был ранен стрелой в ногу, припадал на нее, едва успевая отбивать сабельные удары. Но вражеское копье, брошенное ему в спину, он не видел. Инь Шино подставил грудь, спасая Димитрия. Наконечник копья разорвал ему сердце. Воевода обернулся и все понял. Заскрипел зубами, и меч в его руке разрубил надвое ближайшего неприятеля. Но врагов было много, слишком много. А ратников возле воеводы становилось все меньше.

И вот Димитрий с Руяном остались двое в окружении нападающих. Они стали спина к спине и яростно отбивались. Трупы ордынских воинов валились им под ноги. Но конец был уже очевиден. Обессилев, Дмитрий и Руян начали пропускать удары. Кровь, всюду кровь и смерть.

Руян не успел отразить новый удар, и сабля ордынского воина прошлась по его шее. Сотский выдохнул воздух с кровью и повалился, судорожно сжимая меч.

Димитрий остался один. Он бился даже тогда, когда, залитый кровью, упал на колени и едва владел одной рукой. Но меч в этой руке продолжал угрожать врагам, пока смертельный удар ордынского воина не обездвижил воеводу. Однако в последний миг меч Димитрия вошел в живот ордынцу и тот всем телом рухнул на тело Димитрия.

Между тем до следующего утра крепость продолжала сопротивляться. Всю ночь в разных местах оставшиеся ратники бились насмерть.

Евдокия, сидя в шатре темника, беспокойно слушала, как тому то и дело докладывали о положении дел. На нее никто не обращал внимания, женщина словно была безмолвной частью шатра, как бронзовые светильники по сторонам или подушки на коврах.

К концу первого дня настроение Темира-карачи ухудшилось. Он надеялся управиться с этой небольшой крепостью быстро и просто, однако защитники, раз за разом, отбивали напор его воинов. Ордынцы откатывались, оставляя у стен трупы. Перестраивали ряды, осыпали крепость стрелами и снова кидались на стены под мечи, топоры, копья и стрелы защитников.

Евдокия радовалась неудачам Темира-карачи и молилась за воеводу Димитрия и его воинов.

Поздно вечером разъяренный темник остановил штурм крепости, чтобы продолжить на следующий день.

Но и следующий день не принес ему удачу. Также не увенчался успехом.

Карача Темир был взбешен, он рвал и метал. Военачальники и нойоны страшились попадаться Непобедимому на глаза. Темник никак не мог понять, кто еще защищает крепость, если ему раз за разом доносили, что руситы почти полностью истреблены.

На третий день перед началом приступа Темир-карача устроил военачальникам разнос, обещал отрубить головы, если крепость сегодня не будет взята. Однако только в конце дня, в сумерках, наконец доложили, что его воины ворвались внутрь крепости и добивают оставшихся защитников.

Резня шла до утра. Мужское население не оставляли в живых. По городищу заметались пожары.

Темник заметно повеселел и только в полдень четвертого дня остановил бойню. Приказал отыскать воеводу Димитрия живым или мертвым.

Евдокия с тревогой ждала результатов поиска.

Скоро Темиру-караче принесли весть, что исколотое саблями, пробитое стрелами окровавленное тело воеводы отыскали среди множества ордынских трупов. До последнего вздоха бился Димитрий, отправляя к праотцам нападающих. Не встал на колени, не покорился. У темника такая весть вызвала досаду, потому что он все-таки надеялся посмотреть в глаза побежденному Димитрию. Но вместо этого въелся в глаза Евдокии и надменно произнес:

– Я победил воеводу Димитрия!

Весть о гибели мужа, хотя внутренне Евдокия была готова к этому, опустошила ее. Как будто ее жизнь оборвалась вместе с жизнью Димитрия, и ей было совершенно безразлично, что произойдет дальше. Между тем в ответ на возглас темника она печально отрицательно покрутила головой:

– Нет. Ты обманул его.

Карача Темир высокомерным взглядом пронизал женщину, с удовлетворением вскинул подбородок и насмешливо подтвердил:

– Да, я оказался хитрее, я обманул.

Евдокия изменилась в лице:

– Твой обман не прибавил тебе славы, Темир-карача. Воевода Димитрий достойно умер.

Темник выпрямил спину, потер о халат вспотевшими ладонями, сморщил лицо, раздражаясь, что не удается сломить внутреннее сопротивление женщины, усмехнулся:

– Слава всегда с победителем. Теперь она со мной, потому что победитель – я. О победителях акыны слагают песни. И позором покрывают головы побежденным. Воевода Димитрий мог бы остаться живым, если бы был умным. Но он не захотел жить, потому что он – глупый. Такие достойно не умирают. Да, женщина, он достойно не умер, я просто убил его.

– Убил, – грустно подтвердила Евдокия, глотая слезу и ненависть, а следом, как пощечину, вкатила: – Но потерпел поражение, потому что не покорил!

Ладони Темира-карачи снова заскользили от липкого пота, опять он нервно вытер их о халат, сдержался, чтобы не взорваться. Не подобает Непобедимому темнику Великого хана Джанибека потакать глупой бабе. И недопустимо срывать зло на женщине – унизить себя перед нею, показать слабым. Он откашлялся с хрипотцой и, не отрываясь от лица Евдокии, проговорил:

– Я знал, что так ответишь. Потому что не поняла, зачем я оставил тебя возле себя.

Евдокия действительно до сих пор не нашла никакого объяснения этому, затихла теперь, ожидая разгадку. Карача Темир хмыкнул:

– Я передумал. Ты не будешь наложницей. Ты станешь моей любимой женой. Самой красивой женой. Этим я укреплю мою победу здесь. Твоя покорность – это покорность всех руситов крепости. Руситы не умеют ценить жизнь, они ищут славу в смерти, а славу надо искать в жизни, она нужна живым. Лишь о непобедимых остается память. Твой муж, воевода Димитрий, выбрал смерть не только для себя, но и для тебя, а я дам тебе жизнь, возле меня о тебе будут петь акыны.

– Ты хочешь от меня предательства, темник, – вздохнула Евдокия.

– Ты уже предала, – уверенно отрубил Темир-карача.

Евдокия вздрогнула, вскинула голову и отсекла рукой:

– Нет, темник, ты лжешь! Я никого не предавала живых и никогда не предам погибших!

Вызов на лице Евдокии, в ее звонких словах и в ее жестах привел темника в негодование:

– Ты упряма! – крикнул он, обрывая Евдокию. – Я заставлю тебя покориться!

– Твое поражение только укрепится, побежденный Темир-карача! – решительно отвергла Евдокия.

Лицо темника перекосилось, он больше не хотел сдерживать себя. Эта глупая баба преступила все грани. Не понимала чести, которую он уже оказал ей и собирался оказать еще. Не соображала своей бабьей головой, что всякая честь требовала ответного почтения. Раздавленная, сама хотела раздавить Непобедимого темника Орды. Не знала, что никакая баба не может унизить воина Великого хана, потому что ничтожна перед ним. Одним кивком головы он способен изменить ее судьбу. Ее жизнь в его руках. Он может отобрать у нее эту жизнь.

Руситские бабы насколько горды, настолько и безголовы, потому что часто между жизнью и смертью кидаются ко второму. Они называют это выбором. Но такой выбор бессмыслен. Они не видят, что после ста отрубленных непокоренных голов сто первая голова склоняется и становится покорной, выражая этим повиновение всех оставшихся в живых и бессмысленность гибели ста человек.

Эта баба безумна, как ее муж. Она пытается отобрать у него, Непобедимого темника Великого хана Джанибека, победу. Готова ради этого пожертвовать собственной головой.

Карача Темир был взбешен. Глупой бабе не удастся лишить его сладостного чувства победителя, ведь руситы повержены им в прах, от их крови захлебнулась земля под городищем.

Его рука потянулась к сабле. Появилось приятное ощущение от прикосновения к ножнам. Отменный подарок получил от воеводы, очень хороший. Не догадывался воевода, как послужит темнику этот подарок. Темир-карача недобро усмехнулся: неправильный выбор сделала эта глупая баба. Нет.

Евдокия уловила движение руки темника и еще больше расправила плечи. Страха не было.

Левая рука Темира-карачи придавила саблю к колену, потом ладонь правой руки легла на крыж, сжала его и стала вытягивать булат из ножен. Щелки темника блеснули холодом, лицо застыло, как камень.

Через мгновение булат мрачно выскользнул из ножен и Темир-карача вскочил с места.

Евдокия ощутила острие леза на своем горле.

– Ты не одумалась, руситка? – прошипел темник. – Смерть страшна, потому что жизнь после нее не возвращается! А победа не бывает поражением!

– Ты не победил, темник, – прошептала Евдокия, чувствуя, как по горлу из-под леза потекла струйка крови.

– Но разве это не победа? – зло спросил Темир-карача и резко провел по горлу женщины булатом.

Голова Евдокии, отделенная от тела и поднятая вверх рукой темника, шевельнула губами:

– Нет. – Глаза все еще продолжали жалить карачу. И мозг не умер мгновенно. Когда капли крови падали на ковер, мозг Евдокии продолжал протестовать.

Темник вонзился щелками в лицо Евдокии и все еще силился уяснить: ради чего все это? Она могла бы жить долго, если бы не была упрямой. Разве он не говорил, что всякая жизнь лучше всякой смерти. Только победители бывают бессмертными, да и то пока о них помнят. Она не была победителем и никогда не станет бессмертной. Зачем она отказалась от жизни, почему?

– Тебе не понять, – дрогнули губы Евдокии. Это ответил ее дух, но Темир-карача услыхал ответ.

И он не смог бросить ее голову себе под ноги. Он ощутил, что не одолел ту, чье тело было уже повержено, что оказался бессильным перед нею. Он не смог победить ее дух. На него навалилось оцепенение.

Шатерный служитель откинул полог и кликнул стражу. Двое скользнули внутрь, схватили тело Евдокии и мигом вынесли вон, оставляя на ковре новую кровавую полосу. Служитель замер у входа, ожидая приказа темника.

Темир-карача держал голову Евдокии, глядел в потухшее лицо и не мог разжать пальцев. Сильная была женщина, красивая, мелькнуло в голове, могла бы стать любимой женой.

Наконец он пошевелился и протянул голову Евдокии служителю.

Тот растерялся. Если бы темник отбросил голову, тогда бы он точно знал, что ему делать. А теперь он не понимал, как поступить. Замешкался, расширяя глаза.

Но темник молчал. Эта женщина сумела зацепить его за самое живое, показала, что не все подчинено Непобедимому, что и Непобедимый беспомощен перед вечным. Он, темник Великого хана, готов был преклониться перед этой мертвой головой. Виданное ли дело, чтобы непобедимый воин скукоживался перед бабой, тем более перед мертвой. Мозг разбух, голова отяжелела. Он мрачно супился, видя ожидание служителя. Запыхтел в раздумье и лишь через некоторое время распорядился:

– Похоронить по руситскому обычаю.

Служитель перегнул хребет напополам и, держа голову Евдокии в высоко поднятой руке, задом выбрался из шатра.

Темир-карача вытер саблю о полу халата и тяжело плюхнулся на свое место.

Позже приказал собрать в крепости добычу и потом сжечь дотла оставшиеся строения.

Когда городище догорало, орда поднялась с места. Повозки с добычей загромыхали по ухабам. Полон из женщин, детей и раненых мужчин подгоняли плетьми. Но темник был угрюм. На душе покоя не было.

Его воины во все глотки орали ему славу как победителю, но Темир-карача не чувствовал себя таковым.

Диана оторвала локти от столешницы и откинулась назад, рука машинально схватилась за горло, по нему прошлась жгучая режущая боль. Показалось, что голова отделилась от туловища и взмыла вверх. Однако пальцы обнаружили ее на месте. В сознании всплыло лицо темника. Девушка вздрогнула и открыла глаза, вместо Темир-карачи увидала перед собою Скротского. Память вернула ее в эту комнату. Но в первое мгновение Диана удивилась, что голос за спиной прозвучал по-русски и был не похож на голос темника.

– Глупое упрямство. Стоило ли отказываться от головы? Ведь вместе с головой можно было сберечь жизнь. Дух Сусанны губителен для потомков. Ты хочешь знать, что произошло с сыном Евдокии? – спросил Прондопул.

Девушка сделала глотательное движение. По горлу все еще блуждала боль, слова застряли в нем и не выходили наружу. Она кивнула.

– Ему так же, как Евдокии, отрезали голову через двадцать лет, – безразлично произнес архидем. – Все это будет продолжаться и после тебя, если ты не поймешь, что надо отказаться не от головы, а от упрямства. Евдокия могла бы облегчить участь потомков, но она была слепа. Не знала, как на всех отзовется ее выбор. Но ты знаешь. От тебя зависит твоя судьба и судьба потомков. Можешь умереть прежде времени и умертвить, подобно Евдокии, сына и внука, но можешь изменить все.

Диана потерла пальцами горло. Боль пропадала. Предупреждение Прондопула напугало. Естественно, она не хотела, чтобы все произошло плохо. Хотя сына у нее еще не было, а внука и тем паче, тем не менее жутко становилось от мысли, что она может стать причиной их несчастий. Но, несмотря на это, возникал внутренний протест. Девушка вспоминала решимость Евдокии и не могла осудить ее. Евдокия не должна была принять другого решения. Тогда бы это была не Евдокия, и тогда бы у Дианы не появилось чувства гордости за нее. Архидем услышал эти мысли, и они ему не понравились.

– Ты помнишь, как умер твой дед? – спросил он холодно.

