Звук, который ты захочешь услышать

Предупреждение

Все, здесь написанное, является авторским вымыслом, от первой до последней буквы. Упомянутые в тексте исторические личности никогда ничем подобным не занимались и заниматься не могли, повторяю: всё — фантазия автора. Все названия населенных пунктов, учреждений, адреса и даже фазы Луны — суть совпадения и выдумки, упомянуты исключительно в рамках художественного вымысла. Никаких вторых смыслов в произведение заложено не было. Никаких связей с реальной историей описанные в книге события не имеют. Автор с глубоким уважением относится к представителям любых рас, религий и приверженцам любых политических и философских воззрений до тех самых пор, пока они, эти представители, не начинают мешать автору жить и не пытаются заставить его работать.

Как можно более краткое предисловие

Дорогие читатели, перед вами третья книга цикла «Андрей Волошин». В принципе, можно читать ее как отдельное произведение. Сам Андрей здесь выступает в качестве второстепенного персонажа.

Доктор Иохель Гляуберзонас был найден совершенно случайно в сборнике документов времен Великой Отечественной, выпущенном в Арзамасе. Сначала он мелькнул в «Елабуге» и подарил Насте спасшую ее жизнь книгу. Потом он вернулся в «Осени сорок первого…» и обеспечил встречу Михаила с его дедом.

К концу работы над «Осенью…» я немного устал от ее персонажей и хотел было цикл если не закрыть, то поставить на паузу. Но при обдумывании сюжета этой книги Иохель Гляуберзонас всё время мелькал на краю и махал руками, пытаясь привлечь внимание. Наконец, ему это удалось и я понял, что незачем выдумывать велосипед: вот он, уже готовый главный персонаж. Так что я дал ему судьбу и пустил в плавание (временами в буквальном смысле этого слова). Что из этого выйдет, нам предстоит узнать вместе.

Никаких следов настоящего доктора Гляуберзонаса в послевоенное время не нашлось, но я надеюсь, что у него сложилась хорошая жизнь. На всякий случай отдельно предупреждаю, что ничего общего с реальным человеком, когда-то носящим это имя, мой персонаж не имеет.

Название книги — часть высказывания психотерапевта Милтона Эриксона: «Мой голос может превратиться в звук, который ты захочешь услышать. В пение птиц, шум ветра, шорох листьев, гул водопада…»

* * *

Краткий синопсис первых двух частей (для тех, кто начал читать с этой книги)

Андрей Волошин, 40-летний рекламщик из Москвы, попадает в Москву августа 1941 года. Его находит представитель тех сил, которые его забросили в это время, Михаил Щербаков (отставной ГРУшник), и обещает исправить ошибку и отправить Андрея назад. Вспомнив, что очень скоро в Елабуге покончит с собой Марина Цветаева, Волошин пытается помешать этому событию, добираясь до Елабуги всеми возможными способами. В дороге его сопровождает случайная попутчица, 12-летняя девочка Настя. Возле Арзамаса из проходящей мимо колонны зеков Андрею бросают письмо, на котором стоит адрес квартиры, где живет Михаил.

После возвращения в Москву происходит встреча с Щербаковым, который сообщает, что дорога в 2020 год закрыта и им придется осваиваться в 1941 году. Выясняется, что письмо — от деда Михаила, погибшего на войне. Щербаков собирается найти своего родственника и спасти его от смерти. Приятели пытаются потихоньку прогрессорствовать, передав сведения о технологии производства антибиотиков. Андрей знакомится с мамой Насти, Леной, и они начинают встречаться.

Понимая, что оставаться в СССР опасно из-за того, что попаданцы могут потерять свободу, Михаил договаривается с руководителем ГРУ о переправке его, Андрея и Лены с Настей за границу.

Дед Щербакова, найденный в медсанбате у линии фронта под Тулой, умирает на руках у внука, но перед смертью рассказывает о кладе, который он с подельником спрятал. Там же происходит встреча Андрея и Михаила с Иохелем, главным персонажем книги, которую Вы читаете.

Щербаков и Волошин отправляются в Канаду, где их ждут Лена и Настя. После этого Михаил пытается помешать проводить работы по разработке США атомной бомбы.

Глава 1

Чeловек дoлжен быть пopядoчным,

этo ocyществимо в любых условиях

при любой влacти. Пopядочность

не предполагaет гepоичности, она

предполагает неучастие в подлocти.

Фaзиль Искандep

— Тащ майор, проснитесь! Ну тащ майор, я же вижу, что проснулся уже, глазами хлопаете, вставайте!

— Синицын, отстань уже! Я под арестом. Воды мне принеси, можешь ведро прям, и уходи.

— Тащ майор, там четыре операции запланированы, оперировать некому, Виталий Ильич сказал, чтобы без тебя не возвращался.

— Синицын, хватит кричать мне в ухо, голова лопнет. Не знаю, у кого там что запланировано, у меня только сон в планах был. Теперь вот еще воды попить. Давай, неси.

Скрипнула дверь, заставив лежавшего на кровати лицом к стене мужчину укрыться с головой. Так он и лежал, пока дверь не открылась повторно и о пол не звякнуло ведро.

— Вот она, вода твоя, тащ майор, вставай, умывайся и поехали. Больные ждут.

— Я под арестом, Синицын, не забыл?

— Не забыл, все бумаги оформлены, давайте, тащ майор.

— Что говорят, Синицын? — спросил майор, отфыркиваясь.

— А что говорят? Так-то оно правильно, за такое в морду сразу бить надо, вот только такому при свидетелях, оно просто так не пройдет. Знаете же, какое оно, этот Яшкин. Так, китель надевайте, я тут его почистил, пуговицу на место пришил, так, на живую нитку, потом получше сделаю.

Майор медицинской службы Гляуберзонас встал, надел китель и пошел к выходу из Кёнигсбергской гарнизонной гауптвахты, на которой он провел всего одну ночь вместо объявленных десяти суток ареста.

* * *

Всё началось накануне с грандиозной пьянки. Оно и понятно, день победы, грех не выпить. Официально день победы был объявлен первого июня, именно в этот день должно было быть подписано соглашение о перемирии, но в Восточной Пруссии воевать закончили уже почти неделю назад и потому праздновать начали тридцать первого мая. Сбор офицеров гарнизона был объявлен в Альтштадской ратуше [1], к восьми вечера. Перепились все без исключения. Гляуберзонас еще держался на ногах, но только и того, и в какой-то момент он решил выйти на улицу подышать воздухом. Глядя на ночное небо, он задумался, несомненно, о чем-то важном и серьезном, поэтому на шлепок по своей заднице среагировал несколько запоздало. Пока он поворачивался, неизвестный, стоящий сзади, шлепнул его по заднице еще раз. Через мгновение доктор увидел перед собой ухмыляющуюся толстую морду генерал-майора интендантской службы Яшкина [2].

— Задница, говорю, у тебя крепкая, майор, как орех. Пойдем-ка, я тебе засажу, попробуешь, как оно, с мужиком настоящим, а?

Генерал засмеялся, протянув руку к лицу Гляуберзонаса, но тут в его нос врезался кулак и Яшкин, звеня орденами и медалями, которыми он был увешан чуть не до пупа, рухнул на землю, смешно задрав ноги. Доктор прыгнул на него и продолжал бить по лицу, пока его не оттащили в сторону.

— Вешайся, тварь, — сказал заботливо поднятый на ноги преданными подчиненными Яшкин, вытирая рукавом текущую из носа кровь, — я тебе этого так просто не оставлю.

Продолжение угроз Гляуберзонас не услышал, потому что его уже оттащили в сторону, передали комендатскому патрулю, который доставил майора пред ясны очи заместителя коменданта гарнизона, и тот оперативно объявил ему десять суток за действия, порочащие… и всякое такое.

* * *

В госпитале доктор сразу же пошел в отделение, миновав кабинет начальника госпиталя, решив, что, кому надо, тот сам найдет, и вызволяли его из-под ареста не лясы с начальством точить, а оперировать. Выпив из солдатской кружки крепкого чаю, Гляуберзонас отправился в операционную, где и провел все четыре запланированных и одну внеплановую операцию, прерываясь на туалет (дважды) и перекус — наскоро проглоченный бутерброд, запитый водой (один раз), освободившись, если верить протоколам операций, через тринадцать часов и двадцать пять минут.

— Синицын, тащи поесть что-нибудь, я в ординаторской буду, — сказал он на ходу ординарцу, — а то я сейчас упаду.

— Сей момент, Иохель Моисеевич, уже всё готово, несу, — и, заметно прихрамывая (ампутация обмороженных пальцев правой стопы плюс спасение от начинающейся гангрены новыми антибиотиками в сорок втором, плюс последовавший за этим отказ от увольнения по ранению дали в сумме преданного, хоть и ворчливого ординарца), Синицын пошел в сторону кухни.

Но отдохнуть в ожидании еды доктору не довелось: в ординаторской его ждал особист Лемешев.

— Наконец-то, товарищ майор, я уже заждался.

— Это еще зачем? Завтра бы вызвали, к чему спешка, куда бы я делся? — спросил Иохель. — Да и устал я как собака, весь день на ногах.

— Это нам решать, товарищ майор, когда и с кем беседовать, — монотонным голосом ответил особист. — Сложилась очень неприятная для Вас ситуация. Вы избили на глазах у десятков свидетелей генерал-майора Яшкина. Он требует передать дело в трибунал.

— Это он трибуналу собирается рассказывать, как меня за жопу хватал и предлагал крепкую мужскую дружбу? Интересно будет послушать, — хмыкнул Иохель.

— Послушайте, майор, мне поручено разрешить ситуацию, — перебил его Лемешев. — Никто не хочет в такое важное для всей страны время заниматься мордобоем и подробностями личной жизни наших офицеров…

— Тащ майор, вот супчику горячего и картошечки с мясом, — не глядя ни на кого, открыл дверь и зашел в ординаторскую спиной вперед Синицын.

— Потом принесешь! Вон отсюда! — крикнул особист, и Синицын тут же исчез, оставив после себя только запах еды.

— Так что Вы там говорили о важном для всей страны времени? — спросил Гляуберзонас.

— Если коротко, то делу ход давать не будут. И Яшкин не будет против. Надо только принести генерал-майору извинения. Сущая ерунда, майор. И всё. Будете служить дальше, будто ничего и не случилось.

— Идите в жопу. Генерал-майор покажет дорогу, он знает. Я не собираюсь перед этим пидором извиняться. Трибунал — так трибунал. Я без работы нигде не останусь. Всё. Разговор окончен, — и Иохель стукнул кулаком по столу. — Синицын! Где мой ужин?!

* * *

Третьего июня одна тысяча девятьсот сорок четвертого года Иохель Моисеевич Гляуберзонас с гордостью удлинил свое воинское звание до «майор медицинской службы в отставке».

Отдохнув пару месяцев в Арзамасе (проведал маму и сестер и определив судьбу верного Синицына, у которого не осталось ни жилья, ни родни, поселив того рядом с мамой), Иохель уехал в Москву, где с легкостью устроился на работу в больницу имени Сергея Петровича Боткина. Гляуберзонас быстро начал делать карьеру: сначала стал заведующим отделением, потом его начали соблазнять ребята с кафедры факультетской хирургии и он даже написал три статьи в журнал «Вестник хирургии». Жизнь налаживалась. Он даже начал встречаться с дочерью профессора с кафедры факультетской хирургии и ее намеки на женитьбу не вызывали у него стойкого отвращения. Один из высокопоставленных пациентов сказал, что лично его очень возмущает отсутствие у такого замечательного специалиста отдельной жилой площади.

Идиллия прекратилась вскоре после смерти великого сына советского народа Андрея Александровича Жданова в сентябре сорок шестого года [3]. Сначала очередную статью без каких-либо объяснений отказались печатать в журнале. Потом главный врач придрался к какой-то мелочи и Иохель вновь стал простым ординатором. Профессорская дочка быстро стала холодна и неприветлива. Секретарь высокопоставленного пациента отменил назначенный прием, на котором должен был решиться тот самый пресловутый квартирный вопрос. Еще немного погодя к Иохелю поздно вечером заехал раввин из синагоги, расположенной в Большом Староглинищевском переулке, которого он совсем недавно очень удачно прооперировал по поводу камней в желчном пузыре и напрямик сказал, что лучше всего Иохелю будет оказаться сейчас где-нибудь подальше от столицы, желательно у моря [4]. Гляуберзонас, уже морально готовый к любым неприятностям, внял предупреждению и через две недели устроился на работу врачом в пароходство, в таком знакомом городе Кёнигсберг, за время его отсутствия ставшим Калининградом.

После короткой стажировки на берегу сначала его пристроили на сейнер, а потом и на сухогруз. Год коротких походов по Балтике, а потом первый отдел дал добро и Иохель получил шанс увидеть, что там творится на другом берегу Атлантического океана.

* * *

Стоянка в Гаване ничем не отличалась от таких же в других портах. Иохель в сопровождении корабельного замполита и старшего механика прогуливался по городу, заодно попутчики присматривали друг за другом, чтобы никто не поддался на возможные провокации, о чем им долго и упорно рассказывали в каждом порту перед выходом на берег. Ходили они таким составом постоянно, поэтому каждый был уверен в своем спутнике. Иохель с удовольствием рассматривал достопримечательности — ничего другого им не оставалось, так как на развлечения и даже еду денег не хватало.

Идущий навстречу белый мужчина лет пятидесяти в широкополой соломенной шляпе, цветастой свободной рубахе, ослепительных белых брюках и сандалиях на босу ногу вдруг остановился, удивленно посмотрев на Иохеля, потом широко улыбнулся и прошел мимо как ни в чем не бывало. Советские моряки на него не обратили никакого внимания, одет так здесь был каждый второй, а улыбался — так каждый первый.

— Олег Михайлович, я в книжный на минутку, — сказал доктор замполиту и кивнул в направлении витрины замеченного им магазинчика.

— Охота Вам, Иохель Моисеевич, в этих книжках рыться, — пробурчал замполит. — Идите уже, только недолго. Мы Вас вон там, в теньке подождем, — и показал в сторону.

Иохель шагнул в темную прохладу букинистической лавки, прошел к полкам с книгами по медицине и вдруг услышал на чистом русском языке:

— Ну здравствуй, Иохель.

Голос показался Иохелю смутно знакомым, но он не мог даже придумать, кто в Гаване, кроме членов экипажа, может его знать. В голове одна за другой мелькали гипотезы, самой простой и доступной из них была «Это провокация». На лбу доктора мгновенно выступила испарина, ноги предательски ослабели. Он начал придумывать какой-то ответ, но ничего не шло на ум, а голос тем временем сместился из-за спины Иохеля и произнес ему прямо в левое ухо:

— Да ты, брат, похоже, меня не узнал. Богатым буду, — и нагло так хохотнул.

Скосив глаза, замерший без движения доктор увидел туриста, мельком замеченного на улице чуть раньше. Подняв взгляд с цветастой рубахи на его лицо, Иохель только и смог, что выговорить: «Твою же мать…».

Рядом с ним стоял живой и невредимый Андрей Волошин, с которым они последний раз виделись далекой уже осенью сорок первого, когда тот приезжал со своим странноватым товарищем в двести тридцать восьмую дивизию, где Гляуберзонас денно и нощно обихаживал раненых в местном медсанбате. И нельзя сказать, чтобы та встреча была из тех, которые легко забываются. Да и чекисты, волной заполонившие дивизию после расстрела товарища Маленкова (тела с места перестрелки тогда доставили в медсанбат, так что Иохель мог сам узнать, как называлась та скоротечная болезнь, от которой Георгий Максимилианович отправился на тот свет), очень уж интересовались именно Андреем и Михаилом.

— Ты… откуда… здесь…? — только и смог выдавить из себя удивленный донельзя Иохель.

— Я? Гуляю. У нас что-то с яхтой случилось, встали на мелкий ремонт, вышел из гостиницы пройтись, смотрю — ба, старый знакомый. Вот так и встретились, — скороговоркой ответил ему Андрей. — А ты сам-то как здесь?

— А у нас тут эта, стоянка, вот, тоже гуляем, вон, с товарищами, — Иохель кивнул на видимых в окно своих спутников.

— Ну да, конечно, руссо туристо, облико морале [5], — улыбнулся Андрей. — Ты здесь как, надолго зависнуть можешь в этой лавочке?

— Минут на пятнадцать, потом замполит подгонять прибежит, — немного подумав, ответил Гляуберзонас.

— Ладно, пойдем, выбирай любую книгу, если что, торговаться будешь, отвадим замполита вашего.

— Как это «любую»? У меня денег в обрез…

— Чудак-человек, Иохель, да я тебе всю лавочку купить могу, не то, что книгу какую-то. Выбирай что хочешь, — и Андрей, повернувшись к стоящему в ожидании букинисту, что-то сказал ему на испанском. Что именно, доктор не понял, испанский он не знал совсем, да и разговорный английский тоже желал лучшего, но продавец очень воодушевился и куда-то убежал.

— Ты куда его послал? — спросил Иохель.

— Сейчас он принесет тебе все книги по хирургии, что у него есть. Тебе же по хирургии надо? — уточнил Андрей. — И кофе сделает. А придет твой замполит, так увидит самый ожесточенный торг из всех возможных. Давай, рассказывай, как ты здесь оказался хоть?

Иохель вкратце изложил свою одиссею, а потом поинтересовался:

— А ты сам как здесь оказался? С тобой что было все эти годы?

— Вскорости после нашей встречи оказались мы за границей, не спрашивай, за какие заслуги. Михаил быстро уехал по своим служебным делам, бывает у нас набегами, хорошо, если раз в год нагрянет. Я женился, дочке четыре скоро. Фирма у нас небольшая фармацевтическая, деньги кое-какие завелись. Вот решили на яхте прокатиться по Карибам, отпуск себе устроить, а здесь, видишь, поломка, стоянка — и тебя встретил. О, вот и наш кофе, я тебе черный заказал, впрочем, они здесь другой не пьют.

* * *

Недовольный замполит встретил Иохеля, груженого солидной стопкой хирургической литературы, с подозрением:

— Это на какие деньги ты сколько набрал? — спросил он.

— Так букинист, когда узнал, что я из Советского Союза, ничего за книги не взял, подарил, сказал, дескать, для советских — бесплатно.

— Вот видите, товарищи, как высок авторитет Советского Союза у простых трудящихся! — завел привычную шарманку замполит, не глядя на скривившегося как от зубной боли стармеха. Политинформации, в которые корабельный работник языком превращал любой разговор, надоели всем хуже горькой редьки, но поделать с этим никто ничего не мог — в его власти было списать неугодного на берег. Иохель же монолог замполита не слушал, свободной рукой то и дело проверяя в кармане наличие четырехсот двенадцати американских долларов (именно сколько наличности оказалось с собой у Андрея) и листочка с адресом адвоката, через которого можно было с Андреем связаться.

Окрыленный известием вселенского масштаба о том, что в природе существуют люди, которые ТАК СИЛЬНО любят государство рабочих и крестьян, замполит по возвращению на борт немедленно собрал всех свободных от вахты и организовал внеочередное собрание, на котором Иохелю пришлось повторить сказку о добром букинисте. На следующий день, вооружившись цитатами из классиков марксизма-ленинизма, он срочно провел еще одно политзанятие, на котором основным блюдом опять был рассказ Иохеля. Это начинало надоедать. К тому же, замполит вспомнил, что майор медицинской службы в запасе и орденоносец Гляуберзонас до сих пор не вступил в ряды партии и начал доставать доктора требованием повысить сознательность и делами доказать стремление стать настоящим коммунистом. Встреча в Гаване уже не казалась бедному Иохелю такой замечательной.

Впрочем, стоянка в Веракрусе вернула пропавший было оптимизм, потому что оставшиеся неизвестными (вернее, позже невспомненные) местные жители, большие друзья Советского Союза, на халяву напоившие замполита и стармеха ядреной смесью пива и текилы, дали Иохелю возможность посетить яхту, на которой путешествовал Андрей, познакомиться с его женой Леной, оказавшейся русской до мозга костей и дочкой Мариной, гражданкой Канады с самого рождения, и замечательно провести с ними время. Во время застольной беседы даже выяснилось, что в Монреале в соседях у Андрея с Леной сейчас Маша Клайн [6], дочь раввина Соломона Клайна, соседа Иохеля в Каунасе. Доктор, позже доставленный Андреем туда, где он оставил своих спутников, нашел их пьяными и довольными. Судя по всему, любовь простых мексиканцев пролилась на них довольно щедро. Иохелю пришлось с помощью стармеха, еще немного державшегося на ногах, отнести практически бездыханное тело замполита на борт.

Этот эпизод дружбы народов не нашел своего отражения в политзанятиях. Замполит почти неделю мучился от отравления кактусовым самогоном и начал квалифицировать случившееся в Веракрусе как подлую провокацию наймитов международного капитала. Впрочем, капитан своей волей разбил их тройку и, к облегчению доктора и стармеха, замполит был заменен боцманом Охрименко.

* * *

— Иохель Моисеевич, срочно в трюм, там матросу ящик на ногу упал! — громкий стук и крик из-за двери разбудили Иохеля во время стоянки на траверзе Дюнкерка. Доктор вскочил и собрался за считанные секунды. Да и что там собираться, если надо было всего лишь натянуть брюки да схватить чемоданчик с тревожным набором.

Тяжелый ящик непонятно по какой причине упал на матроса, раздробив ему бедро. Посветив фонариком на ящик, Иохель попросил подбежавшего боцмана:

— Давай, свети, я сейчас ему жгут на ногу наложу, потом ящик уберем. Скажи, пусть с портом свяжутся, мне его здесь на борту в одиночку не спасти, оперировать надо.

Вдруг откуда-то сверху и слева раздался скрежет, Охрименко закричал: «Берегись!», Иохель заметил краем глаза мелькнувшую тень, что-то ударило его по левой кисти, а затем по лбу и мир перед глазами потемнел.

_____________________

[1] В РИ здание разрушено в августе 1944 в результате бомбардировок британской авиации.

[2] Во время Великой Отечественной генерала с фамилией Яшкин не существовало. Вымышленный персонаж, никаких прототипов в реальности не имел.

[3] В реальной истории А.А. Жданов умер в 1948 году.

[4] Если выпало в империи родиться,

Лучше жить в глухой провинции у моря — ИАБ, «Письма римскому другу».

[5] Естественно, доктор, в отличие от читателя, цитату из «Бриллиантовой руки» узнать не может.

[6] Маша Клайн, мать Леонарда Коэна, уехала со своим отцом, раввином Соломоном Клайном, из Каунаса в США в 1927 году, чуть позже переехав в Монреаль, где вышла замуж.

Глава 2

Очнулся Иохель от вопля боцмана:

— Оттаскивай доктора быстрее! Осторожно, дебил, тащи его, как мамку свою тащил бы! Попробуй только уронить! Я тебя под эти ящики потом лично засуну!

Голова болела, будто в ней что-то взорвалось и перед глазами всё плыло. К горлу комком подкатывала тошнота, а левая кисть отдавала пульсирующей болью. Комок из горла рванул наружу и Иохель только успел повернуть голову, чтобы стошнило не на себя. Левая рука обо что-то ударилась и новая волна боли добавилась к головокружению, заставив его застонать. «Что ж так хреново?» — подумал Гляуберзонас и, словно услышав его, судьба, наконец, сжалилась и его опустили на какую-то ровную поверхность. Перед глазами возникло лицо боцмана Охрименко:

— Доктор, ты как? Слышишь меня?

— Слышу, Петя. Доклад, — ответил Иохель, удивившись, сколько усилий приходится приложить для того, чтобы сказать такую мелочь.

— Тебя ящиком ударило по голове и разбило пальцы на левой руке. Без сознания с минуту был. Сейчас…

— Не про меня доклад. Что с матросом? — перебил его Иохель, превозмогая новый приступ тошноты.

— Жив, сейчас ящик уберем, достанем, — ответил боцман.

— Жгут наложили?

— Нет, мы сначала…

— Охрименко, сначала жгут, обезболить, потом доставать! — необходимость делать привычную работу придала ему сил и голос стал увереннее. — Давай, быстрее, открывай чемодан!

В мелькающем свете фонариков Иохель увидел склонившегося к нему капитана.

— Что с Вами, товарищ Гляуберзонас?

— Матроса на берег, товарищ капитан. Его надо оперировать срочно. Да и я, наверное, не смогу быть полезен какое-то время. Похоже, у меня сотрясение мозга и не знаю, что там с рукой.

— Боцман, срочно носилки, доктора наверх. Матроса вытащить, потом тоже наверх. Подготовить шлюпку для перевозки раненых. Срочно связаться с портом, запросить помощь. Шевелитесь, боцман, не спите! — начал руководить спасательными работами капитан.

— Подождите нести, — вмешался в командный монолог доктор. — Сейчас достанем матроса, потом. Боцман, жгут нашел?

— Нашел, вот он, — боцман показал искомое и тут же гаркнул кому-то невидимому для доктора, — накладывай жгут, быстрее!

— Ампулу достань из коробочки с буквой «Н». Осторожно, не раздави. Кончик обломи. Шприц бери, в пергамент завернут.

— Шприц есть, набирать лекарство? — спросил боцман.

— Ты на занятиях спал, что ли? — спросил Иохель. — Набирай как учили. Набрал? Коли ему в плечо, можешь через робу даже, потом жгут накладывайте. Что-то мне совсем хреново…

— Вы почему доктору руку не перевязали?! — взревел капитан, посмотрев на левую кисть Иохеля. — Он у вас в крови сейчас плавать будет! Охрименко, ты чем здесь занимался? Давай пакет, я сам перевяжу! Не экипаж, а стадо сонных коров!

Будто сквозь туман доктор Гляуберзонас ощутил укол в свое плечо и как кто-то, бережно приподняв его левую кисть, бинтовал ее. Под продолжающиеся командные крики капитана и боцмана он закрыл глаза и отключился.

Очнулся он уже в шлюпке под покашливание мотора.

— Кто здесь? — спросил он у сидящего рядом с ним.

— Это я, Охрименко.

— Петя, слушай меня, — потянул он его за рукав.

Боцман наклонился к нему и почти приложил ухо к его рту.

— Петя, если со мной что случится… у меня в каюте возьмешь «Краткий курс» [1], красный переплет… ты знаешь… Половина твоя. Мою часть… Дашь матери в Арзамас телеграмму… Гайдара, пятнадцать, Мария Ароновна… пусть пришлет Синицына, ему отдашь…

— Всё сделаю, Моисеич, не беспокойся, — перебил его боцман.

— Спасибо, Петя, — прошептал Иохель и снова отключился.

* * *

Очнулся он уже днем, лежа в кровати под белоснежным покрывалом. Голова всё ещё кружилась, рука болела, но не так сильно, подняв ее, Иохель увидел повязку, скрывавшую подробности. Отсутствие качки значило, что он точно не на корабле. Справа скрипнуло и Иохель, скосив взгляд, увидел немолодую женщину в белом халате и накрахмаленном белом колпаке. Она что-то спросила по-французски, но языка Иохель не знал, а потому спросил единственное, что пришло в голову:

— Speak English?

Женщина что-то ответила и вышла из палаты. Отсутствовала она недолго, вернувшись в сопровождении седого мужчины в белом халате. Коллега, как сразу же понял Иохель, владел английским приблизительно на том же уровне, что и Гляуберзонас, но через некоторое время француз смог объяснить, что Иохелю пришлось удалить два с половиной пальца на левой кисти, рана чистая, есть сотрясение мозга. Матросу ампутировали правую ногу по середину бедра, но сейчас его состояние нормальное.

От полученных известий хотелось взвыть, но доктор собрался с силами и закончил этот разговор спокойно и поблагодарил коллегу за проделанную работу. Мысль о том, что он упустил в разговоре что-то важное, не давала ему покоя. Иохель понял, что надо было спросить, только когда доктор Тадье, как он представился, уже открывал дверь палаты.

— Wait a moment. Can you help me? — и, дождавшись утвердительного кивка доктора, продолжил: — Can you send the telegram? To friend of mine. It will pay of course [2].

Тадье достал записную книжку и вытащил из нагрудного кармана халата ручку.

— Address? — спросил он.

— Montreal, Canada, Belmont avenue, 450, Richard Daniels. Please write my name, hospital address and word «help». Nothing else. Please don’t tell nobody [3].

Доктор Тадье сказал «All right, I’ll do it» и ушел.

Иохель попытался оценить случившееся с ним. Ситуация выглядела отвратительно со всех сторон. Без большого и указательного пальцев в хирургии делать нечего, даже крючки держать не дадут [4]. Возвращаться на скорую и работать «извозчиком» после работы хирургом не было даже малейшего желания. Оставались, конечно, несерьезные, с точки зрения Гляуберзонаса, офтальмология, оториноларингология и всякая неврология, но он их даже не рассматривал, считая хуже скорой. Да и с пароходством тоже придется распрощаться. Хотелось напиться, но небольшое движение головой привело к новому приступу тошноты и головокружения, и он понял, что выпить не получится, даже если дадут.

* * *

Сухогруз ушел в Калининград на следующий день без доктора, простой позволить никто не мог. Вечером приехал какой-то чин из консульства, пробубнил про достоинство советского человека и необходимость противостоять провокациям и уехал, заставив подписать бумаги о пройденном инструктаже и оставив после себя газету «Правда» недельной давности. Газету Иохель пытался читать от скуки, но буквы расплывались перед глазами и начала сильнее болеть голова, так что он не узнал, чем живет родная страна.

Андрей появился через три дня. Наверное, руководство госпиталя очень обрадовалось его приезду, потому что сопровождала его такая свита, какой Иохель не видел и при обходах академиков [5]. Директор заведения лично нес корзину с фруктами и при этом посекундно заглядывал Андрею в глаза, для чего ему приходилось постоянно немного забегать вперед.

Милостиво выслушав доклад лечащего врача, легким движением руки Андрей выгнал свиту из палаты и только после этого обнял Иохеля.

— Как это тебя угораздило хоть? — спросил он.

— Да черт его знает как. Какие-то ящики сорвались, не закрепили их, что ли. Случилось что случилось. Хреново, но надо жить дальше, конечно, придется переучиваться, — несколько излишне бодро закончил последнюю фразу Иохель.

— Да ты никак жалеешь себя? Плакал уже, небось? — вкрадчивым голосом спросил Андрей. — А ты думал о тех, кому ты руки-ноги в своем медсанбате резал и санитара потом отправлял отрезанное в овраге прикапывать? Их сколько было? Сотни? Тысячи? Иохель, дружище, да тебе сорока нет еще [6], жизнь начинается только. Хрен с ними, с пальцами. Найдем тебе работу. Хочешь, у нас работать будешь? Документы сделаем, денег на жизнь заработаешь, симпатичную еврейскую барышню хороших кровей организуем. Нет, я серьезно, поехали со мной.

— Вот ты вроде умный, Андрей, а дурак. У меня семья там, мама, сестры, племянники. С ними что будет после того как я сбегу?

— Твой холодный труп для передачи советской власти мы организуем. Маму загодя предупредим, чтобы не переживала. Деньги есть, дружище, а что нельзя сделать за деньги, то можно сделать за большие деньги.

— Не всё решают деньги, Андрей. Маму мне в посылке никто не отправит. И сестер. Да, я их и раньше пару раз в год, может, видел, но я ведь знаю, что в любое время их увидеть смогу — и мне спокойнее.

— Знаешь, я тебя понимаю. Там еще, — кивнул Андрей в сторону окна, но Иохель понял, что он имеет в виду не пространство, а время, — слышал историю. Человек один жил в Союзе и просто бредил путешествиями, всем надоедал рассказами о дальних странах, в которых он хотел бы побывать. Потом, в семидесятые, евреев потихоньку начали выпускать и парень этот уехал в Англию. А там сел в своем условном Ланкастершире и никуда не ездит. Знакомый его и спрашивает, как же так, ты мечтал о путешествиях, а сейчас на месте сидишь, вон, даже в Лондон в гости никак не выберешься. Парень ответил, мол, ездить не обязательно, ему достаточно знать, что у него есть возможность [7].

— Ну вот, а ты говоришь — мой труп подсунуть. Не, я домой поеду. Что делать, придумаю. Антисемитизм когда-нибудь закончится, советская власть на другое отвлечется. Кстати, что ты такого им дал, этим жлобам больничным, что они вокруг тебя пляски устроили? — спросил Иохель, вспомнив помпезное появление Андрея в палате.

Прижимистость французов поразила даже видавшего виды Иохеля. Анекдоты про жадноватых шотландцев и скуповатых евреев тут рассказывать было некому.

— Да ну, ерунда, на три месяца перевязку им бесплатно поставил. У нас все равно некондиция получилась, утилизировать собирались, а эти даже за такое из штанов выпрыгивают. Ладно, давай я тебя фруктами кормить буду.

Иохелю стало легче от того, что есть хоть с кем-то поговорить. Голова почти не кружилась и рана на кисти не беспокоила. Излучавший оптимизм Андрей, казалось, передал ему частицу своего настроения.

— Всё, пойду, ты уже спишь, — сказал ему Андрей, когда Иохель чуть не вывихнул челюсть, зевая. — Спи давай. Кажется, у меня появилась идея, чем тебе заняться в будущем. Завтра расскажу. Надеюсь, тебе понравится.

* * *

Утром Андрей пришел после завтрака, принес еще фруктов и еды из ресторана.

— Организовал тебе русскоговорящую сиделку. Пока тебе читать нельзя, это будет делать она. Придет после обеда. Но это ерунда всё. Слушай, что я придумал, — Андрей, очевидно, сам вдохновленный придуманной им идеей, вскочил со стула и начал ходить по палате. — Что ты скажешь, Иохель, если я тебе предложу то, чем в Советском Союзе еще никто не занимался?

— Начало интересное, лишь бы за это в тюрьму не посадили. А чем?

— Один американец, Милтон Эриксон, лет десять назад придумал совершенно новый метод психотерапии [8]. Он не вводит никого в сон, но при этом может внушить или заставить говорить. Милтон замечательный парень, я с ним встречался как-то. В детстве он переболел полиомиелитом, научился ходить потом сам. Иохель, Эриксон будет признан одним из величайших психотерапевтов за всю историю медицины. Его метод получит всемирное признание. Метод в его честь назовут эриксонианским гипнозом. Это будут использовать не только врачи, но и политики, и продавцы, да и не только. Правда, эти совсем не для пользы. Даже если ты не станешь практикующим психотерапевтом, это очень сильно поможет в жизни.

— Это психология какая-то? — уточнил Иохель.

— Правильнее сказать — психотерапия.

— Пусть так. Но я правильно понял, что все эти глаголы в будущем времени значат, что книги еще не написаны, методика сырая, учителей, кроме этого Милтона, нет? — спросил Иохель. — Не подумай, что я капризничаю, идея стать первым хорошая, но я должен знать, что меня ждет. Понимаешь, нельзя научиться чему-то по научно-популярной литературе. Нужна литература для профессионалов. Чем больше, тем лучше. А пока это остается только увлекательным рассказом.

Андрей недолго подумал, потом сказал:

— Литература есть. На русском и английском. На английском больше. Мы тебе всё переплетем в обложки какого-нибудь занудства типа «Капитала». Будет тебе методика. Ты только учись, не отказывайся.

* * *

Сиделка, как и говорил Андрей, пришла после обеда. Высокая, с красивой осанкой женщина лет шестидесяти, несмотря на августовскую жару, одетая в темное шерстяное платье, зашла в палату, не здороваясь, поставила на подоконник будильник и сказала:

— Меня зовут Ирина Александровна. Я буду читать три часа. Меня не перебивать, — после чего пододвинула стул чуть ближе к кровати и достала книгу. — Гайто Газданов. Вечер у Клэр.

Книгу Иохель видел когда-то давно, еще до советской власти, в книжном магазине в Каунасе, но не читал.

Ирина Александровна, наверное, в прошлом была актрисой. Читала она хорошо поставленным голосом, эмоционально, и история мальчишки, который пошел воевать за белых только потому, что те проигрывали, а потом десять лет искавшего свою любовь, Иохелю понравилась. Впрочем, дослушать книгу не получилось: ровно через три часа чтица встала, положив закладку, закрыла книгу, засунула ее вместе с будильником в сумку и ушла, сообщив, что будет завтра в два пополудни.

Вечером пришел Андрей и сообщил, что ему надо уезжать.

— Ты, главное, не опускай руки, — сказал он Иохелю, прощаясь. — Начнешь заниматься, а там всё устроится. Книги тебе в Арзамас, матери передадут. Сиделку я оплатил, будет читать, пока не уедешь. Фрукты и еда тебе и матросику этому будут.

— Спасибо, Андрей, за всё, и тут раскиснуть не дал, и на будущее надежду вселил. Удачи тебе.

Иохель потом долго ломал голову, зачем человек, с которым он встречался всего несколько раз, перелетел океан для того, чтобы ему помочь, но никакого логичного объяснения найти не смог.

* * *

Ирина Александровна приходила каждый день, в одно и то же время, отчитывала свои три часа и уходила. Платье у нее, похоже, было единственным, потому что в других она не появлялась и для Иохеля оставалось загадкой, когда она умудряется его стирать и гладить. Ни на один вопрос, заданный ей, она не ответила, что читать, всегда решала сама, но ее выбор Иохелю всегда нравился. Так доктор услышал Сирина («Защита Лужина» и «Приглашение на казнь»), еще одну книгу Газданова («Призрак Александра Вольфа») и, единственное отступление от русской литературы, «Лунный камень» Уилки Коллинза.

Узнать, кто украл алмаз, Гляуберзонас не успел: приблизительно на середине книги его вместе с матросом Дымовым, всё ещё бледным от малокровия и депрессии, погрузили на попутный советский пароход и отправили на родину.

* * *

Никуда не спеша, корабль плыл до Балтийска двенадцать дней. Иохель жестоко страдал от морской болезни, чего раньше за ним не водилось, очевидно, сказывались последствия сотрясения. Неудобства добавляла тесная и душная каюта. Бедняга Дымов, который мучился гораздо больше Иохеля, почти ничего не ел — его мутило постоянно. На третий день матрос попытался повеситься на спинке кровати, но брючный ремень, который он приспособил вместо петли, порвался и в результате он сильно разбил лицо, ударившись о пол. Всё это безобразие Иохель увидел только когда среди ночи тело Дымова рухнуло на пол и тот заревел белугой, причитая, что жить ему незачем и даже повеситься толком не удалось, чем, естественно, разбудил доктора. Всхлипывая и размазывая по щекам слезы, матрос признался, что в злополучной аварии виноват только он один, потому что замутил за штабелем ящиков бражку, который от качки немного сдвинулся и он, дабы попасть к напитку, убрал крепления и начал двигать ящик ломом.

Иохель дал ему подзатыльник, приказал матросу никому больше этого не рассказывать, перестать маяться дурью и лечь спать.

* * *

В Балтийске Дымова увезли в госпиталь, а Иохеля прямо с корабля потащили в первый отдел, требуя отчет о проведенном во враждебном окружении времени. Отбился от безопасников он быстро, рассказав, как мужественно читал газету «Правда» и скучал по родине. На вопрос об общении сообщил, что, может, и рад был пообщаться с кем-нибудь, но кроме Дымова, который тоже вел себя мужественно и не сдавался, вокруг не было никого, кто знал бы русский. Чтобы прекратить расспросы, Иохель сам пошел в атаку, начав расспрашивать о перспективе получения инвалидности и оплате производственной травмы. При этом он воспользовался памятью о бабушке, которая на рынке в Каунасе торговалась до хрипоты за каждую копейку. Безопасник вяло отбивался, а потом просто выгнал Иохеля, потеряв к нему всякий интерес.

Из порта Иохель отправился к Охрименко, надеясь узнать новости. Оказалось, что Синицын уже неделю как сидит на съемной квартире, ожидая доктора.

— И где он? — спросил Иохель боцмана.

— Так вот, у меня записано всё. Чудной он у тебя какой-то, жить у меня не захотел, мол, стеснять не хочу, даже водки выпить не остался. Пришел потом, адрес сунул и ушел. Но я ему, Моисеич, всё до копеечки отдал, не беспокойся. Остался бы, пообедал с дорожки, — предложил боцман, увидев, как Иохель встает со стула.

— Да нет, Петя, пойду я, устал что-то.

— Куда теперь, Моисеич, не думал еще? — спросил Охрименко, косясь на багровый рубец на левой кисти доктора.

— Куда-нибудь попробую устроиться, еще не думал. Спасибо тебе за всё, — сказал Иохель, попрощался и пошел по адресу, нацарапанному печатными буквами на обрывке газеты.

_____________________

[1] «Краткий курс истории ВКП(б)» — настольная книга каждого сознательного советского человека. Авторство приписывали И.В. Сталину.

[2] «Подождите. Можете мне помочь? Пошлете телеграмму? Моему другу. За это заплатят, конечно же». — Доктор разговаривает на «школьном английском» с ошибками, но мы его за это простим.

[3] Напишите моё имя, адрес госпиталя и слово «помощь». Больше ничего. Пожалуйста, не говорите никому.

[4] В хирургии держать крючки ставят начинающих, в переносном смысле — доверять только неквалифицированную работу.

[5] Обход с участием академика в клинике сильно перекрывает по количеству участников большой королевский выезд. Кто видел хоть раз, не забудет никогда.

[6] Для тех, кто забыл (или не читал) перечень персонажей из «Осени…» — доктор родился в 1913 году.

[7] Сева Новгородцев рассказывал эту историю, на авторство не претендую.

[8] В 1936 году Эриксон опубликовал первую статью о своем методе.

Глава 3

Как выяснилось, Синицын снял небольшой домик на окраине, который казался случайно сохранившимся кусочком Пиллау [1] с маленьким садом на заднем дворе — в нем даже стекла в окнах сохранились от прошлой жизни. Скорее всего, от неизбежных для завоеванного города неприятностей его спасло то, что в нем поселился кто-то из командования.

— Здравствуйте, Иохель Моисеевич, — поприветствовал Синицын доктора. — Проходите, тащ майор, помыться с дороги, пообедать чем бог послал. Вещи твои я из гадючника, в котором ты жил, забрал. Всё почистил, погладил, ничего не пропало.

Синицын вел себя так, будто они расстались накануне и он продолжил заниматься тем, чем должен: заботиться о чистоте, пище и уюте.

— Здравствуй, Сидор Иванович. За заботу спасибо. Помыться, это хорошо, а то я после этих путешествий уже чесаться начал.

— Так вода горячая есть, я подготовил. Утром как узнал, что пароход твой прибывает, так и начал готовиться. Вот и ванная, — он приглашающе распахнул дверь. — Всё на месте, мыло, мочалка новая, вот полотенце свежее. Мойтесь, тащ майор, белье принесу сейчас.

Мыться одной рукой было ужасно неудобно, но Иохель упорно тренировался, понимая, что чужие руки, с помощью которых можно будет помыться, найдутся не всегда.

Синицын закончил накрывать на стол одновременно с выходом доктора из ванной, Иохель услышал звякнувший о тарелку прибор.

— Ну вот, теперь пообедать, и все слава богу будет, — сказал Синицын, наливая в тарелку густой суп, от которого пахло давно забытым домашним уютом. — Водочки налить?

— Не надо, от водки голова болеть будет, — остановил Иохель Сидора.

— Ну и хорошо, а то водка тут дрянная, тащ майор.

— Так зачем же ты мне ее налить хотел?

— А другой ведь нет. Если выпить хочется, то и такую проглотишь.

— Прячь свою водку, Синицын. А суп вкусный, спасибо, — сказал Иохель, у которого горячая еда вызвала просто зверский аппетит. — Рассказывай, что там дома.

— А что рассказывать, как было, так и есть. Как телеграмму получили, Мария Ароновна, конечно, поплакала немного, а потом и говорит, мол, давай, Сидор, собирайся, раз сынок мой тебя зовет, так ты там должен быть ко всему готовым. А мне что, я чемоданчик собрал и поехал, много ли ума на то надо? А сестрицы Ваши, Иохель Моисеевич, тоже в порядке, деточки их здоровы, мужья трудятся. Приедем, сами увидите. Вы сейчас отдохните, а я схожу билеты до Москвы на завтра закажу.

— Какие билеты, Синицын? Мне еще надо из пароходства уволиться, а это не один день.

— Уволиться и по почте можно, я уже договорился, документы в Арзамас пришлют. А сейчас вот заявление только напишите, вот образец, я отнесу, там девчата хорошие, всё сделают.

Гляуберзонас давно заметил, что где бы ни появлялся Синицын, через очень короткое время он становился очень хорошим знакомым всяким писарям, каптерщикам, телефонистам и прочим нужным людям, которые оказывали ему (а через него и Иохелю) всякие мелкие, но нужные услуги вне очереди. Как Синицын рассчитывался, Иохель никогда не интересовался, воспринимая это приятным плюсом, уравновешивающим постоянное брюзжание ординарца. Вот и сейчас, Гляуберзонас был уверен, что и девчата из отдела кадров, и кассиры на вокзале, и неизвестные, сообщившие о прибытии парохода, и дворник, и еще куча всякого народа уже участвовали, сами о том не подозревая, в созданной Сидором Ивановичем системе.

Решать ничего не хотелось, желание было — отдаться течению и хотя бы на время про всё забыть. Иохель написал заявление, отдал Синицыну и отправился спать на старинную кровать, настолько широкую, что на ней легко уместились бы и четыре Иохеля.

* * *

Большую часть дороги до Арзамаса доктор проспал. Вроде и не ощущалось никакой слабости, но стоило только прилечь, и глаза тут же закрывались. Синицын где-то на краю слуха ругался с проводницей из-за холодного чая, будил его, они этот чай пили, чем-то закусывали, обедали в вагоне-ресторане, а после этого он опять проваливался в сон. «Спи, тащ майор, — сказал Сидор, — это гадость вся из тебя выходит, потому и в сон клонит».

В Арзамас они приехали рано утром, неожиданно для мамы — Иохель категорически запретил Синицыну сообщать ей о приезде. Впрочем, Сидор особенно и не спорил, а согласился с доктором, как показалось Иохелю, даже с некоторым облегчением.

Мария Ароновна, сразу же, едва успев поздороваться с сыном, начала бурную деятельность. Казалось, что она присутствует одновременно везде. Синицын, сославшись на усталость с дороги, тут же ушел к себе домой. Мария Ароновна дважды заставила Иохеля рассказать всю историю с подробностями, которые он смог вспомнить только сейчас. Она бы послушала рассказ (кусок истории с участием Андрея остался за кадром, Иохель понимал, что расспросы об этом точно затянутся на несколько суток) и в третий раз, но прекратил это уже Иохель, запросив пощады и еды.

Следующие дни прошли в визитах к родственникам, походам в поликлинику, где ему на всякий случай по старой памяти написали страшный диагноз, как сказал главный врач после стопки коньяка, «занимайся своими делами сколько надо, а мы потом напишем, что выздоровел, когда скажешь».

Через неделю Иохель заскучал. Безделие начало надоедать. Он пересмотрел свои старые учебники, исправил старую статью и отправил ее в «Вестник хирургии» в качестве пробного шара, а также написал знакомому раввину письмо с просьбой сообщить обстановку.

Арзамас Иохеля тяготил. Хотелось что-то делать, но здесь ему предлагали только место преподавателя в медицинском училище. Он уже привык сидеть под яблоней за домом после обеда и читать, но последние три дня что-то никак не давало ему перешагнуть восьмидесятую страницу «Анны Карениной», на которой его неизменно клонило в сон. Попытки найти «Лунный камень» и узнать, чем же там всё кончилось, не увенчались успехом: единственный экземпляр из городской библиотеки взяли почитать около полугода назад и не вернули.

Вот и сейчас он сидел в саду, уткнувшись в книгу и решая, что почитать еще, потому что страдания зажравшейся дамочки его не трогали совсем. Из полудремы его выдернул голос Синицына:

— Иохель Моисеевич, вставай, тебя там чухонец какой-то спрашивает.

Сонливость, навеянная бессмертным произведением зеркала русской революции [2], улетела, как и не бывало. Иохель вскочил из мягкого кресла, едва не зацепив головой ветку яблони. «Анна Каренина» улетела в траву.

— Что за чухонец? Где он? Что сказал?

— Да ничего не сказал. Вас спросил, а стоит у калитки, дылда белобрысая.

Иохель, не слушая дальше, чуть не бегом помчался к калитке. Там действительно стоял высокий блондин, по внешнему виду — явный прибалт, державший в правой руке средних размеров мешок.

— Sveiki, — поздоровался доктор на литовском в надежде порадовать земляка, если тот литовец.

— Здравствуйте, — с ужасным акцентом сказал незнакомец. — Я эстонец, не говорю на литовском, извините.

— Vabandage mind, — сказал Иохель. — На этом мой эстонский кончается. Тогда давайте говорить по-русски. Проходите в дом, пожалуйста.

Незнакомец прошел за Иохелем в дом и они сели в той комнате, которую Мария Ароновна отвела под гостиную. Мешок эстонец притащил с собой, не став оставлять его в прихожей.

— Я — Иохель Гляуберзонас, — представился доктор. — Пообедаете с дороги?

— Меня зовут Оскар Ундер, — в свою очередь представился гость. — Я не голоден. Чай, если можно.

— Синицын, чайник поставь, пожалуйста, — крикнул Иохель.

— Меня попросили передать посылку. Кто отправитель, я не знаю, мне сказали, Вы сами знаете. Так что — вот, — он пододвинул мешок поближе к доктору, — теперь это Ваше.

Конечно же, Иохель догадывался, кто отправитель посылки, настолько интересной, что ее не доверили почтовой службе, а отправили через полстраны нарочного. Впрочем, как раз почтальона эта ситуация не смущала нисколько. Он не спеша выпил две чашки чая, съел несколько пирожков с капустой, испеченных утром Марией Ароновной при помощи Синицына (процентов девяносто всей работы) и удалился, неспешно и с достоинством.

Мешок был завязан так хитро, что Иохель решил не копаться, а разрезать мешок.

— Сидор Иваныч, дай ножик, — попросил он.

— Да я сам, — ответил Синицын и одним движением разрезал веревку.

Иохель тут же начал доставать из мешка книги. Всего получилось одиннадцать разрозненных томов из собрания сочинений Маркса и Энгельса.

— И зачем его было тащить неизвестно откуда, — пробурчал Синицын, — этих Марксов и у нас в писчебумажном девать некуда.

— Это правильный Маркс, — ответил доктор, открыв книгу, лежавшую в стопке верхней и прочитав заголовок «Mind Body Healing and Rehabilitation» [3].

Беглый осмотр показал, что все книги напечатаны на тонкой папиросной бумаге, в один том основоположников учения влезало тысячи полторы страниц убористым шрифтом. Две трети текстов были на английском, оставшееся — на русском. Ни одной титульной страницы с годом издания или фамилией автора не было.

* * *

Почти неделя ушла на каталог полученного. Английский текст оказался труднодоступным: многие слова оказались просто непонятными. Русские тексты были относительно понятны, а одна книга оказалась сборником лекций для неподготовленных слушателей, где разжевывалось всё на уровне школьников.

С нее Иохель и начал. На первый взгляд всё было просто и понятно, но как только процесс перешел в практическую плоскость, тут же начались трудности.

Раппорт [4], описываемый автором как элементарное упражнение установить никак не удавалось — ни с Сидором, который сидел неподвижно, ни с мамой, которая сидеть не собиралась и понять важность упражнений не хотела. Уже и Сидор, выспросив про суть явления, заставил Марию Ароновну просыпать муку, а Иохель всё бился с этим проклятым раппортом и никак не мог его установить.

Но как же правы оказались диалектические материалисты, рассказывающие о непременном переходе количества в качество [5] — в один прекрасный день у него всё, начало получаться. С этого момента обучение пошло как по накатанной дороге. Иохель сам не мог нарадоваться своим достижениям, хотя и понимал, что впереди еще очень много всего.

Кстати пришла и весточка от московского раввина. Ветры в кремлевских коридорах начали дуть в другую сторону, евреев перестали считать виноватыми во всех бедах и можно было осторожно возвращаться к нормальной жизни.

Иохель начал собираться в Москву. Сначала на разведку, а потом, если повезет с работой, то и постоянно. На свет божий были извлечены фронтовые награды («Знамя» за отбитый налет непонятно откуда взявшихся немцев, «Отечественная война» второй степени за вылеченного маршала и три медали), грамоты, дипломы и прочее необходимое при поисках работы. Синицын, когда он отправлял его на вокзал за билетом, вдруг посмотрел на Иохеля и сказал:

— Тащ майор, я с тобой.

— А как же вот это всё, дом твой, хозяйство?

— Какое хозяйство, Иохель Моисеевич? Три курицы и два кролика? Да их Мария Ароновна оприходует в два счета. Если честно, тащ майор, я тут устал. Мама твоя, она, конечно, женщина очень хорошая, спорить не буду, но… ты не обижайся, но очень ее много вокруг.

Иохель Сидора понимал. Мария Ароновна могла утомить своей заботой кого угодно. Опять же, бытовые вопросы Синицын решал намного лучше его. С ним жить будет легче.

— Значит, бери два билета, так и быть, — сказал Иохель. — Собирайся. Поедем в Москву.

* * *

Столица встретила их неприветливо. Раннее утро брызнуло им в лицо холодным дождем и пронизывающим ветром, совсем не подходящим для начала июня.

— Ты, Иохель Моисеевич, здесь подожди пока, — остановил доктора на выходе из вокзала Синицын. — Чего под дождем мокнуть? Я сейчас схожу, насчет квартиры разведаю.

Сидор искал квартиру долго, Иохель уже было начал переживать за своего спутника. Но с Синицыным ничего не произошло. Наверное, он просто перебирал все возможные варианты и торговался за каждый рубль.

Маклер отвел их в коммуналку на Новой Басманной, показал комнату, забрал деньги и отдал ключи. Так Иохель снова стал москвичом. Конечно, предстояли хлопоты с пропиской и прочим, но он был уверен, что для Синицына это не станет большой проблемой. Комната была большой, с двумя окнами, перегороженной посередине двумя шкафами, и двумя полуторными кроватями с продавленными сетками. Ближе к входу стоял круглый стол, покрытый скатертью из такого потертого бархата, что разгадать первоначальный рисунок на ней было невозможно. Список мебели в комнате завершали три разномастных стула и расшатанный табурет. Кроме них, в коммуналке было еще одиннадцать комнат, громадных размеров кухня и один туалет с ванной.

— Да, не хоромы, — сказал Синицын, — но ты не переживай, тащ майор, занимайся своими делами, а уж где жить я найду, не успеешь глазом моргнуть.

Иохель наскоро умылся над тазом, найденным в одном из шкафов, надел свежую рубаху и пошел на разведку. Требовалось решить два вопроса: можно ли где-то официально применить полученные знания и где найти переводчика с английского с уклоном в медицину.

С переводчиками Иохель в своей прошлой московской жизни знаком не был, поэтому их поиски он отложил на потом. Зато по поводу метода получить оценку казалось нетрудным. Ребята с кафедры факультетской хирургии, куда Иохель обратился за помощью, в один голос посоветовали профессора Гуревича, заведующего кафедрой психиатрии в Первом меде. А Коля Пахомов, с которым Иохель был знаком с сорок второго года, взялся отвести его на место и познакомить с Гуревичем.

— Пойдем, здесь недалеко, мне как раз в ту сторону, зайдем, поищем его.

Пока шли, разговорчивый Коля успел рассказать Иохею все новости, о которых тот не успел узнать на кафедре, в том числе и о замужестве профессорской дочки, променявшей безвестного еврея с туманными перспективами на инспектора горкома партии, чьё будущее виделось не в пример яснее и приятнее.

Гуревич и вправду оказался на месте, даже искать не пришлось, он сидел во дворе клиники в беседке и что-то читал.

— Михаил Осипович, здравствуйте, вот тут наш коллега хотел пообщаться с Вами. Знакомьтесь, Иохель Моисеевич Гляуберзонас, он с нами сотрудничал одно время. Да он сам про себя расскажет. А я побегу дальше. Приятно было встретиться, — и Пахомов быстро пошел к выходу со двора.

— Ну здравствуйте, Иохель Моисеевич. Проходите, присаживайтесь, — Гуревич, пожилой уже мужчина лет семидесяти, с седой головой и черными усами, улыбнувшись, показал на место рядом с собой. — Что за проблемы у Вас? Нужна моя помощь? Вы рассказывайте, не стесняйтесь.

— Спасибо, — сказал Иохель, садясь рядом с профессором. — Нет, Ваша профессиональная помощь мне пока не нужна. Я до недавнего времени служил судовым врачом и имел доступ к разной зарубежной периодике. Мне бы хотелось узнать Ваше мнение об одной методике, о которой я случайно прочитал в одном журнале. Я не психиатр, но мне это показалось любопытным.

— Вы о себе хоть немного расскажите, а то я ведь Вас не знаю совсем, — перебил его Михаил Осипович, отложив в сторону свое чтение.

— Да что рассказывать, закончил институт в Каунасе в тридцать пятом, в сорок первом успели уехать, увез семью в Арзамас, потом на фронт попал, медсанбат, войну в госпитале фронта закончил. Уволили в запас, работал хирургом в Боткинской больнице, ну а потом…, — Иохель замолчал, подбирая слово для обозначения того бедствия, которое вытолкнуло его с работы, но профессор кивком дал понять, что понимает, о чем речь, — потом судовым врачом, пока травма не списала на берег. Сейчас вот в поиске пока.

— Что же, рассказывайте, что Вы там вычитали, — сказал Гуревич.

Иохель рассказал. О наведении транса, групповой терапии и прочем, что он успел узнать за это время. Гуревич что-то записывал, уточнял, иногда просил повторить сказанное.