Диана помнила трагический случай, который произошел несколько лет назад.

– Да, – отозвалась, – он попал под машину.

Архидем сделал долгую паузу, она встревожила девушку.

– Ты можешь догадаться, как умрет твой отец, – сказал он.

Девушка впилась в черные глаза Прондопула:

– Вы хотите сказать, он умрет не своей смертью? – прошептала.

– Да, и это неотвратимо, – скучно, но твердо подтвердил архидем.

– Но почему этого нельзя изменить? – воскликнула она, и противная дрожь прокатилась по телу. – А как же выбор?

– Он сделал его, – сухо бросил Прондопул. – Поступил опрометчиво и слепо, как все до него. Изменить невозможно, возврата не бывает. Дух Сусанны тащит всех за собой.

– Я не стану иметь детей, – запальчиво выплеснула Диана.

– Это не от тебя зависит.

– Но я не хочу!

– Избери путь, на котором не надо бояться будущего.

Сердце девушки металось под ребрами, не находя выхода. Глаза архидема парализовали. Исподволь в нее вошла липучая покорность, принудила опустить плечи. Диана прошептала:

– Что я должна делать?

– Изменить духу Сусанны. Он – начало всех бедствий.

– Вы же говорили, что в ней была моя душа.

– Ты можешь отказаться от прошлого, сделав иной выбор.

Диана увязла в словах Прондопула, словно в болотистой жиже. Жесткая рука прикоснулась сзади. Заставила вздрогнуть.

– Прими дух Иуды, – надавил архидем, – через его потомка.

– Кто он? – выдохнула девушка.

– Он перед тобой.

Мысли медленно ворочались в голове Дианы.

Лицо Скротского перед глазами вызывало отторжение. Из-за Скротского она оказалась в этой квартире перед Прондопулом. Ее словно ошпарило. Как она раньше не сообразила, что Вадим навязан архидемом? Изнутри пошел протест, и она вскочила на ноги. Коварство. Диана не желала видеть Скротского, не хотела находиться рядом с ним, чьим бы он потомком ни был. Она стремительно выбежала из комнаты.

Вадим был ошеломлен. Такое родство с далеким предком показалось лестным, кружило голову и обескураживало одновременно из-за мрачной славы имени. Вадим глянул в спину девушке. Голос архидема подтолкнул его:

– Не подпускай к ней Василия.

Скротский послушно кивнул и бросился за Дианой.

Глава сорок пятая

Принуждение

Василий продолжал мучиться в поисках собственной памяти. Услышанное от Прондопула никак не укладывалась в голове. Принять такое было чрезвычайно трудно. Просто невозможно. Однако по какой-то причине в первую встречу с Пантарчуком он бессознательно произнес слово «Магдалина». Почему? Что это? Случайность или некая неосознанная связь, хранившаяся в закоулках потерянной памяти?

И все-таки верить архидему Василий не собирался.

А тут вдобавок давила ложь, связанная со Скротским и с Эмилией. Противно было вспоминать о них. Но вместе с тем угнетало состояние неопределенности. Где же была настоящая правда о его прошлом?

Через день Василий решил еще раз увидеть Скротского. Натянул рубаху с коротким рукавом и постучался в номер Петра, чтобы предупредить. Но Пантарчук собрался вместе с ним. Надел костюм и вышел на крыльцо. Василий ждал возле машины. Утренний воздух в сосновом бору, где располагалась гостиница, был очень хорош. Петр вдохнул его и шумно шагнул по тропинке.

К дому на улице Баумана подъехали быстро. Василий не сомневался, что рано поутру застанет Скротского в квартире.

Они вошли в темный подъезд, напористо и громко постучали в дверь. Изнутри не сразу кто-то завозился, вставляя ключ в замочную скважину, щелкнул замком. Дверь приоткрылась, высунулось сонное помятое мужское лицо. Василий ожидал увидеть лицо Скротского, но наткнулся на незнакомое.

Лицо хрипловато пробурчало:

– Чего тарабанишь, звонок не видишь?

Василий заметил сбоку черную кнопку, пожал плечами и попросил позвать Вадима Скротского.

– Так и стучи к Вадиму, а я тут при чем? – лицо зевнуло и убралось. Дверь стала закрываться.

Но Василий решительно удержал ее. Лицо опять показалось с недовольным выражением:

– Слушай, тебе чего в такую рань надо? Я поздно ночью вернулся и сейчас хочу спать. Никакого Вадима не знаю, не знал и знать не хочу. Ни Скротского, ни Скрятского, ни даже Петухова или Цыпленкина. Ищи в других квартирах. Усек? – раздраженно прохрипело лицо.

– А вы кто? – растерянно спросил Василий.

Лицо возмущенно сморщилось и дернулось:

– Ну, ты наглец, парень. Совсем оборзел, что ли? Прыткий дюже. И откуда такие берутся? Я здесь хозяин. Хозяин этой квартиры. А вот кто ты такой и какого черта ломишься в мою дверь? Я тебе ясно говорю, ищи своего Сусликова в другой норе! Что тебе не понятно?

Василий растерялся еще больше, замешкался. Тогда Пантарчук качнулся ему на выручку.

– Войти можно? – пробасил он, как будто не слышал возмущенного тона хозяина.

– Зачем? – удивился тот и поднял глаза на Пантарчука. – Конечно, нет. Пословицу русскую знаешь? Незваный гость хуже татарина. Топайте, ребята, к чертям на кулички по той же тропинке, по какой сюда забрели! Не хочу, чтобы ваши морды мне по ночам снились.

– Спасибо за приглашение! – отозвался Петр. – Вадим тоже приглашал нас! Мы уже были в этой квартире у него в гостях.

– Мы, правда, были здесь, – подтвердил Василий.

– Послушайте, – вскипел человек, краснея щеками и носом. – Вы не из общества глухих? Я вам русским языком объясняю, нет здесь никакого Скротского, не было и быть не могло! И ваши морды я тоже вижу впервые! Меня уже тошнит от них! И здесь вы быть не могли! Хватит ломать комедию, приятели, а то вызову полицию!

Пантарчук двинул дверь локтем. У хозяина не хватило силы, чтобы сопротивляться напору.

Петр и Василий перешагнули через порог. Человек был небольшой ростом, в трусах и без майки. Он старательно напружинил свое щуплое тело. Сонливость слетела с него окончательно.

Василий окинул взглядом прихожую: обои, мебель, пуфик. Все, как было при Скротском и Эмилии. Для убедительности он назвал хозяину расцветку обоев и расположение мебели в комнате. Однако человек в трусах не стал после этого менее враждебным. Видно было, что он раздражен их вторжением, даже разозлен на них, но еще больше напуган тем, что посторонним людям известно о его квартире больше, чем следует. В голове у хозяина пульсировала мысль, что перед ним стояли бандиты или мошенники и что нужно незамедлительно заявить на них в полицию. Глаза стали нервно искать телефон.

Пантарчуку пришлось долго объяснять и успокаивать хозяина, пока не завязался нормальный разговор.

И тут быстро выяснилось, что хозяин с женой ночью вернулся из отпуска, что две недели он плотно отдыхал в теплых краях. Загорал и купался в море. Что никому квартиру не сдавал даже на одни сутки и ни у кого не оставлял ключи от двери.

Из спальни выглянула непричесанная загоревшая жена, кивками подтверждая сказанное.

Похоже, оба так и не смогли до конца осознать, что Василий недавно побывал в их квартире.

И все-таки хозяин открыл дверь в комнату, приглашая пройти. Василий заглянул и отшатнулся. Весь пол был усыпан ползающими червями. Хозяин ошеломленно раскрыл рот. Безмолвно застыл. А потом закричал, призывая жену.

Петру стало ясно: без Прондопула тут не обошлось. Все начинало приобретать определенность.

Жена хозяина в коротком желтом халате, вытаращив сонные глаза, заметалась по квартире в поисках ведра и веника с совком.

Петр развернулся и, подталкивая Василия в спину, вышел на площадку. Плотно прикрыл за собой дверь.

– Вы поняли? – спросил Василий, оборачиваясь. – Это все он. Я больше не хочу его терпеть, – тревожно помолчал. – Я должен избавиться от Прондопула! Я знаю, как. Здесь где-то есть храм. Но надо отыскать Диану!

Они вышли из подъезда на воздух. Солнце окатило теплом, ветер тронул волосы. Оба перевели дыхание, словно сбросили с плеч груз. Водитель и охранник Пантарчука ждали у машины.

В кармане у Василия зазвонил телефон. Рука неспокойно скользнула по рубашке, вытащила и поднесла к глазам: на дисплее высветился незнакомый номер. Он приложил телефон к уху. Из трубки разнесся взволнованный, приглушенный женский голос:

– Василий, вы говорили, что любите ее.

Василий насторожился и напрягся.

– Я перестала понимать мужа, – частил голос женщины. – Аркадий Константинович будто с ума сошел, – мать Дианы говорила полушепотом и поспешно. – Почему вы бездействуете, Василий? – спрашивала она. – Или вы обманывали, что любите мою дочь? А я вам поверила.

– Я не обманывал вас, – отозвался он торопливо. – Я люблю ее.

В трубке послышался вздох облегчения и новая тревога в голосе:

– Аркадий Константинович заставляет Диану выйти замуж за Вадима Скротского. Но ведь она не любит Скротского. Вчера вечером они с Вадимом довели ее до слез. Это какое-то насилие. Я не могу смотреть на это. Я не могу терпеть этого. Но меня никто не слушает. Вадим удивительно настойчив. Она гонит его, а он не отступается. Аркадий Константинович на его стороне. Требует, чтобы она немедленно шла с Вадимом в ЗАГС. Но ведь это дикость. И сегодня с раннего утра они снова принуждают ее! Я не знаю, что делать. Придумайте что-нибудь. Не будьте таким нерешительным! В конце концов, вы можете постоять за девушку? Или вы обыкновенный тюфяк? Зачем тогда вам кулаки, если вы не умеете пользоваться ими?

Василия такие слова обожгли как кипятком. Стало стыдно за себя. Он покраснел и покрылся потом. И кинулся к машине.

Через несколько минут они были возле дома, где жила Диана. В подъезд вбежали все четверо: впереди Василий, за ним Петр, а следом охранник с водителем.

Стучать в дверь не пришлось, мать девушки распахнула ее, показала на комнату дочери. Из нее неслись громкие крики Аркадия Константиновича.

Василий потянул за ручку двери и шагнул через порог.

В комнате обстановка была накалена. Отец Дианы в полосатой пижаме навис над дочерью. Скротский напористо поддакивал ему. Его рубаха намокла под мышками и на спине. А девушка в желтой блузке и короткой зеленой юбке с заплаканным лицом сидела на стуле и упрямо отказывалась подчиниться.

Аркадий Константинович обернулся на шум, на секунду замешкался, встретив взгляд Василия, прокричал:

– Как ты здесь очутился? Убирайся к чертовой матери, стервец! Чтобы духом твоим не пахло в моей квартире!

Девушка увидела его и привстала с места:

– Василий? – прошептала, всхлипывая. – Я не хочу за него замуж.

– Вы прочитали мою записку? – спросил он у нее, никого больше не видя.

– Какую? – шевельнулись губы.

– Я оставлял на вашем столе, – не отрывал он от нее глаз.

Диана растерянно посмотрела на мать.

– Да, – торопливо подтвердила та, – он писал, но записка исчезла со стола. Сама. Я даже не знаю, куда.

Аркадий Константинович смотрел тупо и зло:

– Сговорились за моей спиной! – прокричал разъяренно, глянул на Скротского: – Гони стервеца!

Скротский сорвался с места.

Диана рванулась к Василию, но Аркадий Константинович перехватил дочь и резко снова усадил на стул.

Кулак Скротского ударил Василия в грудь. Тот пошатнулся. Скротский замахнулся вновь, но охранник Пантарчука встал между ними. Все произошло быстро. Скротский не успел остановиться и нанес удар в ухо охраннику. Тот охнул и ударом снизу сбил Вадима с ног. Потом вместе с водителем подхватил его под руки и вытащил из квартиры на площадку.

Василий шагнул к девушке. Аркадий Константинович преградил ему дорогу и сильно ударил по лицу:

– Не приближайся к моей дочери, стервец! Ты забыл спросить меня! Это мой дом и я здесь хозяин! В моем доме будет так, как я говорю! Она выйдет замуж за Вадима! А ты пошел отсюда!

Василий остановился. Если бы это не был отец Дианы, он бы, не задумываясь, отодвинул его с дороги, но с ее отцом в эту минуту он не знал, как поступить. И тогда вперед выступил Пантарчук, потеснив Василия:

– Не следует так сильно принуждать дочь! – спокойно сказал он отцу девушки. – Вы же отец, а ведете себя хуже отчима.

– Не вам меня учить! – крикнул Аркадий Константинович и неожиданно ударил Пантарчука. – Вон из моей квартиры!

– Нехорошо встречаете гостей, – пробасил медленно Петр, ощущая, как лицо начинает багроветь, отбил следующий удар и оттеснил отца Дианы к окну.

Диана подхватилась со стула. Василий обнял ее и вывел из комнаты.

Охранник Петра и водитель, помня о прошлом столкновении с Аркадием Константиновичем, подступили к нему с опаской, но на этот раз довольно легко справились и усадили на диван. Он бурно изрыгал проклятия на их головы до тех пор, пока не выдохся.

Василий и Диана тихо спустились вниз по лестничному маршу. Она прижималась к нему и успокаивалась, вытирая со щек слезы. Он открыл дверь подъезда, прищурился от яркого солнечного света, пропустил вперед себя девушку. Но стоило ему самому ступить на крыльцо, как сбоку из-за дверного полотна его оглоушил сильный удар. Василий едва устоял на ногах. Тут же из-за двери выскочил Вадим Скротский. Вторым ударом он сбил Василия с крыльца.

Двое сцепились в яростной схватке. Драка была жесткой. То Скротский одолевал, то Василий.

Диана в какой-то момент повисла у Скротского на плечах. Но он зарычал, легко сбросил ее с себя и сильно ударил кулаком в живот. Она упала на колени, задыхаясь и часто хватая ртом воздух.

Василий яростно сжал зубы. Словно взрыв изнутри подбросил его и обрушил на Скротского. Он опрокинул Вадима, смял, придавил к земле коленом. Его кулаки сейчас показались Скротскому железными. Его страшное лицо напугало Вадима. Испуг пробил, как игла, сверху вниз. Скротский запросил пощады.

Девушка медленно отдышалась, встала с колен и отряхнулась. Василий, с трудом остывая, выпрямился.

Вадим, сплевывая кровь с губ, поднялся на ноги и внезапно нанес Василию очередной удар.

Двое опять схлестнулись. Но вновь Скротский начал отступать. Падал, поднимался, полз, еще подхватывался, рычал и, наконец, побежал. Василий гнался за ним и не давал опомниться. Отступился лишь тогда, когда его догнала Диана и остановила. Скротский, унося ноги, затравленно оглядывался.

Диана вытерла с лица Василия кровь. Тот поцеловал ее руки. Вся эта кровь такая мелочь в сравнении с этими ласковыми руками.

Глава сорок шестая

Конец Понтия Пилата

В предпоследний год правления Тиверия кесаря прокуратор Иудеи Понтий Пилат за жестокость правления был Римом отстранен от дел и заменен Вителлием, наместником Сирии. В том же году Вителлий решительно сместил Первого первосвященника Каиафу.

Пилат находился в Ерушалаиме, когда известие об отстранении ударило его как обухом по голове. Прокуратора будто посадили задом на кол, он долго не мог прийти в себя, явно ощущая, как этот кол входил ему вовнутрь, разрывая в клочья потроха. Личный лекарь несколько дней подряд отхаживал бывшего правителя Иудеи, прежде чем тот покинул дворец Ирода Великого.

Понтий Пилат, конечно, понимал, что нет ничего вечного под солнцем, любая должность у человека временна, как временна вся жизнь человеческая. Но его поразило не то, что за его рвение Рим в итоге дал ему крепко под зад, а что сбылось предсказание Иоханана Крестителя.

Ровно десять лет пролетело со дня, как он получил должность римского наместника Иудеи. Ровно десять.

Прав оказался бродяга бездомный. Еще и в том прав, что после гибели Крестителя душа прокуратора не нашла успокоения. Голос Иоханана, его слова часто возникали в сознании Пилата, тревожили. То и дело возбуждали в нем чувство первой вины. Столько лет прошло, но ничего не забывалось. Однако еще сильнее и глубже тревога засела в нем после распятия Йешуа назорея. Это невозможно объяснить, но появилось новое ноющее чувство второй вины. Оно все эти годы неотступно преследовало Пилата. Эти два чувства трудно было чем-либо заглушить, они раздирали изнутри и висели над головой, как дамоклов меч.

Чувство первой вины за смерть собственного сына больно било по сердцу. Пилат часто просыпался в холодном поту, ворочался и задыхался, потому что глотку забивало комом рвоты, которую невыносимо было сглотнуть или выпихнуть. Один и тот же сон заполнял полушария мозга. Пилат знал его наизусть. В нем он видел, как его меч входил под ребра сыну и как сын потом корчился в кровавой луже. И Пилат не в состоянии был ничего исправить. Меч, который защищал его во всех походах, спасал в самых кровавых схватках, убил его сына.

Сейчас Понтий Пилат вспоминал слова Крестителя о том, что в последний миг жизни этот меч не защитит его самого.

Пилат глядел на свою руку. Да, это уже не была рука молодого и сильного римского воителя, но она по-прежнему твердо держала меч.

Понтий Пилат бросил руку на рукоять и потянул лезвие из ножен. Нет, здесь пророчеству Крестителя места не будет, рука не дрогнет, когда придет час схватиться с врагом.

Чувство второй вины жило в Пилате постоянно и мучило неизменно. Ведь это он распорядился жизнью Йешуа назорея. По его требованию схватили проповедника и пригвоздили заживо. Казалось бы, что в этом особенного, он привык отдавать приказы, чтобы смутьянам и ворам ломали хребты, насобачился лить чужую кровь, как воду из сосуда. Воспринимал все это, как рутинную обязанность правителя. И даже испытывал нудный дискомфорт, когда дни проходили впустую, без крови, превращаясь в тягомотину. Между тем смерть Йешуа назорея оставила в душе странное ощущение безысходности, которую ничем уже не исправить. Понтий Пилат до сих пор помнил его печальные глаза с пронизывающим взглядом. Он смотрел в эти глаза, заранее зная, что должно произойти, и видел, что Йешуа тоже понимает, что предстоит ему. Пилат никогда не забывал его последних слов:

– Я прощаю тебя, прокуратор, за неправедный суд, но ты не сможешь простить себя самого.

В тот миг Понтию Пилату эти слова показались вызовом и бредом, потому что ровным счетом ничего не значило прощение того, кто был беспомощен перед могуществом прокуратора. А уж сам себя всегда простишь, таков закон жизни.

И только позже Пилат осознал смысл слов Йешуа.

Его мозг впитал их, но было уже поздно, мозг кипел, словно был насажен на вертел.

Возможно, это и есть наивысшее безумие, о котором предупреждал Иоханан Креститель. А возможно, это было лишь началом безумия.

Но, может быть, началом его безумия стало безумство Марии Магдалины. В ее безумство Пилат верил с трудом, хотя выводы лекаря не оставляли сомнений. И тем не менее, выгнав Марию за ворота, он отправил по ее следу сыщиков. Хотел найти ее сына, надеялся выследить.

Он вдруг осознал, что ищет ее сына из-за желания искупить свою вину перед собственным сыном и перед Йешуа. У него, у безжалостного римлянина, в голове вдруг появилась дикая мысль: заменить мальчику отца. Эта мысль стала неотвязной, и он сатанел, когда слышал доклады сыщиков, что Мария куда-то исчезала с их глаз, что ее не могли отыскать.

Некоторые сыщики после таких докладов лишились головы. Но ничего не изменилось. Сумасшедшую словно защищал кто-то.

Неудачи стали преследовать Пилата. На нескольких лет подряд он просто погряз в них.

Понтий Пилат замкнулся в себе и стал неузнаваемо жесток, хотя вряд ли было возможно стать более жестоким.

После отстранения от дел он почуял близкий конец. Потянуло духом забвения.

Он хорошо знал, если после отставки вызывали в Рим, то тебя либо хотели направить на новое место, либо намеревались привлечь к суду, результат коего почти всегда был непредсказуемым.

Но в его случае вызова в Рим не последовало. И это означало, что его не собирались судить, но в нем не нуждались больше. Его просто, как поношенную вещь, выбросили за борт в ту жизнь, в которой он не умел барахтаться. Он, кто совсем недавно был могущественным вершителем судеб множества людей, оказался сам повергнутым и униженным.

Понтий Пилат всегда с усердием рвал жилы во имя величия Рима, но почва выскользнула из-под его ног после казни в Риме друга и покровителя, Сеяна.

Все время после этого прокуратор не чувствовал себя спокойно и уверенно, как при живом покровителе.

Вечный город был, словно красивая потаскуха, которая ложилась под любую силу ради собственного возвышения. Рим обошелся с прокуратором точно так же, как сам он обошелся с Йешуа. А ведь мог сделать по-иному, но не сделал. И ничего уже не исправить.

Понтий Пилат сдавливал рукоять меча и таращился на слуг, которые укладывали в дорогу его вещи. Бессмысленность предстоящего пути была очевидной. Он отправлялся в никуда. Но еще более бессмысленно было бы оставаться тут хотя бы на день дольше. Он ненавидел иудеев за то, что они были вообще.

Давило ощущение страха. Два чувства вины слились в одно огромное. Уловил, как задергались руки. Такие руки уже не могли крепко держать меч.

Понтий Пилат оставался один на один со своими мыслями. Вся эта суета слуг теперь мешала. Жалость к себе скребла возле самой глотки. Пилат сгорбился. Одиночество, вот высшее безумие, думал он. Но все равно не желал верить Иоханану Крестителю, врал проповедник о безумии, врал проходимец.

Двое суток увязывали, укладывали и утрамбовывали в повозки его имущество. Лишь после этого он забрался в седло и, не оглядываясь, отправился в дорогу. Держал путь в Кесарию, чтобы затем из бывшей своей ставки испариться в никуда.

Его с показным почетом выпроводили из Ерушалаима, выделив в сопровождение тридцать всадников. А Понтий Пилат почему-то сразу вспомнил о тридцати сребрениках, всученных когда-то Иуде Иш-Кериййоту. Эти совпадения вгоняли в тоску и мучили до противной боли в прямой кишке. Страх перед будущим громоздился в душе черной бесформенной тварью.

Никогда с Пилатом подобного не случалось. Всегда он был убежден, что страх ему подвластен. В любом сражении он врубался в самую гущу, потому что за спиной у него возвышалась могучая твердыня железного Рима, которая защищала живых и мстила за погибших.

Но сейчас Понтий Пилат ясно осознавал, что боится заглядывать вперед, ибо Рим не был больше опорой для него.

Ужас. Могущественный Рим предал его, как предал Иуда Иш-Кериййот Йешуа назорея.

У Понтия Пилата перекосило лицо. Рим ничем не отличался от Иуды. Но и он, служивший Риму, не был другим. По его приказу Иуде выпотрошили кишки. Чтобы никто не узнал истину.

Пилата обдало холодным потом. Он кинул взгляд на сопровождение. Тридцать всадников. Кому же из них приказано сделать с ним то же самое?

Впервые его мозг ошпарился такой мыслью. Но ведь иного ждать не приходилось. Это обычная практика.

Кому бы приказал он, если бы нужно было сделать подобное? Ну, конечно, тому, кто вызывает у намеченной жертвы наибольшее доверие, кто легко может приблизиться, не возбуждая лишнего подозрения. Таким человеком в сопровождении был единственный римлянин. Принцип Ксавий. Остальные – наемники. Понтий Пилат всегда доверял римлянам и никогда наемникам. Но вот сейчас вдруг насторожился, будто его камнем шарахнуло по голове.

Снова бросил потную ладонь на рукоять меча, лицо и пальцы горели от внутреннего жара. Затылок придавило чистым, солнечным, сверкающим небом. Оно вдруг показалось черной бездной.

Повозки хрипели, как живые, копыта лошадей с остервенением выдалбливали сгустки пыли из каменистой дороги.

В двух повозках плющили зады рабыни Понтия Пилата. В передней мяла зад рабыня Сулия, купленная Пилатом пять лет назад у одного из пронырливых римских купчиков. Сначала прокуратор всучил рабыню жене Прокуле, но год назад Прокула сильно заболела, и Пилат отправил жену вместе с дочерями в Рим. Сулию с собой Прокула не взяла и та осталась не у дел. Понтий Пилат хотел было продать рабыню, но скоро, напротив, приблизил. Услужливая, незаметная, тихая и покорная, она в один миг оказалась в его постели. И здесь он, в общем-то, всегда равнодушный к женской красоте, с удивлением обнаружил, что его привлекают ее красивое тело, притягивает робкая улыбка и сочные губы.

Понтий Пилат в течение десяти лет, пока был правителем Иудеи, наведывался в Рим, как полагалось наместнику, ежегодно. С отчетом о делах в провинции. Всякий раз покидал Рим со скрипом, но сейчас холодом лихорадило душу, когда думал о возвращении туда. Не мог сейчас не согласиться со словами Гая Юлия Цезаря, что предпочел бы быть первым в Иудее, чем вторым в Риме. А в его теперешнем положении уже ни вторым, ни третьим и даже ни десятым.

Сыновей, кроме погибшего от его меча, у Понтия Пилата больше не было. А дочерями он интересовался мало. Жена Прокула из-за этого постоянно надувала губы. И в этом она была права. Но он ничего не мог с собой поделать, он хотел сыновей. Дочерей Понтий Пилат принимал как наказание богов.

Пилат терся задом о седло впереди повозки, в которой парилась на солнце рабыня Сулия, и продолжал держать пятерню на рукояти меча. Хмурил круглое лицо и выгибал толстые губы в презрительную дугу, чтобы не было заметно потерянности в глазах. Он по-прежнему считал себя значительным. Изредка косился на Сулию, хотел провалиться в ее тепло и забыть обо всем на свете. Но даже мысленно это не получалось. Он горько усмехался над собой и отворачивался от рабыни.

Бывшие никому не нужны. От бывших всегда избавляются. Понтий Пилат из-под бровей с опаской глянул на римлянина Ксавия, гарцевавшего в седле неподалеку. Ему послышался звон тридцати сребреников Иуды. И Пилат прикинул, сколько могли заплатить Ксавию.

Взглянул на добро, что увозил из Иудеи, подумал, что это смешная цена за ту верность Риму, которую он всегда хранил, отдавая ему лучшие свои годы. Теперь же он, недавно всесильный прокуратор Иудеи, погружался в забвение. И выхода для себя не видел.