— Очень интересно. И перспективно. Я бы даже сказал, достойно всяческой похвалы. Значит, Милтон Эриксон… Надо запомнить это имя. Но знаете, Иохель Моисеевич, вот мой Вам совет. Никому и никогда об этом больше не рассказывайте. В этой стране, я имею в виду. А то не избежать Вам неприятностей. Вы успокойтесь, — усадил он вскочившего Иохеля. — Чтобы Вы не подумали, что старый еврей, сидящий перед Вами, жулик и хочет украсть метод себе. У меня достаточно званий и наград, я уже пожил и мне ничего от жизни уже не надо. Хотите, езжайте в Ленинград, найдите там Раису Яковлевну Голант, она умная женщина и очень любит всё новое в науке. Расскажите ей то, что рассказали мне и послушайте ее ответ. Боюсь, скажет она то же самое, что и я. Как только Вы расскажете об этом в каком угодно научном собрании психиатров, Вам тут же зададут вопрос, насколько вот это всё совпадает с павловскими позициями в советской психиатрии, а узнав, откуда Вы это взяли, тут же обвинят в преклонении перед американской лженаукой [6]. Официальная психиатрия будет против, то, что Вы рассказываете, слишком у многих вызовет недовольство. Так что лучше молчите.

— Спасибо за совет, Михаил Осипович, и за Ваше время, — Иохель встал, понимая, что сказано всё и пора уходить и не мешать занятому человеку.

— До свидания, Иохель Моисеевич, — профессор тоже встал, протягивая ему руку.

Гляуберзонас пошел к метро. Конечно, сказанное Гуревичем было неприятно, но, немного зная научную среду, Иохель понимал, что такой исход наиболее вероятен. Вдруг он вспомнил, как посылал по матушке чекиста вместе с генералом Яшкиным и накатила веселая злость. «Нельзя, значит, официально? Ну и хрен с вами, буду действовать неофициально. Отчетности меньше».

_____________________

[1] Балтийск до 1946 года назывался Пиллау.

[2] Любой и каждый, получавший образование при советской власти, знал о существовании работы В.И. Ленина «Лев Толстой как зеркало русской революции». О чем там писал вождь мирового пролетариата, я (как и подавляющее большинство сограждан) знать не знаю, а название работы помню.

[3] Седьмой том сочинений Милтона Эриксона носит такое название.

[4] Я постараюсь не злоупотреблять специфической терминологией, книга не об этом. Впрочем, любопытствующие могут поискать самостоятельно что-нибудь вроде «НЛП для начинающих» и проникнуться.

[5] Для тех, кто не помнит: диалектический материализм — официальная религия СССР, ни один студент мимо изучения марксистско-ленинской философии не проходил. Закон перехода количества в качество — один из основных религиозных догматов.

[6] В 1950 году РИ именно в этом обвинил Гуревича, Голант, Шмарьяна и других психиатров Андрей Владимирович Снежневский, изобретатель вялотекущей шизофрении, после чего обвиняемые были быстренько уволены со своих постов. Прежние заслуги (весьма весомые, Гуревич — основоположник советской детской психиатрии, Шмарьян — один из отцов нейропсихиатрии) никто не вспомнил.

Глава 4

Переучиться на другую специальность не сложилось сразу. В институте усовершенствования врачей не стали даже принимать документы. Едва посмотрев на диплом, кадровик немного брезгливо отодвинул от себя все документы Гляуберзонаса и произнес только короткое «нет», не потрудившись даже объяснить причину.

После этого Иохель решил попробовать себя на стезе педагогики, ведь он мог бы стать преподавателем немецкого, который с детства знал в совершенстве, биологии, каких-нибудь курсов первой помощи, в конце концов.

Но найти работу не получалось уже третью неделю. Если по телефону и говорили, что вакансии есть, приходите, но при очной встрече кадровики, едва открыв документы доктора, тут же скучнели и говорили, что место уже занято. Ссылки на опыт, награды и прочее, как сразу понял Иохель, никакого значения не имеют. Готовность работать по самому неудобному графику и в любых условиях плюсом не оказались. Пятый пункт [1] перевешивал всё. Скрупулезно подсчитывающий все попытки Гляуберзонас занес в записную книжку пятьдесят два отказа. Начав с институтов, он перешел на медицинские училища, техникумы, школы фабрично-заводского обучения [2] и ремесленные училища. Время от времени он наобум заходил во всякие министерства [3] и любые конторы, где могло понадобиться его знание немецкого, но это уже для порядка, лишь бы потом сказать себе же, что перепробовал всё.

В надежде получить какую-то информацию Иохель пошел домой к раввину, который так и не ответил на его письмо, но там выяснил, что причина молчания вовсе не в невежливости или забывчивости адресата: он уже полгода как сидит в Бутырке.

* * *

— Сидор, сколько нам за комнату платить? — спросил доктор, когда вернулся домой после очередного неудачного похода в поисках работы.

— Так до конца недели плачено, а там видно будет. Я уже кое-что узнал, завтра посмотрю, надо переезжать с этой помойки. Где это видано, чтобы в сортир сходить, в очередь стоять, а только зашел, уже в дверь бабы тарабанить начинают, — заворчал Синицын. — На кухне прям война идет, опять от бабья покоя нет, не квартира, а гадючник натуральный.

Очевидно, что-то не сработало в системе Синицына, и он не смог выстроить отношения с жителями коммуналки так, чтобы Сидор с комфортом сидел в середине, а все вокруг бегали и делали что надо.

— Я, Сидор, думаю, как жить будем, если работу найти не удастся.

— Так ты, тащ майор, что ходишь без толку, с улицы, может, и не берут, если никто за тебя не просит. Ты у своих бы поспрашивал, они же кое-где остались, посты занимают, нечто не помогут? Про народ ваш всегда говорили, что своих поддерживаете, — недоумевая, спросил Синицын.

— Те мои, что на постах сидят, сами еле держатся. Самим бы выжить, а не других тащить, — ответил доктор. — До этого я давно и без тебя додумался, только не помогло.

— Ну, если так, то месяца на четыре нам денег хватит. Это если не шиковать. А там — не знаю. Может, и в Арзамас вернемся. В жулики не пойдешь, там тоже уметь надо…

— А ты бы пошел в жулики, Сидор? — перебил его Иохель.

— А что не пойти? Работа как работа. Без душегубства если, конечно, да с умом, чтобы не сесть, так и занялся бы. В молодости, помню…

— Потом про молодость расскажешь, не тарахти, — опять перебил его доктор, вспомнив, как Андрей говорил ему, что такое умение в жизни точно пригодится, и продолжил, бормоча себе под нос: — Говоришь, умение надо… А как раз умение у нас есть… Вернее, не есть, будет, но опыт — дело наживное. Четыре месяца — срок немалый. Должно получиться. Значит, буду заниматься интенсивнее. А для этого мне нужен английский…

Буквально на следующий день в министерстве внешней торговли (спасибо, что зашли, но переводчик с немецкого нам уже не нужен, номер пятьдесят восемь горестного списка) он обратил внимание на рукописное объявление о приеме на курсы английского для сотрудников. Решив попробовать (вдруг несостоявшихся сотрудников тоже принимают), Иохель тут же попал на вводное занятие, которое вела молодая, лет двадцати пяти, миниатюрная женщина. Зайдя в кабинет, где ее ждали десятка два жаждущих изучить английский, она встала у кафедры, помолчала немного и сказала:

— Здравствуйте. Меня зовут Наталья Александровна Кроль. Ой, извините, — смутилась она. Бонк. Никак не привыкну к новой фамилии. Наталья Александровна Бонк. А сейчас вы будете подходить по одному и передавать мне анкеты и разрешения от заведующих отделами.

Иохеля разоблачили и изгнали сразу же. Впрочем, он не расстроился и решил подождать молодую преподавательницу и поговорить после занятий.

Крошечную фигурку Гляуберзонас заметил издалека и поспешил ей навстречу.

— Наталья Александровна, извините. Вы не могли бы…

— А, это Вы… извините, забыла Ваше имя…

— Так Вы его и не слышали. Меня выгнали из аудитории, не дав представиться. Позвольте, я это сделаю сейчас. Иохель Моисеевич Гляуберзонас, — он кивнул, обозначив поклон.

— Воевали, наверное?

— Пришлось немного. Что, заметно?

— Заметно. У меня муж такой же: во что ни одень, а форма выглядывает.

— Ну, тогда у меня белый халат выглядывает, я врач.

— Ладно, Иохель Моисеевич, давайте, что там у Вас. Только недолго, мне идти надо.

— Посмотрите, пожалуйста, у меня здесь текст на английском, но мне не совсем понятны некоторые термины. Не могли бы Вы помочь с переводом? Или посоветовать кого-нибудь. Я заплачу сколько надо.

Несмотря на молодость [4], Наталья Александровна оказалась замечательным специалистом и быстро объяснила ему непонятные места, потратив на это приблизительно полчаса и не взяв за это денег.

— А Вы обратитесь в библиотеку института экспериментальной медицины, там заведует Михаил Петрович Мультановский, он в медицинском английском гораздо лучше разбирается, — сказала она на прощание. — Он с остальными текстами Вам поможет, наверное. Знаете, где это? На Октябрьском поле.

* * *

Мультановский нашелся на удивление просто. Он как будто ждал Иохеля, по крайней мере, так можно было подумать: они одновременно открыли дверь кабинета директора научной библиотеки, только с разных сторон. Так они и стояли несколько секунд, глядя то друг на друга, то на дверную ручку.

— Отпускайте уже дверь, — заговорил первым хозяин кабинета. — Вы ко мне?

— Если Вы — Михаил Петрович, то к Вам, — ответил Иохель.

— Я Михаил Петрович. Вы подождите, пожалуйста, я скоро вернусь и мы поговорим, — и, не дожидаясь ответа, Мультановский быстро ушел, свернув за угол.

Жать его и вправду пришлось недолго. Как только Михаил Петрович вернулся, он тут же принял Иохеля, который рассказал о своей нужде.

— Текст интересный, много новых терминов, — сказал Мультановский, бегло просмотрев статью и подивившись мелким буквам и тонкой бумаге. — Если Вы не против, я их использую. Я же собираю медицинский англо-русский словарь, мечтаю как-нибудь упорядочить и издать [5]. С переводами я Вам, конечно же, помогу. Правда, я фтизиатр, в психиатрической терминологии не совсем силен, но, надеюсь, вместе разберемся. Я с утра занят, но часам к двум освобождаюсь. Вы, Иохель, подходите к половине третьего, завтра и начнем.

— Ваши сотрудники? — спросил он у Мультановского, показывая на групповую фотографию, висевшую на стене у рабочего стола.

— Это? До войны еще фотографировались… Да, в основном наши сотрудники, а вот это, — он показал на женщину, стоявшую рядом с самим Михаилом Петровичем, — очень талантливый фармаколог, в самом начале войны ее откомандировали в институт биохимии, а потом она внезапно пропала. Жаль, очень хорошим специалистом была.

С фотографии на Иохеля смотрела улыбающаяся жена Андрея Волошина, Лена.

* * *

Гляуберзонас ходил в библиотеку как на работу, не пропуская ни дня. Недели за три они разобрались с терминологией и теперь тексты на английском стали для него понятны так же, как и русские. Можно было заканчивать работу в библиотеке, но энтузиазм Мультановского, с упоением выискивавшего незнакомые слова, заразил и его. Занятия Иохель не прекращал, посвящая им время с утра и вечером. Теперь новые техники давались ему все легче, хотя применять их на ком-то постороннем он опасался, боясь неудачи.

Сегодня он шел на последнюю встречу с Михаилом Петровичем: и Иохелю помощь уже была не нужна, и Мультановский, похоже, получил от их сотрудничества всё, что мог. Осталось поблагодарить коллегу за помощь и попрощаться. Для такого дела была куплена бутылка «Хванчкары». Сидор, ворча по поводу ненужных растрат, завернул вино в оберточную бумагу и Иохель шел со свертком в здание библиотеки.

— Гражданин, остановитесь, — услышал он сзади.

— Да, слушаю Вас, — ответил доктор, повернувшись в сторону окликнувшего.

Молодой, лет двадцати пяти, лейтенант НКВД стоял метрах в десяти, немного покачиваясь на носках начищенных до зеркального блеска сапог.

— Лейтенант госбезопасности Василенко. Со мной пройдите, — приказал он и, не оглядываясь, пошел в сторону от библиотеки.

Лейтенант занимал небольшой кабинет в новом двухэтажном здании. Показав Иохелю на стул, он снял фуражку, повесил ее на вешалку, расправил гимнастерку и сел за стол.

— Документы свои предъявите, — потребовал он и, взяв паспорт, пролистал его. — Что Вы, гражданин Гляуберзонас, — по слогам произнес он фамилию, — делаете вблизи режимного объекта [6]?

— Ходил в научную библиотеку. Это не режимный объект.

— Умничать не надо, гражданин Гляуберзонас, — опять по слогам прочитал из паспорта фамилию лейтенант. — Давайте, рассказывайте, кто, откуда, что здесь делаете.

По мере рассказа у чекиста во взгляде появился живой интерес. Узнав про пароходство, он заставил Иохеля перечислить все порты за границей, в которых он сходил на берег, фамилии чуть ли не всех членов экипажа и адрес больницы в Дюнкерке, тщательно записывая всё это, высунув от усердия кончик языка.

Вдруг напала зевота. Оно и понятно, на новом месте приходилось работать много, хотелось проявить себя, так что усталость копилась. Широко зевнув один раз, потом второй, лейтенант прикрыл глаза и откинулся на спинку стула. «Минутку посижу, потом продолжу, — подумал он, — всего одну минутку. Еврейчик этот вовремя попался, готовый шпион, сейчас додавлю гаденыша».

Петька плавал в пруду, на берег которого выходил их огород. Летнее солнце блестело на воде. У берега плавала стайка уток. С берега Петьке махали стоящие рядом отец с матерью. Было хорошо и радостно, хотелось поделиться хорошим настроением со всеми. Выходить из воды не хотелось, но надо было помочь лучшему другу Иохелю (какое смешное у него всё-таки имя, но всё равно он лучший друг). Надо только порвать эти глупые бумажки, непонятно как оказавшиеся у него в руках.

— Ну что же, Иохель Моисеевич, вопросов к Вам нет. Извините, что задержал, но сами понимаете: служба.

Лейтенант разорвал на мелкие кусочки какие-то бумажки, выбросил их в корзину и пошел к двери, открывая ее перед этим замечательным человеком, имя которого он почему-то уже забыл.

* * *

Иохель понимал, что с чекистом просто повезло. Его и подталкивать сильно не пришлось, он и без этого почти спал. Хотя прошло всё очень хорошо, особенно для первого раза. Когда Иохель уходил, энкавэдэшник стоял на улице и не обратил на него никакого внимания.

— Сидор, с завтрашнего дня начинаем с тобой заниматься, — порадовал он Синицына, придя домой. — Хватит штаны просиживать и с бабами на кухне воевать.

— Учиться, так учиться, — вздохнул Сидор. — Мне не трудно. Только, тащ майор, давай без этих твоих премудростей. Мне оно не надо. Ты мне покажи, что делать, а я выучу. Рапорта эти твои я быстрее тебя освоил, новые придумки, смотришь, тоже одолею.

Синицын действительно учился очень быстро. Там, где Иохель застревал на описаниях, Сидор разбирался так, будто заранее всё освоил и теперь только прикидывался, что материал для него новый и неизвестный.

После месяца тренировок Иохель решил, что тянуть больше нечего и надо провести экзамен для Синицына. Экзаменаторов он выбрал самых суровых.

* * *

Розу, как более опытную, сегодня поставили одну: Карина, с которой она работала вместе, заболела и лежала дома с жаром и кашлем. Место было привычное, хлебное, на углу площади трех вокзалов, мимо постоянно проходило много дурачья, облапошить которых было проще простого. Некоторые даже сами подходили и просили погадать. Таких Роза жалела, самую малость, конечно, оставляла им немного денег. Приемы работы с дурачками были простыми, но действовали почти без сбоев.

Шура, старшая, подходила каждый час, собирала деньги, чтобы не пропали, если заберут в милицию. Милиции, впрочем, никто не боялся, даже если дурачки и приводили милиционера, то ничем это не заканчивалось: денег и вещей при гадалке уже не было, в отделение сразу же прибегали все ромалы, какие только находились поблизости и кричащая и галдящая толпа быстро вызволяла своих.

Но когда Шура подошла в очередной раз, то увидела Розу сидящей на бордюре и громко рыдающей как ребенок. Рядом лежали кучкой заработанные ею деньги: несколько бумажек, придавленных сверху мелочью, чтобы не разлетелись.

— Что с тобой, Роза? Ты почему не работаешь? Заболела? Что плачешь?

Роза в ответ только зарыдала еще сильнее и Шура вылечила подругу с помощью пары пощечин.

— Что случилось? — повторила она.

— Колдуны, Шурка, колдуны. Пришли, двое, — всхлипывая, начала рассказывать Роза, — один молодой, жид, симпатичный, второй старый, русский, хромой. Он жида слушал. Тот сказал ему что-то, улыбнулся, и они сразу подошли и начали говорить. Потом… не помню…, — опять заплакала Роза. — Потом смотрю — сижу здесь, деньги рядом, а жид говорит старому, молодец, правильно всё сделал. И они ушли-и-и-и. Шура, они колдуны, я тебе говорю, я даже рукой пошевелить не могла, они меня точно заколдовали.

— Дура ты, Роза. Наверное, это чекисты секретные, это они так испытания свои проводят. Ладно рыдать, вставай уже, смотри, сколько наших денег мимо проходит. А

колдуны эти, они не вернутся уже, не переживай.

Шура помогла подруге встать и ушла, бормоча себе под нос охранное заклинание, которому научила ее бабка. Никаких секретных чекистов не было, это Шура знала точно. Хорошо, хоть эти колдуны душу из девки не вынули. Но надо ее в другое место отдать, мало ли что они с ней сделали.

* * *

— Моисеич, а что ж мы деньги у гадалки не забрали? Самим скоро жрать нечего будет, а ты добычу, считай, на дороге оставил, — ворчал Синицын.

— Разве то деньги? Плюнуть и растереть. Сколько там было? Рублей десять.

— Четырнадцать рублей и семьдесят пять копеек, если точно.

— Крохобор ты, Сидор. Считай это платой за экзамен. Смотри теперь, без моего ведома не делать ничего. Брать надо сразу, и так, как ты говорил, чтобы в тюрьму не сесть, а не по рублю у цыган. Ищи, Синицын, жулика какого-нибудь, ворюгу, такого, чтобы потом искать побоялся. Походи, разузнай, а как найдешь, мы его заставим с нами поделиться.

— Это я сделаю, тащ майор. Надо бы тебя на работу оформить. Есть тут одна артель, обещали помочь, если надо. Кладовщиком устроят или сторожем. Думаю, надо сходить туда на днях.

_____________________

[1] В советском паспорте графа «национальность» сохранялась до самого распада СССР. Пятым пунктом в анкетах присутствовала она же.

[2] Сначала школы фабрично-заводского ученичества, потом ФЗО, с конца пятидесятых — ПТУ.

[3] В РИ министерства сменили наркоматы в 1946 году. К 48 году точно сменили.

[4] 24 года на момент описываемых событий.

[5] В 1969 первое издание.

[6] В 1948 году здания института экспериментальной медицины были постепенно переданы Атомстрою.

Глава 5

На следующий же день утром Иохель спросил Синицына:

— Когда ты меня в эту артель свою отведешь?

— Да хоть сейчас. Ребята там свои, помогут. Жалование, правда, не дадут, но справка с места работы будет настоящая, не придерешься.

Артель располагалась совсем рядом, в полуподвале на соседней улице, Иохель проходил мимо этого дома чуть не каждый день.

— Матвей! — крикнул в открытую дверь Синицын. — Ты здесь?

— Здесь он, заходите, — ответил им выходящий из полуподвала мужчина в засаленной и заплатанной гимнастерке и таких же галифе.

— Матвей Петрович, мы к тебе, — сказал Сидор, пропуская доктора вперед в открытую дверь. — Вот, знакомься, Иохель Моисеевич, я тебе о нем рассказывал.

Директор артели, здоровенный, не меньше двух метров, дядька с гладко выбритой головой и шикарными казацкими усами (один ус даже был намотан на ухо), увидев Иохеля, странно хрюкнул, отвел взгляд в сторону, сел на крякнувший под ним стул и показал доктору на стоявший впритык к крытому зеленым сукном канцелярскому столу венский стул с сильно поцарапанными ножками:

— От тут присядьте, — сказал он густым басом с таким щирым украинским акцентом, что Иохель на секунду представил себя каким-нибудь мелким персонажем из «Тараса Бульбы». Впрочем, эту аналогию он попытался побыстрее развидеть, припомнив, что будучи евреем и литвином, у батьки Тараса он вряд ли мог рассчитывать на что-нибудь хорошее кроме быстрой смерти.

— Вот документы мои, — первым прервал затянувшуюся паузу Гляуберзонас.

— Глянем опосля на документы, — сказал артельщик. — А от глянь, дорогой товарыш, на вот это вот, — сказав это, он встал, снял рубаху и повернулся к Иохелю спиной. — Ты ж доктор, оцени работу.

— Хорошая работа, — немного помолчав и пощупав шрам, тянущийся от левой лопатки через подмышку, сказал Иохель. — Шов ровный, зажило, скорее всего, чисто, первичным натяжением. Пришлось вот здесь, — сказал он, нащупав дефект, — удалить куски двух ребер. Больше сказать ничего не могу.

— Значит, не признал свою руку, — сказал Матвей, поворачиваясь к нему лицом и надевая рубаху. — Это ж ты, доктор, под Кременчугом в сорок втором меня с того света вытащил. Сколько потом ни показывал, все в один голос говорят, что сильно мне повезло, что живым остался. А что не инвалид немощный — так совсем чудо. Спасибо тебе, Иохель Моисеевич, — он отступил на шаг назад и поклонился в пояс. — Я твой должник навек. Что скажешь, всё для тебя сделаю, ничего не спрошу.

— Вы извините, не могу Вас вспомнить, — сказал Иохель. Про Кременчуг в сорок втором он помнил только бесконечные операции, врачебные обходы на бегу и постоянное желание спать.

— Так понятно, сколько нас там было, — ответил Матвей, после чего, тяжело вздохнув, будто только что выполнил тяжелую, но очень нужную работу, сел за стол, открыл паспорт Иохеля, вписал его данные в какой-то журнал, аккуратно вырвал из ученической тетради в клетку листочек и красивым каллиграфическим почерком с завитками выписал справку о том, что Гляуберзонас И.М. работает в качестве кладовщика в артели «Железный ремонт» с первого апреля одна тысяча девятьсот сорок восьмого года, его заработная плата составляет шестьсот пятнадцать рублей в месяц и, витиевато расписавшись, приложил сверху большую фиолетовую печать, а затем промокнул документ взятой из той же тетрадки промокашкой, сложил пополам и отдал Иохелю.

— Вот, доктор, пользуйтесь. Если что, я подтвержу в любой момент. Зарплату, конечно, платить не смогу, Вы уж извините.

— Какая зарплата? — сказал Иохель, поднимаясь со своего стула и протягивая руку. — Спасибо, что помогли.

— Моисеич, подожди меня на улице, я сейчас, минутку только, — сказал Синицын, пропуская Иохеля к выходу.

Минут через пять Сидор вышел, довольно улыбаясь и придерживая полу пиджака.

— Это получше слов будет, — сказал он, — выпьем за здоровье Матвея Петровича, и ему приятно, что тебя уважил [1].

На выходе из двора на улицу шедший чуть позади Синицын тихо сказал:

— Притормози, тащ майор, глянь, кто идет.

По улице прямо перед ними прошел, не поворачивая голову адъютант генерала Яшкина, франтоватый, несколько женоподобный капитан, фамилию которого Иохель забыл (а может и вовсе не знал). Он был явно доволен жизнью: на румяном лице как приклеенная сияла улыбка, из-под фуражки выбивался набриолиненный чуб, форма сидела на нем как влитая, выдавая индивидуальный пошив.

— Вот и добыча наша, Моисеич, прошептал Синицын. — Ты как думаешь, если генерала Яшкина за вымя подергать, небось, совесть у нас не шевельнется?

— Ни на секунду, Сидор, — ответил Иохель. — Ты за адъютантом потихоньку посмотри, где-то он рядом с нашим генералом обитает. А я пока дома подожду.

* * *

Слежка за капитаном дала результаты только через неделю. Сильно мешало то, что Синицын ходил пешком, а капитан — ездил на машине. Дворники и шоферы, с которыми он свел знакомство, ничего о капитане не сообщили — возили его по работе, где живет, никто не знал. О Яшкине Сидор не спрашивал, чтобы не наводить подозрения, да и в легенду о соблазненной и брошенной беременной сестре генерал никак не вписывался.

Синицын похудел и осунулся, из неприкосновенного денежного запаса пришлось достать деньги на ремонт разваливающегося сапога, не выдержавшего долгих походов по московским улицам. Незамеченным Сидор оставался только потому, что капитана Задорожного интересовал только он сам, а на окружающих он не обращал никакого внимания, что позволяло при слежке особо не прятаться.

Обиднее всего было то, что капитан в тот день, когда они его впервые увидели, только вышел из дома. От квартиры, в которой снимали комнату Иохель с Сидором, до квартиры родителей Задорожного, в которой тот жил, ходу было от силы минут десять. К тому же адрес легко находился в телефонном справочнике.

— Сыщики из нас, Сидор, никакие. Может, хоть в другом повезет, — сказал Гляуберзонас Синицыну, когда тот, не скрывая разочарования от собственной неопытности, рассказал о всех лишних телодвижениях, которые совершил. Разговор происходил на лавочке у подъезда, где они поджидали свою жертву.

— Глянь, Моисеич. Кажись, идет, — кивая в сторону показавшегося из-за угла военного, сказал Синицын.

— Ну всё, я пошел, буду его на лестнице ждать, а ты снизу страхуй.

— Да помню я всё, тащ майор, хватит уже повторять, — проворчал Сидор, встал и пошел в сторону от дорожки.

* * *

Капитан Задорожный возвращался домой в прекрасном настроении. Наконец-то дали результаты разносимые им всяким мыслимым и немыслимым начальникам подарки. Несмотря на то, что выслуги не хватало, майора ему должны присвоить через месяц, а через годик обещали и об академии генштаба похлопотать — и прощай, старый козёл Яшкин, надоевший хуже горькой редьки. Сейчас принять душ, почистить сапоги и сходить побаловать себя в «Националь».

— Женя? Задорожный? — оклик застал его врасплох.

— Вы кто? Мы знакомы? — спросил он у какого-то штатского со смутно знакомым лицом.

— Без пятнадцати три, — прозвучало в ответ и капитан так и замер, силясь понять, почему он ушел со службы в такой ранний час.

* * *

Проснулся он, сидя в кресле. Ноги немного затекли, но голова была ясной и легкой. Хотелось есть, но, посмотрев на часы, капитан понял, что в ресторан идти уже поздно. Пришлось идти на кухню и ставить чайник. Пошарив в буфете, Задорожный нашел кусок колбасы, краюху немного подсохшего хлеба и сделал себе бутерброд. Заглянув в зеркало, подумал, что надо бы подстричься, а то прическа как у бабы какой-то. Глянув на стоящую возле зеркала баночку с бриолином, он вспомнил Яшкина с его бесконечными похлопываниями по заду и поглаживанием плеч и брезгливо сплюнул в раковину.

На кухне засвистел чайник, и капитан пошел заваривать чай, не заметив даже, как взял с собой баночку с бриолином и выбросил ее в мусор.

* * *

Командировка Аркадия Михайловича утомила. Устал он гонять вороватых кладовщиков и считать портянки с гимнастерками. Понятное дело, сам генерал-майор ни кладовщиков, ни портянок не видел, но какова ответственность! Ведь надо всех этих мелких жуликов на местах построить и страху нагнать. Определить, кого под суд, кого просто пожурить, а кого и простить, если заслужит.

Искать чужие грехи Яшкин умел. Как фокусник, он выуживал из кучи накладных и ведомостей нужную, будто она светилась неведомым, только ему видимым светом и тыкал ею в нос проверяемым. Генерал любил эти моменты, когда чья-то судьба, заключенная в простой бумажке, покрытой типографской краской и фиолетовыми чернилами, оказывалась в его руках. Что теплое в такие моменты растекалось в груди (в самые сильные моменты, когда людишки падали в ноги и принимались обнимать его сапоги, теплота растекалась не только в груди, но ради таких переживаний можно было и потерпеть мокрое пятно на подштанниках).

И начальство таланты Аркадия Михайловича ценило и потому посылали его на самые трудные участки. Вот и сейчас две недели в казахской степи, объект только строится, даже сортир на улице. И ученые эти (придумали же слово, какие они ученые, только деньги разбазаривать) понапридумают всякой ерунды, керосин жгут тоннами. Сортир построить не могут, а туда же, в космос ракеты пускать. Сидели бы в своем Капустином Яре, там хоть до Сталинграда добраться можно, а это, Тюратам [2], тьфу, даже вспомнить противно, песок на зубах до сих пор скрипит.

Настроение упало еще больше, когда поезд прибыл в Москву. На перроне его встретил один водитель, Яшкин даже не помнил как зовут этого тупаря. Оказалось, что Женю, адъютанта, за каким-то хреном послали в Полтаву. Водитель схватил чемодан Аркадия Михайловича и потащил его к машине, тут же стукнул им о вагон, а потом вдобавок ко всему протащил его по асфальту. Генерал, который сам лично отбирал трофей в Кенигсберге, вспылил:

— Ты что же делаешь? Это ж вещь уникальная, не найдешь такой. А ты по асфальту! Осторожнее неси!

Аркадий Михайлович гордился тем, что всегда был вежливым по отношению к подчиненным, никогда никого не обзывал и не бил. Вот и сейчас он постарался успокоиться и взять себя в руки. Чемодан, конечно, жалко, но что поделать, разве этого дуралея изменишь?

Но неприятности на этом не кончились. Машина не заводилась. Водитель клялся, что вот только что двигатель работал, а прямо сейчас почему-то не заводится. Пока этот безрукий дурак, подняв капот, пытался разобраться в причинах того, почему целый генерал не может прямо сейчас сесть в свой служебный автомобиль и поехать домой, Яшкин стал рядом с машиной погреться на утреннем солнышке. Рядом остановился какой-то странный мужичок, чисто одетый в недешевый с виду пиджак, шелковую рубашку и дорогой, небрежно повязанный галстук с золотой заколкой, но на лицо — натуральный крестьянин. Он повернулся к Аркадию Михайловичу и завел какой-то странный разговор о том, что сегодня хоть и суббота, но она не совсем суббота, потому что настоящая суббота уже была, а мы знаем, что суббота после пятницы, а эта суббота не после пятницы, а перед воскресеньем. Яшкин попытался было отойти от него в сторону, показывая, что беседа его не интересует, но мужик не отставал и нес пургу про субботу с новой силой.

Когда водитель (да как же его зовут хоть?) наконец-то завел двигатель, Аркадий Михайлович сидел, ничего не соображая, на заднем сиденье с правой рукой у собственного носа. Удивившись такой нелепой позе, Яшкин опустил руку, откинулся на спинку сиденья и скомандовал водителю, чтобы тот, наконец-то, отвез его домой.

Дома его никто не ждал — жена с домработницей жила на даче, а Аркадий Михайлович решил сегодня отдохнуть с дороги, а завтра уже поехать к жене.

Водитель отнес чемодан в квартиру и Яшкин уже закрывал за ним дверь, как вдруг кто-то вставил в дверной проем ногу и сказал генералу:

— Аркаша, что же ты так невежливо поступаешь? Я к тебе в гости пришел, а ты у меня перед носом дверь закрываешь.

Тут незнакомец рванул дверь на себя, вырвав из рук Яшкина дверную ручку и на пороге показался наглый хам, майоришка Гляуберзонас, который посмел поднять на него руку в светлый праздник дня победы. Генерал едва успел вспомнить, что жалкий жидёныш тогда легко отделался и его всего лишь выгнали из армии, как Иохель легонько толкнул его и сказал:

— Руки на лоб!

Руки Яшкина сами собой поднялись и как приклеенные, застыли на лбу. Он попытался оторвать их, но ничего не вышло. Еще одна попытка тоже ни к чему не привела и Аркадий Михайлович запаниковал.

— В комнату иди, — скомандовал Гляуберзонас и захлопнул дверь.

Ноги будто сами двинулись в комнату. Яшкин подумал, что надо бы снять сапоги, чтобы не попортить персидский ковер, но его организм жил своей волей и он протопал к креслу прямо по ковру в сапогах.

— Садись, Аркаша, — скомандовал майор и Яшкин сел. Из-за ладоней, лежащих на лбу, перед собой он почти ничего не видел, но, наверное, это было даже лучше.

— Что Вам надо? — спросил он Гляуберзонаса (как же его зовут, никак не получается вспомнить).

— Деньги, Аркаша. Только деньги. Барахло оставишь себе, мне не надо. Говори.

У Яшкина даже мысли не было что-то утаить. Он рассказал о сейфе, о тайнике под паркетом в спальне и еще об одном в подоконнике на кухне. Гляуберзонас ходил по квартире и собирал купюры в наволочку. Во входную дверь кто-то постучал каким-то особым стуком и майор пошел и открыл дверь. Вошедшего Яшкин не видел, но голос узнал: это был тот самый мужик, который пристал к нему на вокзале.

— Ну что ты, тащ майор? — спросил он, нисколько не беспокоясь о присутствующем здесь же генерале.

— Да вот, собрал кое-что. Сейчас спросим, не утаил ли чего, — ответил майор, подошел к Яшкину и спросил: — Это все деньги?

— Советские все, больше нет.

— А несоветские есть?

— Есть. В обувной коробке на шкафу в спальне пятьдесят червонцев николаевских и тысяча фунтов стерлингов за собранием сочинений Сталина в моем кабинете, — тут же ответил генерал.

— Да ты богач, Аркадий [3]. Ладно, утомился ты, наверное. Спи.

Яшкин проснулся после полудня, удивившись, что поперся в комнату в сапогах (хорошо, Груня не видела, мозги бы целый день полоскала, будто она этот ковер добывала в боях) и не закрыл дверь на цепочку. Принял ванну, оделся, вызвал машину и поехал на дачу: надо было как следует отдохнуть перед всеармейским совещанием, которое предстояло вести в понедельник.

* * *

Совещание началось ровно в одиннадцать. Зал, как и президиум, блестели золотыми погонами и орденами. Все дружно встали, спели гимн и так же дружно сели на места. Яшкин произнес вступительное слово, и совещание началось. Всё шло как заведено: докладчики выступали, слушатели записывали что-то в свои тетради и хлопали в конце выступлений и при упоминании вождя. На таких совещаниях главное было — высидеть. Не то что зевнуть, даже захлопать не вовремя, на секунду позже всех, было более чем серьезной угрозой карьере.

Аркадий Михайлович выспался и отдохнул, и сейчас, сидя в президиуме, излучал всем своим видом уверенность и спокойствие. Что-то немного мешало, какой-то дискомфорт чувствовался сзади, прямо у воротника. Он подумал, что домработница небрежно пришила подворотничок к кителю и надо бы ее наказать, но сейчас нельзя было даже подумать о том, чтобы почесать шею. Приходилось терпеть, особенно здесь, в президиуме, где за каждым твоим движением следят сотни глаз.

К счастью, совещание подходило к концу. Заканчивал свою речь последний выступающий. Еще несколько минут и всё. Вот докладчик сделал паузу, набрал в грудь воздуха и закончил речь словами: «К скорой победе коммунизма, товарищи! Ура!!!». Зал встал, сотни глоток открылись, чтобы трижды выкрикнуть своё «Ура», как вдруг генерал-майор Яшкин, опередив всех, вскочил с места, проворно залез на свой стул, а оттуда — на стол президиума. Все молча смотрели на этот ужас, а Яшкин, как будто ему мало было того, что он уже натворил, рванул обеими руками китель у ворота, так что в стороны полетели несколько блестящих пуговиц и громко запел высоким голосом, почти фальцетом, пританцовывая при этом:

Ламца-дрица-ца-ца-ца,

Люблю Ваньку-молодца,

Гоп-гоп, Ванька-молодец,

Покажи мне свой конец!

И только после этого пришедшие в себя от такого святотатства другие члены президиума стащили генерала на пол и утащили его из зала.

_____________________

[1] Грише Офштейну пока только восемь, он еще не стал Гориным, а потому Синицын не знает великой фразы, ставшей неофициальным девизом отечественных медиков: «Коли доктор сыт, то и больному легче».

[2] В РИ строительство Байконура началось в 55 году.

[3] В те времена даже пятифунтовые купюры были наперечет, тысяча фунтов наличкой — сумасшедшие деньги.

Глава 6

— Как же мы понесем это? — Иохель пнул ногой одну из двух наволочек, набитых деньгами. — Здесь килограмм двадцать, если не больше.

— Так вон, туда половина влезет, — показал Синицын на чемодан, сиротливо стоявший среди прихожей. — А на вторую половину сейчас мешок поищу, — сказал Сидор. — Генерал, он человек хозяйственный, где-нибудь в чулане что-то да найдется.

И точно, в чулане нашелся не только мешок, но даже и туристический рюкзак неимоверных размеров, который и набили оставшимися деньгами. Содержимое чемодана Сидор вытряхнул в шкаф в спальне, с которого доставали коробку с червонцами. Иохель помог Синицыну надеть рюкзак и, открыв дверь генеральской квартиры, выглянул на лестницу.

— Никого. Давай за мной.

— Моисеич, подожди, развяжи ты мне эту удавку, — попросил Сидор, дергая за галстук. — Сил нет уже терпеть, прямо веревка на шее.

— Так снял бы сам, — удивился просьбе доктор.

— Как же ее снять? Ты же там такого навертел, что теперь без поллитры не развязать, а мне не видно.

— Не надо ничего мудрить, просто вот так за узел потянуть и всё само собой сделается, — Иохель показал развязанный галстук Синицыну, который после этого посмотрел на него как на фокусника.

— Ох уж эти ваши ученые штучки, придумали же, бесполезная же вещь.

— Ладно, пойдем уже, — сказал доктор, пряча свернутый галстук в карман, — а то генерал своим храпом сейчас всех на ноги поднимет.

Сидор крякнул, поправляя лямки рюкзака, захлопнул за собой дверь и пошел вслед за Гляуберзонасом вниз по лестнице.

В трамвае Иохелю стало смешно: они везут какую-то неимоверную сумму, которой, наверное, на всю жизнь хватило бы, в обыкновенном московском трамвае, позванивающем на поворотах, ничего не подозревающие пассажиры толкают его в спину, наступают на ноги и какая-то тетка, густо пахнущая луком и свежим перегаром, ругается, что они заслонили проход своим чемоданом и рабочему человеку невозможно пройти.

Дома, заперев дверь в комнату на крючок, посчитали деньги. Считать было легко: большинство новеньких, сорок седьмого выпуска банкнот по сто рублей, были в банковских корешках [1], только килограмма три россыпью. Сумма поразила их обоих. Из квартиры генерал-майора Яшкина они вынесли один миллион семьсот девятнадцать тысяч рублей с мелочью [2]. Любопытный Сидор, одолжив у соседки безмен, выяснил и вес: двадцать шесть с половиной килограмм [3].

— Вот это гнида, — протянул удивленный масштабом похищенного Синицын. — Это сколько же воровать надо… Не думаешь теперь, тащ майор, что мы его сильно подставили с этим совещанием, где он петь будет?

— Мне это животное после рассказа Задорожного о том, как Яшкин вагоны с лекарствами и продовольствием продавал, удавить хотелось. Плевать, что он глиномес, это не наше дело. А за то, что у своих воровал, пусть теперь расплачивается. Тьфу, вспоминать противно.

— Моисеич, а что же теперь с деньгами делать? Я так понимаю, их припрятать куда-нибудь надо? А у нас вон, куча какая.

— С деньгами что-нибудь придумаем, не переживай. Из этой коммуналки уезжать надо. Снимем дом или квартиру. Наверное, дом даже лучше. Дачных поселков недалеко от Москвы здесь много. Поищем, чтобы зимой жить можно было. А сейчас выпить бы надо, такое дело сделали, без сучка и задоринки прошло. Синицын, у нас водка есть?

— Водки нет, откуда бы ей взяться? Схожу сейчас, куплю, закуски кое-какой возьму. Только, тащ майор, ну их в болото, эти дачные дома. Стены из досочек тоненьких, зимой не протопить. Только и счастья, что два этажа да деревья. Сыщу я лучше нам квартиру хорошую, чтобы с ванной и горячей водой.

* * *

Квартиру Синицын нашел через пару дней. На широченном Зубовском бульваре, в большом восьмиэтажном доме, в котором, как сказал Сидор, живут одни ученые [4]. Квартира Иохелю понравилась: четвертый этаж, три комнаты с мебелью, большая кухня, окна во двор и, как мечтал Синицын (и доктор тоже, чего уж тут), с горячей водой и ванной. Переехали из коммуналки быстро и без сожалений, вещи загрузили в такси, которое Сидор подогнал к подъезду. В пути водитель развлекал их рассказом о том, что надоевшую уже «эмку» скоро заменит новый автомобиль, «Победа», но его пока собирать не научились и он немного рассыпается на ходу, а как научатся — зверь, а не машина будет.

Квартиру на зоны влияния Синицын поделил быстро, определив Иохеля в дальнюю спальню, «чтобы с лестницы не шумело по ночам», сам же занял маленькую комнату поближе к кухне. Доктор побродил по квартире, пока Сидор разбирал немногочисленные пожитки, потом залез в ванную, где еще раз порадовался наличию горячей воды, оделся, взял ключ и вышел прогуляться по окрестностям.

Ноги сами понесли его к переходу на нечетную сторону, где Гляуберзонас вроде как захотел рассмотреть поближе понравившееся здание, но заходящее солнце слепило глаза, поэтому, наверное, он свернул с Садового кольца в показавшийся смутно знакомым переулок (Большой Боженинский, как сообщила табличка) и медленно пошел по нему. Задумавшись о чем-то, он не заметил, как врезался в такого же погрузившегося в себя прохожего, шедшего навстречу.

— Извините, пожалуйста, — пробормотал Иохель, поднимая и отряхивая упавшую шляпу [5], — задумался о чем-то.

— Ничего страшного, — сказал мужчина, которого он чуть не сбил. — А мы ведь знакомы, э-э-э, Иохель, извините, запамятовал Ваше отчество…

Гляуберзонас посмотрел на своего визави. Пред ним стоял Михаил Осипович Гуревича, который свою шляпу не уронил и сейчас просто поправлял ее на голове.

— Моисеевич. Здравствуйте, профессор. Рад встрече, — Гляуберзонас, приветствуя, приподнял шляпу, которую только что надел. «Это же надо, когда приехали, я и не сообразил, что теперь живу рядом с кафедрой психиатрии. Мне этого Гуревича сам бог послал», — подумал он, пока звучали обычные вежливые приветствия.

— Вы по делам куда-то идете? — спросил Гуревич.

— Да нет, прогуливаюсь просто. Очень хорошо, что я Вас встретил, Михаил Осипович. Не уделите ли Вы мне сейчас немного времени?

— С удовольствием. Чем могу помочь?

— Вы же помните, я рассказывал о том методе психотерапии?

— Да, конечно. И что же, Вы начали им заниматься? Есть успехи?

— Да. Мне помогли перевести с английского некоторые материалы, так я потихоньку осваиваю разные техники. К сожалению, нет практики. А без нее, сами понимаете…

— А в чем продвинулись? Расскажите подробнее, пожалуйста.

Иохель рассказал о подстройке, раппорте и погружении в транс, тут же, по просьбе профессора, продемонстрировав ему левитацию руки.

— Послушайте, Иохель Моисеевич, а Вы могли бы завтра ко мне на кафедру подойти часа в два? Мы бы там поговорили подробнее, а заодно обсудили бы, какие пациенты Вам подошли бы для практики. А то на улице не совсем удобно, да и я к беседе подготовлюсь.

— Обязательно подойду. Я совершенно свободен в это время.

— А Вы работаете где-нибудь сейчас?

— Да так, числюсь в одной артели. А работу по профессии найти, сами знаете, как оно сейчас.

— Послушайте, извините, я ведь не подумал. Вам, наверное, деньги нужны. Сейчас, подождите, — Гуревич вытащил из кармана бумажник и достал из него все бумажные деньги, — не помню, сколько у меня тут есть с собой, берите, отдавать не надо.

— Не надо, деньги есть…, — остановил его Иохель и вдруг замолчал, продумывая пришедшую ему прямо сейчас в голову мысль. — Послушайте, а Вы ведь многих знаете, кто сейчас остался без работы и без профессии?

— К сожалению, немало.

— Михаил Осипович, дорогой, а составьте мне, пожалуйста, список этих людей. Всех, кого вспомните. С адресами. Есть возможность им помочь.

* * *

Первым пациентом неожиданно стал знакомый до чертиков Синицын. Ночью, проснувшись по малой нужде, доктор услышал, как на кухне звенит чайником Синицын.

— Ты что не спишь? — спросил его Иохель, глядя, как Сидор бережно поглаживает правую стопу, поставив ногу на стоявший перед ним табурет.

— Да пальцы стреляют, — показал на культю Синицын. — Иной раз проснешься среди ночи, мочи нет терпеть, вот как сейчас. Погладишь, помнешь, проходит вроде, а через время… Охо-хо, опять, — и его лицо исказилось от боли.

— Ну давай попробуем вылечить твои пальцы, — сказал доктор.

— Так нет же пальцев, как их лечить?

— Это их на ноге нет, а в голове у тебя они есть. Тьфу ты, не в голове, конечно, но ты понял. Я просто читал о похожем случае. Сейчас попробуем.

В транс Синицын погрузился быстро, друг на друге они практиковались постоянно.

— Я готов, — сказал он.

— Хорошо. Сидор, ты же боишься собак? — спросил доктор.

— До уссачки. Меня в детстве кобель соседский порвал.

— Сидор, там за дверью этот кобель сидит, рычит, слюна изо рта капает, когтями пол скребет. Слышишь?

— Слышу, — насторожился Синицын. Он опустил ногу на пол, встал, попятился к столу и схватил больной разделочный нож.

— А пальцы болят сейчас?

— Да какие пальцы, там же псина эта, — с раздражением ответил Сидор.

— Вот и запомни, что каждый раз, когда пальцы заболят, за углом появится этот твой кобель.

— Забудешь разве такое [6]? — всё ещё сжимая в руке нож, сказал Синицын.

— Ну и хорошо. Давай, на счет три, выходи. Шесть, пять, четыре, три.

— И правда, не болят, — посмотрел на свою ногу Сидор.

— Ножик-то брось, — улыбнулся доктор. — А то так и пойдешь спать с ним.

* * *

Гуревич подошел к расспросу основательно. Очевидно, дома он написал опросник и теперь следовал ему. Временами Иохель, несмотря на явное дружелюбие профессора, чувствовал себя студентом, сдающим предмет, который он совсем не знает. Зато теперь стали понятны пробелы, которые надо бы закрыть. История с излечением от фантомных болей привела Гуревича в совершенный восторг.

— Что же, вот так, за несколько минут — и всё?

— Думаю, что надо будет закрепить еще на нескольких сеансах, но в основном, да.

— Вы даже не представляете, сколько таких больных, которым нужна помощь с этим.

— Почему же, очень хорошо представляю. Я ведь всю войну на фронте, ампутации считать сразу перестал. Только вот незадача, метод ведь на поток не поставишь. У каждого свой кобель, и каждому надо его отдельно показывать. А ведь еще разобраться надо, подойдет ли такое пациенту, вдруг он в штаны от страха наложит. Так что ни я, ни Вы, ни еще сто человек всю страну не вылечат. Такие вот дела.

— Но надеяться всё равно надо.

— А что еще остается? — Иохель встал из-за стола и подошел к окну. После долгого сидения хотелось немного размяться.

— Может, чаю? — спросил Гуревич. — А то мы ведь уже сколько сидим, в горле небось пересохло.

— Можно и чаю. Скажите, Михаил Осипович, а что с больными? Вы говорили, подберете.

— Есть у меня на примете одна дама. У нее проблемы в семье, но она не может в них разобраться. Житейская ситуация. Но и ей, и мужу семью хочется сохранить, а что-то там не так. Я и ее смотрел, и мужа, но никакой нашей патологии не нашел, а она просит о помощи. Возьметесь?

— Почему нет? Вы с ней свяжетесь, узнаете, когда и где.

Гляуберзонас старался не выдать охватившую его легкую панику. Одно дело — грубо задавать постгипнотическое внушение и вешать на якорь [7] песни с плясками, а другое — живые люди, которым навредить не хочется.

— Что, страшно первый раз? — всё-таки заметил его волнение Гуревич.

— Конечно, страшно, — смущаясь, ответил Иохель. — Я же до этого совсем другим занимался. Там тоже думать надо, но совсем о другом.

— Это хорошо, что страшно, значит, ответственность осознаете. Скажите, а зачем Вы просили сведения о тех, кто сейчас без работы сидит? — вдруг поменял тему разговора профессор.

— У меня просто появилась некая сумма… скажем так, немалая… Предположим, что я ее в карты, или в лотерею выиграл. И я хочу этими деньгами распорядиться таким вот образом: помочь тем, кто оказался в трудной ситуации. Устроит Вас такое объяснение?

Взгляд Гуревича вдруг изменился, он будто впервые увидел своего собеседника и теперь думает, с кем его свела судьба и чего от этого ждать.

— Но ведь это… совсем незнакомые люди, да и ждать возврата средств не стоит очень быстро, — помолчав, сказал профессор.

— Вы меня не так поняли, Михаил Осипович, — несколько обиженно ответил Иохель. — Я не собираюсь ждать возврата средств. Более того, я постараюсь сделать всё, чтобы и моё, и, тем более, Ваше участие остались никому не известны. Я хочу помочь этим, как Вы изящно выразились, неизвестным мне людям безо всяких обязательств. Просто так.

— И… как велик может быть список? Десять человек? Двадцать? — Гуревич, похоже, поверил в серьезность того, что говорил Гляуберзонас и сейчас начал прикидывать, кто из знакомых коллег оказался в наиболее бедственном положении.

— Хоть сто. И я не собираюсь проверять, достойны ли эти люди, хороши ли они и действительно ли они нуждаются. Даже если в список попадет Ваша любовница, то помощь получит и она.

— У меня нет любовницы, так что включать в список некого, — улыбнулся Гуревич. — Я понял, Вы не спрашиваете, кому помогаете, я не спрашиваю, откуда деньги. И оба мы полагаемся на порядочность друг друга.

— Именно так. И расписываться ни кровью, ни чернилами не надо. Об этом знаем только Вы и я.

— Договорились, — протянул ему руку Гуревич. — Думаю, недели мне хватит. Но Вы не пропадайте, заходите, к тому же за Вами пациентка.

* * *

— Синицын, а что ты ходишь в старье? — спросил Иохель на следующий день. — Купил бы вещи получше. Деньги же есть.

— Вы, тащ майор, мне указаний таких не давали. Деньги те не мои, я про то, что с ними делать, не знаю. Надо, схожу, оденусь.

— Да ты никак обиделся?

— Никаких обид, Моисеич. Деньги — дело серьезное, им хозяин нужен. А если все будут без отчета щипать по кусочку для себя, да хоть и на благое дело, то тут быстро развал компании наступит.

— Если так, хорошо, — Иохель задумался над тем, что в молодости его спутник, наверное, повидал немало, раз пришлось и деньги делить. — Вот тебе, Синицын, пять тысяч на личные нужды. Отчет не нужен. Твоя задача: одеться, обуться и погулять. Без дебоша.

— Это когда я дебош устраивал? — спросил Сидор, пряча деньги в карман. — Всё будет исполнено, и одёжа, и обувка, и гулянка. Это мы завсегда с удовольствием.

— Вот тебе, Синицын, еще десять тысяч на обустройство, — отдал ему еще один нераспакованный корешок Иохель. — Ну, там, швабры, кастрюли, что в хозяйстве надо, ты лучше знаешь. Поесть, попить, опять же. Этому, конечно, отчет нужен. Как деньги кончатся, скажешь, я добавлю. И еще. Купи пару сотен конвертов. Простых, без марок.

— Куда это ты, тащ майор, собрался сколько писем писать?

— Скоро узнаешь. Потому как, Сидор, почтальоном быть придется как раз тебе.

* * *

Список из семидесяти девяти фамилий с адресами Гуревич отдал ему через четыре дня. Спрятав тетрадные листочки в карман, Иохель только спросил:

— Ещё будут? Или это все?

— Конечно, будут. Это те, кого вспомнил за эти дни. Не могу же я расспрашивать открыто, кто сидит дома без гроша в кармане.

— Начнем с этих тогда. Пойду я.

* * *

Конверты Синицын разнес за неделю, подсовывая их под дверь и просто бросая в почтовые ящики. Такой срок, как объяснил он, получился потому, что пришлось еще и выяснять, на месте ли адресаты. Четверо из списка убыли в неизвестном (пока неизвестном, как заметил Сидор) направлении.

Самым странным в этом мероприятии Иохель считал то, что Сидор совсем не удивился этому. Деловито изучив список, он несколько раз спросил, где находится такая улица, выстроил маршрут и молча начал помогать закладывать в конверты по тысяче рублей.

— Хорошее дело, Моисеич, — сказал он, глядя на высящуюся на столе горку. — Другого я от тебя и не ждал.

* * *

Одно письмо Иохель всё-таки отправил сам. В Таллин отправилась простая открытка с поздравлениями какому-то Акселю с днем рождения. На конверте Иохель тщательно, печатными буквами, написал обратный адрес. Так, на всякий случай — вдруг открытка не дойдет.

_____________________

[1] Банковский корешок — 100 купюр одного номинала, в просторечии называемые пачкой. На самом деле пачка — это десять корешков, одна тысяча купюр.

[2] Денежное довольствие начальника тыла армии на генерал-майорской должности во время войны было — 2400 рублей.

[3] Не нашел точного веса сталинской сторублевки, дают разные значения. Не думаю, что большая разница со стодолларовой купюрой, один миллион долларов сотнями — около шестнадцати килограмм.

[4] Дом 16–20 на Зубовском бульваре, построен в 1934 году, кооператив «Научные работники».

[5] Ходить без головного убора в то время всё равно что сейчас ходить голым по пояс — вроде и можно, но не поймут.

[6] Мне всегда нравилась эта история, в оригинале присутствовала женщина, страдающая от раковых болей и тигр под кроватью. Вот, нашел способ поделиться.

[7] Доктор начинает мыслить, употребляя профессиональный жаргон, которого нахватался в разных книжках, придется нам его простить.

Глава 7

Дама, к которой шел Гляуберзонас, проживала в просторной четырехкомнатной (может, и больше) квартире, расположенной в доме, находящемся на улице имени великого пролетарского писателя Пешкова, почти через дорогу от ресторана общества театральных деятелей. Договорившись о встрече через профессора, Иохель прибыл в назначенное время. Пациентка ждала, пребывая в некотором волнении. Представилась Анной Михайловной, тут же, немного запинаясь от волнения, уточнив, что отчество необязательно. Да и куда ему, этому отчеству, если двадцатипятилетняя девушка выглядела от силы на восемнадцать и называть ее Анной Михайловной было бы смешно. Смущенно улыбаясь, она пригласила доктора в кабинет мужа (он немного опаздывает, но обязательно будет) и своими словами рассказала о возникшей проблеме: чуть больше месяца назад у нее появилось почти непреодолимое желание развестись с мужем. Поводов для развода он ей не давал, был любим и уважаем, да и она понимала, что это какая-то блажь. Пользуясь связями, родители организовали осмотр у Гуревича, который тоже поначалу развел руками, а потом порекомендовал специалиста со стороны.

Супруг, вскоре прибывший, внешне казался сильно старше жены (на самом деле всего шесть лет разницы) и служил на должности со сложным названием в министерстве иностранных дел. В результате он был заинтересован как бы не больше жены, видно было, что ситуация его сильно беспокоит.

Терапия закончилась на первом же (по большому счету надо бы сделать его и последним, но кто же так делает?) сеансе. Недолгий расспрос привел к гипотезе, что все ее проблемы вызваны беременностью. Пациентка удивилась, но, немного подумав (при этом уставившись на засунутый под стекло на письменном столе календарь и шевеля губами), согласилась. Срок был приблизительно недель двенадцать и Иохель удивился про себя, что до него никто, включая и саму Анну, этого не предположил. Вызванный из другой комнаты муж известию приятно обрадовался (не меньше жены) и начал вслух подсчитывать, когда же он станет счастливым отцом. Наверное, для службы в МИДе навык устного счета был делом не главным, так что Иохелю пришлось после третьей неверной попытки назвать вероятный срок, после чего счастливый будущий отец был выпровожен радоваться в другую комнату. Прервав счастливые (и немного бессвязные) словоизлияния пациентки, он начал разбираться, что же не так с мужем. Погруженная в транс и отправившаяся по собственной воле в детство, прошедшее в Харбине (китайский в исполнении пациентки звучал очень красиво, хоть и непонятно), она тут же рассказала, что во время конфликта на КВЖД, в возрасте шести лет, ей пришлось столкнуться с противным китайцем, тычущим в лицо ее няньке винтовкой и у которого ужасно воняло изо рта. Вот прямо как у мужа сейчас. Загадка была разгадана. Иохель — до свидания, жена — к гинекологу, муж — к стоматологу, все счастливы. На прощание супруги, уже на пару пребывавшие в легком трансе, получили короткую терапевтическую беседу. Несмотря на то, что встреча изначально была объявлена бесплатной, они всё же попытались дать ему денег, но Иохель от вознаграждения отказался, что-то невнятно пробормотав. Договорились о встрече через неделю, для того, чтобы убедиться в правильности решения.

Уже в прихожей Иохеля, стоявшего перед дверью и принимавшего шляпу от супруга пациентки (Феликс Родионович, если уж подробности до конца) застал звонок в дверь и на пороге он столкнулся с молодой, лет тридцати, женщиной, с первого взгляда показавшейся ему настоящей красавицей и неуловимо похожей на хозяйку дома. Их быстро представили друг другу и вдобавок к коротенькому рукопожатию он получил любопытствующий взгляд, из которого Иохель сделал вывод, что и сам он оказался небезынтересен новой знакомой, старшей сестре Анны Михайловны, тоже Михайловне, только Полине (что за дурь лезет в голову).

Уже спускаясь по лестнице он услышал самое начало разговора сестер, начавшегося с реплики Полины «Я буквально на пять минут…», оборвавшейся хлопнувшей дверью.

Острая необходимость подумать о некоторых местах в книге Артура Шопенгауэра «Мир как воля и представление», которые до сих пор оставались непонятными, заставила доктора присесть на краешке лавочки возле подъезда, из которого он только что вышел. Вместо Артура Шопенгаэра в голову лезла странная песня, которую как-то напевал Андрей, сидя в его палате в Дюнкерке, со словами «Оказалось, что она беременна с месяц». Понятное дело, песня вспомнилась в связи с диагнозом осмотренной им дамы. Что там было с этой беременной в песне, Иохель не помнил, остались только эти слова, начало про хромого еврея (что Иохелю при первом прослушивании казалось немного обидным) и странноватый джазовый мотивчик [1].

Конечно же, беседа сестер длилась вовсе не пять минут, а несколько дольше, но доктор, увлеченный вспоминаниями о мельком слышанной песне, этого почти не заметил. По крайней мере, никакого недовольства он не высказал, когда Полина выпорхнула из двери, стуча каблучками, одетая в какое-то воздушное платье и копаясь на ходу в сумочке. Да и какое недовольство, они ведь ни о чем не договаривались.

— О, а Вы здесь! Как мило! — казалось, она вовсе не удивилась, увидев поджидавшего ее Иохеля. — Вы не голодны? Давайте пообедаем. Вы не против?

Доктор тут же растерял все слова, заготовленные для начала беседы (ни один вариант не предполагал, что он будет так агрессивно атакован), а потому, подхваченный Полиной под руку, пошел вместе с ней (вовсе не протестуя, о чем вы?) в ресторан театрального общества (тот самый, что через дорогу). Швейцар, увидев ее, почтительно открыл дверь и они без задержек последовали в зал.

— Вы что же, Полина Михайловна, театральный деятель? — спросил наконец обретший способность разговаривать Иохель после того как им принесли меню.

— Ни за что. С чего Вы взяли, что я театральный деятель? — приподняв правую бровь, удивилась Полина.

— Но сюда ведь пускают только членов общества этих самых деятелей? — в свою очередь удивился доктор (с подниманием брови у него вряд ли получилось бы)

— Пффф, да за три рубля кто угодно становится этим деятелем. Все это знают, — фыркнула она.

— Значит, я ко всем не отношусь, — ответил Иохель.

— Не обижайтесь. Лучше расскажите, кто Вы, что Вы, откуда, ну, сами знаете. Вы и правда избавили мою сестру от этой ее придури, что ей надо развестись с Феликсом? Она точно беременна? — она задавала вопросы, не дожидаясь ответа, да и вставить ответ в поток ее вопросов вряд ли кто-нибудь смог бы. Пришлось дождаться паузы (ну хотя бы вдохнуть ей надо, хоть иногда) и ответить оптом.

— О Вашей сестре спросите у нее сами. Я не собираюсь рассказывать о проблемах моих пациентов кому бы то ни было, хоть и сестрам, — выставив вперед ладонь, он остановил открывшую было рот Полину. — И если Вы для этого меня позвали, то я, пожалуй, пойду.

— Иохель, Вам говорили, что Вы дурак? Нет, даже так: напыщенный придурок? — очень спокойно вдруг спросила Полина, каким-то очень изящным жестом поправив якобы выбившуюся из прически прядь (интересный, очень интересный светло-каштановый цвет, и без этой абсолютно некрасивой перманентной завивки). — Если Вы вдруг подумали, что я Вас позвала только для этого, то так и есть.

Доктор почувствовал себя подростком на первом свидании, краснеющим и втихаря вытирающим внезапно вспотевшие ладошки под столом. В голову лезла разная белиберда из Александра Дюма и Генрика Сенкевича, над которой он всегда смеялся, только представив себе, что люди в жизни начнут так разговаривать, а потому он решил промолчать в надежде показаться умным.

— Стыдно стало? — спросила Полина. — И правильно. Нечего тут на меня кричать. Про Аню мне рассказывать не надо, она и сама всё рассказала. К тому же сестра в совершенном восторге от Вас, как и Феликс. Про себя рассказывайте. Таинственный доктор, который лечит гипнозом. Как Вольф Мессинг?

— Мессинг — эстрадный артист и фокусник, — почуяв знакомую (и весьма твердую) почву под ногами, Иохель пошел в атаку. — Ничего общего с ним я не имею. И лечу я вовсе не гипнозом…

Полина вдруг рассмеялась звонким (хрустальным, прямо как колокольчики, тут же всплыл из памяти очередной романтический штамп) смехом.

— Вы такой серьезный, когда говорите это свое «ничего общего с ним я не имею». Вам в кино надо сниматься. Давай на «ты»? Мне так удобнее, когда мне говорят «Вы», я чувствую себя старухой. Ведь я же не старая, скажи, нет?

— Нет, вовсе не старая. Молодая и красивая женщина, — не нашел лучшего ответа Иохель.

— Ну всё, жизнь сразу стала легче. Молодая и красивая, — с тем же смехом с колокольчиками она опять завораживающим жестом поправила волосы. — Ладно, теперь рассказывай про себя.

— Да что рассказывать, ничего интересного. Родился в Каунасе, это в Литве, — при этом географическом уточнении правая бровь Полины весьма насмешливо (как она это делает?) взметнулась вверх и Иохель невольно кашлянул, делая паузу, — там же институт закончил, как война началась, сюда переехал, потом воевал, вот и всё, особо нечего рассказывать. Семья моя — одна мама, да две сестры замужние.

— Ну, а сейчас что? — посерьезнев, спросила она.

— Глядя на мой профиль, нетрудно найти ответ, по специальности работать не получается, — грустно улыбнулся доктор.

— А как же гипноз?

— Да не гипноз это, совсем другое, похожее… Этим я сам занимаюсь, можно сказать, неофициально.

Тут официант принес заказ, они начали есть, выпили вина, болтали о всякой ерунде, Всё было так просто и умиротворяюще: Иохель потчевал Полину байками про заграницу, она одаривала его своим волшебным смехом, пока после десерта не подошел официант со счетом. Доктор полез за бумажником, но тут вдруг Полина встала, наклонилась через столик, погладила его левую щеку, быстро поцеловала в правую (он едва успел вдохнуть ее аромат, после чего боялся выдохнуть, чтобы не потерять) и сказав «Спасибо, всё было чудесно», моментально скрылась.

Иохель почувствовал себя ребенком, которому подарили железную дорогу с мостами, туннелями и станциями, развернули, собрали — и унесли в неизвестном направлении. От обиды в глазах предательски защипало. Он встал, взял со стула шляпу и вышел. На улице благоухал теплый июньский вечер, по тротуару сновали прохожие, гудели автомобили. На бордюре бесстрашные воробьи терзали хлебную краюху. Иохель постоял у выхода из ресторана, поправил галстук (сразу вспомнился Синицын, требующий снять с него эту удавку) и медленно побрел домой [2].

* * *

Сидор как раз на неделю уехал в Арзамас (передать немного денег и срочно понадобилось помочь Марии Ароновне по хозяйству), а Иохель, оставшись один, мучился. И страдал. Колокольчики волшебного смеха преследовали его повсюду (да он и не пытался от них избавиться), а память о головокружительном аромате будоражила воображение. Где живет Полина, он не знал. Спрашивать у пациентки — он даже не мог подумать о подобной глупости. В своем воображении он выстраивал хитроумные схемы, включающие профессора Гуревича и крадущегося в ночи шпионом Синицына. В конце концов он подумал, что пусть будет так, как будет и они всё равно должны встретиться (не может же судьба быть такой жестокой). А если вдруг…, то он сделает всё для того…

От подростковых мечтаний самому было неловко. Глупее чем сейчас Иохель себя не помнил. Чтобы отвлечься, он начал писать статью для журнала о случае с фантомными болями, хотя и понимал, что пишет больше для себя и напечатать это не получится. Однако, он ходил в библиотеку института экспериментальной медицины, пропадая там целыми днями, изучая литературу по этому вопросу и составил библиографию пунктов на тридцать.

Статья получилась очень хорошая (как сказал профессор Мультановский) и даже просто отличная (сам бы подписался — профессор Гуревич), но число читателей так и не превысило двух человек. Иохеля это даже не расстроило (зато время прошло).

* * *

Через неделю наконец пришло время идти на повторный осмотр к Анне. Глаженые рубашки закончились и этим пришлось заняться самому. Казавшееся простым занятие на поверку оказалось той еще каторгой. Утюг, поставленный на плиту, сначала никак не грелся и не хотел гладить, потом тут же раскалился докрасна и прожег в рубахе здоровенную дыру, при этом наполнив квартиру запахом гари. Вторая рубашка сдалась всего через полчаса и довольный своей победой над одеждой Иохель пошел к пациентке.

Выйдя из подъезда, он ощутил, как легкий ветерок приподнял волосы и понял, что забыл надеть шляпу. Пришлось возвращаться назад, причем, после того, как шляпа оказалась на голове, Иохель вполне серьезно проверил наличие носков (даже цвет) и состояние пуговиц на брюках. «До чего я докатился? Как мальчишка», — подумал он и вышел из квартиры.

Дойти до улицы Горького он решил пешком: времени оставалось довольно-таки много, жара спала и прогуляться в этот день было сплошным удовольствием, да и успокоиться не помешало бы.

На осмотр он пришел точно в оговоренное время. Анна открыла дверь, провела его в знакомый уже кабинет и сообщила, что действительно беременна, гинеколог всё подтвердил и даже сделал тест на лягушке [3], сообщив, что наверняка будет мальчик. Феликс вылечил больной зуб и у них всё хорошо. Жаль, конечно, что муж на службе, но он искренне благодарен доктору за решение проблемы и может оказать помощь в любое время. Так же благодарны и родители, и ее, и Феликса. Род занятий родителей остался неизвестным. О Полине не было сказано ни слова, будто ее и не существовало.

Последовало приглашение к чаю, которым Иохель с удовольствием воспользовался, надеясь потянуть время (а вдруг…). Он не спеша выпил две чашки вкуснейшего ароматного чая (Дарджилинг, с гордостью огласила название Анна), съел два пирожка с капустой (судя по тому, что об их вкусе хозяйка спросила трижды, она сама их приготовила) и понял, что пора уходить. Тем более, что о Полине ее сестра так ничего и не сказала.

Уже у двери, надевая шляпу, он наконец-то решился и прочистив горло, сказал:

— Анна…

— Да, Иохель Моисеевич? — спросила светящаяся от счастья пациентка.

— Нет, ничего. Вы берегите себя, всё же первая беременность (зачем, зачем я это говорю?), это всегда особое состояние. Если вдруг понадобится моя помощь, то сообщите через Михаила Осиповича. Всего Вам хорошего, — кивнув, он пошел вниз по лестнице, ожидая, что вот прямо сейчас Анна позовет и скажет что-то вроде «Погодите, я ведь совсем забыла! Полина…», но вслед ему послышалось только «До свидания» и дверь захлопнулась. «Надо было узнать у нее адрес, пока она была в трансе, а потом сделать внушение, чтобы забыла», — подумал он, но ему стало стыдно за такую мысль и он ее тут же отогнал. «Придется привлечь Сидора, он ее сразу найдет», — подумал он, выходя из подъезда и наблюдая, как с лавочки, на которой он сам сидел неделю назад, поднимается Полина и идет ему навстречу.

— Наконец-то, — сказала она, остановившись в нескольких сантиметрах от него (да она же одного роста со мной, вон, прямо нос к носу). — Ты там что, целый день сидеть собирался? Я, между прочим, голодная тут сижу, а ты, судя по запаху, ел пирожки. С капустой, — сказала она, принюхавшись. — И кто тебе так ужасно погладил рубашку, это же просто кошмар какой-то.

_____________________

[1] Чиж, «Она не вышла замуж…»

[2] Около часа, если совсем прогулочным шагом.

[3] Довольно мудреная процедура, в которой участвовали самец лягушки, моча беременной и микроскоп. Точность прогноза была довольно-таки высокой, метод использовался достаточно широко еще в восьмидесятые.

Глава 8

— Здравствуй, Полина, очень рад видеть тебя (как, она здесь, всё это время, а я там сидел, время терял), — чуть заикаясь, сказал Иохель (подпрыгивать от радости только не надо). — А что не так с рубашкой? Я ее гладил вообще-то сегодня, сам… А мы можем пойти пообедать, вот, где мы… (да остановись уже!)

— Не знаю, что ты там гладил, но точно не рубашку. Её у тебя будто корова жевала. Нет, идти с тобой в ресторан и сидеть с тобой рядом, пока ты так кошмарно одет, я не могу. Лучше буду умирать с голоду, чем такое, — тут Полина широко улыбнулась и засмеялась (смейся, смейся, не останавливайся только!). — Нет, ты шуток совсем не понимаешь, что ты нахмурился сразу? В ресторан не пойдем, а пойдем в гости. Ты где живешь?

— На Зубовском бульваре, там от метро…

— Нет, это далеко. К тому же, у тебя там, наверное, и есть нечего, и выпить предложишь только теплую водку, а еще носки по комнате разбросаны, — она продолжала улыбаться и Иохель, глядя на нее, вдруг понял, что тоже улыбается вместе с ней — от уха до уха.

— Носки в шкафу, у меня там порядок вообще-то, теплой водки нет… но и еды тоже нет…, — и, обрадовавшись вдруг найденному решению, он торопливо добавил: — Но мы купим по дороге и у нас всё будет.

— Ага, хлеб и колбаса, очень романтично. Иохель, мы же не студенты, а почтенные люди. Нам положено поесть чего-нибудь основательного, выпить не спеша.

Всё это время они так и стояли в считанных сантиметрах друг от друга, он чувствовал ее запах, видел глаза (серые, почти голубые, ресницы такие пушистые, только не отрывай взгляд, не надо), маленькие капельки пота на лбу, несколько волосков, выбившихся из-под шляпки, родинку под правой бровью. Вдруг, удивившись собственной смелости, он погладил ее по щеке и, потянувшись чуть вперед, поцеловал прямо в чуть раскрытые губы.

Волшебство продолжалось всего миг, Полина обеими руками схватила свою шляпку, державшуюся на какой-то заколке, поцелуй тут же прервался, по асфальту покатилась упавшая шляпа Иохеля, окружающий их мир ворвался шумом с такой близкой улицы (прогонит, теперь точно обидится и прогонит, не надо было, но пусть хоть так) но, засмеявшись, она сказала ему, так неуклюже (смешной, надо же так) и неловко догонявшему подгоняемую ветром по асфальту шляпу:

— Ты не торопись. Сейчас остановится, поднимешь, — и дождавшись, когда он выпрямится со злосчастным головным убором в руках, продолжила, как ни в чем не бывало: — Так вот, поесть нам надо основательно и вкусно. А потому мы идем ко мне. И живу я ближе, и дома порядок, и о еде я позаботилась заранее, в отличие от некоторых, способных только чужие пирожки есть.

Иохель всё-таки отряхнул пыль (что же эта шляпа всё время падает? мы к ней идем, да? что она там еще сказала? неважно, главное, вместе), подошел, предлагая руку, но Полина даже не посмотрела на него, продолжая колдовать с заколками и шляпкой.

— Держи вот, будешь подавать. Это вам, мужикам, всё просто, пуговицы на месте, штаны без дырок — и иди себе, уже красавец. А тут с этим добром пока разберешься… Давай заколку уже, не стой (да я тебе готов вечно помогать). Вот как же можно было за одну секунду такой разгром на голове учинить? Ты талант прямо, Иохель. Всё, готово, пойдем уже, — и, взяв его под руку (точно не сердится, нет, надо же быть таким идиотом), повела со двора.

— А где ты живешь? — спросил он, когда они повернули в сторону площади Маяковского.

— Да недалеко, третья Тверская-Ямская, двадцать [1]. Тоже, как и ты, на Садовом кольце. Почти. — зацепившись ногой за что-то, она повисла на его руке и Иохель на секунду почувствовал, как ее грудь прижалась к его плечу [2]. — Погоди, ты же видишь, я падаю. Иохель. Иохель, — повторила она, как бы пробуя (зачем же ты оторвалась от меня, такая мягкая?), — странное немного имя.

— Это папа всё. Ему почему-то захотелось. Если хочешь, называй меня каким-то более привычным именем, — ответил он (только не Илья, не надо, только не это).

— Давай. Как же тебя теперь называть? — начала рассуждать Полина. — Может, Илья? Только не Илья, конечно же (ух, прямо камень с плеч, спасибо, Полиночка!). Дурацкое имя, не люблю его. Хотя, если хочешь, давай оставим Илью, — и, опередив уже открывающего рот Иохеля: — Не беспокойся, я всё поняла, ты же сначала даже замер, а потом с таким облегчением вздохнул, что это слышала не только я, но и вон, регулировщица на перекрестке. Иван? Нет, какой ты Иван? Вот, придумала! Игорь! Ты не против? Игорь-Игорь-Игорь, — пропела она быстро и закончила протяжным «Ииииигооооорь».

— Согласен, пусть будет Игорь, — с облегчением согласился Гляуберзонас. Время от времени эта ситуация возникала, подарок от папы в виде экзотического даже для евреев имени пытались заменить многие собеседники и Игорь был достаточно нейтральным вариантом.

Дошли быстро, даже не спеша дорога заняла минут двадцать — только прошли площадь Маяковского, пересекли Садовое кольцо, и вот она, третья Тверская-Ямская. Дом, в котором жила Полина, почти ничем не отличался от соседних, обычная кирпичная пятиэтажка. Во дворе было почти пусто, только возле песочницы в тени стояли три мамочки с колясками и обсуждали что-то очень важное, сгрудившись в плотную кучку, да в самой песочнице два малыша спорили о чем-то, размахивая жестяными ведерками.

Они поднялись по лестнице на третий этаж (солнце прямо в глаза, ничего же не видно), Полина открыла дверь, как показалось Иохелю, слишком громко щелкнувшим в замке ключом (никого нет, она одна живет, точно, одна, и выписывает только «Комсомолку») и сказала ему неожиданно серьезным голосом:

— Заходи, не стой, нам сюда.

Он шагнул в темноту прихожей (только бы не зацепить ничего) и остановился, ничего не видя после освещенного солнцем подъезда. Слабо пахло смесью чего-то мясного, свежих огурцов (справа точно кухня) и духов. Щелкнув выключатель, захлопнулась дверь, опять громко щелкнул замок (два оборота) и Полина сказала:

— Проходи, не стой. И повесь уже свою шляпу.

Иохель повернулся к ней, уронил шляпу из руки, шагнул ближе, обнял и начал лихорадочно целовать губы, щеки, глаза, всё, на что натыкался его рот. Полина тут же прижалась к нему еще сильнее и ее поцелуи тоже нельзя было назвать упорядоченными. Сколько это продолжалось, он сказать не смог бы, но вдруг Полина резко отстранилась (господи, зачем же, что не так?), уперлась ему в грудь руками и сказала, пытаясь отдышаться:

— Постой, не спеши, успеем всё, что же мы здесь как школьники. Дай хоть туфли снять.

Он подождал, тоже переводя дыхание, поднял с пола и повесил шляпу (сколько же она будет падать сегодня?), одернул пиджак и посмотрел, как она ловко управляется с заколками, на которых держалась шляпка.

— Снимай пиджак, чего уж там, — сказала Полина, поправив волосы тем самым элегантным жестом (нет, ну как она это делает?). Потерплю твою неглаженую рубашку. И туфли снимай, у меня домработницы нет. Сейчас тапочки дам.

Это простое действие вдруг сняло напряжение (никуда оно не делось, потерпи уж) и Иохель, следуя за Полиной, прошел в комнату, оставив позади дразнящий запах еды.

— Вот смотри, здесь я живу. Тут у меня и спальня, и гостиная, короче, всё кроме ванной и кухни. Это стул, на нем сидят, это стол, за ним едят. Тут я сплю, — показала она на полуторную кровать, застеленную клетчатым пледом, из-под которого торчали края двух подушек. — Там балкон, но я его днем не открываю, пыль летит с улицы. Диван, как видишь, тоже посидеть можешь.

Она показывала всё убранство своей комнаты, в которой были только ее следы, больше ничье присутствие в этой комнате не ощущалось, одну вещь за другой, быстро, но ничего не пропуская, ни этажерку с цветочными горшками, ни платяной шкаф, ни книжный, будто знакомила Иохеля через свой дом — с собой.

Вот семья моя, — она показала на стоящие на полке в книжном шкафу фотографии в тоненьких одинаковых рамках. — Это вот родители мои, папа Миша с мамой Авдотьей, это Анька, маленькая еще, а рядом я, тоже не очень взрослая. Мы в Харбине тогда жили, папа на КВЖД служил, ну, а мы с ним. Это вот, — показала она на другую фотографию, — мы уже сюда переехали, я школу как раз заканчивала, в тридцать шестом. Последняя фотография с мамой, через месяц она от туберкулеза умерла. Дачу на Николиной горе первый год как дали, она там всё свое последнее лето провела. А это, — Полина после небольшой паузы, будто хотела отделить эту страничку своей жизни от других, показала на стоявшую посередине фотографию, на которой она, только намного моложе, почти девчонка, смеющаяся, стояла рядом с высоким улыбающимся красавцем в форме лейтенанта-танкиста, — Лёшка. Я за него замуж в сороковом вышла. Любила очень. Он как раз училище закончил, лейтенанта получил. В сорок третьем он в танке сгорел, и я стала вдовой. Вот такие дела. Как ты сказал, не о чем рассказывать, — она вздохнула, помолчала немного, потом продолжила: — Ты только не жалей меня, ладно? Не надо. Надо жить дальше, так же? Прошлое — в прошлом, а мы — сейчас. Про них помним, а живем дальше. Хорошо, Игорь? — она улыбнулась и опять пропела, как на улице: — Игорь-Игорь-Игорь. Пойдем, поедим. Зря, что ли, я с утра на кухне крутилась. Руки в ванной помой, полотенце свежее я тебе повесила.

Ванная сияла чистотой. В мыльнице лежал новый кусок мыла (судя по запаху, земляничного), на крючке висело белоснежное вафельное полотенце, возле ванной — еще два, тоже кипенно белых, только махровых. Над раковиной висел шкафчик, в который Иохель благоразумно не стал заглядывать, в стаканчике рядом с круглой коробочкой зубного порошка торчала одинокая зубная щетка. Он привычно, как тысячи раз до этого (кто делает это чаще хирургов? да какой ты хирург, с одной рукой-то? забудь уже) тщательно вымыл руки и вытер их этим самым вафельным полотенцем.

Обед превзошел все самые смелые ожидания Иохеля. Нежнейшее мясо, наверное, замоченное в каком-то маринаде после того как его отбили, было запечено с овощами и сыром, салат (вот откуда пахло огурцами) был с какими-то кубиками брынзы и оливками, запивали они всё это вкуснейшим красным вином, от которого становилось легко и весело.

Они ели, опять пили вино, чувствуя себя так, будто были знакомы до этого тысячу лет. Полина смеялась (колокольчики, боже, как хорошо!), он опять вспоминал всякую смешную ерунду и изображал строгую даму, приходившую в больницу читать ему книги (вот дурак, хорошо, что она не спросила, с какого перепуга эта тетка ходила), она рассказывала про свою работу (модельер, надо же) и мастера, у которой училась перед войной (кто она, эта Ламанова? [3]) — и Иохель чувствовал себя как дома, будто и не искал — а вдруг нашел.

Полина встала, собрала посуду со стола, поставила тарелки в мойку, подошла к нему, стала сзади и, положив руки на спинку стула, спросила:

— Ты же не думаешь обо мне плохо, да, Игорь?

— Тут недавно меня спросили, спрошу и я тебя теми же словами, — сказал он, глядя перед собой. — Ты дура? Если ты считаешь, что про это надо меня спрашивать, то так и есть.

— Извини. Наверное, я всё же дура. — и тут же, без паузы почти, сказала: — Но ты же не думаешь, что одним поцелуем в прихожей всё закончится?

Иохель сам не заметил, как вскочил и оказался возле нее. Будто где-то что-то переключили и он опять пытался вжать ее в себя и прильнул к ней всем телом. Не разрывая объятий, Полина потащила его из кухни и, спотыкаясь, довела их до кровати, на которую они рухнули, стаскивая друг с друга одежду, путаясь в пуговицах и застежках.

— Подожди, я сам, — сказал он, встал, и начал лихорадочно стаскивать непослушную рубашку и расстегивать ставшие ужасно неудобными пуговицы на брюках, не в силах оторвать взгляд от Полины (вот же, наступил на штанину, чуть не упал), так же быстро старавшейся избавиться от своей одежды. Шелестело платье и щелкали застежки. Стащив, наконец, последний носок, он увидел как Полина аккуратно укладывает на стул пояс от чулок (какая же она красивая, боже, за что мне это) и упал рядом с ней. Предательская мысль о том, что может случиться конфуз из-за длительного воздержания (ejaculatio praecox, тут же всплыли в памяти стальные буквы суровой латыни) мелькнула и погасла, растворившись в таких желанных объятиях…

* * *

Они лежали на сбившейся простыне: Иохель на животе, Полина, прижавшись к нему грудью и закинув ногу на его бедро.

— Ты точно врачом служил? Судя по твоей спине, ты с поля боя не вылезал. И я поцарапала еще.

— Спина — это за один раз всё, мина разорвалась возле палатки, в которой мы оперировали (точно поцарапала спину? не помню такого, хоть убей). Только мне не повезло, все целы, а мне пришлось швы накладывать. Но там ерунда, раны поверхностные все были.

— Лежи спокойно, сейчас смажу тебе спину йодом, — она встала и пошлепала в ванную, бормоча себе под нос что-то похожее на «Ну ты, Полька, даешь».

Иохель зачарованно смотрел на нее, как она возвращалась с пузырьком йода в одной руке и комочком ваты в другой. При взгляде на то, как она идет, немного покачивая бедрами и как ее грудь чуть подрагивает при ходьбе, он подумал, что со смазыванием царапин можно еще немного повременить.

— Лежи спокойно, — шлепнула она по руке, когда он сразу полез обниматься. — И в губы меня не целуй, больно, прикусила, вот, видишь? Распухнет теперь, ужас, как из дома выходить?

— Я осторожно (мохнатые как маленькие пчелы поцелуи, откуда это? [4]), в уголок…

* * *

— Всё. Теперь иди в ванную, собирайся и уходи, — сказала она после того, как они допили бутылку вина, сидя в кровати. — Мне правда очень хорошо с тобой, но пойми, мне надо посидеть и подумать. Я таких безумств давно не совершала. Если точно, то никогда. Ах, Игорь, Игорь…

Полина уткнулась носом куда-то за его ухо и так сидела, горячо дыша в шею. Уходить совсем не хотелось (ты поселиться здесь решил?) и Иохель сказал:

— Ты знаешь, я…

— Правда, не говори ничего. Не надо портить всё. Давай помолчим и ты уйдешь. Завтра приходи на улицу 25 Октября, к выходу с «Дзержинской» [5], знаешь где, да? Каунас — это в Литве, — передразнила она его и погладила по щеке. — К пяти подходи, там встретимся. Всё, иди в ванную, полотенце я тебе уже повесила.

* * *

Минут через двадцать Иохель спускался по лестнице в свежевыглаженной рубашке (это я полчаса мучился, а ей пяти минут хватило, хозяюшка), раздумывая, который же час — на улице стемнело, а на часы у Полины он не посмотрел (давай, Грибоедова еще вспомни). Навстречу поднимался какой-то мужчина и пришлось посторониться, чтобы пропустить его. Проходя мимо, тот приподнял шляпу и пробормотал:

— Добрый вечер, Иохель Моисеевич.

— И Вам доброго вечера, Иосиф Абрамович, — не задумываясь, ответил Гляуберзонас, приподнял шляпу (ладно, если поздно, пешком пройдусь, не так уж и далеко) и пошел дальше.

И уже открывая дверь подъезда, он услышал сзади, как кто-то бежит по лестнице вниз и кричит:

— Иохель! Черт, Иохель, да стой же!

_____________________

[1] Сейчас этого дома нет, в 1970 на его месте построили выставочный зал. Адрес выбран совсем не случайно, как и всё остальное.

[2] Краткий анатомический ликбез — кисть переходит в предплечье, за которым после локтевого сгиба начинается плечо. А то, что большинство населения называет плечом — так это надплечье. Кто учил анатомию, знает, но из вежливости за правильное название не воюет.

[3] Надежда Петровна Ламанова, одна из самых известных российских (а после и советских) модельеров. Ее имя стало нарицательным. Цветаева в «Полотерской» — о ней:

Та богиня — мраморная,

Нарядить — от Ламановой

Не гляди, что мраморная —

Всем бока наламываем!

[4] Наверное, Иохель в молодости читал Осипа Мандельштама, это неточная цитата из стихотворения «Возьми на память из моих ладоней»

[5] Сейчас — выход со станции «Лубянка» на Никольскую улицу.

Глава 9

Иохель остановился, недоумевая, кто здесь его может знать. Мелькнуло воспоминание, что он только что с кем-то поздоровался, вроде даже назвал по имени, но не мог вспомнить, с кем. Осталось дождаться и увидеть того, кто его зовет. Тем более, что он слышал приближающиеся шаги.

— Иохель, а я кричу, кричу, думал, ты ушел уже, придется догонять. Я ведь через этаж только понял, что с тобой поздоровался, задумался. Ну здравствуй, — и мужчина шагнул, протягивая руку.

— Юзик? Ты как здесь? Вот уж, не ожидал тебя увидеть, — Иохель пожал руку и обнял его.

— Так я живу в этом доме, давно, до войны еще. А ты сам как здесь оказался?

— Да… вот…, — Иохель не знал, что и сказать, но, похоже, вопрос был риторическим.

По крайней мере, Юзик продолжал, не дожидаясь ответа:

— Вот это встреча! Пойдем ко мне, посидим, поговорим. Сколько же мы не виделись?

— Лет пять получается, с сорок третьего. Ты как раз из госпиталя поехал на курсы.

— Ну да, в сорок третьем. Нет, что мы стоим? Давай, пойдем. Нет, ну надо же — вот так, на лестнице встретились. Пойдем, пойдем, не стой. И не вздумай отказываться, — Иохель, подталкиваемый Юзиком (какой Юзик, это он в госпитале Юзиком был, теперь Иосиф Абрамович), пошел вверх по лестнице, по которой недавно спускался. Они прошли мимо двери Полины (ох, Полина), поднялись на четвертый этаж и Иосиф завозился с ключом возле двери, на которой висел зеленый почтовый ящик с наклеенными названиями газет и надписью Рапопорт [1] вверху.

— Сейчас, минутку. Жена с сыном на дачу уехали, а я один дома. Замок этот еще вечно заедает, смазать надо. Ну вот, наконец-то, проходи, — распахнул он дверь.

* * *

С Юзиком (да, Юзик, ты меня что, обидеть хочешь) проговорили часа два, выплескивая друг на друга новости за последние пять лет. Познакомились они в госпитале, где Рапопорт лечился после очередного ранения и, пока лечение потихоньку двигалось в нужном направлении, они незаметно сблизились. Иохель был просто сражен жаждой своего товарища делать что-то новое. Тогда еще капитан, Рапопорт уехал на командирские курсы «Вымпел», во время прохождения которых совершенно случайно защитил докторскую. Защита не состоялась в июне сорок первого — сначала не было кворума, а на повторное заседание не попал Юзик, так как ушел на фронт добровольцем. Зато в сорок третьем, встретив на улице коллегу из комиссии, выяснил, что в аудитории так и остались висеть на стене таблицы, которые он готовил для демонстрации, пошел — и сразу же защитил. А потом опять на войну, хотя Орбели, вице-президент Академии, предлагал остаться и заниматься наукой.

Оказалось, что и на фронте они были всё время где-то рядом, и даже история с публичным избиением начальства повторилась, только Рапопорт перед строем ударил комдива, сбежавшего с переправы при форсировании Днепра, и из армии его за это не выгнали (только тормознули Героя, хотя избитый комдив получил Золотую Звезду, наверное, в утешение).

— А сейчас готовлюсь, — покашливая, продолжил рассказ Юзик, (астма, Иохель, всё хуже и хуже), — к сессии ВАСХНИЛ, собирают где-то в конце июля. Наверное, там меня сожрут, но и хрен с ними, я с голоду не умру. Но целовать задницы я никому не собираюсь, ни Лысенко, ни Презенту. И готовят же эту сессию, сволочи, втихаря, я сам случайно узнал. Даже неизвестно, в какой день точно этот шабаш собирают. Всё ходят, шушукаются по углам.

— А если с этими деятелями что-то случится, тогда что? Ты станешь главным академиком по биологии? — улыбнувшись чему-то (если с Яшкиным прошло, почему с этими не пройдет? а враги Юзика — и мои враги, вряд ли они могут быть хорошими ребятами), спросил Иохель.

— Да какое там главным, мне их кабинеты и даром не нужны. Мне лишь бы работать не мешали, а медальки пусть друг другу вешают, мне и своих хватает, и так носить тяжело, если все вместе надеть.

Время пролетело незаметно. Распрощались ближе к полуночи, договорившись встретиться через неделю. С трудом подавив желание постучаться к Полине (завтра, завтра встретимся, сама ведь сказала), он невольно остановился у ее двери, постояв немного, вслушиваясь в ночную тишину, Иохель спустился по знакомой уже лестнице и пошел домой по Садовому кольцу, решив, что так вряд ли будет намного медленнее, чем идти напрямую.

Навстречу попадались редкие прохожие, да время от времени проезжали машины. В районе Арбата его обогнала синяя «Букашка», наверное, последняя, но Иохель совсем не расстроился — сегодня ведь такой замечательный день, как на это может повлиять какой-то троллейбус. Ведь Полина, такая она… Полина… и даже с Юзиком встретился с ее помощью, получается.

На Смоленской площади, где даже ночью не прекращалась стройка [2], Иохель услышал сзади чьи-то торопливые шаги, но не обратил на это никакого внимания: мало ли кто и куда бежит ночью. Он и сам шел не очень медленно, но незнакомец явно его догонял, причем, судя по звуку, двигался он по той же траектории, что и доктор, так что Иохель немного отошел в сторону, уступая дорогу и встревоженный, начал поворачиваться, чтобы посмотреть, кто это. Очевидно, именно это, неожиданно сделанное в последний момент движение, его и спасло. Что-то свистнуло справа и скользнуло по правому рукаву, после чего плечо тут же загорелось болью.

Отпрыгнув в сторону, Иохель повернулся и увидел тяжело дышащего мужчину (или парень, ни хрена не видно же), держащего в правой руке какой-то длинный прут (арматура? палка? какая разница, стукнет по голове, мало не покажется). Внезапно наступившую тишину, прерываемую только тяжелым дыханием напавшего, первым нарушил Иохель:

— Ты что, парень, с головой не дружишь? Тебе чего надо?

— Ты, жиденок (когда он хоть меня рассмотреть успел?) зубы мне не заговаривай. Карманы выворачивай, быстрее, — налетчик все никак не мог восстановить дыхание.

— Так тебе деньги нужны? Сказал бы, я и так отдал (да что ж ты дышишь как загнанная лошадь, никак не подстроиться). Пиджак только испортил мне. Стой, а что это у тебя с ухом? Дай-ка посмотреть, я врач, это ж похоже на… (давай, давай, дотронься до уха, вот так, а я ближе подойду).

— А что? Что там случилось? Ты что, мужик? — но рука послушно поднялась и дотронулась до правого уха, на которое смотрел Иохель (даже не подумал, что я в такой темени высмотреть могу).

В транс налетчик, поплывший уже после первых же слов, погрузился быстро и глубоко. Усадив его на лавочку и внушив дойти до милицейского участка, не выпуская кусок кабеля (вот чем он меня стукнул) из рук, Иохель пошел домой, немного расстроившись из-за порванного рукава (да и синяк, наверное, будет).

* * *

Правое плечо к утру побагровело, ссадина на месте содранной кожи покраснела и немного воспалилась, несмотря на то, что, придя домой, Иохель сразу же обработал ее йодом. Морщась от боли (вчера не так было, надо бы сейчас перекисью хорошенько промыть), он пошел умываться, отложив чайник и завтрак на потом.

В замке заворочался ключ, дверь открылась и доктор услышал голос Синицына:

— Это я, тащ майор! Приехал.

— Слышу, Сидор. Я в ванной. Поставь, пожалуйста, чайник, позавтракаем вместе.

— Сейчас, сам голодный. О, где это ты попал, Моисеич? — спросил Синицын.

— Да ночью сегодня, здесь рядом, на Смоленской, придурок какой-то с куском кабеля напал. Пиджак на выброс, весь рукав изорвал, ну и по плечу прошелся вскользь. Да ладно, ничего страшного, жив, почти цел. Ты как? Как съездил? Что мама? Остальные что?

— Да хорошо там у них. Деньги Марии Ароновне передал, забор поправил немного, да крыльцо чуть-чуть, ерунда. Скучно там маме твоей, руководить некем, девки-то разбежались, ты уехал, я тоже, вот она и страдает. То с соседками воюет, то разговоры с подругами ведет. Мужика бы ей надо, да где ж его возьмешь, а ей ведь не какого угодно, а правильного еврея, да чтоб не абы что, не сапожник какой, — Сидор явно цитировал маму Иохеля, наверное, разговоры эти велись с завидным постоянством. — Так что привет от Марии Ароновны, наилучшие пожелания и много советов по ведению хозяйства и устройству жизни. Давай-ка, Моисеич, я тебе плечо забинтую, а то будет тереться об одежду, не заживет. Пиджак я в починку отдам, сделают быстро, как новый будет. А как ты ночью на Смоленской-то оказался? Тащ майор, ты же в десять вечера спать ложиться привык? Или бабу нашел? Точно, нашел, по глазам вижу. И хорошо, это дело нужное, а то закис уже со своей учебой. Как дед старый прям.

* * *

На улицу 25 Октября Иохель пришел задолго до назначенных пяти часов — просто не смог вытерпеть. Свежую рубашку утюжил Синицын и теперь претензии к качеству глажки вряд ли могли возникнуть. Запасной пиджак, еще довоенный (в плечах тесноват, надо бы построить новый костюм, завтра же пойду, а то хожу как босяк). В руке он держал букетик ирисов, желтых и фиолетовых, которые купил тут же, у метро. Поначалу он нацелился на более представительные лилии, но его отговорила сама торговка — если для свидания, то лилии не подойдут, дама может испачкать ими платье, а тогда уже не праздник, а одно расстройство.

От входа в метро Иохель отошел чуть в сторону, к гастроному с красивым залом, украшенным мозаикой. Посмотрев на прилавок со сладостями, зашел и купил триста грамм «Петушка», по совету продавщицы.

Стрелки на часах, висевших через дорогу, на Лубянском пассаже [3] будто замерли на без четверти пять. Иохель даже заподозрил, что они остановились, но через какое-то время стрелка дернулась и издевательски остановилась на сорока шести минутах. Дотянув до пяти часов (только пять? а вдруг она опоздает? что тогда?), он уже не знал куда деваться. Полины не было (что, совсем не придет? да что же это? вернись ко мне скорее, мне страшно без тебя [4]). И когда через сто тысяч лет кто-то тронул его за руку, он только вздрогнул.

— Иохель, ты что такой бледный? Не заболел? Здравствуй!

— Здравствуй, Полина. Да вот, ждал тебя, видишь, это тебе, — он выдохнул и протянул букетик.

— Цветы-ы-ы-ы-ы, — протянула Полина и взяла ирисы обеими руками. — Иохель, ты… я не знаю даже… Мне уже, я не помню сколько не дарили цветы (у тебя что, не было никого? что за ерунда? простые цветы). Спасибо тебе, — она прижала букетик к груди и поцеловала его в щеку.

— Ты осторожнее с цветами, они пачкаются, — поделился он полученными от цветочницы сведениями. — Не так как лилии, но платье можно испортить…

— Да ерунда, испачкается, постираю. Нет, Иохель, ты чудо. Так хотелось цветов.

— Ну тогда вот, еще конфеты, для полного набора, — уверенность, куда-то пропавшая во время ожидания, возвращалась к нему и даже нашлись силы начать шутить. — Мороженое будешь? В кино? Или воздушный шарик?

— Нет, воздушный шарик — уже перебор. И в кино не хочу. Просто погуляем. А конфеты какие?

— Петушок — гребешок. Сам не пробовал, но посоветовали, вот и купил.

— Золотой гребешок, Иохель, золотой. Давай. Эти я люблю, они вкусные.

Он полез в карман за кулечком и Полина, отпустив его руку, повернулась к нему и погладила ладонью пиджак, тяжело вздохнув.

— Что-то не так?

— Да нет, всё хорошо. Просто вчера на тебе был ужасный пиджак, а сегодня кошмарный, — еще раз вздохнув, сказала Полина. — Кроме того, что он тебе узок в плечах, так еще и пошит кошмарно. Наверное, этот шедевр создан лучшими портными довоенного Каунаса?

— Может, и не лучшими, но да, этот пиджак от костюма, который мне пошили, когда я пошел работать сразу после института. Тот, вчерашний, немного порвался и я отдал его в починку.

— Что-то серьезное?

— Нет, не стоит внимания. Случайно зацепился. К тому же я уже решил, что завтра пойду и закажу новый костюм.

— И куда же ты пойдешь? К кому?

— Не знаю, надо поискать. Да что тут такого, всего лишь костюм.

— Нашел уже.

— Что нашел?

— Где заказать костюм. Иохель, ты помнишь, кем я работаю?

— Помню, модельером.

— И чем, по твоему, занимаются модельеры?

— Как чем? Модельеры делают одежду.

— И-и-и-и?

— Что «и»?

— Нет, ты правда не видишь связи между моей работой и твоим решением построить новый костюм?

— А ты что, и правда можешь?

— Могу. Это же моя работа. Завтра и займемся. Очередь подвинем немного, потерпят. И будет тебе костюм, быстро и хорошо.

— Ты такая серьезная, Полиночка, когда говоришь «это же моя работа», — сказал Иохель, пытаясь воспроизвести интонации Полины (получи, это тебе за гипноз!). — Тебе бы в кино сниматься.

— Ты невозможный! — засмеялась она. — Что, я и в самом деле такая противная была, когда так говорила?

— Даже хуже. Ты же еще бровью так можешь повести, а я нет, — тоже засмеялся Иохель.

— Ну прости, не хотела тебя обидеть, но ты такой смешной был тогда. Куда ты меня ведешь?

— Куда захочешь. Это же твой город, а не мой. Так что веди ты, я с тобой.

— Ладно, давай прогуляемся по 25 Октября.

Они недолго шли молча, Иохель просто наслаждался тем, что Полина, такая желанная, такая красивая, такая… — просто рядом с ним, а Полина — она смотрела на букетик и думала о чем-то, улыбаясь.

— Ты не голодна? — спросил Иохель, подумав, что молчание немного затянулось.

— Нет, наверное, разве что мороженого, ты же обещал. Давай купим, сядем на лавочку и съедим. Не хочу никаких кафе.

— Мороженое? Впереди вроде продают, пойдем. Тебе какое? Эскимо?

— Эскимо на палочке? — улыбнулась какому-то воспоминанию Полина. — Давай.

Отстояв небольшую очередь, Иохель подошел к стоящей чуть в стороне Полине и протянул ей покрывающийся изморозью цилиндрик:

— Вот, пожалуйста, на палочке, как ты и хотела (бывает разве без палочки? наверное, из детства что-то).

— Спасибо, это как раз то, что надо. Пойдем, видишь, под деревом лавочка свободная.

Присев, каждый начал разворачивать блестящую фольгу. Иохель долго облизывал показавшееся ему слишком холодным мороженое и никак не решался откусить кусочек. К его удивлению Полина опередила его, и сильно. Он всё ещё вертел в руке больше половины эскимо, а она уже выбросила в урну пустую упаковку.

— Иохель, у тебя зубы больные? Или горло? Ты почему не ешь?

— Так холодное же.

— Конечно, холодное, — рассмеялась она. — Каким же оно должно быть?

— В моем детстве холодного мороженого не было, если покупали, то заботливая мама едва не кипятила его, чтобы дорогой сынок не простудился.

— Что сказать, потерянное детство. Мы даже в Харбине объедались мороженым. Папа отсыпал няньке какие-то сумасшедшие деньги на наши развлечения, а она нам с Аней ни в чем не отказывала. Ну, это нам казалось, что сумасшедшие. Папа был большой начальник на железной дороге и мог позволить себе побаловать любимых дочек и жену. Помню, я очень расстроилась, когда началась какая-то заварушка, нас с мамой отправили в Москву и нам пришлось жить в какой-то страшной коммуналке — и это после большущего дома в Харбине, в шесть комнат, с нянькой и домработницей. А потом оказалось, что папа нас спас, отправив в Россию, неизвестно, чем бы всё для нас закончилось, а сам сидел почти год в китайской тюрьме, пока наши его не освободили. Это он совсем недавно рассказал мне, как оно там было, на КВЖД. А нам, мелким, казалось, что там везде сплошной праздник.

— Он до сих пор на железной дороге работает? Я в детстве хотел стать железнодорожником. Сразу после пожарного.

— А куда он денется? Только он теперь в институте работает, они что-то там с паровозами делают. Квартиру мне оставил, а сам на дачу перебрался, там и живет, они с коллегами оттуда каждый день на работу ездят на машине. Так что я, Иохель, богатая невеста, не упусти свой шанс! А ты где на Зубовском живешь?

— Снимаю я квартиру на Зубовском (это она сейчас предложила замуж за меня выйти? или это шутка была? и не спросишь ведь, эх). Повезло, можно сказать, случайно подвернулась. Из коммуналки перебрались.

— С кем перебрались? — настороженно спросила Полина. — Ты еще с кем-то живешь? То-то я смотрю, сегодня у тебя рубашка приличная и хорошо поглаженная.

— С ординарцем своим бывшим. Родни у него не осталось, возвращаться некуда, он со мной и остался. Обеспечивает мне быт.

— Иохель, да ты буржуй. Квартиру он снимает, ординарца при себе держит. Может, ты подпольный миллионер, как Корейко из книги?

— Может, и миллионер (а ведь точно, там больше миллиона осталось). Для жениха это ведь не минус? Не передумаешь замуж выходить?

— А ты зовешь? — остановившись, спросила Полина. — Ты ведь не знаешь меня совсем.

— Я бы позвал (да, да!), но ведь и ты меня совсем не знаешь. Вдруг я храплю или в носу ковыряюсь? Или скупердяй? И ты от меня сбежишь на второй день после свадьбы.

— Дурак ты, Гляуберзонас. Вот ты кто. Послушай, а как так получилось, что ты хитростью и обманом почти завлек одинокую наивную девушку к себе домой? Мы ведь уже по Волхонке идем, до Зубовского немного осталось. Ты меня загипнотизировал этим своим гипнозом? Признавайся!

— Так я это, не гипнотизировал, хотя и мог бы, если захотел.

— Ты мне потом покажешь? Это же не страшно? Анька мне говорила, что не страшно ни капельки, но я всё равно боюсь немного. Я ведь ужасная трусиха, Иохель, ты не знал?

— Покажу потом, если захочешь, — сказал он. — И страхи убрать.

— Это хорошо, что покажешь. Но ты мне зубы не заговаривай. Как ты меня сюда завел?

— Как-то само собой получилось (и ты меня сама вела сюда). Но, надеюсь, что ты не пожалеешь, что пошла со мной. Потому что сегодня у меня есть вкусная еда, вино и…, — Иохель на секунду смутился, — запасная зубная щетка у меня тоже найдется.

_____________________

[1] Иосиф Абрамович Рапопорт — личность легендарная. Ушел на фронт добровольцем в июне 41-го, едва ли не накануне защиты докторской, воевал, неоднократно был тяжело ранен, трижды был представлен к званию Героя Советского Союза (все три раза не утвержден начальством). Вклад в биологию переоценить невозможно. Был номинирован на Нобелевскую премию в 60-е. Полученную в 70-е Ленинскую премию разделил между сотрудниками лаборатории. Некоторые факты из биографии этого замечательного человека я сознательно изменил (на всякий случай напоминаю о «Предуведомлении», которым начинается эта книга).

[2] Строительство здания МИД.

[3] Снесли в 1950-м, на этом месте сейчас «Детский мир»

[4] Иохель в юности явно был очень романтичным, если через сколько лет помнит стихи. Опять Осип Мандельштам, «Я наравне с другими…»

Глава 10

Сидор, наверное, следил из окна за входом в подъезд, потому что, как только Иохель завел Полину в квартиру, он прихрамывая, выскочил им навстречу из той комнаты, которую отвели под гостиную.

— Здравствуйте, — кивнул он Полине. — Я Иохель Моисеича ординарец, бывший, конечно. Синицын. Сидор Синицын.

— Здравствуйте, — протянула она руку, — а я Полина. Воробьева. Рада знакомству, Сидор… извините, а по батюшке Вас как?

— Иваныч, — почему-то смутился Синицын.

— А вы откуда родом, Сидор Иванович? Говор у Вас очень интересный.

— Так со Смоленщины. А говорю так, это потому, что у нас в деревне кого только ни намешано было: и русские, и белорусы, и поляки с евреями. От всех понемногу набрался, вот и получилось. А что ж мы стоим на пороге? Проходите, пожалуйста. На стол накрыл, а я, значит, не буду мешать. Пойду к ребятам, обещался им. Так что, Моисеич, я завтра к вечеру вернусь.

Очень ловко проскользнув за спину Полины, всё еще стоявшей на пороге, Синицын скрылся, напоследок одобряюще показав Иохелю большой палец.

— Неудобно как-то, — сказала Полина, — будто выгнали его.

— За Синицына не переживай, — засмеялся Иохель, — он сантименты разводить не будет. И ночевать не на лавочке останется. Пойдем посмотрим на наш ужин.

Сидор не подвел. Стол ломился от яств, на нем стояли и мясная нарезка, и рыбная, и чугунок с голубцами, и второй чугунок с отварной картошкой, и блюдо с фруктами (черешня и апельсины, можно было и еще что-нибудь прикупить). В центре стола стояли бутылка коньяка, нарзан и бутылка хванчкары.

— Вот, пожалуйста, без изысков, но сытно, — сказал Иохель. — Давай мыть руки и приступим.

— Иохель, ты точно буржуй, фарфор, приборы серебряные, — сказала Полина, глядя на заставленный едой стол. — У меня слюнки потекли, а я же есть не хотела. Это ужас какой-то. Срочно показывай, где тут мыть руки. Только дай сначала какую-нибудь посуду для цветов. Вазы у тебя я не вижу что-то.

— Так откуда ей взяться? Сейчас банку принесу.

* * *

После легкого перекуса Полина, довольно откинувшись на спинку стула, сказала:

— Всё, силы кончаются, надо передохнуть немного. Показывай, как ты тут живешь. В той комнате что? — показала она на закрытую дверь.

— Спальня моя. Синицын меня туда поселил подальше от лестницы, чтобы спал спокойно, беспокоится за меня.

— Ну, твою спальню я попозже исследую. Показывай остальное, — она встала и вышла в прихожую.

— Смотри, я подскажу, если что неясно, — сказал Иохель, выходя за ней следом.

— Ну тут все понятно, кухня, ванная, туалет, — перечисляла она посещенные помещения. — Чисто везде, аж страшно заходить. Я бы так не смогла. Синицын твой — настоящий клад. Здесь что? — показала Полина на закрытую дверь.

— Комната Сидора, я туда без него не захожу.

— Ну и я без хозяина не пойду (вот и хорошо, а то ты сразу бы увидела трехтонный сундук с хитрым замком, который у нас вместо сейфа). Слушай, а хорошо у тебя, мне нравится.

— Мои шансы жениться на богатой невесте возросли? — улыбаясь, спросил Иохель.

— Разве что самую малость, вот насколько, — показала она промежуток между двумя пальцами. — Всё, а теперь демонстрируй мне гипноз. Мне жуть как интересно. И страшно.

— Если страшно, то давай я не всю тебя загипнотизирую, а, допустим, только руку. Какую хочешь, правую или левую?

— Правую, наверное… Хитрый, ты не спросил, хочу ли я гипнотизировать руку, а сразу — правую или левую. Ладно, правую так праву… Это что со мной? — спросила Полина, удивленно глядя на свою поднимающуюся руку.

— Ты же сказала, гипнотизировать эту руку. Я и…

— Подожди, это как?

— Вот так. Это несложно. Если хочешь, пойдем дальше. Ты просто думай о чем-то очень хорошем. Иди за моим голосом. Для тебя он превратится в звук, который ты захочешь услышать. Пение птиц, шум ручья, мелодию любимой песни… [1] Ты сейчас будешь переживать что-то очень хорошее и доброе, пока я не досчитаю до трех, а потом ты вернешься и будешь помнить всё до последнего слова.

Иохель оставил Полину сидеть в кресле и пошел собирать посуду.

— Что же, пожалуй, хватит. Пора возвращаться, — сказал он, вернувшись. — Один, ты только не спеши, у тебя куча времени, два, ты уже готова, совсем скоро, три.

— Ты знаешь, это очень здорово, — сказала Полина. — Как же такое возможно? Я опять с мамой была, в детстве, все здоровы… Так хорошо… Всё то, чего мне так не хватает. Я не понимаю, как такое возможно? Я ведь знала, что сижу здесь — и нахожусь там. Получается, ты можешь кого угодно вот так… и внушить что угодно?

— Не всех и не что угодно. Но многих и многое. Способов погрузить человека в такое состояние достаточно.

— Это как Мессинг заставил кассира по газетной странице деньги выдать? [2]

— Вранье всё. Внушить, что в руках настоящий документ, одному человеку можно. Но если он твою газету покажет другому, тот сразу увидит, что это просто газета.

— Ты страшный человек, Иохель. Ведь я запомнила всё только потому, что ты мне это сказал?

— Да. Но я не причиняю вреда моим пациентам (вроде как и правду сказал).

— Может, ты и меня приворожил так?

— Нет уж, с тобой всё по-настоящему, без чародейства.

* * *

Первой странный звук услышала Полина. Она и разбудила Иохеля.

— Что случилось? Ночь же, спи.

— Там в дверь что-то… Вот послушай, стучат вроде.

Иохель прислушался. Несмотря на уверения Синицына, что в дальней комнате шум с лестницы слышен не будет, какие-то звуки всё же доносились. Кто-то будто скребется в дверь.

— Может, кошка?

— Говорю же тебе, стучали. Кошки в дверь не стучат. Пойди посмотри.

Иохель встал и пошел к входной двери. Конечно же, он делал это только для того, чтобы успокоить Полину, то, что там может что-то случиться, он даже подумать не мог (наверняка, соседская кошка… вроде сейчас из-за двери никаких звуков не слышится). Он постоял, послушал — ничего. В глазок ничего видно не было. И, уже отходя от двери, услышал слабый стук. Иохель вернулся, осторожно приоткрыл дверь, посмотрел в щелку и тут же закрыл, лихорадочно срывая цепочку. Под дверью сидел Синицын и держался за левый бок.

— Полина, сюда, быстрее! Помочь надо! — крикнул Иохель назад и одновременно с этим поднимая Сидора.

Тот приоткрыл глаза и прошептал:

— В бок… левый…

— Что с ним? — спросила Полина, на ходу натягивающая рубашку Иохеля.

— Порезали. Давай, на кухне стол освободи, быстрее.

— Сейчас, — кивнула Полина и через пару мгновений уже звенела посудой.

— Всё? Хорошо, помоги поднять его.

Они с трудом втащили вроде бы небольшого Синицына на стол.

— В спальне, в шкафу, полотенца чистые, быстрее, — коротко бросил Иохель голосом, совсем непохожим на тот, которым он до этого разговаривал с Полиной и начал расстегивать одежду на Сидоре. — Не стой, давай же.

Полина принесла стопку полотенец, положила на стул.

— Еще что-нибудь?

— Да, там за шкафом саквояж кожаный, сюда тащи.

Полина притащила тяжелый саквояж, держа его обеими руками, поставила на пол.

— Открывай, у меня руки в крови. Рана ерундовая, кожу порезали, сейчас зашью быстренько, дренаж на всякий случай поставим, заживет. Ты как, крови не сильно боишься? Помогать сможешь? А то мне с одной рукой не очень.

— Смогу. Наверное, — сказала Полина не очень уверенно.

— Ты на рану не смотри, ничего там интересного нет. Смотри на инструменты. Полотенце постели чистое, выкладывай. Коробку сначала, ставь, потом откроем. Банку, там видно, темного стекла, да, вот эту. Вторую банку, со спиртом. Отлично.

Открывай коробку металлическую. Ага, всё на месте. Вот это и вот это, в банку со спиртом засунь, я руки помою и будем его зашивать.

* * *

— Где же тебя, Сидор Иванович, приложило так? — спросил Иохель, потихоньку складывая использованные инструменты в большую железную миску и стараясь при этом не грохотать.

— Из-за почты, Моисеич. Так и сказали, — слабым голосом ответил Синицын.

— Наверное, милицию надо вызвать, — предложила все еще немного ошарашенная тем, что ей пришлось принимать участие в целой хирургической операции, Полина.

— Не, никакой милиции, — запротестовал Сидор. — Моисеич, ты… сходи к Павлу, дворнику, сейчас, скажи, пусть уберет в подъезде, я там на ступеньках наследил, и во дворе. И, Полина Михайловна, простите, не для Ваших ушей, я товарищу майору без Вас скажу, Вам лучше не знать.

Полина кивнула и вышла. Синицын посмотрел ей вслед и зашептал:

— Моисеич, дай ему денег, рублей пятьсот, наверное. Скажи ему, пускай за мной приберется. Там, возле дровяного сарая, я одного… того, упокоил. Это он меня по ребрам ножом успел. А второй потом уже, после этого, меня по голове приложил. Иди сейчас, тащ майор, а то утро скоро, убраться побыстрее надо.