Ксавий оглянулся, почуяв на себе взгляд Понтия Пилата, придержал лошадь, подал голос, будто клацнул:

– Слушаю, прокуратор?

Это клацанье показалось Пилату зловещим. Изжогой разлилась по пищеводу желчь. Ведь он не был уже прокуратором, но за десять лет привык к такому обращению так, что другого просто не мог сейчас принять.

Впрочем, что такое правитель одной из провинций империи, когда свое место он всегда видел в сенате Рима. Ведь он принадлежал к сословию аристократов, был всадником в иерархии аристократов, лишь сенаторы Рима стояли на ступень выше. Однако сейчас он понимал, что сенатором Рима ему уже никогда не стать. В Риме многое изменилось за десять лет.

Он не ответил Ксавию.

Дорога была утомительной. Двигались медленно и не останавливались в селениях, встречавшихся на пути.

Иудеи, узнавая, чей обоз, смотрели недружелюбно. Люди не сожалели о Понтии Пилате, напротив, облегченно вздыхали, услышав о его смещении. Его правление было долгим и жестоким, и всем хотелось быстрее стереть имя этого римского наместника из памяти.

Впрочем, и он не сожалел ни о ком из иудеев, лишь потеря власти над ними убивала его.

В конце дня Понтий Пилат распорядился съехать с дороги и разбить лагерь для ночлега под открытым небом.

Солдаты-наемники быстро установили походный шатер для него, а сами расположились вокруг. Запалили костры, устроили на земле подстилки. Рабы засуетились, готовя пищу.

Пилат в шатре долго не находил себе покоя, мрачно топтался из стороны в сторону. Круглое лицо было каменным. Взгляд застыл. Наконец, Пилат остановился, опустил взор на потертый походный стул, подумал и тяжко сел. Стал тупо таращиться на тусклое копчение светильников и суету рабов, расставлявших на грубом походном столе блюда с едой.

Сулия поставила на столешницу чашу для вина, наполнила ее и вопросительно взглянула на хозяина. Ее глаза спрашивали, не желает ли прокуратор кого-нибудь пригласить в шатер, чтобы не было одиноко. Пилат понял этот взгляд, но ответить не успел, потому что в эту самую минуту снаружи раздались громкие крики солдат и шум схватки.

Он мгновенно рванул из ножен меч и кинулся из шатра. В вечернем сумраке у костров метались римские солдаты, отражая чье-то нападение. Нападавшие теснили римлян к шатру. Из гущи схватки вырвались двое в иудейских одеждах и, рассекая мечами воздух, кинулись к Понтию Пилату. Он умело отбил нападение первого, оставив кровавую полосу на его бедре, но меч второго навис над головой.

В сознании Пилата отчетливо высветился момент, когда его меч не успевал защитить его. Оставалась секунда, всего секунда. Этой секунды было мало, чтобы его рука смогла помочь его мечу подняться над головой и отбить удар, который неминуемо должен был врубиться ему в предплечье. Однако этой секунды хватило высокому молодому римскому наемнику. Он возник сбоку от Пилата и резко глубоко вогнал острие своего меча в грудь нападавшему. А второй подоспевший наемник, широкий в плечах, добил того, кому Понтий Пилат рассек бедро.

Тридцать римских мечей зазвенели победно, оставляя после себя стоны умирающих.

Нападавшие отступили, шум боя затих.

Потом римские солдаты осмотрели оставшиеся на земле тела и подняли раненого иудея. Подтащили к Понтию Пилату.

– Кто вас послал? – спросил Пилат, не сомневаясь, что нападение было подготовлено заранее. – Ответь и я прощу тебя.

– Мне твое прощение не нужно, – отозвался иудей. – Ты римлянин, а значит, коварен. Я не верю тебе. Твоя жизнь должна закончиться здесь, где ты погубил многих. – Из рассеченного плеча иудея сочилась кровь, показавшаяся Понтию Пилату в пляске пламени костра черной.

– Вы просчитались, безмозглые, меня нелегко убить! – скривился Пилат. – Сколько тебе заплатили за мою смерть?!

– Твоя смерть стоит дешевле тридцати сребреников, – прохрипел раненый, и Понтий Пилат нервно задрожал, услышав эти слова. – Мы не торгуем твоей смертью. Мы осудили тебя за зло, какое ты совершил в Иудее.

– Глупец! – рыкнул Пилат и хмуро скомандовал наемнику: – Убить!

Римский солдат сделал короткий взмах мечом. Иудей рухнул наземь. Бывший прокуратор отвернулся, поймал глазами принципа Ксавия, напрягся, будто увидал живого иудея, твердо приказал:

– Расставить посты и не спать! А вы, – Понтий Пилат посмотрел на двух наемников, защитивших его, – пойдете за мой стол. Я угощу вас вином. – Сейчас он был совершенно уверен, что на этих двоих вполне может положиться.

В шатре на столе стояла одна наполненная чаша. Пилат окликнул Сулию и распорядился подать еще две. Сулия засуетилась. Поставила рядом две пустые и схватила сосуд с вином. Но Пилат остановил рабыню:

– Я сам налью. Эти двое сегодня заслужили, чтобы я лично угостил их. – Он подошел к столу, взял в руки свою чашу и протянул высокому наемнику, спасшему его жизнь. – Ты достоин, чтобы выпить вино из моей чаши.

Тот принял. Понтий Пилат наполнил вином остальные, поднес второму, широкому в плечах наемнику и взял сам.

Сулия глядела на все широко распахнутыми глазами с восковым выражением на лице. Перед ее взором проплыла предыдущая ночь.

Эта ночь была наполнена хмарью и тревогой. Сулия притулилась в постели возле Понтия Пилата. Он долго не мог заснуть. Его изматывали, не давали покоя мрачные мысли. Но постепенно он размяк в чуткой дремоте, вздрагивая от собственного храпа. А когда заснул, то будто провалился в пропасть.

Сулия пошевелилась. Понтий Пилат не проснулся. Она тихо, змейкой, сползла с постели, выскользнула за дверь. Накинула одежды, прошелестела ими в темноте по узкому проходу, подошла к уличной двери и юрко просочилась на улицу. На крыльце в карауле дремал римлянин Ксавий:

– Спит? – вяло прожевал губами.

– Да, – прошуршала одеждами Сулия и пошаркала мимо горевших факелов к углу здания.

Завернула за него, убыстрила шаги, скрываясь в темноте двора. Пройдя несколько шагов, приостановилась и прислушалась. Вскоре рядом раздался тихий знакомый ей мужской голос:

– Долго он тебя не отпускал. Ты хорошая рабыня. Но боги хотят от тебя иного. Ты готова выполнить их волю?

– Да, – решительно прошептала Сулия. – Но скажи, сдержит ли свое обещание наместник Сирии, Вителлий? Боги далеко и ты пришел не от них.

– Ты умная рабыня, – в голосе послышалась усмешка. – Сдержит. Ты получишь много денег, свободу и сама сможешь иметь рабынь. – В темноте появился длинный силуэт, окутанный покрывалом. Лицо скрыто. Голос продолжил – Вот, возьми, всыплешь ему в вино.

Сулия приняла из рук в руки маленький мешочек и спрятала его в складках одежды. Сердце екнуло и часто забилось. Потом она быстро развернулась и устремилась назад. Возле угла чуть отдышалась. Сердце продолжало напряженно колотить под ребрами. Мышцы налились упругостью. Ноги дрожали. Сулия затаила дыхание, пытаясь успокоиться. Трижды глубоко вздохнула. И только после этого выступила из-за угла. На крыльце по-прежнему сонно маячил Ксавий. Сулия маленькими шагами пробежала к крыльцу. Ксавий безразлично буркнул:

– Обратно?

Сулия коротко отозвалась:

– Да.

А перед этим, несколькими минутами раньше, Понтий Пилат нервно вздрогнул в постели и проснулся. Пощупал рукой возле себя. Сулии не было. Открыл глаза, посмотрел вокруг.

В углу чадил маленький светильник, отбрасывая тени. И все. Пилат нервно ощутил липучую тревогу, вскинулся и сел. Зевнул. Окликнул Сулию. Но ответа не последовало. Сунул ноги в сандалии, бессвязно проворчал ругательство, накинул тунику и направился к двери.

Противное беспокойство разлилось по телу. Обдавало жаром.

Понтий Пилат в темноте прошел по узкому проходу, распахнул дверь на улицу. И в дверном проеме столкнулся с Сулией.

Римлянин Ксавий вытянулся на крыльце, увидав темное лицо Пилата. Рабыня поклонилась.

Понтий Пилат недовольно выпятил толстые губы, грубо спросил:

– Где болталась?

– Иду, господин, – пискнула женщина.

– Бегала на половину рабов, – пояснил Ксавий, понимая, что от него тоже ждут объяснения.

– Разве тут нет сосуда? – поморщился Понтий Пилат, решив, что она выходила по нужде. – Быстро в постель!

Сулия втянула голову в плечи и прошмыгнула мимо. Пилат недовольно засопел, захлопнул дверь и шагнул назад.

Лег в постель. Она покорно приткнулась рядом. Он придавил ее тяжелой рукой и снова долго не мог заснуть, а заснув, до самого утра во сне проверял рукой, рядом ли находилась рабыня.

Понтий Пилат поднял чашу с вином и провел взглядом по наемникам. Те тоже подняли чаши.

Если бы все это происходило в тот период, когда он был еще прокуратором Иудеи, Пилат непременно произнес бы высокую речь во славу могущественного Рима и всесильного кесаря Тиверия. Так было принято. У Понтия Пилата и сейчас болтались на языке именно такие фразы, но на этот раз он проглотил их вместе со слюной и проговорил другие слова:

– За ваши острые мечи! Чтобы они всегда могли защитить того, кого обязаны защищать! – Понтий Пилат, разумеется, имел в виду самого себя. – Выпьем до дна из этих чаш!

Сулия побелела, стояла ни жива ни мертва. Солдаты переглянулись и одним махом опустошили полные чаши.

Рабыню изнутри словно ошпарило кипятком, жар ударил по щекам. Но она не сделала ни единого движения.

Пилат крякнул удовлетворенно и тоже поднес чашу с вином к губам. И в этот миг высокий наемник, тот, что выпил из личной чаши Понтия Пилата, скрючился, выкатил глаза, раскрыл рот и захрипел. Пустая чаша выпала у него из рук. Солдат рухнул к ногам Пилата, дернулся, вытянулся и затих.

Понтий Пилат ошеломленно замер.

Второй наемник, широкий в плечах, испуганно откинул свою чашу и схватился за меч. Глянул на Пилата ошеломленным взглядом. Но бывший наместник уже сообразил, что случилось. Он резко повернулся к Сулии:

– Ты хотела отравить меня? – не спросил, а издал дикий рев. Его изумление было настолько велико, что язык не сумел отчетливо воспроизвести слова. Зверский оскал исказил лицо.

Понтий Пилат выхватил из ножен меч. И здесь произошло непредвиденное. Солдат не разобрал в диком вопле Пилата слов, а блеск меча бывшего прокуратора резанул по глазам, и наемник решил, что должен защищаться. Но лучшая защита – нападение. Солдат кинулся в схватку. Мечи скрестились.

Сулия мгновенно выскользнула вон.

Звон мечей услышали снаружи.

Принцип Ксавий выхватил меч и отдернул полог шатра. У него на глазах меч Понтия Пилата вошел под ребра широкоплечему наемнику. Ксавий был ошарашен, мозг не воспринимал увиденного. Римлянин остолбенел.

А для Пилата рука Ксавия с мечом показалась смертельной угрозой. Как молния, перед глазами пронеслась прошлая ночь, когда он увидал Сулию и Ксавия на крыльце. Так вот зачем она выходила. Сговорились. Новое подозрение мигом вошло в мозг и заполонило оба полушария. Представилось, что Сулия должна была отравить, а Ксавий довершить дело. Стало быть, не зря подозревал.

И Понтий Пилат рубанул мечом по пологу шатра. Ксавий начал отступать, вынужденный защищаться.

Пилат действовал решительно и быстро, так всегда он действовал в сражениях. Как воин, он хорошо уверовал в то, что противнику никогда не следует оставлять времени для раздумий.

Он проворно вымахнул из шатра и ожесточенно вонзил свой меч в тело Ксавия. С особым удовлетворением в этот миг подумал, что не ослабела еще рука, а меч надежно защищает его. Глаза бывшего прокуратора налились кровью, неистовство буйствовало в них.

Пилат исступленно ревел, крутился на месте, искал глазами Сулию.

От костров, выхватив мечи, бежали солдаты, думая, что совершено новое нападение. Однако врагов не видели.

А Понтий Пилат уже не мог остановиться. Сейчас во всех солдатах он видел для себя смертельную угрозу. Большую, огромную. И он остался один на один с нею. Так вот какова благодарность Рима, мелькнуло в голове Пилата, Рим приготовил ему бесславную смерть. Безусловно, всему Риму он противостоять не в силах, но этим наемным убийцам покажет еще, на что способен. Их осталось всего двадцать семь. Не так много. В сражениях бывало гораздо больше.

Пилат, сатанея от негодования, рубил направо и налево. Несколько солдат попали под его удары, но остальные сгруппировались и начали давить. Пилат упорно стоял, зная, что пятиться ему нельзя. У него был только один выход: убить всех. Но этот выход был недосягаемым. Он осознавал это. А скоро получил первую рану в своей жизни от римского меча.

Его начали окружать. Он крутился и рычал, как бешеный волк, не страшился крови и не жалел себя. Помнил истину, которую Гай Юлий Цезарь внушал своим легионам: лучше сразу умереть, чем жить ожиданием смерти.

Пилат не видел лиц, все они сливались в одну массу. Увертываясь от мечей, он сделал резкий шаг назад и вдруг запнулся и стал падать. Но Понтий Пилат знал, что падать ему нельзя. Он попробовал удержать равновесие, выгнулся и все-таки не устоял. А в предпоследний миг краем глаза чиркнул по трупу Ксавия под ногами и завалился на него. Торчащий снизу меч Ксавия вошел Пилату под ребра.

Но Понтий Пилат не сдавался, он попытался приподняться и снова выставить вперед свой меч. Однако римский солдат-наемник злобно вырвал у него меч и всадил ему глубоко в глотку.

В последний миг, когда его меч, поднятый чужой жестокой рукой, был высоко занесен над ним, Понтий Пилат осознал, что полностью сбылось предсказание Иоханана Крестителя.

И в ту же секунду перед собой Пилат увидал спокойный и грустный лик Йешуа назорея.

– Ты был прав, – пронеслась тоскливая мысль в голове бывшего прокуратора, обращенная к Йешуа. – Я не простил себя.

– Это навсегда останется с тобой, – ответил Йешуа.

Его лик исчез, как только горло Пилата разорвал металл меча. Свет от костров стал меркнуть. Все стихло. И скоро он увидал свое тело. Оно лежало скорченное и окровавленное, рядом с телом убитого им Ксавия, в горло был вонзен меч, который много раз спасал Пилата от смерти в самых лютых сражениях.

Пилат глядел на свое тело сверху и не понимал, почему он смотрит на него, как на чужое.

Он еще не знал, что тело его было уже мертвым.

Глава сорок седьмая

Вечность и миг

Автомобиль Пантарчука проехал по территории центрального городского рынка и подъехал к воротам металлического забора вокруг Собора Успения Пресвятой Богородицы. Водитель нажал на педаль тормоза, но авто продолжало движение. Водитель надавил сильнее, до отказа, но машина не останавливалась, катилась вперед. Он лихорадочно заерзал, торопливо работая ногами и руками.

– Тормоза, – бросил сквозь зубы, – тормоза отказали!

Автомашина миновала забор, съехал с асфальтовой дороги в траву. Водителю с трудом удалось вырулить среди деревьев и развернуть автомобиль в обратном направлении. Неожиданно заглох мотор, но авто продолжало катиться. Под колесами снова зашуршал асфальт. Пантарчук на заднем сидении нахмурился. Василий напрягся. Диана между ними притихла, сжимая руки. Петр и Василий одновременно подумали о Прондопуле.

– Направляй в забор! – решительно потребовал Пантарчук.

Но руль невозможно было повернуть. Водитель покраснел от натуги.

– Помоги, – буркнул охраннику справа.

Тот тоже ухватился за руль. И вдвоем едва-едва смогли справиться. Автомобиль уткнулся в забор и остановился. Водитель расслабился, вытирая с лица пот. Охранник тяжело выдохнул воздух. Василий распахнул дверцу и выбрался наружу.

– Зачем ты приехал сюда, безумец? – вдруг услышал он у себя над ухом и вздрогнул от этого. По спине под рубахой пробежали мурашки. А затем тело пронзило ледяным холодом, как будто он с головой окунулся в прорубь. Василий обернулся. Архидем стоял рядом. – Ты хочешь простить Йешуа его предательство? – спрашивал он. Глаза Прондопула были страшны, как пропасть.

– Я хочу знать правду, – через силу ответил Василий, выдерживая этот жуткий взгляд.

Диана, выпрыгнув из машины следом за Василием, испуганно притиснулась к нему, одергивая блузку и юбку. Пантарчук, выйдя с другой стороны авто, стоял, смотрел сердито, слушал. У водителя и охранника по коже забегали мурашки.

– Ты опять за старое, – недовольно произнес архидем. – Правда – это такое забавное слово, – взгляд его стал скучным. – Не существует ни правды, ни лжи. То, что одни считают правдой, другие считают ложью. Не осталось прежних истин, есть одни заблуждения. Время Йешуа прошло. Заповеди никому больше не нужны, они смешны и нелепы, ни к чему не приводят. Твоя дорога лежит мимо этого храма к новым святилищам. Поменяй свой выбор, пока не поздно. У тебя еще есть время. Если ты сделаешь правильный выбор, ты подчинишь время себе. Но твой неправильный выбор сделает время неподвластным тебе.

– Ради ваших новых святилищ я должен отказаться от любви! Но зачем нужна вечность без любви? – Он обнял Диану за плечи. – Я не могу изменить себе.

– Твои слова бездумны. Вечность – это величие духа, – произнес Прондопул. – Ты останешься обыкновенным червяком, но мог бы стать Великим.

– Величие без любви – это одиночество. – Василий крепче прижал к себе девушку. – Я сделал выбор.

Пантарчук не вмешивался в разговор. Только расстегнул костюм, чтобы легче дышалось. Василий был тверд и спокоен и обходился без посторонней помощи.

Над головой в чистом солнечном небе разнесся крик черной птицы – и архидем пропал.

Василий с Дианой постоял еще некоторое время, успокаиваясь, и шагнул к воротам.

В Соборе было тихо. Василий интуитивно взглядом отыскал икону Марии Магдалины, подошел к ней вместе с девушкой. Пантарчук вошел внутрь следом и остановился у двери.

Василий всмотрелся в лик Марии и неожиданно обнаружил, как перед иконой будто колыхнулся воздух. Диана крепко сжала его локоть. Василий неосознанно медленно отступил. И тут же перед ним возникла красивая женщина в белых одеждах. Улыбнулась ему. Он сразу узнал ее. Вереница вопросов возникла у него в голове, но с губ слетел один:

– Я не подвел тебя?

– Ты знаешь ответ, – отозвалась Мария Магдалина и перевела взгляд на девушку. – Смерти Сусанны и Евдокии не были напрасными, – сказала ей и вновь повернулась к Василию. – Я многое пережила, спасая сына, но все было, как должно быть. – И она стала тихо удаляться.

Диана замерла и не дышала, широко открыв глаза. Мария исчезла, оставив легкое колыхание воздуха. Василий безмолвно постоял еще минуту у иконы и тихо увлек девушку за собой. Переместился к распятию. Губы едва шевельнулись:

– Ты любил Марию Магдалину? – спросил он шепотом. – Прондопул сказал, что ты предал ее. Я хочу знать правду.

Тишина вокруг зазвенела. По Собору просквозил легкий ветер. Лики святых на иконах словно ожили. Из-под купола опустилось бледное облако, и перед Василием появился Йешуа. Худое лицо, спокойные глаза, длинные одежды. Он приблизился, и Василий услыхал:

– Я и сейчас люблю Марию. Я никогда не оставлял ее. Она и теперь со мной.

– Прости за эти вопросы, – виновато обронил Василий. – Но разве я мог что-нибудь изменить?

– Первый раз меня предал Иуда, второй раз предал Петр. И хоть я его простил, но если бы третий раз предал ты, все рухнуло бы. Не сомневайся больше. – Посмотрел на Диану. – Люби ее, как я всегда любил Марию. – Он слегка коснулся плеча Василия, и тот ощутил это прикосновение, потянулся к нему рукой, но Йешуа уже рядом не было. Облако поднялось под купол и улетучилось.

Лики святых на иконах будто кивнули, соглашаясь со словами Йешуа, и застыли. Опять по Храму просквозил легкий ветер, потом все стихло. Василий прижал к себе локоть девушки, молча увлекая ее к выходу. Проходя мимо Пантарчука, спросил:

– Вы видели?

Петр удивленно вскинул брови:

– Что я должен видеть?

– Они разговаривали со мной, – сказал Василий и тут же поправил себя, – с нами.

Петр наморщил лоб:

– Да? Никогда не слышал, чтобы разговаривали иконы.

– Я не об иконах! – воскликнул Василий.

– Но и ты все время молчал, – проговорил в ответ Петр.

– Но как же? – снова воскликнул Василий и осекся, вздохнул, посмотрел на Диану и шагнул к выходу.

Пантарчук развернулся и следом за ними вышел за дверь. На крыльце в глаза ударило солнце. Небо было ярким. Купол Собора сверкал.

Василий попросил Петра отвезти их домой к Диане. Ему показалось вдруг, что на этот раз он сумеет наладить отношения с ее отцом. Пантарчук не возражал, отвез, но наверх с ними не пошел, остался в машине.

И произошло так, как предполагал Василий. Аркадий Константинович встретил хорошо, был неузнаваемо приветливым, разговорчивым и улыбчивым. Мало того, услышав, что Пантарчук находится у подъезда, сам выбежал на улицу и пригласил его в квартиру.

Между ними завязалась деловая мирная беседа и продолжалась допоздна. Оба были предпринимателями, нашлось много тем для разговора.

Глава сорок восьмая

Соломас, Вашана и Лыс

Через восемьсот лет после того, как в Ерушалаим пришли с востока волхвы со своим известием о рождении в Вифлееме Младенца, в этих местах буйствовал лес и плодилось множество разной дичи. Никто не ведал об Йешуа, поклонялись идолам своих богов.

Недалеко от реки располагалось хозяйство Соломаса. Обширнейший двор, в середине него стоял крепкий бревенчатый дом с разными прилегающими хозяйственными постройками. Тут же гнездились жилища для дворового люда и дворовой стражи. А вокруг с размахом все обнесено высоким тыном с прочными воротами.

Снаружи тына лепились друг к другу жилища и другие постройки земледельцев, охотников и разных мастеровых людей этого местечка. А в нескольких тайных местах лесной чащи, у троп и у лесных дорог, были устроены дозорные засады, чтобы не пропустить неожиданных разбойных набегов.

Набеги не были редкостью, разбойники разоряли дворы, забирали добычу, уводили людей. Появлялись внезапно и исчезали быстро. По одним и тем же лесным тропам приходили грабители и тащились странники с разными слухами. Молва иногда радовала, иногда огорчала.

Соломас, крепкий, жилистый, в бороде и усах, с мощными плечами и крутым норовом, сложа руки, не сидел в своем местечке, иногда тоже устраивал со своими стражами набеги на дальние селения с тем, чтобы пополниться добычей и людьми и заявить о себе как о крепком владетеле.

Соломасово местечко слыло прочным хозяйством. Нередко сюда самостоятельно прибивались люди из других мест, разоренных грабителями. Иногда соседние слабые дворы обращались за помощью или защитой. Соломас не отказывал, постепенно подбирая их под себя.

В тот день дозорные проворонили приближение разбойников. Лишь когда из-за тына к воротам побежали с криками мастеровые люди, Соломас узнал о близости грабителей.

Стража с луками и мечами мгновенно распределилась по своим местам с внутренней стороны тына. Часть стражи с луками и пиками вышла за ворота, чтобы сдержать врага и дать возможность всем людям Соломасова местечка укрыться внутри тына и совместно отражать набег.

Из лесной гущи сначала полетели стрелы, потом вразнобой выскочили разбойники. В длинных рубахах, портах, лаптях, онучах и босые. Однако их остановили меткие стрелы стражей, загнали назад в лес. Враги откатились. Но тут же не замедлили: валом повалила вторая волна, прикрываясь плетеными щитами. Поперли на тын с крюками и подставками.

Стража закрыла ворота и начала отражать нападение.

Часть разбойников была побита стрелами и посечена мечами. И враги снова отступили от тына. Но набросились после этого на оставленные людьми жилища. Рыскали по ним в поисках добычи, тащили скарб и уводили скотину.

Прошло некоторое время.

Соломас ломал голову над тем, чей набег приходилось отражать. Он был спокоен, луков и стрел у него достаточно, мечей тоже. Но тем не менее сидеть в неведении было не в его характере. Выжидать и защищаться – это удел слабых, сильный должен нападать. Для этого давно у него был прорыт тайный земляной ход за пределы тына в заросший овраг.

До утра следующего дня было тихо. Но Соломас знал, что разбойники рядом, видел, как ночью они осторожно таскали в лес раненых и убитых. Подумал, что враг серьезный, коль не бросает своих. Не зная об их количестве, выводить стражу за пределы тына не спешил, ждал, когда вернутся посланные им лазутчики. Под утро они появились. С ними появилась некоторая ясность. Теперь Соломасу можно было готовить свои действия.

Утром перед воротами возникло несколько разбойников. Они прикрывались от стрел щитами. Один из них прокричал:

– Соломас, я Кром. Ответь мне, если слышишь!

Стражи позвали Соломаса к воротам. Он, подвязав рубаху и подпоясав порты, босиком вышел из дому. Посмотрел сквозь щель. Увидал перед воротами несколько плетеных щитов, сведенных воедино. Крома из-за них видно не было. Соломас подождал, пока тот опять не крикнул:

– Ответь мне, Соломас!

– Кто ты такой, Кром? – отозвался Соломас. – Я тебя не знаю.

– Я пришел издалека. Но обо мне знают везде, где я побывал.

– Чего тебе нужно?

– А чего бывает нужно в таких случаях, Соломас? Зачем задаешь глупый вопрос? Я никого не оставляю в живых, кто мне сопротивляется. Прекрати сопротивление, тогда останешься живым. Открой ворота, иначе я сам войду!

– Теперь слушай меня, Кром! – прокричал уверенно Соломас. – Даю тебе полдня, чтобы ты убрался из моих мест. Если не выполнишь, твоя жизнь повиснет на кончике стрелы моих стражей. А если я возьму тебя живым, посажу на прочную привязь и заставлю чистить дерьмо из-под моей скотины.