* * *

Иохель первым делом пошел к тому самому дровяному сараю, о котором говорил Сидор. Подсвечивая фонариком, он осмотрел всё вокруг, нашел место схватки и подобрал кепку Синицына, найденную у забора, но больше ничего и никого не обнаружил, кроме следов того, что тело, похоже, сначала волочили, потом, наверное, взвалили на спину и унесли (и хорошо, никого хоронить не надо).

Дворник Павел, щуплый айсор с густой окладистой бородой, живущий в полуподвале в первом подъезде, открыл дверь на первый же стук, будто ждал сигнала под дверью. Поцокав языком после известия о нападении на Сидора, молча взял двести рублей, дал наставление жене немедленно и тщательно убрать лестницу.

— Вы, Иохель Моисеевич, не беспокойтесь, сделаем как надо. Видел я, крутились тут чужие. Найдем.

* * *

Едва входная дверь хлопнула за доктором, Полина подошла к Синицыну.

— Ты, старый, не притворяйся, я же вижу, глаза дергаются. Знаю, плохо тебе, но я всё равно скажу. Лучше раньше чем позже. Не знаю, что там у вас за игры в казаков-разбойников, кто куда какую почту носит, это ваши мужские дела. Но если из-за тебя с ним хоть что-то случится, ты лучше сам умри, пока я до тебя не доберусь. Ты меня понял, Сидор Иванович?

Синицын открыл глаза и посмотрел на Полину.

— Вот, значит, как, — заплетающимся после морфия [3] языком сказал он. — Вроде не брешешь, вижу… Что ж, Полина Михайловна, значит, споемся. Потому что если ты его собираешься обмануть или еще что придумать, по вашей бабьей натуре… а ему хреново будет, то я тебя везде достану. Будем дружить, да? А сейчас помоги-ка мне до кровати добраться, спать буду.

* * *

— Ты знаешь, я у тебя нашла зеленый чай. Будешь? Я заварила. Мы в Харбине когда жили, нянька нас им поила, говорила, что он полезный. А в Москве ни разу не видела. Ты где взял?

Полина сидела на кухне, где не осталось и следа от временно развернутой операционной, только вымытые инструменты горкой лежали на полотенце, да открытый саквояж сиротливо стоял у стены.

На столе, застеленном чистой льняной скатертью с вышитыми красными петухами [4] стояли фарфоровые чашки с неизвестными науке цветочками и золотыми ободками (Синицын притащил, эстет, поповский фарфор, как же) и заварочный чайник из того же сервиза, из которого тонкой струйкой струился пар.

— Варенье будешь? Я нашла вишневое и крыжовенное. Мне крыжовенное больше нравится. А тебе? Вот балда, а на стол поставить забыла.

Она вскочила и пошла за вареньем (всё еще одетая только в рубаху Иохеля).

— У тебя очень красивые ноги, — заметил, любуясь, он.

— Только сейчас заметил? — улыбнулась Полина.

— Заметил давно, сказал сейчас. Ты извини, что так вышло, отдохнуть тебе не дали.

— Эх, доктор, — она поставила розетки с вареньем и прижала его голову к груди. — Да я с тобой хоть куда, пойми ты. Придется тебе, Гляуберзонас, со мной теперь. Я, конечно, девка немолодая уже, четвертый десяток пошел, характер у меня вредный временами бывает, а временами еще хуже, и, может, и не надо говорить такое на втором свидании. Я от тебя теперь не отсохну. Как тебе такое?

— Какое? Что четвертый десяток или что характер вредный? Так и мне не восемнадцать, а вредный характер — это ты еще с Марией Ароновной, матушкой моей, не знакома. Если ты со мной — так и я с тобой. И мне это, скажу я тебе, очень нравиться. Ладно, давай пить чай. Пойду завтра с утра, хотя нет, сегодня уже, искать гранатовый сок и говяжью печень. С костюмом, наверное, придется повременить.

— Зачем временить? Мерки я с тебя и дома сниму, а выбрать материал ты, надеюсь, мне доверишь, — сказала Полина, разливая чай из заварника.

— Одной заботой меньше, — сказал Иохель, пододвигая варенье ближе к Полине. — Бери крыжовенное, ты же хотела.

— Вкусное, — она облизала ложечку, — где взял?

— Синицын от мамы из Арзамаса привез. Так что тебе хватит, у нас много.

— М-м-м, это хорошее предложение. А то у папы на даче крыжовник растет, но на варенье сил не хватает, мы его так съедаем, с куста. Так что спасибо твоей маме. Пойдем спать, Иохель, утром ведь точно, на работу идти, а мы тут сидим, чаи гоняем, — она встала и, наклонившись через стол, поцеловала его.

— Пойдем, — он допил чай и пошел за Полиной в спальню.

* * *

Утром, проводив Полину (цветы у тебя постоят, ладно? я после работы домой, переодеться и с собой кое-что взять, потом к тебе, ты не против? ой, варенье, спасибо, я на работе чай попью! встречать не надо, дорогу запомнила, жди), Иохель пошел делать Синицыну перевязку, но в дверь постучали. Посмотрев в глазок, он увидел переминающегося с ноги на ногу дворника.

— Доброе утро, Павел, заходи, — сказал он, открывая дверь.

— И Вам доброго утра, Иохель Моисеевич, — ответил дворник. — Я вот, зашел Сидора Ивановича проведать, узнать о его здоровье.

— Да заходи, не стой, — сказал Иохель, — здесь поговорим. Он спит еще, наверное.

— Не сплю я, — отозвался из своей спальни Синицын. — Заходите.

— Здравствуйте, Сидор Иванович, — сказал дворник, сняв калоши и проходя в комнату. Как здоровье?

— Ничего, выберемся. Рассказывай, что там? — оторвав голову от подушки, спросил Синицын.

— Всё убрали, никаких следов. Жена сейчас лестницу еще раз помоет, не беспокойтесь. О людях этих я спрашивать у своих буду, у сурая [5]. Найдем. Выздоравливайте, Сидор Иванович. Вот, это Вам, — он достал из кармана красное яблоко и положил на сундук, стоявший у стены. — До свидания.

Обув свои калоши, дворник ушел. Иохель помыл руки и осмотрел рану перед перевязкой.

— Вроде хорошо всё, рана чистая, из дренажа отделяемого немного. Рассказывай, что там было?

— Да что, возвращался я, с ребятами посидели немного, ну, думаю, пора на боковую, тут одна дамочка в гости зазывала, но с осторожностью чтобы. Вот и шел попозже, уж почти час ночи был. Выходит навстречу мне возле этого сарайчика хлыщ молодой, такой, знаешь, приблатненный, сапоги гармошкой, кепочка-восьмиклинка, папироска к губе приклеена, говорит мне, ты, мол, дядя, писем много носишь, надо бы серьезным людям на грев взносы сдавать, а то с почтальоном неприятности могут случиться. Ой, Моисеич, что ж ты так, по живому-то!

— Потерпи, Сидор, сейчас, заканчиваю уже.

— Вот и говорю, дожидались они меня, значит. Ну, я его послал, по матушке, еще всякая сопля мне указывать будет, кому что носить. А он сразу ножиком махать. Повезло ему, вишь, по ребрам прошелся. Только потом и мне повезло, у меня тоже ножик есть, я ему прямо в печень засадил, он там и прилег. А второй, гаденыш, прятался, ждал, не усмотрел я его. Вот он меня по голове чем-то и огрел. Вот такие, понимаешь, приключения. И дамочка меня не дождалась. Что-то с этим надо делать, Моисеич, если эти упыри пристали, то просто так не отлипнут. Не думаю, что это какие-то серьезные люди, те так не сделали бы. Ничего, сейчас недельку полежу, оклемаюсь, а там займусь ими. Посмотрим, кто кого.

— Ты отдыхай, Сидор, пойду в магазин, куплю тебе печенку и гранатовый сок, будешь усиленно питаться.

— Я и без усиленного питания вылечусь. Мутит меня и без печенки, да и не люблю я её. Ты мне водички поставь и тазик на всякий случай. И еще, Моисеич. Девка эта, Полина… повезло тебе с ней, наверное. Похоже, всё взаправду у нее. Ты ее не отпускай.

— Спи, Сидор. С Полиной как-нибудь и сам решу.

_____________________

[1] Иохель не совсем точно цитирует Милтона Эриксона, но суть высказывания от этого не меняется.

[2] Легенда, которую в целях рекламы сам Вольф Григорьевич и придумал — технически из-за принятых в то время мер безопасности этот фокус провести не удалось бы.

[3] Автор еще застал людей, которые наркотики в медицинских учреждениях получали по принципу «бери сколько надо», даже журнала учета отдельного не было, так что в конце сороковых при желании это проблемой не было совсем.

[4] Да, реминисценция на «Полотенце с петухами», вы не ошиблись.

[5] В послевоенной Москве айсоров было много, десятки тысяч, в конце сороковых их выселили после того, как всех ассирийцев обвинили в сотрудничестве с немцами.

Глава 11

К обеду Сидору стало хуже. Нехотя он признался, что сильно болит голова и постоянно тошнит. Температуры не росла, рана заживала, придраться там было не к чему. Все проблемы шли от головы — наверное, приложили его от всей души. Льда, чтобы приложить к больному месту, как рекомендовалось в учебнике неврологии, не было, да и откуда ему взяться среди лета? Поэкспериментировав с холодными компрессами (где брать сухие подушки? остались только две моих), Иохель даже стукнул себя по лбу: крики мороженщицы с бульвара было слышно даже через закрытое окно. Осталось только надеть шляпу и пойти выпросить сухой лед.

Продавщица, маленькая, метра полтора роста (откуда только голос взялся?), худенькая, неопределенного возраста, стоявшая у своей тележки на деревянной подставке, удивилась просьбе.

— Тебе зачем? Дети выпрашивают, туман пускать, а ты уже вроде из детства вышел. Хочешь мороженого? Покупай. Нет — отходи, не мешай работать, — и внезапно, без паузы, закричала: — А кому мороженое?! Эскимо-о-о-о!!!

— Да мне не для баловства, — сказал Иохель, дождавшись, когда мороженщица прекратит призывать покупателей. — Товарища у меня по голове вчера сильно ударили, хочу льда наморозить, компресс сделать. Вы не беспокойтесь, я заплачу. Вот, три рубля, хватит?

— Если товарищу, то тогда дам, конечно. Куда тебе? — спросила она, надевая толстые рукавицы.

— В сумку, — распахнул он холщовую сумку, взятую с собой.

— Ну всё, больше не дам, а то у меня всё мороженое растает, — сказала продавщица, набросав в моментально начавшую покрываться изморозью сумку несколько крупных кусков сухого льда. — К себе только не прислоняй, а то обморозишься.

— Деньги возьмите, — пододвинул ей купюру Иохель. — И спасибо.

— Возьму, что ж не взять, если дают. Приходи завтра, если надо, я тут с утра стоять буду.

Наморозив в миске льда, Иохель разбил его, напихал в грелку и приложил к больной голове Сидора, который, как оказалось, успел уснуть. Пробурчав что-то явно нехорошее (проснитесь, больной, пора выпить снотворное), Синицын закрыл глаза и снова задремал.

* * *

Времени до прихода Полины оставалось достаточно и доктор решил сходить к Гуревичу — вдруг у него найдутся еще пациенты для того, чтобы продолжить набирать опыт. Первый успех голову не вскружил — Иохель понимал, что и случай был несложный, и решение лежало на поверхности.

Михаил Осипович встретил его, будто ждал.

— Есть у меня, Иохель Моисеевич, один интереснейший случай, — сказал он после того, как прозвучали приветствия и Иохель озвучил свою просьбу. — После Вашего кавалерийского налета на семейную проблему этот как по заказу. Женщина во время войны попала к каким-то прибалтам, которые воевали на стороне немцев, ее изнасиловали, ну, понимаете. Она сбежала, выбралась к нашим, вроде всё закончилось, но вот после войны… Вернулась домой, к мужу, а к интимной стороне потеряла интерес. Родился ребенок, но и это не помогло. Ко мне муж обратился, жена за помощью обращаться не хочет, говорит, что ей психиатр не нужен. Да и я понимаю, что нашими методами ей сильно не поможешь. Возьмете? Они согласны встретиться с Вами, мол, вроде не психиатр, не страшно.

— Давайте адрес, Михаил Осипович. Свяжитесь с ними, предупредите, что я к ним наведаюсь в ближайшее время.

* * *

Покормив Синицына (Сидор, извини, но придется проснуться) и приложив новую грелку со льдом (надо завтра сходить к мороженщице), Иохель не заметил, как и сам задремал, сидя в кресле. Проснулся он от того, что кто-то брызгал ему в лицо водой. Открыв глаза, он увидел Полину.

— Привет. А как ты вошла? Сидор открыл?

— Сидор твой дрыхнет без задних ног, я к нему заглянула сейчас. А вошла я через дверь, она открытой была.

— Это я, значит, забыл. Есть будешь? Голубцы вчерашние разогреть можно.

— Забыл он, — засмеялась Полина. — Да тебя самого выносить можно было, еле разбудила. Давай, грей свои голубцы, я голодная, ужас. И почему у тебя тут на подоконнике куча мокрых подушек?

— Ну какая куча? Три штуки всего, — сказал Иохель, накладывая голубцы в сковородку.

— Мне три не надо, я сколько не съем.

— Так я не про голубцы, а про подушки. Ставил Синицыну компрессы, намочил. Сейчас они по такой жаре высохнут. А есть я с тобой буду, так что три штуки еще и мало. Ставь тарелки, режь хлеб.

— Ничего себе, ты с поповского фарфора ешь? Я вчера не рассмотрела. Да, красиво жить не запретишь. А ведь ты, Гляуберзонас, точно кого-то обворовал.

— Откуда… с чего ты взяла? — от неожиданного заявления Иохель растерялся и выронил лопатку, которой переворачивал на сковородке голубцы. — Что ты такое… говоришь?

— Так всё ясно как божий день. Вот смотри. Ты сам рассказал, что работы у тебя нет, числишься где-то кладовщиком. Значит, зарплаты не получаешь. Но вместо того, чтобы ютиться в сарайчике где-нибудь в Марьиной Роще, ты снимаешь шикарную квартиру на Садовом и активно наполняешь ее дорогой посудой и прочим добром. Причем делать это начал недавно, даже супницы нет, чугунком пользуешься. Правильно? Слушай, снимай уже, пригорят ведь.

— Где хоть горят? Готово как раз, только согрелось, давай тарелку.

— В принципе, — сказала Полина, разделавшись с первым голубцом, — можно и не продолжать, достаточно посмотреть на твоё лицо. Кстати, сегодня еда даже вкуснее, чем вчера. Но я продолжу, ты же должен оценить мои дедуктивные способности. Судя по твоей реакции, врать у тебя получается не очень хорошо, так что вряд ли ты со своим Сидором проворачиваете какие-нибудь аферы. Нет, тут было что-то такое, один раз — и в дамках. А коль скоро ты особо не скрываешься, значит, вы обокрали какого-то жулика и он ничего сделать не может, потому что, наверное, сидит в тюрьме.

— Может, мы нашли клад? — вставил свою версию Иохель. — Кстати, чай будешь? Только заваривай ты, у тебя лучше получается.

— С кладом хорошая версия, но не подходит. Ты или должен был сдать клад государству, а тогда об этом знала бы каждая собака в Москве, или продать его антикварам. Назови мне, дорогой кладоискатель, фамилию хоть одного антиквара.

— Откуда мне знать каких-то антикваров. Может, мы нашли советские деньги и продавать ничего не надо было?

— Вот так шли по улице, и вдруг — бах, с неба падает чемодан с деньгами? Хорошая версия. Чайник-то ставь, не стесняйся, — Полина, тяжело вздохнув, отодвинула пустую тарелку. — Нет, это невозможно. Что ж ты творишь? Я так скоро ни в одно платье не влезу. Но ведь очень вкусно. Нет, в чемодан я не верю. К тому же, такой чемодан тоже надо отнести в милицию. Думаю, что ты жулика загипнотизировал, а потом он сам деньги отдал. А ты ему велел всё забыть. Или пойти в милицию сдаться. Или еще что-то. Короче, жулик тебя не помнит. А потом ты подумал, что надо помогать таким, как ты, кто без работы остался, и Сидор Иванович начал эти денежки втихаря разносить, а его кто-то заметил. О, чайник закипел. Отходи, не мешай, буду чай заваривать.

— Хорошая теория, — сказал Иохель. — Стройная. Но ты упустила богатого еврейского дядюшку, который мог мне оставить наследство. Или мою бережливость, благодаря которой я копил денежное довольствие в армии. Много еще можно придумать. Крыжовенное варенье к чаю?

— Нет, крыжовенное я сегодня ела, ты же мне с собой давал. Вишневое открывай. Без косточек?

— Обижаешь. Чтобы у Марии Ароновны для любимого сына варенье с косточками было? Никогда в жизни.

— Давай, уговорил. Так вот, вариант с бережливостью мне не нравится. Это что же, ты теперь всё время жлобиться будешь? И даже колечко мне никакое не подаришь? Доставай чашки. К тому же, где бережливость, а где поповский фарфор и серебряные вилки?

— Колечко? Даже не знаю. Ты не забывай, я же бережливый. Но для тебя — что угодно.

— Эх, Иохель. Что угодно, скажешь тоже. Не надо мне что угодно. И колечко не надо. Хотя нет, это я погорячилась, от колечка не откажусь. Ты только никуда не девайся, ладно? Если надо грабить жуликов — на здоровье, я тебе слова не скажу. Что хороших грабить будешь, я не верю. Не бросай меня, хорошо? Не бросишь?

— Не брошу.

— Ну всё, мне легче стало. Давай чай пить, остыл уже, наверное. Заговорил мне зубы, чтобы я варенье не ела. А после буду мерки с тебя снимать, а то ты сам про новый костюм забудешь.

* * *

На следующий день мороженщица осталась без дополнительного заработка — Сидору стало лучше. По крайней мере, тошнить его перестало, а на головную боль он решил внимания не обращать. Проводив Полину (ну куда ты мне это варенье даешь? я еще вчерашнее не доела), Иохель накормил Синицына завтраком.

— Дай мне, Моисеич, книжку что ли, какую-нибудь. Скучно лежать. Радио надо бы купить, пускай бубнит. Есть у меня на примете у знакомого одного, «Телефункен», весь мир, говорит, слушать можно.

— Ну давай схожу к твоему знакомому, возьму приемник, слушай на здоровье.

— Не, тащ майор, тебе он не отдаст, только мне, лично в руки. Такой уж человек. Так что как встану, тогда схожу. Дай книжку какую-нибудь.

— Ты читать сам не сможешь, в глазах двоиться будет. Да и нельзя пока что. Давай почитаю тебе. Помню, мне во Франции, когда с рукой лежал, приходила читать дамочка одна. Старая уже, страшная, но читала хорошо. Актрисой, наверное, была. Тебе какую книгу?

— На подоконнике лежит вон, я ее потихонечку читаю, не спеша, чтобы не пропустить чего. Умный мужик написал, хоть и немец. Старая книжка, при царе еще печатали.

Иохель поднял лежавшую на подоконнике названием вниз книгу и прочитал название (ничего себе, это что же такое случилось, что он такие книги читает).

— Серьезные ты книги читаешь, Сидор. Интересно?

— Да, говорю же, умный мужик писал. Он через этого мужика, про которого книга, свои мысли излагает. Я с ним, конечно, не совсем согласен, но всё равно интересно. Почитаю кусочек, и размышляю, а что бы я ему ответил, доведись поговорить.

— А где ты ее взял?

— Так Павел дал, дворник наш. У него этих книжек целый шкаф. Ладно, читай, там закладка лежит, а потом поговорим о прочитанном, так время и пройдет.

Иохель открыл книгу на закладке и начал читать:

— Плоды падают со смоковниц, они сочны и сладки; и пока они падают, сдирается красная кожица их. Я северный ветер для спелых плодов… [1].

— Погоди, Моисеич, стучит кто-то.

Продолжая удивляться литературным вкусам Синицына, Иохель пошел к двери. На пороге стоял Павел.

— А, Павел, здравствуй, заходи. Только что тебя вспоминали. Интересную ты книгу Сидору дал.

— Здравствуйте, Иохель Моисеевич. Да ладно, не стоит внимания. Я больше Киркегарда [2] люблю читать, но для начинающего он сложноват всё же. Я к вам по делу нашему. Сидор Иванович отдыхает?

— Нет, я как раз собирался читать ему. Проходи.

— Здравствуйте, Сидор Иванович, — сказал дворник, проходя в комнату Синицына. — Как Ваше здоровье?

— Здравствуй, Павел. Спасибо, сегодня получше. Хоть поесть смог. Даст бог, через недельку встану.

— Это хорошо. Я к вам что зашел? — Павел достал из кармана сложенный вчетверо листик бумаги и протянул Иохелю. — Вот, здесь адрес… того, второго… Первый тоже нашелся, здесь, недалеко. Сбросил его подельник в ливневку. И мы трогать его не стали, пусть лежит. Никто не найдет. Что ж, пойду я. Всего вам хорошего.

— Спасибо за помощь, Павел, — сказал Иохель, провожая его к выходу. — Вот, возьмите.

Спрятав деньги в карман, дворник кивнул и молча ушел.

— Недалеко здесь живет, — сказал Сидор, рассматривая бумажку. — И правда, буквы расплываются все. Домой вечером возвращается. Думаю, взять его не сложно будет. Всяко по пути какая подворотня есть, посмотрим.

— Вот станет получше тебе, тогда и возьмем. Я с тобой пойду. А пока лежи, ешь фрукты и рассуждай о Заратустре. Давай-ка я тебе повязку поменяю, а потом почитаю, что там случилось на блаженных островах [3].

* * *

Порассуждав о разнице между умершим богом и грядущим сверхчеловеком (это в двадцать лет интересно было, сейчас не до этого, но пусть, не самый плохой выбор) и дождавшись, пока Сидор пообедает и уснет, Иохель переоделся и поехал на Сокол, к новой пациентке. Добираться оказалось легко — пересадка на Белорусской, а потом до конечной. Никогда не бывавший в этих краях, он удивился: городом здесь и не пахло. Заглянув еще раз в записную книжку, он спросил у стоявшего возле выхода на поверхность милиционера и тот подсказал направление. Очень скоро Иохель дошел до поселка, в который ему надо было добраться и остановился на перекрестке, пытаясь понять, куда идти дальше. На помощь пришла тучная, почти седая женщина, сидевшая на лавке у забора дома, опираясь на трость. У ее ног лежал эрдельтерьер, изредка помахивающий закрученным хвостом [4], не открывая при этом глаз.

— Здравствуйте, — обратился к ней Иохель, — не подскажете, как на улицу Шишкина пройти?

— На Шишкина? Это чуть дальше, вон до того поворота, — махнула она в сторону рукой, не поворачивая голову, — там направо повернете, на Сурикова, немного пройдете, и выйдете на Шишкина.

— Спасибо, — сказал Иохель и в ту же секунду эрдельтерьер открыл левый глаз, посмотрел на него, встал и, прихрамывая на правую заднюю лапу, подошел к нему и уткнулся носом в руку. — Сейчас, подожди, пёс, у меня карамелька есть.

— Не возьмет, — сказала женщина, тяжело поднимаясь. — Не портите конфету даже.

Но, взмахнув языком, эрдель мгновенно поглотил карамельку, хрустнув ее между зубами.

— Признал за своего, ишь, — сказала женщина, подходя к ним. — Давно такого не было, с тех пор как хозяева пропали. Он тогда и меня перестал подпускать. Пойдем уже, Бублик, пора домой.

Бублик (надо же так эрдельтерьера назвать) взмахнул хвостом и заглянул Иохелю в глаза, ожидая еще одного подтверждения намечающейся дружбы, но порадовать пса было нечем.

— Извини, дружище, но конфета была одна, — виновато развел руки Иохель и пошел к повороту на Сурикова.

* * *

Нужный дом прятался за живой изгородью, которая, впрочем, давно требовала ухода, грозя в скором будущем превратиться просто в заросли. Калитка была открытой и, поскрипывая, качалась под легким июльским ветерком. Во дворе никого не было, так что доктор, мгновение поколебавшись, вошел во двор, если можно было так назвать полосу шириной в пару метров перед домом, и остановился перед распахнутой настежь и прикрытой только легенькой занавеской, дверью. Постучав по дверному косяку, он крикнул вглубь дома:

— Хозяева! Есть кто дома? У вас открыто!

Вроде как послышалась одиноко скрипнувшая половица, но больше не раздалось ни звука и Иохель, немного постояв перед дверью, решил посмотреть за домом, может, пока невидимые хозяева чем-то занимаются там. Но и за домом не нашлось никого. На всякий случай он еще раз позвал:

— Есть кто дома? Хозяева!

Послышался шорох на соседнем участке и к низенькому, скорее, символическому ограждению, подошел мужчина лет пятидесяти в холщовых брюках и косоворотке, державший в руке соломенную шляпу.

— Вы что-то хотели? — спросил он, вытирая платком пот со лба.

— Здравствуйте. Да соседей ваших ищу. Дверь открыта, а никто не отвечает.

— Извините, не поздоровался. Здравствуйте. Ну, если дверь открыта, значит, дома кто-то есть. Пойдемте, я позову.

Он перешагнул заборчик и, на ходу пряча носовой платок в карман, пошел к входу в дом, кивком пригласив Иохеля идти за ним.

— И правда, открыто. Сейчас, — он отодвинул занавеску, ограждающую дом от насекомых (проворная муха тут же воспользовалась возможностью и, вжикнув, залетела вслед за соседом) и шагнул вперед. — Олег! Люся! Есть кто дома?

На этот раз звуков в доме стало слышно намного больше. Кто-то подошел к входу, отодвинулась еще одна занавеска и на пороге появилась высокая, не ниже метра восьмидесяти, стройная блондинка, завязывающая поясок на зеленом ситцевом платье.

— Да, Алексей Аркадьевич? Здравствуйте.

— Добрый день, Люся. Вот, человек к вам пришел, ищет, никто не отвечает. Ладно, коль скоро вы тут нашлись, я пойду, а то с утра собираюсь в саду убраться немного, да никак не начну.

Проходя мимо Иохеля, отступившего с дороги, он приподнял свою соломенную шляпу, прощаясь, и молча скрылся за углом.

— Здравствуйте, Людмила, — сказал Гляуберзонас, — я от Михаила Осиповича, он должен был предупредить Вашего мужа о моем визите.

— Здравствуйте. Извините, я, наверное, уснула и не слышала, как Вы приходили.

Движение ее глаз явно говорило о том, что хозяйка говорит не совсем правду, но доктор решил на это внимания пока не обращать, мало ли что помешало ей отозваться сразу.

— Извините, не представился сразу. Меня зовут…

— Вы латыш? — вдруг перебила его Людмила.

— Нет, я не латыш, если это имеет значение. Я еврей, выросший в Литве. В Латвии, если Вам интересно, последний раз был году в тридцать пятом. Я удовлетворил Ваше любопытство (да, тут есть с чем поработать, хорошо, хоть спросонку она в меня стрелять не начала)?

— Извините, просто… акцент…

— Это Вы меня не слышали, как я разговаривал году в сорок первом, когда мы сюда только переехали. Но я работаю над своим произношением. Так вот, меня зовут Иохель Моисеевич, или просто Иохель, если Вам так будет удобнее. Я, как уже говорил, от Михаила Осиповича, и я могу попробовать решить Вашу проблему. По крайней мере, прибалтийский акцент Вас беспокоить больше не будет. Мне можно пройти внутрь?

_____________________

[1] Фридрих Ницше, «Так говорил Заратустра», перевод Ю. Антоновского.

[2] Сейчас принято читать фамилию датского экзистенциалиста как Кьеркегор.

[3] Глава, которую начал читать Иохель, называется «На блаженных островах».

[4] Да, в этом мире случаются неожиданные встречи.

Глава 12

Людмила повела Иохеля на веранду, где стоял обеденный стол и несколько разномастных стульев.

— Сюда вот присаживайтесь, удобно будет? — сказала она, показывая на стоящий у стола венский стул и садясь напротив. — Я сама не очень хотела еще с одним врачом встречаться. Это Олег всё. Муж мой. Не могу, говорит, смотреть, как ты мучаешься. Дурень. Я ж не мучаюсь, мне просто всё равно. Иной раз на ерунду всякую разозлиться могу, вот как сегодня с акцентом этим. Я… просто не знаю, зачем живу. У меня эти твари будто отрезали что-то. Думала, ребенка рожу, пройдет. А не проходит. Наверное, нельзя так, да? А меня к сыну моему как не пускает что-то. Будто не я всё делаю. Я ведь пробовала уже, к врачам ходила, порошки пила — а не помогает. И потом муж еще к другим врачам водил, еще какие-то порошки пила, каким-то электричеством меня лечили, толку никакого, как будто это можно лекарствами вылечить. Вот так и доживаю своё — мужу готовлю, стираю, за ребенком ухаживаю, а будто во сне. Я ведь люблю их, а быть рядом… не знаю, что и делать.

— Скажите, — перебил ее Иохель, — а что, совсем ничего не осталось, что приносило бы радость? Хоть какую-то?

— Не знаю даже. Не думала об этом. Живу, да и всё.

— Можете рассказать, что с Вами случилось тогда?

— Могу, почему нет? Мужу не рассказывала, не хотела, ему неприятно было бы слушать такое, а Вам — расскажу.

Вытянув перед собой на столе руки, она без утайки, со всеми подробностями, рассказала всё, что пришлось пережить в плену у латышских легионеров. Рассказ, во время которого она даже не пошевелилась (да она даже не моргает, сидит как кукла), занял примерно четверть часа. Закончив свою историю, включавшую, кроме пленения, и побег, во время которого тоже пришлось несладко, и войну, и возвращение домой, она опять коротко вздохнула, и сказала:

— Вот и всё. Сразу предупреждаю, пилюли больше пить не буду. Хотя, сказали, Вы без порошков…

— Сейчас, Люда, ты посмотришь на кончики своих пальцев… указательных… они легкие, воздушные, ничего не весят… они поднимаются к голове… ты смотришь на свои ладони… сейчас, Люда, ты опустишь руки и окажешься в очень хорошем месте… в саду… на берегу озера… там так хорошо пахнет… тебе легко, всё плохое далеко… Люда… смотри на руки… Садись, как тебе удобно… Пока ты ждешь, вспоминай что-то хорошее… Слушай только мой голос… Тебе ничего не мешает…

Она сидела и чему-то улыбалась. Иохель лихорадочно думал. Готовясь к встрече, он нашел у Милтона похожую историю, но способ, который применил Эриксон, здесь не подходил. Надо было что-то очень простое и эффективное, подходящее этой женщине, а не описание мужского рукоблудия [1]. Решение пришло не сразу, но он решил попробовать. В конце концов удалось внушить Людмиле, что случившееся с ней само по себе не более чем страшный сон.

— Хватит на первый раз, — сказал Иохель. — На следующем сеансе продолжим. Просыпаемся на счет «три».

Скрипнула дверь, и на веранду зашел мужчина со спящим ребенком на руках и остановился на пороге (чем-то похож на свою жену) и посмотрел на сидящую неподвижно Людмилу.

— Здравствуйте, я от Гуревича, он Вам говорил обо мне, — сказал Иохель. — Вы Олег? Не беспокойтесь, мы с Вашей женой уже заканчиваем. Сейчас я ее разбужу. Вернее, она не спит, но не слышит сейчас никого.

— Вы тогда заканчивайте, а я пойду тогда, ребенка уложу, не буду мешать, — мужчина развернулся и унес мальчика.

— Ну что же, Люда, давайте уже возвращаться. Один… два… сейчас Вы встанете и почувствуете себя отдохнувшей и узнавшей что-то новое и хорошее… три!

Людмила встала и потянулась, встав на цыпочки.

— Вы знаете, я себя как-то странно чувствую. Нет, не плохо, а как-то непривычно. Легко, что ли. Олег пришел? Он должен был вернуться, — спросила она, посмотрев на будильник, стоявший на столе.

— Только что пришел, он заходил сюда. Пошел укладывать спать мальчика, — сказал Иохель, поднимаясь со стула.

— Гришку. Гришеньку нашего, — улыбнувшись, сказала она.

— Что же, на сегодня мы с Вами закончили. Давайте я через неделю приеду, мы повторим сеанс, посмотрим, как всё прошло.

— Через неделю? Да, хорошо, буду ждать, — она постояла немного, будто прислушиваясь к чему-то. — Вы извините, Иохель Моисеевич, не сочтите за невежливость… Вы не могли бы уйти прямо сейчас? Извините, провожать Вас не буду, — и, не обращая больше на него внимания, пошла в дом и позвала: — Олег, ты где? Иди сюда быстрее!

* * *

Синицын прекратил свое лечение через три дня. Никакие увещевания на него воздействия не возымели.

— Ты мне, Моисеич, не рассказывай, сколько лежать. Здоровый я уже. Хватит в постели валяться. Квартира скоро грязью зарастет. Не спорь, — сказал он встрепенувшемуся Иохелю. — Полина убирается, я вижу, но как надо, она убираться не умеет. Не обучена, видать. Глянь, вон, на подоконнике помаду оставила. Ей там место? Не место. И везде так, я же вижу, то там вылезет бардак, то там. Я тебе, тащ майор, так скажу: я тебе не мешаю, ты мне не мешай. Вы с Полиной Михайловной делайте что хотите, то не мое дело. А мое дело — порядок здесь поддерживать, на то я здесь и живу. А не нравится, так я и в Арзамас вернуться могу, мне собраться недолго. Меня Мария Ароновна сколько раз уже звала. А вы тут развели гадючник, траву скоро по углам полоть надо будет.

— Ты, Сидор, говори, да не заговаривайся. Где это ты траву по углам увидел? Какой еще гадючник?

— А что, надо ждать, чтобы выросла? Всё, Моисеич, не мешай мне. Сказал, наведу порядок, значит буду наводить порядок.

Иохель ушел в свою спальню, чтобы не слушать бесконечное ворчание Синицына. Спорить с Сидором, когда он начинал убираться, было бесполезно. Для здоровья было полезнее отойти в сторону и не мешать. Но наведение порядка, обычно длившееся несколько часов, в этот раз закончилось довольно быстро. Минут через двадцать Сидор зашел и сел на стул, стоящий у двери.

— Плохо стало? — спросил Иохель. — Говорил же, рано тебе вставать. Иди, ложись, хватит уже чистоту наводить.

— Да нет, не в том дело, хорошо я себя чувствую. Ладно, тащ майор, не серчай. Полина Михайловна порядок везде поддерживала, это я так, по-стариковски, поворчал немного.

— Сидор, тебе всего пятьдесят восемь лет, какой еще старик? Говори, что хотел? Я же вижу, что не просто так пришел.

— Понимаешь, не могу я. Не до уборки. Пойдем, Моисеич, поищем этого душегуба. Нету мне покоя, надо разобраться с ним. Как лежать, если знаешь, что гад этот ходит где-то. Давай сейчас сходим, я поспрашиваю там маленько, а ты подстрахуй, мало ли что. В стороне просто постой на всякий случай, а? Тут недалеко ведь.

— Ну, если хочешь сейчас, пойдем, только обуюсь.

Вся эта история с нападением на Сидора вызывала у Иохеля какое-то непонятное раздражение. То ли он чувствовал себя виноватым из-за того, что нападение оказалось связано с тем, чем они занимались, то ли злился на Синицына за то, что тот не смог за себя постоять, то ли не верил в успех этой затеи с поиском нападавшего. И сейчас, обуваясь, он только надеялся, что эта история закончится как можно быстрее и о ней можно будет забыть.

— Ну что же ты возишься, тащ майор? — с нетерпением спросил Сидор, мнущий в руках кепку. — Уже пошли бы давно.

— Сколько нужно. Не получается застежку эту на сандалии одной рукой застегнуть. Пойдем, на ступеньках попробую.

— Так давай я помогу, Моисеич, что ж ты молчишь.

— Может, мне еще помощника найти задницу вытирать? Сам застегну, — с раздражением ответил Иохель (что это я так завелся? он же просто помочь хотел). — Извини, Сидор. Не знаю, что и нашло на меня. Застегни, конечно, если не трудно.

Они вдвоем вышли на улицу и подошли к пешеходному переходу. Иохель, задумавшись о чем-то, сошел с тротуара, несмотря на сигнал регулировщика.

— Ты куда, Моисеич, не видишь, что ли, милицанер не пускает, — дернул его за рукав Синицын.

— Дядя, правильно говорить «милиционер», — сказал Сидору остроносый мальчик лет восьми с оттопыренными ушами и смешно торчащим чубчиком [2].

— Может, и правильно, только так вернее, — хмыкнул Синицын и пошел за Иохелем на другую сторону.

— Дима, ну что ты всё время к старшим пристаешь? — одернула мальчика женщина, держащая его за руку. — Пусть говорят как хотят.

Дальше Иохель молча шел за Сидором. Синицын вел его через какие-то проходные дворы, поворачивая в самых неожиданных местах и доктор скоро запутался в улочках и переулках и уже не представлял, куда они идут. Оставалось только надеяться на Сидора, который уверенности не терял. Наконец, они остановились перед очередной пятиэтажкой.

— Вот он, адрес этот. Сейчас, Моисеич, я пойду у местных разведаю, что это за фрукт тут живет. Ты тут в тенечке постой, я быстро. — Сидор пошел по направлению к дому, но вдруг остановился, достал из заднего кармана брюк блокнотик, полистал его и вернулся назад. — Вот я дурья башка, тащ майор. Не, ну надо же! То-то я думаю, что адресочек знакомым показался!

— Что случилось? Ты что-то вспомнил?

— Конечно, вспомнил! Глянь, Моисеич, — и Синицын показал запись в своей записной книжке, держа рядом с ней листочек, который дал им Павел. Адреса совпадали.

— Это кто? — спросил Иохель. — Получается, ты знаешь этого человека?

— Конечно, знаю. Вернее, не знаю. Короче, это адрес Вольского, которому я конвертики ношу, ну, из списка который. Понимаешь? Теперь ясно всё. Наверное, это кто-то из родни его. Сынок, допустим, или племяш какой. Он был тем вторым, понимаешь? Ну, считай, дело сделано. Вон, вишь, у стола солдатик сидит, сейчас он все мне и расскажет, где тут кто.

Синицын уверенно пошел к сидевшему на пеньке мужчине лет сорока, одетому в выгоревшую добела солдатскую гимнастерку с темными пятнами на месте споротых погон. Они немного поговорили, наверное, о чем-то незначительном, но потом мужчина вскочил и начал бурно жестикулировать, время от времени показывая на дом и стоящие во дворе сарайчики. Иохель видел, что Сидор тоже что-то ему говорит, скорее всего, успокаивает. Наконец, мужчина в гимнастерке махнул рукой и начал сворачивать самокрутку. Синицын постоял еще немного, что-то сказал и, попрощавшись, вернулся к Иохелю.

— Ну вот, всё мне Михал Куприяныч рассказал, он тут проживает, семейку эту хорошо знает. Сынок, значит, нашего подопечного. Вова. Семнадцать годочков. Всё якшался тут с местным шакалом, Ванькой Рыжим, в картишки резались за сарайчиками, винцо попивали, песни орали, перли, что плохо лежит. И Рыжий этот куда-то пропал несколько дней назад. Никто, правда, за ним не скучает, в доме спокойнее стало. Мать его в тюрьме сидит, отца нет. А Вова, значится, как этот Ванька пропал, тише воды стал, носа не кажет. Вот и сейчас дома сидит. Один. Мать на работе, отец уехал куда-то на заработки. Вот такой расклад.

— Расклад, говоришь. Идем, конечно. Только, Сидор, без крови. Ты меня понял? Это приказ.

— Ты, тащ майор, приказами не бросайся, Неужто я без понимания? Этот засранец моей крови не проливал, хоть и поспособствовал. Придумаем что-нибудь без крови, — сказал Синицын и, не оглядываясь, пошел к подъезду.

* * *

Сидор, несмотря на хромоту, взлетел по лестнице на пятый этаж и ждал Иохеля перед дверью нужной им квартиры, переминаясь с ноги на ногу. Дождавшись доктора, он подошел к двери и нажал кнопку звонка, возле которой был приклеен картонный прямоугольник с надписью «Вольский». За дверью послышались шаги и они услышали «Кто там?», произнесенное ломающимся юношеским голосом.

— Виталию Андреевичу пакет, — сказал Иохель.

— В почтовый ящик бросьте, нет его дома.

— Так мне расписаться за пакет надо.

— Его нет дома, он уехал.

— Послушайте, мне всё равно, кто распишется. Войдите в мое положение, что ж я, к вам ходить по сто раз буду? Вы распишитесь, да и заберете. Вам что, трудно?

Щелкнул замок и дверь немного приоткрылась. Синицын тут же нажал на дверь плечом и вставил в образовавшуюся щель ногу. Мгновение посопротивлявшись, их собеседник отступил и дверь широко распахнулась.

— Ну здравствуй, Вова Вольский, — улыбнувшись, сказал Сидор и шагнул вперед.

— Вы что… я… нельзя же…, — пролепетал высокий, немного сутулый парень.

— Можно, Вова. Пойдем уже в комнату вашу, что же мы на пороге стоим? — ответил Синицын и подтолкнул его. — Иди, голубчик, иди.

Неудачливый грабитель, понукаемый Сидором, пошел по коридору. Иохель зашел в квартиру, аккуратно закрыл замок и пошел за ними.

— Ну, рассказывай, — закрыв за собой дверь, сказал Гляуберзонас Вове, которого Синицын уже успел посадить на стул, вытащенный на середину комнаты.

— Это не я, это всё Ванька… я не хотел, это он… он меня заставил! — всхлипывая, заголосил Вольский.

— Конечно, он, — сказал Иохель. — Что ж мы сразу не догадались? Надо парню конфетку, что ли дать, а то, видишь, расстроился совсем.

Сидор подошел к Вове и отвесил ему подзатыльник.

— Что с ним делать, а? — произнёс он, брезгливо глядя на подростка. — Ясно же как день, что увидел у матери деньги, вспомнил, что я приходил, с этим уродом, который Рыжий, в следующий раз проследили и захотели деньжат срубить. Это ладно, а что ж ты дружка своего в канализацию скинул? Похоронить по людски не смог, к крысам в дерьмо выбросил. Говно, а не человек. Вот куда его?

— Работать парню надо, — предложил Иохель. — Чтобы поработал хорошо и хотелось бы отдохнуть немного, а не песни дурным голосом вопить. Как думаешь, хорошая идея?

— Я даже знаю такую работу, которая ему мозги хорошо прочистит. Давай, Моисеич, я попробую.

— Ну пробуй, вроде ничего сложного. Если что, я помогу.

* * *

На следующий день Вова вернулся домой под вечер.

— Чем от тебя воняет, сына? — спросила его мать, открывая окно. — Упал куда-то?

— Ма, я на работу устроился, — с гордостью заявил Вольский. — Помощником золотаря. Платят немного, но работа хорошая, мне нравится.

* * *

— Полина, ты не хочешь завтра вечером домой пойти?

— Ты меня выгоняешь? Мог бы и как-то помягче сказать.

— Вообще-то я хотел с тобой вместе сходить. Просто мне надо с Юзиком встретиться, а он живет у тебя в подъезде, только этажом выше.

— С тобой пойду, конечно, раз не выгоняешь. А что за Юзик? Никаких Юзиков не знаю у нас в подъезде, ни этажом выше, ни ниже.

— Рапопорт Иосиф Абрамович. Мы воевали вместе когда-то, я когда от тебя уходил… ну, тогда… встретились с ним случайно, на лестнице столкнулись, представляешь?

— Ты такой смешной, когда смущаешься. Тебе тридцать пять лет, ты врач, на войне был, и что? Ты смущаешься, когда говоришь мне, что был со мной. Иохель, ты же меня даже раздетую видел! Ты просто невозможный!

— Да не смущаюсь я, просто… не знаю (куда хоть слова подевались? проклятое еврейское воспитание)…

— Что ты не знаешь? Видел ли меня раздетой? — засмеялась Полина. — Гляуберзонас, я и сейчас без одежды, подожди, вот одеяло только сброшу. Кстати, надо бы это одеяло убрать, жарко же. Ты не против?

— Нет, мне тоже под ним жарко спать, просто я думал, что одеяло надо тебе. Ты же его сама в пододеяльник засунула.

— Нет, правда? Я в такую жарищу засунула одеяло в пододеяльник? Не могу поверить. Это ты меня загипнотизировал, как всегда. Но сейчас одеяло вытаскивать не будем, поздно уже. Давай, целуй меня и будем спать, утром Полиночке надо идти на работу… и шить там одному вредному еврею костюм, чтобы он рядом…

Что там рядом с ней будет делать вредный еврей, узнать не удалось — рассказчица уснула, сладко посапывая.

_____________________

[1] Иохель рассуждает об истории из книги Милтона Эриксона «Мой голос останется с вами».

[2] Дмитрий Александрович Пригов, конечно же, автор классических стихов про Милицанера.

Вот придёт водопроводчик

И испортит унитаз

Газовщик испортит газ

Электричество — электрик.

Запалит пожар пожарник

Подлость сделает курьер

Но придёт Милицанер

Скажет им: Не баловаться!

Глава 13

— Слушай, намажь мне, пожалуйста, еще полкусочка булочки маслом, я еще чай не допила. — сказала Полина, пытающаяся одновременно наводить красоту, собираясь на работу, и завтракать.

— Хотя, подожди, не мажь. Разъемся я тут у тебя, платья перешивать придется. Буду терпеть. — Она тяжело вздохнула и отпила чай из чашки. — Значит так, придешь ко мне в четыре. Или в половине пятого. Будет первая примерка твоего костюма. Посмотришь, какая Полина Михайловна мастерица. Зачем ты мажешь булку? Я же сказала, что не надо.

— Это я себе мажу, тебе не дам, не беспокойся, — ответил Иохель, сосредоточенно намазывая масло. — Я не знаю до сих пор, где ты работаешь. Или мне надо встать у метро, где мы встречались с тобой и спросить у первого встречного, где тут Полиночка работает, и мне ответят? — с деланной серьёзностью спросил он.

— Эх, ты, нелюбопытный. Я вот даже знаю адрес твоей мамы. Не думаю, что он мне понадобится, но на всякий случай. А ты умудрился начать жить со мной и не знаешь, где меня искать. Ладно, рассказываю. Восполню пробел в твоих знаниях. Улицу Москвина* знаешь? Между Пушкинской улицей** и Петровкой. Там найдешь дом шесть. — Полина рассказывала не спеша, будто мысленно проходила этот путь. — Увидишь табличку «Художественно-производственные мастерские». Заходишь, там вахтерша, говоришь, что ко мне, меня зовут, я выхожу. Фамилию мою не забыл? — с улыбкой спросила она. — А то я напишу на листике. О, слышал, дверь хлопнула? Куда это Сидор с утра пошел? Не сказал ничего… — задумчиво протянула она. — Ой, всё, мне пора, я же опоздаю!

* * *

Как оказалось, Синицын ходил к своему приятелю, забирать обещанный «Телефункен». Небольшой, примерно полметра в ширину, ящик из полированного дерева, стоял сейчас на сундуке, который занимал почти четверть его комнаты. На передней стенке красовалась панель с названиями десятков городов, а сзади производитель большими буквами написал «Telefunken Super 165WK»***,

— Вот, себе поставил, буду слушать, — с гордостью сказал Сидор. — Длинные волны, короткие…

«Где ж ты таких слов нахватался? Наверняка, у продавца наслушался», — подумал Иохель.

— …весь мир как на ладони будет, — закончил расхваливать свое приобретение Синицын.

— А ты знаешь, что радио твое в милиции регистрировать надо? — спросил Иохель, попытавшись приподнять ящик. «Ничего себе, да в нем килограмм десять, — подумал он, — чуть не уронил».

— Мне твоя милиция не страшна, — ответил Сидор, аккуратно складывая мешок, в котором притащил приемник. — Участковый наш, Захар — свой человек. Он сказал, что мое радио ему без нужды. Соседи не доложат — у нас квартира угловая, над нами пусто, рядом бабуля, Клавдия Игнатьевна, так она ж глухая как пробка! К тому же я потихоньку. Вот, слушай, — Сидор включил приемник в сеть, панель загорелась мягким желтым светом и из динамика секунд через десять раздалось тихое равномерное шипение.

— Молчит твое радио, — с усмешкой заметил Иохель. — Может, поломанное всучили?

— Ничего не поломанное, просто антенну забыл, — немного обиженно ответил Сидор, достал из кармана свернутый кусок провода, выровнял его, воткнул в приемник где-то сзади, второй конец зацепил за занавеску на окне, покрутил ручку настройки и Иохель услышал, как неизвестно где хор поет первые строки «Оды к радости».

* * *

Инструкцию Полина дала абсолютно правильную. На доме номер шесть на улице Москвина действительно висела табличка, говорящая о том, что здесь расположены те самые художественно-промышленные мастерские. Единственное, о чем она умолчала, были слова, написанные на самом верху. «Министерство культуры СССР. Большой театр». Впрочем, внутри было совсем не страшно: на вахте сидела старушка, судя по внешнему виду, заставшая живым еще Николая Павловича****, но всё ещё бодрая и работу свою знающая.

Товарища Воробьеву она, сурово взирая на Иохеля, вызвала и не переставала следить за ним, пока не пришла Полина, совсем на себя не похожая, в косынке и фартуке, испачканном мелом, из кармана которого торчал кончик сантиметровой ленты. Только после этого вахтерша милостиво кивнула и разрешила постороннему ступить на священную территорию мастерских.

— Ну вот, здесь я работаю, — немного смущенно сказала Полина, когда они зашли в мастерские. — Шьем костюмы любых эпох. Если понадобится что-то из одёжки не нашего времени, обращайся. Времени на экскурсию нет, пойдем, примерим костюмчик и отправимся к твоему таинственному Юзику. Потому что я не могу вспомнить ни одного Рапопорта, не только в нашем подъезде, но и во всей своей жизни.

— Увидишь — узнаешь. Юзик, он просто скромный, — увлеченно начал рассказывать Иохель, — никогда себя не выпячивал.

— Ты мне его нахваливаешь, будто сватать к нему собираешься. А ведь у него, как ты говорил, жена и сын есть. Так смотри, направо у нас декорации делают, здесь всегда шумят и кричат. Я с ними не дружу. То ли дело швейное производство, это налево, нам, кстати, сюда. Наряды дальше по коридору хранятся, потом как-нибудь покажу. Всё, пришли, это и есть швейный цех. Вон, видишь, в углу мужчина сидит? Это Марат Тимурович. Это он у нас главный по мужским костюмам. Так что с ним веди себя вежливо, не груби, со всем соглашайся, а то он может тебе булавку куда-нибудь не туда воткнуть.

— Подожди, ты же сказала, что сама будешь шить! — удивился Иохель.

— Послушай, Гляуберзонас, я бы пошила хорошо, Тимурович сошьет отлично. Нам повезло, что он согласился. Хватит уже тут сопеть, пойдем.

— Ничего я не сопел, не выдумывай. Ему, наверное, заплатить надо, сколько?

— Сколько скажет, столько и заплатишь. Хороший костюм, он, знаешь ли, дешевым не бывает. — Полина объясняла ему это как ребенку. — Всё, идем уже, — дернула она его за рукав. — Марат Тимурович, мы к Вам. Вот, молодой человек, о котором я говорила.

— Здравствуйте, — не вставая, подал руку портной. — Ну что же, давайте примерим костюмчик. Полиночка, принеси нам, там лежит, ну, ты знаешь где.

Полина принесла нечто, напоминающее жилет, вдвоем с Маратом Тимуровичем они напялили изделие на Иохеля и после этого он минут пятнадцать поднимал и опускал руки, садился и вставал, поворачивался и замирал на месте. Ничем не занятый, он быстро соскучился и от нечего делать рассматривал сложенные на столе лекала и раскроенные куски ткани. Впрочем, веселья это не добавляло. На жилете добавлялись какие-то пометки мелком, в изделие втыкались всё новые и новые булавки, мастер что-то бурчал себе под нос (Иохель только разобрал «Ну хоть мерки нормально сняла» в самом начале), Полина робко вставляла редкие замечания, на которые получала неизменный ответ «Без тебя разберусь» и только будущего обладателя костюма никто ни о чем не спрашивал. В оправдание портному Иохель подумал, что у своих больных не спрашивал, как их лучше резать, так что лучше потерпеть.

Процедура закончилась через четверть часа. Иохель было завел разговор об оплате, но Марат Тимурович только махнул рукой:

— Какие деньги сейчас? — его лицо говорило о полном неприятии такого предложения, брови взлетели чуть ли не к линии волос. — По готовности. Сколько — сказать не могу. Сами решите, сколько стоит хороший костюм. А пока ничего не надо. Материал нашли, фурнитура есть, подкладка есть. И Полиночка тоже есть. Она мне помогает, я ей. Через неделю подходите на вторую примерку. Всё, молодой человек, не смею задерживать, я тут еще поработаю немного. — Хозяин вежливо намекнул гостю, что пора и честь знать.

Взяв Иохеля за рукав, он мягко подтолкнул его по направлению к Полине, которая тут же схватила его за другую руку и потащила к проходной.

— Всё, жди меня, я скоро, закончу кое-что и пойдем.

В ожидании он успел тщательно осмотреть всю коротенькую улицу — и само здание мастерских, и стоящий рядом особняк с бестолковыми третьим и четвертым этажами, явно надстроенными совсем недавно, и расположенный через дорогу филиал МХАТ*****. Иохель уже раздумывал, не пойти ли и осмотреть Петровку, как Полина наконец-то вышла.

— Всё, пойдем. Ты же меня не очень долго ждал, да?

— Вообще-то долго. Эту вашу улицу три раза обошел, даже пустырь, — обиженно заметил Иохель.

— Ну извини, работать пришлось, — сказала она, поправляя шляпку.

«Так я и поверил, — подумал он, — это ты шляпку двадцать минут надевала, а не работала».

— А там, где пустырь, раньше церковь стояла. — Полина не обратила внимания на обиженный ответ Иохеля. — Церковь снесли, а на этом месте ничего не построили. Так пустырь и остался. Пойдем по Малой Дмитровке. Сейчас она улица Чехова, но я никак не привыкну, всё ее по-старому называю. Тут немножко дольше идти и она не такая красивая, как Горького, но зато здесь клены растут и старые дома. Мне она больше нравится.

— Хорошо, пойдем по Малой Дмитровке. Покажешь мне клены и старые дома. «Да мне всё равно, по какой улице, лишь бы с тобой!» — подумал Иохель.

— Давай, я возьму тебя под руку и мы будем идти, а все будут смотреть на тебя и завидовать, и даже оглядываться, и говорить «Надо же, как ему повезло, с такой красавицей идет», — Полина засмеялась. — Ну хватит уже притворяться, что ты дуешься. Я же совсем немного задержалась. Не могла же я идти с тобой растрепанная.

Идти по Малой Дмитровке оказалось совсем не дольше, чем по Горького. И тень от развесистых кленов пришлась в самый раз, и старые дома были красивы и основательны. А лучше всего было то, что рядом шла Полина, и рассказывала всякие истории про свою работу, и что совсем скоро они начнут шить какой-то неимоверный золотой занавес для театра.

Они уже почти пришли, когда Иохель вдруг остановился.

— Что-то случилось? — спросила Полина.

— Ага, дурная голова, — расстроился он. — Мы же в гости идем? А угощение никакого не взяли.

— И ничего страшного не случилось. Это ты дурная голова, а я предусмотрительная. Сейчас дойдем до Садового, там будет коммерческий, зайдем, купим коробку конфет и бутылку вина.

* * *

Как выяснилось чуть позже, забывчивостью страдал не только Иохель, но и его друг Юзик, который почему-то планировал встречу на завтра.

— Знакомьтесь, жена моя, Лия, — показал он на стоящую за его спиной красивую брюнетку, смотрящую на неожиданных гостей немного недовольно. — Ты, пожалуйста, не обижайся, но я тебя просто забыл предупредить, что мы ждем гостей.

— Это — Полина, моя девушка, — ответил Иохель, — а я…

— Подождите, Вы же в нашем подъезде живете? — перебил его Рапопорт. — А я смотрю — лицо знакомое. Так вот как мы с Иохелем встретились, благодаря Вам. За что от меня отдельная благодарность. Лиечка, а это Иохель Моисеевич, он меня лечил от неизбежных на войне последствий. Так что некоторые шрамы на мне — его рук дело.

— Рада знакомству, — сказала Лия. — Ничего страшного, сейчас что-нибудь придумаем, женщины, говорят, из ничего, между прочих вещей, могут сделать и салат******. Полина, Вы со мной? — и дождавшись кивка, повела гостью на кухню.

— Пойдем в гостиную, стол поставим, вино откроем, — пригласил Иохеля хозяин дома.

Пока они ставили стол и Рапопорт расставлял бокалы, Гляуберзонас молчал, но потом решил не разводить китайских церемоний и сразу приступил к делу.

— Юзик, ну и что там с новостями о сессии ВАСХНИЛ? Узнал что-нибудь?

— Нет. Даже день начала неизвестен. Только слухи.

— Кто может знать точно? Это тебе хоть известно?

— Ну как кто? Лысенко, Презент, Ольшанский…, — начал перечислять Рапопорт.

— Вот предположим, ты точно будешь знать время и место проведения сессии, тезисы основных докладов, и даже порядок выступлений. — Иохель говорил это с легкой улыбкой, будто предлагая собеседнику сыграть в игру. — Сколько тебе времени понадобится, чтобы организовать оборону, а потом и наступление?

— Ты, Иохель, случайно не увлекаешься фантастикой? Беляев, Жюль Верн, Уэллс? У тебя неплохо получилось бы, — грустно улыбнулся Юзик. — Пока остается только мечтать, чтобы таких, как я, после этой сессии не отправили в лагеря.