– Первый раз слышу, чтобы мне ставили условие, спрятавшись от меня за тыном. Пускай определит меч, кто сильнее, Соломас!

– Сильнее я, Кром, потому что я прав! – отрезал Соломас.

– Ты разозлил меня, Соломас, я сам убью тебя! – И щиты быстро стали удаляться от ворот.

Соломас наблюдал в щель до тех пор, пока стенка из щитов не распалась и разбойники не скрылись за деревьями.

– Поглядим, кто, кого, – усмехнулся он негромко и отошел твердой упругой походкой.

Уверенность Соломаса в себе делала увереннее и других. Сейчас он был убежден, что Кром начнет готовиться к последнему приступу. А значит, бросит все свои силы на самый слабый участок тына, чтобы пробить брешь и ворваться внутрь. Таким местом в тыне были ворота. Хоть они и защищены стражами более, чем другие участки, между тем пробить их будет проще.

Соломас разделил стражей надвое. Половину оставил внутри двора. Вторую половину отрядил во главе с Алом за пределы тына. Поставил перед ними цель ударить по разбойникам Крома с тыла.

По земляному ходу отряд Ала незаметно пробрался в овраг. В это время Кром пошел на приступ.

Соломас верно определил. Кром бросил всех воинов на ворота. И, наверно, не так долго сумела бы удерживаться оставшаяся внутри стража, если бы Ал не ударил разбойников с тыла. Его стрелы обрушились, как гром среди ясного неба. Среди грабителей началась паника.

В пылу схватки Кром не сразу разобрался, что произошло. А когда понял, то половина его людей уже была выбита. Стрелы отряда Ала не щадили разбойников.

Оказавшись под ударом с двух сторон, оставшиеся в живых люди Крома в панике бросились к лесу. Но до леса добежать удалось немногим. От отряда Крома осталось несколько человек. Сам Кром, крупноголовый, сутулый, с большими кулаками, в рубахе портах и лаптях, стрелой был ранен в ногу. Лыс, оказавшийся рядом, подхватил Крома под руку и потащил глубже в чащу.

– Не бросай меня, – просил Кром, вцепившись в Лыса. – Я отплачу тебе.

Стража Соломаса шла по следу. Слышны был треск веток и голоса.

Лыс, набычившийся, большелобый, с длинным телом и короткими кривыми ногами, уводил Крома, часто зло оглядывался, по-звериному вдыхал воздух, как будто ловил запахи. Но скоро выдохся и прилег в лесной ложбинке. Вместе с ними шли еще пятеро разбойников, они залегли рядом. Все тяжело дышали.

А когда, отдышавшись, Лыс выдернул стрелу из ноги Крома и хотел вновь подняться на ноги, чтобы уходить дальше, услышал треск сушняка под ногами преследователей. Разбойники притаились, прижались к земле. И тут из-под лаптя Крома посыпалась земля.

– Слышал? – совсем близко разнесся голос.

– Что это? – спросил второй.

– Они где-то недалеко. Давай-ка пустим стрелы.

– Куда?

– Туда.

Кром четко уловил звон тетивы и увидел, как возле его головы в землю вошла стрела. Потом еще и еще. Услыхал, как дернулись Лыс и трое других. Затем голоса стали отдаляться. Кром приподнялся на локте. Лыс лежал, уткнувшись лицом в землю, из его плеча торчала стрела, рубаха была в крови. Возле Лыса со стрелами в спинах лежали неподвижно три тела. Кром перевернул Лыса, спросил:

– Лыс, ты жив?

– Жив, – проскрипел зубами Лыс

– Я не смогу взять тебя, Лыс, – сказал Кром.

– Ты бросаешь меня? – удивился Лыс.

– Нет. Просто оставляю, – ответил Кром, – но прошу, если попадешь к Соломасу, убей его!

Двое разбойников поторопили Крома:

– Надо уходить, Кром, – они подхватили его под руки и повели.

Лыс опять заскрипел зубами. Три неподвижных тела рядом и пятна крови на траве от портов Крома не оставляли ему надежды. Он попытался подняться на ноги, но упал и потерял сознание.

Чуть позже на него наткнулась стража Соломаса.

Раненых разбойников люди Соломаса перетащили в одну из построек во дворе, и женщины принялись выхаживать их. Среди них был и Лыс.

Убитых оттащили дальше от тына, покидали вперемежку с сухим валежником и подожгли. Долго наблюдали, как в яростном огне мертвые тела корчились, словно ожившие.

Спустя день перед воротами показался окровавленный человек в рваной рубахе и рваных портах. Его поддерживала красивая девушка в изодранной грязной одежде. Ей помогали еще две дворовые женщины. Все босы и измучены. Стража доложила Соломасу. Их впустили во двор. Окровавленный человек проковылял по двору, увидал Соломаса, попросил:

– Прими, Соломас. Давно идем. Думал, не дойду. – Колени подкосились, и он упал на землю.

Соломас узнал его. Это был Вашк, хозяин одного из дальних дворов. Вместе с ним три года назад Соломас ходил в набег. Вернулись они тогда с хорошей добычей. Узнал он и девушку, дочь Башка, Вашану. Она за три года изменилась, похорошела. От нее он услыхал, что произошло.

Оказалось, что Вашков двор подвергся набегу Крома перед тем, как Кром появился у Соломасова хозяйства. Спастись удалось немногим. Среди них спряталась в лесу и Вашана.

Вашк попал в руки Крома. Над ним долго издевались, пока он не потерял сознание. На ночь бросили во дворе, думая, что вряд ли тот дотянет до рассвета. Однако крепость духа заставила его очнуться среди ночи, собраться с силами и миновать костры спящего охранения разбойников.

Добрался до леса. А в нем Вашк был неуязвим. Этот лес он знал, как свои пять пальцев. Истекающий кровью, по глухой тропе добрел до Сырой ложбины в нехоженой глуши, куда сам отправил Вашану от разбойников.

Та обмыла в ручье его раны и приложила к ним листья целебных трав. Двое суток он лежал пластом, набирался сил. На третьи поднялся и решил вернуться к жилищу. Приближаясь, почуял запах гари. С опушки увидал разоренное догорающее пепелище. Это сокрушило Вашка. Он упал, и еще двое суток Вашана отхаживала отца. Когда чуть оклемался, сказал, чтобы шли к Соломасу.

И вот пришли.

Лесные тропы измотали Вашка настолько, что у Соломаса он свалился с ног надолго. Обессиленный и обескровленный, лежал без сознания, не узнавал даже собственной дочери. Его положили в тесной постройке вместе с ранеными разбойниками, и Вашана лечила отца отварами и настоями из лесных трав.

Рядом на подстилках бредил и метался в жару Лыс. У него уже вытащили стрелу из плеча, прижгли рану, и теперь женщина из дворовой челяди Соломаса отпаивала горьким зельем.

Вашана злилась, но терпела присутствие разбойников, надеясь, что это ненадолго.

Соломасу приглянулась Вашана, у девушки все горело в руках. Неплохая была бы хозяйка для Соломасова местечка. В один из последних набегов на его двор у него погибла жена, и теперь хозяйство нуждалось в новой хозяйке. Соломас подумал, что мог бы породниться с Вашком.

Скоро Вашк пошел на поправку.

И Лыс оказался живучим.

Он был осторожным и хитрым. Очнувшись, начал тайком прислушиваться и присматриваться. Подниматься не спешил. Не отвечал на вопросы, делал вид, что был слабым и беспомощным. На самом деле чувствовал в себе крепость и злость, разве что истощился несколько, но это были мелочи. Обнаружил, что лежит голый и не один. Поблизости скулили от ран еще четыре голых человека из отряда Крома. Но особенно Лыс был ошеломлен, когда увидал рядом с собой Вашка. Вот уж насмешка рока. Или божье наказание. Тут как кривая выведет.

Сразу осознал опасность от такого соседства. Ведь это он издевался над Вашком по приказу Крома, и это из его рук Вашку удалось ускользнуть ночью. Все утро он лютым зверем рыскал по лесу – не нашел. Зато теперь тот как на ладони. Но именно это и страшно было для Лыса. Очнувшись, Вашк сразу узнает его, и тогда головы не сносить. И уж тем более Соломас не пощадит и голова Лыса полетит с плеч, когда выяснится, что Лыс – брат Крома. Тут все очевидно, и к гадалке ходить не надо. А выяснится это сразу, как только поднимутся на ноги раненые разбойники. Лишь двоих из четверых Лыс считал надежными. Но двум другим прищеми чуть-чуть палец, и они тут же языки развяжут.

Следовало обезопасить собственную жизнь.

На следующую ночь, когда все спали и никого из женщин в постройке не было, Лыс приподнялся осторожно, навалился на Вашка и сжал здоровой рукой его горло. Давил, пока тело Вашка не вытянулось безжизненно. Затем Лыс выждал, прислушиваясь к ночной тишине, и повернулся к разбойникам.

А утром заметалась Вашана и забегали другие женщины.

Тело Вашка и два трупа разбойников вынесли на улицу. Их смерть показалась неожиданной, но никто не заподозрил Лыса. Он по-прежнему лежал молча, отрешенно, не проявлял активности. Так протянул еще несколько дней.

Лишь потом заговорил и поднялся на ноги. Натянул постиранную и заштопанную рубаху с портами и стал выходить во двор. Стал обращать на себя внимание. Языком мел, как метла в хороших руках. Много шутил и кидался помогать дворовым людям. Садился плести лапти и корзины вместе с ними.

Поначалу Лыса сторонились, но затем дворовые привыкли к нему и больше не пугались. Только к страже ему никак не удавалось подбить клинья. Стражи по-прежнему видели в нем разбойника. И Соломас не подпускал близко. Но Лыс был себе на уме. Он подметил, что Вашана нравилась Соломасу, однако она понравилась и ему. Находился бы в другом положении, давно б подмял ее под себя, не спрашивал.

Вскоре Соломас объявил людям Крома, что всех оставляет в своем хозяйстве и хочет, чтобы они выбрали себе жен из обитателей Соломасова местечка. Так было принято. Пленниками пополняли селения, женили и отдавали замуж за дворовых и мастеровых, чтобы быстрее обживались, заводили детей и становились защитниками новых мест. Кто не хотел, пытались бежать, но редко кому улыбалась удача. Стража не дремала. Стрелы нагоняли каждого.

Лыс хитро хмыкнул в бороду, выслушав Соломаса, потянул воздух сквозь расщелину в зубах, выступил вперед и объявил:

– Я согласен взять Вашану.

Соломас продолжительно посмотрел на него и отрицательно покрутил головой:

– Я сказал, жен выбрать из обитателей Соломасова места, – уточнил он.

И только тут Лыс узнал, что Вашана была дочерью Вашка и не являлась обитателем Соломасова двора. Соломас не мог отдать ее замуж, как дворовую девушку, и не мог распоряжаться ею, как пленницей. Она должна была решить сама. И Вашана решила: узнав о желании Лыса, согласия не дала.

Впрочем, она вообще не знала, что ей следовало сейчас делать. Возвращаться ли на пепелище в разоренный Вашков двор, где она теперь без отца была бы беспомощна, либо притулиться около Соломаса. Она видела, как Соломас присматривался к ней, и сама не выпускала его из поля зрения.

А Лыс после отказа попросил разрешения жить за пределами тына, и, на удивление всем, Соломас разрешил.

Лыс выбрал клочок земли в стороне от тына на возвышенном берегу речки, вырыл землянку, закидал верх сучьями и дерном и обосновался в ней. Он не хотел признаваться себе в том, что тут его удерживало желание овладеть Вашаной. Разбойный дух не смирился, а лишь притаился, выжидая удобного момента. Сейчас, уйдя из-под надзора Соломасовой стражи, Лыс мог бы свободно раствориться в лесу, исчезнуть, вернуться по лесным тропам туда, откуда пришел с Кромом, И хотя это было непросто, ибо с одиноким скитальцем на тропах могло случиться всякое. К тому же давно известно, лес никогда не прощал тем одиночкам, кто входил в него обагренным кровью людской. А уж Лыс покупался в ней предостаточно. В любом местечке на обратной дороге, где они разбойничали с Кромом, его могли разорвать на части оставшиеся в живых люди.

В землянке одному было плохо. Сычом жить тяжело. Запаршивел, как леший, поистрепался одежкой, дичал. А когда по надобности появлялся в Соломасовом дворе, всегда жадно ловил глазами Вашану, перекидывался живым словом с дворовыми и мастеровыми. Приносил охотничьи трофеи, сваливал с плеч, получал в обмен стрелы, луки, заплаты на одежду и лапти. Всякий раз Соломас спрашивал, не надумал ли наконец Лыс взять с собой в землянку какую-нибудь женщину из местечка. На что Лыс отмалчивался и глотал слюну, косясь на Вашану.

Между тем время шло, и вот наступил момент, когда Соломас, надев свежую рубаху, свежие порты и новые лапти, сообщил всем, что берет Вашану в жены. Назначил день Большого Костра и принес жертву богу огня Сварогу. Светом Большого костра должно осветиться начало семейной жизни. Огонь принесет тепло в дом, а жаркие угли – убьют дьявольщину, которая мешает жить.

К этому дню женщины Соломасова двора должны сплести на поляне за тыном круглый ковер из цветов, собранных в округе. В центре этого цветочного ковра будет устроен Большой Костер. Соломас и Вашана разожгут его. А потом вдвоем пройдут вокруг Костра под звуки варгана, дудок и свирелей. Затем начнутся пляски и песнопения. А за ними – общее застолье.

Однако для круглого ковра нужно собрать много цветов. Считалось, чем больше ковер, тем дольше будет жизнь, тем она будет счастливее. И хотя за тыном цветов было немало, но приходилось заходить далеко в лес, чтобы нарвать то, что было необходимо: не всякий цветок годился для такого ковра, следовало подбирать.

Итак, одни сплетали ковер, другие рвали цветы.

Женщины за цветами ходили группами, на босу ногу, перекликаясь и переговариваясь. Набирали, несли на поляну, передавали из рук в руки и вновь возвращались в лес.

Лыс был вне себя от ярости, когда узнал о женитьбе Соломаса на Вашане. Он затаился в лесу и, как зверь, стал выслеживать девушку, пытаясь подобраться ближе. Но это никак не удавалось, вокруг нее всегда были другие женщины. Он шел по пятам, и лишь на третий день ему удалось задуманное.

Все разбрелись в стороны друг от друга. Только голосами сообщали о себе. Вашана отошла от остальных. Лыс близко подкрался к ней, затаился. И когда она в очередной раз отозвалась на призывные выкрики женщин, он выпрыгнул из кустов, ударил по голове, перекинул через плечо и мгновенно скрылся в зарослях.

Ее долго искали в лесу, но так и не нашли. Следы уводили к реке и терялись.

Лыс хорошо осознавал, что скоро Соломас сообразит, что Вашана похищена, и поймет, кто это сделал. Для этого не нужно было иметь семи пядей во лбу. И Лыс хорошо понимал, что уйти далеко с Вашаной ему также не удастся. Лучше Соломаса этот лес никто не знал, ненадолго след запутать можно, но только ненадолго. Все равно настигнут, все равно рано или поздно найдут.

Он рыскал мозгами, как подстреленный зверь мечется в ярости. Искал выход из положения, в которое загнал себя сам. И все отчетливее видел, что выхода не было. Впрочем, не совсем так, выход, конечно, был, и он думал о нем изначально, только чертовски не хотелось выпускать из собственных рук добычу именно теперь, когда схватил ее.

Лыс не мог допустить, чтобы Вашана досталась Соломасу после того, как он первым претендовал на нее. Отдать Соломасу значило смешать себя с грязью. Не добиться своего – до самой смерти быть униженным в глазах других. Он, с детства пробивавший себе путь мечом и стрелами, смириться с этим не мог. Неужели Лыса, брата Крома, эта девка превратила в мягкую лепешку? Но ведь это всего лишь добыча, и как любая добыча, она радует глаз только вначале, потом к ней привыкаешь, считаешь, что она всегда была твоей, и поступаешь дальше по своему усмотрению. Можешь насытить себя ею, можешь продать, можешь обменять, можешь, в конце концов, убить, чтобы не досталась другому или никому вообще. Право выбора за тобой. И выбор всегда зависит оттого, насколько это выгодно для тебя или опасно для твоей жизни. Сейчас большой выгоды Лыс не видел, но опасность висела на плечах.

Он, мокрый насквозь после реки, добрался с девушкой до своей землянки. Знал, что делал глупость, знал, что скоро здесь может появиться Соломас со своими стражами, но уже близок был к единственному решению, которое означало, что если не себе, то и никому, зато не стать опозоренным.

Вашана, тоже мокрая, забилась в угол землянки и молчала. Умная была, понимала, почему все это произошло, и понимала, что просить бесполезно. Впрочем, покоряться также не собиралась, хотя противостоять крепкому Лысу была не в состоянии.

Кричать было бессмысленно, никто не услышит, ибо от Соломасова места далеко. Тем не менее сопротивлялась изо всех сил до конца. Отбивалась, кусалась, царапалась, начиная с того момента, когда очнулась после удара Лыса, и до тех пор, пока не обессилела и он не втолкнул ее в землянку.

Жадно насытившись добычей, Лыс выбрался из землянки, довольно ощерился и расправил плечи. Вода плескалась внизу и ему показалась черной. Время сейчас было против него. Теперь следовало заметать следы, чтобы не быть пойманным. Однако не этого хотелось Лысу. Заметать следы значит действовать воровато, украдкой, чтобы никто не узнал, а он хотел быть победителем, чтобы все видели и знали, и боялись, как боялись его всегда прежде. Он вспомнил о просьбе Крома. Видимо, теперь подошло время исполнить ее. Кром проиграл в схватке с Соломасом, положил воинов у тына, убрался несолоно хлебавши, без добычи, со стрелой в ноге, скулящий, как ошпаренный пес. Но он, Лыс, станет победителем. Обязательно. В этом смысл жизни. Вот только победитель должен остаться живым, а по его раскладу этого не получалось. И от этого он мучился и терял твердость.

Он подошел к дереву, уперся в него лбом, заскрипел зубами. И неожиданно за спиной услыхал:

– Я могу помочь тебе.

Лыс резко обернулся. Удивленно вскинул густые брови. Перед ним стоял незнакомец в длинных кроваво-красных одеждах, с лицом без усов и бороды. Таких лиц и такой одежды Лыс отродясь не видел.

– Как ты здесь очутился? – спросил он, озираясь. – Я не слышал, как ты подошел.

– Я не подходил, – ответил незнакомец. – Я был здесь. Ты потревожил меня.

– Кто ты?

– Игалус.

Лыс вздрогнул, по телу прошла дрожь, и дыбом поднялись волосы:

– Властелин Игалус?

– Властелин.

Лыс похолодел, но потом торопливо взял себя в руки:

– Ты пришел за мной? Значит, у меня нет шансов выжить. А я хочу быть победителем.

– И что бы ты отдал за это?

– Я не боюсь тебя, Игалус. Я всегда знал, что ты где-то рядом. Когда другие шарахались от ужаса при одном упоминании твоего имени, я черпал в нем силу. Я всегда хотел, чтобы мое имя тоже наводило страх. Но я всегда был вторым после Крома. Больше я не хочу быть вторым. Бери, что хочешь, но помоги победить.

– Я доволен твоим выбором. Я помогу тебе. А ты не откладывай принятого решения. Твои враги уже рядом.

Лыс, как зверь, раздул ноздри, схватил в кулак бороду, потянул воздух сквозь расщелину в зубах и огляделся вокруг. Никого за деревьями не увидел, но почуял приближение Соломаса. Повернулся к Игалусу, но того уже не было. Лыс кинулся в землянку, схватил Вашану за волосы и вытащил наружу.

Игалус был прав, Соломас действительно шел со стражами к Лысову месту. Он понял, где должен искать Вашану. Он уже был недалеко от землянки, когда услыхал женский крик и всплески воды. Бросился к реке.

Лыс втолкнул Вашану в воду, погрузил с головой и давил, давил, не давал вырваться. Она била руками по воде, цеплялась за его одежду, захлебывалась. Затем сопротивление ослабло, и тело под руками Лыса обмякло. Он сильно оттолкнул его от берега, и тело девушки поплыло по течению.

Соломас увидал это и закричал страшно и безудержно, срывая с плеча лук. Стражи послали свои стрелы в Лыса, но тот скрылся за деревом. Затем мелькнул между кустами, кидаясь к землянке. Схватил лук и стрелы и отправил в того, кто бросился в реку, чтобы вытащить девушку. Вода обагрилась кровью. Соломас бешено рвался к Лысу, требуя от стражей взять того живым. Лыса стали окружать. И вдруг он исчез. Стражи обшарили каждый кустик, Лыса нигде не было, землянка тоже была пуста.

Соломас метнулся к воде, прыгнул с берега, поплыл, стал нырять. Ему удалось ухватить Вашану за одежду и подтянуть к берегу. На руках он вынес ее на берег, положил на траву. Убрал с лица волосы, взвыл тоскливо и тяжко. После оторвал от нее взгляд, невидящими глазами посмотрел вверх. Перед ним стоял Лыс. Соломас зарычал, шагнул к нему, чтобы вцепиться в его глотку. Но Лыс поднял лук, и пущенная им стрела вошла в грудь Соломасу. Тот упал рядом с Вашаной.

Стражи окружили Лыса. Он ревел, как зверь, поражая стрелами своих врагов, чувствуя себя победителем. Не прятался, был открыт, стремителен и неуязвим. Но в какой-то миг резвость подвела. Стрела опытного стража вонзилась ему в лоб, пробила череп, вошла в мозг. Лыс рухнул.

Но он знал, что он не умер, он верил Игалусу. Он вышел из собственного тела, как из тесного костюма, и пошел за Властелином. Все осталось позади, он был над всеми, он стал победителем.

Соломаса и Вашану стражи подняли на руки и понесли к Соломасову двору. Посреди цветочного ковра сложили поленницу для Большого Костра и положили тела сверху. Разожгли Костер. Теперь они были вместе. Свершилось то, чего они хотели. И пусть это произошло после их смерти, но это не было концом.

А Лысово место люди стали обходить стороной, и даже буйная растительность на нем стала медленно чахнуть.

Игалуса больше никто не тревожил.

Глава сорок девятая

Дух горы

На другой день Пантарчук стал собираться к отъезду из города. У Василия все складывалось нормально, опека ему больше была не нужна. По пути решил на полчаса заглянуть на дачу в деревню к своему знакомому. Все-таки обещал приехать. Кто мог знать, что в этом городе неожиданно за короткий срок многое так перевернется. Позвонил. Приятель обрадовался, и ни о каком получасе даже слышать не захотел. Дня на три, не меньше.

Между тем Василий, услышав, куда направляется Петр, попросился поехать вместе с ним. У девушки тоже загорелись глаза. И хотя воспоминания о тех местах были не из приятных, но ведь клин вышибается клином. Петру пришлось перезвонить знакомому и предупредить о новых гостях. Тот с удовольствием согласился принять всех.

По дороге Пантарчук загрузил машину покупками и выехал из города. Автомобиль быстро миновал расстояние до деревни. Знакомый Петра, Александр, встретил на дороге. Он был в белой рубахе и светлых брюках. Русые волосы и прямой нос. Ростом чуть ниже Пантарчука и гораздо мельче того. Сорванный голос еще не вошел в норму, чуть сипел, но Александр уже не обращал на это никакого внимания. Машина въехала во двор дома.

– Я тут уже акклиматизировался, Петя, – сообщил хозяин. – Дышу свежим деревенским воздухом.

Водитель понес в дом пакеты с покупками. Пантарчук кивнул на них:

– Я вижу, ты жирку на этом воздухе не нагулял, Саша. По-прежнему кожа да кости. Сидишь один, голодаешь, наверно. Поэтому привез кое-какие продукты тебе, чтобы немного подкрепился. Да и нашей ораве чем-то кормиться надо. Не одним же духом святым питаться. – Взял хозяина под руку. – Ну, а кроме дыхания на природе чем еще тут занимаешься?

– Не волнуйся, с голоду не умираю, да и ты не умрешь, Петя. Холодильник у меня забит. Только и делаю, что ем. А в перерывах между едой размышляю, – улыбнулся тот.

– И о чем, если не секрет? – пробасил Петр.

– Не секрет. О смысле жизни, – сказал хозяин.

– Сейчас все размышляют об этом, – усмехнулся Пантарчук и отстранился.

Александр опять улыбнулся и неопределенно пожал плечами.

Пантарчук прошелся по саду между кустами и деревьями, неторопливо бросая в рот смородину, вишню, крыжовник. Подумал, да, давненько не бывал на природе. Деревня. Красота. Рано утром птицы в саду щебечут. Однако дела, дела, дела. Заели дела. Не отпускают не только на природу, передохнуть не дают.

Василий сорвал грушу и протянул девушке. Александр снова улыбнулся, заметив Петру:

– Хорошая пара. Только не с того дерева груши рвут. Это поздняя груша, а вон правее – ранняя, с нее можно уже есть.

– Сами во всем разберутся, не волнуйся, – ответил Пантарчук. – Они в главном разобрались, это куда важнее, чем твои груши.

Через час во дворе закипела работа, всем нашлось дело. Мужчины на площадке из цветной тротуарной плитки расставили зеленые пластмассовые столики со стульями. Собрали мангал и разожгли. Диана приготовила мясо для шашлыка, нанизала на шампуры. Водитель и охранник начали готовить на углях шашлык, а Диана приготовила другие блюда из привезенных продуктов. Расставила на столах.

Когда потянуло запахом готового шашлыка, все разместились на стульях. Пантарчук снял с шампура в тарелку кусок мяса, наколол на вилку и с удовольствием положил в рот. Прожевав и проглотив, попил из стакана сок и густо выдохнул:

– Хорош шашлычок на природе. Очень хорош. – Помолчал и проговорил, обращаясь к хозяину: – Но я вот о чем хочу узнать у тебя, Саша. Слышал я, что деревушка эта особенная, со своими странностями, если можно так сказать. Здесь где-то есть Лысая гора. Темное место, говорят. Что ты можешь сказать на это?

– Да ровным счетом ничего, – отозвался Александр, откладывая шампур. – Гора такая действительно имеется. Но без всяких особенностей. Светлая она или темная – не знаю. Правда, слышал, что в какое-то время копались на ней археологи. Что искали – не могу сказать. Но вроде уехали несолоно хлебавши. Верно одно: слухи разные ходят, даже по местному телевидению показывали когда-то. Только я в чудеса не верю. Сейчас любят фантазировать об НЛО, о потустороннем мире, о параллельных мирах. Когда что-то объяснить не могут, так обязательно НЛО или Нечистая сила. Мне кажется, что человеки за много веков нисколько не изменились. Как раньше верили в Вельзевула, называли людей колдунами и сжигали на кострах, так и теперь верят всему этому бреду. Только бредить стали более цивилизованно, новые названия придумали, научились произносить с апломбом, например, НЛО, полтергейст, левитация и тому подобная белиберда. Рассказывают увлекательно. Когда слушаешь, уши начинают пухнуть. Но все это сказки про белого бычка и не более того, Петя. Выкинь все это из головы, живи реальной жизнью.