— Но всё же, представь, что ты это знаешь, что тогда?

— Хорошо, представил. Думаю, недели хватило бы — вызвать кого надо в Москву, подготовить доклады. Да только кто же тебе такие сведения даст?

— А из этих троих — кто точно всё знает? — спросил Иохель, не обращая внимания на пессимистический настрой своего собеседника.

— Скорее всего — Исай Презент. Он у Лысенко вроде шеи, куда скажет, туда голова и повернется. Он главный организатор, а Трофим Денисыч, он по большим кабинетам ходок, доклады почитать, ему мелочи не нужны. Ольшанский — тот для подтверждающего доклада, развить и углубить, поддакнуть начальнику. Так что, если кто и знает все детали, так это Исай.

— Где его найти можно?

— Презента? Он во всех местах вместе. Но скорее всего — в университете. Он же декан биолого-почвенного факультета.

— А тебя?

— А меня — лучше дома. Я на работе на одном месте не сижу.

— Ну ладно, дома так дома. Ждите новостей. Вон, дамы наши, судя по звукам, что-то там приготовили, сейчас принесут. Разливай вино пока по бокалам.

— Хватит уже тоску наводить, — сказала жена Юзика, Лия, которая как раз принесла салатницу с каким-то сложным изделием. — А то сидите, как два заговорщика. Или про войну опять вспоминали?

— Да нет, не про войну, про современность, — ответил ей муж и начал присматриваться к содержимому салатницы. — А что это за смесь? Не взорвется? Похоже, вы тут смешали всё, что нашли на кухне.

— Нет, не взорвется, — засмеялась Лия. — Это мы с Полиной пытались повторить салат «Столичный». Получился такой вариант для бедных. Вместо рябчиков и раковых шеек — вареная колбаса, вместо перепелиных яиц — куриные, ну, дальше я замены перечислять не буду. Но мы попробовали, съедобно. Не отравимся.

— Ага, всё то же самое, только наоборот, — улыбнулся Рапопорт. — А на горячее что?

— А на горячее картошка в мундирах, которую варили для салата. Юзик, ты давно стал гурманом? Обычно ты к еде не привередлив.

— Так я за гостей беспокоюсь. Вдруг им не угодим.

— За меня не беспокойся, после того, что мы ели на войне, меня уже трудно удивить, — сказал Иохель. — Я всеядный. Полина тоже вряд ли будет против, она же это готовила.

— А ну-ка прекращайте свои рассказы про войну. Мы собрались попить вина и пообщаться. — Лия строго посмотрела на мужчин. — Хватит о грустном, ребята, правда. Давайте просто отдохнем.

* * *

Исай шел на работу в приподнятом настроении. Он в этом настроении пребывал последние недели три, с тех пор как Денис выбил разрешение на сессию на самом верху. Похвалялся, будто Сам одобрил, да кто же это может проверить. Лысенко, он же дурак набитый, но пробивной. Рассказывать сказки он мастер. Исай, конечно, тоже мастер, но Дениса назначили главным, так что приходилось с этим мириться. Ситуация, конечно, в сорок первом очень неустойчивая была, когда непонятно кто непонятно как застрелил Георгия Максимилиановича. А Маленков их сильно поддерживал всегда. Но ничего, и без покровителя выкрутились. Кто-то же должен был противостоять этому жирдяю Жданову. Так что и новые покровители нашлись, кто за мичуринское наследие выступал. Да и Жданов недолго продержался, заплывшее жиром сердце остановилось. Сынок его, правда, голову поднял, но сейчас, пройдет сессия и всё решится. Сейчас, не завтра, так послезавтра введут новых академиков******* — и всё, дело в шляпе.

Приятные размышления прервал бросившийся чуть не под ноги какой-то мужичок в выцветшей солдатской гимнастерке со споротыми погонами и забубнивший что-то про то, как он работал с самими Иваном Владимировичем, а сейчас инвалид и работать негде. Презент остановился. Придется несколько минут выслушивать эти бредни, а потом пообещать что-то и спокойно уйти. Если верить всем этим просителям, то с Мичуриным работали несколько сотен таких вот помощников. «Как дети лейтенанта Шмидта в той книге», — подумал он, и в этот же миг мужичок замолчал, и после паузы, совершенно спокойно, каким-то не своим голосом, пропел на мотив похоронного марша: «Циклопентанопергидрофенантрен».

* * *

Вечером в квартире доктора биологических наук Рапопорта раздался телефонный звонок.

— Добрый вечер, — сказала в трубку Лия Владимировна. — Иосиф Абрамович? Дома, сейчас приглашу.

Рапопорт подошел, послушал несколько секунд, повесил трубку и, надев шляпу сказал:

— Лия, я не надолго, меня на улице ждут, по работе.

Минут через пять он встретился на углу Садового и Чехова с Иохелем.

— Что за конспирация? Зашел бы домой, — сказал Иосиф Абрамович, пожав ему руку.

— Лучше на улице. Давай где-нибудь на лавочке сядем, я тебе всё расскажу.

— Ну пойдем. Вон, видишь, во дворе. Устроит?

— Ничуть не хуже других, — ответил Иохель, махнув кому-то. — Вот, Юзик, познакомься, это Сидор Иванович Синицын, мой бывший ординарец. Сейчас он расскажет нам очень любопытные вещи. Тебе так точно. Что ты там говорил про Жюль Верна?

— Что же, с удовольствием послушаю, — сказал Рапопорт, садясь на скамейку.

Сидор сел рядом с ним, оказавшись сидящим посередине, не спеша распутал завязки на достаточно пухлой канцелярской папке, достал верхний листик, откашлялся и начал читать:

— Начало сессии — в десять утра тридцать первого июля сего года. Первый доклад: академик Лысенко, второй доклад: академик Ольшанский, третий: академик Эйфел…

— Эйхфельд, — исправил его Рапопорт. — Это что Вы читаете?

— Как что? — удивился Сидор. — Повестка этой вашей сессии. Всё фамилии читать? Их тут десятка три. Дальше у меня здесь тезисы докладов, не все, чуть больше половины, Исай этот сказал, что некоторые не сдали еще. Вот список новых академиков, — выудил он из папки новый листик, — всего тридцать пять фамилий. На сессию будут пускать по пропускам, именным, но Исай сказал, что выпишет всем, кому надо…

— Я не понял, — удивился Юзик, — Презент стал приверженцем генетики? Луна упала на Землю?

— Не, Исай этот… короче, я теперь его самый лучший друг, самый важный. Он для меня что хочешь сделает, хоть списки, хоть доклады, а хоть пропуска. Не помнит, правда, ничего, но хорошему другу чего только не простишь.

— Ничего не понимаю, — еще больше удивился Рапопорт. — Что вы мне тут рассказываете? Но эта папка…

— Ну вот, а ты говоришь: Беляев, Уэллс, — насмешливо заметил Иохель. — Что ты слышал о гипнозе, Юзик?

_____________________

* Сейчас — Петровский переулок.

** Сейчас — Большая Дмитровка.

* * * Массовая модель, выпускалась с конца 30-х. В качестве трофеев в СССР были привезены тысячи и тысячи экземпляров.

**** Легкая гипербола, Николай I умер в 1855 году, за 93 года до описываемых событий.

***** До 1933 года — театр Корша, сейчас в этом здании Государственный театр наций.

****** Старая шутка о том, что женщина из ничего может сотворить шляпку, салат и скандал.

******* В РИ новых академиков, числом 35, ввели без выборов, указом правительства, 15 июля 1948. Указ в «Правде» напечатали 28 июля, за три дня до начала печально знаменитой сессии ВАСХНИЛ.

Глава 14

Ночью Иохель проснулся от того, что в соседней комнате кто-то экспрессивно что-то рассказывал по-итальянски. Диктор делал только небольшие паузы, необходимые для короткого вдоха и продолжал пытаться донести до слушателей максимум информации о том, чего они не могут увидеть.

«На футбольный репортаж похоже», — подумал он, слушая захлебывающийся от азарта голос диктора. В подтверждение его слов крещендо завершилось протяжным «Гоооооооол!». Восторги по поводу забитого мяча разбудили и Полину.

— Слушай, что это? Кто кричит? Что-то случилось? — сонно пробормотала она. — Это Сидор, что ли?

— Он, поганец. Радио свое слушает, — сказал Иохель, вставая. — Сейчас я его заткну. Брюки только найду.

— А то он твоей задницы не видел. Мне же на работу с утра. Скажи ему, что я его убью вместе с его радио, — пробормотала Полина, укрываясь с головой и поворачиваясь к стене.

Брюки Иохель всё же натянул и пошлепал в комнату к Сидору. Тот сидел перед приемником, зачарованно глядя на панель, и даже не обратил внимания на то, что кто-то вошел.

— Сидор! — окликнул его Иохель.

— А? — вздрогнул Синицын. — А, это ты, Моисеич. Слушай, — восторженно начал рассказывать он, — наверное, футбол передают. Я случайно поймал. Не по нашему рассказывают. Но очень интересно. Я аж заслушался.

— Сидор, сейчас уже час ночи. Все легли спать. Полине завтра на работу. Ты мешаешь. Предупреждал же, чтобы тише. Заканчивай. Выключай радио и спать. Всё. Понятно?

— Понятно, — разочарованно протянул Синицын, выключая приемник. — Спокойной ночи.

* * *

Второй сеанс с пациенткой, живущей на Соколе, прошел как по нотам: воздействие понадобилось минимальное, женщина и так чувствовала себя прекрасно. Она выглядела счастливой и постоянно чему-то улыбалась, будто радовалась вновь обретенной возможности делать это. Еще более великолепно чувствовал себя ее муж, к которому, похоже, наконец-то вернулось семейное счастье во всех его проявлениях. На всякий случай, Иохель, введя Людмилу в транс, постарался еще больше сгладить негатив от травмы, но именно на всякий случай. После сеанса она тут же упорхнула со своим сыном на прогулку. Ее муж, Олег, прощаясь, протянул ему конверт (в глаза бросился смешно выглядывающий из-за сгиба красноармеец, держащий в руках винтовку), но доктор и в этот раз отказался от денег, промычав что-то невразумительное — он так и не придумал веской причины для отказа. Генеральская кубышка, даже с учетом неожиданной тяги Сидора к поповскому фарфору и серебряным столовым приборам, вряд ли закончится в ближайшие годы, так что нужды в деньгах не было.

Но на следующий день, когда Иохель пошел к Гуревичу с отчетом о проделанной работе, он получил от Михаила Осиповича неожиданную выволочку. Профессор, едва поздоровавшись, открыл ящик письменного стола и достал конверт, скорее всего, тот самый, от которого Иохель отказался накануне, по крайней мере, картинка со стоящим с винтовкой наперевес красноармейцем — была такая же.

— Это Ваше, Иохель Моисеевич. И в следующий раз, извольте сами рассчитываться со своими пациентами, — строго сказал он. — Я Вам не почтальон какой-нибудь.

— Но Михаил Осипович, я же не…, — начал оправдываться Гляуберзонас. Он чувствовал себя сейчас ужасно неловко. Деньги брать он не хотел. Оставлять их Гуревичу было бы невежливо, а ехать к пациентам, чтобы вернуть, выглядело бы глупо. Иохель взял конверт и, не глядя, запихнул в карман брюк.

— Да Вы садитесь, — показал ему на стул Михаил Осипович, при этом голос его значительно потеплел.

— Понимаете, я же не хотел…, — начал было Иохель, решив объяснить, почему не взял деньги.

— Иохель Моисеевич, голубчик, послушайте меня. Давайте я Вам объясню, как оно обстоит у нас. Не знаю, как там в хирургии или в акушерстве, я там не работал, кухни их не знаю. Но в психиатрии от благодарности пациентов отказываться нельзя. Ни от какой. Дали деньги — возьмите. Принесли три яблока и десяток куриных яиц — и их берите. Что Вы с этим всем сделаете потом, не так уж и важно. Можете отдать сотрудникам, накормить бездомную собаку, сжечь — не имеет никакого значения. Главное, — Гуревич снял очки и размял переносицу, — что родственники уйдут с уверенностью, что они доктора отблагодарили. Вы только не подумайте, что я призываю к мздоимству, боже упаси. Просто… родственники наших пациентов, они… тоже люди особенные. И если Вы отказываетесь от их подарка, они сразу же начинают думать, что доктор что-то сделал не так и лечение его никуда не годится. Понятно?

— Понятно, — ответил Иохель, на мгновение задумался, а потом просиял улыбкой человека, внезапно нашедшего долго не дававшееся решение. — Знаете что, Михаил Осипович, Вы эти вот деньги, — он достал из кармана конверт, положил его на стол и разгладил, — раздайте сотрудникам. Будем считать это подарком за то, что Вы нашли мне пациентов. А если откажетесь, то я начну думать, что с подбором больных у Вас что-то не сложилось и Вы подсовываете мне всякое непотребство.

— Да, уели Вы меня, — рассмеялся Гуревич.

— Просто… все эти истории про пирожки с капустой и мелочь в кулаке мне уже рассказывали мои учителя в институте, — продолжая улыбаться, объяснил Иохель. — И не забывайте: я ведь учился в условиях бесчеловечного оскала капитализма, в Литве брать деньги за свою работу было не зазорно. В больнице для бедных, где я работал для получения опыта — всё было бесплатно. И как раз там мне и рассказали про пирожки с капустой. Я не бессребреник, но это… не то… совсем не то, я же учусь на них… А за такую учебу деньги брать не принято. А пациентам это не объяснишь. Так что на будущее — я гонорар брать буду, если будут настаивать, но раздавать его будете Вы, своим сотрудникам. Вряд ли они у вас здесь получают огромные зарплаты, лишняя копейка не помешает.

Гуревич улыбнулся, разгладил усы и спрятал конверт в тот же ящик письменного стола, из которого достал.

— Но я восхищен Вашими результатами, Иохель Моисеевич. — продолжил профессор. — Очень хорошие исходы, что в первом, что во втором случае. Практически выздоровление.

— Повезло, — покачал головой Иохель. — Просто повезло, как новичкам везет. Я же понимаю, что такой результат будет не всегда и не со всеми. И не у всех, у кого поначалу получится, успех потом навсегда закрепится. Я готов к неудачам, хотя и хочется, чтобы их не было. Ладно, это всё лирика. — Иохель смутился, высокие слова говорить он вовсе не собирался. — Есть что-нибудь для меня?

— Пока нет. Приходите через неделю, может найду что-нибудь.

Расстроенный отсутствием новых пациентов, Иохель пошел домой. Лечить ему нравилось. Он поймал себя на мысли, что сейчас об утраченной возможности заниматься хирургией думает намного спокойнее, как о чем-то далеком. Копание в чужих историях, искаженных временем и причудами памяти, напоминало разгадывание головоломки, которые ему приходилось разпутывать.

Чтобы занять себя, он начал продумывать сценарий сессии ВАСХНИЛ, которая так волновала Юзика. Иохеля все эти генетические войны интересовали мало, хотя Рапопорт, рассказывая о наследственности и прочих вещах, из-за которых разгорелась эта их академическая война, мгновенно преображался в трибуна с горящими глазами. Даже Синицын, когда они возвращались домой после столь поразившей Юзика встречи, отметил, что «профессор этот, видать, сильно за своё переживает, аж слюной брызгает».

Но в этой головоломке не хватало конкретики, спектакль с песнями и пляской, который стал крахом карьеры Яшкина, здесь не годился. Рапопорт с самого начала поставил условие, «чтобы головы не летели». А как сделать так, чтобы и головы не летели, и недруги были повержены — Юзик пока не придумал. А без знания всей этой научной кухни, что говорить можно, а что нельзя, и что к каким последствиям привести может, продумывать мероприятие не было никакого смысла, так что и размышлять об этом он быстро перестал.

Дома царила необычная тишина. Сидор, пристрастившийся к радио, ни на минуту его не выключал. Причем казалось, его нисколько не интересует содержание передач. Сам факт того, что всё происходит за сотни и тысячи километров, делал передачу желанной и интересной. Новости о рекордных удоях, концерты классической музыки, репортажи — всеядный Сидор был готов слушать всё что угодно и на любом языке. Но сейчас приемник молчал.

Иохель пошел на кухню, посмотреть, что Синицын приготовил на обед, но кастрюли были пустыми. Еда отсутствовала. А есть хотелось. В буфете нашлось сливочное масло, залитое соленой водой, шесть яиц и кусок краковской колбасы. В уголке хлебницы сиротливо жалась краюха хлеба. «Опять Сидор по своим делам ушел куда-то. Ладно, поджарю яйца, выпью чай, потом пойду в магазин, куплю что-нибудь, — подумал Иохель, — а когда придет Полина — приготовит поесть. С голоду не умрем». Но вдруг из комнаты Синицына раздалось хорошо слышимое покашливание.

— Сидор, ты дома?! — крикнул Иохель, но ответа не услышал. Пришлось отложить спичечный коробок и пойти посмотреть, почему Синицын не отзывается.

Причина, почему его бывший ординарец ничего не слышал, была проста: он сидел в наушниках на стуле перед приемником и, прикрыв глаза, что-то напевал себе под нос. Таким увлеченным Иохель его никогда не видел. Даже освоение приемов гипноза тот воспринял как рядовое, в сущности, событие, для овладения которым просто надо немного потренироваться. А уж поющим Сидора он не видел никогда. Наверное, песня закончилась, потому что Синицын тяжело вздохнул и принялся крутить ручку поиска. Иохель подошел и положил ему руку на плечо.

— Моисеич, слушай, а где это Чикага юэсэй находится? — сняв наушники, спросил Сидор, будто они перед этим только что прервали разговор.

— В Америке. Город Чикаго, а юэсэй — сокращение, Соединенные Штаты Америки. — объяснил Иохель. — Что это ты заинтересовался?

— Да вот станцию поймал, на коротких волнах, они так говорили. Песню еще передавали, веселую такую, — и Сидор неожиданно запел, неимоверно фальшивя: — Вэл бэбе ай жас кэмби сатефааа*. Ну, у меня не очень хорошо получается, — смущенно признался он, — я петь никогда не умел. Но песня хорошая, они ее всё время в этой Чикаге поют.

— Слушай, Синицын, у нас поесть нечего? — спросил Иохель. — Мне есть хочется.

— Ой, я и забыл, — виновато сказал Сидор. — И сумка с продуктами вот стоит, на кухню не отнес. Сейчас приготовлю что-нибудь на скорую руку, тащ майор, десять минут потерпи, а пока Полина Михайловна вернется, и основательное что-то сооружу. Я же с утра к товарищу одному пошел, он мне в приемник наушники приладил, чтобы, значит, по ночам я вас не будил. Вот, видишь, сзади втыкаются. Он хотел сбоку сделать, но я не дал дырку в корпусе ковырять. Ишь, красоту такую хотел попортить, — Синицын ласково погладил корпус приемника.

— Еда, Сидор, — строгим голосом напомнил Иохель.

— Так сейчас, иду, — радиолюбитель вытащил из-за сундука сумку и понес ее на кухню.

* * *

Полина пришла с работы раньше чем всегда, почти на час, необычайно серьезная. Она немного отстраненно поцеловала Иохеля в щеку, поздоровалась с Сидором, гремевшим посудой на кухне и пошла в спальню.

— Что-то случилось? — встревоженно спросил Иохель, заходя сразу же вслед за ней. — Ты не заболела? На работе всё нормально?

— На работе? На работе нормально, — ответила Полина, садясь в кресло и разглаживая платье на коленях. — Просто…, — она вздохнула, будто собираясь с духом, — ты поедешь со мной к моему папе?

«Вот это да, — подумал Иохель, — так скоро я не загадывал познакомиться с папой». Размышлять времени не было, отвечать пришлось быстро, поэтому он просто кивнул.

— Конечно, я поеду с тобой куда угодно. И к твоему папе тоже. Надо ехать сегодня?

— Нет, не сегодня. Завтра с утра. Здесь недалеко, с Киевского вокзала, до Переделкино. На электричке. Ехать всего ничего. А там пешком пройдемся. А сегодня меня просто с работы немного раньше отпустили, у нас там электропроводку меняют.

— Ты же говорила, что твой папа — железнодорожник. А в Переделкино вроде писатели живут.

— Не все там писатели, в этом Переделкино. — после того, как Иохель согласился с ней ехать, Полина вновь стала прежней Полиной — немного взбалмошной и жизнерадостной. — К тому же нам не в Переделкино, а в Мичуринец, это рядом. В Мичуринце писателей нет, там всякие агрономы и немножко железнодорожников. Но ты не бойся, Гляуберзонас, мой папа совсем не страшный. Просто так он тебя убивать не будет. Только если ты его любимую дочку надумаешь обижать.

— А он знает о моем существовании? — немного удивленно спросил Иохель.

— Он знает, что я собралась к нему приехать с мужчиной, с которым встречаюсь, — объяснила Полина. — А как тебя зовут и всякое другое он не знает. Я ему не сказала.

— Когда ты хоть успела ему про меня сказать? — еще больше удивился он. — Ты же на работе была?

— О-о-о, дорогой Иохель Моисеевич, может, у вас там в Каунасе еще не знают о таком чуде, а у нас в Москве есть такая штука, называется телефон, — с серьезным видом начала объяснять Полина, но потом рассмеялась. — Папа позвонил мне на работу, пригласил к себе, я сказала, что, возможно, приеду с тобой. Понятно?

«Хорошо, хоть „возможно“, — мелькнула мысль у Иохеля, — но хорош же я был, если бы отказался».

— Всё, я понял. — Иохель переключился на военные, рубленые фразы. — Завтра утром едем на Киевский вокзал, а потом на электричке в Переделкино. После этого идем пешком и встречаемся с твоим папой. Форма одежды?

— Форма одежды, тащ майор — любая, — поддержала военизированный диалог Полина. — Мы же не на званый ужин едем. Посидим, пообедаем — и домой. Такой вариант тебя устраивает?

— Что-нибудь возьмем с собой? — продолжал уточнять детали поездки Иохель. — Продукты, напитки? Папа твой живет один, или… Я имею в виду, цветы брать?

— Цветы? — Полина задумалась. — Тут вопрос сложный. Вроде как он встречается с одной женщиной, я ее видела несколько раз, но она всегда уходила… или делала вид, что случайно зашла… и женских вещей я в доме не видела… но, может, он хочет меня с ней познакомить?

— Слушай, нечего раздумывать, завтра купим цветы. Если это так, и твой папа собирается познакомить тебя с этой дамой, то цветы будут в самый раз, а если ты ошибаешься, то тоже ничего страшного. Слушай, а ты не ревнуешь? — вдруг спросил Иохель.

— Я? Нет. Мамы… мамы давно нет уже. А он ведь молодой еще. Что же, ему хоронить себя? — Полина опять задумалась. — Наверное, немножко ревную всё же. Самую малость. Но я ведь люблю его. Пусть ему будет хорошо. Он ведь один там, мы с Анькой разлетелись… Слушай, мы тут так рассуждаем, будто он уже жениться собрался на этой… погоди, а ведь я даже не знаю, как ее зовут!

— Вот завтра и узнаешь, — сказал Иохель. — Если будет что узнавать. Во сколько едем?

— Папа к полудню приглашал. Так что утром не спеша встанем, позавтракаем, а потом поедем. Электрички часто ходят.

— Не спеша, так не спеша, — сказал Иохель. — Пойдем, посмотрим, что там Сидор приготовил. С кухни очень вкусно пахнет. И, кстати, что-то он сделал со своим радио, ночью нас будить не будет.

_____________________

* Muddy Waters — I Can’t Be Satisfied. Как раз в 1948 Мадди Уотерс ее записал и она мгновенно стала хитом в Чикаго. Не без усилий белорусских товарищей Лейзора и Фишеля Чижей, которые во время путешествия через Атлантику превратились в Леонарда и Фила Чессов, и основали на своей новой родине легендарную «Chess records».

Глава 15

Иохель проснулся рано, на улице едва рассвело. Он поворочался немного, посмотрел на сопящую во сне Полину и попытался лечь поудобнее, стараясь не сдвинуть ее ногу, вольготно расположенную поперек кровати. Тихо шумел дождь, изредка стуча каплями по стеклу. Спать не хотелось. Он встал, прикрыл окно, чтобы вода не попадала на подоконник, снова лег, попытался читать, но скоро понял, что не помнит, о чем только что читал. Предстоящая встреча с отцом Полины сегодня его беспокоила намного больше, чем накануне. Кроме имени и лица с нечеткой фотографии, об этом человеке ему известно ничего не было. «Отчество, конечно, спрошу, но откуда знать, что он за человек. Это для Полины он — любящий папа, а для меня?» — сомнения всё множились. С отцами невест Иохель прежде не общался. Да и невест было в его жизни не очень много. Старый опыт с профессорской дочкой, быстро закончившийся вместе с началом борьбы с засильем еврейских специалистов, в счет не шел — там он сначала познакомился с отцом, и только после этого — с дочерью. Кроме этого случая, знакомство с родителями девушек, за которыми он ухаживал, вовсе не предполагало никаких матримониальных планов.

Ему не то чтобы было страшно, но воображение подбрасывало сцены, где усатый дядька с сединой на висках, типичный железнодорожник, не пускает его в дом. При этом дядька из фантазий вовсе не походил внешне на мужчину, которого Иохель видел на фотографии. Сон всё не шел. К тому же нога Полины отвоевала новый кусок территории и лежать на самом краю стало совсем неудобно. Иохель в голове разыгрывал всё новые эпизоды сражения с железнодорожником (теперь тот уже курил папиросы и время от времени покашливал), неизменно заканчивающиеся изгнанием Гляуберзонаса с территории дачи. Полина вдруг пробормотала, не открывая глаз:

— Ну хватит уже ворочаться, ты же мне спать не даешь совсем. Совесть имей, рано еще.

— Как тут спать, если ты ноги разбросала на всю кровать? — неожиданно для себя в рифму спросил Иохель, на время забывший о войне с усатым железнодорожником.

— Хорошие ноги, им места много надо, — ответила Полина, при этом, впрочем, подтягивая нарушительницу кроватной границы к себе.

Он посмотрел на ногу, действительно хорошую, перевел взгляд на выбившуюся из-под простыни, сменившей жаркое одеяло, грудь и усатый железнодорожник, спрятав в карман свои папиросы, исчез, успев напоследок тихонько кашлянуть.

* * *

После утренней любви сон вернулся почти мгновенно. Первой засопела Полина, уткнувшись носом ему в плечо, а потом и Иохель, едва закрыв глаза, тут же провалился в такое долгожданное и спасительное забвение.

Разбудил их Синицын, вежливо покашливая под дверью.

— Что там случилось? — спросил Иохель, когда кашель повторился в третий (а, может, и больше, кто же его считал, пока он спал) раз.

— Вы же с утра за город собирались. Так я хотел спросить, завтракать будете? А то уже почти десять, а вы всё спите, — вежливость Сидора исчезла вместе с осторожным покашливанием и теперь по его голосу можно было понять, что те, кто спит до десяти, достойны, как минимум, публичной порки.

— Сидор Иванович, дорогой, доброе утро, — в разговор вплелся медовый голос Полины. — Как хорошо, что Вы о нас заботитесь. — Она вскочила с кровати и, накинув красный шелковый халат с драконами (подарок Сидора), вышла из комнаты, завязывая на ходу поясок, при этом чуть не задев дверью стоящего слишком близко Синицына. — Завтракать будем, конечно. Давайте обойдемся яичницей с колбасой. Мне два яйца. Тащ майор, — обратилась она к Иохелю, — Вам сколько? Три? И вскипятите, пожалуйста, чайник, я заварю нам всем зеленый чай.

Каким образом Полина выяснила, что Сидор падок на грубую лесть, для Иохеля так и осталось загадкой. Скорее всего, случайно. Но когда Синицын слышал от неё какой он заботливый и как всем повезло, что именно он заботится о них, он тут же расплывался в улыбке и был готов выполнить любые просьбы. Выяснять экспериментальным путем, реагирует ли Сидор таким образом на всех или только на Полину, Иохель не стал по этическим соображениям. Синицын слушал его и без лишних ухищрений.

Красный халат с драконами также служил немаловажную роль в общении Полины и Сидора. Сам халат ей не нравился, она говорила, что такое могут носить только толстые тетки с перманентной завивкой, но Синицын гораздо охотнее шел на уступки, когда Полина его надевала и рассказывала, как ей угодил с подарком дорогой Сидор Иванович.

Вот и сейчас, после смеси дифирамбов и драконов, были оперативно поджарены две отдельных яичницы: глазунья для Полины и болтунья для Иохеля. Чай Полина заваривала сама, утверждая, что все остальные только портят благородный напиток.

* * *

— Куда сейчас, на вокзал? — спросил Иохель, надевший по поводу предстоящего визита белоснежную шелковую рубашку и умопомрачительный черный галстук, усыпанный крохотными васильками*.

— Красавец, — с гордостью сказала Полина, поправила ему галстук, разгладив несуществующие складки на рубашке, вслед за этим поправила шляпку (ту самую, которую она надевала в их первую встречу), — жаль, костюм не готов еще, совсем хорош бы был. Нет, сначала за цветами. Любимый портфель, — подала она ему с улыбкой матери, провожающей сына на церемонию вручения ему Нобелевской премии, — и пойдем.

Когда Иохель увидел этот портфель в ГУМе, то уже не мог оторвать от него взгляд. Ценник был безобразно высоким, но это даже на миг не удержало его от покупки. Может, для окружающих это был просто портфель, может, даже красивый, но Иохель сразу понял: это то, о чем он мечтал, наверное, всю жизнь. Настоящее чудо из толстой, но удивительно приятной на ощупь светло-коричневой кожи, с латунными застежками и уголками. Он даже был оснащен специальным ремешком для ношения на плече! Иохель даже почувствовал себя выше ростом, когда после того, как заплатил, взял его в руки. По словам Полины, в этот портфель могла уместиться она и еще две коробочки монпансье.

— Я думал, мы на вокзале купим, там этих цветочниц много всегда, — удивился Иохель.

— Там кроме лилий и не купишь ничего, — объяснила она. — А мы купим розы. Сразим всех.

— Какие розы в июле? Они уже отцвели давно.

— Места надо знать, где не отцвели, — ответила Полина с тем снисходительным превосходством, которое жители столицы испытывают по отношению к провинциалам. — Не забывай, где я работаю. Пойдем, здесь недалеко.

На Волхонке она зашла в какой-то полуподвал без опознавательных знаков и вскоре вышла с букетом из темно-красных роз, держа его бережно, как ребенка.

— Понял? Знай наших, — показала ему язык Полина. — В нужных местах и зимой цветы найти можно! Ай, колются, заразы. Сейчас, подожди еще минутку, заставлю их шипы обрезать.

— Давай я понесу, — предложил Иохель, когда она вышла через пару минут.

— Да ни за что на свете, — возмущенно ответила Полина. — Неужели ты думаешь, что я могу отказаться от удовольствия пройти по улице с цветами? Да я же с этими розами буду сейчас королевой Садового кольца и Киевского вокзала! Ничего ты не понимаешь в настоящей красоте! Нет уж, ты понесешь всякую еду с напитками, а я… я буду просто красавицей.

* * *

— Ну вот, приехали, — сказала Полина, когда они вышли из электрички. — Здесь поселок Мичуринец, а Переделкино, где писатели живут, дальше, за лесом, направо. Я даже видела там писателей настоящих. Корнея Чуковского, например.

— Это какой Чуковский? Про крокодила который? Ну и как, отличается чем-то от обычных людей? — спросил Иохель, помогая ей спуститься по ступенькам с платформы.

— Нет, обычный пожилой дядечка. Направо поворачивай, вон на ту тропинку. Нет, давай я вперед пойду, а ты за мной, чтобы не командовать тебе повороты. — Полина чувствовала себя здесь в своей тарелке, во всем: в ее походке, жестах, повороте головы, чувствовалось, что она здесь своя.

— Много поворотов? — спросил он, тут же поскользнувшись на мокрой после утреннего дождя траве.

— Осторожно, не падай, у тебя там много хрупкого содержимого в портфеле, — встревоженно сказала Полина.

— То есть, содержимое портфеля для тебя важнее меня? — удивился Иохель. — Такого предательства я от тебя не ждал!

— А что с тобой случится? Ну, ушибешься, на крайний случай руку сломаешь. Так заживет. А вино разобьешь — одно расстройство: деньги пропали, портфель испорчен, выпить нечего. Так что неси осторожнее. — Полина засмеялась и Иохель замер: этот смех с серебряными колокольчиками он был готов слушать бесконечно. — Пойдем уже, тут недалеко.

— Слушай, а я ведь тебя так и не спросил, — вспомнил он. — Какое отчество у твоего отца?

— Анатольевич.

* * *

Михаил Анатольевич оказался безусым, коротко стриженым, ростом чуть ниже Иохеля, с широкими плечами гребца, но с небольшим брюшком, которое, впрочем, его ничуть не портило. Одет отец Полины был непритязательно, почти затрапезно, и Иохель почувствовал себя немного неловко в шелковой рубашке и со своим шикарным портфелем. Встретил он друга своей дочери (а именно в таком качестве он был представлен) без особого восторга, но и без вражды, хотя немного нервничал: взгляды, которые он то и дело бросал на калитку, спокойными назвать нельзя было никак.

— Вы уж извините, что встречаю вас в таком, — Михаил Анатольевич показал на свою одежду, — закрутился совсем, не успел. Я сейчас переоденусь и подойду. Доченька, ты не поможешь накрыть стол, там в беседке за домом?

Иохель снова полюбил свою рубашку и галстук с васильками. «Наверное, Михаил Анатольевич специально не переодевался, чтобы не было диссонанса в одежде», — с благодарностью подумал он. Полина прервала размышления Иохеля о тактичности своего папы, дернув за рубашку и увлекая его за собой.

— Ну, я же говорила, знакомить будет, — тихо сказала она, выставляя на стол деликатесы, которые Иохель вытаскивал из портфеля. — Видишь, стол накрыт на четверых**?

— А сестру твою он почему не позвал? — удивился Иохель.

— Так у Аньки токсикоз, она лежит дома, ни есть, ни пить не может. — объяснила Полина. — Куда ей еще на пикники ездить? Так что мы с тобой будем единственными представителями молодого поколения. Что там еще у тебя осталось? Колбаса? Нет, оставь, пока не доставай, видишь, у отца такая же нарезана.

— Давай вино открою, — предложил Иохель. — Там штопор есть возле тебя?

— Вот, держи, — протянула она ему штопор, но рука ее замерла в воздухе. — А вот и они…

* * *

— Ну, и как я держалась? — спросила Полина, когда они шли в надвигающихся сумерках на электричку. — Не было похоже по мне, что я хочу эту Светлану Павловну удавить и зарыть в землю?

— Нет, я такого не заметил. А что, хотелось? Вроде милая женщина, людоедских повадок не показывала, — немного рассеянно ответил Иохель. Визит, по его мнению, прошел хорошо, они с отцом Полины вроде даже немного понравились друг другу и теперь он шел, ни о чем серьезном не думая и наслаждаясь теплым летним вечером, обществом любимой женщины и чувством приятной сытости, немного не дотягивающим до переедания.

— Один разочек только, когда она чуть не уронила кусок шашлыка мне на платье. Но что-то в ней есть такое, знаешь, — Полина взмахнула свободной рукой, досадуя, что не может подобрать нужное слово, — неискреннее, что ли. Как-то не совсем естественно она себя вела, понимаешь, я это бабьим нюхом чую, не такая эта тетка, как хочет себя показать. Нет, ну ты вспомни, я ее когда спросила, где она работает, она глаза прятать начала. И потом еще, когда про семью спросила, эта Светлана Павловна разговор на другое перевела. «Ой, Иохель Моисеевич, налейте мне вина». Что-то в ней не то…

— Может, ты просто ревнуешь ее к отцу и из-за этого видишь в ней угрозу? — благодушное настроение не покидало Иохеля и он подсознательно пытался уйти от разговора о хищной тетке.

— А давай ты ее загипнотизируешь и спросишь, чего ей надо от отца, — вдруг предложила Полина. — Ты же можешь так — вжик, и готовенькая.

— И как ты себе это представляешь? Чтобы ее загипнотизировать, надо с ней поговорить хоть немного. А мы только и знаем, как ее зовут и где она приблизительно живет. Значит, надо навестить ее дома. И после того, как я ее посещу, куча народу в этой деревне начнет спрашивать, что это забыл тот самый мужчина, который приходил с дочерью ее почти жениха, у Светланы Павловны дома. И в конце концов и Михаил Анатольевич задаст такой же вопрос. А я отвечу, дескать, не беспокойтесь, я просто ходил загипнотизировать Вашу знакомую, хотел узнать по просьбе Вашей дочери, не замышляет ли Светлана Павловна чего плохого.

— Да уж, ничего хорошего не получится, — разочарованно протянула Полина. — А если Сидора попросить? Он же сможет?

— Сидор? Сможет, — немного поразмышляв, ответил Иохель. — Он, конечно, у этой Светланы Павловны узнает даже какие отметки у нее были по математике в пятом классе. И здесь его никто не видел. Так что попроси его, он тебе не откажет. Особенно если ты наденешь красный халат, — улыбнулся он, вспомнив про подарок Сидора, — и скажешь ему, какой он замечательный и хороший.

* * *

Полина решила не откладывать вопрос со Светланой Павловной в долгий ящик. Надев после ванны тот самый халат, она пошла охмурять Синицына. Тот сидел у приемника и с отсутствующим видом крутил ручку настройки. На просьбу Полины он, внимательно выслушав, ответил почти согласием. Вернее, согласился, но с отсрочкой.

— Вам же не очень срочно, Полина Михайловна? — поинтересовался Сидор, записывая в блокнотик всё, что она смогла вспомнить о знакомой отца. — Дней через десять устроит? Сейчас просто некогда, это ж целый день на эту Светлану потратить придется. А, может, и больше, кто ж его знает. Под венец, как я понял, она с Вашим папой еще не собирается, так что давайте не спеша. Всё разузнаю и доложу, не беспокойтесь. За мной не заржавеет!

— Спасибо, дорогой Сидор Иванович, — Полина чмокнула Синицына в щеку и упорхнула.

— Ох, лиса, — улыбнулся он, пряча блокнотик в карман, — как же, «дорогой Сидор Иванович». Ну да ладно, пусть думает, что самая хитрая, меня ведь от этого не убудет, а ей приятно. Правильно я говорю, Моисеич? — с улыбкой спросил он у Иохеля, подпирающего дверной косяк.

— Так ты… не это?.. — удивленно спросил Иохель. — А я уж думал…

— Что я как пацан поведусь на бабьи улыбки? — засмеялся Синицын. — Вот мы с тобой, тащ майор, сколько лет знакомы? Шесть уже скоро, с сорок второго если считать. — Сидор пошевелил губами, ведя подсчет. — Ну да, зимой как раз шесть и будет. И ты мог подумать, что меня красивая девка вокруг пальца так просто обведет? Да не родилась еще та баба, которая Сидора Синицына обмануть сможет, — с гордостью сказал он, потрясая поднятым вверх указательным пальцем.

— Значит, плохо я тебя знал, Сидор, — немного разочарованно сказал Иохель. — Извини.

— Не за что извиняться, Моисеич. Мы ж с тобой, почитай, всё время почти между мужиков жили, откуда тебе такое знать. А мне оно навроде игры, она поулыбается, а я как бы поддаюсь. Ничего ж плохого я против Полины Михайловны не замышляю, ты не подумай, — махнул он рукой.

— Ладно, Сидор, я тебя понял, — засмеялся Иохель.

— Я, тащ майор, сегодня по нашим делам ходил, — сказал Синицын, когда смех умолк.

— Что там академики? Готово? Моя помощь нужна? — посерьезнев, спросил Гляуберзонас.

— Готовы твои академики, не переживай, — от шутливой рассудительности Сидора в одну секунду не осталось и следа. — Главному этому только, Лысенке, надо слова верные придумать, чтобы наверняка. Так что ты, тащ майор, на завтра с утра ничего не планируй, поедем к обеду к Иосифу Абрамовичу, подумаем вместе. Он просил. Время-то идет, всего ничего осталось. Не, ну до чего чудной мужик, этот Рапопорт, — хмыкнул Синицын. — Переживает за какие-то козявки, которые и увидеть нельзя. Но справедливый, не скажу ничего. — Сидор помолчал, вспоминая что-то, потом добавил: — Про войну мы с ним немного поговорили, помотало его. И, что главное, Моисеич: вот он профессор, важная шишка, а со мной разговаривает, как с ровней. Уважаю я таких людей.

_____________________

* Уильям Фолкнер — Особняк. «Он был красный, чуть темнее, чем бывают кленовые листья осенью, а на нем не один подсолнух и даже не букет, а по всему полю рассыпаны крошечные желтые подсолнечники, и в каждом — маленькое голубое сердечко совершенно того же цвета, что и мои рубашки, когда они чуть полиняют. Я даже дотронуться до него не посмел». Ну, и васильки — напоминание об Андрее, который в этот момент занимается неизвестно чем.

** Нет, Полина никак не могла знать о стихотворении Арсения Тарковского «Стол накрыт на шестерых», да и настроение здесь совсем другое.

Глава 16

С Юзиком встретились в том же дворике, что и в первый раз. Свежеокрашенная зеленой краской лавочка, стоявшая неподалеку от песочницы, в середине рабочего дня была свободной. Вездесущие старушки выбрали для посиделок место у подъезда, и троица заговорщиков оказалась для них почти незаметной из-за высившейся на детской площадке горки сыроватого песка.

Иохель достал из своего замечательного портфеля (даже Юзик при встрече отметил, что с этим предметом в руках он выглядит как настоящий буржуй) ту же картонную папку, теперь уже гораздо более потрепанную на вид, и передал ее Сидору, опять оказавшемуся в середине.

— Значит так, здесь, — помолчав, торжественно начал он и похлопал по папке, — вся эта ваша сессия. Все тезисы, — он выговорил это слово, явно гордясь собой, — докладов, полностью утвержденная повестка. Даже вот есть список иногородних участников и бронь в гостинице «Москва».

— И теперь самый главный вопрос: что с этим делать? — задумчиво спросил Иохель. — Если бы надо было просто сделать из этого сборища цирк с конями, мы бы сделали. Опыт есть.

— Нет. Я не хочу так. Пускай Лысенко катится в свою Одессу, на опытную станцию, — несколько раздраженно сказал Рапопорт.

— Я помню, Юзик, — успокаивающе сказал Иохель. — Потому и говорю «если бы». Ты сам что-нибудь придумал?

— Нет. В голову ничего не лезет. Потому и позвал вас. Одна голова хорошо, а три…

— Не три, Иосиф Абрамович, Вы уже свою исключили, — проворчал Синицын, качая головой. — Думать ничего не хотите, чистеньким остаться. Сами понимаете, в этом деле не получится мимо кучи навоза пройти и не испачкаться, а Вы интеллигентские штучки затеяли… Сколько Вам ни говори, одно и то же, — он махнул рукой и даже отвернулся от Юзика.

— Сидор, прекращай, — вспомнив командирское прошлое, строго прервал его Иохель. — Думать надо. Что, если Лысенко сам уйдет в отставку? Скажет, мол, разочаровался в руководящей работе, хочу на землю, к истокам?

— Да тот же Презент не даст ему это сделать, на другой день отговорит, — сказал Юзик, — не получится.

— А не будет Презента, — снисходительно ответил Сидор. — Другими делами Исай будет заниматься.

— Это какими же? — удивленно спросил Рапопорт. — Это кульминация его карьеры, он ведь это не один год обдумывал!

— Ви будити очинь приятно удивлины, — мастерски изобразив местечковый говор, довольно ухмыляясь, сказал Синицын. — Но это сюрприз от меня. Никому не скажу. Для дорогого дружка Исая ничего не пожалею. Будет знать, как фронтовиков не уважать.

— Тогда, может, и получится. Особенно, если Трофим Денисович какую-нибудь глупость еще сморозит, — заметил Рапопорт, перелистывая тезисы докладов. — А свои доклады мы подготовим, этим шарлатанам крыть нечем будет.

— Погоди, Юзик, а скажи, Мичурин очень важен? — спросил Иохель, помнивший, что селекционер поминался очень часто во всех докладах.

— Мичурин — знамя. Священная корова. Его трогать нельзя никому и ни при каких обстоятельствах, это прописная истина, — объяснил Иосиф.

— Сидор, когда Трофим Денисович сможет нас принять? — уточнил Иохель у заскучавшего Синицына.

— Сегодня какое? Пятница, двадцать третье, — сам себе ответил Сидор. — Сейчас скажу. — Он достал блокнотик, полистал. — Послезавтра, двадцать пятого, в одиннадцать утра, у Презента.

— Послезавтра, Юзик, в одиннадцать… хотя нет, не надо, лучше мы сами, чтобы не перепутать ничего, — сказал Иохель и повторил: — Мы с тобой сами, Сидор.

— А мне что делать? — спросил Рапопорт.

— Ты, Юзик, со своими товарищами доклады готовь. Темы докладов и очередность выступлений — не позже…

— Двадцать восьмого, — подсказал Синицын. — Не позже.

— Значит к вечеру двадцать седьмого подготовь всё, Юзик. Тогда и встретимся. Договорились? — спросил он, протягивая руку.

— Договорились, — ответил Иосиф, пожимая руки своим товарищам. — Вы знаете, я не могу избавиться от чувства, что мы снимаемся в каком-то кино. Всё какое-то ненастоящее, что ли.

— Всё будет по-настоящему, ты только верь, — хлопнул его по плечу Гляуберзонас. — И ничему не удивляйся.

Какое-то время Иохель с Сидором шли молча по Чехова. Вдруг Синицын, не поворачивая голову, тихо сказал:

— Моисеич, ты иди, не останавливайся, я сейчас

— Мог бы и не говорить, — ничего не понимая, ответил Иохель. — Что-то случилось?

— Ты, тащ майор, главное, иди спокойно, — по-прежнему не поворачивая голову, ответил Синицын. — А дальше мое дело.

Через пару минут Сидор догнал его.

— Ну и что случилось, объяснишь? — недоуменно спросил Иохель, повернувшись к нему.

— Померещилось, наверное… Или ловок сильно, не знаю, — задумчиво сказал Синицын. — Но показалось, что идет за нами хрен один, видел я его вроде раньше.

* * *

К вечеру жара совсем не спала, только добавилась духота. Открытые настежь окна не давали ни капли прохлады. Даже под холодным душем казалось, что продолжаешь потеть. Да и облегчения он не давал никакого, пара минут — и от чувства холода не оставалось и следа.

Только Синицын сидел у своего приемника довольный — как сказали его знакомые, именно в такую погоду хорошо распространялись радиоволны и можно было услышать гораздо больше станций, чем в обычных условиях. Когда Иохель подошел к нему что-то спросить, Сидор, отставив в сторону наушник, нетерпеливо спросил:

— Моисеич, это срочно? Давай утром поговорим, заради бога, тут такое творится! — и, потянувшись к ручке настройки, подкрутил ее на какие-то доли миллиметра.

Полина уже лежала в кровати, повернувшись на живот и обняв подушку.

— Слушай, ну сил нет, жарко же, — пробормотала она. — Придумай же что-нибудь, а? Ты ведь умный мужик, Иохель. Невозможно спать, а завтра на работу, там еще париться.

— У нас нет устройства для охлаждения воздуха, — размышлял вслух Иохель, — я видел такие в жарких странах, на окно ставят. Гудят сильно, но в комнате прохладно. Но я помню, как спасались от жары матросы на советском судне, где не было гудящих ящиков. Одну минуту, — он стащил с кровати простынь, которой была укрыта Полина, и понес ее в ванную.

— Ты что делаешь? — взвизгнула она, когда через минуту ей на спину капнуло сразу несколько капель холодной воды.

— Охлаждаю то, что возможно, — довольный своей придумкой, с улыбкой сказал Иохель. — Мокрая ткань очень хорошо с этим справляется.

— Ты же намочишь матрац, он сохнуть три дня будет, — возмутилась Полина.

— Да ну, ерунда, высохнет, — успокоил он ее. — К тому же у нас есть запасные, Синицын позаботился.

— Слушай, а хорошо, — сказала она через минуту, и уже засыпая, пробормотала: — Всё-таки ты умный, Иохель… Иошка… Ёшка… Ёжик…

* * *

Под утро всё же пошел дождь, принеся долгожданную прохладу. Впрочем, к тому моменту, когда Полина, позавтракав, ушла на работу, тучи развеялись и солнце, несмотря на ранний час, обещало новый жаркий день.

— Иохель, ты сегодня к трем приезжай, на примерочку. Вторая — самая главная, — сказала Полина строгим голосом, обуваясь в прихожей. — Так что не опаздывай!

— Не опоздаю, — улыбаясь, сказал он и поцеловал ее в щеку.

Едва за Полиной закрылась дверь, тут же начал собираться Синицын.

— Я, Моисеич, до вечера, — деловито объяснил он, надевая широкополую соломенную шляпу. — Ты с голоду не помирай, еда есть, тебе только разогреть надо. Постараюсь поскорее обернуться. Не скучайте без меня, — бросил он, закрывая за собой дверь.

* * *

Выходить никуда не хотелось. Иохель так и пробездельничал до полудня, не в силах ни на чем сосредоточиться. Статья, которую он взялся переводить, замерла на первой же странице. Хотелось зимы, когда можно просто потеплее одеться. Нехотя посмотрев на оставленную Сидором еду, Иохель тут же спрятал кастрюлю и судок в буфет. Задолго до времени, когда надо было выходить из дома, он еще раз постоял под холодным душем, побрился и не спеша оделся.

Выйдя на улицу, он понял, что дома было вполне сносно. Горячий воздух ударил прямо в лицо и Иохель ощутил, как рубашка с неимоверной скоростью становится мокрой. Засунув руки в карманы, он с облегчением нашел запасной носовой платок. «Может, второго и не хватит, — подумал он, — надо зайти, купить несколько штук про запас, рубашку сейчас отжимать можно будет».

В метро было не легче, чем на поверхности. К жаре добавилась духота. Из тоннеля дул такой же душный сквозняк, не приносящий никакого облегчения.

Вяло добрёв до мастерских по теневой стороне улицы, Иохель, зайдя на проходную, замер в удивлении: здесь было даже немного прохладно. Прежняя вахтерша так же восседала в своем кресле («Надо же, точно, кресло, с подлокотниками, — удивился он, — как же я тогда не заметил, ведь стоял здесь минут десять, наверное») и так же царственно смотрела на охраняемую ею границу.

— Воробьеву? — голосом, несколько более теплым, чем в прошлый раз, спросила она, едва услышав от Иохеля «Добрый день». — Жди, сейчас вызову.

— Да, спасибо, — растерянно ответил он, про себя удивляясь завидной памяти этой женщины, которая уже перестала обращать на него внимание и говорила в раструб монументального вида черной эбонитовой трубки: «Валентина Степановна, скажи Воробьевой, пришел её».

— Ой, ужас какой, да ты же мокрый насквозь! — обеспокоенно воскликнула Полина, увидев его. — Как в таком виде на примерку идти? Ладно, пойдем, найду тебе что-нибудь на подмену, а эту рубашку подсушим.

Она потащила его по извилистым плохо освещенным коридорам, открыла какую-то неприметную дверь и Иохель вдруг оказался в царстве костюмов и платьев. По длинным стойкам были развешаны, казалось, километры одежды, что-то в чехлах, что-то без. Он остановился на пороге, не в силах осознать грандиозность того, что увидел.

— Что стоим? Дай и мне пройти, — подтолкнула его в спину Полина. — Впечатляет, да? — с гордостью спросила она.

— Ну… да… масштабно…, — протянул он. — Так много… всего…

— Вот, и я своими исколотыми пальчиками внесла свою лепту, — показала ему Полина обе ладошки, сейчас, впрочем, ничуть не исколотые. — Ладно, пойдем, найдем тебе рубашку. Вера Романовна! — крикнула она в сторону, где развешанная одежда уходила за горизонт.

— Что тебе, Полиночка? — из-за стойки вышла невысокая полноватая женщина с ворохом платьев в руках.

— Верочка Романовна, — защебетала Полина, — вот молодому человеку рубашку на полчаса, мы к Марат Тимурычу на примерочку, а он мокрый совсем.

— Да вот, бери, точно на него, — не глядя, сняла что-то с вешалки и подала Полине.

— Спасибо, Вера Романовна, погладим и вернем в лучшем виде, — схватила она за плечики ярко-красную рубашку и начала выталкивать Иохеля уже в обратную сторону.

— Так, раздевайся, мокрое сюда, сполоснем, посушим, погладим, ничего не заметишь. А эту надевай, — протянула она ему кумачовый ворох.

— Не слишком она… яркая? И жабо? Как я надену рубашку с жабо? Ты надо мной смеешься? — возмущенно спросил Иохель. — Там, наверное, миллион рубашек, а ты мне даешь красную и с этим кошмаром?

— Так, без паники! — шикнула Полина. — Ты что здесь устраиваешь? Жабо отстегивается, видишь? Цвет — ерунда, тебе в ней постоять и переодеться. Марат Тимурычу безразлично, в чем ты одет. Еще что тебя не устраивает? — она недоуменно подняла бровь

— Теперь, без жабо, намного лучше, — успокоился Иохель. — Терпимо.

— Нет, посмотрите на него! «Терпимо!». Я, значит, стараюсь, а ты вот так со мной. — она тяжело вздохнула и, не выдержав, рассмеялась. — Давай, помогу застегнуть. Пойдем.

Сдав его на руки флегматичному Марату Тимуровичу, Полина тут же убежала. Портной принес уже почти готовый пиджак, даже рукава втачали на свои места. Иохель снова начал поднимать и опускать руки, поворачиваться, садиться и вставать, при этом изнутри на пиджак прилаживались какие-то конструкции, так что будущему хозяину он начал напоминать рыцарскую броню. Смысла в своих действиях Иохель не видел, поэтому снова начал рассматривать наваленные рулоны ткани, лекала, ножницы, портновские линейки и сантиметровые ленты. Впрочем, и это ему быстро наскучило и он начал ждать конца процедуры.

Из забытья его вырвал голос Марат Тимурыча:

— Смотрите, пуговицы вот так устроят?

— Пуговицы? — встрепенулся Иохель и посмотрел на пиджак. — Да, пусть будет так.

— Ну и хорошо. Что же, жду во вторник, через два дня. Вы вот тут, на табуреточке посидите, пока Полина подойдет, — показал портной и тут же, забыв про заказчика, ушел ругаться со своими коллегами, причем, хоть и разговаривали они на русском, из их перепалки Иохель смог понять только союзы с предлогами и несколько разрозненных глаголов.

Полина вернулась через четверть часа и избавила его от ношения этой попугайской рубахи, может быть, уместной на сцене, или, к примеру, в кабаке с цыганами, но не на уважающем себя докторе.

— Послушай, а как так получилось, что у вас в здании прохладно? — спросил он Полину, проверяя, нет ли складок на рубашке, которую он только что заправил в брюки.

— Ну, у нас есть устройство для охлаждения воздуха, — менторским тоном начала она, — за границей, в жарких странах, их ставят на подоконники, — и, не выдержав, засмеялась. — Тебя, Ёша, надо когда-нибудь сфотографировать, когда ты так серьезно рассказываешь, что Волга впадает в Каспийское море, а Каунас — это в Литве. И еще раз надо сфотографировать, когда ты делаешь вид, что сердишься на меня, даже глаза закатываешь под лоб. А потом почаще тебе показывать, как смешно ты в такие моменты выглядишь. — Посмотрев по сторонам и убедившись, что их никто не видит, Полина поцеловала его в щеку. — На самом деле я не знаю, как там охлаждают воздух, что-то с вентиляцией. Всё, иди, если хочешь, подходи к пяти, вместе домой пойдем.

Взглянув на часы, Иохель увидел, что ждать придется чуть больше часа, а это время можно преспокойно убить, исследуя архитектурные красоты Петровки, до которых он так и не дошел в прошлый раз.

— В пять буду ждать, — улыбнувшись, сказал он и пошел к проходной.

Но Петровка и сегодня осталась неисследованной: едва Иохель открыл дверь, собираясь выйти на улицу, с потемневшего до черноты неба рекой хлынул ливень, такой сильный, что с крыльца здания не было видно даже другой стороны улицы. Ослепляюще мелькнула молния, попав в стоящее совсем рядом дерево и тут же сухим треском по ушам ударил гром. В воздухе резко запахло операционной после бактерицидной лампы. Иохель стоял, зачарованно глядя на горящее факелом дерево.

— Господи, спаси и помилуй, — пробормотала у него за спиной вахтерша. — Закрывай дверь, касатик, посмотрел, и будет. Нечего на такое пялиться. Иди вон, возле меня посидишь, куда тебе идти сейчас?

Она выдвинула из-под стойки маленький табурет и подвинула его Иохелю. Сама же достала откуда-то книгу, на обложке которой он заметил крадущегося куда-то мужчину и часть заголовка «Люпен». Подивившись незатейливым литературным вкусам вахтерши, он прислонился к стене и незаметно для себя задремал.

Разбудила его Полина, бесцеремонно толкнув ногу.

— Пойдемте, Иохель Моисеевич, труба зовет! На ночь мастерские закрываются. Так что освободите помещение, — улыбаясь, сказала она.

Дождь уже закончился, дерево обгорело и потухло, а самое главное, спала жара. Полина взяла его под руку и потащила за собой.

— Слушай, пойдем быстрее, умираю от голода. Кстати, у нас есть дома еда? — спросила она с надеждой.

— Есть, я днем из-за жары даже не притронулся к ней. Так что с удовольствием присоединюсь к тебе.

* * *

Дома их ждал Синицын, который возился на кухне.

— Сидор Иванович, дорогой, дайте какой-нибудь еды, пожалуйста, не дайте умереть! — крикнула Полина, пробегая мимо кухни. — Я сейчас, две минуты, переоденусь только!

— Я быстрее, Полина Михайловна, мне и минуты хватит! — в тон ей откликнулся Сидор.

— А тебя дождь не намочил? — спросил Иохель. — А то меня чуть молнией не ударило, совсем рядом, в дерево попала.

— Нет, я в электричке как раз ехал, потом на вокзале переждал, — сказал Синицын. — Садись, Моисеич, покормлю вас.

— Руки хоть дай помыть.

— Мой, потом подходи, буду вас кормить и расскажу кое-что.

Когда Иохель с Полиной вели за стол, Синицын подал им приборы и начал не спеша рассказывать:

— Ну вот, сегодня у меня дел не было, так что съездил я в ваш Мичуринец. Познакомился со Светланой Павловной. Интересная женщина, скажу я вам. Да-а-а…, — протянул он.

— Сидор Иванович, ну не тяни, рассказывай быстрее, — не выдержала Полина. — Что там она скрывает?

— Так я и рассказываю. Сейчас, подождите, тут надо в деталях посмотреть, я же записывал. — Синицын не спеша полез в карман, достал блокнотик, полистал и сказал:

— Всё не так как вы там напридумывали…

Глава 17

— Рассказывайте уже, — с нетерпением перебила Синицына Полина. — Что Вы узнали?

— Сейчас, минуточку, у меня здесь всё как есть, в блокнотике, — Сидор не спеша листал страницы, несколько раз возвращаясь назад. — Ага, вот она, нашёл. Вам, Полина Михайловна, как рассказывать: сразу ответ на главный вопрос или же сначала подробности?

— Ну Сидор Иванович, хватит уже, — застонала Полина. — Не томите.

— Ладно, не буду томить, — улыбнулся он. — Светлана Павловна Дробот, одна тысяча восемьсот девяносто седьмого года, уроженка города Екатеринодар, вдова, — тут Синицын немного повысил голос и, не отрывая глаз от блокнота, остановил готовую сорваться Полину взмахом поднятого вверх пальца, — ничего плохого Вашему батеньке, Михаила Анатольевичу Воробьеву, не желала и не желает. Имеет намерение сочетаться браком и вести совместное хозяйство. — он опять посмотрел на следующей странице и добавил: — Ага, вот еще, чтобы не забыть. К дочерям, то есть, к Вам, Полина Михайловна и Вашей сестре, Анне Михайловне, относится хорошо. Это вот и есть вкратце ответ на главный вопрос.

— А что за подробности? — спросила заметно успокоившаяся Полина.

— А подробности после еды, — сказал не терпящим возражений голосом Иохель. — Я есть хочу, да и кто-то грозился съесть слона, насколько мне помнится. А суп — стынет.

— Не понимаете Вы, Иохель Моисеевич, всей страшной силы женского любопытства, — ответила Полина, откусывая хлеб. — Кстати, Сидор Иванович, дорогой, а как Вам удается постоянно покупать в булочной свежий хлеб? Я несколько раз заходила, но такого хлеба не видела.

— Не так заходили, значит, — с гордостью ответил Сидор. — Если к людям с хорошим словом, то и они тебе помогут. А если так просто, забежал, носом покрутил, то и получишь то, что и все.

— Но Вы рассказывайте, мне же интересно, — попросила Полина с набитым ртом. — Вы мне не мешаете.

— Ну что же, рассказываю, — Синицын опять достал свою записную книжку. — Про работу она ничего не говорила, потому что работает в НКВД. Нет, не следователем, — успокоил он встрепенувшегося Иохеля. — Простой машинисткой. Но переживала она совсем не потому, что вы могли узнать ее место работы, ничего такого в этом нет, там этих машинисток целая толпа. Тут интересное место, сейчас найду, минуточку, — он опять начал искать в своих записях. — Ага, оказывается, все переживания и тайны — это из-за ее покойного мужа…

— Позвольте, но она же сказала, что муж погиб перед войной еще, в сороковом году, — не выдержала Полина. — Что там за секреты такие?

— Так всего восемь лет прошло, секретики свежие, совсем не протухли, — рассудительно заметил Синицын. — Тем более, такие. Эти тайны, — помахал он блокнотиком, — и через сто лет интересными будут.

— Ты, Сидор, лучше быстрее говори, а то Полина Михайловна так и останется голодной, — с улыбкой сказал Иохель, складывая грязную посуду в раковину. Ему вся эта история со знакомой Полининого отца казалась уже прошедшим временем. Успокоилась Полина — хорошо, отец ее найдет счастье — еще лучше. Поэтому то, что таким же спокойным, как и перед этим, голосом, сообщил Синицын, стало для него полной неожиданностью.

— Так и говорю. Муж покойный Светланы Павловны перед войной работал на одного большого начальника. Не сам работал, с товарищами. И они спрятали клад.

— Чего? — Полина замерла, не донеся ложку с супом до рта. — Какой клад?

— Так кто ж знает, какой. Перечня покойник не оставил. Где лежит, сказал, а что там, промолчал. — Синицын полистал блокнотик. — Главный у них был какой-то Щербатов… Или не Щербатов? Как-то я записал впопыхах не совсем понятно.

— Щербаков, — тихо сказал Иохель, замирая внутри от внезапной догадки. Историю с кладом он уже слышал и что-то ему подсказывало, что теперь благополучно забыть ее на почти семь лет не получится*.

— Точно, Щербаков, — подтвердил Сидор, быстро посмотрев на Иохеля. — Вот они на полуторке и ездили этот клад прятать. Неделю катались, а потом супруг Светланы Павловны поехал на рыбалку и утонул, а Щербакова этого в тюрьму посадили.

— Клад, — мечтательным голосом сказала Полина. — Я думала, что это только в книжках про пиратов, а он вот, рядом…

— У тебя там и координаты записаны, наверное? — чрезмерно спокойным голосом поинтересовался Иохель.

— Да, вот, — показал запись Сидор. — Только Павловна эта говорит, что чепуха получается, на карте там в этом месте озеро…

— Дай сюда, — Иохель резко выхватил из руки Синицына записную книжку, дрожащей рукой вырвал с мясом страницу, быстро подошел к примусу, взял спички, со второй попытки зажег бумажку, подождал, пока она догорит и выбросил догорающий листочек в раковину. — Вот так, наверное, лучше будет, — сказал он, тяжело вздохнув.

— И правильно, — одобряюще сказал Сидор. — Это мне, дураку старому, с самого начала надо было сделать, а не сказки тут рассказывать.

— А Светлана Павловна? — вспомнил Иохель.

— Не, — махнул рукой Сидор, — она про эту ерунду давно забыла.

— Не поняла, — недоумевающе спросила Полина, — а почему она так про это переживает, если никто про это не знал?

— А, это, тут совсем ерунда, она просто боится, что будет замуж выходить, а на службе узнают про мужа. А она со своей подругой документики немного исправила, — снисходительно объяснил Сидор. — Но как она сама сказала, проверять будут не ее, а мужа будущего, да и то, по верхам. Она ж никаких секретов не знает. Так, по-бабьи переживает немного.

* * *

— Хорошо, хоть после дождя прохладнее стало, — облегченно сказал Иохель, выключая свет. — Дышать есть чем. Завтра пойдем куда-нибудь? У тебя выходной всё-таки.

— Слушай, давай к папе съездим, — предложила Полина. — Мне теперь даже неудобно, что я подозревала эту Светлану, глупо получилось. И Сидора не поблагодарила толком, а он целый день потратил. Ёша, ты меня поцелуй, мне легче станет. Нет, ну так бабушку целуют, причем, нелюбимую. Попробуй еще раз, как следует…

— А мы твоему папе не помешаем, если без предупреждения заявимся? — спросил Иохель, отдышавшись после многократных попыток правильно поцеловать Полину.

— Пфф, — фыркнула она, — когда это такое бывало, чтобы мой папочка был не рад любимой доченьке? Поедем, повезем им вкусностей всяких, вина, а мне на душе легче станет. И тебе тоже. Кстати, Гляуберзонас, ты, наверное, думаешь, я уже забыла, что ты меня правильно так и не поцеловал еще?

* * *

В электричку на Киевском вокзале они запрыгнули почти на ходу. Полина прошла вперед, к свободному месту, а Иохель, шедший за ней, не удержался, когда вагон тряхнуло, взмахнул рукой и выбил из рук сидящего у прохода пассажира папку. На пол посыпались листы бумаги, вперемешку рукописные и машинописные. Это он заметил, помогая собирать содержимое папки высокому седому мужчине лет шестидесяти, с красивым, хоть и немного резковатым лицом.

— Извините, пожалуйста, — сказал ему Иохель. — Неловко как-то получилось.

— Ничего страшного, — ответил тот чуть глуховатым голосом, протягивая руку.

Иохель отдал последний из упавших листов, невольно задержав взгляд на первой строчке. Оказалось, что это стихотворение, записанное красивым размашистым почерком.

— Извините еще раз, — виновато сказал он хозяину рукописи. — Я понимаю, что поступаю невежливо, но я уже прочитал первую строчку. Можно… я дочитаю до конца?

— Да, конечно, — подумав секунду, кивнул мужчина и отпустил свой край листочка

Иохель стоял и, не замечая, как Полина толкнула его в бок локтем, перечитывал в качающемся вагоне электрички: «Мело, мело по всей земле»**.

— Очень… да слов нет… шедевр просто, — пробормотал он. — Послушайте, я ведь даже не представился. Иохель Моисеевич. Моя спутница, Полина, — Иохель вспомнил, что едет не один.

— Борис Леонидович, — спокойно, никак не проявляя заинтересованности, представился пассажир, успевший сесть и сложить свои бумаги в папку.

— Вы позволите? — Иохель наклонил листок со стихотворением в сторону Полины.

Борис Леонидович равнодушно кивнул.

Полина перечитала стихотворение несколько раз, время от времени смешно шевеля губами, после чего вернула владельцу, который спокойно спрятал стихи в папку и утратил интерес к происходящему.

— Ты хоть знаешь, кто это был? — зашептала Полина, едва Борис Леонидович вышел из вагона на платформе Переделкино.

— Знаю, — спокойно ответил Иохель. — Пастернак. У меня была книга его стихов, там был портрет.

— И ты… так спокойно? — удивленно спросила Полина.

— А что, надо было броситься ему на шею и заплясать от радости? — погасил её пыл Иохель. — Ты же видела: едет человек на дачу, отдыхать. Мы и так его потревожили. А стихотворение очень хорошее. Ты стихотворение запомнила?

— Только начало, две строфы, — подумав, сказала Полина.

— Записывай, я конец запишу, потом соединим.

* * *

В понедельник встреча с Лысенко, до этого только мелькавшим на горизонте, как мираж, прошла буднично и даже немного скучно. Иохель поднялся в кабинет Презента сразу же после того, как Синицын отодвинул штору и приглашающе махнул рукой.

Секретаря в приемной Исая Израилевича не было, наверное, декан отправил ее куда-нибудь надолго, чтобы не мешала. Телефонная трубка лежала рядом с аппаратом, тихо попискивая короткими гудками.

Лысенко и Презент сидели рядом на стульях, уставившись прямо перед собой.

— Силен, Сидор. Молодец. Не трудно двоих держать было? — участливо спросил Иохель, пододвигая стул поближе к академикам. Сидя рядом друг с другом, они являли собой удивительно контрастное зрелище: открытое, располагающее к себе лицо Презента, на котором будто приклеена была добродушная улыбка и суровое, простое, лишенное даже намека на положительные эмоции лицо Лысенко.

— Да какое там двоих, — пренебрежительно ответил Синицын. — Исай, он меня как увидит, сам в транс впадает, и делать ничего не надо. А этот академик, — улыбнулся он чему-то, — не особо и сопротивлялся. Нет, Моисеич, ты подумай, вот года два назад сказал бы кто, что целых два академика меня слушать во всем будут, ни за что не поверил бы, — сдвинув свою соломенную шляпу на нос, Сидор почесал затылок.

— Не расслабляйся, еще не закончили ничего, — строгим голосом прервал его Иохель. — Сходи лучше, в приемной посмотри, чтобы не зашел кто-нибудь.

— Так кто ж зайдет? — удивился Синицын. — Я запру сейчас изнутри, да и все дела. Занимайся, тащ майор, всё спокойно.

— Ну что, Трофим Денисыч, на отдых не хочется? — участливо спросил Иохель.

— Так куда отдыхать, мне же всего пятьдесят, — спокойным ровным голосом ответил Лысенко. — Работать еще надо.

— Ну и ехал бы в Одессу, работал бы, — подсказал Иохель. — Там же тебя ждут.

— Хорошо, что ждут, — ответил Трофим Денисович. — Да кто же меня отпустит?

— Не беспокойся, товарищ академик, отпустят. С огромным удовольствием отпустят. Вот что тебе надо сделать…

* * *

Начало недели явно задалось. После удачного инструктажа Трофима Денисовича в деле с Юзиком оставалось только ждать тридцатого июля, субботы, когда с утра должна открыться сессия ВАСХНИЛ. Конечно, еще была пятница, когда Сидор обещал сделать что-то невообразимое с Исаем Презентом. Подробности своего замысла он не раскрывал, каждый раз, усмехаясь, повторял взятое неизвестно откуда «Ви будити приятно удивлины», но за это Иохель не переживал, в любом случае доклад Презента должен был закрывать сессию аж третьего августа.

Гуревич, с которым они встретились вечером в понедельник, будто копивший подходящие Иохелю случаи, отдал ему целых пять адресов с телефонами, причем два из них пришли «по следам выступлений» на Соколе.

— Эх, кабинетик бы Вам для приема, — вздохнул Михаил Осипович, — по квартирам, как почтальон, не набегаешься. Несерьезно.

— А Вы, профессор, придете меня проверять, можно ли мне работать? — засмеялся Иохель. — Никто мне ничего не разрешит, это всё только мечты.

— Конечно, мечты, — грустно ответил Гуревич. — Разве что Вы вылечите какого-нибудь большого начальника…

— …и он в благодарность посадит меня в тюрьму, — со смехом закончил Иохель. — Пусть будет как будет. Жаль, конечно, что на мне это заглохнет, но пока поработаем.

Ну, и, конечно же, костюм. Именно его ждал он больше всего. Кому, как не ему, большую часть жизни вынужденному экономить, было понятно высказывание о встрече по одежке. Одно дело, когда к вам приходит какой-то шаромыжник с заплатами на коленях, а другое — когда доктор в хорошем костюме и с солидным портфелем. Тут уже половина лечения готова.

Мысленно восхищаясь собой в новом костюме и тут же ругая себя же за то, что до сих пор не поручил Сидору найти хорошего сапожника, который пошил бы ему туфли и ботинки, Иохель вошел в столь знакомую дверь мастерских Большого театра.

Бессменная вахтерша сегодня читала книгу, на обложке которой был изображен джентльмен, держащий в руке лупу и рассматривающий след, не менее семидесятого размера, судя по масштабу. Поздоровавшись и подтвердив, что пришел именно к Воробьевой, Иохель спросил у нее:

— Извините, я вижу, Вы любите детективы читать?

— Да, знаешь, раньше как-то про любовь всё читала, а вот несколько лет уже как на детективы перешла. Как мальчишка какой-то, — смутилась она.

— А «Лунный камень» Вы читали? — с надеждой в голосе спросил Иохель.

— Уилки Коллинза? — уточнила вахтерша. — Как же, замечательная книга, такая загадка…, — мечтательно протянула она, закатив глаза.

— Не подскажете, чем там всё кончилось? К сожалению, мне знакома только первая половина книги.

— Блэк под гипнозом украл камень и отдал убийце. У меня есть эта книга, если хочешь, я передам через Полину, — предложила любительница криминальных историй.

— Под гипнозом? Очень интересно, — задумался Иохель. — Конечно, передайте. А мы ведь даже не знакомы. Позвольте представиться: Иохель Моисеевич.

— Да знаю я, как тебя зовут, — хмыкнула вахтерша. — А я — Вера Павловна. В точности как та дурочка, которой сны про швейную фабрику снились. А вот и Полиночка наша пришла. Иди уж, с ней всяко интереснее, чем со старухой про книжки древние беседовать.

* * *

Костюм превзошел все, даже самые смелые ожидания Иохеля. В нем он почувствовал себя даже немного выше ростом. Ничего не жало, не болталось, не морщилось и не оттопыривалось.

Марат Тимурович вновь заставил его вертеться, садиться, поднимать руки и приседать. Ничего не мешало, ни с застегнутыми пуговицами, ни с расстегнутыми. Портной смахнул невидимую соринку с лацкана, щелкнул ножницами у петлицы, еще раз посмотрел на свое творение и спросил, явно гордясь:

— Ну как костюмчик, Иохель Моисеевич, нравится?

— Нравится — не то слово, — улыбнулся Иохель. — Я восхищен. А что это Вы изнутри прикрепили? Прямо как панцирь какой-то. Я думал, сверху ткань, снизу подкладка, костюм готов.

— Такой костюм Вы и месяц не проносите. А потом он превратится в мешок с пуговицами. А так — это сооружение сложное. Потому и говорят у нас, «строить костюм», а не шить. А люди ведь не понимают, норовят заказать, что попроще. Такого заказчика, чтобы настоящий костюм хотел, сейчас редко встретишь, не понимают люди, что это приобретение не на год и не на два.

— Не слишком жарко будет? Сейчас, наверное, в таком запаришься, — сомневаясь, спросил Иохель, при этом невольно проверяя карманы.

— Не запаритесь. Но есть особенности, — поучительно заговорил Марат Тимурович. — Костюм носить умение надо. Два дня подряд не надевать, отдыхать ему давать, тогда он и форму сохранит, и прослужит долго.

— А что же надевать, когда костюм отдыхает? — заинтересовался Иохель.

— Как что? Другой костюм! — как ребенку, объяснил портной.

— А где же его взять?

— Так построим. Мерки есть, лекала готовы, этот быстро готов будет. Ткань я покажу сейчас. И легкий потом сделаем, как у итальянцев заведено. — Марат Тимурович даже зашевелил руками, будто уже раскладывал ткань перед раскроем.

— Подождите, сейчас мы вернемся к этому разговору, — остановил его Иохель. — Сначала надо закончить с этим костюмом. Одна деталь еще не завершена.

— Что не завершено? — встревожился Марат Тимурович.

— Не у Вас, у меня, — успокоил его Иохель, доставая из портфеля конверт. Немного подумав, он вытащил из бумажника, который торчал из заднего кармана его старых брюк еще две купюры и добавил их к лежащим в конверте. — Вот, это за костюм. Я очень доволен.

Портной взял конверт и, не глядя, сложил его пополам и сунул в карман.

— Что, даже не поинтересуетесь, сколько я заплатил? — поинтересовался Иохель. Таких расчетов он еще не встречал.

— Вы довольны, это главное, — торжественно заявил Марат Тимурович. — Значит, постараетесь сделать так, чтобы и я остался доволен. А я постараюсь, чтобы и следующая наша встреча Вас не разочаровала. Понимаете? — портной лукаво прищурился, а потом подмигнул.

— Понимаю, — кивнул Иохель, хотя ничего не понял.

— Ну, раз поняли, давайте посмотрим ткань для следующего костюма?

_____________________

* Начало этой истории с кладом можно найти в финальных главах «Осени сорок первого».

** Первый вариант стихотворения был написан в 1946 году, в 1948 его включили в сборник «Избранное».

Глава 18

Лысенко

Ночью не спалось. Трофим Денисович долго вертелся в постели, всё проигрывая в голове завтрашнее утро, каждый раз мысленно подходя к трибуне, аккуратно выкладывая стопку листиков с докладом и переворачивая первый лист. Лысенко понимал, что утром начнется главная битва его жизни, после которой всё встанет на свои места. Так и дал понять Сам, когда принимал академика в своем кабинете. И когда этот гад Лаврентий намекнул на брата*, Хозяин никак не отреагировал, выслушал до конца, отдал папку с завтрашним докладом, который он просматривал, остались его же пометки на полях, и сказал: «Работайте, товарищ Лысенко, мы на Вас надеемся». Да и что тот брат? Пашку видел последний раз лет за пять перед войной, да и то мельком. А не докажешь ведь никому.

А что сделаешь? Сказал, что надеется — и делай всё, чтобы не разочаровать. Потому что, если не получится, то не только брата припомнят, а и всё остальное — и увеличение урожайности, и новые сорта пшеницы, которых и близко нет. И те, что сейчас в глаза заглядывают, стоит оступиться, первыми затопчут. Исай разве что останется. А может, и Исай продаст. Никому верить нельзя. Все только и ждут ошибки.

На работу приехал сильно заранее, хотелось еще раз проверить всё самому. Сел у себя в кабинете, еще раз пересмотреть доклад. Тот, что с пометками Самого, конечно, никому не доверил, лежит дома, в ящике письменного стола, это на память. Может, в музей когда-нибудь. А сейчас перед ним на столе лежит перепечатанный, безликий экземпляр. Сунувшейся с какими-то бумагами секретарше буркнул только: «Чаю принесите!» и опять вернулся к тому, что совсем скоро станет для всех этих людей, которые начинают собираться на сессию, истиной в последней инстанции. И заткнется тогда наконец-то сынок покойника Жданова, который никак не поймет, что без своего папаши он никто. А все эти Жебраки, Шмальгаузены, Дубинины**, — этих гнать, чтобы не помнил никто. Скоро, совсем скоро останутся только те, кто безоговорочно пойдет за ним, никто не помешает делать настоящую советскую науку, без дрязг и склок. Но почему же Сам выбросил вторую главу? Ведь с классовой наукой так хорошо придумал! А он — «разве математика классовая наука?». Если скажут, и таблица умножения классовой станет. Где же Исай? Ведь нужен сейчас, куда запропастился? Опять всё самому приходится.

Гляуберзонас

Пройти в зал заседаний оказалось до смешного просто. Именной пропуск, выписанный Презентом, подействовал на представителей оргкомитета как волшебная палочка. Никто даже не попытался проверить документы, просто записали в какой-то список, сказали где садиться и пустили в зал.

Собравшиеся академики и профессора не впечатляли. Иохель с удовольствием заметил, что его костюм смотрится заметно лучше, чем у большинства собравшихся, невольно прошелся ладонью по лацкану. Нашел глазами Юзика, но подходить не стал. Рапопорт о чем-то разговаривал с круглолицым курчавым мужчиной, нервно теребящим в руках потертую коричневую кожаную папку.

Иохель сел на отведенное ему место: пятый ряд, в проходе, почти напротив трибуны. Рядом уже сидел седой, с большой блестящей лысиной, но при этом с длинными вьющимися остатками волос, сухонький, остроносый мужчина лет шестидесяти, поминутно вытирающий вспотевшие ладони довольно-таки большим кипенно белым носовым платком с вышитой в углу красной монограммой. Иохель поздоровался с ним, но сосед его будто не услышал, продолжая комкать в руках платок и завороженно глядя на стол, за которым через считанные минуты должен был рассесться президиум.

Иохель, стараясь не очень вертеть головой, чтобы не казаться провинциалом, впервые попавшим в высокое собрание, посмотрел по сторонам. Зал практически заполнился, пустые стулья редкими проплешинами зияли между голов, разве что на первом и втором ряду свободных мест было заметно больше. Сидящие в основном молчали, не был слышен даже привычный тихий гул, обычно рождающийся в заполненной людьми аудитории.

Без пяти минут одиннадцать в зал вошла большая, человек двадцать, группа людей, которые уверенно направились к первым рядам. Лысенко шел последним, сжимая побелевшими пальцами ярко-красную папку с докладом и на ходу высматривая кого-то в зале. Впрочем, Иохель прекрасно знал, кого ищет академик. Исай Израилевич Презент отсутствовал. Гляуберзонас даже улыбнулся такой игре слов***. Впрочем, улыбаться он сразу перестал: дело предстояло серьезное и расслабляться пока было никак нельзя.

Лысенко

Никогда за Исаем такого не водилось. Он всегда загодя предупреждал, если что-то случалось. Может, заболел? Что-то случилось в пути? Всё равно подводит. Нельзя так, когда… Ладно, потом разберемся. Лысенко, догнав Нуждина, придержал его за рукав:

— Николай Иванович, Презента нет, выступишь с предложением по составу президиума. Вот список.

Нуждин кивнул, не глядя, взял список, дошел до первого ряда, остановился, сосредоточенно прочитал список и только после этого сел, держа лист немного на отлете, будто боялся испортить его

Дальше всё пошло как по писаному. Лысенко уже не слушал, как выбирали президиум, он уже был там, на трибуне, так манящей его. Он даже успел подумать, что странно, как простой деревянный ящик превращает человека в вождя и учителя. Но тут Нуждин произнес его фамилию, предваряя ее всеми регалиями, Трофим Денисович встал и четко, как солдат на параде, прошел к так притягивающему его деревянному сооружению, обтянутому кумачом.

Хлопали не все, Далеко не все. Только встав лицом к залу, Лысенко заметил, сколько в зале его врагов. Они все собрались в кучу, ближе к выходу и смотрели на него с настороженным отвращением. В отличие от другой половины зала, те как раз смотрели с явным восхищением, ожидая, чего уж греха таить, не только новых откровений, но и новых постов и званий. Трофим Денисович еще раз посмотрел налево, подумал: «Как их Презент пустил? Бардак какой-то. Собрались, сволочи, у двери, чтобы сбежать побыстрее, если что» и открыл папку.

Гляуберзонас

Трофим, зайдя в зал, поначалу немного запаниковал, остановился, начал рыскать взглядом по залу, не веря случившемуся. Иохель даже подумал, что тот всё бросит и пойдет разыскивать своего помощника. Но Лысенко догнал какого-то невзрачного, ничем не приметного мужчину, что-то сказал ему и, достав из папки, отдал листок, который тот, кивнув, понес перед собой как большую награду.

Впрочем, очень скоро оказалось, что это список предлагаемого президиума, который тот самый невзрачный спутник Лысенко по фамилии Нуждин, торжественно, будто что-то невероятно важное, зачитал. Быстренько проголосовав за тех, на кого придется смотреть, слово опять перешло к раздувавшемуся от своей неожиданной роли Нуждину. И тот, занудно перечислив бесчисленные звания Трофима Денисовича, объявил, что академик сейчас зачитает доклад «О положении в биологической науке». Лысенко вскочил с места и, смешно выпрямляя ноги, быстро пошел к трибуне.

На трибуне он сначала бережно уложил перед собой папку, поднял голову, посмотрел сначала налево, вглядываясь в тех, с кем придется сражаться, мельком взглянул направо — этих он давно знал, сосредоточенно, как перед прыжком в воду, посмотел на папку, открыл ее и произнес:

— Товарищи, мой доклад посвящен положению в биологической науке. Сам товарищ Сталин уделил этому вопросу немало внимания.

Упомянутый вождь вызвал привычную дозу аплодисментов, которые докладчик переждал с гордой улыбкой, намекая всем, кто посмеет сомневаться, что сейчас будут зачитаны те самые откровения, освященные именем самого товарища Сталина.

Едва аплодисменты стихли, Лысенко взял в руки первую страницу, положил назад, разгладил ее и открыл рот, собираясь начать доклад, как вдруг в наступившей тишине раздался звук, напоминающий щелчок пальцев.

Лысенко

Трофим Денисович откашлялся, решительно и небрежно собрал в кучу доклад, засунул его в папку и резко отодвинул в сторону. Красный прямоугольник, почти такого же цвета, как и трибуна, дополз до края, покачнулся и, медленно наклоняясь, словно думая, куда ему лучше деться, рухнул на пол, рассыпавшись широким веером. Кто-то из президиума бросился собирать рассыпавшиеся листки, но Лысенко не обратил на это внимания. Он задумался о чем-то, потом вздохнул и начал говорить.

Гляуберзонас

Слушать до конца весь развернувшийся цирк Иохель не стал. Лысенко, перестав каяться в развале самого верного из всех мичуринского учения и попытке извратить советскую генетику, запросился в отставку и быстро, почти бегом ушел из зала. Иохель встал со своего места и, стараясь не задеть никого из тех, кто вскочил с мест и толпился в проходе, пошел на выход. Дальше уже было неинтересно, все эти ламаркисты, морганисты и прочие мичуринцы. Пусть теперь Юзик сам разбирается с внезапно свалившимся на голову счастьем.

Не оглядываясь, он вышел из Юсуповского дворца, повернул направо и, сам не зная зачем, пошел к Чистым прудам походкой человека, которому некуда спешить, насвистывая неожиданно вспомнившуюся песенку про место, которое расположено к востоку от Солнца, но к западу от Луны****.

«А ведь через две недели у Марии Ароновны день рождения, — подумал он, — надо будет поехать в гости. И с Полиной еще не поговорил».

* * *

— Долго ты, Моисеич, гуляешь, — ворчливо встретил его Сидор. — Уже и остыло всё, разогревать придется. Переодевайся, котлеты свежие, из свининки парной, картошечка молодая. Всё успел сделать, пока ты гулял где-то.

— Ты же прекрасно знаешь, где я был, нигде я не гулял, — возмутился Иохель.

— Как не гулял? Ты из этого дворца вышел в первом часу, довольный, аж светился, уточек на пруду кормить пошел. А сейчас уже четвертый час. Я успел и домой вернуться, и еду приготовить, и покемарить. Ты там, наверное, всех уток раскормил, — с иронией закончил Синицын.

— Ты что же, следил за мной? — удивился Иохель. — Зачем?

— Узнаешь еще, зачем, — сказал Сидор, как отрезал. — Не напрасно ноги бил.

— Что за тайны мадридского двора? Сейчас почему не скажешь? И куда ты дел Презента, расскажешь?

— Ты, тащ майор, если я скажу, поведешь себя неправильно, я ж тебя знаю. Ничего опасного, так, ерунда совсем, — успокоил его Синицын. — Хватит лясы точить, переодевайся, я пока обед тебе разогрею. А Презент твой, наверное, на Волгу сейчас смотрит. С тебя, кстати, восемьсот двадцать четыре рубля на расходы по доставке академика к реке.

— Ты, Сидор, как придумаешь что, так хоть стой, хоть падай. Нет, ну надо же, уток я кормил, помешал ему, — бормотал Иохель себе под нос, переодеваясь.

* * *

Утром, когда его совсем не вежливо вытолкали из общего вагона в неизвестность, Исай испытывал полную растерянность. Он никак не мог понять, где он находится и как здесь оказался. К тому же, на нем была вовсе не его одежда, а какие-то засаленные обноски с абсолютно пустыми карманами.

Случившееся помнилось смутно. Кто-то тащил его за ногу, при этом лицо оказалось на грязном полу, между чьими-то ботинками. Секундная передышка спасения не принесла: неизвестный, не дав подняться, потащил его за ворот в тамбур, где открыл дверь и вытолкнул академика наружу, едва поезд немного затормозил на стрелке, наподдав ногой под зад. Приземлился он крайне неудачно, расцарапав правую щеку и ладони.

Поднявшись и осмотревшись, Исай увидел совсем неподалеку вокзал. Из вагона его выбросили, не доехав всего пару сотен метров. Очень скоро он узнал, что находится в Горьком. Дежурный по станции даже не посмотрел в его сторону. Не поднимая головы от бумаг, лежащих на его столе, он посоветовал придумать что-то более свежее, дескать, академики здесь по три раза в день ходят. Милиционер, к которому он обратился, был немногим полезнее.

— Пить надо меньше, гражданин. Если документы потеряли, идите в отделение, это вон, направо, видите? Там заявление напишете, отправят домой как-нибудь.

Исай чуть не бегом бросился к отделению милиции, но остановился на пороге. Подержавшись за дверную ручку, он медленно пошел назад, к вокзалу. Что он скажет? Что непонятно как оказался в поезде в каких-то обносках? Домой-то его, положим, отправят, а что дальше? А дальше позор и утрата доверия. Да он и сам бы такому и бумагу в сортире раскладывать не доверил. Хорошо, если кафедру дадут в Мухосранске каком-нибудь, да и там до конца жизни будут пальцем в спину показывать и насмехаться. Нет, нельзя, только самому. Очень хотелось есть.

Надо было срочно возвращаться назад. Где-то найти деньги и ехать в Москву. То, что Лысенко он подвел, он понимал. Но не всё еще было потеряно, может, пройдет не так гладко, как хотелось, но ничего непоправимого не случилось. Сам Исай должен был выступать в последний день.

По расписанию следующий поезд на Москву отправлялся вечером. Презент побродил по привокзальной площади. Умылся из крана на улице. В пивной за углом съел бесплатных сушек из тарелки на прилавке. Чуть позже двое подвыпивших командированных угостили Исая бутербродами с вареной колбасой и отлили полкружки пива.

Попытка упросить проводников московского поезда довезти его до столицы бесплатно провалилась. Никто не захотел верить посулам вернуть по приезду хоть тройную, а хоть и пятерную цену билета. Когда же Презент попытался пролезть в вагон, чтобы спрятаться и поехать зайцем, его сразу же поймали и выбросили на улицу.

Униженный и голодный, Исай вернулся в здание вокзала, присел у стены — все сиденья в зале ожидания были заняты, и прикрыл глаза. Надо было ждать утренний поезд и повторить попытку. Рядом неровно загрохотала какая-то тележка и остановилась возле него.

— Что, землячок, несладко пришлось? — услышал он насмешливый голос.

Открыв глаза, Исай увидел стоящую рядом с ним тележку, на которой сидел безногий инвалид.

— Смотрю, не из наших ты, больно у тебя рожа холеная. И стригся ты в парикмахерской, и усики ровные, не обкусанные. Есть хочешь? — инвалид вытащил из холщовой сумки, которую держал между культями, краюху черного хлеба, отломил половину и подал Исаю. Посмотрел, как тот жадно откусил большой кусок, достал из той же сумки кусок ливерной колбасы, сдул с нее хлебные и табачные крошки и отдал Презенту.

— Мне в Москву надо, — решил вдруг поделиться своим горем Исай и закашлялся, чуть не подавившись.

— Ты прожуй сначала, потом говори, — как маленькому, объяснил ему инвалид. — Видел я, как ты тут по вокзалу бегал. На поезд ты напрасно сунулся, никто тебя в таких обносках не возьмет. В пять утра будет рабочий поезд до Коврова, на него садись. Там билеты и не проверяют почти. Оттуда до Владимира доедешь, рядом совсем. А во Владимире разберешься. На товарняки не садись, не для тебя это. Увидишь в пригородном контролера, не бегай, уходи спокойно, выйдешь из вагона и сзади, где он прошел уже, сядешь. Понял?

— Понял, — кивнул Исай. — Спасибо.

— Давай, езжай, спасибо в карман не положишь, — усмехнулся его собеседник. — Ты ж, землячок, похоже, не воевал?

— Нет, не пришлось, — вытирая руки об одежду, ответил Презент.

— В тылу, значит, победу ковать помогал, — засмеялся инвалид и натужно закашлял в локоть. — Ну, прощай, труженик тыла, — сказал он насмешливо и, не оглядываясь, уехал на своей скрипучей тележке, отталкиваясь от пола истертыми деревяшками, которые вытащил из той же сумки.

* * *

До Москвы Исай добрался через двое суток. Трижды его ссаживали с пригородных поездов и приходилось иногда по несколько часов ждать следующего. Кусок ливерной колбасы и краюха хлеба оказались его последней трапезой. После этого он пил только простую воду, которой, к счастью, вдоволь было на вокзалах. Даже кипяток набрать было не во что, а просить у кого-то посуду Презент не мог себя заставить, после безногого инвалида, разгадавшего его с полувзгляда, начало казаться, что его могут узнать.

Дома его встретила заплаканная жена, которая всё время его отсутствия беспрерывно (и безрезультатно) обзванивала больницы и морги. От нее он узнал, что еще в субботу звонили от Микояна. Не переодеваясь, он бросился к телефону и набрал номер, но на другом конце провода ему сухо сказали, что он уже не нужен. Телефон Трофима молчал. Никто не брал трубку и у Ольшанского. Ответил Эйхфельд, который и рассказал все новости. Всё было потеряно. Проиграли не только битву, но и войну. Лысенко пропал и никто не знает, где он. Дубинина вызывали к Микояну, а, может, и не только к нему. Скорее всего, он и будет избран новым президентом ВАСХНИЛ.

Не выпуская из руки телефонную трубку, Исай сел на пол и опустил голову на колени. Что-то говорила и говорила жена, пытаясь его раздеть, а академик Исаак Израилевич Презент сидел и слушал короткие гудки, как будто ожидал получить сигнал, что же делать дальше.

_____________________

* Павел Денисович Лысенко в самом начале войны перешел на сторону немцев.

** Антон Романович Жебрак, Николай Петрович Дубинин, Иван Иванович Шмальгаузен — одни из основных оппонентов Лысенко, именно на них он обрушился с критикой в своем докладе.

* * * Одно из значений глагола Present на английском — присутствовать.

**** East of the Sun (and west of the Moon) — один из самых известных джазовых стандартов, исполнялся всеми кому не лень.

Глава 19

Воскресное утро первого августа радовало Иохеля пасмурным небом, легким и пока освежающим ветерком, вкусным завтраком и сознанием того, что не надо ходить по всяким академиям, занимаясь там какой-то цыганской магией, а можно вот прямо сейчас побриться и пойти на встречу с новым пациентом. Не радовало утро только тем, что Полина ушла на работу. Задумавшись о несомненном преимуществе для личной жизни всякого советского человека пятидневной рабочей недели вместо нынешней шестидневки, он заметил, что второй раз пытается отпить из пустой кружки. Заварник тоже был пуст. Иохель подумал, что в отсутствие Полины можно и свершить небольшое кощунство по отношению к священному напитку и просто долить заварник из чайника, не устраивая китайские церемонии, суть которых он понять даже не пытался. Но чайник уже остыл.

— Сидор, а где спички? — крикнул он ссутулившейся возле приемника спине Синицына.

— Звал, Моисеич? — переспросил тот, распрямляя спину и снимая наушники.

— Спички, говорю, где? Чайник остыл, — чуть раздраженно ответил Иохель.

— В карман, наверное, засунул, — меланхолично ответил Синицын, встал и похлопал по бедрам. — Ага, вот они, захомячил. А что ты другой коробок не взял, там же в шкафчике есть?

— Ага, и собирать потом по кухне десяток початых коробков. Ты же, Сидор, сам за порядок, — раздражение в голосе Иохеля начало нарастать.

— Ты, тащ майор, мне про порядок не напоминай, я наведу, сам знаешь. На вот свои спички, — проворчал Синицын и, тут же, будто что-то переключилось у него в голове, добавил: — Сам вскипячу. Не переживай, Моисеич. Это горячка из-за этих ученых из тебя выходит. Всё прошло, успокойся.

— Да успокоился я, — сказал Иохель. — Кстати, теперь ты расскажешь, куда подевал Презента? А то хвалился, будете, мол, приятно удивлены. Удивляй уже.

— Да не девал я его никуда, он сам делся. Повел его к трем вокзалам, там у бродяг местных поменял костюмчик на обноски похуже, — начал рассказ Сидор, гордясь воплощением своей задумки. — Оставил академика посидеть с бродягами, чтобы не мешался, купил билет до Горького — оно вроде недалеко, но и не близко. Родни и знакомых у него там нет, я спросил. О, вот и чайник закипел. Не очень-то он и остыл, Моисеич.

— Залей в заварник, пожалуйста, — попросил Иохель, усаживаясь за стол.

— Вы, Иохель Моисеевич, портите напиток своими варварскими методами, — искусно имитируя интонации Полины, заметил Сидор.

— Лей уже, — засмеялся Гляуберзонас, — на фронте в жестянке от тушенки очень даже хорошо заваривалось, с большой пользой для здоровья. Нравится ей заваривать чай истинно правильным методом, пусть заваривает.

— Так я не спорю, — ответил Сидор, соглашаясь, — у Полины Михайловны очень вкусный чай получается, я пробовал так, как она делает, у меня не получилось.

— Вот потому что так хорошо не получается, лей просто так. — Иохель подвинул Сидору заварник. — Дальше с академиком что было?

— Да там и рассказывать нечего, — приосанился Синицын, показывая, что наоборот, наступает самая интересная часть рассказа. — Поезд на посадку еще не подавали, ну, я проводника нашел, заплатил немного, побеседовали с ним. Воевал тоже, наш парень. Я ему рассказал, что этот красавчик от фронта откосил, а сейчас фронтовиков за людей не считает. Так что вопросов по моей маленькой просьбе не было.

— Надеюсь, Исай после этого жив останется? — спросил Иохель, не то чтобы встревоженно, но с немного повышенным интересом.

— Моисеич, что ты меня, за живодера какого держишь? — возмутился Сидор. — Я ж Юзику твоему обещал, что без крови всё будет. Так и случилось, будь уверен. Другое дело, что теперь ему, когда всё произойдет, самому может показаться, что помереть лучше было бы. Но не надолго. Очень он себя любит, будет жить изо всех сил, не переживай. Давай кружку, тащ майор, налью заварочки.

— Пока я твою задумку понять не могу, — сказал Иохель, с шумом отхлебнув чай из кружки. — Не, горячий, пускай постоит пока. Что ты с ним такого сделал, что ему жить не захочется?

— Так я ж и рассказываю, а ты меня перебиваешь всё время. — Сидор налил чай себе в исполинских размеров кружку, которую при желании можно было использовать в качестве небольшого ведра. — Вагон стоял, посадки не было еще. Я академика привел и мы с проводником его под лавку спать засунули. Соврал, что опоил его сонным зельем, до утра проспит. Попросил, чтобы выбросил его из вагона, чтоб память осталась. Не в чистом поле, в городе уже. Просто чтоб обиднее было. Вот смотри, Моисеич, — Сидор даже отодвинул кружку в сторону, — Исай этот, он больше всего себя любит. Чтобы он наверху был, такой умный, грамотный, чтоб все слушали его. И тут его коленом под зад — и в обносках из вагона на улицу. Денег нет, документов нет, пойти не к кому. Он же сразу поймет, что, обратись он к кому за помощью — и конец, не простят. А вернется когда, грязный и голодный — а тут ты уже ему последний удар под дых. Вот и кончится твой академик, сломается. Так я думаю, — сказал, как припечатал Синицын, взял отодвинутую кружку и отхлебнул чай со звуком, серьезно угрожающим целостности кухонных стекол.

— Документы хоть куда дел? — спросил Иохель, больше для порядка, чтобы отчет о мероприятии получился полным.

— Да уж не домой принес, — проворчал Сидор, обижаясь, наверное, отсутствию аплодисментов за рассказ. — Сжег. Самолично. Дотла.

— Хватит дуться. Из тебя, что ли, тоже горячка выходит? — насмешливо спросил Иохель.

— Не, интересно было, конечно. Большая работа, — мечтательно протянул Сидор. — Хоть и сволочи эти твои академики, скажу я тебе, первостатейные. У простых людей, у них и жизнь проще, что лежит на душе, то и скажут. А эти, — презрительно махнул он рукой, — тому дам напечатать, этому не дам, а тот выступит, а этот не выступит, ах, Мичурин, ох, Морган. Тьфу, как так жить можно? — стукнул он кружкой о стол.

— Но ты же обыграл их? — спросил Иохель и следующие несколько минут наблюдал, как цветущий от гордости Сидор пьет чай, показывая всё новые рекорды громкости отхлебывания напитка.

* * *

Первая пациентка была женой какого-то большого начальника, сидевшая дома и обустраивающая твердый тыл своему мужу, перемежая это общением с подругами. Она вывалила на Иохеля чуть не с порога целый ворох своих проблем, заключавшихся в бессоннице, кошмарах и постоянные боли в различных местах организма. Сразу стало понятно, что она свою болезнь долго взращивала, очень ею дорожит и просто так расставаться не собирается. Иохелю же, по ее мнению, отводилась роль носителя экзотического метода лечения, который пытался, но не справился с таким ужасным заболеванием, которому современная медицина всё ещё не смогла придумать названия.

Иохель игру принял и объявил, что потребуется шесть сеансов — один раз в три дня. По двести рублей за сеанс. Если не поможет, он деньги не возьмет. Брови тучной дамы сильно постбальзаковского возраста взметнулись вверх от крайнего удивления. Он понял, что снаряд попал точно в цель. С одной стороны — новомодная процедура, о которой ей сообщили по большому секрету и возможность сказать, что и это не помогло. С другой — как об этом скажешь, если невозможно добавить, что заплатила за это сумасшедшие деньги, что это за лечение, как в простой поликлинике, никакой ценности. Проклятый доктор отрезал возможность соврать, сообщив, что такой способ оплаты он выбирает всегда. Значит, до подруг точно дойдет. Да и, судя по костюму и портфелю, дела у него идут весьма и весьма хорошо. Тяжело вздохнув от такой неразрешимой загадки, пациентка согласилась.

Через час он спрятал в портфель «Лунный камень», вывел пациентку из транса, попрощался, сказал, что случай очень сложный и, возможно, шести сеансов будет маловато.

— Кстати, настоятельно рекомендую прекратить принимать валериану, — строго сказал он даме уже на пороге. — Может очень сильно помешать процедурам.

На самом деле, конечно же, ничему валериана помешать не могла, просто запах в квартире стоял настолько густой, что теперь Иохель опасался стать предметом вожделения для всех котов, которых он встретит на своём пути.

* * *

Вторая пациентка была лет на пять моложе, немного худее прежней и не пила валериану литрами. На этом разница кончалась. Иохель испробовал тот же прием и все получилось снова. Даже брови в раздумьях приподнялись так же. К тому же подробности методики пациентки придумывали сами, находясь в трансе, Иохелю пришлось только отсекать самые экзотические из них.

«Легкий хлеб», — подумал он, запихивая в портфель всё тот же «Лунный камень», потом вспомнил бесконечные тренировки, продолжавшиеся по сей день с целью достижения идеального исполнения хотя бы базовых приемов, и улыбнулся собственной иронии.

* * *

Дальше делать было совершенно нечего. Иохель, никуда не спеша, дошел до Страстного бульвара, посидел на лавочке, стоящей в тени, дочитал наконец-то Коллинза и долго смотрел на пробивающиеся сквозь листву на пыльную траву солнечные лучи. Почему-то он всерьез начал обдумывать, а как бы сам обставил это преступление и что надо было сделать, чтобы всё вышло не таким кровавым и при этом совсем нераскрываемым.

Впрочем, хитроумные криминальные планы прервало банальное урчание в животе. Пришлось встать и пойти в очень кстати расположенную рядом безымянную пирожковую, чтобы съесть там два пирожка с капустой, один с ливером и запить стаканом компота.

Он прогулялся по Страстному бульвару, потом, наконец-то по Петровке, ускользавшей от него до этого, зашел в гастроном, купил там два кулечка так понравившегося Полине «Петушка» — один побольше, другой поменьше, и без четверти пять переступил порог художественных мастерских.

Вера Павловна приветствовала его если не как родного, то, по крайней мере, как того, кого не следует уже опасаться. Скупо поблагодарила за конфеты (маленький кулечек был выужен из портфеля вместе с детективом), спрятала книгу в стол и милостиво разрешила посидеть на скамеечке в ожидании Полины.

* * *

Чтобы не мешать покидающим работу сотрудникам, Иохель вышел на улицу, где и стоял, наблюдая редеющий поток людей. Подошел Марат Тимурович, с удовольствием осмотревший пошитый им костюм, напомнил о дате первой примерки, но долго задерживаться возле Иохеля не стал. Наконец, вышла и Полина.

— Привет, — поцеловала она его в щеку и взяла под руку. — Ты мне не говорил, что зайдешь, я бы побыстрее вышла. А то знаешь, как оно на работе: это срочно закончить, то подделать, чтобы не висело — вот время и проходит. Мы идем куда-нибудь?

— К тебе, — сказал Иохель, дождавшись, наконец, паузы в столь милом его уху потоке слов. — Мне с Юзиком надо встретиться.

— Ну, раз я тебя потащила в эту сторону, пойдем по Горького, — решительно сказала Полина. — Тут в какую сторону ни пойди, а всё равно дома окажешься. Слушай, Гляуберзонас, а тебе не кажется это хамством: ты меня, голодную, ведешь ко мне же домой, причем, не для романтической встречи, а чтобы встретиться со своим Юзиком?

— Отчего же не для романтической встречи? — спросил Иохель, чувствуя, что при вспоминании о том, самом первом свидании, его организм совсем не против этого. — Можно сначала романтически встретиться, а потом я зайду к Юзику, пока ты будешь приводить себя в порядок.

— Оттого, дорогой мой Иохель Моисеевич, — сарказм из слов Полины можно было добывать в очень больших количествах, — что дома у меня жрать нечего, а я, как уже призналась, голодна.

— Ерунда, Полина Михайловна, сущая ерунда. Давайте на короткое время станем театральными деятелями и пообедаем в их ресторане, — не задумываясь, предложил Иохель.

— Что же, тащ майор, такое начало романтической встречи меня устраивает гораздо больше урчащего на фоне пустых кастрюль живота. Хочу срочно стать театральными деятелями. Ведите.

* * *

— Слушай, Ёша, надо сюда приходить время от времени, — сказала Полина, всё еще тяжело дыша и сползая с Иохеля на кровать, — романтические встречи здесь… они хранят аромат нашего первого свидания и ты оказываешься таким… таким… слушай, не знаю каким, у меня голова сейчас плохо соображает, но мне нравится.

— Только сейчас? — спросил Иохель, искусно вплетая в вопрос легкую нотку недоумения пополам с возмущением.

— Гляуберзонас, у меня даже нет сил, чтобы тебя стукнуть, — пробормотала Полина. — Конечно же, не только сейчас. Ты умный, придумай сам, почему я так сказала. А сейчас иди, прими душ, одевайся, встречайся со своим Юзиком, а я полежу, соберусь с силами и, возможно, протру здесь пыль, пока не выросла трава под кроватью… Ты мне ножки прикрой простыночкой… а я чуть-чуть, пять минуточек, — и она счастливо засопела, улыбаясь во сне.

* * *

Рапопорта он встретил на лестнице, вернее, увидел, как тот поднимается к себе.

— Юзик, — тихо позвал товарища Иохель.

— Здравствуй! — обрадованно поприветствовал его Юзик. — Если ты не против, давай ко мне зайдем, мои на дачу уехали.

— Отлично, пойдем, — согласился Иохель. — Сейчас, дверь закрою.

— Слушай, а я ведь хотел найти тебя, поблагодарить, — начал Рапопорт, едва он закрыл за собой дверь, зайдя в его квартиру. — А потом понял, что напрочь забыл твой адрес. А, может, и не знал. Понимаешь, у нас там такое творится, ты не можешь себе представить…

— Знаю я, что у вас там творится, — перебил Иохель. — Поверь, это только начало. Но я не за этим пришел. Давай сядем, а то на пороге застряли.

— Да-да, конечно. Пойдем, на кухне посидим, — виновато предложил Рапопорт. — Извини. Ты не голоден? Есть просто хочется, от нервов, наверное, да и целый день на ногах.

— Нет, не голоден, — успокоил его Иохель. — Ты, Юзик, готовь, я мешать не буду. Вот что я хотел тебе сказать. Сейчас там у вас будут шерстить люди из НКВД. Если еще не начали. Будут вызывать и спрашивать, а что было, а как. И просто подходить и еще раз спрашивать. И еще не раз. Поэтому, Юзик, я сейчас введу тебя в транс и ты про меня забудешь. Не совсем, — успокоил он попытавшегося возразить Рапопорта. — Ты по-прежнему будешь помнить, как мы познакомились на войне, что случайно встретились, и я встречаюсь с Полиной, твоей соседкой. И даже адрес мой вспомнишь, и, если захочешь, будешь приходить в гости. Но ты забудешь всё, связанное с сессией и моим участием в этом. Извини, так надо.

— Наверное, надо, — грустно согласился Юзик. — Мало ли кому и что я могу взболтнуть. И, кстати, — посмотрел он в глаза Иохелю, — я никому до этого про тебя не говорил. Давай, гипнотизируй, если надо.

— Так уже давно, — ровным голосом ответил Иохель. — Про это ты тоже забудешь, дружище.

* * *

— Слушай, Ёшенька, пойдем пешком, — предложила Полина, когда они вышли из подъезда. — Погода хорошая, есть не хочется, я так хорошо подремала. И спасибо тебе еще раз, что вытер пыль. — Она поцеловала его в щеку и теснее прижалась к руке.

«За такие вот мгновения можно и пыль вытереть», — подумал Иохель, но вслух произнес совсем другое:

— Сидора Ивановича на твою квартиру натравить надо, он там не только пыль протрет.

— Ой, дяденька, только не надо этого Сидора Ивановича, — детским голосом заплакала Полина. — Он же меня убьет потом за грязь, а я молодая, я еще жить хочу! — и захохотала, радуя слух Иохеля. — Слушай, Ёша, а что за песню ты вчера в душе пел? Какая-то очень знакомая, но я никак не вспомню, целый день мучаюсь теперь.

— А, так это такая джазовая песенка, пристала просто, — смутился Иохель.

— Слова помнишь?

— Начало только, немного.

— Ну спой, — потребовала Полина.

— Ты что, я же петь не умею совсем.

— Не бойся, кроме меня тебя никто не услышит, а я потерплю.

— Если что, я предупреждал, — сказал Иохель, зачем-то откашлялся и запел: — East of the sun and west of the moon, we’ll build a dream house of love, dear, close to the sun in the day…

— Всё, хватит, я вспомнила эту песню, хотя петь ты и вправду не умеешь, — оборвала его Полина.

— Слушай, у меня к тебе серьезный вопрос, — решился Иохель.

— Ничего себе, вот это да. — Полина даже остановилась и повернулась к нему. — Задавай свой вопрос.

— Ты со мной поедешь в Арзамас? — робко начал Иохель. — Просто у мамы…

— …тринадцатого числа день рождения, — закончила за него Полина. — Ты что, собирался спросить меня об этом числа двенадцатого?

— Так сегодня только первое, — возразил Иохель.

— Неважно, Ёша. Конечно же, поеду, — ласково сказала Полина и погладила его по щеке. — На работе я уже отпросилась. На два дня в счет отпуска. Цени!

Глава 20

Сегодня был определенно хороший день. Всё с самого утра шло как надо. И погода радовала ясным небом и двадцатью градусами тепла с легким ветерком. И как кстати Сидор принес откуда-то какой-то великолепнейший кофе, а сваренная им утренняя чашка зарядила Иохеля с утра бодростью пополам с хорошим настроением. И пациентки, на прошлом сеансе казавшиеся надутыми индючихами, сегодня не казались такими уж скучными и напыщенными. Всё находилось в состоянии гармонии. Хотелось даже запеть, но любовь к людям и слова из клятвы Гиппократа о необходимости воздерживаться от причинения всякого вреда и несправедливости остановили его.

Еще хотелось чего-то торжественного и необычного, но фантазии хватило на бутылку красного грузинского и неимоверного количества шоколадных конфет. Их Иохель собирался разделить с Полиной, которая уже должна была ждать его дома — а уж с ней любая ерунда, даже леденец на палочке, становилась торжественной и необычной.

— Есть кто живой? — задал он риторический вопрос, потому что дома точно кто-то был: во-первых, дверной замок был открыт, а во-вторых, с кухни был слышен разговор.

— Иохель, сюда иди, здесь к тебе пришли! — крикнула с кухни Полина.

— Сейчас, секунду, руки помою только, — ответил он, гадая, кто это мог быть. Определенно это был мужчина, но голос казался незнакомым: проходя мимо кухни, Иохель услышал, как тот произнес «Спасибо, не надо», но ассоциировать этот голос с кем-то знакомым не получалось.

Подгоняемый любопытством, он сократил процедуру мытья рук до разумного минимума и отправился на кухню. За столом сидел высокий блондин, знакомый по почтовой доставке в Арзамас, и держал в руке знакомую чашку поповского фарфора. Пожалуй, даже не сидел, а восседал на венском стуле, настолько идеальной была его осанка. Только глядя на него, Иохель наконец-то понял значение русского выражения «как аршин проглотил».

— Здравствуйте, Оскар, — протянул ему руку Иохель, вспомнивший имя эстонского почтальона за секунду до этого.

Тот неспешно поставил чашку на стол, поднялся навстречу Иохелю и тоже протянул руку.

— Здравствуйте, Иохель Моисеевич. Вот, снова привез Вам посылку, — ровным, без тени эмоций голосом произнес он.

— Пообедаете с нами? — предложил Гляуберзонас, невольно косясь на два довольно-таки объемных рюкзака, стоявшие у двери.

— Нет, спасибо, хозяйка уже предлагала. Я, пожалуй, пойду. Чай был очень вкусным, — он поднялся и, не оглядываясь, пошел из кухни к выходу.

Иохель еле успел догнать его у двери, где Оскар Ундер надел шляпу и, ничего не сказав, собрался было уходить, но на самом пороге остановился и сказал:

— Простите, пожалуйста. Письмо. — он достал из внутреннего кармана коричневый конверт из плотной бумаги без каких-либо надписей, отдал его Иохелю и ушел.

— Ёша, это кто был? — удивленно спросила Полина. — Какой-то он… будто не настоящий. Я домой пришла, он за мной в подъезд зашёл, вроде и здоровенный такой, а я его только у двери заметила. Вежливый, аж зубы болят. Сказал, что к тебе, я ему даже отказать не подумала, смотрю, а он на кухне уже сидит, и говорит: «Спасибо, сахар не надо».

— Почему ненастоящий? Про твой чай он вполне эмоционально сказал, — ответил Иохель, целуя ее в щеку. И это прикосновение вернуло его в утраченное было из-за неожиданного визита чувство гармонии и радости. — Это почтальон, Полиночка. Привез почту

— Странный какой-то почтальон, — пробормотала Полина, продолжая держать руками лицо Иохеля.

— Потому что этот от какой-то специальной почты, они доставляют посылки быстро и прямо в руки тому, кому это предназначено, — объяснил Иохель. — Давай уже посмотрим, что там нам привезли.

Первый рюкзак, очень плотно набитый и большой, весил намного меньше, чем тогда, когда Оскар привез посылку с книгами. Завязан он был столь же хитроумно и туго и, наверное представлял собой фирменный знак почтальонов, так что Иохель быстро разрезал его и начал доставать картонные коробки.