Пантарчук прижался к спинке пластмассового стула, вскинул подбородок:

– Напрасно, Саша.

Александр взял огурец и смачно захрустел:

– Что напрасно, Петя?

– Не веришь в чудеса напрасно, – ответил Пантарчук и шумно вздохнул. – Впрочем, может, ты прав. Какие это чудеса, все это присутствует на самом деле. Со мной много чего происходило последнее время, и не только со мной одним, Саша. Сейчас мне кажется, что ничего этого быть не должно, но все это случалось. И я не думаю, что это какая-то странность.

– И ты туда же, – махнул рукой Александр. – Я тебе вот как отвечу, Петя. Посмотри на этот огурец, – показал огрызок огурца. – В него я верю, потому что вижу и ем, – положил в рот и прожевал. – А НЛО или, тем паче, Нечистая сила что это такое, как их надо употреблять, с маслом или со сметаной?

– Не очень давно, даже совсем недавно, я точно так же рассуждал, – загадочно усмехнулся Пантарчук и поддел вилкой новый кусок мяса. – Но ведь Прондопул есть, а стало быть, Вельзевул существует.

– Какой Прондопул? – не понял Александр и тыльной стороной ладони убрал со лба светлый короткий чубчик. – Это что еще за абракадабра?

Пантарчук не ответил, но в свою очередь серьезно спросил:

– Так ты, стало быть, на Дьяволе крест ставишь?

Хозяин улыбнулся, понимая это как шутку:

– Мне больше нравится сказка о Творце, – отозвался весело. – Все-таки он – Создатель, а Сатана – Разрушитель.

– В этом я согласен с тобой, абсолютно согласен, Создатель и Разрушитель, – воскликнул Петр. – Вот насчет сказки у меня сомнения, а так ты прав, – он повернулся к остальным и вдруг предложил: – А не посетить ли нам Лысую гору сейчас, раз уж мы приехали сюда? Надо же разобраться окончательно. Может, даже поставить точку. Ну, как, Александр, отведешь нас туда? Не страшно?

Василий и Диана переглянулись. По телу прополз холодок. Вместе с тем их потянуло к Лысой горе. Василий даже хотел сказать, что проводник не нужен, но сдержался, поймал ладонь девушки и крепко сжал. Но аппетит пропал. Водитель и охранник поежились.

Александр усмешливо глянул в глаза Пантарчуку:

– В чем разбираться? Какие точки ты собрался ставить? Не смеши, Петя, нормальных людей. И чего бы мне бояться? Хотите удостовериться, что Лысая гора существует? Ну и пожалуйста. Только вы будете разочарованы. Потому что сказки так и останутся сказками. А пока все-таки надо доесть шашлык, не зря же готовили. Закончим трапезу и двинемся. Покажу вам Лысую гору, хотя по нашим нынешним представлениям я бы назвал ее пригорком.

Через час они всей гурьбой вышли за калитку.

Лысая гора встретила неприветливо. Уже подъем на нее от речки был сопряжен с трудностями. Все вокруг препятствовало: ноги скользили по сухой траве, дышалось тяжело, мгновенная усталость заставляла часто останавливаться, появлялось сильное желание повернуть назад. А наверху долго не могли остановить дрожь в ногах и отдышаться.

Александр подвел всех к каменным развалам, показывая, где археологами когда-то велись раскопки. Разбросанные камни, трава под ногами. Он развел руками, вот и все, на что можно посмотреть, пожалуй, это самое интересное место на горе, потому что больше тут глядеть не на что.

Но у Василия на этом месте возникла необъяснимая тревога. У Дианы также появилось беспокойство. Она одной рукой вцепилась в рубаху Василия. И Пантарчук испытал некоторый дискомфорт, какое-то неудобство, как будто костюм стал мал. А у охранника и водителя непроизвольно застучали зубы. И лишь Александр был по-прежнему насмешливо весел.

Петр оглянулся вокруг. Ничего. Но дискомфорт нарастал. Невидимая сила придавливала к земле, стесняя движения. Он, преодолевая себя, на чугунных негнущихся ногах невольно попятился, спиной оттесняя от камней Василия и Диану. Все тихо отступили на три-четыре шага.

И тут перед глазами возник пыльный столб, вихрем ушел в небо, затмевая солнечный свет. Окутал людей, смешав все их мысли. Они закрыли глаза, хватаясь друг за друга. Пыль противно заскрипела на зубах. Затем вдруг пыльный столб пропал, в ушах зазвенела тишина, оглушив полным безмолвием.

А когда слух вернулся и мысли стали приходить в порядок, Александр поднял глаза на гостей и растерянно замер. Люди были с ног до головы черны от пыли. Он озадаченно выдавил:

– Что это было?

В ответ ни единого слова. Все ждали, что будет дальше. Ощущение тяжести у Пантарчука не проходило. Его прижимало к земле, прогибая в спине. Василий и Диана также чувствовали скованность, словно их все туже стягивали крепкие жгуты, освободиться от которых не удавалось. У водителя и охранника свело скулы и дрожали ноги. Тогда Петр собрался с силами, захрипел, сжимая зубы, выпрямил спину и громко пробасил:

– Покажитесь, Прондопул. Мы знаем, это вы.

– Что вам тут надо? – раздался сбоку жесткий голос архидема.

– Обычная экскурсия, человеческое любопытство, – ответил Пантарчук, поворачиваясь к нему лицом. – Ходит много слухов об этой горе. Вот и пришли посмотреть.

Глаза Александра остекленели от изумления. Он не мог объяснить себе, откуда взялся Прондопул и кто он такой. Вместе с тем казалось, что больше всего Александра поразило не появление Прондопул а, а идеально сидящий на нем костюм. Архидем приковал его глаза к пиджаку с торчащим из нагрудного кармана кончиком кроваво-вишневого носового платка.

– Не стоило этого делать, Петр Петрович. Не стоило, – холодно заметил архидем. – Когда обыкновенные черви тревожат покой Властелина Игалуса, он не прощает этого. Вы принесли с собой мерзкий дух Йешуа! От вас разит этим духом. Здесь нет ему места. Вы разозлили Игалуса. Он превратит вас в букашек.

– Помнится, с моими друзьями он уже пытался это сделать, – отозвался Пантарчук, – но, похоже, дух Йешуа сильнее. – Каждое слово Петру давалось с трудом, лицо покраснело, мускулы напряглись. – У вас тоже не получилось то, что вы задумывали, архидем. Пороки не так притягательны, как вам хотелось бы.

Размытый взгляд архидема вспыхнул и погас. Петр почувствовал, как тяжесть, давившая сверху, стала уменьшаться и совсем пропала. Василий и Диана тоже ощутили, что скованность тел улетучивается и появляется легкость. Василий расправил плечи и уверенно проговорил:

– Даже бессмертные не могут предотвратить бессилие перед духом Истины, архидем.

– Ты самонадеян, – сухо прервал Прондопул. – В цепочке человеческих жизней всегда найдется звено, где она обязательно разорвется. Ты не последний. Все повторится, как повторяется человеческая жизнь.

Архидем повел рукой в направлении Александра и тело того стало корчить, на лице одна гримаса сменялась другой, голос то пищал, то разносился рыком. Потом неожиданно издал вой охранник Пантарчука, встал на четвереньки и по-волчьи сделал прыжок, и все увидели вместо человеческого лица волчью морду. Но тут же он заскулил, как щенок, и на четвереньках отполз назад. Архидем пошевелил пальцами, Александр выпрямился и с кулаками пошел на Петра.

Василия изнутри что-то подтолкнуло, он ощутил, что может противостоять Прондопулу. Он выступил из-за спины Пантарчука и выставил вперед ладонь. Александр уперся в нее грудью и получил сильный ожог. Резко откачнулся, вскрикнул и сник, оседая на землю. Василий выставил руку перед Прондопулом, и тот мрачно повел мутными глазами.

– Убери руку, – сказал сдавленным голосом, которого никто никогда не слышал у него. – Зачем тебе понадобилось возвращаться сюда?

– Я хочу знать, для чего мы первый раз оказывались тут? – сказал Василий.

– Убери руку, ты мешаешь мне говорить, – повторил архидем. – Я отвечу, раз ты просишь об этом.

Василий опустил руку.

– Это место более двух тысяч лет назад Властелин Игалус выбрал для своего отдыха, – проговорил Прондопул. – Тогда здесь было иначе, тихо и спокойно, лучше, чем в раю у Бога. За две тысячи лет тут все пропиталось духом Игалуса.

– Две тысячи лет? – усмехнулся Пантарчук, вклиниваясь в диалог. – Слишком большая цифра, странно, что за такой период ваш хозяин не поменял своих привязанностей, тем более тут много раз все переменилось.

– Две тысячи лет это меньше, чем один миг, но всякий червяк меряет время своими размерами, – жестко ответил Петру архидем.

– Вы хотите сказать, что вам две тысячи лет? – усомнился Петр.

– По-вашему, я так молодо выгляжу? – Архидем пальцами прикоснулся к кроваво-вишневому галстуку-бабочке, будто поправлял его, хотя галстук был надет безупречно, и вновь глянул на Василия. – Я должен был не допустить твоей связи с нею. Дух горы Игалуса мог разорвать начинающиеся отношения. Вы бы забыли друг о друге. Но я ошибся, думая, что тут Йешуа бессилен. Духу горы Игалуса не удалось преодолеть его сопротивление. А ведь все могло быть иначе. Ты бы сделал правильный выбор, а она, – взгляд архидема скользнул по Диане, – она бы выбрала Скротского. Но это не конец, вместо тебя придет другой, и он изберет новый путь. Пускай пройдет еще два тысячелетия, ждать недолго.

Василий посмотрел в глаза Прондопулу:

– Я хочу, чтобы вас больше никогда не было, – твердо произнес он.

– Это невозможно. Я бессмертен.

– В нашей жизни для вас все закончилось.

На лице у Прондопула появилось выражение разочарования, как будто он услышал от Василия очередную бессмыслицу:

– Ты не можешь этого знать.

Василий поднял руку, его что-то толкнуло, он почувствовал, что должен это сделать, и направил ее на архидема.

Земля под ногами качнулась, сверкнула молния, и Прондопул пропал, оставив после себя кучку песка.

Василий обнял Диану, чувствуя, как она успокаивается, поцеловал в щеку. Пантарчук удовлетворенно хмыкнул. С земли вскочили Александр и охранник Петра. У водителя исчезла дрожь в ногах. После этого все облегченно вздохнули.

– Кто это был? – спросил Александр.

– Архидем, – ответил Петр.

– Я его не знаю, – сказал Александр.

– И никогда не узнаешь, – уверил Пантарчук.

Все обнаружили, что одежда и лица у них стали чистыми, будто недавняя пыль им только почудилась. Василий посмотрел в небо, солнце слепило.

– Я вспомнил, я все вспомнил, – вдруг вскрикнул он, улыбаясь во весь рот. – Ко мне вернулась память. Это невероятно. Это произошло. Я вспомнил себя!

Небо было безоблачным.

Content

Валерий Пушной
Накаленный воздух

Часть первая Амнезия

Глава первая Человек на дороге

Глава вторая Архидемон Прондопул

Глава третья На берегу Иордана

Глава четвертая Девушка

Глава пятая Нападение

Глава шестая Мозги и души

Глава седьмая Ирод Антипа

Глава восьмая Что происходит?

Глава девятая Пир во дворце

Глава десятая Абсурд

Глава одиннадцатая У Арама

Глава двенадцатая Лаборатория

Глава тринадцатая По замкнутому кругу

Глава четырнадцатая Посвящение

Глава пятнадцатая Суббота Господня

Глава шестнадцатая Обман

Глава семнадцатая Ловушка

Глава восемнадцатая Муруфул проигрывает

Глава девятнадцатая Десять сребреников

Глава двадцатая Тупики

Глава двадцать первая Ниточка потянулась

Глава двадцать вторая Встреча

Глава двадцать третья Бумеранг

Глава двадцать четвертая Среди червей

Глава двадцать пятая У палки два конца

Часть вторая Возвращение

Глава двадцать шестая Поездка

Глава двадцать седьмая Властелин Игалус

Глава двадцать восьмая Зависть

Глава двадцать девятая «Старая мукомольня»

Глава тридцатая Прогулка

Глава тридцать первая Диана

Глава тридцать вторая В деревне и в гостинице

Глава тридцать третья Перед Пасхой Иудейской

Глава тридцать четвертая Аркадий Константинович

Глава тридцать пятая Противодействие

Глава тридцать шестая Однажды предавший…

Глава тридцать седьмая Скротский и Эмилия

Глава тридцать восьмая Откровение

Глава тридцать девятая Ложь

Глава сороковая Когда другому роешь яму

Глава сорок первая Безумие

Глава сорок вторая Обещание

Глава сорок третья Настало время

Глава сорок четвертая Сусанна и Евдокия

Глава сорок пятая Принуждение

Глава сорок шестая Конец Понтия Пилата

Глава сорок седьмая Вечность и миг

Глава сорок восьмая Соломас, Вашана и Лыс

Глава сорок девятая Дух горы