— Ёша… это… я…, — Полина держала в руках выуженную из первой же коробки шляпку и ее можно было смело фотографировать для иллюстрации «Чрезвычайно удивленная женщина». — Где ты… это взял?

— Из рюкзака достал, ты же видела, — с улыбкой ответил Иохель, который за всю жизнь так и не смог понять причину дикого восторга, охватывающего женщин при виде этих самых шляпок. — Тут еще есть, будешь смотреть?

* * *

Пришедший через час Синицын только покачал головой, глядя на комнату, превратившуюся в большую примерочную, развернулся и пошел к себе.

— Подожди, Сидор, здесь и тебе есть! — позвал его Иохель.

— Шляпку? Или платье? — проворчал Синицын, останавливаясь на пороге комнаты.

— Нет, другое, — таинственно улыбаясь, сказал Иохель, доставая из-под вороха одежды плоскую картонную коробочку.

— Ну, и что мне с этой коробочки? — продолжал ворчать Сидор, но в глазах его появилось любопытство.

— Может, заглянешь? — предложил Иохель, теряя терпение от предвкушения реакции Синицына на содержимое коробочки.

Сидор наконец-то открыл крышку и достал квадратный конверт с маленькой граммофонной пластинкой. Он повертел ее, посмотрел на белые наклейки и спросил:

— И что? Написано не по-нашему, ты ж знаешь, Моисеич, я иностранным языкам не обучен. Прочитаешь? — он подал пластинку Иохелю.

— Да что там читать? Исполнитель Мадди Уотерс. На одной стороне песня «I feel like going home», на другой «I can’t be satisfied».

— Погоди, Моисеич, это та самая песня? — восторженно спросил Сидор. — Вот это да-а-а. Ну, знаешь, удружил. — он погладил конверт с пластинкой.

— Там еще фотография тебе. В той же коробочке.

— Это, наверное, который песню поет? Ишь, черный, как сапог, усики щегольские, смотрит хитро, наверное, не дурак выпить. Что написано? — спросил Синицын.

— Написано «На добрую память Сидору Синицыну от Мадди Уотерса».

— Да ну, Моисеич, заливаешь, не может такого быть, — в голосе Сидора сквозило неприкрытое сомнение. — Скажешь тоже, разве мне такой, хоть и негр, писать будет?

— Не веришь, спроси у Полины.

— Я, Сидор Иванович, в английском не сильна, но имя и фамилия написаны Ваши, я смотрела, — сказала Полина, в тысячный раз примеряющая очередную шляпку.

— Ну, тащ майор, ты прям волшебник, — Синицын бережно спрятал пластинку и фотографию назад в коробочку и сунул ее в карман. — Сколько лет прожил, а такого никто мне никогда не дарил. — Тут голос Сидора предательски дрогнул и он быстро ушел к себе в комнату.

Иохель расчистил себе место в кресле, сел поудобнее и еще раз перечитал письмо, которое ему чуть не забыли отдать.

«…Признаться, твои просьбы поставили меня в тупик на некоторое время. Проще всего оказалось съездить в Чикаго, всё равно по работе пришлось. Концерт этого парня я посетил, был там почти единственным белым, но обошлось. Мадди еще не заматерел и до звезды ему далеко, хотя блюз поет уже так, что ближайшие пару десятков лет вряд ли кто даже приблизится к такому уровню. Получить у него автограф для поклонника из России было плевым делом, тем более, что так далеко он свою известность не представлял. А вот с городом Парижем всё оказалось намного сложнее. Как выяснилось, из того, что я помнил о французской моде, сейчас существуют только Диор и Шанель, к тому же, последняя сейчас не у дел из-за того, что водила шуры-муры с немцами и отсиживается в Швейцарии. Зато Кристиан Диор жив, работает, и с огромным удовольствием подобрал для твоей дамы всякого добра по данным тобой размерам…

…о встречной просьбе. Наш знакомый, дедушку которого тебе довелось знать, довольно-таки скоро будет в Москве и зайдет к тебе. Ему нужна будет некоторая помощь, о чем он тебе расскажет сам.

Кланяемся тебе и Полине всей нашей семьей».

* * *

— Ты, Гляуберзонас, чудовище, — ледяным голосом вдруг произнесла Полина.

Иохель, как раз размышлявший о том, какая помощь от него может понадобиться спутнику Андрея, Михаилу, не сразу понял смысл этих слов. Посмотрев на Полину, он понял, что она не шутит. Она как раз начала сгребать в кучу разбросанные по комнате платья и шляпки.

— Что-то не подошло? Не понравилось? — растерянно спросил он. — Я же посылал твои размеры, чтобы на тебя подобрали…

— Всё подошло и всё нравится. Это безумно красивые и отличные вещи, Иохель, которые я никуда не смогу надеть, — Полина села прямо на пол, держа в руках ворох одежды и заплакала.

— Так, а ну, хватит рыдать! — прикрикнул Иохель. — Объясни-ка мне, почему это ты не сможешь никуда это надеть?

— Да потому что на всю эту одежду только глянешь, сразу становится понятно, что это — несоветское. Я не могу это нигде купить, понимаешь? У меня будет это, — она потрясла платьями, — а я не смогу никому их показать.

— Успокойся, — оборвал крик души Иохель. — Во-первых, ты можешь купить заграничные вещи в коммерческом магазине, во-вторых, я мог купить это барахло за границей, когда работал в пароходстве, а в-третьих, ты могла сшить это сама. Бирки обрежешь — и носи на здоровье. И пусть кто-нибудь попробует сказать, что наша самая передовая в мире легкая промышленность не может выпускать такие ткани. Так что успокойся, собери свои богатства и спрячь в шкаф, а Сидор умрет от расстройства, что мы тут устроили гадюшник.

* * *

В Арзамас они прибыли ранним утром в пятницу, тринадцатого. Полина, никогда до этого здесь не бывавшая, с любопытством рассматривала окрестности. Именно она обратила внимание на странное событие на привокзальной площади.

— Послушайте, это он по-немецки кричит? — удивленно спросила она, показывая на стоящую рядом с вокзалом полуторку с открытым капотом, из-под которого торчали ноги в засаленных брюках.

— Ага. Ругается. Красиво, заслушаться можно, — посмотрев на полуторку, меланхолично уточнил Иохель.

Неизвестный не успокаивался и поливал отборными немецкими ругательствами создателей машины, само средство передвижения и неизвестного Васю, который испортил столь хрупкий и нежный механизм. Всё равно идти надо было мимо виртуоза германской словесности, так что Иохель узнавал всё новые и новые подробности половой жизни и пищеварения всех причастных к изготовлению и эксплуатации полуторки.

Поравнявшись с машиной, Иохель решил прервать фонтан красноречия и как можно громче крикнул на своем лучшем прусском варианте немецкого:

— Молчать! Вы что себе позволяете? Представьтесь!

Послышался звон, издаваемый головой, с размаха бьющейся о капот полуторки и на землю спрыгнул, потирая затылок, здоровенный блондин, сошедший прямо с геббельсовского агитационного плаката.

— Рядовой… извините, герр офицер, военнопленный Вагнер.

— Вы что, Вагнер, в пустыне находитесь? Что Вы себе позволяете? Подумать о том, что здесь могут быть женщины и дети, не получилось? — стараясь не засмеяться, распекал его Иохель.

— Виноват, герр офицер, этого не повторится, — рубленые фразы на немецком продолжали лететь над сонной привокзальной площадью в самом центре России.

— Ладно, Вагнер, расслабьтесь, — перейдя на русский, сказал Иохель. — К тому же давно можно было понять, что русская машина плохо понимает немецкий и от Вашей ругани починиться не может. И я в штатском, так что прекращайте называть меня офицером.

К машине подбежал сильно хромающий тощий мужчина с потертым портфелем в руках:

— Не ругайся, Ганс Фердинандыч, дозвонился я до автобазы, сейчас пришлют кого-нибудь, возьмут тебя на буксир, — задыхаясь, заговорил он.

— Тащ майор, пойдемте, здесь и без нас уже справятся, — насмешливо сказала Полина, потянув его за рукав. — Далеко идти тут?

— В Арзамасе всё рядом. Скоро придем.

* * *

Несмотря на ранний час, Мария Ароновна уже была во всеоружии — парадно одета и со слегка подкрашенными губами. Гостей она встречала сидя на стуле, явно вытащенном для этой цели из дома на улицу.

Розы от Полины она приняла как должное, поздравления выслушала с видом церемониймейстера, вынужденного принимать парад ежедневно на протяжении многих лет, сверток с подарком разворачивать не стала. Попеняла сыну на то, что не предупредил о приезде и отправила его с цветами в дом.

— Ты беременная от него? — без предисловий бросилась в атаку Мария Ароновна.

— Вроде нет, — немного подумав, спокойно ответила Полина. — А это имеет значение?

— Нет. Ты мне не нравишься, потому что не из наших, — процедила мама Иохеля. — Но если ты от него понесешь, то мой сын как честный еврей, конечно же, женится на тебе. Хотя и после этого ты мне не будешь нравиться. У нас в семье гоев не было никогда.

— Ну, от Вас я тоже не в восторге, — улыбнувшись, ответила Полина. — Я всё же невеста Вашего сына, а Вы меня до сих пор на пороге держите, как нищенку какую-то. А я ведь не голодранка, я — невеста с приданым, хоть и вдова. И замуж за него я, если и выйду, то не потому что забеременею. Впрочем, и тогда разрешения Вашего спрашивать не собираюсь.

Не ожидавшая такой отповеди Мария Ароновна на секунду замешкалась, подбирая ответ окрутившей её дорогого сына московский фифочке, но, едва она открыла рот, Полина тут же ее оборвала:

— Дорогая, давайте начинать улыбаться, будто мы любим друг друга больше всего на свете, а то Иохель, похоже, уже нашел вазу и сейчас выйдет, прошептала она и продолжила обычным голосом: — Представляете, сейчас на вокзале какой-то немец, водитель, матерился по-немецки на всю округу, так Иохель его приструнил. Видели бы Вы, как этот грубиян перед ним тянулся!

— А, так это Вагнер, — поддержала светскую беседу Мария Ароновна. — Он живет здесь недалеко. Прошлой осенью он с работы возвращался в лагерь, это за станцией, и увидел, как какие-то хулиганы хотят ограбить девушку. Хулиганов он избил, отобрал у них пистолет какой-то и отвел в милицию. Его как увидели с пистолетом, чуть не застрелили сначала, а потом ничего, девушка оказалась дочкой какого-то начальника и его на машину работать отправили. Он женился недавно, к жене переехал, а в Германию возвращаться не захотел.

— Это ты про утреннего немца рассказываешь? — спросил Иохель, выходя на крыльцо. — Ты, мама, так и будешь держать гостей на пороге? Пойдем, Полина, покажу тебе, где тут что находится.

— Да это мы здесь заболтались просто, — улыбаясь, сказала Мария Ароновна. — Скажешь тоже, «в дом не пускаю». Я просто рассказывала об этом случае с немцем, который теперь здесь живет. Проходите, Полиночка, проходите.

* * *

— Что мама? Пугала уже, что чужие здесь не ходят? — улыбаясь, спросил Иохель.

— Разве что совсем немного, — ответила Полина, развешивая платье на плечиках. — Надеюсь, утюг у вас здесь есть? А то мое парижское платье много теряет от того, что оно немножко помялось в чемодане.

— Тема про чужих у мамы самая популярная, она этим всех неевреев пугает. Даже Синицына пыталась, он рассказывал. Забыл предупредить тебя об этом, извини.

— Ничего себе! — удивленно заметила Полина. — Интересно было бы посмотреть на эту схватку. Что же Сидор Иванович, что он сказал?

— Сказал, что я его послал, меня и слушать будет, а мама ему не указ. Полина, ты… на маму не обижайся. Она, конечно, женщина тяжелая в общении, но это… это у нее такая любовь. До войны она совсем другая была, веселая. А потом, когда мы из Каунаса еле ноги унесли — как что-то сломалось в ней. Она после войны даже на недолго возвращаться туда не хочет — сколько там похоронено тех, кого она знала.

— Ладно, Ёша, пойдем, устроим твоей маме праздник. И, если вспоминать Сидора Ивановича, то ничего страшного не произошло — живу-то я с тобой, а не с твоей мамой.

Глава 21

Мария Ароновна проводила их до калитки, вышла на дорогу и смотрела вслед, пока они не скрылись за поворотом.

— Ты знаешь, Ёша, я до сих пор чувствую ее взгляд на спине, — пожаловалась Полина. — Наверное, это у вас семейное, все эти внушения и гипноз. А ты знаешь, она мне сказала, что ты можешь на мне жениться и она не будет против, хоть ей это и не понравится.

— Сынок, — попытался скопировать мамины интонации Иохель, — если ты будешь неосторожен и девушка от тебя забеременеет, то тогда как честный еврей ты должен будешь на ней жениться!

— Приблизительно так она мне и сказала, — засмеялась Полина. — И прекращай ее передразнивать, это всё-таки твоя мама. — Она снова засмеялась, но вдруг серьезно продолжила: — Но учти, тащ майор, чтобы еще раз меня сюда затащить, тебе придется очень сильно постараться.

* * *

Утром в Москву приехали не то чтобы поздно, но, пока добрались домой, выяснилось, что Полине уже надо выходить на работу. Тут она показала чудеса скорости: успела за считанные минуты сходить в душ, одеться, съесть бутерброд и, приговаривая «Только бы не опоздать», умчалась на работу с крохотной задержкой против обычного графика.

Проводив Полину, Иохель спокойно выпил кружку кофе, съел приготовленную Синицыным яичницу с колбасой — и свою порцию, и Полинину, посидел, подумал о бренности бытия, краем сознания с сожалением отметив, как хлопнула дверь за Сидором, а значит, кофе никто не сварит.

Бросив в бой мизерные остатки силы воли, он встал, выпил стакан воды, опять разочарованно вспомнив, что Синицын ушел, надел пиджак и пошел к телефону-автомату, чтобы позвонить пациентке и уточнить, как она себя чувствует. Но вместо того, чтобы рассказать о том, как ей становится лучше и погрузиться в легкий транс от подаваемой Иохелем команды, она закричала в трубку:

— Ой, Иосиф Моисеевич, как же хорошо, что Вы позвонили!

— Иохель, — спокойно поправил он ее.

— А я как сказала? Да неважно, как я там сказала, послушайте, срочно, очень срочно нужна Ваша помощь! Я сейчас продиктую телефон, пожалуйста, позвоните, там просто катастрофа, бедствие полнейшее! Уже только на Вас надежда, миленький мой, прошу, позвоните, это очень хорошие люди!

Исключительно для того, чтобы прервать этот поток убеждающего красноречия, Иохель записал телефон и пообещал позвонить тут же. Трубку взяла, судя по голосу, средних лет женщина, которая после того, как удостоверилась, что ей звонит именно тот самый специалист, весьма настойчиво попросила подъехать и продиктовала адрес, рядом, на Волхонке.

Дверь открыла, скорее всего, хозяйка, очень ухоженная женщина в домашнем платье, но с тщательно уложенной прической. Она посмотрела на Иохеля, молча кивнула, так же без единого слова провела его в комнату, где наконец заговорила.

— Садитесь, пожалуйста. На диван Вам удобно будет? — она говорила спокойно, но какая-то нервозность в ее голосе всё же наблюдалась.

Иохель сел поудобнее и посмотрел на хозяйку, приглашая ее изложить столь срочное дело.

— Послушайте, Иохель Моисеевич… Я правильно назвала Ваше имя? Непривычно немного… О Вас уже легенды рассказывают… — она замялась, не решаясь сказать то, что ее беспокоит, но Иохель сидел молча и ей пришлось продолжить: — Меня Мария Григорьевна зовут… У нас сын, он поступает в военное училище… Мой муж военный, занимает серьезный пост, его не поймут просто, если мальчик выберет что-то другое…

— Мария Григорьевна, давайте сразу перейдем к цели моего визита, — вклинился в монолог Иохель. — От меня что требуется? Рассказывайте, не стесняйтесь.

— Дело в том, что у Андрюши, у сына, уже два года…, — она в сотый, наверное, раз скомкала и разгладила носовой платок, который держала в руках, — он… мочится в постель, — наконец, выговорила она и тут ее прорвало: — Мы уже по всяким врачам ходили, обследовали его, лекарства всякие он принимал — ничего не помогает, говорят, что он здоровый… А сейчас… что будет? — она посмотрела в глаза Иохелю: — Вы нам поможете?

Иохель задумался. О чем-то похожем он читал, причем, совсем недавно. У Эриксона всё прошло гладко и эффект наступил буквально через неделю.

— Можно попробовать, — сказал он, выдержав паузу. — У вас есть родственники, к которым он может поехать в ближайшее время? Пользующиеся доверием?

— Есть, конечно есть! — тут же затараторила Мария Григорьевна. — Родители мои, они здесь, в Москве, сестра Пашина в Туле живет, там рядом, в Алексине, его родители, еще…

— Достаточно, — прервал ее Иохель. — Троих достаточно. Вам надо в течение трех дней с ними связаться и проинструктировать, что им придется сделать. Сможете?

— Конечно, смогу, Паша машину даст, я сама поеду, только помогите! Что угодно, только помогите.

— Пять тысяч рублей, — сказал он и, увидев, как хозяйка потянулась к сумочке, добавил: — Не сейчас. Когда будет результат. Сын дома?

— Да, у себя в комнате. — теперь платок разглаживался обеими руками на ее коленке.

— Зовите, начнем работать. Времени мало, а сделать придется много.

Парень выглядел старше своих неполных восемнадцати: рослый, с хорошо развитой мускулатурой, на верхней губе росли достаточно густые усы. Вот только выражение лица у него было, будто его собираются расстрелять прямо сейчас неизвестно за что.

— Здравствуйте, Андрей, меня зовут Иохель Моисеевич. Я — врач и сейчас мы постараемся решить Вашу проблему, — привычно начал знакомство с пациентом Иохель. — Я буду лечить Вас, Андрей, с помощью гипноза. Вы согласны?

— Да я на всё что угодно согласен! — подняв голову, сказал Андрей. — Лишь бы помогло!

— Что же, начнем…

* * *

Всю дорогу домой Иохель вспоминал о прошедшем сеансе. Пациент хорошо вошел в транс, даже охотно, внушение получилось на славу. Теперь всё зависело от родителей Андрея и родственников. Так он и дошел, не глядя по сторонам и думая о том, что получится через десять дней. Поэтому, когда в дверь постучали сразу же после того, как Иохель ее закрыл, он отпер замок, не задумываясь, кто это может быть. Только когда в дверном проеме показался незнакомый мужчина лет сорока, Иохель вспомнил, что стук был немного странный, такой требовательный, уверенный, как может стучать, допустим, хозяин, которого почему-то не пускают домой.

— Вам кого? — продолжая размышлять над тем, кем может быть человек, так стучащий в чужие двери, рассеянно спросил Иохель.

— Вас, Иохель Моисеевич, именно Вас, — незнакомец как-то незаметно и очень естественно оттеснил хозяина с порога, тут же закрыв за собой дверь. Иохель заметил, что ключ тот положил себе в карман.

— Мы незнакомы, представьтесь, — очнулся Иохель. — И ключ верните, — требовательно протянул он руку.

Нисколько не смутившись, мужчина отдал ключ, снял черную кепку-восьмиклинку (весьма потертую, отметил Иохель), пригладил редеющие на затылке русые волосы и спокойно спросил:

— Мы что же, так и будем здесь стоять на пороге? Пойдемте, сядем где-нибудь, разговор у нас долгий будет.

— Вы так и не представились, — напомнил ему Иохель.

— Правда? Извините, запамятовал. — казалось, незнакомца всё забавляет и он говорит не совсем серьезно, даже немного насмешливо. — Старший лейтенант государственной безопасности Байбаков, — он достал из внутреннего кармана красную книжечку и, небрежно махнув ею, спрятал обратно. — Не ждали?

— А должен был ждать? — совершенно спокойно спросил Иохель. Что-то в этом Байбакове было неправильным, и он решил потянуть время, чтобы попытаться разобраться. Пусть себе говорит, этот странный чекист, а там разберемся.

— С Вашими-то талантами, Иохель Моисеевич, Вы нас должны ждать круглые сутки, — Байбаков по-хозяйски сел у стола, пододвинул поближе блюдце и, достав из кармана пачку «Беломора», положил перед собой.

— Нет, — чуть громче обычного сказал Иохель.

— Что «нет»? — спросил чекист, доставая из коробки папиросу. Он неспешно сложил мундштук сложной гармошкой и сунул ее в рот.

— Курить здесь не будете, — объяснил Иохель. — Выкладывайте, что там у Вас, и уходите.

Байбаков удивленно поднял брови, хмыкнул и спрятал папиросу в коробку.

— Ну что же, присаживайтесь, Иохель Моисеевич, беседа будет интересной. Чай предложите, может? — вполне дружелюбно, будто секунду назад и не было замечания, граничащего с хамством, спросил он.

— Не предложу, — ответил Иохель. Почему-то чекист этот был ему совсем не страшен и он был уверен, что сделать этот Байбаков ему ничего не сможет.

— Ну и ладно, — охотно согласился чекист. — Давайте поговорим. — он спрятал в карман папиросы и достал записную книжку. — Яшкин Аркадий Михайлович Вам знаком?

— Знал такого, — согласился Иохель. — Во время службы в армии.

— И больше не встречались? — спросил Байбаков.

— Нет. Он мне что: сват, брат? С чего какому-то майору в отставке встречаться с генералом? — удивленно спросил Иохель.

— Вот и я так подумал, — согласился с ним Байбаков. — Вот только есть свидетели, которые видели Вас в подъезде, где проживает генерал, и Вы, Иохель Моисеевич, выносили оттуда какие-то вещи.

— Да мало ли что и откуда я не выносил. У генерала ко мне претензии какие-то? — улыбаясь, спросил Иохель. — Кстати, где он живет хоть, ваш генерал?

— Генерал не наш, гражданин Гляуберзонас, — голос Байбакова, перед этим мягкий и спокойный, враз посуровел, — а Советской Армии. Десятый пункт статьи пятьдесят восемь никто не отменял.

— Так что там пропало у Яшкина? — как ни в чем ни бывало спросил Иохель. — Он считает, что я у него украл что-то?

— Ничего он не считает, — хмуро ответил чекист. — Вскрылись факты хищения и Яшкин уже осужден. Про Вас, Гляуберзонас, он не вспоминал.

— Вот, видите, — сказал Иохель, — мало ли в каком подъезде я бывал. Время трудное, приходится подрабатывать, чтобы на жизнь хватало.

— Судя по месту жительства, на жизнь Вам хватает, — с сарказмом заметил Байбаков. — С этим тоже разберемся. А вот с академиками Презентом и Лысенко Вы с какой целью встречались? — он полистал записную книжку. — Двадцать пятого июля, в одиннадцать утра. Есть свидетели, что Вы провели в кабинете академика Презента, где в то время находился и Лысенко, около часа.

— Так я к Исаю Израилевичу насчет работы заходил, хотел в ВАСХНИЛ устроиться. Вы у него спросите, он подтвердит, — улыбнулся Иохель.

— Кому и у кого спрашивать, это нам решать! — прикрикнул Байбаков. Очевидно, только это не дало ему услышать тихий щелчок входной двери.

— Ладно, Байбаков, удостоверение покажи, — вдруг сказал Иохель совершенно спокойным голосом. — Ты как с начальником разговариваешь?

— Виноват, товарищ начальник! — вскочил на ноги чекист и, достав из кармана красную книжечку, почтительно подал ее Иохелю.

— Моисеич, ну ты даешь! Не успел я в булочную сходить, а у тебя уже гости, — удивленно сказал Синицын, проходя в кухню.

— Да вот, представляешь, пришел, говорит, что чекист, а сам вместо удостоверения показывает записную книжку с красной обложкой, — показал Сидору фальшивый документ Иохель. — Может, жулик какой? Рассказывал мне про Яшкина и Лысенко. Надо спросить у человека, пусть расскажет.

— Так я ж его знаю, тащ майор! — немного удивленно сказал Синицын. — Это Байбаков, он в энкавыдэ старлеем служил, его оттуда за пьянку выгнали. Следил за тобой. Я его давно приметил, разузнал про него, что да как. Он, похоже, что-то заподозрил, хотел через тебя на службу вернуться.

Следующий час Иохель в компании Сидора удивлялся аналитическому уму и работоспособности Байбакова. Того действительно выгнали из органов за пьянку, а при встрече с коллегой безработный чекист в качестве курьезного случая получил рассказ про спятившего генерала, оказавшегося казнокрадом.

Каким-то образом отставной старлей почуял, что в истории этой не всё чисто, сам нашел свидетелей, видевших в подъезде хромого и беспалого, других свидетелей, видевших, как эти же люди садятся в трамвай, и продолжил поиски. Три недели он методично обходил маршрут движения того самого трамвая и размахивал похожей на чекистское удостоверение записной книжкой перед глазами остолбеневших от ужаса участковых и дворников — и нашел хромого с беспалым в их новом месте обитания. Порыскав еще, Байбаков понял, что безработный еврей точно что-то вынес из квартиры Яшкина, уж очень не по рангу ему было его нынешнее жилье.

Визит к Презенту чекист засек совершенно случайно — и после скандального открытия сессии ВАСХНИЛ понял, что у него есть шанс вернуться на службу, да не просто так, а собственноручно изловив какого-то Вольфа Мессинга. Впрочем, Байбаков склонялся к версии с какими-то специальными таблетками, которыми Иохель опоил и Яшкина, и Презента на пару с Лысенко, тем более, что подробностей дела с академиками ему никто не сообщал.

— Силён! — восхитился Сидор. — Это ж надо, какую работу провернул сам! Давай-ка я тебе, милок, водички налью, а то ты хрипеть уже начал. — Синицын налил в стакан воды и поставил перед Байбаковым. — Моисеич, скажи, пусть попьет, заговорился уже весь.

— Пей, — сказал Иохель и, глядя, как чекист жадно пьет воду, спросил у Сидора: — А ты его откуда знаешь?

— Так я его давно срисовал, он же за тобой ходил, почти не таясь. Павел, дворник наш, его тоже узнал, я показывал, когда он во дворе на лавочке тебя дожидался. Павел мне фамилию и выдал. А про то, что его со службы поперли, это мне шофера рассказали. Вот и получилось, что он за тобой следил, а я за ним. — Сидор довольно улыбался, довольный произведенной работой.

— Синицын, — прошипел Иохель не предвещавшим ничего хорошего голосом, — ты дурак? Ты, дебил старый, когда в Шерлок Холмса игрался, про что думал? Ждал, когда вот этот вот, — он ткнул пальцем в спокойно сидящего на стуле Байбакова, — нас на Лубянку сдаст? — он вдохнул, глядя прямо в глаза стоящему перед ним навытяжку побледневшему Сидору, и продолжил: — Почему ты, зная о нем, доводишь дело до того, что к нам в дом приходят всякие и начинают тут расспросы чинить в своих грязных сапогах? Расслабился? Радио переслушал? С фарфора есть начал и мозги пропали? Почему, Синицын, я узнаю об этом только сейчас?

— Прости, Моисеич, моя ошибка, — виновато произнес Сидор. — Больше не повторится. Правда, заигрался.

Хлопнула входная дверь и они услышали, как из прихожей Полина спросила:

— Что это у вас дверь нараспашку? Кто забыл закрыть? Ой, извините, я не знала, что у нас…, — сказала она, заходя на кухню.

— Полина, пожалуйста, посиди в комнате, мы с товарищем скоро закончим и он уйдет, — Иохель попытался сказать это спокойно, но, наверное, это ему не совсем удалось, потому что Полина только испуганно кивнула и быстро ушла в комнату, прикрыв за собой дверь.

— Тащ майор, давай, я сам разберусь с ним, — торопливо предложил Синицын, — а то с Полиной Михайловной как-то не так получилось.

— Разобрался уже, — пробурчал Иохель. — Ладно, пойду. Его слушай, — бросил он Байбакову и ушел за Полиной.

* * *

— Слушай, Ёша, это что там такое было? — испуганно спросила его Полина. — Ты сам на себя похож не был. Что это за странный человек там сидит? Это пациент твой? Ты знаешь, я видела его, он возле подъезда часто сидит. Он здесь живет где-то? — ответов она не ждала, вопросы так и летели из нее.

— Забудь про него, — попытался успокоить ее Иохель. — Сейчас он уйдет и никогда не вернется. Извини, что так получилось, не хотел тебя испугать. Сейчас Сидор закончит и пойдем поужинаем. Сам есть хочу, не обедал сегодня.

— Обними меня, Ёш, что-то мне не по себе. Давай поедим и сходим, погуляем где-нибудь. Устала я.

За дверью послышалось покашливание Синицына.

— Тащ майор, всё уже, проводил я его.

— Пойдем, поужинаем, — подал Иохель руку Полине.

Сидор уже хозяйничал на кухне, расставляя тарелки и наливая суп в свое недавнее приобретение: фарфоровую супницу. Дождавшись, когда все рассядутся, он открыл крышку супницы и, глядя на Иохеля, сказал:

— Вы уж не обижайтесь, Иохель Моисеевич и Полина Михайловна. Ухожу я от вас.

Глава 22

Иохель

— Ты из-за сегодняшнего, Сидор? — спросил Иохель, чудом удержав собравшуюся в свободное падение тарелку, которую он подавал Синицыну.

— Да ты что, Моисеич? — удивился Сидор, забирая тарелку. — Ты же по делу всё сказал, я свою ошибку осознал. Тут другое. Я это объявить уже пару дней как хотел, да всё откладывал. Держи, тащ майор, с фрикадельками супчик, старался.

— А куда же Вы, Сидор Иванович, уходите? — спросила Полина, тарелку ронять не собирающаяся.

— Так недалеко тут, в нашем подъезде, — спокойно начал объяснять Синицын, наливая суп Полине. — Вдова тут у нас одна, ну, встречались мы, она, значит, присматривалась всё ко мне, а тут решили сойтись. Ой, а батон я вытащить забыл, свежий же, только принес. Специально же покупал, вечерней выпечки. — он выложил хлеб из сумки и, перевернув его горбушкой вниз, порезал широкими, но ровными ломтями. — Вы ешьте, я потом сяду, тоже похлебаю, а то вроде и поел, а вечер беспокойный получился, опять что-то захотелось.

— Садись с нами, поешь, что за китайские церемонии? — удивился Иохель. — И рюмки неси, по сто грамм выпьем.

— По сто грамм — дело хорошее. Тебе, Моисеич, чего? Водочки? — Сидор достал рюмки с неимоверной скоростью, тут же расставил их возле каждого из сидящих.

— Можно и водочки, — согласился Иохель. — Полиночка, тебе что налить? — спросил он, пододвигая свою рюмку чуть ближе к Сидору.

— Мне? Коньяк, наверное, — неуверенно сказала Полина, но тут же остановила вставшего из-за стола Синицына: — Нет, не надо, Сидор Иванович, не буду я, нет настроения что-то. Я так посижу, на вас посмотрю.

— Ну нет, так нет, — легко согласился Синицын. — Уговаривать не буду. Твое здоровье, Моисеич! — поднял он рюмку.

— Да не спеши ты, Сидор! Что за тост такой? — возмутился Иохель. — Ты же новую жизнь начинаешь, за тебя, значит. Давай! — и они немедленно выпили*.

— А что за женщина, Сидор Иванович? — спросила Полина. — Расскажите, как вы познакомились, что она за человек? Она молодая? Одна живет? Ну что вы молчите, киваете только. Ну Сидор Иванович, как же так? Может, пригласили бы, мы поужинали вместе, познакомились? Вы же нам не чужой. Ну не мне, ладно, мы недавно знакомы, но ведь с Иохелем Вы сколько лет вместе, а тут сразу — ухожу, всем до свидания, ладно, на прощание выпьем вместе, вроде как не нужны больше.

Сидор замер, не донеся ложку с супом до рта.

— Это что же, вот так выходит? — обиженно протянул он. — Да как Вы подумать хоть так могли, Полина Михайловна? Я же беспокоить не хотел просто, предупредил, дескать, что помогать как раньше не смогу. Если что, я рядом, всегда помогу… Вера Тимофеевна, — выпалил Синицын.

— Что за Вера Тимофеевна? — удивленно переспросил Иохель.

— Вдову зовут так. Пятый этаж, направо от лестницы. Полина Михайловна спрашивала, как зовут ее, — объяснил Сидор. — Как познакомились — да обычно, она несла что-то, я помог. Нечего и рассказывать. Решили вот сойтись, — немного стесняясь, будто чуточку стыдится своего решения, закончил он.

— Ладно, решил, значит решил, — отодвинул пустую тарелку Иохель. — Пусть будет так. Тебе помочь со сборами?

— Да что там собирать? — вставая, махнул рукой Синицын. — Так, вещи кое-какие возьму, и все дела. Понадобится что, позже заберу.

— Мы тогда пойдем, прогуляемся перед сном, — сказала Полина, собирая пустые тарелки в раковину. — Не будем мешать. До свидания, Сидор Иванович. Не пропадайте только, — она подошла к Синицыну и, взяв его за плечи, поцеловала в щеку, а затем добавила: — Спасибо Вам за всё.

Сидор так и остался стоять, смущенно улыбаясь и потирая щеку. Полина, выходя, обернулась и улыбнулась ему.

— Пусть у Вас всё будет хорошо. Я буду скучать.

Уже на улице, когда выбрали, в какую сторону идти на прогулку (пройти по Метростроевской и вернуться по Кропоткинской**, или наоборот), она задумчиво сказала:

— Может, ко мне теперь переедем? И до работы ближе, и убираться меньше. Я как представлю, что эти хоромы мыть, мне плохо становится сразу. Ёша, вот зачем ты меня на Метростроевскую тащишь? Я же говорила: начнем с Кропоткинской.

— Начать с Метростроевской тоже ты предлагала. В любом случае дойдем до музея, посмотрим на пустырь — и вернемся назад. А насчет переезда, — Иохель задумался, — мне всё равно где с тобой быть: здесь, там, еще где-то. Конечно, с Сидором удобнее, он способен сделать существование комфортным в любых условиях. И я не думаю, что это надолго. Наверное, очень скоро мы снова будем наслаждаться сваренным им кофе и всякими вкусностями.

— Это ты почему так решил? — заинтересованно спросила Полина. — Может, он с этой Верой Тимофеевной сойдется и будет жить долго и счастливо?

— Сколько лет Сидору? — в лучших национальных традициях ответил вопросом на вопрос Иохель, правда, сам же и ответил: — Пятьдесят шесть. Сколько раз в своей жизни он был женат? Ни разу. Когда мы с ним познакомились, ему пятьдесят уже исполнилось. После войны он жил один более трех лет. И ничего. Ты думаешь, у него не было предложений? У нестарого еще мужика, который всего лишь пальцы на ноге потерял? Да к тому же рукастого и недурного собой? Да в Арзамасе, небось, за него вдовы друг другу волосы выдергивали, и не один раз. И ничего. Остался Сидор холостым.

— А до войны? Была у него семья? — спросила Полина. — Ведь и правда, симпатичный дядечка, в молодости, наверное, красивым был. Его год рождения и в Империалистическую воевал, и в Гражданскую, мужчины и тогда в большом дефиците были, он и в молодости не должен был без внимания остаться. Слушай, а может он, это, ну… женщин не любит?

— Конечно, а Вера Тимофеевна — его замаскированный любовник, — засмеялся Иохель. — Нет, женщины у него были, и не одна. А что до войны было — молчит. Рассказ про сгоревшую белорусскую деревню, скорее всего, легенда. Сидор не рассказывает, я не спрашиваю. Мало ли что у человека в прошлом, о чем он не хочет вспоминать?

— И сколько же ты даешь Синицыну, чтобы он вернулся? — заинтересованно спросила Полина. — Надо пари заключить.

— Не больше недели, — уверенно сказал Иохель. — А на что спорим?

— На желание, — ответила Полина. — Американку. Отсчет с завтрашнего утра. Нет, слишком большая фора. С полуночи. Вот, Гляуберзонас, — официальным голосом сказала она, — слушай и потом не говори, что такого не было. Если в течение семи суток, начиная с сегодняшней полуночи, Синицын возвращается и говорит, что он опять будет жить с нами, ты выиграл. Если хоть на минуту позже — выиграла я. Никто не может говорить о нашем пари никому, нельзя словами или поступками склонять Сидора к любому решению. Согласен?

— Согласен, — улыбаясь, сказал Иохель. — Любое твое желание я и так готов выполнить. Давай считать, что ты выиграла и говори, чего хочешь.

— Нет в тебе азарта, тащ майор, — разочарованно сказала Полина. — Так неинтересно. С пари намного лучше. Целую неделю каждый из нас будет переживать и заглядывать в глаза Синицыну…

— Заглядывать нельзя, так можно дать понять, что тебе что-то от него надо, — включился в обсуждение Иохель. — Предлагаю на эту неделю переехать к тебе, а в последний день вернемся. Если Сидору что-то надо будет от нас, он знает, где искать.

— Тогда сейчас погуляем, вернемся, я соберу вещи, а ты завтра с утра перевезешь их на Тверскую-Ямскую. Ты же уберешься там немного, Ёшенька, пока я с работы приду, да? Эта пыль, ты сам знаешь, она ниоткуда берется, сил никаких на нее не хватает. Мне уже прямо не терпится, чтобы эта неделя прошла! Мне кажется, я точно выиграю, вот увидишь!

Сидор

Синицын посидел немного, подумал, как оно оборачивается. Полина, ишь, поцеловала, благодарность высказала. Поменялась она как-то. Что-то с ней происходит. Понесла, что ли? Так пора уже, девке тридцать стукнуло. И Иохелю тридцать пять. Хватит, погуляли. И тут же горько усмехнулся: сам-то, получается, не нагулялся. Последние годы совсем разленился, как по течению плыл, загородился от всего Иохелем, привык для него всё делать, а своё всё ушло, как и не надо совсем. Кем он стал для Сидора? И не придумаешь даже, слова нет такого. Только получилось, что ближе этого человека и не осталось никого. Да, сказал бы кто лет двадцать назад, что он еврея за старшего почитать будет, ох, смеялся бы. А сейчас — словно так и надо.

Надо собираться, Вера ждет. Это она настояла, чтобы окончательно сойтись. Сидору и так неплохо было — пришел, ушел, по хозяйству помог чего. А ей, видишь, мало, надо такого мужика, чтобы показать можно было. Ничего, попробуем. Налил еще стопочку, выпил, не закусывая. Собрал две рубахи и исподнее, пошел.

Иохель

Утром, проводив Полину на работу (пришлось вставать самому на полчаса раньше и готовить завтрак), Иохель взял два чемодана, собранных накануне и, оставив Сидору на его приемнике записку, чтобы, если надо, искал их на Тверской-Ямской, пошел на троллейбусную остановку.

Синяя «букашка» приехала с конечной на Крымской площади почти пустая. Иохель стал со своими чемоданами на задней площадке и почему-то вспомнил, как они с Сидором совсем, казалось бы, недавно, везли в трамвае генеральские деньги.

Чемоданы были легкие, оставшихся пальцев на левой руке хватило, чтобы удерживать тот, что поменьше и дойти до Полининого дома без остановок. Во дворе никого не было, кроме дворника, который что-то делал у двери в подвал.

Ключ конечно же вставился не той стороной, да еще и застрял в замке, так что поднимающегося по лестнице Иохель просто не услышал.

— Вы кто? — от неожиданного вопроса он вздрогнул и ключ, который только что никак не удавалось достать из замка, упал на пол и, позвякивая, полетел по лестнице.

Иохель посмотрел на здоровенного дворника, который даже стоя на предпоследней ступеньке, был выше его на полголовы, и ответ «Конь в пальто» так и не прозвучал.

— Я к Полине Михайловне Воробьевой, она мне ключ дала, вещи ее принес. — он почему-то почувствовал себя пятиклассником, которого строгий директор школы застал курящим на заднем дворе школы.

— Полины Михайловны дома нет. — несмотря на откровенно татарскую внешность, разговаривал по-русски он без акцента.

Какое-то время они стояли и молча смотрели друг на друга. Дворник, наверное, думал, что делать дальше в такой ситуации, а Иохель ждал, когда бдительный страж порядка отстанет от него и можно будет пойти искать ключ.

— Здравствуй, Равиль. Что это вы здесь встали, пройти невозможно, — послышался странно знакомый женский голос за спиной Иохеля.

— Здравствуйте, Лия Владимировна, проходите, пожалуйста, — дворник шагнул в сторону, освобождая проход. — Вот, незнакомый мужчина какой-то, к жиличке нашей в дверь ломился, а ее дома нет.

— А, Иохель Моисеевич, здравствуйте. Давно Вы к нам не заходили, — поздоровалась неожиданная спасительница.

— День добрый, Лия Владимировна, — поприветствовал он жену Юзика. — Зайдем обязательно, мы пока здесь побудем некоторое время.

— Равиль, успокойся. Это жених Полины Михайловны, я его знаю, — сказала она дворнику, на глазах становящемуся добрым великаном с застенчивой улыбкой.

— И ключ, пожалуйста, помогите найти, — осмелел Иохель. — Он куда-то вниз улетел.

Сидор

Утром все вчерашние тревоги куда-то улетучились. Вера приняла его как родного, видно было, что рада без притворства. Лег на краю, отговорился, что не любит у стенки. Пока лежал, вспомнил, как попал случаем на выступление какого-то поэта, кто б еще вспомнил, как его. Поляк какой-то вроде, но свой, фронтовик, без ноги. Так этот безногий читал стих, который начинался словами «В жаркой женской постели я спал в Симферополе»***. Да уж, жаркая нынче постель.

Встал осторожно, чтобы не разбудить Веру, взял в охапку одежду, чтобы одеться на кухне, пошел готовить завтрак. Стоя у стола, посмотрел по сторонам, прикинул, что надо сделать в первую очередь. Работы, конечно, много, но работы Сидор Синицын никогда не боялся. Посмотрел еще раз, подумал, что здесь он уже не гость. Не хозяин еще. Но до этого недалеко. Улыбнулся и успел в последнюю секунду снять с огня джезву с кофе. Позвал Верочку завтракать, порадовал.

После сходил за вещами, нашел записку от Иохеля. Верочка приемник почему-то восприняла равнодушно. Попросила включить что-нибудь веселое и забыла.

Иохель

Юзик вечером пришел сам. Забежал, конечно, спросил, можно ли зайти, тут же вернулся, принес бутылку вина и фрукты. Был в отличном настроении, рассказывал новости про свою работу, говорил, что поддержать их решили на самом верху. Раз Лысенко доверия не оправдал, значит, нужен тот, кто оправдает.

Уходя уже, Юзик на пороге остановился и спросил у Иохеля:

— Я ведь помню, ты что-то рассказывал, что интересовался гипнозом?

— Было дело, рассказывал, — равнодушно ответил Иохель.

— Может, поспрашивать, устроим тебя в какую-нибудь нейрофизиологию, поработаешь? Диссертацию напишешь, защитишься. Давай, Ёшка, соглашайся! Ты же не дурак, что, так и будешь в кладовщиках?

— Юзик, вот как раз потому что не дурак, потому и не соглашусь сейчас. Потом, когда утрясется, успокоится, я к тебе сам приду и мы вернемся к этому разговору. А сейчас не надо. Лучше я побуду кладовщиком в артели, но целым и на свободе. Не обижайся, я ценю твое предложение. Но — подождем.

Сидор

Уже через день оказалось, что Вера — скупердяйка. Сначала она сгребла принесенный им фарфор (не поповский даже, так, ерунда, по случаю купил, не знал потом, куда деть) и спрятала в шкаф, сказав, что это надо хранить «на особый случай». На стол же опять поставила выщербленные фаянсовые тарелки, с истершейся от древности глазурью.

Фарфор Сидор любил. Случайно подержав в руках фарфоровую чашку в антикварной лавке, он сразу понял: это его. Антиквары и коллекционеры поначалу посмеивались над простоватым с виду покупателем, расспрашивающим об элементарных вещах, но он начал разбираться в предмете с неимоверной скоростью и после того, как с одного взгляда он распознал весьма искусную подделку, с ним начали считаться. Синицын понимал, что это блажь и без этого спокойно можно обойтись, но Иохель к этому увлечению отнесся очень серьезно и деньги на новые приобретения давал без разговоров. Да и куда их девать, деньги эти.

Один коллекционер, узнав, что Сидор использует драгоценную посуду по прямому назначению, чуть не потерял сознание от возмущения таким варварством, но Синицын только посмеивался и продолжал считать это только посудой, хоть и очень красивой.

После случая с фарфоровыми тарелками почти сразу случилось еще одно недоразумение. Вера начала отчитывать его за слишком большие, по ее мнению, траты на продукты. Сидор же привык брать самое лучшее и с запасом. Излишки охотно забирал дворник Павел. Есть возможность жить хорошо, так надо это делать. Жизни осталось не так уж и много.

Иохель

В принципе, жить у Полины оказалось вполне комфортно. Как пелось в Андреевой песне, «им не было тесно в ее тесной квартире», да и квартира была довольно просторной. Они ходили в гости к ее сестре Ане (и опять ели пирожки с капустой), ездили к отцу, ходили на концерт в сад «Эрмитаж» — и по молчаливой договоренности о пари никто не вспоминал.

Походы к пациенткам стали практически ежедневными: клуб жен больших начальников устроил ему долгосрочные гастроли и Иохель начал подозревать, что превратился в модное явление в кругу этих так похожих друг на друга скучающих дам. Правда, когда дело доходило до лечения, дамы оказывались совсем разными, у каждой в голове жили свои индивидуальные тараканы.

Вечером в субботу, двадцать первого, Полина принесла с собой после работы четыре эклера в картонной коробочке.

— Ставь чайник, тащ майор, будем пировать! — улыбаясь, она зашла домой, держа коробочку за бечевку на вытянутой руке. — Ты хоть ел сегодня?

— Да, у пациентки накормили обедом, — Иохель забрал у нее коробочку и поцеловал в губы.

— Ну вот, всю помаду размазал, а я старалась, красила, — улыбнулась она. — Слушай, завтра у меня выходной, давай к папе съездим.

— Так ездили же на неделе, — удивился Иохель.

— Ну и что мы там наездили, после работы, а так на целый день, на природе, погуляем в лесу. А потом на Зубовский поедем. Ты же помнишь, какой завтра день?

— Помню. Вот смешно будет, если Сидор нас там уже ждет.

— Ничего не ждет. Это ты проиграть боишься, наверное. Не переживай, я всё равно выиграю! — засмеялась Полина и чмокнула его в щеку.

— Так вот ты зачем губы красила, — улыбнулся Иохель, вытирая остатки помады со щеки, — чтобы меня испачкать. Ну что же, на природу так на природу.

Сидор

Сегодня он понял, что ошибся. Ожидаемый уют и покой быстро превратились в упреки и понукания. Вера постоянно пыталась поставить под сомнения всё, что делал Сидор. Ремонт, который он пытался затеять в прихожей, она встретила в ножи. Еду, приготовленную Сидором, она сегодня даже брезгливо отодвинула и сказала, что это напрасный перевод продуктов. К тому же Вера оказалась еще и неряхой, складывая вещи для стирки на стол в спальне, как будто им там было место.

Последней каплей стало то, что Вера вздумала попрекать его дружбой с дворником Павлом, дескать, нищета и инородец. Затеяла она этот нудный и неприятный разговор на ночь глядя, когда уже легли спать. Сидор встал, молча оделся, на пороге оглянулся, но ничего не сказал, только махнул рукой и, буркнув, что за вещами зайдет утром, ушел, хлопнув дверью.

Вот и кончился его неудачный побег на волю. А, может, и удачный. Уж лучше всё вернется, хорошо же было, так нет же, поперся старый дурень искать добра, где его нет. Наука будет.

Иохель

Они сидели на кухне и пили заваренный Полиной зеленый чай. Стоило бы уже давно лечь спать, но она решила ждать полуночи и отпраздновать свою победу, в которой была уверена с каждой минутой всё больше.

Часы на стене пробили полночь, привычно жестко скрипнув чем-то внутри и Полина в тот же миг закричала:

— Победа, моя победа! Я выиграла! — и она, проплясав вприпрыжку вокруг стола, поцеловала Иохеля в губы. — Я же говорила, что выиграю! Значит так, Гляуберзонас, вот моё желание, — серьезно и торжественно продолжила она, — я хочу…

Но тут щелкнул ключ в замке и они услышали удивленный голос Синицына:

— А что вы не спите, ночь на дворе глухая, а вы всё сидите. Я, Полина Михайловна, завтрак разогревать не буду, проспите, пойдете на работу голодной…

— Ой, Сидор Иванович, дорогой, как же я рада видеть Вас прямо сейчас! — побежала она в прихожую. — Какой же Вы молодец, что пришли! Ну всё, я в ванную, а то ведь точно не высплюсь.

— Привет, Сидор, — сказал Иохель, подавая руку для приветствия. — С возвращением.

— Привет, Моисеич, — ответил Синицын, глядя на закрывающуюся за Полиной дверь в ванную. — Всё нормально, не сильно рано я пришел?

_____________________

* В первой книге Веничка Ерофеев был только в черновиках, во второй — подарил девушку с косой от самой попы, так почему бы и здесь не появиться практически прямой цитате из бессмертной поэмы?

** Сейчас бы предложила пройти по Пречистенке и вернуться по Остоженке, а на развороте посмотреть на ХХС, который в описываемое время представлял собой остатки фундамента. Бассейн «Москва» в РИ начали строить только в 1958 году.

* * * Искаженная цитата из стихотворения Арсения Тарковского «Петух».

Глава 23

— Спасибо, Сидор, всё как надо. Вещи-то где оставил? — шепотом спросил Иохель.

— Вещи у Павла, что им сделается, завтра принесу. Всё, спать пойду, глаза слипаются, у ребят ночевал, шумновато немного, не выспался, — так же тихо ответил Синицын. — Всё, тащ майор, завтра поговорим.

Сидор, немного сутулясь, ушел в свою комнату и осторожно прикрыл за собой дверь.

Иохель помыл чашки и сел в кресло, стоящее в спальне, ожидая Полину. Она вернулась из ванны, завернувшись в огромное махровое полотенце и села на край постели.

— Что, Гляуберзонас, ждешь? — торжествующе спросила она, поправляя простыню. — Правильно, час расплаты наступил. Слушай, тащ майор, моё желание. — она подождала немного, нагнетая напряжение, и продолжила, улыбаясь: — Простенькое желание, никуда даже ходить не придется…

— Говори, я готов осуществить его, — сказал Иохель, раздумывая, какую каверзу придумала Полина.

— Расскажи мне, тащ майор, о самой необычной встрече в своей жизни. И всё, моё желание выполнено. — она даже вытерла ладони о полотенце, выдавая своё нетерпение.

— Даже не знаю, я с разными людьми встречался. Трудно сказать, какая встреча была самой необычной. — Иохель понял, что он где-то прокололся и Полина подозревает о какой-то конкретной встрече. И это не посылка с подарками из Франции: он с легкостью объяснил её появление ответной услугой миллионера, которого он спас за границей, вопросов об этом было.

— Всё ты знаешь, Гляуберзонас. — ее голос стал заметно строже. — Ты помнишь, мы обещали друг другу не врать ни в чем, даже в мелочах?

— Помню. И я не собираюсь тебе врать, — Иохель чувствовал, как в нем растет паника.

— Давай я тебе помогу, чтобы ты случайно не нарушил своё обещание, — Полина потянулась и взяла с тумбочки, стоявшей возле Иохеля, лежавший на ней том сочинений Маркса. — На, держи.

— И что? Книга как книга, что тут такого? — ему всё ещё удавалось сдерживать себя, хотя понимание, что разоблачение очень близко, заставляло Иохеля думать только о том, чтобы рассказать обо всём как можно более правдоподобно и при этом как можно меньше.

— Почитай мне, Гляуберзонас, второй абзац сверху на триста пятнадцатой странице, — из голоса Полины, пожалуй, можно было добывать сахар в промышленных масштабах.

Он полистал книгу, нашел нужную страницу и прочитал, стараясь делать это как можно более спокойно: «Она состоит в том, что вы постоянно вплетаете одну историю в другую, в третью, в четвертую… И это можно сочетать с прямым внушением. Наверное, это тоже легче продемонстрировать, чем объяснить. В 1991 году, летом, я был на семинаре Адама Берка в Новосибирске. Когда он с нами занимался, мы не сразу поняли, что часто погружались в транс во время занятий. Он не говорил нам прямо: „Войдите в транс“, он рассказывал нам разные истории»*:

— Пожалуй, хватит. Итак, ты читаешь книгу, в которой описываются некие события, происходящие через сорок с лишним лет, причем рассказчик говорит об этом, как о прошедшем достаточно давно. А в предыдущем абзаце он упоминает какие-то «Жигули», на которых кто-то там ездит. Иохель, — сахар из голоса Полины пропал и вместо него появился лёд в огромных количествах, — если ты мне скажешь, что это опечатка или отрывок из неизвестного романа Александра Беляева, я уйду в тот же миг. И извини, что это становится похожим на дешевый шантаж.

— Это чужая тайна, — немного подумав, сказал он. — Но я тебе ее открою. Если ты ее разгласишь, то мало нам всем не покажется. Как минимум, рассказавший надолго окажется в сумасшедшем доме. Просто… я встретил путешественника по времени. И он дал мне эти книги.

— Как у Уэллса? — удивленно спросила Полина.

— Наверное, только велосипеда с моторчиком у него не было. Его машина времени разрушена, — объяснил Иохель.

— И… он рассказал о будущем? — с ожиданием, что сейчас услышит этот рассказ, спросила Полина.

— Рассказал, — спокойно признался Иохель. — Без особых подробностей, но рассказал. Только теперь это не имеет значения.

— Это почему? — удивилась она. — Как ты можешь такое говорить? Ты знаешь такое, — она закатила глаза, не в силах выразить свои чувства, — и так спокойно об этом говоришь! Да ты знаешь, сколько я готовилась к этому разговору? Почти две недели! Знаешь, как хотелось спросить?

— Будущее изменилось. И очень сильно, — объяснил Иохель. — Путешественник его изменил.

— Как это «изменил»? О чем ты говоришь? — продолжила допытываться Полина.

— Вот так. Не знаю как, но вот тебе пример. Когда кончилась война? — спросил Иохель.

— Первого июня сорок четвертого. И что? — ответила Полина, не понимая, почему он спрашивает очевидные вещи.

— А в мире путешественника — девятого мая сорок пятого, — сказал Иохель. — Представляешь, сколько людей из тех, кто должен был погибнуть, остались в живых? Миллионы, наверное. Все эти люди изменяют будущее. Поэтому его рассказ не имеет никакого значения. А теперь поцелуй меня и будем ложиться спать.

— Почему это я должна тебя поцеловать? — удивилась Полина. — Нет, я не против, но почему именно сейчас?

— Грудь у тебя очень красивая, сил нет смотреть спокойно, — показал на сползшее вниз полотенце Иохель.

— Хорошо, я тебя поцелую, конечно же, но ты мне расскажешь про будущее, — начала торговаться Полина.

— А что про него рассказывать, я же говорю, оно теперь другое, — сказал Иохель, прижимая ее к себе. — Самолеты летают, машины ездят, телефоны звонят. А мы сидим на берегу океана, внуки бегают, я старый, а ты красивая.

— Засранец ты, Гляуберзонас, и враль, — поцеловала его Полина. — Но не надейся, я от тебя не отстану, пока не узнаю всё-всё-всё.

* * *

Утром, Сидор, дождавшись, когда Полина уйдет на работу, первым делом притащил свой приемник и водрузил его на старое место.

— Ну вот, как и не было ничего, — облегченно вздохнул он, поглаживая корпус радио. — Ты, Моисеич, расскажешь мне, что за игры ты устроил? Почему мне два дня домой возвращаться нельзя было? Тут пылью всё заросло, я хоть убрал бы, — проворчал он.

— Да понимаешь, мы с Полиной поспорили, я сказал, что ты вернешься раньше, чем через неделю, а она — что позже. Очень уж она хотела выиграть, — объяснил Иохель.

— Очень ты ее балуешь, тащ майор, попривыкнет, на голову сядет, — продолжил ворчать Сидор, выгребая веником из угла видимый только ему мусор.

— Приятно слышать совет от такого знатока женской натуры как ты, — улыбнулся Иохель.

— Не трави душу, Моисеич, — обиженно ответил Синицын. — Ошибся, с кем не бывает.

* * *

Трубку сняли после первого же гудка, будто ждали у аппарата. Едва Иохель поздоровался, Мария Григорьевна, не дожидаясь, когда он представится, быстро заговорила:

— Приходите Иохель Моисеевич, ждем Вас! Алеша вчера вернулся, счастье-то какое! Всё, всё получилось, как Вы и говорили! Чудо, просто чудо же! Вот и Паша дома, он очень хотел с Вами познакомиться.

Вся семья будущего офицера была в сборе. В прихожей Иохель заметил китель с погонами генерал-лейтенанта авиации и подумал, что с таким папой сын может хотеть стать только офицером, и никем иным, потому что все остальные мнения — ошибочные.

Хозяйка попыталась усадить его за обеденный стол, где уже сидели отец с сыном, удивительно похожие друг на друга, но Иохель, познакомившись с улыбающимся генералом, попросил у всех присутствующих прощения и увел сына в другую комнату.

— Рассказывай, Алексей Павлович, — предложил он.

— Да понимаете, доктор, я первые три ночи с ума сходил, не спал, хотел намочить постель и не смог. А дедушка, оказывается, еще и дверь запирал, чтобы я до утра из комнаты не вышел.

— И чем всё закончилось? — спросил Иохель, которого подробности не очень интересовали, так как он их создавал сам.

— Всё прошло, как и не было, — всё ещё не до конца веря в свое счастье, сказал Алеша. — Я ведь раньше даже стакан воды вечером боялся выпить, а тут каждый вечер чаепитие, аж из ушей хлюпает, а утром просыпаюсь — и ничего

— Что же, поздравляю, — облегченно сказал Иохель. — Давай-ка сейчас я с твоими родителями побеседую, а потом мы с тобой еще немного поработаем, закрепим всё.

Генерал Павел Андреевич, как только его сын с доктором зашли в столовую, сказал:

— Лёшка, сходи-ка к матери, посмотри, что там, может, помочь надо. А мы тут с доктором поговорим немного. Дверь прикрой, — добавил он в спину уходящему сыну, и Иохель подумал, что именно так, наверное, генерал командует у себя всякой мелочью вроде случайно попавшегося на глаза молодого лейтенанта.

Пока парень аккуратно прикрывал за собой дверь, Иохель успел подумать, что, если генерал начнет лютовать насчет денег, скинуть можно и половину. Но разговор пошел совсем не о деньгах.

— Садись, доктор, — хозяин дома показал на стул напротив себя. — Сейчас пообедаем, отдохнем. Я при них, — кивнул он на дверь, — не хочу, пусть это останется между нами. Я человек простой, кренделя выписывать не буду. За сына — спасибо. Деньги жена потом заплатит, не вопрос, я бы и больше дал, этого не жалко, лишь бы пацану жизнь не портить. — Он задумался, глядя куда-то в угол над головой Иохеля, потом посмотрел на его кисть и спросил: — Это где? На фронте? Ты же воевал, да?

— Воевал. Майор медицинской службы. Но пальцы, это потом уже, после войны, — ответил Иохель, глядя в глаза генералу. — На фронте почти обошлось, царапнуло разок.

— Так вот, я ведь что хотел сказать, — продолжил Павел Андреевич, — я тебе обязан. Крепко обязан. И, если придется, сделаю для тебя, доктор, всё.

— Прямо таки и всё? — с легким скепсисом в голосе спросил Иохель, пытаясь сбить нарастающий пафос в речи генерала.

— А ты не сомневайся. Лично для тебя — всё. В пределах разумного. В очень широких пределах. Понимаешь? — и подал руку.

— Понимаю, — сказал Иохель, пожимая протянутую кисть. — Я ценю Ваше предложение. Обещаю не просить бомбить дачи недругов.

— А что, надо? — захохотал Павел Андреевич. — А то организуем.

* * *

Сегодняшние визиты немного затянулись, последняя пациентка почему-то никак не хотела погружаться в транс и Иохель провозился с ней непростительно долго. В итоге он подходил к дому намного позже, чем собирался. По времени Полина должна была скоро прийти с работы и сначала Иохель хотел подождать ее на улице, и даже постоял немного на углу дома, но желание сходить в туалет скоро победило галантность и он пошел домой один.

Открывая дверь, Иохель услышал с кухни звон чего-то металлического, упавшего на пол, эмоциональный возглас Сидора и незнакомый мужской голос, произносящий: «Дружочек, ты на меня со своими фокусами не лезь, там где ты учился, я преподавал». В прихожую, прихрамывая, вышел Синицын и зашептал на ухо:

— К тебе, Моисеич. Суровый мужик какой-то, говорит, ты его знаешь, от Андрея Григорьевича.

— Наверное, знаю, если от Андрея Григорьевича. Сейчас, руки помою, подойду.

— Здравствуйте, Михаил, — поздоровался он, заходя на кухню. Сурового мужика Иохель узнал сразу, несмотря на то, что обе их встречи были почти мимолетными и прошло уже семь лет с тех пор, как они встречались. Не каждый день внук просит написать бабушке о смерти своего деда, который моложе внука лет на десять**. С тех пор Михаил сильно постарел, волос на голове почти не осталось, а кожа приобрела немного землистый оттенок, что Иохель списал на возможную усталость после дороги. Хотя одет гость был шикарно, его костюм прямо кричал, что изготовили его мастера своего дела и стоит он безобразно дорого.

— Здравствуйте, Иохель, — поприветствовал его Михаил. — Извините за вторжение, предупредить не было никакой возможности.

— Андрей писал о Вас, так что я ждал, — ответил Иохель. — Давно пришли? Сидор, гостя, наверное, покормить надо.

— Сидор Иванович предлагал, я уже успел отказаться, — объяснил Михаил. — Успели только по чашке чая выпить. И продемонстрировать навыки цыганской магии, в которой Сидор Иванович где-то поднаторел.

— Скажете тоже, цыганской магии, — хмыкнул Синицын. — Нерво-лигвистиское программирование. — Сидор недавно выучил название на спор с Иохелем, но уверенности в произношении термина еще не обрел.

Михаил сначала хрюкнул, потом, не выдержав, засмеялся в голос. Через секунду к нему присоединился Иохель. Синицын только недоумевающе смотрел на них, силясь понять, что могло вызвать такую бурную реакцию.

— Сидор Иванович, спасибо, это лучшее, что со мной случилось сегодня, — отсмеявшись, сказал Михаил. — Ладно, повеселились, пора к делу. Иохель Моисеевич? — показал он глазами на Синицына.

— Сидор останется, — сказал Иохель. — Если что-то делать, то только с ним. А порой только он и может что-то сделать.

— Вам виднее. Садитесь тогда поближе, — без эмоций сказал Михаил и, дождавшись, когда все соберутся за столом, продолжил: — Меня тут давно не было. Осталось у меня одно дельце. Хочу его завершить, пока есть время. Сам я не справлюсь, мне нужна помощь.

— Подождите минутку, — вклинился в разговор Иохель. — Давайте еще по чашке чая, и что-то перекусить, я обедал давно, в животе урчит уже.

— Сейчас соображу что-нибудь, — вскочил Сидор. — Вы говорите, я слушаю.

— Во-первых, мы поможем, — сказал Иохель. — Меня об этом просил Андрей, я даже спрашивать не буду, что надо делать. Во-вторых, что значит «пока есть время»?

— Про время потом скажу. Давайте про дело сначала, — продолжил Михаил. — Так вот, есть некие ценности, которые спрятали перед войной. Никого из тех, кто собирал и прятал это добро, равно как и того, для кого собирали, в живых нет. Среди тех, кто собирал, был и мой родственник. Есть координаты хранилища, есть приметы на месте. Задача номер один: извлечь клад. Предупреждаю, там не горшок с монетами, всего почти тонна груза. Задача номер два: что-то с этим всем сделать, чтобы оно не лежало мертвым грузом.

Сидор уже давно замер у разделочной доски, держа нож над куском ветчины, но рассказчик этого не видел, так как сидел спиной к нему.

— Далеко ли ехать забирать груз? — спросил Иохель.

— Нет, рядом всё, в Тульской области, — объяснил Михаил и в ту же секунду нож в руке Синицына заработал, отрезая ровные куски.

— А где именно в Тульской области? — спросил Сидор, откашлявшись.

— Возле Щекино, есть там такой шахтерский городок.

— А фамилия родственника часом, не Щербаков? — продолжил Синицын деланно спокойным голосом.

— Щербаков. А ты, Сидор Иванович что, знаешь что-то про это дело? — спросил Михаил, повернувшись к нему.

— Немножко слышал, — ответил Синицын. — Вдова второго участника рассказала, того, который на рыбалке утонул. Только напрасное это дело, — добавил он, откусывая от бутерброда, — нету там ничего. По координатам, которые покойник оставил, не то озеро, не то пруд.

— Знаю я про это озеро. Координаты специально неправильно записывали, — объяснил Михаил. — Так что всё добро в заброшенной шахте.

— Тонна груза, там наверное, не один ящик. Сколько всё доставать, неизвестно, — начал рассуждать Сидор, выставляя на стол тарелку с бутербродами и чай, и только Иохель по чуть дрожащей тарелке понял, что Синицын уже по уши в этой истории и сдерживается из последних сил. — Нужна машина, инструменты и, наверное, еще один человек, потому что из нас, — посмотрел он на участников разговора, — копатели так себе. И для начала съездить на место и осмотреться.

— Согласен, — сказал Михаил. — Начать надо с разведки. Вдруг там эту шахту завалили чем-то, а я вас напрасно потревожил.

— Когда поедем? — поспешно спросил Сидор. — Я хоть завтра готов.

— Завтра так завтра, — согласился Михаил, — давайте утром встретимся и поедем. Я часов в восемь подъеду, удобно будет?

— Буду ждать, — кивнул Сидор. — Мне собираться недолго. А одеться-то есть во что, Николаич? — продолжил он чуть снисходительно, но Михаил на эту фамильярность никак не реагировал. — А то по тульским поселкам в такой одежке особо не походишь.

— Найду что-нибудь, наверное, — задумался Щербаков. — Тогда давайте часикам к десяти, что-то я про это как раз не подумал.

— Не надо, утром приезжай, Николаич, вещи есть на тебя. — Сидор уже почувствовал себя полноправным участником экспедиции. — Сапоги какого размера? Сорок четвертый подойдет?

— Подойдет, — ответил Михаил. — В самый раз.

— Погоди, Сидор, со своими сапогами, — оборвал Иохель снабженческий пыл. — Так что насчет времени, Вы так и не сказали, — спросил он у Щербакова.

— Ах, про это…, — сказал Михаил. — Всё дело в том, что времени у меня не очень много. Я приехал сюда умирать.

_____________________

* Отрывок из книги Сергея Горина «А вы пробовали гипноз?»

** События, о которых вспоминает Иохель, описаны в книге «Осень сорок первого…»

Глава 24

— В каком смысле умирать? — недоумевая, спросил Иохель. У него в голове не совсем укладывался спокойный тон, которым это было сказано и смысл фразы.

— В физическом, — улыбнулся Михаил. — У меня опухоль головного мозга, неоперабельная, осталось недели две-три, наверное, до того момента, когда у меня начнут отказывать руки и ноги, а потом перейду к овощному существованию. — он замолчал и потер затылок. — Диагноз верный, подтвержден в двух разных клиниках. Сейчас всё пока на стадии вспышек света и приступов головокружения. Поэтому я и приехал, чтобы завершить это дело.

Из прихожей, со стороны входной двери, послышалось покашливание и через мгновение в кухню зашла Полина.

— Здравствуйте, — приветливо улыбаясь, сказала она. — Вы уж извините, я стала невольной свидетельницей бурного обсуждения поиска кладов и прочих увлекательных вещей. Но кое-кто оставил дверь нараспашку, — она пристально посмотрела на Иохеля, виновато опустившего глаза, — так что любой желающий мог услышать ваши секреты, стоя на лестничной площадке. Хорошо хоть, кроме меня, других свидетелей не было. Я Полина, — подала она руку Михаилу.

— Рад знакомству. Михаил Николаевич. Впрочем, не против, если Вы будете называть меня просто по имени. — он встал, почтительно взял поданную руку за кончики пальцев и, склонившись, старорежимно поцеловал воздух в миллиметре от запястья, причем сделал это настолько привычным жестом, будто целовал дамские руки каждый день по сто раз.

— Да Вы дамский угодник, Михаил, — ответила смущенно Полина, немного покрасневшая от такого обращения.

— Еще раз спасибо за всё, я, пожалуй пойду, — сказал Михаил. — До завтра, — и, пожав руки Сидору и Иохелю, он ушел, скорее всего, не желая продолжать начатый разговор о болезни в присутствии Полины.

* * *

Синицын, налив в тарелки суп (сегодня — с маленькими пельмешками), ушел искать в кладовке вещи для Михаила, а Полина, едва дождавшись его ухода, зашептала:

— Это же был он? Путешественник? Признавайся!

— Он, — кивнул Иохель. — Ты ешь, суп и так не очень горячий уже, остынет.

— Да что там твой суп! Как ты можешь так спокойно к этому относиться? — не отставала она. — Мне надо с ним поговорить, всё узнать! Ты, Гляуберзонас, несносный какой-то, совсем за меня не переживаешь! Я могу умереть от любопытства, а тебе и дела нет!

— Послушай, это же… Ты слышала, он болен, умирает, а ты его о дамских прическах, наверное, расспрашивать собралась, — попытался урезонить ее Иохель.

— Что-о-о? — Полина побледнела от возмущения. — Вот как ты про меня думаешь! Значит, если я женщина и работаю модельером, меня кроме причесок и фасонов платьев ничего не может интересовать?

Наверное, для того, чтобы до конца понять некоторые выражения, надо увидеть то, что они обозначают. Сейчас у Иохеля появилась возможность выяснить, как выглядит оскорбленное величие. Он даже не мог себе представить, что на него кто-то так может посмотреть. Даже не как на блоху, нет, на блоху всё-таки смотрят как на живое существо, которое что-то там такое может сделать. До блохи, майору медицинской службы в отставке Иохелю Гляуберзонасу, было ой как далеко. В глазах Полины сейчас он был просто ничем.

— Полина, извини, я был неправ, — только и смог пролепетать он.

— Принято, — молвила королева. — Мой сон сегодня прошу не беспокоить. Завтра у меня выходной. Утром я поговорю с Михаилом. Во время беседы меня не тревожить.

* * *

Ночь Иохель провел на диване в гостиной. Оказалось, что диван предназначен для чего угодно, только не для сна. Возможно, сидеть на нем было удобно. Может, даже немного прилечь. Ненадолго, минутки на три. А вот спать на этом чудовище нельзя было никак. В итоге он провертелся всю ночь, пытаясь найти то положение, в котором пружины пыточного механизма будут впиваться в его организм хотя бы не очень сильно. Тем обиднее было слушать сонное сопение Полины, вольготно расположившейся на их кровати.

Утром злой и невыспавшийся, Иохель молча позавтракал в одиночестве (Полина еще спала) и ушел чистить зубы. За шумом воды звонок в дверь, раздавшийся в семь пятьдесят, он не услышал, так что для него присутствие Михаила на кухне оказалось небольшим сюрпризом. Зато Полина будто ждала этого момента. Она зашла в кухню накрашенная, причесанная — короче, обворожительная. Поздоровавшись со всеми присутствующими, Полина сказала:

— Михаил, мне надо с Вами поговорить. Сидор Иванович, там, наверное, в булочную хлеб свежий привезли, сходите, пожалуйста, купите на дорогу.

— Я через полчасика вернусь. Наверное. — Синицын, накануне вне всякого сомнения слышавший звуки сражения и догадывавшийся о его итогах, кивнул и тут же вышел.

— Полина, я в Вашем распоряжении, — сказал Михаил, глядя ей в глаза.

— Останься, пожалуйста, — остановила она собравшегося выйти следом за Сидором Иохеля. — Давайте без предисловий, — предложила она Михаилу и тот, соглашаясь, кивнул. — Ведь Вы — путешественник во времени? Не надо так смотреть на Иохеля, он тут не при чем, я сама догадалась.

— Ни на кого я никак не смотрел, — ответил Михаил, всё же посмотрев на Иохеля и немного нахмурившись. — Хорошо, давайте без предисловий. Ответ на Ваш вопрос — да. Вас что интересует? Предупреждаю, будущее…

— …изменилось, я понимаю, — прервала его Полина. — Меня интересует не будущее. И дамские прически вместе с фасонами платьев тоже, — злорадно улыбаясь, посмотрела она на Иохеля, — да и вряд ли Вы что-то в этом понимаете.

— Ну вот, а я думал, расскажу про самолеты, автомобили, телефоны и компьютеры, а Вы другим интересуетесь, — улыбнувшись, сказал Щербаков. — Чем же?

— Вы сказали Иохелю, что в вашем мире немцы сдались в мае сорок пятого, — она смотрела в глаза Михаилу, который молча кивнул, — а у нас война кончилась почти на год раньше. Мне интересно, что Вы один смогли сделать такого? Ведь будь Вы даже сказочным неуязвимым богатырем, то один всё равно ничего бы не сделали, даже если бы убивали немцев каждый день пачками с утра до вечера. Извините, на богатыря Вы не очень похожи.

— Скажу больше, я как уехал отсюда далеко в сорок первом, так вот до недавнего прошлого и жил за океаном. Ни одного немца за всю жизнь убить не сподобился, — он виновато улыбнулся.

— Слушайте, но нельзя же так! Что Вы, меня за дурочку считаете? — возмутилась Полина. — Всё просто: Вас не было, война кончилась в сорок пятом, Вы появились — в сорок четвертом. Я хоть и модельер, про силлогизмы знаю. Чай будете? А то гостеприимные хозяева не догадались даже чайник поставить.

— Чай? Давайте. Зеленый есть? — спросил Михаил.

— Есть, сейчас заварю. Сидор Иванович где-то покупает замечательный китайский чай, сейчас попробуете. Но Вы рассказывайте, я слушаю.

— Хорошо, постараюсь просветить Вас. Вы же следили за ходом сражений, помните, что и когда было?

— Следила ли я? — голос Полины задрожал от возмущения. — Да у меня муж с первого дня воевал, конечно же, я следила! Даже когда похоронку получила, всё равно следила! О чем Вы хоть спрашиваете? Мне эта карта с флажками до сих пор по ночам снится!

— Полина, я просто так спросил, ни в коем случае не собирался Вас обидеть, — попытался успокоить ее Михаил. — Скажите, что Вы знаете о Сталинградской битве? Вот такое, что в учебниках написано, в двух словах?

— Наверное, написано, что Сталинградская битва явилась первым этапом битвы за Северный Кавказ, которая и привела к отступлению немцев к Днепру и последующему краху. Примерно так, — обдумывая почти каждое слово, сказала Полина.

— Про Курск есть что сказать? Про Белоруссию? Ржев? — спрашивал Михаил дальше у отрицательно мотающей головой Полины. Иохель за всё это время не проронил ни слова. Он вспоминал примерно такой же разговор в сорок первом, когда все эти не случившиеся в будущем битвы поражали его своими масштабами.

— Не было ничего выдающегося там, — тихо ответила Полина. — А Белоруссию почти без боев освободили.

— Вот после Сталинграда перелом и случился, — объяснил Михаил. — До него всё шло примерно так же, разве что под Ленинградом удалось чуть получше сыграть. А после Сталинграда, когда нашли всё-таки резервы и рванули на Ростов, всё изменилось. Я об этом всём, только гораздо более подробно, рассказал кому надо. Кто надо смог убедить своих кого надо — и война кончилась на одиннадцать месяцев раньше, нам не достались дармоеды из Восточной Европы, Германию не разделили, только отгрызли несколько кусочков, японцы гораздо крепче потрепали американцев и англичан, кто должен был разбогатеть, тот разбогател, а в нашей державе, что бы ни случилось в мире, только заворачивают покрепче гайки. Устраивает такая краткая история времени*?

— Устраивает, — сказала Полина. — Теперь устраивает, хотя ничего и непонятно.

— Так и мне непонятно, — улыбнулся Михаил. — Так оно всегда и устроено. Кто теперь узнает, кто там в Генштабе смог убедить больших начальников сделать так, а не иначе?

— А Вы, Михаил, чем всё это время занимались? — спросила Полина, разливая чай по чашкам.

— А вот об этом лучше никому не знать, — сказал Щербаков и от его шутливых интонаций ничего не осталось. — То, что я рассказывал до этого, проходит по разряду фантастики, а то, о чем спрашиваете Вы — по разряду отсеченных голов. Вопросы?

— Никаких, если Вы ничего не знаете о фасонах дамских платьев, — улыбнулась Полина.

— Ничего кроме того, что их длина будет всё больше укорачиваться, что вне всякого сомнения понравиться мужчинам, — развел руками Михаил. — Кстати, чай очень вкусный. Как Вы его завариваете?

* * *

— Ну и зачем всё это надо было? — спросил Иохель, когда Михаил с Сидором отправились на вокзал, а они с Полиной бурно помирились, дружно решив, что это намного лучше, чем глупая ссора. — Я и сам это знал, они же рассказывали мне, я потом сравнивал. Сказала бы, что тебя интересует, а то «будущее, будущее».

— Кто это «они»? — приподнявшись на локте, чтобы заглянуть ему в лицо, спросила Полина. — Был еще кто-то?

— Был еще кто-то. Второй путешественник, — сказал Иохель, укоряя себя за то, что не следил за языком.

— И где же этот таинственный второй? — в голосе Полины опять появился лёд.

— Живет в Канаде. В Монреале, — объяснил Иохель. — Это он прислал посылку с платьями и духами. И тут я тебя не обманул. Он действительно миллионер и я действительно когда-то оказал ему услугу. Мы случайно встретились в Гаване и он мне помог. И не вздумай со мной ссориться, я уже пожилой человек и не в силах вынести еще одну ночь на этом диване.

— И не надейся даже, — сказала Полина и поцеловала его. — Ты мне нужен здесь, рядом со мной. Почитай мне лучше стихи, ты же был начитанным мальчиком?

— Еще каким, — согласился Иохель. — Самым начитанным в округе. Я же не играл на скрипке, пришлось учиться. Слушай: «Если б я был древним полководцем…**».

— Нет, давай что-то другое, Кузмина я не люблю.

* * *

Синицын вернулся на следующий день вечером. Буркнул «Добрый вечер», помыл руки и, бормоча что-то под нос, сел за стол. Ему досталась последняя тарелка сваренного им же перед отъездом супа. Сначала он молча съел всё до последней капли, с сожалением облизал ложку, потом вытер тарелку куском хлеба до блеска, пододвинул поближе свою исполинскую кружку в чаем и сказал Иохелю, терпеливо ждавшему новостей:

— Нашли. Всё лежит близко к поверхности, достать просто. Я там лопатой пошуровал в нескольких местах, думаю, дня за два управимся.

— Машину надо искать? — спросил Иохель, больше для поддержания разговора, понимая, что Сидор уже составил подробный план действий и разложил всё по полочкам.

— Есть машина. Полуторка. Лебедка разборная, палатка армейская, инструмент всякий. Всё есть, Моисеич. Четыре дня на подготовку и выезжаем. Справимся вчетвером, не переживай, — Сидор погонял во рту кусок пиленого сахара, отпил глоток чая.

— Кто четвертый? — спросил Иохель. Разговор про четвертого он помнил, но не думал, что вопрос этот уже решенный.

— Как кто? — удивился Синицын. — Я думал, ты сразу догадаешься. Матвей Петрович, артельщик. Ты у него работаешь, между прочим. И машина его, и лебедка, и палатка, и инструмент. Я вчера еще утром с ним переговорил, он сказал, что для тебя, тащ майор, всё сделает, он слово своё помнит. Тут другая препона, Моисеич.

— Что за препона? — встревоженно спросил Иохель. — Случилось что-то?

— Плох этот Михаил, тащ майор. Совсем плох. То, что он хорохорится, не значит ничего. Вчера вечером хотели ехать уже, на станцию шли, а он сознание потерял, ногой дергать начал. Я и так и сяк — ничего. — Сидор начал активно жестикулировать, переживая вновь неприятный момент их путешествия, так что чуть не опрокинул на себя кружку. — Хорошо, от поселка недалеко, сбегал, на телеге довезли. К утру только в себя пришел.

— Что же ты его отпустил? Пусть у нас ночевал бы, всё под присмотром — попенял ему Иохель.

— Я предлагал, как же, ты меня, тащ майор, совсем за бестолкового держишь, что ли? — возмутился Сидор. — Ни в какую, говорит, я к другу поеду. Я ему: «К какому другу, на тебе лица нет, что ж, друг твой не поймет, что ли?», а он, представляешь, не к человеку, к собаке поехал. Говорит: «Я думал, убили пса, поехал вспомнить, а он живой, узнал меня». Аж светился, Моисеич, нет, ты представляешь, сколько лет за собаку переживал. Так и сказал мне: «Знал бы, что живой, никаких денег бы не пожалел, чтобы с ним быть». — он опять махнул рукой, задев кружку, чай выплеснулся на стол, но Синицын не обратил на это внимания. — Живет у бабы какой-то, та сама еле ходит, а Михаил этот говорит: «Мне всё равно, хоть последние дни с живой душой побуду, не один». Вот такая история. Завтра утром приедет.

* * *

Михаил появился утром, сразу после того, как Полина ушла на работу. «Будто ждал, чтобы она ушла», — подумал Иохель, услышав его голос в прихожей, но эту мысль тут же опроверг гость, рассказавший, как они нос к носу столкнулись в подъезде.

Они пили чай, обсуждали детали предстоящей поездки, уточняли список того, что может понадобиться и даже место, где добыча будет храниться, но главный вопрос: что потом делать с этим богатством, не затрагивали. Наконец, Михаил, будто собравшись с силами, сказал:

— Мне бы хотелось обсудить, что с этим делать потом. — при этом он положил руки на стол, и Иохель заметил, как сильно у него трясется левая кисть. Михаил взгляд заметил, но руку не убрал и только смущенно улыбнулся.

— Знаете, перед этим мне хотелось бы обсудить другой вопрос, — сказал Иохель, привычно, как он перед этим сотни раз разговаривал со своими пациентами. — Мне Сидор рассказал о том, что случилось с Вами. Подумайте, может, мы без Вас поедем? Зачем рисковать? Ведь случись там с Вами что-то, мы до ближайшей больницы несколько часов добираться будем.

— Больница? На кой хрен она мне нужна? Лекарство у меня с собой, лишь бы сил хватило им воспользоваться, — он запросто, как футляр для очков, достал из кармана висевшего на спинке стула пиджака пистолет, показал его Иохелю с Сидором и спрятал назад. — Я в собственном дерьме плавать не собираюсь, — в его голосе появилась обреченность человека, идущего на эшафот. — Проживу, сколько проживу. Но перед этим надеюсь закончить это дело. — Михаил помолчал немного и, будто отгоняя лишние мысли, мотнул головой. — Так что давайте обсудим, что делать дальше.

— А сам-то ты, Николаич, что хотел бы? — спросил Сидор, до этого сидевший в стороне и, казалось, уделявший больше внимания кружке с чаем, чем беседе.

— Я? Отдал бы на что-то, как раньше говорили, богоугодное. Будь мы где-нибудь там, — кивнул он в сторону окна, — я бы вбухал всё в благотворительный фонд, назначил управляющего и счел бы задачу выполненной. Но здесь так нельзя. Я интересовался: возможностей для кого-то из-за границы дать деньги и требовать контроля за их использованием — нет. Нет гарантии, что эти деньги не пойдут на строительство очередной стройки века или кормежки всяких интернационалов. Я для воплощения в жизнь чужих хотелок и так до хрена чего сделал, хватит с них.

— Значит, Николаич, ты хочешь клад превратить в деньги, кормить на эти средства сирот, и так, чтобы это никто не разворовал? Правильно я понимаю? — продолжил Синицын, выискивая в сахарнице походящий по размеру кусок сахара.

— Правильно, Сидор Иванович, именно это я и хочу, подтвердил Михаил.

— А ты как бы хотел, Николаич: одного кормить, но долго, или много, но короткий срок? — продолжал допытываться Сидор.

— Наверное, немногих, но долго, — подумав, сказал Щербаков. — Так, наверное, меньше шансов, что разворуют.

— Да разворовать хоть так, хоть так можно, — не согласился с ним Синицын. — Но есть такие люди, которые за услугу возьмут, и хорошо возьмут, но сверх того — ничего. И сделают всё.

— Что же это за люди такие? — заинтересовался Иохель.

— Бухарские евреи, — как что-то очевидное, сказал Сидор.

_____________________

* Михаил намекает на книгу Стивена Хокинга, которая именно так и называется. Так как автору книги еще только семь лет, шутку оценить пока не может никто.

** Седьмая из «Александрийских песен» Михаила Кузмина.

Глава 25

Иохель с Михаилом закашлялись почти одновременно.

— Предупреждать надо, — сказал Иохель. — Бухарские евреи, наверное, люди достойные, но только мне кажется, что они живут немного далековато отсюда?

— Живут далеко, это да, но есть у них люди здесь, в Москве, — спокойно объяснил Синицын. — Я их знаю, они меня знают. Берут они дорого, скорее всего, треть потребуют, но не обманут и сделают как договаривались.

— Ты, Сидор Иванович, меня всё больше удивляешь, — сказал Иохель. — Такие знакомства водишь. Но как же проводить сделку?

— Как — не знаю пока, могу пригласить их человека, встретитесь, обсудите, — объяснил Синицын.

— Когда мы можем встретиться? — Михаил подобрался, мгновенно преобразившись в сурового и жёсткого руководителя, собирающегося на переговоры. — И где?

— Можете подождать? Я сейчас сбегаю, позвоню, — Сидор вскочил из-за стола и ушел, натягивая на ходу кепку.

— Наверное, этот вопрос надо было решить с самого начала, — каким-то извиняющимся тоном сказал Михаил, едва за Сидором захлопнулась дверь. — Наверное, всему виной моё теперешнее состояние. Давайте определим, что Вы хотели бы получить за своё участие? Можете не стесняться, я безбожно богат, любые запросы будут выполнены. Не думаю, что мои наследники, аж один человек, будут против.

— Ничего, — быстро сказал Иохель, ни секунды не задумываясь. — Всё дело в том, что материальный вопрос меня интересует мало. Если Вы оглянетесь, то сможете увидеть в комнате Сидора здоровенный сундук. В нем лежит килограмм двадцать денег, — сказал он, будто обращал внимание собеседника на не особо удавшийся урожай огурцов. — Сами понимаете, что в нашей стране я не могу построить себе особняк в три этажа и разбить возле него парк с лебедями, или построить двадцатиметровую яхту. Много денег мне не надо. Своих хватит, тратить некуда.

— Извините, но мне даже неудобно, — смутился Михаил. — Мне хотелось бы отблагодарить всех участников.

— Ну пригласите всех в ресторан после возвращения, — предложил Иохель. — Матвею, который организует машину и всякое такое, всё компенсирует Сидор, у них свои счёты. А нас… Вы в своё время помогали Андрею. Потом Андрей помог мне. Теперь я помогаю Вам. Будем считать, что Вы пригласили нас на своеобразный пикник. Давайте не будем возвращаться к этому вопросу. Договорились?

— Договорились, — кивнул Михаил. — Вы не против, если мы на «ты» перейдём? А то собрались в ночи тайно богатства изымать, а сами…, — он замолчал, подбирая нужное слово.

— Не вижу препятствий, — улыбнулся Иохель. — Пусть будет так.

Послышался звук открываемой входной двери и в прихожей зашебуршал, переобуваясь, Синицын.

— Уф, аж запыхался, — сказал он, заходя на кухню, — надо воды хоть выпить. Через двадцать минут приедет человек. Нормально, Николаич? Что-то ты бледный какой-то.

— Ерунда, — махнул рукой Михаил. — Сейчас пройдёт всё, ничего страшного. А что приедет так быстро, так и хорошо. Сидор Иванович, сделай мне кофе, пожалуйста.

— Ты поел бы, Николаич, — заворчал Синицын, — то чай, то кофе, не еда это. Давай супчику свеженького налью, похлебаешь.

— Ну наливай, немного только, — согласился Михаил. — Понимаю, что надо, но аппетита нет.

Сидор налил в тарелку суп, сварил всем кофе, и уже убирал грязную посуду в раковину, когда послышался осторожный стук во входную дверь. Синицын быстро вытер руки и пошел открывать. Он о чем-то коротко переговорил с пришедшим и провёл его к Михаилу с Иохелем.

— Здравствуйте, меня зовут Леонид Максимович. Я адвокат Московской городской коллегии и я уполномочен представлять интересы своих доверителей. Со мной вы можете обсудить любые вопросы.

Как только Иохель увидел этого мужчину, то сразу определил его для себя братом эстонского почтальона Оскара Ундера — на лице этого полноватого брюнета лет пятидесяти не отражались никакие эмоции. Впрочем, Оскар тут же начал выигрывать заочную дуэль — пришедший снял пиджак и повесил его на спинку стула.

— Рад знакомству, — пожал руку адвокату Щербаков. — Зовите меня Михаилом. Этого достаточно? Чай? Кофе?

— Имени достаточно, — кивнул Леонид Максимович, — у нас устная договорённость, так же? И, если можно, чай.

— Так, — подтвердил Михаил. — Итак, у нас есть, вернее, появится некоторое количество ювелирных изделий и музейных ценностей. Мне бы хотелось, чтобы ваши доверители взяли на себя труд по продаже и дальнейшему распределению полученных средств для нужд детских домов. Количество определим позже. Делать это надо, пока не закончится вся сумма. Такое возможно?

— Вполне, — немного подумав, сказал адвокат. — Это мои доверители могут осуществить. О каком количестве изделий мы будем говорить?

Сидор налил по чашкам чай и обсуждение прервалось на короткое время, но реплика Щербакова нисколько не помешала чаепитию.

— Ориентировочно — около тонны, — сказал Михаил, буднично и спокойно, будто говорил о не заслуживающей внимания ерунде и отставил чашку в сторону.

— Хорошо, я понял, — на лице адвоката не дрогнул ни один мускул. — Такие суммы я, как Вы понимаете, обсуждать не могу. От них прибудет представитель, наверное, это займет какое-то время, ведь нужен оценщик, помощники, это всё не один человек, их надо собрать, привезти. Свяжитесь со мной через неделю.

* * *

Выехали в Щекино через три дня, ещё затемно. Накануне загрузили полуторку Матвея Петровича всем, что Сидор мог придумать. Михаил после длительных уговоров лег спать на кровати Синицына, который перебрался на свой сундук, для мягкости подложив два здоровенных тулупа.

Полина отнеслась к поездке за кладом вполне спокойно, поворчав немного, что её оставляют одну в трудную минуту. На вопрос, что же за трудная минута наступила в жизни Полины, она не ответила.

Засыпая, она попросила завести ей ещё один будильник.

— Что-то я сонная стала, Ёша, вдруг один будильник не разбудит, а тебя рядом не окажется. А Сидору Ивановичу он всё равно сейчас не нужен.

Матвей Петрович подогнал полуторку с тентом во двор и все погрузились довольно быстро: Михаил в кабину, а Сидор и Иохель — в кузов, куда Синицын набросал мешки с тряпьем и тулупы, на поверку оказавшиеся источником густого и щедрого козлиного запаха. Впрочем, конкуренцию аромату вскоре составила тряска и какую-то часть пути Иохель пытался угадать, от чего он умрет быстрее: от применения химического оружия или от рассыпания организма на мелкие кусочки. Так и не решив, какая из пыток будет причиной его скорой гибели, он незаметно для себя задремал.

Растолкал его Сидор. Оказалось, что они уже стоят на окраине какого-то городка: с одной стороны дороги был виден небольшой домик за невысоким заборчиком, а за домиком — поле.

— Документы приготовь, Моисеич, проверка на дороге, — тихо сказал ему на ухо Синицын.

— А что ты шепотом разговариваешь? — так же тихо спросил Иохель.

— Да кто его знает, на всякий случай, — опять прошептал Сидор. — Мне это никогда не нравилось, хорошего не жди.

Иохель выглянул из-за края тента. Возле кабины стоял молоденький милиционер в кителе с погонами сержанта и о чем-то беседовал с Матвеем Петровичем. Рядом с ними стоял милицейский мотоцикл с коляской, второй милиционер, судя по всему, обсуждал виды на урожай яблок с хозяйкой домика, который увидел Иохель, когда проснулся.

Документы показывать не понадобилось. Сержант отдал Матвею Петровичу бумаги, которые рассматривал перед этим, приложил руку к фуражке, которая была ему явно велика на пару размеров и потерял всякий интерес к ним.

* * *

Место раскопок оказалось одновременно и рядом с бесчисленными мелкими поселочками, оставшимися возле заброшенных шахт, и не видимым ни с дороги, ни из окрестностей: с одной стороны прикрыто холмом, с другой — на первый взгляд жиденькой рощей, сквозь которую при этом что-либо рассмотреть не получалось. Полуторка, дёрнувшись и громко фыркнув напоследок, наконец затихла.

Иохель с облегчением вылез из кузова и несколько минут просто стоял, согнувшись и уперев руки в колени.

— Быстро ты к хорошему привык, Моисеич, — улыбаясь, сказал Сидор, сбрасывающий на землю из кузова всякие свёртки. — Будто не катались на телегах без рессор, прицепленных к танку.

— Ты, Синицын, только один раз и прокатился в телеге за танком, а рассказываешь, будто всю войну так ездил, — засмеялся Иохель. — Рассказал бы лучше, как хотел сжечь меня в палатке, когда у тебя ворованный спирт загорелся и разлился.

— Ладно, тащ майор, лови палатку, будем ставить, — бросил ему очередной сверток Сидор.

Иохель отложил в сторону палатку и пошел к Михаилу, сидевшему на подножке полуторки.

— Что скажешь насчет проверки на дорогах? — спросил он. — А ну как на обратном пути кузов проверят?

— Не переживай, — успокоил его Щербаков. — Для всяких проверок у меня есть бумажки, перед которыми знаменитая записка Ришелье* нервно курит в сторонке. Лишь бы достать, а там разберемся.

Палатку после короткого обсуждения решили не ставить, понадеявшись, что работу можно закончить за один день.

Сидор с Матвеем Петровичем, с момента приезда не сказавшим ни слова, начали щупами определять границы раскопок, а Иохель, как самый бесполезный с точки зрения работы с лопатой участник команды, отправился в ту самую близлежащую рощицу за дровами для костра. Когда он вернулся, то обнаружил, что Матвей Петрович уже снял полосу дерна метра три длиной, а Синицын рубил лопатой дорожку в траве.

— Метра два на полтора, — объяснил Михаил, которому тоже не дали копать. — И то с запасом. Грунт с песком, копать легко будет. Да и глубина меньше метра.

Энтузиазм испарился при подсчёте объёма грунта. Получалось кубометра три, не меньше. А так как копать предстояло вовсе не здоровенным землекопам, а двум немолодым мужикам, то Иохель, вздохнув, начал распаковывать палатку.

Пока они устанавливали временное жилище, Матвей Петрович докопался до ящиков и обрадовал тем, что, возможно, придется копать чуть меньше: яма сверху оказалась накрыта брезентом и, если он не сгнил, то с полкуба грунта можно попытаться стащить машиной.

* * *

Всего в яме лежало девять ящиков от мосинок, каждый из которых был завернут в просмоленную мешковину. Один из чехлов разорвался и угол ящика немного подгнил. Впрочем, содержимому это не повредило. Ровными стопками, аккуратно завернутые в вощеную бумагу, внутри лежали николаевские червонцы. Реакция на содержимое у всех участников была разная. Разговорившийся в новой компании только на второй день Матвей Петрович удивленно присвистнул, Сидор плюнул под ноги, Михаил сдержанно улыбнулся, и только на Иохеля гора золота не произвела никакого впечатления.

Ящики грузили лебедкой: без нее промучились бы гораздо дольше, каждый ящик весил под центнер. Даже с такой помощью лагерь свернули далеко за полдень. Как ни странно, никто из местных жителей за всё время, пока они копали и зарывали яму, даже не показался.

До Москвы доехали за жалких четыре часа, еще засветло. Машину загнали в гараж, запирающийся на не очень большой амбарный замок, договорившись встретиться утром для того, чтобы устроить инвентаризацию. Расстались у метро: Михаил поехал на Сокол, а Иохель с Сидором сели на троллейбус, чтобы проехать три остановки до дома.

— Сидор, а у Матвея Петровича голову не закружит от близости такого груза? — спросил Иохель, когда они переходили на другую сторону Зубовского бульвара.

— Матвей? Не, на бабу он по молодости еще мог запасть, была у него такая слабина, а к деньгам он всегда был равнодушен, так что не переживай, — успокаивающе сказал Синицын и вдруг закашлял, наверное, поняв, что сказал лишнее.

* * *

Адвокат Леонид Максимович приехал на встречу в сопровождении сухонького старичка с абсолютно лысым черепом, огненно-рыжими густыми бровями и ухоженными седыми усами, настолько шикарными, что маршал Семен Михайлович Буденный должен был, увидев их, побежать срочно сбривать образовавшееся у него под носом недоразумение. Он уверенно прошел вперед (тут всем стало ясно, что это не он сопровождал, а его сопровождали), сел за стол, за которым сидел один Щербаков и, не представившись, обратился к нему:

— Вы Михаил? — и, не дожидаясь ответной реакции, продолжил: — Мы можем осуществить то, что Вы хотите. Человек, который за Вас поручился, нам хорошо известен. Его участие подтверждает серьезность сделки. Тридцать процентов от суммы, — и он вопрошающе посмотрел на своего собеседника.

— Двадцать семь с половиной, — улыбнувшись, ответил Михаил. — Впрочем, меня устроит и двадцать пять. Сумма большая, мы провели предварительную инвентаризацию. Поверьте, вы будете приятно удивлены. Даже с таким процентом. Учтите, я не требую для себя ничего. Чистая благотворительность.

Как оказалось, сказанное было только сигналом для начала торга. Следующие полчаса договаривающиеся стороны привели в защиту своих позиций аргументы, способные, случись такая надобность, уложить в постель в состоянии полного согласия самую строго воспитанную девственницу. Победил, наверное, Михаил, сдвинувшийся от начальной позиции всего на четверть процента.

— Хорошо, я удовлетворен ходом наших переговоров, — пожав Михаилу руку, сказал старичок. — Завтра к вам приедет оценщик, затем мы определим количество объектов, которые будем снабжать, и прочее, прочее, прочее. Согласны?

— Согласны. Ведь именно этого я и хотел, — улыбнувшись, сказал Михаил. — Думаю, мы можем начать уточнять детали уже после первого дня предварительной оценки, когда мы поймем масштаб суммы.

Едва гости ушли, Сидор спросил у Михаила:

— Николаич, а что торговался-то? Говорил же, что деньги для тебя не важны.

— Тут не в деньгах дело, — устало сказал Щербаков, было видно что эти переговоры дались ему нелегко, — а в уважении. Если принять все условия без торга, то противная сторона ни в грош тебя ставить не будет. Вот увидишь, они еще и какую-нибудь мелкую пакость могут придумать, так, для порядку, чтобы последнее слово за ними осталось.

* * *

Иохель сразу понял, что участвовать в надвигающемся занудстве у него нет ни сил, ни желания. Ни считать чужие деньги, ни обсуждать тонны мяса и овощей, которые будут направлены по каким-то там адресам, а уж тем более, меры, которые кто-то там будет принимать, чтобы на местах вороватые завхозы и прочие мелкие начальники не пустили всё на сторону, ему не хотелось. Это было неинтересно. К тому же, обладатель роскошных усов вызывал у него труднообъяснимую неприязнь.

Даже вся история с кладом не радовала — она была лишена малейшей капли романтики. Всё было обыденно и скучно, совсем не похоже на приключения Джима Хопкинса, даже если бы их рассказывал зануда доктор Ливси**. И вместо сундука с пиастрами клад был сложен в скучные зеленые армейские ящики.

И Иохель выбросил всю эту историю из головы. Он ходил к пациентам (впрочем, правды ради стоило отметить, что большинство из них были пациентками) и даже начал находить своеобразную прелесть в их скучных и предсказуемых историях, приправленных бесполезными интригами и никчемными изменами. По вечерам Иохель с удовольствием гулял с Полиной, во время прогулок они болтали о совершеннейшей ерунде, смеялись только им понятным вещам и он считал, что наконец-то понял, в чем состоит счастье. Не всего человечества, а одного человека, его, Иохеля Гляуберзонаса, личное счастье. Хотелось, чтобы мгновение длилось и длилось.

* * *

Конец переговоров он застал совершенно случайно. Никто его об этом не предупреждал (а сам он не интересовался), просто, зайдя домой, он услышал голоса на кухне, вошел, немного сдвинув в сторону мешавшего пройти адвоката и услышал последнюю фразу, сказанную старичком, по-прежнему одетого в белые парусиновые штаны и голубую льняную рубашку, застегнутую на все пуговицы:

— Ну вот и всё, уважаемый Михаил. Рад был работать с Вами. Ждем доставку груза в Бухару в любой момент, после чего мы начнем осуществлять то, о чем договорились.

— Не понял. Доставка разве не осуществляется вашими людьми? — немного (самую капельку) растерянно спросил Щербаков.

— У нас нет здесь достаточного количества людей, способных обеспечить сохранность груза, — голосом, в котором чувствовалось превосходство выигравшего, произнес старик. — Так что эта забота ложится на вас. Если мы это будем делать, наш гонорар возрастет на пять процентов. И это не обсуждается.

— Извините, я перебью, — неожиданно даже для себя вмешался Иохель. — Как мне к Вам обращаться?

— Борис Михайлович, — величаво ответил старичок. В этот момент в нем не было ничего забавного, даже странный дискомфорт цвета бровей и усов казался грозным и опасным.

— В какие сроки ваша сторона готова принять груз? — спросил Иохель, почему-то в этот момент больше всего желая, чтобы этот ставший ему неприятным пожилой мужчина выглядел растерянно.

— В любые, хоть завтра, — сказал Борис Михайлович.

— Адрес давайте, — протянул руку Иохель. Не глядя, он спрятал вырванный из блокнота листик с поспешно записанным на нем адресом, и сказал: — Ждите, груз будет на месте.

Выходя, он не выдержал, оглянулся и не смог сдержать улыбку: Борис Михайлович не смог скрыть разочарование.

* * *

— Объяснишь, что это было? — спросил Михаил, когда он вернулся примерно через час. — Я понял, что ты хотел опустить этого напыщенного говнюка. Мне самому его хотелось удавить. Но как ты собираешься доставить груз?

— Всё просто, — улыбаясь, сказал Иохель. — Военная авиация может творить чудеса. Сидор, ты сможешь слетать в Бухару сегодня ночью? Туда и назад, один день. Может, два.

— В Бухару? — переспросил Синицын. — Да и слетаю, я там еще не был, может, и не будет больше случая.

— Собирайся тогда, надо к двум часам в Кубинке быть. Я с вами поеду, показаться там надо будет.

— А что мне собираться, Моисеич? Три минуты и готово, — махнул рукой Сидор. — Вы отдыхайте, я пойду, предупрежу Матвея Петровича.

* * *

Открыть дверь самому не получилось: Полина закрываясь изнутри, забыла вытащить ключ. Иохель постучал, а потом, когда понял, что она не проснулась, постучал еще раз. Наконец, он услышал, как она идет к двери.

— Кто там? — спросила она сонным голосом.

— Это я, Полиночка, — Иохель растаял от нежности, представив, как она там стоит за дверью, еще не проснувшаяся до конца, теплая и мягкая.

— Сейчас, открываю, подожди, свет включу…

Ключ в замке щелкнул, поворачиваясь, раз, другой, одновременно загремела цепочка, дверь распахнулась и он, горя от нетерпения, шагнул внутрь. Полина, одетая в его рубашку, не достающую даже до середины бедер, бросилась ему на шею и повисла на нем, целуя в губы.

— Ёшка, Ёженька мой! Наконец-то ты вернулся! Я ужасно по тебе соскучилась. Всё хорошо прошло? — и не дожидаясь ответа: — Пойдем, напою тебя чаем.

— Сейчас, я разуюсь, руки помою, — Иохель закрыл дверь, снял туфли, не развязывая шнурков и пошел в ванную.

— Нет, подожди, зайди на кухню, — Полина потащила его за рукав. — Мне надо сказать тебе… что-то важное… Успеешь еще умыться.

Иохель, не сопротивляясь, пошел за ней и сел на стул лицом к лицу с Полиной. Она положила ладони на его колени, сжала их, вдохнула, как перед прыжком в воду и сказала, глядя ему прямо в глаза:

— Гляуберзонас, я беременна. Восемь недель задержка. Теперь ты как честный еврей, должен на мне жениться.

Не отрывая взгляд от ее глаз, Иохель улыбнулся и сказал:

— Как честный еврей, я на тебе, конечно же, обязательно женюсь. А теперь я помою руки и ты меня чем-нибудь накормишь, а то я умру от голода и не смогу выполнить своё обещание.

_____________________

* Д’Артаньян дрожащей рукой развернул ее, не пытаясь даже скрыть охватившего его трепета, и прочитал: «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства. 5 августа 1628 года. Ришелье» (Александр Дюма, «Три мушкетера»).

** От имени этих персонажей ведется повествование в «Острове сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона.

Эпилог

— Вот ведь какие люди бывают, Матюша. У меня из головы не выходит, как можно так сделать. Не, ну ты ж его сам знал. Я ведь в тот день даже выходить не собирался, утром Полина Михайловна на работу усвистала, Моисеич по своим теткам пошел. Убрался, есть готовить начал, глядь, а морковка-то у меня кончилась. Собрался, выхожу, а он на лавочке у подъезда. Аж черный, будто у него на глазах всю семью расстреляли только что. Я к нему: «Николаич, что ты здесь, не заходишь», а он и отвечает: «Кончилось моё время, Сидор Иваныч, шел к вам, нога отнялась, еле до скамейки дополз. Поехали со мной, на пару часов, дело надо сделать». И говорит, вот, Матюша, наверное, мертвецы в сказках так говорят. Согласился, как отказать, наш ведь. Пошел, такси нашел, затащил его, тут Миша командует, давай, говорит, на Ленинский проспект, там возле Донского монастыря кладбище, крематорий. А у меня даже мысли никакой не возникло…

— Приехали, он таксёра прямо к этому крематорию заставил ехать, вытащил я его, на лавочку посадил, а он сидит такой и слезы по щекам текут, и смотрит, как сквозь меня вроде. Не, не плачет, а просто слезы ручьем. «Не обращай внимания, Сидор Иваныч, позови там такого Терентьева, он рядышком». Нашел я этого работничка, тот вышел, глянул, говорит, мол, готово всё, заходи. И ушел. Николаич и говорит: «Доведи меня, я на одной ноге не допрыгаю». Довел, что там, трудно. А он ведь не попрощался даже, вроде как по делам отлучился. Пошел на лавочку, жду. Задремал даже. Выходит этот Терентьев, будит меня, дает коробку какую-то и письмо. «Это тебе», — говорит. И ушел, гад, ничего не сказал…

— Открываю конверт, а там: «Бублик умер, меня с этим миром ничего не связывает, прошу мой прах похоронить в могиле моего деда, Иохель знает. Или развейте над Москвой-рекой, мне похрен». И я, Мотя, понимаю, что в этой коробке то, что осталось от Михаила. Нет, представляешь, жизнь свою вот так закончить, коробкой от ботинок. Этот засранец договорился с крематорием, застрелился там у них и они его сожгли. Не, я бы так не смог. Мужик. Вот ты б так смог? И я не знаю…

— А с Моисеичем, Мотя, совсем цирк вышел. Приехали какие-то двое, вижу, не наши, говорят чудно, и вежливые, аж скулы сводит. Он сначала с ними говорить не захотел даже, а потом заперлись, спорили, ни до чего не договорились. Он их проводил, говорит, завтра приходите, но я не знаю. Полина Михайловна вечером пришла, он с ней шушукался, она заплакала, потом говорит: «С тобой, Ёша, хоть куда». Опять эти двое пришли. А Моисеич после них как в воду прыгнуть решился, сказал мне, дескать, потом объясню, пока хлипко всё. И к матери в тот же день, в Арзамас рванул. А Мария Ароновна, это тетка такая, скажу я тебе, суровая, властная, Вернулся тащ майор, позвал, спрашивает, как ты скажешь, Синицын, поедешь со мной за границу? Но я не захотел, так и сказал ему. Да и дело наше, оно на мне теперь, как его бросить?

— А через неделю, наверное, приехала в Москву посол от Израиля, Голда Меерсон. Я в газетах читал. Говорю: «Вот, тащ майор, ваши целое государство завели, посла прислали», а он мне только: «Прислали и прислали». А еще через сколько-то дней приехали к нам куча народу целая, и оказалось, что Моисеич — племянник главного еврея, Бен-Гуриона, и тот попросил наших отпустить его и семью к нему. И наши дали добро. Тогда я и понял, что там эти вежливые ребята от него хотели. Я его спросил: «Что ж ты не признался, что такая родня у тебя, высоко как взлетели», а он мне в ответ: «Если б надо было, Андрей Григорьевич и на Марсе бы родню нашел». Кто он такой, Григорьич этот, знать не знаю, Николаич про него тоже говорил, как же, помню. Видать, большой человек.

— Ты, Мотя, не бурчи, что я тебе сто раз уже это рассказывал. Скучаю я без них. Какая жизнь была, ты не представляешь. Как праздник. Не подумай, я не жалуюсь, сам судьбу свою выбрал. Сам ты молчишь, слова из тебя не вытянешь, так и уснуть недолго рядом с тобой. Всю ночь, считай, сидим, так и про детство босоногое вспоминать начнешь. А мне чухонец позавчера письмо привез от Моисеича, с фотографиями. И он, и Полина Михайловна, и пацан ихний, два месяца как родился, Марк Иохелевич. Не знаю на кого похож, они маленькие для меня все на одно лицо. Вырастет, увидим на кого похож. Даст бог, доживем, Матюша.

— Глянь, Матвей Петрович, неужто дождались? Три раза мигнули? Давай, Матюша, за руль, заводи, а мы тут с Саньком разберемся!

* * *

Тяжелый ЗИС-110 неспешно повернул на Большой Каменный мост от Кремля. Разгоняться смысла не было: ехать всего лишь до Дома на набережной, полкилометра моста и поворот, дольше тормозить. Впереди в свете фар появилась стоящая у обочины тентованная полуторка, водитель отметил это автоматически, но думать о ней не стал: спать хотелось зверски, хотелось только побыстрее выгрузить пассажира и вернуться в гараж, там и поспать.

До полуторки оставалось метров сто, не больше, когда водитель ЗИСа увидел, как откинулся ее задний борт. Вбитые в голову инструкции заставили ногу нажать на педаль газа в попытке уйти от возможной опасности еще раньше, чем об этом сообразила голова, но было поздно. Из полуторки замелькали огоньки, звуков выстрелов водитель уже не услышал: очередь из крупнокалиберного пулемета убила его первым. Впрочем, другим сидевшим в машине повезло не намного больше: водителя они пережили на доли секунды.

* * *

— Матюша, не спи, — крикнул Синицын, как только стрельбы затихла, но и без его напоминания полуторка дернулась и, набирая скорость, рванула по Большой Якиманке. С момента первого выстрела прошло меньше минуты.

Еще через четыре минуты в Первом Спасоналивковском переулке полуторка, вместе со стоявшим в ее кузове пулеметом, вспыхнула от двух бутылок с зажигательной смесью. Спустя пять минут трое мужчин, неспешно бредущих в предрассветных сумерках (один из них заметно прихрамывал на правую ногу) сели в старенькую эмку, простоявшую почти всю ночь на Большой Полянке. Водитель топлива не жалел и постоянно прогревал двигатель, очевидно, в попытках согреться, так что машина завелась сразу и неспешно покатилась в сторону Серпуховской площади.

Послесловие автора

Вот и всё, дорогой читатель. Эта история кончилась. Даст Бог, не последняя.

Еще раз повторю: эта книга не про гипноз. Она — о человеке, владеющем гипнозом. Никто не сможет почерпнуть из нее ни способов введения в транс, ни методов гипнотического воздействия, ни техники постгипнотического внушения. Они не нужны для сюжета, даже если бы я решил скопипастить подробности из специальной литературы, пользы это не принесло. Освоить это без практики, упорной, занудной и изматывающей — нельзя. Впрочем, это относится к любым навыкам. Более того, за столь короткий срок, о котором говорится в книге, освоить можно только азы. Высот сможет достичь только очень талантливый специалист.

Во время написания книги некоторые читатели задавали вопрос: «А с какого такого э-э-э резона в книге так много евреев?». Однажды меня даже обвинили в слабом патриотизме. Специально для поборников чистоты русской крови и пропорционального национального представительства сообщаю следующее: (сообщение удалено внутренним цензором, дабы не уподобляться вопрошающим такую дичь).

Как справедливо заметила одна из комментирующих книгу, она о любви. Поэтому она и заканчивается на эпизоде, который сообщает нам, что первый шаг у влюбленных получился (но слегка не дотягивает до финалов дамских романов, я всё еще слабоват в описании свадебных нарядов и праздничного меню). От себя добавлю: любовь случилась у обычных людей, которых я просто немного приукрасил.

Герой ли Иохель Гляуберзонас? Как по мне — нет. Он сомневается, рефлексирует, стесняется и потакает слабостям своей подруги (и своим тоже), что вовсе не ставит его в один ряд с бравыми десантниками, не имеющими сомнений и знающими единственно правильное решение в ста процентах случаев.

Героиня ли Полина Воробьева? И тут ответ отрицательный. Она тоже сомневается, боится, для личного счастья готова пожертвовать чем угодно, а состояние, когда беременной в три часа ночи хочется жареной соленой клубники, и вовсе выводит ее из числа претендентов на звание героини.

Герой ли Сидор Синицын? Нет, ибо слаб человек, слишком предан тем, кого считает своими и даже державные интересы его не интересуют. К тому же, судя по некоторым обмолвкам, имеющий какое-то темное прошлое (а, может, и будущее, судя по эпилогу). Никакой он не герой.

Все эти персонажи просто пытались быть хорошими людьми и не чинить подлостей. Надеюсь, у них получилось, а это тоже своеобразное геройство.

Будет ли продолжение? Еще не знаю. Посмотрим.

Благодарности

Моей жене Танечке — за постоянную поддержку и неоднократную помощь в выборе одного из нескольких сомнительных до ужаса сюжетных ходов. Ну, и за безграничное терпение (более тридцати лет рядом со мной — неслабое испытание, наше правосудие даже за убийство меньшее наказание назначает).

Семёну Афанасьеву — за поддержку и помощь с решением одного принципиального для истории препятствия.

Сергею Тамбовскому — за постоянные консультации и общение.

Perrycox — за редактуру второй половины книги.

Дмитрию DM — за постоянные консультации и помощь.

Участникам нашей группы в телеграме «Мы были в Елабуге» https://t.me/elabuga_book — за участие, поддержку и критику. И за некоторые маленькие и большие подробности сюжета тоже, я всё помню.

Тем, кто читал и комментировал книгу во время публикации — ваши замечания помогли сделать ее лучше, к тому же читатели избавили книгу от некоторых ошибок.

Если ты, дорогой читатель, получил эту книгу не на сайте АТ, значит, скорее всего, она попала к тебе пиратским способом. Лучше бы попросили у автора — он еще никому в такой малости не отказывал.

Content

Звук, который ты захочешь услышать

Предупреждение

Как можно более краткое предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Послесловие автора

Благодарности